Глава 1 редакт

«Староста класса, поздравляю с достижением таких превосходных результатов».

Девушка с красивой и утонченной внешностью застенчиво взглянула на главного героя банкета.

Сегодня состоялся праздничный банкет в честь Цзян Хуайшэна, прямого внука руководителя Mingyuan Group.

Поскольку Цзян Хуайшэн был единственным потомком младшего поколения семьи Цзян, его праздничный банкет был исключительно пышным: для его проведения был забронирован целый семизвездочный отель.

По данным некоторых информированных источников, этот ультра-роскошный отель, вызывающий отвращение у обычных людей, был собственностью Цзян Хуайшэна и подарком от деда на десятилетний юбилей.

Важно знать, что во всей стране всего два семизвездочных отеля, и Mingyuan Group владеет одним из них на эксклюзивной основе.

Те одноклассники, которые обычно учились с ним, уже знали, что семья старосты класса очень богата.

Цзян Хуайшэн учился в лучшей государственной школе города А, где многие ученики были выходцами из обеспеченных семей. После школы почти все пикапы у входа были роскошными автомобилями.

Однако роскошные автомобили стоимостью почти в 100 миллионов юаней, предназначенные для поездок в школу и обратно, всё ещё были редкостью. Говорили, что домработница, отвечавшая за повседневную жизнь Цзян Хуайшэна, получала годовую зарплату до миллиона.

Это была всего лишь обычная домработница. Если бы это был дворецкий высшего уровня, обслуживающий старый особняк, одна только зарплата составляла бы десятки миллионов, не говоря уже о других нематериальных преимуществах, сопутствующих этому статусу.

Красивая и утонченная девушка была членом учебного комитета класса, происходила из обеспеченной семьи с учёным прошлым, и её оценки тоже были отличными. Её приняли в престижный университет, в который учился Цзян Хуайшэн.

Однако её семейное положение было просто несопоставимо с положением семьи Цзян. Совокупная годовая зарплата её родителей была меньше, чем у домработницы Цзян Хуайшэна.

Красивый молодой человек в инвалидной коляске кивнул: «Спасибо».

Его ответ был вежливым и учтивым, он обращался с девочкой так же, как и с другими одноклассниками.

Хотя девушка всегда стремилась ко второму месту, лишь бы ее результаты были на одном уровне с его результатами.

Сам Цзян Хуайшэн был просто выдающимся человеком: знатное происхождение, приятная внешность, гениальный ученый, мягкий и вежливый человек.

Сердце юной девушки всегда полно поэзии. Её восхищение, несомненно, было чистым, но Цзян Хуайшэну было всё равно.

Слишком много людей выражали ему своё восхищение, молодые и старые, мужчины и женщины. Если бы ему пришлось отвечать каждому подробно, это было бы очень утомительно.

Цзян Хуайшэн был человеком с ограниченными возможностями и хрупким телом. Ему совершенно не хотелось играть в любовные игры с этими инфантильными сверстниками.

«Просто передай мне подарок молодого господина». Домработница Цзян Хуайшэна вовремя забрала подарок девочки и быстро разняла восторженную одноклассницу.

Подарки, которые выглядели красиво упакованными, но были очень дешёвыми и неинтересными для Цзян Хуайшэна, быстро накапливались в небольшую гору. Большинство из них передаривались слугам семьи Цзян, даже не открывая, или просто выбрасывались в мусор.

Конечно, экономка проявила осмотрительность и не позволила дарителю узнать этот жестокий факт.

Помощник, переодетый официантом, тут же откатил инвалидную коляску, чтобы увезти Цзян Хуайшэна от столика его одноклассников.

Девушка сдержанно села, глядя на худую спину, которая так и не повернулась. Она знала, что это вежливый отказ. Успех был бы для мечтательной красавицы, но результат неудачи был ожидаем.

В любом случае, она ничего не потеряла. Можно было сосредоточиться на еде, ведь, как говорят, этот стол стоил шестизначную сумму.

Пышная обстановка этого праздничного банкета произвела сильное впечатление на молодых студентов, но после сегодняшнего дня им редко выпадала такая возможность снова оказаться рядом с Цзян Хуайшэном.

Вступительный экзамен в колледж стал переломным моментом. В школьной башне из слоновой кости, казалось, всем нужно было только усердно учиться, но как только вступительный экзамен заканчивался и они вступали в тесную университетскую среду, жизнь переставала зависеть исключительно от оценок в тестовых работах.

Цзян Хуайшэн, оказавшись в центре внимания, быстро покинул центр банкета из-за физического дискомфорта.

Он был в больнице всего два дня назад и вскоре после выписки посетил заранее условленный банкет. Под маской вежливости он хорошо скрывал своё нетерпение.

Все хвалили коммуникабельность Цзян Хуайшэна. Мягкость обычных людей не называлась коммуникабельностью. Он был недосягаемым цветком на вершине. Высокомерие струилось в костях тех, кто был выше.

Позже Цзян Хуайшэн нетерпеливо спросил: «Где эта собака, Гу Тан? Куда он пошел в такой важный день?»

Он только что позвонил другому человеку, и Гу Тан не осмелился ответить.

Маленький помощник поспешно сказал: «Молодой господин Гу отправился в больницу. Он отпросился пораньше, сказав, что вернётся вечером».

Цзян Хуайшэн был бесспорным молодым господином богатой семьи. В высших кругах говорили, что Гу Тан — лакей Цзян Хуайшэна, собака, виляющая хвостом в ожидании еды.

Но маленький помощник был всего лишь обычным рабочим, и он не осмеливался называть Гу Тана так.

Более того, отчим Гу Тана, Цзян Хэ, был генеральным директором Mingyuan Group. Несмотря на то, что он был высокопоставленным работником, он также владел 1% акций и был акционером Mingyuan Group, а также был крестником, которого отец очень ценил.

В особняке также ходил слух, что Цзян Хэ может быть внебрачным сыном старика, но из-за происхождения семьи пожилой леди его признали только крестником.

Слухи не обязательно были правдой, но это также означало, что Гу Тан не был человеком их уровня, самого низшего уровня, на которого можно было бы указывать пальцем.

В конце концов, как говорится, даже удар собаки зависит от хозяина. Даже если Цзян Хуайшэн ругал Гу Тана, как собаку, он всё равно оставался собакой, которую нельзя было обижать.

Гу Тан, которого ругали, почувствовал вибрацию своего мобильного телефона, но проигнорировал ее с пустым выражением лица.

Подобные вибрации произошли 78 раз всего за два часа, но, кто бы ни звонил, Гу Тан не ответил.

Он ждал результатов, которых он ждал много лет.

Ожидая, когда врач в белом халате, с изысканными манерами и высоким статусом выйдет из кабинета, Гу Тан испытывал необычайно сильное предчувствие, что документ в руках собеседника и есть тот результат, на который он надеялся.

Врач-мужчина сунул бумагу Гу Тану, его движения были несколько робкими: «Я удалил результаты с компьютера. Как ты и обещал, удали и свои».

Гу Тан взглянул на результаты и скривил губы. Он неотступно следовал за Цзян Хуайшэном, молча, словно тень другого.

Но после разделения цвета на его теле стали очевидны. Внешность Гу Тана ничуть не уступала внешности Цзян Хуайшэна.

Если Цзян Хуайшэн создавал впечатление традиционной китайской пейзажной живописи тушью, легкой и отстраненной, потолка световых деталей, напоминающей танцующих белых журавлей, воздушной и потусторонней, штриха гения, то Гу Тан был потолком сильных деталей, картиной маслом, выполненной в изысканном мастерстве.

Неизвестно, как человек с такой внешностью обычно может обладать такой отсутствующей харизмой.

«Доктор Ли, будьте уверены, я лично сообщу молодому господину эту новость. Старый господин и госпожа ничего не знают, и ваши данные не будут раскрыты».

Телефон снова завибрировал. На этот раз Гу Тан достал телефон и ответил: «Молодой господин, я возвращаюсь в старый особняк, в двух часах езды отсюда… Сегодня я плохо себя чувствую, поэтому не пойду на праздничный банкет».

На другом конце провода резко повесили трубку. «Мягкий и вежливый» молодой хозяин никогда не скрывал своей скверной стороны, всегда такой холодный и нетерпеливый.

Гу Тан с отсутствующим выражением лица убрал телефон. После завершения вызова определитель номера показал, что Цзян Хуайшэн звонил ему 37 раз с его личного номера, ещё 30 раз – с номера матери и отчима, а оставшиеся одиннадцать – с номера домработницы и других лиц.

Машина такси остановилась перед Гу Таном: «Гость 1527, направляетесь в усадьбу Минъюань?»

Гу Тан открыл заднюю дверь, аккуратно сложил тонкий листок бумаги, положил его в пакет для документов, а затем в свой рюкзак.

Он приехал на автобусе, а обратно специально поехал на личном автомобиле, просто из опасения, что эта бумага будет скомкана, хотя он специально отсканировал и сделал электронную копию, когда уезжал.

Все были заняты только праздничным банкетом в честь Цзян Хуайшэна. Никто не вспомнил, что сегодня Гу Тану исполнилось восемнадцать лет, но сегодня он был очень счастлив, особенно счастлив, потому что получил подарок, о котором так мечтал.

Группа крови Гу Тана и пациента Цзян Хуайшэна совпала, и их типирование костного мозга прошло успешно.

Молодой мастер Цзян Хуайшэн казался идеальным, но на самом деле он был стеклянным человеком, который ходил в больницу через день. Он страдал редким заболеванием крови.

Семья Цзян вела записи на протяжении многих лет, но им так и не удалось найти подходящего донора костного мозга для Цзян Хуайшэна.

Поскольку Гу Тан был несовершеннолетним, он никогда раньше не занимался подобными подборами, а сегодня ему исполнилось восемнадцать, он стал взрослым.

Никто не обращал внимания на Гу Тана, но это не имело значения. Благодаря покойному отцу он получил лучший подарок к совершеннолетию.

Глава 2

Гу Тану потребовался почти час, чтобы вернуться в старый особняк. В это время позвонила его мать, госпожа Цзян.

Родную мать Гу Тан звали Вэнь Синьи, но эта хрупкая, словно цветок, женщина после замужества утратила свою независимость, живя, цепляясь за высокую фигуру мужа. В отличие от госпожи Вэнь, она предпочитала, чтобы её называли госпожой Цзян.

Голос в трубке был несколько искажён, но всё ещё можно было услышать мягкий акцент госпожи Цзян, свойственный диалекту У. Даже когда она злилась, она говорила тихо, очень мягко, без резкости и пронзительности: «Сяо Тан, сегодня праздничный банкет молодого господина Хуайшэна, почему ты даже не показался?»

Хотя банкет и назывался праздничным, как и банкет по случаю дня рождения Цзян Хуайшэна, одноклассники и учителя занимали лишь малую, неприметную часть. Все пришедшие и ушедшие были видными деятелями из разных кругов, включая многих городских и даже провинциальных лидеров.

Такой грандиозный банкет стал прекрасным поводом для налаживания деловых связей.

Обычным бизнесменам, ищущим возможности, приходилось платить высокую цену, чтобы получить приглашение, в то время как Гу Тан, считавшийся наполовину членом семьи Цзян, мог войти бесплатно, но он упорно упускал эту возможность.

Гу Тан спросил ее: «Вэнь Синьи, ты помнишь, какой сегодня день?»

Тот на мгновение замолчал: «Конечно, я помню, у тебя сегодня тоже день рождения. Я сама испекла тебе праздничный торт и принесла его сюда, в отель «Минъюань». Мама поздравляет тебя с днём рождения».

Она всегда была такой, не очень хорошей матерью. По крайней мере, учитывая её слабый характер, она точно не стала бы без колебаний вставать на сторону Гу Тана, как другие матери, когда возникали проблемы.

Даже если бы она стала законной госпожой Цзян, она была бы робкой, нуждалась бы в защите и не смогла бы выдержать полгода лишений, не говоря уже о том, чтобы держать зонтик для своего маленького ребенка.

«Гу Тан, мама бесполезна. Будь послушным и не создавай проблем».

«Твоему дяде Цзян Хэ приходится нелегко, и его работа очень утомительна, будь послушным…»

«Гу Тан... Мама должна заботиться о твоем младшем брате, у меня нет времени, пусть учитель ответит на звонок».

Так или иначе, с появлением новой семьи Гу Тан, ребенок от предыдущего мужа, больше не имел значения.

Госпожа Цзян, возможно, и любила отца Гу Тана, но больше всего она ценила стабильность и безопасность, которые давал мужчина. Всё неважное должно было уступить место этому чувству безопасности, включая её собственного сына, Гу Тана, которого она носила десять месяцев.

Но она не была ужасной матерью. Она твёрдо помнила о ежедневных нуждах Гу Тана и не забывала о его дне рождения, как, например, сегодня.

Гу Тан почувствовал лёгкое отвращение. До смерти отца у него была безусловная родительская любовь и счастливая семья, но теперь всё это исчезло.

Он ненавидел это, но в то же время был подобен маленькому насекомому, застрявшему в паутине, и не мог легко вырваться из этой хрупкой сети тепла, потому что, как только он пытался вырваться, он неизбежно ранил бы себя, и кровавые раны были бы безжалостно разорваны.

Гу Тан сказал: «Сегодня ещё и годовщина смерти папы. Я не отмечал свой день рождения уже десять лет, и я не люблю торты».

Биологический отец Гу Тана погиб в автокатастрофе по дороге к старому мастеру Цзяну, чтобы заказать праздничный торт. В машине в тот момент находилось несколько человек, включая родителей Цзян Хуайшэна.

Чтобы защитить безопасность родителей Цзян Хуайшэна, отец Гу Тана пожертвовал собой.

Хотя виновником аварии был пьяный водитель, Гу Тан не мог не испытывать обиды. Он потерял отца, который любил его больше всех на свете, а затем и мать, которая любила его больше всех на свете, из-за семьи Цзян.

О, его мать никогда не любила его больше всех, больше всего она любила себя, но из-за смерти его отца она рано раскрыла свое истинное лицо, и ему пришлось испытать боль в юном возрасте.

Гу Тан часто ненавидел себя: почему он всегда был таким жадным до этой маленькой ложной материнской любви, таким бесхребетным?

На другом конце провода снова повисла тишина, но госпожа Цзян всё ещё была в прекрасном расположении духа. Она умело сменила тему: «Мама знает, что наш Гу Тан — почтительный, послушный и разумный ребёнок, так где же ты сейчас?»

«Я вернулся в старый особняк».

Госпожа Цзян снова повеселела: «Это замечательно. Молодой господин Хуайшэн тоже возвращается в старый особняк. Кажется, он сегодня не в духе. Позаботься о нём как следует. Я отпраздную твой день рождения вместе с тобой сегодня вечером, без твоего дяди Цзян Хэ и твоего младшего брата».

Да, она явно умела отлично манипулировать старшим сыном от предыдущего мужа. Она также знала, что Гу Тан не очень ладил с её нынешним мужем и сыном.

Ну и что? Ей нужна была видимость, идеальная семья. Каким бы замечательным ни был её сын, он не мог заменить ей мужа, не говоря уже о том, чтобы обеспечить ей более высокие материальные условия, чем её нынешний муж.

Ее нынешний муж Цзян Хэ был генеральным директором Mingyuan Group с годовой зарплатой в несколько миллионов, красивым, способным и морально безупречным человеком.

Что касается Гу Тана, то у него был хороший отец. Старый мастер Цзян чувствовал некоторую вину перед Гу Таном из-за его биологического отца и поэтому проявил доброту к его матери и Цзян Хэ.

В остальном Гу Тан ничем особенным похвастаться не мог. Его оценки были лишь выше среднего, в отличие от Цзян Хуайшэна, который каждый год занимал первое место.

Если бы не дополнительные баллы за самостоятельное зачисление на вступительных экзаменах в колледж, Гу Тан, возможно, даже не смог бы поступить в тот же университет, что и молодой мастер Хуайшэн.

Накопленное семьей Цзян богатство Гу Тан не смог бы достичь, даже если бы усердно трудился на протяжении десяти жизней.

Вэнь Синьи не считала себя виновной. Она приняла сына в семью Цзян, позволив ему наслаждаться превосходными материальными условиями, которые были просто недоступны в их маленьком городке.

Хотя Гу Тан стал все более молчаливым и неразговорчивым и больше не улыбался так часто, как в детстве, что понимают дети?

Этот ребёнок, Гу Тан, был слишком похож на своего биологического отца, ценя отношения и преданность. Это было нехорошо.

Госпожа Цзян повесила трубку, разгладила складки на платье, вышла на своих тонких каблуках и, ловко взяв под руку своего нынешнего мужа, с улыбкой прошептала: «Сяо Тан вернулся, он позаботится о молодом господине Хуайшэне».

Все осыпали её комплиментами. На этом роскошном празднике, наполненном вином и тостами, молодая и прекрасная госпожа Цзян держалась с достоинством и элегантностью, оставив приятное впечатление у многих.

Вэнь Синьи была очень хороша в том, чтобы быть хорошей женой в глазах окружающих: нежной, красивой, образованной и вежливой. Ей нравилась такая жизнь.

Повесив трубку, Гу Тан по-прежнему сохранял мрачное выражение лица. Он снова посмотрел на отчёт, уголки его губ приподнялись. В зеркале отразилась уродливая ухмылка, словно у клоуна-убийцы из фильма.

Прождав почти час, Гу Тан дождался возвращения Цзян Хуайшэна.

Другой участник не просил никого толкать его инвалидную коляску, он сам управлял электрической инвалидной коляской и въехал в дом Гу Тана.

Молодой хозяин, казалось, был в очень плохом настроении, он безрассудно разъезжал на своей инвалидной коляске по дому, направляясь прямо к стоявшему там Гу Тану, как будто собирался сломать ему ноги инвалидной коляской.

Его недавно выписали из больницы, и он всё ещё чувствовал себя несколько слабым. Муки болезни порождали агрессию, и Цзян Хуайшэн, глядя на Гу Тана, испытывал сильное раздражение: «Этот деревенщина из маленького городка, почему у него такое сильное и совершенное тело?!»

Питаясь практически одной и той же пищей каждый день, он был ростом всего 1,79 метра, в то время как Гу Тан был ростом 1,88 метра.

Черт возьми, Гу Тан, непослушным собакам нужно ломать ноги!

Гу Тан одной рукой остановил инвалидную коляску Цзян Хуайшэна, успешно обездвижив непослушного молодого господина.

Всё верно, этот деревенщина Гу Тан тоже обладал силой быка, невероятной силой, поэтому Цзян Хуайшэн недолюбливал Гу Тана, но не мог без него обойтись. Лакей действительно был очень полезен.

«Гу Тан, как ты смеешь, отпускать меня!»

Вены на руках Цзян Хуайшэна, лежащих на инвалидной коляске, вздулись, синие и фиолетовые вены особенно отчетливо проступали на тыльной стороне его светлых ладоней, напоминая по цвету прекрасный белый нефрит и изумруд.

Гу Тан положил перед Цзян Хуайшэном листок бумаги: «Цзян Хуайшэн, сначала взгляни на это».

«Что это?» Последний небрежно взглянул на листок А4, и когда он увидел знакомые данные, его зрачки внезапно расширились.

Это было уведомление о совпадении, уведомление об успешном завершении!

Лицо Цзян Хуайшэна покраснело от волнения, он даже встал из инвалидной коляски!

Всё верно, с ногами у Цзян Хуайшэна всё было в порядке. У него было лишь редкое заболевание крови, из-за которого ему иногда приходилось ложиться в больницу. Когда болезнь обострялась, тело его ослабевало, и он сидел в инвалидной коляске, ленясь ходить самостоятельно.

«Отлично, давайте сделаем операцию сейчас, я хочу организовать операцию немедленно!»

Возбужденного Цзян Хуайшэна с силой оттащили назад за руку, а затем бросили на кровать, от которой исходил свежий запах стирального порошка.

«Ты можешь быть взволнован, но пока не стоит слишком волноваться».

Гу Тан сказал: «Я могу подписать форму добровольного донорства костного мозга, но я отказываюсь».

Цзян Хуайшэн почувствовал боль в копчике от падения. Он был хрупким, как принцесса на горошине, и спал на очень мягкой кровати, в то время как Гу Тан предпочитал спать на жёсткой кровати.

Но прежде чем он успел рассердиться из-за боли, его ошеломили слова Гу Тана, и он недоверчиво спросил: «Ты понимаешь, что говоришь?»

«Если ты не расслышал, я повторю еще раз: я сказал, что отказываюсь».

Цзян Хуайшэн гневно рассмеялся: «Гу Тан, ты знаешь, кому отказываешь?»

«Конечно, я знаю, Цзян Хуайшэн», — Гу Тан произнёс эти крайне саркастические слова спокойным тоном. «Молодой господин семьи Цзян, будущий наследник Mingyuan Group, сын начальника моего отчима, тот, кто может заставить Город А дрожать одним топотом ноги».

«Раз уж ты знаешь, то пойми, что у меня есть десять тысяч способов заставить тебя стать добровольцем».

Он чувствовал, что Гу Тан явно забегает вперёд. Старый мастер Цзян и раньше проявлял к нему некоторую заботу ради отца Гу Тана, но лишь ради репутации семьи Цзян. Когда дело касалось реальных интересов, семья Цзян не заботилась об этой мелочной приукрашивающей лилии.

Гу Тан очень спокойно посмотрел на Цзян Хуайшэна: «А что, если я умру прежде, чем выступлю добровольцем?»

Под его спокойным лицом скрывалось безумие. Гу Тан не приставил нож к своему горлу, но Цзян Хуайшэн видел: этот парень был настроен серьёзно.

Если Гу Тан осмелился упомянуть Старого Мастера Цзяна, то он действительно осмелился умереть!

Цзян Хуайшэн был напуган. Не смотрите на то, как он вёл себя, но на самом деле, измученный болезнью, он был чувствительнее всех. Он очень хотел что бы тот жил.

Цзян Хуайшэн сжимал и разжимал кулаки: «Гу Тан, ты с ума сошел?!»

Он быстро успокоился от своего возбуждения. Раз уж Гу Тан попросил о встрече наедине, он явно не хотел умирать, возможно, условия были недостаточно оговорены.

«Скажи, чего ты хочешь? Ты хочешь, чтобы твоя мать развелась с Цзян Хэ? Любые условия приемлемы», — небрежно пообещал Цзян Хуайшэн, у него хватало наглости быть таким высокомерным.

Гу Тан достал еще один бумажный договор, написанный от руки, а затем сделал с него копию и отдал ее в архив на собственном принтере.

Цзян Хуайшэн самодовольно посмотрел на него, он знал, что они смогут договориться.

Взглянув на содержание контракта, высокомерный молодой господин бросил бумагу на землю, его бледное лицо залилось краской.

«Гу Тан, что за чушь ты написал?»

Гу Тан был готов стать донором костного мозга при условии, что Цзян Хуайшэн будет его парнем на четыре года обучения в колледже и выполнит свои обязательства. Через четыре года Гу Тан собирался уехать за границу для продолжения учёбы, и Цзян Хуайшэн не мог пытаться удержать его и разрушить жизнь Гу Тана.

«Ты жаба, которая хочет есть лебединое мясо, быть твоим парнем на протяжении 4 лет. Как это возможно?!»

Гу Тан сказал: «Не парень, а партнёр по постели, тот, кто всегда на связи». Он не был заинтересован в нежных и любящих отношениях с Цзян Хуайшэном, он просто хотел контролировать его.

Это определенно не сработает в повседневной жизни, потому что будет слишком очевидно, поэтому он сделал шаг назад, это может сработать в постели.

Как и сказал Цзян Хуайшэн, у семьи Цзяна были способы заставить его добровольно подписать контракт, а у Гу Тана также были способы заставить другую сторону добровольно подписать контракт, используя эту никчемную жизнь.

Он всегда был терпим ради матери, больше десяти лет. Гу Тану пришлось однажды сойти с ума ради себя. На самом деле, он уже сошёл с ума.

Щёки Цзян Хуайшэна надулись и сдулись, словно у лягушки. Через некоторое время он выдавил из себя фразу, пытаясь убедить Гу Тана повернуть назад: «Подобные сделки незаконны!»

«Поэтому я тебе не заплачу», — сказал Гу Тан с серьезным лицом. «Бесплатно, это не будет незаконно».

Глава 3

«Я думаю, ты настоящий псих! Тебе совершенно не стыдно!»

Молодой господин Цзян был жесток, но в гневе не мог позволить себе грубых ругательств. В конце концов, он был цивилизованным человеком, никогда не посещавшим эти тёмные места с дурной репутацией, и его оскорбления были лишены изобретательности.

Подобные выговоры не оказали никакого действия на Гу Тана.

Те, кто пытался подняться к Цзян Хуайшэну, не осмеливались сплетничать о нем, но это не мешало им смотреть на Гу Тана свысока.

Все пришли сюда, чтобы лизать сапоги, так почему же Гу Тан, приехавший из маленького провинциального городка, смог сделать это успешно, а они, дети из богатых семей в больших городах, не смогли?

На самом деле, Гу Тан был красив, унаследовав от Вэнь Синьи светлую кожу, такую же светлую и чистую, как у любого жителя большого города. Его китайский тоже был на уровне, и даже после переезда в мегаполис его успеваемость не сильно упала, он оставался в пределах среднего уровня.

Просто если кто-то захочет его запугать, они всегда найдут повод, например, смерть отца Гу Тана, повторное замужество матери, которая была ему в качестве обузы, и отсутствие защиты. Дети, оставшиеся без родительской защиты, легко поддаются издевательствам.

За эти первые несколько лет Гу Тану довелось услышать в частном порядке множество гадостей. Самым распространённым оскорблением было то, что Цзян Хуайшэна называли подхалимом. Поначалу Гу Тан злился, но потом привык.

Не то чтобы он привык к ругани, мало кто осмеливался ругать его в лицо. В основном это были те, кто заходил слишком далеко в частном порядке, а если Гу Тан случайно их подслушивал, то тех, кто всё ещё упорно отказывался менять свои слова в его присутствии, он избивал, устраивая засаду.

Избивал их по одному разу за каждый раз, когда они говорили о нём плохо, сломал несколько ног и несколько раз отправил в больницу. Даже если бы эти люди не знали, кто это сделал, они бы уже не были так распущены, как раньше.

Для Гу Тана самыми жестокими словами, которые действительно задели его, были: «Твой отец умер», а затем: «Твоя мать тебя не хочет». Однако со временем воздействие последней фразы ослабло, чувства постепенно угасли, и теперь она не слишком его трогала.

Глядя на бесстрастное лицо Гу Тана, Цзян Хуайшэн автоматически замолчал. Он почувствовал, что взгляд собеседника был немного жутким.

«Ты спишь, сдавайся!»

Согласиться так легко было невозможно. Цзян Хуайшэн всегда был гордым и могущественным, стоящим на пьедестале. Как он мог терпеть, когда у его ног лежала собака, переступающая границы дозволенного? Это было просто возмутительно, переворачивало мир с ног на голову!

С холодным лицом он разорвал в клочья абсурдный контракт, предложенный Гу Таном, затем снова сел в свое электрическое инвалидное кресло и нажал кнопку, чтобы покинуть эту маленькую, ветхую и тесную собачью будку Гу Тана.

Конечно, это было преувеличением. Для удобства ухода за ним Гу Тан даже обзавёлся собственным жильём в старом особняке семьи Цзян.

В старом особняке было много слуг, но жить в главном доме могли только хозяева. Все, кроме семьи Цзян, жили за его пределами.

Там были два помещения для прислуги, два одинаковых белых здания, выглядевших весьма красиво среди зелени.

Левый предназначался для горничных, выполнявших простую уборку. Планировка каждого этажа была одинаковой, чем-то напоминала студенческое общежитие: в номере-люкс жили по три-четыре человека, у каждого была своя отдельная комната.

Правое здание снаружи выглядело так же, но внутри было другим. В нём жили люди относительно более высокого статуса: старшая горничная, дворецкий, а также некоторые гости.

Чтобы заботиться о Гу Тане, потерявшем отца, или, точнее, чтобы облегчить Гу Тану задачу быть лакеем Цзян Хуайшэна, он жил в этом небольшом белом здании справа, занимая одну большую квартиру площадью 200 квадратных метров.

Для простых людей такое расположение было роскошью, но для Цзян Хуайшэна это была маленькая, сломанная собачья будка. В конце концов, одна только гардеробная молодого господина занимала более 200 квадратных метров, и таких комнат у него было не одна.

Упомянутая им теснота также была относительной. Высота этажей небольшого здания составляла стандартные три метра, а общая высота — 12 метров.

Старый особняк имел трехэтажную планировку с мансардой, но высота зала составляла 20 метров, а каждый этаж имел высоту не менее шести метров.

Старый особняк семьи Цзян располагался на вершине холма в престижном районе города, и вся эта территория была их частной землей.

Старый особняк представлял собой современное историческое здание с 200-летней историей. Даже спустя 200 лет, а то и 2000 лет, он всё ещё стоял бы, окружённый частным садом, без риска превратиться в обветшалое и опасное здание.

Архитектурный дизайн, его историческое прошлое и внутренняя планировка не идут ни в какое сравнение с постмодернистскими зданиями, такими как небольшое здание, просто построенное из железобетона и красного кирпича.

Для Принцессы на горошине, живущей в замке, место, где жил Гу Тан, на самом деле было небольшой собачьей будкой.

Цзян Хуайшэн вошел в лифт с мрачным лицом и случайно столкнулся с экономкой, которая старательно нажимала кнопку для него: «Молодой господин Хуайшэн».

Цзян Хуайшэн, чье лицо было настолько темным, что с него капали чернила, проигнорировал его и тут же выехал на инвалидной коляске из небольшого здания.

Он подсознательно поднял взгляд и увидел Гу Тана, стоящего на балконе.

Они находились на юге, и поскольку это был прибрежный город, где иногда случались тайфуны, балконы были открыты.

На балконе четвёртого этажа не было перил, только несколько красивых вьющихся растений. В этом сезоне бугенвиллея цвела вовсю.

Среди цветущих цветов сидел высокий и стройный красивый молодой человек.

На нем была черная рубашка, как у черной бабочки, сидящей на цветах.

Выпрыгнув с балкона четвертого этажа, он если и не разбился бы насмерть, то по крайней мере стал бы инвалидом.

«Гу Тан!»

Голос Цзян Хуайшэна был полон гнева. Его обычно элегантный и приятный голос вдруг изменил тон, словно исполнитель из скрипача, способного давать концерты в концертных залах, превратился в бездарного новичка, очень резкого и пронзительного, с преувеличенной проникающей силой.

Гу Тан взглянул на него и открыл рот, чтобы что-то сказать.

Цзян Хуайшэн, научившийся читать по губам и языку жестов специально для благотворительных поездок в детские дома или школы, прочитал: «Если ты осмелишься уйти, я осмелюсь прыгнуть».

Это была не шутка, Гу Тан действительно отважился прыгнуть. На нём не было никаких страховочных устройств, прыжок вниз означал бы для него настоящую смерть.

Этот злобный парень, должно быть, хотел спрыгнуть вниз и раздавить его насмерть!

Цзян Хуайшэн и сам был достаточно безумен, но сегодня он обнаружил, что Гу Тан ещё безумнее. Этот парень обычно так искусно притворялся, что ничего не замечал. Он был буквально ослеплён гусем, на которого охотился каждый день.

Цзян Хуайшэн был хладнокровен. Даже если он видел, как кто-то спрыгивает со здания и падает прямо перед ним с грохотом, разлетаясь на куски и разбрасывая белые мозговые частицы, его сердце не дрогнуло бы, разве что с отвращением посетовал бы на то, что выбрал такое скверное место для смерти.

Но Гу Тан был другим, Гу Тан держал свою жизнь в своих руках!

Цзян Хуайшэн прожил 18 лет, и, несмотря на финансовые возможности семьи Цзян, после долгих и кропотливых поисков им так и не удалось найти никого, кто мог бы успешно с ним сравниться.

Сколько он сможет прожить, таща за собой это слабое и болезненное тело? Пять лет? Восемь лет? Десять лет? Если Гу Тан умрёт, сможет ли он дожить до появления следующего предназначенного ему человека?! Сколько восемнадцати лет может быть в жизни? Он боялся, что не сможет найти второго Гу Тана до самой смерти.

Цзян Хуайшэн стиснул зубы и подумал: «Почему мертвые люди не могут стать донорами костного мозга?»

Как говорится в пословице, босой не боится того, кто носит обувь, крутой боится безрассудного, а безрассудный боится того, кому плевать на свою жизнь.

У Цзян Хуайшэна было много вещей, ни от чего он не был готов отказаться, а Гу Тан был психопатом, склонным к суициду.

В некотором смысле, против него бесстрашный Гу Тан был непобедим.

«Ну, подожди!» — злобно пригрозил молодой господин Цзян, но его руки честно повернули направление инвалидной коляски, возвращаясь к небольшому четырехэтажному зданию.

Когда двери лифта открылись, Гу Тан, любуясь видом сверху, уже покинул балкон. Он спокойно ждал у двери номера и даже неторопливо налил молодому господину чашку чая.

Гу Тан был очень дисциплинированным и здоровым человеком, в отличие от мелких гангстеров, которые курили и выпивали втихаря. Он пил только чай, причём крепкий, самый обычный Лапсанг Сушонг, насыщенный и горький.

Цзян Хуайшэн свирепо смотрел на Гу Тана, словно на рыбу на разделочной доске, ясно понимая, что тот добровольно идет в логово тигра, но все же несколько раз невольно сопротивлялся.

«Где контракт? Предыдущий недействителен, я хочу составить новый».

Гу Тан медленно достал стопку одинаковых новых контрактов: «Я напечатал много копий, можете рвать столько, сколько захотите».

«Гу Тан, подумай хорошенько, что с тобой будет после того, как ты сдашь костный мозг? Тебе может быть хуже, чем просто умереть, потеряв всё, что у тебя есть. Материнскую любовь, которую ты так желаешь, свою жизнь, своё будущее. Если ты будешь послушным сейчас, у тебя ещё может быть хороший конец. Наша семья может отправить тебя за границу для продолжения учёбы, и я даже могу дать тебе акции Mingyuan Group. У Цзян Хэ всего 1%, я могу дать тебе 5%!»

Цзян Хуайшэн держал ручку в руке, глядя на имя Гу Тана, уже подписанное как Сторона А, и не решаясь написать свое.

Для него деньги были всего лишь цифрой. Если бы богатство можно было обменять на достоинство и жизнь, он бы, не раздумывая, заплатил эту небольшую цену.

Гу Тан посмотрел на него: «Мне всё равно. Чем жить полной мук жизнью, я предпочту быструю смерть».

Его характер был очень похож на характер отца: он любил до такой степени, что хотел жить, и ненавидел до такой степени, что хотел умереть. Возможно, для многих такой подход был глупым и ребяческим, но Гу Тан жаждал мести.

Его никогда не заботили эти роскошные материальные условия, даже если он жил один в маленьком доме площадью в дюжину квадратных метров, питаясь мякиной и глотая овощи, это не имело значения.

Но без мести он наверняка умрет подавленным и несчастным.

Помимо отчёта об обследовании, у Гу Тана имелось ещё одно заключение психологической экспертизы. У него были серьёзные проблемы с психикой, и он был очень агрессивным.

Все, кто заставил его мучиться в этом мучительном водовороте, должны быть наказаны. Такова была простая ценность обычного человека, Гу Тана.

«Псих, извращенец!»

Цзян Хуайшэн был побеждён Гу Таном. Он с силой нажал на перо, с силой выписывая свою подпись, с такой силой, что бумага прорвалась сквозь него!

Гу Тан подвинул второй экземпляр контракта вперед, счастливо улыбаясь и даже обнажив свои обычно хорошо скрытые маленькие клыки: «Цзян Хуайшэн, два экземпляра, приятное сотрудничество».

Глава 4

На этот раз Цзян Хуайшэн не стал сотрудничать, швырнув ручку в руку: «Мне не нужно хранить такие вещи».

Он посмотрел на Гу Тана, и на его лице появилось злобное выражение: «Или ты хочешь, чтобы я забрал этот контракт? А потом пусть дедушка и остальные его увидят. Ты же знаешь, если контракт заберут обратно, его могут увидеть. В таком случае это не будет считаться моей инициативой нарушить контракт, верно?»

В контракте оговаривалось, что Цзян Хуайшэн должен сотрудничать с Гу Таном и не разглашать результаты его тестов третьим лицам.

Если он не подпишет, то так тому и быть. Гу Тан не стал форсировать события. Он знал, что всё написанное там незаконно, не имеет юридической силы и было сделано исключительно из злого умысла, чтобы усложнить жизнь молодому господину.

Прожив столько лет в семье Цзян, Гу Тан не был наивным простаком. Даже если соглашение было подписано, если другая сторона отказывалась его соблюдать, эти слова оставались пустыми словами, не имевшими никакой реальной силы.

Факты доказали, что молодой господин Цзян не изменил бы свой характер даже на йоту только потому, что подписал контракт.

Гу Тан сфотографировал документ, сохранил электронную копию и загрузил её в облако. Бумажный договор был заперт в сейфе.

Празднование дня рождения требовало некоего ритуала, и именно такой ритуал ему был нужен.

Сделав все это, Гу Тан сказал: «Я думаю, сегодня очень хороший день, тебе следует остаться и выполнить свои обязательства».

Лицо Цзян Хуайшэна посинело, затем побелело, потом покраснело. Задумавшись о чём-то, он вдруг сказал: «Кто знает, не поддельный ли твой сертификат об испытаниях, не обманываешь ли ты меня им. Прежде чем выполнять условия контракта, я хочу убедиться в его подлинности».

Гу Тан сказал: «Если я солгу о таких вещах, я умру ужасной смертью. У меня не хватит смелости».

Цзян Хуайшэн насмехался над ним: «Ты даже умереть посмел, чего ты не посмеешь сделать?»

Чем больше он говорил, тем больше ему казалось, что такая вероятность высока: «Ты даже смеешь бесстыдно тосковать по мне, не исключено, что ты мог совершить такой подлый и бесстыдный поступок только для того, чтобы обмануть меня относительно моего тела».

Гу Тан не рассердился: «Я могу помочь тебе сходить в больницу на обследование, но при одном условии: ты не позволишь никому об этом узнать. Если же всё получится, я готов умереть с тобой, молодой господин».

Он скривил губы, выдав лёгкую улыбку: «Раз уж я осмеливаюсь умереть, то, конечно, осмелюсь утащить за собой кого-нибудь на дно. В любом случае, молодой господин, я драгоценен, я ничего не потеряю, ты сам это сказали».

От этой улыбки у Цзян Хуайшэна побежали мурашки по тыльной стороне ладони, он испугался Гу Тана.

Но он действительно не доверял Гу Тану: «Мы можем обратиться в частную больницу за границей для подбора донора».

Семья Цзян была большой и влиятельной, но они не могли контролировать все больницы, по крайней мере, эта отрасль еще не вышла за пределы страны.

Гу Тан не согласился, глядя на небольшой торт на столе: «Сегодня мой восемнадцатый день рождения, мой подарок ко взрослению нужно открыть сегодня».

Цзян Хуайшэн понял, что имел в виду Гу Тан. Этот бесстыдный ублюдок отнёсся к нему как к подарку на совершеннолетие, ведя себя по-настоящему вульгарно и извращённо.

«Мы можем полететь на частном самолете, до столицы страны R можно добраться всего за три часа. У меня есть деньги, и я могу ускорить получение результатов».

«Забор костного мозга занимает четыре часа, молодой мастер. Если мы будем проводить повторный анализ, это займёт больше времени, наблюдение займёт сутки, а стабилизация состояния займёт ещё больше времени».

Гу Тан сказал: «Я могу предоставить доказательства того, что я не подделывал это, включая видео, аудиозаписи, записи с камер видеонаблюдения в больнице и процесс сопоставления».

«Моё условие — сначала открыть подарок, а потом уже делать последующие сопоставления. Если не получится, можешь меня убить».

Лицо Цзян Хуайшэна покраснело от гнева: «Это несправедливо!»

Гу Тан выразил крайнее удивление, словно впервые встретил собеседника: «Мой дорогой молодой господин, вы – наследник семьи Цзян, а я – всего лишь деревенщина из маленького городка. Рассказывая о разнице в нашем положении, ты ни разу не упомянул о справедливости».

Этот мир никогда не был справедливым. Закон поддерживал не абсолютную справедливость, а порядок и стабильность.

Гу Тан сказал: «Теперь ты заболел и нуждаешься в моей помощи. Ты просишь меня о помощи, а не я умоляю тебя пожертвовать тебе костный мозг. В контракте чётко прописано, что если ты, молодой господин, не можешь сделать даже этого, то просто сделай вид, что этого никогда не было».

«Как я могу притворяться, что этого никогда не было?!»

Если бы не лучшая жизнь, как бы он смог вынести такое унижение от Гу Тана и как он мог согласиться на такие абсурдные условия?!

«Покажи мне доказательства!»

Цзян Хуайшэн просидел там больше часа, непосредственно наблюдая за программой мобильного телефона, просматривая видеозаписи и исследуя информацию врача, гарантируя подлинность сопоставлений, и он действительно поверил Гу Тану примерно на 80%.

Хоть Гу Тан и был сумасшедшим, он не был глупым и не стал бы шутить на такие темы.

Более того, на видео выражение лица Гу Тана, когда он получал сертификат, было совершенно реальным, а не притворным. Если бы у этого парня были такие актёрские способности, он бы давно стал кинозвездой.

«Тогда ты сначала пойди и собери их вместе со мной. По крайней мере, предварительные данные могут быть готовы сегодня вечером. Если данные на снимках будут согласовываться, я буду сотрудничать, и мы сможем дождаться дальнейших результатов позже».

Гу Тан согласился, и Цзян Хуайшэн немедленно воспользовался своим частным самолетом, чтобы вылететь прямо в Город Т в Стране R.

Во время трехчасового полета Гу Тан не смотрел на Цзян Хуайшэна, а подключился к своему планшету, надел наушники и начал воспроизводить ранее загруженные данные.

Цзян Хуайшэн сидел отдельно от Гу Тана, сидя на сиденье. Из любопытства он взглянул на собеседника и увидел мелькнувшее белое пятно, которое при ближайшем рассмотрении оказалось двумя мужскими мышцами.

Двое мужчин обнимались и цеплялись друг за друга, их верхние части тела были обнажены. Интимные места посередине были закрыты противоударной полосой на двери, но, судя по струям воды на полу, на них, вероятно, не было никакой одежды.

В конце концов, нормальные люди не стали бы надевать одежду, принимая душ в ванной.

«Ты извращенец, как же тебя мучает жажда?!» Цзян Хуайшэн никак не ожидал, что этот извращенец Гу Тан смотрит фильм о геях. Он чувствовал, что Гу Тан осквернил его личный самолёт!

«Я просто смотрю гей-фильм, выпущенный в стране Ти. Режиссер снял некоторые сцены довольно откровенно, просто наблюдая и учась».

В конце концов, до вступительного экзамена в колледж он всегда был хорошим учеником, погружённым в учёбу, и никогда не сталкивался с подобным. Он вдруг вспомнил, что ему нужно наверстать упущенное с домашним заданием.

В конце концов, это был его восемнадцатый день рождения, и не ради Цзян Хуайшэна, а исключительно ради собственного хорошего опыта.

Более того, он смотрел планшет, специально в наушниках, без звука, и специально выбрал угловое место. Очевидно, именно Цзян Хуайшэн проявил неуважение к его личной жизни.

Цзян Хуайшэн взглянул ещё раз и обнаружил, что интимная сцена действительно была именно этим фрагментом. Похоже, это был фильм, только чуть более откровенный. В левом верхнем углу планшета красовался небольшой красный значок, указывающий на возрастное ограничение 18+.

Молодой господин холодно фыркнул. В любом случае, он только что не напрасно его обвинял. Гу Тан изначально был геем-извращенцем, иначе зачем бы он отказался от денег, власти и будущего и стал бы домогаться его тела?

Страна, ориентированная на деньги, действительно действовала очень эффективно, быстро предоставляя необходимые изображения. Цзян Хуайшэн, ставший врачом после продолжительной болезни, также понимал свою ситуацию. Он сравнил свои данные с данными Гу Тана, убедившись в отсутствии проблем с двумя наборами данных.

Он вздохнул с облегчением. Больше всех он надеялся, что это успешное уведомление о совпадении действительно было правдой.

В конце концов, хотя просьба Гу Тана была немного извращенной, она неожиданно затронула его финансовые возможности, и он мог с этим согласиться.

В конце концов, Гу Тан не был уродом, у него была нормальная фигура, и он не состоял в отношениях, очень чистоплотный.

В сердце Цзян Хуайшэна Гу Тан изначально был другим. Он очень завидует здоровью Гу Тана, завидует его хорошей фигуре и в то же время питал тайное и сильное собственническое чувство к своему маленькому лакею.

В душе Гу Тан действительно был собакой, но он мог быть только его собакой. Поэтому в школьные годы молодой хозяин каким-то образом уничтожил все любовные письма, адресованные Гу Тану, и тем самым лишил его возможности обрести щенячью любовь.

Мысли Цзян Хуайшэна были мрачными и извращенными: почему он должен быть хилым и болезненным, неспособным жить нормальной жизнью, в то время как Гу Тан, родившийся в один день с ним, мог жениться, иметь детей и жить счастливой и полноценной жизнью?

Да, сегодня Цзян Хуайшэну исполнилось восемнадцать лет.

Они родились в разных городах, но в один и тот же год, месяц и день. Один – солнечным утром, а другой – тёмной ночью. Цзян Хуайшэн родился всего на двенадцать часов позже него.

В каком-то смысле извращенная личность Гу Тана шаг за шагом формировалась под влиянием Цзян Хуайшэна.

Он просто не ожидал, что Гу Тан так молча извратится и даже будет контролировать его новую жизнь.

Они вылетели в Страну R и вечером вернулись в Китай.

Потому что Гу Тан сказал: «Я хочу открыть свой подарок на день рождения у себя дома, а не в тебя дома».

Если бы они купили билеты на самолет на обратном пути, они бы все еще могли вернуться сегодня.

За десять с лишним лет этот небольшой городок значительно разросся. Гу Тан уже искал его раньше, и до аэропорта было всего час езды.

Цзян Хуайшэн сердито посмотрел на него: «Я не согласен, сегодня у меня тоже день рождения, я хочу пойти в старый особняк».

Поскольку Гу Тан был готов выполнить условия контракта, он не стал настаивать.

Поскольку они не могли удовлетворить обе свои просьбы одновременно, каждый из них сделал шаг назад, и ни одна из их просьб не была удовлетворена.

Окончательная церемония открытия подарка состоялась в самом роскошном отеле страны R, в президентском номере стоимостью 188 888 р. за ночь.

Глава 5

Этот президентский люкс площадью 1000 квадратных метров имел шесть ванных комнат и специальные комнаты для обслуживающего персонала.

Приехавшие с ними экономка и телохранители разместились в комнатах для обслуживающего персонала.

Увидев столь роскошное жилье, Гу Тан не выказал изумления, свойственного истинному жителю маленького городка.

Хотя он и не хотел в этом признаваться, десять лет жизни в семье Цзян оставили на нём глубокий след. Как бы он ни скучал по прекрасному городу Цзяннань, он не мог вести себя как провинциальный юноша, никогда не видевший света.

Но между Гу Таном и Цзян Хуайшэном всё же было одно различие. Цзян Хуайшэн был гороховым принцем, выросшим в теплице, объективно хрупким и изнеженным.

Корни Гу Тана были в земле. Он мог жить в этом роскошном номере, но мог спокойно спать и в ветхом доме, который не нравился Цзян Хуайшэну.

Цзян Хуайшэн, как ответственный за расходы, спал в самой большой президентской комнате. Гу Тану досталась соседняя комната жены президента. Две комнаты были соединены, что позволяло им удобно входить и выходить друг из друга.

Эти две комнаты были отделены от комнат обслуживающего персонала, конференц-залов и тому подобного, а это означало, что если они не создавали слишком много шума, экономка и другие не могли слышать, что происходит в главных спальнях.

Контракт был подписан в частном порядке, и Гу Тан и Цзян Хуайшэн намеревались сохранить свои неподобающие отношения в тайне. Как и сказал Гу Тан, они были, в лучшем случае, тайными любовниками, нет, тайными партнёрами в постели, а не любовниками, которых можно было выставить напоказ.

«Я собираюсь принять душ», — напомнил ему Гу Тан. «Уже половина одиннадцатого вечера, молодой господин, не засиживайтесь в ванне слишком долго. Надеюсь, мы успеем закончить до полуночи».

Цзян Хуайшэн пристально посмотрел на него своими красивыми глазами, его поза оставалась невероятно высокомерной: «Я лучше тебя разбираюсь в математике, тебе не нужно меня учить, что делать».

Он всегда был первым в своем классе, а Гу Тан входил только в десятку лучших. Какая квалификация нужна этому идиоту, который не так умен, чтобы указывать на него пальцем?

В ванных комнатах обеих комнат одновременно раздался журчащий звук воды. Сегодня, в рамках ритуала совершеннолетия, Гу Тан принимал душ ещё дольше обычного, очень тщательно, сверху вниз и спереди назад.

Цзян Хуайшэн обычно принимал душ ещё дольше. Молодой господин вёл очень изысканный образ жизни и тоже вынужден был принимать ванну. Иногда весь процесс занимал не меньше часа.

Экономка не пользовалась предоставленными отелем принадлежностями. Ароматерапия и эфирные масла были принесены Гу Таном. Перед сном Гу Тан должен был приготовить ванну для молодого господина по всем правилам, добавив эфирные масла и соли для ванн.

Когда экономка начала уборку, ей подсознательно захотелось посыпать дом лепестками роз, приготовленными в отеле, но сегодняшний Цзян Хуайшэн отказался.

Молодой мастер смотрел на нежные лепестки роз, покрытые росой, испытывая необъяснимое раздражение. Сегодня его будут воспринимать как подарок. Разве подобные поступки не являются лишь автоматической упаковкой себя, придающей подарку ещё большую изысканность?

Этот ублюдок Гу Тан был диким кабаном без вкуса, неспособным есть такие отборные отруби.

После ухода экономки Цзян Хуайшэн вытащил пробку из ванны, и неиспользованная горячая вода вытекла.

Он включил душ, но, когда из его головы полилась чистая вода, Цзян Хуайшэн необъяснимым образом вспомнил сцену, которую случайно видел раньше. Двое мужчин из фильма, похоже, находились в ванной. Неужели этот извращенец Гу Тан вдруг вбежал бы в ванную?

Несмотря на горячую воду, Цзян Хуайшэн невольно дрожал. Он взглянул на дверь ванной – раздвижную дверь из матового стекла с небольшой занавеской, чтобы хозяин мог отдохнуть или уединиться, – и то, и другое было обеспечено.

Цзян Хуайшэн надел тапочки и быстро задернул занавеску, но тут же обнаружил, что раздвижная дверь не заперта. В конце концов, в обычных отелях не стали бы устанавливать запирающиеся стеклянные двери в ванных комнатах.

«Отстойный отель, берёт столько денег, даже замок не поставил». Молодой хозяин презрительно посмотрел на отель, принимая душ и глядя на стеклянную дверь. Он даже не включил никакой захватывающей музыки, но атмосфера была необъяснимо напряжённой.

«Щелк».

Послышался звук поворачивающейся дверной ручки снаружи, а затем шаги в хозяйской спальне.

«Это Гу Тан!»

Цзян Хуайшэн тут же выключил воду. Он переоделся в халат, но почувствовал, что тот слишком тонок, и добавил ещё один слой, плотно завернувшись в большое банное полотенце.

Он вышел из ванной в тапочках и увидел Гу Тана, одетого в такой же халат.

Рост Гу Тана составлял целых 1,88 м. Широкий халат не мог прикрыть даже колени, открывая две секции его красивых и сильных икр.

Цзян Хуайшэн был слаб здоровьем и не мог заниматься активными видами деятельности. Он в основном играл в гольф, иногда в теннис.

Однако Гу Тан был очень хорош в беге. Он мог побеждать в чемпионатах по лёгкой атлетике на всех спортивных соревнованиях, его икроножные мышцы были хорошо развиты, а линии движения получались особенно плавными и мощными.

Каждый раз, когда он видел Гу Тана, одетого в сине-белый спортивный костюм, свободно бегающего по школьной спортивной площадке или по легкой атлетике в спортзале, Цзян Хуайшэн не мог сдержать своей темной зависти.

Особенно когда из-за болезни он мог передвигаться только в инвалидном кресле или лежать в постели, чтобы восстановить силы, видя, как свободно ходит Гу Тан, он желал отпилить эти две длинные ноги и пришить их себе.

Лицо Цзян Хуайшэна исказилось от зависти. Поскольку вокруг никого не было, он щедро излил свой яд: «Почему ты здесь так рано? Неужели тебя так мучает жажда и нетерпение?»

Гу Тан взглянул на симпатичные настенные часы в виде голубя: «Уже 23:30, я жду уже целый час».

Подразумевалось, что не он был нетерпелив, а Цзян Хуайшэн был слишком медлителен.

Хотя он подписал контракт ранее и был морально готов, когда настал этот момент, Цзян Хуайшэн не мог не нервничать: «Мне еще не сделали массаж».

В президентском люксе также предлагался ароматерапевтический массаж перед сном. При необходимости можно было заказать профессиональный массаж, очень профессиональный, который мог длиться до двух часов, а за превышение времени взималась дополнительная плата.

Однако Цзян Хуайшэн был одержим чистотой и не любил, когда кто-то прикасался к его телу. Он обратился с этой просьбой лишь для того, чтобы оттянуть время.

Гу Тан ничего не ответил, достал эфирное масло с прикроватного столика, надел перчатки и вежливо спросил Цзян Хуайшэна: «Какое эфирное масло вы хотите?»

«Кто просил тебя делать мне массаж? Мне нужен профессионал». Раньше он, возможно, был бы рад позволить Гу Тану делать такую работу, чтобы унизить его.

Но если предположить, что другая сторона действительно питает к нему такие алчные чувства, то разве подобная услуга с интимным контактом не будет означать, что другая сторона использует его в своих интересах? Гу Тан действительно выдавал желаемое за действительное.

Гу Тан удивлённо посмотрел на меня: «Ты хочешь сказать, что хочешь, чтобы массажист смотрел, как мы это делаем? У меня нет особого вуайеристского фетиша».

«У кого такой фетиш, извращенец!» Цзян Хуайшэн бросил в Гу Тана подушку. Она была набита гусиным пухом, лёгкая и пушистая, совсем не больно.

В конце концов, обслуживание номеров так и не было вызвано, поскольку было уже почти двенадцать часов, а позиция Гу Тана постепенно стала твердой.

Хотя сам дар был не слишком желанен, отказаться от обещанного было невозможно.

Внешняя упаковка подарка упала на мягкий ковер, внутренний слой упаковки также отвалился.

«Выключи свет».

Без прикрытия одежды Цзян Хуайшэн чувствовал себя очень неловко в ярком свете.

Он сохранял внешнее спокойствие, продолжая отдавать распоряжения снисходительным тоном. Гу Тан не ответил, но, поддерживая его, протянул руку и нажал на выключатель у кровати, выключив весь яркий свет в спальне.

В комнате стало совсем темно. В темноте можно было услышать дыхание и биение сердец двух человек.

Цзян Хуайшэн был крайне нервным, сердце колотилось в груди, как барабан. Он даже подозревал, что у него, возможно, не какая-то редкая болезнь крови, а скорее болезнь сердца.

Тусклый свет не позволил собеседнику разглядеть выражение его лица и потерю самообладания.

Но никто не сказал ему, что отсутствие зрения возбуждает даже больше, чем включенный свет.

Это были летние каникулы, и кондиционер в президентском номере работал на полную мощность, но тело 18-летнего старшеклассника было словно раскалённой печкой, очень горячим.

Цзян Хуайшэн крепко сжал подушку, чувствуя, как его тело постепенно становится чужим.

От боли Цзян Хуайшэн не смог удержаться и отбился руками. К сожалению, его ногти были подстрижены слишком коротко и не могли причинить никакого вреда.

В злонамеренных побуждениях он увеличил силу своих рук, но поскольку Гу Тан силой прервал произнесение заклинания, ему пришлось прекратить атаку.

Это было так ужасно, разве не говорили, что девственники не могут долго жить? Почему Гу Тан смог продержаться так долго?

«Ку-ку-ку»

Часы с голубем пробили двенадцать раз, напоминая о наступлении полуночи, но никого в президентском номере это не волновало.

Цзян Хуайшэн уже не понимал, что кричит. Его мозг был подобен ведру с пастой, которую перемешивают, и он был совершенно неспособен нормально мыслить.

Гу Тан был другим. При свете можно было разглядеть его тонкое и сдержанное выражение лица, словно у рулевого, попавшего в шторм, сексуальные вены на шее и лбу, пот, стекающий по его идеальному телу, словно мраморная скульптура.

Рулевой тяжело дышал из-за большой физической нагрузки, но взгляд его оставался спокойным и ясным, без всякого снисхождения.

Это продолжалось целых два часа. Гу Тан встал с кровати, надел тапочки, повернул дверную ручку и вышел: «Спасибо за гостеприимство, Цзян Хуайшэн, спокойной ночи и сладких снов».

Глава 6

Гу Тан встал с постели Цзян Хуайшэна и снова принял душ в своей комнате. Его не волновало благополучие другого.

В конце концов, соглашение не включало в себя обязанность заботиться о Цзян Хуайшэне, а он просто не хотел быть таким внимательным.

На этот раз он даже не стал включать горячую воду, а выбрал холодную, но даже холодная вода летом была не такой уж холодной.

Он смыл всю грязь с тела и, попутно, продезинфицировал раны на спине йодом.

Несмотря на то, что его ногти были коротко подстрижены, Цзян Хуайшэн очень сильно его поцарапал.

На прекрасной спине молодого человека в зеркале ванной все еще были видны следы кошачьих царапин и преувеличенные следы укусов.

Глядя на следы, оставленные Цзян Хуайшэном, Гу Тан был совершенно пуст. Он явно добился своего, но не чувствовал удовлетворения от мести, а скорее ощущал некоторую опустошенность.

Возможно, это и есть легендарная послеореховая ясность. Всё будет хорошо ещё несколько раз. Он наклонил голову, ожидая, пока в прозрачной воде на земле не останется ничего красного и белого, затем вытерся полотенцем и спокойно лёг спать на большую гостиничную кровать.

Возможно, из-за того, что ночь была слишком тихой, Цзян Хуайшэн, находившийся в другой комнате, слышал звуки из ванной через стену.

Он долго лежал в постели с открытыми глазами, пока другая сторона не успокоилась, а потом встал. Он принял душ после Гу Тана и включил воду на полную мощность, чтобы позлить этого извращенца!

В результате, едва встав с постели, Цзян Хуайшэн почувствовал, как его ноги ослабли, и он упал прямо на ковёр. Из него вытекло что-то странное, окрасив мягкий ковёр с длинным ворсом.

Густые, словно вороново крыло, ресницы юноши увлажнились от слёз. Как мог этот драгоценный молодой господин вынести такие невзгоды?

Что за мерзкий человек был этот Гу Тан? У него ужасная техника, и никакого послепродажного обслуживания. Отрицательный отзыв, серьёзный отрицательный отзыв!

Ему было стыдно, он был зол, страдал и негодовал, ему хотелось броситься в соседнюю комнату и дважды ударить другого человека.

Но у него не было сил, совсем не было сил бороться, и сейчас он был очень смущен и пристыжен, не желая, чтобы кто-то его видел.

Гордый молодой господин крепко прикусил губу, глаза его становились все краснее и краснее, но он упрямо сдерживал слезы, запрокинув голову и не давая им течь.

Спустя долгое время Цзян Хуайшэн медленно вошел в ванную комнату, опираясь на стену, и медленно наполнил ванну водой, чтобы вымыть свое тело.

Он обхватил голову руками, свернувшись калачиком в позе младенца в околоплодных водах матери.

Цзян Хуайшэн на мгновение зарылся головой в воду, его мягкие волосы разметались, словно чёрные водоросли. Плача в воде, он не узнает. В эту ужасную ночь он позволил себе краткий миг слабости.

Через полчаса Цзян Хуайшэн внезапно услышал шум — звук поворачивающейся дверной ручки.

Человек в ванне внезапно поднял голову, но в спешке его ноги поскользнулись, и он упал обратно в ванну: Ему было больно... Он чувствовал, что его позвоночник вот-вот сломается.

Кто входил в это время? Экономка, телохранитель? Или злонамеренный персонал отеля?

Он слышал, что за границей небезопасно, возможно, за ним следят местные злые силы.

Ночь легко могла заставить людей задуматься. За один миг в голове Цзян Хуайшэна пронеслось бесчисленное множество ужасающих образов.

Страх охватил его сердце, как будто в следующую секунду он окончательно умрет в социальном плане и его постигнет несчастье.

Как кому-то может так не везти? Цзян Хуайшэн был встревожен и зол, ему хотелось сойти с ума и крушить всё вокруг.

У него болело всё: спина ныла, внутренняя поверхность бёдер ныла, а тёплая вода лишь ненадолго успокаивала боль, но не полностью её устраняла. Если бы к нему забрался грабитель, как бы он теперь победил?!

«Цзян Хуайшэн? Ты в ванной?»

Посетитель вежливо постучал в стеклянную дверь. Голос молодого человека, поначалу чистый и приятный, теперь звучал с ноткой хрипоты.

Услышав этот голос, Цзян Хуайшэн почувствовал, как его ягодицы заболели ещё сильнее. В одно мгновение вспыхнула огромная обида, и гнев помог ему выпрямиться. Он нащупал гель для душа и с силой разбил его о тень на стеклянной двери: «Что ты опять здесь делаешь?»

Гу Тан ответил: «Я здесь, чтобы разобраться с грязными простынями и ковром».

Он только что пролежал в постели, ворочаясь с боку на бок почти час с закрытыми глазами, не в силах заснуть. Услышав шум льющейся воды в ванной, он вдруг вспомнил об очень важном деле, которое он не сделал: не убрал место происшествия.

Гу Тан не хотел беспокоиться о Цзян Хуайшэне, но в президентском номере царил полный бардак. Экономка и телохранители обслуживали семью Цзян. Если бы они нашли хоть какую-то зацепку, они бы точно не стали хранить тайну ни для Цзян Хуайшэна, ни для него.

Он не хотел, чтобы старый мастер Цзян узнал об этом, по крайней мере, не так скоро.

Тон Гу Тана звучал очень холодно из-за его чрезмерного спокойствия: «В контракте указано, что мы оба обязаны хранить тайну».

Ночь и боль способны заставить человека потерять контроль над эмоциями. Нитка разума в сознании Цзян Хуайшэна окончательно оборвалась, когда он услышал эти слова. Он был в ярости: «Контракт? К чёрту твой контракт, бешеная собака! Я заявляю, что с этого момента в одностороннем порядке разрываю его!»

Стеклянная дверь открылась снаружи. Однако агрессивный Цзян Хуайшэн подсознательно вжался в ванну. Он даже бросил туда шарик соли, и прозрачная вода мгновенно превратилась в разноцветное месиво.

Увидев, что его тело заблокировано солями для ванн, Цзян Хуайшэн почувствовал небольшое облегчение.

В ванной появился Гу Тан. Он посмотрел на Цзян Хуайшэна, съежившегося в ванне, но его взгляд не был особенно агрессивным.

«Я принесу свои простыни, чтобы поменять их, а твои отнесу в прачечную в моей комнате, чтобы постирать».

Ему просто нужно было застирать пятна, прежде чем об этом кто-нибудь узнает, и полностью уничтожить улики.

Цзян Хуайшэн закричал на него: «Я сказал, что хочу разорвать контракт, я хочу разорвать контракт, ты меня слышишь? Ты что, глухой?»

Гу Тан сказал: «Ты говоришь слишком тихо, экономка и телохранители тебя не слышат».

Цзян Хуайшэн был в ярости. Разве он не хотел говорить громко? Этот зверь, в честь дня рождения, два часа его тряс, отчего он потерял голос.

Он хрипло проревел: «Умри, умри, Гу Тан, я убью тебя!»

Гу Тан сказал: «На следующий день заголовки ведущих СМИ в стране и за рубежом сообщат, что наследник Mingyuan Group был вынужден совершить самоубийство вместе с мужчиной за границей, подозреваемым в убийстве любовником…»

Он сделал два шага вперед, встал перед ванной Цзян Хуайшэна и вежливо спросил: «Цзян Хуайшэн, ты ведь не хочешь умереть таким позорным образом?»

Цзян Хуайшэн выскочил из ванны и бросился на Гу Тана.

В этот момент он был совершенно неразумен, его разум был полностью затуманен гневом, и единственным его желанием было погибнуть вместе с Гу Таном.

Но это было бесполезно. Тело его обмякло. Даже простое бегство исчерпало последние силы, поэтому его поступок не выглядел как месть, а скорее как попытка броситься в объятия Гу Тана.

Гу Тан замер, выражение его лица исчезло, тело на мгновение напряглось. Прежде чем Цзян Хуайшэн успел упасть на кафельный пол ванной, руки подхватили его и заключили в объятия.

«Ублюдок, извращенец, отпусти меня!» Цзян Хуайшэн надавил изо всех сил, но поскольку у него действительно не было сил, создавалось впечатление, что он просто притворяется недотрогой.

«Мне жаль», — вдруг сказал Гу Тан.

Цзян Хуайшэн внезапно замер. Его красные глаза уставились на Гу Тана, словно мстительный призрак.

Гу Тан продолжил: «Мне не следовало говорить такие вещи, чтобы спровоцировать тебя, хотя это ты всегда провоцируешь меня».

Молодой господин слишком хорошо знал, как его ранить. Он наговорил слишком много гадостей в юности, но Гу Тан был слишком юн, чтобы защитить себя, и ему оставалось лишь терпеть обиды.

Но терпимость у всех была разной. Молодой господин Цзян был высокомерен и слишком самоуверен, он никогда не терпел подобных обид.

Цзян Хуайшэн не был похож на него, он не был способен выносить резкие слова. Постоянное принуждение высокомерного человека лишь обернётся против него. Судя по его реакции, молодой господин действительно был на грани срыва.

Ночь также усилила его эмоции, сделав его слишком иррациональным. Ему не следовало учиться у молодого господина Цзяна и вести себя как придурок, или, скорее, он сегодня плохо себя вёл, зашёл слишком далеко.

Он всегда хотел быть ответственным человеком, как его отец, но все равно стал таким.

Неудивительно, что сегодня он был не очень счастлив, хотя его мечта сбылась. Он чувствовал себя так, будто не смог узнать, что, повзрослев, он стал таким же, как эти презираемые придурки.

Подумав, Гу Тан поднял Цзян Хуайшэна горизонтально. Оба занимались спортом по два часа, и он приложил больше усилий, но первый был явно сильнее второго.

Его голос стал намного мягче: «Не волнуйся, я больше ничего тебе не сделаю, просто помогу тебе привести себя в порядок и наложить лекарство».

Он тщательно смыл грязь с тела Цзян Хуайшэна струёй душа и наложил на него лекарство с помощью одноразовых напальчников. Слёз и кровотечения не было, и Гу Тан счёл, что его техника была безупречной.

Цзян Хуайшэн гневно отвернулся, а затем, пока Гу Тан лечил его, укусил его за плечо. Укусил так сильно, что пошла кровь.

Мышцы Гу Тана лишь неосознанно напряглись, а правая рука продолжала уверенно и осторожно наносить лекарство. На этот раз молодой мастер, хоть и отреагировал на его движения, не стал смеяться над ним.

Ему не нужно было смотреть, чтобы понять, что рана на плече глубокая, и он вспомнил, что нужно добавить задачу в свой график: «Завтра мне нужно сделать прививку от столбняка».

«Хорошо, лекарство применено».

Гу Тан сказал: «Комнату нужно проветрить. Я отнесу тебя к себе спать. Не волнуйся, я отнесу тебя обратно до завтрашнего прихода экономки».

Цзян Хуайшэн притворился мёртвым и не произнес ни слова. Он ненавидел то, что у него действительно возникла физиологическая реакция, когда Гу Тан прикладывал к нему лекарство, и он потерял лицо.

В любом случае, это предложение не было для него плохим. Молчание означало согласие.

Когда Гу Тан опустил его на землю, Цзян Хуайшэн выдавил из себя фразу: «Я сплю на кровати, ты спишь на полу».

Он не будет спать в одной кровати с Цзян Хуайшэном, собаки должны спать на полу!

Ответ был по-прежнему исключительно мирным и послушным: «Хорошо».

Он не знал, подействовало ли лекарство успокоительно, или же это было оттого, что он был настолько измотан, что у него не осталось сил. Цзян Хуайшэн сначала думал, что будет слишком зол, чтобы спать всю ночь, но, лёжа на кровати, пропитанной ароматом Гу Тана, он действительно задремал, словно в тумане.

На следующее утро, как и ожидалось, Цзян Хуайшэн не проснулся – у хрупкого тела поднялась температура.

Глава 7

Они не спали до 2 часов ночи, но Гу Тан все равно открыл глаза в 6 часов утра следующего дня.

Это были биологические часы, которые он выработал за эти годы, и изменить их было непросто даже после вступительного экзамена в колледж.

Комната была тускло освещена. Гу Тан коснулся пальцем телефона, который показывал 6:00 утра по местному времени, но по международному времени было 7:03. Уборщицы приходили убираться в 9:00, как и экономка.

Гу Тан пролежал на полу меньше двух минут, прежде чем встать.

Он аккуратно сложил тонкое одеяло, которым пользовался прошлой ночью, и положил его прямо на диван рядом с собой. Он нарочно ступал тише, бесшумно ступая по ковру, чтобы не потревожить Цзян Хуайшэна, который всё ещё крепко спал.

Когда он вчера вошёл, Гу Тан не закрыл двери обеих комнат до конца. Он осторожно толкнул дверь и вышел.

После ночной очистки воздуха системой приточной вентиляции смешанные запахи в президентском номере полностью рассеялись. Он открыл шторы и окна, впустив естественный ветерок.

Гу Тан первым делом пошёл проверить бельё в прачечную. Сушильная машина закончила работу два часа назад.

После ночной стирки и сушки грязные простыни и пододеяльник полностью высохли, мягкая длинноволокнистая хлопковая ткань издавала аромат лавандового моющего средства и особый запах после сушки и дезинфекции.

Гу Тан встряхнул простыни, чтобы проверить. Не осталось ни следов крови или других белков. То, что они так яростно вытворяли прошлой ночью, было полностью «уничтожено».

Быстро разобравшись с простынями, пододеяльником и даже ковром в соседней комнате, Гу Тан подошел, намереваясь отнести Цзян Хуайшэна в соседнюю комнату, как и планировалось.

Из-за пристрастия одного молодого хозяина к чистоте Гу Тан специально чистил зубы, умывался и аккуратно одевал перед тем, как прийти.

«Цзян Хуайшэн?»

Гу Тан позвал собеседника, но не получил ответа. Он повысил голос на октаву, но Цзян Хуайшэн всё ещё стоял, словно мёртвый.

Задумавшись о чём-то, он включил свет в комнате и, увидев лицо последнего, увидел, что оно действительно раскраснелось. Он положил руку ему на лоб, который был очень горячим. У молодого господина был жар.

В президентском номере также была семейная аптечка. Из неё были взяты лекарства, которые Гу Тан принимал вчера. Он достал термометр, который пискнул один раз: 39,3 градуса по Цельсию – высокая температура.

Гу Тан помог подняться страдающему от лихорадки и бессознательному человеку, отнес его к инвалидному креслу и накрыл его кашемировым одеялом ручной работы.

Он пошел в соседнюю комнату, нашел чашку Цзян Хуайшэна, вылил из нее ночную воду и наполнил ее подогретой минеральной водой из снежных гор в пропорции 50/300 мл.

Термокружка нагрелась не сразу. Гу Тан нашёл в аптечке коробку с жаропонижающим и проверил на свет срок годности. Срок годности не истёк.

Он открыл коробку и тонкими пальцами поднес ко рту Цзян Хуайшэна оранжево-белую капсулу ибупрофена: «Цзян Хуайшэн, у тебя жар, прими лекарство».

Ошеломленный Цзян Хуайшэн услышал его голос, и его хаотичное сознание, казалось, вызвало что-то новое, его тело слегка задрожало.

Лицо его пылало, но кожа была очень бледной. Хрупкий молодой господин крепко зажмурил глаза, его густые ресницы дрожали. Из-за лихорадки несколько прядей волос прилипли ко лбу, и вид у него был весьма жалкий.

Испытанные прошлой ночью трудности заставили Цзян Хуайшэна подсознательно сопротивляться. Он крепко прикусил слегка бледные губы: «Хватит…»

Гу Тан нахмурился. Казалось, он бредил. Хотя вчера они занимались чем-то более интимным, они так и не поцеловались.

