Павильон меча Цуй Вэй (часть 1) редакт

Безлюдная пустыня, высоко висит одинокая луна.

Тусклый лунный свет, Брызги, струились по высокой фигуре молодого человека.

Он носит самую обычную чёрную форму ученика Павильона Меча, с простым длинным мечом на поясе. Его взъерошенные чёрные волосы собраны в небрежный узел, и ничем не примечательны. Он действительно тот, кто легко затеряется в толпе.

На ухе у него висит только простой медный колокольчик, а на правом плече свисает украшение в виде красной кисточки, которое очень привлекает внимание.

Словно одинокий дикий гусь, он мчится по лесу, тихо звеня медным колокольчиком.

В ста ярдах позади него приближаются члены Павильона Меча, окружая его.

«Я давно говорил: когда нет героев, славу обретают никчёмные люди. Ли Шань — всего лишь новичок. Титул Первого в Павильоне Меча он получил только благодаря престижу своего хозяина, это не имеет значения!»

«Его поведение, когда он убегает и прячется, как бездомная собака, действительно позорит репутацию его хозяина, это просто смехотворно!»

«Ли Шань, сколько ещё ты будешь прятаться и бежать? Лучше бы тебе поскорее сдаться и вернуться с нами в Павильон Меча Цуй Вэй, чтобы получить своё наказание!»

Их голоса, наполненные энергией Ци, укоренившейся в даньтяне, ровные, как звон колокола, показывают, что старейшины, посланные схватить Ли Шаня, являются непревзойденными мастерами внутренней силы в секте.

Этот молодой человек — не кто иной, как Ли Шань, известный в Бессмертной Секте как «Номер Один в Павильоне Меча».

Ли Шань — ученик мастера Павильона Меча Цуй Вэй, владеющий мечом «Иссохшее Дерево, Встречающее Весну», который убивает и богов, и демонов. Несмотря на свой юный возраст, он, по всей видимости, является преемником Павильона Меча Цуй Вэй.

Кроме того, он скучен и неприметен, ему не хватает социальных навыков, что вызывает большую зависть и недовольство среди членов Павильона Меча.

Но поскольку его мастерство владения мечом непревзойденно, и Мастер часто защищает его, никто не смеет возражать.

Однако не так давно это хрупкое равновесие было нарушено.

Старший брат Ли Шаня, Ли Хуай Су, занялся демоническим культивированием, убил Мастера, а затем дезертировал!

Секта Бессмертных — это не место, где нет места раздорам. Теперь, когда Мастер мёртв, Павильон Меча превратился в сборище драконов без главы, внутри которых бушуют тайные течения, и у каждого из них свои планы. И Ли Шань, младший брат убийцы, естественно, первым пострадал.

Подозреваемый в соучастии, Ли Шань был заключен в Водную темницу Павильона Меча в ожидании суда, но был тайно освобожден своим старшим братом, что и привело к этой погоне под лунным светом и перехвату сегодня вечером.

Ли Шань, который все это время молчал, наконец заговорил.

Он не очень красноречив, его голос слегка охрип: «Прошу вас, старейшины, вернитесь. Этот младший не хочет никому причинить вреда. После того, как я убью своего брата, чтобы отомстить за покойного Мастера, я вернусь в Павильон Меча Цуй Вэя, чтобы получить своё наказание!»

Слова Ли Шаня величественны и праведны, они словно насмехаются над присутствующими заклинателями, подразумевая, что никто из них не способен сражаться с ним.

Один человек, услышав это, презрительно усмехнулся: «Зачем притворяться? Ты так стремишься сбежать, вероятно, потому, что уже знаешь о плане нашего Павильона Меча окружить и подавить Ли Хуай Су и зачистить секту, и спешишь сообщить ему!»

Ли Шань торжественно произнёс: «Именно это я и хочу сказать! Если он смог убить покойного Мастера, кто же в Павильоне Меча может быть его противником? Боюсь, эта битва обречена на трагическую потерю, и я действительно не могу видеть кровопролитие. Надеюсь, старейшины ещё раз обсудят это».

Услышав это, заклинатели ещё больше уверились в том, что двое Ли – сообщники: «Какой добросердечный человек, который не может видеть кровопролития! Жаль, что старейшины, ответственные за зачистку секты, уже ушли. Сегодня ночью погибнет твой брат Ли Хуай Су!»

Они продолжили: «Теперь, когда Мир Демонов приходит в упадок, даже самый могущественный клан демонов Великого Брахмы скрывается в Мире Демонов, боясь выйти наружу. Ли Хуай Су уничтожил своё Сердце Дао и приступил к Демоническому Совершенствования в смертном теле. Сможет ли он превзойти Небесного Демона?»

Видя, что остальные его совершенно не понимают, Ли Шань понял, что спорить с ними бесполезно, поэтому он просто ускорил шаг, не произнося ни слова.

Он лишь надеялся, что ему удастся убить брата прежде, чем тот совершит новые грехи.

Видя, как Ли Шань ускоряется, заклинатели решили, что он хочет сбежать, воспользовавшись сложным рельефом местности, и все бросились в погоню. Один из старейшин первым догнал Ли Шаня, выхватил меч и, выстроившись в строй, силой замедлил его. Остальные старейшины, воспользовавшись случаем, выступили вперёд и объединились с ним, чтобы создать «Большую Волну Мечей», намереваясь заманить Ли Шаня в ловушку.

Когда смертельный удар приблизился, Ли Шань слегка нахмурился и наконец выхватил меч.

Только тогда заклинатели ясно увидели, что божественное оружие «Увядший Лес, Встречающий Весну», по слухам, устрашающее демонов, на самом деле было тупым, неострым оружием! Тяжёлый меч не имеет острия, но он создаёт ощущение великого мастерства без всякого изящества.

Ли Шань двигался невероятно быстро. Воспользовавшись мимолетной вспышкой света меча, старейшины наконец ясно увидели его лицо.

Это было милое лицо, подобное красавице-гибискусу, но губы его не улыбались, а в глазах не было весны, оставалась лишь суровая и холодная аура.

Через три хода старейшина с наивысшим уровнем развития среди них, который также был глазом формации этой Огромной Волны Меча, был фактически отброшен назад энергией меча Ли Шаня.

Без строевого глаза формация меча естественным образом развалилась.

Присутствующие заклинатели также были потрясены его подавляющей энергией меча.

Старец отступил на два шага и изверг полный рот крови.

Заклинатели были потрясены и пристыжены. Они гневно направили мечи на Ли Шаня, но никто не осмелился шагнуть вперёд. «Ли Шань, твой старший брат совершил большую ошибку. Хочешь ли ты последовать его примеру?»

Ли Шань стоял с мечом в руках, отчётливо произнося каждое слово: «Я не нанёс смертельных ран старейшинам. Если хотите сражаться – сражайтесь, но вы мне не противники, так что не тратьте время».

Как только он закончил говорить, никто не возразил.

Стремительные движения Ли Шаня только что наглядно продемонстрировали непреодолимую пропасть между ними. Заговорить ещё раз о схватке было равносильно унижению!

Увидев это, Ли Шань уже собирался развернуться и уйти, но позади него раздался голос.

«Ты идёшь своей дорогой, но ты должен также подумать о своём старшем брате!»

Пострадавший старейшина похлопал по нескольким акупунктурным точкам на своем теле, подавляя желание блевать кровью и сдерживая напряжение, насмехаясь над Ли Шанем.

Светлые глаза Ли Шаня обратились к лицу старейшины, он был явно тронут и спросил: «Как поживает старший брат Цы Хуа?»

Человека, который тайно освободил Ли Шаня, звали Чжоу Цыхуа, старший брат Ли Шаня из той же секты и личный ученик покойного Учителя.

Видя, что Чжоу Цыхуа ему небезразличен, старейшина тут же уловил суть: «Твой старший брат, втянутый в это дело, был наказан новым Мастером и приговорён к наказанию «Между бушующими волнами». Если ты продолжишь препятствовать сегодняшнему окружению и подавлению и сообщишь брату, его конец будет неизбежен!»

Ли Шань не подумал о последствиях освобождения Чжоу Цыхуа. Он просто хотел спасти людей, поэтому поспешил уйти.

Он сделал глубокий вдох, в его сердце постоянно колебались две чаши весов.

Ли Шань, помедлив, вдруг слегка нахмурился, устремив взгляд на темный север: «Чувствуешь запах крови?»

Земледельцы были немного озадачены его внезапными словами. В воздухе витал лишь слабый запах травы после дождя. Запаха же крови они вообще не почувствовали.

«Перестань притворяться загадочным и устраивать тут фокусы!»

Ли Шань глубоко вздохнул, чувствуя, что его дыхание дрожит.

Он родился с более острыми чувствами, чем другие. Он отчётливо учуял чрезвычайно сильный запах крови, доносившийся откуда-то издалека на северо-западе. Запах железа смешивался с запахом дождя после дождя. По одному этому запаху он мог представить себе трагическую сцену.

Теперь, когда дело дошло до этого, боюсь, уже слишком поздно это останавливать.

Ли Шань помолчал несколько секунд, а затем сказал: «Во всем виноват я, не впутывайте других».

Увидев это, старейшина торжествующе улыбнулся: «Если ты хочешь взять на себя ответственность, разве ты не должен показать какой-нибудь жест!»

Ли Шань помолчал несколько секунд, а затем неожиданно поднял руку и бросил Источник Встречи Увядшего Дерева прямо себе под ноги.

Для практикующего меч самое важное — это изречение: «Меч всегда с тобой, меч там, где человек». Действия Ли Шаня равносильны капитуляции. Он сказал: «Я вернусь с тобой».

Видя его покорную позу, заклинатели осмелились сделать шаг вперед.

Но они увидели энергию меча Ли Шаня и испугались, что он воспользуется их неготовностью ранить людей, поэтому призвали Бессмертный Связывающий Замок, чтобы связать руки Ли Шаня. Этот Бессмертный Связывающий Замок – магическое сокровище Секты Бессмертных. Пока он завязан, даже если ваше развитие достигнет заоблачных высот, вы ничем не будете отличаться от смертного и не сможете проявить никакой силы.

Светлые глаза Ли Шаня, словно нематериальные, скользнули по верёвкам, связывавшим его руки. На его лице не было ни стыда от пленения, ни гнева от того, что он оказался в ловушке, лишь сильное чувство тревоги и паники между бровями.

На фоне позы Ли Шаня члены Павильона Меча кажутся злодеями, которые прибегают к уловкам, чтобы заставить людей подчиниться.

Один из них, полный энтузиазма, тут же недовольно шагнул вперёд, яростно сжимая подбородок, и сказал: «Ли Шань, ты думаешь, что твоё фехтование настолько велико, что ты такой могущественный! Ты личный ученик Мастера, поэтому, естественно, не знаешь, сколько природных ресурсов и сокровищ ниспослано тебе, словно поток воды. Для тебя естественно обладать огромными сокровищами. Любой в твоём положении справится лучше тебя! Раз уж всё дошло до такого, почему ты всё ещё притворяешься благородным? Разве ты тайком не ругаешь нас за подлость? Я же говорю тебе, что с такими, как ты, кто в сговоре с Кланом Демонов, можно справиться любыми средствами!»

Несколько старейшин привели Ли Шаня обратно и обнаружили, что атмосфера во всем Павильоне Меча была тяжелой.

Поскольку их послали схватить Ли Шаня, они не знали об обстановке окружения и подавления Ли Хуай Су.

Только после того, как они спросили, они узнали, что около сотни могущественных заклинателей из Павильона Меча, отправившихся окружить и убить Ли Хуай Су, не выжили!

Самое запретное для самосовершенствования — это жадность, невежество и гнев. Жадность — это неумеренное желание, невежество — слепое невежество, гнев — это гнев, сжигающий сердце. Только успокоением ума, самоанализом и самосовершенствованием можно достичь своего пути и действовать в соответствии с ним. Демонический самосовершенствование сделал наоборот.

Ли Хуай Су, только что вступивший на путь демонического совершенствования, за одну ночь уничтожил более сотни бывших старших заклинателей, что было редкостью даже для Небесного клана демонов. Теперь он, вероятно, достиг значительных успехов в демоническом совершенствования. Если позволить ему действовать по своему усмотрению, в будущем он определённо станет настоящей катастрофой в мире совершенствования!

«Разве ты не говорил, что совершенствование Ли Хуай Су не так хорошо, как у Ли Шаня? Как так получилось, что на поимку Ли Шаня отправили всего несколько человек, но ни один из этих ста не выжил!»

«Этот Ли Хуай Су, должно быть, познал злобные методы демонического культа, войдя в него. Эта еретическая религия поистине полна уловок и жестоких методов!»

«Вы не представляете себе трагическую картину происходящего, это настоящий кровавый ад, и даже восстановить человеческий облик невозможно. Остаются лишь фарш и изуродованные конечности, а кровь собирается в лужу — определённо не от рук человека!»

«Отец, мать, покойтесь с миром, ваш ребенок обязательно отомстит за вас!»

Люди, схватившие Ли Шаня, услышав это, были одновременно удивлены и напуганы.

Удивительным было то, что, как и сказал Ли Шань, ни один из этих примерно сотни бывших влиятельных экспертов не был противником Ли Хуай Су.

Пугало то, что если бы их не послали поймать Ли Шаня, то они, скорее всего, превратились бы в кучу фарша под руками Ли Хуай Су.

Ли Шань прибыл в Зал Совещаний Павильона Меча и по пути услышал эти слова, полные печали и гнева, и сердце его упало на дно.

Прежде чем он успел что-либо сказать, молодой человек с яростным взглядом подбежал к Ли Шаню и занес руку, чтобы ударить его по лицу.

Теперь, когда духовная энергия Ли Шаня была запечатана, этот удар, хотя и не слишком развитая сила молодого человека, истощил 70% его силы. Ли Шань был застигнут врасплох и получил пощёчину в бок. Он надолго потерял сознание.

Земледельцы были застигнуты врасплох и поспешили остановить юношу, но услышали, как тот в ярости и горе рыкнул на Ли Шаня: «Верни мне моего отца и мать!»

Сердце Ли Шаня дрогнуло. Хотя он и не убил родителей юноши, он всё равно чувствовал себя крайне виноватым.

Со связанными руками он мог только медленно опуститься на колени и простерся ниц перед молодым человеком: «Прости, ты можешь убить или избить меня, просто иди ко мне».

Это была явно поза человека, подставляющего свою шею на убой, но из-за его прекрасного лица он проявил некоторую жалость.

«Должен сказать честно: эти двое Ли — братья, но они также независимы друг от друга. Совершенно неуместно напрямую злить Ли Шаня из-за злодеяний, совершённых Ли Хуай Су!»

«В самом деле, хотя Ли Хуай Су и вступил в Демоническую Сферу, Ли Шань, как его брат, неотделим от вины. Но совершенствование Ли Шаня глубоко, почему бы не дать ему шанс убить Ли Хуай Су? Это также можно считать искуплением его заслуг».

Из-за стен главного зала раздался чей-то голос: «Старейшины, право же, слишком уж прекрасны мысли. Братская кровь не в меру, как у него хватило духу убить брата?»

Пришел Линь Цюэ, который только что занял пост мастера Павильона меча Цуй Вэй.

Мастер Линь встревожился и медленно вошел в зал: «Я слышал, что после того, как Ли Хуай Су убил Мастера, он также отправился в резиденцию Ли Шаня, но Ли Шань не только не отомстил за своего Мастера, но даже не причинил вреда Ли Хуай Су и отпустил его ни за что».

Все удивленно переглянулись: «Такое бывает!»

Ли Шань опустил глаза и честно признался: «Я действительно допустил ошибку, позволив ему уйти в тот день. Мой брат теперь безумен. Если его не убьют немедленно, я боюсь, что он причинит нам неприятности в будущем. Если вы не сомневаетесь, я вернусь к вам, чтобы извиниться после того, как убью своего брата».

Его слова были искренними, а поза — крайне низкой, что заставило культиваторов поколебаться.

Но Мастер Линь услышал, как в его сердце разгорается огонь, и ему не терпелось немедленно заставить Ли Шаня замолчать.

Но он всё ещё сохранял то же джентльменское выражение лица, весьма внимателен к Ли Шаню: «Отношения между двумя братьями очень близкие, что тоже свойственно человеческой природе, так что неудивительно, что Ли Шань такой. Но если Ли Шань действительно освободится, то я не знаю, будет ли он мстить за своего хозяина или подражать Хун Фу, бегущему в ночи».

Но это замечание еще раз подчеркнуло тесную связь между двумя Ли, поэтому людям пришлось задуматься –

Если Ли Шань действительно присоединится к Ли Хуай Су и станет врагом Бессмертной секты, то ситуация, вероятно, станет еще хуже!

Хотя Линь Цюэ обладает высокой квалификацией и авторитетом в Павильоне Меча, он не может прочно занять положение Мастера.

Секта Бессмертных всегда уважала сильных, а старшинство – низшее звено. И если говорить о сильных, то сейчас точно не его очередь – Ли Шань должен быть первым среди них.

За исключением Ли Шаня, другой личный ученик покойного Мастера, старший брат Ли Шаня Чжоу Цыхуа, также подходит больше, чем он.

Если бы брат Ли Шаня не совершил кровавое преступление, а Чжоу Цыхуа не освободил его тайно, боюсь, что пост Мастера не достался бы ему.

Особенно после провала окружения и подавления Ли Хуай Су, заклинатели также усомнились в командных способностях Линь Цюэ.

Если Ли Шаню действительно позволят убить Ли Хуай Су, это будет великим достижением, которое, безусловно, восстановит его репутацию. В то время, не говоря уже о том, чтобы позволить ему совершить самоубийство ради извинений, как они могли решиться на его наказание?

Убить Ли Шаня напрямую было бы ещё сложнее. Ли Шань на самом деле не совершил никакого преступления, а люди умеют приукрашивать воспоминания. В будущем, если бы Ли Шань предложил свою шею на убой, он бы стал героем, а он – злодеем, принудившим его к смерти.

Даже если бы Линь Цюэ испытывал такое отвращение, словно съел муху, он мог защитить Ли Шаня лишь на время.

Ли Шань заметил, что все в зале уже настроились на Мастера Линя, и понял, что он неуклюж и не сможет убедить всех, поэтому он просто опустил глаза и сказал: «Если это так, давайте предоставим вам самим разбираться с этим».

Глядя на кроткий и покорный вид Ли Шаня, Линь Цюэ невольно почувствовал лёгкое волнение в сердце. Он опустил глаза и серьёзно произнёс: «Теперь ты действительно проблема. Убить тебя невыносимо для всех, и отпустить тебя тоже не каждый осмелится».

Эти слова были на уме у старейшин Павильона Меча. Нынешний Ли Шань уже не тот талантливый юноша, каким был прежде, а скорее горячая картошка. Естественно, они вторили: «Верно, верно».

Линь Цюэ медленно произнёс: «Тогда давайте сначала заключим Ли Шаня в «Среди бамбукового леса» и посмотрим, что Ли Хуай Су предпримет в будущем, прежде чем принимать решение. Если мы действительно найдём доказательства его сговора с этим демоном, будет ещё не поздно убить его».

В Бамбуковом лесу живёт Мастер Павильона Меча. Видя, что Линь Цюэ готов взять на себя эту заботу, заклинатели больше не возражают.

Некоторые бросали на Ли Су угрожающие взгляды: «Хозяин очень добр, защищая это бедствие! В будущем ты ещё поразмыслишь  над своими ошибками в «Среди бамбукового леса». Если что-то изменится, мы тебя не пощадим».

Все говорили одно и то же, и уже решили, как Ли Су будет жить дальше. Но Ли Су просто стоял на коленях, молча и неподвижно. Он не видел выражения его лица, но лишь слышал, как тот тихо ответил: «Да».

Увидев это, старейшина, вернувший Ли Шаня, возгордился ещё больше. Гордый сын, которого покойный Учитель баловал и лелеял в его руках, теперь превратился в пленника, но он нисколько не сопротивлялся и был послушен, как пёс.

Он поднял ногу и наступил на плечо Ли Шаня, прижимая его спину еще ниже: «Ты должен заботиться о себе...»

Павильон меча Цуй Вэй

Поскольку это тюремное заключение, эту форму ученика Павильона Меча, естественно, носить нельзя.

Ранее, когда Ли Шаня отправили в водную темницу, из-за внезапности события и нехватки времени, они забыли изменить его.

Линь Цюэ улыбнулся и сказал: «Снимите, пожалуйста, этот плащ. Если кто-то его потрогал, причиняя неприятности, это будет плохо».

В Бамбуковом лесу находится важная территория Павильона Меча. Если на Ли Шане лежит демоническое проклятие, и он принесёт его сюда, это может нанести Павильону Меча вред.

Однако Линь Цюэ упомянул об этом перед членами Павильона Меча, намереваясь смутить Ли Шаня, поэтому слово «пожалуйста» было подчеркнуто.

Ли Шань только посмотрел на него как обычно: «Пожалуйста, Глава Ордена, развяжите мне руки».

Это в Зале Совещаний Павильона Меча. Ожидается, что Ли Шань не сможет воспользоваться возможностью сбежать. Старейшина, который привёл его обратно, хмыкнул и забрал магический артефакт.

Ли Шань, все еще стоя на коленях на земле, поднял руку, чтобы развязать пояс на талии, и темный внешний халат распахнулся, обнажив белоснежную внутреннюю одежду.

Сняв форму ученика, он опустил голову и осторожно сложил ее, прежде чем положить рядом с собой.

Он поднял руку, чтобы снять украшения с головы, и его волосы упали пушистыми облаками, контрастируя с его белоснежными щеками, выдавая намёк на слабость. После снятия верхней одежды на нём осталась лишь одна одежда, и спина казалась ещё тоньше.

Видя, как некогда прославленный «Номер один Павильона Меча» публично унижен, члены Павильона Меча не могли не почувствовать тайное, невыразимое удовольствие, поднимающееся в их сердцах.

Однако, увидев, что Ли Шань не выказал ожидаемого унижения или гнева, они были несколько разочарованы. Кто-то из толпы насмешливо заметил: «Просто заключённый, притворяющийся кем-то».

Линь Цюэ думал так же, но поскольку Ли Шань сделал так, как он сказал, он не мог продолжать усложнять ему жизнь и должен был сначала отвести Ли Шаня обратно в Бамбуковый лес.

Только когда Линь Цюэ привёл Ли Шаня обратно в бамбуковый дом, он заметил что-то неладное. Он откинул длинные волосы у уха Ли Шаня, и кисточка медного колокольчика, висевшего на ухе Ли Шаня, легко коснулась тыльной стороны его ладони – такой притягивающий взгляд, такой великолепный красный цвет.

Линь Цюэ, естественно, воспользовался возможностью, чтобы устроить скандал: «Ты что, намеренно не снял его только что?»

В этот момент Ли Шань потерял прежнее самообладание. Он слегка пошевелился, чтобы избежать прикосновения Линь Цюэ.

Он поднял руку, защищая медный колокольчик, и его голос стал немного торопливым: «Если там действительно что-то необычное, то ограничения в Бамбуковом лесу, естественно, издадут необычный звук. Это всего лишь память о семье Ли. Я ношу его с детства. Пожалуйста, будьте снисходительны, Глава Ордена, и позвольте мне сохранить его».

«Памятник семье Ли?» — Линь Цюэ вдруг презрительно усмехнулся, услышав это.

Конечно, он знал, что это памятный подарок семьи Ли. Ли Хуай Су часто носил его на поясе. Женские ученицы семьи Ли любили вешать этот колокольчик на шпильки или использовать его в качестве серёг.

Этот медный колокольчик не имеет иного применения, кроме изгнания злых духов и очищения. Символ идентичности важнее своего прямого предназначения.

Линь Цюэ игриво посмотрел на Ли Шаня, и его слова были полны сарказма: «Ты что, из рода Ли? Просто дикарь, рожденный проституткой. Только твой скупой отец любит быть рогоносцем!»

Сердце Ли Шаня сжалось, и это отразилось на его лице. Он широко раскрытыми глазами смотрел на Линь Цюэ, не веря своим глазам.

Видя глупый и неуклюжий вид Ли Шаня, неспособного вообще скрыть свои мысли, Линь Цюэ не мог не почувствовать себя немного жалким и умиленным.

Линь Цюэ усмехнулся и сказал: «Твоя мать-стерва отправила тебя обратно в семью Ли перед своей смертью. Хотя глава семьи Ли признал тебя, он чувствовал отвращение и даже не взглянул на тебя несколько раз. Боюсь, твоя мать-стерва тайно зачала ребёнка от кого-то другого. Глава семьи Ли боялся потерять лицо, поэтому он скрыл это, не так ли?»

Хотя Ли Шань по-прежнему молчал и опускал глаза, его тело слегка дрожало.

Он всё это знал. Он вырос в отдалённом дворике. Слуги и прислуга, приходившие приносить ему еду, всегда говорили с ним грубо, называя его маленьким мальчиком, рождённым от проститутки, которая пришла в семью Ли поживиться.

Мать Ли Шаня была куртизанкой номер один в городе Янчжоу по имени Маленькая Дуань.

Ее настоящее имя больше не известно, но слово «Дуань» было ее самой любимой особенностью, восхваляющей ее кожу, нежную как шелк, желание, чтобы ее постоянно играли на руках, и наслаждение теплыми весенними ночами каждую ночь.

Линь Цюэ, наконец, увидел, что Ли Шань потерял самообладание, и не смог удержаться, чтобы не продолжить насмешливым и поддразнивающим тоном: «Я также слышал, что кожа твоей сукиной матери гладкая и скользкая, и, прикоснувшись к ней, ты не можешь оторваться. Жаль, что я не был в Янчжоу, а то бы тоже испытал это наслаждение».

Слушая эти грязные слова, пальцы Ли Шаня все еще сжимали колокольчик, его голос дрожал и был чрезвычайно слаб: «Если Глава Ордена боится, что я причиню неприятности и нанесу вред Павильону Меча, вы можете просто отменить мое совершенствование, даже если вы убьете меня напрямую, мне нечего будет сказать».

Услышав это, Линь Цюэ был ошеломлён. Заклинатели ценят именно это больше всего. Где ещё найдётся такой, как Ли Шань, который подходит и просит лишить его боевого искусства?

Он почувствовал, что Ли Шань зазнается, и усмехнулся: «Разве это не было бы жаль?»

Ли Шань опустил глаза и сказал: «Меня никогда не интересовали фехтование и самосовершенствование. Это самосовершенствование для меня бесполезно».

Услышав эти слова, гнев в сердце Линь Цюэ внезапно вспыхнул. То, чего другие изо всех сил добиваются, для Ли Шаня стало чем-то, чем можно по собственной воле расстаться.

Неудивительно, что Ли Шань так многим в Павильоне Меча не нравится. Подобное поведение вызывает отвращение у любого, кто его видит!

Линь Цюэ нежно похлопал Ли Шаня по лицу и улыбнулся: «Сохранение кожи и плоти все равно полезно».

Ему было не по себе, и, естественно, он не позволил Ли Шаню почувствовать себя хорошо. Он протянул руку, разжал пальцы Ли Шаня и сдернул колокольчик с его уха. Из-за того, что он приложил слишком много усилий, мочка уха Ли Шаня тут же покраснела.

Линь Цюэ небрежно отбросил его, и медный колокольчик ударился о поднос на столе, издав хрустящий звук.

Он попросил нескольких детей-прислужников снять тарелку, и в бамбуковом домике остались только Линь и Ли.

Взглянув снова на Ли Шаня, можно было заметить, что он явно расстроен, опустив глаза с отсутствующим выражением лица, как будто он потерял рассудок.

Линь Цюэ почувствовал себя гораздо лучше и сказал Ли Шаню: «Ты должен помнить, что Ли Хуай Су совершил большую ошибку. Поскольку ты с ним номинально братья, и ты тоже знал об этом и отпустил его, ты не можешб уйти от ответственности. Ты должен искупить свою вину! Я никому не расскажу о сегодняшних событиях, но мне всё равно придётся наказать тебя, чтобы показать пример, чтобы другие не подумали, что я, как Глава Ордена, несправедлив».

( Вот тебе и " Праведные секты" они все гнилые)

Павильон меча Цуй Вэй

Ли Шань слушал и молча смотрел на Линь Цюэ, словно ожидая решения его судьбы. Это очень обрадовало Линь Цюэ.

Однако Линь Цюэ всегда был осторожен и намеревался продолжить исследовать пределы возможностей Ли Шаня.

Хотя он временно запечатал духовную энергию Ли Шаня, а Ли Шань не проявил агрессии, Линь Цюэ не осмелился ослабить бдительность — кто знает, не притворяется ли он?

Ли Шань не родился «номером один в Павильоне Меча».

Семья Хэдун Ли была видной и влиятельной семьёй в человеческом мире, высоко почитаемой императором. Ли Хуай Су был старшим сыном семьи Ли, изначально отправленным в Павильон Меча Цуйвэй в качестве светского ученика, чтобы совершенствоваться и молиться о благословении императора.

Ли Шань был всего лишь лишним спутником Ли Хуай Су, обычно следуя за ним, словно щенок. Ученики Павильона Меча обращались с ним лишь как с пажом или слугой Ли Хуай Су и не обращали на него никакого внимания.

Кто бы мог подумать, что во время церемонии в Павильоне Меча Ли Шань случайно вошёл на площадку боевых искусств и поразил всех ошеломляющим ударом меча. Предыдущий Мастер, преодолев все препятствия, принял безродного Ли Шаня в ученики, которые были ему закрыты.

Естественно, это вызвало зависть у многих учеников Павильона Меча. Ученики, естественно, не осмеливались критиковать предыдущего Мастера, поэтому решили насолить Ли Шаню. Когда Ли Шань воспротивился, он случайно ранил своих товарищей. Старейшины учеников поспешили потребовать объяснений от предыдущего Мастера.

Нанесение телесных повреждений товарищам по учению считалось серьёзным проступком в Павильоне Меча. Однако, учитывая, что Ли Шань был новичком, не знал правил и был ещё ребёнком, предыдущий Мастер перенял светский способ наказания детей. Он приказал Ли Шаню снять штаны на публике, держать их перед собой и хлестал его по икрам ротанговой палкой до крови. Ему пришлось отдохнуть более десяти дней, прежде чем он смог ходить.

Предыдущий Мастер не был тупицей; он был очень справедлив. Он наказал Ли Шаня и, естественно, наказал других учеников, которые издевались над ним. Это заставило всех в Павильоне Меча понять позицию предыдущего Мастера, и с тех пор никто не доставлял неприятностей.

Линь Цюэ подражал предыдущему Мастеру и попросил Ли Шаня сделать то же самое.

Ли Шань поднял глаза и посмотрел на Линь Цюэ. Ресницы его дрожали, а под тёмными ресницами виднелись светлые зрачки, отстранённые и неестественные.

Линь Цюэ поначалу думал, что откажется. В конце концов, Ли Шань уже не ребёнок, и повторение прошлого акта унижения было слишком очевидным.

Любой здравомыслящий человек мог понять намерения Линь Цюэ. Если бы он обладал сильным характером, даже если бы сейчас был сдержан, он неизбежно бы тайно разгневался.

Ли Шань помолчал несколько секунд, словно не понимая, но все равно сделал так, как ему было сказано.

Его движения были весьма откровенны. Верхняя одежда прикрывала его, поэтому, сняв трусы, он обнажил лишь часть бедра, снежный подол которого двусмысленно колыхался в такт движениям.

Линь Цюэ пристально смотрел на него, чувствуя в душе одновременно и веселье, и раздражение.

Он смеялся над бесстыдством Ли Шаня, но его раздражала его прямота. Ясное небо и яркое солнце осветили грязь в его сердце.

Основатель павильона меча Цуй Вэй ценил элегантность. Он предпочёл бы отказаться от мяса, чем жить без бамбука.

Бамбук, посаженный в Бамбуковом лесу, был бамбуком с хвостом феникса, вечнозелёным и зелёным. Питаемый богатой духовной энергией Павильона Меча Цуй Вэй, он стал ещё пышнее и зеленее. Это принесло пользу Линь Цюэ, который случайно сломал бамбуковую палку у дома. Хотя она была всего с палец толщиной, она была гибкой и прочной.

Бамбуковая палка издала звук, вызывающий зубную боль, когда Линь Цюэ взмахнул ею, мгновенно оставив больше дюжины красных отметин на ногах Ли Шаня. Хотя духовная энергия Ли Шаня в тот момент была запечатана, его пять чувств всё ещё были в сто раз сильнее, чем у обычных людей. Линь Цюэ не проявил милосердия, и от ужасающей боли мышцы Ли Шаня неконтролируемо содрогнулись.

Однако, поскольку это было наказание, поскольку это было искупление, и поскольку Линь Цюэ хотел наказать его, Ли Шань, естественно, не мог уклониться, поэтому он просто стоял, опустив голову.

Линь Цюэ намеренно унизил Ли Шаня, попросив его встать на веранду перед бамбуковым домом, чтобы тот подвергся наказанию. Веранда была широкой и выходила прямо ко входу, так что любой, кто входил, сразу мог увидеть неприглядный вид Ли Шаня.

Хотя Линь Цюэ отпустил слуг и прислугу, которые приходили и уходили из Бамбукового леса, унижение не уменьшилось.

Линь Цюэ сидел у чайного столика, в печи бурлила кипящая вода, распространяя благоухающий аромат. Он был элегантен и нетороплив.

Однако, видя чрезмерно послушный вид Ли Шаня, он немного заскучал. Если же Ли Шань был слишком послушным, он не мог найти причину продолжать его наказывать. Движения Линь Цюэ, играя бамбуковой палкой, неизбежно становились всё более замысловатыми. Он слегка переместил силу удара вверх, и палка злобно приземлилась на колени Ли Шаня.

Ли Шань был застигнут врасплох и, спотыкаясь, сделал два шага вперёд. Однако, поскольку он слишком долго стоял в одной позе, его ноги подкосились, и он упал на землю. Линь Цюэ тут же обвинил его. Он медленно поднялся и подошёл к Ли Шаню, всё ещё держа в руке бамбуковую палку, и зловещим тоном спросил: «Хочешь бежать?»

Ли Шань тихо извинился: «Это моя вина, что я не проявил твёрдости. Надеюсь, Мастер простит меня».

Линь Цюэ ничего не сказал, лишь постучал бамбуковой палкой между ног Ли Шаня и медленно поднял её. Палка поднималась и опускалась вместе с его рукой, ударяя Ли Шаня по бёдрам.

Плоть на бёдрах была особенно чувствительна. Руки Ли Шаня опирались на холодный пол бамбукового домика, и он тут же выгнул спину от боли. Он ещё сильнее опустил голову, но, боясь разозлить Линь Цюэ, не осмелился уклониться.

Эти двенадцать ударов становились всё сильнее, отчего из бёдер Ли Шаня начали проступать едва заметные кровавые пятна. Его ноги были покрыты ярко-красными отметинами, и он, вероятно, даже не мог сидеть. В этом чувствовался некий двусмысленный и невысказанный эротизм.

Однако Ли Шань лежал на земле в той же позе, что и прежде, безмолвный и неподвижный, как мертвец, его спутанные волосы закрывали большую часть его щек после предыдущей борьбы.

На мгновение Линь Цюэ почти заподозрил, что действительно мёртв. Он небрежно отбросил бамбуковую палку, наклонился, чтобы проверить состояние Ли Шаня, и ладонью откинул чёрные волосы с лица Ли Шаня, мокрого от холодного пота. Волосы Ли Шаня были густыми и спутанными, немного взъерошенными, потому что он не слишком за ними ухаживал. В этот момент они выражали подобающую и гармоничную жалость.

Ли Шань слегка повернулся, тупо глядя в пустоту перед собой, его дыхание все еще дрожало, и он так и не пришел в себя.

Линь Цюэ нахмурился, протянул руку и большим пальцем схватил Ли Шаня за подбородок, заставив его открыть рот. Он увидел, что тот до крови прокусил нижнюю губу.

Линь Цюэ спросил: «Знаешь, что ты сделал не так?»

Ли Шань медленно перевёл взгляд на Линь Цюэ. От сильной боли его разум немного притупился. Он понял слова Линь Цюэ и слегка кивнул, сам не зная почему.

Линь Цюэ почувствовал гордость, зная, что для дрессировки собаки нужны палка и лакомство. Он встал, достал из тайника лекарство от ран и, растерев его в ладони, нанёс на Ли Шаня.

Место, по которому ударили бамбуковой палкой, покраснело, опухло и стало горячим. Прохладная мазь немного облегчила боль, но всё же вызвала лёгкую боль и зуд. Однако самое трудное было позади, и Ли Шань, естественно, молча терпел.

Ладонь Линь Цюэ, осознанно или бессознательно, медленно двинулась вверх, остановившись у основания бедра.

Ли Шань слегка повернул голову, словно желая увидеть, что делает Линь Цюэ. Распущенные волосы закрывали его лицо, открывая лишь половину белоснежного лица. Окружающим казалось, что он намеренно соблазняет.

Линь Цюэ презрительно усмехнулся, наклонился к уху Ли Шаня и подышал на него, его тон был крайне саркастическим: «Твоя кожа как шелк».

Ли Шань моргнул, глядя на него, его светлые зрачки были ясными, как будто он ничего не понимал.

Вероятно, он действительно не понял.

Ли Шань обучался фехтованию у предыдущего мастера с детства. Он был крайне воздержан, сосредоточившись на практике фехтования и никогда не покидая горных ворот.

К тому же контроль предыдущего Мастера был строгим, поэтому он, естественно, не знал, что в мире существует метод парного совершенствования с помощью печей.

Линь Цюэ уже понял, что Ли Шань не станет сопротивляться, поэтому его руки становились всё более беспорядочными, а слова – всё более неразумными: «Ли Хуай Су тебе не родной брат, но он заботится о тебе, дикаря, рождённого проституткой, всеми возможными способами. Он, должно быть, распробовал костный мозг и знает его вкус, поэтому всегда держит тебя рядом с собой? Чжоу Цыхуа осмелился бросить вызов миру и позволить тебе уйти тайно. Неужели он уже давно твой любовник?»

Ли Шань наконец отреагировал. Видя, что слова Линь Цюэ становятся всё более резкими, он запоздало хотел уклониться, но Линь Цюэ легко его остановил.

В голосе Линь Цюэ не было ни холода, ни тепла, ни инь, ни ян: «Почему ты бежишь? Я что, попал в точку и заставил тебя чувствовать себя виноватым? Ах да, я забыл, есть ещё твой хозяин. Предыдущий хозяин был так благосклонен к тебе, неужели…»

Ли Шань наконец не выдержал и с трудом открыл рот: «Пожалуйста… Учитель, будьте нравственны. Бывший Учитель умер и к тому же старше вас. Ты можешь ненавидеть меня и ругать, но зачем впутывать других!»

Линь Цюэ презрительно усмехнулся, схватил Ли Шаня за длинные волосы и несколько раз ударил его по лицу. Сила была невелика, лишь белоснежные щеки Ли Шаня слегка покраснели. Так обычно оскорбляют женщин в постели. Он сказал: «Ты что, не собираешься искупить вину перед Ли Хуай Су? Ты даже этого не выдержишь?»

Лунный свет рябил, и комната наполнилась эротизмом. Линь Цюэ чувствовал лишь, как духовная энергия в его теле становится всё более и более обильной. Чувствуя себя полным и удовлетворённым, он оделся и встал, аккуратно одевшись. Днём он снова стал уважаемым Мастером Линем, оставив Ли Шаня растрепанным, купающимся в двусмысленном и эротическом свете свечей и луны.

Видя, как он уходит, Ли Шань едва оперся на ослабевшие руки и сгорбил плечи, словно принимая коленопреклоненную позу: «Учитель».

Линь Цюэ повернулся к нему. Видя, как некогда великолепный «Номер один в Павильоне Меча» превратился в нечто подобное, он не мог не почувствовать радости в сердце.

Увидев снова жалкое состояние Ли Шаня, он пошел на компромисс, принял покорный вид и проявил инициативу, чтобы показать ему свою слабость.

