Пролог

— Жив! — выдохнул один из целителей через мгновение, его голос дрожал. — Только обморок! Глубокий... очень глубокий... Но жив!

Облегчение было мимолетным и горьким.

«Жив»

Это было внешнее состояние. То, что было внутри Синь Хуа – его разум, его душа, его воля – казалось, навсегда осталось там, в том ужасе. Его сознание утонуло в черной, беззвучной пучине, унося с собой боль, которая была слишком огромна, чтобы существовать в этом мире.

***

Гуан Фэн влачил за собой Гуай Шао. Его пальцы впивались в мышцы Гуай Шао сквозь ткань. Гуай Шао почти не сопротивлялся. Его ноги волочились, спотыкаясь о невидимые неровности роскошного, теперь окрапленного кровью пола. Его тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Временами он всхлипывал короткими, надрывными звуками, вырывающимися из пересохшего горла. Слезы текли по грязному, искаженному лицу, смешиваясь с брызгами чужой крови.

Гуан Фэн молчал. Его лицо было каменной маской, но в глубине глаз, обычно таких острых и расчетливых, бушевал ураган из ярости, бессилия и леденящего страха. Она была не за себя, а за сломленного демона в его руках и за того, кто лежал бездыханным в покоях. Он резко толкнул тяжелую дверь в покои Гуай Шао. Комната, залитая мягким светом фонарей из нефрита, с дорогими шелками и резной мебелью, казалась жутко нереальной после кровавого зала. Он втолкнул Гуай Шао внутрь, едва не сбив с ног. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Гуан Фэн повернулся, спиной к двери.

— Он... — Гуай Шао попытался что-то сказать, но голос сорвался на хрип. Он стоял посреди комнаты, качаясь, как пьяный. Его руки бессильно висели вдоль тела. —... видишь? Тишина... А там... там... — Он махнул рукой в сторону зала, и этот жест был полон такой безысходной боли, что Гуан Фэн невольно сжал кулаки. — Там кровь... Там Эшэ... Эшэ... — Имя сорвалось с губ стоном. — Они... его... в эту яму... в камень... в цепи... — Он представил это – черный камень, ледяные цепи, безумные глаза Эшэ в последний миг ясности.

Он закричал. Звук ударил в стены комнаты, отразился эхом, заставив вздрогнуть даже Гуан Фэна. Гуай Шао схватился за голову руками. Вцепился пальцами в волосы, дергая их, как будто хотел вырвать с корнем мысли, образы, боль.

— НЕТ! НЕ МОГ! НЕ МОГ ОН! — Он заорал, срываясь на визг. — Это не он! Не он убивал! Его заставили! Его сломали! ТЫ ЖЕ ВИДЕЛ! ВИДЕЛ ЕГО ГЛАЗА! — Он рванулся к Гуан Фэну, вцепился ему в грудь, тряся, требуя подтверждения, понимания, спасения от кошмара. — Скажи! Скажи, что видел! Что это не он! Что он! СКАЖИ!

Гуан Фэн не оттолкнул его. Он стоял неподвижно, как скала, принимая удары кулаков Гуай Шао по груди, по плечам. Его лицо оставалось непроницаемым. Он видел. Видел тот миг прояснения. Видел ужас в глазах Эшэ. Но видел он и горы тел, мертвую невесту, умирающего Ци Ланя, пустоту Синь Хуа. И видел Лэнхэ, которая была у него в комнате.

— Гуай Шао, — его голос прозвучал тихо, но с невероятным усилием воли, перекрывая крик. — Успокойся.

— Отойди! — завопил Гуай Шао, отпрянув. Слезы хлестали из его глаз, слюна брызгала с губ. — Они сломали его! А Синь Хуа... Синь Хуа... — Его голос снова сорвался в беззвучный шепот, полный ужаса. — Он умер... там... на полу... Он просто... перестал быть...

Гуай Шао вдруг закашлялся, судорожно, задыхаясь. Его тело согнулось пополам, он схватился за живот. Кашель перешел в рвотные спазмы. Он упал на колени. Из его рта брызнула кровь с желчью.

— Дыши, — приказал Гуан Фэн, жестко зажав его руками и прижав к полу. — Всё. Я с тобой. Успокойся. Дыши.

Гуай Шао затих, лишь судорожные всхлипы сотрясали его тело. Дыхание было прерывистым, хрипящим. Он уткнулся лицом в сгиб своей руки, не зная, что делать.

И Гуан Фэн, сидя с ним на полу в грязи и слезах, чувствовал ледяную тяжесть. Его взгляд был прикован к запертой двери. Тяжёлые мысли о демонах Альянса окатили его, будто холодной водой. Но тяжелее были глаза, устремленные в пустоту. Тяжелее был сломленный человек в его руках, чье горячее дыхание обжигало кожу сквозь ткань, чьи слезы и слюна оставляли влажные пятна, чья дрожь передавалась ему, раскалывая каменную маску изнутри.

— Гуай Шао. — Голос Гуан Фэна прозвучал тише. Он не ослаблял хватку, чувствуя, как под ладонями бьется бешеный пульс.

Он сам сделал глубокий, намеренно громкий вдох.

«Ты обещал себе. Никогда.»

Гуай Шао всхлипнул глубже, попытался вдохнуть, но воздух со свистом рванулся в  горло, спровоцировав новый приступ кашля с кровью. Его тело выгнулось, он зашёлся, пытаясь отстраниться, но Гуан Фэн не отпустил.

— Нет! – сказал он резче, чем планировал. Гуан Фэн сжал челюсти, ощущая, как его собственные мышцы напряглись до боли.

Мысли метались. Горы тел, пустые глаза Синь Хуа, искаженное яростью и ужасом лицо Эшэ в последний миг. И поверх всего лицо Гуай Шао сейчас, искалеченное горем, беспомощное, искавшее спасения... в нем. В том, кто его оттолкнул.

Всхлипы Гуай Шао стали чуть тише, но глубже. Он снова уткнулся в плечо. Его пальцы судорожно сжимали ткань ханьфу Гуан Фэна. Дыхание все еще было прерывистым, но уже не таким хриплым. Он пытался дышать. Вдох. Выдох. Длиннее. Глубже. Слезы текли непрерывным потоком.

— Хорошо, – выдавил Гуан Фэн. Слово обожгло язык своей неестественностью.

Дрожь в теле Гуай Шао немного ослабла. Он сам продолжал дышать размеренно. Он чувствовал как грудь Гуай Шао под его ладонями постепенно, мучительно начинает подчиняться этому ритму.

Тишина комнаты, нарушаемая только шипением нефритовых фонарей, шелестом шелков и теперь глухими всхлипами и их дыханием, стала чуть менее удушающей. Но внутри Гуан Фэна бушевало. Рука, лежавшая на спине Гуай Шао, не двигалась. Она была непомерно тяжелой.

«Он нуждается. Разбит. И ты... ты единственное, что у него осталось.»

Эта мысль была одновременно невыносимой и неоспоримой. Его взгляд упал на всклокоченные, пыльные волосы Гуай Шао. Не думая, почти против своей воли, Гуан Фэн слегка сдвинул ладонь чуть выше, к основанию шеи, туда, где пульс бился чуть спокойнее, но все еще бешено. Большой палец почти коснулся кожи у края ворота ханьфу. Гуан Фэн замер, словно обжегшись.

Гуай Шао, почувствовав это минимальное движение, этот едва уловимый сдвиг точки опоры, вжался в него сильнее. Его слезы сменились звуком бесконечной усталости и боли.

— Синь Хуа... он же... не... не вернется? Как Эшэ... тоже не... не вернется?

Вопрос повис в воздухе, острый и беспощадный. Гуан Фэн закрыл глаза на мгновение, не зная, как быть с этой искренностью. Он не знал ответа. Ни на один из этих вопросов. Но ложь была бы еще страшнее.

— Не знаю, – сказал он честно. — Но пока они дышат... пока есть хоть искра... мы... мы должны.

Он с трудом выговорил «мы». Мы. Ты и я. Вместе. От этих слов в горле встал ком.

— Сначала один шаг. Потом... потом следующий.

Удача свалилась с неба(好运从天而降)

Синь Хуа открыл глаза, ослеплённый ярким солнечным светом, пробивавшимся сквозь щели в ветхой двери. Юноша инстинктивно протянул руку вперёд. Тонкие пальцы дрогнули, заслоняясь от назойливого света. Он оделся, ощущая грубую ткань ханьфу на коже. И поспешил к Ци Фэнмо, хозяину поместья, прихватив пипу.

Пройдя через небольшой мост, где под ногами скрипели доски, он начал подниматься по лестнице вверх. Уже практически на помостке он столкнулся с сыном Ци Фэнмо, Ци Ланем. Синь Хуа замер, словно цикада, попавшая в янтарь. Его взгляд сразу же упал вниз, будто ища спасения в трещинах деревянных досок. Он поклонился и почувствовал, как жар разливается по лицу.

— Молодой господин Ци, прошу простить этого слугу. Приму любое ваше наказание.

Голос дрогнул, как тронутая струна.

— Не стоит. — Ци Лань смутился. Его тёмные глаза мелькнули неуверенностью. Он поспешил дальше, оставив за собой лёгкий шлейф аромата сандала.

Синь Хуа подошёл к двери. Ещё раз поклонился, ощущая, как холодный пот скользит по спине.

— Синь Хуа пришёл, чтобы сыграть для вас.

— Входи. — Голос за дверью прозвучал, как скрип старых ветвей.

Внутри воздух был густым от запаха вина и старых книг. Глава Ци лежал на кровати. Его лицо, изрезанное морщинами, напоминало высохшую глину. Синь Хуа сел на стул. Пальцы сами нашли знакомые струны. Мелодия полилась, как ручей в горах — то тихая, то страстная. Ветер играл с его каштановыми локонами, обрамляя лицо, которое даже в полумраке комнаты казалось освещённым изнутри.

— Пожалуй, я тебя выкуплю. Будешь играть для меня. — Ци Фэнмо подошёл. Его грубые и холодные пальцы подняли подбородок Синь Хуа.

— Господин... — Юноша моргнул. Губы его слегка дрожали. Но палец хозяина прижался к ним, словно печать.

— Продолжай играть.

На следующий день Синь Хуа метался, как перепуганный заяц, выполняя поручения. Контракт купли-продажи уже лежал где-то в кабинете нового господина. Теперь он официально принадлежал Ци Фэнмо.

Старое сливовое дерево, обычно скупое на цветы, в этом году буйствовало белоснежными лепестками. Синь Хуа осторожно подливал воду под корень. Вдруг за спиной он ощутил тёплое и неровное дыхание. Он резко обернулся, но было поздно. Руки Ци Ланя схватили его, развернули. И вот он уже прижат к груди молодого господина Ци. Сердце которого билось так громко, что, казалось, его слышно даже через одежду.

— Куда ты собрался? — Голос Ци Ланя звучал игриво, но в глазах читалось что-то серьёзное.

— Младший господин Ци, мне нужно выполнить поручение главы клана.

— Разве я не твой господин?

Синь Хуа нехотя кивнул. Его взгляд ускользнул в сторону, будто ища спасения в ветвях белоснежной сливы.

— Вот видишь, поэтому меня ты тоже должен слушаться.

—...

— Здесь недалеко есть речка. Хочу свозить тебя туда.

Синь Хуа нахмурился. Щёки его вспыхнули, словно закат. В жизни он никогда не краснел так сильно.

— Этот слуга не смеет отвлекаться, работы много.

—...

Каким-то чудом он вырвался. Схватил деревянное ведёрко. И побежал, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ци Лань смотрел ему вслед, но тут тяжёлая рука опустилась на его плечо.

— И о чём ты разговаривал с прислугой?

Ци Лань резко обернулся. На лице его расцвела робкая улыбка.

— А, старший брат, я говорил, какие задания на сегодня нужно сделать.

— А он так спешил, что побежал, теряя последнюю обувь? Хэ, какой послушный слуга. — Улыбнулся с оскалом Ци Суйхэ.

Хищные глаза Ци Суйхэ впились в спину Синь Хуа, словно когти хищной птицы, оценивая каждый изгиб его фигуры. Взгляд был настолько пронзительным, что по спине юноши, будто проползли десятки ледяных пауков. Даже младший брат наследника невольно втянул голову, ощутив этот тяжёлый, давящий взгляд, полный невысказанных слов.

— Отец просил передать, чтобы ты шёл в главную библиотеку. — Голос наследника Ци прозвучал холодно, как зимний ветер. — Завтра будет экзамен на знания всех основ. Тебе нужно подготовиться к нему, а не витать в облаках, бегая за прислугой.

Слова падали в сознания Ци Таня без остановки.

— Ци Лань, вас понял. — Юноша в серах одеждах поклонился. Пальцы слегка дрожали. Откланявшись, он быстро удалился, чувствуя, как взгляд Ци Суйхэ прожигает ему спину.

— Хэн, кого он пытается обмануть...? — Прошипел Ци Суйхэ. Его губы искривились в гримасе, напоминающей ухмылку голодного волка.

---

Синь Хуа бежал, как загнанный зверь. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Он остановился только тогда, когда за спиной оказалась толстая, деревянная стена одного из домов, дающая видимость защиты. Грудь вздымалась. Дыхание сбилось. А в ушах стоял постоянный шум.

«Идёт ли он за мной?»

Осторожно выглянув из-за угла, юноша мысленно представил, как из темноты появляется тень с двумя горящими глазами.

— Синь Хуа!

Голос заставил его вздрогнуть. В горле тут же пересохло. Но перед ним оказалась не угроза, а низенькая служанка в серых одеяниях. Её лицо сияло беспокойством, словно одинокий фонарик в ночи.

— Почему ты прячешься? Тебя кто-то обижает? Если так, я сейчас им покажу.. Ухх. — Она сжала кулачки. И её брови грозно нахмурились, делая её похожей на разъярённого котёнка.

— Не стоит, не стоит, сестрица. Все хорошо. Правда. Я просто... Испугался шума с улицы, поэтому поспешил оттуда уйти. — Его голос звучал неуверенно, как трель флейты, в которой дрожит последняя нота.

— Хм, шума? Там какой-то праздник?

—... Не знаю, я не стал смотреть, просто убежал.

— Хэ-хэ, какой же ты трусишка! Вот я бы, если что, всех там... Ух! — Она размахивала руками, изображая боевую стойку. И её тень на стене казалась вдвое больше, чем она сама.

— Сестрица, пойдём лучше делать оставшиеся поручения. — Синь Хуа улыбнулся. И впервые за этот день его лицо осветилось искренним теплом. Он поднял корзину с мокрой одеждой. Вода капала на землю, оставляя тёмные следы.

— А-а-а, Сяо Хуа, подожди меня!

Вечером их ноги горели, как раскалённые угли. Спина ныла от усталости. Они присели на ступеньки моста. Синь Хуа почувствовал, как тяжесть дня давит на плечи.

— Ай-я, Сяо Хуа, за тобой сегодня не угнаться…

— Прости, Лан-Лан.

— Да уж, сегодня господа просто продыху никому не дают! Слышал бы ты, как этому рады были на кухне…

— Рады?

— Хэ-хэ, ты такой…

Их смех растворился в вечернем воздухе. Однако в глазах Синь Хуа осталась тень. Завтра будет ещё тяжелее…

Ночь принесла не покой, а тревожные грёзы. Синь Хуа заснул так крепко, словно провалился в бездну. И разбудили его не мягкие лучи рассвета, а резкие пинки в бок.

— Ай-й… Лан-Ла-ан, что ты здесь делаешь?

— Спасибо сказал бы, — звонко ответила Лан-Лан, её глаза блестели, как у кошки, поймавшей мышь. — Тебя скоро начнут искать.

— Что, уже настолько поздно?

— Вообще, да, так что позавтракать ты уже не успеешь…

— Вот как...

— Ай-я. Да ладно, не расстраивайся, я прихватила тебе пару булочек.

Она протянула свёрток, ещё тёплый, словно кусочек солнца, украденный у утра.

— Спасибо! — Синь Хуа взял его, но вдруг осознал… — Скажи, а чего тогда за мной пораньше не зашла?

Сяо Лан вывернулась, как угорь. И исчезла за дверью.

— Поторопи-ись, через пятнадцать минут собрание в главном гостевом павильоне!

Синь Хуа вздохнул. Злиться на неё было невозможно. Она была как ветер.

В павильоне было тесно, будто бобы в мешке. Синь Хуа даже не знал, что в усадьбе живёт столько слуг. Главный над ними, высокий и жилистый, стоял, будто грозовая туча. Его взгляд заставил Синь Хуа сгорбиться. Он помнил его «воспитательные» методы.

— Через неделю глава Ци принимает гостей из клана Се. Готовьтесь так, будто от этого зависит ваша жизнь.

Слова повисли в воздухе. Все разбежались, но Синь Хуа успел поймать взгляд Сяо Лан.

— О, братец! Ай-я, я та-ак испугалась! А ты?

— Всё хорошо. — Он улыбнулся, но в груди было холодно.

— Ладно, я побежала, работа не ждёт!

Она умчалась, оставив за собой лёгкий шлейф запаха трав.

Синь Хуа уже собрался идти, но тут его остановили...

— Ты! Глава Ци хочет позвать тебя к себе.

Голос Ци Суйхэ был как удар хлыста.

«Чем я заслужил это?»

Пронеслось в голове, но внешне он остался спокоен.

— Молодой господин Ци, — поклонился он, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Этот слуга немедленно отправится.

— Глава Ци в своих покоях.

— Благодарю.

Он пошёл, каждый шаг давался с трудом, будто земля тянула его вниз.

---

Синь Хуа - 辛华

辛 (xīn) - «трудный», «усердный», «горький» (также может означать «острый» в контексте вкуса).

· 华 (huá) - «великолепный», «цветущий», «китайский» (символизирует красоту, процветание и связь с Китаем).

Дословно «Великолепие через трудности».

---

Ци Лань - 慈 兰

· 慈 (cí) - «доброта», «милосердие», «материнская любовь», «сострадание».

· 兰 (lán) - «орхидея» (символ изящества, благородства, чистоты и утончённой красоты в китайской культуре).

Дословно «Благородная доброта»

---

Ци Суйхэ - 慈 随和

慈 (cí) - «доброта», «милосердие», «сострадание».

· 随 (suí) - «следовать», «быть гибким», «гармонично подстраиваться».

· 和 (hé) - «мир», «гармония», «доброжелательность», «согласие».

Дословно «Доброта, ведущая к миру»

---

Ци Фэнмо - 慈讽默

慈 (cí) - «доброта», «милосердие», «сострадание».

讽 (fěng) - «насмешка», «язвительность»

· 默 (mò) - «молчание»

Дословно «Добрый на вид, но язвительный в молчании»

Неожиданный поворот волей небес. (天意弄人。)

Только когда фигура Ци Суйхэ скрылась из виду, растворившись в вечерних сумерках, Синь Хуа разогнул спину и смог наконец выдохнуть. Всё это время он стоял, не смея пошевелиться, словно воробей, за которым наблюдает голодный кот. Плечи затекли, шея одеревенела, а ладони намертво вцепились в подол одежды, измяв ткань до неузнаваемости. Воздух, которым наконец-то можно было дышать полной грудью, показался сладким, хотя ещё минуту назад был обычным, ничем не примечательным.

Он ведь действительно не сделал ничего плохого, так что и переживать было не о чем.

Сам не зная, почему, стучась в тяжёлые резные двери покоев главы Ци, Синь Хуа занервничал. Ладони стали влажными. В горле пересохло, будто он наглотался песка.

— Глава Ци, Синь Хуа прибыл.

— Войди.

Голос за дверью прозвучал приглушённо.

Синь Хуа раньше не был в покоях главы Ци. И почему-то, ожидал от них чего-то более... роскошного? На самом же деле эти покои больше были похожи на кабинет лекаря. Обстановка была аскетичной: простой деревянный стол, заваленный свитками, несколько стеллажей с книгами, да жёсткая кушетка у окна. Воздух был пропитан запахом чернил и старой бумаги, с лёгкими нотами ладана. Глава Ци сидел за столом. Его обычно прямая спина сейчас была согбена. Тени под глазами выдавали бессонные ночи. А в уголках губ залегли глубокие морщины. Он выглядел измождённым.

На вошедшего Синь Хуа сначала даже не обратили внимание. Пришлось нарушить тишину первым.

— Глава Ци...

— Да, да, да, — словно вынырнув из глубины своих мыслей, поднял голову хозяин покоев. — Хорошо, что ты пришёл.

— Этот слуга прибыл, как только услышал приказ.

— Помнишь, ты играл мне на пипе? Твои мелодии... — он сделал паузу, подбирая слова, — будто чистая вода, омывающая усталую душу. Сыграй ещё.

— Как будет угодно Главе Ци. Я сейчас же схожу за инструментом...

— Не медли.

На самом деле... не было ни малейшего желания спешить. За окном разливался золотой закат. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в цвета старой бронзы и спелого абрикоса. Ласковый свет скользил по каменным плитам, по стеблям бамбука за окном, по его собственным пальцам, сжимающим край одежды. Но приказ есть приказ. Взяв пипу, Синь Хуа вернулся в покои. Глава Ци теперь стоял у окна. Его профиль чётко вырисовывался на фоне неба.

— Что глава Ци хочет услышать сегодня?

В ответ его смерили долгим, нечитаемым взглядом.

— Хэн. Доверюсь твоему выбору.

Глава Ци опустился на кушетку, закрыв глаза. А Синь Хуа устроился у его ног и осторожно коснулся струн, словно боясь разрушить хрупкую тишину. Что сыграть? Человек перед ним выглядел так, будто несёт на плечах весь мир. Пальцы сами нашли нужные струны, и полилась мелодия. Сначала она была робкая, как первый весенний ручеёк, затем набирающая силу и мощь горного потока.

В покоях будто посветлело, даже воздух стал чище, наполнившись ароматом цветущих слив. Синь Хуа видел, как постепенно разглаживаются морщины на лице господина, как уходит напряжение с его плеч.

Но когда музыка смолкла, последовала неожиданная просьба:

— Сыграй ещё. Не останавливайся.

На этот раз мелодия родилась сама. Синь Хуа закрыл глаза, полностью отдавшись музыке... и вдруг почувствовал на себе тяжёлый, изучающий взгляд. Глава Ци смотрел на него с какой-то необъяснимой жаждой, будто пытался разглядеть что-то за гранью видимого. По спине пробежал холод.

— Пожалуй, всё на сегодня, — наконец прозвучало после долгой паузы. — Приходи завтра.

Отнеся пипу на место, Синь Хуа почти бежал к озеру. Это был тихий уголку, где можно было перевести дух. Но сегодня, к его разочарованию, место уже было занято. Ци Лань сидел на берегу, бросая камешки в воду. Он делал это с какой-то задумчивой, почти медитативной методичностью. Молодой господин выбирал плоский, отшлифованный водой камень. Взвешивал на ладони, примеряясь к весу. И лишь затем плавным движением отправлял в полёт.

Камешек несколько раз чиркал по поверхности, оставляя за собой цепочку прыгающих отпечатков, прежде чем утонуть в тихой глубине.

— Синь Хуа!

— Молодой господин Ци, этот покорный слуга приветствует вас и извиняется за беспокойство. Этот слуга сейчас же уйдёт...

—Ты не помешаешь. Присаживайся рядом.

Синь Хуа замер, будто парализованный. Такое внезапное приглашение молодого господина сбивало с толку. Он осторожно опустился на траву, сохраняя почтительную дистанцию.

— Я понимаю, что произвёл крайне... неприятное первое впечатление, но искренне сожалею об этом.

Между ними повисла неловкая тишина. Вода у берега лениво лизала камни, словно пытаясь смыть накопившееся за день напряжение.

— У тебя... сейчас всё хорошо?

Лицо Синь Хуа вспыхнуло алым. Он долго молчал, но всё же ответил:

— Вам не стоит беспокоиться, молодой господин Ци, благодарю за заботу. Но этот слуга не понимает...

— Я что, не могу поговорить с тем, с кем хочу, только потому, что он из слуг?

— Что вы! Я не это имел ввиду, но... Почему это недостойный слуга?

— Просто... ты такой... «удивительный».

— Что?

Синь Хуа почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он распахнул глаза.

— Говорю, относись к этому проще. Мне и без этого хватает забот.

— Я... хорошо.

Они сидели молча, наблюдая, как последние лучи солнца танцуют на воде. С каждым мигом багрянец на горизонте густел, переходя в цвет запёкшейся крови, а тени под ивами вытягивались. Воздух у самой воды сделался влажным и прохладным, пахло тиной и увядающими лилиями.

Вдруг Ци Лань неожиданно признался:

— Отец с братом будто решили резко отойти от дел, иначе я не знаю, почему они так зверствуют. Я же даже не старший в этой семье...

— Знаете, мне тоже тяжело в последнее время. Но когда знаешь, ради чего всё это... становится легче. — Неожиданно, даже для себя, сказал Синь Хуа.

Ци Лань кивнул, его глаза отражали закатное небо.

— А ещё, когда жизнь кажется безрадостной, мне помогает находить маленькие радости... Вот вроде того же озера.

На следующий вечер, когда Синь Хуа вновь играл для главы Ци, что-то было не так. Мелодия не лилась, а спотыкалась. Пальцы совершенно не слушались.

— Хватит, — вдруг резко оборвал его глава Ци. — Что случилось?

Когда пипу отняли от груди, пальцы господина на мгновение задержались на его руке. Прикосновение было неожиданно тёплым.

— У тебя невероятный талант, знаешь. И сам ты...

Синь Хуа почувствовал, как по спине пробежал холодок. В глазах господина горело что-то тёмное и влажное. Он сглотнул и отстранился.

— Господин, разрешите идти...

— Иди.

Позже ночью, случайно подойдя к озеру, Синь Хуа стал невольным свидетелем разговора Старшего и Младшего господина Ци.

— Вздумал мне лгать?! Я видел вас вчера!

Даже лунный свет, казалось, потускнел от этого крика, спрятавшись за набежавшую тучу.

— Я не отрицаю, но что в этом плохого?

— Да вы с ума все из-за этого мальчишки посходили! Он — слуга!

Ветер донёс до Синь Хуа последние слова, от которых кровь застыла в жилах:

— Отец?

Синь Хуа отпрянул от стены. Внезапно все кусочки мозаики сложились воедино... странные взгляды, неожиданная доброта, этот ненормальный интерес... Он тихо отступил в тень, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Озеро, ещё минуту назад казавшееся таким мирным, теперь отражало лишь тёмное, беспокойное небо. Лунный свет, словно жидкое серебро, струился между ветвями старых слив, освещая напряженные лица братьев.

— Как будто ты не знал, кто играет ему успокаивающие мелодии каждый вечер!

Ци Суйхэ произнес это сквозь стиснутые зубы. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Тень от его высокой фигуры легла на младшего брата.

— Он просто играет...

Ци Лань отвел взгляд к озеру, где лунная дорожка дрожала на мелкой ряби. Его голос звучал нарочито спокойно.

— Хэй! И в кого ты такой бестолковый!

Старший брат провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него маску раздражения. Его дыхание стало прерывистым и горячим.

— Просто ни на что не отвлекайся, хорошо? Я за тебя переживаю, между прочим.

— Такое ощущение, что ты переживаешь больше за дела клана.

Ци Лань поднял голову. И в его глазах вспыхнул дерзкий юношеский огонек. Пальцы непроизвольно сжали край рукава. Белая ткань собралась в складки.

— Но они не пострадают, ведь наследник-то ты. Я с радостью отдам тебе право править кланом при первой возможности.

— Только вот отец так не считает.

Ци Суйхэ горько усмехнулся.

— Все его внимание и обучение достается тебе...

— Разве отец хотел бы нам плохого?

Младший наследник Ци говорил убежденно, но его голос дрогнул от сказанного. Он нервно поправил прядь волос, выбившуюся из аккуратной прически.

— Не думаю, и непременно уважаю решение нашего отца, но...

Ци Суйхэ замолчал. Его взгляд устремился куда-то вдаль, за горизонт, где сливались воедино темные силуэты гор.

— Я уже не знаю, что думать.

— Все в порядке.

Ци Лань произнес это просто для успокоения. Его пальцы теребили нефритовый подвес на поясе. Камень стал теплым от постоянного прикосновения.

— Да какой тут порядок!

Ци взбурлила в его даньтянях, что заставило младшего брата резко отпрянуть. Ци Суйхэ шагнул вперед. Его тень поглотила брата целиком.

— Как ты не понимаешь! Еще и этот мальчишка...

— Тебе Синь Хуа небесную судьбу испортил? Почему ты так жесток с ним?

Голос Ци Ланя внезапно окреп. Юноша выпрямился во весь рост, хотя все равно остался на голову ниже брата.

— Раз уж официальный наследник ты, Ци Лань, то я не хочу, чтобы ты отвлекался от обучения.

— Да я не... Тьфу, с тобой бесполезно разговаривать.

Ци Лань резко развернулся.

— Извольте удалиться, многоуважаемый брат. И дать мне самому решать, с кем разговаривать.

Ци Лань резко развернулся и ушел. За ним, словно тень, скользнул Ци Суйхэ, оставив за собой лишь шепот шелковых одежд.

Синь Хуа остался стоять, будто корнями вросший в землю. Ночь пришла, но сон бежал от него очень долго. А на утро все тело ломило, будто его несколько раз переехала повозка. Вечером снова предстояло играть... Точнее, предстояло бы, если бы ему позволили. Но вместо этого глава Ци с застывшим лицом лично поднес к его губам чашку чая.

Напиток оказался горьким — не той благородной горечью старого чая, а какой-то аптечной, вытягивающей силы. Во рту осталось послевкусие, будто он лизнул медную монету. Синь Хуа сглотнул с трудом, чувствуя, как этот привкус смешивается с привкусом собственного страха.

В последующие дни напряжение витало в воздухе грозовой тучей. И с каждым часом только усиливалось. Подготовка к приему кипела, нервы у всех были натянуты до предела. Даже Ци Лань, обычно невозмутимый, теперь ходил с омраченным лицом. Синь Хуа пытался выведать, что случилось. Но никто так и не сказал.

Даже несмотря на то, что беседы с Ци Ланем участились, став неожиданно теплыми, они были тем ростком бамбука, за который он цеплялся. Но, увы, его уже не хватало, чтобы удержать на плаву. Как признаться, что с каждым днем играть для главы Ци становилось все тяжелее? Не из-за сложности мелодий, а из-за того, что его взгляд прожигал насквозь. Но судя по тому, как Ци Лань иногда смотрел на него, будто видел сквозь все маски, он что-то подозревал. Может, и стоило открыться, но как найти в себе смелость? Вместо этого они молча несли свой груз, готовясь к приезду гостей.

В тот вечер Синь Хуа играл для главы Ци, как обычно. Мелодия лилась, как горный ручей, чистая и звонкая, лучше, чем когда-либо. Он почти забылся. Почти поверил, что вокруг только музыка и сгущающиеся за окном сумерки. Но все очарование разрушилось, стоило лишь чужим пальцам коснуться его плеча, затем волос...

Синь Хуа с трудом поднял глаза. Струны под его пальцами, ещё секунду назад певшие так свободно, вдруг показались раскалёнными. Он чувствовал, как предательская дрожь пробегает от запястий к локтям, как тяжелеет пипа в руках. В горле пересохло окончательно.

— Главе Ци не понравилось?

— Что ты. Это было великолепно! Ничего лучше раньше не слышал, — прошептал глава Ци.

— Этот слуга... Рад, что Вам понравилось, — выдавил он, пытаясь отодвинуться. Но его руку сжали крепче, а пипу аккуратно отложили в сторону.

Синь Хуа проводил ее взглядом и замер.

— Глава, что вы...

Холодный палец прижался к его губам, заставляя замолчать.

— Я правда не испытывал ничего подобного ранее. Не только твоя музыка, но и сам твой вид снимают груз с сердца. Множество прекрасных цветов в моем саду, но цветок, что я вижу перед собой, затмевает их все.

Глава Ци притянул его ближе, несмотря на слабые попытки вырваться. И провел пальцем по его губам, словно пробуя на вкус.

— Как же мне повезло, что я нашел такое сокровище. Хотел бы я любоваться им вечность...

— Глава Ци, этому слуге очень лестно, но...

Не успел он опомниться, как его губы были захвачены поцелуем. Он отскочил и бросился прочь. Он слышал, как инструмент с глухим стуком упал на циновку. Следом донёсся жалобный звон порванной струны.

Мир вокруг расплывался. Коридор превратился в мелькающую череду размытых пятен. Свечи в масляных плошках проносились мимо. За ними мелькали фонари. Собственное дыхание отдавалось в ушах. А сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Слёзы жгли глаза, превращая реальность в акварельный рисунок, по которому кто-то провёл мокрой кистью.

Он не видел, куда бежит, пока не врезался во что-то твердое. Удар был таким сильным, что из груди вырвался придушенный выдох. В глазах на миг потемнело.

— Ай-я? Синь Хуа? Что случилось?

Проморгавшись, он увидел перед собой Ци Ланя, а за его спиной комнаты слуг. Он даже не заметил, как пробежал полпоместья...

— Молодому господину Ци не о чем беспокоиться, все... Все хорошо.

Ложь горьким комком застряла в горле.

— И это ты называешь хорошо? Я же вижу...

— Простите, но... Может быть, я расскажу потом.

— Ладно. Не опоздай только.

— Ничего, о чем Вам следовало бы настолько беспокоиться, — повторил он, словно заклинание, которое, если произнести достаточно раз, станет правдой.

— Хорошо, как скажешь.

Ци Лань вздохнул. Его взгляд потемнел. Он ушел, оставив Синь Хуа одного.

Прием на следующий день стал для него пыткой. Он делал все, чтобы избегать главу Ци, теряясь в толпе слуг и гостей, как тень среди теней. К вечеру ноги окончательно отекли и перестали слушаться.

Серый, неприветливый свет пробивался сквозь масленую бумагу окон, не обещая ничего хорошего. Тени от ветвей слив за окном тянулись к его горлу. В комнате было холодно и сыро. И даже чай, который принесла Сяо Лан, остыл за минуту, не согрев продрогшее горло.

«Может, сбежать?»

Мелькнула мысль, но тут же раздался пронзительный женский визг.

— Братец, братец, просыпайся! — голос Сяо Лан зазвенел, как разбитый фарфор.

— Сейчас, подожди...

— Все собираются у покоев главы Ци, кажется, что-то случилось, мне страшно...

Сердце Синь Хуа сжалось, но он взял себя в руки.

— Не волнуйся так. Сейчас пойдем и все узнаем...

Толпа у покоев главы кипела, как муравейник, потревоженный палкой.

Слуги пали ниц, громко причитая и ударяя лбами о каменные плиты. Стоял такой шум, что у Синь Хуа заложило уши. Голоса сливались в один сплошной гул, в котором можно было различить лишь отдельные, самые отчаянные выкрики.

«Небо обрушилось! Небо обрушилось на наши головы!» — вопила пожилая служанка, размазывая по лицу слёзы и сопли.

Её хуань сползли набок. Одежда была наспех накинута. И она то и дело хваталась за грудь, словно у неё останавливалось сердце. Рядом с ней на четвереньках ползал молодой парень из конюшен, тыкаясь лбом в каменные плиты так усердно, что на лбу уже вздулась синяя, наливающаяся кровью шишка.

Кто-то рыдал в голос. Кто-то бормотал молитвы. Кто-то просто стоял с белыми, ничего не выражающими лицами, глядя в одну точку перед собой.

— Что здесь произошло? — спросил он у ближайшего адепта.

— Сам пока не понимаю, но, похоже, наш глава Ци мертв...

— Глава Ци мёртв! Запрещено покидать резиденцию до выяснения всех причин и обстоятельств случившегося.

— Как же так, глава Ци!

Причитали тётушки и дядюшки. Их лица, мокрые от слез, напоминали размытую глину.

— Первый молодой господин Ци, Второй молодой господин Ци, вам будет безопасней сейчас укрыться. Возможно, что это не последнее убийство. И убийца захочет расправиться ещё и с вами. Никто не знает его мотивов.

— Спасибо за службу, Чэнь По!

Ци Лань бросил на Синь Хуа взгляд и последовал за братом.

Синь Хуа не знал, что чувствовать. Страх сжимал горло. Но где-то в глубине души шепталось облегчение. Больше никто не прикоснется к нему. Но тут же накатывала новая волна ужаса. А что, если убийца не остановится? Он взглянул на удаляющегося Ци Ланя. И что-то внутри него сжалось.

— Пойдём, сестрица, нечего нам здесь делать. Слезами ты ничем не поможешь.

Он положил руку на ее плечо, ощущая, как она дрожит.

— Старший брат, кто мог совершить такое?!

— У рода Ци много врагов. Мог, кто угодно. Другой вопрос, почему именно сейчас и из-за чего? Отец последние полгода никуда не выезжал. Неужели кто-то свел старые счёты?

— Суйхэ, я скажу сразу, хоть отец и был за то, чтобы кланом управлял я, но я этого не хочу. Ты лучше меня почти во всем. Поэтому будет намного лучше, если ты возьмёшь в свои руки управления этим домом, а я... Буду тебе помогать.

Ци Суйхэ сел на кровать. Его пальцы впились в волосы, словно он пытался удержаться от падения в пропасть.

— Мы со всем справимся. Я тебе обещаю. Все будет хорошо. Я найду убийцу и изничтожу его!

Тем временем глава стражи Чэнь расставил людей по всему поместью. Но ни одна тень, ни один след не указывали на то, что кто-то чужой проник за его стены.

— Значит убийца кто-то из здешних или приехавших людей. Нужно узнать, кто последний контактировал с главой, что он ел, пил, где был. Выполнять!

Голоса охраны слились в единое:

— Да!

— Да!

— Да!

— Я вычислю тебя, клянусь своей жизнью!

Когда стража вернулась, все напряглись.

— Господин Чэнь, мы выяснили все, что вы просили.

— Докладывай.

— Господин Ци провел весь день и вечер в приёмном зале. Около него были все время мои люди и не сводили глаз ни с него, ни с напитков, ни с блюд. На кухне так же была охрана и ничего не подсыпалось. Блюда перед подачей как для главы, так и для гостей строго проверялись.

— Значит это случилось после собрания.

— Да. После этого глава пошёл в свои покои. И ему, как всегда, играл успокаивающие мелодии Сяо Хуа. После того, как он ушёл, глава лёг спать. Никто более к нему не заходил до самого утра.

— По дороге до своих покоев он не пересекался ни с кем?

— Насколько мне известно, только с парой слуг, но они не разговаривали. Только поклонились и пошли по своим делам.

— Значит остаётся этот Синь Хуа. Найти и привести его ко мне!

— Да!

Синь Хуа тем временем сидел в своей комнате, пытаясь осмыслить происходящее.

— И все же я не понимаю, сестрица, зачем кто-то его убил. Да, он был не из приятных, но все же убийство... Не самый лучший путь в жизни.

— Сяо Хуа, в этом мире слишком много плохих людей. Кто знает, кому он перешёл дорогу. Давай мы попробуем поспать? День пролетел так незаметно, уже все разошлись по домам.

Они погасили свечи. Тьма поглотила комнату, но покой не приходил. Не прошло и получаса, как дверь с грохотом распахнулась, и ворвалась стража.

— Всем встать и построиться!

Слуги, словно испуганные звери, выстроились в ряд. Их лица были бледные, глаза полные страха. Все стали тихо перешептываться. Чэнь По окинул всех холодным взглядом.

— Кто из вас Синь Хуа?

Земля ушла из-под ног, когда юноша услышал своё имя. Все взгляды устремились на него. Он сделал шаг вперед. Ноги подкашивались, будто варёная лапша.

— Отлично, сам вышел. Берите его и ведите за мной.

— ... Куда? Зачем?!

— Молчи и иди.

— Что я сделал?

— Узнаешь у Господина.

Сердце меча. Где грань между ненавистью и... (剑心·恨与爱的边缘)

— Рассказывай.

Тишина в душной допросной давила на груди. Единственная свеча коптила. Её дым поднимался к потолку тонкой, почти прозрачной нитью, превращая лицо Чэнь По в холодную маску. Впрочем, даже без этого мерцающего света взгляд главы стражи внушал невольный трепет.

— Господин Чэнь, что я должен вам рассказать?

Робко уточнил Синь Хуа, ощущая, как холодный пот стекает между лопатками. В его голосе, помимо страха, послышалась едва уловимая хрипотца. Там, в груди, всё сжималось в тугой ледяной комок отчаяния. И всё же, он старался сохранять хотя бы внешнее спокойствие.

— Как ты убил главу клана Ци?!

Разве можно было ждать от Чэнь По чего-то иного? Тот всегда рубил правду, не тратя времени на пустые разговоры.

— Убил главу клана?! Но, господин Чэнь, я этого не делал.

Сейчас его оправдания звучали, как пресловутое «здесь нет трёхсот лян серебра». Слишком поспешно, слишком слезливо, а главное — ничуть не убедительно. Впрочем, Синь Хуа и сам это чувствовал, но иного выхода у него не было.

— Я не сомневался, что ты так скажешь, — холодно отрезал Чэнь По, и в его голосе послышалась ледяная усмешка. — Но все сходится на тебе. Ошибки быть не может! Однако ты продолжаешь отпираться. Значит, скорее всего, надеешься на чудо.

— Но я его даже не видел после собрания!

Выдохнул Синь Хуа. И в этом отчаянном возгласе прозвучала та самая голая правда, которую ничуть не украшали ни страх, ни ложь.

— Хэн.

Он хитро улыбнулся. И от этой улыбки сквозило терпение кота, который наконец загнал мышь в угол и теперь наслаждается её трепетом.

— Вот ты и попался на лжи, недоносок!

— Какой лжи? Господин Чэнь, о чём вы?!

Голос Синь Хуа сорвался на хрип. Внутри него всё оборвалось. Он ещё не понимал, в чём именно прокололся, но уже чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Чэнь По почернел лицом. Синь Хуа заметил, как нервно дёргались уголки губ главы стражи. От такого взгляда внутри посыпались осколки уверенности. И под их давлением он начал понимать, что выбраться живым из этого места у него не получится. Впрочем, скорее всего, Чэнь По и не собирался его отпускать — ни живым, ни тем более мёртвым, прежде чем не получит признания.

Глава стражи наклонился ближе. И его дыхание, пахнущее крепким вином и металлом, обожгло лицо Синь Хуа:

— Ты говоришь, что после собрания его не видел, а мои люди говорят, что ты, как всегда играл успокаивающую мелодию главе Ци. Как ты это объяснишь?

— Я действительно пошёл в комнату и по своим делам. Меня не было этим вечером у Господина Ци.

И всё же, даже произнося это, он понимал, как жалко и беспомощно звучат его слова. Ничуть не лучше, чем у застигнутого на месте кражи воришки, который твердит о своей невиновности с окровавленными руками.

— Не обольщайся, щенок. Все это выступление о заботах — это лишь попытка прикрыть собственный страх. Ты сам знаешь, что именно теперь тебя все больше подозревают в этом деле. У тебя нет алиби.

Синь Хуа потянулся к своему рассудку. Но мысленный поток уносил его всё дальше в пучину отчаяния. Чэнь По был прав — страшное обвинение нависло над ним, словно меч, готовый обрушиться в любой момент. Он попытался собрать в памяти обрывки той ночи, но воспоминания рассыпались. Слова Синь Хуа всё лились и лились. Но Чэнь По лишь презрительно усмехнулся, будто наблюдал за жалкими потугами мотылька, бьющегося о фонарь.

Чэнь По поднял брови. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес, но тут же погасло, затоптанное холодной уверенностью.

— Обвинять других — всё равно что держать меч на лезвии. Это не только означает, что ты теряешь собственное уважение, но и подвергаешь опасности свою жизнь.

Синь Хуа чувствовал, как его собственное сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно даже сквозь каменные стены. Как ни странно, он всё ещё пытался сохранить остатки самообладания, только вот страх разъедал его изнутри.

— Я буду искать улики, — его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Господин Чэнь, я поговорю с каждым, кто мог видеть или слышать что-то в тот вечер. Я разыщу тех, кто мог быть рядом. И если я найду виновного, я приведу его сюда, к вам!

— Хэ-хэ-хэ, я уже нашёл виновного. Доказательств достаточно.

Он встал, и его тень накрыла Синь Хуа целиком.

— Через несколько дней тебя казнят. Отведите его в камеру. Не хочу больше видеть это мерзкое лицо! Глаз с него не спускать. Небесная сеть не упустит виновного.

Синь Хуа не мог сопротивляться. Его повели, как скотину на убой. Голова тяжело клонилась вниз к земле из-за настигшего шума в ушах. В камере с него сорвали одежду. Грубо надели повязку на глаза. Затем, не говоря ни слова, стянули руки верёвкой. Когда его бросили на гнилое сено, он почувствовал, как повязка намокает. Слезы текли сами, против его воли. Тревога росла, смывая последние остатки надежды.

Он пытался убедить себя, что это кошмар, от которого вот-вот проснётся. Но жёсткая солома впивалась в бока, напоминая о жуткой реальности. Сон не шёл. Веки были горячими и тяжёлыми. Мозг отказывался засыпать, продолжая прокручивать один и тот же вопрос:

«За что?»

Где-то вдали эхом отозвались шаги стражи. Синь Хуа невольно сжался, ожидая новых пыток. Однако никто не приходил. Только крысы шуршали в углу, да капала вода со сводов, отсчитывая мгновенья до казни.

— Первый молодой господин Ци, Второй господин Ци, мы нашли виновного и вскоре он понесёт полное наказание. Вы хотели бы знать, кто это?

Голос главы стражи звучал почти торжествующе. Во всяком случае, в нём явственно слышалась та сладостная нотка, с которой докладывают об успешно завершённом деле.

Ци Суйхэ, не поднимая глаз, лишь устало и небрежно махнул рукой, словно отмахивался от назойливой мухи, которая жужжит над ухом в неурочный час.

— Нет, если это действительно так, — сказал он, голос его был хриплым от бессонницы, — пусть этот человек будет немедленно казнен.

Чэнь По на мгновение замялся, но тут же вновь обрёл прежнюю выдержку:

— Как прикажете. — Он слегка поклонился, и в его тоне прозвучало сдержанное удовлетворение. — Мне жаль, доброй ночи.

Он поклонился и вышел.

— Брат, ты точно не хочешь узнать имя убийцы? — Спросил Ци Лань, убрав ладонь с лица.

Когда стража удалилась, Ци Суйхэ неожиданно обнял брата. Это было так внезапно, что Ци Лань почувствовал, как воздух со свистом вырвался из лёгких — настолько крепкими и отчаянными были эти объятия.

— Ци Лань, мне слишком тяжело сейчас на душе. Не хочу видеть этого человека. Ты остался один у меня, береги себя. Я не вынесу, если не станет ещё и тебя.

Ци Лань замер, поражённый. Он никогда не видел брата таким уязвимым, почти отчаявшимся. В его глазах что-то блестнуло, но он быстро отвернулся, пряча лицо в тени.

— Я...

Голос его сорвался, превратившись в хриплый шепот. Свеча моргнула, и тени на стенах качнулись.

— Нам всем пора спать. Иди к себе.

Ци Суйхэ отвернулся резко, будто не в силах больше выдерживать этот тяжелый взгляд. Его плечи под дорогим шелковым ханьфу напряглись. Свеча догорала, и её последний язычок пламени отчаянно бился о темноту, прежде чем окончательно погаснуть.

Ночь прошла в беспокойном полусне, где тени на стенах сливались с кошмарами. Каждый раз, когда веки тяжелели, перед глазами вставало лицо отца. Утро встретило Ци Ланя серой пеленой тумана, окутавшего резиденцию. Он медленно, не чуя под собой ног, брёл по опустевшим галереям. Деревянные перила под рукой были холодными и влажными от утренней росы. И этот холод постепенно проникал в пальцы, поднимался выше, добирался до самого сердца.

Озеро, обычно такое живое и переливающееся в лучах солнца — там, где карпы золотыми стрелами рассекали воду, где кувшинки раскрывали свои нежные ладони навстречу свету, — сегодня лежало неподвижное. В нём не было ни ряби, ни звука, ни единого движения. Лавочка под старым клёном пустовала, и эта пустота резала глаза острее ножа. Клён был тем же самым. Лавочка была той же самой. А человека, который каждое утро сидел на ней с чашкой чая и ленивой улыбкой, больше не существовало. Была только тень от ветвей, дрожащая на досках.

«Куда же он запропастился, когда так нужен? Обычно же в это время сидит на той лавочке... Возможно, я себя накручиваю. И он занят кучей работы, как всегда. Все таки похороны... Надо развеяться.»

Но развеяться не получалось. Весть о смерти главы клана разнеслась с быстротой степного пожара, оставив после себя пепелище скорби. Гонги били мерно. Их медный голос разрывал душу на части. Каждый удар отзывался в висках Ци Ланя острой болью. Он зажмурился на мгновение, но темнота под веками оказалась ещё страшнее. Слуги сновали туда-сюда с лицами, похожими на белые маски. Никто не смотрел в глаза. Никто не заговаривал первым, только кланялись ниже обычного да вздыхали украдкой.

Тело отца преобразилось до неузнаваемости — вымытое, умащенное благовониями, задрапированное в роскошные шелка. Оно больше походило на дорогую куклу, чем на человека. Церемониальная маска с застывшей улыбкой довершала это жуткое превращение, скрывая под собой бледное, уже начинающее сереть лицо. От этого зрелища в горле вставал ком слез.

Пальцы сами собой потянулись к поясу, где висела нефритовая подвеска. Это был подарок отца. Тёплая, гладкая, она всегда успокаивала одним своим прикосновением. Но сегодня даже нефрит казался холодным. Ци Лань убрал руку и пошёл дальше.

— Проклятье, как же не спокойно на душе.

Но успокоиться было невозможно. Воздух был густ от запаха ладана и смерти. Где-то вдали плакали женщины. Их голоса сливались в один протяжный стон.

Он чувствовал, как привычный мир рушится. Как каменные стены клана, которые всегда казались такими надежными, теперь трещали по швам. А самое страшное — где-то в этом хаосе пропал единственный человек, который мог бы сейчас понять, утешить, объяснить... Но Синь Хуа не было. И эта пустота жгла сильнее любого огня.

Ци Лань стоял по пояс в озере, будто пытаясь продырявить воду. Его тело дрожало от холода, но разум был оглушительно пуст. Холодная вода обволакивала его, превращая мир в размытое серое полотно. Облака отражались в зеркальной поверхности и медленно плыли по небу. Когда стражники вытащили его за шиворот, он резко выдохнул. Волосы прилипли к лицу мокрыми змеями. Вода стекала по подбородку, смешиваясь со слезами, которых он сам не замечал.

— Кх-кх, что вы делаете?!

Его голос сорвался на хрип. Легкие горели от ледяной воды.

Стражники переглянулись. Они привыкли охранять, привыкли подчиняться, но никто не учил их, как вытаскивать утопающего наследника из пруда посреди похоронного утра. Один из них, помоложе, с ещё не успевшим огрубеть лицом и испуганными глазами, нерешительно протянул руку:

— Господин, вы не отвечали на крики... Глава Ци велел...

— Отвалите! Пошли прочь! Прочь! — Ци Лань рванулся вперед. — Может, я сам хотел! Сам!

Ци Лань отвернулся, чтобы не видеть этих лиц. Собственное отражение в тёмной глади озера, куда он только что едва не ушёл навсегда, смотрело на него с укором. Туман всё так же висел над водой, и казалось, что ни утра, ни дня больше не будет.

Стражник сделал резкий жест, и его схватили под руки. По дороге к резиденции ноги Ци Ланя подкашивались, оставляя на земле мокрые следы. Ци Суйхэ встретил их на пороге. Его лицо сначала побелело от ужаса, затем покраснело из-за поднявшейся в даньтянях ци. Глаза сузились до щелочек, губы дрожали:

— Ци Лань?! Почему ты... ?

Он обернулся к стражникам, и те попятились, будто перед ними оказался разъяренный тигр:

— Я что, неясно приказывал?! Глаз с него не спускать!

Ци Лань стоял, обхватив себя за плечи. Зубы его мелко стучали, а по спине бегали мурашки. Вдруг брат резко повернулся, и в его глазах что-то дрогнуло:

— Ты с ума сошёл... — голос Ци Суйхэ внезапно стал тихим, почти шепотом. — У нас нет права на слабость. Не сейчас!

Он кивнул стражникам. Те потащили Ци Ланя внутрь, оставив после себя лишь лужицы воды и дорожки грязи.

Той же ночью Ци Лань лежал, укутанный в десяток одеял, но холод проникал до костного мозга. Внезапно вуаль над его кроватью заколыхалась и чуть засияла.

— Ци Лань...

Он резко сел. Сердце бешено заколотилось. Серебристый след вел куда-то в темноту, мерцая как лунная дорожка на озере. Он стелился по полу, поднимался на стены, струился в воздухе, словно кто-то рассыпал горсть серебряной пыли, чтобы указать путь. Босые ноги коснулись холодного пола, когда он последовал за таинственным сиянием.

Лес встретил его шепотом листьев и запахом сырой земли. Дорожка привела к тюрьме. Стражники лежали прямо на земле, прислонившись к стенам. Их лица были спокойны. Один из них, тот, что помоложе, уронил копьё. Оно лежало в пыли. И лунный свет играл на его наконечнике, превращая оружие в красивую, но бесполезную игрушку.

Он замешкался, но потом вошёл внутрь.

— Это убийца отца? — прошептал Ци Лань. — Хэй, ты повернись из своего угла ко мне лицом!

Когда Ци Лань вошел в камеру, его глаза не сразу привыкли к полумраку. Сначала он не мог разглядеть, кто именно сидит в углу. Но вскоре его сердце забилось быстрее. Ци Лань моргнул, и в тусклом свете, пробивавшемся откуда-то сверху, узнал эти плечи, эту линию шеи, этот знакомый силуэт, который он видел сотни раз в галереях резиденции, у озера, под старым клёном.

— Синь Хуа! — вырвалось у Ци Ланя, когда он подошел ближе.

Синь Хуа поднял голову. Его лицо в полумраке казалось бледнее обычного. Под глазами залегли тёмные круги. Губы потрескались. И весь он выглядел так, будто его выжали, как тряпку, и забыли высушить на солнце.

— Господи Ци... — тихо произнес он. — Что вы здесь делаете?

Ци Лань, ощутил спиной, как страх Синь Хуа пропитал эти стены. Он пришёл, чтобы взглянуть в глаза тому, кого считали убийцей его отца, а обнаружил здесь его...

— Нет, я не верю, как это можешь быть ты?! Ты...

Он смотрел на Синь Хуа — на его тонкие пальцы, которые когда-то перебирали струны пипы, наполняя вечера резиденции нежной, успокаивающей музыкой. Эти пальцы не могли держать меч. Не могли нанести удар. Не могли убить.

— Господин, это действительно не я. Прошу, поверьте!

Ци Лань нахмурился. В его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду:

— Господин? Я же просил меня так не называть. Что, клянусь небом, здесь происходит?!

Он почти кричал, но крик его тонул в каменных стенах. Руки сами собой вцепились в прутья решётки, хотя дверь камеры была открыта. Он просто не мог перешагнуть этот порог. Не мог подойти ближе, потому что боялся того, что увидит в глазах Синь Хуа, если подойдёт.

— Меня не стали слушать. Только затащили сюда, а я просто в это время спал. Я не был вечером у вашего отца! Господин, поверьте мне!

— Кто здесь?!

— Идите проверьте камеру!

Ци Лань наконец поднял глаза. В полумраке камеры их взгляды встретились.

— Это же неправда, как они...

— Гос... Господин Ци, что вы здесь делаете?

Синь Хуа, как только забежала стража, сразу забился в угол и закрыл голову руками, чтобы его не побили.

Ци Лань чувствовал, как земля уходит из-под ног, когда стража подхватила его под руки, таща прочь из темного подвала. Юноша пытался сопротивляться. Он дёрнулся, вывернулся, попробовал вырвать руку, но силы, чтобы бороться с численным превосходством, не оказалось. Стражей было трое, а может, четверо. В темноте все они казались одинаковыми, безликими, с одинаково мёртвой хваткой и одинаково пустыми глазами. Они даже не смотрели на него. Они просто выполняли приказ.

«Нет, это не может быть правдой».

Синь Хуа, оставаясь в углу, онемел от страха, не смея поднять голову. Все происходящее казалось ему кошмаром, от которого не удается избавиться. Беспомощно наблюдая, как его господина уносят, он втайне надеялся, что кто-то сможет прийти на помощь.

Кто-то расставлял нити так, чтобы они вели именно сюда. Кто-то хотел, чтобы Синь Хуа оказался в этой камере. Кто-то хотел, чтобы Ци Лань пришёл сюда ночью и увидел это.

Где-то сзади, в глубине подвала, звякнул замок камеры и кто-то выругался.

Когда Ци Лань был выведен на свет, глаза его ослепило факелом. Он заморгал, пытаясь привыкнуть. И в этот момент осознал, что оказался на улице, окруженный оскорбительно любопытными взглядами стражи.

«Я найду правду», — шепнул он себе, даже когда его тащили дальше, зная, что эта борьба только начинается.

Впереди, сложив руки на груди, стоял Ци Суйхэ. И в его взгляде не было ни жалости, ни любопытства. Была только холодная, тяжёлая ярость, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

Ци Суйхэ ткнул пальцем ему в лицо. И этот жест был таким резким, таким полным презрения, что Ци Лань невольно отшатнулся.

— Ты — дурень без мозгов! Зачем ты пошел к убийце отца?!

— Это не убийца, это Синь Хуа! Как он может быть убийцей нашего отца?!

— Этот мальчишка Синь Хуа убийца покойного главы клана? — Ци Суйхэ медленно повернул голову в сторону главы стражи. — Вы серьезно считаете, что это он? Как такой мягкохребетный человек, как он, мог кого-то убить?

Никто не решался ответить. Стражники переглядывались, переминались с ноги на ногу, но молчали. Даже глава стражи, обычно такой уверенный и громкий, вдруг сглотнул и стал похож на нашкодившего пса.

Мысль метнулась в голове Ци Ланя:

«Кто же все таки меня привёл тогда в тюрьму? Что за высшие силы?»

— Господин, мы провели тщательное расследование, все нитки сходятся на нём.

— Выпустите мальчишку и ищите дальше...

Глава стражи сделал шаг вперёд. В его глазах мелькнуло отчаяние человека, который понимает, что его труд идёт прахом:

— Но!

— Лучше!

Глава стражи Чэнь опустил голову. Плечи его поникли. И в этом движении было столько смирения, сколько бывает у старой боевой лошади, которую больше не берут в походы.

— Да, господин.

Ци Лань стоял, всё ещё зажатый стражниками, и смотрел на брата. В глазах Ци Суйхэ он увидел такую глубокую, такую всепоглощающую усталость, что на мгновение ему стало страшно за старшего брата. Юноша сглотнул, а затем крепко обнял его сзади, прильнув к его спине. Глаза его были сухи, но в тишине слышалось, как сжимается сердце.

— Спасибо...

Через несколько дней солнце висело в зените, обжигая спину Ци Ланя сквозь тонкую ткань ханьфу. И этот жар был почти приятен после холодной сырости подземелья. Он шёл по дорожке, сам не зная куда. И тогда он заметил Синь Хуа. Тот бежал — не быстро, но торопливо, прижимая к груди корзину с бельём, которая, казалось, была тяжелее, чем сам он. Его тонкая фигура напоминала тростник, колеблющийся на ветру. В глазах читалась такая глубокая задумчивость, что он не заметил, как врезался в Ци Ланя. Корзина вылетела из рук. И бельё рассыпалось по пыльной дорожке белыми, чистыми пятнами.

— Господин Ци...

Голос Синь Хуа дрогнул, превратившись в тонкий, едва слышный звук, похожий на писк птенца, выпавшего из гнезда. В этом взгляде было столько страха, столько отчаяния, столько боли, что Ци Ланю захотелось закрыть глаза, чтобы не видеть.

Ци Лань протянул руку. Но Синь Хуа отпрянул, будто от огня, и поднялся сам. Когда он поклонился, его спина неестественно сгорбилась.

— Пойдем со мной...

Синь Хуа вздрогнул. Его пальцы вцепились в корзину. Он бросил взгляд вокруг, ища стражников, но их не было. В конечном итоге ему пришлось последовать за Ци Ланем.

— Брось ты эту корзину. Зачем она тебе нужна? — Прокричал на бегу Ци Лань.

— Я...

Видя, что тот колеблется, Ци Лань резко развернулся. Одним быстрым, уверенным движением он выхватил корзину из рук Синь Хуа и швырнул её на землю. Бельё рассыпалось снова. И белые пятна на пыльной дорожке выглядели теперь почти как поминальные подношения, забытые на могиле. Корзина глухо стукнулась о камни и покатилась в сторону, остановившись только у самых кустов пионов, чьи тяжёлые головы клонились к земле.

Ци Лань достал широкую белую ленту и продолжил. Он посмотрел на ленту, потом на Синь Хуа:

— Я завяжу тебе глаза. Повернись.

— Зачем? — Испугался Синь Хуа, отстранившись.

Ци Лань сделал шаг вперёд. В его голосе вдруг появилась такая нежность, что Синь Хуа на мгновение забыл, как дышать.

— Не бойся, доверься мне.

Синь Хуа смотрел на Ци Ланя широко раскрытыми глазами. И в этом взгляде было столько боли, столько надежды, столько отчаянного желания верить, что у него перехватило горло.

Он нехотя согласился. В любом случае, кто он такой, чтобы спорить со вторым господином этого клана. Кто он такой? Просто слуга. Просто музыкант, которого подозревают в убийстве. Просто мальчишка, чья жизнь теперь целиком зависит от прихоти тех, кто стоит выше. Опять в тюрьму посадят или что похуже.

Он повернулся спиной к Ци Ланю. Ци Лань посмотрел на него. Шея этого юноши была такой тонкой, а позвонки выпирали под кожей, что он невольно задумался, а ест ли он вообще. Плечи его были напряжены, но он старается не дрожать.

— Я сейчас надену ленту. Потом возьми меня за руку и не отпускай, слышишь?

Голос Ци Ланя звучал теперь совсем рядом, почти у самого уха. И его тёплое, живое дыхание коснулось шеи Синь Хуа, заставив мурашки побежать по спине.

Синь Хуа положительно кивнул головой. Кивнул так сильно, что конец ленты качнулся и коснулся его щеки.

— Замечательно!

Белая лента мягко, бережно, почти нежно легла на глаза. Ткань была тонкой, почти прозрачной. И сквозь неё Синь Хуа всё ещё видел смутные очертания поместья. Но главное он видел руку, которую протянул ему Ци Лань. Его пальцы были длинные, тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями. И сейчас они тянулись к нему.

Синь Хуа, сделав глубокий вдох, вложил в эту руку свою. Пальцы Ци Ланя крепко сомкнулись вокруг его ладони.

— Куда мы идем? — спросил он, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Ты просто следуй за мной. Я покажу тебе кое-что интересное, — с этими словами Ци Лань потянул его за собой.

Когда повязку сняли, перед Синь Хуа открылось море цветов. Розовые бутоны качались на ветру, словно волны, а воздух был напоен медовым ароматом. Его губы сами собой растянулись в улыбке — первой искренней за долгое время.

— У тебя красивая улыбка, тебе кто-то говорил до этого?

— Это скромная персона — слуга. Кто мне мог сказать это, кроме Вас?

— Тебе нравится?

—...здесь красиво.

— Не разделишь ли со мной чашу вина?

— Мне нельзя...

— Я тебе разрешаю. Тем более последние несколько дней у тебя были, скажем так, не самыми лёгкими. — Игриво произнёс Ци Лань, открывая кувшин.

— Только если совсем немного...

Солнце, словно расплавленное золото, лилось сквозь листву, окрашивая траву в изумрудное марево. Ци Лань протянул кувшин. Его пальцы слегка блестели от капель на глиняной поверхности. Воздух задрожал от медового аромата вина, смешанного с пьянящим запахом пионов.

Синь Хуа аккуратно принял сосуд. Капли влаги сбежали по его запястью маленькими ручейками. Вино обожгло горло, оставив послевкусие спелых гранатов. Постепенно его стройная фигура растворилась в солнечных бликах. Он полулежал, подобно тростнику, склоненному под тяжестью росы. Розовые щеки ярко выделялись на фоне бледной кожи. Распущенные каштановые волосы струились по плечам.

Ци Лань смеялся. Его голос звенел, но в уголках глаз прятались тени. Кувшины опустошались один за другим. Синь Хуа уже клевал носом. Его ресницы трепетали, как крылья маленькой бабочки, а слова таяли на губах, словно снежинки в ладони.

— Госп... Госпо... дин... Я уже больше не... могу.

— Да, тебе действительно хватит. — Сказал он, сделав еще один глоток. — Смотри, как здесь красиво.

— Ммм,— кивнул он головой.

Ветер заплетал их волосы в невидимые узлы, пока озеро внизу переливалось аквамариновыми бликами. Ци Лань откинулся назад, чувствуя, как солнечное тепло проникает под одежду. Рядом мирно спал Синь Хуа.

Ци Лань закинул голову назад, подставив лицо теплому ветру. Но даже жар солнца не мог растопить дрожь, бегущую по его спине. Небо, бескрайнее и прозрачное, как расплавленный сапфир, напоминало ему тот день. День, когда весна раскрасила мир в оттенки персикового шелка и нежной лазури. А его сердце превратилось в птицу, бьющуюся о ребра.

Воздух тогда был густым от аромата цветущих персиков. Их лепестки кружились на ветру, оседая на темные волосы Синь Хуа. Он шел по дорожке усадьбы, едва заметно касаясь земли.

Его струящийся ханьфу цвета лунной пыли колыхались в такт шагам. Впереди, как тень благородного прошлого, следовал пожилой господин в темно-синих шелках. Но Ци Лань не видел никого, кроме юноши.

Бледное лицо Синь Хуа казалось холодным, пока он не улыбнулся, слушая что-то шепнувшему ему слуге. И тогда в его глазах вспыхнули искры, словно в реку спокойствия упали звезды, нарушив гладь отражением своего света. Ци Лань сжал ладони, пытаясь удержать внутри вихрь, кружившийся в груди.

Второй молодой господин Ци, спрятавшийся за стволом старой сливы, почувствовал, как сердце бьется в горле, словно хочет выпрыгнуть и покатиться к ногам Синь Хуа. Дыхание стало прерывистым. Он не смел дышать. Боясь, что хруст ветки под ногой разрушит этот момент.

Синь Хуа прошел мимо, оставив за собой шлейф запаха сандала и чего-то неуловимого, словно запах дождя, ударившего в сухую землю. А потом... потом он обернулся. Взгляд скользнул по дрогнувшим лепесткам, по ветвям, по лицу Ци Ланя, застывшему в немом изумлении. В тот миг время рассыпалось, как жемчуг с порванной нити. Ци Лань почувствовал, как ноги подкашиваются, а в груди разливается сладкий яд.

Миг — и божество весны исчезло за поворотом, оставив лишь горсть лепестков у его ног. Ци Лань прижал ладонь к груди, словно пытаясь унять боль, которую не мог назвать. Внутри все горело и трепетало.

«Увидел ли он меня?.. Знает ли?..»

Ци Лань потряс головой и несколько раз моргнул. Потом перевёл взгляд на спящего Синь Хуа.

— А знаешь, ты умеешь слушать. Никогда не перечишь и соглашаешься.

Но ему никто не ответил, потому что Синь Хуа задремал. Через время сон застиг и Ци Ланя. Проснулись они, когда закат растекался по небу. Воздух пах дымкой и увядающими магнолиями.

— Вот это новость, конечно. Никогда так долго днем не спал. Вставай, нам пора домой.

И так продолжалось еще много раз. Ци Ланю не оставалось ничего, кроме как взять его на руки и понести домой. Он наблюдал, как сизые тени скользят по лицу Синь Хуа. Подъем на руки оказался легче, чем ожидалось. Тело слуги обмякло, словно тростниковая кукла, наполненная ароматными травами.

«Да он лёгкий, как пух, что они там только едят? Надо будет узнать. Главное, чтобы нас не заметили вместе... в таком положении, а то неудобно получится. Синь Хуа подскочит. Будет извиняться. Он ведь не знает, что я его несу.»

Синь Хуа во сне прижался щекой к его плечу. Дыхание было мягкое и теплое, как летний ветерок.

Поход домой закончился благополучно. Но Ци Лань чувствовал, как холодный пот пропитал спину. Он, едва переведя дыхание, уложил Синь Хуа на узкую кровать с потёртым одеялом, где тот мгновенно провалился ещё в более глубокий сон. Комната слуги была тесной: серые стены, запах сушёных трав и старый деревянный сундук в углу.

Ци Лань поспешил скрыться, но на обратном пути его остановило знакомое мерцание. Голубой огонек парил среди деревьев. Его свет дрожал, как капля росы на паутинке. Это был тот самый огонек, что когда-то вывел его к Синь Хуа. Сердце Ци Ланя учащённо забилось, но ноги сами последовали за огоньком.

— И куда он меня ведёт? Там же должен начаться лес... — прошептал юноша, продираясь сквозь заросли папоротников, цепляющихся за его шелковый серый ханьфу.

Огонёк плясал впереди, пока не остановился на поляне, залитой лунным серебром. Внезапно свет сгустился, приняв облик девушки. Её фигура казалась сотканной из тумана и звёздной пыли. Длинные серебристые волосы струились по плечам. Глаза светились, как два холодных изумруда. Платье мерцало россыпью крошечных звёзд.

— Ты снова пришёл. Я ждала тебя.

Ци Лань замер:

— Кто ты? Почему ты меня ведёшь? — он сжал кулаки, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — И что здесь, в лесу, может быть важного для меня? Синь Хуа дома. С ним всё хорошо.

Девушка улыбнулась. Её губы изогнулись, как серп молодой луны. Она протянула руку.

— В лесу скрыты ответы. Кто ты такой...

— Кто я? Хэ-хэ! — Ци Лань фальшиво рассмеялся, поправляя меч на поясе. — Я сын покойного главы клана Ци, наследник, воин... А вот кто ты? Почему помогла найти мне Синь Хуа?

Тень печали скользнула по лицу духа.

— Ты не знаешь, кто ты такой...

Прежде чем Ци Лань успел ответить, дух рассыпался на тысячи светящихся частиц, смешавшихся с лунным светом.

— Проклятье! — Ци Лань с силой выдохнул, сжимая виски. — Что она имеет в виду?! Зачем я вообще за ней пошёл?!

Он ещё постоял там некоторое время, надеясь, что дух вернётся. Но поляна была тихой, поэтому он вернулся к себе в комнату.

Когда Синь Хуа проснулся на следующий день, его встретило солнце, пробивавшееся сквозь щели ставней. Голова болела, будто в неё вбили раскалённые пруты. Он прикрыл глаза ладонью, ощущая, как влажная простыня прилипла к спине.

— Гэгэ, ты наконец проснулся! — в дверь ворвалась Сяо Лан, неся с собой аромат жасмина.

Её тёмные волосы были собраны в небрежный пучок, а на фартуке виднелись пятна от растертых трав.

— Уже полдень! Я уже думала звать лекаря.

— Что вчера произошло, сестрица? — Синь Хуа сел, и комната закружилась, словно его бросили в водоворот. — Мне так плохо...

— Судя по всему, ты пил. Много-много пил, — она скривилась, махнув веером перед носом. — И судя по запаху, это было очень дорогое вино. Где ты только нашел такое?

Синь Хуа попытался встать, но ноги подвели. И он рухнул обратно на кровать, застонав. Солнечный луч, упавший на его лицо, высветил алые пятна на щеках.

— Я не помню... — он провёл языком по пересохшим губам. — Вино... Может, это ошибка? Я вообще не пью.

— Ага, не пьёт! — Сяо Лан фыркнула, поправляя одеяло. — А от кого вчера несло всю ночь, что я не могла заснуть? Вон, смотри, даже уши красные!

— Мне нужно на работу, — Синь Хуа вдруг вспомнил о саде и резко вскочил. — Господин Ци разозлится, если я не выполню обязанности!

Он натянул грубый льняной пао, спутав рукава, и выбежал во двор.

Собравшись с мыслями, Синь Хуа подошёл к бочке с водой. Дерево, почерневшее от времени, было обвито побегами плюща. Он зачерпнул ведро. И капли, упав на раскалённую землю, тихо зашипели.

Перемещаясь от дерева к дереву, он поливал их с почти религиозным благоговением. Вода стекала по коре старых слив, оживляя увядшие листья. Синь Хуа наконец почувствовал, как жар постепенно отпускает его тело.

Тем временем в главном доме шло собрание.

— Ци Лань, нам нужно расширять границы на север, — глава клана, Ци Суйхэ, сидел в зале совета, заставленном свитками и бронзовыми курильницами. — Там изобилие дичи. В этом году засуха погубит наши запасы.

Ци Лань, стоя у резной ширмы с изображением журавлей, неосознанно кивал. Его взгляд скользнул в окно, где за ажурной решёткой виднелся Синь Хуа.

— Но там пролегают земли клана Нэ, — пробормотал Ци Лань, не отрывая глаз.

— Если мы хотим выжить, придётся либо договориться, либо захватить. Ци Лань, ты меня вообще слушаешь?!

Щеки юноши порозовели. Ци Суйхэ чуть наклонился вправо и заметил поливающего сад Синь Хуа.

— Ты опять заглядываешься на этого мальчишку?!

— Вовсе нет!

Глава Ци ударил кулаком по столу. И пиала с чаем подпрыгнула, расплёскивая янтарную жидкость.

— Смеешь лгать?!

— Сказал же, что я не смотрел на него, — Ци Лань резко отвел взгляд в сторону, будто изучая трещину в лаковом столе, заваленном картами с пометками киноварью. Его пальцы нервно перебирали бахрому шелкового пояса. — Просто... Мне показалось, что я видел кого-то. Наверное, мне просто показалось.

Ци Суйхэ прищурился. И морщины у внешних уголков его глаз сплелись в сеть хитрой улыбки.

— Тогда продолжим. Северные границы...

Но слова главы растворились в гуле цикад за окном. Ци Лань украдкой бросил взгляд в сад, где Синь Хуа, согнувшись над ведром, поливал корни сливы. Капли воды сверкали на его запястьях, словно браслеты из хрусталя. А халат, прилипший к спине, обрисовывал острые лопатки.

Ци Лань невольно подумал:

«Что он делает вечером?»

Потом всё же перевёл взгляд на брата, пытаясь вникнуть в проблемы клана.

Когда совещание наконец закончилось, и тени начали удлиняться, окрашивая зал в медные тона, Ци Лань направился к западной террасе. Аркады, увитые глицинией, бросали кривые узоры на пол. В воздухе витал сладковатый запах цветов.

И вот, среди этого увядающего великолепия, он увидел его.

Синь Хуа стоял у парапета, опершись на него локтями. Его взгляд был устремлён вдаль, где солнце стекало за горизонт. Ветер играл распущенными прядями его волос. В руках юноша сжимал опахало из рисовой бумаги. Это был подарок сестрицы, судя по грубоватой вышивке.

— «Встречи редки, расставания горьки,

Весенний ветер слаб, и цветы увядают.

Шелкопряд до смерти прядет свою нить,

Свеча, пока не сгорит, слезы роняет...»

Синь Хуа вздрогнул, и опахало с глухим звуком ударилось о камень.

— Господин Ци? — он резко обернулся, и закат окрасил его лицо в алые тона, скрыв румянец смущения. —...вы меня преследуете...

— Вовсе нет, — Ци Лань сделал шаг вперёд, стараясь говорить ровно. — Я пришёл медитировать. Кто знал, что встречу тебя здесь.

Он медленно обвёл взглядом террасу.

— А ты?

Кровавые тени былого(往日的血影)

— Я...

Синь Хуа попытался прикрыть рукой лист бумаги, но тот, скользкий от влажных пальцев, вывернулся из захвата и упал на пол, обнажив изображение. Край листа подогнулся, и тушь на нём ещё не совсем высохла — в одном месте чернила чуть расплылись

Ци Лань плавно опустился на корточки. Длинные пальцы, унизанные простыми серебряными кольцами, подхватили лист за уголок, стараясь не коснуться ещё влажной туши. Он поднял рисунок, повернул его к свету.

— Ты рисуешь?

В его глазах вспыхнул интерес.

Не тот холодный, оценивающий взгляд, которым он обычно окидывал донесения или карты. А живой, тёплый, как огоньки в фонарях на Празднике середины осени. Как будто он увидел не просто набросок на дешёвой бумаге, а нечто большее.

На рисунке были цветы и кролик.

Не тот, что водятся в полях — серые, неприметные, с короткими ушами. А пушистый, почти игрушечный, с длинными ушами, одно из которых загнулось под странным углом, и с круглым, нагловатым носом. Кролик сидел на задних лапах, передние прижимал к груди. И смотрел с выражением, которое трудно было описать иначе как «и что ты мне сделаешь?».

Мех был прорисован мелкими, почти незаметными штрихами. Было видно, что художник потратил на это много времени и терпения. А глаза — два крошечных мазка чёрной туши — смотрели живо, почти дерзко.

На заднем плане, едва заметными линиями, была набросана трава и несколько цветков, то ли одуванчиков, то ли хризантем. И под всем этим — подпись, выведенная неровными, неуверенными иероглифами: «Тот самый кролик. Ещё не пойманный».

— Господин Ци, только никому не говорите, прошу! — Синь Хуа схватил лист, прижимая его к груди.

Край бумаги хрустнул, и Синь Хуа испуганно ослабил хватку. О не хотел порвать рисунок. Он вообще не хотел, чтобы кто-то его видел. Этот кролик был его секретом, его маленькой, глупой прихотью, которой он предавался в редкие часы одиночества.

— Хорошо-хорошо, — Ци Лань поднял руки в умиротворяющем жесте, но шагнул ближе. — Только что в этом такого?

— Не пристало слуге заниматься живописью. Это задача высших господ вроде вас. Так меня учил дядюшка Лю.

Синь Хуа не знал, куда деться от смущения. Он стоял, опустив голову. И чувствовал, как горят кончики ушей. Он хотел выхватить рисунок, спрятать его, разорвать на мелкие клочки, лишь бы этот человек, этот господин Ци, не смотрел на него так. Не смотрел так, будто увидел что-то, что не должен был видеть.

— Что за глупости. — Ци Лань мягко отодвинул его дрожащую руку. — Рисовать может каждый. Что у тебя там? Я всё равно увижу, можешь не прятать.

Кроме кролика, на картине расстилалось поле розовых цветов.

Цветов было много. Они заполняли нижнюю часть листа. Лепестки были прорисованы с той особенной тщательностью, которая выдаёт художника, рисующего по памяти. Они были розовые, чуть выцветшие на краях, с жёлтыми сердцевинами, которые Синь Хуа пометил одной-единственной точкой туши. Точка расплылась чуть больше, чем нужно. И теперь каждый цветок смотрелся так, будто у него внутри горел маленький, пригашенный огонёк.

Они выглядели точь-в-точь как те, что цвели у пруда в восточном саду.

— Я просто увидел их во сне и решил нарисовать. Ничего особенного. — Синь Хуа провёл пальцем по краю листа, смазывая каплю краски.

Он не видел, как изменилось лицо Ци Ланя. Не видел, как расширились зрачки, как на мгновение замерло дыхание, как пальцы, держащие край стола, побелели от напряжения.

«Во снах? Значит, он не помнит, где мы были?»

Мысль Ци Ланя метнулась, как рыба, сорвавшаяся с крючка.

— У тебя красиво получается. — Он повернулся к юноше, и тень от его ресниц упала на скулу, подчеркнув резкость черт. — А сможешь нарисовать меня?

Голос Ци Ланя прозвучал мягко, почти ласково, но в нём чувствовалась та скрытая сила, которая бывает у людей, привыкших, чтобы их слова имели вес.

— Вас?! — Синь Хуа отпрянул, задев кисти.

Три тонкие бамбуковые палочки с ворсом разной толщины покатились к краю. Одна упала первой. Она была самая маленькая. Юноша рисовал глаза. Она стукнулась о пол с тонким, звонким звуком, похожим на упавшую иголку. За ней — вторая, потолще, с уже засохшей на кончике тушью. Она ударилась о доски глуше, с коротким «чок». Третья, самая старая, с расщеплённым ворсом, упала последней и, покатившись, замерла у ножки стола.

Они упали на пол с тихим звоном, будто рассыпавшиеся бусины. Синь Хуа смотрел на них, не решаясь нагнуться. Ему казалось, что если он сейчас пошевелится, то рассыплется сам от волнения.

— Верно. — Ци Лань поднял одну кисть, вращая её в пальцах, словно кинжал. — Или ты не выполнишь поручения своего господина?

Ци Лань плавно наклонился и поднял одну кисть. Ту, что упала первой, самую маленькую. И принялся вращать её в пальцах. Пальцы у него были длинные, сухие, с узловатыми суставами и коротко остриженными ногтями. На безымянном тускло поблёскивало серебряное кольцо с бирюзой. Кисть вращалась между его пальцами легко, почти невесомо. Бамбуковая ручка мелькала, оставляя в воздухе едва заметный след.

— Я... — Синь Хуа вдохнул терпкий запах краски.

Его взгляд скользнул по лицу Ци Ланя, запоминая каждую чёрточку. У него были высокие скулы — такие, что кажутся острыми, когда свет падает сбоку. Но если смотреть прямо, они были мягкие, почти плавные, с едва заметным румянцем на самой вершине. Чуть приподнятые брови, будто он постоянно к чему-то прислушивается. Между бровями была едва заметная вертикальная складка. Её можно было увидеть, только если смотреть очень долго, очень пристально, как смотрят на далёкую гору, пытаясь разглядеть тропу.

На виске красовалась маленькая, тёмная, похожая на след от уголька, родинка. В закатном свете эта родинка казалась не чёрной, а тёмно-коричневой, с рыжим ободком.

— Хорошо, — выдохнул он, разворачивая чистый лист. — Этот слуга попробует...

Ци Лань уселся на скамью. Его шёлковый ханьфу сливался с отсветами заката. Распущенные чёрные волосы колыхались от ветра. Синь Хуа водил кистью, стараясь поймать игру света на его губах.

— Ты знаешь, — Ци Лань нарушил тишину, когда мазки стали увереннее, — мне всегда было интересно узнать тебя получше. Ты вызвал такой интерес у всех.

Синь Хуа замер, чувствуя, как краска стекает с кисти на пол.

«Нельзя.»

Твердил он про себя, но рука сама выводила тень вдоль линии шеи Ци Ланя. Ту самую, что дрожала при каждом вздохе.

Когда солнце коснулось горизонта, окрасив дома в багрянец, он отступил, оставив на листе последний мазок.

— Это… это очень хорошо, — Ци Лань встал, и его отражение в воде дрогнуло. — Ты действительно смог передать меня лучше, чем кто-то ещё.

— Благодарю, господин Ци.

Синь Хуа поклонился  Его взгляд всё ещё был прикован к рисунку, к последнему мазку, который он поставил всего мгновение назад. Мазок лёг на уголок губ Ци Ланя — маленький, почти незаметный, но без него улыбка на портрете выглядела бы неживой.

А потом что-то резко изменилось. И вскинул голову. Его лицо искривилось в ужасе.

— Ах, я же совсем забыл про поручения главы! Как я мог забыть!

Кисть выскользнула из его пальцев, оставив кляксу на полу, похожую на паука. Он рванул прочь от этого места.

— Постой, куда ты?! — Ци Лань протянул руку, но схватил лишь воздух.

«Должен успеть! Глава не простит!»

Ноги Синь Хуа били по каменным плитам.

Тени от домов тянулись за ним один за другим. Где-то впереди, в лабиринте коридоров, уже слышались голоса учеников.

— Синь Хуа! — резко прозвучал голос Ци Ланя.

Но юноша уже исчез за поворотом коридора. Его босые ступни лишь мелькнули в полутьме, прежде чем раствориться в усадьбе.

Как он мог забыть о поручении? Недавно вступившие в свои права глава клана с его ледяным взглядом и тонкими губами никогда не терпел нерадивости. Синь Хуа помнил, как однажды слуга, опоздавший с подачей чая, ещё когда Ци Суйхэ был просто одним из наследников, был отправлен чистить выгребные ямы целый месяц.

«А ведь это лишь свитки — важные, покрытые каллиграфией, но всё же просто свитки.»

Он бежал так сильно, что его одежда прилипла к спине, пропитанная потом. В узком проходе между павильонами Синь Хуа наткнулся на группу младших учеников. Они столпились вокруг чего-то. Их голоса дрожали от возбуждения, а пальцы тыкали в разложенный на камнях листок. Один из них, пухлощёкий мальчишка с торчащими ушами, поднял голову и уставился на Синь Хуа широко раскрытыми глазами.

— Хэй, ты чего... — начал он, но Синь Хуа уже пронёсся мимо, даже не замедлив шаг.

Впереди темнел вход в кабинет главы. Это были тяжёлые двери из чернёного дерева с бронзовыми ручками. Синь Хуа рванул на себя створку. Та со скрипом поддалась, выпустив серое облачко. Внутри было полутемно. Единственный луч света пробивался сквозь щель в ставнях, высвечивая плавающие в воздухе пыль.

Терпкий аромат старой бумаги резко ударил в нос. Полки, доверху забитые свитками, тянулись вдоль стен. А в центре стоял массивный стол, заваленный документами. Некоторые из них уже пожелтели по краям, другие были свежими, с едва просохшими иероглифами.

Синь Хуа замер на пороге, сердце колотилось так сильно, что он слышал его стук в ушах.

«Где же те, что нужно перебрать?»

Его взгляд метнулся к стопке у окна. Именно там обычно лежали текущие задания. Но вместо аккуратной кипы он увидел лишь хаотично разбросанные листы, некоторые из которых уже успели покрыться слоем пыли.

«Нет, нет, нет...»

Он бросился к столу. Руки дрожали, когда он начал суетливо перебирать бумаги. Где-то за спиной скрипнула двери. Синь Хуа застыл, словно заяц, почуявший тигра.

— Ты опоздал, — раздался низкий голос.

Синь Хуа медленно обернулся.

В дверном проёме, залитый контровым светом, стоял глава клана Ци. Его длинная тень легла на пол, дотянувшись до самых ног Синь Хуа. Его пальцы, украшенные нефритовым кольцом с печатью клана, сжались в кулаки.

— Почему ты до сих пор не выполнил моё задание? У тебя было половина дня на это.

Голос его был холоден и отстранён. Синь Хуа почувствовал, как под коленями дрожат половицы. Пыль с его одежды медленно оседала на полированный пол. Он пал к его ногам.

— Господин Ци, — его голос дрогнул. Он опустил лоб до самого пола, чувствуя, как капли пота скатываются по вискам. — этот ничтожный слуга виноват. Он готов понести за это любое наказание.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Ци Лань стоял на пороге, его грудь вздымалась от быстрого бега, а распущенные волосы прилипли ко лбу.

— Старший брат, не наказывай его! — он ворвался в комнату и резко опустился на колени рядом с Синь Хуа, подняв облачко пыли. — Это я виноват. Из-за меня он не успел сделать свои дела. Если кого и наказывать, то только меня!

Синь Хуа медленно поднял голову. Его глаза ошарашенно расширились, когда он увидел Ци Ланя. Молодой господин, преклонил колени рядом с ним. Сердце застучало так сильно, что он боялся, что его услышат.

«Что вы делаете?»

Пронеслось в его голове.

— Ты? — Ци Суйхэ резко повернулся к младшему брату. Его брови сошлись в жесткой складке. Золотые нити на его одежде вспыхнули в луче света. — Ты думаешь, что так просто можешь взять вину на себя? Это не решит проблемы!

— Да! — Ци Лань вскинул подбородок. — Синь Хуа был занят моим поручением.

Ци Суйхэ замер. Его пальцы начали медленно постукивать по рукояти меча. Это был привычный жест, когда он обдумывал решение. В комнате повисло напряженное молчание, нарушаемое только тяжелым дыханием Ци Ланя.

— Вы оба — юноши, которые привыкли к играм, — наконец произнес он, и его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Особенно ты, Ци Лань. — Его взгляд скользнул по Синь Хуа, задержавшись на его дрожащих руках. — Но жизнь — это не игра. Ответственность приходит с последствиями.

Синь Хуа снова склонился в поклоне. Его пальцы вцепились в подол своей простой одежды.

— Господин Ци, этот слуга был невнимателен. Ошибка не простительна. Не вините младшего господина Ци.

Ци Суйхэ медленно выдохнул. Его плечи опустились, но глаза оставались холодными.

— Просто учтите, что у каждого из вас есть обязанности. — Он провел рукой по лицу, внезапно выглядев усталым.

Синь Хуа и Ци Лань украдкой переглянулись. В глазах Синь Хуа читалось недоумение и какая-то новая, странная надежда.

— Я не буду наказывать вас на этот раз, — Ци Суйхэ говорил медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Но я надеюсь, что вы оба усвоите урок. В следующий раз тебе поблажек не будет, Ци Лань.

Ци Суйхэ стремительно вышел.

Ци Лань резко вскочил на ноги, его лицо озарилось улыбкой.

— Вот видишь, все хорошо!

Синь Хуа поднялся медленнее. Его движения были осторожными, как у дикого зверя, готового в любой момент броситься в бегство. Он резко отвернулся, пряча лицо.

— Меня должны были наказать, я не выполнил задание! Простите, мне нужно идти!

Он бросился к двери. Его легкие шаги почти не оставляли следов на пыльном полу.

— Постой!

Ци Лань сделал шаг вперед, но ему преградил путь брат, схватив за руку.

– Куда ты собрался?

– Но… — Ци Лань попытался вырваться, но железная хватка не ослабла.

– Дай ему наконец доделать свою работу. — Глаза Ци Суйхэ стали узкими щелочками. — Я тебе уже говорил держаться от него подальше, чем ты слушал? Совсем ничему не учишься… Он на тебя дурно влияет.

– Почему? Почему ты так думаешь?!

Ци Лань выпрямился во весь рост. Его глаза вспыхнули юношеской непокорностью.

– Потому что, когда дело касается его, мои слова для тебя как будто ничего не значат! Скажешь, не так?

Он буквально потащил Ци Ланя за собой через зал.

– Пойдем. Делом займешься вместо того, чтобы за слугами бегать…

—Ай-яй. Больно-больно же!!!

Синь Хуа остановился, прислонившись к грубой коре старого клена. Его грудь вздымалась, а в ушах стучала кровь. Братья Ци... Они пугали его этой странной смесью гнева и снисходительности, как грозовая туча, то разражающаяся ливнем, то внезапно рассеивающаяся.

Но Ци Суйхэ был прав — обязанности никто не отменял. Все произошло слишком быстро, будто его подхватил бурный горный поток Хуэнхэ и теперь несет, не спрашивая согласия. От этого становилось жутко. Пальцы непроизвольно сжали пао. Ему нужна работа. Да, обычная, привычная работа. Пока другие решают судьбы кланов, людям все еще нужны чистая одежда, еда и уют. Это простое понимание принесло неожиданное облегчение.

Синь Хуа принялся за дела с неожиданным рвением. Развешивая белье, он чувствовал, как теплый вечерний ветерок играет с мокрыми рукавами. Помогая сестрицам на кухне, он вдыхал пряные ароматы острых специй. Подметая галереи, наблюдал, как сухие листья кружат в танце. Тело делало всё само. Мысли наконец-то утихли. Он так увлекся, что не заметил, как тень от солнца сместилась совсем за горизонт. Желудок напомнил о себе громким урчанием, похожим на ворчание старого кота.

— Хэй, Синь Хуа, ты меня слышишь?

Голос заставил его вздрогнуть. Перед ним стоял высокий, с лицом круглым и странной стрижкой, слуга. Имя никак не вспоминалось, хотя они точно пересекались раньше.

—  Да. Что-то случилось, братец? — ответил Синь Хуа, чувствуя, как жар разливается по щекам от неловкости.

— Ничего, просто ты ужин пропустишь. Решил всю резиденцию убрать в одиночку? Так все равно не осилишь... Пошли, эта галерея никуда не денется, тем более, она и так уже достаточно чистая.

Галерея действительно блестела, как новенькая, но признаться в этом было равносильно признанию в собственной одержимости. Желудок снова заурчал, на этот раз громче, чем дверные петли в старом флигеле. Сяо Лан за ужином не было. Должно быть, уже поспешила по своим делам. Синь Хуа проглотил еду так быстро, что едва почувствовал вкус, и снова бросился к работе.

На следующий день Синь Хуа сидел на террасе, сгорбившись, как старая покосившаяся ива. Его пальцы сжимали край скамьи. Мутный и отстранённый взгляд упирался в линию горизонта, где серое небо сливалось с дымчатыми горами. Ветер шевелил его растрёпанные волосы. Но он не замечал ни холода, ни криков торговцев с улицы.

Воспоминания о прошлых годах роились в его голове без остановки. Каждое из них оставляло царапину на сердце.

«Как бы хотелось принадлежать самому себе.»

До десяти лет он жил с дядюшкой Лю в покосившемся доме на окраине деревни. Там пахло сушёной рыбой и старыми книгами, которые дядюшка иногда приносил с рынка. Но когда дядюшки Лю не стало, мальчика забрали в счёт долгов, словно мешок риса — без слов, просто как вещь.

Маленький Синь Хуа тогда совсем растерялся. Он и раньше был замкнутым, будто прятался в скорлупе собственной тишины. Другие дети играли в переулках. Их смех звенел, как фарфоровые колокольчики, но он лишь наблюдал издалека, прижимая к груди потрёпанную деревянную игрушку. Это было единственное, что осталось от прежней жизни.

А теперь...

Теперь Синь Хуа был никем — вещью, переходящей из рук в руки. Его продавали, обменивали, проигрывали в го, словно он был не человек, а старый медяк, затерявшийся среди монет.

Хозяева менялись, но суть оставалась той же: грязная работа, побои за малейшую провинность, холодные ночи в чужих углах. Он научился молчать, как заяц, замерший у дерева в надежде, что его не заметят. Лишь бы не били. Иногда, в редкие минуты передышки, он ловил себя на мысли, что даже не помнит, каково это — решать что-то самому.

Предпоследний хозяин, худющий торговец шелком с вечно блуждающей ухмылкой, любил повторять: «Ты — как палка. Кому нужен — подберёт, надоест — выбросит». И Синь Хуа уже почти верил в это.

Последний раз его продали точно так же бесцеремонно из-за одного случая.

Синь Хуа медленно поднял глаза. Улица внизу кипела жизнью: торговцы выкрикивали цены, пьяные бродяги о чём-то спорили, а нищие дети сновали между телег, ловко подбирая уроненные монеты.

«Они свободны. Даже эти оборванцы — у них нет хозяев.»

Где-то за спиной раздался грубый окрик. Хозяин звал его таскать тюки. Обычно Синь Хуа вздрагивал и бежал, как плетью подстегнутый. Но сейчас... сейчас он не двинулся с места.

— Синь Хуа! Гнида тупая, ты оглох?!

Голос приближался. Тяжелые шаги гулко стучали по деревянным ступеням. Сердце бешено колотилось, но впервые за долгие годы в нём не было страха. Только странная, почти пьяная ясность.

«Если не сейчас — то никогда.»

Когда толстая  рука хозяина потянулась, чтобы вцепиться в его ворот, Синь Хуа резко вскинул голову.

— Я не пойду!

Торговец замер, брови поползли вверх. Потом лицо его побагровело.

— ЧТО?!

В следующий миг кулак уже летел в лицо Синь Хуа, но он... уклонился.

Это было так неожиданно, что хозяин пошатнулся, потеряв равновесие. В его глазах мелькнуло недоумение, а затем дикая ярость. Но Синь Хуа уже не видел этого. Он бежал.

Вниз по лестнице, через шумную площадь, мимо орущих возниц и хватающих за рукава уличных торговцев. Он не знал, куда бежит. Через несколько кварталов его всё таки поймали и хорошо побили. Однако хозяин больше не желал мириться с этим. В последующий визит в клан Ци для продажи своего товара, он прихватил Синь Хуа, приодев его в лучшие одежды, дабы точно забрали. И оно прекрасно сработало. Глава Ци, старый извращенец, клюнул на его удочку.

Сегодня, сидя на террасе и глядя вдаль, он вдруг почувствовал что-то странное, будто под грудью, в самом тёмном углу души, тлела крошечная искра. Она не грела, но и не гасла, напоминая о чём-то давно забытом.

«А что, если…»

Мысль оборвалась, будто он испугался её додумать. Но ветер шептал: и потеря коня может обернуться удачей.

Красные ленты на ветру. （风中的红丝带。众神祝福我们相遇的地方）

Ци Лань лежал на берегу озера, наблюдая, как последние солнечные лучи играют на водной глади. Ветер шевелил траву вокруг, но его мысли были заняты только одним человеком — Синь Хуа.

Было ли это просто мимолетным увлечением? Или чем-то большим? Синь Хуа... такой тихий, такой закрытый, с глазами, в которых читалась целая история боли. Ци Лань ловил себя на том, что ищет его взгляд каждый раз, когда тот проходит мимо, что запоминает каждое его движение.

Но между ними стояла непреодолимая преграда. Он был Господином, а Синь Хуа — всего лишь слугой. Даже если бы в сердце слуги теплились какие-то чувства, разве посмел бы он их показать? Разве мог позволить себе хоть на мгновение забыть о пропасти, разделяющей их?

Ци Лань вздохнул и прикрыл глаза. Он представлял, каково это — быть на месте Синь Хуа. Жить в постоянном страхе, не принадлежать себе, знать, что в любой момент тебя могут продать, обменять, выбросить...

И вдруг его охватило жгучее желание — не просто наблюдать, а что-то изменить.

Он медленно поднялся, стряхнув с одежды травинки. Вода у берега была неподвижной, как зеркало, отражая его собственное нерешительное выражение лица.

«А что, если...»

Начал он мысленно, но не закончил.

Мысль о том, что он мог бы забрать его лично себе, не давала покоя. Ведь он — господин поместья, ничуть не менее влиятельный, чем Ци Суйхэ. Разве он не имеет права просто взять и оставить Синь Хуа у себя? Забрать под свою защиту. Спрятать от чужих жестоких рук, от постоянного страха быть проданным или обменянным, как ненужная вещь...

Но что тогда?

Ци Лань закусил губу. Даже если он сделает это — станет ли Синь Хуа счастливее? Или просто сменит одного хозяина на другого, так и оставшись несвободным?

Он резко развернулся и пошел прочь от озера. Его шаги становились все быстрее. Нет, он не хотел быть для Синь Хуа еще одним господином.

Он хотел...

Хотел, чтобы тот сам посмотрел на него. Не как слуга, а как человек.

Но возможно ли это?

В голове мелькнуло воспоминание... Синь Хуа вчера в саду, случайно поднявший глаза и тут же опустивший их, будто обжегшись. В тот миг Ци Лань увидел в них что-то трепещущее.

Может, шанс все же есть?

Ци Лань остановился посреди сада, сжимая пальцы в кулаки. Вечерний воздух пахнул жасмином и влажной землёй, но его мысли метались между двумя решениями.

«Пойти к Ци Суйхэ?»

Требовать, приказывать, использовать своё положение — это было бы просто. Но что, если брат откажет? Или согласится, но Синь Хуа воспримет это как очередную сделку, где его судьбу решают другие?

«Или...»

Он резко развернулся к узкой тропинке, ведущей к служебным помещениям. Сердце бешено колотилось. Он никогда не искал встречи специально.

«Сначала — поговорить. Только поговорить».

Синь Хуа сидел на ступеньках, начищая старую лампу. При виде Ци Ланя он мгновенно вскочил, опустив голову, но не успел скрыть лёгкий вздрог.

— Останься.

Голос прозвучал тише, чем Ци Лань планировал. Синь Хуа замер. Пальцы сжали лампу.

— Я... не хочу, чтобы ты боялся, — Ци Лань сделал шаг вперёд, но остановился, увидев, как тот отстранился.

Синь Хуа не смел поднять глаз.

— Если бы у тебя был выбор... — он начал и тут же замолчал.

Как спросить?

«Хочешь ли ты принадлежать мне» — звучало бы ужасно.

Синь Хуа медленно поднял глаза. Впервые — по-настоящему посмотрел на него.

— Вы... спрашиваете?

В этом шёпоте было столько недоумения, будто сама идея, что у него могут спрашивать, казалась нелепой.

Ци Лань почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

— Да.

Тени вечера сгущались, обволакивая двоих стоящих друг напротив друга мужчин. Ци Лань видел, как в глазах Синь Хуа мелькает недоверие, страх и робкая надежда. Его собственные ладони вспотели, но он не отводил взгляда.

— Вы... спрашиваете? — повторил Синь Хуа, и в этот раз его голос дрогнул.

Он медленно опустился на ступеньку, будто ноги больше не держали его. Лампа со звоном покатилась по дереву, но никто не обратил на это внимания.

Ци Лань сделал шаг ближе, затем ещё один.

— Я хочу услышать твой голос, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Не слуга, а твой собственный.

Синь Хуа резко вдохнул, его пальцы вцепились в край ступени.

— А если... если то, что я хочу... невозможно? — прошептал он.

В этот момент где-то в саду раздались шаги. Оба вздрогнули. Ци Лань инстинктивно повернулся к звуку, но когда обернулся обратно, Синь Хуа уже стоял в своей привычной позе — с опущенной головой, с руками, сложенными перед собой. Будто последние минуты были маревом.

Но когда Ци Лань протянул руку, едва не касаясь его плеча, он увидел, что тонкие пальцы Синь Хуа дрожат.

— Завтра, — быстро сказал Ци Лань. — После заката. У старого храма на холме.— Он понизил голос до шёпота. — Там никто не ходит. Там... мы сможем говорить.

Он уже отходил, когда услышал за спиной едва различимое:

—...

Это было не «да». Но и не «нет».

Он улыбнулся и побежал со всех ног к себе в комнату.

В тени арки, за поворотом дорожки дрогнул силуэт. Он покачал головой и ударил о ствол дерева. Потом незаметно скрылся. Ци Лань даже не заметил его, поглащенный своими чувствами.

Синь Хуа остался сидеть на ступенях, уставившись в темноту перед собой. Его губы беззвучно повторяли:

«У старого храма... У старого храма...»

Он должен был испугаться. Должен был немедленно забыть эти слова. Но вместо этого в груди разгоралось что-то теплое и колючее одновременно.

«А если это ловушка?»

«А если нет?»

Резкий скрип двери заставил его вздрогнуть. Из дома вышел Ци Суйхэ, поправляя шелковые рукава. Его холодный взгляд скользнул по Синь Хуа.

— Ты чего тут застыл, как статуя? Дрова наколол? Воду принес?

Синь Хуа мгновенно опустил голову. И пряди каштановых волос упали на лицо, скрывая выражение глаз. Он стоял, слегка ссутулившись. Пальцы его, спрятанные в широких рукавах, слегка дрожали, но лицо оставалось бесстрастным. Свет масляной лампы, стоявшей на столе, падал на него сбоку, выхватывая из полумрака мягкий контур скулы и тонкую линию шеи, открытую распахнутым воротом ханьфу.

— Сейчас, господин Ци, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и в голосе его не было ничего, кроме привычной, отточенной до совершенства покорности.

Он уже сделал движение, чтобы развернуться и уйти, но не успел сделать и шага.

Ци Суйхэ двинулся быстрее, чем можно было ожидать от человека, который только что сидел в полной неподвижности. Его рука взметнулась вверх, и длинные, холодные пальцы вцепились в подбородок Синь Хуа с такой силой, что кости хрустнули. Резкое, властное движение заставило юношу запрокинуть голову, открывая лицо от подбородка до корней волос.

— Ты... какой-то странный сегодня, — протянул он, и в голосе его зазвучала та опасная, тягучая нота, которая не предвещала ничего хорошего.

Он наклонился ближе. Синь Хуа почувствовал запах дорогого благовония, которым пропиталась его одежда. И ещё чего-то острого, пряного. Возможно, настойки, которую Ци Суйхэ пил по вечерам, чтобы унять боль в ранах. Его глаза впились в лицо Синь Хуа с пристальностью, от которой хотелось отшатнуться, спрятаться и стать невидимым.

Но Синь Хуа не отшатнулся. Он стоял, чувствуя, как холодные пальцы вдавливаются в кожу. Как под ними начинает пульсировать тупая боль. Мурашки поползл от поясницы вверх, к лопаткам, заставляя невольно напрячься. Однако он сдержал дрожь.

Взгляд Ци Суйхэ скользил по его лицу. Он изучал каждую чёрточку: тонкие брови, которые Синь Хуа старался держать неподвижно, длинные ресницы, опущенные так низко, что почти касались щёк. Он смотрел на бледные, чуть приоткрытые губы. Синь Хуа не успел их сомкнуть, когда пальцы схватили его за подбородок. И на открытую шею, где под тонкой кожей билась жилка.

— Господин... — прошептал Синь Хуа.— Этот никчёмный слуга просто устал.

Он старался не дрогнуть. Старался, чтобы лицо оставалось пустым. Но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он чувствовал, как пальцы Ци Суйхэ сжимают его подбородок с такой силой, что завтра на этом месте обязательно проступят тёмные пятна.

— Устал? — Ци Суйхэ усмехнулся. Он не отпускал его. Наоборот, пальцы сжались ещё сильнее. И большой палец провёл по линии челюсти, медленно, почти ласково. — Или, может, задумал что-то?

Синь Хуа чувствовал дыхание Ци Суйхэ на своём лице. Он мог разглядеть каждую морщинку вокруг его глаз. Мог разглядеть родинку у левого виска. Мог разглядеть, как дёргается мышца на его скуле. Это был верный признак того, что Ци Суйхэ сдерживает гнев, но не для того, чтобы не ударить, а для того, чтобы ударить сильнее.

— Эта скромная персона всего лишь слуга, господин, — сказал он, и каждое слово давалось с трудом, потому что челюсть была зажата чужими пальцами, и язык с трудом ворочался во рту. — Что она может задумать?

Голос его был ровным. Он повторял эти слова уже сотни раз, в разных комнатах, при разном освещении, перед разными людьми. И каждый раз они звучали одинаково. Потому что в них не было лжи. Он действительно был всего лишь слугой. Всего лишь игрушкой в чужих руках. Всего лишь тенью, которая не смела иметь собственных желаний.

Ци Суйхэ смотрел на него долго.

А потом — так же внезапно, как схватил — он разжал пальцы. Резко, брезгливо, будто прикоснулся к чему-то нечистому. И оттолкнул Синь Хуа прочь.

Тот пошатнулся, но устоял. Голова дёрнулась назад. Шея коротко, болезненно хрустнула. И на подбородке остались красные следы. Это были отпечатки пяти пальцев, которые уже начинали темнеть на глазах, наливаясь багровым. Синь Хуа опустил лицо, пряча их, и сделал шаг назад.

— Смотри у меня. Если узнаю, что ты что-то скрываешь... Иди.

Синь Хуа поспешно поклонился и пошел к колодцу, чувствуя на себе жгучий взгляд хозяина. Только когда он скрылся за углом, он позволил себе глубоко вдохнуть. И просидел так ещё несколько часов, пока не вспомнил, что обещал встречу сегодня вечером Ци Ланю.

Тени уже полностью поглотили холм, когда Синь Хуа поднялся по заросшей тропинке к старому храму.

«Что я делаю? Это безумие.»

Храм, давно заброшенный, стоял в полуразрушенном состоянии. Луна, выглянув из-за туч, серебрила облупившуюся краску на колоннах, а ветер шелестел в высокой траве. Синь Хуа остановился у входа, не решаясь войти.

— Ты пришёл.

Тихий голос заставил его обернуться. Ци Лань стоял в тени старого клёна. Его глаза светились в темноте мягким янтарным светом. Он был без парадных одежд. На нём был просто тёмный ханьфу, подпоясанный обычным шнуром.

Синь Хуа сразу опустил голову, но Ци Лань мягко сказал:

— Здесь нет господина и слуги. Здесь, перед луной и старыми богами, есть только ты и я. Хватит звать меня господином.

Он сделал шаг вперёд, и Синь Хуа невольно поднял взгляд. В этот момент луна осветила его лицо. И Ци Лань увидел в его глазах что-то неуловимое.

— Я не знаю, зачем я здесь, — прошептал Синь Хуа.

— Я тоже не знаю, — признался Ци Лань. — Но я рад, что ты пришёл.

Они стояли так, в нескольких шагах друг от друга ещё несколько мгновений.

Потом Ци Лань протянул руку.

— Пойдём.

Синь Хуа колебался всего мгновение, прежде чем осторожно положил свою ладонь в его. Они пошли вдоль гребня холма, туда, где старые сосны расступались, открывая вид на восточную сторону. Тропинка была узкой, выложенной плоскими камнями, поросшими мхом. Он был мягким, бархатистым и упругим. Ночные насекомые тихо стрекотали в траве. Где-то далеко внизу, в долине, светились редкие огоньки. И эти огоньки казались с высоты россыпью светлячков, застывших в янтаре.

Ци Лань шёл первым, иногда оглядываясь, чтобы проверить, не споткнулся ли Синь Хуа. Его высокая, стройная фигурва вырисовывалась на фоне бледного неба как чёткий, вырезанный из чёрной бумаги силуэт. Волосы его, собранные в высокий хвост, перехваченный шёлковой лентой цвета увядающей вишни, слегка колыхались на ветру. И лента то вспыхивала в лунном свете, то снова уходила в тень.

Они вышли на небольшую площадку. В центре лежал большой гранитный валун, отшлифованный дождей и ветров до гладкой, почти зеркальной поверхности. Луна отражалась в нём мутным, расплывчатым пятном. И казалось, что камень светится изнутри.

Вид отсюда открывался потрясающий.

Вся долина, залитая серебряным сиянием, лежала перед ним, как на ладони. Река, извиваясь, тянулась от востока к западу. Вода в ней мерцала, переливалась, распадалась на тысячи крошечных осколков лунного света. Леса стояли чёрными массивами. И только кое-где, на полянах, можно было разглядеть бледные пятна. Небо над головой было чистым, без единого облачка. И звёзды горели как драгоценные камни, обрамляя луну со всех сторон.

— Здесь красиво, — тихо сказал Синь Хуа.

Ци Лань осторожно усадил Синь Хуа на плоский камень, стоявший на самом краю площадки.

Сам Ци Лань присел рядом, но не слишком близко. Этого пространства было достаточно, чтобы не стеснять Синь Хуа, но недостаточно, чтобы между ними мог пройти кто-то третий. Он поджал под себя ноги. Положил руки на колени. И повернул голову к человеку напротив, наблюдая за тем, как тот украдкой разглядывает пейзаж.

Ци Лань достал из складок одежды небольшой свёрток. Свёрток был аккуратно завязан шёлковой лентой. Она была такой же вишнёвой, как та, что держала его волосы. Синь Хуа почему-то запомнил этот цвет, этот оттенок, который в лунном свете казался почти чёрным. Но стоило луне чуть сместиться, как ткань вспыхивала тёмным рубином. Пальцы Ци Ланя развязали ленту одним плавным движением, развернули ткань. И на тёмной материи показалось содержимое.

— Это... для тебя, — сказал Ци Лань, и в голосе его вдруг проскользнула нотка неуверенности — та самая, которую Синь Хуа никогда не слышал у этого самоуверенного, всегда знающего себе цену молодого господина.

Синь Хуа взглянул и замер.

На тёмно-синей, почти чёрной ткани лежали сладости. Маленькие, аккуратные, размером с детский кулачок пироженные были сделаны в форме цветов сливы. Каждый лепесток был тщательно прорисован, каждая тычинка выделена крошечной каплей красной пасты. Тесто было белым, почти прозрачным в лунном свете. И сквозь него угадывалась начинка. Она была тёмно-фиолетовая, из ферментированных бобов, с добавлением, кажется, цветочного мёда. Пахло от них ванилью, рисовой мукой и ещё чем-то сладким.

Синь Хуа узнал эти пирожные. Их подавали только в господском доме, только по большим праздникам, и только к столу самого главы семьи. Их делал старый кондитер, который ни за что не согласился бы спуститься на кухню, где готовили для слуг. Тесто для них выдерживали в холоде трое суток. Начинку варили на медленном огне, помешивая бамбуковой палочкой ровно сто раз в одном направлении и сто — в другом. Каждое пирожное было произведением искусства.

И Ци Лань принёс их сюда. На вершину холма. И протянул слуге, которого в доме даже не считали за живую душу.

— Я... не могу, — прошептал Синь Хуа.

Голос его сел, превратившись в едва слышный хрип. Он отвёл глаза. Ресницы его дрожали. В уголках глаз блеснуло что-то влажное, то ли слеза, то просто отблеск лунного света.

— Почему?

— Это... не для таких, как я.

Ци Лань смотрел на него долго. Секунды тянулись, и луна медленно плыла по небу. Потом Ци Лань вздохнул, и его рука легла поверх руки Синь Хуа, разжимая сжатые пальцы.

— Для таких, как ты, — сказал он тихо, но твёрдо, — и даже для тех, кто хуже тебя. Потому что сладости созданы не для чинов и званий. Они созданы для того, чтобы их ели. А ты — голодный. Я вижу.

Он взял одно пирожное — самое красивое, с самым чётким узором — и поднёс его к губам Синь Хуа. Так, что Синь Хуа почувствовал запах ванили и риса, и тепло пальцев Ци Ланя.

— Ешь... Пожалуйста.

Синь Хуа, который никогда не умел отказывать этому человеку, открыл рот. Вкус сладости разлился по языку. Его глаза невольно расширились.

— Нравится? — спросил Ци Лань, улыбаясь.

Синь Хуа кивнул, и впервые за весь вечер уголки его губ дрогнули в лёгком, почти неуловимом подобии улыбки.

Ци Лань почувствовал прилив тепла. Он хотел видеть это снова.

— Подожди тут, — сказал он и встал, направляясь к зарослям у подножия холма.

Синь Хуа смотрел ему вслед, смущённый и немного растерянный.

Через несколько минут Ци Лань вернулся, держа в руках несколько веточек с мелкими белыми цветами.

— Жасмин, — пояснил он, садясь рядом. — Они пахнут так же, как сегодня вечером в саду.

Он осторожно взял руку Синь Хуа и вложил в неё цветы. Тот замер, глядя на них, будто не веря, что что-то столь нежное может принадлежать ему.

— Красиво, — прошептал он так тихо, что Ци Лань едва расслышал.

Они сидели в тишине, слушая, как ветер играет в листве. Постепенно плечи Синь Хуа расслабились. Он уже не сжимался так, будто готов был в любой момент исчезнуть.

— Вы... часто приходите сюда? — спросил он наконец, всё ещё не поднимая глаз.

— Иногда, — ответил Ци Лань. — Здесь тихо. Здесь можно думать.

Синь Хуа кивнул, словно понимая.

— Я... тоже люблю тишину.

Ци Лань улыбнулся.

— Тогда, может, будем приходить сюда вместе?

— Вместе? — переспросил он, будто проверяя, не ослышался ли.

— Да, если захочешь.

Синь Хуа опустил взгляд, но на этот раз не от страха, а чтобы скрыть внезапную влагу в глазах.

— Я... хочу. — Прошептал он.

Ци Лань почувствовал, как сердце его бешено забилось. Он медленно протянул руку и коснулся пальцами тыльной стороны ладони Синь Хуа.

Тот не отдернул руку.

Ци Лань почувствовал, как под его пальцами кожа Синь Хуа дрожит. Синь Хуа медленно разжал кулак, и жасминовые цветы рассыпались по коленям. Его пальцы осторожно коснулись ладони Ци Ланя.

— Холодно? — спросил Ци Лань, заметив, как Синь Хуа слегка вдавил голову в плечи.

Тот отрицательно покачал головой, но Ци Лань уже снимал свой верхний слой одежды и накидывал ему на плечи.

— Нет, господин, я не могу...

— Ци Лань, — поправил он мягко. — Здесь я просто Ци Лань.

Синь Хуа замолчал, но пальцы его вцепились в ткань. Халат сохранил тепло тела. От него пахло сандалом и чем-то сладким.

Луна скрылась за облаком, и на мгновение их окутала тень. Ци Лань воспользовался этим моментом, чтобы рассмотреть лицо Синь Хуа в темноте.

— Вы... всегда были таким? — неожиданно спросил Синь Хуа.

— Каким?

— Добрым.

Ци Лань засмеялся, но смех его был тихим, почти грустным.

— Я не добрый. Я просто... — он запнулся, подбирая слова.

Синь Хуа поднял глаза, и в них отразилась луна, вынырнувшая из-за туч.

— А если... если это ошибка?

— Тогда это моя ошибка, — ответил Ци Лань.

Он не стал добавлять, что уже не может остановиться. Что каждый взгляд, каждый жест Синь Хуа врезается в его память.

Ветер усилился. И жасмин с колен Синь Хуа рассыпался по земле. Он потянулся за цветами, но Ци Лань остановил его:

— Не надо. Пусть останутся здесь. В следующий раз принесём новые.

— В следующий раз... — повторил Синь Хуа, будто пробуя, как звучат эти слова.

Ци Лань почувствовал, как слова подступают к горлу. Лунный свет, тишина, тепло руки Синь Хуа — всё смешалось в голове, лишая рассудка.

— Синь Хуа, я... — он замолчал, увидев, как тот напрягся. Но остановиться было уже нельзя. — Ты для меня... больше чем слуга.

Синь Хуа резко отдернул руку, словно обжёгшись.

— Господин, вы... не должны так говорить.

Он вскочил, сбрасывая халат, который только что так бережно держал.

— Я не хочу тебя пугать, — быстро сказал Ци Лань, поднимаясь. — Я просто...

— Нет! — Синь Хуа отступил на шаг, потом ещё один. Его спина упёрлась в ствол старого клёна. — Вы не понимаете... Если кто-то узнает... если он узнает...

Он не назвал имя, но оба знали, о ком речь. Ци Суйхэ не простил бы такого ни одному из них.

Ци Лань шагнул вперёд, но Синь Хуа вжался в дерево, будто пытаясь провалиться сквозь него.

— Я не дам ему тебя тронуть, — прошептал Ци Лань.

Горькая усмешка скользнула по лицу Синь Хуа.

— Вы не можете этого обещать.

Правда в этих словах обожгла. Да, Ци Лань был господином клана Ци, но власть его не была безграничной. Старший брат был старше. Старший брат был влиятельнее. А Синь Хуа всего лишь вещь в их мире.

Ци Лань почувствовал, как ярость и отчаяние сжимают его сердце. Слова Синь Хуа были правдой, но он не мог просто смириться с этим. Не после того, как наконец осмелился сказать то, что годами скрывал.

— Стой.

Ци Лань закрыл расстояние между ними за два шага. Он видел, как дрожат ресницы Синь Хуа, как напряглись его плечи. Но вместо гнева он почувствовал лишь жгучую нежность, смешанную с бессилием.

— Ты думаешь, я позволю ему забрать тебя?— прошептал он, касаясь пальцами виска Синь Хуа.

Тот не ответил, лишь сжал губы так сильно, что в уголках рта выступила капля крови.

«Говори. Кричи. Ударь меня. Что угодно — только не молчи.»

И тогда Ци Лань наклонился.

Это случилось так быстро, что Синь Хуа не успел ни отшатнуться, ни даже задержать дыхание. Лицо молодого господина приблизилось вплотную. Луна на миг погасла за его плечом. И весь мир сузился до одного единственного прикосновения. Грудь Ци Ланя коснулась его груди. И сквозь тонкую ткань ханьфу Синь Хуа почувствовал, как бешено колотится чужое сердце.

Жар хлынул оттуда, где их лица соприкоснулись, разливаясь по щекам, спускаясь к шее, заставляя кончики ушей гореть. Дыхание Ци Ланя смешалось с его собственным. Синь Хуа вдруг понял, что забыл, как дышать. Лёгкие сжались, в груди стало тесно, и единственным звуком, который он мог издать, был тихий, сдавленный всхлип, застрявший где-то в горле.

Когда Ци Лань наконец оторвался, между ними повисло молчание. Потом он сказал:

— Я не отступлю.

«Чт... Что он только сейчас сделал..?»

Синь Хуа медленно поднял дрожащую руку, коснулся своих губ, будто проверяя, не призрак ли это.

— Вы... Погубите нас обоих, — прошептал он, и голос его рассыпался.

Синь Хуа стоял, сжав кулаки. Он пытался сдержаться, но слёзы уже подступали к его горлу. Первая слеза скатилась по щеке, оставив влажный след.

Он резко отвернулся, пытаясь скрыть своё лицо, но было уже поздно.

— Синь Хуа... — Ци Лань протянул руку, но не решался прикоснуться, боясь сделать ещё больнее.

— Зачем? — прошептал Синь Хуа, голос его дрожал. — Зачем вы это сделали? Я думал... Я думал, что вы просто...

Ци Лань не знал, что ответить. Потому что правда была проста. Он не мог больше молчать.

Синь Хуа наконец обернулся. И Ци Лань увидел его лицо, залитое слезами. Не тех тихих, благородных слёз, что украдкой смахивают пальцем, а настоящих — горьких, некрасивых, от которых краснеют глаза и дрожит подбородок.

— Я не хочу терять тебя, — сказал Ци Лань.

— Но мы не можем... — голос Синь Хуа сорвался, и он резко отпрянул, словно внезапно осознав, что позволил себе слишком много. Его глаза, ещё мгновение назад полные боли, теперь расширились от паники.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один.

— Синь Хуа, подожди... — Ци Лань протянул руку, но тот уже развернулся и бросился вниз по тропинке, спотыкаясь о корни и камни.

«Что я наделал? Как мог позволить? Он всегда догадывается.»

Он бежал, не видя пути, не слыша окликов Ци Ланя позади. В ушах звенело, а перед глазами стояло лицо Ци Суйхэ.

«Ты что-то скрываешь, Синь Хуа?»

«Нет, господин...»

«Врешь.»

Нога подвернулась на мокром камне. И он рухнул в колючий кустарник. Ветки впились в кожу, но эта боль была ничем по сравнению с тем, что сжимало горло. Он попытался подняться, но тело не слушалось.

— Синь Хуа!

Ци Лань догнал его, схватил за плечо. Синь Хуа вздрогнул и рванулся прочь, но тот держал крепко.

— Не трогайте! Отпустите! — его голос звучал хрипло, почти чужим. — Если он увидит... если кто-то узнает...

— Никто не видел.

— Вы не знаете этого! — Синь Хуа вырвался и почти выкрикнул это со злостью. — Он везде имеет глаза! Он знает, когда я дышу не так, когда смотрю не туда...

Он замолчал, резко вдохнув, будто вспомнив, что даже эти слова — уже предательство.

Ци Лань попытался поймать его взгляд:

— Я не дам ему тебя тронуть.

— Вы не можете это обещать! — Синь Хуа сжал голову руками, словно пытаясь заглушить собственные мысли. — Вы не видели, что он делает с теми, кто... кто...

Губы Синь Хуа задрожали, слова застряли в горле. Внезапно его дыхание стало частым и поверхностным. Грудь болезненно сжалась. Он схватился за ткань одежды в области сердца.

— Я... не могу... — хрипло выдохнул он, ноги подкосились.

Ци Лань мгновенно подхватил его, почувствовав, как всё тело Синь Хуа дрожит. Его пальцы впились в рукав Ци Ланя. Кожа стала ледяной и липкой от холодного пота.

— Дыши, — твёрдо сказал Ци Лань. — Всё хорошо.

Но Синь Хуа не мог. Его зрачки расширились от ужаса, губы посинели. Казалось, весь мир сузился до одной чудовищной мысли.

— Синь Хуа, посмотри на меня! — Ци Лань резко сжал его подбородок, заставив встретиться взглядом. — Здесь только я. Только мы.

Слёзы текли по лицу Синь Хуа беззвучными ручьями. Он пытался говорить, но издавал лишь прерывистые, хриплые звуки.

Ци Лань внезапно обхватил его голову руками, прижал лоб к своему плечу. Синь Хуа ослабел, как сломанный тростник, но пальцы по-прежнему цеплялись за Ци Ланя.

— Всё... кончено, — он выдохнул, голос был разбитым и осипшим. — Он... уже знает.

Ци Лань резко встряхнул его:

— Даже если так, я рядом.

Синь Хуа закрыл глаза. Впервые за долгие годы кто-то сказал ему эти слова.

И самое страшное, что он был готов поверить в них.

Тьма сгущается. (黑暗渐浓) 18+

На следующий день Синь Хуа двигался по поместью, постоянно оборачиваясь. Узкие переходы господского дома тянулись бесконечной чередой. Карнизы были вырезаны в форме облаков и журавлей, но сейчас эти резные птицы казались ему хищными духами. Красные бумажные фонари ещё не зажгли. И они висели на бронзовых крюках безжизненными коконами, иногда поскрипывая от ветра, что тянул из садовой калитки.

«Он знает. Должен знать. Не может не знать...»

Эта мысль жгла грудь, как тлеющие угли в бронзовой жаровне. Синь Хуа опустил голову ниже обычного. Втянул шею в плечи, стараясь стать меньше, незаметнее, раствориться в тенях. Старая ткачиха, что чинила хозяйские покрывала у окна, подняла на него мутные глаза. И Синь Хуа почувствовал, как под этим взглядом его спина покрывается холодным потом. Двое носильщиков с бамбуковыми коромыслами переглянулись, когда он прошёл мимо. И ему почудилось, что они твердят его имя.

Особенно тяжело было проходить мимо покоев господина. Он практически пробегал их, лишь бы не встретить Ци Суйхэ.

«Если он позовёт... Если спросит, где я был...»

Он резко сжал веки, пытаясь стереть эти мысли.

За завтраком чашка выскользнула из его пальцев. Это случилось внезапно. Фарфор вдруг стал скользким, будто покрылся льдом. Синь Хуа не успел её удержать. Чашка упала на дощатый пол и разбилась с мелодичным звоном. Осколки разлетелись в стороны. Один из них, самый острый, впился ему в лодыжку сквозь тонкую ткань штанов. Но боли он не почувствовал — только холод, растекающийся по ноге.

— Ай-я... Такая хорошая чаша была.

Покачал головой старый повар, вытирая руки о засаленный фартук. Он стоял у очага, помешивая деревянной лопаткой что-то в большом чугунном котле. Пар от варева поднимался к потолку, смешиваясь с дымом из трубы.

— Неужели духи сбили тебя с пути?

Синь Хуа молча собрал осколки. Он опустился на колени прямо на холодный пол. И пальцы его, дрожащие, неуклюжие, подбирали один за другим фарфоровые обломки. Крупные он складывал в левую ладонь, мелкие сметал в совок из высушенной тыквы, что висел у печи на гвозде. И когда он уже почти закончил, один осколок — совсем маленький, почти невидимый — впился ему в подушечку указательного пальца. Золотая кровь выступила мгновенно. Она скатилась по пальцу. Упала на белый фарфоровый черепок и застыла там пятном.

Синь Хуа поднёс палец к губам и лизнул ранку. Вкус железа наполнил рот. И в этом привкусе вдруг снова явилось вчерашнее: губы Ци Ланя, его дыхание, его пальцы, вплетённые в его волосы.

«Я не могу так...»

Но когда в полдень он случайно встретил в саду Ци Ланя, сердце бешено заколотилось. Юноша лишь слегка кивнул и пошёл дальше.

К вечеру Синь Хуа поймал себя на том, что украдкой гладит собственные губы, вспоминая вчерашнее. Его палец медленно скользил по нижней губе. Касался уголка, потом середины, потом снова уголка. Это были бесконечные, почти бессознательные движения, как у человека, который проверяет, не исчезло ли что-то важное, пока он отвлёкся.

Синь Хуа понял самое страшное.

Он перешел реку.

Не вброд, не вплавь, не по наведённому кем-то мосту, а шагнул с обрыва в чёрную воду, зная, что обратного течения не бывает. Сжег за собой лодки, которые могли бы вернуть его на тот берег, где он был просто слугой, просто тенью, просто человеком без имени и желаний. Пути назад не было — ни для него, ни для Ци Ланя, ни для того, что случилось между ними под полной луной.

Независимо от того, что будет дальше. Будет ли завтра новый день с его привычными заботами или будет наказание. Или будет... нет, он не смел думать о том, что ещё могло быть. Но теперь это уже не имело значения. Мост сожжён, лодки сожжены, берег, на котором он стоял вчера ночью, скрылся в тумане. И даже если он захочет вернуться, не сможет.

Синь Хуа поднялся с циновки и подошёл к окну.

Окно было маленьким, почти квадратным, затянутым той самой пожелтевшей бумагой, сквозь которую сад виделся размытым, словно затянутым дымкой. Он отодвинул задвижку. Это была простая деревянная щеколда, вырезанная в виде рыбы с открытым ртом. И приоткрыл створку. А потом понял, что не может дышать.

Его мысли были там, за стеной, в покоях Ци Ланя.

«Он сейчас думает обо мне?»

Он попытался убедить себя, что это безумие — один неверный шаг, и всё рухнет. Их обоих сметет, как пыль с крыльца. Но чем сильнее он сопротивлялся, тем ярче всплывали воспоминания. Приглушенный смех Ци Ланя. Его пальцы, вплетенные в его волосы. Шепот, который, казалось, прожигал кожу...

Синь Хуа резко развернулся и зашагал по комнате, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. Он схватил кувшин с водой. Но рука дрогнула, и вода из фарфорового кувшина пролилась на полированные темные доски пола, растекаясь черным зеркалом. Он замер, глядя на растекающуюся лужу.

Внезапно тишину нарушил легкий стук в дверь.

Сердце Синь Хуа остановилось. Он почти поверил, что никто не придёт. Что вчерашнее было сном, наваждением, мороком, который наслали на него духи полнолуния. Что завтра он проснётся, и всё вернётся на круги своя. Он будет подавать чай, подметать двор, кланяться и прятать глаза. А губы его забудут чужой жар, как забывают боль от старой раны, что затянулась и больше не болит.

Он почти поверил.

Но дверь медленно приоткрылась.

Сначала — тонкая полоска света из коридора, где горел одинокий фонарь, подвешенный к потолку на бронзовой цепи. Полоска легла на пол его каморки, разрезая темноту надвое. Потом скрипнули петли, и в проёме показалась фигура.

В проеме стоял Ци Лань. Его темные глаза блестели в полумраке. Он не говорил ни слова, но в его взгляде читалось все, что он так боялся.

— Ты не спишь? — произнес Ци Лань тихо.

Он был без верхнего ханьфу. Только в нижнем халате из тонкого белого шёлка, распахнутого на груди, открывающей ключицы и впадину между ними. Волосы его, распущенные, падали на плечи чёрными, блестящими прядями. Он был босым. И бледные ступни его стояли на холодных досках пола, почти не шевелясь.

Синь Хуа почувствовал, как опора уходит из-под ног. Он должен был отступить, опустить глаза, прошептать «господин» и закрыть дверь. Но ноги не слушались.

— Нет, Господин Ци. — ответил он так же тихо.

Ци Лань шагнул внутрь. И дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Он переступил через врата судьбы.

Ци Лань приблизился медленно, будто давая ему время отступить. Но Синь Хуа не двигался.

— Тебе холодно?

Голос Ци Ланя был тише шелеста шелка. Его пальцы слегка коснулись щеки Синь Хуа.

Пальцы были теплыми, как в том воспоминании, что не отпускало ни на секунду.

— Я... не должен...— прошептал Синь Хуа, но не отстранился. — Мы не можем.

— Почему?

Потому что это был конец. Потому что кто-то увидит, кто-то догадается, кто-то скажет. Потому что Ци Суйхэ...

— Замолчи, — прошептал он между поцелуями. — Просто помолчи.

Синь Хуа сдался.

Его пальцы, будто сами собой, вцепились в узорчатый шелк рукавов Ци Ланя. Он отчаянно старался, чтобы дрожь в руках не выдала потока страха, захлестнувшего его.

— С этого дня тень моя — твоя тень.

И Синь Хуа больше не пытался найти отговорки.

— Господин Ци, здесь комнаты прислуг. Вас могут увидеть.

Ци Лань усмехнулся. Его пальцы сжали запястье Синь Хуа чуть крепче.

— Тогда пойдем туда, где нас не увидит.

Он потянул его за собой. И Синь Хуа, словно завороженный, пошел следом. Они скользили по темным галереям, обходя редкие фонари. Рука Ци Ланя была твердой. А его спину, освещенную тусклым светом, хотелось обнять сзади и прижаться губами к позвонкам, проступающим сквозь тонкую ткань халата.

Дверь в покои господина закрылась с глухим стуком. Ци Лань развернулся к нему и встал ещё плотней.

— Теперь никто не помешает.

Синь Хуа замер на месте, ощущая, как жар разливается под кожей. Он должен был вспомнить о пропасти под ногами.

Но вместо этого его губы сами разомкнулись для ответа:

— Да.

Ци Лань шагнул вперед, и расстояние между ними исчезло. Его ладонь скользнула под одежду Синь Хуа, касаясь горячей кожи.

— Ты думал, что сможешь убежать? — прошептал он, целуя его шею.

Губы Ци Ланя коснулись того места, где билась жилка. Волосы на руках встали дыбом. Спина выгнулась сама собой. Синь Хуа почувствовал, как где-то глубоко внутри разгорается огонь.

Он зажмурился.

Веки его сомкнулись так плотно, будто он пытался удержать тьму снаружи. Мир за закрытыми глазами исчез. Остались только ощущение губ на шее и пальцев на бёдрах.

— Я... пытался.

Он пытался не смотреть в ту сторону, когда Ци Лань проходил мимо. Пытался не задерживать дыхание, когда их пальцы случайно соприкасались, когда он подавал чашку. Пытался не думать о тёмных глазах по ночам, лёжа на жёсткой циновке и глядя в потолок. Пытался забыть голос, который звучал в ушах ещё долго после того, как Ци Лань замолкал. Пытался убить в себе то, что росло вопреки всему.

Он пытался. И проиграл.

— Врешь.

Пальцы Ци Ланя впились в его бёдра. Сквозь тонкую ткань нижних штанов Синь Хуа чувствовал каждый палец, каждое нажатие и движение. Они притягивали его ближе. И Синь Хуа поддался этому движению, ахнув.

Между ними не осталось расстояния. Тело Ци Ланя прижалось к его телу. И Синь Хуа почувствовал, как колотится чужое сердце.

— Ты хотел этого так же сильно, как и я.

И Синь Хуа не стал отрицать. Потому что это была правда. Потому что даже страх не мог заглушить желание, пульсирующее в каждой капле крови.

Ци Лань прижал его к стене.

Это случилось так быстро, что Синь Хуа не успел ни испугаться, ни обрадоваться. Просто в одно мгновение стена оказалась у него за спиной. Она была холодной, шершавой, с выступающими сучками старого дерева, которые впивались в лопатки через тонкую ткань одежды. Но там, где тело Ци Ланя прижималось к его телу, было жарко. Так жарко, что Синь Хуа почувствовал, как по спине течёт пот, хотя в каморке было прохладно.

Ци Лань сбросил его на постель. Это движение было одновременно и грубым, и нежным.

Синь Хуа упал на спину. И циновка под ним жалобно скрипнула. Голова ударилась о подушку. Пряди волос разметались по ткани, и несколько каштановых нитей упали на лицо, закрывая глаза.

Синь Хуа лежал, запрокинув голову, с полуприкрытыми глазами.

Сквозь ресницы он видел потолок с пятнами сырости. В одном таком пятне он когда-то, много месяцев назад, разглядел очертания дракона и долго гадал — добрый это знак или злой. Теперь он смотрел на это пятно и не видел ничего.

Голова его была откинута так, что шея открылась полностью. Кадык чуть заметно двигался при каждом вдохе. Ключицы выступили двумя острыми линиями, уходящими в распахнутый ворот одежды.

Он почти забыл, где находится. Почти забыл, кто он. Почти забыл, что за тонкими стенами мир, в котором у слуги нет права даже на тень, не то что на прикосновение господина.

И вдруг где-то в коридоре раздались шаги.

Сначала они были едва слышны, но с каждым мгновением они становились ближе. Кто-то шёл по коридору западного флигеля.

Синь Хуа замер.

Тот, кто шёл, не торопился. Он не крался, не прятался, не боялся быть замеченным. Он шёл так, как ходят хозяева в собственном доме, зная, что каждая дверь откроется перед ними. Что каждый человек склонится в поклоне. Каждый шёпот замолкнет при их приближении. Эта медлительность была страшнее, чем если бы кто-то бежал.

Синь Хуа узнал эти шаги раньше, чем понял, кому они принадлежат. Это был точно Ци Суйхэ.

Сердце Синь Хуа оборвалось и камнем пошло ко дну.

Десять шагов отделяло того, кто шёл по коридору, от двери его каморки.

Он резко оттолкнул Ци Ланя.

— Он здесь, — прошептал он.

Ци Лань нахмурился, но не успел ничего сказать. Шаги замерли прямо за дверью.

— Расслабься, — прошептал он, проводя пальцем по его скуле.

Но Синь Хуа не мог расслабиться. В голове уже проносились картины его кончины.

Но дверь не открылась.

Шаги двинулись дальше, удаляясь от комнаты.

Синь Хуа не верил своим ушам.

Он остался лежать, дрожа, не в силах пошевелиться.

— Видишь? Небеса нас пока хранят, — Ци Лань ухмыльнулся, но Синь Хуа уже не мог слышать его. — Ложись.

Синь Хуа лежал неподвижно, слушая, как шаги Ци Суйхэ растворяются в глубине коридора. Ци Лань наблюдал за ним с тихим, почти любопытствующим выражением. Потом осторожно провел ладонью по его плечу.

— Всё хорошо — сказал он мягко.

Синь Хуа сделал резкий, прерывистый вдох.

— Он... мог услышать, — прошептал юноша.

Ци Лань покачал головой:

— Если бы услышал, то уже вошел бы.

Это было правдой, но сейчас это было слабым утешением. Синь Хуа закрыл глаза, пытаясь загнать обратно этот страх.

— Ты дрожишь, — заметил Ци Лань. Его пальцы скользнули вниз, сплетаясь с пальцами Синь Хуа, разжимая их один за другим. — Успокойся. Никого нет.

Ци Лань не ждал ответа. Он просто притянул его ближе, обвив руками, так что спиной Синь Хуа оказался прижатым к его груди.

— Пока моя рука держит меч, ветер не коснется этого цветка, — шепнул Ци Лань в его волосы, запах османтуса смешиваясь с дрожью Синь Хуа.

Сердце Синь Хуа сжалось. Эти слова были прекрасны, но не способны укрыть от настоящей грозы. Но он все равно бережно сохранил эти слова в сердце. Потому что больше не было сил сопротивляться. Он позволил себе обмякнуть в этих объятиях. Позволил векам стать тяжелыми. Позволил дыханию выровняться.

Ци Лань лежал без сна, чувствуя, как Синь Хуа постепенно расслабляется в его объятиях.

Он осторожно провел пальцами по его виску, ощущая подушечками тонкую кожу, чуть влажную от испарины. В темноте Синь Хуа казался еще хрупче.

Как бы он хотел увидеть его не таким.

Не этим загнанным человеком, что вздрагивает от каждого шороха. Но это были лишь мечты.

Жизнь с самого его детства начала методично выбивать из него все, даже право на простые желания.

Ци Лань стиснул зубы.

Он ненавидел это.

Ненавидел, как Синь Хуа сжимается при резком звуке. Ненавидел, как его плечи напрягаются, когда мимо проходит кто-то из слуг. Ненавидел этот страх, въевшийся в него, как грязь в пористый камень. Но больше всего он ненавидел себя. За то, что не может просто взять и вырвать этот страх корнями.

«Если бы ты знал, как ты прекрасен, когда не боишься...»

Он вспомнил, как Синь Хуа, забывшись на мгновение, откинул голову и засмеялся, осмелев под его прикосновениями. Как его глаза блестели, а губы шептали что-то дерзкое. И как потом, после, все это рухнуло, сменившись привычным ужасом.

Ци Лань притянул его ближе, вдыхая запах волос.

— Я не дам ему сломать тебя еще сильнее, — прошептал он в темноту.

Синь Хуа пошевелился во сне. Его лицо исказилось на мгновение. Ци Лань тут же провел ладонью по его спине, пока тот не затих снова.

«Спи. Хотя бы здесь, хотя бы со мной — ты в безопасности.»

Но даже мысль звучала фальшиво. Потому что безопасность это иллюзия. Потому что завтра снова будет страх. Пока Ци Суйхэ дышит.

Ци Лань закрыл глаза, чувствуя, как гнев медленно разливается по жилам.

Он не знал, что будет дальше.

Но знал одно. Больше не позволит жизни красть у него кусочки Синь Хуа.

Даже если для этого придется сжечь весь этот проклятый мир дотла.

Синь Хуа беспокойно открыл глаза, будто что-то почувствовав.

— Господин Ци, зачем вы расточаете свою доброту на пыль у ног? — голос Синь Хуа был тише писка сверчка за окном. — Я лишь тень под вашими ногами.

Ци Лань замер на мгновение. Его пальцы застыли в волосах Синь Хуа. В темноте комнаты его глаза казались еще глубже, почти черными.

— Ты действительно так думаешь?

Синь Хуа опустил взгляд. Его пальцы бессознательно сжали край одеяла.

— Это правда. Я — никто. Просто слуга, который...

— Замолчи.

Резкость в голосе заставила его вздрогнуть. Ци Лань приподнялся на локте. Его лицо теперь было совсем близко. И впервые за весь вечер в его глазах читалось не желание, а ярость.

— Ты не «никто». Никогда не был и не будешь.

Синь Хуа попытался отстраниться. Но Ци Лань схватил его за подбородок, заставив встретиться взглядом.

— Ты хочешь знать, зачем ты мне нужен? Потому что ты единственный, кто не лжет. Потому что, когда все вокруг ползают на коленях, ты хотя бы пытаешься стоять. Потому что...

Он замолчал, его дыхание стало резче. Синь Хуа замер, не зная, что ответить. Ци Лань резко отпустил его подбородок и откинулся назад, проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя этот гнев.

— Забудь. Я не должен был...

— Нет. — Синь Хуа внезапно перебил его, собрав всю свою храбрость. Его рука дрогнула, но все же поднялась, коснувшись щеки Ци Ланя. — Не... не заставляйте меня забывать.

Ци Лань пораженно взглянул на него.

Синь Хуа не отводил глаз, хотя его губы дрожали:

— Я не понимаю, почему вы... почему я... но... — он замолчал, сглотнув. — Но если это правда... если этот никчёмный слуга хоть что-то значит... то скажите это снова.

Сначала Ци Лань молчал, моргая. Потом звонко Ци Лань рассмеялся.

— Ты разрушаешь все мои планы. — прошептал он, притягивая его ближе.

Синь Хуа не сопротивлялся, позволяя тому обвить его руками.

— Запомни: ты не «никто». Ты принадлежишь мне. И пока я дышу, никто не посмеет сказать иначе.

Синь Хуа хотел возразить. Хотел спросить, как он может так говорить, когда сам Ци Суйхэ дышит у них за спиной. Но слова застряли.

Потому что в этот момент, в этой комнате, под этим пристальным взглядом, он почти... почти верил.

Ци Лань, казалось, читал его мысли. Его пальцы сжали запястья Синь Хуа чуть сильнее.

— Твой господин разберётся с этим.

Синь Хуа резко вдохнул:

— Нет, вы не можете...

— Почему нет?

Синь Хуа вдруг осознал, что боится не только за себя. Он боялся за него. За этого безумца, который готов был сжечь весь мир ради того, чтобы он перестал дрожать. Он потянулся к Ци Ланю, прижимаясь лбом к его плечу.

—...

Ци Лань принял этот безмолвный ответ. Его руки скользнули под одежду Синь Хуа, касаясь горячей кожи.

— Ты так прекрасен, словно туман на пиках величественных гор.

Синь Хуа сжал веки, чувствуя, как жар разливается по щекам. Он не привык к таким словам. Не привык, чтобы его... восхищались.

Но Ци Лань не дал ему убежать. Он просто продолжал целовать его, как будто хотел что-то доказать.

— Не плачь, — прошептал он, но Синь Хуа лишь крепче вцепился в него, пряча лицо в его шее. — Что бы ни случилось, я с тобой.

Он не плакал. По крайней мере, не по-настоящему. Это были просто осколки страха, вытекающие наружу. Все то, что он годами держал в себе.

— Я здесь, — повторил он снова, как заклинание.

Ци Лань откинулся назад, чтобы взглянуть в лицо Синь Хуа. В его темных глазах уже не было прежнего ужаса. Только тихое, смиренное доверие.

— Господин, что будет завтра? — спросил он шепотом.

Ци Лань нежно улыбнулся.

— Завтра я проснусь с тобой рядом, — ответил он просто.

И этого оказалось достаточно. Синь Хуа закрыл глаза, прижимаясь к его груди, и впервые за долгие годы перестал бояться завтрашнего дня. Через час они оба уснули.

Первые лучи солнца пробивались сквозь бумажные ставни, рисуя золотые полосы на полу. В воздухе витала тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием двух тел, сплетенных в объятиях.

Синь Хуа проснулся первым.

Его веки дрогнули, сознание медленно возвращалось. И первое, что он ощутил, было тепло. Где-то рядом ровно билось чужое сердце.

Он замер, боясь пошевелиться.

Это не сон.

Пальцы Ци Ланя все еще сжимали его запястье, словно даже во сне он не хотел отпускать. Его дыхание было глубоким, губы слегка приоткрыты, а длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Он выглядел почти беззащитным — совсем не тем холодным, неприступным господином для других, каким был днем.

Синь Хуа невольно задержал взгляд.

Рука Синь Хуа замерла на полпути, так и не коснувшись чужого лица. Ладонь висела в воздухе. Пальцы были чуть согнуты, кончики направлены к виску Ци Ланя, где выбившаяся прядка темных волос лежала на бледной коже. И в этот момент тот вздрогнул и резко открыл глаза.

Синь Хуа замер.

— Ты здесь, — прошептал Ци Лань хриплым от сна голосом.

Его пальцы крепче сжали запястье Синь Хуа.

— Этот слуга не смел уйти, — кивнул Синь Хуа, и странное спокойствие разлилось по его груди.

Ци Лань приподнялся на локте. Одеяло сползло с его плеч, открывая ключицы и верхнюю часть груди. Взгляд скользнул по лицу Синь Хуа.

— Спал?

— Да.

— Не видел кошмаров?

Синь Хуа покачал головой.

Впервые за долгие годы не видел.

Ци Лань усмехнулся и потянулся к кувшину с водой на тумбе.

— Значит, мое присутствие хоть чем-то полезно.

Синь Хуа хотел ответить, но в этот момент снаружи раздались шаги. Они замерли, глядя друг на друга.

— Тебе нужно уходить, — тихо сказал Ци Лань, но его пальцы не разжимались.

Синь Хуа кивнул, но не двигался.

— Синь Хуа, — голос Ци Ланя стал тверже.

Тот вздохнул и наконец отстранился.

Прохлада тут же обдала кожу там, где только что было его тепло. Он одевался быстро. Ци Лань сидел на кровати. Следил за каждым его движением, словно боялся, что он растворится в воздухе.

— Сегодня вечером, — бросил он, когда Синь Хуа уже подошел к двери.

Тот обернулся.

— Что?

— Придешь?

Синь Хуа улыбнулся — впервые за это утро.

— Приду.

Синь Хуа кивнул. И в этот момент снаружи послышались голоса слуг. Ци Лань резко поднялся. Схватил его за запястье.

— Сюда.

Он подошёл к стене, где стоял резной шкаф с рукописями. Тот, что Синь Хуа сотни раз протирал от пыли, не подозревая. Ци Лань нажал на незаметный выступ в узоре. Шкаф бесшумно сдвинулся в сторону, открывая тёмный проход.

— Ведёт к колодцу восточного флигеля, — шепнул Ци Лань. — Иди. Я закрою за тобой.

Синь Хуа замер на мгновение. Взглянул на тёмный проём, потом на Ци Ланя.

— Ты первый, кому я показываю это место, — добавил тот. — До вечера.

Синь Хуа поспешил скрыться.

Ци Лань остался сидеть на кровати, слушая, как его сердце постепенно замедляется. Он перевёл взгляд вниз. На полу лежал пояс Синь Хуа. Он поднял парчовую ленту, провел пальцами по ткани и спрятал под подушку на память.

______

Он перешел реку, сжег за собой лодки — пути назад не было.

(Отсылка к историческому/стратегическому образу — 破釜沉舟 pò fǔ chén zhōu — «разбить котлы, утопить лодки» — символ решимости идти до конца).

Приказ клана. Меч, направленный в спину(家族令。背后之剑)

День выдался знойным. Солнце стояло в зените. И его лучи падали на землю, выжигая траву. Воздух дрожал и переливался, как поверхность кипящего котла. И дальние горы на горизонте расплывались в мареве, теряя чёткие очертания. Даже тени под навесами казались бледными.

Пруд за домом, куда Синь Хуа отправился по приказу управляющего, зарос за лето так, что вода в нём стояла мутная, зелёная, с неприятным, болотным запахом. Солнце прогрело её до самого дна. И рыбы, если они здесь водились, давно ушли в глубину, спасаясь от жары. Плиты, которые слуги должны были чистить каждую весну, но, как водится, забыли, покрылись скользким, маслянистым мхом и тонкими нитями водорослей. Камни были тёмными, почти чёрными от влаги. И на них противно блестела слизь, когда солнечный свет падал под определённым углом.

Синь Хуа стоял по колено в этой мутной, тёплой воде, согнувшись. И скоблил камни жёсткой щёткой из свиной щетины. Рукава его одежды были закатаны до локтей, открывая бледные, худые руки. На которых вздувались вены каждый раз, когда он налегал на щётку с особым усердием. Штаны он подвернул выше колен. Вода лизала его икры, когда он переступал с ноги на ногу.

Лицо его раскраснелось от жары и напряжения, волосы, собранные в высокий пучок, выбивались из заколки. Они липли к вискам и шее мокрыми, каштановыми прядями. Капли пота стекали по лбу, щипали глаза, но вытирать их было нечем. Руки были заняты. Он работал уже около часа. Спина его ныла от долгого сидения на корточках. Пальцы покрылись мелкими, болезненными ссадинами от жёсткой щетины.

Он счищал водоросли с каменных плит, когда за спиной раздался голос.

Синь Хуа вздрогнул так сильно, что вода вокруг него пошла кругами, расходящимися к берегу мелкими, быстрыми волнами. Нога его, стоявшая на скользком, обросшем мхом камне, соскользнула. Камень был гладким. И даже босые ступни не могли найти опору на его маслянистой поверхности. Тело качнулось вперёд, руки инстинктивно взметнулись вверх, выпустив щётку, которая с тихим плеском упала в воду и пошла ко дну. Еще мгновение, и он бы шлепнулся в воду с головой. Но успел схватиться за край плиты. Пальцы впились в скользкий мох и замерли.

На берегу стоял Ци Суйхэ.

Он был в своём обычном — тёмно-синем ханьфу из тяжёлого, дорогого шёлка, который переливался на солнце тёмно-фиолетовыми отблесками. Его чёрные волосы с едва заметной сединой на висках, были собраны в высокий узел, перехваченный серебряной заколкой в форме летящего журавля. Лицо его, с крупными, грубоватыми чертами, было непроницаемым. На нём не было ни улыбки, ни хмурости, только лёгкая, почти неуловимая кривизна губ, которая могла означать что угодно.

— Г-глава Ци...

Он выпрямился, отряхнул руки о подол мокрой одежды. Но потом тут же глубоко склонился, чувствуя, как капли воды стекают с его рук на песок.

— Этот слуга хорошо постарался.

Голос Ци Суйхэ прозвучал неестественно ровно.

Синь Хуа не поверил своим ушам.

Он медленно поднял голову, ожидая подвоха. Ожидал, что сейчас на губах главы появится та самая, холодная усмешка, и он скажет: «Я пошутил. Иди работай дальше». Или — хуже — что он просто стоял и молчал, заставляя Синь Хуа гадать, что значит эта странная, неестественная похвала. Однако глава Ци просто стоял, сжав челюсти, будто даже эти несколько слов дались ему с трудом.

— Мне рассказали про твое трудолюбие. Рад, что мои слова не пропали даром.

«Что? Слова? Он что-то говорил?»

— Благодарю главу Ци за внимание.

Синь Хуа наклонился ещё сильнее.

— Нужно, чтобы до полуденной трапезы ты выполнил ещё одно поручение.

«Поручение?»

Синь Хуа почувствовал странное облегчение. Все встало на свои места. Похвала была лишь прелюдией к приказу.

— Какое у главы Ци для меня поручение?

— Ничего сложного. Просто нужно съездить за припасами. До полудня вернешься.

— Будет исполнено, Глава Ци.

Кошелёк был кожаным, тёмно-коричневым, с потёртыми краями и медной пряжкой, на которой кто-то когда-то выцарапал иероглиф «удача». Он был почти пустым. Синь Хуа слышал, как внутри что-то тихо позвякивает, несколько монет, не больше. Лист бумаги был жёлтым, дешёвым, тем сортом, который используют для черновиков, а не для важных документов. И на нём неровными, торопливыми иероглифами был нацарапан список — рис, соль, масло, несколько связок сушёной рыбы.

Ци Суйхэ бросил кошелёк и бумагу так, что они почти упали, и Синь Хуа пришлось ловить их на лету. Их пальцы не соприкоснулись ни на мгновение.

— Вот медяки и список.

Он развернулся и ушёл. Его плащ взметнулся, задев Синь Хуа по руке, легкое прикосновение, но от него по коже побежали мурашки.

«Что это было?..»

Сердце все еще бешено колотилось, но уже не от страха, а от недоумения. Ци Суйхэ не хвалил. Не давал простых поручений. Не уходил, не ударив.

«Может, он болен? Или меня накажут позже?»

Но раздумывать было некогда. До обеда оставалось мало времени. Опоздание точно не улучшило бы настроение главы Ци.

К тому же список был вполне обычный.

Он побежал к конюшне, чувствуя, как по спине разливается тепло.

«До обеда... Успею.»

Лошадь фыркнула, когда он вскочил в седло.

«А может...»

Он задержал взгляд на главном доме, на окнах, за которыми, возможно, стоял кто-то...

Но ставни были неподвижны.

«Неважно.»

Он тронул коня пятками. Ветер сразу рванул навстречу. Дорога в город была долгой. Но впервые за много лет она казалась ему легкой.

«Неужели Небо на миг смилостивилось?»

Мелькнула мысль.

«Но судьба раба — словно пыль под ногами коня, поднятая ветром лишь для того, чтобы снова упасть.»

Знакомые холмы и перелески, обычно такие обыденные, сегодня играли новыми красками. Золотистые стебли трав покачивались под ветром. Когда он въехал в небольшой лесок, сердце невольно защемило от красоты. Возможно, именно поэтому Синь Хуа не сразу услышал настораживающий топот копыт впереди. А когда звук наконец пробился сквозь очарование пейзажа, он лишь придержал поводья, не придав особого значения.

Очнулся он только тогда, когда перед ним, словно из-под земли, выросли три всадника. Их лица были скрыты грубой тканью.

Сердце Синь Хуа похолодело. Но тело, закаленное годами страха, среагировало быстрее мысли. Он резко развернул лошадь, вонзил пятки в её бока. Конь рванул вперед, едва не сбросив его. В ушах застучала кровь, смешавшись с бешеным топотом копыт преследователей. Они окружали его, как тигры загнанного зайца, смыкая кольцо все уже...

Бежать было некуда.

Но надежда, как упрямый росток бамбука, пробивающийся сквозь камень, все еще теплилась в его груди. Дрожащими пальцами Синь Хуа вытащил из-за пазухи узелок со своими сбережениями и протянул его тому, кто казался главарем.

— Добрые люди, это все, что у меня есть...

Разбойники переглянулись и рассмеялись:

— Слыхали, мы добрые люди!

— А что, разве не так?

— Конечно, так!

Главарь, широкоплечий детина с шрамом через бровь, выхватил мешочек. Но отпускать Синь Хуа не спешил. В его глазах мелькнуло что-то странное — не то сожаление, не то досада.

— Не повезло тебе, щенок.

Голос его звучал почти мягко, но в следующий миг мир взорвался белой болью. Что-то хрустнуло, то ли ветка под копытом, то ли его собственная кость. Он уже не узнал.

Последняя мысль, за которую зацепилось угасающее сознание, была до смешного бытовой:

«Припасы... же вчера... купили.»

Тем временем в поместье тоже было неспокойно. Ци Лань давно не чувствовал себя, как иссохший лист, оторванный от ветки и брошенный в бурный поток. Вчерашний день с братом растянулся в бесконечную пытку. Не было ни минуты покоя, ни секунды передышки... Сегодня даже мысль о выходе из покоев вызывала тошнотворную тяжесть во всем теле. Но нужно было найти Синь Хуа. Поговорить и объяснить...

Сегодня брат, наконец, оставил его в покое, но и Синь Хуа словно испарился. Ци Лань обыскал весь сад. Заглянул в конюшню. Даже пробрался в каморку слуги, но там было пусто. Когда же он решил оттуда уходить, то услышал голос:

— Ци Лань.

Тот не ответил.

— Ци Лань. — Повторил тот. — Ты слишком рассеян. Не заставляй меня повторять по сто раз.

Ци Суйхэ стоял в дверях, скрестив руки.

— Я внимательно слушаю.

— Наверняка только и думаешь о том, чтобы сбежать... Где ты был?

— Разве я и минуты свободной не заслужил? — Ци Лань сжал кулаки, чувствуя, как гнев поднимается по горлу горячим комом. — Ты будто своего приемника из меня делаешь.

— Не преувеличивай. И не уходи от ответа.

— Да, я нигде не могу найти Синь Хуа...

— Сдался он тебе... — Ци Суйхэ махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Я отправил его за продуктами. К обеду он должен уже вернуться.

Ци Лань выдохнул, но облегчение было преждевременным. Синь Хуа не вернулся ни к обеду, когда солнце висело в зените, ни вечером, когда длинные тени поползли по двору, ни даже следующим утром, когда роса еще сверкала на траве.

До города было не так далеко.

«С ним точно что-то случилось!»

Однако, когда Ци Лань пришёл с этим вопросом к брату, Ци Суйхэ, казалось, и бровью не повел.

— Сбежал с деньгами, собачий сын... — Он плюнул на пол, словно выплевывая горечь этих слов. — Так и знал, что нельзя ему доверять. Пэй!

«Сбежал? Вздор!»

Ци Лань стоял, не поднимая глаз. Он знал, что Синь Хуа не сбежал. Знал так же твёрдо, как то, что солнце встаёт на востоке. Но спорить сейчас — значило выдать себя с головой. И он промолчал. Стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой:

— Прикажешь преследовать его? — Ци Лань ухватился за эту соломинку, как утопающий. Он знал, что Синь Хуа не способен на предательство. Но это был шанс...

— Да как его теперь найдешь... — Старший брат вздохнул, разводя руками с театральным сожалением. — Я буду великодушен. Хорошо, что эта змея больше не отравляет своим ядом нашу жизнь. Деньги — не такая большая цена за жизненный урок.

Если брат не поможет, он пойдет сам. Но Ци Суйхэ, будто почуяв неладное, отпустил его только к полудню. И то ненадолго. Едва Ци Лань рванулся к конюшне, как брат материализовался перед ним, словно злой дух, появившийся из самого воздуха.

— Я так и знал. Стоило только отвернуться... И куда собрался?

— Искать Синь Хуа, — голос Ци Ланя звучал глухо и раздражённо. — Призвать его к ответу или выяснить, что случилось.

— Забудь уже о нем, сколько можно. — Ци Суйхэ схватил его за руку. — Иди в свои покои. И посиди там, пока не образумишься.

Ци Лань метнул взгляд за спину брата. Там уже стояли личные телохранители Ци Суйхэ. Одного он бы одолел без меча, но троих.

Покорившись, он позволил отвести себя в покои — некогда уютные, а ныне ставшие клеткой. Солнечные лучи, падающие через окно, казались ему тюремными решетками. За дверью топталась стража, под окном — еще двое.

«Дождаться ночи...»

Он собрал вещи в потертый платок. Это было немного еды, тыква-горлянка и кинжал. Спрятал узелок под подушку и прилег, притворяясь спящим.

«Синь Хуа, я найду тебя...»

Луна взошла, когда он открыл глаза. Тишина была настолько звенящей, что собственное сердцебиение казалось громом.

«Пора.»

Он подкрался к окну, затаив дыхание.

Все это время Синь Хуа блуждал в лабиринтах собственного сознания, натыкаясь то на острые углы страха, то на зыбкие тени воспоминаний.

Проснулся он от тупой боли. Что-то методично пинало его в живот, заставляя внутренности сжиматься. Когда он попытался вдохнуть полной грудью, что-то твердое во рту перекрыло воздух. Глаза, слипшиеся от сукровицы, с трудом разлепились. Перед ними проплывали клочья пыли, взбитые копытами.

Он лежал поперек лошади, как мешок с рисом. С каждым шагом животного ребра впивались ему в грудь.

«Жив...»

Эта мысль пронеслась первой. И тут же утонула в волне нового ужаса. Потому что вокруг слышались голоса и смех.

— Кх кх.

Откуда-то сверху прозвучал противный, скрипучий голос:

— Что очнулся? Лучше тебе ничего не вытворять, если не хочешь ещё раз получить по голове палкой.

Мир плыл перед глазами, когда Синь Хуа попытался поднять голову. Каждый мускул в теле безостановочно ныл. В висках стучало. Вокруг, словно дикие псы, кружили всадники. Их силуэты терялись в клубах дорожной пыли. Капюшоны скрывали лица, оставляя лишь тени вместо глаз. Воздух был густым от запаха конского пота и чего-то кислого, отчего в горле вставал ком.

— Что хочешь спросить, кто мы такие, раз так напрягся?

Синь Хуа почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Его взгляд метнулся от одного разбойника к другому, безнадежно пытаясь найти в их глазах хоть искру человечности. Но встречал лишь ледяное безразличие, словно смотрел в глаза каменных идолов.

— Мы везём тебя к доброму господину, — голос говорившего звенел фальшивой веселостью.— Он решит, что с тобой делать.

Горькая правда сжала горло, как шёлковый шнур. Он был всего лишь товаром, куском мяса, который можно выбросить при первой же возможности. Жизнь раба не стоила и медяка, это он усвоил еще в поместье Ци.

«Бежать сейчас — искать верной смерти. Силы мои ничтожны, чтобы уйти от такой погони.»

— Лян Цзи, судя по звёздам, осталось совсем немного. Около шестидесяти ли. Дальше пройдём через тайный ход.

— Хорошо. Поторопите коней. Нам нужно успеть к восходу.

— Да!

Резкий рывок вперед вновь погрузил его в пучину боли. Мир сузился до пыли, копыт и собственного стонущего дыхания, пока сознание снова не уплыло в темноту.

Того самого места они действительно настигли к утру. После того, как они вошли в какую-то пещеру, то сразу очутились в другом месте. Кажется, это место обладало способностью перемещать людей. Перед ними возвышались массивные ворота. Охранники в черных масках изучали пришедших взглядами, будто торговцы оценивающий скот на убой.

— Кто такие?

— Моë имя Лян Цзи. Прибыл к Князю Пустоши с товаром по его поручению.

Грубые руки обыскали его с головы до ног. Пальцы болезненно впивались в ребра, проверяя каждую складку одежды. Когда ничего подозрительного не нашлось, ворота со скрипом раскрылись.

Лян Цзи соскочил с коня с грацией хищной кошки и бросил через плечо:

— Несите мальчишку за мной.

Когда они проследовали за стражниками, то оказались в тронном зале. Темные драпировки зала поглощали свет. В воздухе стоял тяжелый аромат благовоний, смешанный с чем-то сладковато-гнилостным. Князь Пустоши восседал на троне. Его пальцы играли с локоном одной из наложниц, чьи глаза сверкали пустым стеклянным блеском.

— Господин, нам уйти?

Перешепнулись наложницы.

— Кто же вас прогоняет? — Улыбнулся Владыка Пустоши, погладив одну по спине. Девушка засмеялась, уставившись на людей перед троном.

Лян Цзи вошел с поклоном, заставившим его кости жалобно хрустнуть.

— Господин, полмесяца назад вы просили найти мне нефритового красавца, коего не видел свет. Я объездил много земель. И вот наконец готов преподнести вам его!

Синь Хуа безжизненно повис в руках стражников. Его бледное лицо с запекшейся кровью на губах выглядело как фарфоровая маска.

— Хэн.

Князь Пустоши поднялся с трона. Его шелковые одежды шелестели, как змеиная кожа. Холодные пальцы вцепились в подбородок юноши. Действительно достойная и занятная орхидея.

Золотая кровь на губах Синь Хуа растерли с почти нежной жестокостью. Глаза Владыки чуть расширились. Он помолчал, а потом спросил:

— И сколько вы за него хотите?

— Что вы, господин, совершенно бесплатно. Единственной просьбой этой скромной персоной будем... помочь нам, когда настанут не слишком лёгкие времена. О большем и не прошу.

Владыка Пустоши отпустил подбородок Синь Хуа и вернулся к трону.

— Так и быть. И Су, сделай расписку в двух экземплярах, чтобы этот господин не беспокоился. Когда ему понадобится помощь, мы её непременно окажем.

— Да, Владыка.

— Стража, отнесите его в комнату. И позовите, когда проснётся. А мы пока закончим с формальностями.

Стража занесла мальчишку в комнату и положила на кровать. Комната оказалась неожиданно светлой, но от этого не менее пугающей. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь решетчатое окно, рисовали на полу клетку из теней. Когда сознание вернулось к Синь Хуа, первое, что он ощутил — чужое прикосновение на руке.

Он весь сжался и рванулся, забившись в угол кровати. Даже не успев рассмотреть, кто сидит рядом с ним. Одеяло стало его единственной защитой, хрупким барьером между ним и сидящим напротив. Старик лишь вздохнул, продолжая перебирать что-то в своей потертой сумке. Его морщинистое лицо напоминало высохшую грушу. Глаза смотрели с усталой покорностью.

— Хочешь есть? Ты не ел уже два дня. С таким хлипким телом ты долго не выдержишь. Да и с тем, к кому ты попал, с таким телом... Точно скоро дух изведешь.

— Где я?

— Где ты? Дитя... Во владениях Князя Пустоши. Слышал что-то о нём?

Синь Хуа покачал головой, чувствуя, как страх сжимает горло тугим кольцом. От этих движений голова сразу закружилась.

— Влиятельный господин в наше время. Я бы с ним не спорил. Тебя привезли работорговцы. Видимо дом твой довольно далеко. Я перевязал твою рану на затылке. Не беспокой её. Через три дня повязку нужно будет сменить. Не мочи её, иначе может случиться заражение. На этом моя задача выполнена, поэтому доброго вам дня, юноша.

— Подождите! — его голос сорвался на крик. — Прошу вас, укажите путь... Этот ничтожный не ведает, как поступить!

Старик медленно обернулся. Его мутные глаза смотрели сквозь Синь Хуа, будто видели не его, а десятки таких же отчаявшихся юнцов до него.

— Ты не в том положении, чтобы делать выбор, юноша. Князь Пустоши не простит тебе попытки сбежать. Лучше оставь мысли о побеге. Здесь, в его владениях, нужно быть осторожным.

— Но я должен найти способ вернуться домой!

Старик вздохнул:

— Я понимаю твоё желание. Но человек под чужой крышей вынужден склонять голову. Лучше прислушайся к моим советам. У Князя Пустоши свои правила. Нарушать их — значит искать верной смерти. Его воля здесь — закон Неба и Земли.

Старик поклонился. И дверь закрылась. Синь Хуа остался один в кольце давящей тишины. Комната вдруг показалась ему меньше. Стены сдвигались, потолок опускался, воздух становился густым и тяжёлым. Он подошёл к столу. Его ноги подкашивались, будто после долгой болезни. Пальцы дрожали, когда он взял лепешку. Первый кусок застрял в горле, второй показался безвкусным, как глина.

«Что я буду делать?»

В поместье Ци он был никем. Жизнь слуги дешевле травы у дороги. Разве кто-то заметит его отсутствие? Разве кто-то бросится на поиски?

Но вдруг в памяти всплыло лицо. Тёмные глаза, тёплые пальцы, шепот в темноте...

«Ци Лань...»

Сердце сжалось от нового удара. Даже если... Даже если он попытается, как он сможет найти его здесь, в этом лабиринте чужих владений?

Но этот юноша, о котором сейчас думал Синь Хуа, был действительно отчаянным человеком. Он скакал всю ночь, не чувствуя усталости. Ветер свистел в ушах, хлестал по лицу, смешиваясь с горьким вкусом страха на губах за другого. Каждый поворот дороги, каждый встречный путник — всё казалось бесполезным. Как выловить луну со дна моря? Как описать того, чей образ жил только в его сердце?

— Дядюшка, простите, вы не видели молодого человека вот такого роста в простых коричневых одеждах здесь? Вот он. Посмотрите на рисунок.

Старик медленно поднял голову. Его глаза, мутные от возраста, изучали рисунок с болезненной тщательностью.

— Хэн. Видел...

Кровь отхлынула от лица Ци Ланя. Он не ожидал такой удачи!

— Правда?! Куда-куда он пошёл?!

— Точнее будет сказать, куда его повезли...

— Повезли? Что?

— Я видел его в лесу, а ещё свору людей, которые увезли его на лошадях. Судя по внешнему виду, это были работорговцы. Они часто здесь промышляют. А потом везут их в район южного Тянь-Шаня. Вот там и ищи этого молодого господина.

Ци Лань протянул деньги дрожащей рукой, но старик отстранился, будто его обжигало серебро.

— Спасибо вам, дядюшка!

— Будь осторожен.

Ци Лань поехал дальше. Старик улыбнулся и поспешил удалиться.

Дорога впереди терялась в пустынных далях. Южный Тянь-Шань — это дни пути на лошади.

Но он уже скакал вперёд, не оглядываясь.

Через некоторое время Князь Пустоши беззвучно вошёл в покои Синь Хуа. Его тень скользнула по стене, прежде чем сам Владыка предстал перед юношей.

— Ты уже проснулся?

Синь Хуа вздрогнул так сильно, что ложка с супом замерла на полпути ко рту. Горячая жидкость обожгла горло, вызвав спазм. Он закашлялся, чувствуя, как лицо заливает краска страха.

— Чего ты так боишься, разве я что-то тебе сделал?

Голос Владыки звучал спокойно. Синь Хуа ощущал, как язык прилипает к нёбу. А пальцы непроизвольно сжимают край кровати. Его тело, помнящее каждую полученную в жизни побои, уже готовилось к удару. Князь Пустоши сделал шаг вперед. И Синь Хуа тут же отпрянул. Спина ударилась о стену, руки инстинктивно закрыли голову. В глазах мужчины мелькнуло что-то странное. Это был не гнев, а скорее интерес.

— Тебе не стоит меня бояться. В самом деле. Я пришёл не для пыток.

Синь Хуа прижался к стене сильнее, будто пытался раствориться в камнях. Его дыхание стало частым и поверхностным. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.

Князь Пустоши вздохнул:

— Я понимаю, что ты напуган.

Князь Пустоши медленно опустился на край кровати.

— Я знаю, что ты попал в сложную ситуацию. Я могу предложить тебе защиту.

Слова повисли в воздухе, словно сеть из шелка и стали. Синь Хуа почувствовал, как в горле пересыхает.

Он сглотнул, прежде чем прошептать:

— Защиту? Зачем вы здесь?

Мужчина наклонил голову:

— Путь Неба неисповедим, и судьба порой приводит под мой кров удивительные ростки, таящие неведомый дар.

— Как... какой дар?

Князь Пустоши улыбнулся.

— Ты пережил нападение работорговцев и остался в живых, несмотря на все трудности. Это говорит о твоей силе и выносливости. Я хочу использовать твою силу в своих целях.

Сердце Синь Хуа сделало болезненный кувырок в груди. На мгновение ему показалось, что перед ним открывается дверь... Но тут же он понял, что это всего лишь другая клетка, пусть и позолоченная.

— Этот ничтожный раб недостоин служить великому господину. Осмелюсь просить... Отпустить меня домой.

Князь Пустоши нахмурился. Комната внезапно стала холоднее.

— Юноша, ты еще не постиг законов этого мира. Здесь, под моим небом, воля господина — закон для подданного. Твоя судьба теперь в моих руках.

Синь Хуа выпрямился, насколько позволял его дух:

— Что вы... Что вы от меня хотите?

Князь Пустоши встал. Его тень легла на юношу, словно туча, закрывающая луну.

— Сначала мы тебя переоденем. Смотреть на тебя плачевно, весь в рванье. Я пришлю швей. Они снимут мерки, а пока походишь в этом.

В дверях появилась служанка — безликая тень в серых одеждах. Она протянула свёрток, не поднимая глаз. Одежда была мягкой, почти невесомой в руках. Однако Синь Хуа чувствовал её тяжесть. Это был первый камень в фундаменте его новой тюрьмы.

— Этот слуга благодарит господина.

— Переодевайся. Потом стража тебя проводит в нужное место.

Когда дверь закрылась, Синь Хуа остался один с новыми одеждами и новыми страхами. Ткань скользила между пальцами. Она была дорогая, но холодная. Каждый шов, каждая складка казались ему петлями невидимой сети, в которую он всё глубже запутывался.

Переодевшись, Синь Хуа поймал своё отражение в тусклом зеркале, купающемся в скупых лучах закатного солнца. Серый ханьфу облегал его фигуру, словно вторая кожа.

«Теперь я похож на кого-то из господ, но я всего лишь раб.»

Его пальцы дрожали, когда он проводил по гладкой ткани. Эта одежда казалась ему чужим панцирем, праздничным нарядом для представления, в котором он не знал своей роли.

Через время в дверь постучали. На пороге стояли двое стражей. Один высокий и широкоплечий, другой пониже, но с глазами, которые видели насквозь. Их взгляды скользнули по нему с холодным любопытством.

— Мы проводим тебя. Следуй за нами.

Коридоры дворца, вопреки ожиданиям, дышали спокойствием. Светлые стены, украшенные изящной резьбой. Мягкие ковры под ногами. Всё это создавало обманчивое ощущение безопасности. Отсутствие цепей и строгого надзора сбивало с толку. И мысли о побеге постепенно рассеивались.

Когда они вошли в тронный зал, спиной к ним стояла одинокая фигура. Тень от его плеч растягивалась по полу, как крылья феникса.

— Можете идти.

— Да!

— Да!

Синь Хуа чувствовал, как капли пота стекают по спине.

«Почему и слова не скажет? Он меня проверяет?»

— Пошли...

Этот голос прозвучал так неожиданно мягко, что Синь Хуа вздрогнул.

«Этот голос... такой грустный?»

Они шли по длинному коридору, освещённому лишь трепещущими языками пламени в настенных факелах. Пока не достигли какой-то комнаты. Они вошли внутрь. И мужчина велел ему сесть на кровать.

— Признаться, когда я велел привезти мне нового слугу, я не мог предположить, что они привезут тебя. Сначала у меня были другие планы, но потом...

— Что вы имеете ввиду, господин...?

Князь Пустоши обернулся, и в его глазах что-то вспыхнуло:

— Когда-то давно, когда я был молод, я только начинал свой путь. У меня было много врагов и недоброжелателей. Моя тогдашняя жена до смерти сумела подарить мне сына.

Он замолчал. Провёл ладонью по лицу. Когда он заговорил снова, голос его был тихим, почти мёртвым.

— Но потом дитя заболело и умерло. Так я думал до этого момента.

— Я сожалею, господин...

Синь Хуа сидел, склонив голову. И он совсем не ожидал, что этот человек сейчас резко развернётся и схватит его. Мужчина двинулся с такой скоростью, что Синь Хуа не успел даже моргнуть. Одно мгновение он стоял на расстоянии трёх шагов. А в следующее — его руки уже сжимали плечи Синь Хуа. Пальцы впивались в ткань ханьфу.

Пальцы Князя Пустоши впились в плечи Синь Хуа с такой силой, что он вскрикнул. Ногти вдавились в ткань. И Синь Хуа почувствовал, как они царапают кожу, оставляя на ней горячие, зудящие следы.

— Но я знаю, что это ты!

Плечи юноши тут же вжались в шею, спина сгорбилась, голова опустилась так низко, что подбородок коснулся груди. Он был настолько шокирован, что первое время не мог выдать и звука. Глаза мужчины налились кровью, превратившись в два кровавых озера безумия.

В них не было ни разума, ни жалости, ни той холодной расчётливости, которой славился этот человек.

— Вы... вы... шутите? — голос Синь Хуа сорвался на хрип, когда он пытался вырваться из хватки. — Я не помню вас. Я не знаю, кто вы! Вы безумны!

— Глупое дитя. Как ты можешь помнить, если тебе не было и года, как тебя отняли у меня. И вот после стольких лет.

— Господин, вы безумны! Это не могу быть я! Мои отец и мать простые крестьяне. После их смерти меня воспитывал дядюшка. Меня продавали после его смерти раз за разом. Потом я попал в клан Ци, где и служу сейчас. Моя мать и отец были живы. Я знал их, вы не можете быть моим отцом!

Князь Пустоши отпустил его и отступил. Синь Хуа почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его колени сами собой подогнулись, а горло свёл спазм.

— Господин, пощадите! Этот ничтожный слуга недостоин вашего гнева!

Он пал на колени. Его пальцы вцепились в подол княжеского одеяния. Юноша зажмурил глаза, готовясь к удару. Вдруг что-то изменилось в глазах этого человека. Безумие отступило.

— Наверное, этот старик поспешил. — Он покачал головой. — Ведь ты только прибыл. Толком не знаешь, где ты, кто я, а я с такими речами. Пошли, я покажу тебе мои владения.

Синь Хуа смог подняться только со второго раза, несколько раз покачнувшись. И то, вероятно, по тому, что Владыка на него пристально смотрел. Они вышли в коридор. И Синь Хуа был вынужден последовать за ним.

Владения Князя Пустоши действительно можно было назвать империей. Башни и павильоны терялись за горизонтом. Сады раскинулись на сотни ли. А слуги сновали туда-сюда без остановки.

— Можно...

—Ты что-то хочешь спросить? Почему молчишь?

Синь Хуа почувствовал, как в горле встаёт ком.

— Да, господин, этот никчёмный хотел бы узнать... кто меня продал вам? Я слышал, как торговцы переговаривались. Но я же так старался, почему...?

Он не закончил фразу. Не мог. Потому что конец этой фразы — «почему меня продали» — был слишком страшным, чтобы произносить его вслух. Слишком унизительным. Слишком больным. Он, который выкладывался каждый день, который терпел побои и унижения, который угождал и прислуживал, надеясь, что его заметят, оценят, может быть, даже... Но его вновь продали.

Лицо Князя Пустоши стало непроницаемым, как каменная маска.

— В жизни так и бывает. Я не вдавался в подробности, но на сколько мне известно тебя продал один из братьев Ци. И к работорговцам ты попал не случайно. Кажется, младший. Больше ничего не спрашивай. Не знаю ничего про это.

Он резко отвернулся, устремив взгляд на окно.

— Младший?

Синь Хуа думал, что сейчас задохнётся. Горло настолько сжало, что он почти заставил себя сделать вздох. Он пошатнулся, оперевшись о стену. И схватился за лоб одной рукой.

«Ци... Ци Лань... Почему?»

Ци Лань — тот самый, который улыбался ему, когда никто не видел. Который приносил сладости в его каморку, рискуя быть замеченным. Который смотрел на него так, будто он был не слугой, не тенью, не никчёмным рабом, а кем-то важным. Кем-то, ради кого стоило жить. Этот Ци Лань продал его?

Синь Хуа не заплакал. Не посмел. Он просто стоял, привалившись к стене, и чувствовал, как внутри что-то умирает.

— Нет! Это неправда! Он не мог!

Князь Пустоши смотрел на него спокойно, устало, как смотрят на ребёнка. В его глазах не было ни гнева, ни сочувствия, а только бесконечная, тяжёлая усталость человека, который слишком много видел и слишком много знает.

— Не беспокойся, теперь у тебя начнётся новая жизнь. Как, говоришь, тебя зовут?

Этот вопрос прозвучал так неожиданно, что Синь Хуа на мгновение растерялся, погружённый в свои мысли. Его бескровные губы едва шевельнулись. Кажется, он что-то сказал. А потом понял, что даже не запомнил, что конкретно:

— Имя этого слуги Синь Хуа...

Новая жизнь. Он обещал новую жизнь. Но Синь Хуа не хотел новой жизни. Он хотел старую, в которой был Ци Лань. Ту, в которой он просыпался по утрам и знал, что где-то в этом доме есть тот, кто смотрит на него не как на мебель. Ту, в которой была надежда.

— Хорошо. Отныне ты можешь ходить там, где ты захочешь, но... Только в сопровождении Вэй Инцзы.

Синь Хуа тяжело выдохнул, всё ещё находясь в глубоком смятении. Он хотел, чтобы этот день поскорее закончился. Или чтобы это было просто дурным сном. Этот человек был явно безумен. Нужно было найти способ, как отсюда сбежать.

«Вэй... Кого?»

Из тени материализовалась фигура. Длинные чёрные волосы струились по плечам. Вуаль, свисающая с чёрной шляпы, скрывала лицо, оставляя лишь блеск глаз. Поклон этого человека был изящным. Однако в каждом движении чувствовалась скрытая угроза.

— У меня сегодня много дел, поэтому встретимся за ужином.

Когда Князь Пустоши удалился, Синь Хуа почувствовал, как воздух снова хлынул в его лёгкие. Его колени дрожали, но он крепко сжал кулаки, вонзая ногти в ладони. Боль помогала не потерять сознание.

Человек встал напротив и сказал:

— Здравствуй.

Юноша с чуть открытым ртом посмотрел на удаляющуюся фигуру. А потом медленно соскользнул по стенке вниз, ударившись о пол.

Кажется, он погряз в болоте, из которого не было пути наружу.

____

Выражение «как выловить луну со дна моря» (海底捞月 — hǎidǐ lāo yuè) — это классическая китайская идиома, которая означает бесполезные, тщетные усилия, попытку достичь невозможного или погоню за иллюзией.

*

В китайской поэзии «шёлковые сети» (丝网 — sī wǎng) часто метафора коварных обещаний, а «стальные путы» (钢铁枷锁 — gāngtiě jiāsuǒ) — символ неволи.

*

Фэнь — мера длины. Примерно, 3,33мм.

Ты желаешь именно этого? (这就是你想要的吗？)

Песчаная буря клокотала вокруг Ци Ланя, стирая границы между небом и землёй. Ветер нёс с собой тучи раскалённой пыли. Она была мелкой, как толчёная яшма. И впивалась в кожу, оставляя невидимые, но жгучие следы. Небо превратилось в одну сплошную рыжую пелену. Не было ни просвета, ни луча, только этот бесконечный, глухой рокот, который давил на уши и мутил рассудок.

Его лошадь, выдохшаяся до последнего, осела на песок. Ноги её подогнулись. Сначала упали передние, будто земля ушла из-под копыт, потом задние. И она тяжело, с глухим стуком, рухнула на бок. Глаза коня смотрели на хозяина с такой немой укоризной, что у Ци Ланя сжалось сердце. Он опустился на колени, не замечая, как песок обжигает кожу сквозь ткань штанов. И провёл рукой по её шее. Там, где под мокрой, горячей шерстью бешено бился пульс.

Он посмотрел вдаль:

— Ничего не видно. — Его голос был хриплым от песка и усталости. — Это место опасно. Отец рассказывал, что здесь водятся куча ядовитых тварей.

Было принято решение оставить лошадь здесь. Ци Лань шёл, низко пригнувшись. Спина его болела. Он провёл в этой позе уже несколько часов. Мышцы сводило судорогой, но выпрямиться было нельзя. Ветер был слишком сильным. Ноги тонули в песке по щиколотку. Меч в руке был единственной опорой в этом бушующем море песка. Он не знал, зачем ему меч сейчас. Против ветра он был бесполезен. Против песка тем более, но держаться за рукоять было привычно, успокаивающе. Как в детстве, когда он сжимал край одежды матери, боясь потеряться в толпе.

Он шёл, ощупью, почти вслепую. Глаза его слезились, ресницы слиплись от песка. И он видел только смутные, расплывчатые очертания:

— Нужно быть осторожным, — шёпотом сказал он, ощущая, как песок скрипит на зубах. — Если не повезет, можно встретить кого-то.

Он не знал, верит ли сам в то, что говорит. Отец рассказывал ему о пустынных духах. Это были древние, злобные создания, которые жили в этом море песка уже тысячи лет. И они ненавидели всех, кто осмеливался ступить на их землю. Они не имели тела. Но могли принимать любую форму. Эти духи не убивали прямо. Они сводили с ума. Заставляли блуждать по кругу и пить песок вместо воды.

Внезапно ветер стих. И наступила полная тишина. Ци Лань замер. Песок, который ещё мгновение назад летал в воздухе, начал оседать на землю. Через минуту послышался едва шорох. Сначала едва уловимый, потом всё ближе. Песок под ногами начал перемещаться без какой либо видимой причины. Юноша направил меч на песок и стиснул зубы:

«Что бы это ни было, я не собираюсь сдаваться без боя».

Только он успел об этом подумать, как песок вздыбился, превратившись в бурлящий водоворот. И из этого круговорота вырвалась огромная змеиная голова с золотыми глазами.

— Башэ?!?! Здесь?! Что она...

Мысль оборвалась, когда змей ринулся вперёд с пугающей скоростью. Дюна под ногами Ци Ланя просела, затягивая его по колено. Он рванулся вверх, используя «Шаг Парящей Ласточки». И песок выплюнул его, словно обглоданную кость. В тот же миг хвост Башэ рассёк воздух там, где только что была его голова.

Ци Лань приземлился на одно колено. Песок скрипел на зубах. Левая рука онемела от удара о землю. Меч в руке казался жалкой щепкой против этой твари. Для отдаления демонического зверя седьмого уровня требовалось как минимум три заклинателя. И то пришлось бы воскурить сандал и просить благословения предков.

Ситуация вырисовывалась практически безвыходной. Углы его губ были плотно сжаты. Брови сошлись к переносице так, что меж ними залегла глубокая складка. Но он твёрдо решил, что не сдастся. Не теперь, когда Синь Хуа где-то там, возможно, нуждается в нём. Обещание, данное в тишине ночи, должно быть сдержано ценой любой крови.

Ци Лань стоял, не отступая ни на цунь. Его меч сверкал в лучах заходящего солнца. Это был тонкий луч среди сгущающихся сумерек, похожий на серебряную нить, которую богиня Чжи Нюй протягивает через Млечный Путь своему Пастуху.

— Меня твоей яростью не сломить, тварь!!!

Чешуя змея переливалась ядовитыми зелёными оттенками. Он ударил снова. Клинок метнулся к глазу, целясь в янтарную радужку. Башэ дёрнулась, уклоняясь. И Ци Лань использовал эту заминку. Он скользнул вдоль шеи, нанося три быстрых укола в сочленения чешуи. Но чешуя не поддавалась.

Змей развернулся с пугающей быстротой. Хвост пошёл по нижнему уровню. Ци Лань подпрыгнул, пропуская его под собой, но воздушная волна от удара толкнула его в спину. И он покатился по склону дюны. Песок набился в рукава, в ворот и за шиворот.

Достигнув склона, он вскочил на ноги. Дыхание уже сбилось. Прошло не больше двадцати вдохов с начала боя. А он уже чувствовал, как ци в даньтяне начинает пульсировать неровно.

Атака пришла без предупреждения. Голова змея метнулась вперёд. Пасть распахнулась, обнажая клыки длиной в человеческую руку. Ци Лань отвёл удар мечом плашмя, перенаправляя атаку в сторону. Клинок завизжал, соприкоснувшись с клыком. Вибрация прошла через рукоять, запястье, через локоть. И достигла самого плеча. Рука онемела до локтя.

Он отступил на три шага. Башэ наступала. Ци Лань пятился, экономя силы. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Змей сделал ложный выпад. Ци Лань купился, ушёл вправо, открыв левый бок. И тут же его настигла настоящая атака хвостом по рёбрам. Он успел подставить меч. Однако сила удара была такова, что его протащило по песку на несколько чжанов, оставляя глубокую борозду. От удара его зубы скрипнули. Юноша прикусил язык. Во рту стало солоно от крови.

Ци Лань с трудом поднялся и закрыл глаза всего на вдох. Он увидел отца: «В бою с тварью, что больше тебя, ищи слепую зону. У каждого она есть. Место, куда не достают клыки. Но запомни, мальчик. Чтобы туда попасть, нужно дать ей повод открыться. Заставь её атаковать ртом. Заставь её поверить, что ты — лёгкая добыча».

Он открыл глаза. И сознательно опустил меч всего на цунь. Этого было достаточно, чтобы показаться уставшим, сломленным, готовым сдаться. «Притворная Слабость» — техника, которую он ненавидел с детства, считая её трусливой. Но сейчас она была единственным шансом. Змей кинулся вперед.

— Ааааа!

Ци Лань уклонился и прыгнул вверх. Шея была мёртвой зоной, где змеиные клыки были бесполезны. Он увидел более светлую, более мягкую изнанку головы. Клинок вонзился между чешуëй. Юноша вложил в этот удар всю оставшуюся ци, всю боль и ярость. Тёмная кровь брызнула на песок, оставляя за собой дымящиеся пятна.

Башэ забилась в ярости. Её хвост бил по дюнам, поднимая тучи пыли. Тело выгнулось дугой, сбрасывая Ци Ланя. Он вылетел из-под челюсти, перевернувшись в воздухе. Потом рухнул на песок в пяти чжанах. Меч остался в ране, торча рукоятью наружу.

Ци Лань лежал на спине и смотрел в рыжее небо. Юноша не верил, что справился. Это казалось чем-то невообразимым. Он не мог пошевелиться. Правая рука висела плетью, вывихнутая при падении. Левая нога не чувствовалась. Грудь болела при каждом вдохе. Возможно, было сломано ребро. А может, и не одно.

Башэ затихала. Её движения становились всё медленнее, всё слабее. Рёв перешёл в хрип, затем в сипение. Золотые глаза помутнели, подёрнулись пеленой. Ци Лань не знал, сколько прошло времени. Он просто лежал и слушал. Он попытался поднять голову. Не получилось. Попытался сжать пальцы в кулак. Не вышло. Оставалось только дышать. Он закрыл глаза. И песок начал медленно заносить его тело.

— Я справился. Хэ-хэ.

***

Вэй Инцзы стояла неподвижно. Взгляд, которым она окинула Синь Хуа, был наполнен таким количеством презрения и холода, что уважающему себя человеку давно бы захотелось ударить девушку по лицу. Синь Хуа попытался сделать вид, что не замечает этого. Он просто сидел у стены, прислонившись к холодному камню.

— Послушай. Я не твой враг. Страхи свои оставь позади. Пойдём.

Синь Хуа с трудом поднялся и отряхнул одежду.

Потом посмотрел на девушку и сказал:

— Хорошо.

— Держись рядом. В коридорах этого дворца легко заблудиться.

Синь Хуа кивнул. И последовал за девушкой, от которой совершенно ни чем не пахло. Значит это был какой-то наëмник. Зачем кому-то скрывать свой запах? Девушка шла совершенно бесшумно, будто её ступни и не касались пола. Синь Хуа всё не мог понять, как это вообще у неё получается. В какой-то момент даже захотелось спросить, но он потупил взгляд и продолжил путь.

Демоны, которых они встречали по пути, смотрели на него с удивлением. То ли из-за того, что Синь Хуа был человеком. То ли из-за того, что весть о найденном принце уже разнеслась по всем землям. Через время они достигли какой-то комнаты.

— А куда... Куда мы пришли?

Дверь тихо раскрылась перед ними без чьей-то помощи. Синь Хуа переступил порог и замер, чувствуя, как где-то внутри поджимается селезёнка. Юноша огляделся и понял, что это библиотека. Но библиотека не такая, как те, что он видел в домах знати. Те были маленькие, уютные комнатки с десятком свитков на полках. Здесь полки уходили ввысь, заполненные тысячами книг и свитков.

— Это собрание книг клана Куан. — лениво протянула Вэй Инцзы. И в тишине зала её голос прозвучал до отвращения самодовольно. — Вот те книги, которые тебе нужны. Владыка попросил проследить, чтобы ты их всех прочитал от корки до корки. Можешь приступать прямо сейчас. Ты же обучен грамоте?

— Да...

Для раба это была непозволительная роскошь, почти преступление. Если бы не старый дядюшка Лю, который в детстве тыкал палочкой в песок, выводя простые иероглифы, Синь Хуа сейчас лишь беспомощно хлопал бы глазами. Спасибо ему, конечно, но лучше бы он сейчас стоял где-нибудь в поле и смотрел на закат, а не на это.

Синь Хуа медленно подошёл к столу. Его пальцы слегка дрожали, когда он касался страниц. Казалось, что каждый иероглиф на них был написан не чернилами, а чьей-то кровью.

Вэй Инцзы тем временем вспорхнула на широкий подоконник, уселась поудобнее, поджав под себя ноги. Закатное солнце щедро золотило её силуэт, делая его неживым, как изящное лаковое панно. Она смотрела в окно. Однако Синь Хуа чувствовал, что каждое его движение находится под её неусыпным контролем. Отказываться было неприлично, да и что ему ещё нужно было сейчас? Лучше слушаться. Накажут, а боль он чувствовал так же хорошо, как и любой свободный человек. Синь Хуа вздохнул, устраиваясь поудобнее за столиком, и развернул первый свиток. Перед глазами поплыли витиеватые строки, написанные архаичной, давно вышедшей из обихода каллиграфией.

Юноша провёл пальцами по пожелтевшим страницам, ощущая подушечками шероховатость древней бумаги. Чернила, выцветшие от времени, всё ещё хранили отпечаток руки того, кто записывал эти слова столетия назад.

«Основатель клана Куан оставляет наставления для будущих поколений, чтобы те сумели сохранить величайшие знания и техники семьи Куан. А так же не уронить чести предков в грязи.»

Губы Синь Хуа непроизвольно сложились в горькую улыбку. Какая ирония судьбы. «Не уронить чести в грязь»? А чем, позвольте спросить, сейчас занимается славный клан Куан? Торгует живым товаром, заковывая людей в цепи. Воистину, великое наследие. Смех, да и только.

«Давно я не видел таких иероглифов, трудно читать.»

С досадой подумал юноша, щурясь и поднося свиток почти к самому носу. Читать их — всё равно что угадывать трещины на панцире черепахи. Это было сплошное мучение.

«Я, Куан Чжоу, основатель этого клана, призываю своих последователей никогда не сходить с пути, который уготовлен вам судьбой. Пусть правила, записанные ниже, направляют вас в этом нелёгком пути.»

В голове тяжело и торжественно зазвучал голос. Наверное, так должен был говорить этот легендарный Куан Чжоу, представившийся воображению Синь Хуа не иначе как старым педантом с седой козлиной бородкой и глазами, полными чопорной, никому не нужной нынче мудрости.

Синь Хуа даже на миг представил себе лицо этого самого «почтенного предка», глядящего сейчас с Небес на то, во что превратился его дом. Пожалуй, от такого зрелища и самый стойкий заклинатель предпочёл бы развоплотиться на месте.

Юноша покосился на Вэй Инцзы. Та всё так же бесстрастно смотрела в закат. Но уголок её тонких губ, казалось, был чуть приподнят в усмешке, зеркально отражая его собственные мысли.

Девиз клана:

«В единстве — сила, в знании — мудрость, в гармонии — вечность.»

Это было красиво, даже слишком красиво. Так пишут на родовых печатях, которые потом веками пылятся в шкатулках, пока наследники режут друг другу глотки за право обладать ими.

1. Каждый член клана должен поддерживать других, обеспечивая взаимопомощь и защиту.

2. Постоянное изучение техник и философии — основа нашего существования. Члены клана обязаны развивать свои навыки и делиться знаниями.

3. Все действия должны быть направлены на защиту чести клана. Необходимо уважать старших и мудрых.

4. Заклинатель должен уметь контролировать свои эмоции и принимать взвешенные решения, особенно в сложных ситуациях.

5. Мы живем в согласии с природой и используем ее силы с уважением. Наносить вред окружающей среде недопустимо.

6. Знания о секретных техниках и заклинаниях должны оставаться в пределах клана. Раскрытие секретов — тяжкое преступление."

Синь Хуа замер, чувствуя, как внутри поднимается что-то едкое, похожее на желчь. Где теперь это хвалёное единство? Где мудрость, о которой так пафосно вещал основатель? Всё рассыпалось в труху, сгнило изнутри, как опавшие листья, что хрустят под ногами, превращаясь в грязь.

Правила сменяли друг друга Каждое слово било по сознанию, контрастируя с тем, что он видел вокруг. Словно ему показывали отражение в зеркале, а за спиной в это время горел пожар.

«Если так посмотреть, то помыслы основателя клана были довольно чисты. Почему же сейчас клан Куан занимается работорговлей? И вообще не следует пути, заложенному основателем? Что могло произойти?»

Синь Хуа нахмурился и уткнулся в бумаги глубже, уже не просто скользя взглядом, а вгрызаясь в имена, даты, переплетения родословных линий. Сухие ветви генеалогического древа тянулись со страниц, цеплялись за глаза.

«Постойте, а почему здесь ветвь идёт в другую сторону и... Тут появляется клан Ло?»

Он наклонился ближе, почти касаясь страницы носом. Чернила здесь были другими — более тёмными, словно подмешанными с кровью. И правила... Они изменились до неузнаваемости.

«Тьма — наша сила, страх — наше орудие, власть — наша судьба.»

Синь Хуа воскликнул:

«Вот оно!»

Вот где свернули. Словно кто-то аккуратно подменил сердце клана, пока никто не видел, и теперь оно билось в ином ритме. Синь Хуа медленно выдохнул, чувствуя, как пламя свечи дрогнуло от его дыхания. Похоже, он наткнулся на то, что не следовало видеть никому из посторонних.

Правила клана:

1. Власть достигается через внушение страха и уважения. Каждый член клана должен уметь внушать трепет своим врагам.

2. Магические знания и техники должны храниться в тайне. Раскрытие секретов клана карается смертью.

3. Заклинатели должны уметь находить и использовать слабости других для достижения своих целей.

4. Каждый член клана обязан быть преданным и защищать интересы клана, даже если это требует жертвы.

5.Сомнения и сожаления — слабости. Необходимо действовать решительно и безжалостно, чтобы добиться успеха.

6. Заклинатели должны развивать навыки манипуляции и интриг, чтобы контролировать обстоятельства и людей вокруг."

Синь Хуа перечитал это дважды, чувствуя, как внутри что-то медленно холодеет.

«Что же столь сильно исказило путь клана?»

Он опустил взгляд ниже, ведя пальцем по ветвям родословного древа.

«Куан Нюэ и Ли Су... у них действительно родился наследник. Но девушка... числится погибшей. И ребёнок тоже.»

Буквы расплывались перед глазами. Синь Хуа замер, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Потом медленно, очень медленно поднялся. Сделал шаг, другой, пока не упёрся ладонью в дверной косяк.

Губы дрожали, когда он выдохнул едва слышно:

— Могу ли это быть действительно я?

И в этой тишине Вэй Инцзы наконец соизволила разлепить глаза. Она сделала это медленно и лениво, точно кошка, которую потревожили во время послеобеденной дрёмы.

— Я всё ещё сомневаюсь в этом, хотя хозяин уверен... Смеешь сомневаться в нем? Его слово — закон. Твоя доля — повиноваться.

Она сделала паузу, и кончики её губ дрогнули в подобии улыбки

— Впрочем... Мне нет дела. Такой наследник... не нужен даже врагу.

Синь Хуа проглотил обиду. Вместо этого он заставил себя поклониться. Это было ровно настолько, насколько требовали приличия, но не глубже. Рабская покорность въелась в кровь, но сейчас внутри что-то противилось.

— Осмелюсь спросить, госпожа Вэй... На чем основана уверенность господина? Ведь, если верить его словам, мне не было и года, как нас разлучили.

Девушка повернула голову. Лунный свет скользнул по её лицу, сделав его похожим на фарфоровую маску.

— Хэн. Лишь в жилах правящего рода Куан течёт золотая кровь. — Её взгляд скользнул по его лицу. — И черты... сходство есть. Не стану отрицать.

— Кровь?

Его пальцы дрогнули, коснувшись заживающей раны на брови. Под ногтями остался золотистый отблеск. Он всегда думал, что это игра света Пыльца, занесённая ветром в щель ставни, или блик от старой бронзовой лампы, подвешенной под самым потолком. Или, может, последствия скудного питания, когда от голода мутнеет взор и мерещится золотая пыль на кончиках ресниц. Или дурная вода из пересохшего колодца. Да мало ли что можно придумать, чтобы объяснить то, чего не должно быть.

— Неужели больше не у кого её нет?

Вэй Инцзы повела плечом. И тонкая ткань её одежды скользнула по фарфоровой коже, обнажая хрупкую косточку ключицы. В этом жесте было столько небрежной, нечеловеческой грации, что Синь Хуа невольно отвёл взгляд

— Ты видел много в своей жизни Князей демонов?

Вопрос был риторическим, и она не стала дожидаться ответа.

— Князь Пустоши — единственный и непревзойдённый Князь демонов, вечный владыка. Он построил своё княжество, весь подземный город демонов подчиняется ему.

Синь Хуа посмотрел на свои пальцы:

— Получается... Во мне течёт кровь демона?

Девушка встала и спрыгнула с окна, очутившись прямо перед Синь Хуа:

— Хотите продолжить или пойти в свои покои?

Синь Хуа перевёл взгляд с неё на свиток, всё ещё раскрытый на странице с именами, датами и линиями родства.

Всё это не укладывалось в голове.

Комната встретила его знакомой прохладой, но покоя не принесла. Синь Хуа скользнул по стене вниз, обхватив колени руками.

Воспоминания тут же нахлынули в его голову:

Дядюшка Лю с его морщинистым лицом и тёплыми руками, учивший его читать. Его голос, рассказывающий о доброте и чести... Всё это теперь казалось лишь тонкой ширмой, за которой скрывалась жестокая правда.

Синь Хуа смотрел на свои ладони. Те самые ладони, которые растирали затёкшие ноги старого Лю. Которые держали мотыгу в поле. Которые ловили падающего из повозки ребёнка, чтобы тот не разбился. Он смотрел на них и не видел золота. Он видел грязь, въевшуюся в складки кожи, мозоли от верёвок и след от ожога.

А теперь ему говорят, что эти руки должны держать печать, которой скрепляют сделки о продаже людей. Тех самых людей, чьи руки точно так же покрыты мозолями. Его затошнило от брезгливости к самому себе.

«Если я откажусь от всего этого прямо сейчас, то я вернусь к ним. Ничего не изменится. Но если я соглашусь играть по их правилам... у меня будет власть. Власть для того, чтобы разбить клетки, а потом стать вновь человеком».

Он вскочил, подошёл к окну. Звёзды мерцали холодными огнями. После множества раздумий и метаний он вышел в коридор. Он решил, что ему нечего терять. Если ему суждено умереть, то он умрёт человеком. Стража неожиданно опустилась на колени. Их шёпот «наследный Принц» зазвенел в ушах.

Он попросил их отвести его в кабинет к отцу. Дубовая дверь открылась со скрипом. Внутри царил уютный полумрак. Свечи мерцали в массивных подсвечниках. За столом сидел мужчина. И в его глазах Синь Хуа увидел то же золотистое мерцание, что и в своём отражении.

— Владыка, простите за беспокойство, Наследный Принц хочет вас видеть.

— Пусть заходит.

Голос прозвучал ровно, без удивления. Только перо в пальцах Князя Пустоши замерло на краткий миг, оставив на бумаге крошечное пятно. Синь Хуа подошёл к Владыке и почтительно поклонился. Он не знал, с чего начать. Но небеса были сегодня добры к нему. И мужчина начал разговор сам:

— Синь Хуа, что привело тебя сюда в такой поздний час? — Владыка Пустоши не отрывал глаз от бумаг на столе, продолжая что-то подписывать.

Лунный свет лежал на его виске серебряной заколкой. Он сидел в ворохе бумаг. И чёрный шёлк его одежд струился по креслу, словно вода в ночной реке. Длинные волосы, тронутые инеем ранней седины, были собраны в простой узел, скреплённый единственной шпилькой из белого жадеита. От него веяло холодом и покоем.

Юноша почувствовал, как язык прилипает к сухому нёбу.

«Этот человек... Он точно убьёт меня, если я скажу это.»

Тонкая струйка дыма свечи потянулась к потолку, изогнулась, как рукав небесной девы. В комнате не было ветра, но пыльца с лепестков пиона, что стоял в вазе у окна, осыпалась без причины.

Губы дрожали, когда он наконец выдавил из себя:

— Отец... Я...

Жар стыда разлился по его щекам, окрашивая их в багровые тона. Словно на белый шёлк пролили вино из переспелой сливы. Синь Хуа опустил ресницы, в которых запутался свет свечи. Потом ещё долго стоял, пока не решился открыть рот:

— Прости, Отец... путь демона... он не для меня. Я всю жизнь жил, как обычный человек. И для меня это всё так непривычно.

Князь Пустоши замер:

— Ты во дворце всего несколько дней, мальчик. Ты ещё не видел ни одной битвы, не подписал ни одного указа, не пролил ни капли крови — ни своей, ни чужой. И ты уже знаешь, как нам жить?

Синь Хуа сглотнул. Язык прилип к нёбу.

Князь Пустоши помолчал. А потом неожиданно откинулся на спинку кресла с закрытыми глазами и усмехнулся:

— Впрочем... именно так я и говорил со своим отцом триста лет назад. Продолжай.

Синь Хуа собрал все силы и очень быстро проговорил:

— Отец, разве наш род всегда так поступал? Я читал правила предков... Почему мы не можем вернуться к истокам?

Тень пробежала по лицу Князя Пустоши. Скулы его заострились, а в уголках губ пролегли горькие складки. В этот момент Синь Хуа увидел в его глазах усталую печаль.

— Сын мой, ты многого не понимаешь. Сила — это меч с двумя лезвиями. Одно рубит врагов, другое — душу того, кто держит рукоять. Власть над миром начинается с власти над собственной тьмой.

Синь Хуа моргнул, потом, запинаясь, неуверенно сказал:

— Но это не может быть единственным путем.

— Тот, кто хочет изменить течение Великой Реки, должен быть готов быть сметенным ее водами. Сила стихии не терпит дерзости. Ты только пришёл, а хочешь изменить весь подземный мир? Во истину смелое заявление.

— Отец, я...

Князь Пустоши резко встал. Он подошел к окну, долго смотрел на звезды, прежде чем обернуться.

— Многие пытались изменить мир, и большинство из них погибли, не оставив после себя ничего, кроме пепла. Этот мир жесток. Ему плевать на то, что ты чувствуешь.

Он сделал шаг вперед, сжав перед собой ладонь в кулак. Мужчина был выше Синь Хуа почти на три головы. Из-за чего его тень полностью закрывала юношу.

— Ты веришь, что твоего нынешнего духа хватит на это?

Куан Нюэ протянул руку. Его пальцы с чёрными аккуратными ногтями коснулись плеча сына. Прикосновение было одновременно теплым и ледяным.

Он смотрел на сына, а видел её. Тот же длинный, как лепестки магнолии, разрез глаз. Тот же абрис скул. Даже манера стоять, опустив плечи и чуть склонив голову к левому плечу, была её. Синь Хуа унаследовал от матери не только лицо, но и эту хрупкость, эту прозрачность, как у тонкого фарфора, что светится насквозь, если поднести к огню. Князь Пустоши, глядя на сына, чувствовал, как в груди просыпается старая боль.

— Давай вот как поступим. Мне нужен один артефакт. И я могу поручить его тебе найти. Если ты справишься, то я подумаю над твоими словами. Ты будущий правитель этих земель. И можешь вынести этот вопрос на совет.

Синь Хуа замер, чувствуя, как судьба протягивает ему нить. Не этого ли он хотел всю жизнь? Если у него будет статус, то он сможет помочь всём, с кем судьба обошлась, как с ним.

— Этот сын не смеет желать большего. Отец слишком добр.

Мужчина коснулся растения на окне:

— Молодой бамбук гнется под ветром, но не знает силы корней старого дуба, уходящих в самую тьму земли. Тебе всего шестнадцать. Не погуби себя напрасно. Всё, чего пожелаешь: власть над жизнью и смертью, несметные сокровища, целые царства к ногам твоим — всё будет твоим.

Голос мужчины прозвучал неожиданно мягко.

— Что я должен сделать, отец?

Князь Пустоши отошёл от окна, достал свиток и раскрыл его. На нём было несколько рисунков:

— Давно из нашего рода пропала одна реликвия. Тебе нужно её отыскать. Если сможешь её достать, станешь великим. И в дальнейшем возглавишь род после моей смерти. Если не захочешь здесь жить, то так и быть. Я помогу тебе перестать быть демоном. Это сложно, опасно, но не невозможно. Такие ритуалы уже проводились. Тем более с твоим нынешним характером тебе это пойдёт только на пользу. Какой же твой ответ?

Как этот человек догадался, что он не хочет быть демоном? Неужели по нему это видно? На самом деле это очень пугало. Разве Император демонов умеет читать мысли? В любом случае этот разговор он завёл только для того, чтобы отказаться от престола, поэтому неважно, как конкретно он узнал или понял. Хорошо, что не пришлось говорить это самому.

— Я... Я понимаю, что это рискованно, но я хочу попробовать, отец. Мне важно оставаться человеком...

Мужчина вздохнул и улыбнулся:

— Ты такой же, как твоя мать. Твоё сердце ещё не постигло этой истины. Реликвия охраняется не только печатями, но и древними существами, которые не потерпят вторжения. Ты готов к тому, что, возможно, умрёшь? Твоя земная оболочка крайне слаба. У тебя нет золотого ядра.

Синь Хуа практически прошептал:

— Если это то, что мне нужно, чтобы стать тем, кем я хочу, то это не помешает.

Он стоял в круге лунного света в простых одеждах из грубого полотна. Но даже эта бедная ткань не могла скрыть его красоты. Она лишь подчёркивала её. Волосы его были собраны в низкий пучок, перехваченный выцветшей лентой. Несколько прядей выбились и лежали на висках, обрамляя лицо. И когда он поднял глаза с той особой глубиной, что бывает только у очень юных и очень чистых созданий, Владыка Пустоши на миг отвёл взгляд.

— Твоя решимость крепка. Это похвально.

Я дам тебе все необходимые знания и лучших учителей. Однако ты должен быть готов ко всему.

Синь Хуа кивнул.

— Что мне делать дальше?

— Хорошо. Сначала ты должен собрать информацию о том, куда могла деться реликвия. Потом изучить, как туда добираться.

Мужчина поднял руку. И в воздухе замерли тонкие серебристые нити, которые переплетались в загадочные символы.

— Я дам тебе доступ к древним текстам, но помни: ни один шаг не должен быть сделан легкомысленно.

— Этот сын готов, отец. Он не подведет.

Он задержал взгляд на лице сына дольше, чем следовало. Юноша стоял, опустив ресницы. И свет играл на его скулах, очерчивая нежный контур — точь-в-точь как у неё в тот вечер, когда она уходила. Та же печаль в уголках губ. Та же упрямая складка меж бровей. Князь Пустоши моргнул. И наваждение рассеялось.

Рукав его скользнул в воздухе, очертив полукруг. Свечи дрогнули разом, будто поклонились. А когда Синь Хуа поднял взгляд, отца уже не было. Только бамбук на окне чуть покачивался. И на его листьях дрожали мутные капли.

Обучение. (教育)

Ци Лань долго лежал на земле, а потом понял, что из руки идёт кровь

— Проклятье! Змей задел клыком. Надо травы тётушки Лу!

Он обработал рану настоем трав. Терпкий аромат ударил в нос. Закусив какую-то палку, он почувствовал, как горечь разливается по языку.

— Нужно поторопиться, — пробормотал он, с трудом поднимаясь на ноги

Вокруг лежали останки змея. Его чешуя сверкала на солнце, словно тысячи осколков тёмного зеркала, отражающих его измождённое лицо.

Песок казался бескрайним. Жара плясала в воздухе, искажая горизонт. А усталость лишь точила разум, как червь, прогрызающий плод. Периодически его ум поражали галлюцинации. Тени шевелились. Песок превращался в змеиную кожу. Ци Лань шатался, пытаясь сосредоточиться на пути к Синь Хуа.

Однако перед глазами возникали странные образы. Он видел, как тот самый змей скользит по песку. Как из песка выползают скорпионы. А где-то на горизонте сражаются группы людей. Он помотал головой, сбрасывая наваждение. Голова его тяжёло качнулась из стороны в сторону, как перезревшая тыква на тонком хвостике. И перед глазами всё поплыло. Юноша заставил себя сфокусироваться на ближайшем бархане, на его ровной, ничем не примечательной поверхности.

— Соберись! Это всего лишь твой разум, играющий с тобой.

Потом ударил несколько раз по щеке. Сначала легонько, потом сильнее, так, что в ушах зазвенело. Сквозь туман сознания, густой, как болотная жижа, он вспомнил о юноше, о родственной душе, которая нуждался в его защите. Он делал шаг вперёд, потом ещё один. Однако ноги отказывались слушаться. Сил лететь на мече уже не осталось. Даже мысль о нём казалась насмешкой. В какой-то момент они совсем иссякли. Юноша споткнулся и рухнул в песчаное море.

Песок набился в рот, в нос, в глаза. Ци Лань закашлялся, но кашель вышел слабым, едва слышным. Он попытался подняться. Юноша опёрся на руки, приподнял тело на несколько цуней, но сил не хватило. Руки подломились, и он снова рухнул, на этот раз уже не пытаясь встать. Солнце медленно уходило за горизонт, окрашивая небо в багровые, лиловые, золотые тона.

«Синь Хуа, — подумал Ци Лань, и мысль эта была последней, перед тем как сознание его померкло. — Прости. Я не успел».

Через несколько часов, когда спустилась ночь, послышался лёгкий шорох копыт.

— Хэй, глава, там кто-то есть!

Голос был молодым, звонким, с той особенной, деревенской интонацией, которая бывает у людей, выросших на окраинах. Конь под ним фыркал, перебирал копытами. Песок из-под его ног летел в стороны мелкими, тёмными облачками.

Они были совсем близко. Может быть, в двадцати шагах.

— Посветите фонарями. Кто это тут у нас?

Свет фонарей заплясал по песку, выхватывая из тьмы то бархан, то куст колючки, то череп какого-то животного, белеющий в свете масляной лампы. А потом один из лучей упал на бледное, осунувшееся, с запёкшейся кровью на скуле лицо Ци Ланя. Фонарь скользнул ниже. И свет обнажил потрёпанную, но всё ещё дорогую, с вышитыми на вороте иероглифами клана Ци, одежду.

— Человек...

— Это не человек, а товар.

Юноша засомневался. Он слез с коня, подошёл ближе, наклонился и осмотрел Ци Ланя. Его лицо, его одежду, его руки, на которых ещё виднелись следы от колец. Потом выпрямился и сказал, понизив голос:

— Господин, но он одет в дорогую одежду. И она очень похожа на семейную одежду клана Ци. Если это их человек, то мы можем нарваться на неприятности.

— Вздор! Откуда кто узнаёт, что это были именно мы? Отведём его на рынок, переоденем. И никто не догадается, что он член семьи Ци. Сегодня нам действительно везёт. Поймали такую жирную рыбу!

— Грузите его на лошадей. Свяжите покрепче и одурманьте травами, чтобы вёл себя смирно. Кажется, на такого юнца был заказ.

Сквозь пробивающиеся сознание Ци Лань почувствовал, как чьи-то руки подхватили его под мышки и потащили к лошади. Он попытался сопротивляться, но сил не было. Голова его безвольно моталась из стороны в сторону, а ноги волочились по песку, оставляя за ним две глубокие, неровные борозды.

Кто-то сунул ему под нос тряпицу, пропитанную чем-то горьким и едким. Ци Лань попытался отвернуться. Он дёрнул головой, но рука, державшая тряпицу, была сильнее. Пальцы вцепились ему в затылок, прижимая лицо к мокрой, вонючей ткани. Он слышал, как скрипят зубы того, кто держал его, как тяжело дышит второй.

— Не дёргайся, — прошипел голос над ухом. — Всё равно не уйдёшь. Только себе больнее сделаешь.

Он стиснул зубы, задержал дыхание и замер. В голове стучало: «Не дыши. Не дыши. Ещё немного. Он уберёт. Не дыши». Но лёгкие горели, требовали воздуха. И каждое мгновение этой задержки растягивалось в вечность.

— Упрямый, — усмехнулся кто-то сбоку. — Смотри, задохнётся.

— Не задохнётся. Я ж не душить пришёл.

Пальцы на затылке сжались сильнее. И тряпица снова прижалась к лицу. На этот раз это было вплотную. Так, что ткань закрывала рот и нос. Ци Лань почувствовал, как ткань намокает от его дыхания.

Наконец он сделал вдох.

Ци Лань закашлялся, но кашель вышел слабым, сдавленным. Тряпица не пускала звук, засасывала его в себя.

Запах ударил с новой силой.

Теперь он чувствовал его не только носом, но и языком, нёбом и глоткой. Он был горький, как жёлчь, которую выворачивает наизнанку после долгой болезни. И одновременно терпкий и вяжущий. Ци Лань понял, что больше не может сглотнуть.

Трава, которой была пропитана тряпица, была разнотравьем. Ци Лань знал этот запах. Отец рассказывал о таких смесях, когда предупреждал его о работорговцах. Там был дурман — для того, чтобы мутился разум и исчезала воля. Был мак — для того, чтобы тело становилось мягким и послушным. Была белена, чтобы голова кружилась и нельзя было сосредоточиться. И ещё что-то — то, что он не мог определить, но что делало эту смесь смертельно опасной. Потому что от таких трав не всегда просыпаются.

Через несколько минут мир поплыл.

Сначала он просто закачался. Потом медленно завертелся, потом быстрее, быстрее. И краски смешались, расплылись, превратились в один сплошной, бесформенный водоворот. Ци Лань попытался сфокусировать взгляд на чём-нибудь, но не вышло. Всё плыло, двоилось, троилось. И он уже не понимал, где верх, а где низ.

Трава жгла горло. Он хотел закричать, но голос не слушался. Из горла вырвался только кашель.

Пальцы, которые ещё мгновение назад вцепились в чужую руку, пытаясь оторвать тряпицу от лица, ослабли.

Он даже не заметил, как это произошло. Просто вдруг понял, что больше не может сжимать кулак. Пальцы разжались сами собой, без его воли. И рука бессильно упала на песок, подняв маленькое, почти незаметное облачко пыли. Он попытался сжать их снова, но между мыслью и движением пролегла пропасть, которую он не мог преодолеть.

Последнее, что он увидел, — лицо склонившегося над ним человека. Оно было грубое, небритое, с маленькими, заплывшими жиром глазами, в которых не было ни злобы, ни жалости, а только холодное, спокойное равнодушие. Эти глаза смотрели на него, как на мебель, которую нужно доставить заказчику в целости.

— Отключается, — сказал человек, и голос его доносился как будто издалека, из-за толстой каменной стены. — Берите. Да поживее. Ночь короткая, а нам ещё до гор топать.

Чьи-то руки подхватили его под мышки. Его тело, ещё минуту назад такое тяжёлое и неподъёмное, теперь казалось лёгким. Кто-то что-то сказал, перекидывая его через луку седла. И животом Ци Лань почувствовал тёплый, пахнущий сеном и лошадиным потом бок коня.

— Свяжите ему руки, — сказал голос. — И ноги тоже. Чтобы не сбежал, если очнётся раньше времени.

Верёвка впилась в запястья, оставляя на ней красные, зудящие следы. Ци Лань попытался дёрнуться — хотя бы пальцем, но тело не слушалось.

— Готово, — сказал кто-то. — Можно ехать.

— Погоди. Рот ему заткни. Чтобы не кричал, если очухается.

Ци Лань слышал голоса, шаги, конское ржание, но не мог понять, что происходит. Он знал только одно. Его везут. А куда, нужно будет понять, когда он очнётся.

«Синь Хуа, — успел подумать он в последний раз, прежде чем провалиться в чёрную, вязкую тьму. — Я всё равно вернусь. Даже если придётся пройти сквозь ад».

***

С восходом солнца, когда первые лучи, словно золотые нити, протянулись сквозь щели в ставнях, в комнату к Синь Хуа пришла та самая девушка, которой было поручено охранять его. В руках её был поднос с чашкой дымящегося отвара и небольшая глиняная плошка с рисом и курицей, от которого поднимался пар.

— Ваше Высочество, пора вставать. Сегодня нас ждёт много дел. — сказала она, ставя поднос на столик у кровати.

Синь Хуа разлепил глаза. Мир вокруг показался ему слишком ярким и резким. Одеяло сползло с плеча, открывая ключицу и ложбинку на шее. Синь Хуа почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он покраснел так сильно, что даже кончики ушей, обычно бледные, стали розовыми. Щёки его вспыхнули. И он поспешно натянул одеяло до подбородка, прячась от взгляда девушки. Которая, впрочем, смотрела куда-то в сторону.

— Прости, не могла бы ты выйти. Я хочу одеться.

Девушка улыбнулась. Уголки её губ дрогнули, заметив его смущение. Она заметила его смущение. Это было видно по тому, как она чуть склонила голову набок, как задержала взгляд на его покрасневших ушах, как едва заметно покачала головой, будто умиляясь ребёнку, который стесняется посторонних.

— Ваше Высочество, время не ждёт. У нас есть важные дела, которые нужно сделать до того, как начнёт светить солнце. Поторопитесь.

Синь Хуа попытался собраться с мыслями, но они разбегались, как испуганные зайцы. Он быстро встал с постели, стараясь скрыть свою неуверенность.

— Хорошо.

Она кивнула и, повернувшись, вышла из комнаты, притворив за собой дверь. Дверь закрылась с тихим, почти неслышным щелчком, оставив Синь Хуа наедине с собственными мыслями.

«Этот мальчишка... Позор всему роду. Руки пачкать противно.»

Она не сказала этого вслух. Только подумала. Однако мысль была такой острой, что, казалось, оставляла царапины на стенах. Это был позор. Ей, которая привыкла иметь дело с врагами, а не с капризными детьми, поручили нянчиться с этим... с этим мальчиком, который краснеет, как девица на выданье, когда на него смотрят. С этим наследником, который не умеет даже завязать пояс как следует. С этим позором, который надо охранять, оберегать, угождать ему.

Но она ничего не сказала. Она умела держать язык за зубами. Потому что так велел Владыка, а его приказы не обсуждают.

Она лежала на стуле у кровати, аккуратно сложенная, свежая, с едва уловимым запахом лаванды, которым пропитывали ткани в этом доме. Одежда была чёрного цвета, без вышивки, без украшений, без тех ярких, бросающихся в глаза деталей, которые отличают знатного человека от простолюдина. Его пальцы не слушались, когда он завязывал пояс. Он старался не думать о том, как странно он себя чувствует. Когда он, наконец, вышел, он увидел, что девушка уже ждёт его в коридоре.

Она стояла, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Девушка едва заметно улыбнулась, увидев Синь Хуа:

«Хэн, а он ничего в этой одежде.»

— Ты готов? — спросила она, когда он подошёл ближе.

— Да, — ответил Синь Хуа, стараясь звучать уверенно. Он выпрямил спину, расправил плечи и поднял подбородок.

Они направились вниз по лестнице. Синь Хуа шёл осторожно, держась за перила, потому что ноги его всё ещё болели.

— Хорошо. Первое, что нам нужно сделать, это встретиться с наставником. Такова воля Владыки. Наставник ждет тебя в комнате, чтобы обсудить твоё обучение и подготовку к тому, что впереди.

— Отец слишком щедр.

Она улыбнулась.

— Так и есть.

Когда они вошли в заветную комнату, воздух в ней был наполнен ароматом мирры. В центре комнаты, за низким, чёрным столиком, на котором стояла бронзовая курильница в форме журавля, сидел невысокий старик на вид лет семидесяти. А сколько ему было на самом деле, было непонятно. Его пальцы бережно перелистывали страницы.

Он был одет в серое ханьфу из грубой, домотканой ткани, без украшений, без вышивки. Волосы его, чёрные, с едва заметной сединой на висках, были собраны в низкий, небрежный узел, из которого выбилась одна тонкая прядь. Лицо его было спокойным, безмятежным и с мелкими морщинками у глаз.

— Ваше Высочество, приветствую вас.

Синь Хуа смутился. Он не знал, как себя вести — кланяться или нет, опускать глаза или смотреть в ответ, говорить тихо или громко. Он сделал шаг вперёд и неловко, почти испуганно, сказал:

— Что вы, не стоит, я всего лишь...

— Ваше Высочество, я — учитель Лин. Моë полное имя Лин Ян. И с этого момента вы должны перестать так себя вести. Вы же всё-таки наследный Принц.

Синь Хуа опустил оленьи глаза. Он чувствовал, как кровь снова приливает к щекам.

— Простите...

— Ваше Высочество...

Старик с досадой покачал головой, взглянув на Вэй Инцы. Та впрочем улыбнулась, будто ей это зрелище доставляло удовольствие. Эта девушка была совершенно не читаемая. Сколько бы Синь Хуа не пытался её понять, всегда натыкался на лëд.

— Я ниже Вас по статусу. А это значит, не пристало вам передо мной извиняться.

Синь Хуа поднял голову, посмотрел на учителя и кивнул.

— Хорошо, учитель...

— Давайте сначала мы преобразим ваш образ. Пройдёмте за мной в прачечную.

Они спустились в просторное помещение, где царила оживлённая суета. Воздух здесь был наполнен ароматом свежевыстиранных тканей и травяных отваров. Если прислушаться, то можно было ощутить аромат лаванды, мяты и сушёной хризантемы. Двадцать служанок, словно единое целое, двигались в чётком ритме.

Их руки мелькали то там, то тут. Одна расправляла шёлк, вторая примеряла вышивку, третья подбирала нити по цвету. Комната была залита светом, проникающим сквозь высокие окна. На стенах висели листы бумаги с рисунками одежд. На одном из них Синь Хуа разглядел ханьфу с длинными, струящимися рукавами, на другом — парадный наряд с вышитыми драконами, на третьем — простой, но изящный костюм для верховой езды.

«Да, наша скромная комната в поместье Ци с этим не сравнится».

Там, в доме Ци, у него была только старая, выцветшая одежда, которую он носил годами. Там не было служанок, которые спорили бы о том, какой шёлк лучше подходит к цвету его глаз. Там была только работа и приказы.

Как только они переступили порог, все служанки замерли, словно по мановению руки. Те, кто стоял у столов, выпрямились. Те, кто сидел на корточках, поднялись. Те, кто разговаривал, замолчали на полуслове. И почти синхронно склонились в глубоком поклоне.

— Ваше Высочество...

Синь Хуа всё ещё чувствовал неловкость от такого внимания. Ему хотелось сказать: «Не надо, я не заслуживаю», — но он сдержался. Он вспомнил слова учителя Лина: «Не пристало вам передо мной извиняться». Не пристало и кланяться в ответ. Наследный принц не кланяется слугам.

Он смотрел на их склонённые головы, на их руки, прижатые к бокам, на их смиренные, почтительные лица. И видел в них себя. Того себя, который ещё вчера стоял так же, согнувшись, опустив глаза, боясь поднять взгляд. Того себя, который боялся. Который был слугой. Который не смел даже мечтать о том, чтобы кто-то поклонился ему.

— Вам нужно подобрать самые лучшие одежды для наследного Принца. Приступайте!

Служанки моментально оживились. Они переглядывались, обсуждали, жестикулировали. Каждая стремилась предложить что-то особенное, будто от этого зависела её судьба.

Одна из них подошла к столу, заваленному тканями и украшениями. Это была девушка лет двадцати, с двумя косичками. Её пальцы скользнули по ярко-синему шëлку. Материал заиграл под лучами света.

— Этот цвет подчеркнёт агатовый оттенок ваших глаз.

Рядом другая служанка, смелее, уже разворачивала светло-зелёный шёлк, украшенный вышивкой в виде цветов сливы. Ткань струилась в её руках, обещая подарить тому, кто её наденет, лёгкость весеннего ветра.

Вэй Инцзы стояла чуть в стороне, наблюдая за этим действом. Она понимала, что выбор наряда — это не просто игра в красоту, а первый шаг к тому, чтобы Синь Хуа почувствовал себя тем, кем ему предстояло стать.

— Может быть, стоит добавить немного традиционного стиля?

Служанки замолчали, повернувшись к ней.

— Если использовать пастельный зелёный атлас, но добавить к нему элементы традиционного лифу. А так же сделать широкие рукава. Пояс завязать на талии. Он подчеркнёт вашу стать.

Она развернула ткань. И все увидели, как на ней уже рождается узор. Тонкие линии, переплетающиеся, как судьбы, обещая силу и благородство тому, кто облачится в этот наряд.

В воздухе повисло молчание. Даже учитель Лин слегка приподнял бровь. А Синь Хуа, глядя на всё это, почувствовал, как в груди у него что-то дрогнуло. Все смотрели только на него. Служанки начали перешептываться. Одна из них, более старшая, кивнула с одобрением.

— Это действительно интересная находка! Мы можем сделать так, чтобы Принц выделялся среди всех, и при этом сохранить элементы уважения к традициям.

Другая служанка, молодая и пылкая, с пальцами, привыкшими к тончайшим стежкам, вскинула голову, словно поймав на лету блестящую мысль:

— А если мы используем золотую вышивку для узора на поясе? Это придаст наряду роскошный вид и сделает акцент на его значимости.

Синь Хуа стоял посреди этого шума, этого движения, этого спора, и чувствовал себя чужим. Он посмотрел на зелёный атлас, на серебряную вышивку, на широкие рукава, которые будут падать до самой земли. И вдруг понял, что не хочет это надеть.

— Мне нравится. — Кратко ответила Вэй Инцзы, её губы едва заметно дрогнули в полуулыбке.

— Наряд будет готов через несколько часов, господин.

— Отлично! — Одобрительно кивнул наставник, хлопнув в ладоши. — Теперь нам стоит сменить Вашу причёску. И вообще сделать хоть какой-то макияж. Вы выглядите слишком загорелым. Пусть слуги подготовят купальню, а после позовут человека для всего, что я сказал до.

— Да, господин. — Сказала одна из служанок.

Наставник, заметив его смятение, положил руку ему на плечо:

— Не переживайте, это всего лишь подготовка к тому, чтобы Вы выглядели лучше. Вы достойны этого.

Служанки, словно стайка испуганных птиц, мгновенно разлетелись по своим делам. Одна, ловко скользя по полу, устремилась готовить купальню. Другие засуетились вокруг столиков с кистями и сосудами, где в перламутровых чашечках мерцали краски.

Синь Хуа подошёл к зеркалу и увидел в нём бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Это было лицо человека, который слишком долго прятался в тени. Они проследовали из прачечной вверх.

Когда купальня была готова, он вошёл в облако пара. Дверь за ним закрылась. И он остался один. Впервые за этот долгий, суетливый день. Он стоял на каменном полу, босой. И смотрел, как пар поднимается от поверхности воды, заволакивает комнату белыми, клубящимися облаками, делает мир размытым.

Пахло мятой, ромашкой и сосновыми иголками. Вода была горячей, почти обжигающей. Когда он шагнул в неё, по коже побежали мурашки. Он опустился по шею, закрыл глаза и почувствовал, как напряжение, которое держало его всё это время, наконец начинает отпускать Плечи обмякли. Пальцы разжались. Дыхание стало глубже, ровнее. И на несколько мгновений он даже забылся лёгкой дремотой.

Но стук в дверь привёл его в чувство.

— Ваше Высочество, вода не остыла? Не пора ли выходить?

Синь Хуа открыл глаза. Пар уже рассеялся, и в комнате стало прохладнее. Он вылез из воды, вытерся мягким, пахнущим лавандой полотенцем и надел чистый халат, который оставили для него на скамье. Выйдя из купальни, он чувствовал себя странно обновлённым. Служанки уже ждали его. Их руки были полны кистей, гребней и лент.

Он сел на стул. Перед ним стояло зеркало. Оно было медным, отполированным до блеска. И его поверхность чуть искажала отражение, делая черты лица мягче

— Ваше Высочество, думаю, вам, подойдут зелёные тонкие линии под глазами.

Она говорила тихо, почти шёпотом, как говорят с больными или с детьми. Кисточка в её руке дрожала. Она поднесла её к его лицу. Синь Хуа почувствовал лёгкое, щекотное прикосновение к коже — там, под нижними веками, где тени были особенно тёмными.

— Зелёные? — переспросил он. — Разве не чёрные? Я думал, все носят чёрные.

— Для бледной кожи чёрные слишком резкие, — ответила служанка, не отрываясь от работы. — Они сделают вас старше. А зелёные... зелёные подчеркнут глаза и добавят свежести.

Синь Хуа замолчал. Он не знал, что такое «свежесть» применительно к лицу. Он вообще мало что знал о красоте. В доме Ци не было зеркал для слуг. Он видел своё отражение только в воде, когда мыл посуду в пруду, и то — размытое и дрожащее.

Синь Хуа наблюдал, как в зеркале постепенно рождается незнакомец. Тонкая кисточка скользила по его лицу, оставляя за собой изумрудные линии. Они ложились вдоль нижних век, подчёркивая их форму, делая взгляд более глубоким и выразительным. Потом она нанесла лёгкие тени на веки. И в конце едва заметные румяна на скулы.

Наконец та болезненная размытость исчезла.

— Не думал, что цвет может так изменить человека, — прошептал он.

— Это только начало, Ваше Высочество, — ответила служанка. — Ещё нужно сделать причёску. Думаю вам подойдут распущенные волосы, перевязанные в двух местах лентами.

— Да, это будет очень хорошо! — Добавила другая служанка.

Синь Хуа нахмурился, наблюдая, как его отражение превращается в живую картину.

— Ваша скромность делает вас ещё более привлекательным.

Когда последняя лента была завязана, служанки отступили. В зеркале перед ним предстал юноша с волосами, струящимися, как чёрный шёлк, перехваченными в двух местах серебристыми лентами. Образ был одновременно нежный и царственный. Он поднял руку. И пальцы его дрогнули, коснувшись незнакомых прядей.

«Это действительно я?»

Где-то в глубине души, под слоями новых красок и шёлка, забилось что-то маленькое и испуганное. Тот самый мальчик, который всего несколько дней назад не смел поднять глаза на старших. Но теперь этому мальчику предстояло умереть, чтобы родился Принц.

— Господин!

— Господин!

Голоса ворвались в сознание Синь Хуа, как внезапный порыв ледяного ветра. Он рефлекторно обернулся, но слова застряли у него в горле. Перед ним стоял Князь Пустоши. Его пронзительный взгляд скользил по юноше. Юноша чуть не упал со стула.

— Отец...

Синь Хуа ещё не привык называть этого человека отцом. Всё слишком быстро закружилось. Но язык выплюнул это слово быстрей мысли.

— Хэн, а ты действительно хорош. Хочу тебя уже увидеть в новом костюме. Сегодня вечером будет пир по случаю твоего возвращения. Поэтому я жду от тебя безупречности. А ещё я вручу тебе свои подарки. Оправдай мои ожидания.

Как внезапная вспышка молнии, мужчина исчез, оставив после себя лишь дрожь в воздухе и тяжёлый запах ладана. Синь Хуа оцепенел. Нет, он бывал на пирах, но всегда в роли тени, незаметного слуги у стены. А теперь он должен был стать центром этого блестящего водоворота.

Глаза его предательски затуманились. Не думая, он бросился прочь, не разбирая дороги.

— Ваше высочество...!

— Юный Принц!

— Наследный Принц!

Голоса служанок тревожно звенели за его спиной, но он бежал, не оглядываясь, пока не ворвался в первую попавшуюся комнату. Благо, судьба сжалилась. Это оказались его покои.

Он рухнул на пол, обхватив колени дрожащими руками. Горькая усмешка скривила его губы. Эти шелка лишь подчеркивали его пустоту.

— Я не могу, — прошептал он, глядя на свои руки, которые казались ему чужими в этом великолепии. Пальцы, привыкшие к чернильным пятнам и мозолям от метел, теперь выглядели изящными и бледными, как у придворной куклы. — Я не тот...

К его счастью, за ним никто не пришëл. Он сидел, обхватив колени. И смотрел, как солнечный зайчик от окна медленно ползет по полу, удлиняя тени. От этого вида удалось немного успокоится. И лишь когда солнце начало клониться к закату, окрашивая стены в кровавые тона, раздался робкий стук.

— Ваше Высочество, позволите войти?

— Уходи. Я никуда не пойду.

За дверью послышался лёгкий вздох, затем шорох шёлка. Девушка прижала руку к груди:

— Ваше Высочество... Прикажите войти? Владыка ждёт. Если я не исполню долг... меня ждёт наказание.

Синь Хуа почувствовал, как в груди что-то сжалось от отвращения. Он не хотел этого праздника. Не хотел притворяться. Но теперь его страх мог стоить жизни невинной девушки. Он выдыхнул:

— Я не могу. Я не готов.

— Но, Ваше Высочество, ваше присутствуе необходимо. Такой указ Императора.

Синь Хуа закрыл глаза. Перед ним всплыли образы — тётушка Лу, Ци Лань, все те, кто верил в него. Разве он имел право подвести их? Он долго сидел, пока наконец не поднял глаза.

— Хорошо...

Дверь тихо скрипнула. Служанка вошла, держа в руках наряд. Увидев его, она скромно улыбнулась и поклонилась.

— Спасибо, Ваше Высочество, — прошептала служанка.

Она быстро надела костюм на Синь Хуа. Холодный шëлк лег на плечи, заструился вниз, пряча под своей тяжестью дрожь в коленях. Верхний халат был цвета нефрита на рассвете — глубокого, с едва уловимой дымкой пастельной зелени. Широкие рукава, как и задумывалось, спадали почти до самого пола, скрывая кисти рук. А на их кромке серебряной нитью вились побеги орхидей. Это был символ благородства, которого Синь Хуа в себе пока не чувствовал.

Жесткий, широкий пояс, расшитый золотыми узлами, стянул талию, заставляя выпрямить спину. Синь Хуа показалось, что этот пояс сдавливает не тело, а саму душу, не давая ей сжаться обратно в испуганного слугу.

— Готово. Вы выглядите прекрасно, Ваше Высочество.

Синь Хуа осмотрел рукава. Ткань струилась вниз.

— Ты правда так считаешь?

— Конечно.

Но этот миг безмятежности был разрушен резким голосом:

— Хватит задерживать Принца. Убирайся. И вымой полы.

Служанка вздрогнула. Вэй Инцзы стояла в дверях. В воздухе сразу повеяло холодом. Юноша шагнул вперёд, пытаясь смягчить обстановку:

— Госпожа Вэй, не стоит так говорить. Она действительно помогла мне.

— Конечно, Принц, — Вэй Инцзы склонила голов.— Как благородно с вашей стороны защищать свою служанку. Но не забывайте, что вы — наследный Принц, а не просто юноша, который может позволить себе быть уязвимым.

Затем она резко направила руку в сторону коридора:

— Принц, следуйте за мной.

Синь Хуа опустил глаза. Но успел заметить, как служанка сжала кулаки, стараясь сдержать дрожь.

«Прости, из-за меня тебя накажут...»

___

礼服 (lǐfú) — это официальная церемониальная одежда, которую носили китайские аристократы, чиновники и члены императорской семьи во время важных государственных мероприятий, религиозных ритуалов и дворцовых церемоний.

Пробуждение. Теперь ты оружие. (觉醒之时，汝已成刃。)

— Зачем ты так на неё накричала? Она ведь просто хотела помочь.

Вэй Инцзы резко остановилась и развернулась. Она осмотрела Принца с ног до головы, что-то уже подумала о нём, судя по взгляду. И ответила:

— Помочь? Или попытаться занять место, которое ей не принадлежит? Ваше Высочество, Вы должны понимать, что в этом мире слабость не прощается. Это не мир смертных.

Синь Хуа почувствовал, как в висках застучала кровь. Что плохого быть человеком? И разве слабость — это плохо? Он посмотрел на свои ладони. В последнее время, когда он злился, кончики ногтей начинали отливать чернотой. Наследие отца пробивалось, как сорная трава сквозь камень. Он сжал кулак, пряча улику.

— Я не слаб... Я просто хочу быть собой.

— Быть собой? — Вэй Инцзы закинула голову назад и зазасмеялась. От этого смеха Синь Хуа передёрнуло. — Это может стоить тебе всего, что у тебя есть. Вы не можете позволить себе быть уязвимым. Это первое, что вы должны запомнить.

Она подошла опасно близко. В воздухе повеяло запахом её духов. Он был терпким и сладким одновременно. Юноша попятился и ударился спиной о стену. В её взгляде читалось что-то, от чего Синь Хуа захотелось проверить, на месте ли его тень.

— Ваш отец — верховный демон. Вам нужно соответствовать его статусу, а не быть посмешищем среди своих и врагов. — Она отступила. И юноша наконец смог выдохнуть. — Мы дошли. Овладейте собой.

Каменная дверь с глухим стоном расступилась перед ними. Синь Хуа ослепил яркий свет тысяч фонарей. Он невольно поморщился от внезапной вспышки. А когда глаза привыкли, он неожиданно заметил, что его тень на залитом светом полу стала едва заметной, полупрозрачной.

— В этом мире, где каждый шаг может стать последним, быть собой — это роскошь, которую не все могут себе позволить.

Синь Хуа не понял, было ли это сказано, как добрый совет или насмешка, поэтому просто кивнул головой. Всё таки он никогда не понимал эту молодую госпожу. Она всегда появлялась из ниоткуда. И так же быстро исчезала. Юноша вздохнул и шагнул вперёд.

— Ооо, Синь Хуа, дитя моë. Проходи, проходи же.

Голос Князя Пустоши прокатился по залу тёплой волной, но в груди Синь Хуа что-то болезненно сжалось. По залу пронёсся шепот, словно ветер в бамбуковой роще. В своём новом обличье он действительно выглядел как истинный Принц. Атлас его одеяний переливался драконьей чешуёй, а золотая вышивка аккуратно огибала его талию. Но Синь Хуа себя чувствовал рыбьим глазом, смешанным с жемчугом.

Сердце юноши забилось так сильно, что он боялся, что его услышат все вокруг. Внезапная отцовская ласка обожгла сильнее, чем его обычная холодность. Сразу захотелось уйти из этого места.

— Отец, — он сделал шаг вперёд, и голос его зазвучал совсем скомкано, — я... я пришел.

Князь Пустоши сидел на троне и с довольным видом рассматривал сына. В какой-то момент стало казаться, что это уже совершенно неприлично. Но никто бы всё равно не посмел сказать ничего подобное Владыке.

— Ты выглядишь великолепно. Я всегда знал, что ты станешь гордостью нашей семьи.

Щёки Синь Хуа вспыхнули, будто на них вылили закат. Он опустил глаза, чувствуя, как предательски подступают слезы.

— Сын благодарит отца. — он сглотнул ком в горле, заставляя себя стоять прямо.

— Присаживайся вот здесь справа от меня.

Мужчина махнул рукой. В зале поднялся шум, будто разверзлись небеса. Гости перешёптывались, бросая на него взгляды. Одни любопытные, другие восхищённые, третьи с плохо скрываемой завистью.

В восточной части зала, за столиком, украшенным резьбой в виде ликорисов, сидели две госпожи из Дома Алых Пионов. Старшая — госпожа Цзы Янь, облачённая в одеяния цвета индиго, с высокой причёской, увенчанной шпилькой из белого нефрита в форме цветущей сливы. Младшая — госпожа Юэ Лин, в платье оттенка молодого бамбука, с круглым веером в тонких пальцах. Обе наблюдали за наследником с выражением, в котором почтительность мешалась с осторожным любопытством.

Госпожа Юэ Лин едва заметно склонилась к плечу старшей спутницы и произнесла едва слышно, прикрывая губы веером:

— Владыка соблаговолил усадить его по правую руку. Это место оставалось незанятым со времён, когда прадеды нынешних старейшин ещё носили младенческие одежды. Великая честь.

Госпожа Цзы Янь ответила не сразу. Она поднесла к губам чашу с чаем, сделала крошечный глоток и лишь затем, не поворачивая головы, ответила:

— «Когда вода поднимается высоко, лодка тоже поднимается; когда вода спадает, лодка садится на мель». Место подле Владыки — не только честь, но и бремя. Сможет мальчишка нести его — покажет время.

За другим столом, расположенным ближе к центральному проходу, расположились трое чиновников из Ведомства. Один из них — сутулый муж средних лет с редкой бородкой и бегающими глазами — наклонился к соседу, смотрителю архива господину Вэю, и прошептал, почти не разжимая губ:

— Мне докладывали, что мать его была из смертных. Кровь Пустоши смешана с человеческой. Подобное сочетание редко приносит удачу.

Господин Цзыан неодобрительно сдвинул брови и едва заметно качнул головой.

— Господин Ши, ваши речи опрометчивы. Взгляните на его тень.

Чиновник невольно опустил глаза к полу. Тень юноши ползла за ним по каменным плитам. Она двигалась с едва заметной задержкой, искривляясь в свете фонарей.

— Тени смертных бледны и прозрачны, точно рисовое вино, разбавленное водой, — продолжил господин Цзыан. — У этого же юноши тень черна, как лучшая тушь из Хуэйчжоу. Кровь Владыки говорит в нём, и говорит громко. Не по годам, но по сути он — истинный наследник.

Третий чиновник — молодой писарь, ещё не утративший юношеской пылкости, — почтительно сложил руки и добавил шёпотом:

— Учитель Цзыан прав. Кроме того, разве не говорится в трактате «О природе теней»: «Когда тень идёт впереди хозяина — жди великих перемен»? Сегодня я своими глазами вижу подтверждение древней мудрости.

Тем временем в северной части зала, где сидели представители старых родов, царило напряжение иного рода. Глава Дома Серебряной Луны — господин Жун, дородный мужчина в халате цвета морской волны с вышивкой в виде переплетённых змей, — мрачно взирал на происходящее, сжимая в ладони нефритовый кувшин.

— Владыка явно оказывает мальчишке немыслимую милость, — пробормотал он, обращаясь к своему старшему сыну, сидевшему по левую руку. — Боюсь, ветер при дворе меняется быстрее, чем я предполагал.

Его сын — юноша с острыми чертами лица и холодными глазами — не проронил ни слова. Он лишь смотрел на Синь Хуа. И в его взгляде читалась хорошо скрытая, но оттого не менее жгучая зависть.

В этот миг поднялся первый из советников.

Советник Юн был стар. Ему минуло более семи сотен лет. И память его хранила события, о которых большинство присутствующих знало лишь из древних хроник. Он поднялся со своего места с достоинством, подобающим его возрасту и положению. Длинные седые усы свисали почти до пояса, а глаза смотрели на мир с мудрым спокойствием.

Он взял чашу обеими руками и поклонился так низко, что его борода коснулась каменных плит пола.

— Владыка, позвольте сему недостойному слуге выразить восхищение, недоступное простым словам.

Князь Пустоши обратил на него взор и даровал молчаливое дозволение лёгким движением руки. Советник Юн выпрямился, но голову держал склонённой.

— Молодой господин сегодня подобен луне в пятнадцатую ночь восьмого месяца, — изрёк он, и образ этот, простой и одновременно величественный, заставил многих в зале одобрительно закивать. — Подобно тому как полная луна отражается в водах тысячи рек, так и величие Владыки отразилось в чертах наследника. В линиях скул, в развороте плеч, в посадке головы я узнаю́ знакомый с древности облик. Но в глазах юного господина, — он сделал паузу, и голос его приобрёл оттенок искреннего изумления, — в глазах его я вижу глубину, что поглощает звёздный свет. Редкое сочетание. Опасное и прекрасное в равной мере.

Князь Пустоши соизволил кивнуть — скупо, почти незаметно для посторонних глаз, но советник Юн заметил. Заметили и все, кому положено было замечать подобные знаки.

Воодушевлённый, старый советник позволил себе повысить голос ровно настолько, чтобы слова его достигли самых дальних углов зала, но не нарушили благоговейной тишины:

— Наследный Принц ещё не произнёс и десяти слов, а внимание всего зала уже принадлежит ему безраздельно. Разве не чувствуют почтенные гости, как само пространство склоняется перед ним? Истинная кровь Пустоши узнаётся не по громким речам и не по пышным одеяниям. Она узнаётся по тому, как затихает мир в её присутствии. Она говорит молчанием. И молчание это слышат все.

Он вновь обратился к Владыке, и голос его стал тише:

— Сей недостойный слуга имел честь лицезреть первое явление Владыки перед двором. Это было в годы, когда многие из ныне присутствующих ещё не появились на свет. Вы вошли — и воздух обрёл вес. Молодой господин повторяет Ваш путь, Владыка. Не подражая, но следуя природе своей крови. И зрелище сие внушает трепет.

Едва советник Юн завершил речь, как со своего места поднялась советница Лянь. Она не стала дожидаться, пока стихнут последние отзвуки его слов.

Госпожа Лянь была облачена в платье цвета переспелой вишни. А её волосы, чёрные и блестящие, как лакированное дерево, были уложены в высокую причёску, пронзённую единственной серебряной шпилькой с рубином размером с голубиное яйцо. Лицо её напоминало тончайший фарфор. Она улыбнулась, но улыбка её была подобна трещине на поверхности замёрзшего озера.

— Владыка, — голос её звучал ниже, чем можно было бы ожидать от столь хрупкой фигуры, и разносился по залу ясно и чисто, — молодой господин воистину великолепен. Советник Юн сегодня высказал мысли, с которыми трудно не согласиться, хотя и облёк их в излишнее многословие, как свойственно людям его возраста.

Советник Юн едва заметно повёл бровью, но промолчал, сохраняя достоинство.

— Однако смиренная слуга осмелится добавить, — продолжила госпожа Лянь, и взгляд её на мгновение задержался на Синь Хуа, заставляя юношу внутренне сжаться, — красота его ещё дремлет. Она покоится под покровом юности, как дракон спит на дне глубокого озера в ожидании весеннего грома. Когда же она пробудится... — Она позволила себе небольшую паузу, и в зале стало тихо так, что слышно было, как потрескивают фитили фонарей. — Когда она пробудится, смиренная слуга опасается, что многим при дворе придётся пересмотреть свои представления о прекрасном. И об опасном.

Она опустила взгляд к полу — туда, где покоилась тень Синь Хуа.

— Тень его уже пробудилась, — произнесла она, и голос её упал до едва различимого шёпота. — Вы обратили внимание, Владыка? Это доброе предзнаменование. Весьма доброе.

Советница Лянь поклонилась и вернулась на своё место. За ней остался шлейф тонкого аромата — не то жасмина, не то старого ладана.

Третьим заговорил советник Гань Ю. Это был демон могучего телосложения, с бычьими рогами, на которые были нанизаны золотые кольца. Каждое было размером с кулак ребёнка. Широкая грудь, обтянутая тёмной кожей, вздымалась тяжело и размеренно.

— Смиренный слуга просит прощения у Владыки и почтенных гостей. Сей недостойный не обучен искусству плетения словесных кружев, коим в совершенстве владеет советник Юн. И не обладает даром прозревать сокрытое, подобно госпоже Лянь. Сей слуга видит лишь то, что лежит на поверхности. И говорит прямо, как велит его простая природа.

Он указал на Синь Хуа широким жестом, и юноша невольно выпрямился ещё больше.

— Когда сей слуга имел случай наблюдать молодого господина прежде, он прятался за колоннами и боялся собственного отражения. Сегодня же он идёт через зал. И пусть сердце его, несомненно, трепещет, но спина пряма, а подбородок гордо поднят. Из такого теста, — он сжал кулак, и жест этот был исполнен грубой, но несомненной силы, — можно вылепить либо великого правителя, либо величайшего глупца. И то, и другое заслуживает уважения. Смиренный слуга поднимает чашу за молодого господина.

Он осушил чашу до дна, и вино потекло по его подбородку. Затем он издал звук, который в менее торжественной обстановке сочли бы грубым, но здесь — лишь проявлением искренности. Советница Лянь одарила его взглядом, полным ледяного неодобрения, но вслух ничего не сказала.

Советник Юн, видя, что последнее слово может ускользнуть от него, вновь подал голос. Он выступил вперёд, и широкие рукава его одеяний качнулись.

— Владыка, — произнёс он, и в голосе его зазвучала торжественность, подобающая летописцу, заносящему в анналы великое событие, — сегодняшний вечер будет вписан в хроники Пустоши золотой тушью. Впервые с тех пор, как сменилось девять поколений старейшин, место одесную Владыки обрело хозяина. Двор ждал этого дня долго. Слишком долго, осмелится заметить смиренный слуга. И те, кто желает Пустоши зла, сегодня не спят. Они смотрят. Они считают наши силы. И они испытывают страх. Ибо видят: династия укрепляется. Пустошь обретает будущее.

Князь Пустоши медленно перевёл взор на старого советника. Глаза остановились на лице мужчины. И тогда губы Владыки тронула усмешка.

— Твои слова справедливы, старый Юн. Враги не спят.

Он обратил взор на сына, и Синь Хуа почувствовал, как внутренности его сжимаются в тугой ледяной ком.

— Посему мой сын более не станет укрываться за чужими спинами. Ибо сказано в древних книгах: «Нефритовый камень должен пройти через руки резчика, чтобы стать сосудом, достойным алтаря». Верно я говорю, Синь Хуа?

— Да, отец...

Он заставлял себя сидеть прямо, удерживая спину и не опуская подбородка, как учила Вэй Инцзы.

— Господа, сегодня действительно знаменательный день! День, когда я могу всем сказать, что мой сын, мой Куан Бао вернулся домой!

Князь Пустоши поднял руку, и мгновенно в зале воцарилась глубокая тишина.

— Господа, — произнес он, и каждое слово падало, как жемчужина в бархатный ларец, — сегодня мы отмечаем не только возвращение моего сына, но и новую эру для нашей семьи. Синь Хуа прошел через испытания в мире смертных, которые закалили его дух.

Синь Хуа, сидя на возвышении рядом с отцом, чувствовал, как сотни глаз впиваются в него разом. Ладони его вспотели, оставляя влажные отпечатки на шелковых подлокотниках трона.

— Я горжусь тем, что могу представить вам своего сына. И надеюсь, что вы все поддержите его в его новых начинаниях.

Зал взорвался аплодисментами. Имена "Синь Хуа«и «Куан Бао» смешались в оглушительном гуле.

— И первым моим подарком для тебя будет... — Князь Пустоши хлопнул в ладони.

Из тени вышли две фигуры. К удивлению, они не были похожи на многих здесь демонов. Как минимум тем, что они имели человечиский вид без изъянов на лице.

Первый юноша был довольно высок и статен. Его белые волосы ниспадали с плеч практически до самой поясницы. И в нескольких местах были перетянуты золотыми кольцами и лентами. Одежда его тоже была крайне необычная. Плечи оставались обнажёнными, и в свете фонарей кожа его мерцала, словно припорошенная лунной пылью. На шее виднелось три выреза в виде лепестков. Синь Хуа почему-то подумал, что этот ханьфу ему очень идёт.

Второй человек был менее приметный. На нём был простой чёрный ханьфу, чёрный плащ с серым мехом в районе плеч. По низу плащ почему-то был порван и висел клочьями. Его волосы были намного короче, чем у первого человека. И были грубо перетянуты в хвост на затылке. В руках он держал оружие. Издалека не было понятно, меч ли это или сабля. Однако Принца крайне привлёк вид клинка. От него исходила более холодная аура. И Синь Хуа поймал себя на мысли, что они чем-то похожи с Вэй Инцзы.