Он и рта Цзян Хуайшэна не использовал, так какой смысл ему сейчас закрывать?

К тому же, вчера ему это не очень-то нравилось. И он не был извращенцем. Раз у Цзян Хуайшэна жар, он не мог постоянно думать о таких вещах.

Как говорится, красота в глазах смотрящего. По мнению Гу Тана, Цзян Хуайшэну подобные вещи могут нравиться даже больше, чем ему. Только тот, чьи мысли полны грязных мыслей, может видеть всё грязным. Он даже думал об этом, бредя.

«Цзян Хуайшэн, жар сожжёт тебе мозги. Веди себя хорошо и прими жаропонижающее».

Он держал лекарство в одной руке, а чашку в другой, нежно уговаривая больного Цзян Хуайшэна так, как его дедушка и бабушка уговаривали его в его памяти: «Просто проглоти это лекарство одним глотком, оно не горькое, и ты не будешь чувствовать себя так некомфортно после его приема».

Капсулы ибупрофена почти не имели запаха. Гу Тану удалось заставить его проглотить их, запив горячей водой.

Цзян Хуайшэн был безразличен и не сопротивлялся. Прежде чем позвать врачей, Гу Тан сказал: «Ты сильно вспотел, может, мне переодеть тебя в пижаму?»

Когда он протянул руку, молодой мастер извернулся и завыл: «Я не хочу, чтобы ты их менял».

Гу Тан не настаивал: «Тогда ты сможешь переодеть их сам? Если сможешь, переодевайся сам. Скажи мне, какой ты хочешь надеть, и я принесу его тебе».

Цзян Хуайшэн невольно бросил на него сердитый взгляд. Гу Тан спокойно продолжал размышлять: «Если не получится, я либо сам их поменяю, либо заплачу незнакомому сотруднику отеля, чтобы он их поменял. В любом случае, это не я, кого разоблачают. Решать тебе, сотрудничать или нет».

Цзян Хуайшэн почувствовал необъяснимую обиду. Он чувствовал, что этот мерзавец Гу Тан издевается над ним, прекрасно понимая, что у него сейчас нет сил, тело безвольное, пальцы не могут даже подняться, и полагаться на себя лишь сильнее – значит чувствовать себя ещё более неловко.

Цзян Хуайшэн перестал сопротивляться. Он не произнес ни слова, не согласился и не сказал, что найдёт кого-то другого, то есть согласился на то, чтобы Гу Тан переоделся.

Хотя он и ненавидел свое бессилие, та малая толика рассудка, которую ему удалось вернуть, подсказывала ему, что если Гу Тан найдет на улице незнакомца, который поможет ему переодеться, это только еще больше смутит его.

Выбрав меньшее из двух зол, от него все равно не осталось ничего, чего бы Гу Тан не увидел.

Гу Тан знал, что имел в виду, говоря своими действиями, и не стал усложнять ситуацию Цзян Хуайшэну словами.

Больные всегда были особенно ранимы и к тому же злопамятны. Он не был садистом, ему нравилось издеваться над сильным и высокомерным Цзян Хуайшэном, а не над физически и морально слабым пациентом. Сейчас не было нужды его провоцировать.

Те, кто любил издеваться над слабыми, были извращенцами. Гу Тан признавал, что у него серьёзное психическое расстройство, но чувствовал, что у него есть предел. Он не стал бы издеваться над слабыми. Очевидно, что именно Цзян Хуайшэн любил издеваться над слабыми.

Поэтому он достал из чемодана комплект одежды Цзян Хуайшэна, расстегнул хлопчатобумажную рубашку и быстро помог ему переодеться.

Его движения были правильными, он даже носил перчатки, изо всех сил стараясь не соприкасаться с кожей Цзян Хуайшэна.

Однако, по мнению последнего, это означало, что Гу Тан осмелился его невзлюбить. Молодой господин едва не стиснул зубы.

Гу Тан задумчиво расстегнул две верхние пуговицы на рубашке Цзян Хуайшэна, чтобы ему было легче дышать из-за тесноты: «Ладно, вчера я был осторожен, здесь нет никаких следов».

Он действительно не хотел, чтобы об этом узнали другие. Сильнее всего он ущипнул его за грудь и талию. В конце концов, они не были в романтических отношениях, так что не было никакой нужды намеренно оставлять засосы на ключице или шее.

В конце концов, чтобы открыть подарок, не обязательно использовать рот, достаточно рук.

Затем Гу Тан приложил пакет со льдом, чтобы физически снизить температуру Цзян Хуайшэна. Его движения были плавными, а отношение – внимательным. Час спустя он снова измерил температуру. Жар немного спал и уже не казался таким серьёзным.

Он позвонил в дверь, чтобы сообщить экономке: «У молодого господина температура, 38,3 градуса по Цельсию, вызовите семейного врача и поставьте ему капельницу».

Здоровье Цзян Хуайшэна было очень плохим. Простого приема жаропонижающих было недостаточно, температура обязательно поднимется позже. Пока не стало хуже, пришлось поставить капельницу.

Персонал на частном самолёте был очень внимательным. После прибытия семейного врача Цзян Хуайшэна, они установили стойку для внутривенного вливания и поставили ему большую капельницу после кожной пробы.

Гу Тан обратился к врачу и тоже приготовил себе прививку от столбняка, но ему не нужна была капельница, а просто быстрая инъекция.

Экономка спросила: «Почему у молодого господина вчера была лихорадка?»

Врач сказал: «Вероятно, это простуда в сочетании с небольшой акклиматизацией».

Гу Тан добавил: «Возможно, вчера кондиционер работал слишком слабо».

Он вел себя очень естественно, без малейшего следа вины на лице, как совершенно невинный добрый самаритянин, а не как виновник.

Экономка сказала: «Тогда я сообщу главе семьи, и мы полетим обратно после того, как Молодой Господин отдохнет».

Ни экономка, ни врач не подумали о чём-то предосудительном. Ведь, поскольку тело Цзян Хуайшэна было слабее, чем у обычных людей, он действительно был подвержен болезням.

Особенно тяжело было ухаживать за больным Цзян Хуайшэном. В больнице также часто бросали вещи.

Эконом говорил тихо и ласково некоторое время, и, увидев особенно уродливое выражение лица своего молодого господина, испугавшись обвинений, он тут же передал всё Гу Тану: «Молодой господин Гу, я пойду и свяжусь с отелем и старым особняком. Пожалуйста, позаботьтесь о молодом господине».

Гу Тан ответил: «На самом деле, он нечасто ухаживал за больным Цзян Хуайшэном, вернее, никогда».

Не то чтобы его отчим не хотел, чтобы он заботился о молодом господине Цзяне, просто Цзян Хуайшэн категорически не позволял Гу Тану появляться перед ним, когда тот был болен.

С самого детства Цзян Хуайшэн предъявлял к себе очень высокие требования: будь то учёба или хобби, он должен был быть первоклассным во всём.

Факты доказали, что, хотя его тело не было таким хорошим, как у обычных людей, он все равно был более выдающимся, чем 99,99% людей в мире.

Однако из-за зависти к Гу Тану Цзян Хуайшэн не хотел показывать ему свою слабость и жалость. Он должен был проявить полное превосходство и доминирование перед Гу Таном.

Свою ревность к последнему он скрывал высокомерием, в конце концов, как высший бог может ревновать смертного?

Но этот абсурдный контракт уже разрушил их отношения. Гу Тан увидел его самую жалкую сторону, и Цзян Хуайшэн теперь просто сдавался.

Цзян Хуайшэн начал мучить Гу Тана, отдавая ему приказы и требуя то и сё.

Он жаловался, что вода слишком горячая, ему хотелось ледяной воды, а потом жаловался, что ледяная вода слишком холодная, и хотел убить его!

Но всё было бесполезно, его придирки были словно удары по вате. Гу Тан вёл себя как робот, который просто делал что-то, не выказывая никакого смущения и не давая никакой обратной связи.

Такое отношение ещё больше разозлило Цзян Хуайшэна. Не было никаких сомнений: Гу Тан проявил к нему холодность.

«Довольно, Гу Тан, убирайся!»

Гу Тан с готовностью подчинился, но другая сторона окликнула его: «Гу Тан, остановись!»

Цзян Хуайшэн, сидевший на кровати под капельницей, испытывал сильный стыд и гнев: «Из-за тебя я стал таким, почему ты так себя ведешь?»

Гу Тан наконец поднял на него взгляд: «Да, я чувствую себя виноватым, поэтому я сделаю все, что скажет мне Молодой Господин».

В конце концов, Цзян Хуайшэн был из тех молодых мастеров, которые любили мучить людей, и ухаживать за ним, безусловно, было бы ещё труднее, когда он болел. Он к этому привык, поэтому не стал отвечать.

Он был в хорошей физической форме и мог без проблем нести Цзян Хуайшэна на десятки этажей, но он был морально утомлен и не хотел ни с кем иметь дело.

"Иди сюда!"

Цзян Хуайшэн отдал приказ.

Гу Тан молча подошел к его кровати и услышал, как Цзян Хуайшэн спросил: «Ты вчера носил перчатки, и сегодня тоже. Я тебе не нравлюсь?»

Гу Тан удивленно поднял голову: «Нет».

Как он мог не любить молодого господина? Просто у молодого господина была страсть к чистоте, не так ли? К тому же, они были просто партнёрами, а не родственными душами, и держать дистанцию было нормально.

«Ты всё ещё говоришь, что я тебе не ненавистен, тебе даже нужна прививка от столбняка, ты считаешь меня какой-то грязной тварью?» Это Гу Тан первым предложил эту сделку, как неразумно.

Гу Тан нахмурился: «Глубокие укусы могут быть опасны для столбняка. Во рту человека полно бактерий, это объективный факт. Ты всегда получаешь отличные оценки по биологии, ты не можешь этого не знать».

Он постарался, чтобы его тон звучал мягче: «Если я умру от столбняка, сделка сорвется, а это нехорошо для вас, молодой господин».

Гу Тан даже осмелился угрожать ему подобными вещами. Цзян Хуайшэн был так зол, что из его головы чуть не валил дым, а пальцы слегка дрожали от гнева.

Гу Тан нашел его озадаченным: «Цзян Хуайшэн, не сердись, эмоции вредят твоему выздоровлению, ты все еще болен».

Он не стал подходить ближе, опасаясь, что Цзян Хуайшэн в гневе ударит его.

Цзян Хуайшэн быстро успокоился, но голос его был подобен осколкам льда: «Иди сюда».

Гу Тан вздохнул про себя и сделал два шага вперед.

«Опусти голову».

Как и ожидалось, Гу Тан всё ещё опускал голову. Покидая постель, они по-прежнему оставались молодым господином и лакеем.

Его отчим Цзян Хэ потребовал, чтобы, если Цзян Хуайшэн когда-нибудь ударит его, он подставил другую щеку.

Гу Тан не хотел этого, но пока не мог покинуть семью Цзян.

Он сжал кулаки, напрягшись всем телом, глядя на острый профиль молодого человека, на плавный, чёткий подбородок. Гнев в сердце Цзян Хуайшэна необъяснимым образом немного утих.

В любом случае, Гу Тан действительно был очень красив. Хотя его техника была ужасной, это означало, что он был неопытным, чистым.

Цзян Хуайшэн ущипнул Гу Тана за подбородок и поцеловал его в тонкие красные губы.

Видя, как зрачки собеседника внезапно расширились от удивления, а его лицо выразило изумление, он почувствовал тайную радость. Кто же велел Гу Тану так бросить на него этот полумертвый взгляд?

Молодой мастер силой разжал крепко сжатые зубы Гу Тана и обменялся с ним слюной.

Цзян Хуайшэн действительно обладал хорошими биологическими познаниями. Он знал не только, что глубокие укусы могут привести к заражению столбняком, но и то, что простуда и лихорадка могут передаваться через слюну.

Отвращение к нему, да? Отказ от использования его рта во время секса, да? Тогда он бы его поцеловал!

Глава 8

«Молодой господин?»

Оставив Цзян Хуайшэна с Гу Таном, они остались в комнате одни.

Эконом уже закончил оповещать старый особняк и перебронировать билеты. Теперь он возвращался, чтобы доложить Цзян Хуайшэну.

Он не стал торопливо врываться, а вежливо постучал в дверь три раза, как обычно.

Гу Тан словно проснулся и быстро оттолкнул Цзян Хуайшэна.

Последний сидел на кровати, опираясь на подушку для поясницы. От толчка его голова стукнулась о изголовье.

Благодаря поясничной подушке, служившей амортизатором, голова Цзян Хуайшэна не ударилась сильно, но все равно издала отчетливый звук «дон».

Он был немного ошеломлен и смотрел на Гу Тана с недоверием.

Гу Тан вытер рот. Его губы были влажными, и, даже не глядя в зеркало, он знал, что они красные.

Он повернул голову и громко спросил экономку: «Что-то не так?»

Последний приоткрыл дверь, чтобы его голос было слышно внутри, но остался стоять снаружи и ответил через дверь: «Председатель уже знает, господин Цзян и госпожа тоже знают, и они сказали, что молодому господину следует хорошо отдохнуть».

Он осторожно спросил: «Я ведь не потревожил покой молодого господина, не так ли?»

Домработница была сравнительно молода, присоединившись к семье Цзян всего два года назад. В этот момент он с опозданием понял, что не проявил должной тщательности и должен был сначала обратиться к Гу Тану.

В конце концов, у людей с лихорадкой бывают головные боли, и вполне вероятно, что он только что спал и его разбудили.

Лицо Цзян Хуайшэна потемнело, и он холодно выплюнул: «Исчезни».

«Да, извините, молодой господин Хуайшэн! Позовите меня, если что-нибудь понадобится».

Эконом вытер холодный пот со лба и поспешил обратно к звонку. Он начал отдавать распоряжения кухонному персоналу приготовить кашу по их заказу.

В этом отеле в основном предлагалась местная еда, большая часть которой была сырой и не подходила для нежного желудка молодого господина. Цзян Хуайшэну, когда он болел, приходилось есть ещё меньше.

Независимо от того, был ли у Цзян Хуайшэна аппетит или нет, его службу нужно было подготовить заранее. В конце концов, миллион лет зарплаты заработать было не так-то просто.

«Это больно?»

Гу Тан сначала запер дверь, чтобы никто не ворвался внезапно, а затем подошёл и потрогал затылок Цзян Хуайшэна. Он с облегчением вздохнул. Круглый затылок был гладким, без каких-либо странных шишек: «Никаких шишек».

Цзян Хуайшэн мрачно посмотрел на него: «Ты тоже заблудись!»

Он действительно слишком избаловал Гу Тана, до такой степени, что другая сторона испытывала его судьбу, осмеливаясь так сильно на него давить.

Гу Тан поджал губы и защищался: «Если бы экономка только что не постучала, любой вошедший увидел бы нас».

Это был просто рефлекс, который сказал Цзян Хуайшэну внезапно поцеловать его без предупреждения.

И... по непонятной причине он даже засунул туда язык... Слюна не была особо чистой вещью, и он не знал, куда делась одержимость Цзян Хуайшэна чистотой.

Основываясь на своих знаниях о Цзян Хуайшэне, Гу Тан предположил, что это могло быть связано с тем, что у того была лихорадка и он бредил, думая заразить его таким образом.

Однако Гу Тан посчитал, что по сравнению с простудой лихорадка у другого человека, скорее всего, была вызвана воспалением, невирусной и не заразной.

Это произошло не по его вине, по крайней мере, он не был первым, кто совершил ошибку. Гу Тан почувствовал себя виноватым всего пару секунд, прежде чем успешно оправдаться.

Поскольку Цзян Хуайшэн не хотел его видеть, Гу Тан был рад успокоиться: «Тогда я позову врача и телохранителей».

Цзян Хуайшэн велел и себе, и экономке убираться прочь, так что единственными, кто мог о нем позаботиться, были врач и телохранители.

«Вернись сюда!»

Из-за лихорадки голос Цзян Хуайшэна охрип. Хотя он и мог издавать звуки, это было похоже на скрежет жерновов наждачной бумагой на стройке. Он даже подозревал, что из-за этого может онеметь.

Эффект от капельницы не был быстрым, у него все еще болела голова, и он чувствовал себя ужасно, как он мог просто позволить Гу Тану уйти?

Цзян Хуайшэн сказал: «Почитай мне».

Они вчера всю ночь дурачились. Почему у него жар, голова болит, горло болит, а голос Гу Тана остаётся нормальным? Он же должен быть хриплым!

Гу Тан знал, что так будет, но всё же сделал два шага: «Подожди минутку, сначала я сделаю тебе грушевого сока».

В номере был чайник для заваривания чая, предоставленный отелем, но Гу Тан им не пользовался. Он пользовался своими личными вещами из частного самолёта.

Гу Тан нарезал свежую снежную грушу с фруктовой тарелки, добавил в кастрюлю очищенную мякоть груши, цветы розы и сушёную мандариновую цедру. Он сделал крестообразные надрезы на маленьких кумкватах и бросил туда же несколько.

Его движения были искусными, он не боялся порезать руку, даже закрыв глаза. Этот жизненный навык он развил, заботясь о себе и молодом господине с самого детства.

Несмотря на репрессивную обстановку в семье Цзян, Гу Тан никогда не относился плохо к своему телу.

На самом деле, когда он впервые приехал в семью Цзян, он, чтобы привлечь внимание своей матери, совершал некоторые глупости, например, намеренно получал плохие оценки или намеренно простужался, подставляя себя холодному ветру.

Но в первый раз он ещё мог утешиться, подумав, что мать, возможно, слишком устала. Во второй, в третий раз… он быстро понял, что уже потерял материнскую любовь, в которой так нуждался.

Госпожа Вэнь Синьи не проявляла к нему особого интереса и даже выказывала отвращение, поскольку он не был таким уж выдающимся.

Когда он заболел и нуждался в ее уходе, она проявила лишь нетерпение, и во второй раз она прямо оставила его на попечение няни, нанятой Цзян Хэ.

Вэнь Синьи всегда говорила ему с усталым лицом: «Гу Тан, ты должен быть благоразумен, мама очень устала».

«Мама беременна и не может о тебе заботиться…»

«Мама должна заботиться о твоем младшем брате…»

Она будет тщательно заботиться о его младшем брате, потому что младший брат является биологическим ребенком Цзян Хэ и наследством, оставшимся ей от бывшего мужа.

Хотя Гу Тан и не хотел в этом признаваться, он прекрасно понимал, что теперь, когда его отец умер, а его бабушка и дедушка старые и больные, никто в этом мире больше не любил его безоговорочно.

Унижение себя перед тем, кто его не любит, только вызовет раздражение и оправданное отвращение, и он не получит той заботы, защиты и любви, которых хотел.

Осознав это, Гу Тан решил быть добрее к себе. Усердно учиться, заботиться о своём теле, быть послушным и благоразумным, а также хорошо заботиться о молодом господине Цзян Хуайшэне.

Благодаря этому, по крайней мере, в материальном плане, он мог рассчитывать на достаточно благоприятное отношение и посещать лучшие школы. Образование для ребёнка было очень дорогим, по крайней мере, он, не получивший наследства и которому было всего восемь лет, не мог себе этого позволить.

Хотя школа, в которой учился Гу Тан, была государственной, плата за дополнительные занятия была непомерной. Только повзрослев, он осознал, сколько денег семья Цзян потратила на его образование – астрономическую сумму, на которую можно было бы купить жизни нескольким его отцам.

Хотя Гу Тан никогда этого не желал, он больше всего хотел, чтобы его отец был жив. Если бы отец был жив, мать не вышла бы замуж второй раз, и не было бы отчима и младшего брата.

«Пип», — горшок здоровья начал работать.

Его воспоминания вернули его из прошлого. Гу Тан придвинул стул к кровати и достал электронную книгу с чернильным экраном: «Что ты хочешь услышать?»

На самом деле, сейчас очень хорошо развиты различные приложения для прослушивания аудиокниг, с разнообразными эмоциональными мужскими и женскими голосами и даже с дубляжом.

Но Цзян Хуайшэн явно не хотел слушать аудиокнигу, он просто хотел его помучить.

«Как скажешь», — на этот раз он холодно бросил два слова, понизив голос, действительно не желая говорить больше.

«Когда мне было шесть…»

Гу Тан выбрал книгу, свою любимую сказку «Маленький принц».

Цзян Хуайшэн, услышав начало, сказал: «Прочитайте оригинальную версию».

Гу Тан перешёл на французский. Он тоже свободно говорил по-французски. Его голос не сильно изменился в подростковом возрасте, он всё ещё был таким же чистым и приятным, как ручей, текущий по заснеженной горе, чистым и прозрачным.

Французский вариант прозвучал даже мягче, чем перевод, и головная боль Цзян Хуайшэна от лихорадки немного утихла.

Капсулы ибупрофена сами по себе обладали обезболивающим эффектом, но из-за многолетней болезни и приёма слишком большого количества обезболивающих, его организм выработал устойчивость ко многим обезболивающим. Голос Гу Тана, читающего эти капсулы, действовал даже лучше обезболивающих, оказывая странное успокаивающее действие.

Когда Гу Тан дочитал до отрывка о маленьком принце и розе, Цзян Хуайшэн вдруг спросил: «А как было раньше?»

Гу Тан не понял: «Как что было?»

Цзян Хуайшэн притворился сдержанным: «Что еще это могло быть, этот поцелуй!»

К тому же, это был его первый поцелуй, он был неопытен, поэтому, естественно, ему хотелось услышать оценку другой стороны.

Выражение лица Гу Тана стало непроницаемым. Что он мог чувствовать?

Тщательно обдумав происшедшее, он почувствовал себя просто сбитым с толку, скорее шокированным, чем воодушевленным.

К счастью, во время поцелуя не было ни капли слюны, и Цзян Хуайшэн не страдал от неприятного запаха изо рта, его гигиена полости рта была на высоте. Оба почистили зубы утром, поэтому на кончике языка он ощутил лёгкий привкус мяты и лимона – очень освежающе, иначе бы он точно почувствовал лёгкое отвращение.

Нет, мягкий, с силой проникающий язык всё ещё казался немного странным. Гу Тан напрягся во время поцелуя. Он немного волновался, что случайно откусит язык молодого господина.

Но если бы он сказал это, Цзян Хуайшэн мог бы умереть от гнева. Посчитав, что болезнь молодого господина ещё больше задержит их, Гу Тан решил приукрасить свои слова и дал сдержанную оценку: «Как лимонное желе, очень мягкое».

Он тихо добавил про себя: «Но желе все равно было бы вкуснее, во рту Цзян Хуайшэна было не очень вкусно».

Как и в тот день рождения, книги и интернет предсказывали, что это будет очень весело. Сначала он думал, что это будет очень вкусный маленький тортик.

Прижимать Цзян Хуайшэна к себе и делать с ним все, что ему вздумается, и видеть, как другой человек плачет и молит о пощаде, должно было быть очень волнительно, но Гу Тан тоже не был счастлив.

Гу Тан глубоко задумался: возможно, он не любил торты. Если бы он знал это, ему не стоило бы подписывать четырёхлетний контракт.

Глава 9

«Ладно, молодой господин, вам больше не нужны капельницы. Вы поправитесь через пару дней, если немного отдохнёте».

После трех последовательных дней внутривенных капельниц, трех маленьких бутылочек противовоспалительных инъекций и трех больших бутылочек глюкозы горло Цзян Хуайшэна восстановилось, а отек в интимной зоне спал.

Гу Тан вздохнул с облегчением. Ему больше не нужно было давать Цзян Хуайшэну лекарства. Тело молодого господина было очень слабым. В течение трёх дней он старательно ставил ему капельницы, старательно читал ему и читал ему.

Конечно, Цзян Хуайшэн не заставлял его читать весь день, только когда ему ставили капельницу. Иногда, читая, он закрывал глаза и засыпал.

Спящий Цзян Хуайшэн выглядел безмятежно. Его фарфоровое кукольное лицо, когда он молчал, было похоже на настоящего ангела.

Но только Гу Тан знал, насколько отвратительной на самом деле была личность этого человека.

Когда Цзян Хуайшэн вручал ему эти любовные письма и подарки, полные восхищения, он принимал их в присутствии других, вежливо отказываясь, но затем разворачивался и выбрасывал все эти подарки в мусорное ведро.

Выполняя волонтёрскую работу в детском доме или доме престарелых, Цзян Хуайшэн лучезарно улыбался, зарабатывая себе хорошую репутацию, но когда он поворачивался, чтобы уйти, он безжалостно издевался над ними.

Конечно, это делалось за спинами людей, дети и старики этого не слышали.

Гу Тан не мог понять этого лицемерного представления, но, войдя в семью Цзян, он обнаружил, что все в этом мире такие лицемерные.

Его отец защищал его от уродливого мира взрослых, создавая для него, когда он был ребёнком, башню из слоновой кости из истины, добра и красоты.

Но потеряв отца в возрасте восьми лет, он был вынужден убедиться, что всё это было ложью. Взрослые были реалистичны и холодны, то же самое можно сказать и о тех, кто окружал семью Цзян.

Даже несмотря на то, что Гу Тан имел благоприятные материальные условия и получил такое же образование, как молодой мастер Цзян Хуайшэн, он все равно чувствовал себя чужим в этой извращенной среде.

Он считал Цзян Хуайшэна лицемерным, холодным и жестоким... Цзян Хуайшэн говорил, что он инфантильный, наивный, глупый и слабый.

Гу Тан, по сути, с этим согласился. Под безоговорочной защитой родителей он мог бы стать самым смелым человеком, но крылья, которые его оберегали, исчезли, и, хоть и против воли, ему пришлось подчиняться извращённым правилам взрослых, принятым в пирамиде.

Потому что без защиты взрослых он может стать маленьким бездомным, подбирающим мусор, или даже остаться без конечностей, сломанных плохими людьми, и стать орудием попрошайничества.

Он очень боялся стать таким же, поэтому не решился убежать.

И Цзян Хуайшэн, как его ровесник, как вершина пирамиды, процветал в такой среде, будучи неоспоримым лидером.

Он был очень лицемерен, но все считали его чистым и благородным джентльменом, высоким и могущественным богом.

Гу Тан молча посмотрел на Цзян Хуайшэна. Он добился своего, притянув к себе величественный цветок, но был не очень рад. Что могло сделать его счастливым?

Он определенно не собирался становиться таким, как его мать и отчим, это лишь заставит его еще глубже погрузиться в трясину и пропасть.

Возможно, дело было в неудачном месте? В конце концов, они жили в президентском номере, который стоил 188 888 долларов за ночь, и обстановка для их первого раза оказалась просто слишком хорошей.

Атмосфера этого роскошного отеля всегда напоминала Гу Тану великолепный старый особняк семьи Цзян. Он не мог обрести душевный покой в такой обстановке.

«Гу Тан, о чем ты опять думаешь?»

Цзян Хуайшэн заметил, что Гу Тан в последние два дня выглядел рассеянным и отвлеченным.

Он что, шутил? Это у него была температура, и он заболел. Как он себя вёл? В первый день он его довольно сильно укусил, но после этого больше не кусал.

Он ненавидел, когда Гу Тан его игнорировал. Рядом с ним он должен быть подобен подсолнуху, вращающемуся вокруг солнца, и всегда вращаться вокруг него!

«Ничего, я думаю, что мы здесь слишком долго задержались, пора возвращаться».

Гу Тан говорил по-английски и по-французски, а также неплохо владел японским языком, хотя и не так хорошо, как Цзян Хуайшэн, но обычное разговорное общение не составляло для него проблем.

Но ему все равно не нравилось жить за границей, он был привязан к прошлому.

Гу Тан сказал: «Отчет должен быть скоро опубликован, как только получим отчет, может, вернемся?»

Говоря об этом, Цзян Хуайшэн взглянул на Гу Тана: «Если сопоставление не сработает, ты покойник!»

«Хм». Гу Тан подготовился к этому ещё тогда, когда в безумии угрожал Цзян Хуайшэну. Он знал, что у молодого мастера тоже есть способности. Если бы они действительно не совпадали, Гу Тан смирился бы со своей участью.

К счастью, несколько больниц прислали отчёты о последующем наблюдении, и все результаты оказались одинаковыми: «Совпадение очень успешное, группа крови совпадает, костный мозг совпадает идеально. Если операция будет проведена, вероятность успеха достигает 95%/95%/98%».

Больницы не всегда могут гарантировать стопроцентный успех. В конце концов, это была операция, и вероятность неудачи была. Более 90% — это уже очень много.

Цзян Хуайшэн посмотрел на отчёты, но особого восторга не испытал. В конце концов, ради этого он пожертвовал своим телом и достоинством. Ради этого он претерпел унижения.

Через некоторое время он спросил Гу Тана, который молчал и был спокоен: «Можно ли сделать операцию раньше?»

Молодой мастер также неловко сказал: «Контракт может быть продлен, я его выполню».

Гу Тан мягко, но твердо отказался: «Нет».

Цзян Хуайшэн понимал его так же хорошо, как и Цзян Хуайшэна. Он откровенно сказал: «Молодой господин, я не доверяю вам».

Он столько раз видел, как Цзян Хуайшэн менял своё лицо. Если бы он сейчас согласился сотрудничать с Цзян Хуайшэном в проведении операции, он бы не представлял для него никакой ценности.

«Знаете, молодой господин, я всегда был более надёжным, чем вы. Если с вашим телом случится что-то непредвиденное, я буду сотрудничать с вами для проведения операции вовремя. В противном случае контракт будет расторгнут на четыре года».

Он знал о физическом состоянии Цзян Хуайшэна, потому что его отчим, Цзян Хэ, раскрыл ему эту информацию.

Цзян Хэ очень ценил Цзян Хуайшэна. Чтобы сделать его максимально полезным, он заставил его запомнить все увлечения Цзян Хуайшэна и то, что тот ненавидел с самого начала.

Но Гу Тан в молодости не блистал. Он не любил отчима и ненавидел семью Цзян, потому что его биологический отец пожертвовал собой, чтобы спасти родителей Цзян Хуайшэна.

Цзян Хэ, приёмный сын деда Цзян Хуайшэна, также украл его мать. Цзян Хуайшэн не был виновником, но был выгодоприобретателем, поэтому Гу Тан возненавидел его.

Даже госпожа Вэнь Синьи сказала: «Твоему отцу повезло. Столько людей хотели умереть за семью Цзян, но им не хватило состояния. Одна жизнь в обмен на целую вечность славы и богатства».

Даже его бывшая возлюбленная была такой, не говоря уже о тех, кто окружал семью Цзян. Цзян Хэ был ещё более склонен к этому, он презрительным тоном говорил, что биологический отец Гу Тана – просто ничтожество.

Однако Цзян Хэ был всего лишь приёмным сыном семьи Цзян, а не биологическим сыном с правом наследования. Сам он был сиротой, находившимся на содержании семьи Цзян.

Благодаря своей высокой трудоспособности он вошел в Mingyuan Group, завоевал доверие старика, стал генеральным директором и даже получил 1% акций.

Сам Цзян Хэ когда-то был «беспризорником», по его собственным словам, сиротой без родителей.

Это также стало источником боли Гу Тана. Образование и материальные блага, которыми он наслаждался, были обменены на жизнь его любимого отца, но он никогда этого не хотел!

В чём-то Гу Тан всё ещё упорствовал. Он совершенно не хотел быть лицемером с фальшивой маской, полным лжи и холодности. Он не хотел плыть по течению и становиться тем, кого ненавидел.

В течение десяти лет каждый раз, когда Цзян Хуайшэн отправлялся в детский дом или дом престарелых, Гу Тан следовал за ним. Он не боялся испачкаться или устать, вкладывая всю душу в то, чтобы сделать одиноких стариков и детей счастливыми.

Более того, он жертвовал все карманные деньги и вознаграждения, которые получал от госпожи Вэнь или Цзян Хэ, не оставляя себе ни цента!

Он покупал вещи для этих пожилых людей и детей: еду, одежду и канцелярские товары.

Он покупал обычные модели, которые он сам мог бы использовать раньше, в больших количествах и дёшево, стараясь, чтобы каждый ребёнок получил пользу.

Сначала он хотел пожертвовать деньги, но Цзян Хуайшэн открыл ему жестокую реальность: если он пожертвует деньги, они могут не дойти до детей, а вместо этого попадут в руки нечистых на руку взрослых.

«Этот мир такой грязный, мерзкий и лицемерный». Именно этому научил его Цзян Хуайшэн, и теперь Гу Тан использовал это против него.

«Договоры основаны на интересах. Получив желаемое, можешь отвернуться. После операции у меня не будет никаких рычагов давления, чтобы обеспечить выполнение договора. Выполнение договора полностью зависит от совести другой стороны. Я верю в свою совесть, но не верю в вашу».

Гу Тан посмотрел на Цзян Хуайшэна ясным взглядом и спокойно сказал: «Цзян Хуайшэн, ты сам это сказал, у тебя нет совести».

Десятилетний Цзян Хуайшэн однажды научил Гу Тана: «Сколько стоит совесть? Совесть бедняка ничего не стоит. У меня нет совести, но все говорят, что я добрый и хороший человек. У тебя есть совесть, и я могу превратить тебя в злодея одним предложением».

Цзян Хуайшэн, выросший на «Теории густого чёрного», «Разуме императора» и «Капитале», смотрел свысока на Гу Тана, выросшего на мультфильмах: «Только такие идиоты, как ты, верят в правду, добро и красоту. Тебе десять лет, а ты всё ещё веришь в сказки. Меньше смотри мультфильмов».

Заключая сделки с человеком без совести, нужно было сохранять рациональность и не позволять эмоциям взять верх. Он не обвинял, а просто объективно излагал факты.

Цзян Хуайшэн сжимал и разжимал пальцы. Он старался сохранить спокойное выражение лица, но слова вырывались сквозь стиснутые зубы: «Тогда не жалей!»

«Я не пожалею об этом», — Гу Тан закрыл книгу. «Не волнуйся, я пока не буду просить тебя выполнять условия контракта, но я хочу вернуться в свой родной город на летние каникулы».

«Зачем ты возвращаешься?»

Гу Тан сказал: «Я пойду подмету могилу своего отца».

Он должен был вернуться раньше, но поездка задержалась на несколько дней из-за дела Цзян Хуайшэна. Но это не имело значения, отец его простил.

Цзян Хуайшэн на мгновение замолчал: «Я попрошу экономку изменить маршрут».

Он холодно фыркнул, скрывая своё беспокойство за Гу Тана: «Не заморачивайся, я просто считаю, что контракт не очень разумен и его следует пересмотреть. Четыре года — слишком долго, лучше изменить его на фиксированное количество раз».

Глава 10

В родном городе Гу Тана, конечно же, не было роскошных отелей с вертолётными площадками на крышах для частных самолётов. Самолёт приземлился в административном центре провинции, в часе езды от города, а затем они пересели в другую машину, чтобы добраться до города.

Автомобиль всё ещё принадлежал семье Цзян и был перевезён туда заранее, до окончательного утверждения маршрута. Как только Гу Тан и Цзян Хуайшэн приземлились, водитель, который должен был их встретить, вывел роскошный автомобиль из подземного гаража.

«Здравствуйте, молодой господин Хуайшэн. Я Ван Тао, водитель, переведённый из старого особняка. Я буду возить вас, когда вы поступите в университет».

На этот раз за рулем оказался человек новый, на вид ему было около тридцати лет, с правильными чертами лица, густыми бровями и большими глазами.

Он был одет в костюм, но производил немного странное впечатление, его поведение было особенно суровым.

Представляясь, водитель даже отдал честь «щёлком», и чёрный костюм вдруг показался немного зеленоватым.

Экономка вовремя предоставила информацию: «Молодой господин, это отставной солдат, он раньше водил командиров в армии, так что он ваш водитель и наполовину телохранитель».

Семья Цзян всегда была щедра на зарплаты для столь важных должностей. Водитель мог получать сразу две зарплаты, и условия были выше рыночных. Конечно, требования к нему были выше, чем к обычным водителям.

Помимо хороших навыков вождения, им приходилось следить за своей внешностью и, самое главное, быть немногословными.

Ван Тао отдал честь, как только увидел Цзян Хуайшэна, своего нового работодателя, что, очевидно, было профессиональной привычкой, приобретенной им при общении с руководителями.

Цзян Хуайшэн вежливо кивнул: «Семья Цзян — это не армия, а всего лишь частный работодатель, не нужно отдавать честь».

Он только что сошёл с самолёта и чувствовал себя неважно. Его поведение можно было описать только как вежливое, но тон был холодным и отстранённым.

Это заставило Ван Тао почувствовать себя немного неловко. Изначально он хотел произвести хорошее впечатление на своего начальника, но, похоже, перестарался. Он не знал, удовлетворил ли Цзян Хуайшэна.

Честно говоря, он очень надеялся получить эту работу, поскольку большую часть рабочего времени он проводил в столице, что позволяло ему быть с семьей, а зарплата была особенно высокой.

Гу Тан увидел расстроенное и смущенное выражение лица Ван Тао, поприветствовал его так же, как только что водитель, и с улыбкой сказал: «Здравствуйте, дядя Ван, я Гу Тан».

Ван Тао сразу почувствовал, что атмосфера значительно разрядилась, и быстро улыбнулся: «Здравствуйте, молодой господин Гу, ваше приветствие выглядит очень стандартным!»

Гу Тан ответил: «Может быть, это потому, что мой отец тоже был солдатом. Я узнал лишь немногое, ты мне льстишь».

У него был фильтр на людей, служивших в армии, поскольку его биологический отец также был военным, но он рано женился и рано ушел из армии ради своей семьи.

Ван Тао сразу почувствовал близость к Гу Тану: «Правда? Интересно, как зовут твоего отца, может быть, я его знаю». Гу Тан выглядел примерно того же возраста, что и его ребёнок.

Цзян Хуайшэн странно посмотрел на Ван Тао: «Эта поездка — убрать могилу его отца». Этот водитель действительно знал, как задеть за живое.

Смуглое, суровое лицо Ван Тао мгновенно покраснело, и он растерялся, снова и снова извиняясь перед Гу Таном: «Я, я не знал, прости меня! Мне так жаль…»

Гу Тан покачал головой: «Всё в порядке, моего отца нет уже десять лет. И все умирают, это лишь вопрос времени».

В молодости он действительно не мог с этим смириться, но прошло десять лет, и упоминание об этом уже не приносило ему особой печали.

Цзян Хуайшэн спросил: «Мы можем идти?»

Ему не очень хотелось предаваться воспоминаниям с водителем, главное, чтобы собеседник был компетентен. Вместо шумного и болтливого водителя он предпочитал молчаливого и немногословного человека.

Ван Тао быстро открыл водительскую дверь: «Да, да».

Экономка открыла Цзян Хуайшэну дверцу машины. Когда тот сел, Гу Тан сел рядом с ним на заднее сиденье и закрыл дверь.

Это была удлинённая модель. Домработница сидела на переднем пассажирском сиденье. После посадки в машину перегородка между задним сиденьем и водительским поднималась, образуя небольшое отдельное пространство.

Цзян Хуайшэн сказал: «Ваше приветствие только что было совсем нестандартным, оно было некрасивым».

Он насмехался над Гу Таном: «Разве тебе не противно лицемерие? Теперь ты стал таким же лицемерным, как те, кого ты критикуешь».

Цзян Хуайшэн не мог понять Гу Тана, который был так любезен с водителем, с которым только что познакомился, и даже вел себя как клоун, чтобы сгладить ситуацию.

Гу Тан сказал: «Молодой господин Хуайшэн, вы по-прежнему столь же подлы, ничего не изменилось».

Если бы Цзян Хуайшэн хотел, чтобы люди чувствовали себя комфортно, он бы вёл себя мягко и тепло, не ставя водителя в неловкое положение. Сначала он указал на своё приветствие, а затем упомянул своего покойного отца. Он явно делал это намеренно.

Гу Тан спросил его: «Тебе не нравится этот водитель? Но он неплохо водит, и у него большой опыт, ему не следует много болтать».

Он всегда был так внимателен к окружающим, настолько внимателен, что замечал чужое смущение. Это был первый рабочий день водителя, и костюм, который он носил, должен был быть сшит им самим. Это был брендовый костюм, но он сидел не очень хорошо.

Было видно, что он очень ценит эту работу. Возможно, это был фильтр его профессии, но Гу Тан надеялся, что водитель сможет добиться своего.

Хотя молодой хозяин был крайне лицемерен и прекрасно умел ставить людей в неловкое положение, быть его водителем все равно было легкой и приличной работой.

Однако сочувствие не всегда было благом. Будь Гу Тан менее чувствительным, он бы, беззаботный дурак, прожил эти годы гораздо счастливее.

«Тебе так нравится этот водитель? Он напоминает тебе твоего отца?»

Цзян Хуайшэн взглянул на Гу Тана. Кому он выражал своё недовольство водителем?

Резюме водителя уже было отправлено на его аккаунт. У него была чистая репутация, прекрасная жена и сын, и благополучная семейная жизнь.

Он не боялся, что Гу Тан увидит их счастливую семью, и его хрупкое сердце разобьется на куски, тайно проливая слезы.

К сожалению, у Гу Тана не было совести, он видел только, что этот человек внимателен к другим, но не к нему, его другу детства.

Гу Тан был ошеломлён. Он не ожидал, что недовольство Цзян Хуайшэна новым водителем было вызвано именно им: «Мой отец — уникальный человек в этом мире, и он не напоминал бы мне моего отца, мой отец гораздо красивее его».

Он не был настолько чувствительным и сентиментальным, чтобы думать об отце и впадать в уныние при виде кого-то.

Глаза Гу Тана изогнулись в улыбке, освежающей, как лёгкий ветерок. Его ясные и блестящие глаза напоминали глаза прекрасного оленя в лесу: шерсть мягкая и чистая, нежная и безобидная, а ресницы длинные и густые. «Цзян Хуайшэн, спасибо».

Хотя Цзян Хуайшэн часто высказывался резко, одно было другим. Несмотря ни на что, он был благодарен другой стороне за его заботу.

Его сердце, растоптанное прекрасным оленем, молодой господин отвернулся, глядя в окно с благородным и отчужденным выражением: «Это не имеет к тебе никакого отношения, он просто выглядит глупо».

Машина быстро прибыла на кладбище, следуя указаниям навигатора. Гу Тан открыл дверь и вышел первым. Цзян Хуайшэн последовал за ним и сказал экономке, стоявшей перед ним: «Дядя Ван хорошо водит, машина очень устойчивая».

Это означало, что он его оставит. На суровом лице Ван Тао промелькнула радость, но, оглядевшись вокруг, он постарался сдержать улыбку.

Перед приездом Гу Тан купил большой букет цветов: прекрасные белые хризантемы, зеленые лизиантусы и гипсофилу.

Отложив цветы и большую корзину с фруктами, Гу Тан взглянул на воодушевлённую фотографию на надгробии. Лицо на фотографии было на шестьдесят процентов похоже на него самого, с яркой и солнечной улыбкой.

Гу Тан сказал: «Папа, мне 18 лет, я официально стал взрослым. Спасибо, что защищал меня все эти годы. В этом году я поступаю в университет, лучший университет страны. Я тебя не подвёл, я проживу достойную жизнь самостоятельно, и ты тоже должен».

Он помолчал немного, а затем добавил: «У моей мамы тоже всё хорошо, у неё счастливый брак и хорошие отношения с моим младшим братом. Если ты ещё не переродился и всё ещё ждёшь, то тебе больше не нужно ждать. Если встретишь подходящего человека, тоже можешь выйти замуж, если тебе это нравится и ты счастлив».

Гу Тан не родился геем, но понимал своё положение: в этой жизни он не сможет жениться и иметь детей. В плане продолжения рода ему было суждено разочаровать отца.

Сказав это, он присел и сжег все приготовленные им бумажные деньги, а также модный новый бумажный мобильный телефон и копию уведомления о зачислении в университет.

Цзян Хуайшэн молча стоял позади него, наблюдая. Услышав слова Гу Тана, он саркастически улыбнулся: «Этот парень почти не изменился с детства, всё такой же мягкосердечный в семейных делах, совсем не добился прогресса».

Согласно его расследованию, биологический отец Гу Тана не был мягким и добрым человеком. Он не понимал, как у таких родителей мог родиться такой невинный и чистый ребёнок, как Гу Тан. Возможно, это генетическая мутация.

О, поправка, Гу Тан больше не был невинным и чистым, он был извращенцем.

На обратном пути Цзян Хуайшэн хотел остановиться в отеле, но Гу Тан отказался, пожелав вернуться в свой старый дом в городе.

Этот трёхэтажный небольшой дом остался от отца Гу Тана. Госпожа Вэнь Синьи не собиралась бороться за эту недвижимость и напрямую оформила её на имя Гу Тана. Дом в этом городке всё равно ничего не стоил.

Дом был недавно отремонтирован пару лет назад. Гу Тан приезжал к отцу каждую зиму и лето на каникулы, поэтому дом был очень чистым и, если немного протереть пыль, в нём можно было жить.

Цзян Хуайшэну очень не нравился этот обветшалый дом. Гу Тан не понимал, о чём думал молодой господин, настаивая на том, чтобы остаться у него.

Цзян Хуайшэн приказал экономке и телохранителям остановиться в городском отеле: «Можете прийти завтра».

Цзян Хуайшэн следовал за Гу Таном, который убирался, указывая на него и комментируя: «Этот твой дом настолько разрушен, почему бы не снести его и не отстроить заново?»

«Эти стили мебели настолько устарели, что этому телевизору уже лет 20, верно? Он всё ещё чёрно-белый…»

За десять лет этот небольшой городок сильно изменился. Повсюду выстроились стильные виллы, из-за чего его дом выглядел обветшалым, ветхим и устаревшим.

Ремонт, проведенный несколько лет назад, заключался только в укреплении дома, чтобы предотвратить его обрушение, а затем просто в покраске стен.

«Это мой дом, и его не нужно менять». Гу Тан не хотел ничего менять в этом доме, он хотел, чтобы он оставался таким же, каким был более десяти лет назад, в самом прекрасном состоянии, которое он помнил.

Он не мог терпеть, как Цзян Хуайшэн смотрит свысока на его дом. Даже если слова собеседника были правдой, Гу Тан не хотел их слышать: «Можешь вернуться в отель, в нашей деревне полно насекомых и муравьёв, это место тебе не подходит».

В небольшом трёхэтажном здании было много комнат, но многие из них были завалены хламом и покрыты чехлами для пыли. Гу Тан всё ещё жил в своей детской спальне.

Были гостевые комнаты, которые можно было убрать, чтобы Цзян Хуайшэн мог там остановиться, но Цзян Хуайшэн отказался: «Я хочу остановиться в лучшей комнате».

Гу Тан не баловал его в собственном доме: «Комнату моих родителей никто не может занять, будь то гостевая комната, подсобное помещение, или ты можешь поехать в город и остановиться в гостинице, я попрошу экономку забрать тебя».

«Нет, я буду спать с тобой в одной комнате», — справедливо заметил Цзян Хуайшэн. «А что, если насекомые и муравьи будут кусать людей? Тогда тебе придётся отгонять насекомых и мышей».

Гу Тан многозначительно посмотрел на молодого господина и больше не возражал.

В доме редко кто жил, но он платил бывшему соседу за уборку раз в месяц, поэтому насекомых и мышей там было не так уж много.

Но было лето, и небольшой двор был хорошо озеленен, поэтому насекомых и муравьев действительно было больше.

Гу Тан расстелил принесённые простыни и зажёг полынь, чтобы отпугивать комаров. В его спальне всё ещё висела старомодная москитная сетка, но за столько лет белая сетка слегка пожелтела.

Старый кондиционер всё ещё исправно работал. 20-летний кондиционер охлаждал воздух очень хорошо, но потреблял много электроэнергии, а его мотор работал не очень тихо.

После тяжёлого рабочего дня Гу Тан уже устал. Умывшись и приняв душ с родниковой водой, он был готов ко сну.

Молодой хозяин в уборке не участвовал. Он попросил водителя отвезти его в отель, чтобы тот принял душ, и вернулся отдохнувшим, с силой постучав в дверь маленького дворика, а затем властно занял небольшую кровать, приготовленную Гу Таном.

Он не мог не пожаловаться: «Эта твоя кровать слишком жесткая, а одеяло недостаточно теплое».

«Тогда иди спать в отель». Он не стал умолять Цзян Хуайшэна остаться. Не говоря уже о Цзян Хуайшэне, даже если бы его собственная мать, госпожа Вэнь Синьи, сказала что-то подобное, Гу Тан бы резко ответил.

Цзян Хуайшэн снова замолчал. Было уже 22:00, свет в комнате был выключен, лишь лунный свет, проникавший сквозь плотные шторы, немного освещал полумрак комнаты.

В маленьком городке по ночам было очень тихо, и можно было слышать, как сверчки и цикады стрекочут в траве за окном.

Эта кровать была детской кроватью Гу Тана, шириной 1,5 метра и длиной 2 метра, немного тесноватой для двух высоких взрослых мужчин.

Повеяло холодом. Ледяная рука Цзян Хуайшэна легла на Гу Тана. Тело молодого человека было совершенно иным, чем его собственное, всё ещё горячим и обжигающим, словно большой обогреватель.

Молодой господин глубоко вздохнул, наслаждаясь теплом. Он перевернулся на другой бок, широко расставив длинные ноги: «Гу Тан, иди, выполни договор».

Условия контракта были гибкими. На этот раз он взял инициативу в свои руки.

Глава 11

Гу Тан на этот раз удивился инициативе Цзян Хуайшэна. Он лежал на кровати, но не проявил особого интереса: «Нет».

Кто-то так интимно обхватил его талию, накинув на него шелковый халат, но дыхание молодого человека почти не колебалось, а тон был очень спокойным: «В контракте четко прописано, что я должен быть инициатором. Я отказываюсь».

Из них двоих Цзян Хуайшэн всегда сохранял инициативу, поскольку Цзян Хуайшэн был молодым господином, а он — лакеем, которого отчим и мать заставляли, и мягко, и настойчиво, угождать первому.

Хотя Гу Тан всегда сопротивлялся в меру своих возможностей, конечный результат все равно зависел от воли Цзян Хуайшэна.

Куда бы ни шёл другой, ему приходилось идти туда же. Что бы ни хотел узнать Цзян Хуайшэн, ему приходилось учиться.

В этом контракте не было многого. В других позициях, кроме этой, под одеялом, Гу Тан ничего не мог сделать Цзян Хуайшэну, но в постели, согласно контракту, Цзян Хуайшэн должен был его слушаться.

Сегодня Гу Тан летал на самолёте, видел отца, убирался в доме, и было десять часов. В большинстве случаев это было его обычное время сна. Он не хотел засиживаться допоздна и не хотел заниматься сексом.

«Ты что, импотент?» Столкнувшись с отказом, Цзян Хуайшэн устыдился и разгневался: «Ты даже этого сделать не можешь!»

Гу Тан совсем не рассердился. В конце концов, только действительно бессильные люди могут делать поспешные выводы. Он знал, что его физиологические функции в порядке, и лениво ответил: «В ночь моего дня рождения ты не жаловался, что я слишком долго продержался? Я не принимал никаких лекарств».

Прошло всего несколько дней с его восемнадцатого дня рождения, в расцвете сил, когда его физическое состояние было на высоте.

В отличие от тщедушного и болезненного Цзян Хуайшэна, Гу Тан унаследовал от своего биологического отца крепкое здоровье, телосложение крепкое, как у теленка, а движения легкие и ловкие, как у оленя.

Цзян Хуайшэн холодно фыркнул: «Если бы ты использовал хорошую технику, я бы не стал жаловаться на то, что она длится слишком долго. Просто твоя техника ужасна».

Сказав это, он отошел от Гу Тана и холодно сказал: «Если ты не будешь сотрудничать, не рассчитывай, что я выполню условия контракта в следующий раз».

Гу Тан посмотрел на тёмный затылок молодого господина. Няня, ухаживавшая за молодым господином, должно быть, была очень внимательна: голова у него была круглая, полная и очень красивая.

Он не мог не спросить: «Нет, неужели моя техника настолько плоха? Но ведь кровотечения не было, когда я вам лекарство применял».

Цзян Хуайшэн ничего не ответил, стоя к нему спиной, словно притворяясь спящим.

Гу Тан не удержался и ткнул Цзян Хуайшэна пальцем в спину. В его возрасте у мальчишек, естественно, был дух соперничества. В таких делах никто не хотел бы, чтобы его критиковали за плохую технику.

«Цзян Хуайшэн…»

Молодой господин холодно сказал: «Я сплю».

Разве он не говорил глупости с открытыми глазами?

Гу Тан внезапно встал и включил свет в комнате.

Он мягко подтолкнул Цзян Хуайшэна: «Ты сказал, что моя техника плохая, значит, и твоя тоже. Давай разучим несколько приёмов».

У Гу Тана были только теоретические знания из текстов и никакого практического опыта, поэтому вполне естественно, что его техника была плохой.

Но было действительно стыдно иметь плохую технику и не знать, как её улучшить. Поскольку ему всё равно не спалось, он открыл ноутбук и подключился к интернету через мобильную сетевую карту.

Он попросил одного из своих друзей-хакеров прислать ему обучающие материалы. Тот прислал ему дрожащее окно и смущённый смайлик, а затем быстро отправил ему несколько гигабайт обучающих материалов.

Подождав несколько минут, он перенес половину учебных материалов, и смог воспроизвести их во время загрузки.

Гу Тан открыл сжатый файл и небрежно нажал на первое видео. Из компьютера донеслись преувеличенные стоны незнакомого мужчины. Цзян Хуайшэн, неподвижно лежавший на кровати, внезапно сел.

Он не закрывал глаза Гу Тану, а прилип к нему, словно призрак, холодно глядя на экран, а затем что-то шептал ему на ухо.

Эти учебные материалы были практически все иностранными. В первом, который открыл Гу Тан, был изображён белый парень, высокий и крупный. Ещё до начала сюжета Цзян Хуайшэн начал критиковать актёра: «Этот слишком уродлив, у него живот больше круга, он стонет, как петух, его игра слишком наиграна».

Гу Тан молча закрыл его и открыл другой под названием «Пикантный черный чувак».

«Этот слишком тёмный, он что, только что вернулся с работы шахтёром в Африке? В темноте его даже не видно, он только рот открывает».

Его на самом деле не интересовали чернокожие парни, поэтому он закрыл и эту тему.

Название третьего обучающего видеоматериала: «Office Elite».

Цзян Хуайшэн презрительно усмехнулся: «Этот старик выглядит на шестьдесят, от него веет старостью. Гу Тан, тебе нравятся эти деловые люди на банкетах?»

Лица этой элиты врезались в память Гу Тану. Большинство взрослых, которые часто общались, были толстыми и обрюзгшими, их костюмы были натянуты так, словно пуговицы вот-вот лопнут от лишней еды, обнажив белые животы.

Многие мужчины перестали заботиться о своей внешности после свадьбы, и к тридцати годам у них появились лысины и пивные животы. Даже духи не могли скрыть исходивший от них лёгкий запах сигарет и алкоголя, отвратительный и вонючий.

У молодёжи были свои стандарты красоты. Мысль об этом образе была отвратительна.

Гу Тан продолжал нажимать кнопку закрытия мышкой. Он не хотел, чтобы эти реальные изображения больше омрачали ему глаза.

К счастью, друг, предоставивший материалы, оказался очень вдумчивым и классифицировал учебные материалы, добавив в них реальные выступления и 2D-анимацию.

2D-анимация была намного более эстетичной, как с точки зрения художественного оформления, так и атмосферы.

( О тут согласна 2Д порно интереснее намного)

Первое аниме было вполне классическим, и говорили, что многие в кругу его видели.

Но Цзян Хуайшэн продолжил критиковать 2D-персонажей: «Плохие навыки рисования, анимация выглядит так, будто ее делали три дня, этот острый подбородок и лицо могут заколоть кого угодно до смерти…»

«Его личность настолько фальшивая, что трёхлетний ребёнок не плакал бы так много, как он… Это вообще человеческие мышцы? У этого парня пресс как ноги сороконожки, у меня от этого начинается трипофобия».

«Цзян Хуайшэн!» — Гу Тан не мог не рассердиться. «Никто не просил тебя смотреть!»

Цзян Хуайшэн сказал: «Раньше ты говорил, что моя техника не очень хороша, и предложил мне изучить некоторые приемы, ты пригласил меня».

«Я» относилось к одному человеку, «нас» — к нескольким. Он явно уловил оговорку Гу Тана.

Гу Тан остановил передачу учебных материалов и закрыл открытую папку, но не удержался и резко ответил молодому мастеру: «Разве ты не говорил, что моя техника ужасна? Как я могу совершенствоваться, не обучаясь?»

«Какой смысл просто говорить без практики? Практика — путь к совершенству». Лицо Цзян Хуайшэна было холодным и отчуждённым, он посмотрел на него: «Как бы хорошо ты ни изучал теорию, без практики она бесполезна».

( Да тут понятно что он кекса хочет а не теории хи-хи)

Выражение лица Гу Тана было тонким: «Ты говоришь все это так, как будто ты  репетировал».

«Разве я не просил тебя практиковаться с самого начала?» У Цзян Хуайшэна было выражение «я такой проницательный».

Гу Тан сказал: «Но в контракте указано...»

Цзян Хуайшэн сказал: «Это потому, что ты близорук, я не просил тебя пользоваться задним ходом».

Подобно благородному персидскому коту в мультфильме, он элегантно и сдержанно поднял подбородок: «Выключи свет, я тебя научу».

Свет в маленькой комнате снова выключился, остался только слабый голубой свет от экрана компьютера в режиме ожидания.

В комнате звучала тихая музыка. Хотя Цзян Хуайшэн казался очень опытным, на самом деле он был лишь теоретическим мастером.

Сначала он действительно проявил инициативу, но быстро понял, что лучше было бы не проявлять ее.

Мягкая и элегантная фортепианная музыка иногда перемежалась кокетливыми жалобами: «Гу Тан... чем ты питался в детстве? Почему ты такой большой?»

«Не двигайся… Я же сказал, не двигайся!»

Гу Тан отказался брать на себя вину: «Я вообще не двигался, ты просто слишком нервничаешь».

Атмосфера действительно была создана, но он чувствовал себя очень усталым, даже более уставшим, чем от уборки дома сегодня днём. Это была даже не тяжёлая физическая работа, а ощущение, словно закручиваешь гайки на ракете.

Цзян Хуайшэн не особо потел, но сейчас он так нервничал, что пот капал на него.

Наконец, затянув гайки, Цзян Хуайшэн заявил, что не может так продолжать: «У меня... у меня больше нет сил... Сделай это ты».

Апельсины были восхитительны, но чистить их требовало особого мастерства, особенно для человека с такими физическими ограничениями, как Цзян Хуайшэн, гиганта в мыслях и карлика в действиях. Он лишь указывал пальцем и падал через несколько шагов.

Гу Тан вздохнул. Не стоило ему так импульсивно брать курс обучения, и теперь ему оставалось только допоздна засиживаться, чтобы попрактиковаться в закручивании гаек вместе с молодым мастером.

Затягивание гаек требовало настолько тяжелого физического труда, что Гу Тан тяжело дышал и обильно потел даже в кондиционированном помещении.

Под лунным светом тени на москитной сетке иногда накладывались друг на друга. Лишь когда музыка, длившаяся целый час, стихла, в комнате стихли и редкие рыдания, и на время воцарилась тишина.

Чтобы Цзян Хуайшэн снова не заболел, Гу Тан включил водонагреватель, чтобы тот мог принять душ. Внутренний огонь в нём горел, и он не боялся холода, поэтому просто принял холодный душ с родниковой водой.

В это время он также заставил молодого господина выпить чашку имбирно-коричневого сахара: «Даже не думай спать сегодня ночью, если не допьешь».

На самом деле имбирной воды было вполне достаточно, но имбирно-коричневый сахар продавался в удобных маленьких пакетиках, его легко заваривать, и он также мог восполнять энергию.

Цзян Хуайшэн зажал нос и допил. Пить ему было неприятно, но ещё одна капельница от температуры была бы ещё более болезненной.

Так продолжалось до двенадцати часов. Перед сном Цзян Хуайшэн в гневе положил свои длинные, словно фарфор, ноги на Гу Тана.

Гу Тан привычно похлопывал его по спине, уговаривая, как ребенка: «Спи, спи».

Он устал и хотел спать и больше не беспокоился о трудном молодом хозяине, его дыхание вскоре стало ровным.

Перед сном Гу Тан смутно подумал: «Честно говоря, хотя Цзян Хуайшэн говорил резко, плачущий голос молодого господина был на самом деле приятен».

Глава 12

Раздалась тихая мелодия. Гу Тан невольно потянулся за мобильным телефоном на тумбочке и коснулся мягкой москитной сетки.

Внезапно ему в голову пришла мысль: это не дом семьи Цзян, это его старый дом, дом его детства.

Гу Тан слегка пошевелился и почувствовал, как на него надавило что-то тяжелое.

Он открыл глаза. Длинные ноги Цзян Хуайшэна всё ещё лежали на нём, а тонкое одеяло, укрывавшее его, съехало набок, едва прикрывая пупок.

Из-под шелкового халата выглядывали два бедра цвета фарфора, нежные и гладкие, на внутренней стороне бедер все еще виднелись едва заметные отпечатки пальцев.

После ночи отпечатки пальцев значительно побледнели, но различные оттенки красного выглядели еще более неоднозначными и стойкими.

Он попытался вытащить своё тело, чтобы дотянуться до мобильного телефона, лежавшего на тумбочке за москитной сеткой. Как только он пошевелился, Цзян Хуайшэн проснулся.

Молодой господин был в плохом настроении и, проснувшись, был ворчлив. Гу Тан, двигаясь, невольно шлёпнул по непокорной большой «подушке».

«Не двигайся!»

Лицо Гу Тана мгновенно потемнело: «Цзян Хуайшэн, это моя кровать. Если хочешь тишины и покоя, спи в своём четырёхзвёздочном отеле».

В своём собственном доме он не стал бы баловать молодого господина Цзян Хуайшэна. Это была его единственная территория, и он отказывался терпеть какие-либо притеснения.

Всё верно, в этом маленьком городке был всего один четырёхзвёздочный отель. Домработница и телохранители временно жили там, в полутора километрах от отеля, очень удобно на случай непредвиденных обстоятельств.

Цзян Хуайшэн проснулся, но не так быстро пришёл в себя. Сразу после пробуждения он выглядел уже не так роскошно, как обычно. Он сидел в одной шёлковой пижаме, его тонкие волосы были слегка растрепаны, а выражение лица было немного ошеломлённым.

Но он был по природе благороден, даже сидя там, скрестив ноги, он излучал элегантность, как будто эта кровать была не старой деревянной кроватью с потертой москитной сеткой, а находилась в роскошном дворце.

Хотя на нем не было никаких украшений, кроме шелкового халата, а его часы, которые стоили целую квартиру, лежали на прикроватном столике, у Гу Тана все равно была иллюзия, что он весь в драгоценностях.

В этот момент Цзян Хуайшэн напоминал кота из детских мультфильмов Гу Тана, которые произвели на него глубокое впечатление, — чистого белого персидского кота с рубиновым ожерельем и крупными драгоценными камнями на всех пальцах: элегантного, обаятельного, благородного и немного соблазнительного.

На другом конце провода трубку сбросили после долгого ожидания ответа, а затем вскоре снова позвонили.

Когда раздался второй звонок, Гу Тан наконец добрался до своего мобильного телефона. На нём было уже 9:03 утра.

Гу Тан взглянул на часы, немного удивлённый. В конце концов, в Городе R они не спали до двух часов ночи, а он всегда просыпался в шесть. Но вчера он проспал почти до девяти, лёгши в полночь.

Спать больше десяти часов после путешествия было нормально, но в отеле он чувствовал себя неуютно. Это был его бывший дом, пусть мебель и была старой, а деревянная кровать не очень удобной, но в этой маленькой и тесной комнате он мог по-настоящему расслабиться.

Гу Тан взглянул на Цзян Хуайшэна, который занимал большую часть кровати. Если бы не Цзян Хуайшэн, он мог бы лежать один и чувствовать себя ещё комфортнее.

Звонила экономка. Как только Гу Тан ответил, с другого конца провода раздался вежливый голос: «Молодой господин Гу, могу я спросить, проснулся ли молодой господин?»

Цзян Хуайшэн обычно был очень дисциплинированным: рано ложился спать и рано вставал в школьные дни, а во время каникул спал дольше. Зная, что молодой господин по утрам ворчит, мало кто осмеливался его беспокоить.

Гу Тан взглянул на сидевшего там Цзян Хуайшэна: «Он только что проснулся».

«Поняла. Могу я спросить, что молодой господин хочет сегодня на завтрак? Я немедленно прикажу кухне начать готовить. Если вам удобно, не могли бы вы открыть дверь, чтобы впустить поваров?»

Водитель и остальные проснулись очень рано и целый час ждали в машине возле двора Гу Тана, но поскольку ворота двора были заперты, они не осмелились пробраться внутрь.

Во время долгого ожидания новый водитель даже подошел к придорожному киоску и купил шесть ютяо (жареных палочек из теста), чтобы перекусить.

Лишь в девять часов, беспокоясь за Цзян Хуайшэна, экономка сама позвала Гу Тана. Она боялась, что молодой господин всё ещё спит и разгневается, если его разбудят.

Гу Тан сказал: «Это неудобно, ты можешь сделать это в отеле».

Он не хотел, чтобы посторонние нарушали порядок в этом доме. Он был немного недоволен приходом Цзян Хуайшэна, но, поскольку тот уже был здесь, он не мог открыто ссориться с Цзян Хуайшэном перед домработницей и остальными.

Хотя экономка внешне была с ним вежлива, обо всем, что произошло за последние несколько дней, она доложила семье Цзян слово в слово.

Если бы он отказал Цзян Хуайшэну, ему, возможно, даже не пришлось бы дожидаться следующего дня, прежде чем он получит шквал звонков от своей матери и отчима.

Цзян Хуайшэн в одиночку уже достаточно посягал на его личное пространство, Гу Тан определенно не собирался пускать сюда еще и экономку, и остальных.

Экономка помолчала немного, а затем спросила: «С молодым господином Хуайшэном всё в порядке? Он только что оправился от болезни, которая случилась несколько дней назад, и только что прилетел. Условия здесь тоже средние, я боюсь, что у него могут возникнуть проблемы с акклиматизацией».

«Цзян Хуайшэн».

Гу Тан позвал. Тот поднял веки и холодно посмотрел на него, его лицо напряглось.

У молодого господина Цзяна были глаза феникса, и когда он был бесстрастен, от него часто исходило холодное и жестокое выражение. В школе Цзян Хуайшэн часто носил очки в серебряной оправе без диоптрий.

Это придавало ему более утонченный, мягкий и дружелюбный вид. Без очков одноклассники, общавшиеся с Цзян Хуайшэном, замечали, что отличник смотрел на всех как на муравьев.

«Что?» — голос Цзян Хуайшэна был немного хриплым, но совершенно не похожим на надломленный, как у него, когда он болел лихорадкой. Низкий и элегантный тон делал его голос ещё более сексуальным и притягательным.

Гу Тан протянул руку и снова коснулся лба Цзян Хуайшэна. Хорошо, лоб оказался слегка прохладным.

Внимательно осмотрев прекрасное лицо молодого господина, я убедился, что цвет его лица был нормальным, дыхание ровным, а признаков лихорадки не наблюдалось. Похоже, вчерашний имбирно-коричневый чай с сахаром подействовал.

Он ответил экономке: «Голос Цзян Хуайшэна немного хриплый, заложенности носа нет, температуры нет, зрение нормальное».

«Хорошо, я позже пришлю аптечку. Пожалуйста, проверьте его ещё раз, чтобы убедиться, что у него нет субфебрильной температуры».

Экономка добавила: «А на завтрак добавьте тарелку супа из мандариновой кожуры и снежной груши».

Помимо телохранителей и экономки, на этот раз с водителем приехал и повар Цзян Хуайшэна.

Поскольку здоровье Цзян Хуайшэна было неважным, семья специально наняла для него диетолога. Диетолог определял полезные ингредиенты, а повару предстояло постараться приготовить из них вкусную и аппетитную еду.

Экономка не стала беспокоить Гу Тана и отдала распоряжение кухонному персоналу вернуться в отель и продолжить работу. Обычным людям не разрешалось заходить на кухню в таких звёздных отелях, но, если они платили достаточно денег, отель их принимал.

«Пойду помоюсь. Если хочешь в отель, поезжай сам, водитель уже ждёт снаружи. В отеле удобнее».

Цзян Хуайшэн лениво взглянул на нижнюю часть тела Гу Тана и вдруг выпалил два слова: «Зверь». Он знал, что его что-то неприятно беспокоило.

Гу Тан опустил глаза, не смутившись: «Это лишь доказывает, что я здоров, это просто нормальная физиологическая реакция. К тому же, ты уже этим пользовался».

Цзян Хуайшэн подсознательно сжал ноги вместе, отказываясь отступать: «Твоя техника по-прежнему плоха, никаких улучшений».

Гу Тан проигнорировал его. День не был похож на ночь. Ночью эмоции людей легче поддаются всплеску и легче поддаются всплеску. Теперь он успокоился и не хотел спорить с молодым господином.

Он вернулся, чтобы подмести могилу отца, и это было лишь временное пребывание. В доме ничего не было. Простыни и одеяла, на которых он спал вчера, были одноразовыми, которые он принёс с собой.

Дом круглый год пустовал, а старый холодильник был пуст. После вчерашнего запуска внутри оказалось всего несколько бутылок минеральной воды «Снежные горы».

Цзян Хуайшэн вчера вечером совсем сошел с ума, придя сюда страдать. Устав от этого, он потерял интерес и не собирался больше оставаться. Он переоделся, прикрывая пятна на теле, и вышел из комнаты.

Что касается своего дорогого шелкового халата, Цзян Хуайшэн небрежно бросил его на кровать Гу Тана.

Дорогая одежда для молодого господина Цзяна была в основном одноразовой. В нескольких больших гардеробных старого особняка крупные бренды каждый год присылали новые вещи на все четыре сезона. Многие из них даже не распаковывали перед тем, как выбросить.

Перед уходом он сказал Гу Тану: «Не забудь избавиться от моей одежды, даже не думай использовать ее для каких-то извращений».

Гу Тан невольно закатил глаза. Он убрал благоухающий шёлковый халат, решив бросить его в печь в качестве топлива во время сегодняшней готовки.

Это небольшое трехэтажное здание в их городе было построено двадцать лет назад, когда природного газа еще не было.

Два года назад, во время ремонта, Гу Тан подал заявку на прокладку газопровода. Но оригинальная плита на кухне всё ещё сохранилась. Еда, приготовленная на дровяной печи, была гораздо ароматнее, чем на газовой.

Вчера он убрался только в одной комнате, и предстояло еще уладить множество деталей.

Гу Тан не пошёл в отель, ему нужно было поесть перед работой. Он просто вышел и заказал миску рисовой лапши в ближайшем магазине. Он часто посещал этот магазин ещё в начальной школе, а его владелец работал в этом бизнесе уже больше двадцати лет.

Он унаследовал вкус отца и любил острую пищу, но город, где жил молодой господин, предпочитал лёгкие и сладкие вкусы. За столько лет Гу Тан так и не смог к ним привыкнуть.

«Босс, миску рисовой лапши с толстыми потрохами, очень толстые кишки, слегка острую, с еще супом».

Хозяйка средних лет взглянула на него и зачерпнула ему большую ложку жирных внутренностей. Она улыбнулась и спросила: «Сяо Тан, ты вернулся?»

Гу Тан ответил: «Хм, я вернулся, чтобы подмести могилу моего отца».

Знакомый вкус разбудил аппетит Гу Тана. Пока он с удовольствием ел, раздался телефонный звонок. Увидев на определителе номера госпожу Вэнь, он скрыл улыбку с лица.

Гу Тан с отсутствующим выражением лица выключил телефон. Наконец-то он нормально поел и не хотел, чтобы его беспокоили посторонние.

Глава 13

«Извините, абонент, которому вы позвонили, сейчас отключен. Попробуйте позже. Извините…»

Раздался знакомый женский голос из службы поддержки клиентов, и тонкие брови Вэнь Синьи нахмурились.

Она набрала номер второй раз, но результат тот же. На звонок никто не ответил, и на видеозвонок он тоже не ответил.

Логично, что, поскольку Гу Тан был с Цзян Хуайшэном, экономка наверняка позаботилась бы о том, чтобы у них было достаточно внешних аккумуляторов, поэтому маловероятно, что его телефон отключится из-за севшей батареи.

Она не стала звонить в третий раз, а взяла телефон и пошла в кабинет, глядя на своего нынешнего мужа Цзян Хэ: «Дорогой, я не могу дозвониться до Гу Тана, можешь позвонить ему и узнать, действительно ли его телефон выключен или он меня заблокировал?»

