Пролог

— Ты обманул меня!

Дрожащее дуло пистолета нацелилось на мужчину. Тот приподнялся на кровати.

Смятая белая простыня соскользнула вниз, обнажая его тело — на нем не было ровным счётом ничего. Только тогда я вспомнила, что и сама нага, как и он.

Ещё совсем недавно я делила ложе с этим гнусным лжецом, сплетаясь с ним телами.

Меня пробила дрожь. От кончиков пальцев до самой груди все ещё живо ощущалось то послевкусие, что оставил этот мужчина.

Прикосновения его языка, который, казалось, благоговейно вылизывал мою кожу, теперь воспринимались лишь как алчные движения змеи, обвивающей жертву перед тем, как сожрать.

Семя, которое он излил в моё чрево этой ночью, вдруг толчком вышло из меня, медленно потекло по внутренней стороне бёдер и начало капать на пол.

Словно яд с клыков гадюки.

В тот момент, когда я осознала, что яд этого коварного, как змея, мужчины уже распространился по моему телу, меня накрыла новая волна потрясения.

— Не подходи!

Мужчина попытался приблизиться ко мне, покачнувшейся, словно в обмороке. Но в это мгновение ко мне вернулась ясность рассудка.

Щелк.

Я вскинула опущенный ствол и взвела курок.

— Подойдёшь — выстрелю.

Пусть знает, что я не бросаю слов на ветер.

— Говори. Кто ты такой?!

С кем же я до сих пор делила любовь?

Любовь? Нет. Это обман.

То, что я считала любовью, было лишь ложью.

Глава 1

Звон церковных колоколов разносился по долине. Этот звук возвещал о скором начале праздничной мессы, поэтому жители деревни, отложив свои дела и облачившись в лучшие одежды, потянулись к часовне.

— ...Молим Тебя, присмотри за всеми отцами, мужьями, сыновьями и братьями, что противостоят злу, защищая Родину и свои семьи...

Сегодня молитва священника снова была посвящена благополучию мужчин, сражающихся на фронте. Спокойный голос святого отца начал тонуть в тихих всхлипываниях прихожан.

Войне с соседней страной не было видно конца.

Пока преимущество переходило из рук в руки, а линия фронта то отступала, словно отлив, то накатывала приливом, земля, истерзанная армейскими сапогами и гусеницами танков, превращалась в руины.

Эта горная деревушка, расположенная далеко от границы, избежала участи быть поглощённой пламенем войны, но уйти от её последствий не смогла.

В часовне, где когда-то не хватало мест и опоздавшим приходилось стоять позади, теперь зияли пустоты. И это при том, что часть скамей занимали чужаки вроде меня.

Большинство собравшихся в церкви составляли женщины. Немногочисленные мужчины были либо слишком стары, чтобы держать оружие, либо слишком юны, либо увечны. Почти все молодые и крепкие парни ушли на фронт.

Из-за этого в деревне отчаянно не хватало мужских рук.

— Лизе.

Когда месса закончилась и на площади перед церковью началась подготовка к празднику, ко мне подошла Бригитта. Она жила на ферме под холмом в чисто женской компании — мужа она тоже проводила на войну.

— А где Йохан?

Похоже, у нее было дело к моему супругу.

— Святой отец позвал Йохана к себе.

— Опять?

Бригитта сузила глаза, превратив их в игольные ушки, уставилась на церковь и недовольно прошептала:

— Неужели святой отец наметил Йохана тем, кто поднимется на его колокольню?

Колокольня?

Я перестала расстилать потёртую скатерть на старый стол, взглянула на башню, а затем снова посмотрела на Бригитту.

Колокольня выглядела совершенно целой. Ей не требовался ремонт.

— Ему нужен человек, чтобы перенести мебель из ризницы в подвал.

— Хм-м... Ну, допустим.

Я не стала продолжать разговор. Бригитта часто говорила странные, непонятные вещи, и от долгих бесед с ней у меня начинала болеть голова.

Йохан не вернулся даже когда я закончила расставлять столы. В отличие от моего мужа, которого то и дело искали и тут и там, мои рабочие руки не были особо востребованы.

«Чем же мне теперь заняться?»

Я оглядела площадь. Все были заняты делом.

Коренные жители участвовали в этом празднике с детства, поэтому без лишних вопросов находили себе занятия. Я же, как чужачка, понятия не имела, что нужно делать.

Все выглядели такими занятыми, что бегать за ними с расспросами казалось лишь помехой. Я направилась к группе людей, которые выглядели наименее загруженными.

— О-о-о!

— Ах вы, сорванцы! А ну убрали руки!

Старики, исполнявшие роль оркестра во время деревенских праздников, были окружены детьми и издавали жуткую какафонию.

— Я могу чем-нибудь помочь?

Дедушка, настраивавший старую скрипку, посмотрел на меня так, будто я явилась как нельзя кстати.

— Я, старый дурак, забыл загнать кур в курятник перед уходом.

— Тогда я могу...

Я подумала, что он просит меня сходить и закрыть кур, но ошиблась.

— Я быстро сбегаю туда и обратно, а ты присмотри, чтобы эти проказники не трогали мою скрипку.

Глядя в спину спешно удаляющемуся старику, я опустила взгляд на старую скрипку, которую он мне вручил.

«Странно».

Почему-то скрипка и смычок казались привычными на ощупь.

Четыре месяца назад, очнувшись в больнице, я иногда ловила себя на ощущении узнавания в совершенно незнакомых вещах. И это чувство ни разу меня не подводило.

«Неужели я умею играть на скрипке?»

Поколебавшись, я перебрала пальцами гриф и коснулась струн. В этот момент мои пальцы начали двигаться сами по себе, словно обладали собственным разумом.

Боже мой... Я и правда умею играть.

Я смотрела на то, что делаю, и не могла поверить собственным глазам. От испуга я остановилась, но затем снова приложила пальцы.

И вновь левая рука сама зажимала струны, а правая вела смычок. Я не знала, что это за мелодия, но знакомый мотив полился легко и естественно.

Голова не помнит, но помнит тело.

Я не знаю саму себя.

Пораженная своим новооткрытым талантом, я забыла обо всем вокруг и даже не заметила, что на меня смотрят другие люди. Очнулась я только тогда, когда вернулся хозяин скрипки и спросил:

— Лизе, ты умеешь играть?

— Ох, простите.

Я ожидала нагоняя за то, что трогала его драгоценный инструмент, но старик не принял протянутую скрипку, а оттолкнул ее обратно ко мне.

— Нет-нет. У тебя отлично получается, продолжай.

Я растерянно продолжила играть, и старики, слушавшие с закрытыми глазами, восхищённо зацокали языками.

— И правда, замечательно!

— Говорю же, Лизе наверняка была барышней из богатой семьи.

— Только мелодия незнакомая. Что это за песня?

— Я и сама не знаю, — ответила я и продолжила играть.

Ки-и-ик.

Внезапно появившаяся из-за спины рука схватила скрипку, резко оборвав музыку. Я подняла глаза на владельца руки.

— Йохан?

Йохан выхватил скрипку из моих рук и вернул её старику. Лицо у него было недобрым. Я не понимала, в чем дело, пока он не сказал:

— Тебе нельзя переутомляться.

Мой муж всегда такой. Если бы мог, он уменьшил бы меня до размеров большого пальца, завернул в самый мягкий лепесток и носил у себя за пазухой.

Я понимаю его беспокойство. Не так давно я была на волосок от смерти.

«Но ведь игра на скрипке не вредит здоровью... Зачем же бежать со всех ног, чтобы остановить меня?»

Йохан, видимо, бежал от самой церкви — он тяжело дышал. Увлекая меня за собой, я возбужденно затараторила:

— Йохан, я, оказывается, умею играть на скрипке.

Он не удивился, словно уже знал это. Тогда, может, он знает и это?

— Ты знаешь, что за мелодию я сейчас играла?

Йохан покачал головой.

Знает.

Его лицо на мгновение помрачнело, когда я задала вопрос. Значит, слова о том, что он не знает, — ложь. Муж солгал мне. Но я не стала допытываться.

— Лизе, больше никогда не играй на скрипке.

Я не стала спрашивать почему.

«Прошу тебя. Не спрашивай и делай, как я говорю. Когда придет время, я сам все объясню».

Так он просил.

Говорят, четыре месяца назад вражеская авиация разбомбила место, где мы жили. Тогда я получила тяжёлую травму головы и многое забыла.

Так я стала взрослой лишь телом, но разумом не отличалась от ребёнка. Йохан, с которым мы поженились незадолго до этого, должно быть, тяготился такой женой, но не бросил меня, а окружил невероятной заботой.

Когда я открыла глаза, потеряв все воспоминания, присутствие рядом незнакомца, называющего себя моим мужем, лишь пугало и сбивало с толку. Как же я его сторонилась, как боялась...

И все же он терпеливо оставался рядом. Видимо, у прежней «меня» был отличный вкус на мужчин.

— Хорошо. Я больше не буду играть.

Не знаю причины, но раз такой хороший муж запрещает — значит, для меня это вредно.

Йохан — лучший муж в деревне.

И это не хвастовство влюблённой дурочки, а мнение местных женщин. Они говорят, что деревенские мужики Йохану и в подмётки не годятся.

Он не тратит деньги на алкоголь и табак, ставшие из-за войны на вес золота. Каждое утро он ходит на мессу, да ещё и молится в одиночестве в свободное время — настолько он набожен, а к любой работе относится добросовестно.

В военной время, когда не хватает еды и одежды, а человеческая доброта становится дефицитом, к нам, чужакам, относятся тепло только потому, что Йохан — хороший человек.

К тому же, говорят, здешние мужчины часто грубы, бьют жён и сквернословят, но Йохан ни разу не позволил себе ничего подобного.

Напротив, он всегда так почтителен и ласков, словно я какая-то знатная леди, что мне даже становится неловко.

Разве что он слишком застенчив.

— Как мы поженились?

Даже от такого простого вопроса Йохан отвел взгляд и покраснел.

Глава 2

— ...По любви.

Надо же, мы шепчем друг другу такие обычные для супругов признания, но при этом оба смущаемся.

— Конечно, мы поженились по любви. Я имею в виду другое: как мы встретились, как влюбились, когда и какие слова ты сказал, делая мне предложение? Мне интересна наша маленькая история любви.

Неужели это настолько неловкая тема? Стоит мне заговорить об этом, как Йохан краснеет до корней волос и либо переводит тему, либо вовсе сбегает.

Но мне нравится даже его застенчивость. Преодолевая смущение, он выражает свои чувства — это значит, что его любовь настолько велика, что он просто не может её скрывать.

Каждый день, возвращаясь с работы, Йохан приносит букет полевых цветов, чтобы украсить наш обеденный стол, и вручает его мне с лицом, пылающим, как закат.

Он ничего не говорит, но в этом букете, где каждый лепесток диких цветов цел и невредим, я чувствую, как сильно он меня любит.

Я молча посмотрела на Йохана снизу вверх. Он убрал с лица чёрные пряди, упавшие на глаза от быстрого бега, и улыбнулся мне. И я, словно нимфа, очарованная богом солнца, невольно улыбнулась в ответ.

К тому же, если верить женщине, бежавшей, как и я, из города, далеко не все городские мужчины так хороши собой и утончённы, как Йохан.

Как же мне удалось выйти замуж за столь безупречного мужчину?

— Все ещё прохладно.

Йохан усадил меня за стол и, сняв с себя пиджак, накинул мне на плечи. Поправляя воротник, он кончиками пальцев коснулся моей ключицы.

Вздрагиваю.

Его рука тут же отдёрнулась. Как обидно.

Прикосновение длилось лишь мгновение, но ощущение, будто меня обожгло огнём, не проходило ещё долго.

Наверняка Йохан даже не догадывается, как бешено колотится моё сердце каждый раз, когда я смотрю на его крепкие плечи и руки, или когда он изредка прикасается ко мне.

— Я сам все сделаю, посиди.

Судя по тому, что он опекает меня, как ребёнка...

Но я хочу, чтобы он любил меня иначе. Как взрослую. Как женщину.

У моего идеального мужа был лишь один недостаток.

Отсутствие тактильности.

Он не прикасается ко мне.

С наступлением вечера жители деревни, опьянённые вином и музыкой, пустились в пляс — и стар и млад, разбившись на пары. А мы лишь сидели рядом за столом и наблюдали за ними.

— Даже Петер на своей деревянной ноге танцует! Чего же вы сидите, господин Леннер? Идемте скорее!

Какая-то тётушка настойчиво махала нам рукой.

«Йохан, я тоже хочу танцевать».

Набравшись смелости от чужого подстрекательства, я послала мужу красноречивый взгляд. Только тогда Йохан смущённо протянул мне руку.

Его большая ладонь накрыла мою. Очень осторожно, словно боясь сломать, если сожмёт чуть сильнее.

«Теплая. Мягкая. Заботливая».

Мне нравилось держаться с Йоханом за руки, но он делал это только в случае крайней необходимости.

Мне приятно, когда наши тела соприкасаются. Хотя на самом деле это случается редко: мы почти не касаемся друг друга, разве что случайно заденем при движении, если повезёт.

«Каково это — уткнуться в эту твёрдую, широкую грудь?»

Наверняка это приятнее, чем просто держаться за руки, но я не помню, чтобы мы обнимались. Даже случайных прикосновений, как сейчас, почти не бывает. И это при том, что каждую ночь мы спим в одной постели.

Его губы, вечно плотно сжатые в линию, словно от напряжения, никогда не тянулись к моим.

Я поняла это только недавно. С тех пор как я очнулась, мы ни разу не целовались. Даже обычного поцелуя в щеку при встрече или прощании между нами не было.

Пока мы чинно танцевали, пары одна за другой покидали площадь, забыв о танцах и увлечённо целуясь, чтобы скрыться в темноте.

Вскоре и Йохан увлёк меня прочь, в темноту. Освещая путь маленьким фонарём, мы шли к ферме, где снимали жилье, и то и дело слышали смущающие звуки.

Шуршание мокрой травы и сена становилось все быстрее и громче. Откровенные стоны и тяжёлое дыхание, вырывающиеся из уст, которые не успели зажать рукой.

Йохан, оказавшись посреди тех, кто не дотерпел до дома и предавался утехам в сараях или лесу, ускорил шаг, словно его терпение было на исходе. Моё сердце забилось так же быстро, как и его шаги.

«Может быть, сегодня ночью мы, наконец, займёмся любовью?»

Насколько я помню, у нас не было супружеской близости.

Когда меня выписали из больницы и мы начали жить вместе, я волновалась: вдруг он, несмотря на мою неловкость и скованность, потребует исполнения супружеского долга?

Но сейчас мои страхи были диаметрально противоположными, и прежняя «я» показалась бы мне смешной.

«Почему мой муж не занимается со мной любовью?»

Опьянённая праздничной атмосферой, я надеялась, что сегодня все будет иначе, но мои ожидания оказались напрасными. Йохан, едва мы поднялись в нашу съёмную комнату на чердаке, помылись и легли в постель, снова лишь пожелал мне спокойной ночи и закрыл глаза.

— Йохан.

Я долго смотрела на него в темноте и, не выдержав, спросила:

— У нас была брачная ночь?

Видимо, он ещё не спал — его глаза широко распахнулись. Но стоило нашим взглядам встретиться, как он тут же отвернулся.

«Что? Неужели...»

Я от удивления приподнялась на локте.

— Неужели мы...

— Если мы супруги...

— Если мы супруги?

— Раз мы супруги, то, разумеется, у нас была брачная ночь.

А, он просто стеснялся? Мне и самой было неловко спрашивать подробности.

«Если попробовать один раз... может, и спрашивать не придётся, сама все пойму?»

Я повернулась к нему, свернулась калачиком и прошептала:

— Йохан, мне холодно.

Тогда он обнимет меня. А там, глядишь, и дойдёт до того, что должен делать мужчина.

Однако моё тело накрыло не тело Йохана, а толстое пальто, которое он достал из шкафа.

— Потерпи сегодня под этим. Завтра я попрошу господина Кёллера достать нам ватное одеяло.

— ......

— Приятных снов.

Мы супруги. Но мой муж не прикасается ко мне.

Из-за потери памяти я мало что знаю. Я не знаю, что умею играть на скрипке, не знаю, как такой идеальный мужчина женился на мне, и не помню, была ли у нас брачная ночь.

Но одно я знаю точно.

Наша пара — не совсем обычная.

***

Сегодня на рассвете корова хозяйки отелилась. Поэтому с самого утра соседские женщины собрались у хлева, и их разговоры цвели пышным цветом.

— Крепкий какой.

Соседка, жившая выше по склону, погладила через изгородь телёнка, сосущего материнское вымя, и восхищённо цокнула языком.

— Говорят, в деревне у реки Арген телята рождаются мертвыми один за другим.

Река Арген служит границей между нашим Хайландом и вражеским Фолклендом.

Говорят, ещё несколько месяцев назад весь северо-запад за рекой Арген был оккупирован войсками Фолкленда. Город, где мы с Йоханом жили, тоже находился там.

Однако сейчас, когда большая часть территорию была отвоёвана до прежних границ, река Арген снова стала передовой.

— Госпожа Берндт из нижней деревни родом оттуда. Говорит, в её родном селе и скот, и люди мучились в агонии и умирали, а листья репы чернели и засыхали на корню.

— Видать, фолклендские дьяволы распылили яд на нашей земле, прежде чем уйти.

— Похоже на то, но нет.

Соседка сверху замахала руками и с ужасом продолжила:

— Оказалось, что чужак, пришедший в деревню наёмным работником, был шпионом Фолкленда и отравил колодцы и реку!

Разве репа засохнет, если отравить реку?

Я усердно взбивала масло в маслобойке, думая, что слухи явно преувеличены, как вдруг почувствовала на себе взгляд.

«Что это с ней?»

Хозяйка дома глазами указывала на меня соседке сверху, делая ей какие-то знаки.

«А, я ведь тоже чужачка».

Соседка, спохватившись, заметила мое присутствие и замолчала. Повисла неловкая тишина.

Вот незадача. Я ведь даже не обиделась. Но если покажу, что мне неприятно, вдруг они и вправду заподозрят во мне шпионку?

Мне тоже стало не по себе. Я постаралась улыбнуться как можно лучезарнее и пошутила:

— Если бы я была шпионом Фолкленда, то вошла бы в историю как самый глупый шпион. Отравить воду, которую пьём мы с мужем?

— Ой, да что ты! Где это видано, чтобы шпионки были такими милыми и прелестными.

— Верно, верно. Дьяволы Фолкленда не бывают такими красивыми и милыми, как Лизе.

Когда напряжение спало, я вернула разговор в прежнее русло.

— Так что же стало с тем дьяволом?

— Схватили и повесили на деревенской площади.

— Тьфу, туда ему и дорога. Пусть горит в аду.

— Появись такой в нашей деревне, я бы лично насадила его на кол и сожгла.

У этих женщин были родные, погибшие от рук фолклендских солдат или рискующие погибнуть. Неудивительно, что они ненавидели Фолкленд.

Я тоже лишилась из-за их бомбёжек и дома, и памяти, так что у меня не было причин не ненавидеть их.

— Я лишь молюсь, чтобы эти дьяволы никогда не появились в нашей деревне.

Глава 3

Я не хотела лишиться даже того единственного пристанища, которое с таким трудом обрела, спасаясь от войны.

— Эй, ну-ка отойди.

Когда сытый телёнок отпустил сосок матери, тема разговора сменилась. Хозяйка дома поставила низкий табурет рядом с коровой и принялась за дойку.

Молоко с весёлым журчанием хлынуло в большое ведро. Я, продолжая сбивать масло и наблюдая за процессом, недоуменно спросила:

— Почему молоко такое жёлтое, как заварной крем?

— Это потому что молозиво.

— Молозиво?

— Молоко, которое идёт в первые дни после отёла.

— А-а...

— Молозиво гораздо гуще и питательнее. В нем полно всего, что нужно новорожденному.

— Но если забрать всё это ценное молоко...

Хозяйка нацедила уже почти два полных ведра, но не останавливалась. Она взялась за другой сосок и подставила третье ведро.

— Разве телёнку не останется еды?

Что смешного в моем вопросе? Собравшиеся женщины захихикали.

— Чего вы?

— У Лизе ещё нет детей, вот она и не знает.

— Нужно сдаивать, чтобы молока приходило больше.

— К тому же, если раздоить соски руками, телёнку потом легче сосать.

— Вот оно что.

— Ну, разве я не права? Лизе точно была благородной барышней, которая только и делала, что раздавала приказы служанкам, вскинув подбородок.

— Вовсе нет. Какая из меня барышня.

Местные жители сегодня снова пытались разгадать моё прошлое, о котором я, ничего не понимающая в сельском хозяйстве, и сама не помнила. Может быть, вместе с памятью исчезли и знания о фермерском деле?

— Нет-нет, ты наверняка росла в роскоши. Посмотри, какое у тебя нежное лицо, какие руки. Если бы ты полола сорняки под палящим солнцем, кожа не была бы такой белой, как молоко.

— Она же городская. Откуда там взяться сорнякам.

В голосе Бригитты звучали колючие нотки. Она недолюбливала не только меня, но и всех городских женщин.

Хозяйка рассказывала, что уехать в город было мечтой всей жизни Бригитты, но её выдали замуж за местного старого холостяка, словно продали, и мечта так и осталась мечтой. Но почему она срывает злость не на семье, сломавшей ей жизнь, а на чужаках, которым повезло больше?

— Не думаю, что она из богачей.

Бригитта без спроса схватила мою руку и подняла её.

— Кожа не такая уж и гладкая. Это руки человека, знающего тяжёлый труд. У Йохана руки куда нежнее.

Бригитта отшвырнула мою руку и упомянула моего мужа. В этот момент её тон смягчился. К моему мужу эта женщина была не так уж и враждебна.

— Говорят, Йохан был учителем.

Мне не очень-то хотелось, чтобы эта женщина знала что-то о моем муже. Но хозяйка не догадывалась о моих чувствах.

— А, ну конечно! Я так и думала, что он похож на учителя.

Не знаю, издевалась Бригитта или нет, но она была права: он действительно походил на учителя.

Йохан был крепким и высоким, но в нем не чувствовалось грубости или жёсткости. Ему больше шла книга в руках, нежели топор.

— Кстати, а кем работала Лизе?

— Я...

«Ты была медсестрой».

Я вспомнила слова, которые недавно сказал мне Йохан. Бригитта оказалась пугающе проницательной — мои руки и правда знали грязную работу.

«Если узнают, что ты медсестра, тебя могут забрать на фронт. Так что, если спросят, отвечай, что ты...»

— Я была домохозяйкой.

Услышав, что моё положение ничем не отличалось от её собственного, Бригитта не скрывала радости.

— Ты вспомнила, что случилось с твоими родителями? — обеспокоенно спросила хозяйка.

Мои слова о том, что я была домохозяйкой, прозвучали так, будто память вернулась.

Когда меня спрашивали, я отвечала, что связь с родителями прервалась после бомбёжки, но на самом деле они живы.

«Сейчас встретиться с ними невозможно. Мне очень жаль, но я даже не могу ничего рассказать тебе о них».

Судя по словам Йохана, дела обстояли именно так.

— Фрау Бауэр, вам письмо с фронта.

Как раз вовремя появился почтальон, приходивший раз в два дня, и прервал неудобный разговор. Однако лицо хозяйки в тот момент застыло в тревоге.

С начала войны почтальон для людей стал сродни вестнику смерти. Почтальон, которому, должно быть, до тошноты надоело видеть такие лица, нарочито бодро помахал конвертом и крикнул:

— Почерк господина Бауэра!

Услышав, что это письмо от мужа, а не похоронка, хозяйка просияла и бросилась к нему со всех ног.

— Спасибо, господин Хубер! Да пребудет с вами милость Божья!

Хозяйка не ограничилась щедрым благословением и вручила почтальону кружку парного молока. Как только он ушёл, она дрожащими руками осторожно вскрыла драгоценное письмо, которое всё это время прижимала к груди, и тут же протянула его мне.

— Лизе, читай скорее.

У меня не было никаких воспоминаний о себе.

Но я помнила законы этого мира: огонь горячий, снег холодный. Помнила и общественные правила: когда воет сирена, нужно бежать в бомбоубежище. Видимо, это работало так же, как и с моими руками, помнящими скрипку.

И грамота была одним из тех навыков, которые я не забыла.

— Моей любимой жене Хайке. Я пишу это письмо, сидя в окопе и вспоминая тебя и детей.

В деревне, где многие были неграмотны, умение читать и писать считалось редким талантом. Тем, кто не знал грамоты, приходилось просить об одолжении соседей или таких, как мы, приезжих из города.

Йохан зарабатывал не только работой на ферме, но и написанием писем, пусть и немного. Я тоже хотела внести свой скромный вклад в наши сбережения этим способом, но Йохан почему-то мне не разрешил.

— Я так скучаю по тебе, что всё тело зудит. С того дня, как я вернусь, забудь о том, чтобы ходить на двух ногах. Ты будешь ползать на четвереньках, как сучка, и выть, и даже не сможешь встать с кровати...

Я осеклась на полуслове.

«Неужели он собирается бить жену?»

Читать дальше или нет? Я в растерянности подняла глаза, пытаясь понять реакцию хозяйки, которая слушала со слезами на глазах, но теперь её лицо залила краска.

«Пожалуй, лучше не продолжать?»

Что же за человек этот господин Бауэр, раз пишет такие ужасы своей жене, которая из последних сил в одиночку тянет хозяйство и детей? Обещает мучить её, как животное, когда вернётся. Бедная женщина.

«Но почему она пытается сдержать смех?»

Оглядевшись, я заметила, что и остальные женщины, до этого слушавшие с благоговейными лицами, теперь давились смехом. И вдруг одна из них прыснула, и все дружно расхохотались.

— Боже мой, господин Бауэр всё ещё полон сил!

— Вот это настрой! Надо попросить сына укрепить кровать до возвращения мужа.

— Ой, да зачем? Если кровать сломается, можно и на полу.

А... Так речь шла не о побоях.

Мне стало стыдно за то, что я плохо подумала о незнакомом мне господине Бауэре, и одновременно лицо вспыхнуло от смущения за него, благо я его не знала.

— Дорогой, я тоже так соскучилась, что у меня промеж ног всё горит, — ответила хозяйка письму, словно перед ней стоял муж, и тяжело вздохнула.

— Ох, в последнее время меня выворачивает наизнанку, даже когда я вижу, как бык взбирается на корову.

— Так почему ты вчера не попросила господина Кёллера почесать, где чешется?

Хозяйка зыркнула на соседку сверху, давая понять, чтобы та больше не смела заикаться об этом.

Не все пары, что вчера пьяными исчезли в темноте, были законными супругами. Это была измена, но мужчин не хватало, война была тяжелой для всех, поэтому люди закрывали на такое глаза.

«Неужели постель так важна для мужчины и женщины?»

Если долго этого не делать, становишься голодным, как зверь, кажется, что умрёшь с голоду, а сделав — насыщаешься. Неужели сексуальное желание — это такая же потребность, как аппетит, которую обязательно нужно удовлетворять?

Судя по тому, что я видела и слышала, так оно и было. Если думать в таком ключе, то мы с Йоханом, у которых вообще нет близости, кажемся ещё более странными.

«Тогда как Йохан удовлетворяет свои потребности?»

Меня начали одолевать тревожные мысли, как вдруг соседка сверху, как назло, позавидовала мне.

— Лизе, тебе так повезло, ты каждую ночь спишь в одной постели с мужем. Йохан такой усердный работник, наверняка и в ночных делах старается.

В этот момент лицо хозяйки стало таким же озадаченным, как и моё. Я догадывалась почему.

Мы живем прямо над спальней хозяйки. Так что она ни разу не слышала шума нашей «любви» по ночам.

Раз уж меня раскусили, может, попросить совета?

— Дело в том, что...

Пока Бригитта была занята тем, что, перегнувшись через забор, орала на свою свекровь из дома под холмом, я решила быстренько проконсультироваться с женщинами.

— Что мне сделать, чтобы Йохан со мной...

Но когда я попыталась произнести это вслух, голос пропал.

— М-м?

— Ну... Что мне сделать, чтобы Йохан увидел во мне не ребёнка, а взрослую женщину?

— О чем ты?

Я ходила вокруг да около, пытаясь выразиться помягче, но они не понимали. Боясь, что Бригитта вернётся, я в отчаянии выпалила:

— Мы ни разу этого не делали.

Глава 4

— Значит, у вас и первой брачной ночи не было?

Хозяйка дома спросила с таким изумлением, что я, запоздало поняв, как двусмысленно прозвучали мои слова, поспешно замахала руками.

— Нет-нет, была! Йохан говорит, что была. Просто я этого не помню. Но с тех пор, как я очнулась, мы ни разу этим не занимались.

— Может, он бережёт тебя, беспокоясь о здоровье?

— Я тоже так думала...

Я тяжело вздохнула и сделала ещё одно смущающее признание.

— Он даже не целует меня.

— Разве ответ не очевиден?

Бригитта, невесть когда и как умудрившаяся подслушать весь разговор, высунула голову из-за моей спины и уставилась мне в лицо.

— Потому что ему не хочется целовать это лицо.

— ......

— Бригитта, что за чушь ты несешь. Если бы он не хотел её целовать, разве женился бы на ней? Это же не брак по расчёту, они поженились по любви.

Пока я растерянно хлопала глазами, не находя слов, хозяйка отчитала Бригитту за злой язык.

— Можно подумать, мало мужиков меняются после свадьбы?

С этим фактом было трудно поспорить, поэтому даже хозяйка не нашлась что возразить.

— Может, Йохан больше не видит в Лизе женщину.

— Откуда тебе знать, Бригитта?

— Лизе, представь, — прошептала Бригитта мне на ухо. — Как выглядела жена в глазах Йохана после бомбёжки? Переломанные, вывернутые руки и ноги, изодранная плоть, вся в крови... Наверняка как труп.

— ......

— Не думаешь, что при виде тебя Йохан до сих пор вспоминает тот труп? У него, может, и встаёт, но стоит взглянуть на тебя — и тут же падает, как огурец, побитый морозом.

От грубых слов Бригитты я поморщилась, но голова закружилась от внезапной догадки. Об этом я как-то не подумала.

— Посмотри. Одна кожа да кости.

Бригитта схватила меня за руку и потрясла. Рукав, который и так висел на мне мешком, сполз до самого плеча, обнажив тонкую руку.

— Бледная, точно покойница. Какой мужик захочет спать с трупом?

— Бригитта! Следи за языком.

На этот раз она говорила громко, и остальные женщины, услышав всё, принялись её стыдить, а меня — утешать.

— Лизе, Бригитта просто хочет тебя подразнить. Не принимай близко к сердцу.

Но утешения хозяек пролетали мимо ушей. Все моё внимание было приковано к Бригитте, сжимающей мою руку.

Её слова о том, что я тощая и бледная, как мертвец, были грубыми, но правдивыми. Сама же Бригитта была красавицей: румяная, как спелый персик, и крепкая, как дикая кобылица.

Возможно, до бомбёжки и борьбы за жизнь в больнице я тоже была такой же привлекательной, как она. Может быть, Йохан изменился, потому что изменилась я?

— Лизе, где это видано, чтобы трупы были такими красивыми?

— Верно. Лизе — настоящая красавица. И хоть сама худенькая, грудь-то какая пышная!

— Ах...

Соседка сверху ни с того ни с сего схватила меня за грудь прямо через блузку и встряхнула. Я подпрыгнула на месте от неожиданности, а женщины захихикали.

— Знаешь, сколько парней сохнут по тебе и жалеют, что у тебя есть муж? Иначе давно бы уже приударили.

И правда, некоторые мужчины смотрели на меня странным взглядом и даже преследовали, из-за чего Йохан запретил мне выходить за пределы фермы одной. Значит, я всё-таки привлекательна?

— Тогда, может, проблема не в Лизе, а в Йохане?

— Что?

— Вдруг у него слабое желание?

— Кстати, я ни разу не видела, чтобы он заглядывался на других женщин.

— Правда?

— Ну, он и не выглядит как бабник.

— Настоящий добропорядочный учитель.

— Хм, скорее не учитель, а как бы сказать...

Хозяйка дома на мгновение задумалась, а затем хлопнула в ладоши.

— Священник!

— А...

— У него аскетичный вид, прямо как у святого отца, не так ли?

Все, даже я, вынуждены были согласиться.

— Лизе...

Хозяйка внимательно посмотрела на меня и осторожно спросила:

— А у него вообще... стоит?

От столь откровенного вопроса моё лицо вспыхнуло, но тут же похолодело.

— Я... я не помню, чтобы видела такое...

— Боже мой, так может, он просто не может, потому и не делает?

— Это никуда не годится. Как же вы детей заведёте?

Женщины, решив, что дело серьёзное, засучили рукава, готовые давать советы, словно речь шла об их собственной проблеме.

— Сегодня ночью обязательно проверь, стоит ли у него.

— К-как?

— Ох... И что же нам делать с такой наивной Лизе?

Женщины, вздыхая, рассмеялись. Хозяйка, покачав головой, снова подсела под корову с ведром. Она взяла в руку один из сосков. Неужели она уже поставила на мне крест?

— Я тебя научу, смотри внимательно.

Она обещала научить, как возбудить мужа, но почему показывает, как доить корову?

— Обхвати его вот так рукой и — шших-шших!

Только тогда я сообразила, что длинный вытянутый сосок напоминает мужское достоинство, и чуть не вскрикнула от испуга.

— Не тяни слишком сильно, ласкай нежно.

Кто бы мог подумать, что дойка коровы может выглядеть так непристойно.

— Будешь так делать — он набухнет и станет твёрдым.

Значит... я должна мять рукой эту... штуку Йохана вот так?

— У мужиков всегда встаёт, если потрогать.

— Точно, точно.

— А если все равно не встанет, делай то же, что телёнок с мамкиной сиськой.

— Что?

— Возьми его штуку в рот и соси.

Я так удивилась, что не смогла закрыть рот, и в этот момент струя молока угодила прямо в него. Вздрогнув, я увидела, что хозяйка, хихикая, специально направила сосок в мою сторону.

Только теперь до меня дошло.

— Вы что, смеётесь надо мной?

— Нет. Чистая правда.

— Жаль, показать наглядно не могу...

— Мужики с ума сходят, когда им сосут, аж задыхаются от удовольствия.

Теперь подключилась даже Бригитта. Судя по её взгляду, полному презрения к моему невежеству, это была правда.

— Ой!

Очередная струя молока попала мне в рот, который я снова разинула, как дурочка.

— Если будешь сосать слишком сильно, мужчина тоже может брызнуть «молоком», так что аккуратнее.

Женщины снова захихикали. Даже я, при всем своём незнании, поняла, о чем речь.

Проглоченное молоко показалось мне противным на вкус. Я зажала рот рукой и замотала головой.

— Я не смогу.

— Не переживай. Может, до этого и не дойдёт.

— Да, стоит разок лизнуть, и у него глаза на лоб полезут, набросится как жеребец! А дальше пусть Йохан сам всё делает.

— Но если Йохан даже после этого будет сдерживаться, покажи ему, что ты взрослая женщина, способная выдержать бурную ночь.

— Как?

— Разденься.

— ......

Лица женщин, пристально смотревших на меня, начали странно меняться.

— Неужели ты, Лизе...

— Ты ни разу не показывала мужу своё тело?

— ...Ну, случая не было.

Я ведь вижу себя голой только в ванной. Мне казалось это естественным, но, видимо, для других женщин это не так.

— Ты что, спишь в белье?

Я кивнула и добавила то, что повергло их в ещё больший шок:

— А так как холодно, я поверх пижамы ещё и кардиган надеваю...

— Так нельзя!

— Если ты залезаешь в постель, укутанная как капуста, любой подумает, что ты не хочешь близости!

— П-правда?

Значит, я, сама того не ведая, отталкивала Йохана, а думала, что это он отвергает меня?

Боже. Какая же я дура.

***

— Я не смогу. Но... Нет, не смогу.

Я металась по чердаку, когда в дверь постучали.

— Лизе.

Это Йохан. Только он стучится, даже входя в собственный дом.

— Я вернулся.

— С возвращением.

Он открыл дверь и поднялся по лестнице, нагруженный вещами. Я указала на самый большой свёрток.

— Что это?

— Ватное одеяло.

— А...

— Нам повезло. Господин Кёллер сказал, что их как раз сегодня завезли в лавку.

— Я же просила не покупать.

Нам нужно экономить. Наш дом разбомбили, всё имущество превратилось в пепел, а сбережения ушли на моё лечение, так что денег у нас не было.

— Жалко денег...

— Если ты будешь спать в тепле, мне не жалко отдать и в десять раз больше.

— Йохан...

Как можно не любить такого мужчину?

— И не волнуйся. Когда будем уезжать, продадим одеяло.

Вряд ли мы продадим его за ту же цену, что купили.

Я вчера соврала, и мы лишь зря потратили деньги.

Мне стало стыдно, но я не смогла признаться этому мужчине, который с такой довольной улыбкой расстилал одеяло на моей половине кровати, что дело было вовсе не в холоде.

Пока я мялась, не зная, что делать, Йохан распаковал остальные вещи на столе и протянул мне что-то пёстрое.

— Это тебе.

— О, гиацинты. Какие красивые!

Даже нагруженный вещами, он не забыл нарвать цветов для стола. Я взяла разноцветные гиацинты и уткнулась носом в их лепестки.

— Словно на пикник в цветущий сад попала.

— Я подумал, тебе понравится.

Значит ли это, что он думает обо мне каждый раз, видя цветы?

— Спасибо, Йохан.

Глядя на его губы, тронутые мягкой улыбкой, я набралась смелости.

«Уж это я смогу сделать».

Раз Йохан не делает первый шаг, я сделаю его сама. Я приподнялась на цыпочки и потянулась губами к нему.

Глава 5

«Это же самое обычное приветствие».

Но словно это обыденное действие было под строжайшим запретом, стоило моим губам коснуться его щеки, как Йохан вздрогнул и отпрянул назад.

— Что с тобой?

— А, это...

— Я тебе противна?

Неужели Бригитта была права, и ему не хочется меня целовать? Настолько, что даже невинный поцелуй в щеку вызывает отторжение?

— Ты не можешь быть мне противна...

Произнеся это, Йохан зажал рот рукой, будто сболтнул лишнее.

— Если не противна, почему избегаешь меня?

Он смотрел мне в глаза и беззвучно шевелил губами, словно подбирая слова. Но что бы он ни придумал, это будет ложью.

— Йохан, если я тебе не нравлюсь, скажи честно. Я все пойму.

Я лгунья. Говорю, что все пойму, а у самой на глаза наворачиваются слезы. Я чувствую себя жалкой, цепляясь за мужчину, которому явно не нравлюсь. Опустив голову, я отвернулась от него.

— Буду считать, что ответ получен.

— Лизе.

Йохан схватил меня за запястье, останавливая. Развернул к себе и приподнял мою опущенную голову.

Чмок.

Его губы коснулись моей щеки. И не один раз, а дважды — по разу в каждую щеку. И довольно долго.

— Что сегодня на ужин?

Стоило ему отстраниться, как он покраснел, словно варёный рак, и перевёл тему. Видимо, дело было всего лишь в смущении.

Мы сели друг напротив друга за стол, разделённые вазой с гиацинтами. Перед едой полагалось вознести благодарственную молитву за хлеб насущный.

«...Благослови нас, чтобы мы, подкрепившись дарованным Тобой хлебом, в своих телах, также дарованных Тобой, смогли исполнить супружеский долг этой ночью. Если Йохан и вправду не может иметь детей, как говорят соседки, это будет ужасно».

Господь благоволит многодетным семьям, так что моя молитва вряд ли была кощунственной.

Закончив мысленную молитву, я открыла глаза, но Йохан все ещё сидел с закрытыми глазами и сложенными руками.

«Сегодня он молится особенно долго».

Пока ждала окончания молитвы, я невольно залюбовалась им.

В молитве он выглядел не просто благочестивым, а почти святым. Даже вздувшиеся вены на его больших руках, которые обычно заставляли моё сердце трепетать, сейчас казались не признаком дикой силы, а воплощением праведности.

«Слова о том, что он похож на священника, верны».

С его искренней верой и кротким нравом из Йохана вышел бы отличный священник.

Как же хорошо, что он им не стал. Было бы грешно, если бы такой заботливый и красивый мужчина прожил жизнь в безбрачии.

С этими мыслями я подпёрла подбородок рукой и уставилась на него. Йохан закончил молитву и открыл глаза. Увидев его вопросительный взгляд, я улыбнулась, сощурив глаза. Йохан смутился, отвёл взгляд и потянулся за хлебом.

— Прости, молитва затянулась. Давай есть.

Хороший муж. Хоть и слишком застенчивый.

Сегодняшний ужин был настоящим пиром по сравнению с обычным. Обычно мы ели грубый хлеб из смеси ячменя и овса, размачивая его в супе из квашеной капусты. Но сегодня у нас было масло, которое я взбивала весь день, и мёд, который Йохан получил в благодарность за помощь на другой ферме.

— Йохан, попробуй это.

Я смешала жёлтое масло с густым мёдом, намазала толстым слоем на ещё тёплый ломоть хлеба и протянула ему.

— Ну как?

Спросила я с гордостью, глядя, как он откусывает кусок.

— Это масло я сделала сама.

Глаза Йохана расширились.

— Отличается от другого масла, правда?

Йохан кивнул и поспешно проглотил хлеб.

— Гораздо вкуснее.

— Потому что я вложила в него свою любовь.

— А...

Его реакция на признание в любви была прохладной, но моё разочарование длилось лишь мгновение.

— Ты, наверное, устала взбивать молоко весь день, руки болят. В следующий раз предоставь это мне.

— Я не настолько слабая, Йохан.

Йохан, поедая хлеб, читал мне нотации о том, что нельзя перенапрягаться, но при этом не сводил глаз с масла. А стоило мне отлучиться за солью, как он отрезал огромный кусок масла и отправил его в рот. Просто так, без хлеба.

Словно он изголодался по моей любви.

Йохан был нелюдим и не умел говорить красивых слов, как я, но его поступки говорили сами за себя. Он любил меня.

Сегодня у меня было предчувствие, что все получится.

Эта уверенность переполняла меня, когда я мылась внизу после ужина. Но стоило подняться на чердак и увидеть Йохана, сидящего за столом, как моя смелость испарилась, словно вода в колодце засушливым летом.

Вняв наставлениям соседок, под пижаму я не надела белья. Но снять кардиган так и не решилась.

Так что для Йохана я выглядела так же, как и всегда. Он бросил на меня короткий взгляд и снова вернулся к письму, которое писал. В его глазах не было ни искорки интереса.

— Кому на этот раз письмо?

Я подошла и села рядом с ним. Решила начать с разговора, как обычно, надеясь, что подвёрнется момент применить полученные знания.

— Это по просьбе святого отца.

Теперь даже священник просит Йохана писать письма? Очередь желающих и так огромная, а из-за работы на ферме он успевает писать только одно письмо в день.

Я тоже могла бы это делать. Если бы я помогала, мы бы быстрее накопили денег.

«Мы должны быть готовы вернуться домой в любой момент».

«Значит, дома теперь безопасно?»

«...Мы просто должны вернуться».

Поэтому нам приходится экономить каждую монету. Возможно, Йохан думает о деньгах круглые сутки, и у него просто нет времени на другие мысли.

А я тут думаю о всякой ерунде. Может, я слишком легкомысленна?

Сгорая от стыда, я опустила взгляд на левую руку Йохана, прижимающую бумагу. Место, где должно быть обручальное кольцо, пустовало.

— Йохан, почему у тебя нет кольца?

— А... это...

— Неужели ты продал его, чтобы оплатить моё лечение?

— ...Прости.

— Не извиняйся за то, что продал его ради меня.

Я бы тоже продала своё кольцо ради него.

— Йохан.

Я сняла со своего безымянного пальца кольцо, которое так беспечно носила до сих пор, и протянула ему.

— Продай и это.

При виде кольца лицо Йохана окаменело. Не дав ему возразить, я быстро положила кольцо поверх письма и начала убеждать:

— Обручальные кольца имеют смысл только в паре. Теперь, когда одного нет, это кольцо бессмысленно, так что давай продадим его, а когда станем богаче, закажем новые.

Но он был непреклонен.

— Оставь его себе. Нет, никогда не теряй его. Если я вдруг погибну...

Тогда мы больше никогда не сможем заказать парные кольца?

— Это кольцо — единственное доказательство нашего брака.

Причина, которую назвал Йохан, отличалась от моей. Его слова о смерти на миг опечалили меня, но затем сменились недоумением.

«Единственное доказательство брака? О чем он? В наших удостоверениях личности, выданных мэрией, чёрным по белому написано, что мы супруги».

Впрочем, сомнения тут же улетучились. Сердце забилось чаще. Поскольку я не забирала кольцо, он сам надел его мне на палец.

«Наверное, на нашей свадьбе он так же надевал мне кольцо?»

Йохан бережно взял мою руку и медленно, с невероятной осторожностью надел кольцо на безымянный палец. Его руки дрожали от напряжения.

«Неужели и это его смущает?»

Как только кольцо оказалось на моем пальце, он тут же отпустил мою руку и отвернулся к письму. Но за ручку больше не взялся.

Кажется, дело было не в смущении. Йохан молча смотрел на недописанное письмо с мрачным выражением лица. Словно его охватила глубокая печаль.

«Почему он так расстроен?»

Глядя на его тоскливый взгляд, я и сама начала грустить. Мне так хотелось утешить его, но как?

И тут, как назло, в голову пришёл совет, который сегодня дали деревенские женщины: как «утешить» мужчину.

«О Боже. Господи...»

Подумав о непристойном, я тут же ещё более кощунственно обратилась к Богу.

В меня точно вселился бес блуда. Иначе с чего бы мне в голову лезли такие грязные мысли?

«Что делать? Может, завтра с утра побежать в церковь на исповедь?»

Но представив, как говорю священнику: «Святой отец, я постоянно испытываю похоть к собственному мужу», я тут же отбросила эту идею.

— Лизе?

— Д-да?

Йохан внезапно окликнул меня. Вздрогнув, я подняла голову и встретилась с его взглядом — теперь в нем вместо тоски читалась тревога. Я не смогла выдержать его взгляд и отвела глаза.

— Что с тобой?

— А? В-в смысле, что?

Глава 6

— У тебя красное лицо.

— А...

— Все-таки ты переутомилась сегодня.

— А, это...

Сказать правду о том, почему я покраснела, было совершенно невозможно. Может, лучше согласиться, что я устала? Но тогда завтра он не выпустит меня с чердака ни на шаг.

— Кажется, у тебя жар...

Йохан протянул руку, чтобы проверить температуру.

«Нет. Я не хочу сидеть взаперти весь день».

Я откинула голову, уклоняясь от его руки, но Йохан не дал мне ускользнуть. Он удержал меня, приложив силу, что было на него не похоже — обычно он обращался со мной как с хрупким цветком. Видимо, помнил, как я уже притворялась здоровой, когда мне было плохо.

— Йохан.

— Не шевелись.

Моё лицо оказалось в плену его больших ладоней, способных полностью скрыть его. Я замотала головой.

— У меня нет жара.

— Ты горячая.

— Это просто у тебя руки холодные.

Йохан улыбнулся, словно находя мои отчаянные оправдания милыми, но отступать не собирался.

— А...

Он прижался своим лбом к моему. В тот момент, когда Йохан наклонился ко мне, притягивая ближе, я подумала, что он наконец поцелует меня, и не смогла скрыть разочарования, когда поняла, что ошиблась.

— И какое оправдание ты придумаешь теперь? Ты все ещё горячая.

Его губы двигались совсем рядом. Близко. Еще чуть ближе.

Недавно я чувствовала его щекой, теперь хочу почувствовать губами.

Заворожённая, я смотрела на него и невольно издала горячий вздох. В то мгновение, когда моё дыхание коснулось его губ, он резко замолчал на полуслове.

Он попытался отстраниться. Но я обвила руками шею Йохана и притянула его к себе.

— Ли... мм...

Наклонив голову, чтобы не столкнуться носами, я прижалась к его губам. Сначала с силой, словно запечатывая, а затем слегка приоткрыла рот — и его губы приоткрылись вслед за моими.

И в этот раз, как и со скрипкой, моё тело помнило и действовало само. Я определённо когда-то целовалась.

Чмок.

— Ха-а...

Значит, это не первый наш поцелуй, так почему же он отталкивает меня?

Когда он отстранил меня, я увидела лицо Йохана — оно было бледнее моего, которое сравнивали с трупом. Рука, прикрывающая то место, где я его коснулась, мелко дрожала. Его взгляд метался, не зная, на чем остановиться, и в нем читалось смятение.

— Лизе, это...

Как ни посмотри, он был шокирован моим поцелуем. Словно я силой украла его поцелуй. Я тоже была в шоке.

— ...Мы ведь супруги.

Это была прописная истина, но Йохан долго молчал, глядя на меня растерянными глазами, словно услышал что-то неуместное. Я не понимала, что с ним происходит, и от этого сама впала в замешательство.

— Все супруги делают это, почему же мы...

Обида накатила, как грозовая туча, и пролилась дождём из моих глаз.

— Люди говорят... хнык... что ты не целуешь меня, потому что я тебе противна. Это правда?

Только когда я жалко разрыдалась, как ребёнок, Йохан наконец заговорил...

— Лизе, не обсуждай нас с другими людьми.

Это был не тот ответ, которого я ждала.

— Йохан, скажи мне. Я тебе не нравлюсь?

Боясь, что не смогу вынести его молчания так же стойко, как когда он уклонился от поцелуя в щеку, я зажмурила глаза и спросила.

— Разве я могу тебя не любить?

Йохан стер слезы, текущие по моим щекам.

— Моя фея незабудок.

Он прошептал это тихо, словно доверяя мне тайну. Почему-то его голос тоже дрожал от влаги.

Я впервые слышала это прозвище. Но Йохан произнёс его так естественно, будто часто называл меня так раньше. Неужели это моё ласковое прозвище?

«Почему же я совершенно этого не помню?»

С сожалением запечатлевая в новой памяти прикосновение его руки к моей щеке, я вдруг почувствовала, как ощущение изменилось. Нет, это не рука. Это губы. Йохан поцеловал меня в щеку.

— Ах...

Видимо, я очень упрямая женщина. Я повернула голову и снова накрыла губы Йохана своими.

На этот раз Йохан не оттолкнул меня. После пары вдохов он перестал просто позволять себя целовать и начал отвечать.

Тёплая, мягкая плоть сначала лишь слегка коснулась меня, отстранилась, а затем прижалась снова. На этот раз дольше и настойчивее.

«Йохан поцеловал меня».

Осмелев, я сделала то, что подсказало мне тело. В тот момент, когда Йохан приоткрыл рот, чтобы выдохнуть, я просунула кончик языка в щель и провела по нежной коже внутри.

Йохан вздрогнул, но не оттолкнул меня, как раньше. Наоборот, поколебавшись, он принял мою ласку, а когда я отступила, сам потянулся ко мне.

«Йохан тоже меня хочет».

Чувство унижения от мысли, что я желаю его одна, исчезло без следа, уступив место радости, от которой сердце готово было разорваться.

«...А? Йохан чувствует то же самое?»

У Йохана готово было разорваться не сердце, а ширинка брюк. Целуясь и обнимаясь, я и не заметила, как оказалась у него на коленях.

Когда я только села, подо мной было твёрдое и большое. Я едва не закричала от восторга, не отрываясь от его губ.

«Бригитта ошибалась».

Он видит во мне женщину. Он тоже хочет этого со мной.

И подозрения соседок насчёт импотенции Йохана тоже оказались ложными. Мне даже не пришлось делать ничего постыдного руками или ртом, чтобы возбудить его — он справился сам. С Йоханом всё в порядке.

«Наверное, он сдерживался из-за моей болезни».

Но, похоже, он сдерживался и сейчас: спрятав своё возбуждение, которое стало настолько большим, что причиняло неудобство, он не заходил дальше поцелуев.

«Но если Йохан даже после этого будет сдерживаться, покажи ему, что ты взрослая женщина, способная выдержать бурную ночь».

«Как?»

«Разденься».

Набравшись смелости до краёв, я решилась на то, что, казалось, никогда не смогу сделать. Я сняла кардиган.

Йохан, увлечённый поцелуем, опустил взгляд и оторвался от моих губ. Моя пижама была белой и тонкой. Сквозь неё просвечивало тело, и лицо Йохана, глядящего на это, начало багроветь.

«Если сунешь ему под нос грудь, ни один мужик не откажется! Набросится с радостью, будет сосать как младенец, а потом глаза на лоб полезут, и он превратится в пса, виляющего задом».

Значит, теперь, как говорила соседка сверху, этими самыми губами, что только что ласкали мой язык, Йохан будет кусать и сосать мои соски? От одной мысли об этом мне стало стыдно и странно, но в то же время между ног разлился жар.

— Лизе, оденься. Ты простудишься.

Однако Йохан не набросился на меня, а попытался оттолкнуть. Я изо всех сил обняла его, удерживаясь на его бёдрах.

— Йохан, я в порядке. Не сдерживайся.

— Лизе, прошу, отпусти. Мы... я...

Бормоча себе под нос, что так нельзя, он пытался отцепить меня от себя.

— Почему нельзя? Мы же муж и жена. Я выздоровела. Я выдержу. Я готова!

Словами убедить его в готовности моего тела не получалось. Придётся дать ему почувствовать это самому.

Я не собиралась так просто отступать. Я крепко схватила его руку, пытающуюся оттолкнуть меня, и сунула её себе под юбку.

— Ах!

— Лизе!

Когда кончики его пальцев коснулись влажной плоти между моих ног, вздрогнула не только я, но и Йохан. Но вместо того, чтобы потерять рассудок и овладеть мной, как предсказывали соседки, он с грубой силой, которой никогда раньше ко мне не применял, оторвал меня от себя.

Бам.

— Ай!

Он оттолкнул меня так сильно, что я слетела с его колен и больно ударилась попой об пол.

— Больно.

Но Йохан не помог мне подняться, не извинился. Он вскочил и выбежал с чердака, словно боялся, что я снова схвачу его.

И не возвращался до самого рассвета.

***

«Лизе, не обсуждай нас с другими людьми».

Даже без просьбы Йохана я не собиралась рассказывать кому-либо о том, что произошло прошлой ночью.

— Вчера ночью ничего не вышло? Вы что, даже поругались?

Но хозяйка уже всё знала.

— Мы не ругались.

— Тогда почему ты выгнала Йохана?

— Что? Я выгнала Йохана?

Оказалось, хозяйка, встав рано утром вынести ночной горшок, наткнулась на Йохана в коридоре и перепугалась. Он спал, прислонившись к стене в углу коридора прямо под дверью на чердак, сжимая в руке чётки.

Вот она и решила, что мы поссорились и я в гневе выставила его за дверь.

Я его не выгоняла. Йохан сам ушёл туда, где ему было спокойнее — в продуваемый сквозняками угол коридора, где нет меня, чем в тёплую постель рядом со мной.

Глава 7

Йохан вернулся на чердак, когда запел первый петух. Я не сомкнула глаз ни на минуту, но притворилась спящей.

Впрочем, особой нужды в притворстве не было. Он лишь накинул пальто и сразу же ушёл. Я гадала, куда он мог пойти, даже не позавтракав, но, похоже, он провёл все утро в церкви.

Когда месса закончилась и все разошлись по рабочим местам, Йохан тоже вернулся на ферму и принялся за работу. Я же, словно ничего не случилось, занялась стиркой, но то и дело ощущала на себе назойливый взгляд.

«Что это с ним?»

Работая, Йохан постоянно крутился поблизости, украдкой поглядывая на меня. Он и раньше присматривал за мной при любой возможности, но сегодня это происходило слишком часто.

«Сначала сам меня отверг, а теперь ходит кругами, словно это его отвергли».

Я делала вид, что ничего не замечаю, с остервенением натирая белье о стиральную доску.

— Ой...

Ушибленное при падении место иногда давало о себе знать тупой болью. Я остановилась, потирая больное место. Йохан, до этого наблюдавший издалека, только теперь подошёл и впервые после вчерашнего заговорил со мной.

— Если тебе больно, иди отдохни. Я доделаю за тебя.

— ......

Я не ответила и даже не взглянула на него, снова взявшись за стирку. Тогда Йохан выхватил белье у меня из рук. А когда я все равно не сдвинулась с места, он даже коснулся меня, пытаясь заставить уйти.

«Толкнул меня, потому что не хотел касаться, а теперь сам лезет руками. Зачем?»

Внезапная обида захлестнула меня, и я резко сбросила его руку с плеча.

— Я в порядке, иди занимайся своим делом.

— Лизе...

Вместо отобранной вещи я швырнула в таз другую и принялась ожесточённо тереть. Йохан не уходил, молча наблюдая за мной.

— Прости меня за вчерашнее.

— Разве не я должна извиняться? Это ведь я принуждала того, кто не хотел. Прости. Больше я не доставлю тебе неудобств, так что с сегодняшнего дня не спи в коридоре, возвращайся в постель.

Почему я должна так унижаться? Моя гордость была уязвлена.

Казалось, у меня, нищей дурочки, у которой из всего имущества — только муж, гордости осталось не меньше, чем у богатой наследницы.

— Если тебе со мной неудобно, я могу найти другую комнату...

— Лизе.

Теперь я поняла, что и я способна на жестокие слова.

— А если ты хочешь найти другую жену, то пожалуйста, делай как знаешь.

— Умоляю, не говори так. Господь всё слышит.

Я говорю, что уйду к другому, а он не ревнует, а лишь останавливает меня, потому что это безнравственно. Кто я для тебя вообще? Гордость заныла ещё сильнее.

— Раз ты так любишь Бога, почему стал женихом, а не священником?

На мою колкость Йохан зажмурился и потёр лоб, словно у него раскалывалась голова. Неловкое молчание затянулось надолго, прежде чем он снова заговорил.

— Ты прекрасна и достойна любви, но...

Как только прозвучало это «но», все похвалы померкли.

— И тот факт, что ты желаешь меня, дарит мне чувство, будто я владею всем миром, пусть и на миг, но...

И здесь это проклятое «но».

— Это неправильно. Ради твоего же блага мы должны воздерживаться.

Кто передо мной — мой муж или священник?

— Сейчас ты не готова, поэтому я не могу сказать, но когда придёт время, ты пожалеешь.

Надоело.

Йохан всегда так говорит. «Ты ещё не готова». «Сейчас не могу сказать». «Не спрашивай почему, просто делай, как я говорю». «Это всё ради тебя».

Ложь.

Я не утёнок, который слепо следует за первым, кого увидел, считая его матерью. Я человек. И моя слепая вера в Йохана начала давать трещину.

— Мне не нужны оправдания, уходи.

Но Йохан не уходил, пытаясь поднять мне настроение.

Он снова и снова извинялся, говоря, что виноват, но я чувствовала, что на самом деле он так не думает. Его предложение съездить в город на выходные было лишь попыткой сменить тему и ничем не отличалось от обращения с ребёнком, что ещё больше задевало мою гордость.

Чем больше он старался, тем больше портилось моё настроение, вместо того чтобы улучшаться.

— Йохан!

Я продолжала его игнорировать, когда Бригитта, вышедшая из кухни вместе с хозяйкой, во все горло позвала Йохана. Но он смотрел только на меня, словно не слышал.

— Тебя зовут. Иди.

Я велела ему уйти, пока Бригитта не подошла и не заметила, что между нами что-то не так, и не начала бы весь день донимать расспросами о ссоре. Только тогда Йохан отступил.

Похоже, у Бригитты была к нему просьба. Они перекинулись парой слов и вместе исчезли с территории фермы.

Как только они скрылись из виду, я бросила стирку. Разве могла работа идти на ум?

«Почему именно Бригитта...»

Я ведь ещё со вчерашнего вечера начала подозревать их.

С телом Йохана всё в порядке. Целуя меня, он возбудился, значит, я привлекаю его как женщина.

Тогда почему он меня отвергает?

Ответ, к которому я пришла после бессонной ночи, заключался в том, что у него может быть другая женщина. Я надеялась, что ошибаюсь, но, к сожалению, версия о том, что он держит дистанцию со мной, храня верность новой возлюбленной, казалась самой логичной.

«Другая женщина?»

Перебирая в уме деревенских женщин, я вспомнила, что Йохан на удивление часто ходил помогать по хозяйству именно к Бригитте.

В доме Бригитты не было мужчин. После того как мужа забрали в армию, она жила втроём со свекровью и дочерью, которая только начала ходить.

Но ведь на другой стороне долины жили её отец и брат, да и родственники мужа жили в этой же деревне. Почему она постоянно зовёт именно Йохана?

Я смутно догадывалась, что Бригитта имеет виды на Йохана, но мысль о том, что это может быть взаимно, пришла мне в голову только сейчас.

Стоило зародиться сомнению, как каждое слово, которое я раньше пропускала мимо ушей, стало казаться подозрительным.

«У Йохана руки куда нежнее».

Она говорила так, словно держала его за руки.

Этого мало, чтобы быть уверенной. Но если, паче чаяния, Йохан изменяет мне с Бригиттой и отвергает меня потому, что его чувства к ней серьёзны...

«Что мне тогда делать?»

Промучившись всю ночь, я приняла решение. Если он разлюбил меня, но остаётся рядом лишь из жалости, не в силах бросить жену, потерявшую всё, — я уйду сама.

Без гроша в кармане и без памяти я не смогу уйти прямо сейчас, но нужно начать готовиться к самостоятельной жизни.

Но прежде чем делать это, нужно было выяснить: мои подозрения — это бред или реальность.

Я спряталась за забором внизу холма и стала наблюдать за домом Бригитты.

Тук. Тук.

Йохан колол дрова перед сараем. Бригитта постоянно что-то говорила ему, вертясь рядом. Даже отсюда было видно, что вырез её блузки спущен так низко, что открывает грудь.

То, что Бригитта соблазняет моего мужа, было очевидным фактом, но о чем думает Йохан, я понять не могла.

Он даже не смотрел в её сторону, молча продолжая колоть дрова, словно Бригитта его вовсе не интересовала.

Однако, когда работа была закончена, атмосфера изменилась.

Бригитта с кокетливой улыбкой протянула ему стакан воды и что-то сказала. Йохан охотно кивнул. А затем — пошёл вслед за ней в сарай.

Было очевидно, что они собираются делать.

Я бросилась вниз с холма. Ноги дрожали так, что я чуть не упала несколько раз. К счастью, мне удалось не скатиться кубарем и не выдать себя. Пробравшись во двор Бригитты, я встала у задней стены сарая.

Сначала я приложила ухо к щели между досками, но слышала лишь приглушённые голоса и шорох. Понять, что происходит, было невозможно.

«Нужно увидеть своими глазами. Но я не хочу смотреть».

Какая женщина захочет видеть своего мужа полуголым и запыхавшимся с другой?

Я прижала руки к груди, пытаясь унять сердце, колотившееся так, словно готово было разбиться. Если я посмотрю в щель, оно и вправду может разорваться. Но если ему суждено разбиться, то лучше сейчас.

«Ах...»

Набравшись смелости, я прильнула глазом к щели, и сердце моё рухнуло. В сарае действительно происходило то, что я себе представляла.

Бригитта, сидя на стоге сена, стянула блузку, полностью обнажив грудь, и раздвинула ноги перед стоящим перед ней моим мужем.

Бригитта вела себя точно так, как я и думала, но поведение Йохана отличалось от моих ожиданий. Он не набросился на полуголую красавицу, а лишь протянул руку.

— Заплатите мне то, что задолжали.

Его голос звучал ледяным холодом. Это был не тот нежный и мягкий Йохан, которого я знала; он казался совсем другим человеком.

— Ну так иди и возьми!

Бригитта соблазнительно улыбнулась и указала на мешочек с деньгами, зажатый в ложбинке между грудей. Видимо, она заманила Йохана обещанием расплатиться.

Глава 8

— Я наёмный работник, а не мальчик по вызову.

— Боже, Йохан, не пойми превратно. Я не покупаю тебя, а просто предлагаю почесать друг другу там, где чешется. Ты ведь не трогаешь Лизе, верно?

Зачем я только ляпнула это тогда? Хотелось зашить себе рот.

— У молодого здорового мужчины не может не быть желания... Значит, проблема в Лизе?

Я затаила дыхание, надеясь услышать истинную причину, почему Йохан отвергает меня.

— Наивность хороша в меру. Женщина, которая из-за брезгливости не может даже отсосать, вряд ли удовлетворит твои особые потребности.

Какие ещё особые потребности? Неужели у Йохана есть какие-то необычные сексуальные предпочтения?

— Йохан, я не такая невинная овечка, как Лизе. Я с радостью выполню любую твою прихоть. На самом деле, чем развратнее, тем больше меня это заводит.

Однако, видя, что слова не действуют на Йохана, Бригитта перешла к действиям. Она легла животом на стог сена и, задрав юбку, выставила напоказ свой зад.

— Ах-х...

Издав томный стон, Бригитта провела рукой между ягодиц, а затем поманила Йохана мокрым пальцем. Только тогда Йохан, стоявший неподвижно, сделал шаг вперёд.

— Госпожа Циммерман, я буду считать, что пожертвовал свою плату несчастной женщине. И прошу вас больше никогда меня не искать.

Йохан развернулся и направился к выходу. Бригитта, с перекошенным от ярости лицом, бросилась за ним и вцепилась в него, но Йохан без колебаний, резко оттолкнул её.

— Ха...

Это было куда грубее, чем когда он оттолкнул меня. И если на меня он смотрел тогда с растерянностью, то на неё — как на отвратительное насекомое.

Йохан мгновенно вернул себе привычное спокойствие, но теперь от него исходила какая-то пугающая торжественность. Возможно, из-за слов, которые он произнёс следом:

— Похоть — это дар Божий человечеству, и сама по себе она не греховна, но прелюбодеяние — это грех. Немедленно покайтесь в своих грехах перед Господом и молите о прощении. Я тоже буду молиться за вас, госпожа Циммерман.

— Ха, не смеши меня. Ты что, посланник Божий? Не строй из себя святого, ты такой же грязный грешник, как и я!

Бригитта злобно сверлила его взглядом и выплёвывала проклятия. Йохан, который был совершенно не похож на эту женщину, не должен был бы реагировать на её слова, но он на мгновение крепко зажмурился, словно пытаясь сохранить самообладание.

— Госпожа Циммерман, прошу вас, изгоните дьявола из своего сердца. Идёт война, дьявол мутит рассудок людей и превращает их в зверей, но мы не должны забывать, что мы люди, а не животные, и должны сохранять человеческое достоинство.

Закончив проповедь тоном и словами, совершенно не свойственными обычному Йохану, он вышел из сарая. Бригитта, ошарашенная, просто смотрела ему вслед, не пытаясь больше остановить.

В любом случае, это не Бригитта. И не другая женщина.

Были и другие, кто пытался соблазнить моего мужа. Пять дней я тайком следила за ним и видела, как он решительно отвергал каждую, кто пыталась его соблазнить, и отчитывал их, призывая молить о прощении у Бога. А потом неизменно шёл в церковь.

«Хорошо, что он мне не изменяет, но всё же...»

Мой муж был странным.

***

Я тоже оставила попытки соблазнить Йохана.

Мне было стыдно за себя: в последнее время, словно одержимая дьяволом, я предавалась таким тяжким грехам, как похоть и ревность. Я не так набожна, как Йохан, и не боюсь гнева Божьего, но боюсь, что Йохан начнёт смотреть на меня как на мерзкое насекомое.

С другой стороны, я начинала догадываться о тайне моего мужа, который был так не похож на обычных мужчин, и правда пугала меня ещё больше. Я не хотела его терять.

Поэтому я решила похоронить всё в себе и жить мирно, как раньше, делая вид, что ничего не произошло. Но через неделю этот мир рухнул.

— Это он.

Бригитта ворвалась к нам в сопровождении полиции.

— Йохан, беги скорее!

Но Йохан лишь быстро сказал мне, где спрятаны наши сбережения, и настойчиво попросил:

— Если меня арестуют, возьми эти деньги и беги далеко отсюда. А если тебя схватит полиция, говори, что потеряла память и ничего не знаешь.

Сказав это, он сам вышел навстречу полицейским.

— Йохан Леннер?

— Да, я Йохан Леннер. В чем дело?

— На вас поступил донос, что вы гомосексуалист.

В конце концов тайна моего мужа раскрылась перед всем миром. У меня потемнело в глазах.

Гомосексуализм незаконен. Согласно закону о борьбе с гомосексуализмом, таких людей отправляют в психиатрические лечебницы. Но это ещё лёгкий исход — в случае признания тяжкого преступления их сажают в тюрьму.

Когда у меня зародились подозрения насчёт Йохана, во время поездки в город я тайком пролистала свод законов в книжном магазине.

Но сейчас война. Преступников, которых должны были отправить в психушку или тюрьму, забирают на передовую в качестве пушечного мяса.

Скрывал ли Йохан свою ориентацию, женившись на мне, или нет — я не хотела его терять. Я была на грани обморока от ужаса, но Йохан почему-то выглядел гораздо спокойнее, чем до объявления обвинения.

— Это просто смешно. На каком основании госпожа Циммерман обвиняет меня в гомосексуализме?

Полицейский перевёл взгляд на Бригитту, прятавшуюся за его спиной, перекладывая обязанность отвечать на неё. Бригитта возмущенно округлила глаза, мол, почему спрашивают её, но, не имея выбора, заговорила сама.

— Эта женщина.

Первым делом она указала на меня.

— Жена Йохана Леннера жаловалась жителям деревни, что муж не спит с ней и даже не целует. Верно, фрау Бауэр?

Наша хозяйка, невольно ставшая свидетельницей, растерялась и замялась.

— Это правда?

— Да... это так, но...

— И фрау Бауэр тоже говорила, что странно, ведь она ни разу не слышала звуков супружеской близости от пары Леннер, живущей на чердаке.

— Бригитта! Ах ты, дрянь! Как ты можешь говорить такое здесь!

Хозяйка, бросая на нас виноватые взгляды, попыталась заткнуть Бригитту. Значит, и она распускала слухи о нас по всей деревне.

— К тому же он сторонится женщин и целыми днями пропадает в церкви, любезничая со священником. И не я одна нахожу это странным.

— И что, вы видели, как я валяюсь со священником?

— Нет, это...

— Видели или нет?

Когда Йохан надавил, полицейский тоже потребовал ответа от Бригитты. В конце концов, не выдержав давления, она призналась:

— Такого я н-не видела.

— Разумеется, не видели. Потому что такого не было, и я не гомосексуалист.

Теперь уже Бригитта оказалась в положении обвиняемой.

— Офицер, это месть госпожи Циммерман.

— Месть?

— Я хотел сохранить это в тайне ради чести госпожи Циммерман, но раз уж моя безопасность оказалась под угрозой, у меня нет выбора.

— Ложь! Все, что говорит этот мужчина, — ложь!

— Офицер, госпожа Циммерман пыталась меня соблазнить, но я отверг её, вот она и оклеветала меня, назвав гомосексуалистом.

— Неправда! Не было такого! Я же говорю, он врёт!

Она начала вопить, что это ложь, ещё до того, как Йохан рассказал, что именно произошло, тем самым выдав себя с головой. Но, похоже, ни Бригитта, ни полицейский не заметили этого противоречия.

— Мой муж говорит правду.

В конце концов, я тоже вмешалась.

— Я свидетель.

Йохан обернулся ко мне с изумлением. Я опустила голову и прошептала:

— Прости. Я подглядывала.

— Я же говорил тебе не выходить одной за пределы фермы, это опасно.

— Офицер, посмотрите. Мой муж обращается со мной как с ребёнком. Я попала под бомбёжку, была на грани смерти в больнице и очнулась меньше полугода назад. У нас нет близости только потому, что он бережёт меня и сдерживается.

— Верно. Йохан души не чает в своей жене.

Хозяйка начала нас защищать. К ней присоединилась и соседка с верхнего дома, спустившаяся на шум.

— Йохан любит мужчин? Это самая смешная шутка, которую я слышала в этом году.

То, что они заступились за нас, чужаков, говорило о том, что Йохан заслужил большое доверие в деревне. Хотя, возможно, дело было и в том, что молодых работников не хватало, и они не хотели терять Йохана.

— Йохан — набожный и порядочный человек, каких нынче мало, офицер. Разве не естественно для женатого мужчины держать дистанцию с чужими женщинами?

— Вот именно. А то, что он часто ходит в церковь, должно ставиться в пример, а не в укор. Впервые слышу, чтобы кого-то в этом обвиняли.

— Тётушки, вы что творите?

Бригитта выглядела так, словно получила удар в спину. Она, видимо, полагала, что односельчане, с которыми она прожила бок о бок всю жизнь, безоговорочно встанут на её сторону, и поэтому затеяла всё это без доказательств.

Она планировала с помощью жителей загнать Йохана в угол и приручить его, раз уж он не поддавался ей по доброй воле.

«Наивность хороша в меру».

Я тоже больше не буду молча сносить оскорбления.

Глава 9

— Послушайте, госпожа Циммерман. Почему вы обвиняете моего мужа в том, что он отверг вас, когда вы приставали к нему как похотливая свинья? Вините в этом только себя!

— Что ты сказала? Ты, мелкая шваль, выглядишь как кость, которую выплюнула наша собака!

Бригитта попыталась наброситься на меня, но мне даже не пришлось защищаться — деревенские женщины тут же встали стеной. Тем временем я обратилась к полицейскому, который всё ещё не уходил, явно продолжая сомневаться в Йохане.

— Если вы всё ещё не верите мне, может, мне прямо здесь возбудить мужа, чтобы вы убедились?

— Лизе...

— О, нет, что вы. Раз уж вы говорите об этом с такой уверенностью...

Полицейский, смутившись не меньше Йохана, поспешил ретироваться.

***

Лунный свет заливал чердак через маленькое окно. Сквозь щели в расшатанной раме просачивалось уханье филина.

Но сегодня я не могла уснуть не из-за яркой луны и не из-за тоскливых криков птицы.

— Фух...

Я отвернулась от окна и уставилась в затылок мужчины, лежащего рядом со мной, но на почтительном расстоянии. То ли он услышал мой вздох, то ли почувствовал взгляд, но вскоре Йохан обернулся.

— Тебе нездоровится?

Я покачала головой. Я не болела.

— Не спится.

— Чай с валерианой поможет тебе уснуть.

Вряд ли даже снотворный чай мне поможет. Йохан приподнялся, собираясь заварить мне чай, но я схватила его за край рубашки и потянула на себя.

— Йохан.

— Да?

— Скажи мне правду.

— О чем?

— Тебе нравятся мужчины, да?

Йохан лишь посмотрел на меня растерянным взглядом, но не стал отрицать.

— Значит, правда.

Только тогда он выдохнул и наконец заговорил:

— Нет. Я просто на мгновение потерял дар речи, услышав такую чушь даже от тебя.

— Но... это не чушь. Днём я отрицала это, потому что боялась, что тебя заберут на фронт, но ты действительно странный.

— Что во мне странного?

— Ты ведёшь себя не как обычный мужчина, не как нормальный муж.

Йохан не смог возразить. Я села в кровати, повернулась к нему лицом и пообещала:

— Йохан, я буду хранить твой секрет до конца. Так что скажи мне честно. Я ведь твоя жена.

Йохан снова посмотрел на меня с невыразимой тоской. Его губы дрогнули — он колебался, признаваться или нет.

Неужели это правда?

Я спрятала свою боль и попыталась придать голосу бодрость.

— Это так, да?

Но Йохан вдруг усмехнулся, словно я снова сказала глупость.

— Лизе, мне не нравятся мужчины.

— Правда?

— Конечно. Клянусь Богом.

Я с облегчением выдохнула, даже не став переспрашивать. Этот набожный человек никогда бы не поклялся Богом во лжи.

— И если уж признаваться честно, даже рискуя быть наказанным Богом... единственная, кого я любил всю свою жизнь, — это ты.

Я не поняла, почему за такое признание его должен покарать Бог, но просто обрадовалась. Впервые я узнала, что была единственной женщиной в жизни Йохана.

Но это не решало всех загадок, которые и заставили меня сомневаться в нем.

— Тогда почему ты не занимаешься со мной любовью?

И речь шла не только о постели. Он не брал меня за руку, если в этом не было крайней нужды, не обнимал, когда мне было холодно, не целовал даже в щеку, как это делают другие при встрече. Йохан никогда не выражал свою любовь физически.

Услышав мои слова, Йохан снова посмотрел на меня долгим, полным отчаяния взглядом, затем глубоко вдохнул, словно решаясь на прыжок, и выдохнул:

— На самом деле...

Но решимости хватило ненадолго. Едва начав, он тут же замолчал и снова уставился на меня, будто что-то взвешивая. Какой он видит меня сейчас? Внезапно я вспомнила выражение его лица, когда другие женщины домогались его, и спросила:

— Я тоже показалась тебе отвратительной, как те женщины, когда пыталась затащить тебя в постель?

— Вовсе нет.

Йохан сказал, что когда я желаю его, он чувствует, что недостоин этого, и просто не знает, как себя вести. Я не понимала его чувств и не знала, что на это ответить.

— Почему ты хочешь заниматься со мной любовью? — спросил он. В его глазах смешались волнение и страх.

— Зачем спрашивать о таких очевидных вещах?

— Потому что раньше ты была не такой. Почему вдруг... и именно со мной...

Я все ещё не понимала его сомнений, но мой ответ был неизменным, понимала я его или нет.

— Потому что я люблю тебя.

Глядя прямо в его дрожащие глаза, я накрыла своей ладонью руку Йохана, сжимающую чётки. Его рука была холодной.

— Поэтому я хочу держать тебя за руку, хочу, чтобы ты меня обнимал...

Я прижалась щекой к его груди, которая замерла, словно каменная. Тук-тук. Его сердце бешено колотилось, отдаваясь у меня в ушах.

— Хочу целовать тебя...

Я потянулась губами вверх по его груди. Когда мои губы коснулись его шеи, его кадык дёрнулся. Но он не оттолкнул меня.

Я тут же накрыла его губы своими. Его руки были холодными, но дыхание — горячим. Йохан сначала лишь позволял себя целовать, но когда я попыталась отстраниться, он словно с сожалением потянулся за мной, пытаясь вернуть поцелуй.

Но замер в миллиметре от моих губ и плотно сжал рот. Почему он все еще сдерживается?

— Я хочу делать все, что делают любящие люди.

Моя рука, до этого лежавшая на его щеке, скользнула на его вспотевшую шею, на грудь, что тяжело вздымалась и опускалась, а затем ниже... ещё ниже. Но моя смелость иссякла, и рука остановилась чуть ниже пупка.

— Но почему со мной...

Йохан по-прежнему не касался меня, продолжая задавать тот же очевидный вопрос, а его взгляд метался всё сильнее.

— Почему именно со мной...

— Потому что я люблю только тебя.

Трак!

Четки, которые Йохан всё это время сжимал в руке, упали на деревянный пол и покатились.

— Я тоже люблю тебя. Я люблю только тебя, одну-единственную.

Йохан изменился в одно мгновение. Он сжал меня в объятиях так, что хрустнули кости, и начал осыпать страстными признаниями прямо мне в ухо. Теперь в нем не чувствовалось ни капли сомнения, но и тело, и голос его дрожали.

— Люблю тебя. Настолько, что ради тебя готов даже отречься от Бога.

Сейчас Йохан был в отчаянии. Почему он любит меня так, словно он — проигравший, приготовившийся к смерти?

— М-м...

Едва я подумала, что этот мужчина все ещё странный, как тут же забыла об этом. Поцелуй, в который он вложил всё своё сдерживаемое желание, заставил меня потерять голову.

«Ох...»

Прижимаясь к нему, моя рука скользнула ещё ниже, и я наткнулась на что-то твёрдое. Я была ошеломлена силой его желания, но в то же время безумно рада.

Чмок.

— Ха-а...

Я погладила его через брюки, чувствуя, как его возбуждение растёт без предела. Он простонал мне в рот и поспешно разорвал поцелуй. Но мою руку убирать не стал.

— Я сделаю для тебя всё, что делают любящие люди.

Прошептал Йохан мне на ухо, просовывая руку под подол моей сорочки.

— И любовью займемся.

— Ах...

Горячая рука скользнула вверх по бедру и ухватилась за резинку панталон. В то же мгновение меня опрокинули на спину. Едва уложив меня, Йохан одним движением стянул с меня панталоны и отбросил их в сторону. И посмотрел на меня взглядом, в котором горел чистый, ничем не сдерживаемый огонь страсти.

Оказывается, Йохан может быть и таким.

Мужчина, который, казалось, не имел ни малейшего интереса к плотским утехам, в конце концов оказался просто мужчиной. Моё сердце забилось как сумасшедшее.

Он широко развёл мои сомкнутые ноги и вклинился между ними. Представив, что сейчас произойдёт, я почувствовала, что сердце вот-вот разорвётся.

— Ах-х...

Первым, что коснулось моего сокровенного места, были пальцы Йохана. Два грубых пальца осторожно раздвинули влажные складки.

Йохан трогает меня.

Я чувствовала мужскую руку там, где сама почти никогда не касалась — в самом укромном и нежном месте. Уже от одного этого мне было стыдно, но, как назло, Йохан, лаская меня, пристально смотрел мне в лицо. Я готова была умереть со стыда.

Я с трудом подавила желание сжать дрожащие бедра и закрыться. Если я это сделаю, он подумает, что я отвергаю его.

— Йохан, поцелуй меня.

Вместо того чтобы закрыться, я спряталась в поцелуе. Влага текла и из уголков моих губ, и снизу. Во рту было тесно от его языка, но внизу живота все ещё зияла пустота.

Только когда желание пересилило стыд, я поняла, почему Йохан всё ещё возится рукой у меня между ног. Он не мог найти вход.

— Не там...

— А... Слишком темно...

Его голос звучал растерянно и смущённо. Если он сейчас уберёт руку, я, кажется, упущу этот с трудом добытый шанс. В отчаянии я забыла о стыде и сделала то, чего никогда раньше не делала. Я сама потянулась рукой между ног и раздвинула плоть.

— Вот здесь...

Его пальцы, ведомые моей рукой, дрожали, когда скользили вниз.

Глава 10

Но затем пальцы Йохана проскользнули сквозь мои, влажные от смазки, и погрузились в плоть.

— Ах-х!

В тот момент, когда что-то толстое раздвинуло меня и вошло внутрь, скопившаяся внутри влага хлынула наружу.

Почему я так промокла?

Место, куда входили его пальцы, горело и покалывало, словно от раскалённого железа.

Сама того не осознавая, я сжала мышцы и вцепилась в пальцы Йохана. В этот момент его кончики пальцев внутри меня сильно задрожали.

— Ох!

Едва он коснулся чего-то глубоко внутри, меня пронзила странная дрожь, и я выгнулась.

— Больно?

— А, м-м...

— Прости.

Йохан, решив, что я стону от боли, попытался вытащить пальцы. Ощущение того, как они скользят по стенкам, сжимающимся сами по себе, даже без моих усилий, было настолько сильным, что я вздрогнула.

— Ах! Н-не вынимай. Мне так... странно.

Йохан замер, оставив пальцы внутри, и ждал, пока я переведу дух.

— Ты уверена, что всё в порядке?

Я уже проходила через это. Просто не помню.

Раз пережила и осталась цела, значит, всё будет хорошо.

Я энергично закивала и попросила:

— Теперь двигай... медленно и нежно.

Хоть я и не помню, но инстинктивно чувствую: прежде чем в меня войдёт та штука, что прячется в его брюках и кажется устрашающе огромной, нужно подготовить тело.

Хлюп, хлюп.

В тишине чердака раздались непристойные звуки. Йохан сначала просто вводил и выводил палец, но заметив, что я привыкла, сменил движения.

Он начал водить пальцем по кругу, массируя изнутри. Каждый раз, когда его суставы задевали какую-то точку, внутри меня словно вспыхивали искры.

— Ах-х...

— Ха-а...

Не только моё дыхание становилось тяжёлым — Йохан тоже дышал всё громче и чаще. Лунный свет был тусклым, но я отчётливо видела пылающий в его глазах огонь. Он то и дело сглатывал, кадык на его шее дёргался, словно у него пересохло в горле.

Он получал удовольствие просто от того, что касался меня. Что же он чувствует? Не сдержав любопытства, я спросила. Йохан прикрыл глаза, словно смакуя ощущения, и ответил:

— Ты горячая.

— И?

— И влажная...

Йохан осторожно протолкнул палец до упора, долго исследовал меня изнутри и продолжил:

— Никогда не чувствовал ничего такого мягкого...

Но почему он вдруг замолчал? И перестал двигать пальцем. Я вопросительно посмотрела на него снизу вверх, и в этот миг Йохан начал быстро входить в меня, ударяя по стенкам.

Хлюп-хлюп-хлюп.

— А, а, ах-х...

От внезапной дрожи, пронзившей меня, как молния, я не могла нормально дышать и вся затряслась. Он скреб меня изнутри без передышки, но щекочущее чувство нарастало, сводя с ума.

— Йохан, я... хнык... мне так странно. Н-н... так и должно быть?

Но Йохан не отвечал, продолжая ласкать меня. Пока я боролась со странными ощущениями, он ввёл ещё один палец.

Два пальца тёрли и раскачивали меня изнутри. Казалось, я теряю рассудок.

— Ах!

И тут настал момент, когда перед закрытыми глазами вспыхнул свет, а дыхание перехватило, но затем вырвалось свободным потоком. В этом ощущении, похожем на смерть, я почувствовала себя живой как никогда.

Это и есть оргазм? Невыразимо страшно и в то же время божественно прекрасно. Наверное, встреча с Богом вызывает похожие чувства.

— Ха-а...

Я сжала пальцы Йохана, всем телом содрогнулась в последний раз и обмякла.

— Что с тобой?

— Я видела рай.

Судя по его лицу, он и не подозревал, какой невероятный подарок мне сделал.

Это было потрясающе, но слишком коротко. Желая продлить и усилить это чувство, я вытолкнула пальцы Йохана, обвила его талию ногами и притянула к себе. Этого было достаточно, чтобы он понял, чего я хочу.

Йохан поспешно расстегнул брюки, освободил свою плоть и прошептал мне на ухо:

— Теперь ты занимаешься любовью со мной.

— Я ждала этого.

Едва я прошептала это в ответ, как Йохан со стоном крепко прижал меня к себе.

— Ты точно дьявол.

— Разве дьявол... ха... может быть таким милым?

— Именно поэтому ты и дьявол.

Говорят, дьявол приходит с лицом ангела, смущает сладкими речами человеческие сердца и превращает людей в животных.

— С тобой я готов забыть, что я человек, и стать зверем.

— Тогда это ты дьявол.

Потому что перед ним я тоже превращаюсь в похотливое животное.

— М-м...

Горячая, толстая плоть тяжело надавила на вход, раскрывая его. Головка Йохана начала протискиваться внутрь.

— Ха-а...

Слишком толстый. Не сравнить с пальцами. От напряжения я судорожно вдохнула.

Заметил ли он мой страх? Йохан замер на полпути. Я открыла глаза и посмотрела на него.

«Почему он так смотрит на меня?»

В глазах Йохана, устремлённых на меня, читались одновременно печаль и скорбь. Но это было ещё не всё.

Рваное дыхание, вырывающееся сквозь приоткрытые в улыбке губы, казалось полным восторга, но челюсти были сжаты так сильно, что желваки ходили ходуном. Я не понимала, что это значит.

— Йохан...

Стоило мне позвать его, как губы Йохана дрогнули, словно он хотел что-то сказать.

Но он молчал и медлил, и от этого я начала нервничать. Я крепче обхватила его руками и ногами, притягивая к себе.

Не знаю, о чем ты думаешь, но я хотела показать всем телом, что готова принять тебя целиком.

Наши губы встретились, языки сплелись. Член Йохана, лишь едва вошедший в меня, снова двинулся вперед.

Страх вернулся, но ничего. Я слышала, что больно только в первый раз.

Не знаю откуда, но я знала, что у Йохана всё гораздо больше обычного, и это пугало. Но раз я уже принимала это в себя и осталась жива, значит, всё будет...

— Ай!

Ничего не было в порядке. В какой-то момент, когда он вошёл чуть глубже, я почувствовала острую боль, будто меня разрывают. Боль была такой сильной, что на глаза навернулись слезы.

Неужели я когда-то терпела боль сильнее этой?

Движение плоти внутри меня прекратилось, как только я вскрикнула. Йохан задрал подол моей сорочки, пытаясь рассмотреть, что там происходит.

— М-м... не смотри.

От стыда мне хотелось сжать ноги, но он был между ними, и я не могла. Йохан даже приподнял мои ноги выше, не только разглядывая место нашего соединения, но и ощупывая его пальцами.

— М-м-м...

Ощущения были странными. Но когда я, извиваясь, взглянула на Йохана, его выражение лица показалось мне ещё более странным.

Сейчас он был бледнее лунного света. Словно увидел призрака.

— Что случилось?

Только тогда Йохан оторвал взгляд от своих пальцев и покачал головой.

«Ох...»

Йохан внезапно снял рубашку. Этот мужчина даже дома, даже обливаясь потом за тяжелой работой, всегда был застегнут на все пуговицы.

Поэтому даже я, его жена, не помню, чтобы видела его обнажённым. Заворожённая его телом — с рельефными мышцами, как у породистого жеребца с соседней фермы, — я смотрела на него, забыв про стыд.

Тем временем Йохан свернул снятую рубашку, вытер то, что текло у меня между ног, и подложил её мне под бедра.

За время этой паузы острая боль утихла. Йохан обнял меня так, словно хотел спрятать в себе, и начал медленно вводить свой член.

— Ах-х...

Чем глубже он входил, тем труднее мне было поверить, что я уже выдерживала это раньше. Ощущение инородного тела, словно толстый кол вбили между ног, было странным и неприятным. А жар от плоти внутри меня пугал.

Я задыхалась, пытаясь вытерпеть бесконечное проникновение, а Йохан тяжело дышал мне в ухо, то и дело останавливаясь.

— Ох!

Вдруг он сильно вздрогнул и замер.

— Б-больно?

— Не больно, просто слишком...

Йохан прошептал остаток фразы мне на ухо, словно кто-то мог подслушать.

— Не сжимай так сильно. Я сейчас кончу, ах...

Я не сжимала.

Я пыталась расслабиться, но не знала как. Видимо, до потери памяти у меня было не так уж много опыта. Тело ничего не помнило.

Глава 11

— Ах, н-н...

Каждый раз, когда я пыталась расслабиться, Йохан останавливался, страдая ещё больше. От моих судорожных движений мышцы сжимались, охватывая его плоть ещё сильнее.

— Не сжимай... расслабься... чуть-чуть... ох...

— М-м... я н-не могу.

Разве я вообще могу растянуться ещё шире? У Йохана слишком большой. Я ничего не могу с этим поделать.

После долгих усилий, когда наши тела уже взмокли от пота, мучительное и трудное проникновение наконец завершилось. Йохан вошел до самого конца — его бедра плотно прижались к моим.

Живот, вместивший этот огромный и длинный орган, ныл от напряжения. Неужели он достал до пупка? Ощущение было такое, словно меня пронзили насквозь, до самого верха.

Кажется, меня вот-вот порвёт.

Мне было страшно, но в то же время я была безумно счастлива. Наши животы соприкасались без малейшего зазора. Наконец-то...

— Мы стали одним целым.

Йохан, который до этого лишь пристально смотрел на меня сверху вниз, вдруг крепко, до хруста в костях, обнял меня и осыпал страстными поцелуями.

— М-м, ха-а...

— Ох...

Скрип-скрип.

— А, а, ах-х...

Он начал двигаться. Снаружи его движения казались едва заметными и медленными, но внутри меня словно орудовали огромной дубиной, ворочая и толкаясь во все стороны.

Когда он выходил, казалось, что моя плоть тянется за ним, а когда входил — будто твёрдый кол пронзает меня насквозь. С этого момента радость начала угасать.

Страшно.

Это было несравнимо страшнее и страннее, чем с пальцами. С пальцами удовольствие нарастало, а с членом приятные ощущения никак не хотели появляться.

Почему все так сходят с ума по этому пугающему занятию? Я думала, что пойму, когда попробую, но чем дальше, тем меньше понимала.

— Н-н, ах...

Но сказать, что мне расхотелось, я не решалась. Я лежала под Йоханом, постанывая и ожидая, когда же закончится это страшное действо.

— Люблю тебя. Я люблю тебя.

Йохан начал снова и снова шептать мне на ухо слова любви, целуя. От этих сладких, как мёд, слов страх растаял.

Мужчина, который меня любит, не сделает мне ничего плохого. Отбросив страх, что я могу сломаться, я решила полностью довериться ему.

— Ха...