— Теперь эти двое будут охранять тебя ценой собственной жизни. Демоны «Пурпурного запрета» являются элитой Пустоши. Воины, равных которым нет от Чёрных Пустынь до Нефритовых Гор. Гуан Фэн.

Беловолосый юноша в чёрном плаще сделал шаг вперёд и опустился на одно колено.

— Гуай Шао.

Второй демон последовал примеру первого. Опускаясь, он не сводил глаз с Принца, и в его янтарном взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Клянемся ценой своей жизни защищать Ваше Высочество! — их голоса слились в идеальной синхронности.

— Хэ-хэ-хэ! Скоро мой сын отправится за Кианитовым пламенем! Выпьем за это знаменательное событие!

Зал взорвался шумом. Синь Хуа сжал кулаки в складках одежды. Роскошные блюда из мяса и рыбы перед ним — ещё недавно источавшие ароматы пряностей и душистых трав — внезапно показались гнилыми. Их запах щекотал ноздри, вызывая тошноту. Жир поблёскивал в свете фонарей, и в его маслянистых разводах юноше чудилось что-то больное и разлагающееся. Ему нестерпимо захотелось убежать и скрыться в тишине своих покоев.

Когда последние гости, опьянённые вином и весельем, начали валиться под столы, а демоны, забыв о приличиях, рвали мясо клыками прямо с костей, Синь Хуа бесшумно поднялся и выскользнул из зала. Прохладный воздух коридоров обжёг его разгорячённые щёки. Он уже собирался тихо идти в комнату, но внезапно услышал шум. Юноша обернулся и увидел двух теней, неотступно следующих за ним. Его кадык резко дёрнулся.

— Зачем вы за мной идёте?

Демоны переглянулись, а потом устремили свой взгляд на него.

— Принц, мы не можем нигде вас оставлять одного. Мы ваши личные телохранители. И по приказу Владыки обязаны следовать, куда бы вы ни пошли.

Гуан Фэн стоял, сложив руки на груди. И в позе его читалась несокрушимая уверенность человека, который не привык обсуждать приказы.

— Мне не нужна охрана.

Гуай Шао усмехнулся. Сейчас, вблизи, в тусклом свете настенных фонарей, Принц мог ясно разглядеть его лицо — тонкое, с острыми чертами, какие бывают у лисов в древних сказаниях. Янтарные глаза сияли влажным блеском, а белые ресницы едва заметно трепетали. Усмешка его была легка и непринуждённа, словно всё происходящее было лишь забавное представление.

— Даже в этом случае, Ваше Высочество, нам не позволено оставлять вас одного. Это наш долг. Мы намерены его выполнять. Иначе какой от нас прок?

Гуан Фэн, не убирая рук с груди, добавил:

— Вы ещё не осознаёте, насколько это важно. Стены Пустоши лишь кажутся неприступными. Вокруг много опасностей, о которых Вашему Высочеству пока не докладывали. Ваша жизнь — наша забота.

Синь Хуа остановился посреди коридора. Откуда-то издалека, из глубины пиршественной залы, ещё доносились пьяные выкрики, взрывы хохота и звон разбиваемой посуды. Но здесь было тихо, и лишь три тени лежали на каменных плитах.

— Хорошо, — сдался он, подавленный внезапной волной усталости.

Синь Хуа повернулся и побрёл по коридору. Двое юношей устроились за ним в нескольких шагах. Некоторое время шли молча. Тишину нарушал лишь звук шагов и редкий стук капель воды, сочащейся по каменным стенам дворца. Синь Хуа уже почти успокоился, когда Гуай Шао вдруг заговорил самым будничным тоном, каким говорят о погоде или видах на урожай:

— Скоро будет новое поступление рабов, хочешь себе взять кого-то?

Фраза была брошена небрежно, словно между прочим. Он даже закинул руки за голову, потягиваясь на ходу. Подвеска на его поясе звонко звякнула. И Синь Хуа на мгновение поморщился от резкого звука. Голос этого демона звучал так, будто он предлагал выбрать новую безделушку, а не живую душу.

Гуан Фэн, шагавший чуть позади, бросил на напарника короткий взгляд — не то осуждающий, не то просто усталый.

— Думаешь, что Владыка тебе их просто так отдаст? Отправит, как и остальных, расширять земли клана.

Синь Хуа остановился и повернулся к ним:

— Скажите, а зачем отцу понадобилось кианитовое пламя?

Наступила секундная пауза.

— Кианитовое пламя? — переспросил Гуай Шао. Он склонил голову набок, и белые пряди скользнули по обнажённому плечу. — Известное дело, Ваше Высочество. Это могущественный артефакт, издревле принадлежавший клану Куан. Много веков назад он был утрачен... или похищен, — тут он неопределённо повёл рукой, — теперь уж никто точно не скажет. С помощью Кианитового пламени можно выжечь всю демоническую сущность.

— Да, слишком сильный артефакт в руках врагов, — добавил Гуан Фэн.

Синь Хуа распахнул глаза и подумал:

«Выжечь демоническую сущность? Значит, с его помощью можно... стать смертным?»

— Но если это так мощный артефакт, — Принц сделал шаг вперед, стараясь скрыть дрожь в голосе, — почему его просто не используют, чтобы устранить всех врагов?

Гуай Шао покачал головой. Ленты в его волосах качнулись, поблёскивая золотом:

— Кианитовое пламя слишком опасно, Ваше Высочество. Его сила способна уничтожить не только врагов, но и самих носителей. В древних хрониках сказано: «Пламя, рождённое из слезы Небесного Владыки, не различает правого и виноватого». Клан Куан веками хранил его в глубочайшей тайне и прибегал к его силе лишь в крайних случаях. Те, кто завладел артефактом ныне, я полагаю, поступают так же. Никто не хочет погибнуть от собственного оружия.

Гуай Шао заметив замешательство на лице юноши, хитро прищурился и невзначай спросил:

— Ваше Высочество, если бы вы стали смертным, то что бы делали?

Синь Хуа понял, что его раскрыли. И как у этого лиса это получилось. Ему было совершенно непонятно, как можно вот так, играючи, вывернуть наизнанку чужую душу. Он сглотнул и медленно ответил, подбирая слова:

— Я бы, возможно, попытался найти свой путь.

Гуай Шао рассмеялся. Он опёрся на плечо Гуан Фэна, и тот не шелохнулся — то ли привык, то ли просто не обращал внимания.

«Этот человек... Я же Принц... почему он совсем меня не боится...»

— Я считаю, — Гуай Шао лениво потянулся, разминая плечи, — демоном быть куда лучше, чем простым смертным. Смертных убивают в любой момент. Чиновники, разбойники, болезни, голод, просто простуда — и нет человека. А мы... — он усмехнулся, — мы живём долго. Очень долго. У нас есть время. Власть. Сила. Что ещё нужно?

— Может быть, — он вздохнул и посмотрел в темноту коридора, — но демоны тоже не свободны.

Гуай Шао внезапно шагнул ближе.

— Смертные могут выбирать, но их выбор часто приводит к смерти. Они не знают, каково это иметь такую власть. И никогда не узнают. Их жизнь — вспышка светлячка. Наша — пламя звезды.

Принц не находил слов, поэтому юноша продолжил:

— Интересно, Ваше Высочество, — продолжил демон, и улыбка его стала шире, — может быть, именно поэтому вы и хотите Кианитовое пламя? Чтобы обрести свободу?

— Вовсе нет! — он резко отвернулся, чтобы скрыть дрожь в руках. — Я просто... Просто хочу помочь отцу добыть то, что ему нужно... Вот... Вот и вся правда.

— Помощь отцу — это благородно, но разве вы не хотите чего-то большего для себя? Мудрые правители служат не только отцам, но и собственному сердцу. — Спросил Гуан Фэн, прижавшись к стене плечом.

— Я подумаю об этом позже.

Когда Синь Хуа наконец остался один в своих покоях — после того, как Гуан Фэн и Гуай Шао заняли посты у двери, снаружи, — он почувствовал странное облегчение. Облегчение, смешанное с опустошением. Вода в купальне ещё хранила тепло. На поверхности плавала густая ароматная пена, источавшая запах жасмина и каких-то трав. Он опустился в неё, позволяя теплу окутать затёкшие плечи и спину. Но даже вода не могла смыть странного, горьковатого послевкусия от сегодняшних разговоров. Слова Гуай Шао, слова Гуан Фэна, слова отца — все они перемешались в голове. И каждое звучало двояко.

Он проворочался всю ночь в постели. Шёлка простыней казались то слишком горячими, то слишком холодными. Прежде чем забыться тревожным сном, он успел подумать:

«Кианитовое пламя... если оно и вправду может выжечь демоническую сущность... убьёт ли меня отец после?»

Утро началось с того, что солнечные лучи вонзились в его глаза благодаря Вэй Инцзы, которая распахнула ставни с такой силой, будто хотела вырвать их с петлями. В мире смертных даже сыновья мелких чиновников могли позволить себе понежиться в постели лишний час.

— Пора просыпаться, Ваше Высочество!

Синь Хуа уткнулся лицом в подушку, словно пытаясь найти в ней спасение от этого солнца. Какой смысл быть Принцем, если даже служанка будит его, когда вздумается?

— Ай-йя! Если отец узнает, как ты со мной обращаешься... сгинешь без следа!

Вэй Инцзы скрестила руки на груди. Движение это было исполнено такого спокойного, непоколебимого превосходства, что Синь Хуа, даже не глядя на неё, почувствовал его.

— Ваше Высочество, как проницательно! Однако прежде чем отправлять меня в небытие, соблаговолите подумать: кто именно приказал мне вас разбудить?

Ответа не требовалось. Синь Хуа и сам знал.

Он сел на кровати, щурясь от яркого света. Новый ханьфу уже лежал на низком стуле у изголовья. И его стальные оттенки казались такими же холодными и неприступными, как взгляд Вэй Инцзы. Синь Хуа провёл пальцами по ткани, ощущая её гладкость. Она была такая же искусственная, как и вся эта жизнь, в которую он вдруг оказался втянут.

Служанки быстро приступили к делу. Синь Хуа сидел неподвижно, чувствуя себя куклой в чужих руках. В зеркале перед ним постепенно появлялся незнакомец. С подчёркнутыми бровями, слегка подкрашенными губами, с волосами, уложенными в сложную причёску. Этот отражённый образ казался таким далёким от того, кем он себя ощущал внутри.

Когда всё было закончено, он взглянул на своё отражение и увидел наследного Принца — безупречного, холодного, далёкого. Он был овцой под тигриной шкурой. И где-то глубоко внутри что-то болезненно сжалось.

— Ваше Высочество, всё ли вам нравится?

Зеркало отразило преображённый образ. В этом отражении Синь Хуа увидел не себя, а маску наследного Принца. Бусины в его причёске тихо позвякивали при малейшем движении.

— Спасибо, мне нравится, можете идти.

Служанки растворились бесшумно, прикрыв дверь. Вэй Инцзы оценивающим взглядом скользнула по нему сверху вниз. В её глазах наконец вспыхнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Вот теперь можем идти.

— И куда мы направимся?

— Для начала вам нужно пройти ритуал. Вы же заметили, что на всех здесь есть метки?

«Так это не совпадение?»

Эти узоры были не просто украшениями. Они были повсюду: на запястьях, у основания шеи, даже на внутренней стороне ладоней, а у Князя Пустоши прямо на лбу. Все они напоминали разные символы различных цветов.

— Значит, эти метки указывают на принадлежность?

— Верно. Подробнее вам объяснят позже. Вам необходимо поставить её для завершения перехода и для подчёркивания вашего истинного положения. Никто не примет наследника без печати Рода.

— Когда это нужно сделать...?

— Приготовления уже завершены. Предупреждаю: на церемонию захотят посмотреть многие. Слишком многие. Советники. Военачальники. Главы старых домов. Вы не должны опозорить Владыку. Что бы вы ни почувствовали, что бы ни случилось, — лицо ваше должно оставаться спокойным, а осанка — прямой. Это не просьба, Ваше Высочество.

Он пытался удержать голос ровным, но внутри уже поднималась знакомая тревога:

— Что я должен знать?

Вэй Инцзы взглянула на него через плечо:

— Ничего такого.

Её ответ прозвучал слишком легко для того, что себе успел представить Синь Хуа. Она отвернулась и двинулась к выходу. У порога бросила коротко:

— Следуйте за мной.

Разрушенная печать. Шёпот падших богов. (破碎的封印。堕落之神的低语。）

Синь Хуа сглотнул и посмотрел назад. Почему она ничего не объяснила? Желает ему унижения или ритуал и вправду прост? Как вообще такой ритуал может быть простым?

— Ваше Высочество...

Тяжелые каменные двери со скрежетом распахнулись и пропустили их внутрь. Синь Хуа замер на пороге. Перед ним раскинулся огромный зал, залитый мерцающим светом сотен огней. Магические шары парили под сводами, мерцая подобно далёким звёздам.

Сердце Синь Хуа учащëнно забилось, когда его взгляд упал на кроваво-чёрный бассейн, занимающий центр зала. Жидкость в нём переливалась густыми, почти осязаемыми волнами.

Синь Хуа с тревогой подумал:

«Неужели мне нужно войти туда?»

Пока Принц думал о том, что же ему делать, к Вэй Инцзы подошла служанка и передала чашу.

Она безмолвно приняла её, а потом передала Принцу.

— Выпейте. Потом идите к трону.

Синь Хуа принял чашу дрожащими руками. Отвар внутри был густым и переливался оттенками тёмного пурпура. Сделав глубокий вдох, он опрокинул содержимое в горло. И тут же почувствовал, как его язык обожгло нестерпимой болью. Будь он не здесь, то умолял бы кого-то на коленях отрезать его. Он сейчас точно задохнётся перед всем цветом демонической аристократии, и на его похоронах будут говорить: «Принц, который не смог выпить отвар». Потом он почувствовал, как немеет горло и становится трудно дышать. Это длилось около двух минут.

Когда ему наконец удалось перевести дыхание, Синь Хуа спустился по небольшой лестнице в бассейн. И после небольшой заминки ступил в воду. Спускаться в бассейн из демонической ци после того, как ты чуть не задохнулся, это был особый вид удовольствия. Примерно как после хорошей порки попросить продолжить. Но выбора не было. Вернее, выбор был: либо он спускается сам, либо его спустят. Самому было достойнее.

Первое прикосновение к поверхности бассейна вызвало волну гусиной кожи. Это была не вода и не кровь, а чистейшая, концентрированная демоническая ци. Каждый шаг требовал огромных усилий. Энергия цеплялась за ноги и буквально просачивалась внутрь. Он чувствовал себя курицей, которая забрела в суп и теперь пытается выбраться. Только суп — из чистой тьмы, и курица — наследный принц.

Где-то впереди, сквозь марево боли, Синь Хуа видел фигуру отца на троне. Его собственное отражение на поверхности бассейна искажалось до неузнаваемости, принимая жалкие очертания. Ци просачивалась сквозь кожу, поднималась по меридианам. И чем глубже она проникала, тем труднее становилось помнить, почему он вообще сопротивлялся. Где-то на границе сознания пульсировала мысль, похожая на ленивую усмешку: «А ведь приятно.» Он тряхнул головой, прогоняя наваждение. Но оно не уходило.

Наконец-то он достиг отца:

— Теперь завершающая часть.

Князь Пустоши опустился на трон. Синь Хуа замер перед ним, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание. Внезапно из тени выплыла рабыня. В руках она несла ларец, покрытый печатями, которые слабо светились в полумраке зала.

— Подойди.

Юноша сделал шаг вперед. И в этот момент Князь Пустоши окунул длинные пальцы в черную субстанцию из ларца. А потом поднес их к Синь Хуа. Юноша задрожал, почувствовал, как энергия ци вгрызается в его кожу. Его зрачки расширились от шока, но рука отца не позволила упасть. В какой-то момент ему даже показалось, что по его венам плавают ледяные мухи.

Когда мучения наконец прекратились, перед глазами Синь Хуа возникло зеркало, поднесенное все той же безликой служанкой. Он попытался сфокусировать взгляд. С первого раза не получилось. Но потом всё же Принц увидел своё отражение. На его шее теперь красовалась метка. Она была точной копией отцовской, но чёрного цвета. Кожа вокруг неё покраснела и выглядела так, будто знак выжгли раскалённым клеймом, а не нанесли магией.

Он дотронулся до неё кончиками пальцев и поморщился:

«Почему черная?»

Обратный путь через бассейн оказался странно легким. Демоническая ци теперь обтекала его без сопротивления, словно он прогуливался в тëплом пруду. Но почему-то шепот среди собравшихся демонов звучал тревожно. И вдруг он увидел вспышку. Синий огонек возник прямо перед лицом, заставив сердце бешено забиться. Но вместо боли пришло странное тепло. Он так и не понял, что это было.

Зал взорвался одобрительным гулом. Когда Синь Хуа поднялся по ступеням, синие огни последовали за ним.

— Сегодня мой драгоценный сын, потерянный и чудом найденный, наконец-то стал полноправным членом нашего клана!

— Владыка, этот день войдёт в историю. Род Пустоши вновь обрёл целостность. Теперь у нас есть не только прошлое, но и будущее.

Второй голос подхватил из полумрака:

— Истинно так. Многие века линия наследников оставалась непроявленной. Враги шептались, что дом обречён. Сегодня вы заткнули им рты, Владыка.

Третий выступил вперёд. Он был моложе, с алыми прожилками на метке, и говорил громче прочих:

— Наследник принят ци Пустоши. И ци не отвергла его. Это знак свыше. Благословение, которого ждали поколения.

Первый советник, не разгибая спины, добавил:

— Отныне ни один из союзных кланов не посмеет усомниться в крепости престола!

Мимо скользнули мелкие духи-подносчики — уродливые создания с непомерно длинными руками. Один из них проворно подхватил опрокинутый кем-то кувшин. И, пока никто не видел, жадно слизнул каплю вина с края, довольно щуря три глаза.

Князь Пустоши слушал молча, не меняясь в лице. Лишь когда гул похвалы начал стихать, он поднял ладонь. И зал умолк мгновенно.

— Хватит. Сегодня — пир. Завтра — дела.

Пир, последовавший за этим, тянулся мучительно долго. Синь Хуа сидел рядом с отцом опять с неописуемым желанием поскорее отсюда уйти. Крики и поздравления смыкались над ним тяжёлой пеленой. Даже черная метка на шее напоминала о себе тяжёлым жжением.

И как только представился шанс, юноша тут же покинул душный зал. И только в своей комнате он смог нормально дышать.

Он лежал на кровати и смотрел в потолок. Где-то там, наверху, в пиршественном зале, демоны праздновали его возвращение в клан. Сам виновник торжества в это время мечтал только об одном: чтобы ему дали поспать. Желательно — лет двести. И чтобы метка на шее перестала вести с ним мысленные беседы.

Но покой длился недолго. Через несколько минут раздался стук в двери. Гуан Фэн с Гуай Шао переглянулись, но не стали преграждать ей путь. Девушка зашла внутрь.

Вэй Инцзы могла пройти куда угодно и когда угодно. Перед ней расступались не только телохранители. Перед ней, кажется, расступался сам воздух. Синь Хуа подозревал, что даже каменные стены подвинулись бы, если бы она попросила. Это было бы вежливо, но с угрозой.

— Ваше Высочество покидает пир? Это ли не верх неуважения? — Вэй Инцзы стояла на пороге, скрестив руки.

— Разве кто-то ещё заметил?

Синь Хуа провёл рукой по лицу. Тень легла на его истощëнные черты. Он выглядел так, будто его три дня сушили на верёвке, а потом забыли снять. Вэй Инцзы, конечно, этого не скажет. Она просто посмотрит своим обычным взглядом. И он сам всё поймёт.

— А вы начинаете прозревать...

Она прошла чуть глубже в его покои:

— Пир продлится до завтрашнего утра. Воля Владыки: «раз свободны, займитесь делом. Например, пора отправиться в библиотеку.»

Синь Хуа поднял бровь:

— Почему именно мне поручили это дело? Разве нет других более достойных?

— Такова воля Владыки. Эта миссия — достойный повод, чтобы доказать свою принадлежность к клану.

Она протянула оберег... Неприметный кружок металла выглядел жалким для «сильного артефакта».

— Владыка просил передать.

— Благодарю отца.— Синь Хуа бесстрастно надел подарок. — В библиотеку?

— Верно.

Когда они вышли, две тени послушно последовали за ними. Синь Хуа устало вздохнул и побрёл за Вэй Инцзы. Он уже привык бродить за Вэй Инцзы. Куда она — туда и он. Как собачка. Наследный принц Пустоши — комнатная собачка госпожи Вэй. Звучит как название плохой пьесы. Он бы посмеялся, но сил не было.

Дорога от его покоев в библиотеку пролегала через лабиринт полутемных коридоров. И в какой-то момент за очередным поворотом послышались шорох и всхлипы. Когда Синь Хуа подошёл ближе, то понял причины этого шума. Около стены стояла служанка, а над ней нависал юноша, лицо которого ещё секунду назад было искажено гримасой, достойной демона низшего круга.

— В чем дело? — Спросил Синь Хуа, подойдя ближе.

Он спросил и тут же понял, что зря. Потому что теперь все смотрели на него. Служанка с какой-то надеждой, юноша — с досадой, а Вэй Инцзы — с выражением лица, как у человека, который мысленно составляет список всех глупостей, которые Принц успел совершить за день. И этот список только что пополнился.

Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись такими взглядами, что со стороны было отчётливо понятно, что поведение их молодого господина давно вышло за рамки разумного. Гуан Фэн даже огляделся в надежде, что это никто больше не видит.

Юноша, который прижал девушку к стене, мгновенно преобразился. Его улыбка стала сладкой, как патока. Он вежливо поклонился.

— Ничего-ничего. Ваше Высочество, этот ничтожный наставлял служанку, что нужно смотреть под ноги.

Девушка, дрожа, подтвердила:

— Ваше Высочество, со мной действительно все хорошо... Вам не стоит беспокоится.

— Я...

Синь Хуа почувствовал, как пальцы Вэй Инцзы с чёрными ногтями на концах впились в его запястье. Она повела его прочь с такой силой, что на коже остались красные отметины. Эти двое ещё долго смотрели, как она уводит наследного Принца.

— Попробуете раскрыть рты, и не застанете следующий восход.

Синь Хуа никогда не видел, чтобы люди так быстро убегали. Буквально растворились в воздухе. Только что были — и нет. Даже пыль не поднялась. Может, Вэй Инцзы даёт им уроки? Или они просто знают, что с ней шутки плохи. Шутки с Вэй Инцзы вообще кончаются плохо.

Гуан Фэн выдохнул:

— Молодой господин сегодня...

— Устал, — сказал Гуай Шао.

— Я хотел сказать «спас служанку».

— И поэтому устал. Спасать тех, кто не просит — самое утомительное занятие в Пустоши.

Синь Хуа не слышал. Он шёл впереди и думал о том, правильно ли поступил. Наверное, нет. Но девушка хотя бы перестала плакать. Это уже что-то. Как только Вэй Инцзы увела его достаточно далеко, то наконец остановилась и посмотрела прямо в лицо:

— Остановитесь немедленно...!

— Что ты делаешь? Он же её притеснял!

Вэй Инцзы склонилась ближе, прижимая его к стене:

— И что с того? Видели ли вы ее метку?

В памяти всплыл образ дрожащей девушки. Её шея действительно была чиста от каких-либо знаков, в отличие от того юноши, чья метка хоть и была простой, но всё же обозначала его принадлежность.

— Нет, — признал Синь Хуа, почувствовав себя потерянным. — Что с того?

— У слуг здесь нет даже метки. Нет метки — нет статуса. Нет статуса — нет прав. Разве закон Пустоши не ясен?

Она схватилась за лоб, не в силах терпеть уже такую глупость этого наивного человека. Гуан Фэн, до этого молча наблюдавший, вступил в разговор.

— Последствия вашей... горячности падут и на главу клана. Неужели это не тревожит Вас?

— Разве это не излишняя суровость?

Он сказал это и тут же пожалел. Потому что Гуан Фэн посмотрел на него как на ребёнка. А Гуай Шао — как на забавного ребёнка. Что было ещё хуже.

— Отчего же, — Усмехнулся Гуай Шао. — Такова воля Пустоши и закон выживания: сильный попирает, слабый покоряется.

— Ваше Высочество... — Начала она устало. — Молю, будьте благоразумны.

— Я понял...

Остаток пути прошли в гнетущем молчании. Библиотека встретила их тишиной. Учитель Лин поднял голову от свитков. Его глаза внимательно осмотрели нежданных гостей.

— Книги о метках и истории клана.

Учитель кивнул, его длинные седые брови дрогнули:

— Приветствую, Ваше Высочество. Будет исполнено. О завтрашнем уроке...

— Да-да, обсудим это позже, — отрезала Вэй Инцзы, уже поворачиваясь к стеллажам.

Где-то между стеллажей скользнула тень без тела. Синь Хуа вздрогнул. Учитель Лин, заметив это, сухо бросил:

— Не обращайте внимания. Это Пожиратель Пыли. Безвреден, пока не трогать страницы без дозволения.

Так Синь Хуа провёл весь день и всю ночь, погружённый в чтение и окружённый стопками древних фолиантов. Гуан Фэн и Гуай Шао читали что-то своё, расположившись неподалёку. Вэй Инцзы же что-то обсуждала с учителем Лином. А потом она ушла, бросив на прощание одну фразу:

— Зайду с утра.

На самом деле, из библиотеки Синь Хуа вынес не так уж много полезного. А точнее лишь клочки знаний, разрозненные, как обрывки сожжённого письма. Информации критически не хватало. Все летописи были словно изъедены временем, а важнейшие страницы будто растворились в тумане. Кто украл реликвию? Почему её нужно возвращать именно сейчас? Почему одни считались отступниками, а другие — героями, сражавшимися за правду? Всё было словно сплетено из теней и намёков. Чем больше он вчитывался, тем сильнее сжимался узел в его груди.

К концу дня, честно проведённого в попытках разобраться, голова болела до потемнения в глазах. Но хоть что-то стало яснее. Система меток, наконец, обрела смысл.

Самая красивая и детальная метка — императорская. Она напоминала огонь в кольце с отходящими по трём сторонам линиями.

Та, что теперь красовалась на его шее — означала принадлежность к главной семье.

Та, что напоминала две выгнутые линии и три точки наверху, которую он пока ни у кого не видел, выделяла демонических герцогов.

Метка Вэй Инцзы, Гуан Фэна и Гуай Шао — что-то вроде лотоса или языков огня — была знаком среднего звена.

А та, что украшала шею того юноши из коридора, больше напоминала грубый треугольник, чем изысканный символ крылатой мыши приближенных, и означала низших членов клана.

Но самое интересное оказалось в цвете. Он определял уровень мастерства демонов:

Красный — цвет крови драконов и пламени феникса, знак высшего благословения Неба.

Чёрный — как глубины подземного озера, удел тех, чья сила скрыта.

Жёлтый — цвет земли под ногами, праха, участь тех, кто едва поднялся над простыми демонами.

Его метка была чёрной.

Горькая усмешка тронула его губы. Он поднял глаза. Гуан Фэн перевернул страницу, и на его шее качнулась алая метка. Гуай Шао, поймав взгляд, поднял бровь — его метка тоже была красной.

— Неужели они так сильны в своём ранге?

Картинка наконец сложилась. Телохранители со своими алыми метками в форме лотоса были сильнейшими среди среднего звена. А он, принц главной семьи, носил чёрную метку — знак непроявленной, спящей мощи. Потенциал есть, но пока это лишь обещание силы.

Он тяжело выдохнул и лёг на стол. Сил читать больше совершенно не было. Он закрыл книгу. Потом открыл другую. Потом третью. Все они говорили одно и то же, только разными словами. А того, что ему нужно было, не говорила ни одна. Как будто кто-то прошёлся по библиотеке и вырвал все важные страницы.

На следующий день Синь Хуа поднялся, когда ещё не наступил час дракона. Пережил очередной ритуал облачения и приведения лика в надлежащий вид. И приготовился идти на урок истории.

Но Вэй Инцзы повела его совсем в другую сторону. Они поднялись наверх, к самой высокой точке резиденции, где ветер гулял свободно, а воздух был прозрачен, как горный ручей. Там, среди облаков стояла белоснежная беседка. В её центре возвышалась каменная арка, покрытая трещинами.

— Каждое утро вы будете подниматься сюда. Вам придётся проходить испытания. А когда вы его выдержите, я буду ждать вас здесь.

Синь Хуа почувствовал, как спина покрылась гусиной кожей.

— Некоторые испытания приготовлены приближёнными Князя Пустоши, — продолжила она. — К сожалению, вы не сможете увидеться со всеми... но после возвращения... вполне возможно.

Юноша кивнул, рассматривая беседку.

— Дверь к испытанию открывается каплей вашей крови, — её пальцы скользнули по камню арки, указывая на едва заметный выступ. — Вообще, обычно кровь не нужна. У каждого из приближённых Владыки есть свой ключ, ведущий в их личные пространства. Но ваш случай... особый.

Принц заметил, что этот выступ был действительно чист. Значит никто давно здесь не был.

— Проведите кровью по этому камню, и дверь откроется, — она отступила на шаг, оставив его один на один с аркой. — Всё понятно?

Он посмотрел на свои пальцы, затем на выступ в камне.

— Да... — Он почесал затылок и добавил. — Где же Гуан Фэн с Гуай Шао, когда они так нужны...

— Они не понадобятся. Эти испытания для вас, а не для них.

Синь Хуа уже хотелось долбиться о стенку от количества испытаний. Всё-таки жизнь раба, хоть и была сложнее, но в ней не было такого количества ритуалов и непонятных обязанностей. Он невольно подумал о Ци Лане, по которому он до сих пор сильно скучал. И тайно вспоминал ночами. А потом об улыбке Ланлан. Она, наверное, была там единственной, кто действительно о нём переживает.

— Испытания... Несут угрозу?

— Конечно. — Губы её дрогнули, будто она хотела добавить что-то ещё язвительное, но передумала. — Но ничего невозможного. Всё ради того, чтобы вы были готовы как можно быстрее...

Она протянула ему небольшой нож. Синь Хуа взял его, ощущая, как металл прилипает к ладони. Он медлил. Потом шагнул к арке. Он заглянул за её пределы. Перед ним раскинулся пейзаж, окутанный дымкой раннего утра — песочные дюны, оазисы и реки. Всё это казалось нереальным, словно нарисованным водяными красками на шёлке.

Красота открывшегося вида на мгновение отвлекла его.

Но вдали, замыкая горизонт, высились тёмные горы.

— Всё это наши земли в человеческом мире, — голос Вэй Инцзы прозвучал неожиданно близко.— И всего этого может не стать, когда придёт угроза из-за гор...

— Угроза из-за гор?

— Все мы надеемся, что вы успеете, — продолжила она, и в её голосе впервые зазвучало что-то, отдалённо напоминающее тревогу. — И вверяем себя в ваши руки. Если они успеют использовать кианитовое пламя раньше...

Он повернулся к ней, поражённый.

Такой Вэй Инцзы он не видел никогда. Обычная ледяная сдержанность истончилась, и под ней проступило что-то, чему он пока не знал названия. Она смотрела на горы. И руки её, обычно скрещенные на груди, безвольно висели вдоль тела.

Синь Хуа подумал:

«Оказывается, она способна переживать за других... Лучше бы она по-прежнему меня ненавидела.».

— Значит, недоброжелатели живут за теми горами? — спросил он, чтобы разрядить напряжение.

— На другой их стороне, если точнее. — Она снова стала собой. — Но не всё так просто. Мало того, что добираться туда довольно долго, так ещё и ближе к горам начинается открытая местность. Стоит к ней приблизиться, и они узнают.

— И что же делать?

— Сейчас надо начать подготовку... А потом обсудить план похода.

Она кивнула на дверь.

Синь Хуа вздохнул, поднёс нож к пальцу. Лезвие скользнуло по коже. Капля золотой крови упала на камень. Арка вспыхнула. Сначала это был просто мягкий, золотистый, как утреннее солнце, свет. Потом он загустел и наконец превратился в дверь. Синь Хуа на мгновение почувствовал, будто за ней кто-то стоит. Он зажмурился и толкнул дверь. Вэй Инцзы кивнула ему на прощание. И растворилась в пелене облаков.

Принц шагнул внутрь. И понял, что очутился в комнате. Пространство перед ним казалось совершенно обычным... слишком обычным, что само по себе было тревожным знаком в обители демонов. Но чем дольше Синь Хуа вглядывался, тем больше понимал, что ничего обычного здесь нет. С потолка свисали ткани: алые, белые, цвета слоновой кости. Они колыхались, образуя причудливые арки и тоннели.

Среди складок, запутавшись в шёлке, мерцали крошечные бусины. Каждая была размером с ноготь мизинца, идеально круглые, цвета запёкшейся на серебре крови. Они медленно вращались вокруг своей оси. Свет, преломляясь в их гранях, рисовал на тканях алых бабочек. Воздух был пропитан сладким, почти удушающим жасмином. Синь Хуа закашлялся, прикрывая нос рукавом. Запах казался неестественно концентрированным. Он лип к языку и вызывал лёгкое головокружение.

«И это всё?»

Синь Хуа нахмурился.

«Кажется, моё испытание на этот раз будет состоять в том, чтобы выбраться из тканевого лабиринта?»

Он шагнул вперёд, раздвигая полотна. Они цеплялись за него, становясь всё плотнее и тяжелее. Чем дальше он шёл, тем больше их появлялось. Где-то в стороне, по ту сторону полотен, шли параллельно ему шаги. Они были мягкие и неторопливые. Иногда край ткани отодвигался, и ему казалось, что он видит силуэт. И тогда из глубины комнаты раздался голос.

Синь Хуа замер. Голос был тихим, почти ласковым. Таким голосом обычно говорят: «Не бойся, это не больно», — а потом оказывается, что очень даже больно, и ты уже лежишь на полу и думаешь, зачем вообще поверил. Одна из бусин сорвалась с ткани и упала к ногам Принца. Стукнула, подпрыгнула и замерла.

Нет предела. Учись, даже в смерти.( 学无止境。学习，直至死亡。)

— О, прибыл наконец наш юный Принц. Не заставишь себя ждать? Подойди ближе.

Голос Не Бяньхуа был томным и обволакивающим, словно дым благовоний, что струился из бронзовых курильниц по углам. Синь Хуа, уже измученный блужданием среди бесконечных тканей, двинулся на звук. Шёлк, парча, расшитая серебряной нитью, медленно проплывали мимо его лица. Они цеплялись за плечи, скользили по щекам, оставляя на коже едва слышамый, пряный аромат.

«Даже если это ловушка, это хоть что-то прояснит...»

Но вместо ловушки его встретила сцена, от которой кровь прилила к лицу.

Комната тонула в полумраке. Десятки свечей оплывали в высоких канделябрах, истекая воском на чёрный мраморный пол. Их свет дрожал, переливался, выхватывая из темноты то резную спинку кровати, то ворох шёлковых подушек, то обнажённое плечо, то блеск серебра на смуглой коже. Пахло сандалом, мускусом и чем-то сладким, приторным, от чего воздух казался густым, как сироп.

Черноволосый мужчина с алыми глазами полулежал на кровати, окружённый этой роскошью. Его коричневый халат, расшитый золотыми хризантемами, был распахнут до пояса, обнажая торс, покрытый татуировками. Чёрные линии змеились по рёбрам, оплетали ключицы, уходили ниже — туда, куда Синь Хуа не позволил себе смотреть. На шее сверкало массивное серебряное ожерелье с подвеской в виде лунного диска, но взгляд невольно цеплялся за другое.

Алая метка на его лбу светилась в полумраке комнаты. На вид она походила на две дуги круга, выгнутые в обратную сторону, а поверх них были начертаны «когти» — как в иероглифе «любовь». И судя по тому, как изящный юноша, стоя на коленях у подножия кровати, прильнул губами к этой метке, её свет манил не только глаза. Он целовал её медленно, почти благоговейно. И Не Бяньхуа даже не смотрел на него, лишь рассеянно перебирал его шёлковые волосы, как перебирают чётки.

Синь Хуа отвёл взгляд. Ци в его груди взволновалась и пошла рябью. Жар поднялся к щекам, к ушам, к самой макушке. Он чувствовал, как горят кончики ушей, и ненавидел себя за это. Этот Не Бяньхуа... был слишком опасен. Не клинком. Не заклинанием. Самим своим присутствием, от которого мысли путались, а дыхание становилось поверхностным.

— Нравится ли Вашему Высочеству зрелище?

Если у Принца есть предпочтения... этот скромный слуга может устроить.

Не Бяньхуа слегка повернул голову. Его алые глаза скользнули по покрасневшим ушам Синь Хуа. В уголках губ заплясал едва заметный огонёк насмешки.

Он томно вздохнул. Длинные, унизанные серебряными кольцами, пальцы небрежно провели по шее юноши у его колен. Тот вздрогнул. По телу пробежала волна дрожи, но он не отстранился. Лишь опустил голову ниже.

— Мы же, демоны, порой так... непосредственны.

— Не стоит...

Голос Синь Хуа сорвался. Он хотел сказать это твёрдо, холодно, как подобает Принцу, но вышло глухо и сдавленно.

— Уверены, что не хотите хотя бы потрогать? Опыт, говорят, бесценен. А здесь он так... доступен.

Его голос стал сладким, как забродивший мёд, но в алых глазах не было ничего, кроме холодной игры. Мужчина хитро прищурился. Синь Хуа буквально чувствовал, как этот взгляд скользит по его лицу, по шее, по груди, читая каждую мысль. И тут же он продолжил с той же ленивой, обволакивающей интонацией, словно говорил о погоде:

— Вам, наверное, уже рассказали, но это, если так можно сказать, мой личный мир, пока я пребываю у Князя Пустоши. Я могу изменить его как угодно. Хотите посмотреть?

Не Бяньхуа лениво махнул рукой. Бескрайние ткани колыхнулись. Шёлк тёрся о шёлк с тихим, вкрадчивым шелестом. И на миг проступили золотые поля под закатным солнцем. Колосья склонились под ветром, которого Синь Хуа не чувствовал. Затем поля сменились заснеженными пиками. И ледяной воздух, казалось, коснулся его щёк. А потом всё снова затянуло парчой. И только дрожащий свет свечей напоминал, что они по-прежнему в покоях.

— Удобно, правда? — лишь усмехнулся он, не утруждая себя пояснениями. — Хоть сжать до размера этих покоев, хоть растянуть до целого города... Потрясающее чувство. Возможно, и вы когда-нибудь создадите себе подобное...

Синь Хуа не успел ответить.

— Моё имя Не Бяньхуа.

С лёгким движением руки — пальцы дрогнули, серебряные кольца поймали отблеск свечей. Он отогнал своих спутников. Те растворились среди тканей, как тени на рассвете. Диван опустел, оставив место только для двоих.

— Если хочешь, можешь поесть.

Синь Хуа неосознанно потянулся к еде, пока его разум пребывал в смятении. Привычки слуги давали о себе знать. Блюда стояли на низком столике чёрного лака: фрукты, истекающие соком, пирожные с золотой пудрой, засахаренные цветы, источающие аромат жасмина и мёда. Первый кусок обжёг язык сладостью. Она была приторной, почти невыносимой. Но она тут же отступила, сменившись тонкой, щекочущей остротой, от которой защипало в носу и прояснилось в голове.

Пока Синь Хуа нерешительно пробовал угощения, Не Бяньхуа наблюдал за ним из-под полуопущенных век. Он лежал, подперев голову рукой. Взгляд алых глаз скользил по каждому движению Принца. По тому, как его пальцы замешкались над блюдом. По тому, как дрогнул кадык, когда первый кусок обжёг язык. Особое внимание он уделил именно этому моменту: тонкие губы демона дрогнули в подобии улыбки. Она была не насмешливой, а скорее удовлетворённой, будто он только что подтвердил для себя нечто важное.

— Надеюсь, вкусно?

Спросил он с неподдельным, казалось бы, интересом, когда Синь Хуа потянулся за вторым куском.

— Спасибо! Правда, я ожидал чего-то другого...

— И чего же? — Не Бяньхуа поднял бровь. В уголках его губ играла та самая ленивая усмешка.

— ...испытания. Вэй Инцзы сказала...

— Ай-йя, Вэй Инцзы. — Он махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи, и кольца на его пальцах поймали свет, разбросав по стенам горсть серебряных искр.

Синь Хуа замер с куском фрукта на полпути ко рту. Капля сока сорвалась и упала на чёрный лак стола. Не Бяньхуа откинулся на подушки, будто разговор окончательно утомил его. Ткань халата скользнула по плечу, обнажая ещё одну татуировку. На этот раз она была на предплечье. Это было несколько небесных фениксов.

— Что я могу проверить у того, кто только-только покинул человеческую колыбель? Ваше воображение? Выносливость? — В его голосе зазвучала откровенная скука. — Пусть другие мучаются. Я же предпочитаю... более изысканные развлечения. — Его взгляд скользнул в сторону слуг, томящихся в тени за колоннами. Оттуда донёсся тихий, сдавленный вздох.

— Остальные испытания будут такими же простыми? — прошептал Синь Хуа себе под нос.

— Не надейтесь, — хмыкнул Не Бяньхуа. — Не все столь снисходительны.

— ...другие Герцоги? Их испытания будут такими же?

Лицо собеседника вдруг потемнело, будто его окутала тень. На миг из-под маски проступила боль.

— К сожалению, из четырёх столпов подземного мира сейчас осталось только двое.

Повисла странная пауза. Свеча на ближайшем канделябре затрещала, и воск капнул на мрамор.

— Но Чжао Чжэхун... Не уверен, что сейчас будет что-то делать. Впрочем, после возвращения ты наверняка увидишь и его, и много кого ещё...

«Кажется, это нечто тайное. И вновь это «после возвращения».»

Атмосфера была странной: роскошь, шутки Не Бяньхуа, но сквозь них пробивалась тревога. Как запах гари, который ветер приносит издалека, и ещё не видно дыма, но уже хочется оглянуться.

— Ладно, как насчёт развлечься, пока есть возможность? — вдруг предложил хозяин, и его голос снова стал сладким и манящим. — В следующий раз нескоро придётся...

Синь Хуа уже кивнул, погружённый в странное умиротворение, когда раздался хлопок.

И мир вокруг снова изменился.

С двух сторон появились юноши и девушки. Они не вошли, а бесшумно, плавно, выплыли из зановесей. У одного кожа отливала лунным серебром, у другой — золотистым песком пустыни. У третьего волосы струились до пояса, как водопад. У четвёртой глаза были цвета индиго. И в них стоял такой откровенный призыв, что Синь Хуа осёкся, встретив этот взгляд.

Одежды на них было ровно столько, чтобы воображение тут же принялось дорисовывать остальное. Тонкая ткань прикрывала бёдра. Жемчужные нити скользили по ключицам. Полупрозрачный шёлк мерцал на груди, делая её ещё более привлекательной. И от этого становилось ещё жарче.

Синь Хуа почувствовал, как перехватило горло. Воздух стал жарче. Он сдавил ему лёгкие, пробрался под одежду, осел на коже липкой испариной. Запах цветущих слив смешался с мускусом. Не Бяньхуа улыбнулся. Это была не та ленивая усмешка, что раньше. Теперь в ней проступило что-то хищное — как у змеи, которая только что заметила, что мышь перестала бежать и застыла на месте.

— Выбирайте. Могу кого-нибудь Вам подарить. Или позволить повеселиться с кем-то из них прямо сейчас...

Слова Не Бяньхуа прозвучали как шелест шёлка, скользящего по обнажённой коже. Синь Хуа сглотнул и с трудом стряхнул с себя дремоту, навалившуюся тёплым, удушающим покрывалом.

— Осмелюсь отказаться, Господин Не!

Его голос дрогнул. В груди застучало что-то тревожное.

— Уверены? — Не Бяньхуа приподнял бровь. Лёгким движением пальцев, унизанных серебром, он подозвал одну из девушек. Ту, что была стройной, как молодая ива, с глазами, глубокими, как ночные озёра, в которых тонут звёзды и здравый смысл. — Например, вот прекраснейший цветок моего сада, но я готов отдать его Вам...

Девушка плавно склонилась, как подрезанный стебель. Её волосы скользнули по плечам, открывая изящную шею. Ресницы дрогнули, и в этом движении было столько покорности, что у Синь Хуа пересохло во рту. Он заставил себя держать взгляд на алых глазах, не на девушке, не на её тени, скользящей по мраморному полу.

— Господин Не, ваша щедрость безмерна. Но, осмелюсь высказать, этим прекрасным цветам лучше цвести под заботливым взором столь искусного садовника.

Фраза вышла неестественно ровной, будто отрепетированной перед зеркалом. Внутри же всё сжалось в тугой узел: сердце, ци, дыхание, мысли — всё переплелось и стянулось так, что было больно.

Не Бяньхуа рассмеялся. Звук был мягким, как падающий лепесток, но в нём сквозило что-то опасное. Будто он сейчас встанет и насильно свяжет их вместе верёвкой.

— Как скажете, Ваше Высочество.

Он хлопнул ладонями. Хлопок вышел сухим и резким. Девушка тут же безвольно, бездумно, не поднимая глаз, отступила назад. Остальные девушки и юноши растворились в воздухе, будто их и не было. Лишь лёгкий аромат цветущих слив остался в памяти, да смутное ощущение, что кто-то из них смотрел на него с немым укором, прежде чем исчезнуть.

— Что ж, думаю, и Вам пора, — произнёс Не Бяньхуа, откинувшись на подушки.

Его голос внезапно стал отстранённым, как будто Синь Хуа уже перестал его интересовать. Взгляд алых глаз скользнул в сторону, к занавесям, за которыми скрылись слуги.

— Думаю, я достаточно тебя развлёк. Есть множество более интересных дел...

Синь Хуа стиснул зубы так, что на скулах проступили желваки. Медленно, сохраняя достоинство, он склонил голову в почтительном поклоне. Это было ниже, чем требовал этикет, но ровно настолько, чтобы скрыть лицо.

— Спасибо за гостеприимство, Герцог Не. Надеюсь, ещё увидимся...

— Надеюсь...

Не Бяньхуа даже не пошевелился, но комната вдруг ожила. Стены закачались. Камень пошёл рябью, шёлковые драпировки поплыли, искажаясь, как в кривом зеркале. Окно проступило сквозь стену — сначала бледным пятном, потом отчётливым проёмом. А дверь, та самая, через которую он вошёл, внезапно оказалась в двух шагах.

За дверью его уже ждали.

Гуан Фэн и Гуай Шао стояли, как две тени, вырезанные из ночи. От их рукавов почему-то тянуло тонким запахом сухих целебных трав. Такие пучки подвешивают в лавках целителей ещё с осени. И к началу лета они теряют всю горечь, оставляя только глухую, пыльную сладость.

— Как прошло испытание Ваше Высочество? — спросил Гуай Шао, его голос был ровным, но в глубине глаз что-то мерцало — то ли любопытство, то ли насмешка.

— Нормально! — Синь Хуа попытался улыбнуться, но губы предательски дрогнули. — Правда, спать хочется...

И тут его тело взбунтовалось.

Желудок сжался подобно тому, как скручивают мокрую ткань после стирки, выжимая остатки мыльной воды до последней капли. Голова закружилась, мир накренился, и Синь Хуа понял, что падает.

— Что...

Он успел увидеть, как лица телохранителей расплываются. Их золочёные заколки на миг дрогнули, качнулись, точно колосья суходольного риса под внезапным порывом ветра. Кто-то резко шагнул вперёд, подхватив его под руки с той небрежной, наработанной хваткой, с какой хватают падающий с воза тюк, за секунду до того, как тот рухнет в дорожную грязь.

Очнулся он в своей комнате.

За окном царила кромешная тьма. Лишь бледный свет луны серебрил край подоконника. Да уличный ветер иногда заносил в щель слабый, кисловатый запах гаснущих углей из соседней кухни. У окна неподвижно стояла Вэй Инцзы. Синь Хуа попытался позвать её, но из горла вырвался лишь хрип. Губы пересохли, будто их покрыли тонким слоем той рисовой муки, что оседает на стенках ступки после долгого растирания зерна. Он дёрнулся, пытаясь подняться. И тут же слабость накрыла его, как мокрое одеяло в десять цзиней.

«Что происходит?!»

К счастью, Вэй Инцзы повернулась сама:

— Чувствуете себя так, как будто вас избили?

— ...да.

Описание было до боли точным.

— Всего лишь последствия нескольких слабых ядов, которые вы приняли у Герцога Не. Весьма опрометчиво. Запомните это ощущение и урок: легковерие приносит беду.

Синь Хуа сглотнул:

— Значит ли это, что доверять нельзя никому?

Вэй Инцзы ухмыльнулась по-настоящему:

— Можно или нет... решать лишь вам. Никто не подскажет, как вам действовать.

Она сделала шаг вперёд. Тень от её фигуры накрыла Синь Хуа, словно крыло феникса.

— Могу сказать лишь одно: на задании вам скорее всего придётся действовать в одиночку, несмотря на то, что поедете вы туда не один. Придётся принимать много решений самостоятельно и быстро. Это тоже то, чему вам надо будет научиться. И, конечно же, осторожности.

Синь Хуа опустил голову. Ему почему-то стало стыдно.

— Честно говоря, я не ожидала от Вашего Высочества столь вопиющей безрассудности.

Её слова упали, как бронзовые ритуальные сосуды.

— Неважно. К завтрашнему утру всё пройдёт, и мы продолжим. Не волнуйтесь, перед учителем я за вас уже извинилась... Доброй ночи, Ваше Высочество.

Синь Хуа ещё долго смотрел на эту дверь. Потом лёг обратно на подушку и попытался хоть немного поспать.

Утро врезалось в сознание Синь Хуа тупым клинком. Вэй Инцзы уже стояла у его ложа, облачённая в чёрное ханьфу, больше напоминающее доспехи, чем одежду. Ткань облегала её фигуру строго, без излишеств, словно вторя её характеру.

Синь Хуа не без усилий поднялся. Быстро привёл себя в порядок, позавтракал и переоделся в более практичную одежду.

— Для начала я хочу проверить Ваше владение оружием.

Тренировочная площадка под открытым небом встретила их звоном металла и пылью, взметающейся под ногами. Синь Хуа сжал меч, ощущая, как рукоять предательски скользит в потных ладонях. Первый же выпад Вэй Инцзы превратился в молниеносную вспышку. Меч вылетел из его рук, описав в воздухе жалкую дугу, прежде чем вонзиться в землю.

— Я поняла. Будем работать.

Её голос звучал ровно, но в уголках губ дрожал лёгкий, едва уловимый тремор разочарования.

После очередного удара Синь Хуа еле поднялся. Щеки пылали от стыда. Он попытался встать обратно в стойку. В ту самую, которую видел у Ци Ланя, но получилось плохо:

— Ещё раз...

— Пожалуй, не сегодня. Сегодня повторите упражнения с мечом, которые я покажу, по десять тысяч раз каждое...

С этого момента его жизнь превратилась в череду бесконечных повторений. Пальцы деревенели, будто десять ветвей старой сливы, скованные зимним льдом. Спина горела. А разум отказывался воспринимать что-либо, кроме монотонного свиста клинка. Оружейная стала его вторым домом. Здесь он перепробовал всё: тяжёлые алебарды, изящные цзянь, изогнутые сабли. Но лишь обычный меч, несмотря на всю свою непримечательность, хоть как-то поддавался его усилиям.

«Может быть, моё идеальное оружие — что-то, чего в нашей оружейной нет? Что-то необычное?»

Когда ему начало казаться, что прогресс есть, на площадку ворвались Гуан Фэн и Гуай Шао, словно два демона раздора, призванных разрушить его иллюзии. Гуан Фэн с его саблей двигался так, будто кости у него были не из плоти, а из упругого бамбука. Клинок в его руках казался продолжением тела. Гуай Шао же издевался. Каждый удар Синь Хуа встречал лишь пустоту. Демон исчезал, чтобы мгновение спустя появиться в другом месте, с невозмутимым выражением лица и очередной порцией нравоучений:

— Как так?!

— Нет, это не телепортация. Это управление временем. А ещё нет ничего невозможного, если дать волю своим инстинктам и предчувствиям. Чтобы научиться реагировать инстинктивно, надо...

Синь Хуа застонал, чувствуя, как терпение истощается. Гуай Шао мог развернуть целую лекцию на ровном месте, но его аналитические способности действительно помогали. Гуан Фэн же молчал, за что Синь Хуа был ему безмерно благодарен.

Парадоксально, но эти два контрастных демона — болтливый философ и молчаливый убийца — работали вместе, как Небо и Земля. А Синь Хуа поначалу чувствовал себя ненужным, как лишняя ветвь на дереве.

Всё изменилось в день, когда на площадку спустился Фу Ван. Этот тихий юноша с белыми волосами и хрупким телосложением, оказался кошмаром, воплотившимся в плоть. Его трансформации следовали одна за другой. То массивный ящер, то стремительная птица-хищник, то нечто бесформенное и пугающее. Но втроём они смогли его победить. И в этот момент Синь Хуа понял, что сражаться вместе с этими двумя — куда приятнее, чем против них.

Утренние «испытания» продолжали сыпаться на него, как ливень из заточенных игл. Хотя заглянуть в миры других демонов было любопытно. Каждый раз Синь Хуа надеялся увидеть нечто потрясающее, но его неизменно встречали скупыми демонстрациями — ровно настолько, чтобы выполнить формальность. Это оставляло во рту привкус досады, будто его обманывали.

Он даже побывал в комнате Гуан Фэна. Там была небольшая, уютная деревушка, которая совсем не складывалась с образом молчаливого стража в голове Синь Хуа. Мир наставника Лина, напротив, оказался точной копией библиотеки. Такой же бесконечной, такой же пропитанной запахом древних свитков.

— А почему мы тогда встречаемся в библиотеке реального мира, а не здесь? — поинтересовался Синь Хуа, проводя пальцем по корешкам фолиантов.

Учитель прищурился, словно кот, готовый поиграть с мышкой:

— А с чего вы решили, что покинутый вами мир более реален? Или что этот менее реален?

Этот вопрос стал первым камнем в фундаменте их занятий — самых любимых для Синь Хуа. Здесь не было монотонных повторений, только живой, остроумный диалог. То они решали головоломки, то спорили до хрипоты, то расставляли камни вэйци.

Именно здесь Синь Хуа осознал, насколько опасен его наставник.

Наставник Лин наслаждался, ловко ставя в тупик собеседников. Сначала это пугало, как пугает внезапное понимание, что ты наступил на змею. Но постепенно пришло холодное осознание. Если он хочет выжить в этом мире, где даже подушки могут таить лезвия, такие уроки бесценны.

Однажды ночью теория стала практикой.

Синь Хуа проснулся от ледяного прикосновения стали клинка Вэй Инцзы к горлу.

— ЭТО ЧТО ЕЩЁ ЗА...!!!

Позже, конечно, выяснилось, что это была «проверка». Но его гневная тирада оказалась настолько жгучей, что даже эта троица, обычно невозмутимая, слегка поникла. Ночные «проверки» прекратились.

Дневные, впрочем, только участились.

Теперь каждый момент расслабления мог обернуться клинком у рёбер. Это раздражало. Сводило с ума. Ярость прорывалась наружу. И единственным выходом было обращать гнев в силу ударов, рассекая манекены с беспощадной точностью. А если хотелось испытать себя в бою, то всегда можно было наведаться к хозяину лабиринта...

Цзюнь Туань был загадкой, завёрнутой в синие волосы. Его личный мир напоминал капризное дитя. Сегодня это мог быть лабиринт. Завтра — лес с деревьями-обманщиками, чьи ветви хватали за одежду и пытались задушить. Внешне он вечно один и тот же юноша с челкой, закрывающей правый глаз, в чёрных одеяниях и с тонкой трубкой, из которой он выпускал дым, похожий на змеящиеся мысли. Но стоило заговорить, и становилось ясно: внутри этого тела ютятся разные личности.

Голос мог внезапно сорваться с бархатного баритона на девичий смех. Взгляд из холодного и расчётливого превратиться в безумный. Некоторые из этих личностей явно считали, что лучший обучающий приём — это удары в жизненно важные точки. Другие обожали внезапно затапливать лабиринты монстрами.

Синь Хуа научился ценить это безумие. Незнание, что выкинет наставник в следующую секунду — рассмеётся ли, заплачет или попытается оторвать голову — добавляло неизвестности и напряжения в рутинную подготовку. Главное было не попасть на урок к той личности, что считала его живой мишенью. Пока везло.

Он учился прятаться так, чтобы стать частью тени. Читать ловушки по дрожи воздуха. Использовать каждую неровность местности. Его тело запоминало движения, опережая даже собственные мысли. Но усталость с каждым днём становилась неподъемной. Иногда он ловил себя на мысли, что отца интересовало, сколько знаний влезет в голову, прежде чем его разум достигнет предела. Особенно раздражали неудачи с демонической ци. Она постоянно ускользала, оставляя после себя лишь горький привкус поражения.

«Это нормально», — успокаивали его. Но от этих слов не становилось легче.

А ещё эти странные занятия! Взлом замков — ещё куда ни шло. Но этикет? Езда на лошадях?

«Я и так неплохо держусь в седле!» — хотелось крикнуть им в след. Хотя... конные уроки были редкой радостью.

Всё закончилось слишком резко. Отец позвал его. И в голосе Князя Пустоши звучала непоколебимая уверенность:

— Наконец-то ты готов.

«Готов?»

Он еле успевал восстанавливаться после тренировок, а тут — «готов»?

— Осмелюсь ли я усомниться в вашей мудрости, отец? Но, боюсь, что мои навыки ещё слишком слабы.

— Более чем достаточно на этом этапе. Я в тебя верю. К тому же, ждать больше мы не можем. Оставлять сейчас пламя у них — всё равно что смотреть, как пожар охватывает лес. И ждать, пока огонь погаснет сам по себе, не делая никаких попыток его потушить. Мало того, что глупо, так ещё и опасно...

Синь Хуа кивнул, чувствуя, как в груди что-то сжимается.

«Раз отец уверен... Может, и правда справлюсь?» — Промелькнула наивная надежда.

Где-то за дюнами его ждало нечто большее, чем учебные драки и ночные кошмары. И готов он или нет, но идти придётся.

— Почтенный отец, осмелюсь спросить... — Синь Хуа смиренно поклонился. — Когда священное пламя было похищено, разве... разве не было возможности вернуть его немедля?

— Время — река, несущаяся к морю. Упущенного мгновения не вернуть. Ныне же тень надвигающейся грозы сгущается с каждым днём. Медлить — значит дарить врагу время, которое обернётся гибелью для всех нас. Силы кианитового пламени слишком велики. Я отправляю именно тебя, потому что ты не хочешь быть демоном. И если что-то пойдёт не так, то пламя просто выжжет твою демоническую сущность, вернув человечность. Любого же истинного демона оно уничтожит на месте. Ты готов послужить клану и отцу?

Золотоволосый демон. Улыбка, скрывающая тысячу кинжалов.( 金发恶魔。笑容背后，暗藏千刃。）

Синь Хуа склонил голову, и прядь волос, легкая, словно лепесток персика, скользнула по его виску:

— Раз отец так просит, то Синь Хуа непременно готов...

— Хорошо-хорошо. В вашу походную группу не хватает ещё одного демона. Сходи за ним сам. И прикажи, чтобы он пришёл ко мне. Справишься?

Мужчина сказал это практически на ухо Синь Хуа. Слова его легли на кожу холодной россыпью инея. Его губы изогнулись в чуть заметной улыбке, едва уловимой, словно ветер, что колышет легчайшую пудру на женском туалетном столике.

— Да, отец.

Синь Хуа поклонился, чувствуя, как капля пота скатывается по спине.

Князь Пустоши указал рукой на какую-то дверь в конце тронного зала. Она была массивная, из черного дерева, испещренная иероглифами.

Синь Хуа подошел ближе и замер. Юноша смотрел на эту дверь и думал, что если её откроет, то непременно останется навечно там.

Надпись на табличке гласила:

«Войти и выйти можно только с дозволением Владыки. Беспрепятственный вход лишь для членов правящей семьи.»

Он помедлил, но всё же поднес палец к острой игле. Металл блеснул холодно и призывно, словно тонкий луч луны, застрявший в тёмном дереве. Золотая кровь скатилась по желобку и сорвалась вниз, рассыпавшись чёрным облачком, похожим на щепотку сажи.

Дверь вздохнула и со скрипом распахнулась.

Перед ним раскинулся бесконечный коридор. Он был длиной в несколько сотен инь. И уходил в темноту. Стены по ходу были усыпаны дверьми. Каждая дверь была со своей табличкой с именем и едва уловимым отличием. Некоторые были темнее, другие отливали серебром или кроваво-красным. И почему-то в этом коридоре было совсем пусто.

— Эти цвета... возможно, уровень мастерства владельцев. Хэн. И из этой сотни мне нужна всего одна...

Он оглянулся:

— Ай-яй... Я до утра здесь не найду его! Может, кого-то спросить?

Он пошел наугад, словно глухой в бамбуковой роще, проверяя каждую дверь. Пальцы скользили по дереву. Где-то оно было тёплым, а где-то холодным. Наконец, в самом дальнем углу, он увидел нужную табличку. Имя на ней проступало робко, тонкой россыпью бледно-золотых знаков.

— В книгах говорилось, что в дверь без разрешения могут попасть только Принцы и Владыка.

Синь Хуа сказал это скорей, чтобы потянуть момент, нежели вспомнить. Слова повисли в воздухе лёгкие и пустые, как шелуха от семян лотоса. Сердце забилось быстрее. Он потянул за ручку, и дверь поддалась.

— Удалось!

Синь Хуа сделал шаг внутрь. Он ожидал увидеть целый город, но перед ним раскинулась просто узкая, аскетичная комната с серыми стенами. В ней было единственное окно, пропускающее бледный лунный свет. Он аккуратно окутывал фигуру у подоконника в серебристое сияние. Принц вдруг поймал себя на мысли, что не может определить — живой ли это человек, или искусно вырезанная статуя, которую зачем-то поставили у окна. А потом его взгляд упал на пальцы. Они были тонкие, длинные, неестественно бледные. И они медленно поглаживали подоконник.

— Добрый вечер, господин...!

Радость Синь Хуа, вспыхнувшая было фейерверком при виде долгожданной двери, мгновенно сгорела до пепла. Осталась лишь голая, обугленная ветка — его собственная глупая, неуместная улыбка на лице.

Человек, стоящий у окна, медленно обернулся. Синь Хуа вдруг осознал, что не слышал ни шороха одежды, ни скрипа половиц. Лунный свет стекал по его неестественно светлым, цвета пересушенной соломы волосам и застревал в складках золотой одежды. Пряди хаотично падали ему на высокий лоб. Его кожа казалась мертвенно-бледной, почти фарфоровой. От этой красоты почему-то хотелось зажмуриться.

Изумрудные радужки сузились до вертикальных щелочек, впиваясь в Синь Хуа, заставив того ссутулиться.

— Что тебе здесь надо?

Голос прозвучал низко, прокатился по комнате, коснулся стен и словно придавил их к полу. Синь Хуа вдруг осознал, что его собственная радость сейчас смотрелась здесь до неприличия неуместно. Как свадебный фонарик, который по глупости зажгли посреди похоронной процессии.

Собственный язык показался Синь Хуа куском сырого, неповоротливого мяса, намертво прилипшего к пересохшему нёбу. Голос Эшэ Лина, низкий и вязкий, словно просочился под кожу, коснулся внутренностей, придавив лёгкие к позвоночнику. В горле запершило так, будто он наглотался стеклянной пыли.

— Я...

Синь Хуа вдруг осознал три вещи одновременно. Первое: этот человек убивал. Много раз. Так много, что смерть, наверное, уже здоровается с ним за руку. Второе: он делал это не в бою, не с яростью, а спокойно, почти буднично. Как другие заваривают чай. Третье: прямо сейчас он решает, не пора ли заварить ещё одну чашку. И смотрит на Синь Хуа как на чайные листья — прикидывая, хватит ли их на одну заварку.

— Раз не можешь связать и двух слов, то исчезни. Кто тебя вообще сюда пустил?

Он не повысил голоса. Лишь бросил фразу небрежно, как бросают горсть монет нищему. В тоне не было злости, только скука. Смертельная, опасная скука того, кто привык стирать чужие жизни одним движением пальца. Наверное, он посмотрел на Синь Хуа. И уже решил, что этот человек не представляет ни опасности, ни интереса.

Но отступать было нельзя. Синь Хуа заставил себя разжать стиснутые пальцы и выдохнуть через нос.

— Отец прислал меня сюда, чтобы позвать вас к нему.

Эшэ Лин бросил взгляд на шею Синь Хуа. На ней красовалась чёрную метка, принадлежащая рангу принцев. Вопреки всему здравому смыслу, этот человек усмехнулся. И, подперев голову рукой, спросил:

— Твой отец... Куан Нюэ?

— Верно.

— Когда успел обзавестись отпрыском...

В голосе у этого человека не было ни капли почтительности, а только ленивое любопытство. Он скрестил руки на груди и откинулся спиной на подоконник. Поза была расслабленная, вальяжная, но от этой расслабленности веяло такой угрозой, что Синь Хуа отступил на шаг. Под ложечкой неприятно засосало.

Синь Хуа приложил усилие, чтобы вспомнить его имя на табличке. Потом сказал:

— Господин Эшэ, так вы пойдёте со мной?

Эшэ Лин не шелохнулся. Даже ресницы не дрогнули. Молчание растянулось. И Синь Хуа почувствовал, как ладони стали влажными. А потом юноша пошёл к выходу мимо Синь Хуа, даже не взглянув на него. Шаг этого человека был плавный, скользящий. Рукава едва заметно качнулись туда-сюда и остановились.

— Ты, похоже, не понимаешь, с кем разговариваешь.

Голос стал еще тише.

— Я не слуга, чтобы бегать по твоему зову.

Синь Хуа сжал кулаки.

— Господин Эшэ, я понимаю, что вы заняты. Однако приказ Князя Пустоши не терпит отлагательств... Это важно. Отказ явиться по вызову Его Величества может быть расценен как неповиновение.

Эшэ Лин скрестил руки, его глаза дырявили Синь Хуа насквозь.

— Важно? Важно для тебя, может быть.

— Если вы не пойдете, мой отец может разгневаться. Вы обязаны...

— А мне безразлично. Обязан? — Легкая, беззвучная усмешка тронула его губы. — Господин принц изволит шутить. Закон Пустоши гласит: сила — единственный долг. А зов твоего отца... — Он махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Лишь эхо в пустоте.

Синь Хуа почувствовал, как в груди закипает досада.

— Вы правы, Господин Эшэ. Вы не обязаны. — Он сделал шаг вперед, несмотря на то, что этот человек его сильно пугал. — Но я обязан передать его волю. И если вы отказываетесь идти добровольно... мне придется вернуться с охраной.

Глаза Эшэ Лина сузились.

— Охрана? — Он произнес слово тихо, почти ласково. — Милостиво. Ты учишь меня закону силы...

Он плавно развернулся. И в его руке возник тонкий серебристый кинжал. Синь Хуа не видел, откуда он взялся. Просто пальцы сомкнулись — и клинок уже был там. Он не угрожал, а лишь вертел его в пальцах, ловя бледный свет.

— Но помни, песчинке не устоять перед жерновами судьбы, даже если она зовется Принцем.

Взгляд его скользнул по шее Синь Хуа. Остановился ровно там, где под кожей билась жилка. Синь Хуа почувствовал это место. Оно вдруг стало обнажённым, уязвимым и незащищённым.

— Я подарил тебе совет, маленький принц. — Эшэ Лин склонил голову к плечу. — Он был совершенно бесплатным. Но за следующий урок я возьму плату. И боюсь, твоей скудной казны не хватит, чтобы её покрыть. Разве что... ты захочешь рассчитаться собственной шкурой.

Пришлось собрать волю в кулак и примерить маску Наследника. Синь Хуа расправил плечи и сделал шаг вперёд.

— Я знаю, что вы сильны. Но я — Наследный Принц. И если отец приказал...

— Принц? — Эшэ Лин рассмеялся. — Ты — молочный младенец, который еще не понимает, в какую игру ввязался.

Он резко развернулся к окну, словно потеряв интерес. Полы одежды взметнулись и опали.

— Убирайся. Пока я не передумал и не вышвырнул тебя сам.

Синь Хуа стиснул зубы. Почему он так упрям?!

— Хорошо. — Он резко повернулся к двери, но на пороге остановился. — Но знайте... Отец не прощает неповиновения. И если он разгневается, даже вы не сможете устоять.

Синь Хуа уже хотел сделать шаг, но почувствовал что-то затылком. Затем услышал резкий звук, будто ветер разрезали пополам.

Принц едва успел отпрянуть. В дверь вонзился длинный серебристый клинок. Он вошёл глубоко, по самую рукоять, и ещё мгновение мелко, с едва слышным звоном дрожал.

Эшэ Лин стоял уже в двух шагах и смотрел на него. Никто не заметил, как он преодолел это расстояние. Ни шагов, ни шороха одежды. Просто был у окна, а теперь здесь, рядом, смотрит сверху вниз.

— Ты смеешь говорить мне об угрозах? — Он потянулся и вытянул клинок из двери — одним плавным движением, без усилия, как вынимают шпильку из волос. — В следующий раз этот клинок не будет предупреждением.

Синь Хуа почувствовал, как по спине прямо вдоль позвоночника пробежала струйка пота.

Но отступать было поздно:

— Тогда... простите за беспокойство.

Он поклонился, но не опустил взгляд. Где-то под дорогим шёлком штанин мелко вибрировали колени, будто две перепуганные мыши, забившиеся в нору. А в животе поселился холодный, склизкий ком. Он то подкатывал к горлу, то опускался обратно, словно проглоченная змея лениво ворочалась внутри.

— Но я вернусь со стражей.

Эшэ Лин хитро улыбнулся и плавным движением запер дверь изнутри, отрезав Синь Хуа от выхода. Он медленно приблизился, заглядывая в глаза Принцу с ледяным любопытством.

— Забавный...

От этого единственного слова у Синь Хуа вдруг ослабли колени. Мышцы налились ватной слабостью, а в горле, прямо у основания языка, запершило так, будто он наглотался пыли.

«Забавный», — мысленно повторил он. Дома он был Наследным Принцем. Здесь — всего лишь забавной зверюшкой, которую разглядывают через стекло. И стекло это сейчас треснет — или его голова?

— Ты действительно веришь, что твой титул что-то значит здесь? В Пустоши власть держится не на пергаментных указах, а на силе. И на... избирательной памяти тех, кто их отдает.

Синь Хуа выпрямился, стараясь скрыть дрожь в голосе:

— Сила моего отца — не пустой звук.

Эшэ Лин коротко и безрадостно рассмеялся.

— Забавная песчинка, — прошипел он наконец, звук был похож на шелест высохшей кожи. — Он сделал шаг вперед, не угрожающе, но с неумолимостью прилива.— Но знаешь ли ты, что здесь, в Пустоши, титулы пишутся не чернилами, а кровью? И стираются... прахом.

Эшэ Лин остановился в цуне от его уха. Это было ближе, чем дозволено врагу. Ближе, чем дозволено любовнику. Его дыхание с запахом мяты коснулось лица Принца. Оно было тонкое, почти неощутимое. Синь Хуа, и ресницы юноши застыли, схваченные инеем. Где-то у самого горла бешено забилась жилка.

— Вернись. Попробуй. Посмотрим, чья кровь окажется ярче на камне.

Он плавно отступил:

— Теперь... уходи. Не заставляй меня выбирать между твоей наглостью и... порядком вещей.

Синь Хуа медлил... Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то — сам не зная что, — но Эшэ Лин опередил его:

— До чего же опустился Отец. Посылает ко мне такой жалкий отброс... Смех, да и только.

— Я...

Эшэ Лин замер на мгновение. Его изумрудные зрачки сузились до двух острых чёрточек. И в глубине их, Синь Хуа готов был поклясться, что-то дрогнуло.

«Он решил, как именно меня прикончить? Выбирает между «быстро и безболезненно» и «чтобы запомнилось надолго».»

А потом уголок его губ дёрнулся. Это был один короткий, почти неуловимый спазм:

— Ладно. Пойдем, «Принц». Но не потому, что твой отец приказал.

Он плавно развернулся. И его светлые волосы колыхнулись, словно мёртвое золото в лунном свете.

Синь Хуа насторожился:

— А почему тогда?

Эшэ Лин уже шагал к выходу. Лунный свет обтекал его, но не касался, словно боялся замараться.

— Мне стало любопытно. — Он бросил взгляд через плечо. — Посмотреть, как далеко зашел твой отец в своем безумии.

Сердце Синь Хуа сжалось. Он физически ощутил, как что-то внутри схлопнулось, скукожилось, стало маленьким и твёрдым, словно недозрелый плод.

— Что вы имеете в виду?

Но Эшэ уже вышел в коридор, не удостоив его ответом. Синь Хуа ещё несколько мгновений стоял посреди серой комнаты. Он был один, с распахнутой дверью за спиной и с холодным камнем вместо сердца в груди.

«Безумие».

Слово застряло где-то под рёбрами и пульсировало там, словно вторая, больная почка. А потом он опомнился и сорвался с места, бросившись следом.

— Подожди! Ты говоришь так, будто знаешь моего отца лучше, чем я. Но это же...!

Эшэ Лин остановился, но не обернулся. Он вообще редко удостаивал людей такой роскоши, как прямой взгляд. Люди — особенно такие, как этот принц, — не заслуживали лицезреть его целиком. Им хватало спины и теней. Лунный свет выбелил его волосы до цвета старой кости. Плечи под дорогой тканью казались острыми, но не от худобы, а от какой-то внутренней изломанности, которую он носил, не пряча.

— Знаю. — Его голос прозвучал тихо, но с такой уверенностью, что у Синь Хуа похолодела спина. — И скоро узнаешь и ты.

Коридор, хоть и был не таким уж и длинным, казался бесконечным. Синь Хуа шел следом, пристально смотря на спину впереди идущего человека. Эшэ Лин двигался бесшумно. Его фигура казалась невесомой, будто тень, скользящая по полу. Периодически ему казалось, что сейчас этот опасный человек остановится и перережет ему глотку. Принц уже не мог поручиться ни за зрение, ни за слух, ни за собственный рассудок.

Этот демон, разумеется, знал, что мальчишка за его спиной трясётся. Знал и растягивал удовольствие. Пусть попотеет. Пусть представит себе всё самое худшее, а потом осознает, что реальность окажется ещё хуже.

«Что ты скрываешь?»

Мысль Синь Хуа крутилась в голове, как цикада, запутавшаяся в шёлковых нитях. Она билась о череп изнутри, цеплялась лапками за виски, стрекотала так громко, что заглушала даже стук крови в ушах. Может, за этой холодной маской скрывается что-то еще? Или он просто отгородился ото всех высокими стенами?

Синь Хуа так увлёкся своими мыслями, что не сразу заметил: Эшэ Лин остановился.

— Ты чего там бормочешь себе под нос? Неужели ты думаешь, что мне интересно, о чем ты думаешь?

Синь Хуа почувствовал, как в груди закипает что-то горячие. Вот ведь... даже бормотать тихо не получается.

— Просто... Просто мысли вслух.

Его собственный голос показался ему слишком тихим, почти детским в сравнении с низким, насыщенным тоном этого человека. Голосом Эшэ можно было бы сдирать шкуру с ещё тёплых туш.

— О том, почему вы так далеко держитесь от других.

Губы Эшэ Лина дрогнули, обнажая не просто улыбку, а целый ряд прекрасных белых зубов, явно созданных для того, чтобы перекусывать глотки. Но сейчас они сложились в гримасу крайней брезгливости, будто он только что увидел, как кто-то макает элитную булочку в соевый соус. И этот кто-то — Синь Хуа.

«Преступление против выпечки», — промелькнуло в его взгляде, и Синь Хуа это считал, что было совершенно нечестно.

— Далеко? — он произнес это слово так, будто оно было ему противно, будто оно воняло рыбьими потрохами, оставленными гнить на солнце. — Может, мне просто жаль тратить время на праздные речи. На это словесное блевотино, которым здесь принято обмениваться за чаем.

Синь Хуа почувствовал, как его сердце превратилось в жирный, скользкий комок мышц, пытающийся вырваться из тесной клетки рёбер.

— Но ведь люди вокруг вас — это ваши соученики, наставники... — он запнулся, подбирая слово, — ...друзья. Почему вы не хотите быть с ними? А семья...

Эшэ Лин замер, и на его лице на миг промелькнуло что-то неуловимое, словно тень пролетела по воде.

— Друзья? Что ты знаешь о нашей семье, щенок? Здесь под одной крышей собираются те, кто готов перегрызть друг другу глотки за власть или... милость главы дома. Мы как черви в банке — жрём друг друга и гадим на трупы, чтобы пробиться повыше. О какой семье речь?!

Синь Хуа заметил, как пальцы Эшэ непроизвольно сжались. Сдерживал ли он ярость или боль... Или просто привычку этими самыми пальцами выдавливать жизнь из всего, что оказывалось слишком близко. Было непонятно.

— Слушай, маленький принц, а ты вообще уверен, что твой отец послал тебя за мной? Может, он надеялся, что я тебя прикончу? Знаешь, это было бы в его стиле — решить две проблемы разом. Избавиться от надоедливого наследника и напомнить мне, что я всё ещё его... ручной зверёк.

— Я знаю, что семья — это важнее всего.

Синь Хуа сделал шаг вперёд, несмотря на ледяной взгляд, несмотря на тошнотворный запах опасности, исходивший от собеседника, словно от развороченного брюха падали. Даже мухи, если бы они здесь были, жужжали бы с особой, почтительной интонацией, как на утренней аудиенции«.

— Я могу помочь вам. Если сможете принять помощь. Если не побрезгуете взять что-то из чужих рук.

Этот человек моргнул и посмотрел на него так, будто увидел впервые:

— Доверие — это роскошь, которую здесь невозможно себе позволить. Тебе не стоит ко мне приближаться. К таким, как я, не прикасаются голыми руками. Плоть потом не отмыть, она слазит лоскутами. Я не намерен водить дружбу с сынком Отца. От тебя даже пахнет, как от него. Лаванда, пачули и небольшая примесь маразма. Удушающий аромат. Я лучше поцелую ядовитую жабу у дороги — у неё хоть намерения честнее.

Юноша недовольно перевёл взгляд за колонны.

— Вы ещё долго будете красться позади нас?

Из тени выступили два человека. Их лица скрывали капюшоны, но даже сквозь ткань чувствовалось, как они потеют. Потели они, надо сказать, эпически — с той особой, преданной старательностью, с какой потеть умеют только телохранители, чью зарплату урезали в прошлом месяце.

— А? — Синь Хуа обернулся, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Но это были всего лишь его телохранители. — Не волнуйтесь так. Они со мной. Отец приставил их для моей безопасности.

— С таким же успехом можно привязать к поясу колокольчик и написать на лбу «Пожалуйста, ударьте меня первым». Твой отец набирает охрану по принципу «чем громче дышат, тем лучше»? Не путай охрану с поводком. Ненавижу, когда за мной ходят шавки Отца, — прошипел Эшэ Лин. — Ты... держись от меня подальше. Пошли, Принц, не заставляй отца тебя ждать.

В его глазах на миг мелькнуло что-то опасно, но через мгновение его лицо снова стало гладким.

Синь Хуа не понял, кому была адресована фраза, поэтому просто молча пошёл за ним.

— Если эти двое ещё раз попытаются идти так, будто они не заметны, я лично прослежу, чтобы их следующая служба проходила в качестве настенных украшений. У твоего отца как раз голые стены. Ему понравится.

Когда четверо юношей подошли к дверям, ведущим к тронного залу Князя Пустоши, Эшэ Лин замедлил шаг. Он потянулся к ручке. И в этот миг его лицо снова стало совершенно бесстрастным. Но Синь Хуа успел заметить, как его пальцы слегка дрогнули, будто прикосновение к этой двери было для него пыткой. Дверь открылась, и перед ними разверзлось всё величие тронного зала Князя Пустоши.

Куан Нюэ как обычно восседал на троне.

Синь Хуа ощутил, как по его духовному корню пробежала дрожь, когда Эшэ шагнул вперёд. Он хмыкнул и встал напротив. В осанке его читалась та особая, гибельная грация, что присуща лишь демонам высшего ранга — существам, ведающим цену собственной силе и чужой слабости.

— А, Эшэ. Гуан Фэн, Гуай Шао, вы можете быть свободны.

Двое телохранителей поклонились и исчезли за дверью.

— Долгие лунные циклы минули с тех пор, как милость твоего присутствия озарила этот зал. Уединение — путь мудрецов, но даже мудрец помнит о сыновнем долге, дабы не лишать отцовского сердца утешения. Стены твоей обители, видимо, особенно крепки ныне?

На лице светловолосого демона не показалась даже тень:

— Отец, — он произнёс это слово с оттяжкой, как вытаскивают занозу из-под ногтя. — Я бы сказал, что скучал. Но, во-первых, мы оба знаем, что это не так. А во-вторых... ты бы всё равно не поверил. Так зачем тратить ложь на того, кто сам — ходячая ложь? Дорогой Отец, и что же заставило вас вспомнить о моем существовании после столь долгого забвения в моей скромной комнате? Надеюсь, не внезапный приступ... отеческой нежности?

Синь Хуа заметил, как на тыльной стороне ладони этого демона выступили тонкие прожилки. А потом в его сознание вторглась мысль. Он столько раз пропускал это слово, будто не замечая его. Он посмотрел на лоб Эшэ Лина. Теперь там красовалась метка принца. И, в отличие от его, она была красной. Юноша встретил его взгляд и ухмыльнулся. Он знал, что Синь Хуа только что увидел. Знал — и ничего не объяснял. Просто позволил мальчишке тонуть в догадках.

— Эшэ, Эшэ, Эшэ... Речь твоя ныне остра, словно меч юнца, рубящая без разбора. Благородный муж стыдится, когда слова его опережают дела. Печально видеть, как блестящий ум затмевает гнев, сея лишь тернии вместо плодов мудрости. Но даже дикий тигр, познав силу Небесного Порядка, склоняет голову. Время — лучший учитель смирения.

Синь Хуа почувствовал, как его собственное дыхание участилось. Он стоял, зажатый между этими двумя силами, как бамбук между скал.

Эшэ Лин слегка наклонил голову, изображая внимательность, но в его взгляде читалось лишь презрение:

— О, я не сомневаюсь в ваших... прославленных методах воспитания, — произнес он мягко, и слово «прославленных» прозвучало как яд. — Но, видите ли, даже самый искусный дрессировщик рискует, приближаясь к зверю, которого он сам же и выпустил из клетки. Особенно если этот зверь помнит, где лежит ключ.

Владыка Пустоши откинулся на спинку трона.

— Ты не понимаешь, что это не просто игра. Это жизнь. И в ней нужно уметь подчиняться силе.

— Так подчинись. Склони колени. — Сказал прямо в лицо Эшэ Лин.

Синь Хуа услышал, как стража у дверей ахнула.

Куан Нюэ посмотрел в их сторону, затем наклонил голову. От этих слов у Синь Хуа перехватило дыхание.

— Разве небо не отвернется от того, кто бежит от своего предначертания? Однако, заботы о твоем духовном росте мы продолжим позднее. Ныне же перед тобой почетная задача, достойная твоих... талантов. Возглавить поход за Кианитовым Пламенем — редкая честь.

Эшэ Лин медленно поднял бровь:

— Вы уверены, что хотите доверить это... мне? Учитывая мою известную... неблагонадежность? Или вы считаете, что пламя — лучший способ проверить верность... или избавиться от проблемы?

Князь Пустоши не изменил выражения лица, лишь пальцы чуть сильнее сжал подлокотник

— Ах, юношеская пылкость... Как стремительный поток, что не видит пользы плотины. Но мудрость повиновения — первый урок для воина.

Эшэ Лин не дрогнул, лишь чуть опустил голову и прошептал:

— Когда-нибудь я исчезну и буду...

Князь Пустоши засмеялся:

— Свободным? В нашем мире свобода — это иллюзия. Разве ты не понял за все годы? Ты должен научиться выживать, как я тебя и учил. Но довольно, не за этим я тебя позвал. Ты должен возглавить поход за кианитовым пламенем.

— Этот «почетный дар» оставьте для тех, кто жаждет вашей милости. Я не из их числа..

Синь Хуа покраснел до кончиков ушей:

«Он разговаривает с ним, будто пренебрегает последствиями...»

Князь Пустоши поднялся с трона, затем спустился и встал рядом со Вторым Принцем.

— Взгляни на путь, пройденный тобой. От пыли земной — к парению среди облаков. Неужели благодарность — столь тяжкое бремя для сердца, что его вытесняет лишь черная неблагодарность? Подумай, сын мой, где бы пребывал твой дух ныне, лишенный отеческой заботы? Взлетает ли орел без ветра под крылом? И может ли он забыть Небо, даровавшее ему высоту?

Князь Пустоши произнес это с такой сладкой ядовитостью, что Синь Хуа невольно сглотнул.

Юноша поднял голову и посмотрел прямо в лицо Владыки:

— Милости ваши... неисчерпаемы, — произнес он с преувеличенной почтительностью. — И да, вы правы. Благодаря вам я не ползаю в канаве. Благодаря вам я научился летать так высоко... что иногда даже ваш взгляд не может меня достать. — Он сделал крошечную паузу, давая словам осесть. — Что же до вашего предложения... оно, как всегда, радикально. Но разве не вы учили меня, что истинная сила — в терпении и... расчете? Убей меня прямо сейчас.

На мгновение в зале воцарилась тишина, настолько глубокая, что Синь Хуа услышал, как где-то капает вода.

Князь Пустоши, не отводя глаз, тихо сказал:

— Дайте ему одежду, снаряжение и проследите, чтобы он собрался. Увести.

Когда четверо стражей увели Эшэ Лина, Синь Хуа остался стоять у стены, чувствуя себя маленьким и беспомощным, как птенец, выпавший из гнезда в бурю.

— Ты смущён? — Голос Князя Пустоши прозвучал неожиданно близко. Он стоял прямо за спиной.

— Я? Нет, вовсе нет, я просто... Не понимаю его. Он такой... Не могу понять, что с ним не так.

— Этот дикий кот вечно пытается вонзить в меня свои клыки и когти, но... Сын мой, помни: Эшэ Лин — подчиненный твоего дома. Статус Принца обязывает держать дистанцию и говорить с позиции авторитета. Не позволяй... необузданному нраву твоего брата посеять сомнения в твоем сердце. Даже самый строптивый конь имеет уязвимость. Познай ее. И узда послушания ляжет на него мягко, направляя его бурную ци в русло, угодное дому. Приручение требует не силы кулака, но силы ума и понимания натуры зверя. Смотри, учись, и ты обретешь над ним власть.

Синь Хуа устало кивнул.

— Но как можно управлять тем, кто не хочет подчиняться?

Князь Пустоши повернулся к окну:

— У каждого есть свои слабости.

Синь Хуа задумался, глядя на свое отражение в полированном полу. Оно было размытым, искаженным. Совсем не таким чётким, как у золотоволосого демона.

— Синь Хуа постарается не огорчить отца, — наконец произнёс он.

Князь Пустоши одобрительно кивнул.

— Это правильный подход. Помни, что в этом мире выживает не самый сильный, а самый умный.

— Да, отец...

Ты подчинишься. Преклони колени или исчезни! (你们必须屈服。要么跪下，要么消失！)

Тяжесть тронного зала не отпускала Синь Хуа, оседая на плечах скользким илом. Его шаги по мраморному коридору звучали глухо, будто кто-то намеренно приглушал их. Два телохранителя следовали за ним на почтительной дистанции.

Когда тяжелая дверь его покоев закрылась с тем особенным, утробным стуком, с каким проваливается в желудок непрожёванный кусок, Синь Хуа прислонился к ней всем телом. Резное дерево — благородное, старое, пахнущее сандалом — холодило спину сквозь тонкий шёлк. Шёлк был расшит золотой нитью. Золотая нить изображала дракона. Дракон намок от пота и теперь выглядел так, будто его стошнило на самого себя. Грудь юноши тяжело вздымалась, будто его терзали духи всех девяти источников.

Перед его внутренним взором вновь проплыл пронзительный взгляд Эшэ Лина. Этот юноша был прекрасен. Но красота его была, как лезвие, которое целуешь перед тем, как оно войдёт в горло. Грудь сжалась от знакомой тяжести. Синь Хуа сомкнул веки. Под веками было горячо и мокро. Образ не исчезал. Он был выжжен, как клеймо на шкуре молодого быка. Он медленно соскользнул по двери на пол. Потом посмотрел на стол. Свеча на столе догорала. Воск тёк белой, вязкой слюной.

— Гуай Шао, Гуан Фэн, вы здесь?

Ответ пришел незамедлительно:

— Да.

— Зайдите.

Телохранители вошли. Синь Хуа поднялся с пола и опустился на кровать, поджав ноги. Его пальцы бесцельно гладили шелк покрывала, оставляя на нем беспокойные складки.

— Расскажите всë, что знаете про Эшэ Лина...

Гуай Шао скрестил руки на груди. Жест был скупой. Так складывают палочки после еды, когда блюдо оказалось хуже, чем ожидалось, но воспитание не позволяет плюнуть в тарелку. Пока Гуай Шао держал лицо, его тень уже отрастила когти и клыки. И ей было плевать на приличия.

В его голосе, когда он заговорил, слышалось неодобрение:

— Ваше Высочество, стоит ли утруждать себя мыслями об этом Эшэ Лине? Что привлекло Ваше внимание?

Синь Хуа теперь укрепился в своих мыслях, что что-то не так:

— Да. Хочу знать. Расскажите.

Юноши переглянулись. И после короткого выдоха Гуан Фэн все же неохотно начал говорить:

— Мать Эшэ Лина была шлюхой... Происхождение отца неизвестно.

Синь Хуа несколько раз быстро моргнул. Если у Эшэ Лина есть красная метка правящей семьи, то как он может быть сыном шлюхи? И разве его отец не Князь Пустоши?

— В возрасте одиннадцати лет он попал к Князю Пустоши. И мальчишка так приглянулся ему, что он лично обучил его многим вещам. И наделил титулом Принца.

Гуай Шао добавил, и в его голосе зазвучали нотки чего-то совершенно непонятного Синь Хуа:

— Да, но это не помешало Эшэ его ненавидеть.

Синь Хуа сомкнул брови на переносице:

«Вот оно что! Наверное, поэтому Эшэ его так презирает. Значит... он мне не родной брат...»

Синь Хуа невольно представил маленького светловолосого мальчика, потерянного в этом жестоком мире демонов. Образ вызвал в груди странное тепло и одновременно тревогу.

— Оставьте меня.

Когда двое светловолосых юношей скрылись за дверью, Синь Хуа откинулся на подушки и прикрыл глаза.

Шёпот сорвался с его губ:

— Осторожность...

Синь Хуа закрыл глаза — и пожалел. Потому что перед ним, как на внутренней стороне век, проступил тот самый дьявольский взгляд. Эшэ Лин смотрел на него оттуда, из-под опущенных ресниц, из темноты, из самой глухой ночи, куда не дотягиваются даже лунные пальцы. Даже герцоги демонического города, а их величие было подобно чёрным солнцам, сжигающим всё живое одним лучом внимания, — не вызывали в его душе такого трепета. Те были ужасны, как лавина или разверзшаяся под ногами земля. Но Эшэ Лин... он был иным.

В этом светловолосом юноше было что-то нечеловеческое. Что-то, стоящее за гранью, где кончается знакомый мир и начинается тот, в который не заглядывают даже боги. Как если бы сама смерть приняла облик прекрасного юноши. И теперь стоит напротив и молчит.

Синь Хуа не боялся смерти. Он вырос в месте, где смерть была повседневной утварью, чем-то вроде чайника. Но смерть, глядящая глазами Эшэ Лина, не обещала ни мук, ни освобождения. Она обещала пристальное внимание. Такое, от которого хочется раствориться в стене, стать известковым налётом, пылью под половицей — лишь бы не стоять под этим взглядом. И самое страшное — он не мог отвести глаз, даже зажмурившись.

Ночь тянулась медленно, как течение застывающего янтаря. Лунный свет, пробиваясь сквозь решетку окна, рисовал на полу узорчатые тени. Синь Хуа ворочался, чувствуя, как тревога точит его изнутри. Он знал одно — завтра ему предстоит снова встретиться с этим загадочным демоном. И эта мысль одновременно пугала и манила.

Утро началось с тревожного света, пробивавшегося сквозь тяжелые ткани. Синь Хуа прожевал завтрак, не ощущая вкуса. Каждый кусок казался ему комом глины, застревающим в горле. Тренировка прошла в тумане отвлеченных мыслей. Его тело двигалось само собой.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая каменные стены в кровавые тона, он наконец отправился к той двери. Сбросить телохранителей было нелегко. Их тени преследовали его повсюду. Но желание понять Эшэ Лина гнало его вперед сильнее страха.

Стук в дверь прозвучал неуверенно:

— Можно войти? — Синь Хуа приоткрыл дверь и встал на пороге.

После долгого молчания раздался низкий голос:

— Господин принц соблаговолил снизойти до моих покоев? — Юноша даже не пошевелился, лишь изумрудные зрачки, видимые в профиль, сузились до щелей. — Или ветер Пустоши занëс сюда праздный листок?

Он медленно повернул голову. Взгляд скользнул по Синь Хуа и вернулся на окно:

— Безмолвие — лучший спутник незваных гостей. Уходи. Пока я не решил... проверить терпение твоего отца на прочность.

Но Синь Хуа уже толкал дверь, чувствуя, как ладони становятся влажными. Он сделал несколько шагов внутрь, опустив голову:

— Можно... мы всё таки поговорим?

Эшэ Лин сидел на подоконнике. Закат за его спиной тихо догорал. Однако всё это великолепие меркло. Стекало красками вниз, будто сам свет признавал: «здесь, на подоконнике, есть нечто, достойное большего внимания.» Его силуэт вырисовывался на фоне умирающего солнца, как тёмная грозовая туча. Но туча та была прекрасна той особой, гибельной красотой, что заставляет моряков забыть о штурвале и смотреть, смотреть, пока корабль несёт на скалы.

Черты его лица, подсвеченные багряным, были совершены. Ресницы отбрасывали длинные тени на скулы. Они были такие длинные, что, казалось, можно сосчитать каждую. Пшеничные волосы просачивающийся сквозь треснувший шёлк ширмы. Они лежали на плечах в совершенном беспорядке — том самом, которого никогда не добиться нарочно.

Скрещенные руки казались лишь небольшим преимуществом для того, кто рискнёт приблизиться. Но даже в этой угрозе была своя, извращённая грация. Он был прекрасен. Так прекрасен, что хотелось зажмуриться.

Синь Хуа переступил с ноги на ногу и продолжил:

— Я бы хотел узнать тебя немного поближе до нашего похода за кианитовым пламенем. Мой путь в этих землях лишь начался. И многие тени здесь для меня незнакомы.

Эшэ Лин, не отводя взгляда от заката, прошептал:

— Тебя подослал Отец?

Руки Синь Хуа тут же подлетели к его груди. Он засуетился:

— Нет! Вовсе нет! Я... пришëл по своей воле.

Юноша посмотрел на свои ногти и ответил:

— Ваш отец мастерски лепит ублюдков. И сын его не исключение.

Он слегка наклонился вперед:

— Водить знакомство с княжеским отродьем не входит в мои планы. При первой же тени возможности на этом походе я растворюсь. Поэтому берегите ваши праздные речи. Моë время стоит дороже, чем ваша жизнь в глазах того, кто вас породил.

Синь Хуа понурился, словно сломанный цветок под градом:

— Я... Прости... Наверное, мне действительно не стоило заходить. Я ухожу.

На лице Эшэ Лина мелькнуло... разочарование. Уголок его губ дрогнул в подобии усмешки, лишенной всякой теплоты.

— Прощайте, Принц. Надеюсь, это ваше последнее... незваное посещение. В следующий раз я не буду так любезен.

Телохранители настигли его, как только он закрыл дверь в эту комнату. Синь Хуа аж подпрыгнул от неожиданности.

— Осмелимся спросить, с какой целью Ваше Высочество удостоили визитом Эшэ Лина?

Синь Хуа запнулся, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки:

— А... Я... полагал, что знакомство перед дорогой не будет лишним...

— Вас просил позвать Князь Пустоши. Он ходил бы обсудить Ваше завтрашнее выдвижение

— А? Хорошо.

— Ваше Высочество, давайте поскорее уйдём отсюда. Сегодня здесь будет большое количество приглашённых демонов из человеческого мира. Здесь небезопасно.

Синь Хуа кивнул. И они отправились обратно в его комнату.

Вечером в тронном зале воздух был особенно густым. Синь Хуа показалось, что он пахнет не дорогими благовониями, а тиной.

— Итак, этот день настал, мой сын. Завтра ты отправишься за кианитовым пламенем. Я многому тебя научил. Так же с тобой пойдут Гуай Шао и Гуан Фэн.

Он перевёл на них взгляд. Юноши стояли, почтительно опустив головы.

— Вы должны оберегать моего сына ценой собственной жизни, если с него упадёт хоть волос... В этой сумке находятся карты, еда на несколько дней, вода и много различных оберегов. Не потеряй. Хочешь ли что-то спросить?

— Нет, отец. Сын сделает всё так, как ему было сказано.

— Хорошо. Теперь иди, тебе пора выспаться.

Синь Хуа поклонился:

— Да, отец...

Как только дверь закрылась за ним, атмосфера в зале переменилась. Князь Пустоши перевел взгляд на двух светловолосых юношей:

— Держите Эшэ под контролем. Не дайте ему натворить глупостей в таком важном задании.

Гуай Шао сглотнул:

— Владыка, он сущий демон похлеще многих. Дракон среди рыб! Мы... !

Князь Пустоши выслушал эту тираду с тем же выражением лица, с каким слушают жалобы кухарки на подгоревший рис. «Дракон среди шакалов». «К Желтым Источникам». Пафосно. Красиво. И совершенно бесполезно.

— А вы разве не демоны?

— Помилуйте, господин! — Гуай Шао встревожился, пав на колени. — Он — тень дракона среди шакалов! Многих наших братьев отправил к Желтым Источникам он... И лишь Ваша Воля, словно узда из звездной стали, сдерживает его!

Князь Пустоши недовольно выдохнул:

— Если это все ваши переживания, то ступайте за Наследным Принцем. Дела с Эшэ Лином будут улажены.

Гуан Фэн и Гуай Шао быстро поклонились и поспешили скрыться. Князь Пустоши посмотрел на дверь, ведущую к сотням других дверей. Потом перевёл взгляд на стражей. Те тут же подбежали к своему господину и встали позади него.

— Пошли.

Когда Князь Пустоши зашёл внутрь тех самых покоев, комната Эшэ Лина превратилась в эпицентр бури. Громкие хлопки разлетающейся мебели разносились по каменным стенам, заставляя оборачиваться гостивших у Князя Пустоши демонов. Мужчина в алых одеждах стоял посреди хаоса, невозмутимый как скала во время шторма. В то время как Второй Принц крушил свою комнату до основания.

— Выродок!

— Достаточно. — ответил Князь Пустоши.

Эшэ Лин замер на мгновение. Пальцы сжали тяжелый фарфоровый чайник. Это был последний неповрежденный предмет в комнате.

— «Достаточно»? Какая... великодушная снисходительность, Ваше Величество. Неужто милостивый отец-деспот решил пощадить бунтующего пса? Или просто опасается, что остроумие моего возмущения превзойдет красноречие ваших приказов?

Князь Пустоши сделал шаг вперед. Его тень удлинилась, поглощая осколки разбитой мебели.

— Я не приказываю. Я предупреждаю.

— Эшэ, ты сам знаешь, что мне надо. Ты единственный, кто может защитить его. Или хочешь и дальше сидеть в этой комнате?

Эшэ Лин медленно перевёл на него взгляд. Потом подошёл вплотную и посмотрел прямо в глаза:

— О, я знаю, что требуется, дорогой отец. Требуется собака на привязи, готовая броситься в пасть дракона за вашим... драгоценным камнем. Не беспокойтесь. «Слуга, хоть и с камнем за пазухой, все же слуга». Моя покорность, как этот разбитый кувшин. И помните, Сиятельный Князь: «Даже в девяти источниках подземного царства есть уши, а у гнева — тысячи путей.»

Князь Пустоши лишь усмехнулся, будто видел перед собой не опасного демона, а глупого ребёнка:

— Угроза мудреца — как тень дракона: незрима, но весит тысячу цзиней.

Эшэ Лин отошёл к окну. Его веки настолько сильно сжались, что на кончиках глаз выступила влага. Лишь через несколько минут он смог успокоить бушующую ци. Не повернувшись, он сказал:

— Я делаю это не ради тебя, а ради брата. У нас уговор.

Добившись своего, Князь Пустоши торжественно сказал:

— Прекрасно. «Великое деяние требует своевременного начала». Отправляетесь на рассвете.

Эшэ Лин не стал дожидаться, пока его отец уйдет. Он стремительно вышел из комнаты, не оглядываясь. Стража неосознанно расступилась перед ним. Его фигура мелькнула в коридорах едва заметной тенью. Он дошёл до южного крыла. И там зашёл в самую дальнюю дверь, где царила вечная зима. Ледяной воздух обжëг легкие, вырывая изо рта острые клубы пара. С балкона открывался вид на бескрайние снежные просторы.

—А-а-а-а-а!

Ветер подхватил этот крик и разнес его на тысячи ледяных осколков. Деревья склонились под тяжестью снежных шапок. В какой момент ему захотелось просто лечь под них, ударить и задохнуться под тяжестью снега.

Потом он представил, как его найдут. И как Князь Пустоши скажет: «Какая потеря для дома». И не заплачет. И юноша так разозлился на эту воображаемую сцену, что тут же расхотел умирать.

«Как же это...?»

Эшэ Лин схватился за сердце. Там покоилась золотая печать. Сейчас она жгла его плоть сильнее обычного.

Он глубоко вздохнул. Прохладный воздух заполнил легкие и наконец немного прочистил сознание. Второй Принц открыл глаза:

— Я сделаю это по-своему, играя на флейте верхом на быке. Твой драгоценный сын... твой род будет прерван на корню!

Его пальцы разжали перила, оставив на льду кровавые следы. Шаг за шагом он отступал от края, превращая беспорядок на лице в ледяное спокойствие. Ветер бил ему в лицо, но он лишь подставлял его снова и снова. Дни Наследного Принца уже были сочтены.

В последний день перед походом Синь Хуа сидел за столом. Он так и не смог заснуть. Его пальцы нервно перебирали старую монету, которая вертелась на деревянной поверхности, словно колесо сансары, готовое в любой момент упасть. Монета всё не падала. Колесо сансары, видимо, тоже не знало, куда им всем поворачивать. Зато знало, как эффектно крутиться. Принц пребывал в задумчивости.

— Кианитовое пламя... Смогу ли я его найти?

Через время он встал. И деревянный пол жалобно скрипнул под его ногами. Подойдя к окну, Синь Хуа увидел, как первые лучи солнца начали пробиваться сквозь сизые облака, окрашивая небо в кровавые тона.

— Мне кажется, что я не готов к этому. Обучение было таким коротким. Конечно, со мной будут ещё три демона, но... Достаточно ли этого, чтобы забрать его?

Утро встретило его холодным ветром, который пробирался под одежду и заставлял периодически вздрагивать. Новая одежда, подаренная отцом, казалась ему слишком тяжелой и неудобной. Всё таки он предпочитал тонкие халаты для слуг. Во дворе его уже ждали телохранители, но атмосфера между ними была натянутой.

Гуай Шао и Гуан Фэн стояли чуть поодаль от Второго Принца. Их лица были каменными масками. Скрещенные руки и жесткая линия губ выдавали недовольство. Их взгляды были направлены на Эшэ Лина, который проверял амуницию своей лошади.

Синь Хуа покачал головой и схватился за лоб:

«Они точно не убьют друг друга?»

Юноша глубоко вздохнул:

— Мы готовы выезжать? — его голос прозвучал неестественно бодро и дружелюбно.

Гуай Шао прикрыл янтарные глаза, его белые, как иней, ресницы дрогнули:

— Наследный Принц, неужто присутствие этого господина необходимо в столь важном походе?

Второй Принц усмехнулся, подойдя вплотную к Гуай Шао:

— С величайшим удовольствием избавлю ваши благородные взоры от своего презренного присутствия... — Потом он перевёл взгляд на Синь Хуа. — если Его Высочество, конечно, сумеет убедить тень своего отца изменить решение. Или его воля столь же... податлива, как и его суждения?

Синь Хуа почувствовал, как его лицо заливает жар. Все взгляды в тотчас устремились на него.

— Нам нужно держаться вместе...

— О, Ваше Высочество, ваша наивность поистине... трогательна. Как вера мотылька в тепло пламени. Здесь лишь тени, цепи и те, кто их держит. Надеюсь, ваша иллюзия не окажется слишком... горючей.

Гуай Шао издал короткий, сухой звук, похожий на треск ломающейся ветки:

— Вместе? Но разве благородный Эшэ Лин не ясно дал понять тщетность наших намерений?

Второй Принц нахмурился, его брови сошлись в одну темную линию. Он покачал головой и наигранно продолжил:

— Смысл этой... авантюры ускользает от моего скромного разумения. Мы не готовы даже к дорожной пыли, не то что к тому, что ждет в конце пути. Или ты, Гуай Шао, жаждешь поспорить с очевидностью? Моя сабля, кстати, всегда готова поддержать аргументы.

Эшэ Лин нагнулся в сторону Гуай Шао невзначай положив руку на свою саблю, от чего тот инстинктивно отступил назад.

— Единство, Ваше Высочество, несомненно, сила. — Начал Гуан Фэн, когда обстановка накалилась.

Его взгляд на миг задержался на Втором Принце.

— Особенно когда каждый спутник... столь ясно осознает свою роль и ценность в общем деле. Не так ли, Эшэ? Ваше понимание тщетности... определенных начинаний — поистине поучительно.

Синь Хуа посмотрел на них, ощущая, как его уверенность, что они дойдут, тает с каждой минутой.

— Слушайте, — его голос дрогнул, но он продолжил, — Если мы не будем работать вместе, то не сможем справиться с тем, что нас ждёт. Это не самый близкий путь и земли крайне опасные. Но раз нас выбрал мой отец, то он верит, что мы справимся....

— Или сгинем... — Гуай Шао бросил это, словно кость бродячему псу.

— Гуай Шао, замолчи!

Эшэ Лин скрестил руки на груди. Его взгляд стал ещё более опасным:

— Интересно, Ваше Высочество... — Его пальцы легонько постучали по рукаву. — Карта пути к кианитовому пламени... она ведь пролегает не только в вашем благородном сердце, но и, смею надеяться, на пергаменте? Или отец доверил маршрут лишь ветру и вашей... интуиции?

Синь Хуа почувствовал, как под этим взглядом его уверенность рассыпается, как сухая земля:

— Я..., — начал он, стараясь говорить твердо, — Я думаю, что мы разберёмся по ходу дела.

Гуай Шао, усевшись на землю, покачал головой:

— Ваше Высочество, местность впереди... коварна. Развилки, как змеиные норы, а повороты скрыты туманом неведения. Один неверный шаг — и путник может забрести туда, откуда и княжеский свет не выведет. Особенно если небо прольется слезами по заблудшим душам. Без точного курса...— Он покачал головой вновь. — Риск велик.

Гуай Шао говорил о змеиных норах с таким знанием дела, будто сам в них ночевал. Синь Хуа подавил неуместное желание спросить, удобно ли там.

— Предпочитаешь обсуждать развилки, сидя на прахе? Мудрость земли впитываешь? Или ноги дрожат от перспективы дождя? — Эшэ Лин слегка наклонил голову. — Страх промокнуть — плохой спутник для пса охраны. Может, останешься греться у очага Князя Пустоши? Там и развилок нет. Принц, ты никогда не выходил из ворот своего клана. Как ты собираешься нас вести?

Синь Хуа замер, затем неожиданно для себя выдал, заикаясь:

— Отец... Отец сказал возглавить отряд тебе, так что поведешь ты...

— Я... — Эшэ Лин сначала обомлел, потом засмеялся. — «Поручать тигру пасти овец...» — мудрая стратегия или отчаяние? Ладно. Раз уж честь пасти такое стадо выпала мне... Идем. Только не жалуйтесь, когда волки начнут выть слишком близко.

— Берите своих лошадей. И потом можно выдвигаться.

Синь Хуа наконец почувствовал облегчение. Он наивно надеялся, что недоразумений больше не будет. Наивность Наследного Принца была столь же безгранична, как и его неопытность. Они шли рука об руку, как два слепых, ведущих друг друга к обрыву. Они направились к лошадям, которые стояли в тени деревьев.

Эшэ Лин вскочил на серого коня:

— Так или иначе, этот путь станет для нас испытанием. Поехали.

Он сказал это тоном, каким говорят «надеюсь, дождь не пойдёт», глядя на чёрные тучи. Все сделали вид, что поверили. Даже тучи. Но тучи врали хуже всех.

___

«Духи всех девяти источников»

Отсылка к китайской мифологии, где «девять источников» (九泉, jiǔquán) — символ подземного мира, царства мёртвых. Употребляется для обозначения крайней степени отчаяния или муки.

*

«Дракон среди рыб» / «Тень дракона среди шакалов»**

Китайская поговорка (龙游浅水遭虾戏, lóng yóu qiǎn shuǐ zāo xiā xì) — «Дракон, попавший на мелководье, становится игрушкой креветок». Означает, что великий человек в неподходящей среде теряет силу. Здесь — намёк на то, что Эшэ превосходит остальных, но вынужден подчиняться.

*

«Отправил к Желтым Источникам»

«Желтые Источники» (黄泉, huángquán) — в китайской традиции мир мёртвых. Фраза означает «убил».

*

«Играя на флейте верхом на быке» (牧童骑牛吹笛, mùtóng qí niú chuī dí)

Идиома, означающая спокойное, даже беззаботное отношение к опасности или сложной задаче.

*

«Колесо сансары»

Буддийская аллюзия на бесконечный цикл перерождений. Здесь — символ фатализма, неизбежности.

*

"Поручать тигру пасти овец«(以虎牧羊, yǐ hǔ mù yáng)

Идиома о нелепом или опасном доверии (тигр съест овец). Эшэ намекает, что ему нельзя доверять роль лидера.

*

«Слуга, хоть и с камнем за пазухой, все же слуга»

Вариант поговорки о скрытой угрозе, но подчинённом положении.

*

«Даже в девяти источниках подземного царства есть уши»

Аналог «и у стен есть уши» — предупреждение о скрытых слушателях.

Не дразни зверя божественного ранга(不要挑衅神级的野兽)

Эшэ Лин развернул карту с той смиренной торжественностью, с какой даосский подвижник возжигает благовония перед ликом предка. Его пальцы, покрытые тонкими шрамами, скользили по поверхности, отмечая опасные участки.

— Я набросал наш примерный путь на карте. Советую внять каждому изгибу этой линии, Ваше Высочество. Один неверный шаг — и вечная погость. Она капризнее, чем мысли императорской наложницы.

Пред ними простиралась пустыня, где дюны замерли вечными песчаными волнами. Солнце висело над горизонтом, подобно раскаленному колоколу.

— Бдительность — наш единственный спутник. Пустыня может быть коварной. Даже небольшой поток воды может скрывать опасности.

Синь Хуа кивнул, смотря на карту с чуть приоткрытым ртом. Вид его сейчас напоминал любопытного щенка. Второй Принц заприметил это. Кончики его бровей взметнулись вверх.

— И как долго нам придётся идти по пустыне?

Спросил Гуай Шао. Его лицо излучало недовольство. Этот демон не переносил жару. Он лучше всю ночь просидит на морозе, чем час на солнцепёке.

Эшэ Лин задумался, прикинув темп:

— Десять восходов и закатов. Если Небеса не отвернутся. Но, Гуай Шао, разве «Пурпурный запрет» не славится своей стойкостью? Сейчас я вижу перед собой капризную молодую госпожу. И, если Принцу это простительно, то тебе, боюсь, что нет.

Гуай Шао перевёл взгляд на Синь Хуа. Потом обратно на Эшэ Лина:

— Моя стойкость при мне. А ваша забота о моём самочувствии столь же... неожиданна, сколь и подозрительна. Я польщён. Почти.

На ближайшем человеческом рынке они запасались провизией под пристальными взглядами местных торговцев. Их лавки теснились вдоль пыльной улочки, заваленные мешками с крупой, связками сушёных трав и корзинами с вяленым мясом. В воздухе витал густой, пряный аромат специй, перебиваемый то тут, то там резкой нотой прогорклого масла или прелой соломы.

Торговцы не сводили с них глаз. Глаза эти блестели жадно и настороженно, точно у воронов, почуявших лёгкую добычу. Они следили за каждым движением, оценивали их одежду, их оружие, их кошельки, примерялись, прикидывали, как бы урвать кусок пожирнее, не вспугнув дичь раньше времени.

Синь Хуа попытался взять инициативу:

— Мы должны идти ранним утром и поздно вечером, чтобы избежать жары.

— Верно, — неожиданно согласился Эшэ Лин. — И не забывайте про защиту от солнца. Без этого нам не выжить.

Когда они облачились в защитные одежды, Синь Хуа вдруг осознал свою оплошность. Только сейчас, когда плотная ткань уже скрыла тело, а лёгкие наполнились горячим, сухим воздухом, он понял, что забыл самое главное — шляпу. Его лицо, уже успевшее покраснеть от первого же прикосновения безжалостного пустынного солнца, горело. Кожа стянулась, щёки полыхали жаром. И даже уши, казалось, начали покрываться тонкой, болезненной коркой.

Эшэ Лин, не говоря ни слова, снял свою широкополую шляпу, сплетённую из тростника и пропитанную защитными составами. Это движение было таким спокойным, естественным, будто он делал это каждый день. Щеки Синь Хуа тут же залились румянцем.

— Возьми.

Синь Хуа отшатнулся и замахал руками.

— Нет, что ты! Не стоит! Она же твоя. Я сам совершил оплошность. Сам должен за неё и отвечать!

Эшэ Лин даже не изменился в лице. Только чуть склонил голову, глядя на Синь Хуа из-под светлых, выгоревших на солнце ресниц.

— Солнце в пустыне слишком безжалостное. Мне не привыкать.

Гуай Шао, наблюдавший за этой сценой со стороны, захихикал.

— О, посмотрите-ка! Второй Принц неожиданно проникся заботой о попутчиках. Неужели пустыня меняет не только пейзажи, но и нравы?

Эшэ Лин оставался невозмутимым. Его улыбка, обращённая к Синь Хуа, была едва заметной.

— Надень. Благополучие Наследного принца — залог успеха всего этого похода.

Гуай Шао подошёл к Гуан Фэну и прошептал:

— Гуан Фэн, я не пойму... Он этой шляпой его задушить потом хочет? Или в ней спрятан яд?

— Хочешь проверить сам? — Ответил ему Эшэ Лин.

Синь Хуа взял шляпу. Пальцы его, дрогнув, коснулись плетёного, нагретого солнцем тростника. Он медленно поднял её и опустил на голову. Тень от широких полей мягко упала на его лицо, накрывая воспалённую кожу спасительной прохладой. Это ощущение разлилось по щекам, по лбу, по векам, точно первый дождь после долгой, изнурительной засухи. Принц даже смог почувствовать едва заметный запах Эшэ Лина. Это ещё больше смутило его.

— Спасибо

Открытая пустыня встретила их всем своим безжалостным величием. Солнце, подобно разъяренному божеству, каждый день поднималось выше, выжигая последние остатки влаги из их тел. К вечеру песок остывал, превращаясь в ледяную крошку. Лошади устали, поэтому они шли пешком.

Эшэ Лин шел впереди. Его силуэт колебался в мареве, словно Цзян-тайгун, завлекающий демонов пустыни на бессмертный крючок. Синь Хуа следовал за ним, чувствуя, как каждый шаг дается все тяжелее, будто ноги превращались в каменные глыбы. Гуан Фэн отставал, недовольно поглядывая на его спину.

Второй Принц говорил, не оборачиваясь:

— Держитесь ближе. Мы должны оставаться друг с другом для безопасности. Если ты будешь поступать так же, как сейчас... — его взгляд, вонзился в Гуан Фэна. — Ты не один, помни об этом.

Гуан Фэн вспыхнул, как сухая трава от искры:

— Мой долг — охранять Принца. Я следую лишь его воле. А ты... — Он сделал паузу. — умеешь охранять тех, кого тебе доверили?

Гуай Шао тут же подхватил этот разговор. Браслеты на его запястьях звонко загремели:

— Именно так. Хоть ты и любимчик Князя Пустоши, но ты нам не ровня.

Эшэ Лин сделал шаг вперёд. Его тень легла на Гуай Шао:

— Правда? Так, может, мы продолжим путь с Наследным Принцем вдвоём?

Синь Хуа наблюдал за этой сценой, чувствуя, как песок под ногами превращается в зыбкую трясину.

«Мы ещё и половины пути не прошли...»

Он попытался их остановить:

— Хватит. Может, вместо того чтобы ссориться, мы лучше обсудим, как создать план на наш путь вперед?

Гуан Фэн стиснул зубы. Его челюсть двигалась, словно он пережёвывал собственное бессилие.

Эшэ Лин перевёл взгляд на мальчишку:

— План, говоришь? И что же может предложить кто-то вроде Вас?

Синь Хуа выпрямился, ощущая, как солнце прожигает ему спину сквозь ткань:

— Мой отец прислал каждого из вас не просто так. Ваши умения дополняют друг друга. Не заставляйте его сомневаться в своём выборе.

Гуай Шао фыркнул, звук был похож на лопнувший пузырь:

— О, какие трогательные слова. И что, вы предлагаете нам работать в единстве?

— Да...

Второй Принц резко парировал:

— Нет. Мы здесь лишь по воле твоего отца. Их долг — охранять тебя, мой — вести. Никто не говорил о братских узах.

Синь Хуа взорвался, как перегретый котёл:

— Значит... Значит я сам найду это пламя, а вы можете идти, куда вздумается!

Он вскочил в седло. И ударил по бокам животного. Его лошадь рванула вперёд, подняв вихрь песка. Трое оставшихся демонов замерли, глядя ему в след.

Гуай Шао первым нарушил тишину:

— Он что решил сгинуть в песках!

Эшэ Лин ничего не сказал. Просто вскочил в седло:

— Наша задача его вернуть.

Гуай Шао неожиданно почувствовал, как в груди защемило:

— Хорошо. Вперёд.

Они поскакали сквозь зыбучие пески, которые тут же начали затягивать следы. Где-то впереди, в этом безумном танце света и тени, исчезал тот, кто неожиданно стал для них всем — и причиной раздора, и единственной нитью, что ещё связывала их вместе.

Синь Хуа мчался сквозь раскалённый воздух, чувствуя, как гнев и разочарование кипят в его груди.

«Ну и пусть! Сам найду! А они пусть спорят, хоть весь день. Без них будет проще. Без них...»

Внезапно он резко осадил лошадь. Животное встало на дыбы, взметнув облако золотистого песка.

— Проклятье.

Глаза юноши метались по горизонту, где песчаные волны сливались с небом в дрожащем мареве. В этот момент он услышал глухие шаги. Не успел он обернуться, как чья-то грубая рука сдернула его с седла. Синь Хуа ударился о песок. В глазах вспыхнули звёзды боли. Над ним нависла массивная фигура.

— Что за диковинная бабочка залетела в такую глушь одну? Хэ-хэ.

Лезвие сабли холодной змейкой прижалось к его горлу. Синь Хуа замер. Его губы дрогнули:

— Бабочка?

Мужчина ещё больше рассмеялся. Его шершавые, как наждак, пальцы скользнули по бёдрам Синь Хуа, вызывая волну тошноты.

— Я не... — голос Синь Хуа сорвался в писк, когда пальцы этого человека впились в его тело. Всё внутри юноши сжалось в комок ужаса. Мысли превратились в хаотичные обрывки.

Он уже представил, что его опять увезут непонятно в каком направлении, но внезапно раздался хлюпающий звук, будто кто-то разрезал спелый плод. Человек, державший его, замер. Его глаза округлились. Затем он рухнул. За его спиной стоял Эшэ Лин. Его клинок блестел синевой в солнечных лучах.

Эшэ Лин резким движением вытер клинок о плащ мертвого человека. Потом перевёл взгляд на Синь Хуа. Тот сидел с открытым ртом. На его лице была одна единственная капля крови. И почему-то именно она зацепила взгляд Второго Принца.

— Можешь встать?

Синь Хуа, все еще дрожа, отшатнулся от расползающегося по песку кровавого пятна. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в пересохшем горле. Вместо них получился лишь сдавленный, стыдливый вздох. Он кивнул, опустив глаза, не в силах встретиться взглядом этого светловолосого демона.

Гуай Шао подошёл ближе.

— Не тревожьтесь, Ваше Высочество. Мы не позволили бы сделать что-то с Вами. Мы не оставим Вас больше одного, даже на мгновение.

Синь Хуа поднялся, ощущая, как ноги подкашиваются.

— Спасибо.

— Твоë безрассудство едва не стоило тебе жизни. Помни об этом.

Гуай Шао тем временем осматрел тело. Его пальцы нащупали на руке убитого клеймо. Это был перечёркнутый треугольник.

— Судя по отметке на его руке, это работорговец.

Синь Хуа заметил, как при этих словах Эшэ Лина едва заметно передернуло.

— Нам нужно найти укрытие. За теми дюнами виднеется какая-то постройка.

Развалины оказались полуразрушенным домом, почти полностью засыпанным песком. Стены, когда-то крепкие, теперь походили на старую бумагу. Гуай Шао первым вошёл внутрь.

— Место не идеальное, но сойдёт. Хотя бы нет змей и скорпионов.

Внутри оказалось две соломенных лежанки, издававших затхлый запах. Гуай Шао указал на них:

— Наследный Принц, ложитесь. А мы пока посторожим. В сумках есть походные плащи. Можете использовать, как одеяло и подушку.

Синь Хуа опустился на жёсткую подстилку, чувствуя, как песок, набившийся в одежду. Ему было не привыкать. Когда он был слугой, то спал, на чем попало. Как только он закрыл глаза, перед ним всплыли образы родного дома. Он попытался отбросить их. Ведь почувствовал, что ещё немного, то расплачется прямо здесь.

Ветер за стенами хижины заносил хижину песком. Голоса Гуай Шао и Гуан Фэна сливались в неразборчивые звуки. Когда сон наконец окутал его сознание, он погрузился в тёмные воды забытья.

Сколько он спал, было непонятно. Однако пробуждение было резким — качка лошади, холод ночного воздуха и твёрдая грудь за его спиной.

«Который сейчас час?»

Мысль пронеслась и врезалась в ощущения тепла. Он осознал, что сидит в одном седле с Эшэ Лином. Его спина чувствовала каждое движение грудных мышц светловолосого демона. Тот обхватил его в районе живота, чтобы Синь Хуа не упал. Юноша попытался успокоить барабанящие сердце, но не смог этого сделать.

— Вы наконец-то проснулись. Мы уже некоторое время в пути. — Начал Гуай Шао, заметив, что Синь Хуа открыл глаза.

— Что произошло?

Воспоминания всплывали обрывками: хижина, странные звуки... И главный вопрос, почему он оказался в седле с Эшэ, а не на собственной лошади?

— Поднялась сильная песочная буря, пока ты спал. Нам пришлось спешить. Когда мы покинули хижину, за нами начали следовать какие-то существа.

— Существа?

Гуай Шао кивнул:

— Да, похоже, это были песчаные духи.

Синь Хуа окинул взглядом ночную пустыню. Звёзды сверкали, как осколки разбитого зеркала, но в этой красоте таилась угроза.

Песчаные духи... Гуай Шао рассказывал о них коротко, скупо, но образы, рождённые его словами, врезались в память. Эти духи рождались из самого нутра пустыни, из тех глубин, куда не проникал свет ни солнца, ни луны. Тела их были сотканы из песка. Они могли принять любую форму: стать столбом пыли, взметнувшимся до небес, обернуться силуэтом путника, бредущего по барханам, или раствориться в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое, едва уловимое дуновение.

— Куда мы направляемся?

— Мы ищем безопасное место, — ответил Эшэ Лин. — Есть небольшой оазис в полудне отсюда.

Близость Эшэ Лина к его телу смущала до потемнения в глазах. Каждый его вдох отдавался где-то под кожей Синь Хуа. Каждое движение — лёгкий поворот головы, едва заметное смещение плеча, даже то, как ветер играл его светлыми прядями, касаясь щеки Синь Хуа, — чувствовалось так остро, так невыносимо отчётливо, что мысли путались.

Синь Хуа замер. Он боялся пошевелиться, боялся вздохнуть глубже, боялся даже моргнуть. Вдруг это выдаст его состояние. Вдруг Эшэ почувствует, поймёт, увидит то, что сам Синь Хуа не смел осознать. Кровь прилила к щекам, заливая их жарким румянцем. Уши горели. И даже кончики пальцев пульсировали.

— Если ты хочешь спать, оставайся в седле, если нет, то освобождай место. — голос Второго Принца резко изменился.

Синь Хуа встряхнулся.

— Не думай так много, — Эшэ Лин неожиданно заговорил мягче, как будто передумал. — Ты должен быть в хорошей форме.

Синь Хуа кивнул, ощущая, как усталость снова накрывает его. Все эти переживания были слишком утомительны. Его веки стали тяжёлыми. В последний момент перед сном он почувствовал, как руки Эшэ Лина крепче обхватили его, не давая упасть.

Сны приходили тревожные. Бесконечные дюны превращались в волны бурного моря. В тенях прятались дикие духи. И только яркий солнечный свет вырвал Синь Хуа из этого полудрёмы. Он моргнул, ощущая, как горячий воздух пустыни обжигает лёгкие. Потом понял, что на чём-то лежит. Перед ним вырисовывалась спина Второго Принца. Солнце уже встало и теперь нежно обрамляло его плечи, шею и светлые волосы, рассыпавшиеся по спине, как золотые нити. Он резко дёрнулся, не зная, куда деть свои руки.

Эшэ Лин медленно повернул голову. И солнечный луч скользнул по его профилю, подчеркнув резкие черты:

— Мы на месте. — Его палец указал вперёд, но в голосе слышалась тревожная нота. — Оазис должен быть где-то здесь, но...

Гуан Фэн резко перебил:

— Но что-то не так. Я слышал шум, и это не просто ветер.

Синь Хуа осторожно выглянул из-за спины светловолосого демона. Оазис, который должен был стать спасением, теперь казался ловушкой.

— Двигаемся на лошадях. Не звука. — Приказал Второй Принц.

— Мне лучше пересесть на своего коня.

Синь Хуа поспешно соскользнул вниз. И пересел на вороного жеребца, привязанного к седлу Эшэ Лина. Они двинулись вперёд. Когда они поднялись на невысокую дюну, перед ними открылся вид на оазис. Пальмы беспечно качались на ветру. озерная гладь была спокойна.

— Мы нашли его! — вырвалось у Синь Хуа, но радость тут же угасла.

— Тише! Мы же не одни! — Гуан Фэн обнажил саблю.

Но тревога оказалась ложной — «люди» оказались лишь причудливыми скальными образованиями. Отряд расположился под пальмами. Синь Хуа прислонился к стволу, наблюдая, как Гуан Фэн в чёрном плаще выглядит совершенно неуместно в этой жаре.

Принц подумал:

«Почему не снимает? Это же, наверное, очень жарко...»

— Гуан Фэн, а какое имя у твоей сабли?

Гуан Фэн медленно вытащил саблю. Солнечный свет заиграл на лезвии. На стали красовались иероглифы «Мэнле».

— Неудержимая... — прошептал Синь Хуа, заворожено смотря на лезвие. — А как... а как ты её нашёл? — спросил он, чувствуя, как любопытство пересиливает осторожность.

Гуан Фэн провёл пальцем по лезвию, оставляя тонкую алую полосу:

— Мэнле нашла меня сама. В тот день я сражался с демонами из другого клана на северной границе Пустоши.

Синь Хуа кивнул:

— Вот как.

И пока воодушевление не пропало, он повернулся к Эшэ Лину:

— А как имя твоей сабли, Эшэ?

Эшэ Лин на мгновение замер. В этом коротком, почти неуловимом промедлении читалось что-то необычное для его натуры. Пальцы его, уже коснувшиеся рукояти, вдруг замерли, сжались на долю секунды сильнее. Достойны ли чужие глаза смотреть на этот клинок?

Мгновение длилось вечность. А затем он всё же решился. Плавным, текучим движением Эшэ Лин извлёк своё оружие из ножен. Лэнхэ сверкнула в воздухе, поймав солнечный свет. Её изогнутое лезвие переливалось мягкими, голубыми бликами. Металл перетекал сам в себя, создавая иллюзию вечного движения и течения.

Резьба на рукояти изображала волны. Он были не вырезанные, а словно застывшие в самом металле, пойманные в момент наивысшего напряжения, когда гребень уже взметнулся, но ещё не обрушился вниз. Они обвивали рукоять. Перетекали с одной стороны на другую. Уходили вглубь. Прятались в ладони, создавая ощущение, что держишь в руках не оружие, а реку, заключённое в форму клинка.

— «Лэнхэ» была создана в час, когда замерзла река, — Пояснил Эшэ Лин.

Его взгляд скользнул на шею Принца, потом задержался на капли крови и вернулась на клинок. Гуан Фэн заметил это. И тут же пододвинулся ближе к Синь Хуа. Чтобы убить этого мальчишку, Эшэ Лину требовалось всего одно лёгкое движение. И Гуан Фэн просто не мог так рисковать.

Синь Хуа заворожённо смотрел на саблю, не в силах отвести взгляд от её текучего блеска. Глаза его расширились. Зрачки впитали в себя каждую вспышку металла, каждое движение бликов по изогнутому лезвию. И с каждым мгновением этого созерцания в груди его что-то сжималось.

Красота оружия была опасной. Той особенной, засасывающей красотой, какой обладает глубокий омут в лесной реке. Впрочем, какое оружие он ожидал увидеть у человека, от которого разило смертью?

— Сколько же она погубила душ? — спросил он, понурив взгляд.

Эшэ Лин опустил ресницы:

— Я не веду счет. «Лэнхэ» охраняет мою душу и позволяет мне сражаться. А у тебя почему нет оружия?

Синь Хуа чуть ли не подпрыгнул.

— А! Я! Хэ-хэ. — Он нелепо почесал себя за ухом. — Я никогда ранее не думал о том, чтобы овладеть боевыми искусствами, пока не оказался у отца. Я тренировался на тренировочных мечах, а своего оружия у меня и нет.

Второй Принц покачал головой. Его светлые волосы колыхались и замерли.

— Наследный Принц без оружия? Нелепо.

— Вероятно, поэтому Отец и приставил ко мне охрану, — попытался пошутить Синь Хуа, но шутка вышла неудачной.

Гуай Шао лениво опёрся на копьё, наблюдая, как свет играет на клинке Лэнхэ.

— Удивительно... Как изящно смерть может принять форму искусства. Прямо как у цикад: всю жизнь ползают в грязи, чтобы в один миг вспорхнуть, огласить мир трелью... и умереть. Не правда ли?

Эшэ Лин не повернул головы, лишь пальцы чуть плотнее сомкнулись на рукояти Лэнхэ.

— Цикадам неведомо чувство меры, потому их век и короток. Им бы поучиться у сокола: он молчит, прежде чем когти вонзятся в добычу. Советую последовать его примеру.

Синь Хуа встал, чувствуя, как напряжение снова нарастает между ними. Потом вздохнул и направился к воде, оставляя за спиной перепалку. Второй Принц проводил его глазами и перевёл их обратно.

— Господин Эшэ так яростно отстаивает свое право указывать. Наверное, статус Принца действительно дает особые права. Жаль, только никто не знает, какая еще кровь течет в его жилах. Говорят, в этих песках ветер иногда приносит семена с самых гнилых болот.

Как только последнее слово слетело с этого бесхребетного языка, Гуай Шао заметил, как лицо Эшэ Лина разгладилось. С него ушла вся игривость, которая была минуту назад, когда рядом сидел Принц.

— Повторишь?

Гуан Фэн встал между ними и бросил:

— Хватит грозить. Если хочешь драться, дерись.

Гуай Шао вытянул Аншуй остриëм вниз. Но не успел он этого сделать, как мир сжался до точки. Для светловолосого демона время расползлось, как патока.

Второй Принц повернулся с той утонченной грацией, с какой ступает дикий кот. В воздухе вспыхнули миллионы снежных кристалликов. Солнце, палящее секунду назад, будто померкло, не в силах пробиться сквозь эту мерцающую пыль.

Эшэ Лин поднял глаза.

Синь Хуа посмотрел в них и прикрыл рот рукой. Глаза сменили цвет с зелёного на голубой. И в них совершенно не было видно зрачков. Только голубое сияние обозначало, что здесь что-то было ранее. Гуай Шао почувствовал, как кровь в его жилах цепенеет, превращаясь в колотый лед. Дыхание застряло в горле колючим комом.

Схватка длилась одно сердцебиение. Одно растянувшееся в вечность мгновение. Второй Принц не дрался. Не было видно ни одного удара. Был лишь сокрушительный результат.

Когда марево рассеялось, Эшэ Лин стоял над поверженным телом. Песок под его ногами почернел и застыл стеклянной коркой. Он присел на корточки и поднял лицо Гуай Шао за подбородок.

— Пыль должна знать свое место. У ног. Запомни это ощущение. Оно — твой удел.

Он выпрямился и ушёл в тень деревьев.

— Грязные методы! Ты бы не победил меня, не использовав их!

Гуай Шао, стиснув зубы, ухватился за Аншуй. Биться яйцом о камень, вот чем был его замах. Копьё свистнуло в воздухе, но Эшэ Лин ушёл от удара с грацией тени. Его контратака была точной. Удар ногой в живот отправил Гуай Шао вновь на колени.

Синь Хуа хотел броситься разнимать их, но Гуан Фэн схватил его за плечо:

— Не надо.

Эшэ Лин поднял Гуай Шао за воротник.

— Кажется, ты не уяснил урок. Ты — никто. Не стоишь даже моего клинка.

Что-то промелькнуло в глазах Второго Принца, может, воспоминание. Его пальцы разжались. Гуай Шао рухнул на песок, хватая ртом воздух. Кажется, он сломал себе ребро.

— Не пытайся подставить свечу под солнцем. В следующий раз не будет пощады.

Гуай Шао, сидя на песке, сжал кулаки. Его губы дрожали от унижения. Копьё лежало рядом.

— Б***!

— Ты не слушаешь никого. Твой язык когда-то тебя погубит. — Спокойно сказал Гуан Фэн. — Смешно. Даже с четвертью силы он уложил тебя на лопатки.

— Заткнись!

Юноша сплюнул кровь и ушëл куда-то за груду камней.

Синь Хуа не стал ничего говорить этим двоим. Он пошёл вслед за Вторым Принцем. Тот стоял, глядя в водную гладь. Его дыхание уже выровнялось, но в глазах ещё плескался голубой огонëк. Но не успел Синь Хуа и дотронуться до его плеча, как светловолосый демон взорвался движением.

Оно было быстрее, чем мог уследить глаз, быстрее, чем мысль могла предупредить об опасности. Удар через плечо обрушился на Синь Хуа, и мир перевернулся. Песок взметнулся. Небо и земля поменялись местами. Через мгновение он уже лежал на спине, прижатый всем телом к песку.

— Дерзость твоя безмерна!

Синь Хуа застыл под тяжестью Эшэ Лина. Его глаза широко распахнулись. Сейчас он был похож на беспомощного ягнёнка в лапах тигра. Юноща отвёл взгляд. Его щеки покраснели ещё больше.

— Если ты хочешь выпустить ярость, то выпускай, — прошептал он, не пытаясь вырваться. — Я пришёл просто поговорить.

Эшэ Лин напрягся. Его пальцы впились в плечи Синь Хуа. Он уже был готов перерезать ему глотку, но вдруг... он отпрянул. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на осознание. Он резко выпрямился, отступив на шаг.

— Не подходи ко мне... Никто.

Второй Принц развернулся и ушёл на другой конец берега.

Синь Хуа медленно поднялся, опираясь на локти, затем на колени, и наконец выпрямился во весь рост. Песок сыпался с его одежды мелкой, колючей крупой. Он отряхивался неторопливо, тщательно, будто это занятие требовало всё его внимание. И не сказал больше ни слова.

Гуан Фэн подошёл к Гуай Шао, скрестив руки на груди. Он наблюдал за ним с отстранённым, почти скучающим видом. Уголок его губ дрогнул — всего на мгновение, едва заметно — в подобии улыбки.

— Интересно, — пробормотал он тихо. — Кто из вас сломается первым?

___

Имена оружия:

Гуай Шао — Копьё — 安睡 — Аншуй

Гуан Фэн — сабля — 猛烈 — Мэнле

Эшэ Лин — сабля -冷河 — Лэнхэ

*

«...словно Цзян-тайгун, завлекающий демонов пустыни на бессмертный крючок».

Цзян Тайгун (также известный как Цзян Цзыя) — легендарная фигура китайской мифологии, мудрый советник, который, согласно преданию, «ловил рыбу без крючка» (или с прямым крючком), ожидая, пока правитель сам найдёт его. Фраза «бессмертный крючок» отсылает к этой легенде.

Значение в тексте: Сравнение Эшэ с Цзян Тайгуном, заманивающим демонов, создаёт двойной образ. Он одновременно и мудрый стратег, ведущий своих спутников (как Цзян вёл правителя), и приманка, которая своей силой и присутствием «вытягивает» скрытые опасности пустыни (демонов) на свет.

*

«Биться яйцом о камень».

以卵击石(yǐ luǎn jī shí)

Прямой эквивалент русской идиомы. Означает заведомо безнадёжное, самоубийственное дело, где слабый (яйцо) пытается противостоять непреодолимой силе (камень).

*

«Не пытайся подставить свечу под солнцем».

烛光撼石(zhú guāng hàn shí)

Означает бессмысленное действие, попытку соперничать с тем, кто заведомо сильнее и величественнее (как тусклый огонёк свечи против яркого солнца). Эшэ говорит Гуай Шао, что его сила и статус настолько ничтожны по сравнению с его собственной, что любое противостояние абсурдно.

Луч света в пепле. Но не надейся на спасение. (灰烬中的微光,唯无望自救)

На рассвете Эшэ Лин сидел на возвышенности, подобрав под себя ноги и опершись локтями о колени. Его стройная фигура вырисовывалась на фоне розовеющего неба чётким, почти невесомым силуэтом. Первые лучи солнца золотили его острые скулы, скользили по тонкой, почти прозрачной коже, высвечивали изящный изгиб шеи и линии ключиц, проступающих сквозь распахнутый ворот. Профиль его казался вырезанным — благородный лоб, прямая линия носа, чувственные, но плотно сжатые губы. Он смотрел куда-то вдаль, поверх барханов, поверх горизонта, туда, где небо встречалось с пустыней.

Изумрудные глаза его были полуприкрыты, но в узких щелях меж ресниц отражались предрассветные туманы, стелющиеся по низинам. Зрачки вбирали в себя серую дымку, молочную белизну, розовые отсветы зари. И переплавляли всё это в холодное, прозрачное сияние.

В самой его позе, в том, как покоились тонкие пальцы на коленях, в том, как ветер играл светлыми прядями, не смея растрепать их, — во всём этом сквозила утончённость, граничащая с хрупкостью. Но стоило присмотреться, стоило заглянуть в эти нефритовые глаза, как становилось ясно: хрупкость эта обманчива. В каждом его движении, даже в полной неподвижности, таилась та особая, смертоносная грация, что свойственна лишь ядовитым змеям и отточенным клинкам.

Гуан Фэн и Гуай Шао ещё дремали в лагере, укрытые грубыми покрывалами.

– Воздух на рассвете особенно свеж. – Улыбчиво начал Синь Хуа, подходя к юноше.

Голос нарушил утреннюю тишину. Он прозвучал легко, почти невесомо, как шёпот ветра, пробирающийся сквозь сухие камыши у пересохшего русла. В этом голосе не было ни напряжения, ни следа вчерашней бури, только ровная, спокойная мелодия, которую ухо ловило невольно, даже не желая того. Синь Хуа выглядел таким невинным в своей просторной одежде, что напоминал лотос, неожиданно расцветший среди безжизненной пустыни.

– Да. – Согласился Эшэ Лин, прикрыв глаза.

В голосе его, когда он заговорил, звучала усталая покорность. Словно он действительно встречал такие рассветы бесчисленное множество раз, вглядывался в розовеющее небо, слушал тишину, а затем неизменно видел, как за этим миром покоя приходит что-то иное.

— Твои глаза... Они цвета высшего сорта бирманского нефрита... – вырвалось у Синь Хуа, и он тут же слегка напрягся, осознав, что перешел границу допустимого.

Эшэ Лин замер, несколько раз моргнув. Его тело на мгновение напряглось. Изумрудные глаза, которые только что были спокойно полуприкрыты, теперь широко раскрылись, отражая удивление, замешательство, даже что-то похожее на испуг. Он медленно повернул голову. Солнечный луч, скользнув по его лицу, высветил едва заметную дрожь в уголках губ. Его взгляд был подобен отточенному лезвию, способному разрезать семь слоёв шёлка и дойти до самой сути. Брови слегка сдвинулись, образуя между ними тонкую морщинку. Губы сжались в тонкую ниточку, будто сдерживая поток слов, которые так и не были произнесены.

Пальцы непроизвольно впились в колени, оставляя на ткани мелкие складки, прежде чем снова расслабиться. В этом движении читалась привычка хвататься за Лэнхэ при первой же опасности, сдерживаемая силой воли. Эшэ Лин резко отвёл взгляд, словно солнечный свет внезапно стал для него невыносимо ярким. Лёгкий румянец, подобный утренней заре, разлился по его бледным щекам. Он откинулся спиной на дерево. Его тень удлинилась, чёрной змейкой поползла по песку, создавая невидимую границу между ним и Синь Хуа.

Однако даже отведённый взгляд не мог скрыть учащённого дыхания. В глазах, несмотря на все усилия сохранить холодное выражение, продолжала играть тревожная искорка.

– Ах, прости-прости... Просто... Они действительно очень красивые. Прямо как яшма. В детстве мы играли у реки. И часто находили яшмовые камни. Вот...

– Ты...забавный.

Наконец-то после паузы сказал Эшэ Лин.

«... как он... »

Тень промелькнула по лицу Второго Принца, но тут же исчезла, стёртая привычной маской бесстрастия.

— Совсем не похож на своего отца. — Он чуть склонил голову набок, разглядывая Синь Хуа с новым, проснувшимся интересом. — И зачем ты к нему вернулся? Тебе же явно не слишком хорошо с таким характером среди демонов.

Синь Хуа открыл рот и тут же закрыл. Его пальцы, только что игравшие с краем рукава, застыли, будто примёрзли к ткани. Глаза, такие живые и тёплые мгновение назад, потускнели. Он опустил взгляд.

Эшэ Лин не понял, почему тот молчит:

«Он смутился? Да кто он вообще такой? Словно... Словно...»

Когда Синь Хуа наконец заговорил, его голос звучал тихо:

– Дерево, чтобы вырасти, должно понять свои корни, даже если они проросли сквозь соленую почву. Я вернулся не к нему. Я ищу свое начало. А он... ключ к нему.

Эшэ Лин выслушал всё это и слегка наклонил голову. Золотистые волосы скользнули вперёд. Упали на лицо прозрачной шёлковой завесой, скрыв на мгновение острые скулы и линию губ, но оставив открытыми глаза. Они вдруг вспыхнули вниманием.

Взгляд Эшэ скользнул по фигуре Синь Хуа. Он поднимался от сапог к коленям, задерживаясь на складках одежды, поднимался выше, к поясу, к груди, к шее, к лицу. Изучал, отмечал, запоминал. Ни одна деталь не ускользала от этого взгляда. Ни то, как дрогнули ресницы, ни то, как сжались пальцы в кулаки, ни то, как часто вздымается грудь.

«Эта улыбка...»

Он помотал головой, пытаясь убрать всплывающий силуэт перед лицом.

В груди, аккурат под меридианом Белой Тигрицы, глухо заныло. Он запретил себе думать о том, кого напомнила ему эта открытая улыбка. Запретил, и тут же нарушил запрет. Потому что сердце, даже скованное сотней ледяных печатей, всё равно помнило.

Синь Хуа казался хрупким — той особенной, пронзительной хрупкостью, с какой первый весенний росток пробивает слежавшуюся, тяжёлую землю, ещё хранящую холод зимы. Тонкий стебель, бледный от долгого пребывания во тьме, тянется к свету. И, кажется, что малейший порыв ветра сломает его, не дав распуститься. Но в самой этой хрупкости таится упрямство, неведомое могучим деревьям. Та нерушимая сила, что заставляет корни раздвигать камни и пробивать себе путь сквозь, казалось бы, непреодолимую толщу.

Тёмно-каштановые волосы его, слегка растрёпанные долгой дорогой и бессонной ночью, мягкими волнами спадали на плечи и лоб, создавая вокруг лица ореол беспокойной, живой теплоты. Они напоминали птичье гнездо — небрежно свитое, но уютное, такое, в котором можно всегда укрыться.

Лицо его с мягкими, почти детскими чертами — округлые щёки, пухлые губы, доверчивый изгиб бровей — казалось бы, принадлежало юноше, едва вступившему в пору зрелости. Но стоило присмотреться, как взгляд улавливал иное: в уголках губ залегли тонкие, едва заметные морщинки, прорезанные не смехом, а горькими усмешками. На лбу, меж бровей, пролегли складки забот, что не исчезали даже в минуты полного покоя. Эти следы опыта делали его лицо сложным и многослойным.

Когда он говорил об отце, тонкие пальцы его — с длинными, изящными фалангами, похожими на стебли бамбука, — сжимались в кулаки. Движение это было почти незаметным, скорее рефлекторным, чем осознанным. Сквозь бледную кожу проступали белые пальцы, как отполированные водой мраморные камешки на речном дне, что светятся сквозь толщу прозрачной воды.

Но в этих сжатых кулаках, в этом напряжении, проступившем вдоль всей руки, не было ни злобы, ни ненависти, ни даже горечи, ищущей выхода. Только глубокая, въевшаяся, ставшая частью существа боль. Боль, которую он старательно прятал под слоем принятия, как прячут рану под туго намотанной повязкой, продолжая идти вперёд, делать то, что должно, и не позволяя никому увидеть, сколько крови уже пропитало ткань.

– Интересно.

Тихо произнёс Второй Принц. И Синь Хуа показалось, что этот человек сейчас заговорил искренне.

– Ты ищешь жемчужину в мутной воде, зная, что все вокруг – хищники. Разве не знаешь: «Небо и Земля не милосердны.» Мягкость твоего сердца – роскошь, которую этот мир не потерпит. Не боишься, что твои же корни станут для тебя ядом?

Тень вновь пробежала по лицу Эшэ Лина и исчезла. Но тот, кто смотрел внимательно, мог бы заметить: говорил он не столько Синь Хуа, сколько кому-то другому, кого здесь не было, кто давно уже превратился в пепел или в память. Кому он не успел сказать этих слов вовремя.

Синь Хуа усмехнулся, но его улыбка напоминала луну, скрытую дымкой:

– Даже у самого сухого дерева есть сердцевина, способная дать росток. – Голос Синь Хуа понизился до шепота. – Я не хочу менять их. Я хочу найти ту каплю воды, что скрыта в глубине скалы. Глупо, да?

Он горько усмехнулся, говоря о своем незнании, но в его глазах не было неуверенности. Он посмотрел прямо на Эшэ Лина.

Второй Принц долго молчал, глядя на Синь Хуа тем особенным взглядом, каким смотрят на отражение в мутной воде. Солнце уже поднялось над горизонтом, золотя пустыню. Однако в его изумрудных глазах всё ещё стоял предрассветный туман, сквозь который проступали тени других лиц, других судеб и других ошибок.

– Ты как бамбук: гнешься, но не ломаешься. Возможно, это и есть твоя сила. Но помни: когда идешь против течения, даже самые крепкие корни могут быть подмыты. И те, кто идет рядом, не всегда готовы утонуть вместо тебя.

Синь Хуа кивнул:

– Я знаю. Мне все об этом говорят. Но я готов идти.

Он встал. И лучи восходящего солнца окутали его фигуру золотистым сиянием, превратив в мимолётное видение.

– Даже если это будет сложно.

Эшэ Лин откровенно засмотрелся. И даже не заметил этого:

«Он совсем не такой, каким должен быть сын Повелителя Тьмы. Смотрит на мир этими широкими, наивными глазами, словно ребёнок, впервые вышедший из тёмной пещеры на солнечный свет. И в то же время... в нём есть что-то неуловимое, какая-то глубина, которую я не могу до конца понять.

Он говорит о вере, о переменах... Словно маленький ручеёк, который упрямо точит камень, веря, что одна день сможет изменить его форму.

Глупо.

И всё же... В его словах есть какая-то заразительная убеждённость.

Он сжимал кулаки, говоря об отце. Это не страх... Скорее, боль. Глубокая, старая рана, которая не даёт забыть, кто он. И при этом он не озлобился. Как? Как можно пройти через ад и не сгореть?

Слишком мягок для нашего мира. Эти его попытки найти добро даже среди демонов... Они обречены. Рано или поздно мир сломает его. Или... или он действительно сможет что-то изменить.

Нет, это невозможно. И всё же...

Когда он улыбается, в уголках его глаз появляются мелкие морщинки. Это раздражает. И... и почему-то заставляет вспомнить то время, когда я ещё верил, что в мире есть что-то светлое.

Но что-то в нём заставляет меня слушать. Может быть, эта странная смесь слабости и силы? В его словах нет лжи. Он действительно верит в то, что говорит.

Глупец.

...Почему тогда мне так хочется посмотреть, как далеко он сможет зайти? Хочется увидеть, сохранит ли он эту свою веру, когда мир покажет ему своё истинное лицо. Будет ли он ещё улыбаться, когда предадут те, кому он доверяет? Останется ли в нём что-то от этого света, или тьма в конце концов поглотит его, как поглотила всех нас?

Я не должен...Проклятье...

Если он действительно верит в то, что говорит... Может быть...просто может быть, в этом безумном мире ещё осталось место для чего-то, кроме крови и предательства. Нет! Невозможно...»

Рябь пробежала по лицу Эшэ Лина, когда он резко переменил тему. Его пальцы, только что расслабленные, теперь впились в рукоять Лэнхэ с такой силой, что кожа на костяшках побелела. Глаза вдруг стали плоскими и безжизненными.

– Пора говорить о деле, Ваше Высочество. Ты выяснил, где находится кианитовое пламя?

— Если честно, я так и не понял, куда оно пропало. Я...Я хотел как раз с тобой это обсудить.

Второй Принц тяжело выдохнул:

«Он издевается?»

Его губы искривились в усмешке, обнажив острые клыки.

– Ваше Высочество ступает на путь с завязанными глазами. Разве мудрый полководец начинает поход, не изучив карты?

Алое зарево разлилось по шее Принца, спустилось к ключицам, проступило даже на кончиках ушей, сделав их похожими на два лепестка граната. В глубине его даньтяня что-то дрогнуло — та тонкая нить демонической и человеческой крови, что всегда находилась в равновесии, вдруг натянулась до звона. Ему почудилось, что сейчас любой проходящий человек, даже с самыми слабыми духовными корнями, увидит, как его энергия мечется внутри,.

Чёлка упала на глаза. Под этим шелковистым пологом можно было спрятать всё: и предательски дрожащие губы, и влажные ресницы, и ту пустоту, что разверзлась вдруг в груди, грозя поглотить остатки самообладания.

Через мгновение Эшэ Лин снова вздохнул.

Звук этот был тихим, почти беззвучным, но в нём вдруг исчезла вся прежняя острота, вся колючая насмешка, весь холодный металл. Что-то в его позе смягчилось — может быть, линия плеч или то, как он чуть склонил голову.

Голос его, когда он заговорил вновь, приобрёл иные оттенки. В нём появилось глубокое терпение, какое бывает у старого учителя, который в сотый раз объясняет один и тот же урок самому непонятливому.

— Какие есть варианты?

Синь Хуа поднял глаза. И они вдруг озарились сиянием. Юноша провёл ладонью по лицу и сосредоточился.

— Я читал, что кианитовое пламя пропало много сотен лет назад. И в тот момент как раз произошло раздробление клана Ло и Куан. Думаю, что его могли забрать кто-то из отступников.

Эшэ Лин кивнул. Его золотистые волосы скользнули по плечам.

— Хороший вариант.

Но лицо Синь Хуа снова омрачилось. Брови сдвинулись к переносице, сошлись вплотную, и между ними пролегла вертикальная морщинка.

— Только мне непонятно, почему отец его не забрал до этого... Он говорил, что оно крайне опасно, но наша группа не слишком сильна, чтобы вырезать целый клан, который охраняет пламя. Неужели за сотни лет так никого не нашлось, чтобы его забрать?

Эшэ Лин откинулся назад и прикрыл глаза.

Почему-то Синь Хуа его вид показался совершенно безмятежным.

— Это пламя действительно сильное. При мне на его поиски никто не отправлялся, но судя по древним источникам, там не всё так просто.

Он сделал паузу и поднял ладонь к верху, жестикулируя.

— Взаимодействовать с пламенем могут только небожители. А уж добровольно или принудительно неважно. Обычный человек или демон сможет до него дотронуться только раз в двести лет. Возможно, именно поэтому никакие действия и не предпринимались всё это время.

Синь Хуа широко раскрыл глаза, которые теперь напоминали оленьи:

— Небожители... Никогда их не видел.

Эшэ Лин резко рассмеялся, схватившись за живот:

— Ты удивительно наивный! Да вымерли они все. Никого не осталось, вот и не видел ты их.

Синь Хуа оживился, держа в руках карту:

— Значит...значит поэтому отец и торопится.

Но тут же его брови сомкнулись на переносице

Губы почти беззвучно шевельнулись:

— Но не надёжнее было бы отправиться самому или хотя бы отправить герцогов демонического города?

Эшэ Лин, будто услышав этот тихий вопрос, резко выдохнул через нос. Его пальцы с лёгким щелчком отпустили рукоять сабли, которую они до этого бессознательно сжимали.

— Кому дано понять глубину замыслов того, кто сидит в тени тронного зала? Его решения – это лабиринт, выстроенный вокруг собственной выгоды.

Синь Хуа повернул к нему голову. И совершенно искренне спросил:

— Мне кажется, ты сердишься на него сильнее, чем следовало бы… Скажи, он чем-то обидел тебя? Может быть, я смогу помочь разрешить это недоразумение?

Эшэ Лин резко открыл глаза. Зеленые радужки наполнились светом. Юноша оттолкнулся от дерева и заглянул прямо в лицо Синь Хуа, заставив того смутиться:

— На всё есть свои причины. Вопрос, почему ты его любишь? М?

Он сделал театральную паузу, затем продолжил.

— Внезапное появление Наследного Принца, куча формальностей и восторгов о таком, как ты...Это отдаёт интригой. Как ты сумел втереться к нему в доверие?

Синь Хуа отпрянул. Краска схлынула мгновенно, оставив после себя лишь бледность. На этом фоне синяки под глазами, ещё вчера почти незаметные, проступили ярко, отчётливо, превратившись в тёмные, глубокие впадины.

Глаза его наполнились обнажённой и искренней болью. И детским, беспомощным недоумением существа, которое не понимает, за что его бьют, за что наказывают, в чём его вина перед этим миром.

И даже холодный взгляд Эшэ Лина — тот самый, что не дрогнул бы перед самим Небесным Императором, — на мгновение дал трещину. Всего на один удар сердца ледяная броня духовной защиты истончилась. И там, в глубине зрачков, где покоились тени перебитых им врагов, мелькнуло что-то живое. Мгновение прошло — и трещина затянулась, став ещё прочнее. Лишь в глубине его духовного ядра, там, где ещё теплилась искра изначального света, глухо заныл старый шрам.

— Я... Вовсе нет!

Голос его сорвался на высокой ноте, как лопнувшая струна. Руки в отчаянии взметнулись вверх и закрыли лицо. Сквозь растопыренные пальцы пробивались первые лучи солнца, безжалостно высвечивая каждую ресницу, каждую дрожащую жилку на виске.

Пальцы Второго Принца медленно постукивали по рукояти сабли. Глядя, как этот глупый мальчишка мечется в сетях его слов, словно золотая рыбка в силках из лунной пряжи, Эшэ Лин испытывал болезненное, тёмное удовлетворение.

— Тогда объясни, почему Владыка Пустоши, известный своей жестокостью, вдруг признал тебя после стольких лет? И какое же сокровище ты преподнёс на алтарь его благосклонности?

— Я.. Ничего не предлагал. — Он резко тряхнул головой. — Просто... пригодился. Вот и все.

Второй Принц чуть приподнял брови. Это был единственный признак удивления на этом каменном лице.

— Пригодился? Смешно. Чем же может пригодится человек, живущий в мире иллюзий?

На миг Эшэ Лину показалось, что Принц сейчас заплачет. Глаза юноши стали чуть более красные. Они постоянно бегали туда-сюда. Было видно, что он не знает, что говорить.

— Я... могу подойти к пламени без вреда. Отец... демоны... не могут. А я... — Горькая усмешка тронула его губы. — Не демон. Не человек. Мост. Поэтому... я нужен.

Глаза светловолосого демона расширились на долю секунды, прежде чем снова сузиться до опасных щелочек.

— Хэн. Интересно. Значит, не так уж ты глуп, как кажешься.

Синь Хуа не ответил. Он сидел, освещённый первыми лучами солнца, которые пробивались сквозь листву деревьев, создавая вокруг него золотистый ореол.  Эшэ Лин внезапно встал. Его движения были резкими, словно он пытался стряхнуть с себя какое-то наваждение. Юноша повернулся к Синь Хуа спиной.

— Ладно, хватит толкать праздные речи.

Его голос снова стал грубым.

— Если ты такой особенный, тогда тем более нам нужно двигаться.

Он бросил взгляд через плечо:

— Только смотри... если ты лжëшь, я лично позабочусь, чтобы ты об этом пожалел.

— Я не лгу. Я никогда не хотел тебе лгать...

Конец пути или начало кошмара? Часть 1. (旅程的终结还是噩梦的开始?)

Днем под палящим солнцем идти было невозможно. Воздух дрожал над песком. Каждый шаг отнимал силы. Песок тянул вниз, словно они шаг за шагом увязали в клейкой рисовой пасте. Ночью же было почти приятно, когда небо, усеивалось мириадами звёзд, а песок становился прохладным и рыхлым, точно пепел от благовоний в бронзовой сяньлу. Когда налетали особо сильные порывы ветра, было даже холодновато.

Почти получалось забыть о том, ради чего они затеяли весь этот путь.

Спустя несколько дней, в которые ничего не происходило, Синь Хуа начало даже нравиться это путешествие. Его грудь охватило странное, почти детское чувство свободы, будто они не беглецы, а просто странники, заблудившиеся в бескрайних песках. Гуан Фэн и Гуай Шао тоже казались более спокойными. На их лицах иногда появлялись незаметные улыбки.

Единственным, кто явно нервничал, оставался Эшэ Лин. Гуан Фэн шагал спокойно и отрешённо, словно монах, созерцающий пустоту. Гуай Шао, казалось, вообще не знал, что такое тревога. Он шутил, даже когда песок сыпался за шиворот. Синь Хуа был погружён в свои мысли. И лишь Второй Принц выделялся из общей картины, как огненный цилинь, застигнутый врасплох посреди мирного леса.

Он шёл нервно, резко, слишком быстро для этого тягучего, вязкого песка. Зелёные глаза его метались по сторонам. Они осматривали каждую тень, каждый бархан, каждую ложбинку между дюнами, искали угрозу, что непременно должна была таиться где-то рядом. Зрачки то расширялись, вбирая в себя ночную тьму, то сужались до точек, высматривая опасность в мерцании далёких звёзд.

В какой-то момент Гуай Шао не выдержал и сказал:

— Твоё присутствие, словно запах крови на ветру. Приманивает шакалов. Не облегчишь ли ты нашу дорогу, убрав его?

Эшэ Лин медленно перевёл взгляд на высокого светловолосого юношу. Его губы приподнялись в улыбке. Рука небрежно положила ладонь на саблю.

— Шакалам гложить падаль, оставленную твоими руками. Я же здесь для того, чтобы резать глотки тем, кто посмеет подойти. Желаешь проверить, на чью кровь они сбегутся первыми?

Неожиданно вступил Гуан Фэн:

— Видел однажды двух скорпионов в банке. Кусали друг друга до последнего, позабыв, что банку-то на огонь поставили.

Вопреки ожиданиям, Эшэ Лин не стал ничего говорить в ответ. Он замолчал. Его взгляд ушёл куда-то вдаль, будто он действительно задумался.

И Синь Хуа, до этого молчавший, не выдержал:

— Нет! Никто... Никто никуда не пойдёт.

Через время они сделали остановку.

Синь Хуа сидел, прислонившись спиной к прохладному валуну, и смотрел на звёзды. Гуан Фэн и Гуай Шао уже устроились на ночлег. Их дыхание стало ровным, глубоким. Они провалились в сон с той лёгкостью, с какой засыпают те, кто привык спать под открытым небом, кто знает цену каждой минуте отдыха.

Синь Хуа не спал. Он просто сидел и смотрел в небо, думая о чём-то своём. Эшэ Лин стоял в тени бархана, отдельно от всех, и наблюдал.

Он не двигался, не выдавал себя ни звуком, ни движением. Только стоял, скрестив руки на груди, опершись плечом о выступ камня, и смотрел. Пшеничные волосы его чуть колыхал ветер, но сам он был неподвижен. Взгляд его был прикован к фигуре Синь Хуа.

Он смотрел очень долго. Так, что луна успела сместиться на небосклоне. Тени от барханов переползти на другую сторону, а ветер — переменить направление.

В этом взгляде не было ни угрозы, ни даже обычной его настороженности. Было что-то, что сам Эшэ, кажется, не до конца понимал. Он просто смотрел — на то, как Синь Хуа поправляет упавшую на глаза чёлку, как облизывает пересохшие губы, как задумчиво теребит край рукава.

Прошло ещё несколько долгих, тягучих мгновений.

Наконец юноша оттолкнулся плечом от камня. Движение это было плавным, почти ленивым. Он шагнул вперёд, обходя бархан, ступая бесшумно. Подошёл. Остановился в нескольких шагах.

А затем тихо, почти неслышно, нарушил тишину:

— Дерево, растущее на краю пропасти, рано или поздно рухнет вниз. Мудро ли подпирать его своим плечом, рискуя разделить его участь? Или корни глупого дерева жаждут глубины?

Принц поднял глаза. Задумался на мгновение, потом ответил:

— Пропасть манит лишь тех, кто боится высоты, — Синь Хуа не отвёл взгляда. — Ты смотришь вниз, но не падаешь. Почему?

Он не нашёлся с ответом — впервые за всё время их знакомства. Глаза Эшэ, обычно такие острые, на миг потеряли фокус. Зрачки расширились. Взгляд ушёл куда-то внутрь, в те глубины, куда он никому не позволял заглядывать. Словно он и сам не понимал, что держит его здесь, на этом краю, что не даёт сделать последний шаг в бездну.

Синь Хуа продолжил, сам не зная, откуда берутся слова:

— Ты... ты хочешь жить. Иначе бы уже прыгнул.

Второй Принц дёрнулся. Лицо его исказилось. Синь Хуа заметил, как задержали его щеки.

— Не смей пытаться понять меня, щенок, — он резко вдохнул, и тень на его лице сдвинулась. — Ты не имеешь права.

— Я...

— Осмелься сказать ещё слово — и твой язык станет платить за твою дерзость.

Эшэ Лин стремительно развернулся. И ушёл к своему месту для сна, оставив Синь Хуа одного под холодным светом звёзд. Синь Хуа вздохнул, но ничего делать не стал. Он устал от попыток понять и приручить этого дикого кота. Да и не мешало бы дать им обоим время, чтобы остыть.

Принц хотелось бы подружиться с этим загадочным демоном, который, что бы там ни было, казался хорошим. Это было странное, нелогичное желание после всех этих ледяных взглядов, после резких слов, после того, как его едва не придушили за одно неосторожное движение. Но что-то в Эшэ, что-то глубоко спрятанное под слоями стали и льда, казалось ему... хорошим и настоящим. Тем, что не лжёт, не притворяется, не носит масок, даже если маска эта — холод и презрение.

Но пытаться это делать, когда другому, кажется, вообще всё равно?

«Нет.»

В Синь Хуа ещё осталась гордость. Не та, что выставляют напоказ, не та, что бьёт в нос спесью и высокомерием. Другая — тихая, упрямая, въевшаяся в самую суть. Та, что не позволяет навязываться, бегать следом, выпрашивать внимание. Та, что шепчет: «Если ты ему не нужен — отойди. Не унижайся».

Пусть Эшэ Лин и притягивал чем-то необъяснимым, как огонь притягивает мотылька, обещая тепло, но неся гибель.

Но всему есть предел.

Даже глупости. Даже надежде. Даже тому безымянному чувству, что зародилось где-то в груди и теперь ныло тупой болью, напоминая о себе при каждом взгляде на светловолосого демона.

Синь Хуа отвернулся. И заставил себя смотреть на звёзды. Только на звёзды.

Эшэ Лин шёл к своему месту для сна, и с каждым шагом внутри него нарастала ярость.

— Щенок, — прошипел он себе под нос, почти беззвучно, одними губами. — Сопляк. Дерево, пропасть... туда же, в учителя решил поиграть.

Он резко дёрнул покрывало, брошенное на песок, расправил его грубым движением.

— «Ты хочешь жить». Откуда тебе знать, чего я хочу, мальчишка? Ты вообще ничего не знаешь. Ни обо мне, ни о том, что...

Он осёкся, не договорив. Сжал зубы так, что желваки заходили под скулами. Затем он улёгся на покрывало. Закинул руки за голову. И уставился в чёрное, усеянное звёздами небо. Но видел он не звёзды. Видел он другое лицо — мягкое, с доверчивыми глазами, с этой дурацкой, искренней улыбкой, от которой хотелось то ли задушить, то ли...

Эшэ резко перевернулся на бок, подминая под себя край покрывала.

— Ичезни, — прошептал он в темноту, сам не зная, к кому обращается — к Синь Хуа, к собственным мыслям или к тому лицу человека, что вдруг встал перед глазами после сегодняшнего разговора.

Ветер шевелил его мягкие пшеничные волосы, разметавшиеся по покрывалу.

— Нашёлся тут... понимающий. — прошипел он уже совсем тихо, почти засыпая. — Сам ничего не понимаешь, а лезешь. В самое сердце лезешь, щенок...

Имя Синь Хуа он так и не произнёс. Но мысль эта осталась висеть в холодном ночном воздухе.

Когда они проснулись, Эшэ Лин вёл себя так же, как обычно. То есть, никак.

Синь Хуа подумал:

«Хорошо хоть не кричат каждую минуту.»

Впрочем, возможно, всё дело было в том, что полноценно вести диалоги просто не хватало сил. Все они устали. Пустыня выматывала, даже если они не хотели этого признавать, даже если ничего не происходило. И это при том, что у демонов сил гораздо больше, чем у обычных людей.

Воды, кстати, становилось всё меньше. Но Гуан Фэн сказал не переживать: ещё немного, и они выйдут к оазису. Гуан Фэн вообще оказался незаменим в этом походе. Он не лез с разговорами, не изводил философскими рассуждениями, как Гуай Шао, не бросал ледяных взглядов, как Эшэ Лин. Он просто делал то, что нужно, и делал это так, что это переставало быть проблемой.

Он знал, где расположены зыбучие пески. Ещё за полли до опасного участка он вдруг останавливался, вглядывался в горизонт своими спокойными, тёмными глазами. Затем молча менял направление, обводя группу широкой дугой. Никто не спрашивал, почему. Все просто шли за ним, даже Второй Принц.

Он знал, где безопасно разбить привал. Выбирал места, защищённые от ветра, с твёрдым грунтом, без следов недавних песчаных бурь. И когда остальные, вымотанные дневным переходом, валились с ног, его ровное, спокойное «здесь» звучало лучшей музыкой.

Он знал, из какого растения можно добыть немного воды. Видел в безжизненной, казалось бы, пустыне те редкие колючки, в чьих стеблях хранилась драгоценная влага. Доставал нож, срезал, отжимал в плошку — немного, всего несколько глотков, но иногда именно этих глотков не хватало, чтобы не упасть.

А к какому растению лучше вовсе не прикасаться, тоже знал. И когда Гуай Шао однажды потянулся к красивому, сочному на вид кустику, Гуан Фэн перехватил его руку, даже не глядя, даже не прерывая своего молчаливого созерцания горизонта.

— Не надо, — сказал он тихо. И этого оказалось достаточно.

Синь Хуа смотрел на него и думал: вот бы и в жизни так — чтобы рядом был кто-то, кто знает, куда идти, где опасно, а где можно передохнуть. Кто не задаёт лишних вопросов, не требует благодарности, просто делает то, что должно.

Гуан Фэн, почувствовав его взгляд, чуть повернул голову. Встретился с ним глазами на мгновение — и снова отвернулся к горизонту.

— Идём, — сказал он. — Оазис близко.

Эшэ Лин тоже казался понимающим, но и слова не проронил. Жаль, что пока обещанного оазиса не было даже близко. Зато ближе к закату, когда наставало время отправиться в путь, на них набрел отряд бандитов, явно злых и усталых, тоже искавших, где пополнить силы и запасы еды.

Но Синь Хуа не успел даже испугаться.

Всё произошло слишком быстро.

Вот послышался далёкий стук копыт. Вот перед ними уже возникли всадники и окружили. Вот его чуть не задело чужим мечом...

Спас Синь Хуа, кстати, Эшэ Лин, вовремя его оттолкнувший.

— Не мешайся.

Тут же вокруг похолодало, но вовсе не от этих слов. Воздух стал густым, словно наполненным ледяными иглами. С каждым вздохом в лёгких кололо. Эшэ Лин достал саблю. Казалось, чем дальше, тем холоднее становилось. Лэнхэ излучала морозное сияние, покрывая инеем ближайшие камни. Двигаться вообще не хотелось, хотелось бы закрыть глаза, и...

— Хэй! Не засыпайте!

Голос Гуан Фэна пробился сквозь ледяную дремоту. Синь Хуа открыл глаза и увидел обеспокоенное лицо Гуан Фэна. Его серые брови были сдвинуты. В глазах читалось тревожное напряжение.

— Почему на тебя эта странная сабля не действует?

Гуан Фэн усмехнулся:

— Она не странная. Действует, просто меньше.

Эшэ Лин стряхнул кровь с клинка.

Движение было лёгким, почти небрежным. Короткий взмах кистью, и алая жидкость слетела с лезвия, разбрызгиваясь в воздухе мелкими, тяжёлыми каплями. Они упали на песок. И там, где они касались холодной поверхности, происходило нечто странное: капли не впитывались, не растекались тёмными пятнами, а мгновенно застывали, превращаясь в крошечные алые льдинки, похожие на град.

Синь Хуа смотрел на эти льдинки, на то, как они поблёскивают, и не мог пошевелиться. Только что здесь были враги — песчаные твари, демоны, кто-то ещё, он уже не различал. А теперь остались лишь алые капли, застывшие навечно, и ровное, спокойное дыхание этого прекрасного дьявола, который стоял над ними.

Смерть в его руках была делом мгновения.

Не ритуалом, не битвой, не испытанием, а просто коротким и точным движением. Лэнхэ сверкнула в последний раз и скользнула в ножны, а Эшэ Лин уже отвернулся, уже смотрел в другую сторону. На лице его не было ничего — ни усталости, ни торжества, ни даже обычной его холодной насмешки. Только спокойная, равнодушная пустота того, для кого убивать так же естественно, как дышать.

«Он силен...»

Синь Хуа даже пожалел, что не видел такого искусного представления. Такого искусного, такого совершенного, что на него можно было бы смотреть вечно, забыв обо всём на свете.

Но в его воображении картины вспыхивали одна за другой, яркие, почти осязаемые.

Вот Эшэ замирает в центре вражеского круга — абсолютно спокойный, расслабленный, даже скучающий. Вот враги бросаются на него со всех сторон. И в тот же миг он исчезает, растворяется в воздухе, оставляя после себя лишь размытый силуэт и холодный след.

Вот молниеносные удары — такие быстрые, что глаз не успевает их запечатлеть. Остаётся только видеть результат: рассечённые тела, струи чёрной крови, застывающие на лету ледяными брызгами.

Вот тени мелькают в пыльном воздухе, сгущаются, распадаются, снова сгущаются, и в центре этого вихря — светловолосый демон, чьё лицо остаётся бесстрастным, будто всё происходящее его совершенно не касается.

И главное — лёгкость. Та невероятная, пугающая лёгкость, с которой он обращался с клинком. Лэнхэ в его руках не была оружием. Она была продолжением его тела, его воли, его сути. Она двигалась так, как бьётся сердце.

Синь Хуа зажмурился, прогоняя видения, но они не уходили.

Хотя Эшэ Лин явно был собой не то чтобы доволен и с досадой покачал головой:

— Жаль, их лошади убежали... Может, нашлось бы что-то поесть.

Его голос звучал сухо, но в глубине глаз тлела досада, словно он ругал себя за упущенную возможность.

— Ничего страшного, еды нам хватит. Так ведь? — Синь Хуа был в очень хорошем расположении духа.

Его глаза засветились, а губы растянулись в улыбке, которая казалась слишком яркой для этого мрачного места.

— Да, на день-два хватит.— ответил Гуан Фэн. — А теперь нам неплохо бы наконец-то отправиться.

Дальше все шло даже слишком гладко. Пока на горизонте не показался заброшенный город, от которого остались одни руины. Камни, выщербленные ветром, торчали из земли. Эти стены еще не засыпало песком полностью. Это было непонятно, но очень кстати.

Потому что Гуан Фэн внезапно нахмурился и сказал:

— Нам бы найти укрытие, чтобы переждать бурю.

— А-Фэн, где ты увидел тут укрытие? А самое главное, где ты увидел бурю?

Голос Гуай Шао прозвучал скептически, но в глазах уже промелькала тревога. И правда, остатки стен надежной защитой не выглядели, а горизонт не внушал никаких опасений.

— Думаю, здесь должно найтись хоть что-то целое...

Спорить никто не стал, потому что приближающуюся песчаную бурю теперь различили уже все. Тёмная стена песка поднималась вдалеке, как гигантская волна. Воздух стал тяжёлым от поднимающийся пыли.

— Разделимся? — предложил Синь Хуа.

— Плохая идея, — покачал головой Гуан Фэн.

И словно в подтверждение его слов, Эшэ Лин вдруг вскрикнул и провалился под землю. Песок под его ногами внезапно превратился в зыбкую трясину, затягивающую вниз. Светлые волосы Второго Принца взметнулись, когда он попытался ухватиться за край, но песок сыпался сквозь пальцы, не давая опоры.

Конец пути или начало кошмара? Часть 2. (旅程的终结还是噩梦的开始?)

Синь Хуа, находившийся ближе всех, рванул вперёд, даже не успев подумать. Рука его метнулась вниз. Пальцы сомкнулись на запястье юноши. Он сделал рывок, потом ещё один. И ещё, пока мышцы не заныли от напряжения, пока песок не отпустил.

Эшэ Лин поднялся на ноги.

Он стоял, опираясь на колени, и в глазах его плескалось то, чего Синь Хуа никогда там не видел. Это была чистая растерянность, ошеломление и непонимание того, как это могло произойти.

Он, Эшэ Лин, Принц демонического города, воин, прошедший сотни битв, — провалился в песок, как последний новичок, не успевший вовремя почувствовать опасность. Его реакция, всегда молниеносная, всегда безупречная, подвела его. Впервые за долгое, очень долгое время.

Он отряхнулся. Движения были резкими и нервными. Потом смахнул песок с золотых одежд, с волос, с лица. В каждом жесте сквозило раздражение: на себя, на свою глупость, на то, что позволил себе отвлечься, позволил мыслям уйти куда-то не туда, забыть о том, где он находится и что его окружает.

— Спасибо, — выдохнул Эшэ Лин только тогда, когда они уже нашли укрытие, притом, неожиданно неплохое.

Его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалась странная смесь благодарности и недоверия, будто он сам не понимал, почему позволил кому-то помочь себе. Принц кивнул. Перед глазами Синь Хуа все еще стояли глубокий черный провал и непривычно бледный Эшэ Лин.

— Не стоит. Мы же друзья.

Синь Хуа сказал это просто, без тени насмешки или вызова. Просто констатировал факт — так говорят «сегодня ветрено» или «песок горячий». Для него это было естественно, очевидно, не требующее доказательств.

— А ты, оказывается, умеешь говорить слова благодарности? — послышалось со стороны Гуан Фэна.

Но Эшэ Лин проигнорировал его. Будто Гуан Фэн был пустым местом, будто слов его не существовало в природе. Он смотрел только на Синь Хуа.

— Дружба? Среди демонов? Ты что повредился рассудком? Оставь эти пустые речи. Объяснять тебе что-то, будто играть перед коровой на цине!

— Это... не глупость...

— Твоя надежда — это яд, сладкий и смертельный. Тебя следовало бы назвать Эй Чжи — Глупец, Питающийся Иллюзиями. — Он поймал взгляд Синь Хуа и не отпускал его. — Она ослепляет. А слепца я прикончу первым, когда придут настоящие тигры.

— Но... Но я всë же надеюсь.

— Надежда — это росток, пробивающийся сквозь пепел. Путь демона — это сам пепел, что душит всё живое. Ты выбрал не ту дорогу, Принц. Она тебя сожрёт.

Это было абсолютной правдой.

Надежда всегда была одним из немногого, что помогало Синь Хуа двигаться вперед. Она горела в его груди, как маленький, но упрямый огонёк, который не гас даже в самые тёмные ночи. Хотелось верить в лучшее, иначе зачем тогда жить? Хотелось верить, что получится найти свой путь. Хотелось верить, что они с Эшэ Лином смогут стать родственными душами или хотя бы просто братьями...

— Путь демона и путь надежды — это разные пути. Чем раньше ты это поймёшь, тем лучше.

— Кажется, мне что-то подобное уже говорили... Но если путь демона — это отказ от надежды, то это не мой путь.

Эшэ Лин удивленно взглянул на него, как будто видел впервые. Его зелёные глаза на миг стали другими, будто в них мелькнуло что-то неуловимое, что-то, что он сам не мог объяснить.

Гуай Шао решил вмешаться:

— Если демоническая сущность Вам почему-то так не нравится, можно будет обратиться к кианитовому пламени. Как только мы его заберем...

— Да, я помню...

Не зря же Синь Хуа проводил время в библиотеке.

Переждав, пока песчаная буря перестанет лютовать, они снова выдвинулись в путь. Долгожданный оазис встретил их внезапно вылетевшей из-за стены стрелой. Они только вышли из-за бархана, только увидели вдали спасительную зелень пальм и блеск воды, как воздух прорезал тонкий, свистящий звук. Острая тень промелькнула в поле зрения — чёрный росчерк на фоне ослепительно-голубого неба.

Траектория её была выверена до совершенства. Она летела точно в спину Эшэ Лина, в то место между лопаток, где не было защиты, только тонкая ткань.

И оказалась бы там.

Если бы не Синь Хуа.

Он не думал. Не рассчитывал сил. Просто тело его сработало быстрее разума. Ноги оттолкнулись от песка. Руки выбросились вперёд. И он обрушился на Второго Принца всей своей тяжестью, сбивая его с ног за мгновение до того, как стальное остриё должно было войти в плоть.

Их тела грубо шлёпнулись на горячий песок.

Синь Хуа даже не почувствовал удара. Только облачко золотистой пыли взметнулось вокруг них, забилось в нос, в рот, в глаза, ослепляя, заставляя кашлять и тереть веки. Он лежал на Эшэ Лине, прижимая его к земле. Сквозь шум в ушах слышал только бешеный стук собственного сердца и чьё-то сдавленное дыхание под собой.

Стрела вонзилась в песок рядом, жалобно задрожала оперением и замерла, напоминая о том, что смерть была всего в одном коротком шаге.

— Я... — Щеки Синь Хуа ярко вспыхнули.

Он замер, осознав вдруг, в какой позе находится. Распластанный на Эшэ Лине, прижимающий его к земле всем телом, чувствуя под собой жар чужого тела сквозь тонкую ткань одежд.

Второй Принц дёрнулся.

Это было не сильно, не резко, а скорее рефлекторно. Будто тело его отреагировало раньше, чем разум успел включиться. Светлые брови сошлись к переносице. Глаза расширились на долю мгновения. И в этой изумрудной глубине мелькнуло что-то... растерянное, непонимающее, почти испуганное.

Он так давно не был так близко к другому человеку. Так давно не чувствовал чужого дыхания на своей шее, чужого сердца, бьющегося в унисон с его собственным, чужого веса, прижимающего к земле, не дающего пошевелиться. Щёки Эшэ Лина тронул лёгкий, едва заметный румянец. То, чего не видел никто и никогда за годы его существования. Он дёрнул плечом, пытаясь сбросить с себя Синь Хуа. Однако движение вышло каким-то неуклюжим, неловким, совсем не похожим на его привычную грацию.

— Встань, — голос его прозвучал хрипло, сдавленно, будто слова приходилось выдавливать сквозь стиснутое горло.

Синь Хуа не шевелился. То ли от шока, то ли от непонимания, то ли просто не мог заставить тело слушаться.

— Встань, я сказал! — повторил Эшэ, и на этот раз в голосе прорезалась знакомая сталь.

Он резко выдохнул, зажмурился на мгновение, а когда открыл глаза, то них снова было холодное, спокойное пламя. Ни следа недавней растерянности. Только привычная маска, надетая так плотно, что, казалось, приросла к коже.

Собрав волю в кулак, он упёрся ладонями в грудь Синь Хуа и резко, но не грубо оттолкнул его. Это было ровно настолько, чтобы освободиться. Потом он сел, отряхнул песок с одежды. Лицо его уже не выражало ничего, кроме холодного, отстранённого спокойствия.

— Быстро... — поблагодарил Эшэ Лин, когда они спрятались за ближайшими деревьями.

Эшэ Лин... похвалил его? Глупое тепло разлилось в груди. Синь Хуа поймал себя на том, что лицо само растягивается в улыбку, и поспешно нахмурился, кусая губу.

«Его что, подменили?»

Гуай Шао не смог не пошутить:

— А ты удивительно медленно.

Он откуда-то достал колоду карт. На вид они были совершенно обычные, потрёпанные, с выцветшими рисунками и засаленными от частого использования краями. Ничего особенного, подумал бы любой, кто бросил бы на них мимолётный взгляд. Просто старые карты, каких много в придорожных лавках и игорных домах.

Но они перестали такими казаться, когда полетели.

Одним плавным, почти ленивым движением Гуай Шао метнул их в сторону стены. Колода рассыпалась в воздухе веером. Каждая карта, отделившись от остальных, обрела собственное направление, собственную цель. Они разрезали воздух с тихим, певучим свистом, словно стая бумажных птиц, выпущенных на волю после долгого заточения. Траектории их были непредсказуемы.

Одна из карт начисто срезала торчавшую из стены стрелу. Лезвие бумаги прошло сквозь древко, не встретив сопротивления. Стрела, только что готовая к новому выстрелу, бессильно рухнула вниз, рассыпавшись на две половинки.

Остальные карты вонзились в глиняную кладку по самую середину, образовав на стене замысловатый узор — веер, развернутый в обратную сторону.

Стрелка тоже не было, когда они осторожно подошли к стене.

Никто не выскочил с криком, не бросился в атаку, не попытался скрыться. Были только карты, торчащие из глины, и ни следа крови, ни отпечатков ног, ни даже намёка на то, что здесь вообще кто-то находился. Будто стрела вылетела сама собой.

Гуай Шао присвистнул сквозь зубы, подошёл к стене и выдернул одну из карт. Осмотрел её, повертел в пальцах и понюхал.

— Ничего, — сказал он задумчиво. — Даже запаха не оставили. Чисто.

Он убрал карты обратно в рукав. Лицо его, обычно насмешливое и беззаботное, впервые за весь поход стало серьёзным.

— И что это был? — удивленно спросил Гуай Шао.

— Видимо, какая-то ловушка сработала. — с сомнением ответил Гуан Фэн.

Он подошёл к стене и осторожно провёл пальцами:

— Но знаете что ещё страннее? То, что здесь никого нет. Раньше это был довольно оживлённый город.

— Ночь. Спят все.

— Да. И стража спит. И вообще... — Гуан Фэн обвёл взглядом пустынные улочки, где ветер гонял клочки пыли. — Живые города так не выглядят. А ещё здесь раньше было полно демонических существ, например, скорпионов. Много скорпионов. Они везде: под камнями, в щелях стен, в тени домов. Ночью выползают охотиться, днём прячутся от солнца.

Подумав, Гуай Шао согласился:

— Да, пожалуй. И что здесь произошло тогда?

В воздухе висело ощущение чего-то нечистого.

— Хэй, Эшэ Лин, не посмотришь? Луна нынче почти полная... — Гуай Шао бросил взгляд на серебряный диск, висящий в небе.

— Нет.

Второй Принц скривил губы, будто уловил неприятный запах. Его пальцы нервно постукивали по ножнам сабли.

— Вы вообще о чём?

Не понял Синь Хуа. Он чувствовал себя лишним в этом разговоре.

— Неважно. Пошли. Туда.

Синь Хуа, который до этого надеялся поспать в комфорте, расстроился, но был вынужден согласиться. Его ноги ныли от усталости, а веки казались уже совсем опухшими.

— И почему ты не хочешь рассказать?

— Зачем?

Эшэ Лин даже не повернулся, продолжая идти вперёд. Его тень на песке была длинной и угловатой.

— У каждого за спиной тень, — тихо сказал Синь Хуа. — Интересно, какая история отбрасывает твою?

Синь Хуа смотрел ему в спину. На прямую линию плеч, на то, как напряжены лопатки под тканью одежд, на то, как пальцы, сжимающие рукоять Лэнхэ, чуть заметно подрагивают. Эшэ Лин остановился, не оборачиваясь. Его плечи напряглись ещё больше.

— Некоторые тени должны оставаться в прошлом. А некоторым Принцам не следует совать нос в чужие погреба. Там водятся крысы... и не только.

За этими словами чувствовалась боль — старая, въевшаяся в душу, как сырость в старую древесину. Синь Хуа хотелось бы залечить эти раны, но увы, в этом случае он скорее усугубил бы их, поэтому пришлось отступить.

«Что же у него в жизни было такого, что теперь он настолько...»

Мысль оборвалась, не найдя подходящего слова.

К счастью всех, колодец они нашли быстро. Дальнейший путь так же прошёл ещё более гладко. Через ещё несколько дней они, уставшие и загоревшие, выехали к гористой местности, где должен был располагаться клан Ло. Скалы вздымались в небо. Узкая тропа вилась прямо между ними.

— Мы через горы пойдём?

Синь Хуа с отчаянием смотрел на препятствие. Его спина протестующе ныла при одной мысли о новом испытании.

— Нет. — Гуан Фэн устало провёл рукой по лицу. — Видите эту расщелину?

И правда, неприметная расщелина была прямо перед ними в нескольких ли. Это был узкий проход, больше похожий на шрам на лице горы.

— Да.

— Подъедем ближе, и там будет вход. — Добавил Гуай Шао. — Там внутри целый лабиринт, но всё равно это лучший путь.

— И откуда ты столько знаешь... — пробормотал Синь Хуа, но последовал за остальными.

— Разведка, разведка. — Гуай Шао потянулся, как пригревшийся на солнце кот.

Через десять минут они были на месте.

Синь Хуа и его спутники замерли, ощущая, как холодный ветер, пропитанный запахом мокрой земли, бьёт им в лицо. Камни торчали из земли, образуя лабиринт, который одновременно притягивал и пугал. В воздухе витало колоссальное количество ци. Тени, которые не могли принадлежать ничему живому, скользили между камнями, исчезая и появляясь вновь. Иногда доносились странные звуки то ли шепот, то ли смех, которые заставляли кровь стынуть в жилах.

Здесь, в этом месте, время, казалось, потеряло свой смысл. Всё было пропитано отчаянием. Синь Хуа почувствовал, как холодная дрожь пробежала по спине. Он знал, что дворец Князя Ло где-то внутри этого горного массива, но путь к нему лежал через этот железную бездну, где каждый шаг мог стать последним.

— Что, Ваше высочество, испугалось? — С усмешкой, наклонившись, спросил Гуай Шао.

— Нет!

— У вас такой растерянный вид, будто вы ожидали увидеть что-то другое. — Пояснил Гуай Шао.

Синь Хуа медленно выдохнул, пытаясь успокоить своё учащённое сердцебиение. Каждый вдох здесь был словно глоток ледяной воды. Он чувствовал, как руки покрываются гусиной кожей. Его взгляд скользил по окружающему пейзажу, но он не мог найти ничего утешительного. Он почувствовал, как холодный пот стекает по его спине, пропитывая одежду.

Звуки, доносящиеся из глубин лабиринта, становились всё громче.

Синь Хуа почувствовал, как его разум начинает сдаваться под давлением этого места. Он сжал кулаки, пытаясь сосредоточиться на чём-то реальном, но даже земля под ногами казалась ненадёжной. Гуан Фэн, стоявший рядом, казалось, не был так сильно затронут атмосферой этого места. Однако даже его обычно уверенное выражение лица теперь было слегка напряжённым. Он бросил взгляд на Синь Хуа. В его глазах мелькнуло что-то, что можно было бы назвать беспокойством.

— Мы должны двигаться вперёд, — тихо сказал Синь Хуа, больше для себя, чем для других.

Он сделал шаг вперёд. Земля под его ногами снова отозвалась глухим эхом.

— Эй Чжи, не переживай, если что, я тебя защищу. — Прошептал на ухо юноше Эшэ Лин с ухмылкой.

Синь Хуа почувствовал, как его щёки заливает лёгкий румянец. Он быстро опустил взгляд, чтобы скрыть своё смущение. Его сердце, уже и так учащённо бившееся от напряжения, теперь заколотилось ещё сильнее. Принц не ожидал таких слов от Эшэ Лина, особенно сейчас. Юноша попытался собраться с мыслями.

— Я... я не переживаю, — пробормотал он. — Просто это место... оно словно хочет нас убить.

Эшэ Лин слегка улыбнулся. Его глаза сверкнули в полумраке, словно он нашёл в этой ситуации что-то забавное. Юноша шагнул ближе к Синь Хуа.

Его голос звучал мягко, но уверенно:

— Хорошо.

Синь Хуа поднял взгляд, встретившись с завараживающими глазами Второго Принца. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он лишь кивнул, чувствуя, как смущение постепенно сменяется благодарностью.

— Да, — наконец прошептал он, едва слышно.

Гуан Фэн, наблюдавший за этой сценой, слегка покачал головой, но в его глазах мелькнула тень улыбки.

— Ну что, закончили обмениваться нежностями? — с лёгкой насмешкой в голосе спросил он. — Мы всё ещё в самом сердце этой железной бездны. И дворец Князя Ло ждёт нас. Давайте двигаться, пока эти тени не решили, что мы слишком задержались.

Синь Хуа быстро отступил на шаг, снова почувствовав, как его лицо заливает краска. Эшэ Лин лишь рассмеялся, но его взгляд на мгновение задержался на шее Синь Хуа, прежде чем он повернулся к Гуан Фэну.

— Ты прав, — сказал он, его голос снова стал твёрдым. — Пошли.

Лабиринт часть 1. (迷宫)

Эшэ Лин двигался во главе отряда на некотором расстоянии, словно сама мысль идти плечом к плечу с кем-то была для него чуждой. Он ступал бесшумно не потому, что прятался, а потому что у истинной знати не принято шуметь. Камни не смели шуршать под его подошвами, а песок — докучать скрипом его слуху. Даже тени, падавшие от его фигуры, стелились к его ногам с почтительностью вышколенных слуг. Глаза его, привыкшие к тьме, внимательно ощупывали каждый камень и трещину, что могла скрывать угрозу. В полумраке его зрачки наливались холодной зеленью заоблачного пика, чья тень падает сразу на три провинции.

Присутствие этого демона едва можно было ощутить.

Он словно растворялся в темноте. Становился её частью. Только иногда, когда ветер менял направление или тени начинали двигаться слишком активно, от него исходила лёгкая, едва уловимая энергия ци.

Время от времени он поднимал руку.

Это был короткий, резкий жест, и тогда все замирали. Гуай Шао переставал дышать, прижимая ладонь к рукояти Аншуя. Гуан Фэн прикрывал собой Принца. Синь Хуа застывал, боясь даже моргнуть, боясь, что одно неосторожное движение выдаст их присутствие.

Второй Принц ждал. Слушал. Вглядывался. Вдыхал воздух. И только убедившись, что путь чист, опускал руку. Они шли так долго, что время потеряло смысл.

— Впереди развилка... — голос Эшэ Лина был безразличным, но все ощутили, как он замер. — Не спешить.

Гуай Шао скупо, почти незаметно кивнул. Золотистый свет в них напоминал отблеск на лепестках лотосов. Он почувствовал, как холодный ветерок, дующий из правого прохода, коснулся его лица. Он был слабым, но ощутимым. В нём чувствовалась странная энергия ци.

— Пойдём направо, — тихо сказал Второй Принц. — Там меньше шансов быть замеченными.

Гуан Фэн, находившийся позади, чуть свёл брови. Тень набежала на его лоб и тут же исчезла, как рябь на воде горного озера, куда упал лист дерева лунь, но не нарушил покоя. Спорить он не стал. Лишь плавно, неторопливо, кивнул в ответ. Ладонь его сама легла на Мэнле у пояса. Синь Хуа всё ещё помнил слова Эшэ Лина. Щёки его хранили лёгкую тень румянца. Он жался ближе к группе, но старался не выдать себя резким шагом.

Они двинулись вперёд, ещё более осторожно, чем прежде. Правый проход оказался узким. Стены здесь были покрыты странными узорами. Синь Хуа невольно задержал дыхание, когда его взгляд упал на один из них.

— Не смотри, — прошептал Эшэ Лин, словно почувствовав его напряжение. — Это место пленяет твое сознание. Не дай ему себя сломать.

Синь Хуа кивнул и продолжил идти, стараясь не отставать.

Чем дальше они углублялись, тем отчётливее ци пространства давила на меридианы. Это была не просто каменная твердь. Формация стен смыкалась за спинами мягко, почти незаметно. Однако духовное чутьё каждого в отряде уже звенело от напряжения.

Потоки тёмной ци сгущались вдоль проходов, превращая тени в подобие завесы на границе миров. Тьма больше не лежала у ног. Она стояла по сторонам плотной и вязкой стеной.

Иногда до слуха доносились отзвуки, словно чужая духовная воля касалась края их сознания и отступала прежде, чем внутренний страж успевал поднять тревогу. Они оборачивались, но техника сокрытия работала безупречно. Там, где только что чудилось присутствие, не оставалось даже следа ци. Лишь ощущение, что их ведут.

— Мы близко, — наконец прошептал Эшэ Лин. — Выход должен быть где-то здесь.

Они остановились перед огромной каменной аркой, за которой начинался новый участок лабиринта. Над аркой висела тяжёлая железная цепь, покрытая ржавчиной.

Гуан Фэн всех резко остановил:

— Не двигайтесь. Цепь над аркой не просто так висит. Ржавчина на ней... поддельная. Это механизм.

Эшэ Лин кивнул. Его взгляд скользнул по цепи и символам. Он медленно опустился на колени, изучая землю перед аркой:

— Здесь есть другой путь. Сбоку, за стеной. Но он узкий, и нам придётся пробираться по одному. Пошли.

Все, следуя за Эшэ Лином, осторожно обошли каменную арку, пробираясь вдоль стены лабиринта. Узкий проход, который он нашёл, был почти незаметен. Трещина в камне, скрытая тенью, была такой, что в нее можно было едва протиснуться. Они двигались по одному, задерживая дыхание.

Когда Синь Хуа последним протиснулся в проход, стена позади них с глухим скрежетом сдвинулась, закрывая путь назад. Синь Хуа едва сдержал возглас, но вовремя прикусил губу. Они оказались в узком коридоре.

— Вперёд.

Они двинулись дальше. Вскоре их путь преградила серия каменных плит, уложенных на полу. Такие клали ещё до того, как в Поднебесной воцарилась первая династия. Говорили, в те времена небесные чиновники ещё спускались к смертным по каменным лестницам, и плиты эти — всё, что от тех лестниц осталось.

Эшэ Лин остановился, внимательно изучая их. Символы плохо проступали, но он точно их где-то видел. Он поразмыслил и вспомнил. Их рисовали на шёлковых одеждах божеств в старых картинах. Ими расшивали пояса небесных генералов на фресках в придорожных кумирнях.

После минуты молчания он наконец сказал:

— Наступать только на те плиты, где символы не горят.

Синь Хуа кивнул. Его глаза следили за каждым движением Эшэ Лина. Эшэ шагнул на первую плиту. Камень под его ногой слегка опустился — на волосок, на едва заметную глубину. Принц напрягся, но ничего не произошло. Ни стрел из стен, ни провалившегося пола, ни ядовитого тумана. Всё было спокойно.

«И откуда он это всё знает?»

Остальные последовали за ним.

Гуан Фэн ступал след в след с точностью придворного, прошедшего школу дворцовых коридоров, где каждый неверный шаг означает потерю лица. Нога опускалась на камень мягко, беззвучно, как опускается на подушку нефритовая печать, которую слуга переносит из одного покоя в другой. Лицо его не выражало ничего. Не потому, что он подавлял страх, а потому, что страх не находил на чём задержаться в чертах этого человека.

Гуай Шао двигался иначе. В повороте его плеч ещё угадывалась привычная ленца. Та, с какой наследный сын большого клана пересекает внутренний двор, никуда не торопясь, никому не кланяясь. Но исчезла небрежность. Та лёгкая, почти насмешливая распущенность движений, с какой он обычно давал понять: происходящее ниже его внимания. Теперь каждый его жест стал чуть короче и точнее.

Синь Хуа шёл последним. Он смотрел на свои ноги, не поднимая глаз. Боялся отвлечься и сделать неверный шаг. Плиты под ногами были влажными и скользкими. Он поставил ногу ровно, перенёс вес, выдохнул... И внезапно его нога слегка соскользнула с края.

— Стой! — резко прошипел Эшэ Лин, но было уже поздно.

Плита под ногой Синь Хуа вспыхнула ярко-красным светом. В тот же момент из стен вылетели острые шипы, едва не задев его. Он замер, чувствуя, как холодный пот стекает по его спине.

— Не двигайтесь! Следующий шаг — и ты мёртв.

Эшэ Лин быстро вернулся. Он осторожно взял Синь Хуа за запястье и помог ему переступить на безопасную плиту. Тот едва слышно выдохнул, чувствуя, как его ноги дрожат.

— Спасибо, — прошептал он, но Эшэ Лин лишь кивнул. Его глаза уже снова были устремлены вперёд.

— Не будь таким беспечным.

Они продолжили путь. Вскоре коридор расширился, открывая перед ними новую преграду. Пол здесь был усеян глубокими трещинами, из которых поднимался едкий серый дым.

— Мост, — прошептал Гуай Шао, указывая на узкую каменную перемычку, которая вела через пропасть. — Но он выглядит ненадёжным.

Эшэ Лин подошёл к краю и внимательно осмотрел мост. Камни, из которых он был сложен, были покрыты трещинами, а некоторые из них уже начали крошиться.

— Мы должны перейти по одному. И быстро. Если мост начнёт рушиться, бегите.

Эшэ Лин первым ступил на мост. Он перенес вес вперёд с той естественной плавностью, какая бывает только у тех, кто с детства обучался двигаться по скрытым тропам ночного сада, не спугнув ни птицу, ни слугу. Камни под его ногами едва отозвались. Мост выдержал.

Гуай Шао последовал за ним. Его шаг был мягок, но не осторожен. Гуан Фэн перешёл третьим. Молча, ровно, без единого лишнего движения. Его поступь была той особенной, выверенной до мелочей манерой, какую прививают лишь в немногих кланах: ходить так, будто земля под ногами — это гостевая циновка, и к ней следует относиться с достоинством, но без страха.

Синь Хуа остался последним. Мысль о том, что мост только что держал троих, не приносила облегчения. Потому что те трое умели ходить. А он — всё ещё только учился. Он выдохнул и сделал шаг.

Мост дрогнул.

Это было не сильно. Но все это почувствовали.

— Быстрее, Принц! — крикнул Гуай Шао, но его голос был заглушён грохотом.

Мост начал рушиться. Синь Хуа бросился вперёд, едва успевая перепрыгивать через падающие камни. Последний прыжок он сделал с отчаянием, едва успев схватиться за край платформы. Эшэ Лин и Гуан Фэн быстро подхватили его, помогая подняться.

— Это было близко, — заметил Гуай Шао.

Эшэ Лин ничего не сказал. Он отпустил руку Синь Хуа не сразу. Сначала убедился, что тот стоит. Затем разжал медленно, почти брезгливо, отпустил руку.

— Вечно вы встреваете в неприятности, Ваше Высочество... Пошли.

Продвигаясь дальше в лабиринте, группа ощутила, как воздух вокруг становится всё холоднее. Общее ощущение тревоги быстро нарастало.

Вскоре они вышли на новый отрезок пути. Это был огромный зал. Потолок терялся где-то в вышине, в непроглядной тьме, куда не достигал свет даже самых ярких факелов.

Только они перевели дыхание и чуть расслабились, как сверху посыпался песок. Сначала он был мелкий, едва заметный — несколько песчинок упало на плечи, на головы, на камни у ног. Потом его стало больше Он сыпался отовсюду, заполняя зал.

— Быстро! — закричал Гуан Фэн, указывая на массивные двери, которые внезапно открылись в стене. — Мы должны выбраться отсюда!

Они бросились к дверям, но, когда Синь Хуа был почти на пороге, пол под ним начал трястись. Он потерял равновесие и упал на колени.

— Синь Хуа! — закричал Эшэ Лин, но в этот момент двери захлопнулись, и они оказались разделены.

Синь Хуа, оставаясь один. Факела у него не было. Он поднялся на ноги и, поддавшись панике, бросился вглубь зала, где светились символы. Как только он пересек линию света, стены начали сжиматься.

Тем временем Эшэ Лин, Гуан Фэн и Гуай Шао оказавшись на другой стороне, услышали страшный шум.

— Мне казалось, я просил вас охранять его.

Второй Принц медленно развернулся. И то, что они увидели в его глазах, заставило даже Гуай Шао сделать шаг назад за Гуан Фэна.

Глаза Эшэ Лина почернели. Зрачки разбухли, выпив изумрудную радужку почти досуха. В них не осталось ничего от обычной ледяной отстранённости. Он улыбнулся. Губы его дрогнули против воли. Гуан Фэн стоял ближе всех. Он единственный заметил, что пальцы Эшэ Лина, свисавшие вдоль тела, вдруг согнулись.

— Решили убить императорскую особу?

— Этот упрёк равно относится и к нам, и к тебе! — Возразил Гуай Шао из-за плеча Гуан Фэна.

— Равно, — повторил тихо, почти ласково Второй Принц.

Пауза растянулась. Он не двигался. Только пальцы медленно выпрямились.

— Тогда позволь мне установить неравенство, — произнёс он тем же тихим голосом. — Если я открою эту дверь и найду его мёртвым, вы оба пойдёте следом. Не с ним. Вместо него.

Он склонил голову чуть набок.

— А если живым... — он выдержал ещё одну паузу, — ...то я, возможно, забуду, что вы только что напомнили мне о моей ответственности. Чужой. Чужими губами. Из-за чужого плеча.

Гуан Фэн подошёл вплотную к Эшэ Лину и прошептал:

— Возьми себя в руки. Не повторяй ошибок.

Гуай Шао высунулся из-за плеча Гуан Фэна ровно настолько, чтобы его было видно, но не настолько, чтобы до него можно было дотянуться рукой. Он посмотрел на Эшэ Лина и вдруг хмыкнул.

— Второй Принц, у тебя сейчас такое лицо, будто ты решаешь: убить нас сразу или сначала прочитать лекцию о том, как мы тебя разочаровали.

Он покосился на чёрные, разбухшие зрачки Эшэ Лина и добавил:

— Я голосую за лекцию. Она длиннее. А пока ты будешь говорить, Гуан Фэн успеет открыть дверь, и мы все сделаем вид, что этого разговора не было.

Эшэ Лин налег всем весом на Гуан Фэна, чтобы дотянуться до Гуай Шао, но тот оттолкнул его.

— Перестань слушать его бред. Нам нужно спасти Принца. Здесь должен быть какой-то механизм, — сказал Гуан Фэн, окидывая взглядом окружающее пространство.

Он заметил рычаг на стене, усыпанный пылью, и подбежал к нему.

— Помогите мне. Нам нужно сдвинуть этот механизм.

Второй Принц всё ещё косился на гуай Шао.

— Эшэ, ты хочешь его спасти или нет?

Наконец-то юноша отступил и начал помогать Гуан Фэну открывать дверь.

В это время Синь Хуа, осознав, что у него нет выбора, начал искать выход. Он заметил, что символы на стене образуют узор, ведущий вглубь зала. Собрав всю свою волю, он двинулся вперед, стараясь не обращать внимания на внутреннюю тревогу.

— Если это ловушка, то она слишком очевидна, — пробормотал он себе под нос, пытаясь успокоить дух. — Но что, если это путь?

Он следовал за символами, которые вели его через узкие проходы и крутые повороты. Внезапно он оказался перед огромной аркой, за которой виднелся слабый свет.

Он сделал шаг вперед. И в этот момент услышал голос, доносящийся из ниоткуда:

— Ты готов увидеть то, что здесь скрыто?

Синь Хуа оглянулся, но вокруг никого не было. Голос звучал так, будто кто-то просто его здесь оставил.

Он сглотнул и твердо ответил:

— Да.

С этими словами он переступил порог арки и оказался в зале, освещенном мягким светом. В центре зала стоял алтарь, на котором лежал странный артефакт. Это был каменный диск с выгравированными символами, похожими на те, что он видел на стенах.

— И что мне с этим делать?

Эшэ Лин, Гуан Фэн и Гуай Шао изо всех сил пытались сдвинуть механизм.

— Еще немного! — крикнул Второй Принц, напрягая все силы.

Двери наконец начали медленно открываться, и юноша бросился вперед, не дожидаясь, пока они откроются полностью.

— Синь Хуа!

Гуан Фэн схватил его за руку.

— Осторожно! Мы не знаем, что там впереди.

Эшэ Лин выдернул руку и побежал вперед, не обращая внимания на предостережения. Он не мог допустить, чтобы Синь Хуа остался один в этом проклятом месте.

Гуай Шао устало вздохнул:

— Он не успокоится, пока не найдёт его.

Синь Хуа, стоя перед артефактом, почувствовал, как что-то внутри него откликается на его присутствие. Он протянул руку, чтобы коснуться диска, но в этот момент услышал шаги за спиной.

— Не трогай его! Не смей!

Синь Хуа резко обернулся.

В проходе стоял Эшэ Лин. Светлые волосы его растрепались, на лице блестела испарина, грудь вздымалась часто и неровно. Этот человек недавно бежал. Бежал так, как не бегал, наверное, никогда в своей жизни, забыв о достоинстве, о гордости, о том, что он Принц демонического города.

Глаза его метались. Они буквально ощупывали фигуру Синь Хуа от макушки до пят, снова и снова, выискивая повреждения, кровь, следы борьбы. Синь Хуа глубоко выдохнул.

— Ты беспокоился?

Эшэ Лин моргнул и опять нахмурился:

— Не неси чушь.

— Что это? — спросил Гуан Фэн, оглядывая артефакт.

— Я не знаю, — ответил Синь Хуа.

Второй Принц сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Подошёл почти вплотную, так близко, что Синь Хуа почувствовал его дыхание на своей щеке. И инстинктивно попятился назад.

Эшэ Лин снова окинул его взглядом, теперь уже медленно, тщательно, не пропуская ни одной детали. Задержался на ссадине на виске, на порванном рукаве, на дрожащих пальцах. Челюсть его сжалась так, что желваки заходили под кожей.

Голос его сорвался. Пришлось прокашляться, чтобы продолжить. Но даже после этого в нём слышалась дрожь — та, которую невозможно скрыть, которую не спрятать ни за какой маской.

— Значит... цел?

— Да, ничего страшного...

— А-Фэн, посмотри на нашего Второго Принца.

Гуай Шао выступил вперёд, разводя руками в театральном жесте. На лице его сияла широкая, довольная улыбка, в которой, впрочем, читалась искренняя радость.

— Разве не удивительное чувство — созерцать всё это? Второй Принц собственноручно бросился спасать, стены сдвигал, демонов разгонял, а теперь трясётся.

Гуан Фэн, стоявший чуть поодаль, скрестил руки на груди. Лицо его, обычно бесстрастное, сейчас выражало холодное недовольство. Брови сошлись к переносице. Губы сжались в тонкую линию.

— Гуай Шао, твои уши что, только для украшения? Я тебе не «А-Фэн». Я тебе вообще никто. И чужие дела — не твоего ума забота. Рот прикрой, пока язык не примёрз.

Гуай Шао хмыкнул и пошёл осматривать стены зала.

— Смотрите, — сказал он, указывая на символы.

Синь Хуа пробежал глазами по символам. Суть ясна: двое снаружи питают диск — дверь открыта. Остальные проходят. Но питающие внутрь не попадут. Чтобы открыть с другой стороны, нужен второй диск.

Синь Хуа, закончив читать, обернулся. Его лицо выражало тревогу:

— Значит... кто-то должен остаться? Двое?

— Глупость. — Второй Принц метнул язвительный взгляд на дверь.

Гуай Шао, скрестив руки на груди, добавил:

— И где мы найдем второй диск? Мы даже не знаем, что там за дверью.

Гуан Фэн взял первый диск и вернулся к алтарю.

— Кому-то надо остаться.

Эшэ Лин шагнул вперед.

— Я останусь.

— Нет, — быстро возразил Гуан Фэн. — Ты слишком важен для группы. Мы останемся с Гуай Шао. Ты, если что, позаботишься о Наследном Принце.

— Хорошо, — нехотя согласился юноша.

Гуан Фэн коротко кивнул.

— Просто идите вперëд.

Лабиринт часть 2. (迷宫)

Гуан Фэн и Гуай Шао вставили диск в паз на стене. Дверь начала медленно открываться. Демоны крепко ухватились за диск, чтобы удержать его. Гуан Фэн почувствовал, как ци в его даньтяне замирает, становясь тяжёлой и неподвижной. Любая попытка высвободить её отзывалась болью в духовных каналах. Оставалось надеяться только на силу рук и ловкость тела.

Синь Хуа и Эшэ Лин бросились вперед, оставляя дверь позади. Они оказались в узком коридоре, который вел вглубь лабиринта.

— Мы должны найти второй диск как можно скорее, — сказал Синь Хуа, ускоряя шаг.

— Я знаю, — раздражённо ответил Эшэ Лин.

Они бежали по коридору, пока не оказались перед еще одним залом. В центре зала стоял ещё один алтарь, на котором лежал второй диск.

— Вот он! — воскликнул Синь Хуа, хватая диск.

Но в этот момент стены зала начали сдвигаться, и пол под ними затрясся.

Они бросились обратно по коридору, но путь уже начал закрываться.

— Быстрее! — юноша схватил его за руку и потащил за собой.

Они успели выскочить из коридора как раз в тот момент, когда проход полностью сомкнулся. Они всё еще держали диск, но силы их были на исходе.

— Тебе следует бегать быстрее и не хватать артефакты, пока не изучишь все ловушки! Твоя беспечность!

Пока Эшэ Лин заливался тирадой, Синь Хуа вставил диск. Только что закрывшейся дверь снова открылась. Гуай Шао и Гуан Фэн наконец отпустили первый диск.

— Получилось. — Выдохнул Синь Хуа. — Может....может быть, стоит остановиться? Где безопасно. И немного передохнуть? — Предложил Синь Хуа.

— Было бы хорошо. — Улыбнулся Гуай Шао.

— Ты меня вообще слушаешь?! — вспылил Эшэ Лин, подходя к нему.

Синь Хуа ничего не ответил. Лишь расстроенно отвёл взгляд в сторону. И поспешил отдалиться от Второго Принца.

— Ты!

— Эшэ, оставь его. Нам нужен отдых. Пошли.

Они остановились в небольшой нише, где стены лабиринта образовывали нечто вроде укрытия. Здесь, казалось, не было ловушек. И воздух был чуть свежее, чем в остальных частях подземелья.

— Расположимся здесь, — начал Эшэ Лин, опускаясь на каменный пол. — Но ненадолго. Мы не можем терять время.

Гуай Шао прислонился к стене, тяжело дыша. Его лицо было бледным, но он старался не показывать усталости.

— Эти ловушки... Они словно созданы для того, чтобы изматывать нас. Ещё и ци запечатана. Одно несчастье за другим.

Эшэ Лин, внимательно осмотревшись, присел на корточки рядом с Синь Хуа. Его глаза блуждали по стенам ниши. Затем достал из пространственной сумки небольшую ëмкость с водой и сделал несколько глотков, прежде чем передать ее Синь Хуа.

— Пей, — тихо сказал он. — Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь.

Синь Хуа кивнул, взял флягу и сделал несколько больших глотков, прислонившись губами с той же стороны, что и Второй Принц. Вода, казалось, немного вернула ему силы, и он с благодарностью улыбнулся.

— Спасибо, — прошептал он, прикрыв глаза.

Эшэ Лин поджал губы и отвернулся

Синь Хуа неожиданно тяжело вздохнул. И на мгновенье в образе Второго Принца ему причудились знакомые черты... Ци Лань? Тени тех глаз, что когда-то смотрели на него с безмолвным пониманием, теперь казались лишь игрой тревожного воображения. Где сейчас Ци Лань? Он его забыл или душа всё ещё блуждает где-то рядом, не в силах забыть? Помнит ли он его после всего того, что с ними произошло? После тех дней, что рассыпались, как пепел сквозь пальцы, оставив лишь горький осадок воспоминаний?

«Не помнит... »

Синь Хуа попытался повертеть головой, чтобы растворить образы, но вышло откровенно плохо. Образы не исчезали, а лишь глубже впивались в сознание, словно колючки дикой груши. Гуан Фэн, стоявший ближе к выходу из ниши, внимательно вслушивался в тишину лабиринта. Его рука не отпускала рукоять Мэнле.

— Отдохнём четверть часа, а потом пойдём дальше. — Распорядился Эшэ Лин.

Когда все заснули, Второй Принц осмотрел периметр, а потом присел рядом с задремавшим Синь Хуа.

«Спит. Как дитя.»

Лицо Синь Хуа в свете факела казалось... знакомым. Слишком знакомым. Мягкие черты, расслабленные в сне, опять напомнили ему кого-то другого. Того, кто давно уже превратился в воспоминание, которое он пытался похоронить на дне души.

«Б***. Опять эти мысли.»

Он резко отвёл взгляд, вцепился глазами в холодный камень стены напротив. И начал смотреть на трещины, на пятна лишайника, на неровности породы. Только бы не смотреть туда, только бы не видеть это лицо, только бы не думать.

Внезапно его сознание коснулась совершенно дурацкая мысль. И тут же разбилась о другую.

«Слабый? Да он упрямый, как осел. Сколько раз вылезал из дерьма...»

В памяти мелькнули стиснутые челюсти Синь Хуа, его усталая улыбка у костра. Глаза, полные той неуместной надежды, которая раздражала больше всего.

«Тьфу.»

В груди неприятно сжалось. Второй Принц попытался со всей силы надавить на глаза, пытаясь выбросить образ. Но на его место пришёл другой — лицо, обрамленное серебристыми прядями.

«Какие дурацкие сантименты. Надо будить.»

Гуай Шао, наблюдавший за этой сценой через приоткрытые глаза с привычной иронией, усмехнулся. Он-то знал, кем был Эшэ Лин — сущим демоном, которого не мог укротить даже сам Князь Пустоши. Но сейчас, в этом зыбком пространстве между сном и явью, даже тот, кто всегда носил маску бесстрашия, позволил себе на мгновение стать просто... человеком.

Синь Хуа слегка пошевелился и чуть повернул голову, устраиваясь поудобнее на импровизированной подушке из собственного рукава. Дыхание его углубилось, стало ровнее, но сон не отпускал, держал крепко, убаюкивал теплом и тишиной. Губы чуть приоткрылись, ресницы дрогнули. Ему снилось что-то, чему он улыбался во сне той беззащитной, детской улыбкой, от которой у Эшэ Лина каждый раз сжималось сердце. И которую он никогда не мог себе позволить.

Юноша замер, боясь дышать. Словно завороженный, он не мог оторвать взгляда от спящего. Глаза его скользили по чертам Синь Хуа, впитывая каждую деталь: как падает свет на высокий лоб, как тень от ресниц ложится на щёки, как чуть вздрагивают губы во сне. Он смотрел так, словно пытался запомнить это навсегда. Будто боялся, что стоит ему моргнуть, и безмятежность рассыплется, исчезнет, превратится в прах.

Он не имел права это трогать. Не имел права смотреть. Не имел права чувствовать то, что просыпалось в груди тяжёлым, сладким ядом. Не после всего, что было в прошлом.

Но уйти не мог.

— Эшэ...

Тихо позвал Гуан Фэн. Потом он посмотрел на Синь Хуа, перевёл взгляд обратно и помотал головой. Губы его чуть поджались. Юноша всё понял без слов.

— Мы должны двигаться.

Эшэ Лин кивнул, но не сразу. Он еще на мгновение задержал взгляд на Синь Хуа, прежде чем осторожно встряхнул его за плечо.

— Проснись. Пора идти.

Синь Хуа медленно открыл оленьи глаза. Его взгляд был немного затуманенным, но он быстро пришел в себя.

— Я... я спал? — смущенно пробормотал он, потягиваясь.

— Всего несколько минут. Хватит, чтобы не сдохнуть по дороге.

Синь Хуа кивнул, чувствуя, как силы постепенно возвращаются к нему. Он посмотрел на Эшэ. В его глазах промелькнула благодарность. Второй Принц лишь слегка заметно кивнул в ответ затем подошёл к Гуан Фэну. Взгляд юноши был сосредоточен на небольшом свитке, который он держал в руках.

— Эти иероглифы указывают на то, что где-то рядом должен быть скрытый проход.

— Уверен?

— Не полностью, — честно ответил Гуан Фэн. — Но если мы сможем найти этот проход, он может вывести нас из этой части лабиринта.

Синь Хуа, немного оправившись, встал и присоединился к ним.

— Тогда давайте искать, — сказал он, стараясь звучать уверенно.

Гуай Шао, все еще стоявший у выхода, обернулся.

— Будьте осторожны, — предупредил он. — Если этот проход скрыт, то, скорее всего, он защищен ловушками.

Эшэ Лин кивнул, соглашаясь.

— Гуан Фэн, попробуй расшифровать символы точнее. Мы с Принцем осмотрим стены. Гуай Шао, оставайся на страже.

Команда разделилась. Каждый занялся своим делом. Синь Хуа и Эшэ Лин начали внимательно изучать стены ниши, ища малейшие признаки скрытого механизма. Гуан Фэн продолжал пытаться расшифровать текст.

Прошло несколько минут, прежде чем тот вдруг воскликнул:

— Вот! Этот символ указывает на камень в стене. Он должен быть где-то здесь!

Эшэ Лин быстро подошел к указанному месту и начал ощупывать стену. Его пальцы наткнулись на небольшой выступ, почти незаметный глазу.

— Нашел. — прошептал он, нажимая на камень.

Раздался глухой щелчок. Часть стены медленно сдвинулась, открывая узкий проход.

— Отлично, — сказал Гуай Шао, подходя ближе.

Второй Принц взял факел и первым шагнул в проход. Остальные последовали за ним, стараясь не отставать. Воздух в новом коридоре был еще более свежим, и это вселяло надежду.

— Мы на правильном пути, — уверенно сказал Синь Хуа, следуя за Эшэ Лином.

Но их облегчение длилось недолго. Через несколько шагов коридор расширился. Перед ними открылась огромная зала, заполненная странными статуями. Каждая из них была вырезана в виде духовных животных.

— Будьте осторожны. Один неверный шаг, и мы активируем их.

— И что эти статуи здесь вообще делают? Зачем они Князю Ло? — Гуай Шао потер затылок.

Гуан Фэн сжал рукоять сабли. Потом медленно опустился на колени, чтобы лучше рассмотреть пол зала.

— Здесь есть узор, — прошептал он, указывая на едва заметные линии, пересекающие пол. — Эти плиты... они расположены в определенной последовательности. Если наступить не на ту, статуи, вероятно, оживут.

Эшэ Лин присел рядом, внимательно изучая узор.

— Ты прав, — согласился он. — Линии образуют спираль. Возможно, нужно двигаться по этому пути, чтобы не нарушить баланс.

Синь Хуа, стоявший позади них, напряженно смотрел на статуи.

— А если мы ошибемся?

— Тогда нам придется сражаться, — холодно ответил Гуай Шао, не отрывая взгляда от статуй.

— Но лучше не рисковать. У нас подавляются силы. Сражаться будет крайне затруднительно.

Гуан Фэн кивнул, продолжая изучать узор:

— Дайте мне время.

Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Через минуту он наконец заговорил:

— Вот, — наконец сказал он, открывая глаза. — Мы должны двигаться по спирали, начиная с того внешнего круга. Но только по тем плитам, где линии пересекаются под прямым углом.

Эшэ Лин встал, готовый первым сделать шаг.

— Я пойду первым. Следуйте за мной и повторяйте каждый мой шаг.

Он осторожно ступил на первую плиту, чувствуя, как она слегка прогибается под его весом. Ничего не произошло.

— Хорошо, — прошептал он, делая следующий шаг.

Команда медленно двигалась за ним, стараясь не отставать. Когда они достигли середины зала, Гуан Фэн вдруг остановился.

— Подождите, — прошептал он. — Здесь что-то не так.

Эшэ Лин обернулся:

— Что?

— Эта плита... она не такая, как остальные. — Гуан Фэн указал на плиту перед ним. — Видите? Линии здесь прерываются.

Гуай Шао, стоявший позади, сжал копьё.

— Значит, это ловушка.

— Да, — подтвердил Гуан Фэн. — Мы должны обойти ее.

Они осторожно обошли плиту, продолжая двигаться по спирали. Напряжение нарастало с каждым шагом, но статуи оставались неподвижными. Когда они, наконец, достигли противоположного конца зала, Эшэ Лин облегченно вздохнул.

— Хорошо, — прошептал он.

Но его слова были прерваны глухим скрежетом камня. Все тут же обернулмсь и увидели, как одна из статуй медленно поворачивает голову.

— Бежим! — крикнул Гуай Шао.

Лабиринт часть 3. (迷宫)

Демоны бросились вперëд, но за их спинами уже раздавались тяжелые, мерные шаги оживших статуй. Черный базальт тел, испещренный морщинами трещин и древними печатями, скрипел и вздыхал. Глаза, грубо выточенные из самоцветов, горели ровным, красным светом.

— Впереди дверь! — закричал Синь Хуа, указывая на массивную каменную арку в конце коридора.

Эшэ Лин, не раздумывая, побежал к ней. За спиной доносились шаги. Что бы ни ждало впереди, обратного пути не было. Эшэ Лин рванулся к двери первым. Камень под пальцами был ледяным.

— Не открыть! — крикнул он, бросая взгляд через плечо.

Статуи приближались. Одна из них волочила за собой каменный меч, оставляя на полу глубокие царапины. Другая, приземистая, с головой, напоминающей цзюйшоу, низко рычала. Из ее пасти капали чёрные сгустки ци.

Гуан Фэн, запыхавшись, прислонился к двери. Глаза забегали по резным узорам.

— Здесь есть символы... они.

— Гуан Фэн, у нас нет времени на раздумья. Прочти это немедленно, если знаешь. — Гуай Шао задергал того за одежду, оглядываясь. Каменные стражи были уже в десяти шагах. — Или мы останемся здесь навеки!

Гуан Фэн закрыл глаза, пытаясь заглушить грохот.

— Это заклинание... требуется кровь.

Синь Хуа резко обернулся.

— Что?!

— Кровь, — повторил Гуан Фэн, доставая кинжал. — Ритуал пробуждения.

Эшэ Лин протянул руку, не колеблясь.

— Не медли.

Гуан Фэн вздохнул. Конечно. Древние мастера-демоны, словно скучающие бессмертные, устроившиеся на небесную службу, обожали прописывать в инструкциях к дверям пункт «требуется свежая кровь». Никакого творчества, один формализм.

Лезвие блеснуло. И золотая капля упала на камень. Дверь вздрогнула, каменные плиты со скрежетом разошлись.

— Вперед! — прокричал Гуай Шао, отступая к проходу.

Команда бросилась в проем, едва успевая проскользнуть внутрь, как дверь начала закрываться. Последним вошел Гуай Шао, едва избежав удара каменного кулака одной из статуй.

— Бегаем как цикады, пытающиеся увернуться от слюны ящерицы! На что только не пойдёшь, когда твои силы покинули тебя быстрее, чем благосклонность императора к опальному чиновнику!

— Все целы? — спросил Эшэ Лин, осматриваясь.

— Да, — ответил Синь Хуа, чувствуя, как его сердце бешено колотится.

— Избежали когтей тигра, но попали в пасть волка. Наша удача сегодня поистине безгранична! — криво усмехнулся Гуай Шао.

Гуан Фэн тяжело вздохнул и зажег небольшой светящийся камень, который он всегда носил с собой. Мягкий свет озарил небольшое помещение, в котором они оказались. Это была круглая комната с высоким потолком, украшенным фресками. В центре комнаты стоял каменный алтарь, на котором лежал небольшой кристалл, излучающий слабое голубое свечение.

— Что это? — прошептал Синь Хуа, подходя ближе.

— Не трогайте! — резко остановил его Гуан Фэн. — Это может быть ключом... или ловушкой.

Эшэ Лин подошел к алтарю, внимательно изучая кристалл.

— Он похож на те, что описывались в легендах о древних храмах. Говорили, что такие кристаллы могут служить для перемещения или давать доступ к скрытым знаниям.

— Или уничтожать тех, кто попытается их взять, — добавил Гуай Шао, все еще держа Аншуй наготове.

Гуан Фэн кивнул.

— Нужно быть осторожными. Возможно, здесь есть еще один шифр или заклинание.

Он начал осматривать алтарь, ища подсказки. Его глаза остановились на ряде символов, выгравированных по краю алтаря.

— Вот, — сказал он. — Это инструкция. Чтобы активировать кристалл, нужно произнести заклинание... но только если ты достоин.

— Достоин? — переспросил Синь Хуа. — Что это значит?

— Это значит, что если мы не подходим, кристалл может нас уничтожить, — холодно ответил Гуан Фэн.

Гуай Шао возмутился:

— Кто вообще придумал это? Достоин? Мы будто находимся в небесных чертогах или в людских сектах. Откуда такие странные правила?

Эшэ Лин задумался:

— У нас нет выбора. Мы не можем вернуться, и мы не можем оставаться здесь.

— Тогда я попробую, — сказал Гуан Фэн, выпрямляясь. — Я лучше всех знаю древние языки.

Он закрыл глаза, сосредоточившись, и начал произносить слова заклинания. Через время кристалл начал светиться ярче. Воздух вокруг них наполнился энергией ци. Вдруг комната начала дрожать, и свет кристалла стал ослепительным.

— Что происходит? — прошептал испуганно Синь Хуа, прикрывая глаза рукой.

— Держитесь вместе! — скомандовал Эшэ Лин, чувствуя, как его тело начинает терять вес.

Их окружила яркая вспышка света. И следующее, что они почувствовали, это падение в бесконечную пустоту. Второй Принц попытался схватить Синь Хуа в падении, но ничего не вышло. Они разминулись в нескольких цунях друг от друга.

Когда свет наконец рассеялся, они оказались в совершенно другом месте. Это был огромный зал, наполненный золотым светом. Стены были покрыты картинами. Все кое-как встали и огляделись.

— Опять картины с небожителями? Эти тоннели будто место их захоронения. — Возмутился Гуай Шао.

Но не успел он договорить, как его взгляд упал чуть правее. В центре зала стоял массивный трон, на котором сидела фигура.

Все замерли. Тень на троне медленно поднялась. Это был высокий демон. Одежды его ниспадали длинными, тяжелыми складками, расшитыми золотыми нитями.

— Похоже это какой-то демон-страж. — Прошептал Гуан Фэн.

— Я бы мог с ним расправится, будь у меня силы. — Заявил Гуай Шао. — Но здесь на столько сильное подавляющее поле, что сил осталось, прямо как у тех жалких торговцев рыбой на рынке, которые еле тащат свои корзины.

Гуан Фэн мрачно кивнул, ощущая, как его внутренняя энергия, некогда глубокая и полноводная, как река Янцзы, теперь больше напоминала жалкий пересыхающий ручеёк, в котором барахтается парочка дохлых креветок. Это было унизительно.

— Все бы могли, но их нет. — Дополнил Гуан Фэн.

— Ай-йя, не напоминай, — Гуай Шао театрально схватился за сердце. — Я себя чувствую как император, который внезапно обнаружил, что его дворец сгорел, гарем разбежался, а в казне осталась только одна монета с дыркой. И та фальшивая. Хоть сейчас иди под мост и проси милостыню — «Подайте на пропитание, сам не местный, силы отобрали, уже третий день рисинки во рту не было...»

Он изобразил жалобное, постное лицо, протягивая воображаемую миску.

— Может, хоть Синь Хуа подаст? У него, вон, сил как раз наоборот прибавилось.

— Гуай Шао... Заткнись! — Прошипел Гуан Фэн.

Синь Хуа застыл на месте, а потом отшатнулся от фигуры напротив. Его тело само вспомнило позу покорности. Он сделал быстрый, неловкий поклон, глаза устремлены в пол.

— Простите за вторжение, господин. Мы ищем выход и не хотели тревожить ваш покой. Это случайность. Мы уйдём немедленно.

— Случайно заблудились? В этом месте нет случайностей!

Фигура сделала шаг вперед. И золотые нити на его одеждах замерцали. Его глаза остановились на каждом из них по очереди.

— Вы говорите, что не хотели меня тревожить, — продолжил он, — но ваше присутствие здесь уже нарушило покой этого места.

Синь Хуа почувствовал, как его горло пересохло.

Гуай Шао, не опуская копья, пробормотал себе под нос так, чтобы слышали только свои:

— Этот почтенный господин явно принимает нас за мягкую хризантему, которую можно мять как угодно. Надо бы его разубедить, а то наши кости скоро станут тем самым удобрением для его сада.

— Вы жалкие черви! Захотели пробраться во дворец Князя Ло! Таким грозит только одно...

— Разделяемся! — Молниеносно скомандовал Эшэ Лин. И в ту жу секунду между ними пронеслось какое-то заклинание, раскрасившее воздух в тысячи искр.

Стратегия была проста до идиотизма: разбежаться, как стая воробьёв при виде коршуна, в надежде, что хищник растеряется от такого множества целей. Стратегия для отчаявшихся, у которых не осталось ни сил для боя, ни мудрости для изящного решения.

Юноши бросились в разные стороны, стараясь укрыться за колоннами и выступами стен. Искры заклинания, словно огненные пчелы, жужжали в воздухе, преследуя их. Гуан Фэн, пригнувшись, метнулся за массивный трон, надеясь, что его тень скроет его. Гуай Шао, несмотря на отсутствие сил, прыгнул в сторону, уворачиваясь от летящих искр. Синь Хуа, растерявшись, застыл на мгновение. Но Второй Принц резко потянул его за руку, увлекая за собой.

— Не стой на месте! — крикнул Эшэ Лин, его голос звучал резко, но в нем слышалась тревога. — Если хочешь жить, двигайся!

Фигура на троне, казалось, не спешила. Она медленно подняла руку. Золотые нити на его одеждах засверкали ярче.

— Здесь нет выхода для тех, кто нарушил покой Князя Ло.

Гуан Фэн, выглянув из-за трона, заметил, что стены зала, казалось, сдвигаются, сужая пространство.

— Эшэ! — крикнул он, стараясь перекричать гул заклинаний. — Стены... они двигаются! Мы в ловушке!

Эшэ Лин, укрывшись за колонной, быстро оценил ситуацию.

— Гуай Шао! — крикнул он. — Попробуй разрушить мозаику на стене! Может, это иллюзия!

Гуай Шао, несмотря на отсутствие сил, кивнул. И, собрав всю свою волю, бросился к ближайшей стене. Его кулак ударил по мозаике, но вместо ожидаемого разрушения, он почувствовал, как его рука словно утонула. Символы на стене начали вращаться быстрее, и он почувствовал, как его затягивает внутрь.

— Это не работает! — закричал он, пытаясь вырваться.

Синь Хуа, все еще дрожащий, но собравшийся с духом, посмотрел на Эшэ Лина.

— Что нам делать? Мы не можем просто стоять здесь и ждать, пока он нас уничтожит!

— Слушайте меня, — быстро заговорил он, — мы должны объединить наши силы. Даже если у нас нет ци, мы можем использовать то, что у нас есть. Гуан Фэн, ты знаешь древние символы. Попробуй нарисовать их на полу. Может, это замедлит его. Синь Хуа, ты должен отвлечь его. Говори с ним, что угодно, только не дай ему сосредоточиться на заклинаниях. Всякую ерунду, как ты умеешь. Гуай Шао, помоги мне найти слабое место в этом зале. Должен быть выход!

Все тут же принялись выполнять приказ. Гуан Фэн начал быстро рисовать символы на полу кровью. Синь Хуа, сделав глубокий вдох, вышел из-за колонны и поднял руки, стараясь выглядеть как можно более безобидным.

— Э-э... Господин хранитель! — начал он, голос его дрожал, но он старался говорить громко. — Мы действительно не хотели вас тревожить! Мы просто... искали путь домой! Вы ведь знаете, как это бывает, когда заблудишься в таком огромном лабиринте...

Демон остановился. Его глаза устремились на Синь Хуа. Казалось, он заинтересовался его словами.

— Домой? Вы думаете, что у вас еще есть дом, после того как ступили сюда?

Тем временем Эшэ Лин и Гуай Шао быстро осматривали зал, стараясь найти хоть что-то, что могло бы помочь им. Вдруг Гуай Шао заметил, что один из символов на стене отличается от остальных. Он изображал что-то, напоминающий дверь.

— Эшэ, смотри! — прошептал он, указывая на мозаику. — Это может быть выход!

Второй Принц быстро подошëл и, внимательно изучив символ, затем кивнул.

— Попробуем, — сказал он. — Гуай Шао, помоги мне сдвинуть ее.

Они начали из-за всех сил давить на символ, но стена не поддавалась. Внезапно, за их спинами раздался громкий голос:

— Думаете, что сможете уйти?

Синь Хуа, видя, что их план на грани провала, решился на отчаянный шаг. Он бросился вперед, прямо к трону, крича:

— Подождите! Мы можем вам что-то предложить! Что-то ценное!

Фигура остановилась.

— Что ты можешь предложить мне, щенок?

Синь Хуа, не зная, что сказать, быстро вытащил из кармана небольшой амулет, который он нашел в лабиринте. Он не знал, что это было, но надеялся, что это сработает.

— Вот! — он протянул амулет. — Это... это ключ! Ключ к великой силе!

Фигура замерла. Его глаза устремились на амулет. Казалось, он заколебался. В этот момент Эшэ Лин и Гуай Шао, воспользовавшись моментом, с силой надавили на стену. Она сдвинулась, и за ней открылся проход.

— Эй Чжи, Гуан Фэн! Быстро! — крикнул Второй Принц.

Синь Хуа, не раздумывая, бросился к ним, оставив амулет на полу. Демон-страж бросился за ними.

Но было уже поздно. Все бросились в проход. Демон сделал один большой выпад, но удар меча пришёлся уже по закрытой двери.

— Мы сделали это...— прошептал Синь Хуа, его голос дрожал от облегчения. Юноша улыбнулся.

Гуан Фэн его тут же осадил:

— Мы еще не выбрались из лабиринта.

Эшэ Лин, убедившись, что за ними точно никто не придёт, подошёл к Принцу.

— Ты цел? — Юноша осмотрел его с ног до головы, проверяя на наличие ран.

— Кх-кх, да, всё хорошо.

— Неплохо. — сдержанно произнёс Второй Принц, отводя взгляд.

— А мы что, не молодцы? — Гуай Шао скрестил руки.

— Ночлег. Сейчас. — Проигнорировав слова Гуай Шао, сказал юноша.

Он взял Синь Хуа за рукав и потащил за собой.

«Да, невозможно примерить все вкусы.»

Подумал Гуай Шао в тот момент.

— Ни одной напрасной нити. — Слегка улыбнувшись, сказал Гуан Фэн. — Предлагаю вон там, где есть источник света.

Эшэ Лин остановился, бросил острый взгляд в сторону говорившего, но спорить не стал. Гуан Фэн, при всей его учёности, порой упускал из виду очевидное. Но не сейчас. Место и правда было неплохим. От него буквально веяло сном. Даже Гуай Шао, этот неугомонный сверчок, молчал, привалившись спиной к камню и прикрыв глаза. Перед ними был небольшой грот в стороне от основного коридора, защищённый от сквозняков, с ровным каменным полом, на котором можно было более-менее сносно устроиться. Он скользнул взглядом по бледному, осунувшемуся лицу Синь Хуа, по его искусанным в кровь губам, и внутри что-то болезненно сжалось.

— Хорошо.

Они расстелили плащи. Под головы положили походные сумки. Гуан Фэн и Гуай Шао заснули довольно быстро.

А вот Синь Хуа не спалось.

Он ворочался с боку на бок, вздыхал, смотрел в темноту потолка широко раскрытыми глазами. Плащ под ним сбился в неудобные складки. Сумка под затылком казалась твёрже камня, но дело было не в этом. Мысли не давали покоя.

— О чём твоё сердце беспокоится на этот раз?

Голос Эшэ прозвучал в темноте безэмоционально, но Синь Хуа почудилось что этот вопрос был крайне искренним. Или ему просто хотелось так думать?

— А? — Синь Хуа вздрогнул, повернул голову на звук. — Что так видно? Прости.

Он неловко почесал затылок, смущённо улыбаясь в темноту. Жест вышел таким детским, таким беспомощным, что Второй Принц, хоть и не видел его лица, почему-то точно знал — сейчас этот наивный щенок краснеет, как маковый цветок.

— Ты столько сегодня прошёл, а до сих пор не спишь. — Эшэ Лин говорил тихо, почти шёпотом, чтобы не разбудить остальных. — Вряд ли человек без тревог не захотел бы спать при равных условиях.

Синь Хуа прикусил губу. В темноте подземелья, в этой тишине, нарушаемой только дыханием спящих, слова этого юноши звучали особенно отчётливо. Кожа его в падающем сверху свете казалась не просто светлой, а матово-тёплой, как у лепестка магнолии, что уже день пролежал на солнце — ещё живой, но тронутый лёгкой, едва заметной желтизной усталости.

— Прости, — выдохнул он. — Я не хотел, чтобы ты тревожился такими пустяками.

Жаркая волна залила его щёки, уши и шею. Синь Хуа засуетился, завозился на своём плаще, не зная, куда деть руки, куда смотреть, как себя вести.

Эшэ Лин позволил себе лëгкую улыбку.

Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на смутные очертания фигуры Синь Хуа в полумраке. Глаза его давно привыкли к темноте. И он видел всё: и этот румянец, заливающий щёки, и то, как Принц теребит край плаща, и то, как часто вздымается его грудь.

В груди разливалось странное, тягучее тепло. То самое, которое он не позволял себе чувствовать долгие годы, от которого отмахивался, как от назойливой мухи. Но сейчас, в темноте, когда никто не видел его лица, когда можно было не прятаться за маской ледяного безразличия, он позволил себе очередной раз просто... смотреть.

И ему это нравилось.

Мысль пришла внезапно, обжигающе-ясная, и Эшэ Лин замер, прислушиваясь к ней. Да, проклятье, ему нравилось. Нравилось смотреть на этого смущающегося, краснеющего, наивного щенка. Нравилось, как тот реагирует на каждое его слово, как заливается краской, как теребит плащ, как прячет глаза. Нравилось, что он здесь, рядом, живой, тёплый и настоящий. Первый настоящий человек за последние два года его жизни.

Второй Принц чуть прикусил губу, прогоняя улыбку. Однако она упрямо возвращалась всё снова и снова. Он не мог с ней справиться. И в какой-то момент перестал пытаться.

— Всё же ты такой странный... — Голос его стал мягче, почти тёплым, хотя сам Эшэ Лин вряд ли это осознавал. — Вроде, и Принц демонов, но... совершенно не похож на своего отца.

Он помолчал, всматриваясь в лицо Синь Хуа, в эти доверчивые, распахнутые глаза, в которых даже в темноте горел живой, тёплый свет. Ямочка у основания шеи, там, где сходились ключицы, была такой глубины, что в неё, казалось, могла бы поместиться одна-единственная капля росы, и та бы дрожала, не решаясь скатиться.

— Больше на человека. Причём довольно наивного по своей натуре.

Он улыбнулся — уголками губ, едва заметно. И в этой улыбке, рождённой где-то глубоко внутри, не было ни привычной насмешки, ни холодного превосходства. Только странная, почти нежная снисходительность и что-то ещё, чему он боялся дать имя.

— Моя жизнь не сказать, что вышла очень удачной. Я побывал много где. И везде не был особо кому-то нужен. А к Князю Пустоши вообще случайно попал в виде очередного подношения, поэтому это просто... — Синь Хуа выдвинул с такой болью, что воздух вокруг Эшэ Лина разом потяжелел. — Нелепость.

Второй Принц стиснул зубы. Этот идиот снова лезет в душу. Лабиринт вокруг был тихим, лишь слабый звук капель воды, падающих с потолка, нарушал тишину.

— Нелепость? — повторил Эшэ Лин. — Ты думаешь, что всё, что с тобой происходит, — это просто случайность?

Синь Хуа вздохнул.

— Иногда мне кажется, что я просто цикада, на которую охотится сорокопут. Даже сейчас, когда я здесь, в этом лабиринте... Я не уверен, что это мой выбор.

Эшэ Лин нахмурился. Он не привык к таким разговорам, но что-то в словах Синь Хуа задело его.

— Мне... жаль, что ты попал к работорговцам. Но ты слишком много думаешь. Если бы ты был просто камнем на доске го, тебя бы здесь не было.

Синь Хуа удивленно посмотрел на светловолосого демона.

— Ты действительно так думаешь?

— Я не говорю то, во что не верю, — ответил Второй Принц, отводя взгляд. — Но если ты продолжишь сомневаться в каждом своём шаге, этот лабиринт станет твоей тюрьмой.

Он и сам не понимал, зачем сказал это. Слова вышли сами — глупые, ненужные, совсем не те, что мог бы произнести тот, кого учили рубить сплеча, а не утешать. Но Синь Хуа смотрел на него так, словно ему только что вручили нечто ценное. И от этого взгляда Эшэ Лину стало не по себе.

— Может быть, ты прав... Просто иногда всё кажется таким сложным.

Синь Хуа не договорил. Не потому, что не нашёлся с ответом. Он слишком хорошо знал, что хотел бы сказать. «Сложно, потому что я не знаю, куда идти. Сложно, потому что единственное, что имеет смысл в этом лабиринте — это ты». Но он прикусил язык. Не стоило грузить Второго Принца тем, что тот, скорее всего, не хотел бы услышать.

— Если ты будешь стоять на месте, она станет ещё сложнее. Попробуй уснуть. Приказ. Завтра нам предстоит долгий путь.

Синь Хуа кивнул, чувствуя, как напряжение немного отпускает его. Он устроился поудобнее, закрыл глаза и попытался расслабиться. Эшэ Лин сел рядом, прислонившись к стене, и продолжил наблюдать за темнотой.

— Эшэ, — тихо позвал Синь Хуа, не открывая глаз.

— Что ещё?

— Спасибо.

Эшэ Лин ничего не ответил, но в уголке его губ мелькнула едва заметная улыбка. В темноте что-то едва слышно шевельнулось. Синь Хуа не видел, но почувствовал — тёплое, шершавое прикосновение к своему плечу всего на миг. Эшэ Лин поправил край его плаща, который сполз с плеча, и тут же отдёрнул руку, будто обжёгшись. Жест был таким быстрым, таким неловким, что Принц не решился ничего сказать. Он только замер, боясь спугнуть это тепло. И ещё долго лежал без сна, прислушиваясь к тому, как Второй Принц дышит рядом.

Лабиринт часть 4. (迷宫)

Утром все встали крайне помятыми. Но делать было нечего, поэтому юноши отправились в путь.

— Судя по карте мы где-то уже близко

Осталось всего несколько секций. — Заявил Гуан Фэн.

Сегодня все были, к удивлению, спокойные, даже Гуай Шао не подшучивал над Вторым Принцем. Синь Хуа обогнул всех и вприпрыжку догнал Гуан Фэна, идущего первым.

— С тобой можно поговорить? — Робко начал Синь Хуа.

— Слушаю, Ваше Высочество...

Синь Хуа обернулся, чтобы точно убедиться, что их никто не услышит.

— Скажи, а почему Эшэ такой..? И почему мой отец и вы так... к нему относитесь? Он же тоже Принц.

Гуан Фэн ответил не сразу. Сначала попытался ответить в своей голове. Вышло плохо. Поэтому он просто начал говорить то, что пришло в голову:

— На самом деле Эшэ Лин намного сильнее нас двоих вместе взятых с Гуай Шао. Да он по силе вполне себе сравнится с Князем Пустоши, возможно, сильнее, но... Он не хочет подчиняться Князю Пустоши. И тот прямо намекнул сделать его жизнь не самой сладкой, но... Не убивать. Никому не позволено его убить, кроме Владыки. Он уже лишил его титула и имени.

Синь Хуа задумался на мгновение. Его взгляд стал серьезным. Он смотрел на Гуан Фэна, пытаясь понять, что скрывается за его словами.

— Но почему? — тихо спросил он. — Почему Отец так поступает? Если Эшэ такой сильный, разве не лучше было бы сделать его союзником?

Гуан Фэн вздохнул. Его глаза на мгновение опустились:

— Ваше Высочество, вы знаете, как Владыка относится к тем, кто не подчиняется его воле. Он не терпит непокорности. Эшэ... он не просто сильный. Он другой. Его сила не подчиняется никому, кроме него самого. Князь Пустоши видит в этом угрозу, но в то же время... он не может просто уничтожить его. Возможно, он надеется, что Второй Принц сломается и подчинится. Или, может быть, он просто хочет держать его под контролем, чтобы тот не посягнулся на престол.

Синь Хуа нахмурился.

— Но это же жестоко. Эшэ не заслуживает такого. Он... он просто хочет быть свободным...

Последние слова он не смог сказать вслух:

«Как и я...»

Гуан Фэн посмотрел на Синь Хуа с легкой улыбкой:

— Вы правы, Ваше Высочество. Но в нашем мире жестокость — это норма. Князь Пустоши правит железной рукой. И те, кто не подчиняются, либо ломаются, либо исчезают. Эшэ... он просто выбрал свой путь. И мы, — он кивнул в сторону Гуай Шао, — мы просто выполняем приказы.

Гуан Фэн сказал это столь же равнодушно, как сообщают о неизбежности дождя в сезон затяжных ливней. Он тоже когда-то, наверное, замирал перед такими же вопросами, но годы при дворе Князя Пустоши вытравили из его голоса даже намёк на сомнение. Сейчас он напоминал старый меч без ножен — холодный, честный в своей жестокости и давно уже не помнящий, что такое быть согретым ладонью.

Синь Хуа почувствовал, как в его груди поднимается волна гнева и жалости. Он не мог понять, как можно ненавидеть собственного сына, хоть и приёмного.

— А если...

Синь Хуа произнёс это шёпотом, словно не хотел, чтобы даже ветер случайно подслушал его и донес всё отцу. В его голосе прозвучала та странная смесь отваги и обречённости, какая бывает у человека, который входит в воду, не умея плавать, но видя на том берегу цветущую сливу. В груди у него не было расчёта. Была только глухая, почти непочтительная нежность к миру, который давно уже разучился прощать.

Гуан Фэн поднял бровь.

— Если что, Ваше Высочество?

Синь Хуа глубоко вздохнул.

— А если мы попробуем изменить?

Гуан Фэн замер. Его лицо стало непроницаемым.

— Вы говорите о предательстве и мятеже, Ваше Высочество. Князь Пустоши не простит такого, даже Наследному Принцу.

— Но разве это предательство? Мы же пытаемся сделать что-то правильное. — Настаивал Синь Хуа.

Гуан Фэн долго смотрел на него, словно взвешивая каждое слово.

— Вы слишком добры для этого мира, Ваше Высочество. Но будьте осторожны, даже самые благородные намерения могут привести к катастрофе.

Он почти с горечью подумал: «Слишком чистый свет слепит не хуже кромешной тьмы». Однако вслух не сказал ничего — только чуть повёл плечом, словно сбрасывая с себя чужую боль, которую не имел права нести.

— Я подумаю над этим.

Гуан Фэн кивнул и слегка замедлив шаг, позволил Синь Хуа вернуться к остальным.

Эшэ Лин шёл позади всех.

Он двигался медленно, почти беззвучно, погружённый в свои мысли. Тень его тянулась по каменному полу длинным, чёрным шлейфом. Глаза его были опущены, веки тяжёлые. Лицо оставалось бесстрастным.

Синь Хуа шёл впереди. Он сделал шаг в сторону, будто хотел приблизиться, что-то сказать, чем-то поделиться.

И в тот же миг свет разом ушёл из его глаз.

Невидимые руки впились в его плечи. И вырвали его из реальности с такой грубой, животной силой, с какой хищник вырывает сердце из ещё тёплой туши. Синь Хуа не успел даже вскрикнуть. Он просто исчез на очередном повороте.

Тишина рухнула на коридор тяжёлой, давящей плитой.

Гуан Фэн побледнел — не той благородной бледностью, что бывает у поэтов при виде луны, а той, серой и землистой, какая покрывает лицо игрока, проигравшего последнюю монету. Гуай Шао молчал. Он просто смотрел на пустое место, где только что стоял Синь Хуа, и впервые за всё время не мог вымолвить ни слова.

Эшэ Лин медленно поднял голову. Из его рта выплыло облачко пара. Глаза его широко распахнулись, до боли, до хруста в глазницах. Зрачки расширились, поглотив всю изумрудную радужку, превратив глаза в две чёрные, бездонные дыры. Воздух застыл в лёгких болезненным комом. Пальцы, сжимавшие Лэнхэ, разжались сами собой. Сабля с глухим звоном упала на каменный пол, но Эшэ даже не услышал этого звука.

Он смотрел на пустое место.

Туда, где только что стоял Синь Хуа. Где секунду назад была его улыбка, его смущённый румянец, его тёплое, живое присутствие. А теперь — только холодный камень и пустота.

Губы Второго Принца беззвучно шевельнулись. Он пытался что-то сказать, но голос пропал, умер, исчез вместе с Синь Хуа. На миг в глазах его отразилось то, чего никто, кроме, пожалуй, Гуан Фэна, никогда не видел.

Этот ужас длился мгновение.

А потом его сожгло.

Глаза Эшэ вспыхнули голубым светом. В них полыхнула такая всепоглощающая, бешеная ярость, что Гуай Шао неосознанно отступил на шаг. Казалось, из уст Второго Принца вот-вот извергнется не крик, а жидкое пламя.

— ИЩИТЕ ЕГО! ПРОКЛЯТЬЕ!

Юноша бросился к стене.

Врезался в неё всем телом, с размаху, с диким, нечеловеческим остервенением. Плечо впечаталось в камень, но он не почувствовал боли. Он бил по стене кулаками, ногами, царапал, пытался проломить голыми руками эту проклятую реальность, которая посмела забрать у него Синь Хуа.

«Не снова! Ты!»

Кровь выступила на костяшках. Потекла по пальцам, но юноша даже не замечал. Он только бил и бил, снова и снова, пока стена не начала покрываться золотыми, влажными разводами.

Глаза его, полные безумия и боли, метнулись к Гуан Фэну. В этом взгляде не осталось ни холода, ни расчёта, ни привычной отстранённости. Только безумное отчаяние и ярость.

— Найди. Его. — Голос его прерывался, срывался на хрип. — Сейчас же!

— Хэй! Эшэ, будь благоразумен! — Преградил ему путь Гуай Шао.

Второй Принц со всего размаху ударил того в живот.

— Ещё раз преградишь мне дорогу, когда я разговариваю, и твой дух покинет тело.

Гуай Шао согнулся пополам, выдохнув всё, что у него было. Разогнулся медленно, потирая ушибленное место, и выдавил сквозь зубы:

— Хорош удар, Ваше Высочество. Второй такой — и вы будете искать Синь Хуа в одиночку, потому что я отправлюсь прямиком в чертоги предков. Или куда подальше.

— Эшэ! Очнись! Никто не знал, что здесь ловушку. — Встряхнул его Гуан Фэн.

— Как что, так сразу драться. Второй Принц, вы...!

— Заткнись!

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись и занялись поисками. Они обшарили все стены, но прохода не было. Эшэ Лин сжал кулаки и ударил по стене, но из-за этого лишь осыпалась крошка с потолка.

— Это не стена, — голос Гуан Фэна был тихим. — Здесь должен быть какой-то портал... или заранее сделанный механизм.

— Механизм? — Гуай Шао скрестил руки на груди, его брови сдвинулись в жесткой складке. — Кто мог устроить такое? И зачем понадобилось похищать именно Синь Хуа? Значит... Значит Князь Ло давно знает, что мы здесь.

Эшэ Лин резко обернулся к ним. Его тело дрожало.

— Неважно, кто это сделал! Мы должны найти его! Сейчас же!

Гуан Фэн кивнул.

— Ваше Высочество! — в голосе Гуан Фэна впервые прорвалась неподдельная эмоция. Он сделал шаг вперёд, не отводя взгляда от разъярённого юноши. — Ваша ярость рвёт сети, которые я пытаюсь сплести! Я чувствую след, но ваш гнев глушит всё! Ради нашей цели — ради него — вам нужно обуздать свой пламень хотя бы на мгновение! И мыслить хладнокровно.

В этом «Ваше Высочество» было что-то такое, от чего ярость Второго Принца на мгновение споткнулась. Не из-за титула — титулы давно ничего не значили. А потому что Гуан Фэн произнёс эти два слова так, будто... будто ставил их между собой и пропастью.

— Хладнокровно? — Эшэ Лин засмеялся. — Ты говоришь это, когда он может быть в опасности? — Его руки вцепились в ворот Гуан Фэна.

Юноша не дёрнулся, лишь спокойно сказал:

— Твой рассудок помутнен болью прошлого!

— Замолчи!

Гуай Шао шагнул ближе. Его взгляд сузился до двух тонких щелочек.

— Эшэ, ты прав, но Гуан Фэн тоже прав. Мы не можем просто метаться в поисках. Нужно понять, куда его могли забрать. Отпусти его.

Эшэ Лин стиснул зубы так сильно, что казалось, они вот-вот раскрошатся. Он знал, что они правы. Второй Принц с трудом разжал пальцы и отступил. Гуан Фэн наконец опустился на колени. Его пальцы скользили по полу возле стены.