Мужское самолюбие Линь Цюэ было весьма удовлетворено, и он питал к Ли Шаню толику нежности. Он даже был готов поговорить с ним ласковым голосом: «Что случилось? Хочешь чаю?»

Ли Шань всё ещё сидел в сгорбленной позе, его взъерошенные волосы закрывали лицо, выдавая его чрезвычайно послушный вид, но тон его был холодным и жёстким: «Старший брат Цы Хуа позволил мне уйти тайно, это я… уговорил его. Это всё моя вина. Пожалуйста, отмените наказание и позвольте старшему брату Цы Хуа уйти Между бушующими Волнами».

Так как Ли Шань не умел лгать, каждое его слово казалось ему неловким и странным.

Линь Цюэ фыркнул, чувствуя, что прямота Ли Шаня осталась прежней, и это сразу же разожгло его гнев. Он презрительно усмехнулся: «С тобой так подло обошлись, а ты всё ещё думаешь о своем возлюбленном?»

Ли Шань объяснил: «У меня нет никаких отношений со старшим братом. Пожалуйста, не вымещай свой гнев на других и не порочите репутацию моего старшего брата».

Линь Цюэ чуть не рассмеялся. Ему просто хотелось унизить Ли Шаня, но тот продолжал вежливо ему объяснять.

Роман с ним, Ли Шань, порочил его репутацию. Разве это не сделало бы Линь Цюэ, которая провел с ним полночи, посмешищем?

Он схватил Ли Шаня за длинные волосы перед собой, но увидел, что его глаза и выражение лица были спокойны, хотя и отчужденные.

Это ничем не отличалось от того времени, когда Линь Цюэ не стал Мастером, а Ли Шань был бесконечно славен.

Ли Шань всё это время стоял в этой позе, склонившись на коленях, не потому, что осознал своё положение и проявил слабость. Просто раны от бамбуковой палки не позволяли ему сохранять устойчивость. Он чувствовал себя лучше, слегка наклоняя корпус.

Линь Цюэ необъяснимо почувствовал презрение в спокойных глазах Ли Шаня.

Ли Шань был действительно красавцем, но эта красота не могла сравниться ни с чем романтическим. Он был камнем, но не нефритом и не самоцветом, а упрямым камнем в горах, вонючим и твёрдым; он был куском дерева, но не сандаловым или резным, а настоящим вязом!

В этот момент этот каменный красавец, этот деревянный красавец пристально смотрел на Линь Цюэ, надеясь, что тот согласится выполнить его просьбу и сам возьмёт на себя ответственность. Он совершенно не понимал, что если будет вести себя избалованно и покорно, проблема легко решится.

Линь Цюэ не выдержал и повалил Ли Шаня на землю. Ли Шань застонал, держась за живот, и попытался сесть, но Линь Цюэ пнул его в низ живота. Ли Шань, застигнутый врасплох, не смог сдержать крика.

Внезапно сок брызнул во все стороны, и белоснежные носки сапог Линь Цюэ тоже оказались забрызганы грязью.

Линь Цюэ не обращал внимания на грязные ботинки. Вместо этого его заворожил короткий и жалобный крик Ли Шаня. Всё внизу снова начало слегка подниматься. Линь Цюэ помолчал несколько секунд, а затем резко с силой поднял ногу и ударил ею Ли Шаня по низу живота.

Ли Шань не мог вырваться и, дрожа, обнимал Линь Цюэ за голень, но не мог поколебать его силу. Ноги его были слегка согнуты. Однако от начала и до конца он не издал ни звука.

Линь Цюэ презрительно усмехнулся: «Когда ты научишься вести себя сдержанно перед мужчиной и издавать какие-то звуки, я, естественно, позволю твоему старшему брату вернуться в Павильон Меча Цуй Вэй».

Пытка сандаловым деревом

Окружение и подавление Ли Хуай Су, организованные Павильоном Меча Цуй Вэй, провалились. Увидев это, остальные секты заклинателей, естественно, не могли сидеть сложа руки и присоединились к карательному окружению. Однако все они были незначительны и легко контратаковали Ли Хуай Су.

Занявшись демоническим культивированием лишь на короткое время, он уже навредил более чем сотне культиваторов. Такая резня считалась жестокой даже среди демонов, достойной звания мясника.

Сила клана демонов клонится к упадку. Нынешний Небесный Лорд Демонов, Тянь Чан, ещё более труслив, он обитает в «Тридцати трёх небесах» мира демонов и редко появляется в мире заклинателей и в мире людей. Никто не знает ни его характера, ни внешности.

Левый Страж, Гаруда, был невероятно свиреп, но Ли Шань убил его одним ударом меча, поэтому мы пока не будем об этом говорить. Правый Страж, Мастер Дхармы Ши Энь, часто бродит по миру людей, склоняя людей к еретическим религиям под видом спасения всех живых существ.

Смертью левого и правого стражей, как правило, занимались невежественные смертные, ничтожные сорняки, и не вызвала особых проблем. Мир заклинателей отнесся к нему в основном с предубеждением невмешательства.

Теперь Ли Хуай Су разрушил свое Сердце Дао и вошел в демоническое совершенствование с помощью своего физического тела.

Поначалу предполагалось, что он не доставит особых хлопот, но кто знал, что всего через несколько дней он займёт место Гаруды. Раз уж его клинок направлен в сторону мира заклинателей, как его можно оставить в покое?

Мелкие секты паникуют, а крупные секты вынашивают скрытые мотивы.

Теперь, когда дело дошло до этого, они больше не могут действовать самостоятельно. Они отправили способных членов своих сект собраться в Павильоне Меча Цуйвэй, чтобы обсудить вопрос о пресечении Ли Хуай Су.

Хотя павильон «Между водой и облаком», предназначенный для приёма гостей в павильоне «Меч Цуйвэй», невелик, он был элегантно украшен мягкими подушками и низкими столиками, пропитанными древним очарованием. Старейшины различных школ сидели вокруг зала. Во время банкета подавали изысканные вина, угощали деликатесами и звучала изысканная музыка, подсвеченная шёлком и бамбуком.

Позиция Академии Белой Цапли в мире заклинателей теперь уступает только Павильону Меча Цуй Вэй, и даже показывает слабые признаки его превосходства. Некоторые старейшины не воспринимали Ли Хуай Су всерьёз. Они хотели лишь занять первое место в этом окружении и подавить Павильон Меча Цуй Вэй.

Чтобы захватить власть, острие копья, естественно, было направлено в сторону Павильона меча Цуй Вэй.

Старейшина академии пренебрежительно сказал: «Этот Ли Хуай Су — злобное существо, воспитанное вашим Павильоном Меча Цуй Вэй. Вам следует избегать подозрений в этом окружении. Не думайте, что мы не знаем! Младший брат этого злобного существа, Ли Шань, всё ещё мирно живёт в вашем Павильоне Меча Цуй Вэй. Ваш Павильон Меча Цуй Вэй, должно быть, намеревался укрыть его, верно?»

Линь Цюэ уже догадался, что ребята из Академии Белой Цапли создадут проблемы, и легко с ними справился. «Верно, этот Ли Шань действительно в нашем Павильоне Меча Цуйвэй».

Старейшина академии сказал: «Тогда почему глава ордена Линь не передаст этого человека всем? Говорят, что Ли Шань превосходно владеет мечом и является лучшим в Павильоне Меча. Ваш Павильон Меча, должно быть, намеревался лелеять таланты, верно?»

Линь Цюэ улыбнулся. «Это неправда! Его брат совершил такой отвратительный поступок, убив господина и перебежав. Как наш Павильон Меча мог так легко его отпустить? Он уже раскаялся. Сегодня я тоже позвал его сюда. Собратья-даосы смогут сами составить о нём мнение, увидев его».

Говоря это, он дважды легонько хлопнул в ладоши. Присутствующие заклинатели, проследив за его взглядом, с разными мыслями увидели высокую, стройную фигуру, медленно выходящую из-за занавесок.

Присутствовавшие здесь заклинатели занимали высокие посты в своих сектах и встречали этого молодого человека, последователя предыдущего мастера Павильона Меча. С первого взгляда они поняли, что это Ли Шань.

Обычно его видели в аккуратной форме ученика, уверенно орудующего мечом, с подвижным телом, словно гордая сосна. Хотя он был ещё не стар, он не позволял себе недооценивать себя.

Сегодня Ли Шань был одет в простую белую одежду, его тонкая талия была перетянута поясом. Тёмные волосы были аккуратно зачёсаны и мягко перекинуты через одно плечо, что придавало ему ещё большую красоту.

Однако выражение его лица было несколько безразличным, выдавая намек на скрытую усталость.

Между Водой и Облаком не осталось места для Ли Шаня. Все думали, что Ли Шань подойдёт к Линь Цюэ и сядет, но Ли Шань вышел в центр зала. Взгляды заклинателей образовали клетку, в которой он оказался.

Ли Шань молча опустился на колени, медленно поклонился и очень низко опустил голову.

Никто не разрешил ему встать, поэтому Ли Шань просто стоял на коленях неподвижно, совершенно послушный.

Колени мужчины – золото, особенно учитывая, что Ли Шань был одним из самых влиятельных людей в мире заклинателей. Это коленопреклонение действительно удивило всех присутствующих. Линь Цюэ, привыкший к такому, сказал: «Ли Шань – грешник. Он хочет лишь искупить грехи брата и уже раскаялся».

Видя это, старейшина Академии Белой Цапли всё ещё не был убеждён и сказал Линь Цюэ странным тоном: «Хотя глава Ордена Линь так говорит, кто знает, что у него на самом деле на уме? Возможно, он просто притворяется покорным перед нами, выжидая удобного момента! Если он в будущем вступит в сговор с Кланом Демонов, боюсь, ты, глава Ордена, не сможешь нести ответственность».

Линь Цюэ знал, что люди из Академии Белой Цапли пришли с дурными намерениями и так просто не сдадутся. Он улыбнулся. «Посмотрим…»

Линь Цюэ поднял левую руку, держа меч Ли Шаня, «Увядшее Дерево, Встречающее Весну». Он подбросил его, и длинный меч со звоном приземлился рядом с Ли Шанем.

Тело Ли Шаня напряглось, и он медленно поднял голову, встретив взгляд Линь Цюэ, полный злобы и насмешки. Линь Цюэ улыбнулся. «Теперь все тебе не верят. Что же делать? Покажи им. Ты знаешь, что делать».

«Иссохший лес, встречающий весну» — тяжёлый меч, а его корпус более неуклюж, чем у обычных мечей.

Ли Шань медленно протянул руку, коснувшись пальцами холодного меча. Очевидно, это было оружие, которое он носил с собой день и ночь, но на мгновение он почувствовал холод в зубах.

Присутствующие заклинатели также оценивающе посмотрели на Ли Шаня, чувствуя, что слова Линь Цюэ имели более глубокий смысл: доказать то, что уже произошло, легко, но доказать то, чего не было, крайне сложно.

Сговор с кланом Демонов – это преступление, подобное обвинению женщины в неподобающем поведении в мире людей. Если она действительно неподобающа, всё в порядке, ведь она не станет возводить арку целомудрия. Если она хочет доказать свою невиновность, то доказать её можно только смертью!

Может ли быть, что Линь Цюэ хочет, чтобы Ли Шань покончил с собой мечом на глазах у заклинателей?

Но все присутствующие — самосовершенствующиеся и, естественно, видят, что духовная энергия Ли Шаня запечатана, делая его ничем не отличающимся от смертного. «Увядший Лес Встречает Весну» — тупой, тяжёлый меч, поэтому даже самоубийство невозможно.

Ли Шань глубоко вздохнул, и его пальцы внезапно сжались на мече «Увядший Лес Встречает Весну», словно он принял решение. Он неловко приподнял край одежды.

«Между водой и облаком» невелик, и все присутствующие ясно видели действия Ли Шаня. Они заметили, что на нём не было нижнего белья, а одежда была полуприкрыта, а на голых ногах были простые шёлковые портянки, что говорило о некоторой неопределённости.

Увидев следующий поступок Ли Шаня, все присутствующие заклинатели ахнули. Время от времени раздавались комментарии вроде «оскорбительно для морали» и «бесстыдно», но их взгляды были предельно честны, переходя от сомнения к нынешнему легкомыслию, и они смотрели на Ли Шаня не моргая, словно он был последним лакомством на пиру Между Водой и Облаком.

Линь Цюэ сказал, что хочет удовлетворить всех.

Ли Шань понимал, что поступок Ли Хуай Су можно назвать почти бесчеловечным и крайне греховным. Он боялся, что все присутствующие ненавидят его настолько, что желают ему смерти. Он не знал, на какие меры ему нужно пойти, чтобы удовлетворить всех присутствующих. Его рука была невероятно сильной, и через несколько дюймов он сразу же начал истекать кровью.

Ли Шань почти услышал звук разрывающейся в глубине тела ткани, но рассеянно подумал, что видел подобное наказание в древних  книгах в библиотеке, называемое «Пытка сандаловым деревом». Сандаловая палка в форме меча вставляется через анус, а затем в горло. Человек, подвергшийся этому наказанию, умрёт, как кузнечик, нанизанный на лисохвост.

( Мой шок в шоке)

Меч «Встречающего Источника Увядшего Леса» имеет длину около двадцати дюймов, чего вполне достаточно, чтобы заставить Ли Шаня умереть с разбитым сердцем.

Ли Шаня не волновали вопросы жизни и смерти, но перед ним возникло лицо старшего брата.

В тот день, после того как Ли Хуай Су убил своего бывшего господина, он пришёл к нему домой, держа в руках окровавленный меч. Его белые одежды и нефритовое лицо были забрызганы густой кровью, что совершенно не соответствовало его обычному, кроткому и элегантному поведению.

Он стоял у своего ложа, окутанный аурой убийства и залитый кровью, и холодно смотрел на него какое-то время. Ли Шань только что проснулся и не знал, что произошло, но его животная интуиция подсказывала ему, что старший брат хочет его убить.

Но Ли Хуай Су так и не сделал этого и не объяснил Ли Шаню ни слова. Он просто повернулся и покинул Павильон Меча Цуйвэй.

Ли Шань позже узнал о трагическом случае, произошедшем в Бамбуковом лесу, но точно так же, как Ли Хуай Су не воспользовался возможностью убить его во сне, он не предпринял никаких действий, чтобы остановить Ли Хуай Су.

Он знал, что всегда был глупым и не понимал, почему его старший брат, обычно такой честный и добрый, вдруг взбесился и совершил такую грубую ошибку. Даже теперь, когда Ли Хуай Су вмешался в его дела, ему было трудно испытывать обиду. Вместо этого он сожалел, что не уделял должного внимания старшему брату в будни.

Ли Шань тупо подумал: «Интересно, где сейчас мой старший брат?»

Меч вошёл меньше чем наполовину, и рука Ли Шаня уже начала дрожать, а дыхание разорвалось на несколько частей. Тело больше не держало его, и он упал набок. Тонкая одежда облегала тело, и лёгкое движение обнажало большую часть груди. На груди виднелся старинный медный колокольчик, а ярко-красная кисточка скользила по талии, когда он пытался удержаться на ногах.

Семья Хэдун Ли воспитала множество талантов в мире совершенствования. Все присутствующие замерли на несколько секунд, прежде чем поняли, что это символ семьи Ли. Все понимающе улыбнулись: Ли Шань выглядел слишком дешевым!

В комнате царили подводные течения, и наконец кто-то насмешливо спросил. Старейшина Башни Водяного Зеркала Чжу потряс складным веером и двусмысленно произнёс: «Глава Ордена Линь, это последнее блюдо мы только смотрим, а не едим? Тогда ваш Павильон Меча Цуй Вэй слишком жесток…»

Как только эти слова прозвучали, они, естественно, вызвали всеобщее согласие.

Некоторые в комнате слышали о славной репутации матери Ли Шаня в Янчжоу. Обычно они считали, что произнести это вслух было бы оскорбительно для их благородства, и не осмеливались говорить глупости в присутствии могущественного Ли Шаня. Но сейчас все злобно изливали свои слова: «Как и ожидалось от сына проститутки. Старая стерва родила маленькую стерву. Он даже может впасть в охоту с собственным мечом».

«Теперь он продолжает дело своей матери и не опорочил благоухающие и прекрасные истории знаменитой проститутки в Янчжоу в прошлом».

Ли Шань был весь в холодном поту, в ушах шумело. В голове был полный бардак, поэтому он не слышал, что все уже превратили его в рыбу на разделочной доске, ожидающую своего съедения.

Линь Цюэ слушал всеобщее обсуждение и холодно смотрел на Ли Шаня, чувствуя всё большую радость в сердце. Он лишь улыбнулся и спросил: «Где ещё в мире так угощают гостей?»

Все понимали, что это означает разрешение. Тут же к Ли Шаню подошёл похотливый призрак, схватил его за волосы, перекинутые через плечо, и притянул к себе.

Медный колокольчик закачался в такт движению, издавая звенящий звук. Взгляд Ли Шаня слегка прояснился, и он встретился с похотливым взглядом заклинателя перед собой. Подсознательно ему захотелось сбежать.

Кто-то сбоку, заметив его желание бежать, тут же схватил его за меч «Встреча с Иссохшим Лесом» и с силой выдернул его. Ли Шань тут же перестал сопротивляться и почувствовал, что ему трудно дышать. Свет в его глазах немного потускнел.

Череда ругательств превратилась в жужжащий звук в его ушах. Он знал только слова, но не понимал их смысла.

Ли Шань, хаотично размышляя в своём мозгу, подумал: «Как всё дошло до такого? Обычно все выглядят так, будто обмениваются любезностями и вежливы, отчего я чувствую себя глупым, невежественным, чужим; а теперь, когда я снял одежду, все ведут себя как звери, без каких-либо правил или стыда. И то, что я всё ещё испытываю чувство стыда, заставляет меня чувствовать себя ещё более чужим».

Прежде чем он успел это осознать, он вдруг почувствовал тепло на щеке.

Мужчина, тянувший Ли Шаня за волосы, был высоким и крепким, словно гора, но теперь он внезапно рухнул. Из его рта доносились хрипы, и он упал назад от силы рывка меча.

Ли Шань таращился, не отрывая глаз. Из-за хаоса в голове падение человека было бесконечно замедленным. Он почти видел, как жизнь покидает его.

Он тупо поднял глаза и увидел очень знакомое лицо.

Молодой человек был высок и красив. Убив кого-то на публике, он лишь медленно поднял руку и стряхнул кровь с меча.

Этот меч называется — Вздымающаяся Волна Разъяренного Моря.

Сегодня он был одет в тот же белый халат, что и обычно, с изысканным тёмным узором, словно всё ещё самый знаменитый и элегантный молодой мастер и джентльмен Павильона Меча Цуйвэй. Он взглянул на глуповатого Ли Шаня, взглянул на колокольчик у него на груди, слегка нахмурился и холодно сказал: «Шумно».

Все присутствующие проснулись и воскликнули: «Ли Хуай Су! Это Ли Хуай Су!»

Разъяренное море, прилив

«Ли Хуай Су, ты дерзок! Совершить столь отвратительные преступления и всё ещё осмелиться вернуться в Павильон Меча Цуй Вэй!»

«Эта сука действительно в сговоре с Ли Хуай Су, иначе зачем бы Ли Хуай Су проехал тысячи миль, рискуя своей жизнью, чтобы спасти его?»

Заклинатели обнажили мечи и окружили Ли Хуай Су. Атмосфера в «Между водой и облаком» мгновенно воцарилась.

Ли Шань стоял на коленях на земле, его одежда была измята и забрызгана кровью, вид у него был совершенно жалкий. Он ещё не пришёл в себя, дыхание застряло в горле, грудь сжалась, он не мог издать ни звука.

Но увидев Ли Хуай Су, его сердце ёкнуло.

Ли Хуай Су пришёл вовсе не для того, чтобы спасти его. Он вынашивал убийственные намерения. Даже если Ли Шань умрёт здесь, он останется равнодушен.

Ли Хуай Су пришёл только убивать людей!

До того, как Ли Хуай Су предал Павильон Меча Цуй Вэй, он тоже был юным вундеркиндом. Хотя он был всего лишь мирским учеником, его мастерство меча намного превосходило всех в Павильоне Меча.

Он был первым, кого бывший Учитель оценил и принял в ученики. Даже Чжоу Цыхуа, первый прямой ученик бывшего Мастера, признал его неполноценность.

Если бы Ли Шань внезапно не появился, Ли Хуай Су стал бы номером один в Павильоне Меча, главным учеником бывшего Мастера.

К сожалению, гениальность Ли Шаня была слишком ослепительной, затмевая талант Ли Хуай Су и заставляя других смотреть на него свысока, считая его только братом Ли Шаня, имевшим выдающееся происхождение и связи с императорской семьей.

Хотя он уже вступил на путь демонического совершенствования, он всё ещё использует техники меча, чтобы убивать демонов и защищать Дао. Боюсь, среди присутствующих нет ни одного противника.

Ли Шань старался изо всех сил, его голос охрип, когда он выдавил из себя два слова: «Беги, спасайся!»

Однако все присутствующие были охвачены странным возбуждением, и никто не услышал напоминания Ли Шаня.

В конце концов, это Ли Хуай Су!

Если его удастся убить, это станет историческим подвигом в мире заклинателей.

Большинство из тех, кто пришел обсудить окружение и подавление, были лучшими представителями своих сект и семей, и они никогда не терпели поражений в мире совершенствования.

Несмотря на то, что репутация Ли Хуай Су как убийцы была общеизвестна, все они чувствовали себя очень уверенно и верили, что у них есть шанс сражаться.

Ли Хуай Су медленно пошел вперед, проходя мимо Ли Шаня, а окружающие его заклинатели двинулись вместе с ним.

Ли Хуай Су краем глаза взглянул на самого громкого человека и небрежно взмахнул мечом.

Мужчина испуганно отступил на несколько шагов назад, но обнаружил, что у меча Ли Хуай Су не осталось даже остаточной Ци, и почувствовал себя так, будто его разыграли и он потерял лицо перед заклинателями. Он тут же начал ругаться: «Ты, желтоволосый негодяй, смеешь дразнить…»

Слово «я» еще не вылетело из его уст, когда голос мужчины внезапно оборвался, потому что его голова и шея разделились, и это тело больше не могло издавать ни звука.

Ли Хуай Су холодно посмотрел на отделенное тело мужчины: «Слишком шумно».

Оставшиеся заклинатели были потрясены этой сценой. Совершенствование Ли Хуай Су оказалось гораздо более непостижимым, чем они ожидали. По спинам пробежал холодный пот, и они колебались, стоит ли сражаться.

Ли Шань понял, что ситуация плохая, глубоко вздохнул и крикнул: «Беги, ты ему не ровня!»

Услышав это, Ли Хуай Су медленно повернул к нему свои черно-белые глаза, снисходительно глядя на него.

Он равнодушно сказал: «Ты добрый».

Однако напоминание Ли Шаня возымело обратный эффект. Те немногие, кто всё ещё колебался, тут же приняли решение: «Эта сука сказал это, чтобы смутить нас и заставить нас сдаться без боя. Кто из присутствующих не выдающийся? Не думаю, что, если мы все вместе нападём, мы не сможем убить одного Ли Хуай Су!»

Услышав эти слова, Ли Хуай Су невольно рассмеялся. Он и без того был красив, а эта внезапная улыбка выдавала в нём нечто нежное.

Но он смеялся над их переоценкой самих себя, словно муравьи, пытающиеся потрясти дерево.

Длинный нож полоснул прямо в лицо Ли Хуай Су, но тот не уклонился и не дернулся. Он поднял руку и легко отразил первый удар мечом. Увидев это, оставшиеся в окружении, не обращая внимания на то, что издевательство над немногими – это норма поведения джентльменов, воспользовались случаем и напали на Ли Хуай Су.

Первой разбилась рукоять длинного ножа, которым коснулся Ли Хуай Су. Она была раздроблена на несколько осколков яростным мечом Ци, принадлежащим к стилю «Вздымающееся море». Владелец ножа тут же подвергся ответному удару, его лицо кровоточило, глаза закатились, и он умер.

Положение остальных заклинателей также было неутешительным. Их ножи и мечи были выбиты. Кто-то не успел увернуться, и длинный меч вылетел и пронзил его шею, убив на месте. У тех, кто выжил, изо рта и носа текла кровь от ци меча.

Только тогда кто-то подумал о побеге. Но было уже поздно. Ли Хуай Су направил меч на выход, и те немногие, кто хотел убежать, с грохотом упали на землю, широко раскрыв глаза и глядя на то, как их ноги отделяются от тела, с криками.

Ли Хуай Су посчитал, что здесь слишком шумно, и устроил им быструю смерть. Он убивал по одному человеку каждые несколько шагов. Крови было так много, что она брызнула так, что крыша дома «Между водой и облаком» чуть не окрасилась в кроваво-красный цвет.

Но, увидев пустое место во главе, Ли Хуай Су невольно нахмурился. Мастер Павильона Меча, Линь Цюэ, исчез неизвестно когда.

«Ли Хуай Су, почему бы тебе не сдаться поскорее? Иначе посмотрим, чей меч быстрее — твой или мой!»

Из-за спины Ли Хуай Су раздался испуганный и резкий голос.

Ли Хуай Су медленно обернулся и увидел, как Линь Цюэ одной рукой держит Ли Шаня, а другой приставляет меч к его шее. Меч Линь Цюэ был невероятно острым, и он мгновенно оставил кровавый след на светлой шее Ли Шаня.

Линь Цюэ поступил умно, используя Ли Шаня в качестве живого щита перед собой и не смея вообще показаться.

Ли Шань глубоко вздохнул и медленно сказал стоявшему позади него человеку: «Тебе бесполезно использовать меня в качестве заложника. Освободи меня от ограничений, и я ещё смогу сдерживать его какое-то время. Скорее иди к старейшинам Павильона Меча за помощью».

Формация «Большая Волна Меча», созданная основателем Павильона Меча, была весьма странной и изысканной. Хотя она не могла напрямую убить Ли Хуай Су, она могла заставить его отступить перед лицом трудностей, чего было вполне достаточно.

Линь Цюэ закричал: «Сука, не пытайся меня обмануть. В худшем случае я утащу тебя за собой на дно, на смерть, которую я испортил…»

Прежде чем он успел договорить, он вдруг почувствовал холод в груди.

Линь Цюэ вяло повел глазами и увидел, как белоснежный клинок меча пронзает его грудь. Он поднял лицо, не отрывая глаз, и встретился взглядом с Ли Хуай Су, стоящим поверх Ли Шаня: «Ты… ты…»

Потом дыхания больше не стало.

Ли Хуай Су медленно убрал свой меч, и из груди Ли Шаня вырвался Разъяренный Прилив Моря.

Линь Цюэ получил ранение в сердце и скончался на месте.

Ли Шань был лишь пронзен мечом Разъярённого Моря, но всё ещё жив. Между вдохами его вырвало сладким кровавым сгустком, и он откашлялся обильно.

Убив людей и вытерев меч, Ли Хуай Су огляделся по сторонам. Повсюду лежали расчленённые трупы, отчего было трудно устоять на ногах.

Он выбрал чистое место, чтобы сесть. На столе стоял кувшин с нераспечатанным вином «Ли Цюань». Он поднял руку, открыл крышку и налил себе полную чашу.

Меч и вино всегда идут рука об руку. Вино «Ли Цюань», производимое в павильоне «Меч», славится во всём мире виноделия своим мягким и сладким вкусом.

Ли Хуай Су сидел среди этой горы трупов и крови, пил и пил, одновременно обращая свой взор на Ли Шаня, который еще не умер.

Ли Шань встретился с ним взглядом и понял, что тот собирается сделать. Ли Хуай Су хотел наблюдать, как он медленно умирает.

Хотя духовная энергия Ли Шаня была запечатана, фундамент, который он взращивал долгие годы, всё ещё был на месте. Несмотря на то, что он получил смертельную травму и блевал кровью, ему, вероятно, придётся долго ждать, прежде чем он окончательно умрёт.

Ли Шань неосознанно прикрыл грудь, но кровь все еще хлестала из раны.

Он чувствовал, как его тело медленно холодеет, а аура его духовного сознания постоянно рассеивается. Ощущение продолжительной боли было не очень приятным.

Первоначально Ли Шань хотел воспользоваться моментом своей смерти, чтобы спросить о причине предательства Ли Хуай Су, но его легкие были серьезно повреждены, и он не мог говорить.

Процесс ожидания не был спокойным ни для Ли Шаня, ни для Ли Хуай Су.

Он посмотрел на бледное лицо Ли Шаня и почувствовал, что фигура Ли Шаня становится тоньше.

Осознав это, Ли Хуай Су не мог не вспомнить Ли Шаня, когда тот был ребенком.

Выросший в чужом дворе, недоедающий и недоодетый, худой, с грязной мордочкой, как щенок.

Мать Ли Хуай Су ела вегетарианскую пищу, верила в буддизм и была самой доброй.

Ли Хуай Су воспитывала мать с детства, и после её смерти он также познал её сострадание и спасение. Хотя он знал, кто такой Ли Шань, он не мог видеть его страдания.

Учитывая лицо отца Ли, Ли Хуай Су не мог действовать открыто, но он был старшим сыном семьи Ли и мог легко приказать слугам и привратникам прислать немного одежды и выпечки.

Время от времени он выводил Ли Шаня из своего маленького дворика на прогулку по оживленному городу Цзиньлин.

Ли Шань был очень зависим от Ли Хуай Су, постоянно свернувшись калачиком у него на коленях, словно щенок. Он всегда с интересом разглядывал медный колокольчик на поясе и теребил в руках красные кисточки.

Хотя Ли Шань был из семьи Ли, глава семьи его не любил, поэтому, естественно, у него не было жетона семьи Ли.

У Ли Хуай Су их было много. Видя, что Ли Шаню нравится этот камень, он снял его и отдал ему.

На жетоне Ли Хуай Су была его печать. Хотя жетон был передан Ли Шаню, печать не была снята.

Когда два колокола находились недалеко друг от друга, они легко резонировали.

Ли Хуай Су обнаружил это лишь однажды утром. Злой слуга из семьи, обнаружив эту вещь у Ли Шаня, тут же захотел её отобрать.

Ли Хуай Су почти сразу почувствовал это и бросился в другой двор, избив злого слугу и выгнав его вон.

Ли Шаня избили, чтобы защитить подарок брата. Увидев это, Ли Хуай Су не выдержал и рассказал об этом отцу, напутствовав его: «Кем бы ни был Ли Шань, для посторонних он всё равно остаётся сыном семьи Ли. Если отец позволит другим издеваться над Ли Шанем, это лишь потеряет лицо семьи Ли. Даже если он не нравится отцу, ему всё равно нужно сохранять хоть какой-то вид для посторонних».

Только после этого жизнь Ли Шаня немного улучшилась. Ли Шань отдыхал на коленях у Ли Хуай Су, а Ли Хуай Су проколол ему уши и повесил на них медный колокольчик, что было одновременно красиво и привлекало внимание.

Ли Хуай Су погладил красные кисточки, чувствуя, что это словно колокольчик, которым щенок узнает своего хозяина, но сказал: «Ты будешь носить его в будущем, и другие поймут, что ты член семьи Ли, и больше не будут тебя обижать».

Ли Хуай Су допил последний глоток вина из чаши, прежде чем медленно подняться и пойти к Ли Шаню.

Ли Шань рухнул на землю, и только слабое дрожание его спины свидетельствовало о том, что он еще жив.

Его одежда была растрёпана, что выглядело весьма некрасиво. Ли Хуай Су снял пальто и надел его на него.

Затем он полоснул себя по запястью мечом, и из раны хлынула кровь.

Ли Хуай Су слегка наклонился и другой рукой грубо повернул лицо Ли Шаня, прижимая рану на запястье к его бледным губам.

Запертые кости Гуаньинь (Часть 1

Когда в рот Ли Шаня попала свежая кровь, жизненные силы, казалось, чудесным образом вернулись в его тело.

Заметив, что цвет лица Ли Хуай Су немного улучшился, он большим пальцем вытер кровь с губ и медленно убрал руку. Он завернул Ли Шаня в свою верхнюю одежду и приготовился увести его из Между Водой и Облаком.

Подняв ногу, он пнул длинный меч, лежавший на земле. Ли Хуай Су взглянул вниз и увидел, что это был Иссохший Лес, Встречающий Источник Ли Шаня.

Он знал, что до его прибытия Ли Шань публично осквернял себя мечом, и медный колокол это почувствовал. Ли Хуай Су также слышал ругательства этих людей.

Ли Хуай Су на мгновение замешкался, затем поднял ногу и взял Увядшее Дерево, Встречающее Весну, завернув его вместе с Ли Шанем в свой халат.

Используя пространственную магию для сокращения расстояний, они в мгновение ока прибыли в мир людей. На хребте Редполигонум не было цветов, лишь луна отражалась в старых деревьях, чьи ветви были увешаны красным шёлком.

Тело, обхваченное его руками, наконец пошевелилось. Ли Хуай Су опустил глаза и встретил растерянный взгляд Ли Шаня.

Ли Шань хриплым голосом спросил: «…Брат?»

Ли Хуай Су замер на звуке, небрежно бросил Ли Шаня на траву и посмотрел на него сверху вниз: «Люди из Павильона Меча Цуй Вэй втоптали тебя в грязь, а ты даже не знаешь, как сопротивляться. Кто-то положил тебе в рот кусок? Для кого ты разыгрываешь этот жалкий спектакль?»

Услышав это, Ли Шань послушно закрыл рот и тихо лег возле сапог Ли Хуай Су.

Это еще больше разозлило Ли Хуай Су.

С Ли Шаня сняли ограничения, и духовная энергия циркулировала по его телу, восстанавливая его почти умирающее тело. «Увядший Лес Встречает Весну» также тихо лежал рядом с ним, словно его предсмертный опыт был всего лишь сном.

Он безучастно поднял руку и осторожно прижал её к груди. Рана, которая непрерывно кровоточила, уже почти зажила.

Ли Шань с некоторым страхом посмотрел на Ли Хуай Су: «Чем ты меня только что накормил?»

«Токсичные лекарства от вытяжения, ты не доживешь до сегодняшней ночи», — бросил Ли Хуай Су и повернулся, чтобы уйти, больше не глядя на Ли Шаня.

Но прежде чем он успел сделать два шага, сзади него появилась аура острого меча.

Ли Хуай Су невольно поднял меч, чтобы отразить удар, и лязг металла прозвучал словно гром в безмолвной ночи, разрушив их фальшивую нежность. Рука Ли Хуай Су онемела от почти внезапного удара. Он с шоком и гневом посмотрел на Ли Шаня, который с трудом поднимался вместе с «Увядшим Деревом, Встречающим Весну», всё ещё в растрепанном одеянии.

Ли Хуай Су гневно рассмеялся, и на его красивом лице почти отразилась ярость. Он понизил голос и сказал: «Ли Шань, я только что спас тебе жизнь, и вот так ты отвечаешь ненавистью на доброту?!»

Его гнев обжигал его органы, заставляя Ли Шаня чувствовать себя некомфортно.

Кровь, которой его кормил Ли Хуай Су, только что залечила рану на его груди, но теперь, движимый гневом Ли Хуай Су, он почти кипел у него в груди.

Ли Шань прикрыл грудь руками, почти выдавливая слова сквозь зубы, разбивая каждое предложение на несколько частей: «Сначала я убью тебя, а затем покончу с собой, чтобы извиниться, отплатить за твою доброту и никогда не жить один».

Он был полон решимости погибнуть вместе с ним, даже если это означало бы уничтожить все.

Ли Хуай Су видел, что Ли Шань так слаб ,что едва стоит на ногах. Победить было бы неспортивно, а проиграть – ещё более позорно. Он не собирался обнажать меч.

Он сердито сказал: «Мир заклинателей так с тобой обращается, и даже сейчас ты все еще околдован и хочешь работать на них?»

Рука Ли Шаня ослабла, и он едва мог поднять «Увядшее Дерево, Встречающее Весну», поэтому ему пришлось лишь позаимствовать силы. Прежде чем он успел произнести эти слова, меч уже прибыл.

«Другие не важны, но Хозяин хорошо к тебе и ко мне относился. Зачем ты его убил?»

Ли Хуай Су не ожидал услышать от Ли Шаня ничего, чего хотел. Услышав это, он ещё больше усмехнулся: «Зачем? Я убил его, потому что хотел. Как ты думаешь, Гуань Шаньсюэ – хороший человек? Что он имел в виду, подарив тебе этот источник встречи с засохшим деревом?»

Ли Шань поджал губы и промолчал, двигая мечом, почти безрассудно атакуя Ли Хуай Су.

Ли Хуай Су тоже не уклонился, его длинный меч, словно змея, целился прямо в лицо Ли Шаня.

Хотя Ли Шань нёс тяжёлый меч, а его раны ещё не зажили, его реакция была невероятно быстрой. Он развернулся и взмыл, словно лесная птица, используя силу Разъярённого Моря, чтобы внезапно взорваться с силой, и тяжёлый меч обрушился вниз.

Хотя Ли Хуай Су среагировал быстро, он всё же не смог полностью уклониться и был отброшен на десятки шагов тяжёлым мечом, прежде чем едва смог удержать равновесие. Затем его вырвало кровью. Он улыбнулся уголком рта, поднял руку, чтобы стереть кровь с лица, и продолжил говорить Ли Шаню: «Это „нестабильный ум, которому нужно спрятать лезвие и отточить“? Или „молодой и энергичный, которому следует всегда заниматься самоанализом“?»

Эти два предложения были первыми комментариями Мастера о Ли Шане, и поэтому он отдал этот тупой меч Ли Шаню.

В этот момент Ли Хуай Су невольно рассмеялся, несмотря на ранение: «Разве он не считал, что твой характер недостаточно мягок и не поддаётся запугиванию, манипулированию? Он просто завидовал тебе, зная, что сам посредственность и не способен достичь бессмертного блаженства, не способен наслаждаться бесконечной жизнью длиной в тысячи лет, поэтому он хотел утащить тебя за собой, постоянно мучая, чтобы выплеснуть свою ненависть».

Ли Шань только что вложил большую часть своей силы в атаку и едва держался на ногах, опираясь на «Увядшее Дерево, Встречающее Весну». Услышав это, он почти свирепо посмотрел на Ли Хуай Су: «Господин совсем не такой человек…»

Ли Хуай Су сердито перебил его: «Что ты знаешь? Он такой человек, одетый в элегантную одежду и с высокими моральными принципами, он ненавидит тебя так же сильно, как и я. Всякий раз, когда я вижу, как он смотрит на тебя, я понимаю, о чём он думает».

Ли Шань ошеломлённо посмотрел на Ли Хуай Су. С тех пор как Ли Хуай Су предал секту, он никогда не скрывал своей ненависти к нему, но когда он высказал её так открыто, Ли Шань, хоть и ожидал этого, всё равно почувствовал горечь в сердце.

Ли Шань сделал несколько глубоких вдохов и спросил: «Тогда почему ты просто не убил меня в тот день?»

Ли Хуай Су наконец-то высказал то, о чём думал день и ночь, и в этот момент он почувствовал облегчение после тысячи попыток. Особенно, когда он увидел несколько обиженное лицо Ли Шаня, он почувствовал ещё большее удовольствие.

Он нежно улыбнулся Ли Шаню и медленно произнёс: «Потому что убить тебя напрямую было бы для тебя слишком легко. Я хочу видеть, как ты страдаешь, втоптанный в грязь, неспособный жить и неспособный умереть. Только так я буду счастлив!»

Услышав это, Ли Шань почти задрожал и закрыл глаза, крайне разочарованный: «Я понимаю».

Он поднял меч, и его лезвие взметнуло пыль. Ли Хуай Су ощутил невероятно сильное давление во всём теле, подавляющее и поглощающее.

В мире нет ничего важнее жизни и смерти. Ли Хуай Су сначала немного испугался смерти, но затем его сердце наполнилось негодованием и завистью: как несправедливы небеса, отдав всех духов неба и земли, и красоту всех гор одному Ли Шаню.