Стоило моему напряжённому телу расслабиться, как произошло чудо. Знакомое щекочущее чувство, которое я испытывала от пальцев, начало подниматься где-то ниже пупка. Но теперь, благодаря толщине, с которой не могли сравниться пальцы, оно давило на все стенки внутри, делая ощущения гораздо более интенсивными.

От предвкушения того, что я снова увижу рай, сердце забилось быстрее.

— Ах, как хорошо...

Я невольно пробормотала это, погружаясь в экстаз, и в этот момент горячее, возбуждённое дыхание, похожее на бычье, обрушилось на мою шею вместе с поцелуем.

— Тебе тоже, ах, хорошо?

Спросила я. Йохан поднял голову от моей шеи. Прижавшись своим горячим лбом к моему и ни на секунду не прекращая движений бёдрами, он посмотрел на меня взглядом, пьяным от наслаждения.

Ответ читался в его глазах, но я хотела услышать его голос. Я снова поторопила его с ответом, и Йохан прошептал сладким голосом, прерывисто дыша:

— Ты говорила, что видела рай. Теперь и я его вижу.

Я могу подарить ему рай. Переполненная радостью, я крепко обняла Йохана.

Скрип-скрип-скрип-скрип.

— А, х-х, Йохан, а, а, ах-х!

Йохан начал двигаться ещё энергичнее. Хлюпающие звуки соприкосновения наших тел смешивались с моими бесстыдными стонами, эхом разносясь по чердаку.

«Так нас и на улице услышат».

Я хотела закрыть рот, но не получалось. Его толчки становились всё размашистее, он входил и выходил всё грубее. Каждый раз, когда он с скрежетом проходился по стенкам влагалища, выходил почти полностью, а затем, не давая передышки, вонзался до упора, я теряла рассудок и билась в конвульсиях.

— Ох!

И снова приходила в себя, чтобы тут же потерять рассудок. Каждый раз, когда он хватал меня и вбивал себя в меня, моя грудь сильно тряслась, и напряжённые соски безжалостно тёрлись о грубую ткань пижамы.

— М-м...

Было больно от трения, но я не могла даже пожаловаться.

Шлеп!

— Ха!

В моменты, когда Йохан вбивал свой член в меня до самого основания, у меня перехватывало дыхание, и я снова теряла связь с реальностью.

Что же там, на этом лобке?

Каждый раз, когда низ живота Йохана с глухим звуком ударялся о мою промежность, меня пронзала острая боль и головокружительное удовольствие одновременно. Я цеплялась за мужчину, который толкал меня к вершине, то рыдая, то смеясь в экстазе.

— А, ах, Й-Йохан, а-а-ах!

И, наконец, настал тот момент, которого я так ждала. Перед глазами потемнело, тело словно рухнуло в бездну, а затем мир вспыхнул ослепительно белым светом, и я взмыла вверх. Это был оргазм.

— А-а...

Удовольствие, добытое через боль. Это было похоже на рай в самом сердце ада.

Теперь я поняла, почему Бог, даровав похоть как подарок, назвал её грехом и запретил предаваться ей бездумно. Видимо, Он имел в виду, что не стоит слишком часто открывать врата в рай.

— Ещё, ещё, ещё.

Ведь найдутся такие глупые люди, как я, которые будут цепляться за этот рай и не захотят его покидать.

Задыхаясь, я умоляла Йохана продолжать. И он не останавливался.

— Дэйна, люблю тебя. Люблю. Люблю тебя.

Глядя на меня, пребывающую в раю, он изливал на меня слова любви вместе со слезами.

— Запомни, что мужчина, подаривший тебе любовь, — это я.

Было странно, что Йохан плачет и умоляет не забывать его, но в пучине удовольствия, заставившего меня забыть даже собственное имя, я не придала этому значения.

— Нет. Не запоминай.

Даже когда он внезапно грубо выдернул из меня член и отказался от своих слов, я лишь с сожалением смотрела на медленно закрывающиеся врата рая.

Пусто.

Место, где он был, опустело. Ощущение того, как густая жидкость вытекает из меня по ставшему пустым проходу, было пугающе отчётливым.

— О... Боже...

Йохан взывал к Богу, глядя на то, что творилось у меня между ног — зрелище, которое Богу точно не стоило бы показывать.

— Что я наделал...

Видимо, в момент оргазма он не сдержался и кончил в меня. Судя по его раскаянию, он считал, что нам ещё рано заводить детей.

Но я думаю, сейчас самое время. Дети рождаются и во время войны. А эта глухая деревня, далёкая от фронта, — самое безопасное место, чтобы растить ребёнка.

«Наш ребенок, похожий на нас с Йоханом, будет таким милым. Я хочу поскорее взять его на руки».

Пока я переводила дыхание и не могла озвучить свои мысли, Йохан самовольно вытер меня своей рубашкой. То, что вытекло наружу, всё равно уже бесполезно, так что я позволила ему.

— М-м...

Но когда он попытался засунуть пальцы внутрь, чтобы вычистить семя, я не могла этого позволить. Я впервые свела ноги, которые были готовы раздвинуться перед ним в любой момент. Свернулась калачиком и задрожала.

— Мне холодно, Йохан.

Вдруг он снова накроет меня ватным одеялом?

К счастью, мои опасения были напрасны. Помолчав немного и глядя на меня сверху вниз, он лёг рядом и обнял меня. Я зарылась в его объятия, удовлетворенно вздохнула и спросила:

— Наша первая брачная ночь была такой же приятной?

Он все ещё держал это в руках? Я услышала звук падающей на пол скомканной рубашки, которой он вытирал меня. Только после этого он осыпал меня поцелуями и прошептал на ухо низким голосом, словно доверяя тайну:

— Это было время, которое я не забуду до конца жизни. Воспоминание, способное превратить даже ад в рай.

Раз уж этот сдержанный мужчина говорит такое, значит, это было действительно волшебно? Лучше, чем сегодня? Я хотела расспросить подробнее, но в объятиях Йохана было так тепло. Сон сморил меня.

— Приятных снов.

— И тебе, любимый.

— Любимая...

Засыпая под все ещё гулкий стук его сердца, звучавший как колыбельная, я почувствовала облегчение.

Теперь и мы — обычная пара.

***

В пылающий очаг была брошена ткань, испачканная кровью и семенем. Доказательство того, что, ослепленный похотью, он нарушил обет воздержания и осквернил невинную деву, мгновенно обратилось в чёрный пепел.

Но даже если улики сгорят, грех не исчезнет. Руки мужчины, стоящего на коленях на холодном полу, дрожали, сжимая чётки с отломанным краем креста.

— Не лги. Не прелюбодействуй.

Сквозь стиснутые зубы вырвался голос, полный муки:

— ...Не возжелай жены.

Глава 12

— Лизе, у тебя что-то хорошее случилось? Вся цветёшь и пахнешь, как спелый персик.

Это я слышу в последнее время от всех женщин в деревне вместо приветствия.

— А вот Йохан сохнет на глазах, как старое дерево.

И это тоже добавляют.

— Смотри, загоняешь мужа до смерти, вдовой останешься. Если не хочешь потом ночами выть от тоски и ласкать себя сама, сбавь обороты.

Соседка сверху, знающая нашу ситуацию, советует «сбавить обороты» с Йоханом, но это не так-то просто. Да и не кажется мне, что он сохнет из-за меня.

В последнее время, просыпаясь посреди ночи или на рассвете, я часто видела Йохана бодрствующим. Он стоял на коленях, сжимая в руках чётки, и молился.

Он и так был набожным, но теперь его молитвы стали чаще и длиннее. Я спрашивала, не случилось ли чего, но он отвечал, что ему просто не спится.

В любом случае, он действительно мало спал и заметно осунулся.

«Надо кормить его получше».

Я стала чаще ходить в лес за съедобными травами и кореньями, доила корову и взбивала масло при любой возможности.

«Не знал, что ты такая худенькая под одеждой...»

Это сказал Йохан на следующее утро после той ночи, когда я в порыве страсти сбросила с себя кардиган и пижаму. С тех пор на нашем столе не переводились мясо и жирная пища.

Наш стол стал богатым как никогда, но сегодня вместо того, чтобы насытить желудок, мы первым делом занялись насыщением моего «нижнего рта» прямо на этом столе.

— Ах, н-н, Йохан, ах, там!

Всё началось с пустяка. Йохан, как обычно, принёс охапку полевых цветов, чтобы украсить наш скромный ужин, а я в благодарность поцеловала его.

Всегда всё начиналось с такой мелочи. Достаточно было встретиться взглядами или случайно коснуться друг друга, как вспыхивал огонь.

— Ах, ха-а, м-м... Боже... как хорошо...

Теперь я прекрасно понимала, почему жители деревни вели себя как похотливые звери. Познав это удовольствие, я и сама превращалась в такого зверя.

Хотя правильнее будет сказать, что огонь вспыхивал во мне. Йохан-то оставался прежним.

Хотя нет. Не совсем прежним. Теперь он не отталкивал меня, когда я просила.

Если я умоляю, он соглашается. Но сам никогда не предлагает. И когда я начинаю приставать, он поначалу всегда выглядит так, словно ему это не по душе.

Но стоит начать, и он, как и я, теряет голову от удовольствия.

Однажды я спросила его: «Ты же тоже любишь заниматься со мной любовью, почему тогда не хочешь?» А он ответил вопросом на вопрос:

«Разве я не кажусь тебе жалким или отвратительным, когда забываю, что я человек, и становлюсь зверем, движимым одной лишь похотью?»

Я не могла понять его тревог. Это же так волнующе, когда такой благопристойный, почти святой мужчина теряет рассудок и превращается в похотливого зверя только ради меня.

«Почему ты так думаешь?»

«Ты самая чистая и невинная в мире, а я, как животное, вожделею тебя и трусь о твоё тело...»

Йохан вспоминал себя в такие моменты с тем же выражением отвращения, с каким смотрел на женщин, домогавшихся его.

«Йохан, это я должна так говорить».

Ведь это я вешаюсь на него, когда он сопротивляется или не хочет, и чувствую себя при этом похотливой сучкой, что мне самой противно.

«Значит, я тоже кажусь тебе жалкой и отвратительной, когда пристаю к такому благородному мужчине, как ты?»

«Вовсе нет. Ты всегда прекрасна».

«И ты тоже. Ты так любишь меня, что я не могу сдержать ответных чувств».

Тогда Йохан крепко обнял меня, словно тоже не мог сдержать чувств от моей «прекрасности», но, почувствовав, как моё тело разгорячилось, снова замер и сказал:

«Но любовь ли это... Кажется, будто мы просто удовлетворяем животные инстинкты...»

«Йохан, ты хочешь делать это с другими женщинами?»

«Нет. Никогда».

Йохан поморщился, словно услышал самую ужасную вещь на свете.

«Тогда при чем тут животные инстинкты? Если хочешь только любимую женщину — это проявление любви».

Йохан кивнул, соглашаясь. Но даже признав, что секс — это любовь, он никогда не набрасывался на меня первым.

Конечно, если не считать моментов, когда я сама задирала юбку — тогда он менялся в лице.

А иногда, очень редко, он действительно превращался в зверя, ведомого одними инстинктами. В такие моменты, даже если я плакала и говорила, что мне страшно, он не отпускал меня, кусал, сосал и вбивался в меня всю ночь напролёт, словно хотел сожрать.

«Йохан, ах! Отпусти, отпусти меня!»

«Не отпущу. Теперь, ха-а, ты пойдёшь со мной в ад».

В те моменты я боялась Йохана, но мне не было неприятно. На следующее утро я просыпалась на удивление бодрой и счастливой, а Йохан стоял передо мной на коленях, как грешник, и молил о прощении.

«Вчера я сделал то, чего не должен был. Больше этого не повторится. В наказание я не притронусь к тебе некоторое время».

Какое же это наказание для тебя? Это наказание для меня!

Но стоило мне вечером лечь в постель голой, не укрываясь одеялом, как Йохан, не в силах смотреть на это, обнимал меня, и ему поневоле приходилось нарушать свой обет.

«Ах, Йохан, а, люб-блю, тебя, ах!»

«Ох, ха-а... Завтра принесу святой воды и окроплю тебя».

Может, я и правда дьявол, искушающий человека?

Даже этот набожный мужчина поддавался моим соблазнам за пределами спальни. Раньше я не понимала людей, совокупляющихся где попало, как звери, но теперь понимаю.

Первый раз, когда я взяла член Йохана в рот, был в конюшне. Я подкралась к нему, когда он складывал свежее сено, и набросилась. Йохан в панике пытался меня остановить, но в итоге уложил на стог сена и сам занялся мной орально.

В соседнем стойле на нас пялилась лошадь, а снаружи доносился голос хозяйки, зовущей меня. Этот секс, совершенный в спешке, словно мы были преступниками, стал самым возбуждающим в моей жизни.

Йохан клялся, что больше никогда не совершит такого аморального поступка, но стоило мне задрать юбку, как он становился лжецом.

Однажды хозяйка застукала нас в сарае, когда голова Йохана была у меня под юбкой. С того дня слухи о гомосексуальности Йохана в деревне исчезли без следа.

«Хорошо, что мой муж не любит мужчин, но кто такая Дэйна?»

Иногда, на пике наслаждения, Йохан шептал имя «Дэйна» грустным голосом.

«Кто такая Дэйна?»

В деревне не было женщин с таким именем.

«Может, первая любовь Йохана?»

Но имя «Дэйна» не хайландское. Может, это женщина другой национальности, которую он любил, но с которой ему пришлось расстаться, и теперь он представляет её на моем месте?

Я мучилась догадками, пока однажды не набралась смелости спросить:

— Кто такая Дэйна?

Йохан спросил, где я услышала это имя, и заявил, что никогда его не произносил. Сказал, что мне почудилось в порыве страсти.

Но, судя по тому, как он побледнел, услышав это имя, он лгал.

Было неприятно, но я не стала допытываться. После этого я больше не слышала имя «Дэйна» во время секса, да и женщины с таким именем поблизости не наблюдалось.

«И вряд ли он с ней спал».

Я решила не копаться в его прошлом ещё и потому, что Йохан явно плохо знал женское тело.

Я тоже плохо знала своё тело. Поэтому, когда мы с Йоханом, блуждая впотьмах, случайно находили что-то, от чего искры сыпались из глаз, мы радовались, как дети, нашедшие клад в лесу.

Однажды, исследуя свои «джунгли», я действительно нашла сокровище. Во время оргазма я замечала, что где-то в промежности что-то пульсирует, как сердце. Я случайно коснулась этого места, и меня пронзило такое острое наслаждение, что я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Сначала было страшно, но потом мне всё время хотелось повторить. Постепенно я научилась получать удовольствие: если смочить это место или поглаживать через тонкую плёнку слизистой, было очень приятно. А лучше всего — тереть там, когда Йохан входит в меня и двигается. Оргазм накрывал гораздо быстрее и мощнее. Несколько раз я чуть не теряла сознание от удовольствия.

Чмок, чмок.

— М-м... быстрее...

На самом деле, ласкать языком этот бугорок ещё приятнее, чем пальцем. Это мы выяснили в тот день, когда я ублажала Йохана ртом, а он сделал то же самое для меня.

— Ха-а! Ах, Йохан!

Вот и сейчас Йохан, усадив меня на стол, занимался именно этим.

Глава 13

— Ах, н-н-н!

Я снова кончила, сжимая голову Йохана бёдрами и задыхаясь от наслаждения. Это никогда не надоедает. Но мой клитор, уставший от долгих ласк, немного потерял чувствительность, и ощущения были уже не такими острыми, как в начале.

«Теперь я хочу, чтобы он приласкал и здесь...»

У меня есть ещё два чувствительных места, которые Йохан может поласкать ртом. Я опустила взгляд на грудь, все ещё целомудренно скрытую под белой блузкой.

Когда мы только начали возобновлять близость, я всегда оставалась одетой. Каждый раз, когда он двигался надо мной, моя грудь тряслась, и соски болезненно тёрлись о грубую ткань.

В конце концов, не в силах больше терпеть боль, я сама стягивала одежду, обнажая грудь. Я массировала покрасневшие, натёртые соски пальцами, и только тогда могла расслабиться.

Открыв глаза, я увидела, что Йохан замер и смотрит на меня сверху вниз. Его лицо было таким же красным, как и мои соски. В его дрожащих глазах читался шок, но он не мог отвести взгляда от моей груди, которую я сжимала руками.

Я знала, о чем он думает, глядя на меня такими глазами. Ему хотелось потрогать, попробовать на вкус. Но почему он этого не делает?

Я твоя жена, моё тело принадлежит тебе. Делай с ним что хочешь.

Но он всегда подавлял свои желания и терпел. Пока я сама не начинала его соблазнять.

«Мне больно от трения ткани».

«А... мазь...»

«Ты не мог бы полизать?»

Внешне Йохан колебался, но та его часть, что была внутри меня, тут же согласно кивнула. Я почувствовала, как его член стал ещё тверже и больше, выдавая его возбуждение.

Йохан, сгорая от смущения, медленно наклонился и осторожно лизнул кончик моей груди. Ощущение мягкого языка и горячего дыхания на соске было головокружительным. Даже сейчас, вспоминая тот момент, у меня сердце готово выпрыгнуть из груди, а внизу живота становится влажно.

Поэтому мои руки сами тянутся расстегнуть одежду. Блузка натянута так туго, что готова лопнуть, и пуговицы вылетают с громким стуком: тук, тук.

Йохан, который целовал внутреннюю сторону моих бёдер, все ещё дрожащих от непрекращающегося оргазма, поднял голову, оценивая, готова ли я принять его снова.

Его взгляд упал на ложбинку груди, открывшуюся в расстёгнутой блузке, и его дыхание, касающееся моих ног, стало тяжелее. А когда я стянула блузку с плеч...

— М-м...

— Ах...

Не успели соски показаться наружу, как тут же исчезли в его рту. Он захватил их глубоко, вместе с ореолами, и начал жадно сосать, словно пил молоко. Это было ничуть не больно, а тянущее, покалывающее ощущение приносило лишь восторг.

«Стало еще лучше».

Мой муж до потери моей памяти явно не имел опыта с женской грудью. В первый раз он лизал и посасывал очень осторожно, но так долго мучил одно и то же место, что на следующий день на сосках появились корочки.

Мне было так хорошо, что я не говорила, что мне больно. Честно говоря, я и боли-то не чувствовала.

После того неловкого инцидента Йохан наловчился и больше не ранил мои соски. А способов доставить мне удовольствие у него становилось всё больше.

Он обвивает языком твёрдый, набухший сосок и перекатывает его во рту. Надавливает на него, погружая в мягкую плоть, а затем кончиком языка щекочет расплющенную вершинку.

— Ах! М-м...

Делая это, Йохан внимательно следит за тем, как меняется моё лицо, чувствует, как сжимаются мои мышцы вокруг его пальцев. Он быстро учился, запоминая, какие движения языка доставляют мне наибольшее наслаждение.

— Н-н-н... ах...

Чмок, чмок, чмок.

Вскоре Йохан, заразившись моим возбуждением, тоже теряет контроль. Началом служит момент, когда он оставляет следы зубов на ореоле.

— Ах, ха-а...

Мой муж сосёт мою грудь, и это наполняет меня странным чувством удовлетворения. А когда он начинает мять и сжимать её руками, я просто не знаю, куда деться от счастья. Ведь это те редкие моменты, когда Йохан теряет самообладание из-за меня.

Присосавшись к одной груди так, что слышно причмокивание, другую молочно-белую грудь он жадно сжимает своей загорелой от работы рукой. От одного этого зрелища у меня внутри всё вспыхивает.

— М-м...

Два пальца Йохана без устали двигаются внутри меня, но этого уже недостаточно.

— Йохан...

Я коснулась стопами его паха. Потёрла затвердевший бугор через ткань брюк ногой в носке...

— Ха-а, ах...

Йохан, тяжело дыша, оторвался от моего распухшего соска.

— Суп остынет.

Он убрал мои ноги со своего паха и выпрямился.

Это было так в стиле Йохана. Он может быть зверем, ведомым инстинктами, но стоит мне захотеть продолжения, как к нему тут же возвращается рассудок.

Йохан склонен к ласкам, но избегает самого акта. Однажды, устав от того, что он каждый раз доводит меня до оргазма, но не идёт дальше, я спросила:

«Йохан, почему ты не занимаешься со мной любовью по-настоящему?»

«Если это не любовь, то что же мы тогда делаем?»

«Я имею в виду, почему ты не делаешь того, что принесло бы удовольствие и тебе?»

«Мне сейчас так хорошо, что я едва держусь, ха-а...»

Меня раздражало, что он прекрасно понимает, о чем я, но притворяется непонимающим и уходит от ответа.

«Я спрашиваю, почему ты не вставляешь это в меня и не двигаешься?»

Я сказала это, сжав его каменный от возбуждения член рукой. Йохан тогда страшно смутился и покраснел.

«Мне было хорошо, а тебе разве нет? Я что-то делаю не так?»

«Не говори так. Ты не продажная женщина. Тебе не нужно стараться удовлетворить меня. На самом деле, каждый раз с тобой мне настолько хорошо, что это даже становится проблемой».

«Проблемой? Почему?»

«Я боюсь... что ты забеременеешь».

Я испытала облегчение, узнав, что дело не в отсутствии удовольствия. Но что плохого в беременности?

«Йохан, если Господь пошлёт нам ребёнка, я с радостью приму его в любой момент».

Наоборот, я очень расстроилась, когда через несколько дней после той ночи, когда он кончил в меня, у меня начались месячные.

Я хочу ребенка.

Пусть нам немного не хватает, но мы не голодаем; пусть одежда не самая лучшая, но мы не ходим в лохмотьях; у нас нет своего дома, но есть крыша над головой. И самое главное — здесь мирно.

Но Йохан никак не поддавался. Твердил, что подумаем об этом, когда вернёмся домой.

Но наш родной город, скорее всего, разрушен ещё сильнее, чем здесь. И если наши семьи, о судьбе которых мы ничего не знаем, не богачи, то и там мы будем нищими. Возможно, в разорённом городе будет даже тяжелее, чем здесь.

Я не могла понять Йохана.

— Давай сначала поедим.

Йохан и сегодня отказался от продолжения, вытер тыльной стороной ладони мокрые губы и застегнул мою блузку. Мгновенно превратился обратно в благопристойного джентльмена.

Но до полного успокоения ниже пояса ему было ещё далеко. Я провела рукой по внушительному бугру на его брюках и взмолилась:

— Если ты дашь мне сначала «поесть» это, я съем за ужином всё, что ты скажешь, до последней крошки.

Для меня, с моим плохим аппетитом и маленьким желудком, это была смелая сделка. И очень заманчивая для мужа, который больше всего переживал из-за того, что я мало ем и не набираю вес.

— Правда?

— Конечно. Разве я когда-нибудь нарушала обещание, данное тебе?

— Тарелка супа, два куска хлеба, шесть ломтиков салями и сыра размером со сливу.

От одного перечисления мне стало дурно и показалось, что я уже наелась, но я тут же кивнула.

— Съем всё, что дашь.

— Хорошо. Тогда...

Йохан расстегнул брюки и достал свой член. Он был таким длинным, что не поместился бы даже в моих ладонях, способных закрыть лицо, и таким тяжёлым на вид, что действительно напоминал огромную палку тёмной салями.

Мысль о том, что сейчас я это «съем», вызывала чувство сытости до отвала, но в то же время — невыносимый голод. Аппетит пропадал при мысли о шести кусках салями, но при виде этого огромного куска плоти у меня потекли слюнки, и я сглотнула, предвкушая, как заглотну его целиком.

Йохан, наблюдавший за мной сверху вниз, тоже сглотнул, его кадык дёрнулся. Он притянул меня к себе и поцеловал.

После короткого поцелуя он вложил свой член мне в руку. Оторвавшись от моих губ, он одной рукой обнял меня, а другой сдвинул все, что стояло на столе, в сторону.

Тем временем я с жаром ласкала ствол, горячий, как свежеиспечённый хлеб. У хорошо поднявшегося хлеба корочка трескается. На его переполненном кровью члене тоже отчётливо проступали вздувшиеся вены и напряжённые мышцы, готовые вот-вот лопнуть.

Глава 14

«Как он может быть таким спокойным, когда я так возбуждена?»

Выдержка Йохана поистине удивительна. Видимо, украв мое сердце, он прихватил заодно и мою выдержку.

Даже когда я сжимала и ласкала его самое чувствительное место, Йохан не спешил. Он спокойно убрал всё со стола, хотя покрасневшая от возбуждения головка его члена уже источала прозрачную смазку в мою руку.

Я так распалилась от этого зрелища, что прижалась соском к этой влажной плоти, и только тогда Йохан вздрогнул.

— М-м, Йохан...

— Почему ты такая нетерпеливая?

Его тон был строгим, но губы улыбались. А глаза говорили, что он без ума от меня. Как же тут не быть нетерпеливой?

Йохан осыпал моё лицо поцелуями и только после этого уложил меня на стол. Поднял мои ноги и положил их себе на плечи.

Юбка задралась до пупка, и прохладный воздух коснулся кожи между ног. Но как только я вздрогнула, горячая головка нежно ткнулась в мою промежность. Теперь причина моей дрожи изменилась.

«Сейчас этот столб плоти войдёт в меня, начнёт трясти и ворошить все внутри...»

В моем воображении Йохан уже вбивался в меня, как зверь, но настоящий Йохан лишь неподвижно стоял между моих ног.

Он смотрел на меня сверху вниз, и выражение его лица сильно отличалось от того, что было мгновение назад. Он выглядел испуганным. Словно хотел отступить в последний момент.

— Если будешь морить голодом здесь, то и тут останешься голодным.

Я коротко пригрозила, указав сначала на свой низ, а потом на его рот.

— Ох... Боже...

Этот набожный мужчина призвал Господа и начал входить в меня.

— Ах! М-м...

— В тебя точно вселился дьявол...

— Глубже, ах! Да, там, ха, хорошо. Так хорошо...

— Я, тот, кто с радостью поддаётся дьяволу, вместо того чтобы изгнать его, — вот кто одержим, ах...

Стоило мне пару раз сжать мышцы и качнуть бёдрами, как Йохан забыл о дьяволах и богах и начал двигаться в ответ.

Хлюп-хлюп-хлюп.

Скрип-скрип-скрип.

Стол скрипел в такт шлепкам наших тел, словно готовый сломаться. А когда Йохан толкался особенно сильно, ножки стола скрежетали по деревянному полу, сдвигаясь с места.

— А, а-а, ах-х...

Мои стоны становились такими же быстрыми и грубыми, как и звуки нашего соития. Всё из-за того, что движения Йохана стали яростными.

Дзинь.

Даже чётки, всегда аккуратно лежавшие в кармане его брюк, не выдержали этой бешеной скачки и упали на пол.

— Ах, а, ха-а!

Не в силах вынести внезапно нахлынувшее удовольствие, я сжала свою трясущуюся грудь и выгнулась. Каждый раз, когда головка члена ударялась о шейку матки, заставляя меня кричать в экстазе, Йохан притягивал меня к себе и вбивался ещё глубже.

Мой муж всё-таки странный.

Ниже пояса он был зверем, спаривающимся с самкой, но выше пояса всё еще напоминал монаха. Он смотрел на меня, превратившуюся в самку из-за его члена, грустными глазами и бормотал сквозь сбивчивое дыхание:

— Ха-а, так нельзя...

И сегодня, занимаясь любовью с женой, он говорил непонятные вещи.

— Ты делаешь из меня мужчину.

Тогда докажи, что ты мужчина. Сделай мне ребенка.

— Йохан, а-а-ах!

В момент оргазма я широко раздвинула ноги, обхватила его талию и притянула к себе. Член, который наполовину вышел, вонзился в меня до самого основания. Я сжала его как можно ближе к матке, словно пытаясь выжать до капли. Теперь даже этот монах не сможет сдержаться.

— Ах... постой!

— М-м, нет. Не вынимай.

Но каким бы монахом он ни был, он всё же мужчина, и он сильнее меня. Йохан легко разжал мои ноги, которыми я изо всех сил удерживала его, и выдернул член.

Семя брызнуло, попадая на бусины четок, лежащих на полу. Туда же упали и мои слезы.

— Почему... почему ты это делаешь?

В моменты оргазма я становлюсь уязвимой, словно обнажила не только тело, но и душу. Не в силах сдержать обиду, я заплакала. Йохан обнял меня, утешая, и прошептал на ухо:

— Люблю тебя. Я делаю это, потому что люблю.

Не могу понять, как можно любить и не хотеть ребёнка от любимой. Еще меньше я понимала, почему он тоже плачет. Но, несмотря ни на что...

— Я тоже тебя люблю.

Мы крепко обнялись и поцеловались, отчего стол сильно качнулся. Цветы незабудок, которые Йохан нарвал для меня, посыпались к нашим ногам.

Пока мы смотрели только друг на друга, забыв обо всем, время шло, и наступил конец весны — пора цветения незабудок.

***

Похоже, Йохану нравятся незабудки.

Он сказал, что нашёл холм, сплошь усеянный незабудками, и очень хочет мне его показать. В один тёплый солнечный день мы взяли выходной и отправились на пикник.

Холм был окрашен в синий цвет. Мы устроились под большим каштаном на вершине, откуда открывался вид на деревню.

Цветы, рассыпанные по траве, как голубые снежинки, были милыми и нежными. Я плела из них венки и кольца, украшала ими свою соломенную шляпку.

А Йохан, который позвал меня любоваться цветами, смотрел только на меня. Казалось бы, он видит моё лицо каждый день, мог бы и заскучать.

— Хочу, чтобы время здесь остановилось.

Судя по этим словам, Йохану тоже было хорошо.

Когда мне надоело возиться с цветами, мы досыта наелись пирогом с малиной, который испекли дома. Меня разморило, и я легла на траву, считая облака, похожие на овечек, но сон не шёл, стало скучно.

Я перевела взгляд на Йохана, сидевшего, прислонившись к дереву. Он читал книгу с потертыми краями.

Это был сборник стихов. Насколько я помню, эта книга была у него с самого начала. Раньше я не видела, чтобы он её читал, но в последнее время он часто открывал её.

Я села напротив него. Смотрела на него в упор, но Йохан был так погружен в чтение, что не обращал на меня внимания.

Смотри на меня, а не в книгу.

Я стала ревновать его внимание ко всему, что отвлекало его от меня. Положив подбородок на страницы книги, я умоляюще посмотрела на него.

Только тогда Йохан взглянул на меня. В его глазах читался вопрос: «Что-то случилось?» Я не решилась признаться, что ревную к книге, и глупо улыбнулась.

Он молча смотрел на меня, а затем протянул палец, которым перелистывал страницы, к моему лицу. Сухой кончик указательного пальца медленно скользнул от уголка губ вниз по нижней губе и нежно надавил на самую пухлую её часть. Я с готовностью вытянула губы и поцеловала его палец.

Йохан тут же убрал руку и отвёл взгляд, а затем перелистнул страницу пальцем, смоченным моей слюной. И снова уткнулся в книгу. Оказывается, он просто смочил палец, чтобы перевернуть страницу.

Жестоко.

Чем больше он меня игнорировал, тем больше мне хотелось его внимания. На этот раз я просунула голову между книгой и его коленями. Йохан от неожиданности поднял книгу, и я оказалась лицом к лицу с ним, совсем близко.

— Любимый, хватит читать, посмотри на меня.

Он тихо усмехнулся, словно моя ревность к книге была нелепой, но в глубине души, казалось, был доволен. Он крепко поцеловал меня, сжал в объятиях и снова и снова шептал мне на ухо «любимая».

— Тогда придётся заняться делом, где нужно смотреть только на тебя.

Я подумала, что он имеет в виду любовь, но ошиблась. Йохан достал из сумки карандаш и блокнот, сказав, что нарисует меня.

— Ты умеешь рисовать?

— Учился в детстве, но давно не рисовал. Не знаю, получится ли хорошо после такого перерыва. Так что не жди многого.

Он усадил меня так, чтобы фоном служили деревня и река, и начал водить карандашом, переводя взгляд с меня на бумагу. Мне стало любопытно, как у него получается, и я вытянула шею, пытаясь подсмотреть, но Йохан наклонил блокнот так, чтобы я не видела.

— Пока не смотри. И не шевелись.

Я-то хотела обниматься и целоваться. Чувствую себя обманутой. Но мне было так интересно увидеть себя глазами Йохана, что я послушно сидела и ждала.

Насколько я помню, я впервые позирую для портрета. Не знаю, как себя вести. Я поводила глазами и спросила:

— Мне улыбаться?

Если буду сидеть с напряжённым лицом, как сейчас, на рисунке это будет выглядеть смешно.

— Чтобы получилось красиво...

Спросила и поняла, что вопрос глупый. Конечно, надо улыбаться.

Но Йохан, продолжая быстро штриховать, покачал головой.

— Нет, ты красива, даже когда не улыбаешься.

— А...

Йохан бросил на меня быстрый взгляд и снова покачал головой.

— Не надо улыбаться специально.

— Я не специально.

Улыбка появлялась сама собой.

Крак.

Йохан замер, глядя на меня, и вдруг грифель карандаша сломался. Он достал перочинный нож, чтобы заточить карандаш, но вдруг остановился.

Глава 15

— Ах...

На кончике пальца, которым он держал карандаш, выступила капелька крови. В то же мгновение, забыв о его просьбе не шевелиться, я подалась вперёд. И взяла окровавленный палец в рот.

Если бы моей целью было только остановить кровь, я бы уже отпустила его руку.

Но даже когда вкус крови исчез, я продолжала сосать его палец, облизывать его языком и ласкать губами. Точно так же, как ласкала головку его члена.

— Ха...

Йохан, ошарашенно глядя на меня, выдохнул и покачал головой.

— Если бы прежняя ты увидела тебя сейчас, она бы, наверное, упала в обморок.

Прежняя я?

Йохан усадил меня обратно на место, оставив меня в недоумении. Я снова послушно застыла в позе модели, наблюдая за тем, как он рисует, но любопытство распирало меня.

— Говорить-то можно?

— Конечно.

— Какой я была раньше?

Йохан поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах появилась тёплая, ностальгическая улыбка — он явно смотрел не на меня, а в прошлое.

— Леди.

Ответ Йохана ошеломил меня.

— Ты сейчас лжёшь, чтобы мне было приятно?

— Клянусь Богом, это чистая правда.

— Серьёзно? Я?

— Ты была очень скромной и строгой.

— Да быть не может.

— Поэтому, когда ты поцеловала меня первой...

Йохан оборвал фразу на полуслове, покраснел и прочистил горло. Его взгляд скользнул по моей груди и тут же отпрянул. Я поняла. Он имел в виду тот случай, когда я пыталась наброситься на него в полупрозрачной сорочке.

— ...Представляешь, как я удивился.

Кажется, я начинаю понимать, почему Йохан тогда так растерялся и оттолкнул меня, почему говорил, что я пожалею.

Прежняя я была совсем другой.

«Боже мой. Леди вела себя как деревенская простушка...»

Но я не знаю, как ведут себя леди. Я думала, что потеряла только память, а оказалось, что потеряла саму себя.

«Вернуться к прежней себе... уже не получится».

Врач говорил, что память может вернуться со временем, но прошло уже полгода, а я ничего не вспомнила. Видимо, травма головы была слишком серьёзной.

Значит, я больше никогда не стану той леди. Та леди — это не я. Это другой человек.

Потеряв себя, я загрустила, но в то же время позавидовала той, прежней себе. Нет, я ревновала. Ведь именно ту, прежнюю, Йохан полюбил по-настоящему.

«Йохан любил леди. И любит меня, потому что я была ею».

От этой мысли... обручальное кольцо на безымянном пальце вдруг стало неудобным, словно я украла его у другой. Я неловко покрутила его.

— Что же делать? Йохан женился на мне, потому что любил прежнюю меня, а теперь я стала совсем другой...

Может быть, он хотел расторгнуть брак, но был слишком добрым, чтобы бросить меня. Может, поэтому он не хотел близости — ведь я уже не та женщина, которую он любил.

— Ты не стала другим человеком.

— Правда?

— Твоя способность лишать людей дара речи и твоя решительность остались прежними.

— Я такая?

Йохан сказал, что когда я шокировала полицейского заявлением о том, что возбужу мужа прямо здесь, он, конечно, смутился, но в то же время узнал во мне прежнюю Лизе.

— Неужели я и раньше вытворяла такое?

— Ну, конечно, вульгарных вещей ты не говорила...

Он рассказал, что когда я работала медсестрой, один солдат начал приставать к медсёстрам, обращаясь с ними как с девками из таверны, и я дала ему отпор. Я даже влепила пощечину этому детине, который был на голову выше меня.

— Ого... Значит, раньше я была храброй.

Сначала я восхитилась собой, но потом снова поникла. Йохан, заметив это, сказал:

— Но мне нравится и нынешняя ты.

Может, Йохан по доброте душевной снова лжёт мне во спасение? Я, не поднимая головы, скосила на него глаза и спросила:

— Можешь поклясться Богом и в этом?

Зря я спросила. Йохан посмотрел на меня растерянно и тихо вздохнул. Наверное, я слишком назойлива. Так можно и разлюбить.

— П-прости...

— Любимая.

— А?

— Я люблю тебя настолько, что даже если бы ты убила меня, я бы умер с радостью. Даже зная, что Бог уготовил мне ад за эту любовь, считая её грехом.

Любит, даже если убью? Но зачем мне его убивать? Видимо, он хотел сказать, что любит меня, что бы я ни сделала и какой бы я ни была.

— Йохан...

— Сядь смирно.

Я хотела броситься к нему с поцелуями, но Йохан поднял карандаш, жестом останавливая меня. Я снова замерла, и он продолжил рисовать. Шевелиться нельзя, но говорить-то можно.

— Тогда что именно тебе во мне нравится сейчас? Почему?

— Хм...

Йохан на мгновение задумался.

— Ты искренняя, но при этом очень стеснительная, у тебя богатое воображение, которое иногда заводит тебя в самые неожиданные дебри...

— Это точно комплименты?

Йохан тихо рассмеялся в ответ на мое возмущение.

— Мне нравится, что ты напоминаешь себя в детстве. Я ведь влюбился в тебя именно тогда и до сих пор не могу разлюбить.

Значит, Йохан влюбился не в идеальную леди, а в такую же незрелую и несовершенную меня, как сейчас? Причина для ревности к прошлому исчезла.

— Так мы знакомы очень давно?

После долгих уговоров я наконец услышала историю нашей первой встречи.

Оказывается, он впервые увидел меня в лесу, где так же цвели незабудки.

— Ты увидела меня, испугалась и убежала. Исчезла в лучах света.

И в тот момент Йохан подумал, что я фея незабудок.

— Так вот почему ты назвал меня феей незабудок?

Йохан заметно смутился и кивнул.

— В темном лесу, именно в тот момент, когда наши взгляды встретились, на тебя упал луч света. И твои глаза были такого же цвета, как незабудки.

У меня глаза цвета весеннего неба, но в темноте, если на них падает свет, они могут казаться голубыми с легким фиолетовым оттенком.

Йохан был первым, кто сравнил их с лепестками незабудки.

— Но потом я снова встретил тебя, когда вернулся домой. И понял, что ты не фея, а человек. Я был так рад.

— Значит, ты уже тогда в меня влюбился?

Он снова смущенно кивнул. Удивительно.

— Я думала, это я влюбилась в тебя первой и бегала за тобой хвостиком.

Ведь именно так я веду себя сейчас.

— Вовсе нет. Наоборот. Ты просто стояла, а все мальчишки в светском обществе... то есть, в округе, влюблялись в тебя и бегали за тобой. Парня вроде меня ты бы даже не заметила.

— Но в итоге я тебя заметила, раз приняла твое предложение.

Йохан не рассказал, как именно он привлек мое внимание и почему я отвергла толпу поклонников ради него.

«Так интересно...»

Мы говорили о том, как полюбили друг друга, но почему-то в его глазах была такая грусть, что я не решилась расспрашивать дальше.

В любом случае, я — первая любовь Йохана. И единственная женщина, которую он любил.

«Значит, мне действительно показалось, что я слышала имя Дэйна».

Честно говоря, это имя не давало мне покоя. Но после слов Йохана причин для беспокойства не осталось.

— Ну вот, готово.

Йохан аккуратно вырвал страницу из блокнота и протянул мне. Увидев готовый портрет, я не могла сдержать восхищения.

— Ого... Ты действительно умеешь всё.

Рисунок был настолько хорош, что если бы Йохан сказал, что он художник, а не учитель, любой бы поверил.

Хотя он рисовал недолго, Йохан передал всё с невероятной точностью и нежностью: от моего характерного мягкого изгиба глаз до мелких складочек на губах.

Женщина на рисунке была определенно мной, но в то же время не совсем. В нарисованной мне чувствовалось благородство и изящество богатой леди.

— Ты нарисовал меня слишком красивой.

— Рисунок красив, потому что красива ты.

— Йохан...

— На самом деле, ты красивее моего рисунка. Я рад, что тебе понравилось, но сам я недоволен. Потренируюсь еще и в следующий раз нарисую так же красиво, как ты есть на самом деле.

— Йохан... Ты лжец.

Мои слова застали его врасплох.

Глава 16

— Что-то я соврал...

— Что я не бегала за тобой хвостиком?

— А... это чистая правда.

— Но как можно не влюбиться в такого мужчину, как ты?

Он говорит такие вещи, от которых сердце замирает, с самым невинным видом. У Йохана есть эта ужасная привычка — нечаянно попадать прямо в женское сердце.

— Даже если прежняя я была самой благовоспитанной леди, уверен, она сходила по тебе с ума так же, как и я сейчас.

Почему-то я снова потянулась к Йохану, на чьём лице появилась грустная улыбка, обхватила его щеки ладонями и поцеловала. Он замер на мгновение, но вскоре начал отвечать на поцелуй.

В итоге мы занялись любовью прямо на поле незабудок. В память о том времени года, когда мы полюбили друг друга.

После этого я заснула, положив голову на колени Йохану и укрывшись прохладным весенним ветерком. И мне приснился очень яркий сон.

Во сне я была в том возрасте, когда уже не ребёнок, но ещё не взрослая. Не знаю, что я там делала, но я неловко стояла на склоне в глубине леса, сжимая в руке букетик незабудок.

Шурх. Топ-топ.

Послышались шаги сверху. Я невольно подняла голову и встретилась взглядом...

С красивым мальчиком моего возраста, у которого были чёрные волосы и зелёные глаза.

— Ах!

От испуга я дёрнулась, и нога соскользнула.

Плюх!

Я в мгновение ока скатилась по склону и плюхнулась в мелкий ручей. Мальчик бросился вниз, чтобы помочь мне. Но мне было так стыдно за свой мокрый, совсем не подобающий леди вид, и так страшно перед незнакомцем, что я вскочила и убежала.

Сон, который был лишь пугающим и неловким, в момент пробуждения стал таким радостным, что сердце готово было выпрыгнуть из груди. Ведь это могло быть не просто сном, а воспоминанием! Вдруг я вспомнила тот самый момент нашей первой встречи, о котором рассказывал Йохан?

Хотя, может, это просто плод моего воображения, подсознание нарисовало картинку, услышав рассказ Йохана.

Ведь в моем сне был персонаж, которого не было в истории Йохана.

Мальчик.

Тот мальчик, что пытался меня поймать, и ещё один, тоже черноволосый, стоявший в шаге позади него и смотревший на меня точно такими же глазами.

Они были очень похожи, различалось только выражение лиц.

Кто из них Йохан?

Я даже подумала, не близнецы ли они, но это было невозможно. Йохан говорил, что у него есть только старший брат, который намного старше его.

Значит, это всё-таки игры разума.

Но даже если это лишь фантазия, сон был чудесным.

Было бы ещё чудеснее, если бы я действительно могла вспомнить нашу первую встречу.

***

Наступило лето.

Даже в палящий зной война и не думала заканчиваться. Наоборот, ситуация на фронте изменилась не в нашу пользу, и Хайланд, вернувший было свои границы, снова потерял северо-западные территории.

Даже наша горная деревушка, далёкая от фронта и безопасная, стонала от ужасов войны. Всё чаще вместо писем с поцелуями приходили извещения о гибели с армейскими жетонами внутри.

Некоторым повезло вернуться живыми. Раненых, которые больше не могли держать оружие, отправляли домой. Хотя с какого-то момента число дезертиров, вернувшихся самовольно, превысило число раненых.

Церковь стала домом слез и стенаний, где каждый день проходили похороны без тел. Но сегодня, впервые за долгое время, церковь наполнилась слезами радости и смехом.

— Дорогие братья и сестры, мы собрались здесь сегодня, чтобы отпраздновать священный союз Пауля и Анны.

Сегодня местный парень, вернувшийся с ранением, женился на своей подруге детства, с которой они были обручены. Вся деревня собралась в церкви, чтобы искренне поздравить жениха и невесту и послушать слова священника.

— Любовь — это свет, который освещает нам путь во тьме...

Я глубоко прониклась этими словами и тихо прошептала «Аминь». Для меня, потерявшей себя и блуждающей во тьме, любовь Йохана была единственным путеводным светом.

Я повернулась к своему «свету», сидящему рядом. Йохан почему-то не смотрел на священника, а сидел, опустив голову.

Я протянула руку и накрыла его ладони, сложенные на коленях.

— Любовь не терпит лжи...

Но стоило мне попытаться переплести пальцы, как Йохан отдёрнул руку.

— Господь смотрит.

Но ведь я взяла его за руку не с грязными мыслями. Впрочем, Йохан, который в церкви превращался в настоящего монаха и избегал даже встречаться со мной взглядом, вполне мог испугаться.

— Йохан, что с тобой?

Мой вопрос касался не того, почему он отверг мою руку. А того, почему у него лицо такое печальное, словно он пришел на похороны.

— У тебя плохой вид.

— Ничего страшного.

Ложь.

— О чем ты думал?

Йохан не ответил. Не знаю, о чем он думал, но я решила отвлечь его и специально заговорила бодрым шёпотом:

— Они такая красивая пара, почти как мы, правда?

— ......

— Анна сегодня просто цветок. Йохан, я тоже была такой же красивой, как Анна, на нашей свадьбе?

Сколько бы я ни щебетала, Йохан молчал, глядя на сжатые в руке чётки. И только потом наконец заговорил.

— Ты была прекрасна. Так, что у меня сердце болело.

Теперь даже его голос звучал так, будто он оплакивал покойника.

— Наша свадьба была грустной?

Только тогда Йохан поднял голову и посмотрел на меня.

— Нет, конечно нет.

Это было похоже на ложь. Хоть он и улыбнулся, приподняв уголки губ, его глаза все ещё были печальными.

— Родители были против нашего брака? Или на свадьбе случилось что-то плохое? Неужели во время церемонии началась бомбёжка, и я стала такой? Поэтому ты грустишь?

— Нет, не в этом дело...

Йохан, упорно молчавший на мои расспросы, заговорил только тогда, когда моё воображение начало рисовать совсем уж дикие картины.

— Это была спешная свадьба, мы были готовы к смерти в любой момент.

— А... Но мы ведь живы. И очень, очень счастливы.

Йохан наконец улыбнулся мне в ответ.

— Расскажи про нашу свадьбу, Йохан.

— Позже...

— Какое у меня было платье?

Он снова замолчал, и я решила, что он не хочет рассказывать здесь. Но его плотно сжатые губы начали медленно растягиваться в мягкой улыбке — видимо, он вспоминал меня в тот день. Его лицо стало таким нежным и тоскливым, что даже у меня, ничего не помнящей, затрепетало сердце.

— Старое свадебное платье.

— Старое платье?

— Была война, новое сшить было невозможно, пришлось купить подержанное. Платье было старше десяти лет, его носило больше десяти невест. Подол был истрёпан, кружева выцвели, так что белым его назвать было нельзя.

Видимо, оно было ещё старее того, что сейчас на Анне.

— Мне было так больно, что тебе приходится надевать такое...

Вот почему у него болело сердце при виде меня.

— И всё же ты была прекраснее, чем я когда-либо мог себе представить...

Йохан не закончил фразу. Улыбка снова исчезла. Я прошептала на ухо Йохану, который снова опустил голову:

— И каково это было — взять в жены свою первую любовь, которая оказалась ещё прекраснее, чем в мечтах?

Я ожидала, что он тут же с улыбкой ответит, но Йохан продолжал молчать с мрачным лицом.

Что происходит?

Чем дольше длилось его молчание, тем тревожнее мне становилось. Я теребила пальцы, отдирала заусенец, пока Йохан не взял меня за руку. Я думала, он просит прекратить, но нет.

Он просто держал мою левую руку и смотрел на неё. А потом, накрыв её своей ладонью, начал вертеть моё обручальное кольцо.

Это было так не похоже на того мужчину, который отдёргивал руку во время мессы, говоря, что Бог смотрит. Йохан долго крутил кольцо, не отрывая от него взгляда, а затем...

— «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви».

Пока священник продолжал проповедь, Йохан вдруг встал, держа меня за руку.

— Что случилось?

Он молча поднял меня и потянул к выходу. Мы сидели в последнем ряду, поэтому не сильно помешали церемонии, но сидевшие рядом жители проводили нас удивлёнными взглядами. Даже священник на мгновение прервал речь и посмотрел в нашу сторону.

Но Йохан, словно не замечая чужих взглядов, вывел меня из церкви.

— Йохан.

Даже на улице он не объяснил, что происходит. Я, все ещё ничего не понимая, шла за ним и звала его.

— Ты уронил чётки!

Перед тем как встать, он выронил чётки, которые все время сжимал в руке, но даже не попытался поднять их. Я думала, он просто не заметил, ведь он ими очень дорожил. Но Йохан не вернулся в церковь, даже когда я сказала ему об этом.

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав! boosty.to/fableweaver

Глава 17

— Йохан, что с тобой? Куда мы идем? Йохан... прошу, скажи, почему ты так себя ведёшь?

С этого момента мне стало по-настоящему страшно. Мой муж вёл себя совсем не так, как тот человек, которого я знала. Только когда я начала всхлипывать, он остановился. Но так и не объяснил, в чем дело.

Йохан, все ещё крепко сжимая мою руку, замер посреди площади и уставился на шпиль церкви.

О чем он думает, глядя на крест?

Раньше он смотрел на него с благоговением и страхом, а теперь — с решимостью, словно бросал вызов. Я могла лишь догадываться, что его мысли сейчас далеки от обычных.

Йохан глубоко вздохнул, не отрывая взгляда от креста, и позвал меня.

— Лизе.

— Д-да?

— Я люблю тебя.

Йохан наконец нарушил тягостное молчание. И сделал это, произнеся вслух слова любви, которые раньше шептал как тайну, теперь — чтобы слышали все. Тревога исчезла, как снег под весенним солнцем, уступив место цветущей радости.

— Я тоже люблю тебя.

Одни и те же слова, но когда их произносил Йохан, они казались драгоценными, а из моих уст звучали так обыденно и жалко.

Простого «люблю» было недостаточно, чтобы выразить всю глубину моих чувств. Теперь я понимала, почему Йохан тогда говорил о готовности умереть.

Я тоже хотела поклясться ему в любви, поставив на кон самое дорогое.

— Если бы Бог велел мне выбрать между возвращением памяти и тобой, я бы без колебаний выбрала тебя. Вот как сильно я тебя люблю, Йохан.

Только тогда Йохан наконец повернулся ко мне и сжал в объятиях так, что у меня перехватило дыхание.

— Прошу, сдержи эту клятву.

— Конечно. Клянусь своей жизнью.

Вдруг Йохан отпустил меня и опустился на одно колено.

— Лизе, ты выйдешь за меня?

Я едва сдержала слезы радости и ответила:

— Да, с радостью.

Даже если он спросит сотни, тысячи раз, мой ответ будет неизменным.

Йохан, наверное, пожалел меня, видя, как я пытаюсь восстановить воспоминания о нашей свадьбе на чужом торжестве, и решил сделать мне предложение заново. Но на предложении дело не закончилось.

Он отвёл меня на наш чердак. И начал раздевать.

Это был первый раз, когда Йохан сам инициировал близость. Я видела, как он срывает с меня юбку, словно в нетерпении, но не могла поверить своим глазам. Сердце бешено колотилось, а ноги дрожали. Я нервничала, как невеста в первую брачную ночь.

Раздевая меня с пылом обезумевшего самца, Йохан вдруг замер. Его взгляд упал на мою левую руку. Он снял обручальное кольцо с моего пальца. Я подумала, что он хочет надеть его заново, раз уж сделал предложение, но ошиблась.

— Это больше не нужно.

Йохан отшвырнул кольцо в сторону.

— Ах...

Я хотела продать его, чтобы заказать новые. Нельзя его выбрасывать.

В испуге я потянулась за кольцом, катящимся в угол чердака, но Йохан схватил меня за запястье и развернул к себе с неожиданной силой.

— Йохан?

— Я, Йохан Леннер, беру тебя, Лизе Айнеман, в законные жены...

Йохан смотрел на меня, стоящую в одной белой сорочке, как на невесту в подвенечном платье, и начал произносить слова, которые должны были звучать в церкви. Он хотел сыграть нашу свадьбу заново.

— И клянусь любить и оберегать тебя, какие бы испытания ни послала нам судьба, пока смерть не разлучит нас.

Переполненная эмоциями, я роняла слезы на наши сплетенные руки, слушая его клятву. Когда он закончил, я повторила ту же клятву.

— Я, Лизе Айнеман, беру тебя, Йохана Леннера, в законные мужья... хнык...

Это воспоминание останется со мной на всю жизнь, поэтому я должна сделать всё правильно. Но слезы не останавливались, а голос дрожал, я забывала слова и начинала заново, поэтому у меня ушло в три раза больше времени, чем у Йохана.

— И клянусь любить и оберегать тебя, какие бы испытания ни послала нам судьба, пока смерть не разлучит нас.

Йохан терпеливо выслушал мою сбивчивую клятву и крепко обнял меня.

— Ты моя жена. Только моя жена.

Он осыпал меня поцелуями, повторяя эту очевидную истину, а затем сказал еще одну очевидную вещь:

— С этого момента мы будем жить как обычная пара.

— Хорошо.

— Не будем возвращаться домой, останемся здесь и будем жить как семья Леннер в этой деревне.

— И это хорошо.

Я ответила, не раздумывая ни секунды. У меня не было воспоминаний о родном доме, поэтому и тоски по нему не было. Мой дом там, где мой любимый муж.

После жаркого поцелуя Йохан продолжил раздевать меня. Лишь полностью обнажив меня, он сбросил одежду сам.

— Ах!

В тот момент, когда за окном раздался звон колоколов, возвещающий о чьем-то бракосочетании, он вошёл в меня. Я, блаженно закрывшая глаза, наслаждаясь ласками, резко распахнула их от неожиданности.

Что происходит?

Я чувствовала размер, вес и жар Йохана, заполняющего меня, но не могла поверить в происходящее.

Йохан вошёл в меня прежде, чем я начала его умолять.

— Ха-а, Лизе, давай ещё раз, ещё только раз.

Более того, мужчина, который обычно останавливался после одного раза, сделал это трижды подряд и просил ещё.

— Столько, сколько захочешь.

Ты впервые возжелал меня сам. До вчерашнего дня Йохан вёл себя так, словно оказывал мне услугу, удовлетворяя мои потребности.

— М-м... Йохан... я устала.

— Тебе не нужно ничего делать, Лизе. Я всё сделаю сам.

— Ты не даёшь мне покоя, даже лежать смирно уже сил нет.

— Тогда позволь мне просто остаться внутри. Только внутри, прошу.

Но сегодня он ублажал и уговаривал меня, обессиленную и уже неспособную чувствовать возбуждение, лишь бы удовлетворить своё желание.

Наконец-то Йохан сошёл с ума по мне.

Моё тело обмякло, как тряпичная кукла в его руках, я даже голову поднять не могла, но в душе ликовала.

Всё, о чем я мечтала, сбывалось одно за другим. Я даже усомнилась, не задремала ли я во время мессы и не снится ли мне это.

— Лизе, роди мне ребёнка.

А когда Йохан, поглаживая мой живот, в котором всё ещё находился его член, сам заговорил о ребёнке, против которого всегда возражал, я окончательно решила, что это сон, и разочаровалась. Но, провалившись в сон и проснувшись, я поняла, что это была реальность.

Я сидела не в церкви, а лежала в постели. И ягодицы болели не от жёсткой скамьи, а из-за мужчины, который будил меня, щекоча нос полевыми цветами.

— ...Йохан?

— Хорошо спала?

Открыв глаза, я увидела Йохана, сидящего на краю кровати. Он протягивал мне букет красно-белых маков.

Уже вечер?

В полудрёме я приняла цветы и уставилась на него. Йохан поправил мои растрёпанные волосы. Я подняла на него глаза и удивилась.

Раньше, даже когда он улыбался, в его взгляде была грусть. Но теперь та тень, что преследовала его повсюду, исчезла без следа. Он улыбался мне чистой, лучезарной улыбкой.

— В доме Анны в самом разгаре пир.

— А, свадьба...

Мы сбежали с чужой свадьбы и занимались любовью средь бела дня.

Как неловко. Что, если спросят, куда мы пропали?

Йохан ответил так, словно прочитал мои мысли:

— Я сказал Анне и Паулю, что тебе нездоровилось.

— А... спасибо.

— Лизе, не нужно благодарить мужа за каждую мелочь.

Йохан обнял меня и помог сесть.

— Одевайся скорее. Нужно успеть к Анне, поесть и потанцевать.

Он впервые сам предложил потанцевать.

Мой муж изменился.

Что же с ним случилось сегодня?

***

«С этого момента мы будем жить как обычная пара».

Сначала я не поняла, зачем Йохан даёт клятву в очевидном, но со временем смысл его слов дошёл до меня.

Йохан изменился. Настолько, что я перестала думать о нем как о «странном муже».

Он больше не говорил загадками, не грустил в моменты радости, не колебался и не избегал близости.

Это была удивительная перемена.

Более того, с того дня Йохан стал выражать свою любовь гораздо пылче и активнее. Он переписывал стихи о любви из своего сборника, рисовал меня, посвящая мне свои творения, и даже...

— Любимая.

— Ох...

Он мог внезапно появиться, как сейчас, когда я собирала виноград, обнять меня, страстно поцеловать, прерывая мою работу, и исчезнуть.

— Давай немного отдохнём.

— Йохан, надеюсь, под отдыхом в той хижине ты не имеешь в виду физический труд, который будет тяжелее нынешнего?

— А разве нельзя?

С того дня он постоянно проявлял инициативу в постели. Этот благочестивый и сдержанный мужчина — первым, да ещё и на природе!

— Господь смотрит.

— Лизе, любовь — это дар Божий. Поэтому Господь будет только рад, видя, как мы, Его дети, наслаждаемся этим даром.

— Боже мой, Йохан... Впервые слышу такую благочестивую и одновременно распутную проповедь.

Глава 18

Судя по всему, фанатичная, почти безумная вера Йохана претерпела изменения.

Человек, который раньше не пропускал ни одной утренней мессы и молился в любое время дня, теперь ходил в церковь только по выходным и праздникам. И его личные молитвы сократились до обязательных перед едой и сном.

Освободившееся от молитв время он тратил на меня. Раньше я чувствовала себя на втором плане, уступая Богу главное место в сердце Йохана, но теперь мне казалось, что я заняла это место.

Так что теперь отговорка «Бог смотрит» на него больше не действовала.

— Йохан, если мы продолжим, ты выбьешься из сил и мы не успеем собрать виноград до заката.

С тех пор как Йохан стал одержим моим телом, я, наоборот, перестала зацикливаться на сексе. Не потому, что моё желание к нему остыло. Вовсе нет.

Рыба, живущая в воде, не чувствует жажды. Я была сыта любовью, которую Йохан щедро изливал на меня.

Но мой «настоящий» голод все ещё не был утолён. Йохан, видимо, беспокоясь, что я могу умереть при родах, поставил мне условие, которое я должна выполнить, прежде чем он разрешит мне забеременеть.

«Когда сможешь расколоть десять поленьев подряд без передышки».

Колоть дрова? Это жестоко.

Я никогда в жизни не держала топор в руках. И даже до потери памяти, видимо, тоже, потому что чуда не произошло, и дрова не разлетались от моих ударов.

В итоге я попросила Йохана научить меня, но мой рекорд был жалок — два полена. Целую неделю я лишь едва поднимала топор, дрожащими руками, и беспомощно роняла его на полено, прежде чем мне удалось расколоть хотя бы два.

«Йохан, неужели я и раньше была такой слабачкой?»

«Нет, ты была медсестрой, которая могла в одиночку перевернуть грузного пациента».

Но с моей нынешней силой мне впору не ухаживать за больными, а самой ложиться в больницу. Видимо, долгая болезнь и кома лишили меня былой силы.

Узнав, что раньше я была сильнее, я загорелась надеждой и упрямством. Я стала усердно есть и работать, чтобы восстановить силы.

Прошло два месяца, и результаты стали заметны. На моих руках, где были только кожа да кости, появились хоть и тонкие, но мышцы, и теперь я могла расколоть шесть поленьев подряд.

Так что теперь я могла собирать виноград, как сейчас, но виноградник был бескрайним, и работать без отдыха было невозможно. Не выдержав осеннего зноя, мы решили передохнуть в тени дерева.

Йохан сидел и читал книгу, а я обняла его сзади, прислонившись к широкой спине.

— Передумала? — спросил он.

— Нет, не передумала. Читай.

Я услышала его тихий смешок и шуршание страниц. Теперь я не ревновала его к книге.

Я закрыла глаза, слушая его дыхание, шелест страниц и шум ветра в листве над головой. Вдыхая запах Йохана, я чувствовала умиротворение.

— Ха-а...

Я сладко вздохнула и потерлась щекой о его рубашку, пропитанную его запахом. Он вздрогнул.

«Ой, неужели я задела шрам?»

У моего мужа на спине был шрам. Я, его жена, узнала об этом только месяц назад. Когда Йохан, после нашей дневной любви, отвернулся, чтобы одеться.

Увидев длинный, бугристый шрам на его спине, я испугалась. И хоть я ничего не помнила, во мне, видимо, проснулась медсестра: я сразу поняла, что это след от ожога.

«Йохан, ты ранен? Когда это случилось? Почему ты мне не сказал?»

Оказалось, это старый шрам, полученный в детстве.

«Может, он все еще болит?»

Я хотела спросить, вздрогнул ли он из-за того, что я коснулась шрама, но промолчала. Йохан не любил говорить об этом.

«Даже старые шрамы можно убрать».

Когда я предложила спросить у деревенских бабушек про целебные травы или зайти в аптеку в городе, Йохан покачал головой.

«Лизе, этот шрам для меня как медаль. Я не хочу его убирать».

Но и показывать его он не хотел. Называл медалью, а прятал как позорное клеймо.

Йохан изменился, но в одном остался прежним. Он по-прежнему молчал о прошлом. Даже больше, чем раньше.

«Давай забудем прошлое и будем жить настоящим».

Поэтому я решила не поднимать тему шрама и отодвинуться. Но Йохан перехватил мою руку и снова прижал её к своей талии.

— Лизе, ты точно дьявол.

А, значит, он вздрогнул не из-за шрама, а потому что с трудом сдерживался, когда я терлась об него.

Йохан называл меня дьяволом каждый раз, когда я подливала масла в огонь его сдерживаемой страсти.

— Разве бывают дьяволы, которые показывают рай? Значит, я ангел.

Я снова прислонилась головой к его спине и закрыла глаза. Когда моя грудь прижалась к его лопаткам, Йохан издал протяжный стон, смешанный со вздохом.

Раз я не даю согласия, ему приходится терпеть, но, видимо, это давалось ему нелегко — он то и дело мял мою левую руку, лежащую у него на животе.

На наших левых руках всё ещё не было колец.

Я хотела продать своё одинокое кольцо и купить новые, но Йохан был против. Он сказал, что война не кончается, цена на золото растёт, так что лучше подождать и продать его в случае крайней нужды. Но это была не единственная причина.

«Наши обручальные кольца я куплю на деньги, которые заработаю сам».

Значит, наши первые кольца покупал не он? Мы молодожёны, но моё кольцо было потёртым и поцарапанным, словно семейная реликвия.

В любом случае, в последнее время Йохан работал еще усерднее. Был сезон сбора урожая, работы хватало, и наши сбережения росли, как тыквы на грядке.

Но это временно. Зимой работы станет меньше.

«Нужно найти стабильную работу на круглый год».

Все советовали ему вернуться к преподаванию, раз уж он был учителем, но это было непросто. Диплом и сертификат Йохана сгорели вместе с домом, а школы, где он работал, закрылись, так что подтвердить его квалификацию было некому.

Когда мы уже почти отчаялись, пришла помощь. Деревенский священник, оценивший набожность и усердие Йохана, получил для него рекомендацию от епископа. Благодаря этому Йохан смог устроиться учителем литературы в школу у подножия горы.

Книга, которую он сейчас читал, была учебником для класса, который ему предстояло вести. Уроки начнутся только после новогодних праздников, но этот прилежный мужчина уже готовился.

— Фрау Леннер, за то, что вы так мучаете меня, сегодня ночью вам придётся расплачиваться подо мной.

— Боже мой, герр Леннер. Разве учителю пристало говорить такие непристойности?

Когда Йохан станет учителем, мы перестанем быть чужаками и станем полноправными жителями деревни.

«Но учитель не может вечно ютиться на чужом чердаке».

Деньги, отложенные этой осенью на кольца, придётся потратить в следующем году. Нужно найти дом поближе к школе. На этот раз настоящий дом, а не чью-то мансарду.

От одной мысли о нашем новом гнёздышке я становлюсь счастливой. Окрылённая мечтами, я закончила сбор винограда раньше, чем планировала.

Поскольку время еще оставалось, Йохан пошел помогать другим фермерам переносить урожай, а я вместе с другими женщинами забралась в повозку, груженную корзинами с виноградом, и мы отправились на винодельню.

— Лизе, ты, наверное, впервые будешь делать вино? — спросила Анна, сидевшая рядом и таскавшая виноградины из корзины.

— Наверное. Честно говоря, сама не знаю. Может, когда залезу в чан и начну давить виноград, ноги сами вспомнят движения, и я всех удивлю.

— Да уж... удивительно и печально одновременно...

Хозяин винодельни, правивший повозкой, поцокал языком, жалея меня, и спросил:

— А в больнице это не лечат?

— Не знаю.

— Пусть Йохан узнает.

— Я в порядке. Я и так счастлива.

На самом деле, я уже просила Йохана об этом. На следующий день после того сна, где я видела нашу первую встречу — или то, что я считала ею.

«Йохан, я хочу вернуть память».

Я думала, что он найдёт мне хорошего врача. Но Йохан с грустными глазами покачал головой.

«Я бы хотел, чтобы ты ничего не вспоминала».

«Почему?»

«Потому что незнание — это лекарство».

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав! boosty.to/fableweaver

Глава 19

— Я буду помнить за тебя.

Так сказал Йохан, и лицо его исказила мука. Видимо, в моем прошлом действительно нет ничего, кроме боли.

Глядя на его лицо, я и сама начала бояться возвращения памяти. Поэтому я старалась не расспрашивать о прошлом и не пыталась его вспомнить.

«Давай забудем прошлое и будем жить настоящим».

Как и сказал Йохан, на месте забытого прошлого можно создать новые воспоминания.

— Интересно, канцлер жив? Говорят, он защищал столицу до последнего.

— А я слышал, что он сбежал самым первым.

— Канцлер? Быть того не может.

Разговор, начавшийся с моей амнезии, естественным образом перетёк к её причине — войне.

— Кто бы мог подумать, что фолклендские дьяволы захватят даже столицу...

Хозяин винодельни тяжело вздохнул, прицокнул языком и покачал головой.

— Что же будет дальше...

— Неужели фолклендцы доберутся и сюда?

Линия фронта была ещё далеко, но раз даже столица, считавшаяся оплотом безопасности, пала, то и наша горная деревушка в тылу больше не могла чувствовать себя в безопасности.

— Не дай Бог...

Я смотрела на мирную лесную дорогу, до которой ещё не дотянулись когти войны, и молилась.

Прошу, пусть этот мир не будет нарушен. Я только-только оправилась от несчастья и нашла своё счастье, не дай мне потерять его из-за новой беды.

В тот момент, когда я с жаром молилась, сложив руки, в конце дороги показалось что-то чёрное, несущееся в нашу сторону.

«Автомобиль?»

Машины были роскошью, доступной лишь богачам, к тому же правительство реквизировало их для нужд армии, так что они стали редкостью. В нашей глуши их и вовсе не видели.

Я недоуменно уставилась на приближающуюся точку и вдруг вздрогнула. Это был не просто автомобиль. Это был военный грузовик.

— Ох... С-смотрите туда.

На мой крик все обернулись. Вскоре все поняли, что эта штука, похожая на телегу без лошади, — военный грузовик, и побледнели.

— Н-неужели дьяволы Фолкленда добрались и сюда?

С нами были только один старик и молодые женщины. У нас не было ни сил, ни оружия, чтобы сопротивляться солдатам.

— Бежим в лес!

Я схватила за руку Анну, которая в панике хотела спрыгнуть с повозки.

— Стой. Не нужно.

Грузовик приблизился, и мы отчётливо увидели флаг, развевающийся на капоте. Это был флаг не Фолкленда, а Хайланда.

Конечно. Если они не свалились с неба, то невозможно, чтобы враги появились в нашей деревне без вестей о прорыве фронта поблизости. Мы так испугались, что на миг потеряли способность мыслить здраво.

— Это наши доблестные солдаты.

Лесная дорога была узкой, поэтому хозяин винодельни остановил повозку на обочине и отдал честь проезжающей колонне. Я смотрела на машины, проносящиеся мимо, и гадала.

«Но почему армия здесь?»

Говорили, что даже тыловые войска перебросили на передовую. Воинские части в округе стояли почти пустыми. Поэтому солдат здесь почти не видели.

«А?»

Среди грузовиков с солдатами ехал чёрный лимузин. Окна задних дверей были занавешены шторками, так что разглядеть пассажира было невозможно.

«Кто это? Что вообще происходит?»

Я в ещё большем недоумении провожала колонну взглядом, когда встретилась глазами с молодым мужчиной, сидевшим в военном автомобиле, следовавшем за лимузином. По коже пробежал мороз, и я поспешно отвернулась.

«Почему он так на меня смотрит?»

Его взгляд напомнил мне взгляд дикой собаки, которую я недавно встретила в лесу. Я перестала глазеть на машины и опустила глаза, растирая внезапно покрывшиеся мурашками руки.

— Мм? Случилось что-то?

Когда хозяин винодельни пробормотал это, любопытство пересилило, и я подняла голову. Одна военная машина отделилась от колонны и остановилась на обочине.

Я подумала, что у них поломка, но из машины вышел не водитель и не механик, а пассажир с переднего сиденья. Тот самый мужчина, с которым я встретилась взглядом.

Судя по форме и фуражке, это был не рядовой, а офицер. Прежняя я, видимо, разбиралась в воинских званиях, потому что, едва взглянув на погоны, я поняла: майор.

«Что он хочет сделать?»

Погоны становились видны всё чётче — офицер приближался. И шёл он, как назло, прямиком к нашей повозке. Когда хозяин винодельни отдал честь, офицер лишь пренебрежительно усмехнулся и достал сигарету.

— Красавчик.

Девушки зашептались, украдкой поглядывая на курящего офицера. Но я, напуганная тем взглядом, смотрела не на его лицо, а на пистолет на поясе.

Почему-то мне казалось, что он сейчас выхватит его и выстрелит в меня...

— Эй, блондинка.

Офицер поманил пальцем, в котором дымилась сигарета. В повозке было три блондинки, но я сразу поняла, что он обращается ко мне. Потому что его глаза смотрели прямо на меня.

Мне было страшно, но я покорно слезла с повозки и встала на дороге. Офицер направился ко мне.

Топ-топ.

Хотелось развернуться и убежать в лес. Это свои, почему же мне хочется бежать от них, как от врагов?

Топ.

Офицер подошёл вплотную и остановился. Я нервно смотрела на его сапоги, когда перед моим лицом возникла рука в кожаной перчатке, схватила меня за подбородок и подняла голову.

— А...

Мне снова пришлось встретиться с этим взглядом дикой собаки.

Мерзко.

Офицер голодным взглядом прошёлся по мне от лица до груди и выплюнул короткий приказ, словно лающий пёс:

— Имя.

— ...Лизе Леннер.

— Лизе. Означает «Бог — моя клятва» или «Бог есть изобилие». Тебе подходит.

Говоря это, он откровенно пялился на мою грудь. Хотелось прикрыться шалью.

«Но если я это сделаю, могу спровоцировать его на что-то худшее».

В итоге мне пришлось стоять и безропотно сносить его грязный взгляд.

— Где живёшь?

У меня было предчувствие, что если отвечу, случится беда. Я замешкалась, чем вызвала подозрение.

— Если ты не шпионка Фолкленда, то у тебя нет причин не отвечать доблестному офицеру армии Хайланда, где ты живёшь.

— Я... в деревне Мюленбах...

— В каком доме?

— Живу на ферме герра Бауэра.

К счастью или нет, офицер больше ничего не спросил. Но то, как он облизнулся, глядя на моё лицо, не предвещало ничего хорошего.

Он ещё долго пожирал меня глазами, а затем резко отпустил. Возвращаясь к машине, он бросил фразу, от которой у меня всё внутри похолодело:

— Ещё увидимся.

***

Жизнь во всех деревнях этой горной долины тихо перевернулась с ног на голову.

Кто бы мог подумать, что в лесу спрятан бункер. Что канцлер укрылся в этом бункере. Что правительство Хайланда и верховное командование перебрались в эту глушь.

Причиной того, что всё произошло тихо, без шума, был приказ о неразглашении, отданный старостам деревень, которых вызвали в штаб.

Но слухи все равно мгновенно разлетелись по округе. Ведь из бункера в окрестные деревни пришёл приказ о мобилизации рабочей силы.

Мужчин в штабе хватало, поэтому забирали в основном женщин. Нужны были прачки, уборщицы и прочий обслуживающий персонал.

Я почти не выходила из дома, прячась, чтобы меня не забрали в бункер. Не потому, что боялась тяжелой работы без оплаты. А потому, что мне было тревожно.

И наша тревога была не напрасной.

— Сегодня я встретила фрау Бауэр. Она сказала, что вчера приходил солдат и искал Лизе Леннер.

Некий майор Фелькнер приказал привести Лизе Леннер из дома герра Бауэра в деревне Мюленбах. Мне не нужно было видеть его лицо, чтобы понять: это тот самый офицер, которого я встретила на лесной дороге в день сбора винограда.

— Фрау Бауэр это тоже показалось подозрительным, поэтому она сказала, что не знает, куда мы переехали.

— Какое счастье. Спасибо ей.

Узнав о том, что в лесу обосновался штаб, мы сразу же переехали в съёмный дом рядом со школой.

Йохан не стал отмахиваться от моих страхов, что тот офицер может меня искать.

«Мы всё равно в том же районе. Узнать, куда мы переехали, — вопрос времени».

Йохан нервничал даже больше меня и предлагал уехать из этого региона совсем. Но я не решалась.

Мы только-только обустроились, и снова бросать всё и скитаться?

К тому же Йохан нашел здесь хорошую работу. В другом месте такой удачи может не быть. Я не могла позволить ему упустить этот шанс.

«Йохан, штаб может скоро переехать. Давай продержимся хотя бы эту зиму».

Тогда мои слова о том, что надо «продержаться», казались смешными. Ведь на тот момент тот офицер меня еще не искал.

«Ещё увидимся».

Из-за одной этой фразы мы с Йоханом, готовые сорваться с места, казались параноиками, страдающими манией преследования.

Но теперь паранойя становилась реальностью. И все же мы не могли уехать.

Глава 20

С затягиванием войны жизнь, которая и так была несладкой, когда мы только обосновались здесь в начале года, стала ещё тяжелее. Люди ожесточились, а цены взлетели до небес. Поэтому уезжать в место, где у нас никого и ничего нет, казалось самоубийством.

Нам и здесь-то было трудно прокормиться, так что даже думать о переезде стало непозволительной роскошью.

Надежды людей на то, что сезон урожая принесёт изобилие, были обмануты. Государство ввело карточную систему на продукты первой необходимости.

Пайки были ничтожно малы, поэтому муку и сахар, которые и раньше было непросто достать, теперь стало практически невозможно купить.

Люди сходили с ума, пытаясь запастись едой до наступления зимы. Мы тоже при любой возможности ходили в лес за грибами, ягодами и кореньями.

— Йохан! Смотри сюда.

Сегодня, возвращаясь с фермы, мы снова зашли в лес. Зайдя глубже обычного, мы обнаружили нетронутое ореховое дерево. Пока я выбирала целые грецкие орехи, Йохан собирал хворост для растопки.

— Ах, Йохан... м-м, здесь нельзя.

Я всего лишь хотела помыть руки в ручье перед тем, как идти домой. Но мы начали брызгаться водой, дурачиться, и, прежде чем я успела опомниться, уже лежала на ворохе опавших листьев.

— На улице уже прохладно...

Но я не стала отталкивать Йохана, нависшего надо мной. Снаружи было прохладно, но внутри дома нас ждал ледяной приём хозяйки.

Мы снимали комнату на третьем этаже над пекарней, рядом со школой. Владелица здания и пекарни, фрау Беккер, в отличие от добродушной фрау Бауэр, была женщиной строгой и придирчивой.

«Лизе, куда это вы?»

«На чердак, в кладовую. Что-то не так, фрау Беккер?»

«Нет, ничего».

К тому же, обладая скверным характером, она, пустив нас к себе жить, держалась с нами отчужденно, словно мы были незваными гостями, и каждый раз, стоило нам открыть дверь, допытывалась, куда мы идём.

Только пожив у фрау Беккер, я поняла, насколько фермеры были терпимы и свободны в вопросах секса.

«Воздерживайтесь от блуда! Всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела! Блудники Царства Божия не наследуют!»

Стоило нам начать раскачивать кровать или стол, как снизу, из-под половиц, тут же доносился голос фрау Беккер, во всё горло цитирующей Библию.

Мы супруги, что плохого в том, что мы занимаемся любовью? Разве это наша вина, что полы тонкие и слышимость отличная?

В мыслях я была возмущена, но на деле её укоры действовали на нервы, и я не могла расслабиться. Из-за этого мы не занимались любовью по-настоящему уже больше месяца.

Месяц воздержания для молодожёнов — это слишком жестоко. Этого достаточно, чтобы превратить их в диких зверей, готовых спариваться в лесу средь бела дня.

— Можно не раздеваться.

Рука Йохана скользнула под мой кардиган, развязывая завязки жилета и расстёгивая пуговицы блузки.

— Ах-х...

В тот момент, когда его влажная от речной воды рука сжала мой сосок, я почувствовала головокружительный трепет и потёрлась бёдрами.

— М-м... ха-а... ох...

Губы, подарившие мне поцелуй, от которого перехватило дыхание, ласкали мою щеку, а затем спустились к шее. Ожидание того, что он вот-вот возьмёт в рот мой сосок и начнёт сосать, стало уже привычкой.

— Ха...

Узнав, что сегодня этого не будет, я разочарованно вздохнула. Разочарование было таким сильным, что я готова была передумать.

Не замёрзну же я насмерть, если разденусь ненадолго.

— Ах, Йохан... потрогай еще.

К тому же его холодные руки оказались неожиданно приятными. Настолько, что я сама начала тереться затвердевшими сосками о его прохладные ладони.

«Может, и холодный лесной воздух будет приятен?»

Я представила, как мой сосок, сначала оказавшийся в теплом рту Йохана, а затем, влажный от слюны, встречает холодный ветер... От одной мысли об этом между ног стало мокро.

Перестав колебаться, я сама потянулась к пуговицам кардигана. Но не успела расстегнуть и половину...

— Ты уже мокрая.

— Ах!

Пальцы, скользнувшие под панталоны, провели по липкой от влаги промежности, заставив меня вскрикнуть и замереть.

— А, Йохан... м-м, ох... я сейчас кончу...

Все мои чувства сосредоточились там, где он ласкал меня. Извиваясь от невыносимого удовольствия и постанывая, я откинула голову назад.

И встретилась взглядом с мужчиной, который смотрел на меня сверху вниз. Это был не Йохан.

Майор Фелькнер?

— А-а-а!

Я закричала, вскочила и спряталась за спину Йохана. Йохан мгновенно схватил лежавший рядом топор и встал между мной и мужчиной, загораживая меня собой.

— Что вам нужно?

Спросил Йохан с вызовом, но ответа не последовало. Мужчина, стоявший на вершине склона, смотрел не на Йохана, а на меня, сжавшуюся за его ногами.

Когда он успел подойти так бесшумно и как долго наблюдал за нами? Я дрожащими руками судорожно запахивала кардиган и блузку.

Чирк.

Раздался звук зажигаемой спички, и лишь спустя время, раскурив сигарету, офицер заговорил.

— Гадал, куда ты пропала, а ты, оказывается, валяешься под другим мужчиной.

Я, до этого боявшаяся, что офицер причинит вред мне, теперь испугалась другого — в его словах сквозила ярость и чувство предательства.

«Он может навредить Йохану».

Сначала он игнорировал Йохана, словно того не существовало, но теперь перевёл на него ледяной взгляд. И даже заговорил с ним.

— Герр Леннер?

— Да, это я.

Услышав сухой ответ Йохана, офицер усмехнулся, словно поражённый нелепостью ситуации.

— Ха, думал, ты девица, а у тебя, оказывается, есть муж.

Значит, он всё это время искал меня, думая, что я не замужем?

— А обручальное кольцо куда дела? Продала?

Офицер швырнул недокуренную сигарету на землю и яростно растоптал её. Его нервозность пугала меня всё больше. Заметив это, мужчина ухмыльнулся.

— В маленьких горных деревушках слухи летят быстрее пуль. Наверное, ты уже слышала, что я бабник. Это правда. Но замужних женщин я не трогаю, так что можешь расслабиться.

Не знаю, можно ли верить этим словам, но майор заявил, что просто следит за теми, кто ходит здесь, так как бункер недалеко.

— Поэтому спрашиваю...

Майор протянул руку и пошевелил пальцами.

— Документы.

Получив наши удостоверения личности, майор внимательно изучил их, сверяя с лицами.

— Йохан Леннер.

Он пронзительным взглядом сравнил Йохана с фотографией в документе.

— В жизни выглядишь немного иначе. Ну, это бывает. Чёрные волосы, зелёные глаза. Рост... хм... Похоже, это ты.

Убедившись в личности, майор, однако, не вернул документы, а начал допрос.

— Чем занимаешься, Йохан Леннер?

Вопрос о профессии прозвучал с издёвкой. Услышав, что сейчас Йохан разнорабочий, а со следующего года будет учителем, майор усмехнулся, но тут же стал серьёзным и спросил с нажимом:

— Как избежал призыва?

Все здоровые мужчины Хайланда в возрасте от 20 до 50 лет подлежали призыву.

— Я был призван два года назад, но комиссован по болезни.

— Какой болезни?

— Туберкулез.

— Сейчас, похоже, здоров?

Майор посмотрел на Йохана так, словно хотел отправить его обратно в армию, раз он выздоровел, а затем поднёс моё удостоверение к моему лицу.

— Лизе Леннер. Девичья фамилия Айнеман. Лизе Айнеман мне нравится больше.

Это прозвучало так, будто ему не нравится, что я замужем.

— Лизе Айнеман, значит, ты вышла замуж за Йохана Леннера, когда он был болен туберкулезом? Не заразилась?

— ......

Неожиданный вопрос застал меня врасплох. Я по привычке, когда меня спрашивали о прошлом, бросила взгляд на Йохана, но майор счёл это подозрительным.

— Почему не отвечаешь, а смотришь на мужа? Пытаетесь согласовать ложь?

— Моя жена год назад получила тяжёлую травму головы во время бомбёжки и потеряла память. Поэтому она просто не может ответить на ваш вопрос, господин майор.

— Потеряла память?

Майор уставился на меня. Долго и неприятно. Лишь услышав от Йохана, что я не болела туберкулёзом, он швырнул нам документы и отвернулся.

— Если не хочешь, чтобы твою молодую аппетитную жену сожрали голодные псы, иди домой.

Очень надеюсь, что любопытство, мелькнувшее в его глазах перед тем, как он отвернулся, мне просто почудилось.

Глава 21

— Майор Фелькнер не трогает замужних женщин, это правда?

В тревоге я расспрашивала хозяйку дома, фрау Бауэр.

— Говорят, что да.

Прошло уже два месяца, как майор Фелькнер появился здесь. Слухи гласили, что он спит со всеми подряд — от девиц до вдов, но замужних женщин действительно обходит стороной.

— Ты спрашиваешь, потому что этот блудливый кобель преследует тебя?

— Да.

— Он уже посылал своих людей ко мне, но ушел ни с чем. А потом, говорят, спрашивал у женщин, работающих в бункере, куда переехала Лизе Леннер.

— Боже мой...

Значит, он искал меня целых два месяца.

— К счастью, все догадались, зачем этому бабнику нужна Лизе, и сказали, что не знают.

— Какое облегчение, спасибо им.

— Но почему он так привязался к Лизе, если даже не смотрит на замужних?

— Наверное... он подумал, что я не замужем, потому что я была без кольца.

— А... Тогда, если он снова будет искать, намекни, что ты замужем...

— Он уже знает.

Я рассказала, как мы с Йоханом встретили его в лесу несколько дней назад, и хозяйка с облегчением выдохнула.

— Раз он знает, что ты замужем, волноваться не о чем.

Похоже, за это время уже случалось что-то подобное.

— Говорят, он приставал к Анне.

— Но Анна жена Пауля.

— Вот именно. Узнав об этом, он тут же потерял к ней интерес и стал игнорировать, словно её не существует.

— Слава богу.

Раз он теперь знает, что я замужем, он и ко мне потеряет интерес.

Я немного успокоилась, но удача была не на моей стороне. Через два дня в нашу дверь постучали солдаты, приехавшие на военном грузовике.

— Лизе Леннер! Майор Фелькнер вызывает вас!

Как назло, это случилось, когда Йохан ушел на работу. Подумав об этом, я поняла: они приехали в то время, когда обычный сбор работников уже давно закончился.

Это не было совпадением. Они специально выбрали время, когда мужа не было дома. Этот человек не скрывал своих грязных намерений.

Зная всё это, я все же была вынуждена открыть дверь и спросить:

— Зачем я понадобилась господину майору?

— Граждане Хайланда обязаны безоговорочно подчиняться приказу о мобилизации в военное время! Выходи немедленно!

— П-подождите минутку.

Бежать было некуда. А если бы я и попыталась сбежать, меня бы объявили дезертиром, и нам пришлось бы навсегда покинуть наш новый дом.

«Мне нужно хоть какое-то оружие, чтобы защититься, если этот маньяк попытается напасть...»

В поисках защиты я выбрала наши обручальные кольца, которые прятала для продажи.

Если я буду носить кольцо, может, это напомнит ему, что я замужем, и он отступится?

Хотя надежды было мало, ведь он позвал меня, зная, что у меня есть муж.

— Ха...

В отчаянии я дрожащей рукой взяла ручку.

«Нужно сообщить Йохану, что меня забрали».

Но, написав «Йохану», я замерла. Я не знала, что сказать.

«Если Йохан узнает, что меня забрали, он помчится в бункер».

Воображение рисовало страшные картины: как он пытается прорваться в бункер, чтобы найти меня, и солдаты избивают его или стреляют.

В итоге я так и не смогла оставить записку и вышла к солдатам.

Как я и боялась, в грузовике никого, кроме меня, не было, что явно указывало на личный интерес майора. Машина, везшая только меня одну с пугающей «почестью», миновала единственную торговую улочку в этой глуши и направилась в чащу леса.

Определенно, я уже ездила на машинах. Тряска, отличающаяся от телеги с резиновыми колесами на грунтовке, едкий запах выхлопных газов и рокот двигателя вызывали у меня тошнотворное чувство дежавю.

Вскоре показалась старая ферма, спрятанная в густом лесу. Грузовик миновал усиленно охраняемые ворота и заехал прямо в огромный сарай.

— Выходи.

Вслед за солдатами я прошла через люк в полу сарая и спустилась в подвал. За железной дверью открылся коридор, разветвляющийся на три направления и тускло освещенный редкими лампочками.

«Так вот он какой, бункер».

Ощущение было такое, словно я вошла в гробницу.

— Господин майор, мы привели женщину.

Солдат отвел меня к майору Фелькнеру. К счастью, это был кабинет, а не спальня. Но я уже не наивная девочка и знаю, что для секса кровать не обязательна.

Майор, сидевший за столом, подперев подбородок рукой, уставился на меня все тем же голодным взглядом. Я чувствовала себя добычей, брошенной в клетку к хищнику.

— Свободен.

Солдат вышел, и дверь за моей спиной закрылась. Я оказалась в ловушке — в комнате без окон, наедине с мужчиной, который мог сделать со мной всё, что угодно.

«Нет».

Мысль о том, чтобы лечь с кем-то, кроме Йохана, вызывала тошноту. Но если бы это был мужчина, которого остановило бы моё «нет», он бы не стал использовать свою власть, чтобы притащить меня сюда силой.

Кровь отхлынула от лица. Дыхание перехватило.

Кажется, я сейчас упаду в обморок.

Я с трудом держалась на дрожащих ногах, а майор, глядя на меня своим мерзким взглядом, усмехнулся.

— Чего дрожишь, как загнанная крыса? Думаешь, я позвал тебя, чтобы изнасиловать? Разве не слышала слухов? Я таким не занимаюсь.

Слухи о том, что он хоть и бабник, но насильником не является, действительно ходили. Но верить слухам слепо я не могла. Ведь слух о том, что он не интересуется замужними, был опровергнут в эту самую минуту.

— Приберись в моем кабинете. Тщательно.

Майор кивнул на ведро и тряпку в углу. Хоть он и сказал, что позвал меня для уборки, я не могла успокоиться. Уборку могла сделать любая другая женщина, но он позвал именно меня, и на то была причина.

Я лихорадочно принялась за работу, надеясь закончить как можно скорее и уйти. Но при этом я то и дело бросала взгляды на майора, сидящего за столом.

Кто знает, когда он передумает и набросится на меня?

Каждый раз наши взгляды встречались. Значит, он не сводил с меня глаз. Видя мой страх и настороженность, он лишь криво ухмылялся.

— Сегодня ты с кольцом.

Он сказал это с насмешкой.

— Надеваешь обручальное кольцо только тогда, когда к тебе пристаёт такой развратник, как я?

Развратник. Он сам признал, что испытывает ко мне похоть. Сердце ухнуло вниз.

— Наивная затея, достойная твоего наивного муженька-учителя, который думал защитить жену топором от человека с пистолетом.

Заметив, как я застыла с тряпкой в руке, майор упомянул моего мужа.

— Йохан Леннер. И как только такому никчёмному учителишке досталась такая красавица?

Никчемному? Этот человек точно ослеп от иприта на фронте.

— Лизе Айнеман, что ты нашла в Йохане Леннере?

Майор задал вопрос, но не дал времени на ответ.

— А, ты же говорила, что не помнишь. Нет. Муж наверняка рассказал тебе. Рассказывай всё: как ты познакомилась с Йоханом Леннером и как вышла за него замуж. Всё, от начала до конца.

Он вёл себя как начальник, требующий отчёта о происшествии, допрашивая меня о нашем браке. Но мне нечего было сказать.

— Не знаю.

— Почему не знаешь? Муж никогда не рассказывал?

— Нет.

— Почему?

У меня не было ответа.

— Странно. Будь я на его месте, заманив такую красотку и привязав её к дому, чтобы она всю жизнь обслуживала только мой член, я бы на каждом углу хвастался своими подвигами. Чтобы весь мир знал, какой у меня выдающийся член.

Для него женщина — не объект любви, а лишь сосуд для удовлетворения похоти? Не знающий любви и движимый лишь инстинктами, он был не человеком, а животным.

Но этот зверь в человеческом обличье ограничился лишь грязными словами, низводящими меня до уровня скота. Он действительно меня не тронул.

Дзинь.

— Фелькнер.

Вскоре майор потерял ко мне интерес и занялся работой.

— Уже приехал? Пусть ждёт у главных ворот.

Но он постоянно стряхивал пепел на пол или бросал окурки и мусор мимо урны, так что я никак не могла закончить уборку.

— Можешь идти.

Спустя пару часов, так и не дав мне закончить, майор отпустил меня. Я поспешно выбралась из бункера и добежала до главных ворот фермы.

— Лизе!

— Йохан!

Я бросилась в объятия Йохана, стоявшего за оградой. Его тело было холодным. Узнав, что меня забрали, он примчался сюда и всё это время ждал меня на холоде.

— Ты в порядке? Ничего не случилось?

— Ничего не случилось.