Цзян Хэ передал ей свой телефон, включил громкую связь, но ответ был тот же.

«Попробуйте позвонить няне Чжан?»

Если бы он заблокировал Вэнь Синьи, он мог бы заблокировать и его отчима.

«Извините, абонент, которому вы позвонили, в настоящее время отключен…»

Независимо от того, звонил ли Цзян Хэ или няня Чжан, все они указывали на то, что телефон был выключен.

Цзян Хэ забрал телефон и позвонил экономке. На этот раз звонок прошёл гладко.

«Хм… Я спрошу о ситуации Сяо Тана. Госпожа очень беспокоится за ребёнка и боится, что с ним что-то случилось… Хорошо, я понимаю».

Цзян Хэ сказал Вэнь Синьи: «Экономка сказала, что с Гу Таном всё в порядке. Он только вчера закончил подметать могилу и теперь один в доме. Все остальные с Хуайшэном в отеле. Возможно, он не в настроении и выключил телефон».

Вэнь Синьи с ноткой гнева пожаловался: «Тогда я позвоню ему завтра. Этот ребёнок, он такой взрослый и всё ещё ничего не понимает, не зная, что его семья будет о нём беспокоиться».

Казалось, она просто хотела получить ответ, а когда получила его, ее это уже не волновало.

«Мама, папа, я иду к Учителю Ли на урок».

Красивый молодой человек со светлым лицом вышел из спальни на втором этаже со скрипкой в руках и поприветствовал родителей, прежде чем выйти.

Дети из таких семей не могли просто так играть с друзьями даже во время летних каникул. Младшему брату Гу Тана, Цзян Чэну, было девять лет, он учился в четвёртом классе начальной школы. Обычно по выходным к ним домой приходили репетиторы, а во время зимних и летних каникул ему приходилось заниматься музыкой, шахматами, каллиграфией и живописью.

Упомянутый им учитель Ли был скрипачом, которого Цзян Хэ нашёл благодаря своим связям, и Вэнь Синьи приложил немало усилий, чтобы заполучить его в качестве преподавателя. Учитель такого уровня точно не пришёл бы к ним домой, поэтому Цзян Чэну пришлось идти туда самому.

Однако даже на расстоянии в два километра за ним всегда был отдельный водитель, который его забирал и высаживал.

Вэнь Синьи улыбнулась: «Давай, дорогой, слушай внимательно Учителя Ли. Мама заберёт тебя сегодня днём».

Она с восхищением смотрела вслед младшему сыну, который удалялся. Старший сын был слишком похож на этого человека, и с возрастом он становился всё более замкнутым и неловким, совсем не таким весёлым и жизнерадостным, каким был в детстве. Он был неудачником.

Её младший сын был другим. Он был сокровищем, которое она вырастила с огромным трудом, совершенным творением.

Глаза Цзян Хэ были такими же добрыми, когда он смотрел на своего младшего сына, такими же добрыми, как биологический отец Гу Тана смотрел на своего собственного ребенка.

После ухода Цзян Чэна Цзян Хэ прокомментировал решение Гу Тана отключить телефон: «Ладно, Гу Тан вырос, он вступил в бунтарскую фазу. Разговаривайте с ним по-доброму, проявляйте к нему заботу, между матерью и её родным сыном не бывает вражды за одну ночь».

Будучи отчимом, он не воспринял всерьез небольшой акт сопротивления Гу Тана.

Если говорить точнее, с того момента, как Вэнь Синьи привел Гу Тана в семью Цзян, он никогда не относился к Гу Тану как к равному.

Раньше это было связано с тем, что Гу Тан был молод, объективно молод, ему было всего восемь лет. Но теперь Гу Тану исполнилось 18, он стал совершеннолетним и полностью дееспособным, и он всё ещё не верил, что Гу Тан сможет вырваться из-под его контроля.

Дети, считающие, что у них выросли крылья, в этом возрасте могут переживать отсроченную фазу бунтарства.

Если бы Гу Тан был таким бессердечным и неблагодарным человеком, Цзян Хэ, возможно, проявил бы некоторую осторожность, но он знал, что это не так. Гу Тан с детства был мягкосердечным и слишком ценил семейные узы.

Для него существование Вэнь Синьи было подобно ниточке, удерживающей воздушного змея. Сам змей не мог освободиться от неё. Как бы высоко и далеко он ни летел, он был связан ниточками, снова и снова склоняя голову и подавляя свой гнев.

Уступать вошло у него в привычку, и это означало, что Гу Тан был полностью укротён.

К тому же, даже без Вэнь Синьи, разве не было ещё его младшего сына от Вэнь Синьи? Этот ребёнок, рождённый из чрева Вэнь Синьи, был единокровным братом Гу Тана, с которым тот был одной крови.

Люди — настолько сложные и противоречивые существа, что освободиться от уз кровного родства, связывавших их на протяжении всей жизни, было непросто. Возможно, некоторым это и удавалось, но сентиментальный Гу Тан в их число точно не входил.

Гу Тан из города Лишуй несколько раз чихнул, его глаза слегка покраснели.

Хозяин не мог не посмеяться над ним: «Ты что, настолько привык жить на улице, что теперь даже слегка острую пищу есть не можешь?»

Городок Лишуй был небольшим городком с красивыми пейзажами. Местные жители считали, что в их телах много влаги, поэтому они любили есть перец чили.

В детстве Гу Тан тоже мог есть острую пищу, но Вэнь Синьи говорил, что употребление слишком острой пищи вредно для здоровья детей, поэтому он всегда ел только слегка острую пищу.

Позже, переехав в город А, он был вынужден питаться местной соленой и сладкой пищей.

Даже если в супермаркетах и на овощных рынках города А продавался перец чили, то это был либо болгарский перец, употребляемый в пищу как овощ, либо совершенно не острый красный перец, используемый в качестве украшения.

Гу Тан вытер салфеткой остатки масла чили с уголков рта: «Нет, всё в порядке, я просто случайно съел сычуаньский перец и подавился».

Он чувствовал себя, как сычуаньская перчинка в толстом кишечнике рисовой лапши, коричневого цвета, неприметный, на вид нежный и безобидный, без какой-либо агрессии.

Но если вы случайно откусите его, то вас одолеет острая боль и острота.

«Тётя, твоя рисовая лапша всё такая же вкусная, как и прежде». Гу Тан оплатил счёт. В детстве миска рисовой лапши с толстой кишкой стоила два юаня, а обычная — всего один. Теперь же цена на рисовую лапшу с толстой кишкой выросла до двенадцати юаней.

Хотя маленький магазинчик не изменился, и человек, делающий рисовую лапшу, не изменился, что-то все равно изменилось, и изменилось очень быстро.

Изначально мирный и размеренный городок теперь стал гораздо более материалистичным. За едой окружающие его посетители говорили о домах, машинах, деньгах, а также о браке и образовании своих детей.

Лысеющие и пузатые мужчины средних лет обсуждали, какое приданое семья женщины запросила за их сыновей, как трудно им, родителям сыновей, найти жену. Говоря о школах, они в том же тоне утверждали, что у современных учителей нет никаких моральных принципов, они жаждут только денег, заставляя учеников ходить на дополнительные занятия и покупать дополнительные материалы. У врачей тоже нет медицинской этики, поход в больницу — просто денежная яма.

Однако посетители ресторанов, обсуждающие эти темы, могут оказаться теми же злобными водителями и нечестными продавцами, на которых жалуются другие, как будто все одержимы деньгами и используют все средства только ради денег.

Во время разговора кто-то даже закурил в кафе-закусочной. Там висела табличка с призывом не курить, но бумага окрасилась в жёлтые и чёрные цвета от кухонных испарений. Мужчины начали курить, и другие приняли это как должное.

Запах дыма донесся до Гу Тана, и его вдруг затошнило. Некогда восхитительная рисовая лапша с толстыми кишками, казалось, подступила к горлу, и его чуть не стошнило.

Его впечатление о городе все еще оставалось в прошлом, но если убрать фильтр детства, город уже не был таким прекрасным.

Гу Тан вернулся домой, открыл бутылку охлажденной минеральной воды из снежных гор, и только после того, как он выпил всю бутылку, дискомфорт утих.

Он посмотрел на себя в зеркало с пустым выражением лица, его лицо, казалось, было слегка искажено.

Гу Тан достал из кармана маленькую бутылочку, высыпал разноцветные конфеты Skittles, выбрал одну без этикетки и без всякого выражения ее прожевал.

Он ел не конфеты, а антидепрессанты, которые имеют менее серьезные побочные эффекты.

Однако Гу Тан ел их редко, чаще всего обычные конфеты. Эти странные конфеты имели многослойный вкус: сначала слегка горьковатый, затем кислый и, наконец, сладкий, что эффективно отвлекало его.

Он начал принимать лекарство в выпускном классе средней школы, тогда же он встретил врача, с которым общался раньше.

Он не собирался курить, потому что курение вредило его здоровью, а конфеты, которые он ел, не содержали сахара.

В основном потому, что в старшей школе давление со стороны школы и семьи было слишком сильным, и Гу Тан чувствовал себя немного неловко. Теперь самый сложный вступительный экзамен в колледж был позади, и он добился хорошего результата.

Но время от времени, будучи возбужденным, он все равно принимал одну таблетку, чтобы облегчить симптомы.

Гу Тан изначально планировал приготовить обед сам, но потом отказался. Он зашёл в ближайший большой супермаркет, купил немного закусок и обычную дистиллированную воду, затем взглянул на полки на кассе и сгреб в тележку несколько небольших коробок.

Он включил телефон только во время оплаты на кассе самообслуживания. Гу Тан проигнорировал пропущенные звонки и первым делом отправил несколько сообщений Цзян Хуайшэну.

[Подтолкнуть]

[Фото]

[Приходи после того, как закончишь есть, скажи экономке, чтобы она отнесла обед к воротам двора, я сегодня не выйду]

Цзян Хуайшэн, который пил грушевый суп, взглянул на сообщение, экран его телефона завибрировал, затем он открыл фотографию.

Это была фотография тележки для покупок и чека из супермаркета.

Презервативы * 10

Ноги молодого хозяина невольно дрогнули. Его утреннее замечание о «звере» было просто мимоходом, он совсем не хотел умирать в постели!

Глава 14

Цзян Хуайшэн медленно закончил трапезу в отеле, а затем поручил экономке приготовить целый сундук вещей.

Обычно, в соответствии с высокими требованиями Цзян Хуайшэна к условиям проживания, где бы он ни останавливался, независимо от прежних условий, все быстро превращалось в максимально комфортную для него среду.

Например, в комнате Гу Тана лампочку над головой следует заменить на художественный сенсорный светильник, а старую комично выглядящую настольную лампу следует выбросить в мусор.

По его мнению, почти все старые столы и стулья в этом доме были мусором, и всю старую мебель следовало заменить новой, обитой тканью или кожей. Потому что жёсткая деревянная мебель будет натирать ему тело.

Но Гу Тан на это категорически не согласился. Он даже не собирался впускать экономку и остальных во двор, не говоря уже о ремонте дома, застывшего во времени десять лет назад.

Цзян Хуайшэн мог лишь терпеть эту ужасную, лишенную всякой мистики обстановку. В любом случае, Гу Тан, скорее всего, пробудет в городе всего несколько дней, а не навсегда.

Разве Гу Тан не остался бы? Он уже сдал вступительные экзамены в колледж, и ему не нужно было посещать какие-то подготовительные курсы, чтобы улучшить оценки.

Хотя двое летних каникул его первого и второго года обучения в старшей школе длились два месяца, на самом деле они включали в себя дополнительные занятия до и после каникул, так что фактически на каникулы оставался всего один месяц.

Если у студента были и другие внеклассные занятия, например, летние лагеря или поездки за границу к родственникам и друзьям, то время, по-настоящему принадлежащее ему, становилось еще короче.

Каждый раз, когда Гу Тан приезжал подмести могилу отца во время летних каникул, он оставался здесь всего на 3–5 дней. Но в этот раз, с конца вступительных экзаменов в колледж в июне до начала учёбы в середине сентября, прошло почти три полных месяца.

Торжественный банкет состоялся в середине июля. Ведь уведомления о зачислении из ведущих университетов пришли очень рано. Август ещё не наступил, и до начала учёбы у них обоих оставалось целых полтора месяца.

Цзян Хуайшэн, войдя в небольшой дворик, снял солнцезащитные очки, и его слегка приподнятые глаза феникса пристально посмотрели на Гу Тана: «Только не говори мне, что ты планируешь провести здесь летние каникулы?»

Гу Тан спокойно сказал: «Нет».

Он не собирался оставаться здесь надолго, не потому, что не хотел, а потому, что пока не мог защитить этот дом.

Если бы он настаивал на том, чтобы остаться здесь, у Вэнь Синьи и Цзян Хэ было бы много способов заставить его уйти.

Хотя этот дом был его собственностью, и Вэнь Синьи и Цзян Хэ не могли заставить его продать его без его разрешения,

Гу Тан намеревался заставить его уйти, изуродовав дом, например, облив краской входную дверь и стены.

Им даже не нужно было прибегать к таким экстремальным методам, им просто нужно было полностью изменить дом или даже снести его и построить заново, заменив старый дом совершенно новым, модным небольшим зданием.

Вэнь Синьи была его биологической матерью, что было признано как юридически, так и по крови. Даже если бы он объявил в газете о своём желании разорвать отношения с биологической матерью, закон бы этого не поддержал, точнее, общественное мнение не поддержало бы.

Это означало, что Вэнь Синьи могла делать с этим домом все, что угодно, например, полностью отремонтировать его и заменить всю мебель.

Даже если бы он сообщил об этом в полицию, то получил бы лишь ответ вроде: «Решайте семейные вопросы сами» или «Твоя мать делает это ради блага семьи, ты такой неблагодарный ребенок».

Вэнь Синьи и Цзян Хэ не понесут никакого юридического или общественного наказания, только Гу Тан, который ценил старые отношения и был бесчувственным, будет отруган.

До того, как Гу Тан создал собственную семью и обзавелся собственным домом, общество, возможно, даже не считало его независимым человеком.

Эта пара прекрасно знала, как им управлять. Чтобы бороться с ними, Гу Тан потерял многое: стыд, самоуважение и многие другие свои прекрасные и сияющие стороны.

Но были вещи, от которых он пока не мог отказаться. Когда наступит этот день, он окончательно порвёт с Вэнь Синьи и Цзян Хэ.

Цзян Хуайшэн вздохнул с облегчением: «Тогда мы вернёмся на частном самолёте».

Ему не нравились все виды общественного транспорта, будь то ветхие автобусы, от которых всегда исходил странный запах, или переполненные вагоны метро в час пик.

Даже в таком мегаполисе, как Город А, где метро иногда было быстрее, он предпочитал пользоваться личным транспортом.

Однако молодому господину Цзяну редко приходилось торопиться. Будь то важные встречи или банкеты, его всегда ждали другие.

А во время учебы он жил в роскошном районе вилл, менее чем в километре от школы.

Семья Цзян инвестировала в недвижимость по всей стране. Там, где ему нужно было остановиться, но у него ещё не было собственной недвижимости, подходящий дом приобретался и регистрировался на имя Цзян Хуайшэна в течение дня, а затем быстро ремонтировался для его удобства.

Как и сейчас, Цзян Хуайшэн сказал: «На самом деле, неважно, хочешь ли ты остаться ещё на несколько дней. Я уже купил дом по соседству. Если ты всё ещё хочешь остаться здесь завтра, пойдёмте со мной в соседний дом».

По соседству стоял старый дом, с подведённым водопроводом и электричеством, но практически без крыши. Однако такой дом подходил Цзян Хуайшэну, поскольку он мог нанять достаточно людей, чтобы отремонтировать его в короткие сроки.

В конце концов, он не любил пользоваться чужими вещами. Даже если он покупал дом, который выглядел ухоженным и вызывал зависть, Цзян Хуайшэн всё равно сносил первоначальную планировку и полностью его перестраивал.

Гу Тан не согласился с предложением Цзян Хуайшэна и даже не стал внимательно слушать, что говорил другой человек.

«Кряк», — острые клыки молодого человека раздавили леденец со вкусом ананаса, немного облегчив вызванную лекарствами мигрень.

Будущие дела он решил решать позже. Во время приступов он думал только о настоящем, а не о завтрашнем дне.

Минеральная вода и еда, принесенные Цзян Хуайшэном, заполнили холодильник на кухне.

Одеяла, лоскутные одеяла и даже ковёр привезли на тележке. Новый комплект постельного белья также бросили на кровать, чтобы Гу Тан мог его застелить.

У молодого господина была нежная кожа, и он не любил спать на грубой, старомодной ткани.

Цзян Хуайшэн не заставлял Гу Тана заниматься домашним хозяйством, в конце концов, он ему не платил: «Если ты не хочешь застилать постель, можешь позвать экономку и других, чтобы они помогли».

Гу Тан, превозмогая мигрень, пошёл на компромисс, ограничившись следующими деталями: «Они могут зайти с одеждой и вещами, но больше ни с чем. Выходите, как только оставите вещи, у вас есть час».

С этими вещами было легко справиться. Позже их можно было выбросить, не оставляя следов в комнате.

Поэтому экономка и телохранители силой повесили обычную пижаму Цзян Хуайшэна и одежду, в которой он должен был переодеться, в шкаф в маленькой комнате Гу Тана. Немногочисленные сменные наряды Гу Тана были запихнуты в угол шкафа.

Постельное белье было совершенно новым, оригинальная москитная сетка была аккуратно снята и на ее место была повешена совершенно новая небесно-голубая москитная сетка.

Если бы Гу Тан не смотрел за ними, экономка, возможно, даже захотела бы поменять сетки на окнах.

«Один час истек».

Гу Тан нетерпеливо уговаривал их уйти, не желая позволять им оставаться ни минуты дольше.

В этот момент Гу Тан был похож на тибетского мастифа, свирепого зверя. Тибетские мастифы преданы своим хозяевам, но не слишком добры к окружающим. Домработница определённо не была настолько глупа, чтобы считать себя хозяином Гу Тана.

Он вежливо сказал: «Молодой господин Гу, тогда, пожалуйста, позаботьтесь о молодом господине Хуайшэне».

После того, как экономка и остальные ушли, Цзян Хуайшэн бросил очки на прикроватный столик и спросил Гу Тана о послании, которое он мне отправил ранее: «Что ты имел в виду, когда отправил мне это сообщение? Ты что, с ума сошёл? Даже самые лучшие поля не выдержат такой вспашки!»

Гу Тан, который долго сдерживался, внезапно схватил Цзян Хуайшэна за руку и, не говоря ни слова, потащил его в новую противомоскитную сетку.

Кисло-сладкий вкус ананасовых конфет с силой ворвался в рот Цзян Хуайшэна, и он даже ощутил привкус металлической крови.

На мгновение Цзян Хуайшэн даже забыл о своей боли в запястье и спросил Гу Тана: «Ты ранен?»

"Замолчи!"

Гу Тан не хотел слышать никаких звуков, кроме плача, особенно беспокойства.

Он ненавидел ложную заботу, ненавидел эти лицемерные улыбающиеся лица.

Цзян Хуайшэн мгновенно разгневался: «Гу Тан, что с тобой? Этого нет в нашем соглашении!»

Его голос снова заглушил хныканье, он мог издавать лишь отрывочные звуки, язык онемел.

Старая деревянная кровать скрипела и стонала, яростно трясясь, словно вот-вот развалится. Бледные руки беспомощно тянулись к ней, разрывая новенькую москитную сетку.

Цзян Хуайшэну наконец удалось выползти, но его тут же затащили обратно. Это было ужасно.

Цзян Хуайшэн впервые осознал, что Гу Тан в свой день рождения был действительно вежлив, хоть он и новичок с плохой техникой, но тем не менее вежлив.

Гу Тан поправился очень быстро, но слишком быстро, настолько быстро, что он всерьез заподозрил, что его оппонент и раньше притворялся.

Его икры неудержимо дрожали во время грозы, его сознание рассеивалось в проливном дожде, и он всерьез подозревал, что умрет на этой маленькой, сломанной кровати.

Глава 15

Когда чувства выходят из-под контроля, человек инстинктивно пытается ухватиться хоть за что-то, чтобы вернуть власть над собственным телом. Это было особенно верно для молодого господина Цзян Хуайшэна, который привык всегда и всё держать в своих руках.

В прошлый раз он искренне верил, что ведет игру. Пусть всё закончилось слишком быстро из-за его плохой выносливости, он всё равно чувствовал за собой преимущество, полагая, что способен противостоять Гу Тану.

Тогда, стоит им было одеться, Цзян Хуайшэн мгновенно возвращал себе былое самообладание. Казалось, за пределами постели между ними ничего не изменилось.

Но сейчас его охватил первобытный ужас. Он чувствовал: его тело больше не принадлежит ему — оно целиком и полностью во власти другого человека.

Вся его сила и выверенная тактика оказались бесполезны, а гордый, холодный интеллект превратился в беспомощную кашу.

Когда человек лишается всякого оружия, всё, на что он может положиться — это собственные конечности и зубы.

Однако годы болезней подорвали силы Цзян Хуайшэна. И хотя внешне он выглядел здоровым и был определенно сильнее большинства женщин, по сравнению с Гу Таном — одаренным от природы атлетом — его силы были ничтожны. Даже будь Хуайшэн в здравом уме и твердой памяти, Гу Тан подавил бы его без труда.

Теперь, когда конечности его не слушались, а тело не могло сопротивляться, последним оружием оставались зубы и ногти.

Поцелуи Гу Тана были яростными, вкус ананаса полностью заполнил рот. Язык Хуайшэна онемел, но он всё же не решался пустить в ход зубы: их губы сплелись слишком тесно.

Если он укусит Гу Тана, что если тот укусит в ответ? В отличие от отметин ниже шеи, следы на лице невозможно спрятать под одеждой и сделать вид, будто ничего не произошло.

В итоге его единственным оружием остались ногти, оставляющие длинные полосы на спине противника. Но причиняемая им боль была мизерной. К тому же стоило ему надавить сильнее, как Гу Тан в ответ становился лишь яростнее. Выработанный условный рефлекс заставил Хуайшэна сменить тактику: теперь он мог лишь отчаянно вцепляться в простыни и москитную сетку.

Цзян Хуайшэн впервые в жизни возненавидел свои всегда безупречно подстриженные ногти. Знай он заранее, что всё обернется так, обязательно сходил бы в салон и нарастил себе длинные стилеты.

И побольше экстравагантных, сверкающих страз! Чтобы уж точно оставить на спине этого наглеца следы поглубже.

Тело молодого человека и впрямь было великолепным, совершенным с любого ракурса. Рельефные мышцы груди и пресса были прорисованы четко, но без излишней массивности — та самая спортивная сухость, благодаря которой любая одежда сидит на мужчине как влитая.

Но за этой эстетикой скрывалась первобытная мощь. У Гу Тана была невероятно сильная поясница: он мог бы легко отжаться сотню раз, даже если бы Цзян Хуайшэн всем своим весом лежал у него на спине.

Что уж говорить о его ногах. Гу Тан был прирожденным атлетом, одинаково хорошим как в спринте, так и в беге на длинные дистанции.

Будучи на самообеспечении, Гу Тан еще в старшей школе принял участие в международном марафоне, который проходил в городе А. Заняв третье место в мужском зачете, он забрал солидный приз в двадцать тысяч долларов. К тому же он официально был спортсменом второго национального разряда.

Цзян Хуайшэн тогда следил за теми соревнованиями. Гу Тан обладал феноменальной выносливостью и шел по дистанции с пугающей легкостью. Если бы лидер гонки не был столь очевиден и не приковал к себе всё внимание прессы, Гу Тан вполне мог бы вырвать и первое место.

Именно за это Хуайшэн его и ненавидел. У него самого было всё: острый ум, статус, власть… а этот деревенщина из захолустья обладал тем единственным, о чем Цзян Хуайшэн мог только мечтать — безупречным, пышущим здоровьем телом.

Гу Тану достаточно было просто выйти на беговую дорожку, чтобы собирать награды. Его мускулатура была идеальной, а лицо и фигура не имели изъянов.

Он не походил на тех бодибилдеров с раздутыми мышцами, которые выглядят неповоротливыми и тяжелыми, словно медведи. Гу Тан был воплощением чистой, стремительной силы.

Семья Цзян всегда была в почете; здесь ценили умеренность и не одобряли ничего, что выглядело бы слишком агрессивно. У Цзян Хуайшэна был пугающе острый взгляд, поэтому ему приходилось носить очки в простой оправе, чтобы хоть немного смягчить его.

Он никогда не завидовал качкам вроде Шварценеггера — этим горам мяса, которые только и умеют, что раздувать грудные мышцы, становясь похожими на медведей. Большинство из них казались ему безмозглыми громилами, чьи черепные коробки забиты протеином вместо извилистого серого вещества.

Словом, Гу Тан обладал тем самым телом, о котором втайне грезил Цзян Хуайшэн.

И когда тот вступал с ним в столь тесный контакт, у Хуайшэна возникала безумная иллюзия: будто это чужое, пышущее здоровьем тело становится частью его собственного. Казалось, он вот-вот исцелится и сам превратится в спортивного гения!

Но иллюзия оставалась лишь иллюзией. Не он «поглощал» противника — поглощали его самого. Выносливость Гу Тана была запредельной, он казался настоящим монстром!

Цзян Хуайшэна неумолимо захлестывали яростные волны, снова и снова подбрасывая к самому пику.

Из-за редкого заболевания крови он всегда выглядел бледным и слабым, а его иммунитет был гораздо ниже нормы, но в остальном его органы были в порядке — сердце никогда его не подводило.

Однако сейчас Хуайшэн всерьез опасался, что умрет от бешеного сердцебиения. Смерть в постели… более позорного конца для него было не придумать!

Если бы это случилось, он, став призраком, восстал бы из самых глубин ада, чтобы утащить Гу Тана за собой. Он стер бы его кости в порошок и развеял бы пепел над Тихим океаном!

Новая нежно-голубая москитная сетка висела клочьями, а безупречно заправленные простыни пошли уродливыми складками и покрылись пятнами.

— Я сейчас умру… — взгляд Цзян Хуайшэна был расфокусирован, губы приоткрыты. Он едва выдавливал слова, а из уголка рта, словно у сломанной куклы, бежала тонкая ниточка слюны.

Гу Тан наконец замедлился. Он дотянулся до пачки детских салфеток на прикроватной тумбе и с пугающим хладнокровием принялся вытирать губы Цзян Хуайшэна.

Засохшая слюна неприятно пахла — даже у младенцев, питающихся лишь молоком, она не вызывала восторга, а Гу Тан всегда был к этому брезглив.

В детстве он не отличался тягой к стерильности. В конце концов, пока он рос в маленьком городке, будучи заводилой среди сверстников, для него не было проблемой изваляться в скошенной траве или даже в грязи после дождя.

Но стоило Вэнь Синьи привезти его в город А, как всё изменилось. Возможно, дело было в матери, которая вечно ругала его за неопрятность и запрещала подходить к новорожденному брату, а может, в клейме «грязного деревенщины», которое приклеилось к нему в первые дни…

Так или иначе, теперь его одержимость чистотой не уступала мании самого Цзян Хуайшэна, а порой и вовсе принимала патологический характер.

Движения Гу Тана были точными и выверенными, что лишь сильнее унижало Цзян Хуайшэна. Контраст между ними был слишком разительным. К нему вернулась способность соображать, но вместе с ней разум затопило жгучее чувство стыда.

— Ты не умрешь… — Гу Тан остановился ровно в тот момент, когда Хуайшэн окончательно потерял связь с реальностью, давая ему возможность прийти в себя. Он был пугающе спокоен, уверенно опровергая слова молодого господина.

Хоть этот «молодой господин» и был холодным, высокомерным лицемерным мерзавцем, Гу Тан не хотел, чтобы этот нежный цветок превратился в лужу грязи и бесславно угас на больничной койке.

Возможно, в те мгновения Хуайшэн и мечтал бы, чтобы его просто оставили в покое, но жажда жизни в нем была настолько велика, что он всё равно продолжал бы цепляться за каждый вздох.

Пальцы Гу Тана скользнули вниз по позвоночнику Цзян Хуайшэна. Под тонкой кожей отчетливо проступали позвонки, и от этого прикосновения по телу Хуайшэна пробежала дрожь, высекая искры в сознании.

Но внешне Цзян Хуайшэн оставался безучастным — подобная стимуляция больше не имела над ним власти.

Гу Тан склонился к самому его уху и прошептал:

— После пересадки костного мозга мои стволовые клетки будут непрерывно вырабатывать кровь в твоем теле. Моя кровь потечет по каждой твоей вене… А когда ты поправишься, ты сможешь бегать и прыгать — точно так же, как ты всегда наблюдал за мной из окна.

Многое между ними так и осталось невысказанным.

Гу Тан никогда не говорил об этом прямо, но он всё знал. Когда он только попал в дом Цзян, те, кто за спиной называл его «псом», не догадывались: парень, которому они устроили засаду, прекрасно знал о существовании камер видеонаблюдения.

Но Гу Тану не пришлось разбираться самому — с ним ничего не случилось, а его обидчики вскоре один за другим перевелись в другие школы. Порядок навел Цзян Хуайшэн.

Молодой господин был крайне ревностен в защите «своих». Пусть тогда считалось, что бить собаку — значит не уважать её хозяина, и оскорбление Гу Тана было плевком в сторону семьи Цзян, Хуайшэн поступил иначе. В отличие от тех семей, что готовы забить собственных псов ради угоды чужакам, он выбрал защиту.

Воспоминания о прошлом помогли Гу Тану успокоиться. Он больше не был тем ребенком, который нуждался в покровительстве. Он вырос.

На мгновение Гу Тан замолчал. Он склонился и прижался лицом к плоскому животу молодого господина. Его голос звучал пугающе нежно:

— Молодой господин Цзян, первую жизнь вам подарила мать. Вторую — дам я. Цзян Хуайшэн, я не позволю вам умереть. Никогда

Глава 16

— Какие красивые слова… Раз так, почему бы тебе не отправиться на операционный стол прямо сейчас?

Цзян Хуайшэн выдавил это, распластавшись на кровати, словно вяленая рыба. И, как и ожидалось, услышал в ответ холодное:

— Нет.

Контракт был заключен на четыре года. После подписания ни он, ни Цзян Хуайшэн не могли расторгнуть его просто так — за исключением критических случаев, когда состояние Хуайшэна потребовало бы немедленного вмешательства. В любой другой ситуации Гу Тан на операцию бы не согласился.

— Ты и впрямь больной! — прошипел молодой господин Цзян.

Рот всё еще саднило. Он плотно сжал губы, стараясь сохранять достоинство и не допускать больше той позорной слабости, и буквально выплевывал слова сквозь зубы.

Гу Тан ответил на редкость откровенно:

— Да. Я не только болен, я еще и принимаю лекарства.

Он добавил с напускным безразличием:

— Но если я буду глотать слишком много таблеток, это может испортить показатели моей крови. Так что я сдерживаюсь исключительно ради нашего общего блага.

Молодой господин Цзян смерил его яростным взглядом:

— Ты становишься всё лицемернее с каждым днем.

Гу Тан усмехнулся:

— Учусь у вас, молодой господин. В конце концов, я уже взрослый и не могу позволить себе оставаться тем наивным и бесчувственным ребенком, каким был когда-то.

В этом мире ничто не вечно — даже старый дом, который он так отчаянно хотел сохранить, со временем ветшал. Время неумолимо оставляло свои следы на фасаде и мебели, и Гу Тан понимал: нельзя вечно жить прошлым. Не обладай он силой останавливать мгновения, всё дорогое его сердцу давно бы кануло в небытие.

Гу Тан оделся и подхватил молодого господина, который не мог даже пошевелить пальцем, на руки, чтобы привести всё в порядок.

— Не волнуйтесь, больше я ничего вам не сделаю.

Как ни крути, оба они были лишь людьми из плоти и крови, простыми смертными. Гу Тан знал свои пределы и не собирался перегибать палку.

Когда буря эмоций утихла, к нему вернулось его привычное рациональное мышление. Он действовал методично: обмыл Цзян Хуайшэна, перенес его на чистый диван, отправил грязные простыни в стиральную машину и, наконец, сам встал под душ.

Потоки теплой воды омывали его молодое, полное сил тело. Беспокойство и азарт окончательно сменились штилем в сердце. Удовлетворив свои порывы, Гу Тан больше не претендовал на близость с Цзян Хуайшэном вне спальни.

На следующий день молодой господин проявил всё своё упрямство: он снова сел в инвалидное кресло и переехал на недавно купленную виллу по соседству.

Да, Цзян Хуайшэн вернулся в свою роскошную, изготовленную на заказ коляску. После этой встречи с Гу Таном он чувствовал себя так, словно покорил гору Тайшань на собственных двоих, а не в кабинке фуникулера.

Даже после сеанса массажа его ноги оставались совершенно бесполезными, а тело ломило так, что невозможно было пошевелиться. Усвоив этот горький урок, он пообещал себе еще долго не провоцировать монстра по имени Гу Тан.

Гу Тан задержался в городе А на неделю. Столько же времени потребовалось Цзян Хуайшэну, чтобы прийти в себя, после чего они вместе отправились в город Б на частном самолете.

В городе А тоже хватало первоклассных вузов, но два самых престижных университета страны по-прежнему располагались в столице.

Цзян Хуайшэну не нужно было учиться финансовому менеджменту — опыта и навыков у него и так хватало, ведь дед натаскивал его с малых лет. Поэтому в университете он выбрал философию, а если точнее — марксистскую.

Среди выпускников Пекинского университета было немало выдающихся личностей, получивших именно философское образование. Но Хуайшэн выбрал этот путь не ради политических амбиций, а исключительно ради связей.

Это было в духе семьи Цзян. Несмотря на предпринимательскую жилку, их предки всегда позиционировали себя как «ученые-торговцы» — уважаемые люди с безупречной репутацией. Если бы Хуайшэну действительно понадобились глубокие знания в управлении, он бы просто уехал за дипломом в магистратуру за границу.

Гу Тан тоже поступил на философский факультет, но выбрал иное направление, отличное от специализации молодого господина — психологию, которая в последнее время стала крайне популярной.

Для серьезной практики в этой области ему наверняка потребовалось бы продолжить обучение за рубежом, именно поэтому контракт с семьей Цзян был рассчитан на четыре года.

Семья Цзян могла устроить так, чтобы их поселили в одном общежитии, но привязать Гу Тана к себе на всю жизнь они были не в силах.

Подавая документы, Гу Тан рассматривал и другие востребованные специальности. Одно время он даже грезил о том, как покорит финансовый рынок и «утрет нос» своему отчиму, Цзян Хэ.

Но то был лишь минутный порыв. Гу Тан трезво оценивал свои сильные и слабые стороны.

Он не обладал выдающимся талантом к финансам. И хотя в математике он был силен, по сравнению с настоящим финансовым гением вроде Цзян Хуайшэна, Гу Тан не видел смысла лезть на рожон и выставлять себя на посмешище.

К тому же Гу Тан слишком долго находился в тени Цзян Хуайшэна. Он не желал, чтобы в будущем его карьера вновь оказалась под властью этого влияния.

Что касается его выдающихся спортивных способностей, то успешные студенты редко выбирали путь профессионального атлета. И дело было не в престиже, а в изнурительных тренировках и травмах, последствия которых могли преследовать человека всю оставшуюся жизнь.

Для Гу Тана, рано потерявшего отца, большой спорт никогда не был мечтой; он не мог позволить себе рискнуть здоровьем и оставить мать на произвол судьбы. Если бы он уехал на спортивные сборы, госпожа Вэнь Синьи получила бы законный повод уделять ему еще меньше внимания, полностью отгородившись от сына.

Так или иначе, Гу Тан и Цзян Хуайшэн прибыли в город Б заранее и поселились в традиционном доме — сыхэюане — неподалеку от Пекинского университета.

Местная архитектура разительно отличалась от строений города А. Сыхэюань, как и особняк семьи Цзян, дышал стариной, но внешне выглядел более строгим и величественным.

Весь внутренний двор занимал огромную площадь; его скорее можно было назвать частным садом. Старинные островки, павильоны и искусственные озера были бережно сохранены, однако интерьер полностью переделали под современные стандарты комфорта.

К их приезду дом уже сиял чистотой. Сюда заранее перебрались повар, диетолог, личный врач, экономка, водитель и телохранители. За садом и порядком следила целая команда профессионалов.

Смена города никак не мешала Цзян Хуайшэну оставаться изнеженным молодым господином.

Гу Тан переехал в сыхэюань без тени смущения или лишних эмоций. В конце концов, он давно привык к мысли, что семья Цзян неприлично богата.

Его родная мать, отчим и всё окружение без конца напоминали ему об этом долге. За десять лет к такому привык бы кто угодно.

Для Цзян Хуайшэна это был лишь очередной переезд из одного роскошного особняка в другой — обыденность, не заслуживающая внимания.

До начала занятий оставался еще месяц, и Гу Тан решил не терять времени, используя любую возможность, чтобы заработать.

После того случая, когда он дерзко отключил телефон, Вэнь Синьи перезвонила лишь спустя два дня.

Столкнувшись с «бунтом» старшего сына, она не стала его отчитывать. Напротив, мать заговорила с ним непривычно мягко и терпеливо, жалуясь на собственные трудности, после чего перевела на карту Гу Тана некоторую сумму.

В конце концов, отец Гу Тана был выдающимся человеком. Десять лет назад, когда цены еще не взлетели так высоко, он, будучи первоклассным управляющим в доме Цзян, зарабатывал сто тысяч юаней в год. Сегодня это было бы равносильно годовому доходу в миллион.

Он ушел из жизни, не дожив и до тридцати. В качестве компенсации семья Цзян выплатила единовременную сумму, эквивалентную его зарплате за тридцать лет — внушительные три миллиона юаней, а также предоставила квартиру в городе А.

Но в ту пору Гу Тану было всего восемь. Все деньги, выплаченные семье, оказались в распоряжении госпожи Вэнь. Ссылаясь на малый возраст сына, она забрала их «на хранение».

Долгое время Гу Тана терзали противоречивые чувства: сама мысль о том, чтобы тратить эти средства, казалась ему осквернением памяти отца, заработавшего их ценой собственной жизни.

Поэтому все карманные деньги и пособия, что выделяла ему госпожа Вэнь, он откладывал и жертвовал домам престарелых и приютам.

Гу Тан искренне верил: если он совершит как можно больше добрых дел, душа его отца сможет переродиться в благой семье и обрести счастье в новой жизни.

Однако вскоре стало ясно: одного милосердия недостаточно, чтобы вернуть то, что по праву принадлежало ему и его отцу.

Гу Тан взглянул на себя в зеркало. Ему показалось, что на его лицо наложена невидимая маска черного клоуна. Он выбрал психологию отчасти для того, чтобы исцелиться самому, а отчасти — ради тщательно спланированной мести.

Цзян Хэ мог казаться всемогущим, но даже у таких богачей есть свои уязвимые места.

Глава 17

За полмесяца до начала учебного года Гу Тан и Цзян Хуайшэн успели объездить почти все достопримечательности города Б.

В основном молодой господин развлекался и тратил деньги на покупки, в то время как Гу Тан молча следовал за ним, послушно неся пакеты и выполняя роль личного фотографа.

Изначально Гу Тан планировал потратить эти каникулы на подработку или стажировку, чтобы пополнить свои накопления.

Ведь через четыре года, когда операция по пересадке костного мозга останется позади, он уедет на учебу за границу. И в тот момент его мать вполне могла привести в исполнение свою любимую угрозу — лишить его всякой финансовой поддержки.

К тому же, просчитывая самые мрачные сценарии, Гу Тан понимал: в будущем ему могут понадобиться действительно крупные суммы.

Он не желал полагаться на кредиты или чужую помощь, чтобы пережить тяжелые времена. Даже если бы долг не требовали вернуть немедленно, Гу Тан органически не переносил мысли о том, что он может быть кому-то должен.

Еще до своего совершеннолетия он бережно сохранил все призовые деньги, выигранные в различных конкурсах и соревнованиях. На его личном счету, о котором не знал никто, скопилось уже порядка ста тысяч долларов.

В то время он уже пробовал инвестировать в финансовые инструменты, но рынок не давал никаких гарантий доходности. А для реализации планов Гу Тана требовался по-настоящему прочный финансовый фундамент.

Он не хотел полагаться исключительно на призовые с марафонов, поэтому поиск новых источников дохода стал для него приоритетом.

Подработка была отличным вариантом для студента его уровня. Благодаря блестящим результатам на вступительных экзаменах, он легко мог устроиться высокооплачиваемым репетитором.

Кроме того, в городе Б хорошо платили за услуги, связанные с музыкой. Пока молодой господин Цзян специализировался на скрипке, лишь изредка садясь за фортепиано, Гу Тан занимался клавишными всерьез — в основном для того, чтобы аккомпанировать господину.

Гу Тан был исключительно прилежным учеником; он стремился оправдать каждый юань, вложенный семьей Цзян в его обучение, и впитать все возможные знания.

По правде говоря, в областях, не связанных со спортом, Гу Тан, возможно, и не обладал тем искрометным гением, что был присущ Цзян Хуайшэну, но благодаря своему упорству он неизменно достигал уровня выше среднего, а зачастую и вовсе становился одним из лучших.

Благодаря завидной выносливости, неиссякаемой энергии и железной самодисциплине, Гу Тан учился с поразительной эффективностью. Он был тем типом людей, которых называют «всесторонне развитыми» — личностью практически без изъянов.

Какой бы предмет он ни выбирал, результат не заставлял себя ждать. В его арсенале был диплом десятого уровня по классу фортепиано, черный пояс по тхэквондо и сертификат пятого любительского дана по игре в го…

Го оставалась единственной областью, где он безнадежно уступал Цзян Хуайшэну. И дело было не только в том, что молодой господин начал передвигать камни по доске еще в три года, в то время как в семье Гу о подобных традициях и не слышали. Главная причина крылась в природном таланте Хуайшэна к интригам и многоходовым комбинациям.

С таким набором навыков Гу Тану не составило труда найти подработку. Блестящие рекомендации в сочетании с выдающейся внешностью открыли ему все двери: он легко договорился о почасовой оплате в двести юаней.

На самом деле, за уроки фортепиано человек с его дипломом мог бы просить и больше, но из-за отсутствия имени и репутации Гу Тан пока не мог рассчитывать на максимальную ставку.

Он вовсе не планировал вступать в деловые отношения с молодым господином Цзяном, но предложение того оказалось слишком заманчивым.

Услышав, что Гу Тан ищет подработку, Цзян Хуайшэн заявил прямо:

— Побудь моим сопровождающим до начала учебы. Сколько бы тебе ни предложили на стороне, я буду платить в три раза больше рыночной цены.

Гу Тан тут же провел небольшое изыскание:

— Сейчас пик туристического сезона, и частные гиды в городе Б берут от восьмисот до полутора тысяч юаней в день за стандартную восьмичасовую смену.

Самые опытные и востребованные мастера своего дела могли зарабатывать и более двух тысяч.

Цзян Хуайшэн даже бровью не повел:

— Тогда округлим до пяти тысяч в день. Садиться за руль не придется — водителем будет дядя Ван, а все расходы на питание и проживание я беру на себя.

Учитывая, что в их распоряжении был просторный и безопасный сыхэюань, останавливаться в отелях без нужды они не собирались.

Для Гу Тана это означало, что всего за два дня рядом с Хуайшэном он заработает сумму, равную месячному содержанию от госпожи Вэнь.

— А как быть с логистикой? Многие достопримечательности находятся на приличном расстоянии, — заметил Гу Тан. — Если вы не намерены спускаться в метро, мы будем проводить в пробках по четыре часа ежедневно.

Цзян Хуайшэн небрежно отмахнулся:

— В городе Б у меня не один такой дом. Я посмотрю список своей недвижимости: если рядом с нужным местом ничего не найдется, остановимся в отеле — разумеется, соответствующего мне уровня.

Гу Тан лишь сухо констатировал:

— Я еще не дал согласия, а вы уже всё решили.

Цзян Хуайшэн с вызовом переспросил:

— Разве тебе не нужны деньги? Найдешь ли ты на данном этапе кого-то, кто готов платить больше, чем я?

Возможно, столь высокие гонорары можно было выручить, ввязавшись в сомнительные авантюры, но Хуайшэн был уверен: Гу Тан не опустится до подобного.

Был еще вариант монетизировать внешность — стать интернет-знаменитостью и торговать лицом в прямых эфирах. Но и здесь Цзян Хуайшэн знал Гу Тана слишком хорошо. Несмотря на природное обаяние и умение держаться на публике, Гу Тан ненавидел быть в центре внимания. Он не желал выставлять свою жизнь напоказ, подставляя себя под огонь чужих суждений.

Путь блогера требовал отречения от самого себя: чем известнее ты становишься, тем сильнее искажается и рассматривается под лупой каждое твое слово. Даже сули это баснословные прибыли, Гу Тан никогда бы не пошел на это.

После долгих раздумий Гу Тан всё же принял предложение стать сопровождающим. Условия молодого господина были попросту слишком выгодными. В конце концов, это была его единственная поездка после окончания школы, и в ней он мог завести нужные знакомства, попутно достигая своей цели — наблюдения за обществом.

«Щелк, щелк...»

Пока Гу Тан фотографировал Цзян Хуайшэна, к нему подошел смелый турист и вежливо поинтересовался:

— Парень, у тебя отлично получается! Не мог бы ты и нас сфотографировать?

Прежде чем Гу Тан успел открыть рот, Цзян Хуайшэн отрезал первым:

— Нет. Он мой личный фотограф.

Зачем ему позволять Гу Тану тратить время на посторонних, если он уже выкупил каждую его минуту?

Гу Тан вежливо отказал незнакомцу и впредь отклонял любые просьбы о совместных снимках. Вскоре подобные ситуации и вовсе сошли на нет: экономка оперативно сменила тактику, приказав телохранителям и водителю создать «живой барьер», чтобы никто не смел приближаться к молодым господам и беспокоить их.

Гу Тан принимал оплату без малейшего смущения. Пусть у него не было официальной лицензии гида, он прекрасно ориентировался в городе и до глубокой ночи изучал маршруты — его знания были ничуть не хуже, чем у местных профессионалов. К тому же он свободно владел иностранными языками.

И хотя в восемнадцать лет у него еще не было на руках диплома переводчика, он без труда общался с иностранцами.

Кроме того, Гу Тан действительно мастерски обращался с камерой — еще в школе он взял «серебро» на национальном фотоконкурсе.

— Дай-ка взгляну, что получилось, — после очередной серии снимков Хуайшэн подошел ближе, придирчиво рассматривая свое лицо на экране камеры. Выбрав несколько удачных кадров, он добавил: — Эти распечатаешь позже. Остальное удалять не нужно, сохрани цифровые копии.

— Хорошо.

Стоит отметить, что на том самом конкурсе, где Гу Тан взял серебряную медаль, золото досталось Цзян Хуайшэну. Судьи тогда признали, что техника Гу Тана была безупречна, но его работам не хватало той ошеломляющей экспрессии, которой обладал снимок молодого господина Цзяна. Именно поэтому он остался вторым.

Впрочем, Гу Тан был уверен: золотая медаль не обошлась без финансового влияния семьи. Многие субъективные награды в искусстве присуждались не только за мастерство, но и с оглядкой на происхождение участника, симпатии жюри и простую удачу.

В тот год золото разделили двое: вторым победителем, стоявшим на одной ступени с молодым господином, стал вице-президент Национальной ассоциации фотографов.

Порой Гу Тан ненавидел эту несправедливость. Первые восемь лет его жизни были простыми и невинными — он жил в чистом детском мире. Но, оказавшись в этой материалистической среде, он слишком рано познал неприглядную изнанку взрослой жизни.

Каким бы выдающимся или трудолюбивым ты ни был, всегда найдется кто-то подлый, кто победит тебя благодаря своим связям. В этом смысле Цзян Хуайшэн был куда лучше того вице-президента — он, по крайней мере, действительно обладал талантом.

Телефон Гу Тана завибрировал. Он достал его и взглянул на экран.

— Твоя мать тебе что-нибудь передала? — раздался голос Хуайшэна.

Гу Тан покачал головой:

— Это уведомление о проверке документов. Я прошел квалификационный отбор на экзамен для гидов, он в ноябре.

Согласившись на предложение Хуайшэна и изучив рынок, Гу Тан тут же проверил сроки подачи заявок. До дедлайна оставалось всего два дня, так что он успел подать документы и получить подтверждение до начала семестра. Судя по тому, какой опыт он получил за время их поездок, сдать сам экзамен и получить сертификат не составило бы труда.

— Если в будущем вам снова понадобится сопровождающий, учтите: когда у меня будет лицензия, я подниму цену. И нам придется составить официальный договор.

Гу Тан был законопослушным гражданином и предпочитал платить налоги государству, как только позволяли условия.

Цзян Хуайшэн пробормотал сквозь зубы:

— Жадный пройдоха, а не гид.

Обычно постоянным клиентам полагались скидки, но Гу Тан, напротив, собирался содрать с него втридорога.

— Что вы сказали? — переспросил Гу Тан.

— Ничего, — отмахнулся Хуайшэн. — Я говорю: давай распечатаем снимки. Все, что мы сегодня отсняли.

Золотистый закатный свет заливал фигуру Гу Тана; сияющий ореол вокруг его плеч напоминал пару крыльев — казалось, он может взмахнуть ими в любой момент и бесследно исчезнуть.

Цзян Хуайшэн внезапно осознал: тот маленький мальчик, что когда-то тайком плакал из-за безразличия матери, действительно вырос. Теперь он изо всех сил пытался сбросить тяжкие оковы былых привязанностей.

Если бы Гу Тан сам не предложил этот абсурдный контракт, Хуайшэн наверняка прибегнул бы к куда более жестоким методам, чтобы удержать его в ловушке.

Но теперь всё изменилось. Цзян Хуайшэн решил действовать тоньше. Прямо как сейчас: он выкупал всё личное время Гу Тана по баснословной цене. И пока тот был готов продавать себя, Хуайшэн был готов покупать — пусть даже цена вырастет в десять или в сто раз.

Глава 18

15 сентября в университете «B» кипела жизнь — это был день регистрации первокурсников.

Всё студенческое местечко замерло в одной большой пробке. Улицы заполнились еще с шести утра: поток людей смешался с бесконечной вереницей машин, и у ворот университета в общей очереди застряли и старенькие авто, и дорогие седаны.

Гу Тан и Цзян Хуайшэн решили не ввязываться в эту утреннюю лихорадку. В конце концов, от дома до ворот было всего семь минут неспешной ходьбы.

Кампус университета «B» занимал огромную территорию, и обходить его пешком было сомнительным удовольствием. Гу Тан подготовился заранее: купил электросамокат и еще вчера оставил его на территории школы. Свой транспорт он отыскал всего в паре сотен метров от входа.

Едва отпраздновав восемнадцатилетие, Гу Тан не стал терять времени и за лето получил права сразу и на машину, и на мотоцикл, сдав экзамены с первой попытки. Действуя строго в рамках закона, он стремился устроить свою жизнь с максимальным комфортом. Терпеть лишние неудобства и мучить себя было совершенно не в его правилах.

По всему кампусу были разбросаны общественные велосипеды и самокаты, но разве могли они сравниться с личным транспортом? К тому же Гу Тан был патологически чистоплотен и по возможности избегал прикасаться к чужим вещам.

Цзян Хуайшэн свой самокат заводить не стал. Молодой господин капризно заявил, что такая езда выглядит нелепо и только портит его безупречный образ. Впрочем, из-за наплыва людей в дни регистрации проезд на личном автомобиле вглубь территории был закрыт, так что выбора у него не осталось.

Скутер Гу Тана был совсем иного уровня. Он получил номера сразу в день покупки и заранее зарегистрировал его в университете, превратив в идеальное средство передвижения на каждый день.

— Надень шлем, — скомандовал Гу Тан. Отыскав свой любимый скутер, он привычным движением натянул серебристо-голубой шлем. У Цзян Хуайшэна был точно такой же — они шли в комплекте по акции «второй в подарок».

Гу Тан перекинул длинную ногу через сиденье и взялся за руль. Цзян Хуайшэн устроился сзади, без лишних церемоний обняв его за талию. Пожалуй, это была единственная причина, по которой он всё еще готов был терпеть «неуклюжесть» электросамоката.

Прохожие то и дело оборачивались им вслед:

— Посмотри, какая модель и цвет! Просто потрясающе.

Гу Тан сам перекрашивал скутер. В конце концов, это был его первый серьезный транспорт в жизни, обошедшийся в приличные семь тысяч юаней. Его чувство вкуса и мастерство явно нашли отклик у публики.

В самих парнях на скутере не было ничего необычного: двое высоких, стройных юношей в шлемах. В кампусе хватало статных студентов, так что пара ребят на электросамокате — даже если один обнимал другого за талию — смотрелась вполне естественно и никого не смущала.

Благодаря безупречному топографическому чутью Гу Тана, они быстро пересекли территорию и затормозили у нужного корпуса.

— Слезай первым, — бросил он.

Цзян Хуайшэн на мгновение задержал ладонь на тонкой талии Гу Тана, словно невзначай коснувшись его, и лишь затем отстранился. Он легко спрыгнул на землю, двигаясь с присущим ему изяществом.

Все бумаги были отправлены в университет заранее. Регистрация была чистой формальностью: сверить приказ о зачислении с данными в удостоверении личности. К документам прилагались старые черно-белые снимки, сделанные еще в начале старшей школы.

Старшекурсники с философского факультета, дежурившие на приеме, лениво пролистывали личные дела, пока не наткнулись на верхнее фото.

— Ого…

Разве может снимок на документах так выглядеть? Казалось, над ним поработал профессиональный фотограф и мастер ретуши, превратив обычное фото в настоящий портрет.

— Похоже, в этом году на филфаке будет на что посмотреть! — присвистнул кто-то из парней.

В наше время, когда уровень жизни вырос, большинство детей выглядели вполне прилично — высокие, подтянутые. Стоило им немного привести себя в порядок, и в таком возрасте было трудно найти кого-то по-настоящему невзрачного. Но этот первокурсник явно был другого уровня.

Снимок в личном деле был из тех, что мгновенно набирают тысячи лайков в соцсетях.

— Да кто знает, — подал голос другой парень, чья длинная челка закрывала почти пол-лица. — Может, это фотошоп, или парень просто чертовски фотогеничен.

Парни часто стараются выглядеть харизматичными сердцеедами, но реальность обычно оказывается куда прозаичнее. В мужской компании они еще могут раздавать друг другу комплименты, но стоит появиться девушкам, как они не упускают шанса подколоть потенциального конкурента. Как правило, больше всего критики достается именно тем, кто по-настоящему хорош собой.

— Даже если фото приукрашено, он точно красавчик, — уверенно отрезала старшекурсница, отвечавшая за прием документов. — Уж поверьте моему многолетнему фанатскому опыту.

— Простите, здесь регистрируют первокурсников философского факультета?

— Да, здесь.

Голос был на редкость приятным и бархатистым. Девушка подняла глаза и замерла: перед ней стоял человек с той самой фотографии.

Как же они ошибались. Снимок не просто не преувеличивал — он не передавал и половины реальности. Настоящее лицо оказалось куда более ярким и пленительным, оно буквально ослепляло, мгновенно заставляя сердце биться чаще.

— Кхм… Привет, младший!

Следом за младшим показался еще один красавец. Очки в тонкой серебряной оправе, безупречная белая рубашка и классические брюки — он выглядел подчеркнуто утонченным и мягким. От него веяло статью истинного молодого господина в классическом шанхайском стиле.

Высокий парень, стоявший впереди, обладал какой-то дикой, первозданной красотой — словно степной волчонок, сохранивший чистоту и ясность природы, не тронутой миром. В нём не было грубости дикой лошади; если он и был волком, то необычайно красивым, «снежным» принцем своей стаи.

Они были совершенно разными, но вместе создавали идеальную, гармоничную картину. Юноши такого уровня не затерялись бы даже в шоу-бизнесе. Впрочем, нынешняя индустрия развлечений слишком переполнена заурядными «детьми капиталистов», и сравнивать с ними этих двоих было бы просто оскорбительно.

Старшекурсница, отвечавшая за прием, быстро пришла в себя:

— Пожалуйста, распишись здесь, укажи актуальный номер телефона и почту. Это нужно для рассылки учебной информации.

Гу Тан сверил данные, поправил маску и аккуратно заполнил анкету. Стол был низким, и когда он наклонился над бумагами, Цзян Хуайшэн коснулся пальцем его спины:

— Гу Тан, заполни и мою тоже.

— Вы знакомы? — с любопытством спросила девушка.

— Мы бывшие одноклассники, — коротко ответил Гу Тан. При посторонних он не хотел демонстрировать лишнюю близость с Цзян Хуайшэном.

Тот бросил на него быстрый взгляд и почему-то счел нужным добавить:

— Мы сидели за одной партой. Десять лет подряд.

С тех пор как Гу Тан вошел в семью Цзян и переехал в город А, их посадили вместе. Так они и просидели плечом к плечу до самого выпуска.

— Какое совпадение! Вы и в общежитии попали в одну комнату, — старшекурсница проверила списки. — Вот ваши ключи и студенческие билеты. Берегите их: если потеряете, придется идти на поклон в учебную часть.

Услышав про общежитие, Гу Тан даже не удивился. Никакое это не совпадение — всё было спланировано заранее.

В городе Б семья Цзян не могла распоряжаться всем на правах местных тиранов, как они привыкли в городе А. Всё-таки университет Б — престижное заведение со столетней историей и огромным влиянием. Но Гу Тан бросил взгляд на стоящее неподалеку здание лаборатории, где под солнцем ярко сияли четыре золотых иероглифа: «Корпус Минъюань».

Группа компаний «Минъюань» была названа в честь прадеда Цзян Хуайшэна. Старик Цзян слыл человеком добросердечным; особых хобби у него не было, поэтому, заработав капитал, он начал жертвовать деньги на строительство учебных корпусов по всей стране. Во многих вузах были свои «Минъюани», а в родовом поместье семьи Цзян и вовсе располагались одноименные школа, больница и детский сад.

Цзян Минъюань числился в списке самых почетных выпускников университета Б, здесь даже учредили стипендию его имени. Разумеется, правнук такого мецената мог рассчитывать на определенные привилегии.

— Большое спасибо, старшая сестра, — «молодой господин» выглядел предельно скромным и вежливым в общении с девушками из студсовета.

Но этот безупречный облик джентльмена был лишь маской. Только те, кто сталкивался с Цзян Хуайшэном лично, знали, сколько высокомерия и безразличия скрывается за его мягкой улыбкой.

Гу Тан поднялся в комнату и открыл дверь. Судя по планировке, им выделили трехместный номер, который явно подготовили к их приезду. Стены сияли свежей белизной без единого пятнышка, а на двух кроватях уже лежали матрасы, заботливо расстеленные экономкой еще вчера. На столе были разложены привычные вещи Цзян Хуайшэна, в шкафу развешена его одежда.

Гу Тану стало иронично. «Раз уж всё устроено заранее, зачем вообще было проходить регистрацию? Неужели молодому господину так приспичило поиграть в обычного студента?»

Хм? Впрочем, это были не его слова. Годы привычного молчания не позволили бы Гу Тану произнести подобное вслух.

Он поднял глаза и увидел знакомое лицо.

Третий обитатель комнаты щеголял ярко-рыжей шевелюрой и байкерским прикидом с таким количеством заклепок, что у любого перфекциониста случился бы приступ. Он стоял, скрестив руки на груди, и взирал на вошедших с нескрываемым высокомерием.

Если Цзян Хуайшэн напоминал опасную змею в благородном обличье, то этот парень был сущим тираннозавром: мускулистым, мощным и, честно говоря, простоватым. Нет, он не был глуп, просто учеба явно не входила в список его талантов.

Гу Тан на мгновение засомневался в своих выводах. Возможно, соседство с этим субъектом действительно было случайным сбоем системы распределения, а не частью плана семьи Цзян.

Методы «тираннозавра» не отличались изяществом Цзян Хуайшэна — он бил напролом. Выплеснув порцию насмешек в адрес молодого господина, он переключился на Гу Тана:

— Ого, нашему господину в школе понадобился лакей? Мы в какой эпохе живем? Что за феодализм? Разве ты не знаешь, что собакам в общежитие вход воспрещен…

Он не успел закончить фразу. Рыжеволосый резко отпрянул и яростно закричал:

— Гу Тан, ты совсем страх потерял?! Смеешь меня бить!

Гу Тан спокойно опустил кулак, который только что пронесся в миллиметре от щеки противника.

— Молодой господин Лин, вы же увернулись, верно? Я вас и не бил. Просто решил прихлопнуть комара. Осень на дворе, а они всё жужжат — назойливые твари.

Из-за семейных обстоятельств Гу Тан был связан с семьей Цзян последние десять лет. Его родной отец когда-то был там прислугой, отчим теперь занимал пост гендиректора в «Минъюань», а мать полностью зависела от его кошелька. Терпеть Цзян Хуайшэна было его обязанностью, но кто, черт возьми, такой этот Лин Фэнли, чтобы молчать в ответ на его оскорбления?

Цзян Хуайшэн невозмутимо протянул Гу Тану влажную салфетку:

— Вытри руки. Комары переносят заразу, они слишком грязные.

Глава 19

Столкнувшись с такой слаженной атакой, Лин Фэнли оставалось лишь бессильно кипеть от злости. На мгновение он порывался ударить, но тут же одернул руку.

Они больше не дети. Теперь всё иначе: подними он руку на Цзян Хуайшэна — и этот ядовитый змей приложит все усилия, чтобы упечь его за решетку.

Пока Гу Тан неспешно вытирал руки, Цзян Хуайшэн уже набирал номер деда:

— В комнате завелся какой-то клоп... не представляю, как он сюда просочился, — он сделал паузу, слушая ответ. — Да... Мм, я понял, дедушка.

Повесив трубку, он промакнул уголки глаз платком. Его светлое лицо выглядело мрачным: судя по всему, изменить ситуацию и избавиться от третьего соседа не удалось.

Вид этого недовольства несказанно обрадовал Лин Фэнли. Теперь ему было плевать, что его назвали «насекомым», и он самодовольно усмехнулся:

— Цзян, это тебе не город А. Здесь город Б, привыкай.

Семья Лин в этих краях была влиятельным кланом — «местными змеями», тогда как Цзян Хуайшэн здесь был лишь гостем. Расклад сил изменился.

Гу Тан, до этого хранивший молчание, внезапно спросил:

— У тебя же всегда были паршивые оценки. Как ты сюда попал? Тоже пожертвовал корпус?

Лин Фэнли так и подпрыгнул:

— Не смей смотреть на меня свысока! Слышал когда-нибудь о спортивных квотах? Я поступил сам, благодаря таланту. Всё честно и по правилам!

Лин Фэнли был родом из города А, но с третьего класса начальной школы и до начала средней учился в другом месте, а затем перевелся в город Б. Проходной балл в университет «B» для местных жителей был не таким уж высоким. Учитывая его спортивные достижения и другие льготы, при мало-мальски приличных оценках его зачисление выглядело абсолютно законным — комар носа не подточит.

Задав свой колючий вопрос, Гу Тан снова замолчал. Он направился к выходу: многие вещи, заказанные им онлайн, уже прибыли в пункт выдачи, и нужно было забрать их на скутере.

Как ни крути, семья Цзян оставалась семьей Цзян. Несмотря на годы совместной учебы, теперь, когда обязательное образование осталось позади, Гу Тан не собирался пользоваться тем же, чем «молодой господин». Он без колебаний принимал то, что причиталось ему по праву, но никогда не брал лишнего.

— Я с тобой, — бросил Цзян Хуайшэн.

Он явно рассчитывал на некое подобие совместной прогулки, но Гу Тан отрезал:

— Мне нужно забрать вещи. На скутере для двоих места не хватит.

Что бы делал там молодой господин? Только мешался бы под ногами.

Цзян Хуайшэн холодно фыркнул. Не будь сейчас нужды соблюдать осторожность и не привлекать лишнего внимания в первые дни учебы, он бы поехал за вещами на машине, и у Гу Тана не нашлось бы повода смотреть на него свысока.

На мгновение Цзян Хуайшэн всерьез задумался об инвалидном кресле, но, бросив взгляд на стоящую в углу электрическую модель, вовремя опомнился. Здравый смысл взял верх — он еще не настолько обезумел от желания быть поближе к Гу Тану.

Когда в комнате их осталось двое, атмосфера мгновенно изменилась. Лин Фэнли, до этого лениво подпиравший шкаф, под ядовитым взглядом Цзян Хуайшэна почувствовал себя так, словно в него впились клыки.

— Хм! — громко фыркнул он. Схватив со стола ключи от мотоцикла, Лин демонстративно помахал ими перед лицом Цзян Хуайшэна. — Сдались вы мне, возиться еще с вами.

Он поспешил следом за Гу Таном. Тот уже заводил свой скутер, когда Лин Фэнли с ревом подкатил на крутом ярко-красном байке.

— Эй, Гу Тан! Ну что ты как маленький? Серьезный же мужик, а тащишься на этом самокате.

Лин Фэнли гордо похлопал по бензобаку своего монстра:

— Настоящий мужчина должен ездить на мотоцикле! Это же страсть, любовь всей жизни... неужели не понимаешь?

Гу Тан просто проигнорировал его. У них с Лин Фэнли было общее прошлое, и этот парень всегда напоминал ему ананас — такой же колючий снаружи и неудобный в обращении.

Если Цзян Хуайшэн был лицемерным тираном, который хотя бы ради приличия носил маску, то Лин Фэнли даже не пытался ничего скрывать. Он жил напоказ, шумно и экстравагантно.

К тому же, в выражениях Лин Фэнли не стеснялся — его ругательства всегда были прямыми и грубыми. Если отношения Гу Тана с Цзян Хуайшэном были своего рода извращенной дружбой, патологической связью, то к этому человеку он испытывал лишь чистую, незамутненную неприязнь.

Лин Фэнли упрямо следовал за ним на своем байке. Неизвестно, что переклинило в его мозгу за три года разлуки, но он вдруг выпалил:

— Знаешь, еще с древних времен красный и синий считаются идеальной парой. Твой скутер серебристо-синий, а мой «Gale» — красно-черный. Отличное сочетание, не находишь?

Гу Тан припарковал электросамокат и, наконец, не выдержав, бросил:

— Мы не виделись пару лет, и я смотрю, твой талант вызывать у людей тошноту только расцвел.

Лин Фэнли обиженно надулся. Он действительно совершенно не умел нормально общаться и то и дело вел себя как последний придурок. Но в нем не было истинной злобы — он просто молол что попало, и его слова редко совпадали с тем, что он на самом деле думал.

Например, при встрече он назвал Гу Тана «собакой», хотя в глубине души пытался за него заступиться. И в это общежитие, изначально рассчитанное на двоих — Гу Тана и Цзян Хуайшэна, — он влез только потому, что, увидев знакомое имя в списках, умолял деда пристроить его к ним.

Это крыло общежития предназначалось для аспирантов и могло вместить до четырех человек. Семья Цзян заранее договорилась с университетом, заявив, что их ребенку из-за слабого здоровья нужны покой и тишина без посторонних. Лин Фэнли не считался «посторонним» — его семья была вхожа в их круг, и его дед лично связался с руководством вуза.

Встреча старых знакомых в университете должна была стать радостным событием, но Лин Фэнли, по своему обыкновению, всё испортил с порога.

— Давай помогу с посылками, — он энергично засучил рукава.

— Не нужно, — отрезал Гу Тан.

— Слушай, мы семь лет проучились в одном классе, чего ты ломаешься? — Лин Фэнли не сдавался. — Мы же оба тогда были новенькими, «перебежчиками» из других школ. Это же почти боевое братство!

Гу Тан холодно посмотрел на него:

— У нас с тобой нет никакого братства. Глядя на тебя, я вспоминаю только то, что хотел бы забыть.

Десять лет назад Гу Тан перевелся из начальной школы города Лишуй в престижную «Первую школу» города А.

В маленьком городке учились по другим программам, а английский и вовсе не преподавали до третьего класса. На своем первом экзамене после перевода Гу Тан с треском провалился, едва набрав десять баллов по английскому — это была единственная «двойка» на весь класс.

Дети порой бывают куда более жестокими и азартными в своей конкуренции, чем взрослые. Особенно в такой школе, как эта, где мерилом всего были родословная, статус родителей, внешность и успеваемость.

Если не считать красивого лица, Гу Тан был ходячим сборником «недостатков»: неполная семья, покойный отец, мать, спешно выскочившая замуж во второй раз... В глазах холеных местных подростков он был лишь обузой с нерадивыми родителями.

Несмотря на внешнюю привлекательность, стоило ему открыть рот, как сельское происхождение тут же вырывалось наружу. Гу Тан не владел местным диалектом, его мандаринский был далек от стандартов, а провинциальный акцент звучал для одноклассников смешно и нелепо. Для детей из благополучных семей он стал просто невежественным деревенщиной. Через этот фильтр предубеждений даже его красота начала казаться им сомнительной.

Будь Гу Тан отличником, на это могли бы закрыть глаза. Но его оценки были ужасны, а тот факт, что его «по блату» определили в лучший класс, лишь злил остальных — ведь он портил им общую статистику.

За спиной Гу Тана постоянно шептались:

— Что за деревенщина... Интересно, сколько его семейка отвалила денег, чтобы его сюда впихнули с такими-то баллами?

— Как у него только наглости хватает оставаться с нами? Он же тянет весь класс на дно.

— Слышали? Отец у него помер, а мать сразу нашла другого. Настоящий безродный бродяга.

— Бедный наш староста, — язвили другие. — Каково ему сидеть за одной партой с этим отребьем? Наверное, задыхается от запаха навоза.

Говорят, дети — ангелы, но на самом деле они могут быть сущими дьяволами. Их злоба куда более прямолинейна и беспощадна, чем у взрослых. Каким бы сильным ни старался казаться Гу Тан, тогда ему было всего восемь. Он только что потерял отца, лишился дома и старых друзей.

Тот год в третьем классе стал самым беспросветным в его жизни. И хотя раны со временем затянулись, оглядываясь назад, он всё еще видел на своем сердце уродливые шрамы.

Лин Фэнли был другим. Если Гу Тан пришел в первом полугодии, то Лин перевелся во втором. Он был на полтора года старше и Гу Тана, и Цзян Хуайшэна — в то время ему уже исполнилось десять.

Они оба были переводными учениками, но принимали их совершенно по-разному. У Лин Фэнли были оба родителя, а сама она (её семья) считалась почти местной.

Конечно, некоторые заносчивые одноклассники поначалу пытались её игнорировать, но Лин Фэнли, имея приличные карманные деньги и кулаки, быстро сколотила собственную банду и сама объявила бойкот остальным. В ту пору она пыталась переманить Гу Тана, главного изгоя класса, на свою сторону, но их пути разошлись, и в итоге они окончательно рассорились.

Изначально Гу Тан всем сердцем ненавидел Цзян Хуайшэна, но именно из-за выходок Лин Фэнли они стали вынужденными «друзьями».

Гу Тан никак не ожидал встретить её (его) снова, а уж тем более оказаться в одном общежитии. Предвкушение от учебы в университете было окончательно испорчено. Он молча принялся складывать посылки — коробок было много, так что придется перевозить их в два захода.

Однако стоило ему выйти из пункта выдачи, как он увидел Лин Фэнли, которая (который) буквально подпрыгивал от ярости:

— Мой байк эвакуировали! Какая сволочь это сделала?!

Представитель дисциплинарной комиссии был неумолим:

— Движение на мотоциклах по территории кампуса запрещено. Транспорт изъят. Вам также необходимо предоставить объяснительную с признанием вины.

Мотоцикл Лин Фэнли беспрепятственно проехал через ворота только благодаря статусу её (его) семьи — охрана просто закрыла на это глаза, пока не поступила жалоба. Но как только пришел официальный донос, школа не могла это игнорировать.

Тот самый «доброжелатель», сообщивший о нарушении, — Цзян Хуайшэн — стоял в коридоре соседнего административного здания. Он издалека наблюдал за этой сценой с невозмутимым видом.

Заметив, как уголки губ Гу Тана едва заметно дрогнули в улыбке, он и сам невольно улыбнулся в ответ.

Глава 20

Гу Тан в два захода перетащил все свои посылки в общежитие.

В конце концов, это был университет, и он хотел начать всё с чистого листа, оставив прошлое позади. Поэтому Гу Тан не стал брать одежду и обувь, которые носил во время прошлой учебы. Одеяла, пледы и прочие принадлежности были новыми — он купил их онлайн и заказал доставку заранее, чтобы успеть проветрить вещи, пока стояла хорошая погода. Что же касается постельного белья из Сыхэюаня, оно попросту не подходило для узких кроватей в общих комнатах.