— Здесь... есть следы энергии. Кто-то использовал мощный заклинательный круг.

— Заклинательный круг? — Гуай Шао нахмурился.

— Значит... печать. Нас поджидали?

— Не знаю, — признался Гуан Фэн. — Но это не похоже на то, что я видел раньше.

— Можешь ли ты отследить, куда они направились? — тихо спросил Гуай Шао.

— Попробую. Но это займет время.

— У нас нет времени! — голос Эшэ Лина взорвался.

— У нас нет выбора, — резко ответил Гуан Фэн, и в его словах прозвучала непоколебимая твердость. — Если мы пойдем вслепую, то только потеряем больше времени.

Эшэ Лин открыл рот, чтобы бросить в ответ очередную порцию гнева, но Гуай Шао неожиданно положил руку ему на плечо.

— Гуан Фэн знает, что делает.

Юноша грубо стряхнул с себя руку, но сдался. Время длилось, как вода сквозь пальцы, а где-то в этой бесконечной тьме был Синь Хуа... и они не могли его ждать. Гуан Фэн закрыл глаза. Его руки начали светиться слабым светом. Ци катастрофически не хватало. Он сосредоточился на следах энергии, пытаясь проследить их путь.

— Они ушли... вниз, — наконец сказал он. — Где-то глубоко под нами.

— Под нами? — Гуай Шао нахмурился. — Но здесь же лабиринт. Как они могли уйти вниз?

— Возможно, здесь есть скрытые уровни, — предположил Гуан Фэн.

— Тогда что мы ждем? Идем!

Гуан Фэн поднялся, и его качнуло. Гуай Шао поддержал его за локоть, но тот отмахнулся, хотя лицо его было белым, как рисовый пирог, а на верхней губе выступила испарина.

— Хорошо.

Где-то в глубине лабиринта Синь Хуа наконец открыл глаза. Он не понимал, где находится, но чувствовал, что он не один.

— Кто здесь? — тихо спросил он, его голос дрожал.

Из тени вышел силуэт.

— Добро пожаловать, Ваше Высочество, — прозвучал холодный голос. — Мы давно ждали вас.

— Ждали...?

Он стоял, опустив плечи и подобрав под себя пальцы ног так, чтобы не касаться грязного пола всей ступнёй — этот жест, детский и беспомощный, выдавал в нём того, кого слишком часто заставляли кланяться в детстве. Его драгоценный халат, расшитый серебряными облаками, теперь волочился по земле, впитывая грязь, но Синь Хуа не замечал этого. Он вообще сейчас не замечал ничего, кроме холодного пота на спине и того, как глупо, как позорно колотится сердце.

Похититель фыркнул, в его голосе сквозила скука, как у человека, который сто раз уже повторял одно и то же и устал от собственных угроз.

— Князь Ло оказал тебе высокую честь, ожидая в главных залах. А ты ползаешь по щелям, как крыса. Где твое достоинство наследника?

Синь Хуа молчал. Его глаза внимательно изучали силуэт, который постепенно выходил из тени. Перед ним стоял высокий мужчина в темно-зеленых одеждах. Его лицо было скрыто под капюшоном.

— Князь Ло... — наконец произнес Синь Хуа, стараясь сохранить спокойствие. — И что ему от меня нужно?

Мужчина слегка наклонил голову, словно оценивая его.

— Вы слишком скромны, Ваше Высочество. Князь Ло всегда ценил... талантливых людей. А вы, как я слышал, обладаете уникальными способностями. Да и ещё сами пришли к нему. Он следил за вами, как только вы вступили в его земли. И он крайне огорчён, что вам пришлось идти по этим грязным тоннелям.

Синь Хуа почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не знал, о каких способностях идет речь, но понимал, что ситуация становится все более опасной.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — осторожно ответил он. — И если Князь Ло хотел со мной поговорить, то можно было просто пригласить на аудиенцию.

Мужчина рассмеялся.

— О, вы ошибаетесь, Ваше Высочество. Иногда именно такие методы... наиболее эффективны. Но не волнуйтесь, с вами ничего не случится. Пока вы будете сотрудничать.

Синь Хуа сжал кулаки, стараясь скрыть свой страх.

— А если я откажусь?

Мужчина сделал шаг вперед.

— Я уверен, что вы сделаете правильный выбор. В конце концов, вы же не хотите, чтобы с вашими друзьями что-то случилось, верно?

В этот миг Синь Хуа вдруг понял со всей отчётливостью, чего на самом деле боится больше смерти. Не боли, не унижения, а того, что кто-то пострадает из-за его упрямства. Эта слабость, эта проклятая княжеская «доброта», которую вечно высмеивали наставники, сейчас стала его единственной трещиной. Он закрыл глаза, и в темноте под веками увидел лицо Эшэ Лина и остальных. И сразу же перестал искать пути к отступлению.

— Вы... что сделали с ними?

— Пока ничего. Но это зависит от вас.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Что вы хотите от меня?

Мужчина кивнул, словно ожидая такого ответа.

— Князь Ло желает встретиться с вами лично. Он... имеет предложение, от которого вы не сможете отказаться.

— ... Хорошо. Ведите.

Мужчина слегка поклонился.

— Как пожелаете, Ваше Высочество.

___

«Принимать за мягкую хризантему» (拿软柿子捏 ná ruǎn shìzi niē — «брать для сжимания мягкую хурму») — означает считать кого-то слабым и беззащитным, кого можно легко обидеть.

***

«Избежал когтей тигра, но попал в пасть волка» (逃出虎口，又入狼窝 táo chū hǔ kǒu, yòu rù láng wō) — классическая поговорка о попадании из одной беды в другую.

Свинцовая Легкость Безысходности. Часть 1.(铅绝之轻)

Пока Синь Хуа шёл, его вены на висках вздулись и болезненно запульсировали от напряжения. Взгляд устремился вперед, в этот бесконечный коридор, где каждый камень мог стать последним, что он видит в этой жизни. От душевных мук его начало потрясывать, но, к счастью, никто ничего не заметил, ведь развернувшаяся внутри лабиринта дорога, подобно мелкому песку, впитала в себя все взгляды столпившихся вокруг стражников.

Холодный камень уныло поблескивал в свете факелов. Синь Хуа крепко сжал спрятанные в рукавах руки, подушечками пальцев поглаживая собственную ладонь. Он хотел кое-что сделать, но от одной мысли о последствиях страх, словно сорняк, буйно разросся в его душе, на время сковав волю.

В этот ключевой момент из тени вышли двое. Они молча указали в сторону узкого прохода.

Синь Хуа глубоко вздохнул, ощущая, как холодный воздух лабиринта обжигает легкие. Он шагнул вперед.

Синь Хуа шел по узкому проходу, окруженный безмолвными стражами:

— Далеко еще? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул, но внутри все сжималось от предчувствия.

Мужчина в капюшоне, шедший впереди, обернулся:

— Терпение — добродетель, что украшает даже самого благородного господина. Мы уже у цели, Ваше Высочество.

Синь Хуа промолчал. Он шёл и впитывал каждую деталь, каждую трещину на стенах, каждый поворот, рисуя в голове карту своего возможного побега. Но чем дальше они продвигались, тем сильнее каменные своды смыкались над ним.

Наконец, они вышли в огромный зал. В центре, на троне из красного дерева сидел человек в роскошных одеждах, от которого веяло мощной ци.

— Князь Ло, — произнес провожатый, склонив голову. — Я привел его, как вы и приказали.

Человек на троне медленно поднял руку. Стражник растворился в тенях, словно его и не было. Синь Хуа остался один на один с Князем Ло.

— Синь Хуа...Наконец-то мы встретились.

Юноша один раз моргнул.

«Откуда он знает моё имя? И вообще, откуда ему известно, что я Принц...?»

Синь Хуа выпрямился:

— Вы... хотели видеть? Говорите.

Князь Ло усмехнулся.

— Прямолинейность. Мне это нравится. Хорошо, я не буду тратить время Наследного Принца. Небеса порой предоставляют возможность искупить даже самую тяжкую оплошность. Ваше вторжение могло бы кануть в лету... в обмен на маленькую услугу.

— Что вы хотите от меня?

— Куан Нюэ, мой дорогой названный брат, должен покинуть своё логово.

Синь Хуа чувствовал, как внутри что-то мерзко сжалось, а потом бессильно обмякло. Конечно, стоило только этой старой змее открыть рот, как внутри у самого Синь Хуа тут же проснулся глупый мальчишка, который всё ещё верил, что кровь не водица.

Но она была водицей. Даже хуже — застоявшейся, протухшей жижей на дне канализационной канавы.

Сколько раз он резал себя по живому? Сколько раз вытравливал из ран эту дурацкую наследственность, словно паразитов калёным железом? И вот, пожалуйста. Снова. Оказывается, внутри осталось ещё немного этой гнили. Какие-то совсем уж дохлые, полупрозрачные черви родственных уз, которые даже ползать толком не могли, но всё равно умудрялись противно шевелиться, вызывая рвотный позыв прямо во время светской беседы.

— Мой дорогой названный брат… — бубнил фоном Князь Ло.

А Синь Хуа смотрел сквозь него и почти что смеялся над самим собой.

Вот уж воистину — живучая дрянь.

Подумать только. Его тошнило не от абсурдного предложения предать отца. Деловые переговоры, политика, цена вопроса — всё понятно. Нет, тошнило его от того, что эта жалкая плоть все еще помнила, что значит быть сыном. Как будто сердце — это не мышца, качающая кровь, а сентиментальная девица с тонкой душевной организацией, готовая упасть в обморок при виде старого семейного портрета.

Смехота.

Если бы он плюнул, этот смех наверняка был бы розовым от крови.

Ему надоело. Смертельно надоело: каждый раз, когда он думал, что вырезал прошлое под корень, прорастала какая-нибудь новая никчёмная веточка. Она была тоненькая, чахлая, но упрямо тянущаяся к давно отравленной почве.

И всё равно — опять эта тупая боль.

— Сыну нет дела до судьбы отца, — продолжил Князь Ло, думая, что вонзает нож по самую рукоять.

Синь Хуа, вынырнув из мыслей, наконец заговорил:

— Разве у меня есть выбор? Если я откажусь?

Мужчина медленно вышел из тени. Его лицо теперь было ясно видно. На губах играла лёгкая улыбка.

— Отказ? Ваше Высочество, разве у того, кто ступил в мои чертоги, есть возможность выбирать, какой чашкой воспользоваться для питья? Вам подали ту, что есть в наличии.

Гнев и бессилие устроили в его груди драку двух цепных псов, рвущих друг другу глотки. Глупец! Неужели он всерьез надеялся, что у него есть выбор? Князь Ло не блефовал. Этот человек вообще не опускался до таких забав, как ложь. Он просто говорил факты с улыбкой мясника, примеряющегося к туше кролика.

Синь Хуа разжал зубы. Это оказалось труднее, чем он думал: челюсти свело, и он едва не прикусил язык.

— Хорошо… я согласен. Но… вы точно их не тронете?

— Ваша прямота заслуживает уважения, Ваше Высочество. Но, простите мою прямоту, текущие обстоятельства едва ли благоволят к предъявлению условий. Но я скажу так: если ты выполнишь свою часть сделки, я не трону Ваших людей. А теперь иди. У тебя есть три дня.

Синь Хуа кивнул, затем развернулся и вышел из зала. Спина была прямой. Никто ни за что не догадался бы, что внутри у этого человека все уже развалилось и кровоточит. Он специально спрятал руки в рукава, словно это могло обмануть хоть кого-то, кроме него самого. Но тщетно: дрожь передалась плечам, плечи — всей походке. Красивая вышла картина — павлин, который уходит, чтобы не показать, что он ощипан.

Мысли путались, липли одна к другой. Но сквозь это месиво проступило одно: обмануть. Обмануть Князя Ло. Да, прямо сейчас, пока эта гадюка греется мыслью о своей победе, вывернуться, сбежать, найти способ. Синь Хуа ухватился за эту идею, как за соломинку, ещё не зная, что соломинка давно переломлена. О, святая наивность! Мальчик собрался перехитрить ту самую змею, что уже давно держит его за пазухой, греет о свои бока и лишь ждет мгновения, когда укус будет самым сладостным. Он только что расписался кровью в том, что отныне его душа — разменная монета.

Дверь тяжело захлопнулась, обдав спину холодным воздухом. Синь Хуа замер, не зная, что вообще делать. Он остался один, где его спутники, вообще непонятно, поймали ли их или они всё ещё там? Где найти пламя и искать ли вообще? Он огляделся, пытаясь понять, куда идти.

«Где же мне их искать... Я даже дороги домой не знаю.»

Князь Ло подарил ему три дня. Щедрость, от которой пахло падалью. Синь Хуа знал: этот срок — не милость, а насмешка. Веревка, на которой ему позволили дергаться, ровно до той минуты, пока удавка не затянется на горле. Доверять? О, он бы скорее поверил голодному волку, что клянется не трогать ягненка. Но выбора не было. Оставалось только принимать подачку и делать вид, что она не жжет ладони.

Время текло сквозь пальцы быстрее воды в горной реке. Ему нужен был план. Но мысли бились о стены лабиринта, как мотыльки об стекло, и падали обескрыленными. Синь Хуа просто пошёл вперёд.

Через час пути он услышал какой-то шорох.

Сначала Синь Хуа решил, что почудилось. В таких местах слух часто играет с человеком злые шутки. Но звук повторился ближе. Чьи-то ноги касались камня.

«Стража?»

Он обернулся, ища глазами щель, выступ, хоть какую-то нору, куда можно забиться и замереть мышиной серостью. Но стены стояли голые и гладкие. Был только коридор, уходящий в обе стороны, и звук шагов, наливающийся тяжестью с каждым мгновением.

Но тут тихо донеслось:

— Синь Хуа? Это ты?

Он узнал этот голос. Это был Эшэ Лин.

Он тут же побежал ему навстречу.

— Я здесь!

Из тени вышла фигура. Эшэ Лин выглядел уставшим. За ним показались Гуан Фэн и Гуай Шао.

— Ваше Высочество! Вы... Вы целы? Всё хорошо? Вас не ранили? — Засуетился Гуай Шао.

Эшэ Лин молчал.

Он остановился в двух шагах от Синь Хуа, не приближаясь. Замер в равновесии, которое ничего хорошего не сулило. Взгляд скользнул по лицу, по плечам и рукам. Губы дрогнули, но тут же застыли, превратившись в тонкую линию.

— Цел, — наконец сказал Эшэ Лин. Голос звучал ровно. Даже равнодушно. — Хорошо.

И больше ничего.

Но рука его — та, что висела вдоль тела, — на мгновение сжалась в кулак. Это было всего на миг. И потом она расслабилась. Словно и не было. Синь Хуа коротко рассказал им о встрече с Князем Ло и его требованиях. Трое человек слушали молча, но по их лицам было видно, как тяжело им было слышать эти новости.

— Значит, он нас опередил... — Досадно произнёс Второй Принц, нахмурив брови. — Выманить Князя Пустоши... мышиная возня, недостойная внимания. Хотя лицезрение того, как пауки в своей же паутине запутаются, могло бы доставить некоторое удовольствие.

Эшэ Лин провёл пальцами по подбородку:

«Пусть бы друг друга поубивали… Но почему Князь Ло отпустил его? В его поступке нет логики».

Затем продолжил:

— Нам нужно отыскать во что бы то ни стало кианитовое пламя, а потом думать обо всём остальном.

Синь Хуа покорно кивнул. Эшэ Лин прав. В его груди ворочалось тяжелое, липкое сомнение: почему? Почему Князь Ло отпустил его так легко? Словно кость собаке бросил — на, погрызи, все равно подавишься. Ловушка? Или прихоть? Или у этого змея были свои причины, недоступные пониманию мелких людишек, что мечутся по его лабиринтам?

— Идем, — выдохнул Эшэ Лин, прогоняя прочь вопросы, на которые все равно не было ответа. — Время не ждет.

— Мы должны двигаться быстро, — сказал Гуай Шао, оглядывая. — Лабиринт постоянно меняется. Если мы задержимся, то можем никогда не найти кианитовое пламя.

Гуан Фэн хмуро кивнул:

— Ты прав. Но где искать?

— Символы на стенах, — тихо произнёс Гуай Шао. — Я заметил, что они повторяются в определённой последовательности. Возможно, это ключ.

Эшэ Лин поднял бровь, заинтересованно глядя на него.

— Ты думаешь, это карта?

— Возможно, — ответил Гуай Шао, пожимая плечами. — Но это лучше, чем ничего.

Синь Хуа почувствовал слабую надежду.

— Тогда веди.

Команда двинулась вперед. Куда — никто не знал, но Гуай Шао шагал так уверенно, словно сам чертил эти коридоры собственной рукой. Он вглядывался в символы на стенах с таким видом, будто те открывали ему тайны мироздания, а не просто криво выцарапанные знаки. Каждый поворот и проход казался запутаннее предыдущего. Но Гуай Шао уверенно вел их вперед. Время от времени он замирал, сверяясь с очередным символом. Кивал сам себе с умным видом и снова шагал. Продвижение выходило быстрым, словно их не вели, а гнали.

И тут воздух сгустился.

Сначала Синь Хуа решил, что показалось. В лабиринтах всегда душно и сыро, чего уж там. Но свет погас, сделался тусклее, серее, словно кто-то потушил фитиль в небесном светильнике.

— Мы не одни, — прошептал Эшэ Лин.

— Да, — ответил Гуан Фэн, сжимая рукоять сабли. — Нам нужно ускориться.

Они продолжили путь. Шли осторожнее. Однако куда уж осторожнее? И так крадутся, словно мыши мимо спящей кошки, дышат через раз, ступают на цыпочках. Смешно. Если за ними следят, то вся их осторожность выглядит со стороны жалким дерганьем мухи, запутавшейся в паутине. Но люди любят тешить себя иллюзиями. Иллюзия контроля, иллюзия выбора, иллюзия того, что от их «осторожнее» хоть что-то зависит.

Через несколько минут Гуай Шао замер. Перед ними воздвиглась дверь, щедро украшенная узорами, словно наложница перед смотринами.

Синь Хуа промолчал. Он смотрел на дверь и чувствовал, как под ложечкой сосет от предчувствия. За этой дверью было или спасение, или смерть. А скорее всего — и то, и другое сразу, потому что Князь Ло не любит простых решений. Он любит, когда человеку дают шанс спастись, а потом, в последний момент, выдергивают этот шанс из-под ног. Чтобы слаще падать. Чтобы больнее было.

— Это оно, — сказал Гуай Шао. — Кианитовое пламя должно быть за этой дверью.

— Тогда что мы ждём? — спросил Гуан Фэн, шагая вперёд.

— Подожди, — остановил его Гуай Шао. — Это слишком просто. Князь Ло не стал бы оставлять такое сокровище без защиты.

Эшэ Лин кивнул.

— Он прав.

Синь Хуа подошёл к двери и осмотрелся. Он протянул руку.И дверь щелкнула. Створки дрогнули и поползли в стороны. Изнутри повалил туман. Он скрывал всё, что было за порогом по ту сторону. А там наверняка было что скрывать. Князь Ло не из тех, кто выставляет напоказ свои игрушки, пока не приходит время игры.

Сердце Синь Хуа заколотилось. Глупое сердце — неужели не привыкло еще? Столько раз уже висело на волоске, а все туда же, в пятки норовит убежать. Он обернулся и посмотрел на Эшэ Лина.

— Вперёд, — скомандывал тот, и они шагнули в туман.

Свинцовая Легкость Безысходности. Часть 2. (铅绝之轻)

Внутри их ждала зала. Синий свет разлился по стенам тягучей отравой, окрашивая лица в мертвенные тона. Это было красиво. Вкуса у Князя Ло не отнять. Умеет обставить ловушку так, что хочется войти самому, лишь бы полюбоваться.

В центре, на каменном пьедестале, горело пламя. Не обычное — такое сразу видно. Оно было глубоко синего цвета, почти черное. Языки лизали пустоту, но вокруг становилось только темнее.

— Кианитовое пламя, — выдохнул Гуан Фэн.

Шепот вышел сиплым, с хрипотцой, словно слова царапали горло на выходе. Его передернуло — от макушки до пяток, крупной дрожью, которую было не скрыть. Сила, заключенная в этом огне, была так велика, что даже стоять рядом казалось кощунством. Или смертельным риском. Или тем и другим сразу.

Они замерли. Восхитились. Ужаснулись.

А из тени тем временем вышли фигуры.

Стражники. Князь Ло не поскупился. Выставил целый отряд.

— Я знал, что вы не устоите перед искушением. Но тем интереснее.

Синь Хуа сжал кулаки:

— Ты знал, что мы придём сюда.

Князь Ло улыбнулся:

— Конечно. И теперь у меня есть всё, что мне нужно.

Эшэ Лин шагнул вперёд:

— Ты недооцениваешь нас, убогая шавка.

Рука Князя Ло взметнулась и стражники бросились вперед. Слаженно, молча, как стая гончих, учуявших кровь. Оставалось только отбиваться. Навыки, рефлексы, удача — всё, что еще можно было противопоставить стали, потому что духовные силы жестко подавлялись.

Синь Хуа отступил к стене. Вжался спиной в камень. Он смотрел, как бой закипает перед ним, и не мог пошевелиться. Двое насели на Второго Принца, но он был тигром, загнанным в угол, а значит — вдвойне опасным. Гуан Фэна же облепили трое, как мухи падаль.

— Давай, — шевельнулись губы где-то над ухом, пока Синь Хуа стоял в оцепенении. — Посмотри на них. Посмотри, как они стараются. Как хотят жить. И подумай... что ты им скажешь, когда все закончится?

«Вот он, истинный хозяин этого каменного мешка, — пронеслось в голове у Гуай Шао. — Сидит, словно паук в центре паутины, и ждёт, когда же какие-нибудь глупые мухи вроде нас сами приползут к нему на обед. И ведь самое обидное, что мы и правда приползли».

— Ты думаешь, они смогут тебя спасти? — прошептал Князь Ло. — Ваше Высочество, ваш вид напоминает мне цикаду, пытающуюся сбить с ног быка своим пением. Звук был громкий, усилия похвальные, но результат предсказуемо плачевен. Неужели вы всерьёз верите в силу вашего «праведного гнева»? Вы даже не понимаете, что такое кианитовое пламя, не так ли?

Синь Хуа сжал зубы, пытаясь подавить страх. Он знал, что Князь Ло прав. Вспомнив наставления своего учителя, он глубоко вдохнул и попытался сосредоточиться. Даже если духовные силы были подавлены, он всё ещё мог использовать своё тело и разум.

— Я дал шанс тебе уйти, почему же ты им не воспользовался? Всего-то стоило выманить Князя Пустоши из его логова, разве это сложно? А теперь я тебе покажу, на что способно кианитовое пламя!

Князь Ло даже бровью не повел. Только вздохнул, словно утомленный родитель, которому надоели детские шалости. И аура хлынула наружу. Та самая, перед которой великие падают ниц, а мелкие — разлетаются в разные стороны, как тараканы.

Тела его спутников подлетели вверх и разлетелись по разным сторонам. Князь Ло явно знал толк в эстетике насилия. Глухие удары о стены, хруст, кашель. И вот уже каменный пол щедро полит свежей кровью. Гуан Фэн сплюнул розовое месиво, Гуай Шао захрипел, пытаясь вдохнуть сломанными ребрами, Эшэ Лин... Эшэ Лин хотя бы пытался сохранить достоинство, даже корчась на холодных камнях.

Синь Хуа стоял. Дышал. Хлопал ресницами, когда осмелился открыть глаза. Все вокруг лежали на земле, разбрызгивая кровь по полу, а он был цел. Даже одежда не помялась. Даже пылинки на плечах лежали так же аккуратно, как до атаки.

— Прекрасно, — заключил Князь Ло из-за спины.— Твоя кровь, Юный Принц... она меня узнала. Поклонилась. Попросила пощады для любимого хозяина. Хорошая кровь.

Холодные пальцы тронули затылок, погладили, как гладят любимую собаку, вовремя подавшую лапу. Синь Хуа дёрнулся, но тело не послушалось. Мышцы словно налились чужим, враждебным теплом. И он остался стоять, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь.

— Расслабься. Тебя я не убью. Слишком дорогая игрушка, чтобы ломать сгоряча. Но на твоих слуг... — он скосил взгляд на корчащиеся тела, — посмотри. Посмотри, как им больно. Это ведь ты виноват. Если бы не их господин, они бы не пошли. Не полезли. Не страдали бы сейчас так...

Пальцы сжались на затылке.

— Нравится чувствовать себя беспомощным? Нравится смотреть, как гибнут те, кто тебя любит, пока ты стоишь, как истукан, и даже царапины не можешь получить? Наслаждайся. Это только начало.

— Взять мальчишку. — Скомандовал Князь Ло. — И увести в Туманный зал.

— Да, господин! — Тут же отозвались солдаты.

Гуан Фэн, падая, успел подумать, что это подавляющее поле напоминает ему его старого учителя. Такого же несправедливого, всевластного и способного вжать тебя в пол одним лишь взглядом. Только учитель хотя бы потом поднимал и внушал принципы смирения, а этот, похоже, сразу перейдёт к практической части — похоронам.

Солдаты кинулись исполнять приказ с таким рвением, словно не принца вели на казнь, а раздавали пригласительные на пир бессмертных. Один даже умудрился наступить на плащ Гуан Фэну. Видимо, чтобы тот не заскучал, лёжа без сознания.

Эшэ Лин и Гуай Шао всё ещё лежали на полу не в силах встать. Синь Хуа почувствовал, как грубые руки стражников схватили его за плечи, волоча прочь из зала. Он пытался сопротивляться, но его силы были ничтожны по сравнению с вооружёнными солдатами.

— Руки прочь от Принца! Ваша грубость оскорбляет не только его, но и кровь, что течёт в его жилах! — раздался хриплый голос Эшэ Лина, который, несмотря на свои раны, попытался подняться на ноги. Его лицо было подернуто болью. — Если вы тронете его, я...

— Ты что? — холодно прервал его Князь Ло, медленно поворачиваясь к нему. — Ты лежишь на полу, едва дыша, и всё ещё угрожаешь? Ты смешон, Второй Принц.

С этими словами Князь Ло махнул рукой. И мощная волна ци снова ударила Эшэ Лина. Того, кто только-только осмелился приподняться на локтях, кто посмел думать, что может защитить, может встать, может бороться. Юноша оторвался от пола и влетел в стену. Второй Принц сполз по стене низ, потеряв сознание.

Гуай Шао смотрел на это. Смотрел, как падает Второй Принц, как гаснет свет в глазах того, кто еще минуту назад рвал глотку врагам. В глазах плескалась ярость, но тело не слушалось. Он лежал, придавленный к полу тяжестью собственного бессилия. И только смотрел.

— Прекрасен, — прокомментировал Князь Ло, разглядывая дело рук своих с довольной улыбкой. — Этот упрямец мне нравится. Будет весело ломать его снова. И снова. Пока не научится кланяться.

Он перевел взгляд на Гуай Шао:

— А ты не хочешь попробовать? Дерзни. Встань. Защити своего господина.

Гуай Шао молчал. Только зубы скрипели.

— Этих троих в Зал...

Синь Хуа, которого уже волокли прочь, уловил только обрывок фразы. То ли Князь Ло говорил слишком тихо, то ли Небо решило, что ему и так сюрпризов на сегодня хватит. Его привели в помещение средних размеров, серое и унылое. Толкнули внутрь. Щедро, с размахом, будто не человека, а мешок с требухой закидывали в погреб.

Дверь лязгнула за спиной.

Туман налился в помещение сразу, как густой, белесый бульон. Синь Хуа почувствовал, как эта дрянь затекает ему в нос, в уши и под веки.

Сердце в груди замерло, сменило ритм. Было трепетной птицей, а стало... жабой. Ленивой, жирной, сытой жабой, которая тяжело переваливается с боку на бок и думает только о том, где бы прилечь и переварить муху.

Голова наполнилась свинцовой стружкой.

Он рухнул. Холод камня пробился сквозь одежду и напомнил прикосновение разлагающейся плоти. Той самой, которую трогать не хочется, но почему-то приходится. Сознание, назло, не отпускало.

— Я... не... помогите... кто-нибудь...

Больше он ничего не запомнил.

Тем временем в другом конце коридора глухие удары сотрясали каменные своды. Эшэ Лина впечатывали в стену с завидным усердием. Раз, другой, третий — пока не сбились со счета, а заодно и сбили с ориентации самого Эшэ Лина. Потом, когда он обмяк и перестал подавать признаки жизни, кроме хриплого дыхания, его приволокли к массивной каменной глыбе и примотали веревками.

Сознание плыло. Юноша видел только размытые, мутные очертания. Звуки долетали будто сквозь толстый слой риса. Зато вкус крови во рту чувствовался отчетливо. Он глотал. Глотал, потому что единственное, что мог сейчас делать — это дышать и глотать. И то, дышал с трудом.

От Гуан Фэна и Гуай Шао не доносилось вообще ни звука. Только дыхание.

Однако с ними обошлись мягче...

Старик-демон подошел к телам и принялся за работу. Пальцы забегали по спинам, по шеям, нажимая на точки, о существовании которых нормальные люди даже не подозревают. Плоть под ними мгновенно немела, текла, теряла чувствительность. Сознание проваливалось в черную яму.

Непонятно, сколько прошло времени, но что-то заставило Второго Принца приоткрыть глаза.

«Эшэ... Эшэ... Эшэ... Очнись... Помоги... Мне...»

Эшэ Лин поморщился и тяжело вдохнул. Вокруг него стояло несколько солдат, какой-то человек и Князь Ло.

— Ши Хун, всё готово?

— Да, мой господин. — Услужливо поклонился старик-демон.

— Притащите сюда Наследного Принца и остальных. Пусть полюбуются на их выбор.

Синь Хуа, всё ещё находясь в полубессознательном состоянии, почувствовал, как его тело подняли с холодного пола. Его руки и ноги были скованы, а голова тяжело свисала. Туман вокруг него начал рассеиваться, но вместо чётких очертаний помещения перед глазами возникли лишь размытые силуэты людей. Он слышал шаги, приглушённые голоса, но не мог понять, кто говорит и о чём.

— Синь Хуа... — донёсся до него слабый голос.

Он попытался поднять голову, но сил не хватило. Вместо этого он почувствовал, как его волокут куда-то, а затем бросают на колени. Холодный камень под ногами и металлические оковы на запястьях заставили его вздрогнуть.

— Открой глаза, — раздался чей-то низкий, властный голос.

Синь Хуа медленно поднял веки. Перед ним стоял Князь Ло. Рядом с ним находился старик-демон, Ши Хун. Вокруг стояли солдаты.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил Князь Ло.

Синь Хуа попытался ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого он лишь слабо покачал головой.

Князь Ло усмехнулся.

— Ты и твои слуги оказались в самом центре игры, которую даже не понимаете. Но теперь у тебя есть выбор. — Он сделал паузу, словно давая словам проникнуть в сознание Синь Хуа. — Ты можешь присоединиться ко мне, выманив Князя Пустоши, или... — Князь Ло жестом указал на Эшэ Лина, которого держали двое солдат.

Эшэ Лин выглядел измождённым. Его лицо было в синяках, а губы запеклись от крови. Но в его глазах всё ещё горел огонь сопротивления.

— ...или ты можешь разделить его участь, которая скоро его настигнет, — закончил Князь Ло.

Синь Хуа почувствовал, как сердце его замерло. Он посмотрел на Эшэ Лина, затем на Князя Ло, пытаясь собрать мысли воедино. Он сглотнул комок в горле. Слова не шли. Было только чувство вины. Он просто покачал головой, не в силах вымолвить и слова.

— Не торопись. У тебя есть время подумать. Но помни, время — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить.

В этот момент из тени вывели Гуан Фэна и Гуай Шао. Их лица были бледными, а глаза пустыми, словно они всё ещё находились во власти сна. Их подвели к Синь Хуа и поставили рядом с ним.

— Посмотри на них. Они уже сделали свой выбор. А ты?

Именно сейчас, когда поздно, когда всё уже случилось, когда его люди валяются у ног в лужах собственной крови, — именно сейчас туман в голове рассеялся, уступив место ледяной, хрустальной ясности.

Он понимал. Наконец-то понимал то, что младенец уразумел бы в первый миг: каждое его слово, каждый шаг, каждый вздох теперь имеют цену. Только вот цену эту назначал не он. Никогда не назначал он.

Что выбрать?

Выбор — насмешка для тех, у кого его нет. Сопротивление, которое приведёт его к гибели — быстро, возможно, даже безболезненно. Но следом за ним отправятся и те, кто ещё дышит.  Их смерть ляжет на его совесть тяжким грузом, но кто бы спрашивал совесть у трупа?

Покорность. Склонить голову, согнуть хребет, стать частью того, от чего волосы встают дыбом. Надо выжить, но какой ценой? Душа, изъеденная молью предательства, совесть, разъеденная, как старая ткань, и вечный, липкий стыд в глазах тех, кого не спас.

— Я... — начал он снова, но в этот момент Эшэ Лин поднял голову и посмотрел на него.

— Не смей сдаваться! — прошептал Эшэ Лин, его голос был едва слышен. — Иначе я убью тебя потом сам.

Синь Хуа закрыл глаза, пытаясь заглушить хаос в голове.

— Я... — начал он, но в этот момент неожиданно раздался громкий гул, и земля под ногами задрожала.

Эшэ Лин вдруг почувствовал необыкновенный прилив сил, будто его подключили к мощнейшему потоку ци. Гуай Шао и Гуан Фэн тоже это почувствовали. На их лица возвращался живой румянец. Князь Ло гневно обернулся по сторонам, когда зал начал заполнять чёрный дым.

Второй Принц быстро оценил обстановку:

«Кто-то сумел отключить барьер, подавляющий силы... Здесь есть кто-то ещё?»

Выудив всех спутников взглядом, юноша одним движением разорвал верёвки. Волна ци прокатилась по залу, раскидав стражников по стенам. Потом он подбежал к Синь Хуа и схватил его за руку, одним движением убрав за свою спину.

— Безумство! Мы же теперь, как мишень для стрел! — Возразил Гуай Шао.

Но Второй Принц его не слушал. Он сложил руки в печати. На лбу у юноши проступила тонкая жилка, а воздух вокруг него задрожал, как дрожит он над раскалённым камнем в полуденный зной. И из этой дрожи, прямо из пустоты, начали проступать фигуры.

Их было около десятка. Высокие, закутанные в серебряные одеяния, которые струились и переливались, хотя ветра в зале не было. Лиц их было не разглядеть — только холодное, безжизненное мерцание там, где у людей должны быть глаза. От них веяло не холодом даже, а какой-то глубокой, изначальной отстранённостью.

Один из них проплыл мимо Синь Хуа. Ему показалось, что сквозь тело прошла ледяная игла, тонкая и совершенно безразличная к тому, кого она пронзает.

— Кто это? — Удивлённо спросил Синь Хуа, попятившись назад.

Юноша молчал. Его глаза полыхали серебристыми вспышками. В этом свете лицо его казалось чужим — то ли старше, то ли, наоборот, лишённым возраста, как у существа, что слишком долго живёт на границе миров. Взгляд был устремлён на врага. В нём не было ни страха, ни гнева, а только спокойная, жутковатая сосредоточенность хозяина.

— Надо найти кианитовое пламя, пока Эшэ сдерживает их «Тенями Луны»! — наконец выдохнул Гуан Фэн. Голос его сорвался на полуслове — не то от боли в сломанных рёбрах, не то от невозможности дышать.

— Бежим! — Прокричал Гуай Шао.

Они побежали. Каменный пол уходил из-под ног, факелы на стенах смазывались в огненные полосы, кровь стучала в ушах. Синь Хуа бежал, не чувствуя ног, и мысли в голове неслись так же быстро.

Наконец он не выдержал. Схватил Гуан Фэна за рукав, дёрнул, заставляя обернуться:

— Кто они? Эти Тени луны? Откуда они у Эшэ?

— Тени луны — это духи, которые когда-то были связаны с луной. Они могут быть как союзниками, так и врагами, в зависимости от того, как хозяин с ними обращается. Если потеряешь контроль — они сожрут тебя самого, а заодно и всех, кто рядом. Но Эшэ... — он криво усмехнулся, и в этой усмешке читалось что-то вроде мрачного восхищения. — Эшэ держит их крепко. Это очень сильные существа. Их мощь сопоставима с силой Князя Пустоши.

— Так тогда... — начал Синь Хуа, и в груди у него похолодело от внезапной догадки. В памяти всплыло то, о чём он старался не думать: скрученное тело, неестественно выгнутое, и Второй Принц, который даже с места не сдвинулся.

— Да, именно так он расправился с Гуай Шао, стоя на одном месте.

Синь Хуа сглотнул. В горле пересохло. Он вдруг остро, до дрожи в кончиках пальцев ощутил, насколько же он не знает своего собственного брата.

Лик в тумане. То, кого не должно было существовать. Часть 1. (雾中怪客。本不应存在之人)

Синь Хуа, Гуан Фэн и Гуай Шао бросились вперёд, оставляя за спиной клокочущий котëл сражения. Дышать было трудно. Они будто глотали воду с острыми осколками льда. Крики раненых, лязг стали, сливаясь с пронзительными голосами Теней Луны.

Эшэ Лин стоял, не шелохнувшись. За его спиной бушевал ад, но он даже бровью не повёл. Если кто и мог их прикрыть — только он. Если кто и мог удержать эту стену — только он. Тот самый Эшэ Лин, что еще недавно висел избитый на веревках, а теперь стоявший между жизнью своих и верной смертью, не требуя благодарности.

— Мы должны найти кианитовое пламя, пока здесь всё не разрушилось! — голос Гуан Фэна прорвался сквозь звуки трещащих сводов. — Наденьте маски. Так нас сложнее узнать.

Маски, снятые с бездыханных тел, прилипли к их лицам, словно вторая личина.

— Где его искать?

Глупый вопрос. Кто бы знал на него ответ. Кианитовое пламя могло быть где угодно — в сердце лабиринта, в запасниках князя, в пасти очередной ловушки, разинутой специально для них. Но отступать было некуда. Позади — Эшэ Лин, что держит стену ценой собственной жизни.

— Где-то рядом, — взгляд Принца выискивал малейшую зацепку в полумраке. — Кианитовое пламя — это источник огромной энергии. Мы же его почувствуем.

— Князь Ло скорей всего перепрятал его после нашей первой неудачной попытки забрать его.

Гуан Фэн закрыл глаза. Сначала было сложно что-то почувствовать из-за Теней Луны, которые его отвлекали. Но потом он всё же нашёл нить:

— Энергия. Верно. Вот он. Я чувствую... тепло. Оно исходит отсюда.

Он указал на массивную дверь.

— Должно быть оно, — прошептал Гуай Шао.

Синь Хуа несколько раз хлопнул глазами:

— Как открыть?

Он осторожно коснулся поверхности. И по тому, как дрогнули его пальцы, можно было подумать, что он ласкает возлюбленную, а не холодный камень, способный раздавить его в лепёшку. Холод пронзил кожу, но под ним запульсировала глухая вибрация. И без разницы, какая именно. Главное — она есть, а значит, у глупцов, возомнивших себя героями, появился призрачный шанс.

Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись взглядами. О, этот многозначительный обмен! В нём было столько трагизма, столько готовности принять смерть во имя великой цели, что хоть сейчас выноси на подмостки столичного театра. Зрители бы рыдали. Самые чуткие — навзрыд.

— Нам нужно объединить силы. Кианитовое пламя защищено печатями.

Синь Хуа кивнул. Кивнул, хотя разум его — о, этот жалкий, перепуганный разум! — цеплялся за сомнения, как слепой, что шарит руками по столбам в тщетной попытке найти дорогу. Каждое «а вдруг» впивалось в мозг колючкой, каждое «если» норовило сбить с пути, но выбора не было. Выбор остался там, за спиной, вместе с Эшэ Лином, что прикрывал их отход ценой собственной жизни.

Руки его телохранителей сложились в замысловатые жесты. Пальцы замелькали. И от каждого движения в воздухе оставались светящиеся следы — тонкие, призрачные, похожие на нити, сплетённые из лунного света.

— Ваше Высочество, присоединяйтесь, — голос Гуай Шао прозвучал глухо, но твёрдо. Он даже не обернулся. Взгляд его был прикован к двери, к этим проклятым печатям, что мерцали в ответ на их потуги. Глаза Гуай Шао отражали это мерцание. И чудилось, будто в самой глубине его зрачков уже занялось то самое пламя, за которым они явились. — Просто сосредоточьтесь на ци.

«Просто».

Просто — это когда завтракаешь в постели. Просто — когда выходишь прогуляться по саду. А здесь, в сердце вражеского клана, перед дверью, что охраняют древние печати, когда за спиной гибнут люди, — здесь нет места «просто». Здесь есть только «сделай или умри».

Но Синь Хуа поднял руки. Сложил пальцы так, как показывал когда-то учитель. Ци отозвалась нехотя, лениво, словно старый пёс, которого подняли с соломы. Но отозвалась. Потекла по меридианам, наливая ладони тяжестью и светом.

Три пары рук теперь плели заклинание. Три источника силы бились в одну стену.

Огонь всегда жжёт. Вопрос только в том, кто быстрее — пламя или тот, кто от него бежит.

Синь Хуа закрыл глаза. И в этой кромешной тьме, под грудью, где-то в самой глубине, где обычно гнездятся лишь страхи да дурные предчувствия, закопошилось тепло. Сначала робкое, несмелое — точно первый луч солнца после долгой зимы, что тычется в холодную землю. А затем — шире, жарче, наглее. Разлилось по жилам.

Жгло и наполняло силой, от которой голова пошла кругом, словно он хватил лишнего на пиру у Князя Ло. Это было приятное головокружение. Опасное. Пьянящее. То самое, что обычно предшествует падению — то ли в объятия, то ли в пропасть.

— Теперь! — крикнул Гуан Фэн.

Синь Хуа распахнул глаза. В них плескалось пламя — синее, чужое, опасное. Или своё? Или то, что дремало в крови всё это время, дожидаясь часа, когда глупый мальчик перестанет притворяться человеком и явит миру истинную суть? Он уже не понимал. Впрочем, какая разница? В такие мгновения понимание — роскошь, которую позволяют себе лишь мёртвые. А они пока что дышали.

Трое выпустили энергию вперёд.

Светящиеся нити, что плели их пальцы, слились в единый поток. Он ударил в дверь с силой падающей звезды. Камень жалобно, обречённо затрещал. Трещины побежали по поверхности, и створки расступились. Расступились так, словно сами испугались того, кого впускали.

За дверью открылся огромный, величественный зал. Такой, что дух захватывало, а сердце норовило провалиться в пятки и спрятаться там до лучших времён. В его центре пылало пламя — то самое, кианитовое, ради которого они шли, теряя остатки совести.

Синь Хуа, Гуан Фэн и Гуай Шао застыли.

— Красиво, — выдохнул кто-то из них. Кажется, Гуай Шао.

— Страшно, — поправил Синь Хуа. И не ошибся.

Синь Хуа смотрел на пламя. В синих глубинах ему чудилось лицо. Пламя умело показывать то, что хочешь увидеть. Пламя умело врать.

Резкий голос раздался за спиной, заставив демонов вздрогнуть, будто их ударили бамбуковыми палками:

— Забирайте пламя и немедленно уходите!

Мгновение — и клинки уже сверкали в дрожащем воздухе, направленные на неожиданного человека за спиной:

— Ты кто?! — Гуан Фэн оскалился.

Незнакомец стоял, сгорбившись. Его маска такая же, как у них, была покрыта трещинами, словно земля в засуху. Одежда висела лохмотьями, обнажая багровые синяки. И всё же в его позе читалась странная уверенность, как у старого тигра, знающего каждую тропу в лесу.

— Нет времени на разговоры. Уходите отсюда, пока мы все не погребены под завалами. Я вам не враг.

— Не враг? Тогда зачем ты сюда пришёл? — Настаивал Гуан Фэн.

— Отомстить Князю Ло за то, что он со мной сделал, дело чести. Украсть его любимую безделушку... Разве это не самый лучший способ мести?

Гуан Фэн осмотрел его с ног до головы, выискивая в его словах брешь.

— Допустим, но откуда у тебя этот сосуд? И откуда ты знаешь, что в нём можно переносить Кианитовое пламя?

Незнакомец обернулся на шум, доносящийся их зала.

— Я несколько месяцев изучал этот дворец. И некоторое время назад узнал место, где Князь Ло хранит сосуд. Господа, если вам не нужно это пламя, его заберу я. Без этого сосуда вы не сможете к нему приблизиться.

Синь Хуа почувствовал, как спина покрылась гусиной кожей. Он встретился взглядом с Гуан Фэном. В фиолетовых глазах демона бушевала буря из недоверия и расчёта. Он явно прикидывал: то ли броситься на незваного гостя, то ли подождать, то ли прикрывать Синь Хуа. Гуай Шао же до треска сжимал копьё.

— Хорошо, — Гуан Фэн сделал шаг к пламени, его тень заплясала на стенах. — Но дай мне только возможность усомниться в тебе, как эта сабля тут же покинет ножны.

Пламя шевелилось. То разгораясь яростным сапфировым взрывом, то сжимаясь в трепетный огненный комочек.

Незнакомец швырнул серебряный сосуд. Тот пролетел между ними, сверкая в тусклом свете, как чешуя пойманной рыбы. Красиво пролетел, завораживающе, словно понимал, что от его полёта зависит сейчас слишком многое.

— Будьте осторожны. Если вы уроните его, всё кончено.

Всё кончено. Это было просто и ясно. Никаких «возможно», никаких «если повезёт». Уронишь — и конец.

Гуан Фэн поймал сосуд. Синь Хуа увидел, как дрогнули его пальцы. Всего на миг, всего чуть-чуть, но этого хватило, чтобы сердце пропустило удар. То ли от тяжести — сосуд и правда выглядел увесистым, не чета тем изящным безделушкам, что стоят на полках у богатых бездельников. То ли от сомнения — а кто бы не усомнился на его месте?

— Не уроните, — повторил незнакомец, и в голосе его послышалась усмешка. — Я серьёзно. Без этого сосуда вы — просто три самоубийцы с красивыми глазами. А с ним... хотя бы самоубийцы с шансом.

Гуан Фэн сжал пальцы крепче. Дрожь унялась. Или он просто заставил её уняться, придушил усилием воли, как давят блоху на загривке у любимой собаки.

— Доверяешь незнакомцам?

Гуай Шао выдвинулся вперёд, закрывая собой Гуан Фэна.

— Сейчас не время для вопросов, — незнакомец резко повернулся к выходу. Его тень, искажённая пламенем, взметнулась по стене. — Если вы хотите выжить, делайте, как я говорю.

Синь Хуа почувствовал, как его охватывает тревога. Он не знал, кому доверять, но времени на раздумья действительно не было.

— Давайте просто сделаем это, — сказал он, обращаясь к телохранителям. — Мы можем разобраться с ним позже.

Гуан Фэн кивнул. Синь Хуа подошёл к пламени. Он осторожно поднёс сосуд к огню. И в тот же момент пламя начало втягиваться внутрь. Крошечный огонёк вспыхнул на дне сосуда и замер маленькой горошеной.

— Быстрее! — крикнул незнакомец. Он метался взглядом между дверью и окном, как заяц, увидевший сразу трех голодных лис. — Они уже близко!

Синь Хуа услышал шаги и крики, доносящиеся из коридора. Солдаты Князя Ло — псы, натасканные на запах крови и добычи — уже взяли след. Еще минута, и их клинки омоются в новой резне.

— Готово! — сказал Синь Хуа, плотно закрывая сосуд крышкой.

Под серебряным нутром сосуда по-прежнему трепетало, билось пламя, но теперь оно было заперто, укрощено, заточено в эту холодную, блестящую тюрьму.

— Бежим!

Незнакомец уже вёл их к узкому проему в стене, который они раньше принимали за особо наглую трещину.

— Постойте, а как же Эшэ?! Мы не можем его бросить! — В глазах его, подёрнутых влагой, полыхало пламя горького отчаяния.

— Эшэ справится, не переживайте за него.

Кто, как не Эшэ Лин, мог прикончить эту хитрую куницу? И в эту минуту Второй Принц вёл занятную беседу.

—Ай-яй, — голос Князя Ло струился, словно забродивший рисовый уксус, сладковатый и едкий, вызывающий тошноту. — Смотрю на тебя и вижу — добродетель Уважения к Старшим мимо тебя прошла, не задев краем одежды. Князь Пустоши, видно, удобрения в землю твоего воспитания пожалел, вот и вырос один колючий сорняк. Или твоя мать-лисица не научила, как приветствуют старшего брата по оружию?

Эшэ Лин лишь скривил губы в усмешке, лениво обводя взглядом кровавое месиво у своих ног. Тела стражников валялись вперемешку, точно сломанные куклы, из которых нерадивый ребенок повыдергивал нитки. Вокруг ещё витал призрачный свет Теней Луны — холодный, серебристый, он таял в воздухе медленно, неохотно, словно дым над курильницей в опустевшем храме.

— Старшего брата? — Эшэ Лин усмехнулся, и его усмешка была похожа на тонкий ледок на сточной канаве. — Я вижу перед собой лишь старого пса, который, истерзанный болезнями, забыл свой настоящий облик и лает на луну, приняв её за солнце. Не утруждай себя лицемерными церемониями. Твои зубы давно стёрлись от старости, а я пришёл лишь помочь им выпасть.

Лэнхэ в его руке засветилась ещё сильнее. Серебристые капли энергии падали на землю, превращая её в ледяное зеркало. Каждый камень, коснувшись их, мгновенно покрывался узором из инея.

— Замечательная вещь, но совсем не для такого хозяина, как ты.

—Так, может, эта вещь сейчас немного пошалит? — Его пальцы сжали рукоять Лэнхэ так, что казалось вот-вот сломают кость.

Воздух перед ним разорвался, как гнилая ткань, которую дёрнули слишком резко. И пожалуйста, дыра на самом видном месте. Из разлома хлынул поток демонических существ — щедро, не скупясь, словно кто-то опрокинул над залом бездонный мешок.

Князь Ло на миг замер.

Целая вечность длиной в удар сердца. Его веки дрогнули. Словно перед ним и правда промелькнуло что-то неожиданное. Словно великий и ужасный Князь Ло, чья тень накрывает полмира, вдруг увидел то, чего его величество не ждало, не гадало, не предусмотрительствовало.

Не успели демоны толком вывалиться из разлома, не успели облизнуться в предвкушении свежего мяса — его губы растянулись в усмешке. Она была тонкой, как лезвие, и такой же ласковой, как поцелуй любимой женщины, которая решила, что пора уже, пожалуй, перерезать муженьку глотку.

И в этой усмешке читалось всё: «Ай-я, вы мои глупенькие... Думали, напугаете? Думали, я испугаюсь горстки уродцев? Наивные, смешные... Вы даже не представляете, кто я такой. Но ничего. Бой только начинается».

— Куклы для детей. И это всё, что смог прислать твой господин?

Князь Ло лениво отвёл очередную атаку. Даже не отвёл, а отмахнулся со скучающем выражением лица.

— Шныряющие тени, бродячие духи... — он покачал головой, словно разочарованный учитель, глядящий на бездарного ученика. — Жалкое зрелище. Право слово, жалкое.

Пальцы его шевельнулись, отправляя очередную тень луны в небытие просто движением воздуха, просто потому что мог.

— Похоже, феникс, о котором все шепчутся, высидел лишь выводок ворон. Или ты решил, что мой дворец — канава для нечистот?

Он обвёл взглядом зал, заполненный корчащимися демонами. На лице его отразилась такая глубокая, такая искренняя обида, будто ему и правда подсунули вместо обеда прошлогоднюю падаль.

— Неужели нельзя было прислать кого-то поинтереснее? Я так ждал... так надеялся... А пришлось довольствоваться этим.

Эшэ Лин не удостоил его ответом. Его шаг вперёд был лёгок, как падение листа. Лэнхэ вспыхнула, превратившись в серебристый ураган.

— Атакуйте, — фраза сорвалась с уст Второго Принца. И она была произнесёна с лёгкостью человека, переворачивающего доску сянци.

Демоны ринулись вперёд. Но Князь Ло лишь взмахнул рукой. И вокруг него возник мощный барьер.

Но Эшэ Лин лишь сильнее улыбнулся:

— Ты как тот старый мандарин, что десятилетиями просидел в своём кресле, думая, что трон под ним — это и есть Небесный престол. Позволь же мне подвинуть это кресло. Посмотрим, сможешь ли ты стоять на собственных ногах, а не на костях своих предков.

Князь Ло слушал. Не перебивал. Даже голову склонил слегка, изображая внимание. А когда Эшэ Лин закончил, на лице его отразилась такая глубокая, такая искренняя скорбь, словно он присутствовал на похоронах собственного сына, который так и не оправдал надежд.

— Ты недооцениваешь меня, щенок. Говоришь о костях предков, а сам даже не понимаешь, что стоишь на моём полу, который сложен из костей тех, кто был до тебя. Грозишься подвинуть кресло, а не видишь, что кресло это давно уже стоит на ваших могилах.

Эшэ Лин не моргнул. Демоны были всего лишь куклами, отвлекающим манёвром, как дымовая занавеса, которую пускает хитрая лисица.

— Тени Луны...

Сотня фигур появились из ничего. А ведь до этого стражники ели сдерживали с десяток таких. Князь Ло впервые за всё время сражения нахмурился. Его пальцы непроизвольно сжались.

— Ты всё ещё рубишь топором перед воротами Лу Баня? — но в его голосе, всегда таком уверенном, прокралась трещинка.

— Не игра, — Второй Принц вскинул голову.

Тени Луны рванули вперёд. Воздух завихрился, стены задрожали, будто сам дворец содрогнулся от их появления.

— Ты... — голос Князя Ло пресекся, когда Лэнхэ ударила в цуне от его головы. И самое главное, что он не промахнулся, Эшэ Лин просто играл.

Мужчина отпрянул.

Всего на шаг, всего на мгновение, но отпрянул! Тот, кто минуту назад лениво отмахивался от демонов, как от мух, вдруг подался назад. И в тот же миг его лицо, всегда такое невозмутимое, такое ледяное, такое безупречное в своём величии, — исказилось.

— Ты!

Эшэ Лин не дрогнул.

— Прикончите его...

Князь Ло рванулся вперёд. Но его движение напоминало агонию загнанного зверя. Ослепительный свет поглотил весь зал. Когда дым рассеялся, взору открылась картина, достойная кисти великого мастера Поверженный правитель лежал в луже собственной золотой крови.

Красиво лежал, надо признать. Живописно. Одежды разметались, волосы рассыпались по камням, кровь растекалась тёмным ореолом вокруг тела. Пальцы его судорожно цеплялись за землю — царапали, скребли, пытались удержать ускользающую жизнь, которая явно решила, что с этого постояльца хватит.

— ... — Князь Ло захрипел, выплёвывая кровь.

Эшэ Лин приблизился. Его тень накрыла мужчину с головой. Лэнхэ оказалась в цуне от пульсирующей жилки на горле.

— Твоё словоописание столь же бесполезно, как и твоя жизнь. — Эшэ Лин вонзил клинок глубже, не удостоив поверженного врага даже взглядом.

Зачем тратить взгляд на того, кто уже не видит? Клинок вошёл легко, с противным хрустом разрываемой плоти, и Князь Ло даже не дёрнулся. Хватит с него дёргаться. Хватит с него игр.

Эшэ Лин стоял над бездыханным телом. Грудь его тяжело вздымалась — не от усталости, нет, от того странного, почти забытого чувства, что называется облегчением. Оно плескалось в глазах мутной волной, застилало взор, мешало дышать.

— Мусор.

Покой длился мгновение. Земля внезапно содрогнулась, из-за спины донёсся знакомый встревоженный голос:

— Эшэ!

Синь Хуа выбежал из клубов пыли, споткнулся на полуслове, едва не рухнул, но удержался. Лицо его было бледным и грязным, глаза распахнуты так широко, что, кажется, ещё миг — и выпадут из черепа.

— Что?

Эшэ Лин резко обернулся. В голосе не были ни тени усталости, ни намёка на только что пережитую битву. Будто и не он только что вонзал клинок в сердце самого Князя Ло.

— Дворец... он рушится!

Гуан Фэн появился рядом, вынырнул из пыльного облака. Глаза его расширились от ужаса. А ужаснуться Гуан Фэн умел, о да! Очередная колонна рухнула в каких-то жалких трёх шагах от них. Звук ударил по ушам, пыль взметнулась до небес, но никто даже не вздрогнул. Некогда вздрагивать.

— Нам нужно уходить! — Гуай Шао схватил Синь Хуа за руку.

— Подожди. — Синь Хуа остановился, вырывая руку из цепкой хватки. Взгляд его упал на распростёртое тело Князя Ло. Глаза расширились ещё больше — куда уж больше? — Князь Ло? Ты убил его... один?

Взгляд скользнул по Эшэ Лину от окровавленных рук к безупречной одежде.

На ней не было видно ни пятнышка крови. Ни единой царапины. Ни пылинки на плечах, ни разрыва на рукавах. Будто только что вышел из дворца после утреннего чаепития, а не крушил армии и не втыкал клинки в сердца бессмертных.

— Без единой раны? Эшэ... как?

— Неужели это стоит обсуждения? — Глаза Эшэ Лина с угрозой посмотрели на Синь Хуа.

Трое обменялись взглядами, но времени не было. Стены рушились, с потолка сыпались камни.

— Уходим! — Эшэ Лин рванулся вперёд.

Они мчались по разрушающимся коридорам, едва уворачиваясь от падающих обломков.

— Куда бежим? — Синь Хуа споткнулся. Его голос дрожал от напряжения.

— Не отставай, — Эшэ Лин не оборачивался. Его фигура мелькала впереди золотой нитью.

Лик в тумане. То, кого не должно было существовать. Часть 2. (雾中怪客。本不应存在之人)

Они вырвались наружу как раз в тот момент, когда привратные башни дворца с грохотом сложились, подняв волну пыли и пепла. В воздух взметнулись снопы искр, и на миг ночь стала похожа на день.

— Мы сделали это.

Гуай Шао упал на колени, его руки дрожали, а голос был хриплым. Сквозь слой сажи на его лице проступила глубокая, почти детская растерянность. Он смотрел на руины так, словно только теперь осознал цену их победы.

— Это не так, — Эшэ Лин стоял неподвижно. Его глаза отражали языки пламени, пожиравшие замок. — Князь Ло был лишь частью проблемы.

— Что ты имеешь в виду? — Лицо младшего телохранителя исказилось от недоумения.

Второй Принц медленно повернулся. Его тень на фоне горящего дворца казалась неестественно длинной. Пшеничные волосы, схваченные в высокий пучок, текли по золотому шитью одежды, словно расплавленный свет. В линиях его фигуры сквозила нечеловеческая, кошачья грация.

— Князь Ло был лишь фишкой в игре. И теперь, когда он мёртв, этот кто-то обязательно обратит на нас своё внимание. Кто-то знал, что мы придём сюда.

Он осёкся на полуслове:

— А ты ещё кто такой?

Его взгляд внезапно упал на серую фигуру, стоявшую чуть поодаль. Замаскированную, молчаливую, сливающуюся с тенями так умело, что до этого момента Эшэ Лин её попросту... не замечал.

Гуан Фэн сухо ответил:

— Этот господин оказал нам помощь во дворце Князя Ло. Пока он не проявил враждебности. Дадим ему шанс.

Эшэ Лин шагнул ближе. Прищурился, вглядываясь в маску, в прорезь для глаз, в то, что скрывалось за безликой поверхностью.

— От тебя так и веет сильным потоком энергии. И какой-то уж слишком... человеческой. — Эшэ Лин прищурился. — Это ты разрушил защитное поле над дворцом «Вечных страданий»?

Незнакомец слегка склонил голову — ровно настолько, чтобы жест этот можно было счесть и поклоном, и насмешкой одновременно. Маска его блеснула, поймав отсветы пламени. И на миг показалось, что за ней нет лица.

— Господин Эшэ крайне проницателен.

Внезапно Второй Принц резко обернулся к Синь Хуа. Глаза расширились до хруста, до того предела, за которым обычно следует либо обморок, либо безумие. Он смотрел на Синь Хуа так, будто видел перед собой не живого человека, а призрак. Будто сквозь плоть и кровь проступил вдруг череп, обтянутый гнилой кожей.

Мысль, промелькнувшая в сознании, была так страшна, что юноша побледнел. Краска отхлынула от его лица разом, как вода из опрокинутой чаши, оставив лишь мертвенную белизну. Губы дрогнули. Дрогнули прежде, чем он успел их сдержать, прежде, чем железная воля набросила на лицо привычную маску равнодушия.

— Эй Чжи, с тобой всё в порядке?

Голос Эшэ Лина сорвался. Представьте себе, сорвался! Тот самый голос, что минуту назад ледяным тоном хоронил врагов, вдруг дрогнул, поплыл, как воск на огне. Тот самый человек, что стоял невозмутимо среди пожара и трупов, вдруг побледнел, расширил глаза и уставился на Синь Хуа так, будто тот уже одной ногой в могиле.

«Он... Он спросил что? Беспокоится?»

Мысль пронеслась в голове Синь Хуа глупая, наивная, трогательная до невозможности. Беспокоится? Эшэ Лин? Этот ледяной истукан, эта ходячая глыба равнодушия? Быть не может.

Синь Хуа слегка отстранился. Движения его были неуверенными. Точно котёнок, который впервые увидел собаку и теперь не знает: то ли шипеть, то ли бежать, то ли зажмуриться и надеяться, что всё само разрешится. Лёгкий румянец проступил на бледных щеках — розовый, нежный, девичий.

— Всё в порядке. Просто устал. Ты же знаешь, как я не люблю бегать.

Взгляд Второго Принца застыл на лице Синь Хуа. Через мгновение он резко отпрянул и повернулся к незнакомцу. Осанка его изменилась мгновенно. Быстрее, чем успел бы моргнуть наблюдатель. Спина выпрямилась, плечи расправились, напряглись, превратившись в живую ограду. В последний рубеж обороны между замаскированной фигурой и тем, кто стоял за спиной.

— Кто ты? И зачем ты помогал нам?

— Меня зовут Хуа Сэньлин. — Юноша в потрёпанной серой маске склонил голову.

Его движения были плавными. Ткань на его груди разошлась, обнажая багровые рубцы, похожие на следы от калёного железа. За маской явно был аристократ.

— Благодарность за помощь, господин. — Голос Эшэ Лина был гладким, как отполированный яшмой камень. — Не смеем задерживать столь значительную особу дольше. Уверен, у вас найдётся немало... неотложных дел, требующих внимания. Наши пути здесь расходятся.

— Признаться честно... я был ранен и моя духовная сила работает только на треть. — Хуа Сэньлин слегка пошатнулся. — Может, вы разрешите мне последовать за вами? В одиночку пересечь пустыню будет... подобно самоубийству.

Эшэ Лин издал короткий, сухой звук, больше похожий на шипение змеи, чем на смех.

— Всего на треть? — Его взгляд вновь скользнул по фигуре незнакомца. — Столь могущественный покровитель, и так легко ранен? Либо вы скромничаете, либо... ваши враги куда не страшнее, чем этот жалкий червь. И тогда ваше присутствие подобно факелу, зажжённому в пороховом погребе. Кого вы надеетесь привлечь...?

— Эшэ, остановись. — Синь Хуа встал между ними. Его тонкие брови сомкнулись в тугую дугу. — Он помог нам достать Кианитовое пламя!

Второй Принц замер, будто наткнувшись на невидимую стену. Его глаза, широко раскрытые, метались между Синь Хуа и незнакомцем, словно пытаясь разгадать какую-то страшную загадку. Он зашагал взад и вперёд.

— Он не идёт.

Голос сорвался, выплюнул эти слова, как косточку от неспелого фрукта. И в этой короткой фразе поместилось всё.

«Вот именно, помог», — пронеслось в голове Эшэ Лина. — «Слишком вовремя. Слишком удобно.»

Он посмотрел на Синь Хуа.

На это наивное, чистое, невинное лицо. Лицо человека, который умудряется видеть доброту в каждой щели, даже если из этой щели уже выползает скорпион, готовый вонзить жало прямо в доверчивую руку. Глаза сияют, ресницы трепещут, на губах готовность прощать и понимать. Умиление, да и только. Слёзы умиления.

Сердце Второго Принца сжалось.

Сжалось не от нежности, а от ледяной, обжигающей ярости, от которой кровь закипает в жилах, а зубы скрежещут так, что искры летят. Этот... кто-то... этот тип в маске, эта тень, этот заноза в заднице — он играет. Играет на самой тонкой, самой уязвимой, самой дурацкой струне Принца. На его жалости. На его готовности видеть в каждом бродяге заблудшую овцу. На его проклятой, безнадёжной, самоубийственной доброте.

— Эшэ... — Гуан Фэн открыл рот. Видимо, собрался сказать что-то мудрое. Что-то успокаивающее. Что-то, от чего Эшэ захотелось прибить его на месте раньше, чем незнакомца.

— Где тебя учили перебивать своего господина! — прошипел он.

Гуан Фэн мог бы ответить, но промолчал.

Синь Хуа подошёл ближе, взял его за край рукава и посмотрел в глаза:

— Эшэ, я прошу тебя...

Голос был тихий и мягкий. Полный этой дурацкой, этой трогательной, этой ужасной мольбы.

Эшэ Лин закрыл глаза, пытаясь усмирить гнев. Глубоко вздохнул. И когда открыл их снова, в них полыхало такое, от чего даже камни, наверное, захотели бы провалиться сквозь землю.

— Ты... — выдохнул он, глядя на Синь Хуа. — Ты серьёзно? После всего, что мы пережили, после трупов, после пожара, после того, как этот тип неизвестно откуда взялся и неизвестно чего хочет.

Он коротко рассмеялся.

— Эй Чжи, дорогой, у тебя вместо сердца — кусок масла, которое тает от любого тёплого взгляда. У тебя вместо мозгов — тряпка, которой затыкают уши, чтобы не слышать правду. Ты готов обнять скорпиона, потому что у того грустные глаза, а потом удивиться, почему это ты лежишь трупом с ядом в крови.

Он шагнул к Синь Хуа, навис над ним, впился взглядом в эти невинные глаза.

— Я не дам умереть Принцу из-за его доброты. Даже если для этого придётся убить каждого, кто посмеет на неё рассчитывать. И я...!

— Эшэ, прошу...

Синь Хуа шагнул вперёд. Теперь между ними практически не было расстояния. Он поднял руку и коснулся плеча Эшэ Лина. Пальцы дрожали, но в них чувствовалась та особая, отчаянная сила, какая бывает только у людей, готовых умереть за свою правоту.

— Дай ему шанс. Дай мне шанс не превратиться в того, кто видит врагов во всех. Если я ошибусь... если он окажется опасен... я приму твою правоту. Но сначала — дай мне убедиться самому.

— Если этот тип воткнёт тебе нож в спину, я воскрешу тебя только для того, чтобы сказать: «А я же говорил».

Эшэ Лин помолчал мгновение. Его взгляд был темным.

— Хорошо. — юноша повернулся к незнакомцу, и его улыбка была столь же холодна и опасна, как ядовитая жаба в зарослях лотоса. — Оставайтесь, господин Хуа. Отдохните от... трудного пути. Насладитесь нашим скромным обществом. — Его голос упал до опасного шёпота, слышного лишь троим. — Я буду считать каждую песчинку, что упадёт с ваших одежд. И если их движение покажется мне... неестественным... мы обсудим это гораздо подробнее. Без свидетелей.

Синь Хуа наконец расслабился. Он повернулся к Хуа Сэньлину, жестом приглашая идти рядом.

— Не принимай его слова близко к сердцу, — его голос был тёплым, как чашка чая в холодную ночь. — Эшэ просто... слишком хорошо знает, сколько змей прячется в траве.

Он говорил это так, словно оправдывал любимого младшего брата, словно объяснял ребёнку, почему отец иногда бывает строг. В этом голосе не было ни капли сомнения, ни тени подозрения. Только доброта. Только попытка защитить одного от другого, сделать так, чтобы никто не ушёл обиженным.

Хуа Сэньлин склонил голову. Маска скрывала его лицо, но уголки губ слегка приподнялись, будто тронутые лёгким ветерком.

— Благодарю вас. Эта доброта будет записана золотыми буквами в книге моей судьбы.

Гуан Фэн, до этого стоявший в стороне с видом человека, который пытается переварить слишком жирную пищу, наконец сдвинул брови. Они сошлись так, что между ними пролегла глубокая складка. Пальцы его непроизвольно потянулись к рукояти Мэнле. Сабля, окружённая фиолетовым сиянием, отозвалась знакомым теплом.

Он бросил взгляд на маску. На эту безжизненную поверхность, за которой пряталось нечто, отчего у Гуан Фэна чесались руки и ныло под сердцем. В глазах его читалось глубокое, выстраданное недоверие.

— Раз уж мы все тут собрались, — голос его прозвучал ровно, но с той особой интонацией, какая бывает у людей, готовых в любой момент выхватить оружие, — может, двинемся дальше? Дворец разбит, но это не значит, что мы в безопасности.

Он обвёл взглядом людей вокруг.

— Кто знает, какие ещё сюрпризы ждут нас впереди.

Эшэ Лин кивнул. Взгляд его, только что мечущийся между яростью и отчаянием, снова стал сосредоточенным и решительным. Тем самым, каким он смотрел на врагов перед тем, как разрубить их пополам.

— Гуан Фэн прав, — бросил он, поднимая Лэнхэ с земли. Лезвие блеснуло, поймав отсветы догорающего пламени. — Времени нет. Идём.

Он первым шагнул в темноту, но перед этим — всего на миг — задержал взгляд на Хуа Сэньлине. В этом взгляде не было угрозы. Не было предупреждения. Было только одно — обещание. Тихий шёпот стали: «Я слежу за тобой».

Они двинулись в путь, оставив за спиной руины дворца и клубы пыли, которые медленно оседали на землю. Пустыня встретила их холодным ветром и бескрайними песками, которые, казалось, тянулись до самого горизонта. Эшэ Лин шёл впереди. Его глаза внимательно следили за окружающей местностью, готовые к любой угрозе. А особенно со стороны этого «врага в овечьей шкуре».

Синь Хуа шёл рядом с Хуа Сэньлином.

Шёл легко, доверчиво, словно и не было только что битвы, смертей, разрушенного дворца. Время от времени он украдкой бросал на своего нового спутника взгляды. Это так раздражало Второго Принца, что он почувствовал вкус железа на языке.

Гуан Фэн и Гуай Шао замыкали группу.

Их разговоры были тихими, почти беззвучными, но в этой тишине плескалось столько беспокойства, что хоть черпай и пей. Они переглядывались, обменивались короткими фразами, снова замолкали.

— Как думаешь, кто этот Хуа Сэньлин? — шёпотом спросил Гуай Шао.

— Не знаю, — ответил Гуан Фэн, пожимая плечами. — Он слишком спокоен для человека, который только что сбежал из дворца Князя Ло. К тому же его явно пытали.

— Может, он просто умеет держать себя в руках, — предположил Гуай Шао. Но в его голосе всё ещё звучала неуверенность.

— Возможно, — согласился Гуан Фэн. — Нельзя доверять. Эшэ прав — лучше быть осторожными.

Тем временем Эшэ Лин, казалось, всё больше напрягался с каждым шагом. Его взгляд то и дело возвращался к Хуа Сэньлину, а затем к Синь Хуа. Юноша боялся... Но не за себя... За то, что между этими двоими может произойти что-то, что он не сможет контролировать. Что Синь Хуа, в своей бесконечной доброте, скажет лишнее, доверится слишком рано, откроет душу тому, кто войдёт в неё с грязными ногами.

Но он молчал.

Сжимал зубы, сжимал рукоять Лэнхэ, сжимал свою ярость в кулак — и молчал. Потому что понимал: сейчас не время для сражений. Сейчас время — выживать. Идти. Не падать. А всё остальное — потом. Когда силы вернутся, когда враг будет на виду, когда можно будет бить наверняка.

Глубокая ночь опустилась на пустыню.

Звёзды зажглись на небе — сотни, тысячи крошечных огоньков. Они дрожали в вышине, освещая путь тем, кто ещё не сдох в этой бесконечной гонке со смертью.

Ветер нёс с собой песок. Он скрипел на зубах, забивался в глаза, в уши, в каждую складку одежды. Холод пробирал до костей, заставляя мышцы сводить судорогой. Но группа продолжала идти вперёд.

«Эшэ... такой напряжённый... Из-за смерти Князя Ло? Господина Хуа? Или, может... »

Но додумать ему не дали.

— Лагерь разобьём здесь. Эй Чжи, ты рядом со мной. Гуан Фэн, первая смена, Гуай Шао — вторая.

Эшэ Лин повернулся к Хуа Сэньлину. Движение было плавным, лишённым всякой торопливости. Нижняя челюсть едва заметно сдвинулась в сторону. Тонкие, словно вырезанные из бумаги, ноздри чуть расширились, втягивая ночной воздух. Раздражение зрело под маской невозмутимости, как гной зреет под свежей повязкой.

— А вам, господин, советую выбрать место для отдыха... подальше от костра. Ночью искры разлетаются, ненароком могут опалить. Особенно если дремать слишком чутко.

Второй Принц закончил свои распоряжения. Он явно не был в настроении для долгих обсуждений. Синь Хуа, услышав, что ему придётся делить ночлег с юношей, слегка нахмурился. Это было едва заметно. Но брови дрогнули, меж ними пролегла тонкая складочка. Однако он промолчал. Потому что знал: спорить с Эшэ, когда тот в таком состоянии, — это как пытаться остановить лавину голыми руками.

Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись понимающими взглядами. Они привыкли к странностям этого человека, однако сегодня он был особенно напряжён. Гуан Фэн кивнул, принимая свою очередь на страже. Гуай Шао начал раскладывать небольшой костёр, чтобы хоть немного согреться.

Хуа Сэньлин, стоявший в стороне, слегка склонил голову в знак согласия. Он не стал возражать или протестовать, понимая, что его присутствие вызывает у Второго Принца явное недовольство. Молча, он отошёл на небольшое расстояние от лагеря и сел на песок, прислонившись к камню. Его маска скрывала лицо. В его позе читалась усталость.

Синь Хуа закусил губу, бросая взгляд на одинокую фигуру у камня. Он подошёл к Эшэ, который уже начал раскладывать свои вещи для ночлега.

— Эшэ, — тихо начал он, — может, не стоит быть таким... строгим с ним? Он ведь действительно помог нам...

Эшэ Лин резко поднял голову, его глаза горели.

— Твоя доверчивость когда-то тебя погубит, — проговорил он, стараясь говорить тише, чтобы их не услышали другие. — Мы не знаем, кто он на самом деле. Князь Ло был лишь... а этот человек... он слишком силён, чтобы быть просто случайным путником. И я не хочу, чтобы...

Синь Хуа вздохнул и положил руку на плечо юноше.

— Я понимаю твои опасения, но... мы не можем просто оставить его здесь. Он ранен, и пустыня очень опасна. Давай хотя бы дадим ему шанс.

Эшэ Лин на мгновение задумался. Его взгляд смягчился. Он посмотрел на Синь Хуа, затем в сторону Хуа Сэньлина, который сидел в одиночестве, и наконец кивнул.

— Ладно. Но я буду следить за ним. И если что-то пойдёт не так...

— Я знаю, — прервал его Синь Хуа, улыбаясь. — Ты всегда защищаешь нас.

Второй Принц фыркнул, но в его глазах мелькнула тень улыбки. Он продолжил раскладывать свои вещи, а Синь Хуа отошёл к костру, где Гуай Шао уже готовил немного еды.

Ночь в пустыне была тихой, лишь ветер шелестел песком, а звёзды светили ярче, чем когда-либо.

Синь Хуа лежал на боку и вспоминал прошедший день. Эти Тени Луны, эти демоны, эта битва... Неужели его старший брат настолько силён? В голове не укладывалось. Один человек — против армии тьмы. Один человек — против самого Князя Ло. И победил в одиночку без единой царапины.

Мысль кольнула острой иглой:

«Почему он не убьёт Князя Пустоши?»

Если Эшэ Лин способен на такое, если он может сокрушать демонов, если ему нипочём древние проклятия и защитные печати... Почему он до сих пор не отправился за головой Владыки? Почему позволяет этому миру страдать?

Синь Хуа украдкой взглянул на юношу.

Тот лежал рядом. Совсем близко. Достаточно, чтобы слышать дыхание, достаточно, чтобы чувствовать тепло, достаточно, чтобы видеть даже в темноте, как напряжено его лицо.

Даже во сне.

Брови сведены к переносице — две суровые складки, словно даже во сне он продолжает кого-то судить. Губы плотно сжаты в тонкую линию — ни намёка на расслабление, ни капли покоя. Иногда он вздрагивал всем телом. Будто боролся там, внутри своего кошмара, с чем-то, что не желало отпускать.

Синь Хуа вздохнул.

Эшэ редко говорил о своих переживаниях. Он вообще редко говорил. Предпочитал кричать, приказывать и сжигать взглядом. Но сегодняшние события, казалось, оставили на нём глубокий отпечаток. Такой, что не смыть, не стереть, не залечить словами. И Синь Хуа не понимал причину таких перемен.

— И почему ты такой? — прошептал Синь Хуа в темноту. — То всех убиваешь направо и налево, то спишь как на войне.

Эшэ дёрнулся во сне, что-то невнятно пробормотал и затих.

— Даже спишь и то командуешь, — хмыкнул Синь Хуа, укладываясь поудобнее. — Ладно, спи. А я, так и быть, постепенно отвоюю у тебя хотя бы пару нормальных слов.

В этот момент Второй Принц резко вздрогнул и открыл глаза. Он сел, оглядываясь вокруг.

— Всё в порядке, — тихо сказал Синь Хуа, стараясь успокоить. — Это просто сон.

Эшэ Лин медленно выдохнул. Его плечи опустились, но напряжение не ушло. Он посмотрел на Синь Хуа. И в его глазах мелькнуло что-то, что последний не смог прочитать:

«Эй Чжи... Никому не дам тебя тронуть. Чего бы мне это не стоило.»

Юноша повернул голову в его сторону:

— Такой поздний час, а сон не идёт?

— Ты крайне наблюдателен, — признался Синь Хуа, улыбнувшись.— Слишком много мыслей.

Второй Принц кивнул. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна.

— Ты думаешь о Князе Ло? — спросил он, его голос звучал тихо. — Ни к чему засорять ум пустыми мыслями.

— Эшэ... ты точно не ранен? — Синь Хуа потянулся к его рукаву, но тот резко отдёрнул руку.

Видя, как этот юный Принц действительно искренне о нём заботится, Эшэ Лин невольно почти потерял самообладание. Его крепкие стены, те самые, что два года отражали любые атаки, вдруг жалобно затрещали, пошли трещинами, посыпались песком.

— Спи.

Синь Хуа был очень странным — не от мира сего, слишком добрым, наивным до глупости, и совсем, совсем не похожим на своего отца. В какой-то момент, когда Принц заснул, пальцы юноши сами потянулись вперёд, готовые коснуться, проверить, настоящий ли? Но в последний миг Эшэ Лин отдёрнул руку.

Синь Хуа пошевелился во сне, что-то тихо пробормотал и вдруг улыбнулся. Просто так, без причины. Видимо, ему снилось что-то хорошее и светлое. Что-то такое, чего в этом мире почти не осталось.

Юноша замер, глядя на эту улыбку. И почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Будто кто-то сжал сердце, а потом резко отпустил. И оно забилось часто-часто, как у глупого влюблённого мальчишки.

— Проклятье, — выдохнул он беззвучно.

Он провёл рукой по лицу, прогоняя наваждение из прошлого.

«Нельзя снова...»

Клятва сквозь тысячу жизней. Часть 1. (千世誓约)

Сон не шёл. Второй Принц всё смотрел и смотрел на Хуа Сэньлина. В какой-то момент Стнь Хуа это почувствовал, приоткрыл глаза и сказал:

— Эшэ, как же ты будешь меня защищать, если вообще не спишь?

Второй Принц моргнул.

На одно короткое, почти незаметное мгновение его взгляд смягчился. Но почти сразу же он снова нахмурился. Брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию, взгляд затвердел. Он словно отгонял эти не нужные, опасные, слабые мысли. Он не привык к такой искренней заботе. Не привык, чтобы кто-то смотрел на него с теплом. Не привык, чтобы кто-то предлагал разделить ношу, которая уже столько лет лежала только на его плечах. От воспоминаний прошлых лет его передёрнуло.

Он не мог позволить себе слабость.

Не при нём. Не сейчас. Не снова. Не в этом мире, где слабость сродни смерти.

— Не трать свои силы на меня, — резко сказал юноша. — Я могу не спать несколько дней.

Уголки губ Синь Хуа дрогнули в едва заметной улыбке. Он видел, как Второй Принц отводит взгляд, как сжимает кулаки.

— Наш путь лежит в одном направлении. — сказал Синь Хуа тише, чуть запинаясь. — Мы же... вместе. Если... если захочешь поговорить... я выслушаю.

Эшэ Лин сжал губы. Сжал так, будто пытался удержать не только слова, но и собственную душу, которая вдруг решила, что ей там, внутри, стало слишком тесно.

Его взгляд на мгновение упал на землю.

Разбился о песок. Этот человек, чьи глаза привыкли смотреть смерти в лицо, чей взгляд заставлял трепетать демонов, — этот человек вдруг не смог выдержать взгляда мальчишки, который просто сказал правду.

Искренность Синь Хуа оказалась тоньше любой иглы, острее любого клинка, опаснее любого яда. Она нашла щель в его нефритовом сердце — в том самом сердце, которое годами считалось неприступным, которое закаляли в огне потерь и закаливали в ледяной воде одиночества. Нашла — и вошла глубоко внутрь.

И теперь там, в груди, где полагалось быть только холоду и пустоте, вдруг запульсировала горячая, нестерпимая боль. Боль от того, что кто-то посмел увидеть его настоящего. Боль от того, что это оказалось не страшно. Боль от того, что стены, которые он строил последние годы, вдруг дали трещину. И сквозь эту трещину хлынул свет.

Эшэ Лин ненавидел свет.

Потому что свет показывал слишком ясно: он — не камень, не сталь, не бессмертный убийца. Он — всего лишь человек. Со своим сердцем, которое почему-то решило, что ему нужен кто-то ещё.

«Глупая слабость!»

Юноша стиснул зубы.

«Терять бдительность. Никогда»

— Сейчас не время для разговоров. Нам нужно быть готовыми ко всему. Князь Пустоши... он явно не остановится на пламени. Его аппетиты ненасытны. Он будет требовать всё новые и новые жертвы.

Синь Хуа кивнул. Но его сердце осталось лёгкое беспокойство. Принц смотрел на него и думал: сколько же нужно было пережить, чтобы стать таким? Сколько раз его предавали, сколько раз избивали, сколько раз оставляли умирать, чтобы он научился не верить никому?

— Хорошо.

Несколько минут они молчали, погруженные в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием костра, отбрасывающего дрожащие тени на их усталые лица. Песок пустыни, еще хранящий дневной зной, мягко шуршал под ногами. Синь Хуа, собравшись с мыслями, наконец нарушил тишину.

— Эшэ?

— Ммм?

Он не поднял головы. Рука сама собой копошилась в песке, пропуская песчинки сквозь пальцы.

— А ты знаешь, кто это такой Князь Ло? В книгах особо не было упоминаний. Но Отец же должен был тебе рассказывать про него, когда обучал? К тому же он назвал его названным братом.

Голос Синь Хуа скользнул в тишину. Он не отрываясь смотрел, как тень дрожью прошла по лицу Эшэ. На одно мгновение черты того заострились, став похожими на тушёвые мазки.

— Ничего интересного. Как и писалось в книгах, это демон-отступник. Причём не слишком уж и могущественный, который сформировал свой клан, отделившись от клана Куан. Клан Куан когда-то был «миролюбимым».

Ха! Это слово сорвалось с губ рассказчика с такой горькой, выжженной иронией, что даже звезды на небе, наверное, поморщились, а ветер насмешливо завыл, разнося эту издевку над руинами былого величия. «Миролюбивый» — какая трогательная, какая жалкая в своей наивности вывеска для клана, что возомнил себя повелителем огня.

Первыми кианитовое пламя заполучили заклинатели из человеческого мира. Эти святоши с умильными мордашками и маслянистым блеском в глазах походили на детей, нашедших в грязи божественный факел. Игриво подбрасывали его в воздух, ловили обожженными ладошками и искренне, до соплей трогательно верили, что пламя создано, чтобы его «сохранять». Им и в голову не приходило, что огонь не хранят. Огонь либо сжигает тебя дотла, либо ты учишься им управлять, но эти глупцы избрали третий путь — поклоняться, пока их собственные тени не обратились в пепел.

Но потом пришла ОНА.

Демоница с улыбкой, что источала аромат, пьянящий сильнее османтуса и взглядом, холоднее засахаренных боярышников в зимнюю стужу. Она ступала по земле так легко, что трава под ее ногами не приминалась. Это была скользкая, ядовитая тварь, что сначала ластится к тебе пушистым боком, мурлычет, глядя в глаза с преданной нежностью. А когда ты расслабленно закрываешь веки, вмиг выпускает клыки, пробивая кадык. Коварная, как змея, что обвивает свою жертву в душной ночной тишине, сжимая кольца все туже, пока хруст костей не прозвучит в мертвенной тишине.

Демоница соблазнила главу клана. Ай-я, разве ж мужчины вообще способны устоять перед хорошенькой мордашкой, подведенными глазами и обещанием научить искусству ветра и дождя? Особенно те, кто привык играть с божественным огнем и мнить себя неуязвимыми. Идиот, возомнивший, что приручил пламя, кончил тем, что сгорел в нем дотла.

А после, как и полагается любой уважающей себя злодейке в дешевых уличных сказаниях, она предательски лишила его жизни. Перерезала горло. Прямо в постели, чтобы кровавые пятна на шелковых простынях смотрелись особенно живописно в лунном свете. И пока душа глупца, захлебываясь собственной кровью, покидала остывающее тело, демоница улыбнулась той самой сладкой улыбкой и облизала губы, пробуя на вкус его последний вздох.

И тогда явился ОН.

Тот, чья тень проглотила солнце, даже не заметив этого. Он пришел, посмотрел на демоницу — на эту скользкую змею, что так ловко перерезала глотку своему глупцу — и вместо того, чтобы прикончить тварь, взял ее в жены. А себя переименовал в Куан Нюэ.

«Неистовый мучитель» — какие изящное, какое честное имя для того, кто решил, что отныне страх станет валютой этого подземного демонического мира.

Он строил не просто клан. Он возводил империю, фундаментом которой стали хребты побежденных, а стенами их содранная кожа. Века крови, что лилась реками, превращая почву в липкое, чавкающее месиво. Века подавления, когда крики задушенных становились колыбельными для новых поколений. Века казней — изощренных, медленных, смакуемых, словно дорогое вино под жирную закуску. Каждый знал свое место: кому править, как Небо, кому — прозябать, как прах земной.

Пламя осталось забытым. Старой игрушкой, которой наигрались дети и забросили в пыльный угол. Божественный огонь, когда-то бывший целью и смыслом, теперь тихо угасал под слоем равнодушия. И никто даже не обернулся на его предсмертное мерцание.

Князь Ло, что был тогда названным братом Куан Нюэ, тем временем растил свой клан.

Терпеливо. Молча. Скользко.

Словно старый, матерый тигр, что залег в бамбуковых зарослях не на виду, а в самой глухой чаще, у подножия скалы, где ветер не доносит его запаха. В тени более крупного хищника его полосатая шкура почти сливалась с сухой листвой.

Желтые глаза прищурены, дыхание беззвучно. Тигр не рычит, не сверкает клыками, не месит землю когтями. Он просто ждет. Ждет, когда олень сам подойдет к ручью на водопой, когда крупный зверь устанет метить территорию и уснет, когда можно будет одним прыжком — бесшумным, смертоносным — впиться в горло и пить горячую кровь, даже не дав жертве вскрикнуть.

— Насколько мне известно, был всего лишь один поход за этим пламенем, который закончился неудачно. А дальше и ходить было бесполезно, потому что пламя просто лишало любого сил. Не удивлюсь, что эта свинья нас отправила, как разменную монету. Он действительно думал, что мы сможем прикоснуться к нему и не погибнуть...

— Ты справился, Эшэ...

Второй Принц о чём-то подумал и резко кашлянул. Жтот звук был похож на треск бамбука в костре. Кадык дернулся под тонкой кожей, похожий на рыбешку, попавшую в сети:

— Был на грани и... Кххх.

Кашель оборвал фразу на полуслове — резкий, рваный, словно порвалась шелковая нить, на которую нанизывали слишком тяжелые бусины.

Синь Хуа не раздумывая перехватил его кисть. Его ладонь сомкнулась на запястье Эшэ плотно и аккуратно, как крышка старой шкатулки для благовоний, чтобы ни одна крупица драгоценного содержимого не просохла и не выветрилась. Кончиками пальцев он нащупал пульс, сосредоточенно прикрыв веки.

Взгляд Второго Принца заметался, наткнулся на склоненное лицо Синь Хуа — и тут же отпрянул. Он резко тряхнул головой. Перед внутренним взором все еще стояло другое лицо — улыбающееся, с глазами цвета неба после дождя, того самого синего, каким синеют забытые в траве осколки фарфора. И отчего-то именно сейчас, в кольце чужих пальцев на своем запястье, это видение показалось особенно невыносимым.

Он мотнул головой еще раз, отгоняя наваждение. И лишь тогда почувствовал, как горит лицо. Жар прилил к щекам неровными пятнами — не ровным румянцем благородного нефрита, а так, как заливает красным глиняный чайник, если плеснуть в него кипятком не вовремя.

Зрачки его расширились. Тело дернулось. Лишь усилием воли, собрав остатки гордости в тугой узел где-то под ребрами — так собирают в узел рассыпавшиеся по поясу шнуры, чтобы не обнажить нижних одежд перед чужим взглядом, — он заставил себя не отдернуть руку.

— Ты...!

Синь Хуа же, казалось, ничего не замечал. Или делал вид. Он лишь чуть сильнее сжал пальцы, проверяя пульс. В голосе его звучала ровная, спокойная забота человека, который держит в руках не чужую руку, а чью-то хрупкую, надломленную судьбу:

— Твоя духовная сила крайне велика. Разве может такой, как ты, не справиться?

Второй Принц моргнул. Потом еще раз. Слова эти, сказанные так просто и буднично, почему-то ударили сильнее. Он открыл рот, чтобы ответить, однако понял, что не знает, что сказать. Юноша быстро опустил взгляд, словно боясь, что в его глазах прочтут слишком много.

Но через мгновение его голос стал вновь жестким, а язык поразительно раскрепощенным:

— Меня сейчас тревожит то, почему многочисленная армия Князя Ло не остановила нас тогда и не преследует сейчас. Дворец был практически пустой. Куда они все делись? Или, — он криво усмехнулся, уголок губ дернулся вверх, — может быть, твоя забота так сладка, что я просто не заметил, как мимо протопали тысячи ног? Младший брат, ты уверен, что грел мне руку, а не затыкал уши ладонями, чтобы я не слышал топота?

Он говорил колко, с той особой ядовитостью, какой брызжут раздавленные семена горчицы — вроде бы мелочь, а глаза выедает до слез. Но пальцы его по-прежнему лежали в ладони Синь Хуа неподвижно, словно сами по себе, отдельно от хозяина, приняли какое-то свое, предательское решение.

— Нужно отдохнуть. Завтра об этом подумаем. Нам нужны силы. — Смутился Синь Хуа.

Он отвел взгляд в сторону, делая вид, что поправляет складку на рукаве, но кончики ушей предательски порозовели — ровно тем оттенком, каким заливают край фарфоровой пиалы, если держать ее над пламенем свечи.

— Затыкал уши? — пробормотал он себе под нос, но так, чтобы Эшэ едва мог услышать. Голос его звучал пристыженно, но в уголках губ таилась тень улыбки. — Если бы я и правда хотел заткнуть уши, я бы выбрал что-то помягче, чем ладони. Например, твои бесконечные нотации. Ими даже камни можно заткнуть.

Он помолчал мгновение, а потом все же поднял глаза. В них плескалось что-то теплое и чуть насмешливое, как свет масляной лампы, пробивающийся сквозь окно:

«Но раз ты так беспокоишься о моих ушах, значит, и вправду переживаешь. Ладно, засчитаю тебе это как заботу. Хотя вообще-то полагалось бы сначала поинтересоваться, не оглох ли я от твоего голоса.»

Клятва сквозь тысячу жизней. Часть 2. (千世誓约)

Мир схлопнулся в точку размером с игольное ушко. И в этом ушке застрял он один — с разодранным горлом и сердцем, которое забыли вынуть из груди перед тем, как выбросить тело на помойку.

Пустынная улица в предрассветной дымке казалась вымершей, даже собаки и те попрятались. Эшэ Лин содрогнулся, пытаясь подняться. Тело не слушалось. И кто его обвинит? После такого представления оно имело полное право объявить забастовку.

Напротив стоял Синь Хуа. Силуэт его чернел на фоне молочно-белого неба столь безупречно, словно вырезанный из сюаньчэнского камня для тушечниц мастером из Хойчжоу. Не было ни единой лишней черты, ни единой погрешности, только совершенство, которому впору лежать в шкатулке из сандалового дерева, а не стоять здесь, пугая живых людей.

За ним стоял Хуа Сэньлин. Движения его были плавными, почти ленивыми, когда лезвие скользнуло из рукава. Холодный блеск металла разрезал воздух с той изящной небрежностью, с какой вытирают разлитое вино рукавом, совершенно не заботясь, что под рукавом дорогой парчи скрывается локоть, которым сейчас приложат по голове.

Второй Принц рванулся и замер.

В горле перехватило. Он хотел закричать, но вырвался лишь хрип, такой, каким встречает рассвет тощая дворовая кошка, которой вчера не досталось даже рыбьей головы.

— Эй Чжи!!

Хрип вырвался наружу не голосом, а ошметками того, что еще минуту назад было человеком. На губах мелкими пузырями, лопающимися с тихим, почти нежным звуком, вскипела золотая пена. Синь Хуа оселся на землю, словно подбитая птица. Его тело обмякло. Вокруг уже растекалась золотая лужа, медленно пожирая серый песок.

— Эй Чжи! Эй Чжи! Эй Чжи! — кричал Эшэ Лин, но его голос тонул в пустоте.

Порой Второй Принц думал: «Почему смерть всегда такая красивая? Почему она не бывает уродливой, чтобы легче было ненавидеть?»

Он уже стоял так однажды. Тогда он тоже шептал «не надо, пожалуйста, только не ты» — пока не понял, что шепчет в пустоту. Что «пожалуйста» — это просто слово. Что мир работает не так. Та же пустота в груди. Та же земля под коленями. Только песок тогда был другим — и цвет лужи был алым, но отчего-то казался еще страшнее. Эшэ Лин смотрел на руки Синь Хуа и видел другие руки — те, что он смог сжать в последний раз уже холодными. Слышал другой смех, совсем не такой, как сейчас, но от этого не менее страшный в своей невозможности.

—Хэ-хэ!

Снова его колени в чужой крови. Снова он смотрит в лицо, которое больше никогда не улыбнется. Снова внутри разворачивается знакомая пустота.

***

Эшэ Лин резко открыл глаза и вскочил. Его тело дрожало. Дыхание было прерывистым и тяжёлым. Он перевел дух и обвел взглядом местность. Синь Хуа спал с таким безмятежным ликом, будто это не он только что тащился через пустыню, а всю дорогу его несли на руках небожители.

Хуа Сэньлин застыл каменным изваянием — то ли в глубокой медитации, то ли просто притворялся, что у него вообще есть пульс. И только ему, Эшэ Лину, выпала великая честь: посреди ночи, в пустыне, играть роль единственного живого человека в этой компании — спящего красавчика и молчаливого покойника.

— Всего лишь сон, — прошептал он себе под нос, но его сердце всё ещё бешено колотилось. Он сжал кулаки, пытаясь унять дрожь, но образ Синь Хуа, падающего на землю, истекая кровью, не отпускал его.

Он посмотрел на спящего. И тут же ему захотелось отвернуться, потому что глаза, кажется, решили предать своего хозяина и сделались влажными. Подумать только! Он, Эшэ Лин, перед которым трепетали сотни демонов, сидит посреди пустыни и боится. Боится, что этот... этот спящий красавчик, который даже во сне умудряется выглядеть так, будто сошёл с картины, возьмёт и однажды не проснётся. Или проснётся, но уже там, откуда не возвращаются. А он останется здесь один

— Эшэ? — тихий голос Синь Хуа заставил его вздрогнуть. Тот повернулся к нему, его глаза были слегка затуманены сном, но в них читалось беспокойство. — Ты в порядке? Ты выглядишь... бледным.

— Я тебя разбудил?

Второй Принц быстро отвернулся, стараясь скрыть подступивший ком к горлу.

— Всё в порядке, — пробормотал он, но его голос звучал хрипло и неуверенно. — Просто... плохой сон.

Повторил юноша, чувствуя, как под этим взглядом плавится вся его напускная невозмутимость. И надо же было этому человеку проснуться именно сейчас! Лежал бы и не мешал мучиться в одиночестве. Так нет же, почувствовал неладное даже через сон! И смотрит теперь так, будто пытается заглянуть в душу, а там, в душе, как назло, бардак, стыд и пара лишних чувств, которым там совсем не место.

Синь Хуа приподнялся на локте, его взгляд стал более внимательным.

— Ты уверен? Ты дрожишь.

Эшэ Лин сжал зубы, стараясь взять себя в руки. И что теперь делать? Сказать правду: «Я тут видел, как ты умираешь, и чуть сам не отдал концы от страха»? Синь Хуа, конечно, человек понимающий, но такого даже он не переварит. Засмеет. Или, что ещё хуже, посмотрит с этой своей дурацкой жалостью, от которой хочется провалиться сквозь песок.

— Я сказал, всё в порядке... Просто... не обращай внимания.

Синь Хуа посмотрел на него с лёгким недоумением:

— Если тебе нужно поговорить, я здесь. Ты знаешь это, правда?

Эшэ Лин вздохнул, но ничего не ответил. Теперь к ночным кошмарам добавилась ещё и паранойя. Сон этот дурацкий разбередил душу, Синь Хуа своими нежностями добил, а теперь ещё и этот молчаливый тип мозолит глаза. Эшэ не мог избавиться от чувства, что тот знает больше, чем показывает. Его сон, каким бы кошмарным он ни был, заставил его задуматься. Что, если Хуа Сэньлин действительно представляет угрозу? Что, если он лишь ждёт подходящего момента, чтобы нанести удар?

— Принц, — тихо сказал Эшэ Лин, его голос был почти шёпотом. — Будь осторожен с ним. Я не доверяю ему.

Синь Хуа посмотрел на Хуа Сэньлина, затем снова на Второго Принца.

— Я понимаю, — сказал он мягко. — Но он помог нам. И он ранен. Мы не можем просто оставить его.

Эшэ Лин сжал кулаки, но не стал спорить. Он знал, что Синь Хуа слишком добр, чтобы оставить кого-то в беде. Но это не избавляло его от чувства тревоги.

— Я буду следить. И если он сделает хоть один подозрительный шаг...

— Я помню, — прервал его Синь Хуа, улыбаясь. — Ты всегда защитишь нас.

Эта должна была успокоить, но почему-то сделала только хуже. Потому что Синь Хуа смотрел на него с таким доверием, будто Эшэ Лин и правда способен защитить от всех бед.

Он снова лёг, стараясь успокоить своё сердце. Сон не шёл к нему. Где-то в глубине души он знал, что его кошмар может стать реальностью, если они не будут осторожны.

Утром все быстро позавтракали пойманным зайцем песчанником. И после направились в дорогу.

— Осмелюсь поинтересоваться, господин Хуа, откуда вы родом? — начал улыбчиво Синь Хуа. — Как вы попали во владенья бывшего Князя Ло?

Эшэ Лин, наблюдая сию картину, мысленно усмехнулся:

«Прекрасный вопрос. Словно спрашивать лисицу, не с восточной ли она горы пришла, да не курицу ли в зубах принесла».

Хуа Сэньлин странно посмотрел на Синь Хуа, но всё же ответил:

— Я... Ехал к одному человеку, но меня настигли работорговцы. После я очнулся во дворце Князя Ло.

Синь Хуа кивнул. Его лицо, всё так же скрытое маской, выражало искренний интерес. Он всегда был любопытным, особенно когда дело касалось новых людей и их историй.

— Работорговцы... — Синь Хуа тихо вздохнул, и в его глазах мелькнуло неподдельное сочувствие. — Прошу прощения за беспокойство, но не могу не спросить... как вам удалось сохранить себя в том месте?

Хуа Сэньлин на мгновение задумался. Его взгляд стал отстранённым, словно он вспоминал что-то болезненное.

— Мне повезло, — наконец сказал он. — У меня есть... некоторые способности, которые помогли мне выжить. Но это было нелегко. Князь Ло был жестоким хозяином. Я очень надеялся на помощь родни, но её не последовало. Пришлось спасаться самостоятельно. Изучать, как что устроено, ходы, комнаты, пока была возможность во время прислуживания.

Второй Принц покосился на Хуа Сэньлина. Тот шёл с самым непроницаемым видом, насколько это вообще возможно для человека, чьего лица не видно. Интересно, он вообще умеет моргать? Или у него под маской глаза всегда открыты, чтобы удобнее было лгать не моргнув?

— Та сила, что позволила вам... тебе разрушить барьер... она столь необычна. Нельзя ли узнать о ней хоть что-то?

Хуа Сэньлин слегка склонил голову, словно смущаясь.

— Это... сложно. — ответил он.

В душе Эшэ Лина зашевелилось раздражение. Этот человек... насколько же он надоедлив.

— А из какого места ты родом? И кто этот человек?

Эшэ Лие снова недовольно фыркнул. Кто ж так в лоб спрашивает? Он бы ещё спросил: «А не любовь ли это всей вашей жизни, господин Хуа, и не за ней ли вы через пустыню тащились?» Сейчас этот молчаливый тип либо соврёт так, что уши завянут, либо вообще замкнётся и будет до вечера кусты считать. И что ты с него потом вытянешь?

— Юный господин, ваша любознательность делает вам честь, — в голосе Хуа Сэньлина звучала легкая, почти незаметная усталость. — Позвольте мне отложить ответ до вечера. Жара и усталость отнимают последние силы, и голос отказывается служить. Я буду не в состоянии рассказать всё как должно. С наступлением прохлады, возможно, мне станет легче.

Эшэ Лин, недовольный уклончивым ответом Хуа Сэньлина, сжал кулаки, но сдержался. Его подозрения только усилились. Почему этот человек так скрытен?

Синь Хуа, напротив, казался совершенно очарованным. Его глаза блестели от возбуждения. Он продолжал задавать вопросы, несмотря на явное нежелание Хуа Сэньлина отвечать.

— А как ты научился этому? Это врождённое или ты тренировался? — Синь Хуа не отступал, шагая рядом с Хуа Сэньлином и слегка наклоняясь к нему, словно пытаясь уловить каждое слово.

Хуа Сэньлин вздохнул, но на его губах появилась лёгкая улыбка.

— Это... сложно сказать.

Эшэ Лин бросил взгляд на Хуа Сэньлина. Тот улыбался. Улыбался! Под маской, конечно, не видно, но он готов был поклясться, что этот тип сейчас довольно щурится, как кот, которого за ухом чешут. И ведь пользуется моментом, пока Принц с него пылинки сдувает своими вопросами. А то, что отвечать не хочет, так это даже удобно — чем загадочнее, тем интереснее для такого любопытного человека, как Синь Хуа.

Вечером, когда группа остановилась на привал, Хуа Сэньлин действительно выглядел лучше. Он сидел у костра. Его лицо освещалось мягким светом пламени. Он казался более расслабленным.

Синь Хуа молча подсел поближе, вопросительно взглянув на Хуа Сэньлина. Его молчание было красноречивее любых слов. Хуа Сэньлин кивнул. Его взгляд стал задумчивым.

— Я родом из далёкой деревни на севере. Там... многое из того, что я умею, считается обычным. Но я покинул её давно. Слишком давно.

— Почему? — Синь Хуа наклонился вперёд, его интерес был неподдельным.

— Это долгая история, — Хуа Сэньлин вздохнул. — Но, возможно, однажды я расскажу её.

— Ваше Высочество, — тихо, но твердо произнес Гуан Фэн, обращаясь к Синь Хуа. — Пожалуйста, проявите снисхождение. Не стоит докучать господину вопросами, если он не готов делиться своими воспоминаниями. У каждого есть тайны, которые больно тревожить.

Эшэ Лин, сидевший чуть поодаль и делавший вид, что его совершенно не интересует этот душещипательный разговор, едва заметно усмехнулся. Он покосился на Синь Хуа. Тот, кажется, даже немного расстроился от слов Гуан Фэна, но возражать не стал.

— Как я и говорил, я искал одного человека, когда меня поймали. И хорошо, что его не оказалось там, где побывал я. Теперь я держу путь туда, куда шел изначально. Возможно, я смогу найти его там.

Гуай Шао, сидевший у костра уточнил:

— Ты сейчас случайно не про Князя Пустоши говоришь?

— Верно. Возможно, этот человек там. Мы так давно расстались, что, может, он уже... мертв.

—А как его имя? Может, мы его встречали.

— Я... — Его глаза наполнились печалью и болью, отчего тот не мог выдавить из себя и слова. — Простите, не могу сказать.

— Что ж мы все идём к Князю Пустоши, так что дорога для нас одна — Заметил Гуай Шао.

Эшэ Лин холодно окинул Хуа Сэньлина взглядом.

— Князь Ло жаждал выманить Куан Нюэ из логова. И теперь мы находим того, кто ищет того же. Слишком удобное совпадение. Его цель может быть той же, что и у Князя Ло, — заполучить Пламя, использовав нас как слепое орудие. Иначе как объяснить его появление у самых врат?

— Эшэ, успокойся. Его сила не сравнима с нашей. Если он сделает лишнее движение, мы всегда успеем его убить. — Вступился Гуай Шао.

Второй Принц вспылил:

— Вы, чьи клинки должны быть наготове при виде любой тени, теперь ведете беседы с незнакомцем, чьи намерения темнее ночи? Вы забыли о своем долге? Или ваша преданность так легко растаяла под пустынным солнцем?

Глаза юноши заполыхали серебром, а в руках появилась Лэнхэ. Инстинктивно Гуан Фэн призвал и Мэнле.

Они стояли друг напротив друга. Воздух вокруг костра словно сгустился. Синь Хуа, сидевший рядом с Хуа Сэньлином, отодвинулся в сторону, понимая, что вмешиваться сейчас бесполезно. Гуай Шао, напротив, остался на месте. Его глаза блестели от любопытства, словно он ждал этого момента.

— Эшэ, остынь, — сказал Гуан Фэн, но его голос звучал уже не так уверенно. — Мы не должны сражаться.

— Не должны? — Эшэ Лин усмехнулся. — Ты забыл, кто ты и что должен делать. Если ты не можешь защитить Наследного Принца, то я сделаю это сам.

Он сделал первый шаг вперёд. Гуан Фэн вздохнул, но Мэнле уже была готова к бою. Он знал, что словами уже ничего не изменить.

Первый удар был быстрым и точным. Лэнхэ пронеслась по воздуху, оставляя за собой серебристый след, но Гуан Фэн успел парировать. Его клинок встретил Лэнхэ с резким звоном. Сноп искр разлетелся в стороны, осветив на мгновение лица обоих юношей.

— Ты стал медленнее, Гуан Фэн, — усмехнулся Эшэ Лин, отступая на шаг. — Или это я стал быстрее?

На самом деле дело было вовсе не в Гуан Фэне. Лэнхэ излучала ауру холода, которая ослабляла врага, замедляя его движение и снижая циркуляцию демонической ци. Тот, кто находился под действием довольно долго, вообще мог почувствовать ледяное отчаяние.

— Хэн, — голос Гуан Фэна был спокоен. Он сделал шаг вперёд. Его сабля заставила Эшэ Лина отклониться назад.

Бой становился всё более яростным. Лэнхэ вдруг перестала сверкать, помутнела, словно подернулся утренней дымкой. А в следующий миг эта дымка взорвалась сотней бликов. Техника «Тысяча отражений в горном ручье» обрушилась на Мэнле со всех сторон одновременно. Каждый блик был обманкой, но каждая обманка могла стать последней, что увидит противник, если того захочет владелец.

Мэнле взвилась вверх, распускаясь в воздухе подобно хризантеме, раскрывшей свои лепестки навстречу первому заморозку. Она вращалась, создавая вокруг себя вихрь, что втягивал в себя и серебряные нити, и обманчивые блики, и даже свет угасающей луны. Этот вихрь был прекрасен и пуст одновременно.

— Ты всегда был слишком осторожен. Это твоя слабость!

— А ты всегда был слишком импульсивен, — парировал Гуан Фэн, отбивая удар. — Это твоя погибель.

На самом деле Эшэ Лин был намного сильнее, чем сейчас. Его истинная мощь таилась глубоко внутри, готовая в любой момент обратиться ледяной лавиной. Но сейчас разум этого человека охватила доселе не свойственная ему злость — не та прозрачная, холодная ярость, что очищает сознание и заостряет клинок до невидимой глазу тонкости, а мутная и тягучая. И в этой злости, словно нефритовые осколки в мутном потоке, сверкала крупная доля беспокойства за другого.

Беспокойства, что сжимало грудь, не позволяя мыслям течь плавно, подобно горному ручью. Каждая попытка сосредоточиться разбивалась о невидимую стену, за которой сверкал лишь один силуэт. И потому он совершал ошибки, немыслимые для обычного боя, ошибки, от которых прежний Эшэ Лин пришёл бы в ужас.

— Ты теряешь контроль, Эшэ, — произнёл Гуан Фэн, отбивая удар и делая шаг в сторону. — Это не ты. Остановись, пока не стало слишком поздно!

— Поздно? — Эшэ Лин усмехнулся, но в его голосе звучала горечь. — Ты думаешь, я не знаю, что делаю?

Его атаки стали ещё более яростными, если прежде в движениях Второго Принца сквозила ледяная отстранённость совершенного механизма, то теперь каждый выпад дышал живым, обжигающим пламенем. Но в этом пламени, заметалось нечто новое, нечто такое, отчего у Гуан Фэна сжималось сердце сильнее, чем от любого удара.

Отчаяние.

Оно просачивалось в каждое движение, делая их резче, размашистее и безнадежнее. Лэнхэ, верная своему хозяину, словно впитала это состояние. Её ледяное сияние вспыхнуло с новой силой, затопив пространство вокруг призрачным голубоватым светом. Холод, исходящий от клинка, стал пронзительнее прежнего. Он больше не просто морозил кожу. Он пробирался вглубь, до самого костного мозга.

Гуан Фэн чувствовал, как его движения становятся тяжелее. Дыхание, ещё недавно ровное и спокойное, сбилось, вырываясь из груди короткими белыми облачками пара. Ресницы покрылись тонким слоем инея. Мир вокруг начал расплываться, дрожать в морозной дымке.

Но он не сдавался.

Гуан Фэн заставил себя сделать вдох. Если Лэнхэ желала заморозить само его сердце, пусть. Но пока оно билось, пока в груди теплился хоть один живой удар, он не опустит клинок.

— Эшэ Лин, — сказал Гуан Фэн, блокируя очередной удар. — Ты должен остановиться. Не повторяй прошлых ошибок. Он бы..!

— Ты не знаешь, что он бы сделал!

Гуан Фэн понимал, что продолжать бой опасно, ведь Второй Принц в разы его сильней. И было большой удачей, что он до сих пор жив. Он знал, что должен найти способ остановить его, не причинив вреда. Сделав глубокий вдох, он сосредоточился на своей внутренней энергии. Он сделал резкий выпад, на этот раз не для атаки, а чтобы создать дистанцию.

— Эшэ, одумайся! — крикнул Гуан Фэн, отступая на шаг. — Ты не должен поддаваться им!

На мгновение Эшэ Лин замер. Его ресницы дрогнули. В глазах мелькнуло что-то, похожее на осознание. Но затем злость снова охватила его, и он снова бросился в атаку.

В этот момент раздался голос Синь Хуа:

— Эшэ!

Прежде чем разум мог осознать сие безрассудство, Синь Хуа шагнул навстречу клинку, словно невинная лань, бросающаяся на копьё охотника. Сердце Второго Принца сжалось от ужаса, столь же острого, как его же собственная сабля. Лэнхэ выпала из рук.

Синь Хуа шагнул вперёд и без колебаний обнял юношу. Трудно было сказать, от чего именно сотрясалось это тонкое, точно выточенное из лунного камня тело.

Синь Хуа просто стоял и держал его.

Ладонями на спине — сквозь тонкую, почти бесплотную ткань — он чувствовал, как его собственное тепло перетекает в это дрожащее тело.

Лэнхэ, выпавшая из его рук, лежала на земле. Её сияние постепенно угасало. Серебряный огонь в глазах Эшэ Лина потускнел. И в них появилось что-то похожее на растерянность и испуг.

Он не отпускал.

Даже когда дрожь Эшэ Лина стала стихать, даже когда буря внутри него начала успокаиваться, сжимаясь в тугой, болезненный комок где-то под сердцем. Синь Хуа всё ещё держал его в кольце своих рук.

— Отвернись. — С серым лицом приказал Гуан Фэн Хуа Сэньлину. — Если не хочешь потом лишиться глаз.

Эшэ Лин едва ощутимо уткнулся лицом в его плечо и замер.

— За... зачем?

Голос родился где-то в груди и едва выполз наружу. Эшэ Лин не поднимал глаз. Смотрел куда-то в складки одежды Синь Хуа, в ту единственную точку, где можно было спрятаться от всего, что только что произошло.

— Зачем ты это сделал?

Пальцы дрогнули на спине Синь Хуа — едва заметно, но тот почувствовал.

— Я мог... — Эшэ Лин сглотнул, и кадык болезненно дёрнулся. — Я мог тебя ранить.

— Всё хорошо.

Голос Синь Хуа был тихим и спокойным. Таким, каким говорят с ребёнком, который боится темноты — не потому что в ней кто-то есть, а потому что сам себе придумал чудовищ.

Эшэ Лин медленно поднял голову.

Взгляд у него был пустой и выжженный. Так смотрят люди, которые только что заглянули в собственную бездну и до сих пор не верят, что смогли отшатнуться от края.

— Откуда ты знал? — спросил он почти беззвучно. Губы дрожали, он кусал их, пытаясь унять эту дрожь, но она не слушалась. — Откуда ты мог знать... что в следующий миг моё лезвие не найдёт твоего сердца?

Синь Хуа молчал. Смотрел на него снизу вверх — в эти глаза, полные боли и неверия, в эти побелевшие губы, в эту тонкую линию скул, заострившуюся так, словно Эшэ Лин не ел неделю.

— Потому что, — Синь Хуа чуть склонил голову, и тень от ресниц легла на скулы, — ты держал его не для меня.

Эшэ Лин замер.

Он хотел что-то сказать. Губы приоткрылись, дрогнули, но звук так и не родился. Он закрыл глаза. Ресницы дрожали, на них блестело — то ли капли тумана, то ли то, чему он не позволял пролиться.

— Я... — выдохнул он наконец. И замолчал.

Гуан Фэн подошёл бесшумно. Только трава чуть шелохнулась под ногами, только тень скользнула по земле. Мэнле уже была убрана в ножны.

— Тебе стоит овладеть собой, — голос Гуан Фэна прозвучал ровно.

Он постоял ещё мгновение, словно давая время, словно позволяя этим двоим допить ту тишину, что ещё оставалась между ними. Потом развернулся и ушёл, уводя за собой Гуай Шао и Хуа Сэньлина. Никто не посмел оглянуться. Никто не посмел бросить даже короткий взгляд на двоих, что всё ещё стояли на гребне дюны.

— Эй Чжи...

Тихо произнёс он, не поднимая головы. Голос упал в тишину беззвучно, но от этого прикосновения по воде пошли бы круги, если бы здесь была вода. Кончики его ушей, скрытые прядями распущенных пшеничных волос, тронул лёгкий румянец — тонкий, почти прозрачный, как отсвет зари.

— Ты не боишься, что я причиню тебе вред? Твоя уверенность безрассудна. Ты...

Синь Хуа слегка отодвинулся, чтобы посмотреть ему в глаза. Его взгляд был спокойным и глубоким.

— Эшэ, — Синь Хуа сжал его плечо. — Я видел, как ты сражаешься. Всегда.

Пальцы Второго Принца сжались в кулаки. Слишком много смысла таилось в этом коротком слове: и ночи, проведённые в тени, и взгляды, брошенные украдкой, и удары, что запомнились не как угроза, а как танец, за которым хочется наблюдать бесконечно, забыв о дыхании.

— А если... проиграю? Не хочу... — он резко отвернулся, — ...тебе вреда.

Синь Хуа положил руку на его плечо.

— Не проиграешь...

Эти слова прозвучали невероятно громко. В царстве демонов, где каждый был готов предать другого ради собственной выгоды, где верность считалась роскошью, которую могут позволить себе лишь глупцы, а честь — не более чем красивой безделушкой, что первой слетает с плеч в час испытаний, слова Синь Хуа звучали как нечто невероятное, почти невозможное.

Здесь, в этом мире, где сила и хитрость ценились выше любых добродетелей, где даже брат мог приставить брату клинок к горлу ради крупицы власти, его искренняя вера в сплочённость и взаимопомощь казалась чем-то чуждым, даже наивным. Словно драгоценный цветок лотоса, распустившийся посреди выжженной пустоши, — прекрасный, но обречённый.

И всё же именно эта вера. Эта непоколебимая убеждённость в том, что они могут быть больше, чем просто группой случайных попутчиков, стала тем, что объединило их.

Эшэ Лин слушал — и не мог до конца поверить.

Где-то в глубине его существа, там, где годы, проведённые в этом мире, оставили свои самые глубокие шрамы, ворохнулось сомнение. Слишком много раз он видел, как прекрасные слова разбивались о суровую реальность. Слишком много раз слышал клятвы, что таяли, как утренний иней, едва солнце поднималось достаточно высоко. Слишком много раз сам стоял на пепелище того, что когда-то называли «доверием».

Его пальцы, уже успевшие разжаться, вновь дрогнули, готовые сжаться в кулак. Взгляд, только начавший теплеть, на миг затянуло привычной дымкой настороженности.

«Наивный. Он просто не знает этого мира. Не знает, как здесь всё устроено. Пройдёт время, и он поймёт...»

— Ты не обязан верить мне прямо сейчас. Просто знай, что я буду здесь. Что бы ни случилось.

Эшэ Лин закрыл глаза. Его губы дрогнули. Он хотел поверить этим словам.

— Если небо обрушится, я помогу тебе его поддержать. — лицо Принца озарилось такой яркой улыбкой, что будто стало светлее вокруг.

Они сидели в тишине несколько минут, пока вокруг них разгорался рассвет. Первые лучи солнца пробивались сквозь тучи, освещая лагерь. Гуан Фэн и Хуа Сэньлин уже начали собирать вещи, готовясь к продолжению пути. Гуай Шао, как всегда, наблюдал за происходящим с лёгкой усмешкой.

— О, — едва слышно выдохнул Гуай Шао, покачав головой. — В старых книгах пишут: «когда дрова сырые, дыма много, а толку мало». И ведь правду пишут.

Второй Пиинц наконец поднялся на ноги. Он посмотрел на Лэнхэ, лежащую на земле, и глубоко вздохнул. Потом призвал её и убрал за пояс.

Весь следующий день Второй Принц оставался в молчании, погружённый в свои мысли. Его спутники разговаривали между собой. Их голоса смешивались с шумом ветра и шелестом песчинок. Его разум был занят другим. Тени луны, которые он призывал в бою, теперь напоминали о себе. Чем больше он использовал их силу, тем громче становились их требования.

Холодное кольцо сжимало виски. Опять. Долг теням. Они не прощают. Высасывают силу... злят.

«Сегодня выпили до дна.»

Юноша провел рукой по лицу, пытаясь стряхнуть тяжесть.

Он вспоминал день, когда впервые призвал тени луны, как они подчинялись его воле, как их сила помогала ему в бою. Но теперь он ощущал, как эта сила не безгранична. Каждый раз, когда он использовал её, он отдавал часть себя. И теперь, когда долг стал слишком велик, тени начали требовать безостановочно своё.

Тени вопрошают Изначальное Сердце. (影问本心。）

Ночь стекала с небес, как тушь с кончика кисти, пролитая неловким движением, и застывала между барханов липкой чернотой. Костёр почти догорел. Угли тлели, изредка потрескивая и выпуская в небо тонкие струйки дыма.

Эшэ лежал с открытыми глазами.

Он слышал дыхание Синь Хуа — ровное, глубокое, доверчивое, такое беззащитное, что хотелось заслонить его собой от всего мира, даже ценой собственной крови. Слышал, как ворочается Гуан Фэн. Даже во сне он не выпускал из пальцев рукоять Мэнле. Слышал тихое сопение Хуа Сэньлина, устроившегося с другой стороны от Принца. И от этого звука внутри всё скручивалось тугим узлом.

Слышал — и не мог больше это выносить.

Он поднялся без единого звука — бесшумнее, чем тень от облака скользит по песку. Тени скользнули за ним. Лизнули край одежды холодными языками и спрятались обратно под кожу. Эшэ опустился на корточки рядом с Хуа Сэньлином. Песок бесшумно принял его вес, ни одна песчинка не скрипнула, не выдала его присутствия.

Сэньлин спал на боку, подложив ладонь под щеку. В свете умирающих углей его лицо казалось отлитым из старой слоновой кости — гладкое, беззащитное, с расслабленными в детской безмятежности губами. Прямо как у Синь Хуа. Его передёрнуло от этой нелепой мысли. Тонкие черные пряди разметались по песку, и одна из них, самая длинная, ритмично вздрагивала от его дыхания.

Эшэ смотрел на него в упор. Смотрел, оценивая, взвешивая, прикидывая уязвимые места. Рука медленно поползла к поясу. Пальцы огладили рукоять Лэнхэ. Холод металла отозвался в ладони знакомой дрожью. Клинок всегда был продолжением его воли.

Лицо Эшэ оставалось бесстрастным. Но в глубине зрачков, в самой их черноте, что-то происходило. Тени, всегда живущие под его кожей, зашевелились активнее, потянулись к пальцам, к запястью, к сжимающейся на мече руке. Он чуть подался вперед. Лезвие Лэнхэ выскользнуло из ножен на два пальца. Ровно настолько, чтобы тонкий, как волос, блик пробежал по стали.

Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко осыпается бархан.

Взгляд Эшэ скользнул по шее спящего — туда, где под кожей едва заметно билась жилка. Одно движение. Одно точное, выверенное, идеальное движение — и источник смуты исчезнет. И тот странный узел в груди, что скручивался всякий раз, когда Сэньлин оказывался слишком близко к Синь Хуа, рассосется сам собой.

На скулах Эшэ дрогнули желваки. Губы сжались в тонкую линию. В глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на муку — короткая, жестокая вспышка, тут же задавленная привычным холодом.

Рука с саблей дрогнула.

Он ненавидел его. Ненавидел той особенной, выматывающей душу ненавистью, которая граничит с чем-то совсем иным, не имеющим названия. Ненавидел за то, что Сэньлин существовал. За то, что улыбался. За то, что дышал одним воздухом с Принцем.

Лезвие выскользнуло еще на один палец.

И в этот миг за спиной что-то изменилось.

Едва уловимое смещение воздуха. Шорох ткани. Синь Хуа во сне перевернулся на другой бок.

Он не обернулся. Не посмел. Потому что стоило ему увидеть сейчас это лицо — доверчивое, безмятежное, что сердце разрывалось на части, — и он не сможет уйти. Или, что хуже, сможет довершить начатое.

Тени под кожей взметнулись, заклубились, приказывая: «Быстрее. Сейчас. Пока не поздно».

Эшэ медленно, с нечеловеческим усилием, задвинул клинок обратно в ножны. Звук показался ему оглушительным. Он еще мгновение смотрел на спящего Сэньлина. Длинные ресницы того лежали на щеках темными полумесяцами. Он даже не подозревал, насколько близко только что был к грани, отделяющей сон от вечности.

Лицо Эшэ... Если бы Синь Хуа мог его сейчас видеть, он бы не узнал его.

Это было лицо человека, который только что заглянул в пропасть — и отшатнулся. Он поднялся так же беззвучно, как опустился. Спина оставалась прямой, но внутри всё дрожало. Он отошёл от спящих на несколько шагов. Потом ещё на несколько. А когда лагерь скрылся за барханом, рванул вперёд и отлетел от места ночлега на несколько ли.

Он остановился. Спрыгнул с сабли. Поднял лицо вверх, и, прикрыв глаза, вдохнул горячий пустынный воздух. Наступила такая приятная тишина, что можно было расслышать, как песчинки перетираются друг о друга где-то глубоко внизу.

Ветер трепал его пшеничные волосы. Пряди касались скул, обрамляя их. Это прикосновение было почти нежным — единственная нежность, которую он мог принять, не чувствуя себя уязвимым. Не чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается от осознания собственной слабости.

Ему показалось, что он почувствовал запах.

Слабый, едва уловимый. Так пахнет цветок, распустившийся в расщелине скалы, куда не долетают даже птицы. Сладость в нём была не приторной, а горьковатой, смешанная с чем-то тёплым и живым, с чем-то таким, отчего хотелось дышать глубже, вбирать в лёгкие этот воздух, пока не закружится голова.

Этот запах не принадлежал цветам.

Он принадлежал тому, кто остался там, у костра.

Оставлять Синь Хуа с этим Сэньлином было не слишком предусмотрительно. Мысль кольнула где-то под рёбрами, но нутром он понимал, что Гуан Фэн без сожалений и колебаний отдаст жизнь за Наследного Принца. Эшэ доверял ему. А звуки сражений, даже с такого расстояния, будут довольно заметны. Про Гуай Шао он не был уверен. Его он знал совсем недолго. Но всё же надеялся, что статус господина и слуги не позволит поступить иначе.

Он посмотрел на луну.

Она висела низко, подёрнутая по краям сизым инеем, словно кто-то провёл по ней ледяным пальцем, оставив полупрозрачный след. Луна была прекрасна той отстранённой красотой, от которой хочется одновременно жить и умереть. Жить, чтобы видеть это снова и снова, и умереть, потому что всё, что будет после, уже не сможет сравниться с этим мгновением.

На его губах появилась улыбка — лёгкая, почти прозрачная. И тут же погасла.

Он сорвался.

Эти непонятные чувства, что возникли за несколько недель пребывания рядом с Принцем, делали его каким-то ребёнком. Мальчишкой, который ловит каждое движение человека в маске, вслушивается в его дыхание, запоминает, как падает свет на его плечи, как дрожат ресницы, когда он смотрит на огонь.

Мальчишкой, который боится признаться себе в том, что уже давно поняло сердце.

За два года с того самого дня он не мог и подумать, что такое произойдёт. Точнее, дал себе обещание этого не делать. Не давать больше себе слабость, чтобы не было больно. Потому что слабость — это боль. А боль — это роскошь, которую он больше не мог себе позволить. Роскошь, которую он выменял на право просто существовать в этом мире, не рассыпаясь на части от каждого дуновения ветра.

Он сжал кулаки и ощутил тёплую и липкую струйку прямо от кончиков пальцев до локтя. Кровь стекала по венам, как слёзы, которые он никогда не позволял себе проливать с того дня.

Ветер ударил в лицо пылью с песком. Эшэ закашлялся, и вместе с кашлем из груди вырвалось что-то, похожее на смешок. Только смешок этот был горше кудина. Печаль, наполнившая его сердце, ощущалась, как чёрные пятна на нём. Она не разливалась туманом, а приходила пятнами. Они расползались по груди, тяжелели, давили на лёгкие.

Последнее время он плохо мог себя контролировать. Все силы уходили на то, чтобы сдерживать голоса в голове. И на то, чтобы следить за каждым движением этого человека в маске — за каждым вздохом, за каждым поворотом головы, за каждым взглядом, брошенным в Его сторону.

Сегодняшняя стычка с Гуан Фэном была позорна.

Как он, Принц демонических земель, мог позволить потерять своё лицо на глазах у других? Позорна не потому, что он проиграл — он не проигрывал. Позорна потому, что он позволил теням вырваться наружу. Позволил им показать всем, как легко теперь его ранить. Как одно неосторожное слово может пробить брешь в стене, которую он строил два года.

Эти тени делали его эмоции крайне неподконтрольными в моменты наивысшего их пика — гнева, страха, нежности. Они выходили из-под кожи, обволакивали разум холодным туманом, и он переставал быть собой. Превращался в сгусток обнажённых нервов, дрожащих от малейшего дуновения.

С тех самых пор, как Князь Пустоши лишил его возможности отдавать долг специально, чтобы тот приполз к нему на колени. Чтобы Эшэ стал для него цепным псом. Жалкий человек, на что тот надеялся?

Та картина была выжжена в памяти слишком ярко: тот день, когда его лишили возможности отдавать долг. Князь Пустоши хотел, чтобы Эшэ вилял хвостом за подачку, за жалкую возможность существовать, не задыхаясь от боли.

Но Эшэ Лин по своей природе был гордым человеком, ненавидящим всю эту мерзость, которая творилась в демоническом городе. Эту гордость не смогли вытравить ни голод, ни боль, ни унижения. Она въелась в кости, проросла в кровь, стала частью его существа, тем стержнем, на котором держалось всё остальное.

Он ненавидел всё это и жил в этом, потому что выбора не было.

До недавнего времени.

Эшэ медленно, старательно вытер руку о полу одежды. Кровь уже начала подсыхать, превращаясь в золотистые дорожки, похожие на трещины на старой керамике. Где-то там, за барханами, спал человек в маске. Человек, от которого пахло цветами орхидеи среди пустыни. Человек, ради которого он, Принц демонических земель, готов был снова научиться чувствовать боль.

Человек, ради которого он уже чувствовал её — каждый миг, каждое мгновение, каждую секунду этого бесконечного падения в бездну, на дне которой не было ничего, кроме надежды.

Эшэ закрыл глаза.

И вдохнул.

Воздух больше не пах ничем, кроме песка и ночи.

Он собирался идти обратно, но низкий голос из-за спины упал в тишину:

— Эшэ?

Он вздрогнул. Не телом — там, глубоко внутри, где тени встрепенулись и зашипели, разбуженные чужим присутствием. Пальцы сами собой скользнули к Лэнхэ, и только через мгновение он заставил себя расслабить кисть.

Гуан Фэн стоял в нескольких шагах. Там, где бархан переходил в ровную гладь, там, где тень от его фигуры тянулась по песку длинным чёрным языком. Он возник бесшумно, как умел только он, как учили во дворце элитную стражу. Луна освещала его сбоку, выхватывая из темноты резкие скулы, жёсткую линию губ и тёмные глаза, в которых читалось что-то такое, от чего Эшэ захотелось отвести взгляд.

— Ты решил уйти? — Голос Гуан Фэна прозвучал ровно.

Эшэ усмехнулся. Усмешка вышла кривой. Один уголок губ дрогнул, приподнялся и тут же застыл в неестественной полуулыбке.

— Уйти? Твои слова веселят моё сердце своей глупостью.

Он резко повернулся. Полы одежды взметнулись. Песок под ногами взвился маленьким облачком и осел, не успев толком подняться.

— Ты оставил Принца одного?

Вопрос прозвучал как пощёчина. Эшэ почувствовал, как скулы свело судорогой.

— Гуай Шао о нём позаботится. — Гуан Фэн говорил спокойно, словно речь шла о погоде или о том, какой сегодня ветер. — К тому же мы же возвращаемся?

Эшэ сделал несколько шагов по песку. Ноги утопали в мягкой поверхности. Остановился. Замер. Ветер трепал волосы, бросал их на лицо, и Эшэ не убирал их — пусть закрывают, пусть прячут то, что сейчас могло отразиться в глазах.

— То, что было...

Он не договорил. Слова застряли в горле.

— Не ты. — Гуан Фэн коротко, почти беззвучно выдохнул.

Эшэ выдохнул следом. Воздух вышел из лёгких со свистом, оставляя после себя странное облегчение. Гуан Фэн понял. Гуан Фэн всегда понимал — в этом, наверное, и заключалось их самое страшное сходство.

— Эшэ, ты рискуешь выжечь себя дотла.

Слова упали в тишину тяжёлыми каплями. Эшэ посмотрел на свои руки — там, на ладонях, уже подсыхала золотая кровь.

— Всем будет лучше.

— Подумай наконец о брате. — Гуан Фэн сделал шаг вперёд. — Будет ли он рад твоей смерти? А Наследный Принц? Раз ты поклялся защищать его, делай это до конца.

Эшэ Лин сжал перед собой кулак — так сильно, что свежие ранки на ладони снова открылись. Брови сошлись к переносице, между ними залегла глубокая складка — там, где обычно пряталась боль, которую он никому не позволял видеть.

— Этот Сэньлин не даёт мне покоя. — Слова вырывались с трудом, сквозь стиснутые зубы. — Я редко ошибаюсь. Ты знаешь.

Он поднял взгляд на Гуан Фэна — и в этом взгляде было столько всего: и злость, и отчаяние, и просьба поверить.

— Слишком удобно он появился. Может, его прислал Князь Пустоши, чтобы следить за нами? История с поисками не звучит убедительной. Не для меня.

Голос крепчал с каждым словом, наливаясь той самой яростью, которую Эшэ так старательно пытался спрятать.

— И откуда он взял сосуд для пламени? И почему пришёл с ним в тот момент, когда вы были там? Это нижние этажи дворца. Он шёл целенаправленно, Гуан Фэн.

— Хочешь его допросить ещё раз? — Гуан Фэн склонил голову набок, сложив руки на груди.

Эшэ длиннои тяжело выдохнул. Он хотел бы. Больше всего на свете он хотел бы прижать этого Сэньлина к земле и вытрясти из него правду — всю, до последней капли. Но перед глазами встало лицо Синь Хуа. То, как он смотрит на этого человека. Как доверчиво склоняет голову, слушая его глупые истории.

Синь Хуа не позволил бы.

— Или убить? — Гуан Фэн произнёс это так же спокойно, как спрашивают дорогу.

— Сделаешь это за меня? — Эшэ горько и безнадёжно усмехнулся.

— Я защищаю Принца от непосредственной опасности. — Гуан Фэн покачал головой — едва заметно, почти неуловимо. — Убивать людей, которые не несут угрозы, в мои обязанности не входит.

— Ты всегда был таким.

— Твой гнев застилает тебе лицо. — Гуан Фэн смотрел прямо, не отводя взгляда. — Не повторяй прошлых ошибок.

— Тогда...

— Замолчи. — Голос Гуан Фэна стал тише, но от этого не менее твёрдым. — Если хочешь сбежать от Князя Пустоши, сейчас самый подходящий момент.

Эшэ Лин замер. Слова проникали в сознание медленно, как яд У-тоу.

— Кианитовое пламя у нас. Мы скажем, что ты погиб в сражении с Князем Ло...

Гуан Фэн посмотрел на него. И в этом взгляде вдруг проступило что-то, от чего у Эшэ защемило под сердцем. Печаль. Настоящая, глубокая, та, которую Гуан Фэн никогда не позволял себе показывать.

— Но ты уже не можешь, верно?

Эшэ поджал губы — тонкая полоска побелела, сжалась, спрятала всё, что рвалось наружу.

— Раз так, то возвращайся сейчас в лагерь. — Гуан Фэн развернулся, делая шаг в сторону лагеря, но на мгновение замер, бросив через плечо: — Его сердце сейчас может защитить только твой клинок. И ты это знаешь.

Холод оттолкнувшей ладони. Часть 1. (被推开的手的冰冷)

— Эшэ выглядит плохо. — Забеспокоился Синь Хуа, обратившись к Гуан Фэну. Его брови сошлись на переносице.

Гуан Фэн взглянул на Эшэ Лина, который шёл чуть позади группы. Его лицо было бледным, а взгляд отсутствующим. Он кивнул, соглашаясь с Синь Хуа, но его выражение оставалось спокойным, хотя в глазах читалась лёгкая тревога.

— Он достиг предела, — тихо сказал Гуан Фэн, не отводя взгляда от Эшэ.

Синь Хуа нахмурился ещё сильнее.

— Неужели мы можем оставаться в стороне?

Синь Хуа смотрел на Эшэ. Этот взгляд был подобен медленному погружению ножа в живот — сначала холодно, а потом нестерпимо, выворачивающе наизнанку жжет. Лицо Эшэ было белым, но обреченным быть растоптанным в грязь.

В груди Синь Хуа что-то рванулось. Ему хотелось закричать так, чтобы лопнули связки и по горлу потекла теплая соленая влага. Он хотел разорвать эту пелену! Вцепиться в нее зубами, рвать когтями, грызть, пока хватит челюстей, лишь бы добраться до Эшэ, лишь бы вдохнуть вместе с ним его боль.

— Он должен найти способ справиться с этим сам.

Синь Хуа промолчал. Но внутри у него уже развернулась целая драма — с завязкой, кульминацией и непременным трагическим финалом, в котором он, Синь Хуа, остается один посреди пустыни и горько оплакивает ушедшего.

Гуай Шао, шедший чуть впереди, обернулся и бросил на них быстрый взгляд:

— Он справится, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Разве дух Эшэ Лина так легко сломить?

Эшэ Лин шёл, почти не чувствуя земли под ногами. Внутри всё горело. Каждый мускул ныл, словно его долго били бамбуковыми палками.  Мир расплывался. Плыл перед глазами кровавыми пятнами. Ему казалось, что под кожей ползают тысячи ледяных насекомых.

«Ещё немного... надо просто терпеть...»

Твердил он себе, но единственным ответом была волна тошноты и холод в кончиках пальцев.

Впереди шаг Хуа Сэньлина неуловимо замедлился. Скользнув взглядом по лицу Эшэ Лина, он ничего не сказал и двинулся дальше.

Синь Хуа кивнул в ответ, но тревога в его груди не утихала.

Отряд снова тронулся в путь. Тишина сгустилась, став почти осязаемой. Теперь каждый то и дело косился на Эшэ Лина, словно пытаясь разглядеть проблеск надежды. Однако тот молчал. Лицо его застыло маской, в глазах залегла непроглядная тьма.

Синь Хуа, не выдержав, замедлил шаг и подошёл к Эшэ:

— Эшэ, — тихо произнёс он, — Если тебе нужно что-то... просто скажи.

Эшэ Лин медленно повернул голову. Его глаза встретились с взглядом Синь Хуа. На мгновение в них мелькнуло что-то похожее на благодарность, но затем он снова опустил взгляд.

Его голос был едва слышен.

— Не надо, Принц...

Синь Хуа хотел сказать что-то ещё, но вместо этого просто кивнул. К вечеру Эшэ выглядел откровенно плохо.

— Гуан Фэн. — Позвал Гуай Шао. — Посмотри на него. Он на ногах уже не стоит. Плохо дело. Князь Пустоши хорошо постарался, перекрыв возможность возвращать долг. Видимо, это было последней каплей. Если он использует силу ещё раз, то Тени Луны разорвут его на куски.

Гуан Фэн внимательно посмотрел на Эшэ Лина. Тот едва держался на ногах — лицо белее бумаги, каждый шаг с размашистой качкой. Обычно спокойное выражение лица Гуан Фэна сменилось на напряжённое.

Впрочем, сам объект его беспокойства, кажется, имел на этот счёт совершенно особое мнение.

Эшэ Лин сделал ещё один шаг. Потом ещё. Ноги подкосились. Он ухватился за ствол дерева, продышался и... гордо поплыл дальше. Со стороны казалось, что этот человек заключил с землёй пари: кто кого переупрямит.

Гуан Фэн молчал. За месяцы совместных походов в прошлом он уже понял: если бы Эшэ Лину отрубили руку, тот бы сначала вежливо извинился саблей перед обидчиком за доставленные хлопоты, а уже потом рухнул бы замертво. Спросить «как ты?» бесполезно — ответ всегда будет «хорошо», даже если изо рта уже сыплются лепестки.

Эшэ Лин покачнулся особенно сильно. Выровнялся. Сделал вид, что ничего не было.

— Да, плохо, — согласился он. — Князь Пустоши знал, что делает.

Он не договорил, но Гуай Шао и так понимал, что, если Эшэ не сможет восстановить баланс, они уничтожат его изнутри.

Гуай Шао скрестил руки на груди:

— Значит, нам нужно найти способ обойти это.

Гуан Фэн кивнул, но его лицо оставалось мрачным.

— Это не так просто. Тени Луны — это часть его силы, его сущности. Мы не можем просто взять и отрезать их от него. Но... возможно, есть способ ослабить их влияние.

Синь Хуа, который всё это время молча слушал, наконец вмешался.

— Что мы можем сделать? Я готов на всё, лишь бы помочь ему.

Гуан Фэн задумался. Его взгляд скользнул в сторону Эшэ Лина. Тот сидел на земле, привалившись спиной к поваленному дереву. Дышал прерывисто, руки мелко дрожали. Но стоило кому-то из отряда бросить в его сторону лишний взгляд, как Эшэ Лин тут же выпрямлял спину. И делал вид, что просто решил немного отдохнуть, созерцая красоты местного пейзажа.

Пейзаж, надо сказать, представлял собой грязную лужу и облезлый куст.

— Сделать? — Гуан Фэн наконец подал голос, кривовато усмехнувшись. — Для начала — не предлагать ему помощь. Он воспримет это как личное оскорбление.

Синь Хуа растерянно моргнул:

— Но как тогда?

— Очень просто. — Гуан Фэн отвернулся и демонстративно повысил голос, чтобы сидящий у дерева Эшэ Лин точно услышал: — Этот господин, кажется, собрался идти дальше пешком, хотя у него отказывают ноги. Что ж, дело благородное. Я, пожалуй, пойду вперёд и проверю тропу — не хочу смотреть, как кто-то героически падает лицом в грязь каждые десять шагов.

Из-за спины донеслось недовольное сопение. Эшэ Лин, кряхтя, начал подниматься. С третьей попытки у него получилось.

Гуан Фэн ускорил шаг, уведя Синь Хуа чуть вперёд.

— Это не просто. Тени Луны... Если мы попытаемся взять на себя часть долга, они могут обратиться против нас. Но если мы будем действовать осторожно, у нас есть шанс.

— Мы должны попробовать.

Они подошли к Эшэ Лину, который едва мог поднять голову. Синь Хуа шагнул вперёд, уже открыл рот...

И в этот момент Эшэ Лин, не глядя, поднял лежащую ветку. Уперся ею в землю. И начал вставать. Очень медленно. С таким выражением лица, будто каждый мускул его тела кричал «ляг обратно, идиот», но он заключил с собственным телом соглашение о ненападении и теперь продавливал его силой воли.

— Эшэ, — тихо сказал Гуан Фэн, — мы попытаемся помочь тебе.

Эшэ Лин замер. Медленно, очень медленно поднял голову.

— Не надо.

Гуан Фэн вздохнул и шагнул ближе. Эшэ инстинктивно отшатнулся. И тут же ноги подломились. Он рухнул обратно на землю, даже не успев выставить руки. Ветка отлетела в сторону.

Эшэ Лин замер. Посмотрел на свои пустые ладони. Посмотрел на ветку. Посмотрел на Гуан Фэна.

— Я просто решил присесть, — сообщил он бесстрастно. — Обдумать стратегию.

— Конечно, — кивнул Гуан Фэн и протянул руку.

Эшэ Лин уставился на эту руку, как на смертельного врага. На лбу выступила испарина. Он попытался подняться самостоятельно — удалось оторвать только плечи.

— Не надо, — повторил он. Теперь в голосе прорезалась хрипотца.

Гуан Фэн молча ждал. Рука не дрогнула.

Эшэ Лин сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Сделал ещё одну попытку встать. Тело слушалось ровно настолько, чтобы приподняться на вершок и снова бессильно осесть.

— Я... — начал он.

И не закончил. Потому что Гуан Фэн шагнул вперёд и просто — взял его за запястье. Дёрнул вверх. И через мгновение Эшэ Лин уже стоял на ногах, прижатый к груди Гуан Фэна, потому что стоять самостоятельно категорически отказывался.

— Отпусти, — выдохнул он.

Гуан Фэн разжал пальцы.

Эшэ Лин покачнулся, схватился за его плечо. Отдернул руку, будто обжёгся. Покачнулся снова — и повис на Гуан Фэне, вцепившись в рукав.

Лицо у Эшэ Лина было такое, словно он хотел провалиться сквозь землю прямо сейчас, но земля, как назло, держала крепко.

— Это временно, — выдавил он, не глядя в глаза. — Сейчас пройдёт.

Гуан Фэн молчал. Только придержал его за локоть свободной рукой, когда ноги Эшэ Лина снова попытались пойти в разнос.

— Я сам, — прошептал тот, но с места не двинулся. Потому что стоило чуть ослабить хватку, как мир вокруг начинал вращаться с подозрительной скоростью.

— Конечно, — согласился Гуан Фэн и повёл его обратно к камню. — Ты сам. А я просто стою рядом. Случайно.

Эшэ рухнул на камень, тяжело дыша. Хотел сказать что-то язвительное, но вместо этого только сглотнул, борясь с тошнотой.

Руки всё ещё дрожали.

Синь Хуа, наблюдавший эту сцену со стороны, тихо кашлянул в кулак.

— Эшэ, — начал он осторожно, — может, всё-таки позволишь...

— Нет, — отрезал Эшэ Лин, даже не дослушав. И добавил, глядя в пустоту перед собой: — Я в полном порядке. Ещё немного отдохну — и пойдём дальше.

С этими словами он попытался скрестить руки на груди для убедительности. Получилось плохо: одна рука промахнулась мимо локтя и бессильно шлёпнулась обратно на колено. Эшэ сделал вид, что так и задумано.

Синь Хуа открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Гуан Фэна.

Гуан Фэн с непроницаемым лицом наблюдал, как Эшэ, заметив, что ветка всё ещё валяется на земле, потянулся за ней. Дотянуться не смог — не хватило буквально пары цуней. Эшэ Лин замер. Оценил расстояние. Медленно, с максимально независимым видом, начал сползать с камня, чтобы подобрать опору.

Сполз. Подобрал. Попытался вскарабкаться обратно.

На третьей попытке, когда нога соскользнула, а камень предательски остался на месте, Гуан Фэн вздохнул, шагнул к нему и просто усадил обратно одним движением.

— Я бы и сам справился.

Процедил Эшэ Лин сквозь зубы.

— Я знаю, — кивнул Гуан Фэн абсолютно серьёзно. — Просто решил ускорить процесс.

Синь Хуа отвернулся, пряча улыбку. Через долгие мгновения он наконец сказал:

— Хорошо, но ты... — Его голос, хриплый и надломленный, сорвался, когда он повернул голову в сторону Хуа Сэньлина. — Не смей ко мне приближаться.

— Эшэ, нам нужны все имеющиеся ресурсы, чтобы помочь тебе.

— Помощь от него? Лучше предложи мне выпить яд. Это будет милосерднее.

— Эшэ...

— Забудь!

Гуан Фэн замер на мгновение. В глубине его темных глаз на мгновение отразилась борьба между состраданием и суровой необходимостью. Затем он сделал глубокий, очищающий выдох, словно изгоняя из себя остатки сомнений через нижний даньтянь. Его пальцы, движимые точным знанием, надавили на акупунктурные точки: сначала на Шэньмэнь у запястья, чтобы запереть смятение сознания, затем резко воздействовал на Ямэнь у основания черепа, блокируя поток возмущенной ци вверх, и закончил быстрым нажатием на Цзицюань в подмышечной впадине, дабы погасить огонь в меридиане Сердца.

Эшэ Лин застыл. По его телу прошла волна немоты — чувства оцепенения ци. Мышцы потеряли силу, словно энергия в каналах внезапно остановилась и загустела, превратившись в стоячее болото. Однако, несмотря на эту скованность, в глубине его глаз горел мятежный огонь. Это был не просто гнев, а последняя вспышка сопротивляющегося Духа, которая не подчинилась внешнему принуждению. Гуан Фэн медленно отстранился.

Эшэ Лин лежал неподвижно, погруженный в состояние «деревянной неподвижности». Его грудная клетка резко вздымалась. Внутри бушевал пожар Желчного пузыря. В глазах, широко раскрытых, блестела влага. Это была не слеза слабости, а проявление крайней степени фрустрации, когда жизненная сила заперта и не может двигаться, вызывая застой, грозящий перерасти в разрушительный Огонь Пустоты.

Хуа Сэньлин стоял в стороне. Его лицо под маской оставалось бесстрастным, но в уголках губ таилась тень чего-то, что могло быть и сожалением, и холодным расчётом. Он не сделал ни шага вперёд, будто понимая, что любое движение сейчас, как искра, упавшая на сухой тростник.

— Ненависть значит для тебя больше жизни? — Гуан Фэн наконец нарушил тишину.

Его голос звучал приглушённо, почти шёпотом.

Эшэ не ответил. Он не мог. Но в его взгляде читался ответ:

«Да. И даже сильнее».

Гуан Фэн сжал кулаки. Истинная печать должна быть наложена глубже, на уровне энергетических каналов. Он понимал, что, когда-нибудь запертая ярость прорвет эти временные барьеры, подобно тому, как разлившаяся река сметает запруды. Это будет взрыв Огня Изначального Духа.

Гуан Фэн, Гуай Шао, Синь Хуа и Хуа Сэньлин сомкнули круг вокруг него, словно четыре столпа, держащие на себе небо. Их веки опустились. Но за закрытыми веками бушевали потоки энергии. Гуан Фэн глубоко вздохнул, собирая ци в даньтяне.

— Тени Луны. Мы готовы взять на себя часть долга. Дайте время.

Ритуал назывался «Четыре Столпа Возврата» — древнее заклинание, которое передавалось устно, потому что записать его было невозможно. Слишком многое зависело от интуиции, от мгновения, от готовности принять боль. Гуан Фэн знал теорию. Гуай Шао знал, что это будет трудно. Синь Хуа знал, что может не выдержать. Хуа Сэньлин знал, что выдержит, но цену, которую придется заплатить, не просчитать заранее.

Принцип был прост и чудовищен одновременно.

Душа Эшэ Лина, истерзанная болью и яростью, готова была покинуть тело — порвать тонкие нити, связывающие ее с миром живых. Чтобы удержать ее, нужно было создать связь. Но одного якоря мало — боль слишком сильна. Четыре человека, стоящие по кругу, должны были стать противовесом. Каждый из них брал на себя часть той тьмы, что тянула Эшэ Лина вниз.

Гуан Фэн первым ощутил, как мир вокруг перестал подчиняться порядку. Он открыл внутреннее зрение — и чуть не закричал. Перед ним простиралась бездна, которая тянулась к Эшэ Лину чёрными нитями ци. Каждая нить было воспоминанием: вспышка клинка, чей-то крик, запах крови, холод стали у горла, предательство, удар в спину, пустота в глазах того, кого любил...

— Принимаем, — прошептал Гуан Фэн.

Они не видели друг друга глазами — только внутренним зрением. Но связь между ними вспыхнула мгновенно, словно четыре сосуда, соединенные тонкими трубками. Энергия, что вытекала из Эшэ Лина, должна была распределиться между ними поровну.

Но, кажется, эти твари решили действовать иначе.

Гуай Шао почувствовал давление вторым. Нить ци впилась в его солнечное сплетение. Мир перед внутренним взором взорвался алым. Это была не его боль. Это была боль Эшэ Лина. Момент, когда клинок вошел в плоть. Не в его плоть — но тело Гуай Шао выгнулось, словно удар пришелся по нему. Он закусил губу до крови, чтобы не закричать. Кровь — соленая, теплая — потекла по подбородку, и тени жадно слизнули ее.

— Держись, — мысль пришла откуда-то справа. Синь Хуа. — Если упадешь — порвется круг. Он умрет.

Гуай Шао не ответил. Он не мог. Язык словно присох к небу, а челюсти свело судорогой. Он просто кивнул сам себе и принял следующую волну.

Синь Хуа было хуже всех. Не потому, что он был слабее — просто его связь с Эшэ Лином оказалась сильнее, чувствительнее. Когда тени заползали в его разум, они несли не только боль, но и отчаяние, безысходность. Ту самую тоску, когда хочется перестать дышать, потому что дышать больше незачем.

Он чувствовал, как его собственное сердце замедляет бег. Как мысли становятся чужими и тяжелыми. Как внутри разливается ледяное спокойствие смерти.

«Нет.»

Он вцепился в это «нет» зубами, ногтями, каждой частью своего тела. Он не имел права провалиться в эту бездну. Если он провалится — он утянет за собой Эшэ. Они оба канут в черноту. А Синь Хуа уже был готов последовать за ним до конца.

Хуа Сэньлин не двигался. Не потому, что ему было легко. Ему было хуже всех.

Тени, коснувшись его, словно опешили на мгновение. Они ожидали сопротивления, страха, боли, а наткнулись на пустоту. Хуа Сэньлин не закрывался от них. Он распахнулся настежь, впуская всю тьму разом, без остатка.

И тьма хлынула в него, как вода в опрокинутый кувшин.

Он принял на себя удар, предназначенный для всех четверых. Боль, отчаяние, ярость, страх — все это он вобрал в себя, не позволяя ни капли уйти к остальным. Его тело сотрясала мелкая дрожь, которую невозможно было контролировать. Органы сжимались в спазмах, словно кто-то выкручивал их, как мокрую ткань.

Но лицо оставалось бесстрастным.

Только в уголках губ затаилась тень. Хуа Сэньлин знал, что так и будет. Знал с того момента, как Гуан Фэн предложил этот ритуал. Он не сказал ни слова, не попросил другой участи. Потому что кто-то должен был взять на себя это. Потому что Гуай Шао молод и горяч, Синь Хуа слишком чувствителен, а Гуан Фэн — ведущий, он должен сохранить ясность мысли до конца. В какой-то степени Хуа Сэньлин почувствовал себя в долгу, что не смог спасти другого. Поэтому хотел помочь хотя бы этим господам.

Это не значило, что остальным стало легко. Тени уже вцепились в них, прежде чем Хуа Сэньлин успел перехватить удар. Гуай Шао, Гуан Фэн, Синь Хуа приняли на себя отголоски — первые, самые сильные всплески боли и отчаяния, которые не успели миновать их сознания. Но основная тяжесть, та чудовищная лавина, что грозила раздавить Эшэ Лина, теперь стекалась к нему одному.

Тени напирали. Они чувствовали его силу и злились. Им нужна была легкая добыча, испуганная жертва, а не этот невозмутимый юноша с пустыми глазами и стальной волей. Они пытались пробить брешь, находили самые тонкие места, давили на самые больные точки, но Хуа Сэньлин стоял.

В центре круга Эшэ Лин медленно возвращался к себе. Его дыхание, ещё недавно прерывистое и хриплое, теперь выравнивалось, как великая река после паводка, возвращающаяся в свои берега. Глаза, прежде затуманенные яростью и болью, начали фокусироваться, но в них не было облегчения. Только глубокая, животная усталость.

— Вы...

— Молчи. Сосредоточься на себе.

Они продолжали, пока тени не начали отступать, нехотя отпуская свою добычу. Холод рассеивался, но после него оставалась ломота в костях и странная пустота, будто часть души была вырвана вместе с тьмой.

Когда всё закончилось, Гуан Фэн открыл глаза. Его усталый взгляд упал на Эшэ Лина.

— Тебе нужно время, чтобы восстановиться.

Эшэ раздраженно кивнул. Слова казались ему теперь ненужными. Что можно сказать тем, кто заглянул в бездну вместе с тобой? Синь Хуа улыбнулся, но его лицо было бледным, а в глазах ещё плавали остатки ужаса.

— Мы с тобой, Эшэ. Отдыхай.

Холод оттолкнувшей ладони. Часть 2. (被推开的手的冰冷)

— Спасибо вам за помощь, господин Хуа. — Сказал Гуан Фэн.

Голос у него был вежливый, но в самой сердцевине этой вежливости, под тщательно отточенными интонациями, чувствовалась какая-то тонкая, натянутая струна — не то чтобы фальшивая, скорее, звенящая от напряжения, которое он не мог, да и не хотел скрывать до конца.

— Мне было несложно, — ответил Хуа Сэньлин.

Голос его лился ровно, как вода по камню, и маска на лице оставалась всё той же — безупречно холодной, точно вырезанной из куска нефрита. Но если бы кто-то смотрел очень внимательно, если бы кто-то умел читать не в глазах даже, а в той едва уловимой тени, что залегает в уголках губ, он бы заметил: там, в самой глубине, что-то дрогнуло. То ли насмешка над всей этой ситуацией, то ли усталость человека, который слишком часто видел, как чужая преданность становится стеной между ним и другими людьми.

— Хотя ваш друг явно этому не рад.

— Не обижайтесь на него. — Подхватил Синь Хуа.

Говорящий вздохнул, и в этом вздохе смешалось всё: и понимание, и какая-то появившаяся привычка оправдывать того, кто за его спиной застыл неподвижным изваянием, и, быть может, толика вины за то, что приходится вот так объяснять очевидное.

Взгляд его на мгновение скользнул в сторону — туда, где лежал Эшэ Лин. Скользнул и вернулся обратно, к Хуа Сэньлину. И в этом коротком движении было что-то от человека, который привык носить в себе тяжесть чужих обид и считать это чем-то само собой разумеющимся.

— Хуа Сэньлин, — сказал он потом, и в голосе его появилась другая интонация — более живая, более человеческая, будто он наконец позволил себе отставить в сторону положенную по этикету маску, — а расскажи что-нибудь о человеке, которого ты ищешь? Я бывал во владениях Князя Пустоши. Кто знает, может быть, наши пути когда-нибудь пересекались незримо, и я смогу помочь с поиском.

Так люди предлагают помощь не потому, что должны, а потому что иначе уже не могут. Потому что, увидев однажды в чужих глазах отблеск той самой тоски, которую сам носишь в себе, уже невозможно пройти мимо, сделав вид, что ничего не заметил.

—...

Юноша в маске замер. Как описать столь прекрасного человека? Как передать словами то, что жило в сердце трепетным пламенем?

Голос его, обычно ровный, вдруг дрогнул. Смягчился. Стал тем, чем никогда не позволял себе быть на людях — живым. Словно лепесток, упавший на воду и оставшийся лежать на поверхности, не в силах утонуть и не в силах взлететь обратно.

— Он...Элегантный и красивый.

Он замолчал. Взгляд его уплыл куда-то вдаль — за стену, за горизонт, туда, где этот человек всё ещё существовал, всё ещё ждал, всё ещё дышал одним с ним воздухом, пусть и в другом краю этой бескрайней земли.

Маска скрывала лицо. Но тело — глупое, непослушное тело, которое не умело лгать так же искусно, как голос, — выдавало всё. Лёгкий наклон головы, будто он прислушивался к чему-то, чего никто кроме него слышать не мог. Пальцы сжались, просто вспомнив, как когда-то сжимались вокруг чего-то тёплого и живого. Едва уловимая дрожь в плечах — та самая, что рождается не от холода, а от слишком долго сдерживаемой нежности.

Этот человек значил для него больше, чем он мог или хотел выразить. Больше, чем позволяли приличия. Больше, чем позволяла гордость. Больше, чем позволяла сама эта проклятая маска, за которой можно было спрятать лицо, но не душу.

— Он... — снова заговорил Хуа Сэньлин, и голос его ушёл ещё глубже, ещё тише, став почти шёпотом. — Рядом с ним... моё сердце успокаивалось. А ум прояснялся.

И в этом признании, сорвавшемся с губ почти против воли, было столько обнажённой, незащищённой правды, что становилось больно смотреть. Потому что только тот, кто долгие годы жил в вечном смятении, в вечной буре собственных демонов, мог так говорить о человеке, который стал для него тихой гаванью.

— Он как тихий вечер после долгого дня. Когда он рядом, всё вокруг будто замирает. Его движения плавные, словно танцующий ветер, а голос... его голос похож на шёпот листьев в осеннем лесу.

Он будто ловил ускользающие образы, пытаясь заключить невыразимое в слова.

— Он красив, но не той красотой, что бросается в глаза. Его красота... она в деталях. В том, как он улыбается, чуть склонив голову, или в том, как его глаза светятся, когда он говорит о чём-то, что ему дорого. Он... он как луна, которая освещает тьму, не пытаясь её прогнать.

Голос дрогнул. Хуа Сэньлин слегка отвернулся, словно стыдясь собственной откровенности.

— С ним я чувствовал себя... другим. Более цельным. Он видел во мне то, чего я сам в себе не замечал. И... я хочу найти его. Я должен найти его.

Синь Хуа слушал, не перебивая. Его глаза, обычно весёлые и беззаботные, сейчас отражали глубокое понимание. Он видел, как обычно сдержанный и холодный Хуа Сэньлин преображается, говоря об этом человеке.

— Похоже, он действительно особенный человек, — тихо сказал он. И в его голосе не было ни капли насмешки, только искреннее участие. — Мы поможем тебе найти его.

Хуа Сэньлин кивнул, но промолчал.

Гуай Шао, до сих пор молча наблюдавший, наконец нарушил тишину:

— Если он во владениях Князя Пустоши, то мы найдём его. Но если он стал игрушкой Куан Нюэ... Тебе сложно будет его у него отобрать, друг мой. Я бы сказал, что невозможно, скорей ты умрёшь.

Хуа Сэньлин снова кивнул.

— Я знаю. Но он того стоит.

— Гуай Шао...

— Вы уверены, Принц?

— Да.

— Хорошо.

Гуай Шао развернулся и исчез в сгущающихся сумерках.

— Господин Хуа, может прогуляемся? В лагере заканчивается вода, надо бы пополнить запасы, что скажете?

Юноша улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое.

— Хорошо.

Они двинулись к озеру.

Хуа Сэньлин шёл чуть позади, и в его походке — ровной, размеренной, ни на шаг не ускорившейся и не замедлившейся — внимательный глаз мог бы уловить едва заметную перемену. Словно человек, долго нёсший на плечах тяжёлый груз, наконец позволил себе на мгновение переложить его с одного плеча на другое. В голосе, которым он отвечал на случайные замечания спутника, всё ещё звучала привычная ровность, но где-то в подтексте, в тех неуловимых обертонах, что доступны лишь тому, кто умеет слушать молчание между словами, проскользнула тень облегчения.

Лагерь оставался за спиной. Там, у костра, тени уже начали удлиняться, теряя чёткость очертаний, расползаясь по земле липкой вечерней мглой. Воздух с каждой минутой наливался холодом — той особой, пронзительной свежестью, что предшествует ночи в пустыне, когда песок, нагретый за день, начинает отдавать тепло небу, и каждый вдох становится глубже и легче.

Синь Хуа первым достиг воды.

Он присел на корточки у самого края — осторожно, почти благоговейно, будто приближался не к простому озеру. Пальцы его коснулись глади. В это мгновение случилось то, что случается всегда, когда человек вмешивается в совершенство природы: зеркальная поверхность дрогнула, пошла рябью, рассыпалась.

Круги расходились от его руки медленно, величественно, унося с собой отражение его собственной тени. И тень эта — всего на миг, всего на одно короткое мгновение — распалась на сотни дрожащих осколков, прежде чем волны успокоились и позволили ей собраться вновь. Синь Хуа наполнил флягу, и несколько капель, сорвавшихся с горлышка, упали обратно в озеро. Они блеснули на лету — серебряными бусинами, выскользнувшими из невидимой нити, — и исчезли в тёмной глубине, оставив после себя лишь лёгкую рябь, что быстро растаяла, не оставив следа.

Хуа Сэньлин стоял в нескольких шагах.

Взгляд его скользил по барханам. Линии тянулись одна за другой, переплетались, расходились и снова сходились, чтобы через час исчезнуть бесследно. Мысли его были далеко. Не здесь, не у этого озера, не в этом вечере. Они блуждали в лабиринтах воспоминаний — тех самых, куда он запрещал себе заходить слишком часто, потому что знал: из некоторых лабиринтов нет выхода.

Но что-то заставило его обернуться.

Трудно сказать, что именно. Может быть, тихий всплеск воды. Может быть, игра света на закатной глади. А может быть, то шестое чувство, что просыпается в человеке, когда он не один в пустыне, когда рядом есть кто-то, чьё присутствие требует хотя бы краем глаза, хотя бы краем сознания отслеживать — всё ли в порядке.

Взгляд его упал на фигуру Синь Хуа, склонившегося над водой. И что-то в этой картине — в том, как тот сидел на корточках, в том, как вода стекала с его пальцев, в том, как закат золотил край его рукава, — заставило Хуа Сэньлина замереть на мгновение.

А потом он медленно подошёл ближе.

Он не знал, зачем. Ноги сами понесли его к воде, и только оказавшись у самого края, почти рядом с Синь Хуа, он остановился и заглянул в озеро.

Вода отражала небо.

Синева смешивалась с золотом, золото перетекало в пурпур, пурпур таял в лиловых сумерках — вся эта невероятная, невозможная красота закатного часа плескалась у его ног, переливаясь, дыша, живя своей собственной жизнью.

И на мгновение — всего на одно короткое, украденное у реальности мгновение — ему показалось. Показалось, что в этих бликах, в этой игре света и тени, в этом танце золота и синевы он видит знакомые черты. Те самые. Что снились ему ночами. Что вставали перед глазами в самый неподходящий момент. Что жили под веками, не желая исчезать, несмотря на время, расстояния и саму безнадёжность этого поиска.

Образ возник из ничего — и рассыпался в ничто.

Как те узоры на песке, что ветер рисует лишь затем, чтобы стереть через час. Как отражение луны в воде, что дробится от малейшего дуновения ветра.

Осталось лишь лёгкое сожаление.

— Вода холодная. Я удивлён.

Голос Синь Хуа разорвал тишину. Он встряхнул рукой, сбрасывая капли, и улыбнулся. Его глаза сверкнули любопытством.

Хуа Сэньлина задержать взгляд на его лице дольше положенного? Просто вежливость? Или, может быть, в этом живом блеске чужих глаз, в этой простой, незамутнённой радости от того, что вода оказалась прохладной, ему почудилось что-то давно забытое? Что-то, чего он сам лишил себя много лет назад, спрятав лицо под маской, а душу — под слоями сдержанности и молчания?

— Подземные воды, даже в жарком климате, сохраняют низкую температуру, так как меньше подвержены нагреву солнца. К тому же в оазисах обычно есть растительность, которая создает тень и защищает воду от прямого воздействия солнца. Это помогает ей оставаться прохладной.

Голос его звучал ровно, почти монотонно. Почему люди, которые знают больше других, так часто говорят об этом бесстрастно? Может быть, потому что знания — тяжёлая ноша? Или потому что за каждым фактом, произнесённым вслух, стоит долгий путь проб и ошибок, о котором не расскажешь в двух словах, да и незачем?

А может быть, дело в другом: чем глубже человек понимает устройство мира, тем яснее осознаёт, что слова всё равно не способны передать главного. И остаётся только одно — говорить ровно, сухо, по делу, оставляя всё остальное там, где ему и место: в тишине между фразами.

Синь Хуа рассмеялся. Его смех прозвучал легко и непринуждённо.

И опять невольно захотелось задуматься: отчего одни люди смеются часто и просто, а другие — почти никогда? От природы так вышло? Или жизнь учит по-разному: одного — открытости, другого — осторожности, одного — доверчивости, другого — вечному ожиданию подвоха?

Может быть, дело даже не в жизни, а в том, кого ты встретил на своём пути. Кто согрел тебя своим теплом, а кто оставил после себя лишь холод, с которым ты так и не научился справляться иначе, кроме как отращивая броню там, где когда-то была живая кожа.

— Хэ-хэ, как ты много всего знаешь!

Он поднялся, отряхивая руки. Взглянул на Хуа Сэньлина с восхищением, но в этом восхищении, если присмотреться, сквозила ещё какая-то тень. То ли вопрос без ответа, то ли догадка, которую он пока не решался облечь в слова. А может быть, просто удивление: как можно носить в себе столько всего и при этом оставаться таким... замкнутым? Таким недосягаемым?

Хуа Сэньлин лишь слегка наклонил голову. Маска скрывала лицо, но разве маска может скрыть всё? В уголках его глаз заплясали едва уловимые искорки. Что это было? Смущение от чужого восхищения? Или та редкая, почти забытая улыбка, что прорывается наружу, когда кто-то вдруг замечает в тебе не только холод и отстранённость, но и что-то ещё?

Последние солнечные лучи дрожали на поверхности — золотые паутинки, готовые вот-вот порваться. Синь Хуа невольно задумался: всё в этом мире так? Любая красота, любой свет, любое тепло — лишь на мгновение, лишь до первых звёзд, лишь до того, как ночь накроет землю своим чёрнотой?

— Думаешь... смогу найти?

Голос Хуа Сэньлина прозвучал тихо. Почти беззвучно. Так говорят слова, которые боишься произнести вслух, — потому что, прозвучав, они обретают вес, становятся настоящими, и тогда уже нельзя сделать вид, что вопроса не было.

В его обычно бесстрастных глазах мелькнула тень уязвимости. Почему люди, которые кажутся самыми сильными, самыми несгибаемыми, самыми неприступными, в какие-то моменты становятся такими... хрупкими? Потому что за каждым «я справлюсь сам» прячется тихий, почти неслышный крик: «останься со мной, мне страшно»?

«Интересно. Тот, кого он ищет, — он сам знает, как сильно его ждут? Знает ли, что где-то в пустыне, у холодного озера стоит человек в маске и спрашивает у первого встречного, почти чужого человека: «Думаешь, смогу найти?»

Наверное, не знает.

Наверное, так и должно быть — потому что любовь, настоящая любовь, всегда живёт в тишине. В вопросах, на которые нет ответа. В надежде, которая держится на тоненькой ниточке, тоньше тех золотых паутинок заката, что дрожат на свинцовой воде.

Вот-вот порвётся.

Но пока держится.

— Все пути когда-то сходятся. Я уверен, что и он тебя ищет. Мир не такой большой, каким кажется.

Синь Хуа улыбнулся. Он говорил с такой убеждëнностью, будто мог одним словом развеять любые сомнения.

— Принц, никогда бы не подумал, что демоны могут быть так проницательны.

Хуа Сэньлин произнес это с легкой иронией, но в голосе слышалось искреннее удивление. Его пальцы непроизвольно сжали край плаща.

— Что вы... Помощь нужна всем.

Хуа Сэньлин стоял молча, пока его внимание не привлекла тонкая нить, запутавшаяся в темных волосах Синь Хуа.

— У вас что-то застряло в волосах. Могу ли я это убрать?

— А? Правда? А я и не заметил. Да, буду благодарен.

Синь Хуа повернул голову. Его каштановые волосы рассыпались по плечам, словно шелковистый водопад. Хуа Сэньлин осторожно протянул руку. Его пальцы едва коснулись пряди, но нить не поддавалась, будто вплелась в сами волосы.

— Сильно застряло. Вероятно, придётся срезать.

— Хорошо, только...

— Да, я постараюсь срезать меньше волос.

— Хэ-хэ, вы, как всегда, проницательны.

Он опустился на берег, песок мягко подался под его весом.

Хуа Сэньлин порылся в рукаве, и оттуда появился нож — изящный, с рукоятью, украшенной тонкой резьбой. Юноша занёс его над головой Синь Хуа...

— Эй Чжи, ты здесь?! Я...

Как всегда кто-то пришёл в самый неподходящий момент! И ведь теперь ни за что не докажешь, что это было совершенно не то, о чём этот внезапно появившийся тип подумает в первую очередь. И ведь действительно, как тут не подумать всякого? Ночь, берег озера, они одни, один склонился над другим, в руке что-то блестит... Пугающая картина, ничего не скажешь. Особенно если не знать про дурацкую нитку, которая во всём и виновата.

Всё произошло за одно мгновение.

Одно-единственное мгновение, которого хватило, чтобы мир перевернулся с ног на голову и рассыпался в прах. Нож. Длинный, острый, холодный. В руке Хуа Сэньлина. Над головой Синь Хуа. В мозгу у Эшэ что-то щёлкнуло, громко и окончательно, слово сломался позвонок. Всё прочее: мысли, боль, усталость сгорело в одночасье, сметённое ослепляющей, всепоглощающей волной ярости. Это был ужас, гнев и отчаяние, слившиеся воедино. Он даже не понял, как двинулся с места. Тело среагировало само, рванувшись вперёд с такой силой, что кости затрещали. Он врезался в Хуа Сэньлина с таким напором, что тот рухнул на землю. Песок взметнулся вокруг них, как бурная волна.

— Твоя жизнь закончится здесь!

Голос Эшэ Лина прозвучал хрипло сквозь стиснутые зубы. Его пальцы впились в горло Хуа Сэньлина. Воздух вокруг них разом застыл.

Хуа Сэньлин не сопротивлялся сразу. Его глаза расширились от шока. Его пальцы сжали запястье Эшэ Лина. Нож всё ещё был зажат в другой руке, но он не торопился его использовать.

— Ты ошибаешься, — его голос прозвучал резко.

Синь Хуа вскочил на ноги, кровь отхлынула от его лица, а губы побелели.

— Эшэ, стой! Он... он не делал ничего! Стой!

Но Эшэ Лин не слышал ни слов, ни ветра, ни плеска воды о берег. Его сознание, если можно назвать сознанием то состояние, в котором человек перестаёт быть собой и становится лишь сосудом для чужой, давно прошедшей боли — его сознание затянуло в воронку.

В ту самую воронку, что образуется, когда прошлое настигает тебя и не спрашивает, готов ли ты встретиться с ним снова.

В тот самый момент, когда он увидел лезвие над головой Синь Хуа.

— Ты... Ты хотел его убить..! — прошипел он, пальцы впивались в горло Хуа Сэньлина глубже.

Хуа Сэньлин не стал тратить силы на слова. Его лицо уже начало синеть от нехватки воздуха. Внезапно он резко упёрся ногой в живот Эшэ Лина и с силой оттолкнул, вырываясь из захвата.

Эшэ Лин зашатался, болезненный спазм сковал его тело. Жар лихорадки ослабил мышцы. Он на мгновение потерял равновесие. Хуа Сэньлин не упустил шанса: перекатившись в сторону, он схватил упавший нож и метнул его в противника. Лезвие просвистело рядом с виском Эшэ Лина, оставив тонкую кровавую полосу, но он даже не дрогнул.

— Ты... — прохрипел он и бросился вперёд.

Хуа Сэньлин попытался увернуться, но скорость Эшэ Лина, даже ослабленного, была пугающей. Удар в солнечное сплетение заставил его согнуться, а следующий резкий удар коленом в лицо отправил его на землю.

Разум Хуа Сэньлина кричал: «Защищайся!», но тело, только что пережившее наваждение у озера, двигалось медленно, словно во сне. А этот обезумевший от жара и ревности человек дрался с неистовством загнанного тигра. Но мог ли он винить его за это?

Кровь хлынула из носа, но Хуа Сэньлин не сдавался. Он резко выбросил ногу, целясь в колено Эшэ Лина. Тот дёрнулся, но не успел избежать удара. Хруст раздался, но вместо крика боли из его груди вырвался хриплый смех.

— Слабак! — Эшэ хрипло выдохнул, впиваясь пальцами в волосы врага.

Тело Хуа Сэньлина обмякло. Мир поплыл перед глазами. Звуки стали приглушенные. Но перед тем, как погрузиться во тьму, он успел увидеть, как Синь Хуа бросается между ними, хватая Эшэ Лина за руку.

— ХВАТИТ! — крикнул Синь Хуа, его голос дрожал.

Взгляд Эшэ дрогнул, ярость на миг отступила. Он шагнул назад, а потом...

Тьма.

Его ноги подкосились, и он рухнул на землю. Слабость, лихорадка и ярость — всё слилось в один последний удар.

Сколько может выдержать человек? Сколько раз можно черпать из колодца собственных сил, прежде чем колодец иссякнет? Эшэ Лин черпал долго. Очень долго. Он черпал ярость, когда легче было заплакать. Он черпал память, когда легче было забыть. Он черпал готовность защищать, когда легче было отвернуться. И вот колодец опустел. В один миг. Без предупреждения. Без права на второй шанс.

Тишина.

Только тяжёлое дыхание Синь Хуа нарушало её, пока он с ужасом смотрел на двух поверженных мужчин — одного оглушённого, другого — в забытьи.

Не прошло и минуты, как из-за насыпи песка вырвались двое — Гуан Фэн и Гуай Шао, их лица искажены тревогой.

— Ваше Высочество! — Гуан Фэн первым заметил его, но взгляд тут же скользнул по лежащим телам. — Что с ними?

Гуай Шао, не теряя ни секунды, бросился к Эшэ Лину, опустившись на колени рядом. Его пальцы легли на руку. Пульс неровный, но есть. Кожа обжигающе горячая.

— Он в огне... — прошептал он, сжимая зубы. — Лихорадка, и, судя по всему, он ещё и дрался.

Гуан Фэн тем временем наклонился над Хуа Сэньлином. Тот начал приходить в себя, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Что здесь произошло? — Гуан Фэн резко повернулся к Синь Хуа.

Синь Хуа стоял, словно окаменевший. Его пальцы дрожали.

— Это ошибка! — Синь Хуа мотнул головой — Эшэ... он увидел нож и подумал... что господин Хуа... меня... хочет...

Гуай Шао резко поднял голову.

— Эшэ, конечно, импульсивен, но в таких вопросах редко ошибается. А вы уверены, что это неправда? — он кивнул на Хуа Сэньлина, который с трудом поднялся на локти, касаясь пальцами окровавленного носа.

— Я... не собирался... — Хуа Сэньлин хрипло кашлянул, но Гуан Фэн резко поднял руку, заставив его замолчать.

— Позже. Сначала разберёмся с Эшэ.

Он наклонился, подхватив безвольное тело Эшэ Лина. Тот был лёгким — слишком лёгким, болезнь и истощение сделали своё дело.

— Гуай Шао, помоги.

Гуай Шао кивнул, поддерживая Эшэ Лину голову, пока Гуан Фэн поднимал его.

— Мы отнесём его в лагерь. Принц, идите с нами. — Гуан Фэн бросил взгляд на Хуа Сэньлина. — А ты... если сможешь идти, иди. Если нет — оставайся тут. Но если попробуешь что-то...

Он не договорил. В его глазах было предупреждение.

Хуа Сэньлин медленно поднялся, шатаясь.

— Я понял.

Гуан Фэн выдыхнул и, не сказав больше ни слова, развернулся, неся Эшэ Лина к лагерю. Гуай Шао шёл рядом, прикрывая их тыл.

Синь Хуа колебался, глядя на Хуа Сэньлина.

— Ты... ты дойдешь сам?

Тот усмехнулся, вытирая кровь с губ.

— Меня и хуже били.

Синь Хуа кивнул и, бросив последний взгляд на место схватки, побежал догонять остальных.

Одинокая тень входит в Пустошь. (孤影入荒)

Ци Суйхэ прогуливался по окрестностям поместья, осматривая надежность новых печатей, поставленных от разбушевавшейся нечисти. Ветер гнал по земле сухие листья, и они с тихим шелестом цеплялись за полы его халата, словно пытались утянуть его за собой — в ту самую пустоту, что разрасталась в груди с каждым днем. Дела клана шли крайне успешно, но отсутствие вестей о пропавшем брате омрачало его сердце. И эта тьма не рассеивалась даже в ярких лучах полуденного солнца.

К нему подошёл Нян Су, давно доверенное его лицо. Старый слуга двигался бесшумно, но Ци Суйхэ спиной чувствовал его приближение.

— Господин, сегодня наши люди вернулись из четырёх дальних городов. Они расспросили каждого, но никто не видел Второго молодого господина Ци.

Ци Суйхэ промолчал. Он стоял неподвижно, и только тяжёлый выдох, вырвавшийся из самой глубины груди, выдал его состояние.

— Может... Может, это был тот демон из Пустоши? Наших сил недостаточно, чтобы прийти в логово змей. Но мы объездили так много городов и поселений. А господин исчез без следа.

— Глупец... — голос Ци Суйхэ прозвучал тихо, но в этой тишине таилась такая горечь, что Нян Су невольно опустил голову. — Ци Лань всегда бегал за этим Синь Хуа. Надо было сразу избавиться от него. Я слишком медлил.

Он говорил, а перед глазами всё стояло лицо брата — каким оно было в день, когда Ци Лань в последний раз улыбался, думая, что никто не видит. Такая наивная, такая слепая привязанность.

— Теперь... Теперь след моего брата не виден в пыли. Надеюсь, Князь Пустоши на славу поиздевался над ним!

Он ударил кулаком по дереву. Кора впилась в кожу, оставляя красные ссадины, но физическая боль была лишь бледной тенью той, что раздирала его изнутри. Ствол старого клена жалобно скрипнул, и несколько листьев, сорвавшись, медленно закружились в воздухе, падая к его ногам.

Желание вернуться в прошлое и убить Синь Хуа, как только он появился на горизонте, никак его не покидало. Эта навязчивая, горячая, ядовитая мысль пульсировалв в его мозгу. Ещё и убийца их отца до сих пор не найден, сколько бы усилий они ни прикладывали. Ему уже начало казаться, что им был Синь Хуа. Ни одной нити, которая указывала бы на суть.

— Глава, Император Пустоши славится своей проницательностью. Может, направить людей, чтобы они поговорили с ним? И если Второй молодой господин Ци у него, то предложить что-то или кого-то за его освобождение?

Ци Суйхэ медленно повернулся. В его взгляде мелькнуло что-то странное — смесь отчаяния и мрачной решимости. Ветер трепал его чёрные волосы, выбившиеся из-под заколки, и они падали на лицо тонкими змеями, закрывая половину лица.

— Если Ци Лань действительно напал на след этого щенка, то мог угодить в лапы Императора демонов. Эти работорговцы часто поставляют ему живой товар. — Он помолчал, и в горле его пересохло настолько, что слова приходилось выдавливать силой. — Когда я отправлял Синь Хуа, то надеялся... Но не думал, что Ци Лань угодит туда же.

— Те люди, что его видели...

— Те люди — бесполезные черви. — Ци Суйхэ выплюнул эти слова с раздражением. — Я уверен, что они солгали, пустив нас по ложному следу в город Е. Ты сам знаешь, как этот город далёк от земель Пустоши.

Ци Суйхэ рассердился ещё больше. Гнев поднимался изнутри горячей волной, заливая глаза красным. Раньше он пытался не думать о таком исходе просто потому, что все дороги вели далеко от тех земель, но теперь всё сходилось только на Пустоши. За эти несколько месяцев они объездили более трёх десятков городов, практически все деревни и захолустья, но ничего. Будто земля разверзлась и поглотила его брата, не оставив даже воспоминания о нём.

Император демонов был крайне опасным человеком. Слава о нём гремела на всю Поднебесную, но никто не решался напасть первым. Но справедливости ради за последние сто лет никаких инцидентов, в котором был бы замешан Владыка Пустоши, не было.

Да, пропадали люди, скот, но ничего другого не происходило. Самостоятельно он ни на кого не нападал. Разбираться из-за простого люда заклинатели известных школ не хотели. Слишком много стояло на кону.

Ци Суйхэ перевел взгляд на горизонт — туда, где за темной полосой леса через много сотен ли начинались земли Пустоши. Где-то там, возможно, томился его глупый, доверчивый брат. А может, его уже и в живых не было. От этой мысли внутри всё оборвалось, проваливаясь в ледяную бездну.

— Готовь людей, — наконец произнес он. — Мы идём в Пустошь. Если Ци Лань ещё жив — я вырву его из пасти этого демона. Если нет... — он замолчал, и ветер донес запах гари от где-то жженых листьев. — Если нет, я сотру эту землю с лица Поднебесной, даже если мне придется сжечь собственную душу.

Нян Су вздрогнул от этой мысли. За все тридцать лет службы он ни разу не слышал, чтобы Ци Суйхэ говорил таким тоном. В нём не было ни капли привычной холодной расчетливости, один лишь голый, обжигающий пепел отчаяния. Старик хотел что-то сказать, возразить, напомнить о том, что Пустошь — это не просто земли, это логово, из которого ещё никто не возвращался, если сам Владыка не желал их отпустить. Но слова застряли в горле, превратившись в колючий комок.

— Ступай, — бросил Ци Суйхэ, не оборачиваясь. — И пришли ко мне Чан Мина. Пусть принесет карты. Все, какие есть.

Нян Су поклонился и бесшумно исчез, растворившись в тени старой стены. Ци Суйхэ остался один. Ветер стих так же внезапно, как и начался, и воцарившаяся тишина показалась ему насмешкой.

Он поднял руку и провел пальцами по коре дерева, которое только что бил. На шершавой поверхности остались бурые разводы. Ци Суйхэ поднес ладонь к лицу и долго смотрел на алые капли, выступившие из разбитых костяшек. Потом медленно, словно пробуя на вкус, слизнул их. Металлический привкус заполнил рот, возвращая его в реальность.

Реальность была отвратительна.

---

Чан Мин явился спустя полчаса. Он был старше Нян Су, но держался прямей. В его мутных от катаракты глазах иногда проскальзывало нечто такое, от чего даже у самых закаленных воинов пробегал холодок по спине. Чан Мин служил ещё их отцу. Видел взлет и падение клана, пережил ту страшную ночь, когда убили старого главу, и ни разу не проронил ни слезинки. Сегодня же, глядя на молодого господина, он впервые за долгие годы ощутил подступающую к горлу горечь.

— Карты, господин, — старик развернул на каменном столе огромный свиток. Края его пожелтели, а на сгибах ткань истрепалась до дыр. — Здесь все земли от Западных пределов до Восточного моря. Пустошь обозначена вот тут.

Сухой, скрюченный артритом палец ткнул в область, закрашенную черной тушью. Там не было ни городов, ни рек, ни гор, а лишь пустота и иероглифы, предупреждающие о смертельной опасности.

— При жизни бывшего главы клана, — тихо заговорил Чан Мин, — мы пытались отправить туда разведчиков. Трижды. Из первой группы не вернулся никто. Вторая дошла до границы и пропала без вести. Третья... — он запнулся. — Третья вернулась. Через полгода. Их нашли в горах, в тридцати ли от нашего поместья. Всех. Тридцать человек. Они стояли на поляне, господин, и улыбались. У каждого на груди была вырезана метка Пустоши.

Ци Суйхэ молчал, вглядываясь в черное пятно на карте.

— И что с ними стало?

— Они были мертвы, господин. Уже полгода. Кто-то очень искусно сохранял тела, привел их обратно и расставил, как солдат. — Голос Чан Мина дрогнул. — Владыка демонов не любит, когда нарушают его покой. Он не нападает первым, но и пощады не знает.

— Значит, мне придется стать первым, кто нарушит его покой и останется в живых, — Ци Суйхэ оторвал взгляд от карты и посмотрел на старика. В его глазах плясали безумные огоньки. — Скажи, Чан Мин, ты боишься смерти?

— Я слишком стар, чтобы её бояться, господин. Я боюсь лишь одного — не выполнить свой долг.

— Тогда готовься. Мы выступаем через три дня.

---

Три дня пролетели как одно мгновение. Ци Суйхэ почти не спал — всё время проводил в зале для тренировок, оттачивая удары мечом до тех пор, пока мышцы не начинали гореть огнем. Он знал, что против Императора демонов его мастерство — ничто, но бездействие было хуже смерти.

На рассвете четвертого дня отряд из пятидесяти лучших воинов клана Ци выступил в сторону Пустоши. Ци Суйхэ ехал впереди на вороном жеребце. Его длинные волосы, стянутые в высокий хвост, развевались на ветру волнами. Он не оглядывался на поместье, не прощался взглядом с родными стенами. Если суждено погибнуть, то погибнет с мечом в руке, глядя в лицо врагу.

Дорога заняла несколько дней. С каждым переходом пейзаж менялся — цветущие луга сменялись выжженной солнцем степью, степь — каменистыми пустошами, а те, в свою очередь, уступали место предгорьям, поросшим чахлым кустарником. Воздух становился суше и холоднее, и даже днем солнце не грело, а лишь слепило глаза, отражаясь от серых скал.

Наконец они достигли границы.

Это не было стеной или рекой — просто невидимая черта, за которой мир менялся неуловимо, но необратимо. Трава здесь росла редкими пучками, и в ней не стрекотали цикады. Небо, ещё утром ясное, затянуло мутной пеленой, и солнце превратилось в бледный, почти призрачный диск. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

— Господин, — Нян Су подъехал ближе, его голос звучал приглушенно и осторожно. — Дальше только Пустошь. Может, разбить лагерь здесь, а на разведку отправить малый отряд?

— Нет, — отрезал Ци Суйхэ. — Если мы пойдем малым отрядом, нас перебьют поодиночке. Дальше идем все вместе. Или мы войдем в эти земли как воины, или не войдем вообще.

Он первым пересек незримую границу.

И мир вокруг взорвался криком.

Крики были полны боли и ярости, они проникали в самое нутро, выворачивали душу наизнанку. Лошади встали на дыбы, некоторые сбросили седоков и бросились наутек, но далеко убежать не успели — земля под их копытами внезапно расступилась, и животные провалились, даже не успев издать звука.

— Спокойно! — Ци Суйхэ осадил своего жеребца, который дрожал всем телом, но слушался хозяина. — Это всего лишь иллюзия. Не верьте своим ушам!

Крики стихли так же внезапно, как и начались. Наступила тишина — ещё более зловещая, чем прежде. Из расступившейся земли, поглотившей лошадей, начал подниматься туман. Густой, белый, как парное молоко, он стелился по земле, обволакивал ноги, поднимался всё выше, затягивая отряд в свою влажную утробу.

— Держитесь друг друга! — крикнул Чан Мин, но его голос потонул в тумане, исказился, размножился эхом, которое пришло отовсюду и ниоткуда одновременно.

Ци Суйхэ выхватил меч. Лезвие вспыхнуло золотистым светом — на клинок были нанесены защитные заклинания, которые он сам же и активировал перед выходом. Свет разогнал туман в радиусе нескольких шагов. И он успел заметить, что отряд всё ещё рядом. Люди стоят, сбившись в кучу, сжимая оружие побелевшими пальцами.

— В круг! — скомандовал он. — Спиной к спине!

Пятьдесят человек мгновенно перестроились, образовав живое кольцо. Туман напирал, пытался прорваться сквозь свет мечей, но пока заклинания держались. Пока.

— Что это, господин? — спросил молодой адепт, стоявший слева от Ци Суйхэ. Голос его срывался на фальцет.

— Нас не хотят убивать прямо сейчас. Нас хотят напугать, заставить повернуть назад.

— И что нам делать?

— Идти дальше.

Они двинулись сквозь туман, плотной группой, освещая путь сиянием клинков. Сколько времени прошло — час, два, день? — никто не мог сказать. В этой белой мгле время потеряло смысл. Иногда из тумана доносились голоса. Многие срывались, хотели броситься на зов, но старшие братья удерживали их силой.

— Это обман! — кричал Чан Мин. — Не слушайте!

Ци Суйхэ слышал голос брата. Ци Лань звал его, жалобно, по-детски, как в те времена, когда они были маленькими и прятались от грозы в старой беседке.

— Суйхэ, мне страшно... Здесь темно... Забери меня отсюда...

У него свело скулы от усилия, которое потребовалось, чтобы не откликнуться. Пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели до прозрачности.

— Ци Лань, — прошептал он одними губами. — Я иду, брат. Потерпи.

Туман рассеялся так же внезапно, как и появился. Отряд замер, моргая от неожиданно яркого света. Здесь, в Пустоши, светило настоящее солнце, яркое и теплое, и небо было синим, и трава зеленой. Они стояли посреди цветущего луга, усеянного алыми маками.

— Это... — начал кто-то, но не закончил.

Впереди, на небольшом холме, возвышался дворец. Он был прекрасен — каменные стены, изогнутые черепичные крыши, увитые глицинией галереи. Он напоминал летнюю резиденцию императора, ту, что показывают на старинных свитках. Воздух здесь пах медом и цветами, и где-то вдалеке журчала вода.

— Красиво, — выдохнул молодой адепт. — Как во сне.

— В том-то и дело, — мрачно отозвался Чан Мин. — Именно так выглядят сны, от которых не просыпаются.

Ци Суйхэ первым двинулся к дворцу. Ступая по мягкой траве, вдыхая сладкий воздух, он чувствовал, как напряжение последних дней понемногу отпускает. Хотелось лечь прямо здесь, среди маков, закрыть глаза и забыть обо всем.

Он резко остановился и полоснул себя мечом по ладони. Боль обожгла, разгоняя дурман.

— Это тоже иллюзия! — крикнул он, оборачиваясь к отряду. — Не расслабляйтесь! Здесь всё — ловушка!

Но было поздно. Несколько человек уже лежали на траве, улыбаясь блаженными улыбками. Из их ртов, носов, ушей выползали тонкие алые нити, уходящие вглубь цветущей почвы.

— Маки! — закричал Нян Су. — Они высасывают ци!

Ци Суйхэ взмахнул мечом, посылая в траву волну режущего ветра. Тысячи лепестков взметнулись в воздух, закружились в багровом вихре, но корни, успевшие вцепиться в тела людей, не отпускали их. Трое были мертвы, прежде чем кто-то успел моргнуть. Ещё двое, хоть и живы, лежали без сознания, с серыми, как пепел, лицами.

— Проклятье! — Чан Мин опустился на колени рядом с одним из раненых и влил ему в рот содержимое фляги. — Держись, парень, слышишь? Держись!

Ци Суйхэ стоял над телами погибших и смотрел на дворец. Теперь, когда дурман спал, он видел то, что скрывалось за прекрасным фасадом.

— Умно, — раздался голос. Тихий, спокойный, почти ласковый. — Очень немногие проходят сквозь туман и маковое поле. Похвально.

Из-за дерева вышел человек. Он был высок, строен, одет в простые черные одежды с доспехами. Длинные черные волосы, забранные в низкий хвост, падали на спину тяжелой волной. Лицо его было прекрасно той ледяной, нечеловеческой красотой, от которой захватывает дух и леденеет кровь.

Он улыбался. Уголки губ приподнялись ровно настолько, чтобы эта улыбка не казалась угрожающей, но и дружелюбной её назвать было нельзя.

— Ци Суйхэ, глава клана Ци, — продолжил он, останавливаясь в десяти шагах от отряда. — Мы ждали гостей из человеческого мира. Правда, думали, что придёт всего несколько разведчиков. Люди — такая обуза, не находишь? Они умирают, и это так... неудобно.

— Где мой брат?

Демон стоял, чуть склонив голову, рассматривая людей с ленивым любопытством. Обычный страж, каких много на границах Пустоши. Обычный — и одновременно опасный, как любая тварь, дорвавшаяся до власти над жизнью и смертью.

Ци Суйхэ шагнул вперед, сжимая меч.

— Ци Лань. Второй господин клана Ци. Он должен быть здесь.

— Здесь? — Демон усмехнулся. — В Пустоши? С чего ты взял, благородный господин?

— Следы вели сюда.

— Следы, значит. — Демон пожал плечами. — Мало ли куда ведут следы. Люди теряются, люди пропадают. Но ко мне лично никто из Ци не заходил. Я бы запомнил.

— Ты лжешь.

— Я не лгу, — голос демона оставался спокойным, даже скучающим. — Мне незачем. Если бы твой брат сунулся в Пустошь, я бы знал. Если бы его убили, я бы знал. Если бы он прошел мимо меня — я бы тем более знал. Но не было никого. Ни Ци Ланя, ни других Ци. Вообще никого из вашего клана за последние полгода.

— Этого не может быть.

— Здесь ты ничего не найдешь.

Демон развернулся, собираясь уходить. Сделал шаг, второй...

— Ты сказал, что моего брата здесь нет. — Ци Суйхэ медленно поднял меч, направляя острие в грудь демона. — Но я не верю тебе.

— Что ж значит очередной не самый умный человек.

— Я не уйду отсюда, пока не поговорю с тем, кто знает наверняка.

Демон прищурился.

— Ты хочешь к Владыке?

— Я хочу правды. Если моего брата здесь нет, пусть Император Пустоши скажет мне это лично. Тогда я уйду.

Демон смотрел на человека. И впервые в его глазах мелькнуло нечто, похожее на интерес.

— Ты понимаешь, о чем просишь? Владыка не разговаривает с каждым, кто переступает границу. Для него ты — муравей. Меньше, чем муравей.

— Мне всё равно.

— Тебя могут убить. Прямо там, во дворце. Даже не дав сказать ни слова.

— Мне всё равно.

— Твои люди погибнут.

— Они знают, на что шли.

Демон молчал долго.

— Сумасшедший, — наконец выдохнул он. И добавил почти уважительно: — Совсем сумасшедший.

— Проводи нас, — сказал Ци Суйхэ. — Или убирайся с дороги, и мы пойдем сами.

Демон покачал головой. Помедлил — и вдруг усмехнулся.

— Знаешь, за пятьсот лет службы я впервые вижу человека, который требует аудиенции у Владыки, как равный. — Он оскалился, но в этом оскале не было угрозы. — Ладно. Я провожу вас до дворца. Дальше — как повезет. Если Владыка захочет вас видеть — увидите. Если нет...

— Нам не нужна защита.

— Идиот. Защита нужна всем. Особенно таким, как ты.

Он развернулся и пошел вперед, не оглядываясь. Ци Суйхэ двинулся следом. За ним весь отряд.

Дорога до дворца заняла меньше времени, чем можно было ожидать. Туман расступился перед ними, маковое поле пропустило, не тронув.

Дворец приближался. Теперь, вблизи, он уже не казался прекрасным сном — скорее наваждением, слишком правильным, слишком совершенным, чтобы быть настоящим. Стены его были сложены из камня, который менял цвет в зависимости от освещения, крыши изгибались причудливыми дугами, а в воздухе пахло чем-то сладким и чуть горьковатым одновременно.

— Ждите здесь, — бросил демон, когда они подошли к воротам. — Я доложу.

Он исчез за тяжелыми створками, оставив людей стоять под стенами дворца. Воины клана Ци переглядывались, но молчали. Ци Суйхэ стоял неподвижно, глядя на резные ворота, и в голове его билась одна-единственная мысль: «Ци Лань, держись. Я иду».

Время тянулось бесконечно. Солнце — или то, что здесь заменяло солнце, — медленно ползло по небу, отбрасывая длинные тени. Где-то внутри дворца слышались приглушенные звуки: шаги, голоса, смех. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не замечая горстки людей, замерших у ворот.

Наконец створки дрогнули и начали открываться.

На пороге стоял уже другой демон. Выше, статнее, в черных одеждах, расшитых серебряными нитями. Лицо его было прекрасно той ледяной, нечеловеческой красотой, от которой захватывало дух и холодела кровь. Длинные черные волосы струились по плечам, глаза горели ровным золотистым светом.

— Ци Суйхэ, — произнес он. Голос его звучал тихо.— Глава клана Ци. Проходи. Владыка согласен тебя принять.

Чан Мин за спиной господина судорожно вздохнул. Нян Су побелел. Воины замерли, задержав руки на мечах.

Ци Суйхэ шагнул вперед.

— Один, — добавил демон. — Только ты. Остальные останутся здесь. Если попытаются войти — умрут.

— Господин... — начал Нян Су.

— Останьтесь. — Ци Суйхэ даже не обернулся. — Я вернусь.

Он вошел в ворота, и створки сомкнулись за его спиной с тихим, почти неслышным шелестом.

Внутри дворец оказался еще прекраснее и еще страшнее, чем снаружи. Галереи уходили в бесконечность, колонны поднимались к невидимому потолку, а воздух был наполнен ароматами, от которых кружилась голова. Ци Суйхэ шел за демоном, сжимая рукоять меча, и считал шаги, чтобы не потерять связь с реальностью.

Сто двадцать три шага.

Сто двадцать четыре.

Сто двадцать пять.

Демон остановился перед тяжелыми дверями, покрытыми затейливой резьбой.

— Владыка там, — сказал он. — Входи.

Ци Суйхэ толкнул дверь.

И замер на пороге.

В огромном зале, залитом мягким золотистым светом, на возвышении сидел Князь Пустоши. Император демонов. Владыка этих земель, о котором слагали легенды и которого боялись больше смерти.

Он был прекрасен. Прекраснее любого человека, любого демона, любой ожиданий. Длинные черные волосы рассыпались по плечам, глаза цвета расплавленного золота смотрели спокойно и равнодушно, на губах играла легкая, почти ласковая улыбка. Он был одет в простые ало-черные одежды.

— Ци Суйхэ, — произнес Владыка.

Ци Суйхэ шагнул вперед. Потом еще. Остановился в десяти шагах от трона, глядя прямо в золотые глаза.

— Где мой брат? — спросил он.

— Твой брат, — наконец сказал он, — не приходил в Пустошь.

Ци Суйхэ вздрогнул и оскалился.

— Я не верю.

— Это твое право. — Владыка улыбнулся — чуть шире, чуть теплее. — Но это правда. Ци Ланя здесь нет. И никогда не было.

— Следы...

— Следы ведут туда, куда их ведут. — Владыка перебил его мягко, но не терпяще возражений. — Кто-то очень хотел, чтобы ты пришел сюда. Кто-то подставил тебе плечо, подтолкнул в спину и указал дорогу.

Ци Суйхэ молчал. В голове его крутились слова, лица, события последних месяцев. Свидетели, которые видели Ци Ланя в городе Е. Торговцы, которые клялись, что брат направлялся к Пустоши. Следы, которые вели сюда, как ниточка, за которой он шел, не смея остановиться.

— Кто? — выдохнул он.

— Этого я не знаю. — Владыка покачал головой. — Мне нет дела до ваших человеческих интриг. Но одно я знаю точно: твоего брата здесь нет. И не было. А теперь уходи.

— Но...

— Ты получил, что хотел. Правду. — В золотых глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Я не жажду войны с людским миром. Мне не нужны твои воины, твоя месть и твое отчаяние. Уходи. Ищи брата в другом месте.

Ци Суйхэ стоял, сжимая меч, и боролся с желанием броситься вперед, заставить говорить, вытрясти правду любой ценой. Но где-то в глубине души, там, где еще оставалась крупица здравого смысла, он понимал: Владыка не лжет. Для лжи ему нужно хотя бы минимальное уважение к собеседнику. А здесь... здесь была только бездна. Та самая пустота, что разрасталась в груди самого Ци Суйхэ.

— Если я узнаю, что ты солгал... — начал он.

— Ты не узнаешь. — Владыка поднялся с трона. — Потому что это правда. Твои люди ждут.

Он начертал на воздухе что-то пальцами — и Ци Суйхэ обнаружил себя стоящим за воротами дворца, лицом к лицу с собственным отрядом.

— Господин! — Нян Су бросился к нему. — Вы живы! Что случилось? Что он сказал?

Ци Суйхэ молчал. Смотрел на ворота, которые медленно закрывались, отрезая путь назад.

— Господин?

— Его здесь нет, — наконец сказал он. Голос его звучал глухо, как из могилы. — Никогда не было. Мы искали не там.

— Но следы...

— Следы вели сюда, потому что кто-то хотел, чтобы мы пришли сюда. — Он перевел взгляд на горизонт. — Кто-то играет с нами. И я найду этого кого-то, даже если придется сжечь всю Поднебесную.

— Думаете, это мог быть убийца вашего отца?

Он развернулся и пошел прочь от Пустоши.

Отряд двинулся за ним. Молча, не задавая вопросов.

Во дворце Владыка снова сел на трон и задумчиво посмотрел на дверь, за которой только что скрылся странный человек.

— Интересный экземпляр, — пробормотал он. — Жаль, что не мой. Вэй Инцзы?

Девушка вышла из-за колонны.

— Найди этого отпрыска клана Ци.

— Да, господин.

Порог вечности. Часть 1. (永恒的边缘。)

Эшэ... Эшэ... Эшэ...

Имя звучало навязчиво, пока Эшэ Лин с трудом разлеплял веки. Перед ним, окутанный сизой дымкой, стоял Князь Пустоши. Его силуэт колебался, из-за чего Эшэ стало подташнивать.

Как же слеп бывает человек, считающий себя хозяином положения. В своей гордыне он не замечает, как петля на его шее затягивается туже с каждым сделанным вдохом. Смотреть на него было больно и тоскливо. Птенец, запутавшийся в паучьей сети, еще трепыхался, но гибель его была лишь вопросом времени.

– Ты...

– Не забудь о нашем уговоре, Эшэ.

Эшэ Лин рванулся вперёд, но ноги внезапно потеряли силу. Куан Нюэ растворялся в воздухе, оставляя после себя лишь горький запах пепла.

— Неужели этот жалкий червь осмелился бросить вызов тому, кто дал ему силу? Как смешно… и как печально. — голос изменился, стал скользким и многослойным, будто десятки шёпотов слились воедино. Он лился из каждой тени, из каждой трещины в камнях.

— Твоë тело и душа принадлежат нам, Эшэ Лин. Ты взял нашу силу. Должен платить. Неизбежно. — Донесся шёпот Теней Луны.

Ладонями, мокрыми от пота, Эшэ Лин сжал виски. Где-то в глубине души клокотала ярость.

— Довольно!

Тени зашептались ещё сильнее, будто ветер, играющий с бумажными фонариками. Казалось, сами небеса отвернулись от него, оставив на растерзание тем, кого он так безрассудно когда-то призвал.

— Ты уже позволил...

Эшэ Лин зажмурился. Ресницы дрожали, на их кончиках повисли капли пота, смешанного с выступившими от напряжения слезами.

Но сквозь этот багровый туман безумия пробивалась тонкая нить. Она была тоньше шёлковой нити, которой вышивают по парче, едва заметная в вязком мареве, но именно за неё сейчас цеплялось его обескровленное сознание. Эта нить пахла... сухими травами, развешенными под крышей старого дома? Нагретой на солнце циновкой? Чем-то забытым, тёплым и безопасным, тем, что порождения мрака не могли ни украсть, ни осквернить своим прикосновением.

— Нет...

— Ты не сможешь убежать, Эшэ Лин. Ты наш. Мы заберём то, что посеяли в тебе много лун назад.

— Эшэ!

Голос чистый и звонкий пробился сквозь пелену.

Тени вздрогнули. Их зыбкие формы заколебались, словно иероглифы, написанные водой на рисовой бумаге.

— Эшэ, очнись!

Тепло разлилось по груди, согревая окоченевшие пальцы. Это было похоже на свет фонаря в кромешной тьме. Он был маленький, дрожащий, но такой яростный, что мог соперничать с пламенем печи, в которой обжигают драгоценный фарфор.

«Не ваш!»

Тени зашипели, отступая. Их очертания таяли, как снег под палящим солнцем.

— Твоя душа — лишь чайный лист, брошенный в кипяток судьбы... Мы ещё вернёмся, чтобы допить этот настой до дна, — их прощальный шёпот оставил во рту привкус металла и высохших чернил.

Эшэ очнулся. Холодная земля под спиной. Дыхание сбилось. Лоб мокрый от пота. Над ним склонились три силуэта: Синь Хуа с глазами, полными ужаса, Гуан Фэн со сжатыми кулаками, Гуай Шао с бровями, сведёнными к переносице.

Синь Хуа обеспокоенно заглянул ему в лицо:

— Ты в порядке?

Эшэ Лин резко вдохнул, сжимая кулаки. Голос прозвучал хрипло и зло:

— Я... Где этот?!

Взгляд метался вокруг, ища того, кого уже не было, лишь смятая трава да тени. Эшэ Лин резко поднялся, но мир вокруг закачался. Кровь ударила в виски, застилая глаза красной пеленой. Пальцы впились в сырой песок, вырывая клочья травы вместе с корнями.

— Прекрати! — Гуан Фэн схватил его за плечо. — В таком состоянии ты его просто прикончишь.

Синь Хуа опустился рядом на колени. Его тонкие и теплые пальцы обхватили запястье Эшэ Лина, нащупывая пульс.

— Ты был очень горячим... — прошептал он. — Кричал что-то о тенях... об уговоре...

Эшэ дёрнулся и попытался отвести взгляд, но Синь Хуа мягко коснулся пальцами его подбородка, осматривая красные проступившие ниточки в его глазах.

Гуай Шао стоял чуть поодаль, скрестив руки. Его острый взгляд скользил по окрестностям, выискивая малейшее движение.

Песок под Синь Хуа оказался прохладным — этот контраст с пылающей кожей Эшэ вдруг поразил его до глубины души. Он всё ещё держал его за запястье, но пальцы медленно разжались. И ладонь Синь Хуа накрыла ладонь Эшэ, лежащую на песке.

— Эшэ... Успокойся, пожалуйста.

Гуай Шао и Гуан Фэн синхронно отвернулись, делая вид, что изучают узоры ветра на песке. А после и вовсе растворились в сумеречном мареве, оставляя за спиной лишь лёгкий след на влажном песке.

«Спасибо.»

Они всегда понимали без слов. Эти двое умели читать между строк лучше, чем манускрипты.

— Я...испугался за тебя...

Голос Эшэ был хриплым и каким-то детским. Синь Хуа почувствовал, как его собственное дыхание замедлилось, когда он осторожно переложил тяжёлую голову Эшэ себе на колени. Пальцы его непроизвольно впутались в золотистые пряди, спутанные и влажные от пота, словно пытаясь распутать не только их, но и клубок тревог в груди.

— Я знаю, но он пытался помочь...

Синь Хуа перевёл взгляд на Эшэ и улыбнулся той особенной улыбкой, которую берег только для него.

— Спасибо.

Пальцы Синь Хуа легонько провели по виску Эшэ, смахивая несуществующую пыль. Горло внезапно сжалось, отчего захотелось кашлянуть.

Эшэ прикрыл глаза, чувствуя, как тепло от колен Синь Хуа проникает сквозь ткань его одежды, растворяя остатки напряжения. Его дыхание, ещё недавно прерывистое и неровное, теперь было вполне обычным.

Синь Хуа провёл кончиками пальцев по виску Эшэ, едва касаясь, будто боясь разбить хрупкий нефритовый покой в его душе. Его движения были такими же лёгкими, как дуновение ветерка, треплющего лепестки пиона. В уголках его губ дрожала неуловимая, тёплая улыбка.

— У тебя всегда жар после этих... приступов, — прошептал Синь Хуа. Он прислонил руку к его лбу и на мгновенье задержался на нём.

Эшэ распахнул глаза и встретился с ним взглядом. В глазах Синь Хуа было что-то, от чего сердце пропустило удар, — не просто привычная забота, а что-то глубже, сокровеннее, то, о чём они оба молчали уже слишком долго. Он осмотрелся. Никого не было. Лишь после этого его пальцы сжали руку Синь Хуа.

— Останься... – вырвалось у него, и он тут же стиснул зубы, ненавидя эту слабость в собственном голосе.

Синь Хуа наклонился чуть ближе. Его волосы, пахнущие пустынными травами и чем-то неуловимо сладким, упали прядью на лицо Эшэ. Он не стал её убирать, позволив шелковистым волосам отгородить его от мира.

— Я никуда не ухожу, — ответил он, и его губы почти коснулись уха Эшэ, оставляя после себя лишь тёплое дыхание. — Я буду здесь.

Синь Хуа начал медленно расчёсывать пальцами волосы Эшэ, распутывая узелки один за другим. Он это делал с такой нежностью, будто прикасался не к жёстким прядям, а к тончайшим нитям шёлка.

Эшэ вздохнул глубже. Его тело наконец полностью расслабилось на коленях у Синь Хуа. Уголки его губ чуть тронуло подобие улыбки. Но и без этого Синь Хуа видел, как разгладились морщинки между его бровями, как перестали дёргаться веки. Буря внутри Эшэ понемногу утихала.

— Почему, когда ты рядом, песок пахнет иначе?

Вопрос был таким неожиданным, таким... не о том.

— Песок? — переспросил Синь Хуа растерянно.

— М-м... — Эшэ чуть повернул голову, устраиваясь удобнее. Глаза его были закрыты, дыхание ровным — он действительно почти спал. — Обычно он пахнет сухостью. А когда ты рядом... влагой. Будто дождь прошёл.

Синь Хуа открыл рот и закрыл. Пальцы Эшэ всё ещё сжимали его руку, но хватка ослабевала, уступая место сну.

— Наверное, это просто... — начал Синь Хуа и осекся, потому что Эшэ продолжил, не дожидаясь ответа:

— И ещё... — Голос его становился всё тише. — Когда ты смотришь на горизонт... я всё время думаю, что ты видишь там то, чего не вижу я.

— Что именно?

— Не знаю. — Эшэ улыбнулся во сне — или Синь Хуа только показалось. — Может быть, то же, что я вижу, когда смотрю на тебя.

Синь Хуа почувствовал, как жар заливает щеки. Он замер, боясь пошевелиться, боясь дышать.

— Эшэ... — начал он, но ответом ему было только ровное дыхание.

Эшэ спал. Спал по-настоящему, доверчиво прильнув щекой к его коленям, расслабив пальцы, но всё ещё не отпуская его руку до конца. Просто держал, будто во сне боялся потерять.

Синь Хуа сидел не двигаясь. Смотрел на спящего, на его разгладившееся лицо, на золотистые пряди, разметавшиеся по тёмной ткани одежды.

Он поднёс свободную руку к лицу Эшэ и замер в паре цуней от его щеки. Не посмел коснуться. Только провёл пальцами по воздуху, очерчивая линию скулы, которую уже изучил за этот вечер.

***

Утро застигло их серебристым облаком стали. Люди клана Ло, нагнавшие их из-за мести, отчаянно нанесли массовые удары.

Первая кровь взметнулась в воздух жемчужной нитью. Гуан Фэн вошёл в ряды демонов, за один удар убрав сразу пятерых. Лезвие Мэнле ловило солнце, рассыпало зайчиков по чёрным доспехам. И каждый зайчик нёс смерть. Техника «Отражённой луны в девяти источниках»: второй взмах — и девять демонов хватаются за горло, не понимая, откуда пришла сталь. Движения Гуан Фэна были текучи и так же тяжелы.

Гуай Шао смотрел на него. И краем глаза, и всем существом, хотя сам себе в этом не признался бы ни под пыткой, ни под угрозой смерти. Смотрел, как Мэнле описывает в воздухе серебряные дуги, как мышцы под одеждой перекатываются тугими узлами, как брызги чужой крови оседают на скулах Гуан Фэна рубиновой росой.

Тот, кто не видел, как сражается элитный отряд Князя Пустоши, никогда не поймёт, что такое настоящее насилие, возведённое до совершенства. Это была не просто стража. Это были семь демонов среднего звена, которых Князь выковал из людей, семь клинков, заточенных друг о друга.

Попасть в отбор значило выжить. Выжить в первый день значило забыть, кто ты был раньше. Их учили убивать с открытыми глазами, убивать во сне, убивать, когда кишки вываливаются наружу, а рука ещё держит меч. Дисциплина в отряде была страшнее любого врага. Одно слово Князя, и они перережут друг друга, даже не моргнув. Но именно эта готовность умереть по приказу делала их бессмертными в бою.

Тренировки длились сутками. Они сражались вслепую, со связанными руками, в полной темноте, под проливным дождём, на скользких от крови камнях. Их учили чувствовать дыхание напарника за три шага. Слышать скрип доспехов товарища сквозь грохот битвы. Знать, что один уйдёт влево, даже если сам человек ещё не принял этого решения. Эта связь не была магией — она была потом и кровью, втёртыми в землю учебных полей.

Их не учили бояться смерти. Их учили презирать её. Князь говорил: «Вы умрёте не тогда, когда враг пронзит ваше сердце. Вы умрёте, когда я перестану в вас нуждаться». И они жили с этим. Жили и убивали, потому что иначе не могли. Потому что за их спинами не было ничего, кроме Пустоши, а впереди — только приказы.

Каждый из них нёс в себе печать этого отбора. У Гуан Фэна это было ледяное спокойствие в глазах, когда Мэнле входит в плоть. У Гуай Шао — эта дурацкая, почти детская улыбка, за которой прячется готовность разорвать глотку любому, кто посмотрит на его напарника косо. И хоть он и вошёл в отряд позже всех, навыки его были безупречны. Сейчас Гуан Фэн и Гуай Шао были именно тем, чем их задумал Князь, — идеальной машиной уничтожения.

Они прикрывали друг друга в сотне схваток, но сегодня Гуай Шао впервые позволил себе заметить, насколько смертоносно красивым может быть танец его напарника:

— Красиво идёшь, — выдохнул Гуай Шао, и в этом «красиво» поместилось всё то, чему он не смел дать имени.

Аншуй был по характеру такой же, как его хозяин. Техника «Ласточки, пьющей воду»: низкий подсед, выпад, уход. Трое демонов рухнули с перерубленными сухожилиями, и чёрная кровь хлестнула во все стороны, чуть не задев его белоснежные рукава. Гуай Шао даже не взглянул на них. Взгляд его метнулся к Гуан Фэну: видел ли? оценил ли? Их связка с Гуан Фэном была легендой среди стражи Князя. Они чувствовали дыхание друг друга за миг до того, как противник успевал сделать вдох. Сегодня это чувство обострилось до боли.

Карты Цянь гэкоу вспорхнули из-за пазухи стаей белых мотыльков. Одна — в горло, и алая нить ударила в такт сердцу. Вторая — в глаз, и брызги стеклянистой жидкости смешались с кровью. Третья, четвёртая, пятая — каждая находила своё гнездо, и тела оседали мешками с требухой, выпуская на свет скользкие и тёплые внутренности.

Время дрогнуло.

Гуай Шао ускорил свой шаг. Капли крови зависли в воздухе. Можно было рассмотреть каждую, разглядеть в ней отражение неба. Раскрытые рты замерли чёрными провалами. И в этой застывшей вечности Гуай Шао позволил себе то, что никогда не позволил бы в движущемся мире.

Он подошёл к Гуан Фэну. Встал рядом. Слишком близко — на грани, за которой начинается «нельзя». В застывшем времени можно было разглядеть каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, каждый волосок, прилипший к вспотевшему виску. Гуай Шао протянул руку — и не коснулся. Остановил пальцы в волоске от щеки.

Аншуй тем временем делал свою работу — сто ударов, сто тел, обречённых упасть. Время плеснуло обратно в берега, и демоны осели багряным дождём. Кровь заливала землю, впитывалась в неё, превращая утреннюю росу в багровую реку. Трава под ногами чавкала и рвалась.

— Ловко! — крикнул Хуа Сэньлин.

Он стрелял не глядя — техника «Цветущей сливы над пропастью». Каждая стрела делилась в полёте на десять, а те — ещё на десять. И вот уже туман нёсся к врагам. Демоны падали, и из ран их хлестало так щедро, будто каждый носил в себе по малому озеру.

В ближнем бою Хуа Сэньлин писал иероглифы — «смерть», «огонь», «пустота» — и каждый росчерк меча оставлял на теле противника глубокую борозду, из которой немедленно начинала бить алая струя.

Гуан Фэн работал в центре. Мэнле вошла в чей-то живот, и тёплые внутренности хлынули наружу, намотались на лезвие кишками. Гуан Фэн дёрнул клинок на себя. Брызги оросили лицо, залили глаза, смешались с потом. Он слизнул каплю с губ.

Гуай Шао это видел.

У него внутри всё перевернулось и встало на место какой-то новой, доселе неведомой гранью. Он развернулся и всадил Аншуй в чью-то спину с такой силой, что наконечник вышел из груди, вынося на себе осколки позвоночника.

— Береги себя! — крикнул он Гуан Фэну сквозь грохот битвы.

Крик утонул в лязге и воплях, но Гуан Фэн обернулся — на мгновение, на мимолётный взгляд. Кивнул. И снова ушёл в бой.

Этого «кивнул» Гуай Шао хватило бы на три жизни вперёд.

Синь Хуа держался неплохо. Демон полоснул его по плечу, но не настиг. Второй удар — по ноге, третий — скользящий по ребрам, но Синь Хуа уклонился.

— Сзади!

Лэнхэ полыхнула холодным пламенем — техника «Замёрзшей реки». Пятеро нападающих застыли, схваченные синевой, но двое других успели. Один полоснул Эшэ по бедру, когда падал с отрубленной рукой. Эшэ дышал тяжело, но стоял. Лэнхэ в его руках снова вспыхнула. И нападавшие рухнули, разрубленные от ключицы до паха. Из одного вывалилась печень.

Гуай Шао видел, как Эшэ танцует среди демонов. Как кровь врагов орошает его лицо, и он не моргает, не щурится, не отворачивается, а только смотрит прямо перед собой. И в глазах его плещется то, чему нет имени. Красиво, страшно и завораживающе.

А потом Гуай Шао перевёл взгляд на Синь Хуа.

И понял, что тот тоже смотрит на Эшэ.

Только иначе.

Синь Хуа всегда смотрел на Эшэ особенным взглядом. Гуай Шао замечал это раньше, краем глаза, краем сознания, но не позволял себе думать об этом. Там было что-то тёплое, собачье, преданное до скрежета зубовного. То, как смотрят на хозяина псы, которых били всю жизнь, а они всё равно лижут руки. То, как смотрят на единственный свет в кромешной тьме, зная, что без этого света сдохнут.

Сейчас этого взгляда не было.

Сейчас Синь Хуа смотрел на Эшэ Лина так, будто видел впервые. Будто всю дорогу рядом с ним шёл кто-то один, а сейчас обернулся — и оказался совсем другим. Чужим. Страшным. Тем, кого нельзя прикрывать спиной, потому что спина его не нуждается в прикрытии. Потому что он сам — смерть, и смерть эта не разбирает, где враг, а где свой.

«Ночью он лежал у меня на коленях — горячий, чужой в своей слабости. Я перебирал его волосы и думал: «Вот он. Весь. Никуда не денется».

А сейчас....»

Взгляд Эшэ метнулся к Хуа Сэньлину.

Тот стрелял, развернувшись вполоборота, — идеальная линия от плеча до кисти. Красивый. До оскомины, до скрежета зубовного. Эшэ почувствовал, как внутри что-то обрывается. И кровь из свежей раны потекла быстрее, будто само тело хотело вытечь, лишь бы не чувствовать этого.

«Если сейчас убить, никто и не заметит.»

Читалось чётко в его глазах. И он почти сделал шаг, чтобы направиться к нему.

— Эшэ! Не смотри на него! — рявкнул Гуан Фэн, возникая рядом. Мэнле в его руке дымилась фиолетовым сиянием. На лезвии налипли ошмётки плоти, клочья одежды, чьи-то волосы. — Смотри в бой!

Эшэ перевёл дыхание. Сглотнул солёный привкус крови — то ли своей, то ли чужой. Остановился и кивнул.

Гуан Фэн ушёл вперёд. Гуай Шао снова поймал себя на том, что провожает его взглядом. Что считает удары Мэнле, как влюблённые считают звёзды. Что ловит каждое движение, каждый вздох, каждую каплю пота, срывающуюся с чужого виска.

— Прикрой! — крикнул ему Гуан Фэн, отмахиваясь от сразу троих.

— Да!

Аншуй описал дугу, снимая голову ближайшему демону. Та отлетела, и из обрубка шеи ударил целый поток, окатив Гуан Фэна с головы до ног. Тот стоял в багровом дожде, запрокинув лицо, и улыбался волчьей, хищной, прекрасной улыбкой.

Гуай Шао почувствовал, как сердце пропускает удар.

— Ещё! — крикнул он непонятно кому — то ли себе, то ли миру, то ли этим бесконечным врагам, которым суждено пасть от его руки сегодня.

Порог вечности. Часть 2. (永恒的边缘 。)

Прорыв случился внезапно. Просто кончились демоны. Они вывалились из кольца, как вываливается рыба из порванного невода, и несколько долгих мгновений просто стояли, не веря, что дышат. Синь Хуа рухнул первым. Просто осел в кровавую жижу, раскинул руки и замер, глядя в небо.

Гуай Шао стоял, тяжело дыша, и смотрел на Гуан Фэна. Тот вытирал Мэнле пучком травы. Трава мгновенно намокла, покраснела, потеряла форму. Пальцы Гуан Фэна скользили по лезвию близко-близко к острию — спокойно, будто не боялись пореза. Гуай Шао поймал себя на том, что сглатывает, глядя на эти пальцы. Представил их на своей коже. Тут же отогнал мысль.

— Ты как? — спросил Гуан Фэн.

Гуай Шао поднял голову. Посмотрел долго, внимательно на него. На скуле запеклась чужая кровь. Гуай Шао физически чувствовал зуд в собственных пальцах.

— Жив, — ответил Гуай Шао коротко.

— Хорошая техника.

Гуай Шао улыбнулся и по-дурацки постучал себя по груди:

— Старался. Для тебя старался!

Но последние три слова прозвучали так тихо, что их унёс ветер. Или Гуан Фэн сделал вид, что не расслышал.

Эшэ Лин смотрел на Хуа Сэньлина. Тот помогал подняться Синь Хуа. Пальцы сжимали чужое запястье. И от этого простого жеста внутри Эшэ закипало то, чему нет имени. Он едва сдержал порыв сломать руку Хуа Сэньлина. Холод Лэнхэ в его собственной ладони вдруг стал обжигающе-ледяным. С его губ едва не сорвалось низкое предупреждающее рычание.

— Сам встану, — прохрипел он, когда Хуа Сэньлин повернулся к нему. — Не смей. Трогать. Меня.

Хуа Сэньлин посмотрел внимательно на Эшэ — слишком внимательно. Кивнул. Отошёл.

Эшэ не мог понять, почему именно Хуа Сэньлин вызывал в нём эти чувства. Может, это было из-за его спокойствия, которое казалось Эшэ слишком уж неестественным? Или из-за того, как он смотрел на него, замечая каждую слабость, каждую трещину на отполированной поверхности его нефритового сердца? Или его сердце ревнует его к единственному человеку, который сейчас стал для него всем?

«Глупости. Надо было сразу покончить с ним.»

Он бросил быстрый взгляд на Хуа Сэньлина. Эшэ почувствовал, как раздражение снова поднимается в нём. Почему этот человек всегда выглядит так, будто его небесное одеяние не имеет швов? Почему он не показывает своих слабостей, не допускает ошибок?

– Он всегда такой вспыльчивый? – шёпотом спросил Хуа Сэньлин у Гуан Фэна.

– Тебе очень повезло. Если бы не лихорадка. Праха даже не осталось.

Хуа Сэньлин кивнул. Он бросил ещё один взгляд на Эшэ Лина. Хуа Сэньлин понимал, что Гуан Фэн прав. Эшэ Лин был сильным, даже сейчас, когда его силы были подавлены. И его нынешнее состояние, его раздражение и злость, были лишь временными.

— Понятно, — тихо ответил Хуа Сэньлин.

— Он не такой, — добавил он.

Хуа Сэньлин снова кивнул, но ничего не сказал.

Синь Хуа поймал себя на том, что смотрит на Эшэ уже слишком долго.

Тот стоял ко всем полубоком, тяжело дыша. Золотистые волосы сбились, прилипли к вискам, к шее — мокрые, липкие, но Эшэ, кажется, не замечал.

Синь Хуа шагнул вперёд, прежде чем успел подумать, стоит ли.

— Эшэ.

Тот дёрнулся, но не обернулся. Взгляд его был прикован к чему-то — или кому-то — слева. Синь Хуа не нужно было смотреть, чтобы понять, к кому именно. Хуа Сэньлин стоял в двадцати шагах, перевязывал предплечье, и даже в этом простом движении было что-то... спокойное. Плавное. Нечеловечески красивое.

Синь Хуа стиснул зубы.

— Эшэ, — повторил он тише. И, не дожидаясь реакции, шагнул ещё ближе.

Пальцы осторожно, почти невесомо легли на запястье, как тогда, ночью, когда он перебирал спутанные золотистые пряди. Только сейчас это было по-другому. Сейчас Эшэ был не спящим, не уязвимым, не тем, кого хочется укрыть от всего мира. Сейчас он был напряжён и крайне опасен.

— Пойдём.

Эшэ моргнул. Наконец-то перевёл взгляд с Хуа Сэньлина на него. В зеленых глазах плескалось что-то тёмное. Синь Хуа на мгновение стало не по себе — как тогда, ночью, когда Эшэ сорвался и хотел убивать.

Но он не отвёл руки.

— Куда? — голос хриплый, севший от крика и от того, что Эшэ так и не сделал ни глотка за весь бой.

— Туда.

Синь Хуа потянул его за собой — чуть в сторону, за большой валун, отгораживающий их от остальных. Здесь песок был чище, и ветер дул иначе, и главное — отсюда не было видно Хуа Сэньлина.

— Сядь.

Эшэ дёрнул подбородком. Хотел возразить — Синь Хуа видел это по тому, как сжались челюсти, как дёрнулся кадык, — но вдруг выдохнул и послушно опустился на песок.

Синь Хуа опустился рядом на колени.

— Дай руку.

— Я в порядке.

— Врёшь.

Эшэ усмехнулся — криво, зло, но руку протянул.

— Ты смешной, Принц.

Синь Хуа принял её в свои ладони так бережно, будто это было не запястье человека, убившего сегодня десятки демонов, а что-то хрупкое, драгоценное, что можно раздавить одним неосторожным движением. Пальцы его скользнули по коже — там, где под ней бился неровный, слишком быстрый пульс. Потом выше, к локтю, где багровела длинная царапина.

— Глубоко? — спросил Эшэ без интереса.

— Нет. Но грязно.

Синь Хуа потянулся к поясу, где висела тыква-горлянка с водой. Открутил крышку, полил на рану — тонкой струйкой, стараясь не сделать больно. Пальцы его дрожали. Совсем чуть-чуть, но Эшэ, кажется, почувствовал.

— Ты боишься меня? — голос стал тише. Жёстче.

— Я...Ничего.

Синь Хуа не поднял глаз. Он смотрел на его руку, на ссадины, на кровь, запёкшуюся под ногтями, и думал о том, что Эшэ даже не замечает этого. Что он весь в чужих ранах, в чужой крови, в чужой боли, и при этом смотрит туда, где стоит тот, кого можно было бы ненавидеть, если бы...

Если бы Синь Хуа сам не смотрел на Эшэ точно так же.

— Не дёргайся.

— Я и не дёргаюсь.

— Дёргаешься.

Синь Хуа поднял взгляд.

Эшэ смотрел не на него.

Взгляд его снова уполз в сторон, где должен был бы быть силуэт Хуа Сэньлина, где ветер трепал идеальные рукава, где чужое спокойствие раздражало сильнее любой угрозы.

Синь Хуа замер.

Рука его, сжимающая запястье Эшэ, дрогнула. Совсем чуть-чуть. Потом пальцы сжались крепче — не больно, но настойчиво.

— Эшэ.

Тот моргнул. Опустил взгляд. Посмотрел на Синь Хуа — и вдруг словно очнулся.

— Что?

— Ты слушаешь меня?

Тот посмотрел в распахнутые глаза. Уголки его губ дрогнули.

— Слушаю, — ответил Эшэ, и голос его вдруг стал другим. Тише. Спокойнее. Без той злой, рваной ноты, что была раньше.

Синь Хуа выдохнул.

Он закончил с рукой, но не поднялся. Взгляд его скользнул ниже — туда, где на бедре Эшэ, чуть выше колена, ткань штанов была разорвана и набухала тёмным. Рана неглубокая, но кровь всё ещё сочилась, медленно пропитывая материю.

— Там тоже, — кивнул Синь Хуа.

Эшэ проследил за его взглядом. Дёрнул уголком рта.

— Пустяки.

— Дай посмотрю.

— Я сказал, пустяки.

— А я сказал, дай посмотрю.

Эшэ посмотрел на него с вызовом. Синь Хуа выдержал этот взгляд, не моргнув. В конце концов Эшэ фыркнул — коротко, почти весело — и чуть откинулся назад, опираясь на здоровую руку.

— Делай, что хочешь.

Синь Хуа перевел дыхание.

Пальцы его потянулись к краю разорванной ткани и замерли в воздухе.

Близко. Слишком близко. Бедро — это не запястье, не локоть, не те места, которых можно касаться спокойно. Это совсем другая близость. Та, от которой внутри всё сжимается и становится трудно дышать.

Эшэ с интересом смотрел на него сверху вниз, и в его зеленых глазах мелькнуло что-то... насмешливое? Настороженное? Синь Хуа не успел понять.

Он опустил руки.

Осторожно, стараясь не касаться лишнего, отодвинул влажный край штанины. Под ней виднелась длинная, но неглубокая рана. Демон полоснул на излёте, когда уже падал с отрубленной рукой. Кровь всё ещё сочилась, но не лилась, как ожидал Синь Хуа.

Синь Хуа выдохнул — скорее от облегчения, чем от вида раны.

— Не страшно, — сказал он тише, чем следовало.

— Я же говорил.

Пальцы его коснулись кожи возле раны — осторожно, едва ощутимо, проверяя, нет ли заусенцев, не осталось ли внутри песка. Кожа Эшэ была горячей после боя. Или это у Синь Хуа ладони всегда такие холодные, когда он рядом с ним?

Он полил водой из тыквы. Эшэ дёрнулся — самую малость, скорее от неожиданности, чем от боли.

— Больно?

— Нет.

Врёт. Синь Хуа видел, как дрогнули ресницы, как пальцы здоровой руки чуть сжались в кулак. Но промолчал.

Он работал быстро, но руки всё равно дрожали. Слишком близко. Он чувствовал тепло его бедра под своими пальцами, чувствовал, как напряжены мышцы, как редко и глубоко Эшэ дышит, глядя куда-то поверх его головы.

Синь Хуа запретил себе думать о том, куда именно он смотрит.

Запретил себе замечать, что Эшэ так и не посмотрел на него — ни разу, пока пальцы Синь Хуа касались его голой кожи.

— Готово, — сказал он, закрепляя повязку.

Голос сел. Пришлось откашляться.

Эшэ перевёл взгляд — наконец-то вниз, на него. Посмотрел долго, изучающе. В зеленых глазах плескалось что-то, чему Синь Хуа не мог подобрать названия.

— Спасибо, — сказал Эшэ.

Синь Хуа улыбнулся — той самой улыбкой, которую берёг только для него.

Они сидели несколько минут в тишине, а потом Эшэ вдруг хмыкнул.

Синь Хуа насторожился. Этот звук он знал — обычно после такого хмыканья следовало что-то... непредсказуемое.

— Что? — спросил он с подозрением.

— Ничего.

— Эшэ.

— М? — Эшэ смотрел на него с самым невинным выражением лица, на которое только был способен человек, полчаса назад рубивший демонов в капусту.

Синь Хуа не купился.

— Ты так смотришь, будто сейчас скажешь какую-то гадость.

— Я? Гадость? — Эшэ прижал руку к груди в притворном возмущении. — Младший братец, ты меня обижаешь. Я вообще-то тут раненый, между прочим, лежу, истекаю кровью...

— Ты сидишь.

— Сижу и страдаю. Если бы Гуай Шао видел, уже нарисовал бы с меня героическую картину.

Синь Хуа фыркнул, пытаясь сдержать улыбку.

— Героическую картину с перевязанным бедром?

— А что такого? — Эшэ картинно откинулся назад, опираясь на локти. — «Раненый герой в пустыне. Масло, песок, трагический взгляд вдаль». Очень художественно. Гуай Шао бы оценил.

— Гуай Шао оценил бы только если бы там ещё и Гуан Фэн был нарисован, — ляпнул Синь Хуа и тут же прикусил язык.

Эшэ замер.

Потом очень медленно, очень выразительно приподнял бровь.

— Вааа...

—...

— Синь Хуа. — Эшэ прищурился, как кот, заметивший мышь. — Ты только что раскрыл тайну Гуай Шао? Я думал, ты у нас образец скромности и такта.

— Я ничего не раскрывал! — щёки Синь Хуа предательственно порозовели. — Это просто... наблюдение. Все же видят.

— Все? — Эшэ подался вперёд. — То есть ты хочешь сказать, что вы с Хуа Сэньлином сидите и обсуждаете, как Гуай Шао смотрит на Гуан Фэна?

— Мы не обсуждаем! — Синь Хуа чувствовал, как жар заливает щёки, уши, шею. — Просто... это же очевидно. Ты сам посмотри, как он на него смотрит...

— Так же, как ты на меня? — ляпнул Эшэ и сам удивился своей наглости.

Синь Хуа открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Издал какой-то странный звук, похожий на писк чайника, который вот-вот закипит.

Лицо его стало одного цвета с пионами, которые рисовали на веерах столичные красавицы.

— Я... ты... — выдавил он. — Это вообще... совершенно другое!

— Другое? — Эшэ склонил голову набок, с интересом разглядывая его. Наслаждался он просто неприлично. — И что же в нём другого?

— Я... — Синь Хуа судорожно соображал, как выкрутиться. — Я на тебя смотрю... Это... потому что...

— Потому что?

— Потому что у тебя кровь всё время течёт, а ты не замечаешь! — выпалил Синь Хуа первое, что пришло в голову. — И потому что ты вечно лезешь под мечи! И потому что без меня ты себя убьешь в первый же день! И вообще...

Он запнулся, понимая, что говорит какую-то чушь, и щёки заполыхали ещё ярче.

Эшэ смотрел на него с непередаваемым выражением лица.

— Синь Хуа.

— Что?

— Ты сейчас перечислил все причины, по которым за мной нужно присматривать, как за малым ребёнком, и ни одной причины, по которым ты на меня смотришь не так, как на ребёнка.

Синь Хуа открыл рот. Закрыл. Осознал, что попал в ловушку.

— Я... — пискнул он.

— Да? — Эшэ подался ближе.

— Ты специально, да?

— Что?

— Насмехаешься!

— Я? — Эшэ снова прижал руку к груди. — Я просто твой раненый телохранитель, который пытается понять, почему его названный брат так заботливо перевязывает ему бедро, а потом краснеет до корней волос при любом упоминании взглядов.

— Я не краснею!

— Ты сейчас цветом напоминаешь те фонарики, что на Новый год вешают.

— Эшэ!

— И уши тоже красные, — добил его Эшэ. — Даже кончики. Очень красиво.

Синь Хуа закрыл лицо руками.

— Ненавижу тебя.

— Неправда.

— Правда. В данный момент — особенно.

Эшэ рассмеялся — впервые за последние сутки по-настоящему, открыто, без той злой, рваной ноты, что звучала в его голосе последние часы.

— Ладно, ладно, — он похлопал Синь Хуа по плечу здоровой рукой. — Ты выиграл! Больше не буду.

— Врёшь.

— Честное слово.

Синь Хуа выглянул из-за пальцев.

— Ты обещаешь?

— Обещаю... — Эшэ сделал паузу, — ...до следующего раза.

— Эшэ!

Но тот уже хохотал, откинувшись назад, запрокинув голову, и в зелёных глазах не было ни тени той темноты, что мучила его ночью.

Синь Хуа смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее.

Он всё ещё был красным.

Но, кажется, впервые за долгое время — счастливым.

— Идём уже, — прошептал он, поднимаясь и протягивая Эшэ руку. — А то Гуан Фэн с Гуай Шао, наверное, уже всё себе напридумывали.

— А разве есть что придумывать? — Эшэ ухватился за его ладонь и позволил себя поднять.

Синь Хуа промолчал.

Но щёки снова предательственно вспыхнули.

Эшэ сделал вид, что не заметил.

Но улыбка, с которой он вышел из-за валуна, говорила сама за себя.

Гуай Шао, увидев их, присвистнул.

— О, а я уже думал, мы вас потеряли.

— Обработка ран, — невозмутимо ответил Эшэ.

— Да. — Гуай Шао перевёл взгляд на пунцового Синь Хуа. — Вижу. Перевязка явно была очень... тщательной.

— Гуай Шао, — предупреждающе начал Гуан Фэн.

— Что? Я ничего не говорю! Я просто рад, что наши Принцы в порядке.

___

Не без усилий, но они добрались до владений Князя Пустоши.

Эшэ Лин скривился, глядя на «дом». Отвращение сковало горло. За время их отсутствия логово князя впитало ещё больше тьмы. Ощутимо потяжелели воображаемые оковы на руках, на шее. Он не хотел снова чувствовать себя пленником.

Земля здесь пахла старым пеплом и чем-то сладковатым. Юноша когда-то знал этот запах наизусть, до тошноты, до дрожи в пальцах. Сейчас он просто шёл, стараясь дышать неглубоко, будто это могло помочь.

Ворота раскрывались без спешки, со смачным, влажным скрипом, словно не створки, а чьи-то лёгкие, полные мокроты, разлеплялись перед ними.

— Эшэ, всё будет хорошо, — сказал он тихо, но в его голосе чувствовалась тревога. — Мы справимся.

Он не обернулся. Если обернётся, то увидит в чужих глазах себя. А себя он видеть не хотел.

Внутри у него сидел комок. Не злость, не боль, не страх. Просто комок.

Хуа Сэньлин, как всегда, был спокоен. Его взгляд скользил по стенам, словно он изучал каждую деталь, каждый камень. Он никогда не был здесь раньше, но уже знал это место. Знал по тому, как у Эшэ деревенела спина, когда они подходили ближе.

Эшэ Лин в мгновенье ока натянул на себя ту старую маску, с которой отсюда и ушёл. Такой же холодный и отстранённый.

Демоны у ворот резко остановили их, преградив путь:

— Кто такие?!

Эшэ Лин поднёс пальцы к лицу — и снял маску.

Он просто поднял глаза. Медленно. Так медленно, что пыль в луче света успела трижды перевернуться, прежде чем его ресницы открылись до конца.

— Эта охрана столь усердно служит, что осмеливается слепнуть перед своим господином?

Демоны, толпившиеся у врат, словно окаменели. В их расширенных зрачках застыла смесь изумления и ужаса, будто они воочию узрели нечто, чему не место в этом мире. А он лишь смерил их ледяным, пронизывающим до самого костного мозга взглядом, и в этом взоре не было ни капли тепла.

— Наследный Принц, Второй Принц... — произнес, запинаясь, один из демонов.

Эшэ Лин не стал утруждать себя, выслушивая их жалкие оправдания. Маска, скрывавшая его лицо, исчезла, но на её месте появилась другая — невидимая, но оттого не менее пугающая маска ледяного величия и неприступной власти.

— Открыть ворота, — приказал он, его голос звучал как сталь. — И доложите Князю, что наследный Принц вернулся. Не заставляйте Его ждать.

Демоны с низшими метками на предплечьях поспешно кивнули и бросились выполнять приказ. Тяжёлые ворота с грохотом начали открываться. Холодный воздух владений Князя Пустоши хлынул наружу.

Синь Хуа, стоявший позади Эшэ Лина, слегка опечалился. Гуан Фэн, как всегда, был спокоен. Его взгляд скользил по демонам, оценивая их. Их вход в владения Князя Пустоши не останется незамеченным. Хуа Сэньлин, стоявший чуть поодаль, наблюдал за происходящим с таким же привычным ему спокойствием на лице. Но сейчас его сердце заколотилось то ли от предвкушения встречи, то ли от осознания, что он идёт в самую сердцевину чертогов демонов.

Гуай Шао, как всегда, не мог удержаться от довольного возгласа:

— Как давно я здесь не был! — Заложив две руки за голову, размялся демон времени.

— Князь Пустоши в своём кабинете? — Спросил Эшэ холодно у караульного демонов.

— Да, Второй Принц.

Вся компания отправилась в приёмный зал, куда можно было попасть только по приглашению.

Синь Хуа чувствовал, как с каждым шагом Эшэ напрягается всё больше и больше, неся в руках заветный огонь. Это было видно по подрагивающим уголкам глаз и губ. Ему сразу захотелось коснуться его руки, но сейчас было не время.

Дорога к главному залу вилась меж каменных изваяний: демонические культиваторы в боевых стойках, застывшие навечно в камне. Где-то в глубине коридоров мерцали голубые огни, отбрасывая причудливые тени на стены, исписанные древними заклинаниями.

— Смотри-ка, Гуан Фэн, — Гуай Шао ткнул локтем молчаливого мечника, указывая на одну из статуй. — Узнаёшь? Это же тот самый старик Сюэ, который на турнире проиграл твоему шиди. Говорят, после поражения он ушёл в затворничество. И надо же, теперь красуется тут вместо садовой скульптуры. Красивая смерть, ничего не скажешь.

Гуан Фэн даже не повернул головы.

— Он не мёртв.

— Чего?

— Это не статуя. Это техника «Застывшей души». Он жив, просто заключён в камень за провинность.

Гуай Шао присвистнул и с новым интересом уставился на неподвижную фигуру, в глазах которой, если приглядеться, действительно теплился слабый, безумный огонёк.

— О!

Гуан Фэн шёл молча, но его взгляд то и дело возвращался к этим каменным изваяниям. Он знал эту технику. Знал и то, что применить её мог лишь тот, чья культивация достигла уровня, близкого к бессмертию. Интересно, сколько таких «статуй» стоит в саду Князя Пустоши? И не ждёт ли подобная участь их самих?

Хуа Сэньлин, ступавший чуть позади, вдруг остановился у одного из каменных воинов. Тот отличался от прочих — не демон, а женщина в развевающихся одеждах, с нефритовым гребнем в волосах и мечом, занесённым для удара, но так и не опустившимся.

— Госпожа Фэн, — тихо произнёс он, и в голосе его впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на уважение. — Я читал о ней. Легендарная мечница, что бросила вызов самому Владыке Пустоши и проиграла лишь потому, что...

— Потому что отказалась убить пленного, — раздался голос откуда-то из тени.

Все остановились.

Из темноты выступила фигура — высокая, гибкая, в тёмных одеждах, расшитых серебряными нитями. Из-за колоны показалась девушка. Её глаза, вертикальные, змеиные, с любопытством рассматривали гостей.

— Госпожа Фэн была моей наставницей, — продолжила она, и в её голосе послышалась горечь. — Князь не стал её убивать. Сказал, что такая чистота души послужит лучшим украшением его сада, чем любой редкий цветок. И теперь она стоит здесь уже триста лет. Иногда мне кажется, я слышу, как она плачет по ночам.

— А ты, стало быть, решила пойти по её стопам? — усмехнулся Гуай Шао. — Встретить гостей там, где учительница окаменела? Смело.

— Не смело, а любопытно, — демоница склонила голову, разглядывая Эшэ Лина. — Мне сказали, что вернулся наследный принц. Я хотела увидеть это своими глазами. Того, кто когда-то отказался от трона, того, кто так редко появляется на людях.

Эшэ Лин медленно повернул голову и посмотрел на неё. Всего один взгляд — холодный, тяжёлый, от которого у демонов с низшими метками подкашивались ноги. Но эта не отшатнулась. Лишь улыбнулась, скрестив руки на груди.

— Я всего лишь хотела убедиться, что легенды не врут, Ваше Высочество. Вы действительно... впечатляете.

Демоница продолжала улыбаться, явно наслаждаясь произведённым эффектом. Её змеиные глаза скользнули по фигуре Эшэ Лина, задержались на его запястьях и перевязанном бедре.

— Наследный принц, — протянула она, смакуя каждое слово. — А я-то думала, что наследные принцы выглядят иначе. Более... ухоженными, что ли. А вы, простите за прямоту, выглядите так, будто вас только что из темницы вывели. Или, — она притворно приложила палец к губам, — может, вы там и были всё это время?

Эшэ Лин остановился. Даже не обернулся — просто замер, и от этого движения воздух вокруг уплотнился.

— Ты, — произнёс он тихо, почти ласково, и в этом «ты» не было ни капли уважения, — наверное, путаешь меня со своим отражением в луже после дождя. Я понимаю, зрение у низших демонов подводит, когда они слишком долго смотрят на тех, кто выше.

Демоница дёрнулась, но улыбку сохранила:

— Выше? Простите, Ваше Высочество, но здесь, в чертогах Князя Пустоши, все равны. Так заведено. Или вы забыли правила своего же отца?

— Правила? — Эшэ Лин наконец повернулся к ней. Медленно. Очень медленно. — Ты хочешь поговорить о правилах?

Он сделал шаг к ней. Всего один.

— Правило первое: когда с тобой говорит Второй Принц, ты стоишь на коленях.

Демоница не двинулась с места, но её зрачки на мгновение сузились.

— Правило второе: ты не поднимаешь глаз.

Она всё ещё смотрела на него. С вызовом и насмешкой.

Эшэ Лин улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у демонов у ворот подкосились ноги.

— Правило третье, — он чуть наклонил голову, и свет упал на его лицо так, что тени легли глубокими впадинами под скулами, — ты не дышишь в мою сторону, пока я не разрешу.

И она замерла.

Не от страха — от внезапного понимания, что воздух вокруг неё действительно исчез. Совсем. Лёгкие работали впустую, хватая пустоту, а Эшэ Лин стоял напротив и даже пальцем не пошевелил.

— Техника «Мёртвого воздуха», — прошептал Гуай Шао, присвистнув. — Он же её просто задушит на месте.

— Не задушит, — спокойно ответил Гуан Фэн. — Покажет, что может.

Ровно в тот момент, когда демоница начала хватать ртом воздух, а её лицо пошло багровыми пятнами, Эшэ Лин снял печать.

Она рухнула на колени, жадно глотая воздух, и впервые в её глазах не было ни насмешки, ни вызова, а только благоговейный ужас.

— Вот так, — Эшэ Лин выдохнул, отворачиваясь. — Теперь ты знаешь, как пахнет уважение. Надеюсь, тебе понравился его аромат.

Он пошёл дальше, даже не взглянув на неё. Синь Хуа, бросив быстрый взгляд на распластанную демоницу, поспешил за ним, но на мгновение задержался рядом с Гуан Фэном.

— Почему она так смело разговаривала? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Она же знала, кто он. Знала, что он сын Князя Пустоши.

Гуан Фэн проводил взглядом удаляющуюся спину Эшэ.

— Потому что Князь Пустоши сам отдал такой приказ много лет назад. Когда Эшэ Лин отказался от трона и ушёл, Князь Пустоши объявил перед всеми демонами: «Мой сын больше не претендует на власть. А значит, никто не обязан склоняться перед ним. Если он хочет уважения — пусть заслужит. Если не подчиняется мне — пусть докажет, что достоин подчинения других».

Синь Хуа нахмурился:

— То есть здесь, в этих стенах, его титул ничего не значит?

— Титул — нет, — Гуан Фэн чуть заметно усмехнулся. — А вот сила — да. Князь Пустоши хотел, чтобы его сын либо сломался под давлением, либо стал тем, кого невозможно игнорировать даже без титула. Похоже, он добился второго.

Синь Хуа посмотрел на Эшэ, идущего впереди, и впервые задумался: сколько таких проверок ему пришлось пройти, чтобы научиться одним взглядом ставить на колени тех, кто по приказу Князя имел право смотреть на него свысока?

— Принцы крови вернулись из путешествия! — Громко возвестили на весь зал.

Створки дверей, обтянутые тёмным шёлком с вышитыми на нём горными пиками — серебряной нитью, уже потускневшей от времени, — бесшумно разъехались в стороны. Вошли пятеро. Подошвы их мягких сапог ступали по циновкам, сплетённым из тростника, и циновки эти, старые, вытертые до гладкости, не издавали ни звука. В зале пахло кедром и сухой хвоей — где-то в углу, в медной курильнице, тлели ароматические палочки, и тонкий, почти незаметный дымок поднимался к потолку.

Князь Пустоши сидел на невысоком помосте, поджав под себя ноги и опираясь на низкий столик из лакированного дерева. Столик был заставлен — несколько закрытых коробочек, стопка бумаги, прижатая нефритовым прессом в форме спящего зайца, и чашка с остывшим чаем. На Князе Пустоши был халат из плотного серого шёлка, без вышивки, только на вороте — узкая полоска узора, едва различимого в полутьме: бегущие волны. Широкие рукава лежали на циновке вокруг него. В руках он держал письмо — длинный лист бумаги, исписанный мелким почерком, и водил пальцем по строкам, беззвучно шевеля губами.

— Мои сыновья наконец вернулись! — Возрадовался Князь Пустоши, отложив письмо. — Надеюсь, что поход прошёл успешно?

Эшэ Лин шагнул вперёд. Остановился на границе, где свет от одинокой масляной лампы на столике ещё падал на циновку, но уже не доставал до лица. Он достал из сумки сосуд, и в воздухе повисло кианитовое пламя.

Князь Пустоши поднял глаза. Посмотрел на шкатулку, потом на Эшэ Лина:

— Да! Это оно! — Довольно заключил мужчина.

Синь Хуа вышел вперёд и опустился на колени. Сделал это плавно, по всем правилам — сначала согнул одну ногу, потом другую, коснулся лбом циновки, выпрямился. На лбу остался след от тростникового плетения — красноватая полоска.

— Отец, Князь Ло мёртв. — Добавил Синь Хуа.

Князь Пустоши замер на мгновение. На лице появилась тень удивления.

— Мёртв? — повторил он, его голос был тихим

В нём чувствовалась лёгкая дрожь. — Как это произошло?

— Мы... мы встретили его там, — Синь Хуа сделал шаг, голос срывался. — Он хотел помешать... и... Эшэ... Эшэ убил его.

Князь слушал, не перебивая. Смотрел куда-то в сторону, на стену, где висела картина — горный пейзаж, написанный тушью, скупые линии, много пустоты. Когда Синь Хуа замолчал, Князь ещё долго сидел неподвижно. Потом перевёл взгляд на Эшэ Лина.

Эшэ Лин стоял всё там же, на границе света. Руки вдоль тела, лицо спокойное, без выражения. Только на скуле, чуть ниже глаза, темнел порез — тонкая царапина, уже подсохшая.

— Любопытно... — протянул Князь, и в его глазах мелькнул холодный, расчётливый блеск. — Сильный зверь сразил другого сильного зверя... Течение реки изменится.

Он помолчал. Взял чашку с чаем, поднёс к губам, сделал глоток. Чай давно остыл, но он не поморщился. Поставил чашку обратно, провёл пальцем по ободку.

«Интересно. Даже с третью сил он смог одолеть Князя Ло. Упрям, как мать.»

— Эшэ, — произнёс он, его голос звучал мягче, чем обычно, но в нём всё ещё чувствовалась властность. — Ты убил Князя Ло?

Эшэ Лин шагнул в свет. Теперь они видели друг друга — Князь на помосте, сын перед ним, между ними только низкий столик с бумагами и остывшим чаем.

— Да. Такова была воля Небес и моя решимость.

Он взял со столика кисть — тонкую, бамбуковую, с заострённым кончиком — и повертел её в пальцах, разглядывая, как будто видел впервые.

Холодный свет кианитового пламени струился по залу, как вода по старому шёлку — медленно, невесомо, омывая очертания вещей и людей, стирая границы между светом и тенью. В этой полумгле лица казались масками, а слова — отзвуками.

— Ты сделал больше, чем должно, — голос Князя Пустоши лёг в тишину, как падает лист в замёрзший пруд — бесшумно, но круг разошёлся до самого дна. — Князь Ло был крепким деревом в этом саду. Теперь его корни больше не держат землю.

Ладонь его легла на плечо Эшэ Лина. Тот не шелохнулся. Только складка между бровей — тоньше волоска, незаметнее дыхания — на миг обозначила себя, чтобы тут же раствориться в безупречной гладкой отстранённости его лица. Князь Пустоши, ощутив лёгкое напряжение в плече Эшэ Лина, убрал руку. Его губы слегка изогнулись в улыбке. Он медленно обошёл Эшэ. Длинный, чёрный плащ мягко шуршал по каменному полу.

Синь Хуа, стоявший чуть поодаль, наблюдал за этой сценой с едва заметным беспокойством. Его взгляд скользил между отцом и Вторым Принцем, словно он пытался уловить малейшие изменения в их настроении.