Йохан не верил, оглядывая меня с тревогой и гневом. Только когда я с улыбкой заверила его, что просто убиралась, он немного успокоился.

— Слава богу, ты цела.

Пока Йохан обнимал и утешал меня, сзади раздалось цоканье языком.

— За кого вы меня принимаете, голубки?

Майор Фелькнер, оказывается, вышел следом и наблюдал за нами.

Глава 22

Пока я думала, что он может навредить нам, Йохан отпустил меня и спрятал за своей спиной.

— Иди вперед.

Он велел мне идти первой и медленно, широкими шагами пошёл следом, заслоняя меня собой.

— Эй, герр Леннер. А топор сегодня дома забыл?

Йохан пятился, не сводя глаз с вооружённого офицера.

— Смешно.

Я, запыхавшаяся от бега, оглянулась и увидела, что майор, выпуская клубы дыма, смеётся над нами.

— Вот поэтому я не люблю вмешиваться в чужие отношения. Вечно используют невинного человека как злодея, мешающего «истинной любви».

Так он попрощался со мной, хотя еще недавно говорил, что не интересуется замужними.

— Ещё увидимся, Лизе Айнеман.

Всё так же называя меня девичьей фамилией.

***

В тот день мы впервые крупно поссорились. Мы спорили об этом каждый день, и на третий день скандал достиг апогея.

«Лизе Леннер, вы обязаны являться по вызову майора Фелькнера в любое время».

Это произошло потому, что приходил солдат и передал приказ майора. Хоть мне и поручали только уборку, Йохан в это не верил. Чтобы защитить меня, он вызвался работать вместе со мной, но ему запретили вход в бункер.

— Уезжаем отсюда, пока тебя снова не забрали. Сегодня же, немедленно.

Как только солдат ушёл, Йохан начал собирать вещи.

— Йохан, подожди. Не надо.

Еще вчера этот мужчина прислушивался ко мне, но теперь он меня не слышал.

— Ты правда хочешь уехать?

— А ты хочешь остаться, получив такой приказ?

— Йохан, давай мыслить рационально. Если мы уедем, то умрём с голоду.

— Значит, с твоей «рациональной» точки зрения лучше подвергнуться насилию, чем умереть с голоду?

— А ты считаешь, что лучше нам обоим умереть с голоду?

— Лизе... Я не хочу, чтобы ты жертвовала собой.

— Я не собираюсь жертвовать своим телом. Если мы уедем зимой, голод и холод неизбежны. Но если останемся, это не значит, что он обязательно сделает со мной что-то плохое.

— Как ты можешь быть в этом уверена?

— В прошлый раз ведь ничего не случилось. Я правда только убиралась. В его кабинете постоянно кто-то входит и выходит. В бункере полно свидетелей.

— Конечно. Пока он будет заставлять тебя только убираться. Пока ты не потеряешь бдительность.

— Думаешь, он пытается усыпить мою бдительность, чтобы напасть? Но если бы он хотел изнасиловать, зачем ему эти сложности?

Ему достаточно было бы наставить на меня пистолет. Зачем тратить время на усыпление бдительности?

— Возможно, он хочет сломить твою волю.

Несмотря на серьёзность ситуации, я рассмеялась над нелепым предположением Йохана.

— Думаешь, меня можно сломить? Йохан, ты что, боишься, что я посмотрю на другого мужчину?

Надо же, Йохан ревнует. Редкое зрелище.

— Лизе, если бы он пытался соблазнить тебя как обычный мужчина, я бы не волновался.

— Верно. Волноваться не о чем. У меня есть только ты.

Я прижалась к нему, и Йохан крепко обнял меня, поцеловав в лоб. Поцелуй был долгим, с тяжёлым вздохом, чего обычно не случалось. Затем он отстранился, крепко сжал мои плечи и посмотрел мне в глаза. Его взгляд был решительным.

— Лизе, я не сомневаюсь в твоей любви. Но то, что ты любишь только меня, не решает проблемы. «Сломить волю» — это не только про соблазнение.

— А что же тогда?

— Шантаж.

— Шантаж?

Йохан объяснил. То, что майор Фелькнер никого не насиловал, формально было правдой.

— Я навел справки. Женщины действительно ложились с ним добровольно, но во многих случаях это была, по сути, проституция.

Кто-то продавал себя за пару лишних продуктовых карточек или освобождение от работ. Но были и те, кто продавал себя за то, от чего невозможно отказаться.

За жизнь.

Как только штаб обосновался в этой долине, они прочесали окрестные деревни в поисках дезертиров. Арестованных отправляли на передовую как пушечное мясо или заставляли минировать территорию вокруг бункера, по сути, превращая в смертников.

И то, и другое означало верную смерть.

— Но говорят, трое или четверо избежали этой участи. И, по слухам, у всех этих дезертиров сестры или дочери имели тайные связи с майором. Думаешь, эти женщины правда хотели с ним спать?

— А...

Если он обещал сохранить жизнь их близким, у них не было выбора.

— Он коварный дьявол. Создаёт ситуации, когда у женщины нет другого выхода, кроме как лечь с ним, а потом говорит, что не принуждал.

«Я не насилую». Это была всего лишь игра слов.

Йохан, видя мой страх, подчеркнул:

— Лизе, он найдёт, чем шантажировать и тебя, чтобы ты сама пришла в его постель.

Оставив меня, лишённую аргументов, в оцепенении, Йохан снова принялся паковать вещи.

— Поэтому мы должны уехать. Твоя безопасность для меня важнее всего.

Но человек, для которого моя безопасность важнее всего, предлагал отправиться в самое опасное место.

— Нам нужно вернуться в родной город.

— Что?

— Надо было сразу возвращаться... Там бы тебе не пришлось так мучиться, я ошибся.

Йохан закрыл лицо рукой и простонал:

— Я, должно быть, ненадолго сошёл с ума.

Нет, я думаю, он сошёл с ума сейчас.

Наш родной город уже захвачен Фолклендом. Туда невозможно вернуться.

Но Йохан настаивал, что мы должны, рискуя жизнью, отправиться на вражескую территорию. Ради моей безопасности и комфортной жизни.

Это не имело смысла.

«Этот человек не в себе».

Мне нужно было сохранять рассудок за двоих.

— Ты предлагаешь пойти на минное поле, потому что боишься собаки? Ты хочешь меня убить?

Я упёрлась и отказалась ехать. Заявила, что останусь здесь одна и выживу, а если он хочет умереть — пусть едет один. В конце концов, Йохану пришлось уступить.

— Возьми.

Вскоре вместо побега Йохан предложил другое решение.

— Йохан, это...

Револьвер.

— Откуда у тебя пистолет? За эти деньги можно было купить муки и дров...

— Я его не покупал.

— То есть он был у нас всё это время?

Йохан кивнул. Оказалось, раньше их было два, но один мы продали в прошлом году, и остался только этот револьвер.

— Но я никогда не стреляла...

— Возьми в руки, и всё поймёшь.

Йохан был прав. Видимо, прежняя я умела обращаться с оружием, потому что, стоило начать тренировку, как руки сами сняли предохранитель и взвели курок.

Патронов было мало, достать новые было трудно, поэтому стрелять по-настоящему мы не могли, только целились из незаряженного оружия. Но благодаря мышечной памяти ко мне вернулась уверенность.

Конечно, тело помнило, как стрелять, но голова — нет.

— Чтобы он не подвёл в нужный момент, нужно регулярно смазывать...

Поэтому Йохан объяснил мне, как пользоваться оружием и ухаживать за ним. Похоже, он тоже хорошо разбирался в оружии.

Он ведь уже служил в армии. Конечно, он знает.

— Ты правша, так что всегда держи пистолет в правом кармане пальто или юбки.

Для наглядности Йохан сунул пистолет мне в карман юбки. Рукояткой вверх, чтобы можно было выхватить в любой момент. И показал, как прикрыть его носовым платком, чтобы снаружи не было видно очертаний оружия.

— Представь, что эта дверь — это он, и попробуй выстрелить.

Я выхватила пистолет так быстро, как только могла, взвела курок и нажала на спуск, целясь в дверь. Я думала, что все сделала идеально, но лицо Йохана помрачнело.

— Не так?

Не так.

— Зачем обязательно вынимать пистолет, чтобы выстрелить?

— А?

Но ведь обычно так и делают.

Йохан велел мне снова сунуть пистолет в карман и на этот раз не вынимать его, а прицелиться и выстрелить прямо через ткань. Видя моё недоумение, он объяснил:

— Пока будешь доставать, тебя скрутят.

— А...

Я не самый быстрый стрелок на Диком Западе. Пока я буду рыться в кармане и доставать оружие, противник поймёт, что у меня пистолет, и бросится на меня, чтобы отобрать его. Или выстрелит первым. Пытаясь убить, я погибну сама.

— Значит, бах! Вот так?

Юбка была широкой, места в кармане хватало, чтобы направить ствол на врага. Юбка будет продырявлена, но зато в моем теле дырок не прибавится.

«Дырки будут в теле того мерзавца».

Тренируясь с револьвером в кармане, я невольно представляла ситуацию, когда мне придётся стрелять в майора Фелькнера.

Не только момент выстрела, но и то, что будет после.

— Если я застрелю майора...

Я достала пистолет, посмотрела на него и озвучила мысль, пришедшую с опозданием.

— Меня посадят в тюрьму?

Йохан не стал лгать, что этого не случится.

— Если повезёт.

В тюрьму — это если повезёт. Если не повезёт — меня казнят за убийство офицера в военное время

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав (до 90 главы)! boosty.to/fableweaver

Глава 23

— Герр Леннер.

— Лучший исход — если ты застрелишь его, сбежишь из бункера живой, встретишься со мной, и мы убежим вместе. Но если в итоге нам всё равно придётся бежать, то шансов на успех больше сейчас, чем потом.

Йохан снова заговорил о побеге, глядя мне прямо в глаза.

— Но, похоже, ты не собираешься бежать. Считай это выбором, который я даю тебе, чтобы ты не была беззащитной в опасный момент.

Выбор... Пистолет, который ещё минуту назад казался спасательным кругом, теперь выглядел как обоюдоострый меч.

Если цена защиты моей чести — смерть, будет ли это правильным выбором? Если я смогу выжить, стерпев любое унижение, будет ли это правильным выбором?

— Когда придёт время, решать тебе.

Да, это решение никто не сможет принять за меня. Йохан, видя, как я уже сейчас мучаюсь вопросом, стрелять или нет, если мне будет угрожать опасность, зажмурился, словно не в силах больше терпеть, и сказал:

— Я не хотел говорить этого, чтобы не давить на тебя, но что бы ни случилось...

Он долго мучился, не в силах вынести необходимость произнести эти слова, но в конце концов с трудом выдавил:

— Мне нужно лишь, чтобы ты была жива.

— Йохан.

Я обняла его и попросила:

— Что бы со мной ни случилось, знай, что я люблю тебя. И что ты ни в чем не виноват.

Что бы ни случилось, какой бы выбор я ни сделала, расплачиваться буду я. Я лишь не хотела, чтобы Йохан страдал из-за меня.

***

Два дня спустя, на закате, солдаты, развозившие рабочих по домам, постучали в нашу дверь. К счастью, они не требовали, чтобы я ехала прямо сейчас. Мне велели явиться в бункер завтра, в то же время, что и другие рабочие.

Хотя вряд ли это можно назвать удачей.

— Всё в порядке. Ничего не случится.

Я бодро заверила Йохана, но это была лишь игра, чтобы успокоить его. Той ночью я не смогла уснуть.

«Если Йохан заметит, что я ворочаюсь, он будет волноваться».

Поэтому я неподвижно лежала в его объятиях, притворяясь спящей. Но мои мысли метались и не давали покоя.

Словно солдат на учениях, я проигрывала в голове возможные сценарии завтрашнего дня и пыталась найти выход. В процессе у меня возник один вопрос, который не давал мне покоя.

— Йохан.

В конце концов, я перестала притворяться и спросила мужчину, который лежал с закрытыми глазами, тоже притворяясь спящим.

— Я когда-нибудь убивала человека?

Ответа не было. Я уже подумала, что он и правда спит, когда Йохан наконец разомкнул плотно сжатые губы.

— Нет. Ты была медсестрой, спасала жизни.

— А ты?

— Я тоже нет.

Понятно. Я уже собиралась снова закрыть глаза, когда Йохан вдруг распахнул свои и спросил:

— Ты хочешь, чтобы я убил его? Если ты хочешь, я сделаю это.

В его глазах была искренность. Взгляд проигравшего, готового принять смерть.

— Нет. Не нужно.

Желать, чтобы любимый остался жив, несмотря ни на что — в этом мы с ним похожи.

Я не допущу, чтобы этот набожный человек попал в ад из-за меня. Даже если ему повезёт избежать тюрьмы, от ада ему не уйти.

— Я просто спросила, потому что мне стало любопытно, почему я умею обращаться с оружием.

Это была ложь. Я спросила, потому что для убийства нужна смелость. Глупая и трусливая мысль, но мне казалось, что если я уже убивала, то нажать на курок будет легче, даже если я этого не помню.

Йохан, должно быть, понял, что у меня на душе.

— Мы не убиваем людей, но другие люди с оружием убивают без колебаний. Ты научилась этому, чтобы они не убили тебя.

И добавил в конце:

— Такие люди, как этот майор.

***

На следующее утро я положила револьвер в карман юбки и отправилась в бункер. К счастью, как и в прошлый раз, обыска не было.

Половину женщин, приехавших со мной на грузовике, отправили в прачечную на поверхности, а остальные спустились убирать подземный бункер. Каждой выделили свой участок, а мне досталась всего одна комната — кабинет майора Фелькнера.

— Снова встретились, Лизе Айнеман.

Как и в прошлый раз, майор заставил меня убираться, а сам занялся работой.

Только на этот раз он не мусорил специально, создавая мне работу. Поэтому я закончила меньше чем за час, но он меня не отпустил.

— Садись.

Майор кивком указал на стул в конце стола для совещаний, стоявшего перед его рабочим столом. Это было самое дальнее место, но мне пришлось сесть лицом к нему. Я села, как было велено, прикидывая в уме пути к отступлению.

Раз он посадил меня напротив, я думала, что он снова устроит мне допрос. Но майор долго молчал, работая. Заговорил он снова только спустя полчаса, когда я уже сидела, как статуя, глядя на свои руки.

— В следующий раз принеси вязание.

Если у него нет для меня работы и он не собирается меня принуждать, зачем держать меня здесь?

— Если, конечно, разглядывание собственных рук часами напролёт не является твоим хобби.

Звучало так, будто я не смогу уйти, пока не истечёт отведённое мне время. А мне никто не говорил, сколько этого времени. Пока майору не надоест?

— Не опускай голову. Смотри прямо. Я тебя не насилую, так что убери это выражение лица и улыбнись.

Похоже, я здесь в качестве картины на стене. Скорее бы я ему наскучила.

Если бы во время бомбёжки я повредила не голову, а лицо, может, я не привлекала бы такого опасного внимания? Но любил бы меня Йохан, если бы я не была красивой? Если бы моё лицо было...

Нет. Не может быть. Я хочу к Йохану. Он, наверное, тоже скучает. И волнуется.

Сидя в неудобном месте без дела, я начала думать о всякой ерунде, когда майор снова заговорил.

— Лизе Айнеман, ты умеешь читать?

— Да.

Я подумала, он хочет поручить мне бумажную работу, но ошиблась.

— Значит, документы нельзя оставлять на виду.

Всё, что лежит на его столе, наверняка военная тайна. Разве я, гражданская, имею право это видеть?

«Тогда не лучше ли не держать меня здесь?»

Но майор, похоже, не собирался меня отпускать. Он перестал работать и теперь пристально смотрел на меня.

«Что это с ним?»

Взгляд был острым. Теперь я действительно чувствовала себя как на допросе. Я ничего не сделала, но начала нервничать.

— Умеешь читать. В деревне, где женщины — это скот для ведения хозяйства и рождения детей, это редкость, но в городе, где женщины работают и зарабатывают, — обычное дело. Но...

Майор, словно анализируя меня вслух, нахмурился, будто что-то не сходилось.

— У тебя выговор высшего общества. Это редкость даже для городских.

Высшего общества? У меня выговор аристократки?

Я знала, что мой говор отличается от деревенского. Но думала, что это просто разница между городским и сельским диалектом, а не признак принадлежности к высшему классу.

«Так вот почему люди говорили, что я наверняка была богатой барышней?»

Неужели я действительно из знати? Но Йохан никогда об этом не упоминал. Точнее, он старался не говорить об этом.

«Прошу тебя. Не спрашивай и делай, как я говорю. Когда придёт время, я сам все объясню».

Просил даже не спрашивать причин.

— Почему благородная леди живёт в нищете в этой глуши?..

Слова, словно ковыряющие меня изнутри, привели меня в чувство.

— Война может сделать богача нищим за один день.

— Значит, Лизе Айнеман признает, что она из высшего общества?

— ......

— Не знаешь.

Майор усмехнулся, словно ожидал этого.

— Муж тебе не сказал?

Он постоянно пытался выставить Йохана в дурном свете.

— Я никогда не спрашивала.

— Тогда вот тебе домашнее задание к следующему разу. Спроси у мужа, из знати ли Лизе Айнеман, и расскажешь мне.

— Зачем мне спрашивать?

— Мне любопытно.

— Если вам любопытно, господин майор, можете сами спросить у моего мужа или навести справки обо мне.

— Хм...

Майор снова впился в меня взглядом. На этот раз с явным интересом, даже облизнулся.

— Самой, значит, знать прошлое не хочется?

Теперь он говорил так, будто со мной тоже что-то не так.

— Лизе Айнеман, тебя раскусили, так что признавайся.

— В чем?

— Потеря памяти — это ложь.

Майор так уверенно выдвинул ложное предположение, что я чуть не рассмеялась.

— Ты всё помнишь, но притворяешься, что нет.

— Зачем мне это делать?

— Потому что прошлое у тебя постыдное, вот ты и делаешь вид, что забыла.

— Постыдное прошлое?

Майор начал строить свои догадки о моем прошлом.

Глава 24

— А не сбежала ли благородная девица, бросив родителей, чтобы предаться грешной любви с бедняком? Или, может, не девица, а замужняя дама, спутавшаяся с сыном своего престарелого мужа?

Этот тип умеет быть вульгарным и наглым, даже когда ошибается.

— Если бы это было так, не стоило ли и моему мужу притвориться, что он потерял память?

Майор на мгновение замолчал. Окрылённая тем, что смогла возразить, я не смогла подавить желание заставить его замолчать окончательно и сделала то, что мне несвойственно.

— Господин майор, позвольте и мне сделать одно предположение?

— Валяй.

— Вы сейчас пытаетесь сфабриковать мою уязвимость.

Словно он, как и предупреждал Йохан, искал ложные поводы, чтобы придраться и вынудить меня лечь с ним в постель.

— Что ты сказала?

— Потеря памяти — это правда, но даже если бы это была ложь, это не может стать тем слабым местом, с помощью которого меня можно шантажировать.

Майор выглядел так, словно получил пощечину. Но не из-за моих слов.

— Совсем другой человек.

— ......

— Женщина, которая раньше дрожала и заикалась передо мной, вдруг преобразилась. Стала говорить надменно, как благородная леди.

Честно говоря, я сама удивилась не меньше его. Внутри я все ещё дрожала, но слова вылетели из меня неожиданно спокойно и уверенно.

«Это и есть настоящая я?»

Почему же я нашла потерянную себя именно в такой ситуации?

Моё замешательство, должно быть, отразилось на лице. Майор усмехнулся и пошёл в атаку.

— Забыла, что нужно играть роль? Растерялась? Или теперь пытаешься выкрутиться, делая вид, что сама удивлена собой?

— Господин майор, то, что я потеряла память из-за травмы мозга, может подтвердить доктор Зайдель из университетской клиники Ленингена.

Я назвала конкретные данные, чтобы доказать правду, но майор действительно записал название больницы и имя врача.

Неужели он готов пойти на такие сложности только ради того, чтобы найти повод переспать со мной? Это было смешно и жалко одновременно.

С другой стороны, если бы он действительно хотел найти повод, были способы и попроще. Его настойчивость казалась странной.

— Если памяти действительно нет, почему не пытаешься её вернуть?

Этот упрямый, как гончая, человек не забыл о главном и снова вцепился в меня.

— Разве не должен любящий муж первым делом постараться вернуть жене её драгоценные воспоминания? Это же здравый смысл.

Предчувствуя неладное, я решила молчать, что бы он ни говорил.

— Видимо, с прежней Лизе Айнеман случилось что-то настолько ужасное, что вспоминать об этом нельзя?

Майор высказал ту же догадку, что была и у меня.

«Потому что незнание — это лекарство».

Слова Йохана, сказанные им с мукой на лице, когда я просила вернуть память, всплыли в голове.

— Похоже, я угадал.

Майор, наблюдавший за моим лицом, ухмыльнулся.

— Может, угадать и что это было за ужасное событие?

— ......

— Похищение невесты.

— Что?

— Простолюдин изнасиловал благородную девицу и заставил выйти за него замуж. Вот почему Йохан Леннер скрывает обстоятельства вашего брака. Если ты узнаешь, то снова захочешь убить мужа, как и раньше.

— ......

— Так вот оно что. Теперь понятно, как этот никчёмный тип заполучил такую красавицу-жену.

— Господин майор...

— Что? Вспомнила наконец?

— Мой муж говорит с тем же акцентом, что и я.

Это значит, что мы с Йоханом принадлежим к одному социальному слою.

Я снова заткнула ему рот. Но этот человек, похожий на дикого пса, даже получив пинок, не разжал челюстей и не отбросил своих подозрений насчёт нас с Йоханом.

***

После этого меня вызывали в кабинет майора четыре-пять раз в неделю.

Так прошёл последний месяц года, и мне ни разу не пришлось браться за пистолет. Всё, что делал майор, это...

— Муж всё ещё не рассказал?

Строил догадки и пытался очернить моего мужа.

— Говорю тебе, у него точно рыльце в пушку.

Он даже не был моим поклонником. У него ко мне похоть, а не любовь, так что он и не соперник Йохану.

Я никак не могла понять, чего майор добивается, клевеща на моего мужа, простого сельского учителя.

— Если напишете книгу — это будет роман, но когда вы говорите это вслух — это бред, господин майор.

— Ох, прошу прощения, леди. Как посмел я, жалкий простолюдин, быть таким дерзким.

К тому же, майор всё ещё не оставил подозрений, что я из высшего общества, и пытался подловить меня при любой возможности.

— Леди Лизе.

— ......

— Не обидно ли вам? Жалкий простолюдин заставляет благородную даму заниматься чёрной работой. Будь вы знатной особой, вы могли бы дать мне пощёчину и остаться безнаказанной, несмотря на то, что я офицер.

— ......

— Не хочется ли теперь спросить мужа, хотя бы ради того, чтобы иметь право влепить мне пощёчину?

— Я спросила.

— И что?

Кажется, ему действительно интересно. Майор, до этого вальяжно развалившийся в кресле, выпрямился, готовый слушать.

— Ответ таков: господину майору знать это не обязательно.

— Ха...

Майор усмехнулся и снова откинулся на спинку кресла.

— Раз знаешь ответ и не бьёшь меня по лицу, значит, всё-таки не аристократка.

Я не знаю. Потому что не спрашивала.

«Если майор снова начнёт, придумай правдоподобную ложь или надуй губы и скажи, что не обязана отвечать. Или дай туманный ответ, пусть сам додумывает».

Я просто следовала совету Йохана.

Я рассказывала Йохану обо всем, что происходило в бункере, чтобы он не воображал худшего. Он успокаивался, узнав, что не было ни непристойных действий, ни слов, но...

«Майор просто сочиняет небылицы про нас».

«Небылицы?»

Когда я рассказала, что майор копается в моей амнезии, нашем социальном статусе и причинах молчания Йохана о прошлом, Йохан сильно встревожился.

«Постарайся не говорить с майором о нас с тобой. Переводи тему, а если не выходит — просто молчи».

Такая скрытность казалась подозрительной даже мне.

Но я не хотела знать.

Может быть, именно потому, что это казалось подозрительным.

«Давай забудем прошлое и будем жить настоящим».

Я счастлива сейчас. Прошлое, которое заставляет Йохана страдать, принесёт лишь несчастье, если я о нем узнаю.

«Да, как и сказал Йохан, незнание — это лекарство».

Несмотря на то, что мне пришлось неделями выслушивать «чтения бульварного романа» в исполнении майора, я успела закончить подарок для Йохана до Рождества, занимаясь вязанием и шитьём в его кабинете.

И вот, наконец, в сочельник мы повесили по новому вязаному носку над камином. Наша гостиная, украшенная еловой веткой и венком из шишек, выглядела скромно, но по-рождественски уютно.

— Лизе, посмотри в окно. Снег идёт.

Но за окном праздника не чувствовалось. Хотя мы жили на самой оживлённой улице в округе, снаружи царила кромешная тьма.

Светомаскировка. С тех пор как здесь обосновались правительство и штаб, с наступлением темноты нужно было гасить все уличные фонари и плотно зашторивать окна, чтобы свет не просачивался наружу и не привлекал вражеские бомбардировщики.

«Совсем не чувствуется Рождества. Жаль».

Мы не видели украшенных окон, которыми жители обычно хвастались в праздники, не только из-за штор. Жители просто отказались от украшений.

Еда и деньги кончились, а вместе с ними иссякли спокойствие и доверие. В такие времена, когда все затягивали пояса, хвастаться достатком было неразумно.

Поэтому все словно сговорились провести Рождество тихо. На улицах не было видно украшений, не слышно было детских голосов, распевающих гимны.

Но снегопад заставил моё сердце трепетать, как в детстве.

— Снег в сочельник... так романтично.

— Кажется, будто Господь укрывает тёплым снегом замёрзшие сердца тех, кто переживает эту суровую зиму.

Мы долго смотрели сквозь щель в шторах на крупные хлопья снега, падающие с неба, подсвеченного тусклой луной. Только когда у меня заурчало в животе, мы снова плотно задёрнули шторы и сели ужинать.

Сегодняшний ужин был простым. Зато завтра, в Рождество, будет настоящий пир.

После еды мы посидели, тихо беседуя, и рано легли спать.

— Приятных снов, Лизе.

— И тебе, Йохан.

Чтобы Санта-Клаус успел прийти и положить подарки в носки, пока мы спим.

Конечно, я потеряла память, но не впала в детство. Я знаю, что Санты нет, и что мы сами — Санты друг для друга.

Когда Йохан заснул, я тихонько выскользнула из постели. И положила свой подарок в его носок.

Мой носок был уже полон. Видимо, он положил подарок, пока я мылась в ванной.

«Что же там?»

Мне до смерти хотелось посмотреть, что приготовил Йохан, но я решила не доставать подарок. Я смогу потерпеть пару часов ради того удовольствия, чтобы открыть подарки вместе с Йоханом утром.

Бам-бам-бам.

— Лизе Леннер! Майор Фелькнер вызывает!

Но на следующий день, еще до того как я успела открыть глаза, меня вызвал майор Фелькнер. Кто бы мог подумать, что «пара часов» растянётся на полдня.

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав (до 100 главы)! boosty.to/fableweaver

Глава 25

На этот раз меня повели не в кабинет. Солдат, получив приказ, провёл меня мимо служебной зоны в жилой отсек для офицеров.

«Зачем меня ведут сюда?»

Когда мы остановились перед дверью с табличкой «Майор Фелькнер», мои худшие опасения подтвердились.

«Это же его спальня».

Как и предсказывал Йохан, я, видимо, потеряла бдительность. Голова закружилась, словно меня ударили. Если бы громкий стук солдата в дверь не вернул меня к реальности, я бы так и осталась стоять, оцепенев.

«Неужели он наконец решил показать своё истинное лицо?»

Ответа изнутри не последовало, но солдат приоткрыл дверь и жестом велел мне войти.

Кто в здравом уме войдёт в клетку к голодному псу по доброй воле?

Я замерла, умоляюще глядя на солдата, но он лишь молча и непреклонно смотрел на меня сверху вниз.

«Если попытаюсь сбежать, меня схватят».

Застрелить его и выбраться из бункера незамеченной, когда по коридору ходят офицеры, невозможно. Дрожащей рукой сжимая рукоятку револьвера в кармане пальто, я неохотно переступила порог.

Стены здесь толстые, звукоизоляция хорошая. Если выстрелить при закрытой двери, никто не услышит, и у меня будет время скрыться.

Раз я автоматически просчитываю такие вещи, значит, в прошлом я училась стрелять не ради забавы.

«А?»

Войдя, я растерялась — мои расчёты оказались неверны.

«Никого нет?»

Это действительно была спальня, но майора здесь не было. О том, что здесь кто-то был, говорил лишь царящий в комнате хаос.

«Может, он просто вызвал меня убраться, пока он на службе?»

Я с облегчением выдохнула и уже хотела вынуть руку из кармана, как вдруг...

— Сонное лицо возбуждает ещё больше.

Сзади раздался знакомый наглый голос. Обернувшись, я увидела майора, входящего в комнату. Он был в купальном халате, видимо, только что из душа.

Под халатом ничего не было. При ходьбе полы распахивались, открывая голые ноги. Пояс был завязан небрежно, обнажая грудь. Короче говоря, он был почти голым.

«А ведь он сказал...»

Может, он сейчас набросится на меня? Выход перекрыт, бежать некуда. Я снова сжала револьвер в кармане, настороженно глядя на него. Но майор прошёл мимо, не тронув меня, и плюхнулся в кресло напротив кровати.

Он сел, широко раздвинув ноги, и халат распахнулся окончательно. Бесстыдник даже не подумал прикрыться, выставив напоказ своё мужское достоинство.

«Хвастается, что ли? Чем тут хвастаться?»

Если бы он увидел, что у Йохана, он бы больше никогда не заикнулся о том, что мой муж «никчёмный».

Странно, но вид обнаженного мужчины меня не напугал. Скорее, вызвал безразличие.

«А ведь когда я впервые увидела гениталии животных в хлеву, я была в шоке...»

Неужели, работая медсестрой, я насмотрелась на мужские прелести? Мне не было ни страшно, ни стыдно, просто неприятно.

Поэтому я смотрела на него спокойно, и майор, который сначала наблюдал за мной с ожиданием, вскоре тоже заскучал.

— Чего встала как истукан, Лизе Айнеман? Ты уборщица, так убирай.

Майор достал сигарету из пачки на столе, закурил и кивнул на бардак вокруг.

— Приступай.

Оглядевшись внимательнее, я начала закипать.

На полу валялись три пустые бутылки из-под вина. Одна, видимо, была недопита, и на ковре расплылось большое багровое пятно. Что-то, бывшее когда-то тортом, было размазано по простыням и полу.

Пока мы скромно праздновали, экономя каждую крошку, майор устроил здесь разгульную оргию, транжиря дефицитные продукты.

А когда я поняла, что постель и ковёр испачканы не только едой, меня захлестнула ярость.

«Заставляет меня убирать следы его похождений. Грязное животное».

Видимо, в прошлом мне не приходилось убирать подобное. Подняв щипцами мужские трусы, с которых капнуло что-то вязкое, я не сдержала рвотный позыв.

— Ха...

Майор, наблюдавший за мной с сигаретой в зубах, фыркнул.

— Строишь из себя невинную девицу. Хотя нет. Если бы ты не знала, что это за следы, тебя бы не тошнило. Тошнит, потому что знаешь.

Он оскорбил меня, а потом сам же обиделся на мою реакцию.

— И чего тебя так воротит? Постель четы Леннер сейчас выглядит так же, разве нет?

Отвечу — он начнёт издеваться.

— А... неужели... Вчера ничего не было?

Промолчу — тоже даст повод для насмешек.

— Такая молодая, красивая, аппетитная...

При слове «аппетитная» он сделал жест руками, словно сжимает что-то круглое и мягкое. Мою грудь.

Сдерживая желание запихнуть эти грязные трусы ему в глотку, я швырнула их в корзину для белья.

— ...Жена лежит рядом в одной сорочке, а он ничего не делает? Бред. Не может, вот и не делает.

Надо скорее закончить и уйти.

— Лизе Айнеман, скажи честно. У мужа не стоит, да? Бедняжка. Как же тебя утешить?

Но что, если он, как и в кабинете, не отпустит меня даже после уборки? Только на этот раз мы в спальне.

И тут майор, словно прочитав мои мысли, выдал:

— Я вчера кончил десять раз, а он все ещё стоит. Может, мне сделать работу за твоего никчёмного муженька?

«Даже если вы будете долбить своим корнишоном, господин майор, я ничего не почувствую, потому что у моего мужа агрегат побольше вашего».

Хотелось ответить именно так, но я сдержалась. Это только раззадорит его.

Майор только болтал, но к действиям не переходил. Видимо, поэтому вместо страха я чувствовала всё нарастающий гнев. Я начала бояться не того, что он набросится на меня, а того, что я не сдержусь и пристрелю его.

— Будь я твоим мужем, в сочельник я бы нафаршировал тебя, как рождественского гуся, своей колбаской до отказа.

Он продолжал изливать потоки пошлости.

— Зажравшаяся скотина.

Похоже, он просто срывает на мне злость.

Я игнорировала его, продолжая уборку с каменным лицом, пока мой взгляд не упал на часы.

— Вам не пора на службу?

— К несчастью для фройляйн Лизе, которой так неприятно общество грубияна, в армии даже в военное время на Рождество дают выходной. Если ты не дежурный. А я, к твоему несчастью, сегодня не дежурю.

Значит, он собирается смотреть на меня до конца. Руки отяжелели — мне совсем не хотелось знать, что он прикажет делать, когда уборка закончится.

— А где мой подарок?

Видя, что его пошлости меня не трогают, майор сменил тему.

— В нынешние тяжёлые времена подарки — это роскошь, господин майор.

— А я-то думал, ты так усердно вяжешь носки, чтобы подарить парочку мне. Разочарован.

Честно говоря, я думала об этом. Не хотелось портить отношения с человеком, у которого есть власть, каким бы мерзким он ни был.

Но представив, как этот извращенец натягивает мой носок на свой член и демонстрирует мне, как он «отлично сидит», я передумала. И, судя по сегодняшнему поведению, правильно сделала.

«Кстати, откуда я знаю, что мужчины занимаются этим с носками?»

Йохан никогда так не делал, да и не стал бы.

— Боюсь, мои кривые носки вам не подойдут. У человека, который льёт вино на ковёр, наверняка носков в избытке.

— А, так ты недовольна тем, что я богат, а ты бедна? Намекаешь, чтобы я подарил тебе продуктовые карточки на Рождество? А что ты дашь взамен?

Спросил он, ложась на кровать, которую я только что застелила чистым бельём. Очередная грязная намёк.

— Я не приму ничего, даже если дадите.

Я отошла подальше от кровати, всем своим видом показывая, что не собираюсь торговать телом.

— А что подарил муж?

— Не знаю.

— Даже на Рождество ничего не подарил?

Почему он так старательно выставляет Йохана плохим мужем?

— Я просто ещё не открывала.

— Почему?

— Из-за вас, господин майор.

— Из-за меня?

— Вы вызвали меня ещё до того, как я проснулась, поэтому я не успела открыть подарок.

Майор, уже поднесший сигарету ко рту, замер и уставился на меня с недоумением.

— Зачем открывать рождественский подарок утром в Рождество?

— Потому что я умею терпеть.

Он прищурился.

— Лизе Айнеман, когда открывают рождественские подарки?

Зачем спрашивать очевидное? Я ответила, не прекращая подметать:

— Утром в Рождество.

После этого ответа майор замолчал и перестал меня доставать. Я не придала этому значения, но, убрав осколки бокалов и подняв голову, увидела, что он смотрит на меня с окаменевшим лицом.

— Господин майор, что с вами?

— ...Рождественские подарки открывают в сочельник.

Глава 26

Я впервые слышала об этом. Я была уверена, что подарки открывают утром. Откуда у меня вообще эта уверенность?

— Если теряешь память, забываешь и традиции, которые соблюдал всю жизнь?

— Похоже на то.

— Но почему твой муж, который ничего не забыл, тоже наплевал на традиции?

— Мужчины часто не обращают внимания на такие мелочи.

Я и сама удивилась, что Йохан перепутал, но мужчины и правда обычно невнимательны к датам и традициям. К тому же Йохан в последнее время так занят.

Когда люди заняты тем, чтобы не умереть с голоду и холода, какая разница, когда открывать подарки? Но майор снова использовал эту незначительную оплошность, чтобы очернить Йохана.

— Йохан Леннер... Подозрительно.

***

Не знаю, что на него нашло, но после уборки майор отпустил меня.

— Йохан! Любимый! Я дома!

Как только грузовик высадил меня, я взлетела на третий этаж и постучала в нашу дверь. Сегодня выходной, значит, Йохан дома.

— Лизе.

Дверь распахнулась, стоило мне постучать один раз. Я увидела наш уютный, безопасный дом и родные объятия. Я бросилась к Йохану.

— Я вернулась.

Йохан обнял меня и нежно погладил по спине.

— Ты устала.

Я и правда устала.

Я думала, что смогу выдержать общество майора, но, видимо, переоценила себя. При виде Йохана напряжение отпустило, и на глаза навернулись слезы.

Но я сдержалась. Нельзя, чтобы он волновался.

— Я скучала.

Вместо слез я подарила ему страстный поцелуй.

«Вот поэтому я не люблю вмешиваться в чужие отношения. Вечно используют невинного человека как злодея, мешающего "истинной любви"».

Майор был прав, он отлично играл роль злодея. Благодаря ему моя любовь к Йохану стала крепче, а желание — острее.

— Кхм...

В самый разгар поцелуя я услышала покашливание за спиной. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это.

«Фрау Беккер снова следит за нами».

Майор был не единственным злодеем, мешающим нашей любви. Фрау Беккер, фанатичная пуританка, навязывала свои строгие правила окружающим.

Она не только цитировала Библию, когда мы были в постели, но и бросала на нас испепеляющие взгляды, если наш поцелуй у двери длился чуть дольше обычного.

Мне было обидно. Мы же не на улице целуемся, а в коридоре, где никого нет.

Если бы фрау Беккер не преследовала нас специально...

«Странная и неприятная женщина».

Если бы не майор, нам не пришлось бы в спешке искать жилье и сталкиваться с такой хозяйкой.

В любом случае, продолжать под её взглядом было невозможно. Я уже собиралась отстраниться, когда...

— Мм?

Йохан, который обычно прерывал поцелуй первым, прижал меня к себе еще крепче, удерживая за затылок. Я удивлённо открыла глаза и увидела, что он указывает рукой вверх. Проследив за его взглядом, я чуть не расхохоталась прямо в губы мужу.

«Это же омела!»

Когда он успел повесить ветку омелы над дверью? Мужчина и женщина, стоящие под омелой, обязаны поцеловаться. Мы не предавались разврату, а лишь следовали старинной традиции.

Конечно, для фанатички даже древний обычай был грехом. Фрау Беккер начала размахивать бутылочкой со святой водой, словно изгоняла бесов, и бормотать библейские стихи о блуде.

— Вся земля осквернилась блудом, и гнев Господень...

— Ох...

Даже мой «монах» вздохнул, устав от этой фанатички. В конце концов, Йохан сдался и завёл меня в квартиру, закрыв дверь.

Теперь, когда помех не было, мы целовались вволю. Когда наши губы наконец разомкнулись, Йохан крепко обнял меня и спросил:

— Сегодня ничего не случилось?

Я всегда была с ним честна, но сегодня не могла сказать, что убирала спальню, полную следов оргии. И уж тем более промолчать о том, что майор был полуголым.

— Ничего. Сегодня Рождество, так что я просто убралась и меня отпустили пораньше.

Прости, что лгу тебе, Йохан. Но у нас нет способа остановить майора, так что лучше тебе не знать и не мучиться.

«Ты хочешь, чтобы я убил его? Если ты хочешь, я сделаю это».

Если он узнает, то может решиться на крайние меры, а это будет ещё большей проблемой.

— Бедная моя Лизе.

Даже сейчас, услышав, что я просто убиралась в кабинете, он чувствовал себя виноватым.

— Это я виновата, что такая красивая, почему ты извиняешься?

Я попыталась отшутиться, но это не сработало.

— Если бы у меня была власть, тебе не пришлось бы страдать...

И снова завёл песню про возвращение домой. Хорошо хоть, теперь он говорил о весне, а не о немедленном побеге. Видимо, к нему возвращался разум. Но это всё равно было глупо.

— Думаешь, дома у тебя появится власть?

Йохан лишь улыбнулся, ничего не ответив. Давно я не видела этого печального взгляда.

— Мы что, тайные члены королевской семьи или что-то в этом роде?

Только после моей нелепой шутки тень с его лица исчезла.

— Лизе, давай откроем подарки.

— Ах, точно.

Мы сели у камина и взяли в руки подарки, которые не успели открыть из-за помех.

— Что там такое большое?

Йохан потряс коричневый свёрток, лежавший под его носком. Мой подарок не поместился внутрь, поэтому часть я положила в носок, а остальное упаковала отдельно.

— Костюмы.

Одежда для его работы учителем в следующем году. Новые костюмы сейчас не достать даже за деньги, так что все три были подержанными.

В деревне, к сожалению, было много вдов, продававших одежду мужей, так что найти их было нетрудно. Я перешивала их в тайне от Йохана, когда он был на работе или когда я была в бункере.

— Примерь. Надеюсь, подойдёт.

— Сидит как влитой.

— Слава богу.

Даже в старой домашней рубашке и брюках, накинув пиджак, Йохан выглядел как настоящий джентльмен. Я достала галстук из носка, висящего над камином, приложила к его шее и представила «учителя Леннера» у доски. Сердце забилось чаще от восхищения.

— Боюсь, другие учительницы и ученицы влюбятся в тебя без памяти. Может, мне связать из остатков пряжи обручальное кольцо?

Йохан рассмеялся над моей шуткой, в которой была доля правды, и поцеловал меня.

— Спасибо, Лизе. Твои маленькие ручки, наверное, устали перешивать всё это под меня. Как мне отблагодарить тебя?

Йохан взял мои руки и расцеловал их. Это и была лучшая награда.

— Мой подарок по сравнению с твоим...

Йохан с сожалением посмотрел на мой носок.

— Даже если там кусок угля, для меня это драгоценность, потому что это от тебя.

Йохан улыбнулся и покачал головой, мол, не настолько всё плохо.

— Это не дешёвка, но я это не покупал и не делал сам...

Он достал из носка маленький свёрток и протянул мне.

— Не знаю, понравится ли тебе.

Что же там такое, что он так нервничает? Я с трепетом развернула упаковку.

— ......

— ......

— Это...

Это был кулон овальной формы размером с маленькое яйцо. Я осторожно провела пальцем по серебряному рельефу незабудки на крышке и спросила:

— Серебро?

Йохан, наблюдавший за мной с серьезным видом, вдруг рассмеялся.

— Почему ты смеёшься?

— Ты такая милая.

— Я серьёзно.

— Да, это серебро.

— Правда? Значит, дорогой?

— Я его не покупал. Я просто хранил его вместо владельца долгое время.

Чей он? Откуда? Можно ли мне его принять? Сколько бы я ни спрашивала, Йохан лишь улыбался и молчал.

Может, это кулон его матери?

Вещь явно женская и старинная. Но блестела как новая — видно, что за ней ухаживали. Йохан очень берег её.

Может, это память о покойной матери, поэтому он не хочет говорить?

— Лучше открой его.

Открыть?

Оказалось, это медальон. Внутри что-то было, и Йохан ждал моей реакции.

Глава 27

— Что там внутри?

— Женщина, которую я люблю.

Наверное, он нарисовал мой портрет.

Но когда я открыла медальон, внутри оказалось старое зеркальце с помутневшими краями. В чистом серебряном центре отражалось моё широко улыбающееся лицо.

— Ошибаешься.

Я развернула зеркальце к Йохану.

— Там мужчина, которого я люблю.

В этот момент улыбка исчезла с лица Йохана. Мужчина, который, казалось, должен был рассмеяться вместе со мной, выглядел так, словно готов заплакать.

— Ах, Йохан, м-м...

Он так крепко обнял меня и начал целовать, что я не смогла спросить, в чем дело. В конце концов, я, опьянённая поцелуями, и сама забыла, о чем хотела спросить. Мы едва не занялись любовью прямо на полу, рискуя вызвать гнев фрау Беккер.

Придя в себя, мы пообедали, сходили на прогулку, а потом читали книги или играли в карты, наслаждаясь бездельем. Давно мы не проводили вместе целый день, время летело незаметно.

Когда начало темнеть, мы задёрнули шторы и приготовили рождественский ужин. Блюд было немного, но целый запечённый окорок — разве это не пир?

— Помолимся.

Мы сели за стол, перекрестились и сложили руки в молитве.

«Благодарю Тебя за прошедший год. И прежде всего — за то, что позволил нам любить друг друга».

Этой весной Йохан каждый день молил Бога дать ему силы исполнить супружеский долг. Похоже, Господь с лихвой ответил на его молитвы.

«Я благодарна за все, но не могу понять Твоего замысла насчёт испытания, посланного нам в лице майора Фелькнера. Прошу, дай нам мудрости преодолеть это и пошли нам ещё больше счастья в следующем году».

Если война закончится, майор исчезнет, мы станем жить богаче, и нас станет трое — большего мне и не надо.

После долгой молитвы мы приступили к ужину, запивая окорок вином, которое нам дали на винодельне в благодарность за помощь.

Бутылки на двоих хватило, чтобы приятно захмелеть. Мы словно парили в облаках.

— Ах, Йохан...

Конечно, опьянев, мы поднялись не на облака, а на кровать.

— А, х-х... м-м...

Пока что мои стоны были тише звуков поцелуев и ласк. Но так как мои стоны никогда не бывают тихими, это означало, что звуки, с которыми Йохан вылизывал меня между разведённых ног, разносились по спальне очень громко.

— Ха-а... так хорошо...

Стыд давно испарился.

Когда он ласкает спрятанный в складках бугорок мягким языком, по телу разливается нега, как в тёплой ванне.

— Ах! М-м...

А когда я расслабляюсь слишком сильно, он острым кончиком языка поддевает клитор и начинает постукивать по нему.

От неожиданности я пытаюсь сжать бедра, но его большие мозолистые руки разводят их обратно. И я снова оказываюсь во власти его беспощадного языка.

— Ох...

В такие моменты кажется, будто меня, разомлевшую в горячей ванне, голую вытащили на мороз. От пронзительного удовольствия я застываю и дрожу всем телом.

— Х-х, ха-а...

А когда становится невыносимо, он перестаёт двигать языком и просто прижимается губами к самой чувствительной точке, успокаивая. И от этого нежного поцелуя напряжение снова тает, сменяясь истомой.

И бурные, и нежные ласки Йохана были божественны.

Этот мужчина невероятно чуток. Без слов, читая лишь реакции моего тела, он меняет ритм и силу нажима, чтобы я, слабая здоровьем, не уставала, а мои чувства не притуплялись, позволяя наслаждаться процессом бесконечно долго.

— М-м... ах... Йохан... х-х, как хорошо.

Отдавшись воле волн наслаждения, которые то поднимали, то опускали меня, я вдруг почувствовала, что готова бесстрашно отдаться цунами.

— Я сейчас, ах...

Я даже не успела попросить. Йохан напряг кончик языка и вонзил его в плоть. Теперь он не постукивал, а широко вращал языком вокруг клитора.

— Ах!

Какой же смелой я была.

— Ха-а-а...

Хорошо, что я такая смелая.

— М-м, м-м, м-м...

Невыносимо хорошо, кажется, я умираю. Выгнувшись дугой, как в предсмертной агонии, я изо всех сил старалась сдержать крик, чтобы фрау Беккер не услышала.

Я должна тратить все силы на то, чтобы вознестись в рай, а приходится тратить их на то, чтобы не спалиться перед дьяволом с нижнего этажа. Это так утомительно.

Мы супруги, почему мы должны прятаться в собственном доме?

— М-м-м...

Поэтому, как и всегда в последнее время, я лишь заглянула в рай одним глазком и рухнула обратно на землю. Но взгляд мужчины, который, не отрываясь от моих ног, пристально смотрел на меня снизу вверх, был таким возбуждающим, что я осталась довольна. Опьяненная вином и страстью, я улыбнулась...

Чмок.

Губы с непристойным звуком оторвались от моей плоти. Йохан поцеловал мой мокрый лобок и спросил:

— Тебе было хорошо?

— Ха-а...

У меня не было сил ответить, я лишь слабо кивнула.

— Не расслабляйся.

— М-м...

— Это еще не конец.

— Ах...

Язык скользнул вниз по ложбинке и вонзился во влагалище. Толстая мышца начала входить и выходить с хлюпающим звуком.

— О, х-х, Йохан, эт-это...

Мне все ещё немного стыдно. Проникновение языка кажется более «диким», чем обычный секс.

Секс — это то, что заповедал Господь, но язык... Даже животные так не делают. И этот благопристойный мужчина делает такое со своей женой...

— М-м-м...

Но это не значит, что мне не нравится. Йохан знает это, поэтому не останавливается.

— Ах!

Наоборот, он приподнял мои бедра, чтобы удобнее было проникать глубже.

— М-м-м-м...

Губы плотно прижались к входу, и язык толкнулся внутрь. На этот раз глубоко. Мягкая, но сильная мышца ворочалась внутри, задевая чувствительные стенки, которые после оргазма стали ещё нежнее. Дрожь удовольствия докатывалась даже до клитора снаружи.

— Ох...

Я и так уже умирала от наслаждения, а Йохан, словно дразня меня, протянул руку, которой держал моё бедро, и коснулся клитора. Видимо, сегодня он решил испробовать всё.

Два пальца, мокрые от слюны и смазки, зажали бугорок и начали крутить его. Я извивалась, не находя себе места, а Йохан в ответ ещё яростнее работал языком внутри.

— Ах...

Каждый раз, когда он задевал клитор, низ живота сжимался сам по себе. Мышцы сокращались, пытаясь вытолкнуть инородное тело, но Йохан с силой вдавливал язык обратно. Движения внутри стали тяжелее и настойчивее.

— Ха-а, Йохан, м-м...

Меня терзали изнутри и снаружи, и я, не в силах сдержать подступающий оргазм, зажала рот рукой и забилась в конвульсиях.

Чмок.

От моих рывков губы соскользнули с громким звуком, и поток влаги хлынул по бёдрам.

Я, наверное, залила всю кровать, но мне было не стыдно. Не только из-за экстаза. А из-за взгляда Йохана, который смотрел на моё содрогающееся тело с благоговением, словно на чудо.

Он покрыл мелкими поцелуями внутреннюю сторону моих бёдер, словно поклоняясь телу, которое сам же довёл до исступления, и только потом опустил меня на простыни. Я обняла его за шею и притянула к себе для поцелуя. Вдоволь насладившись вкусом его языка, пропитанного запахом нашей страсти, я отпустила его.

— Хочешь... ха... еще раз?

Спросил Йохан, тяжело дыша. Я покачала головой. С его помощью я села, а затем перебралась к нему на колени, лицом к лицу.

С тех пор как мы переехали, Йохан старался удовлетворить только меня, а сам сдерживался, чтобы не шуметь. Я знаю, как сильно он хочет. Даже если он не показывает этого. Ведь на ферме он был готов наброситься на меня в любой момент.

— Теперь я сделаю тебе хорошо.

Я начала расстёгивать его брюки, и он не стал меня останавливать — значит, его желание действительно на пределе.

«Привет, мой друг. Давно не виделись».

Я просунула руку в белье и сжала горячую плоть. Пока он был в штанах, он казался мягким, но стоило достать его, как он мгновенно затвердел и встал дыбом. Словно радуясь встрече со мной.

Глава 28

Разве не удивительно, что этот мужчина красив даже здесь?

Чмок.

Я стала покрывать его член мелкими поцелуями, так же как Йохан целовал меня. Это напоминало поклонение идолу, но ведь этот «предмет» создан Богом, так что идолом считаться не может, верно?

Я двигалась губами вверх по стволу, следуя за напряжёнными венами. Кожа под моими губами становилась всё горячее и влажнее.

— Ха-а...

Добравшись до тёмно-багровой, раздувшейся от прилива крови головки и поцеловав её, я услышала сдавленный стон над головой. Из щели на головке выступила прозрачная капля.

— Ах...

Крупная капля дрожала на кончике, готовая вот-вот сорваться. Мои губы были как раз у основания головки, так что капля упала бы прямо на них. Йохан попытался прикрыть головку рукой, но я опередила его и слизнула влагу языком.

— Боже мой... Лизе...

Йохан вздрогнул от потрясения. В его глазах мелькнула искра рассудка. Я не понимала его реакции.

— Ты же делал то же самое со мной.

Но когда я делаю это с ним, он смущается и краснеет, словно я совершаю святотатство.

— Тебе не нравится?

— Н-нет, мне нравится... но ты...

— Мне тоже нравится. Значит, никто не против?

«Господи, закрой глаза на минутку».

Я обхватила головку губами и с громким чмоком втянула её в рот. Затем склонила голову набок и посмотрела на Йохана снизу вверх. Его лицо залилось краской ещё сильнее. Но вместо того, чтобы остановить меня, он лишь обессиленно опустился на пятки и вздохнул, словно сдаваясь.

— Ха... я точно попаду в ад.

— Нет, нет. Ты сейчас попадёшь в рай. М-м-м...

— Ох...

Слово «ад» разожгло во мне желание отправить моего любимого в рай. Обычно я посасывала только кончик, но сегодня решила постараться и заглотнуть ствол целиком.

— Кхе...

Впрочем, мне не удалось взять в рот и половины — член упёрся в горло, вызвав рвотный рефлекс.

— Лизе, что ты делаешь?

Хотя я склонила голову и ему не было видно, Йохан почувствовал спазм моего горла и насильно вытащил член у меня изо рта.

— Ха-а...

Я глубоко вздохнула и попыталась взять его снова, но Йохан прикрыл головку ладонью, останавливая меня.

— Я уже почувствовал глубину твоей любви всем своим нутром, так что хватит.

— Не хочу. Убери руку.

— Лизе, если ты задохнёшься, что я скажу на Страшном суде? В чем будет мой грех?

— Не задохнусь. В этот раз я возьму немного. Вот столечко.

Я широко развела большой и указательный пальцы, показывая размер. Но даже так, учитывая мои маленькие руки, это была лишь малая часть той длины, что блестела от моей слюны.

— Фух...

Йохан тяжело вздохнул. Видя его колебания, я поняла: ему слишком приятно, чтобы отказать наотрез.

Он боролся с собой. Помочь любимому не тратить нервы на пустые сомнения — разве это не проявление истинной любви?

Чмок.

Я пару раз лизнула и пососала его средний палец, которым он прикрывал головку.

— В мою жену точно вселился бес...

Йохан снова вздохнул и убрал руку. Но тут же схватился за ствол и направил его ко мне, ограничивая глубину.

— Только досюда.

Всего на фалангу пальца ниже головки. Гораздо меньше, чем я просила.

Всего столько? Ну ладно, может, в процессе он передумает.

Я послушно взяла член в рот, двигая головой ровно до тех пор, пока мои губы не коснулись кулака Йохана. И тут до меня дошло: это выглядело так, словно Йохан кормит меня своим членом.

Это было слишком непристойно.

Лицо вспыхнуло. Я замерла, перекатывая головку языком во рту, и украдкой взглянула на него. Похоже, Йохану пришла в голову та же мысль — его уши пылали огнём.

Встретившись со мной взглядом, он отдёрнул руку, словно обжёгся. Попытался прикрыть пылающее лицо, но тут же снова схватился за член, потому что я, воспользовавшись моментом, заглотила глубже дозволенного.

— Попробуй есть столько же ветчины, сколько этого, Лизе.

Мне снова пришлось довольствоваться тем, что он «скармливал» мне. Но даже так рот был полон. Я посасывала головку, а когда не хватало воздуха, играла с ней языком, проникая в щель. Видимо, из-за долгого воздержания Йохан реагировал быстрее обычного.

— Ах...

Его дыхание становилось всё более рваным, стоны — громче. Взгляд, блуждавший в пустоте, упал на меня, кадык дёрнулся, он сглотнул и зажмурился. Словно увидел что-то запретное.

«Что с ним?»

Это было странно, но я продолжала работать языком. Йохан резко вдохнул и снова открыл глаза. И тут же отвёл взгляд, закрыв лицо свободной рукой.

«В чем дело?»

Я остановила язык. Поморгала, глядя на него снизу вверх. Йохан медленно перевел взгляд на меня. Рука, закрывавшая лицо, потянулась к моей щеке.

— Заставлять жену делать такое и получать от этого удовольствие...

Только когда он погладил мою оттопыренную щеку, я поняла, почему ему было трудно на меня смотреть. Я загнала головку за щеку и вылизывала её там. Только так я могла дышать и двигать языком.

«Йохан такой стеснительный».

Успокоившись, что ничего страшного не случилось, я снова принялась за дело.

— Ха-а, ладно я, я плохой человек, но ты... почему тебе нравится это делать... ах...

Фразу «не могу понять» оборвал мой особенно сильный засос, от которого на щеках появились ямочки.

«Ты ведь знаешь ответ».

По той же причине, по которой ты вылизываешь меня.

Когда ты сходишь с ума от удовольствия, которое я тебе дарю, я тоже схожу с ума.

Видеть то, что ты не показываешь никому другому, — вот почему я сосу твой член так, что у меня немеет язык.

— Ах... то, что сейчас... ха-а, было очень хорошо.

Мужчина, который обычно молчит, говорит откровенно...

— Ещё раз...

Мужчина, который всегда спокоен, проявляет нетерпение...

— Ох...

Мужчина, чьё лицо всегда безмятежно, хмурится от напряжения.

И в конце концов он отпускает поводья — убирает руку с члена. Я даже не успела заглотить глубже, как Йохан начал двигаться сам.

— М-м, м-м-м...

— О-ох...

Опираясь одной рукой о кровать, он начал совершать короткие толчки бёдрами, втирая головку мне в щеку изнутри. Он смотрел на меня взглядом, в котором читалось: «Нельзя, но я не могу остановиться».

Он входил неглубоко, так что я не задыхалась и мне не было больно. Рука, сжимавшая член, теперь лежала на моем затылке. Даже обезумев от страсти и трахая меня в рот, он старался не причинить мне вреда.

Я теряла рассудок не от боли или удушья, а от радости видеть Йохана таким.

«Йохан без ума от меня».

Мужчина, равнодушный к инстинктам, наконец-то сдался им.

Но я хорошо знаю своего мужа. Скоро рассудок вернётся, он резко остановится, пробормочет: «Что я делаю...», уложит меня в постель и пожелает спокойной ночи.

«Ну уж нет».

Я плотно обхватила твёрдый ствол губами. И резко втянула в себя.

— М-м-м...

— Ах!

Движения бёдер прекратились, но Йохан не произнёс ни слова раскаяния, не пожелал спокойной ночи. Он лишь запрокинул голову и простонал. Рука, опиравшаяся о кровать, сжала простыню так, что побелели костяшки. На члене, который я быстро заглатывала и выпускала, вздулись вены, готовые лопнуть.

Конец близок. Йохан скоро увидит рай.

Я собрала последние силы, чтобы сосать ещё интенсивнее, мотая головой, но вдруг Йохан выпрямился и попытался оттолкнуть меня за лоб.

— М-м, Лизе, ах, хватит!

Я не остановилась, и тогда он грубо выдернул член у меня изо рта с громким чмоканьем.

— Ха-а, зачем остановился? Тебе, ха-а, было нехорошо?

Ему было хорошо, я видела. И мне было хорошо видеть его лицо, искажённое самым развратным выражением, какое я когда-либо видела.

Йохан осыпал поцелуями мои губы, словно благодаря их за доставленное удовольствие. Нежно помассировал мои уставшие щеки и челюсть, а затем ответил на мой вопрос:

— Твой рот прекрасен, но...

Его взгляд скользнул вниз. Рука погладила моё тело, нырнула под юбку и проникла между бёдер.

— Ах!

— Сегодня я хочу войти сюда.

Я сжала пальцы, которые уже были внутри меня, и тут же закивала. Я тоже этого хотела, так зачем раздумывать?

Конечно, причина была — фрау Беккер, бдящая под полом. Но после полбутылки вина мне было плевать на фанатичку, одержимую чужой половой жизнью.

Глава 29

Хотя, честно говоря, нам всё ещё было не всё равно. Если фрау Беккер снова начнёт буянить внизу, это испортит всё удовольствие в самый разгар.

Поэтому я решила, что двигаться буду я. Я намного легче Йохана, кровать будет меньше скрипеть, и шума будет меньше.

Йохан сел, прислонившись к изголовью кровати, а я оседлала его. В нетерпении я даже не стала раздеваться, а сразу вобрала его в себя.

— А-а...

Это чувство заполненности в животе... После долгого воздержания одно лишь проникновение вызывало дрожь по всему телу.

— Лизе...

Пока я, потеряв голову, покачивала бёдрами взад-вперед, втирая толстый ствол в самую чувствительную точку внутри, Йохан начал меня раздевать. Но увидев корсет, он тяжело вздохнул.

— Зачем ты носишь столько одежды дома?

Мы экономили дрова, поэтому даже дома ходили одетыми как капуста. Но корсет был неудобен, и я обычно его снимала.

Однако сегодня я надела его ради рождественского ужина. Особый день, хотелось выглядеть нарядно.

— Трудно снять...

Йохан это понимал, поэтому спрашивал не всерьез. Просто ворчал от нетерпения.

Но нынешний Йохан — это не тот неловкий парень, который весной не знал, как подступиться к корсету.

Он рванул шнуровку на спине так, словно хотел разорвать, и одним движением расстегнул все крючки спереди. Ещё до того, как его ворчание стихло, я осталась в одной полупрозрачной сорочке.

В комнате было прохладно, поэтому сорочку снимать не стали. Вместо этого он расстегнул пуговицы до солнечного сплетения и стянул ткань с плеч, обнажив только грудь. Чтобы соски не натирало при движении.

Сделал он это вроде бы для меня, но и ему понравилось. Когда ткань сползла, я почувствовала, как член внутри меня дёрнулся и стал ещё тверже.

— Ха-а...

До этого я лишь слегка покачивалась, но теперь начала двигаться по-настоящему. Впрочем, я лишь двигала тазом вперёд-назад, принимая его в себя и выпуская, так что кровать почти не качалась. Но меня беспокоило другое.

— М-м...

Без поддержки корсета грудь тряслась как сумасшедшая. Тяжёлые полушария жили своей жизнью, подпрыгивая даже тогда, когда я не двигалась.

Больно.

Я сжала руки, придерживая грудь. Тряска уменьшилась, но ощущение колышущейся плоти все равно мешало.

Тогда я прижала грудь предплечьями к центру. Стало лучше, но напрягать одновременно и верх, и низ было утомительно. Йохан, молча наблюдавший за моими мучениями, спросил:

— Помочь подержать?

Если Йохан будет держать мою грудь, легче мне не станет. Я знала это, но все равно позволила.

Чмок.

— Ах...

Как только моя грудь оказалась в его руках, он потянул одну ко рту. Другую сжал в ладони. Один сосок он ласкал языком, другой — пальцами. Спасения не было. Оба соска затвердели одновременно.

— А... ах-х...

Он вытянул соски наружу, а затем вдавил их обратно в мягкую плоть и принялся терзать расплющенные вершинки языком и пальцами.

Всё моё внимание сосредоточилось на груди, и я больше не могла двигать бёдрами. Я же говорила: легче не станет.

— М-м-м...

Откинув голову назад и опираясь на его руку, поддерживающую меня за поясницу, я стонала. Невольно сжала мышцы внизу, и член, до этого неподвижно покоившийся во мне, выскользнул и снова вонзился глубоко.

— Ох!

Заметив, что я перестала двигаться, Йохан взял инициативу на себя. Он начал толкаться снизу вверх, вбиваясь в меня. А грудь так и не отпускал.

— Н-н, а, Йохан, ах, ха-а...

Он терзал меня везде: и соски, и внутри. Несколько движений бёдрами и языком — и я уже была на грани. Но как бы мне ни хотелось закричать и кончить, я не могла...

Скрип-скрип.

Скрип кровати действовал на нервы.

Сейчас снизу снова закричат про блуд.

— М-м, Йохан, хватит...

Встревоженная, я оттолкнула его плечо. Йохан виновато улыбнулся и выпустил сосок изо рта. Видимо, решив, что был слишком груб, как голодный зверь, он нежно поцеловал покрасневшую, припухшую вершинку, словно джентльмен.

— Я не потому, что больно...

Я надавила на его бедра, чтобы он не двигался, снова обхватила грудь руками и начала осторожно покачиваться. Йохан понял мой намёк и тяжело вздохнул.

Но почему он вдруг расстёгивает рубашку? Распахнув её и обнажив торс, Йохан обнял меня, прижимая к себе.

Так я не смогу двигаться...

Я ошибалась. Верхняя часть тела была крепко прижата к Йохану, но бедра оставались свободными. Я повисла на нем, перенеся весь вес, и стало даже удобнее.

Хлюп-хлюп-хлюп.

В его объятиях я двигала только тазом — вперёд-назад, вверх-вниз. Грудь тряслась, но, прижатая к его твёрдой груди, не мешала и не причиняла боли.

— А, м-м...

— Ха-а...

Единственное, что было трудно вынести, — это грубое трение наших тел.

— Х-х, ха-а, ха...

Я сжала его член изо всех сил и двигалась, пока дыхание не перехватило. Йохан, который уже забыл обо всем на свете, шептал мне на ухо слова любви, перемежая их поцелуями.

— Любимая...

Но вскоре под напором моих бешеных движений он потерял контроль, и шёпот сменился звериным рычанием и тяжёлым дыханием.

— А, кх!

Издав сдавленный стон, словно его душили, Йохан схватил меня за ягодицы и резко приподнял. Длинный ствол выскользнул из меня, и липкая горячая жидкость брызнула мне на ягодицы.

Сегодня было на грани. Значит, Йохану очень понравилось.

— Спасибо, Лизе.

— Ха-а...

— Люблю тебя.

Как обычно после секса, я уткнулась в его грудь, подставляя лицо под поцелуи, и улыбалась, чувствуя гордость. Стоило терпеть усталость и желание упасть без сил, повторяя про себя «ещё разок, ещё разок».

Йохан разминал мои дрожащие бедра и вздыхал:

— Вместо десяти поленьев придётся поставить условие: два раза сверху.

— Это очень, очень хорошая идея.

Цель труднее, чем дрова, но процесс достижения куда приятнее.

«А? Сначала надо помыться...»

Йохан уложил меня на кровать, и я подумала, что мы будем спать. Но он навис надо мной. Я послушно раздвинула ноги, но посмотрела на него с недоумением.

— Ты еще не кончила.

— А...

Я не настолько искусна, чтобы мы кончали одновременно. Я так старалась довести Йохана до финиша, что сама не успела. Думала, он не заметит, но он следил за мной.

— Если будешь двигаться ты, будет шумно...

Я глянула на пол, притянула Йохана к себе и быстро прошептала на ухо, словно подбивая на шалость:

— Входи скорее.

Не дам фрау Беккер времени, чтобы испортить нам праздник.

Моё тело горело от непрерывного трения, так что пары движений хватит, чтобы взорвать фитиль.

— Ах-х...

Толстый ствол раздвинул сжавшуюся плоть и вошёл до самого основания. Ощущение того, как он продирает нежные стенки, было ошеломляющим.

Влажная плоть тёрлась о влажную плоть, но почему казалось, что вылетают искры? Я была готова кончить от одного только проникновения.

Скрип-скрип-скрип.

— М-м... а, м-м...

Йохан прижал мои бедра к животу и начал двигаться. Я видела, как бронзовый кол пронзает меня, входя и выходя. От этого зрелища становилось жарко и стыдно. В такой позе, если он будет вбивать его, как сваю...

— Ах!

Он попадал прямо в ту самую точку.

— А-а-ах... Йохан, я... ах, сейчас...

Тяжёлая головка безжалостно долбила в одно и то же место. Это будет мощно. Я чувствовала, как внутри накапливается невыносимое напряжение, и дрожала от страха и предвкушения.

Глава 30

— Он наверняка разорвёт меня.

Яростно вбивающийся в меня член наводил ужас. Ощущение, что меня заполняют до отказа, сменилось страхом.

— Ах, н-нет, кх, Йохан, х-хватит...

— Ха-а, всё хорошо. Тебе, ха-а, понравится.

Йохан перехватил мои руки, которыми я пыталась его оттолкнуть, и сжал их одной рукой. Его бедра не останавливались ни на секунду.

— Н-но...

Страшно.

Мысль о том, чтобы кончить поскорее, уже улетучилась. Йохан знал, что иногда, когда оргазм подступает слишком мощно, я пугаюсь и пытаюсь сдержаться. Поэтому его голос прозвучал так же твердо, как и его толчки.

— Лизе.

— М-м...

— Кончай.

— Н-нет...

— Давай.

— А-ах!

Пальцы Йохана нащупали клитор, ставший доступным из-за того, что влагалище было широко раскрыто его членом, и надавили. От пронзительного удовольствия я вскрикнула.

— Ох, н-не...

Но он проигнорировал мои мольбы и сделал одно круговое движение пальцем. И в этот миг молния ударила мне в поясницу. Напряжение в животе лопнуло. Плотина прорвалась, и сдерживаемый оргазм накрыл меня с головой.

— Ик...

Когда оргазм слишком силён, я не могу даже кричать, мне не хватает воздуха. Я выгнулась дугой, застыв в позе сломанной куклы, и хватала ртом воздух, словно умирала. К счастью, этот момент «смерти» длился недолго.

— А-а-ах...

И тут же на меня обрушилось блаженство рая. Чем страшнее был пик, тем слаще и дольше было послевкусие. Я уже готова была насладиться этим моментом, когда...

Бам! Бам! Бам!

Что-то ударило в пол снизу, мгновенно выдернув меня из сладких грёз в суровую реальность съёмной квартирки.

«Воздерживайтесь от блуда!»

Бам!

Фрау Беккер снова завела свою шарманку. На этот раз она ещё и колотила чем-то, может, тростью, в потолок своей комнаты — наш пол.

«Всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела!»

Ха... Ну не жестоко ли? Не могла подождать еще минуту? Испортила такой момент.

Присутствие третьего лишнего подействовало как ушат ледяной воды. Радость испарилась, уступив место кипящей злости.

Мы же не каждый день трясем кровать.

Мы живём здесь уже три месяца, а это всего четвёртый раз. Причём после третьего мы терпели два месяца. И даже в такой особенный день, как Рождество, она не может потерпеть?

Я бы поняла, если бы ей просто мешал шум, но причина не в этом.

«Блудники Царства Божия не наследуют!»

Да я благодаря этому «блуду» только что там побывала!

Хотелось пойти и высказать ей всё, но с фанатиком спорить бесполезно. А ссориться с хозяйкой — себе дороже.

Смирившись, я попыталась встать, чтобы помыться. Но Йохан мягко надавил мне на плечи, укладывая обратно.

«Что ты делаешь?»

Йохан с выражением глубокого отвращения посмотрел на пол, который продолжал сотрясаться от ударов снизу, и сделал то, чего я от него никак не ожидала.

«Воздерживайтесь от блуда!»

— «Во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа!»

Он ответил другой цитатой из Библии на выкрики фанатички.

— Это означает, что физическая близость между супругами не является блудом! Это написано прямо под тем стихом, который вы цитируете, почему вы делаете вид, что этого там нет?

«Пострадавший плотью перестаёт грешить!»

Но фрау Беккер проигнорировала замечание Йохана и выкрикнула другой стих.

— Там не сказано, что нельзя искать удовольствия в плоти! Искажать волю Божью — тоже грех, знайте это!

Как ни крути, даже набожному человеку трудно спорить с фанатиком. Йохан говорил разумные вещи, но фрау Беккер не слушала, продолжая выкрикивать цитаты о блуде. Каждый раз новые.

«О Боже... Не знала, что Ты так часто говорил о сексе».

Благодаря фрау Беккер я узнала, что в Библии полно стихов о блуде. Выходит, это она блудница, раз выискивает в Священном Писании только непристойности?

«Как ты смеешь, блудница, соблазнять, имея мужа!»

Но блудницей она назвала меня. Осуждая майора Фелькнера, которого здесь даже не было.

В этой долине уже не осталось никого, кто бы не знал, что майор положил на меня глаз и часто вызывает к себе. Те, кто хорошо нас знал, жалели нас, а те, кто не знал — думали, что я соблазнила майора.

«Прелюбодеи мерзки Господу!»

Наверняка есть и те, кто считает, что я с ним сплю. Не думала, что и фрау Беккер такого мнения обо мне.

— Я никогда с ним не спала!

Не выдержав несправедливости, я закричала.

— Разве вы не знаете, что лживый язык тоже мерзок Господу?

«Твой язык — тоже лживый!»

Когда она назвала меня лгуньей, я почувствовала то, чего не замечала утром.

Взгляды других людей. Я была так занята мыслями о том, как выбраться из спальни майора живой, что не подумала о том, как это выглядит со стороны.

Женщина выходит из закрытой спальни, где была наедине с полуголым мужчиной. Кто поверит, что я там только убиралась?

«Солдаты, видевшие, как я вхожу в ту комнату, наверняка думают, что мы спали».

Обида и горечь захлестнули меня. Я ничего не могла с этим поделать.

— Хнык... Я не делала ничего, что было бы мерзко Господу...

Я должна была сдержаться перед Йоханом, но не смогла и разрыдалась. Йохан крепко обнял меня и начал утешать.

— Я знаю, любимая. И Господь всё знает.

Голос его был спокойным, но руки дрожали, а челюсти были сжаты до скрежета. Йохан был в ярости. Я впервые видела его таким злым.

— Йохан...

Испугавшись, что он натворит глупостей, за которые ему будет стыдно перед Богом, я вцепилась в него. Но Йохан, перекрестившись мне на спине, произнес молитву, от которой у меня похолодело внутри.

— Господи, прошу, прости меня.

Что он задумал, раз заранее просит прощения? В этот момент густой голос Йохана тяжело упал на пол спальни.

— Фрау Беккер, а вашего сына в подвале вы зачали от Святого Духа?

В тот же миг истерика фанатички прекратилась.

Я тоже замерла от неожиданности. После его глубокого вздоха наступила тишина.

Йохан снова уложил меня, переставшую плакать, на кровать и посмотрел на меня с нежностью, ласково поглаживая.

— Фрау Беккер больше не будет распространять грязную ложь. Так что, любимая, забудь всё, что сказала эта дьяволица.

— ...Спасибо.

Медленно и нежно поцеловав меня, Йохан улыбнулся и сказал:

— Давай закончим то, что начали.

Скрип-скрип-скрип.

Кровать снова начала качаться. На этот раз, сколько бы мы ни ждали, голоса, цитирующего Библию, не было слышно.

Я не смогла сказать, что у меня пропало настроение. Да и вскоре в этом не было нужды — Йохан приложил все усилия, чтобы вернуть мне радость, и я не смогла устоять.

— Ах, Йохан, так хорошо...

Башню наслаждения, которую разрушил зловредный нарушитель спокойствия, он отстроил заново в мгновение ока.

— А, а-ах-х...

Благодаря Йохану я забыла обо всем и наслаждалась этой ночью, но об одном я не забывала.

— М-м-м...

Закрывать рот рукой.

Мне тоже не хотелось, чтобы мои стоны долетали до подвала, где прятался сын фрау Беккер.

***

Тук-тук.

— Фрау Беккер?

На следующее утро хозяйка пришла к нам. Судя по её лицу, дело было во вчерашнем.

— Возьми.

Но вместо уведомления о выселении она молча протянула мне мешок сахара.

— Зачем это...

Сахар, который можно было достать только по карточкам или на чёрном рынке, стал драгоценностью, особенно для пекарни. Зачем она отдаёт нам такой ценный продукт?

— Это плата за молчание. Я тоже буду молчать.

Иными словами, мешок сахара был ценой жизни её сына.

В подвале этого дома прятался сын фрау Беккер. Он прятался в собственном доме, потому что был дезертиром.

Фрау Беккер нуждалась в деньгах, поэтому пустила жильцов, но следила за каждым нашим шагом, боясь, что мы узнаем о её сыне.

Несмотря на все её старания, мы узнали её тайну. Но она об этом не догадывалась. Пока Йохан вчера не сказал об этом вслух.

«Фрау Беккер, а вашего сына в подвале вы зачали от Святого Духа?»

Слова Йохана были не злой шуткой и не сарказмом, а шантажом. Угрозой сдать её сына военным, если она продолжит меня мучить.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 110 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 31

— Господи, прости меня.

Это был поступок, недостойный человека, живущего по заповедям Божьим, поэтому он просил прощения.

«Неужели мы должны доходить до такого?»

Глядя на мешок сахара, который фрау Беккер насильно сунула мне в руки, я чувствовала смуту на душе. Обычное трение между хозяйкой и жильцами, которые не сошлись характерами, превратилось в сделку, на кону которой стояла жизнь. И всё из-за войны.

Я, не желающая связываться ни с кем, кроме мужа, но не имеющая возможности сопротивляться приказу о мобилизации.

Йохан, желающий жить праведно, но вынужденный идти на крайние меры, чтобы защитить жену.

Фрау Беккер, нарушающая собственные принципы ради спасения сына, пусть даже её манера навязывать другим аскетизм и была сомнительной.

Война заставила всех нас предать свои убеждения. Все мы стали жалкими.

— Фрау Беккер, не нужно нам этого.

Если я приму этот сахар, это будет равносильно вымогательству дефицитного товара. Чувствуя себя неловко, я вернула мешок. Йохан, похоже, думал так же и не возражал.

— Мы съедем так быстро, как только сможем.

Йохан передал ей решение, к которому мы пришли за завтраком. Но, видимо, даже эти слова прозвучали для неё как угроза.

— Нет, нет. Не делайте этого.

Фрау Беккер начала нас уговаривать остаться. Она даже снизила арендную плату, хотя мы об этом не просили. Она боялась, что если мы уедем, то донесем на её сына. А мы боялись, что если уедем, ситуация только ухудшится.

— Клянемся Богом, мы будем молчать. Но и вы, фрау Беккер, прошу, прекратите распространять беспочвенные сплетни о моей жене.

— Я тоже клянусь Богом.

В итоге, приняв мешок сахара и поклявшись друг другу в молчании именем Господа, мы заключили эту неприятную сделку. Не знаю, что фрау Беккер думала о нас на самом деле, но после этого она затихла. И теперь даже эта тишина казалась мне зловещей.

«Хочу уехать».

Теперь и я начала думать так же, как Йохан.

***

Но мысли не переросли в действия. Среди множества причин, по которым мы не могли уехать, была одна-единственная хорошая новость, пришедшая через десять дней.

Герр Леннер возвращался к преподаванию.

Но в этот знаменательный день я не смогла проводить Йохана на его первый урок. Мне пришлось выйти из дома раньше него. Майор Фелькнер вызвал меня с первыми лучами солнца.

Как и в прошлый раз, он вызвал меня в спальню. Я стояла перед закрытой дверью с ведром и тряпкой, ожидая, когда меня пустят. Дверь открылась только после того, как мимо меня прошли пятеро офицеров, спешащих на службу.

Скрип.

Из комнаты вышла молодая женщина. Волосы её были небрежно собраны, словно наспех расчесаны. Лицо было мне знакомо. Я уже видела её здесь утром первого января.

— ......

— ......

Раньше мы приветствовали друг друга громко и радостно, но после того случая лишь коротко кивали и неловко отводили взгляды.

— Эм... Фрау Леннер...

Но сегодня она не прошла мимо, а подошла ко мне. С лицом, полным тревоги, она достала из кармана новенькую продуктовую карточку и протянула мне.

— Возьмите.

— Зачем это мне?..

— Я дам вам это, только прошу, никому не рассказывайте обо мне, хорошо?

Это была плата за молчание. Я отказалась от карточки, которая, несомненно, была платой за услуги, оказанные Фелькнеру.

— Не волнуйтесь. Я никому не говорила и не скажу.

— Фрау Леннер, спасибо вам огромное. Умоляю, и впредь храните это в тайне.

— Взамен я тоже хочу попросить вас об одолжении.

— Говорите.

— Если поползут слухи, что я сплю с майором, прошу, опровергните их. Скажите, что я просто уборщица.

Ты скажешь правду, а я скрою истину.

— Скажите, что я просто убираю кабинет, куда заходят все.

Я добавила ложь к сделке.

Не ради своей чести, а ради Йохана. Если он узнает, что я убираю спальню майора, да еще и сразу после того, как тот развлекался там с женщиной, это его убьет.

— Конечно. Разумеется.

Как только женщина ушла, дав обещание, я вошла в спальню майора. И не просто вошла, а оставила дверь распахнутой настежь, подперев её тяжелым ведром. Чтобы все, проходящие мимо, видели: между мной и майором не происходит ничего предосудительного.

— Чего не заходила, шепталась там с кем-то? Кости мне перемывали?

Майор лежал на кровати полуголый, прикрытый лишь простыней ниже пояса. Он спросил, о чем мы говорили с той женщиной, но закрыть дверь не потребовал.

«Я не войду, пока вы там, господин майор».

Когда меня вызвали в спальню во второй раз, я устроила забастовку в коридоре, и это сработало. Мое первое требование — не входить, пока он внутри, — было отвергнуто, но я добилась компромисса: дверь остается открытой, пока я там.

— Если вы не планировали мое убийство, то что это за секреты? А? Фрау Леннер, вы замышляете покушение на офицера?

Под давлением его угроз мне пришлось признаться.

— Мы просто договорились сделать вид, что не видели друг друга здесь.

Я ответила уклончиво.

— А, ну да. Если пойдут слухи, что леди посещает спальню жалкого армейского майора, её репутация будет втоптана в грязь.

Я сделала вид, что слишком занята уборкой, чтобы отвечать. В коридоре не смолкал топот сапог, но майор, похоже, не собирался на службу, продолжая наблюдать за мной.

— Уже болтают, что ты со мной спала?

— ......

— Обидно, наверное.

Раз понимаете, что обидно, могли бы и опровергнуть. Но просить о порядочности стоит только порядочных людей. Я продолжала молчать.

— Леди Лизе, хотите снять с себя ложные обвинения? Я помогу.

Майор поманил меня пальцем.

— Раздевайся и залезай на меня.

То, что он снова начнет домогаться, я поняла еще тогда, когда его рука скользнула под простыню и начала ритмично двигаться. С тех пор как он стал вызывать меня в спальню, его предложения стали более откровенными. Но он только предлагал, не принуждал.

Первые несколько раз я не была в этом уверена и держалась настороже. Держать дистанцию и сжимать пистолет в кармане было разумно, но вот пытаться взывать к его совести было пустой тратой времени.

«Разве вы не говорили, что не трогаете замужних женщин?»

«Разведись и приходи. Переспим, а потом снова сойдетесь. Тогда это не будет изменой, верно?»

«Любая связь вне брака — это прелюбодеяние».

«А, ну тогда я сделаю фрау Леннер фрау Фелькнер».

«Отказываюсь».

«Сам Дитрих Фелькнер так хочет тебя трахнуть, что готов даже жениться, а ты отказываешь без тени благодарности? Жестоко».

«Надеюсь, вы сделаете предложение той, кто сочтет это за честь».

«От того, что я тебя пару раз трахну, ты не сотрешься. А если бомба накроет, твое тело все равно станет куском гнилого мяса. Дай хоть разок перед тем, как сгнить».

«Боже мой... Господи...»

Чем разумнее были мои доводы, тем безумнее были его ответы. Похоже, ему просто нравилось меня дразнить. Поняв это, я перестала реагировать. И сегодня, услышав «раздевайся», я продолжила мести пол как ни в чем не бывало.

— Обидно, что не спала, а слухи ходят? Так переспи по-настоящему, и обидно не будет. Логично?

Майор хихикал, довольный своей «гениальной» идеей, даже не получая от меня реакции. Пепел с сигареты упал на простыню, он перестал смеяться и затушил окурок в пепельнице на тумбочке.

Я думала, раз перекур после секса окончен, он начнет собираться, но майор не встал. Вместо этого он взял со столика пачку плотной бумаги. Это были продуктовые карточки. Видимо, приготовил, чтобы расплатиться с той женщиной.

— Лизе Айнеман, нужны карточки?

Он помахал пачкой перед моим носом.

— Сколько тебе отсыпать?

— Не нужно.

Бесплатно он их точно не даст.

— Видимо, не сильно голодаешь.

Майор цокнул языком, услышав мой решительный отказ, и бросил карточки обратно в ящик. Но сдаваться он не собирался.

Глава 32

«Подумай хорошенько. До конца зимы еще далеко, а до конца войны — тем более».

Но в газетах писали, что благодаря морозам наступление врага замедлилось, и конец войны не за горами — нужно продержаться только эту зиму.

Противоречивая информация сбивала с толку. Слова человека, имеющего доступ к военным тайнам в штабе, должны быть достовернее, но я не могла отделаться от подозрения, что он снова врет. Ведь это не первый раз, когда он сочиняет небылицы, чтобы напугать меня.

«К весне ты будешь так голодать, что сама будешь умолять меня купить тебя. И твое тело, которое сегодня стоит десять карточек, тогда будет стоить одну. Подумай об этом».

У него был удивительный талант отбивать всякое желание с ним связываться, даже если оно и было. Такими словами он мог заставить возненавидеть себя даже ту, что была в него влюблена.

— Господин майор...

Я прервала молчание, решив высказать то, что давно вертелось на языке.

— Вы красивы, у вас хорошая работа и высокий чин.

— И что?

Майор, собиравшийся прикурить, замер и посмотрел на меня с удивлением, не ожидая комплиментов.

— У вас есть всё, чего женщины ищут в мужчинах...

Конечно, характер оставлял желать лучшего, но я решила пока закрыть на это глаза.

— Большинство женщин сами бы упали в ваши объятия от одного ласкового слова.

Честно говоря, даже ласкового слова не нужно. Посмотрите на Йохана. У него есть всё, что нужно женщинам, и они вешались на него сами, даже когда он этого не хотел и, более того, был женат, что является фатальным недостатком.

— Поэтому я не понимаю, зачем вы отталкиваете женщин грубостью, а потом пытаетесь купить их за деньги.

Тех, кто хотел лечь с ним добровольно, он заставлял делать это против воли. Это противоречило его словам о том, что он не насилует. Даже если считать это игрой слов, его поведение было абсурдным и гротескным.

Может, какая-то женщина причинила ему боль? И теперь он не верит в искренность чувств?

«Ты всё равно меня предашь». Вот такое недоверие. Может, поэтому он извращает любые отношения, превращая их в сделку? Чтобы не привязываться и не страдать снова, он видит в женщинах только объект похоти.

— Вы платите, чтобы женщины знали свое место?

Конечно, мои романтические догадки рассыпались в прах, стоило ему открыть рот.

— Если спят бесплатно, начинают воображать, что это по любви. И лезут в душу, пытаются контролировать, будто я обещал на них жениться. Знаешь, как это утомляет? Поэтому я просто покупаю тебя. Чтобы ты четко понимала: это всего лишь отношения «хозяин — слуга».

Хозяин и слуга.

Он не искал любви и даже не удовлетворял похоть. Он просто хотел утвердить свою власть.

Мне стало смешно от того, что я пыталась найти в нем что-то человеческое, думая, что он просто сломлен жизнью. Я поняла: нет смысла пытаться понять его или исправить.

— Простыню не меняешь?

Спросил майор, когда я закончила уборку, оставив нетронутой только кровать, на которой он сидел, завернувшись в простыню.

— Вас тоже в корзину для белья положить, вместе с простыней?

Майор усмехнулся и сбросил простыню. Сегодня у него тоже не стоял.

— Как прикажете, леди Лизе, уступаю место.

Наконец он встал с кровати и начал одеваться. Я подошла к постели с другой стороны.

Под простыней всё было еще хуже. Слава богу, стирать буду не я. Я брезгливо подцепила простыню щипцами, как мусор, и сунула в корзину, когда майор, застегивая брюки, спросил:

— Сегодня у твоего мужа первый рабочий день в школе, верно?

Он не спрашивал, он проверял.

Он знал, что сегодня важный день для нас, и специально вызвал меня пораньше.

Я разозлилась, но знала: если отреагирую, он добьется своего. Молча натянула чистую простыню.

— А, не первый. Говоришь, он и раньше был учителем. И как прошел его самый первый день, он рассказывал?

— ......

— И это он тебе не рассказал? Странно. Учитель, который снова возвращается к любимому делу, наверняка бы вспомнил о своем первом опыте.

Я думала, сегодня обойдется, но нет. Песня «твой муж странный» началась.

— И где он работал в первый раз, тоже не сказал, да?

Я никогда не спрашивала. Если отвечу так, он снова даст мне «домашнее задание» — спросить у Йохана, а потом будет мучить расспросами, выполнила ли я его. В позапрошлый раз это был родной город Йохана, в прошлый — университет, который он окончил.

— Лизе Айнеман, подумай сама. Если скрывать нечего, зачем молчать? Не странно ли?

— Йохан ничего не скрывает. Вызовите его и спросите сами, если вам так интересно.

— Всё равно соврет.

Насильник смеет называть моего ангела-мужа лжецом? Очень смешно.

— Говоришь, он ничего не скрывает? Лизе Айнеман, ты тоже лгунья. Признайся, тебе ведь тоже любопытно и странно, почему он молчит.

Майор вызывал меня ради двух вещей: потребовать секса и убедить, что мой муж подозрителен. Возможно, цель у этих действий одна.

— Господин майор, вы пытаетесь подорвать мое доверие к мужу, чтобы сделать меня «женщиной без мужа»?

— Нет. Если бы я хотел этого, проще было бы отправить твоего мужа обратно в армию.

Он может отправить Йохана на фронт, на верную смерть, чтобы отобрать меня. От этих слов у меня похолодело внутри.

— Господин майор.

Майор, одевавшийся, не глядя на меня, замер и обернулся. Я посмотрела ему прямо в глаза и сказала с мольбой в голосе:

— Если мой муж умрет, я тоже умру.

— ......

— Наши жизни связаны.

Майор посмотрел на меня с тем же выражением, с каким Йохан смотрел на женщин, домогавшихся его, и цокнул языком.

— Фанатичка.

Он низвел любовь до фанатичного поклонения. Разве вы, не знающий любви, сможете меня понять? Так же, как я не могу понять вас, готового убить человека ради одной ночи плотских утех.

Я пристально смотрела на него, чтобы убедиться, что он понял мою решимость: всё будет не так, как он хочет. Майор отвел взгляд, небрежно оправил одежду, взял халат и полотенце и вышел из комнаты.

«Надо закончить уборку и уйти, пока он не вернулся снова полуголым».

Я ускорила темп, но майор вдруг остановился в дверях и спросил:

— Йохан Леннер — учитель литературы, так?

Я этого не говорила. Значит, майор навел справки о Йохане. Неприятно. Тревожно. Я только начала думать, что пистолет пригодится скорее Йохану, чем мне, как майор сделал неожиданное предложение.

— Собери всё, что написал Йохан Леннер, и принеси мне. Канцлер как раз ищет человека для написания речей и заявлений. Если тексты твоего мужа хороши, я порекомендую его.

***

Как только майор ушел, я быстро закончила уборку и поспешила к выходу. Солдат, регистрирующий вход и выход у ворот бункера, даже не спросил моего имени.

— Проходите.

Увидев лицо, он просто открыл дверь. Видимо, приказа задерживать меня не было. Какое облегчение.

Грузовик, развозящий рабочих по домам, отправлялся за полчаса до обеда. Оставалось меньше двух часов, но я решила не ждать и пойти пешком.

Снега давно не было, идти по лесу было легко. Только немного страшно из-за того, что до деревни далеко и вокруг ни души.

— О боже, женщина одна в лесу в такой холод?

— Куда путь держите?

— В деревню Эшброн. К пекарне фрау Беккер.

— Нам как раз по пути.

— Садитесь скорее.

К счастью, когда ноги начали уставать, мне встретилась пара, ехавшая в торговый район долины, где я жила, и они подвезли меня.

— Спасибо большое!

Благодаря им я вернулась домой на полчаса раньше, чем рассчитывала.

«Может, отдохнуть полчасика?»

Старый диван сегодня выглядел особенно мягким и манящим, но я отогнала эту ленивую мысль. Полчаса отдыха не повредили бы, но я была слишком взволнована и спешила. Я даже не присела, сразу закатала рукава и встала к плите.

— Ого... Идеально.

Тесто, которое Йохан замесил утром вместо меня, так как меня забрали, отлично поднялось. Я сформировала буханку, положила в чугунный котелок и накрыла полотенцем.

Пока тесто снова поднималось, я не сидела сложа руки. Сварила яйца, взбила сливки, которые вчера дала фрау Бауэр, подготовила другие ингредиенты.

Когда церковный колокол пробил третью четверть часа, я надрезала пышное тесто, посыпала маком и поставила котелок в разогретую печь.