Разъярённый Морской Прилив вырвался из его руки, издавая вопли вопля под величественной аурой меча. В поединке мастеров раскрываются окончательные приёмы, и победа или поражение – лишь в одно мгновение. Пыль и опавшие листья внезапно стихли, лишь лунный свет, яркий и одинокий, освещал мир и пыль.

Ли Хуай Су упал навзничь, словно выбившись из сил, и сумел удержаться на ногах, лишь опершись на старое дерево у дороги. От удара меча Ли Шаня изо рта и носа хлынула кровь, но уголки его губ тронула жуткая улыбка, словно у безумца: в конце концов, он победил по чистой случайности.

Разъярённый прилив пронзил камень на три дюйма, пригвоздив Ли Шаня к нему, лишив возможности двигаться. Засохшее Дерево, встречающее родник, также было сломано.

Ли Хуай Су медленно восстановил свои силы, поднялся и подошел к Ли Шаню.

Глядя вниз, Ли Шань, напоенный демонической кровью, всё ещё обладал силами бороться, несмотря на такие раны. Кончики его пальцев и тигриная пасть были покрыты кровью, а рана на груди от яростной борьбы только увеличивалась, что делало ситуацию крайне трагичной.

Ли Хуай Су холодно наблюдал, затем убрал руку и вытащил «Бешеный прилив». Ли Шань потерял эту единственную опору и тут же упал на землю. Ли Хуай Су тихо произнес про себя: «Я действительно великодушен и оставил ему половину жизни».

Как только он об этом подумал, его внезапно обдал порыв демонического ветра. Ли Хуай Су, словно почувствовав что-то, обернулся и увидел медленно идущего молодого человека в монашеском одеянии. У него был высокий нос, глубокие глаза и прекрасные черты лица. Три тысячи длинных волос ниспадали на плечи, а каждое его движение было непринужденным и романтичным, совсем не похожим на серьёзного монаха.

Увидев посетителя, Ли Хуай Су невольно нахмурился: «Что ты здесь делаешь?»

Ши Энь улыбнулся и сказал: «Ли, вопрос интересный. Это место изначально принадлежало Морю Непарома. Ты так шумел на моей территории, не пора ли мне зайти и посмотреть?»

Этим человеком был правый страж Ши Энь демонического владыки Тянь Чана. Ли Хуай Су не был с ним в тесном дружеском отношении, но не мог уйти, не показав ему лица, поэтому он легкомысленно сказал: «Видишь ли, ничего серьёзного не произошло».

Ши Энь медленно прошел мимо Ли Хуай Су и увидел Ли Шаня, лежащего на земле, растрепанного и неопрятного, с медным колокольчиком Ли Хуай Су на груди, что было действительно немного интересно.

Он приподнял подбородок Ли Шаня жестяным посохом, который держал в руке, и, увидев его бледное лицо, не смог удержаться от шутливого смеха: «Благодетель Ли обычно этого не показывает, но он довольно дикий».

Ли Хуай Су вытер кровь со своего меча и холодно напомнил: «Он — Ли Шань».

Услышав это, Ши Энь был ошеломлён. Ли Шань тоже слегка проснулся и встретился с испытующим взглядом Ши Эня. Он хотел заставить себя встать, но лишь кашлянул кровью. Видя его плачевное состояние, Ши Энь невольно рассмеялся: «Благодетель Ли слишком беспечен, как ты дошёл до такого состояния?»

Но его явно больше интересовал Ли Шань, поэтому он снова повернул голову, не дожидаясь ответа Ли Хуай Су.

Ши Энь спросил с улыбкой: «Знает ли молодой герой Ли, кто я?»

Ли Шань терял сознание от потери крови и с трудом качал головой.

Ши Энь неторопливо вздохнул, изображая сожаление: «Я знаю героическое имя молодого героя Ли. Он только что спустился с горы и убил Гаруду, левого стража демонического владыки Тянь Чана, став поистине знаменитым в юном возрасте и шокировав всех. Но как ты можешь не знать меня?»

Ли Шань не знал, что Ши Энь собирается сделать, поэтому ему пришлось молчать и ждать дальнейших слов. Он услышал лишь смех Ши Эня: «Моё имя в Дхарме — Ши Энь, и я родной брат Гаруды».

Ли Шань с некоторым удивлением посмотрел на Ши Эня. В глазах простых людей Ши Энь был красив.

Если Ли Хуай Су был чист, как одинокая луна на небе, то Ши Энь был прекрасен, как цветок персика и сливы, с густыми бровями и незабываемыми глазами.

Ли Шань убил Гаруду, когда ему было четырнадцать лет. С тех пор прошло много лет, но он до сих пор помнил облик Гаруды. Гаруда был не мифической птицей, а свирепым, уродливым и неразумным птицеподобным чудовищем.

Если бы Ши Энь этого не сказал, он бы не смог связать эти два события воедино.

Ресницы Ли Шаня слегка дрогнули, и наконец он выпалил два слова: «Извини».

Услышав это, Ши Энь невольно поднял брови: «Молодой герой Ли уничтожает демонов и защищает Дао, совершая великое доброе дело, почему же ты извиняешься передо мной?»

Ли Шань знал, что ему не избежать смерти, поэтому он просто говорил откровенно, с долей вины в голосе: «Гаруда — великое бедствие для мира самосовершенствований и мира людей, но для тебя, Мастер, он близкий брат, поэтому естественно... Если ты хочешь убить или избить меня, у меня нет претензий».

Услышав это, Ши Эн невольно рассмеялся: «Юный герой Ли, ты загадываешь слишком далеко вперёд. У нас, демонов, всегда были слабые родственные связи, в отличие от тебя и Благодетеля Ли, между которыми такая глубокая братская «привязанность». Когда мы с Гарудой были ещё в утробе матери, мы были врагами, соперничавшими за еду, и наши отношения так и не стали крепче».

Ли Шань, естественно, немного удивился. Ши Энь медленно произнёс: «Однако ты убил его, и это доставило мне немало хлопот».

Словно в ответ на его слова, на необыкновенно красивом лице Ши Эня внезапно появилось отвратительное призрачное лицо, издающее непрекращающиеся крики. Будь это обычный человек, они бы перепугались до смерти, но Ли Шань узнал его с первого взгляда: это был Гаруда!

Ши Эн откинул длинные волосы, закрывая лицо призрака, и улыбнулся: «Мы с Гарудой — чудовища, рождённые от одной матери, и хотя между нами нет привязанности, мы родились вместе. Ты убил его, теперь ему приходится паразитировать на мне, его гнев не утих, и он не хочет уходить».

Ли Хуай Су скрестил руки на груди и холодно наблюдал некоторое время, а затем сказал: «Если ты хочешь убить его, сделай это быстро, зачем ему так много объяснять?»

Ши Энь медленно поднялся и улыбнулся Ли Хуай Су: «Благодетель Ли, твои слова ужасны. Мне не нравится убивать, тем более такого прекрасного маленького красавца. Мне жаль его. Раз уж Благодетель Ли не хочет его, отдай его мне».

Ли Хуай Су усмехнулся: «Ты просишь у меня милостыню?»

Глава 7 Запертая кость Гуаньинь

Ши Энь изобразил удивление и спросил: «Покровитель Ли не хочет? Ты же знаешь мою натуру лучше всех: я ценю красоту и жалость к нефриту. Юный герой Ли такой очаровательный, я непременно возьму его на руки и буду бережно защищать».

Услышав это, Ли Хуай Су презрительно усмехнулся. Он знал не только природу Ши Эня, но и его методы. Они были бесконечно разнообразны, и каким бы добродетельным ни был человек, он в итоге становился послушным, как пёс в его руках.

Ожидать, что глава культа будет ценить красоту и жалость нефрита, было бы неправильным выбором. Однако теперь, когда Ли Шань испил собственной крови, Ши Энь не собирался играть с ним насмерть.

Хотя Ли Хуай Су понимал, что Ши Энь использует провокационную тактику, он равнодушно ответил: «Его жизнь и смерть не имеют ко мне никакого отношения. Пожалуйста, поступай, как хочешь».

Услышав это, Ши Энь по-буддийски приветствовал его: «Хорошо, хорошо».

Всего несколькими словами эти двое решили судьбу Ли Шаня, не имея ни малейшего намерения посоветоваться с человеком, о котором шла речь.

В этот момент меридианы Ли Шаня были разорваны, и он был тяжело ранен в предыдущем бою с Ли Хуай Су, не давая ему подняться, даже если бы он заставил себя. Как он мог избежать хватки левого и правого стражей Демонического Лорда? Ему оставалось только смириться со своей участью.

Ли Хуай Су просто молча взглянул на Ли Шаня, наклонился, чтобы снять медный колокольчик, и когда их взгляды на мгновение встретились, Ли Хуай Су ушел, не оглядываясь.

Ши Энь медленно шагнул вперёд, и, несмотря на то, что Ли Шань был весь в крови, он не обратил на это внимания. Он поднял его и крепко обнял. Ли Шань не мог пошевелиться, поэтому ему пришлось положить голову ему на грудь. Помолчав несколько мгновений, он спросил: «Что ты намерен со мной сделать, Мастер?»

Ши Энь, увидев, что Ли Шань проявил инициативу в разговоре, пребывал в хорошем расположении духа и объяснил: «Я не такой кровожадный и деспотичный, как покровитель Ли. Из трёх ядов – жадности, невежества и гнева – я повинен в жадности. Как говорится, еда и секс – это человеческая природа, и «Юный Герой» очень по вкусу мне и Гаруде».

Ли Шань глубоко вздохнул и медленно произнес: «Я уже слышал твоё имя. Хотя праведные секты не одобряют Море Без Переправы, ты, скитаясь по миру людей, действительно спас жизни многих жертв катастроф в Шу».

Услышав это, Ши Энь опустил голову, посмотрел на Ли Шаня, ущипнул его за подбородок кончиками пальцев и, продолжая улыбаться, многозначительно произнёс: «Что, Юный Герой хочет сказать мне какие-то нежные слова, чтобы порадовать? Боюсь, ты обращаешься не к тому месту. Лучше сберечь силы, чтобы порадовать меня позже».

Ли Шань едва успел поднять взгляд и встретиться с ним взглядом: «Я просто думаю, что с тобой можно договориться. Ты можешь меня отпустить?»

Ши Энь поднял брови и улыбнулся: «Ты прав. Я очень мягкосердечный человек. Но, боюсь, ты больше не сможешь вернуться в Павильон Меча Цуй Вэй. Ли Хуай Су бросил тебя на меня, кто же, по-твоему, придёт и спасёт тебя?» Хотя его тон был легкомысленным, он лучше всех понимал боль Ли Шаня.

Ли Шань помолчал несколько секунд, а затем сказал: «Мне не нужно ждать, пока кто-то меня спасет».

Ши Энь кивнул: «Вот именно? Я не могу позволить тебе уйти, но раз уж ты попал ко мне в руки, я не могу отпустить тебя просто так. Какие условия ты мне предложишь?»

Это создавало трудности для Ли Шаня. Он обычно не слишком много общался с людьми, и переговоры в основном вели Чжоу Цыхуа и Ли Хуай Су. Ему и так было очень трудно выдавить из себя эти слова.

Ши Эн не собирался усложнять ему задачу, а вместо этого с интересом сказал: «Давай поспорим. Если выиграешь, я тебя отпущу».

Ли Шань медленно поднял глаза и услышал, как Ши Энь продолжил: «Неподалёку находится деревня Фэнцзэ, расположенная на стыке мира демонов и мира людей, и её часто преследуют демоны. Я слышал, что Юный Герой однажды отправился туда и спас жизни более сотни жителей деревни. К сожалению, из-за стихийных бедствий и техногенных катастроф в последние годы в Шу не было мира. Произошли крупные катастрофы и эпидемии, и деревня Фэнцзэ тоже пострадала от этого несчастья. Девять из десяти домов в деревне пустуют и находятся в непосредственной опасности. Император людей жаден до наслаждений и, естественно, не может заботиться об этом отдалённом месте. Готовы ли ты спасти их снова на этот раз?»

Ли Шань почувствовал огромную жалость, услышав, что город, который он когда-то спас, превратился в сущий ад: «Конечно, я согласен, но я умею только владеть мечом и никогда не изучал медицину, поэтому, боюсь, у меня нет возможности спасти людей».

Ши Энь улыбнулся: «Ничего страшного, я немного разбираюсь в медицине!»

Он не только знал медицину, но и умел научить людей спасать все живое.

Услышав это, Ли Шань вдруг ощутил беспокойство: «Тогда на что ты собираешься… делать ставку?»

Ши Энь очень весело поднял брови и указал на лицо Ли Шаня: «Держу пари, наступят ли они на трупы своих бывших спасителей, моля о спасении?»

Туман застилает павильоны, а луна запутывает паромную переправу. Тень смерти нависает над деревней Фэнцзэ днём и ночью. Жители не осмеливаются выходить из домов, и городок погружен в гробовую тишину.

Однако сегодня всё немного иначе. Слабый луч солнца прорывается сквозь облака и освещает этот охваченный чумой город, окутанный тёмными тучами. На некогда безмолвной дороге из голубого песчаника раздаётся звук соударяющихся металлических украшений — звон, звон.

Люди, прячущиеся в домах, внимательно прислушиваются, не видя происходящего снаружи из-за густого тумана, и очень удивлены.

«Кто-нибудь здесь, чтобы спасти нас?»

«Здесь присутствуют люди из императорского двора?»

Выходить из дома — смерть, оставаться дома — тоже смерть, поэтому лучше выйти и поискать проблеск надежды.

Жители деревни Фэнцзэ, поддерживая друг друга, вышли из домов. Их лица были полны изнеможения и следов мучений от болезни. Они направились в сторону звука, напрягая последние силы.

Наконец, толпа добралась до разрушенного храма в городе, который был давно заброшен, и в их глазах отразилось явное разочарование и отчаяние. Разрушенный храм был заброшен много лет назад, и обветшалая крыша открывала мрачное зрелище. Опрокинутая статуя Будды безмолвно лежала на земле, её сострадательные глаза, казалось, были слепы.

Молитвы богам и поклонение Будде прилагались с огромными усилиями, когда эпидемия начала распространяться. Если бы это было действительно полезно, как Небесный Будда мог бы наблюдать, как жители деревни Фэнцзэ умирают семья за семьёй?

В этот момент из серого тумана медленно вышла высокая фигура.

Мужчина был одет в монашеское одеяние цвета луны и держал в руке позолоченный оловянный посох. Шесть колец со звоном ударились друг о друга. Несмотря на монашеское одеяние, у него были длинные, словно водопад, волосы и красивое лицо.

Кто-то из толпы тут же узнал этого человека, опустился на колени и поклонился: «Мастер Ши Энь! Пожалуйста, спасите всех!»

Женщина подняла ребенка на руки высоко в сторону Ши Энь, желая умереть вместо своего ребенка.

Ши Энь путешествовал по миру людей под именем лидера секты Чистого Мирового Лотоса. Секта Чистого Мирового Лотоса обладает значительной властью в Шу, и многие люди, хотя и не исповедуют буддизм, слышали некоторые из её учений.

Особенно среди этих невежественных людей, страдающих от голода, войны и болезней, секта Чистого Мирового Лотоса имеет прекрасную репутацию спасителя мира.

Видя это, жители деревни, независимо от того, слышали ли они имя Ши Эня или нет, тоже преклонили колени и поклонились. Сила эпидемии в Шу была настолько велика, что даже придворные не осмеливались взять ситуацию под контроль, но Мастер Ши Энь нисколько не испугался, что свидетельствовало о его огромной силе.

Кто знал, что Ши Энь скажет: «Это наказание небесное, как я, простой сторонний человек, могу спасти тебя?»

Услышав это, жители деревни пришли в отчаяние и тут же начали рыдать и плакать: «Это на самом деле наказание небесное!»

Глядя на открывшуюся перед ним картину, выражение лица Ши Эня ничуть не изменилось. Он лишь поднял оловянный посох и указал им куда-то вдаль, и жители деревни вдруг почувствовали себя подавленными и тут же замолчали. Только тогда они услышали, как Ши Энь продолжил: «Если бы это был действительно неразрешимый тупик, я бы не пришёл сюда специально».

Когда люди в отчаянии, они действительно осмеливаются верить во что угодно, даже если кто-то испытывает странное чувство в сердце, они всё равно выбирают слепое «благочестие», опасаясь, что если в этом благочестии проявится хоть капля сомнения, они будут лишены спасения. Жители деревни были приятно удивлены: «То, что сказал Учитель, означает, что у нас всё ещё есть проблеск надежды? Пожалуйста, покажи нам путь к выживанию».

Ши Энь слегка улыбнулся: «Ты слышал о мясе Будды?»

Глаза жителей деревни, казалось, горели пламенем в пустыне, но когда они подняли глаза, то увидели пугающие желания в глазах друг друга.

Легенда о Мясе Будды произошла в деревне Линцзю, неподалёку от деревни Фэнцзэ. Шу долгое время воевал, и люди жили в нищете. Случались засухи и наводнения, а голод разразился раньше эпидемии. Однако в деревне Линцзю появился «смертный Будда». Изначально этот смертный Будда был обычной деревенской женщиной, но однажды она внезапно заявила, что получила небесный дар, и, если жители деревни будут есть её плоть и кровь, то смогут достичь бессмертия и наслаждаться блаженством, не испытывая голода и боли смертного мира. Сама же она, пройдя через испытания, сможет достичь Дао и избежать перерождения.

Хотя голод в то время уже свирепствовал, люди всё ещё с трудом сохраняли совесть и нравственность. Слова деревенской женщины словно разорвали оковы и пробудили животные инстинкты в сердцах жителей деревни – она добровольно отдала свою жизнь, чтобы спасти нас, так почему бы и нет?

Никто не знает, что в итоге случилось с жителями деревни Линцзю. Кто-то однажды отправился в деревню на разведку, но не нашёл их костей. Возможно, они действительно отправились на бессмертную платформу, чтобы насладиться блаженством, как гласили слухи.

Но ни у кого из жителей деревни Фэнцзэ не было такого «внезапного просветления»! Кто же станет этой точкой соприкосновения, плотским телом Будды, дарованным небесами? Если небеса выберут моего ребёнка, моих родственников, моих друзей…

Кто-то подумал об этом и невольно похолодел, не решаясь думать дальше. На его лице тоже появилось оцепенение, он слегка сжал шею и отступил на несколько шагов.

Ши Энь поднял руку и указал на разрушенный храм. Тёмная дверь храма была словно прожорливый рот, и все взгляды устремились туда. Только тогда они услышали, как Ши Энь очень мягко произнёс: «Он внутри».

Будда не может видеть, как ты страдаешь от небесного наказания, и готов претерпеть все страдания ради всех живых существ, используя свою плоть и кровь, чтобы спасти жизни всего города. Пока ты ешь его плоть и пьёшь его кровь, тебе больше не придётся страдать от боли болезни и боли разлуки с семьёй, что поможет тебе двигаться по пути освобождения.

Толпа кивала и подпевала, глаза их застыли, а на лицах застыло выражение радости. Их сердца давно оцепенели от чумы и смерти, и теперь наконец-то появился проблеск надежды.

Вздох облегчения пронесся в их сердцах от того, что им не пришлось причинять вред знакомым соседям.

Люди, казалось, обрели чистую и ясную силу и устремились к разрушенному храму. Даже те жители деревни, которые были почти не в силах встать и которых несли семьи, вставали, словно выздоравливая, и, пошатываясь, шли вперёд.

А Ши Энь уже давно исчез.

Дверь разрушенного храма снова распахнулась, и жители деревни вошли внутрь и увидели белую фигуру, спокойно сидящую на лотосовом помосте, где должна была находиться статуя. Фигура человека была неясна из-за тёмных занавесок.

Однако жители деревни, казалось, увидели какое-то чудо и были потрясены сильными эмоциями. На мгновение им захотелось бежать из разрушенного храма, но в конце концов все опустились на колени и непрестанно кланялись.

«Будда, помилуй, спаси нас!»

«Пожалуйста, прояви свой дух, Будда, и спаси деревню Фэнцзе!»

Ли Шань молча слушал. Его меридианы были разорваны по всему телу, и он не мог пошевелиться. Он также был запечатан Ши Энем и не мог говорить, напоминая им, что это была всего лишь шутка Ши Эня. Луч солнца, пробившийся сквозь облака, проник сквозь отверстие в карнизе и упал на лицо Ли Шаня. Солнечный свет обжег Ли Шаня, и он невольно закрыл глаза.

Жители деревни встали и собрались вокруг, а те, кто посмелее, первыми подняли занавески, и они ясно увидели, что на лотосовой платформе находилось не какое-то чудо, а просто молодой человек.

Молодой человек был одет в белое одеяние, расшитое золотыми нитями узорами в виде лотосов, а на шее висела нитка роскошных бус. Голову его покрывал слой белого тюля, не давая ясно разглядеть его лицо. Он неподвижно сидел на помосте, подобном лотосу, и лишь едва заметное движение его груди свидетельствовало о том, что он ещё жив.

Глава 8 Предупреждение в главе есть акт канибализма.

Кто-то замялся и спросил: «Он действительно Будда?»

Кто-то быстро перебил его, словно желая убедить собеседника и самого себя: «Будды проявляются и трансформируются в соответствии с различными существами. Естественно, они могут принимать любую форму. Раньше, в деревне Линцзю, Будда мог быть деревенской женщиной, а теперь, в нашей деревне Фэнцзэ, он может быть юношей».

Его слова, казалось, прояснили умы всех, и никто больше не колебался. Не было времени оглядываться назад и вперёд. Все устремились к платформе-лотосу, и их движения сменились от первоначальной осторожности к толканию и пинанию.

На столике для благовоний перед платформой с лотосами не было курильницы, вместо неё были очень предусмотрительно выставлены их обычные ножи и сельскохозяйственные орудия. Такой намёк был слишком прямолинеен, словно насмехаясь над их нерешительным лицемерием.

Первый дрожал, вытаскивая из него ржавый серп. Серп давно изношен, и его лезвие пронзило руку Ли Шаня, издав скрежет трущейся плоти о плоть, от которого заныли зубы. Мужчина держал серп, наблюдая, как кровь сочится из раны и капает на землю. Он лишь на мгновение замешкался, прежде чем приблизить рот и собрать булькающую кровь, вытекающую из раны.

«От начала и до конца юноша на помосте лотоса не сопротивлялся и не боролся ни на йоту...». Все ещё больше убедились, что он действительно добровольно жертвует собой ради спасения людей и всех живых существ!

Когда первый человек взял инициативу в свои руки, всё остальное стало логичным. Жители деревни давно утратили рассудок и человечность, оставив лишь желание жить. Жить – значит умирать, а умирать – значит жить. Когда острое оружие попало им в руки, они даже почувствовали волнение и уверенность.

Они были словно стая голодных стервятников, протягивая лапы, пытаясь укусить и разорвать Ли Шаня, срывая с него одежду и кусая его плоть. Молодой человек стиснул зубы, отрезал кусок мяса от ноги Ли Шаня, засунул его в рот и с трудом пережёвывал. Старик, тяжело больной, дрожа, вонзил клинок в талию и живот Ли Шаня, вырвал окровавленный кусок плоти, закрыл глаза и проглотил его.

Женщина с ребёнком на руках тупым ржавым ножом сделала надрез на груди Ли Шань, но сама не пошевелилась. Вместо этого она подняла умирающего младенца на руки и передала его Ли Шань, позволив ему сосать кровь, вытекающую из раны, словно при грудном вскармливании.

Но молчаливо никто не снял вуаль, скрывавшую лицо Ли Шаня, потому что никто не осмеливался взглянуть на лицо юноши, посмотреть ему в глаза.

Девочка, пришедшая с матерью, стояла в стороне от толпы, почти забывая плакать от увиденного. Порыв ветра пронесся по залу, мягко приподняв край вуали. Девочка, не отрывая взгляда, смотрела в глаза Ли Шаня под вуалью, её лицо выражало страх и ужас, а затем воскликнула: «Это даос Ли! Это даос Ли, спасший деревню Фэнцзэ!»

Почти возбуждённые движения жителей деревни внезапно замерли, и все, застыв, повернули головы и посмотрели на девушку, стоявшую на краю толпы. Измождённая женщина шагнула вперёд, закрыла девушке рот и резко сказала: «Заткнись! Заткнись!»

Девочка вырвалась из рук матери и продолжала кричать: «Этот монах – лжец, он хочет обманом заставить тебя убить даоса Ли! Даос Ли – не Будда, даос Ли умрёт, умрёт!»

Лицо женщины мгновенно помрачнело, она резко схватила девочку за плечо и повалила её на землю. Девочка с ужасом посмотрела на мать, не понимая, почему её обычно кроткая мать вдруг так разгневалась.

Она оглянулась на других жителей деревни в храме, ища помощи, но увидела, что все они смотрят на нее одними и теми же зловещими и пугающими глазами, как будто спрашивая: «Зачем ты это сказала?»

Почему ты это сказала?

Женщина, казалось, осознала недопустимость своих действий и, благоговейно подняв окровавленный кусок мяса в руке, поднесла его к губам девочки. Она тихо произнесла: «Ешь мясо Будды, восходи на Бессмертный Помост как можно скорее, восходи на Бессмертный Помост как можно скорее…»

Девочка испугалась, увернулась от крови и плоти, которые дала ей мать, и выбралась из полуразрушенного храма.

Один из жителей деревни с трудом открыл рот: «Верно, верно, Бессмертный Мастер Ли спас жизни всего нашего города от рук демонов, как мы могли забыть? Это лишь доказывает его связь с деревней Фэнцзэ. Он спас нас три года назад, а теперь он здесь, чтобы спасти и нас!»

«Да, я уже чувствую себя гораздо лучше. Как сказал мастер, Мясо Будды реально, а Бессмертный Мастер Ли и есть этот Будда во плоти».

Это был не просто психологический эффект. Тяжелобольные действительно ощущали, как из их тел исходит мощная сила, помогающая их иссохшим и разлагающимся телам обрести новую жизнь. Это, несомненно, было чудом.

«В древности Будда отрезал себе кусок плоти, чтобы накормить орла. Бессмертный Мастер Ли подражает этому поступку!»

Все приняли решение, их голоса снова зазвучали возбужденно, и они снова окружили Ли Шаня.

«Надеясь, что ты поднимешься на Бессмертную платформу рано, я найду тебя позже. Надеясь, что ты поднимешься на Бессмертную платформу рано, я найду тебя позже. Надеясь, что ты поднимешься на Бессмертную платформу рано, я найду тебя позже».

…

( Фу, как отвратительно... )

Ши Энь сидел, скрестив ноги, на столике для благовоний, подперев руки руками, и наблюдал за жалким состоянием Ли Шаня.

Белоснежное монашеское одеяние было изорвано и запачкано, а многослойная, сложная ткань была запятнана кровью. Ноги были отрезаны, обнажая ужасные белые кости, а отрубленный конец правой руки был очень грубым, словно его отрубили ножом для рубки дров.

Платформа в виде лотоса была покрыта липкими, полузасохшими пятнами крови и напоминала помост для казни.

Возможно, изначально жители деревни хотели просто выжить, но когда их дух возбудился до крайности и они впали в своего рода религиозный фанатизм, то поступки людей часто перестали быть ограниченными разумом и моралью, особенно когда страдалец, стоявший перед ними, не оказывал им никакого сопротивления, позволяя им делать все, что им заблагорассудится.

Ши Энь протянул руку и сорвал вуаль, скрывавшую лицо Ли Шаня, обнажив бледное лицо. Ли Шань открыл глаза, но из-за обильной кровопотери его реакция несколько замедлилась. Его светлые зрачки медленно повернулись к Ши Эню и встретились с ним взглядом.

Ши Энь улыбнулся и сказал: «Ты проиграл. Люди, которых ты спас в прошлом, просто притворяются, что не узнают тебя, чтобы спасти свои жизни. Даже если их помыслы будут раскрыты, они смогут продолжать пить кровь своего спасителя и есть его плоть».

Ли Шань обрел голос, но не мог собраться с силами, и голос его был очень тихим, но в нем не слышалось никаких жалоб: «Человеческой природе свойственно быть жадным до жизни, более того, они обмануты тобой, что заставляет их делать такие вещи, если уж мне ненавидеть, то я должен ненавидеть тебя».

Ши Энь слегка приподнял брови: «Твое Дао Сердце действительно достаточно твердое, Ли Хуай Су действительно не так хорош, как ты, но этот маленький монах не лгал, твоя плоть и кровь действительно могут спасти эту эпидемию».

Ли Шань нахмурился и посмотрел на него. Ши Энь, заметив его недоумение, слегка улыбнулся: «Разве ты не знаешь? Ли Хуай Су недавно напоил тебя своей кровью, чтобы спасти от смерти. Твои меридианы повреждены, боюсь, его кровь уже впиталась в твои конечности и кости, слившись с твоей плотью и кровью. Кровь демонов всемогуща, и болезни и бедствия человеческого мира уязвимы для её крови».

Дыхание Ли Шаня внезапно участилось. Ши Энь завернул Ли Шаня в свою монашескую одежду и почувствовал, как тот слегка дрожит в месте соприкосновения их тел.

Он улыбнулся и сказал: «Смертные, пьющие эту демоническую кровь, действительно могут быть „исцелены“, но после этого смертное тело, вероятно, не сможет выдержать её. В лучшем случае их кожа спадёт, а тела начнут гноиться, и они умрут без следа. В худшем — они будут поглощены демонической кровью и обрастут костями, которые  есть у  демонов низшего уровня, часто встречающиеся в Море Без Парома, эти дышащие, гнилые куски мяса».

«О, этот маленький монах забыл, ты должен знать эти вещи, в конце концов, ты когда-то был лучшим учеником Павильона Меча Цуй Вэй».

Ли Шань так разозлился, что его тут же стошнило кровью: «Ты…»

Ши Энь боялся, что не сможет отдышаться, поэтому он любезно продолжил: «Демон? Но этот маленький монах – демон, неужели тебя никто не учил не искать шкуру тигра? Ты и вправду смеешь заключать с этим маленьким монахом пари и заключать с ним сделки, ты действительно наивен и мил. Более того, этот маленький монах заставил жителей деревни Фэнцзэ делать всё это? Они сами это выбрали, это их карма».

*

В центре Моря Но Ферри находилась статуя Будды размером с гору, большая часть которой была скрыта в облаках, и только черные стеклянные глаза Будды светились странным светом, словно холодно глядя на все живое.

Ли Хуай Су пришёл незваным гостем, словно вошёл в необитаемое место, и вошёл в главный алтарь секты Чистого Мирового Лотоса Ши Эня.

Аромат сандалового благовония в комнате смешивался с запахом сажи, слишком резким и навязчивым, отчего Ли Хуай Су невольно нахмурился. Молитвенные флаги колыхались автоматически, без малейшего дуновения ветра, и оттуда доносились слабые звуки песнопений – какое же это было торжественное и торжественное место!

Ли Хуай Су поднял ряды молитвенных флагов, последовал наставлениям своего рода и вскоре нашел Ли Шаня.

Не видев его некоторое время, Ли Хуай Су едва узнал его.

Независимо от того, был ли он членом семьи Хэдун Ли или следовал за ним в Павильон Меча Цуй Вэя, Ли Су не слишком заботился о своей внешности и всегда небрежно собирал волосы. Никто никогда не учил Ли Шаня расчёсываться, и он не считал это важным. Если Ли Хуай Су не помогал ему, его волосы всегда были немного растрепанными, и он выглядел очень неопрятно.

Но он родился с хорошей кожей, даже если он был таким озорным, он все равно был красив даже с простой заколкой для волос.

Но сегодня Ли Су был одет очень изысканно, его волосы были гладко причесаны, заплетены в косу, спускающуюся на одно плечо, в его волосы были вплетены зеленый нефрит и красный агат, украшенные очень красиво.

Руки Ли Шаня были связаны красным шёлком, он стоял на коленях и висел посреди буддийского зала. Словно потеряв сознание, он безвольно склонил голову набок. На нём было тонкое простое платье, свободное от движений рук, ткань сползала вниз, обнажая белоснежные плечи и большую часть груди.

Золотая нагрудная цепь, инкрустированная драгоценными камнями, дважды обвивала шею Ли Шаня, причудливо и тяжело оплетая его тонкую грудь, а две нити изумрудного нефрита соблазнительно висели на груди, мягко покачиваясь в такт дыханию. Столь замысловатые украшения делали его похожим не на живого человека, а скорее на жертвенное приношение в буддийском зале.

Синие и фиолетовые отметины пересекались на светлой коже его шеи и груди, и Ли Хуай Су не нужно было гадать, чтобы понять, что под одеждой их будет больше.

Ли Хуай Су постоял несколько секунд, наблюдая за происходящим перед ним, затем медленно шагнул вперед и протянул руку, чтобы коснуться щеки Ли Шаня.

Глаза Ли Шаня были также обмотаны несколькими кругами красного шелка, поэтому он ничего не мог видеть.

Ли Хуай Су сначала подумал, что он без сознания, но как только кончик его пальца коснулся щеки Ли Шаня, Ли Шань, казалось, что-то осознал, слегка пошевелился, а затем поднял голову и очень послушно положил лицо на ладонь Ли Хуай Су, словно прирученный зверек.

Ли Хуай Су почувствовал тепло, исходящее от его ладони, но почувствовал лишь спазм в желудке, подступавший к рвоте.

«Не знаю, почтил ли нас своим присутствием Благодетель Ли, мне не удалось поприветствовать вас издалека».

Услышав этот звук, Ли Хуай Су тут же отдернул руку, словно обжегся раскаленным углем.

Ши Энь был растрепан и бос, в свободном монашеском одеянии. Войдя, он всё ещё чувствовал запах алкоголя – такой романтичный и непринуждённый стиль. Он лениво наблюдал за действиями Ли Хуай Су, который только что вёл себя довольно непринуждённо: «Этот маленький монах скормил ему немного необработанного медного цветка, он теперь очень послушный, не хочешь присоединиться?»

Услышав это, Ли Хуай Су тут же посмотрел на него с легким недовольством.

Увидев это, Ши Энь замахал руками, извиняясь и моля о пощаде: «Этот маленький монах просто шутит, почему Благодетель Ли должен воспринимать это всерьез?»

Ли Хуай Су сдержался, словно снова стал тем отчуждённым Ли Хуай Су, каким он был раньше. Он недовольным тоном сказал: «Не шути так скучно».

Ши Энь дважды притворился, что отвечает, а затем сказал: «Но зачем здесь Благодетель Ли, может быть, ты передумал? Прошло всего несколько дней, и ты уже прибыл в моё Море Без Паромов».

Ли Хуай Су взглянул на Ли Шаня и равнодушно сказал: «Повелитель демонов хочет его видеть».

Глава 9: Вода глубокая, мутная

Небеса Преображения Радости (Хуалэтянь) Небесной Области — это не оглашаемая слухами гора трупов и море крови, пещера десяти тысяч демонов, совершенно варварская и неразвитая земля. Скорее, они построены по образу самого процветающего города Ханчжоу мира людей. Как гласит поговорка: «Наверху — Небо, внизу — Сучжоу и Ханчжоу». В Небесах Преображения Радости павильоны и башни парят в облаках, скрытые в тумане, эфирные и сказочные. Звуки пения, танцев и струнных инструментов никогда не затихают. Хотя внутри нет дневного света, они всегда ярко освещены фонарями и светом нефритовых горшков. Если бы кто-то забрел туда, то, вероятно, принял бы его за божественный Пурпурный дворец или рай на земле.

А башня высотой в тысячу футов, пронзающая облака в центре Небес Преображения Радости, является резиденцией Демонического Лорда.

«Я привел человека».

Ли Хуай Су не предупредил о своём прибытии и не увидел Демонического Лорда. Однако он не желал задерживаться на Небесах Преображения Радости. Он бросил Ли Шаня на мягкий диван в комнате и хотел уйти.

Но, услышав движение, кто-то тут же приподнял занавеску из-за ширмы.

Молодой человек с белыми зубами и тёмными бровями, одетый как учёный, носил серый квадратный шарф, завязанный двумя нефритовыми камнями, сплетёнными вместе. Бакенбарды у него были немного распущены, но в нём чувствовалась естественная, непринуждённая миловидность. Его взгляд упал на спину Ли Хуай Су, и он сделал два-три шага вперёд, вытягивая шею, чтобы встретиться взглядом с Ли Шанем.

Хотя Ли Шань уже проснулся, действие снадобья «Цветок Слезы Будды» ещё не полностью рассеялось. У него закружилась голова, и он был ошеломлён, внезапно увидев этого молодого человека.

Небесный Демон, Повелитель Демонов, долгие годы бездействовал в Мире Демонов и редко появлялся, поэтому почти никто не видел появления Повелителя Демонов.

Ли Шань не мог скрыть своих мыслей. Увидев перед собой молодого человека, ничем не отличавшегося от молодого учёного из мира смертных, он невольно выразил удивление – неужели это и есть истинный облик демонического владыки Тянь Чана?

Однако он не потерял бдительности из-за благодушного вида Тянь Чана. Имея перед глазами пример Ши Эня, Ли Шань уже не мог поверить, что с этим человеком будет легко справиться.

Увидев это, Тянь Чан улыбнулся и приблизился к Ли Шаню, но тут же несколько раз чихнул и отшатнулся. Он прищурился, прикрыл кончик носа тыльной стороной ладони и спросил Ли Хуай Су: «Чем это от него пахнет?»

Ли Хуай Су ответил как ни в чем не бывало: «Раньше он был у Ши Эня».

На лице Тянь Чана отразилось внезапное осознание, с выражением несколько преувеличенного отвращения: «Больше всего я не выношу его привычки». Однако, немного придя в себя, он снова с готовностью приблизился к Ли Шаню, облокотившись на мягкий диван, подняв колени и слегка наклонившись вперёд.

Первым его действием было ущипнуть Ли Шаня за щеку.

Ли Шань поначалу был несколько насторожён, его тело было напряжено, спина прижата к спинке мягкого дивана. Но в этот момент он был немного ошеломлён необъяснимым поведением Тянь Чана.

Тянь Чан пару раз ущипнул его, затем кончики его пальцев медленно двинулись вниз, опустившись на шею Ли Шаня.

Шея всегда была жизненно важной точкой. Кончик пальца Тянь Чана почти касался артерии Ли Шаня. Приложив совсем немного усилий, можно было забрызгать Ли Шаня кровью. Кадык Ли Шаня дважды дернулся, и наконец он закрыл глаза, словно смирившись со своей участью.

Кто бы мог подумать, что Тянь Чану просто интересно послушать пульс Ли Шаня. Он внимательно прислушался, а затем его рука беспокойно опустилась.

Ли Хуай Су было лень разговаривать с Ши Энем, и он чуть не утащил Ли Шаня с моря Но Ферри. Если не считать того, что его скудная одежда портила ему вид, и накинув на него кусок одежды, он не испытывал особого беспокойства. На груди у него висели украшения, которые звенели при малейшем движении.

Тянь Чан, казалось, внезапно заинтересовался, он поглаживал его грудь, словно кошачья лапка перебирает кисточками, тянул туда-сюда, пока Ли Шань наконец не выдержал. Он едва поднял руку и надавил на движение Тянь Чана.

Тянь Чан также был несколько удивлен тем, что Ли Шань осмелился бросить ему вызов, и слегка расширил глаза, чтобы встретиться взглядом с Ли Шанем.

Ли Шань с трудом открыл рот: «Что ты делаешь?»

Брови Тянь Чана были бледными, его глаза, словно феникс, слегка приподняты. Когда он улыбался, его охватывало какое-то неописуемое и тревожное чувство. Он откровенно сказал: «Мне просто немного любопытно. Ты ничем не отличаешься от этих смертных».

Услышав это, Ли Шань слегка нахмурился и подсознательно сказал: «Я смертный, поэтому, естественно, я ничем не отличаюсь».