Эшэ Лин оставался неподвижным. Его лицо было словно высечено из камня. Холодный свет кианитового пламени, которое Куан Нюэ всё ещё держал в руке, отбрасывал причудливые блики на его черты, подчёркивая их резкость.

Синь Хуа, стоявший на коленях на холодном каменном полу, всем телом ощущал исходящую от отца давящую тишину. Он не решался поднять головы, лишь исподлобья наблюдал за происходящим. Его взгляд, полный едва заметной тревоги, метался между величественной фигурой отца и неподвижным силуэтом старшего брата. Синь Хуа пытался уловить малейшие изменения в их настроении, прочесть будущее по едва заметной складке у губ или напряжённой линии плеч, но лица обоих были непроницаемы.

Князь Пустоши, закончив свой обход, остановился перед столом. Его взгляд лениво скользнул взглядом по Хуа Сэньлину, стоявшему в стороне с равнодушным видом. До этого момента казалось, что он вообще его не замечает.

— А этот юноша? Его лицо мне незнакомо?

Синь Хуа дёрнулся, собираясь с почтительным поклоном представить своего... кого? Друга? Спутника? Он открыл было рот: «Отец, это мой...», но договорить не успел.

Эшэ Лин, по-прежнему не удостаивая говорившего даже взглядом, обрубил его холодно и стремительно, словно отсекая ненужную ветвь:

— Всего лишь трофей, обнаруженный по дороге. Не стоящий вашего внимания.

Синь Хуа растерянно моргнул и посмотрел на Эшэ. Тот стоял, словно высеченный из цельного куска яшмы.

— Пленник, значит. Нашёл себе питомца? Хотя, зная тебя, ты бы скорее придушил его на месте, чем тащил за собой. Разве не так, Второй Принц?

И надо признать, в этой сцене тупость происходящего уже начинала переливаться через край. Верховный демон, видавшее виды, рассуждает о чужих питомцах с таким видом, будто это вопрос государственной важности.

— Я могу идти? — Второй Принц с трудом сдерживал раздражение, которое копилось в нём с самого появления в этом проклятом зале.

Он уже пресытился этим бессмысленным разговором. И присутствием этого Хуа Сэньлина, который сейчас, кажется, вообще забыл, как дышать, и стоял, боясь лишний раз пошевелиться. Куан Нюэ внимательно посмотрел на Эшэ Лина.

— Ты всегда был нетерпеливым, — произнёс он, и в его мягком, почти ласковом голосе явственно зазвенела насмешка. — Но сегодня ты кажешься особенно... взволнованным. Что-то случилось, Эшэ? Или, может быть, кто-то? — Его взгляд, тяжёлый и цепкий, снова скользнул в сторону Хуа Сэньлина, который отчаянно пытался слиться с окружающей обстановкой, стать невидимым, маленьким и незаметным.

«Проклятье!»

Мысль ударила в голову Эшэ Лина острым, болезненным импульсом.

Юноша не ответил сразу. В наступившей тишине было слышно лишь его ровное дыхание. Его пальцы, скрытые в рукавах его золотого ханьфу, на мгновение сжались в кулаки, побелев на костяшках, но усилием воли он заставил их расслабиться. Сегодня у него не было ни времени, ни малейшего желания участвовать в этой дурацкой игре. В этой глупой, нелепой игре, где на кону стояло непонятно что, а зрителем, похоже, был только перепуганный Хуа Сэньлин, который вообще не просил его делать главным героем этого абсурдного спектакля.

— Ничего особенного, — наконец произнёс он, его голос звучал ровно, но с лёгким оттенком раздражения. — Просто устал после похода. Если отец закончил, я хотел бы отдохнуть.

Князь Пустоши остановился на мгновение. Его глаза выхватили лицо сына, словно он поймал что-то в его тоне. Но затем он медленно кивнул.

— Конечно, — сказал он, его голос звучал почти ласково. — Ты заслужил отдых. Но прежде чем ты уйдёшь... — Он сделал паузу, его взгляд снова скользнул к Хуа Сэньлину. — Что мы будем делать с твоим... пленником? Он выглядит довольно интересным. Может быть, он знает что-то полезное?

Второй Принц почувствовал, как напряжение в его теле усиливается. Князь Пустоши не упустит возможности допросить Хуа Сэньлина. И это могло привести к неприятным последствиям. Синь Хуа, сидевший рядом, тоже выглядел напряжённым. Его взгляд скользил между отцом и Эшэ, словно он пытался понять, как лучше вмешаться.

— Ничего не знает, — отрезал юноша. — Допросили. Случайность. Обычная тренировочная мишень. Живая кукла для забав Принца.

— Если ты так говоришь, — произнёс он, его голос звучал задумчиво. — Но всё же, может быть, стоит оставить его здесь на некоторое время? На всякий случай. Вдруг он вспомнит что-то важное.

Эшэ Лин почувствовал, как его терпение подходит к концу. Он знал, что если Хуа Сэньлин останется здесь, то рано или поздно Князь Пустоши вытянет из него всё, что захочет. И даже больше.

— Нет. Он мой пленник, и я сам решу, что с ним делать. Если он понадобится тебе, я приведу его позже.

— Хорошо-хорошо. Но помни, Эшэ, я всегда ценю, когда мои подчинённые держат меня в курсе своих дел. Не заставляй меня напоминать тебе об этом.

Когда они вышли из зала, Эшэ Лин остановился, его лицо было напряжённым.

— Цени присутствие Принца. Оно одно сдерживает мою руку. — Кинул он в сторону Хуа Сэньлина.

— Эшэ... Я...

Эшэ Лин не обернулся, его голос стал тихимим и опять холодным.

—Ты позволил себе потерять лицо, бегая за мной по коридорам, как слуга. Иди. Твое присутствие здесь сейчас столь же уместно, как свинья на пиру нефритовых бессмертных.

Гуан Фэн и Гуай Шао мельком переглянулись, но ничего не сказали. Второй Принц развернулся и ушёл прочь.

***

Эшэ Лин шёл по длинному коридору. Шаги его были торопливы — настолько, что полы одежды взметались за спиной, не поспевая за ним. Он не оглядывался. Не потому, что не хотел. Просто боялся, что если обернётся, то увидит не пустой коридор, а собственное отражение, в котором проступит то, что он так тщательно прятал.

Он резко остановился у окна, будто наткнулся на невидимую стену, воздвигнутую им же самим. Пальцы легли на подоконник. Кончики чуть дрожали. Эту дрожь невозможно было унять усилием воли. Он сжал ладони в кулаки, пряча их в широких рукавах, но дрожь перекинулась выше — на запястья, на предплечья, спряталась под кожей, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу.

За окном простирался лес, подёрнутый вечерней дымкой. Луна ещё не взошла, лишь тонкая полоска света на горизонте напоминала о том, что мир не погрузился во тьму окончательно. Эшэ смотрел в эту даль, но не видел ничего — перед глазами стояла другая картина: зал, трон, насмешливый взгляд отца и этот мальчишка, зачем-то вставший между ним и его спокойствием. Он просто стоял и смотрел, как медленно гаснет свет на горизонте. Пальцы в рукавах сжимались и разжимались.

Эшэ Лин опустил голову, коснувшись лбом прохладной створки окна. Закрыл глаза, чтобы хоть на миг перестать видеть этот мир, в котором всё пошло не так.

— Эшэ, — раздался тихий голос за его спиной.

Он обернулся и увидел Синь Хуа, который стоял в нескольких шагах от него. Его лицо было бледным, а глаза полны беспокойства.

— Что тебе нужно? — резко спросил юноша, сделав один шаг вперёд.

Синь Хуа поджал губы, но не отступил. Он сделал шаг навстречу:

— Я... я просто хотел сказать...

— Ты ничего не понимаешь, обсуждая войну на бумаге! Ты думаешь, что можешь просто прийти и сказать, что всё будет хорошо?

Синь Хуа опустил глаза:

— Может быть, я и не знаю всего, — сказал он, его голос звучал почти шёпотом. — Но я знаю, что я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе.

Эшэ Лин сжал зубы. Потом закрыл глаза, пытаясь успокоиться, но образ Хуа Сэньлина снова всплыл перед ним, как кошмар, от которого невозможно избавиться. Юноша молниеносно развернулся и со всей силой ударил кулаком по стене рядом с Синь Хуа:

— Уйди! Не сейчас.

Эшэ Лин стоял, тяжело дыша. Его кулак всё ещё впивался в холодный камень стены. Золотая кровь медленно стекала по его костяшкам. Синь Хуа замер, не решаясь сделать шаг вперёд или назад. Лунный свет, пробивавшийся сквозь туман, окутывал фигуру Второго Принца, делая его силуэт ещё более одиноким и отстранённым. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь лёгким шорохом ветра, который пробирался сквозь щели в каменных стенах.

Синь Хуа медленно опустил руки, которые инстинктивно поднял, чтобы защититься, и сделал шаг назад. Его сердце сжималось от боли. Но сейчас где-то глубоко он понимал, что Эшэ Лин был недосягаем. Он был словно заперт в своей собственной клетке, окружённый стенами из гнева, страха и воспоминаний, которые не давали ему покоя. Принц догадывался, что слова здесь бессильны. Всё, что он мог сделать это оставаться рядом, даже если Второй Принц этого не хотел.

Эшэ наконец открыл глаза. Он медленно отстранился от стены, оставив на камне кровавый след, и повернулся к окну.

Гуан Фэн и Гуай Шао наконец подбежали к этим двоим, чтобы их разнять. Гуан Фэн взял за плечи Синь Хуа, а Гуай Шао схватил Второго Принца.

— Эшэ, хватит.

— Оставьте меня! — Он вывернулся и ударил Гуай Шао по лицу. — Не смейте следовать за мной.

На этот раз ему удалось уйти в свой мир без всяких столкновений по дороге.

Гуай Шао сплюнул кровь и обратился к Синь Хуа:

— Ваше Высочество, прошу вас, вспомните о своём достоинстве! — тихо, но настойчиво произнёс Гуай Шао. — За Принцем крови не бегают по коридорам, как преданный пёс. Даже если это Второй Принц. Вы сейчас не в бараках, а в Чертогах Пустоши. Каждый ваш шаг видят. В первую очередь Эшэ Лин довольно опасный человек. Непонятно, что он может сделать во время гнева. Вы сами видели в пустыне, на что он способен.

— Он вовсе не опасный. — Прошептал с красным лицом Синь Хуа.

— Гуай Шао прав. Подумайте о Князе Пустоши. Мы сейчас не в пустыне, а в его владениях. Нужно соответствовать статусу.

В груди Эшэ Лина клокотала ярость. Мощная волна ци, исходящая от него, выбила окно. Стол, на который упал его взгляд, рассыпался щепками. Фарфоровая ваза взорвалась, осыпая пол пылью.

«Этот Синь Хуа, этот Хуа Сэньлин! »

Он и сам не понимал, почему так его возненавидел.

— Старший брат... Я найду способ отсюда выбраться и восстановить силы. — Осел он без сил на кровать.

___

Идиома: 心惊肉跳 (xīnjīngròutiào)

Идиома: 游刃有余 (yóurènyǒuyú)

Идиома: 天衣无缝 (tiānyīwúfèng)

Дотанцевав до конца, в стершемся гриме, обняв тень — уснуть. Часть 1. (舞尽残妆抱影眠。）18+

Утром следующего дня Эшэ Лин проснулся от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Он не открывал глаз. Тело было тяжёлым. Голова была мутной от вчерашнего. Он помнил, как разнёс комнату в приступе ярости, как сжигал ци, пока не выдохся, как потом просто лежал на кровати, глядя в потолок и пытаясь не думать. Не думать об отце. Не думать о Синь Хуа. Не думать о Хуа Сэньлине.

— Ваше Высочество, — раздался голос за дверью. Один из стражников. — Князь Пустоши требует вас к себе.

Эшэ Лин открыл глаза. В комнате было серо. Рассвет только начинался. Тусклый свет едва пробивался сквозь занавешенные окна. Он сел на кровати. Провёл рукой по лицу. Пальцы всё ещё слегка дрожали.

— Передай отцу, что я приду, когда сочту нужным.

— Владыка Пустоши велел передать, что если вы не явитесь добровольно, он пришлёт стражу.

Конечно. Вот оно. С первого же дня в этих стенах отец напоминает, кто здесь Владыка. Он медленно поднялся. Накинул верхний халат прямо поверх нижнего, в котором спал, и направился к двери. Расчёсываться, приводить себя в порядок не было ни желания, ни сил. Пусть видит. Пусть смотрит на своего сына — растрёпанного, уставшего, с тёмными кругами под глазами. Может, хоть это заставит его испытать хоть каплю... Впрочем, о чём это он. Князь Пустоши не испытывал ничего, кроме холодного расчёта.

Они шли по до боли знакомому коридорам. Эшэ Лин не смотрел по сторонам, но краем глаза замечал, как слуги и стражники при виде него отводят взгляды, прижимаются к стенам. Вчерашний случай с демоницей у ворот уже облетел все владения. Теперь здесь знали: Второй Принц вернулся, и шутить с ним опасно. Но Эшэ это не радовало. Он знал цену такой «славе». Это не уважение. Это страх. А страх в этих стенах ничего не стоил.

— Ваше Высочество, — раздался вдруг голос сбоку, вкрадчивый, маслянистый, от которого у Эшэ свело скулы.

Он не остановился. Даже шага не замедлил. Но краем глаза увидел: из бокового коридора вышли двое. Чиновники. Высшие. Те, кто имел право носить тёмно-синие одежды с вышитыми серебром облаками и занимать места за спиной Князя Пустоши на больших советах. Эшэ помнил их лица. Помнил слишком хорошо, чтобы испытывать хоть малейшее желание с ними встречаться.

Первый — советник Хэ, старый, с седой бородой и глазами-щелками, вечно сочащимися притворным добродушием. Второй — советник Чжэн, помоложе, с острым лицом и тонкими губами, которые никогда не улыбались по-настоящему. Они шли неторопливо, с чувством собственного достоинства, которое здесь, в Чертогах Пустоши, ценилось выше золота.

— Второй Принц, — повторил советник Хэ, поравнявшись с Эшэ Лином и даже не думая уступать дорогу. — Какая честь. Мы слышали, вы вернулись из похода. Примите наши поздравления с успешным завершением миссии.

Эшэ Лин остановился. Не потому, что захотел. Просто дальше идти означало бы толкнуть старика плечом, а это — нарушение этикета, которое отец использует против него же. Он медленно повернул голову, позволяя взгляду скользнуть по лицам чиновников с тем выражением, с каким смотрят на внезапно возникшее на пути препятствие.

— Благодарю, — коротко бросил он. Тон не располагал к продолжению разговора.

Но советник Чжэн, кажется, не умел распознавать такие намёки. Или, что вероятнее, умел, но предпочитал их игнорировать.

— Мы как раз обсуждали вчерашнее, — произнёс он, и в голосе его проскользнуло что-то, отчего Эшэ внутренне напрягся. — Говорят, вы принесли кианитовое пламя. Поистине, достойный подвиг. Владыка, должно быть, очень доволен.

— Отец доволен, когда его подданные занимаются делами, а не пустыми разговорами в коридорах, — отрезал Эшэ Лин. — Если у вас нет ко мне других вопросов, позвольте пройти.

— О, конечно-конечно, — закивал советник Хэ, но с места не сдвинулся. Его глаза-щелки сощурились ещё больше, превратившись в две блестящие чёрточки. — Мы просто хотели... как бы это сказать... выразить надежду, что ваше пребывание здесь будет долгим. В последнее время во владениях стало как-то... спокойнее. А спокойствие, знаете ли, наводит на мысли о застое.

— Вы хотите сказать, что без меня здесь было слишком тихо? — Эшэ позволил себе кривую усмешку. — Боюсь, я не настолько влиятелен, чтобы нарушать покой одним своим присутствием.

— О, напротив, — вмешался советник Чжэн, и его тонкие губы растянулись в подобии улыбки. — Ваше присутствие всегда... оживляет обстановку. Вчера, например, мы слышали, вы преподали урок одной не в меру дерзкой демонице у ворот. Говорят, она до сих пор не может прийти в себя. Поистине, внушительная демонстрация силы.

Эшэ Лин промолчал. Он уже понял, куда они клонят, и это знание осело на языке горьким привкусом.

— И сегодня утром, — продолжил советник Чжэн, словно не замечая его молчания, — мы слышали, вас вызывал Владыка. Должно быть, обсуждали что-то важное? Какие-то планы на ближайшее будущее? Мы, старые слуги, всегда должны быть в курсе, чтобы... предусмотреть всё необходимое.

— Если отец посчитает нужным, он сам сообщит вам о своих планах, — отрезал Эшэ Лин. — А теперь...

— Ах да, простите нашу навязчивость, — советник Хэ наконец сделал полшага в сторону, освобождая проход, но взгляд его остался прикованным к лицу Эшэ Лина. — Мы просто... переживаем. За вас, Ваше Высочество. Вы так редко бываете дома. И когда появляетесь, всегда с какими-то... спутниками. Вчера, говорят, с вами был какой-то интересный юноша. Не демон? Или демон? Мы не разобрали.

— Это не ваше дело, — голос Эшэ стал тише. В воздухе вокруг него начало сгущаться что-то, отчего даже старые чиновники, видавшие виды, слегка побледнели.

— Конечно-конечно, не наше, — поспешно закивал советник Чжэн, отступая на шаг. — Мы просто... заботимся. Вы же понимаете, в Чертогах Пустоши всё имеет значение. Каждый новый человек, каждый спутник... всё это может быть использовано. Мы лишь хотим, чтобы вы были осторожны, Ваше Высочество. Особенно сейчас, когда...

Он не договорил. Но и не нужно было. Эшэ понял.

— Когда что? — спросил он, хотя знал ответ.

— Когда Князь так... заинтересован вашим возвращением, — мягко закончил советник Хэ. — Мы просто желаем вам благополучия, Ваше Высочество. Искренне.

Они поклонились — церемонно, как того требовал этикет, но в этом поклоне не было ни капли уважения, только насмешка, прикрытая маской почтительности. И ушли. Не спеша, с чувством собственного достоинства, растворились в полумраке коридора, оставив после себя только запах старой бумаги и тонкий аромат благовоний, которыми пропитывались их одежды.

Эшэ Лин стоял неподвижно. Руки в рукавах сжались в кулаки. Он знал этих двоих. Знал слишком хорошо. Они не просто чиновники. Они — глаза и уши отца. Они — те, кто докладывает обо всём, что происходит в Чертогах. О каждом шаге, о каждом взгляде, о каждом спутнике.

— Проклятье, — выдохнул он сквозь зубы.

Стражник, всё это время стоявший чуть поодаль и старавшийся не смотреть в сторону разговора, кашлянул, напоминая о себе.

— Ваше Высочество, Князь ждёт.

Эшэ дёрнул плечом, сбрасывая оцепенение, и зашагал дальше. Но внутри уже поселилось что-то тяжёлое.

Князь Пустоши ждал его в малом кабинете — комнате, которую Эшэ ненавидел больше всего. Здесь не было парадной пышности тронного зала, только стены, обитые тёмным шёлком, низкий столик, пара свитков и запах старой бумаги. Именно сюда отец вызывал его в детстве, когда хотел поговорить «по душам». И каждый такой разговор заканчивался разбрасыванием вещей, унижением или чувством собственной ничтожности.

Князь Пустоши сидел за столиком, перебирая какие-то бумаги. При появлении сына он даже не поднял глаз.

— Садись.

Эшэ Лин остался стоять.

— Я сказал, садись.

Медленно, чувствуя, как каждый мускул сопротивляется, Эшэ Лин опустился на колени перед столиком. Не потому, что испугался. Просто понял: если начнёт перечить сейчас, отец найдёт способ сделать хуже. Он всегда находил.

Князь Пустоши отложил кисть и наконец поднял на него взгляд. Тёмные глаза, такие же, как у самого Эшэ, только с годами ставшие ещё холоднее, ещё расчётливее, скользнули по лицу сына, по его растрёпанным волосам, по небрежно накинутой одежде.

— Плохо спал? — в голосе не было участия.

— Достаточно хорошо.

— Лжёшь. — Князь усмехнулся уголком губ. — Впрочем, это неважно. Я позвал тебя не для того, чтобы обсуждать твой сон.

Он помолчал, давая тишине наполниться тяжестью, и продолжил:

— Сегодня вечером в тронном зале состоится пир. Небольшой, для приближённых. Я хочу, чтобы ты присутствовал.

Эшэ Лин нахмурился:

— Я не в настроении для пиров.

— Твоё настроение меня не интересует. — Князь Пустоши говорил всё так же ровно, будто обсуждал погоду. — Ты вернулся с важной миссией, принёс кианитовое пламя. Это событие стоит отметить. Кроме того, многие здесь ещё не видели тебя после возвращения. Пора напомнить, кто ты есть.

— Я и сам знаю, кто я есть.

— Знаешь ли? — Князь слегка наклонил голову. — Иногда мне кажется, ты забываешь. Забываешь, что ты — мой сын. Что твоё место здесь, в этих стенах. Что бы ты там себе ни думал, уходя в свои скитания.

Эшэ Лин промолчал. Спорить было бесполезно.

Князь Пустоши поднялся из-за стола, подошёл к шкафу, стоящему у стены, и достал оттуда свёрток — тёмную ткань, перевязанную шёлковым шнурком. Вернулся к столу, положил свёрток перед сыном.

— Это тебе. Надень сегодня вечером.

Эшэ Лин посмотрел на свёрток. Что-то внутри него дрогнуло — нехорошее предчувствие, от которого похолодели кончики пальцев.

— Что это?

— Открой. Увидишь.

Руки не слушались. Эшэ медленно развязал шнурок, откинул край ткани. И замер.

Там лежала одежда для танцев.

Он узнал бы её где угодно — тонкий, почти прозрачный шёлк, расшитый серебряными нитями, длинные рукава, которые при движении должны струиться, как вода, лёгкие штаны, больше похожие на вторую кожу, чем на одежду. И украшения — тяжёлые серебряные подвески для пояса, браслеты на запястья и щиколотки, от которых исходил тихий, едва уловимый звон при малейшем движении.

В груди Эшэ что-то оборвалось.

— Нет.

Он поднял взгляд на отца, и в этом взгляде было столько ярости, сколько не бывает в человеке, если только он не стоит на краю пропасти.

— Не надену.

— Будешь.

Голос Эшэ сорвался на крик. Он вскочил на ноги, сжимая в руках ненавистную ткань.

— Ты не имеешь права!

— Имею. — Князь Пустоши даже не повысил голоса. Он стоял напротив, скрестив руки на груди, и смотрел на сына с тем же холодным интересом, с каким рассматривают пойманного зверя. — Я твой отец. Твой Князь. Твой господин. Здесь, в этих стенах, я имею право на всё.

Эшэ рванул ткань, пытаясь разорвать её в клочья. Пальцы впились в тонкий шёлк, но ткань не поддавалась — зачарованная, укреплённая древними заклинаниями, она лишь скользила в руках, не желая рваться.

— Глупый мальчик. — В голосе Князя впервые мелькнуло что-то похожее на раздражение. — Думаешь, я не предвидел этого?

Он поднял руку — просто поднял, без всякого видимого усилия, — и Эшэ Лин почувствовал, как его ци, его сила, его сущность сжимается в груди в тугой, болезненный комок. Колени подогнулись сами собой. Он рухнул на пол, ударившись коленями о каменные плиты, и замер, не в силах пошевелиться.

Давление было чудовищным. Эшэ попытался поднять голову, попытался посмотреть отцу в глаза, но шея не слушалась, мышцы дрожали от напряжения.

— Ты всегда был слишком гордым, — произнёс Князь Пустоши, медленно обходя его по кругу. — Слишком упрямым. Слишком похожим на мать. Она тоже не умела вовремя склонять голову. И что с ней стало?

Эшэ дёрнулся, пытаясь вскочить, но давление лишь усилилось, припечатывая его к полу с новой силой.

— Не смей. — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Не смей говорить о ней.

— Почему? Я имею право. — Князь остановился перед ним, глядя сверху вниз. — И я имею право требовать от тебя послушания. Ты забылся, Эшэ. Забыл, кто ты здесь. Ничего, сегодня вечером я напомню тебе. А пока...

Он постучал в ладони. Дверь распахнулась, и в комнату вошли двое стражников — крупных, молчаливых, с пустыми глазами.

— Уведите его. В дальнюю комнату, подальше от посторонних глаз. И проследите, чтобы к вечеру он был готов.

Стражники подхватили Эшэ под руки. Давление ци ослабло ровно настолько, чтобы он мог двигаться, но недостаточно, чтобы сопротивляться. Его потащили к двери, а Князь Пустоши уже повернулся к столу, взял кисть и начал что-то писать на листе бумаги.

— И передайте это Синь Хуа, — бросил он, не оборачиваясь. — Лично в руки.

---

Дальняя комната оказалась маленькой, тёмной, без окон. Здесь пахло сырыми отсыревшими благовониями  — видимо, давно не использовались. Стражники втолкнули Эшэ внутрь, и дверь за ними закрылась, лязгнув засовом.

Эшэ Лин стоял посреди этого каменного мешка и смотрел на свои руки. Они дрожали. Всё тело дрожало — от ярости, от унижения, от бессилия. Он пытался успокоиться, пытался взять себя в руки, но ничего не выходило. Мысли путались, скакали, разбивались о стену реальности, которая вдруг стала невыносимой.

Отец. Танец. Сегодня вечером.

«Нет. Только не это. Только не он».

Эшэ сполз по стене на пол, обхватил голову руками. Хотелось закричать, но крик застрял где-то в горле, превратился в беззвучный, сухой спазм. Хотелось разнести эту комнату, как вчера свою спальню, но сил не было. Отец выжал его досуха одним лишь давлением своей ци.

Он сидел так долго. Может, час. Может, несколько. Время в этой комнате текло иначе из-за пустоты вокруг.

А потом пришли женщины.

Их было трое — служанки, бесшумные, с опущенными глазами, с руками, которые умели делать своё дело быстро и качественно. Они принесли воду, масла, гребни, и ту самую одежду — ненавистный шёлк, серебряные украшения, всё, что должно было превратить его в...

— Ваше Высочество, — одна из них опустилась на колени рядом с ним. — Нам велено подготовить вас к вечеру.

Эшэ Лин поднял на неё взгляд. Она смотрела в пол, не смея встретиться с ним глазами.

— Делайте что должны, — сказал он тихо. Голос звучал глухо, как из колодца.

Служанки принялись за работу.

Сначала они раздели его. Сняли верхнее платье, нижнее, оставили совсем нагим, и Эшэ стоял посреди комнаты, глядя в стену и стараясь не думать. Не думать о том, как это унизительно. Не думать о том, что его тело сейчас увидят чужие руки. Просто не думать.

Его усадили на табурет, начали расчёсывать волосы. Движения были лёгкими, умелыми — длинные пшеничные пряди распутали, уложили, собрали в сложную причёску, закрепили нефритовыми шпильками с серебряными подвесками. Каждое движение отзывалось в коже мурашками, но Эшэ не шевелился, не сопротивлялся. Он словно отделился от своего тела, наблюдал за происходящим со стороны, как за чем-то не имеющим к нему отношения.

Потом начали наносить макияж. Тонкая кисточка касалась век, ведя по ним линию чёрной туши, другая румянила скулы, третья касалась губ алым. Лицо в маленьком бронзовом зеркальце, которое держала одна из служанок, становилось чужим — прекрасным, но чужим.

Затем одежда.

Нижний слой — тонкие шёлковые штаны, почти прозрачные, облегающие ноги так, что сквозь ткань угадывался каждый изгиб. Поверх — длинная накидка, расшитая серебром, с глубоким вырезом, открывающим грудь и плечи. Ткань была настолько лёгкой, что казалась почти невесомой, но при каждом движении струилась, переливалась, ловила свет. Рукава — длинные, до пола, расшитые по краям мелкими серебряными бубенцами, которые при ходьбе издавали тихий, едва уловимый звон.

Потом украшения. Тяжёлый пояс, усыпанный самоцветами, который подчёркивал талию, делая её ещё тоньше. Браслеты на запястья — широкие, серебряные, с гравировкой в виде бегущих волн. Такие же на щиколотки, и при каждом шаге они позвякивали, вторя бубенцам на рукавах. На шею — тонкую цепочку с подвеской в виде падающей звезды, которая ложилась ровно в ложбинку между ключицами.

Эшэ смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Из тёмной глубины полированного металла на него смотрел кто-то другой — прекрасный, холодный, опасный. Тело под прозрачной тканью угадывалось отчётливо: широкие плечи, узкая талия, длинные ноги с чёткими линиями мышц, гладкая кожа, на которой ещё остались бледные следы недавних ран. Шрам на боку, там, где его задел Князь Ло, теперь был почти незаметен — служанки умело замаскировали его белилами.

— Ваше Высочество... — прошептала одна из служанок, не в силах сдержать восхищения. — Вы прекрасны.

Эшэ перевёл на неё взгляд. Пустой. Мёртвый. Она тут же опустила глаза и отступила на шаг.

Дверь открылась. На пороге стояли стражники, те самые, что привели его сюда. Теперь их было четверо, и они смотрели на Эшэ Лина совсем иначе, чем утром. Их взгляды скользили по его телу, задерживаясь на открытых участках кожи, на изгибе талии, на длинных ногах. Кто-то облизнул губы, кто-то сглотнул — движение кадыка выдало желание, которое они даже не пытались скрыть.

— Время, — коротко бросил старший.

Эшэ поднялся. Украшения звякнули. Он шагнул к двери, и стражники расступились, пропуская его, но взгляды их продолжали ползти по его спине. Он чувствовал их кожей, и внутри всё переворачивалось от отвращения, но внешне оставался спокоен. Это единственное, что у него осталось. Это единственное, что отец не смог отнять — его внешнее спокойствие.

Они шли по коридорам. Теперь слуги, попадавшиеся навстречу, не просто прижимались к стенам — они замирали, провожали взглядами, и в этих взглядах читалось то же, что у стражников: восхищение, смешанное с похотью, уважение, смешанное с осознанием, что этот прекрасный принц сегодня вечером будет танцевать для всех.

Эшэ Лин не смотрел на них. Он смотрел прямо перед собой, на дверь в конце коридора, за которой начинался тронный зал. С каждым шагом сердце билось всё сильнее, но лицо оставалось непроницаемым.

Дотанцевав до конца, в стершемся гриме, обняв тень — уснуть. Часть 2. (舞尽残妆抱影眠。）18+

Тронный зал сиял огнями. Сегодня здесь было особенно много светильников — магических, горящих голубоватым пламенем, и обычных, свечных, от которых воздух наполнился тёплым, медовым запахом воска. Столы ломились от угощений. Слуги сновали между гостями, разнося вино и закуски. В центре зала, на специальном возвышении, уже расположились музыканты — тихо настраивали инструменты, готовясь к представлению.

Синь Хуа вошёл в зал, когда пир был уже в разгаре. Он получил приказ отца явиться и не смел ослушаться, хотя сердце его было не на месте. Вчерашняя сцена с Эшэ не выходила из головы. Он до сих пор чувствовал запах крови, видел перед глазами разбитый кулак брата и его глаза — полные такой боли, что хотелось закричать.

Рядом с ним, чуть позади, шёл Хуа Сэньлин. Он тоже получил приглашение — точнее, приказ — присутствовать. Князь Пустоши, кажется, заинтересовался этим «трофеем» сына, и теперь Хуа Сэньлин не знал, чего ждать от вечера. Его лицо, как всегда, оставалось спокойным, но внутри всё сжималось от нехороших предчувствий.

— Садитесь сюда, — указал им стражник на места неподалёку от трона. — Князь велел, чтобы вы были поближе.

Синь Хуа опустился на подушку, чувствуя, как пол под ним словно уходит из-под ног. Хуа Сэньлин сел рядом, чуть сбоку. И оба устремили взгляды на возвышение, где уже восседал Князь Пустоши.

Князь был в хорошем расположении духа. Он пил вино, переговаривался с приближёнными, изредка поглядывал на вход в зал — ждал кого-то. Синь Хуа проследил за его взглядом и задался вопросом: Где Эшэ? Почему его до сих пор нет?

Музыканты заиграли. На возвышение выпорхнули девушки — лёгкие, как мотыльки, в струящихся шёлковых одеждах. Они закружились в танце, и их движения завораживали: плавные изгибы рук, грациозные повороты, взмахи длинных рукавов, разрезающих воздух. Гости зааплодировали, кто-то поднял чашу за здоровье Князя.

Князь Пустоши подозвал Синь Хуа жестом. Тот поднялся, подошёл к трону, опустился на колени.

— Ты хорошо справился в походе, — произнёс Князь Пустоши, не глядя на него. — Принёс пламя. Я доволен.

— Благодарю, отец.

— Сегодня в твою честь будет танец, — Князь усмехнулся в бороду. — Особый танец. Думаю, тебе понравится.

Синь Хуа нахмурился, но ничего не сказал. Он вернулся на своё место, и Хуа Сэньлин, заметив его беспокойство, тихо спросил:

— Что-то не так?

— Не знаю. Но мне это не нравится.

Танец девушек подходил к концу. Они замерли в изящной позе, поклонились и под аплодисменты упорхнули за кулисы. Музыка стихла, но лишь на мгновение. Затем зазвучала снова, медленная, тягучая, с глубокими басами, от которых вибрация проходила по всему телу.

И в этот момент в зал вошёл Эшэ Лин.

Синь Хуа не узнал его сначала. Настолько не похож был этот человек на того, кого он знал, на того, с кем сражался плечом к плечу, на того, кто вчера с такой болью в глазах разбил кулак о стену рядом с его лицом.

Эшэ Лин шёл медленно, плавно, как будто плыл по воздуху. Украшения звенели при каждом шаге, и этот звон разносился по залу, заглушая даже шёпот гостей. Полупрозрачный шёлк облегал его тело, не скрывая ничего — ни широких плеч, ни узкой талии, ни длинных ног, ни гладкой кожи, на которой играли отблески огней.

В зале стало тихо. Совсем тихо. Даже музыканты на мгновение сбились, но быстро опомнились и продолжили играть.

Гости смотрели. Все. Стражники у стен, слуги, разносящие вино, приближённые Князя — все взгляды были прикованы к этой фигуре, плывущей к центру зала. Кто-то сглотнул, кто-то затаил дыхание, кто-то невольно подался вперёд, чтобы лучше видеть.

Князь Пустоши улыбался. Он сидел на троне, откинувшись на спинку, и с явным удовольствием наблюдал за произведённым эффектом.

Эшэ Лин остановился в центре возвышения, чувствуя, как сотни взглядов впиваются в его тело, обнажённое под тонким шёлком, ощущая кожей каждый из этих взгляд. Свет бесчисленных светильников заливал зал, и в этом свете негде было спрятаться, негде укрыться, негде стать невидимым.

Он поднял глаза на отца. Князь Пустоши улыбался — той самой улыбкой, которую Эшэ ненавидел больше всего на свете. Улыбкой победителя. Улыбкой хозяина, который только что доказал свою власть над непокорным сыном.

И в этот момент взгляд Эшэ скользнул в сторону.

Он не искал его. Он вообще ничего не искал. Просто глаза сами собой, повинуясь какому-то внутреннему, неосознанному движению, переместились чуть левее, туда, где сидели приглашённые гости, где места у трона считались почётными, где...

Эшэ замер.

Синь Хуа.

Он сидел там. Совсем близко. Так близко, что Эшэ видел каждую чёрточку его лица — широко распахнутые глаза, побелевшие губы, побелевшие так, что алый от вина рот казался пепельным. Синь Хуа смотрел на него. Смотрел так, словно перед ним не танцор, не брат, не наследный принц, а призрак, явившийся из самого страшного кошмара.

А рядом с ним...

Эшэ перевёл взгляд на Хуа Сэньлина. И внутри что-то оборвалось.

Хуа Сэньлин сидел чуть поодаль, но тоже близко. Его лицо, обычно невозмутимое, спокойное, почти безразличное ко всему происходящему, сейчас изменилось. Всего на миг, на одно неуловимое мгновение на нём проступило что-то, что Эшэ не ожидал увидеть.

Сожаление.

Не насмешка. Не торжество. Не злорадство. А сожаление. И сочувствие. Такое искреннее, такое человеческое, что Эшэ на секунду показалось — он ослышался, обознался, принял желаемое за действительное.

Но нет. Хуа Сэньлин смотрел на него и не отводил взгляда. В его тёмных, глубоких глазах отражался свет светильников. И в этом свете читалось то, чего Эшэ никак не ожидал от человека, которого считал врагом, шпионом, угрозой.

Он понимал.

Это понимание ударило сильнее, чем любой удар, сильнее, чем взгляды стражников, чем улыбка отца, чем осознание собственного унижения. Хуа Сэньлин, этот человек, которого Эшэ ненавидел всем сердцем, за которым следил с подозрением, которого готов был убить за одно лишь присутствие рядом с Синь Хуа — он смотрел на него сейчас и понимал. Понимал, что значит стоять здесь, в этой одежде, под этими взглядами. Понимал, что значит быть сломленным, но продолжать держать спину прямо. Понимал, что значит танцевать, когда внутри всё кричит от боли.

Эшэ почувствовал, как подкашиваются ноги.

Не физически — нет, тело продолжало стоять ровно, украшения не звенели, дыхание не сбилось. Но внутри, где-то глубоко, там, где он прятал самое хрупкое, самое уязвимое, что в нём оставалось, — там что-то надломилось. Треснуло. Показало миру тонкую, едва заметную трещину.

И этот надлом увидели трое.

Князь Пустоши, который сидел на троне и улыбался, — он видел только внешнее. Только то, что его сын замер на мгновение дольше, чем следовало. Он принял это за неуверенность, за страх, за то, что должен был чувствовать любой, кого поставили на колени перед толпой. И его улыбка стала шире.

Синь Хуа видел больше. Он видел, как дрогнули ресницы Эшэ, как побелели костяшки пальцев, спрятанных в длинных рукавах, как напряглась шея, сдерживая судорогу, которая грозила вырваться наружу. Сердце Синь Хуа сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Ему хотелось вскочить, подбежать, закрыть собой, увести, спрятать от всех этих глаз. Но тело не слушалось, прикованное к месту тяжестью этикета и собственным бессилием.

А Хуа Сэньлин...

Хуа Сэньлин просто смотрел. И в его взгляде не было ни жалости — той жалости, которая унижает сильнее любой насмешки, — ни торжества, ни злорадства. Только понимание человека, который сам когда-то стоял на краю пропасти и знает, как выглядит этот край изнутри.

Эшэ Лин стоял посреди зала, и время для него исчезло. В ушах зазвенело.

Он смотрел на Синь Хуа и видел в его глазах боль. Свою боль, отражённую в чужих зрачках. Он смотрел на Хуа Сэньлина и видел в его глазах понимание. То, чего не ждал, не просил, не хотел получать от этого человека.

И в этот момент — всего на одно неуловимое мгновение — маска дала трещину.

В глазах Эшэ мелькнуло что-то живое. Не пустота, которую он нёс с собой с самого утра, не холодная отстранённость, которой защищался от мира, а что-то настоящее.

А потом маска вернулась на место.

Эшэ Лин опустил ресницы, скрывая всё, что могло выдать его, и медленно поднял руки. Рукава с бубенцами взметнулись в воздух, и звон их разнёсся по залу, заглушая тишину, заглушая мысли, заглушая всё, что только что произошло.

Музыка заиграла громче, и он начал танцевать.

Синь Хуа смотрел на танец и не мог дышать.

Он видел, как двигается Эшэ — плавно, текуче, как вода в горном ручье, как дым над костром, как что-то неземное, нечеловечески прекрасное. Каждое движение было отточено до совершенства, каждый жест дышал грацией, от которой захватывало дух. Длинные рукава взлетали в воздух, описывая замысловатые круги, бубенцы звенели в такт музыке. Тело изгибалось, открывая взглядам то, что должно быть скрыто, и не скрывая ничего.

Это было невыносимо красиво.

И невыносимо больно.

Потому что Синь Хуа видел не танец. Он видел Эшэ — того самого Эшэ, который в пустыне шёл рядом, когда мир рушился, который убил Князя Ло одним ударом, который вчера с такой яростью ударил кулаком о стену рядом с его лицом. И сейчас этот Эшэ танцевал перед сотней чужих глаз, и в каждом его движении читалось не желание танцевать, а необходимость. Приказ. Цепь, которая была надета на него с детства и которую он так и не смог сбросить.

Ему хотелось закричать. Хотелось вскочить и остановить это безумие. Хотелось вырвать Эшэ из этого кошмара, увести куда-нибудь, где нет этих взглядов, этой музыки, этого унижения.

Но он сидел. Сидел и смотрел, как тот, кого он любит, танцует свою боль на глазах у всех.

Рядом с ним Хуа Сэньлин сидел неподвижно. Его лицо, обычно такое спокойное, сейчас было бледнее обычного. Глаза не отрывались от танцующей фигуры, и в них читалось то, что Синь Хуа не ожидал увидеть в своём спутнике.

Скорбь.

Не жалость. Жалость была бы оскорбительной. А скорбь — скорбь по тому, кто стоит на возвышении и танцует, хотя внутри него всё кричит от боли. Скорбь по тому, кто потерял себя в этом танце, кто стал игрушкой в чужих руках, кто не может вырваться.

Хуа Сэньлин знал это чувство. Знал слишком хорошо.

Он перевёл взгляд на Синь Хуа и увидел в его глазах то же самое. Ту же боль, то же бессилие, ту же любовь, которая сейчас разрывала сердце на части.

— Не смотрите так, — прошептал Хуа Сэньлин еле слышно. — Он почувствует.

Синь Хуа вздрогнул и перевёл взгляд на Эшэ. И правда — на одно мгновение глаза танцора встретились с его глазами, и в этом взгляде было что-то такое, от чего сердце остановилось, а потом забилось с новой, бешеной силой.

Синь Хуа не отвернулся.

Эшэ танцевал. И с каждым движением, с каждым поворотом, с каждым взмахом рукавов он чувствовал на себе этот взгляд. И почему-то, вопреки всему, вопреки стыду, вопреки унижению, этот взгляд не жёг, а держал на плаву. Не давал утонуть в пустоте.

Танец подходил к концу. Музыка становилась всё быстрее, всё отчаяннее, и Эшэ двигался в такт ей, выкладываясь без остатка, словно хотел вытанцевать из себя всю боль, весь стыд, всё, что накопилось за эти годы. Рукава взлетали всё выше, бубенцы звенели всё громче, тело изгибалось в немыслимых позах, открытое всем, уязвимое, прекрасное.

И когда музыка стихла так же внезапно, как началась, Эшэ замер в последней позе — руки в стороны, голова откинута назад, волосы касаются пола, грудь вздымается от тяжёлого дыхания.

В зале повисла тишина. А потом грянули аплодисменты.

Эшэ выпрямился. Медленно, очень медленно, словно каждое движение стоило ему невероятных усилий. Он повернулся к отцу, ожидая приказа уйти, ожидая, что сейчас его отпустят, и он сможет наконец скрыться от всех этих глаз.

Князь Пустоши поднялся с трона. Медленно спустился к нему, остановился в шаге. Посмотрел в глаза. Взял за подбородок, поворачивая лицо сына то в одну, то в другую сторону, словно рассматривая дорогую вещь.

— Хорошо, — произнёс он. — Очень хорошо. Ты оправдал мои ожидания.

Эшэ молчал. Смотрел куда-то сквозь отца, сквозь стены, сквозь этот мир. Но краем глаза, боковым зрением, он всё ещё видел Синь Хуа. Видел, как тот сидит, не в силах пошевелиться, и смотрит на него. Видел, как Хуа Сэньлин положил руку ему на плечо, от чего внутри Эшэ что-то перевернулось.

— Можешь идти, — разрешил Князь.

Эшэ развернулся и пошёл к выходу. Украшения звенели, бубенцы на рукавах позвякивали, и в этом звоне слышалось что-то другое — не музыка, а лязг цепей, которые он носил на себе всю жизнь и которые сегодня стали видимы всем.

Проходя мимо того места, где сидели Синь Хуа и Хуа Сэньлин, он на мгновение задержал шаг. Всего на мгновение. Даже не повернул головы. Но Синь Хуа услышал — услышал то, что не было сказано вслух.

«Останься. Не уходи. Я не хочу быть один».

А потом Эшэ исчез за дверями, и зал снова взорвался гулом голосов, обсуждений, восхищённых возгласов и шуток.

Синь Хуа поднялся. Забыв о приличиях, забыв о том, что на него смотрят, забыв обо всём на свете, он направился к выходу. Хуа Сэньлин не стал его останавливать. Он только проводил его взглядом и остался сидеть на месте, прикрывая отход, отвлекая внимание тех, кто мог бы задать лишние вопросы.

Но внутри у Хуа Сэньлина всё дрожало. Потому что он увидел сегодня то, что не должен был видеть. Он увидел Эшэ Лина — не принца, не врага, не подозреваемого, а просто человека. Человека, которого ломают, но который не сдаётся. И впервые за долгое время Хуа Сэньлин задал себе вопрос: а действительно ли он враг? И действительно ли он заслуживает той ненависти, которую Эшэ к нему испытывает?

Ответа не было. Был только звон бубенцов, всё ещё звучащий в ушах, и образ танцующего принца, застывший перед глазами.

Эшэ Лин шёл по коридору. Шёл, не разбирая дороги. Ноги несли его сами. Память тела вела к покоям, хотя сознание было где-то далеко, в том месте, куда не достают ни боль, ни унижение.

Он вошёл в свою комнату.

Закрыл дверь.

Прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол.

Всё тело дрожало. Руки тряслись так сильно, что он не мог их унять.

Дыхание сбивалось.

Вырывалось из груди короткими, рваными всхлипами.

Он попытался взять себя в руки, попытался вспомнить, кто он, но воспоминания рассыпались, не складывались в целое.

Перед глазами всё ещё стоял зал. Эти лица. Эти взгляды. Улыбка отца. Аплодисменты. И собственное тело, извивающееся в танце, открытое всем, униженное, проданное за несколько минут фальшивого восхищения.

Эшэ зажал рот рукой, чтобы не закричать.

Когда в дверь постучали, он даже не пошевелился.

— Эшэ, — раздался голос Синь Хуа. Тихий, взволнованный. — Эшэ, открой. Пожалуйста.

Он не ответил. Не мог. Голос застрял где-то в горле, смешался со слезами и превратился в комок, который невозможно было проглотить.

— Эшэ, я знаю, что ты там. Я слышу тебя. Открой, прошу.

Стук повторился. Тише, но настойчивее.

— Если ты не откроешь, я выломаю дверь. Мне всё равно, что скажут стражники. Мне всё равно, что подумает отец. Я не уйду.

Эшэ Лин закрыл глаза. Сил не было. Ни на что. Ни на сопротивление, ни на гнев, ни даже на страх. Он протянул руку, отодвинул засов.

Дверь приоткрылась. Синь Хуа вошёл внутрь, быстро закрыл за собой и замер, увидев Эшэ на полу, в этой одежде, с размазанным по щекам макияжем и полными блеска глазами.

— Эшэ...

Синь Хуа схватил с кровати одеяло, накрыл им дрожащего человека. После опустился рядом на колени. Протянул руку, коснулся плеча. Эшэ не отшатнулся. Не ударил. Не закричал. Он просто сидел, позволяя этому прикосновению быть, позволяя кому-то быть рядом.

— Я здесь, — прошептал он. — Я рядом. Ты не один.

Эшэ Лин молчал. Его тело вздрагивало от боли, но звуков не было. Только дрожь, передающаяся Синь Хуа, только тихие, почти неслышные всхлипы.

— Прости, — прошептал Эшэ вдруг. Голос его был хриплым, сломанным. — За вчерашнее. За то, что ударил рядом с тобой. За то, что...

— Тихо, — Синь Хуа прижал его крепче. — Ничего не говори. Не надо.

Они сидели так долго. Комната погружалась во тьму — свечи давно погасли, и только лунный свет пробивался сквозь щель в занавесках, рисуя на полу серебряные полосы. Где-то вдалеке ещё слышались отголоски пира — смех, музыка, голоса.

Эшэ дышал. Синь Хуа считал вдохи. Слишком частые. Слишком поверхностные. Рваные, как будто каждое движение лёгких причиняло боль.

— Сними это, — сказал вдруг Синь Хуа. — Тебе станет легче.

Эшэ не ответил. Даже не пошевелился.

Синь Хуа повернул голову. В темноте он почти не видел лица — только силуэт, только блеск глаз, смотрящих куда-то в пустоту. И шёлк. Этот проклятый шёлк, который переливался даже в темноте, ловил крохи лунного света и переигрывал ими, как насмешка.

— Эшэ. — Синь Хуа потянулся к его запястью. — Позволь мне.

Пальцы сомкнулись на тонкой кости. Эшэ вздрогнул — всем телом, крупной дрожью, которую невозможно было скрыть. Синь Хуа сжал запястье крепче.

Синь Хуа потянулся к его голове. Украшения — эти бесконечные шпильки, заколки, подвески — тускло блестели в темноте. Он нащупал первую. Потянул.

Эшэ перехватил его руку. Резко. Сильно. Пальцы впились в запястье Синь Хуа так, что хрустнули кости.

— Я сказал, не трогай.

Голос был тихий, почти шёпот. Но в этом шёпоте звенело такое, от чего у Синь Хуа похолодела спина. Эшэ был опасен всегда. Но сейчас, сломленный, загнанный в угол, раздавленный — сейчас он был опасен так, как бывает опасен зверь, у которого отняли всё, кроме клыков.

Синь Хуа не отдёрнул руку. Не попытался вырваться. Он просто замер, позволяя этой хватке быть, позволяя Эшэ чувствовать сопротивление своей плоти, живое тепло под пальцами.

— Хорошо, — сказал он так же тихо. — Не трогаю.

Синь Хуа ждал. Не двигался. Не дышал почти. Просто давал Эшэ время — столько, сколько нужно.

Минута. Две. Пять.

Рука Эшэ соскользнула с его запястья. Упала на колено, безвольно, как чужая.

Синь Хуа снова потянулся к украшениям. Медленно. Осторожно. Нащупал первую шпильку, потянул — длинная, нефритовая, с серебряной подвеской, она выскользнула из волос с тихим шелестом. Эшэ дёрнулся, но не остановил.

Вторая. Третья. Четвёртая.

Волосы Эшэ рассыпались по плечам, падая на шёлк накидки, путаясь в складках. Синь Хуа запустил в них пальцы — распутывая, разглаживая, просто касаясь. Эшэ сидел неподвижно. Только дыхание — всё ещё неровное, всё ещё слишком частое.

Синь Хуа потянулся к поясу. Тяжёлый, усыпанный зелёными камнями под цвет его глаз, он сжимал талию, впивался в кожу даже сквозь ткань. Пряжка не поддавалась — пальцы скользили по металлу, не находя зацепки.

— Поможешь?

Эшэ молчал. Но через мгновение его руки — всё ещё дрожащие — накрыли руки Синь Хуа. Холодные пальцы нащупали застёжку, нажали. Пояс разомкнулся, упал на пол с тяжёлым звоном.

Синь Хуа выдохнул. Сам не заметил, что задерживал дыхание.

Дальше — браслеты. С запястий. Снимать пришлось долго — тонкая работа, каждый замочек отдельно. Эшэ не помогал, но и не мешал. Сидел, позволяя делать с собой что угодно, и это было страшнее любого сопротивления.

Браслеты со щиколоток. Синь Хуа опустился на колени, взял его ногу в руки — через шёлк штанов чувствовалось, как дрожит икра. Расстегнул один. Второй. Отложил в сторону.

Теперь одежда.

Синь Хуа помедлил. Верхняя накидка — расшитая серебром, с глубоким вырезом, открывающая грудь — держалась на тонких завязках. Он потянул за одну. Узел поддался не сразу. Пальцы не слушались, дрожали не хуже, чем у Эшэ.

— Не надо, — тихо сказал Эшэ.

Синь Хуа замер. Посмотрел на него — в темноте лица почти не видно, только блеск глаз, смотрящих куда-то в сторону.

— Почему?

— Потому что... — Эшэ запнулся. Сглотнул. — Потому что тогда я...

Он не договорил. Синь Хуа понял и без слов.

— Тогда ты останешься со мной, — закончил он за него. — Только со мной. Без этого. Без всего этого.

Он потянул вторую завязку. Ткань скользнула с плеч, открывая кожу — бледную, покрытую мурашками, с выступающими ключицами. Синь Хуа отбросил накидку в сторону. Теперь на Эшэ остались только тонкие штаны — почти прозрачные, не скрывающие ничего.

Эшэ сидел, не двигаясь. Смотрел в стену. Руки лежали на коленях безвольно, пальцы подрагивали.

Синь Хуа потянулся к его лицу. Коснулся щеки — мокрая. Слезы? Нет. Просто пот. Или что-то другое. Пальцы скользнули выше, к вискам, погладили — легонько, едва касаясь.

— Ложись, — сказал он. — На кровать.

Эшэ не шевельнулся.

Синь Хуа поднялся. Взял его под мышки — Эшэ был тяжёлым, несмотря на худобу, всё тело обмякло, не желало подчиняться. Синь Хуа напрягся, приподнял, перетащил на кровать. Эшэ рухнул на постель, даже не попытавшись помочь.

Синь Хуа наклонился над ним. В темноте лицо Эшэ было белым пятном — глаза закрыты, губы сжаты в тонкую линию, под глазами тени, каких не бывает у здоровых людей.

— Сними всё, — вдруг сказал Эшэ. Не открывая глаз. Голос был мёртвый и плоский. — Сними, если хочешь. Мне всё равно.

Синь Хуа замер.

— Нет, — ответил он. — Не всё равно. Тебе не всё равно. И мне не всё равно.

Он потянулся к поясу штанов. Тонкий шёлк, завязки на бёдрах. Дёрнул — ткань поддалась, соскользнула, открывая длинные ноги, бледные в лунном свете, с выступающими мышцами и тёмными пятнами синяков. Эшэ лежал неподвижно, позволяя раздевать себя, и это было хуже всего.

Синь Хуа стащил штаны до конца. Отбросил на пол. Теперь Эшэ был совсем голым — прекрасным, беззащитным, сломленным. Тело воина, которое сегодня использовали как игрушку.

Синь Хуа накрыл его одеялом. Просто накрыл — до подбородка, укутал со всех сторон. Эшэ не открывал глаз, но дыхание снова изменилось.

Синь Хуа лёг рядом. Поверх одеяла, прижавшись боком к его боку, положив руку туда, где под тканью угадывалось плечо. Эшэ молчал. Но дыхание со временем выравнивалось. Медленно, с трудом, но выравнивалось.

Синь Хуа начал растирать его плечо. Через одеяло — просто водил ладонью взад-вперёд, создавая тепло, создавая движение, создавая что-то, за что можно зацепиться, когда внутри всё плывёт. Потом спустился ниже — к руке, к локтю, к запястью. Взял ладонь Эшэ в свою — холодную, безжизненную — и начал массировать каждый палец, растирать между своими ладонями, дышать на них теплом.

Эшэ не сопротивлялся. Лежал с закрытыми глазами, позволяя делать с собой всё. Только дыхание становилось всё глубже, всё спокойнее, всё больше похоже на дыхание живого человека, а не на смерть зверя.

— Холодно, — сказал вдруг Эшэ.

— Знаю, — ответил Синь Хуа. — Сейчас пройдёт.

Он отпустил руку, приподнялся, стянул с себя верхнюю одежду. Остался в одном нижнем халате. Снова лёг рядом, теперь уже вплотную, прижавшись тёплой кожей к одеялу, к плечу Эшэ, к его боку.

Эшэ молчал. Но через минуту — или через вечность — его рука под одеялом шевельнулась. Нащупала руку Синь Хуа, ту, что лежала сверху. Пальцы сплелись. Синь Хуа сжал его ладонь в ответ.

Потом Эшэ перевернулся.

Медленно, как будто принял решение, которое откладывал всю жизнь. Синь Хуа не успел моргнуть, а Эшэ уже прижался к нему всем телом, уткнулся лицом в плечо, впился пальцами в ткань халата на его спине.

Горячее дыхание обожгло кожу.

Синь Хуа замер. Боялся дышать. Боялся пошевелиться. Боялся, что это сон, что Эшэ сейчас отпрянет, ударит, закричит.

Но Эшэ не отпрянул. Только прижался крепче, почти до боли, пряча лицо, пряча глаза, пряча всё, что нельзя показывать.

И затих.

Синь Хуа медленно, очень медленно обнял его в ответ. Одной рукой — ту, что оказалась свободной. Притянул ближе. Зарылся носом в спутанные волосы, пахнущие потом, благовониями и цветами.

— Эшэ...

Эшэ не ответил.

Они лежали так долго. Луна сдвинулась за окном.

А потом Синь Хуа провалился в тяжёлый сон без сноведений.

И Эшэ — следом.

Впервые за много лет — не один.

Меж бровей и в сердце. (眉间心上。）

Эшэ Лин открыл глаза первым.

Он не сразу понял, где находится. Потолок был знакомым — его комната, его кровать. Но было что-то другое. Что-то тёплое и тяжёлое прижималось к боку, сжимало руку, дышало в ключицу ровным, спокойным дыханием.

Он медленно опустил взгляд.

Синь Хуа спал, уткнувшись лицом в плечо Эшэ, одна рука лежала на его груди, вторая — под спиной, прижимая к себе. Волосы растрепались, закрывали половину лица, и в утреннем сером свете он выглядел почти беззащитным.

Юноша замер.

Память возвращалась непонятными обрывками. Вчерашний день. Танец. Сотни взглядов. Синь Хуа в зале. Хуа Сэньлин рядом с ним. Потом — темнота коридоров, дверь, пол, чужие руки, снимающие украшения, снимающие одежду...

Он сглотнул. Шея болела. Всё тело болело, будто его пережевали и выплюнули. Но здесь, под одеялом, рядом с тёплым телом Синь Хуа, боль была какой-то... далёкой.

Второй Принц лежал неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот момент. Потому что сейчас, в этой серой тишине, когда никто не смотрит, он чувствовал то, чего не чувствовал очень давно.

Спокойствие.

Настоящее, глубокое спокойствие, которое шло не от отсутствия угроз, а от присутствия кого-то рядом.

Он повернул голову. Посмотрел на Синь Хуа вблизи — на тёмные ресницы, на приоткрытые губы, на следы усталости под глазами. И вдруг, без всякой причины, без всякой мысли, наклонился и коснулся губами его виска.

Это было легко, почти невесомо. Как будто это был не поцелуй, а просто дыхание. Синь Хуа шевельнулся во сне. Что-то пробормотал. Прижался крепче.

Эшэ зажмурился. И позволил себе лежать так ещё немного. Но время шло. Свет за окном становился всё ярче. Где-то в коридоре послышались шаги. Слуги начинали свой день. И кто-то даже ещё бурно обсуждал вчерашний пир.

Второй Принц открыл глаза. Посмотрел на Синь Хуа. Тот всё ещё спал. Осторожно, стараясь не разбудить, юноша высвободился из его объятий. Синь Хуа нахмурился во сне, что-то недовольно пробормотал, но не проснулся. Юноша накрыл его одеялом, подоткнул края. И только когда рука коснулась тёплого плеча через ткань, он осознал, что делает.

Замер. Убрал руку.

Встал.

Тело слушалось плохо. Он накинул чистый халат. Подошёл к окну. Отдёрнул занавеску.

Разливался серый рассвет.

Эшэ Лин сжал зубы:

«Не думать. Не сейчас.»

Вдруг из-за спины донёсся хриплый ото сна голос:

— Ты рано встал.

Второй Принц обернулся. Синь Хуа сидел на кровати. Спутанные волосы падали на лицо. Глаза ещё слипались, но он уже смотрел на юношу с тем особенным выражением, от которого внутри всё переворачивалось.

Эшэ Лин не смог отвести взгляд. Он скользил глазами по изгибу его плеч, по ключицам, что выглядывали из распахнутого ворота, по припухшим после сна губам. В груди сделалось тесно, мысли разлетелись, осталось только это лицо — самый красивый рассвет из всех, что он видел. Мир застыл, сузился до одного человека, и юноша залип, тонул в нём, даже не пытаясь выбраться.

— Привычка.

Синь Хуа потёр лицо ладонями. Зевнул. Потом вдруг замер, осознавая, где находится, с кем, и как они здесь оказались.

— Эшэ... — начал он.

— Не надо, — перебил Второй Принц. Голос прозвучал резче, чем хотелось. Он отвернулся к окну. — Ничего не говори. Вчера... вчера ничего не было.

Он долго стоял, потом наконец произнес:

— Иди, — голос сел. — Тебя ждёт отец. Приходила стража.

Синь Хуа вздохнул. Кивнул, хотя Эшэ не видел. Отошёл к двери, подобрал свою верхнюю одежду, начал одеваться молча, быстро.

Он остановился у порога.

— Я вернусь, — сказал он.

Второй Принц не ответил.

Дверь закрылась. Эшэ Лин остался один. Он провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали.

«Всё хорошо. Ты справишься.»

В это время Синь Хуа шёл по коридору и чувствовал, как внутри всё дрожит от того, что произошло сегодня утром. Эшэ поцеловал его. Это было во сне или наяву? Он не был уверен, но помнил это лёгкое, тёплое, почти неслышное прикосновение.

Он не знал, что это значит. Но знал, что теперь не сможет делать вид, что ничего не было.

«Это неправильно», — подумал он, но сердце стучало так гулко и часто, что заглушало все разумные доводы.

Ему вдруг стало ясно: то, что он неделями считал просто привычкой, просто привязанностью, на самом деле давно переросло в нечто иное. В то, от чего перехватывает дыхание, когда Эшэ просто подходит к нему. В то, что заставляет его помнить каждую черточку этого лица даже с закрытыми глазами.

Он вспомнил, как во сне, не раздумывая, прижался к нему крепче, словно искал защиты и одновременно сам хотел стать защитой. Словно они были двумя половинами одного целого, которые наконец совпали.

Синь Хуа шумно выдохнул и прикрыл глаза. Теперь, когда он перестал врать самому себе, стало почти больно от осознания: этот человек занял в его душе место, которое никто другой занять не мог. И, кажется, занял его уже очень, очень давно.

Стражники у дверей малого кабинета расступились. Синь Хуа вошёл.

Князь Пустоши сидел за низким столиком, перебирая бумаги. При появлении сына он даже не поднял глаз.

— Садись.

Синь Хуа опустился на колени напротив. Выжидающе молчал. Князь Пустоши отложил кисть. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, от которого хотелось сразу исчезнуть, но Синь Хуа держал спину прямо.

— Как спалось?

— Достаточно хорошо.

— Смеешь лгать? — Владыка Пустоши усмехнулся. — Ты спал не в своей комнате. Стражники доложили мне ещё вчера.

Синь Хуа внутренне напрягся, но лицо осталось спокойным.

— Я был у брата.

— Знаю. — мужчина откинулся на спинку кресла. — Весь вечер. Всю ночь. И вышел только утром, растрёпанный и невыспавшийся.

Князь Пустоши понизил голос:

— Ты хочешь мне что-то сказать?

Синь Хуа выдержал паузу. Потом поднял глаза на отца.

— Вы хотите что-то спросить, отец?

Князь Пустоши удивлённо приподнял бровь. Такого ответа он явно не ожидал. Обычно Синь Хуа был осторожнее и дипломатичнее.

— Хорошо, — Князь Пустоши наклонил голову. — Как он?

Это был не тот вопрос, которого Синь Хуа ждал.

— Кто? — на всякий случай уточнил он.

— Твой брат.

Синь Хуа помедлил. Слишком много ловушек могло быть в этом простом вопросе. Слишком много способов проявить слабость, привязанность, уязвимость, которую отец использует против них обоих.

— Он спит, — ответил Синь Хуа. Он выбрал самое нейтральное, самое безопасное.

— А до того? — Князь Пустоши смотрел внимательно, не упуская ни одной детали. — Он был... расстроен?

Синь Хуа вспомнил Эшэ на полу. Вспомнил дрожащие руки, пустые глаза, безвольное тело. Вспомнил, как снимал с него украшения, а он сидел и не сопротивлялся.

— Он был уставшим, — сказал Синь Хуа. — Танец отнял много сил.

Мужчина довольно усмехнулся. Встал из-за стола, подошёл к окну, заложив руки за спину.

— Ты дипломат, Синь Хуа. Всегда был. Даже когда речь идёт о брате, которого ты... — он сделал паузу, подбирая слово. — ...любишь.

Сердце Синь Хуа пропустило удар. Но голос не дрогнул.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Понимаешь. — Князь Пустоши обернулся. — Ты всё понимаешь. И Эшэ понимает. И я понимаю. Вопрос не в том, что есть. Вопрос в том, что с этим делать.

Он вернулся к столу, сел, снова взял кисть.

— Ты видел его вчера. Ты видел, как он танцевал. Ты видел, как он смотрел на тебя. И ты видел, как он ушёл. А потом ты пошёл за ним и остался на всю ночь.

— Да, — сказал Синь Хуа просто и без оправданий.

Князь Пустоши поднял на него взгляд.

— Ты не спрашиваешь, почему я это сделал.

— Нет.

— Почему?

— Потому что знаю ответ.

Князь Пустоши молчал долго. Очень долго. А потом неожиданно рассмеялся.

— Ты действительно похож на мать, — сказал он. — Такой же... упрямый. Такой же... слепой в своей правоте.

Он отложил кисть. Встал. Подошёл к сыну вплотную, навис над ним, глядя сверху вниз.

— Я не боюсь его, — сказал мужчина тихо. — Я боюсь за него. За то, каким он становится. За то, куда его заведёт эта гордость, если её вовремя не прижать. Ты думаешь, я наслаждался вчерашним? Ты думаешь, мне приятно видеть сына в таком положении? Нет. Но лучше я, чем кто-то другой. Лучше здесь, под моим присмотром, чем там, где враги используют его слабости против него самого.

Он выдержал паузу, давая словам осесть в тишине.

— Ты считаешь меня чудовищем, Синь Хуа. Это твоё право. Но запомни одно: всё, что я делаю, я делаю ради силы этого рода. Ради того, чтобы мои сыновья выжили в мире, который не прощает слабости. И если для этого нужно иногда ломать — я буду ломать. А потом собирать заново. Как вчера.

Он отошёлк окну.

— Можешь идти. И передай брату, что сегодня он может отдыхать. Советов не будет. Пусть приходит в себя.

Синь Хуа поднялся. Коротко, церемонно поклонился и вышел. Дверь тихо закрылась за его спиной. Прошло одно долгое мгновение. Юноша прислонился к стене в коридоре, чувствуя, как дрожат колени. Разговор с отцом всегда был испытанием. Но сегодня — сегодня было что-то другое.

Отец не отрицал. Не оправдывался. В этом объяснении не было ни капли раскаяния, но было что-то, от чего у Синь Хуа защемило сердце. Отец действительно верил в то, что говорил. Он действительно считал, что ломать сына — это правильно. Это забота. Это любовь, только вывернутая наизнанку, превратившаяся в нечто чудовищное, но для самого Князя Пустоши остававшееся единственно возможным способом существования.

В ушах всё ещё звучал голос Князя Пустоши:

«Я буду ломать. А потом собирать заново».

Родство не выбирают. Перед внутренним взором всё ещё стоял Эшэ — тот самый, каким он был сегодня на рассвете. Не ледяной принц, не опасный убийца, а спящий мальчишка, который уткнулся носом в плечо. И который так тревожно спал.

Синь Хуа вновь коснулся пальцами своего виска — того самого места, которого коснулись губы Эшэ. Было ли это на самом деле? Или просто приснилось? Но тепло осталось. Оно всё ещё жило под кожей, разливаясь странной, болезненной нежностью где-то в груди. Он едва заметно улыбнулся от этой мысли.

Он вспомнил, как снимал с него украшения. Как дрожали руки, когда он распутывал эти проклятые шпильки, и как Эшэ вдруг перехватил его запястье. «Не трогай». А потом позволил. Позволил всё. Даже то, на что Синь Хуа не имел права.

Воспоминание ударило наотмашь: полуобнаженный, беззащитный Эшэ на кровати, говорящий мёртвым голосом «сними, если хочешь, мне всё равно». И себя самого, накрывающего его одеялом вместо того, чтобы сделать то, о чём просило тело, о чём кричало всё естество.

— Я не хочу, чтобы тебе было всё равно, — прошептал Синь Хуа в пустоту коридора. — Я хочу, чтобы тебе было больно. Чтобы ты чувствовал.

Где-то в груди заныло. Этот утренний поцелуй, сонный, почти невесомый. Он значил больше, чем любое признание в любви. Потому что Эшэ, который никогда никого не подпускал, не просыпаясь, тянулся к нему. И непонятно почему для самого Синь Хуа, доверял. А теперь Синь Хуа стоял здесь и должен был идти к Хуа Сэньлину, а не к нему. Отец точно будет за ним следить. Должен был делать вид, что ничего не случилось.

— Принц?

Синь Хуа открыл глаза. Перед ним стоял стражник, обеспокоенно вглядываясь в его лицо.

— Всё в порядке, — голос прозвучал ровно, как будто и не было этой минуты слабости. — Где гость?

— В южных покоях, Ваше Высочество.

Синь Хуа кивнул, оттолкнулся от стены и пошёл по коридору. С каждым шагом его лицо становилось всё более непроницаемым, спина — прямее. Только внутри, глубоко-глубоко, всё ещё жило утреннее тепло чужого дыхания на своей коже.

Двери сердец разделены [надвое].(心门两隔。）

— Ваше Высочество!

Войдя в комнату, Синь Хуа застал Хуа Сэньлина, сидящим у окна.

— Ты готов?

— ...

— Идти на поиски друга. Если хочешь... мы можем пойти сейчас.

— Что? — Юный господин Хуа смутился. — Да... конечно. Я просто... предавался размышлениям.

— Хорошо. Тогда пойдём. Я покажу тебе это место.

У выхода их ждали Гуай Шао и Гуан Фэн.

— Мы пойдём одни.

— Принц, мы...

— Не обсуждается.

Гуай Шао переглянулся с Гуан Фэном и нехотя согласился.

— Мы будем рядом.

— Пошли?

— Да...

По пути Хуа Сэньлин мягко поинтересовался:

— Эшэ... Он?

— В порядке

Они прошли по долгому коридору, попав в южные покои.

— В этом месте держат всех пойманных людей. Как бы мне не было прискорбно, но я не могу им помочь. Если твой друг ещё жив, то он будет где-то здесь.

Хуа Сэньлин посмотрел на тёмный проём. Ноздри защипало от запаха. Он сглотнул, пытаясь не подавать виду, что его мутит.

— Там... — начал он, но голос сел.

— Тебе может стать плохо, — ровно сказал Синь Хуа, не оборачиваясь. — Держись рядом со мной. Не смотри в глаза. Не отвечай, если позовут. И не вздумай кого-то жалеть — это здесь не помогает.

Хуа Сэньлин кивнул, хотя Синь Хуа этого не видел. Маска на лице скрывала выражение его лица, но не напряжение, которое оно излучало.

Они вошли.

Пещера, где содержались заключённые была довольно просторной. Но даже это не спасало её от тошнотворного запаха плоти. Здесь и держали заключённых, и убивали, и выдерживали, чтобы она обрела вкус. От такого зрелища сердце неподготовленного могло застыть от ужаса.

В полумраке клеток мелькали пустые глаза — те, кто уже сдался. В углах горели тусклые факелы. Их пламя едва освещало пространство, создавая длинные, дрожащие тени, которые словно оживали и шевелились в такт тревожному гулу, доносящемуся из глубины пещеры.

Клетки и камеры, вырубленные прямо в скале, были переполнены людьми. Их измождённые лица, покрытые грязью и кровью, выражали лишь пустоту и безнадёжность. Некоторые из них лежали на холодном каменном полу, едва дыша. Другие сидели, прижавшись к стенам. Их глаза блуждали в темноте. Время от времени раздавались стоны и крики. Но они быстро затихали, подавленные тяжестью окружающего ужаса.

В центре пещеры находилось нечто, напоминающее алтарь, покрытый тёмными пятнами засохшей крови. Вокруг него валялись обрывки цепей, орудия пыток и останки тех, кто не выдержал испытаний.

— Идём, — Синь Хуа потянул его за рукав. — Здесь только крестьяне и рабы. Твой друг не тут.

Хуа Сэньлин сделал шаг. Второй. Краем глаза он заметил движение в ближайшей клетке — к прутьям прижалось лицо. Женщина. Глаза огромные, белые, смотрят сквозь.

— Господин... — прошелестело из темноты. — Господин, воды...

Хуа Сэньлин остановился. Рука сама потянулась к фляге на поясе.

— Не смей, — тихо, но жёстко сказал Синь Хуа. Он даже не обернулся. — Если дашь одной — завтра тут будет сотня таких же. И все будут умирать у тебя на глазах.

Хуа Сэньлин замер. Женщина в клетке всхлипнула и отползла в темноту.

— Идём, — повторил Синь Хуа.

Хуа Сэньлин, несмотря на свою привычку не обращать внимание на жестокость, не мог не почувствовать, как холодная тревога проникла в самое нутро. Это место было напоминанием о том, насколько хрупка грань между жизнью и смертью. И как легко можно потерять всё, что дорого. Он бросил взгляд на Синь Хуа, пытаясь угадать, что тот чувствует. Но лицо юноши под маской оставалось непроницаемым. Удалось разглядеть лишь промелькнувшую тень боли.

Проходя мимо камер, они каждый раз натыкались на взгляды людей, которые уже утратили волю к жизни. Сердце обледенело от такого ужаса.

— Здесь точно только крестьяни?

— Да, камеры с заклинателями будут чуть дальше.

— Он не заклинатель. Но, возможно, его за него могли принять, ведь одежда и лицо у него были не самые плохие.

— Хорошо. Пойдём дальше.

Они продолжили свой путь вглубь пещеры, шагая мимо бесконечных рядов клеток. Хуа Сэньлин старался не смотреть в глаза узникам. Однако их пустые, полные отчаяния взгляды словно преследовали его. Он чувствовал, как тяжесть этого места всё сильнее давит на его сознание.

— Здесь те, кого не убили сразу, — пояснил Синь Хуа, пробираясь между клетками. — Полезные. Кто умеет шить, варить, считать. Их иногда продают обратно в мир людей, если семьи выкупают.

— А если не выкупают? — тихо спросил Хуа Сэньлин.

Синь Хуа ничего не ответил. Только указал вперёд, где за следующим поворотом открывался проход вниз. У входа стоял демон-надзиратель. При виде Принца он вытянулся и поклонился, но на Хуа Сэньлина уставился с откровенным любопытством.

— Человек? — удивился он. — Ваше Высочество, вы...

— Отойди, — бросил Синь Хуа, даже не сбавляя шага.

Надзиратель отступил, но взгляд не убрал. Хуа Сэньлин почувствовал, как этот взгляд скользит по нему, оценивая, взвешивая, прикидывая цену. Ему стало физически тошно.

Они спустились ниже.

— Ты уверен, что он может быть здесь? — тихо спросил Хуа Сэньлин, стараясь не выдать своего волнения.

— Если он здесь... других мест нет. — Его голос чуть дрогнул. Смотри под ноги, — предупредил Синь Хуа.

Хуа Сэньлин посмотрел. И пожалел.

Вдоль стены, прямо на камнях, лежали тела. Три. Пять. Десять. Не в клетках — просто брошенные, как мусор. Груда окровавленной одежды и того, что когда-то было людьми.

— Не успели убрать, — равнодушно заметил Синь Хуа, перешагивая через руку, торчащую из-под верхнего трупа. — Здесь держат тех, кто опасен. Заклинатели, воины и целители. Их не продают — слишком рискованно. Только еда или опыты.

Хуа Сэньлина не выдержал. Его вывернуло.

Он упал на колени, содрогаясь, пытаясь вдохнуть, но воздух был таким же мертвым, как те тела у стены. Его рвало желчью. Есть в этом месте сегодня он так и не смог.

Синь Хуа остановился. Смотрел сверху вниз, не двигаясь. Ждал.

Когда спазмы прекратились, Хуа Сэньлин поднял голову. Глаза слезились, лицо было мокрым от пота и слёз, которых он даже не заметил.

— Я думал... — прохрипел он. — Я думал, я знаю, что такое жестокость. Я видел многое. Но это...

— Привыкнешь, — коротко сказал Синь Хуа и протянул руку, помогая подняться.

Хуа Сэньлин посмотрел на эту руку. Потом на лицо за маской. В глазах Принца не было ни жалости, ни презрения. Только усталость. Бесконечная, тяжелая усталость человека, который проходил здесь сотни раз.

— Ты... — начал Хуа Сэньлин. — Ты каждый день это видишь?

Синь Хуа не ответил. Просто повернулся и пошёл дальше.

У следующей камеры Хуа Сэньлин замер. Изнутри донёсся голос — тихий, почти неслышный, но отчётливый:

— Господин... господин, вы за мной?

Хуа Сэньлин прильнул к окошку. В полумраке он увидел молодого человека — почти мальчишку — в изорванной, но когда-то дорогой одежде. Юноша смотрел прямо на него с такой надеждой, что у Хуа Сэньлина оборвалось сердце.

— Вы... вы за мной? — повторил юноша, пытаясь подняться. — Я ждал, я знал, что придут, я...

Хуа Сэньлин всмотрелся в лицо. Чужое. Совершенно чужое.

— Я... — начал он, не зная, что сказать.

— Это не он, — Синь Хуа подошёл и заглянул в окошко. — Отойди.

Юноша в камере увидел маску. Увидел демона. Надежда в его глазах погасла, сменилась ужасом. Он отполз в угол, забился, закрывая голову руками.

— Нет... нет, пожалуйста, не надо, я не хочу...

— Пошли, — Синь Хуа дёрнул Хуа Сэньлина за рукав.

— Но он...

— Он не твой друг. Ты не можешь ему помочь. Если начнёшь жалеть каждого, то сойдёшь с ума к концу дня.

Хуа Сэньлин позволил увести себя. Но спиной он всё ещё чувствовал взгляд того парня.

Они спустились в самый низ. Здесь факелов почти не было. Только редкие отблески света выхватывали из темноты металлические двери, тяжёлые засовы, ржавые цепи.

— Вот здесь, — сказал Синь Хуа, указывая на ряд камер, — те, кого считают особо опасными, — голос Синь Хуа звучал глухо, отдаваясь эхом от стен. — Если твоего друга нет здесь...

Хуа Сэньлин подошёл к первой камере и заглянул внутрь. Там сидел мужчина с измождённым лицом. Его одежда была порвана, а руки покрыты ранами. Он даже не поднял головы, когда Хуа Сэньлин окликнул его.

— Это не он, — прошептал Хуа Сэньлин, чувствуя, как горечь наполнила его сердце.

Они двинулись дальше, проверяя каждую камеру. В каждой из них была своя история страданий, своя трагедия. Но ни в одной из них не было того, кого он искал.

— Может, его уже нет в живых? — невольно вырвалось у Хуа Сэньлина.

— Здесь не одна камера.

Вдруг из глубины пещеры донёсся слабый стон. Хуа Сэньлин замер, прислушиваясь.

— Ты слышал? — спросил он, поворачиваясь к Синь Хуа.

Тот кивнул и двинулся вперёд, к последнему ряду камер. Здесь свет факелов был ещё тусклее.

— Здесь, — сказал Синь Хуа, указывая на камеру в самом углу.

Хуа Сэньлин подошёл и заглянул внутрь. Его сердце заколотилось. На полу камеры лежал человек. Его лицо было скрыто в тени, но одежда, хоть и изорванная, всё ещё сохраняла следы былого благородства. Он было того же телосложения, возраста, что и Синь Хуа.

— Хэй, — тихо позвал Хуа Сэньлин, стараясь не напугать узника.

Человек медленно поднял голову, и Хуа Сэньлин увидел знакомые черты.

— Синь... — прошептал Хуа Сэньлин, чувствуя, как сжалось горло. — ...Хуа, это ты?

Человек не ответил. Посмотрел с таким видом, будто его сейчас будут убивать. Сам же Синь Хуа медленно повернул голову в сторону Хуа Сэньлина.

— Что...что, что ты только что сказал?!

Хоть сердце Хуа Сэньлина колотилось на пределе, это оказался вовсе не он.

— Помогите! Помогите мне выбраться! — Взмолил человек в клетке. Потом он увидел рисунок на шее Синь Хуа. И врезался спиной в стену.

Хуа Сэньлин отпрянул от клетке, пытаясь успокоиться.

—  Это не он... Не он...

Синь Хуа повторил вопрос, вцепившись в руку Хуа Сэньлина.

— Как... ты... назвал... этого... человека?

— Синь Хуа.

Синь Хуа тот час охватил какой-то страх. Что это за человек, который его ищет? Может, это совпадение? Может, есть ещё какой-то Синь Хуа. Он не знал никакого Хуа Сэньлина до момента их встречи. Юноша схватил Хуа Сэньлина ещё крепче и нервно оттащил того в сторону.

— Ты... ты уверен? — тихо, шепотом, спросил Синь Хуа.

— Как я могу ошибаться?

— Но...

— Что-то не так?

Принц помедлил, потом тихо сказал:

— Ты... Не мог бы снять маску?

— Господин, всё хорошо? — Прохрипели проходящие демоны.

Синь Хуа поднял руку, не оборачиваясь на них:

— Да.

Хуа Сэньлин помедлил, но развязал завязки. Маска спала с его лица. Синь Хуа охватил страх. Он отшатнулся назад с застывшем на лице ужасом.

— Ци... Ци Лань?!

Демоны обернулись и заметив рядом с Наследным Принцем человека из известного рода и увидев то, как неоднозначно Принц на него смотрет, сразу подняли тревогу.

Гуай Шао с Гуан Фэном тот час прибежали на крики от входа в пещеру. Синь Хуа всё ещё пребывал в шоке, но всё же попытался успокоить всю эту толпу. Личная охрана заметив замешательство Принца, растолкала рядовых демонов, приказав им закрыть рты. Синь Хуа сорвав с себя маску и схватив Ци Ланя за ладонь, быстро поспешил скрыться.

— Синь...Синь Хуа?! — Так же ошарашенно произнёс тот.

— Надень обратно маску. Ты как яркий шëлк среди грубой мешковины для демонов.

Ци Лань только и смог выплюнуть:

— Ты...

Синь Хуа тащил Ци Ланя за собой петляя по коридорам. Стража осталась позади, но он чувствовал их ошарашенные взгляды спиной. Он не думал. Он просто бежал. И только захлопнув за собой дверь своих покоев, позволил себе остановиться и перевести дух.

Он оперелся на неё руками, стоя спиной к Ци Ланю. Его дыхание было учащённым, а на языке был какой-то привкус пепла. Он не мог поверить в то, что только что произошло. Ци Лань, его прошлое, теперь стоял в его комнате. И не просто стоял. Он был здесь, а до этого и следовал за ним.

— Синь Хуа... — тихо произнёс Ци Лань, его голос дрожал. — Ты... ты жив? Как это возможно? Я думал, что тебя убили... Я так долго тебя искал.

Синь Хуа медленно повернулся. Его лицо было бледным. В глазах читалась смесь страха, гнева и растерянности. Он не знал, что сказать. Как объяснить всё это? Как объяснить, что он, наследный принц демонов?

— Господин Ци... — наконец произнёс он. Его голос звучал глухо, словно он говорил сквозь туман. — Вы... тебе не следовало сюда приходить.

Юноша сделал шаг навстречу, засуетившись:

— Но я... Но я думал, что ты мёртв! Я искал тебя, но меня схватили. Я не смог добраться до правды.

— Люди из вашего клана продали меня, как ненужную вещь... Обманом заманив к работорговцам.

— Я отдам приказ, чтобы с ними разобрались по всей строгости закона. Почему... почему ты не вернулся? Я бы...

Он хотел сказать «я бы защитил тебя» или даже «моё сердце всё это время разрывалось от беспокойства». Но слова показались ему пустыми и неуместными. Как он мог говорить о защите, когда сам не смог её дать? В его клане над ним день и ночь издевались все, кому не лень.

— Как ты стал Наследным Принцем демонов?!

Синь Хуа вздохнул, чувствуя, как тяжесть прошлого и настоящего сдавливает его грудь. Он медленно опустился на край кровати. Его руки дрожали, а мысли путались. Ци Лань стоял перед ним. Его глаза были полны недоумения и боли. В комнате повисла тяжёлая пауза, нарушаемая лишь тихим шумом за окном и учащённым дыханием обоих.

— Ци Лань... — начал Синь Хуа. Его голос был тихим, но твёрдым. — Всё, что произошло... это не просто случайность. Меня продали. Мой покойный отец... Это не тот человек, кого я ранее считал отцом. Мой настоящий отец — демон, и я... я его сын. Наследник. Когда я попал в руки работорговцев, меня доставили сюда, в царство демонов, и... всё изменилось.

Ци Лань молчал. Его лицо выражало смесь шока и недоверия. Он медленно опустился на стул, словно ноги больше не могли его держать.

— Ты... ты всегда знал? — наконец спросил он. Его голос дрожал.

— Нет, — резко ответил Синь Хуа. — Я узнал об этом только здесь. И я... я не мог просто уйти. Я не мог вернуться к тебе, к нашей жизни. Здесь я стал кем-то другим. Кем-то, кого ты, возможно, не сможешь принять.

Ци Лань закрыл глаза. Его лицо исказилось от боли. Он сжал кулаки, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями.

— Ты думаешь, что я не смогу принять тебя? — прошептал он. — Синь Хуа, я искал тебя все это время. Я думал, что ты мёртв, но я не мог смириться с этим. И теперь ты говоришь мне, что ты демон? Что ты наследный принц этого... этого места?

Синь Хуа встал:

— Ци Лань, я не прошу тебя принять это, но я всё ещё тот же человек. Тот, кого ты знал. Просто... теперь у меня другая судьба. И я не могу уйти.

Ци Лань посмотрел на него. Его глаза были полны скрываемых слёз. Он медленно поднял руку и коснулся лица Синь Хуа, как будто проверяя, не видение ли это.

— Ты... ты действительно здесь, — прошептал он. — Ты жив...

— Ци Лань, я...

— Эй Чжи, я хотел...

Неожиданно раздался голос от дверей. В них стоял Эшэ Лин, который сначала вошёл, смотря в пол. Он шёл поговорить о сегодняшнем утра, разобраться. Но как только он поднял взгляд от услышанного имени, в глазах вспыхнул багровый туман ярости. Он замер на пороге.

Стража почувствовала, как по коже пробежал мороз от исходящей от него ярости.

Он в один скачок подбежал и ударил по лицу Ци Ланя:

— Ты!

Одного имени было достаточно, чтобы тот потерял самообладание. Он схватил Ци Ланя за воротник, прижимая его к стене:

— Ты! Как посмел ты, ничтожный отпрыск клана Ци, переступить этот порог? Убери свою руку — не смей осквернять его! — голос Эшэ Лина был низким и звенящим от ненависти.— Ты думаешь, что можешь просто так прийти сюда после всего?!

Ци Лань, хоть и был ошеломлён ударом, попытался вырваться, но Эшэ Лин, даже после вчерашнего унижения, был в разы сильнее.

— Эшэ, остановись! — Синь Хуа шагнул вперёд, пытаясь разнять их. — Ты не понимаешь, что происходит!

— Я понимаю всё слишком хорошо!

Второй Принц резко повернулся к Синь Хуа. На миг юноши показалось, что его глаза были полны слез?

— Он предал тебя и бросил умирать! И теперь, когда ты взошел на вершину, он является сюда с лицемерными оправданиями? Ты столь милостив, что простишь подобное? Я знал, что с этим Хуа Сэньлином что-то не так!

— Второй Принц, это не так! — Ци Лань наконец нашёл голос, его слова были тихими, но уверенными. — Я не знал, что он жив! Я искал его все время! Я думал, что его убили!

— Ложь! — Эшэ Лин обрушил на него новый удар. На этот раз в живот, заставив того согнуться от боли. — Ты не искал его! Ты забыл о нём, как и все остальные! — Он ещё раз несколько раз ударил того по лицу, отчего весь рот был теперь в крови.

Синь Хуа, видя, что ситуация выходит из-под контроля, резко схватил Второго Принца за руку, оттаскивая его от Ци Ланя.

— Эшэ, остановись! — голос Синь Хуа сорвался, в нем слышалась боль и мольба. — Ты не знаешь всей правды.

Юноша стиснул зубы. Глаза налились голубым туманом. В них мелькнуло что-то, что он тут же подавил:

— Ты... ты защищаешь его? — прошептал он, его голос дрожал. — После всего, что он сделал?!

— Нет, я!

Голос Синь Хуа дрогнул, срываясь. В его глазах читалась мучительная растерянность.

— Ты требуешь от меня того, что я не могу дать. Не сейчас. Не вот так. Просто дай мне время разобраться. Прошу.

Эшэ Лин медленно опустил руки.

— Хорошо. Хорошо.  Я понял... Твой выбор сделан.

Синь Хуа не ответил сразу. Он посмотрел на Ци Ланя, который всё ещё лежал, прижавшись к стене. Затем он посмотрел на Второго Принца, чьё лицо выражало смесь боли и подступающего холода.

— Эшэ, — наконец сказал он. — я...

— Увести! — Голос Эшэ Лина не повысился, но в нём зазвенела такая угроза, что стражники за дверью вытянулись в струну.

— Что?!

В комнату вбежало несколько демонов.

— В клетку мерзавца! — Повторил Эшэ Лин.

— Нет!

Стража стояла, переводя взгляд то на Эшэ Лина, то на Наследного принца.

— Осмелитесь ослушаться моего приказа?! Этот заклинатель из мира людей пробрался сюда обманом. Нужно разместить гостя со всеми удобствами.

— Я не позволю! Я выше по статусу, они будут слушаться меня!

Эшэ Лин замер. И в его взгляде, помимо ярости и боли, мелькнуло стремительное, ледяное презрение. Именно так, грубо и прямо, могли бы спорить из-за куска баоцзы на задворках мира людей. Его грудь задрожала, на глазных яблоках появились красные прожилки.

— Выше по статусу? Так вот, как ты заговорил, Ваше Высочество! Значит я для Вас всё время был просто подчиненным?!

Синь Хуа осёкся.

Эшэ, который всегда был рядом, который поддерживал его, защищал, был его опорой в этом мире демонов...

— Эшэ... — начал Синь Хуа. Его голос дрожал. — Ты... ты не просто подчинённый. Ты мой брат. Но я не могу позволить тебе убить Ци Ланя. Это несправедливо.

Второй Принц сжал кулаки и шагнул вперёд. Затем остановился, будто борясь с собой. Его губы были плотно сжаты.

— «Брат»... — Эшэ Лин горько усмехнулся, запрокинув голову. — Какое удобное слово. Оно оправдывает любую слабость и любую несправедливость. Оно позволяет закрыть глаза на предательство прошлого и растоптать верность настоящего.

Синь Хуа опустил глаза, чувствуя, как тяжесть ситуации давит на него. Он не знал, что ответить. Ци Лань был частью его прошлого, человеком, в котором он когда-то видел хоть какую-то опору, но теперь всё было так сложно.

— Эшэ, — наконец сказал он, подняв глаза. — Я не прошу тебя понять это. Я прошу тебя довериться мне.

Эшэ Лин смотрел на Синь Хуа, словно пытаясь найти в его глазах ответы на свои вопросы. Но ответов не было.

— Так значит, пути назад действительно нет? — голос Эшэ Лина опустился до опасной, ледяной тишины. — И этот дворец для тебя так и не стал домом, раз в нём всегда есть место для таких... гостей?

Синь Хуа не ответил. Он не знал, что сказать. Он не мог выбрать между прошлым и настоящим, между Ци Ланем и Эшэ Лином. Это было невозможно.

— ... я не выбираю никого.

Синь Хуа выдыхнул. Его лицо сделалось в тот час непроницаемым. Он направился в сторону двери, отодвинув Эшэ одной рукой. Когда его тень скрылась из виду, юноша так и продолжал стоять, смотря в след. Ци Лань, с трудом поднимаясь, сплюнул кровь и обратился к Эшэ Лину.

Его голос, полный не столько боли, сколько горького понимания, был тих:

— Второй Принц... Ваша ярость — это меч, который рубит не врага, а руку самого владельца. Вы сами оттолкнули его, не оставив ему иного выбора, кроме как сделать свой.

Юноша вышел следом, а Эшэ Лин всё ещё ошеломлëнно стоял, смотря вслед.

Стража, стоявшая рядом, переглядывалась, не зная, что делать. Они никогда не видели Второго Принца таким. Он всегда был холодным, расчётливым, контролирующим свои эмоции. Но сейчас он выглядел совершенно разбитым.

— Второй Принц... — осторожно начал один из стражников, но Эшэ резко обернулся.

— Замолчите. Все, вон отсюда! Поймайте этого Ци Ланя и заприте!

Стража поспешно покинула комнату, оставив Эшэ Лина одного. Он стоял посреди комнаты. Вся его ци бурлила и выходила из-под контроля

— Хэ-хэ-хэ!!!

Горькая усмешка тронула его губы:

— Я всё это время был его тенью и его мечом. А его взгляд... ищет того, кто однажды этот меч воткнул ему в спину?!

Он чувствовал, как боль сжимает его сердце. Он всегда знал, что Синь Хуа это не просто человек, которому он служит. И теперь, когда он видел, как Синь Хуа выбирает другого после всего, он чувствовал, как весь его мир снова перевернулся. Как и в тот злополучный день.

— Хорошо. Очень хорошо...

Тайное течение всколыхнулось. (暗潮涌动。）

Второй Наследный Принц стоял у окна своих покоев, глядя на багровое небо Пустоши. Руки он держал за спиной, сцепив пальцы в замок — единственное, что выдавало напряжение. За его спиной почтительно замер Ли Шо, старый слуга, отвечающий за связь с дворцом.

— Его Светлость требует вашего присутствия, — в который раз повторил Ли Шо, теребя свиток с княжеской печатью. — Торги начнутся через три дня. Вам выделят место справа от трона.

— Я слышал, — не оборачиваясь, ответил Эшэ Лин.

Голос его звучал ровно, но старый слуга знал господина слишком хорошо, чтобы обмануться этой ровностью.

— Ваше Высочество, может быть, всё же стоит…

— Я сказал: я слышал.

Ли Шо замолчал, переминаясь с ноги на ногу. Свиток в его руках жалобно хрустнул.

Эшэ Лин молчал долго. Так долго, что старый слуга уже решил, что аудиенция окончена и можно уходить. Но Принц вдруг заговорил снова:

— Он знает, что я ненавижу это. Знает и приглашает, Ли Шо.

— Ваш Отец…

— Не смей называть его так при мне, — отрезал Эшэ Лин, и в голосе его впервые за весь разговор проскользнул холод. — Он Князь Пустоши. И больше никто.

Ли Шо склонил голову, признавая ошибку.

— Князь Пустоши желает видеть вас на торгах, Ваше Высочество. Это честь.

— Это унижение, — поправил Эшэ Лин, наконец поворачиваясь от окна. — Он хочет, чтобы я смотрел, как продают людей.

— Это и есть порядок вещей, Ваше Высочество, — осторожно заметил Ли Шо. — В Пустоши.

Эшэ прошел к столу, где лежал еще один свиток — личное приглашение от отца, написанное собственноручно. Князь Пустоши редко утруждал себя письмом, и этот жест должен был означать особое расположение. Эшэ Лин видел в нем только насмешку.

«Сын, — писал Князь, — на торгах будет много интересного. Говорят, привезут заклинателей из человеческого мира. Помнится, ты интересовался людьми. Приходи, выберешь себе игрушку.»

Эшэ Лин сжал свиток так, что тонкая бумага жалобно затрещала.

— Игрушку, — повторил он вслух, смакуя слово, словно яд. — Он предлагает мне выбрать игрушку.

— Ваше Высочество, может быть, стоит хотя бы показаться? На час, не больше. Владыка… Владыка не любит, когда его приглашения игнорируют.

Эшэ Лин резким движением швырнул свиток обратно на стол.

— Я знаю, что он не любит. Он вообще много чего не любит. Не любит, когда ему перечат. Не любит, когда его планы рушатся. Не любит, когда кто-то смеет иметь собственное мнение.

— Ваше Высочество…

— Уйди, Ли Шо.

Старый слуга поклонился и попятился к двери. Но перед тем как выйти, задержался на пороге.

— Ваше Высочество, простите старика за дерзость, но… ваше упрямство ничего не изменит. Торги состоятся. Людей будут продавать. А вы будете стоять в стороне...Или будете присутствовать и, может быть, сможете хоть кому-то помочь.

Эшэ Лин вскинул голову, и взгляд его стал острым:

— Помочь? Каким образом? Купить? Освободить? Ты забыл, что случилось в прошлый раз, когда я попытался вмешаться?

Ли Шо потупился. Он помнил. Три года назад Эшэ Лин попытался выкупить семью человеческих рабов, чтобы отпустить их на волю. Князь Пустоши узнал об этом, улыбнулся своей страшной улыбкой и приказал казнить всех троих прямо на глазах у сына. «Чтобы знал, — сказал он тогда, — что милосердие в Пустоши — это роскошь, которую могут позволить себе только слабые».

— Я ничего не могу для них сделать, — тихо сказал Эшэ Лин, отворачиваясь обратно к окну. — Ничего, кроме как не участвовать в этом фарсе.

— Тогда не участвуйте, — неожиданно твердо ответил Ли Шо. — Но хотя бы придите и посмотрите им в глаза. Чтобы они знали: не все демоны одинаковы.

— Ты слишком много думаешь, старик, — сказал он после паузы.

— Старикам положено думать, Ваше Высочество. У них нет сил делать, остаётся хотя бы думать.

Дверь за Ли Шо закрылась, и Эшэ Лин остался один. В наступившей тишине было слышно, как за окном завывает ветер Пустоши.

***

За день до торгов ко Второму Принцу зашёл Фу Ван.

— Владыка требует тебя во дворец, — без предисловий объявил Фу Ван, входя в покои Эшэ Лина без стука.

Второй Наследный Принц даже не обернулся от книги, которую читал. Сидел в кресле у окна, перелистывал страницы с таким видом, будто происходящее вокруг его совершенно не касалось.

— Я занят.

— Ты всегда занят, — Фу Ван опустился в соседнее кресло, закинул ногу на ногу. — Но сегодня занятость не освобождает от визита к отцу. Он зовёт лично. Перед торгами хочет обсудить...  ты знаешь.

— Я не пойду на торги.

— Знаю. Ты уже три дня это твердишь. Но Владыка, кажется, решил иначе.

Эшэ Лин наконец поднял взгляд от книги.

— И что же, он пришлёт стражу? Свяжет меня и притащит силком?

Фу Ван усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Зачем стражу? Он прислал меня. Сказал передать, что если ты не явишься по-хорошему, он пригласит на торги твоего драгоценного… как его? Того человека, что живёт у тебя в голове?

Книга в руках Эшэ Лина дрогнула.

— Не смей.

— Я не смею, — развёл руками Фу Ван. — Это Владыка смеет. Он всё знает. И если ты будешь упрямиться, он сделает так, что этот… призрак станет явью. В самом худшем смысле.

Эшэ Лин побелел. Пальцы, сжимающие книгу, побелели тоже.

— Этот жалкий пёс не посмеет.

— Посмеет. Ты же знаешь его.

Прошли несколько минуи молчанья.

— Ладно, — выдохнул Эшэ Лин, закрывая книгу. — Я пойду.

— Умница, — Фу Ван поднялся. — И вот ещё что. Владыка хочет, чтобы ты выглядел… соответствующе.

— Я надену чёрное.

— …

— Чёрное, — повторил Эшэ Лин, и в голосе его звякнул металл.

Фу Ван покачал головой, но спорить не стал.

— Как знаешь. Только не удивляйся потом, что Владыка будет злиться.

— Я никогда не удивляюсь тому, что отец злится, — отрезал Эшэ Лин. — Это единственное, в чём он последователен.

Фу Ван вышел, а Эшэ Лин ещё долго сидел неподвижно, глядя в стену. Потом встал, подошёл к шкафу и достал парадные одежды — те, что надевал лишь по самым торжественным и самым ненавистным поводам. Чёрный шёлк, серебряная вышивка, тяжёлый пояс с фамильными камнями.

Он одевался медленно, словно готовился к казни. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

***

Гуан Фэн сидел у изголовья, меняя уже десятое по счету полотенце на лбу Наследного Принца. Лицо Синь Хуа залило алым, щеки впали, а запекшиеся губы шептали что-то бессвязное. Он метался в бреду третьи сутки.

— Температура не спадает, — мрачно констатировал Гуай Шао, появляясь в дверях с очередным отваром. — На что он только надеялся...

— Помолчи, — устало осадил его Гуан Фэн. — Лучше скажи, что во дворце слышно.

Гуай Шао поставил чашу с дымящимся отваром на столик и тяжело опустился на соседний стул.

— Шумно. Князь Пустоши торги затеял. Такой размах, что весь Мир Демонов только об этом и говорит. Приглашения разослали всем, у кого есть хоть капля влияния: герцогам, военачальникам, крупным работорговцам из Мира Людей.

— Торги? — Гуан Фэн поморщился. — Ненавижу, когда начинается это столпотворение.

Гуай Шао понизил голос:

— Я краем уха слышал, что Второй Наследный Принц в бешенстве. Его же отец нарочно пригласил, хочет унизить при всех. А Эшэ Лин терпеть не может эту показуху с рабами.

Гуан Фэн покосился на мечущегося Синь Хуа.

— Хорошо, что Синь Хуа в таком состоянии. Если бы он узнал...

— Не узнает, — оборвал его Гуай Шао. — Принца нельзя одного оставлять.

Синь Хуа на кровати вдруг застонал громче и выгнулся дугой.

— Ци... Лань... — выдохнул он. — Нет... не смейте...

Гуай Шао долго смотрел на мечущегося Синь Хуа, потом перевел взгляд на Гуан Фэна.

— А ты сам пойдешь? На торги. — Вдруг нарушил молчание Гуай Шао, и голос его прозвучал как-то слишком буднично для этой обстановки.

Гуан Фэн удивленно вскинул бровь, не отрывая полотенца ото лба Синь Хуа.

— С чего это вдруг?

Гуай Шао пожал плечами, старательно отводя взгляд:

— Говорят, товар отменный привезут. Из Мира Людей. Может, приглядишь кого? Себе.

Гуан Фэн поперхнулся воздухом.

— Себе? — переспросил он, словно не расслышал. — Ты сейчас серьезно?

— А что такого? — Гуай Шао наконец поднял глаза и посмотрел на него в упор. — Все берут. Вон, даже у Цзю Лина уже трое. Фу Ван вообще коллекционирует. А ты что, хуже?

Гуан Фэн аккуратно сменил полотенце на лбу Синь Хуа. Поправил сбившееся одеяло и только потом повернулся к собеседнику.

— Ты пил что ли? — спросил он подозрительно. — Или меня проверяешь? Я за два года ни одного раба не купил, и ты знаешь почему.

— Знаю, — не сдавался Гуай Шао. — Потому что гордый. Потому что «люди — не вещи». Потому что Синь Хуа так научил. Но Синь Хуа сейчас вон лежит, дышит еле-еле, и ему плевать, купишь ты кого-то или нет.

Гуан Фэн прищурился, внимательно вглядываясь в лицо друга.

— Ты к чему это клонишь?

Гуай Шао замялся, покрутил в руках пустую чашу из-под отвара, поставил ее обратно.

— Да к тому, что эти торги... Они же не просто так. Князь там такие страсти раздует, что мало не покажется. Если мы оба тут просидим, можем важное пропустить. А если один из нас пойдет — легально пойдет, как гость, под видом интереса к торгам — тогда и посмотрим, и не привлечем внимания, и...

— И прикупишь себе пару рабов для конспирации? — перебил Гуан Фэн.

Гуай Шао дернулся, как от пощечины.

— С чего ты взял, что я себе? Я тебе про тебя спрашивал!

— А сам покраснел.

— Ничего я не краснел! Это отвар горячий, я обжегся!

Гуан Фэн издал приглушённый недовольный звук и отвернулся к окну, за которым багровое небо демонического города медленно наливалось густой чернотой.

— Знаешь, — сказал он тише, — если ты хочешь кого-то купить — купи. Я не осужу. Но не прикрывай это заботой о Синь Хуа. Он бы не одобрил.

Гуай Шао надолго замолчал. Потом поднялся, прошелся по комнате, остановился у изголовья кровати, глядя на бледное лицо господина.

— А ты никогда не хотел? — спросил он вдруг. — Чтобы...чтобы кто-то был рядом? Не как слуга, а... ты понял.

Гуан Фэн усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Нет...

— Почему?

— Замолчи, — отрезал Гуан Фэн. — Лучше скажи: пойдешь на торги или нет?

Гуай Шао помялся, потом решительно тряхнул головой.

— Пойду. Только глянуть. Обещаю ничего не покупать.

— Конечно. Я тебя знаю: увидишь кого-то с глазами, как у того, из твоего прошлого, и раскошелишься.

Гуай Шао промолчал. Но по тому, как дрогнули его пальцы, сжимающие край рукава, Гуан Фэн понял, что попал в точку.

— Ладно, — вздохнул он. — Иди. Только будь осторожен. И если вдруг увидишь там Ци Ланя или кого из знакомых Синь Хуа — делай вид, что не знаешь. Не ввязывайся. Принц, когда очнется, сам разберется.

— А если разбираться будет поздно? — тихо спросил Гуай Шао.

Гуан Фэн посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

— Это не наша забота. Мы всего лишь охрана.

Гуай Шао кивнул и бесшумно выскользнул за дверь, оставив Гуан Фэна одного с бредящим Синь Хуа и тяжелыми мыслями.

***

В дальней части дворца, там, где располагались покои приближенных Князя Пустоши, собралась небольшая компания. Цзю Лин, развалившись на мягких подушках, лениво помешивал бамбуковой палочкой в чаше с ледяным вином. Напротив него, поджав под себя ноги, сидел Фу Ван и задумчиво рассматривал свои идеально заточенные ногти. Чуть поодаль, прислонившись к стене, стоял Ма Мэн, чье каменное лицо, как всегда, не выражало эмоций. Цзюнь Туань сидел у окна, свесив ногу.

— И что ты думаешь? — нарушил тишину Цзю Лин, обращаясь к Фу Вану. — Много сегодня наторгуют?

Фу Ван лениво повел плечом.

— А какая разница? Князю важно не количество, а процесс. Ему нравится смотреть, как эти человеческие псы друг перед другом выслуживаются.

— А мне нравится смотреть, как товар выводят, — мечтательно протянул Цзю Лин. — Особенно когда они дрожат. Такие забавные.

Ма Мэн издал горлом какой-то странный звук, отдаленно напоминающий хмыканье.

— Тебе бы лишь бы кто дрожал. Хоть раб, хоть таракан.

— Тараканы не дрожат, — возразил Цзю Лин обиженно. — Тараканы бегают. Это скучно.

Цзюнь Туань бесшумно приблизился и зашелестел:

— Говорят, сегодня привезут особый товар. Из человеческого мира. Девственниц, воинов, заклинателей…

— Заклинателей? — Фу Ван вдруг оживился. — Это интересно. Давно заклинателей не выставляли. Помните того, прошлогоднего? Из ордена Цанцюн? Как он сопротивлялся…

— Помню, — усмехнулся Цзю Лин. — Князь тогда повеселился от души. А этот что за птица?

— Говорят, из какого-то мелкого ордена, — Цзюнь Туань понизил голос до едва слышного шепота. — Но с ним связана одна история. Говорят, он знаком с тем человеком, из-за которого наш Второй Принц сам не свой ходит.

В комнате повисла тишина. Даже Ма Мэн, кажется, слегка насторожился.

— Ты про того самого? — переспросил Фу Ван, и его глаза хитро блеснули. — Про Ци Ланя?

— Тсс! — зашипел Цзю Лин, оглядываясь по сторонам. — Тише ты! Услышат еще.

— Кто услышит? — возразил Фу Ван. — Тут только свои. Но ты, Цзюнь Туань, откуда такие подробности знаешь?

Цзюнь Туань загадочно улыбнулся, отчего его лицо стало похоже на маску.

— У стен есть уши. А уши, как известно, умеют слушать.

— Брось свои загадки, — поморщился Цзю Лин. — Лучше скажи: Князь знает?

— Князь Пустоши знает всё, — отрезал Цзюнь Туань. — Вопрос в том, что он с этим знанием сделает.

Ма Мэн вдруг отлепился от стены и подошел ближе. Даже его каменное лицо приобрело какое-то подобие заинтересованности.

— А Наследный Принц в курсе? Что его… тут будет?

— Если не в курсе, то скоро узнает, — усмехнулся Фу Ван. — Владыка специально пригласил Эшэ Лина т телохранителей Принца. Думаю, сегодня нам предстоит интересное зрелище. Князь хочет проверить, насколько сын предан ему.

— А если Эшэ Лин вступится? — спросил Ма Мэн.

Все переглянулись.

— Тогда будет крайне занимательно, ведь он сам приказал страже схватить его.

Разговор прервал тихий стук в дверь. В комнату просунулась голова молодого слуги.

— Господа, Князь требует всех в тронный зал. Торги скоро начнутся.

— Идем, — Фу Ван грациозно поднялся, отряхнул безупречные одежды. — Пора занимать места в первом ряду.

Они вышли в коридор, где уже царила суета. Слуги сновали туда-сюда, разнося подносы с угощениями и напитками. У одной из стен двое поварят о чем-то яростно шептались, и Цзю Лин, проходя мимо, приостановился, чтобы прислушаться.

— …а я тебе говорю, тот жирный купец из человеческого мира привез целый обоз! — возбужденно шептал один, круглолицый слуга. — Там такие красотки!

— Да ну? — недоверчиво протянул второй, тощий и длинный. — Откуда знаешь?

— Сам видел! Их в комнаты заводили. Красивые, как не знаю что. Но одну я запомнил. Плакала горько, так жалко…

— Жалко? — удивился тощий. — Нам людей жалеть не положено.

— А я и не жалею, — обиделся круглолицый. — Плакала, значит живая. А живые дороже.

— Это да, — согласился тощий. — Живой работать будет, а мёртвый...

Цзю Лин, дослушав, усмехнулся и пошел дальше, догоняя остальных.

А в это время в личных покоях Герцога Не Бяньхуа кипела своя жизнь. Сам Герцог уже отбыл в тронный зал, но его личный слуга, старый и опытный демон по имени Хуан, еще оставался, чтобы проверить, все ли готово к выходу господина.

— Плащ подали? — строго спрашивал он у молодого помощника.

— Подан, господин Хуан.

— Веер? Тот, с нефритовой рукояткой?

— На месте.

— Деньги? Золото, серебро, драгоценные камни? Герцог Не может сегодня расщедриться.

— Десять мешков приготовлено, господин Хуан.

Хуан удовлетворенно кивнул и опустился в кресло, жестом отпуская слугу. Но едва тот вышел, как в комнату бесшумно проскользнула фигура. Хуан и бровью не повел — видно, ждал этого гостя.

— Что узнал? — коротко спросил он.

Фигура — тощий, неприметный демон в серых одеждах — приблизилась и зашептала:

— Товар особый есть. Не для общего торга. Герцог интересовался…

— Какой? — деловито осведомился Хуан.

— Двое. Мальчик и девочка. Близнецы. Из знатной семьи. Особый… заказ.

Хуан понимающе кивнул. Герцог Не Бяньхуа славился своими специфическими вкусами.

— Цена?

— Торг уместен. Но хозяин просил передать, что для Герцога — скидка. В знак уважения.

— Хорошо, — Хуан достал из рукава маленький мешочек и протянул информатору. — Это задаток. Пусть придержат товар до конца основных торгов. Герцог подойдет после.

Информатор исчез так же бесшумно, как и появился.

В покоях Герцога Чжао Чэухуна, обстановка была куда более деловой. Сам Герцог уже ушел, но его управляющий, толстый и важный Чан Бо, проводил последний инструктаж для помощников.

— Герцог Чжао сегодня настроен серьезно, — вещал он. — Ему нужны ремесленники. Кузнецы, ювелиры, целители. Если увидете кого-то с мозолистыми руками, с инструментом — хватайте не глядя. Деньги не вопрос.

— А если девушки красивые попадутся? — спросил кто-то из помощников.

— Девки потом, — отрезал Чан Бо. — Герцогу рабочая сила нужна. Он новые мастерские открывает. Но… если уж очень красивая, можно взять на заметку. Для подарков.

— Кому подарки? — уточнил помощник.

Чан Бо понизил голос:

— Говорят, у Князя Пустоши скоро тот самый день, когда он в зашёл на престол Пустоши. Герцог хочет подарок подготовить особенный. Так что смотрите в оба.

Слуги закивали, и Чан Бо отпустил их с наставлением не позорить честь Герцога Чжао.

В другом крыле собрались самые приближенные слуги Эшэ Лина.

— Он сам не свой с утра, — качал головой старый слуга по имени Гэ, заведовавший гардеробом Принца. — Одежду выбирал, как на казнь. Черное выбрал, самое мрачное.

— А ты чего хотел? — фыркнул его собеседник, молодой парень по имени Вэй, отвечающий за оружие. — Он на эти торги как на Гору Трупов идет.

— Тсс! — шикнула на них пожилая женщина.— Не смейте так говорить о господине! Он Принц, Второй наследник! Он должен быть там.

— Должен-то должен, — вздохнул Гэ. — Но сердце у него не на месте. Я же вижу. Глаза пустые. И тут еще эти слухи…

— Какие слухи? — насторожилась нянька.

Гэ оглянулся по сторонам и понизил голос:

— Говорят, сегодня привезут того, кого наш Принц знает.

Нянька побледнела:

— Того самого? Из-за которого он…

— Да, — кивнул Гэ.

Нянька схватилась за сердце:

— Да как же переживёт это Наследный Принц?!

— Никак, — мрачно ответил Вэй. — Принц который день сидит в своей комнате. Не будет его на торжестве. А вот Эшэ Лин...

На чужой дороге — разные пути. (陌路殊途。）

В коридорах дворца тем временем становилось все оживленнее. Гости начали прибывать. Слуги сновали туда-сюда, провожая важных демонов в тронный зал. Из кухни доносились запахи изысканных яств. Музыканты настраивали инструменты.

И надо всей этой суетой, надо всеми этими разговорами нависала тень Князя Пустоши. Тень человека, который сегодня устроит грандиозное представление. И никого не волновало, что в этом представлении люди будут не актерами, а товарами.

Главный тронный зал уходил ввысь ярусами. Резные балки из драгоценного юаньму тонули в полумраке под самой крышей, а внизу, на уровне глаз, плавали десятки нефритовых светильников. Они не стояли на подставках, а парили в воздухе, медленно вращаясь, и багровый свет лился оттуда мягко, без теней.

Пол был выложен циньскими плитами — черными, с золотыми прожилками, отполированными до зеркального блеска. В них отражались и огни, и фигуры присутствующих, и сам трон на возвышении.

Трон Князя Пустоши стоял на помосте из семи ступеней. Каждая ступень была вырезана из цельного куска нефрита, даже под ногами Владыки должна была читаться иерархия.

По левую руку от трона, на циновках, положенных прямо на черный пол, расположились приближенные. Фу Ван сидел ближе всех к ступеням — циновка у него была двойная, багровая с золотым шитьем. Красивое лицо с вечной полуулыбкой освещалось ровно настолько, чтобы все видели эту улыбку, но не видели глаз. Рядом с ним, то подвигаясь, то отодвигаясь, ерзал Цзю Лин — его циновка то и дело сбивалась, потому что он не мог усидеть на месте. Чуть поодаль, на одинарной серой циновке, застыл Ма Мэн — каменное лицо, каменная поза, скрещенные ноги. А за его спиной, почти сливаясь с резной деревянной ширмой, изображающей битву феникса с драконом, бесшумно перетекал с места на место Цзюнь Туань — длинные рукава его одежд колыхались сами по себе.

По правую руку от Князя, на отдельном возвышении в три цуня высотой — достаточно, чтобы подчеркнуть статус, но не сравняться с троном, — восседали самые почетные гости. Герцог Не Бяньхуа полулежал, опершись на расшитую драконами подушку, лениво поигрывая складным веером с нефритовыми пластинами — свет плавающих светильников падал ему прямо на грудь, высвечивая вышивку на халате. Рядом с ним Герцог Чжао Чжэхун сидел ровно, поджав ноги под себя по всем правилам этикета, и в глазах его плясали отражения огней — он не упускал из виду ни одного входящего.

А у дальней колонны, отдельно от всех, стоял Второй Наследный Принц.

Колонна была расписана золотыми драконами, увитыми облаками. Эшэ Лин стоял так, чтобы оставаться в тени, но драконы на колонне, подсвеченные снизу, бросали отсветы на его лицо. Казалось, золотые змеи шевелятся у него за спиной.

Голос Князя Пустоши прошёлся по залу:

— Сегодня для вас особый день. Сегодня вы не просто торгуете. Сегодня вы получаете шанс прикоснуться к величию моего дворца! Начинайте!

Работорговцы, прибывшие из Мира Людей, трусливо кланялись. Это были матерые псы своего дела, привыкшие к крови и слезам, но здесь, в обители Верховного демона, они чувствовали себя муравьями, ползающими по ладони божества. Первый из них, толстый, как бочка, с сальными глазками, вытолкнул вперед свою партию.

— Ваша Светлость! — залебезил он. — Позвольте представить жемчужину моей скромной коллекции! Девственница из благородной семьи, обученная игре на цине и каллиграфии! Кожа — персик, талия — ива, голос — весенний ручей!

Девушку, закутанную в прозрачные шелка, подтолкнули в центр зала. Она дрожала так сильно, что, казалось, вот-вот рассыплется.

Фу Ван, низкий юноша, вечно ходящий только в чёрном, шагнул вперед, обошел девушку по кругу.

— Персик? — его голос звучал мягко, почти ласково. — Скорее уж переспелая айва. И дрожит. Разве может дрожать вещь? Вещь должна быть совершенной.

Цзю Лин хихикнул, прикрывая рот ладонью. Ему нравилась эта игра. Ма Мэн даже не шелохнулся. Цзюнь Туань бесшумно скользнул ближе, втянул воздух.

— Страх горчит. Портит вкус.

Князь Пустоши расхохотался:

— Слышал? Цзюнь Туань знает толк в тонких материях. Дальше!

Торговля шла своим чередом. Торговцы сменяли друг друга. На обозрение выставляли сильных мужчин, клейменых беглых каторжников, которых предлагали использовать как рабочую силу. Выставляли детей с необычным цветом глаз — их планировали перепродать. Выставляли искусных ремесленников, чьи руки дрожали от ужаса, и танцовщиц.

Герцог Не Бяньхуа, зевнув, купил двух близнецов, даже не глядя на них — просто махнул рукой. Герцог Чжао Чжэхун торговался яростно за какого-то целителя, сбивая цену, словно на рынке за вяленую рыбу.

Эшэ Лину хотелось разбить этот зал до основания. Каждое новое лицо, каждое унижение, каждый испуганный взгляд врезались ему в душу. Он ненавидел это. Ненавидел отца, который сидел на троне и упивался всеобщим страхом и унижением. Ненавидел этих ублюдков-торговцев. Ненавидел равнодушие придворных. Он чувствовал себя запертым в клетке, и единственное, что его удерживало от того, чтобы выхватить меч и перерубить всех к чертям, — это осознание полного бессилия.

Отец нарочно пригласил его. Знал, что его это разозлит. Знал и наслаждался его реакцией.

— Сынок, — вдруг окликнул его Князь Пустоши, и его голос прозвучал сладко. — Почему на твоём лице эта маска? Смотри, сколько забавного добра привезли. Выбери себе кого-нибудь. Хочешь вон того, смуглого? Или может, девочку-служанку? Или вон того мальчишку с красивыми глазами? Кажется, он похож на того, как его...?

Взгляды всех присутствующих устремились на Эшэ Лина. В них читалось любопытство. Второй Наследный принц славился своим мрачным нравом, но чтобы он отказывался от бесплатного подарка?

Эшэ Лин сжал челюсти до скрежета зубов. Он хотел ответить резко, хотел плюнуть в лицо этому демону, назвающему себя его отцом. Но он знал правила. Открытое неповиновение здесь означало смерть. Не для него — для того несчастного, которого он мог бы защитить. Князь Пустоши тут же прикажет пытать любого, за кого вступится сын, прямо у него на глазах.

— Мне ничего не нужно, — выдавил он, глядя в пол.

— Как скажешь, — усмехнулся Князь Пустоши, и его глаза сверкнули алым. — Но смотри, потом не жалуйся, что я твой отец о тебе не думает. Хэй, следующий!

Очередной торговец, но уже из людей Князя Пустоши, тощий и вертлявый, как куница, выволок за цепь новую партию. Среди прочих пленников, спотыкаясь и щурясь от яркого багрового света, шел юноша. Одежда на нем была порвана, лицо испачкано, но даже сквозь грязь и кровь было видно, что черты его благородны и тонки.

Он озирался по сторонам, пытаясь понять, куда попал. Страха в его глазах не было. Было лишь оцепенение и, кажется, усталость.

Эшэ Лин вздрогнул. Он узнал его. Конечно, он его узнал. Это же тот самый мелкий заклинатель, бывший любовник Синь Хуа.

В груди Эшэ Лина что-то кольнуло. А затем пришла волна странной, пьянящей радости. Злобной, мстительной радости. Вот он, шанс! Синь Хуа ушел, бросил его, стёр себе память, даже не попрощавшись как следует, оставив после себя лишь тоску и пустоту. А его драгоценный друг сейчас стоит на помосте для рабов в мире демонов! Какая ирония! Какая справедливость!

Эшэ Лин подался вперед, впившись взглядом в Ци Ланя. Пусть знает! Пусть его друг узнает, каково это — быть униженным! Пусть Синь Хуа, если он вообще где-то там, почувствует эту боль! Эшэ Лин почти улыбнулся. Он не вмешается. Он просто будет смотреть.

Тем временем торговец уже вовсю нахваливал товар:

— А вот этот редкий экземпляр! Заклинатель! Из хорошей семьи, обучен, грамотен. Молодой, здоровый, правда, немного строптивый, но это лечится хорошей плеткой. Сгодится для услуг, для охраны. Кровь у таких, говорят, чистая, для ритуалов самое то!

Ци Лань, услышав это, дернулся, но цепи не дали ему сделать и шагу. Он поднял голову и посмотрел прямо на возвышение. Его взгляд встретился со взглядом Эшэ Лина.

В глазах Эшэ Лина плескалось такое откровенное, почти неприличное злорадство, что Ци Лань на мгновение опешил. Он ожидал чего угодно: презрения, равнодушия, даже любопытства, но не этой ледяной, торжествующей усмешки, которую Второй Наследный Принц даже не пытался скрыть.

Ци Лань замер, позабыв о цепях на запястьях. Этот взгляд говорил слишком много. В нём читалось: «Ну что, попался?» В нём было высокомерие существа, стоящего на вершине, взирающего на упавшего в грязь. И самое страшное — в нём не было ни капли сочувствия. Только холодное, расчетливое удовлетворение.

— Начальная цена — триста золотых! — выкрикнул тем временем торговец, дергая цепь, отчего Ци Лань пошатнулся. — Кто больше?

— Триста пятьдесят! — отозвался грузный демон из первого ряда, разглядывая Ци Ланя как лошадь на рынке.

— Четыреста! — перебил его тощий старик в темных одеждах.

— Четыреста пятьдесят!

Торг разгорался. Цены взлетали. Кто-то хотел заполучить заклинателя для темных ритуалов, кто-то — просто для потехи, кто-то — чтобы сломать и насладиться падением благородного. Ци Лань слышал эти голоса словно сквозь воду. Его не покидало ощущение нереальности происходящего. Еще неделю назад он был в своем мире, а теперь стоял на помосте в мире демонов, и его продавали, как вещь.

Эшэ Лин не вмешивался. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел. Смотрел, как торгуются за этого мальчишку, за этого заклинателя, который когда-то был так дорог Синь Хуа. В груди разливалась странная, тягучая радость. Пусть знает. Пусть тот, кто занял место в сердце Синь Хуа, теперь испытает, каково это — быть никем.

И вдруг среди шума торгов Эшэ Лин заметил знакомое лицо. В толпе гостей, старательно прячась за спинами более важных демонов, стоял Гуай Шао. И в его взгляде читалось такое откровенное недоумение, что Эшэ Лину стало не по себе.

Гуай Шао видел всё. Видел, как Эшэ Лин смотрит на Ци Ланя. Видел это злорадство. И не понимал. Как можно так смотреть на человека, которого любил тот, кого ты сам... Гуай Шао знал о чувствах Эшэ Лина к Синь Хуа. И теперь этот Принц стоял и упивался унижением бывшего возлюбленного Синь Хуа?

В голове Гуай Шао не укладывалось. Если Синь Хуа узнает... Нет, Синь Хуа не должен узнать. Но как Эшэ Лин мог так поступить? Неужели ревность настолько ослепила его?

Эшэ Лин перехватил этот взгляд и внутренне похолодел. Гуай Шао. Телохранитель. Человек, который всё расскажет Синь Хуа, как только тот очнется. А Синь Хуа... Синь Хуа возненавидит его. Если узнает, что Эшэ Лин стоял и смотрел, как продают Ци Ланя, и пальцем не пошевелил, — он никогда этого не простит.

— Шестьсот золотых! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Шестьсот пятьдесят!

— Семьсот!

Торг достиг своего пика. Ци Лань стоял, опустив голову, понимая, что его судьба решается в эти минуты. Он даже не смотрел больше на Эшэ Лина. К чему? Этот демон явно не собирался ему помогать.

В углу зала музыканты перебирали струны цинь — тихо, почти не слышно, чтобы не мешать торгу. Но когда Эшэ Лин шагнул вперед, музыка оборвалась сама собой — цинь дрогнул и замолк Все взгляды устремились на него.

— Отец, — голос Второго Наследного Принца прозвучал на удивление ровно, даже скучающе. — Этот заклинатель... Он жалок.

Князь Пустоши приподнял бровь, явно заинтригованный неожиданным вмешательством сына.

— Жалок? — переспросил он с усмешкой. — С чего вдруг такое милосердие? Или, наоборот, жестокость? Объяснись.

Эшэ Лин скрестил руки на груди, бросив на Ци Ланя пренебрежительный взгляд, от которого того передернуло.

— Посмотри на него. Грязный, оборванный, затравленный. Какая от него польза? Для ритуалов слаб, для работы не годен — сломается в первый же день. А характер, судя по взгляду, дрянной. Такой товар только место занимает и цены сбивает. Пусть погреет воздух в тюрьме. Может, через пару месяцев, когда поголодает и поумнеет, на него и спрос появится. А сейчас только позорит своим видом благородное собрание.

В зале повисла тишина. Торговец, который надеялся сорвать куш, побледнел и залебезил:

— Ваше Высочество, помилуйте! Он хороший заклинатель, из хорошей семьи! Просто устал с дороги...

— Я сказал — жалок, — отрезал Эшэ Лин, даже не взглянув на торговца. Его взгляд был устремлен на отца. — Отец, неужели тебе не жаль тратить время на этот... хлам? У нас что, других товаров нет?

Князь Пустоши внимательно посмотрел на сына. Очень внимательно. Его глаза сузились, словно пытались прочитать мысли Эшэ Лина. Но тот стоял с непроницаемым лицом, и только побелевшие костяшки пальцев, сжимающих край рукава, выдавали напряжение.

— Хм, — протянул Князь Пустоши после долгой паузы. — А ведь верно говоришь. Что-то расшумелись тут из-за дохлого щенка. — Он махнул рукой. — Уведите. В тюрьму его. Пусть посидит, подумает о своем жалком положении. А торги продолжатся без этого... червя.

Стражники тут же подскочили к Ци Ланю, грубо схватили под руки и потащили прочь с помоста. Ци Лань, уже у выхода, обернулся и в последний раз посмотрел на Эшэ Лина. В его взгляде больше не было растерянности. Только горькое понимание: этот демон только что спас ему жизнь, но сделал это так, что спасение это было хуже плевка.

Эшэ Лин выдержал этот взгляд. Он смотрел, как уводят Ци Ланя, и чувствовал, как внутри разливается что-то странное. Он не хотел, чтобы Синь Хуа возненавидел его. Но и помочь Ци Ланю открыто — значило признать, что тот ему небезразличен. А это было бы ложью. Ему было плевать на этого заклинателя. Ему было не плевать только на одного человека во всех мирах.

Когда Ци Ланя скрыла тяжелая дверь, Эшэ Лин перевел взгляд туда, где только что стоял Гуай Шао. Телохранитель смотрел на него в упор. Взгляд Гуай Шао был тяжелым, оценивающим, и в нем не было ни капли одобрения. Один долгий, многозначительный взгляд — и Гуай Шао, резко развернувшись, направился к выходу. Его спина была прямой, плечи расправлены, и в каждом движении читалось: «Я всё видел. Я всё понял. И Синь Хуа узнает об этом».

Эшэ Лин проводил его взглядом. Сердце неприятно кольнуло. Но выбора не было. Он сделал то, что сделал. Спас Ци Ланя от участи быть проданным какому-нибудь извращенцу вроде Герцога Не, но при этом уничтожил себя в глазах Синь Хуа. Если, конечно, Гуай Шао расскажет всё как было.

А Гуай Шао расскажет. Эшэ Лин не сомневался.

— Продолжаем! — провозгласил Князь Пустоши, и торги возобновились с новой силой.

Следующую партию рабов вывели на помост, и зал снова загудел голосами.

Но Эшэ Лин уже ничего не слышал. Он стоял в тени колонны и смотрел в одну точку перед собой. Перед глазами стояло лицо Гуай Шао с его немым вопросом: «Как ты мог?» И лицо Синь Хуа, которое он представил себе вдруг так отчетливо, словно тот стоял рядом.

Синь Хуа смотрел бы на него с болью. С разочарованием. С презрением.

— Плевать, — прошептал Эшэ Лин одними губами. — Пусть ненавидит.

Но легче от этих слов не стало.

Цена последнего воспоминания.(最后记忆的代价)

(Небольшая заметка от переводчика: внимание, дальше идет флешбек как бы за несколько дней до торгов рабами. Не запутаетесь.)

___

Со дня встречи с Ци Ланем Синь Хуа не встретился не с ним, не с Эшэ Лином не разу.

Три дня.

Он считал их про себя — по восходам, по смене караула, по тому, как остывал чай, который он забывал пить. Три дня, за которые Эшэ Лин не пришел. И Ци Лань не пришел. И никто не пришел, потому что он сам велел страже никого не пускать.

Но сегодня восхода не было. Небо с утра затянуло плотно и наглухо. Солнце не взошло. Оно просто не появилось, растворилось в серой мгле, оставив после себя ровный, белый свет, от которого устают глаза и не бывает теней.

Синь Хуа вышел в сад и понял: дышать нечем. Воздух стоял сырой и плотный. С запада тянуло болотной гнилью — то ли мир начал разлагаться заживо, то ли это у него внутри так смердело.

Он зашёл на мост, сжал перила и закрыл глаза. В голове все еще стоял крик:

— Ты защищаешь его? После всего, что он сделал?

В глазах Эшэ Лина тогда плескалась такая боль, что Синь Хуа показалось — его самого жгут каленым железом. А следом — ледяной, полный презрения голос:

— «Брат»? Какое удобное слово... Оно позволяет закрыть глаза на предательство прошлого и растоптать верность настоящего.

Синь Хуа стиснул перила так, что побелели костяшки. Эшэ, который всегда был рядом. Который смотрел на него так, будто он — центр вселенной. И Ци Лань, окровавленный, прижатый к стене, но все равно говорящий с той горькой мудростью, от которой хотелось выть:

— Ваша ярость — это меч, который рубит не врага, а руку самого владельца.

А потом — тишина. И уход. И безумный смех Эшэ за спиной, от которого у Синь Хуа подогнулись колени, но он заставил себя идти дальше.

«Я не выбираю никого», — сказал он тогда.

Солгал. Потому что сам факт того, что он ушел, оставив Эшэ одного в той комнате, уже был выбором. Выбором в пользу трусливого бегства.

Синь Хуа мотнул головой, вспоминая утренний разговор с Гуай Шао:

— Ваше Высочество!

Голос Гуай Шао догнал его у самого поворота.

— Ваше Высочество, постойте. Я должен... я должен кое-что сказать вам.

Синь Хуа покачал головой. Говорить не хотелось. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать пустотой.

— Не сейчас, Гуай Шао. Я... мне нужно к отцу.

— К Владыке? — Гуай Шао побледнел ещё сильнее. — Зачем, Ваше Высочество? После того, что случилось... Вам нельзя сейчас...

— Можно, — перебил Синь Хуа. Голос прозвучал глухо, будто из могилы. — Нужно.

Он хотел уйти, но Гуай Шао схватил его за рукав — неслыханная вольность, на которую он решился бы только в самом крайнем случае.

— Ваше Высочество! Я только что от Второго принца. — Голос Гуай Шао дрогнул. — Он... он сидит в той комнате один. Стража боится подойти. Ци бушует так, что стены дрожат. А он сидит и молчит. Просто сидит.

Синь Хуа замер. Сердце пропустило удар.

— Я пытался говорить с ним, — продолжил Гуай Шао, и в его голосе зазвенели слёзы. — Я сказал ему: «Второй принц, вы разбиты. Идёмте, я приготовлю вам отвар, выпьете, отдохнёте. Нельзя же так...»

Он сглотнул. Синь Хуа смотрел на него не дыша.

— А он... — Гуай Шао сжал кулаки. — Он посмотрел на меня. Знаете этот его взгляд? Когда маска надевается на лицо так плотно, что уже не поймёшь — то ли это кожа, то ли лёд. И сказал: «Мне ничего не нужно. Уходи».

— Я не ушёл. Я сказал: «Второй принц, вы не можете просто сидеть здесь! Неужели вам совсем всё равно, что он сейчас уходит, а вы даже не попытаетесь...»

Гуай Шао замолчал, переводя дух. Синь Хуа чувствовал, как кровь стучит в висках.

— И он... — Гуай Шао выдохнул, будто признавался в чём-то постыдном. — Он встал. Подошёл ко мне. Близко-близко. И сказал: «Гуай Шао. Ты прав. Мне совсем всё равно. Он мне безразличен».

Гуай Шао замолчал.

— Он так сказал? — Голос Синь Хуа сел окончательно.

— Да. — Гуай Шао поднял на него глаза, полные слёз. — Но я же видел, Ваше Высочество! Я видел, как у него руки дрожали, когда он это говорил! Как он сжал кулаки за спиной, чтоб я не заметил! Он врёт! Он себе врёт, Вам врёт, всем врёт! Но я не знаю, как до него достучаться!

Синь Хуа молчал. Долго. Так долго, что Гуай Шао начал бояться — не случилось ли чего с Принцем.

— Ваше Высочество...

— Иди. — Голос Синь Хуа был ровным. Слишком ровным. — Иди к нему. Присмотри, чтобы... чтобы не наделал глупостей.

— А Вы?

— А я иду к отцу. — Синь Хуа отвернулся. — Так надо.

Он открыл глаза. В мутной воде пересохшего пруда отразилось его лицо — бледное, с темными кругами под глазами. Внутри зияла другая пустота — та, что остается, когда дорогие тебе люди смотрят друг на друга с таким оскалом, а ты стоишь между ними и не знаешь, как сделать больно всем сразу.

«Если я уйду, — подумал он тогда, глядя на свое отражение, — если меня не станет... может быть, они перестанут ненавидеть друг друга? Может быть, Эшэ поймет, что Ци Лань не враг, а просто... часть меня, которую я хочу забыть?»

Синь Хуа стоял и смотрел на свои пальцы — тонкие, побелевшие от напряжения. Красивые пальцы наследного принца. Пальцы, которые когда-то сжимали ветку сливы, протянутую Ци Ланем. Пальцы, которые касались плеча Эшэ, когда тот смеялся у костра.

«Безразличен».

Слово повисло в воздухе, хотя Гуай Шао уже ушёл. Оно пульсировало в висках, отдавалось в груди тупой болью в костном мозге.

— Безразличен, — прошептал Синь Хуа одними губами.

И вдруг почувствовал, как защипало в носу.

Он не сразу понял, что происходит. Просто стоял и дышал. Ровно. Глубоко. Так, как учил себя дышать в детстве.

Но дыхание сбивалось.

Воздух застревал в горле колючим комом.

Синь Хуа поднял руку, чтобы потереть переносицу — и замер, увидев на пальцах влагу.

Он моргнул. Раз. Другой.

Слёзы катились по щекам — молча, беззвучно, без тех судорожных всхлипов, что рвались наружу. Просто текли, оставляя мокрые дорожки на бледной коже.

Он не помнил, когда плакал в последний раз.

Он попытался стереть их рукавом, но они текли снова.

— Что ты делаешь? — прошептал он сам себе. Голос дрожал, срывался. — Ты же решил. Ты же знаешь — так надо. Так правильно. Так...

Он не договорил.

Потому что внутри, где-то глубоко, другой голос — тот, что он всегда заглушал, — кричал: «А хочешь ли ты сам? Не «надо», не

«правильно», а хочешь ли ты исчезнуть? Забыть их?»

Он зажмурился. Но слёзы всё текли — сквозь сомкнутые веки, по щекам, по подбородку, падали вниз, в мутную воду, и та расходилась рябью, разбивая его отражение на сотню осколков.

Кианитовое пламя. Отец говорил, оно выжигает все. Память. Боль. Привязанности. Быть может, оно выжжет и эту раздирающую сердце вину?

Он выпрямился и пошел дальше.

После разговора с Синь Хуа Гуай Шао бежал так, как не бегал уже сотню лет. Сердце колотилось где-то в горле, ноги заплетались, но он не мог остановиться — потому что если он остановится, если опоздает, случится непоправимое.

Он влетел в покои Второго принца без стука, забыв обо всех правилах приличия.

— Второй принц!

Эшэ Лин сидел в том же кресле, где Гуай Шао оставил его четверть часа назад. Та же неподвижность. Те же пустые глаза, устремленные в стену. Только ци больше не бушевала. Она замерла, застыла, превратилась в ледяную корку.

Он даже не повернул головы.

— Второй принц! — Гуай Шао упал на колени прямо у его ног, схватился за край одежд дрожащими руками. — Вы должны пойти за ним! Вы должны его остановить!

Эшэ молчал.

— Он пошёл к Владыке! — Голос юноши сорвался на крик. — Вы знаете, что это значит! Вы же знаете! После того, что случилось... после той ночи... он хочет провести ритуал! Он хочет сжечь себя дотла!

За окном усилился дождь.

— Второй принц! — Гуай Шао тряс его одежды, будто пытался разбудить спящего. — Если он для вас хоть что-то значит, пойдите и остановите его! Не дайте ему сделать эту глупость! Вы же единственный, кого он послушает! Вы же...

Эшэ Лин медленно повернул голову.

Гуай Шао захлебнулся словами.

Это был тот же взгляд, что четверть часа назад — холодный, пустой, чужой. Но сейчас в нём появилось кое-что ещё. Что-то такое, от чего у юноши кровь застыла в жилах.

Эшэ Лин поднялся. Медленно, плавно подошёл вплотную. Наклонился.

Гуай Шао чувствовал его дыхание на своём лице.

— Гуай Шао, — голос Эшэ Лина звучал тихо. — Ты забываешься.

— Но...

— Молчать.

Одно слово — и Гуай Шао физически не смог произнести ни звука. Язык прилип к нёбу.

— С каких это пор дворцовая прислуга указывает принцам, что делать? — Эшэ Лин говорил всё так же тихо, всё так же ровно. — С каких это пор ты решил, что имеешь право совать свой нос в дела, которые тебя не касаются?

— Второй принц, я только хотел...

— Ты только хотел напомнить мне, что я должен бежать за ним, как пёс за хозяином? — Эшэ криво усмехнулся. — Так вот, Гуай Шао. Знай своё место.

Он выпрямился. Посмотрел сверху вниз, на человека, стоящего на коленях.

— Твоё место — подавать чай и менять постельное бельё. Твоё место — не совать нос в отношения между мной и наследным принцем. Твоё место — молчать и делать то, что приказано. — Он помолчал. — Это понятно?

Гуай Шао смотрел на него снизу вверх и видел только маску. Безупречную, холодную, непроницаемую маску, за которой не угадывалось ничего. Даже боли. Даже злости. Ничего.

— Если ты ещё раз позволишь себе подобное... — Эшэ Лин не договорил.

Гуан Фэн шагнул внутрь бесшумно. Он не стал ничего говорить. Не стал окликать. Просто вошёл и встал между Эшэ Лином и распластанным на полу Гуай Шао.

Встал вплотную. Лицом к лицу с разъярённым Принцем.

Эшэ Лин замер. Его рука всё ещё была занесена для удара, но он смотрел в глаза Гуан Фэна и почему-то не мог сделать следующий шаг.

Гуан Фэн молчал.

Он просто стоял и смотрел.

Он медленно опустил руку.

Ци успокоилась. Так же внезапно, как взбеленилась. Только пальцы всё ещё дрожали — мелко, почти незаметно, но Гуан Фэн видел.

— Уходите, — сказал Эшэ Лин.

Голос прозвучал хрипло. Пусто. Будто не принц говорил, а ветер в бамбуке.

Гуан Фэн не ответил. Просто наклонился, подхватил Гуай Шао под мышки, поставил на ноги.

— Пойдём, — тихо сказал Гуан Фэн.

И повёл его к двери.

Эшэ Лин стоял и смотрел им вслед. Стоял, пока шаги не затихли в конце коридора. Пока слуги не разбежались по углам. Пока тишина не стала полной.

А потом медленно, очень медленно опустился в кресло. И уставился вновь в окно.

***

В кабинете отца всегда было холодно. Не той пронизывающей стужей, что пробирает до костей, а холодом безупречного порядка — когда каждая вещь знает своё место и молчит о том, чьи пальцы к ней прикасались.

Синь Хуа стоял у порога и чувствовал, как стынет спина. Тонкий шёлк халата не спасал — или это просто кровь отлила от лица, оставив кожу натянутой и чужой.

— Отец.

Голос сорвался, повис в воздухе колючей нитью. Он не узнавал его — хриплый, будто неделями лежал под землёй. После того, что случилось... после той ночи, когда демоническая сущность от душевного смятения едва не разорвала его изнутри, он провалялся в беспамятстве до первых заморозков.

Князь Пустоши поднял глаза от свитка.

В этом взгляде не было ни тепла, ни холода — только ровная гладь озера, в котором однажды утонула вся его жизнь. Синь Хуа вдруг остро захотелось разбить это спокойствие. Хотя бы трещину. Хотя бы рябь.

— Говори.

Синь Хуа опустил глаза. Ресницы бросили тень на скулы.

— Синь Хуа осмеливается побеспокоить отца. — Он помолчал, чувствуя, как пересохло во рту. — Сын... надеется, что отец вспомнит о его прежней низменной просьбе.

Низменной. Он сам выбрал это слово. Пусть звучит так, как есть.

— Просьбу?

В голосе отца дрогнуло что-то. Едва уловимое — как трепет цинч, когда палец замирает над струной, не решаясь коснуться. Синь Хуа вскинул голову, поймал этот звук и ужаснулся:

«Неужели забыл?»

— Да. — Слова приходилось выталкивать из горла. — Отец упомянул, что кианитовое пламя может выжечь всю демоническую сущность внутри меня. Я бы... Я бы хотел провести этот ритуал.

Тишина зазвенела. В ней слышно было, как потрескивает фитиль свечи, как ветер за окном гнет бамбук, как где-то далеко — или совсем рядом — бьётся сердце, готовое разорваться.

Синь Хуа не выдержал первым:

— Отец... если этот ритуал свершится... останется ли у такого никчемного сына, как я, место в сердце отца? Даже если от прежнего Синь Хуа не останется и следа?

Он спросил и сам испугался ответа.

Князь Пустоши молчал долго. Так долго, что свеча успела моргнуть и выбросить сноп искр. Потом он бесшумно встал и подошёл к сыну.

— Связь отца и сына — это не узы плоти. — Голос его звучал тихо, но каждое слово ложилось в воздух, не стираясь. — Это нить в полотне Судеб. Та, что не в силах разорвать даже само Небо.

Он сделал шаг. Ещё один. Остановился в двух чи от сына — достаточно близко, чтобы тот уловил запал сандала от его одежд.

— Разве может жалкий огонёк сравниться с силой, что прядет это полотно?

Синь Хуа смотрел в пол. Там, между каменными плитами, пробивалась травинка — тонкая, отчаянная, зелёная вопреки всему.

— Ты — моё продолжение. — Голос отца стал почти неслышным. — Моя нерушимая печать в этом мире. Даже если от тебя останется лишь горстка пепла, она ляжет в основу твоего нового воплощения.

Пальцы Князя Пустоши сжали рукоять меча. Синь Хуа знал этот жест — отец всегда так делал, когда внутри бушевала буря, которую нельзя показать. Сколько раз он ловил это движение краем глаза, прежде чем отец поворачивался к нему с бесстрастным лицом?

— Ты понимаешь, что это не просто очищение? — Куан Нюэ смотрел на сына в упор. — Кианит выжжет всё. Память. Боль. Демоническую сущность. Ты станешь пустым сосудом с белым прошлым.

Он помедлил. В тишине скрипнула половица — кто-то прошёл по коридору, замер, не решаясь войти.

— Ты готов разбить все котлы и потопить лодки?

Синь Хуа вздрогнул.

«Разбить котлы... потопить лодки...»

Перед глазами встало другое лицо. Ци Лань — как он улыбался, протягивая ветку сливы, и пальцы его, ещё тёплые с солнца, коснулись ладони. Образ начал таять — медленно, неохотно, как узоры инея на утреннем стекле.

А потом Эшэ.

Имя отозвалось эхом в самой глубине — там, где не бьётся сердце, но что-то болит сильнее. Эшэ Лин, смеющийся у костра. Их чаша на двоих. Горькое вино и сладкий дым. И то, как он смотрел — будто видел насквозь, будто знал то, чего сам Синь Хуа не смел признать.

«Забыть... всё?»

Горечь поднялась к горлу. Та, что не выплюнуть и не проглотить.

Но разве не этого он хотел? Освободиться от прошлого. От этой вечной борьбы между светом и тьмой внутри. От боли, что точила его изнутри — тихо, упорно, как червь точит сердцевину дерева, пока однажды ствол не падает под порывом ветра.

— Я...

Голос сорвался. Стал шёпотом — таким тихим, что его мог бы заглушить вздох.

Он выпрямился.

В этой осанке вдруг проступило что-то от прежнего Синь Хуа — того, кто ещё умел решать. Того, кто однажды уже переписал свою судьбу, даже если чернилами стала собственная кровь.

— Синь Хуа готов.

Рука Князя Пустоши дрогнула.

Совсем чуть-чуть, может, почудилось. Но Синь Хуа увидел. Увидел, как пальцы отца сжали воздух там, где должно было быть плечо сына. Поймали пустоту.

— Тогда идём.

Огонь кианита не грел.

Он лизал бронзовые края чаши, взвивался кверху, ронял искры, но тепла не давал — только свет. Холодный, как луна на лезвии обнажённого меча, и алый одновременно — алый в самой сердцевине, там, где пламя выгибалось, корчась в агонии рождения.

Дым вился клубами. У Синь Хуа защипало в носу и зачесались кончики пальцев.

Он стоял в центре комнаты.

— Садись в центр круга.

Голос отца прозвучал глухо. Синь Хуа не обернулся. Шагнул вперед, и печати под ногами вспыхнули одна за другой — синим, глубоким, таким, от чего глазам становилось больно.

Он сел, скрестив ноги. Положил ладони на коленях. Спина была прямая в последний раз прямая.

— Синь Хуа.

Отец назвал его по имени. Не «наследник», не «сын» — по имени. Синь Хуа вздрогнул, но не поднял глаз.

— Последний шаг. Последний шанс.

В голосе отца что-то дрогнуло. То, чего Синь Хуа не слышал никогда или не позволял себе слышать.

Он поднял голову.

Князь Пустоши стоял у края круга, и впервые за многие годы маска бесстрастия на его лице дала трещину. Слишком явную. Слишком человеческую.

— Отец... — Синь Хуа не договорил. Горло перехватило.

— Я не остановлю тебя, — сказал Куан Нюэ. — Но если ты передумаешь сейчас — я не сочту это слабостью.

Синь Хуа смотрел на отца и думал: «Он постарел. Когда?»

— Я не передумаю.

Он сказал это и сам не поверил.

Пламя рвануло вверх.

Сначала было просто горячо. Потом — жарко. Потом — невыносимо. Огонь обвил тело, скользнул под кожу змеиными языками, проник в кости, в самую сердцевину души — туда, где не ступала даже боль.

Тысячи игл вышивали на его сущности новые узоры, разрывали старую ткань, тянули нити — и каждая нить была воспоминанием.

Он закричал.

— Не надо... Пожалуйста...!

Но звук утонул в пламени. Сгорел, не успев родиться.

Воспоминания вспыхивали и гасли.

Ци Лань. Его пальцы на ветке сливы — тонкие, изящные, чуть тронутые чернилами. Он протягивает цветок, и солнце запутывается в его ресницах, рассыпается золотом по скулам.

«Тебе идёт белое», — говорит он, и голос его журчит, как ручей по камням.

Смех.

Костер в ночи. Эшэ Лин подливает вино — щедро, через край, не жалея. Их чаша ходит по кругу, губы касаются одного и того же края, и в этом больше близости, чем в любых объятиях.

«Пей до дна», — смеётся Эшэ, и в глазах его пляшут отблески огня.

Проступила горечь на губах. Легкость в груди. То, чего больше никогда не будет.

«Нет!»

Хриплый и рваный хрип вырвался сам собой. Но пламя уже завладело им. Уже текло по жилам, выжигало, выскребало, оставляло после себя пустоту.

— Не забирайте... — губы шевелились сами, выплевывая слова в пламя. — Не забирайте это... я не хотел... я не...

Чьё-то лицо метнулось в дыму. Отец? Нет, демон. Та половина его самого, что корчилась сейчас в агонии, разлеталась осколками, как зеркало, упавшее на камень.

Синь Хуа рухнул на колени.

Он цеплялся за обрывки. За то, что ещё не сгорело. За крохи — за запах сандала от отцовских одежд, за шершавое тепло ладони Ци Ланя, за хриплый смех Эшэ над утренним костром.

Прямо сейчас, в эту секунду, он забывал лицо Ци Ланя. Черты расплывались, таяли. Оставалось только ощущение — тепло. Но и оно уходило.

— Как его звали? — прошептал Синь Хуа в пустоту.

Спросил он и не вспомнил.

Слезы текли по щекам и испарялись, не долетая до пола.

Пальцы скребли камень. Ногти ломались, оставляя кровавые полосы.

Где-то далеко — или совсем рядом — голос Князя Пустоши прорвался сквозь гул пламени:

— Синь Хуа!

Отец звал его. Так, будто рвётся что-то внутри. Так, будто теряет единственное, что у него было.

Синь Хуа попытался ответить. Разлепил губы.

Но вместо слов из горла вырвался только сухой, выжженный дотла крик.

***

Синь Хуа лежал неподвижно.

Его сознание медленно всплывало из бездны, словно пузырьки воздуха из глубины тёмного озера, поднимающиеся сквозь слои забытья. Веки были тяжёлыми. Когда они наконец разомкнулись, мир предстал перед ним размытым, как пейзаж, написанный тушью под дождём.

Резной полог кровати из красного сандала плыл перед взглядом, то приближаясь, то отдаляясь. Он моргнул. Раз. Другой. Полог замер на месте.

За открытым окном шелестел дождь. Ветер доносил запах мокрой земли и чего-то ещё — цветущего, сладкого, почти приторного. Синь Хуа не знал, как называется этот запах.

Он попытался сесть.

Тело слушалось плохо. Пальцы вцепились в край кровати, побелели, удерживая равновесие.

В груди было пусто.

Он прижал ладонь к сердцу. Оно билось. Ровно, спокойно, как бьётся у здорового человека, которому нечего бояться. Но внутри, там, где должны были жить воспоминания, зияла гладкая стена.

Синь Хуа закрыл глаза и попытался вспомнить что-нибудь.

Своё имя. Своё лицо. Кого-нибудь, кто смотрел бы на него из прошлого.

Ничего.

Только отголоски — тени без света. Чей-то смех, но без лица. Чьи-то пальцы на ветке сливы, но без имени. Чьё-то тепло, но без тела.

Он открыл глаза и посмотрел на свои руки.

Тонкие, бледные, с длинными пальцами. На запястье был тонкий шрам, старый, почти белый. Эти руки могли держать меч. Могли касаться чьей-то щеки. Могли сжиматься в кулаки от ярости.

Он не помнил.

Ни одного удара. Ни одного прикосновения. Ничего.

Синь Хуа сидел неподвижно, глядя на свои ладони, и пытался вспомнить хотя бы боль. Хотя бы страх. Хотя бы что-то, что доказывало бы, что эти руки его.

Тишина в комнате была такой плотной, что в ней тонули все звуки.

За дверью послышались шаги.

Тяжёлые. Мерные. Кто-то шёл не спеша, будто заранее зная, что бежать от него бесполезно.

Синь Хуа вжался в изголовье кровати.

Дверь открылась без скрипа — бесшумно, плавно, будто её и не было. В проёме замерла высокая фигура в тёмных одеждах. Свет из коридора падал со спины, не давая разглядеть лицо. Там был только силуэт, только глаза, чёрные, блестящие, смотрящие в упор.

Человек шагнул внутрь.

Синь Хуа отполз в угол кровати. Спина ударилась о холодную стену. Дальше некуда.

Человек приблизился. Остановился в двух шагах. Его рука дрогнула, потянулась вперёд и замерла в воздухе, так и не коснувшись.

— Синь Хуа, — сказал человек.

Голос прозвучал низко, с хрипотцой. В нём было что-то, от чего у Синь Хуа свело скулы.

«Синь Хуа».

Имя повисло в воздухе. Чужое. Пустое.

— Ты меня слышишь?

Синь Хуа смотрел на незнакомца и молчал. Губы не слушались. Язык будто оброс пеплом.

Человек сделал ещё шаг. Теперь он стоял совсем близко. Можно было разглядеть морщины у глаз, седину в волосах, тонкий шрам на скуле. И глаза. В них плескалось что-то, от чего у Синь Хуа перехватило дыхание.

Не гнев. Не холод.

Боль.

Такая старая, такая въевшаяся, что казалась частью лица.

— Ты... — голос человека дрогнул. Совсем чуть-чуть. — Ты помнишь меня?

Синь Хуа покачал головой.

Один раз. Коротко. От этого движения у него закружилась голова, и пришлось вцепиться в край кровати, чтобы не упасть.

Человек замер.

Тишина длилась вечность.

А потом воздух в комнате сгустился. Стал тяжёлым, почти осязаемым. Синь Хуа почувствовал давление на грудь.

— Забыть? — Голос человека изменился. Стал низким, тягучим, как смола. — Ты не смеешь забыть.

Давление усилилось. Синь Хуа захрипел, вцепился пальцами в шею, пытаясь оторвать то, чего не было. Ногти оставляли красные полосы на коже, но дышать всё равно не получалось.

Стены дрожали. С потолка сыпалась пыль. Где-то в коридоре зазвенело упавшее зеркало.

И так же внезапно, как началось, давление исчезло.

Синь Хуа согнулся пополам, хватая ртом воздух. Кашель рвал горло, перед глазами плыли круги.

Когда он выпрямился, человека в комнате уже не было.

Только открытая дверь. Только запах сандала, оставшийся в воздухе.

Синь Хуа долго сидел, обхватив себя руками. Пальцы дрожали. Мысли о побеге из этого странного места не давали ему покоя. Он посмотрел в окно. Было слишком высоко, чтобы прыгать. Через долгие часы сидения, он наконец набрался сил, чтобы выйти из этой комнаты.

Ноги подкосились, пришлось схватиться за столбик кровати. Он постоял, пережидая головокружение. Сделал шаг. Ещё один.

Дверь приближалась медленно.

Синь Хуа вышел в коридор.

Коридор оказался бесконечным.

Высокие своды тонули в темноте. Факелы на стенах горели ровно, отбрасывая длинные тени, которые тянулись за Синь Хуа.

Он шёл, считая шаги. Просто чтобы чем-то занять голову, чтобы не думать о пустоте внутри.

Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять.

За спиной послышался шорох.

Синь Хуа резко обернулся.

В двадцати шагах от него стояли двое.

Один — в красно-чёрных одеждах, со светлыми, почти белыми волосами, собранными в высокий хвост. Лицо острое, резкое, с глазами такими светлыми, что казались прозрачными. Второй — ниже ростом, в чёрном, с волосами чуть темнее, мягкими, рассыпавшимися по плечам.

Они смотрели на него. Не двигались. Не нападали. Просто стояли и смотрели.

Синь Хуа побежал.

Он не думал, куда бежит. Не выбирал дорогу. Просто ноги несли его вперёд, прочь от этих двоих, прочь от их взглядов.

За спиной нарастал гул преследователей. Лёгкий перезвон подвесок, будто смех ребёнка, рассыпанный по камню. И мерный скрип сапог.

Синь Хуа свернул в арку, обвитую чёрным плющом.

И замер.

Огромный зал распахнулся перед ним, ослепив светом. Бронзовые зеркала в рамах из чёрного дерева, инкрустированные осколками нефрита, отражали его со всех сторон — тысячу раз, тысячу Синь Хуа, бледных, испуганных, задыхающихся.

Зал был полон.

Демоны замерли в одинаковых позах — кто у стен, кто у колонн, кто на коленях. Все смотрели на него. Все молчали.

А в центре, на троне из обсидиана, венчанного черепом какого-то Лунарного зверя, сидел тот самый человек. Тот, кто душил его в комнате.

Синь Хуа не знал этого имени.

Пальцы Князя Пустоши барабанили по рукояти кинжала, вонзённого в подлокотник трона.

Синь Хуа молчал. Он не знал, что говорить. Он не знал, кто он сам, не то что — от кого бежит.

Князь Пустоши поднялся с трона.

Медленно, очень медленно, он спустился по ступеням. Подошёл к Синь Хуа. Остановился в шаге.

— Хуа'эр, — сказал он тихо. Совсем не так, как в комнате. Теперь в его голосе не было гнева. Только усталость. Только тоска. — Зачем ты пришёл сюда?

Синь Хуа открыл рот, и не смог произнести ни звука.

Князь Пустоши смотрел на него долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд куда-то за спину Синь Хуа.

— Гуай Шао. Гуан Фэн.

Те двое, что преследовали его в коридоре, вышли вперёд.

— Отведите Наследного Принца в его покои. Ему нужно восстановиться. — демон помолчал. — Мы поговорим позже.

Он сделал паузу. Его взгляд скользнул по Гуан Фэну — тому, со светлыми волосами и фиолетовыми глазами.

— Не подпускать к нему Эшэ Лина.

— Да, Ваше Величество.

Гуан Фэн подошёл к Синь Хуа. Его рука легла на плечо — осторожно, почти невесомо.

— Принц, следуйте за нами.

Синь Хуа не сопротивлялся. Он позволил увести себя из зала, прочь от тысяч отражений, прочь от трона и черепа, прочь от человека, который смотрел на него так, будто хоронил заживо.

«Принц».

Они назвали его принцем. Наследным принцем.

Как можно быть принцем, если в голове — только пустота? Если единственное, что ты помнишь — это запах дождя и то, что пальцы на руках дрожат?

Они шли молча.

Гуан Фэн — впереди, чуть сбоку.  Гуай Шао — чуть позади, его дыхание сбивалось, но он не отставал.

Синь Хуа смотрел на их спины и пытался вспомнить.

Ничего.

Только отголоски. Чей-то смех. Чьи-то пальцы на ветке сливы. Чьё-то тепло.

Вдруг Гуай Шао остановился.

— Ваше Высочество... — голос его дрогнул. — Неужели... в памяти не осталось ничего? Совсем ничего?

Синь Хуа покачал головой.

Гуай Шао отвернулся. Но Синь Хуа успел увидеть его глаза — влажные, блестящие.

Они пошли дальше.

Сквозь арку, мимо фрески, на которую Синь Хуа даже не взглянул. Мимо слуг, прижимающихся к стенам. Мимо бесконечных дверей.

Гуан Фэн остановился у знакомой двери.

— Ваши покои, Принц.

Синь Хуа вошёл внутрь.

Дверь закрылась за спиной с мягким стуком.

Гуай Шао опустился на пол с тихим стуком сапог. Его длинные светлые волосы рассыпались по плечам, словно серебристый водопад. В глазах отражались тревожные блики факелов.

— Что думаешь? — его голос прозвучал приглушенно.

Гуан Фэн стоял у стены.

Его белоснежные ресницы отбрасывали голубоватые тени на резкие скулы. Пальцы нервно перебирали рукоять сабли.

— О чём тут размышлять? — губы Гуан Фэна искривились в усмешке  — Принц возжелал забвения. Он его получил.

Гуай Шао вздохнул, поджав ноги.

— К прежнему облику Синь Хуа глаз уже привык. — тихо молвил Гуай Шао, словно боясь, что стены донесут эти слова не туда. — Теперь же всё словно начинается с чистого листа. Интересно, нынешний облик Принца сможет ли также согревать сердца?

Гуан Фэн резко повернулся.

В глазах вспыхнуло то ли раздражение, то ли боль.

— «Согревать»? — губы Гуан Фэна искривились в холодной усмешке. — Наше дело тенью следовать за ним и обнажать меч по его приказу. Остальное это не наша забота.

Гуай Шао провел ладонью по лицу, будто стирая невидимую маску. В его движениях читалась усталость старого воина, слишком много повидавшего.

— И разве лезвие не тускнеет без ножен, что хранят его от пыли? — Гуай Шао встал, но не стал тыкать пальцем, лишь внимательно смотрел на собеседника. — Разве часто в нашем мире находятся те, чей взгляд способен отполировать клинок, не оставив на нём царапин?

Гуан Фэн замер. Его пальцы вдруг перестали двигаться, застыв в полусогнутом положении.

— «Отполировать»? — Гуан Фэн прошептал, и его голос внезапно охрип. — Или же — с болью, что проникает глубже любой зазубрины?

Гуай Шао шагнул вперед

— «С болью?» — Он засмеялся, но смех его звучал горько. — Я бы назвал это человечностью. Или ты уже забыл, как он...

Гуан Фэн резко поднял руку, прерывая Гуай Шао:

— Не надо.

Внезапный порыв ветра ворвался в коридор, закрутив между ними опавшие лепестки каких-то фиотеловых цветов. Гуай Шао наблюдал, как Гуан Фэн напрягся.

— Шуянь, ты боишься, — прошептал Гуай Шао. И его голос стал мягким. — Боишься, что новый Синь Хуа правда окажется другим. Что он...

— ДОВОЛЬНО!

Голос Гуан Фэна прорвался сквозь стиснутые зубы. Его обычно бесстрастное лицо исказила гримаса, в которой гнев был неотделим от муки.

Гуай Шао отступил на шаг.

Гуан Фэн медленно выдохнул, и вместе с дыханием из него будто вышла вся ярость:

— Просто... делай свою работу, — прошептал он, поворачиваясь к окну. Его профиль на фоне света выглядел невероятно усталым. — Охраняй его. Как всегда.

Но Гуай Шао видел.

— Хорошо, — кивнул он, внезапно ощутив странную тяжесть в груди.

Милость без Благодарности. (无恩之义。)

Комната Эшэ Лина была подобием осквернённого святилища. Прах былого лежал на осколках разбитых ваз. Клочья истлевшей парчи болтались на ветру. Воздух, густой и сладковатый, отдавал тлением завядших пионов и остывшей золой благовоний.

Когда дверь бесшумно отворилась, впустив Князя Пустоши, в пространстве что-то изменилось.

Эшэ Лин пребывал в неподвижности, от которой сжималось сердце и замирала кровь в жилах. Тело истончилось. Кости выступали наружу. Он не обернулся, будто взгляд пришедшего не стоил и доли его внимания. Но даже в своем падении Эшэ Лин сохранял устрашающую элегантность, не имеющую себе равных.

— Что за уныние одолело моего названного сына?

Ответа не последовало. Истинная природа Эшэ Лина оставалась сокрытой. Он хранил свою сущность в такой глубине, что казался пустым местом для тех, кто не мог разглядеть дьявола в его глазах. Его красота была того рода, что способна погубить целые царства, сочетая в себе изящество падающего лепестка и смертоносность отравленного клинка.

Лишь через мгновение, столь быстрое, что глаз не успел бы моргнуть, Эшэ оказался перед Князем Пустоши. Непостижимое движение, будто сама тень оторвалась от стены и обрела форму, подчиняясь иной воле. Остриё его клинка уже покоилось на горле отца.

— Я тебе не сын, — голос Эшэ был тих, ровен и пуст, словно ветер с ледяных равнин, выжигающий душу. — Изволь удалиться.

Даже в унижении он демонстрировал такую глубину таланта и такую потрясающую утонченность, что это вызывало одновременно восторг и леденящий душу страх. Недавний танец перед сотней демонов был тому прямым доказательством.

Князь Пустоши усмехнулся, но его тень позади дрогнула. Попятилась.

— Неужто, Эшэ? Замыслил убить меня? Не забывай, что твой брат у меня. Хочешь, чтобы он пострадал?

Клинок не дрогнул.

Но взгляд Эшэ Лина был страшнее любой ярости. В нём читалась холодная ясность того, кто годы вкушал одну лишь скорбь и впитывал в себя ненависть, чтобы она стала его силой. Алые зрачки, казалось, вобрали в себя весь свет в комнате. Не отдавали ничего взамен. Два кровавых озера, готовых поглотить саму душу. Они сузились в тонкие щели, лишённые всякого человеческого тепла. Смотрели на Владыку так, будто видели не его, а уже нарисованную на стене картину его кончины.

— Угрозы... Неужели Князь Пустоши всё ещё полагается на столь топорные инструменты? Или ваша память стала избирательна и не простирается на ту ночь, когда мои пальцы сжимали ваше горло?

В его присутствии граница между правдой и обманом стиралась. И уже невозможно было понять, где подлинный человек, а где искусная маска.

Князь Пустоши не дрогнул, но его собственная, всепроникающая аура наткнулась на нечто абсолютно монолитное и бездушное. Он видел перед собой не загнанного зверя, а саму Смерть, примеривающую остриё к его жилам.

— Я помню, кто ты. Но ты — моё творение. Искра, которую я могу погасить.

— Погаси.

Эшэ Лин не моргнул. Его губы изогнулись в улыбке, лишённой всякого смысла. Холодная усмешка скользнула по его губам.

— Попробуй. И мы узнаем, чья тьма поглотит чью. Но знай, твой последний вздох совпадёт с первым криком моего брата на свободе.

Его слова были отточены и ядовиты. Эшэ мастерски метал скрытые обвинения, что вонзались в самое сердце, не оставляя явных следов.

— Что ты хочешь?

Остриё клинка отдалилось на толщину волоса.

Угроза не исчезла.

— Я желаю, чтобы ты осознал... Силу, что ты ныне имеешь, даровала тебе чья рука? Твой нынешний облик — чьим трудом взращён? Неблагодарность — удел малых душ. Ты — мое творение, Эшэ. Ты никогда не убежишь от этого. Это клеймо на твоей душе.

Эшэ медленно опустил клинок.

— Ты взял меня в четырнадцать лет. Использовал моё тело, как использовал других. Ты сжёг всё, к чему прикасался. И ты думаешь, я должен быть благодарен за пепел, что ты назвал моей душой?

Он сделал шаг вперёд.

Тень Князя отступила впервые за тысячелетия.

— Не забывай о своих истоках. Пыль и прах, из которого я тебя поднял.

— Нет.

Эшэ Лин остановился так близко, что их дыхание смешалось. Одно ледяное, другое, к удивлению Князя, тоже холодное.

— Нищим был ты. Нищим, который искал свет в чужих душах, чтобы сжечь его и хоть на миг согреть свои гнилые кости.

Он повернулся и отошёл к окну, спиной к всесильному Владыке.

— Ты — моя тюрьма. Но даже самые прочные стены рушатся, — он бросил взгляд через плечо. — И когда это случится, я не побегу. Я останусь, чтобы убедиться, что под обломками не осталось ничего живого.

Князь Пустоши молчал.

— Через месяц, — проговорил наконец Князь Пустоши. — Приведи себя в порядок. Не заставляй меня убирать последнее, что от тебя осталось.

Эшэ Лин не удостоил его ответом. Он смотрел в окно на мёртвые земли Пустоши. Его отражение в бронзовом зеркале было спокойным. Князь развернулся и вышел. Эшэ остался один. Он поднял руку и разжал пальцы. Из его ладони на пол посыпалась ледяная крошка.

***

Коридор тонул в полумраке.

Факелы горели ровно, но свет, казалось, обтекал фигуру в черном, не решаясь коснуться. Длинные одежды струились за спиной Синь Хуа, стелились по каменным плитам. И ни одна складка не сбивалась, ни один край не задевал пол. Ткань ложилась так идеально, будто была частью его тела.

Синь Хуа шёл медленно.

Спина прямая, плечи расправлены, но без намёка на напряжение, а только идеальная, выверенная осанка. Голова чуть приподнята. Подбородок ровно настолько, чтобы смотреть прямо перед собой, не опуская глаз и не задирая носа.

Он шёл ровно настолько, чтобы каждый успел его разглядеть. Принц никуда не спешил. Ему вообще никуда не хотелось спешить.

Придворные жались к стенам.

Они вдавливались в камень. Руки прятались в рукава. Глаза опускались к полу. Но краем глаза, сквозь ресницы, сквозь пальцы, прижатые к лицам, все смотрели.

Лицо Синь Хуа было спокойным.

Кожа белая, гладкая, без единой морщинки, без тени эмоций. Губы чуть тронуты бледно-розовым, сомкнуты ровно, без напряжения. Глаза смотрели прямо перед собой и не видели ничего.

Синь Хуа скользил взглядом по придворным и не видел их.

Лица мелькали, как пятна на стенах. Руки, глаза, дорогие ткани, дрожащие пальцы — всё это было фоном. Таким же неважным, как узор на полу или трещина в потолке.

Он заметил это не сразу, что перестал замечать.

Раньше, в прошлой жизни, он ловил каждый взгляд. Каждый шёпот касался кожи, оставлял следы. Теперь шёпот был просто шумом. Как дождь. Как ветер. Как всё, что происходит не с ним.

За спиной оживился шёпот:

— Это он...

— Тише...

— Говорят, его...

— Я знаю, что говорят. Помолчи.

Синь Хуа слышал каждое слово.

И ни одно не задело.

Кто-то прижал ладонь ко рту и наклонился к уху соседа. Тот дёрнул головой, будто от пощёчины, и уставился в пол.

Синь Хуа отметил это краем сознания, как отмечают, что факел погас или половица скрипнула.

Две служанки замерли у колонны.

Одна из них, совсем юная, подняла глаза и тут же их опустила, побледнев так, что веснушки проступили тёмными крапинками. Вторая заслонила её собой, развернула к стене и зашептала что-то быстрое, успокаивающее.

Синь Хуа прошёл мимо.

Он даже не повернул головы.

Профиль его был безупречен — линия лба, линия носа, линия губ, линия подбородка. Всё плавно, всё правильно, всё как у статуи в главном храме. Только статуи не дышат. А он дышал.

Младшая тихо, сдавленно всхлипнула, как щенок, которого отшвырнули ногой. Старшая прижала её крепче и зашептала громче, злее:

— Не плачь. Не смей. Он уже ушёл. Его нет.

Старый чиновник стоял в углу.

Синь Хуа на мгновение встретил его взгляд и не увидел ничего. Ни страха. Ни любопытства. Ничего, что стоило бы запомнить. Идеально ровные брови даже не дрогнули. Взгляд скользнул дальше, как скользит по пустой стене.

Старик медленно перевёл глаза на стену и закашлялся. Когда он убрал руку, на губах блестела кровь.

Он вытер её тыльной стороной ладони, даже не глядя.

Синь Хуа прошёл мимо.

У самых дверей в кабинет отца стоял мальчик — лет десяти, в церемониальном ханьфу, явно чей-то сын, привезённый показать двору. Он не успел отвернуться. Смотрел во все распахнутые, влажные, детские глаза.

Рядом стоял отец. Мужчина побелел так, что шрам на скуле проступил багровой ниткой. Он дёрнул сына за плечо. Мальчик всхлипнул, споткнулся, вцепился в отцовский рукав.

— Не смотри, — выдохнул мужчина одними губами.

Синь Хуа остановился.

Не потому, что его задело. Просто нужно было поправить рукав. Он расправил складку, провёл пальцем по вышивке.

В коридоре наступила тишина.

Сто человек замерли, боясь дышать. Сто человек смотрели, как наследный принц поправляет рукав.

Мальчик всхлипнул.

Синь Хуа поднял глаза.

Посмотрел на отца мальчика. Тот стоял, вдавленный в стену собственным страхом.

Посмотрел на сына. Мальчик дрожал. Крупно, мелко, всем телом. Слёзы висели на ресницах.

Он моргнул. Один раз. Медленно.

— Хороший сын, — сказал Принц.

Длинные одежды качнулись в последний раз и скрылись за дверью.

Когда он вошёл в кабинет, там было, как всегда, полутемно. Отец сидел там же, где и всегда. Юноша закрыл за собой дверь.

— Синь Хуа, подойди ко мне, — раздался голос Князя Пустоши.

Синь Хуа остановился на почтительном расстоянии, склонив голову в знак уважения.

Князь Пустоши внимательно посмотрел на сына.

— Мне кажется, тебе чего-то не хватает.

— Отец даровал сыну всё, что только может пожелать сердце, и даже более того.

Синь Хуа слушал, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Три месяца назад он бы сжал кулаки от волнения. Теперь пальцы лежали неподвижно — красивые, мёртвые, идеальные.

Князь Пустоши усмехнулся. Его губы изогнулись в едва заметной улыбке.

— Всё? А оружие? Настоящее, не эти тренировочные палки?

Синь Хуа помолчал. Потом перевёл взгляд на стену, где висели трофейные клинки. Посмотрел на них так же, как смотрел на придворных в коридоре — не видя.

— Хорошо, — сказал он.

Князь Пустоши обошёл его со спины. Голос зазвучал теперь оттуда — низкий, наставительный.

— Через месяц отправишься на поиски своего меча. До этого — обучение. Ты хорошо продвинулся, но этого мало.

— Я понял.

Князь Пустоши медленно поднял руку.

— Помни, Синь Хуа, оружие — это не просто инструмент. Это продолжение твоей души, твоей воли. Ты должен найти то, что будет подчиняться только тебе, что станет частью тебя. И оно должно быть подстать будущему правителю. Ты — кронпринц, и однажды это царство ляжет на твои плечи. Говорить о смене династии при жизни Императора — дурная примета. Потому я скажу иначе: всё, что ты видишь, потребует от тебя силы, чтобы это удержать.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание сына.

— Эшэ Лин... был первым камнем, что я положил в основание трона. Он — тень за твоей спиной, заточенный клинок, что я даровал тебе в услужение. Ныне он носит титул Второго наследного Принца. Помни: ценность клинка — в его остроте, но забывать, в чьей руке находится рукоять — смертельная оплошность.

Князь вновь отдалился от Синь Хуа.

— За вами, Принцами крови, следуют Четыре Демонических Герцога. Чжао Чжэхун правит — севером, Не Бяньхуа — пышным югом, Бэй Фэйгэ — цветущим востоком, а Чжао Син — необъятным западом. Они — столпы, на которых зиждется моя власть. Щиты, что хранят величайшие сокровища империи. В каждом из их владений покоится по уникальному клинку. Герцоги — не владельцы, но хранители, оберегающие их для императорского дома. Сила этих клинков столь велика, что их характер не покорился ни одному из ныне живущих... пока. Среди них есть один, чья мощь затмевает прочие. Обрети его. И твоя правота будет подтверждаться не словами. Я... возлагаю на тебя большие надежды в этом начинании.

— Если сын удостоится такой чести, он употребит эту силу лишь как верная опора трона отца.

Князь Пустоши рассмеялся. Он был правителем, чья воля простиралась так же широко, как рука, что может затмить собой небосвод, и никто не смел ослушаться его.

—Ах, — протянул он, слегка наклонив голову. — Ты всё ещё взираешь на мир глазами неоперившегося птенца, Синь Хуа. Что ж... в этом есть своя чистота. Четыре клинка хранятся у четырёх герцогов. На севере — Ледяной Вопль. На юге — Пламя Заката. На востоке — Глас Ветра. На западе — Теневой клинок. Ты должен найти тот, что откликнется.

— Какой из них самый мощный?

— Какой из них могущественнее? Спроси у реки, какая из её капель главная. Их сила — в их природе. Но лишь один... лишь один сможет пропеть в унисон с мелодией твоей души. Остальные навсегда останутся для тебя немыми.

Синь Хуа кивнул, чувствуя, как его разум переполняется мыслями.

— Я понял.

Князь Пустоши медленно кивнул.

— Хорошо. Но помни, Синь Хуа. Это испытание твоей силы, твоего ума и твоей воли. И если ты сможешь пройти его сам, то станешь не только обладателем меча, но и настоящим правителем.

— Да.

Князь Пустоши откинулся на спинку трона.

— Тогда иди и готовься. Через месяц ты отправишься в путь.

Синь Хуа склонил голову. Ровно настолько, сколько требовал этикет. Развернулся. Направился к двери.

— Синь Хуа.

Он остановился. Не обернулся.

— Ты хоть понимаешь, что это значит? Найти свой меч?

Молчание длилось долго. Потом Синь Хуа чуть повернул голову — ровно настолько, чтобы отец увидел профиль.

— Нет, — сказал он. — Но я сделаю.

_____

«...слезы застывшего нефрита»:

Нефрит в китайской культуре — сакральный камень, символ чистоты, благородства и вечности. Сравнение пыли со слезами нефрита придаёт образу высокий, почти сакральный статус, но в контексте «осквернённого святилища» это подчёркивает профанацию чего-то прекрасного и нетленного.

«...тлением завядших пионов»:

Пион — национальный цветок Китая, «царь цветов», символ богатства, знатности и пышности. Запах тления пионов — это мощный образ упадка былой роскоши и красоты.

«...остывшей золой благовоний»:

Благовония — неотъемлемая часть китайских ритуалов, как религиозных, так и повседневных. Их «остывшая зола» символизирует конец ритуала, смерть и забвение.

«...с того берега реки Забвения»:

Прямая отсылка к китайской мифологии. Река Забвения (Хуань-си или Найхэ) — река в подземном мире, переходя через которую души забывают свою прошлую жизнь. Улыбка «с того берега» — это улыбка призрака, смертного существа, уже отделённого от мира живых и не несущего в себе ничего человеческого.

«...холодное, как дыхание небесного дракона»:

В китайской мифологии дракон (лун) — часто божественное существо, связанное с водной стихией, небом и императорской властью. Его дыхание может быть не только ледяным, но и несущим божественную кару, что усиливает ощущение сверхъестественной, нечеловеческой природы Эшэ Лина.

«...лик божества, приносящего мор»:

Речь идёт не о добром божестве, а, скорее, о грозном духе или божестве-каретеле. В китайском пантеоне есть множество таких фигур, чьи лики спокойны и безмятежны, даже неся разрушение.

«Названный сын» (义子, ицзы):

Ключевое понятие. В феодальном Китае (и в уся-литературе) могущественные лорды часто брали под своё покровительство талантливых юношей, формально усыновляя их. Это создавало отношения верности и служения, подобные родственным, но без прав кровного наследника. Для Эшэ Лина этот статус — унизительная марионеточная роль, клеймо собственности.

«Второй наследный Принц» (二皇子):

Титул, указывающий на формально высокое положение в иерархии, но одновременно напоминающий, что он — второй, не истинный наследник. Это политический инструмент Князя.

«Кронпринц» (太子, тайцзы):

Официальный титул наследника престола, который носит Синь Хуа. Это подчёркивает его истинный, кровный статус в противовес статусу Эшэ Лина.

«Четыре Демонических Герцога» (四大魔公):

Классическая для фэнтези структура власти, напоминающая деление Китая на уделы при правлении вассальных князей. «Герцог» здесь — условный перевод, возможно, ближе к «Князю» или «Владыке». «Демонических» — указывает на природу этого царства (Пустошь) и его обитателей.

«Говорить о смене династии при жизни Императора — дурная примета»:

Отражение глубоко укоренённого табу в императорском Китае. Обсуждение смерти правящего императора и престолонаследия считалось не просто неуважением, а прямым мятежом, так как могло ускорить нежелательные события.

«...восемь сокровищ, что сокрыты в его сердце»:

Вероятная отсылка к буддийской концепции «Восьми Сокровищ» (八宝, бабао) — восьми благоприятных символов. Здесь значение метафорически перенесено на качества правителя (ум, воля, познания и т. д.).

«...свойственный новорождённому телёнку, что не ведает страха перед свирепым тигром»:

Использование классической китайской поговорки (初生牛犊不怕虎), которая описывает юную и неопытную отвагу.

И в этом мы с ним, как две капли схожи. (在这一点上，我和他如出一辙)

После долгого часа бессмысленного подкидывания карт в воздух, Гуан Фэн ощутил, как его самообладание трещало по швам, словно старый шёлк, который вот-вот разорвётся от малейшего напряжения.

Его брови искривились и нервно дёрнулись. Пальцы сжались в кулаки.

— Хватит! Надоело смотреть, как ты швыряешь этот хлам.

Его терпение источилось. Каждая нервная прожилка на сжатых кулаках кричала о готовности ударить.

Гуай Шао лишь усмехнулся.

– Настолько бесполезные, что ими можно горло перерезать? И вообще не кричи. Принц будет недоволен. Он последнее время ходит серее тучи.

– Лучше б что-то дельное сделал.

Тень недовольства скользнула по лицу Гуан Фэна.

– Сегодня Принц, к удивлению, молчалив и не разносит свою комнату. А о Втором Принце вообще ничего не слышно. Интересно, они когда-нибудь встретятся? Всё таки...

Гуай Шао лениво перевернул карту в пальцах. Она сверкнула, создав на стене зайчика. Гуан Фэн молчал. И Гуай Шао проторчал болтать, пытаясь привлечь внимание:

.

— Принц...

– Его превращение протекает вполне себе стабильно. И хотя бы осознанно.

– Что ты имеешь ввиду? — Гуай Шао широко распахнул янтарные глаза, уставившись на Гуан Фэна.

– А ты не помнишь, как стал демоном?

Гуай Шао почувствовал, как по спине пробежал холодокю. Это воспоминание было старым шрамом, который не болел, но и не заживал, вечным напоминанием о цене, заплаченной за силу.

***

В деревне Сяньцзы, затерянной среди густых лесов и высоких гор, где туманы покрывали склоны на рассвете, жил юноша по имени Линь Шао. С самого детства он был не похож на других. В то время как его друзья забавлялись, лазили по деревьям или играли в прятки, Линь Шао предпочитал проводить время в тишине, погрузившись в книги. Его мать, искусная ткачиха, часто шутила, что он родился с кистью в руке.

«Вот только чернила в его жилах, поди, застыли вместо крови», — вздыхала она про себя, глядя, как сын, похожий на высохшую тушь каллиграфа, растворяется в тенях комнаты.

Иной раз ей чудилось, что если его хорошенько встряхнуть, с него посыплются не клочья плоти, а иероглифы. Отец сокрушенно вздыхал, мечтая, чтобы сын хоть раз вышел в поля.

— Сын, — говорил отец, стоя на пороге их скромного дома, — ты что, собираешься всю жизнь просидеть в этой тесной комнате? Зерно, что кормит нас, зреет на полях, а не на страницах! Предки говорили: «Сын, не продолживший дело отца, — недостоин своего рода». Как же ты собираешься жить?

Его голос, грубый и потрескавшийся, как земля в засуху, бубнил одно и то же, будто жук-древоточец, день за днем выводящий одну и ту же узкую червоточину на сердце отрока. Линь Шао же казалось, что сам воздух в комнате сгущается от этих слов, превращаясь в тягучую пасту из упреков и пыли.

— Но, отец, — отвечал юноша, не отрывая глаз от страницы, — в этих трактатах столько знаний! Вот, например, знаешь ли ты, как далеки звёзды? Или почему ветер рождается в горных ущельях? Познать законы неба и земли, разве это не достойное дело?

Отец только вздыхал и уходил, оставляя сына наедине с его бесконечными вопросами. Линь Шао действительно был необычным ребёнком. Его любопытство не знало границ. Он мог часами рассказывать о том, как устроен мир, даже если никто его не слушал. Дети в деревне смеялись над ним, называя его «маленький старикашка». Но Линь Шао не обращал на это внимания.

Однажды, когда Линь Шао было шестнадцать, в деревню пришёл странствующий монах. Его годы лежали на нём тяжким бременем. Лицо покрывали глубокие морщины. А глаза светились таинственным блеском, словно в них отражались все тайны мира. Линь Шао, услышав о новом госте, сразу же побежал к нему, едва успев надеть обувь.

— Учитель, осмелюсь спросить: правда ли, что под небом есть место, где река времени течёт по-иному?

Монах улыбнулся.

— Да, юноша. Но такие знания не для всех. Они могут быть опасны.

— Неужели опасны? — в глазах Линь Шао вспыхнул огонь. — Прошу простить невежество ученика, но разве свет знания может нести тьму? Умоляю, учитель, откройте мне эту истину.

Монах долго смотрел на него. Его взгляд проникал в самые потаённые уголки сердца

Затем он сказал:

— Любопытство твоё подобно первому лучу солнца, что пробивается в тёмную комнату. Но твоё сердце полно стремлений. Хорошо, я расскажу тебе одну историю. Но помни: знание — это светильник, освещающий путь. Но тот, кто несёт его, отбрасывает самую тёмную тень.

Он рассказал Линь Шао о древнем храме, что сокрыт в горах Тяньлу. Там хранился артефакт невероятной силы — Нефритовые Часы Вечного Струения, способные править течением времени. Монах описал их так подробно, что Линь Шао казалось, будто он уже держит их в руках. Часы были украшены символами, которые никто не мог просесть. А их капли светились, словно звёзды.

— Я должен найти их! — воскликнул Линь Шао, когда монах закончил. — Я должен понять, как они работают!

Монах смотрел на юношу. В глубине его мудрых глаз мерцало предостережение.

— Осторожно ступай, дитя. Время — это не вода, которую можно повернуть вспять. Это стрела, выпущенная из лука. Оно пронзит тебя, если ты пойдёшь против него.

Но Линь Шао уже не слушал. Его ум уже был полон планов. На следующий день он собрал свои вещи. Несколько книг, немного еды и старую карту, которую нашёл в доме отца. Его родители пытались отговорить его.

— Линь Шао, — плакала мать, обнимая его, — ты ещё слишком молод! Что, если с тобой что-то случится? Горы опасны, а ты даже не знаешь, куда идёшь!

— Не волнуйтесь, матушка, — ответил он, стараясь улыбнуться. — Ваш сын вернётся к вам, обогащённый знанием. Быть может, оно прославит наш род. Я обещаю.

Улыбка вышла кривой и неживой, словно её вырезали на его лице тупым ножом. Он был похож на птенца, впервые пытающегося расправить ещё мокрые крылья на краю гнезда, не ведая, что внизу его ждут не облака, а острые скалы судьбы.

Его путешествие было долгим и трудным. Он преодолевал горные перевалы. Где ветер свистел, словно флейта-призрак, заманивающая людей в пропасть. Переходил реки, вода в которых была ледяной даже летом. Бродил по густым лесам, где деревья стояли так близко друг к другу, что небо едва было видно. По пути он встречал разных людей. Одни смеялись над его стремлениями, другие советовали вернуться домой. Но Линь Шао был непреклонен.

Наконец, после многих дней пути, он нашёл храм. Он был старым и полуразрушенным. Его стены покрывал мох, каменные ступени были изъедены временем. В его центре, на каменном пьедестале, стояли те самые водяные часы. Линь Шао подошёл к ним, затаив дыхание.

— Неужели...— прошептал он.

Он начал изучать их, читая древние иероглифы, выгравированные на поверхности. Внезапно часы начали светиться, а затем перетекать из сосуда в сосуд. Линь Шао почувствовал, как его тело наполняется странной энергией. Это было похоже на то, как если бы всё его нутро — кости, внутренности, душу — вывернули наизнанку, промыли в ледяной воде реки Забвения, а затем запихали обратно, но криво и кое-как. Боль была столь изощрённой, что он даже не закричал, а лишь беззвучно ловил ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

— Что происходит? — воскликнул он, но ответа не последовало.

В этот момент он почувствовал, что его жизнь изменилась навсегда. Когда он очнулся, он больше не был просто любопытным юношей.

Когда он вернулся в деревню, его родители едва узнали его. Он и впрямь был похож на призрака, срисованного неумелой рукой с древнего свитка. Контуры расплывались. Сам он парил над землёй, не оставляя следов. От былого Линь Шао остался лишь несмытый с лица налёт юношеского простодушия, да и тот теперь казался горькой насмешкой.

— Линь Шао, — прошептала мать, её голос дрожал. — Что с тобой?

— Я...нашел их...

С этого дня Линь Шао стал Гуай Шао, могущественным духом времени. Его юношеская болтливость превратилась в одержимость, а его любопытство в жажду власти.

***

После того как Гуай Шао стал демоном времени, его жизнь стала бесконечным странствием. Он бродил по миру, вмешиваясь в судьбы людей и духов. Наказывая тех, кто осмеливался его не слушать. Его сила над временем росла, но вместе с ней росло и одиночество. Никто не ведал его. Никто не мог внять его бесконечным речам о природе времени. До тех пор, пока он не встретил Лин Лин.

Она была юной демоницей. Её глаза светились приятным мягким золотистым светом. А волосы были цвета ночного неба. Она появилась перед ним однажды, когда он сидел на краю утёса, наблюдая, как солнце медленно опускается за горизонт.

— Ты Гуай Шао, верно? — спросила она.

Голосок её был сладок, как забродивший персиковый сок Сяньтао, и так же пьянящ. В нём звенели колокольчики, отлитые из наивности и яда.

Гуай Шао обернулся, удивлённый. Обычно люди и духи избегали его. Но эта девушка казалась совершенно бесстрашной.

Голос его звучал холодно, но с ноткой любопытства:

— Ты кто?

— Я Лин Лин, — сказала она, улыбаясь. — Я слышала о тебе. Речи Повелителя Времени подобны жемчужинам, падающим на нефритовую плиту.

Он поднял бровь:

— Большинство находят меня раздражающим.

— Потому что они не понимают тебя, — ответила она, подходя ближе. — Ты ищешь кого-то, кто сможет по достоинству оценить твои знания, да?

Гуай Шао замер. Никто никогда не говорил с ним так прямо. В его замёрзшей, как лёд реки Янцзы, груди что-то дрогнуло и осыпалось, словно первые весенние листья, падающие на лёд.

— Возможно, — сказал он, стараясь звучать равнодушно. — Но что тебе от меня нужно?

— Мой господин, Князь Пустоши, хочет встретиться с тобой, — ответила Лин Лин. — Он слышал о твоих способностях. И считает, что ты мог бы стать ценным союзником.

— Князь Пустоши? — Гуай Шао нахмурился. Он слышал это имя. Князь Пустоши был одним из верховных демонов. Существом, чья сила превосходила его собственную в десятки. — Зачем такая скромная персона понадобилась Князю?

— Он ценит тех, кто обладает необычными способностями, — объяснила Лин Лин. — А ты... ты уникален, Гуай Шао.

Гуай Шао задумался. Он никогда не служил никому, кроме себя. Но мысль встретиться с таким могущественным существом, как Князь Пустоши, вызывала в нём любопытство.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я встречусь с твоим господином.

Лин Лин улыбнулась. Её глаза засветились ярче.

— Хорошо. В путь.

Она провела его через тёмный лес подземного мира, где деревья были такими высокими, что их вершины терялись в облаках. Вскоре они вышли к огромному чёрному дворцу, который казался вырезанным из самой тьмы.

— Вот он, — сказала Лин Лин, указывая на чертог.

Они вошли внутрь. Гуай Шао почувствовал, как воздух вокруг него стал густым и тяжёлым. В зале, куда они вошли, стоял трон, сделанный из чёрного камня. На нём сидел сам Князь Пустоши. Его тело было покрыто тёмной броней. В зрачках плясали отблески пламени Инцзяна.

— Гуай Шао, — произнёс Князь, его голос был низким и гулким, словно эхо из пещеры. — Я давно ожидал этой встречи.

Гуай Шао почтительно склонил голову:

— Лин Лин сказала, что вы искали встречи со мной.

Князь улыбнулся, его зубы блеснули, как лезвия цзян.

— Я хочу, чтобы ты применял свою силу на благо нашего мира.

— Во благо? Простите мою непросвещенность, Владыка, но я полагал, что демоническая природа лежит по ту сторону таких понятий.

— Наше благо — это порядок, установленный силой. Служи мне. И я дам тебе больше, чем ты можешь себе представить.

Гуай Шао задумался. Он всегда был одинок, но здесь, перед ним, был кто-то, кто видел его силу и ценил её. Лин Лин стояла рядом. Её глаза смотрели на него с надеждой.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если Владыка не сочтет меня недостойным, я могу пролить свет своей скромной свечи на его великий путь. Лишь осмелюсь выдвинуть одно условие. Чтобы за мной сохранилась свобода в свершении того, что будет мне предначертано.

Князь Пустоши засмеялся. Его смех раскатывался, подобно грому с горы Куньлунь, возвещая о рождении нового демона

— Свобода? Ты будешь свободен, Гуай Шао. Но помни, что отныне твоя судьба вплетена в полотно моей великой цели. Не обмани моих ожиданий.

С этого дня Гуай Шао стал слугой Князя Пустоши. Возможно, впервые за долгое время, он почувствовал, что его существование имеет смысл.

***

Гуан Фэн скривил губы в холодной усмешке. Его глаза впились Гуай Шао с убийственной иронией.

– Кто ж, кроме глупца, пойдёт копаться в магических артефактах один?

Гуай Шао фыркнул. И из его ноздрей вырвалось что-то, похожее на дымок от сгоревшей молитвенной бумаги. Он недовольно отвёл нос в сторону, будто отгонял назойливую муху.

– А ведь если б не те водяные часы, гулять бы тебе в людях, пока не помрёшь.

Гуай Шао замер на мгновение. Во взгляде мелькнула тень.

– Мне моя жизнь по нраву. Не подавлял бы Владыка силы у демонов... – Он произнёс это с лёгкостью, но под ней сквозила горечь. – Глядя на тебя, я вижу, что превращение в демона не прибавило тебе изящества.

– Хэн.

В воздухе повисло молчание, пока Гуай Шао вновь не нарушил его.

– Расскажешь? А потом и выясним, кто первый из нас отправился бы в сырую землю.

***

Чëрный бамбуковый лес был окутан туманом. Только слабый свет луны пробивался сквозь густые ветви деревьев. Ли Хуа металась по лесу, как загнанная лань. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди. А за спиной, все ближе, настигали грубые голоса и топот ног... Ветви цеплялись за рукава и платье. Мокрая трава предательски скользила под ногами.

— Куда ты, красавица? Не убежишь!  – Прохрипел Лю.

— Давай, остановись, мы только поговорим!

Ли Хуа не оборачивалась. Она знала, что если они её догонят, её жизнь будет разрушена. Она бежала быстрее, но её платье вновь и вновь цеплялось за ветки. Ноги скользили по мокрой траве.

— Пожалуйста, пусть кто-нибудь поможет...  Матушка. – Прошептала девушка с мольбой.

Но вокруг никого не было. Лес, который раньше казался ей таким красивым, теперь стал ловушкой. Она споткнулась о корень дерева и упала на землю. Прежде чем она успела подняться, её окружили.

— Ну что, устала бегать?  – Восторжествовал Лю.

— Пожалуйста, отпустите меня...

— Молчи! Ты сама виновата, что оказалась здесь одна. –Заткнул её Е Сыху.

Она пыталась сопротивляться, но её руки были схвачены, а рот зажат. Её крики заглушались шумом леса.

— Нет...матушка...матушка...

Но её мольбы не были услышаны.

Когда кошмар отступил, Ли Хуа лежала на холодной земле, безмолвная. Лишь тихие рыдания сотрясали ее тело. А слезы, смешиваясь с грязью, текли по щекам. Она поднялась, ощущая нестерпимую тяжесть во всем существе. Дыры на простеньком ханьфу казались мелкими царапинами по сравнению с бездной, разверзшейся внутри.

— Что я скажу им... что я скажу всем...  – Прошептала она с горечью.

Она шла домой, едва держась на ногах. Когда же добралась, её родители сразу поняли, что что-то случилось.

— Хуа'ер! Что с тобой? Ты вся в грязи...

— Мама... они... они...

Она не могла закончить предложение, но её мать всё поняла. Лицо девушки было бледным, а глаза опухшими от слёз.

Отец побледнел. Голос, когда он заговорил, был низким и страшным от сдерживаемой ярости и стыда:

— Позор нашему роду! Куда смотреть от стыда?!

— Я не виновата... Он напал на меня. Я не могла ничего сделать...

— Довольно! — голос отца прозвучал холодно и окончательно. — Ты втоптала честь нашего рода в грязь. Отныне путь твой лежит лишь в Цанггу. Там, в покаянии, ты, быть может, искупишь свою вину.

— Пожалуйста, не отправляйте меня туда... Я не хочу...

— Решение принято. Ты поедешь в Цанггу. Там ты научишься смирению.  – Отрезал резко отец.

***

Ли Хуа стояла перед настоятелем монастыря. Еë сердце было разбито.

— Ты пришла сюда, чтобы искупить свои грехи. Здесь нет места мирским желаниям. Ты будешь работать и молиться.

— Что будет с моим будущим ребёнком?

— Ребёнок будет воспитан в духе учения. Ты сможешь видеть его, но не часто. Твоя главная цель — покаяние, а не материнство.

— Но как же...

Настоятель смотрел на нее без жалости.

— Дитя — это плод твоей кармы, порождение мирских привязанностей. Воспринимай его как урок в преодолении страданий, а не как узы.

***

Гуан Фэн, шестилетнее дитя, стоял перед монахами, которые только что сообщили ему о смерти матери.

— Почему вы не помогли ей? Почему не позвали лекаря?  – Прощебетал Гуан Фэн с дрожью в голосе.

— На всё воля Неба. Её время пришло.

— Это... неправда, — голос мальчика дрожал от сдерживаемых слёз и ярости. — Вы... вы могли бы спасти её!

— Смири сердце, уйми гнев, дитя. Лишь в покое душа обретает чистоту. – Строго отсек монах.

— Я никогда не смирюсь...

***

Через восемь лет, когда Гуан Фэн исполнилось четырнадцать, его гнев только усилился. Однажды он столкнулся с монахами, которые пытались заставить его работать сверх меры.

Монах раздражённо:

— Почему ты до сих пор не закончил свои обязанности? Ты ленив и непослушен!

— Я не ваш раб. Вы отняли у меня мать. Теперь вы хотите отнять у меня и мою волю?

Монах с презрением:

— Юноша, помни своё место под этим небом. Твоё рождение — следствие кармы. Монастырь даёт тебе кров и возможность отработать грехи прошлой жизни, это великое милосердие.

— Наставники учат смирению. Ваши уроки младший ученик впитал, как сухая земля горькую воду. Однажды я сбегу отсюда, и вы пожалеете, что не убили меня, когда был шанс!

— Стены Цанггу помнят многих, кто лелеял ту же надежду.

***

– Потом я смог чудом оттуда выбраться, – начал он, – меня преследовали. Их голоса сливались в тысячи в моих ушах, будто сам лес кричал мне вслед. Была грозовая ночь. Небо разрывали молнии, а дождь лил так, что я едва видел перед собой. Лес вокруг меня загорелся в одночасье, хоть везде было сыро. Пламя пожирало деревья, превращая их в гигантские факелы. Дым застилал глаза. Я бежал, карабкался по скалам. Но камни были настолько скользкими, что я едва мог за них цепляться. Каждый шаг мог стать последним.

Он замолчал на мгновение. Его взгляд стал далёким, будто он снова видел ту ночь перед собой.

– И когда я был почти на свободе, один из преследователей схватил меня за плащ. Я потерял равновесие и свалился прямо в огненное пекло. Огонь, дым, крики – всё смешалось в хаос. После этого я плохо что-то помню. Будто я был где-то не на земле, в каком-то другом мире, где тьма и свет боролись за мою душу. А когда я очнулся, то понял, что всё-таки жив. Меня обволакивали клубы дыма, а в ушах стоял вой обречённых душ. Оказалось, что я свалился в ущелье, где полегли тысячи воинов. Их доспехи, оружие, кости – всё было вокруг. Их души, казалось, сливались с моей, наполняя меня силой, которую я никогда не знал.

Гуан Фэн замолчал. Его руки сжались в кулаки, а глаза загорелись холодным огнём.

– Вернулся. Не учеником. Убийцей. Я уничтожил его, отомстив за мать. Они заслуживали этого. Каждый камень, каждое здание – всё было разрушено. Но... – он вздохнул, – месть не принесла мне покоя. Она оставила лишь пустоту.

Гуай Шао, стоявший рядом, слушал его с интересом, его глаза блестели в полумраке. Он был похож на тень, но в его взгляде читалось понимание.

– Ты действительно уничтожил весь монастырь? – спросил он, его голос был тихим, но полным любопытства.

– Да, – ответил Гуан Фэн, не отрывая взгляда от бездны. – Они заслуживали этого.

– Месть – это сладкое чувство, да? – продолжил Гуай Шао, его губы тронула лёгкая усмешка.

– Нет, – резко ответил Гуан Фэн. – Она не принесла мне покоя. Но это было необходимо.

Он отомстил за мать, но теперь носил в себе не боль, а её отсутствие. И это отсутствие пожирало его изнутри куда вернее любого пламени.

Гуай Шао задумчиво кивнул, его взгляд стал далёким.

– Мы похожи, ты и я, – произнёс он. – Оба изгои, оба прокляты. Но, возможно, в этой тьме мы найдём своё место.

Гуан Фэн медленно повернулся к нему. Взгляд его отяжелел.

– Возможно, — согласился он.

Демонический рынок. (魔市)

Юный Принц сидел в одном из залов библиотеки, погрузившись в изучение древних свитков. Он поднял голову, почувствовав, что его дух и мысли затуманились. А иероглифы перед глазами превратились в мелькающие тени. Поэтому юноша решил переключиться на что-то ещё. Его рука пала на небольшую книжку с рассказом. В книжке было не так много текста, зато довольно много иллюстраций. В том числе от которых кровь бросается в лицо.

«Как интересно.»

Подумал Синь Хуа.

Страницы шли, а интерес всё усиливался.

«Такой метод умерщвления... в Срединном государстве встречается редко. Стоит запечатлеть в памяти. Но ныне не время отвлекаться.»

Синь Хуа решительно отложил книжку. И вновь сосредоточил дух на карте, вычисляя и прокладывая путь вперёд.

Но образы с тех порочных страниц впечатались в сознание, словно чернильные кляксы на рисовой бумаге. Они шевелились в подсознании, как личинки в гниющем плоде, то и дело напоминая о себе предательским жаром в нижней части живота.

Гуай Шао, наклонившись к Гуан Фэну с неподдельным интересом, прошептал:

— Глянь-ка, наш Принц изучает не «Канон духов и демонов», а что-то похлеще. Интересно, там про «искусство внутренних покоев» или про «танцы с шелковыми лентами»? Хэ-хэ, видимо, это обязательный предмет для наследника престола.

Гуан Фэн покосился на Гуай Шао, но ничего не ответил. Однако на его губах тоже заиграла едва заметная понимающая улыбка.

В этот момент тяжелая резная дверь библиотеки приоткрылась, впуская внутрь полоску света и суетливого человека. Это был секретарь из канцелярии внешних докладов — Чжан Ли, известный своей дотошностью до дрожи в коленях.

— Ваше Высочество! — Чжан Ли низко поклонился, в руках он держал стопку бумаг, перевязанных синим шнурком. — Прошу прощения, что осмелился побеспокоить. Из Южного департамента срочное донесение по делу о земельном споре. Старшины трёх деревень уже пятый день сидят под воротами управы, требуют справедливого суда. Боюсь, если не решить сегодня, начнется драка.

Синь Хуа, не меняя выражения лица, плавным движением прикрыл «порочную книжку» ладонью лежащего рядом свитка с картой, словно это была всего лишь подставка. Взгляд его, ещё миг назад затуманенный образами, обрёл привычную ледяную ясность.

— Читай, — коротко бросил он, не отрывая глаз от карты местности, хотя на самом деле видел перед собой лишь линии рек и горные хребты.

Чжан Ли торопливо развязал шнурок, развернул первый лист и затараторил:

— Суть такова: Цзян Бэй, староста деревни «Белая Роща», утверждает, что крестьяне из «Жёлтого Оврага» тайно передвинули межевой камень на три чжана вглубь их поля. Те, в свою очередь, клянутся, что камень стоял там испокон веку. Свидетелей нет, договор при пожаре сгорел. В донесении пишут: «Обе стороны готовы биться насмерть, дело темное...»

Синь Хуа молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы сделать глоток остывшего чая. Вкус горечи на языке помогал окончательно прогнать наваждение.

— Решение, — начал он ровным, бесцветным голосом. — Первое: отправить писарей в обе деревни. Переписать все поля, вне зависимости от иска, заново. Составить новые реестры, поставить печать управы. Ввести налог на переоформление — по три медяка с каждого владения.

Чжан Ли замер с кисточкой наготове.

— Второе: межевой камень не возвращать на место. Вбить новый разделитель. Там, где укажет глава земельного приказа, а не крестьяне. Старосту «Белой Рощи» за буйство оштрафовать на пять связок монет. Старосту «Жёлтого Оврага» — на три связки за то, что не уберёг документы.

Гуай Шао, слушавший это с открытым ртом, тихо присвистнул. Решение было настолько простым и беспощадным, что обе стороны оставались в дураках, но при этом формально получали новую землю (пусть и переписанную) и наказание, которое нельзя было оспорить, ибо виноваты оба.

— Но... Ваше Высочество, — робко пискнул Чжан Ли, — они же дерутся за старую землю, а не за новую перепись...

— Они дерутся за границу, — спокойно перебил Синь Хуа, вновь проводя пальцем по карте, но теперь уже по настоящей, с пометками. — Границы больше нет. Есть новая. Если продолжат буянить, — он на мгновение поднял глаза на секретаря, и в этом взгляде не было ни капли той чувственности, что кипела в крови минуту назад, лишь холодная сталь управления, — высечь прилюдно по три раза каждого десятого по жребию. Деньги на лечение из казны не выдавать. Имущество продавать за долги.

Чжан Ли судорожно сглотнул, лихорадочно записывая иероглифы, которые, по сути, означали для крестьян либо смирение, либо разорение.

— Ещё... — Чжан Ли перевернул лист, голос его дрожал сильнее прежнего. — Дело из восточных лагерей. Трое солдат, возвращаясь из города, подрались с городскими лодочниками. Один лодочник при смерти. Военачальник просит указаний: отдать ли солдат городскому суду или сам разберётся по законам...

Синь Хуа откинулся на спинку стула. В паху всё ещё тянуло тупым жаром, но мозг работал чётко, как научил его отец за это время. Образы с картинок и запах крови из будущего доклада странным образом переплелись, породив простую и ясную жестокость.

— Солдат, который нанёс смертельный удар, — как его имя?

— Ли... Ли Сы, Ваше Высочество. Рядовой.

— Ли Сы отдать городскому суду. Остальных двоих... — Синь Хуа задумался на секунду. — Передать в отряд Жухэ. Сроком на три года. Если выживут — вернуться к обычной службе смогут. Но жалование их семей за это время урезать вдвое. Военачальнику объявить выговор за слабый надзор. Лодочнику, если выживет, выплатить компенсацию. Если умрёт — семье выдать пособие на погребение и пять лянов серебром. Из личных средств военачальника.

Последняя фраза была произнесена с лёгкой, едва уловимой усмешкой, от которой у Чжан Ли похолодело под ложечкой. Военачальник Сы теперь будет ненавидеть лодочников ещё сильнее, но и за своими солдатами станет следить в оба.

— И последнее, Ваше Высочество, — Чжан Ли вытер вспотевший лоб. — Прошение от вдовы. Просит вернуть хоть часть конфискованного имущества, мотивируя тем, что у неё трое малолетних детей и престарелая свекровь. Сама она шьёт на заказ, но денег едва хватает на плошку риса.

Синь Хуа посмотрел на свою руку, всё ещё лежащую на свитке, под которым пряталась та самая книжка. Пальцы были тонкими, изящными, но сейчас они показались ему чужими.

— Отказать, — сказал он ровно.

Чжан Ли с облегчением выдохнул, готовясь записать резолюцию «Отказать».

Чжан Ли, пятясь, вышел из библиотеки, прижимая к груди бумаги с решениями.

Когда дверь закрылась, Гуай Шао, наконец, обрёл дар речи:

— Ваше Высочество, у вас талант. Из каждой проблемы вы делаете либо выгоду, либо ловушку. Или и то, и другое сразу.

Синь Хуа не ответил. Он отодвинул карту, открыл «порочную книжку» на той странице, где остановился, и уставился на рисунок. Но теперь вместо сладостного жара внизу живота он видел лишь линии и краски.

Он перевернул страницу. Иллюстрация сменилась.

Через несколько дней он решил зайти на местный рынок, предварительно замаскировавшись, чтобы ему вечно не твердили «Принц».

Едва он ступил за пределы относительно упорядоченных прилегающих к дворцу улиц, как его поглотили толпы демонов.

В воздухе витал сладковато-приторный дух гниющих фруктов смешивался с едким дымом жаровен, на которых шипели неопознанные куски мяса. Периодически доносился запах дешевых благовоний, перебивающими вонь пота и чего-то кислого. Гул стоял оглушительный: нечеловеческие голоса выкрикивали товары на десятках наречий, смешиваясь с визгом, хриплым смехом, лязгом металла, дребезжанием телег по неровному камню и вездесущим, назойливым звоном медяков.

Сама площадь казалась живым, пульсирующим чудовищем, сотканным из тел демонов всех мастей — горбатых и чешуйчатых, покрытых шерстью и перьями, с лишними глазами или ртами в самых неожиданных местах. Они толкались, торговались с пеной у рта, дрались из-за места, а то и просто пожирали что-то прямо на ходу, не обращая внимания на брызги и кости.

Синь Хуа, стиснутый со всех сторон, чувствовал на своей коже липкий пот чужих тел. Уколы острых локтей или когтей, дуновения тошнотворно-сладкого или откровенно гнилостного дыхания. Его ноги скользили по камням, покрытым слоем не то грязи, не то засохшей слизи. Он старался не смотреть в глаза, чтобы не портить себе день.

Один из демонов, который был похож на жабу, гордо восседал на каких-то мешках. Его огромная, покрытая бородавками и слизью тушка расползалась по грубому холку мешков. Рядом с ним на шесте болтался криво нарисованный знак: «Чу Великий! Снадобья от всех напастей!».

Он то и дело звякал колокольчиком, привязанным к пальцу перепончатой лапы, и выкрикивал хриплым, булькающим голосом:

— Подходите-подходите, только сегодня! Покупайте снадобье от разложения! Сила древних болот! Одна капля — и плоть крепнет, как скала!

— Всё это враньё! Я купил твоë снадобье. Посмотрите на меня! Вся кожа слезла до костей!

Существо, похожее на оживший труп, выступило вперёд. Его плоть отслаивалась от костей, как варёная кожица с плода мандарина, обнажая почерневшие кости, из которых сочилась зеленоватая жижа, пахнущая болотной тиной и смертью.

Толпа тут же подхватила всю эту суматоху:

"Мошенник!","Отрава!", "Верни деньги, Чу-жаба!«— заревело со всех сторон.

И вот этого демона уже избивают до полусмерти, а сидел он оказывается на заработанных монетах, которые во время драки звонко рассыпались по площади. Всевозможные существа кинулись на пол, пытаясь утащить, кто сколько сможет. Началась свалка. Крики ярости смешались с звоном монет и хрустом костей. Демоны дрались, кусались, царапались, не глядя, кто перед ними — друг, враг или просто помеха на пути к золоту. Синь Хуа едва увернулся от летящего клыка, отпрыгнув к краю площади, к стене какого-то низкого здания.

— Хэ, о чем задумался, Юный господин? — Бросил какой-то торговец, который уже набил свой карман.

Это был демон с бирюзовой кожей и слишком длинными, костлявыми пальцами, перебирающими четки из крошечных позвонков. Его лоток ломился от странных амулетов и склянок с мутной жидкостью. Он усмехался, обнажая ряд острых, как иглы, зубов.

— Размышлял. — холодно ответил Принц.

— Чему ты удивляешься, красавчик? — Торговец с невозмутимым лицом поймал вылетевшую из свалки монету и сунул ее за пазуху. — Каждый хочет что-то есть и пить. — Он кивнул на драку, где уже кто-то отгрызал упавшему ухо в поисках спрятанных монет. — И чтобы его не обманывали. А этот Чу по жизни вечно был жабой, вот кара его и настигла. «Жабье зелье — жабья судьба», — как говорится.

Вдруг над шумом рынка взметнулась дикая, завораживающая мелодия. Это был пронзительный вой флейт, дробь барабанов, похожих на натянутую кожу, и звенящий перезвон десятков колокольчиков. Звук был таким мощным, что на мгновение заглушил даже драку за монеты. Толпа у лотка замерла. Головы повернулись к центру площади.

Площадь наполнилась самой различной музыкой. На центр вышло одинадцать красоток в красных нарядах и звенящих от движений колокольчиков. Их одежды были из струящегося шелка такого кроваво-алого оттенка, что глаза резало. Ткань облегала безупречные, но странно гибкие тела, открывая то вспышку бедра, то линию спины. Колокольчики, привязанные к щиколоткам, запястьям и даже вплетенные в черные волосы, звенели с каждым шагом, каждым поворотом головы. Их лица были ослепительно прекрасны, но холодны.

Они танцевали так головокружительно. Движения их были одновременно грациозными и дикими, соблазнительными и угрожающими. Они извивались, как змеи, закручивались в вихри алой ткани. Резко замирали, словно статуи, только чтобы снова сорваться в бешеный ритм. Их длинные, острые ногти сверкали в тусклом свете, прорезая воздух.

Толпа ахнула. Драка за монеты была мгновенно забыта. Демоны всех мастей уставились на танцующих, разинув рты или щелкая челюстями. Воздух внезапно стал густым и двусмысленным, желание и страх сплелись в невидимую сеть. Запахи благовоний и пота вдруг стали острее, слаще.

Торговец, стоящий рядом открыл рот. Его бирюзовые пальцы замерли на четках. Глаза округлились, следя за движениями ближайшей танцовщицы. И одна из них подошла так быстро, скользнув между застывшими демонами как призрак, проведя по его подбородку всего лишь пальцем. Прикосновение было холодным, но торговец вздрогнул, будто обожженный.

— Посмотри, какая красотка! — Прошипел он Синь Хуа, не отрывая восторженного взгляда от девушки, которая уже растворялась в танце, оставив его с глупой улыбкой на лице.

— Хэн, а ты ничего. — Защебетала она. Ее голосок был как серебряный колокольчик. — У этого скромного заведения есть прекрасный вид на лунное озеро. Не соблаговолите ли разделить со мной чашу вина и полюбоваться?

—...

— Хэ-хэ.

— Да она тебе не по средствам, глупец. Эти красотки самые дорогие в этом городе. С ними светит развлекаться только богачам. Цветы «Кровавой Розы» — не для таких, как мы.

— Юный господин, не соблаговолите ли последовать за мной в мой скромный покой?

Её голосок был сладок, как нектар, собранный с ядовитых цветов, и столь же смертелен.

Синь Хуа кивнул. Его рука потянулась к её протянутой ладони.

— Смотри, не расплачивайся за эту ночь до скончания своих дней. И даже душа твоя не обретёт покоя!

Девушки шли вереницей, утаскивая Синь Хуа за собой. Весёлый квартал располагался от этого места не так далеко. Но его было очень хорошо видно, ведь практически весь его фасад был из красного лакированного дерева. Бай Шисуань, так звали девушку, завела гостя в просторную комнату, увешанную красными тканями. В воздухе летал запах алкоголя, благовоний и каких-то цветов.

— Дорогой гость, хочет развлечься?

— ...

Девушка усадила юношу на кровать, хлопнула в ладоши. И тут же вбежало с десяток других всевозможных девиц. Они кружились в танце, причудливо изгибаясь и то и дело дразня Синь Хуа.

— Вот. Попробуй этот чудный виноград.

Она сунула ему большую виноградинку прямо в рот. Синь Хуа сидел на кровати, пока девушки продолжали свой танец. Их движения становились всё более смелыми и провокационными. Атмосфера в комнате накалялась. Бай Шисуань, улыбаясь, поднесла к его губам чжи с густым, ароматным вином.

— Попробуй, это наш лучший напиток, — сказала она, слегка наклонившись к нему. — Он поможет развеять тоску.

Её дыхание было прохладным, словно ветерок с горных вершин. Но в нём таилась странная сладость, похожая на аромат цветов, растущих на могилах. Казалось, одним лишь этим дыханием она могла одурманить и свести с ума.

«Слишком сладко... Отец учил...»

Мелькнула где-то на задворках сознания холодная мысль, но тут же утонула в теплой, дурманящей волне, поднявшейся от первого же глотка.

Синь Хуа, не привыкший к таким ситуациям, инстинктивно взял пиалу и сделал глоток. Вино оказалось сладким, но с явным привкусом чего-то крепкого. Он кашлянул, но девушки засмеялись, подбадривая его.

«Я должен остановиться.»

Рука дрогнула, но пальцы уже сами сомкнулись на фарфоре. Тело слушалось кого-то другого.

— Не бойся, это же вечер в твою честь! — сказала одна из танцовщиц, поднося ему ещё один бокал. — Выпей ещё. Освободи своё сердце!

Синь Хуа, чувствуя, как тепло разливается по его телу, решил не сопротивляться, а отдохнуть от рутины. Он пил. И каждый глоток был словно глоток расплавленного золота, что растекался по жилам, выжигая изнутри осмотрительность. В голове стоял густой, пьянящий туман, в котором тонули голоса разума.

А эти женщины... их гибкие тела извивались перед ним, словно стебли ядовитых цветов, источающих дурманящий аромат. Он чувствовал, как его собственная плоть предательски оживает. Сжимается низом живота. И по телу пробегает предательская дрожь. Не от холода, а от щекочущего нервы предвкушения. Это было сладостное, стыдное падение. Он уже не хотел ему сопротивляться.

— Молодой господин, надеюсь, наше скромное общество не навевает на вас скуку? — спросила Бай Шисуань, усаживаясь рядом с ним.

— Ваши старания... не остались незамеченными, — ответил Синь Хуа, его голос звучал уже более раскованно. — Это... интересно.

Тёплый поток, поднимавшийся из нижнего даньтяня, растекался по жилам, выжигая всю его волю и осмотрительность. В ушах стоял навязчивый, сладкий звон. А гибкие тени девиц казались то ли соблазнительными небожительницами, то ли хищными духами, готовыми поглотить его душу. Он чувствовал, как нечто тёмное и вожделеющее, что он в себе и не подозревал, начинает шевелиться и просыпаться, словно семя, попавшее на благодатную почву. Это было сладостное и стыдное падение.

Девушки засмеялись. Одна из них поднесла ему ещё одну пиалу. Синь Хуа выпил ее залпом, чувствуя, как разум его ещё больше затуманивается. Он начал смеяться вместе с ними, хотя и не совсем понимал, над чем.

— Ты такой забавный! — сказала одна из девушек, играя с его волосами. — Давай, покажи нам, как ты умеешь танцевать!

Синь Хуа, уже полностью расслабившись, встал с кровати и начал неуклюже двигаться в такт музыке. Его движения были далеки от грации, но девушки подбадривали его, хлопая в ладоши и смеясь.

— Вот так, молодец! — кричали они.

Синь Хуа, охваченный порывом, не в силах вынести её взгляд, опустил глаза. Его рука, сама потянулась и коснулась её рукава. Он не сказал ни слова.

— Ты... словно нефритовая лисица с гор Ушань... — прошептал он, захлёбываясь собственным дыханием. Этого намёка, почерпнутого из эротической поэзии, было достаточно. Бай Шисуань улыбнулась. И сама закрыла расстояние между ними.

— Если молодой господин столь милостив к нашей убогой обители... Разве можем мы отказать в такой чести?

Синь Хуа, охваченный внезапной смелостью и лёгким опьянением, шагнул к Бай Шисуань. Его руки дрожали, но он не мог сопротивляться желанию, которое разгоралось в нём с каждой секундой. Бай Шисуань, улыбаясь, слегка наклонилась к нему. Их губы встретились в нежном, но страстном поцелуе. Синь Хуа почувствовал, как её аромат смешивается с запахом вина. Его голова закружилась ещё сильнее.

Однако на этом всё не закончилось. Девушки, словно почувствовав его раскрепощение, начали подходить к нему одна за другой. Каждая из них прикасалась к нему, обнимала, целовала в щёку, шею, губы. Синь Хуа постепенно начал принимать их ласки. Его руки сами собой обнимали то одну, то другую. А губы отвечали на их поцелуи с всё большей уверенностью.

— Ты такой милый, — прошептала одна из девушек, обвивая его шею руками и целуя его в уголок губ.

— Давай, не стесняйся, — добавила другая, мягко поглаживая его по спине.

Девушки окружали его со всех сторон, их руки скользили по его плечам, спине, груди. Они шептали ему что-то ласковое, смеялись, дразнили, но всё это было так приятно, что он не хотел, чтобы это заканчивалось.

— Ты сегодня наш почëтный гость, — сказала Бай Шисуань. Кончики её пальцев были ледяными, скользя по его пылающей щеке, словно холодная яшма касается раскалённого железа. — Позволь нам сдедать так, чтобы ты забыл о возвращении домой.

Синь Хуа кивнул, уже не в силах говорить. Девушки, словно понимая его состояние, начали вести себя ещё более нежно и заботливо. Они усадили его обратно на кровать, окружив со всех сторон.

Одна из девушек начала массировать его плечи, другая гладить его волосы, а третья шептать ему что-то на ухо.

Синь Хуа закрыл глаза, полностью отдавшись этому моменту. Его тело, непослушное и напряженное, выгибалось навстречу, предавая собственный разум. В ушах стоял сладостный звон, смешанный с прерывистыми вздохами и хихиканьем.

— Ты заслужил это. — Прошептала Бай Шисуань, снова целуя его, на этот раз более страстно.

Синь Хуа ответил на её поцелуй. Он почувствовал, как очередной поток жара из даньтяня поднялся вверх, опаляя его так, что все его кости и мышцы онемели и ослабли. Их прикосновения становились всё более смелыми, но при этом оставались чарующе нежными.

— Мы позаботимся о тебе. — сказала одна из них, целуя его в шею.

Мир вокруг него становился всё более размытым и приятным. Этот вечер действительно стал для него незабываемым.

— Где он?! — В комнату вбежали Гуан Фэн и Гуай Шао. — А?!

Оба стражника застыли в удивлении.

Картина, открывшаяся их глазам, была одновременно и соблазнительной, и порочной. Их юный господин, с телом, залитым румянцем страсти и опьянения, лежал в центре ложа, словно жертва, окруженная стаей прекрасных хищниц. Его одежда была в беспорядке, взгляд мутный и потухший. На губах застыла влажная, глупая улыбка. Воздух в комнате был густым и тяжёлым, пахнущим потом, цветами и чем-то кисло-сладким, отдающим тлением. Казалось, сама плоть здесь истлевала от наслаждения, обнажая гнилую, сладкую сердцевину. Синь Хуа выглядел осквернённым. Но в его блаженно-расслабленных чертах читалось полное согласие на это осквернение.

Завидев эту картину, Гуай Шао еле удержал смешок:

— Если бы Второй Принц это увидел, он бы тут всё в щепки разнёс! — Как можно тише прошептал юноша, чтобы никто не услышал об этом. — Хэ, неплохо он тут повеселился. А мы его по всему городу ищем.

Он представил, как ярость Эшэ, подобная разъярённому дракону, обращает этот чертог наслаждений в груду обугленных балок и окровавленного шёлка.

Гуан Фэн, скрестив руки на груди, с явным неодобрением оглядел комнату. Его взгляд остановился на Синь Хуа, который, всё ещё слегка ошеломлённый, сидел на кровати, окружённый девушками.

— Ваше Высочество, — Гуан Фэн склонил голову. — Ваше долгое отсутствие... вызвало смятение во дворце. Ваш отец, Император... Это... не подобает вашему статусу.

Синь Хуа попытался встать. Но его ноги всё ещё подкашивались. Он слегка пошатнулся. И одна из девушек быстро поддержала его.

— Я... — начал он, но Гуай Шао, всё ещё едва сдерживая смех, перебил его.

— Мы всё понимаем. Кто бы отказался от такого внимания?

— Гуай Шао! — рявкнул Гуан Фэн, бросая на него грозный взгляд. — Это не шутки! Кто знает, что могли с ним сделать эти демоницы. Мы забираем его.

— Подождите, но мы весь вечер усердно развлекали вашего господина.

Гуан Фэн вздохнул:

— Сколько он вам должен?

— Пять золотых, — без зазрения совести произнесла Бай Шисуань.

— Пять золотых?! — взвизгнул Гуай Шао. — Да вы с ума сошли!

— Наши услуги стоят дорого, а нас тут между прочим было целых двенадцать. Всё можете забирать вашего Принца.

Гуан Фэн протянул пять золотых и с брезгливостью передал их девушке.

— Немедленно удалитесь!

Гуан Фэн, всё ещё недовольный, резко повернулся к Синь Хуа, который, наконец, смог встать на ноги, хотя и с трудом. Лицо Принца было красным. Глаза слегка затуманены от выпитого вина. Он пытался собраться с мыслями, но голова всё ещё кружилась.

— Принц, — снова начал Гуан Фэн, стараясь говорить спокойно, но в его голосе всё ещё звучало раздражение. — Мы должны немедленно вернуться во дворец. Ваше отсутствие уже должно быть вызвало переполох. Если бы не наши связи на рынке, мы бы до сих пор не нашли вас...— он не стал договаривать, но выражение его лица говорило само за себя.

Гуай Шао, всё ещё улыбаясь, похлопал его по плечу.

— Главное, что вы в порядке. Но давайте поспешим, пока кто-нибудь ещё не начал искать вас.

Гуан Фэн кивнул и, взяв Синь Хуа за руку, повёл его к выходу. Девушки, стоявшие в стороне, провожали их взглядами. Некоторые из них хихикали. Другие просто улыбались. Бай Шисуань, стоявшая в дверях, слегка наклонила голову в знак прощания.

— Буду ждать следующей встречи с Вашим Высочеством. — сказала она. Её голос звучал мягко, но с лёгкой тенью насмешки.

Синь Хуа не ответил, лишь кивнул.

Когда они вышли на улицу, воздух был прохладным. Это немного помогло Синь Хуа прийти в себя. Рынок всё ещё был полон жизни, но теперь он казался ему чужим и враждебным. Он чувствовал себя так, будто только что проснулся от странного сна, который оставил после себя лишь смутные воспоминания.

— Принц, — снова заговорил Гуан Фэн, уже более мягко. — Вы должны быть осторожны. Демоны — существа коварные. Они всегда ищут способ воспользоваться слабостями других.

— Это не должно тебя касаться, — попытался было возразить Синь Хуа, но голос его дрогнул. — Но... вы правы, ведите меня назад.

Гуай Шао улыбнулся и снова похлопал его по плечу.

— Не переживайте, Принц. Если завтра на совете вы уснёте, я лично скажу Владыке, что вы усердно практиковались в... э-э-э... ночных медитациях по укреплению духа. Очень усердно. До самого рассвета. Правда, Гуан Фэн, мы же видели, как его дух «укреплялся»?

Гуан Фэн сдержался.

С этими словами они направились к воротам рынка, оставляя позади шум и суету демонического мира.

— Хэй, Гуан Фэн, представляешь, какое было бы представление, если бы Эшэ вломился сюда? Хэ-хэ, от «Алого Цветка» тогда бы только пепел остался.

Гуай Шао хихикал, словно злой дух, нашептывающий на ухо самые запретные мысли. В его глазах плясали огоньки, словно он уже видел, как ярость Эшэ разрывает этот мир на клочки, смешивая шёлк и плоть в кровавом вихре.

— Не лезь к Эшэ. Если он нападёт... он нам не по силам. Так что лучше неси и молчи.

Гуай Шао усмехнулся. В его глазах промелькнула тень беспокойства. Эшэ действительно был опасен.

— Ладно-ладно, не буду больше дразнить, — сказал он, поднимая руки в знак согласия. — Но знаешь, Гуан Фэн, если бы Эшэ узнал, что ты так о нём говоришь... — он сделал паузу, чтобы подчеркнуть свои слова, — он бы точно тебя...

Гуан Фэн бросил на него резкий взгляд, но ничего не ответил. Эшэ был не только Принцем, но и существом, чья ярость могла уничтожить всё в этом мире. И сейчас, когда он был в таком состоянии, лучше было держаться подальше от его гнева.

Как червь дерзнул указывать. (蚍蜉妄指)

После долгого и утомительного пути они наконец доставили Синь Хуа в его покои. Тело Принца было безвольным и податливым. Оно всё пыталось сползти с плеч стражников, будто в него вселился дух ветра и потока. Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись взглядами, полными облегчения.

Тихо выйдя из покоев, они едва успели перевести дух. Перед ними появился Князь Пустоши. Его появление было настолько внезапным, что оба демона невольно вздрогнули.

– Где блуждает мой сын, пока тень от дворцовой стены уже легла на восточную стену?

Гуан Фэн, стараясь сохранить спокойствие, слегка выпрямился и опустил голову в почтительном поклоне.

– Ваше Величество, Принц... – начал он, но его тут же перебил Гуай Шао, который, как всегда, пытался сгладить ситуацию шуткой.

– Владыка, даже мудрецы древности, взирая на луну, не могли устоять перед чашей вина. Принц лишь последовал их благому примеру... правда, луна вчера была уж слишком яркой.

Князь Пустоши поднял руку. Тени за его спиной сомкнулись. Шёлк его одеяний колыхнулся, словно ночные воды озера Поянху, внезапно взволнованные подводным драконом.

– Гуай Шао...Разве твои уши уже не различают звон истины? Или язык твой отвык от её вкуса?

Гуай Шао обменялся быстрым взглядом с Гуан Фэном. Тот едва заметно кивнул, давая понять, что отныне любое их слово будет тщетной попыткой обмануть судьбу.

– Ваше Величество, в его чаше танцевала сама луна... Увы, её серебряный свет затмил рассудок. Он лишь последовал Пути радости, пусть и сбился с него на обочину.

– Сбился с пути? – Князь Пустоши медленно сомкнул веки. – И где же в тот миг были его верные псы, чей долг чуять опасность на десять ли вперед?

Гуан Фэн, стараясь сохранить хладнокровие, опустил глаза и тихо произнёс:

– Мы... – он замолчал, понимая, что оправданий нет.

Князь Пустоши медленно скрестил руки на груди:

– Тень, что теряет своего хозяина, становится лишь пятном на земле. И её стирают, чтобы не пачкать взор.

***

На следующий день Синь Хуа проснулся в состоянии, которое можно было описать только как «все кости будто переломаны». Его тело ныло. Каждое движение вызывало волну тошноты. Он с трудом приподнялся на локте, оглядывая комнату. Комната, вроде бы, была его. Знакомые стены, украшенные тёмными шёлковыми гобеленами. Массивный стол из чёрного дерева, на котором стояли изысканные безделушки. И окно, через которое пробивался тусклый свет.

Но что-то всё равно казалось не так.

С трудом приведя себя в более-менее приличный вид, он накинул на себя халат, сшитый из тончайшего шёлка. И вышел из комнаты. У входа его встретили двое стражников, которые, едва увидев его, почтительно склонились в поклоне.

– Принц, – произнёс один из них. Его голос был ровным, но лишённым той теплоты, к которой привык Синь Хуа.

– Ваше Высочество, – повторил второй. Его голос был ровным и безжизненным.

Синь Хуа моргнул, пытаясь осознать происходящее. Голова всё ещё болела. Он с трудом соображал, но сквозь туман пробилось холодное понимание: что-то изменилось. Он не стал тратить время на расспросы тех, кто не даст ответа.

– Где Гуан Фэн и Гуай Шао? – спросил он ровно, без тени паники в голосе. – Приведите их немедленно.

Стражи обменялись взглядами, прежде чем один из них ответил:

– С сегодняшнего дня мы удостоены чести оберегать ваш покой. Такова воля Владыки.

Синь Хуа замер. Внутри будто оборвалась струна циня. Её последний, пронзительный звук застыл ледяной иглой в сердце. Распоряжение? Какую охрану? Где эти двое? И главное — почему?! Мысли пронеслись бурей, но лицо его не дрогнуло. Он лишь медленно выдохнул, принимая удар.

– Я понял, – сказал он тихо. И, не добавив больше ни слова, направился в сторону зала для аудиенций отца. Шаг его был твёрдым, хоть в висках и стучала кровь.

***

– Отец! – Когда он вошел в кабинет отца, его красота в этот миг была подобна лезвию, увенчанному цветком вишни — ослепительно-острой и хрупкой одновременно, готовой и поранить, и рассыпаться лепестками.

Голос Синь Хуа, напряженный, но сдержанный, грубо разорвал торжественную тишину кабинета. Его появление было внезапным, прекрасным и разрушительным. Свет из коридора вырисовывал его силуэт, хрупкий и одновременно полный непокорного напряжения.

Двое стражников у входа невольно вздрогнули. Советник за спиной Князя Пустоши опустил глаза. Князь Пустоши медленно, будто с огромным усилием, оторвал взгляд от свитка. Его лицо оставалось маской спокойствия. Но в глубине глаз заплелась тень не просто недовольства, а глубочайшего разочарования.

– Мой сын, – наконец произнес он. И каждый слог был обточен, как бусина нефрита. – Словно дикий цветок, выросший у дороги, твоя речь колет уши своими грубыми лепестками. Неужели тень от дворцовой стены не научила тебя ни мягкости, ни терпению? Где твоё благородство?

– Разве благородство важнее долга, отец? – в голосе Синь Хуа слышалось упрямство. – Где те, чьи жизни отданы служению мне?

В его лице в момент решимости проступила сталь, достойная его отца. Но не грубая, а утонченная. Губы сейчас были сжаты в тонкую, беспощадно-красивую линию. В уголках глаз затаилась тень той мудрости, что покупается лишь ценой боли.

Князь Пустоши медленно отложил кисть и сложил руки перед собой. Его взгляд стал тяжёлым.

– Поумерь пыл, Наследный Принц. Они совершили ошибку и понесли за это наказание.

– Что они сделали?

Князь Пустоши вздохнул. Его взгляд стал чуть мягче.

– Их долг был — быть тенью твоей. Но разве тень может отстать от хозяина? – Император медленно поднялся. Всё находившееся в комнате опустили головы. — Помнишь ли ты о вчерашнем?

Синь Хуа замер. Вчерашний вечер был для него туманным пятном. Он помнил только обрывки. Шумный рынок, яркие огни, смех девушек из Весёлого квартала... и потом ничего. Его сердце сжалось от дурного предчувствия.

– Я... – начал он, но слова застряли в горле.

Вся его решимость, что секунду назад пылала ярким пламенем, обратилась в тонкую струйку дыма, уносимого холодным ветром отцовского молчания.

Князь Пустоши поднялся с места. Его фигура казалась ещё более внушительной. Он подошёл к сыну и положил руку на его плечо.

– «Луна точит лезвие, ночь закаляет сталь. Но твоя беспечность острее ста клинков». – Рука отца легла на плечо сына, и тяжесть её была невыносима. – Даже пушинка с крыла феникса, падая, рождает ураган в поднебесье. Их долг — отвечать за тебя. Их провал — мой урок для всех.

Синь Хуа сжал ладони до предела.

– Отец, я умоляю: даруй им прощение. Обрушь кару на меня, я приму их вину!

Голос Синь Хуа дрогнул. В его звучании была надрывная нота, от которой замерли даже пылинки в столбе солнечного света. Он опустил голову. Длинные ресницы отбросили тень на щёки, скрывая унижение. .

Князь Пустоши вздохнул. Его рука слегка сжала плечо сына.

– Если твоё сердце жаждало цветов, стоило попросить отца. Я бы подарил тебе целый сад пионов, выращенных в нефритовых горшках. Зачем же было собирать полевые одуванчики у дорожной пыли?

Синь Хуа кивнул и вышел из кабинета отца, но его мысли не давали ему покоя. Он не мог просто так оставить всё как есть. Гуан Фэн и Гуай Шао были не просто его охраной. Они были его верными спутниками. Теми, кто всегда был рядом, кто поддерживал его даже в самых глупых и рискованных затеях.

Он остановился посреди коридора. Разум кричал: «Отец прав. Ты виноват. Смирись». Но перед глазами стояли их лица. Тех, кто шел за ним в любой бред. Тех, кто сейчас расплачивался за его слабость.

Он развернулся и снова направился к кабинету. Дверь с глухим стуком распахнулась вновь, впуская в полумрак кабинета фигуру Принца — бледного, но внешне спокойного.

— Таким образом наши поставки рабов в этом году....

– Отец. – Голос его был тих, но тверд. – Верни мне моих людей.

Князь Пустоши, который всё ещё сидел за столом, поднял голову. Его лицо оставалось спокойным.

– Сын мой...Ты подобен мотыльку, что бьется о светильник, приняв пламя за рассвет. Разве Императорский указ — это шелковица, что листья свои по твоей прихоти роняет?

Он не отступил. Принц сделал шаг вперёд. Голос его звучал ровно.

– Отец, пойми. Они всегда делали всё, что могли, чтобы уберечь меня от неприятностей. Но я сам всё испортил. Если кто-то должен быть наказан, то это я, а не они.

Князь Пустоши медленно поднялся из-за стола. Его фигура казалась ещё более внушительной. Он подошёл к сыну. Его глаза изучали лицо Синь Хуа с холодной проницательностью.

– Ты полагаешь, можно ворваться сюда и что-то выпрашивать, не готовясь заплатить цену? – Владыка подошёл вплотную. Тень его поглотила Синь Хуа. – Ты ещё не постиг, что значит носить титул Принца. Слово, не подкреплённое делом, легче пуха.

– Гуан Фэн и Гуай Шао не заслуживают наказания.

Князь Пустоши подошёл вплотную, его взгляд стал чуть мягче. Он вздохнул, словно взвешивая слова сына.

– Ты действительно готов взять на себя их вину?

– Да. Что бы ты ни решил, я готов принять это.

Князь Пустоши молчал несколько мгновений. Затем он медленно кивнул.

– Хорошо. – Твоя готовность принять удар... не лишена достоинства. Они будут освобождены. Но помни: милосердие правителя не должно становиться его слабостью. Не заставь меня сожалеть о снисхождении.

Синь Хуа кивнул, чувствуя, как тяжесть в его груди рассеялась.

– Да. Я не подведу вас снова.

Князь Пустоши слегка улыбнулся, в его глазах мелькнула тень гордости.

Уголки губ Владыки дрогнули в подобии улыбки.

– Ступай. Приведи в порядок и мысли, и одеяния. Твои слуги будут возвращены тебе. Но дарую тебе эту милость в последний раз.

– Благодарю вас, отец.

Синь Хуа кивнул ещё раз и вышел из кабинета, чувствуя, как его сердце наполняется облегчением. Теперь оставалось только ждать.

Когда дверь за спиной Синь Хуа закрылась, в кабинете воцарилась тишина. Воздух за массивной ширмой, инкрустированной перламутром, колыхнулся. И из тени возникла стройная фигура в чёрном. Вэй Инцзы. Её бледное лицо было бесстрастным, но в глубине тёмных зрачков плелись сомнения.

– Владыка, почему вы допустили это? Принц... он осквернил свои руки, прикоснувшись к окровавленной плоти слуг. Он поставил под сомнение ваше решение. Разве это не удар по незыблемости вашей власти?

Князь Пустоши не повернулся. Он смотрел на дверь, за которой скрылся его сын.

– Вэй Инцзы, власть – это не только железная воля, перед которой склоняются в страхе. Это также и корни, и ствол, и крона. Но ветви должны гнуться на ветру, иначе сломаются.

Он наконец обернулся, и его пронзительный взгляд упал на девушку.

– Синь Хуа не помнит закалки стали. Он не знает запаха крови, пролитой за трон. Но сегодня... сегодня я увидел в нём не упрямого юнца, а семя правителя. Готовность принять на себя вину – не слабость, Вэй Инцзы. Это первый шаг к ответственности за тех, кто от тебя зависит.

– Но он бросил вызов вам, – настаивала Вэй Инцзы, хотя в её голосе уже не было прежней уверенности.

– Он прошёл испытание, – поправил Князь Пустоши. В его глазах мелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего удовлетворение. – Пока мой сын готов пачкать руки ради тех, кто ему предан, а они готовы принять его милость и за неё умереть... пока этот обмен существует, в Пустоши будет не просто власть, но и верность. Железный закон держит трон. Но лишь преданность сердца удерживает империю.

Он подошёл к столу и провёл рукой по гладкой поверхности чёрного дерева.

– Сегодня он купил их вечную верность ценой нескольких капель своей гордости и каплей крови на своих пальцах. Это не уступка, Вэй Инцзы.

Вэй Инцзы опустила голову, осмысливая слова Владыки. Ледяная маска на её лице дала трещину, открыв на мгновение проблеск понимания.

– Так вы...

– Я даю ему почву, в которой могут прорасти его собственные корни, – заключил Князь Пустоши. – А теперь иди. И пусть тень твоя уследит, чтобы этот росток никто не сломал, пока он не окреп.

***

Тяжёлый, сладковатый запах усыхающего ладана в смеси с лёгкой затхлостью старого дерева витал в покоях, когда стражник постучал в дверь. Звук был тихим, но в тишине комнаты он прозвучал отчетливо. Синь Хуа, который сидел на краю кровати, пытаясь привести свои мысли в порядок, поднял голову.

– Ваше Высочество, разрешите? Мы принесли Гуай Шао и Гуан Фэна, – раздался голос за дверью.

За дверью, помимо голоса стражника, послышался приглушённый шум — торопливый шёпот, сдавленный смешок, чьё-то недовольное шиканье. Тени мелькнули в проёме, заметались, словно стайка вспугнутых воробьёв.

— ...голову даю, это тех двоих несут...

— Тише ты, дурак! Увидят — язык отрежут!

—... Глянь, глянь, как Гуан Фэна скрутило. А ведь он один из лучших элитных стражников...!

— Так Плети Забвения — не шутка. Говорят, после них иные вовсе не встают...

— Замолчи! Принц услышит!

Чей-то локоть больно ткнул говорившего в бок. Тени отдёрнулись, словно их и не было. Только лёгкий сквозняк колыхнул тяжёлую парчу у входа.

Синь Хуа мгновенно встал на ноги. В глазах появилась какая-то не свойственная ему суета:

– Да! Быстрее! – крикнул он.

Двери открылись. И в комнату вошли двое стражников. Но только тогда до Синь Хуа дошло странное слово «принесли». Его взгляд упал на фигуры, которые они поддерживали. Сердце сжалось. Гуай Шао и Гуан Фэн... Их состояние было ужасным.

Гуай Шао, обычно такой жизнерадостный и энергичный, сейчас едва держался на ногах. Его лицо было бледным. Под глазами тёмные круги. На щеке виднелся свежий синяк. Он опирался на плечо одного из стражников.

Но больше всего Синь Хуа поразил вид Гуан Фэна. Тот, кто всегда был воплощением силы и выносливости, сейчас выглядел как тень самого себя. Его кожа, обычно золотистая, как осенняя листва, теперь была испещрена багровыми пятнами, будто по ней прошёлся вихрь шипов. Одна рука висела вдоль тела, словно сломанная. Он шёл, опираясь на второго стражника, но каждый шаг давался ему с огромным усилием. Его глаза, обычно такие твёрдые и уверенные, сейчас были тусклыми, полными боли и усталости.

И в этот миг перед глазами Синь Хуа, словно капли крови, проступившей сквозь тонкий шёлк, вспыхнули обрывки чужой памяти. Той, что он никогда не видел, но почему-то знал до мельчайших подробностей.

Тёмный подвал. Сырость, стекающая по каменным стенам. Масляный светильник выхватывает из мрака две фигуры, прикованные за запястья к ржавым кольцам. Гуан Фэн, даже со связанными руками, даже с кляпом во рту, смотрит на тюремщика с такой ненавистью, что тот невольно отводит взгляд. Гуай Шао рядом с ним — бледный, но на губах застыла кривая усмешка, будто он сейчас не на дыбе, а на дешёвом представлении уличных актёров.

Плеть со свистом разрезает воздух.

Раз. Два. Три.

Гуан Фэн не кричит — только глухой звук вырывается сквозь стиснутые зубы, и мышцы на шее вздуваются каналами. Гуай Шао пытается шутить даже тогда. Синь Хуа видит, как шевелятся его губы за кляпом, как тюремщик замахивается снова, целя уже в него...

Синь Хуа моргнул, и видение исчезло. Перед ним снова были его люди — живые, но сломленные. Он не знал, откуда пришли эти образы. Может, проступила сквозь пелену забвения та самая связь, что всегда была между ними? Может, просто сердце дорисовало то, чего не смел представить разум?

– Что... что с ними сделали? – холодно посмотрев на стражу, спросил он.

И стражникам показалось, что сейчас их никчемные жизни оборвуться.

– По воле Владыки, они вкусили... внимания Плетей Забвения, Ваше Высочество. – Стражник говорил, глядя в пол, не смея поднимать глаз.

Он подошёл к Гуай Шао, который слабо улыбнулся:

– Принц...

– Молчи. Тюремщика пятьдесят плетей.

— Ваше Высочество...

— Исполнять.

Синь Хуа повернулся и обнял Гуай Шао, чувствуя, как тот не просто дрожит от боли, а инстинктивно пытается вырваться из объятий, столь же неуместных, сколь и мучительных.

Гуан Фэн, стоящий рядом, слабо кашлянул, привлекая внимание:

– Не переживайте, Принц... Слуга, принявший удар вместо господина... может считать день прожитым не зря.

Гуай Шао слабо хмыкнул:

– Ваше Высочество... — сипел Гуай Шао, и алая полоса выступила на уголке его губ. — Если кто войдёт... у ланьлинских стихотворцев слюнки потекут... «Принц и два окровавленных пса»... хватит на целую поэму в жанре «плача по юности»...

Он попытался усмехнуться, но это вышло похоже на предсмертный хрип.

Синь Хуа, однако, не был в настроении для шуток. Он выпрямился и посмотрел на стражников.

– Уложите их на моё ложе. И немедленно — лекарства и перевязочные материалы.

Стража, побелев, застыла на мгновение. Такого приказа — осквернять ложе Принца окровавленными слугами — они не слышали никогда. Но в голосе Принца звучала сталь, не терпящая возражений. А ещё его этот взгляд, от которого подкашивались ноги.

Они бросились выполнять приказ, подобрав под руки безвольные тела. Один из них, переносивший Гуан Фэна, неловко двинулся, и плечо раненого с силой ткнулось в резную стойку ложа. С глухим стуком на пол упала небольшая нефритовая печать Синь Хуа, от которой откололся кусок. Принц не взглянул даже. Весь его мир сузился до двух истерзанных спин.

Скоро нужные лекарства и бинты были доставлены. Синь Хуа взял их в руки. Его движения были уверенны и элегантны, хотя внутри он дрожал.

Он подошёл к кровати, где сидели эти двое, и твёрдо сказал:

– Я обработаю вам раны.

Лунный свет, пробивавшийся из окна, выхватывал его из полумрака, очерчивая чистый, почти святящийся овал лица. Лицо его было бесстрастным — ни тени жалости, ни гримасы отвращения. Только нечеловеческая, пугающая сосредоточенность. Пальцы Синь Хуа, длинные и ухоженные, с ногтями идеальной формы, вмиг стали липкими и чёрными от крови и мази.

Гуан Фэн резко дёрнулся, пытаясь встать, и чуть не рухнул от боли.

– Принц, НЕТ! – его хриплый крик был полон настоящего ужаса. – Ваши руки... не для... этого! Князь... он...позовите целителей!

Но Синь Хуа будто не слышал их. Он уже открывал флакон с лекарством. Руки его слегка дрожали, но он старался сохранять спокойствие. Он знал, что должен сделать это. Хоть как-то загладить муки совести. На столе стоял нетронутый ужин — фарфоровая пиала с похлёбкой покрылась тонкой плёнкой, а рис остыл и стал жёстким.

– Ваше Высочество... Остановитесь! Это... это хуже любой плети. Вы роняете себя, а мы вынуждены это видеть.

– Молчи... Позвольте вашему господину впервые в жизни сделать что-то по-настоящему достойное.

Гуан Фэн замер, увидев в его глазах не упрямство принца, а искреннюю, почти детскую решительность. Ту самую, что была у Синь Хуа до того, как всё случилось. И это заставило его сдаться.

Он начал с Гуай Шао, осторожно обрабатывая его раны. Каждое прикосновение было лёгким, но Синь Хуа видел, как тот морщится от боли. Это заставляло его сердце сжиматься ещё сильнее. Прохладная вода в медном тазу мгновенно помутнела, став розовой, а потом и грязно-багровой. Дорогой шёлк халата заляпался. На впитывающую белую ткань простыни попали первые капли крови, расплывшиеся уродливыми алыми цветами.

– Буду аккуратнее.

Гуай Шао едва заметно улыбнулся, хотя его лицо всё ещё было искажено болью.

– Не переживайте, Принц, – прошептал он. – Вы... Вы делаете лучше, чем я ожидал.

Синь Хуа не ответил, сосредоточившись на своей задаче. Когда прохладная мазь коснулась его раскалённой кожи, Гуай Шао непроизвольно вздрогнул. Он зажмурился, но по его вискам, смешиваясь с потом и грязью, потекли две тонкие, прозрачные струйки. Он бы предпочёл, чтобы его снова секли, чем видеть, как наследник Престола, чьи пальцы должны касаться лишь яшмовых жезлов и шёлковых свитков, сейчас стирает с его спины запёкшуюся кровь и грязь.

Гуан Фэн лежал, уставившись в балдахин над ложем. Его тело было напряжено до дрожи. Каждое прикосновение пальцев Синь Хуа к его изорванной коже обжигало до костного мозга. Он чувствовал, как в его груди что-то разрывается. Может, та самая верноподданническая преграда, что всегда отделяла слугу от господина. Он сглотнул комок крови и стыда, поняв, что после сегодняшнего дня он уже никогда не сможет смотреть на Принца прежними глазами.

– Вы... не должны были этого делать. – Тихо сказал Гуан Фэн, когда Синь Хуа закончил. Его голос был слабым.

– Я должен был, – ответил Синь Хуа. Голос его дрогнул впервые за этот вечер. – Вы всегда были для меня больше, чем просто охрана. Я не допущу, чтобы вы незаслуженно страдали снова.

Гуай Шао слабо хмыкнул, пытаясь шутить, несмотря на боль:

– Если вы так говорите, то, может, в следующий раз подумаете, прежде чем бросаться в омут с головой? Или хотя бы возьмёте нас с собой?

Синь Хуа посмотрел на него. И впервые за долгое время на его губах появилась тень улыбки.

– Гуай Шао...

— Молчу!

Когда великий план дает трещину. Часть 1(当伟大的计划出现裂痕时。)

«Интересно, а какое у меня прошлое?»

Юноша вздохнул. Его тонкие пальцы слегка сжали фарфоровую чашку с чаем Бай Му Дань.

Юный Принц сидел в беседке, окружённой густыми зарослями жасмина, чей сладкий аромат смешивался с вечерней прохладой.

Заходящее солнце проливало сквозь листву жасмина жидкое золото, которое дробилось о бамбуковые шторы беседки и падало на пол.

Его тёмные каштановые волосы слегка развевались на ветру. Лицо его было прекрасно, как первый иней на вершине заснеженной горы. Взгляд был устремлён вдаль. Он был подобен редкому ядовитому цветку, чей аромат пьянит, а сок парализует. От этой двойственной красоты замирало сердце.

Он давно привык к этому. К взглядам, что скользили по его лицу с затаённым восхищением и тут же отшатывались, стоило ему лишь чуть повернуть голову. К шороху одежд. Слуги, завидев его, торопливо прижимались к стенам, опуская глаза, будто боялись, что их зрачки впитают слишком много его образа и отравят хозяев. К тихому шелесту за спиной: «Это он... После той ночи он стал страшнее самого Князя...»

«Страшнее Второго принца», — поправил бы кто-то шёпотом, и остальные согласно закивали бы, косясь на алые отсветы заката, что играли на его волосах, делая их похожими на кровь, пролитую на чёрную землю.

Синь Хуа не оборачивался на эти голоса. Они были просто частью фона — как шелест листвы или стрекот цикад. Смертоностнее Эшэ Лина? Возможно. Он не знал, каким был тот, другой принц. Не помнил. Но если люди вокруг так говорили — значит, в этом была доля истины.

Его губы тронула тень усмешки. Смертоносность — не худшее качество для того, кто носит титул Наследного Принца Пустоши.

Его передёрнуло, словно холодная тень коснулась его плеч.

«Словно в глубине сознания кто-то стучится в запертую дверь, но я не могу разглядеть лица.»

Воздух вечером был полон прохлады. Тишина вокруг нарушалась лишь шелестом листьев и редким пением птиц.

— Ваше Высочество, о чём задумались? — С лёгкой усмешкой осведомился Гуай Шао, стоящий у выхода из беседки.

Его фигура, облачённая в бело-алый ханьфу с серебряной вышивкой, казался одновременно строгим и элегантным.

— О прошлом.

— О прошлом? — переспросил Гуай Шао.

Его голос звучал чуть насмешливо, но в глазах мелькнула тень беспокойства.

— Не в силах припомнить ничего из того, что было ранее пары месяцев, — признался Принц, его голос прозвучал монотонно.

Гуай Шао и Гуан Фэн, стоящий чуть поодаль, переглянулись.

Гуан Фэн скрестил руки на груди. Перед его закрытыми глазами внезапно вспыхнул тот разговор.

— Вы двое. Отныне язык ваш будет нем на прошлое моего сына. Ни слова. Ни намёка. Ни ползвука.

Гуан Фэн и Гуай Шао стояли на коленях, не смея поднять головы. Каменный пол холодил колени даже сквозь плотную ткань одежд.

— Если он спросит — вы ничего не знаете. Если будет умолять — вы глухи. Если станет угрожать — вы примете смерть, но унесёте тайну с собой.

Князь Пустоши медленно поднялся.

— Тот, кто проронит хоть слово, — его голос стал тише, — познает Забвение. Его имя сотрут из всех свитков. Его предков проклянут. Его потомков, если они есть, обратят в прах, чтобы даже пепел не знал, чьим он был при жизни.

Гуай Шао почувствовал, как холодный пот стекает по позвоночнику. Гуан Фэн стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей.

— Ступайте. И помните: мой сын никогда не узнает.

Гуан Фэн открыл глаза. Перед ним снова была беседка, залитая вечерним светом. Синь Хуа сидел всё так же неподвижно, устремив взгляд вдаль. Слишком прекрасный. Слишком пустой внутри там, где должна была быть память.

— Так ли важно прошлое? — вступил он. Его голос был низким и спокойным.

— Да. Ты, как всегда, прав, — Синь Хуа оперся ладонью о щеку. Его пальцы слегка сжали виски, будто пытаясь вырвать из глубин памяти хоть что-то.