«Как раз вовремя»

Глава 33

Я и впрямь становлюсь умелой хозяйкой. Хлеб испекся как раз в тот момент, когда я закончила подготовку начинки и десерта.

— Ого... На этот раз корочка треснула очень красиво.

Открыв крышку котелка, я не смогла сдержать восхищения. Отломила кусочек хрустящей корочки, попробовала и снова восхитилась.

— Я уже проголодалась.

Но есть сейчас было нельзя. Пока хлеб остывал, я поспешила в спальню. Сняла старую рабочую одежду, в которой ходила к майору, и надела своё лучшее платье — то, в котором ходила в церковь.

Распустила волосы, тщательно расчесала и снова заплела. Я дважды переплетала косу, пока результат меня не удовлетворил, хотя под шляпкой её всё равно почти не будет видно. Хорошо, что я не села отдыхать сразу по возвращении домой.

Закончив сборы, я взяла корзину с обедом и отправилась в школу, которая находилась в пяти минутах ходьбы. Как раз начался обеденный перерыв.

— Кто это?

— Никогда её раньше не видел.

Дети, обедавшие или игравшие группами во дворе, перешептывались, провожая меня взглядами.

Я так обрадовалась новой работе Йохана, что прибежала сюда без раздумий, но под прицелом стольких детских глаз, не скрывающих любопытства, мне стало не по себе.

«Можно ли жене приходить в первый же день?»

Но Йохан сам сказал мне прийти. И если я не приду, он останется без обеда.

Вообще-то, я должна была встать рано утром и вручить ему обед перед уходом, но из-за вчерашней ночи, выжавшей из меня все силы, я проспала.

«Я принесу тебе обед к перерыву».

Когда я это предложила, Йохан сначала сказал, что ему хватит вчерашнего черствого хлеба. Но, узнав, что меня вызвал майор, передумал.

«Я замешу тесто. Если вернешься пораньше, приходи в школу, пообедаем вместе».

Видимо, он хотел убедиться, что я благополучно вернулась домой.

«Тем более нужно зайти и показаться ему».

Я улыбнулась детям, смотревшим на меня с любопытством, и вошла в школьное здание.

— По какому вы делу?

Дети только шушукались, а взрослый человек спросил прямо. Я не знала, где находится Йохан, и заглядывала во все двери подряд, пока случайно не наткнулась на кабинет директора. Мужчина средних лет, обедавший за столом, смахнул крошки с усов, встал и подошел ко мне.

— О, здравствуйте.

Это начальник Йохана, нужно произвести хорошее впечатление. Я поправила сбившуюся от ветра шляпку и с улыбкой поздоровалась.

— Я ищу учителя Леннера.

— Вы имеете в виду нового учителя литературы, который приступил к работе сегодня?

— Да, верно.

Директор поправил свои круглые очки, словно удивляясь, что к новому учителю уже пришли посетители.

— А по какому вы делу?..

— Я принесла ему обед. Ах, точно.

Боже мой. От волнения забыла представиться.

— Меня зовут Лизе Леннер. Я жена учителя Леннера.

Глаза директора стали большими, как его очки. Чему он так удивляется?

Раньше я бы самодовольно решила, что он поражен моей красотой. Но после появления в этой долине майора Фелькнера причина могла быть совсем иной.

«Пожалуйста, подумайте обо мне хорошо».

Я улыбнулась кроткой улыбкой Йохана, надеясь выглядеть как скромная леди. Директор молчал, пока мимо не пробежал с шумом какой-то ученик, а затем представился.

— Меня зовут Фолькер Вернер. Я директор этой школы.

— Для меня честь познакомиться с вами, господин директор.

— И мне очень приятно, фрау Леннер. Класс учителя Леннера вон там. Позвольте, я провожу вас.

— О, не стоит беспокоиться. Вы ведь еще не доели.

— Ничего страшного. Я почти закончил. И я просто обязан проводить первую гостью в моей школе.

— Вы так добры, господин директор. Я так рада, что мой муж работает с таким великодушным человеком.

— Ну что вы. Это я рад, что к нам пришел такой спаситель, как учитель Леннер.

Класс Йохана находился в углу на первом этаже этого небольшого двухэтажного здания, где учились дети с первого по десятый класс.

— Учитель Леннер.

Директор открыл дверь класса. Я увидела Йохана, встающего из-за учительского стола у окна. Вид знакомого мне Йохана в костюме, на рабочем месте, был непривычным и волнующим.

— Я привел вам приятную гостью.

Йохан заметил меня за спиной директора, и в его глазах тоже вспыхнула радость. Директор перевел взгляд с меня на Йохана, понимающе хмыкнул, рассмеялся и отошел в сторону, пропуская меня.

— Я слышал, что чета Леннер из Мюленбаха — необычайно красивая пара, но слухи не передают и половины правды. Приятного аппетита.

— Ах, господин директор.

Я протянула директору, собиравшемуся уйти после такого лестного комплимента, небольшой подарок-взятку.

— О, какая ценность!

Как я и предполагала, директор любил сладкое. Он очень обрадовался баночке сливочного десерта, который я взбивала до боли в руке, и исчез.

Только тогда я поцеловала Йохана в щеку и огляделась. Класс был маленьким и старым, но чистым и уютным. То ли благодаря теплу от печки у стены, то ли из-за того, что окна выходили на запад и в них заглядывало послеполуденное солнце.

«После обеда все будут клевать носом».

Почему-то у меня возникло смутное ощущение, что и со мной такое бывало. Пейзаж класса казался одновременно незнакомым и привычным — видимо, я все-таки ходила в школу.

Даже в холодную зиму на улице лучше, чем в классе? В классе осталось всего пять-шесть девочек. Они сбились в кучку в углу и шептались, а встретившись со мной взглядом, кивнули в знак приветствия.

Ученицы, смотревшие на меня с любопытством, выглядели лет на семь. Гораздо моложе того возраста, который Йохан должен был учить.

«Что случилось?»

Спрошу за едой. Йохан взял у меня корзину, достал обед и аккуратно разложил его на столе, затем принес стул и положил на него подушку.

— Садись здесь.

Мы сели за учительский стол и приступили к еде. Сегодня на обед были сэндвичи с вареными яйцами, ветчиной и сыром.

— Не слишком ли расточительно?

Спросил Йохан, удивившись толщине сэндвичей, которая была гораздо больше обычной.

— Это же первый день.

В нынешние времена показывать достаток опасно, но...

— Если будем выглядеть слишком бедно, нас могут начать презирать.

Поэтому я так постаралась с обедом.

— Поэтому и накрасилась?

Какой догадливый. Йохан не стал делать вид, что не заметил моих стараний приукрасить себя.

— Если жена учителя будет выглядеть слишком жалко, её тоже могут презирать.

— Ты и так слишком красива, я боюсь, что ты будешь бросаться в глаза, где бы ни была.

Я была права: он думает о майоре Фелькнере.

— Сегодня ничего не случилось?

— Со мной ничего, но...

Йохан уловил намек, что с кем-то другим что-то случилось. Он перестал наливать чай в мою чашку и вопросительно посмотрел на меня.

— Майор знал, что у тебя сегодня первый рабочий день. И что ты учитель литературы. Я ему ни того, ни другого не говорила.

— Значит, майор наводил обо мне справки.

— Он вообще очень тобой интересуется из-за меня, но интерес этот недобрый...

— Пытается найти слабые места...

Лицо Йохана стало слишком серьезным, и я, несмотря на важность разговора, тихонько хихикнула.

— Думаешь, он что-то найдет, если будет копать под тебя?

Под человека по прозвищу «монах». Йохан был не только набожным, но и невероятно порядочным, так что компромата на него быть не могло.

— Я за это совсем не волнуюсь. Боюсь только, как бы он не навредил тебе.

Я придвинулась к задумавшемуся Йохану и прошептала:

— Может, дать тебе пистолет?

Йохан, не раздумывая ни секунды, покачал головой и спросил:

— Что еще он говорил обо мне?

— Сказал собрать твои сочинения и принести ему.

В этот момент лицо Йохана потемнело так, словно за окном внезапно сгустились тучи.

— Зачем?

— Сказал, что канцлер ищет писателя, который будет писать речи и заявления. Если твои навыки хороши, он порекомендует тебя на это место.

— Он порекомендует меня, бельмо на своем глазу, на такую хорошую должность? С чего бы такая щедрость?

— Я тоже так думаю.

Не знаю, зачем ему твои тексты, но такой человек ни за что не посадит Йохана в теплое местечко.

Такой человек.

Я озвучила мысль, которая пришла мне в голову по дороге домой, когда я размышляла о поиске писателя для канцлера.

Глава 34

— Быть писателем для канцлера — это невероятный карьерный рост. Если бы кто-то мог порекомендовать тебя на это место, это было бы замечательно, правда?

Тогда у нас было бы больше денег, больше продуктовых карточек, и мы получали бы привилегии и товары, недоступные другим.

— Может, спросишь у старосты или священника, не могут ли они связать тебя с каким-нибудь надежным высокопоставленным офицером?

Но Йохан без колебаний покачал головой, даже не задумываясь.

На самом деле, я хотела, чтобы Йохан добился успеха, не только из-за бедности. Была причина гораздо важнее.

«Самый простой способ сделать тебя женщиной без мужа — отправить твоего мужа обратно в армию».

Жизнь Йохана.

«Теперь, когда ты здоров, майор может использовать свои связи и отправить тебя на передовую. Он на это способен».

Но если Йохан станет приближенным канцлера и заслужит его благосклонность, майор ничего не сможет сделать. Йохан понимал мои опасения, но работа спичрайтера его по-прежнему не интересовала.

— Не волнуйся, Лизе. Я не оставлю тебя одну и не пойду в армию.

У него есть какой-то план? Но даже если так, я всё равно не понимаю его равнодушия к такой должности. Работать на главу государства — мечта любого гражданина. Я знала, что Йохан скромен, но не думала, что у него настолько нет амбиций.

«Ты хочешь, чтобы я убил его? Если ты хочешь, я сделаю это».

Я думала, он готов на всё, чтобы защитить меня, нас. Неужели это были лишь пустые слова?

— Лизе, ни в коем случае не передавай никому мои тексты. И если он будет спрашивать о нас, не отвечай так просто, как сейчас. Если он будет строить странные догадки, расскажи мне.

Я рассказала о нелепых теориях майора: похищение невесты, побег мачехи с пасынком. Йохан слушал с серьезным лицом, но в конце концов не выдержал и рассмеялся.

— Ну и фантазия.

— Может, он тайком почитывает дешевые любовные романы в газетах?

— Или сам их пишет.

Я представила майора, тайком отправляющего пошлые рассказы в редакцию под псевдонимом вроде «Лила Кристалл», и рассмеялась. Мы вместе хихикали над его домыслами.

— Йохан, мы ведь не мачеха и пасынок, правда?

— А как же тогда наша встреча в детстве?

— Ну... ты увел первую любовь у отца... ой...

Улыбка исчезла с лица Йохана. Я поняла, что сморозила глупость. Даже в шутку выставлять его отца человеком, способным отбить девушку у сына, было некрасиво. Ему, наверное, неприятно.

— Йохан...

— Где кулон?

Я хотела извиниться, но Йохан перебил меня, взглядом указывая на мою шею.

— А... Забыла дома.

Это просто суеверие, но я боялась испачкать блестящее серебро в грязной спальне майора, поэтому сняла его перед уходом. А потом в спешке забыла надеть.

— Пожалуйста, носи его всегда, когда ты со мной, любимая.

— Хорошо.

— А это что?

Йохан снова улыбнулся и указал на баночку с десертом.

— Взбитые сливки с малиновым джемом.

Он открыл банку и протянул мне ложечку. Я отодвинула её и насильно вложила ложечку ему в руку.

— Давай вместе. Я съем пару ложек, и мне станет приторно, одна не осилю.

Йохан не любил сладкое и жирное. Если бы это было только для вида, можно было бы не есть, но я заставила его доесть то, что осталось после моих двух ложек. Я волновалась.

«Кажется, он похудел».

Если он худеет уже сейчас, что будет к концу зимы? И станет ли лучше с едой, когда зима закончится?

«До конца зимы еще далеко, а до конца войны — тем более».

Лжец.

Я невольно вспомнила слова майора. Он наверняка лжет, не стоит поддаваться.

Я посмотрела в окно на играющих детей и попыталась найти надежду вместо отчаяния. Родители отправляют детей в школу, учителя учат. Все продолжают жить обычной жизнью, как будто ничего не происходит.

Но стоит прилететь бомбардировщикам, и всё...

— Ох...

Я вздрогнула и очнулась от мрачных мыслей. В рот мне залетела ложка. Йохан скормил мне последнюю порцию десерта, пока я витала в облаках.

— Это же было для тебя...

— Не надо было зевать.

Йохан сложил ложку и пустую банку в корзину и спросил:

— О чем ты так глубоко задумалась?

— А... Смотрела на детей за окном.

Это не ложь. Я хотела скрыть свои мысли, поэтому сменила тему.

— Как прошел первый урок?

— Не провалился.

Йохан улыбнулся, отвечая как ученик после экзамена, а не как учитель.

— Для первого и второго классов они довольно смирные и послушные.

Школа была одна на три деревни в долине Айзенталь, но детей было немного, поэтому первый и второй классы учились вместе.

— А, кстати, у меня в классе младшая дочь фрау Бауэр.

— Правда?

Младшей дочери фрау Бауэр было шесть лет, она пошла в первый класс.

— Сначала она растерялась, увидев «дядю Йохана» вместо учителя.

— Как мило. Но...

У меня в классе?

— Разве ты не должен был вести только уроки литературы с пятого по десятый класс?

— Так и было, но директор попросил взять еще и объединенный первый-второй класс.

— О... Видимо, учителей совсем не хватает.

Наверное, это было неизбежно. В сельской школе мало классов, и держать по учителю на каждый предмет — роскошь.

К тому же выяснилось, что учительница начальных классов уволилась и уехала домой, узнав о размещении здесь штаба и правительства. До прихода Йохана уроки вели директор и другие учителя по очереди.

Слова директора про «спасителя» не были преувеличением.

— Так что придется вести и другие предметы. Чтение, Закон Божий, даже географию...

Первые два еще ладно, но география...

— Будет тяжело.

— Зато зарплата и паек больше, так что это к лучшему. Может, Бог мне помог. Директор не повесил на меня математику и естествознание, это точно знак свыше.

Мне нравится, что Йохан умеет смеяться над трудностями.

— Учитель Леннер, вы ведь могли бы преподавать и рисование.

— Фрау Леннер, если не хотите стать вдовой, умоляю, не говорите об этом директору.

Недавно я была разочарована отсутствием у него амбиций, но ведь именно эта способность молча и без жалоб делать свое дело — и есть его очарование.

Мы проговорили весь обеденный перерыв и вышли из школы за десять минут до звонка. Достаточно было проводить меня до выхода, но Йохан хотел проводить до дома.

До дома пять минут ходьбы. До урока меньше десяти. Ему придется бежать обратно. Нельзя.

— Йохан, я не первоклашка, которую нужно водить за ручку.

Мое упрямство победило, но Йохан настоял на том, чтобы перевести меня через дорогу перед школой.

В основном здесь ездили повозки, иногда военные машины, но сейчас двухполосная дорога была пуста. Переведя меня на другую сторону, Йохан наказал:

— Ты устала с самого утра. Ужин приготовлю я, так что дома не работай, отдыхай. Можешь даже вздремнуть.

Но я намусорила на кухне, пока готовила обед, надо убрать. Йохан, словно прочитав мои мысли, добавил:

— Кухню оставь как есть. Я уберу. И даже не думай мыть котелок. Это моя работа.

Он и так отчитал меня за то, что я таскала тяжелый котелок без него. Если он будет делать за меня всё тяжелое, как я накачаю мышцы, чтобы расколоть десять поленьев?

— Обещай, Лизе.

— А что будет, если нарушу, учитель Леннер?

— Получишь очень суровое наказание.

— Положите на колено и отшлепаете?

— Это слишком мягко для такого проступка.

— Тогда не выпустите из постели все выходные...

— Перепишешь Библию пятьдесят раз. От Ветхого Завета до Нового.

— ...Учитель Леннер, вы действительно жестоки.

Даже услышав от жены, что он жесток, Йохан широко улыбнулся, довольный. И с этой «жестокой» улыбкой на губах несколько раз нежно поцеловал мои руки.

Какой плохой учитель.

Глава 35

К тому же Йохан — опытный педагог.

«Я не смогу переписать Библию пятьдесят раз».

Вернувшись домой, я, как прилежная ученица, сразу легла отдохнуть. Усталости я не чувствовала, но, видимо, она накопилась — стоило голове коснуться подушки, как я провалилась в сон.

И в следующий момент я оказалась намного моложе и ниже ростом. Вместо старого свитера мужа и поношенной юбки на мне была ослепительно белая блузка и длинная черная юбка до щиколоток, а на шее повязан темно-зеленый галстук.

«Это же... школьная форма?»

Другие девочки вокруг были одеты так же. Значит, я снова ученица.

«Неужели посещение школы вызвало воспоминания о моих школьных годах?»

Судя по всему, во сне была большая перемена. Я сидела в школьном саду в кругу ровесниц, мы обедали и болтали. Но я смотрела на шевелящиеся губы подруг и ничего не понимала.

Почему-то я не слышала ни звука, словно уши были заложены водой. Я хотела что-то сказать, но в этот момент...

— Дэйна!

Женский крик отчетливо прорезал тишину. В то же мгновение я проснулась в своей съемной квартире. Сон исчез, но голос все еще звучал в ушах.

— ...Дэйна?

***

«Дэйна... Дэйна...»

Был ли этот сон игрой моего подсознания или возвращением утраченных воспоминаний?

Если это фантазия, значит, имя Дэйна засело у меня в голове настолько глубоко, что я слышу его даже во сне?

«Лучше бы так».

А если это воспоминание, значит, мне не показалось, когда я услышала это имя. И если этот сон — осколок памяти...

«Значит, я знала ту женщину, которую мой муж звал в постели?»

Во сне кто-то позвал Дэйну, глядя в нашу сторону, и несколько девочек обернулись. Была ли Дэйна среди нас? Кто из них Дэйна?

Я пыталась вспомнить лица девочек, но сон уже давно улетучился.

Нет, это просто бессмысленный сон...

— О чем задумалась так глубоко, что аж в ступор впала?

— Ох...

Голос майора над самым ухом заставил меня вздрогнуть. Я почувствовала его присутствие прямо за спиной.

— Можно было бы войти сзади, а ты бы и не заметила.

Оказавшись в ловушке между кроватью и его массивным телом, я выронила простыню и сунула руку в карман.

— Чего дергаешься... Если бы я хотел тебя трахнуть, я бы уже прижал тебя к кровати без предупреждения.

К счастью, стрелять не пришлось. Майор отошел, открыл шкаф и сбросил халат.

— Так о чем ты так глубоко задумалась, скажи-ка?

Я снова подняла упавшую простыню и расправила её.

— Думала, что приготовить на ужин.

— Не ври. У тебя было не такое лицо.

Кто бы говорил про вранье. Как он мог видеть мое лицо, стоя сзади?

— О чем можно думать, меняя постельное белье?..

Я думала, сейчас снова польются пошлости, но...

— Вспоминала, что вытворяла с мужем прошлой ночью? Если даже утром смакуешь подробности, значит, было весело?

Как и ожидалось, ничего нового.

— Нет? Неужели не было? Почему?

Я молча продолжала застилать постель, и он снова начал выставлять Йохана импотентом.

— Будь я твоим мужем, отправляя тебя к типу, который только и мечтает затащить тебя в постель, я бы накачал тебя своей спермой под завязку. Представь: он наконец-то добрался до заветной дырочки, а оттуда течет моё семя. Весь аппетит бы пропал.

В отличие от вас, Йохан — достойный мужчина.

Он не «домогается» женщин так вульгарно, а ухаживает романтично и благородно.

«Любимая, какой цветок ты хочешь сегодня?»

Зимой цветов не было, но Йохан все равно дарил их мне. Рисовал. И писал стихи о любви.

Чем больше я узнавала этого вульгарного майора, тем больше убеждалась, что мне невероятно повезло с мужем и что у прежней меня был отличный вкус.

Да, леди, которой я была, не выбрала бы мужчину с сомнительным прошлым. Йохан не из тех, кто запутывается в связях. Значит, Дэйна — плод моего воображения.

«А что, если я отбила Йохана у Дэйны?»

Внезапно пришла в голову дикая мысль. Дикая, но не невозможная, поэтому я не смогла сразу её отбросить.

«...Способна ли я увести мужчину у другой?»

Ответа не было. Сейчас я бы сказала «нет», но я не знаю ту, прежнюю себя.

«Нет. Быть того не может».

Посмотрев на ситуацию глазами Йохана, я нашла ответ. Если бы он все еще любил ту женщину настолько, чтобы звать её во время секса со мной, смог бы он относиться ко мне с такой любовью? Я бы на его месте ненавидела разлучницу. Но в Йохане нет и тени ненависти ко мне.

Значит, Дэйна — это всего лишь фантазия, рожденная моей неуверенностью или поврежденным мозгом.

«А что, если она умерла, и он женился на мне?»

Стоило отбросить одну мысль, как появлялась другая. Куда меня занесло? Романы сочинял не майор, а я.

— Фух...

Надо скорее закончить уборку. Я вздохнула и наклонилась, чтобы поднять с пола брошенный халат. В этот момент майор, зашнуровывавший сапоги, замер и сказал то, что офицеру говорить не пристало:

— Надеюсь, война не кончится до лета.

Мне стало интересно почему, но я промолчала. Причина наверняка была грязной.

— Хочу увидеть, как ты наклоняешься передо мной в летней блузке с глубоким вырезом.

Мои предчувствия насчет майора всегда сбываются.

— Всё будет видно. Если повезет, даже соски. Тогда я пойду к твоему мужу и скажу: твоя жена показала мне грудь.

Майор хихикал, представляя эту сцену.

— Твой муж, конечно, разозлится и скажет, что этого не может быть. А я назову ему точное количество родинок на твоих сосках, и он заткнется.

На моей груди нет родинок. Я проигнорировала его фантазии и подняла тапочки, которые он швырнул. Снова пришлось наклониться.

— Лизе Айнеман, ты хочешь, чтобы война скорее закончилась?

Вдруг спросил он. Очевидный вопрос, но я не ответила.

«Это ловушка».

Ловушка, чтобы снова втянуть меня в пошлый разговор.

— Почему молчишь? Неужели не хочешь конца войны? Хочешь, чтобы твоя семья, соседи, соотечественники продолжали гибнуть?

Но майор не собирался меня отпускать. Он решил загнать меня в угол.

— Желаешь поражения Хайланда? Лизе и Йохан Леннеры — предатели родины?

— Нет, господин майор.

Раз он затронул Йохана, я не могла молчать.

— Тогда повторяй: фолклендцы — это отродье дьявола, совокупившегося со свиньей.

Я тоже считала фолклендцев дьяволами, но повторять эти слова было противно. Словно я извергала нечистоты ртом.

— Фолклендцы — это отродье дьявола, совокупившегося со свиньей.

Но если я буду медлить, он снова обвинит нас в измене, так что пришлось послушно повторить мерзость. Майор долго смотрел на меня, а потом спросил:

— А Хайланд?

— Страна Божья, да пребудет вечно в славе Его.

Я процитировала девиз, начертанный под гербом страны. Майор смотрел на меня, ставшую покорной, с вожделением, облизнулся и спросил:

— Лизе Айнеман, если ты истинная патриотка, готова ли ты сделать всё, чтобы война закончилась до лета?

Я видела насквозь этого похотливого зверя, притворяющегося патриотом, и понимала, к чему он клонит, но не могла не ответить.

— ...Да.

— Пожертвовать своим телом.

Я прикусила губу и ответила:

— Да.

Майор откинулся на спинку стула, подпер подбородок рукой и уставился на меня, словно собираясь насладиться зрелищем. А затем, откровенно глядя на мою грудь, приказал:

— Покажи грудь.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 120 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 36

— ......

Я не повиновалась приказу, продолжая смотреть на майора.

— Чего ждешь? Сама же сказала, что готова пожертвовать телом ради скорого конца войны. Я не прошу тебя отдать всё тело, а всего лишь показать грудь. И даже этого жалко? Предательница.

Если я не покажу грудь офицеру, я предательница. Видимо, война не заканчивается именно потому, что в верховном командовании сидят люди, у которых мозги находятся на кончике члена.

— Вы хотите сказать, господин майор, что если я покажу вам свое тело, война закончится раньше?

Майор попытался что-то сказать, но я не дала ему вставить слово.

— Значит, вы намеренно затягиваете войну, которую можно было бы закончить раньше, и обрекаете миллионы граждан на смерть и страдания только ради того, чтобы увидеть грудь замужней женщины? Кто же тогда настоящий предатель родины?

— ......

Блеск в глазах майора, которому так нравилось издеваться надо мной, померк. Он нахмурился и достал сигарету.

— Глупая баба, а иногда строишь из себя умную.

Я продолжила уборку, прерванную майором, а он принялся за свое обычное занятие, когда я затыкала ему рот и портила настроение.

— От одного раза не убудет. Эгоистка. Один солдат рассказывал, что, когда он уходил на фронт, самая красивая девушка в деревне лишила его девственности в благодарность за то, что он идет её защищать. А ты, живая только благодаря мне, даже спасибо сказать не можешь.

Словесный понос.

— Господи, пошли изобилие на столы всех хайландцев, но пусть на столе четы Леннер будет только пыль. Эта женщина еще недостаточно наголодалась, раз не хочет раздеваться.

Господи, почему Ты приделал ему задницу вместо рта?

— Хм...

Теперь он смотрел на меня прищурившись, делая руками движения, будто мнет что-то в воздухе. Оценивал размер моей груди.

— Плохо, если от голода она уменьшится... Хотя нет. Ты и сейчас худая, а грудь большая. Значит, даже если похудеешь, сиськи останутся.

— ......

— В тот раз в лесу, когда ты стонала под мужем, я кое-что разглядел в просвет одежды.

Значит, он все-таки видел? Я занервничала, но постаралась не подать виду. И правильно сделала, судя по его следующим словам.

— Но руки твоего мужа всё закрывали. Вцепился, как в своё, и не отпускал.

Цок. Майор разочарованно причмокнул.

— Я ждал, когда ты начнешь раздеваться, но ты остановилась.

Какое счастье.

— А я так надеялся. Сиськи большие, интересно, соски тоже большие?

Говорит как фермер, выбирающий корову.

— Бывает, сиськи огромные, а соски — с мизинец. Сосать нечего, тьфу. Хм, а у тебя как? Торчат, чтобы удобно было сосать? Если стесняешься сказать, покажи на пальцах, какой толщины.

Теперь даже когда майор выливал на меня ушаты грязи прямо мне в лицо, я не чувствовала стыда, только скуку.

— Ни один мускул на лице не дрогнул. Тьфу, скучно.

Цель майора — моя реакция. Сегодня я не реагировала, и он сам угомонился.

— Принесла сочинения учителя Леннера?

— Нет.

— Почему? Он запретил?

Да, потому что твои намерения кажутся подозрительными.

— Я искала, но не нашла ни одного его сочинения.

— Тогда хоть переписанные тексты или заметки.

Требовать то, что даже не является его сочинением, еще подозрительнее. Что он собирается с этим делать?

«Может, собрать образцы почерка?»

Как только эта мысль пришла мне в голову, я начала подозревать, что майор хочет подделать почерк Йохана, чтобы что-то сфабриковать.

— Этого тоже нет. Бумага дорогая.

— У меня в кабинете полно лишней, дать?

Какой настойчивый.

— Если дадите, с радостью приму.

Я не стала отказываться, чтобы не вызвать подозрений, что специально не приношу тексты.

— Взамен принеси писанину мужа.

— Но зачем вам так нужно рекомендовать моего мужа в спичрайтеры к канцлеру? Вам же нет выгоды от того, что мой муж сделает карьеру.

— Как это нет выгоды? Если твой муж разбогатеет и бросит тебя ради молоденькой жены, ты перестанешь быть личным туалетом Йохана Леннера и станешь общественным. Когда дверь откроется, я тоже зайду справить нужду.

Ложь.

— Хорошо, я принесу.

И это тоже ложь.

***

Каждый раз после визита к майору мне казалось, что мои уши осквернены. Сегодня я шла в церковь, чтобы омыть их святой водой, но на полпути свернула, обнаружив нечто более священное.

— Кто находит удовольствие в зле, а не в добре...

Спустя некоторое время я сидела на корточках под окном класса Йохана, вслушиваясь в его мелодичный голос, доносящийся через щель.

— Кто чаще говорит ложь, чем правду, того Господь...

Это урок Закона Божьего? Слушая его красивый, правильный голос, я чувствовала, как смывается вся грязь, осквернившая мои уши. На душе стало легко и светло, и я невольно вздохнула.

«Надо делать так почаще».

Приходить каждый обед неприлично, да и Йохана это может поставить в неловкое положение. Но вот так, тайком послушать его голос, когда захочется, — почему бы и нет? Если меня не поймают.

— ...Немного поспишь, немного подремлешь, немного сложишь руки, чтобы полежать, — и придет, как прохожий, бедность твоя, и нужда твоя, как разбойник.

Точно проповедь священника. В сон клонит. Я невольно закрыла глаза...

Шурх.

Звук шагов заставил меня распахнуть глаза.

— Ох...

Если бы я не зажала рот рукой, меня бы услышал не только директор, но и Йохан.

— Фрау Леннер? Что вы тут делаете?

Директор, появившийся из-за угла, подошел ко мне. К счастью, он говорил тихо, но он шел прямо мимо окна класса Йохана. Изнутри должно быть отлично видно, как директор разговаривает с кем-то под окном.

«Йохан, пожалуйста, не выглядывай».

Я поспешно оттолкнулась от стены и выпрямилась. Со стороны я, наверное, выглядела странно.

— Я не сумасшедшая, господин директор.

Я прижалась спиной к стене и попятилась от окна, шепча оправдания приближающемуся директору.

— Знаю. Вы жена учителя Леннера.

— И не ревнивая жена, пришедшая следить за мужем.

Только отойдя на расстояние, с которого меня не было видно из окна класса, я остановилась и повернулась к директору.

— Просто проходила мимо и захотела услышать голос мужа. Это в первый раз, я не делаю так каждый день.

Я хотела делать так каждый день, но меня поймали в первый же раз, так что теперь не получится.

К счастью, директор, похоже, не счел меня странной. Спросил, как давно мы женаты, и, узнав, что недавно, добродушно рассмеялся, сказав, что в это время молодоженам всегда не хочется расставаться.

— Пожалуйста, не говорите Йохану.

— Бесплатно?

Я пошарила в карманах, но там были только револьвер и кошелек. Никаких сладостей.

— Ох, сегодня у меня нет взятки.

— В кабинете директора этого добра навалом. Если не спешите, может, выпьете чаю со скучающим директором? Сегодня никого не выгнали из класса, так что мне нечем заняться.

— Почту за честь.

Слова о том, что в кабинете полно сладостей, оказались правдой. Директор сказал, что родители и ученики часто приносят угощения. А он раздает их другим родителям и ученикам. Я слушала его рассказы, жуя печенье с медом вместо дефицитного сахара.

— Учитель Леннер тоже скоро начнет приносить домой всякую всячину. Народ у нас щедрый. До войны бывало, я уходил домой с корзиной яблок и тремя мешками картошки, хо-хо.

От разговоров о щедрости местных жителей директор плавно перешел к тому, как мы, городские, приживаемся в деревне.

— Я, как коренной житель, горд тем, что вы решили обосноваться здесь навсегда, хо-хо. Но не скучаете ли вы по городской жизни?

— А... ну... я ведь ничего не помню, так что...

Разговор естественным образом перетек к моей амнезии. К счастью, директор был тактичным человеком. Он не стал слишком углубляться в подробности, задал пару вежливых вопросов и сменил тему.

— ...Так что сейчас я домохозяйка, и четыре-пять раз в неделю хожу убираться в бункере.

— А, моя жена и невестка тоже там убираются.

Значит, директор знает, что меня вызывает майор Фелькнер. И наверняка слышал слухи о том, что я с ним сплю.

— Если встретите их, пожалуйста, не говорите ради сохранения моей шевелюры, что я весь день бездельничал в теплом кабинете.

Но он тактично обошел эту тему, делая вид, что ничего не знает. Опытный, проницательный и добрый человек.

Я расслабилась, и за одной чашкой чая последовала вторая, третья... Мы увлеклись беседой.

Вжи-и-ик.

Снаружи послышался шум двигателя, шуршание шин и визг тормозов.

«Машина в школе?»

Директор, видимо, уже догадался, в чем дело. Он коротко цокнул языком, поставил чашку и подошел к окну. Я подошла следом и увидела роскошный лимузин, остановившийся перед зданием.

Глава 37

Машины в этой глуши водили только обитатели бункера. Водитель, который поспешно выскочил, чтобы открыть заднюю дверь, был одет в офицерскую форму.

«Если даже водителем работает офицер, значит, пассажир очень высокого ранга».

Однако из машины вышли женщина лет тридцати в шубе и с ярким макияжем и мальчик лет семи. Мальчик, с напомаженными волосами и в слишком дорогом для школы шерстяном костюмчике, выглядел так, словно собрался на светский прием.

Видимо, жена и сын высокопоставленного офицера. Я слышала, что некоторые чиновники и военные, укрывшиеся в бункере, привезли с собой семьи.

— Не знала, что дети из бункера тоже ходят в эту школу.

— В бункере детей мало, школу открывать ради них нет смысла. А так как их всего по одному-два на класс, нам не составило труда принять их.

Директор коротко объяснил ситуацию и отвернулся от окна.

— Пришел родитель, мне нужно выйти.

— Тогда и я пойду. Спасибо за чай и приятную беседу.

— И вам спасибо, фрау Леннер. До встречи.

Попрощавшись, я вышла из кабинета директора и увидела, что дама с ребенком уже в здании. Точнее, дама тащила упирающегося мальчика за шиворот, как нашкодившего щенка. Директор, привыкший к этой сцене, невозмутимо поздоровался.

— Доброе утро, фрау Хильдебрандт.

— Доброе утро, господин директор.

Дама отпустила мальчика и вернула приветствие с элегантной улыбкой. И тут же с суровым лицом отчитала сына, потиравшего шею.

— Томас, поздоровайся с директором.

Мальчик не поздоровался. Он попытался убежать, но офицер, стоявший позади, поймал его, ясно давая понять, что мальчик не рад видеть директора.

Дама, смутившись, снова потащила ребенка. Она остановилась перед дверью класса Йохана.

«Значит, этот мальчик — ученик Йохана».

Дама схватила за плечи снова пытавшегося сбежать сына и, глядя ему в глаза, сказала:

— Если не хочешь в школу, скажи, что не хочешь.

Это звучало и как приказ, и как мольба. Странно.

— ......

Мальчик был не менее странным. Ему сказали, что если он откажется, то может не идти, но он молчал, сверля мать взглядом. Дама смотрела на него в ответ, на мгновение ее лицо исказилось, словно она готова была расплакаться, но тут же стало снова суровым.

— Значит, молчание — знак согласия. Заходи. Немедленно.

Мальчик не сдвинулся с места, и в итоге дама постучала в дверь и втолкнула его в класс. Едва дверь закрылась, она устало вздохнула. Директор подошел к ней и что-то сказал. Я не расслышала, но, кажется, это были слова утешения.

Мне показалось, что это не просто обычный ребенок, который не хочет в школу. И тут я поняла: мальчик не произнес ни слова.

«Может, он немой?»

Вечером я спросила у Йохана:

— Что с мальчиком по имени Томас Хильдебрандт?

— Откуда ты знаешь Томаса, Лизе?

Из-за этого вопроса мне пришлось признаться, что я тайком приходила в школу. Йохан долго отчитывал меня за то, что я не дождалась перемены и ушла, не показавшись ему, и только потом я получила ответ.

— Он не немой. Он просто не говорит.

— Не говорит, но не немой?

— Он может говорить, но не хочет.

Оказалось, мальчик молчит только вне дома. Дома он не разговаривает с отцом, но с матерью и сестрой болтает без умолку.

— Фрау Хильдебрандт очень переживает, что из-за молчания его считают умственно отсталым, хотя он очень смышленый.

— Конечно, она переживает.

Каково ей, наверное... Теперь я понимала её резкое и отчаянное поведение.

— А причина известна?

— Точно не знаю, он ведь молчит, но, похоже, он боится мужчин.

Осенью, когда он только пришел в школу, он хоть и молчал, но ходил на уроки каждый день. Класс вела женщина. Но как только она уволилась, он перестал ходить.

— Даже если приходит, норовит сбежать, стоит учителю отвернуться. Поэтому теперь адъютант его отца дежурит у двери до конца уроков.

— Боже мой...

— Сегодня он тоже попытался сбежать, как только увидел меня.

Кажется, я видела этот момент. Когда фрау Хильдебрандт втолкнула его обратно и захлопнула дверь. Бояться даже такого мягкого человека, как Йохан...

— Если он так боится мужчин, наверное, у него есть плохие воспоминания?

— Скорее, дело в отце. Сегодня я разговаривал с фрау Хильдебрандт, и у меня сложилось такое впечатление.

Отец мальчика — генерал армии, второй человек в штабе. И семья у них потомственных военных. Этого достаточно, чтобы представить атмосферу в доме.

— Дом как казарма.

— Наверное. К тому же Томас — единственный сын, и его судьба была предрешена с рождения: стать блестящим офицером, как отец.

Но мальчик робкий, и, видимо, у него были конфликты с отцом. А теперь еще и переезд в бункер, кишащий страшными солдатами.

— Бедный ребенок. Что же делать... Ты должен показать ему, что не все мужчины страшные.

— Не знаю, откроется ли он мне, но я постараюсь.

— Кстати, тебе тоже не позавидуешь. Трудный ученик в первом же семестре...

— Он не трудный. Проблем не создает, просто молчит и пытается сбежать по-тихому. А так — тихий и смирный ребенок.

— Это хорошо.

— Трудная работа у тебя.

— У меня? Я просто убираюсь и вяжу, пропуская мимо ушей болтовню майора.

Я солгала, чтобы успокоить его, и тут же почувствовала укол совести, поэтому сменила тему.

— Ах, да! У меня есть подарок.

— Подарок?

Я указала на стопку бумаги у дивана.

— Майор дал мне кучу бумаги.

Майор действительно дал бумагу. Видимо, опасаясь утечки информации, он дал только чистые листы, ни одного исписанного.

— Просто так дал?

В голосе Йохана звучало недоверие. Он успокоился, узнав, что платой должны стать его сочинения, но всё равно выглядел обеспокоенным.

— Сказал, что если ты добьешься успеха, то бросишь меня, поэтому он помогает тебе.

— Чушь какая.

— Я тоже так думаю. Не знаю точно, зачем ему твои тексты, но лучше не показывать ему твой почерк. Я придумаю отговорку.

— Спасибо. Тебе приходится нелегко.

Йохан поцеловал меня и встал, подходя к дивану.

— Но он дал так много...

Стопка бумаги, которую Йохан поднял одной рукой, была толщиной больше моей ладони. Видимо, солдат, получивший приказ, перестарался. В любом случае, теперь у нас было полно бумаги.

— Отлично. Как раз бумага была очень нужна.

У многих детей не было денег на тетради, они писали мелом на грифельных досках.

Вечером мы сшивали листы нитками, делая тетради, и смеялись, представляя радостные лица детей. А потом вместе проверяли сочинения, представляя их кислые мины при получении оценок, и снова смеялись.

Проведя вечер за подготовкой к урокам, мы рано легли спать. Я думала, что всё обошлось, но Йохан, обняв меня так, что я не могла сбежать, задал вопрос, которого я избегала.

— Зачем ты приходила слушать мой голос? Ты же можешь слышать его каждый день, он принадлежит тебе. Зачем красться, как вор?

— Я же не могла ворваться посреди урока с криком: «Любимый, я пришла послушать твой голос! Не обращай на меня внимания, продолжай!»

Вопросов было два: зачем пришла и зачем подслушивала. Я ответила только на второй и поспешила перевести тему, пока он не повторил первый.

— И надо же было попасть именно на урок Закона Божьего. У тебя голос и так спокойный, как у священника, а тут еще и тема такая... Я почувствовала себя как в церкви на проповеди и задремала, слушая про то, что лень ведет к бедности. И тут меня застукал директор.

Наговорила лишнего от нервозности. Выглядело, наверное, подозрительно, но Йохан молчал. Я думала, он просто слушает, но...

Глава 38

— ......

Даже когда я замолчала, он ничего не сказал.

— Йохан?

— Да?

— Ты спишь?

— Да.

— Как спящий может отвечать?

— Во сне разговариваю?

Хех. Мы оба рассмеялись.

— Йохан, скажи честно, о чем ты думал втайне от меня?

Я шутливо оттолкнула его, но он лишь крепче сжал объятия, прижимая меня к себе.

— Тебе настолько скучно слушать мой голос, что ты засыпаешь?

Так вот о чем он беспокоился?

— Твой голос не скучный, а убаюкивающий. Мягкий и сладкий, как колыбельная.

Я закрыла глаза и прижалась ухом к его груди, торопя его.

— Скажи что-нибудь.

Слушать его голос, прижавшись ухом к груди, еще приятнее — низкий тембр вибрирует глубоко внутри.

— Что ты хочешь услышать?

Мне уже хорошо. Но моменты заканчиваются слишком быстро. Нужна долгая история.

— Может, почитаешь Библию?

Библия бесконечна. И для набожного Йохана это должно быть в радость.

— Лучше не это...

Но Йохан не горел желанием. Странно.

— Я прочитаю тебе стихотворение.

— Хорошо.

Я была готова слушать даже инструкцию по применению мыла, лишь бы ее читал Йохан. Но он не начал сразу. Его грудь трижды глубоко поднялась и опустилась, прежде чем он прошептал первую строку голосом, полным глубокой печали.

— Забудь, как цветок забывается.

Большой палец Йохана погладил серебряную незабудку на моем медальоне.

— Забудь, как огонь, что золотом когда-то горел. Забудь навсегда, навсегда.

Я слушала и удивлялась. Раньше Йохан переписывал для меня только полные надежды стихи о любви. Почему же сейчас он читает такое грустное стихотворение?

— Если кто-то спросит, скажи, что давно, очень давно всё забыла.

Его голос звучал так, будто он сам погружен в печаль. Я хотела спросить, случилось ли что-то плохое, но если он читает это стихотворение, чтобы забыться, стоит ли спрашивать?

— Как цветок, как огонь, как шаги, занесенные снегом давным-давно, скажи, что всё забыла.

Пока я колебалась, короткое стихотворение закончилось. Но Йохан продолжил.

— Забудь. И цветок, и огонь, и меня, и себя — всё забудь.

Теперь это звучало не как стихи, а как мольба, обращенная ко мне. Не в силах противиться этой печальной и отчаянной просьбе, я провалилась в сон, словно забыв обо всем.

«Ты до сих пор не можешь забыть Дэйну».

Я проснулась от голоса другого мужчины.

«...А?»

Нет, я не проснулась. Я открыла глаза, но была не дома, не в объятиях Йохана. Йохан стоял поодаль от меня. Рядом с другим мужчиной, которому принадлежал голос.

«Мне снится сон?»

Во сне я подслушивала разговор Йохана с незнакомцем.

«Кажется, я снова слышала имя Дэйна...»

...Подумала я, когда услышала ответ Йохана.

«Забыл. Уже давно».

«Нет. Не забыл. Зачем тому, кто забыл, вмешиваться в наши отношения?»

«Я не вмешивался. Я просто поддержал её как друг».

«Друг Дэйны?»

Мужчина усмехнулся.

«Ты никогда не был ей другом, что ты несешь? Ты с самого начала смотрел на нее как на женщину, и сейчас смотришь. Очнись. Дэйна — моя женщина. Тебе не стыдно с твоим-то положением зариться на чужую женщину?»

Мужчина безжалостно нападал на Йохана, а тот лишь молча слушал, сверля собеседника ледяным взглядом.

«Это последнее предупреждение. Забудь о своих чувствах к Дэйне».

Йохан, молчавший до этого, открыл рот, словно чаша его терпения переполнилась после «последнего предупреждения». Я так хотела услышать, что он скажет, но именно в этот момент проснулась.

— Забудь всё. Оставь только ту любовь, что нельзя забыть.

Йохан прошептал это, целуя меня в макушку. Он не знал, что я проснулась. И не мог знать.

Потому что я замерла, едва проснувшись.

Его объятия казались чужими. Йохан был не таким, как перед сном. Образ Йохана из сна, любившего чужую женщину и оттого казавшегося далеким, наложился на образ Йохана, который клялся в любви только мне.

«Глупая, это всего лишь сон...»

Я снова уткнулась щекой в его грудь и закрыла глаза.

«Странный сон».

Но тут меня осенило, и я резко распахнула глаза.

«А только ли сон?»

***

Прошло уже больше полдня, как я проснулась, но сон стоял перед глазами, как живой.

«Йохан не мог забыть Дэйну?»

Чем больше я об этом думала, тем меньше это походило на сон. И дело не только в яркости образов.

Йохан любит женщину по имени Дэйна. Это безответная любовь. У Дэйны есть возлюбленный, и он предупреждает Йохана, чтобы тот не смел на неё зариться.

Даже с моим богатым воображением, могла ли я придумать такую детальную и сложную ситуацию, не имея ничего, кроме имени «Дэйна»? Это точно не просто сон.

«Если это воспоминание, значит, Йохан любил другую? И к тому же чужую женщину?»

Я мучилась этой мыслью всю ночь, ворочаясь в постели. И даже когда меня вызвали в бункер еще до рассвета, я не могла выбросить это из головы.

«Соберись».

Только оказавшись перед логовом «дикого пса», я заставила себя отвлечься.

— Сегодня можете заходить сразу.

Солдат, проводивший меня до спальни майора, бросил эту фразу и ушел. Сегодня женщина ушла рано? Хорошо бы и майора не было, но тогда бы он меня не вызвал. Я открыла дверь, ожидая увидеть привычную картину, но замерла от неожиданности.

Женщина еще не ушла.

Голая женщина лежала ничком рядом с майором, тяжело дыша, а сам майор сидел, прислонившись к изголовью, и курил. Воздух в комнате был спертым и пах потом и сексом. Видимо, они только что закончили.

Почему тот солдат сказал, что можно заходить?

— Прошу прощения.

Я в испуге попыталась закрыть дверь, но майор, стряхивая пепел, поманил меня.

— Входи.

— Нет, я подожду снаружи.

— Я сказал, входи.

Майор прорычал приказ, сверля меня взглядом. Только тогда я поняла: это не ошибка солдата. Майор специально позвал меня в комнату, где была женщина.

«...Что он задумал?»

Видимо, то, что я застыла на месте, он воспринял как неповиновение.

— Леди Лизе, мне что, выйти и затащить вас? Если вы желаете, чтобы голый мужчина тащил вас силой...

Майор откинул простыню, прикрывавшую его ниже пояса, и сделал движение, чтобы встать. В панике я выпалила первое, что пришло в голову:

— Дверь должна быть открыта.

— Оставь открытой.

Он ответил так, словно я спросила очевидную глупость. Даже не поинтересовавшись мнением женщины, чье голое тело было выставлено напоказ, так как она даже не прикрылась простыней.

— М-м...

Женщина, которая явно не спала, не возражала против открытой двери. Может, она еще не пришла в себя настолько, чтобы оценить ситуацию? Глядя на пустые бутылки на полу, я склонялась ко второму варианту.

Даже если видно только спину, каково ей будет узнать потом, что солдаты в коридоре видели её голой? Это унизительно.

Но и войти и закрыть дверь я не могла. Поползут слухи, что я присоединилась к оргии майора и этой женщины.

— Господин майор...

— Ну что еще?

В конце концов, вынужденная войти с открытой дверью, я жестами и взглядом попросила его прикрыть женщину простыней. Но для майора, для которого женщины были не больше чем свиньями в хлеву, просьба одеть свинью показалась нелепой. Он лишь фыркнул.

— Многовато требований сегодня. Я выполняю прихоти только тех сучек, которые стоят передо мной на четвереньках, задрав задницу. Я потакал тебе в последнее время, и ты решила, что я твоя собачонка? Показать тебе, кто здесь хозяин?

Майор затушил недокуренную сигарету и встал. Я в ужасе попятилась, бормоча слова, противоречащие моим действиям:

— Н-не подходите. Я зайду.

Только тогда майор усмехнулся, сел обратно и закурил новую сигарету. Я неохотно переступила порог. Из-за настороженности к майору мне приходилось смотреть на кровать.

Лицо горело, сердце колотилось. Судя по моему смущению, прежняя я, может, и видела голых мужчин, но уж точно не видела голых мужчину и женщину, лежащих вместе в постели.

«Кто вообще показывает такое другим?»

Никто, кроме этого похотливого зверя. Не знаю, зачем он это устроил, но раз он специально позвал меня, когда здесь женщина, просто так он меня не отпустит. Хоть бы эта женщина поскорее пришла в себя и ушла.

Глава 39

— М-м...

Женщина, лежавшая ближе к двери, простонала и начала приподниматься. Видимо, приходит в себя. Я начала беспокоиться за нее.

Дверь распахнута, в комнате уборщица — она наверняка испугается. Чтобы не смущать ее, я решила сделать вид, что ничего не вижу, и уже собиралась отвести взгляд от кровати, на которую смотрела из-за майора, как...

— А-а...

Женщина резко подняла голову и посмотрела прямо на меня.

— О, кто это тут у нас?

Увидев меня, она не испугалась и не попыталась сбежать. Видимо, стыд и совесть были ей незнакомы.

«Бригитта?»

Женщиной, которая провела ночь с майором, оказалась Бригитта Циммерман, жившая по соседству с фрау Бауэр. Та самая бесстыдница, которая пыталась соблазнить Йохана, а потерпев неудачу, распустила слух, что он гомосексуалист.

После того случая Бригитта сидела тихо, как мышь. Даже во время войны, когда на измены смотрели сквозь пальцы, есть границы. Пытаться соблазнить женатого мужчину — уже перебор, а мстить за отказ грязными сплетнями, которые в итоге обернулись против нее самой, выставив ее на посмешище всей долины, — тем более.

С тех пор Бригитта, чья репутация упала ниже плинтуса, почти не показывалась на людях, а после нашего переезда мы и вовсе перестали встречаться. Последнее, что я о ней слышала, — это некролог ее мужа в церковном вестнике.

Муж Бригитты погиб совсем недавно. Похороны без тела были всего пару дней назад? И вот она, едва овдовев, уже в постели другого мужчины.

Будь на ее месте другая женщина, я бы пожалела ее, вынужденную продавать тело, чтобы выжить, не успев даже оплакать мужа. Но к Бригитте жалости не было.

И не потому, что у нас плохие отношения. А потому, что Бригитта легла под майора не от безысходности, как другие.

В прошлое воскресенье в церкви фрау Бауэр рассказала мне, что происходило в доме Циммерманов.

«Пусть даже этот брак был не по любви... но человек умер... Господи, позаботься об этой несчастной душе и их ребенке...»

Оказалось, муж Бригитты вернулся домой еще прошлой осенью. Не потому, что его комиссовали по ранению, а потому, что он дезертировал.

Его семья, проявив чудеса проницательности, спрятала его в доме и никому, даже соседям, не сказала ни слова.

«А, так вот почему...»

Прошлой осенью я пару раз видела Бригитту издалека.

«У нее на лице было написано недовольство всем миром. Я думала, это от усталости из-за осенней страды».

«Ей просто не нравилось, что муж сидит дома».

Но вскоре в долине обосновался штаб, и с поздней осени начались облавы на дезертиров, перевернувшие всю округу вверх дном.

«Я только тогда узнала, что Уве всё это время был дома».

Неизвестно как, но военные узнали про него, ворвались в дом Циммерманов и забрали его. Его отправили на передовую, и меньше чем через два месяца домой вернулся только его жетон вместе с похоронкой.

«Семья Циммерманов проклинает Бригитту, называя её дьяволицей, а не человеком».

«Но ведь не она его убила».

Но, возможно, она стала причиной его смерти.

«Неужели... она?»

«Она отрицает, но кто знает. Она вела себя так, что все подумали, будто это она донесла на мужа. Эх, если не хочешь, чтобы тебя подозревали, могла бы хоть немного потерпеть...»

Я не поняла, о чем речь, пока мне не объяснили: пока семья Циммерманов рыдала над похоронкой, Бригитта собрала вещи и заявила, что уходит. «Сами растите дочь от покойника», — бросила она.

В тот день она так разругалась с родней мужа, что крики были слышны даже на ферме фрау Бауэр, и сразу же уехала к своим родителям в соседнюю деревню.

«Точно кобыла, сбросившая узду».

Я думала, она сбежит в город, о котором так мечтала. Но «кобыла» сбросила узду лишь для того, чтобы прыгнуть в постель к похотливому псу.

— Давно не виделись, Лизе.

Бригитта, голая, со следами бурной ночи на теле, поздоровалась так, словно мы встретились на улице. Наши взгляды встретились, так что сделать вид, что я не слышу, было нельзя.

— ...Давно не виделись, фрау Циммерман, о...

В тот момент, когда я назвала ее фрау Циммерман, взгляд Бригитты стал злым. Майор выпустил облако дыма и усмехнулся. Он решил, что это намеренная провокация под видом оговорки.

Но клянусь Богом, это вышло случайно. Я хотела исправиться, но не знала ее девичьей фамилии. Мое замешательство было заметно, и Бригитта, смягчившись, бросила:

— Ратц.

Крыса? Это подходит ей куда больше, чем прежняя фамилия, означающая «плотник».

— Давно не виделись, фройляйн Ратц.

Бригитта криво усмехнулась. Она, видимо, решила, что я подчинилась ей, просто исправив ошибку. Неприятно. Но следующая ее фраза была еще неприятнее.

— А ты всё еще фрау Леннер?

«Всё еще»? Что она имеет в виду?

— Видимо, молодость и ум мужа не помогают? Раз он не может помешать своей драгоценной женушке бегать в спальню к другому мужчине.

Неприязнь сменилась тревогой.

Интуиция подсказывала: она распустит слухи обо мне и майоре. Придумает то, чего не было. Йохан не поверит ее сплетням, но...

«Если Йохан узнает, что это правда — что меня вызывают в спальню майора, будет беда».

А если Бригитта узнает, что Йохан еще не в курсе, будет еще хуже. Она может побежать к нему и рассказать. Нет. Она может шантажировать меня этим.

Лучше всего было бы не связываться с ней, а во-вторых — скрыть от нее, что я здесь убираюсь. Но оба варианта уже провалены. Мы встретились взглядами, и я уже вошла в эту спальню.

«Что теперь делать?»

Хочется уйти, но тогда майор может погнаться за мной. Голый. На глазах у всех. Это будет выглядеть так, будто он тащит меня насиловать. И никто мне не поможет.

В голове стало пусто. Бригитта смотрела на меня, застывшую в нерешительности, с насмешкой и продолжала поливать грязью Йохана.

— Ну да, он же не военный, а всего лишь учителишка, откуда у него сила?

С этими словами она подползла к майору и положила голову ему на грудь. Словно она — его жена. На мгновение я даже забыла о своих страхах.

«...Неужели у них всё так серьезно?»

Я моргнула от удивления, а майор вынул сигарету изо рта и ухмыльнулся. Похоже, и правда серьезно.

«Ну и отлично. Может, он теперь отстанет от других женщин? И от меня тоже? Но зачем он позвал меня сегодня?»

Майор, пристально смотревший на меня, вдруг нахмурился. Резко оттолкнув Бригитту, он накинул халат. Выходя из спальни, он бросил приказ:

— Пока меня нет, не вздумайте сбежать, как крысы.

Он не уточнил, кому адресован приказ — мне или Бригитте.

Бригитта, видимо, решила, что «крыса» — это я. Она села на место майора, достала сигарету из его пачки и закурила. А затем кивнула на беспорядок, который они устроили за ночь.

— Чего застыла? Убирай давай.

...Она что, обращается со мной как со служанкой?

Бригитта вела себя так, словно она — аристократка, а я — прислуга. Хотя она — женщина, продающая тело солдату, а я — уборщица, пришедшая убирать следы, так что классовой разницы между нами нет.

Вообще-то, мы никогда не были разного сословия, так что между нами не было классовой пропасти. Конечно, это только мое мнение, а Бригитта, наверное, всегда считала меня, городскую, выше себя. А теперь в ее воображении мы поменялись местами.

«Невероятно».

С чего бы мне выполнять ее приказы? Я стояла и смотрела на нее с недоумением.

— Не будешь убирать? Хочешь нарушить приказ о мобилизации? Наказания не боишься?

Теперь она вела себя так, будто сама стала офицером.

«Она что, действительно кто-то для майора?»

Кольца на руке нет, значит, не жена и не невеста, но может быть постоянной любовницей. Если так, то ссора с ней может усложнить мне жизнь.

Придя к выводу, что придется подчиниться, я, подавив гнев, начала уборку.

«Это всё равно моя работа».

Я пыталась убедить себя, что делаю это не по ее приказу, чтобы хоть как-то сохранить гордость, но...

Глава 40

— Подними.

Бригитта продолжала унижать меня, обращаясь как со служанкой. Я собрала её одежду, разбросанную по полу, отряхнула, аккуратно сложила и положила на стол. Но она не унималась.

— Пить хочу. Принеси чаю. Черный, три ложки сахара.

Я без возражений отправилась выполнять приказ. Повод хоть ненадолго выбраться из этого логова псов был как нельзя кстати.

Мой шаг, быстрый до этого, замедлился, как только я оказалась в коридоре. Я нарочито медленно брела на кухню, когда...

— А!

Кто-то схватил меня за руку сзади и резко развернул.

— Ох...

Увидев майора, только что вышедшего из душа, я снова вздрогнула. Но не от его вида, а от того, что он меня коснулся. Раньше он сотни раз раздевал меня словами, но пальцем не трогал.

— Господин майор, отпустите.

— Крыса, я же велел не сбегать.

В итоге, если я сбегу, именно я буду той крысой, за которой погонится гончая.

— Фройляйн Ратц попросила чаю, я просто шла на кухню.

Майор нахмурился, прищурился и, просканировав меня взглядом, отпустил руку.

— Три минуты. Если не вернешься, пеняй на себя. Я найду тебя, где бы ты ни была, и потащу обратно. Голым.

За что мне это наказание в виде бешеного пса?

Проклиная тот день прошлой осенью, когда я вызвалась помочь на винодельне, я заварила чайник и вернулась в спальню. Бригитта всё так же сидела на кровати, прикрывшись лишь простыней, а майор стоял у шкафа, застегивая брюки. Собирался на службу.

«Странно...»

Обычно перед уходом он выпроваживал женщин. Но Бригитту не выгнал.

«Значит, она действительно его любовница».

Придя к такому выводу, я налила чай и подала Бригитте. Она сделала глоток и с грохотом вернула чашку на блюдце, которое я держала.

— Горячий же!

Из-за резкого движения чай выплеснулся, едва не ошпарив мне руку.

— Ах...

— Ты что, решила сварить мне язык?

Бригитта начала отчитывать меня, как провинившуюся служанку. Я молчала, не имея возможности сварить ее язык на самом деле. Майор, перестав одеваться, бросил на нас суровый взгляд. Я думала, сейчас и он начнет орать, что я обожгла его драгоценную любовницу.

— Держи.

Но он достал из бумажника три продуктовые карточки и швырнул их. Не мне, а Бригитте. Мы обе опешили. Майор равнодушно отвернулся и бросил:

— Сойдет. Можешь идти.

Это была плата.

«Значит, не любовница?»

Увидев мое лицо, Бригитта тут же подобрала карточки с грязной простыни и расплылась в улыбке.

— Пригодятся. Спасибо, Дитрих.

Она назвала его по имени и потянулась обнять. Значит, не плата...

— Ах...

Пока я гадала, кто они друг другу — любовники или клиент и проститутка, майор дал ответ действием. Он схватил Бригитту, льнувшую к нему, за волосы и швырнул лицом в подушку.

— А-ах!

Но этим дело не ограничилось. Он расстегнул брюки, достал член и с размаху вонзил его в Бригитту, оказавшуюся на четвереньках.

Шлеп-шлеп-шлеп.

Звуки ударов плоти о плоть больно резали слух. Майор, прижимая голову женщины к кровати, грубо двигался и цедил сквозь зубы не менее грубые слова.

— Сучка, как смеешь называть хозяина по имени? Собака не понимает человеческого языка? Забыла, что я тебе говорил? Придется учить тебя, как псину?

— П-простите. А, а-а, п-простите, господин майор. А-а-а!

Бригитта то скулила от боли, то стонала от удовольствия.

Передо мной двое людей, тяжело дыша, спаривались, как кобель с сукой. И дело не только в позе. То, как они совокуплялись на глазах у постороннего, не обращая ни на что внимания, было поистине скотским.

Дзынь!

Чашка выпала из моих рук и разлетелась на осколки. Этот звук вывел меня из ступора. Я развернулась и бросилась к двери, спотыкаясь на бегу, когда в спину ударил грозный окрик майора.

— Лизе Айнеман! Куда собралась! Ко мне!

Он подозвал меня, как собаку. Хотя сам, не прекращая ритмично двигать бедрами и сверлить меня взглядом, больше походил на пса.

Заставляет смотреть на это. Он точно бешеный.

— Я н-не убегаю...

Дрожащей рукой я указала на разбитую чашку.

— Я... з-забыла тряпку... с-сейчас п-принесу...

Выпалив оправдание, я снова бросилась бежать. Майор крикнул вслед:

— Три минуты! Не вернешься — голый мужик верхом на сучке приедет за тобой, где бы ты ни была!

Плевать. Я бежала. Я неслась через утренний лес в одиночку и не чувствовала страха. Что бы ни выскочило из чащи, это будет не бешеный пес по имени Фелькнер.

«Точно псих».

В последнем крике майора слышался смех. Ему доставляло удовольствие видеть, как я в ужасе убегаю. Значит, всё это было подстроено, чтобы посмотреть на мою реакцию.

«Точно. Он весь день наслаждался моим замешательством».

В последнее время ему стало скучно, потому что я перестала реагировать на его пошлости. Вот он и нашел новый способ развлечься, используя другую женщину как инструмент.

И этой женщиной оказалась именно Бригитта. Майор наверняка знал о нашей вражде и специально привел ее.

Может, они сговорились, чтобы поиздеваться надо мной?

У них разные причины, но общая цель — унизить меня. Идеальный союз. Но, похоже, они не договорились о ролях.

«Сойдет. Можешь идти».

Теперь понятно. Она пыталась выставить меня служанкой, а он в ответ выставил ее шлюхой и попытался выгнать. Значит, пренебрежение Бригитты ко мне не входило в планы майора.

«Пригодятся. Спасибо, Дитрих».

То ли она глупая, то ли жадность ослепила ее. Когда Бригитта назвала его по имени, возомнив себя равной, он тут же поставил ее на место.

«Сучка, как смеешь называть хозяина по имени? Собака не понимает человеческого языка? Забыла, что я тебе говорил?»

Значит, роль «возлюбленной» не была оговорена? В итоге союз оказался лишь иллюзией Бригитты, а майор просто притащил в спальню «собачку», чтобы напугать меня.

«Придется учить тебя, как псину?»

Разве недостаточно было просто заставить ее подчиниться? Это уже было ужасно, но зачем было сношать ее, как животное, да еще и на моих глазах?

«Ублюдок!»

В любом случае, план майора удался на славу. Я была так шокирована, что потеряла всё свое хладнокровие, заикалась от страха и разбила чашку. Майор получил свое шоу.

Смех майора, преследовавший меня, звучал в ушах громче собственного бешеного сердцебиения. Сердце готово было выпрыгнуть из груди не только потому, что я бежала без остановки путь, который обычно занимает больше часа.

— Йохан!

— Лизе?

К счастью, Йохан еще не ушел на работу. Едва дверь открылась, я бросилась в его объятия.

— Хнык...

— Что случилось?

Я хотела притвориться, что просто запыхалась от бега, но, увидев спокойное лицо Йохана, не выдержала и разрыдалась.

— Йохан, хнык, всхлип, я, ик, так, испугалась, ик...

Плач перешел в икоту.

— Лизе, говори. Что этот ублюдок с тобой сделал?

Пока я пыталась объяснить причину слез, Йохан уже сделал вывод, что майор причинил мне вред.

Щелк.

Он выхватил револьвер из моего кармана, проверил, все ли патроны на месте, и вернул барабан на место. Лицо ангела сменилось маской смерти. Казалось, он прямо сейчас пойдет и пристрелит его.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 130 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 41

— Н-нет, это, ик, не то...

Вместо слов я всем телом, изо всех сил удерживала Йохана в дверях и только сейчас задумалась: «Что же сказать?»

Одно лишь известие о том, что майор совокуплялся с Бригиттой у меня на глазах, привело бы Йохана в ярость — будто это меня изнасиловали. А если я проговорюсь, он неизбежно поймет, что я убиралась в спальне майора.

— Я... я видела, как умер человек.

— ...Человек умер?

Едва я выпалила первое пришедшее в голову оправдание, как снова пришлось ломать голову. Если он спросит, где и кто умер, и как я это увидела, что тогда?..

— В лесу взорвалась мина, погиб солдат.

Стоило внезапной лжи сорваться с губ, как сама эта сцена вспыхнула перед глазами.

Зеленый лес, ослепительное солнце, тонкий лесной аромат. Ба-бах! Оглушительный взрыв, едкая вонь пороха и жуткая смерть, которую я успела увидеть, прежде чем зажмурилась.

Я никогда этого не видела. Но всё было так живо, словно я наблюдала это воочию. Будто я сама это пережила.

— Ох... У-умер... Только что улыбался... и так ужасно, хнык...

Теперь я напрочь забыла о мужчине и женщине, сцепившихся как собаки, и разрыдалась, напуганная этой странной и жестокой картиной.

— Бедная моя любовь.

Йохан, решив, что мой испуг оправдан, принялся нежно гладить меня по спине и утешать.

— Я хочу поместить тебя в самое безопасное место на свете...

— Ик...

— Чтобы ты не знала жестокости этого мира...

— Хнык...

— Разве это была любовь — втолкнуть тебя в самое жестокое место на земле и обречь на страдания?..

Йохан начал винить себя. Как будто все эти жестокости, через которые мы проходим, — его вина.

— Я... я в порядке.

Я подняла голову от его груди и попыталась улыбнуться. Сделала вид, что успокоилась, и Йохан накрыл мои ладони своими.

— Давай помолимся за этого несчастного солдата. Тебе станет легче.

Повторяя за Йоханом молитву за упокой души, я пребывала в смятении. За чей покой я сейчас молюсь? Существовал ли этот человек вообще? Я не могла понять, было ли то четкое видение воспоминанием или бредом.

Когда наша странная молитва закончилась, Йохан строго наказал мне:

— Никогда не ходи в лес.

Командование заминировало лес вокруг бункера. Расположение мин держали в тайне даже от жителей деревни, чтобы враг не узнал. Из-за этого периодически гибли местные, отправлявшиеся за дровами или на охоту.

— И когда будешь возвращаться, обязательно жди грузовик. Не ходи одна, это опасно, как сегодня.

— Но ждать так утомительно...

— Тебе кто-то докучает, пока ты ждешь?

— Нет, не в этом дело... Просто я скучаю по тебе...

На лице Йохана отразилась смесь боли и восторга; он крепко обнял меня и вздохнул:

— Вот бы уменьшить тебя до размера большого пальца и носить в кармане.

Он сказал, что ему и так тяжело расставаться со мной, а зная, что я страдаю душевно, это становится почти невыносимым, поэтому сегодня он останется дома.

— Учитель хочет прогулять школу? О чем ты говоришь?

Под предлогом того, что утешаю Йохана, который решил не идти на работу, чтобы утешать меня, я вышла из дома вместе с ним, заявив, что пойду в школу. Там меня перехватил директор, и мы все утро пили чай и болтали в его кабинете, а потом я пообедала с Йоханом.

К тому времени показалось, что я забыла о сегодняшнем происшествии, поэтому Йохан не стал меня удерживать, когда я сказала, что пойду домой.

— Ты выглядишь сонной. Иди домой и хорошенько поспи. Дров не жалей.

— Хорошо.

Но домой я не пошла, а убивала время в церкви. Там стало скучно, и я начала клевать носом.

Чтобы побороть сон, я отправилась на ферму фрау Бауэр. Как раз в это время щенки, родившиеся в прошлом году, начали бегать. Когда я уже почти забыла о случившемся благодаря милым щенкам, я увидела, как их мать сцепилась с бродячим псом, и снова вздрогнула, вспомнив тех двух животных в спальне майора.

То, что я забыла об этом только благодаря щенкам, означало, что до их появления я помнила об этом каждую секунду.

«Три минуты. Если не вернешься за это время, где бы ты ни была, за тобой приедет голый чужой мужик верхом на сучке!»

На самом деле, угроза майора не давала мне покоя, поэтому я весь день слонялась вне дома.

«Что, если он в таком виде заявится к нам домой?»

Но майор не погнался за мной голым верхом на суке. Я боялась, что этот бешеный пес действительно выкинет нечто подобное, но, когда этого не случилось, даже разочаровалась.

Получается, зря я специально бродила по людным местам, избегая дома.

Надо было, чтобы вся эта глушь воочию увидела, насколько грязен и уродлив этот человек.

Женщины, связавшиеся с майором, молчали о его сущности, поэтому люди ошибочно считали его просто обычным бабником. В армии наверняка знают, что он за фрукт, но, вероятно, закрывают глаза.

Но если офицер устроит шокирующее представление перед гражданскими, командование больше не сможет делать вид, что ничего не происходит. Тогда, возможно, на шею бешеного пса наконец наденут поводок.

К счастью или к несчастью, даже когда пришло время Йохану возвращаться с работы, майор за мной не пришел. Я хотела вернуться домой и притвориться, что была там весь день, но...

— Я дома.

— Любовь моя, добро пожаловать!

— Ты хорошо выспалась?

— Конечно!

— А это что?

Из-за масла, которое я получила от фрау Бауэр, Йохан понял, что я где-то бродила.

— Тогда нужно было хотя бы честно сказать, куда идешь. Представь, как бы я испугался, придя домой пораньше и не найдя тебя.

— Прости, а-ахм...

— Посмотри на себя. Если устала, надо было идти домой спать. Если еще раз ослушаешься меня и будешь гулять без предупреждения, накажу переписыванием Библии пятьдесят раз.

— А спать мне когда?

Сейчас.

Даже ворчание Йохана звучит сладко, как колыбельная. Ожидая, пока он приготовит ужин, я вырубилась на диване. Проснулась я счастливой, ощутив во рту вкус жареной на масле картошки.

Спала я недолго, но, видимо, крепко. Голова, тяжелая весь день из-за бессонной ночи, прояснилась. Сон был таким глубоким, что мне даже ничего не снилось.

Сон...

Но стоило подумать об этом, как разум снова затуманился.

Йохан не смог забыть Дэйну?

Сон прошлой ночи, забытый благодаря похотливому майору, всплыл снова, стоило мне обрести покой в объятиях Йохана. Аппетит тут же пропал. Хотя перед сном я жаловалась на голод, теперь я едва ковырялась в тарелке.

— Лизе.

— Да?

— Тебе нездоровится?

— Нет.

— Ты сегодня какая-то странная... — Йохан смотрел на меня с тревогой, пытаясь понять причину моего состояния.

Потому что во сне ты любил другую женщину, не меня.

Я не могла такое сказать. Какой дурой я буду выглядеть.

А если я не дура, путающая сны с реальностью?

Если это не сон, а воспоминание, я всё равно буду дурой. Дурой, которую обманул муж, любивший — а может, и до сих пор любящий — другую.

Поэтому я решила лучше быть немой дурой.

— Ты все еще не отошла от сегодняшнего потрясения. Бедная моя Лизе.

Раз я молчала, Йохан сам додумал причину и перестал расспрашивать. И правда, была же еще та жуткая сцена — то ли видение, то ли память. Плюс майор. Сегодня Бог явно решил хорошенько взбить мой разум в пюре.

— Я хочу всё забыть.

— Иди сюда. Я заставлю тебя забыть.

У Йохана есть волшебная палочка, стирающая плохие воспоминания.

— Ах, ах, ах-х, ах, м-м, м-м-м...

Когда я, насадившись на неё, двигала бедрами, в голове становилось пусто и бело — не оставалось места для мыслей. С другой стороны, пока я скакала сверху, не оставалось возможности и кончить.

— Тяжело?

Йохан спросил это, прервав поцелуи, которыми покрывал мое лицо, пока я, уткнувшись в его объятия, трясла только ягодицами. Видимо, мои стоны показались ему жалобными.

— Хочешь, я буду сверху?

— М-м, нет. Я, ах, сама попробую.

Мне хотелось достичь финиша именно так.

— Ах, ть...

Еще немного, еще чуть-чуть. Казалось, вот-вот получится. Я раскачивала бедрами, яростно растирая чувствительную точку о тупой конец члена, глубоко вошедшего внутрь, и сосредоточила все чувства там, где нарастало щекочущее тепло.

— М-м... Ха-а...

Еще немного, еще капельку — и я дойду до конца, но удовольствие, взметнувшись вверх, вдруг оборвалось и стремительно скатилось вниз.

Все потому, что бедра горели огнем от боли.

— Ну вот, ну вот...

— У-у-у...

Опять провал. Я уткнулась лицом в грудь Йохана в отчаянии, но его грудь слегка дрогнула. Он смеялся. Я тут не могу кончить, а ему весело? Он потерся носом о мою щеку и осыпал поцелуями.

— Может, ляжешь?

— Не хочу.

— Точно?

Я замотала головой: «нет», и снова приподнялась. Я опять начала двигать тазом, а Йохан, назвав меня упрямицей и легонько прикусив кончик моего уха, спросил:

— Ты не против, если я помогу?

— Ха-а, как?

Глава 42

Его рука, обнимавшая меня за поясницу, переместилась вперед и скользнула между нашими плотно прижатыми животами. Пальцы нащупали клитор, спрятанный в складках влажной плоти.

— Ах! А-ах-х...

Йохан начал ласкать скользкий от смазки бугорок. Он намеренно двигал пальцами дразняще, чтобы я не кончила слишком быстро от одного только прикосновения, но даже так удовольствие пронзило меня до самой макушки, заставив волосы встать дыбом.

— Двигайся.

Я снова начала покачиваться.

— А, ах, ах-х-х...

Помощь Йохана была как нельзя кстати. Ощущение от толстого ствола, трущегося внутри, стало намного острее, заставляя забыть о жжении в бедрах.

— Ох, а, м-м, ха-а...

Было намного лучше, намного приятнее, но я всё равно не могла достичь пика. В моменты, когда внутреннее и внешнее раздражение совпадали, удовольствие было сводящим с ума, но эти моменты были слишком короткими.

Скрип-скрип.

Я не могла остановиться, и пальцы Йохана то и дело соскальзывали с клитора. В попытке поймать ритм я начала тереться о его руку сама, но грубые движения тазом не могли заменить деликатных ласк пальцами.

Раньше мне хватало одного прикосновения, чтобы улететь, неужели мое тело так изменилось за это время?

К тому же, чтобы Йохан мог просунуть руку между нами, мне пришлось отстраниться от него грудью. И теперь каждый толчок заставлял мою грудь трястись, отвлекая от ощущений внизу.

Хлюп-хлюп-хлюп.

— М-м-м...

Оргазм дразнил меня, подходя вплотную и убегая в последний момент, стоило мне отвлечься. Я сходила с ума от нетерпения. Неужели мне стало так трудно кончить? Ведь когда я отдаюсь Йохану, всё происходит так легко.

— Лизе, подожди.

Видя, как я мучаюсь, держась за грудь и пытаясь тереться о его руку, Йохан убрал руку и схватил меня за талию.

— Почему... Ах!

Он резко приподнял меня, прерывая мои движения, и вытащил из меня член. Чмок. Звук разрываемой плоти был неприлично громким. Ощущение липкой жидкости, стекающей по бедрам, было еще более неприличным, но больше всего меня напугало само действие Йохана.

— Что ты делаешь? Зачем?

Он развернул меня. Смутное предчувствие беды кольнуло сердце.

— У меня есть идея получше.

Йохан сказал, что придумал, как ласкать меня и поддерживать мою грудь одновременно, пока я буду двигаться. Но почему он заставляет меня встать на четвереньки?

«Как собаку...»

Едва эта мысль мелькнула в голове, как я почувствовала, что он входит сзади.

— Ох...

Йохан входит в меня сзади, пока я стою на четвереньках. Точно так же, как майор сегодня утром с Бригиттой. Шокирующая сцена из спальни майора наложилась на нашу спальню, и я почувствовала себя такой же сукой, как Бригитта.

«Н-но Йохан никогда бы не стал обращаться со мной как с сукой».

Я пыталась отогнать неприятные мысли, но не могла. Руки Йохана легли на мою талию, прижимая меня к себе, не давая вырваться.

«Майор тоже так делал».

В моей голове это был уже не Йохан, а майор, трахающий меня как собаку. Разум говорил, что это не так, но бешено колотящееся сердце продолжало рисовать страшные картины.

Это бред. Йохан только вошел, он еще даже не начал двигаться. Но в моем воображении майор уже грубо брал меня. Это было унизительно и ужасно.

— Н-нет. Не хочу.

— Не хочешь?

Я выдохнула с облегчением, услышав голос Йохана, а не майора.

— Больно?

— Н-нет, не то чтобы...

— Тогда что не так?

Я не могла сказать ему правду: «Мне не нравится, потому что эта поза напоминает о том, что заставило меня сегодня плакать».

— П-просто...

— Просто?

— Э-это как у животных... Так делают скоты в хлеву. Это грязно и уродливо...

— Грязно и уродливо...

Сзади раздался тихий смешок, и его большая ладонь легла на мою спину. Он медленно провел рукой вдоль позвоночника, оставляя за собой горячий след.

— Для меня ты прекрасна и желанна в любом виде...

Рука скользнула по влажной от пота коже к шее. Я невольно представила, как эта сильная рука сейчас схватит меня за волосы, и замерла в ужасе.

— Ох...

Рука действительно сжалась. Но не на волосах, а на плече. Йохан наклонился и поцеловал мое плечо, покрытое мурашками.

— Но если тебе неприятно... М-м...

— Ах!

Йохан подхватил меня под руки, посадил на кровать и притянул к себе на колени, спиной к себе.

— А-ах...

Член внутри меня ткнулся куда-то глубоко под пупком, вызвав волну дрожи. Йохан прошептал мне на ухо:

— А так? Ты же не видела, чтобы животные спаривались так?

Верно. Это уже не было похоже на случку собак.

— Ну же, двигайся.

Йохан обхватил меня одной рукой, поддерживая грудь, а другой скользнул между ног. Я все еще медлила, поэтому он сам начал двигать бедрами, подталкивая меня.

— М-м, ах, н-но...

Мне все еще не нравилась эта поза — спиной к нему.

— Я не вижу твоего лица.

Рука, державшая грудь, переместилась к моему подбородку. Он повернул мое лицо к себе, и я увидела его зеленые глаза, полные нежности, перед тем как наши губы встретились.

— М-м-м...

После долгого, страстного поцелуя, от которого занемел язык, Йохан посмотрел мне в глаза и спросил:

— Теперь видишь?

— Но...

Эта поза все равно смущала. Когда мы лицом к лицу, я словно прячусь в его объятиях, и наша любовь — только для нас двоих. А так... Словно мы выставляем все напоказ. Хоть нас никто и не видит, но всё же...

— ...Стыдно.

Я попыталась прикрыться руками, и Йохан рассмеялся. А затем начал покрывать мои губы быстрыми поцелуями.

Мне стыдно, а он смеется. Я надулась и отвернулась. Йохан рассмеялся еще громче и стал целовать мою шею и щеку.

— Я люблю тебя даже тогда, когда ты стесняешься. Не могу сдержаться.

— Ох, а, а-ах!

Йохан толкнулся бедрами вверх. Он подхватил обе мои ноги одной рукой. Хотя грудь была прижата к бедрам и не тряслась, поза, в которой я сидела сжавшись в комок, а в меня входил член, была еще более странной.

— Йохан, а, это еще, ах, стыднее! А-ах!

Я махала руками, прося прекратить, но он не слушал. Мой рот говорил «нет», а тело кричало «да». Он решил верить телу.

— М-м, отпусти, а, м-м, а-а!

Удовольствие затопило меня с головой. Он крепко держал меня и мощно толкался, наполняя звуками шлепков комнату.

— М-м-м, ах, а-ах...

Ниже пояса он был ненасытным зверем, но его губы оставались губами джентльмена, шепчущего нежные слова любви.

— Ты такая красивая сейчас. Люблю тебя. Я буду любить тебя вечно, какой бы ты ни была.

— Ах, я тоже, тебя, х-х, люблю.

Я хотела пообещать, что тоже буду любить его вечно, но из-за тряски и перехваченного дыхания смогла выдавить только короткое признание.

— Ты — дар Божий, посланный мне вместе с испытанием. Я с радостью приму любые трудности, лишь бы защитить тебя.

— Йохан, ах, м-м, а-а-а!

Йохан назвал меня, извивающуюся в непристойной позе, даром Божьим. Сквозь стыд пробилось чувство гордости — раз он так поклоняется мне, значит, я действительно драгоценна.

Глава 43

— А, м-м, ах!

Пока я, на мгновение забыв стыд, наслаждалась страстным поклонением моего единственного верующего, Йохан вдруг перестал двигаться и опустил мои ноги. Но скромнее моя поза от этого не стала.

— М-м, это...

Не выходя из меня, он усадил меня к себе на бедра и широко развел мне ноги. Место нашего слияния оказалось выставлено напоказ.

— Ох, Йохан, а, ах, м-м...

Не дав мне и слова сказать, он обхватил меня за талию и снова начал двигаться. Точней, долбить снизу вверх. Моя поясница выгнулась дугой, и это было... сложно.

— Й-Йохан! Ах...

Каждый раз, когда он входил до упора, член внутри меня изгибался, повторяя изгиб моего тела. Твердый ствол не хотел гнуться и давил на переднюю стенку влагалища, словно пытаясь вырваться наружу.

— А-а-ах!

Головка, размером со спелую сливу, с силой терлась о стенку, двигаясь туда-сюда. Казалось, он вот-вот проткнет меня насквозь. Не только по ощущениям, но и визуально.

— Ох...

Из-за худобы выпирали не только кости. Иногда, когда Йохан входил особенно резко, низ живота вздувался бугорком. Это выглядело жутковато. Обычно это длилось лишь мгновение.

Но в этой позе я видела всё: как он входит и выходит, от начала до конца. Можно было закрыть глаза, но от ощущений никуда не деться.

— М-м... не, ах, надо, м-м...

Йохан погладил бугорок под пупком, который выпячивался от его толчков. Он смотрел на это странное зрелище с благоговением.

— Смотри. Я внутри тебя.

— Йохан, х-х, хватит...

Он даже просил меня смотреть. Я отчаянно прятала лицо у него на шее, но он уговаривал:

— Всего разок.

— М-м, н-не, ах, хочу.

— Прошу, посмотри и убедись, с кем ты занимаешься любовью.

— Конечно, с тобой.

Йохан, мой муж, моя единственная любовь. С кем же еще?

— Ха-а, почему именно я?

— М-м, что за вопрос, ах!

— Почему именно со мной, х-х...

— Йохан, я, ах, не понимаю, а, зачем ты, ах, спрашиваешь?

Зачем он спрашивает об очевидном, словно выпрашивая подтверждение?

— И раньше, и сейчас за тобой увивались толпы мужчин, но ты всем отказывала. Почему же только мне ты с готовностью открыла и тело, и душу?

Об этом надо было спрашивать прежнюю меня, ту, что вышла за него замуж. Но я уверена: причина, по которой я отвергла всех остальных и выбрала Йохана, одна и та же — и тогда, и сейчас.

— Потому что я люблю тебя. Потому что для меня есть только ты, и так будет всегда!

У меня не было воспоминаний, но я была уверена: для прежней меня Йохан был единственным мужчиной на всю жизнь.

— Ха-а, почему только я...

— Потому что это ты.

Сколько бы мужчин ни стояло в очереди, такого, как ты, больше нет.

Я, задыхаясь, шептала на ухо мужчине, который, вопреки своей обычной сдержанности, выпрашивал слова любви, как ребенок. Шептала о том, почему я не могла не полюбить его снова, даже потеряв память и став для него незнакомкой.

Йохан сжимал меня в объятиях до хруста костей, терся щекой о мое плечо, как возбужденный щенок, и просил: «Ещё, ещё». Мне было несложно.

Но, перечисляя причины, я вдруг поняла: такого мужчину полюбит любая женщина, не только я. И мне стало страшно.

— Ах!

Я сжала мышцы внутри, вцепившись в его член так, словно кто-то хотел его отобрать. В этот миг я пожалела, что у меня внутри нет зубов — настолько я потеряла рассудок.

— Йохан, почувствуй. Почувствуй, какая женщина с тобой сейчас.

Теперь я понимала, почему он хотел, чтобы я смотрела.

— А, м-м, х-х...

— Ах, а...

Йохан, застигнутый врасплох моим сжатием, замер, и я начала двигаться сама. Мне было тяжело двигать его, сжав изо всех сил, но я повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. Смотри и чувствуй, с кем ты сейчас.

— Я, правда, ха-а... чувствую, что у меня есть всё, ах, на свете.

Йохан был вне себя от счастья от моих неумелых движений. Он крепко обнимал меня, осыпал поцелуями, а потом вдруг рассмеялся сквозь слезы.

— В этот момент, когда у меня нет ничего, ха-а, у меня есть всё, потому что у меня есть ты.

Он сказал, что когда у него не было меня, его тело было в раю, но душа страдала в аду. А теперь, даже если тело в аду, душа в раю. Потому что у него есть только я.

А как же Дэйна? Кто такая Дэйна?

Врата ада снова приоткрылись посреди рая, и я, задвигав бедрами быстрее, спросила с отчаянием:

— У тебя ведь есть только я, правда?

— Конечно. У меня тоже только ты, навсегда.

Ох, конечно, у Йохана нет другой женщины. Дэйна — всего лишь плод моего больного воображения и страхов.

— Скажи, почему только я.

Йохан, как и я, начал перечислять причины. В этот момент он не был тем молчаливым и сдержанным мужчиной. Человек, казавшийся отрешенным от мирского, цеплялся за меня и жаждал только меня.

— Ах, хорошо. Так, хнык, хорошо, Йохан.

Говорят, супруги становятся похожими. Как и Йохан минуту назад, я слушала очевидные слова и возбуждалась до предела.

Хлюп-хлюп-хлюп.

— Ха-а, м-м, а, ах!

Я резко поднимала бедра и с силой опускала их. Удовольствие пронизывало меня до макушки. Я умирала от наслаждения.

— А! А! М-м, а-ах!

Я билась о его член снова и снова, крича и извиваясь, как безумная.

Йохан тоже сошел с ума. Стоная и целуя меня, он с гордостью гладил мой живот, который вздувался от его толчков. Словно там был не его член, а его ребенок.

— Ха, а-а!

Он жадно припал ртом к моей груди и начал сосать. Звуки чмоканья были такими громкими, что соперничали со шлепками наших тел.

— М-м, Йохан...

Рука, гладившая живот, скользнула ниже, в мокрые заросли.

Клитор набух и пульсировал сам по себе, готовый взорваться от одного прикосновения, как перезрелый плод.

— Там, ах!

От острого укола удовольствия я подпрыгнула. Йохан потянул меня вниз, усаживая обратно.

— Ох!

— Ха-а, не останавливайся.

Член, который почти выскользнул, снова вонзился глубоко, и я чуть не подпрыгнула снова, но сильные руки Йохана удержали меня.

Он прижал меня к себе так, что мышцы на его руках вздулись. Одной рукой он сжимал мою грудь, словно хотел её проглотить.

— А, ах...

Обездвижив меня сверху и снизу, он просунул другую руку между моих ног.

— М-м... Йохан...

— Всё хорошо. Не бойся.

Два пальца скользнули к входу во влагалище и широко раздвинули половые губы. Набухший красный клитор оказался на воздухе. Горячая плоть, встретившись с прохладой, начала остывать.

— Ах-х...

Едва возбуждение чуть утихло, пальцы легли на него. Как и обещал Йохан, стало легче.

— Видишь, всё хорошо.

Я кивнула, и Йохан, смазав пальцы соком, вытекающим из меня, начал круговыми движениями ласкать клитор сразу тремя пальцами.

— А, м-м, а-ах...

Тихо тлеющее удовольствие начало разгораться с новой силой. Внутри всё сжалось, обхватывая член, и Йохан, уткнувшись потным лбом мне в плечо и выдохнув горячий воздух, прошептал:

— А теперь двигайся.

Скрип-скрип-скрип.

Только начав двигаться снова, я поняла, зачем ему три пальца.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 140 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 44

— Ох... А! М-м...

Куда бы я ни качнула бедрами, я не могла уйти от его пальцев. Ощущения внутри и снаружи нарастали, становясь пугающе сильными. Я попыталась отстраниться, но его рука следовала за мной, не переставая теребить возбужденную точку.

— Н-н, а, а, ах-х...

Хлюп-хлюп-хлюп.

В какой-то момент, опьяненная удовольствием, я забыла о страхе и сама начала тереться о его пальцы, вбирая в себя твердый член до самого основания.

— А, хорошо. Так хорошо.

Я двигала бедрами, а Йохан, прижимая меня к себе, ласкал всё мое тело. Мне было достаточно его прикосновений, но он решил подарить мне и свое сердце.

— Люблю тебя. Ха-а, у меня была только ты, и так будет всегда.

В тот момент, когда я услышала слова, которые больше всего хотела услышать...

— Ик...

Я наконец-то смогла кончить, двигаясь сама. Оргазм был настолько мощным, что я не смогла ни вскрикнуть, ни даже вздохнуть.

Я просто отключилась.

— Лизе! Лизе!

...Йохан?

Услышав его встревоженный голос, я открыла глаза. Я обмякла в его объятиях. Ощущение было странным. Посмотрев вниз, я увидела, что член, который был глубоко внутри меня до того, как я закрыла глаза, теперь был снаружи.

— Лизе, ты меня слышишь? Ответь мне.

Я тупо смотрела на него, а Йохан продолжал звать меня по имени, легонько похлопывая по щекам.

— М-м, что случилось?

Только тогда он перестал меня тормошить и выдохнул с облегчением, прижавшись губами к моей щеке.

— Ты потеряла сознание.

— ...Я?

Я моргнула, глядя в пустоту, и ответила:

— Я просто слетала в рай и вернулась.

Судя по лужице белесой жидкости между моих бедер, Йохан тоже успел побывать в раю. А судя по тому, что его член всё еще стоял, роняя капли семени, я была без сознания совсем недолго.

Но даже если это длилось мгновение, для Йохана это, видимо, была вечность в аду. Он выглядел так, словно вернулся не с небес, а из преисподней. Он даже не так понял мои слова про рай, решив, что у меня остановилось сердце, и я действительно была на том свете.

— Н-нет, я имела в виду, что оргазм был таким сильным, что я отключилась от блаженства.

Я попыталась встать, чтобы доказать, что со мной всё в порядке, но Йохан не позволил. Я сказала, что мне нужно помыться, но он уложил меня обратно в постель и сам обтер влажным полотенцем, как больную.

— Тебе нужен покой.

Но покой нужен был ему. Шок от пережитого не отпускал его, и руки, вытиравшие мое тело, всё еще слегка дрожали. Я взяла его руку и приложила к своей груди. Чтобы он почувствовал, как сильно и ровно бьется мое сердце.

— Йохан, не волнуйся. Мое сердце никогда не останавливалось.

Даже после бомбежки, когда у меня была травма головы и переломы, сердце работало как часы. Поэтому я и жива.

— Мне просто было так хорошо, что я ненадолго отключилась.

— Я не хочу, чтобы ты теряла сознание, даже на мгновение. Никогда больше.

Лицо Йохана потемнело еще больше. Видимо, он вспомнил время, когда я была в коме, и он не знал, очнусь ли я когда-нибудь.

— Боже мой...

Йохан, молча вытиравший меня, добрался до лица и замер.

— Ты улыбаешься?

— Потому что я счастлива...

Мой слишком честный ответ лишил его дара речи.

— ...Ты счастлива от того, что я испугался, думая, что снова теряю тебя?

Раз уж меня раскусили, врать было бесполезно.

— Йохан... Я знаю, это выглядит так, будто в меня вселился бес, но я ничего не могу с собой поделать. Когда ты сходишь по мне с ума, я не могу не быть счастливой.