Хотя мир самосовершенствования отделен от мира людей, судьбы земледельцев и смертных разделены лишь одной чертой. Будь то великолепие и цветение, или бедность и борьба за выживание в смутные времена, им не избежать рождения, старости, болезней и смерти.

Сто лет назад основатель Павильона Меча Цуй Вэй постиг Дао и обрёл бессмертие. С тех пор никто не слышал о том, чтобы кто-то смог проникнуть в тайны небес и достичь бессмертия. Ли Шань изначально был незаконнорождённым ребёнком семьи Хэдун Ли, не отличался презентабельным внешним видом и не мог появляться на свету. Он воспользовался возможностью Ли Хуай Су сбросить смертное тело и войти в Павильон Меча Цуй Вэй для совершенствования. Естественно, он никогда не чувствовал себя выше других.

Но Тянь Чан улыбнулся и сказал: «Не так, не так. Сто лет назад старый предок Павильона Меча вознёсся в высший мир. Я унаследовал положение Демонического Лорда, и Великая Ведьма клана однажды предсказала, что в мире смертных появятся золотые зрачки, которые станут бичом для расы демонов. Я тоже беспокоился день и ночь. Теперь, когда ты попала ко мне в руки, мне кажется, что я сплю».

Он поднял указательный палец и указал на глаза Ли Шаня. Ли Шань невольно прищурился и лишь услышал, как Тянь Чан продолжил: «Твои глаза прекрасны, но они не как золото, а как стеклянные шары. В мире людей есть стихотворение, в котором говорится: «Цветные облака легко рассеиваются, а стекло хрупкое. Большинство хороших вещей непрочны», – пожалуй, это верно.

Пока он говорил, другая рука, не слишком-то честная, медленно скользнула к его талии. Ли Шань незаметно уклонился и встретился взглядом с Ли Хуай Су, стоявшим, скрестив руки на груди. Ли Хуай Су равнодушно взглянул на него и сказал Тянь Чану: «Раз больше нечего делать, я пойду первым».

Но Тянь Чан поднял глаза, блестящие и немного жутковатые, и улыбнулся Ли Хуай Су: «Почему молодой господин Ли так спешит уйти? Раз ты так его ненавидишь, почему бы тебе не посмотреть, прежде чем уйти?»

Ли Хуай Су неправильно понял его слова и с недовольством сказал: «У меня нет хобби наблюдать за чужими облаками и дождями».

Пока он говорил, рука Тянь Чана уже скользнула к талии Ли Шаня, его ладонь прижалась к низу живота, его движения были очень мягкими. Тянь Чан улыбнулся: «Я забыл, что молодой господин Ли всегда был чист сердцем и аскетичен, и ему не нравится смотреть на эти грязные вещи, но…»

При этом Ли Шань, казалось, почувствовал что-то необычное. Его животная чувствительность заставила его инстинктивно увернуться, но Тянь Чан снова притянул его к себе и крепко держал, не давая пошевелиться.

Тянь Чан обнял его очень крепко, словно очень любил и лелеял. Теплая ладонь прижалась к низу живота Ли Шаня, но это не было сильной силой, и это можно было считать почти самой нежной лаской. Но Ли Шань почувствовал невыносимую боль, исходящую из низа живота. Это была боль, словно разрывавшая плоть и кровь и переваривавшая их, словно острый клинок резал его, и он все еще чувствовал себя несостоятельным. Она безжалостно шевелила его органы в брюшной полости, злобно царапая каждый дюйм внутренней стенки. Хотя Ли Шань был заклинателем, он не был сделан из стали. Боль превышала порог человеческого восприятия и почти разрывала его сознание.

Ли Хуай Су изначально хотел уйти сразу, ведь то, как Тянь Чан поступит с Ли Шанем, его не касалось; какой бы конец ни ждал Ли Шаня, он был бы рад его увидеть.

В конце концов, он дорожил этой маленькой детской дружбой и не хотел быть палачом с ножом, но был рад подлить масла в огонь.

Однако, услышав крик сзади, он на мгновение остолбенел и внезапно остановился.

Мать Ли Хуай Су была сострадательной и любила помогать раненым маленьким животным возле буддийского храма. В детстве, чтобы быть ближе к матери, Ли Хуай Су намеренно ранил конечности животных и относил их к ней на лечение.

Среди этих животных лучше всех переносят боль дикие кролики, и он почти не слышал их криков.

Ли Шань также чрезвычайно хорошо переносит боль, если только она не становится совершенно невыносимой, он никогда не будет настолько расстроен, он лишь молча проглотит все в свой желудок, словно чрезвычайно скучный упрямый камень, горный ветер и облака переплетаются, нефрит ломается, и черепица тоже.

Ли Хуай Су медленно обернулся и увидел, что Ли Шань потерял сознание и побледнел.

Хотя на его теле не было крови, было видно, что его состояние крайне тяжелое. Холодный пот капал со лба, а спутанные волосы были мокрыми. Он слабо откинулся назад, опираясь на тело Тянь Чана, положив голову ему на плечо, и это было похоже на некоторую ранимость.

Лицо Ли Хуай Су осталось невозмутимым, и он лишь холодно спросил: «Что ты с ним сделал?»

Тянь Чан поднял руку, помог Ли Шаню откинуть выбившиеся волосы со лба, и в его голосе звучала почти наивная жестокость: «Это всего лишь маленькая хитрость Небесного Клана Демонов. Тысячи лет назад Небесный Клан Демонов мог менять форму всего, заимствуя силу Демона-Предка. Даже заклинателей, владеющих силой, было легко превратить в фрикадельки, словно месить грязь. Теперь, когда Демон-Предок пал, сила Небесного Клана Демонов уже не так хороша, как прежде, но кое-какие небольшие изменения всё ещё возможны. Я добавил ему женский половой орган и матку, чтобы он мог иметь детей».

Услышав крайне оскорбительные слова Тянь Чана, Ли Хуай Су презрительно усмехнулся: «Какой в этом смысл? Вашему Небесному Демоническому Клану трудно производить потомство, это просто для видимости».

Тянь Чан серьёзно сказал Ли Хуай Су: «Почему бы нам не попробовать вместе? В конце концов, ты вступил на демонический путь в своём физическом теле, и, в конечном счёте, ты тоже смертный, так что ты должен суметь сделать так, чтобы он зачал, верно?»

На самом деле, он просто спросил обыденно. Небесному клану демонов сложно производить потомство, поэтому правил и целомудрия не так уж много. Тянь Чану всё ещё интересно, как Ли Хуай Су хочет в этом участвовать.

Гнев, который Ли Хуай Су подавлял, когда был рядом с Ши Энем, внезапно вспыхнул с новой силой. Его почти возмутило необъяснимое и фанатичное стремление Небесного Демона к размножению. Он глубоко вздохнул и произнёс: «Пожалуйста, уважай себя, Демонический Лорд».

Увидев, что лицо Ли Хуай Су не очень-то радужно, Тянь Чан тут же понял: «О, точно, в вашем мире совершенствования, в мире людей, такое называется инцест, верно? Я был недостаточно внимателен, извини, извини».

Ли Хуай Су чувствовал себя бессильным, неспособным общаться с кем-либо. Небесный клан демонов изначально был воплощением трёх ядов невежества, а после падения Демона-предка они стали ещё глупее. Он серьёзно объяснил: «Мы с Ли Шанем не родные братья, между нами нет кровного родства. Даже если мы действительно так поступаем, это не считается инцестом».

Как только Ли Хуай Су произнес эти слова, ему вдруг захотелось ударить себя.

Почему он сделал такое предположение? Объясни это Тянь Чану.

Тянь Чан не знал, понял он или нет, но небрежно кивнул и протянул руку, чтобы нащупать новорожденные органы. Ли Шань всё ещё был без сознания, его чёрные, как воронья пасть, ресницы тревожно дрожали, а худая грудь хаотично вздымалась.

Увидев это, Ли Хуай Су снова почувствовал тошноту.

Слепой и невежественный Небесный Демон, Демонический Лорд, посмотрел на него, словно погрузившись в свои мысли, и вдруг серьёзно сказал: «И так, и не так, ты – самый „самоотверженный и церемонный“, „сострадательный и слабый“ образец. Вы с Ли Шанем выросли вместе. Хоть он и не твой родной брат, ты действительно относился к нему как к родному, иначе бы ты не возненавидел его за то, что он превзошёл тебя во всём, войдя в Павильон Меча Цуй Вэй, верно?»

Когда Ли Хуай Су услышал эти слова, веки его задергались, лицо похолодело, он повернулся и ушел.

Из-за его спины всё ещё раздавался голос Тянь Чана: «Ты хочешь, чтобы он был неудачником, слабым и запуганным, но всегда быть ему хорошим братом, который защитит его, но ты не можешь допустить, чтобы он мог превзойти тебя. Порядок старшинства перевёрнут, люди — действительно сложные существа, я никогда не мог этого понять».

Ли Хуай Су покинул Небеса Преображения Радости, но все равно не смог сдержать рвоту.

Глава 10: Вода глубокая, грязь мутная

В глазах Тянь Чана Ли Шань – как соперник – когда-то был ослепительным и опасным, держа его в напряжении день и ночь, не давая ему понять, взволновано его сердце или напуган. Но как только Ли Шань стал всего лишь поверженным подчинённым – существом, больше не представляющим угрозы, – интерес Тянь Чана к нему естественным образом угас. Когда величайшее препятствие, предсказанное пророком, было устранено, Тянь Чан направил свою энергию на разработку планов покорения мира смертных.

Что касается Ли Шаня, Тянь Чан просто запер его, как трофей, в собственной спальне в башне Цяньсюнь, периодически «используя» его, словно одну из своих любимых наложниц. Как однажды заметил Ли Хуай Су, демоническому клану было чрезвычайно трудно размножаться. Изменение тела Ли Шаня Тянь Чаном было всего лишь жестокой шуткой, чтобы посмотреть на его реакцию – разговоры о его беременности были лишь шуткой.

Однако, когда Ли Шань наконец проснулся и обо всём узнал, он промолчал. Он лежал неподвижно, как застоявшаяся вода, – не из-за кроткого подчинения, а, скорее, демонстрируя молчаливое, едва заметное неповиновение, которое Тянь Чан нашел досадно неинтересным. Тем не менее, в спальне Ли Шань всё же оказал лёгкое сопротивление, хотя Тянь Чану это показалось скорее игривым развлечением перед сном, развлечением, которое ему очень нравилось.

Обсудив всё с Ли Хуай Су и Ши Энем, Тянь Чан вернулся в башню Цяньсюнь. Обнаружив, что его спальня окутана тьмой, он поднял руку и зажёг напольную свечу у кровати. Только что с поля боя, в чёрных боевых доспехах, ещё покрытых инеем, его одежда наконец-то безошибочно обнаруживала ауру правителя Демонического мира.

Ли Шань тихо лежал на кровати, отвернувшись, укрытый одеянием Тянь Чана. Серебряная цепь тянулась от изголовья кровати, исчезая в сложных слоях его чёрного одеяния. Пространство, которое Тянь Чан позволил ему занять, ограничивалось небольшим пространством за занавеской; даже два шага сделать было трудно. В этот момент тишина Ли Шаня, казалось, была омрачена неохотным согласием.

Тянь Чан сел у кровати и наклонился, чтобы поцеловать чёрные волосы на виске Ли Шаня. Его рука скользнула под полураспахнутый воротник, но Ли Шань промолчал, позволив Тянь Чану делать всё, что тот захочет. Заметив неладное, Тянь Чан схватил Ли Шаня за подбородок и скривил ему лицо – возможно, из-за неспособности организма адаптироваться к этому, ведь Ли Шань в последнее время сильно похудел, лицо у него было бледным, глаза закрыты, а брови нахмурены. Тянь Чан дважды позвал его по имени, но не получил ответа.

Ли Шань — Златоглазый, бывший главный мастер Павильона Меча Цуй Вэй, ослепительный молодой мастер меча и заклятый враг Тянь Чана — лишённый всех этих титулов, был просто человеком.

Тянь Чан никогда прежде не заботился о смертных в своём царстве; не зная, как лечить человеческие недуги, он не мог не призвать великого шамана своего клана. Обычно молчаливый шаман, осмотрев Ли Шаня, внезапно вскочил на ноги, и Тянь Чан почти различил следы восторга на его бесстрастной, почти костлявой голове. Затем посыпался поток молитв, благословений и восхвалений – великий шаман объявил: «Ли Шань беременн».

Неудивительно, что он был так рад. Демонический клан испытывал огромные трудности с размножением; вынужденное потомство часто представляло собой, подобно Гаруде, бесчувственных созданий, которых гнали только на бойню, – они едва ли достигали зрелости, их поколения накладывались друг на друга, что и привело к нынешнему упадку. Тянь Чан равнодушно слушал слова шамана, почти не в силах их осмыслить. Когда-то он странствовал по миру смертных и был свидетелем ликования смертных мужчин при известии о беременности жены. Хотя он никогда не понимал подобных чувств – учитывая слабые родственные связи демонического клана – известие о беременности Ли Шань пробудило в нём новое, сочувственное чувство.

Однако Ли Шань, в конечном счёте, был плотью и кровью – смертным. Хотя он и занимался самосовершенствованием, демоническое семя изначально противоречило человечеству. Теперь, будучи вынужденным забеременеть, его тело с трудом переносило это бремя. Отпустив великого шамана, Тянь Чан скормил Ли Шаню немного своей крови, тем самым связав свою родословную с ребёнком в утробе Ли Шаня – мера, призванная утихомирить беспокойное демоническое семя.

Когда Ли Шань медленно проснулся, он почувствовал, как кто-то крепко обнимает его, прижимая голову к своей груди. На мгновение он совершенно растерялся – в конце концов, Тянь Чан всегда был жесток, а такие нежные моменты в спальне были беспрецедентны. Когда ситуация принимала необычный оборот, всегда подозревали неладное. Хотя Ли Шань не мог понять, что происходит, он инстинктивно попытался оттолкнуть другого. Но руки его ослабли, и он смог лишь коснуться волос Тянь Чана. Почувствовав что-то в этом жесте, Тянь Чан поднял голову, ошибочно приняв толчок за кокетство, и нежно потёрся щекой о руку Ли Шаня.

Холодок пробежал по спине Ли Шаня, когда он увидел, как Тянь Чан медленно поднялся и посмотрел на него с необычайной нежностью:

«Ты беременн. Ты носишь моего ребёнка».

На мгновение в ушах Ли Шаня зазвенело – словно слова перемешались при произнесении, и он совершенно ничего не понял. Он посмотрел в глаза Тянь Чану и увидел своё отражение – измождённого, жалкого маленького человечка, или, может быть, фарфоровую вазу с узким горлом и вздутым животом, внутри которой корчилась масса беспорядочно перемешанных останков.

Видя отсутствующее выражение лица Ли Шаня, Тянь Чан толкнул его в руку, словно невинного ребёнка, и повторил то, что считал доброй вестью. С улыбкой он сказал: «Успокойся и заботься о малыше. Отныне я буду хорошо к тебе относиться и больше не буду тебя запугивать».

Хотя демонический клан в целом был равнодушен к своим отпрыскам, о матерях они проявляли огромную заботу. По сравнению с невзрачными маленькими монстрами, материнская утроба, соединённая с отцовской, вызывала успокаивающую близость. Однако Тянь Чан не испытывал искренней привязанности к жалкому Ли Шань, превратившегося в пленника.

Когда-то Тянь Чан тайно проник на великое собрание в сфере заклинателей, чтобы увидеть предсказанного Златоглазого Ли Шаня. Наблюдать за тем, как он обрушивает на арену ошеломляющий удар меча, было поистине великолепно, словно ослепительный восход солнца, чей блеск обжигал глаза, если смотреть прямо, требуя лишь благоговейного восхищения. Однако в этом мире ни одно солнце не светило без заката. Теперь же Ли Шань был всего лишь выцветшим куском шёлка, ничем не примечательным и даже отдающим плесенью, но Тянь Чан решил последовать природному инстинкту, унаследованному от Демонического Предка, и позаботился о матери этого маленького монстра.

Собравшись с мыслями, выходя из оцепенения, Ли Шань внезапно почувствовал, как к горлу подступает волна ужаса. Демоническому клану было чрезвычайно трудно производить потомство; но, родившись, такие дети становились бичом мира смертных – существа, унаследовавшие всю силу обоих родителей и даже в неуправляемом младенчестве обладавшие силой, способной уничтожать миры. Более того, многие из демонического клана так и не достигли разума Тянь Чана и даже не были способны принять человеческий облик.

Внезапно Ли Шань заговорил, прервав леденящие душу нежные слова Тянь Чана:

«Я хочу увидеть Ли Хуай Су».

Лицо Тянь Чана застыло. Он недоумённо посмотрел на Ли Шаня и спросил: «Хочешь увидеть Ли Хуай Су?»

В душе Тянь Чана вспыхнуло сложное, трудно поддающееся описанию чувство, которое он в конце концов отверг, посчитав всего лишь завистью, часто изображаемой в старых сказаниях. Поэтому он отреагировал в манере, типичной для смертного, испытывающего ревность:

«Вспоминать другого мужчину перед мужчиной — дело не из приятных. Зачем он тебе нужен?»

Тяжесть демонического семени в душе Ли Шаня была безмерной, и дух его настолько ослаб, что он больше не мог продолжать разговор. Видя это и не желая продолжать ребяческую ревность, Тянь Чан задул лампу, подхватил Ли Шаня на руки и нежно погладил его маленький живот, чтобы успокоить. Вскоре Ли Шань погрузился в глубокий сон.

Ли Хуай Су был отправлен Тянь Чаном в мир смертных и вернулся всего через три месяца. Когда он уходил, ивы тихонько покачивались; к моменту его возвращения уже наступила середина лета. Встретившись с ним, Тянь Чан сначала хотел сказать: «Ли Шань носит моего ребёнка», но это прозвучало слишком провокационно и противоречило гармонии. Тщательно подбирая слова, он вместо этого сказал: «Ты станешь дядей».

Ли Хуай Су на мгновение застыл в изумлении, что вызвало у Тянь Чана чувство торжества. Однако Ли Хуай Су быстро взял себя в руки и холодно спросил: «Зачем ты мне это рассказываешь?»

Тянь Чан ответил: «Он чувствует себя нехорошо; он хочет увидеть тебя».

Ли Хуай Су презрительно усмехнулся: «Зачем ему искать меня? Я не врач — разве не все целители твоего клана погибли?»

Тянь Чан уверенно ответил: «Он в отвратительном настроении — мрачен наяву, беспокойный даже во сне — и плохо обращается с ребёнком. Я решил, что в Мире Демонов ты — единственный, кого он знает, поэтому мне ничего не оставалось, как разыскать тебя».

Совершенно сбитый с толку, но в то же время прекрасно знавший нрав повелителя демонов, который, будучи недоволен, мог вести себя как капризный ребенок, устраивающий истерику, Ли Хуай Су решил не ввязываться в дальнейшие разборки и пошел вместе с Тянь Чаном к Ли Шаню.

Стоило Ли Хуай Су войти в башню Цяньсюнь, как он уловил аромат сандалового дерева. Возле спальни Тянь Чана аромат был ещё сильнее. Нахмурившись, он сказал: «Я понятия не имел, когда ты изменил его природу».

Тянь Чан тут же ответил, словно пытаясь оправдаться: «Я спросил Ши Энь – она сказала, что сандал успокаивает дух…» Затем он подробно рассказал о чудесных свойствах сандала, поведанных Ши Энь, но Ли Хуай Су был слишком равнодушен, чтобы слушать. Вместо этого он подошёл к кровати и, не сказав ни слова, приподнял занавеску.

Тянь Чан снял с Ли Шаня серебряную цепь, которая теперь была бесполезна, когда он был связан. С тех пор, как началась беременность, Ли Шань в основном спал; даже бодрствуя, он едва мог двигаться, не говоря уже о беге или даже вставании с постели. В этот момент Ли Шань, едва приходя в сознание, свернулся калачиком, подтянув колени к груди, и съежился в дальнем углу у изножья кровати – крошечный комочек, беспокойно ворочавшийся, словно мучимый кошмарами.

Без лишних слов Ли Хуай Су подхватил его на руки. Он знал, что жизнь Ли Шаня с Тянь Чаном, должно быть, тяжела, но, когда Ли Хуай Су взял его на руки, невольно замер в изумлении – он был слишком худым, слишком лёгким. Летняя одежда была такой лёгкой, что, когда Ли Хуай Су коснулся его, он ощутил лишь костные выступы вдоль позвоночника Ли Шаня.

Страдая от нехватки еды и одежды с детства, Ли Шань несколько улучшил свое положение, когда стал следовать за Ли Хуай Су. Он рос, как дикая трава, быстро прорастал при малейшем дуновении ветра, но его телосложение оставалось меньше, чем у его сверстников, и он казался хрупким и изнеженным. Ли Хуай Су и раньше пытался кормить его дополнительно — Ли Шань доедал каждый кусочек, но так и не набирал ни грамма веса. Даже войдя в Павильон Меча Цуй Вэй для тренировок, он не смог развить выраженную мускулатуру, характерную для мастера боевых искусств; его живот оставался лишь тонким слоем, больше не изящным, но все еще тощим. Хотя было всего три месяца беременности, низ его живота уже неприятно вздулся, его форма была причудливой — как будто Ли Хуай Су видел демоническое семя, непрерывно извивающееся под ним.

Сидя у постели, Ли Хуай Су прижал к себе беспокойного Ли Шаня и молча взглянул на Тянь Чана. Тянь Чан, понимая, что не позаботился о Ли Шане как следует, почувствовал укол вины, встретив укоризненный взгляд Ли Хуай Су. «В конце концов, — признался он, — он всего лишь плоть и кровь — его телосложение несовместимо с демонами. Сейчас единственный выход — дать ему поправиться и родить ребёнка». Более того, этот демонический плод был связан с матерью симбиотическим образом; даже если его принудительно извлечь, жизнь Ли Шаня могла оказаться под угрозой.

Ли Хуай Су нахмурился, но, видя, как беспокойно спит Ли Шань в таком жалком состоянии, он почувствовал укол сострадания. Глубоко вздохнув, он поднял голову Ли Шаня и положил её себе на колени, словно на подушку, нежно поглаживая его тонкую спину. Он вспомнил колыбельные, которые пела ему мать в детстве, и, опустив взгляд, начал тихо напевать. Словно тронутый этим, Ли Шань постепенно перестал бороться и, положив голову на колени Ли Хуай Су, погрузился в тихий сон.

Стоя в стороне, скрестив руки на груди, Тянь Чан широко раскрытыми глазами наблюдал, как Ли Хуай Су успешно укладывает Ли Шаня спать. Однако близость между двумя Ли – настолько тесная, что, казалось, никто посторонний не мог её нарушить – побудила Тянь Чана наконец заметить: «Молодой мастер Ли, ты поистине необыкновенный; ты даже виртуозно овладел искусством убаюкивать ребёнка».

Ли Хуай Су бросил на Тянь Чана нетерпеливый взгляд и поднял руку, призывая его к молчанию. Понимая, что его присутствие нежелательно, и не желая нарушать с трудом обретённый сон Ли Шаня, Тянь Чан замолчал, обиженно пробормотав: «Ладно, я пойду».

Вскоре в комнате остались только Ли Хуай Су и Ли Шань. Глядя на спящего у него на коленях мужчину, на того самого Ли Шаня, Ли Хуай Су испытывал странное и сложное чувство, словно его жгла жгучая тоска. Он почти слышал слабый шёпот: «Неужели ты этого хочешь? Человек, которому ты когда-то так сильно завидовал – некогда ослепительная гордость небес – теперь стал чем-то, что не вполне человек и не призрак. Приносит ли это тебе хоть какое-то удовлетворение? Возможно, ты был бы счастливее, если бы он умер».

Позже ночью Ли Шань пришёл в сознание. Терзаемый демоническим семенем в животе, он пребывал в постоянном, похожем на сон, сне, но теперь был необычайно бодр. Он слегка повернул лицо и увидел, как тусклый свет свечи освещает красивый профиль Ли Хуай Су, смягчая даже холодную бледность его черт. Хотя Ли Хуай Су закрыл глаза для короткого отдыха, его рука продолжала нежно поглаживать спину Ли Шаня в успокаивающем ритме.

Ли Шань молча поднял руку; кончики его пальцев потянулись к рукояти меча «Вздымающееся море», который Ли Хуай Су носил на поясе. В тот самый момент, когда он схватился за рукоять и выхватил меч, по его руке прокатилась волна яростной ци меча. Охваченный потоком гнева, недоумения и негодования, Ли Шань лишь на мгновение замешкался, прежде чем, повернув запястье, решительно вонзить меч в свой раздувшийся живот.

Внезапный звук выхватываемого меча напугал Ли Хуай Су. Но прежде чем он успел вмешаться, из комнаты вырвался поток демонической ци, устремившись прямо к Ли Шаню. В мгновение ока Ли Шань почувствовал невыносимую боль, пронзившую кости правого запястья, а рука неестественно скрутилась и выгнулась, словно сломанная. Вздымающаяся Морская Волна с грохотом обрушилась на землю с резким, звенящим звуком.

Глава 11:Вода Глубокая Грязевая Мутная

Заметив неладное, Ли Хуайсу тут же подхватил Ли Шаня за руку, пытаясь осмотреть его раны.

Тянь Чан, мрачной тенью застывший в дверях, бросил с явным упреком:

— Ли Хуайсу, что здесь происходит? Как ты мог позволить беременной пациентке, чьи движения и без того ограничены, выхватить у него меч?

Ли Хуайсу не боялся Тянь Чана, но, видя, что тот на грани ярости, и опасаясь, что любая искра может навредить Ли Шаню, лишь холодно предостерег:

— Тянь Чан, не делай глупостей.

Аура Тянь Чана внезапно дрогнула, и он резко выпалил:

— Что, неужели ты сделал это нарочно? Не вынес вида его мучений от этих мелких пыток и решил подстроить всё так, чтобы дать ему шанс покончить с собой?

Ли Хуайсу помрачнел, едва сдерживая желание в гневе взмахнуть рукавами и уйти прочь. Но Ли Шань в этот миг всем телом навалился на него, и Хуайсу не мог просто оттолкнуть его.

Столкновение их давлений само по себе не было катастрофой, но Ли Шань, зажатый между ними, принял весь удар на себя. Разум его помутился, и он зашелся кровавым кашлем.

Увидев это, Тянь Чан мгновенно подавил свою силу, но в ту же секунду Ли Шань, бессильно лежавший на кровати, вдруг взвыл, словно безумец. Если бы не крепкие объятия Ли Хуайсу, он бы бросился на пол, чтобы схватить упавший меч — «Волну разъяренного моря».

— Убейте меня! Убейте меня! Убейте!

Его голос едва ли походил на человеческий крик — скорее на вопль зверя, загнанного в угол. Он резал слух, точно стальной клинок, скрежещущий по камням мостовой; от этого резкого, невыносимого звука ныли зубы.

Ли Шань всегда был самым тихим и сдержанным, а во время беременности и вовсе стал мягким, почти кротким. Тяжесть его положения усмирила прежнюю гордость — он даже не сопротивлялся, когда Тянь Чан носил его на руках. Кто мог представить его в таком безумном состоянии?

Тянь Чан на мгновение оцепенел, но, быстро придя в себя, поспешно велел позвать лекаря.

К счастью, Тянь Чан вмешался вовремя: Ли Шань отделался лишь поверхностными ушибами. После недавнего приступа рыданий силы окончательно покинули его. Он неподвижно лежал на кровати, невидящим взором глядя на двоих мужчин в комнате.

Ли Хуайсу, подавив бушующие внутри чувства, поднялся, собираясь уйти, но, обернувшись, наткнулся на пристальный взгляд Ли Шаня.

Зрачки Ли Шаня были совсем светлыми, порой казавшимися абсолютно пустыми. Когда он скрывал чувства, по его лицу невозможно было прочесть ни единой мысли.

Но Ли Хуайсу понял его без слов.

Ли Шань не винил его за то, что тот не спас его. После рокового расставания на хребте Ред-Ляо между ними не осталось ничего, кроме непримиримой вражды. Все прежние чувства выгорели дотла. Ли Шань злился лишь на одно: почему Хуайсу не убил его собственноручно?

«Один, совсем один... Вода глубока, а грязь — густа. С грязью еще можно смириться, но глубина этой воды меня убивает».

В полумраке дворца царила давящая тишина, лишь изредка нарушаемая далеким звоном колоколов.

Тянь Чан сидел за столом, просматривая сводки с линии фронта. Услышав резкую трель колокольчиков, донесшуюся из-за полога кровати, он отложил свитки и поднялся, чтобы проверить пленника.

Он откинул тяжелые шторы и слой кисеи, позволив тусклому свету свечей упасть на постель.

Большинство демонов предпочитают мрак. Поскольку демонический плод в чреве Ли Шаня так упорно избегал света, в темноте он вел себя спокойнее, не изнуряя своего «носителя» днем и ночью.

Слабое мерцание осветило лишь половину лица Ли Шаня. Он сильно осунулся, и из-за заострившегося подбородка выглядел бесконечно одиноким. Он лежал неподвижно — явно не спал, но, вопреки обыкновению, даже не шевелился.

Тянь Чан наклонился, чтобы распахнуть одеяние Ли Шаня и проверить состояние его тела и плода. Свет свечи стал ярче, обнажив страшную правду: конечности Ли Шаня были отсечены, оставив лишь пустоту.

Всего за пять месяцев живот Ли Шаня раздулся сильнее, чем у женщины на последнем сроке беременности. Он походил на уродливую опухоль; на фоне истощенного тела с обрубками конечностей Ли Шань казался не человеком, а лишь инструментом для вынашивания — зрелище, вызывающее невыразимое, пугающее чувство.

Голос Тянь Чана прозвучал необычайно мягко:

— Что случилось? Тебе снова не по себе?

Разумеется, Ли Шань не мог вымолвить ни слова. Тянь Чан засунул ему в рот шершавый полый шар из стекла, который намертво придавливал язык.

Красная шелковая лента, продетая сквозь шар, была туго затянута за головой, врезаясь в щеки Ли Шаня и делая его похожим на взмыленную лошадь под уздцами. Стеклянная сфера заполняла весь рот, не давая ему даже прикусить язык, чтобы покончить с собой, или выкрикнуть безумное «убей меня».

Лишь алые нити, привязанные к его культям, могли слабо подергиваться. Когда он двигался, они тревожили колокольчики на пологе кровати — те говорили вместо него.

Сегодня демонический плод вел себя необычайно мирно, поэтому Тянь Чан решил осмотреть раны на месте ампутированных конечностей.

Люди, внезапно лишившиеся конечностей, часто страдают от фантомных болей. В первые два дня после того, как Тянь Чан отсек Ли Шаню руки и ноги, он заставил его поглотить огромное количество необработанных медных цветов. Это снадобье должно было парализовать нервы и лишить его способности чувствовать боль. Но всякий раз, когда Ли Шань видел то, во что превратилось его тело, его прошибал холодный пот, а по телу пробегала неудержимая дрожь.

У Тянь Чана не оставалось иного выбора, кроме как продержать его в подвешенном состоянии двое суток — лишь бы тот не бередил культи и не спровоцировал новое кровотечение.

Хотя кровь демона в жилах Ли Шаня поддерживала в нем жизнь, восстановление после такой травмы — фактически лишившей его половины собственного веса и раздробившей кости — требовало слишком много времени.

Впрочем, Тянь Чану это даже нравилось. Недавняя вспышка безумия Ли Шаня оставила в его душе тяжелый след. Он по-прежнему надеялся, что в заточении Ли Шань будет послушным и, по крайней мере, не схватится за меч, чтобы пронзить себя.

История еще не знала случая, чтобы смертный мужчина зачат демона. Даже верховные ведьмы, сведущие в древних таинствах, никогда не слышали о подобном, поэтому никто не мог предсказать, когда дитя в чреве Ли Шаня явится на свет.

По опыту демонического рода, это могло занять как несколько лет, так и считанные дни. В любом случае, плод не погибнет, так что медленное восстановление Ли Шаня после увечий не было большой проблемой.

Убедившись, что раны заживают хорошо, Тянь Чан осторожно взял Ли Шаня на руки, точно хрупкую фарфоровую куклу, и усадил к себе на колени. Затем он прокусил свой палец, позволяя крови капать в рот пленника, приоткрытый стеклянным шаром.

Тянь Чан не умел петь нежных колыбельных, как Ли Хуайсу, и не знал пылких слов любви, которыми сыпал Ши Энь. Он мог лишь тихо шептать на ухо:

— Я делаю это ради твоего же блага... Что бы ты натворил, если бы снова причинил себе боль?

«Фарфоровая кукла» в его руках едва заметно вздрогнула.

Однако спустя два часа колокольчики снова неистово зазвонили, сопровождаемые серией глухих, прерывистых ударов.

Тянь Чан бросился на шум и увидел, как Ли Шань в исступлении бьется лбом о поручень кровати. Он поспешно подхватил его, прижимая к себе, и лишь тогда заметил, что одежды пленника насквозь промокли.

Лекарь уже подготовил все инструменты и снадобья, но демонический плод был слишком велик для хрупкого тела Ли Шаня, отчего роды превратились в бесконечную пытку. После долгих часов мучений, разрывов и непроизвольного изнурения, из окровавленного лона Ли Шаня исторглась бесформенная масса плоти. Покрытое липкой кровью существо с вывернутыми наружу внутренностями почти не отличалось от живых скелетов, что выползают из глубин Моря Без Парома.

Оказавшись на полу, монстр забился в конвульсиях, извиваясь в луже материнской крови и обнажая острые клыки и когти. Множество пар глаз, вдавленных в ком плоти, слепо искали в комнате ауру родителя. Чудовище издало резкий, отвратительный вой, который пронзал барабанные перепонки и вызывал тошноту.

Тянь Чан даже не удостоил его взглядом. Он лишь небрежно махнул рукой, приказывая лекарю унести это отродье прочь.

Обернувшись к Ли Шаню, он обнаружил, что тот всё еще в сознании. Светлые зрачки Ли Шаня были устремлены на него, но в них не было ни капли жизни — лишь бездонное, пустое оцепенение.

Тело Ли Шаня было страшно искалечено: демонический плод при выходе сместил внутренние органы и оставил после себя рваные, кровоточащие раны. Несмотря на приложенные лекарем усилия и кровоостанавливающие снадобья, жизнь продолжала медленно сочиться из него, и багровое пятно на простынях неумолимо росло.

Тянь Чану претило состояние постели, но не сам Ли Шань. Он осторожно поднял его на руки, прижавшись щекой к его груди, где всё еще билось сердце — совсем как у живого человека.

Тело Ли Шаня мелко дрожало от боли, и ему оставалось лишь бессильно замереть в этих удушающих объятиях.

Тянь Чан нежно запечатлел поцелуй на лбу Ли Шаня. Решив, что тот просто напуган крошечным монстром, только что покинувшим его утробу, он мягко прошептал:

— Все хорошо. В будущем у нас будет еще много, очень много детей.

Ли Хуайсу, ведомый тревожными вестями, ворвался в покои внезапно, и представшая перед ним картина была столь же нелепой, сколь и жуткой.

Он знал, что найдет Ли Шаня в плачевном состоянии — Ши Энь предупреждал его. Опасаясь, что Ли Шань покончит с собой, Тянь Чан лишил его возможности двигаться, превратив в «человека-свинью».

Обрубки вместо конечностей, смещенные внутренние органы и чудовищные увечья после родов — Ли Шань, залитый кровью, едва ли напоминал человека. Лишь магическая сила крови Ли Хуайсу и Тянь Чана, текущая в его жилах, не давала ему умереть, удерживая на грани жизни и смерти.

Но Тянь Чан не видел в этом ничего дурного. Напротив, эта сцена казалась ему исполненной нежности; он радостно баюкал искалеченное тело, грезя о целом выводке маленьких демонов.

Ли Хуайсу прекрасно знал, что Тянь Чан лишь имитирует человеческие повадки, но даже для него это зрелище было за гранью понимания. Густой запах крови, заполнивший комнату, вызвал у него тошноту. Нахмурившись, он холодно бросил Тянь Чану:

— Раз ты так его мучаешь, не лучше ли просто убить?

Тянь Чан недоуменно обернулся, не переставая ласково гладить Ли Шаня по волосам:

— Зачем мне его убивать? Он — мать моих детей. Само собой, я должен относиться к нему со всей добротой.

Ли Хуайсу на мгновение лишился дара речи, осознав, что взывать к рассудку того, у кого его нет, бессмысленно. Голоса спорящих потревожили Ли Шаня. Доселе безжизненный, он медленно повернул голову и, встретившись взглядом с Ли Хуайсу, внезапно начал отчаянно сопротивляться, забыв о ранах и невыносимой боли.

Лишенный конечностей и истощенный родами, он не мог сделать почти ничего — для Тянь Чана эти попытки вырваться были лишь игрой. Глядя на его тщетные усилия, Тянь Чан, словно уговаривая капризное дитя, потянулся развязать красную ленту, удерживающую стеклянный шар, и внезапно замер: лицо Ли Шаня было мокрым. Он плакал.

Тянь Чан никогда прежде не видел его слез. На миг он застыл в оцепенении. Прежний Ли Шань был подобен статуе — холодный, безмолвный, непоколебимый. И даже теперь, когда статуя была разбита вдребезги, казалось немыслимым, что эти безмолвные камни способны источать слезы.

Ли Шань вырвался из хватки Тянь Чана и, дергаясь всем своим изувеченным телом, пополз к Ли Хуайсу, оставляя за собой на простынях длинный кровавый след. Ли Хуайсу смотрел на него сверху вниз. Лишенный конечностей, Ли Шань неуклюже подтягивался, напоминая брошенного щенка, который не способен издать ни звука.

Спотыкаясь и задыхаясь, он добрался до края кровати. Ли Хуайсу, опасаясь, что тот потеряет равновесие и рухнет на пол, невольно протянул руку и подхватил его за плечо. Ли Шань вцепился в него, как в последнюю надежду; обрубками рук он изо всех сил старался удержать Хуайсу, не давая ему уйти. Горячие слезы капали на грудь Ли Хуайсу, обжигая его до самой души.

Какое-то время Ли Хуайсу не отталкивал его. Помолчав несколько секунд, он поднял взгляд и молча встретился глазами с Тянь Чаном.

— Похоже, вы и впрямь очень близки, — совершенно искренне заметил Тянь Чан.

Ли Хуайсу внезапно произнес:

— Его нынешнее состояние не позволяет ему дольше оставаться в Царстве Демонов.

Тянь Чан обычно был тугодумом, но сегодня каким-то чудом уловил намек. Он понял: Хуайсу намерен забрать Ли Шаня из этого дворца на Небесах Преображения.

Само по себе это предложение было разумным. Ли Шань был заклинателем, и попытка восстановиться здесь, где демоническая энергия била через край, была подобна попытке плыть против течения. Но зрелище «праведного» Ли Хуайсу, желающего отнять у ребенка только что родившую «мать», было редкостью. Хотя Тянь Чан воспринимал мир иначе, чем люди, он невольно нахмурился, и в его голосе прорезалась обида:

— И куда ты хочешь его забрать? Мир людей подошел бы для исцеления, но вы двое — изгнанники. Какая разница между твоим Пиком Чистого Зеркала и этим местом?

Ли Шань лежал на руках у Ли Хуайсу, содрогаясь в рыданиях так сильно, что едва мог дышать.

Ли Хуайсу успокаивающе погладил его по костлявой спине, чувствуя, как внутри разгорается пламя гнева и жалости. Он терпеливо объяснил:

— В мире смертных есть место — Источник Цветения Персика. Там воздух полон духовной силы, и война обходит его стороной. Это идеальное место, чтобы он мог прийти в себя.

Ли Хуайсу говорил столь убедительно, что Тянь Чан на мгновение лишился дара речи.

Ему совсем не хотелось расставаться с Ли Шанем — ведь тот только что принес ему дитя, и сердце демона все еще было переполнено суррогатом нежности.