«Отойдём», — сделал едва заметный жест головой Гуай Шао. И оба мужчины отошли в сторону, оставив Принца наедине с его мыслями.

— Что будем делать? — спросил Гуай Шао. Его голос теперь звучал серьёзно, без намёка на прежнюю насмешку.

— Владыка запретил. Наш долг — подчиниться. — сказал хмуро Гуан Фэн. — Хочешь оспорить его волю?

— Когда-нибудь он узнаёт... — начал Гуай Шао, но его прервал Гуан Фэн.

— Когда-нибудь, но не сейчас и не от нас.

Они замолчали. И фигуры, освещённые последними лучами заката, казались почти призрачными на фоне темнеющего неба.

***

Месяц пролетел, как осенний лист, унесённый резким ветром перемен. И так же стремительно, как переворачивались страницы книги, менялся сам Синь Хуа. Его тень, некогда робкая и неуверенная, теперь отбрасывала чёткие очертания власти.

— Принц, всё почти готово. Мы можем отправляться в путь. Правда... Эшэ Лин ещё не пришёл.

Гуай Шао тщательно проверял припасы. Его пальцы скользили по мешкам с провиантом, заполняя каждый угол.

— Заканчивайте сборы. Я зайду за ним сам.

— Вы уверены?

Гуан Фэн прищурился.

— Нужно же мне познакомиться с моим названным братом.

— Познакомиться?

Гуай Шао прошептал себе под нос и тут же опомнился.

Синь Хуа двинулся вперёд статным шагом.

Комната, на которую указали слуги, встретила его хаосом. В полумраке угадывались очертания разбросанных свитков. Их шёлковая желтизна порвана в клочья, будто чьи-то пальцы, дрожа от ярости, пытались вырвать из них прошлое. В углу, на резном столе из чёрного дерева, стояла опрокинутая фарфоровая чаша. Тёмные капли застыли на полированной поверхности.

И в тот же миг в воздухе сверкнуло лезвие. Клинок вонзился в дверной косяк, едва не задев шею Принца.

— Хэн. Разве подобает так встречать гостя?

Синь Хуа шагнул через порог. Голос его прозвучал тихо, почти лениво, но в этой лени чувствовалась та особая, холодная сталь, которая не нуждается в крике, чтобы заставить кровь стынуть в жилах.

В комнате было темно. Только из разбитого окна, которое никто не потрудился заделать, лился мутный свет, окрашивая всё в грязно-алые тона. В ноздри ударил сладковатый запах.

В полумраке угадывались очертания разбросанных свитков. На резном столе из чёрного дерева стояла опрокинутая фарфоровая чаша. Тёмные капли граната застыли на полированной поверхности, успев впитаться в дерево, оставив после себя некрасивые разводы.

Эшэ Лин стоял у окна спиной.

Он не обернулся.

Синь Хуа ждал. Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы это стало неловко. Потом ещё столько же. И ещё.

— Не так позорно я представлял себе жилище Принца демонов, — заметил он наконец, обводя взглядом разгром. — Хотя, судя по состоянию, у тебя был тяжёлый день. Или тяжёлая ночь. Или, — он сделал паузу, — тяжёлый год.

Эшэ Лин даже не повёл плечом. Стоял, как изваяние, врезанное в оконный проём. Словно его здесь вообще не было — только оболочка, только тень, случайно принявшая человеческую форму.

Синь Хуа шагнул ближе. Сапоги его мягко ступали по каменным плитам, усыпанным обрывками бумаги и осколками керамики. Хрустнуло под подошвой — он не взглянул.

Теперь он видел профиль. Точёный, застывший, с плотно сжатыми губами. Губы эти когда-то умели улыбаться. В этом Синь Хуа был почему-то уверен. Теперь они были сжаты в тонкую линию, белую от напряжения. Глаза смотрели в пустоту за окном.

— Позволь этому правителю полюбопытствовать, — голос Принца стал чуть холоднее — ровно настолько, чтобы тот, кто знает его, понял: лёд начинает замерзать. — Были ли у тебя веские причины метнуть клинок в Наследного Принца? Или это такая местная традиция — встречать гостей попыткой убийства? Может, мне стоит занести это в свитки? «Обычаи демонов: первым делом проверь, жив ли гость, иначе какой смысл с ним разговаривать?»

Синь Хуа ждал. Секунда. Две. Пять. Десять. Двадцать.

Эшэ Лин не обернулся. Не вздохнул. Не шелохнулся. Он просто стоял, и в этой неподвижности было больше презрения, чем в любом оскорблении, больше ненависти, чем в любом ударе, больше боли, чем в любом крике.

Синь Хуа почувствовал, как внутри закипает что-то тёмное. Это чувство было ему незнакомо. Он привык к страху. Перед ним дрожали даже те, кто был втрое старше. Привык к восхищению. Его красота заставляла забывать дышать даже тех, кто должен был охранять его покой. Привык к ненависти, даже с ней хотя бы понятно, как работать. Ненависть можно использовать, можно направить, можно разжечь или погасить, как угодно.

Но это... это было просто ничего.

Будто его здесь не существовало. Будто он был пустым местом, ветром, случайным шумом за окном. Будто все слова, которые он произнёс, вся его красота, вся его власть — ничто.

Он сжал кулаки. В глазах на миг мелькнул гнев? обида? растерянность? Но он тут же задавил это, спрятал глубоко внутрь, туда, где никто никогда не увидит.

Разжал пальцы.

Лицо осталось бесстрастным.

— Хорошо, — сказал он ровно. — Я понял.

Синь Хуа развернулся и вышел.

Шаги его затихли в коридоре. Сначала громкие, твёрдые — шаги человека, который уходит, потому что сам так решил. Потом тише. Потом совсем тихо. Потом ничего.

Эшэ не обернулся.

Только пальцы, лежащие на подоконнике, чуть дрогнули. Только желваки на скулах обозначились резче. Только дыхание на миг сбилось — и снова выровнялось.

Он знал этот голос. Знал эти интонации. Знал, как этот человек злится, когда его игнорируют. Знал, как он сжимает кулаки, когда не знает, что делать.

Знал, что сейчас произойдёт дальше.

И ему было всё равно.

Эшэ Лин стоял неподвижно.

Считал удары сердца.

Один. Два. Три. Сто. Триста. Пятьсот.

Он не знал, сколько прошло времени.

Может, миг. Может, вечность.

Потом он услышал шаги людей.

Это было предсказуемо.

Эшэ Лин усмехнулся уголком губ. Не оборачиваясь, он знал: там не меньше дюжины. Может, полторы. Отборная стража. Те, кого посылают, когда слова кончились и начались дела. Клинки на поясах, лица каменные, глаза пустые. Это были исполнители, которым плевать, кого тащить, лишь бы приказ был ясен.

Дверь распахнулась. Ударилась о стену с глухим стуком.

— Второй Принц.

Голос старшего стражи был ровен, но в нём чувствовалось напряжение — лёгкая дрожь, которую непрофессионал не заметил бы, но Эшэ Лин уловил сразу. Этот человек боялся. Знал, на что идёт. Знал, что может не вернуться.

— Именем Наследного Принца, вам надлежит следовать за нами.

Эшэ Лин медленно, очень медленно, повернул голову. Движение было плавным, почти ленивым. Посмотрел на говорившего.

Тот невольно отступил на полшага. Всего на полшага, но это было заметно. Заметно всем, кто стоял за его спиной.

— Следовать? — переспросил Эшэ Лин Голос его звучал тихо, почти ласково. — Куда?

— К главным воротам. Таков приказ Наследного Принца.

— Ах, приказ, — Эшэ Лин кивнул, будто осмысляя услышанное. Будто впервые слышал это слово. — Приказ — это важно. Приказ — это то, ради чего стоит умереть. Или убить.

Он шагнул от окна.

Один шаг.

И комната взорвалась.

Лэнхэ рассекла воздух с таким звуком, будто сам воздух закричал от боли. Первый стражник отлетел к стене, не успев даже вскрикнуть — только глухой удар, только хруст костей, только безвольное тело, сползающее по каменной кладке.

Второй рухнул с переломанной рукой. Лэнхэ вошла ему в плечо и вышла, оставив рваную рану, из которой хлынула кровь, тёмная, почти чёрная в сумраке комнаты.

Третий замер, прижатый клинком к косяку, с ужасом глядя в ледяные глаза Второго Принца. Лезвие лэнхэ касалось его горла — самую малость, ровно настолько, чтобы чувствовать холод смерти. Одно движение и голова покатится по полу.

Эшэ Лин стоял среди поверженных тел, и Лэнхэ в его руке испускала сноб голубых искр. Дыхание его было ровным. Лицо — спокойным.

— Ещё? — тихо спросил он.

Оставшиеся стражники переглянулись. В их глазах плескался страх. Но приказ есть приказ. А за спиной Наследный Принц, который не прощает слабости.

Они бросились разом.

Эшэ Лин встретил их, как волна встречает камни.

Четвёртый рухнул с пробитой грудью. Лэнхэ вошла точно в сердце, вышла. Тело упало, даже не успев понять, что умерло.

Пятый закричал, когда сломанная рука вывернулась под неестественным углом.

Шестой отлетел к стене, ударился головой и затих — то ли без сознания, то ли навсегда.

Седьмой попытался ударить мечом. Эшэ Лин ушёл в сторону и ответный удар Лэнхэ перерубил клинок пополам, а следом и руку, державшую его.

Восьмой, девятый, десятый — Эшэ Лин перестал считать. Они падали и остывали.

Он стоял посреди этого побоища, и на его одеждах не было ни пылинки. Ни капли крови. Ни следа усилий. Только Лэнхэ в руке мерцала всё ярче, будто впитывала ци поверженных.

— Я спрашиваю, — повторил он, обводя взглядом стонущие, корчащиеся тела. Голос его звучал всё так же ровно, будто он только что не положил дюжину элитных стражников, а просто вышел прогуляться в сад. — Ещё?

Но тут он что-то почувствовал.

Тонкое, едва уловимое давление. Чужеродное вторжение в его ци. Кто-то осторожно, но настойчиво проникал в его энергетические каналы, перекрывая их один за другим.

Он резко обернулся.

В дверях стоял Синь Хуа.

Рядом с ним сгорбленная фигура в серых одеждах, с длинными костлявыми пальцами, сложенными в сложную мудру. Глаза старика были закрыты, сморщенные веки плотно сжаты, губы беззвучно шевелились, творя заклинание. От его пальцев тянулись тонкие, едва видимые нити. Они вплетались в ауру Эшэ Лина, опутывали её.

Давление усилилось.

Эшэ Лин почувствовал, как Лэнхэ в его руке начинает мерцать — не ровно, как прежде, а прерывисто, будто у него перехватывало дыхание. Энергию перекрывали у самого источника, не давая ей течь в оружие.

Синь Хуа просто смотрел. Холодно. Спокойно. Отстранённо. Как смотрят на ребёнка, который кричит и сейчас успокоится, потому что другого выхода нет.

Эшэ Лин рванулся вперёд.

И рухнул на колени.

Ноги подкосились, будто их перерубили под основание. Лэнхэ погасла, растворившись в воздухе, оставив после себя только слабый запах застывший воды. Эшэ Лин попытался встать, однако ноги совсем не слушались.

Целитель перекрыл основные каналы. Все до единого. Оставил только самое необходимое — дыхание, сердцебиение, работу внутренних органов. Достаточно, чтобы жить. Недостаточно, чтобы драться. Недостаточно даже, чтобы стоять.

— Ты... — выдохнул Эшэ Лин, глядя на Синь Хуа снизу вверх и нахмурив брови.

Впервые за этот вечер в его голосе появилось что-то, кроме ледяного равнодушия. Удивление? Злость? Уважение? Он и сам не знал.

— Я, — кивнул Синь Хуа. Голос его был мягок, почти ласков — так говорят с детьми или с теми, кто только что проиграл и ещё не осознал этого до конца. — Ты силён, старший брат. Я это заметил. С первого взгляда заметил. Поэтому я привёл не только солдат.

Он шагнул в комнату, перешагивая через распрастёртые тела. Сапоги его ступали осторожно, но уверенно. Он не боялся испачкаться, не боялся наступить на чью-то руку или в лужу крови. Он просто шёл, куда хотел, и всё вокруг подстраивалось под его шаги.

Остановился прямо перед Эшэ Лином. Смотрел сверху вниз.

— Ты мог бы убить меня тогда, — сказал он тихо. — В первый миг. Когда клинок влетел в дверь. У тебя было мгновение — я даже не успел бы уклониться. Ты метил мимо. Случайно? — он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. — Или нарочно?

Эшэ Лин молчал. Стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей буграми. На висках вздулись вены. Он смотрел в пол, на пыль, на капли крови, на осколки разбитой чаши, куда угодно, только не в эти глаза.

— Не хочешь отвечать? — Синь Хуа склонил голову, разглядывая его как диковинного зверя. — Понимаю. Я тоже не люблю отвечать на неудобные вопросы. Особенно когда ответ делает тебя слабее.

Он выпрямился. Повернулся к двери, где всё ещё стоял целитель, не шевелясь и не открывая глаз.

— Целитель Гу, — бросил он через плечо. — Сколько продлится блок?

Старик разомкнул веки. Глаза его были мутными.

— Пока не снимут, Ваше Высочество, — прошелестел он. — Или пока ци не восстановится сама.

— Прекрасно, — Синь Хуа улыбнулся. — Значит, у нас есть целый день, чтобы научиться ладить.

Он протянул руку. Тонкую, аристократическую, с длинными пальцами, которым место на нефритовых жезлах и шёлковых свитках.

Эшэ Лин смотрел на неё и не мог поверить.

— Вставай, — сказал Синь Хуа. Голос его был безветрен. — Нам пора.

— Я не поеду с тобой, — выплюнул Эшэ Лин.

— Поедешь, — Синь Хуа пожал плечами с лёгкостью, от которой у Эшэ Лин свело скулы. — Ты уже не можешь драться. Не можешь убежать. Даже стоять не можешь без посторонней помощи. Можешь только лежать здесь, на холодном полу, среди поверженных тобой же тел, и смотреть, как я ухожу.

Он наклонился ближе. Ближе, чем следовало. Так близко, что Эшэ Лин чувствовал его дыхание.

— Или встать и пойти. Выбор за тобой.

Он не отнимал руки. Ждал.

Когда великий план дает трещину. Часть 2(当伟大的计划出现裂痕时)

– Знаешь, – вдруг сказал Синь Хуа. — Отец рассказывал о тебе.

Эшэ перевёл глаза на его лицо.

– Говорил, что ты силён. Что тебя нужно либо приручить, либо сломать. Третьего не дано.

Он чуть склонил голову, заглядывая в лицо Эшэ Лина.

– Отец никогда не ошибался в людях. Ни разу. И он всегда поступал жестоко, если того требовала польза. Но жестокость его была справедливой. Всегда.

Дыхание Эшэ Лина стало глубже.

– Я не помню тебя, – продолжил Синь Хуа. Голос его звучал ровно, без тени сожаления. – Но я помню его уроки. И я буду делать то же, что и он. Быть справедливым. Даже когда передо мной брат.

Он усмехнулся — одними уголками губ.

– Отец не церемонился с теми, кто противился воле Пустоши. И я не буду.

Эшэ Лин поднял голову.

– Я хуже, чем он. Он хотя бы помнил, за что наказывает. А я просто вижу того, кто бросил вызов моей власти. И это не останется безнаказанным.

Рука его всё ещё была протянута.

– Вставай. Мы оба знаем, что ты выберешь. Потому что ты не глуп. А глупые, как говорил отец, долго не живут.

Он поднялся сам, без помощи.

Пошатнулся. Блокировка ци давала о себе знать дрожью в коленях. Но Эшэ устоял. Выпрямился. Посмотрел Синь Хуа прямо в глаза.

Синь Хуа улыбнулся — той самой ледяной, прекрасной улыбкой, от которой у Эшэ заныло сердце. Потом Синь Хуа отряхнул его грудь и добавил:

– Умный выбор, – сказал он просто и отошёл в коридор. — У тебя пять минут.

Эшэ Лин бессознательно собирал вещи. Его движения были резкими, отрывистыми, будто если он остановится хоть на мгновение, что-то внутри него рассыплется в прах. Когда они вышли из комнаты, Эшэ Лин бросил последний взгляд на хаос, оставшийся позади. Разбросанные вещи, некогда летевшие в порыве ярости, теперь казались просто мусором. Немыми свидетелями того, что кто-то здесь умер, даже не успев испустить последний вздох.

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись. Их взгляды скользнули между Эшэ Лином и Синь Хуа. Гуан Фэн сжал губы. Гуай Шао замер. Его обычно игривые глаза, похожие на две изогнутые луны, расширились, став круглыми и пустыми. В них плескалось немое недоумение. Он невольно прикусил нижнюю губу, ощущая во рту вкус горького осадка от происходящего.

Эшэ Лин прошёл мимо них. Его фигура была напряжена. Капюшон от плаща скрывал его лицо, но по резким движениям, по тому, как сжимались его плечи...

— Это точно Эшэ? — Прошептал он как можно тише.

— Умолкни!

Эшэ Лин стоял неподвижно. Его высокая фигура в золотых одеждах отбрасывала длинную тень, накрывавшую Синь Хуа. Багровый закат золотил его пшеничные волосы под тканью и безупречную кожу, делая его похожим на статую, отлитую из чистого света. Его красота была не отточенной, как у Синь Хуа, а дикой, мощной и подавляющей, как самосевный колос, пробивший каменную плиту.

Смотреть на него было равносильно истязани. Невозможно было отвести взгляд, зная, что эта красота несёт в себе семена твоего собственного уничтожения.

Синь Хуа казался совершенно безмятежным. Он стоял, слегка склонив голову набок, словно наблюдал за интересным спектаклем.

– Готовы? – спросил он.

Его голос прозвучал так же легко, как если бы он предлагал прогуляться в саду.

– Да, Принц, – ответил Гуай Шао, кивнув. – Лошади готовы, припасы упакованы. Мы можем отправляться.

– Замечательно, – Синь Хуа улыбнулся. Его взгляд скользнул к Эшэ Лину, уже сидевшему на коне. Тот не шевелился. – Тогда в путь.

Гуан Фэн бесшумно опустился в седло. В глазах его, обычно зеркально-безмятежных, на краткий миг сквозь привычную бесстрастность проступила тень, похожая на ряску, что внезапно поднимается со дна старого пруда. Он плотно сжал губы, до белизны в уголках. Иные раны подобны старым колодцам: не тревожь их тину, не мути воду, иначе эхо от упавшего слова будет возвращаться к тебе до самой ночи.

Путь начался в безмолвии, таком глубоком, что слышно было, как копыта лошадей отбивают ритм, похожий на падение тяжелых капель в каменном кувшине горного храма. Эшэ Лин держался чуть поодаль. Его тень скользила по пыльной траве, не поспевая за всадником. Взор его был устремлен за горизонт. Руки сжимались до побелевших костяшек.

Синь Хуа же, напротив, плыл в седле, совершенно расслабленный, точно ветка ивы, что покорно следует за течением реки, не ведая забот. Лишь легкая, чуть заметная усмешка, тронувшая уголки его губ, казалась здесь чужеродной. Он один не вслушивался в тишину. Он в ней купался, позволяя ей нести себя вперед, словно не было в мире сил, способных замутить его прозрачную душу. И оттого тишина вокруг становилась еще гуще, еще невыносимее для двоих, что ехали рядом.

— А как там тебя?.. Эшэ, кажется?

Он чуть повернул голову, бросив взгляд через плечо на спутника, едущего поодаль. В голосе его, легком и беззаботном, сквозило праздное любопытство.

— Не желаешь ли рассказать о себе?

«Как там тебя?»

Слова повисли в воздухе, никем не подхваченные. Эшэ Лин не шелохнулся, даже бровью не повел. Взгляд его по-прежнему был устремлен за горизонт. Синь Хуа тронул бровь, и лицо его вновь обрело привычную безмятежность матерого карпа, дремлющего в тине.

– Если ты не желаешь вести беседу, я не буду настаивать.

Эшэ Лин опять не ответил. Он хотел выплеснуть всю тëмную ци, которая копилась внутри, но сдержался. Слова были бесполезны. Гуан Фэн и Гуай Шао ехали чуть позади, стараясь не вмешиваться в разговор.

– Думаешь, он когда-нибудь заговорит? Будет прежним? – Тихо спросил Гуай Шао.

Гуан Фэн пожал плечами:

– Такая реакция ожидаема. Пока что нам нужно следить за ними обоими. Эшэ на грани, а Синь Хуа... он слишком непредсказуем.

— Ты не заметил, что что-то не так?

— О чем ты?

— Его ци... Я будто не чувствую её.

Гуан Фэн закрыл глаза, отдаваясь ощущениям. И верно — там, где должен был клокотать живой источник, зияла тишина. Ни всплеска, ни дуновения. Словно Эшэ Лин был не человеком из плоти и крови, а искусно вырезанной куклой, за которой пустота

Он открыл глаза и перевел взгляд на Синь Хуа. Тот сидел в седле расслабленно, чуть покачиваясь в такт шагу лошади, и на губах его — Гуан Фэн готов был поклясться — застыла тень той самой надменной усмешки, что так не вязалась с его безмятежным обликом. Усмешки человека, который знает больше, чем говорит, и видит дальше, чем смотрит.

Тем временем Синь Хуа снова заговорил, на этот раз его голос звучал чуть мягче.

— Эшэ Лин. Я желаю услышать о Не Бяньхуа.

Эшэ Лин молчал.

Молчал так долго, что тишина стала осязаемой.

А Синь Хуа ждал. Он умел ждать. В мире демонов это искусство ценилось выше любого меча.

— Принц, я думаю, не стоит... — осторожно начал Гуай Шао.

Синь Хуа даже не повернул головы. Только бровь дрогнула — едва заметно, но Гуай Шао осекся на полуслове.

— Я не к тебе обращался, — произнёс Синь Хуа всё тем же ровным тоном. — Но раз уж ты решил вмешаться... может, ты знаешь ответ? Может, мне пытать тебя?

Гуай Шао побелел. Гуан Фэн положил ладонь ему на плечо: молчи.

– Эшэ Лин, я тебе приказываю рассказать мне про Не Бяньхуа.

Второй Принц медленно перевёл на него взгляд. В этом взгляде не было ни страха, ни злости, ни боли, а только презрение.

– Хэ. Приказываешь? – Губы Эшэ исказила ядовитая усмешка. – От меня Ваше Высочество не добьётся ни слова.

Синь Хуа улыбнулся.

Улыбка была красивой. Тонкие губы изогнулись, обнажив ровные белые зубы. Но глаза остались ледяными — двумя озёрами, в которых никто никогда не утонет, потому что вода там слишком холодна даже для смерти.

— А ведь в этом что-то есть. — Задумчиво протянул он. — Твой взгляд. Я начинаю понимать, почему отец так любит смотреть, как трепещут приговорённые. Это... завораживает.

Он медленно и плавно слез с коня.

Потом подошёл к Эшэ вплотную. Остановился в шаге. Поднял голову.

Эшэ не шелохнулся.

— Слезь, — тихо сказал Синь Хуа.

Эшэ спешился, не удостоив его взгляда.

— Знаешь, что мне в тебе всегда нравилось? — вдруг спросил Синь Хуа. Голос его был мягким, почти ласковым. — Твоя преданность. Ты так трогательно верил в того... другого. В того, кого больше нет.

Он усмехнулся — легко, будто поделился забавной шуткой.

— А теперь смотришь на меня и думаешь: «Это не он». И знаешь что? Ты прав. Это не я. — Он склонил голову набок, рассматривая Эшэ как диковинную зверушку. — Я лучше. Потому что мне плевать.

Рука Принца поднялась медленно, почти лениво. Гуай Шао перестал дышать. Гуан Фэн положил ладонь на рукоять меча.

Пощёчина была не сильной, но изящной.

Тыльная сторона ладони скользнула по щеке Эшэ Лина. Звук получился негромким. Голова демона чуть дернулась. На щеке медленно проступил красный след. Синь Хуа не убрал руку. Наоборот кончиками пальцев, почти нежно, провёл по месту удара. Провёл и отдернул ладонь.

— Горячо, — прокомментировал он задумчиво. — А выглядишь ледяным. Интересно.

Эшэ не поднёс руки к лицу. Не сжал кулаки. Не изменился в лице. Только смотрел. С тем же холодным презрением, с какой-то даже скукой во взгляде, будто муха села на руку, и он ждёт, когда она улетит.

И в этом мгновении — между ударом и болью — время споткнулось.

Потому что вместе с жжением на коже пришло другое.

Голос Гуай Шао, срывающийся в крик: «Вы должны пойти за ним! Вы должны его остановить!»

Он тогда сидел в кресле. Смотрел в стену. Слушал и не слышал.

«Он хочет сжечь себя дотла!»

А он молчал.

Гуай Шао на коленях, трясущиеся руки, слёзы в глазах, а он смотрел сквозь. Как сейчас смотрят сквозь него.

«Если он для вас хоть что-то значит — пойдите и остановите его!»

И его собственный голос — ледяной, чужой, страшный своей пустотой: «Знай своё место».

Место.

Он знал своё место тогда, когда сидел и позволял гордости жевать его изнутри. Когда смотрел, как уходит Гуай Шао, и ничего не сделал. Когда позволил этому случиться.

А теперь — вот она, расплата.

Стоит и смотрит, как тот, кого он мог спасти, превращается в чудовище у него на глазах. И чувствует на щеке жар от удара — единственное тёплое, что осталось в этом мире.

Потому что всё остальное — пепел

— Молчишь, — Синь Хуа кивнул, будто подтверждая какую-то свою мысль. — Это хорошо. Молчаливые мне нравятся больше. От них хотя бы не тошнит от лицемерия.

Он сделал шаг назад. Оглядел оценивающе Эшэ Лина с ног до головы.

— Красивый. Гордый. Преданный памяти того, кого нет. — Он хмыкнул. — Прямо герой из народных сказаний. Жаль только, что сказания врут. В реальности такие, как ты, просто подыхают под забором с этой своей верностью.

Он протянул руки.

Эшэ Лин не двинулся с места. Даже когда пальцы Синь Хуа потянулись к его воротнику.

Принц поправил сбившуюся ткань. Одернул край халата, запачканный пылью. Провёл ладонью по плечу, будто смахивал невидимую грязь. Движения были мягкими, почти заботливыми.

— Пыль, — пояснил Синь Хуа, не меняя тона. — Не дело, чтобы Второй принц Пустоши ходил как последний нищий.

Он вновь улыбнулся и посмотрел Эшэ прямо в глаза.

Эшэ молчал. Не дышал. Только смотрел в ответ с тем же ледяным презрением, за которым сейчас, где-то на самом дне, заметалось что-то другое. Что-то, чего Синь Хуа ждал.

— Ты будешь отвечать? — спросил он всё тем же скучающим тоном. — Мне, знаешь ли, скоро наскучит.

— Ваше Высочество, — голос Эшэ Лина звучал низко и ровно.— Вы можете бить хоть до крови. Хоть до смерти. Я всё равно не скажу вам ни слова.

— Уверен?

—...

— Знаешь, в чём твоя проблема, Эшэ? Ты думаешь, что твоя боль — это оружие. Что если ты будешь страдать молча, это что-то докажет. Кому? Мне? — Он рассмеялся. Тихим, бархатистым смехом, от которого у Гуай Шао мурашки побежали по спине. — Мне плевать на твои страдания. Мне плевать на твою верность. Мне плевать на твоего драгоценного Эй Чжи.

Эшэ дрогнул.

Едва заметно — ресницы опустились на долю секунды. Но Синь Хуа заметил.

— А вот теперь — больно, — прокомментировал он с почти детским любопытством. — Интересно. — Он сделал паузу, будто подбирал слово. — Впрочем, неважно.

— Тот, кого я знал, — тихо сказал Эшэ, и впервые в его голосе появилась трещина, — никогда бы не ударил меня.

— Я и не ударил, — Синь Хуа улыбнулся самой своей прекрасной, самой ядовитой улыбкой. — Я тебя погладил. Не путай одно с другим.

Эшэ Лин замолчал.

Синь Хуа ждал. Наслаждался тишиной, напряжением, тем, как Гуай Шао сзади мелко дрожит.

— Не скажешь? — переспросил он наконец. — Хорошо.

Он развернулся и пошёл к коню. Сел в седло легко, будто и не было этой сцены, будто он просто вышел прогуляться и возвращается к обеду.

— В путь, — бросил он через плечо. И добавил, не оборачиваясь, но так, чтобы Эшэ услышал: — Ты знаешь, где меня искать, если надумаешь. А если нет... Призраки имеют привычку исчезать, когда на их место приходят живые.

Где спят бессмертные. (埋名地。）

На ночь группа остановилась в полуразрушенном храме. Двое уже провалились в сон — Синь Хуа свернулся у самого костра, уткнувшись лицом в походную подушку, укрывшись с головой тонким одеялом; от него исходило ровное, безмятежное дыхание спящего без забот человека. По другую сторону очага метался во сне Эшэ Лин. Даже в забытьи черты его не смягчились, а наоборот заострились.

Гуан Фэн сидел на обломке балки, выбивая палочкой искры из тлеющих углей. Искры взлетали в темноту и гасли, не долетев до земли, — так же бесследно исчезали слова, сказанные за день. Шорох шагов заставил его на миг отвлечься. Гуай Шао вернулся с реки, бережно неся две тыквы-горлянки, отпотевшие влагой на холодном воздухе.

На несколько шагов замерев за спиной Гуан Фэна, Гуай Шао завороженно смотрел на его профиль, освещенный неровным пламенем. Сосредоточенное лицо этого человека всегда притягивало его взгляд. В нем была та особенная, скупая красота, что проступает на старом клинке после многих лет службы: никакой позолоты, только чистая сталь и память о каждом ударе.

Ветер усилился, протяжно завывая между колоннами. Принц, закутанный в одеяло, заворочался и зарылся глубже. Гуай Шао бесшумно скинул с плеч плащ и накинул его на Гуан Фэна со спины, стараясь не потревожить.

— Что ты делаешь? — Гуан Фэн даже не обернулся, но плечо его чуть заметно напряглось под тканью.

— Ночи нынче холодные, — Гуай Шао говорил негромко, будто боялся спугнуть тишину.

— У меня есть плащ.

— Ты его под голову положил.

— И что с того?

— В походе силы беречь надо. — Гуай Шао помедлил, потом сунул руку за пазуху и извлек бережно завернутые в лист лопуха ягоды. — Смотри, у ручья нашел несколько кустов. Клубника. Тебе принес. Я пробовал — довольно сладкая. Возьми.

Гуан Фэн покосился на протянутые ягоды. В колеблющемся свете костра они казались алыми каплями застывшей крови, но запах от них шел живой, летний, нездешний среди этих холодных камней. Он помедлил лишь мгновение — и взял.

— Занимайся лучше охраной, — бросил он, пряча ягоды в складках плаща.

— Кого ты хочешь встретить в этом гиблом месте? — Гуай Шао усмехнулся, присаживаясь рядом на корточки. — Всего лишь заброшенный храм. Ни души.

— Мы сбились с пути, потому что Принц не пожелал идти через то поле. — Гуан Фэн кивнул в сторону спящего Синь Хуа. — Кто знает, какие твари здесь обитают по ночам.

— Чего тебе бояться? — Гуай Шао склонил голову, в глазах его заплясали веселые искры. — Разве сила твоя не смертельно прекрасна?

Гуан Фэн медленно повернулся, приподняв бровь:

— Смертельно прекрасна?

— Я хотел сказать... — Гуай Шао смущенно кашлянул, пряча улыбку. — Разве ты не сможешь отбиться от пары заблудших духов? К тому же силы Эшэ...

— Эшэ? — Гуан Фэн перебил его, и голос его стал жестче. — Почему ты уверен, что он вообще станет помогать?

— Синь Хуа...

— Забудь про Синь Хуа. — Гуан Фэн понизил голос до шепота, бросив быстрый взгляд на спящего принца. — Сейчас он для Эшэ тот, кого он хочет убить. При первой же возможности Эшэ перережет ему глотку. Так что советую приглядывать за ними обоими. Не спуская глаз.

— Он настолько зол? — Гуай Шао посмотрел на мечущегося во сне Эшэ, и улыбка сползла с его лица.

Гуан Фэн тоже перевел взгляд туда. При свете костра лицо спящего казалось высеченным из камня — ни кровинки, ни проблеска жизни, только застывшая маска боли и ярости.

— Принц ходит по лезвию, — тихо сказал Гуан Фэн. — Он даже не представляет, насколько смертелен этот человек. Если Эшэ сломается — никто его уже не соберет. Никакая сила.

— А принц... он может... — Гуай Шао не договорил, но Гуан Фэн понял.

— Вспомнить прошлое после стирания памяти кианитом? — Гуан Фэн покачал головой. — Почти невозможно. Это не просто забыть — это вырезать под корень. Даже следов не остается.

Гуай Шао кивнул, принимая ответ. У них с Гуан Фэном давно установился этот особый разговор без лишних слов — еще со времен службы в элитном отряде Князя Пустоши. Там, где смерть дышала в затылок, где каждый бой мог стать последним, они научились понимать друг друга по движению брови, по едва заметному повороту головы. Гуай Шао всегда безошибочно чувствовал, когда Гуан Фэну не до разговоров, а когда тот готов слушать. И сейчас, по тому, как тот сидел, чуть ссутулившись, как смотрел в огонь остановившимся взглядом, Гуай Шао понял: разговор окончен.

Но оставаться рядом было хорошо. Просто сидеть в тишине, слушая, как потрескивают угли, как неровно дышит во сне Эшэ Лин. Гуай Шао всегда восхищался Гуан Фэном — той внутренней силой, что позволяла ему оставаться спокойным, когда рушился мир. И когда Князь Пустоши объявил, что они будут приставлены к Наследному Принцу, Гуай Шао почувствовал не досаду, а тихую радость: значит, они останутся вместе. Значит, снова плечом к плечу.

Он протянул руку и осторожно поправил край плаща, сползший с плеча Гуан Фэна. Тот не обернулся, но Гуай Шао показалось — или плечи друга чуть расслабились?

Через несколько часов все практически заснули. Гуай Шао сидел, оперевшись на Аншуй, и голова его клонилась все ниже, пока не коснулась подбородком груди. Разум его, измотанный долгим переходом, уже заволакивало сладкой дымкой.

Гуан Фэн не спал. Он сидел все на том же обломке балки, глядя в затухающие угли, и в который уже раз перебирал в уме возможные ходы, способные если не примирить двух принцев, то хотя бы удержать их от открытого столкновения. Задача казалась почти невыполнимой. Слишком глубока была пропасть, слишком много боли и невысказанного застыло между ними. Но Князь Пустоши поручил им эту ношу, а значит, ношу эту надо нести.

Звук донесся со стороны разрушенных колонн — там, где храм обвалился особенно сильно, оставив лишь каменные обрубки, торчащие из земли. Сначала Гуан Фэну показалось, что это ветер играет с обломками, но слишком уж ритмичным был шум — не то скрежет, не то царапанье, словно кто-то упорно пытался прорыть ход сквозь каменную кладку.

Он напрягся всем телом, бесшумно положив ладонь на рукоять Мэнле.

— Гуай Шао, — позвал он негромко, но внятно.

Тот вздрогнул и разлепил глаза — медленно, по-кошачьи, словно выбираясь из глубокого омута на поверхность. Мгновение смотрел мутно, не понимая, где находится, но уже в следующую секунду взгляд его обрел остроту, и он бесшумно потянулся к оружию.

— Что-то случилось? — одними губами спросил он.

— Из храма доносятся звуки. — Гуан Фэн кивнул в сторону полумрака, где темнели руины колоннады.

Гуай Шао прислушался. Теперь и он уловил — скрежет, царапанье, словно кто-то скребется из-под земли.

— Думаешь, нечисть какая? — шепнул он.

— Не знаю. — Гуан Фэн уже поднялся, бесшумно ступая по каменным плитам. — Надо проверить.

— А как же эти двое? — Гуай Шао кивнул на спящих принцев. — Их нельзя оставлять одних.

— Я пойду один.

— Но...

— Следи за принцами. — Гуан Фэн оборвал возражения коротким взглядом, не терпящим пререканий. И добавил чуть мягче, заметив, как напрягся друг: — Если что — подашь знак. Я буду недалеко.

Не дожидаясь ответа, он шагнул туда, где из полуразрушенных колонн доносился тот странный, настойчивый звук. Гуай Шао проводил его взглядом, потом перевел глаза на спящих и положил ладонь на древко.

Гуан Фэн шагнул в пролом.

Снизу тянуло холодом. Где-то глубоко мерно стучало. Лестница уходила круто вниз. Ступени были скользкими от влаги. Гуан Фэн считал про себя. Сорок вторая ступень упёрлась в стену.

Он провёл ладонью по камню. Тот был тёплый. Под землёй, в такой глубине, камень не может быть тёплым. Гуан Фэн прижался ухом к стене. Стук доносился именно отсюда.

И вдруг стена ушла в сторону сама.

Гуан Фэн не шагнул. Тот, кто строил этот ход, не мог оставить его без охраны. Он вытащил из-за пояса монету и пустил её катиться по полу. Монета запрыгала, звеня, и неожиданно пол под ней просел, открывая чёрный провал, на дне которого тускло блеснули острия.

Гуан Фэн усмехнулся. Вот теперь правильно.

Он перешагнул провал — там, где монета провалилась, каменные плиты были чуть светлее. Разница в оттенке, заметная только тому, кто ищет. Дальше коридор раздваивался. Гуан Фэн даже не смотрел вправо. Вошёл в левый проход, сделал три шага, остановился. Прислушался. Где-то в глубине стен перекатывались камни.

Он пошёл быстрее. Коридор петлял, раз за разом упираясь то в стену, то в новую развилку. Рука сама ложилась то на левую стену, то на правую. Там, где камень был холоднее — тупик. Там, где теплее — путь.

Он вышел в круглый зал.

В центре — каменный стол, на столе — доска с рассыпанными фигурами. Красные и чёрные, битва не закончена. На стене — восемь триграмм, расположенных по кругу. Не хватало одной — «ли», огонь.

Гуан Фэн подошёл к столу. Фигуры стояли в позиции «объятия тигра» — классический эндшпиль, где у красных только один ход, чтобы не проиграть. Он переставил красную фигуру. Раздался щелчок, и недостающая триграмма выдвинулась из стены.

Он нажал на неё.

Пол под ногами пошёл трещинами, и Гуан Фэн едва успел отскочить к стене. В центре разверзлась дыра, из которой хлынул тёплый воздух.

Он спрыгнул и попал в очередную нишу. Пошёл дальше. Коридор вильнул в сторону и неожиданно расширился, переходя в невысокую галерею. Гуан Фэн пригнулся, пропуская над головой каменную перемычку, и замер на пороге.

Перед ним был зал.

Не круглый, как предыдущий, а вытянутый, похожий на усыпальницу. Сводчатый потолок терялся в темноте, и свет ци на кончиках пальцев не мог достать до него. Только угадывал где-то наверху тяжелые каменные ребра.

Гуан Фэн не сразу понял, что его передернуло. Он сделал шаг внутрь, поднял руку выше и застыл.

Вдоль стен весели трупы.

Не трупы даже, а тела. Люди, одетые в парчу и шелк, в халаты, расшитые золотыми драконами и серебряными фениксами, в женские платья из такой тонкой ткани, что она не истлела за десятки лет, а только посерела.

На них были тяжелые цепи в руку толщиной, ржавые, но не рассыпавшиеся. Они крепились к стенам на уровне человеческого роста и уходили вниз, к шеям висящих, прямо под подбородок. Каждое тело висело так, что цепь поддерживала голову, не давая ей упасть на грудь. Чтобы смотрели прямо.

Гуан Фэн шагнул ближе.

Перед ним был мужчина в халате цвета запекшейся крови. Третий ранг, не ниже — шапка с яшмовым шариком валялась на полу под ногами, но пояс с нефритовыми вставками был на месте. Голова чуть запрокинута, рот приоткрыт, глаза... Глаз не было. Только черные провалы, уходящие глубоко в череп. Но направление взгляда угадывалось. Он смотрел в центр зала. Туда, где стоял Гуан Фэн.

Рядом находилась женщина. Молодая, судя по остаткам кос, заплетенных когда-то искусно, а теперь висящих серыми паклями вдоль впалых щек. Платье из зеленого шелка, когда-то дорогого, выцвело до цвета тины. Тонкие запястья были сложены на груди. Их не связывали, они сами так сложились, когда тело застывало. На пальце — кольцо с крупным жемчугом. Потускневшим, но целым.

Жемчуг пережил хозяйку.

Гуан Фэн пошел вдоль стены. Считал про себя, не понимая, зачем считает. Пять. Двенадцать. Девятнадцать. Двадцать семь. Двадцать семь тел висело на цепях, двадцать семь пар пустых глазниц смотрели в центр зала. Все, как один, одетые так, словно собрались на императорский прием.

Все, как один, с задранными подбородками и открытыми ртами.

Гуан Фэн остановился. Что-то не давало ему покоя, что-то, помимо самого зрелища. Он поднял факел выше, повернулся кругом, рассматривая стены. За цепями, за телами, за истлевшей парчой — стены были исписаны.

Тысячи иероглифов, вырезанных в камне. Мелких, почти незаметных, если не присматриваться. Они покрывали стены сплошным ковром, поднимались от пола до самого потолка, уходили в темноту, куда свет ци уже не добирался.

Гуан Фэн подошел к женщине в зеленом платье. Осторожно, стараясь не касаться, протянул руку с ци к стене за ее спиной.

Там было сотни имен. Тысячи. Вырезанные с такой тщательностью, с такой одержимостью, что рука, делавшая это, должно быть, сбилась в кровь. Лу Сы, дочь советника Левого крыла, восемнадцатая весна. Он перевел взгляд на цепь, на которой висела женщина. Там, на звеньях, тоже были иероглифы. Мелкие, едва различимые в ржавчине, но были. То же имя.

Гуан Фэн отступил, обошел женщину, приблизился к стене напротив. Там висел мужчина в когда-то белых одеждах. Теперь они стали серыми. За его спиной на камне было вырезано: Чжан Юань, начальник приказа работ, пятый год правления Вечного мира, ушел в год Деревянного Тигра.

Он прошелся вдоль всего ряда, останавливаясь у каждого тела, вглядываясь в имена на стенах.

Потом вернулся к центру зала. Медленно обвел взглядом ряды висящих тел. Двадцать семь человек. Двадцать семь имен, выбитых в камне.

— Чтобы не забыли, — прошептал он одними губами, и голос прозвучал глухо. — Чтобы никто не забыл, кто вы.

И вдруг понял, что ошибся.

Он подошел к женщине в зеленом, взялся за цепь, ржавчина посыпалась на пальцы, но он не обратил внимания. Потянул цепь на себя, приподнимая тело, заглядывая туда, где шея переходила в плечи.

Цепь не была надета на шею. Она проходила под кожу. Входила под подбородком и выходила сзади, у затылка, уходя в стену. Кожа за десятилетия высохла, обтянула металл, срослась с ним, и теперь нельзя было понять, где кончается плоть и начинается ржавое железо.

Их не просто повесили. Их вмуровали в цепи. Сделали так, что они не могли упасть, не могли закрыть глаза, не могли даже опустить голову. Вечно смотреть прямо перед собой. Вечно слушать, как кто-то вырезает их имена на стенах.

Гуан Фэн отпустил цепь. Рука дрожала.

Стук повторился. Настойчивый, ровный. Тот, кто был по по ту сторону стены не знал, что Гуан Фэн уже здесь. Не знал и продолжал звать.

Гуан Фэн заставил себя разжать кулак, вытер вспотевшую ладонь о плащ и пошёл на звук.

Он вышел из галереи не оглядываясь.

Мужчина шел быстро, почти бежал.

Стук стал громче.

Тот самый звук, который привел его сюда. Теперь, когда Гуан Фэн выбрался из галереи, он слышал его отчетливо. Стук доносился откуда-то спереди и чуть сверху, словно человек сидел не в подземелье, а на возвышении.

Гуан Фэн остановился, прислушиваясь. Провел ладонью по стене — камень был теплый. Такой же теплый, как там, наверху, у лестницы. Значит, близко. Он пошел медленнее, считая шаги. Сорок три. Сорок четыре. Сорок пять.

Коридор уперся в стену.

Гуан Фэн замер. Стук доносился именно отсюда — из-за этой стены. Он провел руками по камню, ища щель, нажимную плиту, хоть что-то. Ничего. Гладкая кладка, плотная, без единого зазора.

Он отступил на шаг, поднял факел выше. Стена уходила вверх и терялась в темноте, но на уровне груди, чуть выше роста, Гуан Фэн заметил то, чего не видел раньше из-за тени.

Отверстия.

Три маленьких отверстия в камне, расположенных треугольником. Из самого нижнего торчал обломанный край металла — когда-то здесь была ручка или рычаг, но кто-то вырвал его с корнем, оставив только ржавый огрызок.

Гуан Фэн присмотрелся. Вокруг отверстий камень был исцарапан — сотни, тысячи тонких линий, расходящихся веером. Он поднес палец, провел по одной из царапин

Кто-то царапал стену ногтями. Долго. Очень долго. Некоторые царапины уходили глубоко в камень, словно их прорезали не раз, а снова и снова, годами, пока ногти не стерлись до мяса, а мясо не обнажило кость.

Стук раздался снова.

Гуан Фэн уперся ладонями в стену, надавил. Бесполезно. Тогда он опустился на колени и принялся ощупывать пол у основания. Пальцы наткнулись на щель — узкую, не шире лезвия ножа, но длинную, идущую вдоль всей стены.

Он вытащил Мэнле. Лезвие вошло в щель с тихим скрежетом. Гуан Фэн нажал, чувствуя, как клинок уходит вниз, поддевает что-то, и вдруг камень под руками дрогнул.

Снизу, из-под пола, донесся глухой рокот. Где-то в глубине заскрежетал механизм — ржавый, заклинивший, но всё ещё живой. Пол под ногами Гуан Фэна вновь пошел трещинами, и он едва успел отскочить к стене. Плиты разъехались в стороны, открывая черный провал. Оттуда пахнуло теплом — сухим, спертым, с едва уловимым запахом тления, но не свежего, а старого, выдохшегося, ставшего частью этого места.

Гуан Фэн заглянул вниз. В темноте ничего не было видно, только смутное мерцание где-то глубоко — не свет, а скорее отсвет, отражение чего-то блестящего.

Стук стих.

В тишине, наступившей после него, Гуан Фэн услышал дыхание.

— Пришел, — раздалось снизу.

Голос был такой, словно им не пользовались сотни лет. Скрипучий, сухой, с хрипом, от которого хотелось откашляться самому.

— Наконец-то пришел.

Гуан Фэн не ответил. Перекинул ноги через край провала, нащупал опору — ступени были, вырубленные прямо в камне, крутые, скользкие от чего-то, что блестело влагой при свете факела. Он начал спускаться. С каждым шагом воздух становился теплее. Запах тления усиливался, но к нему примешивалось что-то еще — кислое, металлическое, от чего першило в горле.

Ступеней было немного. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать — и Гуан Фэн ступил на твердый пол.

— ...триста лет сижу, триста лет считаю... одна тысяча девяносто пять тысяч дней... или ночей? я уже не помню, где день, где ночь... здесь всегда темно... только стучу... чтобы слышали... чтобы пришли...

Гуан Фэн рванул на голос.

Проход вился, петлял, но Гуан Фэн бежал, не сбавляя шага. В глазах уже потемнело от напряжения, лёгкие жгло, но он бежал. Голос был всё ближе. Ближе. Ещё ближе.

Он влетел в комнату.

Небольшая, шагов пять в длину, три в ширину. В углу — лежанка, накрытая рваной циновкой. На стене — иероглиф «бессмертие», вырезанный прямо в камне. У противоположной стены — человек.

Он стоял. Тело его было вмуровано в стену по пояс, каменные разводы оплетали торс, впивались в рёбра, уходили глубоко внутрь, словно стена прорастала сквозь него.

— Пришёл, — выдохнул человек, и глаза его — безумные, выцветшие, но живые — впились в Гуан Фэна. — Я знал. Знал, что придёшь. Не сегодня — завтра. Не завтра — через год. Но придёшь. Все приходят. Рано или поздно. Брат. Брат. Брат!

— Кто ты? — Гуан Фэн шагнул ближе, рассматривая стену. Кладка была старая, но рыхлая, словно её обновляли каждый год.

— А ты не видишь? — человек дёрнулся, и цепи — Гуан Фэн только сейчас заметил цепи, тонкие, почти невидимые, оплетающие его запястья, — звякнули. — Сначала видел, потом перестал. Глаза высохли. А теперь снова вижу. Ты пришёл — и я снова вижу.

— Что ты здесь делаешь?

Гуан Фэн шагнул ближе. Человек дернулся, заскреб пальцами по камню — ногти были сломаны, стерты до мяса.

— Тсс... — зашипел он, прижимая палец к губам. — Тихо... тихо... они услышат... они всегда слышат... стены слышат... камни слышат... я им говорю-говорю, а они всё слышат... нельзя говорить... нельзя... Переписал... Переписал！

— Кто ты?

— Небо упало, — сказал он вдруг совершенно трезво. — Упало и разбилось. Осколки в землю впились. По ночам светятся. Я видел. Я всё видел. Я тогда ещё наверху был, на стене стоял, смотрел. А они пришли и сказали — ты пойдешь вниз. Ты будешь ждать. Ты будешь молчать. Триста лет молчать. Пятьсот лет молчать. Тысяча лет молчать. Пока не придет тот, кто спросит.

— Кто приказал?

— А они не верили. Знали, что помню. Знали, что жду. Знали, что дождусь. И дождался. Ты пришел. Теперь можно.

— Что можно?

— Уйти, — прошептал человек, и глаза его стали прозрачными, как у младенца. — Уйти домой. Туда, где небо. Где они ходят по облакам и смеются. Я так давно не смеялся. Двадцать лет не смеялся. Только плакал. И стучал. И ждал. А теперь...

Он нервно огляделся.

— Подойди-подойди. Ты должен знать, что случилось двадцать лет назад.

Гуан Фэн огляделся, поджал губы и придвинул голову. Но в этот момент тело мужчины дёрнулось, выгнулось дугой, и вдруг — обмякло. Голова упала на грудь. Изо рта всё текла кровь, но глаза смотрели на Гуан Фэна и уже не видели.

Гуан Фэн стоял, не в силах пошевелиться. Потом шагнул вперёд. Дотронулся до запястья. Пульса не было.

Гуан Фэн отшатнулся.

Тело на глазах менялось — усыхала кожа, западали щёки, волосы из чёрных становились седыми, потом белыми, потом начинали сыпаться, оставляя голый череп. Когда всё кончилось, в стене висел скелет, обтянутый пергаментной кожей, с провалившимся ртом и пустыми глазницами.

Гуан Фэн поспешил выбраться отсюда. В ушах стучала кровь, лёгкие горели, ноги сами несли его по петляющим коридорам, через провалы и ловушки, мимо шахматной доски и восьми триграмм, вверх по лестнице, прочь из этого проклятого места.

Когда он вывалился наружу, в разрушенный храм, небо на востоке только начинало сереть.

Ноги подкосились, и он схватился за холодный камень стены, чтобы не упасть. В груди колотилось, рвалось, не находило выхода. Он резко выдохнул.

Тот человек. Его глаза в последний миг.

Гуан Фэн провёл ладонью по лицу.

Рука дрожала.

Он подошёл к костру. Огонь почти угас. Только угли алели в глубине, как глаза того безумца в последний миг. Гуан Фэн опустился на бревно, уставился в пустоту.

Кто это был?

Кто замуровал человека в стену и держал там триста лет, не давая умереть, но и не позволяя жить? Небожители? Демоны? Или те, кто остался и построил этот храм над подземельем, как крышку над гробом?

В голове мешались обрывки безумной речи: «небо упало», «переписал», «две крови должны слиться». Бред? Или правда, которую так тщательно прятали, что готовы были убивать собственных стражей?

Гуан Фэн потянулся к поясу за водой и замер.

Чуть поодаль, прислонившись к Аншую, спал Гуай Шао. Спал неспокойно, вздрагивал во сне, плечи его мелко тряслись. Плащ Гуай Шао сейчас лежал на плечах самого Гуан Фэна. Тот самый, что друг накинул на него несколько часов назад, ворча про холодные ночи.

Гуан Фэн сбросил плащ с плеч. Подошёл к Гуай Шао, опустился на корточки. Во сне лицо этого восемнадцатилетнего демона было совсем юным, беззащитным, как у ребёнка, который набегался за день и теперь провалился в сон. Ресницы вздрагивали, губы шевелились, что-то шептал, кого-то звал.

Гуан Фэн осторожно, стараясь не разбудить, накрыл его плащом. Гуай Шао вздохнул глубже, ровнее, плечи перестали дрожать. Ткнулся носом в воротник и затих, согревшись.

Гуан Фэн постоял над ним мгновение, потом вернулся к костру, взял свой плащ — тот, что лежал под головой вместо подушки, — и накинул на плечи. Ткань хранила тепло костра, но Гуан Фэну всё равно было холодно. Холодно изнутри, от того, что он увидел и услышал там, внизу.

Он сел на бревно, подбросил в костер последние ветки. Огонь лизнул сухое дерево, затрещал, выбросил в небо сноп искр. Гуан Фэн смотрел на искры, как они взлетают, кружатся, гаснут, и продолжал перебирать варианты.

Кто этот человек? Почему его замуровали? Знал что-то, чего не должны знать другие? Молчал триста лет. Молчал, потому что каждое слово могло стать последним. Только стучал и ждал.

А дождался — смерти.

Гуан Фэн перевел взгляд на спящих принцев. Ничего не изменилось. Двое, которые должны быть вместе. Но как их соединить, если один ненавидит, другой не помнит, а между ними — пропасть, полная крови и боли?

Гуан Фэн запустил пальцы в волосы, сжал виски. Голова болела от мыслей, от вопросов, от того, что он видел там, внизу.

Может, тот безумец не безумец вовсе? Может, он знал правду, но правда была такой страшной, что разум не выдержал? Или его свели с ума нарочно, чтобы молчал, чтобы никто не поверил, чтобы все думали: бред, чушь, пустое?

А он всё равно говорил. Стучал и говорил. Триста лет.

Гуан Фэн решил ничего никому не говорить. Стоит разобраться сначала самому.

Играющий с бездной не ведает её глубины. (戏渊者不知渊深。）

Гуан Фэн не сомкнул глаз. Он сидел всё на том же обломке балки, прислонившись спиной к холодной колонне, и смотрел на Гуай Шао

Костер давно погас, только сизый пепел еще едва заметно поднимался вверх.

Гуай Шао пошевелился первым. Он сел, зевнул, по-кошачьи потянулся, и плащ, которым укрыл его ночью Гуан Фэн, сполз с плеч. Волосы слегка растрепались, делая фигуру небрежной. Гуай Шао замер, глядя на эту ткань, потом перевел взгляд на Гуан Фэна.

— Ты не спал?

— Спал.

Гуан Фэн даже не повернул головы. Сидел, глядя на догоревшие угли, и лицо его было спокойно. Только пальцы, сжимающие что-то в складках плаща, чуть заметно шевельнулись.

Гуай Шао не стал спорить. Он поднялся, отряхнул одежду, подошел к ручью, умылся, набрал воды в тыквы-горлянки. Вернулся и первым делом протянул одну Гуан Фэну.

— Пей.

Гуан Фэн принял тыкву. Сделал глоток. Протянул обратно.

— Сам пей.

Гуай Шао хмыкнул, приложился к горлышку, вытер губы. Присел рядом.

— Холодно было ночью?

— Нет.

— А плащ зачем отдал?

— Ты дрожал.

Гуай Шао посмотрел на этот каменный профиль, на прямую спину и улыбнулся уголками губ.

Гуан Фэн выдержал паузу. Потом разжал пальцы. Протянул Гуай Шао цзунцзы.

— Ешь.

Гуай Шао моргнул.

— Это же твоя...

— Я не голоден.

Гуай Шао взял цзунцзы. Ел медленно, чувствуя на себе взгляд — не прямой, а боковой, сквозь ресницы. Свинина в начинке была кисловатой.

— Вкусно, — сказал он, облизывая пальцы.

Гуан Фэн кивнул. Отвернулся. Снова уставился в угли.

А когда Гуай Шао, жуя последний кусочек, встрепыхнулся от утреннего холодка, Гуан Фэн просто скинул с себя плащ и набросил ему второй на спину.

Гуай Шао замер. Потом улыбнулся — светло, открыто.

— Спасибо.

— Заткнись.

Гуай Шао замолчал.

Эшэ Лин не открывал глаз.

Он слышал всё. Шаги, голоса, плеск воды. Слышал, как Гуай Шао возится у ручья, как Гуан Фэн отвечает односложно. Слышал, как хрустят специи на зубах.

Он не открывал глаз.

Не потому что спал. Потому что не хотел видеть этот день. Этот свет. Этих людей. Того, кто сидел сейчас у костра и пил воду, делая вид, что утро прекрасно.

Ресницы даже не дрогнули.

Легче притвориться мертвым, чем снова смотреть в это лицо.

Синь Хуа открыл глаза.

Он лежал, свернувшись у потухшего костра, укутанный в одеяло с головой. Движение было плавным, бесшумным. Он сел, откинул одеяло, поправил волосы. И всё это одним текучим движением, без лишней суеты.

Взгляд его скользнул по фигурам двоих телохранителей. Зацепился за то, как плащ, которым только что был укутан Гуан Фэн, сейчас висел на плечах человека напротив.

Синь Хуа перевел взгляд дальше. В тень, у дальней стены.

Эшэ Лин лежал, прислонившись спиной к камню, с закрытыми глазами. Дышал ровно и глубоко. Синь Хуа смотрел на него ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: тот не спит. Просто не желает открывать глаза.

— Гуан Фэн, — голос его прозвучал ровно, без эмоций. — Сколько нам еще ехать?

— Дня три, Ваше Высочество, если не будет задержек.

Синь Хуа кивнул. Поднялся. Отряхнул одежду. Подошел к коню, проверил подпругу, поправил седло. Всё спокойно, размеренно, без лишних слов. Гуай Шао, уже успевший собрать припасы, топтался рядом, поглядывая то на принца, то на неподвижную фигуру в тени.

— Ваше Высочество... может, разбудить Второго принца?

— Не надо.

Синь Хуа даже не обернулся. Продолжал возиться с конской сбруей, поправляя то, что и так было в порядке.

— Он сам решит, когда открыть глаза.

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись. Гуан Фэн едва заметно качнул головой.

Гуай Шао кивнул. Отошел к своему коню, принялся проверять седло. Синь Хуа закончил со сбруей. Отошел от коня, остановился в двух шагах от Эшэ Лина. Стоял молча, глядя на него сверху вниз.

Эшэ Лин не открывал глаз.

Синь Хуа ждал.

Тишина длилась долго. Достаточно, чтобы Гуай Шао начал нервничать. Достаточно, чтобы Гуан Фэн положил ладонь на рукоять сабли — на всякий случай.

Синь Хуа протянул руку. И просто опустил ладонь на макушку Эшэ Лина. Легко, почти невесомо. Как кладут руку на голову ребенку или нашкодившему щенку.

— Просыпайся, — сказал он тихо, почти заботливо.

Эшэ Лин дернулся.

Не от прикосновения, а от того, что голос прозвучал прямо над ухом. Веки взлетели сами, против воли, и он увидел перед собой это лицо — прекрасное, холодное, с легкой тенью усмешки в уголках губ.

— Я не спал, — выплюнул он.

— Знаю, — Синь Хуа убрал руку. Отступил на шаг.

Он развернулся и пошел к коню. Бросил через плечо:

— Едем.

Эшэ Лин смотрел ему в спину. Пальцы сжались в кулаки, до хруста, до боли в костяшках. Потом разжались.

Он поднялся.

Ноги дрожали — блокировка ци всё еще давала о себе знать. Он сделал шаг, другой, третий. Подошел к коню, взялся за луку седла, вставил ногу в стремя.

Влез в седло. Выпрямился. Посмотрел вперед, туда, где Синь Хуа уже тронул поводья.

Гуай Шао, поравнявшись с Эшэ, сунул ему в руку лепешку.

— На, в седле поешь.

И ускакал вперед, догоняя Гуан Фэна.

Эшэ Лин смотрел на лепешку. Потом сжал ее в кулаке, кроша в труху. Поехал следом.

Впереди, на фоне восходящего солнца, ехал Синь Хуа. Спина его не выражала ничего. Ни напряжения, ни расслабленности. Просто спина человека, который едет, куда ему нужно, и которому нет дела до того, что думают остальные.

Гуан Фэн и Гуай Шао держались чуть поодаль. Между ними царило безмолвная идилия.

Синь Хуа, не оборачиваясь, видел это краем глаза. Видел, как Гуан Фэн, заметив, что у Гуай Шао сбилась походная сумка, просто протянул руку и поправил, не сказав ни слова. Как Гуай Шао чуть заметно качнулся в седле, благодарно.

Он ничего не сказал.

Только желваки на скулах обозначились чуть резче. И тут же сгладились, стоило ему это осознать и расслабить челюсть.

— Гуан Фэн, — позвал он ровно.

— Да, Ваше Высочество?

— Впереди развилка. Куда?

Гуан Фэн прищурился, вглядываясь вдаль.

— Налево, Ваше Высочество. Направо — тупик, обрыв.

— Хорошо.

Эшэ Лин ехал последним. Лепешка, раскрошенная в кулаке, сыпалась серой трухой на гриву коня и на собственную руку. Он не замечал.

— Эшэ.

Голос Синь Хуа прозвучал неожиданно тихо, но отчетливо, будто тот знал, что Эшэ смотрит ему в спину.

— Твоя лепешка рассыпалась. Возьми другую, у Гуай Шао в седельной сумке.

Эшэ Лин стиснул зубы.

Синь Хуа даже не обернулся. Ехал себе, покачиваясь в седле, и ловил лицом утреннее солнце.

И от этого хотелось убить его ещё сильнее.

К полудню сделали остановку у небольшого ручья. Гуай Шао занялся конями, Гуан Фэн — проверкой припасов. Синь Хуа сидел на плоском камне у воды, глядя на течение. Эшэ Лин отошел в сторону, сел под дерево, закрыл глаза.

Снова не спал. Просто не хотел видеть.

— Ваше Высочество, — Гуан Фэн подошел, протянул флягу. — Вода.

Синь Хуа принял. Сделал глоток. Вернул.

— Гуай Шао справится с конями?

— Да.

— Тогда посиди. Отдохни.

Гуан Фэн помедлил. Потом сел на соседний камень.

— Ты всю ночь не спал, — сказал Синь Хуа, не глядя на него. — Я знаю.

Гуан Фэн молчал.

— Поспи сейчас.

— Ваше Высочество...

— Это не просьба.

Гуан Фэн посмотрел на него. Синь Хуа сидел всё так же неподвижно, глядя на воду. Лицо его было спокойно. Ни тени эмоции, ни намека на то, о чем он думает на самом деле.

Гуан Фэн кивнул. Прислонился спиной к стволу, закрыл глаза.

Через несколько минут дыхание его стало ровным, глубоким. Он действительно уснул. Сказалась бессонная ночь, сказалось напряжение.

Гуай Шао, закончив с конями, подошел к ним — и замер, увидев спящего Гуан Фэна.

— Тише, — одними губами сказал Синь Хуа. — Не буди.

Гуай Шао кивнул. Опустился на траву рядом — не слишком близко, но так, чтобы видеть лицо спящего. Смотрел на Гуан Фэна, на его расслабленные во сне черты, на то, как ресницы чуть подрагивают — и улыбался той самой тихой, светлой улыбкой, от которой внутри всё теплело.

Синь Хуа смотрел на воду.

Потом, не оборачиваясь, достал из рукава сверток — вчерашнюю лепешку, завернутую в чистую ткань. Протянул назад, Гуай Шао.

— Передай Эшэ.

Гуай Шао принял, удивленно моргнул.

— Ваше Высочество, но он...

— Не съест? — Синь Хуа чуть повел плечом. — Это его дело. Передай.

Гуай Шао поднялся, подошел к дереву, где сидел Эшэ Лин с закрытыми глазами. Протянул лепешку.

— Принц велел передать.

Эшэ Лин не открыл глаз.

Эшэ никак не отреагировал. Он лежал, провалившись глубоко в сон.

В нём он стоял по колено в воде, и вода была теплой, почти горячей. Пар поднимался над гладью, застилая горизонт молочной дымкой. Где-то кричали птицы, пахло влажной землей и цветущим лотосом.

— Догоняй!

Голос звенел колокольчиками, рассыпался брызгами смеха. Эшэ рванул вперед, разбрызгивая воду, и побежал по озеру.

Потому что по этому озеру можно было бежать.

Ноги не проваливались, не тонули. Эшэ бежал, смеялся, хватал ртом горячий воздух, и сердце колотилось где-то в горле от счастья.

Впереди, в молочной дымке, мелькала фигура.

Юноша в нежно-сиреневых одеждах. Тонкий шелк облепил стройное тело, промок насквозь, но тому было все равно. Он обернулся — и Эшэ увидел глаза. Они были такие голубые, каких не бывает в Пустоши. В них плясали смешинки, и от этого смеха у Эшэ внутри все переворачивалось.

— Не догонишь! — крикнул юноша и рванул дальше.

Эшэ побежал быстрее. Вода брызгала из-под ног, разлеталась радужными каплями. Он почти дотянулся. Рука уже тянулась к сиреневому рукаву, пальцы почти коснулись мокрого шелка...

Юноша обернулся.

Улыбнулся.

И по лицу его потекла кровь.

Алая, яркая, не смешивающаяся с водой. Она стекала из глаз, из носа, из уголков губ. Юноша всё улыбался, будто не замечал, будто это не его кровь заливает нежно-сиреневые одежды, делая их багровыми.

— Догони, — прошептали голубые глаза.

Эшэ остановился.

Посмотрел вниз, на свои руки.

Они были в крови.

Она капала с пальцев в озерную воду, и вода вокруг него становилась красной, алой, багровой, расходилась кругами, затягивая в воронку.

— Нет...

Он поднял глаза.

На месте юноши в сиреневых одеждах стоял Эй Чжи.

Тот самый. Живой. Настоящий. В своем любимом чёрном ханьфу, с зелёной нефритовой заколкой в волосах. Улыбался той самой улыбкой, от которой у Эшэ всегда теплело внутри. Той самой, ради которой он готов был умереть.

— Эй Чжи...

Эй Чжи шагнул к нему. Вода под его ногами не краснела, оставалась прозрачной и чистой. Он протянул руку.

— Ты же хотел меня догнать, — сказал он мягко. — Я здесь.

Эшэ шагнул навстречу.

Протянул руку в ответ — свою, в крови, дрожащую.

Пальцы почти соприкоснулись.

И силуэт Эй Чжи растаял.

Просто исчез, растворился в воздухе, оставив после себя только смех — звонкий, колокольчиковый, затихающий где-то в молочной дымке.

А кровь на руках осталась.

Она не исчезала. Жгла кожу.

Эшэ Лин резко открыл глаза.

Грудь ходила вверх и вниз, воздуха не хватало, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он хватал ртом воздух.

Вокруг был лес. Ручей. Трава. Солнечные пятна на коре деревьев. Гуан Фэн и Гуай Шао спали, прислонившись к стволу.

Синь Хуа сидел на том же камне у воды, даже не повернув головы. Смотрел на течение. Но краем глаза, боковым зрением, Эшэ видел: взгляд его изменился. Принц медленно, очень медленно повернул голову. Посмотрел прямо в глаза Эшэ Лину — в эти бешеные, испуганные, еще не пришедшие в себя глаза.

— Красиво, — сказал он ровно.

Эшэ Лин смотрел на его спину, на прямые плечи, на рассыпавшиеся по ним каштановые волосы, и не мог понять: что этот человек только что видел? Что успел заметить? Что прочитал в его лице, в его дыхании, в его сбившемся пульсе?

— Ты всегда такой? — задумчиво спросил Синь Хуа.

Эшэ Лин, как всегда, ничего не ответил.

— Молчишь. — Синь Хуа кивнул, будто получил ожидаемый ответ. — Ладно. Я привык.

Он встал. Присел рядом с Эшэ. Протянул руку и коснулся лица. Провел кончиками пальцев по скуле, очертил линию челюсти, спустился к подбородку. Движения были легкими, почти нежными.

— Интересно, — пробормотал он, — ты вообще что-нибудь чувствуешь? Или внутри у тебя тоже пустота, как снаружи?

Эшэ Лин не шевелился. Но внутри него что-то сжалось в тугой узел.

Рука Синь Хуа скользнула ниже на грудь. Ладонь легла поверх ткани, медленно, почти лениво, очертила линию ключицы, спустилась к плечу, сжала. Потом другая рука поднялась к другому плечу. И Синь Хуа замер так, сидя на корточках и положив обе ладони на плечи Эшэ Лина, будто собирался его обнять.

— А вот здесь — напряжение, — заметил он задумчиво. Пальцы его сжались сильнее. — Плечи каменные. — Он усмехнулся. — Или просто от моих прикосновений передергивает?

Пальцы скользили по груди медленно. Гладили, сжимали, ласкали. Одна рука спустилась к животу, другая осталась на плече, поглаживая большим пальцем ключицу.

— Дрожь? Интересно, почему? Я тебя не бью. Я просто трогаю. — Он наклонил голову, вглядываясь в неподвижное лицо. — Может, ты просто не любишь, когда к тебе прикасаются? Или дело во мне?...Слуги болтают разное, — продолжил он задумчиво.

Синь Хуа пожал плечами. Руки его продолжали свое дело. Одна скользнула по груди вверх, к шее, запуталась в волосах на затылке. Потянула, заставляя чуть запрокинуть голову.

Тот позволил.

— У тебя пульс участился, — заметил Синь Хуа почти удивленно. — А выглядишь мертвым. Странный ты.

Он приблизил лицо. Теперь их разделяли считанные чи. Синь Хуа смотрел в эти закрытые глаза, и в его собственном взгляде горело любопытство.

— Знаешь, что мне рассказывал отец? — Голос его стал тише, интимнее. — Он говорил, что ты — лучший клинок Пустоши. Что тебя невозможно сломать. Что ты скорее умрешь, чем предашь. — Он усмехнулся. — Интересно, это правда?

Рука в волосах сжалась сильнее — почти больно.

— А еще он говорил, что таких, как ты, нужно либо приручить, либо уничтожить. Третьего не дано. Я пока не решил, что выберу.

Синь Хуа ждал. Наслаждался напряжением, повисшим в воздухе.

Потом он сделал то, чего Эшэ Лин не ожидал. Он просто взял его руку. Высвободил из складок одежды, положил к себе на колено. Медленно, спокойно, будто имел на это полное право. Закатал рукав, обнажая запястье. Достал кинжал.

— Мне скучно, — сказал он буднично. — А ты единственное развлечение в этой глуши.

Лезвие коснулось кожи.

Тонкая красная полоса прочертила линию от запястья до локтя. Неглубоко. Просто царапина. Капельки крови выступили на поверхности, блеснули в свете углей.

— Красиво, — прокомментировал Синь Хуа. — Твоя кровь пахнет... интересно. Как сталь и как что-то еще. Тоска, наверное.

Вторая полоса. Параллельно первой.

— Знаешь, а отец говорил, что у демонов кровь темная. А у тебя — почти золотая. — Третья полоса. — Ты вообще человек, Эшэ? Или просто притворяешься?

Четвертая.

Кровь выступила ярче, золотыми бусинами. Синь Хуа смотрел, как они набухают, срываются, капают на сухую землю. Впитываются в пыль.

— Красиво, правда? — спросил он задумчиво.

Эшэ молчал.

Пятая.

Лезвие вошло чуть глубже. Эшэ почувствовал, как мышцы под кожей напряглись, пытаясь уйти от боли, но он не позволял им. Не двигался. Не дышал почти.

Шестая. Седьмая.

Кровь текла уже быстрее. Теплая, скользкая, заливала запястье, капала с локтя. Синь Хуа перевел взгляд с руки на лицо Эшэ. Всматривался. Искал боль или страх.

Не находил.

— Молчишь. Это хорошо. Я люблю тишину. — Восьмая. — Например, я думаю: а что, если я сейчас перережу тебе вены? Ты умрешь? Или демоны живут дольше?

Восьмая.

— Хотя нет, умирать тебе рано. Ты еще не рассказал мне про Не Бяньхуа. Про Эй Чжи. Про то, как вы жили раньше. — Десятая. — Может, если я вырежу на тебе всю свою скуку, ты наконец заговоришь?

Девятая. Десятая.

— Ты вообще что-нибудь чувствуешь? — спросил он с неподдельным любопытством. — Или внутри у тебя тоже пустота?

Теперь кровь текла струйкой. Не останавливаясь. Золотая, густая, пахнущая сталью и почему-то дождем.

Одиннадцатая.

И тут Эшэ Лин распахнул глаза.

— Ты любишь играть.

Голос его звучал ровно.

Синь Хуа замер. Кинжал замер в воздухе, не закончив двенадцатую линию.

— Ты любишь смотреть, как другие корчатся. Любишь давить на больное. Любишь чувствовать власть. — Эшэ Лин смотрел на него в упор, и от этого взгляда Синь Хуа захотелось отшатнуться. — Любишь трогать. Ласкать. Проверять, как далеко можно зайти.

Он медленно, очень медленно поднял на него взгляд.

— Но ты никогда не видел, как выглядит смерть вблизи. Настоящая. Та, от которой не заслониться ни титулом, ни стражей.

Он выдернул руку. Движение было плавным, смертельно красивым и в то же время мгновенным. Синь Хуа даже не успел моргнуть, а рука Эшэ Лина уже была свободна.

И в следующую секунду в воздухе сверкнула Лэнхэ.

Она появилась из ниоткуда. Просто материализовалась в руке, соткалась из тьмы и холода. Голубоватое свечение озарило лицо Эшэ Лина, делая его похожим на ожившего мертвеца.

Синь Хуа не успел отшатнуться. Не успел позвать на помощь. Не успел даже вздохнуть.

Лезвие уперлось ему в горло.

Гуан Фэн распахнул глаза и замер.

На противоположном конце поляны, у дерева, стоял Эшэ Лин. Он возвышался над сидящим на земле Синь Хуа, и в руке его мерцала Лэнхэ. Лезвие касалось горла Наследного Принца — самую малость, ровно настолько, чтобы тонкая алая ниточка уже проступила на белоснежной коже.

В этот же момент подскочил Гуай Шао.

— Не двигайся. — выдохнул Гуан Фэн одними губами.

Гуай Шао замер, не смея даже дышать.

Эшэ Лин стоял неподвижно. Его поза была идеальна. В нём не чувствовалось напряжения. Только Лэнхэ в руке, только ледяной блеск в глазах, устремленных вниз.

Он был прекрасен.

Той особой, опасной красотой, от которой захватывает дух и холодеет внутри. Словно сама смерть приняла обличье падшего бога и явилась за тем, кто слишком долго ее искушал.

— Ты... — выдохнул Синь Хуа.

Голос его сорвался. Впервые за все эти дни в нем не было ни бархата, ни стали, ни насмешки. В глазах его плескался ужас. Зрачки расширились настолько, что поглотили радужку. Губы побелели и дрожали. Он смотрел на Эшэ снизу вверх, и в этом взгляде не было ни капли той надменной уверенности, с которой он еще минуту назад резал чужую руку.

— Не смей, — прошептал он. — Я принц. Я... я твой господин. Я...

— Ты никто, — оборвал его Эшэ Лин.

Голос его звучал ровно, спокойно, почти ласково. И от этого спокойствия Синь Хуа затрясло еще сильнее.

— Ты просто мальчишка, который решил поиграть в жестокость, потому что ему скучно. Потому что он не знает, что такое настоящая боль. Потому что он никогда не терял того, без чего нельзя дышать.

Лезвие чуть надавило. Кровь потекла сильнее, заливая воротник.

— Я могу убить тебя, — продолжил Эшэ Лин всё тем же ровным тоном. — Сейчас. Здесь. И никто не успеет ничего сделать. Я перережу тебе горло быстрее, чем они сделают шаг.

Синь Хуа сглотнул. Кадык дернулся, задев лезвие. Новая капля золотой крови скатилась по шее.

— Ты боишься. Правильно делаешь.

Синь Хуа смотрел в эти ледяные глаза и не мог вымолвить ни слова.

— Ваше Высочество... — начал Гуан Фэн, делая шаг вперед.

— Гуан Фэн, — бросил Эшэ, не оборачиваясь.

Гуан Фэн замер. Он знал: одно движение — и Синь Хуа мертв. Эшэ быстрее. Всегда был быстрее. Даже с заблокированной ци.

Синь Хуа понял это тоже. По глазам Гуан Фэна, по тому, как Гуай Шао за спиной задержал дыхание.

— Ты не убьешь меня, — выдохнул он, пытаясь вернуть хоть крупицу уверенности. Голос его дрожал. — Не убьешь. Если бы хотел, то уже бы убил.

Эшэ Лин смотрел на него долго. Очень долго.

Синь Хуа чувствовал, как по спине течет холодный пот. Как дрожат колени, хотя он сидит, опереться не на что. Как немеют пальцы, сжимающие пустоту.

Он смотрел в эти глаза и не мог понять: убьет? Не убьет? Что у него в голове? Что он решит в следующую секунду?

Потом уголок его губ дрогнул.

— Ты прав, — сказал он тихо. — Если бы я хотел — убил бы. Но я еще не решил, хочу ли.

Он убрал Лэнхэ.

Просто опустил руку, и клинок исчез, растворился в воздухе, оставив после себя только холод.

Синь Хуа выдохнул.

Эшэ Лин даже не повернул головы. Отошел к валуну, сел, прислонившись спиной к холодному камню. Закрыл глаза. Синь Хуа смотрел на него, и в груди его колотилось что-то странное.

Почему не убил?

Гуан Фэн и Гуай Шао, отойдя от шока, поспешили к Принцу. Гуан Фэн прижимал к его горлу чистую ткань. Гуай Шао трясущимися руками разжигал костер, чтобы согреть воды.

— Ваше Высочество, вам нужно лечь... Ваше Высочество...

Синь Хуа не слышал их.

Он смотрел на неподвижную фигуру у валуна и пытался понять. Он только что смотрел в глаза смерти. И смерть отпустила его. Почему?

— Отстань.

Голос прозвучал хрипло, чужим. Синь Хуа оттолкнул руку Гуан Фэна и сел сам, неловко, почти упав на бок. Колени всё еще дрожали. Он ненавидел себя за эту дрожь.

Эшэ Лин даже не смотрел в его сторону. Сидел, отгородившись ото всех. Кровь с его распоротой руки всё капала и капала в пыль.

«Почему ты меня не убил?»

Подумал Синь Хуа с неожиданной злостью.

«Я бы на твоем месте...»

Он не договорил даже мысленно. Потому что не знал, что бы сделал на его месте.

«Ты меня пощадил. Как жалко. Как благородно и глупо.»

Он покосился на свою руку, на кинжал, который всё еще сжимали побелевшие пальцы. Лезвие было чистым. Оно уже сделало свое дело.

Эшэ Лин сидел в двадцати шагах от него. Рука — та самая, которую Синь Хуа резал минуту назад — безвольно лежала на колене. Из-под ткани, которой никто не удосужился перевязать, все еще сочилась кровь. Тонкие золотые струйки стекали по запястью, собирались в лужицу на земле, впитывались в сухую почву.

Он не замечал.

Или замечал, но ему было всё равно.

Гуай Шао замер у костра.

Он смотрел на эту руку, на кровь, на то, как она капает в пыль. И внутри у него что-то сжималось, ныло, тянуло под ребрами.

— Гуан Фэн, — позвал он тихо.

Гуан Фэн поднял голову от Синь Хуа. Посмотрел на него и понял. Прочитал по глазам, по тому, как пальцы теребят край рукава, как взгляд то и дело ускользает в темноту, к валуну.

— Не смей, — сказал он одними губами.

— У него кровь, — так же беззвучно ответил Гуай Шао.

— Ему плевать.

— А мне нет.

Гуан Фэн стиснул челюсть. Он знал этот взгляд у Гуай Шао.

— Если он дернется — ты отходишь, — выдохнул Гуан Фэн. — Сразу. Не думая. Не оглядываясь. Не смей геройствовать.

Гуай Шао кивнул.

Он поднялся медленно, стараясь не делать резких движений. Взял чистую ткань, ту, что приготовил для перевязки, но она не понадобилась, рана оказалась неглубокой. Взял тыкву с водой.

Эшэ Лин не открыл глаза. Даже когда шаги стихли в двух шагах от него. Даже когда тень Гуай Шао упала на его лицо.

— Эшэ, — тихо позвал Гуай Шао.

Голос дрогнул. Он не мог этого контролировать. Страх все еще жил где-то в позвоночнике, холодной змейкой ползал между лопаток.

— Я... можно обработать? Руку. — Гуай Шао сглотнул. — Чтобы не загноилось. Чтобы...

Он замолчал, потому что слова кончились.

Гуай Шао стоял, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Эшэ не шевелился.

Гуай Шао сделал шаг вперед.

Опустился на корточки.

Теперь он сидел совсем близко — плечо к плечу, загораживая его спиной от всего лагеря.

Он осторожно взял руку Эшэ. Кровь уже запеклась на порезах золотистыми полосами — одиннадцать золотых нитей, наспех прочерченных кинжалом. Гуай Шао стиснул зубы. Аккуратно полил водой, смывая грязь и запекшуюся кровь. Вода стекала на землю.

К удивлению, Эшэ не мешал.

Не открывал глаз.

Не дышал почти.

Гуай Шао промыл каждую рану, стараясь не причинять боли. Пальцы его дрожали, но он не останавливался. Потом взял ткань, начал бинтовать. Забинтовал плотно, но не туго, чтобы не пережимать.

И в этот момент Эшэ поднял руку.

Гуай Шао замер, а Гуан Фэн, увидев эту руку, уже был готов обновить Мэнле.

Однако Эшэ не ударил. Не оттолкнул. Он просто поднес здоровую ладонь к лицу и накрыл ею глаза.

Гуай Шао смотрел на эту ладонь, на пальцы, чуть подрагивающие, на то, как плотно они прижаты к лицу. Он просто не выдерживал, чтобы его видели таким.

Гуай Шао закончил перевязку. Затянул узел. Отнял руки.

Посидел еще мгновение.

— Готово, — шепнул он.

Поднялся. Сделал шаг назад. Потом еще один.

Эшэ не опускал ладонь. Так и сидел с закрытым рукой лицом, отгородившись от всего мира.

Гуай Шао вернулся к Гуан Фэн и Принцу.

— Цел? — спросил Гуан Фэн тихо.

— Да.

— Пора отправляться в путь.

Дождь залил пустой дом, скрывая старые следы. (雨没空宅隐旧痕。）

На третьем часу езды верхом Гуан Фэн почувствовал что-то неладное. Он давно научился чувствовать преследование или скрытую слежку. В этот раз это чувство его не покидало от тех самых развалин. Он пытался отследить, откуда она могла вестись, но преследователь был крайне скрыт. А, может, их было несколько.

Мог ли это быть кто-то из того места или за ними следят люди Князя Пустоши？

— Хэй, Гуай Шао.

— Да?

— Следи лучше за Принцами.

— Ты...

— Меня не покидает чувство, что за нами кто-то уже очень долго следует. Я не могу отследить их. Значит, они крайне подготовлены.

К вечеру начался дождь. Сперва потянуло сыростью, и воздух стал плотным, как невыстиранный шёлк. Тучи наползали со стороны гор, свинцово-сизые, с прожилками багрянца на закате. Когда первые капли упали на пыльную листву, Гуан Фэн уже вёл отряд к поместью.

Оно возникло из сумерек внезапно, словно выплыло из серой дымки. Высокая стена, некогда беленая, теперь покрылась разводами. Ворота, обитые медью, распахнуты настежь — створки висели криво, на одной петле, и ветер раскачивал их с протяжным, жалобным скрипом. За ними угадывался двор.

Гуан Фэн спешился первым, положил ладонь на рукоять Мэнле. Глаза его обежали двор. обломки каменных светильников, покосившаяся беседка, пруд, затянутый ряской, которая как-то странно выглядела. От воды пахло тиной и чем-то сладковатым — то ли гниющими цветами, то ли разлитым когда-то вином, которое так и не выветрилось за годы.

— Что там? — Расслабленно спросил Синь Хуа.

— Ваше Высочество, держитесь за нами.

— Что это за место?

— Здесь жила семья Фяо, — негромко проговорил он, обращаясь больше к себе, чем к спутникам. — Поставщики рабов для дворца. Лет десять назад их имя гремело по всей Пустоши. А теперь... — он обвёл взглядом запустение. — Теперь только ветер гуляет по залам.

Синь Хуа, подойдя, провёл пальцем по стене у входа. Штукатурка осыпалась под касанием, обнажив старую кладку. Пыль осела на пальцах серым налётом.

— Унылое место, — заметил он с лёгкой брезгливостью, стряхивая её. — И мы остановимся здесь?

— Дождь будет лить до утра, — ответил Гуан Фэн, вглядываясь в небо. — Здесь хотя бы есть крыша над головой. Вообще ваш отец проложил другой маршрут, с гостиницами на каждой стоянке, но Ваше Высочество...

— Я помню, что я сказал. — Синь Хуа даже не обернулся, разглядывая выцветшую фреску на стене — остатки изображения пионов и райских птиц. — Это мои будущие владения. Почему я не могу ходить там, где вздумается?

Они вошли внутрь. В главном зале царил хаос: тяжёлые дубовые столы опрокинуты, резные стулья разбросаны, ширмы, некогда расписанные сценами осенней охоты, валялись на полу, прорванные в нескольких местах. Слой пыли покрывал всё толстым серым сукном.

Гуан Фэн двинулся осматривать комнаты. Пол под ногами поскрипывал, кое-где доски провалились, открывая тёмные провалы подпола. В одной из боковых комнат он заметил следы недавнего пребывания. Угли в очаге ещё не совсем остыли, на полу валялись объедки, а в углу стояла опрокинутая чайная чашка с остатками заварки.

«Кто-то был здесь совсем недавно. И ушёл в спешке».

Он нахмурился, но продолжил осмотр. В спальне хозяйки, где ещё угадывались остатки былой роскоши — истлевший полог над кроватью, расшитый серебряными нитями, тусклое зеркало в резной раме, — он заметил на полу обрывок бумаги. Поднял. Это был край полотна, обгоревший по краям, но несколько иероглифов сохранились: «осень» и «генерал».

«Генерал осени? В Пустоши такого звания не носил никто. Семья Фяо всегда торговала рабами, к военным делам отношения не имела. Может, это кто-то из людей? Но почему тогда иероглифы выглядят как часть картины?»

Он спрятал обрывок в складках одежды и хотел двинуться дальше, но увидел побледневшего Эшэ. Его брови нахмурились. Он подошёл к нему и приложил ладонь к его лбу.

Лоб горел, хотя в коридорах поместья стояла промозглая сырость. Кожа под пальцами была сухой и горячей. Жар шёл изнутри, глубокий, изматывающий, тот, что не сбить простым отваром.

— Ты горячий. Тебе нужно отдохнуть.

— Я в порядке. — Эшэ отмахнулся, но жест вышел вялым, неубедительным. — Не стоит беспокойств.

— Эшэ...

— Я в порядке. — Голос его стал резче, в изумрудных глазах мелькнуло раздражение.

— Ты не сможешь защищаться в таком состоянии.

— А ты не защитишь меня по старой дружбе?

Гуан Фэн замер. Потом сжал челюсть, помолчал мгновение, потом перевёл взгляд на Гуай Шао.

— Гуай Шао, разведи пока костёр. Я ещё осмотрюсь.

— Да.

Гуан Фэн уже двинулся в коридор, когда за спиной раздалось:

— Гуан Фэн, я пойду с тобой.

— Эшэ...

— Я пойду проверю пристройки. — сказал Эшэ.

— Будь осторожней.

Эшэ Лин вышел во двор и направился к пристройкам. Дождь хлестал по лицу, но он не замечал — жар, полыхавший внутри, казалось, выжег все чувства. Раны на руке, которые Гуай Шао старательно перевязал, теперь горели и щипали, по телу то и дело пробегала дрожь. Он сжал зубы и вошёл в полуразрушенную пристройку.

Здесь пахло прелым зерном. Эшэ обвёл взглядом стены и вдруг заметил на одной из балок, что что-то висит. Он подошёл ближе — это была деревянная табличка, какие обычно вешают в храме предков, с вырезанным именем: «Ло Ифэн».

Пальцы, коснувшись дерева, ощутили гладкость старого лака. Табличка явно была не новая, но и не старая — лет двадцать-тридцать. Кто и зачем прибил её здесь? Эшэ сорвал табличку со стены, сунул за пазуху и вышел под дождь.

Вернувшись в зал, где Гуай Шао уже хлопотал над костром, он застал Гуан Фэна. Тот только что вошёл с другой стороны.

— Нашёл что-то? — спросил Гуан Фэн, заметив, как Эшэ достаёт из-за пазухи табличку.

Эшэ молча передал её. Гуан Фэн повертел в руках, вглядываясь в иероглифы.

— Ло Ифэн? — переспросил он задумчиво. — В родословной семьи Фяо такого имени нет. Но табличка явно родовая — видишь, снизу вырезан знак «лотос», это их фамильный герб. Странно...

— Возможно, кто-то подбросил или обронил, когда здесь всё крушили.

— Обронил? — Гуан Фэн покачал головой, чувствуя, как жар застилает глаза. — Кто будет носить с собой родовые таблички? На главной вывеске всё ещё написано, что это поместье семьи Фяо. Тогда кто такой Ло Ифэн?

— Есть ли нам до этого дело? Мы остановились здесь всего на одну ночь.

— Если здесь творился беспредел, я обязан доложить Князю Пустоши. Этот род был главным поставщиком рабов во дворец много лет... Ладно, иди к Принцу, отдохни. Я ещё осмотрюсь.

Эшэ шагнул было к двери, но Гуан Фэн окликнул его:

— Эшэ...

Тот остановился, не оборачиваясь.

— Постарайтесь не убить друг друга, пока меня нет.

Губы Эшэ тронула кривая усмешка, но он ничего не ответил и вышел.

В главном зале уже пылал костёр. Гуай Шао, ловко орудуя найденными в пристройках досками и ветками, развёл огонь прямо в очаге — старом, почерневшем от копоти, но всё ещё исправном. Пламя весело потрескивало, отбрасывая тёплые блики на стены, и в зале сразу стало уютнее. Он расстелил походные лежанки с двух сторон от очага, разложил припасы, поставил чайник греться.

— Второй принц, — обратился он, завидев входящего Эшэ. — Я всё приготовил. Если хотите, есть чай и еда. Ваше спальное место вон там, у стены.

Эшэ перевёл взгляд на аккуратно разложенную постель. Поверх грубого одеяла лежала чистая наволочка, набитая сухой травой, вместо подушки. Гуай Шао даже успел нарвать полыни и разложить по углам, чтобы отвадить ночных насекомых.

— Спасибо, — неожиданно мягко выдохнул Эшэ. На мгновение на его осунувшемся, бледном лице появилось выражение, похожее на благодарность, и даже тень улыбки тронула уголки губ. Но тут же, поймав на себе пристальный взгляд Синь Хуа, сидевшего у костра, он отдёрнулся, и лицо его вновь окаменело.

Гуай Шао перехватил этот взгляд и поёжился. Взгляд Наследного принца был тяжёлым, испытующим, будто тот решал для себя какую-то сложную задачу.

— Возможно, вам стоит ещё раз обработать раны, — сказал Гуай Шао, стараясь говорить ровно, но голос предательски дрогнул под этим взглядом.

Эшэ покосился на него, потом на Синь Хуа. Тот демонстративно фыркнул, поджал губы и отвернулся к огню.

— Только быстро, — бросил Эшэ и тяжело опустился на свою лежанку.

Гуай Шао тут же подскочил, присел рядом на корточки, осторожно взял его руку и принялся развязывать бинты. Эшэ сидел неподвижно, устремив взгляд в пляшущее пламя. Даже когда с запёкшейся раной отодрался кусок присохшей ткани, обнажив воспалённую плоть, он не поморщился. Только желваки на скулах обозначились резче.

А вот Гуай Шао едва сдержал крик. Увидев, во что превратились неглубокие порезы — кожа вокруг них покраснела, вздулась, сочилась сукровицей, — он побелел, стиснул зубы до скрежета и поднял глаза на Эшэ. Тот ничего не сказал, только чуть нахмурился и прикрыл веки — длинные ресницы отбрасывали тени на впалые щёки.

Гуай Шао работал быстро, но бережно. Промыл раны тёплой водой из чайника, присыпал порошком из своей походной аптечки — мать-и-мачеха, подорожник, ещё какие-то корешки, мелко истолчённые, — и забинтовал свежей тканью. Пальцы его дрожали, но он старался не причинять боли.

— Раны неглубокие, — проговорил он, закончив. — Но почему-то заживление идёт очень медленно. Возможно... — он запнулся, боясь произнести это вслух, но всё же договорил: — Из-за отсутствия ци.

Эшэ едва заметно дёрнулся. Потом медленно открыл глаза, и в их изумрудной глубине мелькнуло что-то горькое. Усмехнулся — одними уголками губ, безрадостно.

— Я оставил несколько мазей, — поспешно добавил Гуай Шао. — К утру должно стать легче. Вот ещё чай, выпейте, это восстановит силы.

Он протянул чашку — простую, глиняную, но чисто вымытую. Пар вился над поверхностью, пахло мятой и медом.

Эшэ взял чашку, но пить не стал. Посмотрел на Гуай Шао, потом перевёл взгляд в темноту коридора.

— Сходи за Гуан Фэном. Его давно нет.

— Но!.. — Гуай Шао вскинулся, бросив быстрый тревожный взгляд на Синь Хуа.

Он уже представил, что по возвращению он найдёт здесь труп. Или два трупа. Каким бы Эшэ Лин не был немощным, убить он мог, даже Прямиком из могилы. Да Гуан Фэн голову ему оторвёт, если он оставил Синь Хуа без присмотра.

— Иди, — повторил Эшэ ровно. — И возвращайтесь скорее.

Гуай Шао сжал в кулаке остатки бинтов, поколебался мгновение, но, встретившись с ледяным спокойствием изумрудных глаз, понял: спорить бесполезно. Он поднялся, поклонился обоим принцам и почти бегом бросился в коридор.

Стук его шагов затих в глубине дома. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением дождя за окном и треском поленьев. Синь Хуа долго молчал, глядя в огонь, потом, не поворачивая головы, спросил:

— Такой изящный способ меня убить без свидетелей?

Эшэ Лин даже бровью не повёл.

— Яд с твоего клинка уже проник во внутренние органы. Чего ты добиваешься? — усмехнулся он, не разжимая губ.

Синь Хуа замер. Медленно, очень медленно повернул голову и уставился на него.

— Когда ты узнал? — голос его сел, потерял привычную бархатистость.

— С первых секунд. Обычные заточки так не пахнут.

— Почему никому не сказал?

— Умереть будет проще, чем следовать за тобой.

Синь Хуа смотрел на него, и в глазах его мешались изумление, неверие и что-то ещё, чему он сам не мог подобрать названия. Эшэ Лин сидел, откинувшись на скатку одеяла, и казался совершенно спокойным. Только дыхание было чуть чаще обычного, да на лбу выступила испарина — жар делал своё дело.

— Твои навыки поистине поражают, Эшэ Лин. — Синь Хуа покачал головой. — Я тебя недооценивал.

Эшэ Лин не ответил. Он с усилием поднялся, и Синь Хуа невольно напрягся, но этот демон даже не взглянул в его сторону. Перешёл на свою лежанку, лёг, натянул одеяло до подбородка и повернулся спиной к огню.

— Ты знаешь про яд и ничего не делаешь. — Синь Хуа всё не мог успокоиться. — Ты воистину безумен, Эшэ Лин.

Тот не ответил. Только плечи чуть заметно поднялись и опустились.

Синь Хуа ещё долго сидел, глядя на его неподвижную спину. Потом, словно приняв какое-то решение, тоже лёг, отвернувшись к стене. Огонь тихо потрескивал, дождь за окном не стихал. Вскоре дыхание обоих стало ровным — они спали.

Гуай Шао бежал по тёмным коридорам, спотыкаясь о мусор и разбитые доски. Дождь хлестал в разбитые окна, ветер завывал в щелях, но он не замечал ничего, кроме стука собственного сердца. Нашёл Гуан Фэна в дальней комнате. Тот стоял на коленях, разгребая груду обгоревших бумаг.

— Гуан Фэн! — выдохнул Гуай Шао.

Гуан Фэн вскочил, глаза его вспыхнули.

— Что случилось?! Почему ты здесь, а не с ними?!

— Эшэ послал...

— Эшэ послал?! — Гуан Фэн схватил его за плечи, встряхнул. — Гуай Шао, ты с ума сошёл?! Эшэ убьёт принца, и мы даже звука не услышим!

Он рванул обратно так быстро, что Гуай Шао едва поспевал за ним, хватая ртом мокрый воздух. Когда они влетели в зал, Гуан Фэн замер на пороге, готовый к самому худшему.

И застыл.

Двое у костра лежали каждый на своей лежанке, отвернувшись друг от друга, и спали. Пламя мирно лизало поленья, отбрасывая на стены тёплые блики. Дождь за окном шуршал ровно. Где-то отдалённо слышался гром.

Гуан Фэн перевёл дух. Прислушался к дыханию обоих — ровное, глубокое. Только тогда он позволил себе расслабиться.

— Не делай так больше, — выдохнул он, обращаясь к Гуай Шао, но в голосе уже не было гнева, только усталость.

Гуай Шао, всё ещё тяжело дыша, посмотрел на него. В свете костра лицо Гуан Фэна казалось высеченным из тёмного нефрита — резкие скулы, прямая линия губ, и только в глазах, обычно бесстрастных, сейчас что-то плескалось.

— Шуянь... — тихо позвал Гуай Шао, и в этом имени, произнесённом шёпотом, было столько нежности, сколько он не осмеливался вкладывать при других. — Ты действительно веришь, что Эшэ способен убить принца?

Гуан Фэн не ответил. Только поджал губы и опустился на свою лежанку, устало проведя ладонью по лицу.

— Я спать, — тихо сказал он, натягивая одеяло.

Гуай Шао постоял ещё мгновение, глядя на него. Потом перевёл взгляд на спящих принцев, на тихо тлеющие угли, на мокрое окно, за которым лил и лил дождь, и тихо, стараясь не шуметь, лёг на своё место. Прислушался к дыханию Гуан Фэна. Оно уже стало ровным, спокойным. И только тогда позволил себе закрыть глаза.

Ускользнувшая сквозь пальцы правда. (从指缝间溜走的真相。）

Ночь в поместье Фяо тянулась медленно. Дождь не стихал ни на миг. Он барабанил по черепице, стекал по бумаге мутными потоками, заливал двор, превращая его в подобие мелкого озера. Ветер завывал в печных трубах, гулял по пустым комнатам, хлопал рассохшимися ставнями.

Гуан Фэн не спал. Он лежал с закрытыми глазами, но тело его оставалось напряжённым. Чувство тревоги, не покидавшее его с самого утра, здесь, в этом проклятом месте, стало почти осязаемым. Оно давило на грудь, холодило затылок, заставляло пальцы непроизвольно сжиматься в кулаки даже во сне — в том полусне-полубодрствовании, в котором пребывал сейчас этот человек.

Костёр догорел. Угли тлели багровым в глубине очага, изредка вспыхивая синими искорками, когда на них падала капля, просочившаяся сквозь дырявую крышу. В зале стоял полумрак.

Гуан Фэн услышал какой-то звук.

Звук был таким тихим, что любой другой принял бы его за игру старого дома — скрип половицы, вздох оседающих балок. Но Гуан Фэн отличал шаги от любого другого шороха. Кто-то шёл по коридору. Осторожно, крадучись, ступая лишь на носки, замирая после каждого шага.

Сердце Гуан Фэна пропустило удар, потом забилось ровно и холодно, как всегда перед схваткой. Он не открывал глаз, не менял позы, только дыхание стало чуть глубже, ровнее. Он прислушивался, определяя направление.

Шаги приближались к главному залу.

Гуай Шао спал беспокойно, вздрагивая во сне, — ему снилось что-то тревожное. Принцы лежали неподвижно — Синь Хуа у стены, Эшэ Лин у входа, ближе к двери, словно даже во сне заслоняя собой остальных.

Шаги замерли у самого порога.

Гуан Фэн сквозь ресницы увидел тень. Она возникла в проёме двери, бесформенная, расплывчатая, сотканная из мрака коридора и серого отсвета дождливого неба за разбитыми окнами. Тень стояла неподвижно, всматриваясь в спящих.

Потом сделала шаг внутрь.

В ту же секунду Гуан Фэн взорвался движением. Он взлетел с лежанки. Мэнле со свистом выскользнула из ножен, рассекая воздух там, где только что была голова непрошеного гостя.

Но тень оказалась быстрее.

Она метнулась в сторону, уходя от удара с неестественной, пугающей грацией. Гуан Фэн успел разглядеть лишь смутный силуэт — закутанный в тёмный плащ с головой, мокрый от дождя, с капюшоном, надвинутым так низко, что лица не было видно совсем. И руки, сжимающие что-то у груди.

Табличка.

Гость уже держал её в руках. Должно быть, снял со стены, где Эшэ оставил её, прислонив к балке, прежде чем лечь. Теперь незнакомец пятился к двери, прижимая добычу к себе, как величайшую драгоценность.

Гуан Фэн бросился вперёд.

Но тень уже скользнула в коридор. Гуан Фэн рванул следом, перепрыгивая через обломки, сбивая плечом рассохшиеся двери. В коридоре было темно. Дождь хлестал в разбитые окна, ветер завывал, закручивая пыльные вихри. Гуан Фэн нёсся на звук — на быстрые, почти неслышные шаги, уходящие вглубь дома.

Он вылетел во двор.

Ливень обрушился на него ледяным водопадом, мгновенно промочив одежду до нитки. Гуан Фэн замер, вглядываясь в серую пелену дождя, силясь разглядеть беглеца. Двор был пуст. Только ветер раскачивал кривые створки ворот с протяжным, жалобным скрипом, да дождь хлестал по лужам, взбивая белую пену.

Гуан Фэн обежал двор, заглянул в пристройки, в конюшню, где фыркали встревоженные лошади, — никого. Словно призрак растворился в дожде, не оставив следов. Только мокрая трава была примята у порога, да на глине, превратившейся в месиво, виднелись отпечатки ног, но их тут же размывало потоками воды.

Человек ушёл. Унёс табличку.

Гуан Фэн выругался сквозь зубы — редко, но ёмко — и рванул обратно в дом. Сердце колотилось где-то в горле от злости на самого себя: упустил, дал уйти прямо из-под носа.

В зале уже всё пришло в движение.

Гуай Шао стоял на коленях возле лежанки Эшэ, трясущимися руками пытаясь нащупать пульс. Синь Хуа сидел, прижавшись спиной к стене, сжимая в руке кинжал, и глаза его, лихорадочно блестевшие в полумраке, метались от двери к окнам.

— Что случилось?! — выдохнул Гуай Шао, увидев вбегающего Гуан Фэна. — Я услышал крик, вскочил, а Эшэ...

Он не договорил. Эшэ Лин лежал на боку, скорчившись, поджав колени к груди, и мелко дрожал. Лицо его, и без того бледное, сейчас было белее полотна — ни кровинки, губы посинели, на лбу выступила испарина, крупными каплями стекавшая по вискам. Глаза закрыты, дыхание поверхностное, со свистом.

Гуан Фэн подскочил к нему, упал на колени, отодвинув Гуай Шао, приложил ладонь ко лбу. Лоб горел, но жар был какой-то странный — неровный, сменяющийся ледяным холодом.

— Эшэ! — позвал он резко, почти приказным тоном. — Эшэ, открой глаза!

Веки дрогнули, приподнялись. Изумрудные глаза смотрели мутно, с трудом фокусируясь на лице Гуан Фэна. Зрачки были расширены так, что радужка казалась тонким ободком.

— Табличка... — выдохнул Эшэ одними губами. Голос его прозвучал как шорох сухих листьев. — Он... забрал...

— Замолчи, — оборвал Гуан Фэн, хотя внутри у него всё похолодело. Эшэ попытался приподняться — видно, хотел встать, броситься следом, — но тело не послушалось. Резкая боль пронзила бок, скрутила внутренности огненным спазмом. Эшэ дёрнулся и закрыл глаза.

— Эшэ! — Гуай Шао рванулся к нему, но Гуан Фэн жестом остановил.

— Дай ему. — Голос воина звучал глухо, но твёрдо. — Сон — сейчас лучшее, что с ним могло случиться. Организм берёт своё, пытается справиться с жаром.

Он осторожно, почти бережно, поправил одеяло, укрывая Эшэ по самую шею. Потом поднялся, отряхнул мокрые колени, повернулся к остальным.

Гуай Шао смотрел на него с немым вопросом. Синь Хуа всё ещё сидел у стены, но кинжал опустил. Понял, что опасность миновала, по крайней мере на этот раз.

— Никого, — коротко бросил Гуан Фэн, отвечая на незаданный вопрос. — Ушёл. Растворился в дожде. Я обыскал двор и пристройки — пусто.

— Кто это был? — спросил Синь Хуа. Голос его звучал хрипло — то ли со сна, то ли от пережитого страха.

— Не знаю. — Гуан Фэн покачал головой. — Тень. Силуэт. Ни лица, ни особых примет. Только плащ тёмный, мокрый, и руки... бледные очень.

— Зачем ему табличка? — Гуай Шао облизнул пересохшие губы. — Простая деревяшка с именем, каких тысячи в любом храме предков.

— Не простая. — Гуан Фэн подошёл к тому месту, где Эшэ оставил табличку. На балке, куда он её прислонил, остался только влажный след — от мокрых пальцев Эшэ, когда он ставил её сюда. Сама табличка исчезла. — Это родовая табличка. Такие не валяются где попало, их хранят в семейных усыпальницах или алтарях. Кто-то принёс её сюда и прибил в этой пристройке. А теперь пришёл забрать.

— Может, это кто-то из семьи Фяо? — предположил Гуай Шао. — Вернулся за родовой реликвией?

— Тогда зачем красться ночью? — возразил Гуан Фэн. — Почему не подойти днём, не попросить? Мы бы и не отказали — нам эта табличка без надобности.

— А если это не член семьи? — подал голос Синь Хуа. Он уже оправился от испуга, и в глазах его зажглось привычное любопытство. — Если это кто-то, кто хочет скрыть связь этого Ло Ифэна с семьёй Фяо?

Гуан Фэн повернулся к нему, всматриваясь в лицо принца. Тот говорил дельно, хоть и с обычной своей ленцой в голосе.

— Ваше Высочество правы. — Гуан Фэн кивнул. — Табличка могла быть уликой. Доказательством того, что здесь, в поместье работорговцев, хранили память о человеке с воинским титулом.

— Генерал осени, — вспомнил Гуай Шао обрывок полотна, найденный Гуан Фэном в спальне. — Ты говорил, что в Пустоши такого звания не носил никто.

— Именно. — Гуан Фэн достал из-за пазухи обгоревший клочок бумаги, развернул, всмотрелся в иероглифы при свете догорающих углей. — «Осень» и «генерал». Если соединить это с именем Ло Ифэн... Возможно, это был человек со стороны. Не из Пустоши. Чужак, которого здесь почему-то чтили.

— Или боялись, — тихо добавил Гуай Шао.

— Или боялись, — согласился Гуан Фэн. — Дела работорговцев всегда грязные, и князья предпочитают не выносить это на общее обозрение. Но если здесь замешан кто-то из военных... если этот Ло Ифэн был связан с семьёй Фяо, а потом исчез... или его убили...

— Тогда тот, кто забрал табличку, заметает следы, — закончил за него Синь Хуа. — Интересно получается. Мы случайно забрели в заброшенное поместье, наткнулись на старую тайну, и тут же появляется некто, кто эту тайну охраняет.

— Не охраняет, — поправил Гуан Фэн. — Уничтожает. Если бы он хотел просто спрятать табличку, он бы её унёс давно. Но он пришёл именно сейчас, когда мы её нашли. Значит, следил за нами.

Тишина повисла в зале.

— Тот, кто следил за нами от развалин, — медленно проговорил Гуан Фэн, глядя в темноту коридора. — Я же говорил, что чувствую слежку. И вот подтверждение. Они шли за нами, видели, что мы нашли табличку, и решили действовать.

— Они? — переспросил Гуай Шао. — Думаешь, их несколько?

— Ночной гость был один. Но слежка... — Гуан Фэн покачал головой. — Слишком профессионально для одиночки. Слишком чисто. Один следит, другой ждёт в укрытии, третий подстраховывает. Так работают только обученные отряды.

— Люди Князя Пустоши? — Гуай Шао нахмурился. — Но зачем им следить за собственной стражей и наследниками?

— Не обязательно за нами. — Гуан Фэн подошёл к окну, всмотрелся в серую пелену дождя. — Возможно, они следили за поместьем. Ждали, когда кто-то придёт. А пришли мы. И нашли то, что искали они.

— Табличку?

— Или то, что с ней связано. — Гуан Фэн обернулся. — Мы нашли только кусок полотна с иероглифами и родовую табличку. Но, возможно, здесь есть ещё что-то. Тайник. Документы. Что-то, что может пролить свет на историю семьи Фяо и этого загадочного генерала.

— Надо обыскать поместье завтра с утра, — решительно сказал Гуай Шао. — Как только рассветёт.

— Нет. — Гуан Фэн покачал головой. — Надо обыскать его сейчас.

— Сейчас?! — Гуай Шао округлил глаза. — Но дождь, темно, и этот... неизвестный может вернуться с подмогой!

— Именно поэтому надо спешить. — Гуан Фэн уже подтягивал пояс, поправлял Мэнле на боку. — Пока они думают, что мы будем отсыпаться до утра. Пока уверены, что напугали нас и мы не сунемся. Ночью видно хуже, но ночью же легче заметить того, кто прячется. И легче спрятаться самому.

— Я с тобой, — тут же вскочил Гуай Шао.

— Нет. — Гуан Фэн остановил его жестом. — Ты останешься здесь с Принцами.

— Но!..

— Гуай Шао. — Голос Гуан Фэна стал жёстким. — Ты видел, в каком состоянии Эшэ. Если он очнётся и снова рванёт за мной, его сердце может не выдержать. Жар сделал своё дело, ему нужен покой. А если вернутся те люди, здесь должен быть кто-то, кто сможет защитить Наследного принца.

Гуай Шао сжал зубы, но спорить не посмел. Только кивнул, принимая приказ.

— Позови меня, если что-то изменится, — добавил Гуан Фэн уже мягче. — Я буду недалеко. Осмотрю флигели и восточное крыло, где раньше жила прислуга. Если там и был тайник, то именно там.

Он шагнул к двери, но на пороге остановился, обернулся. Взгляд его упал на Эшэ — тот лежал всё так же неподвижно, бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами.

— Присмотри за ним, — тихо сказал Гуан Фэн, обращаясь к Гуай Шао. — Он...не должен умереть.

Гуай Шао кивнул, хотя в груди кольнуло. Он знал, как много значил для Гуан Фэна этот человек — несмотря на всё, что между ними было, несмотря на годы вражды и недоверия. Эшэ Лин был частью его прошлого. Частью того, кем Гуан Фэн был когда-то.

— Я прослежу, — пообещал Гуай Шао.

Гуан Фэн исчез в коридоре, и почти сразу же шаги его затихли. Он двигался бесшумно, даже по гнилым доскам, даже в полной темноте.

Гуай Шао постоял мгновение, глядя ему вслед, потом вздохнул и вернулся к Эшэ. Опустился рядом на колени, приложил ладонь ко лбу — жар спадал, но медленно, слишком медленно. Пульс прощупывался — слабый, неровный, но был.

— Держись, — шепнул Гуай Шао, хотя понимал, что Эшэ его не слышит. — Шуянь прав. Ты не должен умереть.

Синь Хуа, наблюдавший за этой сценой со своей лежанки, хмыкнул:

— Трогательно...

Гуай Шао метнул на него быстрый взгляд, но ничего не ответил. Только подбросил в очаг несколько поленьев, раздул тлеющие угли. Пламя вспыхнуло ярче, осветив зал, и в этом свете лица спящих казались спокойными, почти безмятежными.

— Вы бы поспали ещё, Ваше Высочество, — сказал Гуай Шао, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — До утра далеко.

— А если тот тип вернётся?

— Я буду на страже.

Синь Хуа посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом пожал плечами и действительно лёг, отвернувшись к стене. Спал он или нет — Гуай Шао не знал, но по крайней мере вопросов больше не задавал.

Время тянулось мучительно медленно. Дождь не стихал, ветер выл, где-то в глубине дома скрипели половицы — то ли от сырости, то ли Гуан Фэн продолжал свои поиски. Гуай Шао сидел у лежанки Эшэ, время от времени проверяя его пульс и смачивая губы водой из тыквы-горлянки.

Эшэ метался во сне, бормотал что-то неразборчивое, иногда вздрагивал всем телом, и тогда Гуай Шао осторожно клал ладонь ему на плечо, успокаивая, шептал что-то успокоительное, хотя сам не знал, помогает ли это.

Гуан Фэн вернулся только под утро, когда за мокрыми окнами начало сереть небо. Он вошёл бесшумно, но Гуай Шао услышал его сразу — напрягся, обернулся, готовый к любой неожиданности.

— Ничего, — коротко бросил Гуан Фэн, стряхивая с одежды дождевые капли. Он подошёл к очагу, протянул руки к огню, и в свете пламени Гуай Шао увидел, как он устал — под глазами залегли тени, скулы заострились, губы плотно сжаты. — Обошёл всё восточное крыло, флигели, даже подвал. Ни тайников, ни документов, ничего. Если здесь и было что-то ценное, вынесли давно.

— А табличка?

— Табличка была единственным, что осталось. — Гуан Фэн опустился на свою лежанку, устало потёр лицо ладонями. — И её забрали. Мы опоздали.

— Но кто? И зачем? — Гуай Шао никак не мог успокоиться, в голове роились десятки предположений, одно страшнее другого. — Может, это люди Князя Пустоши всё-таки? Или те, кто уничтожил семью Фяо? Или...

— Или тот, кто хочет, чтобы правда о Ло Ифэне никогда не всплыла. — Гуан Фэн поднял на него глаза, и в них горел нехороший, лихорадочный огонь. — Подумай сам. Семья Фяо была главными поставщиками рабов во дворец. Рабов поставляли не только для чёрной работы, но и для... других целей. Для утех. Для тайных ритуалов. Для опытов.

Гуай Шао побледнел.

— Ты думаешь, этот Ло Ифэн...

— Я ничего не думаю, — перебил Гуан Фэн. — Я только предполагаю. Генерал Осени. Такого звания нет в Пустоши. Но оно могло быть там, откуда пришли рабы. За морем. В землях, которые мы называем Южными островами. Там другие титулы, другие обычаи. Если Ло Ифэн был генералом оттуда, а потом оказался в рабстве... или, наоборот, приехал как наёмник... и его убили...

— Тогда семья Фяо могла хранить его родовую табличку как трофей, — подхватил Гуай Шао. — Или как напоминание.

— Или как доказательство. — Гуан Фэн покачал головой. — Доказательство того, что они убили важную шишку. Если это так, то тот, кто забрал табличку, — либо потомок Ло Ифэна, желающий похоронить память о нём с почестями, либо тот, кто хочет скрыть само убийство.

— Князь Пустоши? — выдохнул Гуай Шао.

— Не обязательно. — Гуан Фэн отвёл взгляд. — Князь Пустоши умён. Если бы он хотел скрыть убийство, он бы уничтожил всё поместье дотла, а не оставил его гнить. Нет, здесь кто-то другой. Кто-то, кто не имеет власти, но имеет интерес.

Они замолчали, глядя на огонь. Дождь за окном стихал, переходя в мелкую морось. Небо светлело, и в этом сером рассветном свете поместье казалось ещё более жутким, ещё более мёртвым.

— Что будем делать? — спросил Гуай Шао тихо.

— Ничего. — Гуан Фэн пожал плечами. — Наша задача — доставить Принцев в целости. Табличка — не наше дело. Если кто-то так хочет её заполучить, пусть забирает. Нам она ни к чему.

— Но Эшэ...

— Эшэ очнётся, и я ему скажу то же самое. — Голос Гуан Фэна стал жёстче. — Мы стража. Наша работа — защищать, а не расследовать старые преступления.

Гуай Шао хотел возразить, но промолчал. Он понимал, что Гуан Фэн прав — по крайней мере, формально. Табличка, ночной гость, загадочный генерал — всё это звенья одной цепи, и они, сами того не желая, в эту цепь вплелись.

Эшэ пошевелился во сне, тихо застонал. Гуан Фэн мгновенно оказался рядом, приложил ладонь к его лбу, вслушиваясь в дыхание.

— Жар спадает, — сказал он с облегчением. — К утру очнётся.

— Ты ему расскажешь?

— Придётся. — Гуан Фэн посмотрел на бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на капельки пота на висках. — Он имеет право знать. Это он нашёл табличку, он её принёс. И если для него это важно...

Он не договорил, но Гуай Шао понял.

— Я поохраняю, — сказал Гуай Шао. — Ты отдохни.

Гуан Фэн кивнул, но ложиться не стал. Так и сидел у лежанки Эшэ, глядя на огонь, на серый рассвет за окном, на спящих принцев.

— Гуай Шао, — позвал он тихо.

— Да?

— Завтра, когда Эшэ очнётся и немного придёт в себя, мы уходим. Несмотря на дождь, несмотря ни на что.

Шаг за грань, где гордость стоит жизни.(迈过界限，骄傲的代价是性命。)

Дорога, петляя, уходила всё выше в горы. Путь продолжился, но атмосфера между ними стала ещё более напряжённой. Эшэ ехал чуть позади. Держался в седле он ровно, даже слишком ровно для человека, который ещё этим утром находился в беспамятстве. Синь Хуа же возглавлял отряд. Наследный принц, вопреки обыкновению, не жаловался на тряску и не просил привала. Он всматривался в серую дымку впереди и что-то напевал себе под нос.

Гуай Шао придержал коня, пропуская вперёд Синь Хуа и Эшэ, и поравнялся с Гуан Фэном. Тот ехал молча, вполуха слушая, как ветер треплет гриву его лошади, и краем глаза отслеживая каждого всадника.

— Гуан Фэн, — негромко позвал Гуай Шао, стараясь, чтобы ветер не унёс его слова раньше времени.

— Что? — Гуан Фэн повернул голову. Лицо его, обветренное после ночной вылазки, выглядело усталым, но взгляд оставался цепким.

— Думаешь, те люди, что были в том поместье, отстали от нас? — Гуай Шао говорил тихо, поглядывая на принцев, едущих впереди. — Или им что-то надо ещё?

Гуан Фэн некоторое время молчал, вслушиваясь не столько в вопрос, сколько в тишину позади них, в шорох осыпающихся под копытами камней. Лошадь под ним всхрапнула, переступая через крупный валун.

— Когда я первый раз увидел ту табличку, мне показалась она знакомой, — наконец произнёс он, и голос его прозвучал глухо, почти задумчиво. Так он говорил редко — только когда сам пытался сложить разрозненные куски в единую картину.

— Что ты имеешь в виду? — Гуай Шао нахмурился, вглядываясь в профиль человека напротив.

— У меня хорошая память на имена. — Гуан Фэн прищурился, глядя на серые пики вдалеке. — То имя я видел внизу, в пещерах заброшенного храма. Видел его лишь краем глаза. — Он помолчал, будто заново переживая тот момент. — Там были цепи с двадцатью семью трупами. Но одно место было пустое. Я нашёл там живого человека. Он висел отдельно.

Гуай Шао почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к горному ветру. Он вспомнил рассказ Гуан Фэна о той пещере, о страшной находке.

— Думаешь, это мог быть он? — спросил Гуай Шао, понизив голос почти до шёпота.

— Все стены около тех людей были исписаны их именами. — Гуан Фэн покачал головой. — Там, где висел этот человек, не было ни одного имени.

— Кто-то его перевесил? — Гуай Шао облизнул пересохшие губы.

— Думаю, что да.

Дорога пошла круче, лошади перешли на шаг, осторожно перебирая ногами на осыпающемся краю. Где-то внизу, в тумане, шумела вода — горная река пробивала себе путь среди валунов. Гуай Шао покосился на Эшэ, едущего впереди. Тот сидел в седле прямо, но слишком неподвижно.

— К тому же он был жив, — продолжил Гуан Фэн, возвращая его внимание. — Какой человек, даже самый сильный заклинатель, продержится столько лет без еды и воды? За ним явно следили.

— Хочешь сказать, между ним и семейством Фяо есть какая-то связь? — Гуай Шао перевёл взгляд на Гуан Фэна.

— Возможно. — Гуан Фэн пожал плечами. — Пока что это только догадки. Мы совершенно случайно забрели в те места. — Он обернулся, окинув взглядом извилистую тропу позади них, уходящую в туман. — Я думаю, слежка будет продолжаться. Так что следи за принцами.

Гуай Шао кивнул, принимая приказ. Он тронул поводья, собираясь обогнать Гуан Фэна и занять своё место ближе к Синь Хуа, но на мгновение задержался.

— Гуан Фэн, мне не нравится состояние Второго Принца. С ним что-то не так. Эти раны... Разве они могут на столько сказаться на таком демоне, как он?

Гуан Фэн не ответил. Только чуть тронул коня, уходя вперёд. Гуай Шао вздохнул и пристроился следом.

Эшэ Лин ехал практически неподвижно. Его лицо, обычно столь выразительное в своей ярости, теперь напоминало застывшую маску.

Он опустил взгляд на ладони, линии которых казались вдруг чужими.

— Эшэ... С тобой всё хорошо? — Гуай Шао выдохнул его имя, словно перебирая пальцами по краю открытой раны.

В ушах у Эшэ возник гул, словно в них вонзили иглы. Этот гул заглушал все прочие звуки, оставляя лишь приглушённый, сбивчивый стук собственного сердца где-то в горле. Он будто смотрел сквозь бамбуковую трубку, в конце которого плясало насмешливое лицо Синь Хуа. Запечатанная Ци в его теле взбурлила, заставляя конечности мелко и беспорядочно дрожать. Он почувствовал, как в горле подкатывает тошнота, поднимаясь из самого даньтяня.

— Занятно, — протянул Синь Хуа, медленно обводя взглядом троицу, — вы оба смотрите на него, как на раненого зверя. А он, между прочим, сам бросился на клинок. Теперь его настигла кара.

— Ты — клинок, — прошипел он, голос хриплый, будто его горло перетянуто веревкой — Ты... пустота в его обличье.

Синь Хуа рассмеялся. Звук был коротким и сухим, точно треск ломающейся кости.

— О! — Он развернул коня, игнорируя предостерегающий взгляд Гуан Фэна. — Но если я пустота, то ты что? Тень, цепляющаяся за нечисть?

Гуай Шао не выдержал. Его сердце, переполненное болью, вытолкнуло наружу всё накопившееся:

— Ваше Высочество, не надо! — и тут же он сглотнул ком в горле, испугавшись собственной дерзости. — Он... он не в себе. Пощадите! Давайте продолжим путь!

— Эшэ, через четверть часа привал...— Гуан Фэн обратился к юноше. В его обычно твёрдом голосе прозвучала несвойственная ему мягкость

—...

Эшэ посмотрел в глаза Гуан Фэну, а после мир опрокинулся.

Голова закружилась с такой неистовой силой, будто треснул череп.

Глотка сжалась в болезненном спазме, перехватывая дыхание.

Он инстинктивно, с силой, вцепился пальцами в собственную грудь, пытаясь вырвать из нее эту давящую пустоту. Вдох превратился в хриплый, беспомощный звук.

Его лицо стало мертвенно-бледным.

Веки тяжело опускались.

В этот момент он казался не Принцем демонов, а всего лишь израненным, перепуганным смертным, заглянувшим за грань.

Гуан Фэн успел подхватить Эшэ, едва тот начал оседать в седле. Тело юноши обмякло. Холодный пот смешался с пылью на его лбу. Гуай Шао спрыгнул с коня, запутавшись в стременах. И бросился помогать. Но Гуан Фэн уже прижал Эшэ к себе, резко отстранившись от других. Его пальцы впились в плечо юноши слишком сильно, словно через боль пытаясь вернуть ему сознание.

— Эшэ! — прошипел он, игнорируя насмешливый вздох Синь Хуа. — Опомнись! Ты не должен падать!

Но Эшэ лишь слабо дрогнул. Его дыхание стало поверхностным и прерывистым. Именно в этот момент Гуан Фэн заметил чёрные полоски, которые тянулись от его груди к шее.

«Яд?»

— Дай ему воды, — пробормотал Гуай Шао суетясь у седла, но Синь Хуа перехватил тыкву раньше.

— Зачем? — Принц покачал сосуд перед собой, словно наблюдая за игрой света. — Пусть прочувствует до конца, каково это быть разбитым.

Гуан Фэн резко выпрямился, не выпуская Эшэ из рук. Его глаза метнули в Синь Хуа.

— Что это за яд?!

«Яд?»

Гуай Шао расширил глаза. Как он раньше не понял?!

Тишину разорвал хриплый смех Эшэ. Он приоткрыл глаза. Взгляд был затуманен.

— Не... защищай... — прошептал он, цепляясь за плащ Гуан Фэна. — Я сам...

Синь Хуа наблюдал, как тень удовлетворения скользнула по его лицу.

— Вот видите? — Он сделал шаг вперёд, разрывая круг молчания. — Даже в полумраке он ненавидит вашу жалость. Этот яд всего лишь маленький урок. Эшэ Лин слишком гордый, чтобы подчиняться по доброй воле.

— Так всё это время... — Гуай Шао ужаснулся.

— Он знал. Знал и не сказал вам. Не счёл нужным. Теперь расплачивается за свою гордость. — Он открыл сумку и достал другую тыкву-горлянку. — Здесь противоядие. Поклянись, что будешь меня слушать. И я отдам её тебе.

— Ваше Высочество, Второй Принц — незаменимый член нашей группы. К тому же... К тому же он ваш брат. Если он умрёт...

— Если он умрёт, это будет уроком ему и другим.

Гуан Фэн не выдержал.

Резким движением вырвал флягу из рук Синь Хуа. И приподняв голову Эшэ, осторожно коснулся краем к его губам.

Внутри всё перевернулось.

Желудок сжался в тугой, болезненный узел.

Леденящий пот выступил на лбу и спине, словно его окутали пронизывающим до костей ци иньского ветра. Руки онемели. Пальцы перестали слушаться. Он с трудом удерживал равновесие.

— Не теряй сознание...

Но слова застряли в горле, когда Эшэ вдруг бессознательно вцепился в его руку. Глаза юноши расширились, зрачки поглотили остатки света.

— Они все ушли, — выдохнул он.

Гуан Фэн резко дёрнул его за плечо, заставив встретиться взглядом.

— Ты жив. Это единственное, что важно.

— Везите его, — бросил он через плечо, внезапно потеряв интерес. — Мёртвым он мне не интересен.

Гуан Фэн, стиснув зубы, поднял Эшэ на своего коня, прижимая его спиной к своей груди. Тело юноши было холодное. Но где-то внутри, под рёбрами, всё ещё билось что-то упрямое.

— Держись, — прошептал он, наклоняясь так, что губы почти коснулись уха Эшэ. — Иначе я убью тебя сам.

Проснулся Эшэ от того, что череп внутри будто распирали бамбуковыми клиньями. Всё нутро будто вывернуло наружу. На место внутренностей насыпали раскалённого пепла. Горечь в горле стояла такая, словно он наглотался желчи. Боль пульсировала в висках, отдаваясь глухим гулом в ушах.

Ладонь дрогнула, коснувшись виска. Две холодные дорожки, высохшие у подбородка, но ещё липкие у глаз. Он повернул голову. Песок под шеей скрипел. Справа, в ореоле дрожащего пламени, сидел Гуан Фэн. Палка в его руках методично ворошила угли, выбивая из них искры. Огонь шипел, пожирая последние щепки. За спинами спящих Синь Хуа и Гуай Шао глухо храпели кони, увязанные в темноту.

— Ты проснулся? — Голос Гуан Фэна был грубым, как скрип камня о камень. — Этот яд повредил достаточно органов. О чем ты вообще думал?

Гуан Фэн не обернулся, но плечи напряглись от злости. Взгляд его скользнул по Эшэ Лину и вернулся к огню, который уже гас, оставляя лишь багровые прожилки в чёрном сердце костра. Эшэ приподнялся на локти. Плащ, наброшенный на него, сполз, обнажив бэйцзы с разорванным воротом. Там, на ключице, тускло блеснул старый шрам — тонкая нить, сшившая кожу неровным швом.

— Спасибо, — выдохнул он.

Гуан Фэн резко дернул палкой. Костёр взорвался фейерверком золотых искр. На миг его лицо осветилось: жёсткий овал, брови, сведённые в вечную складку гнева, и глубокие морщины у рта, которых не было десять лет назад.

— Тебе не за что меня благодарить. — Он бросил палку в огонь. Пламя на мгновение ожило, осветив на его запястье тусклый браслет с потёршейся гравировкой. — Я делаю это из-за него. И ты это знаешь.

— Да, — прошептал он.

Порыв подхватил пепел от костра, закрутил в вихре. На миг между ними проплыл силуэт. Силуэт с плечом, прислонившимся к Эшэ слева, и смехом, от которого когда-то теплело даже в холодные зимы. Теперь же справа была лишь пустота. Он невольно потянулся рукой туда, где когда-то чувствовалось тепло плеча, но коснулся лишь холодного ночного воздуха.

— Ты всё ещё хранишь его заточку, — вдруг бросил Эшэ, не глядя. Его пальцы сжали край одежды — там, под тканью, у груди лежал узкий клинок. Тот самый подаренный им обоим в день шестнадцатилетия третьего.

Только что взятая новая палка в руках Гуан Фэна надломилась с сухим треском.

— А ты всё ещё носишь шрам от меча, — отрезал он, целясь взглядом в тонкий рубец над ключицей Эшэ. Тот инстинктивно прикрыл его ладонью, будто рана кровоточила вновь.

— Он бы ненавидел нас за это, — Эшэ позволил фразе повиснуть в воздухе.

Гуан Фэн вскинул голову. В его глазах впервые за годы мелькнуло что-то живое.

— Не смей говорить, как он бы. Ты потерял это право, когда... — он резко вдохнул.

— ...когда остался жив вместо него? — Его пальцы вцепились в песок, словно пытаясь удержать то, что рассыпается десятилетиями.

Огонь погас внезапно, будто кто-то дунул из прошлого. Гуан Фэн встал, отряхивая колени с неестественной тщательностью.

— Утром двинемся к перевалу. Если снова вспылишь, то помогать не стану... Преди в себя, Эшэ Лин. Прошлое мертво. Он больше не тот, кем был. И больше им не будет. Не привязывайся. Тебя это погубит.

Он сделал шаг прочь от кострища, затем второй. Его силуэт начал растворяться в мраке. Слова, которые он только что произнёс, висели в воздухе ядовитой дымкой. Но спина, обращённая к Эшэ, отчаянно горела огнем предательства. Гуан Фэн почти ушёл, но в какой-то момент замер. Сжал кулаки так, что кости захрустели. И резко, почти яростно, развернулся.

Он не сказал ни слова, когда вернулся к остывающим углям. Не глядя на Эшэ, тяжко опустился на землю рядом, на том же самом месте. Расстояние между их плечами можно было измерить холодом. Он откинул голову на скалу, закрыл глаза, изобразив усталость.

Минуту, другую царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь шипением последнего уголька. Затем он почувствовал едва уловимое движение. Сначала лёгкое прикосновение ткани к его руке. Потом вся тяжесть Эшэ, медленная, нерешительная, обрушилась на его плечо.

Эшэ не издал ни звука. Он просто уткнулся горячим лбом в плечо Гуан Фэна, будто это была единственная твердыня в рушащемся мире. Его дыхание просачивалось сквозь ткань одежды. И тогда Гуан Фэн почувствовал мелкую, неконтролируемую дрожь. Она пробежала по плечу Эшэ и отозвалась ледяной волной в его собственной груди.

Гуан Фэн не шевельнулся. Не открыл глаз. Но его собственное дыхание на миг замерло. Его челюсти сжались. А пальцы сами собой впились в колени, сдерживая ответный порыв обхватить плечи Эшэ и остановить эту предательскую дрожь, выдающую всю бездну отчаяния. Под тяжестью дрогнула маска равнодушия.

— Эшэ, — голос Гуан Фэна прозвучал хрипло, сдавленно, словно ему самому не хватало воздуха. — Это было глупо. Не принимать противоядие раньше. Чего ты добиваешься?

Эшэ, как всегда молчал.

— Я с тобой говорю. — Гуан Фэн открыл глаза и толкнул плечом его голову. — Чего ты добиваешься, позволяя ему травить себя? Хочешь доказать, что тебе больнее всех?

— Я ничего не доказываю. — Голос Эшэ был тихим, почти неслышным, приглушённым тканью одежды Гуан Фэна. — Я просто устал.

— Устал? — Гуан Фэн усмехнулся — горько, безрадостно. — Ты устал? Думаешь, мне легко тащить вас всех через эти горы? Думаешь, Гуай Шао в восторге от того, что он нянька для двух принцев, которые готовы перегрызть друг другу глотки?

— Тогда оставь меня, — выдохнул Эшэ. — Не тащи. Дай умереть. Это проще.

Гуан Фэн дёрнулся от злости. Его рука, до этого неподвижно лежавшая на колене, взметнулась и схватила Эшэ за плечо — больно, до хруста, заставляя того поднять голову и встретиться взглядом.

— Ты сам его тогда не остановил. Сам пожелал, чтобы он стёр себе память. Ты не имеешь права на него злиться. И ты это знаешь.

Эшэ замер. Его плечо под пальцами Гуан Фэна напряглось от боли. Изумрудные глаза, только что мутные и больные, вдруг вспыхнули растерянностью и болью. Правдой, в которую он не хотел верить.

Он медленно, очень медленно закрыл глаза. Ресницы дрогнули, на щеках обозначились тени — казалось, эти слова выпили из него последние силы.

— Если он тебя захочет прирезать за это, я не буду его останавливать больше, — продолжил Гуан Фэн, не отпуская плеча, но хватка стала чуть слабее. — Но тогда зачем эти два года? Зачем та бессмысленная смерть? Ты делаешь те же ошибки.

— Не тебе мне это говорить! — Эшэ дёрнулся, пытаясь вырваться, но сил не хватило. Голос его сорвался на хрип.

— Мне! — Гуан Фэн притянул его ближе, заставляя смотреть в глаза. В его собственном взгляде плескалась такая ярость, что любой другой отшатнулся бы. Но Эшэ только смотрел — затравленно, отчаянно. — Твоя гордость тебя погубит, Эшэ. Перестань думать, что все тебе желают смерти.

— Я так не думаю.

— Не думаешь? — Гуан Фэн усмехнулся, но усмешка вышла кривой и болезненной. — Тогда почему ты каждый раз лезешь под удар? Почему позволяешь ему травить себя, вместо того чтобы просто сказать нужные слова? Гордость, Эшэ. Только гордость. Ты готов умереть, но не готов признать своё поражение. Даже перед ним.

Эшэ молчал. Только смотрел куда-то в сторону, в темноту, где спали остальные.

— Ты даже не выслушал тогда Синь Хуа, — вдруг тихо сказал Гуан Фэн.

— Там нечего было слушать. — Голос его прозвучал глухо, почти безжизненно. — Я всё видел.

— Видел? — Гуан Фэн покачал головой. — Видел, как и в тот раз с Ся Иньхуа.

При этих словах Эшэ побелел так, что даже в темноте стало заметно. Он открыл рот, чтобы возразить, но Гуан Фэн жестом остановил его.

— Только глаза порой обманывают, — продолжил он тихо, почти ласково — и от этой ласковости становилось страшнее, чем от крика. — Подумай об этом. Если не хочешь умереть, утром примешь эти травы ещё раз. Я пошёл спать.

Он осторожно, но решительно убрал плечо, на которое опирался Эшэ. Тот качнулся, едва не упав, но в последний момент опёрся рукой о землю. Гуан Фэн поднялся, отряхнул колени. Стоял мгновение, глядя сверху вниз на сгорбленную фигуру, на поникшие плечи, на опущенную голову.

— А-Фэн... — выдохнул Эшэ одними губами.

Но Гуан Фэн уже развернулся и пошёл к своей лежанке. Шаги его были твёрдыми, но спина, удаляющаяся в темноту, казалась неестественно прямой.

Эшэ остался сидеть у догоревшего костра. Пальцы его коснулись трав, которые Гуан Фэн оставил рядом — маленький холщовый мешочек, перевязанный бечёвкой. Тёплый ещё от его рук. Он сжал мешочек в ладони и поднял глаза к небу. Там, где-то за тучами, бледнели звёзды.

— Ся Иньхуа, — прошептал он в темноту имя, которое не произносил много лет. — Ты тоже думаешь, что я ошибся?

Тишина не ответила.

Один лист закрывает сердцу свет, десять тысяч звуков обращаются в скорбный плач. (一叶障心目，万籁作悲声。）

Утро разлилось меж гор молочной дымкой. Туман ещё цеплялся за расщелины, но небо на востоке уже наливалось прозрачной синью. Горные вершины, подёрнутые утренней дымкой, казались написанными тушью на влажном шёлке. Они то проявлялись чёткими линиями, то вновь растворялись в белесой мгле.

Эшэ очнулся оттого, что чуткий слух уловил едва слышный шорох, будто сухой лист проскользил по камню. Он не открывал глаз, позволяя телу оставаться в неподвижности. Дыхание оставалось ровным, глубоким.

Звук повторился.

Теперь он был ближе к изголовью, потом переместился туда, где спал Синь Хуа, и стих. Сквозь прикрытые ресницы Эшэ различил невысокий силуэт в тёмном одеянии. Человек стоял, склонившись над наследным принцем, и в предрассветном полумраке невозможно было разглядеть ни лица, ни намерений. Тень замерла неподвижно, протянув руку к груди Принца.

Рука Эшэ дрогнула едва заметно. Тонкий нож, сорвавшись с пальцев, пропел в воздухе. Тень отшатнулась, и клинок, пройдя в фэне от её руки, вонзился в землю у головы принца, срезав тонкую прядь волос. Гуан Фэн первым вскочил от звука. Рука его уже лежала на рукояти сабли. Гуай Шао метнулся к принцу, заслоняя его собственным телом. Тень же, не мешкая ни мгновения, рванула прочь, к обрыву, где горная тропа круто сбегала вниз, теряясь в утреннем тумане.

Эшэ рванул следом. Ноги сами несли его по камням, но уже через четверть ли он почувствовал, как силы оставляют тело. Проклятый яд всё ещё гулял по жилам. Дыхание сбивалось, перед глазами плыли тёмные пятна, но он продолжал погоню, цепляясь за выступы побелевшими пальцами.

Он уже готов был выругаться сквозь зубы — на себя, на свою слабость, на этот подлый яд, — когда вдруг увидел, как фигура того человека, словно подхваченная неведомой энергией, вылетела из-за выступа и, кувыркнувшись в воздухе, тяжело рухнула на скальный уступ. Удар был так силён, что даже на расстоянии Эшэ услышал, как хрустнули камни под её телом.

В то же мгновение из-за большого камня появилась другая фигура. Она была гибкая, стремительная, с мечом, что вспыхнул в утреннем свете зелёным. Завязался бой.

Эшэ остановился, прижимаясь спиной к скале. Две фигуры — обе женские, обе в тёмном, но сколь различны были их движения! Та, что напала первой, билась в манере, знакомой Эшэ до боли: так дрались в Пустоши, так учили его самого. Каждый выпад её был точен, каждое движение выверено до последней складки одежды.

Но вторая... В её технике чувствовалась иная школа — плавная, текучая, но от того не менее смертоносная. Меч её описывал в воздухе дуги, похожие на росчерки туши на свитке. Они были широкие, свободные, исполненные той особенной грации, что приходит только после многих лет упорных тренировок. И даже на расстоянии Эшэ ощутил исходящую от клинка чистую, холодную, нездешнюю мощь. Такой ци не могло быть у простого воина. Слишком много в ней было небесной благодати.

Они сражались, сплетаясь и расходясь, всё ниже уходя по отвесным скалам, пока не скрылись из глаз в туманной бездне. Только звон металла ещё некоторое время доносился снизу, да изредка вскипала пыль на уступах, отмечая места их схватки.

Эшэ обернулся к лагерю: Гуан Фэн и Гуай Шао стояли спиной к спине, заслоняя Синь Хуа, который, впрочем, и не думал прятаться. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону обрыва с выражением, которое трудно было назвать иначе как скучающим. Вся его поза выражала такое презрение к опасности, словно на него покушались каждый день и это давно перестало быть событием, достойным внимания.

Преследовать дерущихся не имело смысла — кто бы они ни были, схватка унесла их слишком далеко, да и силы Эшэ были на исходе. Он медленно побрёл обратно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в висках, как дрожат колени, как противная слабость разливается по телу. Хорошо ещё, что никто не видел, с каким трудом он возвращался, как останавливался, хватаясь за выступы, как тяжело дышал, как закусывал губу до крови, заставляя себя идти дальше.

Когда он приблизился к лагерю, Синь Хуа повернулся к нему, и звонкая пощёчина обожгла щёку. Удар был так силён, что голова Эшэ мотнулась в сторону, а в ушах зазвенело.

— Твой нож срезал мне прядь волос, — голос наследного принца звучал ровно. — Отец отправил тебя со мной для защиты. Как ты смеешь пытаться меня убить?

Эшэ Лин промолчал. Только скользнул взглядом по Гуан Фэну. Тот стоял, сжав челюсти и смотрел куда-то в сторону, будто происходящее его не касалось. Эшэ Лин обессиленно опустился на землю, прислонившись спиной к холодному камню. Камень был шершавый, ещё хранящий ночную прохладу, и эта прохлада хоть немного притупляла жар, разливающийся по телу.

— Ваше Высочество, — Гуай Шао шагнул вперёд, и голос его дрогнул от едва сдерживаемого возмущения, — если бы не Эшэ, вас могли бы убить. Этот человек стоял над вами — вы видели? Если бы Эшэ промедлил хоть мгновение...

— Значит, он решил убить меня сам? — Синь Хуа вскинул бровь, и в этом движении было столько высокомерной насмешки, что Гуай Шао на мгновение потерял дар речи. — А потом сказать, что это вышло случайно? Удобное прикрытие, не правда ли?

— Ваше Высочество, умоляю...

— Довольно. — Синь Хуа оборвал его движением руки, точно отгонял назойливую муху. — Кто эти люди? Ты знаешь?

Эшэ Лин покачал головой, не открывая глаз. Веки отяжелели.

— Эшэ, — Гуан Фэн шагнул ближе, и в его голосе прозвучала та особенная, жёсткая требовательность, которая не терпела неповиновения, — ты смог разглядеть их лица?

— Нет.

— А техники? Что можешь сказать о техниках?

Эшэ помолчал, собираясь с мыслями. Пальцы сами собой коснулись виска, где ещё пульсировала боль, разгоняя кровь по воспалённым жилам.

— Та, что появилась первой и стояла над принцем, крайне сильна. Я не встречал таких техник в Пустоши. Её меч... — он запнулся, подбирая слова, — даже на расстоянии от него веяло мощью, словно сама ци гор и вод обрела плоть. Так не бьются простые смертные. А первая...

— Они обе девушки? — перебил Гуан Фэн.

— Да. — Эшэ наконец открыл глаза и посмотрел на человека в черном. Взгляд его был мутным и уставшим. — Вторая тоже хороша в бою, но уступает. Её движения — это техники Пустоши. Я готов поклясться чем угодно. Я узнал бы их среди тысячи.

Гуан Фэн нахмурился, и в складках меж бровей залегла глубокая тень. Он задумчиво поглаживал рукоять сабли.

— Думаешь, твой отец послал?

— Не обязательно. — Эшэ покачал головой и тут же поморщился — от резкого движения в глазах потемнело, а перед взором поплыли разноцветные круги. — Зачем ему это? И зачем ему та табличка? Если бы отец хотел нас убить, он нашёл бы способ проще. И эти люди сражались между собой. Та, что появилась второй, по фигуре... Могу сказать, что она была очень похожа на того человека, что был в поместье Фяо. Я разглядел в тот день не так много, но...

— Непонятно, что им нужно от нас. — Гуан Фэн обвёл взглядом окрестности — серые скалы, уходящую вверх тропу, клочья тумана внизу, где всё ещё, быть может, продолжался бой. — У нас ничего не осталось из того поместья, кроме того обрывка бумаги с именем. Ты ничего не брал?

Эшэ помотал головой и зажмурился, даже это движение причиняло боль.

— Пока нам неясны их мотивы, нужно быть осторожными, — заключил Гуан Фэн. — Нас ещё ни разу не пытались убить. Сегодня могли, но не стали. Значит, им нужно что-то конкретное. Что-то, что есть у нас.

— Думаешь, они гоняются за обычным клочком бумаги? — усомнился Эшэ, и в голосе его послышалась хрипотца.

— Если этот Ифань был важной персоной... — Гуан Фэн задумчиво потёр подбородок, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на догадку. — Но почему кто-то так боится, что его имя станет известно? Что такого в этом имени?

— В следующий раз, Ваше Высочество, — вдруг подал голос Эшэ Лин, не открывая глаз, и в словах его звенела горькая усмешка, — я сделаю вам милость и брошусь прямо под нож. Тогда, вероятно, моя вина за то, что я срезал прядь ваших волос, будет заглажена. А если повезёт, и нож попадёт точнее, чем мой летающий клинок, то вы и вовсе избавитесь от моего общества.

Гуай Шао, слушавший этот разговор с растущим внутренним напряжением, почувствовал, как в груди поднимается знакомая, уже привычная за последние дни волна отчаяния. Эти двое — наследный принц и Второй принц — точно играли в какую-то свою, изощрённую игру, где ставкой была не жизнь, а что-то более неуловимое. Слова их ранили больнее клинков, и если им двоим доставляло удовольствие терзать друг друга, то ему, Гуай Шао, оставалось лишь гадать, как долго ещё он сможет выносить это, прежде чем сам не сорвётся. Ему вдруг безумно захотелось биться головой о дерево и выть. Так сильно всё это надоело. Такими темпами они точно не найдут никакого меча — перебьют друг друга раньше, чем доберутся до первой заставы.

— Ваше Высочество, — он шагнул к Синь Хуа, стараясь, чтобы голос звучал ровно и почтительно, но в глубине души молясь всем богам, чтобы принц согласился, — здесь неподалёку есть ручей. Позвольте проводить вас, чтобы вы могли умыться с дороги и немного отдохнуть от этой... тряски. Вода там чистая, горная, студёная — лучше любого лекарства освежит после ночного переполоха.

Синь Хуа медленно перевёл на него взгляд. В этом взгляде не было ни гнева, ни одобрения, а только лёгкое, едва уловимое любопытство: надо же, этот Гуай Шао всё ещё пытается что-то сделать. Он помолчал мгновение, другое, давая всем прочувствовать тяжесть своего внимания, потом едва заметно хмыкнул и, не сказав ни слова, направился в ту сторону, куда указывал Гуай Шао.

Гуай Шао, поколебавшись лишь мгновение, последовал за ним, чувствуя спиной напряжённое молчание двоих, оставшихся у костра. Он почти физически ощущал, как взгляд Эшэ и Гуан Фэна буравит ему спину, но обернуться не смел.

Когда шаги удалились и стихли, когда последний шорох растворился в утреннем воздухе, Гуан Фэн опустился на корточки рядом с Эшэ. Тот сидел, откинув голову на камень, и даже не пошевелился. Только грудь вздымалась тяжело и неровно, выдавая, как тяжело ему даётся каждое мгновение этого утра.

— Что ещё можешь сказать? — спросил Гуан Фэн негромко, почти миролюбиво — насколько это слово вообще было применимо к его голосу. В нём не было прежней жёсткости — только усталая забота человека, который слишком много лет провёл в седле, слишком много раз хоронил братьев и слишком хорошо знал цену каждой капле крови.

— Первая девушка... — Эшэ говорил с трудом, словно каждое слово приходилось выталкивать из груди, сдирая горло, — её меч был необычен. Я таких не видел за всю свою жизнь. Даже на расстоянии чувствовалось, что энергии ци крайне сильна. А вторая... Меч был обычный. Ничего не могу сказать о нём. Только, что слишком обычно. Ничего того, что могло бы выдать владельца.

— Значит, кто-то из Пустоши следит за нами. — Гуан Фэн потёр переносицу. — И кто-то другой, из внешнего мира, тоже. Вопрос — зачем? И почему они сцепились между собой, а не напали на нас?

— Может, их интересует не табличка, а мы сами? — Эшэ приоткрыл один глаз, взглянул на Гуан Фэна и снова смежил веки. Ресницы его дрожали — то ли от боли, то ли от внутреннего напряжения.

— Исключено. — Гуан Фэн покачал головой, и движение это было твёрдым, уверенным. — Если бы им были нужны мы, они бы напали ещё в ущелье, когда мы были уязвимы. Или ночью, когда спали. Нет, тут что-то другое.

Он замолчал, вслушиваясь в тишину утра. Где-то далеко, в глубине скал, журчала вода. Должно быть, тот самый ручей, к которому ушёл Синь Хуа. Ветер нёс запах горных трав и холодной каменной пыли, щедро сдобренный утренней свежестью.

— Ладно, — наконец произнёс Гуан Фэн, поднимаясь. Колени его хрустнули — сказалась бессонная ночь и постоянное напряжение. — В пути будем настороже. Если эти девушки объявятся снова, то не дадим им уйти. Будь то хоть трижды женщины.

— А если они придёт с миром? — Эшэ криво усмехнулся, не открывая глаз.

Гуан Фэн не ответил. Только поправил пояс и отошёл к лошадям — проверить, всё ли в порядке после ночного переполоха. Кони, слава небесам, были спокойны — только прядали ушами да изредка всхрапывали, принюхиваясь к утреннему воздуху.

Вскоре вернулись Синь Хуа и Гуай Шао. Наследный принц выглядел посвежевшим. На влажных висках блестели капли, одежда была тщательно оправлена, ни одной складки, ни одного пятнышка. Он шёл той особенной, плавной походкой человека, который привык, что весь мир ждёт его милостивого шага. Гуай Шао плёлся следом, вид имея донельзя измотанный — видно, прогулка к ручью вышла не такой уж и лёгкой.

Синь Хуа окинул взглядом лагерь, задержался на Эшэ Лине, который так и сидел у камня, не в силах подняться, и коротко бросил:

— В путь. Сегодня мы должны достигнуть той пещеры.

Эшэ Лин с трудом поднялся, пошатнулся, но устоял, опершись о камень. Ладонь его скользнула по шершавой поверхности, оставляя на камне влажный след. Перед глазами всё плыло, но он заставил себя сделать шаг, другой, третий — к своей лошади.

Через несколько часов пути Эшэ Лином овладела «дрожь пустого ветра» . Состояние, описанное лекарями, когда шэнь ци, истощается, и тело теряет связь с Ян-началом мира. Казалось, под кожей струился ледяной ручей, замораживая кровь и оставляя на теле синюшные узоры, словно трещины на фарфоре. Его пальцы — те самые, что в иные дни могли подшить летящему журавлю крылья, — теперь были беспомощны. Они скользили по грубой верёвке, не в силах завязать даже простейший узел, будто сама душа его разучилась держаться за этот мир.

Веки отяжелели. Губы потеряли всякий цвет, посинев. Он не поднимал глаз. Яд почему-то до сих пор не покидал его тело. Может быть, в той горлянке вовсе нет противоядие. Так даже проще. Умереть будет проще, чем смотреть на всё это и унижаться. Когда мимо проехал Гуан Фэн, Эшэ Лин ощутил на своей спине его тяжёлый, недовольный взгляд.

— Нам осталось меньше дня езды. А потому я настоятельно прошу вас сохранять тишину и спокойствие. — Он намеренно сделал паузу, чтобы его взгляд скользнул по каждому из спутников. — Ради общего блага.

Синь Хуа издал звук недовольства, проведя пальцем по лезвию кинжала:

— Спокойствие?

Он кивнул в сторону Эшэ Лина, который теперь неподвижно сидел на коне, ухватившись за гриву.

— Посмотри на Второго Брата. Он подобен фарфоровой вазе, на которой уже появилась первая трещина. Скоро рассыплется, стоит лишь дунуть.

Гуан Фэн посмотрел на Второго Принца с печалью, слишком хорошо зная, что бремя страданий, которое несешь за другого, вдвое тяжелее своего. Но сбросить его — значит предать часть собственной души.

Сердце Гуай Шао сжалось от жалости.

— Эшэ, тебе нужна помощь?

— Не трогай. — Выдох вышел хриплым.— Я в порядке.

Гуан Фэн покосился на всю эту сцену:

«Запомни эту боль».

Подумал он, не в силах вымолвить вслух.

«Она лучше, чем та, что ждёт тебя впереди».

— Ты иссякнешь раньше, чем мы достигнем цели... И тогда твой труп достанется во́ронам. Понял? — прошипел Гуай Шао, впиваясь взглядом в мутные зрачки юноши.

Он вновь оттолкнул руку Гуай Шао.

Дорога продолжилась под «гуци ветра». Звук, который древние музыканты сравнивали с плачем загубленной невесты. Синь Хуа ехал впереди, напевая нарочито фальшиво. Но это не была просто фальшь. Он пел арию из запрещённой оперы «Падение Яшмового Зала», где главный герой предаёт своего учителя. Он намеренно коверкал мелодию, нарушая не только звуковой строй, но и «пять первоначальных нот» у инь, что считалось вызовом самим основам мироздания. Каждая фальшивая нота была ударом по слуху Гуан Фэна, словно Синь Хуа молотком разбивал священные каменные колокола бяньцин.

Гуай Шао нервно поглядывал на Эшэ Лина, который, согнувшись в седле, напоминал сломанный лук, так и не выпустивший свою последнюю стрелу.

В час Ю, когда солнце, повинуясь воле Божества Заката, Жихоу, пробилось сквозь тучи, считающиеся в этот день дурным предзнаменованием «стенания Белого Тигра», Эшэ Лин вдруг заговорил. Гуан Фэн почувствовал, как по спине пробежал холодок: говорить в такой неблагоприятный час о прошлом — значит, призывать звезду Забвения, Хуэйсин, на свою голову.

Слова вырвались тихо:

— Он... когда-то говорил...

Гуан Фэн сразу уловив, что речь вовсе не про Синь Хуа, резко отсек:

— Замолчи, — Гуан Фэн не обернулся. Но его конь замедлил шаг.

— ...что у последнего перевала... цветут синие маки.

Синь Хуа обернулся, прищурившись:

— Второй Брат решил украсить наш путь к гибели цветами?

Но никто не успел ответить. Эшэ Лин вдруг рванул поводья, выехав вперёд. Его конь вздыбился на краю обрыва. Заржал так, что эхо прокатилось по ущелью. Внизу, в расселине, чернел вход в пещеру. И над ним будто насмешка Небес, колыхалось поле синих цветов.

— Вот они... — Эшэ Лин обернулся. В его глазах горело что-то безумное, почти детское, словно он снова стал тем мальчишкой, который верил в сказания.

Гуан Фэн замер.

Его пальцы, лежавшие на эфесе сабли, непроизвольно сложились в жест «запечатывания сердца». Даже Синь Хуа, наблюдавший издали, понял: эта тень была красноречивее любой тирады. Она говорила о боли, которую «можно утопить в трёх горьких винах, но не высказать в десяти тысячах иероглифов». Он поднял руку, чтобы что-то приказать, но Эшэ Лин уже спрыгнул с коня. Потом шатаясь, пошёл к обрыву.

И тогда Синь Хуа рассмеялся. Синие маки мерно колыхались. Их лепестки звенели на ветру, сливаясь с гулом из пещеры. Эшэ Лин шагнул к краю. Песок под сапогами засыпался в пропасть.

Гуай Шао вскрикнул, протягивая руку:

— Эшэ, остановись!

Но Эшэ не слышал. Его пальцы потянулись к цветам, будто к призраку того, чью тень он носил в сердце. Того, чьё имя стало запретным. Чей смех он слышал в шелесте листьев. Чью улыбку видел в узорах инея. Синие маки колыхались, словно приветствуя последнего, кто ещё хранил память о том, чей прах развеян по ветру. В горле запершило. Вся его жизнь, всё его существо сейчас сузилось до этого стебля, колеблемого ветром.

«Немного...».

Пальцы дрожали, почти касаясь стебля, когда чья-то рука впилась в его пояс.

— Ты дал клятву! Клятву дойти живым. Неужели Ваше Высочество намерен нарушить своё слово и запятнать свою честь?

Голос Гуан Фэна треснул на слове «обещал», обнажив трещину в броне из ярости, за которой пряталось что-то неуловимо хрупкое. Спасать человека от него самого— все равно что пытаться удержать реку руками. Вода все равно найдет щель, чтобы утечь вниз.

Синь Хуа слез с коня, медленно хлопая в ладоши:

— О! Смертельный танец в честь какого-то мертвеца!

Он сорвал один мак. Крутанул его в пальцах. И бросил под копыта своего коня, который нервно дёрнул головой.

— Надеюсь, он оценит.

Эшэ Лин рванулся вперёд. Но Гуан Фэн блокировал удар локтем, пригрозив взглядом.

— Убьешь его — я тебя прикончу. Но сначала мы дойдём.

Один принц, с лицом затравленного зайца, кидается на другого, что забавляется с памятной вещью, словно младенец с игрушкой из нефрита. А он, Гуан Фэн, вечно то укротитель, то мишень для гнилых плодов с придорожных деревьев, то слуга, подметающий лепестки после пира духов.

— Дойдём куда? Вы все умалишенные. Хэ-хэ!

Этот путь в разы опаснее, чем проложен на карте.

Рука Гуан Фэна впилась в предплечье Эшэ с силой, за которой скрывалась вся его накопленная ярость и страх. Прижав юношу к дереву, он оказался так близко, что видел собственное искажённое отражение в мутных зрачках.

— Эшэ, твой разум затуманил яд. Очнись!

— Там внизу кости и... что важнее... мой новый меч. Так что хватит языком молоть, пора двигаться. Если Отец узнает, что ты препядствовал. — Наконец-то с серьёзным лицом произнёс Синь Хуа. — Так что пошли.

Гуан Фэн отпустил Эшэ, резко развернувшись к пещере. Его движение были непривычно дерганные.

— Прошу следовать за мной.

Гуан Фэн шёл первым, держа факел высоко над головой, но свет его увязал в каменной толще, не достигая дальних пределов.

Гуай Шао замыкал шествие, то и дело оглядываясь назад, туда, где вход в пещеру давно уже превратился в бледную точку, а затем и вовсе исчез. Он нёс второй факел, который горел чуть хуже.

Синь Хуа шёл в центре, и даже в этом месте он умудрялся держаться так, словно шествовал по главной улице столицы. Ни одна складка одежды не выдавала ни страха, ни сомнения. Только пальцы его то и дело касались походной сумки.

Эшэ Лин плелся перед Гуай Шао. Дрожь пустого ветра всё ещё не отпускала его, и холод, поселившийся под кожей, делал мышцы тяжёлыми. Но он шёл. Шёл, потому что клятва, данная когда-то, была тяжелее любого яда.

— Здесь были люди, — голос Гуан Фэна прозвучал глухо. Он остановился, поднося факел к стене. — Смотрите.

На камне темнели знаки. Некоторые из них складывались в подобие иероглифов, но смысл их давно уже стёрло время.

— «Не входи», — прочитал Гуай Шао, и голос его дрогнул. — Здесь написано: «Не входи. Здесь...» — он замолчал, силясь разобрать следующие знаки, но камень был слишком изранен.

— Здесь смерть, — закончил за него Синь Хуа, и в голосе его прозвучала скука. — Очень оригинально. Обычно именно это пишут на входе в опасные места. Никто не пишет: «Здесь приятный ветерок и хороший чай».

Он двинулся дальше, и остальным ничего не оставалось, как последовать за ним. Воздух в пещере становился тяжелее с каждым шагом. Гуай Шао заметил это первым. Факелы горели тусклее обычного, пламя их вытягивалось в тонкие, болезненные языки.

Они шли долго. Или только казалось, что долго. Гуан Фэн считал шаги по привычке, оставшейся с военных походов, но сбился после первой сотни.

Послышался какой-то звук.

Сначала Гуай Шао подумал, что ему почудилось. В пещерах всегда есть звуки — капли воды, шелест камня, далёкий гул подземных рек. Но этот звук был другим. Гуай Шао замер, вскинув факел. Детский смех доносился откуда-то сверху.

— Вы слышите?

Эшэ Лин поднял голову. Глаза его, ещё недавно мутные и больные, вдруг прояснились.

— Слышу.

Смех повторился. Теперь он был ближе. И к нему добавился другой голос — плач. Негромкий, надрывный, тот самый плач, которым плачут дети, когда не могут объяснить, что у них болит, когда мир слишком велик и страшен, а защитить некому.

Синь Хуа остановился. Он не обернулся, но плечи его напряглись.

— Здесь нет детей, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, но в этой ровности было что-то неестественное, словно он заставлял себя верить в собственные слова. — Не может быть детей.

Голоса множились. Теперь их было не различить — смех и плач сливались в один непрерывный звук, который не был ни тем, ни другим, но от которого в голове начинало скрести. Будто кто-то маленькими, острыми ногтями царапал изнутри черепную коробку.

Гуай Шао зажал уши руками, но это не помогло. Звук был везде. Он проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости, в кровь.

— Это просто ветер, — сказал Гуан Фэн, но в голосе его не было уверенности. — В пещерах ветер создаёт такие...

Он не договорил. Потому что в следующий миг все факелы разом моргнули, и в этом мгновенном полумраке каждый увидел то, чего не должен был видеть.

Гуан Фэн увидел поле, усеянное телами. Тех, кого они с Эшэ вели в бой, тех, кому обещал защиту, тех, чьи имена до сих пор шептал на ночь, когда не мог уснуть. Они лежали, обратив к нему мёртвые лица, и в глазах их застыл вопрос: почему ты жив, а мы нет?

Гуай Шао увидел старую женщину, что растила его. Она стояла у края света, протягивая к нему руки, и на лице её было такое отчаяние, какое бывает только у тех, кого оставили умирать в одиночестве. «Ты обещал вернуться», — сказала она, и голос её был таким же, как в тот день, когда он уходил, обещая, что это ненадолго.

Эшэ Лин увидел человека. Того самого, чьё имя он носил в сердце, чью тень искал в каждом цветке синего мака. Человек стоял к нему спиной, и плечи его были опущены, и во всей фигуре была такая бесконечная усталость, что Эшэ забыл, как дышать. «Ты пришёл», — сказал человек, не оборачиваясь. И голос его был таким, каким он запомнил его в последний раз — тёплым, спокойным, без капли упрёка. «Я ждал».

Синь Хуа ничего не увидел. Потому что перед ним, в трёх шагах от лица, загорелся огонь.

Он был голубым. Не синим, как цветы на обрыве. Голубым, как небо в самый ясный день, как вода в горных озёрах, как небесный шёлк. Огонь горел ровно, не колеблясь. Он висел в воздухе, не касаясь земли, не имея под собой ни углей, ни масла, ни даже трута, на котором мог бы держаться.

И в этом огне было лицо.

Синь Хуа не узнал его. Оно было слишком размытым, слишком далёким, словно смотрел на него сквозь воду. Но что-то в чертах этого лица заставило сердце наследного принца сжаться так, как не сжималось оно даже в самые опасные моменты его жизни.

Голубой огонь моргнул.

И в тот же миг Синь Хуа почувствовал, как кто-то дёрнул его за рукав. Он обернулся — рядом стоял Гуай Шао, лицо которого было белым, как бумага для подношений.

— Ваше Высочество...

Синь Хуа посмотрел туда, где только что горел голубой огонь. Там ничего не было. Только камень, покрытый налётом селитры, да далёкий, едва слышный звук, похожий на вздох.

«Почудилось...»

— Идём дальше.

Они шли дальше, и голоса не отступали. Теперь они звучали тише, но от этого становились только отчётливее. Можно было различить отдельные слова — обрывки фраз, ничего не значащих.

«...мама, мама, не уходи...»

«...я боюсь, здесь темно...»

«...кто-нибудь, кто-нибудь, кто-нибудь...»

Эшэ Лин шёл, сжимая зубы. Дрожь пустого ветра отступила перед другим холодом — тем, что поднимался из глубины, из той самой бездны, где обитают вещи, о которых лучше не знать.

— За нами следят, — сказал он, не повышая голоса, но Гуан Фэн услышал.

— Знаю, — ответил тот, не оборачиваясь.

— Нет, — Эшэ остановился. — Не просто следят. Ищут. Целенаправленно.

Гуан Фэн нахмурился. Он тоже чувствовал это — с того самого момента, как они вошли в пещеру, было ощущение, что кто-то ходит по их следам, но он списывал это на обычную для таких мест нервозность. Если Эшэ, чей дар чувствовать движение ци был развит лучше, чем у любого из них, говорит об этом так уверенно...

— Много их?

Эшэ не успел ответить.

Там, где дети плачут и смеются, десять тысяч бедствий устремляются в обитель тьмы. (群童啼笑处，万劫赴幽冥。）

Из темноты, из той самой глубины, куда не проникал свет факелов, появились силуэты. Сначала Гуай Шао подумал, что это просто клубы тумана. Но туман не движется так. Туман не идёт, перебирая ногами, не склоняет головы набок, не открывает рты в беззвучном плаче.

Детей было пятеро или семеро. Или больше — они появлялись из темноты, и каждое новое мгновение приносило новые силуэты, белые пятна в сером сумраке, и нельзя было понять, где кончается один и начинается другой.

Они были в белом. Одежды висели на них мешковато, не по размеру. Рукава свисали ниже пальцев. Подолы волочились по камню, не поднимая пыли. Чёрные, длинные, спутанные волосы падали на лица, закрывая глаза, и только рты были видны.

Гуай Шао взвизгнул.

Факел выпал из его руки, ударился о камень. Пламя, метнувшись в сторону, погасло. Половина света исчезла. Оставшийся факел в руке Гуан Фэна задрожал. Тени заметались по стенам.

— Не подходите! — Гуан Фэн выставил перед собой факел, загораживая Принцев.

Дети шли не спеша. Руки их безвольно висели вдоль тел, головы были опущены, и только губы едва заметно шевелились.

Гуай Шао услышал какую-то мелодию. Он разобрал слова не сразу.

«Небеса высоки, небеса далеки...»

Голосов было много, но пели они в один голос.

«Небеса закрыли свои врата...»

Один из детей — тот, что шёл впереди, — поднял голову. Волосы раздвинулись, открывая лицо. Это было лицо ребёнка. Лет семи, не больше. Скулы острые, подбородок узкий, губы бескровные. Глаза были закрыты. Плотно, так плотно, словно веки срослись с кожей, словно кто-то зашил их тонкой нитью, чтобы они никогда больше не открылись.

«Война пришла, война ушла...»

Второй ребёнок, поменьше, споткнулся о камень. Не упал. Просто качнулся и продолжил идти. Но в этом движении было что-то такое, от чего у Гуай Шао подкосились колени. Тело ребёнка двигалось не так, как должно двигаться тело. Оно было слишком гибким. Слишком податливым.

«А мы остались. А нас забыли...»

Эшэ Лин стоял, вцепившись в стену, и пальцы его, побелевшие от напряжения, скребли камень.

— Не слушайте их, — прошептал он.

«Небеса высоки, небеса пусты...»

Синь Хуа не двигался. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на детей так, словно они были всего лишь досадным недоразумением. Но Гуай Шао, стоявший рядом, видел: пальцы наследного принца, сжатые в кулаки, дрожат.

«Небеса бросили нас в темноте...»

— Назад, — голос Гуан Фэна прозвучал твёрдо, и он сделал шаг вперёд, заслоняя собой остальных. — Назад, говорю.

Дети остановились.

Все разом. Пятеро — или семеро, или больше — замерли в трёх шагах от Гуан Фэна. Они стояли, покачиваясь, продолжая напевать.

«...нас убили, нас забыли...»

— Гуай Шао, подбери факел. Живо.

Гуай Шао не мог двинуться.

«А мы остались. А мы здесь. Навсегда. Навсегда...»

— Гуай Шао! — Гуан Фэн шагнул назад, не оборачиваясь, и его нога наступила на факел. Тот лежал у самых ног Гуай Шао. Угли его ещё тлели, бросая слабый красный отсвет на каменный пол. — Подними его! Сейчас же!

Рука Гуай Шао двинулась сама собой. Он не помнил, как нагнулся, как пальцы сомкнулись на древке. Он помнил только, что в тот миг, когда факел снова оказался в его руке, один из детей — тот, что шёл впереди, тот, у которого были закрыты глаза, — повернул голову в его сторону.

И из-под сомкнутых век, из-под той самой кожи, что должна была скрывать пустоту, потекла слеза.

Она была чёрной.

Она скатилась по щеке, оставляя за собой тёмный след, и упала на камень. И там, где она упала, камень зашипел, задымился, и по нему пошла тонкая сеть трещин.

— Огня больше! — крикнул Эшэ Лин.

Он не договорил. Потому что в следующий миг все факелы погасли.

Сначала тот, что держал Гуан Фэн. Пламя его дрогнуло, вытянулось в тонкую нить, как шелковинка, и оборвалось. Потом тот, что Гуай Шао только что поднял. Он вспыхнул в последний раз, бросив по стенам тени, и погас. И наступила темнота.

Голоса зазвучали громче.

«Небеса высоки...»

«...небеса пусты...»

«...небеса забыли...»

«...забыли...»

«...забыли...»

— Держитесь за руки! Не отпускайте друг друга!

Гуай Шао нашарил чью-то руку. Она была холодной, слишком холодной для живого человека, но пальцы сжались в ответ, и этого было достаточно. Он не знал, чья это рука — Синь Хуа, Эшэ, может быть, сам Гуан Фэн.

А потом кто-то или что-то коснулось его лица.

Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Маленькая ладонь, не больше детской, скользнула по его щеке, и пальцы замерли у виска.

Гуай Шао не мог дышать.

Он чувствовал эти пальцы на своей коже. Он чувствовал, как они дрожат.

А потом его будто ударили по голове. Он увидел небо. Высокое, чистое, такое, каким оно бывает только в горах, когда ветер сдувает всю пыль и туман. И в этом небе — стрелы. Тысячи стрел. Они летели с востока на запад, и свист их был таким громким, что, казалось, небо плачет.

Он увидел землю. Она была красной. Красной от крови, что пропитала её на три чжана вглубь, красной от огня, что пожирал дома, красной от знамён, что падали, одно за другим.

Он увидел детей. Много детей. Они стояли у дороги, держась за руки. Одежды и лица их были белыми, и только глаза — огромные, чёрные, полные того, чему нет названия. Они смотрели на уходящее войско.

«Небеса высоки... небеса далеки...»

«Небеса закрыли свои врата...»

Пальцы убрались так же внезапно, как и появились. Гуай Шао почувствовал, как кто-то тянет его за руку.

— Бежим! — Это был голос Гуан Фэна.

Гуай Шао рванулся вперёд, но ноги не слушались. Он споткнулся о камень, упал на колени, и в тот же миг из темноты, из самой глубины коридора, вылетела фигура. Она была стремительной. Чёрные одежды мелькнули в зеленоватом свете, и Гуай Шао успел увидеть только край плаща, развевающийся за спиной, и руку, сжатую на рукояти меча.

Это однозначно была та девушка, что сражалась на скалах. Та, что преследовала их от самого поместья. Девушка приземлилась прямо перед детьми, и в тот же миг меч её описал в воздухе дугу.

Лезвие вошло в белое одеяние.

Тот, кого ударили, не упал. Он... рассыпался. Белая ткань опала на камни пустым мешком, и в ней не было ничего — ни тела, ни крови, ни даже праха.

На мгновение воцарилась тишина.

А потом дети закричали.

Это был не тот тихий, скользящий шёпот, что они слышали минуту назад. Это был высокий, пронзительный крик, такой, от которого закладывало уши и темнело в глазах.

Дети изменились.

Их белые одежды, ещё минуту назад висевшие безжизненными тряпками, вдруг надулись. Волосы взметнулись вверх и из-под них открылись лица. Те самые лица, что Гуай Шао видел раньше, — острые скулы, узкие подбородки, бескровные губы. Но теперь глаза были открыты.

Они бросились на девушку.

Клинок её вспыхнул. Он засиял, засветился ровным зеленым светом. Каждый взмах оставлял в воздухе светящийся зелёный след — дугу, полумесяц, круг, — и эти следы не гасли сразу, а висели в воздухе. Печати то вспыхивали, то гасли.

Она рубила, колола, уклонялась. Одно движение — и очередной белый силуэт рассыпался в прах. Второе — и двое, набегавших слева, отлетели к стене, и одежды их повисли на камнях пустыми тряпками. Третье — и ещё один, самый маленький, тот, что шёл впереди, взвизгнул и исчез, растворился в воздухе, не оставив после себя ничего.

Но их было много. Они появлялись из темноты, один за другим, и теперь их можно было сосчитать — двенадцать, пятнадцать, двадцать.

— Ваше Высочество! — крикнул Гуан Фэн, хватая Синь Хуа за плечо. — Нам нужно...

Он не договорил. Потому что в следующий миг один из детей прорвался сквозь мелькание клинка и бросился не на девушку, а на них.

Гуай Шао взмахнул копьём, и остриё вошло в белое одеяние. Ткань обвисла на древке, и из-под неё, из пустоты, что была внутри, вырвался поток холодного воздуха. Гуай Шао отбросил пустую одежду в сторону, но на её месте уже был другой.

Он прыгнул.

Гуан Фэн оттолкнул Гуай Шао в сторону и встретил нападающего саблей. Лезвие рассекло ткань, и белое одеяние опало на пол, но из-за спины Гуан Фэна уже тянулись другие руки.

Девушка, заметив это, рванулась к ним. Меч её описал круг, и светящаяся дуга прошла в цуне от головы Гуан Фэна, сметая троих, что уже почти дотянулись до него. Она двигалась с невероятной скоростью, что где-то глубоко он даже восхитился этим.

Синь Хуа, стоявший до этого неподвижно, вдруг рванулся вперёд. Не назад, к выходу, а в самую гущу, туда, где мелькал меч девушки.

— Ваше Высочество! — закричал Гуай Шао.

Один из детей, самый проворный, изогнулся и, проскочив под клинком девушки, метнулся к наследному принцу. Рука его — маленькая, с тонкими пальцами — вцепилась в сумку.

— Отдай! — прошептало существо, и в этом шёпоте было столько голосов сразу, что у Гуай Шао закружилась голова. — Отдай, отдай, отдай...

Синь Хуа не отпускал. Ребёнок тянул сумку на себя, и ткань затрещала по швам. Лямки, что держали её на плече, начали рваться одна за другой.

— Эшэ! — крикнул Гуан Фэн, видя, что ещё мгновение — и сумка окажется в руках у этого существа.

Эшэ Лин не видел. Он сидел на полу, прислонившись к стене. Глаза его были закрыты. Дрожь пустого ветра сотрясала его тело, и казалось, он не слышит ничего из того, что происходит вокруг.

— Эшэ! — Гуан Фэн рванулся к нему, но путь ему преградили двое детей, выросших из темноты.

Ребёнок дёрнул сумку сильнее, и лямка лопнула. Сумка повисла на одной нитке. Синь Хуа, теряя равновесие, шагнул назад.

Эшэ из последних сил раскрыл глаза и выбросил вперёд руку.

Нож пропел в воздухе короткую, острую ноту и рассек лямку. Ткань лопнула, и существо, дёрнувшее сумку на себя, потеряло равновесие. Оно покачнулось, и в этот миг меч девушки снёс ему голову. Белая ткань опала на пол.

Синь Хуа быстро подобрал сумк, пприжал её к груди и отступил на шаг. Потом на другой. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию.

— Эшэ! — Крикнул Гуан Фэн.

Эшэ не ответил. Рука его упала на колени, и он снова закрыл глаза. Казалось, что даже это движение стоило ему последних сил.

Девушка оглянулась на них. В её взгляде промелькнуло что-то, похожее на досаду. Но она ничего не сказала. Только отбила удар очередного ребёнка.

Гуан Фэн схватил Синь Хуа за рукав и потянул за собой. Гуай Шао, подхватив копьё, рванулся следом, на ходу подхватывая Эшэ под локоть.

— Вставай! — крикнул он, и Эшэ, пошатываясь, поднялся. — Бежим!

Своды пещеры закружились, пол ушёл из-под ног, и они понеслись — вниз, вверх, в стороны, уже не понимая, где верх, а где низ.

Стены мелькали перед глазами, сменяя друг друга с такой быстротой, что невозможно было понять, где поворот, где развилка, где просто трещина в камне, в которую можно протиснуться. Гуай Шао врезался плечом в какой-то выступ. Боль обожгла руку, но он даже не успел вскрикнуть. Его развернуло и понесло дальше, туда, где впереди маячил смутный силуэт Синь Хуа.

— Шаци! — крикнул Гуан Фэн.

И действительно, из глубины пещеры, оттуда, куда не проникал свет факелов, поднималось чёрное облако.

Они побежали дальше по коридору. Поворот налево, направо, снова налево, ещё один, теперь вниз — круто, так, что ноги скользили по камню, — потом резко вверх, по ступеням, которые, казалось, были вырублены здесь ещё в те времена, когда первые императоры только учились ходить. Своды опускались, заставляя пригибаться, потом поднимались. Стены сужались, сдавливая плечи, потом расширялись, и в этом расширении терялось чувство пространства, начинало казаться, что ты стоишь посреди огромной пустоты, где нет ни верха, ни низа, только ты и темнота.

Шаци стремилась за ними.

Она была везде. Гуай Шао чувствовал, как она обжигает горло, как оседает на коже липким холодом.

— Зажигайте факелы! — крикнул Гуан Фэн.

— Нечем! — отозвался Гуай Шао, шаря руками по поясу в поисках огнива. — Кремень... кремень выпал...

Синь Хуа почувствовал, как что-то коснулось его пояса, за который он в спешке привязал сумку.

Гуай Шао ударил не глядя. Остриё вошло во что-то мягкое, и в тот же миг раздался вскрик. Сумка выпала из чьих-то рук, и Гуай Шао, не раздумывая, бросился к ней, нашаривая на полу.

Фигура метнулась прочь, растворяясь в темноте,

— Бежим! — скомандовал Гуан Фэн.

Коридор выбросил их в огромную круглую залу. Света здесь было больше. Он сочился откуда-то снизу, из трещин в полу, и этого бледного, зеленоватого сияния хватало, чтобы разглядеть...

Восемь дверей.

Они были вырублены прямо в камне, каждая в своей нише, и располагались по кругу. Восемь смертей — так называли их в древних текстах. Восемь врат, ведущих к восьми исходам, из которых только один не заканчивается гибелью.

Гуан Фэн подбежал к ближайшей двери, провёл по ней рукой. Камень был холодным, гладким, но на поверхности проступали знаки — те самые, что составляли систему «восьми смертей». Старый, старый способ защиты, тот, что использовали ещё в эпоху Первого Императора.

— Смотрите, — сказал он, указывая на углубления в камне. — Здесь нужно вписать иероглифы. Правильные иероглифы.

Синь Хуа оттолкнул его и встал перед дверью. Его пальцы замерли над углублениями.

— Восемь смертей. Восемь путей. Только один ведёт в нужное место.

Он коснулся камня.

Ничего не произошло.

Синь Хуа нахмурился, попробовал снова — в другой последовательности. Камень не отвечал.

— ... Я знаю эти знаки. Я должен...

— Ваше Высочество, — голос Эшэ Лина был тихим и уставшим. — Позвольте мне.

Синь Хуа обернулся. Эшэ Лин стоял в двух шагах, шатаясь, и лицо его было бледнее обычного.

— Ты? — Синь Хуа усмехнулся. — Ты, кто едва стоит на ногах? Ты, кто...

— Я знаю, как это работает, — перебил его Эшэ Лин. И в голосе его прозвучало то, что заставило Синь Хуа замолчать.

Синь Хуа отступил на шаг.

— Действуй, — сказал он, и это было, пожалуй, самое трудное, что он когда-либо говорил.

Эшэ Лин шагнул к двери.

Пальцы его дрожали, но когда он коснулся камня, дрожь прекратилась. Руки его, слабые, измученные, вдруг обрели ту самую уверенность, что бывает только у тех, кто делает то, для чего рождён.

Первый иероглиф — «Жизнь», но не та жизнь, что дышит, а та, что длится. Второй — «Путь», но не тот путь, что ведёт, а тот, что выбирают. Третий — «Врата», но не те врата, что закрывают, а те, что открываются только однажды. Четвёртый...

Четвёртый иероглиф был не из системы восьми смертей. Он был другим. Он был личным. Он был тем самым знаком, что когда-то, давным-давно, два человека вырезали на стволе старого дерева, клянясь друг другу в верности.

Эшэ Лин нажал.

Камень дрогнул.

И дверь открылась.

— Быстрее! — крикнул Гуан Фэн, подталкивая Синь Хуа в плечо. Детские голоса вновь послышались за спиной. — Они сейчас...

Он не договорил. Из-за поворота, откуда они прибежали, донёсся звон мечей. Две фигуры, скользнув в полосе света, мелькнули в проходе,

Они бились прямо здесь, в теснине, не обращая внимания на тех, кто смотрел на них из открывшегося прохода.

— Входите! — Гуан Фэн втолкнул Синь Хуа в проход, за ним — Гуай Шао, и только потом обернулся к Эшэ.

Эшэ стоял у входа, глядя на сражающихся.

— Эшэ! — крикнул Гуан Фэн, хватая его за плечо. — Живо!

Они ввалились в проход, и в тот же миг дверь за ними закрылась. Гуан Фэн прижался к ней ухом.

— Она... она запечатала нас? — Гуай Шао переводил взгляд с Гуан Фэна на Эшэ, и в глазах его росла паника.

Клинок, что пламенем сжигает сердце, жизнь на весах — цена за этот миг. (烈火焚心刃，浮生换此身。）

Гуан Фэн стоял, прижавшись спиной к закрывшейся двери, и слушал. Ничего. Только кровь стучала в висках. Он перевёл взгляд на Гуай Шао и только теперь заметил, что рукав тёмной одежды намок, прилип к телу, и по запястью, собираясь в капли, медленно стекала кровь.

— Ты ранен?

Гуан Фэн шагнул к нему, осматривая рану. Гуай Шао опустил взгляд на свою руку, будто только сейчас понял, что с ним что-то не так. Плечо горело, и с каждым движением боль отдавала в шею, но он не помнил, когда это случилось. То ли в суматохе бегства, когда стена вдруг стала полом, а пол — стеной, то ли в той короткой схватке, когда детские руки тянулись из темноты и он отбивался копьём, уже не видя, куда наносит удары.

— Пустяки, — выдохнул он, но Гуан Фэн уже разрывал подол своей одежды, и от этого жеста у Гуай Шао вдруг защипало в глазах.

— Сядь, — приказал Гуан Фэн, и Гуай Шао сел, потому что ослушаться не мог, да и ноги, казалось, держали его только на честном слове.

Эшэ Лин стоял у стены. Он не видел, как Гуан Фэн перевязывает рану. Не видел, как Гуай Шао закусил губу, чтобы не застонать, когда ткань туго стянула плечо. Он вообще почти ничего не видел. Глаза открывались с трудом, и мир перед ними расплывался, терял очертания, превращался в пятна света и тени.

Спина нашла стену. Он прижался к ней лопатками, чувствуя, как камень принимает тяжесть его тела, как медленно, слишком медленно, возвращается способность дышать.

Он закрыл глаза. Всего на мгновение.

Когда он открыл их снова, Гуан Фэн уже закончил с перевязкой. Гуай Шао сидел на камне, держась за плечо. Вид у него был измученный. Синь Хуа не обращал на них внимания. Он стоял в центре залы, и его взгляд был устремлён вперёд — туда, где в воздухе парил меч. Он осматривал его со всех сторон.

— Хэн. Слишком просто.

Эшэ Лин увидел его, и остатки сна разом слетели с него.

Клинок висел в двух чжанах от пола ровно и неподвижно. Сам меч был чёрным. По клинку, от рукояти до самого острия, тянулись прожилки. Они светились едва заметно, словно под сталью текла кровь.

— Меч «Пламя заката», — выдохнул Синь Хуа, и в этом выдохе было столько торжества, сколько Эшэ Лин не слышал в голосе наследного принца за всё время их пути. — Наконец-то.

Он шагнул вперёд. Гуан Фэн, только что закончивший перевязку и уже собиравшийся осмотреть залу, обернулся на его голос.

— Ваше Высочество, постойте!

Но Синь Хуа не слышал. Или не хотел слышать. Он подошёл еще ближе к клинку.

— Ваше Высочество, — Гуан Фэн шагнул следом, оставляя Гуай Шао у стены, — мы не знаем, как он действует. Не знаем, какие печати на нём. Не знаем...

— А что здесь знать? — Синь Хуа обернулся. — Это меч. Я пришёл за ним. Вот он. Я беру его. Всё просто.

— Ничего не бывает просто в таких местах, — возразил Гуан Фэн. — Нам нужно осмотреть всё. Убедиться, что ловушек нет.

Синь Хуа рассмеялся.

— Ловушки? Ты видел, через что мы прошли? — Он обвёл рукой пространство, и жест этот был полон презрения. — Эти коридоры, эти дети, эта девушка, что преследует нас с самого начала, — всё это ловушки. А здесь, — он повернулся к мечу, — здесь только награда.

— Ваше Высочество, — Гуай Шао поднялся, пошатываясь, прижимая раненую руку к груди, — Гуан Фэн прав. Нужно быть осторожнее. В старых свитках говорится, что такие клинки хранят не только силу, но и...

— Молчать! — Синь Хуа не обернулся. Голос его, прозвучавший громко и резко, заставил Гуай Шао замолчать на полуслове. — Ты здесь не затем, чтобы давать советы.

Он сделал ещё шаг. Теперь до меча оставалось не больше трёх шагов. Клинок висел неподвижно, но прожилки на нём вдруг ожили, заструились быстрее, замерцали.

Эшэ Лин смотрел на всё это со своей стены. Он хотел крикнуть. Хотел сказать, что чувствует — нутром, тем самым чутьём, что не раз спасало ему жизнь в Пустоши, — как в этом клинке затаилось нечто, что не должно быть потревожено.

Он не успел.

Синь Хуа шагнул вперёд и, не колеблясь ни мгновения, протянул руку.

Пальцы его сомкнулись на рукояти.

Это случилось так быстро, что никто не успел даже вскрикнуть. Камень под ногами разошёлся трещинами — тонкими, змеящимися, они разбегались во все стороны. И с каждым мгновением трещины становились шире, глубже, и из них, из этих чёрных разломов, пахнуло холодом.

Синь Хуа успел сделать несколько шагов назад. Но в то же мгновение пол под его ногами просел, и он, потеряв опору, полетел вниз. Он ухватился за край уступа. Рука, сжимавшая меч, оказалась зажата между телом и камнем, но он не выпустил клинок. Пальцы побелели от напряжения, суставы выступили костяшками, и на лице его, перекошенном от усилия, застыло раздражение.

— Ваше Высочество! — Гуан Фэн рванулся вперёд, но в тот же миг пол под ним тоже дрогнул. Он удержался, но лишь чудом — правая нога соскользнула в трещину, и он, потеряв равновесие, вынужден был схватиться за выступ стены.

Но даже в этот миг он не забыл о Гуай Шао.

Рука его метнулась сама собой, раньше, чем он успел подумать, и пальцы вцепились в ворот одежды. Гуай Шао уже начал падать — трещина разверзлась прямо у него под ногами. И он, не имея возможности удержаться из-за раненого плеча, полетел бы вниз. Но Гуан Фэн поймал его. Поймал и рванул к себе, к стене.

— Держись за меня! — крикнул Гуан Фэн.

Гуай Шао повис на его руке, вцепившись в запястье здоровой рукой.

— Гуан Фэн, я не продержусь долго, — выдохнул Гуай Шао.

Эшэ Лин стоял у стены. Он не упал — может быть, потому, что так и не отошёл от неё, может быть, потому, что силы уже настолько оставили его, что он не мог сделать и шагу в центр залы, где пол разверзся. Он стоял, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрел, как пол рушится на куски.

Руки его безвольно висели вдоль тела. Пальцы, ещё недавно выводившие древние знаки на каменной двери, теперь не могли даже сжаться в кулак. Дрожь пустого ветра, отступившая было на мгновение, вернулась с новой силой. И теперь он чувствовал, как холод поднимается от ног к груди, как сковывает внутренности, как вытягивает последнее тепло. В трёх цунях от его сапога зияла трещина.

— Ваше Высочество! — крикнул Гуан Фэн, одной рукой удерживая Гуай Шао, другой вцепившись в выступ. — Бросьте меч! Бросьте его, и мы вытащим вас!

Синь Хуа поднял голову. Глаза его встретились с глазами Гуан Фэна, и в этом взгляде было столько холода, что Гуан Фэн на мгновение забыл, как дышать.

— Нет.

— Ваше Высочество, умоляю! Бросьте его! Без меча мы выберемся! С ним погибнем! — Взмолил Гуай Шао.

— Замолчи! — Синь Хуа рванулся, пытаясь найти опору для ног, но край уступа был слишком узким, слишком гладким. Ноги скользили по камню, не находя упора. — Я не брошу. Это моё. По праву.

— Какое право?! — Эшэ Лин повысил голос. — Право идиота, который не видит, что происходит?!

Синь Хуа рассмеялся. Смех его, сорвавшийся на крик, ударился о стены и рассыпался осколками.

— А ты посмотри на себя! — крикнул он в ответ. — Ты смеешь учить меня?!

— Ваше Высочество...

— Я сказал — нет! — Синь Хуа рванулся вверх, и на мгновение ему показалось, что он сможет — подтянуться, вылезти, встать. Но рука соскользнула, камень осыпался под пальцами, и он повис снова.

Эшэ Лин не мог дышать полной грудью. Но всё таки вновь выкрикнул.

— Брось его, пока не поздно!

— Не поздно? — Синь Хуа поднял голову, и в глазах его, в этих холодных, насмешливых глазах, вдруг промелькнуло что-то, похожее на черноту.

Он посмотрел на меч. Клинок тускло мерцал. Они были связаны. Синь Хуа чувствовал это. Чувствовал, как в него вливается сила. Чувствовал, как она заполняет пустоты, о которых он сам не знал. Как она обещает то, чего он никогда не смел просить.

— Это приятно.

— Ваше Высочество... — голос Гуай Шао сорвался, и в нём слышались слёзы, которых он не мог сдержать. — Пожалуйста... бросьте...

— Нет, — Синь Хуа закрыл глаза.

Пол под ногами Гуан Фэна дрогнул снова. Трещина, что шла от центра, вдруг метнулась в сторону, разрезая камень, и Гуан Фэн, чья нога и так стояла на самом краю, почувствовал, как опора уходит из-под него.

— Держись! — крикнул он Гуай Шао, и в этот миг ему показалось, что всё кончено.

Но Синь Хуа вдруг открыл глаза.

Они были чёрными, без белков, без зрачков, без той глубины, что делает взгляд живым.

— Отец... — шёпот Синь Хуа был сладок и ядовит. — Ты всегда говорил, что я недостоин. Что моя душа слишком слаба для трона. — Его пальцы сжали рукоять до хруста. — Но посмотри теперь. Я готов отдать тебе всё — свою душу, свою судьбу, свою тьму. Возьми её и признай же, наконец, что именно я — твой истинный наследник!

Эшэ Лин, превозмогая боль и цепляясь за камни, добрался до края. Он прыгнул ниже, схватив Синь Хуа за плащ.

— Я обещал вернуть тебя живым!

Но не успел он это договорить, как столб шаци обрушился сверху вниз на них всех. И всё стремительно полетели вниз.

— Гуай Шао, держись за меня крепче!

Падение оборвалось резко. Они рухнули на платформу. Синь Хуа, всё ещё сжимающий меч, заорал от боли. Клинок теперь сросся с его рукой. И в распахнутом ханьфу было видно, как чёрные жилы поползли к сердцу.

Гуан Фэн кое-как поднялся после падения. Плечо было явно выбито.

— Эшэ! — Юноша лежал на краю платформы, потеряв сознание от удара головой. — Крушение на крушении. Гуан Фэн, сможешь использовать ту технику? Тебе хватит сил? — Спросил Гуай Шао, облокотившись о стену.

— Хорошо.

Гуан Фэн рванулся вперёд. Облик зверя, созданный из остатков ци, накрыл группу как живой щит. Камни, ударяясь о зверя, рассыпались в пыль.

— Ещё немного!

Гуай Шао прикрыл тело Эшэ своим, пытаясь зажать сильно кровоточащую рану на виске обрывком плаща.

Синь Хуа, прижатый к холодному камню, хрипел. Меч всё ещё цеплялся за его душу, как любовница, шептал обещания силы в обмен на последние крупицы человечности.

— Заберите... клинок... — наконец пронзенный дикой болью, выдохнул Синь Хуа.

Эшэ Лин, открыв глаза, пополз к мечу сквозь рвущееся сознание.

— Эшэ, не двигайся. Ты ранен! — Закричал Гуай, уже уставший от глупостей двух принцев.

Эшэ покачал головой. Перед глазами всплыл образ. Он снова стоял на холме. Тот, чьё имя нельзя произносить, рвал синие цветы, вплетая их в гриву коня Эшэ Лина и широко улыбался.

— А-лин, тебе нравится?

Вернувшись в реальность, Эшэ Лин впился пальцами в клинок, пытаясь отдернуть руку Синь Хуа.

— Ты... сумасшедший... — проорал Гуай Шао.

Стены пещеры продолжали рушиться.

— Эшэ! Выброси меч, или он утянет и тебя.

— Он не отпускает... — прошептал наконец Эшэ.

— Брось!

Эшэ с диким криком вырвал меч из рук Синь Хуа и выкинул за пределы платформы. Сознание помутнело. Последнее, что он увидел, было лицо того, ради кого он сделал этот выбор.

— Еще одной беды не хватило! Эшэ!

— И что вы здесь устроили? — Раздался голос какой-то девушки. — Гуай Шао, Гуай Фэн и два принца... Вот уж неожиданные гости во владениях Герцога Не. Вижу, что вам здесь не слишком комфортно, поэтому могу предложить переместиться в более подходящее место?

Гуай Шао, приподнявшись от пола, переглянулся с Гуан Фэном, который из последних сил сдерживал камни с потолка. Они быстро кивнули. Демоница нарисовала в воздухе печать. И все пятеро очутились во дворце Герцога Не.

Демоница, с лёгкой усмешкой на губах, оглядела своих неожиданных гостей. Её глаза скользнули по каждому из них, останавливаясь на бессознательном Эшэ Лине.

— Слишком бедственные положения вы для себя избрали, — её взгляд перешёл на Гуан Фэна. — А ты, Гуан Фэн, похож на загнанного волка, который тащит на своей шкуре сразу трёх нерадивых щенков. Утомительно должно быть.

Гуан Фэн, израсходовав колосальное количество ци, тяжело дышал. Его руки были в крови. На лице застыло выражение, смешанное из усталости и ярости. Он бросил взгляд на демоницу, но промолчал, лишь кивнув в знак признания.

— Лань Цин, — наконец произнёс Гуай Шао, обращаясь к демонице. — Мы... благодарны за помощь, но сейчас не время. Второй Принц ранен, Наследный Принц... — он бросил взгляд на Синь Хуа, который лежал на полу. Его рука, всё ещё покрытая чёрными прожилками, дёргалась в конвульсиях.

— Принц...— Лань Цин нахмурилась, подойдя к Синь Хуа. Она присела рядом с ним. Её пальцы легли на его лоб. Глаза сузились, когда она почувствовала остатки тёмной энергии, исходящей от его тела. — Что за безумие вы натворили? Этот меч...

— Второй Принц выбросил его в пропасть, — прошипел Гуан Фэн, сжимая кулаки. — Но он уже успел навредить.

Лань Цин вздохнула, поднявшись.

— Вы все здесь в ужасном состоянии. Я позову целителей. Но сначала... — она повернулась к Гуан Фэну, — ты должен объяснить, что произошло. И почему вы оказались в пещере, которая принадлежит Герцогу Не.

Гуан Фэн опустил голову. Его голос был низким и хриплым, когда он начал рассказывать.

Лань Цин слушала. Её лицо оставалось непроницаемым. Однако в глазах мелькали искры удивления. Когда Гуан Фэн закончил, она кивнула.

— Вы все глупцы, — сказала она, но в её голосе не было злобы. — Но, видимо, это в вашей природе. Сейчас я позабочусь о вас, но потом...

Лань Цин негромко хлопнула в ладоши. В комнату бесшумно вошли две служанки в скромных серых ханьфу. Их лица были опущены, а руки скрыты в широких рукавах. Они склонились перед принцами в почтительном поклоне. И лишь затем осторожно приступили к делу. Вслед за ними вошёл старый евнух с подносом, на котором дымились две пиалы с густым рисовым отваром, чжоу. Запах корня шэньцюй горькой полынью витал в воздухе.

— Пусть ваши высочества обретут покой, как осенняя вода, и силу, как зимняя сосна, — прошептал он ритуальную формулу, едва слышно, обращаясь не к ним, а к самому воздуху, как того требовал этикет в присутствии знати.

— Вы двое, — сказала она, — пойдёте со мной. Герцог Не будет недоволен, узнав, что вы вторглись в его владения. Но, возможно, я смогу смягчить его гнев.

Гуай Шао кивнул. Гуан Фэн же остался стоять на месте. Его взгляд был прикован к двери, за которой унесли Эшэ Лина.

— Он... — начал он, но голос его дрогнул.

— Он выживет, — прервала его Лань Цин, её голос стал мягче. — Второй Принц невероятно силен. Тебе ли не знать. А сейчас вам нужно сосредоточиться на себе. Идёмте.

Она повернулась и пошла вперёд. Её платье шуршало по каменному полу. Гуан Фэн и Гуай Шао последовали за ней. Комната, в которую они вошли, была просторной и светлой, несмотря на то, что находилась глубоко под землёй.

Лань Цин подвела их к низкому столику для гунфуча. Еë пальцы, изящные и точные, начали ритуал заваривания чай «Фениксовые Вёсла». Она промыла чайники, оценила аромат сухого листа, и лишь затем, наливая им первую инфузию, «чай омовения», тихо сказала:

— Герцог Не недоволен

Она «подняла чайник на девять вздохов», демонстрируя абсолютный контроль, и продолжила:

— Но тот, кто умеет правильно заваривать чай, знает — иногда горький лист нужно пролить семь раз, чтобы раскрылась его истинная сладость. Он дал мне время, чтобы разобраться с вами. Если я смогу убедить его, что вы не представляете угрозы, он, возможно, простит вас.

— А если нет? — спросил Гуай Шао.

Лань Цин подняла глаза.

— Тогда вам лучше надеяться, что я смогу вас защитить.

— Мы не просили вашей защиты, — прошипел Гуан Фэн.

Лань Цин усмехнулась.

— Возможно, но она вам нужна. Господин Гуан, сейчас вы во владениях Герцога Не. И здесь правила устанавливает он.

Она повернулась к двери, где появился слуга с подносом, на котором стояли пиалы с тёмной жидкостью.

— Пейте, — сказала она, указывая на пиалы. — Это поможет вам восстановить силы. А потом мы поговорим о том, как вы собираетесь исправлять свои ошибки.

Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись взглядами, но, не видя другого выхода, взяли пиалы. Гуан Фэн взял пиалу. Жидкость внутри была густой, чёрной и пахла влажной землёй после дождя и горькой полынью. Он залпом опрокинул её в горло. По жилам разлилось мгновенное тепло. Лань Цин наблюдала за ними. Её лицо оставалось непроницаемым. В глазах мелькали искры чего-то, что могло быть сочувствием.

— Теперь, — сказала она, когда они опустошили кубки, — Я провожу вас к Герцогу Не.

— Хорошо.

Лань Цин повела их в кабинет Герцога Не. Гуан Фэн и Гуай Шао следовали за ней. Воздух был наполнен чем-то, что щекотало ноздри и вызывало лёгкое головокружение.

— Герцог Не не любит, когда его беспокоят, — сказала Лань Цин, не оборачиваясь. — Но он ценит прямоту. Говорите правду, и, возможно, он проявит милосердие.

— Милосердие? — Гуан Фэн хмыкнул. Его голос звучал скептически.

Лань Цин остановилась, повернувшись к нему. Её глаза заставили Гуан Фэна на мгновение замолчать.

— Ты не знаешь его настоящего. Не недооценивай его мощь.

Гуай Шао кивнул, стараясь сгладить напряжение.

— Мы будем осторожны, — пообещал он, бросая предупреждающий взгляд на Гуан Фэна.

Лань Цин продолжила путь. Вскоре они оказались перед огромными дверьми. Она подняла руку. Двери медленно распахнулись, открывая просторный кабинет, освещённый голубоватым светом.

За столом сидел Герцог Не. Его фигура была внушительной, даже когда он сидел. Его лицо, скрытое за маской из серебра и обсидиана, было непроницаемым.

— Лань Цин...

— Герцог Не, это Гуан Фэн и Гуай Шао. Они... заблудились в пещере, которая принадлежит вам.

Герцог Не медленно наклонил голову. Его глаза сузились, когда он изучал двух демонов.

— Заблудились? — его голос звучал скептически. — В моих владениях? Это интересно.

Гуан Фэн шагнул вперёд.

— Не осмелюсь обманывать Вашу Светлость, — голос Гуан Фэна прозвучал почтительно, но в нём не было и тени страха. — Мы прибыли, чтобы исполнить волю нашего Владыки и обрести меч «Пламя Заката».

Герцог Не улыбнулся.

— «Пламя Заката»... — произнёс он медленно, растягивая каждый слог, словно пробуя слова на вкус. — Этот клинок покоится в моих владениях. С каких это пор слуги Князя Пустоши позволяют себе рыскать по чужим землям без спроса?

Гуан Фэн опустил голову в почтительном поклоне.

— Эта дерзость исходит не от нас, — ответил он. — Мы — лишь орудие в руках нашего Владыки.

Герцог Не медленно поднялся с трона. Его высокая, стройная фигура казалась ещё более грозной и величавой. Серебряная маска отражала призрачный свет, отчего черты под ней казались зыбкими и непостоянными.

— Вторжение в чужие владения... Нарушение древних запретов... И всё — ради клинка, что вам не принадлежит.

— Прошу прощения за нашу дерзость, Ваша Светлость. — Гуан Фэн, не поднимая головы, протянул табличку с печатью. — Осмелюсь спросить, узнаёт ли Ваша Светлость этот знак?

Герцог скользнул взглядом по табличке.

— Хэн... Печать самого Князя Пустоши.

— Ваша Светлость, — голос Гуан Фэна сохранял почтительную интонацию. — Наследный принц и Второй Принц ныне находятся под сенью вашего крова. Неужели из-за одного клинка, пусть и древнего, Ваша Светлость позволит возникнуть недопониманию между нашими дворами? Вся Поднебесная Тьмы внимает слову Князя — разве не так?

____

Шэнь ци (神氣)

Ключевое понятие в даосизме и китайской медицине. Это «духовная энергия» или «жизненная сила». Состоит из двух иероглифов: «шэнь» (дух, божество) и «ци» (энергия, пневма). Истощение шэнь ци приводит к упадку сил, апатии и болезни, так как нарушается связь между духом и телом.

Ян-начало (阳)

Одна из двух фундаментальных сил вселенной в китайской философии. Ян — это свет, солнце, активность, тепло, мужское начало. Его противоположность — Инь (тьма, луна, пассивность, холод, женское начало). Потеря связи с Ян-началом объясняет ледяной холод, охвативший Эшэ Лина — его тело погружается в чистый Инь.

«Стоит человеку выучиться грамоте, как начинаются его несчастья»

Отсылка к известной китайской поговорке. В оригинале: «Много знаний приносит много печали». Здесь это подчёркивает, что знание правды (которую Эшэ, будучи образованным, не может игнорировать) стало для него источником страданий.

Час Ю (酉时)

Традиционный китайский двенадцатичасовой формат времени. Час Ю соответствует промежутку с 17:00 до 19:00. Это час Петуха, время, когда день переходит в вечер. В контексте повествования этот час может считаться неблагоприятным для определённых действий, например, воспоминаний о прошлом.

Божество Заката, Жихоу (翳晝) & «стенания Белого Тигра» (白虎煞)

Элементы китайской мифологии и астрологии. Жихоу — божество, связанное с заходом солнца. «Стенание Белого Тигра» — это дурное предзнаменование, вид «зловещего облака» или атмосферного явления, связанного с Западом (сторона Белого Тигра) и металлом, сулящее конфликты и кровопролитие.

Звезда Забвения, Хуэйсин (晦星)

Иероглиф «хуэй» означает «тёмный», «неясный», «помрачнённый». Вызов такой звезды ассоциируется с потерей памяти, безумием и духовной гибелью.

«...утопить в трёх горьких винах, но не высказать в десяти тысячах иероглифов»

Поэтическая метафора. Означает, что глубочайшую боль невозможно выразить словами, её можно лишь пытаться заглушить вином. «Три горьких вина» — это устойчивый оборот, означающий полную меру алкоголя. «Десять тысяч иероглифов» — намёк на объёмное литературное произведение.

Вэйци (围棋)

Китайская настольная игра, известная на Западе как «го». Это игра стратегии с простыми правилами, но невероятно глубоким содержанием. Сравнивая ситуацию с ходами в вэйци («камень, разрывающий соединение», «сбивающий камень-цзе», «пустой треугольник»), Гуан Фэн анализирует ловушку как сложную стратегическую задачу, где оба варианта ведут к проигрышу.

Гунфуча (工夫茶)

Традиционный китайский церемониальный способ заваривания чая, предполагающий множество точных действий и полное погружение в процесс. Ритуал, описанный в тексте («промыла чайники», «первая инфузия — чай омовения», «подняла чайник на девять вздохов»), демонстрирует мастерство, контроль и философский подход Лань Цин. Это не просто чаепитие, а невербальный диалог и демонстрация власти.

Чжоу (粥) & шэньцюй (参朮)

Чжоу — это жидкая рисовая каша или отвар, которую в Азии часто дают больным для восстановления сил. Шэньцюй — это, скорее всего, сокращение от «жэньшэнь» (женьшень) и «байчжу» (атрактилодес) — два мощных лекарственных растения в традиционной китайской медицине. Женьшень восстанавливает ци, а байчжу укрепляет селезёнку.

«Правильно заваривать чай... горький лист нужно пролить семь раз»

Метафора, которую использует Лань Цин. Некоторые сорта чая (например, улуны) действительно раскрываются после нескольких проливов, теряя горечь. Здесь она намекает, что ситуацию с герцогом можно исправить через терпение и правильные действия, даже если сейчас она кажется безнадёжной («горькой»).

Шаци, опутавшая сердце. (煞气缠心)

Герцог Не сфокусировал взгляд на табличке. Его веки опустились ещё ниже, превратив взгляд в едва различимые щели, из которых сочился холод. Лань Цин, стоящая рядом, слегка нахмурилась, проведя тонкой морщинкой по лбу, но сохранила спокойствие. Складки её одежд струились, словно чернильные разводы на шёлке, перетекая одна в другую с плавностью горного ручья, прокладывающего путь меж камней. Взгляд её скользил между Гуан Фэном и Герцогом Не.

— Князь Пустоши... Этот недостойный смеет утверждать, что он действовал по воле Владыки Пустоши?

Гуан Фэн не дрогнул. Его взгляд был твёрдым и чистым, как нефрит, добытый в недрах горы Куньлунь. Рука, держащая синьфу от Князя Пустоши, не дрогнула ни на волосок.

— Так и есть.

Герцог Не медленно опустился на стул. Его движения были исполнены такой грации, словно он был воплощением самой небесной гармонии. Его длинные пальцы, белые и точеные, вновь принялись отбивать неторопливый ритм по столу. Даже скрытая маской, вся его сущность излучала возвышенное совершенство. Вся его стать была воплощением безмятежной элегантности высшего небожителя.

Его взгляд, скользнув по синьфу подобно тени облака, плывущей над рисовым полем, остановился на Гуан Фэне, затем перешёл на Гуай Шао, который стоял чуть позади, стараясь не привлекать к себе внимания. Его внешность, хоть и уступала ослепительному сиянию Эшэ Лина, подобно лунному свету, что меркнет перед солнцем, обладала собственной утончённой прелестью. Черты его лица были более мягкими. В больших, ясных глазах читалась смесь юношеской искренности и врождённой проницательности, подобная сочетанию прозрачной воды и драгоценного камня, что покоится на дне. Губы, всегда готовые сложиться в лёгкую улыбку, и развевающиеся одежды, делали его похожим на прекрасного благородного юношу из знатной семьи, случайно забредшего на поле брани.

— Князь Пустоши... — вполголоса изрёк Герцог Не. — Он действительно мог послать их. Но почему я не был предупреждён?

— Простите, что осмеливаюсь вставить слово, Ваша Светлость.

Мягко, но с намёком, подобным тонкой игле, входящей в шёлк, вмешалась Лань Цин. Её бледная кожа сияла фарфоровой гладкостью, напоминая изящную чашу, что хранит в себе аромат тысячелетнего чая, а каждый жест был наполнен врождённой грацией.

— Но не могло ли статься, что Князь Пустоши счёл излишним посвящать кого-либо в свои планы? Если он соблаговолил послать наследного Принца, значит, это дело величайшей важности.

Герцог Не задумался. Его темные глаза сузились, превратившись в две драгоценные щели. Наконец, он кивнул, словно приняв решение:

— Хорошо, — произнёс он, его голос снова приобрёл властные нотки. — Я допускаю, что вы действовали по приказу Князя Пустоши. Но это не оправдывает вашего вторжения в мои владения без предупреждения.

— Простите нашу дерзость, — быстро ответил Гуай Шао. — и за причинённые хлопоты.

Герцог Не усмехнулся. Его губы под маской изогнулись в холодной улыбке’

— Извинения? Разве словами усмиришь разбуженного древнего духа?

— Этот недостойный слуга просит у Вашей Светлости указать, как загладить вину...

— Вы жаждете искупить свою вину? — наконец произнёс он. — Меч «Пламя Заката» был низвергнут в бездну, но его дух всё ещё не обрёл покоя в той пещере. Вы должны вернуть его и восстановить нарушенный покой.

Гуай Шао не смог сдержать дрожи, и слова сорвались с его губ прежде, чем он успел подумать:

— Но... простите за дерзость, Ваша Светлость... разве меч не был поглощён силами тьмы?...

— Раз вы посмели потревожить древние силы, вам и исправлять содеянное.

Гуан Фэн стоял неподвижно, принимая приказ Герцога Не. Гуай Шао, обычно улыбчивый и беззаботный, не сводил с него тревожного взгляда. Он видел, как напряжены плечи Гуан Фэна. Чувствовал исходящую от него готовность принять любую опасность в одиночку. Прежде чем сделать шаг вперёд для формального поклона, Гуай Шао на мгновение, почти незаметно, коснулся тыльной стороной руки руки Гуан Фэна.

— Мы повинуемся воле Вашей Светлости, — сказал Гуан Фэн, всё ещё не поднимая глаз. — Но осмелимся ли мы начать, пока не убедились в безопасности тех, о ком должны заботиться?

Герцог Не кивнул. Его маска скрывала выражение лица, но в глазах мелькнула тень удовлетворения.

— Лань Цин позаботится о них. А вы... отправляйтесь в пещеру. И помните: если вы не выполните свою задачу, последствия лягут на ваши головы.

Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись взглядами, но, не видя другого выхода, кивнули. Их кивки были подобны двум листьям, что одновременно оторвались от ветки и полетели вниз, в неизвестность.

— Мы сделаем это, — повторил Гуан Фэн.

Герцог Не махнул рукой. Двери кабинета снова открылись. Лань Цин подошла к Гуан Фэну и Гуай Шао.

— Я провожу вас к пещере. Но будьте осторожны. То, что вы пробудили, может быть опаснее, чем вы думаете.

Гуан Фэн кивнул.

Лань Цин нарисовала в воздухе сложную печать. Её пальцы оставляли за собой серебристый след, похожий на расходящиеся круги на воде, но каждый круг был исполнен такой изящной сложности, что захватывало дух. Воздух задрожал, зазвенел, издавая звук, подобный удару по нефритовому колольчику. И вот они уже стояли на той же платформе, окружённые гнетущим туманом. Запах сырости ударил в нос, заставив на мгновение перехватить дыхание.

— Пусть ваша воля будет твёрдой, а дух — ясным.

Воздух дрогнул. И девушка вновь исчезла.

Гуан Фэн и Гуай Шао остались стоять на платформе, окружённые густым туманом, который клубился вокруг их ног. Перед ними зиял вход в зал с той платформой. Гуан Фэн сразу ощутил — эта пещера была природным «цзюэди». Воздух был густ от «шаци», источаемой самими камнями. Такие места притягивают культиваторов и демонических существ, ищущих лёгкой добычи, и одновременно скрывают невероятные артефакты, порождённые этой губительной аурой.

— Идём? — спросил Гуай Шао, стараясь скрыть нервозность в голосе.

Гуан Фэн лишь кивнул. Энергия меча витала в воздухе, словно невидимая шёлковая нить, неумолимо тянущая их вглубь пещеры. Морозная ци пронзила его затылок.

— Будь начеку, — предупредил Гуан Фэн, шагнув вперёд.

Гуай Шао последовал за ним. Его рука непроизвольно потянулась к картам за поясом, пальцы легли на шёлковую ткань. Они двигались вперёд, шаг за шагом.

— Та девушка... — Начал Гуай Шао. — Которая нас проследовала. Не могла ли быть Лань Цин?

— Исключено. У Лань Цин очень запоминающиеся техника. И сражается она боевым веером и кинжалами. К тому же у них разное телосложение.

Гуай Шао понимающе кивнул, а потом нахмурил брови:

— Чувствуешь это?

— Да, — ответил Гуан Фэн, его взгляд был прикован к чему-то впереди.

Перед ними появилась фигура.

Гуан Фэн шагнул вперёд. Его рука сжимала табличку с печатью Князя Пустоши. Он ощутил, как энергия Куан Нюэ пронизывает его меридианы, наполняя тело несокрушимой силой.

— Мы пришли по приказу Князя Пустоши, — сказал он, стараясь сохранить спокойствие. — Мы ищем меч «Пламя заката».

При упоминании Князя Пустоши фигура не дрогнула, но воздух вокруг наполнился леденящим равнодушием, смешанным с презрением.

Гуай Шао пронзила догадка:

«Так вот в чём дело! Меч «Пламя Заката» пролежал в этой пещере тысячелетия, впитывая небесную ци и земные силы.»

Гуай Шао, отступая, дёрнул Гуан Фэна за рукав и прошептал ему прямо в ухо:

— Смотри на его форму! Его аура... Разве ты не чувствуешь? Он — воплощение духа меча!

— Воплощение меча?

— Да, — подтвердил Гуай Шао.

— Сразиться с одним из Четырёх Великих Мечей... Наша удача поистине безгранична.

— Выбора нет.

В воздухе повисла волна ледяного, беззвучного презрения, столь явственного, что Гуай Шао почувствовал, как по спине бежит холодок. Они — всего лишь пыль, кружащаяся в вихре, поднятом его лезвием, песчинки перед лицом вечности.

— Если вы не желаете уступать дорогу, то нам придётся действовать силой. Простите за неуважение.

Фигура замерла. Затем она медленно подняла руку, движение было плавным, но опасным. Тьма вокруг них сгустилась, образуя клубящиеся волны ци, которые начали приближаться к ним.

Дух меча не сделал ни единого движения.

Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись последним взглядом и обнажили свои оружия. Их клинки засверкали в тусклом свете пещеры, выхватив из тьмы их бледные, напряжённые лица.

— Вперёд!

Гуан Фэн и Гуай Шао устремились на противника.

Фиолетовое сияние, до того тлевшее в глубине лезвия Мэнле, выплеснулось наружу плотным, осязаемым светом.

Пальцы Гуан Фэна сложились в печать.

Он не произнёс ни звука. Фиолетовая ци, обвивающая его предплечье, дёрнулась, перетекла на ладонь, сжалась в точку, истаяла — и за мгновение до того, как тень, что кралась слева, успела коснуться его шеи, он ударил.

Мэнле не двинулась. Там, где только что был один клинок, в следующий миг их стало три. Потом шесть. Потом двенадцать. Они не вылетали из лезвия, не отделялись от него. Они рождались из каждого фэня пространства, которое Гуан Фэн занимал собой. Три сабли ушли вверх, сметая теней, что нависли над головой. Четыре — вниз, рассекая тьму, что тянулась к ногам. Остальные разлетелись веером. И там, куда они входили, тени испарялись, не успев даже рассыпаться на части.

Фиолетовые дуги оставались в воздухе после каждого удара, не гасли, накладывались одна на другую тусклым светом.

Гуай Шао, отбиваясь от трёх теней, что наседали на него с правого фланга, краем глаза видел этот танец и не верил. Он знал Мэнле. Знал её нрав, её капризы, её молчаливую, непрощающую гордость. Сейчас каждый удар Гуан Фэна порождал десяток новых, и те, в свою очередь, порождали следующие.

Дух меча шагнул из черноты. Но не стремительно, как того ожидал Гуай Шао, а медленно, с той ледяной, презрительной неторопливостью.

Гуан Фэн не отступил. Он сложил пальцы в новую печать.

На этот раз движение было рваным и скупым. Ци в его меридианах, ещё минуту назад спокойная, ровная, вдруг рванулась вперёд, ударила в ладонь, в пальцы, в рукоять Мэнле.

Из фиолетового сияния, что обволакивало лезвие, выпрыгнул зверь.

Он не был похож на обычную ци, принявшую форму. Он был слишком плотным, слишком живым, чтобы быть просто энергией. Фиолетовый, с глазами, в которых горел тот же свет, что и на клинке Мэнле, дикий кот рванулся вперёд с той бесшумной, хищной стремительностью, с какой падает на жертву снежный барс, высмотревший её за сотню чжанов.

Дух меча не ждал этого.

Кот ударил в руку, ту самую, что дух поднял для нового заклинания. Зубы, сотканные из ци, сомкнулись на запястье. И фиолетовый свет, пронзив тёмную плоть, разлился по ней трещинами. Дух отдёрнул руку, и в этом движении впервые проступило нечто, похожее на человека.

Кот замер перед Гуан Фэном, припав к земле, хвост медленно ходил из стороны в сторону.

Пальцы юноши уже складывались в третью печать.

На этот раз он не стал сдерживаться. Вся ци, что оставалась в его меридианах, вся сила, что Мэнле готова была отдать, — всё это ушло в один удар. Мэнле в его руке не размножилась, а распалась. Тысяча клинков, десять тысяч, столько, сколько могла родить фиолетовая вспышка, заполнили собой пространство пещеры. Они летели на дух меча, не оставляя просвета, не давая шанса ни уклониться, ни выставить блок.

Дух меча поднял обе руки, и тьма вокруг него сгустилась в щит. Но Мэнле пробивала слой за слоем. Там, где только что была чернота, оставалась пустота, а там, где была пустота, — фиолетовый свет, что горел всё ярче, всё яростнее, впитывая в себя остатки теней, что ещё пытались держаться.

Дикий кот, выпущенный на свободу, не ждал, пока хозяин позовёт его обратно. Он прыгнул снова — в тот самый миг, когда последний слой тьмы на щите духа истончился настолько, что сквозь него стало видно лицо.

Зубы сомкнулись на горле.

Дух издал звук. Тени, что ещё бились с Гуай Шао, дрогнули, потеряли форму. Кот, сделав своё дело, потянулся, зевнул — так, будто только что проснулся после долгой сиесты — и растворился в фиолетовом сиянии Мэнле.

— Гуай Шао уже хотел выдохнуть, но заметил краем глаза вновь тот самый силуэт.

Скорость демона среднего уровня ничтожна по сравнению с могущественным артефактом. Её было достаточно, чтобы отсрочить неизбежное, но не предотвратить его...

Дух меча, развеянный фиолетовым сиянием, вновь собирался из осколков, тянущихся к нему со всех сторон. Он был неуязвим для их обычных атак. Гуан Фэн, тяжело дыша, чувствовал, как силы покидают его. Каждая новая атака требовала всё больше ци, а дух меча восстанавливался с пугающей быстротой.

Он отскочил назад, оперевшись о саблю.

— Проклятье! Гуай Шао! — крикнул он, стараясь перегруппироваться, собрать остатки сил. — Мы должны атаковать вместе! Снова!

Гуай Шао кивнул. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина. Они бросились вперёд, но дух меча лишь усмехнулся. Гуан Фэн почувствовал, как его сердце сжимается от отчаяния. Внезапно он вспомнил о табличке с печатью Князя Пустоши, которую он всё ещё держал в руке. Она жгла, отдавая в ладонь волнами чужой силы.

— Гуай Шао! Дай мне время!

Гуай Шао кивнул, не задавая вопросов, ибо в этот миг между ними не нужны были слова. Гуан Фэн закрыл глаза, погружая сознание во внутренний мир, в ту бездну, где таились его сила и его слабость. Он направил поток духовной силы «шэньши» к табличке, ощущая, как чужая ци Князя Пустоши хлынула в его меридианы.

Боль была огненной, будто каналы, по которым текла его собственная ци, вот-вот лопнут, не в силах вместить этот бушующий, первозданный хаос. Ему пришлось применить технику «Небесный Круг», чтобы хоть как-то усмирить и перенаправить этот бушующий поток, вплетая его в узор собственного цзиньданя.

Когда энергия Князя Пустоши хлынула из таблички, дух меча впервые проявил нечто, похожее на эмоцию. Его красные глаза вспыхнули. Пространство вокруг исказилось волной немого, но уничижительного изумления, что давило на Гуан Фэна. Он на миг забыл о Гуай Шао. Все его внимание сосредоточилось на источнике опасности. Этого мгновения хватило, чтобы Гуан Фэн завершил начатое.

Он закрыл глаза, сосредоточившись на энергии. Он чувствовал, как она начинает формироваться в его руке, обретая форму и вес.

— Теперь! — крикнул он, открывая глаза.

Его рука, держащая табличку, поднялась вверх, и энергия вырвалась наружу, образуя светящийся красный клинок. Гуан Фэн обрушил этот клинок на возрождающуюся форму духа, вкладывая в удар всё, что у него осталось: остатки ци, боль от разрываемых меридианов, отчаяние и надежду.

Дух меча закричал. Его фигура задрожала, края стали расплываться, подобно отражению в воде. Тени вокруг них начали рассеиваться и таять.

Гуан Фэн опустил руку. Его клинок исчез, оставив после себя лишь табличку из красного дерева с печатью Князя Пустоши, которая теперь казалась тусклой и безжизненной. Он чувствовал, как силы покидают его. Он едва устоял на ногах. Его тело было изранено. Кровь стекала по рукам и ногам, собираясь в лужицы у ног.

— Мы... сделали это?

Прошептал Гуай Шао, его голос звучал с недоверием. Он стоял, опираясь на копье. Лицо его было покрыто кровью и потом. Одежда превратилась в лохмотья.

— Да. Но цена... я почти иссяк.

Он посмотрел на пещеру. Стены снова стали обычными, лишившись той ауры, что наполняла их прежде. Теперь это была просто пещера.

— Это...

Гуай Шао уже открыл рот, чтобы сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле, когда он увидел, как резко побледнело лицо напротив. Гуан Фэн, только что стоявший прямо, вдруг покачнулся.

— Шуянь!!!

Гуан Фэн осел на землю. Его тело била дрожь, будто все его каналы ци переплелись и вышли из-под контроля. Он схватился за грудь, где под одеждой что-то яростно пульсировало.

Гуай Шао, чьё сердце всегда было безмятежным озером, отражающим луну, в тот миг почувствовал, будто в его воду рухнула гора, подняв волны, способные смыть целый демонический город. Внутри всё сжалось ледяным комом. Мир сузился до одного лишь бледного, искажённого болью лица Гуан Фэна. Он, всегда такой улыбчивый и беззаботный, готов был разорвать в клочья небеса и землю, лишь бы это прекратилось.

— Что с тобой?!

Гуай Шао бросился к нему. Его голос был полон тревоги, срывающейся на крик. Он опустился на колени рядом с Гуан Фэном, не чувствуя, как острые камни впиваются в кожу. Его руки дрожали, когда он пытался помочь, пальцы скользили по окровавленной одежде.

«Он ранил его? Посмел ранить?!»

— Я... Что-то... внутри...

— Ляг, я посмотрю, — сказал Гуай Шао.

Он осторожно уложил Гуан Фэна на каменную платформу, подложив под голову свёрнутую ткань своей одежды. В этот момент он возненавидел свою слабость. Он, Гуай Шао, который всегда полагался на хитрость и обаяние, подобно лисе, что обводит вокруг пальца глупых охотников, впервые отчаянно захотел грубой, всесокрушающей силы. Силы, достаточной, чтобы одним взглядом испепелить источник страданий Гуан Фэна, стереть его в порошок, развеять по ветру.

Его пальцы быстро распахнули одежду, обнажив грудь. Там, в глубине раны, виднелся кусок расколотого меча. Он был тёмным и совсем маленьким. Вокруг него кожа была покрыта тонкими, почти невидимыми трещинами, из которых сочилась чёрная жидкость.

— Это часть меча, — прошептал Гуай Шао. — Наверное, отлетел в тебя, когда дух меча раскололся. Ты даже не заметил...

— Я был... не в себе, — с трудом выговорил Гуан Фэн.

«Если с тобой что-то случится, я разнесу эту пещеру до основания».

Каждая попытка Гуан Фэна вздохнуть заканчивалось брызгами кровью. Гуай Шао сжал зубы так сильно, что заныли челюсти. Его пальцы дрожали, когда он попытался дотронуться до осколка. Но как только он приблизился, тёмная энергия ци вырвалась наружу. Он отдёрнул руку с криком, на пальцах остался след.

— Проклятье! — выругался он.

В его сердце, словно ядовитый цветок, распускалась холодная ярость.

— Это часть души меча!

Гуан Фэн закрыл глаза. Его дыхание стало прерывистым. Он чувствовал, как тёмная энергия распространяется по его телу с какой-то несвойственной скоростью.

— Держись, — сказал Гуай Шао, срывая с себя пояс. — Я попробую вытащить это. Но это будет больно.

Гуан Фэн кивнул. Гуай Шао обернул пояс вокруг руки, чтобы защитить её от тёмной энергии, и снова приблизился к осколку. Его пальцы сжали край металла. И сразу же тёмная энергия ударила в него с напором ветра.

Гуан Фэн стиснул зубы. По его бледному лицу ручьём струился пот. Его тело выгнулось от невыносимой боли. Спина оторвалась от каменной платформы. Осколок, казалось, сопротивлялся. Кровь хлынула из раны новым потоком, смешиваясь с тёмной жидкостью, которая сочилась из осколка.

— Его немного! Потерпи.

Крикнул Гуай Шао. Он тянул изо всех сил, чувствуя, как его собственная рука немеет от боли, как онемели пальцы, как боль поднимается всё выше, к самому плечу.

Наконец, с громким хлюпающим звуком, который, казалось, разнёсся по всей пещере, осколок вырвался из груди Гуан Фэна.

«Не смей уходить туда, куда я не могу за тобой.»

Гуан Фэн издал сдавленный стон, похожий на всхлип. И его тело безвольно обмякло. Гуай Шао замер, боясь дышать. Он с отчаянием прислушался к едва уловимому дыханию Гуан Фэна, ловя каждое движение грудной клетки. И только услышав его слабое, неровное дыхание, смог снова сделать вдох.

Гуай Шао отшвырнул осколок в сторону, не глядя, куда тот упал. Быстро наложил повязку на рану, пытаясь остановить кровь.

— Шуянь! Держись! Не закрывай глаза!

Гуан Фэн с трудом приоткрыл веки. Его взгляд был мутным. Он что-то попытался сказать, но из горла вырвался лишь хриплый, бессмысленный звук с кровью. Гуай Шао был рад и этому, но потом раздался звук.

Гуай Шао обернулся. Осколок, который он отбросил, начал двигаться. Тёмная энергия начала собираться вокруг него, образуя знакомую фигуру — сначала неясные очертания, затем всё более чёткие, обретающие форму.

Гуан Фэн с трудом поднялся на ноги, опираясь на саблю, которая теперь казалась непомерно тяжёлой.

— Вперёд.

— Нет, — голос Гуай Шао прозвучал твёрже, чем когда-либо прежде. — Ты не сдвинешься с места.

Он шагнул вперёд, заслоняя Гуан Фэна собой. И в этот раз древко легло в ладонь

— Я сказал — не двигайся, — повторил он, не оборачиваясь.

Гуан Фэн недовольно на него посмотрел. От чего на лице Гуай Шао проступило раздражение. Он начал делать ускоренные атаки.

Аншуй выскользнуло вперёд мягко, как вода, что находит путь между камнями. Древко из белого бамбука повернулось в ладони. Кисточка у основания взметнулась и потянулась следом длинной белой нитью. И когда наконечник цвета утреннего серебра описал первый круг, эта нить не упала. Она осталась в воздухе, тонким, едва различимым следом.

Круг разошёлся шире, и за ним потянулся второй, и третий, и там, где проходило копьё, расходилась едва заметная рябь.

Тень слева метнулась к нему с такой стремительностью, что её почти не было видно. Она вошла в первый круг. И её удар, вместо того чтобы вонзиться в плечо, скользнул куда-то в сторону. Тень дёрнулась, пытаясь понять, что произошло, но Гуай Шао уже сделал шаг, и второй круг сомкнулся вокруг неё, гася её движение.

Наконечник Аншуй сверкнул. Свет был мягким, ровным, каким бывает лунный свет, когда луна стоит высоко и облака расходятся, открывая её на мгновение. Тень, что уже собиралась броситься снова, увидела этот свет и перестала видеть остриё. Оно исчезло, растворилось в серебряном сиянии. Удар пришёл оттуда, откуда его не ждали, туда, куда тень не смотрела. Она рассыпалась, даже не поняв, что её коснулись.

Гуай Шао не останавливался. Он улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз. Аншуй вращался в его руках, круги расходились один за другим, накладываясь, сплетаясь, перетекая друг в друга. Каждый новый круг был шире предыдущего.

Третья тень бросилась с разворота, вложив в удар всю свою слепую ярость. Она вошла в круги. И ярость её ушла в пустоту, растворилась в вязкой, текучей глади, что расходилась от острия. Тень замерла на мгновение, не понимая, куда делась её сила. Этого мгновения хватило. Наконечник Аншуй сверкнул снова. И тень исчезла, рассыпавшись на тонкие нити, что истаяли прежде, чем коснуться земли.

Дух меча отшатнулся. В его глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на изумление. Этот смертный, этот ничтожный культиватор с копьём, который даже не был артефактом высшего ранга, толкал его назад. Сила, исходившая от белого древка, была неестественной для того, кто так слаб на вид.

Гуай Шао не дал ему времени опомниться. Он крутанул Аншуй, заходя сбоку, и на этот раз удар пришёлся по руке духа. Раздался звук, похожий на треск льда.

— Ты даже не понял, да? — голос Гуай Шао звучал всё тише. — Ты думал, мы обычные смертные. Мусор, который можно смести. Я сотру тебя в пыль за то, что ты сделал с ним.

В это время Гуан Фэн принялся формировать меч из энергии таблички Князя Пустоши. На этот раз меч выглядел ещё более внушительно. Его сияние было ярче, форма совершеннее.

«Дух питается от меча...»

Он стремительно бросился к осколку, оставив позади Гуай Шао, который продолжал отвлекать дух меча. Его клинок со всей силы ударил в осколок. Осколок схлопнулся, поглотив сам себя, и рассыпался на ещё большее количество частей. Дух же, издав пронзительный звон, истончился и развеялся, оставив в воздухе лишь лёгкий серый дым.

Гуан Фэн и Гуай Шао стояли в полной тишине.

— Это... конец? — прошептал Гуай Шао. Он огляделся вокруг. Его взгляд с опаской скользил по стенам пещеры, по каменному полу, по тому месту, где исчез дух.

Он протянул руку. Пальцы его дрожали. Он коснулся плеча. Ткань под пальцами была влажной, холодной, пропитанной кровью. Он вдруг осознал всем телом, как много крови Гуан Фэн потерял, как долго он стоял на ногах, когда должен был уже упасть, как сильно он должен быть изранен, если даже его спина, эта прямая, несгибаемая спина сгибается от боли.

Потом он подошёл и нежно обнял Гуан Фэна. Тот едва заметно выдохнул. Его голова упала на плечо Гуай Шао.

Гуай Шао, который всегда знал, что делать, всегда находил слова, всегда улыбался там, где другие плакали, вдруг не понял, куда девать свои руки. Он не мог их разжать, не мог отпустить, не мог позволить себе сделать движение, которое могло бы причинить боль.

Дыхание Гуан Фэна щекотало шею. И этот звук — тихий, едва различимый — вдруг стал для него всем. Глаза защипало от того, что он вдруг понял, как близко было. Если бы на волосок левее, если бы на мгновение позже, если бы он не успел, если бы... и мысль эта была такой острой, что изрезала изнутри, не давая дышать.

«Я мог потерять тебя. Я мог потерять тебя. Я мог...»

Он склонил голову, коснулся щекой волос Гуан Фэна. Те были спутанными, мокрыми, пахли благовониями:

— Не делай так больше, — сказал он. — Никогда.

«Его волосы всегда пахнут так. Я запомнил этот запах много лун назад. И не хочу запоминать другой.»

Гуан Фэн медленно опустился на колени. Его тело больше не могло держать его на ногах, силы иссякли.

— Что-то не так.

— Ты ранен. Мы должны найти Лань Цин. Она поможет тебе.

Гуан Фэн кивнул, но его взгляд был прикован к тому месту, где исчез осколок.

— Гуай Шао, — прошептал он, — Что, если дух меча всё ещё где-то здесь?

— Тогда мы... Неважно. Сначала тебе нужна помощь. Мы не сможем сражаться, если ты умрёшь от потери крови. Если хочешь... Если хочешь, я могу понести тебя...

Гуан Фэн на миг поджал губы, но не стал развивать эту мысль.

— Давай... найдём её, — прошептал он, с трудом поднимаясь на ноги, опираясь на плечо Гуай Шао.

Гуай Шао поддержал его, обхватив за талию, чувствуя, как дрожит тело Гуан Фэна. Они медленно двинулись к выходу из пещеры. Когда они вышли на платформу, их встретил густой туман.

— Лань Цин! Мы здесь!

Ответа не последовало. Туман был настолько густым, что они едва видели друг друга.

— Ты как? — Брови Гуай Шао болезненно сомкнулись на переносице.

— Мы должны идти вперёд. Она должна быть где-то здесь.

Гуай Шао кивнул. Они продолжили двигаться вперёд, шаг за шагом, пробираясь сквозь туман. Внезапно туман начал рассеиваться, его белые пряди таяли, открывая очертания знакомых стен. Перед ними появилась фигура. Это была Лань Цин.

— Вы живы, — прошептала она, подбегая к ним, её шаги были лёгкими и быстрыми. — Я думала, что вы...

— Мы едва справились, — прервал её Гуай Шао. — Гуан Фэн ранен. Ему нужна помощь.

Он старался говорить тише, чтобы не тревожить Гуанчтобы.

Лань Цин быстро осмотрела Гуан Фэна. Её пальцы коснулись открытой раны. Она нахмурилась.

— Это... Дух меча оставил в тебе часть своей души. Если не изгнать её сейчас, она прорастёт в тебе вновь.

Гуан Фэн кивнул. Его лицо было мертвенно-бледным. Губы, как заметил для себя Гуай Шао, побелели ещё больше.

— Я...

— Мы должны действовать быстро!

Она нарисовала печать. Туман вокруг них начал рассеиваться. Они вновь очутились во владениях герцога Не. Фигура, стоявшая к ним спиной, тут же повернулась. Это был Синь Хуа, его лицо выражало крайнее изумление.

— Гуай Шао, Гуан Фэн?!

— Ваше... Высочество... — прошептал Гуан Фэн, и его сознание, наконец, покинуло его.

Ничтожество, осмелившиеся поднять голову. (你这个卑贱的东西，竟敢抬头!)

Синь Хуа стоял на коленях.

Он не помнил, как здесь оказался. Не помнил, когда успел согнуть ноги, когда успел коснуться земли — и коснулся ли вообще. В ушах стоял тонкий, непрерывный звон, как струна. Струна была внутри него. Струна была его позвоночником. Струна звенела где-то между первым и вторым шейным позвонком. Синь Хуа казалось, что если он сейчас пошевелится, то позвоночник лопнет.

Он посмотрел на свои руки.

Взгляд не фокусировался. Мир расплылся — не плавно, не красиво, не так, как расплываются чернила на мокрой бумаге в минуту вдохновения. Это было, словно кто-то взял его зрение за края и потянул в разные стороны, размазал, как размазывают кровь по лезвию. Цвета натекали друг на друга.

Он не стал додумывать.

Края предметов дрожали. Двоились. Троились. Синь Хуа моргнул — раз, другой, третий, — но резкость не возвращалась.

Голова Гуан Фэна лежала в его ладонях.

Синь Хуа чувствовал это. Или не чувствовал. Он больше не понимал разницы между «чувствую» и «знаю, что должен чувствовать».

— Объясни...— его лицо было подобно безмятежной яшме. — Почему он в таком состоянии?

Лань Цин быстро подошла к ним — быть может, слишком быстро для той, кто привыкла сохранять невозмутимость. Пространство вокруг нее звенело тихой, едва уловимой мелодией — перезвоном нефритовых подвесок, спрятанных в складках одеяний. И этот звон казался сейчас почти болезненно хрупким на фоне того, что она видела. Её глаза, обычно спокойные, с тревожной сосредоточенностью вглядывались в раны Гуан Фэна. Она наклонилась, чтобы лучше осмотреть его. И в этом слишком поспешном для неё движении проскользнуло что-то, чего окружающие не замечали за ней прежде. Пальцы мягко коснулись кожи, ощущая пульсацию тёмной энергии ци.

— Он столкнулся с духом меча. Дух оставил в нём свой след. Если мы не очистим его, это может разъесть его меридианы.

Синь Хуа сжал кулаки. В его глазах вспыхнула ярость. И это было понятно, даже естественно: кто бы не пришёл в ярость, видя другого в таком состоянии? Взгляд Синь Хуа упал на Гуай Шао. Лицо того было бледно — слишком бледно для человека, который всегда славился своим здоровьем и жизнелюбием. Он едва держался на ногах, измождённый до предела, и казалось невероятным, что этот человек ещё способен стоять. Весь его вид, обычно наполненный дерзкой элегантностью, сейчас поник. И в этом сравнении было что-то особенно горькое.

— Как вы могли допустить такое? Разве не в том был ваш долг — прикрывать друг друга спиной?

Гуай Шао опустил голову. Его губы сжались.

— Мы сделали всё, что могли, — тихо сказал он. — Дух меча был сильнее, чем мы ожидали. Но мы уничтожили его... или, по крайней мере, мы так думали.

Лань Цин подняла руку:

— Сейчас не время для выяснений. Гуан Фэн нуждается в помощи. Мы должны действовать быстро.

Синь Хуа кивнул. Его лицо всё ещё было напряжённым. Он осторожно поднял Гуан Фэна, поддерживая его голову.

— Что нам делать?

— Мы должны доставить его к алтарю, — ответила она. — Там я смогу провести ритуал очищения. Тёмная энергия меча распространяется по его телу. Действуем быстро.

Синь Хуа кивнул:

— Тогда веди.

Лань Цин кивнула и быстро повела их через зал. Её шаги были уверенными, несмотря на напряжённость ситуации. Гуай Шао последовал за ними. Его тело всё ещё дрожало от усталости. Они не могли позволить себе потерять Гуан Фэна.

Когда они вошли в чертог, воздух вокруг них изменился. Он стал более плотным, наполненным ароматами стены. Стены были покрыты сложными печатями. В центре комнаты стоял алтарь.

Лань Цин подошла к алтарю и жестом указала Синь Хуа положить Гуан Фэна на него. Его руки дрожали, когда он укладывал Гуан Фэна на холодный камень.

— Теперь отойдите, — сказала Лань Цин, её голос звучал властно. — Я должна сосредоточиться.

Синь Хуа и Гуай Шао отступили. Их глаза были прикованы к Гуан Фэну. И это было правильно: сейчас они могли только мешать.

Лань Цин встала у изголовья алтаря. Она вытянула руку, и на её ладони вспыхнул мерцающий шар чистой ци. Затем она резко опустила руку. Шар распался на девять светящихся нитей, которые устремились к печатям на стенах. Печати загорелись в ответ — сначала тускло, затем всё ярче, пока их свет не заполнил весь чертог.

Она начала читать заклинание. Голос её звучал ровно и отстраненно. Слова складывались в древнюю формулу изгнания чужеродной энергии. Ту, что требует от целителя не просто силы, но железной воли, ибо тьма всегда сопротивляется тем яростнее, чем ближе её поражение.

Воздух наполнился запахами трав. Горький астрагал, пряная хуэй сян цао и тяжёлый, приторный девятирожденный лотос. Лань Цин выбрала их не случайно. Первый связывал кровь, второй разгонял застой, третий вытягивал тьму. Дым от курильниц поднимался вверх, вплетаясь с её ци.

Гуай Шао стоял в стороне. На первый взгляд — спокойный, лишь слегка напряжённый. Только тот, кто знал его, мог различить: побелевшие костяшки пальцев, сцепленных за спиной; едва заметную дрожь в уголках губ, которую он не мог контролировать; взгляд, прикованный к лицу Гуан Фэна с такой жадной, почти болезненной сосредоточенностью, словно он пытался удержать его в этом мире одной лишь силой воли.

Тёмная энергия в теле Гуан Фэна отозвалась. Она сгустилась над его грудью чёрным туманом. Тьма не хотела уходить. Она цеплялась за его меридианы. Лань Цин пришлось бросить в неё всю свою силу.

Она сложила пальцы в печать Сокрушающей Пустоты. Свет, исходивший от печатей, сфокусировался на груди Гуан Фэна, вонзившись в тёмный сгусток. Раздался звук, похожий на шипение раскалённого металла, опущенного в воду. Чёрный сгусток дёрнулся, сжался, но не отпустил.

Гуай Шао сделал шаг вперёд — сам не понимая, зачем. Тело двигалось раньше мысли, подчиняясь лишь одному: желанию вытащить его из этой схватки любой ценой. Но чья-то рука сжала его запястье.

Синь Хуа не смотрел на него. Взгляд его был прикован к алтарю, но пальцы держали крепко, не позволяя сорваться. Гуай Шао замер. Сглотнул. И остался на месте, чувствуя, как каждый новый удар Лань Цин отдаётся в нём самом острой болью. Казалось, ещё немного — и он сам рухнет рядом с алтарем, просто от того, что не может быть рядом, не может коснуться, не может сказать: «Я здесь. Я с тобой. Вернись.»

Лань Цин не дрогнула. Она ударяла снова и снова. Чёрный туман начал таять. Медленно и неохотно. Он сворачивался, как обожжённая бумага, и растворялся в воздухе.

Гуан Фэн дёрнулся всем телом, выгнулся на алтаре и замер. Его грудь медленно поднялась. Лань Цин опустила руки. Лицо её было бескровное. Но она улыбнулась — той редкой улыбкой, которая появляется только тогда, когда смерть отступила, а жизнь... жизнь все же осталась.

Синь Хуа отпустил его руку — и только тогда Гуай Шао почувствовал боль. На запястье расцветали багровые следы пальцев. Он посмотрел на них, потом на Гуан Фэна:

— Шуянь, ты должен выжить, — прошептал Гуай Шао.

— Жизнь вне опасности. Однако ци его повреждена, а душа растревожена. Ему требуется покой, чтобы дух и тело вновь обрели гармонию.

Лань Цин оперлась о стенку, схватившись за лоб. Ритуал израсходовал слишком много сил.

Синь Хуа подошёл к Гуан Фэну. Его глаза были полны облегчения. Он осторожно положил руку на его плечо, чувствуя, как тот дышит.

— Спасибо. Ты спасла его.

Лань Цин кивнула:

— Можете пока остаться для восстановления сил, стража проводит вас в комнаты, а я пока пойду.

— Сможете идти?

— Сам еле на ногах стоишь. Постыдился бы вопроса. Помогите ему, — коротко бросил Синь Хуа. Вошедшие стражники тут же осторожно приняли обессилевшего телохранителя.

Синь Хуа сидел рядом с Гуан Фэном. Его взгляд был прикован к его лицу. В уединённых покоях, куда не доносились даже отголоски суеты дворца, царила тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием Гуан Фэна. В дрожащем пламени единственной масляной лампы черты спящего казались ещё более отточенными и призрачными. Свет играл в его распущенных белых волосах, рассыпавшихся по шёлковой подушке. Синь Хуа невольно протянул руку, чтобы поправить прядь, но остановился в фэне.

Гуан Фэн тревожно спал, но хотя бы цвет лица постепенно возвращался. В сердце Синь Хуа засела отравленная игла. Юноша думал о том, что случилось. И его сердце всё больше наполнялось яростью.

Гуай Шао сидел в углу комнаты. Его тело всё ещё дрожало от усталости. Он смотрел на Синь Хуа, но не решался заговорить. Всё, что он мог сделать, это молча наблюдать, как его господин сражается с муками совести.

— Ты должен отдохнуть, — наконец сказал Синь Хуа. Его голос был тихим.— Ты тоже был на грани. Если ты упадёшь, кто будет смотреть за Гуан Фэном?

Гуай Шао вздохнул и медленно кивнул. Но как он мог отдыхать, когда он всё ещё был в опасности?

— Не могу я, — голос Гуай Шао был беззвучным шёпотом. — Не сейчас. Не в этот раз.

Синь Хуа приблизился и на мгновение задержал взгляд на Гуай Шао, после чего слегка коснулся тыльной стороной руки его предплечья.

— Позволь своему духу отдохнуть.

Гуай Шао посмотрел на Принца и наконец кивнул, пытаясь успокоиться. Внезапно дверь комнаты открылась, и вошла Лань Цин. Её лицо было бледным.

— Как он? — спросила она, подходя к Гуан Фэну.

— Он дышит ровно, — ответил Синь Хуа. — Но всё ещё без сознания.

Лань Цин кивнула и положила руку на лоб Гуан Фэна. Её глаза закрылись, и она начала что-то шептать. Свет вокруг её руки начал пульсировать. Через несколько мгновений она открыла глаза.

— Его тело восстанавливается, — сказала она. — Но ему нужно больше времени. Тёмная энергия оставила глубокий след.

— Что мы можем сделать? — спросил Синь Хуа.

— Мы должны ждать, — ответила Лань Цин, покачав головой. — Но я могу попытаться ускорить процесс. Мне нужно будет провести ещё один ритуал, но для этого мне понадобится помощь.

— Что бы ни было нужно. Сделаю всё, что в моих силах.

Лань Цин кивнула:

— Тогда приготовьтесь. Этот ритуал будет сложнее, чем предыдущий. Но если мы всё сделаем правильно, Гуан Фэн сможет проснуться уже через несколько часов.

Синь Хуа и Гуай Шао обменялись взглядами. Этого оказалось достаточно, чтобы они поняли друг друга без слов.

Лань Цин развернулась спиной к кровати. Подошла к стене. И начала расклеивать талисманы, следуя схеме расположения меридианов на теле человека. Каждый талисман соответствовал определённой точке выхода ци. Затем она взяла кисть. Символы на полу ложились ровными линиями, образуя диаграмму направленного потока. Она работала быстро, но без спешки. Ошибка в последовательности начертания символов сведёт на нет всё усилие.

Параллельно она подготовила вновь три травяные смеси. Астрагал — для связки ци, хуэй сян цао — для разгона застоя, девятирожденный лотос — для вытяжки чужеродной энергии. Каждая смесь лежала в отдельной чаше, и порядок их использования был определён заранее.

Когда всё было готово, Лань Цин подняла голову. Она указала Синь Хуа и Гуай Шао на места без слов — просто взглядом и едва заметным движением пальцев. Они перешли на свои места. Их позиции были строго фиксированы: один у изголовья, другой у ног. Это было нужно для создания замкнутого контура передачи ци.

Лань Цин встала в центр комнаты. Она закрыла глаза и выровняла дыхание. Свет, исходивший от талисманов и символов на полу стал ярче. Синь Хуа и Гуай Шао почувствовали, как воздух вокруг них начал струиться. Энергия поднималась от пола, скользила по их ногам, поднимаясь выше. Они закрыли глаза. Оба были достаточно опытны, чтобы не пытаться контролировать процесс. Контроль сейчас принадлежал Лань Цин. Их задача была проста: не сопротивляться, не вмешиваться, позволить своей ци быть проводником.

Синь Хуа и Гуай Шао почувствовали, как их собственная энергия перестала принадлежать им. Она текла по замкнутому контуру: от одного к другому, от них к Лань Цин, от Лань Цин в символы на полу, от символов — в талисманы на стенах, и оттуда, сконцентрированная и усиленная многократным отражением, — в тело Гуан Фэна.

Лань Цин начала читать. Гуан Фэн застонал. Его тело начало дрожать. Тёмная энергия, которая всё ещё оставалась в нём, сопротивлялась.

Лань Цин усилила поток. Это был технический приём, известный как «сдвиг ключа». Тьма не успела адаптироваться. Поток прошёл сквозь неё, вырывая фрагмент за фрагментом, вытесняя чужеродную энергию из меридианов в общий контур, где она полностью рассеивалась.

Когда последний сгусток покинул тело Гуан Фэна, поток схлопнулся сам собой. Символы на полу потухли. Талисманы перестали светиться. Лань Цин открыла глаза.

Гуан Фэн медленно открыл глаза.

Мгновение они смотрели друг на друга. Лань Цин оценила его состояние: зрачки сужены, дыхание поверхностное, но ритмичное, ци движется по меридианам слабо, но без препятствий. Ритуал завершён.

— Гуан Фэн! — крикнул Гуай Шао, подбегая к кровати.

Гуан Фэн медленно сел. Даже обессиленный и бледный, он был прекрасен, как увядающий лотос, тронутый первым инеем. Черты его лица были утончёнными и ясными. Кожа фарфоровой белизны оттеняла синеву у корней мягких волос, рассыпавшихся по плечам. Глубокие фиолетовые глаза, обычно безмятежные, сейчас были полны тени пережитого кошмара. Он посмотрел на Принца и Гуай Шао, а затем на Лань Цин.

Гуай Шао, не в силах более сдерживаться, сделал порывистый жест рукой. Она непроизвольно дрогнула, желая коснуться, убедиться, что ему не чудится. Но он лишь сжал её в кулак, боясь своим прикосновением нарушить хрупкое равновесие, вернувшее Гуан Фэна к жизни. Взгляд его, обычно насмешливый, теперь был беззащитным и полным такого облегчения, что его больно было видеть.

— Я не умер...? — удивленно спросил он.

— Ты был на грани. Но теперь в безопасности.

Гуан Фэн кивнул. Его тело всё ещё дрожало.

Лань Цин улыбнулась. Они справились. И теперь у них было время, чтобы спокойно восстановиться.

— Принц. — Лань Цин позвала его в сторону. — Насчёт Второго Принца... Он...

— Мне неинтересно, что с ним.

— Он жив.

Синь Хуа ничего не ответил.

***

«Аура этого меча невероятно мощна. Если один клинок обладает такой силой, то каковы же должны быть три оставшихся?»

Если один был подобен грозовой туче, то вместе они могли низвергнуть сами небеса. Сердце Синь Хуа сжалось, словно его духовное море внезапно покрылось тонкой, зловещей рябью.

«Гуан Фэн и Гуай Шао уже на пределе. Хватит ли у их тел и духа сил выдержать следующую битву? Как же им удалось вдвоём справиться, когда многим это оказалось не под силу?»

— Я пройдусь.

Гуай Шао, сидевший на краю стула, всем своим существом рванулся вперёд, готовый последовать за господином, куда бы тот ни пошёл. Но Синь Хуа, не оборачиваясь, резким жестом остановил его на месте.

— Останься, я пойду один.

Синь Хуа вышел из покоев, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре его встретил прохладный ветерок, который заставил его слегка вздрогнуть. Он оглянулся, вспоминая путь, который проделал в тот раз.

«Герцог Не... Бродячая псина...»

Он прошёл несколько галлерей, остановился около одной двери, которая была приоткрыта. Там в далеке на кровати лежал Эшэ Лин. Кажется, вокруг него суетились целители.

«Жив.»

Заключил Синь Хуа и последовал дальше к Герцогу Не.

Когда он подошёл в нужное место, стражники, завидев высшую метку на лбу Синь Хуа, сразу засуетились. Один из них, высокий мужчина в доспехах, почтительно склонил голову.

— Да, конечно, Ваше Высочество. Позвольте мне проводить вас.

Через некоторое время стражник вернулся.

— Ваше Высочество, Герцог Не вас ожидает в зале для аудиенций.

Синь Хуа кивнул и вошёл в зал. Его взгляд сразу же упал на фигуру, восседающую на троне. Герцог Не был демовим на вид средних лет. Он был куда моложе Князя Пустоши. Его взгляд был таким же скучающим и отстранённым, каким он был у Синь Хуа. И это сравнение невольно засело у него в голове.

Одежда Герцога была необычной: верхняя часть его жуцюня была распахнута, обнажая мощную грудь и торс, покрытый шрамами. Чёрные штаны плотно облегали ноги. Нижняя часть жуцюня, сделанная из грубой ткани, была намеренно рваной в нескольких местах, создавая впечатление, будто она прошла через множество битв. Цвета его наряда были простыми — красный и чёрный, с минимальной вышивкой, которая лишь подчёркивала его аскетичный стиль.

Синь Хуа сделал шаг вперёд:

— Герцог Не, я здесь, чтобы потребовать ответы.

Герцог медленно улыбнулся. Его губы изогнулись в едва уловимой усмешке.

— Излагайте, Ваше Высочество. — откликнулся Герцог Не, даже не встав.

— По воле Князя Пустоши мы ступили на эти земли, — начал Синь Хуа с подобающей церемониальностью, но затем его тон изменился, стал тише и острее. — Однако магия, что стережёт клинок, оказалась крепче, нежели предполагалось. Мечу пришёл конец. Теперь я спрашиваю тебя, Герцог Не. По какому праву ты распоряжаешься моими людьми без моего слова?

Герцог Не слегка наклонил голову.

— Князь Пустоши, ваш высокочтимый отец, всегда был оплотом закона и равновесия в наших землях. Как же нам, его слугам, не стремиться к тому же?

Синь Хуа улыбнулся.

— Герцог Не, ваша инициатива в использовании моих людей... поистине восхищает. Неужто вы решили, что в моём окружении не хватает калек, и поспешили исправить это упущение?

Герцог Не медленно поднялся с трона. Он сделал лёгкий, почти незаметный жест рукой, словно отгоняя несуществующую пылинку.

— Ваш отец, Князь Пустоши, столь мудр. Он всегда ценит... стабильность. Как горько ему будет увидеть, как трещины появляются на отполированной поверхности яшмы из-за неосторожного слова.