Пока Гу Тан распаковывал вещи, Лин Фэнли всё еще вел с кем-то переговоры. Цзян Хуайшэн куда-то отлучился, так что в комнате было тихо. Лишь из коридора доносились голоса — вероятно, другие старшекурсники тоже возвращались в свои комнаты.

Гу Тан быстро заправил постель. Вскоре вернулся и Цзян Хуайшэн — он шел из учебного корпуса, неся несколько сложенных боксов с обедом.

Еду приготовили на кухне Сыхэюаня, а экономка лично привезла её к зданию общежития. Она передала заказ на первом этаже, и поскольку многие студенты часто заказывали доставку, Цзян Хуайшэн со своими контейнерами не привлекал лишнего внимания.

Вообще-то, кормили в столовой университета Б неплохо: выбор был разнообразным, а цены — доступными. Однако Цзян Хуайшэн во многих отношениях оставался крайне уязвимым и обычно не ел покупную еду.

Во время обеда Лин Фэнли так и не появился. Гу Тан между делом спросил:

— У него конфисковали мотоцикл... Вы на него в полицию заявили?

Цзян Хуайшэн слабо улыбнулся:

— А ты собираешься за него заступиться?

— Конечно, нет, — отозвался Гу Тан. — Просто хотел сказать: молодец.

Для молодого господина Цзяна было редкостью совершать поступки, которые приносили бы Гу Тану искреннее удовольствие.

Гу Тан расставил контейнеры. Обед, приготовленный экономкой, был по-королевски обильным — еды хватило бы и на троих. Она продумала всё до мелочей: в комплекте шли не только продезинфицированные палочки, ножи и вилки, но даже одноразовые скатерти и перчатки.

Судя по меню, блюда выбирались под вкус Цзян Хуайшэна: тофу «Четыре счастья», жареные креветки с имбирем и луком, кисло-сладкие ребрышки, салат в устричном соусе и наваристый суп «Янь Ду Сянь». Всего четыре основных блюда и суп, каждое — внушительной порцией. К ним прилагалось три вида гарнира: рассыпчатый рис, крошечные, размером с большой палец, булочки шэнцзянь-мантоу с начинкой из свинины и крабовой икры, а также хрустящие блинчики с зеленым луком. На десерт ждали фрукты и тирамису.

Гу Тан достал из посылки баночку острого соуса — того самого, из родных мест, который он специально заказывал почтой.

Заметив, как Гу Тан щедро поливает этим соусом мантоу, Цзян Хуайшэн нахмурился.

— Хочешь попробовать? — Гу Тан зачерпнул ложечку и выложил на пластиковую крышку.

Он никогда не жадничал и охотно делился своей едой.

Цзян Хуайшэн взял булочку, обмакнул её в соус и откусил кусочек. Его тонкие губы тут же окрасились в ярко-алый цвет, а лицо залил легкий румянец. Очевидно, домашний соус Гу Тана оказался невыносимо острым для того, кто привык к пресной пище.

Заметив это, Гу Тан потянулся закрыть крышку. Он не планировал выбрасывать остатки, даже если соуса в баночке было совсем чуть-чуть.

— Я не говорил, что не буду это есть, — Цзян Хуайшэн накрыл ладонь Гу Тана своей, не давая закрыть банку и отстраняя его руку.

Он съедал немного острого, а затем закусывал чем-то сладким или делал глоток супа, чтобы сбить пламя. Это жгучее послевкусие было едва уловимым — точь-в-точь как его нынешние отношения с Гу Таном. Острота причиняла почти болезненное, но возбуждающее чувство, от которого хотелось оттолкнуться, но в сочетании с каплей сладости это можно было терпеть.

Трапезу закончили в тишине. Гу Тан собрал мусор и вынес из комнаты опустевшие картонные коробки. В общем чате он узнал у старшекурсниц номер скупщика макулатуры и в итоге выручил за них купюру в двадцать юаней.

Сумма мизерная, но Гу Тан никогда не бросал деньги на ветер. Десять лет в семье Цзян и жизнь в роскошном городе А оставили на нем свой отпечаток, но первые восемь лет жизни стереть было невозможно. Он всё привык делать по-своему: беречь продукты и не тратить ресурсы впустую.

Гу Тан был невероятно продуктивен. То, на что у других ушел бы целый день, он закончил за три часа. Сил совсем не осталось, поэтому он сбросил обувь и забрался на свою узкую кровать, чтобы немного перевести дух.

Возможно, из-за встречи с Лин Фэнли, в этом коротком сне Гу Тан снова увидел детство — первый год после перевода в новую школу.

Хотя в классе он старался казаться сильным, после уроков силы покидали его. Со слезами на глазах он умолял мать: «Мама, я не хочу здесь учиться, я хочу домой!» Как бы крепко он ни держал в памяти наставления отца, тогда ему было всего восемь.

Во сне лицо Вэнь Синьи оставалось ледяным. Гу Тан помнил лишь её нарядное платье с цветочным принтом, безупречный макияж и ярко-красные губы, которые двигались, словно у хищного призрака из телешоу:

— Ты хоть представляешь, как трудно было попасть в эту школу? Отсюда открыта дорога в лучшие вузы. Учась здесь, ты уже одной ногой в университете Q или B. Я не позволю тебе перевестись.

Всхлипывая, маленький Гу Тан спросил о единственном человеке, по которому тосковал:

— А как же папа? Где мой папа? Я не хочу, чтобы Цзян Хэ был моим отцом, я хочу своего!

Женщина безучастно бросила:

— Твой отец мертв.

В этот миг огромная гора в его сердце рухнула, и Гу Тан зашелся в рыданиях.

Госпожа Вэнь присела перед ним, вытерла слезы платком и мягко произнесла:

— Мама знает, что ты умный мальчик. Над тобой издеваются, потому что не понимают, насколько ты одарен. Как только оценки станут лучше, они замолчат. Старайся, учись и оставайся ребенком, которым я смогу гордиться. Твой папа всегда так радовался, когда ты занимал первое место.

Гу Тан слышал, как его маленькая копия спрашивает:

— Правда? Если я буду хорошо учиться, папа будет мной гордиться?

— Конечно, — ответила женщина. — Разве мама когда-нибудь тебе врала?

Взрослый Гу Тан во сне саркастично усмехнулся: «Не слушай её, она лгунья». Позже его оценки действительно стали лучшими, но родился младший брат, и успехи Гу Тана перестали волновать Вэнь Синьи. Её интересовали совсем другие вещи — те, что были предопределены для него с самого рождения.

Именно тогда, осознав, что мать соткана из лжи, Гу Тан научился сопротивляться. Любого, кто смел оскорбить его или назвать сиротой, он бил в лицо, если тот заходил слишком далеко.

Отец когда-то говорил ему: «Не обижай других, не будь тем, кто запугивает слабых. Но и сам не бойся. Если нападают — давай отпор».

Даже если его провоцировали, даже если он просто давал сдачи, для матери это всё равно было лишними хлопотами. Постепенно он, без всяких наставлений, научился устраивать засады так, чтобы никто не мог выследить его или найти хоть какие-то улики.

Позже Гу Тан сам, без всяких подачек и связей Вэнь Синьи, поступил в лучшую старшую школу города — исключительно благодаря собственным знаниям.

В прошлом было слишком много боли, поэтому сны всегда оставались мрачными, а обрывки воспоминаний — давящими и тяжелыми.

Грудь Гу Тана тяжело вздымалась. С трудом разомкнув веки, он тут же обнаружил причину своего удушья.

Молодой господин Цзян и сам не заметил, как оказался на чужой кровати — он буквально навалился на Гу Тана сверху. Вес взрослого парня ощущался всеми «ста килограммами» — разве могло быть иначе?

Не успел Гу Тан прийти в себя и вымолвить хоть слово, как в комнату вошел третий. Замерев в дверях с потемневшим лицом, он вытаращился на них, не веря собственным глазам:

— Что это вы двое тут устроили?!

Глава 21.1

Под прицелом двух пар глаз Лин Фэнли выпалил:

— Среди бела дня вытворять такое... Вам что, совсем не стыдно?!

Он и раньше чувствовал, что между ними искрит что-то странное, но никак не ожидал, что Цзян Хуайшэн и Гу Тан зайдут так далеко прямо в общежитии. Где их чувство приличия? Где гордость? Где, в конце концов, моральные принципы?!

Гу Тан, только что вырвавшийся из кошмара, был на пределе. Его лицо потемнело, а во взгляде, брошенном на Лин Фэнли, промелькнуло нечто пугающее, едва ли не жажда убийства.

Однако Цзян Хуайшэн по-прежнему сидел у него на животе, придавливая к постели. В таком положении Гу Тан не мог подняться, какой бы силой ни обладал. Оказавшись в этой нелепой позе, он первым делом толкнул молодого господина Цзяна, давая знак освободить его. Наконец он сел, и его острый, как нож, взгляд впился в Лин Фэнли:

— Что значит «никакого стыда»? А ну, повтори.

Когда оба сели, Лин Фэнли запоздало осознал, что ошибся — оба были полностью одеты. Сегодня на Цзян Хуайшэне был свежий летний наряд: небесно-голубая рубашка без рукавов и белоснежные шорты. Шорты едва прикрывали колени, открывая вид на стройные икры и черно-белые спортивные носки.

Всему виной было одеяло: оно оказалось того же небесно-голубого оттенка, что и рубашка молодого господина. В полумраке комнаты их контуры слились, создав у вошедшего обманчивое впечатление.

Кожа Цзян Хуайшэна была фарфорово-бледной, а ноги — гладкими, без той густой растительности, что обычно встречается у парней.

Лин Фэнли понял, что совершил глупую ошибку. Увидев белизну его кожи и иллюзию «отсутствия одежды», созданную светлыми шортами, он сгоряча решил, будто Цзян Хуайшэн сидит на друге полуголым. На деле же синим оказалось одеяло Гу Тана, а белым — вовсе не бедра Хуайшэна, а его одежда.

Сам Гу Тан, взъерошенный после сна, выглядел вполне пристойно. Он был полностью одет и даже в такой ситуации умудрялся сохранять невозмутимый вид. Цзян Хуайшэн действительно сидел верхом на его талии, но его наряд был в полном порядке, и он не делал ничего предосудительного (вернее, просто не успел бы).

Осознав масштаб своего промаха, Лин Фэнли мгновенно залился краской, но продолжал упрямо защищаться:

— Я тут ни при чём! Кто просил Цзян Хуайшэна забираться на тебя? Да еще в такой позе!

При звуках голоса Лин Фэнли Цзян Хуайшэн на мгновение замер. Секундное замешательство — и он тут же взял себя в руки. Он слегка поправил одежду, сохранив на лице маску идеального спокойствия.

— Как говорится, каждый видит то, что хочет. Праведник видит добродетель, мудрец — мудрость, а распутник — лишь распутство. Похоже, это как раз наш случай...

С этими словами он невозмутимо взял подушку со стороны Гу Тана и переложил к себе, всем видом показывая, что приближался только ради неё.

Хотя в комнате жили трое, изначально она была рассчитана на четверых. Однако администрация университета решила ограничиться тремя жильцами: лишнюю кровать убрали, а на её месте установили вместительный шкаф. Из-за такой планировки кровати Цзян Хуайшэна и Гу Тана стояли почти вплотную — их разделял зазор всего в двадцать сантиметров.

Забрав подушку, Хуайшэн отстранился. Ни его жест, ни взгляд не выдавали ни капли двусмысленности:

— Должно быть, молодой господин Лин насмотрелся в городе Б на всякие «необычные сцены», раз у него сложилось такое предвзятое мнение обо всём увиденном.

Потолки в комнате были низкими — настолько, что взрослый парень не мог встать на втором ярусе кровати в полный рост. Поэтому перемещаться по ним, ползая или стоя на коленях, здесь было обычным делом.

Гу Тан спал глубоким сном, и Цзян Хуайшэн решил проявить заботу — не будить его, а взять подушку самому. С его точки зрения, поступок был вполне разумным.

Лицо Лин Фэнли полыхало под стать его рыжим волосам, и он всё равно чувствовал: здесь что-то нечисто. Проиграв спор, он в сердцах откинулся на спинку кресла, открыл ноутбук и принялся яростно печатать — механическая клавиатура отвечала ему громким раздражающим щелканьем.

Только так он мог выплеснуть досаду. Но в процессе работы Лин Фэнли вдруг осенило — он нащупал компрометирующую ниточку в поведении этих двоих.

«Обычно, даже если Гу Тан крепко спал, Цзян Хуайшэну следовало разбудить его, а не тянуться за подушкой самому. И даже если так, можно было забрать её сбоку — зачем же усаживаться на колени?! Между ними точно что-то происходит!»

Лин Фэнли развернул игровое кресло, откинулся назад и, скрестив руки, прищурился. Приняв позу великого детектива, он принялся пристально изучать лежащих на разных кроватях Гу Тана и Цзян Хуайшэна. Он пытался зацепиться хоть за какую-то мелочь, чтобы подтвердить свою догадку:

— Неужели у вас двоих и правда... сомнительные отношения?

Цзян Хуайшэн посмотрел на Лин Фэнли с нескрываемым отвращением. Его взгляд, холодный и свысока, был подобен взгляду на назойливое насекомое — шумного клопа, который никак не замолкнет.

Проведя слишком много времени наедине с Гу Таном, он на миг забыл, что они не в частной резиденции, а в общежитии, где уединение — непозволительная роскошь. И главной его ошибкой было то, что он не запер дверь.

— Лин Фэнли, — процедил Цзян Хуайшэн, — в своем самодовольстве ты выглядишь просто безобразно.

Ему претил панибратский тон Лин Фэнли. Хотя их с Гу Таном связывали тайные, особые узы, которые нельзя было выставлять на всеобщее обозрение, посторонним — и уж тем более таким, как этот юнец — не позволялось указывать на них пальцем.

Если бы не дед, который настоял на сотрудничестве с семьей Лин и потребовал, чтобы «молодое поколение ладило между собой», Цзян Хуайшэн ни за что не потерпел бы здесь присутствия Лин Фэнли.

— Да как ты!..

Внешность Лин Фэнли при всем желании нельзя было назвать уродливой. Он уже набрал воздуха, чтобы возмущенно ответить, но небрежное замечание Гу Тана окончательно выбило его из колеи.

— Вообще-то, это в порядке вещей, — вдруг обратился Гу Тан к Цзян Хуайшэну, словно что-то вспомнив. — Еще в третьем классе Лин Фэнли умудрился принять мальчика за девочку. У него всегда было плохое зрение и богатая фантазия.

Поскольку они были знакомы много лет, Гу Тан знал о Лин Фэнли предостаточно неловких историй. Например, едва переведясь в их класс, тот сразу заявил учителю: «Я всегда был старостой и здесь им буду!»

Гу Тан в то время тоже занимал этот пост, но не испытывал жажды власти. После потрясений в семье и переезда в новую среду он не стремился выдвигать свою кандидатуру. Однако спустя полгода он осознал: дети в городе А сильно отличаются от его прежних одноклассников. Несмотря на нежный возраст, их конкуренция и амбиции были запредельными.

Бессменным лидером у них всегда оставался Цзян Хуайшэн. В начальной школе он был «королем» класса, а позже, в средней и старшей, неизменно возглавлял ученический совет. Соревновательный дух у таких детей, как он, был в крови — в многодетных влиятельных семьях организаторские навыки и умение управлять прививали с пеленок.

Впрочем, иногда Цзян Хуайшэну претило возиться с «мелюзгой» — удовлетворения от этой возни было мало, а пользы и того меньше. Он шел в лидеры лишь потому, что ненавидел подчиняться кому-то другому.

Лин Фэнли же был классическим представителем «золотой молодежи». Младший ребенок в семье, он рос в атмосфере вседозволенности: родители, бабушки, дедушки и даже старший брат души в нем не чаяли. Дома он был маленьким тираном, а во дворе — предводителем местной детворы.

В школе ему всё давалось легко. Благодаря острому уму он быстро выбился в отличники, но пост старосты для него не был связан с успехами в учебе. Им двигало не желание помогать классу или учителям, а лишь твердое убеждение: староста — самый главный. И в новой школе ему во что бы то ни стало нужно было доказать свое превосходство.

Семья Лин Фэнли была баснословно богата, но и Цзян не уступали им. Более того, Цзян были местной силой, имевшей в городе огромный вес, так что учитель не мог пойти против Цзян Хуайшэна просто ради того, чтобы угодить новоприбывшему молодому господину Лину.

Классный руководитель, человек мудрый и опытный, изящно уклонился от назревающего конфликта между «местным лидером» и «приезжим гостем». Мягко улыбнувшись, он предложил компромисс:

— Видишь ли, у нас уже есть староста. Цзян Хуайшэн прекрасно справляется, и класс его поддерживает. Но твое рвение, Лин Фэнли, заслуживает похвалы. Давай назначим тебя заместителем? Будешь помогать Хуайшэну в делах.

В тот момент Лин Фэнли бросил взгляд на Цзян Хуайшэна, и на его лице вдруг расцвела странная, почти застенчивая улыбка:

— Я не возражаю, учитель.

Обычно заносчивый и властный, молодой господин Лин внезапно стал само очарование. В присутствии Цзян Хуайшэна он вел себя подчеркнуто вежливо, то и дело смущенно улыбаясь без всякой видимой причины.

Тогда Гу Тан не придал этому значения. Авторитет Цзян Хуайшэна в классе был непререкаем — порой его слушались беспрекословнее, чем учителей. В такой атмосфере было логично, что новичок выделяет лидера среди остальных.

Лишь позже Гу Тан узнал шокирующую правду: этот «подслеповатый» молодой господин принял Цзян Хуайшэна за невероятно красивую и хрупкую девочку.

Когда тайна раскрылась, Гу Тан смеялся так, что у него едва не начались колики:

— Серьезно?! У нас в классе девочки носят юбки-шорты, а мальчики — брюки. Как тебе вообще пришло в голову, что Цзян Хуайшэн — девчонка?

В детстве Цзян Хуайшэн действительно выглядел хрупким. У него не было длинных девичьих волос — он носил короткий «боб». Среди учеников начальной школы в городе А такая стрижка была популярна в богатых семьях: считалось, что она придает мальчикам вид милых и послушных детей. Конечно, мужской «боб» отличался от женского — волосы стригли короче, да и голос с манерами у Цзян Хуайшэна не имели ничего общего с девичьими.

Пытаясь сохранить лицо и не выглядеть окончательным дураком, Лин Фэнли оправдывался:

— И что с того, что стрижка короткая? Я думал, это образ такой... боевой. У нас во дворе полно девчонок, которые стригутся еще короче!

Детей во дворе и правда было много. Хватало и тех, кто носил платья с косичками, и настоящих сорванцов в юбках. Но даже эти девчонки не казались такими эфемерными, как Цзян Хуайшэн. Из-за постоянных игр на солнце их кожа грубела и темнела, в то время как Хуайшэн из-за слабого здоровья напоминал дорогую фарфоровую куклу — бледную, с неестественно длинными ресницами.

— В любом случае, я ввязался в это не поэтому! — упрямился Лин Фэнли. — Просто решил, что он слишком неженка и не потянет роль лидера класса.

Это упрямство и стало одной из причин, почему Гу Тан со временем покинул компанию Лин Фэнли. Он был молод, но далеко не глуп: следовать за «боссом», который настолько слеп к реальности, — затея бесперспективная.

К тому же, пообщавшись с Лин Фэнли поближе, Гу Тан понял: за маской «своего парня», ценящего верность и братство, скрывалось врожденное высокомерие. И оно было ничуть не лучше холодного высокомерия Цзян Хуайшэна.

Цзян Хуайшэн открывал ему глаза на истинное устройство мира, обнажая неприглядную изнанку взрослой жизни. И пусть его слова сквозили бессердечием и жестокостью, это была правда.

Что же до Лин Фэнли, тот был упрям как мул и, если не считать семейного статуса и умения махать кулаками, не обладал особыми достоинствами. Да и «блестящие» боевые навыки Лин Фэнли, как выяснилось, не были чем-то выдающимся. Гу Тану стоило лишь немного попрактиковаться, чтобы освоить ту же технику бокса и начать применять её эффективнее своего «учителя».

В то время Гу Тан всё еще зависел от родителей — естественная детская тоска по дому и потребность в тепле, которое он помнил из прошлого, делали его уязвимым. Но то, что он дорожил чувствами, не означало, что он готов принимать любого. Напротив, его требования к дружбе были крайне высоки.

Настоящие друзья у него были — просто не здесь, не в городе А и не в этом классе. С Лин Фэнли их объединяло лишь то, что оба были «новенькими» и в равной степени рисковали подвергнуться остракизму со стороны местных старожилов.

Но на самом деле они были в разных весовых категориях. Лин Фэнли, привыкший только брать, явно не вписывался в его представление о дружбе.

Услышав от Гу Тана напоминание о своем позорном прошлом, Лин Фэнли лишился дара речи. В этом и крылся главный минус друзей детства: они знали все твои неловкие истории, видели тебя в самые жалкие моменты и точно знали, по какому больному месту ударить.

В десять лет он и правда был по уши влюблен в Цзян Хуайшэна — это была его первая любовь. В былые времена люди вступали в брак уже в тринадцать-четырнадцать, так что для одаренных детей не было ничего необычного в том, чтобы впервые увлечься кем-то в десять. Конечно, те чувства были невинными и вряд ли могли считаться настоящей любовью; взрослые назвали бы это просто игрой в «дочки-матери».

Лин Фэнли из тех, кто взрослеет рано. Он был «королем» во дворе, и многим девочкам он нравился: и бойким заводилам, и хрупким «белым лотосам». Но молодому господину Лину никто не был мил до тех пор, пока он не приехал в город А. Там он встретил Цзян Хуайшэна и был мгновенно очарован выдающимся старостой своего нового класса.

Когда учитель указал на Хуайшэна, Лин Фэнли увидел симпатичную коротковолосую «девочку», которая с первого взгляда покорила его сердце. Умная, сообразительная и невероятно красивая «незнакомка» своим спокойствием напоминала ему старшего брата — того самого, что всегда излучал ауру мудрого божества!

Восьмилетний Цзян Хуайшэн совсем не походил на себя нынешнего. Его черты лица были мягче, он одевался с иголочки и вел себя безупречно, словно белоснежный ягненок. Лин Фэнли тогда весь залился краской. Играй они в «дочки-матери», он непременно выбрал бы себе роль отца, а Хуайшэну отвел бы роль матери.

Но вскоре его ждало горькое прозрение. Цзян Хуайшэн оказался не просто далеко не кроткой овечкой — он оказался мальчиком. В тот момент мир Лин Фэнли рухнул: его сердце было не просто разбито, оно было буквально «растоптано».

Его чувства были простыми и поверхностными, поэтому на смену недавней симпатии мгновенно пришли жгучий стыд и гнев.

— Гу Тан, это было десять лет назад. Зачем поминать глупости этого идиота?

Первым заговорил не Лин Фэнли, а Цзян Хуайшэн. О той странной и нелепой влюбленности знали немногие, но сам объект симпатии до сих пор испытывал из-за этой истории сильнейшее смущение.

Вообще-то, Хуайшэну льстило внимание: ему нравилось чувствовать на себе восхищенные взгляды парней и девушек. Но осознание того, что в нем видели «красивую девчонку», вызывало у него лишь одно чувство — нестерпимый стыд.

Глава 21.2

В тот же день Хуайшэн потребовал, чтобы парикмахер сделал ему максимально мужественную стрижку. С тех пор он навсегда распрощался с «бобом», отдав предпочтение классике с зачесанными назад волосами. Главная причина была проста: стричься еще короче он не желал — Цзян Хуайшэн скорее бы умер, чем добровольно облысел из-за какого-то слепого дурака.

Кстати, термин «идиот» в его лексиконе был почти ласковым и предназначался только для близких. В представлении Цзян Хуайшэна Гу Тан, совершая глупость, был «идиотом», а вот Лин Фэнли мог быть только «дураком».

Тот случай остался позорным пятном в биографии обоих. Заведи об этом речь кто-то другой, они бы сразу полезли в драку, но поскольку тему поднял Гу Тан, в комнате просто воцарилась тяжелая, липкая неловкость.

Единственным, кто в этой ситуации позволил себе усмешку, был Гу Тан:

— Да ладно вам, я просто пытаюсь разрядить обстановку. Раз уж Лин Фэнли так любит ворошить прошлое, я решил ему немного помочь.

Однако обстановка не разрядилась — напротив, воздух в комнате наэлектризовался так, будто тесное общежитие превратилось в поле боя.

В конце концов Лин Фэнли не выдержал этого давления. Он повзрослел и стал куда выдержаннее: теперь он не вспыхивал от малейшей искры, как в детстве. Чтобы не доводить ситуацию до точки невозврата, он предпочел просто уйти.

Время — лучший лекарь для светской неловкости. Пока взрослые делают вид, что ничего не произошло, и предпочитают поскорее всё забыть, любая проблема исчезает сама собой.

Так случилось и с Лин Фэнли. Когда-то его симпатия к Цзян Хуайшэну была настолько слепой, что он не замечал очевидного, но со временем чувства перегорели. В шестнадцать лет он понял, что ему нравится совсем другой человек. Осознав постыдность своего нового увлечения, он в смятении перевелся в другую школу и буквально сбежал.

Но теперь, встретившись с ними снова и кожей почувствовав тонкую химию между Хуайшэном и Гу Таном, он не удержался и по привычке полез в бутылку. Проявив сегодня изрядную долю бестактности, Лин Фэнли решил взять паузу и скрыться с глаз.

— Я ненадолго уйду, — бросил он, глядя Гу Тану прямо в глаза. — Сегодня не вернусь, так что не беспокойся.

В начале учебного года проверки в общежитиях были редкостью — многие первокурсники еще жили с родителями в отелях. Гу Тан и не думал волноваться: Лин Фэнли был здесь местным и прекрасно знал окрестности университета Б. Взрослый парень, решивший переночевать вне дома, — не повод для тревоги.

Проснувшись окончательно, Гу Тан заметил, что уже шесть вечера. На телефоне висело сообщение от экономки: «Молодой господин Гу, мы привезем ужин и кое-какие вещи, которые вы оставили. Вы вернетесь с молодым господином Хуайшэном в Сыхэюань сегодня вечером?»

«Я остаюсь в кампусе. Про него спросите сами», — отстучал он в ответ. За последние десять лет Гу Тан и Цзян Хуайшэн привыкли быть неразлучными, и прислуга по инерции считала его «тенью» молодого господина. Но теперь они выросли, и Хуайшэн больше не нуждался в круглосуточном сопровождении.

Гу Тан с беспристрастным видом помассировал переносицу.

— Мы на разных факультетах и не будем видеться каждый день, — пробормотал он себе под нос. — Нет нужды передавать через меня сообщения.

На том конце воцарилась тишина, а затем пришел лаконичный ответ: «Хорошо, молодой господин Гу, я уточню у молодого господина Хуайшэна».

Спустя полчаса телефон снова ожил — на этот раз звонила мать.

— Сяо Тан, не воображай, что если ты вырос, то тебе всё дозволено. Не думай, что у тебя выросли крылья и ты можешь делать что вздумается.

Это было сказано для протокола. Говоря прямо, мать попросту отчитывала его: «Даже не надейся, что раз ты повзрослел, то можешь вести себя безрассудно».

— Ты всё еще такой наивный, даже спустя столько лет? — вкрадчиво продолжала она. — Поддерживать добрые отношения с молодым господином Хуайшэном — это лучшее, что ты можешь сделать для своего будущего.

Очевидно, экономка доложила о его словах незамедлительно.

Гу Тан, специально вышедший на балкон, чтобы ответить на звонок, положил телефон на тумбу. Он достал изящный диктофон и нажал на кнопку — в трубку полилась заранее записанная фраза: «Да, мама, мм... ага... я понимаю». На этом этапе он не желал тратить силы даже на формальный разговор с ней.

Закончив «беседу», Гу Тан умылся и забрал сохнущую на балконе одежду.

— Это уже в третий раз, Цзян Хуайшэн, — бросил он, вернувшись в комнату. — Надеюсь, вы подберете себе более сдержанную прислугу.

Он серьезно посмотрел на молодого господина:

— Ваше положение сейчас шаткое. Цзян Хэ вовсю нацелился на состояние вашей семьи.

В свое время Гу Тан был потрясен, когда Цзян Хэ заявил ему, что он вовсе не сирота из приюта, а внебрачный сын старого главы семьи. Однако Цзян Хуайшэн быстро развеял эти иллюзии: «История о внебрачном сыне — чистый вымысел. Старик внушил ему это лишь для того, чтобы тот в лепешку расшибся, работая на клан Цзян».

В роду Цзян родители Хуайшэна были на редкость посредственными дельцами — им просто повезло родиться под нужной фамилией. Старик рано понял, что на сына полагаться нельзя, и доверил будущее империи внуку. Но поскольку Цзян Хуайшэн был слишком молод, дед решил использовать Цзян Хэ в качестве «точильного камня» для характера наследника.

У Цзян Хэ, разумеется, была своя версия событий: «Старик водит Хуайшэна за нос. Тот лишь болезненный ребенок, который, возможно, даже наследников оставить не сможет — какой в нем прок? Но ты должен втереться к нему в доверие».

Цзян Хэ заставил пасынка играть роль лакея при Хуайшэне ради одной цели — прибрать к рукам активы группы «Минюань». Он всегда завидовал своему официальному «старшему брату»: «Никчемное ничтожество, умеющее только бегать за юбками. Мне вечно приходится разгребать его дерьмо. Неужели всё дело в простом везении?»

При этом старый господин Цзян продолжал оберегать своего непутевого сына — единственного ребенка от любимой женщины.

Внешне родители Цзян Хуайшэна казались образцовой парой, вызывая искреннее восхищение в своем кругу. Они создавали впечатление любящих родителей, не пропускали ни одного семейного торжества или значимого события в жизни сына. В школьные годы на родительские собрания ходила не прислуга, а сами супруги, едва ли не соревнуясь за право присутствовать.

Но те, кто знал изнанку семьи Цзян, понимали: всё это — лишь искусная игра.

Отец Хуайшэна был неисправимым бабником, а мать, некогда очарованная его внешностью, давно в нем разочаровалась. Их союз, скрепленный равным социальным статусом, был не браком, а деловым соглашением. Будучи и сама натурой весьма увлекающейся, госпожа Цзян заключила с мужем «джентльменский договор»: каждый развлекается на стороне, но на публике они — идеальная семья. Категорически запрещалось выставлять интрижки напоказ или заводить внебрачных детей.

Она закрывала глаза на многочисленных любовниц мужа, но стояла на одном: активы семьи и группа компаний «Минюань» должны принадлежать только её сыну. Поэтому, ради «справедливости», отцу Хуайшэна сделали вазэктомию, когда мальчику исполнилось три года.

С процедурой тянули до последнего, так как Хуайшэн родился недоношенным и страдал редким заболеванием крови. Родители боялись, что он не выживет, и им может понадобиться «запасной» наследник. Позже, когда Хуайшэн окреп и превратился в удивительно одаренного ребенка, родители действительно к нему привязались.

Когда маленький Гу Тан узнал об этих хитросплетениях, он был в ужасе. Ребенку было сложно осознать подобную запутанность чувств. Поняв, что Хуайшэн вовсе не так счастлив, как казалось, Гу Тан по глупости решил разделить с ним горечь своей собственной неудачи.

Разумеется, в тот раз Цзян Хуайшэн снова его осадил.

— Убери этот самодовольный сочувствующий взгляд, — отрезал он. — Мне не нужна твоя жалость. И любовь мне тоже не нужна. То, чем владею я, ты не заработаешь и за сто жизней. А если под «любовью» ты подразумеваешь то дешевое чувство, которое дарит тебе мать…

При упоминании Вэнь Синьи Хуайшэн одарил Гу Тана ослепительной, но ядовитой улыбкой. Она, словно шипы кактуса, безжалостно пронзила хрупкое детское сердце.

Несмотря на юный возраст и желание обмануть самого себя, Гу Тан был вынужден признать: любовь его матери не была чистой. Хуайшэн был прав: ему не требовалось ничье сочувствие. Ему вообще ничего подобного было не нужно.

Да, Гу Тан рано потерял отца, вскоре лишился материнской любви, а затем и дедушки с бабушкой, но он никогда не нуждался в чужом сострадании. Возможно, сказывались наставления отца, а возможно — гены, но чувство собственного достоинства у него было непомерно высоким. Это подтверждалось тем, как быстро он наверстал упущенное и каких выдающихся результатов добился позже. Помимо таланта, в нем всегда жили редкое упрямство и настойчивость.

Но даже если Цзян Хуайшэн резал правду-матку, Гу Тан не желал этого слушать. Словно разъяренный бычок, он бросился к инвалидному креслу Хуайшэна и опрокинул его на землю вместе с седоком! Раз Хуайшэн над ним издевается, а мать не желает заступаться, он отомстит сам. И плевать, если потом его побьют — он примет это как должное.

Перед уходом Гу Тан всё же притормозил: опасаясь, что Хуайшэн уткнется лицом в ворс и задохнется, он милостиво отодвинул кресло, перевернул парня на спину и лишь после этого сердито удалился.

Он не оглядывался, но спустя секунду услышал, как Цзян Хуайшэн, оставшийся лежать на ковре, зашелся в смехе. Этот хохот был настолько безумным, напоминая смех демонов из «Путешествия на Запад», что у десятилетнего Гу Тана мурашки побежали по коже. Он припустил прочь еще быстрее.

Позже он бросил экономке, что молодой господин «случайно упал». По какой-то причине Цзян Хуайшэн не стал доносить на него и даже удалил записи с камер за тот день.

Гу Тан, в свою очередь, сохранил в тайне секрет, который ему доверил Хуайшэн, не обмолвившись ни словом ни отчиму, Цзян Хэ, ни матери. Несмотря на возраст, он был далеко не глуп и понимал: рассказать матери — всё равно что доложить отчиму. Возможно, открытое лицо Гу Тана располагало к откровениям, а его немногословность убеждала людей, что он умеет хранить тайны — со временем ему стали доверять их еще больше.

Сам же Гу Тан не хотел принимать ничью сторону. Он ненавидел всех в этом особняке: и отчима, и изменившуюся мать, и даже младшего брата Цзян Чэна. Все в этой семье были больны на голову!

Но, как гласит жестокая мудрость: «Повзрослев, ты рискуешь стать тем, кого ненавидел больше всего». И как бы Гу Тан ни старался вырасти нормальным, эта искаженная среда оставила в его душе неизгладимый след. Он тоже заболел.

— Гу Тан, почему у тебя такое мрачное лицо?

Цзян Хуайшэн продолжил:

— Я заменю экономку, но не прямо сейчас. Впрочем, если тебе не терпится и ты не в силах больше терпеть её доносы, я могу выставить её хоть сегодня.

Смена прислуги была делом одного слова, но Хуайшэн привык к расчету и всегда искал максимальную выгоду. Он хотел получить что-то взамен.

Гу Тан холодно перебил его:

— Дела семьи Цзян меня, постороннего человека, не касаются.

Цзян Хуайшэну претило это показное безразличие, и он мгновенно ощетинился:

— Что значит «постороннего»? Ты не считал себя чужаком, когда нависал надо мной в той же позе.

Он подался вперед, в его голосе зазвучал яд:

— Помнишь, что ты сказал в прошлый раз, когда едва меня не придушил? Что моя жизнь в твоих руках. Как мило. А теперь, значит, решил отдалиться?

Гу Тан молча выдержал его взгляд.

— Перестань нести бред, — бросил он. — Ты же у нас такой умный, Цзян Хуайшэн. Не говори мне, что забыл, где мы находимся. Это общежитие. У Лин Фэнли есть ключ, и он может вернуться в любую секунду.

Мотоцикл Лин Фэнли конфисковали лишь на время, обязав владельца написать покаянное письмо, так что его возвращение было лишь вопросом времени.

Гу Тан только сейчас окончательно пришел в себя после сна и осознал странность ситуации. Как мог такой проницательный и расчетливый человек, как Цзян Хуайшэн, допустить подобную оплошность?

Если бы Цзян Хуайшэн действительно что-то затеял, разве это не вскрылось бы прямо на глазах у Лин Фэнли?

Голос Гу Тана звучал подчеркнуто жестко:

— Не забывай о контракте. Там четко прописано: никто не должен об этом знать.

Под этим «никто» подразумевались все, кроме них двоих. В конце концов, разве Гу Тан так заботливо не выхаживал молодого господина во время болезни лишь потому, что боялся, как бы тот от дискомфорта окончательно не слетел с катушек? Даже если сам Хуайшэн сохранит их связь в тайне, стоит старому главе семьи Цзян что-то пронюхать — и у Гу Тана начнутся серьезные проблемы.

Цзян Хуайшэн смерил его ледяным взглядом:

— Разве ты сам раньше не искал смерти? Что, теперь внезапно захотелось жить?

— Если бы я действительно решил свести счеты с жизнью, — отозвался Гу Тан, — я бы непременно прихватил тебя с собой.

Хуайшэн усмехнулся:

— Я сделал это нарочно.

Его целью было спровоцировать Лин Фэнли и подтвердить догадку:

— Ты нравишься Лин Фэнли. Неужели сам не заметил?

Цзян Хуайшэн не выносил, когда кто-то претендовал на его собственность, особенно такой глупец. Он был уверен, что Гу Тан не настолько слеп, чтобы увлечься кем-то третьим, но рисковать не хотел. Раньше он лишь подозревал Лин Фэнли, теперь же убедился окончательно: такой тупоголовый и подслеповатый дурак не стал бы так остро реагировать, не будь он влюблен.

— Только из-за Лин Фэнли? — мрачно спросил Гу Тан. — Разве ты сам ему раньше не... «нравился»?

— Он принял меня за девчонку. Что за глупая, поверхностная симпатия? Настоящая привязанность — это когда человек тебе дорог, даже если ты знаешь, что он парень.

— Он мне не интересен, — отрезал Гу Тан. — Что на тебя сегодня нашло?

— Ничего, — бросил Хуайшэн. — Разве тебе не по душе риск? По-моему, так даже интереснее.

Лишь с появлением Лин Фэнли он осознал, как мало рычагов влияния на Гу Тана у него осталось. Деньги его не прельщают, семейные узы не держат... Неужели после пересадки костного мозга Гу Тан просто упорхнет от него, словно оперившаяся птица?

Однако ему всё еще приходилось считаться со старым господином Цзяном. У Хуайшэна было слишком мало реальной власти и богатства; сейчас он оставался лишь «молодым господином», а не патриархом, держащим всё под контролем. Он не смог избавиться даже от этого надоедливого третьего лишнего — Лин Фэнли.

Это бессилие доводило Цзян Хуайшэна до исступления, и он решился на безрассудный поступок лишь для того, чтобы выплеснуть гнев. Их отношения всегда напоминали запутанный клубок, но теперь, с появлением новой тайны, нити затянулись в тугой, неразрывный узел.

Гу Тан мазнул взглядом по безупречному лицу Цзян Хуайшэна, внезапно подошел к двери и со щелчком провернул замок.

Сердце Хуайшэна пропустило удар.

— Что ты делаешь? — вырвалось у него.

Гу Тан вытер капли воды с лица салфеткой, небрежно развернул еще одну конфету и с хрустом разгрыз её.

— Думаю, ты прав, — бросил он.

Встреча с Лин Фэнли, выходки Хуайшэна, а следом еще и звонок матери — всё это сплелось в один пылающий костер внутри него. Ярость требовала выхода. Раз уж Хуайшэну так не терпится испытать острые ощущения, Гу Тан готов идти до конца.

Глава 22

Кровати в общежитии были совсем узкими, едва ли метр в ширину. Даже если бы двое мужчин легли вплотную друг к другу, им было бы невыносимо тесно. Потолок здесь казался так низко, что высокий человек мог дотянуться до него рукой, даже не вставая. Конструкция с рабочим столом внизу делала двухъярусную кровать слишком высокой и неустойчивой.

Цзян Хуайшэн впервые в жизни чувствовал эту пугающую тряску и громкий скрип каркаса, который, казалось, вот-вот развалится. Молодой господин привык летать бизнес-классом или на частном самолете семьи — комфорт там был несравним с этой хлипкой деревянной постелью.

Они и без того занимались чем-то невероятно волнующим, а страх, что кровать вот-вот рухнет, лишь сильнее подстегивал адреналин. Гу Тан видел, как Цзян Хуайшэн крепко вцепился в узкие перила, а его дыхание сбилось.

Лисьи глаза были плотно зажмурены, густые ресницы прикрывали темные зрачки. Но даже так Гу Тан кожей ощущал его страх и возбуждение по дрожи тела и учащенному сердцебиению. Он прижался губами к самому уху Цзян Хуайшэна и намеренно выдохнул в него:

— Чего ты боишься… Я тебя держу.

Лицо Цзян Хуайшэна вспыхнуло еще сильнее. Он резко открыл глаза и, словно дикая лиса, яростно уставился на Гу Тана.

Здоровье Цзян Хуайшэна оставляло желать лучшего, поэтому он никогда не занимался экстремальным спортом. Богатство позволяло ему без колебаний покупать билеты в любой парк развлечений или даже арендовать его целиком, но из-за того, что в детстве он постоянно попадал в больницы, его тело оставалось слабым. Он никогда не пробовал захватывающих аттракционов — разве что карусели да игрушечные поезда.

Безопасность. Для Цзян Хуайшэна в любом деле существовало лишь одно требование: абсолютная безопасность.

Но сейчас он ощутил невесомость. Кровать была такой маленькой, узкой и ветхой, что деревянные доски, казалось, вот-вот треснут, и он жалко рухнет вниз. Сегодня Гу Тан навел здесь порядок: на столе стояли полки, лампа... Не ударится ли он при падении обо что-нибудь острое?

Гу Тан был сверху. Если они упадут вместе, Цзян Хуайшэн станет для этого ублюдка живой подушкой. Он невольно оскалился и со всей силы укусил Гу Тана за плечо.

На том месте больше не осталось следов: Гу Тан унаследовав телосложение Вэнь Синьи, на котором редко задерживались шрамы. Даже если его кожа обгорала на солнце, после шелушения она становилась еще безупречнее, чем прежде. Любая рана затягивалась за пару недель, не оставляя и намека на то, что он был ранен.

Но Цзян Хуайшэн подсознательно впился зубами в то же самое место, выражая острыми клыками свой страх.

— Молодой господин, вы не собака, кусайте нежнее.

Гу Тан обхватил подбородок Цзян Хуайшэна, заставляя его разомкнуть челюсти:

— Не бойся, кровать прочная. Я проверил: ножки намертво закреплены в полу и соединены с бетонной плитой. Если не случится землетрясения, она не рухнет.

Даже если бы доски подвели, силы рук и реакции Гу Тана хватило бы, чтобы не дать партнеру упасть. Эта тесная койка в общежитии стала их первым опытом в поисках острых ощущений.

Гу Тан спустился с кровати, встал на табурет и, подхватив лежащего Цзян Хуайшэна, одним движением увлек его за собой вниз. Он был по-настоящему силен и твердо стоял на ногах; во время этого маневра его нижняя часть тела оставалась абсолютно неподвижной.

Шторы в комнате и на балконе были плотно задернуты. Гу Тан отвел Цзян Хуайшэна в ванную.

Оказавшись обнаженным перед окном, Цзян Хуайшэн воскликнул:

— Ты что, с ума сошел?!

Несмотря на то, что снизу их прикрывала стена, появиться в таком виде перед людьми было бы крахом всякого достоинства. В следующую секунду, когда Гу Тан прижал его к стене лицом к стеклу, Цзян Хуайшэн едва не задохнулся от ярости — ему хотелось убить Гу Тана.

Их общежитие находилось на седьмом этаже. В здании были лифты, а напротив стояли другие корпуса. Внизу постоянно сновали студенты, преподаватели и родители. Кто мог гарантировать, что в этой толпе не найдется кого-то слишком зоркого?

Гу Тан усмехнулся:

— Чего ты боишься? На стекле пленка, она односторонняя.

Гу Тан и сам не любил чужих взглядов. Все окна в его комнатах обычно заклеивались матовым покрытием. Сегодня днем, разбирая вещи, он достал изготовленные на заказ пленки и сразу наклеил их на все окна: в ванной, на балконе и даже на ту маленькую форточку. Теперь снаружи можно было увидеть лишь размытые тени, но никак не разобрать происходящее внутри.

Цзян Хуайшэн узнал знакомую защиту. Пленка не была просто белой — ее украшали милые рисунки из серии «Лесное окно». Маленькие олени, кролики и медведи невинно взирали на него, словно насмехаясь над его паникой.

Сердце немного успокоилось, но он все равно проворчал:

— Откуда мне знать, что ты наклеил ее правильно?

Гу Тан прикусил его ухо:

— Закончив, я специально спустился вниз, чтобы проверить своими глазами. Изнутри ничего не видно.

С такой пленкой даже изнутри видны лишь размытые контуры, а снаружи — только сам рисунок. Чтобы что-то разглядеть, пришлось бы открыть окно. На балконе висела односторонняя светопропускающая пленка для приватности, но Гу Тан дополнительно задернул плотные шторы, которые установил сам.

У Гу Тана было исключительное зрение: он мог попасть в ивовый лист со ста шагов и разглядеть муху за десятки метров. Если он утверждал, что ничего не видно — значит, другие точно ничего не увидят.

— Ты просто бесстыдник! — отчитал его Цзян Хуайшэн. — Извращенец, ты ведь давно этого хотел!

— В моем доме всё так же, — отозвался Гу Тан. — Это просто меры безопасности, чтобы избежать утечки личной информации. К тому же сегодня инициатива была не моей. Кто первым рискнул быть обнаруженным и сел на меня? Я лишь исполнил ваше желание, молодой господин Цзян, так что не будьте лицемером.

Цзян Хуайшэн не ответил. Ритмичные движения заставили его замолчать; он лишь мысленно проклинал мерзавца, не в силах вытолкнуть из себя ни одного связного предложения.

Их забава продлилась недолго: приближалось время ужина, и еда, заказанная экономкой, уже ждала внизу.

Гу Тан вежливо отстранился. Он быстро принял душ, переоделся в чистое и воспользовался цветочной водой, чтобы перебить запахи.

— Ты сегодня почти не двигался, так что прими душ сам, — бросил он Цзян Хуайшэну, остававшемуся в ванной. — А я спущусь подготовить ужин.

Выходя, Гу Тан предусмотрительно запер дверь, чтобы никто не зашел.

Еду принесла лично экономка. Гу Тан, чьи волосы еще не до конца просохли после душа, многозначительно посмотрел на нее:

— Мы оба работаем на семью Цзян. Я просто исполняю приказы, и матери об этом докладывать не стоит, верно?

Экономка притворилась, что не понимает:

— Молодой господин Гу, о чем вы? Я вас не совсем понимаю.

— Ничего, — отрезал Гу Тан. — Я лишь о том, что если это повторится, ваша жена получит фотографии, на которых вы флиртуете с горничной семьи Цзян.

Экономка могла бы продать его за деньги — мораль у таких людей была весьма гибкой. Возможно, он и не спал со служанкой, но флирта и двусмысленных шуток было вполне достаточно.

Мужская слабость. Впрочем, жена экономки тоже была не промах. Гу Тан не стал бы вмешиваться в чужие семейные дела, если бы не нуждался в рычаге давления. Он давно перестал быть наивным ребенком и понимал, что не каждый брак строится на любви. Зная вспыльчивый нрав супруги экономки, можно было не сомневаться: получи она фото, она бы вцепилась мужу в лицо и припугнула горничную, но разводиться бы не стала.

Лицо экономки мгновенно изменилось, приняв подобострастное выражение:

— Что вы такое говорите, молодой господин Гу? Я ничего подобного не делал!

Гу Тан не стал развивать тему. Возможно, экономка и заметала следы, не передавая сведения лично, но его это мало заботило.

— Правда? Если мама снова позвонит в ближайшее время и я останусь недоволен, мне придется расстроить кого-нибудь еще.

Будь экономка порядочным человеком, он бы так не поступил. Но раз она сама была нечиста на руку, ответные меры были вполне заслуженны. Раз он смог узнать о ее интрижке с горничной, то без труда вычислил бы и переписку Цзян Хэ с экономкой, и деньги, которые тот переводил на счет ее жены.

Гу Тан не афишировал свои навыки в информатике. Методы, которыми он владел, не описывались в учебниках — он освоил их самостоятельно, практикуясь в сети с иностранными друзьями.

Бросив напоследок эти слова, Гу Тан забрал еду и ушел.

Мать твердила ему по телефону: «Не думай, что у тебя выросли крылья только потому, что ты стал взрослым». Гу Тан так и не думал. Напротив, он понимал, что его крылья еще не окрепли и он слишком слаб, чтобы противостоять отчиму. Но это не мешало ему выпускать когти.

Теперь он был взрослым. Ему больше не нужно было бояться похитителей на улице или того, что его лишат возможности учиться. Раз матери было на него наплевать, ей не стоило звонить и притворяться заботливой, лишь чтобы в очередной раз отчитать его.

Госпожа Вэнь привыкла к тотальному контролю, но Гу Тану это было не по душе. Постепенно он даст ей понять: никто не остается слабым и бесправным ребенком навсегда.

Возможно, некоторые люди остаются трусливыми всю жизнь — подобно слоненку, которого приковали цепью и избивали до крови, пока в нем не угас дух сопротивления, даже когда он превратился во взрослого слона.

Но Гу Тан не был таким слоненком. Даже будучи совершенно беспомощным ребенком, он осмеливался устраивать засады и избивать тех, кто оскорблял его отца.

Его самолюбие было скрыто под мягким слоем хлопка, но сам он никогда не был хлопком. Алмаз с острыми гранями не превратится в вату только от того, что жизнь пытается его сломить.

Любовь и привязанность ребенка к матери тоже не вечны. Десяти лет вполне достаточно, чтобы они окончательно угасли.

Глава 23

Вскоре мероприятия по набору новичков завершились. Ни Цзян Хуайшэн, ни Гу Тан не принимали участия в праздничном концерте.

Гу Тан не любил публичные выступления, а Цзян Хуайшэну это было просто неинтересно — он предпочитал роль закулисного организатора.

Единственным из их комнаты, кто вышел на сцену, был Линь Фэнли. Рыжеволосый юноша в военной форме исполнил номер с нунчаками, сорвав бурные аплодисменты. На следующий день его сияющее лицо и огненные волосы уже красовались на «стене признаний» университета.

Вернувшись, Линь Фэнли с гордостью заявил:

— Ну как вам? Мои нунчаки были потрясающими!

Он не стал спрашивать Цзян Хуайшэна, понимая, что тот наверняка пропустил выступление. Но и Гу Тан ответил равнодушно:

— Я не смотрел.

— Но ведь все первокурсники обязаны были там присутствовать! Как вы могли не видеть?!

Это был вечер в честь поступления, и все новички должны были собраться в актовом зале, чтобы оценить таланты немногих избранных. Линь Фэнли целый месяц готовился к этому выходу!

— Я искал подработку и всё время смотрел в телефон, — отрезал Гу Тан.

Он не нападал на Линь Фэнли намеренно — он и правда пропустил почти все номера.

Согласно его плану, четыре года в университете были лишь переходным этапом. Он специализировался на психологии, и сокурсники вряд ли могли быть ему чем-то полезны в будущем. В юности Гу Тан любил заводить друзей, но с годами стал более закрытым, не желая тратить силы на пустое общение. Друзья рано или поздно расставались, а чувства угасали. К тому же во время учебы ему приходилось осваивать огромные объемы информации. Чтобы преуспеть в каждом предмете, он тратил всё свое время и энергию без остатка.

Линь Фэнли это явно задело:

— Экзамены позади, разве на философском факультете не самое свободное расписание? У вас же почти нет пар, даже меньше, чем у нас.

Линь Фэнли поступил по спортивной квоте как баскетболист. В легкой атлетике он не был так одарен, как Гу Тан, но благодаря упорству того и его блестящей успеваемости, самому Гу Тану не пришлось полагаться на спорт, чтобы попасть в университет Б. Линь Фэнли смог поселиться с ними только потому, что заранее разузнал график Гу Тана.

Учебный год только начинался. Военная подготовка шла сразу после приветственного вечера, а до лекций оставалось время. Гу Тан явно слишком суетился.

— Ты думаешь, все бездельничают так же, как ты?

Вторым человеком в комнате, сосредоточенно печатавшим на компьютере, был Цзян Хуайшэн. Одетый в светло-серую рубашку и черные брюки, он выглядел как настоящий бизнесмен. Несмотря на юный возраст, на его имя уже было зарегистрировано множество компаний. В старшей школе он не мог уделять им должного внимания, поручая дела профессиональным менеджерам, но теперь взялся за решение накопившихся проблем. Он даже не пошел на вечеринку, предпочтя провести онлайн-встречу в Сыхэюане.

Он приехал сюда только для того, чтобы продолжить работу после регистрации первокурсников и обязательной проверки общежитий. Для удобства Цзян Хуайшэн поставил на стол стационарный компьютер, чтобы не возиться с тяжелым ноутбуком.

Гу Тан не был так богат и не владел бизнесом, но тоже был по горло занят. Ему предстояло получить множество свидетельств: от второго уровня Национального экзамена по информатике до сертификатов по английскому и другим иностранным языкам. Навыки у него были, но в то время наличие «корочки» ценилось выше, чем простое подтверждение умений. Многие экзамены были недоступны ему до совершеннолетия, и теперь приходилось наверстывать упущенное. Даже если подготовка не требовала колоссальных усилий, ему все равно нужно было изучить структуру тестов, чтобы не тратить время и деньги на пересдачи.

Расписание на философском факультете и правда было свободным, но это не означало, что Гу Тан мог расслабиться. Он планировал посещать множество лекций в качестве вольного слушателя. В университете Б хватало талантов, и почти каждый профессор был выдающимся специалистом — Гу Тан хотел взять от обучения максимум.

Линь Фэнли, чувствуя себя лишним на этом празднике продуктивности, проворчал:

— Ладно, ладно, деловые вы наши. Посмотрим, хватит ли у вас запала, когда начнется военная подготовка.

— Только у меня, — поправил его Гу Тан. — Цзян Хуайшэн в ней не участвует.

От подготовки освобождали в особых случаях: при переломах, болезнях сердца или других тяжелых диагнозах. У Цзян Хуайшэна не было проблем с сердцем, но его заболевание крови создавало немало трудностей. Его физическая форма не дотягивала до нормы, а любая травма, полученная на тренировке, заживала крайне долго. Ради здоровья молодого господина и спокойствия инструкторов Цзян Хуайшэну было лучше остаться в стороне.

Лицо Линь Фэнли стало еще мрачнее. Зная характер Цзян Хуайшэна, он был уверен: тот обязательно заявится на плац, чтобы самодовольно посмеяться над ними.

Однако Линь Фэнли слишком много накручивал. Он постоянно оглядывался по сторонам, за что тут же получил выговор от инструктора:

— Куда смотришь? Выйти из строя, двадцать отжиманий!

Цзян Хуайшэна он так и не увидел, а уж тем более его насмешливого лица.

Молодой господин действительно прибыл на полигон, облаченный в тонкую солнцезащитную куртку, маску и очки, и скрываясь под зонтом. Он заранее разузнал, где тренируется философский факультет, и безошибочно отыскал Гу Тана в толпе.

Гу Тан выделялся идеально прямой осанкой и почти военной выправкой. В этом университете, где хватало рослых северян, его рост выше 190 сантиметров не был пределом, но для Цзян Хуайшэна он был самым красивым. Иные великаны под два метра казались слишком грузными, другие — тощими и долговязыми, как бамбуковые шесты. Фигура же Гу Тана была безупречно пропорциональной.

Стандартная камуфляжная форма сидела на нем идеально, не топорщась и не вися мешком. Даже энергичные инструкторы, привыкшие стоять по струнке, не выглядели более впечатляюще, чем он.

Офицеры тоже не были слепыми: Гу Тана назначили временным командиром отряда. Стоя в первом ряду, он демонстрировал образцовую выучку.

Зрение Цзян Хуайшэна не уступало зрению партнера. Окинув взглядом тренирующихся, он заметил множество влюбленных глаз — как девичьих, так и юношеских, — прикованных к Гу Тану. Парни же в основном завидовали. В конце концов, статус образцового бойца в камуфляже и с таким лицом давал неоспоримое преимущество в поисках пары.

Раньше Цзян Хуайшэн не воспринимал такие взгляды всерьез. У выдающихся людей всегда много поклонников, и он сам не был обделен вниманием. Но теперь вид этих жадных глаз вызывал у него отчетливое чувство дискомфорта.

В школьные годы Гу Тан был образцовым учеником: уважал учителей, соблюдал дисциплину, блистал в спорте и преуспевал во всех науках. Получая любовные письма, он, даже не вскрывая, сразу передавал их классному руководителю. После такого мало кто осмеливался писать ему снова.

Конечно, находились и те, кому было плевать на успеваемость — их подзадоривал сам вызов: покорить такого статного и неприступного красавца. Но с ними Цзян Хуайшэн разбирался за кулисами. Изначально он делал это не ради спокойной учебы Гу Тана, а просто потому, что не мог смириться с его свободой.

Бег на стадионе, пылкая юношеская влюбленность, чье-то спасение — всё это было недоступно Цзян Хуайшэну, а значит, должно было быть недоступно и Гу Тану. В каком-то смысле он считал его своей второй половинкой, противоположной стороной черного и белого.

Он знал: даже не вмешайся он тогда, Гу Тан не позволил бы себе лишнего. Тот был фанатично предан правилам. Но теперь школа осталась позади. Отношения в университете уже не считались запретным плодом, а тот факт, что Гу Тан в восемнадцать лет предложил такой абсурдный контракт, доказывал: он куда безумнее, чем казалось.

Цзян Хуайшэн знал: чем строже человек придерживается правил, тем безумнее он становится, переступив черту.

Несмотря на палящее солнце, его сердце словно пропитал темный, густой и липкий яд. Контракт Гу Тана предполагал неразглашение — неужели тот хотел оставить себе лазейку для нормальных отношений, сохранив их связь в тайне? Рассудком он понимал, что Гу Тан не такой, но ревность иррациональна. К чему психопату мораль и этика? Когда Гу Тан терял голову, ему было плевать на собственную жизнь, так стоило ли сейчас заботиться о приличиях?

Они были далеко друг от друга, но холодный, гнетущий взгляд Цзян Хуайшэна ощущался почти физически. Гу Тан обернулся и сразу узнал его. Несмотря на то, что лицо молодого господина было скрыто шляпой, маской и очками, он узнал бы его из тысячи.

Что еще задумал этот господин? Военная подготовка не доставляла удовольствия: первый же день под палящим солнцем, отработка стойки «смирно», строевого шага и «позы всадника» превратились в сплошное мучение.

— Гу Тан, покажи пример!

Гу Тан отвел взгляд и безупречно выполнил гусиный шаг. Закончив демонстрацию, он снова посмотрел в сторону зонта, но Цзян Хуайшэна там уже не было. Он решил не гадать, что на уме у этого парня.

Когда после тренировки Гу Тан вернулся в общежитие, его встретил мрачный взгляд.

— Где ты был после занятий?

Гу Тан вытирал пот, спеша в душ:

— Инструктор задержал нас для дополнительной тренировки. Сказал, что позже мы будем участвовать в показательном выступлении.

По окончании военной подготовки проводилась инспекция и парад.

— Ты и правда любишь хвастаться, — кисло заметил Цзян Хуайшэн. — Наверняка многим красавицам ты приглянулся. Не думаешь завести с кем-нибудь из них роман?

Гу Тан потерял дар речи.

— За кого ты меня принимаешь? Это в нашем контракте прописано, что у тебя не может быть никого другого — по крайней мере, в эти четыре года.

Несмотря на сложные отношения родителей Цзян Хуайшэна, Гу Тан не выносил распущенности высшего света. Зная, к какой семье принадлежит молодой господин, он настоял на этом пункте.

— Контракт ограничивает только меня, но не тебя.

— Тогда можем добавить пункт, — отрезал Гу Тан. — Меня это не интересует.

Цзян Хуайшэн скривил губы:

— И с парнями не станешь?

— Я никого не буду искать.

Гу Тан прекрасно понимал, что его психическое здоровье не в порядке. Даже после расставания с Цзян Хуайшэном он не планировал жениться и заводить детей, как обычные люди. Похоже, он не испытывал тяги к мужчинам, но и не собирался вступать в отношения с женщиной лишь ради создания видимости счастливой семьи.

Из-за матери Гу Тан не доверял ни браку, ни любви. Возможно, в этом мире и существовало прекрасное чувство, но ему не суждено было встретить такую чистоту. Он любил детей, но не верил, что станет хорошим отцом. Разве что когда-нибудь, если будет готов, он усыновит ребенка из приюта. К тому же, связавшись с Цзян Хуайшэном, он чувствовал себя оскверненным и телом, и разумом. Выбравшись из одной бездны, он угодил в другое болото. Человеку, покрытому грязью, не стоит пачкать других.

Гу Тан не озвучил эти мысли, но Цзян Хуайшэн всё понял и саркастически усмехнулся:

— Лицемер.

— Что бы вы ни говорили, не могли бы вы отойти? Мне нужно в душ.

Он весь промок от пота, и близость Цзян Хуайшэна вызывала у него дискомфорт.

— Надень это.

Цзян Хуайшэн протянул ему браслет, похожий на резинку для волос: красная нить с двумя милыми золотыми кроликами. Обычно такие вещи носили девушки. Гу Тан не был художником и не отращивал длинные волосы, так что подобный аксессуар был ему ни к чему.

— Что это?

Цзян Хуайшэн с непроницаемым лицом произнес:

— Это знак того, что ты занят. Не волнуйся, я такое носить не стану — не хочу, чтобы в семье Цзян превратно истолковали наши отношения.

Мальчишки, носившие на запястьях подобные резинки, давали понять окружающим, что их сердца уже несвободны. Цзян Хуайшэн хотел использовать эту безделушку, чтобы пометить Гу Тана и заявить на него свои права.

Глава 24

В итоге Гу Тан надел браслет с кроликами, что мгновенно охладило пыл многих потенциальных поклонников. Большинство людей были благоразумны и не стремились заводить знакомства с теми, чье сердце уже занято.

На церемонии закрытия военных учений Гу Тан сменил камуфляж на внушительную форму почетного караула. Белоснежный мундир добавил его облику нотку аристократической элегантности. Форму можно было взять напрокат, но Гу Тан, не любивший чужие вещи, предпочел ее купить.

Впрочем, уже той же ночью мундир превратился в ненужный реквизит, брошенный на пол, а красный браслет с запястья Гу Тана перекочевал в рот молодого господина. Красная нить на фоне бледных, словно нефрит, щек и покачивающиеся золотые кролики — это было поистине завораживающее зрелище.

У Гу Тана не осталось четких воспоминаний о той ночи. В памяти лишь отпечатался образ молодого господина, который с покрасневшими глазами сам напоминал испуганного кролика.

После военной подготовки жизнь в кампусе вошла в привычную колею. Университетские будни тянулись однообразно: профессора читали лекции, а студенты старательно конспектировали, выполняли задания или, прячась за партами, потихоньку играли в телефонах.

Многие студенты, устав от напряженной атмосферы старшей школы, в университете предпочитали расслабиться и не выпускали из рук телефоны.

Учебные программы на разных факультетах разительно отличались. У технарей и инженеров расписание было забито до отказа, напоминая школьные будни, а из-за сложности заданий и практики по металлообработке нагрузка порой казалась даже выше. Однако на философском и гуманитарном факультетах царила свобода: первокурсники часто обнаруживали, что половина их времени ничем не занята.

Помимо лекций, университетская жизнь кипела благодаря обилию клубов и соревнований. Особое внимание уделялось спортивным играм, вокальному конкурсу и дебатам на Кубок XX. Это были самые влиятельные события в вузе; будучи престижным заведением, Университет Б привлекал столько внимания, что финалы конкурсов даже транслировались по телевидению.

Конечно, для студентов старших курсов приоритетом были стажировки в крупных корпорациях или запуск собственного бизнеса. Но для Линь Фэнли первый год состоял из сплошных тренировок. Он вступил сразу в несколько клубов: роликов, боевых искусств и нунчаков — все они пользовались популярностью у спортсменов.

Он даже пытался переманить к себе Гу Тана:

— С твоими данными тебе всё это дастся легко. К тому же за клубную активность начисляют дополнительные баллы, это поднимет твой средний балл.

И правда, многие студенты не горели энтузиазмом и при любой возможности предпочли бы весь день не выходить из общежития. Они участвовали в мероприятиях лишь ради рейтинга, расчетливо выбирая те лекции и активности, которые приносили максимум баллов при минимуме усилий.

Цзян Хуайшэн отнесся к этим затеям с пренебрежением:

— Вступай в студенческий совет. Можешь и дальше следовать за мной: начнешь рядовым в дисциплинарном отделе, а когда я стану президентом совета, назначу тебя главой департамента.

Сам он, разумеется, подал заявку в первый же день и уже в первом семестре занял пост заместителя руководителя отдела внешних связей. Обычно первокурсники начинают с низов и лишь постепенно продвигаются к должностям вице-председателя или председателя, но Цзян Хуайшэн не привык ждать.

Отдел внешних связей отвечал за поиск спонсоров и сбор средств на нужды студентов. Чем больше денег удавалось привлечь, тем прочнее становилось положение руководителя. В сравнении со школой университет был обществом в миниатюре: при всей студенческой наивности здесь уже вовсю работали социальные связи и иерархия.

Обладая огромными ресурсами, молодой господин Цзян тут же внес внушительный вклад в фонд совета и привлек больше корпоративных партнеров, чем университет видел за целый год. С таким темпом он мог рассчитывать на кресло главы отдела уже ко второму семестру, а на пост президента — ко второму курсу.

Кроме того, он вошел в команду по дебатам, где блестяще проявил себя в качестве первого спикера, элегантно и убедительно громя оппонентов. Также он стал заместителем руководителя университетской газеты. Эти три структуры обладали реальным влиянием в кампусе.

Если бы Гу Тану понадобились дополнительные баллы, Цзян Хуайшэн мог бы организовать ему участие в десятке проектов, обеспечив и сертификаты, и высшую стипендию — при условии, что его собственные оценки не будут совсем уж провальными.

— Я не собираюсь вступать в твои организации, — отрезал Гу Тан. — Я выбрал только одно — клуб марафонцев.

Став членом клуба с проверенной репутацией, Гу Тан быстро зарекомендовал себя, при этом сохранив массу драгоценного времени.

Он не планировал вступать в компьютерный клуб, но подружился с его президентом и был готов участвовать в профильных конкурсах, если таковые появятся.

Что касается романтики, которой так жаждали студенты, то в расслабленной атмосфере университета привлекательные люди — независимо от пола — всегда были окружены вниманием. Особенно много признаний посыпалось на Гу Тана после того, как он пронес знамя в составе почетного караула.

В ответ на любые попытки сблизиться Гу Тан просто демонстрировал свой браслет, давая понять, что его сердце занято.

Некоторые были настойчивы:

— Старший, а кто ваша девушка? Она красивая?

Вспоминая утонченное лицо молодого господина, Гу Тан отвечал:

— Очень красивый. Немного вспыльчивый, но личность выдающаяся.

Слово «выдающийся» быстро отсеивало тех, кто считал себя недостаточно ровней такому человеку.

Однако университет был огромен, и упоминания о Гу Тане на «стене признаний» привлекали внимание не только студентов, но и выпускников, и даже людей со стороны.

Некоторые особо бесцеремонные особы открыто искали острых ощущений: «Я слышала, старший подрабатывает. Может, я и не так хороша собой, как твоя девушка, зато у меня характер лучше, да и денег побольше».

Гу Тан, разумеется, отсекал подобные предложения одной фразой: «Он и красивее тебя, и богаче».

Слухи разлетались мгновенно. Хотя таинственную пассию Гу Тана никто не видел, за ней закрепилась слава богатой и невероятно эффектной женщины со скверным характером. Те, кому Гу Тан отказал, и те, кто ему просто завидовал, подливали масла в огонь, превращая сплетни в грязные обвинения.

Одни заявляли, будто Гу Тан пользуется дорогим компьютером и носит брендовую обувь, но при этом умудряется получать пособия для малоимущих. Другие и вовсе твердили, что его «девушка» — на самом деле некрасивая старуха, а сам он — обычный жиголо. На университетских форумах его клеймили двуличным бездельником.

Градус напряжения рос. Однажды в столовой Линь Фэнли не выдержал: он в ярости ударил одного из сплетников, выбив тому передний зуб.

— Гу Тан за один марафон может заработать сто тысяч, на черта ему твои богачки? Ты, жаба плешивая, что за чушь ты несешь?!

Пострадавший был невзрачен: девушка, которая ему нравилась, когда-то призналась Гу Тану и получила отказ. Пытаясь утешить ее и выслужиться, он не придумал ничего лучше, как обливать конкурента грязью, получая извращенное удовольствие от унижения идеального соперника.

— Прекратите драку, — вмешался Гу Тан, не давая ситуации окончательно выйти из-под контроля.

Парень с выбитым зубом, зажимая окровавленный рот, дрожащим пальцем указал на Линь Фэнли:

— Я... я засужу тебя!

Гу Тан заслонил собой друга. Его привычная мягкость сменилась ледяным взглядом:

— Отлично. Я как раз записал, как ты распространяешь клевету. Подадим друг на друга в суд.

Гу Тан заслонил собой Линь Фэнли. Его привычная мягкость сменилась ледяным взглядом:

— Отлично. Я как раз записал, как ты распространяешь клевету. Подадим друг на друга в суд.

Хотя Линь Фэнли понес наказание за драку, всё ограничилось написанием объяснительной. Камеры видеонаблюдения подтвердили: зачинщиком травли был другой студент, а Линь Фэнли действовал из дружеских чувств и праведного гнева. Если бы пострадавший отказался от примирения, Гу Тан был готов довести дело о клевете до суда.

При посредничестве Гу Тана, семьи Линь и руководства вуза конфликт удалось уладить: сплетник принес извинения, Линь Фэнли извинился за импульсивную агрессию, и оба написали самокритику.

Школа также выступила с официальным разъяснением: «Расследование подтвердило, что студент Гу Тан не подавал заявок на пособия. Он является получателем национальной стипендии от философского факультета». К заявлению приложили выписку: даже в Университете Б его почти идеальные оценки и баллы за внеклассную работу делали его кандидатуру на стипендию неоспоримой. «Мы призываем всех воздерживаться от искажения фактов и поддерживать гармонию в кампусе».

Инцидент не вызвал долгого резонанса, однако главный зачинщик слухов, имевший, по слухам, влиятельных покровителей, вскоре тихо покинул университет. Многие шептались: «Таинственная подруга Гу Тана приняла меры».

Разумеется, за кулисами всем управлял Цзян Хуайшэн. После этого Гу Тана больше никто не беспокоил. В Университете Б училось слишком много амбициозных людей, и, за исключением горстки скандалистов, ни у кого не было времени на мелкие дрязги.

Тем не менее однокурсники продолжали пристально следить за этой выдающейся фигурой. За все четыре года обучения никто так и не увидел ту самую девушку. Неизменным оставался лишь красный браслет на запястье Гу Тана. Нить обновлялась ежегодно, а золотые фигурки кроликов иногда сменялись котами или собаками. Уникальный дизайн выдавал ручную работу — такие вещи не покупают в обычных магазинах.

Неужели главный сердцеед университета расстался со своей загадочной пассией? Похоже, что нет.

Что касается молодого господина Цзяна и Линь Фэнли — двоих из трех главных красавцев кампуса, — то они были окутаны тайной. Благодаря влиятельным семьям их личные данные оставались под защитой, а любые упоминания в сети быстро удалялись. В центре внимания оставался лишь Гу Тан: у него, казалось, не было связей, а интерес к его имени подогревался старыми слухами.

Сезон выпускных совпал с порой поиска работы, отъездов на учебу за границу, сдачей экзаменов на госслужбу и временем расставаний. Цзян Хуайшэну не нужно было беспокоиться о карьере или будущем. Перед ним встала иная дилемма: четырехлетний контракт с Гу Таном подходил к концу.

Глава 25

Для Гу Тана эти четыре года в университете пролетели особенно быстро.

Самым счастливым периодом в его жизни было время до восьми лет. Тогда счастье казалось чистым и искренним. Бабушка с дедушкой были еще живы, родители крепко его любили, а единственной заботой каждого дня оставались мысли о том, чем бы повкуснее перекусить.

В конце концов, учился он хорошо, а программа начальной школы была простой. Гу Тан без особых усилий получал отличные оценки, заслуживая всеобщую похвалу и комплименты.

Шесть лет — с восьми до четырнадцати — стали самыми смутными и мучительными. В то время он часто уходил в себя, совершенно не понимая, почему дни тянулись так невыносимо долго.