Слова Ли Хуайсу о том, что он забирает этого человека, заставили Тянь Чана почувствовать себя ребенком, у которого отняли любимую игрушку. И хотя он понимал, что она скоро ему наскучит, само чувство потери неизбежно вызывало досаду.

Тянь Чан смотрел на Ли Шаня, который теперь не проявлял к нему ничего, кроме желания спрятаться в объятиях Ли Хуайсу и выплакать всё свое горе. Демон понимал: перенесенные истязания окончательно сокрушили разум пленника, не говоря уже о страшных увечьях, терзавших его плоть.

— Делай что хочешь, — бросил он.

Тянь Чан резко поднялся и с явным раздражением вышел из покоев.

Глава 12:Балкон на рассвете и закате

Нынешний император тяжело болен, двор охвачен смятением, а в столице ведут борьбу за власть враждующие кланы. На фоне бесконечных бедствий последних лет местные влиятельные семьи начали обособляться, и тень неизбежной войны нависла над страной.

«Персиковый источник» же затерян в глуши — в месте, которое многие династии кряду оставалось в стороне от военных походов. Здесь не знают войн, дожди обильны, а земля плодородна. Здесь неведомы голод и разорение. Это истинный рай, сокрытый от мира. Многие аристократы устремились сюда, ища покоя и спасения от грядущих потрясений.

В поле несколько крестьян лениво переговаривались в тени.

— Слыхали? В деревню недавно переехала какая-то важная птица. Поговаривают, из побочной ветви семьи Хэдун Ли.

— Видел я его. Сад Лююань годами стоял заброшенным, а этот господин Ли восстановил его и обновил так пышно, что, должно быть, отвалил немалую кучу золота. Неудивительно, ведь род Хэдун Ли, говорят, связан с самой императорской семьей и поколениями занимал высокие посты. Сразу видно — старая кровь и несметные богатства.

— Эй, да чего ты всё о прошлом? В этом мире, где одно бедствие сменяет другое, даже старый император скоро испустит дух. Кому какое дело до этих господ?

— «Ласточки, что гнездились в чертогах Ван и Сье, теперь летят к простым людям»... Пусть столица и сверкает, точно парча, разве сравнится она с нашим уютным гнездом в «Персиковом источнике»?

Местная знать, прослышав о прибытии представителя клана Хэдун Ли, преисполнилась любопытства. Один за другим они стали наносить визиты в обновленное поместье.

Встретив господина Ли, каждый невольно восклицал про себя, сколь он красив, образован и статен.

По такому случаю мастер Ли решил соблюсти приличия и устроил в саду Лююань изысканный «пир плавающих чаш», дабы развлечь почтенных гостей.

Наблюдая за Ли Хуайсу, в каждом движении которого сквозило благородство древнего рода, гости окончательно отбросили сомнения. Стало ясно: этот человек занимает особое положение в клане Ли и отнюдь не является заурядной личностью.

Однако за внешним весельем банкета скрывались тайные помыслы: каждый из присутствующих преследовал свою выгоду.

Нравы в «Источнике Цветения Персика» были простыми и прямолинейными. Помещик Чжоу первым взял слово, вознамерившись устроить судьбу Ли Хуайсу:

— Мы давно наслышаны о добром имени семьи Хэдун Ли, — начал он, льстиво улыбаясь. — Но увидев мастера Ли воочию, понимаешь — перед нами истинный дракон среди людей. Я, Чжоу, человек скромных талантов, но моя дочь сейчас в самом расцвете сил — она и собой хороша, и воспитана в добродетели. Не окажет ли мастер мне честь? Стоит такая чудесная весенняя пора — быть может, вы составите ей компанию и прогуляетесь вместе по озеру?

Сидящие за столом гости одарили Чжоу злобными взглядами, проклиная в душе «старого лиса» за то, что тот их опередил. Пусть при дворе сейчас неспокойно, но клан Хэдун Ли — древо с глубокими корнями. Как гласит пословица: «истощенный верблюд всё равно больше лошади». Кто из местных богачей не мечтал о родстве с такой аристократией?

Ли Хуайсу лишь вежливо кивнул и ответил с безупречной учтивостью:

— Благодарю за вашу доброту, почтенный Чжоу. Однако в моем доме уже есть супруга. Боюсь, весенняя прогулка с вашей дочерью была бы неуместна.

Лицо помещика Чжоу окаменело: он явно польстил не тому человеку.

Гости недоуменно переглядывались. Мастер Ли выглядел совсем юным, и на банкете его не сопровождали женщины — никто не ожидал, что он уже связан узами брака.

Хозяин Чжоу неловко усмехнулся, пытаясь перевести всё в шутку:

— Мастер Ли столь молод, что и не скажешь, будто вы уже обзавелись семьей.

Остальные поспешили поддакнуть, заминая конфуз льстивыми речами:

— Мастер Ли — столь выдающийся юноша, что его супруга, должно быть, наделена поистине небесной красотой!

Однако некоторые заподозрили неладное. Почему хозяйка дома, обязанная принимать гостей и ведать делами внутреннего двора, отсутствует на первом же официальном банкете? Один из гостей, решив проверить Ли Хуайсу, намеренно спросил:

— Молодая чета, должно быть, души друг в друге не чает. Но отчего же мы не видим вашу супругу на сегодняшнем празднестве?

Ли Хуайсу сохранил абсолютное спокойствие. Легким, почти небрежным тоном он пояснил:

— Моя жена очень слаба здоровьем. Я перевез семью в «Персиковый источник» именно ради того, чтобы она могла восстановить силы в покое. Но в последнее время недуг приковал её к постели. Лекарь строго запретил ей находиться на сквозняках и покидать комнату, так что принимать гостей ей сейчас не по силам. Прошу меня простить.

Услышав это, толпа разочарованно, но согласно закивала: спорить с запретом врача было не принято.

После того случая в покоях Тянь Чана Ли Шань, казалось, перестал выносить даже недолгую разлуку с Ли Хуайсу. Но поскольку тот не мог находиться рядом круглосуточно, он оставил Ли Шаню свою одежду. Окутанный знакомым, успокаивающим запахом брата, Ли Шань становился тише: он послушно сворачивался клубком на кровати и покорно ждал его возвращения.

Ли Хуайсу усадил Ли Шаня к себе на колени и принялся ласково расчесывать пальцами его спутавшиеся волосы.

— Хочешь супа из окуня? — негромко спросил он.

Ли Шань поднял на него сияющий взгляд и серьезно кивнул. Охваченный детской радостью, он всем телом прильнул к Ли Хуайсу.

Видя эту бесхитростную восторженность, Ли Хуайсу почувствовал себя совершенно беспомощным, но руки его продолжали бережно поддерживать Ли Шаня за талию, не давая тому соскользнуть на пол.

— Тише, — вздохнул он. — Я велю принести его из кухни.

С тех пор как Ли Шань оказался в «Персиковом источнике», его тело пошло на поправку: вдали от давящей энергии Царства Демонов демоническая кровь в его жилах быстрее восстанавливала поврежденные органы. Ли Хуайсу прикинул, что месяца через три его физическое состояние придет в норму.

Беда была лишь в том, что рассудок Ли Шаня оставался затуманенным. Он мог повторить лишь несколько простых слогов и, судя по всему, даже не осознавал, кто перед ним.

Впрочем, в этом была своя милость. Ведь знай он правду, он непременно умолял бы о смерти, желая отомстить за своего господина: сперва убил бы Ли Хуайсу, а после покончил бы с собой. В каком-то смысле нынешнее беспамятство было для него спасением.

Заклинатели, следующие праведному пути, изнуряют себя постами и воздержанием, подавляя земные желания. Но Ли Хуайсу уже встал на путь демонического совершенствования, и подобные запреты его не заботили. А Ли Шань... в его нынешнем положении было уже неважно, следует он канонам или нет.

Окуни в «Персиковом источнике» и впрямь были великолепны. Местные жители говаривали, что приехать сюда осенью и не отведать этой рыбы — значит потратить время зря. Ли Шань, который прежде едва притрагивался к еде, готов был съесть лишнюю ложку, едва завидев это блюдо.

Заметив, что Ли Шаню суп пришелся по вкусу, Ли Хуайсу велел поварам всегда держать порцию горячей, чтобы тот мог поесть в любое время.

Служанка, прекрасная, словно распустившийся цветок, быстро принесла рыбный суп и рассыпчатое печенье. Поставив поднос на небольшой сандаловый столик у кровати, она отступила с должным почтением. Девушка ни жестом, ни взглядом не выдала своего отношения к изувеченному телу Ли Шаня — вид обрубков его конечностей ничуть её не смутил.

Впрочем, в этом не было ничего удивительного: маленькая служанка сама была лишь цветком персика из сада Лююань, обретшим человеческий облик по воле колдовства Ли Хуайсу.

Весь сад Лююань был не более чем моком — искусной иллюзией. Там, где еще вчера зияли провалы заброшенных колодцев и рушились старые стены, за одну ночь пробилась сочная весенняя трава, а из праха воздвиглись резные балки и расписные павильоны.

Жители деревни «Персиковый источник», ослепленные чарами, не замечали странностей. Они и не догадывались, что великолепное поместье выросло на пустом месте за считанные часы, и слепо верили в легенду Ли Хуайсу, считая его обычным молодым господином из знатного рода.

Однако обман оказался слишком безупречным: это лишь раззадорило сельчан, желавших завести дружбу с именитым соседом, что добавляло Ли Хуайсу немало хлопот.

Он взял миску и, убедившись, что суп не слишком горячий, слегка наклонился к Ли Шаню, помогая ему пить. Ли Шань, уже привыкший к такой заботе, послушно приподнял голову. Словно ласковый щенок, он принимал пищу, время от времени невольно касаясь кончиком языка пальцев Ли Хуайсу.

Когда с супом и печеньем было покончено, Ли Шань, неловко укусив последний кусочек, просыпал крошки на свою одежду. Ли Хуайсу нахмурился, распустил завязки на его одеянии и принялся бережно стряхивать остатки еды.

— Больно… больно… — внезапно прошептал Ли Шань.

Ли Хуайсу замер, пораженный звуком этого голоса. Он торопливо распахнул одежду Ли Шаня, осматривая места ампутаций — кожа там уже затянулась, плотно обтянув кости.

— Где болит? — встревоженно спросил он.

Ли Шань не мог объяснить словами. Он лишь неуклюже задвигался, пытаясь прижаться грудью к руке Ли Хуайсу.

Почувствовав сквозь ткань предплечья жар, исходящий от его тела, Ли Хуайсу в тот же миг всё понял. Боль была вызвана приливом молока: после родов тело Ли Шаня всё еще подчинялось законам природы — пришло время кормления.

Подобное часто случалось после родов, но Ли Хуайсу, никогда не имевший семьи и детей, попросту забыл об этом. Вернее, он и представить не мог, что нечто подобное произойдет с Ли Шанем.

Одеяние на груди Ли Шаня уже было распахнуто. Он оставался болезненно худым, и на первый взгляд было невозможно заметить какую-либо проблему.

Глядя на его тонкую талию и узкие бедра, Ли Хуайсу в глубине души вновь ощутил странное, почти нереальное чувство: как этот человек вообще смог выносить и родить дитя для Тянь Чана?

Он протянул руку и коснулся груди Ли Шаня, пытаясь нащупать твердое уплотнение под кожей.

Тело Ли Шаня вздрогнуло от этого прикосновения. Он из последних сил пытался снести боль, но деться ему было некуда: объятия Ли Хуайсу были нежными, но стальными, не оставляющими ни единого шанса на побег.

Это дарило Ли Хуайсу иллюзию абсолютной власти. Жизнь и смерть Ли Шаня теперь всецело принадлежали ему — точно так же, как в детстве, когда в его ладонях бился пойманный дикий кролик.

И теперь, когда этим «кроликом» стал Ли Шань, пустота в сердце Ли Хуайсу наконец заполнилась, сменяясь пугающим чувством удовлетворения.

Ли Хуайсу слегка надавил кончиками пальцев, и белое молоко потекло по коже, пропитывая ткань одежды. Ли Хуайсу взял со столика шелковую салфетку, чтобы вытереть пальцы, а затем небрежно промахнул тело Ли Шаня.

Ли Шань выглядел так, словно только что пережил жестокую пытку; его кожа покрылась испариной. Стоило Ли Хуайсу ослабить хватку, как он тут же отпрянул, неловко толкаясь обрубками рук и ног. Ли Шань забился в самый угол кровати и уткнулся лицом в изножье, отвернувшись от Ли Хуайсу — словно намеренно пытаясь скрыться от его взгляда.

Ли Хуайсу, пребывая в прекрасном расположении духа, лишь вскинул брови и с легкой усмешкой спросил:

— Обиделся на меня? Зато теперь ведь не болит, верно?

Ли Шань помолчал несколько секунд, прежде чем едва слышно выдохнуть:

— …Устал.

Ли Хуайсу наклонился и, обхватив его за талию, мягким, но не терпящим возражений тоном напомнил:

— Мы еще не сменили лекарство.

Внутренние повреждения после родов были тяжелыми. В тот роковой день мышцы его тела напоминали разорванную рыболовную сеть: ткани были растянуты и изорваны в клочья, и теперь процесс их заживления шел мучительно медленно.

Ли Шань выглядел совершенно изнуренным всеми этими манипуляциями. Пока Ли Хуайсу помогал ему привести себя в порядок, он забылся тяжелым сном. Его длинные волосы беспорядочно разметались по постели спутанным черным облаком.

Лекарственная свеча плавилась от жара человеческого тела, постепенно впитываясь в раны. Закончив с очищением и сменой повязок, Ли Хуайсу нашел для него чистую одежду из своих старых вещей. Завершив все дела, он снял верхнее платье и лег рядом, крепко прижимая Ли Шаня к себе.

Тело Ли Шаня было горячим; в объятиях брата он казался совсем крошечным, но Ли Хуайсу было удивительно уютно.

Ли Хуайсу с детства воспитывали как наследника великого клана Хэдун Ли. Его мать, посвятившая себя служению Будде, редко покидала свои покои, и Ли Хуайсу почти не знал человеческого тепла и никогда ни с кем не делил ложе. Однако теперь, встав на путь демонического самосовершенствования, он чувствовал себя в этой близости на редкость спокойно.

В горах время течет иначе. По сравнению с вечностью, отмеренной демонам, все эти дни и месяцы казались лишь мимолетным мгновением. Тело Ли Шаня постепенно восстанавливалось, и вскоре он уже мог более-менее свободно перемещаться в пределах своих покоев.

Ли Шань пребывал в полном моральном истощении. Дни напролет он молча сидел у постели, отрешенно глядя в клочок неба, зажатый между высокими стенами двора.

Демоническая война не утихала. Ли Хуайсу не мог вечно оставаться рядом, воруя его досуг, и оставлял его под присмотром цветочных служанок и бамбуковых рабынь. Ли Хуайсу так и не научился читать мысли в светлых глазах Ли Шаня — но ему это было и не нужно.

Однажды Ли Шань, как обычно, безучастно смотрел вверх, как вдруг в «квадратное небо» над двориком впорхнул яркий воздушный змей. Ли Шань проследил за ним взглядом; змей внезапно оборвал нить и, кружась, упал прямо в саду.

Заметив интерес хозяина, цветочная служанка подняла змея и протянула его Ли Шаню. Тот лишь опустил голову и принялся задумчиво вертеть в руках новую игрушку.

Вскоре над стеной показалось несколько любопытных детских лиц. Ли Шань молча посмотрел на них, и головы тут же скрылись.

Видимо, посовещавшись, дети решились: маленькая девочка в красном платьице перелезла через высокую стену. Она пошатнулась и спрыгнула вниз, а затем, отряхнув пыль с юбки, подбежала к окну.

— Это наш змей, — звонко сказала она. — Ты можешь его вернуть?

Ли Шань поднял на неё непонимающий взгляд. Столкнувшись с ним глазами, девочка вдруг запнулась и пробормотала:

— Ты… ты жена господина Ли?

Когда Ли Хуайсу отверг назойливое предложение помещика Чжоу, он небрежно назвал Ли Шаня «госпожой Ли». Одно это случайное слово прочно засело в умах всех обитателей «Персикового источника».

Пусть Ли Шань и был мужчиной, в глазах деревенских жителей он стал слабой, болезненной супругой мастера Ли, неспособной позаботиться о себе.

Ли Шань протянул воздушного змея в окно.

Девочка поблагодарила его и бросилась прочь, поминутно оглядываясь. Подбежав к друзьям, она тихо прошептала:

— Жена мастера Ли прекрасна, точно небожительница...

Ли Шань молча смотрел ей вслед, и в его голове эхом отозвалась мысль: «Так он — мастер Ли, а я — его жена».

Хотя Ли Хуайсу окружал его почти удушающей заботой, он никогда не объяснял Ли Шаню, кто они друг другу и что их связывает. Знания Ли Шаня о мире были скудными, словно чистый лист бумаги. И слова этой девочки стали первым росчерком на нем.

С тех пор дети часто перебирались через стену с новыми игрушками, чтобы навестить Ли Шаня. В отличие от других взрослых, которые вечно ворчали на них за шум и жадность, Ли Шань всегда был тих и кроток. Он даже позволял им вовлекать себя в нехитрые детские забавы — словно сам был ребенком в теле взрослого.

Ли Шань быстро сблизился с детьми, жадно впитывая их слова и фразы — из этих обрывков он, словно мозаику, собирал картину незнакомого и пустого для него мира.

Ли Хуайсу вернулся в сад Лююань глубокой ночью. Обычно к этому часу Ли Шань уже спал, но сегодня в павильоне всё еще теплился огонек одинокого светильника. Тусклый свет проникал сквозь окно — казалось, его оставили специально, чтобы дождаться хозяина.

Ли Хуайсу замер на мгновение, поймав себя на этой мысли, и тут же нашел её нелепой.

Толкнув дверь, он увидел силуэт, окутанный ночным туманом. Стоило Ли Хуайсу обогнуть ширму, как Ли Шань, словно почувствовав его присутствие, обернулся и с радостью бросился в его объятия.

Ли Хуайсу поднял руку и надавил на затылок Ли Шаня, пытаясь отстранить его. Теперь, когда Ли Шань мог свободно двигаться, прежнее грубое обращение казалось неуместным.

Но не успел он оттолкнуть его, как услышал тихий, нежный шепот:

— Муж…

Голос Ли Шаня был едва слышен, но для Ли Хуайсу эти слова прозвучали подобно раскату грома. Он уставился на него почти с ужасом.

Не дождавшись ответа, Ли Шань растерянно замер. Увидев, как исказилось лицо Ли Хуайсу, будто тот из последних сил сдерживал бурю внутри, Ли Шань испугался, что совершил оплошность. Он робко, едва дыша, позвал снова:

— Муж?..

Ли Хуайсу глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в голосе:

— Кто научил тебя так называть меня?

Стоявшая поодаль цветочная служанка тут же подробно пересказала всё, что произошло в его отсутствие. Выслушав её, Ли Хуайсу почувствовал острую головную боль. Ли Шань, видя его состояние, виновато пробормотал:

— Муж, я что-то сделал не так?

Вся эта ложь была соткана самим Ли Хуайсу, и теперь он был вынужден пожинать её плоды. Потирая виски, он глухо произнес:

— Не называй меня так.

Ли Шань посмотрел на него с искренним непониманием:

— Но… как же мне тогда тебя называть?

Ли Хуайсу тщательно взвесил слова и поправил его:

— Называй меня Ли Лан.

Стоило ему это произнести, как Ли Шань послушно приник к его уху и едва слышно прошептал: «Ли Лан», одновременно с этим потянувшись руками к его поясу.

Ли Хуайсу почувствовал на коже его горячее дыхание. Это мимолетное прикосновение настолько его взбудоражило, что он в мгновение ока отшатнулся назад.

То, как Ли Шань терся о него, и прежде выводило Ли Хуайсу из равновесия, но теперь, когда тот начал действовать осознанно, терпение окончательно лопнуло. Перехватив руки Ли Шаня, уже успевшие расстегнуть его верхнее платье, Хуайсу почти сверлил его взглядом.

— Что ты опять затеял? — не выдержал он.

Ли Шань непонимающе моргнул:

— Сестрица Чжоу сказала, что мужья и жены должны спать в одной постели.

Малышка Сяо Чжоу, внучка помещика Чжоу, была развита не по годам. Она любила рассуждать как взрослая, хотя все её познания о браке ограничивались тем, что она заставляла двух глиняных кукол «целоваться».

Детская болтовня была невинной, но Ли Шань воспринимал всё буквально. И теперь, видя возвращающегося поздно ночью Ли Хуайсу, он старался исполнять свой «долг» так, как его научили.

Ли Хуайсу на мгновение лишился дара речи. С тех пор как Ли Шань окреп, он спал в другой комнате: в постоянном уходе тот больше не нуждался, а делить ложе и дальше было бы верхом неприличия. Глубоко вздохнув, Ли Хуайсу попытался найти оправдание, которое не разрушило бы его легенду:

— Твоё тело еще слишком слабо после болезни. Пока ты окончательно не поправишься, нам придется спать порознь.

Услышав ответ, Ли Шань не скрывал разочарования:

— И когда же я окончательно поправлюсь?

Ли Хуайсу, чувствуя, как начинает ныть голова, отрезал:

— Это должен решить лекарь.

Он мягко, но твердо надавил на плечи Ли Шаня, укладывая его обратно:

— Всё, уже слишком поздно. Тебе нужно отдыхать.

Ли Шань жалобно моргнул, надеясь на сочувствие, но, видя, что Ли Хуайсу непреклонен, был вынужден подчиниться. Он забрался под одеяло, свернулся калачиком и спрятал лицо, оставив снаружи лишь макушку.

Ли Хуайсу задул свечу, вышел во двор и плотно прикрыл за собой дверь. Снаружи стояла глубокая ночь; в редком свете звезд слышался лишь монотонный стрекот цикад. Ли Хуайсу холодным взглядом полоснул по густым теням сада:

— Раз уж явился, нечего прятаться. Выходи.

Из темноты медленно выступил Ши Энь. Подойдя ближе, он с привычной легкомысленностью бросил:

— Ну и выдержка! Перед такой красотой не устоял бы и сам Лю Сяхуэй. Сегодня мне довелось увидеть истинное чудо.

Ли Хуайсу хранил ледяное молчание, но Ши Энь, словно не замечая угрозы, продолжил:

— Если благодетель Ли не желает вкушать сей божественный плод, так, может, позволит скромному монаху...

— Зачем ты здесь? — грубо оборвал его грязные речи Ли Хуайсу.

Глава 13 :Балкон ближе к вечеру

Ши Энь с ухмылкой подошел ближе и панибратски похлопал Ли Хуайсу по плечу, словно они были старыми друзьями. Ли Хуайсу едва заметно отстранился, избегая этого раздражающего прикосновения, и замер, настороженно наблюдая за гостем.

Ши Энь невозмутимо убрал руку:

— Ну-ну, не будь таким напряженным. Я здесь лишь для того, чтобы проверить, не заплутал ли ты в нежных объятиях, позабыв дорогу домой.

У Ши Эня были свои дела в «Персиковом источнике», но, узнав, что оба брата Ли обосновались здесь, он не удержался от визита в сад Лююань.

Заметив, как взгляд монаха-отступника скользнул в сторону павильона, Ли Хуайсу ледяным тоном предупредил:

— Тебе лучше не строить планов на его счет.

Улыбка Ши Эня чуть померкла. Он наигранно вздохнул, изображая полное бессилие:

— Господин Ли, ваши слова ранят в самое сердце. Я лишь хочу привести молодого господина Ли в обитель вечного блаженства, дабы он вкусил все радости этого мира. Я ведь не чета Демоническому Лорду — тот совсем не умеет ценить красоту и обходится с людьми так жестоко...

Ли Хуайсу молчал лишь мгновение. Затем его длинный меч с лязгом покинул ножны, и холодная сталь, сверкнув в ночи, устремилась прямо к горлу Ши Эня.

Видя, что Хуайсу не шутит, Ши Энь легко, словно пушинка, уклонился от выпада. Жемчужины на его венце мелодично зазвенели, когда он грациозно приземлился на стену двора.

Он отвесил ироничный буддийский поклон:

— Что ж, покорный монах не смеет принимать этот дар «Разъяренного моря». Обсудим наши дела в другой раз.

…

От тех, кто жаждет власти и влияния, невозможно скрыться даже в самом глухом углу. В саду Лююань кипела жизнь, и лишь маленький дворик Ли Шаня оставался тихим святилищем, надежно укрытым от мирской суеты.

Но сегодня покой был нарушен. Лучи летнего солнца пробивались сквозь резные окна, а снаружи раздались громкие голоса.

Пока Ли Шань пребывал в недоумении, в комнату вошел Ли Хуайсу. В руках он держал стопку писем. Как выяснилось, знатные дамы из поместий Чжоу и Чжао, прослышав от детей, что «госпоже Ли» стало гораздо лучше, наперебой принялись рассылать приглашения.

Изящные карточки, украшенные золотым тиснением, источали густой аромат дорогих румян и пудры — бодрящий, истинно женский запах.

Ли Шань, никогда прежде не видевший ничего подобного, совершенно растерялся и бросил на Ли Хуайсу беспомощный взгляд. Тот протянул ему одно из приглашений и спокойно произнес:

— Тебе не помешает выйти в свет и немного развеяться.

Встреча проходила в уединенном храме «Персикового источника». Мох густо покрыл карнизы древнего строения, а выцветшие от времени молитвенные флаги мерно колыхались на ветру, навевая мысли о безмятежности дзен. Ли Шань был облачен в строгое атласное одеяние, перехваченное нефритовым поясом — этот наряд подчеркивал его благородство и статность. Длинные волосы были гладко зачесаны и ниспадали на одно плечо. Хотя он лишь недавно оправился от тяжелого недуга, его красота была столь ослепительна, что её невозможно было скрыть.

Иллюзия Ли Хуайсу была поистине безупречна. Ни одна из присутствующих дам не заподозрила в этом прекрасном юноше мужчину. Едва завидев его, женщины зашептались, и в их глазах вспыхнул живой интерес. Они тут же окружили гостя плотным кольцом.

— Так вот вы какая, госпожа Ли! — кокетливо пропела леди Чжоу. — Вы и впрямь невероятная красавица. Неудивительно, что молодой мастер Ли так дорожит своей супругой, что столько времени прятал вас ото всех и позволил выйти лишь сегодня.

Остальные одобрительно зашумели. Ли Шань лишь тихо поблагодарил их, едва скрывая неловкость за напускной сдержанностью.

Заметив его робость, госпожа Чжао решила, что молодая жена просто слишком застенчива. Она поспешила ободрить его:

— В «Персиковом источнике» чудесные горы и чистейшая вода, вам, госпожа Ли, стоит почаще выходить к нам и общаться. Мы всё равно изнываем от безделья, так что с радостью составим вам компанию. Если сидеть взаперти целыми днями, то и здоровый занеможет, не то что вы!

Дамы увлекли Ли Шаня в зал, где должна была начаться лекция. На возвышении восседал статный монах в золотисто-красной касае. Его волосы, черные, точно вороново крыло, густым водопадом спадали на плечи. Верующие благоговейно склонялись в земных поклонах, воздух наполнялся ароматом благовоний, и над храмом поплыли звуки священных песнопений.

Хотя дамы не слишком верили в догматы секты «Лотоса Чистого Мира», они согласно кивали, внимая каждому слову. В перерыве между наставлениями они со смехом обсуждали увиденное:

— Этот мастер Дхармы изъясняется так мудро, да и собой на диво хорош! Уж не перерождение ли это самого Будды?

Ли Шань молча сидел в стороне. Он и прежде не был словоохотлив, а уж разговоры о румянах и пудре и вовсе были ему чужды. Внезапно перед глазами всплыл лик учителя Дхармы. Ли Шаню казалось, что он уже видел его когда-то, но память, скованная забвением, не давала ответов. В груди стало тесно, словно на сердце навалили тяжелый камень.

Стоял полдень, и солнце палило нещадно, однако по спине Ли Шаня пробежал могильный холод, а кончики пальцев заледенели. Не в силах больше выносить это гнетущее чувство, он сослался на головную боль и поспешил уйти.

Дамы, глядя ему вслед, сочувственно вздыхали:

— Какая хрупкая красавица... Ликом — истинная небожительница, да только телом больно слаба.

— Зато как мастер Ли о ней печется! Не зря ведь перевез её в наш «Персиковый источник», лишь бы поправилась.

Дорожка, ведущая к боковому залу, была пуста. С обеих сторон тянулись пышно цветущие деревья, наполняя воздух сладким ароматом. Ли Шань шел, погруженный в думы о Ши Эне, когда прямо перед ним внезапно возникла высокая фигура.

Монах был облачен в белоснежную рясу цвета луны, поверх которой была наброшена расшитая золотом касайя. Своей статью он скорее напоминал принца крови, нежели смиренного служителя храма.

Когда они поравнялись, Ли Шань услышал легкий стук — что-то твердое упало на камни. Обернувшись, он увидел крупную восточную жемчужину: она дважды подпрыгнула на голубых плитах дорожки и замерла прямо у его ног.

Ли Шань невольно наклонился, чтобы поднять её. Жемчужина мягко сияла и была теплой на ощупь — явно не простая безделушка.

В этот миг монах тоже обернулся. Ли Шань медленно поднял голову и, встретившись с ним взглядом, застыл как вкопанный. Перед ним стоял не кто иной, как мастер Ши Энь.

Ши Энь улыбнулся Ли Шаню. Его взор был нежен, точно озерная гладь, но от этой мягкости у Ли Шаня по спине продрал мороз.

— Благодарю вас, покровительница, — с улыбкой произнес монах.

Избегая его взгляда, Ли Шань протянул жемчужину. Кончики его пальцев мелко дрожали. Ши Энь, не сводя с него глаз, неторопливо забрал подношение, намеренно коснувшись ладони Ли Шаня своими пальцами. Ли Шань тут же отдернул руку, словно от удара током.

Ши Энь одарил его странной, двусмысленной улыбкой и спросил с притворным любопытством:

— Смиренному монаху кажется, что лицо покровительницы ему знакомо. Не доводилось ли нам встречаться прежде?

Сердце Ли Шаня сжалось: худшие опасения подтвердились. Лишившись дара речи, он лишь в панике замотал головой, мечтая провалиться сквозь землю.

Видя его беспомощность и растерянность, Ши Энь лишь вошел во вкус. Он медленно придвинулся почти вплотную. Расшитые золотом рукава касаи мазнули по ладони Ли Шаня, а тяжелый аромат сандала окутал его, точно липкая паутина.

— Неужели я ошибся? — вкрадчиво прошептал Ши Энь. — Но едва завидев вас, покровительница, я ощутил в сердце небывалую радость. Быть может, это и есть та самая легендарная карма?

Ли Шань отпрянул, словно ошпаренный, и бросился прочь. Он шел так быстро, что едва не споткнулся о высокий порог. Лишь оказавшись в тени боковой галереи, он почувствовал, как по спине струится холодный пот. Тошнотворный, приторный запах сандала, казалось, преследовал его повсюду.

Ночь сгустилась, но Ли Хуайсу всё еще не было. Чернила в каменной тушевноце давно высохли и затвердели. Ли Шань собирался дождаться его, но дневные тревоги лишили его последних сил — сам того не заметив, он уснул прямо за столом.

Сквозь дрему он почувствовал, как чья-то ладонь нежно коснулась его щеки. Решив, что это вернулся Ли Хуайсу, Ли Шань инстинктивно подался навстречу, послушно и ласково прильнув к этой руке.

Незнакомец принял это за согласие. Его пальцы нетерпеливо заскользили к воротнику Ли Шаня, распутывая завязки. Сознание Ли Шаня всё еще было затуманено сном, но когда чужая рука грубо рванула ткань, он мгновенно пробудился.

Свечи в комнате горели тускло, нагоревшие фитили никто не подрезал, отчего по углам лежали густые, тяжелые тени. Неизвестный силой прижал Ли Шаня к столу, не давая пошевелиться.

Ли Шань отчаянно пытался вырваться, чтобы разглядеть лицо нападавшего, но тот стоял спиной к свету, оставаясь лишь черным силуэтом. Однако по одной лишь стати Ли Шань понял — это был не Ли Хуайсу.

Ли Шань, задыхаясь от ужаса, едва выдавил:

— Кто вы?!

Ши Энь щелкнул пальцами, и пламя свечей в комнате яростно вспыхнуло, вытянувшись из подсвечников и мгновенно осветив фигуры двоих. С его губ слетел вкрадчивый смешок:

— Днем ты подняла мою жемчужину и вернула её... Разве это не было тайным приглашением навестить тебя ночью? Раз мы оба томимся от страсти, не лучше ли разделить эту дивную ночь вдвоем?

Ли Шань оцепенел от столь бесстыдных слов. От гнева и стыда румянец залил его бледные щеки, и он невольно сорвался на крик:

— Я вас не приглашал! Уходите немедленно!

Ши Энь, не обращая внимания на протест, подался вперед. Теперь их дыхание переплеталось, становясь общим. Его тон сделался еще более вкрадчивым и ядовитым:

— А-Шань, ты так бессердечен... Прежде ты сама искала встреч, сетуя на холодность и скуку мужа. Ты не раз вкушала со мной запретные плоды, а теперь делаешь вид, что всё забыла? Это просто разбивает мне сердце.

Ли Шань понимал, что его память — лишь обрывки тумана, и не мог знать наверняка, лжет ли монах. Он мог лишь отчаянно возражать, подчиняясь инстинкту:

— Ты лжешь! Я никогда не видел тебя прежде!

Но в глубине души поселилась ледяная пустота. Раз этот человек говорит так уверенно, неужели между ними и впрямь что-то было?

Ши Энь шагнул вплотную, наваливаясь на Ли Шаня и прижимая его к столу. Подставка для кистей с грохотом повалилась, и бамбуковые ручки рассыпались по полу. Ли Шань тщетно упирался руками в грудь Ши Эня, пытаясь оттолкнуть его, но его силы были ничтожны.

Видя это сопротивление, Ши Энь лишь вошел в раж. Словно гнусный развратник, принуждающий невинную душу к позору, он действовал всё наглее, бесцеремонно сжав пальцами талию Ли Шаня.

Тело Ли Шаня мгновенно окаменело, он уставился на Ши Эня с нескрываемым ужасом. Тот прищурился в довольной ухмылке и, прильнув к самому уху пленника, прошептал, обжигая дыханием:

— Ты всё так же чувствителен в этом месте. Продолжить, А-Шань? Я ведь помню каждую мелочь... даже ту крохотную родинку на твоей пояснице.

Ли Шань задыхался от стыда и ярости. Он отчаянно пытался вырваться, но предплечье Ши Эня стальным обручем прижимало его поясницу к столу, не давая шевельнуться. Сквозь слои ткани он чувствовал обжигающий жар чужого тела, а приторный запах сандала, казалось, пропитал его до самых костей.

Не обращая внимания на тщетное сопротивление, Ши Энь одной рукой распустил пояс Ли Шаня, продолжая вкрадчиво шептать:

— Ты никогда не задумывался, почему Ли Хуайсу внезапно увез тебя сюда под предлогом «лечения»? Да потому, что он прознал о нашей связи. Скандал был готов разразиться, и ему пришлось спрятать тебя. Знаешь, почему он холоден и не прикасается к тебе, как бы ты ни просил? Его сердце изъедено обидой из-за того, что ты выбрала меня.

Ши Энь лгал вдохновенно и нагло, глядя прямо в глаза своей жертве. Его голос звучал так искренне и честно, что Ли Шань, в чьем разуме царил хаос, не находил сил распознать обман.

— Прошу, уходите! — Ли Шань почти сорвался на плач. — Мой муж вот-вот вернется!

Ши Энь пристально посмотрел на него и вдруг понизил голос до зловещего шепота:

— Боюсь, я вынужден тебя разочаровать. Благодетель Ли вернется нескоро.

Ли Шань похолодел:

— Что... что ты с ним сделал?

Ши Энь довольно осклабился, поглаживая пальцами изящную челюсть Ли Шаня:

— Ну что ты, я бы не посмел. Просто на пути твоему мужу встретилось кое-какое отребье, и ему потребуется время, чтобы прибраться. К чему эти мрачные лица? Разве это не чудесный подарок судьбы — подаренное нам двоим время?

Пока Ши Энь упивался своей властью, пальцы Ли Шаня нащупали на столе тяжелую каменную чернильницу.

Заметив это мимолетное движение, Ши Энь насмешливо посоветовал:

— А-Шань, сдайся. Я лишь хочу воскресить наши былые чувства. Даже если ты твердо решил порвать со мной, ты должен отдать мне долг этой ночью. Клянусь, после этого я больше не потревожу твой покой.

Он склонился еще ниже, и его слова стали совсем грязными:

— К чему эта борьба? Ты лишь раззадориваешь меня. Будь благоразумнее. Ведь если твой Ли вернется и увидит, как «Ваджра попирает мясной лотос», ты не отмоешься от позора, даже если у тебя на каждом пальце будет по языку для оправданий. Ли Хуайсу окончательно в тебе разочаруется. Думаешь, ты будешь ему нужен после этого?

От этих мерзких речей Ли Шаня затрясло в приступе неконтролируемого гнева и стыда. Он не мог вымолвить ни слова, лишь до боли сжимал в пальцах холодный камень.

Ши Энь, продолжая смеяться, сорвал с себя одеяние. Несмотря на внешнюю легкость движений, он действовал молниеносно: одним точным ударом он выбил из рук Ли Шаня тяжелый чернильный камень. Высохшие чернила рассыпались по полу причудливыми пятнами, рисуя на досках мрачную и хаотичную картину.

Ши Энь был истинным мастером порочных утех и знал, как сломить волю жертвы. Когда он перешел к делу, Ли Шань почувствовал, как силы окончательно покидают его. Совершенно потеряв контроль над собственным телом, он до крови прикусил нижнюю губу, из последних сил стараясь не издать ни звука. Видя это упрямство, Ши Энь бесцеремонно втиснул палец ему в рот, силой разжимая зубы. С кончиков его пальцев по подбородку Ли Шаня потекла слюна.

— Ну же, признай, со мной ведь куда лучше, чем с твоим пресным муженьком? — издевательски шептал Ши Энь. — Здесь никого нет. Если тебе хорошо, почему бы не закричать?

Ли Шань лишь ниже опустил голову. Он едва мог держаться, его тело сотрясали редкие приглушенные стоны.

Ши Энь, упиваясь торжеством, собирался продолжить, как вдруг по дому пронесся порыв ледяного, режущего ветра. Он едва успел вскинуть голову — его довольный, сияющий взгляд встретил ослепительный, яростный свет меча.

Раздался оглушительный звон: оловянный посох Ши Эня столкнулся с клинком «Вздымающаяся волна разъяренного моря». Мощный взрыв энергии сотряс комнату. Ши Энь кубарем откатился в сторону, на ходу заворачиваясь в пальто, и приземлился на оконную раму. Энергия меча была столь острой, что срезала прядь черных волос у него со лба.

Лишь мгновение спустя монах почувствовал жгучую боль — меч оставил глубокий след на его лице. Ши Энь коснулся щеки тыльной стороной ладони, и та окрасилась в багрянец.

«Разъяренное море» не было простым оружием — этот небесный артефакт павильона Цуйвэй разил саму суть демона. Несмотря на всё свое могущество, Ши Энь понял, что эта рана не затянется быстро.

В дверях, прямой как копье, стоял Ли Хуайсу. Его белоснежные одежды были испятнаны кровью и инеем, а с клинка в руке всё еще стекали тяжелые алые капли — свидетельство недавней жестокой битвы. Брови его были сурово сдвинуты, а брызги крови на лице делали его похожим на мстительного демона Яму.

Они обменялись короткими взглядами. Ши Энь, видя, что Хуайсу доведен до предела и готов убивать, не решился на новую схватку. Напоследок он с силой ущипнул Ли Шаня за щеку, грубо поцеловал его и, выпорхнув в окно, бросил напоследок:

— Раз благодетель Ли столь негостеприимен, покорный монах уходит первым!