Синь Хуа сделал шаг вперёд.

— Герцог Не, не забывайся. Пытаешься плюнуть в сторону лотоса? Помни о дистанции между вами и мной. Этот меч был не достоин меня, поэтому и распался на тысячу кусочков.

Синь Хуа взглянул на стражей, а затем перевел безразличный взгляд на Герцога Не.

— Мой отец ценит верность. Но тот, кто по неосторожности сломает даже самый простой нож, уже не заслуживает доверия. Не так ли, Герцог Не?

— Ваше Высочество, ваши слова острой заточкой скользят по слуху. Не опасаетесь ли вы, что слишком острый клинок может затупиться о камень непонимания? — Герцог Не приподнял бровь, делая вид, что удивлён.

Синь Хуа позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку.

— Герцог Не, твоя преданность моему отцу... поистине трогательна. Но даже самая старая пограничная стена должна помнить, что защищает она империю, а не саму себя.

Синь Хуа и Герцог Не замерли. Лунный свет, проникающий через высокие окна, выловил их лица. Герцог Не первым нарушил молчание. Его губы снова изогнулись в едва уловимой усмешке.

— Слова Принца по истине вызывают уважение. Однако смелость без мудрости — это лишь глупость.

— Муравей, что дерзает поколебать древо? Мои люди — это мои тени. Их направляет лишь моя воля. Сегодня мы воспользуемся вашим гостеприимством, а на заре покинем ваши владения. И будем надеяться, что путь наш останется столь же безмятежным, как воды озера в ясный день.

Синь Хуа развернулся и направился к выходу.

— Ваше Высочество...

Принц остановился, не удостоив его взглядом.

— Позвольте моей скромной персоне проявить гостеприимство, — продолжал Герцог Не. И в его голосе зазвучала сладкая, как забродивший рис, почтительность. — Уверен, после столь... насыщенного дня, вам и вашим спутникам требуется подкрепиться. Не откажите в чести разделить с нами трапезу. Это поможет развеять дурные впечатления.

Синь Хуа слегка наклонил голову. Его тёмные волосы скользнули по плечу.

— Я не стану отказываться от любезности Герцога, но если ты попытаешься...

— Разве посмел бы я?— прервал его Герцог Не, его голос звучал почти искренне. Он слегка прищурился.— Это было бы верхом невежества, на какое я, уверяю вас, не способен.

Синь Хуа не стал продолжать разговор. Он сделал последний шаг к двери и вышел из зала. Его плащ мягко скользнул по полу, оставив после себя лишь облачко пыли.

В коридоре его встретил прохладный ночной воздух. Синь Хуа остановился, глядя на небо. Он почувствовал, как усталость начинает брать своё.

— Лань Цин, — произнёс Герцог Не.

Из тени вышла фигура. Лань Цин, одетая неожиданно в лёгкие доспехи из тёмной кожи, с длинным мечом за спиной, склонила голову. Её волосы, собранные в высокий хвост, слегка растрепались.

— Да, господин.

— Отбери лучших и организуй всё за час, не позже.

— Да, мой господин.

«Покажись же мне, Наследник. Позволь взглянуть, чего стоит сын Князя Пустоши, что скрывается за этой маской благородства.»

Лань Цин, как всегда, действовала быстро. Её стройная фигура мелькала среди слуг и стражников, отдавая чёткие приказы.

— Зал должен сиять! Шёлк, парча, светильники из красного песчаника — всё, что есть в наших кладовых! Повара! Я хочу видеть на столах дичь с гор, рыбу из Нефритового озера и вино столетней выдержки! Час — это всё, что у вас есть!

Она отдала приказы ещё час назад, и сейчас оставалось только наблюдать, как её замысел обретает плоть. Гости будут здесь с минуты на минуту — Лань Цин знала это с той же точностью, с какой знала, сколько времени нужно рису, чтобы свариться, и сколько — вину, чтобы настояться. Она всегда всё просчитывала заранее, и сейчас её расчёт оправдывал себя: зал преображался на глазах.

На кухне воздух был пропитанным паром и жаром. Два очага горели в полную силу, и пламя лизало чугунные котлы с такой жадностью, что рукоятки раскалились докрасна. Повар, отвечавший за утку даже несколько раз обжегся, когда поливал тушку утки медовым соусом. Жир, стекая на угли, шипел и взрывался мелкими каплями, поднимая вверх густой, сладковатый дым. Запах карамелизованного мёда смешивался с ароматом тлеющего дерева.

Тот, что помладше, рубил мясо для фазана. Нож в его руке двигался с такой силой, что разделочная доска прыгала во все стороны. Старый повар, не поднимая глаз, молча положил руку ему на локоть. Удары стали реже. Сталь встречалась с костью с глухим, влажным стуком. Мясо отделялось от сустава чисто, без осколков.

У дальней стены помощник растирал в ступке специи. Пест скользил по камню с сухим, шуршащим звуком, и в воздух поднималось облако пряной пыли. Зира, кориандр, сушёный имбирь. Запахи наслаивались друг на друга, создавая сложный, терпкий букет. Иногда помощник останавливался, склонялся над ступкой, вдыхал глубоко, оценивая степень помола, и продолжал снова.

Фрукты нарезали тонкими ломтиками и выкладывали на блюдо веером. Ломтики груши ложились один на другой, словно чешуя рыбы. Гранатовые зёрна рассыпали по краю блюда алыми каплями. Лань Цин требовала красоты.

В зале слуги разворачивали шёлковые драпировки. Ткань шелестела, скользя по деревянным шестам. Лань Цин проследила за тем, чтобы драконы на противоположных стенах смотрели друг на друга, а не в стороны — это было важно. В старых трактатах говорилось, что взгляд дракона не должен быть обращён к выходу, иначе удача уйдёт из дома. Она не верила в приметы. Но соблюдала.

Светильники, наполненные ароматными маслами, расставляли в строго определённом порядке. Масла были разными. У входа пахло сандалом. Ближе к столам присоединялся жасмин — нежный, чуть сладковатый, располагающий к беседе. В глубине зала, там, где должны были сидеть почётные гости, чувствовалась тёплая, пряная корица. Лань Цин лично проверила каждый светильник. Там, где запах казался ей слишком слабым, она приказывала добавить масла. Там, где слишком резким — отодвинуть светильник дальше от стола. Никто из слуг не понимал, зачем это нужно, но никто не осмелился спросить.

Лань Цин прошлась вдоль столов, проверяя каждую деталь. Её пальцы коснулись края драпировки. Потом взгляд скользнул по расстановке блюд. Она мысленно отметила, что фазана лучше поставить ближе к почётному гостю, а утку — ближе к середине, чтобы до неё могли дотянуться все.

На длинных столах уже стояли блюда. Жареный фазан лежал на подушке из риса, присыпанного шафраном, и рис впитал в себя сок, став золотистым, маслянистым, пахнущим пряностями. Кожа фазана была хрустящей, покрытой сеткой мелких трещин, сквозь которые виднелось тёмное, сочное мясо. Утка в медовом соусе блестела. Казалось, что её только что сняли с огня, хотя прошло уже полчаса. Секрет был в том, что повар трижды поливал её соусом, каждый раз давая предыдущему слою застыть, и в итоге глазурь стала плотной, но не жёсткой, сладкой, но не приторной.

Кто-то из слуг попытался поставить ещё одно блюдо в центре стола — миску с маринованными овощами, ярко-оранжевую, с резким уксусным запахом. Лань Цин, не оборачиваясь, качнула головой. Слуга замер, не понимая, в чём дело. Другой слуга, старший, уже понял и переставил блюдо на край. Центр должен оставаться свободным. Там будет место для того, что принесут позже.

Лань Цин окинула зал последним взглядом. Шёлк, свет, ароматы, расстановка — всё было готово. Лань Цин, слегка запыхавшись, подошла к комнате Синь Хуа. Только сейчас, оставшись на мгновение без свидетелей, она позволила себе провести ладонью по лицу — стереть усталость, вернуть привычное выражение безмятежной уверенности. Волосы она поправила уже на ходу, не глядя, просто по памяти зная, как они должны лежать. Кончиками пальцев она собрала выбившиеся пряди, заправила их за уши, поправила воротник платья. Когда она подняла руку, чтобы постучать, пальцы её дрогнули.

Лань Цин открыла дверь. Синь Хуа сидел в кресле. Его каштановые волосы слегка растрёпались. Глаза были устремлены на неё. Рядом с ним на кровати сидели Гуан Фэн и Гуай Шао. Гуан Фэн выглядел усталым, но уже не таким, как час назад.

— Ваше Высочество, — Лань Цин склонилась в почтительном поклоне. — Герцог Не приготовил скромное угощение в честь вашего прибытия и просит вас оказать ему честь своим присутствием. Всё было подготовлено в спешке, дабы не задерживать вас.

Синь Хуа обвёл взглядом двух человек рядом с собой. Гуан Фэн ответил едва заметным кивком.

— Раз Герцог Не проявил такую любезность, — Синь Хуа слегка склонил голову в ответ на церемониальный жест, — мы не в праве отказаться. После тяжких испытаний немного вина и отдыха пойдут нам на пользу.

— Верно. — Лань Цин слегка улыбнулась. —Тогда можете взять всё необходимое. Стража проводит вас до зала.

— Хорошо, — кивнул Синь Хуа.

Лань Цин быстро вышла из комнаты. Синь Хуа поднялся с кресла.

— Ваше Высочество, — Гуай Шао поднялся с места, его голос звучал глухо, но в нём прорезалась та самая дерзкая твёрдость, которую Синь Хуа привык слышать в бою, а не в личных покоях. — Гуан Фэну нельзя идти. Он едва очнулся. Его ци ещё не восстановилась. Если Герцог Не задумал что-то... Шуянь не сможет защитить себя.

Синь Хуа остановился у двери, не оборачиваясь.

— Я знаю.

— Тогда зачем? — Гуай Шао шагнул вперёд, в его голосе проскользнуло нечто, похожее на отчаяние. — Позволь ему остаться. Я пойду один. Или можно...

— Гуай Шао. — Синь Хуа обернулся, и его взгляд заставил телохранителя замереть на месте. — Герцог Не пригласил всех нас. Если Гуан Фэн не появится, он решит, что мы демонстрируем слабость. Или хуже — что мы боимся. А страх в этих землях дороже крови.

Он перевёл взгляд на Гуан Фэна, который медленно поднялся с кровати, опираясь на край, чтобы устоять.

— Кроме того, — продолжил Синь Хуа тише, — если мы оставим его здесь одного, кто поручится, что Герцог Не не навестит его с «заботой» в наше отсутствие? В чужих стенах безопаснее держаться вместе. Даже если вместе — это значит идти туда, куда идти не хочется.

Гуан Фэн поднял голову. Его лицо всё ещё было бледным. Он встретился взглядом с Гуай Шао и едва заметно кивнул.

— Я пойду, — сказал он тихо, но отчётливо. — Принц прав. Если мы покажем, что боимся, мы уже проиграли. А я ещё достаточно силён, чтобы держаться на ногах и не посрамить честь господина.

Гуай Шао сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Он хотел возразить, хотел закричать, что это безумие, что Гуан Фэн ещё минуту назад лежал без сознания, что его место сейчас — на этой кровати, а не за столом у человека, который едва не отправил его на тот свет. Но он промолчал. Потому что Синь Хуа был прав. Потому что Гуан Фэн уже принял решение. И потому, что, если честно, он сам не смог бы остаться в этой комнате, зная, что они там одни.

Он коротко кивнул, резко, почти по-военному, и шагнул к Гуан Фэну, чтобы подхватить его под локоть, когда тот сделает первый шаг.

— Тогда я рядом, — сказал он.

— Следите за Герцогом— Продолжил Синь Хуа. — Этот пир...

— Ваше Высочество, а как же Второй Принц...?

Синь Хуа холодно перевёл взгляд на Гуай Шао. И тот разом затух.

Синь Хуа вышел из комнаты. Личная охрана последовала за ним. В коридоре их уже ждала стража, готовая сопроводить их до зала. Когда они вошли в зал, их встретил приятный аромат еды и мягкий свет светильников.

Герцог Не поднялся с трона.

— Добро пожаловать в мой скромный чертог, Ваше Высочество. Прошу, не судите строго наше скромное гостеприимство. Мы не смогли подготовить достойный приём в столь короткие сроки.

Герцог Не сделал широкий жест рукой, приглашая их к столу.

— Прошу, располагайтесь. Пусть этот вечер будет приятным для всех нас.

Синь Хуа и его спутники заняли свои места.

Туман сплетает то, что не распутать . (雾锁千结，解无可解。）

Синь Хуа сел напротив Герцога Не. Поза его была расслабленной, но взгляд был неподвижно устремлён на хозяина пира. Гуан Фэн занял место справа от Принца. Гуай Шао с удовольствием устроился поудобнее. Его взгляд уже скользил по блюдам, выставленным на столе.

Зал, чьё убранство могло бы посрамить сам дворец Нефритового Императора, переходил в высокие своды, украшенные фресками, где плоть сплеталась с плотью в бесчисленных соитиях. А губы были переплетены так причудливо, что глаз не сразу находил начало и конец каждого тела.

Герцог Не медленно опустил чашу с вином:

— За встречу! Да послужит эта встреча укреплению уз между нашими домами.

Синь Хуа медленно поднял свою чашу. Его глаза неотрывно следили за герцогом.

— За встречу, — ответил он ровно, но не стал дополнять тост.

Гуан Фэн лишь слегка пригубил вино, не опуская взгляда с окружающих. Гуай Шао же выпил залпом и с довольным вздохом потянулся за куском утки в сладком соусе.

Музыканты в дальнем углу зала заиграли мелодичную, но нарочито спокойную мелодию. Лань Цин, стоявшая у колонны, незаметно наблюдала за происходящим. Её холодный взгляд скользнул по лицам гостей.

Герцог Не улыбнулся, отломив кусочек жареного фазана:

— Надеюсь, наше скромное угощение пришлось Принцу по вкусу? Или, быть может, ваше высочество жаждет... чего-то более изысканного?

— Всё... на своих местах, — выдохнул Синь Хуа.

— Слова вашего высочества — истинная отрада для моих ушей.— Герцог Не откинулся на спинку кресла.

Потом медленно провёл языком по губам, оставляя на них лёгкий блеск вина. Его тёмные глаза, полуприкрытые густыми ресницами, скользнули вниз по фигуре Синь Хуа, задерживаясь на тонкой линии его талии, на бёдрах, плотно обтянутых дорогим шёлком.

— Великолепно... Но я уверен, что смогу угостить Ваше Высочество блюдом... от которого у вас дух захватит.

Гуан Фэн резко напрягся. Его пальцы впились в рукоять Мэнле. Гуай Шао, напротив, хищно усмехнулся, наблюдая, как одна из придворных девушек с глубоким вырезом платья, наклоняется, чтобы подлить вина, намеренно задерживаясь рядом с Принцем. Её грудь едва не касалась его плеча. А губы были приоткрыты в мнимой невинности.

Лань Цин скрестила руки на груди. Она заметила, как один из молодых слуг Герцога Не, с томными глазами и чувственным ртом, уже шепчет что-то на ухо другому гостю. А его рука скользит под столом, туда, где ткань одежды скрывает то, что лучше оставить для тени спальни.

— Какой преданный пёс, — Герцог Не наконец обратил свой взгляд на Гуан Фэна, и в голосе его прозвучало ленивое презрение. — Интересно, насколько далеко простирается его преданность? Или она кончается там, где начинается его собственная жажда?

Музыка стала медленнее. Ритм стал томным, плавным, с едва уловимой дрожью. Герцог Не откинулся ещё дальше. Его пальцы лениво водили по краю чаши.

— Говорят, при дворе вашего отца... чтят скромность. Но в наших краях... мы ценим, когда гости... позволяют себе быть искренними.— прошептал он, намеренно снижая голос так, чтобы слышал только Принц.

Синь Хуа почувствовал, как по спине пробежал горячий трепет. Он не опустил глаз, но в его жилах уже разливался сладкий, опасный яд возбуждения.

— Как бы мне не принять вашу любезность за нечто... выходящее за рамки гостеприимства.

Губы Герцога Не сложились в улыбке.

— А кто сказал, что это не так?

— В таком случае ваши намерения прояснились. Но позвольте предостеречь: то, что вы именуете «искренностью», иным может показаться... опасным заблуждением.

Герцог Не рассмеялся. Звук его смеха заставил нескольких придворных дам непроизвольно вздрогнуть.

— О, Принц, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось уха Синь Хуа, — Но без риска и игра не в радость. Не так ли?

В этот момент одна из служанок, слишком поспешно наклоняясь, случайно опрокинула пиалу с вином. Алые брызги растекались по скатерти, как киноварь по чёрному нефриту. Гуан Фэн мгновенно вскочил и обнажил клинок.

— Спокойно, — Синь Хуа едва заметным жестом остановил телохранителя, не отрывая глаз от Герцога Не. — Просто... досадная случайность.

Но случайность ли? Лань Цин, всё это время остававшаяся в тени, заметила, как дрогнули пальцы у одного из стражников у дверей. Гуай Шао, казалось, был единственным, кто продолжал наслаждаться пиром, хотя его глаза теперь блуждали по залу с новой внимательностью.

— Пятно, — Герцог Не вдруг подался вперёд и провёл пальцем по воротнику Синь Хуа, туда, где несколько капель вина попали на шёлк. — Негоже Принцу являться перед гостями в таком виде.

Прикосновение длилось мгновение, но пальцы Герцога Не задержались ровно настолько, чтобы это нельзя было назвать случайностью. Синь Хуа не отстранился, но его челюсть напряглась.

— Я сам замечу за собой, — ответил он ровно.

— О, я в этом не сомневаюсь, — Герцог Не откинулся обратно, облизнув кончик пальца, которым только что касался шёлка. — Высочество замечает всё. Даже то, что не предназначено для чужих глаз. Знаете, Принц, — продолжил он задумчиво, — иногда самые сладкие плоды растут на самых опасных скалах. Риск... он лишь подогревает аппетит, не находите?

Синь Хуа ещё больше ощутил раздражение. Этот ужин уже давно перестал быть просто ужином, а заигрывания Герцога Не простым флиртом. Каждое слово, каждый взгляд, каждый жест — всё это было ходом в сложной, опасной игре, где ставки оказались куда выше, чем он предполагал.

Пир продолжился. Синь Хуа стало подташнивать. Принц не сразу понял, что воздух стал отвратным на вкус. Сначала ему показалось, что это лишь дым от благовоний сгустился, но туман поднимался откуда-то из-под стола, стелясь по полу и обвивая ноги гостей, словно шелковые ленты. С каждой минутой он становился плотнее, теплее, наполняя зал сладковатым ароматом мандалы, от которого в висках начинало приятно пульсировать.

Синь Хуа успел заметить, что чаша Герцога Не стояла нетронутой уже долгое время. Или он пил из другой? Или вино в его сосуде было иным? Принц попытался вспомнить, когда в последний раз видел, чтобы хозяин пира делал глоток, но память уже мутнела.

Потом он попытался сосредоточиться, но, к его удивлению, это не вышло. Он ещё успел подумать, что это ловушка, как тело уже переставало слушаться. Пальцы разжались сами собой. Фарфоровая чаша выскользнула из рук и разбилась. Вино растеклось по шёлку одежд, однако даже это не вызвало раздражения, лишь приятную теплоту, разливающуюся по телу.

Синь Хуа мотнул головой и на миг пришёл в себя. Он успел увидеть, как в зал пребывает стража.

— Не смей... — прошептал Синь Хуа, но слова утонули в тумане.

Герцог Не наблюдал за этим с ленивым интересом.

— Ваш телохранитель... какой забавный, — его голос доносился словно из-под воды. — Он всё ещё пытается держаться за саблю, хотя уже не помнит, как его зовут.

В взгляде Гуан Фэна мелькнуло усилие, попытка сопротивления. Пальцы всё ещё сжимали рукоять Мэнле, но с каждым мгновением хватка слабела. Он медленно опустил клинок. По его лицу пробежала странная, несвойственная ему улыбка.

— Смотри... бабочки. Разве не прекрасны их крылья? — пробормотал Гуай Шао, протягивая руку к пустому воздуху. Потом он закатил глаза и громко рассмеялся: — Хэ! Они повсюду! В вине, в воздухе... — он сделал театральную паузу, — в нас самих!

Служанка, подливая вино Гуай Шао, «случайно» провела пальцами по его бедру. Тот не вздрогнул, но усмешка его стала шире.

— Осторожнее, красавица, — Гуай Шао перехватил её запястье, не давая убрать руку. — Или ты ищешь не то, что наливают в чаши?

Гуан Фэн почему-то в этот момент слишком странно посмотрел на Гуай Шао, будто эта сцена с девушкой где-то в глубине души показалась ему отвратной.

Лань Цин ещё пыталась держаться. Она оставалась у колонны, скрестив руки на груди, но дыхание её сбилось, а по спине пробежала холодная струна. Пальцы, которые она судорожно вцепила в собственные предплечья, предательски дрожали. Потом она медленно провела ими по обнажённому плечу, словно не узнавая собственного тела, и пошатнулась.

— Не понимаю... — Она резко закусила губу, пытаясь остаться в сознании.

Одна знатная дама сбросила с плеч накидку и, смеясь, закружилась в танце. Двое советников, прежде едва кивавших друг другу, теперь сидели обнявшись и шептались, словно старые любовники.

Лишь Герцог Не оставался невозмутимым. Его пальцы лениво водили по краю нефритовой чаши. Взгляд скользил по опьяневшим гостям.

— Ваше Высочество, теперь вы понимаете истинный смысл моего «раскрепощения»?

Синь Хуа попытался ответить, но язык будто одеревенел. Он ещё видел происходящее, но образы накладывались друг на друга, расплывались: Гуай Шао, тянущийся к полуобнажённой Лань Цин; сама Лань Цин, глубоко вдыхающая ароматный туман; Гуан Фэн, застывший с блаженной улыбкой.

— Это... — с трудом выдавил он. — Что... ты сделал?

Герцог Не медленно поднял свою чашу:

— Почему бы Вашему Высочеству не отбросить условности и не вкусить от чаши наслаждения сполна?

Синь Хуа попытался рвануть вперёд. Или ему только показалось, что он рванулся. Тело не слушалось. Он хотел окликнуть Гуан Фэна, приказать ему держаться, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Герцог Не даже не повернул головы.

— Не стоит, Ваше Высочество. Чем больше вы сопротивляетесь, тем слаще будет миг, когда сдадитесь.

Он подал знак. Двое слуг бесшумно скользнули к дверям. Звякнул засов.

— Теперь мы можем поговорить по-настоящему.

***

Эшэ Лин с болью открыл глаза. Вокруг него никого не было, лишь тупая, разрывающая пульсация растекалась по всему телу.

—...

Голос сорвался в хрип. Горло пересохло. Он медленно поднял руки перед лицом. Пальцы дрожали. Кожа была покрыта тонкой плёнкой пота и пыли. На сгибах запястий чернели засохшие полосы крови. Даже сейчас, измождённый и бледный, он был прекрасен, как раненый тигр.

Свет факелов выхватывал из полумрака острые скулы и влажный блеск пшеничных волос, падающих на лоб. Но в зелёных глазах, обычно холодных, бушевала такая ярость, что красота эта казалась смертоносной.

—...не помню.

Обрывки воспоминаний впились в сознание. Меч. Платформа. Бездна. Его собственные пальцы, сжимающиеся на рукояти, вырывающейся из рук Синь Хуа... а потом — только падение, ветер, рвущий лёгкие, и тьма.

Интересно, сколько он пролежал без сознания? Он провёл ладонью по щеке. Щетина отросла на добрые два дня.

Комната вокруг была погружена в густой, почти осязаемый мрак. Ставни закрыты наглухо, ни единой щели, ни лучика света. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом лекарственных трав и его собственной кровью.

Он попытался подняться, но тело ответило пронзительной болью. Особенно рука — на ладони горел отпечаток рукояти. Кожа вокруг воспалилась и покраснела.

— Плевать... Где всё?

Он огляделся. Рядом с ложем стоял низкий столик, уставленный пиалами и баночками. В одной ещё дымился отвар, который подогревали совсем недавно. Рядом лежали чистые бинты, мотки шёлка, баночка с мазью из растёртых трав. Кто-то менял повязки, пока он был без сознания. Кто-то вливал ему в рот отвар, удерживая голову, чтобы не захлебнулся.

На стуле у изголовья сиротливо висел свежий халат — чистый, из плотного шёлка, явно приготовленный для него. Значит, его не бросили умирать. Но и не оставили рядом никого.

Эшэ Лин перевёл взгляд на дверь. Она была закрыта.

Он попытался сесть. Боль резанула по рёбрам, заставив зашипеть сквозь зубы, но он переборол её, опираясь на здоровую руку. Он успел накинуть халат на плечи, когда за дверью послышались шаги. Двое, нет — трое. Щеколда лязгнула, и дверь медленно отворилась.

Первым вошёл старик в длинных одеждах целителя — сутулый, с жидкой седой бородой и внимательными, цепкими глазами. За ним — двое слуг с подносами: на одном новые банки с настоями, на другом — миска с горячим бульоном, от которого по комнате тут же потянуло пряными травами и мясом.

Старик замер на пороге, увидев Эшэ Лина сидящим. Потом вежливо поклонился и сказал:

— Второй Принц, вам нельзя вставать, — голос его был спокоен. — Ваши меридианы повреждены. Если вы сорвёте восстановление...

— Где мои вещи? — перебил Эшэ Лин. Голос его звучал глухо.

Старик сделал шаг вперёд, жестом велев слугам поставить подносы на столик.

— Ваши вещи в сохранности. Но вам нужно ещё два-три дня покоя. Травмы, что вы получили...

— Я спрашиваю не о состоянии, — Эшэ Лин поднял на него глаза. Зелёные, с вертикальным зрачком, они в полумраке комнаты горели холодным огнём. — Где моё оружие?

— Второй Принц, я понимаю ваше нетерпение. Но если вы сейчас покинете эту комнату, вы можете навсегда лишиться возможности держать меч. Ваша правая рука... — он бросил взгляд на воспалённую ладонь, — там осталась чужеродная ци. Мы выводим её постепенно, но если прервать лечение...

— Я не спрашиваю разрешения, — Эшэ Лин медленно, опираясь о край ложа, поднялся на ноги. Тело слушалось плохо — ноги дрожали, перед глазами поплыли тёмные круги, но он устоял. — Где. Мои. Вещи.

Старик побледнел. Он переглянулся со слугами, и те попятились к двери.

— Ваше Высочество умоляю вас... — целитель сделал последнюю попытку. — Тот, кто принёс вас сюда, приказал...

— Тот, кто принёс меня сюда, — голос Эшэ Лина стал тише, но от этого только страшнее, — не давал вам права запирать меня. Я не пленник. И если вы не откроете дверь...

Он не закончил. Вместо этого он сделал шаг вперёд. Один шаг. Но в этом шаге было столько сдержанной угрозы, что старик невольно отступил к самой стене.

— Я убью вас. — Эшэ Лин произнёс это так же спокойно, как мог бы сказать «подай воду». — Не потому, что хочу. А потому, что вы меня задержите. А я этого не люблю.

В комнате повисла тишина. Целитель смотрел на Эшэ Лина. На его лице боролись страх и профессиональное упрямство.

Наконец старик вздохнул — тяжело, с горечью.

— Ваше оружие в главном зале. Одежда в сундуке у стены. — Он покачал головой. — Но если вы уйдёте сейчас...

— Если я умру, это будет моя смерть, — Эшэ Лин уже направился к сундуку, игнорируя боль, прострелившую бок. — А не ваша.

Он резко обернулся, и старик вздрогнул.

— Запомни. Я заплатил за свою жизнь кровью. Никто не имеет права запирать её в клетку, даже чтобы спасти.

Целитель молча поклонился. Он понял, что спорить бесполезно.

— Тогда позвольте хотя бы перевязать раны перед уходом, — тихо сказал он. — И выпейте отвар. Это займёт лишь несколько мгновений.

Эшэ Лин замер, разглядывая старика. Потом коротко кивнул.

— Делай быстро.

Целитель подошёл ближе, жестом велел слугам подать свежие бинты и мазь. Его пальцы работали умело, быстро, без лишних движений. Он сменил повязки, смазал воспалённую ладонь густым пахучим составом, от которого по руке разлилось обжигающее тепло.

— Отвар, господин, — он протянул пиалу с тёмной жидкостью. — Это успокоит боль и даст сил на несколько часов. Но потом... потом вы упадёте, если не дадите телу отдых.

Эшэ Лин взял пиалу. Коснулся губами — горько, с привкусом имбиря и чего-то ещё, неузнаваемого. Выпил залпом, не поморщившись.

— Теперь одежду, — сказал он, ставя пустую пиалу на столик.

Слуги помогли ему облачиться в чистый халат, подали пояс, сапоги. Эшэ Лин не позволил себе ни единого стона. Он одевался молча и сосредоточенно.

Когда всё было кончено, он направился к двери.

Он остановился, и, не оборачиваясь, спросил:

— Кто приказал запереть меня?

Старик опустил глаза.

— Я не могу назвать имя, господин.

— Я найду его сам, — Эшэ Лин толкнул дверь. Она отворилась, впуская тусклый свет коридорных факелов. — Но если вы солгали мне о сохранности вещей...

— Всё правда, господин, — поспешно сказал целитель. — Клянусь.

Эшэ Лин кивнул и шагнул за порог. Боль терзала тело, ноги дрожали, а в висках пульсировала кровь, но он шёл.

В ту ночь нефрит раскололся о мрамор, и шелк стал путами, а голоса застыли в крике 是夜玉碎寒阶，锦缎成缚，万籁俱噤

Предупреждение: Данная глава содержит сцены насилия, принуждения, психологического давления, а также откровенные сцены сексуального характера с элементами BDSM (связывание, доминирование). Материал предназначен исключительно для читателей старше 18 лет. Автор не рекомендует данное произведение к прочтению лицам с неустойчивой психикой, а также тем, кого могут затронуть темы насилия и лишения воли.

____

Эшэ Лин шагнул в зал. Свет факелов выхватывал из полумрака обрывки безумия: тела, переплетённые в объятиях. Шёлковые одежды, некогда роскошные, теперь сброшены на пол, смяты, порваны. Кто-то смеялся, слишком громко, истерично. Кто-то стонал, прижавшись к стене. Кто-то просто лежал, уставившись в потолок пустыми, расширенными зрачками.

Шёлковые одежды, некогда роскошные — расшитые золотом халаты, внутренние одеяния из тончайшего шелка, пояса с нефритовыми подвесками — теперь были сброшены на пол. Они валялись смятыми комками, порванными в исступлении, растоптанными босыми ногами. Изумрудная нить, вырванная из вышивки, тянулась через весь зал, цепляясь за чью-то лодыжку. Нефритовый кулон, расколотый надвое, поблескивал в лужице пролитого вина.

Кто-то стонал, прижавшись к стене.

Молодой человек или девушка, в этом свете было трудно различить, стоял лицом к холодному камню, выгнув спину. Чьи-то руки держали его за бедра. Каждый толчок заставлял его голову откидываться назад, ударяясь затылком о мрамор. Губы были приоткрыты, глаза закрыты, и из горла вырывался низкий, протяжный звук — не то боли, не то наслаждения, не то того и другого вместе, слитых в одно целое.

Посреди зала, на груде скомканных шелков, распласталось тело. Мужчина лет тридцати, с красивым, но уже осунувшимся лицом. Его глаза были открыты, но взгляд — пустой, расширенные зрачки смотрели в потолок. Он не двигался. Только грудь медленно поднималась и опускалась, да пальцы изредка подергивались, словно сквозь сон.

Эшэ Лин шел медленно.

Его сапоги ступали по мрамору, минуя лужи пролитого вина, обходя скомканные одежды, перешагивая через вытянутые руки. Никто не обращал на него внимания или не мог обратить. Все были слишком заняты собой, своими телами, тем безумием, которое захватило их и не отпускало.

В глубине зала, на возвышении, стояло кресло.

Оно было огромным — черное дерево, резные подлокотники в виде драконов, спинка, уходящая вверх. Кресло стояло на постаменте из трех ступеней, и оттуда, сверху, открывался вид на весь зал.

В кресле, словно на троне, полулежал Герцог Не.

Одна его рука лежала на резном подлокотнике. Длинные пальцы с идеально остриженными, чёрными ногтями лениво постукивали по дереву. Другая рука медленно, неторопливо гладила волосы человека, опустившегося перед ним на колени.

Это был Синь Хуа.

Эшэ узнал его сразу по изгибу спины, по каштановым волосам, которые Герцог Не перебирал с такой ленивой, почти ласковой небрежностью. По тому, как он стоял на коленях — ровно, с прямой спиной, но в этой прямой спине уже не было прежней гордости.

Одежда Синь Хуа была в беспорядке. Верхний халат сполз с плеч, обнажая бледную кожу, на которой уже начинали проступать синяки — темные, багровые, похожие на цветы, распустившиеся на снегу. Ворот был разорван, и виднелась ключица, и ниже — след от укуса, четкий, с отпечатками зубов. Волосы, всегда такие гладкие, собранные в идеальный узел, сейчас рассыпались по спине неровными, путанными прядями.

Герцог Не перебирал их медленно, пропуская шелковистые пряди между пальцев. На его губах играла легкая, блаженная улыбка. Он не смотрел на Синь Хуа. Его взгляд был устремлен прямо на Эшэ Лина.

—...

— А, Второй Принц почтил нас своим пробуждением. Что ж вы на пороге замерли? Прошу, разделите с нами наше скромное веселье.

Его рука замерла в волосах Синь Хуа. Пальцы сжались, наматывая прядь на кулак. Синь Хуа вздрогнул — едва заметно, но Эшэ увидел. Увидел, как напряглись его плечи, как пальцы, лежащие на коленях, сжались в кулаки, побелев на костяшках.

Герцог Не наклонился вперед. Его губы коснулись уха Синь Хуа. Эшэ Лин ощутил, как волна тошноты подкатила к горлу. Его глаза слезились от едкого дыма, но хуже всего было видеть... Синь Хуа.

Его принц, всегда такой гордый и неприступный, сейчас стоял на коленях перед Герцогом Не, как послушный раб.

— Ты выглядишь уставшим, — заметил он, и в голосе прозвучало искреннее, почти участливое сожаление. — А я так надеялся, что ты тоже присоединишься к веселью. Мои гости... — он повел рукой, обводя зал, — уже оценили щедрость моего угощения.

— Вставай, — прошипел Эшэ Лин, чувствуя, как ярость сжимает горло. — Синь Хуа, ты слышишь меня? Вставай же!

Герцог Не подцепил подбородок Синь Хуа, заставляя поднять лицо, и Эшэ увидел его.

Бледное, осунувшееся, с разбитой губой и темными кругами под глазами.

— Не усердствуйте, Принц. Ваш брат... обрёл, наконец, свою подлинную суть.

Герцог Не смотрел на них с удовлетворением гошэна, поставившего решающий камень.

Эшэ Лин резко шагнул вперёд, но в этот момент что-то мягкое и тёплое обвилось вокруг его ноги. Он вздрогнул и посмотрел вниз. Какая-то девушка в изорванном платье прижалась к его голени. Её глаза было подернуты влажной плёнкой.

— Не уходи... — прошептала она, и её пальцы впились в его кожу.

Эшэ Лин резко дёрнул ногой, отшвырнув её прочь. Его руки дрожали. В ушах стучала кровь. Он окинул взглядом зал, ища хоть кого-то трезвого, но...

Гуан Фэн сидел в углу, обхватив голову руками. Его одежды были расстёгнуты. По лицу струились дорожки вина. Гуай Шао лежал на столе, окружённый полуобнажёнными придворными.

— Что за отрава скрывается в вашем гостеприимстве, Герцог Не? — Эшэ Лин повернулся к герцогу.

Герцог Не поднял взгляд. Его рука скользнула по груди Синь Хуа, задержалась на разорванном вороте. И одним движением сдернула халат с плеча, обнажая больше. Эшэ Лин увидел синяки. Много синяков. Следы пальцев на плечах, на груди, темные полосы от ногтей на ребрах. И красные, воспаленные полосы, будто от веревок, опоясывающие запястья.

— Ничего особенного. Просто показал им, кто они на самом деле.

Эшэ Лин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он огляделся. Лэнхэ лежала у стены у кресла, в луже вина. До него было около полутора чжан.

— Забавно, не правда ли? — голос Герцога Не звучал почти нежно. — Этот холодный, неприступный принц, который ни перед кем не склонял головы, сам приполз ко мне. На коленях. — Он наклонился, поднимая упавшую прядь волос Синь Хуа и поднося ее к губам. — И знаешь, что самое интересное?

— Заткнись!

— Тебя, Второй Принц, — продолжил герцог, — мне особенно интересно увидеть без масок.

— Ты идиот, — Прикрикнул Эшэ на Синь Хуа.

В это время Герцогу Не это наскучило. Он хлопнул в ладони. Из тени вышли двое стражников. Эшэ Лин стиснул зубы. Выбора не было. Он рванулся к сабле у кресла, но тело предательски подкосилось. Стражи схватили его за руки и повалили на колени.

— Не трогайте его! — крик Гуан Фэн прорвался сквозь дымчатый туман.

Герцог Не лишь рассмеялся. Он достал из складок одежды флакон и поднял её к потолку.

— Теперь твой черёд, Второй Принц. Позволь и тебе познать...

Волна ярости придала сил. Он ударил локтем в горло одного из стражников. Хрящ хрустнул под ударом, тот захрипел, отшатнулся, выпустив руку. Но второй стражник был быстрее. Тяжелое тело обрушилось на спину Эшэ Лина. Колено вдавилось между лопаток, прижимая к полу. Лицо впечаталось в холодный мрамор. Зубы клацнули. Соленый вкус крови разлился по языку. Кажется, он прикусил губу или разбил нос, уже было не понятно.

— Держите его крепче.

Холодный фарфор прижался к губам. Горьковатый, сладковатый вкус разлился по языку. Он захлебнулся, попытался выплюнуть, но пальцы стражников сжали челюсти, заставив сглотнуть.

Через минуту пришел жар.

Где-то вдали Гуан Фэн рванул к нему, но его удерживали. Герцог Не наклонился, шепча что-то на ухо.

— И вот... оковы разума распались. Добро пожаловать в мир истинных желаний, Принц.

Пальцы вцепились в его волосы, запрокинули голову. Перед глазами проплыло лицо Синь Хуа.

— Взгляни на него. Разве не этого жаждало твоë сердце, когда твой взгляд скользил по нему так нежно? Теперь никто не осудит... ни твоих желаний, ни его... покорности.

Синь Хуа протянул руку, коснулся щеки Эшэ Лина. Прикосновение обожгло. Эшэ дёрнулся и тут же закашлялся. Потом со всей силы укусил себя за предплечье, чтобы вернуть рассудок, но он помутнелся. Встать сейчас тоже не получилось. Кажется, эти травы полностью заблокировали эту возможность. Это было странно, ведь он всегда был крайне устойчив к таким отваром.

В его сознании даже промелькнула мысль, что тот целитель что-то ему подмешал. Иначе эта слабость совсем непонятна.

Герцог Не посмотрел на это ещё пару минут. И приказал стражей перенести Принцев в покои.

Когда их впихнули в комнату, мир сузился до границ их тел. Эшэ Лин больше не понимал, где заканчиваюичя его руки и начинается жар чужой кожи. Яд, пущенный по венам Герцогом Не, слишком быстро лишал его хоть какой-то возможности для сопротивления. Но даже сквозь эту муку он чувствовал Синь Хуа. Чувствовал, как тот напряжен, как его дыхание сбивается не только от дурмана, но и от ярости.

Синь Хуа не сопротивлялся, когда стражи втолкнули их в покои. Лишь встал, шатаясь, и уставился на Эшэ Лина. Его лицо было бледным, глаза — расширенными, зрачки заняли почти всю радужку. Он держался прямо, но в этой прямоте чувствовалась огромнейшая цена. Каждая мышца была напряжена до предела. Принц, который привык контролировать всё, сейчас едва контролировал себя.

Эшэ смотрел на него.

Сначала несколько минут просто стоял. Слышал, как кровь шумит в ушах. Чувствовал, как яд разливается по телу, превращая кости в лапшу, а мышцы — в тугие узлы. Он знал, что должен бороться. Знал, что должен найти выход, придумать план, взять себя в руки. Он пытался. Действительно пытался.

Но Синь Хуа стоял напротив, и его губы — искусанные, припухшие — были приоткрыты, и дыхание вырывалось из них прерывисто, горячо, и ворот его одежды был разорван, обнажая ключицу, и на этой ключице темнел след от чьих-то зубов. Это зрелище ударило Эшэ под дых с такой силой, что он перестал дышать.

Что-то внутри него оборвалось.

Та тонкая, хрупкая нить, за которую он еще цеплялся — разум, воля, остатки человеческого — лопнула с тихим, почти музыкальным звуком. И на ее место пришло то, что жило в нем всегда, но что он держал на цепи, прятал за слоями контроля, ненависти, презрения. Он шагнул.

— Не подходи.

Синь Хуа не узнал свой голос. Он оттолкнулся от стены, метнулся в сторону, в глубину комнаты, где в беспорядке стояли столики, курильницы, вазы с засохшими цветами.

Его пальцы сомкнулись на первом, что попалось — фарфоровая чаша, тонкая, с золотым ободком. Она полетела в Эшэ Лина, распалась о стену в локте от его головы.

Эшэ Лин не остановился.

— Я сказал, не подходи! — и следующая ваза — тяжелая, бронзовая, с засохшими хризантемами — обрушилась на пол между ними, разлетелась осколками.

Синь Хуа отступал дальше. Он пятился, натыкаясь на мебель, хватая все, что попадалось под руку — подсвечник, книгу в тяжелом переплете, деревянную шкатулку с инкрустацией. Все летело в Эшэ Лина, и все летело мимо.

Потому что Эшэ Лин не ускорялся. Не сворачивал. Он шел. И ему плевать хотелось на то, чем в него кидают. Подсвечник ударил его в плечо, оставив темное пятно на одежде. Он даже не поморщился. Книга раскрылась в воздухе, рассыпав шелковые страницы. Эшэ Лин шагнул сквозь них, как сквозь листву.

— Остановись! — Синь Хуа швырнул в него поднос с курильницей. Угли рассыпались по полу, задымили, но Эшэ Лин шагнул прямо в дым, и его лицо на секунду исчезло.

Синь Хуа попятился, споткнулся о край кровати, едва удержался на ногах. Он смотрел на Эшэ Лина, который надвигался из полумрака. Ничего не сработало. Ни стена, ни осколки на полу, ни расстояние, которое таяло с каждым шагом.

Рука нашарила на столике последнее — тяжелый фарфоровый кувшин, тот, что стоял с вином. Синь Хуа замахнулся, но не бросил.

Потому что Эшэ Лин оказался рядом. Кувшин выскользнул из ослабевших пальцев, грохнулся на пол, разливая вино желтой, густой лужей.

— Ты позволил этому случиться, — голос Синь Хуа был хриплым. — Думал, сможешь управлять мной?

Он не договорил. Эшэ Лин перехватил его запястье, сжал так, что кости хрустнули, и рванул на себя. Синь Хуа впечатался грудью в его грудь, и этот удар выбил из легких остатки воздуха.

Эшэ Лин наклонился к самому его уху:

— Ты хотел этого. Ты всегда этого хотел. Смотреть, как я унижаюсь? Теперь смотри, как я сломаю тебя.

Синь Хуа дернулся, пытаясь вырвать руку.

— Отпусти... — он попытался ударить свободной рукой, но Эшэ легко уклонился, перехватывая и второе запястье.

В следующую секунду Синь Хуа оказался прижат лицом к стене. Эшэ Лин заломил его руки за спину, одной ладонью сжимая оба тонких запястья. Другой рукой он рванул ворот одежды — шелк затрещал, обнажая бледную спину, лопатки, выступающие позвонки.

— Не смей! — Синь Хуа забился, упираясь ногами в пол, пытаясь вывернуться. — Я прикажу... тебя казнят... я...

— Приказывай, — Эшэ навалился всем телом, вжимая его в холодный камень стены. Губы скользнули по изгибу шеи, зубы сомкнулись на нежной коже у плеча. Синь Хуа вскрикнул, но звук тут же сорвался на сдавленный стон. — Твой рот теперь только для одного. Кричать и...

Он развернул его и толкнул. Синь Хуа упал на колени, ударившись костяшками о камень.

— Ты... ты ранен, — выдавил Синь Хуа, отползая назад. Его голос дрожал. — Ты не сможешь...

Эшэ Лин наклонился, схватил его за волосы, намотал тëмные пряди на кулак и рванул вверх, заставляя принять позу стоя на коленях, задрав лицо.

— Проверь.

Он прижал большой палец к его губам, грубо раздвигая их, заставляя разжать зубы. Синь Хуа дернулся, пытаясь укусить, но хватка на волосах стала невыносимой. Он лишь беспомощно замер, дыша ртом, чувствуя соленый привкус пальца Эшэ Лина на языке.

— Умный мальчик. Будешь делать, что скажу. Или я сделаю это через боль.

Он отшвырнул его. Синь Хуа рухнул на пол, поджимая ноги, пытаясь собрать рассыпавшуюся в прах волю. Он был принцем. Будущим главой клана. Но тело предавало его с каждой секундой: благовония, густым терпким дымом поднимавшиеся от курильниц в углах комнаты, проникали в кровь, разжигая внизу живота тянущий, мучительный жар.

Эшэ Лин подошел к кровати, сорвал с нее шелковую простыню, одним движением разрывая плотную ткань на широкие полосы. Синь Хуа, увидев это, попытался вскочить, но Второй Принц был быстрее. Он наступил ему на бедро, прижимая к полу. Синь Хуа закричал.

— Не надо... — сорвалось с его губ прежде, чем он успел прикусить язык.

— Что? — Эшэ Лин опустился на корточки, глядя ему в лицо. — Не надо чего?

Он грубо перевернул Синь Хуа на живот, заломил руки за спину и начал связывать. Синь Хуа извивался, пытался вырваться, цепляясь ногтями за пол, но каждое движение лишь туже затягивало узел. Эшэ Лин работал молча, методично, с какой-то пугающей сосредоточенностью. Сначала запястья — туго, до онемения. Затем щиколотки. Синь Хуа дернулся, пытаясь ударить ногой, но Эшэ Лин перехватил лодыжку, сжал, и в следующую секунду его ноги оказались притянуты к рукам, связывая в жесткую дугу.

Синь Хуа дернулся всем телом, и это движение отозвалось острой болью в плечах и пояснице. Он был полностью обездвижен, беспомощен и выгнут.

— Эшэ, остановись... я... я приказываю тебе...

Эшэ Лин не ответил. Он провел ладонью по внутренней стороне его бедра, грубо раздвигая ноги шире, чем позволяли веревки. Синь Хуа вздрогнул, мышцы свело судорогой. Он закусил губу до крови, чтобы не застонать.

— Приказываешь? — Эшэ Лин склонился над ним, одной рукой обхватив его затылок, прижимая лицом к полу. — Посмотри, кто из нас сейчас в силах приказывать.

Синь Хуа попытался отвернуться, но хватка на волосах стала ещё сильней. Он видел только пол, собственные дрожащие пальцы, беспомощно растопыренные, и чувствовал, как с него срывают остатки одежды. Ткань трещала, обнажая кожу, и каждый новый звук заставлял его вздрагивать.

Эшэ Лин не торопился. Он наслаждался моментом, глядя на обнаженное тело, выгнутое в унизительной позе, на дрожь, которую не мог подавить Синь Хуа, на то, как его пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются снова. Принц, всегда такой недосягаемый, чистый, холодный, лежал перед ним связанный, сбитый и напуганный.

— Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого, — выдохнул Эшэ Лин. — Твой холодный взгляд. Твои приказы. Твое превосходство. Где оно теперь?

Синь Хуа молчал, вжимаясь лицом в пол, пряча глаза. Его плечи мелко тряслись. Эшэ Лин провел ногтями вдоль позвоночника, оставляя красные полосы. Синь Хуа дернулся, сдерживая крик.

— Будешь молчать? — Второй Принц сжал его ягодицу, грубо раздвигая. Синь Хуа замер, чувствуя, как дыхание перехватывает от унижения и страха. — Ничего. Я заставлю тебя кричать.

Он поднялся, отошел к столику, где стояли курильницы. Синь Хуа слышал, как звякнуло стекло, как плеснулась жидкость. Он попытался вывернуть голову, но увидел только спину Эшэ Лина, широкие плечи, напряженные мышцы.

— Что ты... — голос сел, превратился в хрип.

Второй Принц вернулся. В руках у него был небольшой флакон с маслом. Он опустился на колени между раздвинутых бедер Синь Хуа. Тот, почувствовав холодное прикосновение стекла к внутренней стороне бедра, вздрогнул всем телом.

— Не надо... — Синь Хуа дернулся, пытаясь свести ноги, но веревки держали крепко. — Эшэ, пожалуйста...

— Пожалуйста? — Эшэ Лин наклонился, и его голос стал тихим, почти ласковым, от чего страх стал только острее. — Ты меня умоляешь, Принц? Как жалко.

Он откупорил флакон. Холодное масло полилось на кожу, стекая между ягодиц. Синь Хуа замер, сжавшись, пытаясь отстраниться от прикосновения, но Эшэ уже провел пальцами, размазывая масло, грубо, без подготовки.

— Расслабься. Или будет больно.

Синь Хуа закусил губу, пытаясь подчиниться, но тело свело судорогой, когда первый палец проник внутрь. Было сухо, тесно, даже несмотря на масло. Эшэ Лин не ждал, не давал привыкнуть — он сразу начал двигать пальцем, растягивая, заставляя мышцы сжиматься и разжиматься.

— Ах... — вырвалось у Синь Хуа, и он тут же замер, устыдившись собственного голоса.

Эшэ улыбнулся.

— Громче, — он добавил второй палец, раздвигая их в стороны, и Синь Хуа вскрикнул, выгибаясь в пояснице. — Это приятно. Я хочу слышать тебя.

Синь Хуа трясло. Слезы, которых он не мог сдержать, катились по щекам, падая на пол. Он ненавидел себя за эту слабость, за то, как его тело предательски отзывалось на каждое прикосновение, как мышцы сами расслаблялись, подчиняясь грубой ласке. Благовония делали свое дело — каждый толчок пальцев отзывался внизу живота тянущим, горячим импульсом, который невозможно было игнорировать.

Будь он в себе, будь он сильнее или не сломлен Герцогом Не уже как пару часов...

— Ты возбужден, — констатировал Эшэ Лин, и в его голосе прозвучало отвращение. — Посмотри на себя. Принц, который мнит себя неприступным, течет от нескольких пальцев.

— Заткнись... — прошипел Синь Хуа, но голос сорвался, когда Второй Принц нажал на определенную точку внутри. Тело выгнуло дугой, вырвав из горла сдавленный, полный боли и наслаждения крик.

— Вот так. Вот она, — Эшэ Лин снова грубо надавил, заставляя Синь Хуа извиваться. — Я буду нажимать сюда каждый раз, когда ты будешь меня о чем-то просить. Или приказывать. Или просто дышать не так.

Он убрал пальцы. Синь Хуа обмяк, дрожа, пытаясь отдышаться. Но передышка длилась недолго. Эшэ Лин перехватил его бедра, приподнял, и Синь Хуа почувствовал, как к его внутренней стороне бедра прижалось что-то горячее и твердое.

— Нет! — паника затопила остатки разума. Синь Хуа дернулся так резко, что веревки впились в запястья, оставляя кровавые полосы. — Эшэ, не надо! Я... я сделаю что угодно, только...

— Что угодно? — Эшэ Лин наклонился. — Ты уже делаешь. Ты лежишь передо мной связанный, раскрытый и мокрый. Что еще ты можешь предложить?

Тот, кто не кланялся никому, познал вкус пола, а тот, кто ждал — обрел лишь горечь. 从不折腰者终知膝下寒，久候者唯得

Предупреждение: Данная глава содержит сцены насилия, принуждения, психологического давления, а также откровенные сцены сексуального характера с элементами BDSM (связывание, доминирование). Материал предназначен исключительно для читателей старше 18 лет. Автор не рекомендует данное произведение к прочтению лицам с неустойчивой психикой, а также тем, кого могут затронуть темы насилия и лишения воли.

___

Он вошел резко, одним толчком, не давая времени привыкнуть. Синь Хуа закричал. Боль была острой, разрывающей, смешанной с унижением и тем липким жаром, который благовония разливали по венам. Он дернулся, пытаясь отползти, но Эшэ Лин держал его бедра, вжимая в пол.

— Тише, — Второй Принц начал двигаться, грубо, глубоко, каждый толчок заставлял Синь Хуа выгибаться и кричать. — Ты хотел этого. Ты всегда хотел, чтобы тебя поставили на место.

— Нет... — Синь Хуа мотал головой, слезы заливали глаза, он ничего не видел, только мутные пятна. — Пожалуйста... остановись... больно...

— Больно? — демон наклонился, прижимая его к полу всем телом, и ритм ускорился. — А как больно было мне, когда ты смотрел на меня с высоты своего положения? Когда приказывал, зная, что я не могу ослушаться?

Каждый толчок отдавался в позвоночнике Синь Хуа до самой шеи. Он уже не мог сдерживать крики. Они вырывались сами.

— Эшэ... умоляю... я не могу больше... слишком... слишком глубоко...

— Можешь, — Эшэ Лин перехватил его за волосы, заставляя выгнуть шею, и толкнулся особенно глубоко, заставив Синь Хуа захлебнуться собственным криком. — Ты принц, ты сильный. Ты выдержишь.

Он отпустил волосы и снова схватил за бедра, меняя угол, ища ту точку, которую нащупал пальцами. Когда он нашел ее, Синь Хуа выгнуло дугой, крик перешел в беззвучный вопль, тело свело судорогой.

— Вот здесь? — Второй Принц ударил снова, целясь точно в это место. Синь Хуа захлебнулся всхлипом. — Здесь хорошо, да? Здесь ты забываешь, кто ты?

— Перестань... пожалуйста... — Синь Хуа уже не пытался скрыть мольбу. — Я сделаю... все, что скажешь... только не...

— Не что? — Эшэ Лин замедлился, но не остановился, двигаясь медленно, мучительно, заставляя чувствовать каждое движение. — Не трахать тебя так, чтобы ты забыл свое имя? Чтобы завтра, когда яд пройдет, ты не мог сидеть прямо и помнил, кто делал это с тобой?

Синь Хуа трясло. Он больше не мог говорить, только хрипел, всхлипывал, дергался в веревках, которые давно пропитались кровью из расцарапанных запястий. Эшэ Лин развязал его ноги, но руки оставил связанными, перевернул на спину. Синь Хуа увидел его лицо.

— Смотри на меня, — приказал тот, входя снова, и Синь Хуа зажмурился, не в силах вынести этого взгляда. — Я сказал, смотри!

Он схватил его за подбородок, сжимая так, что на скулах выступили синяки, заставляя открыть глаза.

— Ты хотел видеть мое унижение? — Эшэ Лин двигался жестко. — Смотри на свое.

Синь Хуа смотрел. На свое тело, раскрытое, беспомощное, на бедра в синяках от пальцев Второго брата, на собственный член, твердый и пульсирующий, предательски отвечающий на каждое движение. Он ненавидел это. Ненавидел себя. Но когда Эшэ Лин, не замедляясь, обхватил его член рукой и начал двигать в такт толчкам, Синь Хуа закричал.

— Правильно, — выдохнул тот, в его голосе было торжество. — Кончи для меня. Покажи, как тебе хорошо, даже когда я делаю тебе больно.

Синь Хуа конвульсивно выгнулся, из горла вырвался сдавленный, полный отчаяния стон, и он кончил, захлебываясь собственным криком, чувствуя, как сознание меркнет от нахлынувших ощущений.

Эшэ Лин не остановился. Он продолжал двигаться, грубо, глубоко, пока Синь Хуа не начал снова кричать — уже от перенапряжения, от того, что чувствительность стала невыносимой.

— Нет... хватит... — Синь Хуа дергался, пытаясь уползти, но сил не было. — Эшэ, умоляю... я больше не могу...

— Еще как можешь, — он перехватил его за бедра, приподнимая, и угол проникновения стал еще глубже. — Я скажу, когда хватит.

Синь Хуа плакал уже открыто, не стесняясь. Он звал на помощь, хотя знал, что никто не придет, умолял, обещал все, что угодно, лишь бы это прекратилось. Эшэ Лин не слушал. Его собственное дыхание стало рваным, движения — резче, и когда он наконец кончил, сжимая бедра Синь Хуа до синяков, тот уже почти не кричал — только тихо, бессильно всхлипывал, сотрясаясь в мелкой дрожи.

Эшэ выдохнул, отпустил его бедра и откинулся назад, тяжело дыша. Несколько секунд он смотрел на Синь Хуа.

Потом он развязал верёвки. Синь Хуа даже не пошевелился, только втянул руки, поджимая их к груди, и свернулся калачиком, пряча лицо.

— Не двигайся, — сказал Эшэ, и в его голосе больше не было ярости. — Или я сделаю это снова.

Синь Хуа не двигался.

Он лежал, свернувшись в комок, втянув голову в плечи, спрятав лицо в сгибе локтя. Пальцы — разодранные запястья, кровавые полосы от веревок — дрожали, сжимаясь и разжимаясь в такт всхлипам, которые он не мог остановить. Все тело трясло мелкой дрожью.

Эшэ смотрел на него. И ничего не чувствовал.

Дыхание постепенно выравнивалось, сердце все еще колотилось где-то в горле, но ярость начала отступать, оставляя после себя пустоту.

Он перевел взгляд на свои руки в крови, чужой и своей, на разорванную одежду, на осколки кувшина, на пепел от рассыпанных углей, который смешался с вином в темную, липкую лужу.

Эшэ отвел взгляд.

Он поднялся, шатаясь, и прошел к столику у стены. Пальцы нашарили кувшин с холодной, затхлой водой, но это было лучше, чем ничего. Он сделал глоток, потом другой, пытаясь смыть привкус крови и дурмана с языка. Вода стекала по подбородку и падала на грудь.

За его спиной было тихо.

Слишком тихо.

Эшэ обернулся.

Синь Хуа сидел.

Он не слышал ни звука до этого. Но принц уже не лежал. Он сидел, привалившись спиной к ножке кровати, подтянув колени к груди, обхватив их дрожащими руками. Лицо было белым, только синяки на скулах горели багровым, и глаза — опухшие, красные, полные слез — смотрели не на Эшэ.

Эшэ не успел сказать ни слова.

Синь Хуа дернулся.

Он рванулся в сторону — не к двери, не к выходу, а просто прочь, от Эшэ, от этого места, от всего. Он упал на четвереньки, сдирая ладони об осколки разбитого кувшина, но не остановился. Пополз. Быстро, отчаянно, оставляя на полу кровавые следы.

— Не надо... Пожалуйста... не надо... не трогай...

Он дотянулся до стены, попытался встать, опираясь на нее, но пальцы скользнули по мрамору, и он снова рухнул, ударившись плечом о пол. Что-то изменилось в голове Эшэ Лина.

Он не помнил, как пересек комнату.

Просто оказался рядом над Синь Хуа.

Второй Принц наступил ему на лодыжку.

Синь Хуа замер. Перестал дышать, перестал двигаться, только мелкая дрожь сотрясала его тело, да с губ слетел беззвучный, белый от ужаса выдох.

— Ты не слушаешься.

Голос был спокоен. Синь Хуа услышал этот голос и замер еще сильнее. Его глаза, огромные, полные слез, поднялись на Эшэ Лина.

— Я сказал не двигаться, — он наклонился, и его рука легла на затылок Синь Хуа. Тот дернулся, но не посмел отстраниться. Пальцы сжались в волосах, и Эшэ почувствовал, как принца трясет.

Он поднял его.

Не заботясь о том, больно ли, не думая. Просто поднял, как куклу, за волосы и за плечо, и поставил на колени. Синь Хуа покачнулся, не в силах удержать равновесие. Эшэ пришлось схватить его за горло, чтобы тот не упал.

— Ты хотел убежать, — он говорил медленно, почти лениво. — Куда?

Синь Хуа не ответил. Не мог. Он смотрел на Второго Принца так, будто видел его впервые. Или будто видел то, что пряталось под кожей все это время.

— Я... я не буду... Я больше не буду... не буду... обещаю...

— Обещаешь?

Эшэ отпустил его горло. Синь Хуа всхлипнул, но не упал. Каким-то чудом удержался на коленях, только руки опустил на бедра.

Эшэ отошел.

Всего на несколько шагов. К столику, где стояли курильницы. Синь Хуа следил за ним взглядом. Он не знал, что будет. Не знал, чего ждать.

Он взял со столика не флакон с маслом. Не веревки. Он взял подсвечник.

Тяжелый, бронзовый, с тремя изогнутыми рожками, на которых все еще горели свечи. Желтый свет плясал на его лице, выхватывая скулы, глубокие тени под глазами, рот, плотно сжатый, без единой эмоции.

Синь Хуа смотрел на подсвечник. Он не знал, что Эшэ собирается делать, но тело уже сжалось, готовясь к боли, готовясь к чему угодно, потому что в этом взгляде, в этой походке, в этом молчании было что-то такое, от чего кровь стыла в жилах.

Эшэ Лин очень медленно подошел к нему. Остановился напротив. Посмотрел сверху вниз.

— Ты хотел бежать. Значит, я плохо тебя убедил остаться.

Он опустился на корточки. Теперь их лица были на одном уровне. Синь Хуа смотрел на подсвечник, на свечи, на воск, который медленно стекал по бронзе, и не понимал. Не хотел понимать.

— Я научу тебя, — сказал он, и на его губах появилось подобие улыбки.

Он наклонил подсвечник.

Капля горячего, жёлтого воска упала на плечо Синь Хуа.

Принц дернулся. Его руки сами собой рванулись к плечу, но Эшэ перехватил их, прижал к полу, и Синь Хуа остался сидеть на коленях, с беспомощно заломленными за спину руками, с телом, выгнутым вперед, с плечом, на котором белела застывающая капля.

— Не... — прошептал он в отчаянии. — Пожалуйста...

— Ты сказал, что будешь слушаться, — Эшэ наклонил подсвечник снова. — Я проверяю.

Вторая капля упала на грудь. Тонкая кожа, еще нежная, еще хранившая следы недавних прикосновений, обожженная, покраснела мгновенно. Синь Хуа до крови закусил губу. И из горла вырвался сдавленный, мучительный звук.

— Ты можешь кричать, — сказал Эшэ, наблюдая за его лицом. — Я не запрещаю. Хочу слышать.

Синь Хуа мотал головой, слезы летели во все стороны, он уже не видел ничего — только мутные пятна света, только лицо Эшэ, которое было везде, в каждой капле воска, в каждой вспышке боли.

Третья капля. На живот, ниже груди, туда, где кожа была совсем тонкой, почти прозрачной. Синь Хуа выгнулся. Эшэ наклонился, лизнул её и поцеловал Принца.

— Хорошо. Ты учишься.

Он поставил подсвечник на пол и взял Синь Хуа за подбородок, сжимая, заставляя смотреть в глаза. Пальцы были горячими, пахли воском и медью.

— Запомни это ощущение. Каждый раз, когда захочешь меня ослушаться, ты будешь вспоминать его. И решать, стоит ли оно того.

Синь Хуа смотрел на него. Трясся. Плечи дрожали, губы дрожали, ресницы, мокрые от слез, дрожали.

— Хочешь, чтобы я остановился?

Синь Хуа не ответил.

А потом он медленно, очень медленно, опустил голову. Лбом коснулся колена Второго Принца.

— Эшэ... Перестань... Пожалуйста...

В комнате было тихо. Только потрескивали свечи в подсвечнике, только слышалось прерывистое, тяжелое дыхание Синь Хуа,.

После минуты молчания Принц поднял лицо.

Оно было мокрым от слез, разбитым, с кровью на губах, с белыми пятнами застывшего воска на коже.

— Я не убегу. Я не могу. Я не буду больше.. .

Эшэ смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом, не говоря ни слова, поднял подсвечник.

Синь Хуа вздрогнул, но не отстранился. Не закрыл глаза. Смотрел, как Эшэ ставит подсвечник на столик, как тушит свечи, как комната погружается в полумрак.

Он протянул руку. Синь Хуа вновь вздрогнул. И это движение отозвалось где-то под ребрами Эшэ тупой, ноющей болью, которую он не мог назвать и объяснить.

Юноша скользнул ладонью под колени Синь Хуа, другой — под спину, туда, где лопатки, где позвоночник, где кожа была горячей и влажной. И поднял. Принц оказался легче, чем он думал. Или это его собственные руки онемели, потеряли чувство меры. Принц не сопротивлялся. Он замер.

Эшэ нес его через комнату. В темноте, сквозь пятна лунного света, что пробивались сквозь неплотно задернутые шторы. Шел медленно, боясь споткнуться об осколки, боясь пошевелиться слишком резко, боясь... он не знал чего. Что сломается. Что этот миг, когда Синь Хуа лежит у него на руках, не сопротивляясь, не командуя, не ненавидя, — что он рассыплется, если сделать не то движение.

Кровать оказалась рядом. Эшэ опустил его на край. Синь Хуа скользнул по простыням, как тень. Он лег на бок, подтянул колени к груди, спрятал лицо в сгибе локтя, и весь сжался, не издвал и звука.

Эшэ стоял рядом. Смотрел, как вздымается и опадает его спина, как дрожат плечи, как пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются снова. Каждый звук, который издавал Эшэ — скрип половицы, шорох одежды, выдох — заставлял Синь Хуа вздрагивать. Он не поднимал головы, не смотрел, но каждым нервом чувствовал, где Эшэ, что он делает, как близко.

Эшэ отошел к шкафу.

Там среди шелка и парчи, нашлась маленькая шкатулка из темного дерева. Юноша открыл ее. Внутри стояла банка с мазью, пахнущей травами, чем-то горьким и свежим одновременно. Он не знал, чья это комната, не знал, для чего здесь это лекарство. Ему было все равно.

Он вернулся к кровати.

Синь Хуа сжался еще сильнее. Плечи поднялись почти к ушам, пальцы вцепились в подушку. Эшэ сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом.

— Не трогай. Эшэ... Пожалуйста... Прошу... Я.

— Не двигайся.

Он открыл банку. Запах трав стал сильнее — холодный, горьковатый, перебивающий запах крови, пота, дурмана, который въелся в кожу. Эшэ зачерпнул мазь пальцами. Она была прохладной, маслянистой. И коснулся плеча Синь Хуа.

Тот кашлянул и вжал голову в матрас.

Эшэ начал водить пальцами по его плечу. Там, где застыли белые капли воска, где кожа была красной, воспаленной. Мазь ложилась мягко, прохлада снимала жар. И он видел, как постепенно — очень медленно — мышцы под его пальцами начинают расслабляться.

Он смазывал рану за раной. На плече, на груди, на животе. Касался кожи легко, почти невесомо. Синь Хуа лежал неподвижно. Не издал ни звука. Только дыхание его было слишком ровным, слишком контролируемым. Он считал вдохи, задерживал, выпускал, считал снова, чтобы не закричать, не заплакать, не сделать что-то, о чем потом пожалеет.

Эшэ убрал руку. Помолчал. Потом перевернул его — осторожно, за плечо и бедро, — и Синь Хуа не сопротивлялся. Лег на живот, уткнувшись лицом в подушку. Его спина была перед Эшэ — вся, от шеи до поясницы, с выступающими позвонками, с синяками, которые уже начали проступать фиолетовым, с кровавыми полосами от веревок на запястьях, с тем, что между бедер, что Эшэ сам сделал.

Он замер на секунду. Потом зачерпнул мазь снова. Пальцы скользнули по спине — по позвоночнику, по ребрам, по пояснице. Эшэ просто водил пальцами, размазывая мазь, втирая ее в синяки, в царапины, в каждую отметину, которую оставил на этой коже. Когда он коснулся того места — между бедер, там, где кожа была горячей, припухшей, — Синь Хуа вздрогнул. Один раз. Сильно. И замер снова. Его пальцы вцепились в подушку, ногти впились в ткань, но он не издал ни звука. Даже не вздохнул.

Эшэ закрыл банку с мазью. Поставил на пол. Руки были липкими, пахли травами и чем-то горьким. Он посмотрел на Синь Хуа. И понял, что не может оставаться рядом.

Он встал, прошел к столику у стены — тому, что уцелел, где еще не все было разбито, не все опрокинуто. Нашел кувшин с вином. Тяжелый, глиняный, почти полный. Не знал, чье оно, откуда. Не думал. Схватил за горлышко, сдернул пробку, и терпкий запах ударил в нос.

Он сел на пол.

Прямо там, где стоял, прислонившись спиной к стене, среди осколков разбитых ваз, среди рассыпанного пепла, среди пятен застывшего вина, которые уже начали темнеть, впитываясь в мрамор. Поднес кувшин к губам и сделал глоток. Потом еще. Потом уже не считал.

Вино было горьким. Или это у него во рту была горечь. Жидкость стекала по подбородку, падала на грудь. Он не вытирался. Ему было все равно.

Сознание возвращалось медленно.

Сначала только звуки — треск свечей, где-то далеко, за толстыми стенами, приглушенный смех, который уже не имел значения. Потом запахи — воска, крови, трав из мази, которую он втирал в чужую кожу. Потом холод мрамора под спиной, тяжесть кувшина в руке, саднящая боль в собственных ладонях. Он не помнил, когда поранился, не помнил, как это случилось.

И потом — память.

Она вернулась не вся. Осколками. Картинками, которые не складывались в одно целое. Как Синь Хуа отступал от него, швыряя в него все, что попадалось под руку. Как он вязал его — грубо, жестко, не давая ни шанса. Как тот кричал. Как умолял. Как плакал.

Как он не остановился.

Эшэ сделал еще глоток. Вино кончилось быстрее, чем он ожидал. Он поставил кувшин на пол, и тот качнулся, едва не упав, описал круг и замер.

Он сидел, глядя перед собой.

Тело стало тяжелым, чужим. Яд отступал — медленно, оставляя после себя пустоту.

Он поднялся.

Стена поехала, пол качнулся, и он ухватился за край столика, удерживая равновесие. Осколки хрустели под ногами. Каждый звук был слишком громким в этой тишине. Он стоял, дышал — глубоко, размеренно, считая вдохи, как учили когда-то, в другой жизни, когда он еще умел контролировать себя.

Потом повернулся.

Кровать была в трех шагах.

Синь Хуа не спал. Эшэ знал это по тому, как напряжены его плечи, как пальцы все еще сжимают одеяло, как дыхание сбивается, когда Эшэ делает шаг. Он лежал на боку, спиной к нему.

Эшэ сделал шаг. Потом ещё. И остановился у кровати. Долго смотрел. И наконец сел.

Матрас прогнулся под его весом. Принц боялся.

Почему-то сейчас он это чувствовал острее всего.

— Я не... — начал он, и голос сорвался, превратился в хрип.

Эшэ замолчал. Слова были бесполезны.

Он сидел на краю кровати, чувствуя, как вино в голове медленно расступается, уступая место тяжелой, гулкой ясности. Он не знал, что сказать. Не знал, что можно сказать после всего, что было. Не знал, есть ли слова, которые не разобьют то, что осталось.

Он просто лег.

Не раздеваясь. Не под одеяло. Поверх. На спину, рядом, но не касаясь.

Синь Хуа замер.

— Я не трону тебя, — сказал он.

Через час он он услышал движение. Тихий шелест одеяла. Синь Хуа повернулся, может, во сне, может, проверяя, здесь ли еще Эшэ, не ушел ли, не готовит ли что-то новое. Эшэ не открыл глаз.

Синь Хуа встал. По его лицу текли слезы. Он подошёл к столу. Взял кувшин с остатками воды. Сделал глоток, а потом понял, что не может сглотнуть, потому что горло свело судорогой. Огромным усилием воли он вернулся обратно и лёг на кровать, повернувшись к стене лицом.

Взгляд равного рушит стены дворца. (平视摧宫墙。）

Испарина на лбу становилась всё гуще, собираясь в тяжёлые капли, которые скатывались по вискам, оставляя на коже солёные дорожки. Синь Хуа мотнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение, и сжал веки так плотно, будто хотел навсегда запечатать то, что пряталось за ними. Но память не подчинялась приказам. Перед внутренним взором проплыли обрывки:

Он сидел на холодном полу, прижимая к груди чьё-то тело. Кто это был — лицо расплывалось, оставалось только ощущение: чужие плечи, сотрясаемые беззвучной дрожью, чужие пальцы, вцепившиеся в его халат с такой силой, будто от этого зависела сама жизнь. Он гладил того по спине, чувствуя под ладонью каждый позвонок, и говорил что-то. Слова приходили сами: «Всё будет хорошо. Всё пройдёт». Он не знал, кому это обещает. Может быть, тому, кто дрожал в его руках. Может быть, себе самому.

Потом в этот отрывок ворвались другие.

Вчерашний вечер. Пир, где свет факелов казался слишком ярким, а тени — слишком длинными. Вино, которое текло по языку густым, терпким потоком, скрывая на дне невидимый яд. И Эшэ Лин, чьи пальцы сдирали с него одежду с методичной жестокостью человека, который знает: времени у него достаточно, а жертва никуда не денется.

Он вырывался. Помнил, как стена ударила в спину холодом мрамора, как собственные ногти скребли по камню в поисках опоры, которой не было. Пытался убежать, но ноги наливались свинцом. И Эшэ не отпускал.

У Синь Хуа поднялась температура. Жар поднимался из нижнего даньтяня к сердцу, и этот путь был мучительным, будто кто-то вытягивал из него жизненную нить, сматывая её в тугой, горячий клубок где-то под рёбрами. К горлу подступил комок, солоноватый и густой, и он понял, что это кровь — та самая, которая ещё недавно текла по его губам, оставляя на коже золотые, быстро темнеющие пятна.

От его движений невольно проснулся Эшэ Лин.

Два зрачка, расширенных ещё не до конца рассеявшимся дурманом, уставились на человека напротив. Синь Хуа уткнулся лбом в его плечо — не потому, что искал близости, а потому, что тело больше не слушалось, и держать голову прямо не было сил. Эшэ замер. Он не понимал, что сейчас делать после того, что случилось вчера. Синь Хуа вцепился ему в плечо до боли, и сквозь тонкую ткань хань-и Эшэ чувствовал, как дрожат его пальцы. Тот что-то бормотал себе под нос — не слова, скорее звуки, похожие на обрывки мольбы, обращённой к тому, кто давно не слушает.

Эшэ тяжело выдохнул. Потом накрыл Синь Хуа одеялом. Движение было осторожным, почти невесомым, но от этого прикосновения Синь Хуа резко открыл глаза.

Увидев Эшэ так близко — его лицо в сером, предрассветном свете, с тенями под глазами и плотно сжатыми губами, — он сначала замер. А потом, собрав остатки сил, поднялся и ударил его по щеке ладонью.

От стремительного пробуждения мир вокруг качнулся, и к горлу подкатила тошнота. Синь Хуа наклонился над краем кровати. И изо рта выплеснулась кровь, оставляя на светлой ткани мраморные, неправильной формы пятна, похожие на лепестки золотых цветов, которые распускаются только на кладбищах.

За окном светало. Небо на востоке наливалось бледной, водянистой охрой. Лицо Синь Хуа было белым. Под глазами залегли тени такой глубины, будто их специально нарисовали. От лба до копчика тянулось неприятное, тянущее ощущение. Эшэ посмотрел на него. В этом взгляде не было ничего — ни раскаяния, ни сожаления, ни даже той пугающей ярости, что двигала им вчера. Только пустота, такая же серая, как рассвет за окном. Он ничего не сказал.

— Не смей ко мне прикасаться! — закричал Синь Хуа, и крик этот вырвался из груди вместе с очередным приступом кашля. — Ты слышишь меня? Не смей!

Он закашлялся снова, и рот наполнился металлическим, солоноватым вкусом. Кровь текла по подбородку, падая на грудь, на простыни, на собственные пальцы, которые он поднёс ко рту, словно пытаясь остановить этот поток.

Эшэ встал. Взял с низкого столика кувшин с водой — тот самый, что уцелел после вчерашнего безумия, глиняный, с трещиной на боку, из которой медленно сочилась влага. Протянул Синь Хуа.

Синь Хуа выхватил кувшин. Руки его дрожали так сильно, что вода плескалась через край, оставляя на полу тёмные, быстро впитывающиеся пятна. Он смотрел на Эшэ — на его лицо, на его руки, на эту проклятую, оскорбительную заботу, которая была хуже любого унижения. И бросил кувшин обратно в Эшэ.

Он целился в голову. Но руки не слушались, и тяжёлая глина угодила в грудь. Эшэ чуть пошатнулся, сделав один маленький шаг назад — не от боли, скорее от неожиданности. На его ханьфу расплылось мокрое пятно. Холодная вода смешалась с кровью, которая уже успела засохнуть на его собственных ранах.

— Убери свои руки! — голос Синь Хуа сорвался на хрип. — Не смотри на меня! Не смей на меня смотреть!

Эшэ опустил глаза. Потом отвернулся, но не ушёл. Его профиль в сером утреннем свете был особенно прекрасен — острые скулы, такие же плотно сжатые губы, такая же неподвижность.

Синь Хуа вновь взорвался кашлем — сухим, раздирающим, от которого, казалось, лопаются сосуды где-то глубоко в груди.

— Твоя одежда... — начал Эшэ, и голос его прозвучал глухо и неуверенно.

— Заткнись!

Это слово вырвалось вместе с кашлем, и Синь Хуа показалось, что он слышит, как трескается его собственный голос, как рассыпается на осколки что-то, что он носил в себе годами.

Принц попытался встать. Он хотел дойти до Эшэ, встать перед ним, посмотреть в глаза и сказать всё, что накопилось, — каждое слово, каждое проклятие, каждое обвинение. Хотел, чтобы тот увидел, что его не сломали, что он всё ещё принц, всё ещё наследник, всё ещё тот, кто имеет право приказывать.

Он сделал два шага. На третьем ноги подогнулись.

Эшэ услышал за спиной глухой, тяжёлый звук — тело, которое падает на пол, не может звучать иначе. Он обернулся.

Синь Хуа сидел на полу, и в его взгляде, устремлённом куда-то в пустоту, было удивление — не наигранное, не горделивое, а настоящее, детское удивление человека, который только что понял, что его тело больше ему не подчиняется. Ткань с его плеч вновь спала, обнажая кожу, и Эшэ увидел, как на них алеют синяки — тёмные, багровые, с жёлтыми краями, похожие на пятна ржавчины на белом шёлке. Тело Принца била мелкая, непрерывная дрожь — такая, что даже зубы стучали, хотя в комнате было тепло.

Эшэ выдохнул. Потом начал приближаться к Синь Хуа.

И на долю секунды, прежде чем ярость снова закрыла всё собой, Эшэ увидел в его глазах панику. Не гнев, не презрение, а панику, ту, что приходит, когда зверь понимает: он загнан, он ранен, и спастись можно только одним способом, но этот способ — бегство — уже недоступен.

Но паника исчезла так же быстро, как появилась. Её место заняла новая порция криков:

— Не смей трогать меня! Я сказал — не подходи! Ты слышишь? Не подходи ко мне!

Эшэ, кажется, не слышал. Или слышал, но слова эти проходили сквозь него, как ветер сквозь бамбуковую рощу — шум есть, а следа не остаётся. Он просто подошёл. Наклонился. Поднял Синь Хуа на руки — легко, хотя сам едва держался на ногах после вчерашнего яда и бессонной ночи. И положил обратно на кровать.

Синь Хуа попытался ударить его по плечу — раз, другой, третий. Но удары получились настолько ничтожными, что их нельзя было считать за удары вовсе. Это была скорее судорога, последний, бессознательный всплеск тела, которое уже ничего не может, но ещё не научилось сдаваться.

— Я принесу ещё воды, — сказал Эшэ.

Голос его был ровным и пустым. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда услышал слова, которые, возможно, помнит и сейчас, и будет помнить всегда.

— Отец был прав.

Синь Хуа произнёс это негромко, а потом добавил:

— Твоя мать была шлюхой. Потому и вырастила такого... такого насильника.

Эшэ Лин замер.

Синь Хуа почувствовал, как всё тело Эшэ сжалось, будто он пытался удержать какой-то порыв. Мышцы спины напряглись так, что даже через три слоя ханьфу было видно, как они перекатываются под кожей. Пальцы сжались в кулаки, побелев на костяшках.

Он не обернулся. Не поправил одежды, хотя она сползла с плеча, открывая старые шрамы. Не надел ботинок, хотя пол был холодным и усеян мелкими осколками разбитой посуды. Просто в какой-то момент отмер и направился к двери.

Синь Хуа смотрел ему в спину и не мог понять, что сейчас чувствует. Он думал, что почувствует удовлетворение. Или хотя бы облегчение. Но не было ничего. Только почему-то в какой-то момент сидеть стало невыносимо.

Он сорвался с кровати — не по своей воле, скорее тело само подняло его, как поднимает волной, когда стоишь на мелководье и думаешь, что уже привык к холоду. И, хватаясь за стены и всё, что попадалось по пути — край стола, спинку стула, край шторы, — последовал за Эшэ, крича ему вслед.

В коридоре Эшэ отошёл довольно далеко. Свет факелов, горевших в настенных светильниках, ложился на его фигуру неровными, дрожащими полосами. Он шёл, не разбирая дороги, и в какой-то момент наткнулся на Гуан Фэна и Гуай Шао.

Они стояли у открытой двери, о чём-то тихо и тревожно переговариваясь. Их вид был, хоть и не слишком свеж, но намного лучше, чем у него с Синь Хуа. Гуан Фэн держался прямо, хотя под глазами у него залегли тени, а рука всё ещё лежала на рукояти Мэнле. Гуай Шао выглядел более помятым: волосы, обычно аккуратно собранные, растрепались, на вороте халата темнело пятно от вина. Но оба они были на ногах, оба могли держать оружие, оба не потеряли лица.

Глаза Гуан Фэна на секунду расширились, когда он увидел Эшэ. Гуай Шао выглянул из-за спины Гуан Фэна. Его взгляд скользнул по фигуре Эшэ — по разорванному ханьфу, по засохшей крови на пальцах, по пустым, ничего не выражающим глазам и замер на том, что было за его спиной.

Синь Хуа шёл по коридору.

Он был в тех же разорванных одеждах, в которых провёл ночь. Верхний халат держался только на одном плече, открывая второе, покрытое синяками и следами укусов, которые темнели на бледной коже. Под слоями ханьфу, там, где ткань прилипала к телу, чётко угадывались очертания других отметин — на рёбрах, на пояснице, на бёдрах. Его волосы, всегда такие гладкие, рассыпались по плечам неровными, спутанными прядями. В них застряла изумрудная, вырванная из вышивки, нитка.

Он шёл, держась за стену. Пальцы его скребли по камню, оставляя на светлой поверхности тёмные, влажные следы — не то от пота, не то от крови. Лицо его было белым, как ритуальные одежды в день поминовения, и на этом белом лице проступали пятна: разбитая губа, синяк на скуле, след от чужой ладони на шее.

Гуан Фэн стоял и просто молчал.

Он не мог вымолвить ни слова. Всё, что он видел сейчас, укладывалось в сознании с трудом. Он понимал, что произошло вчера, когда их увели по приказу Герцога Не. Понимал, что означают эти синяки, эти следы, эта разорванная одежда. Понимал, что ночь, которую они провели в беспамятстве, для этих двоих стала тем, что не смывается и не забывается.

Но понимание и принятие — разные вещи. И сейчас, глядя на своего господина, на принца, которого он поклялся защищать, Гуан Фэн чувствовал, как внутри него что-то ломается.

Взгляд Эшэ был устремлён вправо вниз. Кончики его ушей всё ещё были подёрнуты краснотой — не от стыда, скорее от того, что кровь, разогнанная ядом, ещё не остыла. Или от того, что слова Синь Хуа продолжали жечь, даже когда он уже вышел из комнаты.

— Ваше Высочество, — наконец подал голос Гуай Шао. — Вам помочь?

Синь Хуа, дошедший до Эшэ, остановился. Встал перед ним, расправил плечи, насколько позволяли раны. Поднял подбородок. И посмотрел на Эшэ сверху вниз, хотя был ниже ростом и стоял на одном с ним уровне.

— Я прикажу тебя казнить, — произнёс он. Голос его был холоден и пуст.— Не за то, что было вчера. А за то, что сегодня утром ты посмотрел на меня как на равного, забыв, кто из нас наследник, а кто — всего лишь старший брат.

Где-то в родовом храме, там, где на алтаре в строгом порядке стояли таблички с именами предков, должно было случиться то, что случается, когда род переступает черту. Таблички должны были почернеть от позора. Синь Хуа почти физически чувствовал их взгляды, полные осуждения.

Гуан Фэн схватил Эшэ за руку. Пальцы его сжались на предплечье с такой силой, что, наверное, должны были оставить синяки, но Эшэ не чувствовал боли. Он отвёл его в сторону и прижал к стене.

— Ты понимаешь, что теперь все знают? — прошептал Гуан Фэн. — Все видели, как вас увели. А теперь вы выходите вот такими...

Он не договорил. Не нужно было. И так всё было ясно: разорванная одежда, синяки, кровь на губах, этот взгляд Синь Хуа, в котором застыла ненависть, такая чистая, такая прозрачная, что сквозь неё можно было разглядеть всё.

— Плевать, — сказал Эшэ. Слово вышло глухим, сдавленным, будто он выдавил его из себя через силу.

— Но ему — нет, — Гуан Фэн кивнул в сторону спины Синь Хуа, которая всё ещё виднелась в конце коридора. — Он не простит тебе этого. Никогда. Ты слышишь меня? Никогда.

Эшэ молчал. Он смотрел куда-то в стену.

— Мне не нужно его прощение.

— Ты сам в это веришь? — Гуан Фэн сжал его плечо, встряхнул, пытаясь достучаться до того, что ещё оставалось человеческого в этом застывшем, пустом лице. — Посмотри на себя! Ты весь дрожишь. Ты...

— Гуан Фэн... Не забывайся, с кем разговариваешь.

Гуан Фэн отпустил его. Пальцы разжались медленно. Он сделал шаг назад. Эшэ мрачно окинул его взглядом. Потом развернулся и ушёл прочь.

Гуан Фэн вернулся к Синь Хуа.

Принц стоял у стены, опираясь на неё плечом. Дыхание его было прерывистым. И каждые несколько вдохов переходило в сухой, раздирающий кашель. Он держался прямо, но эта прямота стоила ему таких усилий, что, казалось, ещё мгновение, и он рухнет.

Гуан Фэн осмотрел его с головы до ног. И то, что он увидел, заставило его внутренности сжаться в тугой, болезненный узел.

Синяки. Следы укусов. Кровь, запёкшаяся на губах. Волосы, спутанные и грязные. Разорванная одежда, которая держалась на одном честном слове. И пустой, остекленевший, устремлённый куда-то в стен взгляд. В то место, где только что стоял Эшэ Лин.

— Ваше Высочество, — начал Гуан Фэн, и голос его дрогнул — впервые за много лет. — Вам...

— Не сейчас, — перебил Синь Хуа.

— Вам следует хотя бы переодеться, — Гуан Фэн сделал шаг вперёд, протянул руку, но не коснулся. — В таком виде ходить по дворцу Герцога Не довольно неразумно. К тому же... К тому же раны от грязной одежды могут загноиться.

Он сказал это, и сам почувствовал, как слова эти звучат неуместно, почти оскорбительно. Какая разница — загноятся раны или нет, когда всё, что было внутри, уже сгнило за одну ночь? Но он не знал, что ещё сказать. Не знал, какие слова могут помочь, а какие только сделать больнее. И потому цеплялся за то, что было простым и понятным.

Синь Хуа метнул ледяной взгляд в сторону, туда, где скрылся Эшэ Лин. Он смотрел долго, так долго, что Гуан Фэну показалось — сейчас он развернётся и пойдёт следом, чтобы закончить то, что начал словами. Но Синь Хуа не двинулся с места. Он стоял, вцепившись в стену, и смотрел в пустоту. А потом, спустя время, которое можно было измерить только количеством вдохов и выдохов, он положительно кивнул головой.

Кивок был едва заметным, но Гуан Фэн увидел:

— Я распоряжусь, чтобы принесли чистую одежду и воду. И целителя, Ваше Высочество. Нужно осмотреть раны.

— Целителя не надо, — Синь Хуа, наконец, оторвался от стены и, шатаясь, направился обратно в комнату. — Только воду и одежду.

— Как прикажете, — Гуан Фэн поклонился, пряча лицо.

Он не видел, как Синь Хуа переступил порог. Не видел, как тот, оставшись один, схватился за косяк и простоял так несколько мгновений. Не видел, как принц сполз по стене на пол и долго сидел, обхватив колени руками, глядя в одну точку.

Но когда он вернулся с водой и одеждой, Синь Хуа уже стоял посреди комнаты. Прямой. Спокойный. Собранный. И только пальцы, которыми он принимал из рук Гуан Фэна чистый халат, дрожали так сильно, что ткань шелестела громче, чем листья.

— Оставь меня, — сказал Синь Хуа.

Гуан Фэн хотел возразить, но взгляд, которым его встретили, был таким, что все слова умерли на губах. Он поклонился и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Синь Хуа остался один.

Он стоял посреди комнаты, держа в руках чистый шёлк, и смотрел на него так, будто не понимал, что с ним делать. Потом, медленно начал раздеваться.

Сначала сполз с плеч остатки верхнего халата. Ткань, ещё вчера бывшая образцом аристократической изысканности, сейчас висела на нём лохмотьями. Он снял её и бросил на пол. Потом средний халат и хань-и. Нижний халат прилип к ранам. И когда он отдирал его, на губах выступила кровь. Он закусил их, чтобы не закричать.

Когда одежды больше не осталось, он подошёл к зеркалу.

Тело его было испещрено отметинами. На шее — следы пальцев, на плечах — синяки от того, как его держали, прижимая к полу. На груди — белые, уже застывшие капли воска, которые он так и не снял. На рёбрах — полосы от ногтей. На бёдрах — отпечатки чужих ладоней, там, где его держали, когда...

Он не стал смотреть дальше.

Он отвернулся от зеркала, взял кувшин с водой и начал мыться. Вода была холодной, и это было хорошо. Холод притуплял боль, заставлял тело сжиматься, уходить в себя, не чувствовать того, что было. Он тёр себя, смывая кровь, пот, чужие прикосновения. Вода под ногами становилась мутной, ржавой, а потом снова прозрачной.

Когда он надел чистую одежду, ему показалось на мгновение, что всё можно начать заново. Что эта ткань — стена, за которой не видно того, что было. Что если держать спину прямо и смотреть вперёд, никто не увидит. Но это было не так.

Синь Хуа сел на край кровати, а потом незаметно провалился в сон.

____

Старший брат смотрит на младшего" (兄长的目光)

В нормальной ситуации Эшэ Лин должен смотреть на Синь Хуа с почтением подданного (по политической иерархии), но может позволить себе оттенок снисходительности старшего (по семейной иерархии).

После случившегося взгляд «как на равного» — это тройное оскорбление:

· Как подданный: Он забыл о пропасти в статусе между наследником и простым принцем.

· Как старший брат: Он забыл о должном покровительстве и уважении, которые должен проявлять старший, и увидел в младшем лишь объект желания.

· Как человек: Он видел его в момент абсолютной слабости и позора.

Для Синь Хуа, чья власть и статус как наследника и так, вероятно, зыбок, такое поведение Эшэ Лина — не просто личное оскорбление. Это политический вызов. Это демонстрация, что Эшэ Лин не признает его высший статус. В условиях двора это может быть первым шагом к мятежу.

*

Таблички с именами предков должны были почернеть от позора.

В Китае глубоко развит культ предков. Индивидуальные поступки человека рассматриваются не как его личное дело, а как отражение на всей семье (роде), включая умерших предков, и на будущих поколениях. Опозорить себя — значит опозорить весь свой род. «Почернение табличек» — яркая метафора этого глубокого, родового стыда.

*

Нижний даньтянь (下丹田, xià dāntián)

Один из трех основных энергетических центров в даосской алхимии. Расположен в нижней части живота. Считается резервуаром изначальной ци человека, источником жизненной силы и сексуальной энергии. Подъем ци из нижнего даньтяня к сердцу — это процесс, связанный с сильным эмоциональным и физическим возбуждением, который в данном контексте извращен ядом.

*

Одна чжан примерно равна 3.3 метра. Полтора чжан — это около 5 метров, что подчеркивает, что сабля была достаточно далеко, чтобы Эшэ Лин не мог до нее дотянуться.

*

«Гошэнь, поставивший решающий камень» (гошэнь / 棋圣)

Гошэнь — «святой/великий мастер игры в го». Го — это стратегическая настольная игра.

Метафора означает, что Герцог Не — гроссмейстер интриги, который только что сделал идеальный, завершающий ход в своей игре, поставив своих противников в безвыходное положение.

Вода смывает кровь, но не бесчестье. (水洗残血，难涤此辱。）

Гуан Фэн вернулся в покои Синь Хуа только затем, чтобы убедиться, что с Принцем всё хорошо. Тот сидел на краю кровати в чистой одежде, смотрел в одну точку, а потом просто закрыл глаза и начал заваливаться набок. Гуан Фэн успел подхватить его, уложить, поправить подушку. Принц даже не проснулся.

Он постоял несколько мгновений, глядя на это белое, измождённое лицо, на синяк, проступающий под скулой, на разбитую губу. Потом вышел в коридор, тихо притворил дверь и кивнул Гуай Шао:

— Останешься здесь. Никого не впускать. Даже если это будет сам Герцог Не.

Гуай Шао хотел что-то спросить, но Гуан Фэн уже уходил. Юноша осел на пол, сжав запястье, и тяжело выдохнул. Он еле держался, чтобы не уснуть. И после такой ночи хотел это всей душой.

Гуан Фэн нашёл Эшэ Лина в купальне, в новой комнате после того, как расспросил несколько прислуг.

Дверь была приоткрыта. Слуга, которого тот встретил в коридоре, уже закончил приготовления и ушёл. Внутри горели только свечи: несколько плошек с маслом на низком столике да пара высоких подсвечников по углам. Их свет ложился неровными, дрожащими кругами на тёмное дерево стен, на гладь воды, на фигуру человека, сидевшего в купальне.

Эшэ Лин был раздет по пояс.

Он сидел, откинувшись на край деревянной купальни. Вода доходила ему до середины груди. Голова была запрокинута, глаза закрыты. Пар поднимался над поверхностью лёгкой, почти прозрачной дымкой. Мокрые волосы прилипли к вискам и шее золотыми, неровными прядями. Пальцы безвольно лежали на бортике, и с них всё ещё капала вода.

Гуан Фэн остановился на пороге.

Свечи мерцали. Вода чуть слышно плескалась, когда Эшэ делал вдох. На его плечах и спине, там, где кожа была открыта, Гуан Фэн увидел старые, давно зажившие шрамы, но такие, что не спутаешь с боевыми. Полосы от плети и палок. Их было много. Слишком много для принца.

Он стоял так, наверное, с минуту, не решаясь войти. Потом переступил порог.

— Ваше Высочество, — сказал он негромко.

Эшэ не открыл глаз. Не шевельнулся. Только веки его дрогнули и снова замерли. Может быть, не слышал. Может быть, не хотел слышать. Может быть, был так далеко отсюда, что голос Гуан Фэна не мог до него достучаться.

Гуан Фэн подошёл ближе и остановился рядом с расслабленной рукой Эшэ.

— Ваше Высочество, — повторил он. — Позвольте?

Он не стал ждать ответа, который, возможно, так и не прозвучал бы. Взял с края купальни чистую ткань, обмотал её вокруг ладони и осторожно накрыл ею пальцы Эшэ — те, что лежали на бортике. Начал мыть. Медленно. Тщательно. Смывая засохшую золотую кровь из-под ногтей, с костяшек и запястья. Эшэ не отдёрнул руку. Только дыхание его стало чуть беспокойней.

Он мыл молча, слушая, как вода капает с его собственных пальцев обратно в купальню. Потом взял вторую руку, и тогда Эшэ дёрнулся — едва заметно, но Гуан Фэн почувствовал, как напряглись мышцы под кожей. Он не остановился. Продолжал мыть.

— Герцог Не, — начал он негромко, глядя на свои руки. — он начал эту историю не просто так. Вы это понимаете.

Эшэ молчал. Веки его были плотно сжаты.

— Он ждёт, что вы сделаете теперь. Вы и Его Высочество. Для него вы — фигуры на доске. И ход, который он сделал вчера, — он не просто так.

Гуан Фэн отложил ткань, взял горсть воды и полил на предплечье Эшэ, смывая остатки.

— Если Его Высочество заговорит с отцом — с Князем Пустоши — раньше, чем вы успеете что-то сказать… — Он помедлил. — Вас казнят. Вы это знаете.

Пальцы Эшэ, которые лежали в руке Гуан Фэна, чуть сжались.

— Сейчас он спит. А когда проснётся… я не знаю, что он сделает. Но если вы хотите остаться в живых, вам нужно что-то придумать до того, как мы покинем этот дворец.

Он взял чистое полотенце, промокнул руку Эшэ — от запястья до кончиков пальцев. Движение было почти невесомым, но Эшэ вздрогнул. Или не вздрогнул. Гуан Фэн не мог сказать наверняка, потому что в этот момент увидел, как под сомкнутыми веками Эшэ забегали глаза.

Быстро. Беспокойно. Как у человека, который смотрит сон, от которого нельзя проснуться.

Гуан Фэн замер. Он не знал, что делать — окликнуть, встряхнуть, оставить в покое. Но рука Эшэ вдруг дёрнулась, пальцы вцепились в его запястье с такой силой, что Гуан Фэн почувствовал, как кости скрипнули.

— Ма… — выдохнул Эшэ. Очень тихо. Очень глухо. — Мама, не надо…не хочу. Не хочу.

Глаза его под веками двигались всё быстрее.

— Мама, — снова прошептал Эшэ.

Гуан Фэн не знал, что там, в этом сне. Не знал, что заставило принца, который ещё утром был пустым и холодным, сейчас, с закрытыми глазами, звать погибшую мать. Но он видел, как дрожат плечи Эшэ, как пальцы впиваются в его руку, как по лицу, по скулам, по плотно сжатым губам пробегает дрожь.

Он не двигался. Ждал. Потом, когда хватка ослабла, когда дыхание начало выравниваться, он осторожно освободил руку и, взяв новую ткань, начал мыть плечо Эшэ.Гуан Фэн мыл его спину, обходя новые шрамы. Когда он закончил, он отложил ткань, взял чистое полотенце и накинул Эшэ на плечи. Тот не шевельнулся. Только голова чуть склонилась ниже, и Гуан Фэн понял, что принц, кажется, уснул по-настоящему.

Он постоял ещё немного. Потом тихо сказал:

— Ваше Высочество. Когда мы пойдём за вторым мечом… будьте осторожны с Его Высочеством. Он не простил. И не забудет. Если вы приблизитесь к нему раньше, чем он сам позволит… я не смогу вас остановить. Но я попытаюсь. И это будет моя смерть или ваша.

Эшэ не ответил.

— Ваше Высочество, вода остыла. Вам нужно входить.

Гуан Фэн поднялся, поклонился — даже такому, спящему, раздетому, потерянному, он оставался принцем — и вышел, притворив за собой дверь.

В коридоре было тихо. Свечи в купальне догорали, и свет их делался всё слабее, пока наконец не осталась только темнота и вода, которая уже давно остыла.

Он вернулся к Гуай Шао. Проверил, что всё хорошо. И встал у стены, сжав глаза двумя пальцами. Вчерашняя ночь для них выдалась не самой лёгкой.

***

Они сидели за столами, когда слуги Герцога Не увели Синь Хуа и Эшэ Лина.

Гуан Фэн рванулся было следом. Но чья-то рука легла ему на плечо, и голос, вежливый до оскомины, произнёс:

— Господину не стоит беспокоиться. Герцог Не позаботится о том, чтобы гости отдохнули после долгого пира.

Он хотел выхватить саблю. Хотел пробиться туда, где исчезала фигура Синь Хуа, — черный шёлк, спутанные волосы, руки, которые он, Гуан Фэн, должен был защищать. Но ноги уже плохо слушались. Вино, которое он пил, чтобы не выделяться среди других гостей, вдруг напомнило о себе. Мир вновь качнулся, и острие клинка, который он всё-таки обнажил, описало в воздухе неровный, пьяный круг.

— Гуан Фэн, — услышал он голос Гуай Шао. Тот стоял рядом — или, может быть, уже падал, опираясь на стену. — Не надо…

Глаза Гуай Шао были мутными, зрачки расширены, дыхание тяжёлое. Он смотрел на Гуан Фэна. И в этом взгляде было что-то такое, отчего у Гуан Фэна вдруг сжалось сердце. Или это яд дошёл до самого сердца, путая страх с чем-то другим.

Мэнле взвякнула, падая на каменный пол. Гуан Фэн хотел обернуться, посмотреть, где принцы, но руки слуг подхватили его под локти. И он понял, что не может сопротивляться.

Потом их так же втолкнули в комнату. Дверь за спиной закрылась, замок щелкнул. Гуан Фэн сделал два шага, на третьем ноги подогнулись, и он рухнул на широкую, с шёлковыми простынями кровать.

В комнате было темно. Только луна светила в окно. И в этом свете Гуан Фэн увидел Гуай Шао.

Тот стоял у окна, вцепившись обеими руками в каменную раму. Костяшки выступили резкими, острыми углами. Он смотрел не на Гуан Фэна, а в окно, на луну, на ночное небо, на что угодно, только не на него.

— Гуай Шао… — начал он, пытаясь подняться.

— Не подходи! — Голос Гуай Шао прозвучал резко и незнакомо. — Не подходи ко мне! Ты слышишь?!

Он ударился о стену. Не специально — скорее, тело само швырнуло его туда, потому что ноги больше не держали. Голова стукнулась о камень, и Гуан Фэн увидел, как по виску Гуай Шао потекла тонкая, тёмная струйка. Тот не обратил на это внимания. Он смотрел в пол, на свои руки, которые вдруг начали дрожать.

— Гуай Шао, — Гуан Фэн попытался встать. — Что с тобой?

— Не смотри на меня! — Гуай Шао отшатнулся к стене, вжался в неё спиной. Гуан Фэн увидел, как его рука, та, что была свободна, потянулась к поясу. — Не смотри, прошу…

В этот миг тело его перестало принадлежать ему — так он чувствовал. Яд не просто разливал жар по жилам, он выворачивал наизнанку то, что должно было оставаться скрытым в самой тёмной глубине сердца. Гуай Шао смотрел на Гуан Фэна и видел не соратника, не брата — видел то, к чему никогда не смел прикоснуться даже мыслью. И эта мысль, насильно вытянутая ядом из потаённых уголков души, казалась ему страшнее любого оружия. Лучше пустить кровь, чем позволить ей осквернить того, кто стоит в двух шагах. Лучше разбить себе голову о камень, чем увидеть в глазах Гуан Фэна отвращение, когда тот поймёт, что таилось в нём всё это время.

Он выхватил кинжал.

Гуан Фэн рванулся вперёд, но упал с кровати на колени, хватаясь за край стола, за что угодно, чтобы не рухнуть лицом в пол. Когда он поднял голову, он увидел, как лезвие кинжала полоснуло по запястью Гуай Шао. И тёмная, почти чёрная в лунном свете кровь хлынула на каменный пол.

— Гуай Шао! — закричал Гуан Фэн. — Ты с ума сошёл?!

Тот не ответил. Он стоял, прижимаясь спиной к стене, и смотрел на свою руку, из которой текла кровь, с каким-то странным, почти спокойным удивлением. Потом перевёл взгляд на Гуан Фэна, и Гуан Фэн увидел в этих глазах то, что заставило его сердце остановиться. Ещё один порез — и он сможет дышать. Сможет смотреть на Гуан Фэна без этого стыда.

Гуай Шао сжимал кинжал, готовый полоснуть себя снова, только бы не сорваться, только бы не сделать того, что приказывало тело.

— Я не подойду, — прошептал Гуан Фэн. — Я не подойду. Только брось нож.

Гуай Шао не бросил. Он стоял, вцепившись здоровой рукой в каменную раму, и смотрел на Гуан Фэна. В глазах его плескалось что-то такое, от чего у самого Гуан Фэна начинала кружиться голова.

— Я не хочу… — голос Гуай Шао сорвался. — Я не хочу тебя… тебе...

Если Гуан Фэн коснётся его сейчас, он сломается. Он бросится на него и будет ненавидеть себя каждое мгновение, но не сможет остановиться. И тогда Гуан Фэн увидит в нём не человека, не того, кто делил с ним кров и меч, а лишь грязное, низменное создание.

Он ударился затылком о стену — раз, другой, третий, будто хотел выбить из головы то, что требовал яд. Гуан Фэн видел, как с каждым ударом лицо его становилось всё бледнее.

— Хватит! Хватит, слышишь? Не надо. Я не подойду. Просто сядь.

Гуай Шао замер. Кинжал в его руке дрожал.

— Гуан Фэн… — прошептал Гуай Шао. Голос его был тихим, слабым, совсем не похожим на тот крик, что раздался минуту назад. — Если я сейчас… если я сделаю что-то…

— Там вода. Выпей. Успокойся и сядь на другую кровать.

— Не подходи, — прошептал Гуай Шао. — Пожалуйста… я не хочу…

— Я знаю. — Гуан Фэн подошёл. Остановился в шаге, протянул руку. — Дай мне нож.

Гуай Шао смотрел на его ладонь. Потом перевёл взгляд на лицо. Гуан Фэн увидел, как по щеке его, смешиваясь с кровью и потом, потекла слеза.

— Я не смогу… если ты будешь рядом… я не смогу…

— Сможешь.

Гуан Фэн взял его за запястье — то, что было с кинжалом. Он медленно, палец за пальцем, разжал его руку. Кинжал упал на пол, звякнув о камень, и звук этот показался таким громким, что оба вздрогнули.

Гуай Шао стоял, прижавшись к стене, и смотрел на Гуан Фэна.

— Прости, — прошептал Гуай Шао. — Прости.

— Не за что просить прощения.

Он отпустил его руку. Сделал шаг назад. Ещё один. И сел на пол, прямо на камень, потому что ноги больше не держали.

— Садись на кровать или пол, — сказал Гуан Фэн. Голос его был хриплым, чужим.

Он не поднимал головы, не смел взглянуть на Гуан Фэна. Боялся прочесть в его глазах то, что заставит умереть на месте. Боялся, что там будет брезгливость. Или, что ещё хуже, — жалость. Где-то внутри, в самой тёмной глубине, это постыдное семя всё ещё цеплялось за жизнь, и Гуай Шао не знал, что страшнее: то, что приказал яд, или то, что он сам давно носил это в себе, не смея признаться.

Гуай Шао кивнул. Медленно сполз по стене на пол, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом.

Они сидели так всю ночь. Под утро Гуай Шао затих. Гуан Фэн открыл глаза и увидел, что тот спит — сидя, привалившись к стене, с мокрыми от слёз щеками и перевязанной рукой. Он сам перевязал её ночью, когда Гуай Шао уже не мог сопротивляться. Взял полосу от своей одежды, стянул рану, затянул туго, чтобы остановить кровь. Гуай Шао не проснулся — или притворился, что спит.

Гуан Фэн поднялся, подошёл к окну, выглянул наружу. Небо на востоке светлело.

В коридоре послышались шаги. Гуан Фэн дернулся, рука сама собой потянулась к поясу, но Мэнле не было. Он вспомнил, как ее выбили из рук, как она упал на каменный пол, и внутри всё сжалось от злости — на себя, на свою слабость, на этот проклятый яд, который сделал из них всех беспомощных.

Шаги приближались. Гуан Фэн подошёл к двери, прижался ухом к дереву. Голоса были чужие, слуги, что-то обсуждают тихо. Потом послышался топот и шум.

— Гуай Шао, надо найти Принцев.

Когда они вышли никого уже не было. Только слуги, которые смотрели на них с тем особым, скользким любопытством, которое бывает у тех, кто знает больше, чем должен. Гуан Фэн вышел первым. За ним — Гуай Шао, держась за стену, с перевязанной рукой, с бледным лицом, но всё ещё в сознании. И они всё ещё выглядели лучше, чем два Принца. В конце коридора хлопнула дверь. Гуан Фэн поднял голову и увидел Эшэ Лина.

Тот шёл, не разбирая дороги, в разорванном ханьфу, с засохшей кровью на пальцах, с пустыми, ничего не выражающими глазами. И Гуан Фэн вдруг понял, что ночь, которую они пережили с Гуай Шао, была страшной, но то, что случилось в той, другой комнате, было страшнее во сто крат. Он перехватил быстрый, тревожный, полный того, что нельзя выразить словами, взгляд Гуай Шао. И кивнул. Тот понял.

Белая собака, что приручила серого кота. (白犬驯灰猫。）

Гуай Шао впервые увидел Гуан Фэна в день, когда его определили в элитную охрану Князя Пустоши — «Пурпурный запрет».

Ему было шестнадцать. Он прошёл отбор, выдержал испытания, перерубил в щепки трёх тренировочных манекенов подряд и получил от начальника казарм короткое: «Годится. Пурпурный запрет». О том, что такое «Пурпурный запрет», ему никто не объяснил. И он не спрашивал.

Казармы «Пурпурного запрета» располагались в восточном крыле дворца Князя Пустоши — массивном каменном здании с узкими окнами и внутренним двором, вымощенным серым камнем. Говорили, что этот двор видел больше тренировочных боёв, чем любое поле сражения в округе. Говорили, что камни здесь пропитаны потом и кровью. Говорили, что если прислушаться ночью, можно услышать, как ветер носит обрывки команд, отданных сто лет назад.

Гуай Шао не прислушивался. Он вошёл в ворота с мешком вещей за плечами, весь из себя бело-ало-чёрный — халат распахнут, волосы собраны в высокий хвост, на губах улыбка, которую он сам считал обаятельной, а опытные люди обычно называли «наглая морда». Он собирался поздороваться, представиться, может быть, даже предложить сыграть в кости, чтобы сразу задать тон.

Вместо этого он остановился на пороге.

В комнате было четверо. Но Гуай Шао увидел только одного.

Тот сидел на стуле у окна, прислонив к стене длинный меч в чёрных ножнах. Одежда на нём была тёмная, без единого светлого пятна, волосы — длинные, серые, стянутые на затылке в простой, строгий узел. Лицо… Гуай Шао не сразу нашёл слово для этого лица. Потом нашёл: правильное. Всё в нём было правильным — линии скул, разрез глаз, прямой нос, чёткий подбородок. Ничего лишнего, ничего случайного. И холодный, спокойный взгляд, который Гуай Шао почувствовал на себе ещё до того, как понял, что смотрит.

Они встретились глазами.

— Чего уставился? — спросил кто-то сбоку, и Гуай Шао моргнул.

Это был один из его будущих сослуживцев — широкоплечий, с бычьей шеей и ухмылкой, которая говорила: «Я старше, я опытнее, я тут главный». Его звали Ти Сюэ. Он сидел на кровати, скрестив руки на груди, и смотрел на новичка с ленивым превосходством.

— Просто смотрю, — ответил Гуай Шао, возвращая лицу наглое выражение. — А что, нельзя?

Ти Сюэ хмыкнул. Переглянулся с кем-то за спиной Гуай Шао.

— Можно, — сказал он. — Только толку мало. Этот камень не растопишь.

Гуай Шао не понял, о чём он, но переспрашивать не стал. Вместо этого он прошёл в комнату, бросил мешок на свободную кровать и обернулся. Человек в чёрном даже не повернул головы. Он смотрел в окно, подперев подбородок рукой.

— Это Гуан Фэн, — сказал кто-то с другой стороны. Голос был мягкий, вкрадчивый. Гуай Шао повернулся и увидел ещё одного — тонкого, изящного, с длинными пальцами, которые теребили край рукава. Лисьи глаза, лисья улыбка. Чжэ Мин. — Ты к нему не подходи. Он кусается.

— Я не кусаюсь, — сказал Гуан Фэн.

Голос у него был низкий, ровный. Он даже не посмотрел в сторону Гуай Шао, но Гуай Шао вдруг почувствовал себя так, будто его оценили, взвесили и нашли недостаточно тяжёлым.

— Понятно, — сказал Гуай Шао. Улыбка его стала чуть шире. — Тогда я буду к нему подходить.

Чжэ Мин тихо рассмеялся. Ти Сюэ покачал головой. А Гуан Фэн так и не обернулся.

— Ещё у нас есть Цзюэ Янь, — продолжил Чжэ Мин, кивая куда-то вверх. — Бань Мэй. И где-то здесь, но ты его не сразу найдёшь.

Гуай Шао поднял голову и увидел на перекладине под потолком человека, который висел вниз головой, обхватив ногами балку, и смотрел на него с любопытством зверька, который ещё не решил, стоит ли бояться. У него были жёлтые глаза и короткие чёрные волосы, торчащие во все стороны.

— Новенький! — радостно сказал Цзюэ Янь. — А ну ударь меня!

— Я не буду в тебя бить, — ответил Гуай Шао. — Ты же свалишься.

— Свалюсь, — согласился Цзюэ Янь и свалился. Приземлился на ноги с кошачьей лёгкостью, отряхнулся и протянул руку. — Давай знакомиться.

Гуай Шао пожал плечами и поклонился. Цзюэ Янь был лёгким, быстрым, вечно в движении. Пальцы у него были длинные, цепкие, так что его вечно можно было застать где-то вверху.

— А Бань Мэй? — спросил Гуай Шао, оглядываясь.

— Здесь, — сказал голос у самого уха.

Гуай Шао вздрогнул и обернулся. Рядом стоял невысокий сутулый человек, одетый в серое, с лицом, которое, казалось, специально создано для того, чтобы его не запоминали. Он улыбнулся — неуверенно, словно извиняясь, — и тут же отступил на шаг, почти растворившись в тени стены.

— Ты меня напугал, — признался Гуай Шао.

— Всегда пугает, — сказал Ти Сюэ. — Привыкнешь.

Первые три дня Гуай Шао пытался понять, что за человек этот Гуан Фэн.

Он не разговаривал, если не нужно. Не улыбался. Не участвовал в общих посиделках, не играл в кости, не пил вина, когда они всем составом отмечали приход новичка. Сидел в углу, чистил меч, и взгляд у него был такой, будто он уже давно живёт в другом мире, а здесь находится только телом.

Гуай Шао это задевало. Не то чтобы ему нужно было чьё-то внимание — внимания у него и так хватало. Ти Сюэ называл его «мелкий» и хлопал по спине так, что искры из глаз летели. Чжэ Мин улыбался и задавал вопросы, на которые невозможно было ответить честно, не выдав себя. Цзюэ Янь уже дважды запустил в Гуай Шао яблоком и один раз сапогом. А Бань Мэй однажды подошёл и тихо сказал: «У тебя рукав порвался», — и Гуай Шао потом целый час искал, где именно, потому что порвано было в трёх местах, но Бань Мэй имел в виду самое незаметное.

С Гуан Фэном было иначе. Тот вообще не замечал Гуай Шао. И это было невыносимо.

На четвёртый день Гуай Шао решил действовать.

Они тренировались на плацу. Гуан Фэн отрабатывал удары — один, два, три, каждый выверенный, каждый идеальный, без единого лишнего движения. Гуай Шао стоял в стороне, смотрел и чувствовал, как интерес только растёт.

— Хэй, — сказал он, подходя ближе. — А покажешь?

Гуан Фэн не остановился.

— Покажешь, говорю? — Гуай Шао обошёл его, заглянул в лицо. — Я тоже хочу так научиться.

Гуан Фэн опустил меч. Посмотрел на него — без интереса, без раздражения, просто посмотрел, как смотрят на камень, который лежит на дороге.

— Это не показывают, — сказал он. — Этому учатся годами.

— А я быстро учусь, — Гуай Шао улыбнулся самой наглой из своих улыбок. — Попробуй меня ударить. Если попадёшь — отстану.

Гуан Фэн молчал ровно три секунды. Потом сделал шаг вперёд, и в следующее мгновение Гуай Шао лежал на земле, а кончик меча замер в трёх цунях от его горла.

Он даже не понял, как это случилось.

— Отстанешь? — спросил Гуан Фэн.

Гуай Шао моргнул. Потом рассмеялся — громко, искренне, прямо лёжа на спине, глядя в серое небо.

— Нет, — сказал он. — Теперь точно нет.

Гуан Фэн убрал меч и ушёл, не сказав ни слова.

С этого дня Гуай Шао ходил за ним хвостом.

---

Через неделю Ти Сюэ назвал Гуай Шао «бестолковой белой собакой».

Это было обидно. Во-первых, Гуай Шао был не белый — он носил белое, красное и чёрное, и это было красиво, а не «собачье». Во-вторых, он был не бестолковый. В-третьих, он вообще не понимал, с какой стати его сравнивают с псом.

— Потому что ты за ним ходишь, — объяснил Ти Сюэ, кивая в сторону Гуан Фэна, который сидел в дальнем конце казармы и зашивал порванный на тренировке ханьфу. — Как собака за котом.

— Гуан Фэн — кот? — Гуай Шао склонил голову.

— А ты не заметил? — Чжэ Мин оторвался от своей доски. — Он всегда один. Держится особняком. Никого к себе не подпускает. Мурлыкать не умеет. И когти острые. Чистый кот.

— Он не кот, — сказал Гуай Шао. — Он хороший воин.

— Да-да, — Ти Сюэ хлопнул его по плечу. — А ты белая собака. Вечно крутишься вокруг, хвостом виляешь, а он на тебя даже не смотрит.

— Я не виляю хвостом! — возмутился Гуай Шао.

— Виляешь, — сказал из своего угла Бань Мэй.

— Виляешь, — повторил Цзюэ Янь с потолка.

Гуай Шао хотел возмутиться дальше, но в этот момент Гуан Фэн поднял голову и посмотрел на него. Всего на секунду. Без выражения. Но Гуай Шао вдруг почувствовал, что его уши, если бы они у него были, встали бы торчком.

— Я не виляю, — повторил он, но уже тише.

Ти Сюэ с надрывом засмеялся. Чжэ Мин улыбнулся. Цзюэ Янь сбросил сверху яблочный огрызок, попал Гуай Шао в голову. А Гуан Фэн снова опустил глаза и продолжил шить, как будто ничего не произошло.

Гуай Шао сидел и чувствовал, как что-то горячее поднимается к щекам. Он надеялся, что никто не заметит. Все заметили.

С этого дня «белой собакой» его называли все.

---

Гуай Шао решил, что если уж его назвали собакой, то он будет вести себя соответственно. То есть — доставать Гуан Фэна при каждом удобном случае.

— Гуан Фэн, а ты любишь дождь?

— Гуан Фэн, а ты когда-нибудь был на море?

— Гуан Фэн, а ты знаешь, почему у Чжэ Мина глаза щурятся, когда он злится?

— Гуан Фэн, а ты когда-нибудь влюблялся?

На последний вопрос Гуан Фэн поднял голову. Гуай Шао уже приготовился к тому, что его пошлют куда подальше, или проигнорируют, или — в лучшем случае — бросят в него чем-нибудь тяжёлым.

— Это не твоё дело, — сказал Гуан Фэн.

— А если моё? — не унимался Гуай Шао.

— Тогда тем более не твоё.

И Гуан Фэн ушёл.

Гуай Шао проводил его взглядом и почувствовал, что его хвост — которого у него, разумеется, не было — снова завилял.

---

Гуай Шао заметил, что Гуан Фэн ест мало и неохотно. Он брал самую простую пищу — рис, овощи, иногда рыбу — и ел быстро, как будто это была не трапеза, а обязательная процедура, которую нужно поскорее закончить.

Гуай Шао начал подкладывать ему еду. Сначала незаметно — пододвигал миску с мясом, когда Гуан Фэн отворачивался. Потом стал делать это открыто.

— Ешь, — говорил он, ставя перед Гуан Фэном добавку. — Ты слишком худой.

— Я не худой, — отвечал Гуан Фэн.

— Худой, — настаивал Гуай Шао. — У меня ладонь шире твоего запястья.

Он схватил Гуан Фэна за руку, чтобы продемонстрировать. Гуан Фэн отдёрнул её — быстро, резко, и в глазах его на секунду мелькнуло что-то такое, что Гуай Шао не успел разобрать.

— Не трогай меня, — сказал Гуан Фэн.

— А если я хочу трогать? — спросил Гуай Шао.

Гуан Фэн посмотрел на него. Долго. Потом встал и ушёл, не доев.

Гуай Шао остался сидеть с миской в руке и чувствовал, что сделал что-то не так. Но он не понимал, что именно.

---

Потом он просто начал находиться рядом. На тренировках. Вставал рядом, подстраивался под ритм Гуан Фэна. Копировал его движения, пока тот не оборачивался и не говорил: «Делай по-своему». На дежурствах — вставал так, чтобы видеть Гуан Фэна из угла глаза. В казарме — садился на кровать напротив и просто смотрел, как тот чистит меч и саблю, перебирает снаряжение, перевязывает рукоять новой тканью.

— Тебе заняться нечем? — спросил Гуан Фэн однажды.

— Есть чем, — ответил Гуай Шао. — Я занят тобой.

Ти Сюэ подавился вином. Чжэ Мин уронил кости. Цзюэ Янь свалился с перекладины.

Гуан Фэн не покраснел. Гуай Шао был уверен, что Гуан Фэн вообще не умеет краснеть. Но он на секунду замер, и Гуай Шао готов был поклясться, что видел, как дёрнулся уголок его губ.

— Дурак, — сказал Гуан Фэн.

— Согласен, — легко ответил Гуай Шао.

---

Через месяц их отправили на задание вместе.

«Пурпурный запрет» работал пятёрками вместе с другими стражниками, но иногда начальство меняло состав, чтобы воины учились взаимодействовать с разными бойцами. Гуай Шао оказался в паре с Гуан Фэном. Ти Сюэ, увидев приказ, долго смеялся.

— Собака с котом, — сказал он, вытирая слёзы. — Кошмар.

Гуай Шао сделал вид, что не слышит. Гуан Фэн сделал вид, что не слышит.

Задание было простое — сопроводить под прикрытием обоз с припасами до восточной заставы. Обычная рутина, ничего опасного. Гуай Шао думал, что будет скучно.

Они попали в засаду на третьем переходе.

Всё случилось быстро. Гуай Шао услышал свист стрел раньше, чем увидел стрелков. Он рванулся вперёд, прикрывая обоз, и в тот же миг рядом с ним оказался Гуан Фэн. Его серые волосы мелькнули на ветру. Мэнле в его руке описала круг, срезая три стрелы сразу.

— Их десять, — сказал Гуан Фэн. Голос был спокойным, как на тренировке. — Может, больше.

— Вижу, — ответил Гуай Шао. Он выхватил своё копьё и улыбнулся. — Давай наперегонки?

Гуан Фэн не ответил.

Гуай Шао никогда не видел его в настоящем бою. На тренировках Гуан Фэн был идеален — выверен, точен, холоден. В бою он стал другим. Он двигался быстрее, чем можно было ожидать от человека с такой тяжёлой саблей. Удары его были не просто точными — они были смертельными, каждый, без исключения. Он не тратил сил, не играл с противником. Он просто решал задачу.

Гуай Шао смотрел на него и забывал о стрелах.

Его чуть не зацепили. Гуан Фэн, отправив очередного нападающего в вечный полёт, вдруг оказался рядом, отбил удар, который Гуай Шао даже не заметил, и толкнул его плечом, заставляя сместиться в сторону.

— Не спи, — сказал он.

— Я не сплю, — ответил Гуай Шао, и в голосе его прозвучало что-то такое, что заставило Гуан Фэна бросить на него быстрый взгляд.

Они закончили через четверть часа. Десять нападавших, трое ранены, остальные разбежались. Гуай Шао стоял посреди дороги, тяжело дыша, и чувствовал, как кровь стучит в висках.

Гуан Фэн убрал Мэнле.

— Ты… — начал Гуай Шао.

— Что?

— Ничего.

Гуан Фэн посмотрел на него. Взгляд его был всё таким же спокойным, но Гуай Шао вдруг показалось, что там, в глубине, мелькнуло любопытство. Или недоумение.

— Ты хорошо держался, — сказал Гуан Фэн.

И пошёл проверять обоз.

Гуай Шао стоял на дороге, смотрел ему в спину и чувствовал, как его несуществующий хвост радостно виляет.

---

После того задания Гуан Фэн стал иногда — очень редко, но иногда — обращать на Гуай Шао внимание.

Не так, как на других. На Ти Сюэ он смотрел с уважением, на Чжэ Мина — с лёгкой насмешкой, на Цзюэ Яня — с терпением старшего, на Бань Мэя — с пониманием. На Гуай Шао он смотрел так, будто пытался разгадать загадку, которая не стоила потраченного времени, но всё никак не убиралась с дороги.

Гуай Шао это нравилось.

Он стал приходить на тренировки раньше, чтобы успеть занять место рядом с Гуан Фэном. Он копировал его стойку, его дыхание, его ритм. Сначала получалось плохо. Потом — лучше. Потом однажды, когда они отрабатывали связку ударов, их движения совпали так точно, что Гуан Фэн остановился и посмотрел на него.

— Ты повторяешь за мной, — сказал он. Не вопросом, а утверждением.

— Учусь, — ответил Гуай Шао.

— Учись по-своему.

— А мне нравится твой стиль.

Гуан Фэн покачал головой, но ничего не сказал. А на следующий день, когда Гуай Шао снова встал рядом, он не прогнал его.

Чжэ Мин, наблюдавший за ними с крыльца, хмыкнул и сказал Ти Сюэ:

— Смотри, котик начал привыкать.

— Не надейся, — ответил Ти Сюэ. — Он просто терпит.

Но Гуай Шао знал: это больше, чем терпение. Потому что однажды, когда он упал во время сложного упражнения, Гуан Фэн протянул ему руку. Не сказал ничего, а просто протянул руку. Гуай Шао схватился за неё, и пальцы Гуан Фэна сомкнулись на его запястье. Потом так же быстро отстранились.

Гуай Шао ещё долго смотрел ему вслед.

---

Как-то ночью Гуай Шао не спалось.

Он лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал, как Ти Сюэ храпит на всю казарму, Цзюэ Янь шуршит во сне на своей перекладине. Чжэ Мин спал тихо, Бань Мэя было не видно и не слышно, как всегда.

Гуан Фэн тоже не спал.

Гуай Шао заметил это по дыханию — ровному, но слишком чёткому для спящего человека.

— Хэй, — прошептал он. — Ты чего не спишь?

Он не ответил.

— Гуан Фэн?

— Не кричи, — донёсся тихий голос из темноты.

— А чего не спишь? — Гуай Шао повернулся на бок, пытаясь разглядеть лицо Гуан Фэна. В темноте видны были только серые волосы, разметавшиеся по подушке.

— Не твоё дело.

— Всё моё, — легко ответил Гуай Шао. — Я же твоя собака, забыл?

Наступила тишина. Потом — странный звук. Гуай Шао не сразу понял, что это смех. Тихий, сдавленный, почти неслышный, но это был смех.

— Ты смеёшься? — Гуай Шао приподнялся на локте. — Ты умеешь смеяться?

— Заткнись.

— Не заткнусь. — Гуай Шао улыбнулся в темноте. — Расскажи, почему ты не спишь.

Гуан Фэн молчал долго. Гуай Шао уже решил, что он не ответит, когда услышал:

— Снятся вещи. Не хочу их видеть.

— Какие вещи?

— Не твоё дело.

— Может, если расскажешь, перестанут сниться? — предположил Гуай Шао.

— Это работает только в сказках.

— А ты попробуй. Вдруг мы в сказке живём?

Гуан Фэн снова замолчал. Гуай Шао ждал.

— Битва, — сказал наконец Гуан Фэн. — Люди, которых я не смог защитить.

Гуай Шао не знал, что ответить. Он не был к этому готов. Все его разговоры с Гуан Фэном были лёгкими, шуточными. Он никогда не думал, что за этой холодной стеной может быть что-то такое.

— Это было давно? — спросил он.

— Нет.

— Ты их знал?

— Да. — Гуан Фэн помолчал. — И не смог защитить.

Гуай Шао лежал и смотрел в потолок. Он думал о том, что значит «не смог» для человека, который никогда не ошибается в бою. Для человека, который срезает три стрелы одним движением. Для человека, который спит с рукой на сабле.

— Гуан Фэн, — сказал он наконец. — Ты не можешь защитить всех.

— Должен.

— Почему?

— Потому что это моя работа.

— Твоя работа — защищать Князя Пустоши. А всех остальных — нет.

Гуан Фэн не ответил.

— И потом, — добавил Гуай Шао, — если ты не смог защитить их тогда, то сейчас ты защищаешь нас. Каждый день. Каждую ночь. Разве этого мало?

Гуан Фэн нахмурил брови.

— Ты слишком много говоришь, — сказал Гуан Фэн.

— Я всегда много говорю, — согласился Гуай Шао. — Но ты слушаешь.

Он не увидел, но почувствовал, как Гуан Фэн на той стороне комнаты повернул голову. Взгляд его, даже в темноте, был ощутим.

— Спи, — сказал Гуан Фэн.

— Ты первый.

— Я уже сплю.

— Врёшь.

— Сплю.

Гуай Шао улыбнулся, закрыл глаза и через минуту действительно уснул. А утром, когда он проснулся, Гуан Фэн уже был на плацу.

---

К третьему месяцу Гуай Шао знал о Гуан Фэне всё.

Он знал, что тот встаёт с первыми петухами и уходит на плац, пока все ещё спят. Что саблю и тренировочный меч он чистит дважды в день — утром и вечером. И делает это с таким сосредоточенным лицом, будто от этого зависит его жизнь. Что он не выносит, когда кто-то трогает его вещи, но терпит, когда Гуай Шао перекладывает его ханьфу на соседнюю кровать, потому что «эта ближе к окну, он быстрее сохнет». Что он спит на спине, положив руку на саблю. И никогда не храпит, чем бесит Ти Сюэ, который храпит так, что стены дрожат.

Он знал, что Гуан Фэн любит тишину, но терпит его болтовню. Что иногда, когда Гуай Шао рассказывает очередную нелепую историю, Гуан Фэн слушает — не перебивает, не отворачивается, просто слушает, и это так странно и так приятно, что Гуай Шао иногда специально говорит медленнее, чтобы растянуть момент.

Он знал, что Гуан Фэн ниже его ростом. Это знание почему-то грело его изнутри. Ему нравилось смотреть на Гуан Фэна чуть сверху вниз. Нравилось, когда они стояли рядом, чувствовать, что его плечо — вот оно, рядом. Что он может наклониться и…

Он не наклонялся. Но мог.

— Ты чего улыбаешься? — спросил его однажды Чжэ Мин.

— Так, — ответил Гуай Шао. — Хорошо на душе.

Чжэ Мин посмотрел на него, потом на Гуан Фэна, который сидел в другом конце комнаты и начищал свою саблю до зеркального блеска, и понимающе кивнул.

— Собака, — сказал он.

— Сам ты собака, — беззлобно ответил Гуай Шао.

Но в тот вечер он лежал на своей кровати, смотрел в потолок и думал о том, что Ти Сюэ был прав. Он действительно ходил за Гуан Фэном, как бестолковая белая собака за белым котом. Вилял хвостом, лез обниматься, приносил еду, путался под ногами и ждал, когда же на него наконец посмотрят.

И ведь дождался.

Теперь Гуан Фэн смотрел на него. Не всегда, не подолгу, но смотрел. Иногда — когда Гуай Шао говорил что-то особенно глупое — в этих глазах появлялось что-то, похожее на усмешку. Иногда, когда Гуай Шао задерживался на тренировке, Гуан Фэн ждал его у входа. Не потому, что беспокоился, говорил он себе. Просто так выходило.

Гуай Шао знал, что это неправда. И Гуан Фэн знал, что он знает.

— Слушай, — сказал Гуай Шао однажды, когда они возвращались с дежурства. Луна висела над казармами, и свет её делал серые волосы Гуан Фэна почти серебряными. — А ты когда-нибудь думал, почему мы так хорошо сработались?

— Мы сработались? — переспросил Гуан Фэн.

— А ты не заметил? — Гуай Шао ускорил шаг, чтобы идти рядом. — На последнем задании ты даже не смотрел, куда бьёшь.

Гуан Фэн промолчал.

— И я знал, что ты прикроешь, — добавил Гуай Шао. — Мы двигались как одно целое. Как будто…

— Как будто что?

— Как будто мы давно знаем друг друга. — Гуай Шао остановился. — Хотя на самом деле мы даже не друзья.

Гуан Фэн тоже остановился. Повернулся к нему. В лунном свете лицо его казалось ещё более правильным, ещё более холодным. Но глаза…

— А кто сказал, что мы не друзья? — спросил он.

Гуай Шао замер.

— Ты никогда не говорил, — сказал он. — Я думал…

— Ты много думаешь, — перебил Гуан Фэн. — Для человека, который всё время болтает.

Он развернулся и пошёл дальше. Гуай Шао стоял, смотрел ему в спину и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле.

— Это значит, что мы друзья? — крикнул он вдогонку.

Гуан Фэн не обернулся.

— Это значит, что ты бестолковая собака, — донёсся его голос из темноты.

Гуай Шао рассмеялся. Смеялся так громко, что в казармах зажглись огни, а Ти Сюэ высунулся в окно и заорал, чтобы он заткнулся и дал людям поспать.

Но Гуай Шао не мог остановиться. Он стоял посреди двора, залитый лунным светом, и чувствовал, как в груди распускается что-то тёплое.

Собака. Ну и пусть.

Зато его котик наконец-то его заметил.

---

Через полгода их послали на настоящее задание. Не сопровождать обоз — искать и уничтожить отряд мятежников, засевших в горах.

В этот раз они шли почти полным составом. Ти Сюэ вёл, Чжэ Мин держал связь, Цзюэ Янь разведывал сверху, Бань Мэй шёл в тени, а Гуан Фэн и Гуай Шао прикрывали тыл.

— Не отставай, — сказал Гуан Фэн перед выходом.

— Я никогда не отстаю, — ответил Гуай Шао.

— На прошлой неделе ты спал на дежурстве.

— Я не спал. Я медитировал.

— Ты храпел.

— Это была особая техника дыхания.

Гуан Фэн покачал головой и двинулся вперёд. Гуай Шао пошёл за ним, и в этом не было ничего нового — он всегда шёл за ним. Но теперь это было не просто «хвостом». Теперь это было частью боевого порядка.

Они нашли мятежников в узком ущелье. Бой был жёстким. Их было больше. Они знали местность и дрались отчаянно. Ти Сюэ разметал передних, Цзюэ Янь осыпал стрелами с высоты, Чжэ Мин перерезал пути отхода. Но когда из засады выскочила новая группа, все они оказались в ловушке.

Гуан Фэн и Гуай Шао прикрывали отход.

Гуай Шао помнил этот бой как череду вспышек: свист стрел, скрежет клинков, крики. И Гуан Фэн рядом. Всегда рядом. Когда один из мятежников попытался зайти со спины, Гуан Фэн отбил удар, даже не оборачиваясь. Когда Гуай Шао споткнулся о камень, Гуан Фэн подхватил его за локоть и поставил на ноги, не прерывая боя.

— Спасибо, — выдохнул Гуай Шао.

— Работай, — ответил Гуан Фэн.

Они вышли из ущелья последними. Ти Сюэ ждал их у выхода, весь в чужой крови, и смотрел с одобрением.

— Сработались, — сказал он. — Я думал, вы друг друга поубиваете.

— Ещё успеем, — ответил Гуан Фэн.

— Не успеем, — возразил Гуай Шао. — Он меня любит.

Ти Сюэ поперхнулся. Чжэ Мин отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

Гуан Фэн посмотрел на Гуай Шао. Очень долго. Потом сказал:

— Ты идиот.

— Согласен, — улыбнулся Гуай Шао.

---

Случилось это через год после знакомства.

Они возвращались с задания, когда на них обрушился ливень. Не просто дождь — настоящий шторм, с ветром, который валил деревья, и водой, которая заливала всё вокруг. Они укрылись в заброшенном храме на вершине холма, промокшие до нитки, злые и уставшие.

— Я ненавижу дождь, — сказал Гуай Шао, стряхивая воду с волос.

— Ты говорил, что любишь, — заметил Гуан Фэн.

— Я люблю, когда я дома и могу смотреть на него из окна. А не когда он льётся мне за шиворот.

Гуан Фэн не ответил. Он сидел у стены, прислонившись к холодному камню, и смотрел, как вода течёт по полу храма, собираясь в лужи. Гуай Шао сел рядом — так близко, как только мог, не касаясь.

— Ты замёрз? — спросил он.

— Нет.

— У тебя губы синие.

— Это отражение.

— От чего?

— От твоей одежды.

Гуай Шао посмотрел на свой мокрый красный ханьфу и рассмеялся.

— Ты шутишь? — спросил он. — Ты умеешь шутить?

— Нет.

— Это была шутка. И довольно неплохая.

Гуан Фэн промолчал, но Гуай Шао заметил, как уголок его губ снова дёрнулся.

Они сидели в темноте, слушали, как дождь барабанит по крыше, и молчали. Гуай Шао чувствовал, как от Гуан Фэна исходит тепло, и не мог понять, то ли ему кажется, то ли Гуан Фэн действительно подвинулся ближе.

— Гуан Фэн, — сказал он тихо.

— Мм?

— А ты когда-нибудь… — Он запнулся. Не потому, что испугался, а потому, что не знал, как спросить. — Ты когда-нибудь думал о том, что будет после?

— После чего?

— После всего. Службы, сражений, Князя Пустоши. Когда мы состаримся и не сможем держать меч.

Гуан Фэн молчал долго.

— Не думал, — сказал он наконец.

— А я думаю, — сказал Гуай Шао. — Мне кажется, я хотел бы маленький дом. У реки. Чтобы рыбу ловить. И чтобы кто-то был рядом.

— Ти Сюэ?

— Ти Сюэ будет приходить в гости и съедать всю рыбу. Нет, я хочу… — Он замолчал.

— Кого?

Гуай Шао повернул голову. В темноте он почти не видел лица Гуан Фэна, только серые волосы, влажные, прилипшие к щеке, и блеск глаз.

— Неважно, — сказал он. — Спрошу лет через десять.

— Через десять лет я скажу то же, что и сейчас, — ответил Гуан Фэн.

— Что?

— Что ты идиот.

Гуай Шао улыбнулся и закрыл глаза. Дождь шумел, ветер выл, и было холодно, но рядом с Гуан Фэном было тепло.

Он проснулся под утро от того, что его плечо онемело. Гуан Фэн спал, прислонившись к нему, и его серые волосы щекотали Гуай Шао щёку. Он не шевелился. Стоять так, чувствовать дыхание Гуан Фэна, его тепло, его вес — это было лучше любого дома у реки.

«Через десять лет, — подумал он. — Я всё равно спрошу».

Гуай Шао закрыл глаза и позволил себе наконец провалиться в темноту.

Этого было достаточно.

---

Гуан Фэн мотнул головой и уставился на Гуай Шао, спавшего у дверей принца. Тот, выбившись из сил, посапывал себе в грудь. От этого вида ему защемило сердце. Скоро придётся вновь выдвигаться, а их отряд не может даже с кровати подняться. Надо пережить эту ночь.

Ядовитые цветы одного корня. ( 同根毒华。)

— Гуай Шао... — окликнул его Гуан Фэн, едва открыв глаза с рассветом.

Голос его был хриплым со сна, низким, почти неслышным в тишине коридора. Он сидел у стены и едва заметно дышал.

Гуай Шао не поднял головы. Он лежал на боку, свернувшись клубком, здоровую руку подсунув под щёку. Дышал неровно, иногда вздрагивал во сне. Брови его подёргивались. Перевязанное запястье, выглядывающее из рукава, покоилось поверх плаща. Гуан Фэн заметил, что повязка не сбилась, не промокла кровью. Хотя бы это было хорошо.

— Той ночью...

Гуай Шао наконец разлепил глаза. Моргнул раз, другой, не сразу понимая, где находится. Сон не отпускал. Он мотнул головой, пытаясь прогнать остатки дремоты, и тут же поморщился. Шея затекла, голова отозвалась тупой, ноющей болью. Перевязанная рука всё ещё ныла, но терпимо. Он перевернулся на спину и уставился в потолок, собираясь с мыслями.

— Не вспоминай.

Гуан Фэн сидел неподвижно, глядя на него. В полумраке коридора его глаза казались почти чёрными, и в них было что-то, чего Гуай Шао не мог разобрать.

— Не делай так больше...

Брови Гуан Фэна едва заметно дрогнули. Одно короткое движение — почти неуловимое, если не знать, как редко он вообще позволяет себе менять выражение лица. И Гуай Шао показалось, что Гуан Фэну больно. Не отвратно, не противно — он не сомневался в этом ни секунды. Именно больно.

Он повернул голову. Встретился с ним глазами.

— Ты ничего не сделал, — сказал он тихо. — Я всё так же тебе доверяю.

Гуай Шао не отвел взгляда. Только ресницы дрогнули — один раз, едва заметно.

— Забудь и отпусти.

Через несколько часов проснулся Синь Хуа. Он был всё так же помятый, но ему стало хоть немного лучше. Солнце, пробивавшееся сквозь бумажные окна, ложилось на пол неровными золотыми полосами, и в этом свете комната казалась не такой чужой. Синь Хуа сел на кровати, прижимая ладонь к ноющей груди, и сделал несколько осторожных вдохов. Боль не ушла, но отступила — достаточно, чтобы он мог хотя бы прямо стоять, не хватаясь за стену.

Единственным желанием, когда он сегодня поднялся, было найти Герцога Не и изничтожить эту тварь.

Он отбросил одеяло, которое кто-то заботливо накинул на него поверх покрывала. Движения были медленными, кости ломило, но Синь Хуа заставлял себя не останавливаться. Он снова переоделся в уже привычные ему походные одежды — тёмный ханьфу, плотно облегающий запястья, удобные штаны, сапоги, в которых он прошёл не одну сотню ли. Всё это было помято после вчерашнего, но другого выбора не оставалось.

Он вышел из комнаты, бесшумно ступая по каменному полу.

У порога, прислонившись спиной к стене, спал Гуай Шао. Голова его была опущена на грудь. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, а перевязанное запястье, выглядывающее из рукава, казалось неестественно тонким.

Рядом с ним стоял Гуан Фэн. Он не спал. Это было видно по воспалённым глазам, по тому, как он слишком часто моргал, прогоняя усталость, по едва заметной дрожи в пальцах, которыми он сжимал Мэнле. При всём своём плохом самочувствии он не сомкнул за ночь глаз. Серые волосы его, обычно собранные в строгий узел, сегодня были стянуты кое-как, и несколько прядей выбились на лоб.

— Ваше Высочество, — Гуан Фэн склонил голову.

Он осмотрел Синь Хуа с головы до ног — внимательно, быстро, привычным взглядом. Сегодня Синь Хуа выглядел намного лучше, чем вчера вечером: лицо не было мертвенно-бледным, взгляд стал осмысленным, плечи расправлены. Но пятна всё ещё проступали на его теле — фиолетовые, жёлтые, багровые, они проступали сквозь ворот ханьфу, поднимались к шее, прятались под рукавами.

Гуан Фэн, склонив взгляд, шагнул вперёд. Пальцы его, осторожные и быстрые, поправили на Синь Хуа одежду. Одёрнули рукав, прикрывающий синяк на запястье, поправили ворот, скрывший следы на шее. Движения были почтительными, но в них чувствовалась та особая забота, которая бывает у тех, кто привык защищать, не спрашивая разрешения. Синь Хуа закрыл глаза, попытавшись не отшатнуться. У него получилось.

Закончив, Гуан Фэн отошёл обратно к стене, прислонился к холодному камню и закрыл глаза всего на мгновение.

— Где Эшэ? Позови его.

От этого вопроса Гуай Шао разлепил глаза. Он моргнул, не сразу понимая, где находится, потом быстро подскочил на ноги, схватившись за стену, чтобы не упасть. Голова закружилась после резкого движения. Он выпрямился, стараясь не показать слабости.

— Не стоит ваших усилий.

Голос донёсся из-за поворота коридора.

Эшэ Лин появился из-за угла, бесшумно ступая по камню. Синь Хуа не мог сказать, стоял ли он там всё время, скрытый в тени колонн, или пришёл только что, услышав своё имя. Одежда на нём была чистой — кто-то позаботился об этом, пока он сидел в остывшей купальне, — но лицо... Лицо было пустым. Глаза смотрели сквозь Синь Хуа, сквозь стены, сквозь этот день, куда-то, куда не могли дотянуться ни гнев, ни боль.

Синь Хуа не стал думать об этом. Не хотел. Не сейчас.

Он развернулся, и подошвы его сапог глухо стукнули о каменный пол. Не оглядываясь, не проверяя, идут ли за ним. Потом зашагал по коридору туда, где последний раз виделся с Лань Цин.

Воспоминания о том дне накатывали мутными, рваными обрывками. Его лицо в полумраке. Холодные пальцы на своём запястье. Голос, который говорил что-то важное, но слова ускользали, тонули в шуме крови. Он не знал, зачем идёт к ней сейчас. Может быть, чтобы получить ответы. Может быть, чтобы выплеснуть гнев, который некуда было деть. Может быть, чтобы просто увидеть того, кто не был частью этого проклятого дворца.

Девушка действительно оказалась там.

Она сидела в том же кабинете, что и тогда. На коленях её лежала раскрытая книга, но глаза были закрыты, лицо повёрнуто к солнцу. В утреннем свете она казалась почти прозрачной — тонкая, хрупкая, с волосами, в которые ветер вплетал сухие листья. Она не шевельнулась, когда Синь Хуа остановился в нескольких шагах от неё. Только веки дрогнули.

— Где Герцог Не?! — Брови Синь Хуа столкнулись на переносице.

— Ваше Высочество.— Начала Лань Цин. — Мне ведомо, по какому делу вы почтили нас своим визитом. Но Герцог Не сегодня утром был вызван Князем Пустоши. Если вы останетесь ещё на пару дней, то сможете застать его лично.

— На обратном пути я приеду сюда обязательно.

Синь Хуа резко развернулся. Шелковый рукав ханьфу хлестнул Лань Цин по лицу.

— Вы думаете, я позволю ему просто уйти?

Лань Цин побледнела, но не отступила.

— Ваше Высочество, умоляю, успокойтесь...

Эшэ молча наблюдал эту сцену, стоя в нескольких шагах.

Гуан Фэн осторожно потянул Лань Цин за рукав:

— Оставь. Они оба не в себе.

— Мы уезжаем.

—Да.

Он двинулся к выходу. Придворные расступались, увидев его издалека. Они опускали взгляды, прижимались к стенам, замирали в поклонах, не смея поднять глаз на человека, чьё лицо было белее мрамора, а глаза горели так, что к нему страшно было приблизиться.

Эшэ бросил последний взгляд на Лань Цин:

— Передай своему господину... Когда мы вернёмся, я непременно... поблагодарю его лично.

На пороге Синь Хуа обернулся и встретился взглядом с Эшэ Лином.

— Идем.

Они вышли в ослепительный солнечный свет. Коней уже подали. Трое вороных, с блестящими боками, переступали копытами, нетерпеливо встряхивая гривами. Слуги держали стремена, но Синь Хуа отмахнулся. Он с трудом залез в седло, скрипя зубами от боли.

Эшэ сел на своего коня легко, почти невесомо, одним движением, словно боль для него не существовала вовсе. Или словно он научился не замечать её так давно, что она стала частью его.

Гуан Фэн, последним проверив, всё ли готово, подошёл к Гуай Шао, который уже сидел в седле, держась за поводья здоровой рукой. Он подтянул подпругу на его лошади и поправил стремя.

— Ты уверен, что сможешь..?

— Замолчи, — отрезал Синь Хуа.

Эшэ Лин горько усмехнулся. Их души, искалеченные ядом, теперь были сшиты вместе окровавленной нитью.

Конь Синь Хуа рванул вперед, поднимая клубы пыли. Эшэ нагнал его лишь через несколько ли, когда тот резко осадил коня на краю обрыва. Гуан Фэн и Гуай Шао остались далеко позади.

— Ты! — Эшэ схватил его коня за узду. — Ищешь смерти, чтобы я не успел свести с тобой счёты?

Синь Хуа резко развернулся в седле.

— Ты смеешь указывать мне? После всего, что... — голос сорвался, губы дрогнули. Он резко отвернулся, сжимая поводья.

Эшэ почувствовал, как в груди поднялась знакомая убийственная ярость.

— Договори!

— После того как ты... осмелился...! — Синь Хуа внезапно замолчал.

Наступила тягостная пауза. Река неумолимо несла свои воды, словно насмехаясь над их жалкой судьбой.

— Яд свел нас с ума, — голос Эшэ был глух. — Никто не был в себе.

— Замолчи! Ты воспользовался этим!

— Хочешь убить меня? Попробуй. Сейчас. Без яда и подлых уловок.

Они замерли, измеряя друг друга взглядами.

Эшэ слез с коня, шагнул к краю обрыва. Внизу бурлила вода, унося обломки деревьев. Он стоял так несколько мгновений, потом обернулся.

— Нам нужно восстановить силы. А потом вернуться.

Синь Хуа не шелохнулся. Он сидел в седле и смотрел на Эшэ сверху вниз — с высоты коня, с высоты своего положения, с высоты того презрения, которое не нуждалось в словах.

— Кто дал тебе право говорить от моего имени? — спросил он.

Эшэ поднял голову. Встретил его взгляд.

— Я говорю от своего имени.

— Ты говоришь в моём присутствии, — Синь Хуа не повысил голоса. Он вообще говорил так, словно обращался к пустому месту. — А значит, каждое твоё слово принадлежит мне. И если я не давал разрешения — ты молчишь.

Он медленно моргнул:

— Ты забываешься. Та ночь не изменила твоего положения. Ты всё так же стоишь ниже меня. И будешь стоять, пока я не решу иначе.

Он дёрнул поводья, разворачивая коня. Ханьфу взметнулся, обдав Эшэ холодом.

— Если ты ещё раз позволишь себе говорить со мной как с равным, — Синь Хуа бросил взгляд через плечо, — я вырву тебе язык. Своими руками. И посмотрю, как ты будешь улыбаться без него.

Он тронул коня, не дожидаясь ответа.

Эшэ стоял у края обрыва, глядя ему в спину.

— Ты хоть понимаешь, — сказал он в спину Синь Хуа. — что без меня ты не доберёшься?

Синь Хуа остановил коня. Медленно, очень медленно обернулся.

— Без тебя, — повторил Синь Хуа. — Ты думаешь, я нуждаюсь в тебе?

Он усмехнулся.

— Ты — вещь. Которую я могу выбросить в любую минуту. Или раздавить.

— Ты боишься меня, — сказал Эшэ Лин всё так же ровно.

— Я? — Синь Хуа наклонил голову, и в этом наклоне было столько высокомерного изящества, что любому могло бы стать не по себе. — Боюсь того, кто не смог меня сломать? Боюсь того, кто всю ночь доказывал свою силу, а наутро оказался так же одинок, как и прежде?

На мгновение воздух вокруг Синь Хуа засиял миллиардом ледяных игл. Конь под ним всхрапнул, отступая, но Синь Хуа удержал его, не повышая голоса и не меняя позы.

— Ещё одно слово и никто не вспомнит твоего имени.

Он развернул коня и поехал вперёд, не оборачиваясь.

Иней на его пальцах таял, оставляя на коже красные, воспалённые следы.

Гуай Шао и Гуан Фэн, догнавшие их минуту назад, замерли в отдалении. Гуай Шао смотрел на принца с тревогой — таким он его ещё не видел. Гуан Фэн перевёл взгляд на Эшэ, стоявшего у обрыва, и покачал головой.

— Садись на коня, — сказал он тихо, подъезжая. — И держись позади. Пока он не приказал оставить тебя здесь.

Эшэ поднял голову.

— Он бы не смог, — сказал он тихо.

— Ты уверен? — Гуан Фэн кивнул на дорогу, где фигура Синь Хуа уже скрылась за поворотом. — Я бы на твоём месте не проверял.

Эшэ молча вскочил в седло и придержал коня, пропуская Гуан Фэна вперёд. Он не хотел ехать рядом. Не хотел видеть спину Синь Хуа. Не хотел ничего.

Но дорога была одна.

Они двинулись по узкой, извилистой тропе, петляющей между скал и чахлых сосен. Тропа вела к одинокому постоялому двору, притулившемуся у подножия гор. Стены двора, сложенные из грубого камня, поросли мохом. Над воротами висел потрескавшийся фонарь, в котором тускло мерцал багровый огонёк. Тени уже сползали со склонов, когда Принц с телохранителями достигли ворот.

Хозяин, вышедший их встречать, был стар. Настолько стар, что кожа его казалась пергаментом, натянутым на костистые руки. Узкие желтые глаза, похожие на две устрицы, прищурились, разглядывая гостей. В темноте зрачки его светились, как у кошки. Когда он ухмыльнулся, между потрескавшихся губ мелькнули поломанные зубы.

— Четверо воинов... да еще в таком виде, — прошипел он, заметив рваные плащи и пыль дальних дорог. — Комнаты дорогие.

Старик не узнал принцев, ведь те могли в любой момент скрывать свои метки. После всего случившегося Синь Хуа сделал это первым делом, чтобы не нанести позора правящей семье.

Эшэ Лин швырнул на стол тяжелый кошель, из которого высыпалось несколько серебряных монет. Они закатились по столешнице, оставляя за собой тонкие следы.

— Лучшие комнаты. И горячую воду.

Старик-демон медленно наклонился, подбирая монеты пальцами с неестественно длинными ногтями. Потом кивнул и повел их через внутренний двор.

Двор был тесным, вымощенным темным камнем, отполированным до блеска. В центре стоял иссохший колодец с ржавым ведром, а по углам низкие курильницы, из которых валил густой дым с запахом полыни и чего-то гнилого. Двухэтажный дом, сложенный из почерневшего дерева, скрипел на ветру.

Хозяин распахнул дверь. Внутри пахнуло сыростью и ладаном. Стены были увешаны потускневшими талисманами и высушенными пучками трав. Лестница, ведущая на второй этаж, поскрипывала под ногами.

Гуан Фэн, осмотрев помещение, кивнул:

— Сойдет. Здесь можно отдохнуть пару дней.

Синь Хуа молча прошел в свою комнату, хлопнув дверью. Эшэ задержался у окна, наблюдая, как слуги тазят горячую воду.

Гуай Шао опустился на скамью с тяжелым вздохом:

— Интересно, они вообще будут разговаривать друг с другом?

— Не наше дело, — отозвался Гуан Фэн, развязывая свой плащ. — Главное, чтобы не перерезали друг друга ночью.

Гуай Шао хотел ответить, но в этот момент Гуан Фэн перевёл взгляд на его руку. Ту самую — перевязанную полосой от своей же одежды, которую он наложил ещё в той проклятой комнате. За день пути повязка сбилась, сползла, открывая край раны. И сквозь грязную ткань проступала свежая кровь.

Гуай Шао проследил за его взглядом и отдёрнул руку, прижимая её к груди.

— Ерунда, — сказал он слишком быстро. — Само заживёт.

Гуан Фэн не ответил. Он молча снял с пояса дорожную сумку, достал чистое полотно, флакон с мазью и бинты. Всё это он разложил на столе рядом со скамьёй, на которой сидел Гуай Шао. Потом пододвинул табурет и сел напротив.

— Давай руку.

Гуай Шао замялся на мгновение, но всё же протянул руку ладонью вверх.

Гуан Фэн взял её осторожно, кончиками пальцев. Размотал грязную повязку — медленно, чтобы не задеть лишнего. Когда ткань отлипла от запекшейся крови, Гуай Шао шикнул сквозь зубы, но не отдёрнул руку. Рана и вправду раскрылась за день. Края её покраснели, воспалились, а по краям запястья, там, где поводья натирали кожу, образовались глубокие красные полосы.

Гуан Фэн нахмурился, но ничего не сказал. Он взял чистую ткань, смочил её водой из стоявшего рядом кувшина и начал осторожно промывать рану.

Пальцы его — всегда такие твёрдые, сжимающие саблю, сейчас были мягкими и осторожными, точно пудра, что ложится на лицо возлюбленной — невесомо, трепетно, на грани касания и отсутствия.

Гуай Шао смотрел на него и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Не то чтобы он не знал, каким может быть Гуан Фэн. Он знал. Знал, что этот человек, который кажется холодным и неприступным, способен на такую заботу, о которой другие только говорят. Знал, как Гуан Фэн по ночам проверял, все ли накрылись одеялом. Как подкладывал еду тем, кто ел мало. Как вставал на дежурство вместо вымотанных сослуживцев, не говоря ни слова. Как протянул ему руку тогда, на тренировке, когда Гуай Шао упал. Гуан Фэн всегда был таким. Просто не кричал об этом. Не ждал благодарности. Не требовал ничего взамен.

И сейчас он сидел напротив, склонив голову, и его серые волосы падали на лицо, скрывая выражение глаз. Он обрабатывал чужую рану так же сосредоточенно, как чистил своë оружие — будто от этого зависела чья-то жизнь.

Гуай Шао поймал себя на мысли, что мог бы смотреть на это вечно. На эти руки, которые умеют убивать, а сейчас едва касаются его запястья. На этот спокойный, сосредоточенный профиль. На эти ресницы, которые Гуан Фэн опускал, когда не хотел, чтобы кто-то читал его глаза.

В юношестве он никогда не позволял себе думать о Гуан Фэне в романтическом ключе. Никогда. С того самого дня, как вошёл в казарму и увидел его у окна, Гуай Шао знал: этот человек — его брат, его друг, его командир. Тот, кто прикроет спину. Тот, кто пойдёт с ним в огонь и воду. Тот, кто никогда не предаст.

И в этом не было ничего такого. Но сейчас это прикосновение заставляло сердце биться чаще. Заставило замирать дыхание, когда их взгляды встречались. Заставило ловить каждое его слово, каждое движение, каждый редкий, почти неслышный смех.

Гуай Шао умел врать. Врал много раз — врагам, начальству, самому себе. Но сейчас, глядя, как Гуан Фэн перевязывает его рану, он почувствовал, как ложь царапнула изнутри.

Он перевёл взгляд в сторону, на стену, на криво висящий талисман, на пляшущие тени от свечей. Где угодно, только не на эти руки, которые обматывали его запястье чистым бинтом.

Гуан Фэн закончил, закрепил край повязки и чуть задержал пальцы на его запястье, проверяя, не слишком ли туго.

— Держи руку в покое, — сказал он, не поднимая глаз. — Завтра перевяжу.

Гуай Шао кивнул. Горло вдруг пересохло.

— Спасибо, — выдавил он.

Гуан Фэн поднялся, убрал мазь и бинты обратно в сумку, отряхнул руки. На его лице не было ни тени той заботы, которую он только что проявлял. Только привычная, спокойная серьёзность.

— В следующий раз скажешь сразу, — бросил он, направляясь к выходу из комнаты. — А не будешь геройствовать.

Тем временем за тонкой перегородкой Синь Хуа стоял у окна, сжимая кулаки. Отражение в бронзовом зеркале показывало его изможденное лицо с темными кругами под глазами. Внезапно дверь скрипнула. Эшэ Лин вошёл без стука, неся два кувшина: один с водой, другой с вином.

— Убирайся, — прошипел Синь Хуа, не поворачиваясь.

Эшэ поставил кувшины на стол:

— Сначала вымойся. Ты воняешь.

Они замерли в напряженном молчании. Наконец Синь Хуа резко развернулся:

— Ты думаешь, что все можно забыть?

— Нет, — Эшэ скрестил руки на груди. — Я предлагаю выжить. Чтобы через несколько дней можно было продолжить путь.

За стеной послышался шум. Гуай Шао и Гуан Фэн явно прислушивались к их разговору.

Синь Хуа сжал зубы:

— Вон. Сейчас же!

Эшэ лишь усмехнулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. В коридоре он столкнулся с Гуан Фэном:

— Пыл молодого Господина подстать тебе.

— Ночь только начинается.

Гуан Фэн молча наблюдал, как Эшэ спускается по скрипучей лестнице во внутренний двор. В воздухе витал запах готовящейся похлебки.

— Вы оба безумцы! — Гуан Фэн нагнал его у колодца, где слуги набирали воду. — Вам непременно нужно сражаться, пока оба не будете изувечены, чтобы успокоиться?

Эшэ зачерпнул ковшом холодной воды и окатил себе голову. Капли стекали по загорелой шее, падая на грудь.

— Вылазку хочет он, а не я. Все вопросы к Наследному Принцу. — Он вытер лицо рукавом.

Из верхнего окна донесся громкий стук. Синь Хуа, видимо, швырнул что-то тяжёлое в стену. Гуай Шао, сидевший у костра, вздрогнул и поднял глаза:

— Может, мне сходить к нему? Принести ужин?

— Лучшее, что ты можешь сделать, — пробормотал Эшэ Лин, — это не попадаться ему на глаза.

Хозяин постоялого двора появился в дверях с подносом, полным мисок с дымящейся похлёбкой. Его взгляд скользнул по окну на втором этаже, где мелькала тень Синь Хуа.

— Ваш друг... ммм... не выйдет поужинать?

— Не наш друг, — поправил Гуан Фэн. — И нет, не выйдет.

Они устроились вокруг низкого стола во дворе. Вечерний воздух наполняли стрекот цикад и треск догорающих поленьев. Гуай Шао жадно набросился на еду, но через пару ложек замер, услышав шаги на лестнице.

Синь Хуа стоял в дверях, бледный как лунное отражение в озере. Его чёрные одежды сливались с темнотой. Только лицо было осунувшееся, с резкими тенями под скулами.

— Ваше Высочество... — начал Гуан Фэн, но Синь Хуа резко поднял руку.

— Не утруждайте себя пустыми церемониями.

Он повернулся и исчез в темноте коридора, оставив за собой тяжёлую тишину. Гуай Шао осторожно поставил миску на стол.

— Он...

Эшэ встал, взял вторую миску и бутылку рисового вина.

— Не ждите меня, — бросил он через плечо и направился к лестнице.

Гуан Фэн хотел что-то сказать, но лишь покачал головой. Ветер усилился, завывая в щелях старого дома. Где-то на втором этаже скрипнула дверь, затем раздался приглушённый голос Эшэ и резкий ответ Синь Хуа. Потом грохот опрокинутой мебели и... неожиданная тишина.

— А ведь голосовые связки у Его Высочества в полном порядке, — с деланным оптимизмом заметил Гуай Шао. — Ни капли хрипоты после всего пережитого. Впечатляет.

Гуай Шао поднял брови:

— Стоит ли их оставлять одних после всего случившегося? Проверить?

— Не надо, — вздохнул Гуан Фэн, наливая себе вина. — Эшэ не тот человек, который сделает что-то с Синь Хуа по собственной воле. Скорей наоборот. То, что было... Это не он, а яд.

— Интересно, — Гуай Шао задумчиво потер ухо, — если они там сейчас начнут драться, нам стоит делать вид, что мы ничего не слышим? Или громко кашлять в коридоре?

Наверху, за закрытой дверью, Синь Хуа стоял, прислонившись к стене. Перед ним на коленях сидел Эшэ, держа в руках разбитую миску.

— Я сказал — уходи, — прошипел Синь Хуа.

Эшэ Лин поднял глаза. Он не двигался с места.

— Ты сломаешь себе шею, если упадёшь в таком состоянии.

— Какое тебе дело? — Синь Хуа усмехнулся. — Ты уже взял что хотел. Или надеешься на повторение?

Эшэ побелел и поджал губы.

Капля пота скатилась по виску Синь Хуа. Он стоял, вцепившись в косяк, и с каждым мгновением ему становилось всё труднее держаться прямо. Ноги дрожали, перед глазами плыли тени. Внезапно колени подкосились. Он осел на пол, не успев даже выставить руку.

Эшэ поймал его за плечи прежде, чем тот ударился головой о стену.

— Не прикасайся! — Синь Хуа дёрнулся, но сил оттолкнуть уже не было. Голос сорвался на хрип. — Убери руки!

Эшэ отдёрнул ладони. Он стоял на коленях рядом, не зная, что делать, как помочь, имел ли он вообще право помогать.

Синь Хуа лежал на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрел на него снизу вверх.

— Неисправим, — выдохнул Эшэ Лин. И медленно протянул руку.

— Дай помочь.

— Не прикасайся ко мне, — Синь Хуа отшатнулся, вжался спиной в стену. — Никогда больше ко мне не прикасайся.

Эшэ замер. Рука его повисла в воздухе. Он смотрел на Синь Хуа, который пытался подняться сам, хватаясь за стену, скользя по ней пальцами, падая снова.

— Ты не встанешь сам, — сказал Эшэ тихо.

— Я лучше разобью себе голову об эту стену, чем позволю тебе снова до меня дотронуться.

Синь Хуа поднялся. Ноги его дрожали, лицо было белее полотна, но он стоял. Стоял, глядя на Эшэ сверху вниз, и в этом взгляде было столько презрения, что любому могла стать не по себе.

Он сделал два шага к кровати, споткнулся, упал на неё, не успев дойти. Лежал на краю, тяжело дыша, вцепившись в одеяло.

— Уходи, — прошептал он. — Убирайся. Я не хочу тебя видеть.

Эшэ не двинулся с места.

— Я сказал — уходи! — Синь Хуа ударил кулаком по постели, и от этого удара боль пронзила всё тело, но он даже не поморщился.

— Нет, — сказал Эшэ.

Синь Хуа замер.

— Ты глух?!

— Нет, — повторил Эшэ. — Если ты встанешь посреди ночи, то разобьешь себе голову. Я не уйду.

— Ты не имеешь права мне указывать! — Синь Хуа сел на кровати. На мгновение Эшэ показалось, будто его сейчас ударят. — Ты! После того, что ты сделал! Ты смеешь мне перечить?!

— Не смею, но останусь.

Синь Хуа смотрел на него. Он хотел швырнуть в Эшэ чем-нибудь тяжёлым. Хотел выцарапать эти глаза, которые смотрели на него с такой тоскливой покорностью. Но он не мог. Не мог даже встать.

— Я не хочу тебя видеть, — сказал он, и голос его вдруг сорвался, стал тихим, почти беспомощным.

— ...

— Я хочу, чтобы ты исчез. Чтобы тебя никогда не было.

— ...

Эшэ стоял, глядя на него, и не знал, что сказать. Не имел права говорить. Не имел права утешать. Не имел права быть здесь.

— Хорошо. Я могу уйти, — сказал он наконец. — Скажи это ещё раз. И я уйду. И больше ты меня не увидишь.

Синь Хуа лежал, не двигаясь, сжавшись в комок, и плечи его дрожали. Эшэ медленно опустился на пол у стены, прислонившись спиной к холодному камню. Достал из складок одежды тыкву-горлянку с вином, откупорил, сделал большой глоток. И потом тяжело выдыхнул.

Боль любимого человека — это раскаленный нож, который ты держишь в руках, зная, что любое прикосновение им обожжет его ещё сильнее. Хочешь вырвать занозу — сделаешь лишь новую рану. Попытаешься прижать к себе — оставишь рубцы. Остается лишь стоять рядом, сжимая в кулаке этот нож до крови. И наблюдать, как он истекает болью, в которой ты не властен ни помочь, ни исцелить. Самое жестокое испытание — не иметь права даже на утешение.

Они были как два ядовитых цветка, выросших из одной разорванной раны. Они ненавидели почву, их породившую. Ненавидели друг друга за общее происхождение, но их корни сплелись так тесно, что, вырвав один, неминуемо убиваешь второй. Их яд был их общей кровью, их колючки — единственной защитой, а их порочная красота — проклятием, которое они несли в мир.

— Уходи.

Гуан Фэн потянул Гуай Шао за рукав, оттаскивая от двери:

— Если бы там кого-то убили, мы бы услышали.

Гуай Шао насупился, потирая ухо:

— А вдруг они... ну... снова...

— Заткнись, — Гуан Фэн бросил взгляд на дверь и понизил голос. — Лучше подумай, как мы вскоре отправимся в путь. Принц еле на ногах держится, а Эшэ ведёт себя так, будто готов либо убить его, либо...

Он не договорил, многозначительно подняв бровь.

Гуай Шао сглотнул:

— Может, нам ночью подстраховаться? Дежурить по очереди?

— Ты хочешь стать свидетелем того, о чём потом придётся молчать до конца жизни? — Гуан Фэн хмыкнул. — Пусть сами разбираются.

Из-за двери донёсся приглушённый стон, затем шорох ткани. Оба замерли.

— Это... драка или...? — Гуай Шао покраснел до корней волос.

— Я сказал — не наше дело! И если хочешь дожить до утра — забудь, что здесь было. Навсегда.

— А если завтра они... будут вести себя странно?

— Значит, будем делать вид, что ничего не замечаем, — Гуан Фэн налил себе вина. — И надеяться, чтобы по дороге через несколько дней они хотя бы не перерезали друг другу глотки.

— Интересно, что скажет Владыка, когда узнает...

— СОБИРАЕШЬСЯ ЭТО КОМУ-ТО РАССКАЗЫВАТЬ?! — Гуан Фэн чуть не раздавил чашку в руке.

Гуай Шао испуганно замотал головой:

— Нет-нет! Я просто...

— Просто ничего. Мы ничего не видели, не слышали и не понимаем. Понятно?

— Понятно...

В памяти Синь Хуа мелькнул образ — тоннели грязь, чьи-то руки, сжимающие его плечи. «Держись!»

И это было так явно, что Синь Хуа вздрогнул и со злостью швырнул подушку в след уходящему Второму Принцу. Гуай Шао и Гуан Фэн ворвались в комнату, едва услышав шум. Они оба застыли на пороге, столкнувшись с застывшим Вторым Принцем:

— Эшэ!

— Не трогай его! Он же еле стоит!

Синь Хуа, опираясь на кровать, резко поднял голову. Вид его был болезненный и растрепанный.

— Кто вас звал?!

— Мы слышали шум! Думали, вы...

— Думали что? — Эшэ оскалился. — Что я его добиваю? Или, может, наоборот?

Гуай Шао покраснел до корней волос.

— Вы оба не в себе! Посмотрите на себя!

Синь Хуа резко выпрямился, на сколько мог.

— Вон. Оба.

Гуай Шао попятился, но Гуан Фэн уперся.

— Нет. Вы не можете оставаться одни. Вы...

— Что? — Синь Хуа шагнул вперед, и в его голосе зазвучала смертельная тишина. — Ты считаешь, что можешь указывать своему Принцу?

Гуан Фэн сглотнул, но не опустил глаз.

— Вы ранены, измучены и...

— И что? — перебил Эшэ. — Боишься, что мы перережем друг другу глотки?

Синь Хуа резко обернулся к нему. Гуай Шао, побледнев, потянул Гуан Фэна за рукав.

— Пошли...

Но Гуан Фэн вырвался.

— Ваше Высочество! — Он посмотрел на них по очереди. — Вы не можете так продолжать. Вы...

— УБИРАЙСЯ! — Синь Хуа ударил кулаком по стене.

Гуан Фэн наконец отступил. Но в дверях обернулся:

— Если вы убьете друг друга... кто тогда убьет Герцога Не?

Они вышли.

Синь Хуа закрыл глаза и выдохнул.

— Я ухожу, — сказал наконец Эшэ.

Он не ждал ответа. Просто развернулся и шагнул за дверь.

— Если я понадоблюсь... — голос его был глухим. — Я буду внизу.

Синь Хуа сидел, глядя на закрытую дверь, и не знал, что чувствует. Облегчение? Пустоту? Ярость, которой больше не на кого выплеснуться?

Он сидел так долго. Может быть, час или два.

Потом поднял голову. Посмотрел на дверь.

Тихо.

Он хотел, чтобы он ушёл. И он ушёл.

Почему же тогда в груди так пусто?

Он откинул голову назад, прислонился затылком к холодной стене и закрыл глаза. Не думать. Не сейчас. Потом. Когда-нибудь. Когда он сможет встать без чужой помощи и посмотреть ему в глаза.

То, что мы не смели назвать, уходит с тенью. (未敢言说之物，随影入长夜。）

Синь Хуа проснулся от сильной головной боли. Он несколько минут просто сидел на кровати, опустив ноги на холодный пол, и ждал, когда приступ отпустит. Потом, с трудом разлепив веки, потянулся за походной сумкой, чтобы выпить пилюлю от боли.

Пальцы нащупали знакомую ткань, он подтянул сумку к себе, расшнуровал горловину. Как только он начал перебирать содержимое, он понял, что чего-то не хватает. Он вытряхнул всё на одеяло — флаконы с пилюлями, бинты, сушёные травы, маленький нож для еды. Все вещи рассыпались по покрывалу, но клинка, того самого, что он взял в поместье Фяо, в этой сумке не было.

Синь Хуа замер. Перебрал вещи снова, медленно, аккуратно, хотя пальцы уже начинали дрожать. Потом заглянул в пустую сумку, вывернул её наизнанку. Ничего.

— Гуан Фэн...

Голос вышел хриплым, сорванным после вчерашнего. Он прокашлялся, повторил громче.

Гуан Фэн, дремавший у двери, мгновенно поднялся. Он встал с пола, одёрнул одежду, поправил сползший ворот и, бесшумно ступая, зашёл в комнату. Лицо его было спокойным:

— Ваше Высочество...

— Кто-нибудь входил ко мне в комнату с того времени, как он ушёл?

Гуан Фэн на мгновение задумался, потом покачал головой:

— За всю ночь никого не появлялось. Я дежурил у двери до рассвета, потом Гуай Шао сменил меня. Никто не входил.

Синь Хуа напряг память. Он точно не вынимал этот клинок из сумки. Он помнил, как засунул его в боковой карман, затянул шнурок, проверил, что ничего не выпадает. Сумка была закрыта. Тогда куда он мог пропасть?

— Что-то случилось? — Гуан Фэн сделал шаг вперёд, и в голосе его появилась едва уловимая тревога.

Синь Хуа сидел на краю кровати, опустив голову. Пальцы сжимали край одеяла. Он долго молчал, взвешивая, рассказывать ли вообще о таком.

— Тогда в поместье Фяо, — Он опёрся ногой о кровать, а рукой о колено, словно пытался удержать тело, которое в любой момент могло подвести. Пальцы другой руки сжали переносицу, разминая ноющую боль. — Я... Я сказал не совсем правду.

— Что вы имеете в виду?

Синь Хуа поднял голову, встретился с ним взглядом.

— В моей сумке был клинок. Теперь он пропал.

Гуан Фэн нахмурился. Брови его сошлись на переносице, лицо стало жёстче, сосредоточеннее.

— Клинок?

— Да. — Синь Хуа откинулся на спинку кровати, прикрыл глаза. — Я не видел ранее настолько тонко заточенного клинка. Сумка была закрыта.

— У клинка было имя?

— Не смотрел.

Гуан Фэн нахмурился ещё сильнее. Потом, словно что-то вспомнив, неосознанно потянулся к своей сумке, висевшей через плечо. Расшнуровал, заглянул внутрь, пошарил рукой. Лицо его вытянулось.

— Ваше Высочество, — сказал он, пряча сумку за спину, — если вы хотите клинок, я могу дать вам другой. У меня есть запасной, неплохой работы.

Синь Хуа не ответил сразу. Он смотрел в стену, на трещину в штукатурке, на пляшущие в утреннем свете пылинки. Он не знал, нужен ли ему этот клинок вообще. Тогда, в поместье, он взял его как понравившуюся железяку — блестящую, необычную, достойную того, чтобы лежать в его сумке. Сейчас он вообще хотел только пилюлю, поэтому и обнаружил его отсутствие. Этот клинок пригодился бы ему только для одного — для защиты от Эшэ Лина. Но и здесь были проблемы. Сил у него не было совершенно. Он не смог бы даже замахнуться.

— Не нужно, — сказал он глухо. — Иди.

— Как пожелаете.

Гуан Фэн склонил голову, вышел, притворив дверь за собой. В коридоре постоял мгновение, собираясь с мыслями. Потом, оставив Гуай Шао охранять покой принца, отправился к Эшэ Лину.

Комната Эшэ была в дальнем конце коридора, у самой лестницы. Гуан Фэн тихо постучался — раз, другой. Не дождавшись ответа, толкнул дверь.

Эшэ сидел на раме открытого окна, поджав одну ногу, свесив другую наружу. Глаза его были закрыты. Лицо в утреннем свете казалось бледным, почти прозрачным, под глазами залегли глубокие тени. Его рука сжимала своё плечо так, будто он хотел содрать с себя кожу — пальцы вцепились в ткань, сдавили так сильно, что на спине натянулась ткань. Он не обернулся на стук, не подал виду, что слышал.

Гуан Фэн тихо кашлянул.

— Эшэ, нужно поговорить.

Эшэ не открыл глаз. Только пальцы на плече сжались сильнее, и ногти, кажется, впились в ткань.

— Он цел? — спросил Эшэ глухо. — Или он пожелал, чтобы я ушёл?

— Он спит, но сейчас не об этом. — Гуан Фэн шагнул в комнату, закрыл за собой дверь. — Ты помнишь про табличку из поместья Фяо?

Эшэ наконец нехотя открыл глаза. Перевёл взгляд на Гуан Фэна.

— Та девушка, которая нас преследовала, искала что-то ещё, — сказал Гуан Фэн. — Принц сегодня сказал, что нашёл тогда клинок. Но сейчас он пропал. И тот кусок бумаги с именем. Я осмотрел всю свою сумку. Его нет. Кто-то целенаправленно шёл за нами, чтобы забрать этот мусор.

Эшэ молчал. Смотрел куда-то мимо Гуан Фэна, в стену.

— Какое нам дело до этого? — сказал он наконец. — Если они хотели этот мусор, они его получили. У них было много возможностей нас убить. Но они этого не сделали.

— Они могли заполучить этот мусор, но мы — свидетели. — Гуан Фэн сделал шаг вперёд, понизил голос. — Я хочу только сказать, что нам нужно быть осторожными.

— Не переживай. — Эшэ усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ваша кровь не окрасит землю. Я обещал, что следующий клинок будет для меня.

— Твоё безрассудство меня поражает.

— Твоя непроницательность меня тоже. — Эшэ резко развернулся на раме, спрыгнул на пол. Движение было резким, почти агрессивным, но тут же он замер, будто сам испугался собственной порывистости. — Всем будет лучше, если я умру.

— Принц... — начал он осторожно.

— Какое вам вообще дело до Принца? — Эшэ перебил его, и в голосе его вдруг прорезалась та самая ледяная насмешка, которую Гуан Фэн так хорошо знал. — Мой отец приставил вас к нему, чтобы держать его в узде. Это всего лишь ваша работа. Где прославленный профессионализм «Пурпурного запрета»? Или ты позабыл всему, чему вас учили?

Гуан Фэн стоял не двигаясь. Лицо его окаменело, только желваки заходили под скулами. Он долго молчал, пытаясь прийти в себя, сдерживая то, что рвалось наружу.

— Ваши слова, Ваше Высочество, как всегда, остры, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала едва сдерживаемая горечь. — Возможно, в первый поход так и было. Но Синь Хуа... Но Принц не такой. Не такой, как его отец. И вы это знаете. И за него я готов отдать свою жизнь, каким бы сейчас человеком он ни был.

Эшэ резко развернулся, встал спиной к Гуан Фэну.

— Готов отдать, но ты не защитил его от меня!

Гуан Фэн замер, чувствуя, как по хребту проходит холодная дрожь. Он хотел что-то крикнуть — что он был там, что он пытался, что яд был сильнее, что он не мог знать. Но не посмел. Потому что Эшэ был прав. Он не защитил. И это останется с ним навсегда.

— Принц сейчас зол. Если ты хочешь искупить свою вину, то просто будь рядом. Та девушка может вернуться снова. Я лишь хочу, чтобы мы вернулись обратно вчетвером, а не вдвоём.

Эшэ долго стоял, глядя в стену. Потом, словно силы оставили его, медленно опустился на стул, стоявший у стола. Уткнулся лбом в деревянную столешницу, ссутулился, обхватив голову руками.

— Герцог Не сделал это специально, — сказал он глухо, не поднимая головы. — Но какова его цель? Эта свинья души не чает в Синь Хуа. Если он узнает, что тот сотворил с его сыном, то непременно казнит.

— Герцог Не — один из четырёх герцогов демонического мира. — Гуан Фэн подошёл ближе, остановился напротив, скрестив руки на груди. — Власть Вашего отца простирается далеко. Но за годы даже она может ослабеть. Когда-нибудь кто-то займёт его место.

— Хочет очернить императорский род?

— Возможно. Если этот клинок не был потерян, то его взяли целенаправленно. Единственное место, когда сумки были не под присмотром — дворец Герцога Не.

— Думаешь, что они могут быть знакомы? — Эшэ провёл рукой по лицу, разминая лоб, словно пытался вернуть себе способность чувствовать.

— Во дворце крайне много охраны. Пойти незамеченным крайне сложно. Особенно в покои Принцев. Либо этот человек изначально служил Герцогу Не.

— Возможно, она уже получила всё, что хотела, — сказал Эшэ, откидываясь на спинку стула. — И больше преследовать нас не будет.

— Да. — Гуан Фэн выдохнул, и напряжение в его плечах наконец начало спадать. Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом сказал тихо, почти шёпотом:

— Эшэ... Синь Хуа сейчас крайне слаб. Не пытайся навязываться. Он не примет твою заботу. Дай ему время. Если захочешь уйти, убивать не стану. Но ему станет ещё хуже. И ты это знаешь. Твоё молчание будет для него лучшим лекарством.

Гуан Фэн постоял ещё мгновение, потом развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Целый день он провёл в думах у комнаты Эшэ, а к вечеру отправился к Гуай Шао, который был всё это время всего лишь за одним поворотом от него. Разговор с Эшэ Лином оставил в груди тяжёлый, ноющий осадок.

Гуай Шао сидел на полу у двери Синь Хуа, прислонившись спиной к стене. Перевязанная рука покоилась на согнутом колене, здоровая сжимала Аншуй. Увидев Гуан Фэна, он поднял голову, и брови его поползли вверх.

— Выглядишь паршиво, — заметил он, откладывая копьё на пол.

Гуан Фэн прислонился к косяку напротив, провёл рукой по лицу, разминая переносицу. Глаза слипались, но сон не шёл — слишком много всего навалилось за последние дни.

— Был тяжёлый разговор.

— Не хочешь выпить внизу? — Гуай Шао потянулся, хрустнув шеей, покосился на дверь принца. — У старика вроде есть приличное вино. Я видел, как слуги носили.

— Оставлять принца одного... — Гуан Фэн бросил взгляд на закрытую дверь.

— С ним ничего не случится, — Гуай Шао понизил голос. — Эшэ в своей комнате, я здесь. К тому же... — он запнулся, подбирая слова, — нас не будет совсем недолго. Пара чарок. Принц спит. Всё будет хорошо.

Гуан Фэн хотел возразить, открыл рот и закрыл. Спорить не было сил. Всё тело ныло, голова болела, плечи тянуло к земле. Он устал за эти дни больше, чем за все предыдущие походы вместе взятые.

— Пошли, — выдохнул он. — Но если что-то случится...

— Если что-то случится, я первый это услышу, — Гуай Шао поднялся, поправил сползшую повязку на запястье. — Идём.

Они спустились во внутренний двор. Костер у колодца уже погас, только красные угли тлели в пепле, изредка вспыхивая и тут же затухая. Гуан Фэн выбрал стол в углу, откуда хорошо просматривалось окно комнаты Синь Хуа и дверь, ведущая на второй этаж.

Гуай Шао принёс кувшин вина и две пиалы. Разлил. Гуан Фэн взял свою, но пить не стал — только крутил в пальцах, глядя, как янтарная жидкость переливается в скудном свете.

— О чём вы говорили? — спросил Гуай Шао, пригубив вино.

Гуан Фэн помолчал. Потом поставил пиалу на стол, не отпив.

— Он сказал, что мы с Синь Хуа только из-за долга. И что я не смог его защитить... от него самого.

Гуай Шао замер с пиалой у губ. Поставил, не допив.

— Они сейчас оба не в себе, — сказал он тихо, покосившись на тёмное окно. — Ты же знаешь. Эшэ никогда бы... Если бы не яд... Он сам себя сейчас ненавидит больше, чем ты или кто-либо ещё.

— Знаю, — Гуан Фэн провёл пальцем по краю пиалы, оставляя влажный след. — Но это ничего не меняет. Мы должны были вмешаться и отомстить, но...

Они замолчали. Костер догорал, бросая на их лица красноватые отсветы, выхватывая из темноты усталые глаза, заострившиеся скулы, глубокие морщины на лбу Гуан Фэна, которых раньше не было.

— Мы тоже не в себе, — продолжил Гуан Фэн, глядя куда-то в сторону, на лестницу, ведущую на второй этаж. — Наша группа еле держится на ногах. А Синь Хуа хочет вскоре отправиться за другим мечом. — Он усмехнулся. — Безумство.

Гуай Шао промолчал. Только сжал пиалу крепче.

— Может... Может, нам всё же стоит рассказать ему о кианитовом пламени и...?

Гуан Фэн резко поднял голову. Взгляд его стал жёстким и тревожным.

— И стать теми, на кого обрушится гнев Трёх миров? Я не боюсь смерти, Гуай Шао. Но он — либо убьёт себя, либо Эшэ. Либо и себя, и его.

Он помолчал, сжал пиалу так, что та чуть не лопнула.

— Синь Хуа не тот человек, кем был прежде. И никогда им не будет больше. Ожидание только больше ранит Эшэ. А он не хочет этого понять.

Гуай Шао смотрел на него, не отрываясь. Губы его дрогнули, будто он хотел что-то сказать — и не посмел. Пальцы под столом сжались в кулак.

— А ты..? — вырвалось у него.

Гуан Фэн медленно перевёл на него взгляд.

— Что?

— Ничего, — быстро ответил Гуай Шао, опуская глаза. Сейчас было не время для его чувств. Никогда не время. — Просто... ничего.

Они снова замолчали. Гуай Шао допил своё вино залпом, поставил пиалу на стол, принялся крутить её в руках, лишь бы не смотреть на Гуан Фэна.

— Этот яд сказался на всех нас, — сказал Гуан Фэн, возвращаясь к прежней теме, голос его снова стал ровным, деловым. — Мы не можем продолжать путь, пока не восстановимся. Ещё и эти непонятные девушки. Зачем им этот мусор? Поместье Фяо было сожжено до тла. Только эта табличка да клинок уцелели.

Гуай Шао поднял голову, хотел что-то ответить, но не успел.

— Господа, — неожиданно раздался скрипучий голос.

Оба напряглись. Старик склонился в поклоне.

— Простите этого старика, но я краем уха услышал, что вы разговаривали про поместье Фяо, что недалеко от границы дворца Князя Пустоши и земель Герцога Не.

— Какое тебе дело, старик? — Гуан Фэн положил руку на саблю, но не вынул. Только пальцы сжали рукоять.

Хозяин не испугался. Только улыбнулся.

— Дела нет, господин. Просто стариковская болтовня. Но если вы хотите знать, что случилось с тем поместьем...

— Говори, — коротко бросил Гуан Фэн.

Хозяин присел на край скамьи напротив, положил пустую тарелку с тряпкой на стол.

— Поместье Фяо сожгли не так давно. Все рабы погибли. — Он помолчал, давая словам осесть. — Я это знаю, потому что всегда набирал там слуг. Хорошие рабы были, крепкие. Потом их дом полностью вычистили мелкие демоны. Ничего не осталось.

— Это мы и так знаем, — сказал Гуай Шао нетерпеливо.

— Да, господа, но вы не знаете не всё.

— Говори.

Хозяин поднял палец — длинный, с пожелтевшим ногтем. На мизинец было надето серебряное кольцо с тусклым камнем, и камень этот слабо мерцал, переливаясь каким-то нездоровым, болотным светом.

— Это был не единственный случай. Земли Герцога Не всегда были местом заточения сотен рабов Князя Пустоши. И вот ровно год назад дома, которые содержали таких рабов, стали незаметно исчезать. То болезнь, то поджог, то просто... убийство. Потом эти дома сравнивали с землёй, будто никаких поместий и не было. Пропадали не только рабы, но и все семьи. Даже слуг не оставалось.

— Вот как, — Гуан Фэн нахмурился.

— Но потом демоны, которые что-то уносили из тех домов, тоже пропадали. — Хозяин перевёл взгляд на их пустые пиалы, на кувшин с вином, на руки, сжимающие оружие. — Старый Ху из гостиницы в пяти ли отсюда был в одном из таких домов после пожарища. Он взял всего лишь маленькую фигурку. — Он развёл руками, показывая размер. — Маленькую, с палец. После этого его нашли в комнате с перерезанным горлом.

Гуай Шао и Гуан Фэн переглянулись.

— Поэтому мой вам совет, — хозяин поднялся, стряхнул невидимую пыль с рукавов. — Выбросьте всё, что нашли в том доме. Эти вещи вас погубят.

Гуан Фэн быстро переглянулся с Гуай Шао. Потом вытащил из-за пояса несколько монет, бросил на стол. Серебро глухо стукнуло о дерево, покатилось, оставляя за собой тонкие следы.

— Благодарю-благодарю, господа, — старик мгновенно подобрал монеты, пальцы его двигались с неожиданной ловкостью. — Если что-то понадобится, я буду на кухне.

Он откланялся и растворился так же бесшумно, как и появился.

Гуан Фэн и Гуай Шао остались сидеть, глядя друг на друга.

— Может, ему стоит это услышать?

Гуан Фэн помолчал. Потом встал, отодвинул скамью.

— Пойду к нему. А ты — к принцу. Если кто-то действительно охотится за этими вещами, нам нужно быть начеку.

— Подожди немного. Он ушёл в уборную, пока мы разговаривали.

Гуан Фэн посмотрел не дверь Синь Хуа. Она действительно была приоткрыта. Он поругал себя за то, что так невнимателен. Но мысль о том, что Гуай Шао прикрывает ему тыл, грела его сердце.

Синь Хуа вышел из уборной помятым. Принц ужасно хотел спать. Он простоял у таза с водой около десяти минут, просто натирая кожу мыльным корнем до красноты. В какой-то момент стало просто невыносимо. И он наконец остановился.

Он вышел из уборной и направился к себе в комнату. Когда он вошёл в неё, то закрыл дверь, оперся руками о створки и прислонился лбом к реку, глубоко выдохнув. Но тут краем уха он услышал шелест воды. Синь Хуа обернулся и увидел Эшэ Лина, который стоял над тазом с ледяной водой, опустив в неё лицо. Он опускал и поднимал его больше десяти раз, пока Синь Хуа не смог отмереть.

— Что ты делаешь в моей комнате?

Эшэ резко повернулся. По его лицу стекала вода. Вид его был изнеможденный.

— Кто разрешал тебе сюда входить?

Эшэ осмотрелся. Комната совершенно точно была его. Он не сказал не слова. Опустил голову, покорно поклонился и взяв таз с водой пошёл к двери. Но не успел он делать и шага, как из его рта вырвался поток крови. Таз выскачил из рук и разбился о пол.

Гуан Фэн и Гуай Шао в это время как раз поднимались на второй этаж. Едва они ступили на площадку, как из комнаты у лестницы послышался голос Синь Хуа: «Что ты делаешь в моей комнате?» А следом — глухой удар и звон разбитого таза.

Они рванули к этой двери, но в тот же миг из противоположного конца коридора выскользнула тень. Фигура в чёрном вылетела из комнаты Синь Хуа и мгновенно растворилась за крышами.

Гуай Шао дёрнулся было в ту сторону, но Гуан Фэн остановил его, уже толкая дверь перед собой:

— Сначала принц.

Слишком опасно в их состоянии. Когда они вошли в комнату, то увидели, что на полу валяются обломки таза. Вода разлетелась по всем уголкам комнаты. И частично попала на Синь Хуа. Который сейчас молча стоял и смотрел на заливающегося кашлем Эшэ Лина.

— Ваше Высочество! Почему вы здесь? — С испугом, но в то же время неуверенно спросил Гуай Шао.

Гуан Фэн посмотрел на Эшэ. В его руке были золотые сгустки в крови с чёрными прожилками. Он ничего не говорил. Просто не мог дышать.

— Почему ты спрашиваешь это у меня, а не его? Это моя комната.

Гуай Шао замялся, думая, как бы мягче сказать. Но уже увидел, что Синь Хуа сам стал замечать, что это комната была не его.

Гуан Фэн усадил Эшэ на кровать, протянув воду.

— Ваше Высочество, когда мы сюда пришли, кто-то вышел из вашей комнаты. Нам нужно проверить, что им было нужно. Оставайтесь пока здесь.

Синь Хуа уставился на Эшэ. Как он мог войти не в свою комнату? Он был уверен, что дошёл до нужной двери. Эшэ сейчас, кажется, не обращал вообще ни на кого внимание. Яд, которым Синь Хуа его опоил в начале пути, имел волнообразный эффект. Даже после принятия противоядия общее недомогание могло сопровождать человека крайне долго.

Почему-то сейчас Второй Принц был на столько жалкий, что избавляться от него даже не хотелось. Он не проявлял никакого интереса к Синь Хуа. Просто сидел на кровати с закрытыми глазами.

— Вы что-то узнали?

Гуан Фэн и Гуай Шао наконец вернулись.

— Из вашей комнаты пропала сумка. Человек пробыл там совершенно немного. И его целью явно был предмет из поместья Фяо.

— Значит это была другая девушка? — Попытался собрать мысли Синь Хуа.

— Верно... Ваше Высочество, в постоялом дворе не осталось больше свободных комнат, кроме этой. В вашей комнате оставаться небезопасно. Там могут быть скрытые ловушки. И ночью мы их не заметим.

— Я не буду здесь ночевать, — сказал Эшэ вдруг.

Все обернулись к нему.

Он открыл глаза — мутные, покрасневшие — и медленно поднялся. Ноги дрожали, он покачнулся, ухватился за спинку кровати, удержался.

— Эшэ, ты... — начал Гуан Фэн.

— Это не моя комната, — сказал Эшэ, не глядя ни на кого. — Я не должен здесь быть.

Он сделал шаг. Второй. Кровь снова потекла изо рта — тонкой струйкой по подбородку, на грудь. Он не обратил на это внимания. Он шёл к двери.

Гуай Шао сделал движение перехватить его, но Гуан Фэн остановил его взглядом.

Эшэ дошёл до двери. Ухватился за косяк. Постоял несколько мгновений, собираясь с силами. Потом вышел в коридор.

Дверь закрылась.

Синь Хуа стоял посреди комнаты и смотрел на закрытую дверь. Гуан Фэн и Гуай Шао молчали.

— Ваше Высочество... — начал Гуан Фэн.

— Я останусь здесь, — сказал Синь Хуа. Голос его был ровным, ничего не выражающим.

Он сел на стул у окна, повернулся спиной к двери, спиной к ним всем.

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись. Вышли.

В коридоре Эшэ сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Гуан Фэн молча подхватил его под руку, помог подняться. Гуай Шао открыл дверь соседней комнаты — той самой, где они должны были ночевать.

— Ваше Высочество, в постоялом дворе больше нет ни одной свободной комнаты. Остаться вы можете здесь, а в вашей оставаться небезопасно. Всё будет хорошо, — сказал Гуан Фэн, укладывая Эшэ на кровать. — Просто поспи.

Собака, что выбирает больные души.(择病犬。）

На следующее утро Гуай Шао сидел на скамье, обхватив миску с похлёбкой из свинины обеими руками, и смотрел в небо с таким видом, будто оно было лично в чём-то виновато.

— За что нам всё это? — спросил он у неба. Небо не ответило.

— Ты с кем разговариваешь? — Гуан Фэн опустился рядом, держа свою миску.

— С богами, — Гуай Шао не отвёл взгляда от облаков. — Спрашиваю, где мы их разгневали.

Гуан Фэн помолчал, оценивая перспективы этого разговора.

— И что они?

— Молчат. — Гуай Шао наконец опустил голову, посмотрел на свою похлёбку. — Видимо, обиделись.

— Может, они просто завтракают.

— Боги не завтракают.

— Откуда ты знаешь?

Гуай Шао задумался.

— Не знаю. Но если они завтракают, то точно не в такой забегаловке, как эта.

— Боги давно вымерли.

Из кухни донёсся звон разбитой тарелки и приглушённое ругательство на местном наречии.

— Слышишь? — Гуай Шао понизил голос. — Старик тоже обиделся. На кого-то.

— На тарелку.

— Тарелки просто так не бьются. Это знак.

— Гуай Шао.

— Что?

— Ешь похлёбку.

Гуай Шао вздохнул, зачерпнул ложкой, но передумал.

— Нет, правда, — сказал он, откладывая ложку. — Мы пришли в какое-то поместье, до этого нас отравили, потом нас преследовала девушка, две, потом у нас украли вещи, потом мы чуть не перебили друг друга, потом я спал на полу, потом...

— Ты спал на плаще, — поправил Гуан Фэн.

— Это всё равно пол! — Гуай Шао возмущённо взмахнул ложкой. — Я спал на полу, у меня болит рука, болит шея, болит спина, и я даже не могу нормально поесть, потому что старик только что рассказал мне, что я всю жизнь ел неправильную лапшу!

— Ты всю жизнь ел лапшу?

— Я... — Гуай Шао замялся. — Не всю... Но теперь я буду думать об этом. Каждый раз, когда буду есть лапшу. Спасибо, старик.

Он отправил ложку в рот, прожевал, и лицо его немного разгладилось.

— Хотя... похлёбка у него неплохая.

— Рад, что ты нашёл утешение.

— Не издевайся, — Гуай Шао показал ему ложкой. — Я заслужил эту похлёбку. Я вообще много чего заслужил. Например, нормальную кровать. И чтобы меня не травили. И чтобы...

— Чтобы твой командир не слушал, как ты ноешь с утра пораньше?

Гуай Шао посмотрел на него обиженно.

— Я не ною. Я веду философскую беседу.

— О чём?

— О несправедливости мироздания.

— И что мироздание?

— Мироздание... — Гуай Шао посмотрел на свою пустую миску. — Мироздание, видимо, хочет, чтобы я попросил добавки.

Гуан Фэн покачал головой, но уголок его губ дрогнул.

— Иди проси.

— А ты?

— Я похож на человека, который будет просить добавки у демона, который только что полчаса рассказывал про правильную лапшу?

Гуай Шао задумался.

— Ты похож на человека, который будет сидеть голодным, чтобы не слушать про лапшу.

— Выбирай слова осторожнее, — сказал Гуан Фэн, но беззлобно.

Гуай Шао усмехнулся, поднялся, потянулся, хрустнув спиной.

— Ладно, пойду. Может, старик расскажет мне ещё что-нибудь. Например, почему его похлёбка такая вкусная, а жизнь такая сложная.

Через время Гуай Шао вернулся из кухни с полной миской, довольный, как сытый кот. На его лице сияла улыбка, которой не было уже несколько дней.

— Дядюшка сказал, что секрет в том, чтобы добавлять корень имбиря в самом конце, а не в начале, — объявил он, усаживаясь на скамью. — И ещё он сказал, что если...

Он не договорил.

Потому что из-под стола вышла собака.

Бело-серая, с густой шерстью и умными, янтарными глазами. Собака села напротив Гуай Шао, склонила голову набок и посмотрела на его миску.

— О, — сказал Гуай Шао.

Собака продолжала смотреть.

— Ты откуда?

Собака не ответила. Только хвост её медленно качнулся раз-другой.

— Смотри, — Гуай Шао потянул Гуан Фэна за рукав. — Смотри, какая шерсть! Белая с серым, а на морде — тёмное пятно, будто он в саже вывалялся. И глаза... У него глаза как у человека, честное слово!

— Это собака, — сказал Гуан Фэн.

— Я вижу, что собака! Но ты посмотри на неё! Она... она...

Гуай Шао не мог подобрать слов. Он осторожно протянул руку, и собака, чуть помедлив, ткнулась носом в его пальцы, потом лизнула.

— О! — Гуай Шао совсем расцвёл. — Она добрая! Смотри, она меня лизнула! Ты когда-нибудь видел такую красивую собаку?

— Видел.

— Где?

— Сейчас.

— Это не считается! — Гуай Шао обиженно надулся, но тут же забыл об обиде, потому что собака положила голову ему на колено. — Она меня выбрала. Слышишь? Она выбрала меня.

— Она выбрала твою похлёбку со свининой, — заметил Гуан Фэн.

Гуай Шао задумался. Посмотрел на миску. Посмотрел на собаку.

— И что, — сказал он наконец. — Это честный обмен. Я даю ей еду, она дарит мне свою красоту.

Он отломил кусок мяса, протянул собаке. Та взяла аккуратно, чуть не задев зубами пальцы, и принялась жевать.

— Видишь? — Гуай Шао посмотрел на Гуан Фэна с победным видом. — Воспитанная.

— Она просто голодная.

— Ты сегодня прямо светишься.

Собака доела мясо, лизнула Гуай Шао в ладонь и вдруг насторожилась, подняла уши, повернула голову к дверям постоялого двора.

Гуай Шао проследил за её взглядом.

Из тени выступил Эшэ.

Он двигался медленно, осторожно, как человек, который не уверен, что ноги его слушаются. Лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, одежда была помятая, кое-где с пятнами крови, которую он, видимо, даже не пытался отстирать.

Он не смотрел на них. Он смотрел на собаку.

Гуай Шао напрягся. Он не готов был к разговорам.

Собака, вместо того чтобы убежать или зарычать, вдруг вильнула хвостом. Медленно, неуверенно — раз, другой. Потом встала, подошла к Эшэ и села перед ним, глядя снизу вверх.

Эшэ остановился.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

Потом Эшэ медленно опустился на корточки. Пальцы его дрогнули, когда он протянул руку к собаке.

Собака лизнула его пальцы.

Эшэ замер. Потом очень осторожно потрепал её за ухом. Один раз. Другой. Движения были неуклюжими, непривычными — казалось, он делал это впервые в жизни.

Собака положила голову ему на колено.

Эшэ сидел на корточках, гладил её, и лицо его — пустое, измученное — на мгновение стало... Гуай Шао не знал, какое слово подобрать. Спокойным? Нет. Живым? Может быть.

Потом Эшэ поднялся. Шатаясь, как вчера, как позавчера — всё так же, не глядя на них, он отошёл в сторону, к краю двора, где трава была выше и гуще. Опустился на землю, не разбирая, куда, лёг на спину, закрыл глаза.

Собака подошла к нему, покрутилась, устроилась рядом, положив голову ему на плечо.

Эшэ не открыл глаз. Не прогнал. Просто лежал, и солнце падало на его лицо, высвечивая синие тени под скулами, запавшие щёки, плотно сжатые губы.

Гуай Шао и Гуан Фэн смотрели на это молча.

— Он... — начал Гуай Шао и запнулся.

— Не буди, — сказал Гуан Фэн тихо. — Пусть лежит.

— А собака?

— Собака... — Гуан Фэн помолчал. — Собака, видимо, решила, что он в ней нуждается больше.

Гуай Шао хотел что-то сказать, но передумал. Посмотрел на свою опустевшую миску. На собаку, свернувшуюся рядом с Эшэ. На солнце, которое уже поднялось достаточно высоко, чтобы согреть двор.

— Знаешь, — сказал он наконец, — а ведь это первый раз, когда он просто лежит.

Гуан Фэн не ответил.

Над двором разливалась тишина.

Собака тоже дремала, положив голову ему на плечо, и её серо-белая шерсть сливалась с тенью от его руки.

— Ты только посмотри на неё, — тихо сказал Гуай Шао, обращаясь к Гуан Фэну. — Разве не красавица? Я таких собак в жизни не видел. У нас во дворце все были или чёрные, или рыжие. А тут — белая с серым. Как дымка над утренним озером. И морда умная-умная. Ты видел её глаза? Они же почти человеческие.

— Видел, — сухо ответил Гуан Фэн. — Ты уже говорил.

— Потому что это надо повторять. Такую красоту нельзя один раз увидеть и забыть.

Из кухни, шаркая деревянными сандалиями, вышел хозяин-демон. В руках он нёс поднос с чайником и двумя пиалами, но, заметив собаку, замер на месте так резко, что чайник жалобно звякнул.

— Это что ещё за... — начал он, но не договорил.

Собака подняла голову, лениво моргнула, посмотрела на старика и снова положила голову на плечо Эшэ.

Хозяин поставил поднос на стол так осторожно, будто боялся разбудить не спящего человека, а спящего тигра

— Господа, — голос его был тихим, почтительным, — вы знаете, чья это собака?

— Нет, — Гуай Шао пожал плечами. — Пришла, села, попросила еды. Я дал.

— Вы дали? — старик перевёл взгляд с собаки на Гуай Шао, потом на Гуан Фэна, потом снова на собаку. — Вы дали еду этой собаке?

— Да. А что?

Хозяин помолчал. Потом медленно опустился на скамью напротив, подался вперёд, и голос его стал ещё тише, почти шёпотом:

— Эта собака живёт здесь уже лет десять. Я её знаю с тех пор, как сам здесь поселился. Демоническая пес. Не знаю, кто её вывел, но в этих местах таких больше нет.

— И что? — Гуай Шао нахмурился.

— А то, — старик кивнул в сторону собаки, — что она не подпускает к себе никого. Вообще никого. Я её кормлю каждый день, выношу миску — она ест, когда я уйду. Попробуй погладить — уйдёт. В прошлом году какой-то путник хотел её поймать, так она ему руку порвала. Хорошо, я вовремя подоспел, а то бы он без пальцев остался.

Гуай Шао побледнел.

— А я... я её гладил.

— И она вас не укусила?

— Нет. Она меня лизнула.

Хозяин посмотрел на него с выражением, которое нельзя было описать иначе как «смесь уважения и недоумения».

— Лизнула, значит.

— И ещё мясо съела из рук.

Старик перевёл взгляд на Гуан Фэна. Тот сидел неподвижно, но пальцы его чуть заметно сжались на колене.

— А вы? — спросил хозяин. — Вы к ней не тянулись?

— Нет, — ответил Гуан Фэн.

— И правильно. А вот он, — старик кивнул на Эшэ, который по-прежнему лежал с закрытыми глазами, а собака по-прежнему лежала рядом, положив голову ему на плечо, — он как её нашёл?

— Она сама к нему подошла, — сказал Гуай Шао. — Вышла из-под стола, посмотрела на него, села рядом. Он её погладил, она легла.

Хозяин долго смотрел на Эшэ. Потом на собаку. Потом перевёл взгляд на Гуай Шао.

— Десять лет, — повторил он. — Десять лет я её кормлю, и она ни разу не позволила мне даже до себя дотронуться. Вы пришли вчера, и уже двое из вас её погладили. — Он покачал головой. — Третий, видимо, тоже захочет. А четвёртый, — он покосился на дверь, где спал Синь Хуа, — кто знает. Может, и до него дойдёт.

— А что в этом особенного? — спросил Гуай Шао, но в голосе его уже не было прежней лёгкости.

Хозяин посмотрел на него долгим взглядом.

— Демонические собаки чуют душу, — сказал он тихо. — Не кровь, не силу, не статус. Душу. Если она к вам пришла и легла рядом — значит, душа у вас чистая. Или очень больная. Такие они любят.

— Больную душу? — переспросил Гуай Шао.

— Или чистую. Или и то, и другое. Я не разбираюсь. — Старик встал, подхватил поднос. — Но то, что она к вам пришла — это знак. Хороший или плохой — не скажу. Но знак.

Он направился обратно на кухню, но на пороге обернулся.

— И ещё, господа.

— Что? — спросил Гуан Фэн.

— Если она к вам пришла, значит, вы ей нравитесь. А если вы ей нравитесь, — старик усмехнулся, сверкнув поломанными зубами, — значит, вы не такие плохие, как кажетесь. Или такие же плохие, как она. Я не знаю. Но это тоже знак.

Он скрылся в дверях, оставив после себя запах трав и затянувшуюся тишину.

Гуай Шао сидел, глядя на собаку. Та, словно чувствуя его взгляд, приоткрыла один глаз, посмотрела на него, снова закрыла и вздохнула — так глубоко, будто у неё был целый мир забот, и все они остались где-то вчера.

— Слышал? — тихо спросил Гуай Шао у Гуан Фэна. — Душа у нас чистая. Или больная.

Гуай Шао посмотрел на Эшэ, который лежал на траве, и на собаку.

— Гуан Фэн, — позвал он.

— М?

— А ты не хочешь её погладить?

— Нет.

— Почему?

Гуан Фэн посмотрел на собаку, на её серо-белую шерсть, на то, как она дышит в такт с Эшэ, на закрытые глаза обоих.

— Потому что сейчас она занята, — сказал он.

Гуай Шао хотел спросить, кем именно — собакой или Эшэ — но передумал.

Тень минувшего ложится на след, прерывая затишье. (往事之影落于迹上，断此宁寂。）

Отправиться за вторым мечом не получилось ни через день, ни через два, ни даже через неделю. Состояние группы было крайне плачевным: Синь Хуа всё ещё вздрагивал от резких звуков, Эшэ заперся в своей комнате, а рука Гуай Шао, хоть и зажила, ныла при перемене погоды. После многочасового разговора, когда солнце успело трижды проползти по трещинам на потолке, приняли решение остаться здесь до полного восстановления. А восстановление, как выяснилось, заняло целый месяц.

За этот месяц, к глубочайшему удивлению Гуан Фэна, у них не случилось ни одной стычки. Все жили своей жизнью, словно заключили негласное перемирие. Гуай Шао сдружился с собакой так крепко, что они повсюду появлялись вместе: бело-серая тень скользила за ним по двору, спала у порога его комнаты и даже брала его на охоту. Он возвращался с парой фазанов или зайцем, а она гордо вышагивала впереди, будто именно она выследила всю дичь.

Эшэ практически ни с кем не разговаривал. Его всё чаще можно было застать просто лежащим на траве на солнце — лицом к небу, с закрытыми глазами. Синь Хуа почти восстановился эмоционально и наконец мог находиться в присутствии Эшэ без той болезненной бледности, что покрывала его лицо раньше. Они не разговаривали. Просто сидели в разных концах одной комнаты, но и это было победой.

С момента пропажи сумки ни одна из девушек больше не появлялась. Искать сумку они тоже не стали — кроме пилюль, в ней не было ничего ценного, а таскать за собой лишние проблемы не хотелось.

Периодически в постоялый двор заезжали новые люди. И вести, которые они приносили, с каждым разом становились всё тревожнее. Оказалось, что почти все дома, находившиеся по пути ко второму мечу, были сожжены. Не ограблены — сожжены дотла, вместе с хозяевами. Народ просил аудиенции у Князя Пустоши, но люди просто не успевали до него добраться. Каждый, кто осмеливался выступить с жалобой, находил свою смерть на дороге: кто-то — от меча, кто-то — от отравленной стрелы, кто-то просто исчезал.

Это не могло не тревожить Гуан Фэна. Если на пути к мечу столько смертей, а они так или иначе брали вещи из подобного поместья, значит, и на них могут напасть. К тому же Князь Пустоши не был уведомлён о всех этих поджогах. Кто-то целенаправленно скрывал убийства, подчищая за собой следы. Гуан Фэну могло бы не быть до этого дела — у них была своя цель, — да только Синь Хуа в последние дни говорил об этом всё чаще и чаще.

Говорил, что он, как будущий правитель, не может оставить это всё безнаказанным. Что нужно разобраться и принять меры. Сколько бы Гуан Фэн его ни уговаривал, Синь Хуа его не слышал. И в какой-то момент ему пришлось смириться с мыслью, что придётся сойти с намеченного пути.

---

— Хозяин, где ты закупаешь еду и лекарства для своего постоялого двора? — поинтересовался Гуан Фэн, когда старик вышел из кухни, вытирая руки о засаленный фартук.

Солнце стояло уже высоко, выбеливая дощатый пол двора, и собака, дремавшая у ног Гуай Шао, лениво приоткрыла один глаз, прислушиваясь к разговору.

— Моя еда перестала быть вам по душе? — старик обиженно прищурился, но в голосе его скорее слышалось любопытство, чем обида.

— Нет. Мы хотели бы закупиться перед дорогой.

— В сорока ли отсюда есть небольшой город У. — Старик опёрся руками о стол, лицо его просветлело, словно речь зашла о чём-то родном. — Я всегда беру все продукты у старой вдовы Цзе. У неё всегда самые отборные овощи и фрукты, а ещё самые большие тушки курицы — жирные, сочные, на кости играют. — Он даже причмокнул от удовольствия. — Что касается лекарств, их лучше брать в лавке старины Мяо. Его целебные отвары творят чудеса. Старик уже плохо видит, но руки у него до сих пор помнят больше, чем иные лекари знают за всю жизнь.

— Благодарю.

Старик откланялся и, довольно бормоча себе под нос о том, что молодые люди наконец-то задумались о правильном пропитании, вернулся к своим тарелкам.

Гуан Фэн некоторое время стоял на крыльце, глядя, как ветер гоняет по двору сухие листья, а потом направился в дальнюю комнату, где поселили Эшэ.

---

Он постучал тихо:

— Эшэ?

Ответа не последовало, но дверь была приоткрыта, и Гуан Фэн вошёл.

Тот сидел у окна, подперев голову рукой, и смотрел куда-то вдаль, на поросшие лесом холмы. Солнечный свет падал на его профиль, высвечивая резкие скулы и впалые щёки. Это было лицо выздоравливающего человека, который всё ещё не научился жить в собственном теле. В комнате пахло сухими травами и лекарственным. На столе стояла нетронутая чашка с отваром, давно остывшим и покрывшимся тонкой плёнкой.

— Я хочу сегодня съездить в город У за провизией и лекарствами, — сказал Гуан Фэн, присаживаясь на лавку у двери. — Наши полностью иссякли. Через несколько дней мы должны отправиться в путь.

— Хочешь, чтобы я остался с ним? — Эшэ не повернул головы, но Гуан Фэн заметил, как напряглись его плечи.

— Нет, с ним останется Гуай Шао. Я хочу, чтобы ты поехал со мной.

Эшэ наконец медленно повернулся.

— Ты уверен, что он справится, если что-то произойдёт?

— Гуай Шао только с виду такой, — Гуан Фэн позволил себе лёгкую усмешку. — На самом деле он убьёт любого, кто приблизится к принцу. Справится.

Эшэ не ответил. Он снова перевёл взгляд на окно.

— Я не могу тебя оставить с принцем, — добавил Гуан Фэн, помедлив. — Ты знаешь, что он лучше умрёт, чем примет от тебя помощь.

— Хорошо.

Голос Эшэ был ровным, почти безразличным, но пальцы его, лежащие на подоконнике, чуть заметно сжались.

— Внизу подготовлены лошади...

— Полетим на саблях. Так будет быстрее.

Гуан Фэн задержал взгляд на Эшэ. Тот по-прежнему смотрел в окно, и солнечный свет теперь падал на его руки — тонкие, с выпуклыми венами, такие же измождённые, как и всё его тело.

— Ладно, — кивнул Гуан Фэн. — Тогда выходи, когда будешь готов.

Он вышел, тихо притворив за собой дверь, и только тогда позволил себе выдохнуть. Во дворе Гуай Шао возился с собакой, что-то шептал ей, почесывая за ухом, и смеялся чему-то своему. Синь Хуа сидел на крыльце с книгой, но взгляд его блуждал где-то поверх страниц. Всё было как обычно.

Гуан Фэн прислонился к столбу крыльца, глядя в небо. До города У сорок ли. На саблях — меньше получаса. Успеют до заката.

Они прилетели на рынок, когда солнце уже клонилось к полудню, выбеливая крыши и каменные мостовые до ослепительного блеска. Город У оказался не таким уж маленьким, каким его описывал старый хозяин постоялого двора. Рынок здесь жил своей шумной, суетливой жизнью: телеги с овощами, корзины с рыбой, клетки с курами и утками, горшки с мёдом и соленьями. Торговцы выкрикивали товар, покупатели торговались до хрипоты, а между ними сновали босоногие мальчишки, уворачиваясь от окриков и случайных пинков.

Эшэ опустился на землю чуть раньше Гуан Фэна, и сабля, скользнув обратно в ножны, звякнула едва слышно. Он огляделся — без интереса, скорее по привычке человека, который всю жизнь проверяет выходы и просчитывает углы. Но лицо его было странно расслабленным. Не тем напряжённым спокойствием, которое он носил, как доспех, а настоящим, почти умиротворённым. Солнце грело плечи, ветер тянул запахами свежей зелени и жаренного мяса, и в этой мирной суете не было места клинкам и заговорам.

— Я сначала к старине Мяо, — сказал Гуан Фэн, окидывая взглядом ряды. — Лекарства нужны в первую очередь. Ты со мной или...

— Я пройдусь, — перебил Эшэ. Голос его звучал глухо, но без обычной колючей отстранённости. — Посмотрю, что здесь есть.

Гуан Фэн задержал на нём взгляд. Эшэ стоял, чуть подняв лицо солнцу, и впервые за долгое время в его позе не было ни готовности к бою, ни желания спрятаться в тень. Просто человек, который смотрит на рынок.

— Не теряйся, — бросил Гуан Фэн и направился в глубь рынка, к лавкам с травами и отварами.

Эшэ остался стоять на месте, наблюдая, как фигура Гуан Фэна растворяется в толпе, а потом медленно побрёл вдоль прилавков.

---

Лавка с артефактами попалась ему на глаза, когда он уже почти миновал мясные ряды и вышел к восточной окраине рынка. Здесь было тише, пахло металлом и старым деревом. Сама лавка ютилась под навесом из потёртой черепицы, и прилавок её был завален вещами, которым, казалось, было тесно в этом мире.

Эшэ остановился.

На грубо сколоченных досках, покрытых бархатом, выцветшим до серости, лежало всё, что собирают охотники за древностями и перекупщики: амулеты из почерневшего серебра, нефритовые печати с повреждёнными иероглифами, осколки зеркал, в глубине которых ещё теплился слабый свет, обломки мечей, сломанные шпильки для волос, что когда-то держали причёски придворных дам. Всё это было старым, потрёпанным, но в каждой вещи чувствовалась какая-то недоговорённость.

Сам хозяин лавки — тощий, сутулый старик в засаленном халате — стоял за прилавком и спорил с покупателем. Покупатель был демоном: низкорослый, с желтоватой кожей и узкими зрачками, одетый в дорожный плащ из добротной ткани, на поясе — увесистый кошель, который он нервно перебирал пальцами.

— Ты совсем обезумел, — голос старика был скрипучим и неприятным. — За эту безделушку — пятьдесят серебром? Да я за такие деньги три таких лавки открою!

— Безделушку? — Демон обиженно дёрнул плечом. — Ты глаза-то протри, старик. Это не безделушка. Я такие вещи раз в десять лет нахожу.

Эшэ подошёл ближе, не привлекая внимания, и только тогда увидел предмет их спора.

На прилавке, на отдельном лоскуте чёрного шёлка, лежала подвеска.

Она была не похожа ни на что, что Эшэ видел раньше. Нефритовая пластинка в форме перевёрнутой капли, внутри которой, казалось, была заперта капля тумана. Туман двигался — медленно, лениво, перетекая из одного края в другой, и на мгновение Эшэ почудилось, что он видит в глубине очертания какого-то города. Или лица. Капля серебра оплетала нефрит тонкой вязью, напоминающей переплетённые корни, и в том месте, где вязка сходилась в петлю, тускло мерцал крошечный камень.

— Двадцать пять, — старик упёр руки в бока. — И ни медяка больше.

— Сорок, — не сдавался демон. — Я знаю, что продаю. Ты же видишь — работа не местная. Это наверняка с севера, из-за Перевала. Такие вещи больше не делают, мастерская сгорела лет сто назад.

— Сгоревшая мастерская не добавляет цены. Двадцать пять.

— Тридцать пять.

— Тридцать.

Демон скрипнул зубами, покосился на кошель, потом на подвеску, потом на старика.

— Идёт, — выдохнул он. — Но ты меня грабишь, старик. Ты это знаешь.

— Знаю, — усмехнулся хозяин, отсчитывая монеты. — И ты знаешь, что через месяц продашь мне что-нибудь ещё, и я снова тебя ограблю. Так устроен мир.

Демон забрал деньги, хмыкнул, развернулся и чуть не столкнулся с Эшэ, который стоял слишком близко, глядя не на него, а на подвеску, которую старик уже убирал под прилавок.

— Откуда вещь? — спросил Эшэ, не глядя на демона.

Демон поморщился, оценивая собеседника: бледное лицо, тёмные круги под глазами, неброская одежда. Ничего, что указывало бы на статус или силу.

— А ты кто такой, чтобы я тебе отчитывался? — бросил он с ленцой.

Эшэ поднял глаза.

Взгляд его изменился. Там, где мгновение назад была усталость и почти сонное спокойствие, вдруг открылась бездна. Та, в которую лучше не смотреть слишком долго, потому что можно не найти обратной дороги.

Демон побледнел. Не той деланной бледностью, что бывает при торге, а настоящей, когда кровь отливает от лица так быстро, что в ушах начинает шуметь.

— Я найду, — сказал Эшэ тихо. — Но если ты ответишь сейчас, нам обоим будет проще.

Демон сглотнул. Глаза его заметались, ища пути к отступлению, но Эшэ стоял так, что любое движение уводило бы прочь от лавки только через него.

— Там... — голос демона сел, он прочистил горло. — К северу отсюда. Дорога на старую мельницу. Поместье, которое сгорело. Всё пепелище перерыл, думал, хоть что-то осталось. А там... ну, подвал уцелел, видимо. Я нашёл шкатулку. В ней это.

— Когда сгорело?

— Недели три назад. Может, месяц. Я не знаю.

Эшэ сделал шаг назад, давая демону уйти. Тот выдохнул с облегчением, уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё, может быть, выругаться или потребовать плату за информацию, но не успел.

Эшэ заметил движение за секунду до выстрела.

Стрела была глухой, убийца использовал тяжёлое, короткое оперение, гасящее звук в полёте. Эшэ уловил лишь мелькнувшую в воздухе тень и едва заметный блик на металлическом наконечнике. Тело дёрнулось раньше, чем мысль успела оформиться в приказ. Он шагнул в сторону, уходя с линии атаки, рука метнулась к сабле.

Но стрела была не в него.

Демон ещё стоял секунду — с широко раскрытыми глазами, с замершим на губах словом, — а потом осел, как тряпичная кукла. Стрела вошла ему в висок с левой стороны, пробила голову насквозь. Он рухнул на землю, ударившись плечом. Тело перекрутило в падении, и тёмная лужа начала расползаться из-под головы быстрее, чем это бывает при обычной ране.

Эшэ не смотрел на тело.

В то же мгновение он рванул влево, пригибаясь, перекатился по земле и оказался за деревянным столбом, поддерживающим навес соседней лавки. Спина была прижата к шершавому дереву, сабля наполовину выскользнула из ножен, дыхание замерло. Глаза резанули крыши, навесы, чердачные окна, бойницы в стенах складов, все места, откуда могла прилететь стрела.

Там, на восточной стороне, над складом бочек, что-то мелькнуло. Тень, слишком быстрая для случайного движения. Эшэ сфокусировался на точке — высокая крыша, сложенная из старой черепицы, слуховое окно, за которым чернела пустота. Второй тени он не увидел, но ощущение взгляда оставалось.

Он мог бы броситься туда. Расстояние до склада — три прыжка по крышам лотков, перехват на карнизе, и он был бы там через пять ударов сердца. Но за спиной — рынок, люди, которые ещё не поняли, что произошло, и Гуан Фэн, который остался у мясных рядов и не знает, что здесь только что убили свидетеля.

Эшэ не бросился.

Он просчитал угол. Стрела пришла с востока, чуть сверху, значит, стрелок был выше уровня второго этажа. Расстояние — не больше сорока шагов, иначе оперение не погасило бы звук так чисто. Профессионал. Тот, кто не промахивается и не оставляет следов.

Тени на крыше больше не было.

Эшэ выждал ещё три удара сердца, потом резко высунулся из-за столба, Лэнхэ была наготове, взгляд вонзился в слуховое окно — пусто. Он скользнул взглядом по соседним зданиям, по кромке крыши склада, по балкам под навесом. Никого. Тот, кто стрелял, ушёл так же бесшумно, как и появился.

Только тогда Эшэ позволил себе опустить саблю.

Он присел на корточки рядом с телом, быстро осмотрел стрелу, не трогая её. Короткая, тяжёлая, с чёрным оперением — не охотничья, не военная. Такие используют убийцы, когда нужно, чтобы стрела не свистела в полёте. И когда нужно, чтобы стрелка не нашли. Наконечник узкий, трёхгранный — для пробивания лёгких доспехов. Такой не вытащить, не сломав древка.

Он запомнил каждую деталь: длину, цвет оперения, способ крепления наконечника. Потом поднял глаза и ещё раз медленно, методично осмотрел восточную сторону, теперь уже ища не стрелка, а возможные приметы — сломанную черепицу, следы на карнизе, верёвку, за которую можно было спуститься. Ничего.

— Эшэ!

Гуан Фэн вынырнул из толпы, в руке — узел с покупками, лицо напряжённое. Он скользнул взглядом по телу демона, по стреле, торчащей из лба, по позе Эшэ, — и в два шага оказался рядом.

— Что произошло?

— Он только что торговался с лавочником, — голос Эшэ был ровным. — Я спросил, где взял вещь. Сказал — в сгоревшем поместье, к северу. Стрела прилетела сразу после.

Гуан Фэн опустился рядом, осмотрел стрелу, не трогая её.

— Видел, откуда?

— Нет. Кто-то умелый.

— Кто-то, кто следил за ним. Или за нами. — Гуан Фэн поднял глаза, окидывая рынок быстрым, цепким взглядом. Ничего. Только лица обычных людей, которые ещё не поняли, что произошло, но скоро поймут, и тогда начнётся паника. — Лавочник?

— Нет. — Эшэ кивнул в сторону прилавка. — Вряд ли он. Испугался, присел под доски. Дрожит.

Гуан Фэн посмотрел на подвеску, которую старик выронил в спешке. Она лежала на земле, перепачканная пылью, и туман внутри неё медленно вращался, равнодушный к смерти, случившейся в двух шагах.

— Забери, — сказал Гуан Фэн коротко. — Мы уходим. Сейчас.

Эшэ наклонился, поднял подвеску, не глядя, сунул за пазуху. Тело демона уже привлекало взгляды — сначала один, потом другой, третий. Женщина с корзиной яиц замерла, открыв рот, и Эшэ увидел, как яйцо выскользнуло из её пальцев и разбилось о камни.

— Нам нужно купить ещё еды. Пойдём вместе.

Гуан Фэн пошёл чуть вперед, прокладывая путь сквозь толпу. Его покупки были плотно прижаты к груди. Эшэ следовал за ним. Взгляд его теперь постоянно скользил по крышам, чердачным окнам, тёмным провалам между домами. Того, кто выпустил стрелу, не было видно, но чувство чужого взгляда не исчезло.

— Сначала еда, — бросил Гуан Фэн, сворачивая в мясной ряд. — Тëтушка Цзе. Хозяин говорил, её лавка в восточной части, после овощных рядов.

Эшэ кивнул, не отвечая. Пальцы его бессознательно коснулись подвески за пазухой. Нефрит был холодным, но туман внутри, казалось, сохранял чужое, давно ушедшее тепло.

Мясной ряд встретил их запахом крови и жареного лука. Здесь было людно, торговцы орали так, что закладывало уши, и даже в самом шумном месте нашлось бы место, чтобы спрятаться. Или чтобы нанести удар. Эшэ замедлил шаг, пропуская Гуан Фэна вперёд, а сам пристроился сбоку, прикрывая ему спину.

Лавка старой вдовы Цзе оказалась в самом конце ряда — широкий прилавок, заваленный куриными тушками, связками вяленой рыбы, горшками с солёным мясом. Сама хозяйка — грузная женщина с лицом, изрезанным глубокими морщинами, — ловко орудовала ножом, разделывая курицу, и что-то выкрикивала покупателям.

Гуан Фэн подошёл к прилавку, вежливо поклонился.

— Нам бы еды в дорогу. Мясо, крупы, овощи. Хозяин постоялого двора на южной дороге говорил, что у вас самые лучшие товары.

Тëтушка Цзе подняла глаза, на мгновение задержала взгляд на лице Гуан Фэна, потом перевела его на Эшэ, и что-то в её взгляде дрогнуло — то ли узнавание, то ли просто старческая близорукость.

— Хороший человек тот старик, — сказала она, откладывая нож. — Для его гостей — самый лучший товар. — Она повернулась к полкам за спиной, где в глиняных горшках и холщовых мешках хранились припасы. — Сколько вас? На сколько дней?

— Четверо. Дней на десять, может, больше.

Старуха кивнула, принялась отсчитывать мешки, заворачивать мясо в промасленную бумагу, перекладывать овощи. Гуан Фэн помогал, складывая покупки в большую корзину, и они на какое-то время погрузились в деловитую суету торга.

Эшэ остался стоять чуть в стороне, наблюдая.

Именно в этот момент он заметил двух людей.

Мужчины, одетые неброско — в тёмные халаты, какие носят мелкие торговцы или подёнщики, но двигались они не так. У них была та особая плавность, которая выдаёт людей, привыкших красться. Они шли вдоль рядов, и взгляды их скользили не по товару, а по кошелям на поясах, по рукам, достающим деньги, по прилавкам, где хозяева на секунду отворачивались.

Эшэ проследил за ними не поворачивая головы, только чуть сощурившись. Он видел таких раньше — мелкая шайка, промышляющая на рынках. Обычно они брали тем, что работали в паре: один отвлекает, другой тянет. Но эти двое двигались странно — слишком уверенно, слишком нагло, будто знали, что никто не посмеет их остановить.

Первый подошёл к лавке, где торговали тканями. Хозяин — суетливый толстяк — разворачивал перед покупательницей отрез шёлка, и всё его внимание было приковано к спору о цене. Второй скользнул к прилавку с другой стороны, рука его нырнула под доски, где, видимо, хранилась выручка.

Эшэ спокойно, неторопливо пошёл к ним, как человек, который направляется к нужному прилавку. Но в его походке появилась та текучесть, которая делала его почти невидимым в толпе. Он не обходил людей. Он проходил сквозь них, неуловимо смещаясь в те мгновения, когда кто-то отводил взгляд, и оказываясь там, где его не ждали.

Он подошёл к лавке с тканями как раз в тот момент, когда второй воришка, вытащив из-под прилавка увесистый мешочек с монетами, уже прятал его за пазуху.

Эшэ не стал хватать его за руку. Не стал кричать.

Он просто оказался рядом — так близко, что их плечи почти соприкоснулись, — и его пальцы, быстрые и точные, скользнули под полу халата воришки. Тот даже не понял, что произошло. Эшэ взял не только мешочек с выручкой — он вытащил всё, что нашлось за пазухой: два кошеля поменьше, кожаный кисет, туго набитый монетами, и небольшую шкатулку, искусно вырезанную из тёмного дерева. Всё это исчезло в рукаве Эшэ быстрее, чем воришка успел моргнуть.

Первый, тот, что отвлекал хозяина, почуял неладное, обернулся. Эшэ уже отступил на шаг, и на его лице не было ничего, кроме ленивого интереса человека, который рассматривает шёлк.

— Хорошая ткань, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — Сколько за отрез?

Хозяин, всё ещё спорящий с покупательницей, отмахнулся:

— Спросите потом, сейчас занят!

Эшэ кивнул, развернулся и пошёл прочь, оставляя двух воров стоять в растерянности. Они переглянулись. Первый, тот, что отвлекал, сунул руку за пазуху, проверяя, на месте ли его собственная добыча.

Эшэ не обернулся. Он уже двигался к следующей цели.

Вторую пару он заметил у лотка с рыбой. Здесь работали трое — двое отвлекали, третий уводил товар. Эшэ наблюдал за ними с минуту, стоя в тени навеса.

Он подошёл к лотку с другой стороны, чем они ожидали, и оказался между ними прежде, чем они успели среагировать. Его руки двигались так быстро, что даже пристальный взгляд не смог бы уследить за ними. Он вытащил из-за пазухи первого вора увесистый кошель, из рукава второго — две серебряные заколки и нефритовую печать, из-за голенища третьего — свёрток с деньгами и маленький флакон из голубого стекла. Всё это исчезло в его одежде, и он вышел из их круга так же незаметно, как вошёл.

Воры замерли, поняв потерю только спустя несколько мгновений. Они заметались, шаря по одежбе, оглядываясь, но Эшэ уже слился с толпой, направляясь к следующему прилавку.

Всего за четверть часа он обошёл семь лавок. Везде, где работали воры — а их было не меньше четырёх групп, — он появлялся на мгновение, делал своё дело и исчезал. Его движения были безупречны: он брал не только то, что воры успели украсть, но и их собственные кошели, и мелкие ценности, которые они носили с собой. Один из воров лишился даже пояса с серебряной пряжкой — Эшэ расстегнул его так ловко, что тот понял это только тогда, когда штаны начали сползать.

К тому моменту, когда Гуан Фэн, расплатившись с тëтушкой Цзе, огляделся в поисках спутника, Эшэ уже стоял рядом — спокойный, незаметный, с пустыми руками.

— Где ты был? — спросил Гуан Фэн, взваливая корзину с припасами на плечо.

— Гулял, — ответил Эшэ с тенью усмешки.

Гуан Фэн подозрительно прищурился, но ничего не сказал. Они двинулись к выходу с рынка, и только когда отошли достаточно далеко, к пустырю за восточными воротами, Эшэ остановился.

— У меня кое-что есть.

Он начал выкладывать добычу на плоский камень. Кошели — один за другим, большие и малые, кожаные и холщовые, туго набитые монетами. Шкатулка из тёмного дерева, искусная работа, с резьбой, изображающей цветущую сливу. Две серебряные заколки, одна — с бирюзой, другая — с кораллом. Нефритовая печатка в форме сидящего тигра. Флакон из голубого стекла, в котором плескалась тёмная жидкость. Пояс с серебряной пряжкой, украшенной чеканкой. Три платка, вышитые шёлком. И несколько мелких безделушек — амулет, гребень, пара бронзовых монет с квадратной дырочкой, какие носят на удачу.

Гуан Фэн смотрел на это всё, и брови его медленно ползли вверх.

— Это... что это?

— То, что сегодня украли у лавочников, — спокойно сказал Эшэ. — И немного того, что воры имели при себе.

Гуан Фэн перевёл взгляд с горы ценностей на невозмутимое лицо Эшэ и обратно.

— Ты обокрал воров.

— Я вернул украденное, — поправил Эшэ. — Лавочникам. Остальное... — Он пожал плечом. — Плата за услугу.

Гуан Фэн открыл рот, закрыл, потом всё-таки рассмеялся — негромко, со странной смесью удивления и одобрения.

— Ты это за четверть часа? Один?

— Они работали неумело, — Эшэ говорил так, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Слишком много шума, слишком мало внимания. И они не ожидали, что кто-то будет красть у них. — Он помолчал, разглядывая шкатулку. — Кроме того, среди их добычи есть кое-что интересное.

Он поднял шкатулку, покрутил в пальцах. Резьба на ней была тонкой, искусной, но не местной работы. Слишком изящной, слишком старой.

— Это не из города У, — сказал Эшэ. — И не то, что носят простые воры.

Он открыл крышку. Внутри, на бархатной подстилке, лежало три предмета: нефритовый браслет, слишком узкий для взрослой руки, обломок зеркала, в котором отражался мутный, искажённый свет, и маленькая фигурка — человек с головой птицы, вырезанный из кости.

Гуан Фэн нахмурился, взял фигурку, повертел.

— Похоже на ритуальные вещи. С севера?

— Скорее с востока, — Эшэ забрал фигурку, положил обратно в шкатулку. — Но это не главное. Посмотри на браслет.

Гуан Фэн взял браслет. Нефрит был холодным, почти ледяным на ощупь, и когда он повернул его к свету, внутри камня что-то шевельнулось.

— В нём что-то есть, — тихо сказал Гуан Фэн.

— Есть, — кивнул Эшэ. — И в зеркале тоже. И в фигурке. Это не просто украшения.

— Откуда они у них?

— Я спросил того, у кого была шкатулка. — Эшэ говорил спокойно, будто это было самое естественное в мире — задать вопрос вору, которого только что обокрал. — Сказал, купили у перекупщика на северной дороге. Тот сказал, что вещи из сгоревших поместий. Тех самых, что мы ищем.

Гуан Фэн замер. Взгляд его стал тяжёлым, внимательным.

— Тот демон, которого убили, говорил о сгоревшем поместье к северу. Теперь эти вещи — тоже из сгоревших домов. — Он посмотрел на Эшэ. — Кто-то целенаправленно собирает артефакты с мест пожаров. И не хочет, чтобы об этом спрашивали.

Эшэ молча кивнул.

— Нам нужно возвращаться, — сказал Гуан Фэн, принимая решение. — И обо всём этом нужно рассказать Синь Хуа. Если на пути к мечу творятся такие дела, а вещи из сгоревших домов оказываются у перекупщиков, значит, кто-то не просто грабит — кто-то заметает следы. И стрела, которую выпустили в демона, говорит о том, что этот кто-то не хочет оставлять свидетелей.

Он помолчал, глядя на разложенные на камне ценности.

— То, что ты вернул лавочникам — хорошо. Остальное... — он вздохнул, — остальное заберём с собой. Возможно, эти вещи помогут понять, что происходит.

Эшэ начал собирать добычу обратно, ловко упаковывая кошели и шкатулки в один из мешков, что купил Гуан Фэн.

— Ты даже пояс снял, — заметил Гуан Фэн, кивая на серебряную пряжку.

— Он плохо держался, — невозмутимо ответил Эшэ. — Я оказал ему услугу.

Гуан Фэн покачал головой, но улыбка тронула уголки его губ.

— Идём. Нужно вернуться до темноты.

Они вышли на открытое место и вытащили сабли. Небо над ними было чистым, без единого облака. Солнце клонилось к закату, окрашивая горизонт в цвета старой бронзы.

— Летим.

Бирюза в волосах матери и тень, что не забыла. (母发间之碧玉，与未忘之影。）

Солнце уже клонилось к закату, когда они приземлились во дворе постоялого двора. Сабли мягко коснулись земли, и Гуан Фэн, стряхнув с плеча мешок с припасами, довольно потянулся — хрустнули позвонки.

— Я до сих пор не могу поверить, — сказал он, направляясь к крыльцу, — что ты снял с него пояс. Прямо на рынке. При людях.

— Он сам виноват, — голос Эшэ звучал спокойно, но в нём проступала едва уловимая лёгкость, которой Гуан Фэн не слышал уже очень давно. — Нечего было носить такое добро, если не умеешь его удержать.

— Он лишился штанов! Я думал, он начнёт орать на весь рынок.

— Он слишком боялся привлечь внимание стражников, — Эшэ шёл рядом, и тени от вечернего солнца ложились на его лицо полосами, делая выражение почти живым. — Вор, который жалуется на кражу, выглядит глупо.

— Глупо? — Гуан Фэн усмехнулся, толкнув плечом дверь, ведущую во внутренний двор. — Это ещё мягко сказано. Я бы на его месте провалился сквозь землю.

— Ты бы не оказался на его месте, — возразил Эшэ. — У тебя хотя бы хватило ума не лазить по чужим карманам в тот день, когда мимо проходит кто-то... — он запнулся на мгновение, — ...кто умеет делать это лучше.

Эшэ, прежде чем войти во двор, на мгновение замер, всматриваясь в темноту за воротами. Ему показалось, или там кто-то шевельнулся? Но собака не подала голоса, и он отбросил подозрения.

Гуан Фэн рассмеялся.

— Слышишь себя? «Кто умеет делать это лучше»! Да ты бы мог открыть школу воровского мастерства. Помнишь тот раз в Цзяннани, когда ты вытащил у того торговца не только кошель, но и...

— Я вытащил у него список долговых расписок, которые он украл у соседней семьи, — поправил Эшэ, и в голосе его проступила тень прежнего высокомерия, но без обычной горечи. — И вернул их законным владельцам. Это называется восстановлением справедливости, а не кражей.

— Справедливости! — Гуан Фэн хлопнул себя по бедру. — А когда ты у того чиновника стащил печать и подбросил её в повозку его врага — это тоже была справедливость?

— Он был коррумпирован, — Эшэ пожал плечам. — А его враг — нет. Иногда справедливость требует творческого подхода.

Они вошли во внутренний двор, и их голоса, ещё полные смеха, разнеслись по уютному пространству, где пахло дымом и нагретой за день листвой. Гуан Фэн всё ещё оборачивался к Эшэ, подтрунивая:

— Творческий подход! Ты хоть представляешь лицо того чиновника, когда он обнаружил свою печать в чужой повозке? Говорят, он три дня не выходил из дома, подозревая всех вокруг в заговоре.

— Справедливо, — коротко бросил Эшэ.

— А тот раз с монастырём?

— Это была не кража, а возвращение священных текстов.

— Которые ты предварительно сам и украл у того человека!

— Он не имел на них права. Они принадлежали монастырю изначально.

Они рассмеялись снова, и смех этот был лёгким, почти беззаботным — тем редким звуком, который рождается только между теми, кто прошёл через огонь и воду и всё ещё может шутить о былом.

Гуан Фэн первым заметил, что во дворе не пусто.

У костра, сложенного из старых досок, сидели двое. Гуай Шао, прислонившись спиной к поленнице дров, держал на коленях голову собаки, которая, казалось, спала, положив морду ему на бедро. Его пальцы сами собой перебирали длинную шерсть за ушами, и всё его тело было расслаблено, но Гуан Фэн успел заметить, как дрогнули его плечи в тот самый миг, когда смех эхом разнёсся по двору.

Рядом, чуть поодаль от огня, на старой циновке сидел Синь Хуа.

На принце была простая одежда, без всяких знаков отличия, и в свете догорающих углей он выглядел почти обычным человеком — если бы не то, как он держал спину. Даже сидя на земле, он оставался тем, кем родился. В руке он держал какую-то книгу, но страницы её не переворачивались уже давно. Взгляд принца был устремлён на вошедших, и в глубине этих глаз тлело что-то, похожее на...

Гуан Фэн не успел разобрать.

Рядом с ним Эшэ вдруг споткнулся.

Это было почти незаметно. Всего на долю мгновения его шаг сбился. Рука, только что свободно лежавшая на рукояти сабли, напряглась, и смех — тот самый, редкий, почти забытый смех — оборвался.

Лицо Эшэ изменилось.

С него исчезло всё, что делало его живым несколько секунд назад — лёгкость, расслабленность, та неуловимая теплота, что пробивалась сквозь ледяную кору. Осталась только маска. Знакомая, выверенная, идеально непроницаемая маска человека, который не ждёт от мира ничего, кроме удара.

Он не смотрел на Синь Хуа. Он смотрел куда-то мимо — на костёр, на собаку, на доски крыльца, на что угодно, только не в ту сторону, где сидел принц. Но Гуан Фэн видел, как дёрнулся кадык, когда он сглотнул. Видел, как воздух вокруг него стал холоднее.

Гуай Шао поднял голову первым.

В его глазах, когда они скользнули по Эшэ Лину, мелькнуло что-то вроде узнавания, но потом взгляд упал на Гуан Фэна. Он вглядывался в него, как вглядываются в человека, которого давно не видели и боятся узнать. Пальцы его замерли на загривке собаки, и та, почувствовав напряжение хозяина, подняла голову, насторожив уши.

— Вернулись, — голос Гуай Шао прозвучал ровно, почти обыденно, но в нём не было того привычного спокойствия. Он звучал так, будто его обладатель только что проснулся и ещё не понял, что́ именно в этой картине не так. — Удачно?

— Более чем, — Гуан Фэн шагнул вперёд, бессознательно заслоняя собой Эшэ, давая ему время собраться. Он поставил мешок с припасами у крыльца и повернулся к костру, в голосе его всё ещё звучали отголоски недавнего веселья. — Мы не только купили всё необходимое, но и стали свидетелями необыкновенного зрелища. Эшэ, — он кивнул в сторону Второго Принца, — сегодня открыл на рынке школу воровского мастерства.

Гуай Шао перевёл взгляд на Гуан Фэна, и в его глазах мелькнуло недоумение:

— Что?

— Он обчистил всех воров на рынке, — Гуан Фэн позволил себе усмехнуться, хотя чувствовал, как тяжелеет воздух за спиной. — За четверть часа. В одиночку. Снял с одного пояс, так что тот чуть не остался без штанов посреди бела дня. А ещё вернул украденное лавочникам и прихватил с собой несколько... любопытных вещей, которые нам обязательно стоит обсудить.

Гуай Шао слушал, и лицо его медленно менялось. Напряжение в плечах не исчезло, но в глазах появилось что-то новое — что-то, что Гуан Фэн не сразу смог определить. Это было похоже на... свет? Нет, не свет. Скорее — на трещину во льду, сквозь которую пробивается вода.

— Снял пояс, — повторил Гуай Шао медленно, и в голосе его прорезалась хрипотца. Он посмотрел на Гуан Фэна, и на мгновение показалось, что он хочет спросить что-то ещё. — Это на него похоже.

Синь Хуа не проронил ни слова.

Он сидел неподвижно, книга так и лежала раскрытой на коленях. Он смотрел на Эшэ — открыто, без той искусственной слепоты, которую носил последний месяц. В его взгляде не было ни страха, ни отвращения, ни той болезненной бледности, что раньше покрывала его лицо при виде бывшего телохранителя.

Там было что-то другое.

Гуан Фэн не мог этого назвать. Слишком сложное, слишком спутанное, чтобы уместиться в одно слово. Но он заметил, как дрогнули пальцы принца на странице, как он на секунду задержал дыхание, когда услышал смех Гуан Фэна и Эшэ, доносившийся со двора. Смех, которого Синь Хуа, возможно, не слышал никогда — или слышал слишком давно, чтобы помнить.

— Рад, что вы вернулись благополучно, — голос принца был ровным, спокойным, почти безразличным. Но Гуан Фэн знал его достаточно хорошо, чтобы услышать то, что пряталось за этими словами. — Что-то случилось в городе? Вы пробыли там дольше, чем я ожидал.

— Случилось, — Гуан Фэн подошёл к костру, сел на свободное место, давая Эшэ возможность присоединиться или уйти — на его выбор. — Но это лучше обсудить за едой. У нас есть, что рассказать.

Он оглянулся.

Эшэ всё ещё стоял на границе света и тени, и лицо его было непроницаемо. Но Гуан Фэн заметил, как на мгновение его взгляд скользнул в сторону костра — туда, где сидел Синь Хуа, — и тут же отпрянул. Пальцы его сжались на рукояти сабли так, что, прислушавшись, можно было услышать, как та плачет от боли.

— Я отнесу вещи в комнату.

Он развернулся и пошёл к дому, не оглядываясь. Собака, до этого дремавшая у ног Гуай Шао, вдруг поднялась и неторопливо потрусила за ним, виляя хвостом. Её коготки цокали по дощатому настилу крыльца. Этот звук казался нестерпимо громким в наступившей тишине.

Гуай Шао смотрел вслед Второму Принцу, и в его глазах больше не было той лёгкости, с которой он слушал рассказ о воровской удали. Там была только старая, знакомая боль, которую он носил в себе так долго, что уже перестал замечать.

— Он смеялся, — тихо сказал Гуай Шао. Он посмотрел на Гуан Фэна, и в его взгляде вдруг проступило что-то детское — уязвимое, почти беспомощное. — Я слышал. Когда вы зашли во двор. Он смеялся.

Гуан Фэн помолчал, прежде чем ответить.

— Смеялся, — подтвердил он. — И шутил.

Гуай Шао кивнул. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Он опустил глаза, уставившись на потухающие угли костра.

—Ты тоже смеялся. Я не слышал никогда, как ты смеешься... — Практически под нос прошептал Гуай Шао.

Синь Хуа сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой скрылся Эшэ.

— Рассказывай, — сказал принц наконец. — Что вы нашли в городе?

Гуан Фэн перевёл взгляд на дверь, за которой исчез Эшэ, потом на Гуай Шао, который всё ещё смотрел в огонь, потом на принца, который так и не поднял глаз от книги.

— Много чего, — сказал он, устраиваясь у костра поудобнее. — И кое-что из этого стоит вашего внимания. Особенно те вещи, которые принёс Эшэ. Они связаны с пожарами.

Гуан Фэн развязал мешок и начал выкладывать добытое на старую циновку, расстеленную у костра.

— Это то, что Эшэ... изъял у воров, — Гуан Фэн выбрал слово осторожно, покосившись на дверь. — Но есть кое-что ещё.

Он достал шкатулку из тёмного дерева, поставил её на циновку так, чтобы свет падал на резьбу. Слива цвела на её крышке, и ветви её были вырезаны с такой тщательностью, что казалось, стоит дунуть — и лепестки посыплются вниз.

— Это он нашёл у одного из них. И судя по тому, что сказал тот вор, вещи из сгоревших поместий. Тех самых, о которых говорят на дорогах.

Синь Хуа отложил книгу. Он взял шкатулку в руки, повертел, изучая резьбу, потом открыл. Внутри, на выцветшем бархате, лежали три предмета: нефритовый браслет, обломок зеркала и маленькая фигурка человека с головой птицы.

— Работа не местная, — тихо сказал принц, беря фигурку. — С востока. Такие вещи делали мастера, которые работали при дворе правителей прибрежных земель.

— Откуда вы знаете? — спросил Гуай Шао, вглядываясь в фигурку.

— Я видел похожие в императорском хранилище. Отец говорил, что артефакты ценные. Поэтому они просто лежат в комнате для коллекции.

Он не договорил, положив фигурку обратно. Пальцы его задержались на обломке зеркала, но он не стал его трогать.

— Браслет, — сказал Гуан Фэн. — Посмотрите на браслет.

Синь Хуа поднял его. Нефрит был холодным, почти ледяным, и когда принц повернул его к свету, внутри камня что-то шевельнулось. Но ничего дельного для себя не обнаружил.

Гуай Шао, до этого сидевший неподвижно, вдруг подался вперёд. Глаза его сузились, и на лице появилось странное выражение.

— Можно посмотреть? — сказал он, протягивая руку.

Синь Хуа передал ему браслет. Гуай Шао держал его на раскрытой ладони, вглядываясь в мутную глубину камня. Собака, лежавшая у его ног, подняла голову, принюхалась и тихо заскулила, но он не обратил на неё внимания.

— Я видел что-то похожее, — сказал он медленно. — Раньше, когда бродил по миру людей.

— Где? — Гуан Фэн напрягся.

Гуай Шао молчал, сдвинув брови. На его лице проступило усилие — такое явное, что Гуан Фэну стало не по себе. Словно Гуай Шао пытался заглянуть в ту часть памяти, которая давно заросла пылью и сорняками.

— Не помню, — выдохнул он наконец, и в голосе его прозвучала досада. — Где-то. Может, в детстве. Или... — он замолчал, тряхнул головой, как человек, отгоняющий назойливый сон. — Я не могу вспомнить. Но я видел такие вещи. Похожие. Та же работа...

Он вернул браслет Синь Хуа и отодвинулся назад, положив руку на голову собаки. Та лизнула его ладонь и снова уткнулась носом в колено, но не закрыла глаз. Продолжала смотреть на шкатулку.

Эшэ вернулся бесшумно.

Никто не слышал, как открылась дверь, как его шаги коснулись досок крыльца. Он просто появился из темноты и опустился на корточки у края света, не приближаясь к костру. Собака, завиляв хвостом, потянулась к нему, но он не ответил на приветствие.

— Я принёс остальное.

Он положил рядом с циновкой туго набитый мешочек — тот, что с монетами, — и отодвинулся назад, в тень.

Гуан Фэн кивнул, но взгляд его задержался на Эшэ. Тот сидел, поджав под себя ноги, и смотрел в сторону — на шкатулку, на разложенные вещи, на что угодно, только не на людей у костра.

Гуай Шао посмотрел на Второго Принца. Один короткий взгляд — и снова отвернулся, но Гуан Фэн заметил, как дрогнули его пальцы на собачьей шерсти.

Эшэ перевёл взгляд на серебряные заколки, лежащие на циновке. Одна — с бирюзой, другая — с кораллом. Они тускло блестели в свете углей, и на мгновение свет упал так, что заколка с бирюзой оказалась в центре тёплого пятна.

В голове Эшэ что-то вспыхнуло.

Маленькие руки.

Они тянулись вверх — короткие пальцы, пухлые ладошки, которые ещё не знали, что такое сабля. Они тянулись к чему-то, что блестело на солнце, и кто-то — большой, тёплый, пахнущий дымом и чем-то сладким — подхватывал его, поднимал выше, чтобы он мог дотянуться.

— Хочешь? Это твоей матери.

Он не помнил этот голос. Он никогда его не помнил. Но сейчас, на одно мгновение, он услышал его — низкий, чуть хрипловатый, с нотками смеха. И почувствовал, как чья-то рука гладит его по голове.

Волосы, падающие на лицо. Бирюза, сверкающая в ушах. Женщина, которая смеётся и наклоняется к нему, чтобы он мог рассмотреть заколку поближе.

— Красивая, правда?

Он не видел её лица. Он никогда не видел её лица. Только руки — тонкие, бледные, с длинными пальцами, которые когда-то держали его, качали, укрывали одеялом. И бирюза в её волосах.

Эшэ моргнул. Заколка лежала на циновке, обычная, старая, потускневшая от времени. Ничего особенного.

Он перевёл взгляд на костёр, на угли, догорающие в темноте.

Он никому ничего не сказал.

— Мы должны отправиться туда.

Гуан Фэн поднял голову:

— К мечу? Но мы ещё не...

— Нет. В поместья. В те, что сожжены. — Синь Хуа положил шкатулку обратно на циновку, аккуратно, почти бережно. — Если вещи из сгоревших домов попадают в руки перекупщиков, если людей убивают за то, что они спрашивают о пожарах, значит, там происходит нечто большее, чем обычный грабёж.

— Ваше Высочество, — Гуан Фэн начал осторожно, — наша цель — второй меч. Мы и так потеряли почти месяц. Если мы начнём расследовать...

— Я тебе уже говорил много раз. Я не могу это игнорировать, — перебил Синь Хуа. В голосе его не было гнева, но была та непоколебимая уверенность, которая делала его принцем даже в поношенной одежде и у потухающего костра. — Ты сам говорил, что на пути к мечу сожжены дома. Что люди гибнут, пытаясь донести правду до Князя Пустоши. Если я, зная об этом, пройду мимо, чем я буду отличаться от тех, кто смотрит сквозь пальцы?

Гуан Фэн замолчал. Он знал этот тон. Спорить было бесполезно.

— Ближайшее сгоревшее поместье — к северу отсюда, — сказал Эшэ Лин.

Все повернулись к нему. Он сидел всё так же неподвижно, в тени.

— Демон, которого убили на рынке, сказал, что нашёл шкатулку в поместье к северу от города У. На дороге к старой мельнице. Если мы выйдем завтра на рассвете, к полудню будем там.

— Ты поедешь с нами? — спросил Гуай Шао.

— Я сказал, где оно находится, — ответил Эшэ ровно. — Вы можете найти его сами.

— Эшэ, — Гуан Фэн начал, но тот поднял руку.

— Я поеду, — сказал он. — Кто-то должен прикрывать вам спины.

Он произнёс это так, будто речь шла о долге, о необходимости, о чём угодно, только не о желании. Но Гуан Фэн заметил, как на мгновение замер Гуай Шао, как выдохнул и расслабил плечи.

Синь Хуа не сказал ничего.