Три года — с пятнадцати до восемнадцати — он провел в старшей школе. Хотя в редкие свободные минуты боль неизбежно возвращалась, свободного времени у Гу Тана почти не оставалось. Огромная учебная нагрузка и давление со стороны семьи практически душили его, и парадоксально, но именно необходимость справляться с этим давала ему хоть какую-то передышку.

В конце концов, он проводил в школе почти по двадцать часов в день, уходя на рассвете и возвращаясь поздно ночью. Дома он превратился в тень. С госпожой Вэнь Синьи или Цзян Хэ он пересекался разве что на каникулах, когда ему требовались деньги.

Тот период не казался совсем уж невыносимым, но тянулся бесконечно долго — особенно во время приступов от лекарств. Боль ощущалась как липкая, влажная и ядовитая паутина, которая намертво приковывала его к месту, лишая возможности пошевелиться.

И только днем, глядя на солнечный свет и пейзаж за окном, он постепенно приходил в себя.

Университет вырвал его из привычной среды и увлек в северный город — полную противоположность родному Цзяннаню. Здесь время словно ускорилось.

Гу Тан по-прежнему был загружен и не прекращал учиться, но теперь программу определяли не родители, а он сам. Он стал свободнее, увереннее в себе и, конечно же, счастливее.

Поскольку матери приходилось заботиться о младшем брате, да и работа отнимала много сил, она — при всем своем недовольстве — не могла заявиться к нему в университет. В лучшем случае она изливала душу по телефону.

Но теперь Гу Тан мог просто положить трубку или ответить дежурной фразой. Он сознательно пропускал ее слова мимо ушей, позволяя матери говорить до хрипоты и не воспринимая из ее глупостей ни звука.

Не видя лиц, вызывавших у него лишь отторжение, и не слыша этих раздражающих упреков, Гу Тан наконец обрел душевный покой. Он научился примиряться с самим собой и постепенно выбрался из болота своего детства.

Он не простил мать, но простил самого себя. В том, что он не был идеальным, не было его вины. Хотя любовь большинства родителей к своим детям бескорыстна и искренна, всегда остается небольшой процент исключений.

В огромном мире даже эта малая доля исчисляется миллионами. Ему просто не повезло, и он оказался среди этого несчастного меньшинства.

Но по сравнению с по-настоящему обездоленными людьми Гу Тану еще крупно повезло: он не прозябал в нищете, а его страдания коренились лишь в эмоциональном одиночестве, безразличии близких и душевном надломе, вызванном резким контрастом с прошлым.

Если бы родители не любили его с самого начала, он, возможно, так не мучился бы. Именно потому, что сначала он познал чистую любовь, а затем потерял ее, он так долго оставался в плену тоски, не в силах вырваться на свободу.

На первом курсе Гу Тан все еще время от времени принимал таблетки — примерно раз в месяц. Он изо всех сил старался найти другие способы справляться с приступами, чтобы не полагаться на лекарства.

К третьему курсу в маленьком флаконе, где раньше хранились пилюли, уже лежали обычные конфеты. Гу Тан усердно чистил зубы и занимался спортом, поэтому даже после целой банки сладостей его зубы оставались здоровыми и красивыми, а фигура — идеальной и завидной.

На дворе стоял июнь. Гу Тан выглянул в окно. Он забронировал столик в популярном кафе, которое располагалось в старом переулке и было отремонтировано самим владельцем. Атмосфера здесь царила приятная, а из окон открывался чудесный вид.

Чтобы побыть в уединении, он специально выбрал отдельную комнату.

На белом столе перед Гу Таном лежали светло-зеленый фисташковый брауни и каштановый пирог.

Это место славилось десертами куда больше, чем кофе. Поговаривали, хозяин научился печь их для своей любимой жены. Ингредиенты были высокого качества, а цены — вполне приемлемыми.

Несколько дней путешествия и долгая жизнь в этом городе оставили совершенно разные впечатления.

Гу Тан впервые столкнулся с северной зимой. Центральное отопление в общежитии сильно отличалось от подогрева пола в старом южном особняке.

К тому же на севере было очень сухо, а осенью даже случались песчаные бури. Без защитного крема кожа на лице мгновенно обветривалась и шелушилась.

Обычно Гу Тан не придавал значения уходу за собой, но чтобы спастись от сухости, ему пришлось тщательно увлажнять лицо и пользоваться лосьоном для тела. И, разумеется, он должен был наносить его и на нежного молодого господина.

Для него самыми запоминающимися моментами этих четырех лет стали снегопады, песчаные бури и долгие прогулки по улицам и переулкам города Б в поисках вкусной еды.

Общение же с преподавателями и однокурсниками не оставило в его памяти глубокого следа.

В отличие от начальной или старшей школы, где с одноклассниками приходилось видеться каждый день, в университете он вряд ли узнал бы сокурсников при случайной встрече на улице — если только не заставлял себя запоминать их лица намеренно. О том, чтобы вспомнить их имена, не могло быть и речи.

Гу Тан смотрел на раскидистое баньяновое дерево за окном, чувствуя, что четыре года пролетели как одно мгновение. Время почти не оставило внешних следов, но отражение в стекле подсказывало: сам он сильно изменился по сравнению с собой прежним.

Тот, кого ждал Гу Тан, толкнул дверь и вошел. Официант предупредительно протянул меню и спросил, что они желают заказать.

Гу Тан ответил: «Пожалуйста, стакан лимонада без сахара».

Он не любил кофе. Даже прожив десять лет в городе А — настоящей кофейной столице, — он так и не пристрастился к этому напитку. Даже в старшей школе, когда из-за стресса требовалось взбодриться, он заваривал крепкий чай.

Правда, Цзян Хуайшэн умел вручную молоть зерна и создавать на пенке искусные рисунки, превращая каждую чашку в произведение искусства, но сам Гу Тан к кофе не прикасался.

Приехав в город Б, он попытался дать напитку шанс, но после первого же глотка отодвинул чашку и вернулся к горячему чаю.

И все же за четыре года его вкусы немного изменились. Он перестал пить крепкий чай, перейдя на более удобный бутилированный холодный чай с легким ароматом жасмина.

Или вот на такой лимонад — без сахара, с едва уловимой горчинкой свежего лимона.

Люди меняются, и даже его привычки не стали исключением.

Гу Тан спросил сидящего напротив мужчину: «Тебе как обычно, американо со льдом?»

Цзян Хуайшэн покачал головой: «Нет, лимонада будет достаточно».

В этот особенный и важный день Гу Тан и Цзян Хуайшэн встретились в кафе. Защита дипломов прошла в мае, и оба они, без сюрпризов, вошли в список лучших выпускников.

Однако Гу Тан отказался от защиты второй дипломной работы, поскольку по плану должен был уехать на учебу за границу.

Закончив с диссертацией, он с головой ушел в подготовку к отъезду.

После летних каникул он не вернется в город А и, уж конечно, не станет шпионить за своим отчимом Цзян Хэ, как того требовали.

Цзян Хуайшэн не притронулся ни к десерту, ни к лимонаду. Он лишь пристально посмотрел на Гу Тана и спросил: «Ты уладил все формальности для выезда за границу?»

Гу Тан кивнул. Он сделал гораздо больше.

Во время зимних и летних каникул в университете он притворялся прежним, чтобы усыпить бдительность родителей.

На каникулах он по-прежнему возвращался в тот маленький городок, чтобы навестить могилу отца, и ненадолго там останавливался.

Разница заключалась в том, что теперь он задерживался там дольше, чем во времена учебы в средней или старшей школе. В конце концов, статус студента университета позволял ему долю бунтарства.

Но на самом деле за время этих летних каникул Гу Тан постепенно вывез из дома абсолютно все вещи.

Старые фотографии и все памятные для него предметы были спасены. С помощью камер и пленки он запечатлел этот дом во все четыре времени года, зафиксировав каждую деталь и сохранив их на видео.

Листья деревьев во дворе, посаженные некогда вместе с семьей цветы, горшки, царапины, оставленные им на столе, и вся мебель — все это переехало в новый дом, который Гу Тан купил в другом городе.

Чтобы полностью стереть следы своего присутствия, он даже арендовал грузовик и сам, засучив рукава, вещь за вещью перетаскал все в кузов.

Новое жилье было оформлено на юридическое лицо, а не лично на Гу Тана. Даже имей отчим и биологическая мать безграничные средства, они никогда бы не вышли на этот след.

Эту старую мебель следовало беречь, словно экспонаты в музее.

Теперь он стал совершеннолетним и имел полное право распоряжаться недвижимостью. Втайне, разобравшись с вещами и воспоминаниями, он переоформил право собственности и продал старый дом соседу, которому доверял.

Просьб у него было немного: он лишь выразил надежду, что соседская семья станет хорошо заботиться о доме, а в остальном они вольны делать все, что пожелают.

Никто, кроме самого Гу Тана, не знал о существовании нового дома, хранившего воспоминания его детства. Его единственная слабость, которой могла бы воспользоваться мать, исчезла вместе с вещами.

Но прежде чем сделать следующий шаг, он вспомнил об обещании, данном четыре года назад.

Гу Тан достал из сейфа соглашение. Затем вытащил из портфеля миниатюрный белый шредер. Бумаги скользнули внутрь и превратились в мелкие клочья.

Сегодня он пришел, чтобы объявить Цзян Хуайшэну о выполнении обязательств: «Срок действия нашего контракта истекает сегодня. Я стер все следы прошлого, и теперь пришел черед выполнить мою часть сделки. Давайте назначим операцию как можно скорее. Я готов пройти все обследования и полностью содействовать процессу донорства».

Если не произойдет никаких непредвиденных обстоятельств, об этой операции узнает лишь узкий круг людей, а Цзян Хэ поставят перед фактом только после ее успешного завершения.

Гу Тан с улыбкой изогнул губы. Он с нетерпением ждал момента, когда увидит разочарование на лице отчима, когда все его надежды рухнут. А перед самым отъездом он преподнесет госпоже Вэнь Синьи и Цзян Хэ еще один большой подарок.

«Я сам займусь местом проведения операции и найму врачей», — ответил Цзян Хуайшэн. Он ценил свою жизнь больше всего на свете и не допустил бы ни единой ошибки. Ему требовались лучшие специалисты и самые безопасные условия.

Гу Тан ничуть не сомневался в его словах. Он слегка постучал пальцами по столу и вежливо спросил: «А перед этим — в последний раз?»

Раз уж в самом начале присутствовал элемент ритуала, то и финал должен быть логичным.

Цзян Хуайшэн затаил дыхание и бросил на него короткий взгляд: «Ты извращенец…»

Он не отказался, а значит — согласился.

Глава 26

После дружеской беседы они в тот же день вернулись в город А. Раз уж всё началось там, то и закончиться должно было там же.

За последние четыре года Гу Тан редко бывал на этой вилле, но она по-прежнему содержалась в чистоте и порядке.

Раздался короткий звуковой сигнал.

«Уборка завершена».

Хотя он здесь не жил, именно сюда он перевез многие свои тайные вещи. Тем не менее, Гу Тан всё так же не пускал посторонних в свою комнату, дистанционно управляя роботом-пылесосом через приложение для регулярной уборки.

Этим утром Гу Тан толкнул дверь в свои покои. Серый металлический робот уже вернулся на базу.

Устройство было оснащено функциями автоматического пополнения воды и самоочистки.

Он запустил уборку еще до посадки в самолет, и теперь плитка на полу блестела от чистоты — по ней было приятно пройтись даже босиком.

Гу Тан открыл жалюзи, впуская внутрь свежий воздух.

Комната была оборудована системой дистанционного видеонаблюдения, а на этаже работала приточная вентиляция, так что воздух оставался свежим, даже если двери и окна долгое время были заперты.

Новый дом, где Гу Тан хранил свои вещи, был защищен так же надежно, так что даже во время учебы за границей ему не придется беспокоиться, что воры или посторонние посягнут на его имущество.

Хотя эти вещи не представляли особой материальной ценности, человеческая натура непредсказуема. Попадись ему неблагонадежный человек, он мог бы испортить эти кажущиеся хламом предметы, которые для самого Гу Тана оставались бесценными сокровищами.

Гу Тан проверил записи с камер видеонаблюдения, убедился, что никаких признаков проникновения нет, после чего понес тяжелое зимнее одеяло вниз, в прачечную.

Прислуга дома Цзян тепло и вежливо приветствовала его: «Сяо Тан, ты вернулся? Уже окончил университет? Теперь будешь часто здесь бывать?»

Гу Тан вежливо отделался общими фразами, уклонившись от прямого ответа.

За чистоту пола мог отвечать робот-пылесос, а за циркуляцию воздуха — приточная вентиляция.

Однако вытирать пыль со стола ему все равно приходилось самому. Да и на кровати все еще лежало зимнее одеяло.

В школьные годы Гу Тан обычно приносил его сюда перед окончанием летних каникул и отдавал работникам.

Когда он возвращался после зимних праздников, одеяло всегда было пушистым, мягким и источало неповторимый аромат свежести, словно прогретое на солнце.

Слуги пользовались общими стиральными машинами. В вилле была обустроена отдельная прачечная для химчистки и машинной стирки разных видов одежды.

У Гу Тана здесь стояла собственная стиральная машина, которую он обычно держал запертой. Он загрузил постельное белье, на котором привык спать, и остался ждать, пока цикл стирки завершится.

После отжима он вынес одеяло во двор, под теплое послеполуденное солнце. Вскоре ткань, служившая ему верой и правдой четыре или пять лет, снова сделалась пушистой и мягкой.

С наступлением лета кровать в комнате Гу Тана застилали искусно сплетенным соломенным ковриком ручной работы.

Со временем люди вокруг все чаще переходили на маты из ледяного шелка, но он по-прежнему хранил верность соломенным коврикам из детских воспоминаний, источавшим легкий травянистый аромат.

Он не признавал бамбуковые маты или коврики-маджонг: они то и дело цепляли волосы и больно впивались в кожу, вызывая лишь неприятные ассоциации.

Гу Тан оставался сентиментальным, но бережно хранил только хорошее. Мрачные события он оставлял в прошлом; некоторые из них со временем сглаживались в памяти, а те, что до сих пор ранили, он решительно отбрасывал, стоило им всплыть в мыслях.

Сегодняшний день не казался особенным. До двадцатидвухлетия Гу Тана оставалось еще несколько месяцев, но к тому моменту его здесь уже не будет.

Тонкие пальцы юноши скользнули по мебели. Важные и дорогие сердцу вещи, хранившие память о детстве, были надежно спрятаны. Оставшийся хлам не стоил забот — даже если госпожа Вэнь Синьи сожжет здесь все дотла, это ничего не изменит.

Гу Тан спустился в столовую на первом этаже, чтобы перекусить. За четыре года шеф-повар заметно постарел.

Его волосы отливали неестественно темным, блестящим глянцем без единого намека на седину — цвет казался слишком однородным, явно после свежей окраски.

Шеф-повар с искренним участием спросил: «Сяо Тан, почему ты взял всего лишь маленькую порцию вонтонов? Разве этого хватит? Ты стал есть куда меньше, чем раньше».

Гу Тан покачал головой: «Спасибо, дядя Ли, больше не нужно. Я только с самолета, аппетита совсем нет».

Он действительно ел гораздо меньше, чем четыре года назад. В те времена он стремительно рос, тратил много энергии и, естественно, отличался отменным аппетитом.

Но за четыре года учебы в городе Б, где он пристрастился к местному острому соусу, его вкусы изменились, и он отвык от пресной кухни города А.

Гу Тан подумал, что люди — поистине непостоянные существа, и даже такой сентиментальный человек, как он, не стал исключением.

И все же вонтоны, приготовленные шеф-поваром, по-прежнему оставались восхитительно вкусными — легкими, нежирными, в прозрачном ароматном бульоне.

Преимущество жизни в семье Цзян заключалось в том, что ему никогда не приходилось беспокоиться о качестве еды или о том, что приготовить. Каждый день здесь накрывали богатый стол, и он мог брать все, что душе угодно.

«Брат Гу Тан, ты вернулся».

В столовую вошел Цзян Чэн с виолончелью в руках. Дети росли быстрее всех. Цзян Чэн был на десять лет младше Гу Тана: пока тот заканчивал университет, младший успел выпуститься из начальной школы и перейти уже в третий класс средней.

Его ровесники обычно учились в первом классе, но благодаря хорошему уходу и питанию Цзян Чэн вытянулся аж до метра семидесяти. Наложились и его собственные отличные оценки, и маниакальное желание госпожи Вэнь вылепить из сына успешного человека — в итоге мальчик перешагнул через два класса, став самым младшим среди соучеников.

«Замешкаешься на старте — останешься позади. Мы уже обеспечили тебе преимущество, теперь ты сам должен бежать быстрее всех, чтобы обогнать остальных в этой эстафете», — часто повторяла мать.

Цзян Чэн явно унаследовал высокий интеллект своего отца. Он превосходно учился, отличался не по годам зрелыми суждениями и безупречными манерами. Он совсем не выглядел на свои двенадцать лет — скорее напоминал воспитанного старшеклассника, ни в чем не уступающего наивной семнадцати-восемнадцатилетней молодежи.

«Молодой господин Чэн пришел».

По сравнению с отстраненным Гу Таном, живой и жизнерадостный Цзян Чэн — родной сын Цзян Хэ — пользовался у прислуги куда большей популярностью. Его сразу окружила толпа слуг, наперебой приветствуя и предлагая угощения.

Цзян Чэн вежливо осадил их: «Спасибо, не стоит беспокоиться».

Он глянул в тарелку старшего брата: «Мне то же самое, что и брату Гу Тану, пожалуйста. Небольшую порцию вонтонов».

Мальчик украдкой вглядывался в лицо Гу Тана, но оно оставалось бесстрастным, и прочесть на нем хоть какую-то эмоцию было невозможно.

Едва пригубив бульон, Цзян Чэн наконец не выдержал и спросил: «А где брат Хуайшэн? Его нет с тобой?»

Высокомерный по натуре Цзян Чэн ставил Цзян Хуайшэна гораздо выше того «приданого», которое его мать привела в этот дом. Как-никак, именно Хуайшэн оставался официальным преемником и неоспоримым центром всей семьи Цзян.

«Вы ищете молодого господина Хуайшэна? Он вернулся, но сразу поехал в старый особняк», — вмешался один из слуг.

В старом особняке действовали жесткие правила, и посторонним вход туда был строго заказан. Даже прислуге не позволялось задерживаться там дольше необходимого: они обязаны были покинуть территорию, едва закончив работу.

Там за каждым сотрудником была закреплена своя территория. Если по графику горничная А отвечала за зону А, она не имела права переступать границы зоны Б, за которую отвечала горничная Б.

Самовольный уход с рабочего места карался немедленным увольнением. Разделение обязанностей было предельно четким, что полностью исключало любые поблажки или халатность.

Цзян Чэн, будучи еще совсем юным, слегка смутился от слов прислуги. Разумеется, он знал, что Цзян Хуайшэн отправился в старый особняк. В отличие от пасынка, которого жена родила от бывшего мужа, Цзян Хэ безоговорочно доверял родному сыну. Он рассчитывал, что Цзян Чэн со временем сможет полностью заменить Гу Тана.

Младший сын подрос и больше не нуждался в опеке. Для грязной и рутинной работы существовали наемные рабочие. Цзян Хэ планировал вырастить из Цзян Чэна не послушную марионетку, безропотно исполняющую приказы, а сильного и надежного преемника.

Теперь, когда Цзян Хуайшэн окончил университет, он неизбежно должен был войти в управление компанией, при этом его отношения с отцом оставались крайне натянутыми.

Понимая, что старший сын выходит из-под контроля, Цзян Хэ был вынужден искать другие пути.

Цзян Чэн вкрадчиво спросил: «Брат Гу Тан, ты не мог бы отвезти меня в старый особняк? Я хочу навестить брата Хуайшэна».

Расчет был прост: если Гу Тан проявит инициативу, то даже в случае гнева отца вся вина падет исключительно на старшего брата.

За внешней доброжелательностью и невинностью двенадцатилетнего Цзян Чэна скрывались унаследованные от родителей хитрость и расчетливость. Он рос прирожденным манипулятором — лицемерным, эгоистичным и умеющим мастерски уходить от ответственности.

К несчастью для него, Гу Тан был абсолютно безжалостен. Посмотрев на «младшего брата», который преданно заглядывал ему в глаза, он неторопливо доел последний вонтон и отрезал: «Нет».

Гу Тан даже не подумал понизить голос: «И не смей разговаривать со мной этим фальшивым тоном. Твой отец — Цзян Хэ. Не называй меня братом, меня от этого тошнит».

«Брат, как ты можешь так говорить?» — Цзян Чэн явно не ожидал от Гу Тана такой поразительной прямолинейности. Однако втайне он лишь обрадовался и поспешил напустить на себя обиженный вид: «Мы же всё-таки братья!»

Гу Тан отчеканил: «Когда твоя мать бросила меня ради тебя, было предопределено, что ты мне никогда не понравишься. Тем более учитывая, кто твой отец».

«Говорить подобные вещи со стороны того, кто извлек из ситуации всю выгоду — высшая степень бесстыдства. Если ты действительно считаешь меня братом, держись от меня как можно дальше».

Сам по себе Цзян Чэн вроде бы не сделал ничего плохого, но раз уж он завладел всей материнской любовью, у Гу Тана имелись полные основания его недолюбливать.

Если бы Цзян Чэн действительно питал к нему теплые братские чувства, он бы не стал так навязчиво лезть из кожи вон.

К тому же всего через пару фраз мальчишка перевел тему на Цзян Хуайшэна. Он что, всерьез держал Гу Тана за дурака, готового послужить ему живой ступенькой?

Цзян Чэн оставался сыном Вэнь Синьи, но Гу Тану уже давно не было дела до самой Вэнь Синьи. С какой стати ему заботиться о ребенке, которого она родила от его ненавистного отчима?

Некоторые молодые слуги бросили на них неодобрительные взгляды, но старшие слуги тут же оттащили их назад, безмолвно приказывая закрыть рты.

В конце концов, это были семейные разборки, до которых посторонним не должно быть никакого дела.

В доме Цзян не требовалось быть идеальным во всем, но следовало твердо знать одно: никогда не делать и не говорить ничего лишнего.

Разумеется, избалованный Цзян Чэн не выдержал подобного унижения. Он потоптался на месте, но совсем недолго, после чего поспешно ретировался.

Цзян Хуайшэн приехал вечером.

По какой-то причине, входя в небольшую виллу, он был одет точно так же, как и четыре года назад. Мужчина приложил электронную карту и поднялся на седьмой этаж, полностью принадлежавший Гу Тану.

Глава 27

Та же комната, та же кровать, даже соломенный коврик на ней был точно таким же.

Конечно, простыни были другими. Те, что использовались в самый первый раз, оказались слишком испачканы, и Гу Тан сразу же упаковал их в пакеты, вынес и выбросил в мусоровоз, который еще четыре года назад отвез их на мусоросжигательный завод.

Перед ним был тот же человек, но по сравнению с той ночью четыре года назад техника Гу Тана значительно улучшилась. Даже без света, с закрытыми глазами он мог безошибочно найти каждую чувствительную точку на теле Цзян Хуайшэна.

Их первый раз вышел неуклюжим и жестким. Гу Тан полностью положился на мужской инстинкт, а поскольку он умел лишь двигаться напролом, не обладая никакими навыками, он довел сурового молодого господина Цзяна до полного исступления и безудержных слез.

В этот раз, возможно, из-за скорого расставания, все происходило гораздо мягче и меланхоличнее, напоминая медленную, лирическую мелодию.

В какой-то момент Цзян Хуайшэн, пребывая в полузабытьи, не выдержал: «Что ты так копаешься? Не наелся за ужином, совсем сил нет? Может, мне самому сверху лечь?»

После этого он уже не мог произнести ни слова. Гу Тан с глухим стоном отправил его прямиком на вершину блаженства с такой скоростью, что Цзян Хуайшэн одновременно сгорал от стыда и негодования.

«Во всем виноват ты. Кто просил так нестись? Наверное, потому что мы слишком давно этого не делали».

Гу Тан ответил: «Молодой господин, медленно — плохо, быстро — тоже плохо, тебе невозможно угодить. Может, тогда сам сверху поработаешь?»

Выносливость молодого господина Цзяна за эти четыре года почти не изменилась. Ноги у него дрожали, и сейчас у него не осталось сил даже на то, чтобы пошевелиться. Он лишь сверлил виновника взглядом своих прекрасных глаз: «Ублюдок, извращенец, ты нарочно это сделал».

Его болтливый рот тут же заставил замолчать нетерпеливый Гу Тан: «Это в последний раз, давай закончим как надо».

Возможно, благодаря тому, что они делали это уже множество раз и их тела притерлись друг к другу, сегодня у Цзян Хуайшэна к концу марафона еще остались кое-какие силы.

С холодным лицом он подобрал свои вещи и швырнул в Гу Тана приготовленный бумажник: «Спасибо за гостеприимство!»

Он вспомнил эту фразу четырехлетней давности и теперь наконец-то вернул должок.

Разве дело не в ритуалах? Вот он, ритуал финала. Он понимал, что это по-детски, но месть — это прежде всего психологическое удовлетворение.

«Ха-ха». Глядя на разлетевшиеся вокруг розовые купюры, Гу Тан не смог сдержать смеха, наблюдая за тем, как молодой господин слегка неуверенной походкой идет в ванную.

Сейчас был идеальный момент, чтобы закурить, но Гу Тан по-прежнему не прикасался ни к сигаретам, ни к алкоголю. Он достал из ящика леденец с ядреным мятным вкусом и закинул его в рот.

«Гу Тан, зайди и вычисти меня! Бесит, я сам не достаю!»

Молодой господин в ванной рвал и метал. Ему опредеренно не стоило соглашаться обходиться без защиты ради воссоздания прошлого.

Как бы то ни было, после их первого раза четыре года назад порядок наводил именно Гу Тан. Раз уж начали, нужно довести дело до конца. Гу Тан обулся в тапочки и в одних шортах зашел в ванную.

Яркий свет заливал комнату, отчетливо отражая в зеркале свежие царапины на спине Гу Тана. Все его тело было покрыто красными отметинами, следами от ногтей, укусов и засосов.

Глядя на это зрелое, наполненное гормонами мужское тело, Цзян Хуайшэн все еще испытывал невероятную зависть. Он не замечал, чтобы этот парень особо пропадал в спортзале — в лучшем случае тот просто бегал и плавал. Откуда только взялся такой красивый мышечный рельеф?

Четыре года назад тело юноши казалось слегка худощавым, но теперь оно дышало сексуальной зрелостью взрослого мужчины.

Впрочем, кто делил постель с этим красавцем, ничем не уступающим топ-моделям? Он сам. Так что завидовать, в общем-то, было нечему.

«Что это у тебя во рту?» — Цзян Хуайшэн заметил у Гу Тана нечто, напоминающее сигарету. Он слегка нахмурился: «Когда ты научился курить? Ты же собираешься на операцию! Какая безответственность!»

Ему требовался идеальный костный мозг от абсолютно здорового донора, а не кровь вонючего курильщика.

Гу Тан быстро вынул мятную конфету изо рта и страстно поцеловал его.

От ядреного мятного вкуса у Цзян Хуайшэна перехватило дыхание, а щеки обдало холодом: «Гу Тан, ты с ума сошел? Знаешь же, что я терпеть не могу мяту!»

Значит, Гу Тан не курил, а просто сосал мятную конфету — леденец с экстремально резким вкусом и кристаллами ментола.

Гу Тан ответил: «У этой мяты очень насыщенный вкус и почти нет сладости. Идеально, чтобы прочистить мозги».

Большинство леденцов обычно выпускали с молочным или чайным вкусом — они были приторными и предназначались для сладкоежек. Но эта конфета, созданная специально для курильщиков, пытающихся бросить вредную привычку, сладостью не отличалась и била в нос мощным ментолом. Да и форму ей намеренно придали сигаретную — в основном ради визуального и психологического обмана.

Цзян Хуайшэн холодно фыркнул. Опасаясь, что его снова насильно накормят мятой, он предпочел промолчать.

Приведя себя в порядок и переодевшись в чистую одежду, он снова превратился в холеного и представительного молодого господина Цзяна.

«Счастливо оставаться». Гу Тан вернул мятную конфету в рот, прислонился к дверному косяку и с мягкой, ласковой улыбкой проводил его взглядом.

Цзян Хуайшэн ускорил шаг. Сам не зная почему, он чувствовал: несмотря на то, что сегодня ему удалось отплатить за прошлое, его всё равно обвели вокруг пальца и бесстыдно использовали.

На этот раз благодаря тщательным гигиеническим процедурам у Цзян Хуайшэна не поднялась температура, но им обоим всё же потребовалось около недели на отдых.

Период предоперационного наблюдения обещал быть довольно долгим — около месяца. Чтобы не вызывать подозрений, они объявили семье Цзян, что отправляются в совместную заграничную поездку.

Сезон выпускных подходил к концу, а после выхода на работу о затяжных отпусках можно будет забыть, поэтому в семье Цзян отнеслись к их желанию попутешествовать с пониманием.

До летних каникул у школьников оставалось еще какое-то время, иначе Цзян Хэ непременно попытался бы навязать им в компанию своего родного сына, надеясь использовать поездку как шанс сблизить мальчика с Цзян Хуайшэном.

В обычных поездках часто вспыхивают бытовые конфликты, но для молодого господина Цзян Хуайшэна, который никогда не считал деньги, путешествие означало прежде всего абсолютный комфорт. Пока всю рутину за него выполняли другие, поводов для ссор просто не возникало.

На самом же деле двое парней, якобы улетевших за рубеж, легли в частную клинику. Цзян Хуайшэн не доверял семье Цзян, но полностью полагался на дедушку и бабушку по материнской линии.

Он сразу обозначил, что хочет сохранить всё в тайне от отца и мачехи, и любящие родственники отнеслись к его просьбе с пониманием: «А от матери тебе тоже нужно это скрывать?»

Цзян Хуайшэн без колебаний ответил: «Конечно. Но вы можете сообщить ей сразу, как только операция успешно завершится».

«Бедный мой Уайатт», — бабушка, сохранившая в свои шестьдесят лет былую элегантность и красоту, нежно погладила внука по голове. — «Не волнуйся, бабушка умеет хранить секреты».

Уайатт — иностранное имя Цзян Хуайшэна. Если на родине он был молодым господином Цзян, то за границей, в доме дедушки и бабушки, оставался обожаемым и балуемым наследником богатого рода. Благодаря выдающейся, безупречной внешности старики души не чаяли в этом похожем на ангела ребенке.

Само имя Уайатт несло в себе значение чистоты и безупречности.

Вся семья Цзян Хуайшэна по материнской линии была помешана на красоте. Собственно, то же самое можно сказать и о его матери, иначе она ни за что не влюбилась бы в его отца — человека, чьи деловые таланты и доходы никогда не отличались ничем выдающимся.

И если в городе А семья Цзян оставалась бесспорным лидером, то на международной арене клан матери Цзян Хуайшэна обладал куда большим весом и влиянием.

Бабушка Цзян Хуайшэна была женщиной легендарной. Разведясь с первым влиятельным, но совершенно не подходившим ей мужем, она уехала за границу продолжить учебу, там вышла замуж за титулованного аристократа и родила дядю и тетю Цзян Хуайшэна.

Это было огромное и могущественное семейство. Частная клиника, где должна была пройти процедура, принадлежала лично бабушке, что гарантировало как безупречный уровень безопасности, так и строжайшую конфиденциальность.

Именно здесь Цзян Хуайшэну и Гу Тану предстояло пройти через пересадку костного мозга.

Их обоих одновременно завезли в холодную стерильную операционную. Гу Тан, одетый в такой же больничный халат, как и Цзян Хуайшэн, лежал на соседнем столе с абсолютно спокойным лицом.

«Гу Тан, — внезапно позвал Цзян Хуайшэн. — Если операция сорвется, я утащу тебя за собой в ад».

Гу Тан отозвался: «Я знаю. Но всё обязательно пройдет успешно».

В конце концов, такие капризные молодые господа, как этот, живучи словно сорняки — они и тысячу лет проскрипят, так что он точно не умрет.

Гу Тан, как донор, сохранял абсолютное спокойствие на протяжении всего процесса. Это хладнокровие передалось и Цзян Хуайшэну, заставив его меньше нервничать.

Лежать на операционном столе после введения наркоза было крайне неприятно: он чувствовал себя беспомощной, потрошеной рыбой.

Однако благодаря тому, что в операционной он был не один, Цзян Хуайшэн находил в себе силы держаться.

Действие анестезии вызывало сильную сонливость. Проваливаясь в беспамятство, Цзян Хуайшэн закрыл глаза с последней мыслью: если что-то пойдет не так, он не шутил — он действительно утащит Гу Тана за собой в ад.

Так что покойному отцу Гу Тана на том свете лучше бы хорошенько помолиться за них, чтобы его сын не умер раньше срока.

Сама процедура заняла всего тридцать минут. После тридцати невероятно напряженных минут операция благополучно завершилась.

Гу Тан пришел в себя и услышал слова светловолосого и голубоглазого доктора: «Операция молодого господина Уайатта прошла очень успешно. На данный момент признаков отторжения нет, но нам все еще нужно время для наблюдения».

В этот миг прекрасная бабушка Цзян Хуайшэна безмолвно молилась в унисон с его собственным сердцем: «Это чудесно. Храни нас Бог, теперь со мной и с Уайаттом все обязательно будет хорошо».

Находясь на операционном столе, Гу Тан поймал себя на мысли, что на самом деле совсем не хочет умирать. Он действительно хотел жить — жить полноценной, здоровой и счастливой жизнью.

А Цзян Хуайшэн напоминал ту самую, казалось бы, хрупкую и болезненную лозу, которая на поверку обладала невероятно мощной, сокрушительной жизненной силой.

В конце концов, именно эта лиана когда-то вытащила его на берег, и в ответ он своей кровью спас ее от увядания.

После операции обе койки перевезли в соседние, но отдельные VIP-палаты.

Как донор, Гу Тан не нуждался в длительном контроле врачей и после короткого отдыха мог вернуться к привычной жизни.

В палату вошла элегантная, красивая женщина. Она пристально посмотрела на Гу Тана и спросила: «Красавчик, скажи-ка мне, кем ты приходишься нашему маленькому ангелочку Уайатту?»

Глава 28

Гу Тан смотрел на пожилую женщину, к которой время отнеслось удивительно снисходительно. Стоило Цзян Хуайшэну выйти, как её мягкое выражение лица сменилось на холодное, демонстрирующее непререкаемый авторитет.

Под её пронзительным взглядом Гу Тан не дрогнул:

— Наши отношения? Это отношения донора и реципиента костного мозга.

— Ты называешь «чистыми отношениями» то, о чем он говорит, что утянет тебя за собой в ад, если они закончатся? — внимательная старушка прямо посмотрела на него. — Уайатт смотрит на тебя совсем не так, как подобает в «чистых отношениях».

Понимая, что их тайну раскрыли, Гу Тан, лежа на больничной койке, сохранил спокойствие:

— И что с того? Госпожа Хэ, что вы собираетесь предпринять?

— Госпожа Хэ? Я думала, ты обратишься ко мне «миссис Уэйт», — старушка слегка удивилась. Она давно не слышала своего девичьего имени.

После замужества во второй раз её привыкли называть «миссис Уэйт» или «герцогиня». В этой стране после брака женщина принимает фамилию мужа, и она сама почти забыла свою настоящую.

Гу Тан ответил:

— Но для меня вы, госпожа Хэ, прежде всего выдающийся дипломат.

Во время летних каникул Цзян Хуайшэн иногда гостил в поместье бабушки — отчасти чтобы практиковать иностранный язык, а отчасти чтобы наладить отношения с семьей дяди.

В конце концов, амбициозные семья Цзян и группа компаний «Минюань» активно расширяли присутствие на зарубежных рынках, а семья бабушки была идеальным местным партнером, существенно облегчавшим экспансию.

Во время зимних каникул Цзян Хуайшэн оставался в деревне: в старинный особняк семьи Цзян съезжалось множество гостей, да и праздники требовали присутствия. По семейной традиции в конце года было принято посещать родовые могилы.

Гу Тан обычно не проводил летние каникулы с Цзян Хуайшэном — в это время он отмечал годовщину смерти отца. Его связь с семьей Цзян держалась исключительно на памяти об отце, у которого не осталось других близких. И семья Цзян, дорожа репутацией, не могла помешать Гу Тану уехать в родной город, чтобы почтить его память.

Пока Цзян Хуайшэн навещал бабушку, Гу Тан отправлялся домой, поэтому до этого года они с госпожой Хэ никогда не встречались. Тем не менее, это не помешало ему узнать ее имя и биографию. В прошлом она была выдающимся дипломатом и оставила заметный след на мировой арене.

Госпожа Хэ на мгновение замолчала, ее взгляд стал рассеянным, словно она погрузилась в воспоминания, но быстро взяла себя в руки.

— Даже если ты будешь льстить этой старухе, я не одобрю ваш с Уайаттом роман.

— Я не собирался извлекать из вас никакой выгоды, — ответил Гу Тан. — Если бы вы сами не подняли эту тему, я бы спокойно завершил отношения с Цзян Хуайшэном.

Согласно его первоначальному плану, после получения пожертвования их контракт должен был закончиться.

Старушка с удивлением посмотрела на него:

— Ты правда готов устоять перед таким искушением?

Она многое повидала и пережила в юности. Ей не хотелось отказываться от того, что она имела сейчас, и возвращаться в прошлое. Она не хвасталась внуком, но Уайатт действительно был выдающимся человеком — внешность, происхождение, личные качества; единственным недостатком был лишь сложный характер. Справедливости ради, молодой человек перед ней тоже был неплох, ему не хватало лишь знатного происхождения, но этот пункт создавал непреодолимую пропасть.

Гу Тан улыбнулся:

— Возможно, я и не смогу устоять, поэтому, пожалуйста, помогите мне.

Он не хотел кричать о том, что их отношения нерушимы, и проходить через проверку чувств. Приезд старушки был как нельзя кстати. Сам он был недостаточно влиятелен, чтобы исчезнуть из-под носа Цзян Хуайшэна. Они вместе ездили за границу, вместе лежали в больнице, вместе прошли через операцию. Он смог порвать с Цзян Хэ и Вэнь Синьи при поддержке Цзян Хуайшэна, но это означало лишь то, что теперь каждое его движение находилось под полным контролем Уайатта.

Чтобы рана зажила, простого удаления было недостаточно — нужно было иссечь гниющую плоть.

— А что, если я скажу, что не стану вмешиваться? — сделала она паузу.

Она встретилась с ним взглядом. Молодой человек смотрел на нее спокойно:

— Я верю, что вы поможете. В конце концов, я спас вашего любимого внука, Уайатта, не так ли?

Госпожа Хэ была женщиной сильных страстей — мстительной, но умеющей ценить добро.

Днем позже Цзян Хуайшэн очнулся в палате. Как пациент, перенесший операцию, он был значительно слабее Гу Тана, своего донора, и после вмешательства крепко спал.

— Где Гу Тан? — первым делом спросил Цзян Хуайшэн. — Куда делся этот парень?

Он обрадовался тому, что операция прошла успешно, но все еще оставался под наблюдением. Чтобы избежать осложнений, ему предстояло провести в больнице еще некоторое время, прежде чем врачи решат, что его можно выписать.

Врач, вежливо обращаясь к внуку владельца больницы, ответил:

— Донор уже выписан и покинул клинику.

Выражение лица Цзян Хуайшэна мгновенно изменилось, в глазах промелькнула тревога:

— Кто позволил вам выписать его?!

— Почему ты такой вспыльчивый? — в палату вошла бабушка Цзян Хуайшэна. — Ты еще не оправился, не стоит так волноваться.

Старушка произнесла мягко:

— Уайатт, больница — не самое приятное место, неудивительно, что он не захотел здесь оставаться. Если хочешь его увидеть, просто позвони и попроси приехать.

— Бабушка, заставь его прийти! — тон Цзян Хуайшэна смягчился, в голосе проскользнули капризные нотки. — Я хочу его видеть.

У него и раньше возникало подобное чувство, но сейчас он не мог смириться с тем, что Гу Тан ускользнул прямо у него из-под носа.

— Что между вами происходит? — снова спросила бабушка.

Тон Цзян Хуайшэна стал сдержаннее:

— Какие могут быть отношения? Мы выросли вместе. Он был рядом с самого детства. Мне просто тоскливо, что его нет рядом в такой важный момент.

Семья прекрасно знала, кем на самом деле был Цзян Хуайшэн. Он не был добрым и кротким человеком, а его «ангельский» облик был лишь искусно созданной маской.

Старушка настаивала:

— Это все?

Взгляд Цзян Хуайшэна стал жестче:

— Разве это важно, бабушка? Я знаю, как сильно ты меня любишь. Ты ведь поможешь мне, правда?

Старушка села у кровати и посмотрела на внука:

— Сосредоточься на выздоровлении, не забивай голову ерундой. Если возникнут проблемы, он тут же окажется перед тобой.

Она слишком хорошо знала своего внука. С детства привыкший к болезням, Цзян Хуайшэн всегда берег себя и не стал бы вредить собственному здоровью ради кого-то постороннего.

В тот вечер Цзян Хуайшэн так и не дождался прихода Гу Тана, зато позвонил ему по видеосвязи, и тот ответил через тридцать секунд.

— Куда ты сбежал? — агрессивно спросил Цзян.

— Мне не нравится запах больничного антисептика, поэтому я остановился в отеле, — ответил Гу Тан и развернул камеру, показывая вид из окна. — Отсюда видна больница. Я в отеле «Уинстон», прямо напротив вас.

Цзян Хуайшэн почувствовал облегчение, но все равно огрызнулся:

— А что, если я буду плохо восстанавливаться? Что, если случится отторжение? Ты должен оставаться рядом, пока длится наблюдение. Контракт будет считаться исполненным только тогда. Гу Тан, ты не имеешь права нарушать слово.

— Хорошо, я приду завтра, — согласился Гу Тан.

Он сдержал обещание и пришел на следующий день, принеся контейнер с едой. Разумеется, готовил повар бабушки: здешние китайские рестораны были дорогими и посредственными, поэтому для нормальной еды требовался либо личный кулинар, либо талант готовить самому.

Гу Тан, конечно, не стал кормить Цзян Хуайшэна с ложечки. Хотя тот и лежал в кровати, он не был беспомощным и мог есть сам.

Но, почувствовав пряный, дразнящий аромат, Цзян Хуайшэн раздраженно воскликнул:

— Зачем ты ешь это прямо здесь? Ты намеренно меня провоцируешь!

Гу Тан парировал:

— Ты пригласил меня составить тебе компанию. Разве я не могу есть то, что хочу?

Возможно, люди по своей природе эгоистичны, но, услышав этот ответ, Цзян Хуайшэн почувствовал странное облегчение.

Врачи приходили на осмотр ежедневно:

— Операция проходит успешно, признаков отторжения нет.

Спустя месяц донорские стволовые клетки начали функционировать в полную силу, и состояние Цзян Хуайшэна заметно улучшилось — казалось, эти здоровые клетки были в его организме с самого рождения.

— Поздравляю, сегодня вас выписывают, — сообщил врач.

Цзян Хуайшэн ответил:

— Меня выпишут завтра.

Он хотел успеть отправить сообщение Гу Тану. Раз уж период «заточения» в больнице закончился, выписка должна была пройти по всем правилам — с долей торжественности. Сегодняшний день был слишком суматошным, так что он должен был дать Гу Тану время подготовиться.

Гу Тан прислал краткое: «Понял».

Однако у Цзян Хуайшэна осталось неприятное предчувствие. Доверившись своей интуиции, он решил выписаться раньше намеченного:

— Ты где? Я сейчас приеду.

«Извините… абонент временно недоступен…»

Цзян Хуайшэн понял, что худшие опасения подтвердились. К счастью, он не терял бдительности и заранее приставил к Гу Тану человека для наблюдения.

Но когда он набрал номер этого «охранника», тот не ответил. Лишь два часа спустя он наконец вышел на связь:

— Простите… я его упустил. Меня вырубили и заперли в туалете.

— Бесполезные ничтожества! — рявкнул Цзян Хуайшэн, швырнув телефон в кучу таких же бестолковых подчиненных.

Как только он вставил SIM-карту в новый аппарат, началось то самое «торжество» выписки, которое должно было стать финальной точкой для Гу Тана.

Хотя на вертолетную площадку соседнего отеля «Уинстон» уже опустился борт, в больницу вошел пожилой мужчина со свежеокрашенными в черный цвет волосами. Выглядел он крайне взволнованным и передвигался с тростью в окружении свиты.

Приехали дед Цзян Хуайшэна, старый мастер Цзян, и его родители.

Глава 29

— Дедушка, папа, мама…

Хотя Цзян Хуайшэн не придавал особого значения семейным узам, эти «три горы» подавляли его. Их неожиданное появление означало лишь одно: Гу Тан ушел, и на этот раз — навсегда.

Мать Цзян Хуайшэна, госпожа Сюй, прижала сына к себе:

— Такая серьезная операция, почему ты не сказал нам? Хорошо, что все обошлось, но что, если бы возникли осложнения?

Госпожа Хэ вмешалась в разговор:

— Какие осложнения могут быть в моей больнице? За ходом дела следили лучшие специалисты страны. Или кто-то намекает, что мой внук не заслуживает должного ухода?

Выражение лица госпожи Сюй стало неловким. Она боялась свою мать с самого детства. Даже после двадцати лет брака и рождения детей она оставалась перед ней «маленькой перепелкой», так и не научившейся расправлять крылья.

— Мама права, на твоей территории ничего плохого случиться не могло… — пробормотала она. Ее сын всегда был осторожен, это она сама слишком много накручивала.

Старик расспросил врача о состоянии Цзян Хуайшэна и получил подтверждение: тот здоров на 90%, а оставшиеся 10% — это стандартная врачебная перестраховка на случай непредвиденных обстоятельств. Врачи никогда не дают стопроцентных гарантий.

Старик от души рассмеялся:

— Хорошо, хорошо! Я знал, что мой внук под защитой небес.

Но на этом радостная часть закончилась. У старика была другая цель.

— С этим ребенком, Гу Таном, независимо от того, что было раньше, отныне никаких отношений быть не должно.

В глубине души старик оставался традиционным патриархом. Он мог закрывать глаза на игры своего сына и невестки, пока это не становилось достоянием общественности, но он никогда не позволил бы внебрачным связям угрожать положению Цзян Хуайшэна. Теперь, когда здоровье законного наследника пошло на поправку, тот тем более не мог состоять в отношениях с мужчиной. Двое мужчин не способны продолжить род.

Увидев донесения о «неподобающем» поведении внука, старый мастер Цзян пришел в ярость. Однако, пытаясь найти Гу Тана, он обнаружил, что тот уже порвал связи с матерью и отчимом. Более того, все вещи из старого дома Гу Тана были вывезены, а сам дом продан.

Все было спланировано заранее. Этот мальчик, лишившийся отца, оказался пугающе похож на самого старика: внешне покладистый, но с душой бунтаря.

Мастера Цзяна это привело в бешенство. Будучи консерватором, он не мог смириться с гомосексуальностью внука. Но, не сумев отыскать Гу Тана, он был вынужден сдерживать гнев, выплескивая его на Цзян Хэ через жесткую критику работы, а затем, под покровом ночи, отправился к Цзян Хуайшэну.

В конце концов, это была не страна R, где разница во времени составляла всего час, а страна A, расположенная на другом конце света. Когда здесь наступал рассвет, в Китае еще царила тьма.

Старик сказал внуку:

— Ты всегда был моей гордостью. Я знаю, что ты понимаешь, что делать. Как только поправишься, вернись и возглавь компанию.

Что касается личной жизни, то лучший способ пережить разрыв — начать новый роман. Старик начал оперативно организовывать для Цзян Хуайшэна встречи с представителями высшего общества. Цель была не в том, чтобы немедленно играть свадьбу, а в том, чтобы вернуть Цзян Хуайшэна на «правильный путь» и восстановить его репутацию.

— Дедушка, я вернусь, — ответил Цзян Хуайшэн.

По реакции деда он понял, что тот прекрасно осведомлен об их с Гу Таном отношениях. Цзян уже хотел напомнить, что по контракту их связь должна была остаться тайной, но вовремя вспомнил, что договор с этим мерзавцем расторгнут. У него закралось подозрение, что именно Гу Тан слил информацию старику, чтобы навсегда отрезать пути к отступлению и избежать преследования.

Цзян Хуайшэн изобразил легкое утомление:

— Дедушка, вы проделали долгий путь. Идите отдохните, нужно привыкнуть к смене часовых поясов. Увидимся завтра, при выписке.

— Сват, мне нужно кое-что обсудить с вами, — вмешалась госпожа Хэ, бережливо взяв ситуацию в свои руки. Хотя у старого господина Цзяна оставалось еще много слов и он ждал от внука твердых обещаний, ему пришлось уступить.

— Хорошо, отдыхай. Завтра я приеду за тобой.

Старик высказался, и отцу Цзян Хуайшэна почти нечего было добавить. Он лишь похлопал сына по плечу:

— Удачи тебе. Отцу особо нечего сказать, просто береги здоровье. В будущем возглавишь группу «Минюань» — сделай ее еще лучше. Твой отец не очень-то талантлив, будущее нашей семьи теперь зависит от тебя.

Он когда-то работал в компании, но после провала нескольких проектов был изгнан стариком и переведен на почетную должность, фактически превратившись в богатого бездельника. Хотя способностями он не блистал, зато обладал завидной самокритичностью: в первой половине жизни полагался на отца, во второй — на сына.

Когда отец вышел, в палате осталась только мать. Она долго смотрела на сына:

— Я знаю о вас с Гу Таном. Я догадалась обо всем еще до того, как увидела снимки.

Цзян Хуайшэн приподнялся на кровати:

— Мама…

У него были более близкие отношения с матерью, чем с отцом. В конце концов, когда он болел, именно мать проводила у его постели долгие ночи. Цзян Хуайшэн был чувствительным и злопамятным человеком, но к той, что выносила его, родила и вырастила, он питал особые чувства.

Госпожа Сюй понизила голос и с неожиданной гордостью произнесла:

— На самом деле, ты можешь делать что хочешь, встречаться с кем угодно — хоть с мужчиной, хоть с женщиной. Ты с детства был слаб здоровьем, и я молилась Будде лишь об одном: чтобы ты прожил долгую жизнь. И мне не важно, будут ли у тебя дети, главное — чтобы ты был здоров и счастлив.

Она дала обет перед Буддой и, раз уж желание исполнилось, должна была сдержать слово. Иначе что, если Будда решит забрать жизнь её сына?

Госпожа Сюй сделала паузу:

— Дети не так важны, важнее деньги. Что касается Гу Тана, я считаю, что этот юноша очень хорош. Он куда красивее твоего отца в молодости, да и происхождение у него достойное, он вполне способен добиться успеха.

Госпожа Сюй была убеждена в важности эстетики. Когда-то она влюбилась в отца Цзян Хуайшэна именно из-за внешности, но с годами, хотя лицо его оставалось ухоженным, фигура предательски изменилась. Ей было безразлично, с кем он проводит ночи, но спать с дряблым стариком, чьё лицо покрылось морщинами, она не желала. В сравнении с мужем Гу Тан казался ей куда привлекательнее: высокий, статный, с отличным телосложением. А главное — он казался верным, в отличие от отца Цзян Хуайшэна.

Бледное лицо Цзян Хуайшэна слегка покраснело:

— Мама…

Мать погладила его по руке:

— Ты можешь делать что хочешь. Не волнуйся, никто не отнимет у тебя богатство семьи Цзян.

У каждого в этой семье были свои скрытые мотивы. В молодости старик делал ставку на прямого наследника и уверял невестку, что присмотрит за её мужем, но люди переменчивы. Когда она впервые застала супруга за изменой, то поняла: горбатого могила исправит. Разойтись она не могла — их брак был расчетом.

Впрочем, и обещания старика оказались пустыми. Зная, что здоровье Цзян Хуайшэна оставляет желать лучшего, глава семьи стал относиться к поведению сына снисходительнее, закрывая глаза на его похождения. Если на стороне у отца Цзян Хуайшэна действительно подрастали внебрачные дети — своего рода «запасной вариант» на случай падения основного наследника — то семья Цзян была бы в безопасности.

Госпожа Сюй понизила голос:

— Вскоре после твоего рождения твой отец согласился на стерилизацию. Он сделал вазэктомию, которую в теории можно отменить. Но я не доверяю словам человека, который не умеет себя контролировать, поэтому приняла меры. Даже если твой отец решит «восстановить» свои способности, он больше никогда не сможет иметь детей от других женщин.

Она понимала, что поначалу муж, возможно, и испытывал к сыну теплые чувства, но со временем привычка потакать своим низменным желаниям могла привести к появлению кучи внебрачных детей, что создало бы проблемы для Цзян Хуайшэна.

Как мать, она честно признавала: идеальной её не назовешь. После родов отказалась от грудного вскармливания ради фигуры, а когда младенец плакал — почти не подходила к нему. Когда он подрос, то не доставлял хлопот ни в учебе, ни в быту. Поначалу, когда он оказывался в больнице, она с тревогой дежурила у кровати, но со временем, когда госпитализации стали частыми, заходила лишь навестить и быстро уходила по своим делам.

Чувство вины за это заставляло её подстраховываться, не давая мужу ни единого шанса навредить её сыну. Что же касается её самой, то о внебрачных детях она даже не помышляла: роды — слишком болезненная жертва, и ни один любовник, каким бы привлекательным он ни был, такой цены не стоил.

Цзян Хуайшэн посмотрел на мать со сложным выражением лица:

— Мама… спасибо.

Она с гордостью погладила его по голове:

— Что за глупости? Мы мать и сын. Я вынашивала тебя десять месяцев и родила с таким трудом… Конечно, я на твоей стороне.

Несмотря на то что в деньгах она не нуждалась, госпожа Сюй понимала: в старости, если она впадет в маразм, её могут начать травить. Она знала, что сын её обидчив и бессердечен. Если она не завоюет его доверие сейчас, то когда? В конце концов, в семье Цзян каждый вел свою игру. В их отношениях была материнская любовь, но были и холодные расчеты.

К тому же она затаила старую обиду. В те годы, когда маленький Цзян Хуайшэн постоянно болел, старый мастер Цзян и её муж обвиняли её во всех грехах, уверяя, что она не берегла себя во время беременности, что испугалась и родила раньше срока, отчего сын стал болезненным.

Врачи тогда сказали, что их гены несовместимы и второй ребенок, скорее всего, повторит судьбу первого, поэтому они решили не рисковать. Оскорбленная госпожа Сюй наотрез отказалась брать вину на себя. Раз уж у неё может быть только один ребенок, значит, и у семьи Цзян может быть только один наследник.

Хотя внешне супруги казались гармоничной парой, втайне каждый из них пытался посеять раздор между другим и сыном.

— Мм, я знаю, что мама делает это ради моего же блага, — тихо ответил Цзян Хуайшэн.

В больничной палате разворачивалась сцена материнской любви и сыновней почтительности, в то время как в поместье бушевала семейная война.

Цзян Хэ не смог сохранить привычную мягкость и утонченность. Услышав ошеломляющую новость, он, едва переступив порог, швырнул пульт от телевизора:

— У тебя еще есть настроение смотреть телевизор?!

— Что ты делаешь? Ребенок дома! — Вэнь Синьи бросила взгляд на младшего сына. — Сяо Чэн, иди к учителю Ли на урок скрипки. И не возвращайся, пока мама не позовет, поиграй с друзьями на улице.

Цзян Чэн кивнул, весь сжавшись от напряжения. Уходя с виолончелью, он с беспокойством оглянулся на родителей:

— Мама, папа, не ссорьтесь.

— Хорошо, мой хороший, иди.

Как только дверь за младшим сыном закрылась, Цзян Хэ в ярости перевернул журнальный столик:

— Я все гадал, почему в последнее время все валится из рук, а оказывается, во всем виноват твой драгоценный старший сын!

Глава 30

После ухода Гу Тана Вэнь Синьи больше не видела смысла сохранять перед мужем маску кротости.

На людях и при детях она была готова терпеть его вспышки, стараясь гасить любые конфликты. Но после долгих лет уговоров её терпение лопнуло:

— Цзян Хэ, с тебя хватит! Не говори так, будто я с ним заодно. Ты никогда не относился к нему как к родному сыну, а он к тебе — как к отцу. Разве это не закономерно?

Его слова ранили её своей несправедливостью. Добросердечный старший сын, так похожий на своего отца, внезапно вырвался из-под её контроля, и это встревожило Вэнь Синьи. Она прекрасно понимала: муж и младший сын могут разделить с ней удачу, но не трудности.

Люди похожи друг на друга, и Вэнь Синьи это знала. Хотя она втайне презирала мягкотелость старшего сына, она также понимала, что такие люди ценят привязанности. Если однажды она окажется в нищете, Гу Тан, скорее всего, поддержит свою мать. Если он сможет заработать лишь на тарелку риса, то наверняка поделится с ней половиной. Младший же сын был другим: он мог заставить её работать, не дав взамен ни крошки.

Конечно, это был крайний сценарий, и Вэнь Синьи не собиралась опускаться так низко. Но потерять связь с Гу Таном для неё было всё равно что лишиться надежной страховки на старость.

Цзян Хэ прищурился:

— Ты действительно ничего не знаешь?

— Ты задаешь глупые вопросы? — отрезала Вэнь Синьи. — Его карты заблокированы, где мне его искать? Я только недавно узнала, что он продал дом!

Столько лет прожив с сыном под одной крышей, она думала, что знает его как облупленного, но на деле уделяла ему слишком мало внимания. Только сейчас она поняла, что признаки перемен были заметны ещё с университета. Это она сама продолжала мыслить инерционно, по привычке считая Гу Тана ребенком.

У него никогда не было недостатка в деньгах — стипендии, сбережения, плюс деньги от продажи дома. Если Вэнь Синьи, привыкшая к роскоши, впала бы в нищету, она была бы глубоко несчастна, но Гу Тан был непритязателен и мог бы спокойно жить в том старом, обветшалом доме на родине.

— Ты нанимал кого-нибудь, чтобы присмотреть за тем старым домом? Разве он не всё ещё там? — спросила она.

— Ты думаешь, я не пробовал? Сразу же договорился, чтобы навели справки. Дом продан соседу, а когда я спросил о Гу Тане, мне сказали, что ничего не знают.

— Тогда… почему бы тебе не отправить сообщение о могиле его отца? Она ведь всё ещё в родном городе?

Вэнь Синьи с ужасом посмотрела на мужа:

— Ты с ума сошел? Продать дом — это одно, но тревожить могилу? Не забывай, он — благодетель семьи Цзян, человек, отдавший жизнь за этот род.

К бывшему мужу она до сих пор относилась с теплотой и иногда скучала по нему. Если бы он не умер, с его способностями их жизнь сложилась бы совсем иначе.

Но покойник был мертв. Его тело давно превратилось в пепел, и оживить его было невозможно.

Цзян Хэ раздраженно бросил:

— Ты не понимаешь? Я говорю о том, что если он не вернется, мы перенесем могилу. Найдем новое место — с хорошим фэншуй.

Разумеется, он не мог сделать это открыто, да и не собирался в действительности — это был лишь отчаянный блеф, ставка на привязанность Гу Тана к отцу.

— Если хочешь — отправляй. Я в этом участвовать не буду, — отрезала Вэнь Синьи. Она не была глупой и понимала, что если она действительно начнет спекулировать на могиле покойного мужа, её репутация будет уничтожена навсегда.

Нынешняя Вэнь Синьи сильно изменилась. Их общий сын подрос, и она больше не собиралась слепо следовать эгоистичным планам мужа.

— Ему всего двадцать два года, чего он может добиться? — недоумевала она. — Почему ты так высоко его ценишь и идешь на такие крайние меры?

Она не стала добавлять, что даже если его принудят вернуться, без реальных рычагов давления он не подчинится. В современную эпоху, в отличие от прежних времен, когда «сыновняя почтительность» могла сломить человека, у неё не было способов держать его в узде. В городе соседям нет дела до чужих семейных разборок.

Цзян Хэ наконец перешел к сути:

— Раньше это было неважно, но теперь все изменилось. Твой старший сын добился успеха: он тайно устроил «сделку» с Цзян Хуайшэном и успешно провел операцию!

При мысли об этом его душила ярость. Он годами надеялся на скорую смерть Цзян Хуайшэна — болезненного наследника, который, по логике, должен был уйти первым. Но теперь, после успешной операции, если не случится чуда, Хуайшэн проживет еще десятилетия. Ему самому сорок шесть, а Хуайшэну — двадцать два. Через тридцать лет ситуация станет катастрофической. Как он мог смириться с тем, что всё его будущее рушится?

— Ты ведь не знала, да? Твой сын связался с Цзян Хуайшэном. Довольно находчиво с его стороны.

Он хотел вернуть Гу Тана, чтобы тот отвлекал внимание Цзян Хуайшэна, удерживая его в орбите их интересов, пока он сам, имея законный брак и детей, мог бы строить свои планы. Теперь же Гу Тан сбежал. Если чувства остынут, а у Хуайшэна появятся свои наследники — что тогда останется от его доли в группе компаний «Минюань»?

— Что ты сказал? — шокированно воскликнула Вэнь Синьи. Она знала, что они проводят время вместе, но такого не ожидала. — Цзян Хуайшэн что, девушка?

Если вспомнить, молодой господин в детстве был действительно красив и утончен, словно девочка.

Цзян Хэ закатил глаза:

— Какая еще девушка? Ты не знаешь, что такое гомосексуализм? Будто никогда не слышала, что двое мужчин могут быть вместе.

Вэнь Синьи была в курсе. В высших кругах царил полный хаос, многие бизнесмены вели разгульный образ жизни. Но ей было трудно связать это со своим старшим сыном.

— Его отец был нормальным человеком. Этот ребенок похож на отца, такого быть не должно.

Цзян Хэ, раздраженный тем, что жена снова вспоминает бывшего мужа, язвительно отрезал:

— А почему бы и нет? Это может быть врожденным или приобретенным. Если он не родился таким, то, вероятно, изменил свои взгляды, потому что был слишком разочарован в тебе.

В деловом мире люди сталкивались с самыми разными ситуациями. Среди знакомых Цзян Хэ были мужчины, предпочитавшие мужчин. Чтобы лучше понимать своих клиентов, он даже изучал соответствующую литературу, утверждая, что многие люди на самом деле бисексуальны — в конечном итоге их влечет либо красота, либо деньги, либо статус.

А если не учитывать гендер, то в Цзян Хуайшэне, по сути, не к чему было придраться.

Вэнь Синьи отрезала:

— Ты с ума сошел? Если бы я вышла замуж за достойного человека, он бы не разочаровался.

Затем супруги перешли к старым обидам. Слова становились всё резче, они нападали друг на друга, словно вонзая ножи в самые болезненные места.

Известие о выздоровлении Цзян Хуайшэна, причем выздоровлении благодаря донорству костного мозга, было лишь первым «подарком», который Гу Тан преподнес Цзян Хэ. Впереди ждали и другие.

Хотя Гу Тан уехал за границу, он не бежал с позором — он не собирался полностью разрывать связи с родиной. Он не лгал: поездка была связана с учебой. В конце концов, область психологии в их стране развита недостаточно глубоко.

— Привет, Гу!

Один из членов принимающей семьи восторженно поприветствовал его:

— Мама приготовила твое любимое китайское блюдо, попробуй!

Чтобы лучше понять местную культуру и попасть в здоровую среду, Гу Тан заранее все спланировал и нашел идеальный вариант. Это была интеллигентная семья: юристы, врачи, профессора университета. Они жили в отдельной вилле с большим газоном и не нуждались в деньгах, которые мог бы принести студент.

Но у таких семей были высокие требования: академические успехи, личные качества и способность найти общий язык. Главной целью был культурный обмен, поэтому принимающая сторона искала студента, который мог бы обучать их детей китайскому языку. Гу Тан, с его безупречной внешностью, отличным резюме и высокими баллами, подошел идеально.

Он осознанно выбрал эту теплую и любящую семью. Много лет Гу Тан жил в нездоровой атмосфере, и такие отношения — именно то, о чем он всегда мечтал.

Гу Тан откусил кусочек блюда. На вкус оно оказалось чересчур сладким, к чему он не привык. В его родном городе тоже любили сахар, но добавляли его лишь для усиления вкуса. За границей же все казалось приторным.

Но он всё равно поднял большой палец вверх, восторженно и искренне, вторя остальным:

— Отлично!

С самого переезда эта новая семья была невероятно гостеприимной и дружелюбной, а атмосфера в доме — по-настоящему теплой.

Образование, которое он получил в Китае, было строгим и во многом подавляющим. Несмотря на все его успехи в учебе и похвалы от учителей, семейная жизнь Гу Тана часто была наполнена критикой и неодобрением. Здесь же, стоило ему приготовить простое блюдо или помочь накрыть на стол, его тут же осыпали похвалами.

В университете многие ценили Гу Тана, но хватало и тех, кто донимал его или создавал проблемы. После того неприятного инцидента со слухами желающих приблизиться к нему стало гораздо меньше. Он обрел долгожданный покой, но те, кто всё же пытался с ним сблизиться, зачастую преследовали скрытые мотивы.

Здешние люди были другими — полными энтузиазма, прямолинейными, позитивными и жизнерадостными. Они хвалили его за любые мелочи, даже если он не достигал выдающихся результатов и делал всё на среднем уровне.

Гу Тан, привыкший к сдержанности, не был готов к такому напору. Подобная безграничная похвала случалась в его жизни лишь до восьми лет, когда бабушка, дедушка и родители находили повод восхититься им даже из-за пустяков. Он не привык к этому, но всё же скучал по таким моментам и был искренне рад вновь их обрести.

Глава 31

— Уважаемый господин Цзян, вот ваше расписание на эту неделю. Пожалуйста, ознакомьтесь.

Говоривший — мужчина с утонченной, но неброской внешностью — стоял перед рабочим столом Цзян Хуайшэна.

Это был Ли Ми, двадцативосьмилетний секретарь Цзян Хуайшэна. Женат, одет сдержанно и со вкусом, как и подобает представителю деловой элиты. Ли Ми окончил престижный университет, воспитывал маленького ребенка, заботился о пожилых родителях и при этом отличался крепким здоровьем. Словом, он был образцовым и крайне полезным сотрудником.

Что касается личного помощника и водителя, то их Цзян Хуайшэн не стал нанимать со стороны. Он по-прежнему пользовался услугами людей, которые преданно трудились на него еще в старом особняке.

Водитель, нанятый девять лет назад, возил Цзян Хуайшэна с самого выпуска из университета. Он лично наблюдал, как тот превращался из неопытного новичка в грозного и уважаемого молодого господина Цзяна, и со временем стал настоящим ветераном в окружении семьи Цзян.

В свое время ради лучшего будущего дочери, которая тогда училась в средней школе, водитель перевез семью из города Б в город А — девочка поступила там в престижный финансовый университет. В конце концов, оба города были международными мегаполисами, и в городе А тоже ни в чем не было недостатка.

К тому же, не останься он рядом с молодым господином Цзяном, он никогда не нашел бы работу с такими щедрыми условиями.

Цзян Хуайшэн бегло просмотрел расписание и тут же вычеркнул несколько пунктов в электронной версии документа.

— Все это лишнее. Оставь только этот маршрут.

По мере того как Цзян Хуайшэн мужал, а старый глава семейства Цзян старел, молодой хищник, полностью набравший силу, начал скалить клыки, пытаясь вырвать власть из рук патриарха.

Хотя старик во всеуслышание объявил Цзян Хуайшэна своим официальным преемником, с годами люди становятся упрямыми и неохотно расстаются с влиянием.

Их компания не была государственным предприятием, где на пенсию отправляют строго по достижении определенного возраста. По мнению старого господина Цзяна, пока он на ногах, в здравом уме и не совершает грубых ошибок, руль должен оставаться в его руках.

Молодому господину Цзяну исполнилось двадцать семь лет. Его отец женился рано, в двадцать два года, а в двадцать четыре уже обзавелся первенцем; сейчас ему был пятьдесят один год. Старый же господин Цзян женился еще раньше — в те времена, когда браки и дети в восемнадцать лет были нормой, — и сейчас ему исполнился всего семьдесят один год.

Семьдесят лет — возраст, когда мужчины из таких семей еще полны сил и амбиций. Особенно старый глава Цзян, который к старости лишь сильнее паниковал при мысли о потере контроля. В оправдание он твердил, что Цзян Хуайшэн еще слишком молод, не завел семью и не остепенился, а потому об отставке говорить рано.

Однако нежелание старика уступать место вовсе не означало, что Цзян Хуайшэн остался ни с чем. Еще в студенческие годы он вел несколько проектов, и все они выстрелили.

Он не начинал с низов и не пробивал себе дорогу наверх, как это делают некоторые так называемые «наследные принцы». Сразу после университета он занял кресло генерального директора головного офиса корпорации «Минъюань».

В конце концов, Цзян Хуайшэн стажировался на самых рядовых должностях компании еще со старшей школы, так что повторять этот путь заново не имело смысла.

К тому же он основал собственный бизнес, подняв его с нуля и мимоходом выполнив парочку «скромных планов» в несколько сотен миллионов юаней. Структура «Минъюань» была куда запутаннее, но основные механизмы управления мало чем отличались.

Вот только лично с «наследным принцем» мало кто сталкивался. Поэтому, когда Цзян Хуайшэн только вступил в должность, старожилы компании отнеслись к нему свысока, посчитав зеленого юнца неспособным на серьезные дела.

«В нашей корпорации слишком сложные внутренние связи. Молодой босс — типичный теоретик, нахватавшийся книжных знаний, а что он понимает в реальной работе? Грош цена его диплому престижного вуза. Вот увидите, он набьет себе шишек в первые же дни».

Похоже, это вечная беда старшего поколения: они искренне верят, что пара лишних десятков прожитых лет автоматически делает их умнее вчерашних выпускников.

Разумеется, скептики быстро осознали свою ошибку. Едва вступив в должность, Цзян Хуайшэн с безжалостной эффективностью развернул радикальные реформы.

Недовольные пытались протестовать и прибегали к грязным уловкам, но самых ярых и крикливых бунтовщиков молодой господин Цзян без лишних слов отправил за решетку.

Глава семейства Цзян дряхлел, а его старые соратники, прошедшие с ним огонь и воду, наглели пуще прежнего. Раньше старик попросту заминал их проступки. Но если дед из уважения к прошлому закрывал глаза на кумовство и воровство, то его внук подобного милосердия не проявлял.

За последние пять лет в корпорации произошла масштабная чистка. Полетели головы некомпетентных ветеранов. Самым мягким исходом для них становился позорный уход на пенсию. В худшем же случае они, несмотря на преклонный возраст, отправлялись прямиком в тюрьму — крутить педали швейной машинки за финансовые махинации и взятки.

Однако главной костью в горле оставался генеральный директор Цзян Хэ. Перед своим уходом Гу Тан оставил Цзян Хуайшэну пухлое досье. В нем содержались неопровержимые улики того, как Цзян Хэ годами грабил компанию и брал колоссальные откаты. Причем сведения Гу Тана оказались куда более детальными, чем те, что Цзян Хуайшэну удалось собрать самому.

Более того, Гу Тан передал эти документы не только Цзян Хуайшэну, но и главным конкурентам Цзян Хэ внутри корпорации.

У Цзян Хэ урезали оклады и бонусы в счет возмещения ущерба, однако с должности не сняли — его грудью защитил старый глава Цзян.

Этот абсурдный жест заставил Цзян Хуайшэна тайно провести несколько тестов ДНК. Результаты подтвердили: Цзян Хэ и старик Цзян вообще не были кровными родственниками.

Именно тогда парень окончательно разгадал мотивы деда. Старик держал Цзян Хэ при себе не просто как точильный камень для внука — он намеренно подпитывал эту конкуренцию, чтобы чужими руками сдерживать Цзян Хуайшэна и не дать ему забрать абсолютную власть.

Патриарха раздирали противоречия. С одной стороны, он с гордостью видел, что внук силен и способен вывести бизнес на небывалую высоту. С другой — испытывал горькую обиду угасающего лидера, который до последнего отказывался признать свое поражение.

По этому поводу отец Цзян Хуайшэна, господин Цзян, лишь разводил руками: «Один мне отец, другой — сын. Ни одной стороне не угодишь, никого не выберешь. В этой семейной битве я как начинка в сэндвиче: зажат с двух сторон и предпочитаю просто умыть руки».

А мать Цзян Хуайшэна, госпожа Сюй, лишь презрительно фыркала: «Те акции, что принадлежат мне, в любом случае перейдут к тебе. Я пыталась заставить твоего отца отдать тебе и его долю, но этот упрямый старик ни в какую не соглашается. С возрастом он становится только невыносимее».

В конце концов, она была всего лишь невесткой, а не родной дочерью. Было бы глупо ожидать от нее искренней сыновней почтительности к свекру. Она лишь соблюдала приличия на публике и делала вид, что в семье царит мир.