Ли Хуайсу застал сцену полного разорения: некогда уютная комната превратилась в хаос из обломков фарфора и разорванных ширм, а в воздухе всё еще стоял тяжелый, удушливый аромат недавнего бесчинства.

Ли Шань выглядел еще более надломленным. Его одежда превратилась в жалкие лохмотья, которыми он безуспешно пытался прикрыться, едва Ши Энь исчез. Растрепанные волосы темным облаком ложились на плечи, а кожа блестела от пота и лихорадочного румянца. Он неподвижно сидел на полу, и его обнаженные стройные бедра матово мерцали в свете свечей.

Прежняя холодная, почти каменная красота Ли Шаня в этот миг словно треснула. Древняя статуя, веками стоявшая на вершине утеса, вдруг ожила, и сквозь эти трещины сочился живой, горький мед его страданий.

Ли Хуайсу, казалось, был задет этим зрелищем до глубины души. Он тяжело вздохнул и, резко отведя взгляд, взял шелковую ткань. С подчеркнутой сосредоточенностью он принялся стирать кровь с клинка своего меча.

Видя это ледяное молчание, Ли Шань почувствовал, как сердце уходит в пятки. Эта тишина была для него страшнее удара мечом. Он робко опустил голову, боясь издать даже вздох.

Его покорность и желание сжаться в комок лишь сильнее разжигали ярость в Ли Хуайсу. Его голос прозвучал резко и тяжело:

— И долго ты собираешься так сидеть? Ночная роса уже падает, неужели ты не знаешь, что нужно одеться? Или ждешь, когда я сам приду и одену тебя?

Напуганный его резким тоном, Ли Шань поспешно запахнул лохмотья, пытаясь скрыть следы своего позора. Голос его дрожал, а слова путались, когда он начал бессвязно оправдываться:

— Он заставил меня... Прости... Я не знаю, кто он... Я не должен был позволять ему... Прости меня...

Видя, что брови Ли Хуайсу всё еще сурово сдвинуты, а в каждом его движении сквозит нетерпение, Ли Шань похолодел. В его сердце вспыхнул первобытный ужас — страх быть покинутым. Этот страх оказался куда сильнее стыда и даже трепета перед гневом брата.

Ли Шань почти подполз к нему на коленях. Протянув руки, он вцепился в бедро Ли Хуайсу, прижавшись лицом к подолу его пропитанных кровью одежд.

— Я знаю, что виноват... Пожалуйста, не бросай меня... Не надо... — умолял он, срываясь на шепот.

Ли Хуайсу замер, ошеломленный этой вспышкой отчаяния. В ту же секунду он понял: Ши Энь, этот проклятый монах, успел отравить разум Ли Шаня какой-то мерзкой чепухой.

Осознав, что его собственная ярость лишь сильнее пугает и без того измученного Ли Шаня, Хуайсу заставил себя подавить гнев.

— Не слушай этот вздор, — уже мягче произнес он. — Я вовсе не это имел в виду. Вставай сейчас же!

Но Ли Шань лишь упрямее сжимал объятия. Казалось, он собрал остатки своего мужества, чтобы задать вопрос, который терзал его больше всего:

— Ты... ты теперь презираешь меня? Я грязный... Поэтому ты и раньше не касался меня, верно?

Гнев, который Ли Хуайсу только что укротил, вспыхнул с новой силой — на этот раз ему до боли захотелось найти и растерзать Ши Эня.

— С чего ты это взял?! — резко спросил он.

Ведь этого никогда не было. Их «брак» был лишь ширмой, и прежде его совершенно не заботило, с кем Ли Шань делил ложе и от кого вынашивал детей. Такова была их горькая правда, их истинный путь. Но глядя сейчас на этого абсолютно зависимого, до предела слабого и во всём послушного Ли Шаня, Ли Хуайсу с трудом справлялся с бурей внутри себя.

Ли Хуайсу не осталось иного выбора: он опустился на одно колено и, сняв свое верхнее платье, набросил его на плечи Ли Шаня. Ткань была запятнана кровью тех подонков, что подослал Ши Энь, и от нее исходил тяжелый, резкий запах смерти.

Но Ли Шаню было всё равно. Он лишь отрешенно поднял голову, глядя на брата так, словно наконец получил высшее прощение. Упираясь дрожащими руками в холодный пол, он медленно, с почти благоговейным трепетом придвинулся к лицу Ли Хуайсу.

Его ресницы трепетали, точно крылья раненой бабочки, когда он робко коснулся губ Ли Хуайсу — губ, на которых всё еще не остыла ледяная ночная роса.

Глава 14:Балкон на рассвете и закате

Ли Шань проявил необычайное рвение.

Прежде Ли Хуай Су и представить не мог ничего подобного. Если не считать раннего детства, Ли Шань редко выказывал ему такую привязанность — он всегда оставался сдержанным и полным почтения.

С тех пор как Ли Шань вошел в Павильон Меча Цуй Вэй, он обрел независимость; ему больше не требовалась защита старшего брата, способного укрыть от любого ветра и дождя.

Но теперь рука, прежде знавшая лишь тяжесть меча, неумело распутывала его пояс, неловко пытаясь угодить.

На лице застыла мольба, словно он заклинал простить его за некую роковую ошибку. Румянец, оставшийся после недавней близости, будто дешевая акварель, расцвечивал его обычно холодное, отчужденное лицо. В ясных глазах дрожали блики.

Это походило на отсвет красных свечей на снегу — мимолетный блеск, готовый бесследно растаять с первым лучом солнца.

От этой мысли сердце Ли Хуай Су захлестнуло порочное, почти трепетное удовольствие.

По его вине «Источник Встречи Увядшего Дерева» Ли Шаня был уничтожен. Младшего брата изгнали из Павильона Меча и лишили места среди бессмертных — он дошел до предела, до конца всех своих путей.

В его опустевшем мире теперь не осталось никого, кроме него одного — его Ли Лана. Во всей поднебесной ему больше некуда было идти, кроме этого крошечного приюта в саду Ли.

Сквозь затуманенное сознание Ли Хуай Су услышал сбивчивый, скорбный шепот Ли Шаня: «Ли Лан, Ли Лан... позволь мне родить тебе дитя».

В голове Ли Хуай Су с резким звоном лопнула натянутая нить. Он закрыл глаза, отдаваясь на волю этого саморазрушения.

Да будет так. Пусть он станет для него и морем страданий, и океаном желаний.

Ли Хуай Су проснулся рано. Он скользнул взглядом вбок: горстка нерастаявшего снега всё еще мирно спала рядом с ним. Пальцы Ли Шаня вцепились в край его одежды, словно он даже во сне боялся оказаться покинутым.

Всё, чему Ли Шань научился у друга детства — это как использовать дитя единой крови, чтобы сковать сердце своего супруга.

Ли Хуай Су медленно сел. Он осторожно взял руку Ли Шаня и спрятал её под одеяло. Тепло их переплетенных пальцев вернуло ощущение реальности, доказывая: всё случившееся ночью не было сном. Тщательно подоткнув края одеяла, Ли Хуай Су бесшумно поднялся и облачился в серое одеяние.

У окна стояла белоснежная камелия, еще не тронутая утренней росой. В храмах такие цветы распускались весной, одновременно с персиками.

Вокруг ветки была обернута записка. Ли Хуай Су развернул её. Размашистые иероглифы были столь же свободны и дерзки, как и сам Ши Энь: «Южная гора возвышается, лис не знает суеты».

Ниже было приписано: «Цветы лишь дополняют красоту, и я надеюсь, что вы передадите её дальше».

Сине-алое пламя лизнуло ветви камелии. Белоснежные лепестки, еще полные соков, мгновенно съежились и почернели от жара, в мгновение ока обратившись в горстку пепла.

Ли Шань словно почувствовал неладное во сне и внезапно открыл глаза, встретившись взглядом с Ли Хуай Су, стоявшим у окна.

Взгляд Ли Шаня был потерянным — казалось, он всё еще не мог очнуться от затянувшегося кошмара.

Глядя на него, Ли Хуай Су ощутил в сердце необъяснимую нежность. Опершись локтями о раму, он разжал ладонь, позволяя утреннему ветру унести пепел.

— Ещё рано, — мягко произнес он. — Отдохни ещё немного.

Лишенные алых свечей и пылкого восторга, они казались самой обычной парой.

С тех пор в Ли Шане словно что-то надломилось: он стал неотступно следовать за Ли Хуай Су. Его светлые глаза не могли ни скрыть чувств, ни выдать их до конца. В постели они достигли неожиданной гармонии: в моменты высшего накала страстей Ли Шань даже переставал сдерживать себя, отдаваясь наслаждению.

Ли Хуай Су понимал, что Ли Шань всё ещё напуган прошлыми выходками Ши Эня, а потому прибегал к любым уловкам, чтобы задобрить и угодить ему. Впрочем, эта покорность Ли Шаня — его неуклюжие попытки быть услужливым — пришлась Ли Хуай Су по душе.

Опасаясь, что Ши Энь вернется и продолжит преследование, Ли Хуай Су отдал Ли Шаню медный колокольчик, который отобрал прежде.

После того как их близость стала привычной, Ли Хуай Су перестал скрывать свои намерения. Он убедил Ли Шаня продеть колокольчик сквозь плоть и носить его на груди; Ли Шань лишь тихо заскулил от боли, не в силах сопротивляться.

Теперь стоило лишь приподнять его одежды, как становился виден медный бубенчик, звенящий при каждом движении во время их любовных утех — ясный и неоспоримый знак, дающий каждому понять: у этой собаки есть хозяин.

Необузданная страсть привела к тому, что следующей весной Ли Шань снова забеременел.

Все началось с легкого недомогания. По сравнению с прошлым разом, когда Ли Шань едва не лишился жизни, эта беременность протекала почти так же, как у обычных женщин в мире смертных; разве что аппетит стал совсем плох.

Ли Хуай Су, всё ещё помня о мучительных родах Ли Шаня, пригласил прославленного лекаря из Персикового источника. И родитель, и дитя были здоровы. Лекарь лишь прописал укрепляющие отвары и посоветовал Ли Шаню больше двигаться.

Услышав, что всё в порядке, Ли Хуай Су щедро вознаградил гостя. Тот в ответ рассыпался в поздравлениях и добрых пожеланиях, что даже пробудило в Ли Хуай Су забытое чувство отцовской радости.

Распахнув дверь, он увидел Ли Шаня: тот тихо сидел, прислонившись к спинке кровати, с ошеломленным видом — будто впервые познавал радость материнства. Опустив голову, он с нескрываемой тревогой коснулся своего пока еще плоского живота.

Ли Хуай Су не спешил подходить. Он замер в дверях, наблюдая за этим осторожным, робким жестом. Ли Шань разительно изменился. Теперь в нем не осталось и следа от того безумца из Хуалэтяня, который в отчаянии мечтал вспороть себе чрево и вырвать ребенка, моля о смерти и не находя её. Теперь он превратился в кроткую, заботливую, добродетельную «жену» и любящую мать.

Ли Хуай Су ощутил прилив торжества и радости: «Он тоже любит меня, иначе с чего бы ему соглашаться рожать моих детей?»

Отогнав лишние мысли, он медленно шагнул к кровати.

Ли Шань поднял на него взгляд. В глубине его глаз трепетал слабый огонек, словно подтверждая догадки Ли Хуай Су. Должно быть, это было пламя разделенной радости.

Хотя Ли Шань не проронил ни слова, Ли Хуай Су ощутил с ним странную, почти сверхъестественную связь. Он слегка наклонился и накрыл ладонью руку Ли Шаня, чувствуя под тонкой кожей биение общей крови.

В Цзяннане стояла ранняя весна, и воздух в Персиковом источнике был еще свеж, но Ли Хуай Су согревало тепло их соприкосновения. Он невольно подумал: было бы хорошо, если бы жизнь и дальше текла так же сумбурно и просто.

Отец Ли Хуай Су скончался в такую же холодную пору, в самом расцвете сил.

В то время Ли Хуай Су молился за императора в Павильоне Меча Цуй Вэй. Впервые за много лет он вернулся в Хэдун. «Когда я уходил — колыхались ивы. Теперь, когда вернулся — кружат дождь и снег». Хэдун, где он вырос, изменился до неузнаваемости.

Поскольку Ли Хуай Су с детства воспитывали как наследника знатного рода, ему не составило труда взять на себя хлопоты по устройству похорон и приему гостей. На прощание прибыл сам Император — неслыханная честь.

Ли Хуай Су машинально приветствовал гостей, стоя перед гробом и поминальной табличкой. Он не проронил ни слезинки. Смерть иссушила тело отца, сделав его почти неузнаваемым.

Старший Ли был человеком суровым и нелюдимым, обремененным всеми теми недостатками, что испокон веков присущи отцам. Их общение всегда было формальным и молчаливым; Ли Хуай Су не чувствовал близости к нему — лишь отчуждение.

Однако люди, живущие в миру, — наши отцы и матери — всегда остаются последним барьером на пути неумолимого потока смерти. Когда они уходят, нам приходится встречаться с небытием лицом к лицу. Без них мы — лишь сорвавшиеся с привязи лодки, которым больше не на что опереться.

Облаченный в простое траурное одеяние, Ли Хуай Су стоял на коленях перед духовной скрижалью отца. Мерцающее пламя свечей обнажало сокровенные помыслы.

Ему пришлось признать: за годы самосовершенствования он так и не сумел по-настоящему отрешиться от мира, достичь покоя или просветления. Он по-прежнему боялся одиночества; боялся, что после смерти человек обращается в ничто, и больше всего страшился того, что через тысячи лет о его существовании никто и не вспомнит.

Ли Хуай Су был единственным сыном, и со смертью отца на его плечи легло бремя главы семьи Ли.

Вскоре он должен был вернуться из Павильона Меча Цуй Вэй. Там его ждала встреча с императором людей, после которой он официально вступил бы в права главы семьи Ли. То были неслыханные богатства и высшая слава — предел мечтаний любого смертного.

Но для того, кто однажды краем глаза заглянул в бездну небесных тайн и прозрел бесконечность жизни и блаженство истинного бессмертия, мирские сокровища стали не более чем иллюзией.

Ли Хуай Су горько осознавал: в этой жизни ему не дано достичь просветления. Он мог лишь издалека наблюдать за запретным миром через незримую, но непреодолимую преграду.

Его наставник, Гуань Шаньсюэ — тот самый, что был учителем и Ли Шаню, — как-то в хмельном откровении признался: процветание рода Хэдун Ли было лишь ценой равноценного обмена. Главы этой семьи никогда не жили долго, ведь их годы были отданы взаймы земным владыкам.

Гуань Шаньсюэ также предрек, что судьба Ли Хуай Су предопределена, и вознесение ему не грозит. Он был лишь заурядным смертным с посредственным даром. Единственным в Павильоне Меча Цуй Вэй, кто был способен постичь волю Небес и обрести бессмертие, был Ли Шань.

Только Ли Шань, и никто иной. Им было суждено прожить две совершенно разные жизни — а возможно, они были чужими друг другу с самого начала.

Насколько же несправедлив небесный путь! Но почему?

Он ненавидел его. Он завидовал ему так яростно, что внутренности едва не обугливались от этого черного пламени.

Но Ли Шань всё это время хранил молчание, взирая на мир сквозь пелену облаков и грязи — холодный и пустой, точно нефритовое изваяние.

И это безмолвие делало Ли Хуай Су в собственных глазах еще более жалким, нелепым и ненавистным.

Свеча внезапно дрогнула и погасла — точно злой дух задул лампу.

Почуяв неладное, Ли Хуай Су резко обернулся и замер: перед ним стоял юноша, одетый в платье скромного ученого. Покои семьи Ли охранялись безупречно, но гость проник внутрь совершенно незаметно.

Молодой человек с тонкими чертами лица и ослепительной улыбкой громко рассмеялся:

— К Горе Духов ведет не одна тропа. Отчего же старший сын семьи Ли медлит и не возвращается ко мне?

Глава 15: Не следует признавать

После той последней встречи с Ши Энем на чтении Священного Писания Ли Шань словно надломился. Он замкнулся в себе и больше не желал покидать пределов Лююаня ни под каким предлогом.

Осень принесла с собой высокое небо и прозрачный, свежий воздух. Жены знатных господ стали рассылать приглашения еще усерднее, чем прежде, но теперь Ли Шань мог с чистой совестью отклонять их, ссылаясь на свое положение.

Ли Хуай Су это лишь радовало. Он добровольно заточил Ли Шаня в этом тесном мирке, желая, чтобы тот верил: во всей поднебесной ему больше не на кого положиться, кроме него одного.

Беременность Ли Шаня протекала тяжело, утренняя тошнота становилась всё мучительнее. Пояс больше не сходился на талии, а ноги начали заметно отекать.

Поскольку после прошлых родов прошло слишком мало времени, Ли Шань столкнулся с болезненной чувствительностью груди. Подтекающее молоко то и дело пачкало одежду; ему приходилось вставать по нескольку раз за ночь, чтобы обтереться, отчего он почти лишился сна.

Ли Хуай Су был вне себя от тревоги. Не имея опыта в подобных делах, он в отчаянии обратился за советом к управляющему Чжоу. Тот оказался человеком со связями. Жена Чжоу когда-то чудом выжила при родах, и тогда, чтобы спасти мать и дитя, они приглашали искусного лекаря из города Цинъя.

Однако тот лекарь, почтенный Чэнь, давно удалился от дел и жил в уединении. Найти его было непросто даже тем, кому благоволила сама судьба.

Прежде чем отправиться на поиски доктора Чэня, Ли Хуай Су решил предупредить об этом Ли Шаня.

Едва Ли Шань услышал, что город Цинъя находится в сотне миль от Таоюаня, его сердце тревожно сжалось. Путь лежал через горы, и он боялся, что Ли Хуай Су не вернется скоро. Заметив, как тот опустил глаза и принялся нервно теребить край одежды, Ли Хуай Су мягко утешил его:

— Не волнуйся. Просто держи медный колокольчик при себе. Если я услышу хоть малейший звон, то немедленно вернусь за тобой.

Между тем, после того как мир демонов начал полномасштабное наступление, внутренние дела Секты Бессмертных пришли в полный упадок. Еще до вторжения извне внутри орденов вспыхнули междоусобицы.

Внезапная гибель главы Линя и старейшин различных школ в Павильоне Меча Цуй Вэй, а также таинственное исчезновение Ли Шаня вызвали немало волнений. В мгновение ока всё превратилось в ожесточенную борьбу за власть и влияние.

В итоге Павильон Меча выбрал временно исполняющего обязанности главы. Несмотря на посредственные таланты, он умело поддерживал баланс сил. Благодаря его осторожности Павильон смог выбраться из водоворота внутренних распрей, восстановить ресурсы и направить силы на борьбу с демонами, вторгшимися в мир людей.

Надзорный отдел доложил о крайне подозрительных колебаниях ауры в районе Линнаня. Чжоу Цыхуа и другим ученикам Павильона Меча было приказано расследовать ситуацию.

Линнань славился своими ядовитыми миазмами. Чжоу Цыхуа и его спутники еще не достигли Таоюаня, но уже издалека чуяли густую демоническую энергию, поднимающуюся к небесам со стороны поселения.

Мир людей содрогался от беспокойства; демоны вновь почуяли слабость и вмешались. Ученики Павильона Меча давно привыкли к трагедиям, вызванным природными бедствиями или людской злобой, но, ощутив столь мощный приток темных сил, они невольно почувствовали холод в сердцах.

Трое заклинателей переглянулись — каждый прочел в глазах товарищей одну и ту же мысль: Таоюань, скорее всего, обречен.

Чем ближе они подходили к городку, тем выше становилась их бдительность. Чжоу Цыхуа внимательно следил за окружением. С самого прибытия в Линнань их преследовало странное чувство: несмотря на зашкаливающую демоническую ауру, самих демонов поблизости почти не было.

Им не встретилось даже низших живых скелетов, и эта тишина пугала больше всего. Когда же над Таоюанем показались столбы черного дыма, тревога достигла своего пика.

При такой концентрации темной ауры даже слабейшие демоны должны были слетаться сюда роями, точно мухи на мед.

Ученики Павильона Меча пребывали в полном замешательстве. Они медленно продвигались по дороге к Таоюаню, проталкиваясь сквозь оживленную толпу.

Шла осенняя жатва. Крестьяне из окрестных сел вели волов, груженных связками свежего зерна. Вдоль главной улицы теснились торговцы и разносчики, спешившие на рынок, а мимо них с веселыми криками проносились дети.

Младший брат, недоумевая, обратился к Чжоу Цыхуа:

— Старший брат, почему кажется, будто в этом городке нет никаких бед?

Заклинатели способны видеть сквозь морок. Картина гармонии, счастья и бьющей ключом жизни, что открылась им, не была иллюзией. Однако Чжоу Цыхуа нахмурился еще сильнее:

— Не ослабляйте бдительность.

Младшая сестра предложила:

— Давайте разделимся. Расспросим местных, а затем попробуем отыскать сам источник демонической энергии.

Спустя полчаса все трое снова встретились, чтобы обменяться добытыми сведениями.

— Сильнее всего темная аура ощущается в особняке на самой окраине, в южной части городка, — доложила младшая сестра.

Младший брат вмешался:

— Мы хотели войти сразу, но нам никто не открыл. С этим местом явно что-то не так.

Другие ученики Павильона не нашли в городе ничего предосудительного. Единственное, что их смущало — жители Таоюаня вели себя слишком беззаботно. Когда их спрашивали о демонах, те лишь качали головами, словно впервые слышали о существовании монстров.

И это в то время, когда раса демонов почти стерла мир людей с лица земли! Неужели Таоюань и впрямь был тем самым легендарным раем, не тронутым злом?

Лицо Чжоу Цыхуа оставалось суровым:

— Если место, где должны кишмя кишеть злые духи, выглядит невероятно чистым, то вывод один: здесь затаилось нечто настолько пугающее, что даже нечисть в ужасе бежит прочь.

Ученики Павильона Меча притихли. Дурное предчувствие охватило их.

Заклинатели беседовали прямо посреди улицы, ни от кого не таясь. Услышав их слова, торговец, стоявший поблизости, решился заговорить первым:

— Неужто вы — те самые бессмертные мастера, что явились в наш мир, дабы усмирить демонов и искоренить зло?

Заметив, что лавочник — коренной житель Таоюаня, Чжоу Цыхуа подошел к прилавку и небрежно выбрал несколько вещиц, подав знак, что готов их купить. Глаза торговца тут же алчно загорелись, и он с жаром воскликнул:

— В нашем городке я — ходячая энциклопедия! Если у вас, почтенные мастера, есть вопросы — спрашивайте о чем угодно!

Младшая сестра поинтересовалась:

— Скажи, старина, кому принадлежит тот прекрасный особняк в самой южной части города?

Торговец охотно пояснил:

— Вы о Лююане? Этот сад пустовал много лет, пока в прошлом году туда не заехал некий господин Ли. Поговаривают, он — большая шишка из столицы.

Чжоу Цыхуа и младшая сестра обменялись быстрыми взглядами. Теперь всё их внимание было приковано к таинственному владельцу сада.

— И что же, — снова спросил Чжоу Цыхуа, — есть в этом господине Ли что-то странное?

Продавец озадаченно моргнул:

— Странное? О чем это вы?

Младший брат нетерпеливо вмешался:

— Ну, к примеру, может, он ведет затворническую жизнь? Избегает людей, а о его прошлом ничего не известно?

Лавочник почесал затылок:

— Ну и вопросы у вас, бессмертных... Господин Ли — человек обходительный и вежливый. Он частенько устраивает в своем саду пышные приемы для гостей. Все почтенные люди округи не раз бывали у него, и никто не заметил ничего подозрительного.

Когда демон подражает человеку, в его облике неизменно проступают изъяны. В глазах смертных эти несоответствия и становятся той самой «странностью».

Торговец говорил уверенно: господин Ли много общался с жителями Таоюаня, но ни разу не выдал себя. Вероятно, он и впрямь был самым обычным человеком. Подсказки снова обрывались, и ученики Павильона Меча не сумели скрыть разочарования.

Заметив это, лавочник напряг память, и вдруг его осенило:

— Впрочем… у господина Ли есть супруга. Вот она на людях почти не показывается и встреч с гостями всячески избегает.

Глаза младшего брата азартно блеснули:

— Известно ли тебе что-нибудь о происхождении этой госпожи Ли? Кто она?

Продавец замахал руками:

— Откуда мне знать? Господин Ли прячет жену за семью замками. Она личность загадочная, большинство наших односельчан её и в глаза не видели. Ни имени, ни прошлого — сплошной туман.

Всё верно: если демон принимает чей-то облик, подделку легко разоблачить. Стоит лже-личности столкнуться с кем-то из настоящего прошлого — и обман раскроется на месте. Поэтому демоны предпочитают оставаться в тени: чем меньше о них знают, тем меньше шансов на ошибку.

Торговец, видимо, счел неуместным судачить о чужой жене, а понимая, что его слова слишком предвзяты, осторожно добавил:

— Справедливости ради, знатные дамы из нашей округи всё же встречались с госпожой Ли. Они даже вместе ходили в местный храм поклониться Будде. Говорят, она редко покидает дом из-за слабого здоровья. К тому же, я слышал, она недавно забеременела. Господин Ли так дорожит ею, что на днях уехал за город за редкими лекарствами, так что принимать нежданных гостей ему сейчас вряд ли удобно.

Чжоу Цыхуа поблагодарил лавочника и во главе своего отряда направился к Лююаню.

Младший брат рассуждал с полной уверенностью:

— Почти все в городе видели этого господина Ли, так что к нему вопросов нет. А вот его супруга — личность неуловимая. Наверняка она — коварная демоница с немалой силой, которая соблазнила смертного ради плотской связи. Теперь же, когда она забеременела и её магия ослабла, она затаилась в Таоюане, надеясь найти здесь убежище.

Младшая сестра лишь нахмурилась:

— Простым женщинам и без того непросто выносить дитя, а эта госпожа Ли, говорят, слаба здоровьем. Нет ничего странного в том, что она заперлась в четырех стенах и избегает встреч. Если мы ворвемся к ней и ошибемся, не станет ли это позором для нашего Павильона? Почему бы нам не дождаться возвращения хозяина, не прояснить всё миром, а уж потом решать?

Младший брат возмутился:

— И сколько нам ждать? Кто знает, вернется ли этот Ли вообще — за пределами городка сейчас творится такое, что из путешествия можно и не выйти живым. Неужели мы будем медлить? Ты можешь тянуть время сколько угодно, но демон ждать не станет!

Спор зашел в тупик, и ученикам пришлось обратиться к Чжоу Цыхуа.

Тот на мгновение задумался, прежде чем вынести решение:

— Время не терпит, но действовать нужно осмотрительно. Сегодня ночью мы тайно проникнем в поместье Ли. Если всё окажется недоразумением — принесем извинения позже. Но на кону человеческие жизни. Если в Лююане и впрямь затаилось зло, и мы упустим его, госпожа Ли может погибнуть.

Все согласно кивнули. Когда луна поднялась над ивами, Чжоу Цыхуа и его спутники бесшумно скользнули в поместье, скрытые ночным покровом.

Стоило им пересечь порог Лююаня, как все трое почуяли неладное. Расположение домов, деревьев и камней в саду было пугающе странным — всё было выстроено в строго определенном, магическом порядке. Не обучись они в свое время искусству преодоления лабиринтов в Павильоне Меча Цуй Вэй, они бы наверняка заплутали здесь, точно призраки, бьющиеся о невидимую стену.

Добравшись до главного зала, они заметили во дворе слуг, дежуривших группами по двое и по трое. Издалека те казались обычными людьми, но вблизи стало ясно: их движения скованны и лишены жизни.

Чжоу Цыхуа, обладавший самым глубоким уровнем совершенствования, мгновенно распознал подвох:

— Это не люди. Все они — духи, сотворенные из трав и деревьев!

Услышав это, младшие ученики окончательно уверились: в Лююане свило гнездо могущественное зло. Раз слуги созданы магией, то и хозяин особняка — наверняка высший демон.

Темная энергия в доме была настолько плотной, что определить её точный источник было невозможно. Чжоу Цыхуа заметил, что само пространство внутри сада искажено: оно словно расширилось в пять раз по сравнению с внешним миром. Он понял, что если они продолжат поиски вместе, то не найдут логово до самого рассвета.

Более того, магический массив Лююаня таил в себе опасность: долгое пребывание здесь грозило отравлением ядовитыми миазмами и полной потерей рассудка.

Чжоу Цыхуа медлить не стал. Он подал знак, приказывая всем троим разделиться.

Чжоу Цыхуа отправился к главному дому, чтобы разведать обстановку, а младшим велел патрулировать окрестности. Он строго наказал: если они столкнутся с врагом, ни в коем случае не действовать опрометчиво, а немедленно подать сигнал.

Пока Чжоу Цыхуа прорывался к центральным покоям, младшие брат и сестра, держась вместе, искали путь в лабиринте. Внезапно они замерли: перед ними возникла защитная формация Павильона Меча Цуй Вэй.

Они переглянулись, и в глазах каждого отразился неподдельный ужас.

— Как здесь может быть заграждение нашего Павильона? — прошептали они.

Оба ученика были одними из лучших среди сверстников. Собравшись с духом, они решительно направили духовную энергию, чтобы взломать строй. Иллюзия с треском развеялась, и их взору предстал маленький, холодный и донельзя заброшенный дворик.

В центре стояло изящное здание. Сквозь резные окна лился теплый, яркий свет, отбрасывая причудливые узоры решеток на траву перед порогом.

Обнажив мечи, ученики осторожно толкнули дверь.

Внутри дом казался на удивление простым и уютным, залитым приглушенным сиянием ламп. На первый взгляд, здесь всё было в полном порядке.

Однако стоило им переступить порог, как оба почувствовали: в этом тесном пространстве застыла демоническая аура невероятной мощи. Она была настолько плотной, что казалась почти осязаемой, обволакивая их тела тяжелым саваном.

У обоих от ужаса онемела кожа на затылке. Ноги словно вросли в землю — они мгновенно оказались прикованными к месту.

Взгляды обоих учеников упали на изящную, искусно расписанную ширму. Теплый свет ламп, проходя сквозь тонкий шелк с пейзажем, очерчивал изящный человеческий силуэт. В каждом его изгибе чувствовались благородство и хрупкая красота — это, несомненно, была «госпожа Ли».

Силуэт замер: казалось, человек не заметил появления чужаков и продолжал хранить безмолвие.

Дрожа от охватившего его ужаса, младший брат отправил Чжоу Цыхуа магическое послание; его сердце колотилось так сильно, что едва не выпрыгивало из груди. Не решаясь проронить ни звука, он жестом приказал сестре медленно отступать к выходу.

Но в тишине комнаты раздался предательский скрежет — под ногой скрипнула рассохшаяся половица.

Замерев, ученики крепче сжали мечи, готовые принять бой в любое мгновение. Фигура за ширмой слегка вздрогнула, и раздался тихий, усталый вопрос:

— Ли Лан, это ты? Ты вернулся?

Ученики оцепенели. Обычный морок редко обманывает заклинателей, когда те начеку, и теперь они мгновенно осознали: это вовсе не женщина! Голос был несомненно мужским.

Осознание того, что их обнаружили, а помощь Чжоу Цыхуа может не успеть вовремя, заставило их до боли сжать рукояти мечей. Сопротивление — смерть, но и бездействие сулит гибель. Значит, нужно нанести удар первыми — возможно, в яростной атаке еще оставался проблеск надежды.

Скрестив клинки, они образовали боевую цепь, и объединенная энергия их мечей обрушилась на преграду. Шелк ширмы лопнул, точно паутина, а сандаловая рама разлетелась в щепки под натиском магического ветра.

Человек за ширмой, казалось, был ошеломлен. Он не оказал никакого сопротивления и не пытался защититься — он лишь испуганно повернулся спиной, инстинктивно прикрывая руками низ живота.

Младшая сестра почуяла неладное и уже открыла рот, чтобы остановить напарника, но младший брат уже бросился вперед, нанося решающий удар.

За мгновение до того, как острие меча достигло цели, юноша, лежавший на постели, обернулся. Спутанные, черные как тушь волосы рассыпались, открыв его бледное, изнуренное лицо.

Увидев его, младший брат замер. Потрясение было настолько велико, что пальцы его разжались, и он едва не выронил клинок.

Острие меча замерло в волоске от лица юноши, лишь на долю дюйма рассекши кожу на лбу. Крупная капля крови тут же покатилась вниз по переносице, оставляя за собой ярко-алый след.

«Госпожой Ли», тайно скрывавшейся в этом доме, оказался не кто иной, как бывший первый ученик Павильона Меча Цуй Вэй — Ли Шань.

Глава 16:Мать Демонов

Чжоу Цыхуа столкнулся в главной резиденции лишь с парой низших духов. Получив магическое послание от младшего брата, он мгновенно осознал: центральный дом был лишь приманкой, призванной скрыть истинное логово.

Однако, прислушавшись к сигналам, которые посылали младшие, он понял, что внутри здания воцарился хаос.

Голос его обычно добродушного и веселого младшего брата звенел от ярости, граничащей с дрожью:

— Бесстыдная, нечестивая тварь!

Одной рукой он сжимал рукоять меча, другой — грубо схватил за длинные волосы юношу, распластавшегося на полу, и заставил его поднять голову. Острие клинка упиралось прямо в живот Ли Шаня, который тот отчаянно пытался закрыть руками.

— Ты добровольно покорился демону и вынашиваешь его семя! — гремел ученик. — Сегодня я исполню волю Небес и вырежу эту мерзость!

Даже всегда милосердная младшая сестра молча замерла в стороне; лицо её было мрачным и непроницаемым.

Чжоу Цыхуа не до конца понимал, что произошло, но интуиция подсказывала: юноша перед ним не был монстром. Демоническая аура исходила от плода, зреющего в его утробе. Видя, что младший брат готов нанести удар, он бросился вперед:

— Стой!

Авторитет Чжоу Цыхуа в Павильоне Меча был непререкаем. Услышав приказ, младший брат запнулся на полуслове, разжал пальцы, выпуская волосы юноши, и отступил на несколько шагов, едва сдерживая кипящий гнев. Чжоу Цыхуа тут же склонился над несчастным. Когда их взгляды встретились, он на мгновение опешил:

— Младший брат?..

Их пути разошлись много лет назад. Чжоу Цыхуа и представить не мог, что их новая встреча произойдет при столь пугающих обстоятельствах.

Обычно невозмутимый и немногословный, теперь Ли Шань выглядел совершенно потерянным. Заметив, что Чжоу Цыхуа протягивает к нему руку, он в ужасе прижал ладони к округлившемуся животу и отпрянул, вжавшись спиной в стену дома и отчаянно избегая чужого взгляда.

В пылу недавней борьбы ворот его одежд разорвался, обнажив медный колокольчик на груди. Из-за беременности его тело изменилось, стало мягче, а алые кисточки на украшении едва заметно подрагивали — зрелище одновременно прекрасное и порочное.

Чжоу Цыхуа отвел взгляд и, бережно поправив его воротник, спросил мягким, успокаивающим тоном:

— Ты помнишь меня?

Ли Шань хранил молчание. Чжоу Цыхуа тихо продолжил:

— А себя ты помнишь? Твоё имя — Ли Шань. Ты ведь помнишь?

Сперва Ли Шань хотел и дальше молчать, надеясь потянуть время до возвращения Ли Хуай Су, но едва Чжоу Цыхуа произнес это имя, как резкая, невыносимая боль пронзила его голову.

Зажав уши руками, он пронзительно вскрикнул:

— Замолчи! Не смей этого говорить!

Младший брат, окончательно потеряв терпение, в ярости выкрикнул в лицо Чжоу Цыхуа:

— Старший брат! Линь Цюэ наказал тебя, сослав в «Между бушующих волн» только за то, что ты пытался его спасти! А этот... он же беспечно заделался покорной женушкой и сожительствовал с демонами, пока не забрюхател! И ты всё ещё собираешься его защищать?!

Младшая сестра негромко добавила:

— Старший брат, судя по сроку, роды уже близки. Мы все знаем, какой опасностью грозит рождение демонического плода. Мы не можем оставить это просто так.

Чжоу Цыхуа поднялся. Подобно незыблемой горе, он надежно преградил путь к Ли Шаню. Он глубоко вздохнул, чеканя каждое слово:

— Если мы сейчас силой извлечем плод из его чрева, он не выживет. Он лишен памяти и рассудка — скорее всего, он такая же жертва. Правильнее будет вернуть его в Павильон Меча Цуй Вэй, а там пусть старейшины решают его судьбу.

Услышав это, младший брат вскипел:

— Разве ты не видишь, в каком бесчестии он погряз? Линь Цюэ погиб в тот же день, когда исчез Ли Шань. Хоть Павильон и хранит молчание, мы все знаем: они пали от клинка «Разъярённого Морского Прилива». Очевидно, что Ли Хуай Су пробрался в орден и похитил брата. Демоническое семя в утробе Ли Шаня — плод их кровосмесительной связи!

Спор зашел в тупик. Младший брат, проигнорировав протест Чжоу Цыхуа, снова двинулся на Ли Шаня, готовый к расправе.

— Старший брат, я знаю, ты слишком добр. Раз у тебя не поднимается рука — я сделаю это сам!

Он не успел договорить. Снаружи обрушилось несколько волн сокрушительной энергии меча. Хлипкая дверь хижины мгновенно обратилась в пыль, которая колючим вихрем устремилась прямо в младшего брата — даже легкого касания этой мощи хватило бы, чтобы разорвать плоть в клочья. Чжоу Цыхуа среагировал мгновенно: сложив ручную печать, он выхватил меч и принял яростный удар на себя.

Когда пыль улеглась, в проломе стены медленно возникла высокая фигура.

Тело Чжоу Цыхуа почти онемело от остаточной энергии вражеского меча. Едва разглядев лицо вошедшего, он похолодел:

— Ли... Хуай... Су...

Оставшиеся двое замерли, услышав это имя; их руки, сжимавшие мечи, мелко задрожали.

Медленно обернувшись, они увидели Ли Хуай Су. Одетый в простое белое платье, он взирал на них с легким сарказмом. Он так спешил, что волосы его слегка растрепались, но это не портило его элегантного вида. В нем по-прежнему не было ни капли демонической ауры — лишь чистая мощь заклинателя.

Ли Хуай Су перевел взгляд на младшего брата, и его улыбка стала еще холоднее:

— Ты храбр лишь против беспомощного человека. А завидев меня — едва стоишь на ногах от страха. Где же твоя былая смелость?

С этими словами изо рта и носа ученика хлынула кровь, и он рухнул на землю. Даже умирая, он продолжал таращиться на Ли Шаня широко открытыми глазами, истекая кровью из всех «семи отверстий». Ли Шань не смог издать ни звука — лишь судорожно вздохнул.

Длинный меч младшего брата со звоном покатился к ногам Ли Шаня. Тот молча смотрел на белоснежный клинок, на мгновение ощутив нечто пугающе знакомое.

В Лююане Ли Хуай Су никогда не позволял ему прикасаться к острым предметам. Однажды из любопытства Ли Шань коснулся ножен его меча, и это привело Ли Хуай Су в неописуемую ярость.

Чжоу Цыхуа решительно бросил младшей сестре:

— Уходи! Живо! Я задержу его.

Понимая, что в бою она будет лишь обузой, девушка в последний раз взглянула на Чжоу Цыхуа и бросилась прочь.

Ли Хуай Су едва удостоил её взглядом. Он знал: живой ей из Лююаня всё равно не выбраться.

Услышав полные праведного гнева слова Чжоу Цыхуа, Ли Хуай Су в замешательстве склонил голову набок:

— Чжоу Цыхуа, как полагаешь, сколько ходов ты выстоишь против меня? И кого, по-твоему, ты вообще способен защитить?