— Если это единственное условие для счастья, ты никогда не будешь несчастна. Потому что я всегда схожу по тебе с ума. Гораздо больше, чем кажется.

— Ох, от этих слов мое сердце готово разорваться от счастья!

Я обвила его шею руками и крепко обняла.

— Сердце не должно разрываться. Я счастлив, только пока ты жива.

Я не видела его лица, уткнувшись ему в шею, но чувствовала, что теперь Йохан тоже улыбается.

Убрав следы нашей любви, Йохан лег рядом и обнял меня. Пожелал спокойной ночи и погладил по спине, но сон не шел. Тело было измотано, но душа полна сил.

— Это был лучший день.

— Правда?

Йохан спросил с недоверием. И правда, в это трудно поверить. Даже мне.

Кошмар о том, что мой муж любит другую, чужой муж, трахающий другую женщину как собаку у меня на глазах, и то ли видение, то ли воспоминание о чьей-то смерти. Начало дня было ужасным.

Но конец был фантастическим. А самый конец — просто лучшим.

— Ты сказал, что всегда сходишь по мне с ума. Гораздо больше, чем кажется. Знаешь, как от этих слов трепещет сердце? Ты даже не представляешь. Если ты сходишь по мне с ума, я готова сойти с ума от счастья.

Я щебетала без умолку, а Йохан молчал. Я подумала, что он уснул, и замолчала, но тут он спросил:

— Ты правда счастлива только от того, что я без ума от тебя?

— Конечно.

Я ответила не задумываясь, но Йохану этого было мало.

— Тебе приходится стирать белье самой, потому что нет служанок, жить в одной комнате со сквозняками вместо роскошного особняка...

Он сравнивал нашу жизнь с какой-то другой, чужой жизнью и спрашивал, счастлива ли я в бедности.

— Было бы лучше со служанками и особняком.

Кто откажется от богатства? Сказать, что мне это не нужно, было бы ложью, и Йохан это понял бы.

— Но я не несчастна без этого. Наоборот, имея всё это без тебя, я была бы несчастна. Я счастлива только с тобой.

Йохан снова замолчал надолго, а потом сказал глухим голосом:

— ...Спасибо.

Не знаю, почему он благодарит меня за очевидные вещи, но он был искренне благодарен.

— И... прости меня.

И за что он извиняется, я тоже не поняла. Видимо, ему жаль, что он не может дать мне жизнь госпожи в богатом доме. Но я выбрала жизнь жены учителя и довольна своим выбором.

И сегодня я провела чудесный день с мужчиной, которого выбрала. Но даже в конце этого дня другая женщина умудрилась все испортить.

«Это последнее предупреждение. Забудь о своих чувствах к Дэйне».

Дэйна, Дэйна, снова Дэйна. Как же мой мозг любит это имя.

И какой же он, мой мозг, чудесный — решил показать мне продолжение вчерашнего сна. Я вернулась в тот момент, когда Йохан, молчавший во время нападок другого мужчины, наконец открыл рот.

Вчера я хотела вернуться в этот момент. Вчера я умирала от любопытства, что же он скажет о другой женщине.

«Да, признаю. Я не смог забыть Дэйну».

Но это было вчера, а сегодня я не хотела этого слышать. За что мне это?..

Хотелось заткнуть уши, но во сне я не могла пошевелить даже пальцем. Мне пришлось беспомощно слушать, что мой мужчина говорит о другой.

«И в этом виноват не я, а ты».

Всё равно это неправда. Это сон, просто пропусти мимо ушей.

«Если бы Дэйна была счастлива, я бы всё забыл».

«Нет, ты бы всё равно не забыл, кого ты пытаешься обмануть? Еще до того, как влезть между нами, ты...»

«Выбирай выражения. Ты сам втянул меня в ваши отношения. Тогда ты был так уверен в себе, верно? А теперь почему нервничаешь? Это потому, что ты не справился».

«С чем я не справился?»

«По-твоему, Дэйна выглядит счастливой? Разве о такой жизни она мечтала?»

«Сейчас ничего не поделаешь. Дэйна это понимает. И она сама вызвалась на это, готовая пожертвовать жизнью. А ты кто такой, чтобы...»

«А на кого я похож?»

«......»

«По крайней мере, когда речь идет о жизни Дэйны, я считаю, что имею право вмешаться. Разве нет?»

«......»

«Ты ради этого забрал у меня Дэйну...»

Йохан не договорил и замолчал. Потому что в этот момент наши взгляды встретились. Я подслушивала их.

«Ох...»

Глава 45

И я тоже проснулась в этот самый момент, как и Йохан. Резко открыла глаза.

Я должна была увидеть лишь темноту. Йохан мирно спал рядом, поэтому я не могла видеть его глаз.

Но сейчас я смотрела прямо в них.

Взгляд Йохана из сна, встретившегося со мной глазами, не исчез вместе со сном. Мгновение. Это длилось долю секунды, я даже вдохнуть не успела. Я должна была забыть это, проснувшись, но почему этот взгляд так глубоко отпечатался в моей памяти?

В его глазах я ясно видела смесь эмоций:

Удивление, стыд и страх.

Встретившись со мной взглядом, он побледнел, словно его поймали на чем-то ужасном. Значит, любовь к Дэйне была тайной, которую я не должна была узнать.

«Нет. Дэйна — плод моего воображения».

Нет. Йохан определенно понял, что я всё слышала.

До этого момента я не могла ни заткнуть уши, ни убежать. Я думала, что меня там нет, что я лишь зритель за пределами сцены.

Но я была там. Потому что во сне Йохан увидел меня.

«Но ведь во сне всё возможно. Это просто сон».

Но в этом сне случилось невозможное. Как объяснить то, что мое тело, не слушавшееся меня до этого, пошевелилось только тогда, когда наши взгляды встретились?

Конечно, оно всё еще не подчинялось мне. Я не собиралась двигаться, но тело сделало это само. Словно выполняло заложенную программу.

«То есть... словно воспроизводило воспоминание».

И снова меня охватила мысль, что это не сон, а воспоминание, что Дэйна реальна. Я схожу с ума. Точно, я сошла с ума и брежу.

«А если это не бред?»

Вдруг я поняла, что нет смысла мучиться одной. Человек, знающий ответ, лежит рядом. Да, лучше спросить и покончить с этим, чем быть сумасшедшей, путающей сон с реальностью.

«Йохан, Дэйна действительно существует? Кто она тебе?..»

«Я не смог забыть Дэйну».

Но если этот вопрос положит начало вечной боли...

Я решила верить, что я просто сошла с ума.

***

Весна вернулась, гиацинты расцвели. Но весна в душах была еще далеко.

Конца войне не было видно. Правительство так и не вернуло столицу и по-прежнему пряталось в бункере в Айзентале. За это время души местных жителей стали такими же опустошенными, как и земля, истоптанная солдатскими сапогами.

Надежда на то, что осенью станет легче, рухнула с введением карточной системы. Мы надеялись, что после зимы станет лучше, но пустые амбары не наполняются волшебным образом с первым днем весны.

Возможно, мы вступили в самую холодную весну в нашей жизни.

Весна пугала больше зимы еще и из-за перспектив войны. В лютые морозы обе армии топтались на месте, линия фронта почти не двигалась.

Парадоксально, но зима была для нас самым безопасным временем. Мы могли умереть от голода или холода, но не от рук врага.

Но с приближением весны тревога начала распространяться, как чума, исходя от тех, кто получал вести из бункера или с фронта.

— Говорят, пришел приказ начать операцию по возвращению столицы.

Шептались женщины в кузове грузовика, едущего в бункер. Из-за шума мотора солдаты в кабине их не слышали, но женщины всё равно опасливо косились в ту сторону и понижали голос.

— Пусть возвращают столицу и убираются отсюда поскорее.

Им не нравилось то, что они говорили.

— Пока дьяволы Фолкленда не нашли нас первыми.

Конец зимы означал начало отложенных военных операций. Враг, жаждущий найти наше правительство и штаб, тоже начнет действовать. Теперь даже в нашем глухом тылу небезопасно.

Я, как и другие женщины, нацепила маску тревоги, но на самом деле сегодня ехала в бункер с легким сердцем.

«Слава богу».

Бригитты в кузове не было.

Видимо, мое бегство в то утро так позабавило скучающего майора, что он продолжал вызывать меня и устраивать представления с Бригиттой уже больше двух месяцев.

К счастью, не каждый день.

Майор спал с женщинами каждый день, но не с одной и той же. Чтобы каждый день показывать мне свои утехи, ему пришлось бы демонстрировать мне и других своих партнерш.

Видимо, среди них, кроме Бригитты, не нашлось желающих выставлять свою наготу напоказ перед соседкой, даже за деньги.

Бригитта прибегала по первому свисту, как собачонка. Но майор, видимо, не хотел нарушать свою традицию менять женщин каждый день ради того, чтобы позлить меня, поэтому звал её только раз или два в неделю.

А вот меня он вызывал почти каждый день. Я тоже женщина, почему я ему не надоедаю?

«Хоть бы я ему уже надоела...»

Мне он надоел давным-давно. Раньше я его боялась или презирала, но с тех пор, как он начал показывать мне свои совокупления, я вижу в нем не человека, а пса.

Но смотреть, как спариваются даже собаки, неприятно. Люди прогоняют собак камнями, если те делают это на улице средь бела дня, а я вынуждена смотреть и слушать эту мерзость.

Поэтому я завела привычку проверять, есть ли в грузовике Бригитта. Других женщин он звал ночью, а Бригитту — рано утром, вместе со мной. Он слишком явно показывал, что использует её только для того, чтобы досадить мне.

«В любом случае, хорошо, что сегодня её нет».

Но тут же я почувствовала досаду. Получается, я рада остаться с майором наедине.

Не то чтобы рада. Просто это терпимее.

Майор, как и обещал, ни разу не пытался взять меня силой. Он коснулся меня лишь однажды, когда схватил за руку, подумав, что я убегаю.

«Кожа да кости. Ничего мягкого, я уж испугался, что держу собственный член, чуть не подрочил».

«Господин майор, отпустите!»

«Эта малявка сверкает глазами и огрызается, а у меня встал. Кто поднял, тот и должен отвечать, а пришлось спускать в другую. Ты хоть поблагодарила ту бабу?»

Конечно, он потом долго мусолил этот случай, заставляя меня желать промыть уши святой водой.

«Что он скажет сегодня?»

Я глубоко вздохнула и постучала в дверь. Ответа не было.

«Так занят, что стука не слышит?»

Я прислушалась — тишина. Приоткрыла дверь — никого.

«Уже выпроводил девицу и ушел мыться?»

Я быстро вошла, не забыв оставить дверь распахнутой настежь.

Решила убраться побыстрее. Не то чтобы он меня отпустит раньше, если я закончу уборку, но хотя бы одним поводом держать меня здесь станет меньше.

Собрала мусор, сменила белье, выставила корзину в коридор и взялась за метлу.

Тук-тук.

Кто-то постучал.

«Зачем стучать, если дверь открыта?»

Обернувшись, я сменила вопрос.

«Зачем стучать в собственную спальню?»

Я моргнула, не понимая, что происходит, а майор снова постучал и спросил тоном учителя:

— Лизе Айнеман, что нужно говорить, когда стучат?

— ...Кто там?

Неправильный ответ? Майор вздохнул с досадой.

— Надо говорить: «Войдите».

По его кривой ухмылке я догадалась, куда именно он хочет «войти». Я невольно сжала ноги. Ухмылка майора стала еще шире.

Глава 46

— Войдите, майор Фелькнер! Ну, раз леди Лизе так просит, я с удовольствием войду, так что раздвигайте ноги. Ах, нет, господин майор! Я не это имела в виду!

Майора явно забавляла моя реакция, он даже разыграл целый спектакль.

— Если бы ты сказала «Войдите», я бы тут же задрал тебе юбку и вошел. А ты то ли тупая, то ли слишком сообразительная. Тьфу...

Затем он посетовал, как жаль, что я не попалась в его ловушку.

— Ты бы постанывала подо мной, а когда я закончу, побежала бы к мужу в слезах жаловаться. «Этот маньяк меня изнасиловал!» И что, твой муж снова прибежит сюда с топором? Эй, я же не виноват. Твоя жена сама сказала мне войти. Что я мог поделать? Она разрешила.

Теперь он издевался и над Йоханом. Раз я не реагирую на оскорбления в свой адрес, он тыкает в мое единственное слабое место.

— Все равно прибежит? Тогда я просто достану пистолет. Как думаешь? Пристрелить твоего мужа или нет?

Если он хотел меня напугать, у него получилось. Я так боюсь, что даже если он меня изнасилует, я ни за что не скажу Йохану.

Я так боюсь, что Йохана убьют, если он узнает, что я скорее сама пущу майору пулю в лоб. Револьвер всё еще лежал в моем кармане.

В любом случае, молчание — золото в этой комнате. Я молча мела пол, и когда закончила примерно половину, майор сам перестал давить на мое больное место.

— Фух...

Вместо этого он сел в кресло, закурил и стал стряхивать пепел прямо на пол. Ясно давая понять, что не собирается отпускать меня раньше времени.

Даже с моей травмой головы я не настолько глупа, чтобы думать, что если я брошусь убирать пепел, он меня отпустит. Скорее, если я подойду близко, может случиться что-то непредвиденное.

Я мела в дальних углах, ожидая, когда он уйдет на службу, но майор не сводил с меня глаз. А потом пробормотал так, чтобы я услышала:

— Сегодня ты, кажется, еще худее, чем позавчера.

Йохана не было рядом, и аппетит у меня пропал, так что я почти не обедала. Думала, это к лучшему — сэкономлю еду и деньги, но Йохан считал иначе.

Он говорил, что я и так мало ем, так что экономия небольшая. В этом он был прав. Но аппетит от этого не возвращался.

«Если твой рот сверху будет голодать, то и рот снизу останется голодным».

Йохан применил жестокое последнее средство, и мне пришлось запихивать в себя еду через силу. Но, видимо, из-за нехватки жирной и сладкой пищи я все равно худела, и Йохан каждый день беспокоился об этом. А я была счастлива этому беспокойству.

«Йохан видит меня голой каждый день, он не может не заметить, но если и другие замечают — значит, это сильно бросается в глаза?»

Может, щеки ввалились? Я посмотрела в зеркало на стене, и майор, наблюдая за мной, вздохнул. Звук был похож не на вздох сожаления, а на стон во время секса.

— На столе четы Леннер с каждым днем всё больше пыли. Мое сердце разрывается, а член пускает слюни и дрожит в предвкушении. Еще немного поголодаешь — и сама раздвинешь ноги передо мной.

Я ожидала, что он заговорит о моей худобе именно в таком ключе, поэтому не удивилась и не смутилась. Майор вел себя как торговец скотом, приценивающийся к корове фрау Бауэр. Осматривал меня с головы до ног и назначал цену.

— Сегодняшняя цена Лизе Айнеман — пять карточек. Не дуйся. Это не ты подешевела, это карточки подорожали.

Он придумал оправдание, словно утешая меня, а потом начал читать нотации. Словно всерьез беспокоился о моем будущем.

— Лизе Айнеман, ты, похоже, не понимаешь законов рынка. Очнись, пока цена не упала еще ниже.

По-моему, это он не понимает рынка и бредит, сбивая цену на товар, который не продается.

— Деньги, которые должны были достаться тебе, забирает эта веснушчатая.

Майор называл Бригитту «Веснушчатой» — то ли не знал имени, то ли не хотел знать, то ли считал, что у собаки не должно быть имени.

— Не жалко? Если бы ты, как Веснушчатая, пустила в дело то, что получила от меня, ты бы уже была королевой этой дыры.

Бригитта, терпя унижения на моих глазах, получала больше карточек, денег и дефицитных товаров, чем другие женщины. И, используя это как стартовый капитал, она начала свой бизнес и преуспела.

Не знаю как, но она нанимала грузовики, ездила в большие города, закупала дефицит или получала его по карточкам, а потом перепродавала втридорога жителям Айзенталя и солдатам из бункера. Говорят, она даже поставляла товары в сам бункер.

Так Бригитта, наживаясь на спекуляции, за пару месяцев стала королевой этой глуши. Пока все голодали и носили обноски, она одна щеголяла в дорогих нарядах, пыша здоровьем.

— Эта свинья жиреет, а ты сохнешь, как ветка. Неужели тебе не завидно?

Кажется, завидно должно быть ему, а не мне.

— Мне-то все равно, но жалко смотреть.

Если жалко — дай просто так. Я не понимала майора: он знал, почему Бригитта толстеет, а я худею, но продолжал спонсировать ее бизнес, чтобы досадить мне.

— Подумай хорошенько. Твоему мужу тоже станет легче жить.

Раз я не реагирую, он снова давит на больное.

Майору самому стоило бы подумать хорошенько. Захочет ли Йохан такой жизни?

Йохан честный и принципиальный человек. Он презирает тех, кто наживается на чужой беде.

Он скорее умрет с голоду, чем станет жиреть на чужой крови, как Бригитта. Тем более на крови любимой жены.

Горе Йохана — моя радость, но я радуюсь его страху потерять меня, а не его страданиям от того, что он меня потерял.

— На словах он, конечно, будет против, но в глубине души, глядя на Веснушчатую, будет жалеть. «Вот бы и моя жена перестала бездельничать и проедать запасы, а начала приносить деньги. Пусть даже через постель майора».

Вот видите. Майор совсем не знает Йохана.

— Так он всё еще запрещает тебе приносить его писанину?

Он не понимает и продолжает твердить, что мой муж подозрительный. Хотя подозрительный тут только он сам.

— Я же говорила, дело не в этом.

За два месяца я повторила это десятки раз. Я передала Йохану слова майора о рекомендации на место спичрайтера канцлера. Но сказала, что он слишком занят проверкой сочинений учеников и у него нет времени писать свое.

Человек отказывается от должности при канцлере, ради которой другие готовы на всё, ссылаясь на нехватку времени? Мы все — я, Йохан и майор — понимали, что это шитая белыми нитками отговорка.

— Значит, есть причина, по которой он не может показать мне свои тексты.

— Наверное, потому что у вас нет причин помогать Йохану.

Я признала, что Йохан намеренно не дает тексты, но указала на майора как на причину. Дело не в том, что Йохан подозрительный, а в том, что подозрительны вы.

Майор действительно вел себя странно.

Если бы он хотел получить тексты Йохана, он мог бы найти способы и без меня. Но он давил именно на меня. Словно его целью были не тексты, а что-то другое.

— Тогда, может, ты напишешь что-нибудь вместо него?

Словно целью был не Йохан, а я.

— Я не умею писать.

— Не ври. Я прекрасно помню, как ты сказала, что умеешь читать и писать.

— Только читать.

Это была ложь. Как хорошо, что я запретила Йохану подрабатывать писцом для деревенских. Майор не сможет уличить меня.

— Даже имя написать не можешь?

— Имя могу.

Я думала, он заставит написать имя.

— Напиши свой домашний адрес.

Но майор неожиданно попросил написать адрес.

— Если дадите бумагу и карандаш, напишу.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 150 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 47

Я отказалась, но дело не в том, что я не могу. Просто это подозрительно, и я не хочу в это ввязываться. Но согласилась я легко, потому что знала: в этой комнате нет ни бумаги, ни карандаша. Так я усыпила подозрения майора, но сама засомневалась.

— Разве достаточно уметь писать адрес, чтобы стать писателем для канцлера?

Майор понял мой намек и ухмыльнулся. Я подтвердила свои подозрения: цель — я, а не Йохан. Но зачем ему это?

— Хочешь знать, зачем я это делаю?

Спросил майор, словно читая мои мысли.

— Мне интересно.

— Что именно?

— Лизе Айнеман.

В голосе майора не было и тени игривости. Он смотрел на меня в упор, пока пепел с его сигареты не упал длинным серым столбиком, а затем озвучил свой вопрос:

— Мне интересно, ты в сговоре с мужем или он тебя дурачит.

В сговоре? Йохан меня дурачит?

— Я не понимаю, о чем вы.

Майор не стал объяснять. Просто пронзил меня своим острым взглядом.

Сегодня майор был страшным. Мне хотелось убежать, как в первый день нашей встречи, но я сдержалась. Иначе он снова обвинит меня в шпионаже и будет мучить.

***

К счастью, я выбралась без приключений.

Оттуда я отправилась на ферму фрау Бауэр помогать. Там меня накормили обедом, и я вернулась домой, занявшись хозяйством. Когда за окном пробило три часа, сердце забилось чаще.

«Мой любимый скоро вернется».

Но пробило половину четвертого, а я все еще была одна.

«Почему он не идет?»

Он не предупреждал, что задержится или куда-то зайдет. Сидя у окна и переводя взгляд с часов на конец улицы, я начала воображать всякое.

«А вдруг...»

Дурные мысли полезли в голову, как сорняки. Я нервно грызла заусенец на пальце. Мужчина, который должен был бы пожалеть меня, видя это, все не шел. Ученики уже давно разошлись по домам. Я не выдержала и вскочила.

«Пойду поищу его».

Дорога к школе одна, не разминемся.

— Ах, чуть не забыла.

Перед тем как надеть пальто, я достала из кошелька кулон с незабудкой и надела на шею. Йохан просил всегда носить его при нем.

Я вышла, заперла дверь и спустилась по лестнице. На первом этаже я услышала, как тихо открылась и закрылась дверь.

Это был не Йохан. Это была дверь в подвал.

Сын фрау Беккер все еще прятался там. Иногда, когда в доме и на улице было тихо, он поднимался в квартиру на втором этаже, но ненадолго. Наша улица была самой оживленной в округе, вечером и в выходные здесь часто ходили солдаты.

Услышав мои шаги только выйдя из подвала, он замер на лестнице. Спустившись, я нарочито громко поздоровалась:

— Добрый день, фрау Беккер.

Поняв, что это я, фрау Беккер (а это была она) продолжила подниматься. Я знала, что она не обрадуется, если я буду ждать ее, чтобы поздороваться лицом к лицу, поэтому, не оборачиваясь, вышла на улицу.

Удача мне не улыбнулась — по дороге Йохана я не встретила. Школьный двор был пуст, только у ворот стоял роскошный лимузин с офицером за рулем.

«За Томасом приехали? Но почему они еще здесь?»

Проходя мимо, я встретилась взглядом с водителем. Впервые с того дня в начале года, когда мы виделись в коридоре школы. Он вряд ли меня помнит. Я вежливо, но неловко кивнула и поспешила в здание.

В школе было тихо, как в заброшенном доме. По коридорам гулял сквозняк, а вечно открытая дверь кабинета директора была плотно закрыта.

Тук-тук.

Я постучала в дверь класса в конце коридора, но ответа не последовало. Приоткрыв дверь, я с облегчением вздохнула — в классе никого не было.

К счастью, пальто Йохана висело на стене, а на столе у окна стоял его портфель.

«Просто задержался. Но где он?»

Я взяла его пальто, обняла, вдыхая родной запах, и посмотрела в окно. Йохана нигде не было видно.

«Подожду здесь. Сюрприз будет».

Я села на стул Йохана. Просто сидеть было скучно, и я начала разглядывать его стол.

— Хм...

Стопки тетрадей с домашним заданием — скукотища. Я огляделась в поисках чего-нибудь интересного и заметила банку на подоконнике, за задернутой шторой. Наверняка что-то съедобное.

«Наверное, сегодня подарили».

То, что мы не умерли с голоду этой зимой, — во многом заслуга родителей учеников. Они делились с нами последним.

Три свежих яйца, банка яблочного джема с осени, пара кусков кекса с медом... Йохан приносил подарки через день.

«Что же там сегодня?»

Открыв банку размером с ладонь, я почувствовала аппетитный, острый запах. Черемшовое масло с чесноком. Отлично подойдет к жареному мясу или картошке, или просто на хлеб. Правда, запах изо рта потом будет держаться весь день.

Черемша — весенний деликатес, растущий в тени у воды. Видимо, какая-то семья собрала много черемши, чтобы прокормиться, и не забыла про учителя. Как это мило.

Конечно, люди здесь добрые, но если бы Йохан был плохим учителем, они бы не делились с ним в такое тяжелое время.

«Учитель Леннер!»

«Пора в школу!»

«Просыпайтесь! Вы же сами говорили, что бедность приходит как разбойник к тем, кто много спит!»

«Я не сплю, дети».

Дети обожали Йохана. Группа первоклашек и второклашек даже собиралась у нашего дома по утрам, чтобы идти в школу вместе с ним.

«Вы ведь учитель Леннер?»

Родители любили его не меньше. Часто останавливали его на улице или у церкви в выходные, чтобы поговорить или попросить совета. А он, вместо того чтобы отдохнуть, внимательно всех выслушивал. Мне, желавшей провести время с ним наедине, это не нравилось, но я понимала, почему его так любят.

Раньше Йохана любили только в Мюленбахе, а теперь его уважали во всей долине Айзенталь. И мне это тоже шло на пользу.

Раньше многие верили слухам о том, что я любовница майора, но теперь считали это сплетнями.

«Разве такой порядочный человек, как учитель Леннер, стал бы продавать свою жену солдату?»

Так мне сказала фрау Бауэр, превратившаяся из нашей хозяйки в родительницу ученицы Йохана, и я ей верила.

«Учителю... Спасибо... Клаус...»

К банке была привязана записка, написанная детской рукой. Я запомнила имя и поставила банку обратно на прохладный подоконник, чтобы масло не растаяло. В этот момент дверь распахнулась. Йохан пришел!

— Любимый, где ты...

Я осеклась, обернувшись. Мальчик, вошедший в класс, тоже замер, увидев меня.

— О... Привет?

Мальчик не поздоровался. Я и не ждала ответа — он ведь немой.

— Это место учителя Леннера.

Мальчик заговорил.

— Э... Томас? Это ты?

Я подумала, что ошиблась или мне показалось.

— Кто вы такая, откуда знаете мое имя? Кто вы такая, чтобы сидеть на месте учителя? Встаньте немедленно.

Томас, который, по словам Йохана, молчал вне дома, сейчас тараторил без умолку. И этот «робкий» мальчик подошел ко мне, хлопающей глазами от удивления, и жестом велел убираться. Еще примут за воровку.

— Здравствуй, Томас. Меня зовут Лизе Леннер. Я жена учителя Леннера.

— Врете!

— ......

Надо было все-таки связать Йохану кольцо из ниток.

Глава 48

— Лизе?

Пока я думала, как доказать правду, явился мой спаситель.

— Йохан.

— Учитель!

Томас решил, что Йохан — его спаситель, и бросился к нему с доносом.

— Учитель, эта женщина врет, что она ваша жена.

Фрау Хильдебрандт, вошедшая следом за Йоханом, выглядела растерянной, а директор, знавший меня, едва сдерживал смех. У меня на лице, наверное, было написано вселенское возмущение.

Йохан, как всегда, улыбнулся мне. Глаза мальчика, смотревшего на него снизу вверх, округлились.

— Томас, эта леди действительно моя жена.

Йохан спокойно объяснил мальчику то, что тот, вероятно, уже и сам начал подозревать. Но услышать подтверждение из уст кумира было для него шоком — теперь у него отвис не только рот, но и челюсть.

— Вот видишь. Учитель подтвердил.

Я присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с мальчиком.

— Тебя шокирует, что у учителя есть жена? Или то, что это именно я?

Спросила я с дразнящей улыбкой, и мальчик, опомнившись, шмыгнул за спину матери. Храбрый защитник, нападавший на незнакомку, исчез, уступив место робкому ребенку.

— Томас, извинись перед фрау Леннер.

Мать начала его отчитывать. Я остановила её. Это недоразумение было не обидным, а скорее милым.

— Мне приятно знать, что у моего мужа есть такой преданный ученик, готовый защищать его место.

— Спасибо за понимание. Но извиниться всё же нужно.

Фрау Хильдебрандт снова велела сыну извиниться, но тот лишь опустил голову и ковырял заусенец на пальце.

Видя, что сын молчит, мать снова готова была расплакаться. Мне стало жаль ее, и я попыталась утешить.

— Наверное, он просто слишком удивлен. До этого он говорил очень бойко.

— Говорил... бойко?

Фрау Хильдебрандт посмотрела на меня и сына с недоверием.

— Что он сказал?

Я пересказала слова Томаса. Мальчик, сгорая от стыда, убежал к своей парте, схватил портфель и выскочил за дверь. Мать не стала его догонять.

— Боже мой...

Ее глаза наполнились слезами. Она несколько раз переспросила меня, точно ли Томас это сказал, и, получив подтверждение, не могла найти слов.

— Спасибо. Огромное спасибо. Учитель Леннер — это посланный Богом спаситель для нашего Томаса. И вы, фрау Леннер, так же прекрасны душой и телом, как и ваш муж. Вы созданы друг для друга. Спасибо вам.

Она осыпала нас комплиментами. Судя по ее словам, именно благодаря Йохану мальчик начал говорить.

— Учитель, теперь я точно не могу сдаться. Отец Томаса наверняка думает так же. Прошу вас, подумайте еще раз.

Она умоляла Йохана о чем-то, и на лице мужа отразилось смущение. Видя мое недоумение, фрау Хильдебрандт тепло улыбнулась мне и снова обратилась к Йохану:

— Помните, мы готовы помочь вам в чем угодно.

Она еще раз настойчиво попросила подумать и вышла из класса вместе с директором. Томас, не убежавший далеко, а прятавшийся за дверью, поклонился Йохану.

— Пока. До завтра, Томас.

— До свидания, храбрый защитник учителя Леннера.

Я тоже попрощалась с ним. Мальчик замер на мгновение, а потом пустился наутек.

— Любимая.

Как только мы остались одни, Йохан взял мое лицо в ладони, поцеловал и спросил:

— Прости. Долго ждала?

— Не очень. Часов восемь?

Йохан тихо рассмеялся и обнял меня. Я почувствовала, как с его плеч упал тяжкий груз, когда он выдохнул мне в шею.

— Мать Томаса попросила о срочной консультации, вот и задержался. Пойдем домой.

Отпустив меня, Йохан надел пальто и взял портфель. Я тем временем закрывала окна, которые, видимо, открывали для проветривания. Закрывая последнее окно, я заметила...

— О?

У машины вдалеке фрау Хильдебрандт серьезно разговаривала с директором, а Томас стоял позади нее. Наши взгляды встретились. Я думала, он снова спрячется, но он побежал ко мне.

— ...Простите.

Подбежав к окну, он прошептал извинение. Я чуть не позвала Йохана от удивления.

Нет. Он пугливый, как бельчонок. Если я закричу, он убежит.

Я высунулась из окна и прошептала в ответ, как заговорщица:

— Все в порядке, Томас. Ты замечательный и смелый мальчик. Слушайся учителя Леннера.

Мальчик кивнул и убежал. Быстро, как белка.

— Как можно быть таким милым?

По дороге домой я держала Йохана за руку и без умолку болтала о Томасе. Йохан поддразнил меня:

— Ты, кажется, влюбилась в Томаса.

— Невозможно не влюбиться.

Мне нравятся все ученики Йохана, но Томас особенный. Сначала показался бунтарем, а оказался застенчивым, но смелым и преданным.

— Знаешь, как я удивилась? Ты же говорил, он не разговаривает вне дома.

Конечно, Йохан рассказывал, что есть прогресс.

Сначала он говорил только в присутствии матери. Поэтому Йохан оставлял ее в классе или проводил дополнительные занятия втроем.

Потом выяснилось, что мальчик хорошо пишет и рисует, и они общались через записки и рисунки. А потом Томас начал говорить с Йоханом.

Йохан посадил его с дружелюбным одноклассником, и недавно Томас перестал убегать с уроков, даже если мамы не было рядом.

— Но я не знала, что он настолько осмелел, что может отчитать незнакомца.

— Я сам удивился. Обычно он так не делает.

— Правда?

— Он стал лучше, но я пока единственный мужчина, с которым он говорит. С женщинами и детьми он общается, но первым никогда не заговаривает. А с незнакомцами — тем более, даже если это женщина.

— А... Так вот почему фрау Хильдебрандт так расчувствовалась.

— Наверное, он увидел тебя на моем месте, испугался и забыл про стыд. Или, может, ты настолько прекрасна, что даже немой заговорит...

Я отмахнулась от комплимента. Причина была не во мне, а в Йохане.

«Это место учителя Леннера».

Он защищал место любимого учителя.

— Боже, он такой милый, что хочется его укусить.

Я умилялась, но в то же время прекрасно понимала Томаса. Я бы тоже отчаянно защищала место этого мужчины, если бы кто-то попытался его занять. Даже если бы мне пришлось делать то, на что я обычно не способна.

— Похоже, Томас тебя очень любит.

— К счастью, мы поладили. Не думаю, что завоевать его доверие было так уж трудно, но говорят, я первый мужчина, с которым он заговорил сам. Поэтому они так вцепились в меня.

О чем это он?

— Просят стать его репетитором.

Вот о чем была консультация. Они не просили бросить школу, а хотели, чтобы Йохан приходил в бункер после уроков заниматься с мальчиком.

— Так вот о чем фрау Хильдебрандт просила подумать...

— Да.

— И ты отказался?

— Да.

— Почему?

Ведь речь шла не о том, чтобы подтянуть его по учебе, а о том, чтобы помочь ему раскрыться.

Готовиться к урокам не нужно. Просто проводить с ним час-два, общаясь. В чем проблема?

— Тогда у меня останется меньше времени на тебя.

— Ох, Йохан...

Я остановилась и крепко обняла его прямо посреди улицы.

— Неудивительно, что все тебя хотят. Я тоже хочу тебя.

— Зачем хотеть то, что у тебя уже есть?

— Йохан... Ты вреден для моего сердца.

Одной фразой он заставляет мое сердце замирать и трепетать.

— Я тоже хочу показать тебе, как сильно я тебя люблю. Но я не умею так красиво говорить, как ты. Как вместить такую огромную любовь в короткие слова?

Значит, нужно найти другой способ.

— Йохан, если я умру за тебя, ты увидишь, как сильно я тебя люблю?

— Лизе, твоя смерть — это совсем не то, чего я хочу. Совсем.

Глава 49

— Тогда следующим величайшим проявлением любви после смерти может быть только брак... Но мы уже женаты. Второй раз не получится...

Йохан сказал, что моей любви достаточно и в том, как я жажду её выразить, но мне этого было мало. У меня кружилась голова от мыслей, и вдруг я нашла идеальный способ.

— Я хочу родить твоего ребенка.

Моё тело — единственное, что у меня есть. Посвятить своё тело любви к Йохану означало отдать ему всё. Разве вынашивание и рождение его ребенка не такое же посвящение, как смерть или брак?

«Каким милым будет ребенок Йохана».

Наверняка милее и умнее Томаса. Я хочу родить сына, похожего на Йохана. Я буду так счастлива видеть, как Йохан держит на руках сына, который выглядит как его маленькая копия.

Нет, нужна и дочь. Родим четверых или пятерых. Каждый раз, видя Йохана в окружении детей, я счастливо представляла, что все они — наши.

«...Но правильно ли это?»

Это будет проявлением любви, только если Йохан тоже станет счастливее от этого. Если счастлива буду только я — это всего лишь эгоизм.

— Наш ребенок... Это любовь, которую мы выразим вместе.

К счастью, Йохану очень понравилась моя идея.

— И это то, что можешь сделать для меня только ты.

— Верно.

Только я могу сделать его отцом. Сердце переполняла радость. И не только сердце забилось чаще.

Хочу забеременеть прямо сейчас.

Кровь прилила к низу живота, и меня охватил жар.

— Пойдем домой.

Я отпустила его руку, за которую держалась, и попыталась пойти быстрее, но Йохан удержал меня.

— Лизе, ты же знаешь, сейчас нельзя.

Нужно подождать, пока положение улучшится. И мое тело еще не готово. Я знаю.

— В связи с этим сегодня вечером...

Остудив мой пыл, Йохан постучал по карману пальто, где лежала банка с маслом.

— Съешь как минимум два куска хлеба, щедро намазанных этим.

— Тогда от меня будет нести чесноком до завтра.

Сторговавшись на одном куске с чесночным маслом и одном с обычным, мы снова взялись за руки и пошли домой. В тишине я вспомнила, о чем хотела спросить, пока разговор не ушел в сторону.

— Йохан, ты сказал, что отказал фрау Хильдебрандт, потому что хочешь проводить время со мной. Но я не против, почему бы тебе не согласиться?

Жаль упускать такую возможность. Сейчас многие готовы на всё, лишь бы завязать знакомство с офицерами из бункера.

А тут отец ребенка не просто офицер, а генерал армии, второй человек в командовании. Разве это не золотой шанс сблизиться с верхушкой?

— Я против.

— Почему?

— Лизе, я не машина, работающая без устали. Я тоже хочу хотя бы пару часов в день отдыхать дома с тобой.

— О...

Получилось, что я заставляю его зарабатывать больше денег.

— Прости. Я не это имела в виду.

— Знаю. Не извиняйся.

Он сказал, что знает, но мне всё равно было неловко, и я начала оправдываться.

— Я просто жалею, что ты упускаешь возможность подняться выше. Такой редкий шанс выпадает уже второй раз, и упускать оба — слишком расточительно.

И я не понимаю, почему он просто отмахивается от возможностей, которые могли бы обеспечить нам более комфортную и сытую жизнь.

Мне достаточно того, что Йохан рядом, но он сам извинялся, что не может дать мне жизнь в особняке со слугами. А когда возможность появляется, он отворачивается. Получается, это были просто красивые слова?

Я ни на миг не сомневаюсь в любви Йохана, но начинаю сомневаться в его словах.

— Лизе, не всё, что в бутылке из-под лекарства — лекарство. Там может быть яд.

Ответив так, Йохан сменил тему.

— Какой цветок ты хочешь сегодня? Сорву для тебя любой, если он уже расцвел.

— Тогда это не «любой».

Смеясь, мы прошли мимо дома. В торговом квартале полевых цветов не было.

Конечно, в школьном саду распускались крокусы и нарциссы, но учитель не мог рвать цветы с клумбы.

С тех пор как начали цвести первые цветы, Йохан после работы провожал меня до края деревни и возвращался с букетиком полевых цветов, собранных на опушке леса.

— Сегодня мы идем вместе, так что ты можешь выбрать цветок сама, а не полагаться на мой вкус.

— М-м... Что бы выбрать...

Я перебирала в уме ранние весенние цветы: нарциссы, крокусы, гиацинты, подснежники. Мы подошли к краю деревни.

— О? Это же...

На обочине стоял роскошный автомобиль. Задняя часть казалась знакомой.

— Это не машина фрау Хильдебрандт?

Точно. На заднем сиденье сидели фрау Хильдебрандт и Томас. А офицер, который должен был быть за рулем, стоял перед машиной и чесал затылок. Похоже, машина сломалась.

— Что случилось?

Спросил Йохан, подойдя ближе. Офицер тяжело вздохнул.

— Машина встала. Кажется, проблема с мотором, но я в этом ничего не понимаю...

Под открытым капотом что-то тряслось и тарахтело. Даже мне, ничего не смыслящей в машинах, этот звук показался ненормальным.

— Нет ли поблизости места, где можно арендовать повозку? Придется вызывать механика из бункера.

Офицер оглядел окрестные дома. В этой горной деревушке, где все ездят на лошадях и повозках, вряд ли найдется кто-то, кто умеет чинить машины. Но Йохан не стал подсказывать, где найти повозку.

— Можно мне взглянуть?

Йохан умеет чинить машины?

Офицер удивился так же, как и я.

— Вы разбираетесь в машинах?

— Я не механик, но когда-то водил машину, так что могу устранить мелкие неполадки.

Йохан умеет водить?

Сюрприз за сюрпризом. Йохан снял пальто, закатал рукава рубашки и начал обсуждать с офицером сложные механизмы под капотом. Я не понимала ни слова.

— Фрау Леннер, снова здравствуйте.

Пока я стояла, разинув рот, фрау Хильдебрандт вышла из машины с сыном и встала рядом со мной.

— У учителя Леннера много талантов.

— Да уж. Сама удивлена.

Видимо, она решила, что лучше поболтать со мной, чем неловко сидеть в машине, пока ремонт затягивается. Жители улицы уже начали проявлять любопытство.

Они делали вид, что работают в саду, или подглядывали из-за занавесок. Раньше они бы высыпали на улицу, окружили машину и начали давать советы или предлагать помощь, даже если ничего не понимали.

Но теперь люди изменились. По крайней мере, по отношению к обитателям бункера.

Когда правительство и штаб только приехали, местные жители, полные патриотизма, встречали их с распростертыми объятиями. Но в ответ получили принудительную мобилизацию и облавы на дезертиров. С тех пор жители Айзенталя стали избегать людей из бункера.

Конечно, были и те, кто искал выгоды от знакомства с офицерами, особенно с семьей генерала. Но для простых людей, таких как мои соседи, связи с высокими чинами были скорее бременем, чем благом. Риск быть использованным перевешивал возможную выгоду.

«Скорее яд, чем лекарство».

Кажется, я поняла, что имел в виду Йохан.

«Может, он сейчас думает, что зря вызвался помочь жене генерала, ведь его могут забрать в механики?»

Но Йохан, не жалея себя, засучил рукава. Хотя он в самом опасном возрасте для призыва.

Глава 50

Это просто его характер — не может пройти мимо попавшего в беду. И дело не только во фрау Хильдебрандт. Йохан знал, что местные неохотно одолжат свою повозку, поэтому и вызвался сам.

Он всегда готов пожертвовать собой, чтобы избавить других от неудобств. Таким я знала Йохана с прошлого года.

— Мы, наверное, вас задержали, вы куда-то шли.

— Нет, что вы. Мы просто гуляли, никуда не спешим.

Фрау Хильдебрандт, будучи проницательной женщиной, чувствовала не только благодарность, но и неловкость. Ведь она, по сути, использовала уважаемого учителя как слугу. Поэтому она не сидела в теплой машине, а стояла на холоде рядом с нами.

Все молчали, но напряжение в воздухе было ощутимым.

— Франк.

Йохан, оглядевшись, окликнул старика, живущего через дорогу.

— Я... я ничего не понимаю в этих штуках.

Старик замахал руками и поспешил скрыться на заднем дворе.

— Нет, не в этом дело. Можно одолжить у вас инструменты?

— А...

Старик неохотно, но все же одолжил Йохану несколько старых инструментов. Йохан начал что-то откручивать и подкручивать в заглохшем моторе, а затем с силой закрутил рукоятку стартера.

«Выглядит так, словно он делал это сотни раз. Откуда бедному учителю знать, как обращаться с машиной, недоступной простым людям?..»

Мой муж, ставший вдруг чужим, в то же время показался мне до боли знакомым.

Др-р-р.

В моей голове вспыхнула картинка: машина, издающая зловещие звуки и глохнущая посреди дороги. Не машина фрау Хильдебрандт, а та, в которой ехали мы.

В этом странно знакомом видении я сидела на пассажирском сиденье. Йохан вышел из машины, открыл капот, засучил рукава и принялся копаться в моторе, а затем с силой крутанул стартер, так что вздулись вены на руках.

Точно так же, как сейчас.

«Черт...»

Машина не заводилась, и он выругался. Йохан никогда не ругается.

Это не Йохан.

Видимо, это сцена из моего воображения. Боже, моя голова настолько плоха...

— Черт...

Машина не заводилась, и Йохан передо мной пробормотал ругательство, которое никогда не использовал. Точно так же, как Йохан в моем видении.

Это не воображение.

Это воспоминание.

Я была уверена. Йохан не стал бы действовать по моему сценарию. Но действовать так, как было в прошлом — вполне логично.

Да, у меня травма головы, но я не сошла с ума и не галлюцинирую среди бела дня.

Это точно воспоминание. Такое же яркое и несмываемое, как сцена смерти солдата на мине. Я могу вызвать его в памяти в любой момент.

«Хочу... хочу увидеть больше».

Но воспоминание обрывалось. Что было потом? Откуда и куда мы ехали? Что делали? Когда это было? Сколько бы я ни пыталась вспомнить, в голове было пусто.

Судя по тому, что Йохан в воспоминании выглядел здоровее и элегантнее, но не моложе, это было не так уж давно.

«Какое время года? Где это?»

Я пыталась рассмотреть детали в том единственном фрагменте, что у меня был, но всё было размыто.

«Йохан должен знать».

Ведь он был там со мной. Но сейчас он занят, не спросишь.

«Спрошу потом. Он обрадуется».

Обрадуется, что я начала вспоминать. Что я выздоравливаю, как и обещал врач.

«Я бы хотел, чтобы ты ничего не помнила».

...Или не обрадуется?

«Иногда лучше ничего не знать».

Воспоминания могут быть ядом.

«Но это ведь не грустное воспоминание».

Может, он все-таки будет рад, что я вспомнила? Это похоже на приятное воспоминание только для нас двоих.

Мы ехали отдыхать? У нас была машина? Значит, мы жили неплохо.

Я хочу знать о нашем прошлом. Йохан просил не спрашивать, но я хочу знать.

Прижав руки к колотящемуся сердцу, я с нетерпением ждала, когда он закончит ремонт.

— Попробуйте покрутить рукоятку, я отрегулирую рычаг.

Видимо, что-то не получалось, и Йохан сел за руль. Держа руль одной рукой, он выглядел так же элегантно, как в моем воспоминании. Я не могла отвести от него глаз. Почувствовав мой взгляд, Йохан посмотрел на меня.

Наши взгляды встретились. Но лишь на мгновение. Он тут же отвернулся.

«Он избегает моего взгляда».

Он просто отвернулся, чтобы следить за дорогой, но я подумала так, потому что в новом воспоминании, всплывшем в тот момент, когда наши взгляды встретились, Йохан намеренно избегал смотреть мне в глаза.

Чем размытее становилась реальность перед глазами, тем ярче проступало новое воспоминание.

Мы были в той же одежде и в той же машине, но ситуация изменилась. Видимо, это продолжение той сцены, которую я только что вспомнила. Машину починили, и мы снова куда-то ехали.

Мы оба молчали. Тишина была тягостной, но разговор казался еще более невыносимым, поэтому я молчала. И Йохан тоже.

«Видимо, это не самое счастливое воспоминание...»

Мы сидели рядом, но старались не смотреть друг на друга. И все же украдкой бросали взгляды.

И в один момент наши взгляды встретились. Йохан тут же отвел глаза, как нашкодивший ребенок. В этом воспоминании он выглядел виноватым. Я же чувствовала сожаление, но не вину.

Почему мне так некомфортно и тревожно рядом с ним?

Каждый раз, когда он собирался что-то сказать, я мысленно умоляла:

Пожалуйста, молчи.

Когда он закусывал губу и снова замолкал, я чувствовала облегчение. Это повторилось столько раз, что я сбилась со счета.

«...Прости».

Наконец Йохан нарушил молчание.

«То, что я сказал...»

«О чем вы?»

Я притворилась, что не понимаю.

«Я сделаю вид, что ничего не слышала, только, пожалуйста, молчите».

Поняв мой намек, Йохан замолчал. Я испытала облегчение, но неловкость никуда не делась.

Я могла сделать вид, что не слышала его слов, которые подслушала, но забыть их я не могла.

«Да, признаю. Я не смог забыть Дэйну».

Это воспоминание о том, что было после его признания, что он не забыл Дэйну.

Значит... тот разговор был реальностью.

Йохан действительно любил другую женщину?

Ну и что? Даже если и так, сейчас-то он любит меня. То, что он любил кого-то до меня, не предательство.

«У меня была только ты, и так будет всегда».

...А ложь — это предательство?

Нет, нет. Если он забыл Дэйну и полюбил меня, если в итоге женился на мне, а не на ней, и решил оставить прошлое в прошлом, то я могу простить ему эту ложь...

И тут я вспомнила. В том воспоминании, избегая взгляда Йохана, я смотрела на свои руки. И на безымянном пальце было кольцо.

Наше обручальное кольцо.

Когда Йохан признался, что всё еще любит Дэйну, я уже была его женой.

Значит, в тот день, когда он признался, что не может забыть её, выяснилось, что он любил другую с самого начала, но обманул меня и женился на мне.

«Я бы хотел, чтобы ты ничего не помнила».

Вот почему он не хотел, чтобы я возвращала память. Вот почему он не хотел рассказывать, как мы поженились. Он думал, что так будет лучше. Что я забыла о том, что он женился на мне без любви... Йохан обманывал меня всё это время, до потери памяти и после.

«Может, с прежней Лизе Айнеман случилось что-то ужасное, что лучше не помнить?»

Этот брак был обманом.

«Иногда лучше ничего не знать».

Я думала, эти воспоминания — лекарство, а они оказались ядом.

«Забудь всё. Оставь только ту любовь, что нельзя забыть».

Хочу забыть, как просил Йохан. Но вернуть забытое в небытие невозможно.

— ...Лизе, тебе правда нравится этот цветок?

Сегодня я выбрала гиацинт, который расцвел слишком рано и уже поник от холода. Я выбрала его не потому, что он мне понравился, а потому, что в смятении чувств просто ткнула в первый попавшийся.

— Возьми, любимая.

Я тупо смотрела на цветок любви, который Йохан вложил мне в руку, и мысленно спрашивала:

«Ты вообще любишь меня?»

Теперь я начала сомневаться не только в его словах, но и в его любви.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Дэйна существует.

Я пыталась отрицать это несколько дней, но в конце концов пришлось признать.

«Дэйна, я люблю тебя».

Мне не показалось. Вопреки заверениям Йохана, что он никогда не называл чужого имени в постели и что мне это послышалось в тумане страсти, я слышала это ясно.

Значит, Йохан мне солгал. И мне пришлось признать еще один факт.

Йохан умеет хорошо врать.

А значит, его слова о любви ко мне тоже могут быть ложью?

С того дня, как ко мне вернулись осколки памяти, я жила как в тумане. Я была одержима мыслями о Дэйне и не могла спать. Неудивительно, что за несколько дней я сильно осунулась.

«Она даже не заметит, если я ее трахну. Как труп».

Майор говорил, что мои глаза стали пустыми, как у мертвеца.

«У меня нет желания пыхтеть над женщиной, которая даже не понимает, что ее трахают».

Раньше я не реагировала на его пошлости, и сейчас ничего не изменилось. Но изменился майор. Он пытался выяснить причину моей отрешенности.

«Что-то случилось?»

«Нет».

«Врешь».

Майор подпер подбородок рукой и принялся изучать меня. Я знала, что он ничего не видит, но все равно отвела взгляд, боясь, что мои тревоги написаны на лице. Это выглядело еще подозрительнее. Майор хмыкнул, решив, что разгадал загадку.

«Залетела от мужа?»

«Нет».

Смеяться должна была я. После того как несколько дней назад закончились месячные, у меня не было близости с Йоханом.

«Тогда от кого-то другого?»

«Я просто плохо ем».

Если я худею от голода, майор должен радоваться, назначая мне новую цену. Но сегодня он почему-то решил копаться не в моем теле, а в моей голове.

«Муж в постели не радует?»

«......»

«Или, наоборот, загонял до изнеможения?»

«......»

«Ты помешана на муже, значит, причина в нем. Проигрался в карты? Нет, судя по впалым щекам, дело хуже. Устал от нахлебницы и требует развода? Или посылает зарабатывать телом ко мне? Тоже нет?»

Похоже, это вы, господин майор, помешаны на моем муже.

«Хм... Тогда...»

Майор задумался, а потом продолжил гадать.

«Оказалось, что твой муж — не твой муж? Или вражеский шпион? Или похож на преступника в розыске? Или дезертир?..»

Все его догадки были мимо. Я расслабилась и продолжила уборку, погрузившись в свои мысли.

«Тебе не стыдно с твоим-то положением зариться на чужую женщину?»

Так сказал мужчина из моего воспоминания. «Положение». Сначала я подумала, что речь о социальном статусе, но теперь поняла: он имел в виду, что Йохан женат.

Кем был тот мужчина? Я не разглядела его лица, но он был похож на Йохана. Не как близнец, но как брат. Я не помнила, кто он. Как вспомнить то, чего нет в памяти?

«Тогда...»

Майор, уставший перечислять неверные варианты, закурил и ухмыльнулся.

«У мужа интрижка?»

«......»

«...Угадал?»

Майор, уверенный, что снова промахнулся, так удивился, что выронил сигарету.

«Нет».

«Да брось».

Я думала, что ничем себя не выдала. Я не смотрела на него, не отводила взгляд, не переставала вытирать пыль. Как он догадался?

«Невероятно».

Майор быстро нашел ответ, но поверить в него ему было трудно.

«Йохан Леннер изменяет?»

Не сейчас, а в прошлом. Или, если он до сих пор не забыл ту женщину, это считается изменой и сейчас?

«Никогда не слышал ничего подобного...»

Пробормотал майор, закуривая новую сигарету. «Не слышал». Значит, он все-таки наводил справки о Йохане.

«Знаешь, с кем он гуляет? Если нет, я могу узнать. Приставлю слежку. Поймаем их с поличным. Как тебе? Не хочешь? Захочешь. В общем, если передумаешь, скажи. Помогу бесплатно».

Он даже не пытался скрыть, что следил за Йоханом и что хочет использовать это против меня. Его наглость была смешной, но мне было не до смеха. Я лишь вздохнула.

«Даже вы не сможете помочь».

«Почему? Его любовница — дочь канцлера?»

«Нет, просто...»

Я притворилась, что колеблюсь, а потом с видом человека, которому стыдно за свою слабость, прошептала:

«Мне приснилось, что Йохан любит другую...»

«...Приснилось? Ха, ну и дела».

Как я и надеялась, майор решил, что я сумасшедшая, путающая сны с реальностью. Я боялась, что он раскусит мою неуклюжую ложь, но поскольку сон действительно был, ложь оказалась правдоподобной.

«Очнись. Хватит сходить по мужу с ума. Я слышал, ты ревнивая, но не до такой же степени».

Это Бригитта ему наплела? Я не стала оправдываться. Пусть думает, что любовница Йохана — плод воображения ревнивой жены.

И я надеялась, что у майора нет хобби возиться с сумасшедшими.

Но моя надежда не оправдалась. Майор продолжал вызывать меня. Теперь каждый день. Даже когда не нужно было убирать следы его ночных утех. Кстати, он давно не звал Бригитту, чтобы разыгрывать передо мной спектакли.

«Лизе Айнеман, ты точно рехнулась? Может, при ударе головой у тебя не только память отшибло, но и мозги набекрень свернулись?»

Майор продолжал верить, что я похожа на зомби из-за того сна.

«Что такого в этом Йохане Леннере, что ты умираешь из-за сна, где он тебе изменяет? Если бы это было правдой, ты бы, наверное, повесилась. Жалкое зрелище. Если это случится на самом деле, лучше убей его, а не себя».

Убить Йохана?

Я обратила внимание на слова майора не потому, что собиралась это сделать. А потому, что вспомнила, как он говорил нечто подобное раньше.

«Поэтому Йохан Леннер скрывает от тебя обстоятельства вашей свадьбы. Если узнаешь, снова захочешь его убить, как раньше».

Вторая часть — ложь, но первая... Майор прав. Йохан скрыл от меня правду о нашей свадьбе не из стеснительности. Он сделал это намеренно.

«Лизе Айнеман, подумай сама. Если скрывать нечего, зачем молчать? Не странно ли?»

Потому что обстоятельства нашей свадьбы были постыдными.

«Что ты делаешь!»

Крик майора вырвал меня из задумчивости.

Пш-ш-ш.

Только тогда я услышала шипение и почувствовала запах гари. Я так глубоко ушла в свои мысли, что забыла про утюг. Манжет рубашки майора почернел.

— Ох, что же делать...

Бабах.

— А, нет!

Я хотела убрать утюг, но в панике поставила его на край гладильной доски. Хлипкая доска потеряла равновесие и рухнула вперед.

— Ну ты даешь.

Майор, застегивавший рубашку, подошел ко мне, язвительно усмехаясь. Лицо горело от стыда. Глупая ошибка за ошибкой. Теперь еще и ковер прожгу. Надо убрать.

— Ай!

В шоковом состоянии я совершила еще одну глупость. Утюг раскрылся, и горячие угли высыпались на ковер. Я попыталась собрать их голыми руками.

— Ты сдурела?

Майор отшатнулся и заорал:

— Я сказал убить его, а не себя! Что за изощренные способы самоубийства? Хочешь сдохнуть — проглоти эти угли. Думаешь, умрешь? Только мучиться будешь.

Всё произошло за секунду, но кончики пальцев уже покраснели и начали нестерпимо гореть. Я смотрела на свои руки и не могла поверить, что сделала это.

— Лизе Айнеман, в чем проблема?

Спросил майор, принеся стакан воды.

— Неужели из-за сна можно дойти до такого?

Это не сон.

— Хнык...

Совершив три глупейшие ошибки подряд, я сидела на полу, оглушенная, и совершила четвертую.

Не удержав рвущуюся наружу обиду, я разрыдалась, застигнутая врасплох.

— Хнык...

Раз начавшись, слезы уже не останавливались. Было стыдно и унизительно плакать как ребенок перед майором Фелькнером, который только и ждал моей слабости, и от этого слезы текли еще сильнее.

Майор, собиравшийся наклониться ко мне, замер, когда я заплакала. Видимо, растерялся, потому что стоял молча передо мной.

— Когда подо мной плачут, меня это заводит еще больше.

Услышав это, я вздрогнула и тут же перестала плакать. Сквозь высыхающие слезы я ясно видела, как рука майора тянется ко мне.

— Ох...

Не успела я отшатнуться, как он схватил меня за запястье. Испугавшись, я попыталась вырваться, но он сжал руку еще крепче.

— О-отпустите.

— Я не собираюсь давать тебе подержать мой член. Он горячий, еще обожжешься.

С этими словами он сунул мою руку в стакан с водой. Холодная вода принесла облегчение обожженным пальцам.

— ...Спасибо.

Услышав благодарность, майор цокнул языком, словно не веря своим ушам.

— Чем занимается твой муж? Если жена не в себе, ее надо в больницу вести.

Йохан тоже давно заметил, что со мной что-то не так. И не то чтобы он ничего не делал.

— Лизе, как это случилось?

Вернувшись домой и увидев повязку на моих пальцах, Йохан пришел в ужас, будто это ему было больно.

— Боже мой...

Раньше, когда Йохан беспокоился обо мне, я чувствовала только счастье. Теперь же я чувствовала всё, кроме счастья. Потому что даже этому выражению лица я больше не могла верить.

— Обожглась о чайник.

Теперь ложь давалась мне легче.

— Лизе... Я же просил не трогать ничего опасного. Столько раз просил.

Йохан знал о моем состоянии. Поэтому с недавних пор запретил мне заниматься готовкой и шитьем — всем, чем можно пораниться.

— Забыла.

Ответ был простым, но Йохан не воспринял его просто. Он посмотрел на меня с еще большей тревогой и начал расспрашивать.

— Что было сегодня на завтрак?

— Овсянка с орехами и медом.

— А помнишь, куда мы ходили вчера вечером?

— На ужин к директору Вернеру.

— А что нам дал герр Келлер в церкви в прошлое воскресенье?

Я указала на горшок с тюльпанами на окне.

Йохан проверял меня, подозревая, что я теряю не только старые воспоминания, но и новые. К счастью, он ошибался, как и майор.

— Йохан, я в порядке.

— Нет, ты не в порядке. Я найду больницу.

— Я не больна. Просто плохо сплю в последнее время.

— Как ты можешь быть в порядке, если не спишь? Лизе, скажи честно. Что-то тебя мучает.

Я молчала, как и последние полмесяца.

— Это майор Фелькнер?

— Нет.

Это ты.

— Лизе, я готов на всё, чтобы защитить тебя от него. Пожалуйста, доверься мне и скажи.

А майора убить готов?

— Майор ничего мне не сделал.

Убить невиновного человека? Только потому, что я попросила? Докажи свои слова так.

Какие страшные мысли. Я действительно схожу с ума, раз думаю о таком.

— Майор только заставляет убираться и болтает всякую ерунду. И ты же слышал слухи про него и Бригитту.

— Тогда почему ты такая?

— ...Мне страшно.

— Чего ты боишься?

— Бомбежки...

Из-за бункера все боялись, но Айзенталь еще ни разу не бомбили. Даже сирены не выли. Но Йохан не усомнился в моем внезапном страхе.

— Бедная моя любимая. Память ушла, а страх остался. Больше такого не случится. Я защищу тебя.

Обманутый моей ложью, Йохан перестал допытываться о причине.

— Наверное, очень больно. Я дам тебе обезболивающее.

Он намазал мои покрытые волдырями пальцы толстым слоем мази, наложил новую повязку и выглядел очень расстроенным. Запретил мне что-либо делать, даже ложку держать не разрешил, кормил ужином с рук.

— Я буду бодрствовать. Если завоет сирена, я тебя разбужу, так что спи спокойно.

Он уложил меня в постель пораньше. Видимо, решив сторожить мой сон, он тоже лег, прислонившись к изголовью, и начал похлопывать меня, как ребенка.

— Бедная моя любимая...

Любит другую, а ведет себя так, будто любит меня. Почему? Как он может?

— Йохан.

Я наконец задала вопрос, который мог навсегда разрушить наш мир.

— Как мы поженились?

— По любви.

Опять.

— Не почему, а как. Расскажи мне.

На лице Йохана появилось то самое выражение неловкости. Раньше оно казалось мне застенчивым, теперь — виноватым. Его вина в том, что он женился на мне, любя другую.

— Я сделал предложение, и ты согласилась.

Он чувствовал вину, но снова согрешил против меня.

Почему этот искусный лжец не может придумать ложь, в которую я бы поверила? Почему? Ради чего? Ради кого? Спрашивать должна была я, но спросил Йохан.

— Почему ты спрашиваешь об этом именно сегодня?

— Любопытно.

Почему ты женился на мне, а не на Дэйне.

Вот что я хотела спросить на самом деле. С тех пор как я признала, что Йохан не забыл другую, этот вопрос не давал мне покоя.

Почему Йохан не женился на Дэйне? Почему женился на мне?

Даже если у Дэйны был другой и он не мог на ней жениться, зачем было жениться на мне? Зачем поступать со мной так жестоко?

Может, у него была причина, но зачем продолжать этот фальшивый брак с женщиной, которую он не любит? Я ничего не умею, вечно болею, я для него только обуза.

Ответ знает только Йохан, но я не могла спросить. Я искала причину сама, перебирая жалкие осколки воспоминаний. Может, прежняя я знала ответ.

«А на кого я похож?»

Йохан, кто ты для Дэйны?

«По крайней мере, когда речь идет о жизни Дэйны, я считаю, что имею право вмешаться. Разве нет?»

Что случилось? Ты спас ей жизнь?

«Ты ради этого забрал у меня Дэйну...»

Мне казалось, что в этой фразе кроется разгадка того, почему Йохан не женился на Дэйне, а выбрал меня. Но именно в этот момент меня поймали за подслушиванием.

«Что он хотел сказать дальше?»

Я пыталась додумать, но мысли путались. Сонливость навалилась тяжелым одеялом. То ли морфий действовал, то ли убаюкивающий голос Йохана, читающего стихи.

— Забудь, как огонь, что золотом когда-то горел. Забудь навеки, навеки.

Но чем больше я слышала «забудь», тем меньше могла забыть.

Йохан, почему же ты женился на мне?

В конце концов, я нашла ответ во сне. Или, точнее, в воспоминании.

«Не говори Руперту».

«Не волнуйся. Я твой сообщник».

До меня донесся тихий шепот мужчины и женщины. Женщину я не узнала, но голос мужчины принадлежал Йохану. Я подошла к окну, из которого доносился разговор.

«Ха-а, Дэйна...»

Женатый мужчина изменял жене с женщиной, у которой был другой, и даже не задернул шторы. Я видела всё через стекло и слышала через щель в раме.

Йохан целовал женщину, сидящую напротив него на кровати, и снимал с неё одежду слой за слоем. Дэйна, сидевшая ко мне спиной, была миниатюрной блондинкой с сияющими, как солнце, волосами.

«Ха, боже мой...»

Раздев Дэйну догола, Йохан жадно осмотрел её тело и восхищенно выдохнул. На его руке, сжимавшей её белую грудь, блеснуло наше обручальное кольцо.

«М-м...»

У Дэйны была большая грудь для такого маленького тела. Но она выглядела совсем юной. Йохан осторожно, словно боясь повредить, сжимал её упругую плоть.

«Ха-а, никогда не чувствовал ничего мягче».

«Йохан, теперь мое тело твоё. Делай с ним что хочешь, ах!»

Йохан, так же как со мной, припал к её груди и начал покрывать поцелуями всё тело, словно поклоняясь божеству. Женщина раздвинула перед ним свои тонкие ножки. Йохан смотрел между ними так, словно перед ним открылись врата рая.

«Йохан, пожалуйста, не надо. Если ты не пойдешь дальше, я смогу тебя простить. Пожалуйста...»

Я молила его хранить верность, но была предана. Йохан, демонстрируя свой эрегированный член, ясно дал понять, что хочет войти не в меня, а в другую женщину.

«Дэйна, я чувствую себя властелином мира оттого, что ты хочешь меня».

Дрожащим голосом он произнес слова, которые когда-то говорил мне, и вошел в нее. И, как и со мной, спрашивал, почему она открывается только ему.

«Йохан, потому что я люблю только тебя».

«Ах!»

«Ох!»

Как только Дэйна призналась в любви, Йохан вонзил в нее свой член. Мой муж изменил мне и телом, и душой.

«Дэйна, я люблю тебя. Я люблю только тебя».

Йохан обнимал другую женщину, двигался в ней изо всех сил и изливал ей свою любовь. Я слушала, как мой муж признается, что не любит меня, и давила в себе рыдания.

«Теперь он меня бросит. Он добился любви Дэйны и бросит меня».

Эта мысль пронзила меня страхом. Я задрожала. Ноги подкосились, и я почти упала, когда...

Между их сплетенными телами что-то выскользнуло и закачалось в такт движениям Йохана. Серебряный блеск. Это был кулон.

«Это же...»

Я узнала узор из незабудок и замерла.

«Ах, Йохан!»

Дэйна, выкрикивая имя моего мужа, достигла оргазма. Не в силах больше держаться, она откинула голову назад, и я увидела ее лицо.

— Ох...

Я очнулась в темноте. Никакой пары, занимающейся любовью. Только спальня в съемной квартире. Я проснулась.

— Ха-а... Ха-а...

Сердце колотилось, дыхание сбилось, как тогда, когда я видела их вместе. Никто не спросил, что случилось, никто не пошевелился рядом.

Я пошарила рукой по кровати. Пусто. Я была одна.

Йохана не было. И впервые я почувствовала облегчение. Я не знаю, что бы сделала, если бы он был рядом. Потому что я вспомнила, почему он женился на мне.

Дэйна похожа на меня.

Конечно, она была моложе. Румяная, цветущая, она выглядела гораздо благороднее и изящнее меня, тощей и жалкой. Она была ослепительной красавицей, настоящей леди. Мы не были близнецами, но черты лица и светлые волосы делали нас похожими.

Я просто замена.

Он женился на мне, потому что я напоминала ему женщину, которую он любил, но не мог получить. А потом он добился ее любви, но меня не бросил. Не знаю почему, но, видимо, Дэйны сейчас нет рядом, и я, хоть и жалкое подобие, но все же похожа на нее.

Я всего лишь дублерша.

Доказательство висит у меня на шее. Этот кулон принадлежал Дэйне.

«Я не покупал его. Я долго хранил его для хозяйки».

Он отдал мне кулон своей возлюбленной? Чтобы окончательно превратить меня в нее.

Он не хотел возвращать мне память, чтобы я не стала Лизе Айнеман, а оставалась Дэйной?

Та леди, в которую влюбился Йохан, была не я, а Дэйна. И история нашей встречи в лесу незабудок — это история о Дэйне.

Мой муж пытался вылепить из меня свою первую любовь.

— Хнык...

Женщина, по которой сходил с ума мой муж, была не я. Счастье испарилось, уступив место цунами из боли и гнева.

— Всхлип...

Ярость захлестнула меня. Я схватила кулон и сорвала цепочку с шеи. Я уже замахнулась, чтобы швырнуть его, как...

— Лизе?

Йохан открыл дверь, услышав мой плач.

— Почему ты плачешь?

Он вошел, озаренный светом из коридора, как ангел-спаситель. Нет, это дьявол в обличье ангела. За этим прекрасным лицом скрывается демон, предавший меня и ввергший в пучину боли.

Но этот демон носил лицо ангела.

— Рука болит?

Он смотрел на меня с таким состраданием, словно ему самому было больно, и осторожно разжал мою руку, сжимавшую кулон. Глядя на него, я, готовая на убийство минуту назад, лишь покачала головой.

— Страшный сон приснился?

Я снова покачала головой.

Не сон, а воспоминание. Твои слова оказались правдой: воспоминания — это яд, убивающий мою любовь. Но ты сам — еще более сладкий и смертельный яд, и я, безнадежно отравленная, не могу сбежать от твоей губительной любви.

— Лизе.

Этот жестокий человек звал меня по имени голосом, полным нежности.

— Пожалуйста, скажи, почему ты плачешь.

Он смотрел на меня глазами влюбленного, для которого моя боль — его боль. Конечно, он видел не меня, а ту, на кого я похожа.

— Больно. Так больно.

Душа болит.

— Бедная моя любимая.

Больше не нужно гадать, о ком он говорит. Его «любимая» — Дэйна. Но я так жаждала его любви, что готова была умолять о капле чувств, предназначенных другой. Я схватила его за рубашку, когда он встал за обезболивающим.

— Обними меня.

Йохан без колебаний обнял меня. Вдохнув запах бумаги и чернил, исходивший от него (видимо, он готовился к урокам), я почувствовала облегчение. В объятиях, которые когда-то сжимали другую.

Я действительно сумасшедшая, раз ищу утешения в объятиях того, кто ранил мое сердце. Сумасшедшая, помешанная на этом мужчине.

— Люблю тебя, хнык...

В том воспоминании в машине я жалела о чем-то. Наверняка о браке с Йоханом. Но почему я решила остаться с мужчиной, любящим другую, и даже похоронить это воспоминание? Я не понимала, почему приняла такое решение.

Но ответ был до смешного прост.

Потому что я люблю его.

Как можно любить мужа, видя, как он занимается любовью с другой?

Я тоже не понимаю. Но любовь — это чувство, а не логика.

— Зачем ты сняла это?

Йохан снова надел на меня кулон, который я так и не смогла выбросить. Я покорно подставила шею.

Я решила остаться дублершей другой женщины.

Как в прошлом, так и сейчас.

Я изменилась, но мое безумие по отношению к этому мужчине осталось прежним.

***

Я так любила одного мужчину, что терпела всё. В прошлом — измену. Сейчас — то, что он видит во мне другую.

Было ли мне тогда так же тяжело, как сейчас? Я решила терпеть, но моя душа металась между раем и адом.

Рай? Это всего лишь иллюзия рая.

Когда Йохан заботился обо мне, я была счастлива, но, вспоминая, что его нежность предназначена Дэйне, я понимала, что нахожусь в аду.

Я продолжала плохо спать и есть. Наверное, прошлая я тоже страдала, решив остаться с Йоханом.

Может, поэтому Йохан знал, что делать. Он достал травы от нервного истощения и бессонницы и поил меня отваром каждый день. Чай притуплял чувства, но не мысли.

В любом случае, я начала есть и поправляться. Я снова могла спать, хоть и просыпалась иногда, и перестала совершать опасные ошибки.

С тех пор мне снова разрешили «опасные» вещи. В том числе и близость.

— Ах, Йохан...

— Раздвинь ноги шире.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 170 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Я не сдерживалась потому, что это было запрещено, и не хотела этого потому, что теперь разрешили.

— Ох, Йохан, подожди...

— В чем дело?

— Давай не так...

— Тебе же не нравится сзади.

Мне теперь и спереди не нравится.

Хоть я все еще люблю Йохана, но после того, как в моей голове так живо стоит картина его измены с другой, я не могла заниматься тем же самым, да еще и в той же позе.

Это напоминало мне, что я всего лишь замена.

Может, поэтому Йохан не хотел, чтобы я вспоминала? Возможно, прошлая я, увидев его измену, отказала ему в близости.

Зная это, Йохан держал дистанцию, а когда я, потерявшая память, начала хотеть его, он предупредил, что я пожалею.

Тогда он отталкивал меня из чувства вины, но я умоляла, говорила, что все забыла и люблю его, и он сдался?

«Если бы это было так, Йохан, ты тоже должен был забыть. Я всё забыла, а ты всё еще не можешь её забыть, раз даже в постели со мной звал её? Ты действительно чувствовал вину?»

Мучимая этими мыслями, я не могла быть инициатором. Йохан первым начал эту игру, которая на время была под запретом.

«Лизе, я сделаю тебе приятно».

Он ошибочно полагал, что «занятия любовью» — лучший способ развеселить меня, всё еще пребывающую в депрессии. И, похоже, он сам изголодался по моему телу.

Его ласки были долгими и тщательными, но как только я была готова и он вошел, он потерял контроль.

— Ах, ох, а-а, Йохан, чуть, помедленнее...

— Ха-а, я тоже хочу сдержаться, но ты такая, м-м...

Член, яростно входивший в меня, был горячее и тверже обычного. В его дыхании и поцелуях на моей шее чувствовался восторг от долгожданной близости. А когда он поднял голову и посмотрел на меня, его взгляд был таким страстным...

— Ты сводишь меня с ума каждой клеточкой своего тела...

Я дура, поэтому мне было приятно, что он так меня желает. Но стоило вспомнить, что желает он не меня, а Дэйну, как мне стало противно.

— Хнык...

Как только мне стало противно, я рефлекторно сжала ноги. Но так как Йохан был между ними, я смогла сжать их лишь наполовину. Член чуть выскользнул, но тут же снова попытался войти глубже. Не останавливаясь, Йохан спросил:

— Ты кончаешь?

Сжимать бедра — моя привычка при оргазме. Но сейчас я была далека от него. Йохан, знающий мое тело лучше меня, наверняка понимал это. Но он не знал моей души и решил, что я снова испугалась нарастающего удовольствия.

— Раздвинь ноги, Лизе.

От этих слов я еще больше почувствовала себя куклой, сделанной по образу другой женщины. Куклой, на которую он изливает похоть, предназначенную той, другой.

— Что с тобой?

Видимо, на моем лице отразились мои чувства. Йохан повернул меня к свету и замер.

— Больно?

Сердце болит, но он спрашивал не об этом, поэтому я покачала головой.

— Тяжело?

— Нет.

— Значит, не хочется.

В его голосе не было упрека, но мое сердце ёкнуло.

— Прости. Давай отдохнем сегодня.

Йохан начал выходить из меня. Испугавшись, что он уйдет навсегда, я сжала мышцы внутри, пытаясь удержать его. Но скользкий от смазки член лишь выскальзывал быстрее.

— Н-нет...

В панике я снова раздвинула ноги, обхватила его талию и притянула к себе. Член, который почти вышел, снова вошел до основания.

— М-м, Лизе?

Я не просто приняла его обратно, я прижалась к нему всем телом и взмолилась:

— Хочу. Продолжай.

Я не могла отказать ему. Я не хотела, чтобы он знал, что ко мне вернулась память. И если я даже в этом буду бесполезна, зачем ему этот брак? В это тяжелое время от лишнего рта избавляются без осуждения. И, что важнее всего...

— Я хочу тебя.

Грудь Йохана тяжело вздымалась.

— Я тоже хочу тебя. Безумно.

«...Потому что я похожа на твою первую любовь?»

— Тогда в этот раз я буду нежен.

«Просто закончи побыстрее».

Я не смогла произнести эти слова.

— Ах, м-м...

— Здесь, кажется, м-м, более напряженно, чем обычно.

Йохан перестал двигаться резко. Он вошел неглубоко и начал медленно вращать бедрами, мягко массируя стенки влагалища.

Видимо, он решил, что мне больно из-за того, что он вошел слишком глубоко. Он старался расслабить меня. И одновременно с этим гладил мое тело, вздрагивающее от его движений, и восхищался:

— Ты так прекрасна. Самое прекрасное творение Бога.

«Конечно. Ведь я похожа на женщину, которую ты любишь».

— А... ах-х...

Мое сердце было холодным, но тело начало оттаивать. Оно было приучено откликаться на стимуляцию самой глубокой точки. Я не могла сдержать стон и выгнулась дугой, чувствуя, как внутри закипает удовольствие.

— Ха-а, тебе, хорошо?

— М-м... да...

Йохан смотрел на меня с любовью и удовлетворением, и это возбуждало его еще больше. Он покрывал поцелуями мое разгоряченное лицо.

— Я счастлив до безумия, зная, что, ха-а, только я вижу тебя такой.

Йохан, я тоже счастлива.

На мгновение, опьяненная удовольствием, я поддалась иллюзии, что он любит меня, и мое сердце тоже затрепетало. На губах появилась искренняя улыбка.

— М-м, так мне будет трудно, сдержать обещание, быть нежным...

— Ах, а, а, а-а!

Как только я начала получать удовольствие, Йохан перестал сдерживаться. Его руки, на которых вздулись вены, стиснули меня до хруста костей. Он прижал мою голову к своей груди, словно желая слиться со мной в единое целое.

Скрип-скрип-скрип-скрип.

— А, м-м, ах!

Мы были прижаты друг к другу так плотно, что трение ощущалось всем телом. Моя грудь, расплющенная о его твердую грудную клетку, терлась о его кожу при каждом движении.

Это само по себе сводило с ума, а когда затвердевшие соски царапали его кожу, меня словно било током.

— Люблю тебя. Люблю.

Страсть подливала масла в огонь похоти.

— Я тоже люблю тебя. Поцелуй меня, Йохан.

Я жадно пила его сладкую любовь.

Но не всё сладкое — любовь, и не всё ядовитое — горькое. Когда Йохан, возбужденный до предела, произнес следующие слова, я поняла, что выпила сладкий яд.

— Когда ты хочешь меня, я чувствую, что владею всем миром.

Это те же слова, что ты говорил Дэйне.

Но на этом совпадения не закончились. Йохан, как и с Дэйной, снова спросил меня, почему я хочу только его.

И тут я поняла еще кое-что. Для Йохана секс со мной — это сцена, на которой он воспроизводит свою первую ночь с Дэйной.

— Скажи, почему я.

— ......

— Пожалуйста...

— ...Потому что я люблю только тебя.

Я, верная своей роли дублерши, произнесла реплику Дэйны, как актриса, читающая сценарий. Йохан, как и в тот момент с Дэйной, обезумел от возбуждения и начал двигаться еще яростнее.

Да, ты всё еще не забыл её. Ты думаешь о ней, когда трахаешь меня и шепчешь слова любви.

— А-а-ах!

Даже последняя надежда рассыпалась в прах, и я, беспомощная перед страстью мужа к другой женщине, испытала чужой оргазм, чувствуя себя бесстыдной.

Как только я почувствовала всё, я перестала чувствовать что-либо.

— Ха-а...

Йохан, сжимая меня в объятиях, перевел дух и, как всегда после близости, поцеловал в щеку и прошептал:

— Спасибо, Лизе.

— ......

— Люблю тебя.

И тут я поняла еще кое-что. В этих словах, которые он говорил после секса, всегда пряталась Дэйна.

В словах любви не было имени. Адресатом этой любви была Дэйна.

«Верно. Мне он благодарен, а Дэйну любит».

Вспоминая его слова в постели, я с опозданием поняла: он ни разу не назвал меня по имени, пока мы занимались любовью.

Он хотел позвать Дэйну, но сдерживался, как раньше.

— Лизе? Ты в порядке?

— Было так хорошо...

Не надо было спать с ним. Теперь я снова убедилась, что я всего лишь замена.

— Не закрывай глаза. Ночь еще только началась.

Но я снова не смогла ему отказать.

— Хнык, м-м, а-ах...

У меня открылся талант актрисы. Йохан не заметил моих слез, пока я снова катилась к позорному и жалкому оргазму.

***

Как только я поправилась, не только Йохан возобновил постельные утехи.

— Ах, м-м, майор...

Майор, который долго не звал Бригитту, снова вызвал её и сношал на моих глазах.

«Выглядит так, будто он беспокоился о моем здоровье. Будто я ему нравлюсь не только как тело...»

Но разве мужчина, которому нравится женщина, будет показывать ей, как спит с другой? Я не знала, что майор ко мне чувствует. И знать не хотела.

Шлеп!

— Ох!

— Быстрее! Ты слишком медленная, свинья.

Я не смотрела на кровать, где сплелись голые тела, и продолжала убирать. Если убегать от собаки, она погонится. Раньше я старалась не замечать их, но после того как я вспомнила гораздо более шокирующую сцену из прошлого, они стали мне безразличны. Я погрузилась в мысли, которые не оставляли меня с утра.

«Люблю тебя».

С того дня, как я поняла, что Йохан не называет моего имени во время секса, я перестала слушать его признания сердцем и начала анализировать их разумом.

«Лизе, любимая. Тебе приснился хороший сон?»

Но он не всегда забывал мое имя. Иногда он называл меня и говорил, что любит. И это сбивало меня с толку.

«Люблю тебя, Лизе».

Ты любишь меня?

Йохан говорит, что любит меня. Не другую, а меня.

Я взлетала в небеса от счастья, но тут же падала в ад.

Наверное, он любит меня, потому что я похожа на неё.

...Но он говорит, что любит меня.

Если он любит меня за сходство с другой, значит, он любит её, а не меня.

Нет. Если в его сердце есть хоть крошечный росток любви ко мне, этого достаточно. Я выращу этот росток, пока любовь ко мне не заполнит всё его сердце, вытеснив любовь к другой. Пока та любовь не засохнет и не умрет.

Я не она, но я здесь, рядом с ним. Я сделаю всё, чтобы завоевать его любовь.

Пока я лелеяла эту хрупкую надежду, майор рявкнул:

— Соси, чтобы блестело.

Я вздрогнула, решив, что это мне, и обернулась. Майор прижимал свой член к лицу Бригитты, стоящей на коленях. Он требовал, чтобы она вылизала то, что только что побывало в ней.

«Мерзость...»

То, что я считаю Йохана хорошим мужем, — заслуга майора. По крайней мере, Йохан не заставляет меня делать такое.

Если я покажу свое отвращение, майор будет рад. Я попыталась разгладить нахмуренный лоб и вернуться к протиранию зеркала, но не смогла оторвать взгляд от отвратительного зрелища.

Увиденное удивило меня.

Бригитта не сразу взяла член в рот. Сначала она облизнула губы — это я поняла, но зачем она втянула их внутрь?

Она стала похожа на беззубую старуху и только после этого взяла головку в рот. Вскоре я поняла зачем.

— М-м-м...

Она энергично двигала головой и работала языком, но иногда, когда губы раскрывались и обнажались зубы, она замирала и снова втягивала их. Она прикрывала зубы губами, чтобы не задеть член.

«Разве... так надо делать?»

Откуда мне знать? Не спросишь же у соседок, как правильно делать минет мужу.

Я всегда брала член Йохана в рот, не пряча зубы, и ласкала языком, как леденец. И никогда не задумывалась о зубах.

Йохану вроде нравилось, он стонал от удовольствия. Неужели я делала неправильно? Может, зубы мешают? Почему он молчал?

— Невинная фройляйн Лизе.

— Ох...

Я так увлеклась, что не заметила, как майор уставился на меня с насмешкой. Встретившись с ним взглядом, я вздрогнула и отвернулась, но было поздно.

— Впервые видишь, как сосут член, из которого ссут? Ну да, это занятие для грязных животных вроде нас, а не для благородных дам.

Я промолчала и принялась яростно тереть зеркало, но мое пылающее лицо выдавало меня с головой. Майор щелкнул пальцами, привлекая мое внимание.

— Лизе Айнеман, смотри сюда. Смотри и учись, чтобы сегодня вечером порадовать мужа, приняв его семя в рот. Могу одолжить свой член для практики, не стесняйся.

Его понесло, теперь не остановишь. Я решила сбежать под предлогом того, что нужно помыть тряпку.

— У нее не получится.

Бригитта оторвалась от своего занятия и ухмыльнулась. Словно умение сосать член было великим достижением.

— Майор, знаете, что про неё болтают?

— Фройляйн Ратц!

Не знаю, что она хочет сказать, но надо её остановить. Хотя мои слова её не остановят.

— Она бегала по всей деревне и рыдала, жалуясь, что муж с ней не спит и не целует...

— Когда я такое делала? Фройляйн Ратц, вы самая известная лгунья в Айзентале!

Я жаловалась соседкам, что Йохан со мной не спит, это правда, но я не бегала по деревне в слезах и не кричала об этом на каждом углу.

— Неудивительно, что Йохан не хотел. Вы же понимаете, майор? У неё только сиськи большие, а толку ноль. Соседки советовали ей поработать рукой или ртом, а она знаете что сказала? «Вы надо мной издеваетесь?» Представляете?

Бригитта расхохоталась так, что эхо разнеслось по коридору. Я стояла, терпя унижение. Мысль сбежать я отбросила. Неизвестно, что она еще наплетет в мое отсутствие.

— Строит из себя недотрогу, а сама думает, что другие женщины — шлюхи, раз делают это. Думает, раз она красивая, мужики сами должны за ней бегать. Как будто она одна такая красивая и сисястая.

Бригитта демонстративно подняла свою грудь и зажала между ними член майора. Она смотрела на меня с превосходством.

«Жалкое зрелище».

Вместо того чтобы обидеться, я почувствовала жалость к ней. Она знает, что майор хочет меня, и боится, что я займу её место, если пересплю с ним. Поэтому она так старается унизить меня и возвысить себя. Но возвыситься от сучки до шлюхи — так себе достижение.

Мне было жаль её, и я не могла понять, как можно добровольно стремиться к такой низости. Я потеряла дар речи, а майор тем временем удивился совсем другому.

— Муж тебя даже не целует?

Майор недоверчиво переспросил о том, что было сказано довольно давно. Учитывая, что он видел, чем мы занимались в лесу, его недоверие можно было понять. Бригитта, решив, что это отличный шанс, с энтузиазмом подхватила тему нашей интимной жизни.

— Майор, их бывшая хозяйка рассказывала! Она говорила, что с чердака никогда не слышно скрипа кровати. Молодая пара, и никакого секса? Тут точно что-то нечисто...

— Фройляйн Ратц, может, вам в рот тряпку засунуть? Она всяко чище вашего языка. Вытрите свой грязный язык об эту тряпку.

— Что? Да как ты смеешь...

— Заткнись.

Бригитта, которую обычно не заткнуть, умолкла от одного слова майора. Но облегчение было недолгим. Майор посмотрел на меня с подозрением.

— Не было близости? До какого времени?

Майор тоже решил меня унизить? Это никого не касается, и я не обязана отвечать.

— Пойду помою тряпку.

— Стоять.

Я проигнорировала приказ и направилась к двери, но его угроза заставила меня застыть.

— Выйдешь без разрешения — я пойду к твоему мужу. Скажу ему: «Твоя жена убирает мою спальню и видела меня голым так же часто, как и тебя». Если не возражаешь, иди.

Значит, майор знал, что Йохан не в курсе. И теперь Бригитта тоже знает.

Раньше я думала, что Бригитта не знает о неведении Йохана, раз не шантажировала меня этим. Но теперь майор сам вложил ей в руки этот козырь.

Бригитта, стоящая на коленях между ног майора, забегала глазами и ухмыльнулась. Ей явно пришла в голову какая-то гадость. Но то, что она выдала, оказалось совсем не тем, чего я ждала.

— Неужели вы до сих пор не спали?

Она прошептала это громко, чтобы все слышали, косясь на майора. Она же слышала прошлогодние слухи, к чему эти вопросы?

— Лизе, признайся, пока тебя тоже не наказали. Твой муж — гомосексуалист, верно?

Ах вот оно что. Я не ушла, потому что боялась, что она наплетет это майору.

— Фройляйн Ратц, разве вы не слышали, что фрау Бауэр застала нас в сарае?

Ради защиты Йохана я была готова на всё. Даже перед майором. Тем более перед ним. Он с радостью ухватится за любой повод, чтобы отправить Йохана на смерть. Я перевела стрелки на Бригитту.

— В прошлом году вы уже оскандалились, оклеветав моего мужа, когда он отверг ваши домогательства. И до сих пор не успокоились? Видимо, то, что вы так и не затащили его в постель, не дает вам покоя. Какая жалость.

— Да кого тут жалеть? Тебя, у которой даже на чай денег нет? Твоего мужа? Нищего, у которого только и есть что смазливая морда и тело? Да зачем мне... М-м...

Майор вдруг заткнул рот болтливой Бригитте. Видимо, слишком глубоко, потому что она начала давиться. Я отвернулась.

— Лизе Айнеман.

Голос майора был серьезным, без обычной издевки. Я почувствовала холодок, будто на меня наставили дуло пистолета.

— Мой муж не гомосексуалист, господин майор. Прошлой весной он воздерживался из-за моей травмы, но с тех пор мы близки почти каждый день.

— ...Лизе Айнеман.

— Вы же сами видели нас в лесу. Если бы вы не помешали, мы бы закончили. Вы видели, какой он страстный.

Взгляд майора становился всё тяжелее, пока я отчаянно выбалтывала то, о чем лучше было бы молчать.

— Мы и вчера спали. Не верите — позовите врача, пусть проверит.

Когда я в отчаянии выпалила это, майор нахмурился и рявкнул:

— Черт возьми, зачем мне это знать? Хочешь отбить всё желание? Отвечай на вопрос, а не неси чушь!

«Отвечай на вопрос!»

Бам.

Офицер в форме Хайланда ударил кулаком по столу. Но здесь не было стола, майор был голый, и, главное, офицер, который орал на меня и бил кулаком, был не майор. Осколок воспоминания вонзился в сознание в самый неподходящий момент.

«Какая связь между травмой головы и поцелуями? Почему он терпел?»

Пока я мысленно сражалась с офицером из прошлого, настоящий офицер передо мной задавал все более конкретные вопросы.

«До какого времени не было даже поцелуев? Кто первым попросил?»

— Поцелуев не было из-за эпидемии гриппа. Сейчас мы целуемся каждый день.

Я вынырнула из воспоминаний, но на вопросы майора ответила лишь наполовину, да и то солгала. А потом, указывая на голову Бригитты между ног майора, возбужденно понесла какой-то бред.

— И разве мы только целуемся?

— Лизе Айнеман, я не об этом спрашиваю. Встает ли у этого мошенника на мужиков или нет — мне плевать...

— Я тоже делаю такое Йохану. Ему очень нравится. Я удивилась не потому, что вижу это впервые, а потому что...

Я запнулась, погрызла ноготь, изображая смущение, и спросила:

— Е-если зубы касаются, это неприятно? Йохан ничего не говорил...

— То есть... ты сосала член Йохана Леннера?

Взгляд майора, в котором начало появляться безразличие, снова вспыхнул интересом.

— Йохан Леннер заставлял тебя?

Нет, но я позволила ему так думать.

— Леди Лизе, вы настолько невинны и покорны, что с этим ангельским личиком готовы выполнить любую прихоть, даже самую грязную? О, это заводит всех мужиков на свете, но подчиняться надо мне.

Майор потянулся за сигаретами, обнаружил пустую пачку и смял её в кулаке. Вместо дыма он выплюнул грязное ругательство и продолжил свой бред.

— Если бы я сам учил невинную девицу разврату, это было бы возбуждающе. Но знать, что кто-то другой уже испортил её, — мерзко. Черт. А, не расслабляйся, это не значит, что я тебя больше не хочу. Просто теперь мне еще больше хочется убить этого мошенника.

— Если убьете моего мужа, я тоже умру.

— Да-да, знаю, единственная фанатичка секты Йохана Леннера.

Майор язвительно ухмыльнулся и жестом велел принести новую пачку. Я швырнула ему пачку из шкафа, не желая подходить. Он поймал её и закурил, не обратив внимания на мою дерзость. Он был слишком занят поливанием грязью Йохана.

— Как он тебя так промыл? Хотел бы я знать этот секрет.

Называть любовь промывкой мозгов... Типично для того, кто не знает любви.

— Говорят, Йохан Леннер похож на святого отца?

Майор выпустил струю дыма и покачал головой.

— Он главарь секты. Смесь пророка и афериста — вот кто такой Йохан Леннер. Святоша с душком.

Он снова начал называть Йохана подозрительным, но я не возражала. Обвинения в сектантстве и мошенничестве не приведут Йохана на эшафот.

— Такие лжепророки вливают в уши сладкие речи о святости, а когда одураченная жертва открывает рот для хвалы, они суют туда свой грязный член.

Я с облегчением слушала, как майор беспочвенно оскорбляет Йохана. Всё шло по моему плану.

План, который я составила неосознанно, когда нашла тот осколок памяти.

«Отвечай на вопрос!»

Бам.

Воспоминание было коротким: пожилой офицер угрожает мне. Я не знала, о чем он спрашивал и что я отвечала.

Но я вспомнила совет, прозвучавший в голове:

«Если допрашивают, давай безопасные ответы и отвлекай внимание».