Кому бы досталась ее преданность — вечно недовольному старику, с которым ее даже не связывали узы крови, или собственному сыну, которого она вынашивала под сердцем долгие десять месяцев? Любая женщина в здравом уме, без сомнения, выбрала бы своего ребенка.

Ближе к концу рабочего дня на внутренний телефон Цзян Хуайшэна поспешно созвонилась секретарь:

— Господин Цзян, тут встреча, назначенная старым мастером Цзяном... Он настаивает, чтобы вы выпили чаю с госпожой Хэ.

Этот так называемый «чай» на самом деле был очередным свиданием вслепую.

За последние пять лет старик устраивал Цзян Хуайшэну бесчисленное множество таких встреч. Особенно часто — в самый первый год. Тогда у Хуайшэна еще не было абсолютной власти в компании, поэтому ему приходилось подчиняться и ходить на свидания. Разумеется, стоило встрече закончиться, как он тут же безжалостно обрывал все контакты.

В невесты ему прочили в основном дочерей из богатых и влиятельных семей. Помимо блестящего образования и яркой внешности, все эти девушки обладали завидной гордостью. Большинство отступали сразу, другие пытались проявить инициативу еще раза два или три, прежде чем окончательно сдаться.

Каким бы безупречным ни был Цзян Хуайшэн, мир велик, и выдающихся мужчин в нем хватало. Если парень не проявлял к ним ни малейшего интереса, навязываться они не собирались.

Однако из-за того, что свиданий было слишком много, среди нормальных кандидаток неизбежно попадались фрики. Время от времени Хуайшэну приходилось сталкиваться с излишне самоуверенными и настырными особами. Начитавшись глупых романов, некоторые из них умудрялись подкупать уборщиц, чтобы те подсыпали ему что-нибудь в кофе.

В конце концов, клан Цзян был сказочно богат, а сам Цзян Хуайшэн — невероятно завидным женихом. Им было плевать, возникнут ли у них чувства. Достаточно было просто войти в семью Цзян и получить статус его законной жены, чтобы обеспечить себе роскошную жизнь.

Возможно, они даже всерьез рассчитывали разыграть популярный сюжетный троп: сначала вынудить его пойти на брак без любви, а потом заставить бегать за ними, устраивая классическую «погоню за женой в крематории».

Столкнувшись с подобным безумием, Цзян Хуайшэн без лишних сантиментов отбрасывал свои джентльменские манеры и отправлял этих горе-преступниц прямиком за решетку.

После того как один из инцидентов закончился крупным скандалом, старик на какое-то время притих.

На этот раз он позвонил лично и заявил, что все обдумал и готов пойти на компромисс: «Я навел справки через ее родителей. Этой госпоже Хэ тоже нравятся женщины. Мне уже плевать, чем вы там занимаетесь в личной жизни. Можете просто расписаться и завести двоих детей — по одному от каждого. Это идеальный вариант для вас обоих, так что сходи и познакомься».

В отличие от чересчур либеральных родителей Цзян Хуайшэна, старик, как истинный патриарх, обладал маниакальной жаждой контроля. Он искренне считал, что внук обязан плясать под его дудку. Образование, карьера, брак, рождение детей — абсолютно всё должно было подчиняться его воле и долгосрочным планам.

Однако с возрастом он почувствовал, как силы покидают его, и суровая реальность вынудила его поумерить аппетиты. За все эти годы у его сына так и не появилось других детей, поэтому старику оставалось только уступить единственному внуку.

Речь шла вовсе не о том, чтобы обманом затащить под венец порядочную девушку. С деньгами и статусом Цзян Хуайшэна, не говоря уже о его внешности, даже если бы у него был постоянный парень — да хоть целый гарем из парней! — многие семьи все равно за локти бы его кусали.

Но старик в силу своего консерватизма упорно считал, что нельзя тратить жизнь впустую: наследнику необходим официальный брак и продолжение рода.

И мисс Хэ оказалась лучшим вариантом из всех, что ему удалось найти. Внучка судоходного магната, чья компания была тесно связана с их корпорацией, девушка из респектабельной семьи, красавица и умница. Единственным ее «изъяном» было то, что мужчин она не воспринимала в принципе.

Но поскольку его собственному внуку нравились мужчины, этот недостаток внезапно превращался в колоссальное преимущество. Если между ними так и не возникнет химии, они могли бы просто заключить фиктивный брак, а позже развестись. Причем, если обставить их расставание красиво и мирно, это могло бы даже на какое-то время подстегнуть рост акций компании.

Такова была логика старшего поколения, помешанного на создании семьи. Стоило вам достичь определенного возраста, как они, не обращая внимания на ваши чувства, начинали слепо и упрямо толкать вас в ЗАГС.

Цзян Хуайшэн, разумеется, сразу же пошел в отказ:

— Дедушка, у меня очень плотный график. Сегодня вечером назначена встреча с председателем правления Ваном из Hemei Real Estate.

Старик, однако, и слушать ничего не желал:

— Значит, перенеси на завтра или послезавтра! Освободи для меня немного времени в обед.

Цзян Хуайшэн устало потер виски. Похоже, его ждало очередное бесполезное светское мероприятие, которое лишь отнимет драгоценные часы.

Старик тут же скинул ему контакты мисс Хэ.

К удивлению, девушка ответила весьма дружелюбно и прямо: «Не переживайте, вы не в моем вкусе. Я согласилась только ради того, чтобы от меня отвязались старшие. Давайте как-нибудь просто выпьем чаю».

Брак между ними был исключен, однако новый человек из их круга всегда означал полезные деловые связи.

По привычке Цзян Хуайшэн решил просмотреть профиль мисс Хэ в социальных сетях. И хотя публикации в интернете часто бывают обманчивыми, они все же позволяют составить примерное представление о человеке.

Судя по аккаунту, эта барышня искренне наслаждалась жизнью и с удовольствием делилась каждым ярким моментом. Вот фотографии с ужина в ресторане в компании друзей, а вот — свежие снимки из аэропорта сразу после прилета.

Цзян Хуайшэн лениво пролистывал кадры, не испытывая к госпоже Хэ ни малейшего интереса. Но стоило ему дойти до одного из снимков, как его зрачки мгновенно сузились. На заднем плане стоял Гу Тан.

Это было случайное фото из терминала аэропорта. Фигура Гу Тана едва заметно виднелась вдалеке и занимала лишь крошечный клочок кадра, но Хуайшэн узнал это лицо с первого же взгляда.

Гу Тан с чемоданом в руках явно шел куда-то вместе с ней. Неужели после стольких лет разлуки он наконец решил вернуться?

Глава 32

Последние пять лет Цзян Хуайшэн не жалел ни денег, ни сил, ни связей на поиски Гу Тана. Однако тот словно сквозь землю провалился — никаких зацепок.

Хуайшэн дошел до того, что отслеживал списки участников всевозможных марафонов по всему миру, надеясь отыскать его имя среди бегунов.

Разумеется, все тщетно.

В действительности Гу Тан активно бегал на длинные дистанции лишь в юности: участвовал в юниорских забегах в восемнадцать лет и защищал честь вуза в студенческие годы. После выпуска у него началось совсем другое время — учеба в магистратуре, карьера, личные дела.

Он не бросил спорт, но на крупные официальные марафоны больше не заявлялся. Особенно на те, что транслировались в прямом эфире. Лишнее внимание публики ему было совершенно ни к чему.

Цзян Хуайшэн обрезал снимок так, чтобы в кадре остался только силуэт мужчины, и отправил сообщение мисс Хэ: «Каким рейсом вы летели в тот день?»

Мисс Хэ ревностно оберегала свои личные границы. Многие детали на фотографии — включая табло с расписанием и номера выходов — были предусмотрительно размыты.

Она явно удивилась: «С чего вдруг такой интерес?»

Неужели Цзян Хуайшэн на нее запал? Она, конечно, знала, что чертовски хороша, но мужчины ее не прельщали.

Цзян Хуайшэн ответил сухо: «Личные причины, к вам это отношения не имеет. Мне не нужен номер рейса. Достаточно точного времени, когда был сделан этот снимок».

Убедившись, что парень не пытается выведать ее личные данные или втянуть в неприятности, мисс Хэ с облегчением выдохнула. Она без лишних расспросов скинула Цзян Хуайшэну точное время.

В конце концов, он был ее будущим деловым партнером, так что она вполне могла оказать ему эту пустяковую услугу.

Цзян Хуайшэн тут же отыскал в адресной книге контакт знакомого из авиационной отрасли: «Нужна твоя помощь. Мне нужно проверить кое-что... По поводу утренних рейсов трехдневной давности, требуются данные одного пассажира».

Мисс Хэ прилетела три дня назад, в десять утра. Цзян Хуайшэн понятия не имел, вернулся ли Гу Тан на родину ненадолго или решил остаться навсегда, но перед ним этот человек так и не показался.

Теперь, когда Хуайшэн наконец-то напал на его след, он ни за что не позволит ему снова сбежать.

Тем временем Гу Тан, едва вернувшись в город А, внезапно чихнул и подумал: «Интересно, кто это обо мне вспомнил?»

В первый же день после возвращения Гу Тан поехал за город — на кладбище, навестить могилу отца.

Все то время, что он провел за границей, парень не возвращался на родину. Он лишь поручал знакомым присматривать за участком, прибираться и возжигать благовония.

На этот раз он сам тщательно очистил надгробие, разложил любимые угощения отца и сжег в ритуальной чаше распечатки со своими дипломами, достижениями и фотографиями пейзажей, которые видел за границей за последние пять лет. Так он безмолвно разделил свой успех с покойным родителем.

Дождавшись, пока тлеющие угли в чаше окончательно погаснут, он осторожно залил их водой, собрал вещи и покинул кладбище.

Спустя столько лет Гу Тан перестал быть тем беспомощным подростком, который не знал, где взять деньги на оплату учебы. Он вернулся с блестящим, безупречным резюме.

Перед отъездом, по рекомендации своего куратора из магистратуры, он получил должность психиатра в известной государственной многопрофильной больнице города А.

В отечественной медицине психиатры сильно отличались от хирургов, спасающих жизни скальпелями. Их оружием были точная диагностика расстройств и психотерапевтическое консультирование.

Пока другие орудовали инструментами в операционных, Гу Тан виртуозно управлялся с психологическими триггерами и часами для гипноза.

Во время учебы за рубежом он стажировался в престижных клиниках, однако задерживаться в государственной больнице надолго не планировал — это был лишь временный, переходный этап. Как только он окончательно обоснуется на новом месте, то сразу откроет собственный кабинет психологической помощи.

По сравнению с жесткими рамками государственной системы и стабильной, но рутинной службой, Гу Тан всегда предпочитал свободу работы на себя. Что еще важнее, в крупных клиниках действовало слишком много бюрократических правил и ограничений, из-за которых многие его передовые методы практики могли счесть «не соответствующими регламенту».

Гу Тана мало волновал стабильный оклад, который гарантировала престижная госслужба. Его доходы давно не ограничивались одной лишь психологической практикой.

В конце концов, стремись он к банальной стабильности, ему вообще не пришлось бы уезжать на учебу за границу. Благодаря прошлым связям с семьей Цзян, Гу Тан мог бы без труда получить теплое и надежное местечко на родине.

Но теперь его личный капитал обеспечивал уровень финансовой независимости, о котором большинство жителей такого мегаполиса, как город А, могли только мечтать.

Всю громоздкую старую мебель он перевез в свой новый дом, который планировкой точь-в-точь напоминал его прежнее жилье в Лишуе. В Лишуе недвижимость стоила сущие копейки — даже за отдельную виллу там просили не больше двух миллионов юаней.

Однако из-за карьеры и личных обстоятельств Гу Тан вряд ли смог бы насовсем вернуться в родной город до самого выхода на пенсию.

Он аккуратно упаковал вещи и семейные снимки в коробки и за приличную сумму нанял надежную мувинговую компанию, доверив им транспортировку до нового адреса.

А вот флешки, фотоаппарат и архив с фотонегативами он никому не доверил — забрал с собой в ручную кладь и отправился обратно в город А на скоростном поезде.

Даже если бумажные фотографии случайно потеряются или пострадают при перевозке, Гу Тан всегда сможет напечатать новые с негативов. Для полной безопасности он вдобавок продублировал весь цифровой архив в нескольких облачных хранилищах.

Гу Тан всегда бережно хранил то, что было ему дорого, до безумия боясь это потерять.

Точно так же в детстве он любил свою мать: отчаянно радовался каждой ее улыбке и ловил каждое слово. Даже малейшая критика с ее стороны глубоко ранила его. Ее безразличие заставляло парня мучиться бессонницей до поздней ночи, а хмурый взгляд многотонной скалой давил на сердце, не давая дышать.

Гу Тану потребовалось слишком много времени, чтобы научиться делать вид, будто ему все равно. Но на самом деле внутри все еще болело. Лишь уехав из этой гнетущей атмосферы на учебу в университет, он наконец смог вздохнуть полной грудью.

Однако стоило ему вернуться в город А и снова оказаться на орбите семьи Цзян, как он понял: их влияние все еще легко дотягивается до него. Его прежнее спокойствие было лишь иллюзией, самообманом и бегством от реальности.

Тогда, пять лет назад, он был слишком слаб и мог спастись из этой трясины только бегством. Теперь же, чтобы полностью исцелиться, ему нужно было сойтись с ними лицом к лицу и стать по-настоящему равнодушным — точно так же, как в свое время поступила госпожа Вэнь Синьи.

Именно поэтому, завершив учебу за границей, Гу Тан принял решение вернуться. Как бы хорошо ни жилось на чужбине, он слишком скучал по родине, ее пейзажам, культуре и родной еде. Гу Тан по натуре оставался сентиментальным человеком.

Помимо обустройства нового дома, ему предстояло встретиться с куратором, который рекомендовал его на работу. Но перед этим не мешало бы зайти в парикмахерскую и привести себя в порядок. Впрочем, спешить было некуда: времени впереди достаточно, можно делать все шаг за шагом.

Гу Тан включил проигрыватель. По просторной квартире разлилась тихая, мягкая музыка, и он принялся аккуратно вскрывать коробки новеньким канцелярским ножом.

В одной из них лежал старый мобильный телефон, купленный еще пять лет назад.

Гу Тан всегда пользовался смартфонами отечественных брендов. Даже когда появились деньги, в студенческие годы он покупал скромные модели в районе двух тысяч юаней и менял их раз в два года. Начав зарабатывать, он стал охотнее тратиться на качественную электронику, но в основном на мощные рабочие компьютеры или планшеты.

Хотя в его жизни бывали и по-настоящему дорогие гаджеты. В те годы, когда они были вместе с Цзян Хуайшэном, у того всегда были самые топовые и новейшие устройства, которые ему регулярно дарили производители или деловые партнеры.

Иногда Цзян Хуайшэн без всякого повода просто отдавал эти нераспакованные коробки ему.

У самого Гу Тана тогда было два телефона: один, купленный на собственные деньги, служил личным, а второй — более дорогой, подаренный Хуайшэном, — использовался для рабочих контактов и связи с семьей Цзян.

SIM-карта в этом рабочем телефоне не была зарегистрирована на имя Гу Тана. Это была старая, еще «безымянная» карта, которой он пользовался со времен начальной школы. Крошечный кусочек пластика внутри хранил в себе историю пятнадцатилетней давности.

Раньше он думал, что, используя такую карту, сможет удержать дистанцию между собой и кланом Цзян. Сейчас, оглядываясь назад, эта попытка казалась ему немного по-детски наивной.

Тот пятилетний смартфон тоже был подарком Цзян Хуайшэна. Уезжая за границу, Гу Тан сохранил и сам аппарат, и SIM-карту, но номером больше не пользовался и счета, разумеется, не оплачивал.

Он был уверен, что номер давно аннулировали за долги. В конце концов, если баланс такой незарегистрированной карты уходит в минус и никто его не пополняет, операторы связи обычно закрывают его максимум через три месяца.

Гу Тан поставил устройство на зарядку и с удивлением обнаружил, что после включения на экране высветился стабильный значок сети.

Телефон не включался целых пять лет. Интерфейс и все установленные приложения застряли в прошлом, выглядя одновременно знакомыми и чужими.

Он открыл меню и замер: на номер пришло колоссальное количество пропущенных вызовов. Зайдя в мессенджер, парень увидел бесконечную ленту непрочитанных чатов.

Большинство уведомлений — как в мессенджере, так и среди обычных SMS — были от Цзян Хуайшэна. Количество сообщений с его номера давно перевалило за «99+».

Хм... Самые первые тексты были еще вполне вежливыми, но последующие становились все более резкими и яростными.

Однако Гу Тан не разозлился. Разглядывая эти строчки, он поймал себя на легком чувстве ностальгии.

Прошло пять лет. Все это время он периодически читал новости о Цзян Хуайшэне. В конце концов, золотое правило «знай своего врага, как самого себя» еще никто не отменял, поэтому Гу Тан внимательно следил за каждым шагом корпорации «Минъюань».

И сейчас, лениво просматривая в интернете свежие сплетни о Цзян Хэ, Гу Тан чувствовал лишь абсолютное умиротворение. Его сердце напоминало застывшее озеро, где последняя рябь окончательно утихла, уступив место звенящей тишине.

Однако интернет и реальность — совершенно разные вещи, поэтому Гу Тан до конца не знал, сумеет ли он сохранить это хладнокровие при личной встрече после возвращения.

Не успел он до конца пролистать сообщения и выключить старый гаджет, как тот прямо в его руке разразился оглушительной трелью входящего вызова.

Гу Тан взглянул на экран. На дисплее высветилось имя контакта: «Трудный молодой господин Цзян».

Парень на мгновение замер, а затем спокойно провел по экрану, принимая вызов.

— Гу Тан?! Ты еще смеешь брать трубку?!

Голос Цзян Хуайшэна из динамика звучал слегка искаженно, но его ярость и так была очевидна без всяких помех связи.

Гу Тан ответил абсолютно невозмутимо:

— В таком случае мне повесить трубку?

— Только попробуй! — рявкнул Цзян Хуайшэн и тут же с нажимом спросил: — Ты вернулся?

Гу Тан ровно отозвался:

— М-м. Защитил докторскую, так что я дома.

На другом конце провода раздалось холодное, угрожающее фырканье:

— Жди меня. И не вздумай никуда уходить!

После этой короткой угрозы связь оборвалась. Услышав короткие гудки, Гу Тан лишь недоуменно покачал головой.

Он вернулся к коробкам и продолжил разбирать вещи. Примерно через три часа в прихожей раздался резкий трезвон дверного звонка.

«Доставка? Так быстро?» — удивился парень.

Гу Тан въехал в эту квартиру только сегодня, и в холодильнике из съестного были разве что вода, хлеб и сок. Давиться лапшой быстрого приготовления в первый же день не хотелось, поэтому, немного поразмыслив, он заказал дорогой обед из ресторана.

Не подозревая ничего дурного, Гу Тан подошел и открыл дверь, но вместо курьера увидел до боли знакомое лицо.

Словно опасаясь, что хозяин квартиры подсознательно попытается захлопнуть перед ним дверь, незваный гость вихрем ворвался внутрь. Он мертвой хваткой вцепился в запястье Гу Тана и с яростным торжеством выдохнул:

— Попался!

Глава 33

Гу Тан взглянул на распахнутую настежь дверь, затем на пальцы, намертво вцепившиеся в его одежду, и тихо вздохнул:

— Чтобы подняться на этот этаж, нужна ключ-карта лифта. Как ты сюда попал?

Эта элитная квартира занимала половину этажа в одиннадцатиэтажном доме. На каждом ярусе было всего по две квартиры, и без персональной карты безопасности лифт просто не поехал бы на нужный этаж.

— Не твое дело, — огрызнулся Цзян Хуайшэн.

Он в упор разглядывал Гу Тана, ни на секунду его не отпуская. Разумеется, Хуайшэн ни за что бы не признался, как именно прорвался сюда. Минут двадцать назад он устроил целый спектакль в офисе управляющей компании: показал сотрудникам их совместное фото с Гу Таном, уверенно заявил об их «крайне близких отношениях» и соврал, будто случайно потерял свою карту.

Решающую роль сыграло то, что молодой господин Цзян прикатил на роскошном спорткаре, да и сам являлся резидентом этого жилого комплекса — он выкупил здесь недвижимость еще на этапе котлована.

Местная служба сервиса всегда шла навстречу VIP-клиентам в разумных пределах. Увидев неопровержимые доказательства в виде совместных фотографий и старой переписки, менеджеры безоговорочно поверили влиятельному и сказочно богатому жильцу. К тому же речь шла всего лишь о доступе к лифту, а не о замке от самой квартиры. Поскольку Цзян Хуайшэн без лишних слов выложил сто юаней за «восстановление утерянной карты», управляющая компания с радостью пошла ему навстречу.

Но посвящать Гу Тана во все эти унизительные для его гордости подробности Цзян Хуайшэн, конечно же, не собирался.

— Хорошо, — покладисто согласился Гу Тан. — Но не мог бы ты для начала позволить мне закрыть дверь?

Он мягко улыбнулся, кивнув на высящиеся в прихожей баррикады из коробок:

— Это моя собственная квартира, я никуда не сбегу.

Действительно, это жилье он приобрел на личные сбережения и не собирался бросать законное имущество только ради того, чтобы скрыться от кого-то.

Более того, он ровным голосом добавил:

— Я вернулся на родину насовсем. Моя карьера и вся дальнейшая жизнь теперь связаны с этой страной. Я больше не исчезну без предупреждения.

Он не был героиней глупых романов — какой-нибудь «беременной сбежавшей женушкой властного гендиректора», чтобы бегать от него до конца дней. Пять лет назад он уехал лишь потому, что хотел покоя и временной передышки от удушающего прошлого.

За границей Цзян Хуайшэну было тяжело его отыскать, но на родине влияние молодого господина Цзяна было безграничным. К тому же отечественная система безопасности, завязанная на передовые технологии и анализ больших данных, работала куда плотнее, чем на Западе.

Цзян Хуайшэн окинул Гу Тана подозрительным, колючим взглядом, но хватку все же ослабил. В этом элитном комплексе лифты вели прямиком в отдельные секции, поэтому его личный водитель и телохранители, приехавшие вместе с ним, остались ждать в подземном паркинге.

Гу Тан был прав: раз уж он вернулся, можно больше не паниковать, что этот парень снова растворится в воздухе.

Цзян Хуайшэн так яростно вцепился в него в первую секунду лишь потому, что слишком долго этого ждал. Ему отчаянно требовалось физическое подтверждение — ухватиться за парня, чтобы убедиться, что происходящее не сонный мираж.

Сделав шаг назад, Цзян Хуайшэн по-хозяйски расположился на диване. Огромный белый диван, мягкий и пушистый, напоминал кучевое облако — садясь в него, человек буквально проваливался в невесомость.

Гу Тан спокойно запер входную дверь и вернулся к своим коробкам.

Правда, полноценно заниматься уборкой в присутствии столь требовательного гостя было невозможно. Парень решил временно сдвинуть нераспакованные вещи в сторону и прикрыть уже вскрытые ящики.

Попутно он поставил чайник и заварил ароматный травяной сбор.

За окном вовсю властвовала осень, и по просторной гостиной мгновенно разлился сладкий, успокаивающий аромат жасмина.

Когда чай настоялся, Гу Тан налил его в чашку и пододвинул гостю:

— Угощайся. Чашка абсолютно новая, я ее уже простерилизовал.

Цзян Хуайшэн опустил взгляд на белоснежные бутоны, плавающие в прозрачной воде:

— С каких пор ты пьешь цветочный чай? Раньше ты ведь признавал только крепкий черный.

Гу Тан спокойно ответил:

— В школе и университете мне приходилось учиться ночами напролет, без кофеина было не выжить. Теперь в таких экстремальных нагрузках нет нужды. Я начал заботиться о здоровье, так что перешел на травяные сборы.

Крепкий чай бодрил, но начисто лишал сна. К тому же, как ни крути, после двадцати пяти лет организм начинает перестраиваться. И хотя Гу Тан по-прежнему выглядел юным, его тело в двадцать семь лет определенно требовало больше заботы, чем в семнадцать. Живя и учась на чужбине в полном одиночестве, он привык сдувать с себя пылинки.

Была и еще одна причина:

— К тому же теперь я практикующий психолог. А специалист с густой шевелюрой, свежим цветом лица и здоровым видом вызывает куда больше доверия, чем изможденный сухарь, не находишь?

Он ведь не хирург. Это молодым хирургам порой на руку ранняя лысина — так они кажутся пациентам солиднее и опытнее. В психотерапии все работало иначе. Во-первых, это направление в стране только развивалось, так что молодость не считалась признаком дилетантства. Во-вторых, какой нормальный человек доверит свои душевные раны врачу, который сам выглядит так, словно ему требуется неотложная психиатрическая помощь?

— Психолог? Ты ведь устроился психиатром? — Цзян Хуайшэн прищурился, глядя на Гу Тана как на пойманного на лжи преступника.

Очевидно, за те три часа, пока его водитель мчал к дому Гу Тана по сигналу телефона, молодой господин Цзян успел поднять все связи и досконально разузнать, какая именно больница наняла его беглеца. Тот факт, что Гу Тан вернулся по протекции своего старшего коллеги по магистратуре и даже не подумал сообщить об этом Хуайшэну, уже заставил последнего буквально исходить ядом от ревности. Еще немного, и эта бочка с порохом взлетела бы на воздух.

Гу Тан не стал спрашивать, наводил ли Цзян Хуайшэн справки. Зачем озвучивать очевидное?

Но этот прокурорский, полный подозрений взгляд ему категорически не нравился.

— Больница — это лишь временный этап, — спокойно пояснил он. — В будущем я в любом случае открою частный кабинет психологической помощи.

Вместо того чтобы просто выписывать пациентам рецепты на таблетки, он планировал сосредоточиться именно на полноценной психотерапии.

— Ну конечно, ты ведь не соврал, ты просто намеренно это скрыл, — голос Цзян Хуайшэна так и сочился ядом. — Точно так же, как и пять лет назад, когда ты трусливо сбежал, не проронив ни слова.

Гу Тан спокойно опустился на диван напротив него:

— А какими были наши отношения на тот момент? Контракт подошел к концу. Я не считаю, что был обязан отчитываться перед тобой о своих планах на жизнь.

Поначалу Цзян Хуайшэн боялся, что после долгой разлуки между ними вырастет глухая стена отчуждения. Но стоило ему увидеть это лицо и оказаться с ним в одной комнате, как пролетевшие пять лет словно испарились — будто Гу Тан никуда и не уезжал.

Однако эти безразличные слова мгновенно вернули его к суровой реальности. Осознание того, как легко Гу Тан его отпустил, обожгло изнутри, и молодого господина Цзяна затрясло от подступившего гнева.

Жасминовый чай в прозрачной чашке, которую он держал, опасно плеснул. Чтобы не пролить воду, Хуайшэн резко опустил чашку на столик, отдернул руку и сжал пальцы в кулак до белизны в костяшках.

— Ты сам навязал мне этот чертов контракт, а потом просто испарился! У тебя вообще есть хоть капля совести?!

Гу Тан лишь слегка приподнял бровь:

— Раньше ты называл меня ублюдком и извращенцем. А теперь вдруг взываешь к моей совести?

Бросаться подобными случайными обвинениями в отсутствии морали... Похоже, за последние пять лет атакующий пыл молодого господина ничуть не вырос, а, напротив, изрядно притупился.

Цзян Хуайшэн резко опустил чашку — та со звоном покатилась по столику. Он рывком поднялся на ноги, его лицо окаменело, а голос прозвучал леденяще:

— Мне пора.

Нет, все шло наперекосяк. Известие о возвращении Гу Тана обрушилось на него слишком внезапно. Он примчался сюда на эмоциях, поддавшись импульсу, и сейчас вел себя жалко и глупо. Ему нужно немедленно уйти, чтобы прийти в себя.

Поскольку пальцы до сих пор мелко дрожали, а сердце бешено колотилось в груди, он дважды попытался нажать на ручку, но так и не смог открыть запертую дверь.

— Да что за чертова дверь! — в сердцах рявкнул он.

Если бы перед Цзян Хуайшэном сейчас висело зеркало, он бы ужаснулся собственному отражению: в его глазах читалась почти маниакальная одержимость. Влияние Гу Тана на него было непомерно велики. Пять лет разлуки не ослабили эту связь, а лишь превратили ее в нарыв. Стоило им встретиться, как лавина подавленных чувств прорвала плотину, начисто лишив молодого господина хваленого самообладания.

Внезапно со спины его обняли сильные руки. Гу Тан крепко обхватил его за талию, прижимая спиной к дверному полотну:

— Цзян Хуайшэн, ты что, даже с замком справиться не можешь?

Тонкие пальцы мужчины скользнули чуть выше, и запертая дверь со щелчком поддалась.

Но прежде чем молодой господин успел вырваться наружу, Гу Тан резко развернул его к себе и собственнически, до боли впился поцелуем в его тонкие губы.

Цзян Хуайшэн, словно найдя долгожданный выход для скопившейся внутри ярости и боли, ответил на поцелуй еще жестче, срываясь на глухой рык. Спустя мгновение его ремень был расстегнут, а дорогая брендовая рубашка и брюки от костюма бесформенной кучей полетели на пол прихожей.

В этой вспышке страсти не было ни капли нежности — исключительно дикий выплеск застоявшихся эмоций и первобытное желание. Они не просто слились в объятиях, они отчаянно боролись друг с другом, пытаясь подчинить себе соперника.

Тело Цзян Хуайшэна отозвалось резкой, невыносимой болью — Гу Тан даже не подумал воспользоваться смазкой.

Хуайшэну казалось, будто его заживо рассекают топором. Но самое ужасное началось потом: когда первая волна шока схлынула, он, к собственному кошмару, поймал себя на том, что начинает поддаваться этому чувству.

Гу Тан опалил его ухо горячим, вкрадчивым шепотом:

— Похоже, моя терапия идет тебе на пользу. Ты выглядишь куда живее, чем пару минут назад. Значит, мы можем постараться еще лучше.

Боль, ломота во всем теле и странное, извращенное, пугающее удовольствие сплелись воедино.

Цзян Хуайшэн яростно впился ногтями и зубами в это до боли знакомое и одновременно чужое тело, хрипло срываясь на крик:

— Ублюдок! Мерзавец!

Его голос давно осип, но он продолжал изливать наружу всю скопившуюся ярость. Если ему суждено провалиться в преисподнюю, он клялся, что костьми ляжет, но утащит этого человека вслед за собой.

Спустя пять лет Гу Тан оставался в безупречной физической форме. По сравнению с прошлым, в нем появилось опасное, зрелое мужское обаяние. Если в восемнадцать лет он напоминал твердый кислый персик, в двадцать два — налившийся соком спелый плод, то в свои двадцать семь Гу Тан превратился в крепкий, дурманящий голову коктейль.

В самый разгар этого безумия в прихожей оглушительно зазвонил домофон. Из динамика донесся вежливый голос сотрудника управляющей компании:

— Господин Гу, ваш заказ из ресторана доставлен.

Сторонним курьерам запрещалось свободно разгуливать по территории элитного комплекса, поэтому охрана на КПП сама забирала посылки и разносила их по этажам.

Гу Тан, несмотря на всю дикость и бесстыдство своего нынешнего положения, умудрился прямо от двери ответить безупречно мягким, интеллигентным тоном:

— Благодарю. Пожалуйста, оставьте пакет на ручке двери.

Тело Цзян Хуайшэна судорожно напряглось, а лицо мертвенно побледнело. Внезапное появление постороннего за дверью, пусть даже мимолетное, стало для его гордости слишком сильным ударом.

Осознание того, как легко и позорно он сдался в этой мучительной борьбе, окончательно выбило его из колеи.

Гу Тан, казалось, совершенно не обратил внимания на чужое потрясение. Стоило шагам охранника стихнуть, как он невозмутимо приоткрыл дверь и забрал пакет со своим ужином.

В этот раз Гу Тан заказал сытный сет с двойной порцией мяса и овощей. Даже сквозь плотный картон упаковки отчетливо чувствовалось тепло, а по прихожей поплыл аппетитный аромат свежей еды.

Он раскрыл контейнер и, не выпуская Цзян Хуайшэна из крепких объятий, поднес кусочек к его губам.

— В доме пока шаром покати, так что не обессудь, молодой господин, — вкрадчиво произнес Гу Тан. — Поешь немного, восстанови силы. Ведь мы продолжим чуть позже.

Глава 34

Наверху разгорелась ожесточенная битва, а внизу послушно ждал водитель.

Ожидание работодателя было для шофера привычным делом. Однако работа на эту семью накладывала строгие правила: в машине категорически запрещалось курить, даже если она стояла на улице. Салон автомобиля следовало содержать в безупречной чистоте, внутри должен был витать лишь едва уловимый аромат парфюма.

Чтобы скоротать время, водитель включил планшет, убавил громкость и зашел в приложение с популярным сериалом.

Внезапно телефон в его руке зажужжал. Мужчина быстро выключил звук на планшете и принял вызов. Звонил телохранитель, который дежурил на улице.

Молодому парню уже надоело играть в мобильные игры, он терял терпение. Ему было трудно сосредоточиться: он постоянно озирался, опасаясь, что кто-нибудь внезапно подбежит к зданию, а он этого не заметит.

— Дядя Ван, мы ждём уже больше часа. Сколько ещё?

С Гу Таном в этот раз снова поехал дядя Ван, а вот телохранители сменились — это были новобранцы, нанятые за последние пять лет. Их работа сильно отличалась от обязанностей водителя. От шофера требовались лишь отличные навыки вождения и солидный стаж, физическая сила большой роли не играла. Телохранителям же полагалось быть молодыми, крепкими и выносливыми мужчинами в возрасте около тридцати лет.

Молодой охранник не унимался:

— Уже так поздно, а босс всё ещё не спустился. Может, мне подняться и проверить?

Дядя Ван снова перевел взгляд на планшет:

— Зачем подниматься? Прошло-то всего ничего, просто подожди еще немного.

Спустя почти час Цзян Хуайшэн отправил дяде Вану текстовое сообщение: «Можете ехать, возвращайтесь завтра утром…»

Дядя Ван предчувствовал, что так и будет. Он передал телохранителю:

— Ладно, сворачиваемся. На сегодня мы свободны, возвращайся завтра утром.

Когда телохранитель спустился в подземный гараж и стал ждать водителя, он не удержался от любопытного вопроса:

— Дядя Ван, босс был такой злой, к кому он вообще пошел? Неужели поймал кого-то на измене?

Водитель раздраженно отмахнулся:

— Стал бы он в одиночку ловить кого-то на горячем? Не суй нос в личные дела работодателя.

После отправки сообщения Цзян Хуайшэн получил лишь короткую передышку. Он предпочел написать, а не позвонить, только потому, что у него совершенно охрип голос от крика.

У него не было никаких специфических пристрастий, и хотя водитель работал на него много лет, Цзян Хуайшэн не хотел, чтобы тот по звуку голоса догадался, чем они тут только что занимались.

— Выпей воды, ты сильно вспотел.

Гу Тан достал с полки бутылку электролитного напитка комнатной температуры, заботливо открутил крышку и протянул ему:

— На, выпей. Твоей привычной марки не нашлось, так что обойдись этой.

Для самого Гу Тана не было разницы между бутылкой минералки за пятьдесят юаней и за два юаня. Точно так же он не стал бы специально покупать самую дорогую воду с электролитами.

Цзян Хуайшэн пристально посмотрел на него, ничего не сказал, запрокинул голову и залпом осушил почти всю бутылку.

Его волосы насквозь пропитались потом, влажные капли покрывали каждую мышцу, всё тело было липким, а пересохшее горло саднило и ныло.

Длительные изнурительные нагрузки оказались слишком тяжелыми. За последние пять лет Цзян Хуайшэн ни разу не занимался настолько интенсивными упражнениями. Но раз уж Гу Тан вызвался покорно прислуживать, в этот раз он не стал усложнять себе жизнь.

— Ладно, допивай и иди в душ.

Их воссоединение после долгой разлуки, очевидно, выдалось крайне бурным. Диван, ванная комната, стол, зеркало… в квартире царил жуткий хаос.

Гу Тан со вздохом принялся собирать разбросанные по полу вещи, после чего запустил робот-пылесос.

Затем он отнес в ванную молодого господина, который к этому моменту размяк и превратился в настоящую лапшу, и стал тщательно отмывать его теплой водой.

Заметив в прозрачной воде следы крови, Гу Тан надел напальчник, чтобы провести осмотр.

Он одной рукой удерживал ерзающего молодого господина:

— Не стесняйся, я ведь и раньше всё это видел.

Он прикасался к нему повсюду, они уже раз за разом делили эту близость, так чего тут стыдиться?

Цзян Хуайшэн посмотрел на него слегка покрасневшими глазами, вернее, испепеляющим взглядом:

— Это всё твоя вина!

После того как он выпил бутылку воды, его голос перестал быть таким хриплым, по крайней мере, он смог говорить нормально.

— Ладно, ладно, ладно, это всё моя вина.

Гу Тан действительно немного переборщил: образовался небольшой разрыв, и началось кровотечение. Необходимо было нанести лекарство и следить, чтобы не поднялась температура.

Прикасаясь к нему во время мытья, Гу Тан стал действовать еще мягче. Возможно, именно потому, что Цзян Хуайшэну нравилась эта нежность, он не сопротивлялся.

Он убеждал себя, что сопротивление всё равно бесполезно — лучше лечь и наслаждаться моментом, незачем усложнять себе жизнь.

Гу Тан тщательно вымыл Цзян Хуайшэна, словно большую собаку, добравшись даже до пропитанных потом волос прямо в ванне.

Его пальцы массировали кожу головы с идеальной силой. Цзян Хуайшэн настолько вымотался, что заснул прямо в воде.

Гу Тан вздохнул, бережно поднял его, вытер тело, завернул в халат, а затем надел на голову Цзян Хуайшэна шапочку для сушки волос.

Все эти вещи он купил совсем недавно, сразу после возвращения в Китай. Раньше он не присматривался, думая, что они обычные однотонные, но теперь заметил на шапочке два коротких заячьих ушка.

На угрюмом лице молодого господина Цзяна это выглядело одновременно мило и забавно, и в то же время необъяснимо соблазнительно.

Цзян Хуайшэн всё это время так и не открыл глаз, его дыхание оставалось ровным. Было непонятно, притворялся ли он спящим или действительно крепко уснул.

Тонкие пальцы Гу Тана быстро перебирали его волосы, высушивая их феном и придавая им пышность.

Руки у Гу Тана были сильными. Он легко перевернул Цзян Хуайшэна, словно блин на сковороде, открыл принесенную с собой аптечку и достал всё необходимое.

Поскольку он был психиатром, этот набор первой помощи оказался гораздо более полным, чем тот, что был у него в студенческие годы. Он нашел нужную мазь, выдавил прозрачный гель на напальчник и осторожно ввел его.

Глаза Цзян Хуайшэна резко распахнулись, словно у настороженного котенка:

— Что ты делаешь?

Гу Тан похлопал его по мгновенно напрягшимся мышцам:

— Расслабься, я просто наношу лекарство.

— Оу.

Цзян Хуайшэн уткнулся лицом в подушку, скрывая смущение.

На самом деле он не спал, а просто притворился спящим, чтобы насладиться тишиной. Но он действительно сильно устал, а знакомый родной запах, наполнивший комнату, окончательно сморил его и вызвал сонливость.

После того как с лекарством было покончено, его переложили на кровать Гу Тана.

Затем этот бессердечный тип куда-то ушел — судя по звукам, принялся убираться в гостиной.

Это было несправедливо. Хотя сейчас Цзян Хуайшэн стал намного здоровее, чем раньше, и врач уверял, что операция прошла успешно и без каких-либо последствий, он всё равно не мог сравниться с природным телосложением Гу Тана.

Они оба были участниками этой близости, но выносливость этого парня поражала. Неужели он совсем не устал после стольких усилий?

Черт… какая бестактность, даже не остался полежать с ним.

Цзян Хуайшэн недовольно буркнул себе под нос и намеренно развалился на кровати, заняв её целиком. Раз уж тот не идет к нему под бок, то и места на постели не получит!

К тому времени как Гу Тан закончил уборку, было уже около десяти часов вечера. Он вымыл руки и тихо вошел в комнату. Цзян Хуайшэн к этому моменту уже крепко спал.

Молодой господин свернулся калачиком, обнимая свое одеяло и обхватив подушку ногами.

С точки зрения психологии, такая поза эмбриона явно указывала на острую нехватку чувства безопасности.

Гу Тан со вздохом подошел ближе и аккуратно подвинул Цзян Хуайшэна, освобождая себе место.

Он не стал забирать подушку Цзян Хуайшэна, а просто разложил раскладной электрический диван-кровать.

Цзян Хуайшэн проснулся посреди ночи. Не обнаружив никого рядом, он на мгновение подумал, что всё это ему лишь приснилось. Однако стоило ему пошевелить ногами, как тело пронзила невыносимая боль, будто он разваливался на части.

Он включил свет, огляделся в незнакомой обстановке и окончательно осознал: это не сон, Гу Тан действительно вернулся.

В три часа ночи Цзян Хуайшэн уже стоял в гостиной с ледяным выражением лица. Он ткнул пальцем в спящего на диване длинноногого мужчину:

— Гу Тан, почему ты спишь здесь? Я тебе противен?

Разбуженный посреди ночи Гу Тан лишь тяжело вздохнул:

— Хорошо, пойдем спать в комнату.

Он безумно хотел спать. В конце концов, после такой бурной «тренировки» он тоже вымотался, поэтому отключился уже через пять минут.

Примерно в пять часов утра Цзян Хуайшэн снова проснулся и куда-то вышел. Гу Тан не придал этому значения, решив, что тот просто идет в туалет. Он лишь на секунду приоткрыл глаза и снова погрузился в сон.

Окончательно он проснулся в семь утра и обнаружил, что на его запястьях и лодыжках красуются наручники и кандалы цвета розового золота. Оказывается, под утро Цзян Хуайшэн выходил, чтобы забрать у курьера посылку со специальными инструментами.

Молодой господин бесцеремонно устроился прямо на его пояснице и самодовольно похлопал Гу Тана по щеке. За последние пять лет он бесчисленное количество раз представлял, как свяжет этого ублюдка, и теперь его мечта наконец-то сбылась.

Гу Тан был одновременно удивлен и раздражен:

— Молодой господин, это вообще-то незаконное лишение свободы.

— Мы в твоем доме, какое еще лишение свободы? — фыркнул Цзян Хуайшэн. — Ты просто сам захотел поиграть со мной и добровольно себя связал.

Наручники отливали нежным розоватым золотом, а на ножных кандалах тихонько звенели колокольчики.

Гу Тан, казалось, совершенно не паниковал. Он спокойно поинтересовался:

— А если мне захочется в туалет?

— Воспользуешься бутылкой из-под минералки.

Гу Тан хмыкнул:

— Горлышко слишком узкое.

Цзян Хуайшэн тут же отвесил ему легкий подзатыльник:

— Извращенец.

Он просто констатировал факт, но молодой господин сейчас явно был не настроен на здравый смысл, поэтому Гу Тан благоразумно решил промолчать.

Цзян Хуайшэн вставил ключ в замок и освободил лодыжки Гу Тана:

— Иди. В спальне есть ванная.

Такой расклад был предсказуем. В конце концов, Цзян Хуайшэн тоже был жутким чистоплотным и ни за что не потерпел бы рядом с собой неумытого Гу Тана.

Однако, поднявшись, Гу Тан обнаружил сюрприз: помимо кандалов на лодыжке красовалась цепь, надежно прикрепленная к изголовью кровати. Ее длины — около трех метров — как раз хватало, чтобы дойти от постели до ванной комнаты. При каждом его шаге раздавался заливистый звон множества маленьких колокольчиков, закрепленных на лодыжках.

В глубине души Гу Тан был изрядно удивлен и раздражен, но, по крайней мере, ему позволили умыться и привести себя в порядок.

После этой короткой передышки Гу Тану было приказано вернуться на постель. Молодой господин к этому моменту уже переоделся и теперь стоял перед ним в очках в золотой оправе и новой одежде — школьной форме, которую обычно носили учителя в старших классах. Именно в такие костюмы преподаватели облачались для выпускных фотографий.

«Учитель» Цзян взял в руки с виду пушистый, но скрывающий внутри жесткие зазубрины кнут и строго произнес:

— Я буду задавать вопросы, а ты — отвечать. Завтрак получат только те ученики, которые ответят правильно.

Глава 35

Гу Тан покорно последовал правилам игры «Учителя» Цзяна:

— Задавайте вопросы.

Цзян Хуайшэн строго спросил:

— У тебя сейчас есть кто-то? Парень или девушка?

Гу Тан искренне возмутился:

— Ты действительно думаешь, что я на такое способен? Спать с кем-то другим, когда у меня есть ты?

Цзян Хуайшэн холодно фыркнул:

— Внешность обманчива, так что кто тебя знает. К тому же это уход от ответа. Минус один балл. Отвечай четко: «да» или «нет».

Гу Тан вздохнул:

— Нет.

— Второй вопрос: за последние пять лет ты с кем-нибудь встречался?

Гу Тан по-прежнему твердо ответил:

— Нет.

Цзян Хуайшэн продолжал буравить Гу Тана пристальным взглядом:

— Тогда, может, ты просто спал с кем-то? Или крутил мимолетные интрижки без обязательств?

Он не собирался оставлять Гу Тану ни единой лазейки. В конце концов, некоторые люди легко вступают в интимную близость без каких-либо чувств, исключительно ради удовлетворения физических потребностей. Хотя верилось в это с трудом, окружение вполне могло на него повлиять. За границей к таким вещам относятся очень свободно, и Цзян Хуайшэн не мог быть до конца уверен, что Гу Тан хранил ему верность.

Гу Тан снова покачал головой:

— Нет.

Цзян Хуайшэн внимательно посмотрел ему в глаза. Похоже, Гу Тан действительно не лгал. Он легонько хлестнул его по груди кончиком кнута:

— Плюс один балл.

Гу Тан тут же поинтересовался:

— А как насчет тебя?

Цзян Хуайшэн отрезал:

— Я здесь учитель, а ты — ученик. Так что вопросы задаю я.

Гу Тан, насколько позволяли наручники, приподнял руку:

— Тогда, учитель Цзян, у меня есть вопрос. Как дела обстоят у вас?

Как преподаватель, он, разумеется, должен был подавать пример и отвечать на встречные вопросы учеников.

Цзян Хуайшэн холодно фыркнул. Уклончивый ответ прозвучал бы так, будто он все эти годы хранил верность ради этого человека. Впрочем, Гу Тан и сам не думал, что тот станет лгать:

— Тоже нет. Ты думаешь, все вокруг такие же извращенные бешеные псы, как ты, готовые кидаться на каждого встречного?

Гу Тан промолчал, лишь потянулся и коснулся своего плеча, где красовались свежие отметины от зубов Цзян Хуайшэна. В этот раз обошлось без крови, но следы всё равно остались глубокими.

Цзян Хуайшэн, испытывая смесь стыда и злости, сделал несколько глубоких вдохов. Настало время для последнего вопроса:

— Кто мы теперь друг другу?

Его прежние подозрения насчет того, что Гу Тан мог быть с кем-то еще, возникли не на пустом месте. Ведь их связь изначально строилась на циничном фундаменте. Они с Гу Таном никогда не были возлюбленными — их объединял лишь контракт, а теперь между ними не было даже этой бумаги.

Если Гу Тан так легко переспал с ним сейчас, значит, точно так же мог лечь в постель и с кем-то другим. Глядя на это безупречное мужское тело, Цзян Хуайшэн прекрасно понимал: мало кто сможет устоять перед искушением, если Гу Тан сам проявит инициативу. Да он и сам не сумел отказаться.

От одной мысли о подобном исходе Цзян Хуайшэну хотелось загрызть этого ублюдка насмерть.

Гу Тан невинно моргнул:

— Отношения учителя и ученика?

В конце концов, они ведь прямо сейчас играли в маленькую школу учителя Цзяна.

Такой ответ искренне позабавил Цзян Хуайшэна:

— Ну-ка повтори?

— Симбиотические отношения, — серьезно произнес Гу Тан.

Гу Тан перехватил руку Цзян Хуайшэна, ловким движением перевернул его и прижал к кровати. Цепь со своей лодыжки он использовал, чтобы связать Цзян Хуайшэна, а что касается наручников…

Цзян Хуайшэн ошарашенно воскликнул:

— Когда ты успел их снять?!

Гу Тан опустил взгляд, покачал в воздухе наручниками цвета розового золота и тут же защелкнул их на запястьях Цзян Хуайшэна:

— Ты про эти? Сделаны топорно, их очень легко открыть.

Цзян Хуайшэн дернулся, но высвободиться не смог. Он сердито выплюнул:

— Ты чему там за границей учился? На вора-домушника, что ли?

— Зачем сразу так грубо? — отозвался Гу Тан. — За границей услуги мастеров стоят дорого, так что осваивать новые ремесла полезно. Ты же знаешь, я всегда схватывал всё на лету.

Когда они жили за городом, Гу Тан долгое время обитал на вилле неподалеку от старого особняка семьи Цзян. Прислуга брала на себя все бытовые заботы, так что ему оставалось лишь учиться. Помимо обязательных предметов, он в основном налегал на искусство и спорт: музыку, шахматы, каллиграфию, живопись, верховую езду, стрельбу из лука, гольф и теннис.

Здоровье Цзян Хуайшэна тогда оставляло желать лучшего. В теннисе он был середнячком, потому что не мог выдерживать долгие тренировки. Да и на корт он выходил вовсе не ради здоровья: теннис, как и гольф, в их кругах считался элегантным, статусным спортом для высшего общества. Старшее поколение предпочитало гольф, а дети и молодежь — теннис.

Семья Цзян, чьи взгляды Гу Тану пришлось изучить изнутри, относилась к образованию исключительно утилитарно. Никто и никогда не говорил ребенку, что нужно усердно учиться, чтобы стать полезным для общества, двигать науку вперед или делать мир лучше. Обучение преследовало сугубо эгоистичные цели и должно было приносить личную выгоду. Тратить время на то, что не принесет дохода или статуса, считалось бессмысленным.

Однако после отъезда за границу за прежний уровень комфорта пришлось бы выложить целое состояние. Гу Тан прожил в принимающей семье всего три года, а оставшиеся два — полностью самостоятельно.

Одинокая жизнь на чужбине быстро научила его менять лампочки, прочищать засоры в канализации, менять унитазы, разбираться в механических инструментах и, конечно же, вскрывать замки. Эти игрушечные наручники для ролевых игр не имели ничего общего с настоящими, поэтому открылись без малейших усилий.

Вспоминая те догмы, которые ему внушали в детстве, Гу Тан понимал: в глазах многих взрослых философия семьи Цзян не казалась ошибочной. Некоторые дети, повзрослев и столкнувшись с суровыми реалиями жизни, часто думали: «Если бы только родители научили меня большему количеству полезных навыков в детстве…»

Дети выросли и превратились в тех самых взрослых, которых когда-то ненавидели. Гу Тан прекрасно это понимал, ведь он сам давно перестал быть ребенком, став зрелым мужчиной.

Взрослым, в отличие от детей, ни к чему были наивность и инфантильность. В каком-то смысле утилитарное воспитание семьи Цзян действительно помогало человеку стать выдающимся, успешным и вызывать зависть у большинства. Те члены клана Цзян, кто по натуре разделял эту философию, не страдали от нее, а, напротив, искренне гордились собой.

И все же Гу Тан считал, что люди по своей природе ненасытны. У повзрослевших детей боль была совершенно иной.

Цзян Хуайшэн прервал его мысли:

— Чему ты улыбаешься?

Гу Тан коснулся своих губ:

— Я улыбался?

Он наклонился ближе, вглядываясь в глаза Цзян Хуайшэна, словно в зеркало, чтобы поймать свое крошечное отражение.

В такой опасной близости его лицо казалось еще более безупречным и магнетическим. У Цзян Хуайшэна на мгновение перехватило дыхание, но он тут же опомнился и возмутился:

— Ты издеваешься надо мной?

— Конечно, нет, — отозвался Гу Тан. — Вы же знаете, молодой господин, я всегда предельно честен и очень не люблю лгать.

Поэтому, если он не мог сказать что-то прямо, то предпочитал просто помалкивать. Именно из-за этого окружающим казалось, будто с годами он становится всё более неразговорчивым. На самом же деле правда слишком часто бывала неприятной и могла принести кучу проблем.

— Я просто размышлял о том, чему успел научиться, — спокойно произнес Гу Тан. — Этот мир, по сути, представляет собой один гигантский эксперимент в области детской психологии. В конечном счете каждый из нас на протяжении всей жизни стремится к тому, о чём отчаянно мечтал еще в детстве.

Сам Гу Тан в раннем возрасте потерял любимого отца, а также бабушку с дедушкой. Позже ему пришлось наблюдать, как его зависимая мать строила новую семью, полностью забросив сына и лишь цинично используя его в своих интересах. Больше всего на свете он грезил о теплом домашнем очаге и о человеке, который будет безоговорочно поддерживать его и останется рядом несмотря ни на что — будь он беден или богат, здоров или прикован к постели.

За время учебы и практики Гу Тан повидал немало пациентов. Почти все люди в этом мире были по-своему больны: кто-то тяжело, а кто-то страдал от легких симптомов. Лишь единицы могли жить под солнцем, не зная внутренней тьмы, но то были редкие счастливчики, благословенные небесами, — один на миллион.

Он прекрасно понимал, что Цзян Хуайшэн, который в глазах обывателей обладал абсолютно всем, на самом деле был скован собственным хрупким и болезненным телом. Именно поэтому молодой господин так отчаянно стремился к силе и здоровью. И именно поэтому в свое время Гу Тан был абсолютно уверен, что сможет полностью контролировать Цзян Хуайшэна с помощью их тогдашнего контракта.

Что же касается их дальнейшего взаимодействия, то оно во многом превзошло первоначальные ожидания Гу Тана.

Он бережно заправил выбившиеся пряди волос Цзян Хуайшэна за ухо и заглянул ему прямо в душу:

— Как ты думаешь, почему тогда я сбежал, не проронив ни слова?

— Не переводи тему, — недовольно буркнул Цзян Хуайшэн. В общении с кем угодно другим он всегда привык жестко доминировать и вести нить разговора, но рядом с Гу Таном неизменно чувствовал, что инициатива ускользает, а этот парень незаметно подчиняет его себе.

И всё же, несмотря на напускное недовольство, ему безумно хотелось узнать ответ.

— А зачем еще? — зло выплюнул Цзян Хуайшэн. — Ты просто трус! Ты умеешь только убегать.

Гу Тан охотно согласился:

— Да, я был молод и неопытен.

Подушечка его пальца коснулась тонких губ Цзян Хуайшэна, скользнула ниже к кадыку, очертила ключицу и остановилась у левой стороны груди. Сердце билось, точно мощный двигатель, неустанно гоня кровь по сосудам всего организма.

— В западных мифах женщину создали из ребра мужчины, сделав ее частью его плоти, — тихо произнес Гу Тан. — У нас же говорят: «Любить до мозга костей». Это высшая степень преданности. Ребра я тебе не отдавал, но я отдал тебе свой костный мозг. Вот какие у нас отношения.

Цзян Хуайшэн промолчал, и тогда Гу Тан добавил:

— А сбежал я потому, что в то время ты вел себя как настоящий вампир. Ты вцепился в меня мертвой хваткой. Это пугало, я всерьез боялся, что ты выпьешь меня до капли.

— Это когда это я пил твою кровь?!

— Одна капля семени равна десяти каплям крови.

Цзян Хуайшэн со связанными за спиной руками резко выгнул спину и со всей силы боднул Гу Тана лбом в лоб. Раздался отчетливый стук. Это была отчаянная попытка взаимного уничтожения, но лоб Гу Тана оказался куда крепче, так что Цзян Хуайшэн лишь добавил боли самому себе.

Гу Тан легонько потрепал молодого господина по щеке:

— Ладно, ладно, считай это комплиментом.

Он прижался к Цзян Хуайшэну, и его голос заметно приглушился:

— Не вертись так рано утром. Я только вчера нанес лекарство, не разжигай огонь заново.

На самом деле, Гу Тан обычно отличался завидной сдержанностью в этом плане. Вчерашний срыв случился исключительно из-за того, что это была их первая встреча после долгой разлуки, и он использовал физическую близость, чтобы выплеснуть накопившиеся эмоции. Высказав всё, что было на душе, он решил, что на сегодня с него достаточно.

Прямо на глазах у ошеломленного Цзян Хуайшэна Гу Тан достал ключ, отстегнул цепь от своей лодыжки и полностью перевесил её на молодого господина. Его тонкие пальцы нарочно встряхнули металл, заставив колокольчики залиться звоном:

— Тебе очень идет.

Приготовив завтрак, он наконец освободил руки Цзян Хуайшэна:

— Кушайте, молодой господин.

Но Цзян Хуайшэн чувствовал себя слишком пресыщенным и наотрез отказывался притрагиваться к еде.

Тогда Гу Тан за две минуты разогрел остывшую порцию в микроволновке, притянул к себе слегка прихрамывающего молодого господина, усадил его к себе на колени и, словно воспитатель в детском саду, поднес ложку прямо к его губам.

— Открывай рот, малыш, — мягко уговаривал он.

Лицо Цзян Хуайшэна мгновенно вспыхнуло, но он всё же ухватился зубами за ложку и нехотя проглотил нежную овощную кашу. В конце концов, никто его не заставлял — он согласился исключительно ради собственного здоровья, вот и всё!

Глава 36

Возможно, благодаря тому, что его организм стал гораздо крепче, чем раньше, а послеоперационный уход был очень тщательным, обошлось без осложнений. После завтрака Гу Тан измерил Цзян Хуайшэну температуру:

— Тридцать шесть и восемь. Норма.

В этот момент на телефон молодого господина позвонил водитель:

— Господин Цзян, я уже внизу. Во сколько планируете выезжать?

Шел обычный будний день. И хотя Цзян Хуайшэну не требовалось отмечаться на входе, он привык приезжать в офис компании строго к девяти часам утра.

Только сейчас он вспомнил, что вообще-то должен быть на работе:

— Можешь ехать обратно. Я беру два дня отгула.

Сразу после этого он набрал свою секретаршу:

— Перекроите мой график на ближайшее время, я беру отпуск.

Секретарь на том конце провода не поверила своим ушам:

— Вы... действительно уходите в отпуск?

— Я за все годы ни разу не отгулял положенные мне дни. Мне что, нужно перед вами отчитываться? — строго осадил её Цзян Хуайшэн.

Прикинув текущие дела компании, он добавил:

— Пока оформляем на пять дней. Всё, что можно решить онлайн, присылайте мне на почту. Любые встречи, требующие моего личного присутствия, переносите на даты после моего возвращения.

За последние пять лет Цзян Хуайшэн действительно не взял ни единого дня оплачиваемого отпуска, не оформлял больничных и никогда не требовал компенсаций за переработки.

Цзян Хуайшэна нельзя было назвать законченным трудоголиком, ведь он четко соблюдал рабочий график и по выходным обычно отдыхал. Однако во время праздников, вместо того чтобы посещать семейные посиделки и светские рауты, он предпочитал запираться в офисе и работать. Успешное завершение проектов приносило ему искреннее удовлетворение, в то время как бессмысленные светские мероприятия казались пустой тратой времени и жизни.

К тому же все эти пять лет старик упорно пытался женить его, без конца устраивая свидания вслепую. Работа оставалась лучшим способом защититься от нападков деда.

Секретарь на том конце провода послушно ответила:

— Хорошо, господин Цзян, очные встречи я перенесла. Деловые поездки на этой неделе мне тоже отменить?

Действительно, чтобы лишний раз не пересекаться со стариком и избегать навязанных смотрин в городе А, Цзян Хуайшэн сам охотно напрашивался в командировки и часто летал по рабочим делам даже по субботам и воскресеньям.

Но сейчас он без малейших колебаний отрезал:

— Я в отпуске. Отменяйте всё.

Если уж ему и придется теперь куда-то поехать, то только вместе с Гу Таном. Работать он сможет и удаленно — достаточно просто взять с собой ноутбук, чтобы вести дела и одновременно присматривать за этим парнем.

— Принято, я скорректировала ваш график. Все изменения уже на вашей электронной почте, пожалуйста, ознакомьтесь и подтвердите.

Цзян Хуайшэн свой отпуск получил, а вот у Гу Тана планы оставались довольно жесткими. Он еще не успел открыть собственную частную клинику, поэтому сегодня ему по расписанию предстояло встретиться со старшим братом, а затем отправиться по делам.

Однако, поймав на себе тяжелый, мрачный взгляд притихшего на кровати мужчины, Гу Тан вежливо спросил у собеседника в трубке:

— Старший брат, я могу приехать не один? Будет удобно, если я возьму с собой друга?

Старший брат тут же поинтересовался:

— Мужчина или женщина? Это твой партнер?

Старшему брату Гу Тана уже исполнилось тридцать восемь лет, у него подрастали сын и дочь, а сам он состоял в счастливом браке. Женатые мужчины его возраста, видя вокруг себя успешных одиноких людей, частенько задумывались о том, чтобы подыскать им подходящую партию.

Гу Тан поначалу хотел ответить, что везет с собой потенциального инвестора. Однако, заметив, как внимательно прислушивается к разговору Цзян Хуайшэна, он смягчил тон:

— Мужчина. Можно сказать, мой партнер.

Старший брат мгновенно всё понял:

— Принято.

Поскольку брат тоже работал в сфере психологии, он, разумеется, не считал гомосексуальность чем-то выходящим за рамки нормы. Тем не менее, раз Гу Тан собирался приехать со своим мужчиной, брать с собой жену и детей на эту встречу было бы уже не совсем уместно.

— С кем это ты сейчас разговаривал? — спросил Цзян Хуайшэн. Он не расслышал деталей беседы, но уловил непривычную мягкость и вежливость в голосе Гу Тана.

В душе молодого господина шевельнулась мимолетная зависть. Пять лет назад Гу Тан со всеми держался подчеркнуто вежливо, но такую мягкость проявлял крайне редко.

— Это мой старший брат, он порекомендовал меня на работу в местную больницу, — пояснил Гу Тан. — У него двое детей: старшему сыну десять лет, а младшей дочке в этом году исполнится пять. Они живут душа в душу.

— Какое мне дело до чужой семейной жизни? — фыркнул Цзян Хуайшэн, однако выражение его лица заметно смягчилось.

Каким бы бесстыдным ни был Гу Тан, базовые моральные принципы он всё же чтил и разрушать чужие браки явно не собирался. К тому же, раз старшему сыну его брата уже десять лет, то, даже по самым скромным подсчетам, мужчина женился как минимум в тридцать два года. Гу Тан точно не стал бы заглядываться на глубоко женатого человека такого возраста.

Цзян Хуайшэн деловито добавил:

— Если ты хочешь устроиться в больницу, я могу свести тебя с нужными людьми. В частных клиниках условия труда намного лучше.

Вместо того чтобы отпускать Гу Тана в совершенно незнакомое место, он всё же предпочитал держать его под своим полным контролем.

Но Гу Тан лишь покачал head:

— Не стоит. Работа — это работа, а жизнь — это жизнь. Я не хочу смешивать эти понятия.

Многие высокопоставленные руководители в конгломерате «Минъюань» приходились друг другу родственниками: кто-то был связан брачными узами, кто-то — дальним родством. Словом, все прекрасно знали подноготную друг друга. И хотя корпорация была огромной — только в главном офисе трудились десятки тысяч сотрудников, — Гу Тан никогда не одобрял подобную семейственность в бизнесе. В таких структурах люди постоянно сталкивались с несправедливостью. Даже если ты ни в чем не виноват, из-за чужих связей и кумовства тебе всё равно приходилось молча терпеть.

это напомнило Гу Тану о детстве. Будь его отец сейчас жив и продолжай он работать на «Минъюань», Гу Тану ради благополучия семьи всё равно пришлось бы заискивать перед молодым господином. Впрочем, отец определенно не стал бы жертвовать сыном ради того, чтобы выслужиться перед хозяевами. Именно поэтому, несмотря на все перспективы мегаполиса, отец упорно держал его в том маленьком провинциальном городке.

Если хочешь сохранить здоровые отношения, никогда не вмешивай в них деньги. Не зря ведь многие близкие друзья прекрасно ладили до тех пор, пока не открывали совместный бизнес, где дружба быстро рушилась из-за конфликта интересов.

То же самое касалось и супругов. В конце концов, они могли и не развестись, но их брак превращался в сугубо деловой союз ради общих интересов, а от прежней любви не оставалось и следа.

Гу Тан слишком долго и тяжело вырывался из этой удушающей среды, ради свободы он даже полностью разорвал отношения со своей матерью, Вэнь Синьи. Он точно больше не позволит загнать себя в эту ловушку.

Посмотрев на Цзян Хуайшэна, Гу Тан спокойно, но с отчетливой прохладой в голосе произнес:

— Если ты хочешь прекратить то, что между нами сейчас, и вернуться к чисто деловым связям, тогда ладно. Я могу устроиться в одну из твоих частных клиник.

Цзян Хуайшэн уже открыл было рот, чтобы назвать Гу Тана глупцом, который добровольно отказывается от лучших условий, но вовремя осекся.

Вместо этого он лишь недовольно пробормотал:

— И это ты называешь «симбиотическими отношениями»? Как вообще можно проводить такие четкие границы в симбиозе?

Этот Гу Тан умел только красиво говорить: в постели он был одним человеком, а на словах — совершенно другим.

— Так ты всё еще собираешься ехать на встречу с моим старшим братом? — поинтересовался Гу Тан. — Если нет, я позвоню ему и отменю.

Цзян Хуайшэн без раздумий отрезал:

— Поеду, с чего бы мне отказываться?

Действительно ли это его старший брат, только потому что Гу Тан так сказал? Он поедет и лично во всем убедится.

От дома Гу Тана до места встречи было намного удобнее добираться на машине, чем на метро. Будь Гу Тан один, он бы без раздумий выбрал подземку, но, заботясь о комфорте молодого господина Цзяна, всё же предпочел поехать на автомобиле.

Час спустя Цзян Хуайшэн наконец встретился со старшим братом Гу Тана. Стоило ему увидеть его простое, невозмутимое лицо, как внутреннее напряжение молодого господина мгновенно улетучилось.

Гу Тан официально представил их друг другу:

— Мой старший брат, Линь Ли. Доктор Линь, кандидат психологических наук и один из ведущих экспертов в этой области в нашей стране.

А затем повернулся к брату:

— Старший брат, это Цзян Хуайшэн, мой парень.

Гу Тан впервые представил Цзян Хуайшэна кому-то постороннему в таком статусе. Молодой господин сердито зыркнул на него: они ведь даже толком не объяснились в чувствах, с чего это они вдруг стали парнями?

Однако перед лицом старшего брата он сдержался и вежливо подыграл Гу Тану:

— Здравствуйте, старший брат Линь. Я парень Гу Тана.

Эти три слова сорвались с его губ, оставив привкус густого меда — сладкого до легкой приторности.

— Цзи… Цзян? Вы тот самый Цзян?..

С тех пор как Цзян Хуайшэн возглавил бизнес, он редко давал интервью. Тем не менее, как руководитель и главный наследник конгломерата «Минъюань», он неизбежно находился в центре внимания и пару раз появлялся на обложках известных деловых журналов.

Линь Ли, будучи востребованным и авторитетным психологом, часто вращался в кругах высшего общества, поэтому сразу же узнал лицо Цзян Хуайшэна…

— Он работает в корпорации «Минъюань», — вовремя добавил Гу Тан. — Здесь не очень удобно разговаривать, пойдемте лучше в отдельный кабинет.

Его старший брат выбрал классический ресторан для деловых встреч — с приятной атмосферой, безупречным обслуживанием и отличным уровнем приватности, хотя и с довольно кусачими ценами.

После того как они устроились за столиком, Цзян Хуайшэн на пару минут отлучился. Когда же он вернулся, к их кабинету лично подошел владелец заведения и поприветствовал молодого господина с невероятным энтузиазмом:

— Я владелец и шеф-повар этого ресторана. Сегодня я лично приготовлю и подам вам наши фирменные блюда!

Следовавший за ним официант бережно поставил на стол огромное, искусно оформленное фруктовое ассорти, которое выглядело безумно дорого.

— Господин Цзян — наш самый ценный VIP-клиент. Весь ваш сегодняшний счет полностью аннулирован за счет заведения. А это фруктовое плато — комплемент от нас для VIP-гостей. Приятного аппетита!

Линь Ли тут же шутливо обратился к Гу Тану:

— Я ведь собирался устроить для тебя приветственный ужин в честь возвращения, а в итоге сам пользуюсь чужими привилегиями.

Гу Тан покачал головой:

— Нас двое, так что это я сегодня должен был тебя угощать.

На эту работу его порекомендовал именно старший брат. И хотя ключевую роль сыграло впечатляющее резюме самого Гу Тана, он всё равно считал важным выразить брату свою признательность.

Брат смущенно отмахнулся:

— Да брось ты, это же взаимовыгодное дело. С твоим уровнем ты станешь главным магнитом для пациентов в этой больнице.

Подобная система внутренних рекомендаций во многом напоминала работу хедхантеров. Если Гу Тан покажет блестящие результаты, то и репутация брата, как рекомендателя, только укрепится. Будь Гу Тан посредственностью, Линь Ли ни за что не стал бы продвигать его кандидатуру.

Поскольку Гу Тан был за рулем, а его старший брат уже вошел в тот возраст, когда здоровье ставится на первое место, мужчины отказались от алкоголя и заказали лишь чайник отличного чая.

В целом ужин прошел в исключительно приятной обстановке. Старший брат Гу Тана оказался человеком проницательным и тактичным: несмотря на статусность семьи Цзян, он не лебезил перед молодым господином. А Цзян Хуайшэн, стараясь угодить Гу Тану, разумеется, не позволял себе привычного высокомерия.

Когда пришло время прощаться и Цзян Хуайшэн снова ненадолго отошел, старший брат с силой похлопал Гу Тана по плечу:

— Ну ты и хитрый пес! Я-то за границей за тебя испереживался, а ты тут, оказывается, вовсю наслаждаешься жизнью.

Гу Тан мало что рассказывал старшему брату о своем прошлом — у него никогда не было желания выставлять напоказ подробности личной жизни.

Его старший брат тяжело вздохнул:

— Это очень влиятельная семья. Если вдруг решите разойтись, постарайся сделать это мирно. С людьми из такого круга вообще лучше лишний раз не связываться. Если тебя там начнут обижать — сразу приходи ко мне. Наша профессия, к счастью, не слишком зависит от чужих капризов, так что кусок хлеба я тебе всегда обеспечу.

В глазах большинства обычных людей близость к подобным кланам, хоть и позволяла вкусить роскошной жизни, в случае разрыва могла обернуться настоящей катастрофой.

Гу Тан тепло улыбнулся:

— Я знаю. Я прекрасно знаю свои пределы. Спасибо тебе, брат.

Искреннее отношение было бесценно. Гу Тан глубоко ценил эту заботу, не смешанную с личной выгодой.

— Ну, тогда я пойду, а то твоя невестка уже заждалась дома, — брат махнул рукой на прощание. Он жил неподалеку, поэтому вполне мог дойти пешком.

В этот момент к ним подошел Цзян Хуайшэн, как раз закончивший обсуждать дела с владельцем ресторана:

— О чем это вы тут шептались?

— Да ни о чем особенном, просто рабочие моменты. Примерно как у тебя, — спокойно отозвался Гу Тан.

Цзян Хуайшэн действительно только что говорил о бизнесе. Решив, что ничего лишнего брат за его спиной сказать не мог, он легко закрыл эту тему. Однако стоило им остаться наедине, как он собственнически ткнул пальцем в руку Гу Тана:

— Послушай, Гу Тан… С каких это пор я стал твоим парнем?

Глава 37

Гу Тан вопросительно приподнял бровь:

— Значит, в следующий раз мне стоит представить тебя как обычного друга?

Цзян Хуайшэн сердито зыркнул на него:

— Тебе что, язык отсохнет сказать что-нибудь приятное? Ты просто спишь и видишь, как бы меня до смерти разозлить!

Если бы он действительно хотел возразить, то вообще не стал бы подыгрывать Гу Тану перед его братом. Этот ублюдок прекрасно всё понимал и просто намеренно выводил его из себя.

Гу Тан молча посмотрел на Цзян Хуайшэна, а затем внезапно развернулся:

— Подожди меня здесь пару минут.

Молодой господин с недоумением проводил его взглядом. Гу Тан направился к лавке примерно в пятидесяти метрах от них. Это был не элитный бутик и не цветочный салон, а обычный садовый магазинчик с приятной атмосферой и небольшим двориком позади.