Чжоу Цыхуа понимал, что и талантом, и мастерством фехтования он безнадежно уступает Ли Хуай Су. Он выдавил из себя горькую усмешку:

— Надеюсь, ты будешь достаточно великодушен, чтобы преподать мне этот урок.

Ли Хуай Су презрительно фыркнул. Его клинок, подобно ядовитой змее, метнулся вперед. Три удара слились в одну молниеносную вспышку, и Чжоу Цыхуа уже из последних сил удерживал оборону.

— Никакого прогресса, — насмешливо бросил Ли Хуай Су. Его меч, легкий точно снежинка, раз за разом выписывал смертоносные пируэты.

Однако решающий выпад так и не достиг цели: клинок Ли Хуай Су натолкнулся на мощную встречную волну энергии.

Ли Шань стоял перед Чжоу Цыхуа, перегородив ему путь и горизонтально выставив меч для блока. Ли Хуай Су встретился с ним взглядом, но не сумел прочесть ни тени эмоций в этих светлых, пустых глазах.

— Уходи! — бросил Ли Шань.

Он всё еще не прошел Церемонию Очищения, и в руках у него был обычный меч рядового ученика. Хрупкая сталь не выдержала столкновения двух мощнейших потоков энергии рода Ли. Клинок разлетелся вдребезги всего через десяток разменов.

Тело Ли Шаня, подобно этому сломанному мечу, не выдержало напряжения и рухнуло. Он лишь обреченно закрыл глаза, словно подставляя шею под последний удар.

Ли Хуай Су титаническим усилием воли остановил свой клинок, когда «Разъярённый Морской Прилив» уже коснулся плеча Ли Шаня. Эмоции захлестнули его, и он едва не выкрикнул:

— Когда? Когда ты всё вспомнил?!

Ли Шань опустил голову. Он с трудом удерживал равновесие, его дыхание было рваным и тяжелым.

— Только что. Я проиграл. Убей меня.

Ли Хуай Су задал тот же вопрос, что когда-то услышал от Тянь Чана:

— Зачем мне тебя убивать?

Ли Шань произносил каждое слово медленно, словно вырезал их на камне:

— Если бы я бесстыдно не соблазнил тебя... разве совершил бы старший брат столь нелепый, столь кощунственный поступок?

Ли Хуай Су показалось, будто в голове его ударил гром. Всё его тело задрожало; даже рука, сжимавшая рукоять, пошла мелкой дрожью. Он и помыслить не мог, что наступит день, когда он не сможет удержать свой меч.

Превозмогая себя, Ли Хуай Су убрал клинок в ножны. Он не сомневался: не сделай он этого, Ли Шань сам бросится на острие.

Он глубоко вздохнул. Его темные глаза, полные ярости и боли, впились в лицо Ли Шаня:

— Нелепый? Ты называешь всё это... «абсурдным поступком»?!

Глядя на почти обезумевшего Ли Хуай Су, Ли Шань почувствовал, как демоническая кровь в его жилах вскипает в ответ, но он не желал больше произносить ни слова.

Ли Хуай Су всегда был проницателен. Разве мог он не понимать того, что осознал Ли Шань? Он просто прятал голову в песок, малодушно обманывая самого себя.

Ли Шань обхватил руками свой тяжелый живот и неловко опустился на колени. Склонившись в глубоком земном поклоне, он глухо, но отчетливо произнес:

— Брат, во всём виноват я один.

Ли Хуай Су смотрел на него сверху вниз, не в силах шевельнуться. В его сердце росло чувство неописуемого, сокрушительного бессилия.

Он ведь знал, что этот день настанет, верно? Прекрасные весенние сны не оставляют следов. Князь Сян был полон пылких грез, но богиня осталась к ним безучастна.

Теперь он просто пожинал то, что посеял, и получал то, о чем так отчаянно просил.

Ли Хуай Су не произнес ни слова, но Ли Шань кожей чувствовал, как демоническая кровь в теле брата вскипает всё сильнее. В следующее мгновение между ног Ли Шаня неудержимо хлынул поток теплой жидкости, мгновенно пропитав одежды. Влага растеклась по холодному полу темной, пугающей лужей.

Ли Шань едва мог держать спину ровно. Он видел лишь, как Ли Хуай Су медленно шагнул вперед, и черные носки его сапог замерли прямо перед его глазами.

Ли Хуай Су опустился на одно колено и поддержал Ли Шаня за плечо, помогая сесть. Сил у того почти не осталось. Встретившись взглядом с братом, Ли Шань ощутил мимолетный, леденящий ужас.

К Ли Хуай Су вернулась его привычная кроткая и мягкая манера общения — словно между ними и не было этой безобразной сцены. Он протянул руку, поправляя воротник Ли Шаня, и посмотрел на него с какой-то пугающей, болезненной нежностью.

— У тебя отошли воды, — тихо произнес он, словно самому себе. — Пойдем домой. Обратно в Мир Демонов.

Ли Шань едва заметно качнул годовой в знак протеста. Ли Хуай Су сделал вид, что не заметил этого: он с силой надавил на затылок Ли Шаня, притягивая его к себе и заставляя уткнуться в свое плечо. В полном оцепенении Ли Шань чувствовал лишь чужое тепло.

Жители Таоюаня, проснувшись на следующее утро, обнаружили, что некогда роскошный сад Лююань в одночасье высох и обветшал. Особняк выглядел так, словно был заброшен десятки лет назад. Это зрелище повергло горожан в священный трепет. Случай даже занесли в местные хроники: потомки говорили о нем как о проделке богов или призраков — как о мимолетном, зловещем сне.

Ли Хуай Су вернул Ли Шаня на Радостные Небеса и столкнулся с Тянь Чаном. Он сухо и уверенно бросил тому:

— Готовься. Он начинает рожать.

Ли Хуай Су плотно закутал Ли Шаня в свой плащ, не оставив открытым ни дюйма его тела. Тянь Чан, однако, настоял на том, чтобы подойти ближе. Откинув ткань с лица Ли Шаня, он увидел, что, несмотря на бледность от подступающих схваток, тот выглядит окрепшим. Было очевидно: Ли Хуай Су всё это время заботился о нем с фанатичным усердием.

У демонов и без того хватает трудностей с продолжением рода, поэтому такие мелочи, как законность брака или происхождение ребенка, их мало волновали.

Видя, что Ли Шань выглядит куда лучше, чем в его прошлый визит в Радостные Небеса, Тянь Чан ощутил укол ревности вперемешку с азартом.

— Ты мастерски строишь из себя благородного мужа, — съязвил он. — Не так давно его увез, а он уже на сносях.

Ли Хуай Су промолчал. Понимая, что от язвительного Тянь Чана сейчас не будет проку, он осторожно устроил Ли Шаня на мягком диване и отправился лично искать знахаря из клана Небесных Демонов.

Тянь Чана задело высокомерие Ли Хуай Су, и он поспешил взять всё в свои руки, желая доказать собственную значимость.

Должно быть, благодаря тому, что Ли Хуай Су столь преданно заботился о Ли Шане во время беременности — неукоснительно соблюдая наставления лекаря о пище и прогулках, — эти роды прошли куда легче первых. Ли Шань оставался в сознании до того самого мига, когда по залам дворца разнесся громкий детский плач.

Увидев, что жизнь Ли Шаня вне опасности, Ли Хуай Су наконец смог вздохнуть с облегчением.

Тянь Чан подготовил для Ли Шаня тихий, уединенный дворик в Обители Радости, обставив его в точном соответствии с его прежними вкусами.

Ли Шань был крайне истощен; бледность и глубокая усталость печатью легли на его лицо. Он едва слышно спросил Ли Хуай Су:

— Где дитя?

Ли Хуай Су протянул руку, убирая влажные пряди со лба Ли Шаня, и негромко ответил:

— Я боялся, что крики помешают тебе отдыхать, а потому велел унести его в другие покои.

Ли Шань впился взглядом в темные глаза Ли Хуай Су, глубокие и непроницаемые, точно древний колодец. Выдержав долгую паузу, он произнес:

— Ты просто боишься, что я его задушу.

Рука Ли Хуай Су замерла, так и не найдя ответа.

Глава 17 :Мать-Демонов

Ли Шань понял, что задел его за живое. Мысленно вздохнув, он опустил глаза и отстранился, избегая чужих прикосновений:

— Позволь мне побыть одному.

Ли Хуай Су подоткнул край его одеяла, сделав вид, что ничего не произошло и он по-прежнему настроен миролюбиво:

— Хорошо. Я приду позже.

Роды окончательно истощили силы Ли Шаня. Вскоре после ухода Ли Хуай Су он погрузился в глубокий, тяжелый сон.

Сквозь дрему до него донесся странный звук — кто-то тихо, размеренно постукивал в окно возле кровати. Ли Шань открыл глаза и молча уставился на плотные рамы. Стук не прекращался.

Будь это Тянь Чан или кто-то из слуг, они бы просто вошли. Ли Шань помедлил, затем с трудом приподнялся и, опершись ладонью о подоконник, медленно распахнул створку.

Едва окно открылось, в щель просунулось окровавленное щупальце. Оно что-то крепко сжимало и, вытянувшись, бесцеремонно ткнуло Ли Шаня в плечо, не заботясь о силе удара.

Ли Шань замер. Он увидел, что щупальце держит ветку персика. Сорванные цветы уже сморщились от жажды и потеряли былую весеннюю яркость. Отросток упрямо протягивал ветку Ли Шаню. И хотя существо не могло говорить, Ли Шань каким-то странным образом понял его намерение…

Оно хотело подарить ему этот цветок.

Ли Шань протянул руку и принял ветку. Щупальце тут же радостно затрепетало перед ним. Поколебавшись, Ли Шань осторожно коснулся его кончиком пальца. Тотчас, охваченное волнением, оно обвилось вокруг его ладони.

Словно через невидимую связь, в сознании Ли Шаня всплыли бесчисленные чужие воспоминания, от которых едва не закружилась голова. Пока он пытался прийти в себя, бесформенная масса кровавой плоти уже вползла в комнату через полуоткрытое окно.

То был монстр устрашающего вида: его внутренности были выставлены напоказ, а мышечные волокна отчетливо перекатывались и извивались при каждом движении этого существа. Даже Ли Шань, привыкший к облику демонов, почувствовал, как от тошноты сжался желудок.

Но теперь, приняв чужие воспоминания, ему пришлось смириться с истиной...

Перед ним было то самое деформированное дитя, которое он когда-то выносил для Тянь Чана.

Маленький монстр, казалось, был вне себя от счастья: мать приняла его цветок и даже позволила прикоснуться к себе. Он беспрестанно извивался перед Ли Шанем, всеми силами стараясь выразить свою преданность и любовь.

Ли Шань ощутил волну острейшего отвращения. Образы, только что ворвавшиеся в его сознание, терзали нервы. Почти не в силах сдерживать чувства, он обхватил голову руками, и в его мозгу набатом застучала единственная фраза: «Убирайся! Убирайся прочь!»

В следующее мгновение раздался глухой шлепок плоти о край кровати. Ли Шань поднял голову и увидел, что существо, словно повинуясь незримому приказу, бросилось к окну.

Оно слышало его мысли.

Ли Шань содрогнулся от этого открытия. Глядя, как маленькое чудовище готовится выпрыгнуть наружу, он, поддавшись необъяснимому порыву, безмолвно приказал: «Стой!»

И в ту же секунду комок плоти замер на подоконнике, не смея шелохнуться.

Ли Шань прижал ладонь ко лбу, страдая от невыносимой головной боли и безучастно глядя на происходящее. Он снова скомандовал: «Танцуй!» — и это сработало. Омерзительная тварь принялась хаотично извиваться, её глазные яблоки бешено завращались. Значит, то, что он видел раньше, было танцем... танцем для него.

Ли Шань внезапно почувствовал, насколько жестоко он себя ведет. Читая воспоминания монстра, он видел, как тот проводил свои дни: тихо катался по дворику за Пагодой Тысячи Ищущих, собирал цветы и гонялся за бабочками.

Перед лицом этого невинного существа, не знающего зла, жестокость в сердце Ли Шаня отразилась, точно в чистом зеркале, выставив его самого человеком, полным ненависти.

Ли Шань внезапно почувствовал, как силы покидают его. Он отвел взгляд от глазных пятен, вросших в кровавую плоть монстра, и опустил голову, не в силах больше на него смотреть.

Маленькое создание, словно почуяв, что воля Ли Шаня пошатнулась, тут же бесстыдно прильнуло к нему. Оно потерлось о предплечье, взобралось на бедро и, повинуясь инстинкту, с радостью зарылось в одежды на груди матери.

Его грудь, прежде пустая, вновь налилась молоком из-за недавней беременности. Малыш, не знавший материнской ласки с самого рождения, был подобен ласточке, вернувшейся в гнездо, или забытой мечте, что вновь обрела приют в душе.

Пасть монстра скрывала десятки рядов острых зубов, способных в мгновение ока вырвать кусок плоти у любой добычи. Но здесь, в объятиях Ли Шаня, он вел себя точно новорожденный младенец: втянул клыки и лишь мягко скреб и жадно сосал, припав к телу родителя.

Ощущение было пугающе странным. Поначалу Ли Шань хотел оттолкнуть его, но в итоге так и не шевельнулся. Он лишь поднял руку и прикрепил подаренную ветку персика к занавеске у кровати. В конце концов, это существо вело себя так тихо... оно было просто теплым комочком, ищущим укрытия в его руках.

Но покой был нарушен — явился еще один незваный гость. Быть может, так сработала связь отца и сына, но Тянь Чан, имея возможность войти через дверь, тоже решил залезть в окно.

Ли Шань нахмурился, глядя на него. Тянь Чан уселся прямо на край кровати и с самодовольной улыбкой пояснил:

— Я подражаю герою из сказки, Чжан Шэну, что тайно прокрался к возлюбленной по стене. Ну, как тебе?

Ли Шань приоткрыл рот, собираясь ответить, но в итоге просто отвернулся, предпочтя игнорировать его.

— Мой дорогой А-Шань, я знаю, что был неправ, — Тянь Чан подался вперед, заискивающе и липко. — Мне не следовало так обходиться с тобой. Я просто был вне себя от волнения и тревоги. Обещаю, в будущем я переменюсь.

Ли Шань невольно содрогнулся. Тянь Чан всегда был демоном в человеческой коже, напрочь лишенным человеческой сути. Должно быть, нашелся другой демон, нашептавший ему эти фразы. Тянь Чан подражал так искусно, что Ли Шань почти воочию увидел ленивую и насмешливую ухмылку Ши Эня, когда тот учил Тянь Чана этим словам.

Видя, что Ли Шань упорно молчит, Тянь Чан принялся перебирать его темные спутанные волосы, рассыпавшиеся по подушкам.

— А-Шань ведь родом из Янчжоу, не так ли? — вкрадчиво продолжил он.

Услышав это, Ли Шань наконец поднял на него взгляд. Тянь Чан, воодушевленный этой реакцией, заговорил с еще большим жаром, словно преподнося бесценный дар:

— Через несколько дней, когда мы захватим Янчжоу, я отвезу тебя домой. Ты ведь хочешь снова его увидеть?

Ли Шань почувствовал, как его зубы невольно застучали от озноба — понимал ли Тянь Чан вообще, о чем говорит?

Большинство демонов были кровожадны, жестоки и не брезговали человеческой плотью. Если бы город захватила обычная армия людей, у жителей еще оставался бы шанс на спасение. Но если туда ворвется демоническая орда — в живых вряд ли останется хотя бы каждый десятый.

Тянь Чан продолжал:

— Я слышал, в Янчжоу покоится твоя матушка. Когда всё закончится, мы вместе приведем её могилу в порядок.

Судя по тону Тянь Чана, он был искренне убежден, что Ли Шань обрадуется этой затее. Вот только Ли Шань понимал: когда придет срок, «ремонтировать» придется не только одну старую могилу, а весь город, превращенный в руины.

Он холодно посмотрел на Тянь Чана и внезапно не выдержал, горько и насмешливо улыбнувшись. В ту же секунду теплый комочек в его руках зашевелился.

В голове Ли Шаня пронеслось бесчисленное множество мыслей. Он редко улыбался при Тянь Чане, и тот, не способный осознать истинный смысл этой улыбки, решил, что его слова достигли цели. Демон подался вперед, сокращая дистанцию, и прикрыл глаза, намереваясь коснуться губ Ли Шаня поцелуем.

Но когда его пальцы скользнули под одежду, он внезапно наткнулся на нечто теплое и живое.

Тянь Чан невольно нахмурился. Он выпрямился и бесцеремонно вытащил маленького монстра из-под одеяла, встряхнув его в воздухе, словно грязную тряпку.

Малыш, внезапно оторванный от матери, заверещал и забился в когтях Тянь Чана. Тот, не долго думая, отшвырнул его в сторону, точно надоевшую игрушку — тельце существа сплющилось при ударе, и оно издало недовольный писк, протестуя против такого обращения.

Тянь Чан, не воспринимая это всерьез, ногой отпихнул монстра подальше и небрежно бросил:

— Брысь отсюда. Не мешай матери отдыхать.

Услышав это, существо разозлилось еще пуще: оно подняло десятки своих щупалец, дико размахивая ими в воздухе. Тянь Чану эта картина показалась забавной. Он решил подразнить малютку и с силой щелкнул пальцем по его скользкой плоти — монстр тут же кубарем откатился назад.

Тянь Чан обернулся к Ли Шаню с усмешкой:

— Глянь на него, разве не потешно?

Ли Шань молча смотрел на него несколько секунд, затем внезапно протянул руку и нежно прижал кончики пальцев к груди Тянь Чана. Тот, удивленный неожиданной лаской, накрыл его ладонь своей, удерживая на месте.

— Что ты там ищешь? — вкрадчиво спросил он.

— Сердцебиение, — тихо ответил Ли Шань.

Тянь Чан, решив, что понял его порыв, сильнее прижал руку Ли Шаня к своей груди:

— Оно здесь. Слушай.

Ли Шань почувствовал под пальцами мерную пульсацию — это биение сердца ничем не отличалось от человеческого, оно резонировало с его собственным. Тянь Чан придвинулся совсем близко; его голос у самого уха звучал подобно раскату грома. Демон интимно потерся щекой о лицо Ли Шаня, и в этом жесте было нечто пугающе схожее с недавними ласками маленького монстра.

— Влюбленные в мире смертных часто твердят, что хотят иметь одно сердце на двоих и не расставаться до седых волос, — пустился в рассуждения Тянь Чан. — Само по себе сердце — лишь кусок плоти, лишенный чувств, но вы, люди, вечно пытаетесь доказать им свою любовь. Странные существа.

Ли Шань слушал эту пространную, высокомерную болтовню и чувствовал лишь навалившуюся усталость.

— Возможно, это потому, — безучастно проронил он, — что без сердца люди и впрямь умирают.

Тянь Чан не придал этим словам значения; его руки уже начали бесстыдно блуждать по телу Ли Шаня. Сегодня тот был необычайно покладист и спокоен, с ним можно было даже вести беседу. В конце концов, в будущем Ли Шаню суждено стать не более чем изящной фарфоровой вазой в этом дворце — безмолвным украшением, радующим глаз хозяина.

Однако в следующую секунду Тянь Чан почувствовал, как со спины на него обрушилась неведомая, сокрушительная сила.

Несмотря на молниеносную реакцию, Тянь Чан не сумел отразить эту скрытую, невероятно быструю атаку. В этой комнате, кроме безоружного Ли Шаня, никого не было, и демон совершенно не ожидал удара.

Он успел лишь выпустить Ли Шаня и вскинуть руку, принимая удар на себя. Левое плечо неестественно вывернулось; острая боль мгновенно прошила тело, едва не разорвав сознание пополам.

Маленький монстр, только что беспомощно катавшийся по полу, внезапно обратился в огромную массу бесформенной плоти, готовую поглотить Тянь Чана целиком. Его размеров пока не хватало, чтобы скрыть врага полностью — он охватил лишь половину тела Тянь Чана, но ряды свежевыросших, невероятно острых зубов мгновенно впились в плоть демона.

Ли Шань холодно наблюдал за происходящим. В его сердце не было ликования от успешной засады.

Его догадка подтвердилась: это существо унаследовало способности Тянь Чана и его собственные, став силой, способной сокрушить мир. Лишь долгий рост Небесных Демонов и их слабый детский интеллект не позволяли им использовать этот дар в полной мере. Но стоило Ли Шаню взять монстра под контроль, как тот стал способен соперничать с самим Тянь Чаном.

Ли Шань медленно поднялся с постели. Он привел в порядок одежды, разорванные Тянь Чаном, и затянул узел на поясе. Затем он неспешно поправил волосы, желая вернуть себе хотя бы подобие достоинства.

Тянь Чан мгновенно почуял неладное.

По натуре этот маленький монстр всегда напоминал Ли Шаня: такой же послушный и тихий. Он вечно забивался в темные углы дворца, не шевелясь, и Тянь Чан порой вовсе забывал о его существовании. Он лишь изредка задирал его ради забавы, не подозревая, что дитя втайне мечтает уничтожить отца.

Тянь Чан медленно повернул голову к Ли Шаню. Тот взирал на него с привычным безмолвием. Перед лицом кровавой, тошнотворной сцены Ли Шань не проронил ни слова — он смотрел так, будто давно ожидал этого финала.

В его обычно спокойных золотистых зрачках теперь разгоралось пугающее пламя. В этот миг он походил на серую глиняную куклу, которая внезапно обрела душу и ожила.

Тянь Чан встретился с ним взглядом и на миг словно вернулся в тот день, когда он тайно пробрался на церемонию Омовения мечей в Павильон Цуй Вэй. Тогда он впервые увидел эти золотые зрачки, в которых отражалась сама судьба.

В конце концов, даже сломанный меч сохраняет свою остроту, а осколок зеркала — свой блеск.

Ли Шань никогда не стремился к украшательству. Тянь Чан, наблюдая за тем, как тот аккуратно заплетает волосы в косу, внезапно понял, о чем он думает. Он читал немало человеческих хроник и знал: люди часто стремятся к «достойному финалу», приводя себя в порядок перед лицом неминуемой гибели.

В этот момент Ли Шань, вероятно, уже планировал умереть вместе с ним.

Какая дерзкая попытка!

Губы Тянь Чана растянулись в радостном оскале. Он вскинул свободную руку и с силой впился когтями в плоть маленького монстра, нащупывая жизненно важную точку. Кости и мышцы существа хрустнули под страшным напором. Кровавая смесь алого и черного потекла по руке демона, заливая его широкие рукава.

Маленький монстр издал пронзительный, нечеловеческий вопль. Звук ломающихся костей и рвущейся плоти эхом разнесся в тишине дома, наполняя его ужасом. Однако дитя всё так же упрямо следовало приказу «матери», мертвой хваткой вцепившись в тело Тянь Чана — тот не мог оторвать его от себя даже силой.

Тянь Чан посмотрел на Ли Шаня скорее с восхищением, чем с гневом:

— Прежде я полагал, что кровные узы в нашем клане слабы, но я и не знал, что ты еще более жесток, чем я. Ты без колебаний используешь даже собственное дитя.

Ли Шань через незримую связь разделял муку маленького чудовища, чувствуя каждую каплю его боли. Хоть атака Тянь Чана не могла убить монстра сразу, запредельная боль истязала и самого Ли Шаня: из его носа на подстилку медленно капала кровь.

Он ответил предельно спокойно:

— Ты сам заставил меня породить это чудовище. Я имею полное право ненавидеть и тебя, и его.

Глава 18: Мать Демонов

Тянь Чан, услышав его слова, медленно сжал кулак еще крепче.

— Это существо теперь слишком слабо, чтобы прикончить меня, — процедил он сквозь зубы.

Ли Шань посмотрел на него с ледяным спокойствием:

— Тогда убей его.

Он слишком хорошо знал натуру Тянь Чана и не сомневался: тот исполнит приказ без колебаний. Ли Шань думал лишь о том, что смерть станет для маленького монстра избавлением. Ему вовсе не следовало рождаться на этот свет. Пока он был чист и невежественен, не запятнан ни кармой, ни кровью, он мог уйти из этого мира так же легко, как и пришел — «чисто явился и чисто ушел».

Когда сталкиваются две злобные сущности, раны неизбежны. Убьет ли Тянь Чан свое дитя или монстр успеет изранить отца — любой исход, лишающий их сил, был Ли Шаню на руку. Именно этого он и жаждал.

Тянь Чан принялся буквально разрывать маленького монстра на куски. Он не щадил ни плоти собственного отпрыска, ни своего тела. Острые зубы и когти малыша успели пронзить глазное яблоко Тянь Чана. Когда демон дернулся, глаз вырвался из глазницы, обнажив месиво из крови и мышц там, где прежде красовалось «прекрасное» лицо.

Вот он — истинный облик Небесного Повелителя Демонов. Такой же уродливый и внушающий ужас, как и порожденное им чудовище.

Тянь Чан обернулся к Ли Шаню. Его лицо теперь представляло жуткую картину: одна половина сохранила былую красоту, а другая была лишена кожи, обнажая белую кость и пустую глазницу. Он оскалился, взирая на Ли Шаня с неописуемой свирепостью.

— Хорошо... — прохрипел он, едва осознавая смысл своих слов. — Очень хорошо.

Он сдавил маленькое существо пальцами, и послышался хруст, будто раздавили перезрелый плод. Впервые этот хаотичный, простой ум, еще не знавший человеческих страстей, познал агонию смерти. Малыш чувствовал, что мать совсем рядом — она стоит и безучастно ждет его конца. Но в сердце маленького монстра не было ни капли обиды. Демоны-предки порождали тысячи семян за раз; для них потомство было лишь расходным материалом, почвой, из которой вымащивают дорогу к власти.

Острые зубы и когти впились в самое глазное яблоко Тянь Чана. Стоило демону дернуться, как оно вырвалось из глазницы, обнажив месиво из крови и мышц там, где прежде сияло «прекрасное» лицо.

Вот он — истинный облик Небесного Повелителя Демонов. Такой же уродливый и внушающий ужас, как и порожденное им чудовище.

Тянь Чан обернулся к Ли Шаню. Его лицо теперь представляло жуткую картину: одна половина сохранила былую красоту, а другая была лишена кожи, обнажая белую кость и пустую глазницу. Он оскалился, взирая на Ли Шаня с неописуемой свирепостью.

— Хорошо... — прохрипел он, едва осознавая смысл собственных слов. — Очень хорошо.

Он сдавил маленькое существо пальцами, и послышался хруст, будто раздавили перезрелый плод.

Впервые этот хаотичный, простой ум, еще не знавший человеческих страстей, познал агонию смерти. Малыш чувствовал: мать совсем рядом, она стоит и безучастно ждет его конца. Но в сердце маленького монстра не было ни капли обиды. Демоны-предки порождали тысячи семян за раз; для них потомство было лишь расходным материалом, живой плотью, которой вымащивают дорогу к власти.

Инстинкт, заложенный в крови, заставлял маленького монстра беспрекословно подчиняться приказам Ли Шаня. Даже осознавая, что идет на верную смерть, он не колебался ни секунды.

Однако в его скудном сознании наконец проснулись неведомые прежде чувства. Ощутив холодный страх и печаль, он не выдержал и издал пронзительный вопль. Но даже тогда его щупальца продолжали упорно сжимать Тянь Чана, пытаясь задушить врага или заживо переварить его плоть едкой слизью.

Малыш понимал: его голос слишком резок и противен, и, возможно, именно поэтому мать к нему так холодна. Умирая, он захотел заговорить с ней в последний раз. Подражая плачу человеческих детей, он с трудом выталкивал из себя короткие, рваные слоги.

— Ма-ма... боль-но...

То была неуклюжая, жалкая имитация. Органы существа еще не были приспособлены для речи, и звук получился наполовину человеческим, наполовину призрачным — страшнее любого воя.

Но Ли Шаня будто ударила молния. Эти чистые, выстраданные звуки прозвучали резче любого крика, едва не разорвав ему перепонки. Он попытался задавить в себе чувства. Демоны всегда так поступают: подражают человеческим голосам, моля о пощаде. Они даже не понимают смысла своих слов — лишь знают, что люди дрогнут, услышав их, и это даст шанс для ответного удара. Сколько заклинателей было обмануто этой уловкой!

Но Ли Шань не мог лгать самому себе. Он делил с монстром мысли и чувства, а потому знал: в этом крике не было хитрости. То были искренние «мысли» его дитя. Оно обладало душой. Оно чувствовало. Ему даже было немного грустно из-за жестокости матери... Все эти эмоции хлынули в сердце Ли Шаня, спутываясь в невыносимый узел.

Сейчас нельзя было колебаться. Малейшая слабость означала провал. Тянь Чан мгновенно почуял, что хватка существа ослабла. Почти не медля, он нанес сокрушительный удар. Комок плоти отлетел, врезавшись в каркас кровати, и замер маленьким неподвижным сгустком, лишенным жизни.

Тянь Чан радостно расхохотался:

— Ты всё-таки мягкосердечен!

Ли Шань посмотрел на него и ответил бесцветным голосом:

— Да.

У Ли Шаня не было материнского инстинкта к этому существу, когда он только встретил его. Но люди — не растения. Разве может человек остаться безучастным к стону зверя, не говоря уже о словах, произнесенных человеческим языком

Но люди — не растения. Разве могут они остаться безучастными к воплям птиц и зверей, не говоря уже о словах, произнесенных человеческим языком?

Тело Тянь Чана, разъеденное ядовитой слизью маленького монстра, восстанавливалось мучительно долго. Его истинная форма теперь напоминала разбитую фарфоровую куклу: трещины расползались во все стороны, обнажая гнилую и грязную начинку под фальшивой оболочкой.

Он невольно ощутил раздражение. Сделав шаг, он медленно приблизился к Ли Шаню:

— Твое мягкосердечие — твоя же главная слабость. Если бы той лунной ночью ты не пощадил ту кучку никчемных людишек из Павильона Цуй Вэй, что пришли тебя остановить, то, боюсь, давно бы уже прикончил Ли Хуай Су. Ты — мастер меча, но пал не от рук демонов, а от рук своих же собратьев. Поистине, жалко и нелепо.

Тянь Чан и впрямь был раздосадован. И хотя он продолжал улыбаться, каждое его слово метило в самую болезненную рану.

Ли Шань слушал молча, но внезапно прервал его:

— Ты наводнил мир заклинателей шпионами, чтобы не упустить ни единого шанса посеять смуту. Раз уж ты с самого начала расставил на меня сети, то какой бы путь я ни избрал, я всё равно был обречен в них запутаться, не так ли?

Тянь Чан едва заметно приподнял брови:

— Что ж, это правда. Ты — бесполезный человек, неспособный спасти ни себя, ни кого-либо еще.

Оставаясь лишь в паре шагов от Ли Шаня, Тянь Чан уже смаковал в уме десятки способов сделать жизнь пленника хуже смерти. В этот миг Ли Шань перестал быть для него просто дворцовой игрушкой — он вновь стал тем непобедимым врагом из прошлого. И даже если солнце будет сиять вовсю, демон готов был проглотить его целиком!

От этой мысли сердце Тянь Чана переполнил восторг, словно в нем расцветала неведомая мощь. Он был так счастлив, что даже жуткие раны на лице и выбитые глаза больше не причиняли боли — он едва сдерживался, чтобы не запеть. Он парил, будто ступая по облакам, упиваясь своим триумфом.

Тянь Чан даже не пытался скрыть помыслы, и аура его стала неспокойной, пульсирующей от предвкушения. Ли Шань, видя эту густую, неисчерпаемую злобу в его взоре, парадоксально обрел покой: он и не надеялся, что Тянь Чан так просто его отпустит.

Но прежде чем Тянь Чан успел коснуться плеча Ли Шаня, между ними внезапно блеснуло острие белоснежного клинка.

Ли Хуай Су возник словно из ниоткуда. Сжимая рукоять меча, он безмолвно взирал на Тянь Чана. Тот явно опешил, увидев врага, но мгновенно разгадал его намерение. Вместо того чтобы впасть в ярость, Тянь Чан лишь усмехнулся:

— Ли Хуай Су, и что же ты задумал?

Ли Хуай Су, не сводя с него тяжелого взгляда, отчеканил:

— Не трогай его.

Тянь Чан оскалился, и это движение заставило обнаженные мышцы вокруг раны на его лице болезненно сократиться.

— Ты что же, вздумал восстать против меня? — прохрипел он.

Ли Хуай Су, казалось, вовсе не заметил ярости во взоре демона. Он ответил с ледяным безразличием:

— Я уже стал предателем Павильона Меча. Что мне мешает пойти против тебя прямо сейчас?

В его голосе не было и тени сомнения, и Тянь Чан не сомневался: Ли Хуай Су не бросает слов на ветер. Выбирая его в качестве своего главного орудия в мире заклинателей, демон прекрасно изучил эту упрямую и мятежную натуру. Сердце Ли Хуай Су было тверже камня; если он принимал решение, ничто не могло сдвинуть его с места.

Тянь Чан был серьезно ранен и не настолько глуп, чтобы вступать в открытую схватку. К тому же, будучи мастером интриг, он знал: нет ничего глупее, чем бессмысленная грызня внутри собственного лагеря.

Глядя на то, как Ли Хуай Су отчаянно заслоняет собой брата, героически принимая удар на себя, Тянь Чан не выдержал и расхохотался:

— Прекрасно! Какие благородные братья! Ты твердишь, что ненавидишь его, но так ли это на самом деле? Тебя бесит лишь одно: что он не может до конца своих дней оставаться твоей ручной птичкой. Ли Шань, погляди на своего «честного» старшего брата! Его помыслы ничуть не чище моих, просто сейчас он мастерски разыгрывает перед тобой роль праведника.

Лицо Ли Хуай Су исказилось. Он не решался обернуться и встретиться взглядом с Ли Шанем; гнев клокотал в его груди, вырываясь наружу яростным окриком:

— Замолчи!

Но разве Тянь Чан собирался повиноваться? Он продолжал, обращаясь напрямую к Ли Шаню:

— Зачем ему вообще было делать из тебя «человека»? Зачем выбивать для тебя титул и везти в Павильон Цуй Вэй для практики? Останься ты простым незаконнорожденным ребенком в поместье Ли — неграмотным бедолагой с погребенным талантом — стал бы он тогда восставать против всего света, рискуя головой?!

— Заткнись!

В тесной комнате ярко вспыхнул клинок, точно вздыбилось разбушевавшееся море. Тянь Чан, легко уклоняясь от выпадов, продолжал заливаться беззаботным смехом:

— Ты мог бы остаться знатным наследником и жить в роскоши, в окружении прекрасных наложниц. А если бы он приглянулся тебе — мог бы просто попросить отца забрать его в свои покои и наслаждаться жизнью. Гнилой гриб не знает смены дня и ночи, а цикада не ведает о временах года. Куда приятнее жить в таком беспамятстве, чем бодрствовать и терзаться муками, не так ли?

— Отчего всё это выглядит так уродливо?

Ши Энь, вошедший следом за Ли Хуай Су, не удержался от саркастичного замечания, глядя на то, как двое мужчин ведут яростную борьбу за Ли Шаня. Впрочем, на него никто не обратил внимания. Он бросил на Ли Шаня игривый взгляд и двусмысленно добавил:

— Поистине, тихое местечко... настоящая могила для героя.

Ли Шань лишь молча посмотрел на него. Пока Тянь Чан и Ли Хуай Су были заняты выяснением того, кто из них имеет больше прав, Ши Энь по-хозяйски устроился рядом, словно зритель в первом ряду театра. Заметив неподвижный, безжизненный комок плоти в руках Ли Шаня, он проявил инициативу:

— Дай-ка я взгляну.

Ли Шань несколько секунд колебался, но всё же протянул ему изувеченное существо. Ши Энь и впрямь смыслил в медицине. Он поднял маленького монстра, осмотрел его со всех сторон и ловко остановил кровотечение. С усмешкой он вернул его Ли Шаню:

— Клан Небесных Демонов на редкость живуч, их так просто не прикончить. Подумаешь, лопнуло несколько глаз — у этой твари их изначально было в избытке, так что невелика потеря.

Услышав это, Ли Шань втайне вздохнул с облегчением.

Маленький монстр почувствовал тепло рук Ли Шаня. Он обхватил щупальцами кончики его пальцев и, притворяясь совсем несчастным, жалобно выдохнул:

— Ма-ма…

Ши Энь опешил. Небесные Демоны славились своей примитивностью, но этот малыш уже начал осваивать человеческую речь. Он не удержался и поддразнил существо:

— Надо же, какой сообразительный! А ну-ка, назови меня «папой», я послушаю.

Этого Тянь Чан вытерпеть уже не мог. Оставив спор с Ли Хуай Су, он презрительно бросил Ши Эню:

— Твоя дочь? С чего это ты вдруг проявил такую заботу?

Видя, что Тянь Чан в своей ярости уже начал бросаться на всех без разбору, Ши Энь лишь развел руками:

— Повелитель демонов, ты наконец вспомнил, что это твоё дитя? К чему теперь этот гнев? Да, Ли Шань хочет твоей смерти, но разве это новость? Спроси любого из нас в этой комнате — есть ли хоть кто-то, кого он не мечтает убить? Просто сейчас он бессилен, и ему остается лишь лежать и позволять нам делать с ним всё, что заблагорассудится.

Тянь Чан замер, пораженный этой прямотой. В порыве раздражения он едва не снес всё на своем пути, после чего, резко взмахнув рукавами, покинул дом, чтобы излить гнев в одиночестве.

Ли Хуай Су молча обернулся. Заметив кровь на лице Ли Шаня, он достал шелковый платок и бережно вытер её.

— Ты ранен? — тихо спросил он.

Ли Шань опустил голову, избегая чужого взгляда. Он лишь безвольно позволил Ли Хуай Су обхватить свое лицо и едва заметно кивнул.

Глядя на его покорность, Ли Хуай Су невольно вспомнил их детство, когда они еще были неразлучны, и сердце его кольнула тоска по безвозвратно утраченному прошлому.

Ши Энь усмехнулся, наблюдая за ними:

— Ну и парочка... Глядя на вас, и не скажешь, что вы не родные братья.

Услышав это, Ли Хуай Су почувствовал, как раздражение вспыхнуло с новой силой. Он небрежно всунул шелковый платок в руку Ли Шаня и, не оборачиваясь, вышел прочь.

Ши Энь проводил его взглядом и весело обратился к Ли Шаню:

— Ну вот, он ушел. Теперь можешь расслабиться. Мы все люди, а людям свойственны плотские желания — такова наша натура. Ты всего лишь переспал с ним, пока был не в себе, стоит ли так из-за этого убиваться?

Ли Шань тяжело вздохнул, понимая, что Ши Энь — последний человек, с которым можно говорить о морали. Он отвернулся, не желая продолжать этот разговор:

— Я уважал его... Нам не следовало опускаться до такого. Это я во всем...

— Погоди, погоди! — бесцеремонно перебил его Ши Энь. — Оставь эти банальности при себе. Может, скажешь что-нибудь поинтереснее, чтобы порадовать меня?

Ли Шань бросил на него короткий взгляд:

— Тогда мне нечего сказать.

Ши Энь, прищурившись, продолжил наступление:

— Тогда, быть может, сделаешь что-нибудь, чтобы я остался доволен?

Ли Шань понимал, что тот просто издевается. В конце концов, захоти Ши Энь взять его силой, он бы не стал тратить время на пустую болтовню. Помолчав несколько секунд, Ли Шань внезапно спросил:

— Неужели я и впрямь... совершенно бесполезен?

Ши Энь посмотрел на него с искренним недоумением:

— Если ты бесполезен, то в этом мире вообще нет ни одного достойного человека.

Ли Шань заговорил медленно, тщательно подбирая слова:

— У меня был шанс серьезно ранить или даже убить Тянь Чана. Но я не смог — из-за того, что этот монстр назвал меня «мамой». Наверное, мне не стоило быть таким нерешительным. Но потом я подумал: если я и впрямь переступлю через это, чем я буду отличаться от тех, кого так ненавижу?