Этот внутренний голос запустил рефлекторную реакцию.

«До какого времени не было даже поцелуев? Кто первым попросил?»

«Поцелуев не было из-за эпидемии гриппа. Сейчас мы целуемся каждый день. И разве мы только целуемся?»

«Лизе Айнеман, я не об этом спрашиваю».

«Опасно. Не дай ему времени усомниться, отвлеки его».

«Встает ли у этого мошенника на мужиков или нет — мне плевать...»

«Я тоже делаю такое Йохану. Ему очень нравится. Я удивилась не потому, что вижу это впервые, а потому что...»

«Помедли. Я, которая никогда не говорит пошлостей, должна выглядеть смущенной, иначе это будет подозрительно».

✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

— Е-если зубы касаются, это неприятно? Йохан ничего не говорил...

— То есть... ты сосала член Йохана Леннера?

«Отлично».

То, что я, обычно скромница, вдруг заговорила о таких интимных и непристойных вещах перед майором, не было случайностью или паникой. Пока мой язык нес чепуху, мозг хладнокровно просчитывал каждый шаг.

«Мы и вчера спали. Не верите — позовите врача, пусть проверит».

«Черт возьми, зачем мне это знать? Хочешь отбить всё желание?»

Майор не хотел слышать от меня подтверждения, что я сплю с Йоханом.

Он ошибочно полагал, что я не пробовала делать то, что он сейчас проделывал с Бригиттой. А что будет, если я скажу, что пробовала?

Зная майора, он тут же ослепнет от похоти и ревности, и его мозг переместится из головы в штаны. Тогда он, возможно, забудет о допросе.

— Впрочем, святые отцы, говорящие о возвышенном, ниже пояса те еще развратники. Так что сравнение Йохана Леннера со священником вполне уместно.

Ситуация развивалась точно по моему сценарию. Я испытала облегчение, но вместе с тем меня охватил страх и замешательство.

Почему я так поступила?

Мой мозг сработал так же быстро и умело, как мои пальцы на скрипке, когда я впервые взяла её в руки. Как только майор начал давить на меня, я нашла выход.

Я снова не узнаю себя.

Но, несмотря на замешательство, я последовала совету той другой, умной и незнакомой мне самой.

— Йохан не священник и не сектант. Так что любые его действия с телом жены не грех. Но...

Я запнулась, погрызла ноготь, а затем постучала по передним зубам и спросила тихим голосом:

— ...Если здесь касается, это правда неприятно?

Взгляд майора, в который начинал возвращаться холодный рассудок, снова затуманился.

— Зачем спрашиваешь? Хочешь прийти домой и хорошенько отсосать Йохану Леннеру?

Прежде чем он успел вернуться к логическим рассуждениям, я снова увела его в сторону.

— Проваливай.

Если бы он сказал это мне, я была бы счастлива.

Но майор грубо оттолкнул Бригитту, всё еще старавшуюся между его ног, и велел ей убираться. Бригитта оделась, взяла плату и пошла к двери. Проходя мимо, она бросила на меня многозначительный взгляд. И тут я вспомнила то, о чем забыла из-за майора.

«Она сейчас пойдет к Йохану и расскажет, что я здесь работаю».

Нельзя её отпускать. Я была в таком отчаянии, что тело сработало быстрее разума. Я догнала Бригитту и схватила её за руку.

— Что тебе? Отпусти.

— Фройляйн Ратц... это...

Слова, способные её остановить, не приходили в голову. Бригитта брезгливо стряхнула мою руку, как прилипший лист, и я отпустила её. В голове по-прежнему было пусто.

Я надеялась, что та, другая я, снова подскажет выход, но в голове была лишь белая пелена. Видимо, это работает только тогда, когда на меня кричит офицер.

— Майор, я пошла.

Если она уйдет, будет беда. Я топталась на месте, готовая снова броситься за ней, когда...

— Веснушчатая.

Майор, сидевший на кровати с бутылкой, окликнул её.

— Слабость этой фанатички — моя. Если ты лишишь меня моей игрушки, я уничтожу и тебя.

Он заткнул ей рот угрозой, что не оставит её в покое, если она расскажет Йохану. Враг помог мне справиться с врагом. Должна ли я быть благодарна?

В любом случае, это хорошо. Теперь, если майор встанет и уйдет мыться, я смогу убрать постель и сбежать. Это было бы счастьем. Но майор не уходил, а пил прямо с утра и бубнил пьяный бред.

— Зачем я буду учить? Чтобы Йохану Леннеру было хорошо?

Так вот почему он вдруг прогнал Бригитту. Не потому, что я отбила у него желание, а потому, что он испугался, что я научусь у неё и применю эти навыки на Йохане.

«А недавно говорил: смотри и учись».

Тогда он думал, что я ни за что на это не пойду.

Майор Фелькнер жалок. Я уже усвоила урок.

Этой ночью я, как обычно, любовалась Йоханом, проверяющим домашние задания за столом, а потом нырнула под стол.

— Что-то уронила?

Йохан, не отрываясь от работы, просто спросил, не глядя вниз. Отлично.

— Осторожно, не ударься голо...

Когда моя рука легла ему между ног, его голос и скрип пера по бумаге резко оборвались.

— ...Лизе? Что ты дела...

Йохан попытался наклониться, но я поспешно остановила его.

— Не смотри. А то я так засмущаюсь, что попытаюсь убежать и ударюсь головой.

Йохан рассмеялся над моей глупой угрозой, но послушался. Услышав снова скрип пера над головой, я расстегнула его брюки.

Видимо, предвкушение сделало свое дело — он уже был наполовину возбужден. Я достала его член и поцеловала горячую головку. Йохан вздрогнул, издал звук, похожий то ли на смешок, то ли на вздох, и продолжил писать.

Несколько движений рукой, пара касаний языком от основания до верхушки — и член стал твердым, как камень, и встал столбом. Тело Йохана было готово.

Теперь дело за мной. Я обильно смочила губы слюной и втянула их внутрь. Я была готова, но от волнения сделала глубокий вдох и выдох, прежде чем взять головку в рот.

— М-м...

Как только я это сделала, сверху донесся сдавленный стон. Обычно он так и реагирует, но сегодня, кажется, острее. Осмелев, я взяла глубже и начала двигать головой, но вскоре столкнулась с проблемой.

«Зубы мешают».

Каждый раз, когда я откидывала голову и член выскальзывал, губы тянулись за ним. Несколько раз я задела его кожу зубами. Оказалось, это сложнее, чем выглядит.

«Надо было потренироваться. Но как такое тренировать?»

Я была серьезна, как на экзамене, но Йохан почему-то тихо посмеивался. Я уж подумала, что он смеется над моей неумелостью, и расстроилась, но тут он сказал:

— Наконец-то моя любимая развратница Лизе вернулась.

Голос его был радостным.

— Видимо, за это время я полюбил даже твою развратную сторону. Я очень скучал по ней.

От радости я чуть не подпрыгнула и не ударилась о столешницу. Йохан сказал, что любит меня, «развратницу Лизе». Он назвал мое имя. Йохан любит не только Дэйну, но и меня.

Значит, теперь я заставлю его любить только меня.

Его слова вдохнули в меня столько энтузиазма, что я была готова на всё. Я собралась и продолжила. Йохан сказал, что рад моему выздоровлению и возвращению к прежней себе, и замолчал. Перо не останавливалось, но дыхание над столом становилось все более неровным и тяжелым.

«Кажется, у меня получается».

То ли от уверенности, то ли от практики, но зубы больше не мешали. Освоившись, я решила попробовать новый трюк. Я захватила губами крайнюю плоть, натянутую на стволе под головкой, и потянула вверх. Добавив к своей коже его собственную, я стимулировала головку. Как это делала Бригитта. Реакция Йохана была мгновенной.

— Ах...

С его губ сорвался стон, и скрип пера прекратился.

Тук.

Перо упало на бумагу.

Др-р-р.

Оно покатилось по столу, грохоча над моей головой, и сорвалось с края. Но большая рука успела поймать его в воздухе, прежде чем оно вонзилось в пол.

— Ха-а, Лизе, что ты, м-м, сегодня, так...

Положив ручку, Йохан сжался. Так же, как сжимаюсь я, пугаясь слишком сильного удовольствия.

«Хорошо, да?»

Спросила я с набитым ртом, и вибрация моего голоса добавила новых ощущений, отчего Йохан простонал еще громче.

— М-м-м...

Издав задушенный стон, он запрокинул голову. Вены на руках, которыми он обхватил лицо, вздулись. Бедра задрожали, мышцы напряглись. Реакция была сильнее, чем когда-либо.

Выходит, раньше я делала это неправильно

Но теперь я справлюсь.

Увлекшись, я забыла об усталости челюсти и онемевшем языке. Я так сильно втянула щеки, что нежная кожа внутри прилипла к его члену, и стала энергично работать губами, натягивая кожу вверх-вниз, и мотать головой.

— Ах, подожди.

Видимо, финиш близко. Старая привычка Йохана дала о себе знать. Каждый раз, когда я ласкала его ртом, в самый ответственный момент он останавливал меня и вынимал член.

Поэтому я еще ни разу не доводила его до конца ртом. Но сегодня я подарю ему невероятное наслаждение, чего бы мне это ни стоило.

— Лизе, м-м, хватит...

Йохан потянулся под стол, чтобы остановить меня. Если он коснется меня, я проиграла. Времени нет.

Я собрала последние силы. Натянула кожу на головку, прошлась языком по кругу, словно проникая внутрь, и лизнула набухшую плоть.

— А, черт...

Йохан выругался так же, как тогда, когда не мог завести машину, и я вздрогнула от неожиданности.

— Ох...

И тут же вздрогнула еще раз, когда горячая жидкость хлынула мне в рот. Семя. Наконец-то я довела его до оргазма ртом! Я была вне себя от радости.

Чмок.

От улыбки мои губы разжались, и член выскользнул. Йохан, поправляя брюки, опустился передо мной на колени. У него был такой вид, словно он совершил смертный грех.

— Прости, прости меня. Скорее выплюни.

Ах да. Стоило мне подумать о жидкости во рту, как я почувствовала вкус.

«Солоновато... и горчит».

Хуже, чем теплое молоко, которое я терпеть не могу. Но ради такого события...

Глоть.

Видимо, он всё видел. Йохан, державший полотенце у моего рта, застыл.

— Лизе...

— Ха-а... Вкус... необычный.

— Это не едят.

— Но... как можно выплюнуть твой первый раз со мной?

— Может, ты будешь так же ценить и молоко?

— Не хочу.

— Ха...

Йохан, потеряв дар речи, замолчал. Он осторожно поднял меня, придерживая за голову, чтобы я не ударилась о стол, и отвел прополоскать рот, не проронив ни слова.

Почему он такой мрачный? Кажется, он злится. Злится на себя за то, что «испачкал» мой рот. Зря. Я сама этого хотела. Когда он вытер мне губы, я обняла его и сказала первой:

— Мне очень понравилось.

Так что не делай такое лицо.

— А тебе? Тебе тоже понравилось?

Лучше, чем с ней?

— В этот момент ты забыл обо всем и чувствовал только меня, правда?

Я буду дарить тебе этот экстаз всю жизнь, только забудь её, пожалуйста.

— Что?

Но вместо ответа Йохан отстранил меня. Это молчаливое действие заставило меня пошатнуться, но он удержал меня за плечи и посмотрел прямо в глаза. Я моргнула в недоумении, а он спросил:

— Лизе, почему я просил остановиться?

У него всегда была причина останавливать меня. Я покачала головой, надеясь услышать объяснение, но услышала...

— Скажи честно.

Допрос.

— Почему ты изменилась? Где и у кого ты этому научилась?

— А...

Я не ожидала такого поворота.

— Говори. Сейчас же.

Я не знала, что Йохан может быть таким пугающим. Мне стало страшно.

Он думает, что я научилась этому у майора Фелькнера. Что я ему изменяю.

— Н-нет. Это...

Но я не могла сказать правду. Он разочаруется во мне. Перестанет любить.

На этот раз та, другая, умная я, не пришла на помощь. Вместо неё меня спасло воспоминание.

— О... Сегодня я помогала фрау Бауэр, и соседки...

Если Йохан лгал ради нашего спокойствия, то и я могу.

— ...Прости.

Но совесть тут же замучила меня, и я извинилась. Йохан, конечно, не понял за что. И не должен был понять.

— Т-ты злишься?

На самом деле он выглядел не злым, а скорее удивленным и все еще немного сомневающимся.

— Я просто хотела порадовать тебя...

— Я не злюсь. Я просто удивлен.

Наконец лицо Йохана смягчилось.

— Лизе, я радуюсь каждому мгновению, когда ты дышишь рядом со мной. Тебе не нужно учиться таким вещам, чтобы порадовать меня.

— Тебе... не понравилось?

— ...Не в этом дело. Я имею в виду, что тебе не нужно так стараться ради меня.

— ...Почему?

Потому что я всего лишь замена той, кого ты любишь? Потому что Дэйна не делает таких вульгарных вещей? Ты хочешь, чтобы я вела себя как она?

Я боялась ответа, но хотела его знать. Йохан, однако, не ответил, лишь посмотрел мне в глаза и беспомощно улыбнулся.

— Твое упрямство не переломить.

Он понял, что я спрашиваю не потому, что не знаю, а потому, что буду делать это, даже если он запретит.

— Если ты так хочешь что-то сделать для меня...

Йохан коснулся уголков моих губ, опущенных вниз.

— Улыбнись мне. Как влюбленная женщина.

Я почувствовала, как губы сами растягиваются в улыбке.

— Это я могу делать всегда. Даже если запретишь.

Всего-то? Это так просто, что даже обидно.

— Я думала, ты заставишь меня пить молоко.

— Я сдался.

В подтверждение своих слов Йохан плюхнулся на стул и протянул мне руку. Я взяла её, и он, как в танце, крутанул меня и усадил к себе на колени.

Он обнял меня, заставив свернуться калачиком. Я уткнулась лицом ему в шею и блаженно вздохнула. В его объятиях было так уютно.

— Йохан...

И подозрительно.

Похоже, он просто хотел меня обездвижить, чтобы я не мешала работать. Но обездвижить тело — не значит заткнуть рот. Я снова отвлекла его от работы.

— Было хорошо или нет?

Йохан покраснел, как яблоко, хотя я даже не уточнила, о чем речь. Мужчина, который вытворяет со мной в постели самые развратные вещи, смущается от простого вопроса. Что непристойного в слове «хорошо»?

— Йохан, ответь.

— Ты знаешь ответ.

— Хочу услышать от тебя.

Йохан издал стон, который вибрацией передался моему лбу, прижатому к его шее.

— Тебе нравится ставить меня в неловкое положение.

— Почему неловкое? Если ты попросишь, я могу целый час рассказывать, как мне было хорошо.

— Расскажи.

— ...А?

— Сейчас.

— Сейчас?

Йохан перестал писать и посмотрел на меня сверху вниз. Мои щеки вспыхнули.

— С-спроси после того, как мы это сделаем.

Когда я забуду стыд.

— Лизе, думаешь, я забуду? Я запомню и обязательно спрошу.

Похоже, ему тоже понравилось меня смущать. Посмеявшись и заставив меня покраснеть ярче тюльпанов на окне, он наконец признался, что было хорошо, так хорошо, что он не смог сдержаться. Я не могла перестать улыбаться.

Чуть не попалась, но добилась своего. Я, как победитель, любующийся медалью, спросила:

— Йохан, ты любишь даже такую развратную Лизе?

— Конечно. Настолько, что хочу любить только тебя и знать только тебя...

Я успокоилась. То ли от облегчения, то ли от тепла его объятий, меня сморил сон. Я уснула на коленях у Йохана, пока он проверял тетради. Поза была неудобной, но сон — самым сладким и крепким с того дня, как ко мне вернулась память.

Потому что в ту ночь я забыла о Дэйне.

***

Мысль о том, что я забыла, была доказательством того, что я не забыла.

Дней через десять мы пошли на свадьбу в фермерскую семью, которую знали еще по Мюленбаху. Невеста была второй дочерью фермера, жених — сержантом из бункера.

Иными словами, половина гостей были военными, поэтому местные неохотно шли на торжество. В церковь пришло довольно много народу, но на пир в доме невесты явилась едва ли половина.

Молодых девушек почти не было. Все понимали: пьяные солдаты начнут приставать.

Командование, чувствуя холодность местных, прислало военную полицию, чтобы предотвратить инциденты. Но даже это не помогло — большинство женщин на свадьбе были замужними дамами с мужьями или пожилыми матронами.

Среди немногих молодых женщин одна умудрилась начать клеиться именно к Йохану.

«Барышня... или уже нет?»

Я видела её в школе. Она была в выпускном классе.

— ...Дядя из города приехал и привез кучу консервов и печенья...

— Правда? Это хорошо.

Она была совсем юной, но от этой юности веяло чем-то, что напоминало Дэйну, и это заставляло меня нервничать. Возможно, это видела не только я.

— Так что не берите обед в понедельник, учитель. Я хочу угостить вас тем, что приготовила сама.

И, как назло, эта ученица явно была влюблена в Йохана. Я сама когда-то была школьницей и помню этот взгляд, которым смотрят на любимого учителя. Я не помнила этого, но чувствовала шестым чувством.

— Рената, спасибо тебе за заботу, но...

Но почему Йохан так нежно ей улыбается? Ты тоже видишь в ней Дэйну?

Я стояла в двух шагах от них, обдирая заусенец на пальце. Когда они оба рассмеялись над чем-то, я не выдержала.

— Йохан.

Я подошла и по-хозяйски взяла его под руку. Одарив ученицу снисходительной улыбкой, я повернулась к Йохану и улыбнулась ему одними глазами.

— Твоя ученица? Познакомь нас.

Йохан посмотрел на меня с подозрением. Почему это я подозрительная? Это ты подозрительный. Я захлопала ресницами, и Йохан сжал губы, сдерживая улыбку.

«...Смеется надо мной?»

Я что, смешно выгляжу? Я проверяла макияж и прическу перед тем, как подойти, всё было идеально. Я даже подрумянила щеки, чтобы выглядеть здоровее и красивее.

...Может, переборщила с румянами и похожа на пьяную? Я запаниковала, но Йохан накрыл мою руку своей.

— Лизе, это Рената Шольц. Моя ученица, я учу её литературе.

— А, вот как.

Значит, я не смешная? Я успокоилась и, вспомнив цель своего вмешательства, поздоровалась:

— Приятно познакомиться, Рената.

Я назвала её по имени, а не «фройляйн Шольц», подчеркивая, что она ребенок, а не женщина. Йохан представил меня:

— Рената, это Лизе Леннер. Моя жена.

— ...Рада знакомству, фрау Леннер.

Радости в её голосе не было. Девушка, помрачневшая с того момента, как я взяла Йохана под руку, смотрела не на меня, а на мою левую руку с обручальным кольцом, которую я специально положила так, чтобы ей было видно. В её глазах читалось крушение надежд. Одно дело знать, что учитель женат, и совсем другое — видеть его жену.

— Рената Шольц... Постой. Кажется, я видела твоё имя на тетрадях, которые Йохан приносил домой.

Услышав, что я видела её сочинения, девушка вспыхнула. Я поспешила её успокоить комплиментом:

— У тебя талант писать. Жаль тратить его в этой глуши.

— С-спасибо.

Лицо девушки просияло. Подбодрив её, я спросила:

— Планируешь после выпуска поехать в город и поступить в университет?

— Пытаюсь уговорить родителей.

— Надеюсь, у тебя получится. Если понадобится наша помощь, обращайся в любое время.

Этим разговором я дала ей понять: она — ученица, которая скоро уедет, а Йохан — учитель, который останется здесь со своей женой. Девушка, кажется, поняла намек, но вот с Йоханом было сложнее. Как заставить его не видеть в ней Дэйну?

Я с тоской посмотрела на него, а Йохан, оглядев гостей в саду, предложил:

— Лизе, давай отойдем в сторонку.

Зачем?

— Невежливо затмевать красотой невесту... Ох, это тоже невежливо. Забудь, что я сказал, Рената. Веселись.

— Да...

Йохан сказал, что я красивая, прямо перед той, кто в него влюблена. Видите? Он без ума от меня. Я расправила плечи и гордо подняла голову.

Я с триумфом последовала за ним, но мой триумф быстро угас. Как только мы оказались за сараем, где никого не было, он поднял мою руку к глазам. Ту самую, где я ободрала заусенец от волнения. Йохан спросил тоном, не терпящим возражений:

— Ревнуешь?

Попалась. Я сжалась.

— Ты подумала, что я смотрю на ученицу как на женщину? Я, твой муж...

— Ты правда не смотрел на неё как на женщину? Клянешься Богом?

— Лизе... Кем ты меня считаешь?

Лицемером, который боится Бога, но прелюбодействует.

Я всё еще люблю Йохана, но больше не могу ему доверять.

Как пятно, которое, однажды заметив, уже не можешь развидеть, так и противоречия в Йохане стали бросаться мне в глаза. Даже сегодня, во время венчальной мессы, вспоминая нашу вторую свадьбу, я увидела его лицемерие.

«Йохан тогда клялся взять в жены меня, Лизе Айнеман. Разве это не значило, что он забыл ту женщину и стал новым человеком, любящим только меня?»

«А на нашей первой свадьбе он произносил имя Дэйны?»

«......»

«Не забывай. Йохан подарил мне кулон Дэйны уже после той свадьбы. Значит, и вторая клятва верности была ложью».

«Выходит, и этой клятве нельзя верить...»

Я спорила сама с собой, и та часть меня, что защищала Йохана, проигрывала.

Теперь я знаю. Йохану нельзя верить.

Но я люблю его, даже не веря ему. Видимо, я действительно люблю его.

— Это не твоя вина.

Я стала лицемеркой, потому что люблю лицемера.

— Она смотрела на тебя...

Как на мужчину, вот я и забеспокоилась. Я хотела сказать это, но осеклась. Я, ревнующая к девушке на десять лет моложе меня, чувствовала себя еще более незрелой, чем она.

— Лизе, она всего лишь школьница, переживающая подростковую влюбленность в учителя. У всех такое бывает.

Йохан защищал её, и я поняла, что он думает так же, как и я. Что я веду себя как ребенок. Мне захотелось заплакать.

— Но перед ней ты вела себя очень по-взрослому. Я даже подумал, что прежняя ты вернулась.

— Правда?

— А почему передо мной ты снова стала ребенком?

— ...Правда?

Видя, что я вот-вот расплачусь, Йохан беспомощно улыбнулся.

— Это значит, что мне это нравится. Мне нравится, что ты полагаешься на меня.

— Тебе правда нравится даже такая я?

Я снова переспросила, не веря ему.

— Ты любишь даже ревнивую Лизе?

— Люблю. Безумно.

Вместо того чтобы устыдиться своей ревности, я просияла. Йохан тяжело вздохнул.

— Жена грешит ревностью, а я вместо того, чтобы остановить её, тешу свою гордыню. Мы оба грешники.

— Значит, мы вместе пойдем в ад? Хорошо.

— ...Тебе нравится ад?

— Там мы будем вместе даже после смерти.

Улыбка Йохана стала грустной. Даже в шутку слова об аде звучали печально. Но ведь он сам часто говорил о том, что мы вместе упадем в ад, когда мы были в постели.

Йохан знает. Он знает, что обречен на ад. Как прелюбодей. Чтобы быть с ним и после смерти, я тоже должна быть грешницей.

Если бы глупость любви к обманщику считалась грехом.

К греху ревности я добавила грех похоти, позволив ему долго и глубоко целовать меня за сараем. Поправив смазанную помаду, я взяла Йохана за руку, когда он предложил вернуться к гостям.

— Ты же сказал, что мне нужно прятаться, чтобы не затмевать невесту.

Я послушно пошла за ним, но притворилась обиженной.

— Ты просто хотел меня утешить, да? А я поверила, что ты говоришь искренне.

— А почему ты думаешь, что я был не искренен?

Йохан надвинул мне шляпку на глаза, словно пытаясь спрятать мое лицо. Но это не могло скрыть мою довольную улыбку.

— Это тебе нужно прятаться, чтобы не затмить жениха.

Мы говорили о том, что нужно прятаться, но на самом деле смешались с толпой, наблюдая за свадебными обрядами и поздравляя молодых.

Но вскоре нам действительно пришлось спрятаться. Появился незваный гость.

— ...Майор Фелькнер?

Солнце уже село, и банкет переместился в амбар из-за правил затемнения. Когда все расселись за столы, ожидая тостов и угощения, дверь амбара открылась.

«Майор Фелькнер?»

Не я одна узнала офицера в форме, неспешно вошедшего под стук каблуков. Жених, сидевший за столом новобрачных, вскочил, отдал честь и бросился навстречу.

— Господин майор, какая честь!

Они пригласили майора? Жених не был его прямым подчиненным, служил в другом подразделении и был всего лишь сержантом, так что я и подумать не могла, что майор Фелькнер удостоит свадьбу своим присутствием. Знай я заранее, не пришла бы.

— Прошу прощения, что не пригласил вас, не хотел беспокоить такого занятого человека.

Но я не ошиблась. Майор был незваным гостем. Неудивительно, что и жених, и другие военные выглядели озадаченными. Может, они вообще не знакомы.

— Ничего страшного, не обращайте на меня внимания, веселитесь.

Человек, которого Бог явно слепил из грубости и бесстыдства, вел себя так, словно был хозяином вечеринки. Он встал посреди амбара и медленно огляделся. Его взгляд остановился, встретившись с моим.

Он искал меня. Он пришел, потому что я здесь.

Как только я это поняла, страх охватил меня.

«Что, если он подойдет? Если заговорит со мной или с Йоханом? А если расскажет, что я бываю в его спальне?»

Кажется, он понял, зачем пришел на свадьбу, куда его не звали. От одной этой мысли у меня вспотели ладони, а когда люди стали переводить взгляд с него на меня, я занервничала еще больше.

«Я... я не имею с ним ничего общего. Вы же знаете».

Бригитта, продававшаяся майору, разбогатела, а я по-прежнему бедна. Благодаря этому слухи о том, что я спала с майором или была его любовницей, наконец-то стали считаться полной чушью.

Но если майор найдет меня в этой толпе и обратит на меня внимание, сплетни могут вспыхнуть с новой силой. И все же я не могла отвести взгляд или отвернуться. Даже малейшее бессмысленное движение могло быть истолковано превратно.

Я лишь изобразила на лице недоумение — мол, не понимаю, почему он на меня смотрит, — и начала оглядываться по сторонам. Но почему Йохан тоже смотрит на меня, как и все остальные?

— Господин майор, прошу сюда.

К счастью, майор не пошел ко мне. Он последовал за женихом к столу, где сидели офицеры и сержанты. Капитан, занимавший почетное место, попытался уступить его, но майор покачал головой и жестом велел подвинуться лейтенанту, сидевшему напротив. Место было далеко, но по диагонали от меня. Он еще раз подтвердил, что его цель — я.

Но почему он выбрал людное место для шантажа?

В голову лезли дурные мысли. Потому что здесь много свидетелей, и я не смогу сбежать? Это была самая безобидная причина, и я молилась, чтобы она была единственной. Ситуация была удручающей.

Если я сейчас встану, когда все сидят, все взгляды устремятся на меня.

Никто не будет гадать, почему я ушла, не дождавшись тостов и еды. Все сразу подумают на майора.

— Если уйдем сейчас, это вызовет подозрения. Давай дождемся конца ужина.

Йохан, не зная цели майора, тоже понял, что тот пришел по мою душу. Я с трудом сдерживала желание снова начать грызть заусенцы и ждала, когда принесут еду.

Настало время тостов. Обычно в это время близкие друзья и родственники говорят короткие пожелания и поднимают бокалы. Но тут встал майор, у которого явно не было ни приглашения, ни дружбы с молодыми.

— Сержант... и фрау.

Майор вежливо поднял бокал за смущенных жениха и невесту, но не назвал их по фамилии, ограничившись званиями.

— Вы можете подумать, что у неженатого холостяка нет права давать советы, но я много наблюдал за супружескими парами, так что опыт имеется. И, опираясь на него, я хочу поделиться секретом, как избежать краха брака.

Зачем говорить о крахе на свадьбе?

— Это доверие.

Пока майор излагал прописные истины в своей грубоватой манере, лица военных за его столом вытянулись. Некоторые неловко отводили глаза. Двое рядовых за соседним столом перешептывались, косясь на майора.

«Что он несет?»

Майор то ли не замечал шепотков, то ли ему было плевать, и продолжал свою непрошеную речь.

— Вступая в брак, мужчина и женщина клянутся быть верными друг другу. Но верность — это не только отсутствие измен.

Майор, смотревший прямо перед собой, вдруг перевел взгляд на меня.

— Это еще и отсутствие обмана.

И тогда я поняла. Этот тост был угрозой мне.

— ...Если муж, зная, что жена что-то потеряла, не помогает ей это найти, значит, он любит себя больше, чем её. Сомнительно, любит ли он её вообще.

...Это не мне угроза?

— Сомнительно, можно ли вообще назвать такого человека мужем. Он просто поймал несчастную женщину, надел на неё ярмо брака и эксплуатирует, как скот.

Проповедь становилась всё более странной. Гостям полагалось всего по бокалу вина, неужели он успел напиться? Или пришел уже пьяным? Наговорив бессвязной чуши, смысла которой никто не понял, майор наконец отвел от меня взгляд.

— Видел недавно плохой пример, вот и разволновался. В любом случае, желаю вам избежать подобного. Я принес выпивку в качестве подарка, надеюсь, это искупит мою грубость.

Закончив речь, майор указал на десяток ящиков, сложенных у входа в амбар его подчиненными. Услышав про алкоголь, солдаты радостно застучали по столам. Местные жители не проявили особого энтузиазма, а военные полицейские, присланные следить за порядком, обменялись обеспокоенными взглядами.

Благодаря щедрому подарку все забыли о странном поведении и речах майора и принялись за еду и выпивку. Но я не могла забыть и наслаждаться праздником.

Еда не лезла в горло, хотелось только одного — поскорее уйти. Но встать из-за стола можно было только тогда, когда начнут расходиться другие, так что пришлось сидеть.

— Лизе, поешь еще.

— Я ем.

— Невкусно? Ольга готовит просто божественно.

— Очень вкусно. Просто ем медленно, чтобы насладиться вкусом.

— Эй, так остынет же.

Я ковырялась в тарелке, перешептывалась с Йоханом и болтала с соседями. Но нет-нет да и поглядывала в сторону майора. И каждый раз наши взгляды встречались.

«Ублюдок».

Один раз он даже поднял бокал и улыбнулся мне, словно мы старые знакомые. Я сделала вид, что не заметила, и не отреагировала, чтобы избежать подозрений.

Вскоре тарелки опустели, и люди начали вставать. Настало время, когда наш уход не будет выглядеть странно.

— Я пойду узнаю, можно ли поймать попутную повозку до дома. На улице холодно и темно, подожди здесь.

Йохан, видимо, решил, что оставить меня здесь, на людях, безопаснее, и встал один. Он шепнул мне на ухо:

— Думаю, нам пора уезжать из этой деревни.

Мне все еще было жаль и страшно, но я не стала возражать, как раньше. Йохан вышел. Я старалась поддерживать разговор с соседями, но все мои мысли были о двери, за которой он скрылся.

«Скорее бы вернулся».

В амбаре зазвучали нестройные звуки настраиваемых инструментов. Местные старички, всегда вызывавшиеся играть на праздниках, готовились к танцам.

Апрельские ночи холодные, но в танце согреваешься. Обычно танцевали на улице при свете факелов, но из-за затемнения пришлось ютиться в амбаре.

Но такие вечера с музыкой, танцами и вином теперь редкость. Все с нетерпением смотрели на музыкантов и потихоньку вставали со своих мест.

«Я так надеялась потанцевать сегодня с Йоханом... Если бы не этот бешеный пес... Ох...»

Я взглянула на другой конец амбара, о котором на миг забыла, и похолодела. Майор шел прямо ко мне. Глядя мне в глаза.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 180 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

«Он идет ко мне. Теперь он собирается мне угрожать.»

Поняв это, я резко отвернулась и встала.

— Мне нужно найти Йохана.

Бросив это оправдание болтавшим со мной людям, я направилась к ближайшей двери. Не слишком быстро, чтобы это не выглядело как бегство, но достаточно резво, чтобы меня не схватили. Я благополучно добралась до двери и уже взялась за ручку, когда...

Бах.

Появившаяся над моей головой рука толкнула дверь, закрывая её обратно. Майор, стоя у меня за спиной, тихо спросил так, чтобы слышала только я:

— Если ты будешь убегать от меня, не покажется ли это странным?

Из-за него я и так уже выглядела странно. Если я силой открою дверь и выйду, подозрения не исчезнут, а если майор последует за мной и мы вместе исчезнем снаружи, это неминуемо приведет к скандалу. У меня не было выбора, кроме как повернуться к нему лицом.

— Фрау Леннер, виделись утром в моей спальне, а теперь вот снова встретились.

Я пропустила мимо ушей, что он там бормотал. Потому что взгляды окружающих уже начали устремляться на меня. Я прошептала голосом, полным колючек:

— Пожалуйста, не делайте вид, что мы знакомы, на людях.

Но майору было плевать на чужие взгляды. Более того, он громко рассмеялся над моими словами:

— Ты так говоришь, будто у нас тайная интрижка.

Сказав эту ужасную вещь, он удовлетворенно вздохнул и произнес мое имя, словно смакуя его:

— Лизе.

Только имя. Нежно, как зовут любовницу. Меня передернуло.

— Раз я в одежде, сейчас я выгляжу вполне по-человечески, не так ли?

Значит, он знал, что обычно ведет себя как зверь. Знал, но все равно не стеснялся расхаживать передо мной голым. Этот человек действительно безнадежен.

— Лизе, м? Посмотри. Я ведь ради тебя нарядился. Знал, что ты придешь при параде, и не мог позволить себе явиться в своем обычном виде.

Лучше бы пришел как обычно, голым. Тогда бы все увидели, какой он псих.

— Смотри внимательно.

Майор щелкнул пальцами прямо перед моим лицом, заставляя поднять опущенную голову.

— Пока я не прикоснулся к твоему телу на глазах у всех.

Он говорил, чтобы я оценила его форму, но на самом деле требовал смотреть ему в глаза. Чтобы не давать ему повода выкинуть еще что-нибудь странное на публике, я подняла голову и встретилась с ним взглядом. И тут майор выдал:

— Видеть тебя здесь, с мужем, на людях... это чертовски возбуждает. Чувствую себя твоим любовником.

Это было похоже на чтение вслух дешевого бульварного романа.

— Как насчет того, чтобы мы вышли и исчезли в темноте? Пока твой муж будет рыскать по всей ферме в поисках тебя, я прижму тебя к стене за амбаром и буду трахать. Лизе, Лизе... Каждый раз, слыша, как он тебя зовет, ты будешь вздрагивать от страха, что нас поймают, и сжимать мой член еще сильнее. Ха, это было бы потрясающе, а?

Йохан, приходи скорее.

— В этот момент я не сдержусь и кончу, а ты будешь плакать, боясь, что я кончил внутрь. Я немного утешу тебя, а потом мы вернемся по отдельности, как ни в чем не бывало. Твой жалкий муженек, ничего не подозревая, поцелует тебя в губы, которые только что сосали мой член. Получается, он тоже отсосет мне?

Йохан? Мерзость!

Йохан, приходи скорее. Пока я не выхватила пистолет у него с пояса и не выстрелила в этот грязный рот, оскорбивший тебя, или не зарубила его топором, висящим у двери, приходи скорее.

Пытаясь сбежать через ближайшую дверь, я по ошибке оказалась не там, где вышел Йохан. Я вытянула шею и безотрывно смотрела на дверь в противоположном конце амбара, надеясь увидеть его, как только он вернется. Но вдруг с совершенно неожиданной стороны кто-то торопливо подошел ко мне и позвал:

— Лизе. Лизе.

Это был дедушка со скрипкой.

— У меня к тебе срочная просьба.

Как только старик вклинился между мной и майором, грязный рот офицера захлопнулся. Майор посмотрел на незваного гостя с недовольством, но дедушка, словно не замечая этого, затараторил:

— Я вчера, видать, перестарался с прополкой. Пальцы распухли и ноют, сил нет. Сыграй на скрипке вместо меня, будь добра.

— Что?

Я растерялась от столь неожиданной просьбы, но старик уже сунул мне скрипку в руки и попытался потянуть за рукав. Он обычно так себя не вел. Еще раз удивившись, я с опозданием поняла:

«Он пытается мне помочь.»

Он увидел мое замешательство даже издалека, где сидели музыканты. Старик придумал хитрость. Если я сяду среди музыкантов, то буду в окружении людей, да и приставать с разговорами к играющему человеку будет затруднительно.

В проявлении рыцарства, спасающего даму в беде, сыграла роль и фамилия дедушки — Циммерман. Покойный муж Бригитты был его племянником.

Семья Циммерман ненавидела майора Фелькнера. Хоть он и не посылал их старшего сына на смерть лично, он помогал Бригитте, с которой у них и так были плохие отношения, не только жить припеваючи, но и творить бесчинства в этой глуши. То, что Бригитта не продавала товары Циммерманам, было лишь одной из её многочисленных выходок.

«И у этого типа, что спутался с девкой, погубившей мужа, еще язык поворачивается такое говорить?»

Немного раньше, когда майор произносил тост, дедушка, сидевший через два места от меня, пробормотал ругательство. Жители за нашим столом тогда начали откашливаться или ронять вилки, создавая шум, чтобы майор не услышал. Теперь старик, которому мы тогда помогли, помогал мне.

Я была благодарна, но и немного озадачена. Если я пойду с ним, мне действительно придется играть на скрипке, пока не вернется Йохан.

«Йохан ведь запрещал мне...»

Но почему он запрещал?

Раньше я подчинялась беспрекословно, не спрашивая причин, но теперь, потеряв доверие к Йохану, я усомнилась, стоит ли продолжать это делать.

Не знаю. Йохана, который мог бы ответить, здесь нет, а этот старик — единственный, кто может спасти меня от прилипчивого майора. Решив сначала уйти с ним и отделаться от Фелькнера, я послушно шагнула вперед, но майор вытянул руку, преграждая мне путь.

— Лизе Айнеман, ты умеешь играть на скрипке?

Отрицать сейчас не было смысла, и я кивнула.

— Тогда сыграй.

— А...

Я растерялась, не ожидая такого поворота.

— Что здесь происходит?

Мой настоящий спаситель появился как раз вовремя. Йохан, возникший сзади, обвил мою талию рукой, притянув к себе, и спросил майора о цели разговора. Его взгляд, обращенный на мужчину, пристававшего к его жене, был спокоен, как всегда, но в нем читался ледяной холод, несравнимый с обычным.

— А, герр Леннер. Давно не виделись. Услышал, что ваша жена умеет играть на скрипке, и захотел послушать.

Йохан перевел взгляд на меня, безмолвно спрашивая, говорила ли я такое. Я глазами указала на затылок старика, который, как только Йохан вернулся, забрал скрипку и тихо исчез. Судя по вопросу Йохана, у него действительно была причина запрещать мне играть, но следующие его слова снова сбили меня с толку.

— Я тоже умею играть на скрипке.

Йохан умеет играть? Майор удивился не меньше меня.

— К сожалению, Лизе забыла все ноты и не может сыграть ни одной мелодии целиком, но я помню несколько. Если хотите послушать, я сыграю вам в любое время. Однако сегодня, к сожалению, это вряд ли возможно. Всего доброго.

Йохан, обнимая меня, собрался уходить, но майор ухмыльнулся.

— Убегаете? Есть причина?

— Моей жене нездоровится, мы просто хотим вернуться домой пораньше.

— Понимаю. Меня тоже беспокоит, что Лизе с каждым днем все больше худеет.

Слышать о беспокойстве от того, кто больше всех желал, чтобы я иссохла, было смешно. Но еще невыносимее было то, как он нежно и фамильярно назвал меня «Лизе», словно я его любовница. Что, если Йохан поймет это неправильно?..

— К тому же она недавно тяжело болела. Знали бы вы, как почернело мое сердце и даже манжеты от переживаний за вашу супругу.

Сердце ухнуло вниз. Этот подлец одной фразой заставил Йохана думать, что майор питает ко мне чувства, а мне пригрозил, что в любой момент может раскрыть Йохану, что я бываю в его спальне.

— Что болит у Лизе сегодня? Я немедленно вызову врача из бункера.

— В этом нет необходимости, все не так серьезно.

Майор, уже поднявший руку, чтобы подозвать подчиненного, ухмыльнулся в ответ на отказ Йохана. Причина его ухмылки была мне непонятна.

— Странно. Лизе, которая якобы так больна и слаба для вечеринки, только что вполне бодро болтала со мной. И убегала она довольно резво.

— Майор Фелькнер.

Йохан, сверливший майора холодным взглядом, заговорил, словно его терпение лопнуло, но майор опередил его.

— Если есть что сказать, давай присядем. У меня тоже найдется пара слов. Разговор может затянуться.

Майор кивнул на свое место в противоположном конце амбара. Йохан, не переставая сверлить майора холодным взглядом, ответил:

— Хорошо.

...Что?

Йохан принял предложение майора. Я была ошеломлена, ведь думала, что он потратит время на поиск предлога для отказа, так как предложение было явно неуместным и подозрительным.

Почему?

Йохан почти не сталкивался с майором лично, поэтому наверняка принял предложение, не зная, какой тот псих. Неужели ему стало настолько интересно, о чем хочет поговорить майор, что он передумал уходить?

«Постой. Есть, о чем поговорить?»

Из-за потока непристойностей, которыми поливал меня майор, у меня помутилось в голове, и только сейчас до меня дошло. Целью этого человека была не я, а Йохан. Он удерживал меня ровно до тех пор, пока Йохан не придет меня спасать.

Он всё-таки собирается рассказать, что я бываю в его спальне.

В панике я схватила Йохана, который уже собирался последовать за майором.

— Нельзя ли поговорить в другой раз? Йохан, у меня кружится голова.

Двое мужчин обернулись ко мне. С совершенно разными взглядами. Только что я чувствовала, как вся кровь отлила от тела, так что играть предобморочное состояние не пришлось. Точнее, под этим пронизывающим взглядом, который, казалось, пытался выискать ложь, я действительно почувствовала, что вот-вот упаду в обморок, так что это перестало быть ложью.

Йохан, хоть и видел, что я лгу, чтобы избежать разговора, подыграл мне, но тут же посмотрел с искренней тревогой и жалостливо погладил мой лоб. Он повернулся к майору, собираясь заговорить. Наверняка, чтобы отменить разговор и сказать, что мы идем домой.

— Раз к моей жене у вас дела нет, я отправлю ее домой.

— Валяй.

Меня одну? Я вцепилась в Йохана.

— Нет.

Как я могу уйти, не зная, что майор наплетет тебе?

— Я ни за что не уйду без тебя.

Майор ухмыльнулся, видя, как быстро я переменила решение.

— Я буду всячески воздерживаться от историй, из-за которых Лизе пришлось бы притворяться, что она падает в обморок.

Он уколол меня тем, что видит меня насквозь.

В итоге мы сели за стол к военным, напротив майора. Сержант, самый младший по званию за этим столом, налил две кружки пива из бочонка, стоящего рядом. Майор взглядом предложил Йохану выпить и высоко поднял свой бокал.

— Герр Леннер, вы, должно быть, знаете, как многим я обязан вашей супруге. За то, что одалживаете жену...

На этом месте майор резко оборвал фразу, изобразив на лице выражение, будто сболтнул лишнее. Он явно сделал это намеренно, чтобы оскорбить нас.

Майор, словно его оговорка была нестерпимо смешной, схватился за живот и захихикал. Глядя на него, офицеры вокруг тоже разразились сдерживаемым смехом. Я с замиранием сердца смотрела, как Йохан молча сверлит майора взглядом, сжимая кулак под столом.

— Ха... Вот же, что я несу? Видимо, уже пьян. Я имел в виду руки жены! Я благодарен за ваше великодушие, с которым вы позволяете одалживать её рабочие руки.

Майор чокнулся своим бокалом о бокал Йохана, к которому тот даже не притронулся, и осушил его залпом. Я, как и Йохан, уставилась на майора, тайком сжимая кулаки. Ладони стали влажными от холодного пота.

«Я буду всячески воздерживаться от историй, из-за которых Лизе пришлось бы притворяться, что она падает в обморок.»

Майор обещал не говорить о том, что я прихожу в его спальню. Нет. Он сказал, что будет воздерживаться. Обещание было туманным, и майор уже начал туманно его нарушать.

— В качестве благодарности я могу показать Лизе военному врачу из бункера. Как вам такое? В последнее время она заметно исхудала и выглядит потерянной, меня это беспокоит. Вдруг фундаментальная проблема здесь...

Майор постучал пальцем по своему виску, в руке у него дымилась сигарета.

— Вдруг там что-то серьезное.

Я думала, он издевается, намекая, что я дура или сумасшедшая, но майор неожиданно продолжил с серьезным видом:

— Среди высокопоставленных чиновников и их семей тоже встречаются люди с проблемами в этой области. Поэтому, как ни удивительно, среди врачей бункера есть авторитетный специалист по неврологии. Он сможет как следует осмотреть Лизе. Ах да, разумеется, бесплатно.

— Благодарю за предложение, но в этом нет необходимости.

Йохан, молча слушавший его, отрезал наотрез. Я тоже считала, что врач мне не нужен, но было неожиданно, что Йохан думает так же. Ведь совсем недавно он сам пытался найти врача.

— Нет необходимости? Авторитетный невролог мог бы помочь вернуть утраченные воспоминания, но даже так — нет необходимости?

— Воспоминания...

— А, так поэтому нет необходимости?

Майор высказал Йохану то же подозрение, которым всегда изводил меня. Йохан, склонив голову набок, словно не понимая, о чем речь, спокойно выдержал пристальный взгляд офицера и ответил:

— Я, разумеется, всей душой желаю, чтобы моя жена вернула память, но нет такого врача, который мог бы это гарантировать.

— Кто знает, всякое бывает.

Судя по неоднозначному ответу майора, то, что врач из бункера может вернуть мне память, было лишь его предположением.

— Для Лизе важнее будущее, которое у нее будет, чем прошлое, которое она потеряла. Надежда на невозможное — это отчаяние. Я не хочу, чтобы моя жена страдала.

— Йохан, но все же...

В разговор вмешался господин Келер, староста деревни Мюленбах, который подсел за этот стол — то ли из любопытства, то ли желая нам помочь.

— Разве это не редкий шанс? Раз уж господин майор предлагает, почему бы не показать Лизе врачу? Она и правда выглядит очень больной в последнее время...

— Это не болезнь.

— Да? А это значит...

Глаза господина Келера, устремленные на меня, округлились.

— То-то я смотрю, ты в последнее время бережешь Лизе и носишься с ней как с ребенком! Так вот в чем причина!

Он громко рассмеялся и протянул Йохану руку для рукопожатия.

— Поздравляю вас обоих. Новая жизнь — это повод для радости даже в тяжелые времена.

Господин Келер ошибочно решил, что я беременна.

— Дело не в этом.

Йохан с виноватой улыбкой покачал головой.

— Она просто никак не может избавиться от страха перед воздушными налетами.

— А... Налеты... Это можно понять.

Бомбежки беспокоили не только меня. Лица всех, от господина Келера до солдат, помрачнели в едином порыве, и только майор фыркнул. Кстати говоря, майор знал истинную причину моего безумного поведения, пусть и в искаженном виде.

Если он расскажет, будет катастрофа.

Йохан поймет всё правильно. Этого нельзя допустить. Ради нашего мирного брака я буду до конца притворяться, что не вернула память.

Нужно просто терпеть. Терпеть я умею. Я не хочу, чтобы Йохан узнал о моем спектакле и наш брак превратился в шаткую игру двух актеров.

Однако Йохан, словно почуяв неладное, продолжал пристально смотреть на майора. Майор снова ухмыльнулся и вмешался в разговор других солдат, обсуждавших, как недавно вражеская авиация ошиблась с координатами бункера и разбомбила пустое место. Только тогда я смогла наконец выдохнуть.

— ...Сначала он и мыши поймать не мог, а через полгода превратился в мясника.

Разговор, начавшийся с авианалетов, перетекал с темы на тему и в конце концов дошел до кошмаров, пережитых каждым на поле боя.

— У меня аж поджилки тряслись. Мы всерьез думали, не пристрелить ли его по-тихому, как командиры, пока он не развернул ствол на нас. Он настолько свихнулся, что...

Один лейтенант рассказывал о зверствах, которые творил рядовой из его подчинения.

— Он искрошил человека, как кусок мяса, превратил в фарш, так что даже формы было не разобрать...

Я сидела, оцепенев, когда Йохан вдруг закрыл мне уши ладонями. И тут же выразил протест лейтенанту, рассказывавшему кровавые подробности:

— Я бы попросил воздержаться от таких речей в присутствии леди.

Йохан не сказал ничего предосудительного, но лейтенанту это не понравилось, и он фыркнул:

— Кажется, вы сами побледнели сильнее, чем леди?

Это даже не было поводом для ссоры, но офицеры, словно ища, к чему придраться, начали задирать Йохана.

— Судя по вашей речи, вы из благородной семьи, но, похоже, ужасов войны еще не видали?

В их подозрительных взглядах читалась уверенность в том, что он откупился от армии. Это было незаконно. Если вскроется, его тут же отправят на фронт. Я наконец открыла рот, молчавший до сих пор.

— Йохан тоже был призван.

Я сказала это так, словно помнила, но на самом деле лишь повторила то, что слышала.

— Тогда почему вы здесь? Выглядите вполне здоровым.

— Не обязательно потерять конечности, чтобы демобилизоваться. Я был комиссован по болезни из-за туберкулеза.

— Туберкулез?

Лейтенант, все еще сверля Йохана недоверчивым взглядом, спросил:

— Доказательства есть?

— Это...

Прежде чем Йохан успел ответить, в разговор вмешался господин Келер, встав на его защиту:

— Я лично проверял документы, когда чета Леннеров только приехала в нашу деревню и регистрировалась. У него было свидетельство об увольнении, выданное армией.

Острые взгляды, которыми до этого одаривали Йохана, как уклониста, вмиг смягчились.

— В общем, этот новобранец потом...

Лейтенант продолжил свой рассказ, но майор, не сводивший пронзительного взгляда с Йохана, достал сигарету из пачки и предложил ему:

— Закури.

Он что, собирается лично прикурить тому, кого всегда презирал? Протягивает сигарету, а другой рукой уже щелкает зажигалкой.

— Йохан не курит.

Йохан попытался поднять руку из-под стола, но я опередила его и преградила путь. Майор перевел на меня острый взгляд. Почему-то он казался недовольным.

— Разве мужчина, который не курит, — мужчина? К тому же отказываться, когда предлагаю я, — невежливо.

Майор настаивал, мешая провокацию с угрозой, и тогда я твердо произнесла то, что пришло мне в голову, еще когда он впервые протянул сигарету:

— Людям, переболевшим туберкулезом, нельзя курить. Это может спровоцировать рецидив.

Это наверняка были знания из времен, когда я работала медсестрой. Йохан этого не знал? Его рука, тянувшаяся за сигаретой под столом, снова опустилась на бедро. Он так бережет меня, а к себе столь равнодушен. Типичный Йохан.

— У Йохана Леннера очень хорошая жена.

Но почему майор сказал это с таким выражением, что непонятно, всерьез он или издевается, и посмотрел на меня еще более холодным и недовольным взглядом? Подумаешь, какая-то сигарета.

— Как ты заразился туберкулезом?

— Жил в одной казарме с новобранцем, который не знал, что болен.

— Хм... Обычное дело.

Майор сунул в зубы сигарету, которую предлагал Йохану, прикурил, пробормотал что-то себе под нос и спросил:

— Что за часть?

Йохан не ответил сразу. Он пронзительно посмотрел на майора и спросил в ответ:

— Если я скажу, вы удалите записи о моей службе в этой части?

В этот момент болтовня вокруг резко стихла. Над столом, где двое мужчин сверлили друг друга взглядами, повисла тяжелая, гнетущая тишина фронта за секунду до первого выстрела.

— Ха...

Первым нарушил эту взрывоопасную тишину майор.

— Записи большинства воинских частей уже утеряны или уничтожены, их не осталось. Это значит, мне не нужно утруждаться, а ты можешь назвать любую часть. Проверить это чертовски сложно. Ну что, теперь жалеешь? Надо было называть любую.

— Похоже, вы все еще сомневаетесь, но я не уклонист.

Майор ухмыльнулся, а затем его лицо страшно исказилось, и он потребовал с угрозой:

— Я сказал, назови часть.

Так вот о чем он хотел поговорить? Допросить? Превратить добропорядочного гражданина в преступника без всяких доказательств — вот о чем он хотел поговорить?

Я думала, он будет угрожать мне, а он угрожает Йохану. Гнев застил глаза, страх отступил, и я уже собиралась возразить, когда Йохан крепче обнял меня за талию и притянул к себе. Я вздрогнула от неожиданности, а Йохан заговорил первым:

— Номер части? Могу назвать. Написать? Могу написать.

Его тон, непривычно сердитый для всегда мягкого Йохана, снова заставил меня вздрогнуть.

— Но я не делаю этого не потому, что мне есть что скрывать, а потому, что цель спрашивающего нечиста.

— Да? И какая же, по-твоему, у меня нечистая цель?

— Уклонист я или нет — неважно, вы пытаетесь повесить на меня ложное обвинение, сделать преступником, чтобы моя жена стала той самой незамужней женщиной, которой вы так страстно желаете.

Я была ошеломлена тем, что Йохан вынес на всеобщее обозрение то, о чем мы шептались только между собой. Но сам Йохан выглядел совершенно спокойным. Словно он ждал момента, чтобы сказать это.

— Я? Из-за какой-то одной бабы?

Майор расхохотался, будто услышал нелепую клевету, и огляделся по сторонам. Он искал, кто бы посмеялся над Йоханом вместе с ним, но офицеры, которые должны были быть на его стороне, отводили глаза или делали вид, что не слышат.

— Для «какой-то одной бабы» вы слишком сильно жаждете мою жену.

Никто не покидал это неловкое сборище — видимо, всем было интересно, чем закончится разговор. Мне же было не интересно, а страшно, и я хотела уйти отсюда больше всех.

Неужели у Йохана есть какой-то план, раз он решил открыто противостоять офицеру? Он не импульсивный человек, значит, у него есть расчет, но этот расчет может оказаться ошибочным.

Йохан — честный человек и, наверное, верит, что откровенный разговор поможет. Но майор далек от честности. Йохан никогда не имел дела с майором и просто не знает его.

Под столом я нервно теребила заусенец, когда рука Йохана накрыла мою и переплела пальцы с моими.

— Сейчас опасное время для бессильных, владеющих чем-то ценным. Но даже если моей жизни будет угрожать опасность, я не отдам свою жену.

Йохан. Хватит.

Я сжала его руку так сильно, что мне самой стало больно. Но Йохан не останавливался.

— Если вы хотите Лизе, то должны пытаться завоевать ее сердце, а не отнять жизнь у ее мужа. Честно и справедливо. Конечно, я понимаю, что вы прибегаете к подлым методам, потому что не уверены в победе честным путем.

Сказать такое офицеру...

Майор смотрел на Йохана с выражением крайнего изумления, но в то же время с любопытством — как далеко тот зайдет. Что он сделает, когда Йохан закончит говорить?

Побледнев, я оглядела солдат за нашим столом и удивилась. Еще недавно, когда Йохан просил не рассказывать жестоких историй, они все как один набросились на него. А сейчас, когда Йохан загнал в угол старшего по званию, они делали вид, что это их не касается. Один офицер, встретившись со мной взглядом, даже послал мне сочувственный взор, горько усмехнулся и отвернулся.

«Они что, не на стороне майора?»

Но мысль о странной атмосфере тут же вылетела из головы. Потому что следующие слова Йохана поразили меня до глубины души.

— Я знаю, что ваш тост тоже был направлен против меня.

...Тост майора был направлен против Йохана?

— Сначала вы настраивали Лизе против меня, говоря, что я не хочу возвращать ей память, потому что мне есть что скрывать, а теперь клевещете на меня перед людьми.

Так вот о ком это было?

«...Если муж не возвращает жене утраченное, значит, он любит себя больше, чем жену. Сомнительно, любит ли он ее вообще.»

Нет. Йохан не хотел возвращать мне память, потому что любил меня. Потому что эти воспоминания — яд для наших отношений.

Но я все-таки нашла их сама.

«А правда ли он не возвращал мне память из любви ко мне? Даже если он не хотел меня терять, он не хотел терять ту меня, что похожа на Дэйну, а значит — в конечном счете Дэйну. А если он и любит меня, то это все равно...»

Я сама выпила этот яд.

«Нет. Йохан сказал, что любит и Лизе.»

Сказал мужчина, который только что солгал так убедительно.

«Вы настраивали Лизе против меня, говоря, что я не хочу возвращать ей память, потому что мне есть что скрывать...»

Йохан, но ведь ты действительно не хочешь возвращать мне память, потому что тебе есть что скрывать.

Лгать майору — это естественно и правильно. Мое разочарование в Йохане сейчас вызвано тем, что я своими глазами увидела, насколько хорошо он умеет лгать.

— Начали с того, что сеяли раздор, перешли к клевете, а теперь дошли до абсурдных утверждений, что я не муж Лизе.

Ах, точно, майор говорил и такое.

«Сомнительно, муж ли он вообще. Просто поймал несчастную женщину, надел на нее ярмо брака и эксплуатирует, как скотину.»

Йохан — мой муж, но...

Я невольно начала крутить кольцо на левой руке.

Муж-то он муж, но женился он не по любви ко мне. А чтобы сделать из меня Дэйну...

«Надел ярмо брака и эксплуатирует, как скотину.»

Н-нет. Йохан не эксплуатирует меня. Нет. Нет. Нет.

Я сплю с Йоханом, потому что мне это нравится. Я рядом с ним, потому что мне это нравится. Я знаю всё, но хочу Йохана и остаюсь с ним, значит... он меня не использует... так ведь?

Мое сердце никак не могло победить разум. Любовь чувствуют, а не понимают. Поэтому каждый раз, когда я открываю ослепленные любовью глаза и пытаюсь понять Йохана разумом, я терплю сокрушительное поражение.

И чем дальше, тем больнее становится от осознания, сжимающего сердце.

Как бы я ни старалась стереть Дэйну из сердца Йохана, даже если мне повезет и мечта сбудется, прошлое, в котором Йохан обманул меня, не изменится.

Я глупая женщина, любящая мужчину, который меня обманул, но не настолько глупа, чтобы забыть или упустить этот факт. То, что я не полная идиотка, — мое проклятие.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

«Йохан любит Лизе. Он сказал, что любит и Лизе!»

Я кричала это своей голове, которая упрямо цеплялась за прошлое, которое я хотела бы забыть, но этот крик всё больше превращался в бессмысленный вопль. Йохан, даже не подозревая о настоящей причине, по которой мои руки задрожали еще сильнее, сжал их крепче.

Соберись. Сейчас не время.

Нельзя плакать на людях. Одной ошибки перед майором в прошлый раз было достаточно. Я с силой открыла глаза и подняла голову.

Ох...

Мы встретились взглядами с майором. В этот момент меня пронзила ледяная догадка, от которой по коже побежали мурашки.

Откуда майор узнал, что Йохан женился на мне с нечистыми намерениями, раз сказал такое?

— Вы говорили, что близки с Бригиттой Ратц, и теперь, похоже, пытаетесь оклеветать меня так же, как она.

...О чем это он?

— Будто я скрываю свою гомосексуальность, обманув Лизе и женившись на ней. Вы ведь об этой клевете?

А, так вот о чем речь. Ну конечно. Откуда майору знать, что я — замена Дэйны. Зря я испугалась.

— Жалко смотреть, как военный так отчаянно пытается отбить жену у своего же гражданского соотечественника, прибегая к таким нелепым выдумкам.

Майор расхохотался, будто эти слова, попавшие в самую точку, показались ему нестерпимо смешными. Но никто из солдат вокруг не смеялся. Они лишь с еще большим смущением отводили взгляды.

Взрыв смеха майора был коротким, и после него повисла неловкая и тревожная тишина. Когда мы только сели за этот стол, казалось, что все они сговорились унизить Йохана. Но теперь атмосфера изменилась так, словно это майор опозорился перед Йоханом.

Я думала, что злобный майор обязательно попытается отомстить, но он лишь молча смотрел на Йохана, улыбаясь так, что вокруг глаз собрались морщинки. В этом взгляде был скрытый смысл. Неужели он пытался прочесть в глазах Йохана, правда ли тот гей?

Йохан, спокойно выдержав этот взгляд, снова заговорил со своей обычной мягкой улыбкой:

— Это всё, что я хотел сказать. Теперь послушаем, о чем хотели поговорить вы, господин майор.

Майор, видимо, рассердившись, стиснул зубы и фыркнул, затем небрежно раздавил окурок о стол и выплюнул одно слово:

— Письмо.

Письмо?

— Мне нужно, чтобы кто-то написал письмо вместо меня.

Он умеет писать, но просит написать за него. Ясно, это продолжение его требования принести образец почерка Йохана.

— Надеюсь, ты сдержишь слово о том, что можешь написать что угодно.

Майор не скрывал своих подозрительных намерений. Он достал из внутреннего кармана кителя сложенный как попало лист бумаги и ручку, положив их перед Йоханом. Он подготовился заранее.

— Ах да, конечно, я должен заплатить.

Он выудил из кармана старую монету и бросил ее перед Йоханом. Словно подачку нищему. Но лицо Йохана осталось невозмутимым. Он отпустил мою руку, взял монету со стола и пододвинул ее обратно к майору. Раз майор явно хочет получить его почерк с нечистой целью, Йохан сейчас найдет повод отказаться.

— В качестве платы я прошу вас больше не докучать моей жене.

Я ошиблась. А майор, в свою очередь, не стал обещать, что выполнит просьбу. И все же Йохан развернул бумагу и взял ручку. Майор, закурив новую сигарету и заставив Йохана ждать, продиктовал первую строчку:

— Дорогой Лизе.

Заставить мужа писать письмо его же жене, да еще и замужней женщине. В этот момент все за столом, включая меня, были в шоке. Йохан тоже на мгновение нахмурился, но вскоре покачал головой, словно признавая безнадежность этого человека, и опустил перо на бумагу. Майор, сделав вид, что не заметил нашего замешательства, продолжил паясничать:

— А, «дорогой» — это, пожалуй, слишком, мы еще не настолько близки.

— Мы вообще не близки.

Майор проигнорировал мое возражение и снова продиктовал начало:

— Исправим. Жалкой и глупой Лизе.

Мало того, что он прицепил к моему имени грубые эпитеты, так еще и смотрел на меня масленым взглядом, пока диктовал. Но содержание письма, вопреки моим мрачным ожиданиям, оказалось не грязным любовным посланием.

— Тот, кто называет себя твоим мужем, — мошенник. Дьявол с лицом ангела. Я надеюсь, что ты сама откроешь глаза и увидишь правду, но чего ждать от фанатички, которой уже промыли мозги? Погоди немного. Я все раскрою. Ах да, если я вдруг умру раньше, убийца — Йохан Леннер.

Содержание было настолько абсурдным, что я опешила, но дар речи пропал, и я не смогла возразить. Йохана же это, похоже, ничуть не задело: он улыбался и без остановки водил пером по бумаге.

— Лизе Айнеман, я посылаю тебе это письмо, чтобы предложить пари. Если я прав, ты бросишь этого Йохана Леннера и придешь ко мне. А если права ты...

Майор, глядя на меня, криво усмехнулся и покачал головой.

— Ты не можешь быть права.

Этот роман в форме письма майор завершил еще большей выдумкой.

— Твой спаситель в маске дьявола, Дитрих Фелькнер.

Йохан охотно попытался вернуть письмо, даже подписав его именем майора, но тот покачал головой.

— А, в начале нужно указать место и дату. Мюленбах, 27 апреля.

Сегодня было не 27 апреля. Но Йохан, то ли тоже перепутав дату, то ли просто не желая спорить, написал неверную дату под диктовку майора и протянул письмо вместе с ручкой.

Как только майор взял письмо, мое сердце бешено заколотилось. Потому что я знала, что именно написал Йохан.

«Лживый язык ненавидит тех, кого он сокрушил, и льстивые уста готовят падение. Кто же прелюбодействует с женою ближнего, тот скудоумен; губитель души своей, он сделает это. Тот, кто оскверняет чужую плоть, осквернит и свою собственную.»

Вместо слов майора Йохан заполнил письмо библейскими стихами, адресованными майору. Майор, прочитав это, усмехнулся, помахал письмом перед Йоханом и спросил:

— Это твое покаяние?

Майор заявил, что раз человек, которого просили написать письмо под диктовку, вместо этого написал свой дневник, то и плату он не получит. Это означало, что он продолжит меня донимать. К счастью, это была вся реакция майора на провокацию Йохана.

— Раз говорить больше не о чем, мы пойдем. Всем приятного вечера.

Йохан поднял меня и встал. К счастью, майор снова не стал нас удерживать.

— Еще увидимся, Лизе Айнеман.

Тот, кто, как всегда, провоцировал, прощаясь со мной как с незамужней женщиной...

— И с вами тоже увидимся.

Пристально посмотрев на моего мужа, словно пытаясь пронзить его взглядом, он скривил губы. Я думала, он снова попытается спровоцировать, но...

— Йохан Леннер.

Из уст майора прозвучало лишь имя Йохана.

Едва мы с Йоханом вышли из амбара, я с облегчением выдохнула.

«Он так и не сказал, что я бываю в его спальне.»

Самой большой катастрофы удалось избежать.

Это было действительно неожиданно. Значит, он хотел поговорить не об этом.

«Тот, кто называет себя твоим мужем, — мошенник. Дьявол с лицом ангела.»

Пари майора?

Об этом можно не беспокоиться.

Повозка, которую нанимал Йохан, конечно же, не могла ждать нас так долго.

— Я сейчас пригоню свою повозку, подождите немного.

Господин Келер предложил отвезти нас до самой деревни Эшбронн на своей повозке. Видимо, ему стало жаль нас, натерпевшихся от грубых военных.

Грунтовая дорога, погруженная в полную тьму из-за светомаскировки, была пугающей. Я уткнулась лицом в грудь Йохана и ждала возвращения господина Келера, когда вдруг услышала от мужа совершенно очевидные, но неожиданные слова:

— Майор — нехороший человек.

— ...Я знаю. Но почему ты вдруг это сказал...

Внезапная мысль заставила меня резко поднять голову.

— Ты что, сомневаешься в моих отношениях с майором?

Йохан смотрел на меня глазами, которые были темнее окружающей нас тьмы. Неужели он все еще подозревает меня из-за того, как изменились мои ласки той ночью?

— Йохан, это не так...

— Лизе, если тебе нравится этот человек, у меня нет права мешать.

— Почему это нет права? Ты же мой муж...

Хотя я тоже его жена, но не смогла помешать ему любить Дэйну.

— И... и вообще, с чего бы мне любить такого грубого и неотесанного типа? У меня отличный вкус на мужчин. Поэтому у меня есть только ты, и так будет всю жизнь.

Йохан почему-то посмотрел на меня с горечью, а затем опустил взгляд.

— Я тоже нехороший человек. Я просто стараюсь им стать.

А... Йохан знает о своей вине.

Значит, так. Это у меня нет вкуса на мужчин.

Беспокойство Йохана имело основания. Но это не значит, что его страх, будто я увлекусь другим плохим парнем, был обоснован.

— Йохан, я ненавижу этого человека.

Я посмотрела ему прямо в глаза и произнесла каждое слово четко и ясно. Чтобы Йохан почувствовал все мое отвращение и гнев к майору. Видимо, это передалось, так как Йохан не стал переспрашивать.

— Лизе, но если этот человек будет заставлять тебя делать то, что ты не хочешь, и если его рычагом давления буду я...

Йохан крепко сжал мои плечи и попросил. Видимо, он сначала хотел убедиться в моих чувствах к майору, чтобы сказать именно это.

— Пообещай мне, что ты не пойдешь с ним на сделку только ради меня.

Всего лишь? Разве ты можешь быть «всего лишь»? Ты для меня — всё.

Ради Йохана я могу сделать что угодно. Поэтому, если он попросит не делать чего-то, я могу и не делать.

— Обещаю.

Он просит об этом, потому что теперь своими глазами увидел, что майор держит его как заложника, чтобы давить на меня.

— И еще одно. Пообещай мне кое-что.

Это было не всё. На этот раз его взгляд был еще более молящим.

— ...Что?

Я сглотнула, чувствуя тревогу, хотя еще не знала, о чем речь. Но услышав совершенно абсурдную просьбу, я невольно усмехнулась.

— Пообещай, что не будешь сомневаться во мне из-за слов майора.

— Ха... Что за глупости? С чего бы мне верить словам этого дьявола...

Я уже начала смеяться, как вдруг краем глаза заметила красный огонек. Испугавшись света, которого не должно быть ночью, я обернулась и вздрогнула, встретившись с блестящими глазами майора за тусклым огоньком.

Недавно я слышала, как где-то вдалеке хлопнула дверь амбара — это, должно быть, вышел майор. Он стоял довольно далеко. Значит, он не мог подслушать наш разговор. И раз он так далеко от нас, пусть бы этот огонек привлек вражеский самолет и туда упала бы бомба.

Пока я об этом думала, Йохан тоже повернул голову в ту сторону. Двое мужчин снова смотрели друг на друга, как недавно. Воздух снова стал тяжелым. Я молилась, чтобы господин Келер приехал скорее, но Йохан сделал то, чего я боялась больше всего.

— Побудь здесь немного.

Йохан хочет поговорить с майором наедине. Нельзя. Неизвестно, что этот псих наплетет. Я схватила Йохана за руку, пытаясь остановить, но он стряхнул мою руку и ушел.

— Йохан!

Хитрый ублюдок.

— Не смей лгать.

Я предупредил его, глядя прямо в глаза, но этот тип и бровью не повел, слушая с невозмутимым видом. Нагло делал вид, что не понимает, о чем речь, хотя прекрасно знал.

«Сомнительно, муж ли он вообще. Просто поймал несчастную женщину, надел на нее ярмо брака и эксплуатирует, как скотину.»

Это о тебе. Ты не муж Лизе Айнеман. Ты просто притворяешься мужем женщины, которая потеряла память и настоящего мужа.

Я бросил эту провокацию, надеясь вызвать хоть какое-то волнение, но он никак не отреагировал. Это не значило, что я ошибся. Наоборот, эта хитрая невозмутимость идеально вписывалась в мою теорию.

«Нельзя ли поговорить в другой раз? У меня кружится голова.»

«Раз к моей жене у вас дела нет, я отправлю ее домой.»

«Валяй.»

«Нет. Я ни за что не уйду без тебя.»

Эй, наивная барышня. Ты думаешь, я пришел угрожать тебе, но...

«Я буду всячески воздерживаться от историй, из-за которых Лизе пришлось бы притворяться, что она падает в обморок.»

Моя цель не ты, а Йохан Леннер, мошенник, притворяющийся твоим мужем.

Кто такой этот Йохан Леннер?

«Почему твой муж, который не терял память, забыл о традиции?»

Почувствовав неладное на Рождество, я начал копать под Йохана Леннера и установил за ним слежку. Но в его действиях и словах не было ничего подозрительного.

«Не может быть.»

Я даже на миг усомнился в компетентности и преданности своих ищеек. В то время, когда та глупая баба сохла и чахла, словно муж ей действительно изменял. Я вызвал тех, кто следил за Йоханом, и перепроверил всё, но они твердили, что он не встречается ни с какой другой женщиной. А если кто-то пытался с ним заигрывать, он каждый раз хвастался женой и ловко уходил от разговора, словно в мире для него существовала только она.

«Он отлично использует женщину, которая даже не его жена.»

В любом случае, то, что Йохан Леннер встречается с другой, было бредовой фантазией. Женщина, одержимая настолько, что ходит подслушивать мужа на работе, вполне могла поверить в собственный бред. Убедившись, что, несмотря на редкую красоту, у нее, к сожалению, проблемы с головой, я перестал верить её словам. Но не было причин не верить словам людей в здравом уме.

«У тебя долго не было отношений с Йоханом Леннером? Даже поцелуев?»

Особенно если это свидетельство подтверждало мои подозрения насчет личности Йохана Леннера.

«У этого бессовестного ублюдка, видимо, все-таки есть совесть в таких делах, раз он не трогал женщину, которая ему не жена?»

К этому моменту я был уверен в том, кто такой Йохан Леннер. У меня просто не было чертовых неопровержимых доказательств, чтобы прижать его.

Тупоголовое начальство, глядя на мой послужной список, не верило мне. Поэтому я решил раскрыть этого ублюдка в одиночку и проучить его, но все места, где могли храниться записи о «Йохане Леннере», находились под контролем врага, так что я пока ничего не нашел. Я пришел, чтобы добыть доказательства лично, но...

«Я лично проверял документы, когда чета Леннеров только приехала в нашу деревню и регистрировалась. У него было свидетельство об увольнении, выданное армией.»

Когда я поставил под сомнение его военный билет, вступился староста и прикрыл его. А когда я расставил ловушку...

«Людям, переболевшим туберкулезом, нельзя курить. Это может спровоцировать рецидив.»

Фанатичка вмешалась и защитила его.

Она просто фанатичка или его сообщница?

Подозрение снова вспыхнуло, но ненадолго.

Конечно, поначалу я подозревал, что Лизе Айнеман — хитрая сообщница, способная разыграть невинность. Поэтому я продолжал давить, но ее поведение не походило на поведение сообщницы.

Твой муж подозрителен. Почему он не рассказывает о прошлом? Он что-то скрывает. И он всё еще запрещает тебе брать его записи?

Офицер настойчиво ставит под сомнение личность ее мужа, а она даже не беспокоится. Она лишь раздражается, считая все эти подозрения моими кознями.

Возможно, эта женщина тоже наглая тварь и искусно притворяется. Но убедиться в том, что Лизе Айнеман — лишь жалкая жертва, я смог, когда решился бросить наживку.

«Мне интересно, заодно ты с мужем или он тебя дурачит.»

Если бы они были заодно, она бы сбежала с Йоханом Леннером в тот же миг, как я сказал, что знаю их тайну. Но «чета Леннеров» все еще торчит в этой глуши.

Хотя это и не доказывает, что Йохан Леннер — такой же честный гражданин, как и его «жена». Скорее всего, эта дура сочла мои слова бредом и даже не передала их «мужу».

«Знай Йохан Леннер об этом, как бы он проклинал её, когда узнал бы слишком поздно. Проклинал бы до последнего вздоха.»

Наивная дура не знает, что упустила шанс спасти жизнь своему «мужу», которого она ценит больше своей собственной. Но эта наивная дура время от времени сбивала меня с толку.

«Закури.»

Переболевшим туберкулезом нельзя курить даже после выздоровления. Велик риск рецидива. Это базовая истина для тех, кто болел сам или у кого, как у меня, болели родственники. С другой стороны, для тех, кто далек от туберкулеза, это не очевидно.

А что, если Йохан Леннер возьмет сигарету без колебаний?

Чтобы посеять сомнения и начать копать, нужен повод, понятный другим. Я хотел зацепиться за это и разоблачить ложь о его болезни и службе, но неожиданное вмешательство помешало мне.

«Людям, переболевшим туберкулезом, нельзя курить. Это может спровоцировать рецидив.»

Уж не подсказывает ли она своему сообщнику, который не знал этого нюанса? Мелькнула мысль, что она помогла ему обойти ловушку. Но Лизе Айнеман по-прежнему выглядела лишь невинной дурочкой.

«У Йохана Леннера очень хорошая жена.»

Просто хорошо выдрессированная марионетка.

Родственников нет. Обеспечивает алиби для двоих. Молодая, красивая. К тому же слепо предана ему. Лизе Айнеман, сама того не ведая, служит идеальной дымовой завесой и марионеткой для этого хитрого ублюдка. Вот почему он до сих пор таскает за собой этот балласт, который то и дело болеет и требует расходов.

«Что за часть?»

«Если я скажу, вы удалите записи о моей службе в этой части?»

Но этот тип, который всегда прятался за спиной своей марионетки, сегодня вдруг начал действовать сам.

«Номер части? Могу назвать. Написать? Могу написать.»

Причем сбросив маску робкого обывателя.

«Но я не делаю этого не потому, что мне есть что скрывать, а потому, что цель спрашивающего нечиста.»

«Да? И какая же, по-твоему, у меня нечистая цель?»

«Уклонист я или нет — неважно, вы пытаетесь повесить на меня ложное обвинение, сделать преступником, чтобы моя жена стала той самой незамужней женщиной, которой вы так страстно желаете.»

Я невольно усмехнулся. Вот уж действительно ложное обвинение. Я делаю это не ради того, чтобы отнять у него женщину. Есть куча более простых способов забрать бабу, зачем мне идти таким сложным путем?

«Жалко смотреть, как военный так отчаянно пытается отбить жену у своего же гражданского соотечественника, прибегая к таким нелепым выдумкам.»

Но для офицеров за столом, наслышанных о моем прошлом, это прозвучало правдоподобно. Солдаты, которые еще недавно сами готовы были сожрать его, тут же заткнулись, хотя я даже ничего не сказал.

— Это всё, что я хотел сказать.

С самого начала твоей целью был не я, а другие военные. Ты прекрасно знал, что, сев за этот стол, окажешься среди стаи волков, и все же охотно согласился.

А потом затравил меня. Мое прошлое, которое все делали вид, что не замечают, было выставлено напоказ так, что игнорировать его стало невозможно. Те, кто должен был быть на моей стороне, перестали верить мне и поверили этому типу. Теперь мне будет еще сложнее продвигать свои планы в штабе.

«Этот хитрый ублюдок, похоже, уже успел навести на меня справки?»

И как он это использовал! Под этой кристально чистой внешностью скрывалась черная, как сточная вода, душонка.

Как только он услышал мой тост, он сразу понял, что тот был направлен против него, но ни на миг не позволил своей невинной маске помутнеть. Из-за этого я ошибочно подумал, что он не понял намека, и недооценил противника. Он даже заставил меня на мгновение усомниться в своих подозрениях и пересмотреть всё с самого начала.

«Ублюдок, он специально притворялся невеждой, а сам вовсю крутил шестеренками.»

Стоило мне потребовать назвать номер части, как он тут же использовал эту же тему против меня. Я недооценил его и пропустил удар, но проиграл не только я. В конце концов, он тоже раскрыл свою истинную сущность — прожженного мошенника.

«Этим ты только укрепил мою уверенность в твоей личности.»

Возможно, благодаря этому он отдалил от себя подозрения командования, но мои подозрения стали только сильнее.

— Теперь послушаем, о чем хотели поговорить вы, господин майор.

— Письмо.

Я расставил еще одну ловушку, на этот раз открытую. Шансов, что он попадется в ловушку, о которой знает, было мало. Я просто хотел посмотреть, как он будет выкручиваться, но он не стал уклоняться и сам шагнул в нее.

«Лживый язык ненавидит тех, кого он сокрушил, и льстивые уста готовят падение. Кто же прелюбодействует с женою ближнего, тот скудоумен; губитель души своей, он сделает это. Тот, кто оскверняет чужую плоть, осквернит и свою собственную.»

Получив листок с его каракулями, я не сдержал смешка. Кто бы говорил об осквернении чужой плоти — тот, кто обманом овладел чужой женой?

— Это твое покаяние?

Или, может быть, признание.

Спрашивать о традициях устно — самый простой способ застать врасплох. Но традиции могут немного отличаться в разных регионах даже одной страны, и противник легко может выкрутиться, сказав, что просто перепутал.

Даже когда я доложил о своих подозрениях, возникших из-за рождественских традиций, начальство отмахнулось, сказав, что любой может запутаться, если ему это неинтересно.

Но ошибки в правописании, которому учат по государственным учебникам? Тут не может быть региональных различий. И перепутать невозможно. К тому же письменное доказательство — это документ, от которого так просто не отмахнешься.

Как только он ушел, я разобрал почерк по косточкам. Орфография. Точность. Пунктуация. Никаких заметных ошибок. А цифры? Изогнутые линии двойки и семерки, которые я использовал как ловушку, словно насмехались надо мной: «Думал, я не знаю даже этого?»

— Проклятье.

Я ожидал, что он хорошо подготовился, раз уж притворяется учителем литературы, но чтобы знать все тонкости правописания и грамматики, в которых так легко ошибиться... Придраться было не к чему.

Я надеялся, что он не выберется из ловушки, но он вышел из нее так же легко и непринужденно, как и вошел. Я предвидел такой исход, но горечь поражения все равно была ощутимой.

«Скользкий, как змея.»

Я скомкал письмо, швырнул его и встал. Больше здесь оставаться не было смысла. Выйдя наружу и закурив, я заметил у входа на ферму слившийся воедино силуэт. Я цокнул языком, глядя, как хитрая змея обвивает свою жертву, сжимая ее в объятиях.

Я хочу эту женщину? Чушь собачья. Моя добыча — это он.

После легкого поражения мой боевой дух, до этого тлевший, разгорелся с новой силой.

Думаешь, я сдамся? Я человек, который пережил то дерьмо, зубами держался за армию и дослужился до этого места.

Я послал ему усмешку как последнее предупреждение.

«Ты не на того напал, шпион из Фолкленда, притворяющийся гражданином Хайланда.»

Мой взгляд встретился с взглядом неизвестного шпиона, скрывающегося под маской Йохана Леннера. Он не отвел глаз, а посмотрел мне прямо в лицо. Словно пытаясь прочесть мои мысли. Я с удовольствием представил его изрешеченное пулями тело и мысленно спросил:

«Не собираешься бежать?»

Ты ведь понял, что я разгадал твою сущность. Так беги. Разумеется, я сочту это признанием вины, арестую тебя и поставлю к стенке.

Но он не побежал, а, наоборот, направился ко мне.

— Йохан!

Оставив свою жертву, которая отчаянно звала его.

Зовет не того.

Лизе Айнеман, наверное, думает, что он пастух, который защитит её от волка — меня. Не ведая, что пастух и волк поменялись местами. Если благодаря мне она избежит расстрела за пособничество шпиону, тогда, возможно, она поймет, кто есть кто.

— Есть еще, о чем поговорить?

Спросил я, когда он нагло подошел и встал передо мной. И тут он выдвинул дерзкое требование.

— Я хочу честного ответа.

— На что?

Я решил, что это какая-то уловка, отчаянная попытка спасти свою шкуру, но «честный ответ», который он хотел услышать...

— Я тоже знаю, что вы, господин майор, знаете причину странного поведения Лизе в последнее время. Я не знаю лишь саму причину.

Всего лишь причина, по которой эта баба была не в себе? Это было нелепо.

— Ха...

Видимо, заметив мою усмешку, когда он оправдывался воздушными налетами, он догадался, что я знаю правду. Догадливый.

«Смотри-ка. Этот проницательный ублюдок прикидывается дурачком.»

Но даже самый проницательный шпион, видимо, не может прочесть мысли женщины, с которой делит постель? Впрочем, Лизе Айнеман — женщина с больной головой.

— Думаешь, я ее обижал? Обидно слышать. Эта бедняжка страдает из-за своей сломанной головы.

Он нахмурился. Сделав вид, что искренне беспокоится, он попросил рассказать подробнее. Кто бы говорил. Смех, да и только.

— Продолжай гадать.

Стану я рассказывать, что она сходит с ума из-за снов, где муж изменяет ей с другой? С чего бы мне делать ему такое одолжение?

— Впрочем, если захочешь показать ее врачу, я помогу. Приходи в любое время.

Он ни за что не придет. Если Лизе Айнеман с помощью врача вернет память, его прикрытие рухнет.

В конечном счете он беспокоится о себе больше, чем о ней, но притворяется заботливым мужем — это лицемерие вызывает тошноту. Сам использует ее, а меня выставляет подонком.

— Если вы хотите помочь Лизе, лучше всего будет, если вы перестанете проявлять к ней свой нездоровый интерес. Конечно, если вы искренне любите Лизе и она отвечает вам взаимностью, я готов отступить ради её счастья.

— ...Что?

— Но ведь вы преследуете её не ради её счастья, а ради собственного удовольствия. Я не намерен уступать жену мужчине, который сделает её несчастной.

Что он несет?

— Поэтому оставьте Лизе в покое. Если вы продолжите мучить мою жену, я тоже не буду сидеть сложа руки.

В этот момент я вспомнил доклад солдат, возивших рабочих в бункер. Он давал им взятки и пытался разузнать, действительно ли Лизе Айнеман только убирает мой кабинет.

Начал подозревать, что она изменяет со мной.

Казалось, он боится, что его марионетка спутается со мной и станет двойным агентом, поэтому и наводит справки. Но услышав этот бред, я вдруг подумал, что причина может быть совсем иной.

«Этот ублюдок что, всерьез начал считать её своей?»

Подобрал первую попавшуюся бабу для прикрытия, даже не настоящий муж, а туда же — чувствует собственничество?

«Или это тоже тонкая психологическая игра?»

Уловка, чтобы заставить меня расслабиться, делая вид, что не знает о том, что раскрыт.

«В любом случае, его не понять.»

Из-за этого в голове снова все запуталось. То ли это искусный блеф, чтобы развеять мои подозрения, то ли он действительно ни о чем не догадывается и искренне верит, что я хочу выставить его геем, чтобы увести жену. Но я не собирался долго ломать голову.

В любом случае, я сам решу, кто он такой.

— Герр Леннер, вы не планируете уехать отсюда?

Он нахмурился, словно не понимая, к чему этот внезапный вопрос.

Играешь ты или нет — неважно. Я сейчас своими устами скажу тебе, что знаю, кто ты. Твоя жизнь зависит от того, как ты отреагируешь в этот момент.

Жду не дождусь его реакции. Я облизнул губы и продолжил:

— Туда, на северо-запад, где вы жили раньше...

За реку Арген, например. Я уже собирался бросить ему в лицо, что знаю, что он из Фолкленда.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Ба-бах!

Грохот, словно удар грома, сотряс небо, а вибрация, похожая на землетрясение, заставила содрогнуться землю под ногами. В тот миг, когда край черного неба окрасился багровым пламенем, кто-то за моей спиной отчаянно закричал:

— Авианалет!

И надо же было этому случиться именно сейчас.

— Лизе!

Мой охотник бросил свою добычу и помчался к жертве, которая, вскрикнув, осела на землю.

— Всем вернуться в бункер!

— Где подвал?!

— А-а-а!

— Не толкайтесь!

В амбаре за спиной смешались крики тех, кто пытался укрыться, и тех, кто бежал к бункеру, а по всей долине с опозданием завыли сирены воздушной тревоги.

Перед глазами без конца падали бомбы, озаряя всё багровыми вспышками, но я стоял на месте, не двигаясь с места, пока другие бежали в укрытие.

Свет смерти окрасил горы вдалеке.

Армия Фолкленда приняла другую долину за хребтом за место, где скрывается правительство, и обрушила удар туда. Благодаря этому Айзенталь остался невредим, но всех охватил страх, что в следующий раз целью станет наша долина.

Многие решили бросить родные места, возделываемые их предками веками, и уехать. Но никто не мог покинуть эту долину. Правительство и армия ввели строгий запрет на выезд из Айзенталя. Местные жители, которых принудительно привлекали к работам, знали расположение и внутреннюю структуру бункера. В глазах правительства все мы были потенциальными предателями.

В итоге никто не мог ни выехать, ни въехать без разрешения и надзора военных. Обмен товарами проходил только через блокпосты на дорогах, а вся переписка с внешним миром подвергалась жесткой цензуре.

— Кхе...

Но правительство, так тщательно перекрывшее путь людям, не смогло остановить заразу.

— Кхе, кхе...

Грипп, неизвестно откуда взявшийся, охватил весь континент. Говорили, что он распространился и на фронте, и теперь армия сражается не с врагом, а с эпидемией. В газетах об этом не писали, но слухи передавались из уст в уста и дошли даже до этой глуши. И в конце концов, зараза, передаваясь так же, из уст в уста, добралась и до меня.

— Кхе...

Я лежала на боку в постели, раз за разом проигрывая битву с кашлем, когда вдруг услышала треск ломающегося дерева. Я вздрогнула и подняла голову.

«Ох, нет!»

Замок на двери спальни, который я заперла на ключ, ломался под напором Йохана. В моем обессиленном теле вдруг проснулась энергия. Я вскочила, бросилась к двери и навалилась на нее всем весом. Дверь, приоткрывшаяся на толщину пальца, с грохотом захлопнулась обратно.

— Ха-а...

Чуть не открыл. Едва я расслабилась, почувствовав облегчение, как снова ощутила пульсирующую головную боль. Сил стоять уже не осталось, и я, прислонившись спиной к двери, сползла на пол.

Может, притащить сюда матрас и одеяло и лечь прямо здесь?

— Открой дверь.

Но у меня не было сил даже на это, поэтому я просто закрыла глаза, слушая молящий голос Йохана за дверью. Не было нужды наваливаться на дверь всем весом. Йохан больше не толкал. Он был достаточно силен, чтобы сломать замок голыми руками, так что мог бы легко снести дверь вместе со мной. Но он, видимо, боялся поранить меня, поэтому перестал ломиться и лишь умолял:

— Лизе, пожалуйста, не упрямься.

Обычно я уступаю Йохану почти во всем, но в этом вопросе я была непреклонна. Хотя нас разделяла толстая дверь, я все равно плотно прижала рукав ко рту, прежде чем крикнуть:

— Если хочешь, чтобы я поправилась, не пытайся меня лечить, а просто оставь в покое, прошу тебя!

У меня была веская причина говорить жестокие слова мужчине, который хотел ухаживать за мной.

Йохан не должен заразиться гриппом. Говорят, если человек, переболевший туберкулезом, подхватит этот грипп, туберкулез вернется. И смертность среди таких людей особенно высока — многие умирают от гриппа еще до того, как успевает развиться рецидив. Я слышала жуткие слухи, что в туберкулезной больнице в ближайшем городе пациенты начали умирать пачками, как только туда проник грипп.

«Йохан в опасности.»

Сегодня утром, едва почувствовав симптомы, я выпроводила Йохана и заперлась в спальне. Из-за эпидемии школу закрыли, так что Йохан не пошел на работу. Пока его не было, он сходил за лекарствами, которые правительство раздавало бесплатно, и только вернувшись, обнаружил, что я заперлась. Он долго уговаривал меня открыть, но я не поддавалась.

Я думала, он сдастся, но он попытался выломать дверь. Это было так не похоже на Йохана, что я до сих пор пребывала в замешательстве. Кстати, починка замка влетит нам в копеечку. От этой мысли голова разболелась еще сильнее, а Йохан за дверью снова начал уговаривать:

— Лизе, это ненадолго. Совсем чуть-чуть, только приоткрой. Я просто хочу передать суп.

Сквозь щели действительно потянуло аппетитным запахом супа, так что насчет еды он не врал, но то, что это его единственная цель, было явной ложью.

— Ты воспользуешься этим, чтобы войти. Мне не нужен суп...

Хотя пахнет так вкусно, что отказаться очень жаль...

— Просунь мне печенье под дверь.

Раньше у меня совсем не было аппетита, и я забыла запастись едой. Аппетита нет и сейчас, но время обеда давно прошло, и желудок давал о себе знать.

— Больному человеку нужно нормально питаться, а не печеньем...

За дверью послышался тяжелый вздох, шаги удалились, а затем снова приблизились. Через мгновение в щель под дверью просунулось печенье. Я съела его, но одной штукой голод не утолить.

Я уже хотела попросить еще, но Йохан, словно прочитав мои мысли, просунул еще одно. Я быстро схватила его и отправила в рот, а за дверью раздалось бормотание:

— Что за детский сад...

И все же он дал еще. На этот раз сразу два. Да еще и щедро смазанных яблочным джемом. Я съела и их, но от четвертой порции отказалась.

— Всё, больше не буду.

Не то чтобы я наелась. Просто от сухого печенья в горле пересохло, и кусок не лез. А из-за сладкого джема жажда стала невыносимой.

«Пить хочется...»

Я с тоской посмотрела на графин с водой на прикроватном столике.

«Если я встану, Йохан услышит и ворвется...»

Сомневаться не приходилось. Я решила терпеть жажду и осталась сидеть, сжавшись в комок у двери. Когда за окном снова пробил колокол на башне с часами, Йохан первым сдался.

— Я буду в гостиной, позови, если понадоблюсь.

Послышались удаляющиеся шаги. Затем звон посуды — видимо, он убирал на кухне. Только тогда я поверила ему и поднялась. Конечно, поверила не до конца, поэтому на цыпочках, крадучись, направилась к столику.

«Быстро попью и вернусь к двери. В этот раз захвачу одеяло.»

Я добралась до столика совершенно беззвучно.