Меньше чем через пять минут Гу Тан вернулся, неся в руках горшечное растение — изящно подстриженный бонсай из глицинии.

Изначально владелец лавки посадил растение прямо в землю, но Гу Тан присмотрел мраморное кашпо, напоминающее изысканную цилиндрическую подставку для кистей из белого нефрита. Он выбрал самую красиво цветущую глицинию и попросил пересадить её — получилось настоящее произведение искусства.

Вид молодого человека, державшего в руках глицинию, вызвал у Цзян Хуайшэна острое чувство дежавю. Перед его глазами словно снова предстал Гу Тан-подросток, который больше десяти лет назад точно так же смотрел на него из-под тени раскидистых ветвей глицинии в их старом саду.

Говорили, будто глициния символизирует преданную девушку, которая умерла ради любви и превратилась в эти нежные ниспадающие соцветия. Этот цветок олицетворял трагичное, но бессмертное чувство. В то же время в народе верили, что он приносит богатство и почет, ведь «пурпурное облако плывет с востока», предвещая удачу. Гу Тан посчитал, что это растение идеально подходит им с Цзян Хуайшэном. В конце концов, глициния была вьющейся лианой — точь-в-точь как их собственные чувства: затяжные, неразрывные и упрямые.

— Протяни руки.

Гу Тан передал бонсай из глицинии вместе с тяжелым мраморным горшком в руки Цзян Хуайшэна и тихо спросил:

— Цзян Хуайшэн, ты хочешь стать моим парнем?

Он не спрашивал, «может ли» Цзян Хуайшэн согласиться. Он спрашивал, «хочет ли» он этого сам.

Молодой господин смущенно буркнул:

— Нормальные люди дарят букеты, а ты притащил комнатное растение в горшке.

На самом деле Гу Тан и раньше много раз вручал Цзян Хуайшэну цветы. Точнее, это было скорее официальным подношением. Каждый раз, когда Цзян Хуайшэн завершал какое-нибудь соревнование и протокол требовал букета, Гу Тан — если только сам не стоял в этот момент на пьедестале — лично преподносил ему эти цветы на сцене.

Но те букеты покупал не Гу Тан — он служил лишь послушным инструментом для соблюдения протокола.

Строго говоря, этот бонсай из глицинии стал первым цветком, который Гу Тан выбрал и купил целенаправленно для Цзян Хуайшэна. И пусть он рос в горшке, он всё равно оставался цветком. Вот только если даже самый пышный букет обычно ничего не весил, то этот мраморный вазон оказался по-настоящему массивным. Плотная, влажная земля внутри ощутимо оттягивала руки Цзян Хуайшэна.

Гу Тан спокойно поторопил его:

— Просто скажи, хочешь или нет. Если откажешься, я заберу его себе.

Поскольку он переехал совсем недавно, в его новой квартире еще не было комнатных растений и явно не хватало зелени. Глициния пришлась бы там как нельзя кстати.

Цзян Хуайшэн лишь крепче прижал к себе вазон:

— Подарки назад не возвращают.

На обратном пути Гу Тан открыл багажник машины:

— Поставь пока туда. Я не собираюсь красть твою вещь.

Он действительно никогда ничего не крал у Цзян Хуайшэна. Раньше у него не было такой возможности, да и нужды тоже. В тех сферах, где Цзян Хуайшэн был силен от природы, Гу Тан, сколько бы ни старался, не мог превзойти его врожденный талант.

А в тех спортивных дисциплинах, где блистал сам Гу Тан, Цзян Хуайшэн практически не появлялся. Из-за физических ограничений молодой господин принципиально не участвовал в состязаниях, которые могли бы обернуться для него публичным унижением.

Цзян Хуайшэн аккуратно поставил вазон в самый центр багажника. Поскольку тот был совершенно пуст и зафиксировать растение было нечем, он вытащил запаску и плотно зажал горшок между запасным колесом и стенкой, чтобы бонсай не перевернулся во время поездки.

Делал ли молодой господин это напоказ или нет, но Гу Тану в любом случае было приятно видеть, как бережно тот отнесся к его первому подарку.

Пока Гу Тан вел машину, Цзян Хуайшэн сосредоточенно переписывался со своей секретаршей. Когда они наконец припарковались у жилого комплекса, на подземной парковке их уже поджидал вызванный помощник.

Парень приехал во всеоружии: привез с собой пенопластовую коробку, амортизирующую пупырчатую пленку, скотч и прочные веревки.

— Господин Цзян, этот бонсай отвезти в старый особняк?

Цзян Хуайшэн покачал головой:

— Нет, отправь его в мою квартиру рядом с офисом.

С тех пор как он возглавил бизнес, ради экономии драгоценного времени он, разумеется, больше не мог жить в семейном поместье, как в юности. Хотя старый особняк находился не так уж далеко от штаб-квартиры «Минъюань», в последние годы Цзян Хуайшэн намеренно избегал лишних встреч с дедом и сократил свои визиты к минимуму.

Оправдание всегда лежало на поверхности: хоть особняк и располагался в черте города, сам Цзян Хуайшэн жил в пентхаусе прямо над офисом компании, в то время как родовое имение занимало настолько огромную территорию, что одна только дорога до его ворот отнимала не меньше двадцати минут.

Новый помощник украдкой взглянул на Гу Тана:

— Босс, а это…?

Он не знал Гу Тана и, конечно же, понятия не имел об их общем прошлом.

Цзян Хуайшэн буднично произнес:

— Мой парень, Гу Тан. Можешь называть его господин Гу.

В конце концов, Гу Тан не являлся ни генеральным директором, ни председателем правления, а был пока просто доктором Гу.

Помощник тут же почтительно поклонился:

— Здравствуйте, господин Гу! Я личный помощник господина Цзяна, Хэ Цзай. Можете звать меня просто Сяо Хэ.

Помощник мгновенно насторожился. Цзян Хуайшэн произнес «мой новый парень», однако Сяо Хэ прекрасно знал, что за последние годы у босса не было вообще никаких отношений. Квалифицированный сотрудник обязан мотать на ус любую деталь, упомянутую начальником.

Он почтительно протянул Гу Тану визитку:

— Здесь указаны все мои личные контакты.

Гу Тан вопросительно перевел взгляд на Цзян Хуайшэна, и тот пояснил:

— Бери. Иногда я бываю на долгих совещаниях и не могу оперативно отвечать на твои сообщения или звонки. В таких случаях связывайся со мной через него.

В мыслях Сяо Хэ статус этого мужчины мгновенно взлетел до небес. Передача контактов личного помощника означала, что Гу Тан получил прямой и беспрепятственный доступ к телу босса в любое время.

Всё это произошло слишком внезапно. Сяо Хэ никогда бы не подумал, что его строгий начальник способен на подобные жесты. Если быть точным, он вообще не сомневался, что Цзян Хуайшэн навсегда останется женат на своей работе. Помощник предполагал, что когда босс достигнет определенного возраста, он просто уступит давлению старика, заключит сугубо деловой брак с какой-нибудь богатой наследницей и заведет двоих детей — сына и дочь в союзе без любви.

Сяо Хэ никак не ожидал, что избранником Цзян Хуайшэна окажется мужчина. Конечно, этот молодой человек обладал выдающейся внешностью и благородной выправкой, но среди влиятельных кланов города А не было ни одного молодого неженатого наследника по фамилии Гу.

В мегаполисе хватало богачей, и сотни крупных компаний сотрудничали с конгломератом «Минъюань». Разумеется, среди них встречались и председатели правления, и генеральные директора с такой фамилией, но ни один из них не был одновременно столь молод, свободен и дьявольски красив.

Гу Тан вежливо принял визитку и достал из бумажника свою:

— Помощник Хэ, взаимно. Не стесняйтесь обращаться ко мне, если возникнет необходимость.

Жизнь и работа в таком бешеном темпе под началом столь требовательного босса, как Цзян Хуайшэн, неизбежно приводили к колоссальному стрессу. Вот только услуги Гу Тана как специалиста стоили недешево, и Сяо Хэ вряд ли мог бы легко их себе позволить.

— Хорошо, конечно, — помощник поспешно принял карточку обеими руками. По сравнению с его собственной броской визиткой с золотым тиснением, эта, хоть и была отпечатана на дорогой плотной бумаге, отличалась лаконичным и строгим дизайном.

«Врач-психиатр Третьей городской больницы города А — Гу Тан».

«Э-э?…»

«Оказание услуг психологического консультирования».

«Что?!»

Сяо Хэ чуть не забыл, что психиатры в клиниках занимаются не только лечением тяжелых душевных расстройств, но и ведут обычные консультации. В этот момент помощник почувствовал легкое облегчение, внезапно вспомнив, что его босс действительно уже долгое время наблюдается у специалистов.

Но ведь врачам и пациентам категорически запрещено вступать в близкие отношения, верно? Это же грубейшее нарушение профессиональной этики. Впрочем, Цзян Хуайшэн никогда не лечился в государственных клиниках — у него всегда был личный, доверенный доктор. Так что это, скорее всего, просто совпадение, или же их свел кто-то из общих знакомых в медицинских кругах.

После того как Хэ Цзай бережно унес бонсай, Цзян Хуайшэн неожиданно заметил:

— У помощника Хэ, кстати, есть девушка.

— Вот как? — отозвался Гу Тан.

Цзян Хуайшэн подозрительно прищурился:

— А почему ты тогда так пристально его разглядывал?

— У него на лице отражалась слишком уж занимательная гамма эмоций, — улыбнулся Гу Тан.

— Обычно он себе такого не позволяет, — заступился за подчиненного Цзян Хуайшэн. — И он умеет держать язык за зубами.

Этот личный помощник был абсолютно предан своему боссу. В отличие от прежней экономки, Сяо Хэ никогда бы не стал сливать информацию о личной жизни начальника на сторону. Будучи обычным парнем из простой семьи, Хэ Цзай прекрасно понимал, чем грозит подобная утечка. Помимо огромной зарплаты, он подписал целый пакет строгих юридических соглашений. В случае малейшего нарушения контракта его ждали колоссальные штрафы и реальный риск загреметь за решетку за разглашение коммерческой тайны.

Сяо Хэ действительно был первоклассным профессионалом, но сегодняшние шокирующие новости оказались настолько неожиданными, что он просто не сумел удержать свою дежурную деловую маску.

Большинство людей ни за что не догадались бы, о чем в этот момент панически думал Хэ Цзай. Но Гу Тан, будучи опытным психологом, привык бегло читать по лицам, замечая малейшие микровыражения.

— Мой интерес тут ни при чем, — успокоил его Гу Тан. — Это просто профессиональная привычка.

Цзян Хуайшэн выкроил себе пять дней полноценного отдыха, а вот у Гу Тана такой роскоши не было. Сразу после встречи со старшим братом ему пришлось ехать в больницу на свое первое дежурство.

Цзян Хуайшэна порой откровенно злило, насколько спокойным, рассудительным и независимым оставался этот мужчина — словно его, молодого господина, присутствие в жизни Гу Тана вообще ничего не меняло.

Все документы для трудоустройства были подготовлены заранее, поэтому Гу Тан без лишней волокиты приступил к обязанностям, как только переступил порог клиники. Поскольку он являлся востребованным специалистом узкого профиля, ему сразу выделили отдельный личный кабинет. Информацию о новом враче администрация больницы обновила на сайте буквально накануне.

Гу Тану не требовалось торчать в клинике без вылазно: его график предполагал всего четыре рабочих дня в неделю, причем даже не полные смены. Тем не менее в самый первый день все свободные окошки в его расписании оказались забиты под завязку. Для молодого специалиста, пусть даже с блестящим зарубежным резюме, такое мгновенное паломничество пациентов было феноменальной редкостью.

Тук-тук-тук. В дверь кабинета отчетливо постучали три раза.

— Войдите.

Стоило Гу Тану произнести это, как на пороге показалось до боли знакомое лицо.

— Доктор Гу.

В кабинет, вальяжно помахивая талоном на прием, вошел Цзян Хуайшэн.

Глава 38

Гу Тан как раз осваивался с интерфейсом новой больничной программы. На экране компьютера медленно подгрузились данные вошедшего посетителя: Цзян Хуайшэн.

Облаченный в безупречно отглаженный белый халат, Гу Тан спокойно произнес:

— Пожалуйста, прикройте за собой дверь.

По правилам клиники, во время консультаций дверь ни в коем случае нельзя было оставлять приоткрытой — это было необходимо для обеспечения строгой конфиденциальности пациентов.

Цзян Хуайшэн не просто прикрыл дверь, а с тихим щелчком запер её на замок.

Молодой господин требовательным взглядом окинул помещение. Хоть эта государственная больница и занимала огромную площадь, ей приходилось ежедневно принимать колоссальный поток людей. Отдельный кабинет Гу Тана обеспечивал весьма достойную приватность, но пространства здесь и правда было в обрез.

В небольшой комнате едва уместились рабочий стол врача, картотечный шкаф и лаконичный мягкий диванчик на двоих. На полках аккуратными рядами теснились горшочки с ухоженными суккулентами, разбавляя обстановку любимой зеленью хозяина.

Стены кабинета были выкрашены не в привычный для больниц стерильно-белый цвет, а в мягкий, успокаивающий светло-голубой оттенок. Другие яркие элементы декора искусно стимулировали выброс дофамина, вдыхая жизнь в закрытое пространство. К тому же в воздухе витал едва уловимый, приятный аромат парфюма, напрочь перебивая резкий шлейф больничных дезинфицирующих средств.

Цзян Хуайшэн вальяжно опустился на диван и с легкой усмешкой спросил:

— Доктор Гу, а вы действительно квалифицированный психиатр?

Гу Тан поднял на него спокойный взгляд:

— Давно вы не были в детском отделении?

Многочисленные исследования доказывали: типичная больничная атмосфера вызывает у людей подсознательную тревогу и заставляет их закрываться. Тёплая и доброжелательная обстановка, напротив, помогает расслабиться и настроиться на откровенный диалог.

Местное детское отделение было оформлено в очаровательных розовых и нежно-голубых тонах, а маленьким пациентам перед процедурами обязательно дарили яркие наклейки и забавные подушки с мультгероями, чтобы снизить стресс. Опираясь на этот успешный опыт, Гу Тан легко выбил у руководства разрешение обустроить свой кабинет в похожем ключе. Более того, пушистые подушки и часть декора он временно одолжил именно у педиатров.

Гу Тан сложил руки перед собой:

— На что жалуетесь, пациент? Если вы пришли не по медицинскому вопросу, пожалуйста, покиньте кабинет.

Шло его официальное рабочее время, и он не собирался отвлекаться на личные дела в ущерб профессиональным обязанностям.

— Доктор Гу, — Цзян Хуайшэн закинул ногу на ногу и самодовольно улыбнулся. — Я выкупил все талоны к тебе на сегодняшнее утро. Регистрационный взнос полностью оплачен, так что других пациентов не будет.

Выражение лица Гу Тана не изменилось, он сохранил безупречный профессиональный тон:

— В таком случае учтите, что за каждую минуту консультации взимается отдельная почасовая оплата.

Даже статус официального парня не давал Цзян Хуайшэну права пользоваться его профессиональными услугами бесплатно.

Отделение психологии жило по своим законам. Хотя Гу Тана и прикрепили к психиатрии, его основная деятельность сводилась именно к психологическому консультированию. Разумеется, при необходимости он мог профессионально оценить ментальное состояние пациента и выписать рецепт на лекарства.

Цзян Хуайшэн капризно приподнял подбородок:

— В таком случае я бронирую сессии на всё утро и на весь день.

— Моя ставка — пятьсот юаней в час, — невозмутимо отозвался Гу Тан. — Подростки до восемнадцати лет при определенных показаниях могут рассчитывать на медицинскую страховку. Но ваш возраст, господин Цзян, под эту категорию явно не подходит. Вы уверены? Если да, я распечатаю квитанцию. Терминал оплаты находится по коридору налево.

Благодаря солидному зарубежному опыту Гу Тану сразу присвоили категорию врача-специалиста. Регистрационный взнос к нему стоил пятьдесят юаней, а час личной беседы — пятьсот. Для города А, признанного мегаполиса с заоблачной стоимостью жизни, этот ценник был вполне умеренным. Интерны брали в разы меньше, а маститые профессора со званиями легко выставляли счета от восьмисот до тысячи юаней за час. В частных клиниках тарифы улетали еще выше — там действовало негласное правило брать с клиентов по максимуму, но в государственной больнице все подчинялось строгому регламенту.

Цзян Хуайшэн не стал спорить и послушно отсканировал QR-код через приложение. Забирая вылезший чек, он вдруг язвительно усмехнулся:

— Значит, за восемь часов работы выходит четыре тысячи юаней в день, доктор Гу? Подумать только, это даже дешевле, чем твои услуги гида девять лет назад.

Молодой господин прекрасно помнил, что Гу Тан не впервые берет с него деньги. Их самый запоминающийся финансовый расчет случился как раз после окончания старшей школы, прямо перед поступлением в университет. В те времена Гу Тан, не имея даже официальной лицензии гида, умудрялся требовать с него по пять тысяч юаней в день.

И вот теперь, отучившись четыре года в бакалавриате и отпахав пять лет на совмещенной магистерско-докторской программе, Гу Тан с полноценной докторской степенью по психологии внезапно стал стоить дешевле. К тому же из этих денег он даже не мог забрать всю сумму себе — приходилось делиться процентом с больницей.

Гу Тан спокойно поправил очки:

— Девять лет назад средняя рыночная ставка для гидов составляла тысячу двести юаней в день. Я завысил цену исключительно по собственной инициативе.

Государственная клиника — не частная лавочка. Установленный тариф Гу Тана в пятьсот юаней делал его помощь доступной для простых людей. Цзян Хуайшэн же, пользуясь безграничными финансовыми возможностями, просто бесцеремонно выкупил всё его рабочее время по фиксированной государственной цене.

— Доктор Гу, вы не думали об открытии частной клиники? Я могу выступить инвестором.

Гу Тан ровным голосом отрезал:

— Сейчас мое рабочее время. Если вы пришли обсуждать инвестиции, я могу оформить вам возврат платы за консультацию.

Цзян Хуайшэн подошел к нему почти вплотную и тихо прошептал кое-что на ухо, но Гу Тан, как и следовало ожидать, тут же его осадил:

— Господин Цзян, это больница. Пожалуйста, проявите уважение к врачу.

В этом и заключалась принципиальная разница между приемом у доктора и услугами гида. От частных проводников, пусть даже бравших заоблачную плату, требовался первоклассный сервис: они были обязаны сопровождать клиента по первому требованию, подстраивать отдых под его капризы и безропотно выполнять любые поручения вроде покупки билетов. Если наниматель желал ими командовать, приходилось стискивать зубы и терпеть ради денег — всё-таки пять тысяч юаней в день на дороге не валяются.

Цзян Хуайшэн уныло поплелся обратно к дивану и сел:

— Ладно, ладно. Я уважаю твою профессиональную этику как психиатра.

Тем не менее, терять оплаченное время он не собирался. Молодой господин устроился поудобнее и с совершенно серьезным видом принялся заполнять бланк первичного психологического теста.

На самом деле, согласно общепринятым медицинским стандартам, ментальные проблемы Цзян Хуайшэна были довольно глубокими. Он не страдал от тяжелых психических расстройств, требующих немедленного медикаментозного лечения, однако его мышление, поведенческие паттерны и социальное восприятие никак не вписывались в рамки общепринятой психологической нормы.

Ответь Цзян Хуайшэн на вопросы теста абсолютно честно, результат оказался бы неутешительным: из-за своей удушающей собственнической натуры он явно предстал бы как помешанный на контроле человек с легкой формой обсессивно-компульсивного расстройства и явной склонностью к паранойе.

Однако молодой господин определенно не принадлежал к числу тех покладистых пациентов, которые безропотно сотрудничают со следствием и лечением. Подобно многим деспотичным родителям, он был глубоко травмирован, страдал мнительностью и непреодолимым желанием всё контролировать, но при этом не испытывал ни малейшего желания меняться.

Столкнувшись с таким упрямым посетителем, Гу Тан рассудил профессионально: пока человек не причиняет вреда обществу и не нарушает закон, принуждать его бессмысленно. А потому доктор Гу ограничился тем, что выписал ему курс витаминов и баночку жевательного мелатонина для улучшения сна.

При этом, оставаясь верным врачебной этике, Гу Тан мягко добавил:

— Господин Цзян, я искренне надеюсь, что в будущем вы уступите это ценное время тем пациентам, которые действительно нуждаются в экстренной помощи.

Цзян Хуайшэн спорить не стал. Он послушно отменил все свои записи на вторую половину дня, но перед уходом успел провернуть одну авантюру — раздобыл где-то пару на редкость неказистых очков в толстой черной оправе.

Во время приема Гу Тан всегда носил медицинскую маску, оставляя открытой лишь верхнюю половину лица. Однако, по мнению Цзян Хуайшэна, эта маска ничуть не умаляла его привлекательности. Напротив, в сочетании со спокойным, внимательным взглядом психиатра создавалось обманчивое впечатление, будто доктор смотрит на каждого пациента с невероятной нежностью. Чтобы избежать ненужных недоразумений и ревности, молодой господин посчитал необходимым принять дополнительные меры предосторожности.

— Одной маски мало, тебе нужно носить еще и эти очки, — безапелляционно заявил он, нацепляя на него уродливую оправу. — И сейчас я требую это не как твой пациент, а как твой официальный парень. Так что отказы не принимаются.

Гу Тан упираться не стал и покорно позволил нацепить на себя этот кошмар оптической индустрии.

Когда рабочий день подошел к концу, Цзян Хуайшэн уже преданно дожидался его на больничной парковке. Раз уж ему не позволили монополизировать рабочее время Гу Тана, он твердо вознамерился полностью подчинить себе каждую минуту его законного отдыха.

И сегодня днем он не сидел сложа руки, успев накупить целую гору нового «реквизита». В ту ночь Цзян Хуайшэн с лихвой добился того, чего не смог получить днем. Доктор Гу оказывал ему «особое лечение» на протяжении почти двух часов.

Молодой господин самодовольно прошептал на ухо Гу Тану:

— Доктор Гу, а руководство больницы знает о вашей аморальной деятельности и предосудительной связи с пациентом? Если вы не удовлетворите все мои требования, я…

Впрочем, после столь тщательной терапии, проведенной чутким врачом, непокорный пациент, по-видимому, полностью раскаялся и решил начать новую жизнь.

Однако этот период абсолютной гармонии, очевидно, выдался слишком недолгим. Хотя личный секретарь свято хранил молчание, компания состояла далеко не из одного секретаря. Старый господин Цзян, несмотря на почтенный возраст, ни на минуту не ослаблял контроль над конгломератом. Естественно, о необычном поведении Цзян Хуайшэна тут же доложили старику. К тому же в этот раз Гу Тан не стал прятаться и действовал открыто.

Увидев фотографии, сделанные частным детективом, старик задохнулся, его дыхание участилось, и он едва не грохнулся в обморок от ярости. Ему пришлось срочно принять две таблетки сердечного препарата. Терпеть это безобразие дальше он не намеревался.

Гу Тан вышел на работу в среду и честно отработал три дня, прежде чем наконец получил законный выходной. Цзян Хуайшэн всё еще был в отпуске. Он решительно отменил все свои прежние планы на командировки, и они вместе с Гу Таном отправились осматривать достопримечательности города А.

Четыре года они провели в университете города Б, а после выпуска пролетело еще пять лет. Получалось, что за все эти девять лет они так ни разу толком и не изучили родной мегаполис.

Цзян Хуайшэн явно всё ещё прокручивал в голове события девятилетней давности:

— Девять лет назад ты хвастался, что удвоишь цену за свои услуги гида, как только получишь водительские права.

Гу Тан спокойно подтвердил:

— Мм.

Цзян Хуайшэн довольно напевал себе под нос:

— Вот только теперь, когда у тебя есть и права, и лицензия, я не заплачу тебе ни единого цента. Более того — за еду сегодня платишь исключительно ты.

Гу Тан по-прежнему покорно соглашался:

— Мм.

Цзян Хуайшэн капризно указал пальцем на вывеску с дорогим мороженым:

— Я хочу вот это мороженое, две ложки.

Из-за слабого здоровья в детстве ему запрещали многие продукты, в том числе и холодные лакомства. Как и говорил Гу Тан: то, чего ты был лишен в детстве, взрослым ты пытаешься компенсировать сполна.

Гу Тан послушно купил ему двойную порцию — один шарик розового цвета, другой нежно-голубого. Цзян Хуайшэн откусил немного. Мороженое мгновенно растаяло на языке, сладкое и ледяное, но молодой господин вдруг поймал себя на мысли, что сам вкус его не особо впечатляет. Он откусил еще один большой кусок и требовательно протянул остаток Гу Тану, откровенно наслаждаясь моментом, когда тот за ним доедает.

Редкие прохожие оборачивались на эту привлекательную пару, но большинство просто спешили мимо по своим делам. Будь они порознь, к каждому из них наверняка попытались бы подкатать, но мужчины крепко держались за руки. Против столь очевидного союза решались пойти немногие — бесстыжих людей на улицах всё же было меньшинство.

Однако в этот самый миг оба почувствовали на себе чей-то свирепый, испепеляющий взгляд. Гу Тан, как раз доедавший мороженое, поднял глаза и на противоположной стороне улицы наткнулся на до боли знакомое лицо.

Старый глава клана Цзян восседал в своем электрическом инвалидном кресле, а рядом на подставке покоилась начищенная до зеркального блеска трость из черного дерева. Не разделяй их оживленная проезжая часть, старик наверняка вскочил бы со своего места и с размаху огрел бы их обоих этой самой тростью.

Среди белого дня двое мужчин делят одну порцию мороженого на глазах у всего города — какой несмываемый позор!

Глава 39

Взгляд старого мастера Цзяна был подобен лезвию, вонзающемуся в лицо Гу Тану. Однако тот спокойно стоял у обочины и равнодушно доедал мороженое, словно и не замечая беснующегося старика.

Он уже давно не был тем беспомощным восьмилетним мальчиком. Двадцать лет назад, когда он впервые оказался в доме Цзян, старый глава клана казался невероятно властным и грозным. И хотя к самому Гу Тану он не проявлял откровенной жестокости, назвать его добрым или любезным тоже не поворачивался язык. Вдобавок многочисленные слуги ловили каждое слово хозяина как императорский указ, из-за чего юный Гу Тан изначально чувствовал себя на самом дне этой семейной пищевой цепи.

У него никогда не было слепого восхищения перед сильными мира сего; страх перед стариком в детстве намного перевешивал любое уважение. Но шло время, глава семейства дряхлел, а Гу Тан взрослел, формируя собственный внутренний стержень и независимое мышление, так что от прежнего трепета не осталось и следа.

Гу Тан упорно делал вид, что не замечает деда, и Цзян Хуайшэн без колебаний подыгрывал ему, тоже глядя в пустоту. В конце концов старик не выдержал. Закипая от ярости, он приказал телохранителям перекрыть им дорогу и сухо отрезал:

— Нам нужно поговорить в уединенном месте.

Раз уж их зажали в кольцо, притворяться слепыми дальше было бессмысленно. Вся троица направилась в старую традиционную чайную, которую часто посещал глава клана и где для него всегда была забронирована просторная VIP-комната.

— Что вообще между вами происходит?! — грохотал старик. — Почему вы опять сошлись? Когда ты вернулся? Ты же уезжал насовсем, так какого черта ты забыл здесь теперь?!

Глава клана сыпал вопросами один за другим. Его до глубины души возмущало как само возвращение Гу Тана, так и то, что этот парень посмел снова влезть в жизнь его внука.

Раньше старик разыгрывал карту показного великодушия и готовности к компромиссам. Он даже подкидывал внуку идею фиктивного брака с молодой госпожой Хэ, но всё это было лишь тактической уловкой, чтобы нащупать слабые места Цзян Хуайшэна. Старик прекрасно знал: сделай внук хотя бы один шаг назад, и его заставят отступить еще дальше.

К несчастью для деда, этот трюк с Цзян Хуайшэном не сработал. Поначалу молодой господин еще проявлял фамильное уважение и давал вежливые, формальные ответы по телефону — исключительно ради соблюдения приличий, ведь его воспитали в строгости. Но со временем он перестал даже пытаться казаться покладистым. Стоило перегнуть палку и перейти к прямым приказам, как Цзян Хуайшэн тут же давал жестокий отпор. Доходило до того, что давние соратники деда прибегали к нему в слезах, умоляя обуздать безжалостного внука, который рушил их интересы.

Именно поэтому старик до последнего цеплялся за бразды правления конгломератом в последние годы. Он понимал: передай он власть целиком, Цзян Хуайшэн мгновенно задвинет его на задворки истории, лишив всякого права голоса. Человек, который всю жизнь повелевал судьбами, на закате дней физически не мог перенести боль от потери контроля.

Гу Тан проигнорировал первые гневные реплики и спокойно ответил лишь на три последних вопроса:

— Я вернулся неделю назад. Сразу после того, как защитил докторскую диссертацию.

Эта короткая фраза разом закрыла тему. Он уезжал ради учебы, учеба завершена — он вернулся домой. Всё абсолютно законно и логично. Даже старик при всей своей спеси не мог заявить, что за границей жить лучше, и потребовать от него немедленно покинуть страну. В академическом плане Гу Тан достиг вершины, учиться дальше было нечему.

К тому же Гу Тану давно было не восемь лет, а двадцать семь. Его внуку — столько же. В восемнадцать человек выходит из-под юридической опеки старших, а в двадцать семь лет они оба являлись полностью дееспособными взрослыми мужчинами. Вдобавок принудительные браки по воле родителей отменили еще в прошлом веке. И хотя союзы по расчету в высшем обществе всё еще процветали, многие современные наследники шли на них крайне неохотно.

Но в большинстве случаев это было обусловлено лишь их собственным нежеланием отказываться от семейного богатства и статуса. Если бы молодые люди действительно были готовы терпеть лишения ради так называемой истинной любви и упрямо настаивали на браке с тем, кого не одобряли старшие, никто не смог бы им помешать.

К сожалению, в реальном мире «настоящая любовь» редко выдерживала проверку суровым бытом. Даже если первые годы влюбленные оставались неразлучны, под затяжным давлением со стороны семьи их чувства неизбежно угасали.

За последнее время взгляды старика на жизнь сильно изменились, но от вида Гу Тана и Цзян Хуайшэна, нежно делящих одну порцию мороженого, у него всё равно мгновенно подскочило давление. Эти двое знали друг друга девятнадцать лет. Из них десять лет они провели бок о бок: учились в одной школе, в одном классе, затем поступили в один университет и даже жили в одной комнате общежития. Знай старик наперед, во что выльется эта близость, он бы ни за что не допустил их совместного проживания в студенческие годы.

Но стоило Гу Тану вернуться после пяти лет разлуки за границей, как их мгновенно, точно два мощных магнита, снова притянуло друг к другу. Сколько таких «девятнадцати лет» бывает в человеческой жизни? Очевидно, время, проведенное вместе, давно превратилось для них в непреодолимую привычку. Гу Тан и Цзян Хуайшэн знали вкусы и предпочтения друг друга как свои пять пальцев, четко видели чужие границы, ведали обо всех недостатках и сильных сторонах партнера.

Честно говоря, будь Гу Тан женщиной, старик, возможно, в конце концов смирился бы и благословил этот союз. Пусть его семейное происхождение и вызывало вопросы, сам парень вырос поистине выдающимся человеком, который лишь самую малость уступал его внуку. К тому же за ними тянулся шлейф общего прошлого: когда-то отец Гу Тана спас человека, а позже сам Гу Тан пожертвовал костный мозг, чтобы сохранить жизнь Цзян Хуайшэну. При грамотном пиаре из этого могла бы получиться красивая, трогательная история для прессы.

Но Гу Тан был мужчиной!

За последние годы старый мастер Цзян испробовал множество способов вразумить внука — действовал и кнутом, и пряником, но, судя по всему, склонить Цзян Хуайшэна на свою сторону ему так и не удалось. Говоря прямо, Цзян Хуайшэн никогда не был беспомощным птенцом под крылом у наседки. Он вырос орлом, волком, затаившейся в тени ядовитой змеей — опасным хищником, готовым нанести смертельный удар в самый подходящий момент.

Поняв, что традиционными методами внука не пронять, старик решил переключиться на Гу Тана. Придав лицу максимально суровое выражение, он процедил:

— Гу Тан, когда я взял тебя в наш дом, семья Цзян дала тебе лучшее образование и открыла перед тобой весь мир. И это твоя благодарность? Ты решил отплатить нам тем, что совратил моего самого выдающегося внука и сбил его с истинного пути?

Старик вскинул трость, словно собирался немедленно обрушить её на Гу Тана, если тот не найдет оправданий. Но в следующую секунду глава клана замер. Молодой и сильный Гу Тан мертвой хваткой перехватил черное дерево, а затем медленно, но непреклонно вырвал трость из рук старика. Мужчина спокойно посмотрел деду в глаза — без тени того страха или стыда, которые тот так жаждал увидеть.

Когда старик немного поутих, Гу Тан ровным голосом произнес:

— Вы правы. Без вас я бы так и остался в том захолустном городке, никогда не увидел бы огромного мира и не узнал, что такое роскошная жизнь.

Старик тяжело фыркнул:

— Значит, совесть у тебя еще осталась. Раз ты помнишь свое место, то…

— Но если бы мой отец не работал на семью Цзян, — безжалостно перебил его Гу Тан, — он бы не погиб, спасая господина и госпожу Цзян. У меня была бы нормальная, счастливая семья. Родители подарили бы мне всю свою любовь, моя мать не выскочила бы замуж за вашего приемного сына, Цзян Хэ, и мой младший брат никогда не появился бы на свет.

Голос старика резко оборвался. Его глаза округлились, а дыхание стало прерывистым:

— Месть… Так вот в чем дело! Это твоя месть, верно?! Ты ненавидишь нас за смерть отца и в отместку решил забрать у меня моего самого выдающегося внука!

Почуяв, что нащупал уязвимое место, старик взволнованно повернулся к Цзян Хуайшэну:

— Ты слышал?! Он тебя совсем не любит! Он сошелся с тобой только ради мести, чтобы заставить семью Цзян страдать и прервать наш род!

Однако Цзян Хуайшэн лишь молча и отстраненно наблюдал за этой сценой, никак не отреагировав на крики деда. В этом и заключалась суть воспитания семьи Цзян. Для Цзян Хуайшэна истинные мотивы Гу Тана не имели ровно никакого значения — важным было лишь его собственное эгоистичное желание обладать этим человеком.

Гу Тан спокойно поправил старика:

— Если бы моей целью было уничтожение рода Цзян, я бы не стал жертвовать Цзян Хуайшэну свой костный мозг.

Он не был настолько мелочным и недальновидным, чтобы выбирать столь изощренный способ для банальной вендетты.

Только после этих слов Гу Тана Цзян Хуайшэн наконец подал голос, открыто вставая на его защиту:

— Дедушка, ты уже стар и совсем не понимаешь молодежь. Разумеется, я сам захотел быть с ним.

Говоря прямо, кем был Цзян Хуайшэн и кем — Гу Тан? Их социальный статус и ресурсы были несопоставимы. Не пожелай этого сам молодой господин, Гу Тан никогда бы не смог его заставить. Напротив, попытайся тот надавить, сам бы быстро оказался под жестким прессингом.

Цзян Хуайшэн был полностью доволен текущим раскладом: никаких третьих лиц на горизонте, да и Гу Тан, похоже, окончательно смирился со своей участью. Конечно, не согласись доктор добровольно, молодой господин вряд ли бы его отпустил и точно прибегнул бы к более суровым методам. Но видеть, что любимый человек остался по своей воле, было чертовски приятно.

Старик несколько раз глубоко вздохнул, долго и тяжело переводя взгляд с одного на другого, пока наконец не процедил:

— Хорошо. Если вы так упрямо хотите быть вместе, я не стану вам препятствовать. Но у меня есть одно условие: у семьи Цзян обязан появиться достойный наследник.

Гу Тан спокойно парировал:

— Я не позволю своему парню заводить детей с кем-то еще.

Старик тут же вспыхнул:

— И после этого ты еще смеешь утверждать, что это не месть?!

— А есть ли хоть какая-то необходимость приводить ребенка в такую семью? — холодно отозвался Гу Тан и добавил, глядя прямо на деда: — Если тебе так до смерти нужен наследник, можешь найти кого-нибудь и сделать его сам.

Супруга старого мастера Цзяна почила уже очень давно. Учитывая его колоссальное состояние, в городе наверняка нашлось бы немало девиц, готовых родить от него ради денег. В конце концов, у всех свои ценности: кто-то пекся о здоровой атмосфере, а кто-то признавал только хруст купюр. Дети спорили о добре и зле, а взрослые всегда считали выгоду.

Разумеется, Гу Тан швырнул эти слова исключительно ради издевки. Всем было прекрасно известно, что в таком почтенном возрасте старик физически не способен обзавестись потомством естественным путем. Но даже случись чудо, у рожденного в столь позднем браке ребенка наверняка возникла бы куча проблем со здоровьем. Да и с какой стати Цзян Хуайшэн стал бы добровольно отдавать бразды правления компании новоиспеченному младенцу деда? О подобном глупо было даже думать.

Эта реплика была не дельным советом, а изощренной, ядовитой насмешкой. Ведь идеальный наследник, которого старик так бережно взрастил по собственному образу и подобию, теперь наотрез отказывался подчиняться его воле.

Цзян Хуайшэн согласно кивнул и подвел черту:

— Дедушка, ты действительно уже стар, так что не забивай себе голову чепухой. По крайней мере, пока ты жив, преемник у тебя есть. А если на старости лет тебе так приспичило возиться с детьми — ладно, я могу инвестировать в какой-нибудь детский сад и нанять тебя туда директором или воспитателем.

Тот факт, что в главной ветви семьи Цзян не осталось других наследников, вовсе не означал, что у Цзян Хуайшэна не было кровной родни. У него хватало дядей и теть, и уж они-то плодили детей с огромным удовольствием.

Сам же он планировал прожить долгую и счастливую жизнь с Гу Таном. Когда придет время передавать бразды правления, до этого момента пройдет еще лет шестьдесят или семьдесят. Забивать себе голову подобными вещами прямо сейчас он не видел никакого смысла.

Впрочем, озвучивать эти мысли вслух молодой господин не стал, всерьез опасаясь, что дед от таких откровений прямо здесь схватит смертельный удар. К тому же Гу Тан всё еще оставался очень преданным своей семье и дорожил базовыми приличиями. Цзян Хуайшэн здраво рассудил, что, если он не хочет окончательно отпугнуть доктора, ему стоит вести себя чуточку сдержаннее.

Глава 40

Эта короткая встреча закончилась скверно. Вернее сказать, старый мастер Цзян ушел в полнейшем ожесточении — задыхаясь от ярости и мелко дрожа всем телом.

Улучив момент, когда Гу Тан отвернулся, старик попытался наотмашь перетянуть его тростью. Однако его движения оказались слишком медленными, и парень без малейшего напряжения уклонился от удара. Сам старик, конечно, своей медлительности не замечал. Ему казалось, будто он вложил в этот замах все оставшиеся силы, просто Гу Тан двигался неестественно быстро. Тому уже исполнилось двадцать семь, но его ловкость и скорость реакции оставались точно такими же, как в девятнадцать лет.

Старый мастер Цзян и раньше знал, что этот ублюдок прекрасно натренирован, но то, с какой легкостью Гу Тан применил свои навыки против него, глубоко его уязвило.

Гу Тан в очередной раз точным движением перехватил черное дерево и силой вернул трость владельцу, даже аккуратно загнув его старческие пальцы вокруг рукояти.

— Вы уже стары, дедушка, так что берегите здоровье и не кипятитесь по пустякам, — мягко, с улыбкой произнес он. — Гнев разрушает печень, бьет по желудку и истощает внутренние органы. От этого умирают гораздо быстрее.

Разве мужчина, не доживший даже до семидесяти, считался глубоким стариком? Глава клана Цзян люто ненавидел, когда ему напоминали о возрасте! А уж то, что последовало за этим, и вовсе звучало как завуалированное проклятие и пожелание скорейшей кончины. Немыслимо, абсолютно немыслимо!

Самое паршивое, что его собственный внук в этот момент лишь безучастно наблюдал за происходящим, явно не собираясь ставить наглеца на место. Впрочем, удивляться не приходилось: такова уж современная молодежь — стоит им обзавестись партнером, как они тут же забывают про родного деда.

В конце концов телохранители затолкали его обратно в роскошный автомобиль вместе с инвалидным креслом. Ноги старика совсем не слушались, и он был так разгневан, что, попытайся он встать и пойти сам, тут же бы рухнул.

Оказавшись в салоне, старик скомандовал: «Выясните, в какой больнице он работает. Кажется, сейчас он практикует в государственном учреждении. Будет нелишним подпортить ему карьеру!»

Из подобного места уволить человека не составляло труда, ведь руководство больниц не любило лишнего шума. Если бы у Гу Тана была постоянная ставка, это одно дело, но он только устроился и, скорее всего, еще даже не прошел испытательный срок.

Стоявший рядом помощник осторожно спросил: «А как же молодой господин Цзян?»

Старый господин Цзян слишком хорошо знал своего внука. Он ненадолго замолчал, а затем в ярости ударил тростью по кожаному сиденью автомобиля: «Отставить. Просто позовите его назад».

Если бы старик действительно пошел напролом, то все свелось бы к двум исходам.

При первом раскладе Цзян Хуайшэн воспользовался бы этой возможностью, чтобы загладить вину, и открыл бы для Гу Тана частную клинику, что лишь сильнее сблизило бы их. Внуку такой поворот пришелся бы исключительно по душе.

Второй вариант — Цзян Хуайшэн вовремя бы вмешался, уладил конфликт и в итоге укрепил бы их отношения, решив проблему деньгами и оградив Гу Тана от лишних хлопот.

В конце концов, Цзян Хуайшэн не был похож на тех никчемных богатых наследников во втором или третьем поколении, которые бездумно тратили родительские средства. Он действительно обладал деньгами, властью, талантом и связями.

Старик тяжело вздохнул: «Стар я стал, совсем стар…»

Подчиненные поспешно отозвались: «Что вы, старый мастер, вы еще полны сил».

Старик сердито отрезал: «Запретный плод сладок. Он просто увлекся. Посмотрим, заговорит ли он так же, когда пройдет первая новизна».

Самым желанным всегда оставалось то, чего нельзя получить. Старик считал это хитрой тактикой Гу Тана — игрой в недоступность. После пяти лет разлуки они только воссоединились, и чувства вспыхнули с новой силой. Но старик еще не собирался умирать, он мог подождать.

Он мысленно проклинал эту неугодную ему пару, надеясь на их скорый разрыв, но небеса явно были не на его стороне. Даже когда старый мастер Цзян скончался спустя двадцать с лишним лет, они все еще оставались вместе. Впрочем, до этого момента было еще очень далеко.

Старик приказал: «Вызовите ко мне Цзян Хэ с женой».

Гу Тан находился под надежной защитой Цзян Хуайшэна. Если бы старик нацелился прямо на Гу Тана, то неизбежно столкнулся бы лбами со своим внуком.

А его внук был куда безжалостнее, чем он сам. К тому же старые соратники самого мастера Цзяна либо одряхлели, либо умерли, либо предали его и отошли от дел.

Влияние старого мастера Цзяна неумолимо угасало, и теперь ему приходилось избегать открытого противостояния с Цзян Хуайшэном. Это было не признанием поражения, а лишь стратегическим отступлением.

Цзян Хэ явился на зов, но Вэнь Синьи с ним не пришла.

Старый господин Цзян спросил: «Где твоя жена?»

Цзян Хэ ответил: «Она уехала за границу вместе с Цзян Чэном на соревнования и еще не вернулась».

За пять лет Цзян Чэн из обычного школьника превратился во второкурсника университета.

«Сколько лет уже Цзян Чэну? Он до сих пор шаг не может ступить без матери? Тот же Гу Тан в его годы разве не был куда самостоятельнее?»

Старика и прежде особо не заботило это семейство. В конце концов, они не были ему родными по крови, и он не желал тратить на них свое время.

Цзян Хэ всегда служил для него лишь удобным инструментом, о который он затачивал характер и навыки Цзян Хуайшэна, но за долгие годы они все же привыкли друг к другу. Как-никак, Цзян Хэ звал его «крестным отцом».

Да и Цзян Чэн рос обаятельным ребенком — привлекательным, воспитанным и одаренным.

Но теперь, когда Гу Тан вернулся и полностью подчинил себе его главного, самого ценного внука, старик начал испытывать глухое раздражение к этой семье из трех человек.

Как он и подозревал с самого начала, все действия Гу Тана были чистой местью. А ради мести тому пришлось изрядно настрадаться.

Вспомнив недавние обвинения Гу Тана, старик разозлился еще сильнее: «О чем ты вообще думал тогда? Зачем тебе сдалось жениться на матери Гу Тана? В мире полно женщин, почему из всех ты выбрал именно ее?»

Лицо Цзян Хэ окаменело. Что нес этот старик? Если бы старик в свое время выступил против их союза, разве стал бы он сам так упорно настаивать на браке с разведенной женщиной, да еще и с чужим ребенком на руках?

Тогда старик, казалось, всецело одобрял его выбор, а теперь вешал на него всех собак.

Пусть их брак с женой не был идеальным, они прожили вместе девятнадцать лет, их интересы давно сплелись в тугой узел, а их сыну уже пошел двадцатый год. Какой смысл был старику попрекать его этим спустя два десятка лет?

Однако вскоре Цзян Хэ догадался, что именно спровоцировало эту внезапную вспышку гнева: «Гу Тан вернулся из-за границы, ты в курсе? А его мать знает?»

Цзян Хэ тут же напустил на себя страдальческий вид: «Крестный, вы же понимаете, каково мне в роли отчима. Отчиму всегда нелегко воспитывать чужого ребенка. Как только Гу Тан уехал учиться в университет, он сразу заблокировал и мой номер, и номер матери. Синьи все эти годы места себе не находила от тревоги, но мы ничего не слышали о нем много лет. Мы и понятия не имели, что он вернулся».

Старика лишь раздражал его жалобный вид: «Сколько тебе уже стукнуло? Пятидесятилетний мужик, весь в морщинах, а туда же — прекрати строить из себя жертву».

«Старый мерзавец!» — мысленно выругался Цзян Хэ. Не будь у старика столько власти и влияния, стал бы он терпеть подобные унижения?

Раньше Цзян Хэ искренне считал себя внебрачным сыном главы семьи. Однако стоило Цзян Хуайшэну оскалить клыки, как тот сразу предъявил ему неопровержимые результаты теста на отцовство.

Более того, Цзян Хуайшэн даже «любезно» отыскал его биологических родственников.

В свое время Цзян Хэ — красивого, смышленого и совершенно здорового младенца — бросили, скорее всего, из-за внезапной смерти родителей. Его родня никогда не была богатой. Оставшиеся в живых родственники оказались самыми обычными людьми, но, прямо как и сам Цзян Хэ, на редкость алчными.

А жадные люди, обделенные талантами или банальным везением, как правило, прозябали в нищете.

Хотя Цзян Хэ до последнего сопротивлялся этой правде, после нескольких перепроверок ему пришлось признать: он действительно плоть от плоти той убогой семейки.

В его настоящем роду никто не носил фамилию Цзян, да и к старому господину Цзяну они никогда не имели ни малейшего отношения. Цзян Хэ звали так лишь потому, что директор детского дома в свое время решил выслужиться перед влиятельным благодетелем.

Это напоминало порядки старого общества, когда богатые господа держали прислугу и давали самым верным слугам фамилию своего клана.

Он никогда не был внебрачным сыном старика, и никаких документов об усыновлении тоже не существовало. Иными словами, ни по закону, ни по крови он не имел права претендовать на наследство конгломерата Минюань.

Оставался шанс занять трон за счет деловой хватки, но личные способности Цзян Хэ явно не дотягивали до его собственных амбиций и уж точно не шли ни в какое сравнение с гением Цзян Хуайшэна.

Единственная причина, по которой он до сих пор удерживал свое высокое кресло, заключалась в желании старика стравить его с Цзян Хуайшэном, чтобы за счет этой вражды сохранить собственную ускользающую власть.

Это стало сокрушительным ударом по чудовищному самолюбию Цзян Хэ. Ему уже пошел шестой десяток, и, как верно подметил старик, лучшие годы остались позади.

В таком возрасте открывать собственное дело было чистым безумием, ведь Цзян Хэ до смерти боялся подножек от Цзян Хуайшэна.

Построить крупную корпорацию с нуля — колоссальный труд, а вот обрушить молодой бизнес на взлете для человека с возможностями Цзян Хуайшэна не составило бы никакого труда.

Поэтому Цзян Хэ оставалось лишь смириться и безропотно сносить унижения. По крайней мере, в глазах общественности он все еще оставался любимчиком старого мастера, владельцем роскошной жизни, мужем красавицы-жены и отцом блестящего наследника. Для большинства обывателей он давно состоялся как успешный человек.

Пока он не перечил старику, у него оставался хотя бы этот фасад благополучия.

Молча проглотив очередную порцию язвительных упреков, Цзян Хэ покинул особняк и сразу набрал номер жены, Вэнь Синьи.

«Уже глубокая ночь, зачем ты звонишь?» — недовольно отозвалась Вэнь Синьи. Она уехала со младшим сыном на зарубежные соревнования, и из-за разницы во времени её разбудили среди ночи.

«Твой сын просто сидит на трибунах, так что плевать, выспишься ты или нет», — огрызнулся Цзян Хэ. С трудом сдерживая кипевший внутри гнев, он даже не пытался выбирать выражения.

За почти двадцать лет совместной жизни Вэнь Синьи изучила его до мелочей, поэтому лишь сухо спросила: «Кто опять испортил тебе настроение?»

«Твой ненаглядный сынок».

Вэнь Синьи души не чаяла в младшем ребенке и тут же встала на его защиту: «У Сяо Чэна все прекрасно. Когда это он успел тебя разозлить? Не смей наговаривать на моего мальчика».

С годами, по мере взросления сына, муж отходил для неё на второй план, уступая место её главной гордости.

Цзян Хэ процедил: «Речь о твоем старшем сыне, Гу Тане. Он вернулся из-за границы после учебы».

На другом конце провода повисло тяжелое, затяжное молчание. Вэнь Синьи так часто вычеркивала из мыслей старшего сына, словно в ее жизни всегда существовал только младший.

Но ведь Гу Тан был живым человеком. Ребенком, которого она вынашивала под сердцем долгие десять месяцев и которому когда-то отдавала всю свою материнскую любовь. Разве можно было вытравить это из памяти бесследно?

Просто Гу Тан напоминал ей о собственном несовершенстве, оставаясь болезненной, незаживающей раной. Ей было проще никогда не упоминать о нем и притворяться, будто его вовсе не существует.

Цзян Хэ устало потер ноющие виски: «Как только закончатся эти соревнования, сразу поезжай в Третью городскую народную больницу. Разыщи его там».

Он сделал короткую паузу и добавил: «В конце концов, ты его мать. Между матерью и ребенком не бывает вечной вражды. Будь с ним помягче, попытайся вернуть его расположение и наладить отношения».

Глава 41

«Да, ваше нынешнее состояние не вызывает серьезных опасений. А вот проблемы вашей матери куда глубже. Если есть возможность, покажите её психиатру. Если это не поможет, на какое-то время вам лучше разъехаться».

«Спасибо, доктор Гу».

Старшеклассница в защитной маске открыла дверь и покинула кабинет. Электронное табло больницы тут же пригласило следующего пациента.

«Госпожа Вэнь Синьи…»

Рука Гу Тана, собиравшаяся сделать запись, на мгновение замерла: «Пожалуйста, проходите».

В таком огромном мегаполисе наверняка нашлись бы тезки, но вряд ли это было простым совпадением — слишком уж целенаправленно этот человек шел к нему на прием.

Переступив порог, Вэнь Синьи брезгливо огляделась и опустилась на единственный свободный диван.

Она, как и всегда, выглядела безупречно и элегантно. Едва сев, женщина с ходу спросила: «И ты работаешь в такой конуре? Сколько тебе платят за час?»

Гу Тан спокойно ответил: «Госпожа Вэнь, это конфиденциальная информация, я не обязан её разглашать».

«Разве ты не ведешь частный психологический прием? Я могу заплатить».

Она принялась искать глазами QR-код для перевода денег. После отъезда Гу Тана за границу его старый номер телефона все еще оставался активным. Цзян Хуайшэн все эти пять лет исправно оплачивал его счета.

В свое время Цзян Хуайшэн, опасаясь, что сим-карту заблокируют, а тарифы в международном роуминге влетят в копеечку, сразу закинул на счет пятьдесят тысяч юаней. При ежемесячной плате Гу Тана в сто юаней этого баланса с запасом хватило бы не то что на пять лет, а на все двадцать.

Впрочем, этот номер использовался парнем исключительно для привязки к банковскому счету. Когда Вэнь Синьи обнаружила, что ее старые контакты заблокированы, она попыталась добавиться к старшему сыну через другой аккаунт, но тот наглухо закрыл настройки приватности.

«Я могу перевести деньги лично тебе, в обход кассы больницы. Зачем тебе отдавать проценты заведению ради такого копеечного заработка?»

В словах Вэнь Синьи сквозило откровенное презрение к подобным крохам, однако желаемой реакции она так и не дождалась.

Тон Гу Тана оставался безупречно вежливым, но пугающе холодным: «Психологическое консультирование подразумевает оказание профессиональной помощи пациентам. Это не частные беседы за деньги, где врач обязан делиться личной информацией. Если у вас нет жалоб, пожалуйста, выйдите через дверь справа. Это государственная больница, здесь ведут прием больных».

Хотя и мать, и Цзян Хуайшэн пытались выкупить его время за деньги, его отношение к Вэнь Синьи разительно отличалось от отношения к любимому человеку.

Голос Вэнь Синьи взлетел на несколько тонов: «Я твоя мать! Даже если я решу остаться здесь на весь день, администрация больницы не позволит тебе выставить меня за дверь, ясно тебе?!»

Она была биологической матерью Гу Тана и, как ни крути, именно она его вырастила. Случись судебное разбирательство или скандал в прессе, закон и общественное мнение всегда оказались бы на ее стороне.

И госпожа Вэнь отнюдь не была дурой — она прекрасно знала, как оборачивать свои козыри в собственную пользу.

Гу Тан лишь скользнул по ней равнодушным взглядом и, как и прежде, полностью проигнорировал ее выпад.

Пока Вэнь Синьи не устраивала откровенный дебош и не нарушала общественный порядок, вызывать охрану он не станет. Но поскольку за прием она не заплатила, то и работать с ней как с пациенткой он не собирался.

Гу Тан слишком хорошо знал госпожу Вэнь: она безумно дорожила своим статусом в обществе, а значит, все ее пафосные угрозы о судах и разоблачениях оставались пустым звуком.

Реши эта респектабельная дама со слезами на глазах побежать к журналистам — старый господин Цзян костями бы лег, но не допустил бы утечки информации. Да и Цзян Хэ, нынешний муж Вэнь Синьи, никогда бы не позволил так опозорить семью.

К тому же она патологически пеклась о собственном имидже. Вэнь Синьи принадлежала к типу женщин, готовых терпеть любые внутренние муки, лишь бы внешне выглядеть безупречно и роскошно. Она физически не могла совершить поступок, который выставил бы ее в неприглядном свете.

Вэнь Синьи едва перешагнула пятидесятилетний рубеж и ни в чем не нуждалась. По закону же претендовать на алименты от детей она могла только после шестидесяти.

Стоило Гу Тану окончательно разгадать истинную натуру матери, как у нее не осталось против него ни единого рычага давления.

Точнее сказать, ее былая власть над Гу Таном держалась исключительно на том, что когда-то он был лишь маленьким, наивным ребенком, который отчаянно любил свою мать и до боли жаждал ее тепла, одобрения и внимания.

Как и ожидалось, натолкнувшись на глухую стену, Вэнь Синьи тут же сменила тактику.

«Ты не выходил на связь целых пять лет, а теперь даже слова не даешь мне сказать. Я ведь просто хотела узнать, как у тебя дела».

Она говорила долго и путано, но Гу Тан оставался абсолютно безучастным.

Выслушав этот сбивчивый монолог, он вежливо поинтересовался: «Вы закончили? Хотите добавить что-то еще?»

Затем он распечатал квитанцию: «Стоимость приема составляет пятьсот юаней в час, оплата у нас почасовая».

«Впрочем, если вы не намерены платить, я могу закрыть этот счет сам — исключительно в силу нашего кровного родства».

Гу Тан ровным голосом продолжил: «И не переживайте: когда вам исполнится шестьдесят, я полностью исполню свой сыновний долг и стану выплачивать вам алименты согласно законам города А. Если эта сумма вас не устроит, мы всегда сможем обсудить ее лично. Если же к согласию прийти не удастся, я без проблем явлюсь в суд и подчинюсь любому его решению».

Вот только если дело действительно дойдет до суда, в крайне постыдном положении окажется сама Вэнь Синьи.

Разумеется, из элементарного человеческого милосердия Гу Тан вовсе не желал матери нищеты или позора.

Объективно говоря, она оставалась его матерью. После смерти отца Вэнь Синьи являлась его законным опекуном. И пусть она полностью прибрала к рукам отцовское наследство, а после рождения второго ребенка и вовсе задвинула старшего на задний план, с юридической точки зрения ее действия были безупречны. В том, что женщина, столкнувшись с жизненными трудностями, нашла более перспективного спутника, снова вышла замуж и свила новое гнездо, не было ничего предосудительного.

Никто не мог упрекнуть ее за стремление к сытой, благополучной жизни и за желание родить детей от нового мужа. К тому же в их доме всегда были няни, так что ей хотя бы не приходилось взваливать на Гу Тана заботу о младшем брате.

Уже за одно это Гу Тан не держал на Вэнь Синьи зла.

Но прежняя связь между матерью и сыном истончилась и исчезла без следа. Испарились и то послушание, и та чуткость, которых Вэнь Синьи до сих пор самонадеянно ждала от своего ребенка.

Нынешний Гу Тан стал для нее холодным зеркалом, безжалостно отражавшим лишь то, что она сама когда-то ему дала.

Больше не было нужды в фальшивой вежливости. Он не собирался кричать на нее или устраивать сцены, ведь бурная реакция — это всегда признак неравнодушия.

Гу Тан оставался пугающе спокоен. Ему было искренне, глубоко все равно.

Он где-то читал, что противоположностью любви является вовсе не ненависть. Ненависть в каком-то смысле — лишь извращенная форма привязанности. Настоящая противоположность любви — это абсолютное безразличие.

Отношение Гу Тана к Вэнь Синьи теперь укладывалось в сухую формулу: она была чужим человеком, с которым его связывали лишь узы крови и необходимость соблюдать минимальные требования закона.

В подростковом возрасте он без конца изводил себя вопросами: достаточно ли он хорош? Не слишком ли многого он требует от матери?

Но стоило в их доме появиться Цзян Чэну, как Гу Тан отчетливо осознал: его вины здесь нет. Если кто и совершил ошибку, то уж точно не он. Винить следовало разве что покойного отца, который ушел слишком рано, успев связать жизнь с такой женщиной.

В кабинете исправно работал кондиционер, но Вэнь Синьи, сидя на диване, вдруг почувствовала необъяснимый, пронизывающий холод.

Ее сегодняшний визит с самого начала был прощупыванием почвы. В конце концов, разве могла она, будучи опытной светской дамой, не знать, как разыграть роль любящей и заботливой матери?

Ей просто до смерти хотелось выяснить, осталась ли в старшем сыне хоть капля прежней привязанности. Что значил его внезапный побег за границу и полный разрыв контактов пять лет назад — обиду, глубокую ненависть или попытку привлечь внимание?

Однако реальность оказалась куда страшнее, чем она предполагала. Вглядываясь в эти красивые глаза, так похожие на глаза его покойного отца, она не находила ни единого намека на те эмоции, которые надеялась увидеть.

Ни гнева, ни боли, ни внутренней борьбы, и уж точно — никакой тоски. Он давно перерос тот возраст, когда отчаянно нуждался в материнской защите.

Некоторые дети, обделенные теплом в детстве, во взрослом возрасте расшибаются в лепешку, пытаясь выкупить одобрение родителей дорогими подарками и услугами, лишь бы продлить иллюзию того, что их любят.

Но у Гу Тана явно не было подобных психологических травм. Он полностью перерос свое прошлое, не нуждался в суррогатах чужой любви и уж точно не собирался обманывать самого себя.

Для него она больше не была матерью — лишь очередной незнакомкой, пришедшей на прием.

Гу Тан неизменно проявлял вежливость и чуткость к посторонним людям, особенно к женщинам, и тем более к дамам в возрасте. Но он наотрез отказывался впускать её в свою жизнь и тем более позволять ей лезть в его личные дела.

Цзян Хэ требовал, чтобы она наладила контакт со старшим сыном. Разбитое зеркало еще можно попытаться склеить из осколков, и пусть оно покроется трещинами, но внешне сохранит видимость целостности.

Проблема заключалась лишь в том, что эти отношения были уничтожены окончательно.

Гу Тан уже давно заполнил душевную пустоту чем-то другим. Его внутренний мир восстановился, стал единым целым, и принесенный матерью клей оказался ему без надобности.

Он стал самодостаточным, а ее запоздалое раскаяние и материнская забота выглядели неуместными и бесполезными.

Осознав это, Вэнь Синьи внезапно потеряла дар речи. Именно в этот миг она по-настоящему поняла, что значит — ребенок вырос.

Ее младшему сыну в этом году исполнилось двадцать два года, по закону он считался совершеннолетним, но Сяо Чэн до сих пор оставался беспомощным птенцом, полностью зависящим от материнского крыла.

Гу Тан же был вылеплен из другого теста. Он покинул гнездо навсегда и возвращаться не собирался.

Она неловко помолчала, а затем выдавила из себя сиплый, чужой голос: «На самом деле... мама всегда желала тебе только счастья».

Гу Тан ровно ответил: «Спасибо. Я тоже надеюсь, что у вас все будет хорошо».

Если бы жизнь Вэнь Синьи пошла под откос, Гу Тану, как ее сыну, не позавидовал бы никто: она наверняка вцепилась бы в него мертвой хваткой, высасывая все соки.

Поэтому он искренне не желал матери зла, хотя и сомневался, что впереди её ждет легкая судьба.

Вэнь Синьи наконец открыла дверь и вышла из кабинета, слегка покачиваясь при ходьбе.

Стоило ей вернуться домой, как Цзян Хэ тут же принялся расспрашивать о результатах поездки.

Вэнь Синьи резко оборвала его: «Больше ни о чем меня не спрашивай! В его сердце давно нет места для матери. Если так хочешь наладить с ним контакт, иди и занимайся этим сам!»

Она отчетливо осознала, что окончательно и безвозвратно потеряла своего старшего сына.

И в этот же миг в ее голове промелькнула холодная, эгоистичная мысль: на самом деле она вовсе не желала Гу Тану слишком счастливой и успешной жизни. Уж точно не лучшей, чем у её мужа и младшего сына. Иначе ей пришлось бы признать, что когда-то она сделала роковую, неправильную ставку.

Глава 42

«Посмотри на себя: старший сын довел до белого каления, а ты отыгрываешься на мне», — недовольно проворчал Цзян Хэ.

Вэнь Синьи лишь одарила его ледяным взглядом. Их общий сын, Цзян Чэн, блестяще показал себя на соревнованиях, завоевав серебряную медаль на конкурсе мирового уровня. По заверению профессора Ли, в его возрасте взять серебро на таком турнире — феноменальный успех, доступный лишь истинному гению.

Золото досталось иностранцу, который обладал неоспоримым преимуществом и вдобавок принадлежал к аристократическому роду, так что его триумф был вполне закономерен.

Поскольку младший сын стал для нее поводом для гордости, Вэнь Синьи не собиралась церемониться с мужем. Ей было прекрасно известно обо всех похождениях Цзян Хэ на стороне.

Если сравнивать его с покойным первым мужем, Гу Цзе, которого она знала с самого детства и чье прошлое было у нее как на ладони, у Цзян Хэ имелся один жирный минус: он никогда не хранил ей верность и не дорожил их браком.

Впрочем, она понимала, что получить все и сразу невозможно. Цзян Хэ и Гу Цзе были слеплены из совершенно разного теста. Будь она сейчас с Гу Цзе, тот никогда бы не смог обеспечить ей столь роскошную и сытую жизнь за такой короткий срок.

Отогнав эти мысли, Вэнь Синьи сухо бросила: «Я поднимаюсь к себе. Хочу побыть одна. Не беспокой меня по пустякам».

Девятнадцать лет назад она потеряла первого мужа — единственного мужчину на свете, который, возможно, любил ее искренне и беззаветно. А сегодня, девятнадцать лет спустя, она окончательно потеряла ребенка, которого тот ей оставил, — сына, который был так пугающе похож на своего отца.

Ей требовалось время, чтобы переварить это и взять себя в руки. Много времени не понадобится — хватит и одного дня.

Цзян Хэ проводил жену взглядом. Их жилье представляло собой роскошную двухуровневую квартиру, перестроенную в единое грандиозное пространство. Хотя здесь постоянно обитали всего три человека, дом никогда не казался пустым.

Тут обустроили отдельную скрипичную комнату, просторный кабинет, домашний кинотеатр, студию для танцев…

Весь первый этаж изобиловал зеркальными панелями. Шагнув к лестнице, Цзян Хэ внезапно наткнулся взглядом на собственное отражение. По сравнению с прошлыми годами его былая уверенная аура заметно поблекла, растеряв прежнюю мощь и энергию.

Из-за вечного переутомления его шевелюра преждевременно подернулась сединой. Ему приходилось каждый месяц красить волосы в глубокий черный цвет, лишь бы поддерживать иллюзию молодости перед партнерами.

В отличие от супруги, которая регулярно посещала клиники эстетической медицины, его лицо старело своим чередом: на лбу и в уголках глаз залегли глубокие морщины, резко проступавшие при малейшем изменении мимики.

Вдобавок ко всему начало подводить и здоровье. Он ведь не был Цзян Хуайшэном — баловнем судьбы, рожденным с золотой ложкой во рту.

Цзян Хуайшэн неизменно оставался центром вселенной на любом светском рауте. Стоило тому обронить, что он желает чаю, и никто в зале не смел навязывать ему алкоголь.

Скажи он, что предпочитает сок или молоко, толпа вокруг тут же принималась рассыпаться в комплиментах его здоровому образу жизни. Цзян Хэ же приходилось вертиться иначе. На его долю выпадали тонны изнурительных, обязательных банкетов и попоек.

При полном отсутствии времени на спорт то, что он не обзавелся пивным брюшком и не расплылся, уже делало его на фоне ровесников статным, ухоженным крепышом.

Однако Цзян Хуайшэн стоял на совершенно иной ступени. После той судьбоносной операции, перенесенной пять лет назад, Цзян Хэ кожей чувствовал, как его «племянник» буквально брызжет здоровьем — словно за чужой счет впитал в себя жизненные силы крепкого, полноценного человека.

Раньше тот рос хилым, вечно чах по больничным палатам, а его слабое тело физически не выдерживало серьезных нагрузок. Но после хирургического вмешательства Цзян Хуайшэн восстановился в мгновение ока и быстро выписался. Обычно пересадка чужих органов или тканей неизбежно чревата тяжелым отторжением.

Но, как ни странно, организм Цзян Хуайшэна даже не заикнулся об отторжении, приживив все идеально.

Во многом это наверняка объяснялось феноменальным здоровьем самого донора. Ведь главным, что врезалось в память Цзян Хэ при воспоминании о пасынке, была как раз его невероятная, бьющая через край жизненная энергия.

Цзян Хэ в свое время близко общался с отцом Гу Тана. И он женился на Вэнь Синьи не только из-за ее красоты и шарма, и даже не потому, что она с ребенком могли растрогать главу клана Цзян и стать идеальным оружием в его руках. В огромной степени этот брак был продиктован его личным отношением к Гу Цзе.

Цзян Хэ был сиротой, и отец Гу Тана, Гу Цзе, тоже вырос без родителей. Вот только Гу Цзе усыновила добрая пожилая пара, подарив ему невероятно теплое и уютное детство.

И пусть они не были родными по крови, стоило Гу Цзе заговорить о приемных родителях, как его глаза мгновенно лучились искренней радостью.

А уж когда он упоминал любимую жену или новорожденного сына, счастье на его лице и вовсе становилось безграничным.

Отец Гу Тана, который в юности устроился управляющим в дом семьи Цзян, тоже был выдающимся молодым человеком, но полной противоположностью Цзян Хэ.

Сам Цзян Хэ брал свое упорным трудом и блестящей учебой, но сиротское детство сделало его замкнутым, мнительным и болезненно уязвимым.

Гу Цзе же казался его антиподом: открытый, жизнерадостный, добродушный и невероятно харизматичный парень, напоминавший слепящее полуденное солнце.

Он вырос в сельской глуши, обладал здоровым золотисто-медовым загаром и крепкими литыми мышцами, привыкшими к тяжелому физическому труду. Пожилые родители души в нем не чаяли, а сам Гу Цзе рос парнем рассудительным и всегда с готовностью помогал им по хозяйству.

Перебравшись в город лишь после того, как дела семьи пошли в гору, он досконально умел выполнять любую крестьянскую работу. Он отродясь не ходил в спортзалы, но обладал великолепным, мощным атлетичным телосложением и завидным ростом, вызывавшим глухую зависть у большинства мужчин.

Цзян Хэ ни на секунду не сомневался: дойди дело до настоящей драки, этот парень со своей пугающей первобытной силой уложил бы его, хрупкого интеллектуала, с одного-единственного удара.

И пускай по сравнению с колоссальным богатством клана Цзян достаток семьи Гу казался жалкой каплей в море, Гу Цзе жил на полную каемку.

Цзян Хэ искренне не понимал, почему этот деревенский выскочка вечно светился от счастья и так легко влюблял в себя окружающих. Это чужое, бьющее через край довольство жизнью откровенно кололо ему глаза и душило завистью.

У Гу Цзе за плечами было лишь среднее образование, после которого он сразу отгремел в армии. В то время как сам Цзян Хэ являлся редким для той эпохи дипломированным выпускником университета — по-настоящему эрудированным и высококлассным специалистом.

Гу Цзе рано женился и все свои сбережения до копейки отсылал родным. Устроившись в дом Цзян, он продолжал откладывать большую часть заработанных тяжелым трудом денег и отправлял их жене с ребенком.

В итоге семья Гу одной из первых построила в своем городке стильный и комфортабельный двухэтажный особняк. По тем временам это была настоящая небольшая вилла. И пусть они были не единственными, их дом выделялся невероятной красотой и модным дизайном, характерным скорее для мегаполисов.

Благодаря этому до восьми лет Гу Тан рос по-настоящему счастливым ребенком. У него был любящий, сильный отец, который на каждый праздник привозил домой ворох подарков. Как бы сильно Гу Цзе ни уставал, каждые выходные он трясся в поезде ради долгой дороги домой, лишь бы побыть с семьей.

Даже если ради этого приходилось приезжать на один единственный день, а уже на следующий — возвращаться обратно на ночном рейсе.

Его отец был статным и успешным, у них был прекрасный дом, мать — добрая красавица — постоянно баловала его вкусными домашними лакомствами, а бабушка с дедушкой и вовсе не чаяли в нем души.

Гу Тан являлся самым завидным и очаровательным ребенком во всем городке Лишуй!

Как-то раз жена Гу Цзе прислала ему письмо с фотографиями их нового дома и маленького Гу Тана.

Сын Гу Цзе, прирожденный красавец, буквально сиял под лучами солнца. Одетый в модные вещи, которые присылал отец, он выглядел как избалованный городской молодой господин, а вовсе не как деревенский мальчишка.

Малыш уродился точной копией Гу Цзе, унаследовав от родителей все самое лучшее: светлую кожу, сияющие глаза, милые ямочки на щеках и едва заметные клыки, задорно проступавшие при улыбке.

В тот момент даже Цзян Хэ, никогда не любивший детей, почувствовал укол глухой зависти к Гу Цзе. Его сын был так похож на него и рос невероятно одаренным.

Но Гу Цзе погиб, спасая господина и госпожу Цзян. Такой молодой, сильный, перспективный — и оборвался в одну ночь.

Приемные родители Гу Цзе были уже в преклонном возрасте. Не вынеся страшного известия, они безвременно ушли один за другим, оставив в одиночестве хрупкую красавицу-вдову и восьмилетнего сына.

В те времена в провинции многие создавали семьи рано, даже не оформляя официального свидетельства о браке. Гу Цзе стал отцом в восемнадцать лет, а погиб совсем молодым — ему исполнилось всего двадцать шесть.

Вдове Гу Цзе, Вэнь Синьи, на тот момент тоже исполнилось двадцать шесть лет. Поговаривали, что они с мужем учились в одной школе.