Ши Энь был по-настоящему удивлен тем, что Ли Шаня гложут подобные сомнения. Ведь порой тот казался лишь бездушным изваянием. Ли Шань упрямо следовал собственным законам чести, даже погружаясь во тьму; он шел своим путем, не желая приспосабливаться к жестокости этого мира. И поступив так, он, несомненно, не станет ни о чем жалеть.

Пророчество гласило, что ему суждено стать богом и обрести бессмертие. Глядя на него, Ши Энь порой и сам забывал о человеческой природе своего пленника, ощущая себя почти богохульником.

Но в этот миг Ли Шань как никогда походил на живого, чувствующего человека. Ши Энь лишь мягко улыбнулся:

— Как говорится: «Не обязательно быть бессердечным, чтобы стать героем. И разве может отец не любить свое дитя?» Всё правильно. Так и должно быть.

Глава 19:Связь на всю жизнь

Ли Шань полагал, что Тянь Чан снова явится искать неприятностей. Он не знал, было ли дело в Ли Хуай Су или в чем-то ином, но последние несколько дней Тянь Чан вел себя необычайно тихо.

Ли Шань заметил его прибытие, когда сам пил лекарство, полулежа на кушетке. Тело Ли Шаня было смертным и все еще нуждалось в земных снадобьях для скорейшего выздоровления. Горький пар поднимался от чаши, но он осушил ее одним глотком, не дрогнув в лице. Тянь Чан замер за окном, отделенный лишь слоем дымчатого шелка, но войти в комнату не решался.

Ли Шань поставил чашу на стол. Стоявший подле знахарь, завидев Повелителя демонов, тут же забрал посуду и поспешно отступил. Ли Шань поднял глаза, подозревая, что Тянь Чан разыгрывает сцену из человеческой драмы. Помолчав несколько секунд, он произнес:

— Раз уж ты здесь, заходи и говори.

На этот раз Тянь Чан вошел через главный вход. Ли Шань сразу приметил на его лице красное пятно. Рана, вероятно, уже затянулась, но шрам не исчез, из-за чего вид у него был довольно неказистый — словно драгоценный фарфор или нефрит в спешке покрыли красным лаком, не успев присыпать золотой пудрой.

Почувствовав на себе пристальный взгляд Ли Шаня, Тянь Чан вскинул складной веер, прикрывая половину лица. Глядя на Ли Шаня с тяжелым негодованием, он процедил:

— Твоя благонравная дочь… она действительно больно кусается.

Глядя на то, как тот пытается скрыться за веером, Ли Шань поймал себя на странной мысли: Тянь Чан не приходил скандалить лишь потому, что его лицо было временно обезображено.

Эта мысль промелькнула мимолетно, и сам Ли Шань счел её нелепой и забавной. Он спокойно ответил:

— Ты тоже не сдержался.

Тянь Чан бесцеремонно опустился на другой край мягкого дивана и небрежно бросил:

— В великом клане демонов Брахмы к потомству всегда относились так: выживут — хорошо, нет — так тому и быть.

Ли Шань невольно подпер лоб рукой и отвернулся.

Заметив это, Тянь Чан тут же произнес:

— Я пришел не для того, чтобы спорить. Я здесь, чтобы искренне перед тобой извиниться.

Ли Шань обернулся в недоумении:

— Победа и поражение — обычное дело, жизнь и смерть предопределены. Я едва не убил тебя, так за что ты извиняешься?

Тянь Чан посерьезнел:

— Я расспросил Ли Хуай Су и понял: твоя внезапная атака в тот день, вероятно, была вызвана тем, что я упомянул о делах в Янчжоу. Не волнуйся, во время этой поездки я приструню своих подчинённых.

Ли Шань посмотрел на него, отчетливо выговаривая каждое слово:

— К чему мне твои гарантии? Я не в силах тебя остановить, а ты волен не держать слово.

Тянь Чан в мгновение вспылил:

— Разумеется, я хочу прожить с тобой долго, потому и пришел поговорить по душам! Если не веришь — можем принести клятву в доказательство.

Ли Шань помолчал несколько секунд, прежде чем спросить:

— И каковы твои условия?

Тянь Чан, очевидно, подготовил ответ заранее:

— Ты не вернешься в Бессмертную Секту. Ты должен остаться со мной навсегда.

Ли Шань едва не рассмеялся про себя:

— И куда, по-твоему, я могу вернуться?

— Мне всё равно, таково моё условие, — Тянь Чан решил пойти еще дальше. — Раз тебе всё равно, добавлю еще одно: ты больше не станешь потакать этому маленькому монстру и натравливать его на меня.

Ли Шань ответил:

— Хорошо, но ты должен выполнить три мои просьбы.

Тянь Чан слегка приподнял брови:

— Излагай.

Ли Шань медленно произнес:

— Я знаю, что война между вами и заклинателями неизбежна. Моя первая просьба: если Мир Демонов и секта Бессмертных сойдутся в бою, пожалуйста, Повелитель Демонов, не чините бессмысленной резни.

Услышав это, Тянь Чан даже улыбнулся:

— А я-то думал, ты собираешься помешать мне убивать вовсе или скажешь что-то вроде: «Не трогай людей из Павильона Меча Цуй Вэй».

Ли Шань вздохнул:

— Тысячи лет назад демоны истребляли заклинателей, а Предок Меча сразил Предка Демонов. Между нашими расами — глубочайшая вражда. Раз это кровная месть, схватки и смерти неизбежны.

Тянь Чан размеренно произнес:

— Битва между Миром Демонов и Сектой Бессмертных ведется ради победы. Если для нее достаточно убить десятерых, зачем мне тратить силы на сотни и тысячи? Подобное в духе Ли Хуай Су, я такому не обучен.

Заметив это, Тянь Чан тут же произнес:

— Я пришел не для того, чтобы спорить. Я здесь, чтобы искренне перед тобой извиниться.

Ли Шань обернулся в недоумении:

— Победа и поражение — обычное дело, жизнь и смерть предопределены. Я едва не убил тебя, так за что ты извиняешься?

Тянь Чан посерьезнел:

— Я расспросил Ли Хуай Су и понял: твоя внезапная атака в тот день, вероятно, была вызвана тем, что я упомянул о делах в Янчжоу. Не волнуйся, во время этой поездки я приструню своих подчинённых.

Ли Шань посмотрел на него, отчетливо выговаривая каждое слово:

— К чему мне твои гарантии? Я не в силах тебя остановить, а ты волен не держать слово.

Тянь Чан в мгновение вспылил:

— Разумеется, я хочу прожить с тобой долго, потому и пришел поговорить по душам! Если не веришь — можем принести клятву в доказательство.

Ли Шань помолчал несколько секунд, прежде чем спросить:

— И каковы твои условия?

Тянь Чан, очевидно, подготовил ответ заранее:

— Ты не вернешься в Бессмертную Секту. Ты должен остаться со мной навсегда.

Ли Шань едва не рассмеялся про себя:

— И куда, по-твоему, я могу вернуться?

— Мне всё равно, таково моё условие, — Тянь Чан решил пойти еще дальше. — Раз тебе всё равно, добавлю еще одно: ты больше не станешь потакать этому маленькому монстру и натравливать его на меня.

Ли Шань ответил:

— Хорошо, но ты должен выполнить три мои просьбы.

Тянь Чан слегка приподнял брови:

— Излагай.

Ли Шань медленно произнес:

— Я знаю, что война между вами и заклинателями неизбежна. Моя первая просьба: если Мир Демонов и секта Бессмертных сойдутся в бою, пожалуйста, Повелитель Демонов, не чините бессмысленной резни.

Услышав это, Тянь Чан даже улыбнулся:

— А я-то думал, ты собираешься помешать мне убивать вовсе или скажешь что-то вроде: «Не трогай людей из Павильона Меча Цуй Вэй».

Ли Шань вздохнул:

— Тысячи лет назад демоны истребляли заклинателей, а Предок Меча сразил Предка Демонов. Между нашими расами — глубочайшая вражда. Раз это кровная месть, схватки и смерти неизбежны.

Тянь Чан размеренно произнес:

— Битва между Миром Демонов и Сектой Бессмертных ведется ради победы. Если для нее достаточно убить десятерых, зачем мне тратить силы на сотни и тысячи? Подобное в духе Ли Хуай Су, я такому не обучен.

Ли Шань понял, что тот готов согласиться, и продолжил:

— Моя вторая просьба — защитить мир смертных, а не только город Янчжоу. Пожалуйста, Повелитель Демонов, не причиняй вреда обычным людям.

Услышав это, Тянь Чан выпрямился и на мгновение замолк.

— Ты убил Гаруду и должен понимать: большинство демонов подобны ему. Они нецивилизованны, лишены мудрости и человечности.

Ли Шань невольно нахмурился. С тех пор как он вернулся на Небеса Радости Преображения, он не видел здесь ни одной улыбки.

Тянь Чан много слышал от Ши Эня о его жизни в Деревне Цветущего Персика — о том, как кокетливо и подобострастно Ли Шань вел себя с Ли Хуай Су. Почему же теперь, оказавшись на Небесах Радости Преображения, он выглядит таким озлобленным и обиженным?

Тянь Чан тут же улыбнулся и продолжил:

— Их трудно контролировать, но, будучи Повелителем Демонов, я сделаю всё возможное, чтобы их сдержать. Когда раса Демонов объединит мир, мы не сможем вечно вести себя как дикие звери.

Ли Шаню было недосуг слушать грандиозные планы Тянь Чана — впрочем, остановить его он всё равно не мог. Он лишь искренне произнес:

— Спасибо.

Тянь Чан качнул веером и усмехнулся:

— С тех пор как я достиг совершеннолетия, я часто принимал человеческий облик и являлся в мир людей. Его обычаи и культура мне глубоко интересны. Если он падет и обратится в прах, где я найду истории о талантах и красавицах, где найду каллиграфию, живопись и поэзию? Разумеется, я и сам надеюсь, что человечество устоит и будет процветать. Так за что меня благодарить?

Он добавил:

— Почему ты вечно ведешь со мной переговоры о судьбах простых смертных? Я знаю меру. Давай поговорим о тебе. Я не могу достать для тебя солнце и луну с неба, но, пожалуй, исполню почти любое твое желание.

Ли Шань слышал нетерпение в его голосе, но не желал принимать эту благосклонность. Он тихо произнес:

— Моя последняя просьба — пусть Повелитель Демонов даст ребенку имя.

Тянь Чан неторопливо обмахивался веером, но слова Ли Шаня явно застали его врасплох. Он не ожидал, что последняя просьба окажется такой.

— Какому ребенку? — запнувшись, переспросил Тянь Чан. — Дать имя твоему сыну от Ли Хуай Су?

Ли Шань счел вопрос Тянь Чана глупым. В «Раю Преображения» сейчас было всего двое детей. Он помедлил, прежде чем ответить:

— Если ты так настаиваешь, можешь спросить его мнение.

Если бы он осмелился спросить, Ли Хуай Су, вероятно, просто выставил бы его вон.

Увидев реакцию Ли Шаня, Тянь Чан понял, что сморозил глупость. Ли Шань действительно хотел, чтобы он дал имя этому маленькому монстру. Повелитель демонов редко выказывал беспомощность, но сейчас в его голосе проскользнули именно такие нотки:

— …В этом ведь нет нужды, верно?

Ли Шань посмотрел на него с явным недовольством:

— Нельзя же вечно называть её «мелочью» или «маленьким монстром», не так ли?

Заметив это выражение лица, Тянь Чан поспешил объясниться:

— Я вовсе не питаю к ней неприязни. Просто демонам не нужны имена. Большинство имен, что ты слышишь — плод человеческой фантазии. Когда ты становишься достаточно силен, чтобы люди тебя запомнили, имя появляется само собой. А слабые просто исчезают в потоке времени.

Он добавил:

— Взять, к примеру, Гаруду. Его лицо в перьях, вместо рта — клюв, а на спине шесть крыльев, как у какой-то диковинной птицы. К тому же он и Ши Энь — братья, вот люди и позаимствовали это буддийское сравнение.

Ли Шань слышал об этом впервые и нерешительно спросил:

— А Ши Энь?

Заметив интерес Ли Шаня, Тянь Чан с готовностью пустился в объяснения:

— Он странствует по миру смертных и часто прикрывается именем секты Чистого Мирового Лотоса. Куда бы он ни пришел, люди «обретают его благодать» — отсюда и Ши Энь*. Но все это лишь уловки, чтобы дурачить народ. Разве смертные отличат истинного Будду от ложного? Они видят в нем лишь милосердного и услужливого монаха.

Ли Шань помолчал несколько секунд, а затем произнес:

— Если судить по поступкам, а не по помыслам, то раз Ши Энь спасает жизни — это и есть добродетель.

Тянь Чан посмотрел на него со смесью понимания и замешательства:

— Вот, значит, как ты рассуждаешь... — Неудивительно, что он относился к Ши Эню снисходительнее, чем стоило бы.

Ли Шань снова спросил:

— А как же ты? Откуда у тебя такое имя?

Услышав это, Тянь Чан невольно рассмеялся:

— У меня? Просто я живу слишком долго.

Ли Шань явно опешил. Тянь Чан продолжил:

— Причина скучная, но разве люди с древнейших времен не искали способ обрести бессмертие? Видя, что я живу вечно, они поклоняются мне, как незаходящему солнцу*. Так зачем давать имя этому маленькому чудовищу? Однажды, когда она станет достаточно сильной, у неё само собой появится имя, которое будет принадлежать только ей.

Ли Шань вздохнул:

— Имя — это первое, что родители дают детям, вкладывая в него свои надежды. Ты должен дать ей имя. Моя мать назвала меня Ли Шанем перед смертью, надеясь, что я вырасту добросердечным.

Тянь Чан был достаточно умен, чтобы понять: в таких мелочах стоит просто уступить желаниям Ли Шаня. Он улыбнулся и спросил:

— Хорошо. А как зовут вашего с Ли Хуай Су ребенка? Можно мне выбрать имя по аналогии с ним?

Ли Шань ответил:

— Его зовут Ли Хэн.

— «Постоянный, словно солнце и луна»? — уточнил Тянь Чан.

Ли Шань пояснил:

— «Носит дикий имбирь и держит в руках целебную траву»*.

Тянь Чан не удержался от шпильки:

— Ли Хуай Су весьма начитан.

С этими словами Тянь Чан всерьез задумался над именем для девочки. На столе лежали бумага и кисть, и он принялся небрежно набрасывать знаки. Однако когда дело дошло до выбора, он запутался: один иероглиф казался неподходящим, другой — недостаточно звучным. А те слова, что были и правильными, и красивыми, выглядели слишком блеклыми на фоне имени «Хэн».

Сломав голову и перебрав несколько вариантов, Тянь Чан остался недоволен. Он скомкал листок, отбросил его в сторону и сказал Ли Шаню:

— Лучше тебе самому назвать ее. Моего таланта не хватает, не хотелось бы дать ей дурное имя.

Но Ли Шань настаивал:

— Я обсуждаю это именно с тобой. Иначе зачем бы я стал заводить об этом разговор?

Глядя на него, Тянь Чан почему-то развеселился — они походили на обычную человеческую пару, выбирающую имя своему чаду. И пускай этот ребенок совсем недавно едва не оторвал ему пол-лица, а он сам избил ее до полусмерти, Тянь Чан всё равно ощутил некую родственную связь.

Он замер, приставив кисть к лицу:

— Какой твой любимый… цветок?

Ли Шань растерялся:

— Цветок?

Тянь Чан уточнил:

— Ну, например, душистые травы или имбирная лилия — у тебя ведь должно быть что-то любимое?

Ли Шань на самом деле мало заботился о внешнем. Цветы, растения, деревья — всё было хорошо, пока оно оставалось живым и красивым. Но когда речь зашла о маленьком монстре, первым делом Ли Шань вспомнил цветок персика, который малютка подарила ему в тот день. Помолчав немного, он произнес:

— Цветы персика.

Тянь Чан осторожно повернул кисть в пальцах:

— «Персиковое дерево молодо и нежно, его листва пышна»*... Как насчет имени «Чжэнь»? Смысл достойный, и оно созвучно с «Хэн» Ли Хэна. Братья и сестры в мире смертных ведь тоже связаны именами, верно?

Услышав это, Ли Шань внезапно затих, лишь едва слышно повторив имя про себя. Видя его реакцию, Тянь Чан понял: Ли Шань тоже счел это имя удачным.

Тянь Чан видел Ли Хэна. Тело Ли Хуай Су было затронуто демонической сущностью, а Ли Шань обладал телом смертного. Хотя ребенок, которого они зачали, унаследовал силу, внешне он ничем не отличался от обычного младенца. Оба его родителя были прекрасны, так что и маленькое создание вышло изысканным и очаровательным — во всяком случае, в глазах обычных людей.

Чжэнь же принадлежала к роду Тянь Чана, к истинной форме клана Великих Демонов Брахмы, которая для людей была уродливым и ужасающим зрелищем. Девочка еще не научилась преображаться и не переняла у отца умение надевать красивую раскрашенную кожу, чтобы завлекать людей. Она могла лишь ползать, покрытая кровью и плотью, пугая каждого встречного.

В этот момент Тянь Чану очень пришлась по душе мягкость Ли Шаня. Даже к такому маленькому чудовищу тот относился так же тепло, как и к собственному сыну, не выделяя никого.

Заметив, что Тянь Чан в добром расположении духа, Ли Шань внезапно протянул руку и поднял ладонь перед собой. Он пристально посмотрел на собеседника и сказал:

— Скрепим клятву рукоплесканием.

Он всё еще не мог до конца довериться сладким речам Тянь Чана, а потому решил использовать хотя бы простейший обряд клятвы, чтобы связать его обещанием.

Видя его серьезный вид, Тянь Чан улыбнулся несколько двусмысленно, но всё же последовал примеру. Он поднял руку и трижды ударил по ладони Ли Шаня, произнеся дразнящим тоном:

— Повинуюсь твоему велению.

Ли Шань уже собирался убрать руку, когда пальцы Тянь Чана внезапно крепко сжали его ладонь. Ли Шань невольно нахмурился и, заподозрив, что тот передумал, сердито вскинулся:

— Ты…

Но Тянь Чан лишь едва заметно улыбнулся:

— На самом деле, тебе не стоит беспокоиться, что я нарушу обещание. Демоны, давшие обет, никогда не смогут от него отступиться. Стоит лишь раз нарушить слово, и предателя до конца дней будет терзать огонь, сжигающий сердце — и даже смерть не принесет избавления от этой боли.

Ли Шань не ожидал, что клятвы демонов обладают такой сокрушительной силой. На мгновение он лишился дара речи, но тут услышал продолжение:

— А значит, ты в этой жизни и в этом мире, во веки веков, даже не надейся от меня уйти.

От этих слов, звучавших почти как проклятие, ресницы Ли Шаня слегка дрогнули. Помолчав несколько секунд, он ответил:

— Хорошо.

Глава 20 : Эпилог

Цзюэ Мин бежал в смятении, его дыхание было прерывистым.

В мгновение ока преследователи исчезли. Непрерывное пение, доносившееся со стороны Моря Без Переправы, стихло, словно пейзаж менялся с каждым его шагом. Перед ним лежал лишь бесконечный коридор, напоминающий анфиладу в поместье богатой человеческой семьи. Тусклый свет прятался за ширмами, отсекая дневное сияние извне.

Цзюэ Мин был учеником Павильона меча Цуй Вэй и обучался у мастера Чжоу Цыхуа. В связи с надвигающейся войной между мирами Бессмертных и Демонов ему было поручено убить Ши Эня, левого стража Повелителя Демонов.

Однако Ши Энь проявил исключительную бдительность и раскрыл лазутчика при всех. Покушение провалилось, и Цзюэ Мин, спасаясь, случайно оказался здесь.

Хотя опасность временно отступила, он не смел ослаблять бдительность. Несмотря на тишину и слабую концентрацию демонической энергии, это место всё равно казалось жутким.

После короткой паузы он ускорил шаг. За одним длинным коридором следовал другой, точно такой же. Цзюэ Мина не покидало ощущение неладного. Воззвав к своей духовной энергии, он обнаружил, что попал в магический массив.

Он понимал: если не удастся разрушить ядро массива, он останется в этой ловушке до самой смерти. Судя по изысканности плетения заклинания, это место было особенным. Цзюэ Мин поспешил на поиски узлов формации. Разрушив три из них, он вскоре добрался до последнего.

Эта зала разительно отличалась от бесконечных коридоров. В комнате находился алтарь, а за плотным занавесом скрывалось божество, которому здесь поклонялись.

В Мире Демонов обитало множество еретических богов, и Цзюэ Мин, опасаясь навлечь беду, не осмелился на них взглянуть. Он вскинул руку, намереваясь разбить статую на алтаре, но мощная духовная сила преградила ему путь.

Цзюэ Мин резко отпрянул, едва избежав удара, и столкнулся взглядом с парой холодных черных глаз.

Юноша, стоявший в дверях, казалось, был его ровесником. Одетый в простые белые одежды, с украшенным нефритом мечом на поясе, он выглядел безупречно: волосы аккуратно уложены, облик благороден. Он совсем не походил на местного демона, скорее — на богатого молодого господина из мира людей.

Правая рука Цзюэ Мина легла на эфес. Он подсознательно выкрикнул:

— Кто ты такой?

Молодой человек слегка приподнял брови. В его голосе зазвучало юношеское высокомерие:

— Интересный вопрос. Ты, заклинатель, среди ночи врываешься на платформу «Яркое зеркало» и еще смеешь спрашивать имя хозяина?

Прежде чем Цзюэ Мин успел подобрать слова, острие меча уже было у его лица.

Увидев этот смертоносный выпад, Цзюэ Мин содрогнулся от шока. Эта стойка была ему слишком знакома — каноническое искусство фехтования Павильона Меча!

Цзюэ Мин мгновенно догадался, кто перед ним. Раз это платформа «Яркое Зеркало», а юноша столь юн, значит, это сын бывшего предателя Павильона Меча, Ли Хуай Су, — молодой мастер Ли Хэн.

Меч Ли Хэна двигался невероятно стремительно, подобно жалящей змее. Цзюэ Мин невольно поднял свой клинок для защиты. В миг столкновения он осознал: ему не ровня. В этом кратком обмене ударами он ясно ощутил мощь чужого намерения меча — ту остроту и внутреннюю свободу, которых иные не могут достичь за всю жизнь.

На лице Ли Хэна отразилось удивление, когда Цзюэ Мин заблокировал атаку:

— Ученик Павильона Меча Цуй Вэй?

Цзюэ Мин замер с мечом в руках, настороженно следя за противником и ожидая его следующего хода.

Внезапно Ли Хэн рассмеялся:

— А ты неплохо владеешь мечом. И хотя я ценю талант, мою младшую сестру убил кто-то из твоего Павильона Меча. Раз уж ты оттуда, мне придется принести тебя в жертву её духу.

Прежде чем Цзюэ Мин успел вставить хоть слово, Ли Хэн снова нанес смертоносный удар:

— Давай же посмотрим, на что ты способен!

Цзюэ Мин стиснул зубы и промолчал. Он понимал, что шансов на победу нет, и молодой господин платформы это тоже видел. Ли Хэн просто играл в кошки-мышки.

Оставался один выход — бежать.

Цзюэ Мин сделал ложный выпад и резко отступил. Вскочив на алтарный стол, он перемахнул через голову Ли Хэна, приземлился в коридоре и бросился прочь.

Ли Хэн, казалось, ожидал этого и не спешил с погоней. Цзюэ Мин лишь услышал за спиной его издевательский смешок.

В то же мгновение бесконечный коридор словно ожил. Под ногами Цзюэ Мина пол заходил ходуном, напоминая извивающуюся плоть; стены корчились в судорогах, а двери распахивались сами собой, хотя вокруг не было ни дуновения ветра. Из темных проемов вытянулись десятки гротескных рук, пытаясь схватить его.

Сердце Цзюэ Мина дрогнуло. Только сейчас он по-настоящему ощутил демоническую природу Ли Хэна.

Он не смел медлить ни секунды, но коридор тянулся без конца, а тысячи рук следовали за ним по пятам, словно неотвязные тени. Цзюэ Мин кожей чувствовал леденящее намерение убить, затаившееся прямо у него за спиной — еще шаг, и оно сомкнется на его горле.

В панике он применил технику разрушения строя, которой его учили в Павильоне Меча. Духовная энергия хлынула из кончиков пальцев, и в следующее мгновение мир перед его глазами снова преобразился.

Цзюэ Мин оказался в маленькой уединенной хижине. Стоило ему сделать шаг вперед, как бамбуковые ворота за спиной закрылись, и вокруг внезапно воцарилась тишина.

Небольшой дворик утопал в пышной зелени, напоминающей весенний мох, влажный от тепла и пропитанный запахом земли. Это место разительно отличалось от прежнего торжественного и гнетущего пейзажа Платформы.

Цзюэ Мин всё еще чувствовал за собой бушующую демоническую энергию, рыщущую в поисках беглеца. Значит, он всё еще находился в пределах владений Ли Хэна. Затаив дыхание, юноша направился к хижине. Он понимал, что и здесь может быть небезопасно, но, поскольку преследователи дышали в спину, а иного пути не было, оставалось только прятаться внутри.

В хижине царила кромешная тьма. Прежде чем Цзюэ Мин успел применить огненное заклинание, снаружи послышались шаги. Он не смел издать ни звука. Его рука снова сжала эфес меча: он ждал, когда Ли Хэн ворвется в комнату.

Дверь действительно открылась. Юноша стоял в проеме — высокий и прямой, а отблески ложного солнца снаружи ложились на его фигуру и резные панели.

Однако Ли Хэн не бросился в атаку. Он почтительно спросил:

— Мама, ты спишь?

Цзюэ Мин был в ужасе. Куда же он попал?!

В комнате на мгновение воцарилась тишина, а затем из-за занавеса кто-то медленно ответил:

— Я уже сплю.

Голос был спокойным и холодным, не выдающим никаких эмоций. Цзюэ Мин опешил — это был мужской голос.

Ли Хэн, казалось, не видел в этом ничего странного. Он всё так же стоял у двери, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Сегодня на платформу «Яркое Зеркало» проник заклинатель из Павильона Меча Цуй Вэй. Не заметили ли вы здесь чего-нибудь необычного, матушка?

Из глубины комнаты донесся шорох — звук ткани, трущейся о ткань.

Цзюэ Мин замер. Хижина внутри была обставлена просто и скудно, словно снежная пещера. Стоило хозяину выйти из-за полога, как они неминуемо столкнулись бы лицом к лицу. У Цзюэ Мина сердце ушло в пятки.

Спокойный голос раздался почти над самым ухом Цзюэ Мина — человек был всего в нескольких шагах:

— Я никого не видел.

Цзюэ Мин оцепенел. Хозяин хижины стоял прямо за его спиной, так что не заметить незваного гостя было невозможно.

Его прикрывали?

Мысли Цзюэ Мина путались, у него не было времени гадать о причинах такого поступка. Услышав ответ, Ли Хэн ни на йоту не усомнился в словах матери и всё так же почтительно произнес:

— Если заметите что-нибудь странное, пожалуйста, дайте знать отцу или мне.

Ли Хэн, казалось, уже собирался уходить, но как раз когда Цзюэ Мин подумал, что опасность миновала, шаги снаружи внезапно стихли.

Сердце Цзюэ Мина сжалось: неужели Ли Хэн что-то заподозрил?

Но затем он услышал, как тон Ли Хэна смягчился, став совсем нежным:

— Мама, с тех пор как умерла младшая сестра, ты совсем пал духом и ничего не ешь. Мы с отцом очень обеспокоены. Пожалуйста, береги себя.

В этот момент Ли Хэн казался не молодым главой клана демонов, а обычным почтительным юношей, и забота в его словах была искренней.

Цзюэ Мина едва не вырвало — словно он увидел чудовище в человечьей коже, имитирующее людскую речь и повадки.

Услышав, что шаги Ли Хэна окончательно стихли, Цзюэ Мин облегченно выдохнул и только тогда заметил, что его спина взмокла от пота. Теперь к нему вернулась способность рассуждать: Ли Хэн действительно назвал мужчину в комнате «матерью». У Цзюэ Мина возникла догадка, но он не смел обдумывать её слишком детально.

Он скованно обернулся. В темноте он смутно видел, как мужчина неловко пытается сесть за круглый стол. Цзюэ Мин с тревогой произнес:

— Благодарю за спасение, старший.

Рука мужчины шарила по столешнице в поисках свечи. Услышав слова благодарности, он вдруг сказал:

— Я узнал тебя. Это ты убил А-Чжэнь.

Это был не вопрос, а утверждение.

Услышав это, Цзюэ Мин окончательно убедился в личности того, кто стоял перед ним — это была Мать Демонов. Заклинателям это прозвище было хорошо знакомо.

У Ли Хуай Су, левого стража клана демонов, был сын по имени Ли Хэн, а у Повелителя демонов Тянь Чана — дочь Чжэнь. Однако оба ребенка были рождены одной матерью. Демоны презирали человеческую мораль, а с учетом трудностей зачатия, подобное не считалось у них чем-то из ряда вон выходящим. Культиваторы же считали это верхом абсурда и разврата.

Мать этих двух маленьких демонов жила в уединении и никогда не являлась миру, но поскольку дети унаследовали силы обоих родителей, Ли Хэн и Чжэнь стали настоящим бедствием столетия. Ходили слухи, что их мать обладает способностью манипулировать ими, за что её и прозвали Матерью Демонов.

Цзюэ Мин почувствовал всю нелепость ситуации: он сбежал из пасти дракона, чтобы угодить прямиком в логово тигра. Он собственноручно убил Чжэнь. Судьба и впрямь оказалась издевательски коварной, приведя его, убийцу дочери, прямо под нос Матери Демонов.

Между матерью и её плотью существовала духовная связь — как могла эта «мать» не почуять убийцу? Отпираться было бессмысленно, и Цзюэ Мину оставалось только честно признать:

— Да.

Он смотрел на силуэт мужчины в темноте. Тысячи слов вертелись на языке, но в итоге он смог выдавить лишь одно:

— Простите.

На мгновение Цзюэ Мин замялась, не зная, что добавить. Она понимала: любые оправдания сейчас прозвучат блекло и бессильно. Девушка почти сдалась, решив: если Мать Демонов захочет убить её — пусть убивает.

Мужчина помолчал, затем поднял руку и зажег на столе изящную лампу в форме лотоса. В свете огня отразилось его лицо — необыкновенно красивое, но бледное и болезненное. Он походил на цветок, пересаженный в чужую почву: лепестки уже свернулись и поблекли, готовые вот-вот опасть в грязь.

Мужчина посмотрел на Цзюэ Мин, и во взгляде его читалась безмерная усталость. Он долго молчал, а затем медленно произнес:

— Уходи.

Цзюэ Мин, ослепленная светом и потрясенная обликом человека перед собой, едва не вскрикнула:

— Старший Ли! Вы — старший Ли Шань!

Ли Шань отреагировал не сразу. Услышав свое имя, он замер на несколько секунд, а затем перевел взгляд на гостью:

— Ты меня знаешь?

Горло Цзюэ Мин перехватило. Она тихо ответила:

— В тот год, когда Ши Энь обрушил бедствие на деревню Фэнцзэ, я была единственной выжившей.

Ли Шань вздрогнул, выуживая из глубин памяти образ испуганной девочки и её спину, мелькавшую в толпе при бегстве. Времена изменились: та сирота из деревни Фэнцзэ вступила в Павильон Меча Цуй Вэй и стала полноправной ученицей.

На мгновение воцарилась тишина. Взгляд Ли Шаня упал на меч у неё на поясе. Голос его стал тихим, почти неразличимым:

— Кто твой учитель?

— Мастер Чжоу Цихуа, — хрипло отозвалась Цзюэ Мин.

Ли Шань посмотрел на нее, и в его глазах отразилось неописуемое волнение:

— Старший брат… он, должно быть, уже при смерти?

Вопрос был задан слишком прямо. Цзюэ Мин смотрела на Ли Шаня, не зная, что ответить. Век смертных короток, и даже для великих заклинателей он неумолимо подходит к концу.

Когда Цзюэ Мин прощалась с Чжоу Цихуа перед уходом к Морю Без Переправы, она уже знала, что его тело истощено до предела. Но стоящий перед ней Ли Шань казался всё так же молод, словно годы не оставили на нем ни единого следа.

Цзюэ Мин тихо произнесла:

— Учитель и вправду занемог. Перед моим уходом он рассказывал о вас. Я и не знала, что вы заточены здесь, в Мире Демонов.

Услышав это, Ли Шань опустил глаза, погружаясь в воспоминания. Он тяжело вздохнул, и в комнате воцарилась тишина. Цзюэ Мин не смела её нарушить.

Спустя долгое время Ли Шань протянул руку к стопке старых бумаг на столе и выудил несколько тонких листков.

— Раньше я делал кое-какие записи, но передать их было некому. Теперь я отдаю их тебе.

Цзюэ Мин машинально приняла бумаги. Листки были старыми, пожелтевшими, с истертыми краями — было видно, что владелец неоднократно перечитывал и правил их. Разгладив первую страницу, девушка замерла.

Бумага казалась вырванной из какой-то книги. Пустые места были хаотично исписаны словами и рисунками, будто кто-то набрасывал их в порыве вдохновения. Но когда она вчиталась в содержание, у неё перехватило дыхание.

На этих страницах была описана формация «Великой Волны Меча».

Нет, это была не та классическая «Великая Волна». Ли Шань дополнил её собственными идеями и в корне изменил структуру движений меча. Это была версия, которую мир еще не видел.

Формация «Великой Волны Меча» была создана великим Предком Меча, и её мощь когда-то потрясала мир. Она считалась вершиной мастерства, которой восхищались все праведные секты.

Цзюэ Мин продолжала перелистывать страницы, и её сердце буквально дрожало.

Мир заклинателей сейчас пребывал в смятении: многие погрязли в междоусобицах и борьбе за власть, позабыв о том свете, что нес когда-то Ли Шань. Но даже несмотря на то, что он пропал много лет назад и судьба его оставалась тайной, Павильон Меча Цуй Вэй всё еще хранил память о его гениальном прошлом.

Ли Шань, несомненно, был гением. Формация «Волны Меча», модифицированная им, была отточена до совершенства на основе техник Предка, и её мощь возросла стократно.

Цзюэ Мин внимательно посмотрела на него, затем обнажила меч. Следуя записям Ли Шаня, она раз за разом меняла позиции, упорно тренируясь и жалея лишь о том, что не может мгновенно запечатлеть в памяти каждое его слово.

Ли Шань молча наблюдал, не вмешиваясь. Он лишь изредка подавал голос, поправляя девушку, когда та допускала малейшую ошибку. Талант Цзюэ Мин был выдающимся среди сверстников: к тому времени, как свеча выгорела наполовину, она полностью осознала суть сложнейшей техники.

Видя, что она всё усвоила, Ли Шань тихо спросил:

— Ты всё запомнила?

Только тогда Цзюэ Мин отвлеклась от практики и почтительно вернула листки Ли Шаню:

— Я запомнила всё до последнего знака.

Ли Шань слегка кивнул и небрежно принял бумаги, но вдруг поднес их к пламени свечи. Прежде чем Цзюэ Мин успела вскрикнуть, язык огня лизнул ветхие страницы, и пламя мгновенно охватило их.

Старая бумага обратилась в пепел за считанные секунды, сизый дым бесследно растаял в воздухе. Цзюэ Мин оцепенело смотрела на пепелище — казалось, будто в её сердце тоже что-то выгорело дотла.

— Госпожа Цзюэ Мин, могу ли я на время одолжить твой меч? — Голос Ли Шаня был по-прежнему мягким, но от этого вопроса сердце девушки сжалось.

Огонь вспыхнул чуть ярче, чем прежде, осветив стеклянные глаза Ли Шаня. Цзюэ Мин взглянула на него и, словно прочитав его мысли, нарушила тишину:

— Нет, не может быть…

Павильон Меча Цуй Вэй официально не подтверждал слухи о том, что Ли Шань последовал за Ли Хуай Су и предал орден. С тех пор как главой стал Чжоу Цихуа, подобных разговоров поубавилось, однако многие всё еще верили, что Ли Шань перешел на сторону Демонов.

Когда Цзюэ Мин только узнала его, в её сердце зародилось такое же подозрение. Но в этот момент разрозненные улики сложились в единую картину, и она смутно осознала страшную тайну: Ли Шаня удерживали в Мире Демонов силой. Даже эти двое детей, вероятно…

Цзюэ Мин на мгновение замолчала, а затем твердо произнесла:

— Старший Ли, я заберу вас отсюда и отведу обратно в Павильон Меча Цуй Вэй.

Даже находясь в отчаянном положении, она не могла позволить Ли Шаню и дальше пропадать в этой трясине. Цзюэ Мин готова была пожертвовать собой, лишь бы вызволить его.

Ли Шань поднял на неё глаза. На его лице отразилось легкое удивление, которое сменилось искренней улыбкой. Обычно он выглядел печальным и отрешенным, но сейчас его улыбка была чистой, словно он сбросил с плеч тяжкий груз. Он покачал головой:

— У тебя есть дела поважнее. Я не могу покинуть это место.

Цзюэ Мин опешила:

— Как это возможно?

Ли Шань ответил совершенно спокойно:

— Когда-то я дал клятву Тянь Чану, что не покину Мир Демонов в этой жизни. К тому же я человек, а не демон, и мой срок уже на исходе. Даже если я продолжу влачить существование силой, демоническая кровь неизбежно подчинит меня.

У Ли Хуай Су и остальных наверняка был способ заставить его остаться в живых, но остался бы он тогда самим собой? Цзюэ Мин замерла, не находя слов.

Ли Шань тихо произнес:

— Прийти человеком и уйти человеком — это мое последнее желание. Госпожа Цзюэ Мин, отдайте мне меч.

……

Тянь Чан любил играть в человеческие шахматы, но мастерство его никуда не годилось. Говорят, что нельзя забирать ход назад, но ему вечно приходилось перехаживать по три раза кряду. Кроме терпеливого и спокойного Ли Шаня, никто не желал садиться с ним за доску.

Однажды Тянь Чан рассмеялся, отбросил в сторону глазурованные шахматные фигуры и сказал Ли Шаню:

— В этом мире еще не бывало солнца, которое не смогло бы взойти.

Голос его был полон гордости, словно светило уже угодило в его силки.

Ли Шань на это лишь заметил, что миру вовсе не нужно солнце, которое никогда не заходит.

Жизнь подобна ветке персика: в свой срок она расцветает, в свой — увядает. В мире смертных день должен сменяться ночью, а времена года — следовать друг за другом. Легенды о героях долговечны, будь то предания о Предке Меча или Предке Демонов.

И пускай водяная нимфа увлекла за собой карпа, а Лазурный Дракон погребен в сердце Луны — там, где пребывает Бог-Монарх, где покоится Тайи — лишь свет звезд и земной огонь передаются из поколения в поколение, не угасая вовеки.

( Мне нравиться конец, такой и должен быть он, печально бы было если бы он навеки остался с Королем Демонов)

Страница книги Меч любви в интернете

Table of Contents

1 Павильон меча Цуй Вэй (часть 1) редакт

2 Павильон меча Цуй Вэй

3 Павильон меча Цуй Вэй

4 Пытка сандаловым деревом

5 Разъяренное море, прилив

6 Запертые кости Гуаньинь (Часть 1

Глава 7 Запертая кость Гуаньинь

Глава 8 Предупреждение в главе есть акт канибализма.

Глава 9: Вода глубокая, мутная

Глава 10: Вода глубокая, грязь мутная

Глава 11:Вода Глубокая Грязевая Мутная

Глава 12:Балкон на рассвете и закате

Глава 13 :Балкон ближе к вечеру

Глава 14:Балкон на рассвете и закате

Глава 15: Не следует признавать

Глава 16:Мать Демонов

Глава 17 :Мать-Демонов

Глава 18: Мать Демонов

Глава 19:Связь на всю жизнь

Глава 20 : Эпилог

О книге