Он смотрел на Эшэ — открыто, впервые за долгое время не отводя глаз. В нём не было ни страха, ни той болезненной бледности, что раньше покрывала лицо принца при виде бывшего телохранителя. Там было что-то другое — что-то, что Гуан Фэн не мог прочитать.

— Хорошо. Завтра на рассвете выступаем.

Он взял книгу, лежащую на коленях, и открыл её, но Гуан Фэн видел. Взгляд его не скользил по страницам. Взгляд его был устремлён туда, где в тени сидел Эшэ.

Синь Хуа смотрел на него долго. Смотрел так, будто пытался разглядеть что-то, скрытое за непроницаемой маской, за опущенными плечами, за пустым взглядом, устремлённым в угли. Он не делал попыток заговорить. Не пытался приблизиться.

Эшэ не поднимал глаз. Он знал, что на него смотрят.

— Я разберу вещи, — сказал Эшэ.

Но не успел он это договорить, как в Синь Хуа полетела стрела. Гуан Фэн и Эшэ Лин увидели это практически одновременно. Эшэ отбил её Лэнхэ, а Гуан Фэн рванул в то место, откуда предположительно стреляли.

За жизнь семьи платят серебром и тишиной. (为家人的性命付以白银与沉默。）

Гуан Фэн рванул в ту сторону, откуда прилетела стрела, даже не думая о том, что оставляет за спиной. В этом порыве чувствовалась либо безрассудная отвага, либо смертельная усталость от постоянной осторожности. И то, и другое одинаково опасно для человека его ремесла.

У ворот, ведущих к просёлочной дороге, что-то шевельнулось. Гуан Фэн спрыгнул с дерева, приземлился на корточки, перекатился и бросился вперёд, выхватывая саблю на бегу. Пятно у ворот дёрнулось, метнулось в сторону, но он уже сократил расстояние до трёх шагов. Ситуация сложилась патовая: стрелок, лишённый возможности для выстрела на такой дистанции, становился добычей.

— Стой!

Фигура замерла.

Лунный свет, пробивающийся сквозь тучи, выхватил из темноты человеческий силуэт — невысокий, жилистый, в тёмной одежде без опознавательных знаков. Лук за спиной, колчан на бедре, на поясе — короткий нож для ближнего боя. Профессионал, и это внушало уважение, смешанное с тревогой. Не наёмник из тех, что берутся за любую работу за пару монет, а настоящий убийца.

Гуан Фэн схватил его за ворот, прижал спиной к гнилому столбу ворот. Лезвие сабли легло на горло пленника, и под ним дёрнулся кадык.

— Кто послал? — Гуан Фэн говорил тихо, почти спокойно. — Кто?

Стрелок молчал. Глаза его смотрели на Гуан Фэна без страха. В них была только оценка, только просчёт шансов. Он не был похож на того демона, которого убили на рынке. Этот не заскулит, не начнёт молить о пощаде.

Гуан Фэн нажал сильнее. Лезвие врезалось в кожу, выступила тонкая полоска крови.

— Ты убил демона на рынке, — сказал Гуан Фэн. — За то, что он говорил о сгоревшем поместье. Теперь стреляешь в моего господина. Кто тебя нанял?

Гуан Фэн вдавил лезвие ещё глубже. Кровь потекла по шее, затекла за ворот. Стрелок не дрогнул. Только смотрел — спокойно, почти с интересом, словно происходящее было не более чем утомительной формальностью. Таким образом, любое давление оказывалось бесполезным. У этого человека либо не было страха, либо он умел владеть им лучше, чем своим луком.

— Ты убьёшь меня, — сказал он наконец. — Это ничего не изменит. Через неделю на моё место придёт другой. Таких, как я, много.

— Я не собираюсь тебя убивать, — Гуан Фэн чуть ослабил хватку. — Не сразу. Ты скажешь, кто нанял тебя и где искать этого человека. И тогда, возможно, ты уйдёшь отсюда живым.

Стрелок усмехнулся. Усмешка вышла кривой — лезвие не позволяло двигать шеей. Удивлению Гуан Фэна не было предела: он привык, что люди в такой миг либо лгут, либо ломаются, но этот предпочёл насмешку.

— Ты наивен. Для человека, который держит клинок у горла.

— Я просто не люблю убивать без нужды.

— А я люблю. — Стрелок смотрел на него без страха. — Но даже если бы я знал имя — а я не знаю, — я бы не сказал. Потому что тот, кто меня нанял, убьёт меня быстрее и больнее, чем ты. А ты... — он скользнул взглядом по лицу Гуан Фэна, — ты будешь уговаривать. У тебя это на лице написано. Ты не убийца.

Гуан Фэн промолчал. Потому что это было правдой.

— Как ты получаешь приказы?

— Записки. Оставляют в условленном месте. Я прихожу, забираю, выполняю.

— Где это место?

— Я не скажу.

Гуан Фэн нажал снова. Лезвие вошло глубже, и стрелок поморщился — первый раз за весь разговор.

— Я не скажу, — повторил он. — Потому что, если ты туда придёшь, они поймут, что я говорил. И тогда моя семья...

Он замолчал.

Гуан Фэн замер.

— У тебя есть семья?

Стрелок усмехнулся снова.

— Был дом. Жена. Ребёнок. Теперь это просто способ заставить меня работать. Они знают, где они. Я не знаю, где они. Но если я нарушу правила, они узнают, где я. И тогда... — он дёрнул плечом, насколько позволяла хватка. — Ты понимаешь.

Гуан Фэн понимал.

Он медленно убрал саблю от горла стрелка, но не опустил. Отошёл на шаг.

— Кто они?

— Я не знаю, — голос стрелка был ровным, но в нём появилась усталость. — Я никогда не видел того, кто платит. Только записки. И серебро. Всегда вовремя, всегда ровно столько, сколько обещано. Организация. Те, кто знает, как держать своих людей на крючке.

— И ты никогда не пытался их найти?

— Пытался, — коротко бросил стрелок. — Один раз. После того, как забрали семью. Нашёл только труп того, кто должен был быть связным. И записку. — Он помолчал. — «Ещё одна попытка — и ты получишь их по частям».

— Почему ты рассказал мне это?

— Потому что ты не убил меня сразу. Ты первый человек за долгое время, кто посмотрел на меня как на человека, а не как на инструмент. Это не значит, что я скажу тебе больше. Но это значит, что я не буду врать.

Гуан Фэн хотел спросить ещё, но стрелок вдруг напрягся. Глаза его расширились, глядя куда-то за спину Гуан Фэна.

— Уходи, — сказал он быстро. — Уходи сейчас.

— Что?

— Они пришли. За мной. — Голос его стал резким. — Ты ничего не сможешь сделать. Уходи, пока не поздно.

Гуан Фэн обернулся.

В темноте, на краю света от постоялого двора, стояла фигура. Высокая, в длинном плаще с капюшоном, скрывающим лицо.

— Поздно, — сказала фигура голосом низким, женским.

Она двинулась вперёд, и Гуан Фэн выставил Мэнле, заслоняя собой стрелка. Потому что, несмотря ни на что, этот человек только что говорил с ним, как с равным, и это что-то значило.

— Отойди, — сказала женщина. — Он не твоя добыча.

— Он мой пленник.

— Он нарушил правила, — она сделала ещё шаг. — Его наниматель не любит, когда его люди разговаривают.

— Я не говорил ничего, что могло бы навредить, — голос стрелка за спиной был спокойным. Слишком спокойным для человека, который смотрит в лицо смерти.

— Ты говорил достаточно, — женщина не сводила глаз с Гуан Фэна. — Отойди. Я не хочу тебя убивать.

— Тогда не убивай его.

— Это не тебе решать.

Она двинулась быстрее, чем Гуан Фэн ожидал. Короткий меч мелькнул в воздухе, и он едва успел отбить удар, направленный не в него — в стрелка. Отступил, перекрывая ей доступ к пленнику, и их клинки скрестились.

— Ты не понимаешь, — сказала женщина, нанося удар за ударом. — Он знает слишком много. Если он попадёт к тем, кто ищет правду, он умрёт. Но перед этим умрут его жена и сын. Его наниматель не шутит.

— А если его убьёшь ты?

— Тогда умрёт только он.

Гуан Фэн замер на мгновение. Этого мгновения хватило, чтобы она обошла его, и её меч скользнул мимо его клинка. Гарда — тяжёлая, массивная гарда — встретилась с его скулой.

Гуан Фэн упал на колено, в ушах звенело, во рту был вкус крови. Он попытался подняться, но ноги не слушались. Сквозь пелену он видел, как женщина приблизилась к стрелку. Тот не пытался бежать. Стоял, привалившись спиной к столбу, и смотрел на неё без страха.

— Скажи им, — сказал он тихо. — Чтобы не трогали семью.

— Я передам.

Она ударила быстро, чисто. Короткий меч вошёл в горло, чуть выше ключицы, и вышел так же быстро. Стрелок осел на землю, не издав ни звука.

Женщина обернулась к Гуан Фэну. Тот пытался встать, опираясь на саблю, но мир качался, и он едва держался на ногах.

— Ты мог бы умереть, — сказала она спокойно. — Я не хочу твоей смерти. Передай своему господину: пусть не суёт нос в то, что не его. Те, кто наняли стрелка, не остановятся. Они будут жечь дома и убивать свидетелей до тех пор, пока не получат то, что ищут. Если вы пойдёте в поместья, вы не вернётесь.

— Что они ищут? — Гуан Фэн выдавил из себя.

— Не ваше дело.

Она развернулась и шагнула в темноту.

— Стой! — Гуан Фэн сделал шаг, пошатнулся. — Ты тоже работаешь на того, кто жжёт дома?

Она остановилась. Не обернулась.

— Есть вещи, которые не нужно трогать. Ваш господин ещё молод. У него есть время понять это, пока не поздно.

— Он принц, — Гуан Фэн опёрся на саблю, чтобы не упасть. — Если кто-то жжёт дома его людей, он не отвернётся. Это не в его природе.

Женщина повернула голову. В щель между капюшоном и плащом Гуан Фэн увидел край скулы — бледной, точеной, и тень улыбки.

— Тогда пусть готовится умереть.

Она исчезла в темноте.

Гуан Фэн простоял так несколько секунд, потом ноги подкосились, и он опустился на землю рядом с телом стрелка. Смотрел на его лицо — спокойное, почти умиротворённое. Человек, который убивал других, чтобы защитить свою семью. И умер, чтобы они остались в живых.

— Прости, — сказал Гуан Фэн тихо. — Я не смог тебя защитить.

Гуан Фэн заставил себя встать. Обыскал тело быстро, привычно: в кошеле — серебро, много. За голенищем — короткий кинжал, которым он не успел воспользоваться. В потайном кармане рукава — маленький глиняный шарик, запаянный с двух сторон.

Он сунул всё за пазуху, поднялся, сделал глубокий вдох и пошёл обратно во двор.

У костра его ждали.

Гуай Шао стоял, держа в руках Аншуй. Собака, прижавшись к его ногам, скалила зубы и тихо рычала, глядя в ту сторону, где скрылась женщина. Синь Хуа сидел на том же месте, но книга его валялась на земле. Лицо принца было белым. Эшэ стоял чуть в стороне.

Гуан Фэн вошёл в круг света, и Гуай Шао сделал шаг ему навстречу, но вдруг замер, вглядываясь.

— Ты ранен.

— Царапина, — Гуан Фэн коснулся скулы, поморщился. Лицо начало опухать, и каждый удар сердца отдавался в челюсти тупой болью. — Стрелок мёртв. Кто-то опередил меня.

— Кто? — спросил Синь Хуа, взявшись рукой за висок.

— Женщина. Хорошо владеет мечом. — Гуан Фэн сел на свободное место у костра, и только тогда позволил себе выдохнуть. — Она убила стрелка, когда я его допрашивал. Сказала передать... — он посмотрел на Синь Хуа, — ...чтобы вы не совали нос в то, что не ваше. Те, кто наняли стрелка, не остановятся. Если пойдём в поместья — не вернёмся.

— Она работает на того, кто жжёт дома? — спросил Гуай Шао.

— Не знаю. — Гуан Фэн потёр челюсть. — Но она знает, кто нанял стрелка. И знает про поместья.

Эшэ Лин, молчавший до этого, подошёл ближе.

— Что сказал стрелок, прежде чем она его убила?

— Сказал, что его нанял мужчина. Платит серебром. Сказал, что нужно убирать тех, кто роется в пепле. — Гуан Фэн помолчал. — Сказал, что принц — цель. Мы все — цели. Он не знал имени нанимателя. Получал приказы через записки.

— И женщина, — Эшэ смотрел на него пристально, — она пришла не за стрелком. Она пришла за нами. Или за тем, что он мог сказать.

— Она сказала, что его наниматель не любит, когда его люди разговаривают, — кивнул Гуан Фэн. — Но она не добивала его. Она ждала. Слушала, что он скажет. И убила только когда...

— Когда он сказал достаточно, — закончил Эшэ. — Или когда он собирался сказать то, что она не должна была услышать.

Синь Хуа поднялся.

— Значит, есть тот, кто жжёт дома. Тот, кто нанимает убийц, чтобы зачищать следы. И есть женщина, которая знает об этом и не хочет, чтобы мы вмешивались. — Он посмотрел на Гуан Фэна. — Ты видел её лицо?

— Нет. Капюшон скрывал. Только край скулы.

— Она сказала что-то ещё? Что-то, что могло бы указать, кто она?

Гуан Фэн задумался. Вспомнил: голос, спокойный, почти безразличный. Улыбку в темноте.

— Сказала, что есть вещи, которые не нужно трогать. И что вы ещё молоды и успеете это понять.

Синь Хуа усмехнулся:

— Значит, она меня жалеет.

— Она вас предупреждает, — поправил Гуан Фэн. — Или запугивает. Я не понял.

— Но она не убила тебя, — заметил Гуай Шао. — Могла. Убила стрелка, но не тебя. Это что-то значит.

— Значит, она не враг, — сказал Эшэ. — Или, по крайней мере, не хочет им быть. Пока.

Синь Хуа молчал, глядя в огонь. Пальцы его, лежащие на коленях, чуть заметно дрожали, но голос, когда он заговорил, был твёрдым.

— Мы уходим. Завтра на рассвете. К сгоревшему поместью.

— Ваше Высочество, — Гуан Фэн начал осторожно, — после того, что случилось, может быть...

— Нет, — Синь Хуа поднял руку. — Ты сам слышал. Кто-то жжёт дома. Кто-то убивает людей. Кто-то нанимает стрелков, чтобы зачищать следы. И если я, зная это, отвернусь, чем я буду отличаться от тех, кто смотрит сквозь пальцы? — Он помолчал. — К тому же, эта женщина не хотела, чтобы мы шли в поместья. Значит, там есть что-то, что она не хочет нам показывать. Или что-то, что её наниматель — или тот, кого она на самом деле слушается — хочет скрыть.

Эшэ, стоявший в тени, подал голос:

— Я думаю, что на этом поле играют больше двух сторон. Тот, кто жжёт дома и зачищает свидетелей — одна. Женщина, которая убила стрелка и предупредила нас — вторая. А мы, кажется, стали третьими, хотя не просились.

Синь Хуа кивнул медленно.

— Тогда нам нужно понять, кто есть кто. И единственный способ — пойти туда, куда нас не звали.

Он посмотрел на Гуан Фэна, потом на Эшэ, потом на Гуай Шао.

— Собирайтесь. Выезжаем утром. В поместье будем к полудню.

Гуай Шао кивнул, развернулся и пошёл к дому. Синь Хуа направился следом.

— Ты идёшь с нами? В поместье? — Спросил Гуан Фэн.

— Я сказал. Кто-то должен прикрывать вам спины. — Эшэ выдохнул и посмотрел в след уходящим.

Потом развернулся и пошёл к дому, но на пороге остановился.

— Гуан Фэн.

— Что?

— Ты хорошо дрался. Для человека, который только что получил по лицу гардой.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Стены помнят лица, но губы навсегда запечатаны. (壁藏千面，唇封万语，无人可诉。)

Небо над постоялым двором затянуло облаками. Гуан Фэн стоял на крыльце, опираясь плечом о деревянный столб, и смотрел, как седлают лошадей. Гуай Шао возился с подпругой, хмурясь и покусывая губу. Занятие, требовавшее всего двух рук, но он почему-то упорно пытался делать это одной, не выпуская из другой поводок своей собаки. Та сидела рядом, настороженно поводя ушами, и косилась на лошадей с тем особенным выражением, которое бывает у животных, чувствующих приближение чего-то недоброго.

Синь Хуа вышел последним.

На нём была дорожная одежда — чёрный ханьфу, подпоясанный кожаным ремнём, короткие сапоги для верховой езды, плащ, накинутый на плечи, но не застёгнутый. Он выглядел собранным, почти спокойным, и только пальцы, теребящие край рукава, выдавали внутреннее смятение.

Эшэ Лин появился с другой стороны двора, откуда-то из-за конюшни. На нём была всё та же золотая одежда, которую он носил последний месяц — выцветшая, штопаная на локтях, совершенно не приспособленная ни к дороге, ни к погоде. Гуан Фэн хотел было сказать что-то насчёт этого, но передумал. Второй Принц сам знал, что делает. Или не знал, но это было его дело.

— Лошади готовы, — Гуай Шао выпрямился, отряхивая руки. — Собаку берём?

— Берём, — сказал Синь Хуа. — Она может чуять то, чего не чуем мы.

Гуай Шао кивнул, помог собаке взобраться в корзину, притороченную к седлу. Та устроилась там с видом оскорблённого достоинства, положила морду на край и тяжко вздохнула.

Гуан Фэн усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Скула, распухшая за ночь, болела при любом движении лица. Он потрогал синяк кончиками пальцев, поморщился и полез в седло.

Они выехали, когда первые лучи солнца пробились сквозь облачную пелену. Ворота постоялого двора остались позади, и другая собака, лежавшая на крыльце, даже не подняла головы им вслед, будто знала, что они вернутся не скоро. Или что не вернутся вовсе.

Дорога на север была разбитой, пыльной, заросшей по краям высокой травой. Они ехали молча. Гуан Фэн впереди, прокладывая путь; за ним — Синь Хуа; потом Гуай Шао с собакой замыкали шествие, и рядом с ними, чуть поодаль, держался Эшэ — достаточно близко, чтобы успеть прикрыть, и достаточно далеко, чтобы никто не чувствовал его дыхания на своей шее.

Лес встретил их прохладой и запахом прелой листвы. Дорога сузилась, превратилась в тропу, петляющую между стволами. Ехать пришлось вереницей. Гуан Фэн то и дело оглядывался — проверял, все ли на месте, не отстал ли кто, не мелькнула ли между деревьями чужая тень.

Он думал о женщине в плаще. О том, как легко и чисто она убила стрелка. И о том, что она могла убить его, но не сделала этого.

«Почему?»

Она сказала, что не хочет его смерти. Сказала, чтобы он передал своему господину — не суйте нос в то, что не ваше. Но если она работает на того, кто жжёт дома и убивает свидетелей, зачем ей щадить кого-то из врагов? Зачем оставлять живого человека, который видел её, слышал её голос, мог запомнить что-то, что потом приведёт к ней?

«Значит, она не враг, — подумал Гуан Фэн. — Или враг, но такой, который играет в свою игру».

Он покосился на Эшэ, ехавшего сзади. Тот был непроницаем. От этой неясности было не по себе.

— Сколько ещё? — спросил Синь Хуа.

Гуан Фэн взглянул на небо. Солнце поднялось уже на высоту трёх ладоней, и тени под деревьями стали короче.

— Если верить словам того демона, поместье на дороге к старой мельнице. До мельницы отсюда около пятнадцати ли. Ещё час, не больше.

— Мельница старая, — подал голос Гуай Шао. — Я спрашивал о ней жильцов постоялого двора. Говорят, там никто не живёт уже лет десять. Вода ушла, колесо сгнило, и даже травы вокруг растут чахлые.

— Значит, поместье рядом с ней — тоже старое, — заметил Синь Хуа. — Или заброшенное. Интересно, кто в нём жил.

— Узнаем, — сказал Гуан Фэн.

Они выехали из леса на открытую местность. Дорога пошла вверх, на невысокий холм. Ветер здесь был сильнее, он трепал гривы лошадей, путал волосы, нёс с собой всё тот же запах гари.

А потом они увидели дым.

Сначала Гуан Фэн подумал, что это просто туман, поднимающийся от земли после ночной прохлады. Но дым был слишком густым, слишком чёрным для тумана. И пах он не сыростью, а горелым деревом, тлеющей тканью, от чего у Гуай Шао дёрнулась щека.

— Это там, — сказал Эшэ Лин, поправляя рукав.

Он уже вытащил саблю наполовину из ножен и замер, глядя вперёд, где между двух холмов угадывалась низина, затянутая дымовой завесой.

— Поместье?

— Да.

Они пришпорили лошадей.

Поместье было старым. Это стало понятно ещё издалека. Высокая каменная ограда, местами обвалившаяся, покрытая мхом и лишайником; ворота, с которых давно содрали медные кольца, прогнувшиеся крыши. Гуан Фэн увидел след пожара сразу: обугленные доски, чёрные пятна на камне, выгоревшая трава вокруг стен.

Кто-то поджёг это место, чтобы уничтожить улики, как было с поместьем Фяо.

Они спешились у ворот. Собака выпрыгнула из корзины первой, прижалась к ногам Гуай Шао и зарычала. Шерсть на её загривке встала дыбом.

— Там что-то есть, — сказал Гуай Шао, положив руку ей на голову. — Она чует.

— Что?

— Не знаю. Не хочет говорить.

— Собаки не говорят, — заметил Гуан Фэн.

— Говорят, — возразил Гуай Шао. — Просто не словами.

Синь Хуа первым вошёл во двор.

Здесь всё было в пепле. Каменные плиты, которыми был вымощен двор, почернели от копоти, и между ними пробивалась молодая трава. В центре двора стояло то, что когда-то было колодцем. Теперь от него остался только каменный круг, выложенный по краю, и обгоревшая деревянная балка, на которой висело ведро. Ведро оплавилось, и железные обручи, стягивавшие его, почернели от жара.

— Обыщите всё, — сказал Синь Хуа. — Ищите то, что могло уцелеть. Вещи, записки, любые следы.

Они разошлись.

Гуан Фэн пошёл в левое крыло — туда, где когда-то были жилые комнаты. Стены здесь ещё держались, но крыша провалилась. Солнечный свет падал сверху, выхватывая из темноты обгоревшие остатки мебели. Он прошёлся по комнатам, заглядывая в углы, переворачивая обугленные доски, но ничего не находил. Всё было сожжено слишком хорошо. Слишком тщательно.

В одной из комнат, которая, судя по всему, была когда-то спальней, он заметил нечто странное. На стене, над тем местом, где стояла кровать, сохранился кусок штукатурки — небольшой, размером с ладонь, и на нём что-то было нарисовано. Гуан Фэн подошёл ближе, прищурился.

Красная краска. Киноварь. Кто-то нанёс на стену знак. Круг, пересечённый двумя линиями, и внутри — ещё один круг, поменьше. Гуан Фэн никогда не видел ничего подобного. Он потрогал краску кончиком пальца. Она не осыпалась, не стёрлась.

— Ваше Высочество, — позвал он.

Синь Хуа пришёл не один. За ним вошёл Эшэ. Принц склонился над знаком, долго рассматривал его, потом покачал головой.

— Не знаю. Никогда такого не видел.

— Может, это метка? — предположил Гуан Фэн. — Те, кто поджигал, оставляют такие знаки?

— Зачем?

— Чтобы отмечать сделанное?

Синь Хуа покачал головой:

— Глупо. Если ты хочешь скрыть следы, ты не оставляешь на стене красную краску.

— Тогда, может, это не поджигатели. Может, кто-то, кто был здесь после.

— Тоже маловероятно. Зачем кому-то лезть в сгоревший дом и рисовать на стене круги?

Они переглянулись. Ответа не было.

В правом крыле Гуай Шао нашёл подвал.

Лестница в него уцелела — каменная, крутая, уводящая вниз, в темноту, пахнущую сыростью. От этого запаха собака, спустившаяся первой, чихнула и заскулила. Гуай Шао зажёг факел, который прихватил с собой, и шагнул вниз.

Подвал оказался большим — гораздо больше, чем можно было предположить, глядя на размеры дома. Сводчатый потолок, поддерживаемый каменными столбами, уходил в темноту.

Стены подвала были покрыты росписями.

Гуай Шао поднял факел выше, и свет выхватил из темноты лица — десятки, сотни лиц, нарисованных на камне. Они смотрели с разной высоты, с разной глубины, и у всех у них были закрыты глаза.

— Гуай Шао? — голос Гуан Фэна раздался сверху, с лестницы. — Ты там?

— Я здесь, — ответил Гуай Шао. — Иди сюда. И приведи остальных.

Они спустились все вместе. Собака осталась наверху. Отказалась идти дальше, уселась на верхней ступеньке и завыла тонко, жалобно, так, что у Гуай Шао заныло сердце.

— Что это? — спросил Синь Хуа, разглядывая стены.

— Не знаю, — ответил Гуай Шао. — Но это не просто рисунки. Кто-то хотел сохранить что-то важное.

Эшэ подошёл к одной из стен, поднял руку, но не коснулся камня. Его пальцы замерли в цуне от поверхности.

— Может, это семейное древо?

Синь Хуа подошёл к дальней стене, где роспись была особенно густой. Здесь лица накладывались на лица, и между ними почти не оставалось свободного места. Только в одном углу, в самом низу, у самого пола, был небольшой просвет — кусок голого камня, на котором кто-то выцарапал что-то остриём ножа.

Принц опустился на корточки, поднёс фонарь.

— Здесь дата, — сказал он. — И ещё что-то... «Шестой год правления Мо Сихэ...» — он замолчал, вглядываясь. — Дальше неразборчиво.

— Имя Сюхэ, — повторил Гуан Фэн. — Фамилия. Значит, это поместье принадлежало семье Мо?

— Или кому-то из них, — Синь Хуа поднялся. — Я слышал эту фамилию. В Пустоши есть несколько семей Мо, но ни одна из них не владела поместьем здесь. По крайней мере, не при моём отце.

— Может, они жили здесь давно, ещё до того, как Пустошь стала Пустошью? — предположил Гуай Шао. — До того, как здесь поселился Князь Пустоши?

— Возможно, — Синь Хуа отошёл от стены, ещё раз окинул взглядом росписи. — Нам нужно узнать больше. О семье Мо, об этом поместье, о том, что здесь произошло.

— Спросить у местных? — Гуан Фэн оглянулся на лестницу, где всё ещё сидела собака, тихо поскуливая. — Тех, кто живёт поблизости.

— Да. — Синь Хуа вздохнул и направился к выходу из подвала. — Но сначала — наружу. Здесь душно.

Они поднялись наверх, и свежий воздух, пахнущий гарью и травой, ударил в лицо, вымывая из лёгких подвальную сырость. Собака, как только Гуай Шао показался наверху, бросилась к нему, ткнулась носом в колено и замерла, дрожа всем телом.

— Бедная, — Гуай Шао погладил её по голове. — Ты чувствуешь то, чего не чувствуем мы. Прости.

— Деревня где-то рядом, — сказал Гуан Фэн, оглядывая холмы. — На востоке, за тем лесом. Я видел дым, когда мы подъезжали.

— Поехали, — решил Синь Хуа.

---

Деревня оказалась маленькой — дворов десять, не больше. Дома из серого камня, крытые тёсом, стояли тесной кучкой у подножия холма. Даже собаки здесь не лаяли. Только ветер гулял по пустым улицам, гоняя пыль и мусор.

Первым, кого они увидели, был старик, сидящий на лавке у крайнего дома. Старик грыз семечки и сплёвывал шелуху себе под ноги, и делал это с такой размеренной неторопливостью, будто у него в запасе была вечность.

— Добрый день, дядюшка, — сказал Гуан Фэн, подходя ближе и кланяясь. — Не подскажешь ли, как называется эта деревня?

Старик поднял на него глаза. Помолчал. Сплюнул шелуху.

— Никак, — сказал он наконец. — Не называется. Деревня и деревня.

— А кто здесь старейшина?

— Я.

— Могу ли я поговорить с вами?

— Говори.

Гуан Фэн присел на корточки перед стариком, стараясь быть на одном уровне с ним.

— Мы ищем информацию о поместье, что к северу отсюда, на дороге к старой мельнице. Кто в нём жил? Что там случилось?

Старик перестал грызть семечки. Рука его замерла на полпути ко рту, и в выцветших глазах мелькнуло что-то странное.

— Не знаю, — сказал он слишком быстро. — Ничего не знаю.

— Но поместье сожгли, — мягко возразил Гуан Фэн. — Совсем недавно. Дым ещё не выветрился. Ты должен был видеть его.

— Не видел, — старик отвёл взгляд. — Я плохо вижу. Старый уже. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю.

Он поднялся, опираясь на палку, и, не прощаясь, пошёл в дом. Дверь захлопнулась за ним с такой силой, что щепки посыпались с косяка.

Гуан Фэн переглянулся с остальными.

— Он знает, — сказал Эшэ Лин. — Но боится говорить.

— Кого? — спросил Гуай Шао.

— Тех, кто жжёт дома. Или тех, кто убивает свидетелей.

— А может, и того, и другого, — добавил Синь Хуа. — Старику есть что терять. У него в деревне, наверное, семья, внуки. Он не будет рисковать ради незнакомцев.

— Тогда мы не получим от него ничего, — Гуан Фэн вздохнул. — Нужно искать кого-то другого.

Они обошли всю деревню. Говорили с женщиной, которая сушила бельё на верёвке, но она, увидев их, поспешно сняла всё и унесла в дом, даже не ответив на приветствие. Говорили с мужчиной, который чинил телегу у ворот, — тот долго смотрел на них исподлобья, потом сказал: «Уезжайте, пока целы», и больше не проронил ни слова. Говорили с мальчишкой, игравшим в пыли у дороги, но он только таращил глаза и молчал, и мать, выбежавшая из дома, схватила его за руку и уволокла внутрь, хлопнув дверью.

Никто не хотел говорить.

Никто ничего не знал.

Никто ничего не видел.

К вечеру они вернулись к поместью, разбили лагерь за его стенами, укрывшись от ветра. Костер развели из обгорелых досок — других дров поблизости не было, — и сидели вокруг него, усталые, голодные и раздражённые.

— Это бесполезно, — сказал Гуан Фэн, помешивая угли. — Они боятся. И мы ничего не сможем с этим сделать, пока не поймём, чего именно они боятся.

— Или кого, — поправил Эшэ Лин. — Я думаю, здесь не просто банда поджигателей. Здесь что-то большее. Тот, кто жжёт дома, имеет власть.

— Или он дал им понять, что молчание — единственный способ выжить, — добавил Синь Хуа. — В этом есть своя логика. Если ты убьёшь всех, кто что-то знает, то не останется никого, кто мог бы рассказать. Но если ты оставишь в живых достаточно людей, чтобы они распространяли страх... — он замолчал, глядя в огонь. — Страх — лучшее оружие. Он работает даже тогда, когда тебя нет рядом.

— Давайте спать.

---

Утро пришло с туманом. Он затянул низину, в которой стояло поместье, и даже ближайшие холмы растворились в его молочной пелене. Костёр догорел, оставив после себя кучку золы и несколько тлеющих углей, которые шипели на утренней росе.

Гуай Шао проснулся первым. Собака лежала рядом, свернувшись клубком, и её бока мерно вздымались во сне. Но когда он положил руку ей на загривок, она открыла глаза и посмотрела на него.

— Что ты видела? — тихо спросил Гуай Шао.

Собака приподняла голову, лизнула его в щёку и тихо заскулила. Потом встала, потянулась, зевнула и побежала к краю лагеря, к той стороне, где за туманом угадывалась дорога на восток. Она пробежала несколько шагов, остановилась, оглянулась на Гуай Шао и залаяла:

— Она зовёт нас, — сказал Гуай Шао, поднимаясь. — Она что-то нашла.

Они пошли за собакой.

Туман рассеивался медленно. Сначала они увидели тропинку под ногами, потом кусты по краям, потом деревья, стоящие вдоль дороги. Собака бежала впереди, иногда останавливаясь, чтобы принюхаться, иногда оглядываясь, чтобы убедиться, что они не отстали.

Через полчаса они вышли к небольшому оврагу, на дне которого, у ручья, стоял дом. Не поместье, а обычный крестьянский дом, сложенный из тёсаного камня, с соломенной крышей. Из трубы шёл дым, тонкий, почти невидимый в утреннем свете.

Собака подбежала к двери, села и залаяла.

Дверь открылась.

На пороге стояла женщина. Молодая, лет двадцати пяти, с тёмными волосами, собранными в пучок, и лицом, которое не было красивым, но было запоминающимся — острые скулы, широко посаженные глаза, тонкие губы, сжатые в нитку. Она была одета в простую крестьянскую одежду — серую юбку, выцветший хань-и, фартук, испачканный соусами. На руках её были свежие царапины, и Гуан Фэн заметил, что одна из них ещё кровоточит.

— Вам чего?

— Мы ищем информацию о поместье к северу отсюда, — сказал Гуан Фэн, кланяясь. — Ты не подскажешь ли нам...

— Нет, — женщина перебила его резко. — Ничего не подскажу. Уходите.

Она уже хотела захлопнуть дверь, но Гуай Шао шагнул вперёд.

— Пожалуйста, — сказал он тихо. — Мы не причиним тебе вреда. Мы просто хотим понять, что там произошло. Люди гибнут. Дома горят. Если мы не узнаем правду, это будет продолжаться.

Женщина замерла. Взгляд её скользнул по лицу принца — молодого, бледного, с тёмными кругами под глазами от бессонной ночи, — и что-то в этом взгляде изменилось.

— Те, кто приходил до вас, тоже хотели помочь. И где они теперь? — Она покачала головой. — Уходите, пока можете. И не возвращайтесь.

— Кто приходил до нас? — спросил Эшэ.

Женщина посмотрела на него. И снова что-то дрогнуло в её лице.

— Люди, — сказала она наконец. — Разные. Сначала один. Потом двое. Потом четверо. Они спрашивали о поместье. О семье Ли. О том, что там случилось. А потом... — она замолчала, облизнула губы. — Потом их нашли мёртвыми. На дороге. У всех стрелы в головах.

— Семье Ли? Но поместье принадлежало семье Мо. — Удивлённо заметил Гуай Шао.

— Когда это было?

— Месяц назад. Может, больше. Я не считаю.

Синь Хуа выдохнул.

— А ты? — спросил он. — Почему ты жива? Ты же говоришь с нами. Ты знаешь что-то, что знали они. Почему тебя не убили?

Женщина усмехнулась.

— Потому что я уже мёртвая, — сказала она. — Я ушла из деревни, когда начались пожары. Живу здесь одна. Никто не знает, что я ещё дышу. И если вы уйдёте сейчас и никому не скажете, что видели меня, я, может быть, проживу ещё немного.

— Но ты знаешь, что случилось в поместье? — не отступал принц.

Женщина долго смотрела на него. Потом вздохнула.

— Знаю, — сказала она. — Но рассказывать буду не здесь. Войдите.

Внутри дом оказался чистым, но бедным. Печь, стол, три табурета и стол. На полках — глиняные горшки, деревянные ложки, связка сушёных трав. Ничего лишнего. Женщина поставила на стол миску с рисом, кувшин с водой и села напротив Синь Хуа, сложив руки на груди.

— Зовите меня Ай, — сказала она. — Этого достаточно.

— Ай, ты работала в поместье?

— Да. Служанкой. Пять лет. — Она взяла руками рис, но есть не стала — просто мяла его в пальцах, глядя куда-то в сторону. — Семья Ли была старой. Очень старой. Они жили здесь ещё со времён начала правления Князя Пустоши.

— Они были приближëнными двора? — спросил Гуан Фэн.

Ай покачала головой.

— Не знаю. Никто не знал. Они не говорили о себе. Жили тихо, незаметно. Старый господин Ли, его жена, два сына и дочь. Старший сын уехал куда-то на север, не вернулся. Младший остался, женился на девушке из соседней деревни. Дочь выдали замуж за купца из города У. Обычная семья. Ничего особенного.

— Было ли что-то особенное в их поведении?

Ай посмотрела на него долгим взглядом.

— Было, — кивнула она. — В подвале. Я не знаю, что именно. Никто не знал. Туда никому не разрешали входить. Даже членам семьи. Только старый господин Ли и его жена. Они спускались туда каждый вечер, перед закатом, и оставались там до полуночи. Иногда я слышала голоса и слезы.

— И ты никогда не спускалась туда? — спросил Гуай Шао.

— Нет. Боялась.

— Что-то ещё? — спросил Синь Хуа.

— Потом начались пожары, — голос Ай стал тише. — Сначала в соседних деревнях. Горели дома. Люди пропадали. Никто не знал, кто это делает. Потом пришли к нам. Ночью. Я спала на кухне, у печи, и проснулась от того, что кто-то кричал. Выбежала во двор — всё горело. Главный дом, хранилища, конюшня. Всё. Я побежала к воротам, но кто-то схватил меня за руку. Старая госпожа. Её лицо было в копоти, платье горело, но она не обращала на это внимания. «Беги, — сказала она. — Скажи, что они не должны...» — Ай замолчала, сжала губы так, что они побелели.

— Не должны что? — уточнил Эшэ.

— Не должны открывать, — выдохнула Ай. — Я не расслышала. Крыша рухнула, и старая госпожа оттолкнула меня к воротам. Я упала, ударилась головой о камень, и когда очнулась, было уже утро. Поместье догорало. Старой госпожи не было. Никого не было. Только пепел и дым.

— И подвал? — спросил Гуан Фэн. — Ты проверяла?

— Нет. Я боялась. Я ушла в лес, потом нашла этот дом, поселилась здесь. — Ай опустила глаза. — И каждый день с тех пор я спрашиваю себя, правильно ли поступила. Может, я должна была вернуться. Может, там, в подвале, было что-то, что могло всё объяснить. Но я боюсь смерти.

Ай подняла на него глаза. В них стояли слёзы.

— Ты можешь рассказать нам, кто ещё приходил с вопросами. Те люди, которых убили. Ты помнишь их?

— Помню, — Ай вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Первым был мужчина. Молодой, в хорошей одежде. Сказал, что ищет артефакты для своего хозяина. Я рассказала ему то же, что и вам. Он ушёл, а через три дня его нашли мёртвым на дороге в город У.

— Кто нанял убийц? — спросил Гуан Фэн. — У тебя есть догадки?

— Нет. Но я знаю, что те, кто жжёт дома, не простые разбойники. У них есть оружие, есть люди, есть деньги. И они очень хорошо знают, что ищут. — Ай помолчала. — Я думаю, они нашли что-то в поместье.

— Что?

— Не знаю. Но я слышала, как они говорили между собой. Однажды я подошла к поместью ночью — хотела посмотреть, не осталось ли там чего-то, что я могла бы продать, чтобы выжить. И увидела их. Трое. В чёрном. Они стояли у ворот и смотрели на запад. «Мы должны найти это. Он будет в ярости, если не выполним приказ».

Синь Хуа молчал, обдумывая услышанное.

— Спасибо. Ты помогла нам больше, чем можешь себе представить. — Гуай Шао медленно поклонился.

— Я ничего не сделала, — она тоже поднялась. — Просто рассказала то, что знаю.

— Иногда этого достаточно, — сказал принц. — Мы уйдём. И никому не скажем, что видели тебя.

— Будьте осторожны, — сказала она. — Эти люди не остановятся. Они будут убивать до тех пор, пока не получат то, что ищут.

— Да.

---

Они вернулись к поместью, когда солнце уже стояло высоко.

— Что будем делать? — спросил Гуан Фэн, присаживаясь на обгоревшее бревно.

— Искать, — ответил Синь Хуа. — В подвале. Мы не спустились туда до конца в прошлый раз. Может быть, там есть что-то, что Ай не видела. Или что-то, что те, кто жёг поместье, пропустили.

Они спустились в подвал снова. Свет фонарей вырывал из темноты всё те же лица на стенах, всё те же линии. Гуан Фэн прошёл в самый дальний угол, туда, куда не доходил свет в прошлый раз, и там, у самой стены, на полу, он увидел деревянную крышку.

Крышка была старой. И лежала на полу, вровень с каменными плитами, так что заметить его можно было, только если специально искать. Гуан Фэн опустился на колени, провёл пальцами по щелям между досками.

— Здесь есть что-то, — сказал он. — Ещё один уровень.

Они подняли крышку. Под ней была темнота. Синь Хуа опустил фонарь вниз. Свет упал на каменные ступени, уходящие вглубь.

— Я спущусь первым, — сказал Эшэ Лин, желая шаг к приходу вниз.

Он не ждал разрешения. Просто шагнул вниз, и через мгновение его голос донёсся снизу:

— Здесь безопасно. Идите.

Они спустились все. Второй подвал оказался меньше первого — квадратная комната, вырубленная прямо в глине, с низким потолком, на котором кто-то нарисовал дворцы и облака.

На столе что-то лежало, прикрытое сверху. Ткань истлела от времени. Когда Гуан Фэн осторожно снял ткань, под ней оказалась вещь, которую он не мог узнать. Это был кусок металла — тёмного, почти чёрного, с вкраплениями чего-то, что светилось тусклым золотым светом. Формой он напоминал осколок зеркала, но был слишком толстым для зеркала, слишком тяжёлым. И когда Гуан Фэн взял его в руки, он почувствовал, как холодный жар пробежал по пальцам, вверх по руке, к плечу, к сердцу.

— Что это? — спросил он.

Никто не ответил.

Эшэ подошёл ближе, взял вещь из рук Гуан Фэна, повертел, поднося к свету.

— Не знаю, — сказал он. — Но в нём огромное скопление ци.

— Артефакт? — спросил Синь Хуа.

— Да. Но я никогда не видел ничего подобного.

Гуан Фэн оглядел комнату. Кроме стола и этого осколка, здесь ничего не было. Ни записей, ни свитков, ни других вещей.

— Возьмём с собой, — решил Синь Хуа. — Может быть, это и есть то, что они ищут.

Эшэ завернул осколок в кусок ткани, который нашёл в углу, и сунул за пазуху. Когда он это делал, Гуан Фэн заметил, как на мгновение его лицо исказилось.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, — ответил он слишком быстро. — Всё нормально.

Они поднялись наверх, закрыли крышку. Гуан Фэн, прежде чем выйти из подвала, ещё раз оглянулся на лица на стены. И ему смутно почудилось, что тоже самое он видел в том храме, но там были сотни имён, а здесь наоборот сотни лиц. Значит это всё связано.

Группа отправилась на ночлег.

Расстались, чтобы каждый нёс свою тьму в одиночку.(分道各负暗，独行向深渊，不相送。)

На следующий день группа разделилась. Этот раскол пах не обидой, а горьким, выстраданным принятием. Они спорили с утра до того часа, когда солнце перестало жечь макушку, а начало медленно сползать за гребни дальних гор. Голоса то взлетали, то падали. Синь Хуа предлагал идти вместе — так безопаснее, надёжнее, так он мог бы видеть Эшэ перед собой и не думать о худшем. Но Эшэ Лин настоял на своём. И настоял так, как умел только он — с той ледяной, почти оскорбительной вежливостью, за которой пряталась бездна.

— Одному мне будет работать спокойней, — сказал он, поправляя на поясе ножны. — И скрытней. Тень одного человека легче проглотить темноте, чем тень двоих.

Синь Хуа тогда долго смотрел на него — в упор, не моргая, словно пытался прочитать что-то между строк, написанных на лице Второго Принца. Эшэ выдержал этот взгляд, но внутри у него всё перевернулось.

— Хорошо.

Эшэ лишь кивнул.

Хоть Синь Хуа и не показывал вида, его периодически мучали сны. Те самые сны, в которых не было ни красок, ни звуков, но была боль — настолько острая, что он просыпался с мокрыми от пота волосами и чувством, будто по его внутренностям прошлись ржавым ножом. Тот день у Герцога Не. Запах крови, смешанный с ароматом османтуса. Крик, который он запомнил навечно. И обезумевшие глаза.

Он никому об этом не рассказывал. Даже себе не позволял думать слишком долго. Наутро он всегда надевал маску спокойствия и шёл дальше.

К этому часу они уже знали достаточно, чтобы чувствовать, что где-то прячется кукловод

Кто-то систематически жёг поместья. Но не все подряд, а выборочно. И вычёркивал имена одно за другим. В сожжённых усадьбах мелкие демоны и отбросы Пустоши находили хлам, который позже перепродавали на чёрных рынках. И — самое любопытное — точно такие же вещи можно было найти у лавочников в соседних поселениях.

Они знали об именах на стенах храма. Том самом, что стоял недалеко от поместья Фяо Имён было много. Некоторые вырезаны глубоко, будто писали в приступе ярости, другие — царапали дрожащей рукой, словно человек умирал прямо во время письма.

И знали о поместье Ли. О том странном, молчаливом особняке, в подвале которого нашли запись: «Шестой год правления Мо Сихэ». Датировка, не имеющая смысла, и ия, которое никто не знал.

Самое же странное, самое пугающее заключалось в другом.

Князь Пустоши никак не реагировал.

Даже Герцоги — эти старые лисы, которые чуяли выгоду за три ли и бросали свои армии на любое шевеление в подвластных землях, — и те молчали. Никто не посылал людей. Никто не проводил дознаний. Никто не требовал отчётов.

— Неужели это третья сторона? — вслух подумал однажды Синь Хуа, сидя у костра и помешивая палкой угли. — Настолько сильная, что даже правители не хотят с ней связываться?

Всё было очень странно. Пустошь жила своей жестокой, но предсказуемой жизнью. А тут — словно кто-то взял привычную картину и перевернул вверх дном, и теперь тени падали туда, где раньше был свет, а свет — туда, где должна была быть тьма.

---

Пока Синь Хуа разбирался с одними нитями, Эшэ тянул другие — и часто они оказывались колючими.

За время поисков он нашёл ещё одного человека.

Тот сидел у обочины дороги, перебирая чётки из высушенных ягод, и бормотал что-то себе под нос. Эшэ присел рядом — не из жалости, а по тому самому чутью, которое не раз спасало ему жизнь в прошлом. Человек поднял глаза. Глаза были белые, выжженные, но смотрели они так, будто видели больше, чем все зрячие вместе взятые.

— Война идёт Большая война. Но вы не готовы. Никто не готов.

Эшэ тогда невольно окунулся в прошлое. Перед глазами встали дети из тоннеля. Те самые, что прятались у меча «Пламя заката». Их лица — грязные, худые, с глазами, в которых не осталось ни капли детства. Они тоже говорили о войне. Тогда Эшэ подумал: просто бред, просто страх, просто отголоски старых легенд. Но сейчас, услышав то же самое от другого, совершенно не связанного с теми детьми человека, он почувствовал, как по спине пробежал холод.

Если эта война была — почему о ней никто не знает? Такое не прячут. Такое въедается в землю, в память, в кости. Если будет — то почему не видно тех, кто в ней будет участвовать? Где армии? Где паника, которая всегда плодится перед большими бедами, как черви на падали?

Или, может, они говорили о разном? Может, каждый вкладывал в слово «война» своё — кто воспоминание, кто страх, кто надежду на скорый конец?

Эшэ тогда ничего не ответил слепцу. Просто оставил ему монету и ушёл. Но внутри засело предчувствие, и с каждым днём оно ныло всё сильнее.

Дело бы пошло куда быстрее, если бы они передали его в императорский двор. Там есть архивы, там есть знающие люди, там есть сила, способная раздавить любую тайну. Но Синь Хуа настоял на своём — твёрдо, как настоящий Наследный Принц, привыкший, чтобы его слово было последним.

— Я сам хочу во всём разобраться Не потому, что не доверяю другим. А потому, что должен.

Эшэ Лин не горел желанием возвращаться в родные стены. Дворец Князя Пустоши для него давно перестал быть домом. Теперь это была просто декорация — красивая, холодная, полная теней и смерти.

Оставшись один, он почувствовал себя... странно.

На удивление, довольно счастливо.

Это было не то счастье, которое описывают в книгах — со звоном колокольчиков, запахом персиковых цветов и щебетом птиц. Нет. Это была тихая, почти аскетичная радость человека, которому не нужно ничего играть. Никто не смотрит на него с надеждой. Никто не ждёт подвига или предательства. Просто он, его меч, его мысли и разбросанные по Пустоши загадки.

Он пытался не вспоминать, что было до.

Как всё это произошло. Каким был Синь Хуа до. До того, как в их жизни появился яд, до того, как стёрлись границы между защитой и нападением, между долгом и желанием, между «нельзя» и «плевать».

Для себя Эшэ решил: эта история давно закончена. И в ней стоит точка. Толстая, жирная, как капля туши, упавшая на свиток.

Теперь он просто телохранитель. Каким и был в их первый поход, когда они ещё не знали друг друга, когда между ними лежали не месяцы обид, а просто расстояние и недоверие. Эта мысль его успокаивала. Она работала лучше любого лекарства, потому что не давала сердцу раскачиваться на волнах «а что, если».

В любом случае, он сам не остановил Синь Хуа. Сам. Да, совершил это под действием яда, да, в безумии, которое застилало глаза красной пеленой. Но яд не придумывает желания — он только снимает оковы с того, что уже есть. И Эшэ знал это. Знал и принимал. Как принимает меч свой вес, как принимает дождь мокрую землю.

В память о том человеке — о том, кем Синь Хуа был до случившегося, о коротком миге счастья, когда они сидели на камне и смотрели на луну, а ветер играл с их волосами, — он был готов просто быть полезным. Не другом. Не возлюбленным. Даже не союзником. Просто инструментом. Верным, острым, молчаливым.

Это намного лучше, чем видеть ненависть в его глазах. Ненависть он вынесет. Но вот равнодушие, смешанное с вежливым презрением? Это он уже пробовал. Не понравилось.

Эшэ не искал смерти сам. Он никогда не был из тех, кто бросается на мечи, чтобы проверить, насколько сильно болит. Он всегда знал: если и умрёт, то только по воле Судьбы. А Судьба — крайне непредсказуемая вещь. Она может ударить там, где ждёшь награды, и подарить цветок там, где готовился к удару. Не с ней нужно бороться. С ней нужно танцевать. Медленно, осторожно, не наступая на ноги.

За эти два месяца одиночного расследования Эшэ удалось узнать многое. Каждый новый факт ложился на предыдущий. И постепенно из хаоса начинала вырисовываться стена. Пока ещё кривая, с трещинами, но стена.

Все дома, которые были сожжены — без исключения — в той или иной степени были друг с другом знакомы. Не дружили, нет. В среде аристократии Пустоши дружба — роскошь, которую редко кто может себе позволить. Но они знали друг о друге. Встречались на приёмах. Заключали сделки. Делили рабов.

Практически все они содержали под своей сенью рабов.

Это было неудивительно. Пустошь держится на рабском труде, как старый дом на гнилых сваях. Удивительным было другое: рабов этих никто никогда не видел. Ни соседи, ни слуги, ни случайные гости. Их не выводили в сад, не заставляли прислуживать за столом, не показывали как трофеи.

Они содержались и работали десятилетиями под землёй.

Подземелья поместий — это не камеры пыток, хотя и они там были. Это целые миры. Лабиринты коридоров, комнат, складов, мастерских. И там жили люди, о существовании которых не знал никто снаружи. Никаких родственников, ищущих их, не было. Никто не подавал жалоб. Никто не спрашивал: «А где мой отец?», «А где моя сестра?»

Будто их и не существовало вовсе. Будто они родились уже рабами, в этих подземельях, и должны были там же умереть.

Один человек — бывший слуга, выживший после пожара, — однажды рассказал Эшэ удивительную вещь. Он был пьян, и язык его развязался, как пояс у танцовщицы после долгого вечера.

— Однажды я спустился туда, — прошептал он, косясь по сторонам, будто боялся, что стены имеют уши. — Не по своей воле. Меня послали передать еду. Кухня перепутала, а наказания за ошибки у нас были... жестокие. Я спустился. И увидел их.

— Кого? — спросил Эшэ, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжалось.

— Людей. Они выглядели как рабы. Грязные, худые, в рванье. Но речи их... — он замолчал, почесал затылок, потом продолжил: — Слишком сложны для простого люда. Они говорили о вещах, которых я не понимал. О техниках, о медитации, о каких-то высших сферах. «Возможно, это заклинатели человеческого мира», — подумал я тогда.

Эшэ нахмурился. Заклинатели человеческого мира не могут просто так оказаться в Пустоши, да ещё в рабстве. Это нарушало все договоры, все границы, все законы.

— Но от них исходила незнакомая ци, — продолжал слуга. — То появлялась, то исчезала. Как огонь в ветреную погоду. Ничего узнать толком у них не удалось. Я спросил: «Почему вы здесь?» Никто не ответил. Только один старик поднял голову и сказал: «Эта война давно проиграна».

— Какую войну? — спросил Эшэ, но слуга только пожал плечами.

— Я не знаю, господин. Я тогда испугался и убежал. А на следующий день поместье сгорело. Всех рабов убили. Или они сами... не знаю. Я один выжил, потому что меня послали в город за покупками.

После этого разговора Эшэ долго не мог уснуть. «Война проиграна» — те же слова, что и у детей, и у слепца. Словно кто-то раз за разом говорил одно и то же, надеясь, что наконец найдётся тот, кто её услышит.

В одном месте — в старом, полуразрушенном поместье на границе земель Герцога Бэй — Эшэ нашёл массовое захоронение. Оно было спрятано в овражке, заросшем диким шиповником. Земля была рыхлой — слишком рыхлой, словно её перекапывали не раз и не два. Эшэ копал руками настолько быстро, на сколько мог.

Труп, который он нашёл первым, был в дорогой одежде, но рваной. Не просто изношенной — разодранной в клочья, будто человек дрался за свою жизнь с десятком тигров. Шёлк, расшитый золотыми нитями, висел на истлевших плечах. У Эшэ возникло ощущение, что этот человек ходил в ней десятилетиями. Не менял. Не стирал. Просто носил, пока ткань не начала распадаться на волокна.

Он перевернул тело. Лица почти не осталось — только кости да несколько лоскутков кожи. Но на запястье был браслет.

«Эти люди — те самые рабы из подземелий — скорее всего, очень сильные заклинатели. Возможно, из легендарных школ, чьи имена сейчас пылятся в архивах. Но кто-то лишил их сил. Не убил, что было бы милосердно. Высушил их даньтянь, запечатал меридианы, заковал ци. А потом закинул в Пустошь, во служение влиятельным домам, где они работали десятилетиями.»

И теперь появился тот, кто за это мстит. Кто жжёт поместья, убивает хозяев, освобождает — или добивает — тех, кто слишком долго страдал.

Возможно, это родственники. Дети, которые выросли и узнали правду. Или ученики из людских школ, которые не простили унижения своих учителей.

Оставался один вопрос.

Почему их преследовали те девушки?

Эшэ вспомнил ту ночь. Они не нападали первыми. Они просто шли следом, держась в тени, не приближаясь, но и не отставая.

И почему они не убили? На Синь Хуа напал стрелок — тот самый, который стрелял без промаха. Он не захотел оставлять свидетелей. Он целился в голову, в сердце, в те места, откуда не встают. Но девушки... Они могли. У них была сила. Но они не использовали её. Только смотрели. Только шли следом.

Могли ли они знать, что перед ними два Принца Пустоши?

Могли. Но даже если знали — зачем им это? Война с Князем Пустоши — самоубийство. Даже самый сильный мститель не пойдёт на такое без подготовки. А эти девушки не выглядели как подготовленная армия. Они выглядели, как те, кто сторожит границу, но не переступает её.

От раздумий у Эшэ разболелась голова. Боль пульсировала в висках. Он потёр переносицу, вздохнул и решил, что думать — это хорошо, но думать без новых фактов — это топтание на месте.

Несколько раз ему приходилось втираться в доверие хозяевам поместий. Прикидываться слугой — низким, незаметным, тем, кто смотрит в пол и не задаёт вопросов. Он работал в конюшнях, на кухнях, в прачечных. Выслушивал сплетни, запоминал лица, искал закономерности.

И выслеживал тех, кто жжёт.

Но эти люди — поджигатели, или кто там был за этим — каждый раз нападали с новой изощрённостью. Словно учились на своих ошибках. Словно их вела не ярость, а холодный, расчётливый ум.

А когда Эшэ приходил в себя — а приходил он всегда в себя, потому что он Второй Принц, его не так легко убить, — то ничего не помнил вообще. Ни лица. Ни голоса. Ни оружия. Только пепел вокруг и запах гари в волосах.

И самое удивительное, самое обидное: его никогда не трогали. Не связывали. Не пытали. Не затыкали рот. Он просто просыпался на пепелище, как просыпается ребёнок в своей кроватке после долгого сна. Значит, противник точно знал, кто он. Знал, но не боялся. Не уважал. Просто оставлял в живых, как оставляют в живых муху, которая слишком мала, чтобы её убивать.

Эшэ бесился. Но бешенство не мешало ему думать — наоборот, оно затачивало мысли. И добавляло азарта.

На четвёртый раз ему повезло. Или не повезло — смотря как посмотреть.

Он напал на группу демонов, которые готовились пойти к Князю Пустоши. Они сидели в низине, у ручья, прячась среди ив, чьи ветви свисали до самой воды. Их было около тридцати — разных, но объединённых одной целью. Эшэ пробрался в их лагерь незаметно. Это было нетрудно, потому что демоны были возбуждены, говорили громко, жестикулировали, и никто не смотрел по сторонам.

Он узнал: они выступают на рассвете. У них есть послание. Они хотят лично передать его Князю Пустоши. О чём послание — никто не говорил вслух, но Эшэ прочитал по их лицам.

На рассвете их встретила осада.

Эшэ не понял, откуда пришли стрелки. Они просто появились. Группа из двадцати пяти элитных солдат Князя Пустоши. Он узнал их по стилю боя: резкие, экономные движения, никакой лишней красоты, только смерть. Они били на поражение. Они не брали пленных.

Никто из демонов даже не успел сказать, что они хотели. Даже крикнуть. Даже поднять оружие как следует.

Бойня длилась не дольше, чем заваривается чай.

Эшэ Лин, стоя посреди поля трупов, где кровь смешивалась с утренней росой, а отрубленные пальцы лежали вперемешку с полевыми цветами, заорал во всю глотку.

— Они хотели аудиенции Князя Пустоши! А вы их убили! Зачем?! Почему отец ничего не предпринимает?!

— Гвардия Князя не ждёт приказов — она просто уничтожает любую угрозу. Даже ту, о которой он сам не знает.

Один из солдат — командир, судя по нашивкам на вороте, — опустил меч и повернулся к Принцу.

— Они хотели напасть на Владыку Пустоши, — пояснил он. Голос у него был низкий, ровный, без тени сомнения. — Второй Принц, видеть Вас в рядах этих отступников — большое удивление. Владыка Пустоши отдал эти земли во владения Герцогам. Защищать их и устанавливать порядок — их забота. Герцог Бэй ведёт расследование уже много месяцев, но так и не нашёл убийц. — Солдат сделал паузу, будто взвешивал слова. — Второй Принц, мне что-нибудь передать Владыке?

Эшэ Лин сжал кулаки. Он хотел сказать много чего. Такого, от чего у этого солдата заложило бы уши. Но он был Принцем. И Принцы не теряют лица перед простыми воинами.

— Передай, что Наследный Принц в полной безопасности, — сказал он, чеканя каждое слово. — И эти пожары и убийства его не затронут.

Мужчина поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет. Группа вскочила на лошадей и удалилась, подняв облако пыли.

Эшэ Лин уже хотел уходить. Идти обратно к Синь Хуа, докладывать, думать дальше. Но тут из-под груды обломков — сгоревших балок, битой черепицы, кусков дерева — встала фигура.

Демон был весь в крови, но жив. Он шатался, но стоял. В руке его была доска.

Эшэ не успел среагировать. Удар пришёлся по правой руке — туда, где у него не было защиты, потому что он расслабился на долю мгновения.

Он услышал хруст.

И не понял, что это хрустнуло: доска или его кость. Понял только через секунду, когда боль взорвалась в предплечье и пошла вверх, к плечу, к шее, к голове.

— Ты! — закричал демон. Глаза его налились кровью, рот искривился в оскале. — Сын Князя Пустоши! Ты втёрся к нам в доверие, чтобы донести всё своему отцу! Таких червей нужно убивать сразу!

Эшэ Лин стиснул зубы. Боль была дикой, но он не позволил себе ни звука. Только выпрямился — насколько мог, только посмотрел на демона сверху вниз, как смотрят на бешеную собаку, которую жалко, но которую всё равно придётся прирезать.

— Я не причастен к делам своего отца, — сказал он ровно. — Если хочешь остановить это — лучше скажи, что ты знаешь.

— Ты!

Демон открыл рот. Возможно, хотел сказать что-то важное. Возможно, просто выругаться. Он никогда не узнает этого, потому что в его лоб — ровно между бровей — влетел кинжал.

Металл вошёл в кость с противным чавкающим звуком. Демон замер. Его глаза расширились — сначала от удивления, потом от узнавания. И погасли.

Он рухнул на спину.

Эшэ обернулся.

И увидел фигуру в чёрном. Девушка в плаще с капюшоном, надвинутым так низко, что виден был только подбородок. Она стояла на краю поляны, и в её руке уже был второй кинжал — наготове.

Эшэ узнал её. Та самая, что преследовала их с Синь Хуа. Та самая, от которой у него внутри всё переворачивалось смесью злости и странного, неуместного любопытства.

Она уже знатно его раздражала.

Он сорвался с места, не смотря на сломанную руку. Боль пульсировала в такт шагам, но он привык к боли. За годы в Пустоши она стала его постоянной спутницей, как тень или как меч. Он бежал быстро, почти летел над землёй, но девушка бежала быстрее. Она не оборачивалась, не петляла, просто уходила вперёд.

Погоня длилась полчаса. Полчаса, в течение которых Эшэ успел проклясть всё на свете. И свою сломанную руку, и свою гордость, которая не позволила позвать на помощь, и эту чёртову девушку, которая двигалась так, будто знала каждый камень, каждую кочку, каждую яму на этой проклятой земле.

В пылу погони он не увидел края оврага.

Эшэ успел подумать: «Как глупо», — а потом мир взорвался болью, и наступила темнота.

В своём доме она не боится даже Принца.(陋室女不惧，王血染榻前，自煮药。)

Почти стемнело. По краю оврага шла девушка. Она ходила здесь сотни раз — бесшумно, не глядя под ноги, потому что знала каждый камень, каждый корень, каждую рытвину на этой тропе. Луны не было, но глаза уже привыкли к темноте за полгода одиночества в лесу. Она возвращалась с дальней поляны, где собирала горькую траву — ту, что хоть как-то держала брата на ногах.

Запах крови она учуяла первой.

Остановилась, принюхалась. Ветер тянул со стороны оврага, и вместе с запахом прелой листвы и гнилой глины приносил запах железа

Она могла пройти мимо. В Пустоши каждый день кто-то умирает. Если принюхиваться к каждому трупу, можно сойти с ума. Она уже давно научилась не обращать внимания.

Но ноги сами понесли её к оврагу.

Она не знала, зачем. Может, из глупого любопытства. Может, потому что сегодняшняя ночь была слишком тихой, а тишина в Пустоши всегда хуже любого шума. А может, потому что запах крови был слишком… человеческим. Не тем сладковато-тошнотворным, что идёт от демонов или тварей, а тем, от которого внутри всё переворачивается, потому что он — свой.

Она остановилась на краю.

Внизу, на дне оврага кто-то лежал. Она не могла разглядеть лица — только тёмное пятно на серой глине, неестественно вывернутую руку, ногу, поджатую под странным углом. Человек не двигался.

Девушка спустилась вниз.

Она делала это быстро, но осторожно — переступая с камня на камень, обходя корни, которые лезли из стен оврага. На дне было сыро, пахло гнилью и чем-то ещё, что заставило её поморщиться. Она опустилась на корточки рядом с телом.

Мужчина. Молодой. Лицо бледное, в кровоподтёках, но чистое — без шрамов, без оспин, без той грубой обветренности, что бывает у тех, кто живёт в Пустоши годами. Одежда дорогая, но старая, выцветшая. Шёлк, расшитый золотыми нитями, висел на плечах лохмотьями, пропитанный кровью и грязью.

Она перевела взгляд на руку. Правая была вывернута под неестественным углом — сломана, причём сильно. Она осторожно коснулась пальцами его рёбер, надавила. Он не шевельнулся. Дышал, но дыхание было поверхностным, неровным, с хрипом. Ещё три ребра, может, больше.

Она хотела уже подняться — подумать, стоит ли вообще ввязываться, — и тут луна вышла из-за облаков.

Свет упал на лицо незнакомца, и девушка замерла.

На его лбу, там, где кожа была бледной и чистой, проступала метка. Красная. Высшая. Метка Принца.

Она смотрела на неё несколько секунд, не двигаясь, почти не дыша. В Пустоши все знают, как выглядят метки.

— Принц, — сказала она тихо, пробуя слово на вкус. — Что Принц делает в моём овраге?

Ответа, конечно, не было.

Она выпрямилась, огляделась. Внизу, в овраге, было темно и сыро. Твари, которые живут в этих местах, уже, наверное, учуяли кровь. Если оставить его здесь, к утру от него ничего не останется.

— Тебе повезло, — сказала она ему, хотя он не слышал. — Что я возвращаюсь этой дорогой каждый день.

Она сунула руки ему под мышки и потащила.

Это было тяжело. Он был выше неё, шире в плечах, и весил, наверное, как два мешка риса. Она тащила его, пятясь, вверх по склону, цепляясь ногами за корни, скользя по мокрой глине, проклиная себя за то, что вообще в это ввязалась, проклиная его — за то, что такой тяжёлый, за то, что свалился именно в её овраг, за то, что у него красная метка на лбу, а значит, если она оставит его помирать, то когда его найдут, сожгут и её вместе с её домом.

Наверху она остановилась перевести дыхание. Привалилась спиной к дереву, глядя на него. Он лежал на земле, бледный, неподвижный, и только слабое движение груди говорило о том, что он ещё жив.

— Красивый, — сказала она, разглядывая его лицо в лунном свете. — Очень красивый. И совершенно бесполезный.

Она вздохнула, подхватила его снова и потащила дальше — к дому, который был в получасе ходьбы.

Всю дорогу он не приходил в сознание. Ни разу.

Только раз, когда она перекидывала его через порог и он стукнулся головой о косяк, он тихо, почти по-детски, застонал. Она замерла, но он не проснулся. Только выдохнул что-то неразборчивое, и голова его безвольно упала на плечо.

Жоу Бэньнян втащила его в дом, уложила на свою лежанку — ту, на которой сама спала, — и выпрямилась, тяжело дыша.

Она стояла в полумраке, глядя на него. На его сломанную руку, на синяки под глазами, на метку, которая горела на лбу даже сквозь грязь и кровь.

— Принц, — повторила она, и в голосе её не было благоговения. Только усталое, горькое веселье. — У меня в доме Принц.

Она подошла к печи, подбросила дров, поставила греться воду для отвара. Потом вернулась к нему, осторожно, привычными движениями начала разрезать пропитанную кровью одежду, чтобы добраться до ран.

Он не очнулся.

И, наверное, это было к лучшему. Потому что если бы он открыл глаза сейчас, в чужом доме, в чужой постели, с перевязанной рукой и неизвестно откуда взявшейся заботой — он бы, наверное, попытался её убить. Так делают все, кто привык, что за доброту нужно платить, а если платить нечем — лучше ударить первым.

Она отмыла его лицо влажной тряпкой, и в свете очага метка проступила ещё ярче.

— Спи, — сказала она ему, хотя он не слышал. — Утром поговорим. Если захочешь убить — убьёшь. Но сначала вылечу.

Она накрыла его одеялом, села на лавку у окна, положив руки на колени, и стала смотреть, как огонь лижет камни очага.

Очнулся он только через день.

Сначала он услышал потрескивание дров в печи, шум ветра за окном и чьё-то тихое дыхание.

Потом запахи.

И в конце ощутил боль. Рука его была туго перебинтована. Так туго, что пальцы онемели. На голове лежала влажная, холодная, пахнущая отваром тряпка.

Он был в каком-то старом доме. Судя по всему — крестьянском. Низкий потолок с почерневшими балками. Печь в углу — сложена из камня, обожжённого до черноты.

На лавке у окна сидела девушка.

Обычная крестьянка — в простом коричневом платье, с волосами, собранными в узел на затылке, с лицом, которое нельзя было назвать красивым, но можно было назвать… честным. Без прикрас, без масок и без тайн.

Второй Принц не успел ещё и дёрнуться — по привычке проверить, свободны ли руки, есть ли оружие, можно ли встать и ударить, — как она повернулась к нему спиной. Будто не боялась. Или делала вид, что не боится.

Девушка окликнула его:

— У тебя сломано три ребра и рука. Овраг, в который ты упал, был очень глубокий. Тебе повезло, что я возвращаюсь там каждый день домой. Иначе ночью тебя бы разорвали твари. Ты не местный?

Эшэ потрогал руку — через бинты, осторожно, только подушечками пальцев. Боль отозвалась тупой, ноющей волной.

— Я живу около дворца Князя Пустоши, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал.

Девушка усмехнулась, как усмехаются люди, которые видели слишком много, чтобы удивляться.

— В этой местности никто не носит такую одежду, — сказала она, не оборачиваясь. — Все ходят в коричневом, как я. Чтобы не привлекать внимания. А ты носишь золотой. Шёлк, вышивка, пояс с нефритом. Ты из императорской семьи?

Эшэ Лин молчал. Он уставился на стол с водой — глиняную кружку, треснутый кувшин, в котором отражался лучик солнца. Молчал и думал: убить? пригрозить? уйти? Но уйти он не мог.

Девушка улыбнулась. Он видел это по движению её плеч, по тому, как чуть склонилась голова. И продолжила, будто говорила сама с собой:

— Мне нет дела, кого спасать. Только теперь ты мне должен услугу. Твоё оружие крайне интересно. Я его почистила и положила у изголовья. Что она может?

— Например, отрезать тебе язык, — ответил Эшэ Лин, не скрывая угрозы.

Девушка не испугалась. Даже не вздрогнула.

— Я всё равно ни с кем не разговариваю, — сказала она просто. — Он мне не нужен. Та девушка, которую ты преследовал… что-то у тебя забрала?

— Нет.

— Тогда зачем ты за ней гнался?

— Почему я должен тебе рассказывать?

Она наконец повернулась. Глаза у неё были карие, теплые, но смотрели они крайне внимательно.

— Я знаю много про эти места, — сказала она. — Возможно, помогу тебе за услугу. Иметь друга из императорской семьи не так плохо.

— Я не из императорской семьи, — отрезал Второй Принц.

— А твоя метка на голове говорит, что это не так. — Она кивнула на его лоб. — Красная. Высшая. Метка Принца.

Эшэ похолодел. Он поднял левую руку — здоровую — и провёл пальцами по лбу. Кожа была горячей, и под пальцами он ощутил знакомые очертания. Метка, которая появлялась, когда сил не хватало, чтобы её скрывать. В Пустоши она была как открытая рана — признак статуса, но и признак уязвимости. Из-за недостатка сил тело перестало его слушаться. И метка появилась вновь. Как вернувшаяся лихорадка.

— Даже если и так, мне легче тебя убить.

Девушка не отвела взгляда. Она просто сидела на своей лавке, положив руки на колени, и смотрела на него с терпеливым спокойствием человека, который уже всё потерял и поэтому ничего не боится.

— Если Принц ходит один по таким убогим землям, — сказала она, — то что-то случилось. Услуга за услугу. Почему бы нам не помочь друг другу? Тем более я всего лишь хочу, чтобы ты вылечил моего брата. Целители из дворца славятся своим искусством. А я расскажу всё, что знаю.

Эшэ Лин лежал, перебирая свои мысли. Он не доверял этой девушке. Не мог. Но это пока единственный человек, который готов разговаривать. И даже сам это предлагает. Без выгоды или с выгодой, но честно объявленной.

— Хорошо, — сказал он после долгого молчания. — Я расследую дело о поджогах домов. Все улики, которые я нашёл, кажутся и важными, и неважными одновременно.

— Покажи.

Он достал из-за пазухи — левой рукой, неловко, морщась от боли — несколько дощечек с именами, вырезанными на бамбуке. Статуэтку — маленькую, глиняную, с полустёртыми лицами. Шёлк с вышитыми символами, которые он не мог расшифровать. И предметы, которые ранее он никогда не видел — странные амулеты, осколки зеркал, камешки с непонятными знаками.

Девушка смотрела на эти вещи минуту. Две.

Потом она сказала:

— Дощечки именные. Ничего интересного — такие есть в каждом доме. А вот эти вещи… — она взяла в руки шёлк, повертела, поднесла к свету, — довольно необычны. Если кто и знает про них, так это монахи.

— Монахи? — Эшэ Лин приподнял бровь. — В Пустоши нет монахов.

— Есть. В этих краях есть один монастырь. Там живут монахи, изгнанные из людского мира. — Она положила шёлк обратно на стол. — Богам они не поклоняются — да и некому. Боги забыли про эти места. Это единственное место в округе, где их не убьют и не обратят в рабство. Тебе следует расспросить их. Правда, путь туда не слишком близкий. Горы. Подъёмы. Тропы, по которым даже козлы ходят с осторожностью.

Она посмотрела на его перебинтованную руку, на его бледное лицо, на то, как он держится за рёбра при каждом вздохе.

— Ваше Высочество, вы уверены, что в таком состоянии туда доберётесь?

— Если это поможет с расследованием — да, — ответил Второй Принц.

— Вам следует отдохнуть хотя бы неделю, — сказала Жоу Бэньнян. — Такие раны могут сыграть злую шутку. Особенно в горах, где не от кого ждать помощи. Там нет лекарей. Нет лекарств. Только камни, ветер и тишина.

Эшэ Лин закрыл глаза. Неделя. Целая неделя в этом доме, в этой тишине, под присмотром этой странной девушки, которая говорит правду так же легко, как другие дышат.

— Как твоё имя? — спросил он, хотя уже знал. Просто чтобы сказать что-то.

— Жоу Бэньнян. Скромное имя для скромной жизни.

— Позаботься обо мне, — сказал Эшэ, открывая глаза. — И я обещаю, что помогу твоему брату.

Жоу Бэньнян кивнула. Ничего не сказала. Просто встала, подошла к печи, подбросила дров. И тихо — очень тихо, почти неслышно — вздохнула.

В этом вздохе было столько лет, столько боли, столько надежды, что Эшэ на мгновение почувствовал себя не Принцем, не воином, а просто человеком, который лежит на чужой лежанке, под чужим одеялом, и слушает, как потрескивает огонь.

Эшэ закрыл глаза и наконец позволил себе провалиться в сон.

Та, что назвала братом, и тот, кто вспомнил, как смеяться.(女唤兄，冰面裂，笑从病骨生。)

Первые три дня Эшэ Лин почти не вставал.

Это было унизительно. Он, Второй Принц Пустоши, воин, чьё имя заставляло демонов шарахаться в стороны, лежал на жёсткой лежанке в крестьянском доме и не мог даже перевернуться на бок без того, чтобы мир перед глазами не пошёл разноцветными кругами.

Жоу Бэньнян оказалась заботливой, но совершенно бесцеремонной.

Она входила в комнату без стука, потому что стучать было просто не во что. Ставила на стол миску с похлёбкой и говорила:

— Ешь.

— Не хочу.

— Ты будешь есть. — Голос у неё был спокойный, как у человека, который привык кормить строптивую скотину. — Если ты помрёшь с голоду в моём доме, твои родственники сожгут меня вместе с этим очагом. А мне ещё брата лечить.

Эшэ злился. Но ел.

На третий день он попытался встать самостоятельно. Результат был плачевным. Пол поехал куда-то в сторону, потолок — вслед за ним, и только крепкая рука, вцепившаяся ему в плечо, удержала его от падения лицом в золу.

— Ты что творишь?! — Жоу Бэньнян была возмущена. Она держала его так, будто он весил не больше мешка с мукой, и при этом умудрялась не причинять боли. — Твои рёбра ещё не срослись!

— Мне нужно... — начал Эшэ Лин, но она перебила.

— Тебе нужно лежать. Твоё «нужно» подождёт. Или ты собрался на коне скакать с такой рукой? Она у тебя болтается, как тряпка.

— Она перевязана.

— Перевязана — не значит срослась. — Жоу Бэньнян усадила его обратно на лежанку с такой силой, что он охнул. — Сиди. И не рыпайся.

Второй Принц сидел и не рыпался. Он чувствовал себя нашкодившим щенком, и это чувство было настолько непривычным, что он не знал, что с ним делать.

Перевязки были особенным испытанием.

Жоу Бэньнян делала их два раза в день — утром и вечером. Она не была целительницей, но руки у неё оказались ловкими и уверенными. Она промывала раны отварами, которые пахли горечью и лесом, туго стягивала бинты, и каждое её прикосновение было деловитым, без тени смущения или лишней нежности.

— Ты могла бы быть полегче, — прошипел Эшэ Лин однажды, когда она особенно сильно натянула повязку на руке.

— Могла бы, — согласилась она, не замедляясь. — Но тогда кость срастётся криво. И потом ты будешь ходить с клешней, как у краба. Красивый будешь Принц. Краб в золотом халате.

— Я не ношу золотой халат.

— Тот, в котором ты пришёл, был золотым.

— Он выцвел.

— Он выцвел, потому что его не стирали двадцать лет, — парировала Жоу Бэньнян. — Или тридцать. Я такие вещи сразу вижу. Ты носишь старьё, Ваше Высочество. Это очень трогательно.

Эшэ не нашёлся, что ответить. Она была права. Этот халат — единственное, что осталось от того времени, когда он ещё... Нет. Он не хотел об этом думать.

— Ты слишком много говоришь для женщины, которая живёт одна в лесу, — сказал он вместо этого.

— А мне и не с кем говорить. — Она разгладила край бинта и удовлетворённо кивнула. — Ты первый человек за полгода. Так что терпи. У тебя есть приоритет на мою болтовню.

К пятому дню Эшэ окреп настолько, что мог сидеть на лавке и даже ходить по комнате, держась за стену. Жоу Бэньнян смотрела на его попытки с сомнением, но не мешала. Вместо этого она ставила перед ним миску с едой и говорила:

— Ходить полезно. Но есть — ещё полезнее.

— Ты кормишь меня, как откормочного поросёнка.

— Потому что ты выглядишь, как поросёнок. Тощий, бледный, с синяками под глазами. — Она села напротив, подперев щёку рукой. — Твои воины, наверное, плачут, глядя на своего Принца.

— У меня нет воинов.

— А кто же тебя охраняет?

— Никто. Я сам по себе.

Жоу Бэньнян посмотрела на него долгим взглядом. В её карих глазах мелькнуло что-то — то ли жалость, то ли понимание.

— Это грустно, — сказала она просто.

— Это удобно, — отрезал Эшэ Лин.

Он не любил, когда ему сочувствовали. Сочувствие было слабостью. Слабость была смертью.

Жоу Бэньнян, конечно, не знала этого. Но она смотрела так, будто знала всё.

— Ты очень грустный, — сказала она.

— Я не грустный.

— Грустный. — Она кивнула с уверенностью человека, который видит правду каждый день. — Я таких знаю. Когда человек не улыбается даже во сне — это грусть.

— Я не улыбаюсь во сне, потому что сплю.

— Спящие улыбаются. Когда им хорошо. А тебе — нет.

Эшэ Лин отвернулся. Он смотрел на огонь в печи, на то, как языки пламени лижут почерневшие камни, и чувствовал, как где-то глубоко внутри закипает что-то, похожее на злость. Но злиться на Жоу Бэньнян было невозможно. Она не лезла в душу, не задавала лишних вопросов, не требовала откровенностей. Она просто говорила то, что видела.

Как целитель, который говорит: «У тебя сломана рука».

Как крестьянка, которая говорит: «Завтра будет дождь».

— Откуда ты знаешь, что мне грустно? — спросил он наконец.

— Я же женщина, — усмехнулась Жоу Бэньнян. — Мы это чувствуем. Особенно когда рядом с нами лежит красивый мужчина и не делает никаких попыток к сближению.

Второй Принц поперхнулся воздухом.

— Что?!

— Ну, — она развела руками, — обычно, когда мужчина и женщина остаются вдвоём в глухом лесу на несколько дней, происходит что-то... романтическое. А ты лежишь и вздыхаешь. Значит, либо тебе не до меня, либо ты вообще ни до кого. И то и другое — грустно.

— Ты... — Эшэ не знал, что сказать. Он смотрел на неё, на эту странную женщину, которая спасла ему жизнь, кормила его, лечила, а теперь обсуждала, почему он не пытается к ней приставать. — Ты сошла с ума.

— Возможно, — легко согласилась Жоу Бэньнян. — Но ты не ответил.

— На что?

— На то, почему ты такой грустный.

— Я не грустный.

— Грустный.

— Я... — Юноша замолчал. Он не хотел говорить об этом.

Не хотел произносить вслух то, что грызло его изнутри уже много месяцев. Но Жоу Бэньнян смотрела на него с терпеливым спокойствием, и в этой тишине, в этом маленьком доме, где не было никого, кроме них двоих и потрескивающего огня, слова начали приходить сами.

— Ты когда-нибудь делала что-то, о чём жалеешь? — спросил он тихо.

Жоу Бэньнян задумалась.

— Каждый день, — сказала она. — Я жалею, что не смогла защитить брата. Жалею, что мы оказались здесь. Жалею, что не могу вернуться домой. Но если ты спрашиваешь о чём-то конкретном... — Она посмотрела на него внимательно. — Ты кого-то обидел?

Юноша дёрнулся. Это слово — «обидел» — было таким маленьким, таким незначительным для того, что он сделал. Обидел. Словно он наступил кому-то на ногу или нечаянно толкнул локтем.

— Я сделал хуже, — сказал он. — Я причинил боль. Тому, кто... — Он замолчал, стиснул зубы. — Тому, кто мне небезразличен.

— И теперь этот человек тебя ненавидит?

— Не знаю. — Голос Эшэ Лина стал глухим. — Я вижу, как он отводит взгляд. Как держит расстояние.

— А ты хочешь, чтобы он не держал расстояние?

— Я хочу, чтобы он был в безопасности. — Эшэ поднял глаза на Жоу Бэньнян. — Даже если для этого мне придётся уйти.

Жоу Бэньнян молчала. Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Только тихое, спокойное понимание.

— Ты любишь его, — сказала она.

Это был не вопрос.

Эшэ Лин замер. Воздух в комнате стал вдруг тяжёлым. Он хотел сказать «нет». Хотел отмахнуться, как отмахивался от всего последние месяцы. Но слова застряли в горле.

— Я сделал ему больно, — повторил он. — Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах тот день. Снова и снова. Каждый раз, когда я подхожу близко, он вспоминает.

— Ты спрашивал его об этом?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я боюсь услышать ответ.

Эшэ произнёс эти слова и почувствовал, как что-то сломалось внутри. Он — Второй Принц Пустоши, воин, который не боялся ни демонов, ни смерти, — боялся разговора. Боялся, что Синь Хуа скажет: «Да, я ненавижу тебя. Да, я не могу забыть. Да, уходи и не возвращайся».

Жоу Бэньнян встала, подошла к печи, подбросила дров. Потом вернулась и села рядом с ним — не напротив, а рядом, на расстоянии вытянутой руки.

— Знаешь, что я думаю? — сказала она.

— Что?

— Я думаю, ты слишком много думаешь. — Она усмехнулась, но усмешка вышла грустной. — Мужчины всегда так. Им кажется, что они должны всё решить сами. Защитить. Уйти, чтобы не причинять боль. А на самом деле... — Она покачала головой. — На самом деле боль причиняет не то, что ты сделал. Боль причиняет твоё молчание.

— Ты не понимаешь.

— Не понимаю, — согласилась Жоу Бэньнян. — Но я знаю одно: если бы мой брат сделал мне больно, а потом ушёл, потому что «так лучше», я бы никогда ему этого не простила. Не за боль. За то, что он решил за меня. За то, что не дал мне права выбора.

Эшэ смотрел на огонь.

— У него есть право выбора, — сказал он тихо. — Он выбрал остаться. Но я не знаю, из долга или из... — Он не договорил.

— Или потому что тоже любит, — закончила за него Жоу Бэньнян.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что это делает всё сложнее.

— А должно быть просто?

Второй Принц не ответил.

— Ты знаешь, — сказала Жоу Бэньнян через некоторое время, — я тут подумала. Может, тебе стоит просто подойти к нему и сказать: «Прости. Я всё ещё люблю тебя. Если ты хочешь, чтобы я ушёл — я уйду. Если хочешь, чтобы я остался — останусь. Решай сам».

— Это слишком просто.

— Потому что это и есть просто. — Она зевнула, прикрывая рот ладонью. — Вся сложность — у тебя в голове. А на деле всё всегда проще, чем кажется.

— Откуда ты такая? — спросил Эшэ с кривой усмешкой.

— Я прожила семнадцать лет в Пустоши, — ответила Жоу Бэньнян. — Здесь либо научишься видеть суть, либо сойдёшь с ума. Или умрёшь. Я выбрала первое.

Она встала, потянулась, хрустнув спиной.

— Жоу Бэньнян, — окликнул её Эшэ, когда она уже взялась за дверную ручку.

— Мм?

— Спасибо.

Она улыбнулась. Впервые за все пять дней он видел её улыбку — не усмешку, не дежурное выражение лица, а настоящую, тёплую улыбку, которая сделала её простые черты почти красивыми.

— Не за что. Спи.

Дверь закрылась. Эшэ остался один.

На шестой день Жоу Бэньнян как будто прорвало.

Второй Принц проснулся от того, что в комнате кто-то напевал. Тоненько, фальшиво, сбиваясь с такта, но с таким упоением, будто исполнял придворную арию перед императором.

— Ты что делаешь? — спросил он хрипло, приподнимаясь на локте.

— Пою, — сказала Жоу Бэньнян, не оборачиваясь. Она стояла у печи и помешивала что-то в горшке. — Не видно?

— Слышно.

— Тебе не нравится?

— Тебе самой нравится?

Она замерла, прислушалась к себе, потом пожала плечами:

— Не очень. Но это весело. — Она повернулась к нему, и Эшэ увидел, что на её лице сияет широченная улыбка. — Знаешь, Ваше Высочество, а я ведь целых полгода ни с кем не разговаривала. Совсем. Даже с братом. Я уже забыла, как это — произносить слова вслух.

— И теперь навёрстываешь?

— Навёрстываю! Целитель не разрешает к нему приходить. Поэтому я живу одна. — Она поставила горшок на стол, подпёрла щёку рукой и уставилась на него с таким видом, будто собиралась изучать до самого вечера. — Ты, кстати, симпатичный, когда не злишься.

Эшэ поперхнулся утренним воздухом.

— Что?

— Симпатичный, говорю. — Жоу Бэньнян склонила голову набок, рассматривая его, как картину на рынке. — Глаза красивые. Тёмные. Глубокие. И скулы такие... острые. Как у кота, который только что съел чужую рыбу.

— Я не ем чужую рыбу.

— А зря. Рыба полезная. — Она пододвинула к нему миску. — Ешь. Сегодня юйтан. Я вставала на рассвете, ходила к ручью.

— Ты ходила к ручью на рассвете? — Юноша нахмурился. — Одна? В лесу?

— Да. А что такого?

— Там опасно.

— Ваше Высочество, — она вздохнула с таким видом, будто объясняла прописные истины ребёнку, — я живу в этом лесу полгода. Одна. Без оружия. И ничего. А вы пришли со сломанной рукой и тремя рёбрами. Кто из нас опаснее?

Эшэ Лин не нашёлся, что ответить. Он взял ложку, сделал глоток — и удивился. Юйтан был вкусный. Наваристый, с травами, с каким-то пряным запахом, которого он не мог узнать.

— Хорошо, — сказал он.

— Я знаю, — она самодовольно кивнула. — Моя мать говорила, что я родилась с черпаком в руке. Хотя на самом деле я родилась с кулаком. Я была очень злым младенцем.

Эшэ чуть не поперхнулся во второй раз.

— Ты была злым младенцем?

— Очень. Мне говорили, я била всех, кто ко мне приближался. Даже акушерку. — Она мечтательно закатила глаза. — Наверное, я уже тогда знала, что мир — дерьмо, и решила защищаться заранее.

Эшэ Лин смотрел на неё и не мог понять, шутит она или говорит правду. С ней это было трудно различить.

День шёл своим чередом, и Жоу Бэньнян, кажется, решила, что раз уж у неё появился живой собеседник, нужно использовать это по максимуму.

Она приставала к нему методично и безжалостно.

— Ваше Высочество, — сказала она, усевшись на край его лежанки, пока он пытался сделать упражнения для руки, — а у вас есть жена?

— Нет.

— Наложницы?

— Нет.

— Возлюбленные?

— Жоу Бэньнян.

— Просто интересно! — Она поджала губы. — Красивый мужчина, принц, в самом расцвете сил — и никого? Это подозрительно.

— Ничего не подозрительно.

— Может, вы из тех, кто любит только мужчин? — спросила она с неподдельным любопытством.

Эшэ резко разогнул руку, и что-то хрустнуло. Он скривился — не то от боли, не то от её слов.

— Это важно для твоего расследования?

— Для моего — нет. Для моего женского любопытства — да. — Она пододвинулась ближе. — Ну так что? Мужчины? Женщины? Или вы из тех аскетов, которые медитируют на вершинах гор и считают плотские утехи помехой на пути к просветлению?

— Я не аскет.

— А кто?

— Я... — Эшэ замолчал. Он вдруг понял, что не знает, как ответить на этот вопрос. Кто он? Принц без трона. Телохранитель без права быть рядом. Воин, который боится разговора.

— Ладно, — сказала она, вздохнув. — Не хочешь говорить — не говори. Но знаешь что?

— Что?

— Если бы ты не был таким грустным, я бы не отступила.

Эшэ уставился на неё.

— Ты...

— Я серьёзно! — Она хлопнула себя по колену. — Ты — первая нормальная вещь, которая случилась со мной за полгода. И вообще, ты очень даже ничего. Особенно когда не морщишься.

— Я морщусь, потому что ты меня раздражаешь.

— Это от любви, я знаю. — Она мечтательно сложила руки на груди. — Все мужчины раздражаются, когда влюбляются.

— Я не влюблён.

— Конечно, не влюблён. Вы, Ваше Высочество, вообще ни в кого не влюблены. Вы только и делаете, что вздыхаете и смотрите в одну точку. Это очень романтично, кстати. Если бы я не знала, что вы вздыхаете по кому-то другому, я бы решила, что это из-за меня.

Эшэ закрыл лицо здоровой рукой.

— За что мне это?

— За то, что вы красивый, — назидательно сказала Жоу Бэньнян. — Боги не любят, когда кто-то слишком красивый ходит по земле и страдает в одиночестве. Поэтому они посылают таких, как я. Чтобы развеять тоску.

— Ты развеиваешь мою тоску?

— Да. — Она улыбнулась так широко, что глаза превратились в щёлочки. — Я же тебя смешу?

— Ты меня раздражаешь.

— Это почти одно и то же.

К вечеру Второй Принц поймал себя на мысли, что ждёт её появления. Не потому, что ему нужна была перевязка или еда. А потому, что, когда она входила в комнату, здесь становилось... светлее. Или теплее. Он не мог подобрать слово.

Она была шумной. Она была навязчивой. Она задавала вопросы, на которые приличные люди не спрашивают. Она хохотала над его мрачными ответами и говорила, что он «как старый дед, только молодой».

— Мэймэй, — сказал он однажды, когда она в очередной раз попыталась угадать, какое у него любимое блюдо.

Жоу Бэньнян замерла.

— Что ты сказал?

— Мэймэй, — повторил Эшэ. — Ты ведёшь себя как младшая сестра. Назойливая и совершенно невыносимая.

Она смотрела на него несколько секунд. Потом её лицо расплылось в улыбке, которая могла осветить всю Пустошь.

— Мэймэй, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Мне нравится. Так меня никто никогда не называл. — Она вдруг подскочила к нему и хлопнула по плечу. — А ты, значит, теперь будешь Гэгэ!

— Я не...

— Будешь-будешь! — Она запрыгала вокруг него, как воробей вокруг рисовых крошек. — Гэгэ! Гэгэ! Гэгэ приехал в гости! Гэгэ сломал руку! Гэгэ грустный, но это ничего, Мэймэй его развеселит!

— Прекрати, — сказал Эшэ, но в голосе его не было ни капли настоящей злости.

— Не прекращу! — Она остановилась напротив, уперев руки в бока. — Ты первый, кто назвал меня сестрой. Даже родной брат так не делал. Так что теперь ты мой Гэгэ. Навсегда. Смирись.

Эшэ Лин смотрел на неё. На её раскрасневшееся лицо, на смеющиеся глаза, на родинку над левой бровью, которую он заметил только сейчас. И вдруг понял, что она напоминает ему кого-то.

Кого-то, кого он видел очень давно. Кого-то, чьё лицо он старался не вспоминать, потому что воспоминания приносили боль.

— Что? — Жоу Бэньнян заметила его взгляд. — У меня что-то на лице?

— Нет. — Он отвернулся. — Ничего.

Но она была сообразительной. Очень сообразительной.

Она села рядом, тихо, без обычного шума.

— Гэгэ, — сказала она мягко. — Я напомнила тебе кого-то?

Эшэ Лин молчал. Он смотрел на свои руки — на ту, что была перебинтована, и на ту, что ещё могла сжиматься в кулак.

— Мою мать, — сказал он наконец. Голос его был тихим, почти неслышным. — У тебя такие же глаза. И так же смотришь. Будто видишь всё насквозь.

— Твоя мать была красивой?

— Да. — Эшэ сглотнул. — Очень.

— А где она сейчас?

— Умерла. — Он помолчал. — Давно.

Жоу Бэньнян не стала говорить «мне жаль». Она просто взяла его за руку — за здоровую, за ту, что не была перебинтована, — и сжала.

— Тогда я буду твоей мэймэй, — сказала она. — И буду смотреть на тебя так, чтобы ты не грустил. Договорились?

Эшэ посмотрел на неё. В её глазах не было жалости. Только тёплое, живое, упрямое «я здесь и никуда не уйду».

— Договорились, — сказал он.

На седьмой день Жоу Бэньнян устроила представление.

Она заявила, что Эшэ уже достаточно окреп, чтобы выйти на улицу, и что сидеть в четырёх стенах вредно для здоровья. Особенно для «такого грустного здоровья, как у тебя, Гэгэ».

— Я не грустный, — привычно отозвался Эшэ Лин.

— Грустный-грустный. Иди уже, воздухом подыши.

Она вытащила его во двор. День был солнечным, ветер — тёплым, и даже пожухлая трава вокруг дома казалась золотой.

— Смотри! — Жоу Бэньнян вдруг побежала к забору, подпрыгнула и... повисла на ветке старой сливы, которая росла у самого края.

— Ты что делаешь?! — Юноша сделал шаг вперёд, забыв о боли.

— Я собираю сливы! — Она болталась на ветке, как тряпичная кукла, и тянулась к самым верхним плодам. — Они здесь самые сладкие! Только до них трудно достать!

— Слезай сейчас же!

— Не слезу! — Ветка жалобно скрипнула. — Ой.

— Что «ой»?

— Кажется, сейчас...

Ветка треснула.

Эшэ рванул вперёд, забыв и о сломанной руке, и о рёбрах, и о том, что он вообще-то должен беречь себя. Он успел подхватить её за талию за мгновение до того, как она рухнула бы в крапиву.

Они оба замерли.

Жоу Бэньнян смотрела на него снизу вверх, и в её глазах сияло такое искреннее, такое детское восхищение, что Эшэ на мгновение забыл, как дышать.

— Гэгэ, — прошептала она. — Ты меня спас.

— Ты идиотка, — выдохнул он. — Совершенная идиотка.

— Но сливы я всё равно достала! — Она разжала кулак, и на ладони у неё лежали три спелые, почти чёрные сливы. — Держи. Это тебе. За спасение.

Он взял сливу. Она была тёплой от её руки.

Жоу Бэньнян улыбнулась. И в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то такое — не детское, не игривое, а глубокое, настоящее, — что у Эшэ сжалось сердце.

— Знаешь, — сказала она, всё ещё стоя в его руках, — если бы ты не был так занят тем, кого любишь, я бы ни за что не отпустила тебя отсюда.

— Жоу Бэньнян...

— Мэймэй, — поправила она. — Ты сам так назвал.

— Мэймэй, — повторил он. — Ты... ты очень хорошая.

— Я знаю, — она вздохнула и наконец отстранилась. — Но хорошие девушки в Пустоши обычно либо умирают, либо остаются одни. Я выбрала второе.

Она отошла к крыльцу, села на ступеньку, похлопала рядом.

— Иди сюда, Гэгэ. Солнце садится. Красиво.

Эшэ Лин сел рядом. Они смотрели, как небо на западе загорается оранжевым и розовым, как облака превращаются в золотые острова, как тени удлиняются и уползают в лес.

— Ты завтра уедешь? — спросила она тихо.

— Да. Мне нужно вернуться.

— К этому человеку? Он тебя ждёт?

Эшэ промолчал.

— Тогда запомни, что я тебе скажу, — Жоу Бэньнян повернулась к нему, и в её глазах не было привычного веселья. — То, что ты сделал, — это сделал не ты. И если она не может этого понять, значит, она не стоит твоей любви.

— Ты не знаешь всей истории.

— Мне и не нужно. — Она покачала головой. — Я вижу тебя. Неделю. И вижу, что ты хороший. Добрый. Грустный, но хороший. Если она не видит этого после всего, что вы прошли вместе... — она не договорила, махнула рукой. — Тогда это ее потеря. Не твоя.

Эшэ смотрел на закат. Внутри у него что-то таяло — ледяная корка, которой он оброс за последние месяцы, трескалась и спадала.

— Спасибо, мэймэй, — сказал он. — За всё.

— Не благодари. — Она толкнула его плечом. — Ты же обещал помочь моему брату. Я просто вкладываюсь в будущее.

Второй Принц усмехнулся — впервые за долгое время не криво, не через силу, а по-настоящему.

— Ты всегда так цинично всё считаешь?

— Всегда. — Она улыбнулась в ответ. — Это помогает не плакать, когда жизнь идёт не по плану.

Они сидели на крыльце до темноты. Жоу Бэньнян рассказывала истории о своей жизни — смешные, грустные, нелепые. О том, как однажды пыталась украсть курицу у соседа, а курица оказалась боевой и загнала её на дерево. О том, как её брат в детстве решил, что он лягушка, и просидел в пруду три часа, пока не посинел. О том, как она училась стрелять из лука и попала не в мишень, а в шляпу проходившего мимо торговца.

Эшэ Лин слушал и тихо смеялся. Смеялся так, что болели рёбра, но он не мог остановиться.

— Ты невозможна, — сказал он, вытирая выступившие слёзы.

— Это комплимент, — кивнула она.

— Просто невозможная.

— Тоже неплохо.

Когда взошла луна, Жоу Бэньнян вдруг посерьёзнела.

— Гэгэ, — сказала она. — Тот монастырь, про который я говорила... Будь осторожен. Там странные монахи. Говорят, они видят то, чего не видят другие. И знают то, чего не знают даже императоры.

— Ты говоришь загадками.

— Это единственный способ выжить в Пустоши, Гэгэ. Говорить загадками, чтобы никто не понял правды.

Она встала, потянулась, зевнула.

— Всё. Иди спать. Завтра тебе в дорогу. Я соберу тебе еды. И перевяжу руку в последний раз. Чтобы ты был красивым, когда вернёшься к своей избраннице.

— Она не моя избранница, — монотонно сказал Эшэ.

— Конечно, не твоя, — хмыкнула Жоу Бэньнян, направляясь к двери. — Такой грустный взгляд бывает только у тех, кто потерял своё. Или у тех, кто боится признаться, что оно у него есть.

— Жоу Бэньнян.

— Мэймэй, — поправила она, не оборачиваясь.

— Мэймэй. — Эшэ помолчал. — Я вернусь. Когда разберусь с этим делом. И помогу твоему брату. Обещаю.

Она обернулась. В лунном свете её лицо казалось почти детским, почти беззаботным.

— Я знаю, гэгэ. Ты хороший. Поэтому я тебя и спасла.

Дверь закрылась. Эшэ остался один на крыльце, под луной, слушая, как в лесу шумит ветер.

Он думал о Синь Хуа. О том, как тот смотрит на него. О том, как отводит взгляд. О том, как держит расстояние.

«Просто скажи ему, — повторил он слова Жоу Бэньнян. — Решай сам».

Он улыбнулся. Рёбра отозвались болью, но боль была приятной.

— Спасибо, мэймэй, — сказал он тихо, зная, что она не слышит.

Чем выше в горы, тем легче дышится тем, кто устал быть принцем.(攀高忘冠冕，风洗尘中骨，人始轻。)

Утро восьмого дня началось с грохота.

Эшэ подскочил на лежанке, рефлекторно хватаясь за саблю, но пальцы нащупали только одеяло. Рёбра отозвались тупой болью, но он уже успел разобрать, что звук был не от удара, а от чего-то тяжёлого, упавшего на пол.

— Мэймэй? — окликнул он, прислушиваясь.

Ответа не последовало. Зато из соседней комнаты донеслось приглушённое ругательство, потом шум возни, потом снова грохот. На этот раз он был помягче, будто кто-то пытался поймать ускользающую вещь и не поймал.

Юноша, забыв о больной руке, встал и пошёл на шум.

Он застал Жоу Бэньнян в центре комнаты, окружённую разорённым гнездом из одежды, верёвок, двух сумок и одного очень несчастного горшка, который, судя по всему, только что совершил неудачный полёт с полки.

— Что здесь происходит? — спросил он, прислоняясь к косяку.

Жоу Бэньнян обернулась к нему с сияющим лицом.

— Гэгэ! Ты встал! А я как раз собиралась тебя будить!

— Собиралась будить обрушением дома?

— Это был несчастный случай, — она махнула рукой в сторону горшка, который валялся на полу с виноватым видом. — Он сам упал. Я его даже не трогала.

— Ты его не трогала, — повторил Эшэ Лин без всякого выражения.

— Не трогала. — Она кивнула с такой уверенностью, что трудно было не поверить. — Он, наверное, просто устал стоять на полке. Всему нужен отдых, даже горшкам.

Юноша посмотрел на неё. Потом на горшок. Потом снова на неё.

— Мэймэй, что ты делаешь?

Она вдруг замялась. Это было так непохоже на неё — обычную, безбашенную, всегда готовую к бою и шутке, — что Второй Принц насторожился.

— Я... — Она отвела взгляд, потом снова посмотрела на него. — Я решила, что еду с тобой.

— Что?

— Еду с тобой! — повторила она громче, будто он плохо расслышал. — Ты же не знаешь этих мест. А я знаю. Я проведу тебя короткой дорогой к монастырю. И потом, ты же обещал помочь моему брату. А если я останусь здесь, ты можешь забыть. Или найти какие-нибудь отговорки. Или вообще не вернуться. — Она выпалила это на одном дыхании, а потом добавила уже тише: — И вообще, у меня хорошее настроение.

— У тебя хорошее настроение, — снова повторил Эшэ Лин. Он чувствовал, как уголки губ предательски тянутся вверх.

— Очень хорошее! — подтвердила Жоу Бэньнян. — Я спать хотела, а проснулась — и такое настроение! Прямо как в детстве, когда мама обещала испечь лепёшек. Не могу сидеть на месте. Нужно ехать. Нужно приключение! — Она подскочила к нему и ткнула пальцем в грудь. — И ты меня не остановишь!

— Я и не собираюсь, — сказал Эшэ, и это была чистая правда. Он уже понял за эту неделю: остановить Жоу Бэньнян так же невозможно, как остановить весенний паводок. Можно только отойти в сторону и не мешать.

— Правда? — Она явно не ожидала такого быстрого согласия. — То есть можно?

— Можно.

Она посмотрела на него подозрительно.

— Ты чего такой покладистый? Не заболел? — Она встала на цыпочки и приложила ладонь к его лбу. Эшэ не успел отстраниться. — Температуры нет. Странно. Может, у тебя ушибы головы были серьёзнее, чем я думала?

— У меня нет ушибов головы.

— Тогда почему ты так легко согласился?

— Потому что, — Эшэ осторожно убрал её руку со своего лба, — спорить с тобой бесполезно. Я это усвоил на второй день.

Жоу Бэньнян просияла. Она сияла так ярко, что в комнате, казалось, стало светлее, чем от утреннего солнца, пробивавшегося в окошко.

— Гэгэ! — Она вдруг обхватила его за талию — он охнул от неожиданности, рёбра напомнили о себе, но она уже отпустила, подскочила к груде вещей и начала перебирать их с удвоенной энергией. — Тогда собирайся! Я уже всё приготовила! Еда, вода, бинты на всякий случай. Я даже твою одежду постирала!

— Ты постирала мой халат?

— Да. Он же вонял, как старая псина. Я его вымочила в отваре из трав, теперь пахнет мятой. — Она замерла на мгновение, принюхалась. — Или это не мята. Может, крапива. Но пахнет хорошо! Правда?

Эшэ Лин взял в руки ханьфу. Тот пах чем-то резким, зелёным и совершенно незнакомым.

— Пахнет, — сказал он осторожно.

— Вот видишь! — Она уже натягивала на себя дорожную одежду — тёмную, видавшую виды, с заплатками на локтях.

Она закончила сборы быстрее, чем Эшэ успел затянуть пояс. Стояла в дверях с двумя сумками за плечами, с широкой улыбкой на лице, и смотрела на него с таким нетерпением, будто они собрались не в опасное путешествие по Пустоши, а на Чуньцзе.

— Гэгэ, — сказала она, когда они вышли во двор, где её ждала старая, видавшая виды лошадь, — а тот человек, к которому мы едем... он красивый?

— Какой человек? — не понял Эшэ Лин.

— Твой. Тот, из-за которого ты такой грустный.

Эшэ, который как раз натягивал поводья, замер.

— С чего ты взяла, что мы едем к нему?

— А разве нет? — Она вскочила в седло с удивительной ловкостью, устроилась поудобнее и посмотрела на него сверху вниз. — Ты же говорил, что вам надо встретиться. Что вы разделились для расследования. Значит, мы едем к нему. Я хочу посмотреть.

— Посмотреть? — Эшэ вскинул бровь.

— Да. — Она кивнула с видом знатока. — Я должна оценить. Посмотреть, достойна ли она такого Гэгэ, как ты.

— Мэймэй...

— И вообще, — она наклонилась в седле, понижая голос до заговорщического шёпота, — я хочу увидеть твою избранницу.

— Избранницу?!

— Или избранника, — поправилась она, не смутившись. — Ты так и не сказал, кто это. Мужчина или женщина. Так что я посмотрю сама и сделаю выводы. Как старшая сестра.

— Ты младшая сестра.

— Это неважно. — Она выпрямилась и указала рукой на дорогу. — Вперёд, Гэгэ! Время не ждёт! Настроение не ждёт! Приключения не ждут!

Эшэ Лин смотрел на неё. На её растрёпанные волосы, выбившиеся из пучка. На её смеющиеся глаза. На то, как она сидит в седле — неправильно, криво, но так, будто это самое удобное место в мире. И не мог понять, что это за человек.

— Ты невозможна. Ты будто забыла весь наш прошлый разговор.

— Не ругайся! — крикнула она, уже направляя лошадь к воротам. — У меня проблемы с памятью. Могу спрашивать одно и тоже много раз.

Юноша покачал головой, вскочил в седло и поехал следом.

Ворота остались позади. Дом, в котором он провёл семь дней, исчез за деревьями. Эшэ Лин обернулся только раз, чтобы запомнить его — низкий, серый, почти сливающийся с лесом. Место, где он впервые за долгое время позволил себе не быть Принцем.

— Не скучай, — крикнула Жоу Бэньнян, заметив его взгляд. — Мы ещё вернёмся! Я же хочу, чтобы ты вылечил моего брата!

— Я помню.

— Вот и хорошо. — Она пришпорила лошадь, обгоняя его. — А теперь гони! Я хочу успеть до темноты!

— Куда?

— К твоему Принцу! Или Принцессе! — Она расхохоталась, и её смех разлетелся по лесу, спугнув с веток сонных птиц. — Я хочу увидеть лицо человека, который заставил моего Гэгэ так страдать!

Эшэ Лин невольно улыбнулся.

— Ты будешь вести себя прилично?

— Конечно! — Она обернулась, и её улыбка была такой широкой, такой искренней, что у него на мгновение защемило сердце. — Я всегда веду себя прилично!

— Ты врёшь.

— Вру, — согласилась она. — Но ты же меня всё равно любишь, Гэгэ?

Эшэ Лин промолчал. Но когда она отвернулась, он позволил себе улыбнуться — не сдерживаясь, не пряча, а просто так, потому что утро было солнечным, лес — зелёным, а впереди была дорога.

И она не была одинокой.

***

К полудню они выехали из леса на открытую местность. Жоу Бэньнян ехала впереди, уверенно выбирая путь. Эшэ с удивлением заметил, что она действительно знает эти земли. Каждый поворот, каждый холм, каждая тропинка — всё было ей знакомо.

— Ты часто здесь ездишь? — спросил он, догоняя её.

— Раньше часто. — Она натянула поводья, пропуская его вперёд — тропа сужалась, и вдвоём ехать было уже нельзя. — Когда брат был здоров, мы ходили в горы за травами. Там, на склонах, растут такие, каких больше нигде нет. Их даже демоны не трогают — не нравятся им.

— А теперь?

— А теперь я хожу одна. — Она сказала это так просто, будто речь шла о погоде. — Брат почти не встаёт. И живёт с целителем в сорока ли отсюда. Силы его уходят.

Эшэ обернулся, чтобы посмотреть на неё. Но её лица не было видно. Она ехала сзади, и тень от деревьев падала ей на глаза.

— Что с ним?

— Не знаю. — В её голосе впервые за всё утро не было привычного веселья. — Болезнь. Или проклятие. Или что-то ещё. Целители говорят, что его ци утекает. Как вода из дырявого кувшина. Только дырок никто не видит.

— Поэтому ты хочешь во дворец?

— Поэтому. — Она помолчала, потом добавила: — Я уже всё перепробовала. Все травы, все обряды, всех целителей, до которых смогла добраться. Ничего не помогает. А у придворных целителей есть артефакты. Говорят, они могут запечатывать ци.

— Могут, — кивнул Эшэ Лин. — Но это дорого.

— Я заплачу, — сказала она твёрдо. — Чем угодно.

Эшэ Лин хотел сказать, что она не должна ничего платить, что он сам позаботится о её брате, потому что она спасла ему жизнь, потому что она стала ему... стала кем-то. Но он знал, что Жоу Бэньнян не примет этого. Она была слишком гордой для такой помощи.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он вместо этого.

— Обязательно, Гэгэ. — И он услышал в её голосе улыбку. — Я верю.

К вечеру они добрались до развилки. Одна дорога вела на восток, вторая — на север, в горы, к монастырю.

Эшэ Лин остановил лошадь.

— Сначала в монастырь, — сказал Эшэ Лин, принимая решение.

Жоу Бэньнян удивлённо вскинула бровь.

— А как же твоя избранница? Она же ждёт?

— Она подождёт. — Эшэ посмотрел на дорогу, уходящую на восток, туда, где за холмами его ждали Синь Хуа, Гуан Фэн и Гуай Шао. — До встречи с ней ещё день пути туда и обратно. А потом — снова сюда, в горы. Это лишние три дня. Мы не можем их терять.

— Потому что?

— Потому что те, кто жжёт дома, не ждут. — Он развернул коня на северную дорогу. — Каждый день промедления — ещё один сгоревший дом. Ещё одна семья, потерявшая всё. Мы и так потеряли неделю.

Жоу Бэньнян посмотрела на него с каким-то новым выражением. Не насмешливым, не игривым, а серьёзным, почти незнакомым.

— Ты правда хочешь это остановить, — сказала она.

— Да.

— Не ради отца. Не ради трона. Просто потому, что это неправильно.

— Просто потому, что это неправильно, — повторил Эшэ Лин.

Она улыбнулась.

— Тогда поехали, Гэгэ. В горы. Монахи, если они ещё там, не любят, когда к ним приходят после заката. У них свои порядки.

Она тронула лошадь. Эшэ поехал следом.

Дорога в горы началась почти сразу после развилки. Сначала — пологий подъём, потом тропа стала круче, уже, каменистее. Лошади шли медленно, осторожно перебирая копытами. Вокруг поднимался лес — не тот, густой и тёмный, что был внизу, а редкий, с высокими соснами, чьи кроны шумели далеко наверху, пропуская между стволами полосы закатного солнца.

— Красиво здесь, — сказал Эшэ, оглядываясь.

— Красиво, — согласилась Жоу Бэньнян. — Но опасно. Здесь водятся твари, которых даже демоны боятся. И камни иногда падают. И тропы обрываются. Но если не шуметь и не сходить с дороги — пройдём.

— Ты здесь не в первый раз?

— Не в первый, — она замолчала на мгновение, потом добавила: — Я здесь родилась.

Эшэ обернулся к ней.

— Я думал, ты из деревни.

— Из деревни, которая в горах, — она поправила съехавшую сумку на плече. — Мы не всегда жили в том доме, где я тебя нашла. Раньше мы жили выше. На самом склоне. Маленький дом, огород, курятник. Отец говорил, что воздух там лучше. Что там легче дышать.

— Легче, чем внизу?

— Он так говорил. — Она вдруг усмехнулась, но усмешка вышла грустной. — Может, потому, что внизу дышать было совсем нечем.

Они ехали молча несколько минут.

— Ты сказала, отец погиб, — осторожно начал Эшэ. — Когда родился твой брат.

— Да. — Жоу Бэньнян смотрела прямо перед собой, на тропу, уходящую вверх между соснами. — Мне тогда было три года. Я помню не всё. Но некоторые вещи — очень ярко.

— Какие?

Она помолчала. Потом сказала:

— Кровь. Много крови. И крик матери. Она кричала так, что у меня до сих пор иногда уши закладывает, когда я вспоминаю. А ещё помню, как отец стоял в дверях с мечом. За его спиной была темнота, а перед ним — тоже темнота. И он не отступил.

— Кто напал? — спросил он.

— Не знаю. Мать никогда не говорила. — Жоу Бэньнян наконец повернулась к нему, и в её глазах не было слёз — только какая-то выжженная боль, которую она, кажется, носила в себе всю жизнь. — Она вообще мало говорила. Особенно о прошлом. Иногда, по ночам, я слышала, как она плачет. Тихо так, чтобы мы не слышали. А утром вставала, улыбалась, готовила лапшу. Как будто ничего не случилось.

— Она болела?

— Да. Долго. — Жоу Бэньнян отвела взгляд. — Я не знаю, чем именно. Она не ходила к целителям. Говорила, что это не лечится. Что это просто... память. Которая въелась в кости.

— Память?

— Она говорила, что помнит что-то. Что-то, чего не должна помнить. Какие-то места, каких нет. Какие-то лица, которых она никогда не видела. Иногда она просыпалась с криком и называла имена, которых я не знала. — Жоу Бэньнян замолчала, сжала губы. — Я думала, она просто сумасшедшая. Долго так думала. Пока сама не начала... чувствовать.

— Что чувствовать?

— Не знаю, как объяснить. — Она поморщилась, подбирая слова. — Иногда, когда я смотрю на что-то, я будто... помню. Не помню, а вижу то, что было до. До того, как я родилась. Какие-то комнаты, каких нет. Какие-то ритуалы. Какие-то слова, которых я не знаю, но понимаю.

Эшэ Лин нахмурился.

— Это случилось после того, как твой брат заболел?

— И до, и после. — Она покачала головой. — Я не знаю, связано это или нет. Может, это просто... родовое. Может, мы все такие в нашей семье. Мать была такой. Я — такая. Брат... не знаю. Он никогда не говорил. А теперь уже не скажет.

Она пришпорила лошадь, обгоняя его, и Эшэ увидел, как её плечи напряглись, как она выпрямилась в седле.

— Мэймэй, — позвал он.

— Всё нормально, — ответила она, не оборачиваясь. Голос её был твёрдым, почти весёлым, но Эшэ уже научился слышать, что прячется за этой весёлостью. — Это было давно. Мать умерла, когда мне было двенадцать. Брат тогда уже болел, но ещё ходил. Я заботилась о них обоих. Потом брат слёг. Потом дом сгорел. Потом я нашла тот дом. И вот теперь — ты.

— Твой дом сгорел? — переспросил юноша.

— Да. — Она обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то странное. — Так же, как те поместья, которые ты расследуешь. Внезапно. Ночью. Я едва успела вытащить брата. А мать... мать не захотела выходить.

— Не захотела?

— Она стояла в дверях. Так же, как когда-то отец. Смотрела на огонь и улыбалась. — Жоу Бэньнян замолчала, сглотнула. — Я кричала, тянула её за руку, но она не двигалась. Сказала: «Иди, дочка. Я должна остаться. Я должна помнить».

— Помнить что?

— Не знаю. — Она отвернулась. — Я никогда не узнаю.

Лес вокруг них сгущался, тени становились длиннее. Солнце уже почти скрылось за вершинами, и воздух наполнился тем особенным, прозрачным холодом, который бывает только в горах перед закатом.

— Твоя мать, — сказал Эшэ Лин осторожно, — она была из этих мест?

— Не знаю. — Жоу Бэньнян пожала плечами. — Она никогда не говорила о своей семье. Она была просто... мамой. Женщиной, которая готовила лапшу и плакала по ночам.

— А твой отец?

— Отец... Он был немного странным. Как и мать. Наверное, поэтому они и полюбили друг друга.

Эшэ смотрел на неё. На её профиль, обведённый закатным золотом. На родинку над левой бровью. На разрез глаз — широкий, чуть раскосый, такой непохожий на местные лица.

— Твоя мать была красивой? — спросил он.

— Очень, — ответила Жоу Бэньнян. — У неё были длинные чёрные волосы, которые она всегда распускала по ночам. И глаза... — Она замолчала, потом повернулась к нему. — Такие же, как у меня.

Эшэ посмотрел в её глаза. Карие, тёплые, с золотыми искорками от заходящего солнца.

— Она была из другого места, — сказал он тихо. — Не из Пустоши.

Жоу Бэньнян посмотрела на него долгим взглядом.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что такие глаза не встречаются в Пустоши. — Он помолчал. — И потому что ты говорила о том, что она помнила то, чего не должна была помнить. Это похоже на... — он запнулся, подбирая слова, — на людей, которые пришли из-за Границы.

— Из людского мира? — Жоу Бэньнян усмехнулась. — Ты думаешь, моя мать была заклинательницей?

— Я думаю, она могла быть кем-то, кто потерял свой мир. — Эшэ смотрел на дорогу, уходящую вверх. — Таких много в Пустоши. Тех, кто был изгнан. Или тех, кто сбежал. Иногда они приносят с собой не только воспоминания.

— Но мать не умела ничего, — покачала головой Жоу Бэньнян. — Она не могла даже курицу зарезать. Отец всегда делал это сам.

— Может, она не хотела уметь. — Эшэ вспомнил слова Жоу Бэньнян о том, как её мать стояла в дверях горящего дома и улыбалась. — Может, она просто... устала.

— От чего?

— От войны, которую проиграла.

— Ты думаешь, это связано? — спросила Жоу Бэньнян. — То, что случилось с моей матерью, и то, что ты расследуешь?

— Не знаю. — Эшэ Лин вздохнул. — Но я видел слишком много совпадений, чтобы верить в случайности. Твоя мать помнила что-то, что было до. Она стояла в дверях горящего дома и не хотела уходить. Это не похоже на обычную смерть.

— А на что похоже?

— На жертву. — Он посмотрел на неё. — Или на исполнение долга.

Жоу Бэньнян молчала. Её лицо было спокойным, но юноша видел, как её пальцы сжимают поводья, как побелели костяшки.

— Мэймэй, — сказал он мягко. — Ты не обязана ехать со мной дальше. Монастырь может подождать. Если ты хочешь вернуться...

— Нет. — Она подняла голову, и в её глазах не было страха. — Я хочу знать. Я хочу понять, что случилось с моей семьёй. Если эти монахи могут что-то рассказать — я хочу это услышать.

— Даже если правда окажется тяжёлой?

— Особенно если тяжёлой. — Она криво усмехнулась. — Я уже шестнадцать лет живу с загадкой. Хватит.

Она тронула лошадь. Юноша поехал следом, чувствуя, как между ними что-то изменилось. Стало глубже. Стало ближе.

— Гэгэ, — окликнула она через некоторое время.

— Мм?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не сказал, что я всё выдумала. — Она не оборачивалась, и голос её звучал глухо. — Многие так говорят. Что мать просто сошла с ума. Что я придумываю. А ты... ты просто слушал.

— Иногда это всё, что нужно.

— Да. — Она обернулась, и на её лице снова была улыбка.

Гребень в руках чужой женщины пахнет матерью, которой нет. (他乡女梳发，齿间留母香，故人亡。)

Гуан Фэн стоял у края лагеря, глядя на дорогу, которая уходила на запад, в сторону холмов. За эти дни ни один всадник не появился из-за поворота. Уже минула девятая неделя ожидания.

— Ничего, — сказал он, не оборачиваясь.

Синь Хуа сидел у догоревшего костра, помешивая палкой угли. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который уже почти два с половиной месяца не знает, где его... кем бы ни был ему Эшэ Лин.

— Может, он нашёл что-то важное и решил не возвращаться, пока не проверит до конца, — предположил Гуай Шао. Он сидел на корточках, гладил собаку, которая лежала у его ног, положив морду на лапы. — Он говорил, что будет искать информацию о тех девушках.

— Он обещал выходить на связь каждые две недели, — Гуан Фэн повернулся к ним. — Прошло девять недель.

— Обещания в Пустоши ничего не стоят, — тихо сказал Синь Хуа.

Гуан Фэн посмотрел на него. В голосе Наследного Принца не было ни горечи, ни тревоги. Но Гуан Фэн знал его достаточно долго, чтобы видеть.

— Я пойду искать, — сказал Гуан Фэн.

Синь Хуа поднял глаза.

— Зачем?

Гуан Фэн моргнул. Он ожидал чего угодно — согласия, спора, молчаливого кивка, но не этого. Не холодного, почти равнодушного «зачем».

— Что значит «зачем»? — переспросил он. — Он пропал. Девять недель. Мы должны...

— Мы ничего не должны, — перебил Синь Хуа. Голос его был ровным, спокойным, будто речь шла о погоде. — Он ушёл сам. Никто его не выгонял. Никто не заставлял.

— Он ушёл, чтобы помочь расследованию! Чтобы найти тех, кто жжёт дома!

— Он ушёл, чтобы сбежать, — сказал Синь Хуа. В голосе прорезалась сталь. — Не обманывай себя, Гуан Фэн. Ты же видел его. Он ждал повода. Любого повода, чтобы уйти и не смотреть мне в глаза.

— Ваше Высочество...

— Он сделал выбор. Синь Хуа поднялся и отослал жестом Гуай Шао подальше.

— Он решил, что так будет лучше. Для него. Для меня. Для всех. И теперь ты хочешь идти за ним, чтобы что? Привести обратно? Чтобы он снова смотрел в пол и играл в раскаяние?

— Он не играет, — Гуан Фэн шагнул вперёд. — Вы же видите, он...

— Что я вижу? — Синь Хуа повысил голос, и в нём впервые за долгое время прорвалось что-то живое, что-то, что он так старательно прятал. — Я вижу человека, который сделал то, что сделал. А теперь ходит с таким видом, будто мир рухнет, если я его не прощу. Он хочет, чтобы я сказал: «Всё в порядке». Чтобы я забыл. Чтобы я позволил ему искупить вину.

— Он не...

— Не хочет? — Синь Хуа усмехнулся, и усмешка вышла страшной. — Конечно, хочет. Ему нужно, чтобы я его простил. Ему нужно, чтобы я сказал, что это был не он, а яд. Чтобы я снял с него эту ношу. А я не сниму.

— Ваше Высочество, я не прошу...

— Ты просишь меня искать его, — Синь Хуа шагнул к нему, и Гуан Фэн впервые за много месяцев увидел в его глазах не холод, не боль, а гнев. Чистый, незамутнённый гнев, который копился месяцами. — Ты просишь меня бросить всё и бежать за человеком, который... — Он запнулся. Глотнул воздух, будто тот жёг горло. — Который сделал со мной то, о чём я не могу говорить. Не могу вспоминать. Не могу даже думать, не чувствуя, как меня выворачивает наизнанку.

Гуан Фэн замер. Собака подняла голову и насторожилась.

— И он хочет искупить, — Синь Хуа рассмеялся, но в смехе не было радости. — Он хочет искупить. Чем? Своей смертью? Тем, что будет спасать меня до конца дней? Тем, что будет смотреть на меня этими своими глазами, полными вины, и ждать, когда я скажу: «Я прощаю тебя»?

Он замолчал. Дрожащие руки он спрятал в рукава.

— А я не скажу, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я не могу. Потому что простить — значит забыть, как это было. А я не забыл.

Он смотрел куда-то в сторону, на дорогу, уходящую на запад, туда, где за холмами исчез тот, кто оставил в его жизни шрам, который, возможно, никогда не заживёт.

— Я не хочу его смерти, — сказал Синь Хуа. — Я не хочу, чтобы он страдал. Я не хочу ничего из того, что он себе придумал, чтобы искупить вину. Я хочу, чтобы он просто... — Он запнулся, подбирая слова. — Чтобы он перестал быть моей проблемой. Чтобы я мог смотреть на него и не чувствовать... этого.

— Чего? — тихо спросил Гуан Фэн.

— Себя. Каждый раз, когда я его вижу, я вспоминаю, каким был в ту ночь.

Гуан Фэн не выдержал.

— ... это был яд. Это был не он.

— Я знаю, — Синь Хуа кивнул. — Я знаю. Но знание не лечит. Оно не убирает то, что внутри. Оно не возвращает мне ночи, когда я могу спать, не просыпаясь. Оно не стирает память.

Он замолчал. Ветер гнал пыль по лагерю, где они провели столько дней в ожидании.

— Я не пойду

— Я пойду один, — сказал Гуан Фэн.

Синь Хуа посмотрел на него. Долго. Так долго, что Гуан Фэн начал думать, не передумал ли Принц.

— Хорошо, — сказал наконец Синь Хуа. — Иди. Узнай, жив ли он. Если нет, то просто возвращайся.

— Ваше Высочество...

— Три дня, Гуан Фэн.

В голосе Принца прозвучала та самая сталь, которую Гуан Фэн слышал только в минуты, когда Синь Хуа принимал решение, не терпящее возражений.

— Три дня, — повторил Гуан Фэн. — Я вернусь.

Он собрался быстро. Еда, вода, оружие, тёплая накидка на случай, если ночь застанет в пути. Гуай Шао молча помогал, и только собака следила за сборами с тревожным вниманием, её уши то поднимались, то опускались.

— Возьми её, — сказал Гуай Шао, кивнув на собаку. — Она найдёт его быстрее, чем ты.

— А ты?

— Я останусь с Его Высочеством. — Гуай Шао улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Кто-то же должен следить, чтобы он не наделал глупостей.

Синь Хуа сделал вид, что не слышал.

Гуан Фэн вскочил в седло. Собака, которую Гуай Шао подсадил в корзину, устроилась там с видом деловитой сосредоточенности, высунув нос на ветер.

— Если найдёшь его живым, — сказал Синь Хуа, не глядя на Гуан Фэна, — скажи ему, что он идиот.

— Передам, — кивнул Гуан Фэн. — А если найду мёртвым?

Синь Хуа посмотрел прямо в глаза.

— Не находи.

***

Дорога тянулась медленно.

Гуан Фэн ехал по тем местам, где, по словам Эшэ, он планировал искать следы. Заброшенные деревни, сгоревшие поместья, несколько наблюдательных пунктов. Везде было одно и то же: пепел, тишина и запах смерти, который уже начал выветриваться, но всё ещё держался в низинах, в оврагах, в тех местах, куда не доходил ветер.

Собака время от времени поднимала голову, принюхивалась, но не лаяла. Она не чувствовала того, что искал Гуан Фэн. Или чувствовала, но не то.

К полудню он добрался до развилки. Одна дорога вела на север, в горы. Вторая — на запад, к землям Герцога Бэй. Нигде не было следов ни Эшэ, ни его лошади.

Гуан Фэн спешился, дал лошади отдохнуть, сам присел на камень у обочины. Собака выпрыгнула из корзины, обежала несколько кругов, принюхиваясь к земле, и вдруг замерла.

— Что? — Гуан Фэн напрягся.

Собака смотрела на дорогу, уходящую на север. Шерсть на её загривке не вставала дыбом, но уши настороженно поднялись. Она не лаяла, не скулила — просто смотрела.

Гуан Фэн проследил за её взглядом.

В конце дороги, у самого поворота, что-то двигалось.

Сначала он подумал, что это зверь — слишком неуклюже, слишком тяжело для человека. Но потом фигура приблизилась, и он разглядел: человек. Мужчина. Он шёл, шатаясь, как пьяный, цепляясь руками за воздух, и что-то бормотал.

Гуан Фэн встал, положил руку на Мэнле. Собака тихо зарычала, но он шикнул на неё.

Человек приближался. Одежда на нём была дорогой, но грязной, разорванной, будто он продирался сквозь колючие кусты. Лицо — бледное, с красными нарывами на скулах, с глазами, которые смотрели куда-то сквозь Гуан Фэна, а не на него.

— Хэй, — окликнул Гуан Фэн. — Ты жив?

Человек остановился. Его губы шевелились, но звука не было слышно. Потом он посмотрел на Гуан Фэна — наконец-то посмотрел, — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на узнавание.

— Война, — сказал он. Голос его был хриплым, будто горло разъедала кислота. — Война идёт. Они не должны... не должны открыть...

— Что не должны открыть? — Гуан Фэн шагнул к нему, хватая за плечо. Человек был горячим, слишком горячим для живого. — Кто ты? Откуда?

— Поместье... — человек задрожал. — Моё поместье... они сожгли. Всех... всех убили. Я слышал, как они говорили... они искали... они должны найти до того, как...

— До того, как что?

— Открыть. — Человек схватил Гуан Фэна за руку. Его пальцы были холодными, несмотря на жар, и сжимались с нечеловеческой силой. — Не должны открыть. Если откроют... война. Война, которую мы проиграли... она начнётся снова.

— Какая война? О чём ты?

Человек открыл рот, чтобы ответить, и из его горла хлынула кровь.

Гуан Фэн едва успел отшатнуться. Кровь была чёрной, густой, с резким, тошнотворным запахом, который ударил в нос, заставил глаза слезиться. Человек захрипел, схватился за горло, и его колени подогнулись. Это уже начинало раздражать. Каждый раз, когда он находил хоть какую-то зацепку, говоривший погибал.

— Яд, — сказал Гуан Фэн, понимая. — Ты надышался ядом.

Он опустился рядом, пытаясь удержать мужчину, но тот уже не видел его. Глаза закатились, изо рта всё ещё текла кровь, смешиваясь со слюной.

— Кто? — спросил Гуан Фэн, хотя знал, что уже бесполезно. — Кто это сделал?

Человек посмотрел на него — в последний раз, в самую последнюю секунду. Его губы шевельнулись, и Гуан Фэн успел разобрать:

— Те, кто пришёл из-за Границы.

Он умер.

Гуан Фэн стоял на коленях рядом с телом, смотрел на чёрную кровь, которая растекалась по пыльной дороге, и чувствовал, как внутри нарастает тяжесть.

«Война, которую мы проиграли».

Он слышал эти слова раньше. От Эшэ. От детей из тоннеля. От слепца у дороги. Словно кто-то бил в один и тот же колокол, надеясь, что наконец найдётся тот, кто услышит.

— Что за война? — спросил он вслух, но ответа не было.

Собака подошла к нему, ткнулась носом в колено, лизнула руку. Гуан Фэн погладил её по голове, поднялся.

— Нужно найти, кому показать это тело, — сказал он, но вокруг не было ни души. Только дорога, пыль и ветер, гоняющий сухие листья по обочине.

Он обыскал одежду мёртвого. Несколько медных монет, засаленная тряпица, деревянная табличка с именем, которое ничего ему не говорило. И клочок бумаги — смятый, выцветший, с несколькими иероглифами, написанными торопливым, дрожащим почерком.

Гуан Фэн развернул бумагу. Слова были едва различимы, но одно он прочитал сразу:

«Не открывать».

Он похоронил мужчину у обочины — быстро, как умел, без молитв, без обрядов. Собака сидела рядом и смотрела, как он засыпает тело землёй, и не скулила, не выла — просто смотрела.

Когда всё было кончено, Гуан Фэн вытер руки о траву и замер.

Он не знал, куда ехать. Эшэ не оставил ни карты, ни записки, ни хотя бы намёка на то, в какую сторону направился. Горы? Земли Герцога? Везде было пусто, везде — тишина.

Он достал из сумки вещи, которые они нашли в подвале: осколок зеркала, кусок шёлка с вышитыми символами, амулеты. Вспомнил слова той девушки — Ай, кажется, — о том, что она видела троих в чёрном, которые искали что-то. И о том, что те, кто жжёт дома, знают, что ищут.

— Может, это и есть то, что они ищут, — сказал он собаке. Та навострила уши, но промолчала.

Оставался единственный человек, который мог что-то знать. Тот лавочник из деревни, который торговал хламом из сгоревших поместий. Гуан Фэн запомнил дорогу к его лавке — в той самой деревне, где все молчали.

Он вскочил в седло, подхватил собаку и поехал.

Лавочник оказался на месте.

Он сидел на пороге своей покосившейся лавки, грыз подсолнечные семечки и сплёвывал шелуху на землю. Увидев всадника, он не испугался, не спрятался — только прищурился, оценивая.

— Ты, — сказал Гуан Фэн, спрыгивая с лошади. — Помнишь меня?

— Помню, — лавочник сплюнул. — Ты приходил с тем грустным принцем. И с мальчишкой с собакой.

— Собака сейчас со мной, — Гуан Фэн кивнул на корзину, из которой торчал любопытный нос. — Мне нужна помощь.

— Помощь стоит денег.

Гуан Фэн достал из кошеля серебряную монету. Лавочник посмотрел на неё, но не взял.

— Сначала скажи, что нужно.

Гуан Фэн выложил перед ним вещи. Осколок, шёлк, амулеты. Лавочник наклонился, рассматривая их с неожиданной серьёзностью. Потом поднял глаза на Гуан Фэна.

— Откуда это?

— Нашли. В поместье, которое сгорело недавно. То, что к северу отсюда.

— В поместье Ли? — Лавочник помрачнел.

— Ты знаешь эту семью?

— Знать не знаю, — он покачал головой. — Но слышал. О них мало кто говорил. Жили тихо, ни с кем не знались. И вдруг — пожар. — Он замолчал, потом ткнул пальцем в осколок. — А эта штука... странная. Я такие раньше видел.

— Где?

— В горах. — Лавочник понизил голос. — Там, наверху, есть монастырь. Монахи там живут, из людского мира изгнанные. Они такими вещами торгуют. Или не торгуют, но знают про них.

— Монастырь? Ты знаешь, как туда добраться?

— Знаю, — лавочник взял наконец монету, спрятал за пазуху. — Но предупреждаю: монахи там странные. Говорят, что давно сошли с ума.

— Мне нужен один человек, — сказал Гуан Фэн. — Он ушёл и не вернулся. Возможно, он тоже пошёл в этот монастырь.

— Возможно, — лавочник пожал плечами. — Многие идут. Не все возвращаются.

Гуан Фэн стиснул зубы.

— Расскажи, как добраться.

***

Он вернулся в лагерь уже к вечеру.

Синь Хуа встретил его у костра. Гуай Шао спал, привалившись к седлу.

— Нашёл что-то? — спросил Синь Хуа.

Гуан Фэн рассказал всё. О мертвеце на дороге. О его словах. О яде, который выжег его изнутри. О лавочнике и монастыре в горах.

— Он сказал, что те, кто пришёл из-за Границы, — закончил Гуан Фэн.

Синь Хуа молчал. Лицо его было непроницаемо, но Гуан Фэн видел, как дёрнулась щека, когда он услышал про яд.

— Ты думаешь, он пошёл в этот монастырь? — спросил Принц.

— Не знаю. — Гуан Фэн опустился на землю, устало потирая лицо. — Но у нас больше нет зацепок. А там, возможно, есть ответы.

— Или смерть.

— Или смерть, — согласился Гуан Фэн. — Но если Второй Принц там, мы должны его найти.

Синь Хуа посмотрел на него.

— Мы идём в горы, — сказал он. — Все вместе. Но не чтобы искать его, а чтобы понять, что это за вещи.

— А если Эшэ вернётся, пока нас не будет?

— Оставим знак. — Синь Хуа кивнул на собаку.

Гуай Шао, услышав про собаку, проснулся. Собака рядом с ним подняла голову, навострила уши.

— Идём в горы? — переспросил он.

— Идём, — сказал Синь Хуа.

— Эшэ там?

— Не знаю. — Принц поднялся, отряхивая одежду. — Но если он жив, он там. Или оставил след, который мы сможем прочитать.

— А если он мёртв? — спросил Гуай Шао тихо.

Синь Хуа не ответил. Он смотрел на дорогу, уходящую на север, в горы, где за облаками, за скалами, за туманом, скрывался монастырь Тихого Света.

— Собирайтесь, — сказал он. — Выходим на рассвете.

***

Лес остался позади. Тропа вывела их на широкий каменистый уступ, нависавший над долиной. Здесь, в расщелине между двумя скалами, ветер почти не чувствовался, и Жоу Бэньнян уверенно направила лошадь к небольшому углублению в скале — естественному гроту, который, казалось, был знаком ей.

— Здесь ночуем, — сказала она, спрыгивая на землю. — Дальше дорога хуже, в темноте не пройти.

Эшэ Лин спешился с осторожностью человека, который ещё не до конца доверял своему телу. Рёбра ныли после долгого пути, рука в перевязке онемела, но он старался не показывать слабости. Жоу Бэньнян, впрочем, всё видела.

— Садись, — велела она, указывая на плоский камень у входа в грот. — И не двигайся.

— Я могу помочь...

— Поможешь, когда я скажу. — Она уже развязывала сумки, доставая что-то. — Сейчас ты — моя забота. Привыкай, гэгэ.

Эшэ Лин хотел возразить, но сел. Ноги жгло, плечи затекли, и признать, что отдых ему необходим, было проще, чем спорить с этой девушкой, которая, кажется, чувствовала его состояние лучше, чем он сам.

Она подошла к нему с тряпицей, смоченной в какой-то пахучей воде.

— Закрой глаза.

— Зачем?

— Затем, что у тебя на лице грязи больше, чем кожи. — Она уже поднесла тряпицу к его щеке. — Небось, и умыться нормально не мог всю дорогу.

Юноша нахмурился, но подчинился. Он чувствовал её пальцы — осторожные, уверенные, которые придерживали его голову, чтобы она не дёргалась. Тряпица была прохладной, и он невольно расслабился, когда она начала вытирать его лицо — лоб, скулы, подбородок, уголки губ.

— Вот так, — приговаривала она, — вот так, гэгэ. Красивым будешь. А то идёшь, как крестьянин. Встретит тебя твоя избранница, испугается, убежит.

Он не ответил. Слова застревали где-то в горле, потому что прикосновения были слишком... знакомыми. Не её прикосновения — нет, Жоу Бэньнян касалась его иначе, чем кто-либо прежде, — но сам ритуал. Забота. Тепло женских рук, которые не ждут ничего взамен.

— Теперь рука, — сказала она, откладывая тряпицу и принимаясь за бинты. — Снимай халат.

— Что?

— Халат, говорю, снимай. Или ты думаешь, я сквозь ткань перевяжу? — Она уже тянулась к завязкам, не спрашивая разрешения. — Хань-и оставь, с ней справлюсь.

Эшэ Лин послушно стянул ханьфу с плеч, оставшись в тонкой нижнем хань-и. Жоу Бэньнян ловко распустила старые бинты, поморщилась, увидев, как они намокли от пота и прилипли к ране.

— Нужно было раньше перевязать, — проворчала она. — Терпел бы.

— Я не заметил.

— Врёшь. — Она осторожно промывала рану, и её пальцы были такими же уверенными, как в первый день. — Ты вообще много врёшь, гэгэ. Что не устал. Что не болит. Что не грустный. — Она подняла на него глаза. — Устал?

— Немного.

— Болит?

— Немного.

— Грустный?

— Немного.

— Вот и договорились. — Она улыбнулась и принялась накладывать свежие бинты, туго, но не слишком. — Будешь честным — легче будет. Я же не кусаюсь.

— Кусаешься, — сказал он тихо, и она замерла на мгновение, а потом рассмеялась.

— Это когда надо. А сейчас — не надо.

Она закончила с рукой, проверила его рёбра — осторожно, кончиками пальцев, надавливая там и сям.

— Дыши.

Он вдохнул.

— Ещё.

Ещё.

— Сильнее.

Он послушался, и боль отозвалась тупой, но не острой — уже не той, что была в первые дни.

— Хорошо, — сказала она. — Срастаются. Ещё неделя-другая — забудешь. — Она убрала руки, но не отошла. Вместо этого достала из сумки гребень — простой, деревянный, с редкими зубьями. — А теперь волосы.

— Мэймэй...

— Волосы, говорю. — Она уже встала у него за спиной, и её голос доносился откуда-то сверху. — Они же в колтунах. Где ты их так? Ни разу не расчёсывал, что ли?

— Я... — Он не знал, что сказать. Правда была в том, что он почти не обращал внимания на себя эти месяцы. Волосы, халат, тело — всё было просто инструментом. Он не думал о том, как выглядит.

— Молчи уже, — сказала она, и гребень осторожно, с задержками на узлах, начал распутывать спутанные, золотые пряди. — Я сама всё вижу.

Она расчёсывала его волосы долго, терпеливо. Пальцы её иногда касались шеи, иногда — уха, и от каждого прикосновения по спине бежали мурашки. Эшэ сидел неподвижно, боясь пошевелиться.

— У тебя красивые волосы, — сказала она между делом. — Золотые, густые. У моей матери были такие же, но немного темней.

Эшэ вздрогнул.

— Не бойся, — она погладила его по голове, успокаивая. — Я не сошла с ума. Просто... похожи. Ты не похож на неё лицом, совсем нет. Но когда я смотрю на твои волосы, когда расчёсываю... — Она помолчала. — Мне кажется, что она рядом. Глупо, да?

— Нет, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Не глупо.

Она расчёсывала дальше. Он чувствовал, как напряжение уходит из плеч, как тяжесть последних дней тает под её пальцами. Ветер затих совсем. В гроте было тепло, почти уютно. Где-то внизу, в долине, уже зажглись первые звёзды.

— Твоя мать, — начал он, но голос его пресёкся.

— Что?

— Она... — Он сглотнул. — Она тоже так делала?

Пальцы Жоу Бэньнян замерли на мгновение. Потом продолжили.

— Да, — сказала она тихо. — Каждый вечер. Садилась у окна, расчёсывала мои волосы и пела. Голос у неё был не очень, но она пела. Сказки какие-то. На языке, которого я не понимала. — Она усмехнулась. — Я думала, это просто детские песенки. А теперь... теперь я не знаю.

— Что она пела?

— Не помню. — Она вздохнула. — Только одно слово помню. «Шань-гуй». Она часто его повторяла.

Эшэ закрыл глаза. В темноте, в тепле, под размеренные движения её пальцев, он вдруг почувствовал, как что-то сжимается в груди. Не боль, а тоска.

— Моя мать тоже расчёсывала мои волосы, — сказал он, и слова вышли сами, без его воли. — Когда я был маленьким. Она садилась позади меня, как ты сейчас, и расчёсывала. И говорила, что у меня хорошие волосы. Что они достались мне от неё.

— Так и есть, — сказала Жоу Бэньнян.

— Что?

— Хорошие волосы. Достались от матери. — Она провела пальцами по его волосам, собирая их в ровный поток. — Она была красивой?

— Да. Очень.

— Как и ты, — просто сказала Жоу Бэньнян.

Второй Принц молчал. Он смотрел на огонь, который она разожгла ещё до того, как начала возиться с ним, и видел в его свете не пламя, а лицо. Лицо, которое он не видел много лет. Тонкие черты, зелёные глаза, мягкая улыбка. Руки, которые пахли сандалом и весенними цветами.

— Она умерла, — сказал он. — Когда мне было одиннадцать. Покончила с собой на моих глазах.

— Гэгэ...

— Не надо. — Он поднял руку, останавливая её. — Не надо меня жалеть. Я просто... — Он замолчал. — Я хотел сказать, что ты напоминаешь мне её.

Она замерла у него за спиной. Он чувствовал её дыхание, её тепло, её молчание.

— Чем? — спросила она наконец.

— Не знаю. — Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой. — Тем же, чем и ты сказала. Когда расчёсываешь волосы. Когда смотришь. Ты смотришь так же, как она.

— Я не вижу, — сказала она тихо. — Я просто... чувствую... твою боль.

— Не надо.

— А я не могу не чувствовать, — она продолжила расчёсывать, и её голос был ровным, но в нём слышалась сталь. — Ты мой Гэгэ. Я же сказала. Навсегда.

Он не ответил. Сидел с закрытыми глазами, слушая, как трещит огонь, как шуршат её пальцы в его волосах. Когда она закончила, собрала их в низкий хвост и перевязала лентой — где взяла, он не видел.

— Готово, — сказала она, обходя его и садясь напротив. — Теперь можно и поесть.

Она протянула ему миску с кашей — тёплой, густой, с травами. Он взял, но не ел. Смотрел на неё.

Она сидела напротив, подобрав ноги под себя, и её лицо в свете костра было спокойным, почти безмятежным. Родинка над бровью. Разрез глаз. Тени, которые падали на скулы и делали её похожей на статую в древнем храме.

— Почему ты это делаешь? — спросил он наконец.

— Что?

— Всё. — Он обвёл рукой — миску, бинты, гребень, её руки. — Заботишься. Лечишь...

— Ты не чужой, — просто сказала она.

— Я был чужим восемь дней назад.

— А теперь нет. — Она подтянула колени к груди, обхватила их руками. — Я же говорила. Ты назвал меня мэймэй. Это много значит. Родство не выбирают по крови.

— Но ты делала это и до того.

— До того я делала это, потому что ты был ранен и нуждался в помощи. — Она пожала плечами. — А теперь я делаю это, потому что... — Она замолчала, подбирая слова. — Потому что я привыкла.

— Привыкла?

— Да. — Она посмотрела на огонь. — Я заботилась о брате почти десять лет. Каждый день. Каждую ночь. Кормила, поила, перевязывала, расчёсывала. Когда он ещё мог сидеть — расчёсывала ему волосы. Он любил, когда я расчёсывала. Говорил, что это его успокаивает. — Она усмехнулась. — А потом он слёг совсем. И уже не мог сидеть. И я продолжала. Пока он не ушёл к целителю. А потом... потом я осталась одна... Когда я нашла тебя в лесу, такого избитого, сломанного... я не могла пройти мимо. Не потому, что ты принц. Не потому, что я хотела что-то получить. Просто... — Она подняла на него глаза. — Просто я не умею иначе.

— Не умеешь?

— Я не умею смотреть, как кто-то страдает, если могу помочь. — В её голосе не было гордости. Только усталая, спокойная правда. — Может, это и глупо. Может, это меня и погубит когда-нибудь. Но я не умею иначе.

Юноша смотрел на неё. На её руки, сложенные на коленях. На её лицо, освещённое пламенем. И думал о том, как много в ней силы. Не той, что в мече или в магии, а другой. Она немного сильней, чем он.

— Ты сильная, — сказал он.

— Я уставшая, — поправила она. — Это не одно и то же.

— Иногда это одно и то же.

Она посмотрела на него с удивлением, потом улыбнулась.

— Какие возвышенные речи для такого молодого.

— Я не молодой.

— Девятнадцать лет — это молодой. — Она кивнула с видом знатока. — Я тебя младше всего на немного.

— На сколько?

— На два года.

Она взяла свою миску, принялась есть, и на некоторое время в гроте стало тихо.

Эшэ ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу, как уходят последние следы усталости. Он смотрел на Жоу Бэньнян, которая сидела напротив и болтала ногами, рассказывая какую-то историю о том, как однажды пыталась поймать горного козла и чуть не сорвалась в пропасть.

— ...и вишу я, значит, на ветке, — говорила она, жестикулируя, — а козёл стоит сверху и смотрит на меня. И в глазах у него — такое презрение! Будто я последняя дура, которая решила испортить ему вечер. Я ему говорю: «Что ты на меня смотришь? Помог бы!» А он фыркнул и ушёл.

— Ты разговаривала с козлом? — спросил Эшэ.

— А что мне оставалось? — Она развела руками. — Ветка трещала, внизу — пропасть, сверху — козёл. Я думала, это мой последний шанс пообщаться с кем-то.

— Ты ненормальная.

— Я знаю. — Она улыбнулась, и в её улыбке было что-то такое, отчего у него сжалось сердце. — Ты мне уже говорил.

— И скажу ещё.

— Обещаешь? — Она подняла бровь. — Значит, у нас будут ещё встречи. Это радует.

Он не ответил. Но когда она отвернулась, чтобы подбросить веток в огонь, он позволил себе улыбнуться.

Они сидели так долго, пока огонь не начал угасать. Жоу Бэньнян болтала без умолку, перескакивая с темы на тему, смеялась своим шуткам, жестикулировала, иногда замолкала, чтобы посмотреть на звёзды, и снова начинала.

Эшэ почти не говорил. Он слушал. Её голос, её смех, её истории. Периодически она ему напоминала Гуай Шао. Он чувствовал, как тяжесть, которая давила на него последние месяцы, становится чуть легче.

— Гэгэ, — сказала она, когда он уже начал клевать носом.

— Мм?

— Спи. Завтра рано вставать.

Она встала, подошла к нему, накинула на плечи одеяло — откуда-то достала, он не заметил.

— А ты? — спросил он, глядя на неё снизу вверх.

— А я посижу. Посмотрю на звёзды. — Она села рядом, не слишком близко, но и не далеко. — Здесь небо такое... чистое. Внизу такого нет. Только в горах.

Эшэ хотел возразить, сказать, что она тоже должна спать, что он может посидеть, пока она отдохнёт. Но язык не слушался, глаза закрывались, и он чувствовал, как проваливается в сон.

— Спи. Я присмотрю.

Последнее, что он помнил, прежде чем сон накрыл его окончательно, — её рука, которая осторожно убрала прядь волос с его лица.

И шёпот:

— Хэ. Какой же ты всё-таки... красивый.

Краска, что залила щёки в ущелье, — дороже всех румян во дворце. (峡中红染颊，羞胜宫妆艳，无人知。)

В горах солнце поднималось поздно, и первые лучи ещё только золотили вершины, когда Жоу Бэньнян открыла глаза.

Костер прогорел почти дотла, оставив после себя груду пепла и несколько тлеющих углей, которые едва заметно дымились в утренней прохладе. Девушка потянулась, хрустнув затекшей шеей. Спать сидя, прислонившись к стене грота, было не самой удобной затеей, но она не хотела оставлять его одного. Не в первую ночь, когда он наконец позволил себе расслабиться.

Она повернула голову и замерла.

Настил из веток и покрывала, который она соорудила для Принца, был пуст. Одеяло скомкано и наполовину свешивалось на землю. А сам он...

Жоу Бэньнян подавила смешок, который рвался наружу, и прижала ладонь ко рту.

Эшэ Лин лежал на земле в двух шагах от настила, свернувшись калачиком, как большой пёс, уставший после долгой охоты. Его волосы — те самые, которые она так старательно расчёсывала вечером, — рассыпались по земле, перемешавшись с грязью и мелкими камешками. Ханьфу, в котором он вчера выглядел почти прилично, теперь было покрыто бурыми пятнами влажной земли, сухими листьями и чем-то, что очень напоминало следы птичьего помёта. Левая щека отпечаталась на земле, оставив на ней чёткий оттиск.

Он спал так крепко, что не слышал её смеха. Или просто не хотел просыпаться.

— Гэгэ, — позвала она тихо, подходя ближе и присаживаясь на корточки рядом с ним. — Гэгэ, ты где?

Эшэ не шевельнулся. Только дыхание его было ровным и глубоким. Впервые за всё время, что она его знала, без надрывов, без вздохов, без той скрытой боли, которая обычно читалась в каждом выдохе.

Жоу Бэньнян смотрела на него, и что-то тёплое шевелилось у неё в груди. Он был смешным и беспомощным. Не похожим на того напряжённого, вечно собранного человека, который появился из леса с кровавой раной на руке. Не похожим на того, кто говорил о войне и смерти с таким спокойствием, что становилось страшно. Сейчас он был просто очень уставшим юношей, который впервые за долгое время позволил себе забыться.

Она осторожно тронула его за плечо.

— Принц. Просыпайся.

Он вздохнул глубже, повёл плечом, но не проснулся.

— Гэгэ, — она потрясла его сильнее. — Солнце уже встало. Нам пора.

Золотистые ресницы дрогнули. Эшэ Лин открыл глаза — мутные, непонимающие, с той секундной дезориентацией, которая бывает у каждого, кто проснулся не там, где засыпал. Он моргнул, глядя на неё снизу вверх. Потом перевёл взгляд на землю, на свою одежду, на собственные руки, испачканные в грязи.

— Я... — начал он хрипло и осекся.

— Ты сполз с настила, — сообщила Жоу Бэньнян с самым серьёзным видом, на который была способна. — Где-то посреди ночи. Я не слышала, прости. Видно, устал так, что даже во сне искал землю.

Юноша сел, и она увидела, как медленно до него доходит осознание того, во что превратилась его одежда. Он провёл ладонью по рукаву, оставляя на чистом пока что участке грязный след. Лицо его приняло выражение человека, который только что понял, что проиграл спор самому себе.

— Всё испачкал, — заключил он.

— Всё, — подтвердила Жоу Бэньнян. Она уже не скрывала улыбки. — Хорошо, что не в реку упал. Хотя, может, река была бы даже лучше — смыла бы грязь.

Он посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее обиду, но слишком слабое, чтобы быть настоящим.

— Ты смеёшься надо мной.

— Немного, — честно призналась она.

Эшэ опустил взгляд. Пальцы его сжались на колене, разжались.

— Я не помню, как сполз.

— Это хорошо. Значит, спал крепко. — Она встала, отряхивая колени. — А теперь вставай. Одежду твою мы спасать не будем — она всё равно уже не отстирается. Слишком много земли, слишком много грязи. И воняет, — добавила она, принюхиваясь. — Прости, гэгэ, но от тебя пахнет лесом и прелыми листьями.

— Ты всегда говоришь прямо, — заметил он, поднимаясь. Движения его были медленными — тело ещё не проснулось до конца.

— А зачем врать? — Она уже копалась в своей сумке, одной из тех, что везла вьючная лошадь. — Врать — себе дороже. Правда проще. — Она вытащила свёрток, перевязанный бечёвкой, и развернула его на плоском камне. — Вот.

Эшэ подошёл ближе и замер.

В свёртке лежала одежда. Чёрно-синий ханьфу из плотной, но мягкой ткани, с серебристой вышивкой по вороту — облака, стилизованные волны, что-то, что могло быть иероглифами, но слишком неразборчивое, чтобы прочесть. Рядом — пояс, такие же тёмные штаны, пара кожаных сапог, которые, судя по виду, были почти новыми.

— Это... — начал он.

— Одежда моего отца, — сказала Жоу Бэньнян, и в голосе её не было той лёгкости, что минуту назад. — Я её храню с собой. Как память. Думала, может, когда-нибудь пригодится. Не знала, что так скоро. — Она провела пальцами по рукаву, расправляя складки. — Вы с ним почти одного роста. Думаю, тебе подойдёт. Плечи у тебя шире, но ткань тянется, сядет хорошо.

— Я не могу...

— Можешь. — Она подняла на него глаза. — Не ходить же тебе в том, что сейчас на тебе. В монастырь, что ли, в таком виде явишься? Тебя и на порог не пустят. А эти вещи — они не священные. Брат бы не обиделся. Он... — Она замолчала, сжала губы. — Он всегда говорил, что вещи должны служить людям, а не пылиться в сундуках.

Эшэ смотрел на неё. На то, как её пальцы всё ещё гладят рукав, как она не решается убрать руку, словно прощаясь с чем-то, что принадлежало ей одной.

— Хорошо, — сказал он тихо.

Она кивнула, отпустила ткань и отошла к выходу из грота, поворачиваясь к нему спиной.

— Переодевайся. Я пока лошадей проверю. И не торопись, перевязку потом сделаем.

Он смотрел, как она выходит, лёгкая, быстрая, с её неизменной корзиной за спиной. Потом перевёл взгляд на одежду. Чёрно-синий ханьфу, сложенный аккуратно, с любовью, с той бережностью, с которой хранят вещи, когда они — всё, что осталось от человека.

Он разделся быстро, стягивая грязную, пропитанную землёй и потом ткань, и принялся за одежду. Та оказалась чуть шире в груди, чем он ожидал, и чуть короче в рукавах, но ткань действительно садилась хорошо, облегая плечи и спину, не сковывая движений. Штаны были впору, сапоги — чуть великоваты, поэтому он оставил свои.

Он завязал пояс, одёрнул полы, провёл рукой по вороту, где серебристая нить вышивала облака. Ткань пахла травами — теми самыми, которые Жоу Бэньнян использовала для своих настоек, и чем-то ещё, неуловимым, домашним. Тем, чем пахнет одежда, которую хранили рядом с сушёными цветами.

Он посмотрел на свои наручи — чёрные, с потёртой кожей и едва заметным тиснением. Он носил их столько лет, что они стали частью его, и мысль о том, чтобы надеть другие, показалась странной. Он взял их с груды своей старой одежды. И быстро надел.

Потом вышел из грота, и Жоу Бэньнян, которая как раз подтягивала подпругу на лошади, замерла.

Она смотрела на него долго. Так долго, что Эшэ начал чувствовать себя неловко.

— Что? — спросил он. — Плохо сидит?

— Нет, — выдохнула она. — Сидит... хорошо. Очень хорошо. — Она отошла на шаг, рассматривая его со стороны. — Я знала, что тебе пойдёт. Но чтобы настолько...

— Мэймэй.

— Просто... — Она сделала шаг к нему, поправила ворот. — Теперь ты точно выглядишь как мой отец.

— Разве? — Он посмотрел на неё. — Я похож на него?

— Нет, — сказала она тихо. — Ты не похож на него лицом. Он был... другим. Но когда я смотрю на тебя в этой одежде, мне кажется... — Она запнулась, отвела взгляд. — Ничего. Забудь.

— Скажи.

— Мне кажется, что он где-то рядом. Что он просто... переоделся. — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Глупо, да?

— Нет, — ответил он, как и вчера. — Не глупо.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом подняла голову и посмотрела на него:

— Знаешь, — сказала она, — в нашем роду был обычай. Если девушка надевает на мужчину одежду — значит, она признаёт его своим диди.

— Диди?

— Да. — Она улыбнулась, и в улыбке её не было прежней лёгкости. — Но ты старше меня. И выше. И вообще... — Она махнула рукой. — Так что ты будешь Гэгэ. Старший брат. А я — твоя мэймэй. Навсегда. Договорились?

Эшэ смотрел на неё. На её серьёзное лицо, на родинку над бровью, на руки, сложенные на груди. Она стояла перед ним, маленькая, хрупкая, но с такой силой в глазах, что невозможно было сказать «нет».

— Ладно, — сказал он.

— Вот и хорошо. — Она хлопнула в ладоши, разворачиваясь к лошадям. — А теперь — завтракать и в путь. Дорога дальше будет хуже. Тропа узкая, местами осыпается. Нужно пройти до полудня самый опасный участок, пока ветер не поднялся.

Они позавтракали быстро — вчерашняя каша, лепёшки, которые Жоу Бэньнян достала из своих бесконечных запасов, и травяной отвар, от которого разливалось тепло по всему телу. Эшэ чувствовал себя почти человеком — чистым, сытым, одетым в хорошую одежду, с заживающей раной, которая напоминала о себе только тупой ноющей болью.

Жоу Бэньнян упаковала вещи, проверила подпруги, подошла к нему, чтобы перевязать руку. Её пальцы двигались быстро, уверенно, и она не смотрела ему в лицо — сосредоточенно следила за бинтами.

— Сегодня сможешь держать поводья? — спросила она.

— Да.

— Если устанешь — скажи.

— Да.

— Врёшь, — сказала она, затягивая узел. — Но хотя бы попробуй.

Она вскочила в седло легко, подхватила поводья своей лошади и тронулась вперёд, показывая дорогу. Эшэ последовал за ней.

Тропа, о которой говорила Жоу Бэньнян, началась примерно через час пути.

Сначала это была просто каменистая дорога, петляющая между скал, с небольшими подъёмами и спусками. Но чем выше они поднимались, тем уже становилась тропа. Каменные стены сжимались с двух сторон, и в некоторых местах лошади едва проходили, прижимаясь боками к шершавому камню.

— Здесь осторожнее, — сказала Жоу Бэньнян, оборачиваясь. — Камни острые, можно поранить лошадь. Брат любит этого коня. Он должен остаться цел.

Эшэ кивнул, хотя она уже отвернулась. Он внимательно следил за дорогой, за её спиной, за тем, как она уверенно ведёт лошадь по тропе, где ошибка могла стоить жизни.

Она знала эти места. Каждый поворот, каждый выступ, каждую расщелину, где можно укрыться от ветра. Она двигалась так, будто родилась в этих горах, будто каждый уступ был ей знаком с детства.

— Откуда ты знаешь эту дорогу? — спросил он, когда они остановились передохнуть на небольшой площадке, откуда открывался вид на долину, оставшуюся далеко внизу.

— Я здесь выросла, — сказала она просто. — Мой отец знал все тропы в этих горах. Все пещеры, все родники, все места, где можно укрыться от непогоды. Он меня с собой брал. Сначала за пазухой, потом за спиной, потом — на лошади. А когда я подросла — я сама стала ходить. — Она усмехнулась. — Он говорил, что у меня нюх как у горной козы.

— А твой брат?

— Брат... — Она помолчала. — Брат слишком мал.

Они тронулись дальше.

Опасный участок начался внезапно.

Тропа сузилась настолько, что лошади шли вереницей, буквально ступая след в след. Слева поднималась стена из серого камня, справа — обрыв, внизу которого, далеко-далеко, шумела горная река. Воздух стал разреженным и холодным.

Жоу Бэньнян двигалась медленно, осторожно, проверяя каждый шаг лошади. Юноша следовал за ней, стараясь не смотреть вниз — не от страха, а потому, что это отвлекало.

И тут случилось то, чего боятся все путники.

Камень, на который ступила лошадь Жоу Бэньнян, дрогнул. Край тропы, казавшийся таким прочным, вдруг осыпался, и лошадь испуганно шарахнулась в сторону, к стене. Жоу Бэньнян не была готова к рывку. Она потеряла равновесие на мгновение, и этого оказалось достаточно.

Она соскользнула.

Но успела ухватиться за луку седла. Ноги её потеряли опору. Она повисла, не в силах подтянуться обратно. Лошадь, напуганная, начала пятиться, и это только ухудшало положение — девушка не могла найти опору для ног, пальцы её скользили по мокрой от пота коже седла.

Эшэ спрыгнул со своей лошади в тот же миг, как увидел, что она теряет равновесие. Ноги его коснулись тропы, камень под сапогами заскрежетал, но он устоял, выбросил здоровую руку вперёд, обхватывая её за талию, и дёрнул на себя. Жоу Бэньнян охнула. Она врезалась в его грудь, и он прижал её к себе, удерживая одной рукой, второй через боль вцепившись в гриву её лошади.

— Тихо. Стоять.

Лошадь дрожала, но подчинилась. Жоу Бэньнян тоже дрожала. Он чувствовал это сквозь ткань ханьфу, сквозь её одежду, сквозь свою. Она уткнулась лицом ему в плечо. Он держал её, не отпуская, пока лошадь не перестала пятиться и пока не выровняла дыхание.

— Всё, — сказал он.

Она подняла голову.

Её лицо было бледным, глаза — расширенными, но она не плакала, не кричала. Она просто смотрела на него, и медленно, очень медленно, на её щеках проступил румянец. Яркий, внезапный, идущий от шеи к скулам, разливающийся до самых кончиков ушей.

Она покраснела.

Так, как умеют краснеть только девушки, которые вдруг осознали, как близко к ним кто-то стоит. Как тепло его руки на её талии. Как надёжно. Как... неуместно.

Она не сказала ни слова. Только отвела взгляд. Ресницы её дрогнули. Губы сжались в тонкую линию. Она не благодарила, не отчитывала, не шутила. Просто молчала, поправляя волосы.

Юноша убрал руку.

Пальцы его соскользнули с её талии. Он шагнул назад. Эшэ не сказал ничего — что тут говорить? Она падала. Он её поймал. Всё, что нужно было сделать, он сделал. Она снова вскочила в седло. Быстро, молча, не глядя на него. Подобрала поводья, поправила корзину за спиной и тронулась вперёд, как ни в чём не бывало.

Но румянец на её щеках не проходил ещё долго. Эшэ видел это краем глаза, когда она поворачивала голову, проверяя дорогу. Видел, как она кусает губу, как сжимает поводья, как её плечи чуть напряжены.

Он ничего не сказал.

Просто ехал следом, внимательно следя за каждым её движением.

---

Они добрались до монастыря к вечеру.

Солнце уже клонилось к закату, когда тропа вывела их на широкое плато, зажатое между двумя скалистыми пиками. Здесь стоял монастырь Тихого Света.

Он был не таким, как представлял себе Второй Принц.

Никаких высоких стен, никаких золотых крыш, никаких величественных ворот. Монастырь казался частью горы — серые каменные строения, вросшие в скалу, узкие проходы между ними, лестницы, вырубленные прямо в камне, и тишина.

— Вот мы и пришли, — сказала Жоу Бэньнян. Она спешилась первой, обводя взглядом монастырские строения. — Монастырь Тихого Света. Говорят, здесь живут те, кто отказался от мира. Или те, от кого мир отказался.

Эшэ Лин слез с лошади. Ноги его затекли после долгого пути. Он посмотрел на серые камни, на узкие окна на главные ворота и сказал:

— Тихий Свет... Странное название.

— Здесь тихо, — сказала Жоу Бэньнян. Она подошла к нему, встала рядом. — И здесь... странный свет. Говорят, по ночам над монастырём видны огни. Не фонари, не костры.

— Ты видела?

— Нет. — Она покачала головой. — Я никогда не поднималась так высоко. Отец говорил, что монахи не любят чужаков. Что лучше держаться от них подальше.

— Но ты привела меня сюда.

— Ты искал это место. Значит, тебе это нужно. А если нужно тебе, то нужно и мне.

Эшэ хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он смотрел на неё — маленькую, смешную, упрямую, которая привела его через полмира, лечила, кормила, расчёсывала его волосы и краснела, когда он касался её талии. И думал о том, что не заслужил ни её заботы, ни её веры.

— Ты не обязана была идти со мной, — сказал он.

— Обязана. Ты мой гэгэ. А я не бросаю своих.

Она взяла его за руку — просто так, легко, как делала это уже много раз, когда помогала ему идти, когда вела за собой. И он сжал её пальцы в ответ.

Они стояли перед воротами монастыря, и последние лучи солнца золотили вершины гор, оставляя плато в глубокой тени. Скоро здесь зажгутся странные огни — те, о которых говорила Жоу Бэньнян. Скоро они узнают, что скрывают эти стены.

— Идём, — сказала Жоу Бэньнян.

Свет, что течёт по стенам, как слёзы богов, что пали когда-то. (壁中流光似神泪，昔年坠，今犹温。)

Врата монастыря были распахнуты, но за ними не было ни стражи, ни привратников, никого, кто бы встретил их вопросом или приветствием. Только каменная дорожка, выложенная плитами тёмного сланца, вела вглубь, теряясь между строениями.

Жоу Бэньнян оглядывалась по сторонам с тем особенным выражением, которое появлялось на её лице, когда она оказывалась в незнакомом месте. Она не выпускала руки Эшэ Лина. Но и тот не стремился освободиться. Её пальцы были прохладными и крепкими. И в этом пожатии было что-то удивительно простое, человеческое, то, что помогало держаться.

— Здесь действительно тихо, — прошептала она.

Воздух был прозрачным и холодным. Он пах камнем и сухой травой, и ещё благовониями, которые жгли здесь так долго, что они пропитали каждую щель. Ладан, сандал, сухие цветы — запахи эти смешивались с горной свежестью, создавая аромат, от которого кружилась голова.

Они миновали первые строения — низкие, приземистые, с плоскими крышами, на которых кое-где зеленели пучки жесткой горной травы. В одном из зданий угадывалась кухня. Оттуда тянуло дымком и чем-то пряным, но окон не было видно, и нельзя было сказать, есть ли кто внутри.

Тропинка вильнула, повела их в обход массивного каменного выступа, и перед ними открылся внутренний двор.

Жоу Бэньнян остановилась. Эшэ почувствовал, как её пальцы дрогнули.

Этот двор не был похож на то, что они видели до сих пор. Он был вырублен прямо в скале — гигантская чаша с ровным каменным полом, на котором даже в сумерках можно было разглядеть едва заметную резьбу — линии, складывающиеся в цветы лотоса, в волны, в облака. По краям двора, прижавшись спинами к стенам, стояли каменные статуи.

— Что это? — прошептала Жоу Бэньнян.

Эшэ покачал головой. Он не знал. Но что-то в этих статуях было знакомым. Он видел нечто подобное в пустоше, в развалинах древних храмов, которые время и ветра превратили в груды камня. Но здесь эти изваяния стояли целыми и нетронутыми.

И среди этого безмолвного каменного собрания, в центре двора, стоял человек.

Он был стар — настолько стар, что возраст его невозможно было определить с первого взгляда. Спина согнута, руки в рукавах спрятаны, лицо скрыто глубокими тенями, которые накинули сумерки. Он подметал каменный пол — медленно, размеренно, каждый взмах метлы был похож на ритуал, на движение, которое повторялось тысячи и тысячи раз.

Метла скребла по камню, собирая в кучки пыль, которую здесь, на высоте, где ветры гуляют свободно, казалось бы, невозможно было собрать. Но старик упорно продолжал своё занятие, не поднимая головы, не обращая внимания на вошедших.

Эшэ Лин остановился в трёх шагах от него.

— Простите, — сказал он.

Метла замерла.

Старик поднял голову, и в последнем свете уходящего дня они увидели его лицо. Оно было испещрено морщинами, глаза — мутные, выцветшие. Он смотрел на них долго, слишком долго, переводя взгляд с одного на другую. И в этом взгляде было что-то, от чего Жоу Бэньнян инстинктивно придвинулась ближе к Эшэ Лину.

— Люди, — сказал старик. Голос его был сухим, но слова он выговаривал чётко, без той гнусавости, что бывает у глубоких стариков. — Люди пришли. А я уж думал, совсем забыли дорогу.

Эшэ Лин нахмурился.

— Мы ищем настоятеля этого монастыря. Мне нужно...

— Знаю, знаю, — перебил его старик. Он оперся на метлу, и та жалобно скрипнула под тяжестью его тела. — Все, кто приходят, ищут. Настоятеля, ответы, спасения. А находят — что находят? — Он усмехнулся беззубым ртом. — Идите за мной.

Он развернулся и зашагал к узкому проходу между двумя статуями, даже не оглядываясь, не проверяя, идут ли они следом. Эшэ Лин переглянулся с Жоу Бэньнян. Та пожала плечами — мол, что нам терять? — и они двинулись за стариком.

Проход привел их в другую часть монастыря, более древнюю, судя по всему. Здесь камни были темнее, стены — выше, и воздух был ещё больше пропитан запахом благовоний. Это было так притерно, что у Жоу Бэньнян запершило в горле. Она закашлялась, прижимая ко рту рукав, и Эшэ Лин поддержал её под локоть.

— Здесь всегда так пахнет? — спросила она шепотом.

— Здесь всегда так, — ответил старик, не оборачиваясь. — Сто лет пахнет, двести. Может, и больше.

Они вышли на очередную площадку, и на этот раз перед ними открылось здание, которое, несомненно, было главным в этом монастыре.

Оно не было большим — по сравнению с императорскими дворцами. Эта постройка казалась игрушечной. Но в ней было величие другого рода. Фасад был украшен резьбой по камню такой искусной, что казалось, будто мастера не вырезали узоры, а вынули лишнее, освободили изображения, которые всегда там были. Драконы и фениксы, цветы и облака, божества в застывших танцах. Всё это переплеталось в одну композицию. Колонны, поддерживающие крышу, были обвиты резными лозами, и на некоторых из них можно было разглядеть крошечные фигурки людей, зверей и птиц.

Двери были открыты.

Старик остановился на пороге, посторонился.

— Входите.

Эшэ шагнул внутрь первым. Жоу Бэньнян — следом, крепко держась за его руку.

Темнота отступила не сразу. Сначала они ничего не видели, только слышали своё дыхание и тихий шелест — не то одежд, не то крыльев. Потом глаза привыкли. Потом они увидели свет.

Это был зал, но зал необычный. Он уходил вверх — высоко, насколько хватало взгляда, и по стенам его шли ярусы, уступы, площадки, соединенные узкими лестницами. И на каждом ярусе, на каждой площадке сидели люди.

Их было много. Десятки, может быть, сотни — в сумерках, с непривычки, невозможно было сосчитать. Они сидели на каменных плитах, скрестив ноги, в позах для медитации, и казались частью стен, частью этого места. Их оранжевые одежды сливались с камнем, лица были спокойны, глаза закрыты. Никто не шевелился, никто не открыл глаз, когда вошли чужаки.

Тишина здесь была другой. Наполненной дыханием сотен людей, биением их сердец, течением мысли, которую они, возможно, пытались остановить или, наоборот, поймать.

Жоу Бэньнян замерла, прижав ладонь к губам.

— Сколько же их здесь... — прошептала она.

— Восемьсот тридцать семь, — ответил старик, который вошел следом. — Семь лет назад было восемьсот тридцать семь. Сейчас, может, меньше. Может, больше. Мы не считаем.

— Зачем они здесь? — спросил Эшэ Лин.

— Ждут.

— Чего?

Старик не ответил. Вместо этого он поднял руку, и в глубине зала, на самом верхнем ярусе, зажёгся свет.

Это были не факелы и не масляные лампы — свет исходил от самого камня, от прожилок, которые пронизывали стены зала. Они засветились мягким золотистым сиянием, и в этом свете монахи перестали быть безликими тенями. Эшэ Лин увидел их лица — изможденные, спокойные, старые и молодые, мужские и женские. Все они сидели неподвижно, и ни один не открыл глаз.

Свет струился сверху, откуда-то из-под самого купола, и в этом свете спускался человек.

Он не шел по лестнице — он парил, медленно, плавно, как лист, падающий с дерева. Он ступал по воздуху, и под каждой его ногой возникала на мгновение золотистая точка, которая гасла, едва он переносил вес.

Жоу Бэньнян ахнула и вцепилась в руку Эшэ Лина так сильно, что он почувствовал боль.

Человек опустился на пол перед ними. Он был высок — выше Эшэ Лина на голову, широк в плечах, но одет так же просто, как и остальные монахи — в оранжевые одежды, подпоясанные веревкой. Лицо его было гладким, без единой морщины.

— Настоятель, — выдохнул старик с метлой и поклонился так низко, что его нос едва не коснулся пола.

— Ступай, — сказал настоятель. Голос его был глубоким, спокойным, без той старческой хрипотцы, что была у старика. — Я поговорю с гостями.

Старик исчез так же бесшумно, как и появился, и они остались втроём — настоятель, Эшэ Лин и Жоу Бэньнян.

Настоятель рассматривал их долго, спокойно, без тени любопытства или осуждения. Просто смотрел, и в этом взгляде было что-то, что заставляло чувствовать себя прозрачным, будто он видел не только лица, но и мысли, и то, что за мыслями.

— Что привело вас в Обитель Тихого Света? — спросил он.

Эшэ Лин выдержал его взгляд. Он не привык отводить глаза, даже когда смотрел на тех, кто был выше его по положению или силе. А этот человек — он чувствовал это кожей — был сильнее. Намного сильнее.

— Я нашел вещи, — сказал Эшэ Лин. — Мне нужно узнать, кому они принадлежат.

Настоятель не ответил сразу. Он сделал плавный, неторопливый жест рукой, и из темноты зала выступили двое монахов. Они были молоды, с гладко выбритыми головами, в таких же оранжевых одеждах, но без поясов. Они молча расстелили на полу циновку, поставили низкий столик, зажгли светильник. Всё это было сделано так быстро и слаженно, что казалось, будто они знали заранее, что понадобится.

— Садитесь, — сказал настоятель. — Вы прошли долгий путь. Отдых прежде всего.

Жоу Бэньнян покосилась на Эшэ Лина. Тот кивнул. Они опустились на циновку. Настоятель сел напротив.

Монахи принесли чай. Это был не тот грубый напиток, который Жоу Бэньнян заваривала у костра, и не тот, что подавали в лавках. Это был настоящий чай — прозрачный, с золотистым отливом, в маленьких пиалах из нефрита, таких тонких, что сквозь них просвечивали пальцы.

— Пейте, — сказал настоятель.

Жоу Бэньнян взяла пиалу обеими руками, как учил её отец, и сделала маленький глоток. Чай обжег губы, но тепло от него разлилось по всему телу, снимая усталость, разгоняя холод, который въелся в кости за дни пути.

Эшэ Лин не пил. Он держал пиалу в руке, глядя на светильник, на его отражение в золотистой жидкости, но ко рту не подносил.

— Не доверяешь? — спросил настоятель без обиды, скорее с лёгким любопытством.

— Я не пью, — ответил Эшэ Лин. — Мне нельзя.

Это было ложью, но ложью необходимой. Раньше он выпил бы этот чай не задумываясь — отрава была слабым оружием против того, что в нем жило. Но сейчас, когда Тени Луны были близко, когда они рвались наружу, требуя крови, любое изменение в теле могло стать последним. Чай мог оказаться слишком горячим, слишком крепким, слишком... чем-то, что заставит контроль ослабнуть.

Настоятель не стал настаивать. Он кивнул, и его монахи так же бесшумно исчезли, как и появились.

— Покажи, что ты нашёл.

Эшэ Лин положил на стол свою сумку — ту самую, с которой не расставался с того дня, как нашёл вещи. Он развязал тесёмки и начал выкладывать содержимое на столик.

Сначала камень.

В свете нефритового светильника осколок ярко светился. В его глубине переливались золотистые искры. Это было красиво и завораживающе. Жоу Бэньнян, которая видела этот камень уже много раз, снова замерла, глядя на него.

Настоятель наклонил голову.

— Божественное оружие, — сказал он тихо. — Или то, что от него осталось. Давно я не видел такой силы. Где ты это нашёл?

— В месте, которое было скрыто от глаз.

— Конечно. — Он протянул руку, но не коснулся камня, остановив пальцы в цуне от его поверхности. — Чувствуешь? — спросил он, глядя на Эшэ Лина.

Эшэ прислушался. Сначала ничего. Потом он услышал тонкий, едва уловимый звук, похожий на звон далёкого колокольчика или на голос, который слышишь не ушами, а чем-то другим.

Он отодвинул камень и выложил таблички.

Их было пять. Каждая — размером с ладонь, из тёмного, почти чёрного дерева, покрытого лаком, который не потускнел за годы. На каждой резьба с именами.

Настоятель взял одну табличку, поднёс к светильнику.

— Храмовые таблички, — сказал он. — Их ставили в храмах в честь богов. Этот почерк... — Он провёл пальцем по резьбе. — Его использовали только монахи высшего посвящения. Такие таблички не продавались на рынке, их не дарили просто так. Их могли сделать только по особому случаю. Великое жертвоприношение. Великая просьба. Или... — он замолчал.

— Или? — спросил Эшэ.

— Или великое прощание.

Он отложил табличку и взял следующую. И следующую. С каждой его лицо становилось всё более сосредоточенным, а морщины на лбу — глубже.

— Здесь пять табличек. Пять богов. Небесный Император, Повелительница Западных Врат, Истинный Воин Севера, Красный Птиц Юга, Лазурный Дракон Востока. — Он поднял глаза на Эшэ Лина. — Такие таблички не могли оказаться в одном месте случайно. Их собрали. Их спрятали. Их унесли из храмов, когда...

Он не договорил.

— Когда боги пали, — закончил за него Эшэ Лин.

Настоятель медленно кивнул.

Последними на столе появились подвески.

Их было три. И они были прекрасны.

Первая — из белого нефрита, в форме цветка сливы, с крошечными лепестками, которые, казалось, вот-вот раскроются. В центре цветка горел рубин. От подвески исходил холод — такой сильный, что Жоу Бэньнян ссутулилась, хотя сидела не так близко.

Вторая — из красной яшмы, в виде свернувшегося дракона, держащего в лапах жемчужину. Жемчужина была настоящей, крупной, с перламутровым отливом, и внутри неё, если присмотреться, двигались тени.

Третья — самая простая на вид, из чёрного камня, отполированного до зеркального блеска. Никаких украшений, никаких драгоценных камней. Просто гладкий овал, который притягивал взгляд, не отпускал, заставлял смотреть в его чёрную глубину.

Настоятель не прикасался к подвескам. Он смотрел на них, и в его глазах Эшэ Лин увидел то, что не ожидал увидеть — страх.

— Эти амулеты, — сказал он тихо. — То, что демоны растащили после смерти богов. Эти вещи не должны находиться в руках смертных. Они... опасны. Ты носишь один из них. — Это не было вопросом. Настоятель смотрел на его шею, туда, где под воротом ханьфу скрывалась четвёртая подвеска — та, что была с Эшэ Лином всё это время.

Настоятель вздохнул.

— Ты пришёл узнать, чьи это вещи, — сказал он. — Я скажу тебе. Но сначала — скажи, кто ты.

— Моё имя — Эшэ Лин.

Восемьсот тридцать семь лживых улыбок — и одна, что не заплакала. (八百笑藏刀，一女泪不落，骨比铁坚。)

Настоятель не изменился в лице. Но что-то дрогнуло в его глазах — едва заметно, как дрожит поверхность воды от упавшей капли.

— Эшэ Лин, — повторил он. — Принц Пустоши. — Он склонил голову. — Тот, кого боятся. Тот, кого ненавидят. Тот, кто носит в себе силу павших богов и проклятие умирающего мира.

— Я не за этим пришёл, — сказал Эшэ Лин.

— Знаю. — Настоятель улыбнулся. Улыбка его была странной — не злой, не доброй, а какой-то… понимающей. — Ты пришёл за ответами. Но ответы — это не то, что можно просто взять. За них нужно платить.

— Я заплачу.

— Чем? — Настоятель посмотрел на него с любопытством. — Сокровищами, которые лежат у тебя в сумке? Обещаниями, которые ты, может быть, сможешь выполнить, а может, и нет? Или, может быть, — его голос стал мягче, — своей жизнью?

Жоу Бэньнян, которая до этого сидела молча, вжавшись в плечо Эшэ Лина, вздрогнула и посмотрела на настоятеля с внезапным испугом.

— Его жизнь не принадлежит ему, — сказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем можно было ожидать от девушки, которая только что смотрела на подвески с ужасом. — Его жизнь принадлежит народу Пустоши. Он не может ей расплачиваться.

Настоятель перевёл взгляд на неё, и Жоу Бэньнян почувствовала, как по спине пробежал холод. Этот человек смотрел так, будто видел её насквозь.

— А ты за него переживаешь, — сказал он. — Девушка. Простая травница, которая взялась сопровождать Принца через горы. — Он усмехнулся. — Смело или глупо. Или… — он замолчал, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Или это не просто забота.

Жоу Бэньнян покраснела.

Краска залила её лицо мгновенно — от шеи до корней волос, до самых кончиков ушей, которые стали почти прозрачными в свете светильника. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. Только сжала губы и опустила глаза. Пальцы её, лежавшие на коленях, задрожали.

Настоятель рассмеялся. Смех его был негромким, но он разнёсся по всему залу, отразился от стен, от каменных ярусов, где сидели неподвижные монахи.

— Не смущайся, девочка, — сказал он. — В моём возрасте уже не осуждают молодость. Она проходит слишком быстро, чтобы тратить её на осуждение.

— Я… — начала Жоу Бэньнян.

— Не нужно объяснять, — перебил её настоятель. — Всё и так понятно.

Эшэ Лин, который всё это время сидел неподвижно, с каменным лицом, вдруг почувствовал, что его челюсти сжались сами собой. Ему не понравился этот разговор. Не понравилось, как настоятель смотрит на Жоу Бэньнян, как она краснеет, как кусает губу.

— Вернёмся к делу, — сказал он, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. — Вы сказали, что за информацию нужно платить. Я готов платить. Но сначала — скажите, чьи это вещи.

Настоятель посмотрел на него долгим взглядом.

— Упрямый, — сказал он. — Как и Ваш Отец. — Он вздохнул и потянулся к подвескам. — Хорошо. Я скажу. Но сначала — поешь. Вы оба.

Он хлопнул в ладоши, и из темноты выступили монахи. На этот раз их было больше — человек десять, и они несли подносы с едой.

Еда была простой — рис, овощи, тофу, какие-то травы, приправленные маслом, прозрачный суп, от которого пахло имбирем. Но подано всё было с такой тщательностью, с таким вниманием к каждой детали, что это напоминало скорее дворцовую трапезу, чем монастырскую скромность. Фарфоровые пиалы с голубой глазурью, деревянные палочки с резьбой, маленькие плошки для соуса — всё было красивым, изящным, дорогим.

— Мы не ждали гостей, — сказал настоятель, наблюдая за тем, как Жоу Бэньнян с жадностью набросилась на еду. — Но у нас достаточно запасов. Ешьте, не стесняйтесь.

Жоу Бэньнян ела с аппетитом, который мог вызвать уважение даже у самого взыскательного повара. Дорога вымотала её, холод и страх отняли силы, и теперь она навёрстывала упущенное, работая палочками с удивительной скоростью.

Эшэ Лин не притронулся к еде.

Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на настоятеля. В его голове крутились мысли, одна мрачнее другой. Что-то было не так в этом монастыре. Что-то было не так в этих монахах, которые сидели неподвижно, как статуи, в этом зале, где свет исходил из камня, в этом настоятеле, который парил в воздухе.

Слишком легко их впустили. Слишком быстро согласились помочь. Слишком щедро угощали.

Он вспомнил рассказы старого воина, который учил его выживать. Если тебе предлагают помощь слишком легко — беги. Если тебя кормят слишком щедро — не ешь. Если тебе улыбаются слишком приветливо — жди удара в спину.

— Ты не ешь, — заметил настоятель.

— Я не голоден, — сказал Эшэ.

— Ты не доверяешь.

— Я не доверяю никому.

Настоятель кивнул, как будто услышал то, что ожидал услышать.

— Это разумно, — сказал он. — Особенно для того, кто носит в себе столько, сколько носишь ты. — Он посмотрел на лоб Эшэ Лина, где была спрятана метка Принца.

Эшэ медленно поднялся.

— Чего вы хотите? — спросил он.

Настоятель посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Жоу Бэньнян, которая отставила пиалу и тоже начала подниматься, не понимая, что происходит, но чувствуя, что что-то изменилось.

— Выкуп, — сказал настоятель.

— Простите? — выдохнула Жоу Бэньнян.

— Выкуп, — повторил настоятель спокойно. — Ты пришёл к нам. Ты принёс вещи, которые не должен был находить. Ты показал нам то, что не должен был показывать. И теперь ты хочешь уйти просто так? — Он покачал головой. — Нет. Всё в этом мире имеет цену. Информация — тем более.

— Я предлагал заплатить, — сказал Эшэ Лин, и голос его стал низким, опасным.

— Ты предлагал. Но то, что у тебя есть, — этого недостаточно. Камень, таблички, подвески — это не плата. Это товар. А товар нужно продавать тому, кто может за него заплатить. — Настоятель улыбнулся. — Ты же — плата сама по себе. Князь Пустоши отдаст за тебя большой выкуп. Очень большой. И мы, скромные монахи Обители Тихого Света, не будем отказываться от такого дара судьбы.

— Вы… вы собираетесь нас продать? — Жоу Бэньнян смотрела на настоятеля с таким выражением, будто он только что ударил её. — Но вы же… вы монахи! Вы служите…

— Богам? — закончил за неё настоятель. — Боги мертвы, девочка. Их нет уже много лет. А мы остались. И мы должны как-то выживать. — Он пожал плечами. — Горы не кормят нас сами по себе. А паломников, которые приходят за благословением, становится всё меньше. Кто-то предпочитает тихую жизнь в миру, кто-то… — он посмотрел на Эшэ Лина, — выбирает другие пути.

Эшэ Лин стоял неподвижно. В его глазах разгоралось что-то тёмное, что заставило Жоу Бэньнян, даже не видя его лица, отступить на шаг.

— Ты думаешь, — сказал он медленно, — что сможешь удержать меня?

— Я не думаю. — Настоятель ударил посохом.

И в тот же миг тишина зала взорвалась движением.

Монахи, которые сидели на ярусах, поднялись. Все восемьсот тридцать семь — разом, без единого звука. Они не произнесли ни слова, не закричали, не засмеялись. Они просто встали и начали спускаться. Они шли медленно, размеренно, шаг за шагом спускаясь по лестницам, вырубленным в камне.

Эшэ Лин огляделся. Стены, по которым спускались монахи, были высокими, слишком высокими. Двери — далеко, и они, несомненно, уже закрыты. Окна — узкие, не пролезть даже ребёнку.

И вокруг — восемьсот тридцать семь монахов. Восемьсот тридцать семь тел, которые, он не сомневался, умели не только сидеть в медитации.

Он чувствовал их силу. Не ту, что течёт по жилам, а ту, что накоплена годами, десятилетиями, возможно, веками практики. Она была спокойной и текучей.  Но он знал, что такая вода может утопить.

— Не пытайся, — сказал настоятель, и в голосе его появились нотки сочувствия, почти искреннего. — Ты силён, Принц. Возможно, сильнее, чем кто-либо из нас по отдельности. Но нас много. И твоя рука… — он кивнул на повязку, — она ещё не зажила. Ты не сможешь сражаться в полную силу.

Эшэ Лин сжал кулаки. Он знал, что настоятель прав. Рана на руке, даже заживающая, даже перевязанная искусными руками Жоу Бэньнян, была помехой. Каждое резкое движение отдавалось болью, каждая попытка сжать пальцы в кулак заставляла мышцы сводить судорогой.

— Ты думаешь, мой отец заплатит за меня выкуп? — Эшэ Лин усмехнулся. — Князь Пустоши не платит выкупов. Особенно за сына, который отправился искать то, что ему не велено искать.

Настоятель наклонил голову.

— Возможно. Но есть и другие, кто заплатит. Много других. Твоя голова оценена в золоте.

— Кому вы служите? — спросила Жоу Бэньнян. Голос её дрожал, но она держалась, не отступая от Эшэ Лина ни на шаг.

— Мы служим тем, кто платит, девочка. — Настоятель посмотрел на неё почти ласково. — Не обижайся. В этом мире нет ничего бесплатного. Даже тишина имеет цену.

Эшэ Лин медленно поднял левую руку — здоровую — и положил её на плечо Жоу Бэньнян, отодвигая её назад, за свою спину.

— Если я не могу сражаться, — сказал он тихо, — и не могу использовать своё оружие, что же мне остаётся?

— Сдаться, — просто ответил настоятель. — Это было бы разумно.

— А если я откажусь?

Настоятель вздохнул.

— Тогда, — сказал он, — мне придётся применить силу. И, возможно, твоя спутница пострадает. Мне бы не хотелось этого. Она хорошая девушка. Смелая. Верная. Такие редко встречаются в наше время.

Жоу Бэньнян вцепилась в рукав Эшэ Лина.

— Не смейте, — сказала она, и в голосе её прозвучала такая ярость, что настоятель на мгновение замер. — Не смейте его трогать. Вы… вы не знаете, кто он. Вы не знаете, что он нёс. Что он… — Она не договорила. Слова застряли в горле.

— Я знаю, — сказал настоятель. — Я знаю, что он — Принц Пустоши. Я знаю, что в его теле живёт проклятие павших богов. Я знаю, что он — самое опасное существо в этих горах. — Он сделал шаг вперёд. — И поэтому я не могу позволить ему уйти просто так. Слишком много поставлено на карту. Слишком многое зависит от того, в чьих руках окажется такая сила.

— Вы хотите использовать его, — прошептала Жоу Бэньнян.

— Я хочу выжить, девочка. — Настоятель поднял руку. — Взять их.

Монахи двинулись.

Эшэ Лин приготовился.

Он знал, что не сможет победить. Восемьсот тридцать семь против одного — даже если бы его рука была здорова, даже если бы Тени Луны не грозили ему смертью, он бы не справился. Но он мог попытаться выиграть время. Мог попытаться найти выход. Мог попытаться защитить её.

Он шагнул вперёд, заслоняя Жоу Бэньнян своим телом, и поднял левую руку.

Первый монах — тот, что подошёл ближе всех, молодой, с гладко выбритым черепом и спокойными глазами, — протянул руку, чтобы схватить его за плечо. Эшэ перехватил его запястье, вывернул, отбросил. Монах упал, но на его месте оказались двое других.

Они не нападали. Они просто пытались схватить, обездвижить, повалить. Их движения были медленными, но точными, и каждый раз, когда Эшэ уворачивался от одной руки, его настигала другая.

Боль в раненой руке вспыхнула с новой силой. Он чувствовал, как кровь сочится сквозь бинты, как мышцы сводит от перенапряжения. Он не мог драться. Он мог только отбиваться, уклоняться, отступать.

— Не трогайте его! — крикнула Жоу Бэньнян.

Она выхватила из корзины за спиной какой-то пузырёк и швырнула его в ближайшего монаха. Пузырёк разбился о его одежду, и по воздуху разнесся резкий запах. Монах вскрикнул и отшатнулся, но на его месте оказались трое.

Эшэ Лин отбивался. Он использовал локти, плечи, здоровую руку, даже голову — всё, что могло нанести удар. Но их было слишком много. Они надвигались со всех сторон.

Он пропустил удар.

Посох — откуда-то сверху, из-за спин монахов — опустился ему на затылок. Мир взорвался болью, перед глазами вспыхнули белые вспышки, ноги подкосились.

Он упал на колени.

— Гэгэ! — крикнула Жоу Бэньнян.

Он попытался подняться, но руки его уже держали. Много рук. Он рванулся, чувствуя, как трещит ткань ханьфу, как ноет рана, как темнеет в глазах.

Второй удар посоха — и всё погрузилось во тьму.

Жоу Бэньнян не кричала. Она не могла. Голос застрял у неё в горле, когда она увидела, как Принц падает, как его хватают, как он обмякает в руках монахов.

Её схватили сразу же.

Чьи-то руки сомкнулись на её запястьях, кто-то выдернул корзину из-за спины, кто-то заломил руки за спину. Она не сопротивлялась. Что было смысла? Если даже Эшэ Лин, тот, кто нёс в себе такую силу, не смог ничего сделать, что могла сделать она — простая травница, девчонка, которая умела только собирать коренья и лечить раны?

Она смотрела на него. На его безжизненное тело, которое монахи укладывали на каменный пол, на повязку на руке, которая пропиталась кровью, на лицо — бледное, спокойное, такое… такое обычное.

— Не трогайте его. Он ранен. Если вы его не перевяжете, он может истечь кровью.

Настоятель подошёл к ней. Смотрел долго, внимательно, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Ты удивительная, — сказал он. — Обычно девушки в таких случаях плачут.

— Я не умею плакать, — ответила Жоу Бэньнян. — Я умею лечить. И я говорю вам — он ранен. Его нужно перевязать.

— Перевяжут, — кивнул настоятель. — Не волнуйся. Он нам нужен живым. И здоровым. Мёртвый принц не принесёт выкупа.

Он сделал знак монахам, и те подхватили Эшэ Лина, понесли куда-то вглубь зала, в темноту.

— Куда вы его? — Жоу Бэньнян рванулась, но её держали крепко.

— В безопасное место, — сказал настоятель. — А тебя, девочка, отведут в другое. Не бойся, с тобой ничего не сделают. Ты нам тоже пригодишься. Князь Пустоши, говорят, ценит верных слуг. Возможно, он заплатит и за тебя. Если, конечно, ты для него хоть что-то значишь.

Он улыбнулся и отвернулся, отдавая кому-то распоряжения, которых Жоу Бэньнян не расслышала.

Её поволокли.

Она не сопротивлялась. Не было сил. Не было смысла. Она только смотрела в ту сторону, куда унесли Принца, и думала о том, что он, наверное, сейчас в сознании. Что он, наверное, уже открыл глаза и лежит с каменным лицом, готовясь к худшему.

Она думала о том, что он не должен был идти сюда. Что она не должна была вести его. Что они должны были остаться в лесу, в гроте, у костра, где он спал на земле, свернувшись калачиком, и выглядел почти счастливым.

Она думала о том, что никогда больше не увидит, как он спит.

И только сейчас, когда её тащили по тёмным коридорам монастыря, вдаль от него, вдаль от всего, Жоу Бэньнян поняла, что она чувствует на самом деле.

И от этого понимания ей стало так больно, что она почти заплакала. Но слезы не коснулись её лица. Потому что плакать было некогда. Потому что нужно было думать. Потому что её гэгэ, который лежал сейчас неизвестно где, со связанными руками и раненой рукой, нуждался в ней.

И она найдёт способ ему помочь.

Обязательно найдёт.

---

В зале, когда пленников унесли, настоятель остался один.

Он стоял посреди каменного пола, глядя на вещи, которые Эшэ Лин выложил на столик. Камень, таблички, подвески.

— Ты нашёл слишком много, Принц, — сказал он тихо. — Слишком много для одного человека. — Он взял в руки чёрную подвеску, ту, что была без украшений, и провёл пальцем по её гладкой поверхности. — Слишком много для того, чтобы остаться свободным.

Он подозвал одного из монахов.

— Отправь человека к Князю Пустоши. Вниз по склону. Скажи, что мы держим его сына. И что цена за него — сто тысяч лян серебром. В доказательство возьми его заколку.

Монах поклонился и исчез в темноте.

Настоятель снова посмотрел на подвеску. В её чёрной глубине что-то шевельнулось.

— И скажи, — добавил он, не оборачиваясь, — что если он не заплатит, мы продадим его. Я слышал, что Император в мире людей очень щедро платит за головы демонов.

Он улыбнулся своей странной улыбкой и спрятал подвеску в рукав.

Свет в зале померк. Монахи вернулись на свои места, сели в позы для медитации и закрыли глаза. Тишина снова опустилась на Обитель Тихого Света.

Человек уже спускался по горной тропе, когда на его пути попались трое путников.

Восемьсот тридцать семь молчаливых тел — и один, кто осмелился говорить ложь. (八百默僧围，一舌敢欺天，簪泄密。)

Гуан Фэн первым заметил движение на тропе.

Они поднимались уже несколько часов, с тех пор как оставили лошадей внизу, в узкой расщелине. Дорога становилась круче, камни — острее, воздух — прозрачнее и холоднее. Синь Хуа шёл молча, сосредоточенно переставляя ноги, и только иногда поднимал голову, чтобы окинуть взглядом серые скалы, нависающие над тропой. Гуай Шао, как всегда, держался чуть позади, положив руку на пояс, и то и дело оглядывался на собаку, которая бежала следом, высунув язык, и временами тихонько поскуливала, будто чуяла что-то.

— Кто-то идёт, — сказал Гуан Фэн, поднимая руку.

Все трое замерли.

Тропа в этом месте делала крутой поворот, огибая выступ скалы, и за ним слышались шаги — торопливые, неровные, какими ходят люди, привыкшие к горным дорогам, но сейчас спешащие. Шаги приближались, и через несколько мгновений из-за поворота вышел человек.

Он был одет в простое серое ханьфу, добротное, но без излишеств, какие носят зажиточные горожане или управляющие в поместьях. Лицо его было обычным — ни красивым, ни уродливым, с глубокими морщинами у рта и быстрыми, цепкими глазами. В руках он сжимал длинный посох, которым помогал себе на крутых участках, но Гуан Фэн заметил, что посох этот мог с тем же успехом служить оружием — тяжёлый, окованный медью на конце.

Человек увидел их и замедлил шаг. На мгновение его лицо дрогнуло. Гуан Фэн уловил быструю смену эмоций: удивление, настороженность, и — что-то ещё, мимолётное, похожее на испуг. Но уже в следующее мгновение лицо разгладилось, и человек приветливо кивнул, первым нарушая молчание.

— Путники, — сказал он, и голос его звучал дружелюбно, даже радушно. — Редко встретишь кого-то на этих тропах. Куда держите путь?

— В монастырь, — ответил Гуан Фэн, не отводя руки от пояса, где висел Мэнле. — Обитель Тихого Света. Нам сказали, она выше по склону.

Человек кивнул, и в его глазах мелькнуло удовлетворение.

— Да, — сказал он. — Выше. Ещё часа два пути, если идти без остановок. Тропа выведет к каменным воротам. Там и будет монастырь.

— Вы оттуда? — спросил Гуай Шао. В его голосе слышалось простодушное любопытство, но Гуан Фэн знал его достаточно хорошо, чтобы понимать: это притворство.

— Да, — человек кивнул. — Настоятель отправил меня с поручением в долину. Дела, знаете ли, мирские, без них никак.

— В долину? — переспросил Синь Хуа. Голос его был спокойным, почти равнодушным, но глаза смотрели остро. — И далеко вам идти?

— Не очень, а там уж как повезёт. — Человек перехватил посох удобнее, явно собираясь продолжать путь. — А вы, стало быть, к нам в обитель? По делам или по зову души?

— Ищем человека, — сказал Гуан Фэн. — Он ушёл. Не попадался вам на глаза? Молодой, светловолосый. В золотистом ханьфу.

Человек на мгновение замер. Совсем коротко — моргнуть не успеть. Но Гуан Фэн заметил.

— Нет. Не видел. В монастырь редко приходят чужие. Последний раз, когда к нам заходили путники, была, наверное, ещё прошлой осенью. Торговцы с караваном, искали место для ночлега.

— Жаль, — Гуан Фэн покачал головой. — Мы надеялись, что он мог забрести к вам.

— Может, он и забрёл, — человек пожал плечами. — Но я его не видел. А я в монастыре всех знаю. Мало нас осталось, все на виду.

Он поклонился — неглубоко, как кланяются равному, и сделал движение, чтобы обойти путников и продолжить спуск.

— Счастливого пути, — сказал он. — Пусть горы будут к вам милостивы.

— И вам, — ответил Гуан Фэн.

Человек сделал шаг, второй. И в этот момент что-то выскользнуло из-за его пазухи и, сверкнув на свету, упало на каменистую тропу.

Золотая шпилька.

Она упала с глухим звоном, ударившись о камень, и покатилась, описав небольшую дугу, прежде чем замереть в пыли у ног Гуан Фэна. Все замерли.

Человек тоже замер. На одно короткое, страшное мгновение его лицо сделалось белым. Гуан Фэн увидел в его глазах то, что искал всё это время — страх. Настоящий страх человека, который только что понял, что его ложь раскрыта.

Человек рванулся вперёд, пытаясь подхватить шпильку, но Гуан Фэн был быстрее. Его рука метнулась вниз, пальцы сомкнулись на тонком золотом стержне раньше, чем тот успел дотянуться. Человек замер, выпрямился, и в его глазах страх сменился чем-то другим — расчётом, оценкой, пониманием, что бежать уже поздно.

Гуан Фэн поднял шпильку, поднёс к глазам.

Он узнал её сразу. Эта вещь была в волосах Эшэ Лина в тот день, когда тот уходил из лагеря. Гуан Фэн запомнил, потому что золото блеснуло на солнце, когда Второй Принц обернулся в последний раз и посмотрел на Синь Хуа, который сидел у костра и делал вид, что не смотрит вслед.

— Откуда это у тебя? — спросил Гуан Фэн.

Человек открыл рот, чтобы ответить, но Гуан Фэн уже шагнул вперёд. Его рука взметнулась, и Мэнле, вылетев из ножен, упёрлась остриём в горло. Человек охнул, попятился, но за спиной у него уже стоял Гуай Шао, бесшумно подобравшийся сзади.

— Я спрашиваю в последний раз, — сказал Гуан Фэн. — Откуда это у тебя?

— Я… — человек сглотнул. Кадык дёрнулся под остриём клинка. — Я не знаю… я нашёл…

— Врёшь, — сказал Гуай Шао спокойно.

Собака, до этого сидевшая у ног Гуай Шао, вдруг подняла голову и тихо зарычала. Глаза её, умные и настороженные, были устремлены на посыльного, и в этом взгляде было что-то, что заставило человека побледнеть ещё сильнее.

— Я… мне дали, — выдохнул он наконец. — Мне дали. В монастыре. Сказали отнести Князю Пустоши, как доказательство, что мы… что…

— Что вы его держите, — закончил за него Синь Хуа.

Голос Наследного Принца был ровным, почти спокойным. Но Гуан Фэн, который знал его много месяцев, услышал в этом голосе то, что заставило его руку дрогнуть. Тот самый лёд, который появлялся в голосе Синь Хуа только тогда, когда он был по-настоящему, смертельно зол.

Человек посмотрел на Синь Хуа и, кажется, понял, что из всех троих именно этот — самый опасный. Не потому, что у него в руках был меч — меча у Синь Хуа не было. Но в его глазах была такая пустота, такая холодная, бескрайняя пустота, что человек невольно сделал шаг назад и наткнулся на копьё Гуай Шао.

— Показывай дорогу, — сказал Гуан Фэн. — И если ты врёшь, я не стану тебя убивать. Я оставлю тебя здесь, в горах, без оружия, без еды, без воды. И пусть горы сами решают, что с тобой делать.

Человек сглотнул. Он знал эти горы. Знал, что здесь нет пощады ни для кого.

— Я покажу, — сказал он. — Только… только не убивайте. Я просто выполнял приказ. Я ничего не делал. Я просто посыльный.

— Показывай, — повторил Синь Хуа.

Гуан Фэн опустил саблю, но не убрал в ножны. Гуай Шао тоже не спешил прятать Аншуй. Они шли за этим человеком по тропе. Собака бежала впереди, временами оглядываясь на них, будто проверяя, все ли идут.

Человек вёл их быстро, почти бегом. Видно было, что он хорошо знает дорогу, знает каждый камень, каждый поворот. Но он не пытался бежать. Два клинка за спиной были слишком убедительным аргументом.

Синь Хуа шёл последним. Он молчал. Смотрел под ноги, на тропу, на камни, которые были такими же серыми и равнодушными, как и всё в этих горах. Но в голове его крутились мысли, одна непонятнее другой.

«Мы держим его сына», — сказал этот человек. Или хотел сказать. Синь Хуа додумал сам.

Он не знал, что чувствует. Злость? Тревогу? Или ту самую пустоту, которая поселилась в нём после той ночи и никак не хотела уходить? Он думал, что ему всё равно. Он говорил себе, что Эшэ Лин сам сделал свой выбор, сам ушёл, сам сбежал от них, от него, от того, что между ними произошло. И теперь пусть сам и выпутывается.

Но шпилька. Эта проклятая шпилька, которая упала на каменистую тропу и покатилась к ногам Гуан Фэна. Он вспомнил, как Эшэ Лин поправлял её в волосах каждый раз, когда думал, что никто не смотрит. Как он крутил её в пальцах, когда был чем-то озабочен. Как она блестела в свете костра, когда он наклонялся над картой.

Синь Хуа сжал кулаки и ускорил шаг.

Монастырь открылся им неожиданно. Тропа вывела на широкую каменную площадку, и в скале перед ними зиял проём — грубо вырубленные ворота без створок, без стражи, без какой-либо охраны.

— Здесь, — сказал человек, голос его дрожал. — Это Обитель Тихого Света.

Они вошли.

Первое, что почувствовал Гуан Фэн, — тишина. Не та тишина, что бывает в горах, когда ветер затихает и мир замирает в ожидании. В этой тишине даже собственное дыхание казалось слишком громким, слишком живым для этого места.

Они прошли через пустой двор, мимо каменных статуй. Собака, до этого бежавшая впереди, вдруг остановилась, прижала уши и тихо заскулила. Гуай Шао наклонился, погладил её по голове, но она не успокаивалась.

— Где он? — спросил Гуан Фэн, толкая посыльного в спину.

— В главном зале, — ответил тот. — Они… они должны быть там.

— Они? — переспросил Синь Хуа.

— Он и молодая госпожа, которая была с ним. Они оба там.

Синь Хуа нахмурился. Девушка? Какая девушка? Эшэ Лин ушёл один. Или нет? Что он скрыл от них?

Они вошли в главный зал.

Свет здесь был золотистым, мягким, но не от ламп и не от факелов. Он исходил из самих стен, из прожилок камня, которые пульсировали слабым, но ровным сиянием. И в этом свете они увидели ярусы, уходящие вверх, и на этих ярусах — сотни фигур в оранжевых одеждах, сидящих неподвижно.

— Где он? — спросил Синь Хуа.

Монахи не шелохнулись. Ни один не открыл глаз, не повернул головы. Они сидели так, будто их здесь не было, будто это были не люди, а часть камня, часть этого места, созданного для тишины и забвения.

— Его здесь нет, — сказал Гуан Фэн, оглядывая зал.

— Здесь, — человек замотал головой. — Его принесли сюда. Я видел. Настоятель велел…

— Здесь его нет, — повторил Гуан Фэн.

Он был прав. В огромном зале, среди сотен неподвижных фигур, не было Эшэ Лина. Не было никого, кроме этих монахов, застывших в медитации, и троих вошедших с мечами наготове.

Из темноты, из-за одной из колонн, вышел человек.

Он был высок — выше Гуан Фэна на голову, широк в плечах, и одет в такие же оранжевые одежды, как и все остальные. Но на его поясе висели чётки из чёрного дерева. В руках он держал посох, увенчанный золотым навершием в форме цветка лотоса. Лицо его было гладким, без единой морщины. На этом гладком лице играла лёгкая, почти приветливая улыбка.

— Гости, — сказал он. Голос его разнёсся по залу, наполнил его, не нарушая тишины, а как-то странно сливаясь с ней. — Давно у нас не было гостей. А сегодня — целых четверо. И один из них — тот, кого я только что отправил с поручением. — Он посмотрел на посыльного, и тот побледнел, отступил на шаг, вжался в стену. — Ты не выполнил моё поручение, Ло Ши.

— Господин, я… — посыльный упал на колени. — Они… они меня схватили. Я не мог…

— Молчи, — сказал настоятель. — Я сам разберусь.

Он перевёл взгляд на Синь Хуа, и его улыбка стала шире.

— А вы, должно быть Принц, о котором я столько слышал? — Он склонил голову в поклоне, который был скорее насмешкой, чем уважением.

Синь Хуа не ответил. Он смотрел на настоятеля, и в его взгляде не было ничего, кроме холода.

— Где Эшэ Лин? — спросил Гуан Фэн, делая шаг вперёд.

— Второй Принц? — Настоятель поднял бровь. — Ах, вы ищете его. Да, он был здесь. Он пришёл к нам с вопросами. Мы беседовали. Он был… вежлив для демона.

— Второй Принц находится здесь. В безопасности. Его раны перевязаны, ему дают еду и воду. Он жив.

— Где он? — повторил Гуан Фэн.

— Я же сказал, что в безопасности. — Настоятель опёрся на посох. — И он останется в безопасности, пока вы не сделаете глупостей. Например, не попытаетесь его освободить. Потому что, — он обвёл рукой зал, где на ярусах сидели монахи, — вы, возможно, и хорошие воины, но нас много. Восемьсот тридцать семь. А может, и больше. Я не считал.

Гуан Фэн оглядел зал. Монахи по-прежнему сидели неподвижно, но он чувствовал, как они наблюдают. Как каждый из них готов в любой момент подняться, и тогда — восемьсот тридцать семь против троих. Даже если один из троих — это он, Гуан Фэн, воин, прошедший через десятки битв. Даже если другой — Гуай Шао, который убивал людей с такой же лёгкостью, с какой другие дышали. Даже если третий — Синь Хуа. Восемьсот тридцать семь — это слишком много.

— Что ты хочешь? — спросил Синь Хуа.

Настоятель повернулся к нему. В его глазах мелькнуло удовлетворение.

— Наконец-то разумный вопрос, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы ушли. Прямо сейчас. Вернулись туда, откуда пришли, и забыли, что когда-либо слышали об Обители Тихого Света. Я хочу, чтобы вы оставили мне то, что принёс ваш друг, — вещи, которые он нашёл в сгоревшем поместье. И я хочу, чтобы вы заплатили выкуп. За него и за девушку, которая была с ним.

— Девушку? — переспросил Синь Хуа.

— Да, — настоятель кивнул. — Милая девушка. Смелая. Заботится о нём, как о брате. Или не совсем как о брате, — он усмехнулся.

Синь Хуа молчал. Его лицо было непроницаемо, но Гуан Фэн, который стоял рядом, видел, как по его скуле прошлась судорога.

— Я сказал, что хочу, — продолжал настоятель. — Теперь ваша очередь. Уходите или остаётесь?

— Остаёмся.

Он назвал её «мэймэй» — и этим словом разбил то, что не решался сказать.(一声妹，千言碎，未语人先散。)

Гуан Фэн не выдержал.

Он шагнул вперёд, и Мэнле взметнулся в его руке, устремившись к мужчине. Настоятель отступил. Его посох взлетел, блокируя удар. Звук металла о дерево разнёсся по залу, и в этот миг тишина взорвалась.

Монахи поднялись.

Все восемьсот тридцать семь — разом, без единого звука, без команды и без приказа. Они просто встали и начали спускаться с ярусов.

Гуан Фэн успел нанести ещё один удар, прежде чем первый монах достиг пола. Настоятель отбил его посохом, и от удара по руке Гуан Фэна пробежала дрожь. Сила в этом старике была нечеловеческой.

Синь Хуа, оставшись без меча, схватил первое, что попалось под руку — тяжёлый деревянный подсвечник, стоявший у стены. Он развернулся, и подсвечник обрушился на голову ближайшему монаху. Тот упал, но на его месте оказались трое.

Гуай Шао дрался молча, с той холодной эффективностью, которая делала его страшным противником. Аншуй рассекал воздух, и монахи падали один за другим, но на их место вставали новые. Собака, которую Гуай Шао пытался отогнать, всё время держалась рядом, бросалась на монахов, хватала их за ноги, за руки, за полы одежд, мешала, путалась, кусала.

— Вперёд! — крикнул Гуан Фэн, прорубая себе путь. — Ищите их! Я задержу этих!

Он рванулся к настоятелю, нанося удар за ударом, не давая тому передышки. Настоятель отбивался посохом, и каждый блок отдавался болью в руках Гуан Фэна, но он не останавливался. Если он сможет задержать главного, если сможет отвлечь его, у других будет шанс.

Синь Хуа и Гуай Шао рванулись вперёд, в глубь зала, туда, где в темноте угадывались проходы. Монахи пытались их остановить, но копьё Гуай Шао разбрасывало в разные стороны. Синь Хуа, вооружённый подсвечником, действовал с яростью, которую в нём никто не видел уже много месяцев.

Они прорвались.

За главным залом начинались коридоры — узкие, тёмные, с низкими потолками, вырубленные прямо в скале. Гуай Шао бежал впереди, собака — рядом, Синь Хуа — за ними. Коридоры петляли, разветвлялись, и казалось, что этому лабиринту нет конца.

Собака залаяла и побежала. И всё побежали за ней. Гуай Шао доверял своей собаке больше, чем любому человеку, и свернул туда, куда она вела.

Они нашли его в маленькой каменной комнате.

Эшэ Лин сидел, прислонившись спиной к стене. Его руки были связаны за спиной, ноги — тоже, и на лице застыло странное выражение — не боли, не страха, а какой-то отстранённой, почти спокойной усталости. Глаза его были закрыты, голова опущена, и только слабое дыхание, поднимавшее и опускавшее грудь, говорило о том, что он жив.

Рядом с ним, прижавшись к его плечу, сидела девушка. Она не была связана — видимо, монахи не считали её достаточно опасной, чтобы тратить верёвки. Но она не пыталась бежать. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на Эшэ Лина с выражением, которое Синь Хуа разглядел даже в полумраке.

Это была забота. Не та, что бывает между братьями по оружию или спутниками в опасном путешествии. Глубокая, тёплая, почти материнская, но в то же время — нет, не материнская.

— Эшэ! — крикнул Гуай Шао, бросаясь к нему.

Принц не отреагировал. Девушка вздрогнула, подняла голову, и в её глазах мелькнул испуг, быстро сменившийся надеждой.

— Вы пришли, — сказала она. — Вы пришли за ним?

Гуай Шао уже резал верёвки. Синь Хуа стоял в дверях, сжимая подсвечник, и смотрел.

Он смотрел на Эшэ Лина. На его бледное лицо, на свежую повязку на руке, на спутанные золотые волосы, которые кто-то — наверное, эта девушка — попытался расчесать, но не успел закончить. Он смотрел и чувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

— Он жив, — сказала девушка. — Он просто без сознания. Его ударили посохом по голове. Дважды. Но я проверила — зрачки ровные, дыхание чистое. Он очнётся.

Гуай Шао развязал последнюю верёвку. Тело Эшэ Лина обмякло, сползло по стене. Девушка тут же подхватила его, поддерживая за плечи, и Синь Хуа увидел, как естественно, как привычно она это делает, будто делала уже много раз.

— Кто ты? — спросил он, и голос его прозвучал резче, чем он хотел.

Девушка подняла на него глаза.

— Меня зовут Жоу Бэньнян, — сказала она. — Я… я нашла его в лесу. Он был ранен. Я лечила его. Мы шли вместе.

Синь Хуа ничего не ответил. Он смотрел на её руки, которые поддерживали голову Эшэ Лина, на то, как её пальцы осторожно касаются его волос, на то, как она смотрит на его лицо — с такой нежностью, с такой тревогой, что у Синь Хуа перехватило дыхание.

Он отвёл глаза.

— Надо уходить, — сказал он. — Гуан Фэн не сможет их долго сдерживать.

Эшэ пошевелился.

Это было едва заметное движение — дрогнули веки, шевельнулись пальцы, голова чуть повернулась. Но Жоу Бэньнян заметила.

— Гэгэ, — позвала она, и в голосе её было столько тепла, что Синь Хуа почувствовал, как что-то острое кольнуло его под рёбрами. — Гэгэ, очнись. Нас спасают.

Глаза Эшэ Лина открылись.

Сначала он ничего не видел. Зрачки были расширены, взгляд пустой, блуждающий. Потом фокус вернулся, и он увидел склонившуюся над ним девушку, её лицо, её глаза, её руки, которые держали его за плечи.

— Мэймэй, — прошептал он.

Голос его был хриплым, слабым, но в этом слове было столько… столько всего, что Синь Хуа не мог этого вынести.

Он отвернулся.

— Надо идти, — повторил он, и голос его прозвучал глухо.

Гуай Шао помог ему подняться. Тот шатался, ноги плохо держали его. Жоу Бэньнян тут же подхватила его под руку, поддерживая, прижимаясь плечом к его плечу.

— Я сам, — сказал Эшэ Лин, пытаясь отстраниться.

— Не спорь, — ответила она, и в её голосе прозвучало столько твёрдости, что Синь Хуа невольно обернулся.

Она вела его, поддерживая. Эшэ Лин, этот гордый, непокорный Принц, который никогда ни у кого не просил помощи, подчинялся. Он шёл, опираясь на неё. На его лице было выражение, которое Синь Хуа видел только раз.

Они двинулись обратно по коридорам. Шум битвы становился громче — Гуан Фэн всё ещё держался, но с каждой минутой его положение становилось всё отчаяннее. Восемьсот тридцать семь монахов, даже для такого воина, как он, это было слишком много.

Они выскочили в главный зал, и то, что они увидели, заставило их замереть.

Гуан Фэн стоял в центре, окружённый кольцом монахов. Его ханьфу было разорвано в нескольких местах, лицо в крови, но он продолжал сражаться. Мэнле атаковала без остановки. Монахи падали, но на их место вставали новые.

Настоятель стоял чуть в стороне, наблюдая за битвой с лёгкой, почти благодушной улыбкой. Его посох был поднят, но он не вмешивался — зачем? У него было восемьсот тридцать семь воинов. Он мог позволить себе смотреть.

— Гуан Фэн! — крикнул Гуай Шао. — Сюда!

Тот обернулся, увидел их. В его глазах мелькнуло облегчение. Он рванулся к ним, прорубая себе путь, и на мгновение кольцо монахов разомкнулось.

Но настоятель тоже их увидел.

— Ах, — сказал он, и в голосе его прозвучало сожаление. — Вы нашли его. Жаль. Я надеялся, что мы сможем договориться по-хорошему.

Он поднял посох, и в тот же миг монахи, которые до этого сражались с Гуан Фэном, развернулись и двинулись к ним. Все вместе. Стена оранжевых одежд, сотни рук, сотни тел, движущиеся единой волной.

— Назад! — крикнул Гуан Фэн, заслоняя собой остальных.

Но отступать было некуда. За ними была стена, глухая каменная стена, и единственный путь вёл через монахов.

Синь Хуа шагнул вперёд.

У него не было меча. У него был только подсвечник, тяжёлый, неуклюжий, совсем не предназначенный для боя. Но он шагнул.

Первый монах подошёл слишком близко. Синь Хуа ударил. Подсвечник обрушился на плечо монаха. Тот упал с хрустом сломанной кости. Второй — удар в лицо, третий — ногой в живот, четвёртый — подсвечником по голове.

Он дрался. Он, Наследный Принц, который потерял всё, включая желание жить, дрался сейчас за человека, который сделал с ним то, о чём он не мог вспоминать без содрогания. Дрался, потому что не мог иначе. Потому что, когда он увидел Эшэ Лина — бледного, связанного, без сознания, — что-то внутри него перевернулось. Никто не мог распоряжаться им, кроме него.

Монахов было слишком много.

Монахи надвигались со всех сторон. Гуан Фэн держался, но силы его иссякали. Гуай Шао, прикрывавший тыл, уже получил удар по голове и шатался. Жоу Бэньнян, поддерживавшая Эшэ Лина, пятилась к стене. На её лице застыл ужас.

А потом случилось то, чего никто не ожидал.

Эшэ Лин, который до этого едва стоял на ногах, вдруг выпрямился. Его рука, здоровая, левая, взметнулась, и в ней, откуда-то появившись, засиял свет.

— Не надо, — сказал Гуан Фэн оборачиваясь. — Если ты это сделаешь, то умрёшь.

Эшэ Лин посмотрел на него. В его глазах была пустота, такая же, как у Синь Хуа в ту ночь, когда он смотрел на разбитое зеркало и не мог вспомнить себя.

Он почувствовал Теней Луны так же отчётливо, как чувствовал собственное дыхание. Они текли по его венам. И там, где они проходили, тело переставало принадлежать ему. Пальцы левой руки, поднятой в жесте, больше не слушались.

— У меня нет выбора, — сказал он.

Он попытался взять силу под контроль. Направить её. Не дать ей выплеснуться целиком, только ту малость, что нужна, чтобы проломить пол. Только трещину. Только путь вниз.

Но Тени не хотели слушаться. Они хотели вырваться. Они хотели света, крови, разрушения — всего того, чего Эшэ Лин не давал им так долго.

— Выбор есть всегда, — ответил Гуан Фэн.

— Не сейчас.

Свет в его руке разгорался, и монахи, чувствуя исходящую от него силу, замедлили движение. Настоятель, который до этого наблюдал со стороны, вдруг напрягся, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Остановите его! — крикнул он.

Но было поздно.

Свет вырвался из его руки, ударил в каменный пол под ногами, и камень треснул, разошёлся, словно лёд под ногами. Трещина побежала в стороны, расширяясь, углубляясь, и пол под ними начал проваливаться.

— Держитесь! — крикнул Гуан Фэн, хватая Гуай Шао за руку.

Жоу Бэньнян вцепилась в Эшэ Лина, и в этот момент пол под ними рухнул.

Они падали в темноту. Эшэ Лин чувствовал, как каменные стены проносятся мимо, как воздух свистит в ушах, как руки Жоу Бэньнян сжимают его рукав, и как где-то рядом, совсем близко, кто-то кричит.

Потом ощутился резкий удар.

Вода обожгла лицо, руки, грудь, заставила сердце сжаться, а лёгкие отказаться от воздуха. Эшэ Лин барахтался, пытаясь всплыть, и чья-то рука схватила его за ворот, потянула вверх.

Он вынырнул, хватая ртом воздух. Рядом кашляла Жоу Бэньнян, её лицо было белым, глаза расширены, но она держалась. Дальше — Гуан Фэн, тащивший Гуай Шао. Синь Хуа плыл сам, его лицо было таким же непроницаемым, как всегда. Собака же то и дело тонула и выныривала.

— Все живы? — спросил Гуан Фэн, оглядываясь.

— Да, — ответил Синь Хуа.

— Пока что, — добавил Гуай Шао, оглядываясь наверх.

Там, в проломе, виднелся свет. И в этом свете — лица монахов. Они смотрели вниз, но не прыгали. Вода была слишком глубокой, а они — слишком осторожными.

— Они не полезут, — сказал Гуан Фэн, оценивая ситуацию. — Они боятся.

— Или ждут, — возразил Синь Хуа.

Но ждать монахи не стали. Вместо этого они начали спускаться по стенам, цепляясь за выступы, за трещины в камне, за всё, что могло удержать их вес.

— В тоннель! — крикнул Гуан Фэн, указывая куда-то в темноту. — Там, наверное, есть выход.

Эшэ Лин чувствовал, как силы покидают его. Удар по голове, потеря крови, напряжение боя — всё это навалилось разом, и он едва двигал руками.

— Держись, — сказала Жоу Бэньнян, подхватывая его под руку. — Я не дам тебе утонуть.

Она плыла рядом, поддерживая его, и её лицо было решительным, несмотря на холод, несмотря на страх.

Тоннель оказался узким, низким, и вода в нём была ледяной. Они шли, вернее, плыли, цепляясь за стены, и сзади слышался плеск — монахи догоняли.

— Здесь, — сказал Гуан Фэн, нащупывая что-то в стене. — Это естественная пещера. Если повезёт, она выведет наружу.

Они выбрались на каменистый берег — узкую полоску земли между стеной и водой. Здесь было темно, холодно, но можно было идти.

— Быстрее, — сказал Синь Хуа, оглядываясь.

Монахи уже появились в тоннеле. Их было много — десятки, может быть, сотни. Они двигались быстро, уверенно, и расстояние между ними и беглецами сокращалось с каждой секундой.

Гуан Фэн остановился.

— Идите, — сказал он. — Я задержу их.

— Гуан Фэн… — начал Гуай Шао.

— Идите! — рявкнул он. — Я догоню. Обещаю.

Он развернулся, выхватывая Мэнле, и шагнул навстречу монахам. Гуай Шао схватил Эшэ Лина за руку, потащил вперёд, и они побежали.

Сзади раздался лязг металла, крики, звуки ударов. Гуан Фэн дрался. Дрался один против сотни, и по звукам можно было понять, что он держится.

— Сюда! — крикнула Жоу Бэньнян, замечая что-то в стене. — Здесь проход!

Это была узкая расщелина, едва заметная в темноте. Они протиснулись в неё, и Гуай Шао, последний, кто входил, остановился, оглядываясь.

— Гуан Фэн! — крикнул он.

Ответа не было. Только звуки боя, которые становились всё дальше.

— Он сказал, что догонит, — сказал Синь Хуа. — Иди.

Гуай Шао колебался, но потом кивнул и нырнул в расщелину. Они шли, пробираясь между камнями, и сзади, где остался Гуан Фэн, раздался глухой удар, а потом — тишина.

— Нет, — прошептал Гуай Шао.

— Он жив, — сказала Жоу Бэньнян, и в голосе её была уверенность, которой она сама не чувствовала. — Он обещал.

Они шли дальше. Расщелина расширилась, превратилась в тоннель, потом в пещеру, и в конце концов они увидели свет — слабый, серый, но настоящий.

Выход.

Они выбрались наружу, в горы, на склон. Солнце уже садилось, и последние лучи его золотили вершины скал.

— Сюда, — сказала Жоу Бэньнян, указывая на узкую тропу, уходящую вниз. — Здесь я ходила, когда собирала травы. Она выведет к подножию.

Эшэ Лин, который до этого шёл с помощью Жоу Бэньнян, вдруг остановился, прислушиваясь.

— Гуан Фэн, — сказал он.

Все замерли. Сзади, из тоннеля, раздавались шаги. Один человек. Шаги были тяжёлыми, неровными, но это были шаги человека, а не монахов.

Из расщелины вывалился Гуан Фэн.

Он был весь в крови — своей и чужой, ханьфу висело клочьями, лицо было бледным, но он шёл. Он шёл сам, без чьей-либо помощи, и в его руке по-прежнему была Мэнле.

— Я же сказал, догоню, — прохрипел он и осел на землю.

Жоу Бэньнян бросилась к нему.

— Не трогай, — сказал он, отталкивая её руки. — Раны пустячные. Просто устал. — Он посмотрел на Эшэ Лина. — Ты как?

— Жив, — ответил тот.

— И на том спасибо. — Гуан Фэн попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Надо уходить. Они не будут преследовать. Я… я обвалил за собой тоннель. Запечатал его.

— Как? — спросил Гуай Шао.

— С помощью камней. — Гуан Фэн кивнул на Мэнле. — Много камней. — Он закрыл глаза. — Дайте мне минуту. Я в порядке.

Жоу Бэньнян, не слушая его возражений, уже доставала из своей сумки — чудом уцелевшей — чистые тряпицы и травы.

— Сиди смирно, — сказала она, принимаясь за его раны. — И не дёргайся.

Гуан Фэн подчинился. Он сидел, закрыв глаза, и чувствовал, как её руки осторожно промывают порезы, как накладывают повязки. Рядом Гуай Шао сидел, привалившись к камню, и гладил собаку, которая лизала его лицо. Синь Хуа стоял чуть поодаль, глядя вниз, в долину, где уже зажигались первые огни.

Эшэ Лин сидел на камне, обхватив голову руками. Его трясло — от холода, от усталости, от всего, что произошло. Жоу Бэньнян, закончив с Гуан Фэном, подошла к нему.

— Гэгэ, — сказала она тихо. — Гэгэ, ты как?

Он не ответил. Она опустилась рядом, накинула ему на плечи свою накидку.

— Сейчас согреешься, — сказала она. — Мы спустимся ниже, разведём костёр. Я заварю чай. Всё будет хорошо.

Эшэ Лин поднял голову. Посмотрел на неё. В его глазах было что-то, что заставило Синь Хуа, стоящего в стороне, сжать кулаки.

— Ты цела? — спросил Эшэ Лин.

— Цела, — улыбнулась она. — Со мной всё в порядке.

— Хорошо, — сказал он, и в голосе его прозвучало такое облегчение, такое… Синь Хуа не мог этого вынести.

Он отвернулся и пошёл вниз по тропе, не глядя на них, не оборачиваясь. Гуан Фэн, который видел всё, несмотря на закрытые глаза, вздохнул.

— Ваше Высочество, — окликнул он, но Синь Хуа не остановился.

— Оставь, — сказал Гуай Шао тихо. — Ему нужно побыть одному.

— Ему нужно много чего, — ответил Гуан Фэн, поднимаясь. — Но сейчас нам нужно спуститься, пока не стемнело окончательно.

Они пошли вниз. Жоу Бэньнян вела Эшэ Лина, поддерживая его под руку. Гуан Фэн шёл, опираясь на Мэнле как на посох, и старался не показывать, как ему больно. Гуай Шао замыкал шествие, то и дело оглядываясь на склон, где остался монастырь. Собака бежала рядом, настороженно поводя ушами.

Синь Хуа шёл впереди. Он не оборачивался. Он не хотел видеть, как Жоу Бэньнян поддерживает Эшэ Лина. Не хотел видеть, как он опирается на неё. Не хотел слышать, как она называет его «гэгэ», как он отвечает ей «мэймэй».

Он шёл, и в его голове крутились мысли, одна тошнотворнее другой. Он думал о том, что Эшэ Лин, когда они нашли его, был без сознания. Что он очнулся и первым делом посмотрел на неё. Что он назвал её по имени. Что в его голосе было столько… столько того, чего никогда не было в голосе, когда он говорил с Синь Хуа.

«Она мне как сестра», — сказал бы Эшэ Лин, если бы спросили. Может быть, он даже верил в это. Но Синь Хуа видел, как она смотрит на него. И видел, как он смотрит на неё, когда думает, что никто не видит.

Он сжал кулаки и ускорил шаг.

Они спустились достаточно низко, когда небо окончательно потемнело, а звёзды высыпали на него, как пудра на чёрном шёлке. Гуан Фэн выбрал место — небольшую площадку, защищённую скалой от ветра, с сухой землёй и несколькими камнями, которые можно было использовать как сиденья.

— Здесь ночуем, — сказал он, опускаясь на землю.

Жоу Бэньнян тут же принялась за дело. Она развела костёр — быстро, умело, как делала это сотни раз, — достала из своей сумки котелок, травы, какие-то свёртки с едой. Гуан Фэн сидел, прислонившись к камню, и наблюдал за ней.

— Ты хозяйственная, — заметил он.

— Приходилось, — ответила она, не отрываясь от дел. — Я одна жила в горах. Если бы не умела заботиться о себе, давно бы уже… — Она не договорила, махнула рукой.

Эшэ Лин сидел у костра, согнувшись, обхватив колени руками. Его трясло, и Жоу Бэньнян, заметив это, подошла к нему, накинула на плечи ещё одну накидку и села рядом.

— Сейчас чай будет, — сказала она. — Согреешься.

Он кивнул, не поднимая головы.

— Эшэ, Тени Луны...

— Я в порядке. Я использовал совсем немного их сил.

Синь Хуа сидел напротив, через костёр, и смотрел на них. На то, как она поправляет накидку на его плечах. Как её пальцы касаются его волос, убирая спутанные пряди с лица. Как она смотрит на него — с такой заботой, с такой нежностью, что у Синь Хуа перехватывало дыхание.

Он отвернулся.

Чай, который заварила Жоу Бэньнян, был горячим, ароматным, с травами, которые пахли горами. Гуан Фэн пил с наслаждением, прикрыв глаза. Гуай Шао поил собаку из своей миски, и та лакала воду с таким видом, будто ничего вкуснее в жизни не пробовала.

— Расскажи, — сказал Гуан Фэн, глядя на Жоу Бэньнян. — Как вы встретились? Как оказались в монастыре?

Она рассказала. О том, как нашла Эшэ Лина в лесу, избитого, раненого, без сознания. О том, как лечила его, как он приходил в себя. О том, как они шли вместе, как она показала ему дорогу в горы, к монастырю, о котором слышала от старых травников.

— Он искал ответы, — сказала она. — Я просто… я просто пошла с ним.

— Почему? — спросил Синь Хуа.

Она подняла на него глаза.

— Потому что он был один, — сказала она. — Потому что он был ранен. Потому что он… — Она запнулась, подбирая слова. — Потому что я не могла его бросить.

— Я пойду проверю дорогу, — сказал он. — Завтра нужно будет рано вставать.

— Ваше Высочество, — окликнул его Гуан Фэн. — Не уходите далеко.

— Я вернусь.

Он шёл, не разбирая дороги, пока не оказался на краю площадки, где деревья расступались и открывался вид на долину. Здесь было тихо. Только ветер шумел в ветвях да где-то далеко внизу лаяли собаки.

Тот, кто был псом у ворот, согрелся в чужих руках. (在他者掌中得暖，于旧门之外成霜。)

Наутро их нагнало два сумасшедших монаха.

Эшэ Лин спал тревожно — без сновидений, но и без отдыха, в той пограничной черноте, где тело ещё не восстановилось, а разум уже не ушёл в спасительное забытьё. Он услышал треск костра, чьи-то шаги, чужое дыхание, а потом — рык.

Юноша открыл глаза.

Первое, что он увидел, — серое утреннее небо, ещё не набравшее цвета. Второе — две фигуры в оранжевых одеждах, возникшие на краю лагеря так же внезапно, как камнепад в горах. Они двигались бесшумно и стремительно. Посохи в их руках уже были заносены для удара.

Один посох летел к голове Синь Хуа, который сидел у камня, привалившись спиной к холодной скале, и, кажется, спал. Второй — к Жоу Бэньнян, спавшей на плаще, свернувшись калачиком у потухающего костра.

Времени не было. Только одна короткая вспышка между вдохом и ударом сердца.

Эшэ Лин не думал.

Он рванулся вперёд, перекатился по земле, подхватил Жоу Бэньнян за плечи и прижал к себе, закрывая её своим телом за мгновение до того, как посох обрушился вниз.

Удар пришёлся ему в спину.

Боль вспыхнула белым, обожгла позвоночник, вышибла воздух из лёгких. Юноша тихо зарычал, но не выпустил её, не отпустил, только сжал сильнее, вжимая в землю, пряча от монаха.

Жоу Бэньнян взвизгнула и вцепилась в его рукав. Лицо её было белым, глаза распахнуты, но она не пыталась вырваться.

— Гэгэ! — выдохнула она.

Второй посох, предназначенный Синь Хуа, в полёте перехватила чужая рука. Гуан Фэн, который спал с Мэнле в обнимку и просыпался быстрее любого из них, уже был на ногах. Его сабля встретила древко посоха с лязгом, от которого заныли зубы. Монах, не ожидавший такой прыти от вчерашнего раненого, на мгновение замешкался, и этого мгновения хватило, чтобы Гуан Фэн отбросил его ударом в корпус.

Гуай Шао уже вскочил, Аншуй в его руке наполнился энергией ци. Собака, спавшая у его ног, взбешённо лаяла, бросаясь на монаха, который пытался нанести второй удар. Монах отбивался от неё ногой, но она уворачивалась с нечеловеческой ловкостью, кусала за пятки, путалась под ногами.

Синь Хуа не пострадал. Посох не коснулся его. Гуан Фэн успел.

Но Синь Хуа смотрел не на того, кто его спас.

Он смотрел на Эшэ Лина.

На то, как тот лежит на земле, прикрывая собой девушку. На то, как его спина — та самая спина, которую Синь Хуа помнил на ощупь, под пальцами, в темноте — сейчас содрогается от боли, но он не отодвигается, не встаёт, не пытается защитить себя. Только её.

Он выбрал её, не раздумывая, не колеблясь. Даже не посмотрел в сторону Синь Хуа. Просто рванулся к ней и закрыл собой.

Синь Хуа стоял, прижимаясь спиной к холодному камню. В груди у него разворачивалось что-то липкое.

Он ничего не сказал.

Не крикнул, не упрекнул, не потребовал объяснений, почему он не защитил Наследного Принца.

Эшэ Лин не видел этого взгляда. Он поднимался с земли, постанывая от боли в спине. Его руки всё ещё сжимали плечи Жоу Бэньнян. Он осматрел её — быстро, тревожно, проводя ладонями по её рукам, плечам, голове, проверяя, не задел ли её посох.

— Ты цела? — спросил он, и голос его был хриплым и сбитым. — Мэймэй, ты цела? Где болит?

— Я в порядке, в порядке, — ответила она, и в её голосе дрожали слёзы. — Ты... ты получил удар. Ты...

— Ничего, — сказал он, не слушая. — Со мной всё в порядке. Ты цела — и хорошо.

Он провёл рукой по её волосам, убирая их с лица, и этот жест — такой естественный, такой привычный, как будто он делал это тысячу раз, — Синь Хуа видел. Он видел всё.

И ничего не сказал.

Гуан Фэн, отбив второго монаха, обернулся и успел заметить этот короткий взгляд Синь Хуа. Тот самый взгляд, который он видел однажды — когда Синь Хуа смотрел на разбитое зеркало и не мог вспомнить себя.

— Ваше Высочество, — позвал Гуан Фэн, но Синь Хуа уже встал, отряхнул ханьфу и, не говоря ни слова, пошёл к месту, где лежала его сумка.

Он не обернулся. Не посмотрел на Эшэ Лина. Не посмотрел на Жоу Бэньнян.

— Проклятье, — прошептал он одними губами, глядя на принца, который всё ещё обнимал девушку.

Монахи отступили. Гуан Фэн и Гуай Шао, встав плечом к плечу, создали стену из клинков, которую невозможно было пробить с налёта.

— Уходите, — сказал Гуан Фэн монахам. — Пока я не передумал.

Монахи переглянулись. Один из них, тот, что пытался ударить Синь Хуа, сплюнул на землю и, развернувшись, исчез в утреннем тумане. Второй — тот, что бил Эшэ Лина, — задержался на мгновение, посмотрел на принца с каким-то странным, почти жалостливым выражением, и тоже ушёл.

Все выдохнули.

Эшэ Лин, наконец убедившись, что Жоу Бэньнян цела, отпустил её и попытался встать. Спина болела так, что перед глазами плыли круги. Он опёрся на камень, постоял, переводя дыхание.

— Надо уходить, — сказал он. — Быстро.

— Согласен, — ответил Гуан Фэн, убирая Мэнле. — Эти двое — только разведка. За ними придут другие.

— Я знаю, — Эшэ Лин кивнул.

Он повернулся, чтобы позвать остальных, и в этот момент встретился взглядом с Синь Хуа.

Это был короткий взгляд. В нём было столько, что Эшэ Лин, который умел читать людей лучше, чем кто-либо из них, почувствовал, как холодок пробежал по спине.

В глазах Синь Хуа не было ничего.

Не было обиды. Не было злости. Не было боли, которую Эшэ Лин ожидал увидеть.

Синь Хуа поднял свою сумку, перекинул через плечо и, не оглядываясь, пошёл вниз по тропе.

Гуан Фэн вздохнул. Посмотрел на Эшэ Лина, на Жоу Бэньнян, которая стояла рядом, прижимая руки к груди и глядя вслед уходящему Синь Хуа с недоумением и тревогой. Посмотрел на Гуай Шао, который молча гладил собаку и делал вид, что ничего не происходит.

— Идём, — сказал Гуан Фэн. — Догоним его. А там... разберёмся.

Эшэ Лин кивнул. Он хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Только посмотрел на Жоу Бэньнян — и та, поняв его без слов, взяла его под руку.

— Я помогу, — сказала она тихо. — Идём, гэгэ.

Они пошли вниз. Эшэ Лин, опираясь на её плечо, старался не отставать. Впереди, на серой утренней тропе, маячила фигура Синь Хуа. Он шёл быстро, не оборачиваясь, и расстояние между ними не сокращалось, а росло.

Они достигли лошадей к полудню.

Расщелина, где они оставили животных, встретила их всё той же тишиной — узкий проход между скалами, защищённый от ветра, с парой жалких кустов сухой травы у входа. Лошади были на месте — усталые, но живые. Одна, серая, принадлежавшая Гуан Фэну, тихонько заржала, завидев хозяина. Вторая, гнедая, лишь фыркнула и отвернулась, будто обиделась, что её оставили так надолго. Третья просто спала.

— Всё, — сказал Гуан Фэн, опускаясь на землю. — Здесь ночуем. Дальше не пойдём, пока не придём в себя.

— Но до подножия... — начал Эшэ Лин.

— Никуда мы не дойдём, — перебил Гуан Фэн, снимая с седла перемётные сумы. — Ты еле ноги тащишь. У меня ребра трещат при каждом вдохе. Гуай Шао головой вчера приложился так, что до сих пор косит. А твоя... — он кивнул на Жоу Бэньнян, — она вообще спала два часа за всю ночь. Так что отдыхаем.

Эшэ Лин хотел возразить, но тело предательски заныло, напоминая о вчерашнем ударе и сегодняшнем, и он лишь кивнул, опускаясь на расстеленный плащ.

Разбивали лагерь молча. Жоу Бэньнян, несмотря на усталость, тут же принялась собирать хворост для костра. Она двигалась быстро, без лишних движений, как человек, привыкший заботиться о себе в самых суровых условиях. Гуан Фэн расседлывал лошадей, постанывая при каждом резком движении. Гуай Шао, привязав свою собаку к камню, чтобы та не убежала за очередной белкой, доставал из сумок еду и горлянку с водой.

Синь Хуа стоял чуть поодаль, у входа в расщелину, и смотрел на долину внизу. Он не помогал. Не предлагал свою помощь. Просто стоял, прислонившись плечом к скале, и наблюдал, как остальные хлопочут. Его лицо было спокойным. Гуан Фэн, покосившись на него, ничего не сказал. Он уже понял: сейчас Синь Хуа — как натянутая тетива. Одно слово — и лопнет.

Когда костёр разгорелся, когда дым потянулся вверх, смешиваясь с запахом нагретой земли и сухой травы, все расселись кто куда.

Гуай Шао первым делом подошёл к Гуан Фэну.

— Снимай, — сказал он, опускаясь на корточки рядом с командиром. В руках его были чистая ткань, вода и какие-то травы, которые он выпросил у Жоу Бэньнян. — Покажи раны.

— Я сам, — возразил Гуан Фэн, отодвигаясь.

— Снимай, я сказал. — Гуай Шао даже не повысил голоса. Но в его тоне прозвучало что-то такое, что Гуан Фэн, вздохнув, стянул с себя разодранное ханьфу.

Грудь и плечи его были в синяках — чёрных, фиолетовых, багровых, — пересекающихся с глубокими порезами от камней и чьих-то ногтей. Самое страшное было на боку — длинная рваная рана, которую он вчера кое-как замотал и делал вид, что её не существует.

— Ты идиот, — сказал Гуай Шао, осматривая рану. — Ты с этим спал? С такой раной?

— А что мне надо было делать? Плакать? — огрызнулся Гуан Фэн. — Были дела поважнее.

Гуай Шао ничего не ответил. Он молча промывал рану, накладывал повязку, и руки его были осторожными, почти нежными — совсем не такими, какими они держали копьё. Гуан Фэн морщился, шипел, но терпел. Их связывало слишком много боёв, чтобы стесняться сейчас.

Чуть дальше, у другого камня, Жоу Бэньнян усадила Эшэ Лина.

— Давай, гэгэ, — сказала она, разворачивая свои свёртки. — Покажи спину.

— Не надо, — попытался отказаться Эшэ Лин. — Я в порядке.

— Тебя ударили посохом. Таким, каким монахи ломают кости. А ещё у тебя рука сломана. — Жоу Бэньнян говорила спокойно, но настойчиво. — Я видела, как ты морщился, когда шёл. Снимай.

Эшэ Лин подчинился. Стянул верхний ханьфу, обнажая плечи и спину. И Жоу Бэньнян, увидев огромный багровый кровоподтёк, расползающийся от лопаток до поясницы, ахнула и прижала ладонь ко рту.

— Гэгэ...

— Ничего страшного, — сказал он, не оборачиваясь. — Кости целы. Я чувствую.

— Чувствует он, — проворчала Жоу Бэньнян, но руки её уже работали — осторожно, мягко, с той уверенностью, которая бывает только у тех, кто много раз касался чужих ран. — Сейчас я наложу компресс. Будет больно, но потом отпустит. Терпи.

Она наклонилась к его спине. Её пальцы, смоченные в тёплом настое хунхуа и жусян, скользили по потемневшей коже, оставляя за собой пряный, горьковатый запах горных трав. Смесь саньци с мояо уже впиталась в синяк, и теперь каждое прикосновение отзывалось сначала жжением, а потом — глухим, тянущим теплом, которое расползалось под кожей, вытягивая боль. Эшэ Лин вздрагивал, но молчал. Только иногда, когда особенно сильно жгло, его пальцы впивались в колени, но он не издал ни звука.

Жоу Бэньнян, чувствуя его напряжение, говорила что-то тихое и успокаивающее:

— Почти всё, гэгэ. Потерпи ещё немного. Я знаю, что больно. Я знаю. Сейчас, сейчас...

Она говорила с ним так, будто он был ребёнком, маленьким и напуганным, но в этом не было снисхождения, а только забота. Только желание облегчить его страдания.

Синь Хуа сидел у входа в расщелину и смотрел.

Смотрел, как Гуай Шао перевязывает Гуан Фэна. Как их головы склоняются друг к другу, как руки двигаются уверенно и слаженно, как они обмениваются короткими фразами, которые не предназначены для чужих ушей. Как Гуан Фэн позволяет себе улыбку в его присутствии.

Смотрел, как Жоу Бэньнян склонилась над Эшэ Лином. Как её пальцы касаются его обнажённой спины. Как она шепчет что-то успокаивающее, как он вздрагивает от её прикосновений, но не отодвигается, не просит остановиться.

Смотрел и чувствовал, как у него сводит зубы.

Не от боли. От чего-то другого — от пустоты, которая вдруг стала осязаемой и противной. Он сидел здесь, в двух шагах от них, но будто за стеной. Видит всё, но не может прикоснуться, не может стать частью.

К нему никто не подошёл.

Никто не спросил, не ранен ли он. Никто не предложил помочь, перевязать, утешить. Гуан Фэн — тот, кто всегда был рядом, кто защищал его, кто первым бросался на помощь, — сейчас сидел в стороне и позволял Гуай Шао обрабатывать свои раны. Жоу Бэньнян — та, что лечила всех подряд, не разбирая, друг или враг, — всё своё внимание отдала Эшэ Лину.

Синь Хуа был один.

Он знал, что это глупо — обижаться на такое. Что Гуан Фэн ранен серьёзно, что у Эшэ Лина спина в чёрных разводах, что Жоу Бэньнян делает то, что должна делать. Он знал это умом. Но где-то глубоко, там, где рассудок терял власть, где жили самые тёмные, самые постыдные желания, — ему хотелось, чтобы кто-нибудь просто подошёл. Сел рядом. Сказал: «Ты как?».

Но никто не подходил.

Гуай Шао, закончив с Гуан Фэном, поднялся и направился к своей собаке — проверить, не хочет ли она пить, не замёрзла ли. Он даже не взглянул в сторону Синь Хуа.

Жоу Бэньнян всё возилась с Эшэ Лином. Она уже наложила повязку, но не уходила. Сидела рядом, что-то рассказывала, и Эшэ, повернув к ней голову, слушал. В его глазах — Синь Хуа видел это даже издалека — было тепло. Такое же тёплое, как огонь между ними.

Синь Хуа сжал челюсти так сильно, что заныли зубы.

Он ненавидел это чувство. Он — Наследный Принц. Он не должен завидовать какой-то девчонке, которая лечит раненого. Он не должен ревновать к прикосновениям, которые ничего не значат. Но он ревновал, что кто-то трогает его вещь. И от этого становилось ещё хуже.

Он перевёл взгляд на костёр.

Языки пламени лизали сухие ветки, превращая их в пепел. Синь Хуа смотрел на огонь и думал о том, что, наверное, это и есть его судьба — всегда быть на расстоянии. Всегда быть тем, кого оставляют на потом. Тем, к кому приходят, когда больше некого спасать.

«Ты сам выбрал это.»

Сказал он себе.

Но знание того, что он сам во всём виноват, не делало боль меньше.

Гуан Фэн, наконец, заметил его. Поднял голову, посмотрел на Синь Хуа, потом на Эшэ Лина с Жоу Бэньнян, потом снова на Синь Хуа. На его лице мелькнуло сожаление и беспомощность, но он ничего не сказал. Только вздохнул и отвернулся.

Что он мог сказать? Что всё будет хорошо? Гуан Фэн не умел лгать. Не тогда, когда видел, как Синь Хуа смотрит на чужие руки, касающиеся человека, который разбил ему сердце.

Синь Хуа закрыл глаза и лёг на плащ.

— Разбудишь утром. — Скомандовал тот.

— Да.

В чужих руках покой, но сердце просит своего. (他人掌中暂安，故人心上长留。)

Они выехали на рассвете.

Небо над горами только начинало светлеть, когда Гуан Фэн поднял всех, не дожидаясь, пока солнце покажется из-за вершин. Лошади, оставленные в расщелине, дождались их. Они были усталые, но живые, и теперь медленно брели по каменистой тропе, осторожно переставляя копыта.

Эшэ Лин ехал впереди.

Он сидел в седле прямо, но Гуан Фэн заметил, как напряжены его плечи. Сломанная рука всё ещё болела. Это было видно по тому, как он иногда морщился, когда лошадь делала резкое движение. Но он не жаловался. Он вообще не произносил ни слова с тех пор, как они тронулись в путь.

Жоу Бэньнян шла рядом с его лошадью, держась за стремя, и то и дело заглядывала ему в лицо.

— Гэгэ, удобно? — спросила она в который раз. — Перевязка не жмёт? Седло не натирает?

— Всё в порядке, — ответил он, не глядя на неё.

— Ты побледнел. Тебе надо было поесть перед дорогой. Я говорила, надо поесть, а ты — «не хочу», «не могу». Вот теперь и мучаешься.

— Я не мучаюсь.

— Мучаешься-мучаешься. Я вижу. — Она поправила поводья, которые, по её мнению, были натянуты слишком сильно. — Так нельзя. Ты себя не жалеешь. А надо. Кому ты нужен будешь больной?

Эшэ ничего не ответил. Он смотрел на дорогу, уходящую вниз, к подножию гор, и лицо его было спокойным. Слишком спокойным для человека, который днем ранее едва не погиб.

Синь Хуа ехал сзади, рядом с Гуан Фэном.

Он не смотрел на Второго Принца. Он смотрел по сторонам — на скалы, на низкорослые сосны, цепляющиеся за камни, на облака, которые медленно плыли по бледно-голубому небу. Он делал вид, что изучает местность, что проверяет дорогу, что его внимание поглощено чем угодно, только не золотой спиной всадника впереди.

Гуан Фэн знал, что это притворство, но не говорил ни слова.

Гуай Шао шёл пешком, ведя его лошадь в поводу, Собака бежала рядом, высунув язык. Юноша был молчаливее обычного. Потрясение от вчерашнего ещё не отпустило его. Он то и дело оглядывался на склон, где остался монастырь, и в его глазах читалось что-то, похожее на сожаление.

— Далеко ещё? — спросил он наконец.

— До привала — к вечеру, — ответил Гуан Фэн. — Если не будем останавливаться.

— А до подножья?

— Завтра к полудню.

Гуай Шао кивнул и замолчал.

Тропа вилась между скалами, и с каждым часом становилась шире и ровнее. Горы постепенно отпускали их. И в воздухе запахло не камнем и холодом, а травой и землёй.

Жоу Бэньнян шла, не отставая от лошади. Её шаги были лёгкими, будто она не провела ночь без сна, будто не плакала, уткнувшись в колени, пока все думали, что она спит. Она держалась молодцом — Гуан Фэн вынужден был признать это.

— А вы, значит, Гуан Фэн? — сказала она, оборачиваясь.

Она уже перезнакомилась со всеми за завтраком — тогда, в утренней суете, когда Гуан Фэн раздавал рис, а Гуай Шао чистил сбрую. Но сейчас, когда тишина затянулась, ей, видимо, захотелось говорить.

— Да, — кивнул Гуан Фэн.

— А ты — Синь Хуа? — она повернулась к Наследному Принцу.

Синь Хуа кивнул, не удостаивая её полным вниманием.

— Да, — сказал он.

Жоу Бэньнян не смутилась. Она шла дальше, переступая через камни. Её голос звучал легко, почти беззаботно.

— Гэгэ много о вас рассказывал, — сказала она.

Эшэ Лин, ехавший впереди, напрягся. Синь Хуа заметил это — как напряглись его плечи, как чуть заметно дёрнулась голова, будто он хотел обернуться, но передумал.