Цзян Хэ тогда было столько же. Ни жены, ни детей у него не было. Спустя четыре года после окончания университета для него наступило идеальное время, чтобы полностью сосредоточиться на карьере.

Заниматься похоронами и делами погибшего Гу Цзе руководство клана Цзян поручило именно ему. Поскольку тот отдал жизнь за хозяев, подходить к вопросу следовало с максимальной осторожностью и почтением. Таким образом семья Цзян выказывала свое уважение и одновременно проверяла исполнительность самого Цзян Хэ.

Дальнейшие события развивались уже на глазах у маленького Гу Тана. Цзян Хэ и Вэнь Синьи сошлись.

Супруга Гу Цзе оказалась хрупкой и изящной женщиной, напоминавшей нежную повилику. Она отчаянно жаждала богатства и высокого положения в обществе, но не имела для этого никаких личных ресурсов, да и оставшийся от первого брака ребенок висел на ней тяжелой обузой.

Никто вокруг и близко не догадывался, что за союзом Цзян Хэ и Вэнь Синьи скрывались его личные счеты с покойным Гу Цзе.

Пусть бывшая жена Гу Цзе и блистала красотой, по своей внутренней сути она оказалась слишком похожа на самого Цзян Хэ. Изначально он планировал подыскать себе наивную, бесхитростную богатую наследницу, но в итоге осознанно выбрал именно Вэнь Синьи.

Эта великолепная, но ядовитая молодая особа — эгоистичная, хладнокровная и расчетливая до мозга костей — была любимой женщиной покойного Гу Цзе.

Чувства Цзян Хэ к ее первому мужу были невероятно сложными. Это не походило на глубокую связь Гу Тана и Цзян Хуайшэна — здесь правила бал чистая, незамутненная ревность.

Первобытная, ослепляющая зависть. Именно поэтому Цзян Хэ страстно желал прибрать к рукам все, чем когда-то обладал Гу Цзе, искренне считая, что заслуживает этого куда больше.

В день свадьбы с Вэнь Синьи Цзян Хэ распирало от особого, извращенного торжества. Он упивался мыслью о том, что узнай Гу Цзе об этом в загробном мире, он наверняка захлебнулся бы от ярости.

Цзян Хэ женился на его вдове, и вскоре она родила ему сына. И его собственный ребенок просто обязан был стать во сто крат успешнее, чем этот несчастный сирота Гу Цзе!

И его превосходство не должно было ограничиваться какой-то одной сферой — парень должен был стать безупречным во всем.

Он маниакально желал, чтобы его младший сын превзошел Гу Тана по всем фронтам: будь то школьная успеваемость, социальный статус или даже выбор спутника жизни.

В детстве они негласно соревновались оценками в табелях, а когда выросли — пришел черед мериться положением в обществе и матримониальными планами.

Цзян Хэ годами изводил этого ребенка, но даже в условиях вечного эмоционального насилия и игнорирования тот сломался лишь на короткое время, после чего сумел подняться и стать тем, кем являлся сейчас. Быть может, все дело в слишком сильной генетике этого чертова Гу Цзе?

Цзян Хэ прикурил очередную сигарету. Хрустальная пепельница на столе уже была доверху забита тлеющими окурками.

Если бы Цзян Хуайшэн и Гу Тан действительно остались вместе на всю жизнь, это стало бы для него сокрушительным поражением.

Он увел жену у покойного Гу Цзе и рассчитывал, что его сын тоже станет называть его «папой». Разумеется, этот упрямый мальчишка Гу Тан никогда так к нему не обращался — только сухо цедил «дядя».

Но если бы Гу Тан и Цзян Хуайшэн в итоге добились своего, кем бы тогда остался он сам?

Тот факт, что Гу Тан наотрез отказался мириться с матерью, означал лишь одно: пасынок жаждал увидеть, как он, его отчим, приползет к нему на поклон. С какой стати? Цзян Хэ ни за что на свете не склонил бы голову перед сыном Гу Цзе.

Цзян Хэ с силой вдавил окурок в пепельницу. Он костями ляжет, но устроит Гу Тану и Цзян Хуайшэну веселую жизнь.

Он искренне не верил, что противоестественная связь двух мужчин способна выдержать жесткое давление старого мастера и продлиться долго.

Однако, прежде чем Цзян Хэ успел вставить палки в колеса влюбленным, земля ушла из-под ног у него самого.

Глава 43

Проблемы, с которыми столкнулся Цзян Хэ, явились к нему в лице офицеров полиции при полной форме.

«Вы подозреваетесь в причастности к экономическому преступлению. Пожалуйста, проследуйте с нами для дачи показаний».

Цзян Хэ опешил, однако полицейские предъявили официальные удостоверения и подогнали к дому патрульную машину. К тому же обвинение было не беспочвенным — Цзян Хэ действительно совершил то, инкриминировали.

Но разве старый мастер Цзян не замял это дело еще несколько лет назад? Раз уж конфликт был улажен, почему его снова вытащили на свет?

Цзян Хэ процедил: «Кто подал заявление?»

Раз речь зашла об экономических махинациях, у дела обязан был появиться конкретный истец.

Как и следовало ожидать, защелкивающий на его запястьях наручники офицер сухо отчеканил: «Корпорация Минъюань».

На душе у Цзян Хэ даже немного отлегло. Очевидно, это была топорная месть Цзян Хуайшэна, решившего таким образом заступиться за своего ненаглядного Гу Тана.

Старик в любом случае вытащит его из этой передряги, ведь его свобода была выгодна слишком многим.

К тому же у Цзян Хэ на руках оставался весомый компромат на других топ-менеджеров. Если старик вздумает умыть руки, остальные высокопоставленные лица расшибутся в лепешку, лишь бы внести за него залог.

Даже оказавшись в камере следственного изолятора, Цзян Хэ продолжал утешать себя этими мыслями. Вопреки наручникам, он высоко задирал подбородок, наотрез отказываясь выглядеть побежденным или испуганным.

Зеленый юнец Цзян Хуайшэн был слишком наивен, раз всерьез полагал, будто подобная дешевая уловка способна его сломать.

Видя, как уводят ее мужа, и осознавая, что за этим стоит конгломерат «Минъюань», Вэнь Синьи не оставалось ничего другого, кроме как броситься за помощью к старому мастеру Цзяну.

В конце концов, окажись Цзян Хэ за решеткой, ее репутация была бы уничтожена, а привычный роскошный образ жизни пошел бы прахом.

И пускай в последние годы она успела скопить приличные суммы, обзавестись недвижимостью и сделать ряд выгодных инвестиций, госпожа Вэнь никогда не была классической домашней клушей. Будь она целиком зависима от кошелька супруга, ее жизнь превратилась бы в удушающий кошмар.

В кругу холеных жен высокопоставленных партнеров Цзян Хэ и среди обеспеченных матерей одноклассников младшего сына она быстро оказалась бы на обочине из-за банального отсутствия общих тем.

Именно поэтому госпожа Вэнь предусмотрительно обзавелась собственным делом, открыв элитный цветочный салон и кондитерскую.

В далеком детстве Гу Тан обожал ее десерты и сладкие супы. И это не было слепой ребяческой предвзятостью к матери — женщина действительно пекла превосходно.

Благодаря этому ее первая кондитерская мгновенно взлетела, со временем разросшись в процветающую сеть из более чем десятка филиалов, каждый из которых был зарегистрирован лично на нее.

Не имей она за душой этого бизнеса, начни она безвольно клянчить деньги у мужа — у нее никогда бы не хватило духу так жестко пререкаться с Цзян Хэ.

Вэнь Синьи прекрасно помнила, что ее первый покойный муж обладал мягким характером и боготворил ее. Новый же супруг был слеплен из совсем другого теста. Женщина четко понимала: не будь у нее собственных рычагов влияния, со временем она неизбежно превратилась бы в жалкую, выброшенную на улицу разведенку.

Уповать на чужую порядочность — гиблое дело. Особенно когда ты точно знаешь, что с совестью у твоего спутника огромные проблемы.

Вэнь Синьи раскрутила первую точку на деньги Цзян Хэ, а затем при любом удобном случае умудрялась вытягивать из него новые порции капитала.

Она трезво оценивала свои скромные деловые способности и люто ненавидела снисходить до личного общения с толпой подчиненных. Но и выходила она замуж за Цзян Хэ явно не для того, чтобы прозябать в нищете.

Благодаря мощным связям мужа, его деньгам, общему экономическому подъему и грамотным управляющим, которых он ей сосватал, ее заведения приносили стабильный и высокий доход.

Вэнь Синьи сознательно не стала раздувать сеть до гигантских масштабов, поскольку прекрасно понимала, что попросту не потянет управление огромной империей.

Она не торчала сутками в лавках. Ее участие сводилось к жесткому контролю финансовых потоков, обеспечивавших ей безбедное и комфортное существование.

Помимо регулярной скупки тяжелого люкса, все излишки прибыли она методично вливала в квадратные метры. Именно поэтому в свое время Вэнь Синьи без тени сомнения оставила старый дом покойного отца Гу Тана целиком в собственности старшего сына — этот объект ее попросту не интересовал.

Двадцать лет совместной жизни намертво связали Вэнь Синьи и Цзян Хэ в единое целое.

Вклад мужа в ее коммерческий успех был колоссальным. Стоило делам пойти в гору и столкнуться с грязной конкуренцией, проверками или иными штормами, как Цзян Хэ тут же безжалостно и тихо щелкал эти проблемы как орехи.

Она лишь поставляла проверенные рецепты выпечки, вела бухгалтерию, следила за финансовой и юридической отчетностью, да распределяла обязанности между наемными работниками.

Лишись она покровительства мужа, Вэнь Синьи не на шутку бы перепугалась, сумеет ли вообще удержать на плаву эти приносящие стабильный доход точки.

Вдобавок ее до смерти пугал вопрос: сколько именно денег Цзян Хэ обяжут выплатить в качестве компенсации ущерба? Ведь все ее заведения открывались в период официального брака и по закону считались совместным супружеским имуществом.

Вэнь Синьи категорически не желала пускать свои активы с молотка ради покрытия его долгов. Она отчаянно надеялась, что Цзян Хэ выйдет сухим из воды и ее привычный уклад жизни никак не пострадает.

Спустя некоторое время старый мастер Цзян все же снизошел до личной встречи. Ему претило видеть супругу Цзян Хэ, однако Вэнь Синьи была не просто женой этого прохвоста. Она оставалась матерью Гу Тана и вдовой покойного Гу Цзе.

«Дядя Цзян…» — жалобно начала она.

Старый господин Цзян жестко прервал её на полуслове: «Если ты пришла умолять за Цзян Хэ, не трать попусту время. Если хочешь спасти свое имущество ради будущего Сяо Чэна, немедленно подавай на развод».

За последние пять лет Цзян Чэн из кожи вон лез, пытаясь завоевать расположение старого мастера, да и регулярные визиты самой Вэнь Синьи с подарками на праздники возымели определенный эффект.

С годами старик растерял былую безжалостность и стальную хватку. Он стал куда мягче относиться к подрастающему поколению и сентиментальнее цеплялся за призраки старой дружбы.

Случись подобное в прежние времена, он бы и близко не подпустил к себе семейку Цзян Хэ, а под раздачу без разборов попал бы каждый из них.

Вэнь Синьи мгновенно все просчитала. Промакнув набежавшие слезы, она тихо спросила: «Дядя Цзян, я вас поняла. Но заклинаю вас нашей многолетней преданностью, скажите: что именно натворил Цзян Хэ? Почему вы даже пальцем не желаете ради него пошевелить?»

Старик тяжело вздохнул: «Та автомобильная авария многолетней давности… Цзян Хэ обо всем знал. Он докопался до правды, но умышленно скрыл этот факт».

Старый мастер в упор посмотрел на Вэнь Синьи. Ему безумно хотелось понять, кто же на самом деле занимал главное место в сердце этой женщины: покойный первый муж или нынешний спутник жизни?

Вэнь Синьи заметно вздрогнула, а на ее лице отразилась сложнейшая гамма чувств. Вот только эта буря эмоций оказалась совсем не той реакцией, которую рассчитывал увидеть старый мастер Цзян.

Старик вдруг понял всю бессмысленность своих ожиданий и пренебрежительно махнул рукой: «Уходи. Раз уж все к этому пришло, больше не являйся сюда. И Цзян Чэну передай, чтобы тоже забыл дорогу в этот дом».

Та автомобильная авария не была нелепой случайностью — ее подстроили намеренно. Но за покушением стоял не Цзян Хэ, он его не планировал. Организуй он все сам, реакция старика оказалась бы куда более свирепой.

В те годы Цзян Хэ свято верил, что является внебрачным сыном старого мастера. Мечтая занять место законного наследника, он, разумеется, всем сердцем желал гибели родному сыну старика.

Однако на то, чтобы самолично спланировать убийство, у него кишка была тонка. Он просто обнаружил неисправность в автомобиле и умышленно промолчал.

Если бы отец Гу Тана не среагировал в ту секунду молниеносно и не пожертвовал собой, сын старого мастера гарантированно погиб бы или как минимум остался калекой.

Старик в свое время проявил к Цзян Хэ невиданное великодушие лишь потому, что его собственный сын тогда уцелел.

Тогда, поддавшись эмоциям, глава семьи лично помог Цзян Хэ уничтожить и спрятать улики. Теперь же, когда приоритеты сменились, покрывать негодяя он больше не собирался.

Без заступничества старого мастера Цзян Хуайшэну не составляло никакого труда упечь Цзян Хэ за решетку.

Что касается того, как именно правда выплыла наружу, — все это, разумеется, по крупицам раскопал сам Гу Тан.

Это была долгая и запутанная история. Гу Тан сидел в помещении следственного изолятора, спокойно глядя на Цзян Хэ через толщу бронированного стекла. По ту сторону барьера отчим с ядом в голосе спросил его: «Ну что, теперь ты доволен?»

Гу Тан ровно ответил: «Даже если ты сгниешь в тюрьме, моего отца уже не вернуть».

С юридической точки зрения поступок Цзян Хэ едва ли тянул на самостоятельное преступление. Он всего лишь знал о готовящейся катастрофе, но сознательно затаился, уповая на то, что авария сотрет в порошок отца Цзян Хуайшэна.

Его вина приравнивалась к действиям случайного свидетеля, который безучастно наблюдает за бесчинством палача и даже зная преступника в лицо, предпочитает держать язык за зубами.

Даже при наличии неопровержимых улик Гу Тан не смог бы упечь его за решетку за одно лишь молчание. Цзян Хэ сел за экономические махинации — за те самые старые грехи, которые в свое время замял и скрыл старик.

Но поскольку Цзян Хуайшэн горой стоял за Гу Тана, Цзян Хэ без труда отправили на нары.

Руководствуйся Цзян Хуайшэн чистой выгодой, он мог бы просто закрыть на Цзян Хэ глаза. Или, будь он циничнее, использовал бы этот компромат для шантажа, чтобы выбить себе преференции покрупнее.

Однако он без раздумий пожертвовал миллиардными прибылями ради своего любимого человека, нанеся сокрушительный удар в самый неподходящий для бизнеса момент.

Это противостояние между старым патриархом и новым лидером конгломерата в конечном итоге завершилось безоговорочной победой молодого поколения. Старику пришлось уступить трон.

Гу Тан спокойно произнес: «Я делаю это не ради призраков прошлого, а ради себя самого. Видеть твои жалкие конвульсии сейчас и знать, что впереди тебя ждут годы за решеткой, — это истинное наслаждение».

На самом деле он раскопал ключевые улики еще два года назад. Но Гу Тан терпеливо выжидал идеального момента, чтобы обрушить всю мощь закона на Цзян Хэ и лично насладиться его абсолютным крахом.

Когда Гу Тан уже направлялся к выходу, в коридоре изолятора появилась Вэнь Синьи. В руках она держала объемную сумку, из которой виднелась прозрачная папка с документами: соглашением о расторжении брака и разделом имущества.

Заметив Гу Тана, она неловко замерла и выдавила: «Я пришла... оформить развод с твоим дядей Цзяном».

Гу Тан вежливо отозвался: «Рад это слышать».

Он прошел мимо, даже не притормозив. Появление Вэнь Синьи и ее запоздалые слова скользнули по нему подобно слабому дуновению ветра — они лишь на мгновение пустили едва заметную рябь по зеркальной глади озера и тут же растаяли без следа.

Покинув душные стены следственного изолятора, Гу Тан зажмурился от яркого солнца и вдохнул полной грудью свежий воздух. Прямо перед ним у обочины послушно урчал знакомый роскошный автомобиль.

Тонированное стекло плавно поползло вниз, обнажая безупречное, словно сошедшее с полотна древних мастеров лицо Цзян Хуайшэна: «Все кончено?»

Гу Тан молча кивнул, сделал шаг вперед и, резко наклонившись, поцеловал его прямо через открытое окно машины.

Цзян Хуайшэн ни капли не смутился. Перехватив инициативу, он властно и до умопомрачения углубил этот поцелуй на виду у редких прохожих.

В восьмилетнем возрасте Гу Тан в один миг лишился любящих близких и крыши над головой. Следующие двадцать лет он скитался по миру неприкаянным сиротой, но теперь у него наконец-то снова появился настоящий дом.

Ребенок не властен выбирать тех, кто подарил ему жизнь, а значит, не может выбирать и семью.

У него была биологическая мать, но ментально он окончательно потерял ее еще двенадцать лет назад, сразу после рождения младшего брата.

Да, Цзян Хуайшэн не являлся идеалом. Он был тяжело болен, одержим паранойей, высокомерен, порою неоправданно жесток и до ужаса, до дрожи в коленях боялся смерти.

Но какое это имело значение? Ведь и сам Гу Тан вовсе не был святым.

Много раз он подумывал сдаться и уйти вслед за отцом, но стоило ему встретить Цзян Хуайшэна, как в нем снова просыпалась безумная жажда жизни.

Наперекор страшному недугу, наперекор фальшивым отношениям родителей и бесконечной череде больничных будней, он отчаянно, до крика хотел жить.

Связь между ребенком и родителями обычно держится на кровных узах. Половина от отца, половина от матери — биология намертво сковывает поколения.

Но теперь его собственная кровь текла по венам Цзян Хуайшэна. Стволовые клетки костного мозга, извлеченные из тела Гу Тана, были пересажены его возлюбленному.

Они непрерывно делились, создавая новые клетки и ткани, вырабатывая свежую кровь и буквально вдыхая жизнь в истощенный организм Цзян Хуайшэна.

Гу Тан и Цзян Хуайшэн росли бок о бок, их связывали долгие годы невероятной близости. Ни родители, ни прочие родственники не провели с ними и доли того времени, что они разделили на двоих.

Словно человек и его тень. Если исключить первые восемь лет детства и пять лет вынужденной разлуки за границей, то из своих двадцати семи лет Цзян Хуайшэн безраздельно властвовал над самыми важными четырнадцатью годами. А сколько еще таких отрезков отпущено человеку судьбой?

И если не случится очередной катастрофы, они останутся скованными этой связью еще на многие четырнадцатилетия вперед.

Это был его симбиотический партнер, самый близкий человек на свете, вылепленный совсем не по тем канонам, что он рисовал себе когда-то, но выбранный им осознанно и добровольно. Они сплелись корнями и ветвями, как два экзотических растения, которые уже невозможно разделить, не убив оба.

Гу Тан тихо произнес: «Все кончено. Поехали домой... к нам домой».

Глава 44

Гу Тан проработал в Третьей народной больнице пять лет. Изначально его контракт был рассчитан на три года, но по разным причинам он продлил его еще на два.

Ремонт его собственной частной клиники затянулся, да и другие жизненные обстоятельства заставили отложить открытие на пару лет.

Зато связи и обширная база пациентов, наработанные за эти пять лет, позволили психологическому центру Гу Тана открыться без сучка и задоринки.

Финансовых трудностей он не испытывал вовсе. Помещение под клинику принадлежало Цзян Хуайшэну, так что арендная плата отсутствовала как факт — Гу Тану нужно было лишь гасить счета за обслуживание коммерческой недвижимости.

Впрочем, даже за обслуживание недвижимости крупная сумма уже была внесена авансом на пять лет вперед, так что на долю Гу Тана оставались исключительно копеечные коммунальные платежи.

Да и в деньгах доктор Гу никогда не нуждался. Как уже упоминалось, он обладал незаурядным талантом в области компьютерных технологий и сохранил прочные связи в IT-индустрии.

Благодаря этим знакомствам он регулярно получал доступ к перспективным стартапам на ранней стадии. Так что, помимо основной практики в сфере психологического консультирования, Гу Тан успешно выступал в роли бизнес-ангела.

Его дело не имело ничего общего с акулами из крупных инвестиционных фондов. Инвестиционная компания Гу Тана была камерной, но узкоспециализированной и принадлежала целиком ему. Он ограничивался лишь финансовыми вливаниями, никогда не лез в операционное управление и просто забирал свои дивиденды — именно о таких чутких инвесторах и мечтал любой начинающий предприниматель.

Возможно, благодаря жесткому ручному отбору проектов, а возможно — чистой удаче, доходность его портфеля била все рекорды: даже самые средние стартапы держались на плаву, а некоторые и вовсе приносили колоссальную, баснословную прибыль.

Гу Тан никогда не был материалистом, поэтому его потребительские привычки еще пять лет назад, сразу после возвращения, наглядно доказывали: он давно достиг полной финансовой независимости.

В конце концов, его почасовая ставка как практикующего психиатра была настолько высока, что одного этого дохода за пять лет с лихвой хватило бы на покупку собственной квартиры в элитном районе города А.

Нынешний Гу Тан не знал нужды в деньгах и не питал пустых материальных амбиций.

Работа практикующим психологом оставалась для него личным призванием и подлинной страстью. Он черпал глубокое внутреннее удовлетворение в исцелении чужих душ и облегчении чужих психологических травм.

Все свободные средства, хлынувшие к нему после взлета карьеры, Гу Тан не стал мариновать на банковских счетах, а направил на создание собственного благотворительного фонда.

Этой организацией он также руководил лично. В конце концов, за плечами Гу Тана был солидный волонтерский опыт, накопленный еще в юности, так что устройство детских домов и приютов для бездомных он знал досконально изнутри.

Благотворительный фонд имел собственные коммерческие проекты, приносящие стабильный доход, и не зависел целиком от редких внешних пожертвований. Гу Тан намеренно выстроил структуру так, чтобы обеспечить организации полную самодостаточность и независимость от чужих капризов.

Разумеется, в его новом масштабном психологическом центре принимал не только он. Помимо самого Гу Тана, здесь практиковал его давний старший коллега, а также несколько талантливых учеников и лучшие выпускники ведущих профильных университетов страны.

Однако у самого Гу Тана был полностью обособленный, роскошный личный кабинет, неизменно вызывавший благоговейный трепет у сторонних наблюдателей.

Для торжественного открытия выбрали безупречный, залитый солнцем день, ради которого Цзян Хуайшэн специально полностью освободил свой рабочий график.

Приглашенный мастер фэншуй сверился с часами: «Время пришло».

Помощники синхронно натянули шелковую алую ленту. Гу Тан и Цзян Хуайшэн одновременно перехватили одинаковые позолоченные ножницы, и под короткий, дружный щелчок лезвий психологическая клиника «Юшэн» была официально объявлена открытой.

«Ю» символизировало исцеление, выздоровление и возрождение. Гу Тан искренне надеялся, что каждый клиент, переступивший этот порог, сумеет залечить душевные раны и начать жизнь с чистого листа.

«Если честно, вариант "Таншэн" казался мне куда более звучным, но и это название весьма недурно», — Цзян Хуайшэн самодовольно усмехнулся. Он был абсолютно уверен, что Гу Тан выбрал это имя исключительно ради него.

В языке существовали тысячи прекрасных слов, так с чего бы вдруг партнер стал использовать именно тот самый иероглиф из его собственного имени?

Собственно, именно по этой причине он в свое время и настоял, чтобы Гу Тан забрал под клинику его помещение. С одной стороны, пустующие коммерческие площади в любом случае требовали трат на содержание и налоги, так что оставлять их без дела было бы верхом непрактичности.

С другой стороны, разве мог бизнес Гу Тана, да еще и фактически названный в его честь, обойтись без прямого участия Цзян Хуайшэна?

Они были вместе слишком долго, чтобы Гу Тан пускался в глупые церемонии и строил из себя недотрогу. Порой излишнее стремление финансово отделиться друг от друга лишь создавало ненужную дистанцию. Поэтому доктор Гу без малейших колебаний принимал и использовал любые ресурсы Цзян Хуайшэна.

Открытие собственного центра наконец-то избавило Гу Тана от изнурительного, жесткого графика государственной больницы.

Клиника распахнула двери в самом начале лета, примерно в апреле, когда на улице еще стояла приятная прохлада. Буквально за месяц все рабочие процессы вошли в привычное русло.

А к маю на побережье традиционно потянулся шлейф штормов. Город А являлся приморским мегаполисом, и пусть сами герои обитали не у самой кромки воды, удары стихии сотрясали эти земли по нескольку раз в год.

Вот только в нынешнем сезоне природа разбушевалась не на шутку — обычный циклон стремительно перерос в сокрушительный супертайфун.

Гу Тан не был бессердечным начальником. Он заблаговременно приостановил очные консультации и распустил всех сотрудников по домам.

Вместо этого он перевел команду на удаленный режим: в психологическом центре на случай подобных экстренных ситуаций всегда была предусмотрена специальная бесплатная горячая линия.

Для абонентов эта помощь была абсолютно бесплатной, однако Гу Тан в полном объеме выплачивал своим сотрудникам компенсации и повышенные бонусы за дежурство из дома.

Он вообще никогда не скупился как руководитель. Когда подчиненные заикались о том, что им неловко брать деньги за благотворительный проект, он лишь отрезал: «Берите и не глупите. Я плачу эти премии ради того, чтобы даже бесплатные услуги вы оказывали на высшем профессиональном уровне».

Впрочем, большинство их постоянных клиентов все же отдавали предпочтение личным визитам, так что шквала звонков на горячей линии не наблюдалось.

Разумеется, к тем, кто умышленно пытался сорвать эфир, хулиганил или преследовал злые намерения в такое тяжелое для города время, разговор был короткий. Гу Тан приказал сотрудникам фиксировать номера, блокировать наглецов, сохранять записи разговоров и без раздумий перенаправлять материалы адвокатам.

Тем временем стихия окончательно набрала обороты. Новости о надвигающейся катастрофе заполонили все социальные сети. Когда супертайфун вплотную подошел к мегаполису, средь бела дня небо заволокло такой непроглядной теменью, словно весь мир разом погрузился в глубокую ночь.

На улицах зажглись экстренные огни, и лишь сотрудники жизненно важных городских служб мужественно продолжали оставаться на постах.

Сквозь яростный гул урагана с улицы то и дело доносился завывающий вой карет скорой помощи и далекие, тревожные сигналы пожарных сирен.

Цзян Хуайшэн уже давно вернулся в их общее гнездышко. Не так давно они снова сменили жилье: ради экономии времени и сил их новый дом теперь располагался в пешей доступности от штаб-квартиры конгломерата «Минъюань».

«Работа — это работа, а жизнь — это жизнь. Когда они сливаются в кашу, границы стираются. Мне бы хотелось четко разделять эти вещи», — рассудил в свое время Гу Тан.

Поскольку его новый центр находился в том же деловом квартале, что и офис «Минъюань», они по-прежнему каждый день вместе уезжали на работу и вместе возвращались назад.

Сегодня же, по распоряжению правительства, в городе объявили официальный нерабочий день. Цзян Хуайшэн уладил все экстренные бизнес-вопросы еще накануне вечером и, как и планировал, остался дома вдвоем с любимым человеком.

С тех пор как Гу Тан вернулся, Цзян Хуайшэн практически перестал задерживаться допоздна. На работу он не опаздывал, но вот уйти пораньше теперь мог себе позволить.

Конгломерат «Минъюань» давно превратился в исполинский лайнер, в огромную и отлаженную бизнес-империю. Эта махина была способна бесперебойно функционировать даже в отсутствие рулевого, а уж под жестким контролем талантливого лидера и вовсе била все рекорды доходности.

За те годы, что Цзян Хуайшэн твердо стоял у руля, он безжалостно выкорчевал из структуры полчища коррупционеров. Теперь его здоровье восстановилось, и он наконец-то мог позволить себе не только продуктивно работать, но и просто наслаждаться жизнью.

С утра ураган еще не набрал полную силу, поэтому их ночная близость затянулась на долгие часы. Когда они наконец проснулись, в прачечной уже вовсю трудились стиральная машина и сушилка. В такой хмурый, промозглый день, когда за окнами бесновался супертайфун, именно умная техника спасала их, обеспечивая абсолютную сухость, тепло и кристальную чистоту.

Цзян Хуайшэн недовольно покосился на смартфон, который Гу Тан принес с собой, прекрасно зная: едва шторм пойдет на спад, этот аппарат начнет разрываться от бесконечных вызовов.

Цзян Хуайшэн капризно проворчал: «Ты опять собираешься дежурить на этой своей благотворительной горячей линии? Какой вообще смысл в домашнем режиме, если ты все равно будешь занят?»

Он собственническим жестом обвил руками талию Гу Тана. Тот стоял у плиты в кухонном фартуке, а его талия оставалась точно такой же тонкой и изящной, как и пять лет назад. При всей своей стройности Гу Тан обладал завидной силой — у него был идеально плоский живот, а рельефные контуры мышц отчетливо угадывались даже сквозь домашнюю одежду.

Парень, выглядевший невероятно уютно в этом фартуке, спокойно жарил яйца. Сегодня на завтрак была простая домашняя лапша ручной работы, купленная накануне на рынке, — яркое ассорти из зеленых, фиолетовых и желтых полосок. Зеленая была замешана на соке шпината, фиолетовая — на краснокочанной капусте, а желтая — на свежих яйцах; полезное и невероятно питательное блюдо.

В качестве топпинга Гу Тан взял охлажденную свинину чарсью, которую домработница заранее приготовила и запечатала в вакуумные пакеты. Он тонко нарезал мясо, слегка припустил его на сковороде в капле оливкового масла, выложил поверх дымящейся лапши и увенчал каждую порцию глазуньей с идеальным жидким желтком.

«Лапша готова, садись за стол».

Гу Тан наклонился и мягко коснулся губ Цзян Хуайшэна. Тот, воспользовавшись моментом, бесстыдно скользнул ладонью под фартук и подол рубашки, собственнически огладил плоский живот и лишь затем нехотя отстранился: «Как только уляжется тайфун, я официально возьму отпуск, чтобы побыть с тобой подольше».

На время разгула стихии Гу Тан предусмотрительно отпустил домработницу отдыхать. Благо, оба они были помешаны на чистоте и давно автоматизировали быт: по комнатам без устали сновали роботы-пылесосы с функцией влажной уборки, а грязную посуду без проблем отмывала машина. Лишь раз в месяц они вызывали проверенную клининговую бригаду для масштабной генеральной уборки, которая требовала слишком много сил и времени.

Экономка, которая обычно занималась готовкой, была проверенным временем ветераном из старого семейного особняка. Она досконально знала кулинарные предпочтения мужчин и всегда готовила с душой.

Но с ними она не жила. Их нынешнее жилье было идеального размера для двоих, присутствие любого третьего человека нарушило бы уединение и создало бы неловкость.

В конце концов, детей у них не было, сами они отличались редкой чистоплотностью и аккуратностью, так что повседневных хлопот по дому практически не возникало.

Едва они расправились с лапшой, как супертайфун обрушился на город всей своей мощью. Окна в квартире были заранее укреплены крест-накрест плотным скотчем. Порывы ветра оказались настолько свирепыми, что все здание едва заметно содрогалось.

Их дом располагался в элитном жилом комплексе неподалеку от технологического кластера. Проект предусматривал всего одну квартиру на этаж при общей высоте здания в десять этажей, поэтому вибрация от шквалов здесь ощущалась далеко не так сильно, как в исполинских небоскребах-доминантах на горизонте.

К тому же они намеренно отказались от огромных панорамных окон во всю стену, так что их добротные стеклопакеты, проверенные годами затяжных штормов и ливней, оставались в полной безопасности.

В комнатах мягко горел свет. Под это уютное сияние Гу Тан включил гарнитуру и спокойным, бархатным голосом принял первый вызов: «Здравствуйте, вы позвонили на горячую линию экстренной психологической помощи "Юшэн". Я вас слушаю, чем я могу вам помочь?..»

В кухонной зоне у барной стойки тихо зашумела кофемашина. Цзян Хуайшэн устроился неподалеку, не отрывая взгляда от экрана ноутбука — ему тоже требовалось оперативно раскидать рабочие задачи на несколько дней вперед, раз уж после тайфуна они с Гу Таном твердо решили уйти в совместный отпуск.

За окнами бесновался ураган и стеной лил безжалостный дождь, а внутри дома царили абсолютный покой, тепло и оглушающая тишина на двоих.

После долгого рабочего дня Цзян Хуайшэн допил свою третью чашку холодного американо.

Гу Тан за это время опустошил три чашки жасминового чая. Едва он повесил трубку, завершив последний звонок, Цзян Хуайшэн наклонился и увлек его в поцелуй. На губах у обоих смешались вкусы крепкого кофе и тонкого жасмина — легкий чайный шлейф безупречно смягчал плотную кофейную горчинку.

Ближе к ночи супертайфун наконец выдохся: устрашающий вой ветра утих, сменившись монотонным, умиротворяющим шумом непрекращающегося дождя.

На следующее утро тучи рассеялись, и город залило яркое солнце. Из окна открывался потрясающий вид на сочную, умытую ливнем зелень.

Дворники жилого комплекса уже вовсю подметали сломанные ветки и ворохи опавших листьев, а сотрудники охраны методично проверяли внешние блоки кондиционеров на предмет повреждений.

Сервисы доставки еды один за другим возобновляли прерванную работу. Мегаполис, который еще вчера казался замершим на пороге библейского конца света, стремительно возвращался к привычному ритму.

Несмотря на субботний день, город за секунды заработал на полную мощность.

На их подоконник опустилась крошечная птичка и звонко защебетала, приветствуя новый день.

Гу Тан раздвинул тяжелые портьеры, переводя взгляд с живописного пейзажа на пернатую гостью.

В этот момент из-под пухового одеяла выбрался обнаженный молодой господин. Не обнаружив Гу Тана рядом, он растерянно захлопал глазами, пока не заметил его у окна — парень чуть подался вперед, подставив лицо свежему воздуху.

Цзян Хуайшэн поднялся с постели в одном лишь нижнем белье, чувствуя приятную истому во всем теле.

Он лениво подошел со спины и прижался к Гу Тану. Его обнаженная кожа была усыпана едва заметными багровыми отметинами — следами бурной ночи.

«Где моя одежда? — кокетливо промурлыкал он, утыкаясь носом в чужое плечо. — Помоги мне одеться».

Птичка, спев свою короткую песню, взмахнула крыльями и улетела. Гу Тан отстранился от окна и ловким, привычным движением набросил на плечи Цзян Хуайшэна мягкий шелковый халат.

Завязывая пояс, он вдруг негромко, но отчетливо произнес: «Давай поженимся».

Глава 45

«Хорошо».

Цзян Хуайшэн только что проснулся. Тело еще ломило от слабости, а мысли путались. Он ответил чисто на автомате, просто показывая, что слушает.

Но мгновение спустя до него дошел смысл сказанного. Он резко пришел в себя. От неожиданности он дернулся и с размаху врезался затылком в подбородок Гу Тана.

— Осторожнее, — негромко бросил тот.

— Что?! — Цзян Хуайшэн даже не заметил боли. Он мертвой хваткой вцепился в руку Гу Тана. — Повтори, что ты сказал?

Все произошло в самый обычный день. Гу Тан говорил так буднично и небрежно, словно речь шла о какой-то мелочи.

Поэтому Гу Тан спокойно и естественно повторил:

— Давай поженимся.

— Ладно, — вырвалось у Цзян Хуайшэна, но он тут же передумал: — То есть нет!

— Разве так делают предложение? Где преклоненное колено? Где кольцо, сюрприз или хотя бы подарок?

Гу Тан ведь умел устраивать романтические жесты. Это предложение выглядело слишком уж наспех, и соглашаться просто так было нельзя.

Тогда Гу Тан предложил:

— Тогда подождем?

Цзян Хуайшэн на мгновение задумался. Брак — дело импульсивное. Он всерьез испугался, что если они подождут, Гу Тан просто передумает.

— Нет, я хочу сегодня. Найди кольцо и повтори все заново. Подойдет вообще любое.

В доме хватало ювелирных украшений. Им периодически приходилось посещать светские приемы, а Цзян Хуайшэн ревностно следил за своим имиджем и не позволял себе выглядеть простовато. К тому же некоторые вещи они вместе выкупали на аукционах как ценные коллекционные экспонаты.

Цзян Хуайшэн босиком бросился к шкафу. Порывшись в шкатулке, он выудил изумрудное кольцо с мерцающим эффектом кошачьего глаза.

Словно гордый, вальяжный кот, он опустил кольцо в ладонь Гу Тана и слегка вздернул подбородок:

— Сделай мне предложение с этим.

Гу Тан не сдержал мягкой улыбки:

— Может, сперва переоденемся?

— Точно, — спохватился Цзян Хуайшэн. Он ведь все еще стоял в помятой пижаме, взъерошенный и совершенно не готовый к церемониям.

Он поспешил в ванную. Пока умывался, в голове крутилась одна мысль: с чего вдруг Гу Тан решил сделать предложение прямо сейчас? Должно быть, окончательно потерял от него голову.

Стоит ли посильнее поломаться для виду? Все-таки то, что достается слишком легко, мужчины не ценят. Но с другой стороны, они вместе уже столько лет, что сам штамп в паспорте мало что менял.

Да и сколько раз Гу Тан уже брал его в этой постели? Глупо теперь строить из себя недотрогу. Как только они получат свидетельство о браке, он вставит его в рамку и запрет в сейфе. У Гу Тана не будет ни единого шанса на развод.

В его жизненном сценарии разводов не существовало — только вдовство. Пока Гу Тан жив, ему ни за что не вырваться из этих сетей. Да что там, даже если придет смерть, они умрут в один день. Их прах смешают и спрессуют в один большой алмаз, чтобы остаться неразлучными навечно.

Когда Цзян Хуайшэн вышел из ванной, Гу Тан уже успел переодеться. Он чисто выбрился, а его волосы, слегка сбрызнутые лаком, выглядели естественно пышными, хотя на самом деле были безупречно уложены волосок к волоску.

Гу Тан опустился на одно колено. В руках он держал кольцо и огромный букет глицинии. На дворе стоял май, плавно переходящий в июнь, и цветы на открытом балконе как раз буйно цвели, обвивая шпалеры. Вчерашний тайфун знатно потрепал уличные бутоны, но те, что росли ближе к комнате, остались целы и невредимы.

Эту глицинию они посадили в самый первый день, когда начали встречаться. Для предложения руки и сердца лучшего символа было не найти.

Изумрудное кольцо, которое только что вручил ему Цзян Хуайшэн, теперь было искусно переплетено со стеблем цветка.

— Господин Цзян Хуайшэн, согласишься ли ты стать моим партнером и выйти за меня замуж?

— Да, — на этот раз Цзян Хуайшэн не колебался ни секунды, нетерпеливо протягивая руку, чтобы Гу Тан поскорее надел кольцо. Он с удовлетворением оглядел палец, украшенный глицинией, но тут же шутливо проворчал: — Какая наглость! Цветы на балконе так удачно распустились, что ты даже не разорился на букет, а просто оборвал домашний куст.

Цветы бесплатные, сорваны дома, кольцо — вообще из его собственной коллекции. Гу Тан умудрился захомутать его, не потратив ни единого гроша. Ну и скряга!

Впрочем, ладно. Цзян Хуайшэн всегда гордился собственным богатством, так что финансовое положение Гу Тана его мало волновало.

Он тут же сфотографировал кольцо, букет и их переплетенные пальцы, после чего выложил снимок в рабочий аккаунт своей компании с подписью: «Кое-кто только что получил предложение, так что мы женимся».

Дату свадьбы изначально хотели приурочить к их дням рождения. Гу Тан посчитал, что это идеальный вариант, ведь они родились в один и тот же день.

Однако Цзян Хуайшэн заупрямился:

— Если мы объединим праздники, то у нас останется всего одна годовщина на двоих. Ты просто ленишься, раз выбрал такой важный день.

В итоге свадьбу решили сыграть ровно за день до их общего дня рождения. Поскольку на родине официально зарегистрировать такой союз было невозможно, они отправились за границу.

Прекрасная, живописная страна. Свидетельство о браке, сама церемония и медовый месяц.

Обоим уже перевалило за тридцать — обоим исполнилось по тридцать два года. По логике Гу Тана, такое событие требовало грандиозного торжества.

Но на самом деле ни он, ни Цзян Хуайшэн терпеть не могли помпезных свадеб.

— Никаких репортеров, никаких фейерверков на весь город и прочей показухи, — отрезал Цзян Хуайшэн. — Но каждый наш знакомый должен четко уяснить: мы женаты.

Их личная жизнь не предназначалась для публичного обсуждения в интернете, но клан Цзян Хуайшэна был огромным и влиятельным. С учетом же связей Гу Тана список гостей в любом случае выходил внушительным.

Гу Тан все обдумал и согласился. На родине они не могли получить законный статус, поэтому в остальных вопросах приходилось идти на компромиссы.

Свадьбу решили сыграть на частном острове Цзян Хуайшэна. Пригласили множество людей, включая многочисленную родню Цзян Хуайшэна по материнской линии и весь клан Цзян. Цзян Хуайшэну было плевать, приедут ли последние, но приглашения он им все равно выслал.

Гостей доставляли на остров частными самолетами, все расходы пара полностью взяла на себя.

Помимо родственников и друзей, на торжество позвали и коллег: помощников, секретарей, менеджеров и ключевых деловых партнеров. Гостям разрешалось брать с собой семьи, но с условием, что все будут вести себя тактично и обойдутся без эксцессов.

Свадебные подарки для гостей Гу Тан и Цзян Хуайшэн готовили вместе. Это было их общее торжество, так что вкладываться должны были оба — никаких вариантов, где один впахивает, а второй бьет баклуши.

От самого предложения до заветного дня прошло около двух месяцев. Все это время заняла плотная подготовка: фотосессии, подбор костюмов, обустройство локации, утверждение тайминга, согласование списков гостей, дизайн пригласительных и еще тысячи мелких деталей.

Сам сценарий церемонии и рассадку вполне могла взять на себя команда организаторов, но женихи старались максимально контролировать процесс лично. В конце концов, это была их единственная свадьба, а опыта в планировании масштабных мероприятий обоим было не занимать.

Гу Тан также пригласил своих зарубежных друзей, профессоров, бывших сокурсников и университетских приятелей. В списке приглашенных оказались даже Вэнь Синьи и Цзян Чэн.

Но, как и Цзян Хуайшэн, они были приглашены в качестве гостей и не стали вмешиваться в свадебное торжество.

У них не было пышных церемоний, вроде поклонов родителям. Это была простая свадьба, которую провел священник, и они с радостью принимали всех гостей, пришедших стать свидетелями их брака и их счастья.

— Двое мужчин женятся, — старик всё ещё был зол.

Но его мнение не имело значения и ничего не могло изменить. Он всё равно присутствовал — семидесятилетний мужчина в инвалидном кресле, одетый в свой лучший костюм, с суровым выражением лица.

Он наблюдал, как они обменялись клятвами и поцеловались перед священником.

По правде говоря, если не считать пола, в этих двоих не было ничего, что можно было бы критиковать.

Мрачное лицо старика слегка смягчилось. Он подождет и посмотрит, как долго эти двое смогут продержаться.

Что касается Вэнь Синьи и Цзян Чэна, то мать и сын молча наблюдали со стороны, не имея возможности высказать свои мысли.

Мнение гостей не имело значения, и паре на сцене было все равно.

Среди членов семьи, пожалуй, больше всех растрогалась мать Цзян Хуайшэна, госпожа Сюй, которая не смогла сдержать слез: «Как это чудесно».

Хотя её сын не женился на женщине, брак с Гу Таном тоже был неплох. По крайней мере, ей не нужно было беспокоиться о конфликтах между свекровью и невесткой.

Что касается внуков, ей было все равно. После смерти — хоть потоп. Слишком много переживаний только ускорят старение. Главное, чтобы они были счастливы каждый день своей жизни, и этого достаточно.

Священник произнес обеты: «Господин Гу Тан, готовы ли вы отныне и впредь оберегать и поддерживать господина Цзян Хуайшэна — в болезни и здравии, в богатстве и еще большем богатстве, в радости и счастье?»

Некоторые гости не смогли сдержать смех. Кто-то рядом заметил: «Над чем вы смеетесь? Я на своей свадьбе тоже так сделаю».

На свадьбах ценились пожелания процветания. Семья Цзян была богата и влиятельна, и говорить о возможной бедности было бы дурной приметой.

Гу Тан ответил: «Да».

Священник повернулся ко второму жениху: «Господин Цзян Хуайшэн, готовы ли вы отныне и навсегда оберегать и поддерживать господина Гу Тана — в болезни и здравии, в богатстве и процветании?»

Цзян Хуайшэн ответил: «Да».

Когда-то Гу Тан был беден, когда-то Цзян Хуайшэн сильно болел. Гу Тан разделил свое здоровье с Цзян Хуайшэном, а Цзян Хуайшэн поделился с ним всем своим богатством. В этом и заключался истинный смысл их обетов.

Свадебные клятвы были не просто вопросами, а констатацией фактов и выражением надежд на будущее.

После принесения обетов священник предложил им обменяться кольцами, изготовленными на заказ и уникальными во всем мире.

Священник мягко улыбнулся: «Теперь жених может поцеловать жениха».

Едва священник произнес эти слова, Цзян Хуайшэн страстно поцеловал Гу Тана. В небо выпустили белых голубей и разноцветные воздушные шары, а на новобрачных посыпался дождь из цветочных лепестков.

С этого дня они стали мужьями, семьей, которую выбрали сами, и им было суждено никогда не разлучаться в этой жизни.

Экстра- взгляд со стороны Цзян Хуайшэна

«Молодой господин Хуайшэн, господин и госпожа попали в аварию!»

В их особняке экономка всегда величала старого мастера Цзяна главой семьи. Отца Цзян Хуайшэна в прежние годы тоже звали молодым господином, но стоило на свет появиться внуку, как статус отца вырос до просто «господина».

Самого же Цзян Хуайшэна, как единственного наследника, все вокруг уважительно именовали молодым господином Хуайшэном.

С самого рождения он рос болезненным и слабым, но до трех лет воспоминания о недугах почти не отложились в его памяти. Однако едва перешагнув этот рубеж и начав хоть немного осознавать реальность, Цзян Хуайшэн затаил на родителей глубокую обиду за то, что они наградили его столь хрупким, никчемным телом.

Его клан обладал несметными богатствами, сам он унаследовал выдающийся интеллект и великолепную внешность — все то, чему остальные завидовали до зубовного скрежета. И при всем этом великолепии ему досталось катастрофически слабое здоровье.

Из-за бесконечной череды болезней некоторые смельчаки за его спиной умудрялись презрительно называть его «чахлым заморышем». Разумеется, стоило подобным слухам доползти до ушей Цзян Хуайшэна, и неважно, обратил бы он сам на это внимание или нет, — виновников тут же жестко ставили на место.

Внезапное банкротство семейного бизнеса, позорное отчисление из элитной школы, волчий билет с работы — словом, любые обидчики моментально вычеркивались из благополучной жизни, стоило им лишь заикнуться о недуге молодого господина.

Глупцы всегда сполна платили за свой длинный язык. Прекрасно зная о колоссальном влиянии клана Цзян, но продолжая безрассудно брызгать ядом, они сами обрекали себя на суровое наказание.

Но месть этим людям не могла вернуть ему здоровье. Поэтому каждый раз, когда он чах в больничной палате, когда в его тонкие вены ледяным потоком лилась капельница, а ноздри забивал удушливый запах дезинфицирующих средств, Цзян Хуайшэн мысленно проклинал весь мир. Он отчаянно желал, чтобы абсолютно каждый человек на земле испытал ту же невыносимую муку, что и он сам.

Кровеносные сосуды у ребенка были слишком хрупкими, и порой медсестрам приходилось колоть его по многу раз, превращая руки в сплошной синяк. Чужая кровь, которую ему переливали, лишь искусственно продлевала его страдания, но так и не могла подарить ему полноценную, здоровую жизнь.

В детстве, когда его кости еще только формировались, он часами был прикован к инвалидному креслу. Мальчику оставалось лишь завистливо наблюдать, как другие дети беззаботно носятся, прыгают и резвятся, растрачивая впустую свою безграничную энергию.

Родственники, не шутя обеспокоенные его замкнутостью и возможными психологическими травмами, принялись усердно искать ему товарищей для игр.

В основном это были отпрыски тех, чьи семьи обивали пороги особняка Цзян с бесконечными просьбами и искали покровительства. Почти все они происходили из весьма обеспеченных кругов и походили на фарфоровых кукол: безупречно одетые, красивые, не по годам смышленые и развитые, они вели себя как миниатюрные копии взрослых.

Эти вышколенные дети четко знали, какие темы поднимать не стоит, и изо всех сил пытались льстить и угождать молодому господину.

Но это вызывало лишь тошноту. Цзян Хуайшэн находил их поведение омерзительным. В конце концов, они оставались всего лишь детьми, и даже под строгим руководством родителей не могли до конца скрыть мимолетную злобу и зависть в своих глазах.

У других во взгляде сквозила не злоба, а приторное сочувствие и жалость. Но гордому до глубины души Цзян Хуайшэну жалость была нужна меньше всего. В его глазах эти так называемые сверстники оставались лишь глупыми, никчемными детенышами.

Какое право имели эти ничтожные букашки жалеть его? В конце концов он попросту распугал всех навязанных товарищей по играм.

Дни рождения Цзян Хуайшэна неизменно отмечались с грандиозным размахом. Он всегда оставался бесспорным и единственным главным героем праздника.

Но в тот год все пошло наперекосяк. На его восьмилетие родители так и не явились. Когда раздался телефонный звонок, личный дворецкий деда лишь сухо сообщил: «Господин и госпожа попали в автомобильную аварию. Сейчас они находятся под наблюдением врачей».

Маленький Цзян Хуайшэн обладал поистине скверным и эгоистичным нравом. Ему было глубоко плевать на саму аварию и здоровье родителей, но они посмели нарушить обещание, из-за чего он почувствовал себя униженным перед гостями. В ярости мальчик одним движением опрокинул роскошный именинный торт.

Старик поначалу пришел в бешенство и собирался жестко отругать внука за столь эгоистичную выходку. Однако разъяренный ребенок внезапно потерял сознание от перенапряжения, и его пришлось экстренно госпитализировать.

«Тело этого мальчика слишком хрупкое», — сокрушенно вздохнул старик, так и не решившись вымолвить в адрес внука ни единого упрека. В конце концов, состояние маленького Цзян Хуайшэна в тот момент выглядело куда более угрожающим, чем травмы его сына и невестки.

Дворецкий позже доложил, что отец Хуайшэна и госпожа Сюй переведены в обычную палату, а их жизни ничто не угрожает. Один повредил ногу, другая — руку. Им предстояло провести в клинике всего несколько дней, походить пару недель в гипсе, после чего они смогли бы полностью восстановиться.

«А вот управляющий Гу Цзе, который находился в той же машине, сейчас в реанимации».

Спустя два дня после злополучного дня рождения больница официально объявила о кончине Гу Цзе.

«Нам искренне жаль, мы сделали все возможное. Основной удар пришелся на сердце пациента». Врачи боролись за его жизнь почти двадцать часов. Воля мужчины к жизни была феноменальной, но травмы оказались смертельными. Реанимационные мероприятия не увенчались успехом, и молодая жизнь оборвалась на больничной койке.

Через какое-то время дворецкий привел в главное поместье семьи Цзян двух посторонних людей.

Одной из них была нежная, утонченная женщина, хрупкая, словно белая лилия. Цзян Хуайшэну уже доводилось встречать подобных девиц. Его отец отличался распутным нравом и тащил в постель любую смазливую юбку.

Среди его пассий была одна особа, которой тот особенно увлекся. Дело дошло до того, что она едва не устроила грандиозный скандал в доме Цзян — будучи беременной, наглая девица пыталась штурмом взять особняк и закрепиться в семье.

Разумеется, прежде чем об этом прознал старый мастер Цзян…

Его распутный отец хладнокровно прикурил сигарету и с силой вдавил горящий окурок прямо сквозь платье женщины, оставив страшный ожог на ее бедре.

Отец тогда лишь ледяным тоном процедил: «Я давным-один прошел вазэктомию. Так что ты, сука, жила в моем доме, тратила мои деньги, спала на стороне и теперь еще пытаешься повесить на меня чужого…»

Лицо холеной красавицы исказилось от дикой паники. Цепляясь за брюки отца, она на коленях умоляла о пощаде. Само собой, и эта девица, и ее настоящий любовник в итоге жестоко поплатились.

А отец тогда повернулся к нему с глуповатой, заискивающей ухмылкой: «Хуайшэн, ты ведь ничего не видел, ладно? Не говори маме. Папа купит тебе любую новую игрушку, какую захочешь. Ты мой единственный сын, и всё, что у меня есть, в будущем перейдет тебе».

Цзян Хуайшэн посмотрел на него своими темными, мертвыми глазами, в которых не было ни капли детского тепла, после чего молча развернул инвалидное кресло и уехал к себе.

Омерзительно. Абсолютно все в этом мире были омерзительны. Цзян Хуайшэну как-то довелося услышать, будто мать родила его раньше срока именно из-за вечных измен отца, и что именно поэтому он получил такое дефектное, хрупкое тело.

На самом деле истинной причиной являлся тяжелый резус-конфликт их групп крови, но маленькому Цзян Хуайшэну отчаянно требовался конкретный виновник. Поэтому он глубоко презирал отца и ни во что не ставил мать.

Связавшись с таким ничтожеством и прекрасно зная его натуру, зачем она продолжала строить из себя оскорбленную невинность? Раз уж это был чистый брак по расчету между двумя кланами, зачем вообще было мешать сюда какие-то эмоции? Не умеешь держать удар — не стоило выходить замуж и тем более рожать детей.

Цзян Хуайшэн с малых лет знал, что и у отца, и у матери были постоянные интрижки на стороне. От них обоих вечно пахло разным чужим парфюмом.

Они фактически разъехались вскоре после его появления на свет, но на каждом званом ужине, под прицелом сотен камер и софитов, неизменно разыгрывали тошнотворный спектакль, притворяясь идеальной, любящей парой.

Именно тогда Цзян Хуайшэн четко уяснил: любовь — самая дешевая и фальшивая вещь на свете. У нее есть строгий срок годности, прямо как у мясных консервов. Продукт может храниться несколько лет, создавая иллюзию свежести, но внутри он с каждым днем незаметно гниет, пока в один прекрасный момент не превратится в смердючую отраву.

Маленький Цзян Хуайшэн еще не знал, каково это — любить, но эту истину он зазубрил назубок. Родственная привязанность казалась ему лишь немногим лучше любви — исключительно за счет неразрывных кровных уз.

Впрочем, и семейные узы порой казались крепкими как сталь, а порой истончались до прозрачности крыльев цикады, превращаясь в жалкий клочок бумаги, который можно было порвать легким движением руки.

В их кругу семейная привязанность мало чего стоила. Стоило какому-нибудь ребенку, пришедшему к нему в гости, неосторожно задеть молодого господина, как его отца тут же лишали всех контрактов.

Некоторые из этих семей после такого краха не выдерживали давления, подавали на развод и разбегались.

И эти лицемеры потом обвиняли во всем его. Словно их браки не развалились бы так легко без его вмешательства. Будто их хваленая семейная преданность не была всего лишь мыльным пузырем, который мгновенно лопался, стоило на кону оказаться крупным финансовым интересам.

Когда Цзян Хуайшэн впервые увидел мать Гу Тана, он сразу почувствовал исходящую от нее знакомую ауру. Эта женщина ничем не отличалась от сотен других хищниц, которых он встречал прежде.

Едва взглянув на роскошь особняка Цзян, она загорелась хищным, алчным блеском.

Она так сильно, до боли сжимала ладонь собственного сына, что тот едва сдерживал слезы, но сама женщина в экстазе этого даже не замечала.

Именно тогда Цзян Хуайшэн впервые увидел восьмилетнего Гу Тана.

Старый дворецкий негромко пояснил ему: «Это сын Гу Цзе, который спас господина и госпожу. В этом году мальчику исполнилось восемь лет, он учится в третьем классе городской начальной школы. К слову, он родился в один день с вами, молодой господин».

Услышав это, Цзян Хуайшэн мгновенно проникся к Гу Тану необъяснимой, глухой неприязнью. Какая-то нищая деревенщина из глухого городка — и какое право он имел родиться в один день с ним, наследником империи?

«По распоряжению главы семьи, мальчик временно поживет у нас, пока руководство решает, как поступить с его дальнейшим будущим».

Пожилой дворецкий мягко улыбнулся и добавил: «Если он придется вам по душе, можете оставить его при себе в качестве постоянного товарища по играм».

В конце концов, Цзян Хуайшэн уже вышвырнул из дома целую толпу потенциальных друзей, и у старого слуги изрядно болела голова — он понятия не имел, какой именно компаньон способен угодить молодому господину.

Их малолетний наследник был безупречен абсолютно во всем, за исключением запредельной, невыносимой привередливости и на редкость скверного характера.

Но винить молодого господина никто не смел. В конце концов, ребенок рос неприкаянным и тяжело больным, а для измученных недугом людей вспышки раздражительности — обычное дело.

«Мне никто не нужен», — отрезал Цзян Хуайшэн.

Он холодно добавил, что не потерпит, чтобы за ним повсюду хвостом таскался какой-то вонючий деревенский мальчишка. Одно присутствие этого оборванца заставляло его чувствовать себя оскверненным.

Разумеется, в тот момент он и в страшном сне не мог представить, что Гу Тан не просто останется в этом доме, а задержится здесь на всю оставшуюся жизнь.

Этот парень, ставший его полной противоположностью, ворвался в его судьбу подобно ослепительной комете, прорезавшей ночное небо. И еще долгие годы после этого его образ, словно долгожданный и спасительный солнечный свет, будет без остатка освещать темное, покрытое мраком сердце Цзян Хуайшэна.

Комета упала прямо к нему в объятия, и с тех пор они стали единым целым, намертво связанным любовью, которая теперь принадлежала только ему одному.

Экстра-точка зрения Гу Тана

Это была первая встреча Цзян Хуайшэна с Гу Таном, но, строго говоря, первой она была только для него, ведь Гу Тан его даже не заметил.

В отличие от своей матери — взрослой женщины со своими взглядами, прекрасно понимавшей, что такое деньги, богатство и высшее общество.

Поместье семьи Цзян олицетворяло тот уровень роскоши, которого она не смогла бы достичь и за несколько жизней. Потеряв мужа, госпожа Вэнь Синьи, естественно, растерялась и затрепетала. В конце концов, она была всего лишь молодой 26-летней женщиной из маленького городка, которая мало что видела в этой жизни.

Гу Тан же был совсем другим. Он был восьмилетним ребенком, чистым и невинным. Отец очень любил его и, заработав денег, всегда возил жену и сына на каникулы в большие города.

Хотя они жили в маленьком городке, во время праздников семья из трех человек обязательно посещала окружной центр и столицу провинции.

Когда Гу Тану исполнилось шесть лет, Гу Цзе даже взял его с собой в столицу страны. Там мальчик увидел обезьян, слонов и панд в зоопарке, лазил по горам и переправлялся через реки.

Детский мир оставался простым и чистым. Гу Тан понятия не имел, что такое роскошный автомобиль.

Если бы его попросили оценить стоимость вещей, он бы сказал, что ездил на очень дорогих автобусах, а еще на метро, которое тоже стоило кучу денег.

Что же касается пейзажей этого поместья... Сколько стоила эта земля? Какую власть и статус она олицетворяла? Гу Тан не понимал этого, да и дел ему до этого не было.

Его волновало только одно: ему сказали, что отец умер. Лицо отца было закрыто белой тканью, его тело было холодным, он не хотел вставать, не хотел разговаривать с ним, не хотел поднимать его на плечи и больше никогда не будет с ним играть.

Отца не стало. Гу Тан на самом деле был очень умным мальчиком. Несмотря на юный возраст, в их маленьком городке Лишуй он уже сталкивался со смертью.

Когда ему было пять лет, умерла его прабабушка, которой было больше девяноста лет. Старушка скончалась холодным зимним днем; говорили, что она просто уснула ночью и больше не проснулась — мирная кончина.

На похороны пришло много людей. Будучи ребенком, он следовал за взрослыми, кланялся и вставал на колени, а затем в окружении белых погребальных флагов вместе со всеми несколько раз обошел деревню в траурной процессии.

Крепкие мужчины закопали заранее приготовленный гроб старушки в землю.

Гу Тан видел подобные гробы на чердаках в чужих домах. Для ребенка эти гробы казались огромными, темными и таинственными.

В то время по телевизору были популярны фильмы про зомби режиссера Линь Чжэнъина. Его друзья во время игр как-то обнаружили такой гроб:

— Внутри гроба мертвец…

— Но прапрабабушка… умерла больше ста лет назад…

— Значит, она превратилась в зомби?!

После этого группа мальчишек устроила на чердаке игру в «ловлю зомби». Гу Тан, которому тогда было всего года четыре или пять, во всем подражал старшим ребятам.

Он отчетливо помнил, что заводила их компании украл дома клейкий рис, который вообще-то предназначался для приготовления вина.

— Изыди!..

С чердака посыпался клейкий рис, что, естественно, привлекло внимание взрослых. За этим последовала хорошая дележка тумаков, и мальчишка, переведший продукты, громко ревел.

Гу Тан помнил слова взрослых, в которых смешались раздражение и веселье: «Какие еще зомби? Этот гроб пустой, старушка сама для себя его приготовила».

Говорили, что такие гробы были у многих семей. Пожилые жители деревни или городка, не особо полагаясь на детей, заказывали себе хороший гроб, пока еще могли двигаться, лет в шестьдесят. После изготовления его оставляли на хранение на неиспользуемом чердаке.

«Когда люди умирают, их кладут в гробы, чтобы похоронить в земле».

Гу Тан знал, что все когда-нибудь умрут, но думал, что это произойдет еще очень-очень нескоро. Его отец был таким сильным и способным, что наверняка должен был дожить до ста лет!

Но отец обманул его. Он умер всего в двадцать шесть лет — слишком рано, он даже не успел выбрать себе гроб.

Смерть в таком возрасте считалась трагической и преждевременной. Старики в городке вздыхали и перешептывались, прикрывая рты руками:

— Такой молодой, какая нелегкая его прибрала!

Восьмилетний Гу Тан сжимал кулаки и сердито кричал им в ответ:

— Это вас нелегкая приберет!

Спустя время от горя скончались бабушка с дедушкой Гу Тана. Они давно подготовили себе гробы и обрели покой на кладбище в родной деревне.

С его отцом, Гу Цзе, все вышло иначе. Он сменил прописку и погиб за границей. По правилам его тело кремировали, а не предали земле. Большого, сильного человека превратили в горстку пепла и заперли в маленькой шкатулке.

Гу Тан всегда был живым, жизнерадостным и активным ребенком, но в один миг словно повзрослел.

Он не помнил, сколько раз плакал, помнил только свои вечно опухшие глаза и то, как от стыда прятал лицо в мокрые от слез подушки.

В городке Гу Тана любили не все дети. Некоторые мальчишки были жестокими от природы. Видя, что у Гу Тана осталась только мать, они стали дразнить его из-за потери отца.

Такие уж бывают дети. Раньше у Гу Тана были и папа, и мама, а их семья владела завидным домом в городе. А теперь? У него больше нет отца, он просто безотцовщина…

Слыша это, Гу Тан мгновенно вскипал и бросался в драку. Родители тех мальчишек, разумеется, вели себя неразумно и защищали только своих сыновей.

В один из таких дней Гу Тан прибежал домой со слезами на глазах:

— Мама, он говорит, что у меня нет папы…

Следом явилась чужая мать. Уперев руки в бока, она закричала:

— А мой сын правду говорит! Гу Цзе потому так рано и сгинул, что женился на этой лисе. Ты из него все соки выпила!..

Госпожа Вэнь, обычно мягкая и тихая женщина, поначалу пыталась извиниться, но, услышав такое, бросилась на кухню, схватила кухонный нож и выставила скандалистов со двора.

Отец ушел, но у него все еще оставалась мать. Гу Тан, который с трех лет спал в отдельной комнате, снова перебрался в постель к матери.

Спустя еще какое-то время в городок приехала машина, присланная работодателем покойного отца.

Они привезли прах Гу Цзе и заперлись в комнате для долгого разговора с Вэнь Синьи.

Госпожа Вэнь сказала: «Сяо Тан, мы уезжаем отсюда. Поедем туда, где работал твой отец, хорошо?»

Этот маленький городок был по-своему хорош, но в нем царили жестокие нравы. Красивой и доброй матери-одиночке с ребенком на руках приходилось сталкиваться со множеством трудностей.

После смерти Гу Цзе к Вэнь Синьи начали активно свататься местные мужчины, уверяя, что ребенок от первого брака их ничуть не смутит.

Но Вэнь Синьи смотрела на них свысока. После молодого, красивого и любящего мужа, который был предан ей всем сердцем, обычной женщине было тяжело принять ухаживания этих грубых и недалеких мужчин.

Даже если бы ей и понадобился новый спутник жизни, она бы ни за что не опустилась до такого уровня.

Но городок был слишком мал, выдающихся людей в нем не водилось — все амбициозные и успешные давно уехали в мегаполисы.

Как ни крути, оставаться здесь было плохой идеей, поэтому госпожа Вэнь решительно согласилась уехать вместе с представителями семьи Цзян.

В конце концов, семья Цзян обладала огромным влиянием, а назначенная ими компенсация за гибель мужа была огромной. Оставаться в глуши с такой суммой денег на руках было бы просто опасно для нее и ее сына.

По договоренности с семьей Цзян Гу Тана вместе с матерью привезли в их роскошное поместье.

— Мама, мне больно.

Оказавшись на территории особняка, Гу Тан почувствовал, как мать изо всех сил сжала его ладонь. Он понимал, что еще маленький, и послушно позволял ей вести себя за руку, но сейчас ее хватка стала настолько сильной, что ему показалось, будто пальцы вот-вот сломаются.

— Будь осторожен, не отставай от меня, — поспешно ослабила хватку Вэнь Синьи.

— Хорошо.

Гу Тан никогда не был капризным или непослушным ребенком. Хоть дома он и любил поозорничать, на людях всегда вел себя умно и вежливо, не доставляя родителям хлопот.

К тому же отец всегда говорил ему, что он уже маленький мужчина и должен защищать маму и во всем ее слушаться.

— Некоторые вопросы нам необходимо обсудить наедине.

Госпожа Вэнь Синьи отпустила руку Гу Тана и с застенчивой, робкой улыбкой отошла в сторону вместе с молодым человеком, который их встречал.

Молодой человек выглядел мягким и утонченным и был одет в строгий костюм. Он работал в головном офисе группы компаний «Минъюань».

Конечно, в то время он еще не занимал пост генерального директора, а был всего лишь его секретарем — точнее, одним из сотрудников огромного секретариата.

Гу Тан посмотрел на свою освободившуюся ладонь и послушно остался ждать.

Он тихо сидел в саду, наблюдая за муравьями, суетливо ползающими в трещинах каменных плит. В этот момент с улицы донесся приглушенный шум приближающегося автомобиля.

Их привезли к роскошной вилле, от которой небольшая вымощенная камнем дорожка вела к более широкой проезжей части. Но проехавшая машина направилась не к дому, а свернула на перекрестке в противоположную сторону.

Привлеченный этим звуком, Гу Тан инстинктивно обернулся и встретился взглядом с человеком, сидевшим внутри автомобиля.

Ребенок в машине выглядел точь-в-точь как кукла.

Гу Тан никогда прежде не видел кого-то настолько красивого. Кожа у мальчика была необычайно бледной, словно чистейший фарфор.

Да и волосы у него были не чисто черными, а с легким золотистым отливом, отчего он напомнил Гу Тану Маленького принца из одноименной сказки.

Машина уехала вперед. Гу Тан пробежал несколько шагов вслед за ней и вдруг заметил, что напротив виллы возвышается огромное здание, похожее на замок из мультфильма.

«Это тот самый принц, который живет в замке?» — подумал он.

Его отец, Гу Цзе, иногда рассказывал о месте, где работал, и всегда говорил, что там очень красиво.

Гу Тан раньше отчаянно мечтал увидеть все своими глазами, но теперь, когда он наконец оказался здесь, на душе у него было совсем не радостно.

Он предпочел бы никогда не знать, как выглядит этот маленький принц, лишь бы его отец был жив.

По решению старого мастера Цзяна Гу Тану разрешили пойти в новую школу.

Согласно договоренности с семьей Цзян, его прописку вместе с матерью также перенесли из того маленького городка и зарегистрировали на имя Вэнь Синьи.

В качестве компенсации семья Цзян выделила им квартиру в городе А, оформив недвижимость на его мать.

— Тебе очень повезло. Ты должен усердно учиться и быть благодарным семье Цзян, понял? — лицо его матери, обычно бледное и меланхоличное, вдруг озарилось непривычным воодушевлением, а глаза засияли, как драгоценные камни.

Гу Тан послушно кивнул: — Хорошо.

Он обязательно будет усердно учиться, повзрослеет и станет тем выдающимся человеком, каким его всегда хотел видеть отец.

Конечно, в то время он еще не знал, что постепенно потеряет свою мать.

И только много позже он снова встретит Цзян Хуайшэна и узнает, что тот похожий на куклу мальчик был наследником семьи Цзян — единственным ребенком господина и госпожи Цзян, которых ценой собственной жизни спас его отец.

Но этот принц оказался совершенно непохож на сказочных героев — он не был воплощением храбрости, доброты и красоты. Несмотря на все свои выдающиеся качества, он рос высокомерным, капризным и несносным мальчишкой.

— Мама, я ненавижу Цзян Хуайшэна, — признался как-то Гу Тан.

Вэнь Синьи лишь погладила его по голове и тихо вздохнула: — Будь послушным. Что бы ни попросил тебя сделать молодой господин Хуайшэн, просто выполняй. Если ты его обидишь, нас отсюда выгонят.

С тех пор Гу Тан стал вести себя в присутствии Цзян Хуайшэна тише воды, ниже травы. Он не мог заставить себя лебезить перед ним, поэтому в лучшем случае просто терпел и не пререкался с этим вздорным молодым господином. Хоть ему и не нравилась такая жизнь, он не мог допустить, чтобы его и маму выставили на улицу.

К счастью, Цзян Хуайшэн вскоре счел его покорность скучной и перестал намеренно изводить.

К тому же Цзян Хуайшэн был слишком занят учебой, так что виделись они нечасто.

Но однажды Гу Тан все же не выдержал и опрокинул инвалидное кресло Цзян Хуайшэна, после чего сам позвал дворецкого.

«В этот раз меня точно выгонят», — обреченно подумал Гу Тан.

Он с тревогой ждал вердикта сурового старого дворецкого, но Цзян Хуайшэн неожиданно не стал его выдавать.

Тогда Гу Тан впервые подумал, что этот парень, возможно, не такой уж и безнадежный.

В любом случае, теперь он чувствовал себя обязанным. Он обязательно отплатит Цзян Хуайшэну в будущем! Он не привык оставаться в долгу!

В то время он и представить себе не мог, насколько глубоко увязнет в отношениях с Цзян Хуайшэном, и сколько долгов им придется возвращать друг другу, пока их общие счеты не перерастут в нечто неизмеримо большее.

Много лет спустя они вдвоем, держась за руки и демонстрируя одинаковые обручальные кольца, пришли к могиле отца Гу Тана — Гу Цзе.

Это было ночью. Под бескрайним звездным небом Гу Тан нежно произнес: — Папа, мне потребовалось очень много времени, но я наконец-то нашел свою розу.

Гу Тан не был Маленьким принцем из сказки, да и Цзян Хуайшэн тоже. Цзян Хуайшэн был той самой хрупкой, капризной, колючей, но невероятно прекрасной розой.

В мире росло бесчисленное множество цветов, но Цзян Хуайшэн оставался для него единственным. Он был его розой — той, которой он подарил столько заботы, времени и любви. Его уникальной и незаменимой розой.

* КОНЕЦ -

Страница книги Покорение Черного Лотоса в интернете

Table of Contents

Глава 1 редакт

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21.1

Глава 21.2

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Экстра- взгляд со стороны Цзян Хуайшэна

Экстра-точка зрения Гу Тана

О книге