— Йохан!

Но, как оказалось, не я одна умела скрывать свое присутствие. В тот момент, когда я потянулась к графину, дверь за спиной распахнулась, и на пороге возник Йохан.

— Не входи!

Но Йохан, не слушая меня, широким шагом вошел в комнату. В его всегда мягкой улыбке промелькнуло торжество победителя, и только тогда я поняла. То, что он послушно дал печенье и ушел, было ловушкой с самого начала. И щедрая порция джема была любезной хитростью, чтобы заставить меня встать из-за жажды.

Раньше, когда Йохан проявлял такую хитрость, мое сердце трепетало от неожиданности. Оно трепетало и сейчас, но причина была иной. Йохан казался чужим. Меня начала грызть тревожная мысль: а что, если тот честный до наивности мужчина, которого я знала, — всего лишь маска, а его истинное лицо совсем другое?

— Я не прощу тебе этот обман. Но если ты сейчас же выйдешь, так и быть, прощу.

Йохана моя угроза ничуть не испугала; он лишь усмехнулся, как будто я сказала что-то милое, и уверенно направился ко мне. Я, как загнанная в угол мышь, метнулась в угол. Закрыв нос и рот рукавом, я вжалась лицом в стык стен и закричала:

— Уходи! Уходи же, я сказала!

— Перестань. Ты уже сорвала голос.

Голос Йохана прозвучал прямо над головой. Его рука обвила мою талию, собираясь обнять. В ужасе я еще сильнее вжалась головой в угол и завизжала:

— Я-то не умру, если заболею, а ты умрешь!

— Лизе, этого не случится.

— Если ты умрешь, я тоже умру, хнык...

В глазах потемнело, и я разрыдалась. Рука, тянувшая меня к себе, замерла. Но Йохан не отступил. Прижавшись лбом к моему затылку, он продолжил умолять:

— Тебе правда не о чем беспокоиться. Пожалуйста, верь мне.

Но я не переставала плакать. Йохан, видимо, не зная, что делать, вздохнул, а затем наклонился к самому моему уху и прошептал:

— Я никогда не болел туберкулезом.

Сердце перестало биться, а вместе с ним прекратились и рыдания. Йохан, издав вздох, в котором смешались смирение и облегчение, легко подхватил мое тело, которое больше не сопротивлялось, и понес к кровати. Голова кружилась, но не от того, что я была в его руках.

«Никогда не болел туберкулезом? Тогда что за свидетельство об увольнении? Что все это значит?»

Ответ был только один. Я знала его, но поверить в это было невозможно. Я смотрела на Йохана, моля об ответе, но он, уложив меня в постель, собрался уходить, не проронив ни слова.

— Я принесу суп.

Я схватила за рукав мужчину, который как ни в чем не бывало говорил о том, что суп как раз остыл до нужной температуры.

— То, что ты сказал сейчас... что это значит?

— Съешь суп, и я все объясню.

Когда Йохан вернулся с тарелкой супа, я растерялась.

— Это слишком много...

Йохан не упускал возможности накормить меня побольше, зная, что я ем мало. Или, может быть, он просто не хотел говорить мне правду. Нет, этого не может быть. Хотя суп мне надоел уже после третьей ложки, я доела всё до последней капли. Йохан, убирая пустую тарелку, выглядел в высшей степени довольным. Эта его улыбка немного раздражала.

— Кашель у тебя сильный...

Я сдержала свое обещание, поэтому ожидала, что и Йохан сдержит свое. Но он просто принес ментоловую мазь, которую нам выдали, и хотел натереть мне грудь. Он собирается рассказать все только после того, как закончит ухаживать за мной? Или надеется, что я усну? С тревогой косясь на бутылочку с морфием, которую он принес вместе с мазью, я перехватила его руку, расстегивающую пуговицы на моей ночной сорочке.

— Йохан, ты обещал.

Йохан не пытался увиливать от разговора. Он послушно отложил баночку с мазью и посмотрел мне в глаза. Вздохнув и сказав, что не хотел говорить мне об этом, он понизил голос, чтобы никто, кроме меня, не мог подслушать, и признался:

— Свидетельство об увольнении — фальшивка.

Как только я услышала подтверждение из уст самого Йохана, шок, который я откладывала, накрыл меня с головой.

Ту-дум, ту-дум, ту-дум.

Сердце колотилось как безумное. Казалось, стоит мне кашлянуть, и оно выскочит наружу.

Подделка документов и уклонение от военной службы — это преступление, за которое, если поймают, немедленно отправят на передовую. Йохан совершил такой опасный поступок, совсем на него не похожий.

— Т-тогда ты вообще не ходил в армию?

Значит, клевета солдат о том, что Йохан, возможно, купил фальшивое свидетельство и откупился от призыва, на самом деле была правдой?

— А... я все еще солдат?

Но, судя по тому, как он пробормотал это про себя и погрузился в раздумья, это тоже было неверно.

— Т-тогда это значит...

Через мгновение Йохан с горькой усмешкой тихо подтвердил правильный ответ.

— Солдат, который не смог вернуться в часть по неизбежным обстоятельствам?

— Дезертир... ты хочешь сказать?

— Я тоже не хотел дезертировать.

Йохан пристально смотрел на меня, застывшую перед лицом страшной правды. Почему? Почему он смотрит на меня с жалостью? Он снова горько усмехнулся, поцеловал меня в лоб и замер.

— Лизе, почему ты дрожишь?

Он не мог не знать причины, но все же приложил ладонь к моему лбу.

— Холодная...

Убедившись, что дрожь не от жара, Йохан посмотрел на меня растерянным взглядом.

— Вот поэтому я и просил тебя ничего не спрашивать и просто делать так, как я говорю. Впредь ты будешь так делать?

Я, оцепенев от страха и даже не понимая, что обещаю, кивнула. Он еще немного посмотрел на меня, а затем притянул в свои объятия.

— Зато я не умру от гриппа, разве это не хорошо? Правда ведь? Думай только об этом. Не думай ни о чем другом.

Йохан пытался утешить меня словами, гладил мое дрожащее тело, пытаясь снять напряжение, но, видя, что ничего не помогает, вздохнул.

— Ты не волнуйся. Волноваться буду я.

Как я могу не волноваться?

— Пожалуйста, забудь то, что я сказал.

Как я могу забыть?

По указанию правительства, старосты деревень каждый день вели учет заболевших гриппом и выздоровевших. Только после того, как я поправилась, я поняла, что целью было не только не допустить проникновения зараженных в бункер.

Когда таких жителей, как я, у которых выработался иммунитет, начали принудительно привлекать в качестве сиделок в бункер.

Бункер тоже страдал от эпидемии. В условиях скученности инфекция распространялась еще быстрее.

Едва выбравшись из грузовика вместе с другими мобилизованными женщинами, я вздохнула под маской, увидев изменившуюся картину. Видимо, замаскированное под ферму здание на поверхности не могло вместить всех больных, поэтому во дворе разбили огромные палатки.

«Столько больных...»

Ошеломленная масштабом, я подбодрила себя:

«Ты справишься. Пусть ты не помнишь, но говорят, ты была медсестрой.»

Я твердо настроилась на работу, но это оказалось напрасным. Пациент, порученный мне, был всего один — майор Фелькнер.

То ли офицерам, имеющим отдельные комнаты, полагалась роскошь изоляции внутри бункера, то ли по другой причине, но меня снова вызвали в спальню майора.

— Из-за эпидемии дверь должна быть закрыта.

Солдат, который обычно сопровождал меня, тоже слег с гриппом? Солдат, приведший меня сегодня, был мне незнаком, но знал, что обычно дверь в спальню майора остается открытой, когда я там нахожусь.

Но сегодня ее нужно закрыть.

Надеясь, что снаружи подумают, что с больным ничего не случится, я вошла в спальню майора, и дверь за моей спиной тут же закрылась. Майор, лежавший в одиночестве на кровати, посмотрел на меня из-под руки, которой прикрывал лоб. К счастью, он был далек от того состояния, в котором мог бы выкинуть какой-нибудь фортель. Судя по бреду, который он начал нести, едва увидев меня, ему было совсем плохо.

— Лизе Айнеман, удивительно, что ты все еще здесь.

Он сам меня вызвал и теперь говорит такое. Микробы добрались до его мозга? Человек, который каждый день истязал свое тело и разум алкоголем, табаком и развратом, но оставался здоровым и острым как бритва, оказался бессилен перед болезнью.

— Кха...

Едва произнеся этот бред, майор зашелся в приступе сухого кашля. Не думала, что когда-нибудь почувствую к нему жалость, но в таком состоянии он выглядел жалко. Человеколюбие — основная добродетель медсестры. Любой больной заслуживает сострадания. К тому же, хоть майор мне и неприятен, я не желала ему смерти.

— Выпейте.

Я налила чаю в пустую чашку, затем сходила в медпункт за ментоловой мазью и протянула ее майору.

— Если натрете этим грудь, кашель утихнет.

Взгляд майора, переводившего глаза с баночки с мазью на мое лицо, поначалу был совершенно нормальным. Но затем в нем мгновенно вспыхнуло грязное желание. Даже будучи больным, майор с похотливой ухмылкой расстегнул пуговицы рубашки и распахнул ее. Он хотел, чтобы я сама натерла ему грудь.

Я не желаю ему смерти, но это... это действительно мерзко.

— Чего ждешь?

Я, сверлившая его взглядом, пошевелилась только после его понукания.

— ...Что ты делаешь?

— Наношу мазь на тряпку, которую взяла из шкафа с уборочным инвентарем.

Я не собиралась плясать под его дудку.

— Она чистая, еще не использованная.

— Чистая или нет, это половая тряпка.

— Тогда, может, полотенцем?

— Убери это.

Как он и приказал, я убрала тряпку и мазь и села на стул подальше от кровати.

— Если еще что-то понадобится, говорите.

Майор, следивший за мной глазами, снова ухмыльнулся и открыл рот, поэтому я заранее обозначила границы:

— То, что необходимо, а не то, что вы хотите.

Пф, — он фыркнул, помолчал, а затем снова заговорил:

— Если хочешь облегчить мои страдания... А, конечно, ты наверняка хочешь, чтобы я страдал, но все же есть способ облегчить мою боль.

— Говорите.

У меня было сильное предчувствие, что это ловушка, но я уже привыкла, поэтому спросила равнодушно.

— Сними.

Как и ожидалось. Я ответила ему лишь пристальным взглядом, сохраняя бесстрастное выражение лица. Но майор не сдавался и продолжал требовать раздеться, и, в конце концов, мне это надоело.

— Нет.

Майор снова подло ухмыльнулся одним уголком рта. Только тогда я поняла, что и это было ловушкой.

— О чем ты подумала? Эту идею я давно отбросил. Я имел в виду эту чертову маску, которая закрывает твое хорошенькое личико.

Он твердил, что вид моего лица придаст ему сил, и требовал снять маску. Я всю жизнь ходила с открытым лицом, скрывать его не было причин, но открывать его для откровенного услаждения чьих-то глаз было неприятно. Поэтому я упиралась, но майор не отставал.

— Ты уже переболела и выздоровела, тебе незачем носить маску. Сними сама, пока я не подошел и не снял. Если снимать буду я, не знаю, на чем я остановлюсь.

В кармане у меня по-прежнему лежал заряженный револьвер. Так что мне не было страшно, но раздражение доводило до бешенства. Слушать его безостановочную болтовню было невыносимо, а его хриплый голос раздражал еще сильнее. В конце концов, я сдалась и сняла маску.

— Ха...

Майор замолчал с таким видом, словно наконец-то смог вздохнуть. Я тоже вздохнула с облегчением, но ненадолго. Майор снова открыл рот.

— Жуткая зараза. Сердце разрывается от мысли, что ты перенесла такое.

Точно, микробы сожрали его мозг...

— Йохан Леннер тоже заболел гриппом?

И надо же было ему спросить именно об этом, причем взгляд его, в отличие от прежнего, стал острым. Я застыла на месте.

Йохан тоже заболел гриппом. Кашлять он начал через два дня после меня — видимо, заразился. К счастью, болезнь протекала у него в легкой форме. Мы решили, что это останется нашим секретом.

«Если узнают, что он заболел и остался жив, Йохану конец.»

Йохан не умер от гриппа, но именно поэтому мог умереть. Едва я успела выдохнуть, что болезнь его не убила, как снова пришлось бояться за его жизнь.

И надо же, чтобы спросил именно майор. Тот, кто строит козни и желает Йохану смерти.

«Зачем он спрашивает?»

В этом вопросе не было ничего невинного — взгляд майора напоминал взгляд хищного зверя, выслеживающего добычу.

«Н-неужели он подозревает, что Йохан не только гей, но и дезертир?»

От этой догадки по всему телу пробежали мурашки. Я вдруг осознала, что мы ходили по краю пропасти, сами того не ведая.

«Людям, переболевшим туберкулезом, нельзя курить. Это может спровоцировать рецидив.»

Если бы я тогда не вмешалась, майор мог бы использовать это как повод, чтобы обвинить Йохана во лжи о туберкулезе. Он бы потребовал медицинского освидетельствования, и правда бы вскрылась.

Значит, майор нарочно предложил ему сигарету. Он догадался, что Йохан дезертир и его документы фальшивые. Как? Я молилась, чтобы у него не было доказательств, а только подозрения, и ответила так, как учил Йохан.

— Он еще не болел.

Неужели грипп притупил его чутье? Майор, казалось, не заметил моей секундной заминки и, потеряв интерес, отвел взгляд.

— Вы же вместе живете, не так ли?

— Пока я болела, я не пускала его в спальню.

— А сейчас?

— Мне казалось, наша супружеская жизнь вас не интересует.

Он нахмурился, услышав ответ, который ему явно не понравился.

— Вы целуетесь?

И это ему знать не обязательно, но он спросил прямо. Я, притворившись, что не понимаю подоплеки и просто раздражена вмешательством в личную жизнь, промолчала.

— Видимо, нет. Сегодня не забудь поцеловать его. Я разрешаю, в виде исключения.

— Майор, вы хотите смерти моего мужа?

Он знал, но спросил, чтобы сбить меня с толку. Я думала, он продолжит допытываться про Йохана, но услышала совершенно неожиданное.

— Твой муж, скорее всего, уже мертв.

Что за чушь он несет?

Йохан строго-настрого запретил мне вступать в пустые разговоры с майором. Поэтому, как бы мне ни было любопытно, я промолчала, изображая безразличие.

— С той самой свадьбы.

Майор, видя, что я не реагирую, все же продолжил тыкать в Йохана, видимо, находя это забавным.

— Йохан Леннер не предлагал тебе уехать отсюда?

Предлагал. Тогда я думала, что он просто хочет сбежать от майора, который нас изводил. Я и представить не могла, что на кону стоит его жизнь.

«Если бы он сказал мне раньше, я бы не упрямилась и уехала с ним при первом же слове.»

Жалеть было поздно. Теперь из-за правительственных ограничений уехать было нельзя, а попытка сбежать тайком превратила бы нас в преступников, нарушивших комендантский час, и за нами погналась бы армия. Видимо, поэтому Йохан больше не заговаривал об отъезде.

— Нет, он такого не говорил.

Нельзя болтать с майором, но если промолчу здесь, вызову еще больше подозрений.

— Фолклендцы могут в любой момент засыпать нас бомбами, даже местные готовы бросить дома и земли и бежать, а Йохан Леннер не хочет уезжать? Странно.

Да, я знала, что он будет копать и в этом направлении, но тут у меня было заготовлено алиби.

— Мы не можем уехать, даже если захотим. Какой смысл говорить об отъезде, если это невозможно?

— Можно уйти лесом, тайком.

— Нас бы поймали военные. К тому же, для Йохана закон — это святое, как слово Божье.

Защищая лжеца, я и сама становлюсь лгуньей. Майор наверняка насмехался над Йоханом, но мне казалось, что он смеется надо мной.

— Ха-ха, этот тип... закон... кха...

Смех майора перешел в приступ кашля. Для больного у него было слишком много энергии.

Йохан тоже с виду не казался больным, но время от времени его скручивали такие же приступы. Чтобы никто не узнал, что он болен, он зажимал рот рукой, пытаясь подавить звуки кашля, и это зрелище разрывало мне сердце.

В такие моменты я делала всё, чтобы облегчить его муки. Мазала грудь ментолом, гладила спину, заваривала чай, кипятила воду для ингаляций, давала леденцы...

Раньше болела только я, и Йохан ухаживал за мной. Я была так рада, что на этот раз могу позаботиться о нем. Даже если радоваться болезни любимого человека — это дьявольщина, я ничего не могла с собой поделать.

— Ха, черт... кха...

Но вот страдания неприятного мне человека радости не вызывали. Он просто выглядел жалко, как и любой больной.

— Выпейте чаю, станет легче.

Я, не вставая, кивнула на чашку, которую налила и поставила на столик. Даже когда майор попытался взять чашку, но из-за нового приступа кашля выронил ее и разлил чай, я не шелохнулась.

Даже таким людям иногда нужна помощь. Надо было раньше думать о том, как завоевывать симпатии окружающих.

Он мне противен, но смерти я ему не желала. Если он умрет, мои проблемы исчезнут, ведь он подозревает Йохана в дезертирстве, но я не хотела становиться настолько жестокой.

Видя, как он мучается, пытаясь напиться сам, и в итоге падает лицом в подушку, я все же встала. Подошла к столику, поставила опрокинутую чашку и потянулась к чайнику.

— Ха...

Внезапно майор, лежавший ничком, схватил меня за левое запястье. В то же мгновение я совершила нечто шокирующее. Моя правая рука взмыла вверх и замахнулась для пощечины. Словно это было отработанное движение.

— А...

К счастью, я опомнилась в последний момент и остановила руку в сантиметре от его щеки. Я застыла, не веря сама себе, а майор посмотрел на меня снизу вверх с недоверием и усмехнулся.

— Ха, хотела мне пощечину дать? Ну давай, бей.

Он подставил щеку под мою правую руку, но я опустила ее. Однако в моей памяти...

Шлеп!

Я ударила так сильно, что звук эхом разнесся по палатке, а ладонь заныла. Я ударила солдата, который был гораздо крупнее меня. Тот солдат, который вел себя грубо и схватил меня за запястье, когда я пыталась уйти, не был в форме. И все же я знала, что он военный.

Потому что в моем воспоминании это был полевой госпиталь.

«...Я была военной медсестрой? Значит, меня тоже мобилизовали?»

Я получила еще один осколок прошлого, но, как и всегда, он принес лишь больше вопросов. Это была не полная картина, а лишь разрозненные фрагменты.

Следующее, что я вспомнила, было совершенно дико. Я вместе с другими медсестрами пинала ногами солдата, упавшего на пол.

«Боже мой, я вела себя так недостойно. Но как этот верзила оказался на полу и позволил женщинам избивать себя?»

Воспоминания о том, что было между этими моментами, отсутствовали. К счастью, следующий фрагмент был связан с этим...

«Этот человек...»

Я никак не ожидала увидеть знакомое лицо. В памяти я, словно туша сигарету, давила каблуком руку солдата, посмевшего схватить меня, и в этот момент подняла голову. В четырех шагах от меня стоял высокий красивый мужчина с Библией в руке и смотрел на меня с изумлением. Наши глаза встретились.

«Йохан?»

Нет. В тот момент я не назвала его Йоханом.

«Кто это?»

Вот что я спросила.

«Значит, мы встретились именно тогда? Наша первая встреча произошла в полевом госпитале... на войне?»

И надо же было встретиться в такой постыдный момент. Но я готова была терпеть стыд, лишь бы вернуть воспоминание о нашей первой встрече. Какое счастье, что память не оборвалась на этом месте.

Боже. Видимо, мое буйное поведение настолько шокировало его, что я даже издалека видела, как дрожат зрачки Йохана. Он долго смотрел на меня ошеломленно, а потом наконец открыл рот.

Какими были первые слова, которые Йохан сказал мне?

Я с волнением и тревогой пыталась вслушаться в слова Йохана из моих воспоминаний, но...

— Ох!

Кольцо соскользнуло с пальца левой руки, и сердце ухнуло вниз, возвращая меня в реальность. Пока я пребывала в оцепенении, майор снял мое обручальное кольцо.

— Верните немедленно.

— Я верну его и без того, чтобы ты смотрела на меня как на воришку.

Что он еще задумал? Майор держал в руках золотое кольцо — знак замужества, который всегда мозолил ему глаза, — и внимательно его разглядывал. Его взгляд надолго задержался на внутренней стороне.

— Внутри есть гравировка. Что она означает?

Он спрашивал, потому что гравировка была лишь наполовину. Надпись складывалась целиком, только если соединить два кольца.

— Судя по лицу, ты сама не знаешь, что там написано.

Майор усмехнулся, словно ожидал этого. Неужели он и это использует как повод для клеветы на Йохана?

— Наверняка это имена.

— Йохан, Лизе, Леннер. Ни одно имя по буквам не подходит. И это явно не часть даты свадьбы.

— Оставьте свои детективные теории для чтения романов и верните кольцо.

Майор послушно вернул кольцо, но сделал это донельзя мерзким способом. Он снова взял мою руку и сам надел кольцо на безымянный палец. Словно он был моим мужем. Я попыталась вырвать руку, но не смогла пересилить его хватку. Мое сопротивление, казалось, только забавляло его; он надевал кольцо нарочито медленно и при этом говорил гадости:

— Лизе Айнеман, ты знаешь, что мужчина, надевший тебе это кольцо, и мужчина, который каждую ночь входит в тебя, — это разные люди?

— Отпустите.

— Бедная Лизе, этот человек не твой муж. Он мошенник, притворяющийся твоим мужем.

Разве совсем недавно он не утверждал, что Йохан — гей, который женился на мне для прикрытия? Не найдя доказательств, он решил сменить тактику клеветы?

— Ты вышла замуж за Йохана Леннера, но этот человек — не Йохан Леннер. Настоящий Йохан Леннер, скорее всего, мертв. Убит руками этого типа. А может, и сам помер, как раз кстати, во время той бомбежки, когда ты потеряла память. Ему нужна была новая личность, подходящий человек как раз умер, а его жена потеряла память — просто подарок небес, не так ли?

Этот роман был еще более нелепым, чем предыдущий. Я не выдержала и рассмеялась.

— Зачем мужчине, похожему на воплощение ангела, делать такое? Ты сейчас об этом думаешь, да?

— Отпустите уже мою руку.

— Да затем, что он преступник.

— Пустите, ай...

Майор, наоборот, резко дернул меня за руку. Мое тело беспомощно подалось вперед, и когда наши лица оказались на расстоянии ладони, он ухмыльнулся.

— Хочешь, расскажу, какое преступление он совершил?

Дезертирство. Это я и так знаю.

Но менять личность из-за такого преступления — это бред. Я хотела сказать ему, чтобы он выкладывал, и посмеяться над ним, но не могла, так как слово «дезертирство» из уст майора стало бы опасным оружием против Йохана. Майор, увидев в моих глазах тревогу, которую я не смогла скрыть, возбужденно впился в меня взглядом, а затем скривил лицо в притворной жалости.

— Нет. Боюсь, твои расшатанные нервы этого не выдержат. К тому же сейчас, когда тебе так основательно промыли мозги, ты наверняка сочтешь меня параноиком. Так что отложим это на потом.

Майор не отпустил мою руку, но перестал тянуть. Я поспешно отпрянула назад, выпрямляясь.

— Бедный Йохан Леннер, у него украли все — от имени до жены. Бедная Лизе Айнеман, твой муж мертв, так что ты теперь не чужая жена.

— Ах!

Но это была лишь уловка, чтобы я потеряла бдительность. Майор внезапно схватил меня за оба запястья и дернул на себя. Глядя, как я изо всех сил упираюсь, чтобы меня не затащили на кровать, майор рассмеялся.

— Не волнуйся. Я не собираюсь делать это сейчас. Не хочу кашлять, задыхаясь на тебе, как старик, который вот-вот помрет от оргазма.

— Тогда отпустите немедленно.

Но майор не отпускал. Я хотела бы пригрозить ему револьвером, но обе мои руки были схвачены, и я ничего не могла сделать. Он не собирался совокупляться телами, но, похоже, намеревался сплестись языками — его губы приближались. Я резко отвернула голову, и его губы коснулись моего уха. Мерзость. Я попыталась отодвинуться, но майор притянул меня еще ближе и прошептал прямо в ухо:

— Лизе, ты ведь не веришь мне, что твой муж — фальшивка?

Разумеется. Йохан — это не незнакомец, появившийся после того, как я потеряла память, а мужчина, который есть в моих воспоминаниях. Этот бред не заслуживает даже тени сомнения.

— Хочешь, я подскажу тебе самый верный способ проверить, муж он тебе или нет? В прошлый раз я заметил, что у Йохана Леннера нет обручального кольца. У него его с самого начала не было, верно?

— Он продал его, чтобы оплатить мое лечение.

— Ты сама это видела?

Я не смогла ответить, и майор усмехнулся мне в ухо. Его пальцы поглаживали кольцо на моем безымянном пальце. Это касание было таким грязным, что меня затошнило.

— Спроси у того, кто утверждает, что подарил тебе это кольцо. Что означает гравировка внутри.

— ...

— Он не сможет ответить, верно? Это ведь не тайна для жены, так что скрывать ему нечего. Но почему он не ответит?..

— ...

— Потому что он не знает.

— ...

— Потому что не он подарил это кольцо.

Микробы точно съели его мозг, он окончательно свихнулся.

— Когда вернешься домой, не забудь спросить.

— Приятно пахнешь, — вдруг пробормотал майор, вдыхая мой запах, и издал болезненный стон прямо у моей щеки, пока я изо всех сил пыталась вырваться. Его горячее дыхание коснулось моих губ. Я почувствовала себя грязной.

— И прежде чем спросишь, не забудь передать ему мой поцелуй смерти.

Я испугалась, что он сейчас набросится на мои губы, но майор не наклонился ко мне, а, наоборот, откинулся назад всем телом. Но я не расслаблялась. В прошлый раз я тоже думала, что он отпускает меня, и попалась.

— Можешь передать Йохану Леннеру всё, что я сегодня сказал, слово в слово. И не забудь добавить, что мы обсуждали это, держась за руки, в моей постели.

Только тогда он отпустил мои руки. Я, все еще не чувствуя себя в безопасности и дрожа от страха, поспешила отойти от него, но гнев, вспыхнувший во мне, застлал глаза. Тело сработало быстрее, чем мозг успел остановить его.

Шлеп!

Как и в тот момент, когда ко мне вернулась память, я невольно размахнулась правой рукой. И на этот раз я действительно ударила его по щеке. Но это было еще не все. Щека майора покраснела, и на ней медленно проступили три длинные царапины. Следы моих ногтей.

Только тогда ко мне вернулся рассудок, и я поняла, что натворила. В моих воспоминаниях у меня были товарищи, которые заступились бы за меня, но здесь их нет. И тот солдат из прошлого явно не обладал властью, а офицер, которому я только что влепила пощечину, — обладал.

Он мне отомстит. Едва эта мысль мелькнула в голове, как майор откинул одеяло, прикрывавшее его ниже пояса. Он собирался встать. Прежде чем он успел бы броситься на меня, я попятилась и сунула руку в карман с револьвером.

Но майор не встал. Он посмотрел под одеяло и выдал:

— Ха, проклятье. Встал.

Ненавижу. Настолько, что хочу, чтобы он сдох.

Вернувшись домой, я первым делом продезинфицировала себя.

Ухо, к которому прижимались губы этого огромного рассадника микробов, губы, которых коснулось его дыхание, запястья и кисти рук, которые он держал, — я мыла их снова и снова, не жалея дорогого мыла, но ощущение грязи не проходило. В конце концов, я набрала ванну и погрузилась в нее целиком, намыливаясь с головы до ног.

— На мне, наверное, куча микробов.

Я сказала Йохану, что должна помыться, так как ухаживала за больными в бункере.

— Йохан, я так устала сегодня. Столько пациентов...

Пациент был всего один, но вымотал он меня за целую роту.

— Бедная Лизе.

Йохан не находил себе места от вины. Хотя в том, что меня насильно забрали, не было его вины.

— Ты сегодня так много трудилась. Теперь не шевели даже пальцем, отдыхай.

И правда, мне не пришлось шевелить даже пальцем. Йохан вымыл мне голову, намылил все тело и растер губкой.

— Йохан, помой здесь тоже хорошенько.

Конечно, он не пропустил и место между ног.

— Ах, ах! Ха-а...

Казалось, каждое прикосновение рук Йохана очищает меня. Благодаря его ласкам я смогла стряхнуть с себя мерзкое происшествие сегодняшнего дня, но раз уж я начала капризничать, то решила насладиться его заботой сполна.

После ванны Йохан завернул меня в полотенца и халат, усадил перед разожженным камином, сел сзади и сам высушил мне волосы. Когда они подсохли, он даже расчесал их.

Йохан стал очень ловко управляться с моими волосами. Когда я сидела смирно, наслаждаясь его осторожными и мягкими движениями гребня, я чувствовала себя счастливой, как щенок, которого гладит хозяин. Настолько, что забыла обо всем, что случилось с майором.

Я блаженно вздохнула, наслаждаясь прикосновениями Йохана, как вдруг расческа замерла. Я подняла голову и увидела, что Йохан смотрит на мою руку, сжимающую чашку чая, которую он мне дал.

— Ногти довольно сильно отросли. Подстричь?

В этот момент воспоминания о майоре снова нахлынули. Но настроение не испортилось.

— Нет. Мне так нравится.

Ведь эти молодцы оставили шрамы на том, кто меня мучил. Лучше бы я остановилась на этой мысли, но...

«Ха, проклятье. Встал.»

Из-за слишком яркого воспоминания к горлу снова подкатила тошнота.

— Ты виделась с майором?

И как назло, Йохан заговорил о майоре.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

— Виделась.

Я ответила честно. В конце концов, мне нужно было передать слова майора Йохану.

— Майор тоже заболел гриппом, его изолировали в палатке с другими больными.

Но о том, где именно мы встретились, я солгала.

— Он снова изводил тебя?

Я не жаловалась на майора, но Йохан уже предположил это в своем вопросе. Я, как всегда, передала только то, что ему нужно было знать.

— Он продолжал клеветать на тебя и докучал мне.

— Расскажи подробнее.

Йохан развернул меня к себе лицом и потребовал ответа. Выражение лица у него было теплым, как всегда, но взгляд — холоднее обычного, отчего у меня в голове словно все заледенело.

— Он сказал, что ты...

Но, начав рассказывать, я забыла о напряжении и рассмеялась. Настолько абсурдным было содержание.

— Сказал, что ты фальшивка, укравшая личность моего настоящего мужа, которого ты убил.

— ...

— Фантазия тоже должна иметь границы. Разве это не нелепо? Видимо, лихорадка повредила ему мозг.

Разве это не смешно? Но Йохан не смеялся.

— Расскажи подробнее, что именно сказал майор и что ты ответила.

— Эм...

Я пересказала все, что помнила, но Йохан, по-прежнему не улыбаясь, спросил:

— На каком основании он считает меня фальшивкой?

— Об этом он не сказал. Мне спросить?

Йохан на мгновение задумался, а затем покачал головой.

— Как я и просил, постарайся поменьше разговаривать с ним.

Я энергично закивала и спросил:

— Но разве есть повод беспокоиться из-за такого бреда?

Никто бы не поверил в такое, все бы посмеялись, как я, так почему Йохан так серьезен? Может, повод для беспокойства есть, а я просто слишком глупа, чтобы заметить? Глядя в глаза Йохана, который молча смотрел на меня с непривычной в последнее время тоской, я занервничала еще больше.

...Неужели?

— ...Йохан?

— Ты права. Это нелепый бред.

Ну вот. Конечно, бред.

Только тогда уголки губ Йохана дрогнули в улыбке, но я не смогла улыбнуться в ответ. Эта улыбка была нужна лишь для того, чтобы успокоить меня.

— Тебе не о чем волноваться. Просто... я устал от того, что майор так настойчиво преследует меня.

— Ох...

Конечно, тому, кого травят, не до смеха. Я была невнимательна. Я обвила руками талию Йохана, уткнулась лицом ему в грудь и извинилась.

— Прости меня.

— За что ты извиняешься?

— Если бы я не попалась на глаза майору, тебе бы не пришлось так мучиться...

Смешливый вздох коснулся моего лба, а затем теплые губы прижались к нему.

— Быть красивой — не грех. Грех — это то, что я бессилен.

— Ты ни в чем не виноват. Это всё вина того дьявола. Если бы майор не появился, мы были бы счастливы...

Пока я вздыхала и сокрушалась, молчавший до этого Йохан вдруг прошептал мне на ухо:

— Хочешь, я убью его?

Я остолбенела от этих слов, настолько не свойственных Йохану, который был готов даже на убийство, лишь бы я закрыла на это глаза.

— Нет, не делай этого. Я не хочу, чтобы ты попал в тюрьму или в ад из-за такого ничтожества.

Я не хотела пачкать наши руки, поэтому пожелала, чтобы его убила болезнь.

— Я в порядке. С нами все будет хорошо.

Мы поцеловались, утешая друг друга в объятиях. Помолчав некоторое время, Йохан спросил:

— Больше никаких разговоров не было?

— А...

Точно. Я ведь пересказывала слова майора.

— Он спросил, не предлагал ли ты уехать. Я ответила, что нет. Майор усомнился, а я спросила в ответ: как мы можем уехать, если нас объявят в розыск?

— Молодец.

Йохан погладил меня по затылку, хваля. Я, надеясь, что он снова похвалит меня, рассказала о том, что узнала.

— Он спросил, не заболел ли ты гриппом, и я ответила, что нет.

— Молодец.

— Тогда майор сказал, чтобы я обязательно заразила тебя... Но мне показалось, что он желает тебе смерти не просто так...

Я знала, что нас никто не слышит, но все равно понизила голос до шепота, прижавшись к уху Йохана:

— Мне показалось, что он знает, что твоя история с туберкулезом — ложь, и что ты дезертир. Это меня тревожит.

— Лизе.

Голос Йохана, зовущего меня, звучал зловеще.

— ...Да?

— Ты так же дрожала перед майором, как сейчас?

— Н-нет. Перед майором я не дрожала.

— Молодец.

Перед майором я держалась спокойно, а перед Йоханом мое тело била дрожь. Он гладил меня, пытаясь успокоить, но дрожь не унималась. Тогда я была сосредоточена лишь на том, чтобы не вызвать подозрений у майора и благополучно уйти, и только сейчас кожей почувствовала, в какой опасности мы находимся.

Но почему Йохан не дрожит? Почему он не удивлен, что майор знает?

— Йохан, т-ты знал, что майор догадался?

— Вряд ли он догадался.

— Правда?

— Скорее всего, он просто тычет наугад, не имея доказательств...

— Наверное... так и есть?

— Да. Так что не волнуйся и веди себя, как сейчас, — как человек, который ничего не знает.

— Хорошо.

После этого Йохан замолчал. Его рука, гладившая меня, давно замерла. Слова Йохана ненадолго успокоили меня, но тревога вернулась.

— Йохан? О чем ты думаешь?

— Ни о чем...

Сказал, что ни о чем, но почему тогда спросил это?

— Среди всех разговоров с майором, есть ли что-то, о чем ты мне не рассказала?

Он уже спрашивал об этом сразу после того, как мы вернулись со свадьбы.

— Я рассказала всё.

Конечно, за исключением грязных пошлостей майора.

— Попробуй вспомнить, не упустила ли ты чего-нибудь.

Я попыталась сделать, как он просил, но ничего нового не вспомнилось. Наверняка я пересказала не всё, ведь за полгода разговоров с майором накопилось немало, но большая часть из них была бессмысленной болтовней, которая не откладывается в памяти. Я покачала головой, сказав, что ничего не помню, и Йохан пробормотал, словно вздыхая:

— Тогда откуда же...

— ...Что?

— Просто... интересно. В любом случае, тебе не о чем беспокоиться.

Мне показалось, что это не просто любопытство. Но Йохан, избегая моего недоуменного взгляда, убрал мою руку со своей талии, посмотрел на нее и встал.

— Ногти слишком длинные... Надо подстричь, пока ты снова не поранилась.

— А...

Иногда я находила на своем теле длинные царапины, не зная, откуда они взялись. У Йохана ногти всегда короткие, да и он обращается со мной осторожно, как с шелком, на котором легко оставить затяжку, так что это не его следы. Оказалось, виновница — я. У меня, видимо, нежная кожа, и я царапаю сама себя, даже не замечая.

Йохан сходил в спальню и вернулся с маленькими ножницами для шитья. Он не отдал их мне, а сам начал подстригать мои ногти.

Почему-то у меня совершенно не получалось стричь ногти. Я всегда стригла криво, оставляя острые углы или заусенцы, из-за чего только больше царапала себя.

— Я ведь хорошо справляюсь даже со сложной вышивкой.

Йохан кивнул, не отрывая взгляда от моего пальца.

— Значит, руки у меня не кривые, но почему я не могу справиться с такой простой вещью, как стрижка ногтей?

Поэтому я, будучи взрослой женщиной, каждый раз доверяю стрижку ногтей Йохану, как ребенок.

— ...Кто знает. Может, если бы у нас были щипчики для ногтей, ты бы смогла стричь их сама.

Мы не могли позволить себе тратиться на вещи, не являющиеся предметами первой необходимости, поэтому я даже не думала о покупке щипчиков. К тому же они дорожали с каждым днем, и цена стала просто неподъемной.

Военным, похоже, щипчики выдавало правительство. Я видела одни с армейской маркировкой в спальне майора. У меня даже мелькнула мысль украсть их, раз майор может получить новые, но я передумала.

— Но щипчики слишком дорогие.

Если я научусь стричь ногти сама, Йохан перестанет делать это для меня. А я доверяла ему это не только потому, что у него получалось лучше.

Он ловко повернул ножницы, аккуратно закругляя кончик ногтя на моем указательном пальце. Затем обязательно проверил срез, чтобы он был гладким. Пощупав кончик моего пальца своим, он, сжав губы в ниточку, вдруг улыбнулся.

Каждый раз, когда Йохан так тщательно ухаживает за мной и удовлетворенно улыбается, мое сердце переполняется чувствами. Я чувствую себя принцессой, которую лелеет рыцарь, или единственным шедевром скульптора, который никогда не бывает доволен до конца. Но сердце переполнял не только этот чистый трепет.

Ах...

Каждый раз, когда твердые подушечки пальцев Йохана нежно касались моих, мне казалось, что сердце разорвется. Мы живем, соприкасаясь кожей, можем в любой момент сплестись голыми телами, но от этого маленького, незначительного прикосновения, в котором нет ни капли пошлости, у меня каждый раз невольно сжимается все внутри от жара, разливающегося внизу живота.

Я лишь пошевелила пальцем перед губами мужчины, который, должно быть, был так сосредоточен на моих кончиках пальцев, что не обращал внимания на то, что происходит у меня между ног. Йохан нахмурился, словно это ему мешало, но когда я не остановилась, он все же приоткрыл свои изогнутые в улыбке губы.

— Ох...

Он прикусил кончик моего пальца, как хищник свою добычу. Но не больно — скорее, как щенок, который играет: слегка прикусил, тут же отпустил, а потом нежно сжал кончик пальца своими пухлыми губами. Словно короткий поцелуй. Когда он отстранился, я снова просунула палец между его губ, и Йохан, усмехнувшись, снова легонько сжал его.

Похотливая часть меня не может сдержать своих порывов, стоит ему коснуться меня. И все потому, что этот мужчина каждый раз принимает мои странные заигрывания с лицом человека, совершенно невинного в делах плоти.

Взгляд Йохана оставался чистым, без тени похоти, даже когда он медленно облизывал мой палец, удерживая его зубами, и щекотал языком. Большой палец его руки, держащей мою, скользнул по мягкой подушечке ладони и спустился к тонкой коже запястья.

— Ха-а...

Дрожь пробежала по телу, и я почувствовала, как между ног становится влажно. Обычно в такой момент я бы уже сама распахнула халат и раздвинула плотно сжатые колени, но сейчас я не могла этого сделать.

— Скоро вечерняя перекличка.

Йохан, напомнив мне причину, прижался губами к моей ладони. Жаль, что сейчас нам придется остановиться на этом, но даже это ограничение добавляло остроты.

Смотреть, слышать и чувствовать, как Йохан балансирует на грани дозволенного, делая то, что от этого становилось еще более возбуждающим, было невыносимо. Я пыталась подавить нарастающее желание, собрав остатки разума, и продолжила прерванный разговор:

— ...В общем, щипчики дорогие, так что не покупай... ах, м-м...

Мой голос предательски дрогнул, выдавая, насколько я возбуждена. А когда кончик языка Йохана скользнул по линиям на моей ладони, я не сдержала стон.

Губы Йохана переместились на запястье, и я отчетливо чувствовала их изгиб сквозь тонкую кожу, под которой бился пульс. Мне стало стыдно, что я стону от такой легкой ласки, словно он ласкает мои самые чувствительные места, и я замолчала на полуслове.

Йохан, прижавшись губами к моей коже, поднял на меня глаза. Когда наши взгляды встретились, я невольно прикусила нижнюю губу, и его губы, скользнув вверх по руке, тут же накрыли мои.

— М-м...

Это был не легкий поцелуй — он словно хотел проглотить меня. Его большая рука обхватила мой затылок, притягивая еще ближе, и я полностью растворилась в нем. Поцелуй был долгим и глубоким. Из-за эпидемии мы давно не целовались так страстно, поэтому никто из нас не мог остановиться.

Лишь когда губы припухли, язык онемел, а перед глазами начало темнеть, мы неохотно оторвались друг от друга. Йохан, тяжело дыша, с опозданием ответил на мою просьбу:

— Ха-а, этого не случится. Потому что я счастлив в такие моменты.

Йохан чувствовал то же, что и я.

— Остальное...

Йохан прочистил горло и закончил фразу:

— ...сделаем ночью.

Ножницы снова принялись за мои ногти. Скорее бы наступила ночь. Я впервые с нетерпением ждала вечерней переклички. Когда она закончится, нам не обязательно будет ждать наступления темноты, чтобы продолжить. Предвкушая восхитительные моменты, я, как обычно в такие минуты, начала болтать о всякой ерунде:

— Знаешь, есть вещи, которые тело помнит, даже если я забыла. Например, как ухаживать за больными или играть на скрипке... Но почему мое тело не помнит, как стричь ногти? Это ведь так просто, любой взрослый должен уметь. Может, я и до потери памяти не умела? Ты всегда стриг их мне? Постой... а кто стриг мне ногти до встречи с тобой?

— Я счастлив, что все именно так.

Йохан, который до этого лишь улыбался в ответ на мою болтовню, вдруг ответил невпопад. Это прозвучало так тихо, словно он говорил сам с собой.

— Или у меня просто нет к этому таланта...

Я думала, он посмеется над моей последней фразой, но уголки его губ опустились. Может, он не расслышал, сосредоточившись на крошечном ногте мизинца? Только когда ноготь мизинца был аккуратно подстрижен, губы Йохана снова шевельнулись. Но вместо улыбки он задал неожиданный вопрос:

— Ты ничего не вспоминала о прошлом?

Вспоминала. Теперь таких воспоминаний уже больше, чем пальцев на одной руке.

С тех пор как я начала вспоминать, новые осколки памяти появлялись время от времени, словно монетки, найденные на дороге. Если искать общее в этих разрозненных фрагментах, то это моменты, когда я была напугана или встревожена.

Пощечина от женщины, похожей на мою бабушку, в детстве; изуродованное тело солдата; угрозы офицера; и воспоминания с Йоханом. Все они обрывались так же внезапно, как и появлялись, но память возвращалась.

— Нет. Совсем ничего.

Но я солгала. Лицо Йохана выразило сожаление, но в глазах не было ни капли грусти. Наоборот, я увидела облегчение и убедилась, что ложь была правильным выбором.

Если я скажу, что память возвращается, он начнет бояться, что я вспомню и его измену. И тогда мы снова отдалимся друг от друга.

«Пусть это останется моей маленькой тайной игрой.»

Каждый раз, находя кусочек пазла, я пыталась угадать, что изображено на всей картине, и это было волнительно и даже весело. Хотя такое чувство появилось у меня только сегодня.

«Я нашла фрагмент нашей первой встречи.»

Я много раз представляла себе, как мы встретились, но поле боя мне и в голову не приходило. Это было удивительно.

«Йохан, наверное, тоже был солдатом?»

Он был не в форме, так что я не уверена, но раз это был полевой госпиталь, то скорее всего. Может, он был пациентом? Хотя выглядел здоровым. Сколько лет назад это было? И через какие испытания нам пришлось пройти, чтобы оказаться в этой глуши?

Я пыталась представить нашу историю, тянущуюся от того маленького осколка до сегодняшнего дня, вплетая в нее другие факты, которые узнала.

Может быть, я сама придумала историю с туберкулезом? Может, я, военная медсестра, не могла смотреть, как любимый человек идет на смерть, и помогла ему дезертировать?

«...Неужели именно поэтому меня допрашивал офицер?»

Это тоже было интересно, но сейчас, когда мы оба в безопасности, это не так важно. Меня интересовало другое. Первые слова Йохана.

«Что он сказал?»

Я весь день пыталась вспомнить, но память обрывалась именно на этом моменте.

«Если бы этот мерзкий дьявол не помешал...»

Действительно, он ничем мне не помогает, а только строит из себя спасителя.

«Спроси у того, кто утверждает, что подарил тебе это кольцо. Что означает гравировка внутри.»

Странно, что из всего потока бреда, который он сегодня нес, мне вспомнилось именно это. Наверное, потому, что Йохан как раз взял меня за безымянный палец левой руки.

«Он не сможет ответить, верно? Это ведь не тайна для жены, так что скрывать ему нечего. Но почему он не ответит?..»

А если Йохан ответит? Надо было поспорить с майором.

Мне уже не терпелось увидеть лицо майора, когда я в следующий раз расскажу ему, что означает гравировка и что Йохан мне все объяснил. Честно говоря, мне и самой было любопытно.

— Йохан.

Я спросила, пока он подстригал уголок ногтя.

— Что выгравировано внутри наших колец?

Ножницы на мгновение замерли на кончике ногтя. Я подумала, что он остановился, чтобы ответить, но нет. Йохан продолжил стричь. Я ждала, что он скажет, когда закончит с этим пальцем, но он просто перешел к мизинцу. Он не мог не услышать.

«Но почему он не ответит?.. Потому что он не знает.»

Н-нет. Майор не может быть прав. Мне захотелось вырвать руку и сгрызть единственный оставшийся длинный ноготь.

— Почему ты не отвечаешь? Ты... не знаешь?

— Знаю.

Вот видишь. Конечно, он знает. Я мысленно показала язык воображаемому майору и снова спросил Йохана:

— Так что там написано?

Йохан долго и пристально смотрел на меня, прежде чем ответить.

— Не помнишь?

— ...Ты сейчас издеваешься надо мной?

Раздраженная, я спросила это, и Йохан, пытаясь меня успокоить, принялся осыпать мое лицо поцелуями. Но настроение нисколько не улучшилось. Напротив, стало только обиднее, что он относится к моим провалам в памяти как к пустячной шутке.

— Как ты можешь так говорить?..

— Прости.

— Думаешь, стоит сказать «прости», и я сразу прощу? Ты изменился? Или ты всегда был таким мужчиной? Как можно насмехаться над тем, что я потеряла память...

— Я не насмехаюсь.

— А что ты тогда делаешь?

Вместо того чтобы ответить, Йохан сам задал мне вопрос:

— Лизе, ты хочешь жить со мной счастливо?

Его глаза говорили «прости», но голос и сам вопрос, казалось, загоняли меня в угол. Эта разница сбивала с толку.

— К-конечно. Что за очевидный вопрос?

— Тогда я хочу, чтобы ты не спрашивала снова о том, на что я не дал ответа.

Неужели и это яд? Не может быть. Это ведь наши обручальные кольца. До потери памяти я точно знала, что там выгравировано. Неужели сейчас мне нельзя этого знать?

— Но почему? Это выгравировано на наших кольцах, так почему я не должна знать?

— Лизе, что ты почувствовала, когда узнала, что я дезертир?

Я лишь моргнула, не понимая, к чему этот внезапный вопрос.

— Разве тебе не хочется вернуться в то время, когда ты этого не знала?

— Ах...

— Теперь каждый раз, видя майора, да что там, любого человека в форме, ты будешь нервничать и бояться.

Я не смогла возразить.

— Для тебя знание — яд, а неведение — лекарство.

Пальцы Йохана, все еще держащие мою руку, легонько постучали по кольцу на безымянном пальце.

— Если ты узнаешь, что здесь выгравировано, ты не сможешь с этим справиться. А если узнаешь ты, то и я не смогу.

Что же там такого выгравировано? В голову полезли зловещие догадки, и сердце заныло. Мне и так уже тяжело от той ноши, что я несу.

Моя любовь, не совсем слепая из-за того, что я не полная дура, была похожа на опасное хождение по канату. Я шаталась каждый день, но пока еще не сорвалась в бездну. Однако каждый шаг требовал огромных усилий. Если мне придется нести еще больший груз... я не была уверена, что выдержу.

— Поэтому, пожалуйста, не спрашивай.

В итоге мне ничего не оставалось, кроме как покорно кивнуть. Неведение — лекарство. Я повторяла эти слова как молитву, когда Йохан взял мое лицо в ладони. Я подняла голову и встретилась с парой зеленых глаз, потемневших от глубокой печали. Ощущение, что он видит меня насквозь, не было ошибочным.

— Ты все еще любишь меня?

— Конечно, люблю! Что значит «все еще»?.. Почему ты спрашиваешь с таким сомнением?

— Потому что это ты изменилась. Это из-за майора?

— Нет...

Я хотела рефлекторно отрицать, но не смогла. Может быть, я действительно по-глупому поддалась на провокацию майора и стала так настойчиво расспрашивать о кольце.

— Ты обещала, что не будешь сомневаться во мне из-за слов майора.

— А...

Я уже нарушила обещание. Йохан предвидел это. Но, оглядываясь назад, я спросила не потому, что засомневалась из-за слов майора. Я хотела опровергнуть их. Но вышло так, как предсказывал майор — Йохан не ответил.

— ...Но ведь это правда, что ты ведешь себя подозрительно.

Если бы он не вел себя подозрительно, у меня не было бы причин сомневаться. Его объяснение — что смысл гравировки слишком тяжел для нас обоих — само по себе было подозрительным. Как тут не сомневаться?

— Это не из-за майора, а из-за тебя, потому что ты так много скрываешь. Если уж скрываешь, то скрывай тщательно. Лучше бы ты с самого начала обманул меня так искусно, чтобы я ничего не заподозрила и жила спокойно.

Действительно ли лучше волноваться, не зная правды, чем зная её? В любом случае, страх никуда не девается.

— Возьми хотя бы эту гравировку. Мог бы придумать что угодно, лишь бы буквы подходили. Я бы с радостью позволила себя обмануть.

Если он не собирался показывать мне неудобную правду, я бы предпочла удобную ложь. Любая из них лучше, чем этот мучительный хаос.

Йохан опустил голову, уставившись в пол мрачным взглядом, и вздохнул.

— Прости. У меня были причины не делать этого. И в этот раз я тоже хотел бы, но у меня нет таланта ко лжи. Прости, что я такой никчемный. Я постараюсь.

Сейчас не нужно было лгать. Мне нужна была ложь, в которую я могла бы поверить.

Умеет лгать, а говорит, что нет таланта. Почему каждый раз, когда я хочу услышать успокаивающую ложь, он врет так неумело? Я не могла понять, почему он так поступает.

— В любом случае, я никогда не заставлю тебя делать что-то вредное. И что бы я ни делал, даже если это выглядит подозрительно, в конечном итоге это ради тебя. Если я попрошу тебя безоговорочно верить мне и следовать за мной, это будет слишком?

— ...

Безоговорочно верить. Это слишком. Для меня Йохан уже стал лжецом, которому нельзя доверять.

— ...Я сделаю так, как ты хочешь.

Но следовать за ним я могу. У меня нет выбора. Пока я люблю его, пока хочу оставаться рядом с ним.

— Лизе...

Йохан обнял меня и начал медленно гладить по спине. Только тогда я поняла, что дрожу.

— Всё хорошо. С тобой все будет хорошо.

Йохан почувствовал мой страх и тревогу, но не понял, на кого они направлены.

Йохан, я боюсь тебя. Ты становишься для меня всё более чужим.

Кожей я чувствовала, что что-то не так, но отпустить его не могла.

— Йохан.

— Да.

— Т-ты ведь любишь меня? Об этом... можно спросить?

— В любое время. И мой ответ всегда будет одним и тем же.

Да, этого достаточно. Мне этого хватит.

Когда дрожь унялась, Йохан достриг последний ноготь, тщательно убрал все заусенцы, которые я могла бы начать грызть, и только потом отложил ножницы.

Когда я вышла из спальни, переодевшись, Йохан сидел за столом, перед ним лежало несколько листов бумаги.

— Поможешь мне?

Это были поздравительные открытки для учеников, у которых день рождения в следующем месяце. Такой внимательный и добрый учитель, неудивительно, что его все любят. Но обычно Йохан писал их сам, а сегодня попросил меня.

— Рука болит?

Спросила я, и Йохан, коротко вздохнув, ответил:

— Устал.

— А...

Наверное, я его сегодня слишком утомила. Я безропотно села рядом и стала писать под его диктовку.

— Лизе, здесь ошибка. Нужно не прямую линию, а волнистую.

— Ой...

Я хотела просто исправить поверх, но Йохан выхватил лист, бросил его в камин, дал мне новый и велел писать заново.

— Переписывать всё из-за одной цифры? Бумагу жалко...

— Пусть твоя ошибка останется нашим секретом.

— А...

Действительно. Взрослому человеку стыдно писать с ошибками.

— Ты чуть не стала посмешищем вместо меня.

Ведь открытка будет от имени Йохана. Моя ошибка легла бы пятном на его репутацию. Учителя литературы, между прочим.

Я без возражений начала писать заново.

— Посреди семерки нужно провести короткую черточку.

— А, точно.

На этот раз я сосредоточилась, чтобы не превратить еще один ценный лист в пепел.

— Отлично. Теперь идеально.

Чувствуя себя не женой Йохана, а ученицей герра Леннера, я дописывала открытки, когда снизу раздался громкий стук в дверь здания, и голос старосты, выкрикивающего наш адрес, эхом разнесся по улице.

— Айзенталь-штрассе, 12!

Настало время вечерней переклички. Правительство решило, что блокпостов на дорогах недостаточно, и ввело перекличку, чтобы каждое утро и вечер проверять, не сбежал ли кто из жителей.

Мы высунулись из окна, выходящего на дорогу. Староста, увидев нас, приподнял кепку в знак приветствия.

— Герр Леннер, фрау Леннер...

Он поставил крестик напротив наших имен в тетради и поднял глаза в поисках следующего жильца. Тот, кто жил над нами, умер на прошлой неделе от гриппа. Так что теперь в здании остались только мы и фрау Беккер. Ее сын, кажется, все еще жил в подвале, но официально нас было только трое.

— Фрау Беккер! Перекличка!

Теперь оставалось только фрау Беккер выглянуть в окно, и проверка нашего дома закончилась бы, но сколько бы староста ни кричал, окно на втором этаже не открывалось.

— Куда она могла подеваться в такое время?

Секунда тянулась как минута, сердце начало бешено колотиться. Комендантский час и перекличка — это еще не всё. Мы обязаны докладывать, если кто-то из соседей исчез или ведет себя подозрительно. Иначе, как нам сказали, нас тоже будут проверять и наказывать за недоносительство.

Но фрау Беккер не было. Она всегда была дома в это время, но сегодня, даже когда мы присоединились к крикам старосты, она не показалась. Она уже переболела гриппом, так что вряд ли слегла.

...Неужели сбежала с сыном?

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

В страхе, что его разоблачат, Йохан жил постоянно. Теперь, когда за ним следила не только армия и полиция, но и соседи, давление могло стать невыносимым, и он мог совершить что-то безрассудное.

«Если мы проявим халатность, нас заберут.»

Самым страшным было не наказание, а само расследование. Если выяснится, что Йохан дезертир, это будет конец.

— Я проверю, — крикнул Йохан старосте и вышел.

Я наблюдала в щель между перилами, как он спускается на второй этаж.

— Фрау Беккер?

Йохан стучал в дверь и звал, но ответа не было. Я подумала, не стоит ли взломать дверь и проверить, но Йохан спустился еще ниже.

В какой-то момент вместо шагов по зданию разнесся грохот пустой консервной банки. Йохан специально пнул банку, которую фрау Беккер ставила на лестнице в подвал в качестве сигнализации.

— Герр Леннер? Ч-что случилось...

Услышав ее голос через мгновение, я выдохнула с облегчением. Звука открываемой двери не было слышно — видимо, петли хорошо смазаны, — но, похоже, она все это время была в подвале и не слышала переклички.

— Ха-а...

Ноги, дрожавшие от напряжения, подогнулись. Слыша, как фрау Беккер торопливо поднимается и открывает входную дверь, я сползла на пол, держась за перила. Кажется, мне тоже, как и старосте, нужно вести учет выживших.

Из бункера каждый день валил черный дым. Там сжигали тела умерших от чумы.

Говорили, что смертность не так уж высока, но пока она не равна нулю, люди умирают. К тому же этот грипп почему-то особенно часто косил молодых.

Каждый раз, когда меня вызывали в бункер, я крестилась, глядя на дым, поднимающийся из крематория в углу фермы. Я молилась за упокой несчастных душ, которых насильно привезли сюда и которые умерли, так и не увидев своих близких.

— А, пришла?

Вспоминая о майоре, я тоже испытывала жалость. Но другого рода — жаль, что он не сдох.

«Ха, проклятье. Встал.»

Раньше он был животным только на словах, но тело держал в узде. Однако с того дня майор возбуждался каждый раз, когда видел меня. Стоит ли считать удачей то, что он не вымещал это на мне?

— Ха-а, Лизе, тебе стыдно? У тебя даже шея покраснела, ах...

Не сказала бы. Способ, которым он вымещал свою похоть ко мне на другой женщине, был омерзителен.

— Мм, хм-м...

Шлеп!

— Ах!

— Заткнись, веснушчатая. Еще хоть звук — урежу плату наполовину.

Он по-прежнему трахал Бригитту у меня на глазах, но с того дня кое-что изменилось. Теперь он накрывал ее лицо одеялом. И запрещал издавать звуки. Говорил, что это сбивает настрой. Настрой его фантазии, в которой он трахает меня, а не Бригитту.

— Черт, сожми сильнее. Лизе принимает только одного, она не может быть такой раздолбанной, как ты.

Да. Майор использовал тело Бригитты, чтобы представить, будто насилует меня. У меня на глазах.

Меня он заставлял протирать огромное зеркало напротив кровати. Чтобы я стояла прямо перед ним. И расположение зеркала было еще одной его грязной уловкой. Я не могла отвести взгляд и вынуждена была наблюдать за этим непотребством. А так как я стояла на одной линии с ними, в зеркале казалось, будто майор пристроился сзади ко мне.

«Мерзость.»

Мужчина в зеркале был грязен до тошноты, но само зеркало сияло чистотой. И все же я не могла сбежать.

«Если перестанешь протирать зеркало до того, как я разрешу, я сейчас же потащу тебя к Йохану Леннеру.»

Из-за угроз майора. Я презирала себя за то, что каждый раз поддаюсь на один и тот же шантаж, но выбора не было. К тому же, раз он не насилует меня по-настоящему, это можно стерпеть...

— Ха-а, Лизе...

В тот момент, когда наши взгляды встретились в зеркале, майор с громким шлепком ударил бедрами о ягодицы Бригитты и издал стон наслаждения. Меня чуть не вырвало завтраком.

— Иди сюда.

Увидев, как я зажимаю рот рукой, майор возбудился еще сильнее и протянул ко мне руку. Я была вне досягаемости, поэтому проигнорировала его и продолжила тереть чистое зеркало.

— Я не собираюсь набрасываться. Просто возьму за руку. Хочу только почувствовать твою кожу и вдохнуть запах, а ты дрожишь. Ха, это возбуждает.

Боже...

— Подумай хорошенько. Если дашь руку, я кончу быстрее, и твои мучения закончатся раньше. Почему ты упрямишься? А, неужели не хочешь, чтобы это заканчивалось? Тебе тоже нравится?

Боже, прошу тебя.

— Ик...

Я выронила тряпку, испугавшись того, что сделал майор, чтобы добиться от меня реакции. Руки у меня тряслись так, что я не могла поднять тряпку, а вот руки майора, сжимавшие шею женщины так, словно собирались сломать ее, не дрожали ни капли.

— У тебя ведь зуб на эту свинью, верно? Впрочем, мало у кого его нет.

— Кх, ы-ы...

— В общем, ха-а, тебе должно быть приятно видеть, как она лежит подо мной вместо тебя и служит нужником?

Нет, ни капли.

Я действительно ненавижу Бригитту, но сегодня ненависти не было. Была лишь жалость. Жаль, что с ней обращаются хуже, чем с животным, и, как ни странно, я видела в ней свое отражение.

Замена другой женщины. Положение той, кто раздвигает ноги, чтобы удовлетворить фантазии мужчины, желающего другую. Я ведь до сих пор в таком же положении.

Хотя Йохан не такой, как майор. Йохан — джентльмен. Но верить в то, что мое положение отличается от положения Бригитты, — это самообман.

«Спасибо, Лизе. Я люблю тебя.»

В последнее время Йохан благодарит меня после близости. Но в тот момент, когда он говорит о любви, он не называет моего имени.

«Ах, Дэй... Ха-а...»

А иногда, в моменты наивысшего экстаза, с его губ срывается имя Дэйны.

«Я так старалась, а Йохан все еще не забыл Дэйну.»

Это вызывало отчаяние и гнев. И все больше запутывало. Как бы мне ни было больно, если Йохан любит меня, я готова терпеть. Но слова «я люблю тебя» от мужчины, который умеет лгать, но делает это плохо, — ложь они или правда?

Последний раз это случилось как раз прошлой ночью. Я все еще злилась на Йохана, поэтому, возможно, еще отчетливее видела себя в Бригитте. Ей и так, наверное, трудно дышать под одеялом, а он еще и душит ее. Глядя, как Бригитта бьется в конвульсиях, пытаясь выжить, я сама начала задыхаться, и на глаза навернулись слезы. Но подойти и остановить его я не могла, поэтому лишь взмолилась:

— Хнык, п-перестаньте, пожалуйста.

— Ха-а...

Майор, словно только и ждал этих слов, громко застонал и задвигался еще яростнее. Я попалась на уловку этого подлеца и позволила себя унизить, но по крайней мере он ослабил хватку на горле Бригитты, и это принесло мне облегчение.

Скрип-скрип-скрип.

Кровать неистово ходила ходуном, мужчина и женщина тяжело дышали. Но причины были разными. Дыхание похоти и дыхание борьбы за жизнь переплелись в одном месте. Меня сковал ледяной ужас от этой чудовищной картины.

— Продолжай.

Майор, наверное, имел в виду, чтобы я продолжала говорить то, что говорила бы, если бы он меня насиловал, но я притворилась, что поняла это как приказ продолжать протирать зеркало. Я отвернулась и наклонилась, чтобы поднять упавшую тряпку.

— Ха, проклятье!

Майор выругался у меня за спиной. Скрип кровати стал еще яростнее.

— Лизе Айнеман, знаешь что? Такие, как ты, которые крутят хвостом, делая вид, что не понимают, — самые худшие стервы.

Что я сделала?

Я перестала тянуться за тряпкой и оглянулась через плечо. В тот момент, когда наши взгляды встретились, глаза майора были мутными, как у пьяного. Его бедра мелко дрожали. Как у пса перед эякуляцией. Только тогда я поняла, что его возбудил мой вид, когда я наклонилась, и в ужасе отвела взгляд, выпрямляясь.

Зря я повернулась к зеркалу. Я увидела, как майор поспешно вытащил член и достиг пика. Этот человек, к которому не подберешь достаточно грязных слов, направил свой член на меня и изверг семя в мою сторону. Он ясно дал понять, что возбудился из-за меня и хотел бы кончить в меня.

«Боже, прошу тебя.»

Я отвела глаза и продолжила прерванную молитву.

«Если Ты не заберешь его в ад, я отправлю его туда сама.»

Все мысли снова и снова возвращались к револьверу в кармане. Нет. Это положит конец его бесчинствам мгновенно и наверняка, но вместе с тем положит конец и моей жизни.

«Может, подмешивать мышьяк в алкоголь?»

Подсыпать понемногу каждый день в выпивку, которую он хлещет постоянно. Это займет больше времени, чем пуля, но если меня не поймают за этим занятием, я буду в безопасности.

— Ха...

Я, медсестра, спасавшая жизни, докатилась до таких аморальных мыслей. Майор пока еще не пытался причинить мне физический вред, поэтому, если я убью его, это будет не самооборона, а самое настоящее убийство.

Поэтому я умоляла Бога, единственного, кто может отнимать жизни без наказания, убить его за меня, но Бог молчал.

«Может, он дьявол, изгнанный даже из ада? Поэтому и Бог отказывается его забирать?»

Если так, то пусть Бог хотя бы не закрывает глаза на мои страдания. Пусть в награду за то, что я терплю это унижение, он не отправит Йохана в ад. Как бы я ни злилась на него, я хочу злиться, пока он рядом со мной.

— Проваливай.

Майор выгнал Бригитту еще до того, как его возбуждение спало. Бригитта, слезая с кровати и собирая одежду, сегодня выглядела особенно изможденной.

Она прикрыла шарфом красные следы на шее, похожие на удавку, и наши взгляды встретились. Женщина, которая обычно смотрела на меня с насмешкой, первой отвела глаза. Не приведя себя в порядок и кое-как натянув одежду, она схватила брошенные майором деньги и коробку с продуктами у входа и выбежала прочь, словно спасаясь бегством.

— Теперь можешь убирать в других местах.

Даже когда Бригитта ушла, я не могла расслабиться. В последнее время майор любил оставлять меня одну, пока наслаждался остаточным возбуждением.

«Но это все же лучше, чем его настойчивые расспросы о Йохане.»

Последние дни майор был так увлечен моим телом, что перестал донимать меня вопросами о муже. Надеясь, что и сегодня будет так же, я отвернулась от кровати, где полулежал майор, и принялась подметать пол, при этом чутко прислушиваясь к каждому шороху с его стороны. Вдруг раздался звук отрываемой бумаги.

— Держи.

Я оглянулась и увидела, что майор протягивает мне три продуктовые карточки. Просто так он бы их не дал. Это была плата. Плата за то, что он изнасиловал меня в своих фантазиях.

Я метнула на него гневный взгляд и снова уставилась в пол. Майор усмехнулся и скомкал карточки. Бумажный комок, маленький, как горошина, подкатился к моим ногам. Он специально бросил его передо мной.

«На это можно купить мешок муки...»

Сделав глубокий вдох, чтобы унять жжение в желудке, я смела комок веником в совок. Уголок губ майора презрительно скривился — он решил, что я собираюсь забрать подачку, делая вид, что убираюсь.

Тогда я демонстративно достала комок из совка, положила его в пепельницу на столе и подожгла зажигалкой. Возможно, когда-нибудь, умирая от голода, я пожалею об этом дне. Но пока что моя гордость стоила дороже мешка муки.

— Принеси-ка это сюда.

Майор цокнул языком и велел принести зажигалку и пепельницу. Я приблизилась с опаской, как подходят к миске злого пса, поставила предметы на край прикроватного столика. В этот момент майор протянул руку. Я резко отдернула свою и отскочила назад.

— Чего испугалась? Это заводит.

Майор усмехнулся надо мной, взял зажигалку и прикурил сигарету. Другой рукой он снова сжал свой член, который начал подниматься. Я поспешно отступила на прежнее место и отвернулась.

— Если не хочешь дать руку, хотя бы покажи лицо. Показывать лицо чужому мужчине — это ведь не измена?

Я проигнорировала его слова и продолжила подметать. Сзади послышался раздраженный вздох.

— Ни разу мне не улыбнулась, не нарядилась для меня. Но стоит встретиться взглядом — и у меня встает. Ты чертовски красивая, чтоб тебя.

Звук медленного трения о влажную плоть... Мне хотелось заткнуть уши, но нельзя. Если я пропущу момент, когда майор встанет и подойдет, будет беда.

— Перед смертью я обязательно должен увидеть, как моя сперма стекает с этого белого невинного личика... Какая досада, что я не подобрал тебя раньше этого мошенника. Если бы я нашел тебя, ничего не помнящую, и сказал: «Я твой муж», ты бы поверила и сейчас с аппетитом сосала бы мой член. Чего морщишься? Я просто пересказываю то, что сделал этот ублюдок. Почему ему можно, а мне нет?

Нет, нельзя. Если бы такой подонок, как ты, назвался моим мужем, я бы сбежала, даже если бы мне пришлось умереть в канаве.

— Значит, сперма этого ублюдка уже попадала тебе на лицо?

Йохан никогда бы не сделал ничего столь грязного. Конечно, однажды он случайно кончил, когда вынимал, потому что я не отпускала его, но это была случайность. Йохан не извращенец вроде майора, он тогда места себе не находил от вины.

— Он уже лишил тебя и этого первого раза?

Я ничего не ответила, но майор сам сделал вывод и нервно затушил окурок о край столика.

— Чего он тебя не лишил? Этот насильник, которого мало четвертовать.

Насильник?

— Почему такое лицо? Он ведь насильник. Если обманом назвался мужем и спал с тобой — чем это отличается от изнасилования?

А если шантажировать женщину, находя ее слабые места, и заставлять продавать тело — чем это отличается от изнасилования? Как смеет насильник обвинять кого-то в изнасиловании? Я хотела снова ударить его по щеке, но это бы его только возбудило. Я стиснула зубы и стерпела, вознося вместо этого кощунственную молитву, чтобы бомба упала прямо на него и он умер в муках.

— Добавлю изнасилование к списку обвинений, когда арестую его...

Боже, прошу, убей его раньше.

— А, точно. Ты передала ему мои слова?

Пожалуйста, думай только обо мне.

Сегодня он, изводя меня, постоянно упоминал Йохана, и это было плохим знаком. И вот, наконец, он спросил.

— Как он отреагировал?

— Разве это не история, над которой любой бы посмеялся?

— Хм...

Усмехается над тем, что над ним посмеялись.

— А что насчет гравировки?

— Я спросила.

Звук трения прекратился. Это означало, что он очень ждал моего ответа.

— И что сказал твой так называемый муж?

— Это сокращение библейского стиха.

— Какого стиха?

— Это...

— ...

— Я не знаю.

— Ха-ха, так и сказал твой муж? Он купил кольцо, подарил его тебе, но не знает, какой стих там зашифрован?

— Это не Йохан купил его. Это кольцо передается в его семье из поколения в поколение.

Я поднесла к глазам золотое кольцо, покрытое царапинами — то ли от того, что я не берегла его, то ли и правда от старости, как я соврала, — и стала разглядывать его с деланным благоговением. Я притворялась, что любуюсь, но на самом деле хотела, чтобы майор увидел, как кольцо потускнело от времени.

— Сейчас война, новое купить невозможно.

— Но почему он не знает смысла гравировки на семейной реликвии?

— Это средневековый язык. Даже старейшины семьи Йохана не знают, какой именно это стих. Но очевидно, что он о браке.

— Эта вещь настолько старая?

Я кивнула и продолжила разглядывать кольцо с притворным восхищением. Я выложила всю заготовленную ложь, так что теперь нужно было сменить тему, пока он не начал копать глубже.

— Семья Йохана, должно быть, действительно из высшего общества. Может, они были вассалами лорда или рыцарями?

— Леди Лизе, ваше определение высшего общества поистине убого.

— Это вы ничего не понимаете, майор. Если я потомок лорда, а Йохан — потомок рыцаря, то Йохан — мой рыцарь, защищающий свою леди.

— Ха... У меня нет слов.

Майор посмотрел на меня, мечтательно прижавшую руку с кольцом к груди, как на сумасшедшую.

«Вот такой лжи я хотела от Йохана.»

Почему Йохан так хорошо врет другим, а мне — нет? Постой. А ведь я ничем не отличаюсь. Я тоже постоянно попадаюсь на лжи перед Йоханом. Но майор меня почти не ловит.

«Может, майор считает меня дурочкой, поэтому не ждет подвоха и сам попадается?»

Так было и в прошлый раз, когда я ушла от его подозрений, вспомнив, как получать газету. Он действительно поверил, что я просто несу чушь.

— Чушь собачья.

Майор снова попался. Он не поверил моей лжи, но поверил, что это ложь Йохана.

— Этот мошенник наверняка заготовил оправдание заранее.

Я надеялась, он поверит, что это правда, но ожидать такого от майора было бы слишком. Для человека, который называет Йохана не «твой муж» и не «Йохан Леннер», а «мошенник», даже если бы Йохан сказал, что дважды два — четыре, это прозвучало бы как ложь. Главное, он не узнал, что Йохан отказался говорить мне смысл гравировки.

— Погоди, вот получу доказательства...

Звук трения возобновился, и я, изобразив испуг, замолчала и продолжила уборку.

— Я этого ублюдка на куски порежу. Начну с его лживого языка...

Майор заметил, как дрогнула моя рука, сжимающая веник.

— Не волнуйся. Я не собираюсь шантажировать тебя им, чтобы заставить раздвинуть ноги. Мне было бы противно знать, что ты отдаешься так легко, лишь бы защитить этого ублюдка. Ха, хотя тело, конечно, всё равно возбудилось бы.

— Этого не случится.

Сейчас я ответила твердо, но если майор в конце концов найдет доказательства дезертирства Йохана и предложит мне сделку... тогда я, возможно, и заколеблюсь. Как бы я ни ненавидела Йохана, я всё же хочу ненавидеть живого мужчину.

А майор — другое дело. Его я ненавижу настолько, что хочу, чтобы он сдох и исчез с глаз моих долой.

Этот сексуальный маньяк выпустил меня только после того, как в очередной раз использовал как зрителя для своего удовлетворения, кончил и заставил меня убрать за собой следы.

— Я хочу убить его.

Я вышла из сарая, бормоча это себе под нос так тихо, чтобы никто не услышал. Грузовик, отвозящий работников в деревню, отправляется только перед обедом. Мне хотелось пойти обратно пешком через лес, чтобы остудить гнев, но Йохан строго-настрого запретил мне это, так что я послушно села на поленницу дров, сложенную у стены сарая.

За углом сарая, покуривая и болтая с кем-то, на меня покосился офицер. Это был гауптман. Он всегда курит там в это время. Если наши взгляды случайно встречаются, он делает мне масленые глазки, но никогда не подходит и не пытается заговорить или приставать. Не знаю, совесть ли это или просто страх перед майором.

В этот момент собеседница офицера, заметив его кивок в мою сторону, обернулась. Едва наши взгляды пересеклись, её лицо окаменело.

— ...В любом случае, увидимся сегодня вечером в гостинице «Линде» в Эшборне.

Бригитта, сверкнув глазами в мою сторону, снова резко повернулась к гауптману и, кокетливо помахав пальчиками, попрощалась с ним. Я думала, она, как обычно, пойдет искать другого видного офицера, но почему она направляется прямо ко мне?

Она смотрела на меня в упор, так что это не было ошибкой. Но поскольку такого раньше никогда не случалось, я не сразу поверила своим глазам.

Бригитта не ждала армейский грузовик вместе с остальными рабочими, которых она называла «жалкими и тупыми нищебродами». Обычно в это время за ней приезжал её пятнадцатилетний брат на грузовике, купленном на деньги, которые Бригитта выручила, обдирая деревенских жителей. В дни, когда брат опаздывал, как сегодня, ей приходилось ждать, но даже тогда она обращалась со мной как с пустым местом и даже не смотрела в мою сторону.

«Зачем же она идет ко мне?»

Бригитта встала передо мной, скрестив руки на груди, и посмотрела сверху вниз. Видя её лицо, искаженное гневом, я почувствовала замешательство и тревогу.

«Почему она злится на меня?»

Мне было интересно, что она скажет, поэтому я смотрела только на её рот, но Бригитта лишь кусала губы и сжимала зубы, не произнося ни слова.

Вместо этого она внезапно расцепила руки и замахнулась, но, подняв ладонь до уровня плеча, замерла и задрожала. Похоже, она хотела дать мне пощечину, но передумала. Она боялась майора. Если слухи дойдут до ушей этого бешеного пса, в следующий раз эту женщину изобьют так же сильно, как она ударила меня, или даже хуже.

— Лизе Леннер, ты считаешь себя такой драгоценной?

В итоге она решила ударить меня словами. Она говорила тихо, шипя, словно змея, чтобы майор не услышал, как она отчитывает меня.

— Прими уже свое положение. Дочь богача или нет — плевать, теперь ты просто нищая деревенская баба, живущая с нищим учителем. С чего ты взяла, что твоё тело такое дорогое, что его надо беречь? Тебе плевать, что другие женщины страдают из-за того, что ты не спишь с этим дьявольским отродьем? В твоих глазах чужие тела ничего не стоят? Думаешь, раз они дешёвые, то неважно, что с нами делают?

Она слегка стянула шарф, плотно обматывавший шею, и на мгновение показала мне следы рук, которые выглядели еще хуже, чем раньше. Бригитта выплюнула обвинения мне в лицо:

— Ты такой же дьявол, как и он.

Цель этого абсурдного обвинения была очевидна...

— Если у тебя есть совесть, в следующий раз спи с майором сама.

Это было нелепое требование.

— Фройляйн Лац.

Я знала, что её обвинения настолько притянуты за уши, что не стоят ответа, но чаша моего терпения, как и у Бригитты, была переполнена.

— Человек, причиняющий вам боль — это майор, а не я. И страдаете вы не из-за меня, а из-за вашего собственного глупого выбора.

Лицо Бригитты начало кривиться, но рот она держала на замке.

— Я никогда не просила фройляйн Лац сговариваться с майором, чтобы мучить меня. Я не просила вас продавать тело майору. Это всё решения, которые фройляйн Лац приняла сама.

Она прекрасно понимала, что винить меня — это передергивание.

— И вы ведь получаете за это плату, верно? Но теперь, похоже, никакой платы недостаточно, чтобы выносить безумие майора. Но разве это не ваш выбор? Если бы слухи о том, что майор — извращенец и безумец, еще не разошлись по деревне, вас можно было бы пожалеть. Но вы, фройляйн Лац, взяли его за руку, уже зная, кто он такой.

Бригитта покраснела от ярости, открыла рот, чтобы возразить, но лишь судорожно глотнула воздух и снова закрыла его. Кажется, я знала, что она хотела сказать, но осеклась.

— Вы ведь с самого начала согласились сотрудничать с ним, чтобы вместе мучить меня, не так ли?

Лицо женщины мгновенно окаменело, подтверждая мою догадку.

— Но как только вы ударили по рукам, оказалось, что майор собирается мучить меня не вместе с вами, а используя вас.

Как собаку. Как суку.

— Разве вы не поняли еще в первый же день, что майор вас обманул?

В тот самый момент, когда майор подавил и подчинил себе Бригитту, которая пыталась подчинить меня.

— Вам следовало уйти, когда вы поняли, что это не партнерство, а одностороннее использование.

— ...Да кто ты такая, чтобы учить меня жизни?

Её гордость была уязвлена, но возразить по существу она не могла. Бригитта сообразительна, когда дело касается выгоды, и хитра, но как человек она неглубока и поверхностна, так что все её мысли написаны у неё на лице. Я видела её насквозь и не понимала, почему она до сих пор не бросила это.

— Фройляйн Лац, у майора есть на вас какой-то компромат?

— Думаешь, я такая же, как ты?

Её слова о том, что у неё нет слабых мест, не казались ложью. Значит, она остается с мужчиной, который издевается над ней, только из-за собственной жадности? В отличие от других женщин, она не в том положении, чтобы умереть с голоду без подачек майора.

— Тогда вы можете просто уйти прямо сейчас. Почему вместо этого вы требуете, чтобы я, совершенно непричастная к вашим страданиям, оказалась в той же яме, что и вы?

Кажется, я понимаю, почему она уговаривает меня переспать с майором. Это диктует не разум, а сердце.

— Я прекрасно знаю, что фройляйн Лац меня не любит. Всё в порядке. Я тоже вас не люблю.

— Что?

Она ведь знала это, так чего теперь так удивляться?

— Но поскольку мы обе находимся в положении жертв майора, разве нам не лучше чувствовать товарищество друг к другу, чем враждовать? Честно говоря, сегодня я почувствовала солидарность с фройляйн Лац, мне было жаль...

В этот момент взгляд Бригитты изменился. Это был взгляд человека, чью гордость жестоко растоптали. Только тогда я поняла, почему она пришла ко мне, к той, кого всегда игнорировала, и почему на самом деле требовала, чтобы я переспала с майором.

— Похоже, моё сочувствие задело вашу гордость.

— Что ты несешь? Я? Задета тобой? Ха-ха, чтобы такая, как ты, жалела меня?

Она отрицала мои слова, но в итоге лишь подтвердила их правильность.

— Фройляйн Лац хочет быть выше меня, но я считаю вас товарищем по несчастью, а майор обращается с вами как с существом ниже меня. Вот это и ударило по вашей самооценке.

Лицо Бригитты налилось багровой краской, кулаки сжались. Она не могла победить меня словами и хотела ударить, но не могла себе этого позволить.

— Не поймите неправильно. Я вовсе не смотрела на фройляйн Лац свысока. Разве жалость — это плохое чувство?

Я знала, что моя откровенность еще больше кромсает её мелкое самолюбие, но не останавливалась. Потому что сейчас в моем сердце тоже была злость.

— Раз майор использует вас как замену, потому что я не сплю с ним, вы считаете, что это моя вина, а не его? У вас удивительно примитивное мышление. Вина изначально лежит на майоре, который совершает эти гнусности. И, повторюсь, вы страдаете из-за своего ошибочного решения продать тело этому дьяволу. Так почему я должна следовать за фройляйн Лац и совершать тот же ошибочный выбор?

Я была дурой, когда сочувствовала ей, считая такой же жертвой. Зря я отнеслась по-человечески к животному, которое только и думает, как бы разжевать меня и выплюнуть.

— Я понимаю ваше желание отомстить. Но объект мести выбран неверно. Если хотите мстить — мстите майору Фелькнеру. А теперь, пожалуйста, уходите.

Фух...

Закончив говорить, я глубоко выдохнула. Я привыкла держать все слова в себе, и, высказав наконец всё, что думала, почувствовала огромное облегчение.

На самом деле больше всего претензий у меня к Йохану и майору Фелькнеру, но именно им я не могу сказать ни слова, и от этого горько осознавать, что отыграться я могу только на Бригитте.

— Лизе.

Но иначе нельзя. Я не стремлюсь завоевать сердце Бригитты, а она не может причинить мне вреда, так что...

— Ты хочешь, чтобы Йохан узнал твой секрет?

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Не сумев победить словами, она решила прибегнуть к угрозам.

— Неужели вы уже забыли предупреждение майора Фелькнера о том, что его слабое место принадлежит ему, и трогать его нельзя?

Если Йохан узнает, что я бываю в спальне майора, Бригитте грозит месть Фелькнера. Я это знала, и она знала. Так почему же она угрожает мне так уверенно?

— Главное, чтобы не было доказательств, что это донесла я. Разве мало людей видели, как ты, полуголая, остаешься с майором в спальне наедине?

Женщины, продающие тело майору, солдаты, которые меня туда отвозят, офицеры, живущие в том же секторе. Если посчитать по минимуму, наберется больше десяти человек.

— Может, подбросить анонимку в класс Йохана? Без имени даже майор не узнает, чьих это рук дело.

— Я... я буду знать. И я скажу майору, что это сделали вы.

Бригитта усмехнулась, скривив рот, глядя на то, как я начала дрожать, находя это забавным.

— Да какая разница. К тому времени, как майор доберется до меня, твой муж уже отправится на тот свет. Не так ли?

Она имела в виду, что если Йохан узнает правду, он безрассудно вступит в конфликт с майором или попытается его убить, и в итоге погибнет сам. Я не могла с уверенностью сказать, что этого не произойдет.

— Честно говоря, если всё так обернется, майор не то что не разозлится, он мне спасибо скажет. Он наконец сможет спать с тобой без всяких препятствий, когда ты станешь вдовой. Уж не знаю, чистоплюйство это или что... почему он не трогает замужних женщин...

От страха кончики моих пальцев заледенели, но одновременно к лицу прилила горячая волна гнева.

— Слушай внимательно, Лизе.

Бригитта смотрела сверху вниз на меня, сотрясаемую то ли ужасом, то ли яростью, и отчетливо шептала жестокие слова, облекая их в ласковый тон.

— Если не хочешь смерти мужа, в следующий раз ты ляжешь под майора, и он будет душить тебя вместо меня.

Поскольку я молчала, лицо Бригитты исказилось в злобной гримасе, и она прикрикнула:

— Это не предложение. Это приказ.

Кто она такая? Думает, раз водится с офицерами, то сама стала кем-то важным в армии? Решила, что я дрожу, потому что боюсь её?

— Отвечай.

— Если я в итоге и пересплю с майором...

Я широко раскрыла глаза, впиваясь взглядом в Бригитту, и прошипела сквозь стиснутые зубы дрожащим голосом:

— ...то не потому, что подчинилась твоему приказу, а потому что получу желаемую плату. Майор так жаждет переспать со мной, что с радостью заплатит любую цену, какую бы я ни назвала. Даже если это будет чья-то жизнь.

Она смешно изогнула брови, словно еще не поняла смысла слов. Всегда считала меня дурой, но кто здесь дура на самом деле?

— Бригитта Лац, я говорю о вашей жизни.

Только теперь до женщины дошло, и она моментально побледнела. Но затем к ней вернулся цвет лица, и она фыркнула, словно услышала несусветную чушь.

— Не неси ерунды. Ты совсем не знаешь жизни. Думаешь, майор — бог? Даже высокопоставленный офицер не избежит наказания, если убьет невиновного человека.

— Преступление можно создать.

— Что? Ты сейчас...

— Как насчет шпионажа?

Лицо, ставшее теперь совершенно серым, уже не розовело. И на то были причины.

В наши дни жители Айзенталя боялись трех вещей. Первое — умереть от чумы. Второе — что сосед, за которым нужно следить, сбежит, и их заберут военные. И третье, последнее — быть обвиненным в шпионаже на Фолкленд.

Всего месяц назад деревню неподалеку ошибочно приняли за местоположение бункера и сровняли с землей во время вражеского авианалета. С тех пор бомбардировок поблизости не было, но местные жили в страхе, что бомба может упасть им на голову в любой момент. Гражданские, как и правительство, панически боялись, что расположение бункера утечет к врагу.

Но страх смерти, перешедший все границы, превратился в безумие и распространился по деревне, как эпидемия. Теперь даже в соседях начали видеть потенциальных предателей. Если раньше правительство приказывало следить за соседями, то теперь люди делали это добровольно, наблюдая друг за другом с пугающей тщательностью, вместо того чтобы сопротивляться.

Люди, которые еще год назад любили правительство, армию и своих соседей, постепенно перестали доверять властям, а в итоге потеряли веру и в тех, кто жил рядом. Я была такой же, так что не имела права никого осуждать. Как же мы докатились до такого?

И вот, наконец, это случилось. Недавно соседи донесли на молодого художника из деревни Мюленбах, заявив, что он ведет себя подозрительно. Сейчас его забрали военные, и он находится под следствием. Был ли он просто жалкой жертвой или у соседей действительно был глаз-алмаз — покажет время.

— Я — шпионка Фолкленда? Кто в это поверит? Я местная!

Того художника легко обвинили, потому что он был чужаком, и за него некому было заступиться.

— Но вас, фройляйн Лац, ненавидят односельчане. Они не то что не заступятся, они только порадуются.

Зная о своем поведении и репутации, Бригитта открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов.

— К тому же у вас идеальные условия, чтобы прослыть шпионкой.

— Что? У меня? О чем ты говоришь?

— Разве вы не одна из немногих жителей, кто с разрешения военных может выезжать за пределы Айзенталя?

Бригитта, используя связи и взятки, получила труднодоступный пропуск на проезд. С его помощью она, как и раньше, ездила в город за товарами. Теперь, если не считать государственные пайки, Бригитта была единственным поставщиком, фактически обладая полной монополией в этой глуши. И при этом она взвинтила цены. В глазах жителей, чьи доходы и так упали из-за комендантского часа, Бригитта была таким же злом, как и дьяволы из Фолкленда.

— Выезжаете в город за вещами и встречаетесь со связным из Фолкленда. Звучит вполне логично. И майор скажет, что это логично. Разве нет?

Бригитта молчала. Она лишь стиснула зубы и задрожала, как я совсем недавно, выплюнув одно-единственное грубое оскорбление:

— Дьявольская сука.

— Это вы, фройляйн Лац, первой начали угрожать, так что даже дьяволу было бы чему у вас поучиться. Я лишь попробовала подражать. Но, судя по тому, как вы трясетесь, у меня есть талант к подражанию.

— Ха...

Это даже не было прямой угрозой, но она дрожала всем телом, побледнев до кончиков пальцев. Я думала, это гнев, но теперь мне казалось, что это страх.

— Я и раньше подозревала, но ты ведь совсем чокнутая, да?

— Чокнутая?

Это было искренне обидно. Я всего лишь ответила угрозой на угрозу. Значит, ей угрожать можно, а если угрожаю я — то я сумасшедшая?

— Боже мой... У неё взгляд совсем поехавший.

Не забывая о цели своей угрозы, я предупредила Бригитту, которая уходила, бормоча оскорбления:

— Так что не говорите Йохану.

До этого момента я держалась, но стоило Бригитте исчезнуть, как меня снова затрясло. Раньше, когда кто-то угрожал жизни Йохана, я грозилась убить себя, но угрожать убить другого человека мне пришлось впервые.

Конечно, угроза — это всего лишь слова. У меня и в мыслях не было переходить к действиям.

Но даже от того, что я произнесла такие страшные слова, мне стало жутко, и все тело била дрожь.

«Теперь я сама себя боюсь».

Мне было страшно от всего.

***

Ровно через десять дней Бригитта Лац умерла.

Её обвинили в шпионаже.

Всё началось с анонимного доноса. Это сделала не я. Все шептались, что это дело рук семьи Циммерман.

В этой долине нет человека, который не знал бы, как Циммерманы ненавидели Бригитту. Правды никто не знает, но семья Циммерман твердо верила, что их старшего сына снова забрали в армию, где он и погиб, именно из-за Бригитты.

К тому же, единственная дочь старшего сына и Бригитты, двухлетняя девочка, недавно заболела гриппом. Циммерманы, наступив на горло своей гордости, попросили Бригитту о помощи — достать лекарства или отправить ребенка в больницу за пределы долины, но говорят, она холодно отказала.

И вот, в тот самый день, когда мы с Бригиттой поссорились, ребенок умер. Не вина Бригитты, что девочка заболела гриппом. Никто не может гарантировать, что ребенок выжил бы, если бы Бригитта помогла.

Но говорят, что на похоронах ребенка вся семья Циммерман в один голос проклинала Бригитту. Им и так нужен был кто-то, кого можно винить, а существовал ли человек, которого можно было ненавидеть более открыто и заслуженно, чем Бригитта? И смерть ребенка стала последней каплей в чаше накопившейся обиды.

— ...Наверняка это кто-то из дома Циммерманов донес на Бригитту.

Так подозревали все, включая фрау Бауэр, соседку Циммерманов.

— А вы двое разве не так думаете?

— Ну, как сказать.

— У этой женщины было столько врагов, что трудно сказать наверняка.

— Пожалуй, вы правы.

В течение недели после анонимного доноса, когда заходила речь об этом, мы с Йоханом отвечали уклончиво и неопределенно.

Потому что мы знали преступника, а преступник знал, что мы знаем.

Примерно через два дня после смерти ребенка к нам пришла семья Циммерман.

— Вы не могли бы написать за нас письмо?

Они хотели написать донос на Бригитту, обвинив её в шпионаже, но в их доме не было никого, кто умел бы складно писать, поэтому они попросили Йохана. Видимо, решили, что раз мы с Бригиттой в плохих отношениях, то согласимся. Ситуация была крайне неловкой.

— Я бы с радостью помог, но майор Фелькнер знает мой почерк.

К счастью, у Йохана нашлась правдоподобная отговорка, чтобы отказать в этой щекотливой просьбе, не навлекая на себя гнев Циммерманов. Они прекрасно понимали: если выяснится, кто писал ложный донос, то и личность самого доносчика раскроется в два счета. Поэтому они тут же отступили.

— Пожалуйста, держите это в секрете.

Не забыв взять с нас обещание молчать, они ушли. Видимо, они нашли другого писаря, потому что на следующий день Бригитту забрали военные.

Мы знали правду, но молчали. В этом мире жить честно означало лишь приближать собственную смерть.

Однако военные — не дураки. К тому же у них не было причин участвовать в частной вендетте гражданских. Как и в случае с художником-чужаком, Бригитту после допроса отпустили за отсутствием доказательств. Но уже взбудораженные жители не поверили результатам расследования. Говорят, недавно сформированный в деревне отряд самообороны разбил лагерь прямо перед домом Лацев. Официально — для наблюдения, мол, если она шпионка, то попытается сбежать или встретиться с врагом. Но никто не купился на эту отговорку.

— Говорят, эта крыса прошлой ночью пыталась сбежать.

На следующий день после освобождения Бригитты, то есть сегодня утром, я подслушала разговор фрау Беккер и соседки с заднего двора, когда они болтали через забор.

— И её поймали, когда она пряталась в школе...

— Почему в школе?

— Может, хотела встретиться там с дьяволом из Фолкленда и сбежать вместе?

— И что с ней стало?

— Не говори об этом чужакам.

— С чего бы мне говорить.

После этого тетушки перешли на шепот, так что я не услышала, что случилось с Бригиттой. Впрочем, мне всё равно пришлось увидеть это своими глазами.

Когда мы с Йоханом пошли на площадь в деревне Эшборн за пайками, то увидели толпу, собравшуюся вокруг старого дерева в центре площади.

— Закрой глаза, Лизе.

Йохан, посмотревший туда первым, закрыл мне глаза ладонью, но, к сожалению, я уже успела заметить голову, возвышавшуюся над толпой. Бригитта висела в петле, мертвая.

Говорили, что это случилось ночью, но поскольку площадь окружена зданиями, наверняка кто-то что-то видел или слышал. Однако, несмотря на расспросы полиции и военных, свидетелей не нашлось. Семья Лац тоже не объявилась, они даже не забрали тело. Покинуть эту долину они не могли, поэтому, похоже, предпочли затаиться и спасти свои жизни, вместо того чтобы защищать честь семьи и искать правду.

Военные, видимо, тоже решили, что ворошить это осиное гнездо себе дороже, или просто посчитали, что раз гнев народа не направлен на правительство, то и ладно. В итоге смерть Бригитты оформили как самоубийство.

Это событие потрясло меня во многих отношениях. Оказывается, не я одна могла додуматься обвинить Бригитту в шпионаже, чтобы убить её. Впрочем, если уж такая мысль пришла мне в голову, то и другим она могла прийти запросто. Я не знала, что чувствовать: облегчение от того, что я не единственная, кто способен на такие злобные мысли, или страх от того, что все вокруг, казавшиеся добрыми, превращаются в демонов.

Настало время, когда обиды больше не остаются только в сердцах людей.

Это место стало полем боя, где все готовы убивать друг друга.

***

Бомбардировки. Шпионы. Ложные обвинения. Эпидемия. Голод. И Йохан.

Наступила ночь, когда никто не мог уснуть, дрожа от собственной тревоги. Мужчина, которого я боюсь, похоже, тоже страдал от своих собственных страхов.

— Ха...

— Ах...

Последние несколько дней он искал мое тело каждую ночь. Мне было интересно, что же за тревога заставляет его искать утешения во мне, но я не спрашивала, зная, что он всё равно не ответит. Я лишь послушно раздвигала ноги, когда его рука проникала под мои панталоны.

— Мм...

— Здесь... тебе ведь нравится здесь.

— Ах... ммм...

— Тогда как насчет того, чтобы я облизал здесь?

— Ах... а... хорошо...

Рука, ласкавшая мое лоно, внезапно замерла. Он почувствовал, что, сколько бы ни ласкал, я остаюсь сухой. Имитировать стоны, извиваться и притворяться возбужденной было легко, но имитировать влажность я не могла. Йохан отпустил сосок, который страстно сосал, и спросил:

— Ты устала?

— Нет.

Всю тяжелую работу по дому делает Йохан, а не я. И рано утром на работу после окончания карантина в школе уходит Йохан, а не я. Если у него есть силы на секс, с чего бы мне устать?

— В процессе намокнешь.

Я сама стянула панталоны.

— Если войду так, будет больно.

— Ах...

Но вместо твердого члена в меня, которую я сама раскрыла, проник влажный и мягкий язык.

Йохан, как же ты заботишься обо мне. Но если бы ты действительно хотел позаботиться, то просто быстро удовлетворил бы свою тревогу и отпустил меня.

— А, ах...

Под звуки хлюпающей плоти моя тревожная ночь лишь затягивалась.

— Ха, теперь я вхожу.

Хотя сердце моё не желало этого, тело, уже приученное к Йохану, послушно увлажнилось. В тот момент, когда Йохан прижался кончиком члена к моему мокрому входу, собираясь толкнуться внутрь, я отстранилась. Головка, которая должна была проникнуть внутрь, соскользнула и прошлась вверх по половым губам, задев клитор. Йохан поймал меня, когда я вздрогнула и замерла, не успев приподняться.

— Что случилось?

— ...Давай сзади.

Не верится, что я сама это сказала.

— Тебе же не нравилось?

Йохан тоже не мог поверить.

— Ты говорила, это по-звериному...

— ...Но ты сказал, что в твоих глазах это мило.

— Конечно. Ты милая в любом виде.

Только тогда Йохан улыбнулся чистой, лишенной подозрений улыбкой и отпустил меня. Я перевернулась, опираясь руками о кровать. Хоть я сама предложила это, мне вдруг стало так стыдно, что я не знала, куда деться, и застыла в нелепой позе с пылающим лицом. Йохан обхватил мои бедра обеими руками. Я подалась за его движением, поднимаясь выше. Стоять, отклячив задницу... Действительно, как животное.

«Насколько же вульгарно я сейчас выгляжу...»

Нет. Какая разница. Как бы я сейчас ни выглядела, Йохан всё равно видит во мне только Дэйну.

— Ах...

Когда Йохан раздвинул меня и вошел, с моих губ сорвался всхлип. К счастью, он ничего не заподозрил.

— Если будет больно или неудобно, скажи.

Поскольку он не видел моего лица, он сказал это, начиная двигать бедрами. Я ничего не скажу. Секс начался с дискомфорта в душе, так что физический дискомфорт — это мелочи.

— Поверни голову.

Темп нарастал, физически мне было нормально, но Йохан продолжал доставлять дискомфорт моей душе.

— Посмотри на меня.

Я ведь специально согласилась стать собакой, чтобы не смотреть на тебя.

У Йохана была привычка беззвучно шевелить губами во время секса со мной. Я давно подозревала, что он шепчет имя другой женщины, но подтвердилось это лишь недавно, когда он случайно издал звук. Это было тихо, почти как дыхание, поэтому он, видимо, думал, что я не слышу. И позавчера, и вчера ночью, изливаясь в моем теле, он беззвучно шептал имя другой.

«Не хочу больше видеть это».

Отказать Йохану я не могла, но выполнять его просьбу посмотреть на него мне совсем не хотелось.

— Я стесняюсь.

Услышав мою отговорку, Йохан улыбнулся, словно находя меня забавной.

— С чего вдруг стесняешься? Тогда давай перевернись обратно?

— Н-нет. Так... приятнее.

Это ложь. Я почти ничего не чувствовала, словно онемела.

Поза была той же, что и тогда, когда я сидела на нем сверху — тогда мне было хорошо до обморока, а сейчас — никаких ощущений. Похоже, у Йохана было так же.

— Если тебе нравится...

Он снова начал двигаться, но всё было не так, как обычно. Обычно через какое-то время он теряет контроль и начинает неистово вбиваться в меня, но сегодня, сколько я ни ждала, его движения оставались размеренными и сдержанными. А я только и ждала момента, когда он кончит...

— А здесь как?

Я отдалась ему, чувствуя, что служу ему, но Йохан вел себя так, будто это он служит мне. Тыкался туда-сюда, щупал, гладил и постоянно спрашивал. Как я себя чувствую. Нравится ли мне это. И...

— Лизе.

— ...Да?

— Ты совсем не сосредоточена. О чем ты думаешь?

Я думаю о женщине, которую ты любишь.

— Ни о чем...

В тот момент, когда я солгала, мне на шею упал тяжелый вздох.

— Занимаешься любовью со мной, а думаешь о ком?

В этот миг по коже пробежали мурашки. Губы, касавшиеся моей шеи, замерли — Йохан явно почувствовал это. В конце тишины, в которой, казалось, остановился мир, он задал вопрос. Тот самый вопрос, который должна была задать я.

— Ты ведь... любишь меня?

А ты? Ты действительно любишь меня?

В итоге этой ночью врата рая так и не открылись ни для одного из нас. Мы помылись и молча легли в постель, глядя в бездонную тьму.

Бах-бах-бах.

Звук ударов, словно кто-то пытался выломать дверь на первом этаже, прозвучал в тишине ночи, как пушечный выстрел.

От удивления я резко вздрогнула и обернулась к Йохану. Вокруг была непроглядная тьма, но я чувствовала, что он тоже повернулся ко мне. Мы одновременно встали и подошли к окну, двигаясь в привычном сумраке. Слегка отодвинув плотную штору, мы увидели грузовик, стоящий перед домом. Благодаря фарам, включенным вопреки правилам светомаскировки, было отчетливо видно, что человек перед дверью одет в военную форму.

«Не... неужели пришли за дезертиром?»

Наверняка фрау Беккер с нижнего этажа, дрожа от той же мысли, сейчас тоже украдкой выглядывает в окно. Только бы не Йохан.

Но когда солдат снова постучал в дверь, имя, которое он выкрикнул, было не мужским.

— Лизе Леннер! Вас вызывает майор Фелькнер!

...В такое время?

Зловещее предчувствие поглотило меня, и по всему телу пробежал холодок. Прошло три дня со смерти Бригитты. Если ему нужна женщина, он мог бы вызвать любую другую, так почему именно меня и в такой поздний час? Ответ уже крылся в самом вопросе. У него нет женщины, которой он мог бы меня заменить, поэтому теперь он собирается запугать меня и изнасиловать.

— Я не хочу идти.

Я резко отшатнулась от окна. В голове была только одна мысль — нужно спрятаться. Хотя я знала, что мое отсутствие дома после вечерней поверки не имеет смысла и такая отговорка может привести к тому, что нас обоих обвинят в шпионаже, как Бригитту.

Бах-бах-бах.

— Лизе Леннер! Выходи немедленно!

Крик, зовущий меня, снова разнесся внутри и снаружи здания. Если я не выйду, они выломают дверь и утащат меня силой.

— Н-нужно спрятаться...

— Лизе.

Йохан схватил меня, когда я в панике металась в поисках укрытия. Я умоляла его, дрожа всем телом:

— Я... я не хочу идти. Я не пойду.

— Успокойся. Что бы ни случилось, я тебя не отпущу.

— Хнык, но...

Наш противник обладает властью, а Йохан — всего лишь школьный учитель без всяких прав. Учитель не может победить армейского офицера. Если он попытается сопротивляться и проиграет...

— Ха-а, ха...

— Лизе, всё будет хорошо. Верь мне, пожалуйста.

Йохан обнимал меня, дрожащую так сильно, что у меня началась гипервентиляция, и шептал всевозможные успокаивающие слова, но я ничего не слышала.

— Я спущусь.

Но эти слова мгновенно привели меня в чувство.

— Н-нет, не надо.

Йохан оторвал мою руку, вцепившуюся в его рубашку, и насильно усадил меня на край кровати.

— Я поговорю с ним и отправлю обратно, так что жди здесь.

Поговорит? Этот солдат не может ослушаться приказа майора. Поэтому убедить его словами невозможно. У меня потемнело в глазах от мысли, что он только разозлит военного и навлечет на себя беду.

— Н-нет. Йохан!

Бах.

Но Йохан не дал мне шанса удержать его, накинул пальто и вышел один. Я тоже поспешно оделась и побежала следом. Я прекрасно понимала, что меня могут утащить силой, но сидеть и ждать, пока с Йоханом что-то случится, было не менее ужасно.

— ...граждане обязаны подчиняться приказу о мобилизации в любое время дня и ночи.

— Я спрашиваю не о законных основаниях мобилизации, а о том, с какой целью майор вызывает мою жену в такое время.

Сбегая по лестнице, я отчетливо слышала, как Йохан спорит с солдатом, пришедшим за мной.

— Я этого тоже не знаю.

Почти спустившись на первый этаж, я встретилась взглядом с солдатом, который сухо отвечал Йохану, преградившему дверной проем своей рукой. Лицо было знакомым. Это был тот самый фельдфебель, который каждый раз отводил меня к спальне майора. Бессердечный человек, для которого приказ начальника всегда важнее моего положения. К тому же у него не было терпения, и он часто раздражался, если я медлила.

— Вы не знаете, почему он вызывает чужую жену в такой поздний час. Серьезно? Любой подумает, что майор пытается использовать мобилизацию как предлог, чтобы надругаться над гражданским лицом...

— Я просто выполняю приказ.

— Приказ разрушить чужую семью, приказ привести женщину для изнасилования. Люди, которые отдают и выполняют такие приказы — не солдаты, защищающие страну, а бандиты из подворотни, не так ли?

— ...

Даже сейчас на лице фельдфебеля читалось раздражение от того, что Йохан смеет спорить.

— О чем вы думаете, выполняя приказ помочь в изнасиловании? Вам не стыдно перед Богом и семьей?

Йохан не мог не видеть этого выражения лица, так о чем же он думает, продолжая давить на него? Фельдфебель нахмурился и положил руку на пояс. В тот момент, когда мой взгляд упал на кобуру, висящую ниже, сердце ухнуло вниз.

— Йохан.

Я преодолела последние две ступеньки одним прыжком, подбежала к Йохану и повисла на нем.

— Не делай этого.

Йохан спрятал меня за спину, когда я, оцепенев от страха, пыталась его остановить. Рука фельдфебеля, протянутая в дверную щель, едва не схватила меня за одежду. Фельдфебель рявкнул на меня с нескрываемым раздражением:

— Фрау Леннер, выходите немедленно!

— Я не могу её отпустить. Уходите.

Йохан попытался закрыть дверь, но фельдфебель, навалившись, стал прорываться внутрь с угрозой:

— За неподчинение приказу о мобилизации грозит тюремное заключение, а согласно особому закону военного времени заключенные отправляются на передовую...

— Чтобы умереть там? Тогда, раз я всё равно покойник, убейте меня прямо сейчас. А потом, не дав женщине даже оплакать мужа, тащите её к майору. Так вы откажетесь от своей человечности и переродитесь в собаку, которая послушно выполняет команды хозяина.

В этот момент на всегда холодном лице фельдфебеля появилась трещина.

— Проклятье, да заткнись ты. Мне это тоже не нравится.

— Тогда уходите.

На мгновение взгляд солдата помутнел, но когда Йохан снова попытался закрыть дверь, в его глазах вновь вспыхнула ярость.

— Ха...

Солдат выхватил пистолет из кобуры и направил его в голову Йохана. Затем он уставился на меня, спрятавшуюся за спиной мужа, и приказал:

— Лизе Леннер, выходи сейчас же!

— Пожалуйста, н-не надо. Я... я пойду. Так что...

Я попыталась выйти, дрожа всем телом, но Йохан затолкнул меня в угол, куда не доставал взгляд солдата.

— Нет, Лизе не пойдет своими ногами.

Йохан точно сошел с ума. Говорить такие безрассудные вещи, глядя прямо в глаза солдату, приставившему пистолет к его голове.

— Если хочешь забрать её, убей меня. Застрели меня из этого пистолета, а потом тащи мою жену к майору.

Рука, просунутая в дверь, и не думала убираться. Наоборот, я отчетливо видела, как взводится курок пистолета. Это уже не угроза. Он действительно собирается стрелять.

— Нет!

Я с криком бросилась вперед. Йохан преградил мне путь. Я повисла на нем, умоляя:

— Йохан, скажи, что тебе жаль. Скажи, что это была ошибка, извинись, пожалуйста.

Я сходила с ума от страха, но Йохан, казалось, совсем не боялся и не собирался умолять солдата.

— Господин фельдфебель, я извинюсь вместо него. Пожалуйста, уберите пистолет. Пожалуйста, не убивайте его.

Я умоляла фельдфебеля вместо Йохана, с которым невозможно было договориться. Я видела, как мелко дрожат зрачки солдата, переведшего взгляд на меня. Он тоже не был бездушным демоном. И всё же пистолет он не опустил.

— Тогда выходите.

— Я же сказал, убей сначала меня.

Йохан оттолкнул меня назад и сделал шаг вперед. Из-за этого дуло пистолета уперлось ему прямо в лоб. В таком положении достаточно одного неверного движения пальца на спусковом крючке или срыва курка, чтобы всё закончилось. Казалось, мое сердце остановится первым, но Йохан, стоящий перед лицом смерти, был пугающе спокоен.

— Завтра дети, придя в школу, спросят, почему учителя нет. Среди них есть сын полковника Хильдебрандта.

В этот момент глаза солдата, сверлившего Йохана взглядом, расширились.

— Ребенок вернется домой и расскажет отцу. Учитель умер. Как? Пытаясь помешать майору Фелькнеру изнасиловать свою жену. И что тогда будет? На твоем месте я бы передал эти слова майору, прежде чем убивать меня.

Солдат тихо выругался, сплюнул на каменные ступени и с вызовом спросил Йохана:

— Думаете, такая важная птица, как полковник, будет волноваться из-за смерти какого-то учителя?

— Я сказал, спроси об этом у майора.

— Когда умирает собака, которую эти важные шишки держат в бункере, они плачут, но наши с вами жизни стоят меньше собачьих, так что, как бы мы ни сдохли, они и глазом не моргнут. Пострадает только покойник, так что, ради всего святого, давайте просто послушно выполним приказ майора.

— Я не собираюсь этого делать, так что стреляй.

— Йохан!

Теперь оба молчали, сверля друг друга взглядами. В отчаянии от того, что эта тишина может закончиться выстрелом, моя мольба превратилась в истерику.

— Я пойду! Кто я такая, чтобы ты рисковал жизнью? Господин фельдфебель Хоффман, я пойду, только не убивайте моего мужа! Пожалуйста, пощадите его! Я сделаю всё, что скажете, только, пожалуйста, не убивайте!

Мой крик пронзительно, словно сирена воздушной тревоги, разнесся по тихой ночной улице.

Скрип. Скрежет. Скри-ип.

Вслед за этим, эхом отзываясь со всех сторон улицы, послышались стоны старых, несмазанных окон. Жители, разбуженные моим криком, открывали окна и прислушивались.

Люди, чьи нервы и так были на пределе из-за ожидания сирены, которая могла взвыть в любой момент, просто не могли не слышать этот шум с самого начала. Из окон, которые начали открываться еще когда Йохан и фельдфебель только вступили в противостояние, сквозь щели в шторах пробивался свет. И таких окон становилось всё больше. По самым скромным подсчетам, за происходящим наблюдали более двадцати человек.

Почувствовал ли солдат этот приглушенный гул улицы? Фельдфебель отвел свирепый взгляд от Йохана и начал оглядываться по сторонам. В этот момент некоторые даже открыли окна и высунули головы, чтобы посмотреть на нас. Они не могли выйти и вмешаться или громко заступиться за нас, но даже простого наблюдения было достаточно, чтобы оказать на него огромное давление. Солдат сглотнул пересохшим горлом и начал колебаться.

Внезапно его взгляд снова вернулся к Йохану. Дуло пистолета, которое на мгновение опустилось, снова поднялось и уперлось в лоб Йохана. Но на этот раз ствол дрожал. Он колебался.

— Хнык, пожалуйста, пощадите... У меня только он. Если Йохан умрет, я тоже умру. Если вы его отпустите, я пойду с вами добровольно. Пожалуйста...

Надеясь, что на этот раз сработает, я снова начала молить о пощаде, но солдат лишь выкрикнул, словно оправдываясь перед самим собой:

— Я просто выполняю приказ!

На этот крик, прозвучавший подобно моему недавнему воплю, не последовало ответа. Рука, сжимающая пистолет, теперь беспомощно тряслась. Солдат перехватил рукоятку, скользнувшую в потной ладони, и сделал глубокий вдох. Он собирается нажать на курок.

— Этот гребаный мир...

Но тишину разорвал не выстрел, а ругательство. Ругательство, смешанное с рыданием. Солдат резко опустил руку с пистолетом и развернулся. Я не могла оторвать глаз от его фигуры, пока он, продолжая бормотать проклятия, брел к машине, припаркованной у обочины.

Бах.

Грубо захлопнув дверцу, солдат рванул с места, словно убегая, и исчез в конце улицы. Только тогда по всей улице послышался звук закрывающихся окон. Огоньки, пробивавшиеся сквозь щели, начали гаснуть один за другим, и вместе с ними...

— А...

Мое сознание, державшееся на тонкой ниточке, тоже погасло.

— Лизе!

Я почувствовала, как Йохан подхватил мое оседающее тело. Моим последним воспоминанием перед тем, как окончательно провалиться в темноту, был...

Тук-тук-тук.

Звук бешено колотящегося сердца. Это было совсем не похоже на спокойный ритм человека, который только что безмолвно смотрел в глаза смерти.

***

В ту ночь Йохан не спал, обнимая меня до самого рассвета. Я всю ночь жалась к нему, дрожа, но чувствуя облегчение.

— Спасибо, Йохан.

— За что спасибо?

— Ты защитил меня, рискуя жизнью. Спасибо.

— Защищать тебя — это само собой разумеется, зачем за это благодарить?

Спасибо за то, что дал почувствовать: я для тебя — женщина, ради которой стоит рисковать жизнью. Неважно, чиста ли твоя любовь ко мне или нет...

— Спасибо, что дорожишь мной, как своей жизнью.

— Ты снова благодаришь за очевидное. Ты мне дороже жизни. Я бы с радостью отдал жизнь ради тебя, но пока я отчаянно цепляюсь за неё, потому что моя задача по твоей защите еще не закончена.

— Я хочу, чтобы твоя работа по моей защите никогда не заканчивалась.

— Страшные вещи говоришь.

Йохан тихо рассмеялся и поцеловал меня. Я снова начала благодарить его, словно никогда не ненавидела, и верить ему, словно никогда не сомневалась.

К счастью, той ночью майор не ворвался к нам. На следующее утро мы вышли из дома раньше того времени, когда обычно приезжает грузовик за мной. Чтобы мы не умерли с голоду, Йохану нужно было идти на работу, но он не хотел оставлять меня одну, боясь, что меня заберут в его отсутствие. Поэтому мне пришлось пойти с ним в школу.

Йохан зашел в кабинет директора один, чтобы объяснить ситуацию и попросить разрешения, и вышел довольно быстро. Люди здесь были прилежны и болтливы, как ранние пташки. Слухи о ночном происшествии разлетелись по деревне с первыми лучами солнца, так что директор, похоже, уже был в курсе.

— Фрау Леннер, в нашей школе вам всегда рады. Если заскучаете, заходите ко мне в кабинет.

Директор с готовностью разрешил мне оставаться в кладовой учебных пособий, примыкающей к классу Йохана, пока он работает. Хоть это и называлось кладовой, там было окно, в которое щедро лилось солнце, а директор даже принес диван из учительской, так что там было вполне уютно. Но больше всего мне нравилось то, что никто не мог войти туда, минуя класс, где был Йохан.

Пока светило солнце, майор и солдаты не приходили за мной — то ли не знали, что я прячусь в школе, то ли еще почему. Так прошло несколько дней. Пока я была в школе, я могла немного расслабиться, но стоило покинуть её стены, как напряжение возвращалось. При виде проезжающего армейского грузовика мое тело каменело. Наш дом, хоть и убогий, но уютный, теперь пугал меня, как дом с привидениями.

Боялся ли Йохан возвращаться домой? В последние дни после школы мы шли не домой, а в церковь, где оставались до самой вечерней поверки. Всё это время он либо в задумчивости смотрел на распятие за алтарем, либо, сложив руки, непрерывно молился. Словно искал ответ. Существует ли для нас вообще ответ?

— Теперь, даже если майор вызовет тебя утром, я не отпущу тебя.

Йохан был готов даже нарушить приказ о мобилизации, но после той ночи майор не вызывал меня и по утрам. Я думала, может, нам везло, потому что мы рано выходили из дома, но фрау Беккер сказала, что военные больше не приходили к нам.

«Странно. Майор не мог просто так успокоиться».

Дурное предчувствие не отпускало, и со временем тревога только нарастала, вместо того чтобы утихать. На пятое утро моего укрывательства в школе кто-то постучал в окно кладовой снаружи. Сквозь тонкую кружевную занавеску я увидела лицо ефрейтора, который обычно приезжал на грузовике за работниками.

— Фрау Леннер, на минутку...

Он знал, что я здесь. Сидя у окна, я вздрогнула и уронила шитье, которое держала в руках. Я уже собиралась вскочить и бежать в класс к Йохану, когда ефрейтор в панике быстро прошептал через щель в окне:

— Фрау, я не за тем, чтобы везти вас в бункер. Я просто пришел выполнить поручение фельдфебеля Хоффмана, он просил кое-что передать.

Не майор, а фельдфебель Хоффман?

— Так что не могли бы вы немного приоткрыть окно?

— Я позову мужа.

— Ох, мне не нужны проблемы, так что не стоит.

Я уже собиралась идти к двери, но остановилась, увидев, как ефрейтор просовывает в щель между створками окна маленький клочок бумаги. Это был продуктовый талон.

— Фельдфебель Хоффман просил передать мне талон?

— Да, верно.

— Мне не нужно. Заберите обратно.

Талоны — это то, чем майор расплачивался с женщинами, продававшими ему тело, поэтому я не могла с радостью принять талон от солдата в такой ситуации. Ефрейтор, видя, что я только сверлю взглядом бумажку, которой он машет в щели, и не беру её, начал почти умолять.

— Пожалуйста, возьмите. Это не со злым умыслом, он передает это в знак извинения. Я понимаю вашу настороженность, но не все солдаты...

Он на мгновение замолчал, быстро огляделся по сторонам и прошептал еще тише:

— ...не все звери, отказавшиеся от человечности, как некто.

В этой долине не было никого, кто бы не понял, о ком идет речь.

— Нам тоже очень жаль вас, фрау, и мы между собой часто говорим, что хотели бы, чтобы он оставил вас в покое. Но, как вы знаете, в армии звание — это власть, а субординация — закон, так что мы не можем ни отказаться от приказа, ни донести на такого высокого начальника, как майор. Даже если донесем, он вывернется как уж, скажет, что просто заставлял вас убираться. Фельдфебель Хоффман тоже страдал, видя, через что вам приходится проходить.

— Фельдфебель... страдал?

Человек, который всегда смотрел на меня с каменным лицом, словно ему нет дела до моих бед, и только сухо приказывал идти в спальню майора. Конечно, он говорил, что ему это не нравится, но в итоге он был готов убить Йохана, лишь бы утащить меня. Разве это поступок человека, который страдал из-за того, что со мной происходит?

— Даже если это происходит не со мной. Разве можно оставаться человеком, спокойно глядя, как беззащитная женщина подвергается тому, чего не заслуживает даже животное, и не имея возможности помочь?

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

— ...Но он совсем не выглядел таким.

— Уверяю вас, хотя фельдфебель Хоффман и не подавал виду, он чувствовал сильные угрызения совести и глубокий скептицизм по поводу своих действий.

Ефрейтор рассказал, что фельдфебель Хоффман не привык открыто выражать свои мысли и эмоции. Из-за этого ему часто поручали грязную работу, которую другие ненавидели, а он выполнял её молча, без жалоб.

— На самом деле, каждый раз, когда майор приказывает привести женщину, особенно вас, фрау, у всех парней в нашем взводе лица становятся такими, будто они идут на казнь. Фельдфебель — самый старший во взводе, видимо, ему было жаль отправлять младших, которые так этого не хотели, поэтому он брал это на себя.

Вот почему в ту ночь, получив приказ майора с очевидной целью, фельдфебель приехал один, сам сев за руль, вместо того чтобы взять с собой водителя, как обычно.

— В ту ночь майор был сильно пьян...

— Ах...

Мне было ужасно интересно, почему он вдруг решил нарушить свой принцип «не спать с замужними женщинами», которого придерживался почти полгода, без всякого предупреждения. Оказывается, всего лишь перепил. Узнав причину, я почувствовала такую пустоту, что потеряла дар речи.

— Фельдфебель боялся, что если вы пойдете к майору одна, без мужа, то неизвестно, что он с вами сделает, и был сам не свой от этой мысли.

Ефрейтор снова огляделся по сторонам и, понизив голос до шепота, признался, что майор жестоко издевается не только над женщинами, но и над рядовыми солдатами.

— Поэтому, хотя он и знал, что так нельзя, он всё же пытался забрать вас. Честно, если быть совсем откровенным, в тот момент он поймал себя на мысли: «Почему бы ей просто не закрыть глаза и не стать любовницей майора, тогда всем стало бы легче, зачем мучить всех вокруг?»

— ...Что вы сказали?

— Нет, это не упрек в ваш адрес. Он сказал это с сожалением, чувствуя, что, находясь под началом дьявола, сам превращается в дьявола...

Ефрейтор тяжело вздохнул и провел рукой по покрасневшему лицу.

— Я не пытаюсь оправдать фельдфебеля. Просто хочу сказать, что он не бессердечный человек, а изначально был хорошим, но его постоянно загоняли в угол, вот он и дошел до такого состояния... А, хотя, сейчас это звучит именно как оправдание...

Ефрейтор сбивчиво бормотал, почесывая затылок от смущения, затем сделал глубокий вдох и продолжил:

— Причина, по которой я пришел сегодня и говорю вам это...

Но едва начав, он снова замолчал. Поколебавшись с еще более озадаченным видом, он выпалил, словно прыгая в омут:

— В ту ночь, вернувшись на базу, фельдфебель написал предсмертную записку и повесился.

— ...Что?

— Видимо, он боялся того, что с ним сделает майор, когда вызовет его. К тому же, судя по тому, что он написал в записке «я тоже становлюсь дьяволом», он был в глубоком шоке от произошедшего.

Тяжело вздохнув, ефрейтор увидел мое лицо и поспешно замахал руками.

— Ох, я не прошу вас жалеть фельдфебеля. И не хочу, чтобы вы чувствовали вину. В чем ваша вина, фрау? Виноват только один человек.

— ...

— Не делайте такое лицо. Наши ребята нашли фельдфебеля, пока не стало слишком поздно.

— Это... хорошо.

Я не ожидала, что буду испытывать подобные чувства к человеку, который пытался убить Йохана... Когда я не знала его, он казался бессердечным демоном, но теперь, узнав правду, я видела в нем лишь слабого человека, и мне было трудно продолжать ненавидеть его. Если бы мы не попали в этот ад, он бы тоже не стал демоном.

— Вчера фельдфебель пришел в себя и попросил передать это господину Леннеру и вам, фрау.

Ефрейтор, сказав, что пришел сегодня именно из-за этой просьбы, снова протянул через щель в окне три продуктовых талона.

— Он просит прощения. Он говорит, что в тот день у него и в мыслях не было убивать господина Леннера, он хотел лишь припугнуть, но перешел черту. Он раскаивается, что даже угрожать подобным образом было недопустимо. И, конечно, он искренне сожалеет, что пытался утащить вас к этому человеку, и говорит, что не может поднять голову от стыда. Поэтому это в знак извинения...

Три продуктовых талона были помятыми, с потертыми краями. Совсем не как те новенькие талоны, которые всегда были у майора.

— А, конечно, это просто знак извинения...

Поскольку я всё еще не брала талоны и лишь молча смотрела на них, ефрейтор понял меня неправильно и пустился в ненужные объяснения.

— Это не значит, что он просит принять это и забыть о случившемся...

— Я знаю, что это не так.

Судя по словам о фельдфебеле Хоффмане и по тому, что сам ефрейтор пришел выполнить столь непростую просьбу, не похоже, чтобы они были хитрыми людьми.

— Всё же я не могу это принять, но...

Я отказалась от затертых талонов.

— Извинения я приму.

Услышав, что я принимаю извинения фельдфебеля, ефрейтор впервые широко улыбнулся.

— Я могу лишь благодарить вас за ваше великодушие, фрау. Но раз уж вы принимаете извинения, примите, пожалуйста, и талоны.

— Нет, мне правда ничего не нужно, верните их фельдфебелю.

— Если вы не возьмете, фельдфебель может подумать, что вы не приняли и его извинения.

Тогда мог бы просто оставить их себе по дороге. Какой же он честный человек, подумала я. В итоге, после небольшой перепалки, я решила принять один талон в знак уважения к их искренности. Взяв потертый листок, я попрощалась:

— Передайте фельдфебелю мои пожелания скорейшего выздоровления.

— Обязательно передам. Еще раз спасибо за вашу доброту и заботу о здоровье фельдфебеля.

Лицо ефрейтора просветлело, словно он сбросил тяжкий груз. Но, хотя его дело было закончено, он почему-то не уходил и продолжал говорить со мной.

— Все в деревне в один голос хвалят вас и господина Леннера, называют добрыми людьми.

— Правда? Я рада, что о нас так хорошо отзываются.

Сейчас репутация важна как никогда.

— Я сам не видел того, что произошло той ночью, только слышал рассказы, но... Если даже такой добрый и сдержанный человек, как господин Леннер, сказал такие... слова, то, должно быть, он тоже сильно настрадался за это время.

— Верно...

Вспоминая противостояние Йохана и фельдфебеля той ночью, мне вдруг пришла в голову мысль. Если Йохан узнает, что тот человек пытался повеситься, не будет ли он чувствовать вину?

— Кстати, у меня тоже есть просьба.

— Всё, что угодно, говорите.

— Как вы знаете, моему мужу тоже пришлось нелегко, поэтому я бы не хотела, чтобы до него дошли слухи о попытке самоубийства фельдфебеля.

— А... Понимаю. Я буду держать язык за зубами.

— Спасибо. И еще...

Кажется, этот человек скажет мне правду. Я собиралась спросить, как отреагировал майор на произошедшее и почему он, человек, который должен был уже давно явиться за мной, до сих пор молчит.

— Майор...

— Кстати, раз уж зашла речь о господине Леннере. А, говорите сначала вы.

Но у ефрейтора тоже было что сказать о Йохане.

— Нет, говорите вы.

Мне было гораздо интереснее услышать его слова, поэтому я отложила свой вопрос.

— Эм, на самом деле... господин Леннер...

Это что-то, чего Йохан не должен знать? Ефрейтор покосился в сторону класса Йохана и еще больше понизил голос. Сердце начало тревожно биться.

— Несколько месяцев назад он много раз спрашивал меня и фельдфебеля, действительно ли вы, фрау, занимаетесь в кабинете майора только уборкой...

Сердце ухнуло вниз.

— Й-Йохан?

То, что он спрашивал об этом тайком от меня, означало, что он всё это время подозревал. Нет, может, он не просто подозревал, а всё знал?

— И, и что вы...

— Не волнуйтесь. Раз вы, фрау, решили держать это в секрете, мы подумали, что будет правильно поддержать вас, и сказали, что вы только убираетесь. Другие солдаты отвечали так же.

— Ха...

Я с облегчением выдохнула.

— Огромное спасибо.

— Не стоит благодарности. В любом случае... но потом, похоже, господин Леннер начал наводить справки и о прошлом майора?

— Что?

О чем это он?

— О причине, почему майор, который не пропускает ни одной юбки, избегает именно замужних женщин.

— У этого была особая причина?

— Разве вы не слышали от господина Леннера?

Когда я покачала головой, ефрейтор выглядел таким же озадаченным, как и я.

— Просто, судя по всему, в ту ночь он так точно ударил по больному месту майора, что я думал, он знает...

Причина, по которой майор избегает замужних женщин — это и есть его слабое место?

— Вы не могли бы рассказать подробнее?

— Пожалуйста, никому не говорите, что это я вам рассказал.

— Обещаю.

— Ну... Вообще-то у майора была такая странная привычка — охотиться только на замужних женщин...

Уже начало было шокирующим. Это так отличалось от нынешнего майора, который, за исключением меня, даже не смотрел в сторону замужних.

— И вот, когда майор был еще лейтенантом...

Говорят, у него был роман с женой однокурсника по военной академии, и тот их застукал. Прямо в супружеской постели. Однокурсник выхватил пистолет и в ярости грозился убить обоих. Но этот бесстыдник заявил в полицию на обманутого мужа, обвинив его в покушении на убийство.

Майор как-то запугал или уговорил женщину, и она дала ложные показания полиции. Сказала, что муж и раньше избивал её, и что это не первый раз, когда он угрожал ей пистолетом.

Этого несчастного человека, преданного и женой, и другом, а вдобавок превращенного в преступника, довели до того, что он засунул тот самый пистолет, из которого хотел убить майора, себе в рот и нажал на курок. Мужчина покончил с собой, а женщина, видимо, не выдержав чувства вины, убила себя на могиле преданного ею мужа.

Эта измена, которая могла забыться как обычный скандал, из-за двух смертей превратилась в громкое дело. Об этом узнали в армии, и майора понизили в звании на одну ступень. Предав товарища по оружию и доведя его до смерти, он потерял всякое уважение среди офицеров, которые ценили честь и верность, и о повышении ему можно было забыть. Но, несмотря на откровенное презрение и унижение, майор, к удивлению многих, бесстыдно остался в армии, упорно держась за свое место.

А потом началась война, и всё перевернулось. Армии не хватало опытных офицеров, и им было не до проверки морального облика. Майор воспользовался этим шансом: он мотался по самым тяжелым участкам фронта, совершал подвиги и с пугающей скоростью продвигался по службе, взлетев с вечного лейтенанта до майора всего за несколько лет. И теперь он добрался до высшего командования.

— Он не может упустить этот шанс, доставшийся ему такой ценой. Говорят, если он покажет, что не избавился от своих старых грязных привычек, то, как только война закончится и он станет не нужен, армия найдет любой предлог, чтобы вышвырнуть его. Я слышал, как об этом говорили другие офицеры.

— А... вот почему он не трогает замужних...

А я-то думала, что это странно для майора, который не может устоять перед женщинами и у которого нет ни капли совести, — соблюдать черту только с замужними. Оказывается, всё из-за того, что он уже натворил бед в прошлом.

Я думала, ему просто не нравится делить женщину с другим мужчиной, чувствуя себя лишним...

«Вот почему я не люблю влезать между влюбленными. Они используют невинного человека как злодея, мешающего их настоящей любви».

Майор однажды сказал мне это. Теперь, когда я знаю правду, эти слова звучат иначе. Невинный человек. Использовал как злодея, мешающего чужой любви. Он говорил о том давнем случае, когда погибли его однокурсник и его жена.

Он совсем не раскаялся.

Майор осторожничает не потому, что чувствует вину перед ними, а просто потому, что это вредит его карьере. Но в конце концов он снова воспылал страстью к другой замужней женщине и больше не смог сдерживаться. Поистине отвратительный тип.

— Поэтому, когда господин Леннер сказал убить его и забрать вас, я подумал, что он знал об этом и бил в самое больное место. Ведь если майор поймет, что из-за его похоти может снова погибнуть человек, ему придется отступить... Я подумал: «Как точно он прицелился...»

— ...

— В любом случае, даже если это совпадение, он ударил точно в слабое место майора.

Нет, кажется, он ударил, зная всё наверняка. Услышав о прошлом майора, я сразу вспомнила, что недавно говорил мне Йохан.

— Вы пытаетесь сделать из меня преступника, навесив ложное обвинение, чтобы превратить мою жену в незамужнюю женщину, которую вы так жаждете. — Если вы хотите заполучить Лизе, не пытайтесь отнять жизнь её мужа, а завоюйте её сердце. Честно. Конечно, я понимаю, что вы прибегаете к подлым методам, потому что не уверены в своей победе в честном бою.

Так вот почему офицеры, сидевшие за одним столом на свадебном банкете, молчали, когда гражданский яростно обвинял их начальника. Они не просто отвернулись от своего коллеги, но даже смотрели на меня с сочувствием.

Только теперь я поняла: после того случая майор какое-то время меня не вызывал. Я думала, это из-за занятости штаба после авианалета или из-за ограничений на вход гражданских в бункер во время эпидемии гриппа, но теперь мне кажется, что он просто осторожничал, боясь реакции армии.

«Я всё это время волновалась, что Йохан ведет себя безрассудно и импульсивно, что на него не похоже... А это была просчитанная атака».

Впрочем, слова «просчитанная» и «атака» тоже не очень вязались с тем Йоханом, которого я знала. Хотя, много ли я о нем знаю?

С одной стороны, меня тревожило, что он так много скрывает от меня, но с другой — сердце сжималось от осознания того, что он молча боролся, чтобы защитить меня. Хотя я всё еще не понимаю, зачем скрывать то, что мне тоже можно было бы знать.

— В любом случае, к сожалению, похоже, что до верхов слухи об этом инциденте не дошли, но внизу атмосфера из-за этого плохая, так что майору придется какое-то время сидеть тихо. Я хотел сказать вам это, потому что думал, вы волнуетесь.

— Я как раз собиралась спросить, так что спасибо, что рассказали.

Закончив разговор, ефрейтор попрощался, снова смущенно почесав затылок.

— Я столько всего держал в себе, что вывалил на вас кучу слов, хотя мы впервые разговариваем. Но теперь, когда выговорился, мне стало легче.

— Мне тоже стало легче благодаря вам.

Ведь я получила уверенность, что какое-то время майор не будет меня искать.

***

Однако мы забыли, что «какое-то время» — это всего лишь «какое-то время». Никто не знал, когда закончится инкубационный период этой чумы по имени майор Фелькнер, поэтому я продолжала ходить с Йоханом в школу и не отходила от него ни на шаг.

Но сегодня я не смогла. У меня начались месячные.

— Мм...

Я лежала в постели, свернувшись калачиком и постанывая от боли, словно кто-то выкручивал мне низ живота.

Скрип.

Я услышала, как открылась дверь на первом этаже. Мне нужно было проверить, вышла ли фрау Беккер и одна ли она, и записать это, но у меня не было ни сил, ни ясности ума, поэтому я лишь стонала, держась за живот. Звук шагов, поднимающихся по лестнице, становился всё отчетливее. Это были знакомые шаги.

«Это Йохан».

Я выпила лекарство, немного поспала, и пока я мучилась от боли, уже наступил обед. Услышав звук ключа, поворачивающегося в замке нашей двери, я поспешно проверила, всё ли в порядке под одеялом. Он хоть и говорит, что я прекрасна в любом виде, но мне не хотелось, чтобы он увидел пятна крови.

— Лизе? Ты не спишь.

К счастью, и простыня, и моя пижама были белоснежными. В тот момент, когда я с облегчением выдохнула, Йохан тихо открыл дверь спальни и вошел. Он подошел к кровати, поцеловал меня, а затем, приложив руку к моему лбу, испугался.

— Почему ты вся в холодном поте? Сильно болит? Лекарство не помогает?

Поняв, что лекарство не то что не помогает, а я просто терпела, не принимая его, чтобы сэкономить, Йохан тяжело вздохнул.

— Вот поэтому я и не могу оставить тебя одну.

— Я делаю это специально, чтобы ты не оставлял меня одну.

Йохан обреченно улыбнулся моей шутке и снова коротко коснулся моих губ. Обеденный перерыв короток, а я больна, так что поцелуй не мог быть долгим. Йохан смочил полотенце теплой водой, нежно вытер мой холодный пот, заставил пообедать и в итоге всё же положил мне в рот морфин.

— Тело холодное.

Говорят, другие мужчины избегают жен во время месячных. Слышала, есть и такие бессердечные, кто даже спит в другой комнате, считая это грязным. Но Йохан лег рядом, обнял меня и согрел своим теплом. Его рука, гладившая мой живот, была такой теплой, что я почувствовала сонливость еще до того, как подействовало лекарство.

— Ничего не случилось?

— Нет, никто не приходил, я только спала.

— Слава богу.

— А в школе? Всё спокойно?

— Нет, случилось кое-что.

Я удивленно распахнула уже слипавшиеся глаза, но Йохан, улыбаясь, снова прикрыл их своей рукой.

— Мой разум был настолько занят мыслями о тебе, что я чуть не начал вести не тот урок, решив, что сегодня вторник.

— Это ерунда по сравнению с тем, если бы ты решил, что сегодня воскресенье, и не пришел бы в класс.

— Хм... Раз уж всё равно ошибаюсь, надо было так и сделать...

Не помню, когда мы в последний раз вот так смеялись над пустяками. Мы тихо переговаривались о всякой чепухе, которая была тем приятнее, чем бессмысленнее она была, и я, опьяненная действием лекарства, прикосновениями и голосом Йохана, забыла о боли и провалилась в глубокий сон.

Бах-бах-бах.

Когда я резко открыла глаза от яростного стука в дверь на первом этаже, Йохана рядом не было. Видимо, обеденный перерыв закончился, и он вернулся в школу. Раз действие лекарства еще не прошло, значит, времени прошло немного. Я снова закрыла тяжелые веки, но звук, донесшийся до меня с опозданием, заставил меня снова распахнуть глаза.

«Звук двигателя?»

С улицы доносился шум мотора. В этот момент меня пронзила зловещая мысль.

Период «какого-то времени» закончился, и майор прислал кого-то за мной.

Если верить ефрейтору, солдаты мне сочувствуют и знают о недавнем скандале. Поэтому, если я притворюсь, что меня нет дома, они могут постучать для вида и уехать. Возможно, этот солдат даже втайне надеется, что я так и сделаю.

Надеясь на это, я натянула одеяло с головой, но голос военного, кричащего снаружи, пробился даже сквозь толстое ватное одеяло.

— Открывай эту дверь!

И тогда я поняла. Даже если я буду терпеть, он не уйдет.

Потому что это был майор Фелькнер.

Я в ужасе вскочила и, таща за собой дрожащие ноги, бросилась к двери. Йохан наверняка запер её, но замок был таким старым и хлипким, что здоровый мужчина мог выбить его одним ударом ноги. Йохан, предвидя такие ситуации, установил еще три засова, но все они запирались изнутри, поэтому сейчас ни один из них не был закрыт.

«Надо быстрее запереть».

Я бежала к двери, когда снизу послышался топот бегущих ног. Вскоре раздался скрип открывающейся входной двери подъезда, и я, схватившись за дверную ручку, замерла.

«Нет».

Фрау Беккер открыла дверь майору.

Щелк-щелк-щелк.

Я лихорадочно задвинула все засовы. Лязг металла прозвучал в доме так же громко, как биение моего сердца в ушах. Мне казалось, что майор отчетливо слышит, как я трясусь от страха, и ухмыляется, хотя это было невозможно.

Топ.

Начались шаги по лестнице.

«Что делать? Что мне делать?»

Засовы не давали чувства безопасности, поэтому я сбегала в спальню за револьвером и сжала его обеими руками. Но даже с оружием в руках страх не отступал. Хотелось открыть окно и закричать, умоляя кого-нибудь спасти меня.

Но сейчас рабочее время, и соседей, как той ночью, дома почти нет, а даже если бы и были, вряд ли кто-то смог бы прогнать военного одними лишь осуждающими взглядами, как в прошлый раз. Ведь теперь это не простой солдат, а высокопоставленный офицер, известный как «бешеный пес».

«Йохан...»

Единственный, кто мог бы защитить меня от майора — это Йохан, но его здесь нет. Майор наверняка следил за нами и специально выбрал время, когда его не будет дома.

В конце концов, спасти себя могу только я сама. Я топталась у двери, но потом, опомнившись, притащила стул и подперла им ручку двери. И даже так я не могла успокоиться, поэтому села на этот стул, прижимая его своим весом.

Топ-топ-топ.

Звук тяжелых армейских сапог за дверью становился всё ближе. Я чувствовала, как волоски на затылке встают дыбом.

Вскоре шаги резко оборвались. Прямо за моей спиной. Несмотря на толстую дверь между нами, я чувствовала себя беззащитной, словно стояла к врагу спиной, и едва сдерживала подступающие слезы. Револьвер в моих сложенных, как для молитвы, руках, ходил ходуном.

Бах.

— Ах...

Сначала была тишина, а потом дверь внезапно содрогнулась. Он просто пнул её сапогом, но я так испугалась, что подпрыгнула. Из-за двери послышался короткий смешок. Он пнул дверь, чтобы проверить, стою ли я за ней.

— Лизе.

Видимо, он понял, где именно находится моя голова, потому что голос майора просочился, казалось, прямо мне в ухо. Он шептал так близко, словно никакой двери не существовало.

— Разве ты не говорила, что больна?

От этих слов у меня мороз пошел по коже. Он знает даже, что я больна. Кого он нанял следить за нами и насколько глубоко проникла эта слежка?

— Д-да, верно. Я больна, поэтому, пожалуйста, у-уходите.

— Хочешь сказать, что выгонишь человека, пришедшего навестить больную, даже не показав лица?

— С-спасибо, что п-пришли, но я плохо себя чувствую, так что навещать...

— Глупая Лизе, слова про навещать больного — это ложь. Мне плевать, даже если ты умираешь, пока это не смертельно заразно.

Если бы я поверила в эту ложь, то не дрожала бы с самого начала.

— Я пришел выпустить пар, потому что этот ублюдок, твой муж, меня выбесил. У меня тоже есть голова на плечах, я пытался сдержаться, но больше не могу. Знаешь, мужчинам нужно периодически спускать то, что копится в головке между ног? Но если не спустить то, что накопилось в голове на плечах, она тоже может взорваться. Но пока моя голова еще работает, я пришел выплеснуть это на тебя, а не на него.

— ...Как вы собираетесь вымещать злость на мне?

— Трусишка.

Майор снова усмехнулся.

— Я сказал «выпустить пар», а не «причинить вред». Я просто хочу увидеть твое лицо. Я сейчас в таком бешенстве, что готов превратить в кровавое месиво любого, кто меня тронет, но стоит мне увидеть твое лицо, как я всё забуду и буду улыбаться, как идиот.

— ...

— Конечно, как только я увижу твое невинное личико, я разозлюсь еще больше на ублюдка, который кончает на это лицо.

— ...

— Честно говоря, какой мужчина сможет злиться, глядя на тебя? Ты, наверное, думаешь, что из-за своей красоты попалась мне на глаза и жизнь стала тяжелой, но благодари родителей, потому что именно благодаря этому лицу ты всё еще жива, даже доведя меня до такого бешенства.

— ...

— Так что покажи мне лицо ненадолго.

— П-посмотрите через окно и уходите.

— Ха, ты правда думаешь, что «посмотреть на лицо» означает только посмотреть? Глупая. Но раз ты красивая, я прощаю тебе твою глупость.

— ...Тогда что вы хотите сделать?

— Выходи. Место выбери сама.

— Даже если я глупая...

— М?

— Я не настолько безмозглая, чтобы пойти с мужчиной, который думает только о том, как бы наброситься на меня.

Майор рассмеялся, словно разговаривал с капризным ребенком. После этого он пытался уговорить меня разными словами, но я продолжала молчать и не выходила. Постепенно веселье исчезло из его голоса.

— Тогда, может, мне навестить того ублюдка? В школе.

Майор, как обычно, начал угрожать моим единственным слабым местом — Йоханом. Это просто слова. Нельзя поддаваться и сегодня. Я продолжала хранить молчание.

— Думаешь, я просто расскажу ему, где ты убираешься? Нет. Я буду оскорблять тебя самыми грязными словами прямо перед ним. Пока этот подонок не потеряет контроль и не набросится на меня. Тогда я наконец смогу арестовать его за нападение, и получу законную возможность задержать Йохана Леннера и допрашивать его, пока он не сознается во всех грехах.

Нет. Йохан мягкий человек, я никогда не видела, чтобы он дрался, и как бы майор ни провоцировал его, он не станет...

На самом деле, я больше не уверена, что знаю Йохана. Нет, я с самого начала его плохо знала. Он кажется мягким и уступчивым, но разве он всегда был таким? Поэтому я не могла гарантировать, что он сможет стерпеть провокации майора до конца.

«Если его заберут и начнут допрашивать... и выяснится, что он дезертир...»

В голове всё побелело. Может, лучше мне просто послушно пойти с майором? Как только эта мысль промелькнула, меня озарило.

«Если я выйду после этих слов, это будет равносильно признанию».

Признанию, что у Йохана есть грехи. И что я о них знаю.

— Делайте, что хотите. Сколько бы вы ни трясли Йохана, с него и пылинки не упадет.

— Вот как? Ну, тогда до встречи.

Майор внезапно попрощался, и его шаги стали удаляться. Сердце забилось, вторя звуку шагов, спускающихся по лестнице. Он правда идет к Йохану? Что же делать? Я металась в нерешительности, и в тот момент, когда я приподнялась, чтобы выглянуть в окно и проверить, действительно ли он уходит...

— Лизе.

— Ах...

— Хватит этих скучных шуток.

Майор прошептал это прямо из-за двери. Я вздрогнула, потому что совершенно не слышала, как он вернулся.

— Угрозы тем ублюдком больше не работают? Хм, тогда как насчет этого?

Тот, кто только что громко болтал о непристойностях и низко угрожал, не понижая голоса, вдруг зашептал так, чтобы слышала только я. Это что-то, чего не должна слышать фрау Беккер? Громко говорить пошлости ему не стыдно, так почему...

— Может, мне открыть дверь в подвал?

— ...

Откуда он знает, что в подвале этого дома прячется дезертир? Я испугалась, но не было причин бояться этих слов. Я не обязана жертвовать собой, чтобы защитить сына фрау Беккер.

— Я очень шумно вытащу эту крысу, которая там прячется. А потом пущу слух, что это ты донесла мне о том, что он здесь скрывался.

Но майор был тем, кто создавал причины, если их не было.

— Как думаешь, что скажут жители деревни, которые защищали ангела по имени Лизе от сексуального маньяка Фелькнера? Будут ли они по-прежнему считать тебя и твоего мужа ангелами? Нет. На вас, чужаков, поставят клеймо злобных предателей, продавших коренного жителя.

Майор с излишней любезностью озвучил мои ужасные фантазии, от которых меня била неконтролируемая дрожь.

— Ты прекрасно знаешь, что происходит в этой закрытой деревне, если потерять эту хваленую репутацию. Те, кто защищал тебя, попытаются тебя убить. Повешение тебя и этого мошенника на площади с табличкой «Убийцы» — лишь вопрос времени.

Как Бригитту. Если начнут ненавидеть — это конец.

— И когда это случится, будет поздно раздвигать передо мной ноги и молить о спасении. Потому что я заберу только тебя, а мошенника брошу этой своре собак. Единственный шанс спасти и его тоже — сейчас. Подумай хорошенько.

— ...

— Я считаю до трех.

...Неужели он действительно пойдет на такое?

— Три.

Я знаю, что майор Фелькнер вполне способен на это. И всё же я не теряла надежды, что это лишь блеф, цепляясь за вопрос: станет ли майор рисковать своей репутацией в армии, чтобы оклеветать и убить моего мужа ради того, чтобы заполучить меня?

— Два.

Но надежда была призрачной. Ведь это человек, который, вопреки всем ожиданиям, что он затаится ради репутации, всё же пришел ко мне, громко топая сапогами.

Значит, я должна послушно выйти, пережить сегодняшний кризис и надеяться, что в следующий раз у меня будет какой-то план или кто-то удачно спасет меня? Мне нужно выбрать между ужасным, которое случится через несколько дней, и ужасным, которое случится сегодня. Естественно, я не могла быстро решиться, и три секунды были слишком коротким сроком.

— Один.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

После цифры «один» наступила тишина. Затаив дыхание, я ждала реакции майора, но вскоре снова послышались удаляющиеся шаги, и мое сердце бешено заколотилось.

Может, стоит догнать его сейчас? Нет. Он наверняка притворяется, что уходит, как и в прошлый раз, чтобы проверить меня. Держись. Если я продержусь...

Дзынь.

Звук пинка по пустой жестянке на лестнице, ведущей в подвал, заставил мое сердце остановиться. Майор не блефовал. Только тогда я, запоздало приняв решение, крепко зажмурилась.

— Я выхожу!

Слеза упала на мою руку, стучавшую в дверь, которую я сама же наглухо заперла.

Я надела несколько слоев одежды, что совсем не подходило для теплой весенней погоды, по многим причинам. Не забыла и сунуть в карман револьвер. Я открыла дверь только после того, как убедилась через окно, что майор, как и обещал, ждет меня на улице, но выйти сразу не смогла.

«Всё будет хорошо».

Хотя я и говорила себе это, мои дрожащие руки сжимали зонтик, который я прислонила к стене. Я знала, что такой мужчина, как майор, может сломать его одним движением и что он не защитит меня, но мне нужно было держать что-то в руках.

«Всё же, ничего не случится».

Выйдя наружу и спустившись по лестнице, я замерла. Фрау Беккер, с которой я столкнулась на первом этаже, тоже тряслась, как и я. В её глазах, как и в моих, стояли слезы. Разница была лишь в том, что она сверлила меня налитым кровью взглядом. Сердце упало при мысли, что она уже решила, будто это я проболталась.

— Фрау, ни я, ни Йохан ничего не говорили.

Как только я начала оправдываться, дрожащий подбородок женщины выпятился еще сильнее. Она стиснула зубы, явно не веря ни единому моему слову.

— Майор очень проницателен. Возможно, он приставил слежку.

— Если бы не вы, никакой слежки бы не было.

Значит, даже если я не говорила, то, что нас раскрыли — всё равно моя вина? Охваченная чувством несправедливости, я указала на пустые банки, всё еще валяющиеся на лестнице в подвал.

— Если вы с самого начала нагромоздили банки в таком неподходящем месте, кто бы не заподозрил?

Майор, едва увидев это, сразу понял, что внизу кто-то прячется и что эти банки — сигнализация, поэтому и пнул их. Но указание на оплошность фрау Беккер лишь на мгновение облегчило мою душу, но ничуть не помогло выбраться из этой беды.

— Уезжайте.

Она хотела, чтобы мы убрались из этого дома.

— Мы так и сделаем.

Не было причин цепляться за это место. Мы и сами хотели съехать, чувствуя себя неловко, но нас удерживало лишь то, что мы знали секрет фрау Беккер и не хотели лишних конфликтов. Теперь, когда секрет раскрыт, а конфликт всё равно случился, не было смысла оставаться.

— Но, пожалуйста, знайте: мы никому ничего не говорили.

Я еще раз настойчиво попыталась оправдаться, но фрау Беккер резко отвернулась и зашла в дом.

Бах.

Майор всё еще стоит у двери, ей бы следить, не заберут ли её сына, но то, что она захлопнула дверь, было явным выражением враждебности. Раз уж всё раскрылось, ей, видимо, всё равно: я ли проболталась или это случилось из-за меня. В любом случае, она верит, что это моя вина, и от этого мне стало не по себе.

«А ведь я выхожу к майору, чтобы не дать повод подумать, что я продала дезертира...»

Сомнение, есть ли смысл теперь добровольно идти к этому человеку и терпеть его грязные домогательства, исчезло так же быстро, как и появилось. Если я не выйду, майор войдет сам. И вместо меня он вытащит сына фрау Беккер. Тогда смерть станет для нас с Йоханом пугающе близкой.

— Ха...

Я неохотно взялась за дверную ручку, и из груди вырвался тяжелый вздох. Неужели выжить так трудно? На этой охваченной войной земле даже обычное выживание превращается в войну.

Видимо, за это короткое время я настолько вымоталась душевно, что, открыв дверь и встретившись с майором, я ничуть не дрожала. Майор, стоявший, прислонившись к машине, с сигаретой в зубах, увидев меня, осклабился, обнажая зубы под козырьком фуражки. Сдерживая тошноту, я плотно сжала губы и посмотрела на него так, словно хотела убить.

«Вот бы ты просто сдох».

Несмотря на мой убийственный взгляд, майор продолжал ухмыляться, как идиот, как он сам выразился, а затем вдруг сделал лицо, будто смотрит на жалкого щенка, и спросил:

— Лизе, ты бледнее трупа. Где болит?

Я не могла и не собиралась говорить ему про месячные, поэтому продолжала молчать.

— Поедем в бункер? Я дам тебя осмотреть врачу.

А потом сразу потащит в свою спальню.

— Лучше скажите, зачем пришли, и отпустите меня.

На мои резкие слова майор почему-то посмотрел на меня похотливым взглядом, но тут же притворился, что ничего такого не было, и спросил:

— Так куда ты хочешь пойти на свидание?

Свидание?

— Это не свидание.

— Этот твой негибкий характер, вечно огрызаться и спорить о том, что правильно, а что нет... Тот ублюдок, видимо, оставляет всё как есть, потому что не собирается жить с тобой до конца, но когда ты попадешь ко мне, такие фокусы не пройдут. Придется исправлять тебя с самого начала.

— Этого не случится.

Раз ему это не нравится, я с еще большим удовольствием огрызнулась. Но на этот раз он не рассердился, а рассмеялся, словно ему было весело.

— Думай об этом позитивно. Это значит, что я собираюсь прожить с тобой до конца. Так отвечай, куда хочешь пойти.

Разве нельзя просто поболтать здесь, как сейчас, и разойтись?

— Если не скажешь, пока я считаю до трех, я выберу сам.

Майор вел себя так, будто читал мои мысли.

— Три.

В любом случае, здесь или где-то еще, невозможно остаться с майором наедине, не привлекая внимания. Идти в безлюдное место было бы просто глупо. И дело не только в страхе, что он что-то со мной сделает. Если мы исчезнем там, где нас никто не увидит, какие пойдут слухи?

— Два.

Значит, нужно место, где много людей, но где никто не подумает, что у нас с майором роман...

— Один. Ближайшая гостиница здесь...

— В церковь.

— В церковь?

Майор хмыкнул, пробормотав, что я неплохо придумала, и открыл дверь пассажирского сиденья.

— Прошу, леди Лизе.

— Я пойду пешком.

Если люди увидят, как я еду куда-то в машине майора, они точно поймут всё превратно. Майор снова ухмыльнулся, словно видя меня насквозь.

Он с силой захлопнул дверцу, бросил сигарету на землю, растер её каблуком и направился к водительскому месту. У меня не было причин ждать, пока он заглушит машину. Он мне не муж, и уж тем более не кавалер на свидании. Я пошла к церкви первой, но майор догнал меня через несколько шагов и пошел рядом. Я пыталась держаться на расстоянии, чтобы мы не выглядели как пара, но подстроиться под мой шаг, шла ли я быстро или медленно, для него не составляло труда, так что я только зря старалась.

Я сдалась и быстро зашагала к церкви, но в этот момент из дома, мимо которого мы проходили, вышел старик. Увидев, что мужчина рядом со мной — не Йохан, а тот самый печально известный майор Фелькнер, старик округлил глаза.

Если майор заметит его взгляд, он может придраться, но я, не обращая внимания, сделала плаксивое лицо. Нужно было создать впечатление, что я терплю его общество против воли. К счастью, старик посмотрел на меня с жалостью и прошел мимо, не вмешиваясь. Ничего не поделаешь. Наверняка майор сверлил его взглядом.

— Лизе, добрый де... Ох...

Я снова столкнулась с жителем деревни. Надеясь, что он не подумает ничего плохого обо мне и майоре и что не поползут странные слухи, я прошла мимо с каменным лицом, но человек, которому доставляло удовольствие мое смущение, придвинулся ко мне на полшага, почти вплотную. Я испуганно отшатнулась, а майор даже потянул ко мне руку.

— Почему ты плакала? Это возбуждает. Думала, я ворвусь и изнасилую тебя?

Он попытался коснуться моих припухших глаз. Может, я взяла зонтик именно для этого? В этот момент я рефлекторно ударила майора по запястью ручкой зонта, а острым концом ткнула его в солнечное сплетение, отталкивая от себя. То ли он расслабился, то ли не ожидал, но от слабого толчка он отступил на шаг.

— Ха...

Боясь, что он отнимет зонтик, я поспешно спрятала его за спину, но майор не стал этого делать. Он стоял там, куда отступил, и лишь издал сухой смешок. Судя по холодному взгляду, ему было совсем не смешно.

— Дерзкая.

— Вы первый начали. Я просто защищалась.

— И эти пререкания тоже дерзкие. Но я прощаю тебя, потому что такую красоту, как у тебя, редко встретишь, и потому что сразу видно — ты драгоценная дочь из богатой семьи.

Это был бред, но раз он не собирался мстить мне за это, я снова зашагала вперед.

— Эта дерзость у тебя в крови. Говорят, даже потеряв память, тело помнит привычки? То, что ты не боишься ударить военного зонтиком, говорит о том, что ты дочь из очень влиятельной семьи. Если найти твоих родителей и получить наследство, ты сможешь выбраться из нищеты, и, используя их власть, отогнать от себя такого прилипалу-простолюдина, как я, одним движением пальца. Так почему же человек, называющий себя твоим мужем, этого не делает?

Опять эта песня. Эта надоевшая клевета уже даже не заставляла меня морщиться, но...

— Не хочешь встретиться с родителями?

Этого я раньше не слышала, поэтому невольно остановилась.

«Родителями... говорит?»

Майор знает моих родителей? Я пристально посмотрела на него, ища ответа, но он лишь многозначительно улыбался и молчал. В конце концов, не выдержав, я спросила сама:

— Вы их нашли?

Но майор, напротив, изобразил удивление, а затем криво усмехнулся.

— Нет, не нашел. Я сейчас проверяю, была ли в твоем родном городе влиятельная семья по фамилии Айнеман, но пока результатов нет. Кстати, благодаря тебе я подтвердил, что этот ублюдок скрыл от тебя информацию о твоих родителях. И ты всё еще считаешь, что он не подозрителен? Признай уже, что он такой же лжец, как и ты.

Я снова попалась на его удочку. После этого, что бы майор ни говорил, я игнорировала его, и мы дошли до церкви в молчании.

В часовне было мало людей. Это естественно — будний день, не время мессы. Но, к счастью, в разных углах сидели и молились три-четыре прихожанина. Значит, майор не сможет сделать ничего хуже, чем шептать мне непристойности.

«Голова кружится».

Проблема была в моем самочувствии. Изначально я не хотела садиться по понятным причинам и собиралась стоять в центре часовни, но ноющая боль внизу живота и головокружение заставили меня испугаться, что я могу потерять сознание.

«Уж лучше сесть, чем позволить майору подхватить меня на руки».

Поразмыслив, я села на скамью, ближайшую к входу. Специально у самого прохода, чтобы быть на виду. Как и ожидалось, майор тут же плюхнулся рядом, сделал вид, что молится, склонив голову, и зашептал мне на ухо:

— Разве ты не обещала провести со мной ночь? Когда собираешься выполнить обещание?

Я вздрогнула и отстранилась, глядя на майора с немым вопросом: «Когда это я такое обещала?»

— Разве ты не говорила той конопатой девке? Что переспишь со мной, а взамен возьмешь её жизнь.

Майор знал о моей угрозе Бригитте, которой я ответила на её угрозу убить Йохана. Но ведь Бригитте было невыгодно рассказывать это, зачем ей самой говорить об этом майору? Прочитав вопрос в моих глазах, майор ответил:

— Когда её притащили в штаб, она билась в истерике, крича, что я снюхался с тобой и подставил её как шпионку, и вопила про это обещание. Какая несправедливость... Я снюхался с тобой? Если бы я хоть раз с тобой переспал, мне было бы не так обидно.

Майор причмокнул губами, словно от досады.

— Раз она умерла, как ты и хотела, теперь ты должна переспать со мной.

Я не убивала Бригитту, но он требует расплаты. Более того, я никогда и не просила об этом. Но майор кипятился так, будто я мошенница, которая сбежала с его деньгами.

— А? Раз уж ты получила плату вперед, пора бы раздвинуть лепестки. А то человека, который всего лишь требует то, за что уже заплачено, вся деревня считает насильником.

Хотя он шептал, и слов было не разобрать, сам звук голоса мешал, и человек, сидевший в середине того же ряда, обернулся. Но, встретившись взглядом с майором, который и так точил зуб на местных жителей, он вздрогнул и поспешно отвернулся.

— Этот ублюдок... притворяется невинным, а сам мастерски манипулирует людьми.

Теперь майор переключился на Йохана. Было абсурдно слышать, как он утверждает, что не только жители деревни, но и его собственные подчиненные попали под влияние «этого хитрого мошенника» и пляшут под его дудку. Это не манипуляция, а крик души, и люди не марионетки, они просто проявили сочувствие. Да и кто не считает майора Фелькнера дьяволом? Разве это Йохан всех настроил? Это результат его собственных поступков.

Мне хотелось высказать всё это, но я крепко сжала губы. Нельзя злить человека, который и так пришел, чтобы выместить злость на мне. Слушая, как он изливает желчь, я чувствовала, как гнев перекидывается и на меня.

— Говорят, этот подонок так взбесился, что с пеной у рта кидался на солдат?

Когда это Йохан так делал? Ясно, что майор это выдумал, но от того, что он оскорбляет Йохана ложью, внутри всё закипало.

— Что, и в этот раз он тоже размахивал топором, пытаясь защитить жену от вооруженного солдата?

И снова эти насмешки.

— Скажи мне. Может, я не вовремя вас прервал, когда этот ублюдок старательно насиловал тебя? Поэтому он, забыв свое место, бесился, как кобель, у которого отняли сучку в самый разгар случки?

Господи, Ты слышишь грехи этого человека? Я стиснула зубы и сложила руки в молитве.

— Я ведь знаю, кто этот мошенник на самом деле.

От слов, которые майор прошептал еще тише мне на ухо, я застыла. Майор, словно не замечая моей реакции, продолжал без умолку:

— Так что вы должны были заткнуть мне рот, предложив женщину. Я дал шанс, а вы отказались. Неужели твоя дырка так хороша, что, попробовав раз, сходишь с ума? М? Настолько, что готов рисковать жизнью? Тогда я схожу с ума еще больше. Я тоже должен попробовать её на вкус.

Я отбила пальцы, пытавшиеся проникнуть мне в ухо, ручкой зонта. Майор отдернул руку, словно был вынужден уступить моей силе, и положил её на спинку скамьи позади меня.

— Ха...

Он уселся вполоборота, закинув руку на спинку моего сиденья, словно он мой муж, и уставился мне в лицо. Долго и пристально.

— Злость всё не проходит.

Пробормотав это зловещее признание, он резко подался вперед. Глядя мне прямо в глаза, он прошептал:

— Может, мне просто изнасиловать тебя прямо сейчас?

— У... у меня месячные.

В этот момент, охваченная страхом, я невольно выпалила это постыдное признание. Лицо майора исказилось. Я на миг подумала, что стоило пережить стыд, но...

— Значит, мне прийти через неделю, чтобы наверняка? Как любезно с твоей стороны.

Не знаю, шутит он, чтобы позлить меня, или говорит всерьез. Видя, как я снова затряслась от страха, майор облизнулся с довольным видом.

— Больше всего меня возбуждает, когда ты дрожишь от страха. И когда огрызаешься, забыв свое место, тоже. В тот день, когда ты ухаживала за мной, у меня тоже встал именно поэтому.

Рука, сжимавшая спинку скамьи передо мной, отстранилась. Боясь, что она потянется ко мне, я проследила за ней взглядом и, увидев, что она опустилась к его паху, вздрогнула и отвернулась.

— Кстати, в тот день, когда я впервые вызвал Конопатую, было так же. Она сначала огрызалась, стоило мне её только тронуть, а потом начала трястись. Это так заводило. Я чуть не кончил в неё тогда. Влил в другую суку то, что предназначалось тебе.

Звук трения руки о ширинку становился всё грубее. В грязный шепот майора всё больше примешивались стоны.

— Нет ничего более мерзкого, чем если бы от такого, как я, появился ребенок. Но тебя мне почему-то хочется обрюхатить. Через неделю я изнасилую тебя и кончу внутрь.

Господи, чем я провинилась, что должна терпеть такие оскорбления даже в месте, где обещана Твоя защита и покровительство?

— Интересно, что сделает тот ублюдок, когда узнает, что ты носишь моего щенка. Притворится, что не знает, и будет растить его как своего, потому что жизнь и статус ему дороже? Или потеряет рассудок и снова кинется на меня с топором? Что думаешь? Не интересно? Давай поспорим? На что поставишь?

Я не хотела отвечать, но майор настойчиво требовал ответа. Казалось, он не заткнется, пока я молчу, поэтому я ответила невпопад, надеясь, что он просто посмеется.

— Господин майор, это дом Божий. Бог всё слышит и видит, что вы говорите и делаете.

Как и ожидалось, майор громко фыркнул.

— Строишь из себя святошу. А Бог, значит, сказал, что Ему приятно смотреть, как мужчина и женщина спариваются в лесу, словно звери?

Он снова вспомнил тот случай прошлой осенью, когда мы с Йоханом занимались любовью в лесу и наткнулись на него.

— До сих пор перед глазами. Лицо, которое, казалось, не знает мужчин, а сама лежишь на куче листьев, раздвинув ноги, и умираешь от удовольствия от мужских пальцев. Стонешь его имя, издаешь эти грязные звуки, кончаешь... и именно в этот момент встречаешься со мной взглядом. Глаза, затуманенные оргазмом, вдруг фокусируются и наполняются диким ужасом... У меня встал, когда я это увидел.

От его откровенного описания я чувствовала себя голой, но старалась сохранять невозмутимость.

— Теперь, зная всю правду, каждый раз, когда вспоминаю это, я готов кончить. Лицо женщины, которую насилует незнакомец, а она кончает, даже не понимая, что это насилие. Это чертовски порочно. Я должен увидеть это лицо, когда ты будешь подо мной, прежде чем сдохну...

Майор снова облизнулся, замолчал, пристально глядя на меня, а затем выдвинул странное требование:

— Назови мое имя.

Только что говорил, что хочет изнасиловать, а теперь требует назвать имя. Это было непоследовательно и странно в любой ситуации. И опасно.

— Без фамилии, без звания, просто имя. Как ты зовешь мужа.

От последнего добавления меня передернуло от отвращения, и я покачала головой.

— Чего ты так смотришь и трясешься? Назвать имя — это что, пошлость? Я же не прошу тебя мастурбировать передо мной, так почему нет?

Под его нажимом мне пришлось признаться в причине.

— Э-это... потому что, когда фройляйн Лац назвала вас по и-имени, вы...

— ...Ты боишься, что если назовешь мое имя, я схвачу тебя за волосы и трахну, как суку?

Причина оказалась настолько неожиданной для майора, что он застыл с глупым выражением лица, словно получив пощечину, а затем провел рукой, которой только что тер свой пах, по лицу.

— Я не собирался этого делать.

Он выглядел искренне обиженным, но мне совсем не хотелось ему верить. И хорошо, что не поверила. Потому что его взгляд тут же снова стал прежним.

— Но, видя, как ты дрожишь от страха из-за своего заблуждения, я так завелся, что мне снова захотелось тебя трахнуть. Похоже, ты была права.

— Ах...

Его рука снова потянулась к паху. Но на этот раз он не стал тереть через ткань. Он начал расстегивать пуговицы.

«Он собирается достать это здесь? Он окончательно спятил».

Я в ужасе вскочила, но рука, лежавшая за моей спиной, схватила меня за талию. Майор усадил меня обратно и прошептал на ухо:

— Я не собираюсь насиловать тебя здесь. Подожди, пока я сам кончу. Тогда я отпущу тебя. Это ведь стало нашей новой привычкой, ты же знаешь. Если попытаешься уйти, я пойду за тобой прямо так, тряся хером.

Это было именно то, чего я и хотела. Я оттолкнула его руку, встала и, не оглядываясь, пошла к выходу из часовни.

Если он погонится за мной в таком виде, я закричу и побегу в полицейский участок через дорогу. Тогда даже командование не сможет больше закрывать глаза на его выходки.

Но хитрый лис, прекрасно это понимая, не пошел за мной. Лишь зловещий смех, раздавшийся за моей спиной, когда я открыла дверь, осквернил святость храма.

«Господи».

Убегая из дома Божьего, я молилась.

«Теперь Ты не сможешь закрыть глаза на его злодеяния. Прошу, изгони этого дьявола».

Если Он не услышит даже эту молитву, значит, для меня Бога нет.

В итоге майор всё же пошел за мной, но уже приведя себя в порядок. Когда он догнал меня на главной улице, ведущей к дому, он спросил:

— Теперь я кажусь насильником, а тот ублюдок — спасителем, да?

Это была правда, не требующая ответа.

— Подожди. Скоро настанет день, когда ты будешь ползать передо мной на коленях, благодаря за спасение, и сама раздвинешь ноги своими руками.

— Если Йохан умрет, я умру вслед за ним. Я никогда не буду молить о жизни человека, убившего моего мужа.

— О чем ты говоришь?

Майор усмехнулся, словно я сказала несусветную глупость.

— Это не я его убью. Это сделаешь ты. Ты своими руками донесешь на мужа и убьешь его, а потом придешь ко мне, плача и ища утешения в моих объятиях.

И кто тут говорит глупости? Майор снова сочинил какой-то нелепый сценарий и рассмеялся, словно сама мысль об этом доставляла ему удовольствие. Может, он и правда выпустил пар, вдоволь поиздевавшись надо мной?

— Спасибо за свидание, леди Лизе. Увидимся.

Подъехав к дому, он не стал меня задерживать и направился к своей машине. Но я не могла расслабиться, пока он окончательно не исчезнет, поэтому осталась стоять, не заходя в дом. Заведя мотор, майор вдруг вышел из машины и вернулся ко мне, чтобы бросить напоследок:

— Ты забыла про следующее свидание. Я вернусь, когда у тебя закончатся месячные. Место для свидания выберу я. Твоя с тем ублюдком спальня. Нет лучшей мести, чем посадить мое семя в твое чрево прямо там, где ты кувыркалась с ним.

Я так и не поняла, была ли это жестокая шутка или еще более жестокая правда. Майор с удовольствием оглядел мое снова побледневшее лицо и сел в машину. Я сверлила взглядом удаляющийся автомобиль, молясь, чтобы на него упала бомба, и, как только он скрылся за поворотом, поспешила в дом.

Фрау Беккер я не встретила. Банки с лестницы в подвал исчезли. Возможно, пока я отвлекала майора, она перевезла сына в другое место. Только тогда я поняла: едва выбравшись из одной беды, я тут же угодила в другую.

«Как и что мне рассказать Йохану, когда он вернется?»

Молчать нельзя. Он удивится, почему фрау Беккер вдруг выгоняет нас, да и соседи наверняка видели, как приезжал майор.

«Как мне рассказать так, чтобы он не догадался, что я что-то скрываю? Как сказать, чтобы он не кинулся убивать майора? И... что делать, если через неделю майор снова придет?»

Кризис за кризисом. В последнее время моя жизнь — сплошная череда бедствий. Разве жизнь должна быть такой сложной и трудной?

— Ха-а...

Поднимаясь на третий этаж, я прислонилась головой к перилам. Всего лишь небольшая прогулка и подъем по лестнице вызвали такое сильное головокружение, что перед глазами всё плыло и темнело. В таком состоянии я не могла придумать никакого плана.

«Надо немного отдохнуть».

Когда зрение прояснилось, я заставила себя встать и поплелась к квартире. Я слишком устала. До возвращения Йохана еще часа два, так что я немного отдохну, а потом подумаю, что делать.

Щелк-щелк.

Как бы я ни устала, я не забыла запереть все замки, едва войдя в дом. Но сил раздеться уже не было, и я рухнула на диван прямо в уличной одежде. Я собиралась полежать только пока не пройдет головокружение, но...

Щелк. Дзинь.

Я резко открыла глаза от звука ключа, поворачивающегося в замке и натыкающегося на засов. Я совершенно не слышала шагов на лестнице. Видимо, я отключилась.

«Неужели майор вернулся?»

Йохан открыл бы своим ключом. Я замерла от мысли, что в дверь ломится майор, но...

— Лизе.

Голос Йохана, зовущий меня, вернул мне дыхание. Он не мог войти, несмотря на наличие ключа, потому что я закрыла все засовы. Я забыла об этом. Видимо, я крепко спала.

— Сейчас.

Кстати, уже конец рабочего дня? Неужели я так долго спала? Казалось, я только закрыла глаза. Вставая и направляясь к двери, я бросила взгляд на старые настенные часы и опешила.

«Не прошло и десяти минут».

Я действительно только закрыла глаза и сразу открыла.

«Почему Йохан уже дома?»

Открывая дверь, я задала этот вопрос взглядом, но Йохан смотрел на меня сверху вниз с еще большим недоумением. Его подрагивающий взгляд скользнул по моему телу.

— А...

Только тогда я вспомнила, что всё еще в уличной одежде. Я еще не подготовила речь, но Йохан уже о многом догадался.

— Приходил майор?

Я тоже решила действовать на опережение.

— Ничего не случилось.

— Ничего не случилось, но ты, больная, сама пошла за майором?

— А, это... я не собиралась выходить, но...

Оправдание, что майор заметил сына фрау Беккер и начал угрожать нам, лишь усугубило ситуацию. Едва я почувствовала, что краснота, заливающая глаза Йохана подобно трещинам на стекле, — это жажда убийства, я тут же схватила его за запястье.

— Я вышла, но ничего не было. Майор сказал, что его гнев проходит, стоит ему увидеть мое лицо, и не тронул меня.

Это не те слова, которые стоит говорить мужу, но я отчаянно пыталась доказать, что, кроме того, что я показала лицо, ничего не произошло.

— Он хотел поговорить, и я повела его в церковь. Как он мог сделать со мной что-то дурное там? Бог смотрит, люди вокруг... Я просто послушала, как он поливает тебя грязью, и ушла. Это правда.

Но мои мольбы были бесполезны. Пока я, как попугай, твердила, что ничего не случилось, краснота в его глазах, устремленных на меня, только сгущалась. Более того, глаза начали влажно блестеть. Теперь к багровой ярости примешалась водянистая горечь предательства. Предательства с моей стороны. Это было несправедливо.

— ...Я не предавала тебя.

Это ты совершаешь нечестные поступки, а не я.

Я проглотила слова, которые не могла произнести, и прекратила оправдываться. Йохан стал мне противен, и я, плотно сжав губы, развернулась, чтобы пойти в спальню переодеться, но не успела сделать и шага, как меня обвили руки. Йохан притянул меня к себе и уткнулся лицом мне в шею. И руки, перебирающие ткань на моей талии, и влажный вздох, рассыпавшийся по моей коже, — всё дрожало.

— Лизе.

Словно выдавливая голос из самой глубины груди, Йохан с мукой произнес:

— Ты хочешь, чтобы я обманывал тебя красивой ложью, но я никогда не хотел, чтобы ты обманывала меня, лишь бы мне стало легче.

— ...Сколько раз мне повторить, что действительно ничего не было?

— Ты продолжишь говорить так даже после того, как прочтешь это?

Он сунул мне под нос толстый конверт. Только сейчас я заметила, что он с самого начала держал его в руке, но я была так занята другими мыслями, что не обратила внимания.

— Что... это?

Подозрительное письмо. На конверте не было ни имени отправителя, ни адреса, только имя получателя: «Йохану Леннеру».

— Видимо, кто-то положил его в школьный почтовый ящик во время карантина, и оно затерялось среди писем другого учителя. Я получил его только что.

Получив это письмо, он бросил уроки, забыл даже надеть пиджак и шляпу и сразу побежал домой? Что же там написано?

— ...От кого это?

Спросила я, не открывая насильно всученный мне конверт. Йохан вместо ответа повел меня к дивану и усадил, а его следующие слова заставили мои руки, сжимающие письмо, задрожать еще сильнее.

— Сядь, а то, если читать стоя, можно и упасть от шока.

Никогда еще заботливые слова не звучали так страшно. Это значило, что содержание письма настолько ужасно, что я могу потерять сознание. Мне стало еще страшнее открывать его. На самом деле, я уже начинала смутно догадываться, что там может быть. Йохан сидел на другом конце дивана и молча наблюдал за мной, пока я, не в силах открыть письмо, лишь сжимала его в руках и дрожала.

Он сидел, опираясь локтями о колени и положив подбородок на сцепленные в замок руки, словно в молитве. Внешне он казался спокойным, но в его глазах, выражение которых менялось каждую секунду, читалась отчаянная попытка сдержать бурю эмоций. От этого мне было еще труднее решиться прочесть письмо.

— Ха...

Видя, как меня всё больше охватывает страх, Йохан уже не мог сдерживать отчаяние. Он резко зажмурил глаза, в которых начинали блестеть слезы, грубо ослабил всегда идеально завязанный галстук и протянул ко мне руку. Я вздрогнула и начала оправдываться:

— Н-нет, это не так.

— Сначала посмотри, а потом говори, что не так.

Йохан выхватил конверт из моих рук, достал письмо, развернул его и снова вложил мне в ладонь. Раз уж оно было раскрыто перед глазами, я не могла не взглянуть. В конце не было подписи, но, прочитав лишь первую строку, я поняла, кто отправитель.

На прошлой неделе Лизе сказала, что переспит с майором, а взамен обвинит меня в шпионаже и убьет. Если я умру, ложно обвиненная в шпионаже, значит, твоя жена переспала с майором.

Бригитта Лац.

Говорили, что её нашли в школе перед смертью — так вот зачем она туда ходила. Чтобы отдать это Йохану. Предчувствуя смерть, она решила отомстить. Мне, которая ничего ей не сделала...

— Зачем мне это делать? Ты же знаешь, кто настоящий виновник. Неужели ты веришь в ложь этой женщины?

Я подумала, что зря так нервничала, ведь «амбициозное разоблачение» Бригитты оказалось лишь жалкой ложью. Но тут Йохан забрал у меня первый листок и спросил:

— Я тоже знаю, что это ложь. Но разве всё остальное — тоже выдумки этой женщины?

Остальное было не письмом. Это был дневник. Журнал, в котором дотошно были записаны даты, места, имена присутствующих, события и даже диалоги.

Бригитта подробно записывала всё, что происходило каждый раз, когда её вызывал майор. Очевидно, она собирала компромат на случай, если ситуация обернется против неё. И она действительно использовала его, когда пришло время, но направила удар не на майора, а на меня.

В записях, словно вырванных и вырезанных откуда-то, главными героями были я и майор, а местом действия всегда была его спальня. Даже после смерти Бригитта всё-таки залепила мне пощечину. У меня закружилась голова, как тогда, когда она ударила меня на самом деле. Я сидела в оцепенении, пока в поле зрения не появились налитые кровью глаза Йохана, заставив меня очнуться.

— Это всё...

Лишь выдумки этой женщины. Я хотела солгать, но, встретившись с пронзительным взглядом Йохана, закрыла рот. Сможет ли он поверить в эту ложь?

«Ты хочешь, чтобы я обманывал тебя красивой ложью, но я никогда не хотел, чтобы ты обманывала меня, лишь бы мне стало легче».

Он хочет не удобной лжи, а неудобной правды. Но я не могла заставить себя произнести эту правду, поэтому так и не открыла рот...

— Этот дневник — правда?

Даже когда Йохан спросил за меня, я не смогла ответить.

— Лизе, и я, и ты знаем. Дневник тоже можно подделать, если захотеть.

...Верно.

— Поэтому я тоже хотел верить, что это подделка... Но некоторые детали слишком конкретны для вымысла. Словно это пережито на самом деле.

Я сглотнула сухой ком. В горле засаднило, будто я проглотила иголки.

— А некоторые вещи... даже совпали с моими подозрениями.

Йохан перелистнул несколько страниц дневника, который я держала в руках, и постучал пальцем по одной из записей.

...Она всё спрашивала майора, неприятно ли, когда зубы касаются члена мужчины во время минета. Майор разозлился, спросил, не для Йохана Леннера ли она учится, и выгнал меня.

В тот момент, когда я поняла, как Йохан мог истолковать это, мой рот открылся сам собой.

— Я не просила научить меня. Я спрашивала это только потому, что майор постоянно допытывался о твоем прошлом, пытаясь выставить тебя гомосексуалистом, и я притворилась, что мне любопытно, чтобы сменить тему...

— Значит, то, что ты наблюдала за их сексом — правда.

Я снова потеряла дар речи.

— Значит, и в тот день, когда ты прибежала домой в слезах, слова о том, что ты видела, как солдат подорвался на мине, тоже были ложью.

Он вернулся к первой странице и указал на первую запись. С этого момента Йохан указывал на каждую запись по очереди и спрашивал, правда ли это и нет ли преувеличений. Я открывала рот только тогда, когда видела явные преувеличения Бригитты или записи, которые могли заставить Йохана счесть меня неверной женой. Другими словами, молчанием я признавала, что остальное — правда.

— Значит, и это правда.

Йохан всё время спрашивал спокойно, но было видно, что это спокойствие — лишь маска, и он постепенно теряет самообладание. Я не могла смотреть ему в лицо, но видела это даже по кончикам его пальцев, касающихся бумаги.

— Ха...

Его рука, дойдя до последней записи, оторвалась от бумаги и расстегнула верхнюю пуговицу рубашки, туго стягивавшую шею. Я, как приговоренный, ожидающий вердикта, затаив дыхание и дрожа, смотрела только на его обнажившийся кадык. Кадык дернулся, и раздался голос.

— ...Значит, всё в этом дневнике — правда.

Каждое слово, с трудом выдавленное сквозь стиснутые зубы, звучало для меня как смертный приговор.

— Этот день.

Йохан снова указал на последнюю запись.

Майор и сегодня закрыл мне лицо, поставил Лизе передо мной и развлекался, делая вид, что насилует её... Этот ублюдок душил меня, пока я не заговорила, потому что эта сука молчала. В общем, сегодня он снова выгнал меня первой. Что он делал с Лизе, оставшись наедине, я опять не знаю. Сегодня машина опоздала, и я видела, как вышла Лизе — примерно через 20 минут после меня. Судя по тому, что она чуть не плакала, майор явно что-то сделал.

— За те 20 минут, что ты оставалась с ним наедине, что майор сделал с тобой?

— Ничего...

Шурх. Листы бумаги посыпались на пол. Рука, сминавшая бумагу, схватила меня за подбородок. Не в силах сопротивляться мужской силе, я подняла голову и встретилась с взглядом, полным боли и ужаса. Я разрыдалась, повиснув на Йохане, и начала умолять:

— Ничего такого, что ты себе представляешь, не было. Я никогда не продавала майору ни тела, ни даже улыбки. Мне никогда не нравились его домогательства.

— Лизе.

— Клянусь Богом, я хранила верность только тебе. Поверь мне, пожалуйста.

— Я не спрашиваю, что делала ты. Я спрашиваю, что сделал с тобой он.

— Он ничего мне не сделал. Дверь спальни всегда была открыта, люди проходили мимо и видели. Спроси ефрейтора, который каждое утро водит грузовик. Он знает.

— Лизе, я только что узнал, что этот солдат мне солгал.

— Ах...

— Раз ты не хочешь отвечать, придется спросить у ефрейтора, что именно с тобой делали в той комнате. Не знаю, будет ли он честен на этот раз.

Это было бы так же унизительно, как признаться самой. Йохан встал, словно действительно собираясь идти к ефрейтору, и я схватила его за руку.

— Пока я... убиралась в спальне...

Как только я собралась признаться, стыд и страх сдавили горло, и я не смогла продолжить. Но упрямое молчание Йохана, который явно не собирался отступать, пока я не договорю, пугало еще больше.

— О-он говорил непристойности и...

— И.

— ...мастурбировал.

В этот момент Йохан сжал кулак так, что костяшки побелели. Вздулись вены. Казалось, посиневшие сосуды вот-вот лопнут. Его пульс бился так бешено, что это было видно невооруженным глазом, так что даже если бы его голос не дрожал, я бы знала, в какой он ярости.

— А сегодня.

— С-сегодня тоже...

Любая ложь сейчас только сильнее его разозлит. Я еще не знаю, на что способен Йохан в настоящем гневе. Я выдавила из себя правду дрожащим голосом, и в тот же миг его разжатая ладонь метнулась ко мне. Бабушка так била меня по щеке. Вспомнив это, я невольно сжалась и вскрикнула:

— Это правда всё!

— Всё это или нет, мне уже достаточно.

Йохан не ударил меня. Он лишь пошарил в кармане моей юбки. Когда я поняла, что он ищет револьвер, было уже поздно. Сжимая в руке мое оружие, он направился к двери.

— Йохан!

Он идет убивать майора.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Страница книги Я молюсь, чтобы ты меня забыл в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

1 - 42

1 - 43

1 - 44

1 - 45

1 - 46

1 - 47

1 - 48

1 - 49

1 - 50

1 - 51

1 - 52

1 - 53

1 - 54

1 - 55

1 - 56

1 - 57

1 - 58

1 - 59

1 - 60

1 - 61

1 - 62

1 - 63

1 - 64

1 - 65

1 - 66

1 - 67

1 - 68

1 - 69

1 - 70

1 - 71

1 - 72

1 - 73

1 - 74

1 - 75

1 - 76

1 - 77

1 - 78

1 - 79

1 - 80

1 - 81

1 - 82

1 - 83

1 - 84

1 - 85

1 - 86

1 - 87

О книге