— Не о вас лично, — продолжала Жоу Бэньнян, не замечая или делая вид, что не замечает. — А о том, что вы его… в общем, вы ему как братья.

Синь Хуа помолчал, потом хмуро сказал:

— Мы не братья.

— Сводные же? — Жоу Бэньнян не смутилась. — Гэгэ говорил. Это всё равно братья. Просто не по матери. У меня тоже есть брат!

Синь Хуа бросил взгляд на Эшэ Лина. Тот смотрел прямо перед собой, но Синь Хуа видел, как тот сдерживает порыв.

— Он много говорит? — спросил Синь Хуа, будто Эшэ с ними и не было вовсе.

— О себе — нет, — вздохнула Жоу Бэньнян. — Вообще не говорит. Пришлось вытягивать всё очень долго. — Она улыбнулась, вспоминая. — Но про вас рассказывал. Что вы хорошие воины. Что вместе много прошли.

— Мы вместе много прошли, — повторил Синь Хуа без выражения.

— Да, — Жоу Бэньнян кивнула. — Он сказал, что вы последние, кто ему дорог. — Она обернулась на Синь Хуа, улыбнулась открыто и тепло. — Это приятно, наверное? Знать, что ты кому-то дорог?

Синь Хуа не ответил.

Он смотрел на спину Эшэ, которая стала совсем прямой. Принц сидел в седле, и его дыхание, кажется, остановилось.

Жоу Бэньнян, не дождавшись ответа, понизила голос.

— Он вообще, знаешь, очень переживает.

— Переживает? — Синь Хуа вскинул бровь.

— Жоу Бэньнян, замолчи, — сказал Эшэ, не оборачиваясь.

Она наклонилась ближе к Синь Хуа, понижая голос до доверительного шёпота.

— За ту, кого любит. Которая на него обижена. Он всё переживал, боялся подойти, боялся, что прогонят. Такой весь грустный был, просто ужас. Я его неделю отхаживала, а он всё вздыхал и в стену смотрел.

Гуан Фэн, едущий сбоку, вдруг начал кашлять. Очень вовремя. Очень громко.

Синь Хуа медленно повернул голову к Жоу Бэньнян.

— Про ту, кого он любит? — переспросил он.

— Да, — Жоу Бэньнян кивнула с видом человека, который делится самой обычной информацией. — Избранница его. Он мне всё рассказал. Как они были близки, а потом он что-то сделал, и она обиделась. И теперь он не знает, как подойти, как прощения просить. Боится, что она его ненавидит.

Синь Хуа замер.

— Замолчи! — Уже громче сказал Эшэ Лин.

Лицо его не изменилось вообще никак. Но Гуан Фэн, который знал его уже давно, видел, как чуть заметно дёрнулась щека — там, где обычно проходит тень, когда Синь Хуа сдерживает что-то, что рвётся наружу.

— И что же он рассказал? — спросил Синь Хуа специально громко, чтобы Эшэ услышал.

— Да не особо много, — Жоу Бэньнян махнула рукой. — Я ж говорю, что он вообще не говорит.  Пришлось выспрашивать. Но главное я поняла: он её очень любит. И очень виноват. И хочет всё исправить, но не знает как. — Она вздохнула. — Бедный мой Гэгэ. Такой грустный был, просто сердце разрывалось.

— Исправить? Он назвал имя? — спросил Синь Хуа.

— Нет, — Жоу Бэньнян покачала головой. — Я спрашивала! Но он сказал, что не хочет, чтобы я знала. Сказал, что это не моё дело. — Она улыбнулась. — А я всё равно узнаю! Мы же теперь к ней едем, да? Гэгэ сказал, что сначала в монастырь, а потом — к ней. Я её увижу и сразу пойму! У меня глаз намётан!

Синь Хуа повернулся к Эшэ.

— Ты везёшь нас к ней? — спросил он.

Голос его звучал странно. Не гневно, не обиженно — нет. Скорее… любопытно. Холодно-любопытно, как смотрят на пса, который сделал что-то неожиданное.

Эшэ наконец обернулся.

В его глазах была лёгкая паника, которую он пытался скрыть. Но Синь Хуа видел её — эту панику, этот страх, которую Эшэ так старательно прятал.

— У тебя есть избранница? — спросил Синь Хуа, подняв бровь. — Почему я о ней не знаю, старший брат?

— Я не говорил, что это она, — ответил Эшэ Лин, тяжело вздохнув.

Жоу Бэньнян перевела взгляд с одного на другого.

Её глаза стали большими-большими.

— Ай-я, — сказала она.

— Что — «ай-я»? — Синь Хуа посмотрел на неё.

— Ничего, — она быстро отвернулась. — Просто.

Она, кажется, только что поняла что-то важное. И теперь смотрела на Синь Хуа так, будто видела его впервые. С интересом. С любопытством. С тем самым выражением, которое появлялось у неё, когда она разгадывала загадку.

— Что ты на меня смотришь? — Синь Хуа нахмурился.

— Ничего, — она улыбнулась.

Но улыбка теперь была другой — не беззаботной, а хитрой. Она смотрела на Синь Хуа, склонив голову набок, и в её глазах плясали огоньки.

— Просто… ты красивый, — сказала она.

Эшэ Лин поперхнулся воздухом. Громко, некрасиво, так, что лошадь под ним шарахнулась, и ему пришлось схватиться за гриву, чтобы не упасть.

— Что? — Синь Хуа не понял.

— Красивый, говорю, — Жоу Бэньнян склонила голову на другой бок. — Очень. Глаза красивые. И волосы. И вообще. — Она замолчала, потом добавила: — Твоя избранница, наверное, очень красивая?

Синь Хуа смотрел на неё, не понимая.

— Какая избранница?

— Ммм, — она пожала плечами. — Твоя. У тебя же есть кто-то, да? Такой красивый — и один? Не может быть.

Синь Хуа открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

— Хватит, — сказал Эшэ Лин, не выдержав.

Голос был тихий, но в нём слышалось что-то такое, что заставило Жоу Бэньнян замолчать. Что-то, от чего улыбка сползла с её лица, и она посмотрела на него с недоумением.

— Чего не надо? — спросила она.

— Не надо… — Эшэ замолчал.

Он не знал, как сказать «не надо спрашивать у Синь Хуа про избранницу, потому что избранница — это он сам, но он не помнит, и я не хочу, чтобы ты это выясняла прямо сейчас». Он смотрел на Жоу Бэньнян, и в его глазах была такая смесь отчаяния, страха и надежды, что она, кажется, поняла это без слов.

— Не надо лезть не в своё дело, — закончил он.

— Я не лезу! — Жоу Бэньнян возмущённо выпрямилась, уперев руки в бока. — Я просто интересуюсь! Мы же теперь вместе! Я должна знать, кто есть кто! А вдруг я скажу что-то не то? Вдруг я про его избранницу что-то спрошу, а он обидится? Я должна знать!

— Ты не знаешь границ, — устало сказал Эшэ.

— Знаю! Просто иногда их переступаю. Но это от души!

Синь Хуа смотрел на них.

На то, какой Эшэ с ней спокойный, почти расслабленный. На то, как она парирует его, не боясь, не напрягаясь. На то, как легко они перекидываются словами, будто знают друг друга много лет, а не несколько дней.

Он сжал поводья сильнее.

— Ты сказала, он рассказывал тебе про избранницу, — Синь Хуа вернул разговор в прежнее русло.

Она перевела на него взгляд.

— Да, — Жоу Бэньнян кивнула.

— И что именно он сказал?

Она задумалась.

— Что она не разговаривает с ним. Что она на него не смотрит. Что он виноват, но не знает, как исправить. Что боится подойти. — Она вздохнула. — Обычная история, в общем. Человек ошибся, а теперь боится признаться. Я ему сказала: «Иди и скажи прямо. Спроси, хочет ли она тебя видеть. Если да — оставайся. Если нет — уходи. Но не мучай себя».

— И что он?

— Ничего. Вздыхал. Смотрел в стену. — Она усмехнулась. — Гэгэ вообще очень много вздыхает. Я таких знаю. Они сначала вздыхают, потом страдают, потом пьют вино до утра. А потом либо решаются, либо умирают в одиночестве.

— И что, он решил? — Синь Хуа специально посмотрел на Эшэ  Лина, будто этот вопрос был адресован ему, а не этой болтливой девчонке.

— Он же к ней едет, — Жоу Бэньнян пожала плечами. — Значит, решился признаться. — Она повернулась к Эшэ. — Правда, Гэгэ? Ты же решился?

Эшэ не ответил.

Синь Хуа перевёл взгляд на Гуан Фэна. Тот смотрел куда-то в сторону, и его лицо было смесью недоумения и абсурдности ситуации.

— Ты знаешь, кто она? — спросил Синь Хуа у Гуан Фэна.

Голос его звучал странно. Слишком спокойно.

— Не знаю, — ответил Гуан Фэн. — И не хочу знать.

— А я хочу, — сказал Синь Хуа.

Он посмотрел на Эшэ.

— Ты скажешь? — спросил он. — Или мне самому догадаться?

Эшэ Лин молчал. Синь Хуа видел, как дрожат его пальцы, сжимающие поводья.

— Что ты его пытаешь? — сказала Жоу Бэньнян неожиданно.

Синь Хуа повернулся к ней.

— Что? — спросил он.

— Я говорю, что ты его пытаешь, — повторила она. — Видишь же, что ему больно. Зачем?

Синь Хуа посмотрел на неё.

— Ты защищаешь его, — сказал он.

— А кто, если не я? — Она пожала плечами. — Он не умеет защищаться. Он умеет терпеть. Это не одно и то же.

Синь Хуа ничего не ответил. Он отвернулся и снова уставился на скалы.

***

Они остановились на привал ближе к ночи.

Место было не лучшее — просто ровная площадка у обочины, где можно было отпустить лошадей и размять ноги. Но Гуан Фэн решил не рисковать, загоняя людей и животных дальше без отдыха.

Жоу Бэньнян тут же принялась хлопотать вокруг Второго Принца. Она помогла ему спешиться — хотя он не просил, — проверила повязку, дала воды, заставила съесть рис, который он сначала отказывался брать, а потом взял и съел, потому что она смотрела на него так, что отказаться было невозможно.

Синь Хуа сидел в стороне, на камне, и смотрел на них.

Он смотрел на то, как она поправляет ворот его ханьфу. Как её пальцы касаются его шеи, проверяя, не горячий ли он. Как она смотрит на него — с заботой, с теплом, с чем-то ещё, чего Синь Хуа не мог определить.

Он смотрел и не мог отвести взгляд.

— Я пойду осмотрю местность,нет ли погони, — сказал он, не глядя ни на кого, и шагнул в темноту за пределами костра.

Жоу Бэньнян с минуту поколебалась, потом, бросив быстрый взгляд на Гуан Фэна, поднялась и последовала за ним. Гуан Фэн проводил её глазами, но ничего не сказал. Только перевёл взгляд на Синь Хуа.

Синь Хуа сидел неподвижно, смотрел в огонь и делал вид, что ничего не замечает.

Эшэ отошёл шагов на двадцать, туда, где старые сосны росли реже, а между стволами открывался клочок звёздного неба. Он остановился у камня, поросшего мхом, и просто стоял, глядя вверх, на равнодушные звёзды.

Жоу Бэньнян подошла тихо, но не крадучись — так, чтобы он слышал. Остановилась рядом, тоже посмотрела на небо.

— Красиво, — сказала она.

— Да.

— А ты не смотришь.

Он усмехнулся. Слабо, через силу.

— Устал, — признался он. Голос его был тихим, и в нём не было привычной сдержанности.

— Я вижу, — она повернулась к нему, заглядывая в лицо. — Ты очень устал, Гэгэ. Не только телом, но и душой.

Он не ответил. Она ждала, но он молчал, и тогда она шагнула ближе, взяла его осторожно за руку.

— Пойдём, — сказала она. — Сядь. Я волосы тебе расчешу. Ты давно не расчёсывал, они в колтунах.

— Не надо…

— Надо. Ты весь в пыли, в крови. Дай мне о тебе позаботиться.

Он посмотрел на неё. В темноте её лица было не разглядеть, но голос — тёплый, спокойный — действовал лучше любого лекарства.

— Хорошо, — сказал он.

Она усадила его на камень, спиной к стволу старой сосны, сама встала за спиной, достала из рукава гребень — деревянный, с редкими зубьями, тот самый, которым расчёсывала его в гроте. Эшэ не спрашивал, откуда он у неё. Он просто закрыл глаза и позволил ей делать.

Гребень скользил по волосам мягко, терпеливо, распутывая узлы, которые накопились за дни в монастыре. Жоу Бэньнян работала сосредоточенно, иногда задерживаясь на особенно запутанных прядях.

— Ты молодец, Гэгэ, — сказала она. — Ты держался. Я думала, там, в монастыре, всё кончится. А ты выстоял.

— Я не выстоял, — ответил он. — Меня спасли.

— Ты сам себя спас.

Он ничего не сказал.

Гребень скользил дальше. Эшэ чувствовал, как напряжение уходит из плеч, как тяжесть, давившая на грудь, становится чуть легче. Пальцы Жоу Бэньнян иногда касались его шеи, убирая спутанные пряди, и от каждого прикосновения по спине бежали мурашки.

— Всё, — сказала она наконец, откладывая гребень. — Теперь красиво.

Она обошла его, встала на корточки, заглядывая в лицо.

— Грязь на щеке, — сказала она. — Сейчас уберу.

Достала тряпицу, смочила из горлянки, и принялась стирать с его лица пятна пыли и запёкшейся крови. Движения её были лёгкими, почти невесомыми. Она водила тряпицей по его скулам, по лбу, по подбородку. Он не отстранялся, не отводил взгляд. Смотрел на неё усталыми и спокойными взглядом.

— Гэгэ, всё будет хорошо, — сказала она, откладывая тряпицу. — Вот увидишь. Всё наладится.

Она подалась вперёд и поцеловала его в лоб — быстро, легко, как целуют младшего брата, у которого выдался тяжёлый день Юноша поднял глаза и посмотрел на неё каким-то непонятным взглядом, но ничего не сделал.

Она улыбнулась, помогла ему подняться, и они вместе двинулись обратно к костру.

---

Синь Хуа увидел их из-за деревьев.

Он вышел прогуляться — тишина лагеря давила, костёр раздражал, лица Гуан Фэна и Гуай Шао казались чужими. Ему нужно было побыть одному, но ноги сами принесли его сюда, в темноту, где старые сосны росли густо, а между стволов открывалась та самая поляна, куда ушли Эшэ и девушка.

Он остановился, спрятавшись за стволом. Не хотел подглядывать. Просто замер, когда увидел их.

Эшэ сидел на камне, прислонившись к дереву. Жоу Бэньнян стояла за его спиной и расчёсывала его волосы. Медленно, заботливо, как расчёсывают того, кто слишком дорог, чтобы доверить это кому-то другому.

Синь Хуа смотрел.

Смотрел, как её пальцы скользят по золотым прядям, как она осторожно распутывает узлы, как поправляет ворот его ханьфу, будто делала это сотни раз. Смотрел, как Эшэ сидит неподвижно, с закрытыми глазами, и на его лице нет ни напряжённости, ни той вечной готовности к удару, которая была с ним всегда.

Он выглядел спокойным. Почти безмятежным.

Синь Хуа сжал зубы.

Он видел, как девушка обошла Эшэ, села на корточки перед ним, что-то сказала — слов не было слышно. Видел, как она вытерла его лицо, как наклонилась.

И поцеловала.

С его ракурса — из-за дерева, в сгущающихся сумерках — нельзя было понять, куда именно пришёлся поцелуй. В лоб? В щёку? В губы? Он видел только, как её голова наклонилась, как её губы коснулись его лица — и как Эшэ не отстранился.

В груди Синь Хуа что-то всколыхнулось — не боль, нет, боль он уже изведал до дна, до последней капли, до того состояния, когда она перестаёт быть болью и становится просто дыханием, просто жизнью, просто тем, что есть. Не обида — обида давно выцвела, как шёлк, оставленный под солнцем, и теперь держалась только привычкой, только памятью пальцев, которые когда-то касались этого шёлка и помнили, каким он был прежде.

Это было что-то другое.

Словно кто-то невидимой нитью потянул за тот самый узел, который он завязал много месяцев назад, думая, что затянул его намертво, навсегда, так, что не распутать и не разрезать. Но нить оказалась крепче, чем он думал, а узел — хитрее. И теперь, когда чужие пальцы коснулись того, что он когда-то называл своим, узел дёрнулся, застонал. И Синь Хуа вдруг понял, что всё это время он не затягивал его — он его сторожил.

Как пёс, которого выгнали со двора, но который всё равно возвращается к воротам каждую ночь и лежит, положив морду на лапы, и смотрит в щель между створками на свет, который когда-то был его домом. И даже когда хозяин больше не выходит, даже когда миски не ставят, даже когда имя забывают — он всё равно здесь. Потому что не умеет иначе. Потому что двор — это не место, это привязка, которую не выжечь и не вырезать.

Но когда он увидел это — её губы на его лице, — внутри него что-то взорвалось.

Он развернулся и пошёл обратно в лагерь. Быстро, почти бегом, не разбирая дороги, не глядя под ноги. Ветки хлестали по лицу, но он не чувствовал.

Он вышел на поляну, где горел костёр. Гуан Фэн поднял голову, хотел что-то спросить, но Синь Хуа прошёл мимо, сел на свой камень и уставился в огонь.

— Ваше Высочество, — позвал Гуан Фэн.

— Что? — голос был ровным, спокойным. Слишком спокойным.

— Всё в порядке?

— Всё в порядке.

Гуан Фэн посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы кого-то видели в лесу? — спросил он осторожно.

— Никого.

Гуан Фэн не поверил.

Через несколько минут из темноты вышли Эшэ Лин и Жоу Бэньнян. Девушка выглядела спокойной, почти счастливой. Эшэ шёл молча, но его лицо было ровным — спокойнее, чем днём.

Они сели у костра. Жоу Бэньнян тут же принялась разогревать ужин, хлопотать, разливать чай. Эшэ взял миску, но не есть не стал.

Синь Хуа не смотрел на него. Он смотрел на огонь, на угли, на дым. Он чувствовал, как внутри него всё кипит, и ненавидел себя за это.

Ворота заперты. Но пёс всё ещё здесь.

Когда молчание стало ложью, а правда — пощёчиной. (默成伪时，真化掌掴。)

Синь Хуа не знал, что это за чувство, которое поднималось в горле каждый раз, когда он видел, как Эшэ улыбается Жоу Бэньнян. Он называл это подозрением. Он называл это злостью. Он называл это заботой о безопасности. Но внутри, глубоко, он знал: это не так.

Он попытался представить, что будет, если Эшэ уйдёт с ней насовсем. Или просто перестанет быть рядом. Перестанет смотреть на него так, как смотрел раньше. И внутри что-то оборвалось. Он не мог этого объяснить. Не мог назвать. Его раздражение вспыхнуло сильней.

Гуан Фэн сидел у костра, делая вид, что чистит Мэнле. Гуай Шао, устроившись поодаль, возился с собакой, но краем глаза следил за происходящим. Синь Хуа поднялся со своего места, не спеша, будто разминая ноги после долгого сидения. Но Гуан Фэн знал эту походку. Опасную походку человека, который решил, что больше не может молчать.

Он направился прямо к Эшэ Лину, который сидел, прислонившись к камню, и к Жоу Бэньнян, которая подкладывала ему под спину свёрнутую накидку, чтобы тому было удобнее.

— Ты, — голос Синь Хуа был ровным, почти дружелюбным, но в этой ровности чувствовалось что-то такое, от чего Гуан Фэн отложил саблю и положил руку на колено, готовый в любой момент вскочить. — Скажи-ка мне, девушка. Ты травница?

Жоу Бэньнян подняла голову, улыбнулась открыто и беззаботно.

— Травница, — подтвердила она. — А что, у вас тоже что-то болит? Я могу посмотреть. Бесплатно, по знакомству.

— И давно ты травничаешь?

— Да сколько себя помню. — Она пожала плечами. — Матушка научила, бабушка её — тоже. У нас это семейное.

— И многому тебя научили? — Синь Хуа склонил голову набок, и в его голосе появились нотки лёгкого интереса. — Разбираешься в ядах, например?

Эшэ поднял голову, скрестив брови на переносице.

— Немного, — Жоу Бэньнян не смутилась. — Но яды — это сложно. Там пропорции, время, противоядия. Я больше по кореньям, по настойкам. От простуды, от ран, от живота. Самое ходовое.

— От живота, — повторил Синь Хуа, и уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки. — Значит, если у меня заболит живот, я могу к тебе обратиться?

— Можете, — она кивнула серьёзно. — Только вы, Ваше Высочество, на вид такой здоровый, что вряд ли у вас что-то заболит.

Гуан Фэн прикрыл рот рукой, делая вид, что кашляет.

Синь Хуа посмотрел на неё долгим взглядом.

— Остроумная, — сказал он. — Это хорошо. В Пустоши остроумие помогает выжить. Особенно тем, кто не умеет держать меч.

— Я умею держать нож, — возразила Жоу Бэньнян. — Для кореньев. И для змей. Змеи в горах злые, кусаются. Приходится быстро реагировать.

— Змеи, значит, — Синь Хуа сделал шаг ближе. — А с какими ещё опасностями ты сталкивалась в горах? Волки? Бандиты? Или только раненые принцы, которые падают с неба прямо в твой овраг?

Жоу Бэньнян наконец перестала улыбаться. Посмотрела на него внимательно, будто оценивая.

— И ещё, — голос Синь Хуа стал мертвенно ледяным. — С каких это пор крестьянка из Пустоши ест с Принцами за одним костром?

Жоу Бэньнян подняла голову. Посмотрела на него спокойно, даже с любопытством.

— С тех пор, как этот Принц свалился в мой овраг и я вытащила его оттуда, — ответила она. — А что, есть какие-то правила?

— Есть. — Синь Хуа сделал шаг вперёд. — В Пустоши каждый должен знать своё место. Ты знаешь своё?

Эшэ Лин встал.

— Синь Хуа, — голос его был тихим и усталым. — Что ты делаешь?

— Я? — Синь Хуа усмехнулся, и усмешка вышла страшной. — Я спрашиваю, кто она такая. Откуда взялась. Почему так вовремя оказалась в нужном месте. — Он перевёл взгляд на Жоу Бэньнян, и в его глазах было столько подозрения, что Эшэ замутило. — Может, она не просто так тебя нашла. Может, у неё есть приказ. Может, она — чей-то глаз.

Жоу Бэньнян смотрела на Синь Хуа в упор. И, к удивлению, в её взгляде не было страха. Принца это раздражало ещё больше.

— Думаешь, я подослана? — Она усмехнулась. — Кем? Князем? Герцогом? Теми, кто жжёт дома? — Она покачала головой. — Ты видишь врагов там, где их нет. Потому что боишься признать, что я просто помогла человеку, который нуждался в помощи. А ты — нет.

Синь Хуа побелел.

— Ты...

— Достаточно, — голос Эшэ Лина резанул воздух. Он сделал шаг, вставая между ними. Так, чтобы Синь Хуа пришлось смотреть на него, а не на неё. — Она спасла мне жизнь. Она неделю выхаживала меня, когда я не мог даже пошевелиться. Она не обязана ничего доказывать.

— Не обязана? — Синь Хуа перевёл взгляд на него. — А ты, значит, ей веришь? Просто так? Потому что она сказала, что спасла тебя?

— Я верю тому, что видел, — ответил Эшэ Лин. — Она лечила меня, когда могла бросить. Она делилась едой, когда у самой ничего не было. Она рисковала собой, чтобы привести меня в монастырь, хотя могла остаться в лесу и не ввязываться.

— И ты думаешь, это доказательство? — Синь Хуа усмехнулся. — Люди, которые хотят втереться в доверие, всегда начинают с заботы. Это самый старый приём.

— Ты бы предпочёл, чтобы она бросила меня умирать?

— Я бы предпочёл, чтобы ты не был таким наивным! — Синь Хуа повысил голос. — Ты не знаешь её! Ты знаешь её неделю! А уже позволяешь ей касаться себя, заботиться о себе, называешь её мэймэй! — Он сделал шаг вперёд, и теперь они стояли лицом к лицу. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

— А как это выглядит? — спросил Эшэ тихо.

— Как будто ты готов довериться первому встречному, лишь бы не смотреть в мою сторону! — выплюнул Синь Хуа.

Когда слова осели, Эшэ спросил:

— Ты поэтому пришёл? — спросил он. — Чтобы придраться к девушке, которая мне помогла? Или чтобы сказать мне это?

Синь Хуа молчал. Его грудь тяжело вздымалась, пальцы были сжаты в кулаки, но он не отвечал.

— Ты приходишь и злишься на девушку, которая просто оказалась рядом, когда я не мог уже больше быть один. Чего ты хочешь на самом деле, Синь Хуа? Чтобы я ушёл? Чтобы я остался? Чтобы я был рядом, но не прикасался? Чтобы я смотрел на тебя, но не видел?

Синь Хуа молчал.

— Скажи мне, — Эшэ шагнул к нему. — Скажи, и я сделаю, что угодно. Если ты хочешь, чтобы я ушёл — я уйду. Если ты хочешь, чтобы я остался — останусь. Если ты хочешь, чтобы я не смотрел в твою сторону — я не буду смотреть.

Гуан Фэн, наблюдавший за всем с самого начала, медленно выдохнул и снова взялся за поедание еды.

Эшэ развернулся и пошёл прочь от костра.

Он не знал, куда идёт — просто прочь, подальше от этого лица, от этих глаз, от этого вечного молчания. Ноги сами несли его в темноту, между деревьями, туда, где ветки хлестали по лицу, а под ногами хрустел сухой мох. Он шёл, не разбирая дороги, пока стволы не сомкнулись за его спиной плотной стеной.

Сзади послышался треск — лёгкие шаги, торопливые, сбивчивые.

— Гэгэ! — голос Жоу Бэньнян догнал его, врезался в спину. — Гэгэ, постой!

Он не остановился. Тогда она рванула быстрее, схватила его за рукав, дёрнула, заставляя обернуться.

— Постой, говорю!

Эшэ остановился. Повернулся к ней. В свете звёзд её лицо было бледным, глаза блестели, но не от слёз, а от той самой упрямой решимости, которая вела её через горы, через монастырь, через тьму, которая не должна была её касаться.

— Зачем ты бежишь? — спросила она, тяжело дыша.

Он не ответил. Он смотрел на неё, и в его голове вдруг стало складываться то, что он не замечал раньше. Или не хотел замечать. Её руки на его локте, когда Синь Хуа поднимал голову. Её смех, слишком громкий, когда Наследный Принц оказывался в пределах слышимости. Её близость, которую она сокращала каждый раз, стоило чьим-то шагам зазвучать за спиной.

Сначала ему казалось, что Жоу Бэньнян просто такая — бесцеремонная, тёплая, не знающая границ. Она называла его «гэгэ», трогала за плечо, смеялась над его мрачностью, лезла с расспросами, от которых он обычно раздражался, но ей почему-то прощал. Он принимал это как должное — её присутствие, её заботу, её руки, которые без спроса поправляли повязку и расчёсывали спутанные волосы.

Но потом он начал замечать.

Она делала это не всегда. Только когда рядом был Синь Хуа.

Когда они оставались вдвоём — в лесу, в гроте, на горной тропе, — она была другой. Мягче. Тише. Она не лезла с объятиями, не называла «гэгэ» каждые пять минут, не смеялась слишком громко. Она просто была рядом. Спокойной. Настоящей. Сидела на расстоянии, смотрела на звёзды, иногда перекидывалась парой слов. И в этих словах не было той показной весёлости, которая появлялась, стоило кому-то ещё подойти к костру.

А стоило Синь Хуа войти в лагерь, она словно включала другую личность. Громче смеялась. Чаще касалась. Ближе садилась. Поправляла ему ворот, подкладывала накидку, трогала за руку, за плечо, за локоть — легко, будто невзначай, будто это было самым естественным в мире.

Эшэ нахмурился в первый раз, когда поймал себя на мысли, что её рука легла на его предплечье ровно в ту секунду, когда Синь Хуа поднял голову от карты. Во второй раз он замер, заметив, как она, до этого сидевшая в шаге от него, вдруг придвинулась вплотную, когда шаги Наследного Принца раздались за деревьями. В третий раз он понял.

— Ты делаешь это нарочно, — сказал он.

Жоу Бэньнян, которая стояла перед ним, всё ещё тяжело дыша после бега, замерла. Её пальцы, сжимавшие его рукав, дрогнули, но не отпустили.

— Что?

— Ты слышала. Ты делаешь это нарочно. Когда он рядом. Ты трогаешь меня. Смеёшься громче. Садишься ближе.

Она печально усмехнулась.

— Зачем? Зачем ты это делаешь?

Она посмотрела на него. В её взгляде не осталось и следа той беззаботной легкости, которой она прикрывалась, как тонкой шёлковой накидкой от утреннего холода. Накидка упала, и под ней оказалась не мягкая плоть, а старая, въевшаяся в самую сердцевину правда, та самая, которую она носила в себе все эти дни, как носят под рёбрами занозу, вынуть которую можно только с кровью и с мясом, и потому не вынимают вовсе, только притираются, привыкают, учатся дышать так, чтобы не кололо при каждом вдохе.

— Чтобы он наконец понял, что теряет, — сказала она. — Или чтобы ты понял, что он никогда не сделает шаг. Либо одно, либо другое. Но сидеть и ждать, пока вы оба сгниёте в своей гордости, я не собираюсь. Я уже давно поняла, кто твоя «избранница»...

Эшэ долго не мог подобрать слова, потом выдохнул:

— Ты подставляешь себя под удар.

— Знаю. — Она кивнула. — Он же меня чуть не сожрал сегодня. Ты видел его глаза? Как у голодного пса, у которого отнимают кость.

— Не надо так.

— А как о нём надо? — она шагнула ближе. — Вместо того, чтобы поговорить, он приходит и грызёт меня, потому что я смею к тебе прикасаться. — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — И ты такой же. Ты готов умереть за него, но не готов сказать ему, что тебе больно без него.

— Я не...

— Не надо, Гэгэ. — Она подняла руку, останавливая его. — Я видела, как ты смотришь на него. Когда он не видит. С такой тоской, будто мир рухнул, а ты даже не пытаешься его удержать.

Эшэ замолчал. Он стоял, прислонившись спиной к шершавому стволу сосны, и смотрел на неё — на эту девушку, которая появилась из ниоткуда, спасла ему жизнь, а теперь пыталась спасти от него самого.

— Ты не должна была в это ввязываться, — сказал он.

— Должна или нет — я уже влезла. — Она пожала плечами, и этот жест — такой простой, такой человеческий — вдруг сделал её уязвимой. — Я не умею проходить мимо. Ты это знаешь.

— Но ты же понимаешь, что это опасно? — Эшэ шагнул к ней. — Он может решить, что ты — угроза.

— А я и хочу, — сказала она, и Эшэ замер. — Хочу, чтобы ты перестал быть его тенью. Хочу, чтобы ты перестал вздрагивать, когда он входит в лагерь. Хочу, чтобы ты перестал смотреть на него, как на приговор, который не можешь обжаловать.

— Жоу Бэньнян...

— Я знаю, что он для тебя, — перебила она. — Я не слепая. И я не претендую на то место, которое занимаю. Я просто хочу, чтобы ты перестал мучиться. И чтобы он перестал мучиться. А если для этого нужно, чтобы он меня ненавидел — пусть ненавидит.

Эшэ смотрел на неё долго, так долго, что она начала теряться в его взгляде.

— Вот видишь, — она вздохнула. — Вы оба одинаковые. Оба боитесь. Оба ждёте, что другой сделает первый шаг. А время идёт. Жизнь идёт. И если никто не двинется с места, вы так и будете стоять, пока не превратитесь в камень.

Эшэ открыл глаза. Посмотрел на её лицо. Оно было усталое, но решительное. На её руки, которые она спрятала в рукава, чтобы он не видел, как они дрожат.

— А ты? — спросил он. — Что ты получишь от этого?

Она помолчала. Ветер шевелил её волосы, разбрасывая по плечам, и в этом движении было что-то бесконечно усталое, бесконечно человеческое.

— Ничего, — сказала она. — Я ничего не получу. Кроме того, что мой Гэгэ перестанет плакать по ночам, когда думает, что никто не слышит.

Эшэ инстинктивно протянул руку к её лицу.

— Ты плачешь?

— Я не плачу.

— Плачешь.

— Я просто хочу, чтобы мой гэгэ был счастлив.

Она не смотрела на него. Смотрела куда-то в сторону, в темноту между деревьями, где ветер играл с низкими ветками. Эшэ убрал руку, но она тут же перехватила её. Схватила за запястье, удержала, прижала к своей щеке, туда, где только что была его ладонь.

— Не убирай, — сказала она. — Ты всегда убираешь. Всегда отстраняешься. Всего на миг позволишь — и сразу назад. Как будто боишься, что кто-то увидит. Как будто стыдно.

— Мне не стыдно, — сказал он.

— А чего же? — она подняла на него глаза. В свете звёзд они блестели — от слёз, от той самой выжженной правды, которая выходила наружу вместе с влагой, вместе с дрожью, вместе с этим её странным, неуместным в горах упрямством. — Чего ты боишься, Гэгэ? Что он увидит? Что подумает? Что поймёт, что ты можешь быть не только его?

Эшэ молчал. Её пальцы сжимали его запястье — не больно, но крепко, так, что чувствовался каждый позвонок, каждая косточка, каждая жилка, по которой бежала кровь.

— Я не его, — сказал он наконец. Голос его был глухим, будто слова приходилось выталкивать из груди, из самого глубокого колодца, где они лежали, придавленные камнями. — Я никогда не был его. А теперь — тем более.

Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли у неё в горле. Потому что из-за ствола старой сосны, из темноты, на которую она не смотрела, выступила фигура.

Синь Хуа стоял в трёх шагах, прислонившись плечом к шершавому стволу. Его лицо было белым в свете звёзд — белым, как бумага, на которой ещё ничего не написано, но уже чувствуется тяжесть будущих слов. Глаза его были тёмными, глубокими, и в них не было ничего — ни гнева, ни боли, ни той пустоты, которая жила там последние месяцы.

— Ваше Высочество, — сказала Жоу Бэньнян, и голос её дрогнул. Она не испугалась — нет, она вообще редко пугалась, эта девушка, — но её руки, всё ещё сжимавшие запястье Эшэ, вдруг стали холодными.

Синь Хуа не смотрел на неё. Он смотрел на Эшэ. Только на него. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Эшэ почувствовал, как внутри него всё обрывается.

— Иди в лагерь, — сказал Эшэ, не глядя на Жоу Бэньнян.

— Гэгэ...

— Иди, — повторил он.

Она посмотрела на него. Потом на Синь Хуа. Потом снова на Эшэ. Она кивнула. Отпустила его руку. Сделала шаг назад, другой, третий.

— Я в лагере, — сказала она. — Если что — я рядом.

Эшэ остался один с Синь Хуа.

Они стояли друг напротив друга, разделённые расстоянием в три шага, но это расстояние казалось бесконечным — пропастью, которую не перепрыгнуть, рекой, которую не переплыть, стеной, которую не пробить.

— Ты пришёл, — сказал Эшэ Лин.

— Да, — ответил Синь Хуа. Голос его был спокойным. Спокойнее, чем Эшэ ожидал. — Хотел посмотреть, куда ты ушёл.

— Посмотрел?

— Посмотрел.

Эшэ чувствовал, как молчание давит на плечи, на грудь, на горло, и не знал, что сказать. Не знал, есть ли вообще слова, которые могли бы что-то изменить.

— Значит, — сказал Синь Хуа, и в его голосе появилось что-то новое — то, что Эшэ не слышал в нём никогда прежде. — Ты всё это время любил девушек?

Эшэ Лин поднял голову. Посмотрел на него. На его лицо, на глаза, в которых не было ничего, кроме той самой пустоты, которую он видел в них последние месяцы и которую, как оказалось, можно было наполнить.

— Что?

— Я говорю, — Синь Хуа сделал шаг вперёд, и в его голосе прорезалась сталь, — что, видимо, я ошибался. Думал, ты... — он усмехнулся, — думал, что ты не можешь быть с женщиной. Что тебе... неинтересно. А теперь смотрю на тебя с этой девчонкой, и понимаю, что ты...

— Ты не...

— Не перебивай, — Синь Хуа шагнул ближе, и его голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Ты позволяешь ей касаться тебя. Позволяешь себя лечить. Позволяешь называть тебя гэгэ. Сидишь с ней, разговариваешь, смотришь на неё так... — он запнулся, и Эшэ увидел, как дрогнули его губы.

— Ты не...

— Я говорю то, что вижу! — Синь Хуа повысил голос, и в нём впервые за долгое время прорвалось то, что он так старательно прятал. — Ты готов умереть за неё. Хотя твоя работа защищать Принца.

— Это не твоё дело, — сказал Эшэ Лин, и голос его стал твёрже. — С кем я, что я делаю — это не твоё дело.

— И её ты тоже изнасилуешь? Когда яд снова ударит в голову? Или ты уже без яда так умеешь?

Эшэ Лин замер, оборвавшись на полу вдохе.

— Она ведь беззащитная, — продолжал Синь Хуа. Слова рвались из него, как кровь из раны, которую четыре месяца не давали затянуться. — Крестьянка. Ни оружия, ни защиты. Ты сломаешь её так же, как сломал меня?

Эшэ не двигался. Его лицо было бледным. И теряла цвет ещё больше с каждым словом.

— Ты... — начал он, но голос его пресёкся, и он замолчал, не найдя слов. Какие слова могли ответить на это? Какие слова могли пробить стену, которую Синь Хуа строил четыре месяца, камень за камнем, из своей боли, из своей ненависти?

— Что? — Синь Хуа шагнул вперёд. Теперь они стояли так близко, что Эшэ мог разглядеть каждую чёрточку его лица — тонкую линию губ, сжатых в нить, тени под глазами, которые говорили о бессонных ночах, о том, как трудно спать, когда каждый раз, закрывая глаза, видишь одно и то же. — Скажешь, что это был яд? Что ты не помнишь? Что ты не хотел?

Он засмеялся.

— А я помню, — сказал он, и голос его стал тише. — Я всё помню. Каждое мгновение. Каждое...

Он не договорил. Не смог.

Он стоял, глядя на Эшэ. Губы дрожали — впервые за четыре месяца, впервые с той самой ночи, когда он научился не плакать, не кричать, не просить.

Эшэ смотрел на него. Смотрел, как дрожат его губы, как побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки, как тяжело вздымается грудь.

— Я помню. Я помню, как ты вошёл. Как смотрел на меня. Как...

Он замолчал. Рука его поднялась, коснулась собственного горла — там, где когда-то были следы пальцев, которые потом зажили, но не зажили, потому что память не знает шрамов, она знает только боль, которая повторяется снова и снова, каждый раз новая, каждый раз свежая.

— Ты не хотел. Ты не помнишь. Это был яд. Это не ты.

Он перечислил все оправдания, которые слышал за эти месяцы — от Гуан Фэна, от самого себя, от тишины.

— Это был яд.

Эшэ Лин сделал шаг вперёд. Один шаг. Маленький, почти незаметный. Но Синь Хуа отступил — инстинктивно, не думая, не контролируя себя.

— Но это не имеет значения. Потому что ты помнишь. Потому что ты страдаешь. Потому что я сделал это с тобой, и никакой яд не вернёт тебе ту ночь, не вырвет её из памяти, не сделает так, чтобы ты спал спокойно.

Синь Хуа отступил еше на шаг.

— Я не трогал её, — сказал Эшэ. — Я не прикасался к ней. Я не...

— Я видел, — перебил Синь Хуа. — Я видел, как она целовала тебя. Как ты сидел, закрыв глаза, и позволял ей. Как она...

— Она поцеловала меня в лоб, — сказал Эшэ. — Как человек, который просто хотел, чтобы я перестал плакать по ночам.

— Это отвратительно!

— Замолчи!

— Или что? — Синь Хуа усмехнулся. — Убьёшь меня? Это у тебя хорошо получается. Убивать. Ломать. Уничтожать.

Эшэ стоял, и его руки дрожали. Не от гнева — от того, что он не знал, что делать. Не знал, как ответить на эти слова, которые резали глубже любого меча. Он смотрел на Синь Хуа, и в его глазах была такая боль, такая бесконечная, выжженная боль, что, казалось, она могла бы ослепить, если бы он не привык к ней.

— Я... — начал он, но не договорил.

Потому что из темноты, из-за деревьев, вылетела Жоу Бэньнян. Она проскочила мимо Эшэ, не глядя на него, и врезалась в Синь Хуа с такой силой, что он не успел среагировать.

Звук пощёчины разнёсся по лесу, спугнул птиц с деревьев.

Синь Хуа пошатнулся от неожиданности. Он смотрел на девушку, которая стояла перед ним, тяжело дыша и смотря прямо ему в глаза.

— Как ты смеешь? — сказала она, голос её дрожал от ярости. — Как ты смеешь говорить ему такое?

— Ты... — начал Синь Хуа.

— Заткнись! — она шагнула к нему, и он, Наследный Принц, который не боялся ни мечей, ни смерти, ни богов, вдруг отступил на шаг. — Ты! Ты, который сам не сделал ни шага! Который смотрел на него, как на проклятого, месяцами! Который отворачивался, когда он подходил! Который говорил всем, что он тебе никто!

— Жоу Бэньнян... — сказал Эшэ, но она не слушала.

— А теперь ты приходишь и обвиняешь его в том, чего он не делал? Ты называешь его чудовищем? Ты, который сам не можешь простить, не можешь забыть, не можешь даже посмотреть на него без того, чтобы не сделать больно?

Синь Хуа молчал. Он смотрел на неё, и на его лице застыло странное удивление.

— Ты не знаешь, что он сделал, — сказал он тихо.

— Знаю! — она крикнула, и в голосе её были слёзы, которые она не показывала. — Он рассказал мне! Всё рассказал! Про ту ночь! Про яд! Про то, как он ненавидит себя за то, чего не помнит! Про то, как он каждую ночь просыпается с криком, потому что ему снится тот день.

Синь Хуа побледнел.

— Он не...

— Он не помнит, — перебила она. — Он не помнит, что делал. Он помнит только крик. Только глаза. Только то, как ты смотрел на него после. И он готов умереть каждый день, потому что не может это исправить. А ты... — она сжала кулаки, и её голос дрогнул, — ты приходишь и говоришь ему, что он изнасилует меня? Ты, который должен был быть его братом?

— Ты... — начал он.

— Я — никто, — сказала она. — Простая травница. Крестьянка. Девчонка, которая не умеет держать меч. Но я знаю одно: он не чудовище. Он человек. Который совершил ошибку. Который платит за неё каждый день. Который заслужил прощение, даже если ты никогда его не дашь.

Она развернулась, схватила Эшэ за руку — за ту самую, раненую, которую так берегла все эти дни — и потянула за собой.

— Идём, Гэгэ, — сказала она. — Идём. Ты не должен этого слушать. Ты не должен этого терпеть.

Эшэ Лин не сопротивлялся. Он позволил увести себя, позволил ей тащить его за руку между деревьями, туда, где светился костёр. Лишь хмурясь от боли.

Синь Хуа остался стоять под деревьями.

Его рука поднялась к щеке, туда, где горела пощёчина. Он коснулся её кончиками пальцев — осторожно, будто проверяя, не приснилось ли ему.

Это было правдой.

О том, кого не помнят, и тех, кто помнит слишком много. (所忘之人，所忆之甚。)

Синь Хуа вдруг почувствовал себя оскорбленным. Еще больше потемнев лицом, кусая губы в бессильной злости, он убрал руку от лица. Кто мог предположить, что этот человек окажется таким тупицей, что, увидев Жоу Бэньнян, попытается укрыться за девушкой и последует за ней? Этой мысли хватило, чтобы у него начала неметь кожа головы.

«Ну и пусть, — подумал Синь Хуа, отворачиваясь от них. — Подумаешь. Она вообще уродина. Лицо простое, волосы соломой, фигуры никакой. Он просто не в себе после травмы. Пройдёт».

Он сжал зубы так сильно, что заныла челюсть.

В Пустоши все знали: под действием яда «Забвение» человек становится не собой. Это не оправдание — это природа. Как нельзя винить меч за то, что он режет. Как нельзя винить огонь за то, что он жжёт. Синь Хуа это тоже знал.

«И вообще, она ему не пара. Он принц, а она... кто? Крестьянка. Ни рода, ни воспитания, ни...»

С трудом уняв огонь гнева в своем сердце, Синь Хуа потерял всякое желание и дальше стоять на этом месте и решил как можно скорее вернуться в лагерь. Именно тогда он обнаружил, что из-за своего потрясающего падения потерял не только достоинство, но и возможность говорить.

Он шагнул вперёд. Ветки расступались перед ним, не смея коснуться его лица, не смея бросить вызов этому ледяному спокойствию, которое он надел на себя, как доспехи. Доспехи, которые четыре месяца назад выковал из собственной боли, закалил в ненависти и покрыл позолотой безразличия, чтобы никто не увидел того, что под ними.

Он шёл, и каждый шаг его был ровным, размеренным, таким, каким положено идти Наследному Принцу, даже если под ногами — гнилые корни и острые камни, даже если внутри — пожар, который он не может потушить, потому что для этого пришлось бы снять доспехи, а он не снимал их четыре месяца и не собирался снимать сейчас. Не перед ней. Не перед ним.

Особенно — не перед ним.

Синь Хуа вышел на свет костра, и Гуан Фэн поднял голову. Взгляд его был острым, цепким, но Синь Хуа встретил его спокойно — так спокойно, что Гуан Фэн опустил глаза первым.

Синь Хуа попытался не обращать на него внимание, но все равно не мог отделаться от ощущения, что на него пялятся с каким-то скрытым намерением.

Синь Хуа сидел, глядя на огонь, и в голове его было пусто. Так пусто, как бывает только у людей, которые научились не думать. Потому что если бы он начал думать, он бы вспомнил, как она схватила Эшэ за руку. Как повела его за собой. Как он пошёл, не обернувшись, не оглянувшись, не посмотрев на него ни разу.

Он бы вспомнил, как стоял под деревьями, прижав руку к щеке, и чувствовал, как горит кожа там, где её ладонь — нет, не её ладонь, её ладонь была мягкой, она била неумело, не так, как бьют воины, а так, как бьют женщины, когда им больше нечем защищаться, — где её ладонь оставила след, который не проходил, не остывал и не отпускал.

Он бы вспомнил, как в груди что-то оборвалось, а что-то другое, то, что он называл подозрением, когда видел, как она поправляет ворот Эшэ, злостью, когда слышал её смех, заботой о безопасности, когда следил за каждым её движением. Он называл это по-разному, но внутри, глубоко, там, куда он не заглядывал, потому что знал, что если заглянет — не выдержит, он знал настоящее имя.

Синь Хуа поморщился, пытаясь выбросить эту жуткую мысль из головы, плотно сжал губы, и лицо его приобрело кислое выражение.

Из темноты вышли Эшэ Лин и Жоу Бэньнян. Она шла впереди, держа котелок с водой. Её лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который только что ударил Наследного Принца. Эшэ Лин шёл за ней. Его лицо было пустым — таким пустым, каким оно было все эти месяцы. Синь Хуа вдруг поймал себя на мысли, что ему не хватает той улыбки. Той, которую он видел в лесу, когда Эшэ сидел, прислонившись к дереву, и её пальцы скользили по его волосам.

Они сели у костра. Жоу Бэньнян принялась разогревать ужин. Её руки двигались привычно, быстро, но иногда замирали, будто она забывала, что делала. Эшэ взял миску, но не ел — смотрел на огонь. Синь Хуа не смотрел на них. Он смотрел на огонь, на угли, на дым, который поднимался к звёздам. Его лицо было спокойным.

Пока Синь Хуа пытался обуздать захлестнувшую его ярость, наглая девчонка, не спеша, подошла ближе и остановилась всего в шаге от него.

— Ваше Высочество, — сказала Жоу Бэньнян тихо.

— Что? — голос Синь Хуа был ровным, почти сонным.

— Вы будете есть?

Синь Хуа почувствовал, как закружилась голова, и кровь прилила к лицу, обдав его тело жаром. Пытаясь справиться с собой, он сказал первое, что пришло в голову:

— Не хочу.

Если бы Синь Хуа не был так зол, возможно, он бы заметил, что предложение было рациональным. Но пламя гнева уже разгорелось до небес, и, захваченный бурлящей огненной рекой, он потерял способность мыслить здраво.

Невольно заподозрив неладное, Гуан Фэн переспросил:

— Ваше Высочество, вы точно не будете?

Пусть его спина давно уже онемела, а душа почти покинула тело, Принц все равно стремился проявить инициативу и получить перевес в их поединке.

— Нет.

На его левой руке между большим и указательным пальцем проявилась точка похожая на родимое пятно, вены на руках вздулись, и все тело била дрожь.

— Эшэ, — вдруг начал Гуан Фэн. — Я так и не спросил тебя.

— Да?

— Тебе удалось что-то выяснить про те артефакты, что мы нашли?

Эшэ чуть выпрямился. Гуан Фэн заметил, как напряглись его плечи.

— За время поисков я повстречал немало странностей. Артефакты и люди. Они говорят о какой-то войне.

— Мы встретили сумасшедшего по дороге. Он тоже говорил о войне.

— Но никакой войны не было. И никто не собирает войска сейчас. Это странно. Тот монах из монастыря Цзигуан сказал, что осколок, что я нашёл, это часть божественного оружия, а таблички из храма для поклонения божествам.

— Божественное оружие? — Удивился Гуан Фэн. — Что оно делает в Пустоши?

Гуан Фэн напряг голову. Он долго не мог понять. Долго не хотел понимать. И тут у него наконец всё сложилось.

— Я долго не мог понять, кто все эти люди, что были заперты в том храме у поместья Фяо. Теперь всё встало на свои места. Все эти артефакты принадлежат павшим небожителям: таблички, куски оружия, подвески. Именно поэтому никто из нас и не узнал в них артефакты Пустоши, потому что они не здешние.

— Но зачем кому-то жечь поместья? — спросил Гуай Шао.

Гуан Фэн посмотрел на него. Гуай Шао не понимал. Он тоже не хотел понимать.

— Я думаю, что это дело завершено.

— Что? — Гуай Шао округлил глаза.

— Демоны и небожители веками конфликтовали. Когда те вымерли, конфликт был исчерпан. Вероятно, в тех поместьях были остатки их вещей и их тела. Демоны просто издевались над телами или питались остатками их божественной ци. Поэтому держали много лет это в тайне. Герцоги про это узнали. Вот и жгут дома, чтобы не навлекать на себя беду от Владыки. Князя Пустоши от одного упоминания небожителей воротит. Он не потерпит на своих землях следы богов.

Гуан Фэн говорил и чувствовал, как слова тяжелеют во рту. Он не хотел их произносить. Но они уже сложились. И теперь их нельзя было забрать обратно.

— Но жечь целые семьи... — сказал Гуай Шао.

Голос у него был тихий. Слишком тихий.

— Такова расплата за скрытие. И урок для других.

Эшэ молчал. Он смотрел куда-то в сторону, и Гуан Фэн не мог понять, о чём он думает. Гуан Фэн часто не мог понять, о чём думает Эшэ Лин. Он называл это недоверием. Он называл это осторожностью. Но это было не то, и не то.

— Раз дело закрыто, то предлагаю вернуться к поискам меча. — наконец сказал Гуан Фэн.

Он произнёс это и почувствовал, как с плеч свалилась тяжесть. Или не свалилась. Он не понял. Он вообще перестал что-либо понимать в последнее время. Слова, которые он говорил, казались правильными и логичными. Он проследил их все: от начала до конца, от храма до сожжённых поместий, от артефактов до павших небожителей. Всё сходилось. Всё имело объяснение. И всё равно внутри оставалось что-то, что не хотело успокаиваться.

— Мы потеряли много времени на это расследование. Отошлём во дворец письмо со всем, что у нас имеется. И Владыка разберётся уже самостоятельно с Герцогами. Если наша теория окажется неверна, то расследование продолжит императорский двор.

Он говорил уверенно. Он всегда говорил уверенно, когда дело касалось приказов, отчётов, формальностей. Это было просто. Мы сделали то-то, нашли то-то, передаём вам. Дальше не наша забота. Он умел так. Он научился этому давно, ещё до того, как встретил Эшэ Лина.  Ещё когда не стал личным телохранителем Наследного Принца.

— Мы сделали всё, что смогли.

Он сказал это и понял, что это неправда. Они не сделали всё, что смогли. Они остановились. Они нашли объяснение и обрадовались, что можно остановиться. Потому что если идти дальше, то что там? Кто сжигал поместья? Точно ли  Герцоги. Почему? Чтобы скрыть. А что ещё они скрывают? А сколько ещё таких поместий? А что будет, если копнуть глубже?

Гуан Фэн не хотел копать глубже. Он хотел вернуться к поискам меча. К тому, что было понятно. К тому, что имело начало и конец.

Он поднял голову. Синь Хуа всё это время сидел, теребя ткань пальцами.

Гуан Фэн видел эти пальцы. Длинные, тонкие, они сжимали край одежды, разжимались, снова сжимали. Синь Хуа делал это, когда думал. Или когда не хотел думать. Гуан Фэн не знал. Он не мог отличить одно от другого, сколько ни пытался.

— Ваше Высочество?

Синь Хуа поднял глаза.

— Хорошо.

Синь Хуа опустил глаза обратно на свои руки. Пальцы больше не теребили ткань. Они лежали неподвижно.

Костер догорал. Угли мерцали багровым, отбрасывая длинные тени на лица. Жоу Бэньнян первой поднялась, молча собрала миски, унесла в сторону, где журчал ручей. Эшэ Лин сидел, прислонившись к камню, и смотрел на огонь. Синь Хуа смотрел туда же. Гуан Фэн перевел взгляд на Гуай Шао. Тот уже устроился под деревом, прижав к себе собаку, и делал вид, что спит, хотя дыхание его было слишком ровным для настоящего сна.

— Ложимся, — сказал Гуан Фэн. — Завтра рано вставать.

Никто не ответил. Но через некоторое время все разбрелись по местам. Синь Хуа забрался на слое ложе, не сказав ни слова. Эшэ Лин остался у костра, и Гуан Фэн не стал его звать.

Он сам улегся на подстилку, положил под голову свернутую накидку и уставился в небо. Звезды были холодными, но близкими. Он слышал, как зашевелился Синь Хуа, как затих, как снова зашевелился. Сон не шел.

Он закрыл глаза. Открыл. Закрыл.

Уснул он уже под утро, когда небо над головой начало сереть.

---

Следующее утро было серым и влажным. Туман стелился по земле, обволакивал стволы деревьев белесой пеленой.

Гуан Фэн проснулся от того, что кто-то прошел мимо его головы. Он открыл один глаз. Жоу Бэньнян, с котелком в руках, кралась к тропе, ведущей к ручью. За ней, чуть поодаль, шел Эшэ Лин. Их шаги почти не звучали в сырой утренней тишине.

Гуан Фэн снова закрыл глаза. Спать больше не хотелось, но и вставать не хотелось тоже. Он лежал, слушая, как потрескивает догоревший костер, как фыркает во сне собака.

Когда солнце уже поднялось над деревьями, но туман еще не рассеялся, проснулся Синь Хуа. Волосы его были собраны в небрежный пучок, одежда мятая. Он явно не спал большую часть ночи, а под утро забылся тяжелым, беспокойным сном, который не принес отдыха.

— Доброе утро, Ваше Высочество, — сказал Гуан Фэн, поднимаясь и потягиваясь так, что хрустнула спина.

Синь Хуа кивнул. И сел на камень у потухшего костра, поджав под себя ногу — так, как сидел всегда, когда был особенно напряжен. Спина прямая, плечи расправлены, но Гуан Фэн видел, как подрагивают пальцы на колене.

— Эшэ ушел с девчонкой, — сказал Синь Хуа.

— За водой. Сказали, скоро вернутся. — Добавил Гуай Шао.

— Хорошо.

Синь Хуа замолчал. Гуан Фэн занялся своими делами. Надо было проверить снаряжение, перебрать сумки. Гуай Шао, который уже проснулся,  достал чистые бинты и мазь.

— Давай руку, — сказал он, усаживаясь напротив Гуан Фэна.

Гуан Фэн протянул левую руку — ту самую, которую повредил еще при схватке у храма. Рана заживала медленно, воспалялась. Гуай Шао каждое утро снимал старые повязки, накладывал свежие, попутно ругаясь на то, что старший товарищ вечно забывает беречься.

Гуай Шао начал разматывать бинты, осторожно, чтобы не потревожить свежие края раны.

Синь Хуа сидел на камне, глядя на них. Вернее, глядя на то, как Гуай Шао обрабатывает рану Гуан Фэна, но Гуан Фэн чувствовал, что взгляд Принца где-то далеко. Или очень близко. Он вообще перестал понимать взгляды Синь Хуа в последнее время.

Гуай Шао наносил мазь, аккуратно, сосредоточенно, и вдруг Синь Хуа спросил:

— Гуан Фэн.

—..?

— У меня к тебе вопрос.

Голос Синь Хуа был ровным, почти безразличным. Но Гуан Фэн, который сидел рядом и терпеливо ждал, пока закончат возиться с его рукой, вдруг напрягся.

— Спрашивайте.

— Ты знаешь меня давно?

Гуан Фэн кивнул.

— До того, как я потерял память… — Синь Хуа помолчал. Пальцы его правой руки сжались в кулак, разжались. — У меня была женщина?

Гуан Фэн, который в этот момент просто сидел и ждал, пока ему закончат бинтовать руку, дернулся так, что Гуай Шао едва не порвал повязку.

— Сиди смирно! — рявкнул Гуай Шао, но сам замер. Его руки, только что уверенно двигавшиеся, вдруг стали каменными.

— Женщина, — повторил Синь Хуа, и в голосе его прорезалась легкая нотка раздражения. — Была? До того, как все случилось.

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись.

У Гуан Фэна дернулся глаз. У Гуай Шао дернулась щека. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде читалось отчаянная попытка придумать что-то правдоподобное за долю секунды.

Гуай Шао открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Женщина? — переспросил Гуан Фэн голосом, который должен был звучать спокойно, а звучал так, будто его душили.

— Я спросил четко, — сказал Синь Хуа, переводя взгляд с одного на другого. — Почему вы оба такие странные?

— Мы не странные, — быстро сказал Гуан Фэн. — Мы сосредоточенные. Гуай Шао, ты мне руку бинтуешь или любуешься на неё?

Гуай Шао дернулся, торопливо закрепляя бинт. Пальцы его дрожали.

— Ваше Высочество, — начал Гуан Фэн, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри у него все перевернулось. — Почему вы… почему вы спрашиваете о женщине?

— Потому что я хочу знать, — Синь Хуа смотрел на них обоих, и взгляд его становился все более подозрительным.

Гуан Фэн сидел, глядя на Синь Хуа, и чувствовал, как у него немеет лицо. Потому что он вдруг вспомнил — и не мог не вспомнить, — как полгода назад Синь Хуа впервые посмотрел на Эшэ Лина не как на телохранителя. И как он смотрел на него потом каждый день.

Гуай Шао, закончив с бинтом, вдруг издал странный звук — не то всхлип, не то кашель. Гуан Фэн покосился на него. Тот сидел, уткнувшись лицом в собственное плечо, и плечи его мелко тряслись.

— Ты чего? — спросил Гуан Фэн, надеясь, что это выглядит как обычное раздражение.

— Ничего, — просипел Гуай Шао, не поднимая головы. — Просто… бинт кончился. Надо новый достать.

Он полез в сумку, роясь в ней подозрительно долго.

Синь Хуа посмотрел на него, потом перевел взгляд на Гуан Фэна.

— Ну? Был кто-то?

Гуан Фэн посмотрел на Синь Хуа. Посмотрел на Гуай Шао, который, вынырнув из сумки с новым бинтом, снова уткнулся лицом в плечо. Посмотрел на свои руки, которые вдруг стали очень заняты — почесали переносицу, поправили ворот, проверили, на месте ли Аншуй.

— Ваше Высочество, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Вы… вы всегда были очень разборчивы в этом вопросе.

— То есть никого не было?

— Я бы не сказал «никого», — вырвалось у Гуан Фэна, и он тут же пожалел об этом.

Синь Хуа нахмурился.

— Кто?

Гуан Фэн почувствовал, как у него зачесались уши. Это была плохая примета. У него чесались уши, когда он врал. Или когда не врал, но не мог сказать правду. Сейчас был именно такой случай.

— Это было… — он замялся. — Это было недолго. И не… не совсем… обычная связь.

— То есть она была не знатного рода? — уточнил Синь Хуа, и в голосе его появилось странное, почти разочарованное понимание.

Гуан Фэн поперхнулся воздухом.

Гуай Шао, не выдержав, издал звук, похожий на сдавленный крик чайки. Он тут же закашлялся, схватился за горло, забил себя по груди.

— Воды! — прохрипел он. — Подавился!

— Чем? — спросил Синь Хуа, глядя на него с растущим подозрением. — Ты ничего не ел.

— Воздухом! — выдавил Гуай Шао. — Утром всегда воздухом.

Синь Хуа перевел взгляд на Гуан Фэна. Гуан Фэн сидел с выражением глубочайшей сосредоточенности. Такое бывает у людей, которые внезапно вспоминают, что забыли что-то очень важное, и это гораздо важнее всего происходящего вокруг.

— Вы двое, — медленно сказал Синь Хуа, — ведете себя странно.

— Это утро, — убежденно произнес Гуан Фэн. — Утром все странные. Гуай Шао, ты мне руку забинтовал или так и будешь с бинтом в руках сидеть?

Гуай Шао дернулся, торопливо наматывая бинт поверх уже готовой повязки.

— Готово, — сказал он. — Рука как новая. Можешь хоть сейчас в бой.

— Спасибо, — процедил Гуан Фэн, глядя на то, как неумело намотан поверху лишний слой.

Синь Хуа смотрел на них обоих. Взгляд его был острым и цепким. Таким он смотрел на подозрительных торговцев на рынке или на слишком разговорчивых слуг.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказал он.

Гуан Фэн открыл рот.

Гуай Шао, поняв, что сейчас произойдет катастрофа, вскочил на ноги так резко, что едва не опрокинул сумку с мазями.

— А вот и они! — заорал он, тыча пальцем в сторону тропы. — С водой! Идут! Смотрите, какая чистая вода, прямо блестит!

Из-за деревьев действительно показались две фигуры — Жоу Бэньнян, несущая полный котелок, и Эшэ Лин, идущий следом с таким видом, будто он вообще ничего не слышал и не подозревает, как близко они только что подошли к краю пропасти.

Синь Хуа перевел взгляд с Гуан Фэна на Гуай Шао, который изображал бурный восторг по поводу возвращения этих двух. Потом посмотрел на тропу.

— Странные вы оба сегодня, — сказал он.

— Это утро, — повторил Гуай Шао. — Утром все странные. Вот, говорят, встанешь не с той ноги — и весь день кувырком. А вы не спали всю ночь, Ваше Высочество, вам нужно позавтракать и собраться. Мы и так задержались.

Он говорил быстро, деловито, и сам себя не узнавал. Потому что за этой деловитостью, за этой показной заботой о сборах и завтраке, он прятал одну простую вещь: он боялся, что Синь Хуа спросит еще что-нибудь. Спросит — и тогда придется либо врать, чего он не умел, либо говорить правду, которая могла разрушить то хрупкое равновесие, которое они все выстраивали последние четыре месяца.

Жоу Бэньнян подошла к костру, поставила котелок, оглядела всех быстрым взглядом.

— Чего такие кислые? — спросила она. — Спали плохо?

— Отлично спали, — сказал Гуан Фэн.

— Все хорошо, — добавил Гуай Шао, все еще пряча лицо.

Синь Хуа ничего не сказал. Он смотрел, как Эшэ Лин подходит к костру, садится на свое обычное место, достает мяса. Смотрел и молчал.

Гуан Фэн перевел дух. И наконец принялся завтракать.

Там, где расходятся дороги, остаются те, кого не забыть. (路分两处，难忘之人留于心上。)

К концу дня они наконец спустились с гор.

Дорога, петлявшая между скалистыми выступами, вывела их на широкую развилку — место, где каменная тропа расходилась в две стороны: одна вела на север, где можно было раздобыть лошадей и припасы, другая уходила на юго-запад, к деревням, затерянным в предгорьях. Здесь ветер дул иначе — не колючий, горный, а мягкий, степной, пахнущий сухой травой и далеким дымом. Солнце клонилось к закату, и его косые лучи окрашивали всё в золотисто-медные тона.

Эшэ Лин остановился на развилке первым. Он долго смотрел на Жоу Бэньнян — так долго, что ветер успел растрепать его волосы, а Гуан Фэн, стоявший поодаль, начал переминаться с ноги на ногу, чувствуя себя лишним.

В глазах Эшэ была тоска — глубокая, тихая, такая, которая не кричит, не рвется наружу, а лежит на дне тяжелым грузом, который невозможно сбросить. Но на лице его цвела улыбка. Не та, которой он прикрывался все эти месяцы, а настоящая, теплая, та, что делает лицо живым, даже когда внутри больно.

Жоу Бэньнян смотрела на него снизу вверх — она была ниже на целую голову, и в этом последнем свете дня её простое лицо, которое Синь Хуа назвал бы невзрачным, вдруг стало почти красивым. Не той броской, ледяной красотой придворных дам, а той, что бывает у полевых цветов — незаметной издалека, но неотразимой, когда смотришь в упор.

Она подняла руку. Её пальцы с обкусанными ногтями, в мелких царапинах от кореньев и шипов аккуратно поправили прядь его волос, упавшую на лоб. Движение было привычным, почти родным, как будто она делала это сотни раз. Потом она убрала грязь со лба Эшэ — сухой комочек земли, приставший к коже, — и её пальцы задержались на его лице на мгновение дольше, чем нужно.

— Я обязательно вернусь после всего, мэймэй, — сказал Эшэ. — И наконец увижу твоего брата.

Она улыбнулась. В этой улыбке было что-то от горького чая — тепло, которое обжигает, но которым не хочется пренебречь.

— Теперь у меня два брата, — сказала она, и голос её звучал легко, почти беззаботно, но Эшэ видел, как дрогнули уголки её губ. — И один целый Принц Пустоши. Разве я не самая счастливая мэймэй?

Она произнесла это так, будто речь шла о пустяке, о том, хорошо ли нынче родились грибы в лесу. Но в её глазах блестело что-то такое, что заставило Эшэ улыбнуться ещё шире — шире, чем он улыбался за последние четыре месяца, шире, чем, наверное, улыбался за всю свою жизнь.

— Я отправлю послание во дворец, — сказал он. — Тебе должны помочь как можно быстрей. Не связывайся больше в такие неприятности.

— Разве я та, кто даст себя в обиду, гэгэ? — Она притворно нахмурилась, но в глазах её плясали смешинки. — Ты видел, как я бегаю? Меня даже тигры не догонят.

— Я думаю, что все разбойники обречены, если ты к ним попадёшь, — рассмеялся Эшэ. Смех его был хриплым, непривычным — он давно не смеялся, и голосовые связки словно забыли, как это делается. Но смех был настоящим.

Она улыбнулась и шагнула к нему. Обняла. Крепко, прижавшись щекой к его груди, как младшая сестра, которая провожает старшего брата на войну и не знает, увидит ли его снова. Её руки сомкнулись у него на спине. Эшэ почувствовал, как её пальцы вцепились в ткань его одежды — не больно, но так, будто она боялась отпустить.

Он обнял её в ответ. Легко, почти невесомо — боялся сделать больно, боялся, что если прижмёт сильнее, то не сможет разжать рук.

— Бэньнян, — окликнул девушку Гуай Шао. Он стоял в стороне, держа за ошейник пса, который всё утро крутился у его ног. Пёс был лохматым, с умными глазами. Гуай Шао так и не придумал ему имени. Всё казалось, что есть что-то более подходящее, но оно ускользало.

Он подошёл ближе, и собака, почуяв перемены, насторожила уши.

— Возьми с собой эту собаку, — сказал Гуай Шао, и в его голосе вдруг прорезалась хрипотца, которой он сам, кажется, испугался. — Она сможет тебя защитить. Я не придумал, как её назвать. Думаю, у тебя лучше выйдет.

Он переступил с ноги на ногу, глядя куда-то в сторону, на закатную полосу, которая горела багрянцем над дальними холмами. Ему было восемнадцать, и он уже умел скрывать то, что хотел скрыть, но сейчас это умение давалось ему с трудом.

Жоу Бэньнян опустилась на корточки. Пёс, словно поняв, что речь идёт о нём, подошёл ближе, ткнулся носом в её ладонь. Она погладила его за ухом, провела пальцами по лохматой спине, и пёс довольно прикрыл глаза.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Мы обязательно дождёмся вашего возвращения.

Она вновь поднялась и обняла Эшэ. На этот раз сильнее — так, что он почувствовал, как дрожат её плечи. Обняла и замерла, прижавшись лицом к его плечу. Он чувствовал тепло её дыхания даже через ткань одежды.

— Береги себя, гэгэ, — сказала она, голос её был глухим и приглушённым.

Со стороны могло показаться, что девушка сейчас заплачет. Может быть, так оно и было, но она не позволила себе.

— Всё, — сказала она, отстраняясь. Движение было резким, почти грубым, как будто она отдирала себя от него силой. — Не люблю долгих прощаний. Нужно идти. Мне ещё искать лошадей. Они, наверное, уже добрались до дома, а если нет… — она на мгновение запнулась, и в её голосе впервые за всё время проскользнуло что-то уязвимое, — Брат очень расстроится.

Эшэ Лин полез за пазуху. Его пальцы нащупали что-то маленькое, тяжёлое. Он вытащил табличку — тёмный металл, тускло блеснувший в закатном свете, с выбитыми иероглифами, которые Синь Хуа узнал бы даже с закрытыми глазами. Дворцовый знак. Личный.

— Вот, возьми эту табличку, — сказал Второй Принц. — Если тебе что-то понадобится, покажи дворцовой страже её. И тебе обязательно помогут.

Он протянул табличку, и Жоу Бэньнян осторожно взяла её. Она повертела её в пальцах, рассматривая, потом спрятала за пазуху, туда, где билось сердце.

— Я сохраню её, — сказала она просто.

Они обнялись ещё раз. Последний. Короткий. Такой, после которого не оглядываются.

И на закате разошлись по разным дорогам.

Эшэ Лин стоял на развилке, глядя, как фигурка Жоу Бэньнян становится всё меньше, сливается с длинными тенями, которые тянулись от деревьев к горизонту. Пёс бежал за ней, иногда оглядываясь, будто проверяя, не передумал ли кто. Она шла быстро, не оборачиваясь, только один раз, уже на полпути к роще, подняла руку — не то прощаясь, не то отгоняя комара. Эшэ не был уверен.

Синь Хуа стоял в стороне от всех, прислонившись плечом к шершавому стволу старой сосны. Всё это время он пытался не смотреть. Пытался разглядывать горизонт, где закатное солнце плавилось в багряную медь. Пытался считать птиц, которые кружили над дальним лесом. Пытался убедить себя, что ему всё равно.

Но его глаза предавали его снова и снова — скользили к Эшэ, к его улыбке, к её руке на его плече, к их объятиям, которые длились слишком долго, чтобы быть просто прощанием.

Когда Жоу Бэньнян скрылась за поворотом, Синь Хуа наконец выдохнул. Выдох получился глубже, чем он хотел, и он постарался превратить его в обычный вздох усталого человека.

Гуан Фэн, стоявший рядом, ничего не сказал. Он только перехватил свою саблю поудобнее и отвернулся, давая Принцу время собрать себя заново. Эшэ Лин развернулся последним. Его лицо было спокойным, но глаза всё ещё смотрели туда, где исчезла девушка с лохматым, серым псом.

— Эшэ, пора, — окликнул его Гуан Фэн.

Вечером Гуан Фэн и Гуай Шао за много дней наконец остались наедине.

Постоялый двор, где они остановились, был небогатым, но чистым — стены выбелены известкой, полы выскоблены до светлой древесины, пахло сухими травами и едой. Их комната находилась ровно посередине между комнатой Эшэ Лина и Синь Хуа. Гуан Фэн, войдя, сразу отметил это с нехорошим предчувствием — слишком тонкие стены, слишком близко, слишком много шансов услышать то, что не предназначено для чужих ушей. Но выбора не было: в этой захудалой гостинице других комнат просто не нашлось.

Окно выходило на внутренний двор, где уже зажгли фонари. И их масляный свет плясал на мокрых после вечернего полива камнях. Где-то внизу хлопала дверь, слышались голоса, звон посуды — хозяин готовил ужин для немногочисленных постояльцев.

Гуай Шао возился с чайником, разливая кипяток по пиалам. Его движения были быстрыми, привычными, но Гуан Фэн заметил, как он то и дело поглядывает на него, как щенок, который не понимает, почему хозяин вдруг стал таким молчаливым.

Сам Гуан Фэн сидел на краю кровати, прислонившись спиной к холодной стене. Рана на руке ныла. Гуай Шао днём сменил повязку, но долгая дорога дала о себе знать. Он смотрел на свои пальцы, сжатые на колене, и думал о чём-то так, что складка между бровей стала глубже, а взгляд ушёл куда-то внутрь, в те самые мысли, которые он обычно предпочитал не трогать.

Гуай Шао наливал чай, когда заметил это — не просто тишину, а ту особую, тягучую тишину, которая бывает, когда человек слишком долго молчит, даже когда рядом никого нет. Гуан Фэн был тихим. Намного тише, чем обычно.

— Что с тобой не так? — спросил Гуай Шао, протягивая пиалу с дымящимся чаем. Его голос в тишине комнаты прозвучал громче, чем он ожидал, и он понизил его до полушепота. — О чём думаешь?

Гуан Фэн взял чай, но не отпил. Посмотрел на тёмную поверхность настоя, на плавающие чаинки, которые кружились в центре медленным водоворотом.

— Вся эта история с поджогами крайне непонятная, — сказал он наконец. Голос его был низким, задумчивым, таким, каким он говорил только когда оставался с теми, кому доверял. — Я не верю, что герцоги не знали, что в их землях скрывают вещи небожителей. А уж тем более тела небожителей.

Он поставил пиалу на столик, не сделав ни глотка.

— Зачем они стали жечь дома своих же людей? Почему нельзя убрать эти артефакты, а семьям просто закрыть рты? Владыка Пустоши хоть и ненавидит всё, что связано с богами, но стал бы он из-за кучи хлама казнить столько людей?

Гуай Шао присел напротив, на низкую скамеечку. Свет масляной лампы падал на его лицо, высвечивая юношескую округлость щёк, которую время ещё не успело срезать, и тёмные, слишком серьёзные для его возраста глаза. Он обхватил свою пиалу ладонями, грея руки, и нахмурился, вникая в слова старшего товарища.

— Может, это был просто предлог? — предположил он осторожно. — Может, они сделали что-то ещё?

Где-то за стеной скрипнула половица — Синь Хуа или Эшэ Лин, Гуан Фэн не мог определить. Он поморщился, бросил взгляд на тонкую деревянную перегородку, но голоса оттуда не доносились — только приглушённое движение.

— Не знаю, — ответил Гуан Фэн. — И эти странные женщины. Теперь понятно, почему они нас не убивали. Если они подосланы кем-то из герцогов, то он не дерзнёт покуситься на императорских особ.

— В любом случае это дело закрыто, — сказал Гуай Шао, и в голосе его послышалась попытка придать разговору более лёгкое течение. — Завтра ты отправишь письмо во дворец, а мы отправимся во дворец к Бэй Фэйгэ.

Он говорил бодро, даже чуть приподнято, будто старался перетянуть Гуан Фэна на свою сторону — туда, где всё просто, где есть дорога, цель, и не нужно думать о том, что остаётся за спиной.

Гуан Фэн посмотрел на него. На мгновение лицо его смягчилось. Гуай Шао всегда был таким, когда чувствовал, что другому тяжело. Нелепым, немного навязчивым, но искренним, как тот самый пёс, которого он сегодня отдал Жоу Бэньнян.

— Главное, чтобы преследования не возобновились, — сказал Гуан Фэн, возвращаясь к мыслям, которые его мучили.

— Они же преследовали нас только из-за улик, — возразил Гуай Шао, и в его голосе появилась уверенность, которую он, возможно, не до конца чувствовал, но старался в неё поверить. — Не хотели, чтобы донесли Владыке, но… но сейчас и так он всё узнает, так что преследовать им нас уже не за чем.

— Может, ты прав, — протянул Гуан Фэн. В его голосе не было полной убеждённости, но была благодарность за то, что кто-то пытается развеять его сомнения.

Он наконец поднёс пиалу к губам, сделал глоток. Чай был травяной, с мятой и чем-то ещё — хозяева гостиниц редко баловали себя настоящими листами, но этот напиток был тёплым, горьковатым, и это было хорошо.

Юноша помедлил, потом поставил свою пиалу и спросил, чуть подавшись вперёд:

— Хочешь что-нибудь? Внизу готовят столько вкусностей! — Глаза его загорелись, и в этом блеске вдруг проступил настоящий Гуай Шао — тот, который ещё не успел стать таким же хмурым и подозрительным, как старшие товарищи. — Я ещё не ел таких блюд. У тебя столько ран. Должно быть, сложно передвигаться. Я могу принести что-нибудь.

Он говорил быстро, сбивчиво, будто боялся, что Гуан Фэн откажется, и в этом его порыве было что-то трогательное.

Гуан Фэн посмотрел на него долгим взглядом. Свет лампы падал на его лицо, высвечивая резкие скулы, маленький шрам над левой бровью. И вдруг глаза его чуть прищурились, не в подозрении, а в чём-то другом, более мягком.

— Гуай Шао, — сказал он, и в голосе его появилась насмешливая нотка, — тебе тоже надо заиметь младшую сестру.

— Что? — Гуай Шао замер, не понимая, куда клонит Гуан Фэн.

— Ты такой прилипчивый, — пояснил Гуан Фэн, и уголок его губ дёрнулся в подобии усмешки. — Не забывай, что я всё-таки мужчина. И могу о себе позаботиться.

Гуай Шао поперхнулся воздухом. Его лицо, ещё минуту назад светившееся заботой, вдруг пошло пятнами — от шеи к щекам, от щёк к ушам, которые стали пунцовыми так быстро, будто их окунули в кипяток. Он сидел, выпрямившись, и его пальцы, сжимавшие край стола, побелели.

— И что, что мужчина? — выпалил он, и голос его сорвался на полуслове, взлетел куда-то вверх, против воли. — Почему я не могу проявить внимание к своему… — он запнулся, поперхнулся собственными словами, будто они вдруг стали слишком острыми, чтобы их можно было проглотить. — К своему…

Гуан Фэн смотрел на него с откровенным любопытством, отпивая чай маленькими глотками, и в его взгляде плясали искорки, которых Гуай Шао терпеть не мог, потому что они всегда появлялись, когда Гуан Фэн находил его слабое место.

— …гэгэ! — выдохнул Гуай Шао наконец, и это слово прозвучало так, будто он вытолкнул его из груди, преодолевая сопротивление воздуха, земли, всего мира, который вдруг стал враждебным.

Гуан Фэн впал в ступор. Сидел, не шевелясь, не моргая, уставившись в столешницу, где на тёмном дереве плясали блики масляной лампы. Какое-то время он просто не реагировал ни на что — ни на Гуай Шао, ни на скрип половицы за стеной, ни на звук шагов в коридоре.

Когда же он наконец попытался заговорить, то долго не мог выговорить ни одной фразы. Губы его шевелились, формируя слова, которые не хотели выходить наружу, застревали где-то в горле, путались с выдохом. Наконец, он открыл рот и с трудом выдавил из горла лишь одно предложение:

— Я тебе не гэгэ.

Голос его был глухим, сдавленным, и в нём слышалась такая отчаянная попытка сохранить достоинство.

— Ты не можешь этого отрицать, — в его голосе появилась та самая детская упрямость, которая делала его одновременно раздражающим и нелепо милым. — Ты меня старше на целых два года.

Два года. Это было смехотворно мало — две зимы, два лета, две смены караулов в императорском дворце. Но в мире Гуай Шао, который только недавно перестал быть мальчишкой и ещё не стал мужчиной, эти два года были пропастью, стеной, непреодолимой чертой, за которой стоял взрослый, опытный, раненый Гуан Фэн, а по эту сторону — он сам, всё ещё путающийся в словах и краснеющий от собственной настойчивости.

— Значит, как твой гэгэ, я могу сказать, чтоб ты от меня отстал, — медленно произнёс Гуан Фэн, пробуя слова на вкус. — И ты отстанешь?

Он смотрел на Гуай Шао поверх пиалы, и в его взгляде не было той резкой насмешки, которая была минуту назад. Он проверял. Или, может быть, просто ждал, что ответит этот мальчишка, который не умел отступать, даже когда это было нужно.

Гуай Шао поднял голову. Свет лампы упал на его лицо, и Гуан Фэн увидел — там, под слоем юношеского упрямства, под пунцовыми ушами и сбивчивым дыханием, было что-то настоящее. Что-то, что не умело прятаться.

— Зачем ты так? — спросил Гуай Шао, голос его был тихим, совсем не таким, каким он говорил минуту назад. — Я просто хотел о тебе позаботиться. Вот и всё.

Он замолчал, опустил глаза.

— Твои раны ещё не затянулись, — добавил он, и в этом простом, бытовом оправдании было столько искренности, что Гуан Фэн почувствовал, как что-то кольнуло под рёбрами.

Гуан Фэн вздохнул. Вздох получился длинным, усталым, но не тяжёлым.

— Ладно, — сказал он. — Принеси что-нибудь. Только не всё сразу, а то хозяин подумает, что нас целый отряд.

Гуай Шао поднял голову так быстро, что у него хрустнула шея. Его глаза засияли. В них была и радость, и облегчение, и та самая прилипчивость, которую Гуан Фэн только что высмеивал, но которая, если честно, не была ему неприятна. Не здесь, после долгих дней в горах, после крови, погонь, сожжённых домов и разговоров, которые выворачивали наизнанку.

— Я быстро! — выпалил Гуай Шао, вскакивая со скамейки так резко, что едва не опрокинул чайник.

Он уже был у двери, когда Гуан Фэн окликнул его:

— Гуай Шао.

Юноша обернулся. В дверном проёме, с лампой за спиной, он выглядел совсем молодым — почти ребёнком, которому доверили слишком много, но который пока справляется.

— Возьми ещё риса, — сказал Гуан Фэн. — И тофу с мясом, что нам подавали днём. Оно было ничего.

Гуай Шао вернулся не один. Он влетел в комнату, толкнув дверь плечом, потому что руки его были заняты. В одной он держал деревянный поднос с парящими мисками и блюдами, в другой — большой глиняный кувшин, из которого что-то булькало и пахло травами.

— Помоги! — выдохнул он, и Гуан Фэн, подавив вздох, поднялся с кровати, перехватил кувшин, пока Гуай Шао не выронил его вместе с содержимым.

— Ты чего, ограбил кухню? — спросил Гуан Фэн, ставя кувшин на стол. Внутри оказался травяной отвар — тёплый, с мёдом, судя по сладковатому аромату, который потянулся из горлышка.

— Хозяин сказал, что это для ран полезно, — Гуай Шао уже расставлял миски, двигаясь по комнате с такой энергией, будто не было за плечами долгого перехода. — И вот это, — он пододвинул к Гуан Фэну миску с тушёным мясом, от которого шёл густой, наваристый пар, — хозяин сказал, что это баранина, её даже старики без зубов едят, так мягко. А это, — он придвинул вторую, с овощами и рисом, — это чтобы сил набираться. А это...

— Гуай Шао, — перебил Гуан Фэн, глядя на поднос, где помимо мяса и риса обнаружились лепёшки, миска с тофу, блюдце с мёдом, варёные яйца и что-то, похожее на пирожки с капустой. — Нас двое.

— И что? — Гуай Шао на мгновение замер, потом снова засуетился, пододвигая всё ближе к Гуан Фэну. — Ты раненый, тебе нужно есть. И пить, — он плеснул в пиалу отвар, подвинул к самой руке Гуан Фэна. — Пей сначала это, оно тёплое ещё. Я хозяина попросил подогреть специально.

Гуан Фэн смотрел, как Гуай Шао возится, как поправляет миски, чтобы ему было удобнее дотянуться, как пододвигает ближе светильник, потому что заметил, что тот щурится. Он делал всё это с такой сосредоточенностью, будто от того, как именно будут расставлены блюда,  зависело выздоровление старшего товарища.

— Ты сам-то есть будешь? — спросил Гуан Фэн, когда Гуай Шао наконец уселся напротив, положив себе в миску только немного риса и пару кусочков овощей.

— Конечно, — ответил Гуай Шао, но глаза его всё ещё бегали по столу, проверяя, не забыл ли он чего. — Ешь, не смотри на меня.

Гуан Фэн взял пиалу с отваром, сделал глоток. Напиток оказался густым, пряным — имбирь, корица, ещё какие-то травы, которых он не мог определить, и мёд, который перебивал горечь. Тепло разлилось по горлу, спустилось в грудь, растеклось по плечам, расслабляя мышцы, которые он сам не замечал, как сжал за день.

— Хорошо, — сказал он, и это было честно.

Гуай Шао расплылся в улыбке. Сидел, поджав под себя ногу, и смотрел, как Гуан Фэн ест, и сам почти не притрагивался к своей миске. Только когда Гуан Фэн, поймав его взгляд, нахмурился и кивнул на его еду, Гуай Шао спохватился и начал быстро жевать, но всё равно то и дело поглядывал, не нужно ли подлить отвар, не положить ли ещё мяса, не пододвинуть ли лепёшку.

— Ты меня хочешь закормить? — спросил Гуан Фэн, когда Гуай Шао в третий раз потянулся к блюду с мясом, чтобы добавить ему добавки.

— Не говори так, — Гуай Шао поморщился, и его рука с палочками замерла.

Гуан Фэн удивлённо поднял бровь. В голосе Гуай Шао была такая искренняя, детская убеждённость, будто слова могли накликать беду, если произнести их вслух. Это было глупо, конечно. Они оба видели смерть близко, слишком близко, чтобы верить в приметы. Но Гуан Фэн вдруг подумал, что, может быть, Гуай Шао именно поэтому и цепляется за эти мелочи — за отвар, за лишний кусок мяса, за правильно завязанный бинт, — потому что есть вещи, которые он не может исправить, но эти может.

— Ладно, — сказал Гуан Фэн, отодвигая пустую миску. — Не буду. Наелся.

— А отвар? — Гуай Шао тут же подхватил кувшин. — Хозяин сказал, что надо выпить две пиалы, чтобы раны быстрее затягивались. И чтобы спать хорошо. И чтобы...

— Две пиалы, значит, — перебил Гуан Фэн, протягивая свою.

Гуай Шао налил с такой осторожностью, будто от того, ровно ли наполнится пиала, зависело что-то важное. Потом отставил кувшин, но не убрал далеко — на случай, если понадобится ещё.

— Ты завтра письмо будешь писать во дворец, — сказал Гуай Шао, когда Гуан Фэн допил отвар и поставил пиалу на стол. — Рука у тебя болит? Может, я напишу? Я почерк могу твой подделать, никто не заметит.

Гуан Фэн посмотрел на свою руку. Гуай Шао перевязал её днём, туго, правильно, но к вечеру пальцы всё равно начали ныть, и писать завтра будет тяжело. Не невозможно, но тяжело.

— Ты умеешь подделывать почерк? — спросил он, прищурившись.

— Я, — Гуай Шао замялся, покраснел, — не то чтобы умею, но могу стараться. Я просто... я не хочу, чтобы ты мучился. Твоя рука и так...

Он не договорил, но Гуан Фэн понял. Рана была грязной, заживала медленно, и Гуай Шао каждое утро, меняя повязку, мрачнел, потому что края всё ещё были воспалены.

— Я сам напишу, — сказал Гуан Фэн, но голос его был мягче, чем обычно. —  Ты сегодня целый день на ногах.

Гуай Шао удивился. Сначала его глаза округлились, потом он как-то весь сжался, будто не знал, как реагировать.

— Я в порядке. Я не раненый, чего мне уставать. Вот ты...

— Гуай Шао, — перебил Гуан Фэн, и в голосе его появилась та самая нотка, которая не терпела возражений.

Юноша замолчал. Его пальцы теребили край рукава — привычка, от которой он никак не мог избавиться. Свет лампы падал на его лицо, и Гуан Фэн видел — под этой суетой, под заботой, которая выплёскивалась через край, была усталость. Не та, о которой говорят вслух, а та, которую прячут, потому что рядом есть кто-то, кто нуждается в заботе больше.

— Нормально я, — сказал Гуай Шао наконец. — Просто... переживаю.

— О чём?

Гуай Шао помолчал. Потом сказал, тихо, почти шёпотом, будто боялся, что слова услышат за тонкой стеной:

— Та девушка в горах... она сильная. Я таких раньше не встречал. А Эшэ Лин... он улыбался сегодня. Я не думал, что он вообще умеет улыбаться.

Гуан Фэн слушал, не перебивая. Гуай Шао говорил отрывисто, сбивчиво, как будто слова рвались наружу, обгоняя мысли.

— А ты, — Гуай Шао поднял глаза, и в них было что-то такое, от чего Гуан Фэн невольно выпрямился, — ты всегда такой спокойный. Даже когда страшно. Я не знаю, как ты это делаешь.

— Делаю что?

— Молчишь. Не показываешь. — Гуай Шао отвернулся, взял со стола остывшую лепёшку, покрутил в руках, положил обратно. — Я сегодня смотрел на тебя, когда ты с этой девчонкой прощался. Ты... ты тоже хотел бы иметь младшую сестру?

Вопрос застал Гуан Фэна врасплох. Он смотрел на Гуай Шао, на его профиль, подсвеченный лампой, на смущённо опущенные плечи, и вдруг понял то, до чего раньше не додумывался.

— Нет, — сказал он. — Не хотел.

Гуай Шао дёрнулся.

— А зачем мне младшая сестра, — медленно продолжил Гуан Фэн, и уголок его губ дрогнул в усмешке, — если у меня есть такой надоедливый ты?

Гуай Шао замер. Сначала его лицо ничего не выражало — только полное, абсолютное замешательство, как будто слова доходили до него с задержкой, не укладывались, не хотели укладываться. Потом, медленно, очень медленно, начали происходить изменения: сначала дрогнули ресницы, потом приоткрылись губы, потом щёки начали розоветь — не как утром, когда он краснел от смущения, а как-то иначе, ярче, словно внутри него зажгли свечу и свет пробивался сквозь кожу.

— Я не... — начал было Гуай Шао, но голос его пресёкся, и он замолчал.

Гуан Фэн ждал.

— Я не надоедливый, — сказал Гуай Шао наконец, и голос его прозвучал обиженно. — Я заботливый. Это разные вещи.

— Заботливый, — повторил Гуан Фэн, пробуя слово на вкус. — Значит, заботливый.

— Да, — Гуай Шао выпрямился, и в его позе появилась какая-то неуклюжая гордость. — Я за тобой слежу, чтобы ты рану не тревожил. Я отвар принёс, чтобы ты спал хорошо. Я... — он запнулся, перебирая в голове свои сегодняшние подвиги, — я тебе обед собрал в дорогу, чтобы ты не голодный шёл. Я бинты с запасом взял, потому что знал, что тебе менять часто придётся. А ты говоришь — надоедливый.

Он перечислял это с такой серьёзностью, что Гуан Фэн едва сдержал смех. Но смех застрял в горле, потому что в этом перечислении не было преувеличения. Гуай Шао действительно всё это делал. Каждое утро, каждый день, каждый привал. Менял повязки, носил еду, проверял, не жарко ли, не холодно ли, не больно ли. Делал это так, будто это было самым важным делом в его жизни.

— Ладно, — сказал Гуан Фэн. — Не надоедливый. Заботливый.

— Вот! — Гуай Шао кивнул с таким видом, будто одержал важную победу. — А раз я заботливый, то ты должен меня слушаться.

— Что?

— Ты раненый, а я целый. И вообще, я младший, значит, ты должен обо мне заботиться, а не я о тебе. Но раз уж так вышло, что я о тебе забочусь, то слушаться ты меня должен.

Гуан Фэн посмотрел на него долгим взглядом. В логике Гуай Шао было что-то от детской игры, но за этим стояло что-то настоящее, то, что не выдумывают, а чувствуют, когда боятся за другого больше, чем за себя.

— И что же я должен делать по твоему приказу? — спросил Гуан Фэн, и в голосе его сквозила усмешка.

Гуай Шао задумался. Он нахмурился, поджал губы, почесал затылок. И в этот момент он был похож на очень юного, очень серьёзного стратега, который решает судьбу битвы.

— Во-первых, — начал он, загибая палец, — завтра ты не будешь писать письмо левой рукой, даже если она не болит. Я напишу, а ты проверишь.

— Во-вторых?

— Во-вторых, ты будешь есть три раза в день, а не когда вспомнишь. И отвар пить утром и вечером.

— В-третьих?

Гуай Шао помедлил. Его палец замер, не согнувшись. Он смотрел куда-то в сторону, на стену, где дрожала тень от лампы.

— В-третьих, — сказал он тише, — ты будешь спать сегодня. Не думать о поджогах, не думать о герцогах, не думать о том, что будет завтра. Просто спать. Потому что если ты не выспишься, то рана будет заживать дольше. А если рана будет заживать дольше, то я буду... — он запнулся, подбирая слово, — переживать.

Гуан Фэн молчал. Слова Гуай Шао были простыми, почти детскими, но в них было столько искренности, что возражать не хотелось. Не хотелось спорить, не хотелось доказывать, что он может справиться сам. Потому что, наверное, иногда можно было не справляться самому.

— Хорошо, — сказал Гуан Фэн. — Но ты тоже будешь спать. Не сидеть надо мной до ночи.

— Я просто... я хочу убедиться, что тебе ничего не нужно.

— Мне ничего не нужно, — сказал Гуан Фэн, и это было правдой. Не потому, что он не нуждался в помощи, а потому, что всё, что ему было нужно, Гуай Шао уже принёс, расставил, пододвинул, налил и проверил трижды.

Гуай Шао, видимо, подумал то же самое, потому что улыбнулся — счастливо, облегчённо, и в этой улыбке вдруг исчезла вся его наигранная серьёзность, и остался просто мальчишка, который рад, что может о ком-то заботиться.

— Тогда ложись, — сказал Гуай Шао, поднимаясь. — Я сейчас уберу всё, и будем спать.

Он начал собирать миски, двигаясь по комнате с той же энергией, с какой влетел в неё час назад. Но теперь его движения были мягче, спокойнее — буря улеглась, оставив после себя только тихую, тёплую заботу, которая заполняла комнату лучше всякого отвара.

Гуан Фэн смотрел, как Гуай Шао складывает посуду на поднос, как поправляет бинты в своей сумке, как задувает лишние лампы, оставляя только одну, ту, что стояла ближе к выходу. В полумраке его фигура казалась почти прозрачной.

— Гуай Шао, — позвал он, когда юноша уже взялся за дверную ручку, чтобы вынести поднос.

— М?

— Спасибо.

Гуай Шао обернулся. В свете одинокой лампы его лицо было наполовину в тени, но Гуан Фэн видел — он улыбается. Спокойно, тепло, без той суетливости, которая была днём. Потом вышел и скрылся за дверью.

Когда гнев распускает алый цветок на снегу лица. (当怒火在面庞的雪地上绽开赤红之花。）

Следующие две недели группа провела в дороге практически в полной тишине. Разговаривали только насчёт того, где остановиться, что поесть и как обойти не слишком хорошую почву. Демонов на их пути практически не встречалось. А те, что встречались, шарахались от них.

Но всё изменилось в день, когда все проснулись из-за того, что около них развернулась целая битва.

Синь Хуа проснулся от звука, который невозможно было спутать ни с чем. Металл, встречающийся с металлом, не в тренировочном поединке, а в том смертельном танце, где каждый удар ищет плоть. Он открыл глаза и увидел серое предрассветное небо, полосы дыма, рвущиеся вверх, и фигуры, мелькающие в этой мгле. Все поднялись одновременно.

На одной стороне была девушка в плаще. Не та, что долго их преследовала, а та, что появилась в пещере и на склоне горы. Её движения были быстрыми, отчаянными — она явно проигрывала, хотя техники её впечатляли.

— Кажется, это элитная стража Цинъин, — заметил Гуан Фэн, и голос его был спокоен, но Синь Хуа услышал в нём ту ноту, которая появлялась только перед самым худшим.

— Что им от неё надо? — удивился Гуай Шао.

— Она пришла к нам? Мы же отдали все артефакты из того поместья, — шагнул вперёд Синь Хуа.

Мысль не успела оформиться. Мир вокруг него распался на осколки звука, света и боли. Что-то ударило в спину, подбросило, перекрутило, швырнуло на землю так, что воздух вышибло из лёгких, и лопатки, ключицы, позвоночник — всё, что должно было держать форму тела, — вдруг забыло, как это делается.

Он летел. Падал. Ударился. Земля приняла его жестоко, врезалась в плечо, в бедро, в затылок, и мир стал одним сплошным звоном — высоким, тошнотворным, каким-то слишком белым, хотя вокруг, Синь Хуа знал это, был дым. Он закашлялся. Кашель вышел мокрым, с металлическим привкусом на языке.

Рядом, в двух шагах, кашлял Гуай Шао. Ещё дальше, перекатываясь на спину и хватаясь за саблю, Гуан Фэн матерился сквозь зубы. А Эшэ...

Синь Хуа нашёл его взглядом, потому что всегда находил, даже когда не хотел. Второй Принц лежал, скорчившись. Его правая рука — та самая, сломанная, которую Жоу Бэньнян берегла все эти дни, — подвернулась под него, приняла вес всего тела. Синь Хуа видел, как побелели его пальцы, сжимающие землю, как дёрнулась щека, когда боль пробила даже ту стену, за которой Эшэ привык её прятать.

— Что вам надо?! — выкрикнул Синь Хуа.

Из дыма, клубящегося серыми змеиными телами, вышел голос — спокойный, даже ленивый, такой бывает у людей, которые привыкли, что им не сопротивляются.

— Ваша знакомая ищет вас по всей Пустоши, а вы здесь. — Голос плыл над землёй. — Откуда вы сбежали? Разве не все поместья были сожжены?

Гуан Фэн не ответил. Он призвал Мэнле. Синь Хуа услышал тот короткий, птичий свист, с которым сабля вылетала из ножен, — и отправил её в дым. Оттуда донеслось несколько сухих, коротких щелчков.

— Наш господин будет очень недоволен, узнав, что пленные сбежали.

Синь Хуа почувствовал, как слова оседают на плечи.

«Пленные.»

Он повторил это слово про себя, пробуя на вкус. Их считали пленными. Кто-то в Пустоши считал их, наследников императорского дома, пленными, которых нужно вернуть.

Эшэ Лин, до сего момента лежавший на земле, стиснул зубы. Синь Хуа видел, как двинулись челюсти. Он резко поднялся. Перед глазами у него поплыло. Синь Хуа видел это по тому, как качнулись его плечи, как на миг замерли, прежде чем поймать равновесие. Но он удержался.

Сегодня у Второго Принца было крайне скверное настроение. К тому же он не любил удары в спину.

Поэтому, призвав Лэнхэ, он ступил в дым.

Синь Хуа видел, как его фигура растворилась в белесой пелене — сначала плечи, потом спина, потом золотой ободок волос, который держался дольше всего, последним напоминанием о том, что там, внутри этого серого кипящего месива, есть человек. А потом раздались удары.

Синь Хуа не видел боя. Он видел только последствия — то, как дым вздрагивал, расступался, снова смыкался, как из него вылетали осколки камней, как земля под ногами ходила ходуном от силы, которая рвалась наружу. Удары не прекращались ни на мгновенье.

Синь Хуа вдруг понял, что не дышит.

Он заставил себя вдохнуть, и воздух обжёг горло — там, в дыму, было горячо, даже отсюда, с расстояния в десяток шагов, он чувствовал этот жар, сухой, нестерпимый, какой бывает только в кузне, когда металл раскаляют добела. Грудную клетку сдавило, от того, что он видел. Вернее, не видел. Чувствовал. Потому что там, в этой белесой пелене, будто разверзлась бездна.

На один миг дым расступился — ветер, удача, воля случая, — и Синь Хуа увидел его лицо.

Кровь в его жилах стала ледяной.

Это было лицо человека, который перестал быть человеком. Не в том смысле, в котором говорят о зверях или безумцах. Это было лицо того, кто отрезал от себя всё лишнее, оставив только то, что умеет убивать. Глаза его полыхали внутренним пламенем, которое шло из того самого места, куда Синь Хуа боялся заглядывать даже в мыслях. И метка на его лбу, та, которую Синь Хуа видел сотни раз, которую даже трогал пальцами, когда Эшэ спал и не мог отстраниться, — эта метка горела. Ярко-алым, живым светом.

А потом этот человек одним лёгким движением рассёк демона пополам.

Синь Хуа не видел удара. Он увидел две половины тела, разлетающиеся в стороны, и кровь, которая не успела упасть, потому что её смело следующим движением, круговым, широким, таким же небрежным, каким смахивают со стола крошки. Эшэ Лин схватил оставшегося, впечатал со всей силы в камень. Удар этот был таким, что скала дрогнула, пошла трещинами, и пыль посыпалась сверху мелкой, сухой крупой.

Он навис над демоном, наклонился так низко, что их лица разделяли какие-то цуни:

— Какого чёрта ты творишь?! — голос Эшэ Лина был низким, хриплым и неузнаваемым. — Разуй глаза пошире. И посмотри, кто стоит перед тобой!

Метка на его лбу вспыхнула ярко-алым, и в этом свете, на этом лице, Синь Хуа вдруг увидел то, что пытался не замечать четыре месяца. Человека, который дошёл до края и перешагнул, потому что за его спиной были те, кого он должен был защищать. И сейчас, глядя на эту алую метку, на этот оскал, на эту ярость, которая не знала предела, Синь Хуа почувствовал, как у него немеют пальцы.

Демон вжался в камень. Его пальцы скребли поверхность, пытаясь найти опору, за которую можно было бы уцепиться, но камень крошился под ногтями. И он оставался один, прижатый к нему. Глаза его были закрыты от ужаса.

— Гос... Гос... Господин! — выдохнул он, и голос его был тоньше мышиного писка. — Ваше Высочество, произошла ошибка!

— Ошибка? — Эшэ Лин поднял его за грудки.

И понизил голос до шопота.

В этом движении была такая сила, что тело демона взлетело в воздух, как тряпичная кукла, а потом обрушилось вниз, встречаясь с камнем. Звук был глухой, мокрый, такой, после которого не встают.

— Ошибка — твоё существование. — Голос Второго Принца стал еще тише. — А перед тобой два сына Императорского двора. Как такой, как ты, смеет поднимать на них клинок?

Он швырнул демона вниз. Тело ударилось о землю, подскочило, замерло. Демон засуетился и мелко закланялся.

— Пр... Принц... Помилуйте! — Он тыкался лицом в землю, и земля пачкала его лоб, щёки, губы, но он не смел остановиться. — Мы лишь выполняли приказ. Я выполнял приказ моего господина!

— Кто твой господин?!

— Меня убьют, если я скажу! — Голос демона сорвался на визг.

— Тебя и так убьют. — Второй Принц наклонился. — Вопрос только каким образом.

— Ваше Высочество, я всё... Всё расскажу. Только помилуйте! — Демон бился в ногах Второго Принца. Его пальцы, грязные, дрожащие, хватали воздух, ткань, пыль, лишь бы удержаться на этой тонкой грани между жизнью и смертью. — Нам... Нам был дан приказ устранить все следы богов в Пустоши. Ваши одежды...

— Что мои одежды?

— Ваши одежды принадлежат небожителям. Мы всего лишь спутали вас!

Синь Хуа смотрел на Эшэ Лина. На его спину, которая всё ещё была прямой, но под этой прямой линией, под идеальной осанкой воина, которая не сдавалась даже тогда, когда всё остальное уже сдалось, он видел дрожь. Мелкую, едва заметную, такую, что можно было принять за ветер или за отблеск пламени, если бы Синь Хуа не знал, как выглядят руки, которые только что убивали, когда гнев уходит и остаётся только человек.

Он не знал, что делать. Он стоял на месте, смотрел, как Эшэ медленно выпрямляется, как отпускает демона, как делает шаг назад. Его рука — та самая, сломанная — безвольно повисла вдоль тела, и только сейчас, когда бой кончился, Синь Хуа увидел, как сильно она болит. По тому, как напряглись мышцы плеча, стараясь не делать лишних движений. По тому, как он дышал.

— Откуда в Пустоши появились небожители? Они вымерли много сотен лет назад. Смеешь лгать?

Он не повышал тона. Он вообще почти не двигался. Только пальцы, сжимавшие ворот демона, чуть заметно дрожали от той силы, которую приходилось сдерживать, чтобы не сломать шею прямо сейчас, не дослушав, не узнав, не поняв до конца.

— Я не лгу, не лгу! — Демон захлёбывался словами, и слюна смешивалась с кровью из разбитой губы, стекая по подбородку. Глаза его бегали — от метки на лбу Эшэ Лина, которая всё ещё дымилась алым, к Лэнхэ, торчащей из земли в двух шагах, к небу, которое не хотело становиться последним, что он видит.

Второй Принц наклонился ближе. Так близко, что демон чувствовал жар его дыхания.

— Что это за девушка в плаще? Зачем вы её преследуете?

Демон вздрогнул. Всё его тело, от макушки до пяток, пошло крупной дрожью — такой, что зубы застучали, и стук этот был громче, чем должно, в утренней тишине, громче, чем крики павших товарищей, которые всё ещё лежали вокруг, не успев остыть.

— Она... — голос его сорвался, и он облизал губы — потрескавшиеся, солёные от крови и пота. — Она собирает артефакты, которые остались после них. Владыка...

Он сглотнул, и кадык его резко дёрнулся.

— Владыка ненавидит всё, что связано с небожителями. Если он узнаёт, что на его землях есть божественные артефакты, то казнит всех, кто их имеет. Она хотела, — демон зажмурился, и из-под сомкнутых век выкатилась мутная, грязная слеза. — Она хотела собрать их и подбросить Герцогу Бэй Фэйгэ. Возможно, возможно, ещё и другим.

Он закашлялся.

— Герцог тайно попросил нас проследить за ней и привести к себе. Но она постоянно от нас уходит.

Эшэ Лин молчал. Так долго, что демон перестал дышать.

— Это всё?

— Да. Клянусь, Ваше Высочество, я больше ничего не знаю!

Эшэ Лин посмотрел на него сверху вниз. В этом взгляде не было ни гнева, ни презрения, ни даже той ледяной пустоты, которая была там всё это время.

Он разжал пальцы.

Демон упал на землю. Он лёг, распластавшись, как тряпичная кукла, у которой оборвали все нити. Эшэ сделал шаг назад. Потом другой. Его рука — та самая, сломанная, которую он подвернул при падении — безвольно повисла вдоль тела. И только сейчас, когда гнев отпустил, когда демон перестал быть целью и стал просто жалким комком плоти на земле, боль вернулась. Она хлынула в плечо, в локоть, в запястье, в каждый сустав, который заживал так долго и так трудно, а теперь, кажется, разболелся снова.

Он не подал виду.

Только сжал зубы и шагнул ещё раз, отворачиваясь от демона.

Эшэ прошёл мимо Синь Хуа так близко, что Синь Хуа почувствовал запах гнева.

— Ты как? — спросил Гуан Фэн.

— Ничего страшного.

Эшэ посмотрел вдаль. Там, где минуту назад клубился дым и мелькали тени, уже не было ничего, только утренняя мгла таяла на склонах, будто и не было ни боя, ни криков, ни той женщины в плаще, которую преследовали. След девушки и её преследователей исчез бесследно, словно их смыло дождём, которого не было, или унесло ветром, который даже не шелохнул листву.

Когда дым рассеялся окончательно, открыв небу серую землю, примятую траву и камни, облитые росой, Синь Хуа увидел тела. Он насчитал двадцать пять — не сразу, потому что взгляд то и дело спотыкался, отказываясь верить. Двадцать пять элитных стражей Владыки Пустоши лежали на земле. В этом зрелище было нечто такое, от чего кровь приливала к лицу румянцем, а потом отливала, оставляя кожу бледной, как рисовый лист.

Самое страшное крылось не в их количестве и не в том, что все они были мертвы, а в том, как они выглядели: ни единой капли крови не запятнала их одежд, ни одна рана не исказила их черт, ни один след от удара не нарушил покоя их тел. Они лежали ровно, спокойно, почти красиво, как спящие, которых вот-вот разбудит утренний петух. И они откроют глаза, потянутся, спросят, который час. Но они не откроют. Лэнхэ работала так чисто, что даже персиковый цвет их губ не поблек, даже румянец на щеках не сошёл, будто смерть пришла не с мечом, а с веером, и одним лёгким взмахом убаюкала их навеки.

Эшэ плавно сел на землю. Он сомкнул веки, и в этом жесте, в этой внезапной, непривычной мягкости его обычно каменного лица было что-то такое, от чего у Синь Хуа сжалось сердце. Второй Принц взялся за руку — ту самую, сломанную, которую он подвернул при падении, которая болела ещё тогда, когда он только поднимался с земли. Но он не подал виду, не охнул, не скривился. Только зубы заходили под кожей, да метка на лбу полыхнула алым, прежде чем погаснуть.

Первый удар пришёлся именно на неё — на эту несчастную, зажившую едва-едва, перевязанную в горах грубой тканью и заговорённую травами руку, а он сам швырнул в бой, не думая, не жалея, потому что когда на кону стоят жизни тех, кого ты должен защищать, собственная боль становится пылью, которую сдувает ветром.

Гуан Фэн, уже успевший собраться, залез в свою походную сумку и достал оттуда пилюлю. Маленький чёрный шарик, размером с горошину, пахнущий травяной горечью.

— Вот, выпей, — сказал Гуан Фэн, протягивая пилюлю. — Это поможет снять боль.

Эшэ не открыл глаз. Он просто протянул руку, принял пилюлю, закинул в рот и запил водой из горлянки, которую Гуай Шао молча поднёс к его губам. Он сделал это так спокойно, так буднично, словно речь шла не о том, чтобы заглушить боль в сломанной руке после того, как он в одиночку положил двадцать пять элитных бойцов, а о том, чтобы выпить утренний чай, чуть перестоявший, горьковатый, но оттого не менее приятный.

Синь Хуа стоял в стороне, прислонившись плечом к дереву. Он смотрел на Эшэ — на его опущенные веки, на его спокойное лицо, на котором не было ни тени той ярости, что раздирала его изнутри минуту назад. И не мог заставить себя отвести взгляд, потому что в груди у него разворачивалось нечто такое, что он не умел назвать, но что било в виски пульсирующей тяжестью и заставляло кончики пальцев неметь.

Он знал, что Эшэ Лин силён. Знал это с самого первого дня, когда увидел, как тот управляется легко, изящно с саблей, будто не железо в его руке, а кисть для письма, которой выводят иероглифы на тонком шёлке. Он видел, как тот сражается в горах, как отражает удары, как защищает его, даже когда сам ранен и едва стоит на ногах. Он думал, что знает предел его силы. Но то, что он увидел сегодня, перевернуло в его душе всё, что только можно было перевернуть. И оставило после себя зияющую пустоту, в которой не было ни страха, ни восхищения, ни той липкой, тошнотворной ненависти, которую он носил в себе четыре месяца.

Двадцать пять стражей. Элитных. Обученных. Закалённых. С оружием, с доспехами, с той уверенностью, которая приходит к воину после сотен боёв, когда он знает, что смерть — это не страшно, потому что он сам носит её на кончике своего клинка. Двадцать пять человек, которые умели убивать и знали, что такое умирать. И все они легли меньше чем за тридцать ударов сердца, пока Синь Хуа моргал, пока Гуан Фэн поднимался с земли, пока Гуай Шао выдыхал застрявший в груди воздух. И все они были мертвы, даже не успев понять, что бой уже начался и что они его уже проиграли.

Синь Хуа смотрел на Эшэ, и в голове его, как шёлковая нить, которую тянут из мотка, разматывалась одна-единственная мысль: если Эшэ Лин захочет, он убьёт меня одним движением. Сейчас. В эту секунду. Не вставая с земли, не открывая глаз, даже не поднимая Лэнхэ, которая всё ещё торчала из земли в двух шагах, — просто протянет руку, и всё, что было Синь Хуа, перестанет существовать, рассыплется в прах, растворится в утреннем тумане, как не бывало.

Но он не хочет.

Эта мысль засела в голове так глубоко, так плотно, так невыносимо, что лицо Наследного Принца, ещё минуту назад спокойное и равнодушное, вдруг стало растерянным, как у ребёнка, который потерялся на рынке и не знает, в какую сторону идти, потому что все лица вокруг чужие, а голоса звучат слишком громко и слишком непонятно. В уголках его губ, которые он привык держать в презрительной усмешке, поселилась мелкая, едва заметная дрожь. Такая, что можно было принять за ветер или за отражение света от догорающего костра. Но это была не дрожь страха. Это была дрожь того, кто вдруг понял, что четыре месяца смотрел не туда, искал не там, боялся не того.

Все эти месяцы — каждую бессонную ночь, каждый долгий день пути, каждую минуту, когда он сжимал кулаки от бессильной злобы или отворачивался, чтобы не видеть золотых волос и прямой спины, — Эшэ Лин мог его убить. Мог. И не убил. Даже когда Синь Хуа бросал ему в лицо самые жестокие слова, какие только мог придумать, когда отказывался от его помощи, когда смотрел на него так, будто перед ним была не живая душа, а пустое место, — Эшэ Лин мог протянуть руку и оборвать эту жизнь, которая стала для него, должно быть, такой же невыносимой, как для самого Синь Хуа.

Но он не убил. Вместо этого он прятал глаза. Отводил взгляд, когда Синь Хуа поднимал голову. Делал шаг назад, когда Наследный Принц приближался. Замирал на месте, когда их плечи почти касались. И стоял так, не дыша, будто боялся, что один лишний выдох разрушит ту хрупкую, призрачную стену, которую они оба строили между собой все эти месяцы. Он делал всё, чтобы дойти до цели, чтобы выполнить свой долг, чтобы защитить, но не убил. Никогда даже не попытался. Ни тогда, в ту ночь, когда Синь Хуа впервые закричал на него, ни потом, когда крики сменились ледяным молчанием, а молчание — тягучей, выматывающей ненавистью, которая не приносила облегчения, а только высасывала силы.

Синь Хуа закрыл глаза, и перед его внутренним взором, как на старой, выцветшей картине, замелькали обрывки воспоминаний. Или не воспоминаний, а того, что он пытался забыть, но что возвращалось снова и снова, каждую ночь, каждый раз, когда он закрывал веки, чтобы провалиться в беспокойный сон, полный красных отсветов и глухих, давящих звуков. Эшэ Лин в пещере, когда его лечили, — как он морщился от боли, но не жаловался, только сжимал зубы. Эшэ Лин у костра — как он смотрел на огонь и молчал, молчал так, будто слова были для него слишком дорогим удовольствием, которое он не мог себе позволить. Эшэ Лин в лесу, когда он развернулся и пошёл прочь, а его спина была прямой. И в этой прямоте, в этом отчаянном, вымученном достоинстве было столько боли, что у Синь Хуа перехватывало горло.

Он не убил.

Эта мысль повторялась в голове снова и снова. Синь Хуа вдруг почувствовал, как у него заболела голова, будто от долгого стояния на солнцепёке, когда мозги плавятся в черепной коробке, а мысли превращаются в кипящую кашицу, в которой невозможно различить ни одной цельной формы. Он прижал пальцы к вискам, надавил, пытаясь унять эту пульсирующую, рвущуюся наружу боль. Но она не унималась, она только росла, ширилась, заполняла собой всё пространство черепа. И в этой боли, в этом давящем, невыносимом ощущении было нечто такое, что заставило его губы искривиться в горькой, почти невидной усмешке.

Эшэ Лин тем временем всё так же сидел на земле, с закрытыми глазами, и держался за свою сломанную руку, и молчал. Его лицо было спокойным — тем особым, почти жутким спокойствием, которое бывает только у тех, кто привык к боли, кто знает её вкус, её цвет, её запах, кто перестал бояться её много лет назад, потому что бояться было некогда и не для кого. Метка на его лбу потухла, превратившись в едва заметную родинку. И только лёгкое подрагивание век выдавало, что он не спит, а просто ушёл внутрь себя.

В утреннем воздухе, ещё сыром от росы и горьком от дыма, висела тишина. Гуан Фэн убрал сумку, подошёл к Эшэ, присел на корточки рядом.

— Пройдёт. Потерпи четверть часа. — сказал Гуан Фэн тихо.

Эшэ кивнул и наконец встал. Подобрал Лэнхэ и оперся на своего коня.

Сквозь грязь и боль — лекарство, что не для тебя. (泥泞之中，予你之药非我所愿。）

— Проваливай, — сказал Гуан Фэн, даже не глядя на демона, который всё ещё распластанно лежал на земле, боясь шевельнуться, боясь вдохнуть, боясь, что любое движение станет последним.

Тот ещё долго кланялся прежде чем наконец вскочить на меч и скрыться из виду, раствориться в утреннем тумане, который уже начинал редеть под лучами солнца, но всё ещё держался в низинах, цепляясь за камни и корни.

— Нам нельзя здесь оставаться, — сказал Эшэ Лин.

Голос его был глухим, потому что он уткнулся лицом в седло, в кожаную, пропахшую конским потом и дорогой поверхность. Его глаза были закрыты, а губы едва заметно дрожали — той мелкой, почти невидимой дрожью, которая бывает только когда боль перестаёт быть острой и становится просто невыносимой, просто вечной, просто той, с которой приходится жить, потому что умереть нельзя.

— Да, — ответил Гуан Фэн, подбирая Мэнле с земли, счищая с клинка налипшую грязь и траву.

— Эшэ, этот демон сказал, что они искали небожителей. Эта одежда на тебе...

Гуай Шао не договорил, потому что сам не знал, как закончить фразу. Он смотрел на Эшэ, на его одежду. Не ту, что носит императорский двор. В его глазах было недоумение, смешанное с любопытством.

— Это одежда отца Жоу Бэньнян, — ответил Эшэ, не поднимая головы. — Они крестьяне. Скорее всего просто нашли её, как и тот весь мусор, что валялся в заброшенных домах и старых храмах. Будь она дочерью небожителя, не жила бы в той дыре, не собирала бы коренья по склонам и не спасала бы раненых принцев, которые сваливаются с неба прямо в её овраг.

Гуан Фэн посмотрел на Синь Хуа. Наследный Принц всё ещё стоял в стороне, прислонившись плечом к дереву. Лицо его было растерянным — не тем ледяным, спокойным, которое он носил на себе как доспехи последние четыре месяца, а живым, человеческим, таким, какое бывает у человека, который вдруг понял, что всё, во что он верил, всё, на что он опирался, всё, что он считал незыблемым, оказалось тоньше рисовой бумаги и хрупче весеннего льда. Он даже не вступал в диалог. Просто стоял и смотрел куда-то в сторону, на утреннее небо, которое уже успело сменить серый предрассветный цвет на бледно-голубой, почти прозрачный.

— Принц, с вами всё хорошо?

Спросил Гуан Фэн. В голосе его не было той официальной почтительности, которая полагается при разговоре с императорской кровью, а была простая, человеческая забота человека, который слишком много видел и слишком много потерял, чтобы церемониться там, где речь идёт о живом человеке.

— Да, — ответил Синь Хуа, и голос его прозвучал глухо, как будто слова приходилось выталкивать из груди. — Просто головой ударился. Ничего серьёзного.

Этот человек мог в любой момент запросто отрезать ему голову, тогда как сам Синь Хуа не мог даже повернуться. Он отвёл взгляд — тот самый взгляд, который всё утро был устремлён на Эшэ, на его спину, на его раненую руку, на его лицо, закрытое от мира, — и сел на лошадь. Движение его было резким, почти грубым, как будто он боялся, что если замешкается, если позволит себе ещё один лишний миг сомнения, то не сможет уехать вовсе, останется стоять на этом месте и смотреть, думать и чувствовать то, что чувствовать не должен.

— Нам нужно ехать дальше.

Эшэ кое-как залез на лошадь — медленно, тяжело, с каждым движением морщась от боли, которая, должно быть, простреливала плечо, локоть, все те суставы, которые заживали так долго и так трудно, а теперь снова напомнили о себе. Он взял поводья одной рукой, другую прижал к себе. И поехал за Синь Хуа так, чтобы между ними всегда было расстояние в несколько корпусов лошади, не больше и не меньше.

Гуай Шао, ехавший рядом с Гуан Фэном, подъехал совсем близко — так близко, что его колено почти касалось ноги старшего товарища, — и шепнул ему практически на ухо, понизив голос до доверительного полутона, какой бывает только у тех, кто делится секретами, которые не предназначены для чужих ушей:

— Что это с ним?

— Просто ударился головой, — ответил Гуан Фэн.

— Принц странный, — не унимался Гуай Шао

В его голосе было то самое детское недоумение, которое появляется, когда ребёнок видит взрослого, делающего что-то непонятное, и не может найти этому объяснения, потому что мир взрослых слишком сложен, а его собственный — слишком прост.

— Не твоё дело, — отрезал Гуан Фэн.

В его голосе была вымученная снисходительность человека, который знает больше, чем говорит, и который не может сказать всего, потому что есть слова, которые не произносят вслух, даже когда вокруг нет никого, кроме тех, кому доверяешь.

Они ехали молча. Солнце поднялось выше, и его лучи, пробиваясь сквозь редкие облака, ложились на землю золотистыми полосами, пахнущими нагретой травой. Но Эшэ всё ещё был напряжён. Синь Хуа видел это по его спине, по тому, как он сидит в седле, чуть ссутулившись, не той ровной, прямой посадкой, которая была его привычкой, а той, сгорбленной, какой сидят люди, когда каждое движение причиняет боль, и единственное, что им остаётся, — это терпеть и делать вид, что ничего не случилось.

Он сильно берёг руку. Держал поводья одной левой, правую прижимал к себе, к груди, к тому месту, где под одеждой, должно быть, уже начинала расползаться свежая синева, а может быть, и не только синева, а что-то похуже, то, что требует не просто покоя, а долгого, внимательного лечения, которого здесь, в дороге, никто не мог ему дать.

Иногда, когда лошадь делала резкое движение — натыкалась на камень, спотыкалась на ухабе, — его плечо вздрагивало. Синь Хуа видел, как его пальцы, сжимавшие поводья, белели, как сжимались в кулак, как снова разжимались. И в этом движении, в этом бессознательном, почти рефлекторном жесте было столько боли, что у Наследного Принца начинало ныть в груди.

Когда Эшэ уехал вперёд, и расстояние между ними снова стало тем самым, привычным — в пять корпусов, не больше и не меньше, — Синь Хуа сбавил шаг, подпуская к себе Гуан Фэна, который ехал сзади и, кажется, только и ждал, когда к нему обратятся.

— Почему не помогает? — спросил Синь Хуа.

Голос его был ровным, почти безразличным, но Гуан Фэн, который знал его уже много месяцев, услышал под этой ровностью то, что обычно скрывают от посторонних.

— Вероятно, удар был очень сильный. А его техника требует большого количества ци. Он выложился в том бою полностью, до дна, до последней капли. Сейчас его тело восстанавливается, но руке нужно время. И покой.

Он помолчал, оценивая взгляд Синь Хуа — тот самый взгляд, который всё утро был устремлён на спину Эшэ, на его раненую руку, на его поникшие плечи, — и потом добавил, как бы невзначай, будто речь шла о чём-то незначительном, не стоящем особого внимания:

— У вас в сумке было средство из императорских запасов. Оно сильнее моего. Могло бы помочь.

Синь Хуа сначала смотрел Эшэ в след — на его золотистые волосы, которые ветер трепал и разбрасывал по плечам, на его прямую, несмотря на боль, спину, на то, как он держит поводья одной рукой, а другую прижимает к себе. Потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на Гуан Фэна. В его глазах, ещё минуту назад спокойных и почти равнодушных, вдруг зажглось что-то холодное и колючее. То самое, что Гуан Фэн видел в них четыре месяца назад, когда Синь Хуа впервые сказал, что не хочет видеть Эшэ, не хочет говорить с ним, не хочет знать, существует ли он вообще.

— Кто сказал, что я захочу с ним делиться? — сказал он, и голос его был ровным, слишком ровным, как лезвие Лэнхэ, которое ещё не остыло после боя. — Он сам начал этот бой. Какое мне дело до его руки?

Он отвернулся и пришпорил лошадь, заставляя её идти быстрее, оставляя Гуан Фэна позади, в облаке пыли и утреннего света. Но Гуан Фэн, который видел, как дрожали его пальцы, когда он сжимал поводья, как побелели костяшки, как напряглись мышцы шеи — там, где обычно проходит тень, когда человек сдерживает то, что рвётся наружу, — Гуан Фэн ничего не сказал. Только покачал головой и прибавил шагу, догоняя остальных.

«Какое мне дело до его руки?» — повторил он про себя.

Он сжал поводья так сильно, что кожа на ладонях натянулась до треска, и поехал дальше.

___

Через пять дней они настигли реку.

Она лежала перед ними, отражая низкое, набрякшее тучами небо. Воздух над ней был тяжёлым, влажным, пахло гнилью и чем-то кислым, как в старом погребе.

— Мы же не будем здесь переправляться... — насторожился Гуай Шао, глядя на воду.

— Нет выбора, — сказал Гуан Фэн. — Обход займёт два дня. У нас нет двух дней.

Эшэ медленно, осторожно слез с коня. Рука всё ещё болела, хотя прошло уже несколько дней, и пилюли Гуан Фэна сделали своё дело, но не до конца. Такие раны не заживают за неделю, они заживают месяцами, а иногда и не заживают вовсе, оставляя после себя ноющую память, которая просыпается в сырую погоду. Он подошёл к берегу, присел на корточки, провёл пальцем по поверхности. Вода оставила на коже тонкий, маслянистый след, будто не вода вовсе, а растопленный жир, который вытопили из неизвестно какой твари. Он поднёс палец к носу, понюхал. Лицо его стало ещё мрачнее, чем обычно, если это вообще было возможно.

— Проклятая.

Синь Хуа тоже подошёл к берегу. Не потому, что хотел, а потому, что не мог оставаться в стороне, когда все остальные что-то делали, решали, двигались, а он стоял и смотрел, как тогда, в лесу, как всегда в последнее время, как будто жизнь шла мимо, а он был всего лишь наблюдателем, которого не приглашали участвовать. Его нога ступила туда, где земля была влажной, потом мокрой, потом вдруг мягкой. Он резко рванулся назад, но было поздно. Темная жижа уже обхватила его щиколотку, потом поднялась выше, до колена, до бедра, и тянула вниз с той спокойной, неумолимой силой, с какой тянет вода утопающего, который уже перестал бороться.

— Не двигайся!

Эшэ схватил его за руку. Пальцы его впились в запястье Синь Хуа так сильно, что кости захрустели.

— Не дергайся! — рявкнул он, и голос его был таким, каким он не говорил никогда, даже в бою, даже когда демоны окружали его со всех сторон и не было надежды на спасение.

Гуан Фэн бросился помогать, но берег вокруг них тоже начал плыть. Земля, которая ещё минуту назад казалась твёрдой, вдруг превратилась в воду с крахмалом. Он ухватился за веревку, которую уже начал разматывать Гуай Шао, и почувствовал, как ил сжимает его бёдра.

— Это трясина! — крикнул Гуай Шао.

— Ты такой догадливый, Гуай Шао! — Прокричал Синь Хуа.

Гуай Шао в ужасе отпрянул на шаг.

— Верёвки!

Он бросился к лошадям, споткнулся, упал, поднялся, снова побежал. Его руки дрожали так сильно, что он не мог ухватить петлю. Пальцы скользили по грубой пеньке, не слушались, не сжимались, как будто они были не его, как будто кто-то другой управлял ими и делал это плохо, очень плохо, недостаточно быстро. Он схватил верёвку со второго раза, с третьего, намотал на руку, на седло, на всё, что могло держать, и метнул конец Эшэ.

— Держи!

Эшэ поймал верёвку одной рукой. Вторая всё ещё сжимала запястье Синь Хуа, и если бы он разжал пальцы, то потерял бы его навсегда, ушёл бы под эту чёрную, маслянистую гладь, и даже тела не нашли бы, только пузыри на поверхности, которые лопаются и исчезают. Ил уже поднимался ему по грудь.

— Гуан Фэн!

Тот, погружённый по пояс в чёрную жижу, с лицом, перекошенным от напряжения и гнева на самого себя за то, что позволил себе попасть в такую переделку, как зелёный новобранец, который впервые вышел на поле боя и забыл все уроки, успел обвязать вокруг себя вторую верёвку. Его пальцы, скользкие от тины, сжали её, на сколько возможно.

— Давай!

Гуай Шао, обмотав концы верёвок вокруг седла так туго, как только мог, ударил коня пятками в бока лошади. Лошадь рванула вперёд, взвизгнув от неожиданности и боли. Верёвки натянулись.

Синь Хуа почувствовал, как ил неохотно отпускает его тело — с каждым чжаном, с каждым движением верёвки, с каждым хриплым выдохом лошади, которая тянула их на себе, не понимая, что происходит. Жижа чмокала, всхлипывала, не хотела отпускать, цеплялась за одежду, за сапоги, за волосы, за всё, что могло задержать их хотя бы на мгновение.

— Не отпускай!

Его пальцы впились в руку Синь Хуа так, что тот почувствовал боль даже сквозь оцепенение, даже сквозь холод, который сковал тело, даже сквозь туман, который застилал глаза.

Наконец, они вырвались.

Синь Хуа выполз на берег последним и рухнул на землю. Он лежал, весь в грязи, с головы до ног покрытый чёрной, вонючей тиной, и дрожал

Гуан Фэн, выбравшись на твёрдую землю, тут же вскочил, потому, что не мог позволить себе лежать, когда другие ещё в опасности. Он помог Гуай Шао удержать верёвку.

Эшэ был весь в чёрной жиже, с лицом, которое нельзя было узнать. Он откашлялся и сплюнул на землю чёрную, маслянистую слюну. Его правая рука опять безвольно висела вдоль тела. Он пытался ею не шевелить, потому что знал, что, если пошевелит, боль будет такой, что можно потерять сознание. А терять сознание сейчас нельзя. Нужно идти дальше, нужно переправляться, нужно вести их за собой, даже если сам еле стоишь на ногах.

Лицо Гуан Фэна обычно спокойное и невозмутимое, почернело от гнева.

— Безрассудные! — рявкнул он, и голос его сорвался на крик, которого от него не слышали уже много лет. — Вы могли утонуть!

Эшэ Лин, вытирая грязь с лица рукавом, который от этого стал ещё грязнее, посмотрел на него спокойно, почти равнодушно, как смотрят на ребёнка, который кричит из-за разбитой чашки, хотя в доме пожар.

— Зато теперь знаем, где не стоит переходить.

Синь Хуа медленно поднял голову. Его тело пробивала крупная, видимая даже со стороны дрожь. Его взгляд встретился с взглядом Эшэ — тем самым, которого он избегал все эти дни. И впервые за много дней, за много недель, за четыре долгих, выматывающих месяца в его глазах мелькнуло что-то, кроме гнева.

Сначала Наследный Принц впал в уныние, потом рассердился, а затем, понимая, что не может просто смириться, все же решился сказать:

— Мог не спасать...

Пусть этот человек уже даже умер однажды, переродились в новую личность, он все также не умел заботиться о себе.

Эшэ Лин хмыкнул и резко, почти грубо отвернулся, как отворачиваются, когда боятся, что увидят слишком много, что прочтут в глазах то, что не предназначено для чужих глаз. Он поднялся на ноги и сделал вид, что поправляет седло, хотя седло было в порядке.

— Просто не хотел, чтобы ты умер раньше, чем я смогу тебя прикончить сам.

Красивое, аристократически бледное лицо Синь Хуа вмиг посерело, а затем вспыхнуло лихорадочным румянцем.

В голосе Эшэ Лина уже не было прежней злости. Она выцвела, растворилась, исчезла, оставив после себя только тихую, глухую боль, которая не кричит, не стонет, а просто есть, и всё.

Гуай Шао, который всё это время стоял в стороне, наконец перевёл дух. Он посмотрел на реку — на её чёрную, маслянистую гладь, которая ещё минуту назад готова была поглотить их всех, — и содрогнулся.

— Может... обход?

— Нет, — ответил Эшэ Лин. — Мы переправимся. Но не здесь.

Он встал, стиснув зубы, и двинулся вдоль берега, стараясь не наступать на правую ногу, потому что та тоже завязла в трясине. Сапог налился водой, и теперь каждый шаг отдавался болью в пояснице.

Как сорванные ветром белоснежные лепестки яблоневого цвета, яркие блики собирались в облака и бурлящие реки, затопившие своим светом все небеса. Погода наконец наладилась.

Синь Хуа вёл лошадь в поводу. Не потому, что так было удобнее, а потому, что не мог заставить себя сесть в седло, не мог заставить себя смотреть вперёд, не мог заставить себя не смотреть на спину Второго Принца, на его раненую руку, которая безвольно висела вдоль тела, на его ногу, которая волочилась при каждом шаге, оставляя на земле мокрый, грязный след.

Они шли так уже четверть часа, может быть, больше. Синь Хуа не считал время. В какой-то момент, Принц не мог сказать, когда именно, он полез в свою сумку. Она висела на боку у лошади. Он рылся в ней, перебирая свёртки, флаконы, тряпицы, пока не нащупал то, что искал. Маленький фарфоровый флакон, белый, с синей печатью императорского дома. Той самой, которую ставили на лекарства, предназначенные только для членов семьи, для тех, чья жизнь стоила дороже золота.

Он вытащил его, повертел в пальцах, посмотрел на этикетку, где было написано всего несколько иероглифов: «Принимать при невыносимой боли. Одна пилюля — на день». Сильнейшее обезболивающее, которое выписывали только в самых крайних случаях, когда другие средства уже не помогали, когда боль становилась сильнее воли и человек переставал быть собой.

Он поднял голову. Эшэ Лин шёл впереди, не оборачиваясь. Синь Хуа отвернулся. Сжал флакон в кулаке так, что края впились в ладонь. Потом, не глядя, протянул руку в сторону Гуан Фэна, который шёл рядом, тоже в поводу.

— Возьми, — сказал он едва различимо.

Гуан Фэн посмотрел на флакон. Узнал печать. Его брови поползли вверх — не от удивления, а от того, что он не ожидал этого. Не ожидал, что Синь Хуа, который четыре месяца отворачивался, который говорил, что ему всё равно, который клялся, что никогда не простит, — что он достанет это, отдаст, поделится тем, что принадлежит только ему, по праву крови и праву рождения.

— Принц... — начал он, но Синь Хуа перебил его, даже не глядя в его сторону.

Он смотрел на флакон и ненавидел себя за то, что достал его. И за то, что не мог заставить себя убрать обратно

— Он мне не нужен. — Голос его был почти равнодушным. — Я не собираюсь им пользоваться. Если он не сможет держать меч, зачем он мне нужен?

Гуан Фэн, который видел, как дрожали его пальцы, когда он доставал флакон из сумки, как он сжимал его в кулаке, прежде чем отдать, как он отвернулся, чтобы не видеть, что будет дальше, знал, что это неправда. Или не совсем правда. Или правда, но не та, которую Синь Хуа хотел бы слышать сам.

— Хорошо, — сказал Гуан Фэн, пряча флакон в свою сумку, туда, где лежали бинты и мази, пилюли и травы, всё, что могло пригодиться в дороге. — Я дам ему это.

Синь Хуа кивнул — один раз, коротко, как кивают, когда хотят показать, что разговор окончен и возвращаться к нему не стоит. Но Гуан Фэн не торопился отходить. Он шёл рядом, вёл свою лошадь.

— Принц, — сказал Гуан Фэн через некоторое время. Голос его был таким же тихим, как и у Синь Хуа минуту назад.

— Что?

— Он не должен знать, откуда это взялось?

Синь Хуа посмотрел на него. В его глазах, ещё минуту назад пустых и равнодушных, вдруг мелькнуло замешательство.

— Скажи, что нашёл у себя.

Он отвернулся и пошёл быстрее, обгоняя Гуан Фэна.

Гуан Фэн догнал Эшэ, когда тот остановился передохнуть у старого, полусгнившего дерева, которое росло на самом берегу. Второй Принц стоял, прислонившись спиной к стволу. Его лицо было бледнее обычного.

— Дай руку, — сказал Гуан Фэн, подходя ближе.

— Не надо, — ответил Эшэ, даже не открывая глаз.

Гуан Фэн уже доставал из сумки бинты, мазь и тот самый флакон, белый, с синей печатью.

— У меня тут кое-что есть. Сильное. Поможет.

Эшэ открыл один глаз, посмотрел на флакон, на печать, на руку Гуан Фэна, которая чуть заметно дрожала, когда он откупоривал пробку.

— Откуда?

— Нашёл у себя. Видно, давно лежало, забыл. Такая дрянь, что даже я не рискнул бы принимать. Но тебе сейчас самое то.

Эшэ посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, которым он смотрел на демонов перед тем, как убить, — но Гуан Фэн выдержал этот взгляд, не отвёл глаз, не дрогнул, потому что он умел врать, когда это было нужно, и сейчас это было нужно.

— Ладно, — сказал Эшэ и протянул руку. — Давай.

Гуан Фэн вытряхнул пилюлю на ладонь — маленький чёрный шарик, пахнущий горькими травами. Эшэ проглотил её, не запивая, даже не поморщившись.

— Долго действует? — спросил он, закрывая глаза и снова прислоняясь к дереву.

— Подействует через десять минут, — ответил Гуан Фэн, пряча флакон обратно в сумку. — Эффект сохраняется сутки.

Эшэ кивнул и замолчал.

Гуан Фэн отошёл в сторону, туда, где Гуай Шао поил лошадей из ручья, и бросил быстрый взгляд на Синь Хуа. Наследный Принц стоял в отдалении и смотрел на Эшэ Лина. Его лицо было спокойным — слишком спокойным, чтобы быть настоящим.

«Дурак.»

Подумал он, но не понял, кого из них двоих он имел в виду.

Через десять минут ему действительно полегчало. Через полчаса они добрались до моста. Он висел над водой. Доски его были прогнившие, перила покосившиеся, верёвки, держались на честном слове и молитвах тех, кто строил его много лет назад и уже давно умер. Вода под ним была всё такой же чёрной и маслянистой, но здесь, по крайней мере, можно было пройти, не увязая в иле, не чувствуя, как холодная жижа сжимает бёдра и тянет вниз.

— Выглядит ненадёжно, — пробормотал Гуан Фэн.

— У нас нет выбора, — сказал Второй Прину и первым ступил на прогнившие доски.

Мост застонал под его весом. Доски прогибались, но не ломались, верёвки натягивались, но не рвались, и Эшэ шёл медленно, осторожно, переставляя ноги так, будто шёл по тонкому льду.

— По одному, — сказал он, не оборачиваясь. — И не смотреть вниз.

Синь Хуа пошёл за ним. Его ноги ещё дрожали после трясиныюэ. Гуан Фэн пошёл третьим, и под его весом мост застонал ещё громче, но выдержал. Гуай Шао, который боялся высоты и воды и всего, что связано с тем и другим вместе, шёл последним, вцепившись в верёвки и стараясь не смотреть вниз, потому что если посмотреть вниз.

В итоге мост выдержал их всех. И когда последний, Гуай Шао, ступил на твёрдую землю, мост обрушился на треть.

Они наконец выдохнули и пошли дальше.

Глупости лечат там, где молчание убивает. (蠢话能治沉默杀人之伤。）

В воздухе ещё висела та особенная, липкая тишина, которая всегда наступает после того, как группа людей едва не погибла в трясине, потом едва не рухнула вместе с мостом, потом едва не перерезала друг друга взглядами, а теперь вынуждена продолжать путь, потому что останавливаться нельзя, а говорить о том, что хочется говорить, — тем более.

Солнце клонилось к полудню, и его лучи, наконец-то пробившие утреннюю дымку, ложились на землю тяжёлым, почти осязаемым золотом, от которого начинало щипать глаза, а пот — выступать на спине тонкой, липкой плёнкой, смешиваясь с остатками той самой чёрной, вонючей жижи, которая успела просочиться под одежду и теперь напоминала о себе каждый раз, когда ветер менял направление.

Эшэ Лин ехал впереди, чуть ссутулившись в седле. Императорская пилюля, которую Гуан Фэн «нашёл у себя», сделала своё дело: боль отступила, превратившись из острой, режущей в тупую, ноющую, с которой можно было существовать, не скрежеща зубами при каждом шаге лошади. Его правая рука больше не висела безжизненной плетью. Он держал её на поводьях, хотя и не натягивал их, позволяя лошади идти своим ходом, туда, куда указывала тропа.

Синь Хуа ехал за ним, на привычном расстоянии, но взгляд его больше не был устремлён на спину Второго Принца с той жёсткой, почти враждебной пристальностью, которая отличала его все последние дни. Теперь он смотрел по сторонам. И делал это с таким видом, будто внезапно обнаружил, что мир вокруг существует не только как фон для его личной трагедии, а ещё и сам по себе, со своими ветрами, птицами и деревьями, которые растут там, где им вздумается, не спрашивая разрешения у наследников престола.

Гуан Фэн ехал последним. Его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, сейчас выражало ту особую, глубокую усталость, которая бывает не от долгой дороги и не от бессонных ночей, а от необходимости постоянно быть тем, кто тащит на себе всё: и раненого принца, и раненого другого принца, и третьего, который пока не ранен, но обязательно сделает что-нибудь такое, что его ранят, потому что Гуай Шао — это Гуай Шао, и от этого никуда не деться.

Гуай Шао, кстати, ехал рядом с Гуан Фэном, потому что так было безопаснее для всех остальных. Он молчал уже почти четверть часа, и это молчание было настолько непривычным, настолько неестественным для существа, которое, казалось, родилось с открытым ртом и закрывало его только для того, чтобы набрать воздуха для следующей фразы, что Гуан Фэн начал подозревать неладное.

— Ты чего молчишь? — спросил он наконец, покосившись на юношу.

Гуай Шао вздохнул — так тяжело, так протяжно, так выразительно, как вздыхают актёры в столичных театрах в тот самый момент, когда их герой должен вызвать у зрителей слезу, — и покачал головой с видом человека, который видел слишком много страданий в этом мире и теперь не может найти слов, чтобы выразить всю глубину своего сострадания.

— А-Фэн, — сказал он, и голос его был полон той особенной, почти детской серьёзности, которая всегда означала, что сейчас он скажет нечто настолько идиотское, что у нормального человека зачешутся руки, — а ты знаешь, почему вон та гора называется Гора Девяти Изгибов?

Гуан Фэн, который не знал, не хотел знать и вообще предпочёл бы обсуждать что угодно, кроме топографии местности, потому что топография местности обычно означала, что они заблудились, а если они не заблудились, то обязательно заблудятся, как только Гуай Шао откроет рот, — Гуан Фэн вздохнул с тем самым ощущением, с каким человек, стоящий на краю обрыва, понимает, что падать ему всё равно, потому что земля под ногами уже начала осыпаться.

— Нет, — ответил он коротко, надеясь, что это «нет» прозвучит достаточно окончательно, чтобы пресечь любые дальнейшие изыскания на тему.

Гуай Шао воспринял это «нет» не как запрет, а как приглашение к развёрнутой лекции, потому что Гуай Шао всегда воспринимал всё именно так.

— Так я вам расскажу! — воскликнул он с таким энтузиазмом, что лошадь под ним дёрнула ухом. — Говорят, что в древние времена, когда мир был ещё молод и небожители часто спускались на землю, чтобы... ну, чтобы делать то, для чего небожителям спускаться на землю, я не знаю, может быть, любоваться цветами или спасать праведников, или, наоборот, наказывать, короче, делали они там всякие небесные дела, так вот, в те времена на этой горе жил великий змей, у которого было девять изгибов...

— Змеи не бывают с девятью изгибами, — перебил его Гуан Фэн, потому что молчать было выше его сил. — У змеи всё тело — один сплошной изгиб. Или, если подходить к вопросу с научной точки зрения, у змеи позвонков намного больше девяти, и каждый позвонок создаёт свой маленький изгиб, так что называть гору в честь девяти изгибов — это всё равно что называть человека «Десятипальцевым» только потому, что у него есть пальцы.

Гуай Шао посмотрел на Гуан Фэна с таким выражением, с каким смотрят на человека, который только что объяснил, почему небо голубое, используя формулы из трактата по оптике, тогда как все вокруг просто хотели услышать красивую сказку.

— А-Фэн, — сказал он обиженно, — ты всё испортил. Я только начал.

— Ты закончишь, я в этом не сомневаюсь, — пробормотал Гуан Фэн, но Гуай Шао уже не слушал, потому что его аудитория, как ему казалось, расширилась: впереди, чуть замедлив ход, ехал Эшэ Лин, который, судя по лёгкому повороту головы, тоже прислушивался к этому бреду — не потому, что ему было интересно, а потому, что отвлечься на чужую глупость иногда легче, чем переваривать собственную боль, даже если боль уже притупилась лекарствами и временем.

— Так вот.

Продолжал Гуай Шао, вдохновлённый тем, что его слушают целых два человек. Третий, Синь Хуа, делал вид, что смотрит на облака, но его уши, как известно, обладали той же природной способностью, что и уши всех остальных людей, а именно — слышать, когда кто-то рядом несёт чушь.

— Этот змей был очень хитрым. Он не нападал на путников открыто, как все нормальные змеи, нет. Он сворачивался в девять изгибов и притворялся тропинкой. Представляете? Идёшь ты по горе, радуешься, что нашёл удобный путь, а на самом деле ты идёшь прямо по змею! По его спине! По этим самым девяти изгибам!

— Геологически несостоятельно, — прокомментировал Гуан Фэн, но его голос уже звучал не так уверенно, потому что где-то глубоко внутри, в той самой части души, которая отвечает за любовь к нелепым историям, он начинал сдаваться.

— А один раз.

Гуай Шао понизил голос до таинственного шёпота, от которого лошади начали беспокоиться, а птицы в кустах — замолкать, потому что даже птицы понимали: сейчас начнётся что-то совершенно невообразимое.

— Один раз на эту гору забрёл знаменитый мастер меча по имени... ну, неважно, как его звали, главное, что он был очень знаменитый и очень глупый, потому что знаменитые мастера меча всегда либо очень умные, либо очень глупые, а этот был из вторых. И он тоже подумал, что тропинка — это просто тропинка. И пошёл. А змей, чувствуя, что на его спине идёт такой важный человек, такой сильный культиватор, который мог бы его убить одним ударом, если бы знал, что под ним не земля, а чешуя, — этот змей так испугался, что начал извиваться. И тогда гора задрожала, камни посыпались, деревья попадали, а мастер меча, вместо того чтобы взлететь на мече, как сделал бы любой нормальный культиватор, почему-то побежал. И бежал он по этим изгибам, пока не обессилел и не упал прямо в пасть змею, который к тому времени уже разинул её от ужаса, потому что на него бежал кричащий человек с мечом, и змей не понял, что это не атака, а просто паника.

— И что? — спросил Эшэ Лин, и в его голосе, вопреки всему, прозвучало то самое любопытство, которое всегда просыпается в человеке, когда он слышит историю, слишком глупую, чтобы быть ложью, и слишком правдоподобную в своей глупости, чтобы быть правдой.

— А ничего, — Гуай Шао развёл руками, и жест этот был таким широким, таким театральным, что напомнил крылья птицы, которая пытается взлететь, но забыла, как это делается. — Змей проглотил мастера меча, подавился, умер, а гора так и осталась с девятью изгибами. И теперь, когда ветер дует с севера, можно услышать, как внутри горы кто-то стонет: «И зачем я побежал? Зачем я не взлетел на мече?» Вот такая история.

Наступила тишина. Не та напряжённая, а та, удивлённая, почти детская, в которой смех ещё не родился, но уже замер на кончиках губ, готовый сорваться при малейшем толчке.

Синь Хуа, который всё это время делал вид, что его не интересует ровным счётом ничего из происходящего, вдруг фыркнул. Фыркнул так громко, так неожиданно, так не по-императорски, что сам испугался собственного звука и тут же нахмурился, пытаясь вернуть лицу то ледяное, непроницаемое выражение, которое носило на себе четыре месяца, но которое сейчас трескалось по швам, как старая штукатурка на стене заброшенного храма.

— Это самая глупая история, которую я слышал в своей жизни, — сказал он. Голос его дрогнул ровно настолько, чтобы все присутствующие поняли: он не сердится. Он пытается не рассмеяться.

— Ваше Высочество, — обиделся Гуай Шао, — вы просто не цените народный эпос! Это же классика! Мой дядюшка рассказывал эту историю моему отцу, мой отец рассказывал её мне, а я теперь рассказываю вам. Это называется передача мудрости из поколения в поколение!

— Передача глупости из поколения в поколение, — поправил его Гуан Фэн, но в его голосе тоже не было прежней строгости, потому что он вдруг заметил, как Эшэ Лин, ехавший впереди, чуть склонил голову набок — тем самым движением, которое означало у него улыбку. Не ту, широкую, открытую, какой он улыбался когда-то давно, в другой жизни, а ту, едва заметную, почти неуловимую, которая появлялась на его лице, когда он слышал что-то настолько абсурдное, что даже боль отступала перед величием человеческой глупости.

И это была победа.

Маленькая, почти незаметная, но победа.

— А вы знаете, — продолжил Гуай Шао, чувствуя, что его аудитория созрела для следующего шедевра устного народного творчества, — почему река, которую мы только что перешли, называется Чёрной?

— Потому что она чёрная. — сказал Гуан Фэн с той обречённостью, с какой человек признаёт неизбежное.

— Нет! — Гуай Шао даже подпрыгнул в седле от возбуждения, и лошадь под ним, привыкшая к странным выходкам своего хозяина, даже ухом не повела. — Это только кажется, что она чёрная! На самом деле она красная! Просто в ней живёт древний дух, который каждую ночь выходит на берег и красит воду в чёрный цвет. Дух этот, понимаете, когда-то был великим художником, но его картины никто не покупал, и он утопился с горя, а теперь красит воду, потому что это единственный способ заниматься искусством, когда ты уже мёртв!

— Художники обычно не топятся в реках, чтобы потом их красить, — заметил Синь Хуа, и в его голосе уже не было даже попытки скрыть веселье. — Они топятся в реках, чтобы потом не красить ничего. Потому что они мёртвые.

— Ваше Высочество, вы слишком приземлённо мыслите! — Гуай Шао покачал головой с видом человека, который общается с духовно неразвитыми существами, но делает это из чистого альтруизма, потому что кто же ещё просветит их, если не он. — В мире духов всё не так, как в мире людей! У них свои законы, свои традиции, свои представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Например, я знаю одну историю про...

— Гуай Шао, — перебил его Эшэ Лин. Голос его звучал ровно, спокойно, почти лениво, но в этом спокойствии чувствовалась та самая нотка, которая заставляла всех, кто его знал, настораживаться, — если ты сейчас расскажешь историю про духа, который каждую ночь ходит по берегу и собирает грибы, я разверну коня и оставлю тебя здесь наедине с художником.

— А откуда вы знаете про грибы?! — Гуай Шао округлил глаза с таким неподдельным изумлением, что стало ясно: история про духа-грибника действительно существовала в его репертуаре и, более того, была, по-видимому, одной из любимых. — Вы что, слышали эту легенду? Её же только в нашей деревне рассказывают! Это местный фольклор! Узкоспециализированный! Вы откуда...

— Догадался.

Закончил за него Эшэ Лин, и теперь уже точно все, включая Синь Хуа, который отвернулся к лесу и делал вид, что поправляет подпругу, услышали в его голосе ту самую улыбку, которую никто не видел, но которую все почувствовали, потому что улыбка, даже когда её не видишь, всё равно меняет голос человека, делает его мягче, теплее и человечнее.

Гуан Фэн посмотрел на Эшэ, потом на Синь Хуа, потом на Гуай Шао, который уже открывал рот для следующей истории, и подумал:

«Удивительно, но этот болван со своими дурацкими сказками делает то, чего не смогли сделать ни мои пилюли, ни императорское лекарство, ни четыре месяца молчания. Говорит глупости. А они слушают, и на время перестают думать. Хотя бы на минуту.»

— А вот ещё! — Гуай Шао, не дожидаясь разрешения, продолжил, потому что остановить его теперь могло только прямое вмешательство божественных сил, да и то не факт. — Вы видели то дерево, у которого мы останавливались на привал? То, с тремя стволами, растущими из одного корня? Знаете, почему оно так выросло?

— Потому что у него было три семечка в одном месте? — предположил Гуан Фэн, и в его голосе уже не было ни грана надежды на то, что ответ будет рациональным.

— Нет! — Гуай Шао даже руками замахал, чуть не выронив поводья. — Потому что под этим деревом похоронены три брата, которые не поделили наследство! Старший брат хотел дом, средний — поле, а младший — мамину нефритовую шкатулку. И они так долго спорили, так громко ругались, что их мать, которая была ещё жива и очень устала от этих криков, сказала: «Будьте вы деревьями! Стояли на одном месте и не двигались, как при жизни!» И они стали деревьями. Тремя стволами из одного корня. И до сих пор стоят и, говорят, по ночам слышно, как они спорят: «Мой дом лучше твоего поля!», «А моё поле приносит урожай, а твой дом просто стоит!», «А у меня мамина шкатулка!» Представляете?

Синь Хуа не выдержал. Он засмеялся. Не сдержанно, не аристократично, не тем вежливым смешком, которым придворные награждают неудачные шутки императора, а настоящим, громким, почти неприличным смехом, от которого лошадь под ним затанцевала, а птицы в кустах, уже привыкшие к странным звукам, исходящим от этой группы, всё-таки не выдержали и улетели, потому что смех наследного принца, раздающийся посреди дикого леса, — это было уже слишком даже для них.

Эшэ Лин обернулся. Его лицо всё ещё было бледным, рука всё ещё болела, нога всё ещё ныла, но в глазах его, в этих тёмных, глубоких глазах, которые последние дни были пусты, как выжженная земля, теперь светилось что-то странное. Что-то, что Гуан Фэн не видел в них с того самого дня, когда Синь Хуа впервые сказал «уходи».

Он смотрел на Синь Хуа — на его смеющееся лицо, на его запрокинутую голову, на его растрёпанные волосы, в которых всё ещё застряли сухие травинки и мелкий мусор от утреннего падения в трясину, — и в его взгляде не было ни гнева, ни боли, ни той холодной, колючей отчуждённости, которая отделяла их друг от друга.

В его взгляде было что-то другое. Что-то, что Гуан Фэн, будучи человеком опытным и многое повидавшим на своём веку, предпочёл не замечать, потому что некоторые вещи лучше оставлять наедине с теми, кого они касаются, а не вытаскивать на свет, где они могут рассыпаться от одного неловкого слова.

— Гуай Шао, — сказал Эшэ Лин. — ты случайно не знаешь, почему вон тот камень похож на лягушку?

Гуай Шао, который уже открыл рот, чтобы начать новую историю про дерево трёх братьев, замер на мгновение, потом перевёл взгляд на камень, на который указал Эшэ Лин. Действительно, огромный валун, поросший мхом и лишайником, с двумя круглыми впадинами наверху, очень похожими на глаза, и широким, приплюснутым основанием, напоминавшим лягушачье брюхо. Его лицо озарилось таким счастьем, с которым ребёнок получает в подарок то, о чём мечтал весь год.

— Вы спрашиваете! — воскликнул он, подъезжая к камню поближе и начиная кружить вокруг него на лошади так, что та, видимо, привыкшая к странностям хозяина, даже не вздохнула. — Это же знаменитый Камень Лягушки, который...!

И он понёсся.

Он рассказывал про то, как однажды во времена Великой Засухи лягушка-переросток выпила всю воду из озера и превратилась в камень от стыда, потом про то, как эта же лягушка была на самом деле заколдованной принцессой, которая ждала своего суженого уже три тысячи лет.

В общем, он рассказывал, рассказывал, рассказывал, перепрыгивая с версии на версию, смешивая исторические факты с народными поверьями, а народные поверья — с собственными домыслами. И в этой невообразимой каше из лжи, правды и откровенного бреда было что-то до того обаятельное, до того искреннее, что даже Гуан Фэн, который обычно пресекал подобные излияния на корню, сейчас просто ехал рядом и слушал, изредка кивая, потому что кивать было проще, чем пытаться возражать против утверждения, что «лягушки, когда пьют воду, всегда превращаются в камни, это известный факт».

Синь Хуа смотрел на Гуай Шао, который размахивал руками и чуть не вывалился из седла от собственного красноречия, и думал о чём-то своём. О том, наверное, как давно он не слышал ничего подобного — этой бесхитростной, почти детской болтовни, в которой нет ни политики, ни расчёта, ни той лжи, что обёрнута в шёлк и подаётся с поклонами. Просто слова. Просто истории. Просто человек, которому нравится говорить, и другие люди, которым нравится слушать, потому что слушать глупости иногда приятнее, чем говорить умные вещи.

Эшэ Лин ехал впереди, и его спина, ещё утром согнутая от боли, теперь выпрямилась. Не полностью, не так, как в былые времена, но достаточно, чтобы заметил тот, кто смотрел.

— ...и поэтому, — торжественно завершил Гуай Шао, наконец исчерпав все известные человечеству версии происхождения Камня Лягушки и, кажется, создав пару новых, — этот камень считается священным! Местные жители приносят к нему подношения, просят о дожде, о хорошем урожае и о том, чтобы их дети не превращались в змей. Потому что, как показывает практика, превратиться может каждый, а обратно — уже нет.

— Превосходно, — сказал Гуан Фэн. В его голосе не было сарказма, что само по себе было чудом, сравнимым разве что с превращением принцессы в лягушку. — Просто превосходно. Гуай Шао, ты кладезь мудрости.

— Спасибо, А-Фэн! — Гуай Шао просиял так, будто ему только что вручили высшую награду. — Я ещё много чего знаю! Вот, например, почему у зайцев длинные уши? Это потому, что...

— Не надо, — хором сказали трое.

Гуай Шао на мгновение растерялся, но потом пожал плечами с видом человека, который просто опередил своё время и чьи гениальные идеи не способно оценить современное ему общество.

— Как хотите, — сказал он. — Но вы много теряете. Это очень познавательная история. Там про богов, про зайцев, про то, как один заяц обманул дракона, и дракон в гневе вытянул ему уши, а потом пожалел, но было поздно, и с тех пор все зайцы...

— Гуай Шао, если ты не замолчишь, я расскажу свою историю. Про то, как один молодой культиватор болтал без остановки, пока не наткнулся на демона, который питается звуками человеческой речи.

Гуай Шао замолчал. Буквально на три вдоха. Потом набрал воздуха и спросил, понизив голос до шёпота:

— А это правда? Есть такие демоны? Которые едят речь? А они опасные? А как они выглядят? А можно их убить мечом или нужны специальные заклинания? А они только человеческую речь едят или животные тоже подходят? А если человек говорит шёпотом, они его всё равно слышат? А если человек вообще не говорит, они умрут с голоду?

Гуан Фэн закрыл глаза и подумал о том, что в следующей жизни он обязательно переродится отшельником. Где-нибудь высоко в горах. В пещере. Один. Чтобы никто не мог к нему подойти и спросить, правда ли, что демоны едят звуки человеческой речи.

Синь Хуа почувствовал, что губы снова растягиваются в улыбку, и сжал их — слишком поздно. Смех вырвался снова, и на этот раз он был почти злым — злым на себя, на Гуай Шао, на весь этот абсурдный мир, где после всего можно смеяться над камнем, похожим на лягушку. Эшэ Лин не обернулся. Но его спина, прямая и неподвижная, чуть заметно расслабилась. Его мысли устремились на прокладку дальнейшего маршрута.

Где реальность расходится швом. Часть 1. (现实崩裂之处)

Гуай Шао перебирал карты в руках. Его пальцы слегка постукивали по краплёным уголкам. Он делал так всегда, когда думал. Или когда не хотел думать. Он не знал. В старых книгах это называлось «сердце, которое завязалось узлом».

Перед ними простиралось огромное озеро. Его тёмная гладь мерцала в предрассветных сумерках. Гуай Шао смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Было в этой воде что-то такое, от чего хотелось молчать. От чего хотелось стоять и просто смотреть, пока не сойдёшь с ума.

Он не знал, как это назвать. Поэтому спросил:

— Как поступим?

Юноша прищурился. В его глазах мелькнула тень сомнения. Гуай Шао не любил сомневаться. Он называл это слабостью и неуверенностью. Но сейчас сомнение было сильнее его.

— Насколько мне известно, — начал Гуан Фэн, — Герцог Бэй Фэнгэ, как и Чжао Син, презираем двумя остальными Герцогами. Возможно, здесь будет не слишком хороший приём.

Он говорил слишком спокойно. Гуай Шао знал этот тон. Он означал, что Гуан Фэн сам не верит в то, что говорит. Или верит, но хочет верить сильнее, чем позволяет реальность.

Синь Хуа усмехнулся.

— А Герцог Не нас что, с распростёртыми объятьями принял?

Усмешка вышла кривая.

Гуай Шао вздохнул. Его взгляд скользнул по воде, где вдали уже виднелись очертания чертогов Бэй Фэнгэ. Гуай Шао смотрел на них и не мог понять: это дворец или очередная ловушка?

— В любом случае, меч Баофэн находится прямо у его владений. Проникнуть незамеченными не выйдет.

— Да и зачем? — Гуан Фэн скрестил руки на груди. Его тень удлинилась на мокром песке. — Насколько мне известно, Герцог Бэй его и не прячет. Просто ещё никто не смог им овладеть... как и пламенным клинком Герцога Не.

Гуай Шао слушал и кивал. Он не был уверен, что верит этим словам, но хотел верить.

— Меня сейчас беспокоит больше не это. — Гуан Фэн провёл пальцем по карте, остановился на середине. — Эта местность вся залита озером со всех сторон. Меч находится на острове посередине. Придётся как-то перебираться через это озеро. Я мало верю, что оно безобидное.

Он сказал это и посмотрел на воду. Вода не шевелилась. Она лишь отражала свинцовое небо с невероятной чёткостью. Будто не небо отражалось в воде, а вода подделывала небо, и делала это лучше, чем оно само.

— Да, это не просто вода, — прошептал Эшэ Лин.

— Это вообще не вода, — сказал Гуан Фэн.

Синь Хуа сделал шаг к самой кромке. Он заглянул в чёрную гладь. И его отражение уставилось на него.

— Да, похоже на стекло, — сказал Синь Хуа.

Он дотронулся до поверхности. Его пальцы встретили неожиданное сопротивление. Гуай Шао видел, как дрогнула рука Синь Хуа. Всего на миг.

— Твёрдое, — выдохнул Синь Хуа.

— Вот мы и решили проблему. — Гуай Шао шагнул вперёд. — Пойдём пешком по озеру. На лошадях я не рискну.

Юноша не спросил, согласны ли остальные. Он просто пошёл. Гуан Фэн хотел возмутиться. Он открыл рот, потом закрыл, тяжело выдохнув.

Остальные сделали шаги на озеро.

Ничего не произошло.

— Пошли быстрей. Путь не близкий.

После одного ли пути по озеру, Гуай Шао почувствовал что-то странное.

Сначала он не понял, что именно. Просто воздух стал другим. Гуай Шао поднял голову. Небо было чистым. Ни единой тучи. Под ногами, сквозь холодную твердь, что-то вибрировало.

Он остановился.

Сначала просто замер. Потом прислушался. Потом понял, что не слышит ничего. Вообще ничего. Даже своего дыхания и сердцебиения.

«Это...»

Гуай Шао внезапно замер, заставив всех замереть на месте. Он не говорил ни слова. Просто стоял и смотрел вниз. На эту идеально ровную поверхность. На эту обманчивую твердь, что лишь притворялась безопасной дорогой.

Его глаза прищурились.

Он не знал, что ищет, но тело уже всё поняло, даже если голова отказывалась признавать.

— Что-то не так, — пробормотал он, попятились назад.

Он медленно повернул голову. Направо. Налево. Сзади. Везде была одна и та же гладь. Одно и то же небо внизу. Одна и та же тишина. Будто они вошли во чрево лотоса.

Эшэ Лин нахмурился. Его пальцы сжали рукоять Лэнхэ. Гуай Шао увидел это движение. Он сам хотел сделать то же самое. Но его оружие висело за спиной, и он боялся пошевелиться. Боялся, что если сдвинется с места, то эта чёрная гладь под ним треснет или провалится.

— Ты что-то увидел? — спросил Второй Принц.

— Нет. — Гуай Шао покачал головой. — Это и тревожит.

Он медленно и осторожно присел на корточки. Словно боялся разбудить то, что спало под этой поверхностью. Потом провёл ладонью по зеркальной глади.

И его отражение не последовало за движением.

В «Повести о Нефритовом Зеркале» сказано: когда твоё лицо перестаёт быть твоим — молись. Но Гуай Шао не умел молиться. Он умел только сжимать кулак и делать следующий шаг.

Он посмотрел на свою руку. И на то место, где должна была быть его рука. Но там было пусто. Или что-то другое. Что-то, что притворялось его отражением, но забыло, как двигаться.

— Мы идём уже довольно долго. — Голос Гуай Шао сел. Он прочистил горло. Стало только хуже. — Дворец должен быть ближе, но он всё там же. И посмотрите — наши отражения...

Он не договорил.

Гуан Фэн резко выпрямился.

Гуай Шао увидел это краем глаза. Поза у Гуан Фэна изменилась. Стала другой более жёсткой и опасной.

— Назад! К суше! — сказал Гуан Фэн. — Быстро!

Однако было уже поздно.

Поверхность озера заколебалась. Сперва едва заметно, как рябь на остывшем чае, который простоял всю ночь. А потом сильнее, будто кто-то глубоко под водой провёл ладонью по струнам. Только струны эти были из тины. Их ноги начали медленно погружаться — не сразу, а по сустав, по щиколотку, потом по икру. Из глубины поднялись тени. Это были искажённые силуэты, похожие на тех, кто когда-то сидел с ними за одним столом, только лица у этих силуэтов сползли вниз, как недожжённые бумажные деньги на похоронах, и остались только пустые овалы.

Гуан Фэн достал Мэнле. Клинок сверкнул в тусклом свете маслянистым блеском. Сталь рассекла лишь воду, не встретив ни плоти, ни сопротивления, только оставив после себя горький привкус на языке. Тот самый, что остаётся, когда перепутал чашу с вином и чашу с лекарством, а выплюнуть уже нельзя, потому что невежливо.

— Они бесплотны! — крикнул Гуай Шао, и голос его сорвался на хрип.

В следующий миг они провалились под воду.

Синь Хуа распахнул глаза и едва не вскрикнул, выпустив последний воздух из лёгких. Пузыри вырвались изо рта и пошли вверх. Перед ним стоял... он сам. Но не он. Этот человек смотрел на него глазами, полными такой боли, что Синь Хуа почувствовал, как в висках застучало — мерно и глухо, как палочки о деревянную рыбу в храме, где молятся за упокой тех, кого забыли помянуть.

В голове пронеслись обрывки фраз и обидных слов.

— Ни на что не годный отброс.

— Бесчестящий свой род неудачник.

— Что? — Вокруг не было видно никого, хотя они погружались в воду почти одновременно, будто озеро разлучило их специально.

Неожиданно высокий, пронзительный голос спросил:

— Это ты?

Тем временем Эшэ Лин отчаянно пытался выплыть на поверхность, но сколько бы он ни греб, ничего не получалось. Вода вокруг была густой, как рисовый отвар, который варили слишком долго. Он обволакивал руки, мешая каждому движению. И вдруг перед ним возник Линмин. Его лицо было искажено предсмертной гримасой. Той, что бывает у человека, который не успел сказать главного и теперь уходит с открытым ртом, из которого так и не вылетели последние слова.

Эшэ инстинктивно отпрянул.

— Ты убил его!

«Ты!» — это слово ударило под рёбра, как кусок недорезанной рыбы, который застрял в горле и не идёт ни вверх, ни вниз, только давит и давит, напоминая о том, как трудно бывает проглотить правду.

Гуан Фэн и Гуай Шао оказались почему-то рядом. Гуан Фэн сделал резкий жест рукой, пытаясь вызвать огонь, но ничего не произошло, лишь пузыри воздуха устремились вверх, такие жалкие и беспомощные, как фальшивые монеты, которые подсунули слепому нищему, а он их всё равно пересчитал и заплакал. К ним медленно приближались тени. И каково же было их потрясение, когда перед каждым возник образ его спутника. Это была не точная копия, а то искажённое страхом лицо, которое человек видит только в самые последние минуты, когда уже не до приличий и не до сохранения лица.

Внезапно возникла ослепительная вспышка. И сквозь прореху хлынул холодный свет.

Они очнулись, лёжа на глади озера практически у берега, давясь кашлем и выплёвывая воду, которая казалась теперь горькой, а не солёной.

— Кх-кх... Все целы?

Гуан Фэн с трудом поднялся на локти. Его голос хрипел от воды в лёгких.

— Да...

Эшэ Лин перевернулся на спину, закрывая глаза и с облегчением выдыхая, будто впервые за долгое время позволяя себе дышать полной грудью.

— Что это за нечисть?

— Выяснения оставим на потом. Надо высушить одежду. И двигаться дальше.

Они расположились на берегу, сделав небольшой костёр.

— Ваше Высочество, а кого видели вы? — спросил Гуай Шао. Голос его прозвучал осторожно, как вопрос, который задают вслух только после того, как трижды подумали, не лучше ли промолчать.

— Я...

___

«Как это могу быть я?»

Мысль хлестнула его, как плеть из бычьей жилы, которую ставили на колени перед алтарём предков.

«Я — Принц, а не бродяга с улицы!»

Отражение исказилось. Губы тени растянулись в уродливой улыбке. Вода вокруг заколебалась.

— Посмотри на себя. Ты не Принц, а отребье!

Родился слугой, слугой и умрёшь!

Синь Хуа почувствовал, как будто ядовитые змеи обвивают его сердце. Медленно, позвонок за позвонком, заползая в самую глубину, где он прятал всё, о чём боялся думать даже в темноте, когда никто не видит его лица. В голове вспыхнули картинки: детство, насмешки людей, презрительные взгляды — те самые взгляды, что помнишь всю жизнь, даже если выжег себе глаза калёным железом.

«Нет! Это не я!»

Он попытался крикнуть, но лишь пузыри воздуха вырвались изо рта.

Синь Хуа зажмурился. Где-то вдалеке слышались приглушённые звуки спутников — обрывки фраз, всплески, чьи-то хриплые крики, искажённые толщей воды. Видимо, они тоже боролись с тенями..

Неужели жизнь во дворце — это всё сладкая, отравленная ложь, в которую он так жаждал верить? Иди нет? Но разве отражение лжёт? Оно лишь выворачивает наружу ту гниющую изнанку, что он годами прятал за высокомерием и сталью — за этим титулом, за этим плащом, за этой маской, которую он надевал каждое утро, выходя из своих покоев. Возможно, все эти годы он лишь играл роль, а истинное его лицо — то самое, что сейчас смотрит на него из глубины.

Голос тени сочился изнутри, не из воды, а из самых потаённых уголков его души:

— Ты всегда был ничтожеством. Жалким червём, которого все презирают. Ты и сейчас дрожишь от страха. Они рядом с тобой лишь по приказу, из жалости.

Разве не этого он всегда боялся? Что за напыщенным титулом Наследного Принца скрывается всё тот же жалкий мальчишка, которого все презирали. И эти люди рядом... Неужели он, жаждущий их искренности, так и остался тем самым ничтожеством, заслуживающим лишь жалости? Не любви, не уважения, не преданности, а только жалости, от которой потом тошнит, но поначалу кажется, что это и есть счастье.

Внезапно в памяти всплыл другой образ. Из тех дней, когда солнце ещё светило и небо не казалось таким низким. Эшэ, протягивающий ему руку в бою — не глядя, не раздумывая, просто так, как протягивают руку тому, кто упал, и не спрашивают, стоит ли. Гуан Фэн, прикрывающий его спину — с тем спокойным лицом, какое бывает у людей, которые давно решили для себя: этот человек важнее, чем их собственная шкура. Гуай Шао, делящийся последним глотком воды — и не потому, что воды много, а потому, что чужой голод больнее своего.

«Это...»

Синь Хуа резко открыл глаза. Его отражение замерло. Вода вокруг внезапно вспыхнула ослепительным светом. Тень вскрикнула и, словно тушь, попавшая в чистую воду, растворилась без следа, оставив после себя только горький привкус на языке и пульсирующую боль в висках.

Где-то рядом раздался хриплый крик Эшэ, приглушённый толщей воды, но всё равно отчётливый:

— Нет! Я не убивал его! Это была... это была...

Голос оборвался. Вода снова сгустилась, стала тёмной, как сок из недозрелых хурм. И на миг показалось, что всё начнётся заново — тени вернутся, голос зазвучит снова, и на этот раз он не отступит. Но затем вода внезапно расступилась. Синь Хуа почувствовал, как его выталкивает на поверхность.

Он вынырнул, захлебываясь и отчаянно хватая ртом воздух. Рядом, кашляя и отплевываясь, появлялись остальные. Эшэ Лин с безумным взглядом, Гуан Фэн, стиснувший зубы так, что на скулах выступили белые пятна, Гуай Шао, дрожащий от холода.

Озеро перед ними снова стало зеркально гладким.

Где реальность расходится швом. Часть 2. (现实崩裂之处)

Синь Хуа мотнул головой, будто стряхивая наваждение.

— ...Оставь. Не важно.

Он провел дрожащей рукой по лицу, смахивая капли озерной воды, которые всё еще стекали с волос, падали на скулы, на шею, забирались за воротник. Вода была странной — не холодной и не теплой.

Пальцы Синь Хуа слегка подрагивали. Он быстро сжал их. Спрятал в рукава, стараясь скрыть эту слабость, будто она была позорной, будто кто-то из спутников не видел, как он застыл на берегу с пустыми глазами, глядя в черную воду.

Гуан Фэн покосился на Эшэ Лина. Обычно строгий взгляд Эшэ Лина сейчас был отсутствующим, словно он всё ещё видел то, что показало ему озеро, и никак не мог вернуться обратно.

— А вы? — Синь Хуа обернулся к остальным. —Что вам явилось?

— Нам-то? Пф-ф... — Гуай Шао нервно провел рукой по лицу, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. Жест получился слишком резким, почти грубым. — Пустяки. Привиделось просто... будто в детство вернулся.

Гуан Фэн заметил, как дрогнули веки Гуай Шао, когда тот произносил эти слова. Дрогнули и опустились, спрятав взгляд.

— Лжёшь, — сказал Синь Хуа. — Лжёшь так же легко, как дышишь.

Гуай Шао не ответил. Только отвернулся, делая вид, что разглядывает что-то за их спинами.

— Раз живы, то двигаемся, — голос Гуан Фэна прозвучал твёрже, чем он чувствовал сам. Он поднялся, отряхиваясь с таким видом, будто стряхивал с себя прилипшие взгляды озера.

Озеро лежало за их спинами. Ни ряби, ни всплеска — только гладкая, маслянистая поверхность. Они прошли через небольшой лес и оказались в месте, где две половины озера стекают вниз. Издалека этого было совершено не видно.

— Мост, — хрипло произнес Гуай Шао. — Опять? Ай-я.

Его голос потонул в грохоте падающей воды. Сотни тысяч цзиней воды обрушивались вниз, разбиваясь о камни, поднимая туман из мельчайших брызг, которые оседали на лицах холодной росой.

Конструкция висела над пропастью. Сквозь щели между каменными плитами просвечивала необъятная темнота.

От моста исходила тихая волна шепотов.

Гуай Шао кинул одну из своих карт над мостом. Бумажный квадратик взлетел в воздух, сверкнул слабым светом — и вспыхнул синим пламенем, рассыпавшись пеплом, не пролетев и половины пути.

— В воздухе висит печать, — Гуай Шао смахнул капли пота с виска. — Не преодолеть. Кто-то очень хочет, чтобы мы ступили именно на этот мост.

— Хоть бы он и впрямь оказался всего лишь мостом, — Устало пробормотал Принц.

Вид его был крайне разочарованный, словно говорил: «Сколько ещё можно?».

— Разве в этом мире бывает что-то простое? — Спросил Гуай Шао.

— Кто первый? — Синь Хуа скользнул взглядом по спутникам. — Или пойдём все разом, на удачу?

Гуан Фэн, хмурясь, потрогал основание моста.

— Эшэ, что скажешь? — Гуан Фэн повернулся к младшему.

Юноша присел на корточки. Его тонкие пальцы провели по трещинам в камне, ощупывая печати.

— Магический отпечаток силён, — Эшэ поднялся, отряхивая руки. — Но природа его... мне незнакома. Эти талисманы я вижу впервые.

Эшэ Лин, который знал о магии больше, чем любой из них, сейчас стоял перед мостом, как слепой перед пропастью.

— Придётся идти, — подытожил Гуай Шао, тяжело вздыхая.

— Я пойду первый, — внезапно решительно бросил Синь Хуа.

— Ваше Высочество, стойте! — вскрикнул Эшэ Лин, инстинктивно сделав шаг вперёд.

Рука его взметнулась, будто он мог схватить Синь Хуа за одежду, удержать, вернуть. Но было поздно. Принц ступил на мост.

Синь Хуа замер.

Перед глазами поплыли образы — величественный дворец с черными колоннами, тронный зал.

«Владыка Пустоши... не мой отец?»

Синь Хуа застыл на середине моста.

— Мой отец... Кто? Я должен вернуться к отцу. Он ждёт меня.

Голоса вокруг сливались в один навязчивый шепот, вплетаясь в его мысли и подменяя воспоминания.

«Ты всегда знал, что твое место не рядом с ним», — прошептали тени.

«Ты — не его кровь. Ты — не наследник.»

Синь Хуа медленно обернулся.

Взгляд, еще секунду назад полный решимости, теперь был остекленевшим и безумным.

— Вы... — он медленно обвёл взглядом троих на земле, — что вы здесь делаете?

— О чём он говорит?! — спросил Эшэ Лин, делая шаг вперёд.

Тени продолжали:

«Ты смотрел на него и чувствовал — что-то не так. Всегда чувствовал.»

— Ложь, — прошептал Синь Хуа, но губы почти не двигались.

«Его рука на твоём плече была тяжёлой. Ты ждал тепла, а получал только тяжесть.»

Перед внутренним взором мелькнуло воспоминание: маленькая рука, вложенная в большую ладонь. Но ладонь не сжималась в ответ. Просто лежала сверху.

Синь Хуа никогда не помнил этого раньше.

«Ты не его кровь.»

— Замолчи.

«Ты не наследник.»

— Я сказал — ЗАМОЛЧИ!

Он попытался шагнуть вперёд. И не смог. Ноги приросли к плите.

«Ты — тот, кого подобрали, потому что настоящий умер.»

— Кажется, этот мост ворошит самое тёмное в сознании, — мрачно предположил Гуай Шао, потирая подбородок.

— Без моста нам не пройти, — прошептал Эшэ Лин.

— Любая ловушка имеет свой изъян.

«ТЫ НЕ СЫН. ТЫ НЕ СЫН. ТЫ НЕ СЫН.»

Синь Хуа уже готов был разбить голову о камни, мир сузился до одной этой фразы, повторяющейся с каждой пульсацией крови в висках.

— Очнись, идиот! Вы видите это? Его рассудок помутился!

— Герцог Бэй — сама суть безумия. И его ловушки направлены, чтобы заточить человека в собственный разум. Нужно понять, что может противостоять этому. Иначе он упадëт с моста.

— Думайте. А я вытащу Принца.

— Опрометчивый дурак! — крикнул ему вслед Гуай Шао, но голос его потонул в грохоте воды.

Гуан Фэн смотрел, как фигура Второго Принца удаляется по каменным плитам. И не знал, что сказать.

«Он рвётся к Принцу с той же слепой отчаянностью, что и к нему...»

Юноша печально выдохнул, пытаясь придумать запасной план.

Первое, что Эшэ почувствовал, когда вступил на мост, была тишина. Он открыл рот, чтобы крикнуть Синь Хуа, но ничего не вышло.

«Почему не выходит...?»

Он схватился за горло. Пальцы нащупали кожу. Не было ни ран, ни петель, ни следов удушья.

Он попытался снова. Мышцы горла напряглись. Язык ударился о нёбо. Крика не последовало.

Перед глазами вспыхнули образы — тёмные коридоры с низкими потолками, бесконечные свитки, которые он переписывал, переписывал, переписывал, чтобы не забыть, пока чернила не начинали течь из ушей и глаз. Он чувствовал вкус металла на языке. Слышал скрип собственного голоса, читающего вслух.

«С того момента минуло десять шестидесятилетних циклов.»

Эшэ Лин беззвучно застонал.

Видения не исчезали.

«В тот год кровь текла реками. Великий мятежник был побеждён. »

Он не знал этих слов. Никогда не учил их. Тело Эшэ согнулось пополам. Пальцы впились в каменные плиты моста до крови. Ногти треснули, под ними выступила тёплая, липкая влага.

«Имя его вырвали из книг, из свитков и сердец тех, кто помнил.»

Эшэ не мог понять, о ком идёт речь. Он попытался рассмотреть свитки ближе, но ничего не вышло.

— Надо что-то делать, пока эти двое совсем из ума не выжили, — произнёс Гуай Шао, и каждое слово его было подобно тяжелому треножнику в тысячу цзиней.

Он сделал шаг на мост.

Гуан Фэн бросился за ним. Пальцы сомкнулись вокруг тонкого запястья Гуай Шао.

— Постой!

Гуай Шао обернулся. Его брови взлетели вверх, глаза округлились, губы приоткрылись, словно он не понимал, почему его остановили перед прыжком в освежающий ручей.

— Что ты так кричишь?

Гуан Фэн ощутил странное покалывание в пальцах — слабое, едва заметное, но отчётливое, будто между их кожей пробежали невидимые нити ци.

— Подожди. Печать на тебя не действует?

— Похоже, что так, — с лёгкой усмешкой ответил Гуай Шао. — Сделай шаг. Если что, я тебя оттолкну назад.

Гуан Фэн сделал медленный, осторожный шаг.

И ничего не произошло.

— В чем смысл? — прошептал Гуан Фэн, не понимая, что происходит.

Гуай Шао задумался.

— Должно быть, пока мы соприкасаемся, печати моста бессильны. Это... словно нить, связывающая два сердца. Мы подпитываем друг друга реальными воспоминаниями, не давая иллюзиям поглотить разум. Вероятно. Я точно не уверен.

— Гм... То есть печать на мосту питается одиночеством и разрывает внутренний диалог человека, оставляя его наедине с иллюзиями? А живое прикосновение возвращает в реальность.

— Я так и сказал. Видимо, у всех тех несчастных внизу не нашлось друга, готового подать руку.

Он кивнул в сторону пропасти, где в темноте угадывались бледные пятна костей.

— Либо у них не хватило духа довериться другому до конца.

— Редкий демон снизойдёт до того, чтобы взять другого за руку, — заключил Гуай Шао.

Он усмехнулся и поправил одежду.

— А теперь давайте вытащим Принцев.

Гуан Фэн кивнул.

Его пальцы крепче сжали запястье Гуай Шао.

— Ладно, слушай: я за Принца, ты — за Эшэ.

Синь Хуа всё еще стоял неподвижно. Эшэ же стоял на четвереньках.

— А если будет сопротивляться?

— Оглуши.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Главное — не убей. И не отпускай мою руку.

Они вместе шагнули вперёд.

Трещины между плитами вспыхнули багровым светом. Их настигли голоса.

— Не вслушивайся! — Гуай Шао дёрнул Гуан Фэна за руку, заставляя сделать шаг.

Они встали между Эшэ Лином и Синь Хуа.

— Ваше Высочество! — Гуай Шао попытался приблизиться.

Синь Хуа попытался ударить.

Гуан Фэн не раздумывал.

Он уклонился и со всей силы ударил Синь Хуа кулаком в солнечное сплетение. Принц рухнул на колени. Гуан Фэн подхватил бесчувственное тело одной рукой и прижал к себе.

— Хорошо.

Тем временем Эшэ Лин, увидев Гуай Шао, тоже зашевелился. Он попытался отползти к краю моста, но Гуай Шао был быстрее. Он рванул вперёд, не отпуская руку Гуан Фэна, и его пальцы вцепились в плечо Второго Принца.

— Простите, Ваше Высочество, — пробормотал Гуай Шао.

Он тоже ударил Эшэ под грудь. Юноша обмяк, выпустив со свистом воздух.

— Бежим! — Гуай Шао дернул Гуан Фэна за руку.

Они бросились вперед, взвалив на себя тела. Ноги скользили по мокрым плитам. И в тот момент, когда последняя их нога соскользнула с моста — когда камень под подошвой сменился твердой, надёжной землёй — всё стихло.

Туман рассеялся мгновенно, будто его и не было.

Гуан Фэн тяжело дышал, смотря на пропость.

— Ну и дерьмо... — прошептал он.

Юноша не узнавал свой голос, не узнавал себя, не узнавал ничего вокруг, кроме руки Гуай Шао, которую он всё ещё сжимал, и двух бесчувственных тел, распластанных на холодной земле. Гуай Шао, сидя на земле — прямо там, где упал, не в силах подняться, — вдруг рассмеялся.

— Что?! — Гуан Фэн уставился на него, не понимая и не веря своим ушам.

— Просто подумал... — Гуай Шао вытер пот со лба. — Как хорошо, что они не видят, в каком положении мы оказались.

Он кивнул на бесчувственные тела

— Проклятье, — выдохнул Гуан Фэн.

Он осмотрелся.

— Разбиваем лагерь, — сказал Гуан Фэн, и голос его прозвучал твёрже, чем он чувствовал. — Среди тех деревьев. Утащим их туда и заночуем.

Всю ночь у костра Гуан Фэн и Гуай Шао по очереди следили за спящими. Дыхание Синь Хуа то и дело сбивалось, Эшэ метался во сне. А потом, когда Принцы наконец затихли, их тела сами потянулись друг к другу.

На следующий день первыми проснулись немногочисленные птицы. Маленькая синичка, сидевшая на ветке прямо над спящими, склонила голову набок, наблюдая странную картину. Два молодых мужчины, переплетённые в таком неестественном объятии, что, казалось, их скрутил в клубок какой-то злобный дух.

Синь Хуа почувствовал странную тяжесть на груди. Его веки дрогнули. В носу защекотал какой-то назойливый волосок. Когда он наконец открыл глаза, перед ним оказалось... лицо Эшэ Лина в пяти фэнях от его собственного.

Их носы почти соприкасались.

Тёплое дыхание Эшэ обжигало его губы.

А тот самый волосок, оказывается, был ресницей Эшэ, застрявшей у него в ноздре.

«Нет... Это наваждениее.»

С отчаянием подумал Синь Хуа и плотно зажмурился. Но когда он снова открыл глаза, картина не изменилась. Только теперь он осознал весь ужас положения:

Во-первых, они лежали на единственном походном матрасе, который за ночь превратился в подобие подвешенной меж деревьев ткани, безнадёжно прогнувшись посередине и сдвинув их тела в одну точку.

Во-вторых, голова Эшэ покоилась на его руке, которая уже давно онемела и теперь напоминала кусок старого дерева.

В-третьих, одеяло, вернее, то, что Гуай Шао гордо называл одеялом, было натянуто только до пояса, оставляя их ноги переплетёнными в странном танце.

И самое ужасное... их пальцы на руках были сплетены так крепко, будто они давали друг другу клятву верности перед лицом Небес.

В глазах Синь Хуа вспыхнула паника:

— Отстань!

Он дёрнулся, пытаясь отбросить от себя это тёплое, прилипшее к нему тело. Однако проклятая нить лишь туже стянулась, заставляя их соприкоснуться вновь.

Эшэ Лин проснулся мгновенно.

Его глаза расширились до размера чайных блюдец, когда он осознал ситуацию.

«Не он. Это не может быть он. Это мост показывает мне очередную иллюзию.» Но тёплое дыхание на губах было слишком реальным.

Он попытался отпрянуть, но их спутанные конечности только крепче сцепились в протесте.

У обоих вспыхнули уши.

— Эшэ? — голос Гуан Фэна донёсся откуда-то издалека.

Эшэ Лин медленно, очень медленно перевёл взгляд на свои пальцы.

— Вы... ммм... хорошо спали? — раздался сладкий, как янми, голос Гуай Шао.

Они синхронно повернули головы.

Гуай Шао сидел у костра, смачно уплетая жареную рыбу и наблюдая за ними с неподдельным интересом. Гуан Фэн стоял рядом, невозмутимо доедая свой завтрак. Но даже в его глазах читалось редкое для него веселье.

— Мы... это... — начал Эшэ, но его голос предательски сломался.

— Не стоит объяснений, — с напускной серьёзностью произнёс Гуай Шао. — Мы всё прекрасно понимаем. В этих гиблых местах по ночам пробирает до костей... Вполне естественно искать... э-э-э... источник тепла.

— Я прикончу тебя!!!

Прошипел Синь Хуа, наконец вырвав свою руку и с отвращением отряхивая её, будто она была покрыта слизью.

— О, взгляните-ка! — с притворным восхищением воскликнул Гуай Шао. — Вы даже носками успели поменяться!

Действительно, один носок Синь Хуа почему-то оказался надет на ногу Второго Принца. Эшэ Лин издал странный звук, средний между стоном и смехом. Гуан Фэн невозмутимо протянул им по куску рыбы.

— Ешьте. После такого... ммм... напряжённого утра нужно восстановить силы.

Синь Хуа схватил рыбу так, будто это было горло Гуай Шао.

А солнце, между тем, поднимаясь над горизонтом, будто специально светило ярче, чтобы лучше осветить эту позорную сцену.

Синь Хуа, наконец освободившись от одеяла и с отвращением стряхнув с себя последние следы ночного кошмара, уставился на своих «спасителей» горящим взглядом.

— Ладно, — сквозь стиснутые зубы прошипел Синь Хуа. — Кто-нибудь удосужится объяснить, что произошло прошлой ночью? И почему я... — он с отвращением скользнул взглядом по Эшэ, — оказался в столь... унизительном положении?

Он закрыл глаза, взявшись за переносицу. И снова увидел лицо Эшэ в пяти фэнях от своего. Тёплое дыхание на губах и сплетённые пальцы. И главное, что он не оттолкнул его во сне. Его тело приняло эту близость. И сейчас, когда он вспоминал об этом, у него не было сил даже злиться.

Гуай Шао, не в силах сдержать улыбку, отложил в сторону кость от рыбы и жестом пригласил всех собраться у костра.

— О, это была эпическая история! — воскликнул он, размахивая руками как уличный рассказчик. — После того как вы оба благополучно потеряли сознание на мосту...

— Благодаря вашим «спасительным» ударам, — мрачно добавил Эшэ, потирая висок.

— ...мы дотащили вас сюда, — продолжил Гуай Шао. — И тут началось самое занимательное. Едва стемнело, вас обоих начало...

Гуан Фэн, до сих пор молчавший, неожиданно прервал его:

— Трясти. Сильно. Словно в лихорадке.

— Да! — подхватил Гуай Шао. — Мы подумали — отравление, проклятие, или... — он многозначительно поднял бровь, — может, вам просто снились одинаковые кошмары. И тогда вы в полубессознательном состоянии начали искать источник тепла. Друг в друге.

Эшэ Лин побледнел:

— Что?!

— О да! — с неподдельным восторгом воскликнул Гуай Шао. — Сначала ты, — он указал на Эшэ, — прижался к Синь Хуа, как котёнок к матери. А потом наш дорогой Принц... — он сделал драматическую паузу, — ответил тебе взаимностью! И с такой силой, что разнять вас не представлялось возможным.

Синь Хуа выглядел так, будто готов был провалиться сквозь землю. Его лицо побелело. Веко правого глаза задергалось вверх и вниз.

— Это ложь! — вырвалось у него.

— Хотите посмотреть?

Эшэ слушал Гуай Шао и не верил. Не верил, что это было. Что он прижался к Синь Хуа во сне. Что Синь Хуа ответил. Но самое невероятное было, что Синь Хуа не оттолкнул его. Он просто... спал рядом без страха и без ненависти. Эшэ не знал, что с этим делать. Он пообещал себе больше никогда не думать о Принце. И он обязан сдержать своё обещание.

Второй Принц в ужасе отпрянул:

— Ты что, подглядывал?!

— Нет, — невозмутимо ответил Гуан Фэн. — Просто вёл наблюдение за симптомами проклятия.

Гуай Шао, не выдержав, рассмеялся:

— Когда мы попытались вас разделить, Наследный Принц зарычал: «Не трогайте его!» — он передразнил голос принца. — Очень трогательная забота, надо сказать.

Синь Хуа вскочил на ноги:

— ЗАТКНИСЬ! Никто и никогда не услышит об этом! Понятно?!

— Как прикажите, — пожал Гуай Шао плечами. — Хотя...

— ГУАЙ ШАО!

Тем временем Второй Принц сидел, уткнувшись лицом в колени. Казалось, он молится, чтобы земля поглотила его прямо сейчас.

«За что мне всё это?! »

Гуай Шао, видя, что шутка зашла слишком далеко, наконец сжалился:

— Ладно, ладно, никаких записей нет. — Он вздохнул. — Но вы оба попали под действие странного проклятия. И, — он многозначительно посмотрел на их до сих пор покрасневшие лица, — судя по всему, оно ещё не полностью рассеялось.

Синь Хуа и Эшэ переглянулись — и тут же отпрянули друг от друга.

— Что ты хочешь сказать? — с подозрением спросил Синь Хуа.

Гуан Фэн, уже собравший свои вещи, бросил через плечо:

— Лишь то, что теперь вы связаны. Проклятие создало между вами временную нить. — Он сделал паузу. — Так что в ближайшее время... постарайтесь не отдаляться друг от друга больше чем на сотню шагов.

Наступила мёртвая тишина.

— ЧТО?! — воскликнули они в унисон.

Гуай Шао лишь развёл руками:

— Знаете, как в той поговорке... — он бросил на них насмешливый взгляд, — «раз уж на мосту сошлись судьбы, не развязать их узлы»!

Синь Хуа медленно поднял голову.

Их взгляды встретились.

Никто не сказал ни слова.

Эшэ Лин смотрел на Синь Хуа так, будто видел его впервые. Или будто узнавал заново. И не верил тому, что видит. Его лицо было белым, под глазами залегли тени, губы сжаты в тонкую линию.

Синь Хуа смотрел в ответ.

В его голове всё ещё проносились слова моста. «Ты не наследник. Ты не его кровь. Ты подменыш.» Но сейчас, глядя на Эшэ, он вдруг подумал о другом. О том, что мост показал не только ему. О том, что Эшэ видел что-то своё. Что-то, отчего сейчас сидит, вцепившись пальцами в кору дерева, и не может оторвать взгляд.

Гуан Фэн переглянулся с Гуай Шао. Молча. Гуан Фэн дёрнул плечом, будто говоря: «не лезь».

Синь Хуа первым опустил взгляд. Посмотрел на свои руки. На пальцы, всё ещё сжатые в кулаки. На нить — невидимую, но ощутимую, которая тянулась от его груди к Эшэ Лину.

— Нам нужно... — начал было Гуан Фэн.

— Знаю, — перебил Синь Хуа. Голос его был хриплым. — Дайте минуту.

Он думал о том, что ненавидит этого человека.

И о том, что сейчас почему-то не может отвести взгляд. Всё рушилось. И Эшэ Лин не был в этом виноват. Он не искал прикосновений или бесед, но Судьба всё сводила и сводила их вместе. Синь Хуа выдохнул. И, кажется, смирился.

Через двадцать минут они отправились дальше.

___

Тыква-горлянка (хулу)

«пустым, будто звук ветра в тыкве-горлянке»

Хулу (葫芦 húlu) — сосуд из высушенной тыквы-горлянки. Использовался для хранения воды, вина или лекарств. Также имеет даосские коннотации — символ бессмертия, магии и уединения. Звук ветра в пустой хулу — это метафора чего-то пустого, бессмысленного, меланхоличного.

*

Театр куйлэй (куклы)

«словно у деревянной куклы в театре куйлэй»

Куйлэй (傀儡 kuǐlěi) — традиционный китайский кукольный театр. Движения кукол часто выглядят резкими, неестественными и лишёнными собственной воли. Это сравнение идеально передаёт состояние Синь Хуа, которым управляют чужие голоса и ложные воспоминания.

*

Треножник в тысячу цзиней

«Каждое слово было подобно тяжелому треножнику в тысячу цзиней»

Треножник-Дин (鼎 dǐng) — древний бронзовый ритуальный сосуд, символ власти и государства. Цзинь (斤 jīn) — традиционная мера веса (~0.5 кг). «Тысяча цзиней» — идиоматическое выражение, означающее невероятную тяжесть, весомость, неоспоримую значимость. Слова Гуан Фэна были настолько серьёзны и весомы, что их невозможно было игнорировать.

*

«сладкий, как янми, голос»

Янми (饴蜜 yímì) — традиционная китайская рисовая патока или сироп. Она имеет густую, вязкую консистенцию, насыщенный солодовый вкус и аромат.

*

Ли, фэнь, цунь

«на пять ли» — Ли (里 lǐ) — традиционная китайская мера длины, примерно 0.5 км. «Пять ли» — значит, довольно далеко.

«в пяти фэнях» / «остановившись в фэне от горла» — Фэнь (分 fēn) и Цунь (寸 cùn) — очень маленькие традиционные меры длины. 1 цунь ≈ 3.33 см, 1 фэнь = 0.1 цуня (~3.3 мм). Фраза «в пяти фэнях» означает «в паре сантиметров», а «в фэне» — «в миллиметрах», то есть меч был практически у горла.

Яд в золотой пиале. (口蜜腹剑)

— Дворец Герцога Бэй Фэйгэ прямо перед нами. Я уже устал от его ловушек. Надеюсь, их больше не будет.

— Узнаем, когда придëм... — Выдохнул Эшэ Лин.

Синь Хуа так же шёл молча позади всех, вспоминая мост. А если он действительно не сын Князя Пустоши? Но какой тогда смысл? Это явно проделки Бэй Фэйгэ! Хочет запутать разум, чтоб от одной мысли только человек захотел сам умирать. Синь Хуа не мог не быть Наследником Куан Нюэ. В его жилах течёт золотая кровь. И этого достаточно, чтобы быть уверенным в родстве. К тому же его отец признал его сыном. Зачем ему какой-то крестьянин?

Группа замерла на краю стеклянного поля. Солнце только поднялось, ещё невысоко. Свет бил с востока наискосок, окрашивая всю стеклянную равнину в два цвета. Сторона, обращённая к востоку, белела с синевой, как толчёный лёд, а западная всё ещё тонула в серо-фиолетовых тенях. Ветер был лёгким, настолько лёгким, что только и мог поднять стеклянную пыль на тонкий слой.

Она сверкала в воздухе мгновение и опадала обратно. Воздух был холодным — той осенней утренней свежестью, от которой першит в горле, когда вдохнёшь поглубже. Стеклянные осколки лежали по всей земле: крупные торчали вверх, мелкие же стелились, как рыбья чешуя.

— Это... красиво, — невольно вырвалось у Гуай Шао.

Но его улыбка тут же исчезла, когда он заметил, как ближайшие осколки слегка шевельнулись.

— Стекло реагирует на движение. Если наступить... — Заключил Гуан Фэн.

— То оно пронзит насквозь, — закончил за него Гуай Шао.

Эшэ Лин, всё ещё бледный после пережитого, молча снял с пояса один из кинжалов и бросил его на поле. Осколки вздрогнули. Затем взмыли в воздух и измельчили клинок бесследно.

— О! — выдавил Гуай Шао.

— Нужен план, — заключил Гуан Фэн.

— Перелететь — тоже не вариант, — пробормотал Синь Хуа.

Словно стая белых журавлей, потревоженных в час заката, стеклянные осколки взмывали всё выше.

Вскоре вся равнина огласилась странной мелодией, будто тысячи хрустальных колокольчиков, звенящих на ветру.

— Звуковая ловушка? — нахмурился Гуан Фэн.

— Нет, — резко оборвал его Гуай Шао. — Это...

Он не договорил.

Один из осколков взорвался. Звук был негромким, как если бы кто-то очень далеко раздавил пальцами высохшее семя лотоса. Но второй и третий были уже другими. Они взрывались один за другим, всё быстрее, всё плотнее. И в конце концов звуки слились в один сплошной гул. И уже нельзя было разобрать, кто за кем, только чувствовалось, как дрожит земля, как стеклянная пыль взметается вверх, застилая солнце, и небо в одно мгновение темнеет.

Осколки не летели, а бросались, как саранча, чёрной тучей, с пронзительным свистом, с тем высоким звуком, от которого кожа на голове начинает шевелиться. Воздух наполнился стеклянной крошкой, и от каждого вдоха казалось, что во рту течет кровь.

— ЩИТ! — крикнул Гуай Шао, выбрасывая вперёд карту с печатью.

Синий барьер вспыхнул, подобно лепесткам гортензии, распустившимся в одночасье, но трещал под напором. Стекло вгрызалось в магическую защиту, и трещины уже побежали по её поверхности.

— Долго не продержаться!

— Пошли! — Эшэ схватил Синь Хуа за руку и потащил к появившемуся пустому месту без осколков.

— Не трогай меня! — Синь Хуа вырвал свою руку из его ладони.

Гул нарастал.

Эшэ Лин глубоко выдохнул и посмотрел на Синь Хуа:

— Ваше Высочество, единственный способ перейти это место — быть вместе. Моя рука не тронет Вас дальше вашего запястья. Как только мы перейдём на другую сторону, я немедленно отойду на десять шагов.

Синь Хуа молчал несколько ударов сердца, слушая, как звенят осколки, как трещит щит и как Гуай Шао ругается сквозь зубы. Он стоял и смотрел на руку Эшэ — на эти пальцы, которые он помнил сжатыми на своём горле, на своём запястье, на своём теле. Потом перевёл взгляд на бледное, усталое, но спокойное лицо человека, который только что сказал: «отойду на десять шагов».

— Только за рукав, — сказал Синь Хуа. Его лицо чуть смягчилось. — И не выше локтя.

Эшэ Лин коротко кивнул и прыгнул в зазор между осколками. Гуай Шао и Гуан Фэн, не успев за ними, прыгнули в другую образовавшуюся дыру без стекла.

— Осторожно! — Эшэ Лин резко притянул его к себе, едва не сбив с ног, но не коснулся.

Они двигались в странном танце. Три шага вперед, резкий поворот, скользящее движение вбок. Эшэ вел этот танец с невероятной грацией. Его тело изгибалось в точных, выверенных движениях, будто он слышал музыку этого проклятого места.

Синь Хуа следовал за ним, стараясь уловить этот странный ритм. Его шаги сначала были неуверенными, но постепенно начали совпадать с движениями Второго Принца. Он шёл влево, когда тот отшагивал вправо, вперед, когда тот отступал назад. Они двигались как зеркальные отражения, как партнеры в давно отрепетированном танце.

— Влево! — Эшэ резко потянул его за собой. Их тела на мгновение слились в едином движении.

Грудь Синь Хуа на секунду прижалась к спине Эшэ Лина. Он почувствовал тепло его тела. Услышал учащенное дыхание. Осколки просвистели мимо, вонзившись в пустоту, где они только что стояли.

— Вперед!

Они шагнули синхронно. Их движения стали плавнее и увереннее. Эшэ Лин вел этот танец с неожиданной легкостью. Второй Принц не смотрел под ноги. Он смотрел только вперёд — на просветы между осколками, на те крошечные мгновения, когда стекло переставало лететь и воздух становился чистым. Его шаги скользили по стеклянной поверхности, будто он не бежал от смерти, а просто играл с ней. Причём делал это довольно успешно.

— Не сбивайся!

Эшэ Лин резко развернулся. Синь Хуа крутанулся вместе с ним. Их плечи соприкоснулись, взгляд Эшэ скользнул по его лицу. В этих зелёных глазах мелькнуло что-то странное.

В этот момент Синь Хуа неожиданно подумал:

«Он наслаждается?!»

— Ещё немного.

Эшэ Лин потянул его за собой. От неожиданно летевших осколков он потерял равновесие и вцепился в правую руку Второго Принца. На миг его веки распахнулись сильней — и он увидел, как близко лицо Эшэ, как отчётливо видны капли пота на его висках. Но юноша лишь сильней напряг мышцы, чтоб Синь Хуа смог удержаться. И даже не посмотрел на него.

Потом они прыгнули и оказались на твёрдой поверхности. Синь Хуа стоял, чуть нагнувшись вперёд. Лишь через несколько мгновений он осознал, что всё ещё держится за руку Эшэ Лина, но уже двумя руками. Его уши тут же вспыхнули алым. Он попытался что-то сказать, отпрянув:

— Ты...

Он помолчал секунду, подбирая слова:

— Ничего не было. — Лицо Эшэ Лина осталось спокойным и сосредоточенным.

Второй Принц вытер кровь от пореза на щеке. И собирался что-то ответить, что «не стоит беспокоиться » или «никто не видел», но услышал вновь свист.

Стекло внезапно взметнулось. И осколки ринулись на них из-за спины. Эшэ Лин почувствовал опасность раньше, чем увидел. Его тело среагировало молниеносно.

— Вниз! — крикнул он, резко толкая Синь Хуа к земле и закрывая своим телом.

Они упали на землю. Локти и колени упёрлись в землю, спина выгнулась мостом, принимая на себя все летящие осколки. Эшэ Лин не коснулся Принца ни одним пальцем. Но его тень упала на него, накрыла целиком. Синь Хуа упал и почувствовал, как его голова начинает кружиться — то ли от близости смерти, то ли от близости этого человека.

Юноша всё ещё находясь на четвереньках, потянул руку за пояс, где покоялась Лэнхэ. Он вытащил её одним движением. Лезвие вспороло воздух, оставляя за собой мерцающий след. Это была техника Поцзе Вэймяо. Осколки, несущиеся к ним, вдруг замерли, зависли в воздухе. Затем устремились в образовавшуюся трещину. Они исчезали в ней с тихим звоном.

Эшэ Лин, вдруг поняв, в каком положении находится, тотчас отпрянул, встав. Потом отвернул голову и протянул, сидящему на земле Принцу руку, сжатую в кулак. Синь Хуа сам не помнил, как взялся за его запястье. Но когда Эшэ повернулся, его глаза расширились:

— Это...

Эшэ медленно вложил Лэнхэ обратно за пояс. Его пальцы слегка дрожали. Использовать эту способность всегда было рискованно.

— Побочный эффект, — скрипнул он зубами. — Теперь пространство здесь нестабильно. Нам нужно уходить. Быстро.

Где-то впереди раздался треск. И воздух опять заколебался.

— Бежим! — Гуай Шао уже тащил Гуан Фэна за собой.

Они так же успешно добрались до земли.

Наконец-то дворец Бэй Фэйгэ оказался прямо перед ними. Эшэ Лин нарисовал печать. Стеклянное облако, повинуясь его воле, с оглушительным звоном вырвалось из пространственной трещины и легло на место, словно ничего и не было.

Осколки больше не летели. Гуай Шао уже смеялся, разряжая обстановку. А Синь Хуа всё ещё смотрел на спину Второго Принца.

— Эшэ, — сказал он так, чтобы никто не подумал, будто это что-то значит. — Твоя спина.

Эшэ Лин не обернулся. Только плечи его чуть напряглись — там, где ткань прилипла к коже.

— Пустяки, — бросил он через плечо. — Не впервой.

Гуай Шао, услышав о ранах, тут же подбежал, схватив Эшэ за одежду.

— Ты ранен? Ваше Высочество, дайте я посмотрю, это же надо обработать, а то воспалится...

Он не договорил.

Эшэ Лин развернулся так резко, что Гуай Шао отшатнулся. Его лицо, ещё минуту назад спокойное, теперь было перекошено:

— Я сказал, пустяки! — голос его был низким, хриплым, почти неузнаваемым. — Не трогай.

Гуай Шао замер с протянутой рукой. Даже Гуан Фэн, стоявший в стороне, напрягся.

А потом Эшэ шумно, тяжело выдохнул и отвернулся. Плечи его опустились.

— Со мной всё хорошо, — сказал он уже тише, почти спокойно. — Просто... не сейчас.

— Обработаешь во дворце. — Он повернулся к Эшэ Лину лицом. И добавил — так, что никто не посмел бы возразить: — Это не обсуждается.

Он не ответил. Эшэ Лин стоял неподвижно. В его сознании этот разговор закончился. Его внутренний слух уловил не последние слова приказа, а скрип двери из чёрного дерева в ту давнюю ночь.

___

Леденящий лунный свет едва пробивался сквозь запылённую оконницу, не в силах рассечь густую тьму. В этом мраке, на краю широкой кровати, застыло худое тело мальчика двенадцати лет. Он вжался в холодный угол, словно пытаясь слиться с тенями. Стать частью безмолвного ужаса, нависшего над покоями. В его тонких, белых от напряжения пальцах сжимался единственный источник призрачного утешения — короткий кинжал-бишоу. Холодное лезвие отливало в полумраке синевой закалённой стали, как вода в ночном пруду.

Воздух в комнате был тяжёл и неподвижен. Пропитан запахами старого дерева, пыли и чего-то едва уловимого. Внезапно, без единого скрипа, тяжёлая дверь из чёрного дерева отворилась. Не было слышно ни шагов, ни дыхания. Лишь волна пронизывающего холода вкатилась в помещение, заставив холод пробежать по коже мальчика. Он не поднял глаз. Не дрогнул. Но всё его существо, каждая частица его юной души, уже знали, кто предстал перед ним. Это знание прожигало изнутри ледяным огнём.

Когда он резко вскинул голову, его взгляд столкнулся с высоким силуэтом. То был мужчина, облачённый в роскошные, вышитые узорами тёмные ханьфу, складки которых поглощали даже этот скудный свет. Его лицо, бледное и прекрасное, словно выточенное из белого нефрита, хранило невозмутимое, почти отрешённое спокойствие.

Что-то в глубине его существа заставило руку рвануться вперёд. Сверкнув в воздухе тусклой молнией, лезвие описало короткую, смертоносную дугу. Мужчина не уклонился, не отступил. Он лишь позволил острию коснуться своей щеки. На идеальной коже проступила тонкая алая черта, подобная трещинке на фарфоровой кукле. Из рассечённой плоти медленно, словно смола с древнего кедра, выступила капля золотой крови. От неё исходил тот самый сладковатый, тлетворный запах, что витал в воздухе.

Мужчина отпрянул на шаг от внезапности, от грубости вторжения в его вечный покой. Он медленно, с изящной отстранённостью, поднёс длинные, тонкие пальцы к щеке, коснулся влаги. Золотая кровь перепрыгнула на его подушечки, свернулась в круглую бусину, прокрутилась в лунном свете и упала. Звук был тихим, тише вздоха. Капля ушла в щель между камнями, исчезла. Мужчина не посмотрел на неё. Он смотрел только на мальчика — на его дрожащие руки, на побелевшие губы, на тот огонь в глазах, который никак не хотел гаснуть.

Мужчина улыбнулся...

__

Синь Хуа стоял и ждал ответа:

«Он опять меня не слышит? Его непослушание раздражает. Этот человек стоит передо мной, смотрит сквозь меня.»

— Эшэ?

Синь Хуа цокнул языком:

«Я сказал «обработаешь раны». Разве это приказ, чтобы отдавать жизнь? Или он думает, что я сейчас... что?»

Синь Хуа сделал полшага вперёд. Остановился. Рука его дрогнула — то ли хотел коснуться, то ли просто не знала, куда деться. Он сжал пальцы в кулак и опустил.

Эшэ Лин схватился за глаза пальцами и покачал головой. Его дыхание чуть сбилось.

— Эшэ? — Тихо окликнул Гуан Фэн.

Он посмотрел на свою ладонь. Клинка в нём не было. Он едва заметно сглотнул.

— Ничего. — Второй Принц тяжело выдохнул, покачав головой. — Всё хорошо.

Двери дворца Маоши распахнулись медленно. Тяжёлый аромат пачули ударил в нос. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь далёким эхом шагов, будто кто-то шёл по ним навстречу.

— Раз нас никто не удостоил встречи, войдём сами.

— Держитесь вместе. — Эшэ Лин бросил взгляд на остальных. — Не отходите.

Синь Хуа шёл первым, не сбавляя шага. Его плащ мягко стелился по каменным плитам. Эшэ Лин держался чуть позади и слева. Гуай Шао и Гуан Фэн замыкали шествие, оглядываясь по сторонам с настороженным спокойствием.

Из глубины зала вышел демон. Его движения были плавны, почтительны, без тени той ловушки, что поджидала их за воротами. Он склонился низко, коснувшись пальцами пола.

— Ваше Высочество, — голос его лился ровно, без заискивания. — Дворец Князя Бэй Фэйгэ принимает вас. Мой господин сожалеет, что не может встретить лично: он находится на совете Князя Пустоши.

Синь Хуа почувствовал, как у него похолодели пальцы. Он не подал виду.

— Отец... собрал совет?

— Да, Ваше Высочество. — Демон выпрямился, но взгляд по-прежнему держал долу. — Мой господин велел передать, что примет вас с радостью, как только вернётся. На сегодня он просит вас почтить гостевые покои.

— Совет проходит без прямого наследника?

Демон замер на мгновение, затем поклонился ещё ниже:

— Ваш отец сам устанавливает порядок совета. Никто из смертных не смеет его оспаривать. Пока могу вас пригласить переночевать в гостевых покоях.

— Гостевые покои? — Гуай Шао скрестил руки. — После столь... радушного приёма?

Эшэ Лин сузил глаза:

— Ты говоришь так, будто это оправдывает ловушку, в которую мы едва не угодили.

— Дворец Маоши — не просто стены и двери. Он... проверяет гостей.

Гуан Фэн резко шагнул вперёд:

— Нас проверяли?

— Всех проверяют. — Старик Пэй Су развёл худыми руками. — Даже тех, кто приходит по зову хозяина.

Синь Хуа почувствовал, как в висках застучало.

— Мы почтим Герцога Бэй Фэйгэ своим ожиданием. Распорядитесь о покоях

— Хорошо. — Поклонился тот. — Слуги, приготовьте этим господам четыре комнаты.

— Трех достаточно! — Резко вклинился Эшэ Лин.

На него уставились все трое. Эшэ Лин лишь презрительно поджал губы, демонстрируя, что вопрос не стоит обсуждения.

— Тогда ограничимся двумя. — С насмешливым поклоном вставил Гуай Шао, изобразив двумя пальцами изящный жест.

Демон замер. Его узкие зрачки-щёлки расширились на мгновение, словно бумажные фонарики, в которые резко ворвался ветер. Пальцы застыли в воздухе.

— Три?.. Две?.. — его голос дрогнул.

Гуай Шао невозмутимо подмигнул и бесстыдно улыбнулся. Его пальцы всё ещё держали насмешливую двойку. Синь Хуа почувствовал, как жар поднимается к ушам.

— Вы оба... — начал он.

Эшэ Лин позвал Синь Хуа в сторону. Принц согласился это сделать. Он подошёл и заметил, что тот стоит, не приближаясь. Поэтому он сам подошёл на расстояние двух шагов.

Второй Принц покосился в сторону того демона и наклонился к Синь Хуа:

— Мы не знаем, что скрыто в комнатах этого дворца. Ваше Высочество, надёжней будет держаться вместе. Возьмите Гуан Фэна к себе в покои. Я останусь с Гуай Шао.

— Вздор. — Синь Хуа посмотрел на него так, будто тот прямо ему сказал, что Наследник престола его боится.

Эшэ не ответил. Лишь склонил голову.

Они вернулись.

— Господа... простите мою глупость... но в каждой комнате лишь одно ложе...

Гуан Фэн издал приглушённый звук.

— О, не смущайтесь, — Гуай Шао грациозно развёл руками, будто разматывая невидимый шёлковый шнурок. — Мы не займём много места, словно три иероглифа на рисовом зёрнышке.

Тень за спиной демона вдруг закашляла. Точнее, издала звук, напоминающий падение сушёного скорпиона в медную чашу для гаданий.

— Две комнаты, — твёрдо повторил Синь Хуа.

Демон вздохнул. Воздух вышел из его груди с лёгким свистом.

— Как пожелаете, — он поклонился. — Только... пожалуйста, не приводите дворец в ещё большее смятение. Стены здесь впечатлительные. Они до сих пор не оправились от визита Лорда Западных Болот и его... необычных спутников.

Гуай Шао приложил руку к груди с таким видом, будто принимал императорский указ о помиловании:

— Мы — сама скромность. Как нефритовые статуэтки в покоях императрицы.

Когда он говорил это, его руки были сложены перед грудью, талия чуть согнута, подбородок втянут, но глаза смотрели исподлобья, а на губах застыла полуулыбка — полунасмешливая, полуискренняя. Поза была почтительной, а лицо нет, как у озорного мальчишки, который стащил подношение с алтаря и теперь, прежде чем его поймают, изображает из себя самого набожного. Даже Синь Хуа, который видел его уловки не раз, на мгновение засомневался. То ли он издевается, то ли и правда решил вести себя прилично.

— Твоя забота трогательна, — Синь Хуа даже не посмотрел на демона. Разглядывал свои пальцы, будто нашёл на них что-то интересное. — Но я бы советовал тебе направить её на сохранность собственной шеи. А не на то, как мы войдём в твой дворец.

Демон сглотнул. Кланяться больше не стал — просто развернулся и пошёл, забыв о всяком этикете.

— Да, конечно. Следуйте за мной.

Старик Пэй Су повёл их по длинному коридору, стены которого были покрыты резными панелями с изображениями божественных животных.

Гуай Шао шёл впереди. Его шаги были лёгкими, словно он скользил воздушной поступью по воде.

— Если я дотронусь до этой резьбы, она оживёт?

— Не надо проверять, — резко сказал Эшэ Лин, но было уже поздно.

Демон резко обернулся:

— Не прикасайтесь к стенам!

Предупреждение прозвучало слишком поздно. Феникс на панели расправил крылья. Внезапно стена перед ними раздвинулась, открывая проход в узкий коридор, которого ещё мгновение назад не было. Оттуда потянуло холодом и запахом старой бумаги:

— О-о-о, — протянул Гуай Шао, заинтересованно приподняв бровь.

Синь Хуа вздохнул и посмотрел в тёмный проход.

— Нам туда?

Демон стоял неподвижно, не зная, что сказать и как загладить всё это.

— Это... не та дорога, по которой я вёл.

— Очевидно, — сухо сказал Эшэ Лин.

— Но раз уж проход открылся... — Гуай Шао уже сделал шаг вперёд.

— Господа! — Демон резко шагнул, перекрывая ему путь. — Это не гостевые покои. Это... архив.

— Архив? — Синь Хуа насторожился.

— Да. Место, где хранятся старые договоры, забытые клятвы и... — он запнулся, — ...вещи, которые лучше не тревожить.

— Например? — Гуан Фэн скрестил руки.

Демон молчал. — Что-то, что вы скрываете от императорского двора?

— Например, следуйте за мной к вашим покоям...

Демон резко развернулся. Его шёлковые одежды зашуршали. Он зашагал прочь от таинственного прохода.

Группа последовала за ним по извилистому коридору.

Они прошли мимо очередной колонны, и из-за неё высунулась голова в высокой шапке.

«...те самые?»

«А кто ещё. Ты видел их одежды?»

«Говорят, они убили двадцать пять стражей...»

«Тише! Услышит!»

Гуан Фэн бросил быстрый взгляд в ту сторону, откуда доносились голоса. Шёпот оборвался. Эшэ Лин не оборачивался, будто он не слышал ничего. Или делал вид, что не слышит.

— Ваши покои, — демон отступил в сторону. Его пальцы сложились в жест, напоминающий защитную печать.

Двери обоих комнат распахнулись беззвучно.

Помещение было просторным, но странно пустым. Ощущение, будто здесь давно никто не жил.

Стены были покрыты серым шёлком с вытканными серебряными иероглифами.

Пол — отполированный тёмный камень, такой гладкий, что в нём отражались искажённые силуэты. Кровати были низкие, широкие, без ножек. Подушки из плотного шёлка, набитого ароматными травами. Ширмы в углу — тончайшая пергаментная бумага с силуэтами чёрных кривых деревьев. Стол для чая — круглый, из тёмного бамбука. На нём уже стоит фарфоровый сервиз, но чашки были пусты.

Эшэ Лин остановился напротив одной из комнат:

— Ваше Высочество, возьмите Гуан Фэна к себе. Я останусь с Гуай Шао.

— Не говори мне, что делать. Я сам решу, с кем оставаться.

— Ваше Высочество, так будет безопаснее. — Попытался объяснить Эшэ.

— Безопаснее? — Синь Хуа усмехнулся. — Ты думаешь, я боюсь остаться с тобой? Это не обсуждается, — отрезал Синь Хуа. И добавил тише, только для Эшэ: — Раны обработаешь при мне.

«Он придумал, как унизить меня наедине?»

Эшэ Лин посмотрел на Гуан Фэна и шагнул через порог комнаты. Синь Хуа зашёл за ним. Гуай Шао отбросил всякие церемонии и развалился на кровати, закинув руки за голову:

— Уютно, — голос его звучал сладко, но пальцы с отвращением отдернулись от ледяного нефрита. — Прямо как в гробнице почтенного предка. Не хватает только погребальной свиты.

— Посмотри на другую сторону дворца. Там одна вода, а при подходе стеклянное озеро. Конечно, здесь будет холодно. Скорее всего под стеклом тоже вода. Возможно, замёрзшая. — Пояснил Гуан Фэн.

— Да, а раньше здесь были степи. Они мне бы точно понравились больше.

— Сейчас принесут ужин. Хватит пялиться в окно. — С раздражением сказал Гуан Фэн.

Эшэ Лин подошёл к тому, что выглядело как окно.

— Здесь нет выхода, — прошептал он.

Пэй Су, принёсший еду, неожиданно вступил в диалог:

— Дворец сам решит, когда вы будете достойны его покинуть.

Синь Хуа провёл рукой по стене. Шёлк под пальцами оказался влажным.

— А если мы решим уйти?

— Тогда дворец проверит вас снова.

Он поставил еду на стол. Дверь закрылась без звука.

Синь Хуа скрестил руки:

— Так. Мы в ловушке?

— Какая нетерпимость! — Гуай Шао лениво потянулся. — Нас просто... попросили задержаться. Со всем возможным почтением.

— А архив? — Синь Хуа бросил взгляд на стену, будто надеясь, что за ней скрывается тот самый проход.

— Архив... — Гуан Фэн прищурился. — Там, возможно, что-то ценное или запретное.

Ветра не было, но ширма вдруг дрогнула.

Гуай Шао сел. В его глазах вспыхнул знакомый огонёк азарта:

— Итак, кто из нас первый удостоится чести нарушить все правила этого гостеприимного дома?

— Гуай Шао, заткнись.

Гуан Фэн провёл рукой по лицу, и по его позе была видна смертельная усталость:

— Наши силы на исходе, а ци искажена. Сначала нужно отдохнуть.

— Его слова разумны. — Эшэ Лин кивнул, опустив глаза.

— Гуай Шао, ты измял простынь Принца. Твоя беспечность... — Вспылил Гуан Фэн.

Синь Хуа остановил его жестом.

— Гуан Фэн, не нужно. Мы займём соседнюю комнату.

Гуан Фэн посмотрел на Гуай Шао, потом на Синь Хуа. Его лицо покраснело от стыда за этого человека.

— Прошу простить за неудобства.

— Распорядись, чтобы нам принесли еду и бинты с мазями.

— Да.

Даже мои слëзы стали твоим трофеем. (我的泪水竟也成了你的奖杯)

В комнате было темно, только лунный свет за окном да масляная лампа на столе. Фитиль горел слишком долго, пламя прыгало без сил, тени вытягивались то длиннее, то короче. В воздухе пахло корицей и сушёными хризантемами.

Пальцы Принца медленно скользили вниз, расплетая волосы, собранные в хвост. Движение привычное, но сегодня в нём читалась тревожная неуверенность, будто каждое прикосновение было попыткой удержать воду бамбуковым ситом. Эшэ Лин замер у кровати. Его пальцы впились в изголовье.

«Если я сейчас развернусь и уйду, — подумал он, — то никогда не вернусь. Никогда не посмотрю ему в глаза. Никогда не узнаю, боится он меня или уже нет.»

Он едва заметно наклонил голову в сторону Синь Хуа:

— К чему внезапная забота?

Спросил Эшэ Лин. Его взгляд скользил по комнате. Голос Второго Принца был обманчиво спокоен, но внутри всё кричало и рвалось на части.

— На этой кровати сплю я. А ты где собрался ночевать?

Синь Хуа откинул край шёлкового одеяла, усевшись поудобнее. Ткань заструилась волнами. Он не хотел, чтобы Эшэ ушёл. Он хотел, чтобы тот остался, но он не мог сказать это прямо. Потому что если сказать прямо — значит, простить. А он не простил. Не мог. Не имел права. Но и выгнать тоже не мог. Потому что тогда пришлось бы признать, что он всё ещё боится. Боится остаться один. Боится, что без Эшэ он рассыплется. И Синь Хуа ненавидел себя за эту слабость так, как никогда не ненавидел Эшэ — даже в ту ночь, когда тот входил в него без спроса.

Эшэ Лин медленно выдохнул. Это был первый раз, когда Синь Хуа видел его настолько растерянным. Его уши окрасились в лёгкий румянец. Взгляд метался по стенам.

«Он уже давно всё пронюхал. В его глазах светилась тихая усмешка, что...»

Но в действительности там не было усмешки. Там была та же пустота, какая была в глазах Эшэ, когда его тело первый раз взяли без разрешения. И от этой пустоты Эшэ стало страшно. Страшнее, чем от ненависти. Потому что ненависть можно пережить. Её можно заслужить, а пустоту нельзя.

Пустота — это когда ты уже не человек. Ты — вещь. Предмет. Мебель. И Эшэ вдруг понял, что Синь Хуа смотрит на него сейчас так же, как он сам смотрел на Синь Хуа той ночью, как на вещь, которую можно использовать.

— Ты что, замерз? Или... боишься спать один?

— Хватит выдумывать! Я просто...

Синь Хуа приподнял бровь. Его губы искривились в едва уловимой усмешке:

— Просто? Ты мог не соглашаться. Боялся, что я замерзну, когда просил одну комнату? Или... — его голос стал тише, — сам не мог согреться?

Эшэ Лин побелел. Побелел так, что стали видны голубые нити вен на висках. Он хотел что-то сказать, но не смог. Только смотрел на Синь Хуа расширенными глазами, в которых застыл ужас.

— Ты сам пожелал остаться со мной. Что ты хочешь?

Синь Хуа неспешно откинулся на подушки. Его волосы рассыпались по шёлку, как чернильная река на белоснежном свитке.

— Что я хочу? — спросил он с наигранным непониманием, подражая голосу невинных девушек из театральных постановок.

— Для тебя это всего лишь игра?

Он хотел, чтобы Синь Хуа ударил его. Чтобы закричал. Чтобы выгнал. Но только не играл. Не притворялся. Не смотрел на него с этой пустой, холодной усмешкой, от которой хотелось выть.

Принц звонко рассмеялся:

— А ты разве не любишь игры, Эшэ Лин? — Он сделал паузу, играючи. Затем добавил шёпотом. — Или боишься проиграть?

Эшэ Лин отвернулся, тяжело сглотнув.

«Прекрати... »

Синь Хуа ещё улыбался, но улыбка уже не достигала уголков глаз. Она висела на губах, как маска, которую забыли снять после праздника. Эшэ стоял посреди комнаты. Тени от свечей плясали на его лице, выхватывая то скулу, то ямку под глазом, то сжатые в нитку губы. Он не понял, что в нём переменилось. Он всегда говорил и думал ерунду всякий раз, как нервничал и не мог взять себя в руки.

— Раны обработаешь, — голос Синь Хуа переменился. Стал жёстким, плоским, без единой зацепки для игры. Тем самым, каким он говорил у дворца. — При мне.

Эшэ Лин моргнул и вздрогнул.

Это был не страх, а то, от чего пересыхало в горле и немели кончики пальцев. Он ждал подвоха. Он всегда ждал подвоха от Синь Хуа, потому что Принц никогда не делал ничего просто так. За каждым его словом стояла либо насмешка, либо ловушка, либо проверка — на прочность, на глупость, на то, как быстро он сорвётся и покажет своё истиное лицо.

Но сейчас в голосе Синь Хуа неожиданно не было насмешки.

Не было вообще ничего.

— Не хочешь — не надо, — добавил Синь Хуа через несколько ударов сердца. Он не смотрел на Эшэ. Или смотрел, но так, будто видел не его, а что-то за его спиной. — Мне всё равно.

Эшэ Лин узнал эту ложь. Почувствовал кожей, затылком, каждой затёкшей раной на спине. Если бы Синь Хуа было всё равно, он бы не сказал ни слова. Он бы просто лёг спать, отвернулся к стене, и они просуществовали бы рядом друг с другом как два камня на дне одной реки. Но он сказал. Значит, не всё равно.

Эшэ медленно, очень медленно опустился на край кровати. Дерево жалобно скрипнуло под его весом. В это мгновение он успел подумать три вещи: первое — возможно, он садится на эту кровать в последний раз; второе — если встать сейчас, ещё не поздно уйти; третье — он не встанет.

От волнения он перестал понимать, где кончается его тело и начинается воздух вокруг. Где кончается он сам и начинается тот монстр, который живёт в нём. Тот, кто брал силой, не спрашивая, тот, кто не знал слова «нет», тот, кто был уверен, что ему всё можно.

Пальцы легли на пояс. Он сглотнул.

— Не смотри, — выдохнул он почти неслышно. — Отвернись.

Синь Хуа не отвернулся.

Эшэ поднял глаза.

— Отвернись, — повторил он твёрже.

Синь Хуа моргнул. Медленно, будто сквозь воду, перевёл взгляд на лунный свет, разлитый по полу.

— Я не смотрю.

Эшэ выдохнул, не поняв, что задерживал дыхание до этого.

Его пальцы замерли на поясе так надолго, что фитиль успел выбросить ещё один цветок пламени. Икры брызнули на стол и тут же погасли. Не то чтобы он не мог развязать — нет, он забыл, как это делается. Те самые пальцы, которые на полях сражений, за пиршественными столами и в бесчисленные мгновения притворного спокойствия никогда не подводили его, теперь налились свинцовой тяжестью и отказывались слушаться.

Когда пояс наконец соскользнул, золотистый шёлк не опустился на пол лёгким движением. Он рухнул всей своей тяжестью, вышитые золотыми нитями узоры придали ткани жесткости. Звук получился глухим, будто что-то рухнуло внутри. Потом оголились плечи — сперва одно, затем другое, — и, когда ткань, стягиваемая вниз, задела свежие раны, он не издал ни звука, только мышцы спины сжались, а лопатки выступили резко, как крылья — крылья, которые когда-то сломали, а потом они срослись криво.

Воздух коснулся ран. Эшэ зашипел сквозь зубы, но не издал ни звука. Он привык терпеть. Он всегда терпел. Молчание было единственной роскошью, которую он мог себе позволить в те годы, когда его учили, что крики — это слабость, а слабость — это смерть.

Синь Хуа повернулся и замер.

Потому что спина Второго Принца была не просто изранена. Она была исписана болью. Свежие порезы от стёкол кое-где ещё сочились, где-то была присохшая к краям рваной кожи. Но не они заставили Синь Хуа забыть, как дышать.

Старые шрамы тянулись от лопаток до поясницы. Эшэ не мог собрать волосы в хвост одной рукой, потому что его учили не драться — его учили подставлять спину под удары много лет раз за разом. Кто-то бил плёткой, кто-то — палкой, кто-то — просто кулаком, но каждый раз оставляя след. И каждый след врастал в кожу, становился частью тела, частью того, кем Эшэ Лин стал.

Один шрам ложился поверх другого, один разрывал то, что едва срослось, — как два враждующих клана, которые дерутся годами, и никто не хочет останавливаться. И в конце концов от места драки не остаётся ничего, даже не понять, каким оно было до того, как в него вцепились зубами. Самое страшное было даже не в том, насколько глубоки или длинны эти рубцы. Самое страшное, что в некоторых местах уже не осталось здоровой кожи. Не потому, что раны были слишком тяжёлыми, а потому, что их было слишком много и слишком долго. И тело само сдалось, перестало пытаться зажить по-настоящему, а просто кое-как держалось, полуживое-полумёртвое, как дверь, которую пинали столько лет, что косяк перекосился, доски треснули, но она всё ещё висит на петлях, потому что снять её и выбросить — значит признать, что дома больше нет.

Синь Хуа почувствовал, как к горлу подступила тошнота.

Он видел шрамы. Он видел раны. Он видел чужую боль, застывшую в рубцах. И вдруг, впервые за всё время, он понял, почему Эшэ Лин всегда держится так, будто ждёт удара. Потому что его действительно били. Всегда. С самого детства.

— Откуда это?

Эшэ перестал дышать на несколько секунд.

Потом тихо сказал:

— Синь Хуа.

Принц замер. Эшэ почти никогда не называл его по имени.

— Я готов раздеться перед тобой. — Голос его дрожал, но всё ещё был твёрдым. — Я готов позволить тебе касаться моих ран. Но я не готов говорить о прошлом. Не сейчас. Может быть, никогда.

Синь Хуа молчал.

— Если этого достаточно, чтобы ты выгнал меня — выгоняй. — Второй Принц говорил в стену, не оборачиваясь. — Но не заставляй меня рассказывать. Пожалуйста.

— Я... не выгоню тебя, — сказал Синь Хуа, подбирая слова. — И не заставляю. Просто... Просто хотел знать.

Он ждал, что Принц сейчас рассмеётся, скажет что-то едкое, заставит его уйти самому — или уйдёт первым, хлопнув дверью. Но Синь Хуа сказал это.

Эшэ не выдержал. Ему нужно было чем-то занять руки, чем-то прикрыть эту звенящую пустоту между ними, чем-то доказать себе, что он ещё жив и способен двигаться.

Он потянулся к баночке с мазью.

Столик стоял у резного изголовья. Баночка была маленькой, глиняной, с зелёной крышкой, которую вечно заедало. Эшэ взял её, повертел в пальцах, чувствуя прохладу обожжённой глины. Потом начал открывать — крышка не поддавалась, пальцы скользили. И он всё сильнее сжимал, всё злее крутил, будто от этого зависело сейчас всё на свете.

— Дай сюда, — сказал Синь Хуа.

Эшэ не успел ответить. Баночка перекочевала в чужие руки. Крышка поддалась сразу.

— Я сам, — выдохнул Эшэ. Голос сел, прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Дай. Я сам обработаю.

Синь Хуа не отдал.

Он стоял рядом, держа баночку в одной руке, и смотрел на Эшэ сверху вниз. Взгляд его был странным: не насмешливым, не требовательным, а просто внимательным.

— Ты не дотянешься, — сказал он наконец. — Раны на спине. Сам не обработаешь.

— Дотянусь, — огрызнулся Эшэ, но сам не поверил своим словам.

Он знал, что не дотянется. Знал, что каждое движение будет причинять боль, что мазь ляжет неровно, что он только размажет кровь по здоровой коже и сделает хуже. Но лучше уж так, чем... позволить Синь Хуа коснуться его. Чем снова почувствовать чужие пальцы на своей спине.

Эшэ сглотнул.

— Отвернись, — сказал он. — Я сам. Просто... отвернись.

Но Синь Хуа не отвернулся.

— Буду касаться, — предупредил он. — Терпи.

Эшэ приоткрыл рот. На его лице будто показалась боль. Терять больше было нечего.

Пальцы Синь Хуа легли на плечо — на здоровую кожу, выше первой раны. Эшэ неосознанно вздрогнул.

«Терпи. Всего несколько минут.»

Всё тело его напряглось, но он не отстранился. Он замер так, будто от его неподвижности зависела жизнь.

Синь Хуа провёл пальцем вниз, по краю раны. Мазь легла на воспалённую кожу. Эшэ выдохнул сквозь зубы, закрыв глаза. Потом несколько раз быстро вздохнул.

— Тише, — сказал Синь Хуа. И сам не узнал свой голос — мягкий, почти ласковый, каким он никогда не говорил. — Почти готово.

Он медленно и аккуратно обрабатывал рану за раной.

«Он в моей власти. Полностью. Я могу сделать с ним сейчас что угодно. И он не пошевелится. Не потому что не может. Потому что не позволит себе.»

Он чувствует иронию. Месяц назад он мечтал о власти над Эшэ. О том, чтобы тот страдал. Чтобы понял, каково это — быть беспомощным.

А теперь у него есть эта власть. И она не приносит ничего, кроме тошноты.

Пальцы дрожали. Он не мог это контролировать, не мог заставить их слушаться. Каждый раз, когда они касались нового пореза, он чувствовал, как вздрагивает Эшэ, как напрягаются его мышцы, как сбивается дыхание.

Мазь была холодной, а кожа под ней — горячей, и от этой разницы у него по рукам бежали мурашки, но он не мог остановиться, не мог оторвать пальцы от этих рваных краёв, потому что если остановится — значит, признает, что происходит что-то такое, для чего у него просто нет слов.

В комнате было тихо. Так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль в масляной лампе. Эшэ сидел, держась правой ладонью за запястье левой. Руки были прижаты к телу, будто он пытался удержать себя от распада.

Теперь, глядя на эту сжатую фигуру, на эти руки, которые обхватывают себя, будто некому больше обнять, Синь Хуа чувствовал почему-то несвойственный ему стыд. Он не знал, откуда взялось это липкое, неудобное, чувство заставляющее отводить взгляд и тут же возвращать его обратно. Стыдно было не за себя. За то, что он видит это. За то, что Эшэ позволяет себя видеть. За то, что между ними есть такая тишина, в которой не спрятаться ни за насмешку, ни за злость.

Синь Хуа поставил баночку с мазью на столик. Пальцы его были липкими от травяной горечи, и он неосознанно вытер их о край одежды — не своей, Эшэ, потому что своя была чистой, а чужая боль почему-то не должна была пачкать руки принца. Или потому, что он хотел оставить что-то от этого момента на себе. Он не знал. Он вообще перестал понимать, что делает.

— Повернись, — сказал он вдруг.

Эшэ не пошевелился.

— Повернись ко мне, — повторил Синь Хуа твёрже.

Эшэ медленно, очень медленно, будто каждое движение давалось ему через силу, повернулся. Сначала плечи, потом грудь, потом лицо. Это было то самое, которое Синь Хуа видел каждый день, но сейчас оно казалось другим. Не потому, что изменилось, а потому, что он смотрел на него иначе.

Серебристый лунный свет падал из окна. Он ложился на лицо Второго Принца, выхватывая высокие скулы, тонкую линию носа, губы — чуть приоткрытые, будто он забыл, как дышать. Глаза Эшэ были закрыты. Длинные, светлые ресницы отбрасывали лёгкие тени на щёки. И эти тени дрожали вместе с его дыханием. Он был красивым. Синь Хуа знал это и раньше. Знал, но никогда не позволял себе думать об этом всерьёз. Красота врага — оружие. Красота того, кто тебя унизил, — насмешка. Но сейчас, в этом полумраке, при свете одной масляной лампы, Эшэ не был ни врагом, ни победителем. Он был просто уставшим, израненный, сидящим на краю кровати с закрытыми глазами и дрожащими руками, человеком.

Синь Хуа смотрел на его лицо. На шею — тонкую, с бьющейся жилкой. На ключицы — острые, выступающие, как у того, кто давно не ест досыта. И вдруг заметил.

На ключице, там, где кожа натягивалась над костью, был шрам. Не такой, как на спине — не рубленый, не рваный.

На всём теле Эшэ — на груди, на животе, на руках — не было других шрамов. Только один этот. Словно кто-то, кто бил его годами, почему-то щадил лицо и грудь. Или не щадил, а берег для чего-то другого. Синь Хуа не знал. Но этот шрам на ключице вдруг показался ему страшнее всех рубцов на спине.

Он был у самого края ворота, на самом видном месте, но именно поэтому он никогда его не замечал. Или не хотел замечать, кто теперь разберёт. Может быть, дело было в свете. Лампа почти погасла. Пламя съёжилось до ноготка. И свет падал снизу, вытягивая все тени так, что каждая впадина становилась глубже, а каждый выступ — острее. Неглубокая ложбинка над ключицей вдруг показалась раной от меча, а шрам, перечёркивающий её поперёк, лежал белый, с синеватым отливом, как замёрзшая на морозе сороконожка.

Он не помнил, когда протянул руку. Может быть, пальцы двинулись раньше, чем он понял. Когда подушечка пальца коснулась той кожи, он ожидал холода, но этот оказался горячим, обжигающе горячим, словно его нанесли только что, словно под этой тонкой белесой полоской всё ещё тлел огонь, который никогда не гас.

— Откуда это? — спросил Синь Хуа.

Голос его был тихим. Почему-то он опять спрашивал. Опять лез туда, куда его не звали. Опять не мог остановиться. Он знал, что не должен спрашивать. Знал, что Эшэ не ответит. Но пальцы уже касались чужого шрама.

Эшэ распахнул глаза, сдержав желание схватить Синь Хуа за руку.

В них была паника.

Не та холодная, собранная паника, которую Синь Хуа видел у него во время издевательст, а другая. Эшэ дёрнулся назад, но Синь Хуа не убрал руку. Только посмотрел на него, нахмурив брови.

— Не трогай, — выдохнул Эшэ. Голос его сорвался, стал высоким, почти детским. — Убери!

— Хорошо, — сказал он. — Не буду.

Эшэ всё ещё дрожал. Всё ещё сжимал одной рукой запястье другой. Всё ещё смотрел на Синь Хуа широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас.

Синь Хуа почувствовал, как у него сжалось сердце.

Он не знал, что делать. Он никогда не утешал. Никогда не жалел. Никогда не был тем, кто говорит правильные слова в правильный момент. Но сейчас, глядя на Эшэ, он вдруг понял, что должен что-то сказать. Что-то, что вернёт их обоих обратно. Что-то, что сделает этот момент менее опасным.

— Я закончил, — сказал он. Голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Можешь одеваться.

Эшэ несколько раз моргнул. Паника в его глазах начала медленно отступать, сменяясь непониманием.

— Что?

— Раны. Я обработал всё, что мог. — Синь Хуа отвернулся, взял баночку с мазью, покрутил её в пальцах, делая вид, что рассматривает. — Остальное заживёт само, если будешь беречься.

Он почувствовал на себе вопросительный взгляд Эшэ. Всё, что он сделал сегодня вечером, было неправильным. Но он не мог остановиться. И не мог объяснить почему.

— Мы же братья. Я должен был помочь. — Он попытался выкрутиться из неловкого момента.

— Братья? — голос его был тихим. Таким тихим, что Синь Хуа пришлось наклониться вперёд, чтобы расслышать.

— ...я... — начал Синь Хуа, но не закончил.

Потому что Эшэ резко встал, отчего Синь Хуа передернуло. Потом он схватил одежду, начал натягивать, однако руки не слушались, пальцы путались в рукавах, ткань цеплялась за раны, и от каждого неловкого движения он шипел, но не останавливался.

— Что ты делаешь...?

— Не надо, — голос Эшэ сорвался. Стал хриплым и ломким. — Не надо, я понял. Я всё понял.

— Что ты понял? — Синь Хуа встал следом, протянул руку, чтобы коснуться его плеча, остановить.

— Не трогай! — Эшэ отшатнулся. — Не трогай меня. Ты сказал. Я услышал.

Он криво, наполовину, не завязывая пояса, накинул верхний слой ханьфу. Развернулся.

— Эшэ, стой...

Дверь закрылась. Лампа ещё горела, но свет становился всё темнее. Масло почти выгорело. Слуги закрыли окна неплотно, поэтому ветер задувал в щель, пламя качнулось и выпрямилось. В комнате остался один человек.

Он стоял, сжимая в руке пустую баночку из-под мази, и смотрел на дверь, за которой только что исчез Эшэ Лин. В комнате пахло кровью, горькими травами и тем, что не имело запаха, но от чего щипало в носу и тяжелело в груди.

«Братья, — повторил он про себя. — Я сказал «братья». Что в этом такого?»

Он не понимал.

Лампа погасла. Не сразу — сначала пламя съёжилось до горошины, синеватой, дрожащей, потом фыркнуло — и всё. Дымок тонко потянулся вверх, в лунном свете он был белым и светящимся.

***

Гуай Шао скинул одеяло в сторону, на нём была тонкая хань-и, ворот распахнут, и кожа под ключицами в этом скудном свете белела почти болезненно. Он сам этого не замечал. Он вообще ничего не замечал. Просто лежал, подбрасывал карту, ловил её, снова подбрасывал.

Одеяло сбилось в комок, подушка съехала набок, а поверх неё висела сброшенная верхняя одежда. Окно было приоткрыто наполовину. Ночной ветерок чуть колыхал бамбуковые шторы. И лунный свет сочился сквозь щели, вычерчивая на полу одну за другой тонкие белые полоски.

— Ты собираешься занимать всю кровать? И для этого ты упросил нас поселиться вместе? Чтобы мне негде было спать?

— Вот, смотри, я подвинулся. — Улыбчиво пролепетал Гуай Шао.

Гуан Фэн скрестил руки на груди. Его брови сдвинулись в недовольной складке.

— Ты подвинулся на несколько цуней. Этого недостаточно даже для мыши, не то что для человека.

Гуай Шао вздохнул и перекатился на край кровати, оставив за собой ровно столько места, чтобы Гуан Фэн мог стоять, но не лежать.

— Доволен?

— Нет.

— Тогда спи на полу.

— Это моя комната тоже!

— Хэ, значит, ты хочешь делить её поровну? — Гуай Шао приподнялся на локте. Его глаза блеснули с искоркой насмешки. — Хорошо, давай по справедливости. Вот середина. — Он провёл воображаемую линию пальцем по воздуху. — Всё, что слева — твоё, справа — моё.

Гуан Фэн посмотрел на «его» половину. Гуай Шао уже раскинулся звездой, заняв не только свою часть, но и добрую треть чужой.

— С тобой невозможно иметь дело!

— А ты слишком серьёзен. Расслабься, Шуянь, мы же друзья!

— Мы не друзья. И не называй меня так фамильярно.

— Тогда соседи по несчастью. — Гуай Шао зевнул и потянулся. Потом перевернулся поперёк кровати, заняв ещё больше места.

Гуан Фэн почувствовал, как в висках застучало.

— Убирайся.

Гуай Шао рассмеялся и наконец лёг нормально, оставив хоть какое-то пространство.

— Ладно, ладно. В конце концов, мы оба мужчины, а не звери. Можем и поделить ложе по-человечески

Гуан Фэн не ответил. Он снял верхнюю одежду. Бросил её на стул и лёг, стараясь держаться как можно дальше от Гуай Шао.

Сначала было тихо, потом раздался шорох:

— Хэй, Фэн-эр.

— Что.

— Ты храпишь?

— Что?

— Не хочу, чтобы мне ночью казалось, будто рядом спит разъярённый бык.

Гуан Фэн стиснул зубы.

— Если ты не замолчишь, я сделаю так, что ты никогда больше не заговоришь!

Гуай Шао захихикал, но наконец умолк и уснул.

Цикады за окном уже замолчали. Только изредка доносилось ленивое кваканье лягушки где-то вдалеке. Ветер задувал в комнату, и бумажные страницы на столе тихо шуршали. Одеяло было ватным, много раз стиранным, мягким, оно лежало на теле невесомо — не холодное, как шёлк, и не жёсткое, как новая ткань.

Гуан Фэн приподнялся на локте. Луна вышла из-за облака и снова спряталась. Свет то становился ярче, то тускнел, будто кто-то ходил перед лампой туда-сюда. Лицо Гуай Шао в этих переливах то проявлялось чётко, то расплывалось: когда чётко — видно было даже маленькую родинку на переносице; когда расплывалось — оставался только белый размытый силуэт, как недописанный портрет, по которому прошлась вода. Дышал он тихо, так тихо, что Гуан Фэну пришлось чуть наклонить голову, чтобы услышать это.

«Проклятье...»

Гуай Шао всегда был для него лишь источником раздражения — болтливым, беспечным, наглым. Но сейчас, когда тот лежал безмятежный, без привычной ухмылки и язвительных комментариев, Гуан Фэн не мог отвести взгляд.

Ресницы Гуай Шао были длинными, почти женственными. Губы чуть розовее, чем обычно, наверное, из-за усталости.

«Он... красивый.»

Мысль прозвучала в голове неожиданно, но Гуан Фэн не стал её гнать. Это был просто факт, как то, что небо синее, а трава зелёная. Гуай Шао красив. И не только внешне. Гуан Фэн почувствовал, как в груди что-то сжимается. Гуай Шао пошевелился во сне. Его рука неловко потянулась в сторону. Пальцы слегка сжали край одеяла. Гуан Фэн затаил дыхание, но тот не проснулся, лишь глубже ушёл в сон.

«Если бы он всегда был таким... тихим...»

Гуан Фэн не понимал, почему смотрит на него так долго. По идее, он должен был злиться. Этот тип занял всю кровать, задвинул его на самый край и ещё посмел сказать, что он храпит, как разъярённый бык. Но сейчас он не злился. Только чувствовал, как у него в груди что-то мягко и медленно сжалось — не больно, но кисло, как будто он съел недозрелую сливу, и терпкая горечь растеклась от корня языка до самого сердца.

Ему захотелось протянуть руку и дотронуться до этих ресниц. Проверить, настоящие ли они, или их кто-то подрисовал тонкой кисточкой. Но он не стал. Боялся, что если дотронется — этот сон рассыплется. Боялся, что Гуай Шао откроет глаза, увидит, как он на него смотрит, и скажет своим противным голосом: «Что, загляделся? Я правда красивый?» — и тогда всё вернётся на круги своя

«Нет.»

Он отвернулся, лёг на спину и уставился в потолок.

«Неисправим...»

Но в этот раз в его мыслях не было злости.

Лишь что-то тёплое и... странно щемящее.

Он закрыл глаза, стараясь уснуть, но образ спящего Гуай Шао не исчезал.

«Завтра он снова будет меня раздражать. И я снова буду злиться.»

И почему-то это его почти... радовало.

***

Синь Хуа сел на кровать — туда, где только что сидел Эшэ. Он коснулся её кончиками пальцев и убрал руку, будто обжёгся.

«Что я сделал не так?»

Он лёг, уставившись в потолок.

Потом закрыл глаза, но уснуть не смог.

Встал и вышел в коридор.

Ноги сами принесли его к комнату Гуан Фэна. Синь Хуа постоял перед дверью, прислушиваясь к тишине за ней. Потом беззвучно толкнул створку.

— Гуан Фэн, — позвал он шёпотом. — Ты спишь?

Гуан Фэн открыл глаза сразу. Приподнялся на локте, щурясь на лунный свет, падающий из окна. Рядом на кровати спал Гуай Шао, разметавшись звездой, и тихо посапывал.

— Ваше Высочество? — голос Гуан Фэна был хриплым со сна, но в нём уже прорезалась привычная настороженность. — Что случилось?

— Эшэ ушёл, — сказал Синь Хуа.

Гуан Фэн замер. Потом медленно сел, свесил ноги с кровати.

— Ушёл? Куда?

— Я не знаю. Я думал, может, к вам... но, видимо, нет.

Гуан Фэн молчал несколько ударов сердца. Потом встал, быстро, без лишних движений накинул одежду. Кивнул на дверь:

— Пройдёмте в ваши покои. Расскажете.

Когда они вошли в комнату, Гуан Фэн первым делом осмотрелся. Кровь на простыне. Баночка с мазью на столике. Одежда Эшэ — та, что он не успел надеть, — валяется на полу.

— Что вы сказали ему? — спросил Гуан Фэн.

— Я обработал его раны, — начал Синь Хуа. Голос его звучал глухо, будто он говорил не с живым человеком, а с собственной совестью. — Он сидел, не двигался. Я закончил. И сказал... я сказал, что мы братья. Что я должен помочь. Чтобы он не отворачивался.

Гуан Фэн закрыл глаза.

— Братья, — повторил он.

— Да. — Синь Хуа почувствовал, как внутри поднимается раздражение — не на Гуан Фэна, на себя. На то, что он не понимал. — Что в этом слове такого? Я хотел сказать, что он не один. Что в его слабости нет ничего такого. Что...

— Что он может на вас положиться, — закончил Гуан Фэн. — Что вы поддержите его. Что он вам не чужой.

— Да.

Гуан Фэн открыл глаза. Посмотрел на Синь Хуа. И в этом взгляде было что-то, чего Принц никогда раньше не видел. Глубокая грусть.

— Ваше Высочество, — сказал он тихо. — Для него это слово... не значит того, что для вас.

Синь Хуа нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

Гуан Фэн помолчал. Прошёл к окну, встал, глядя на лунный двор.

— Я не знаю всего, — начал он осторожно. — Эшэ не из тех, кто рассказывает о себе. Но... вы видели его спину, Ваше Высочество.

Синь Хуа кивнул. Горло сжалось.

— Эти шрамы не с войны, — продолжал Гуан Фэн. — И не от врагов. Их оставили те, кто должен был его защищать. Те, кого называют... семьёй.

Синь Хуа несколько раз моргнул.

— Отец?

Молодой тигр ломает кости, заточённый в золотой клетке. (幼虎断骨，囚于金笼。）

Человек в тёмных одеждах указал пальцем на мальчишку. Девушка, которая привела его сюда, засуетилась, затолкала его вперёд, улыбнувшись.

— Давай-давай. Иди же скорей!

Палец того человека выскользнул из рукава как раз в тот миг, когда свет упал на ноготь. Ноготь был серо-сизым, не того цвета, какой бывает у живых, похожим на нефрит, а который много лет пролежал в земле, потерял влагу и остался только хрупкой скорлупой.

— Мама-мама, я никуда не хочу! Мама! Я не пойду!

Его голос взлетел, как трель сорванной с ветки цикады. Вокруг стоял гул. Это был рой детских голосов. Одни рыдали. Их слёзы падали на землю, словно россыпь речного жемчуга. Другие умоляли, цепляясь за одежду. Третьи застыли, словно статуи. Они уже смирились.

— Замолчи!

Девушка, чьи черты напоминали изломанный клинок, дёрнула его за руку с такой силой, что кости хрустнули. Её лицо исказилось как бумага сгорающая в огне.

— Заткнись!... Весь в своего отца! Бесполезный, неблагодарный щенок! Проваливай, я не хочу тебя видеть!

Мальчик попятился, испугавшись тона, но тут же потянулся ручками вперёд.

— Мама!

Последнее, что он увидел, была Золотая кровь.

Мальчика увели в комнату.

Надзиратель опустился на корточки, приблизив лицо вплотную. Так близко, что Эшэ Лин увидел волоски, торчащие из его ноздрей, и чёрную крошку, застрявшую между зубами. Когда он открыл рот, в лицо ударило чем-то горячим и гнилым, словно кто-то летом открыли бочку с помоями, которая простояла на солнце слишком долго.

— Ну что, маленький ублюдок, отобьём у тебя желание хоть что-то говорить поперёк!

Мальчик не дрогнул. Он смотрел на этого человека — в его маленькие, заплывшие глазки с красными прожилками, как у пьяницы, который уже давно не трезвел. И в голове у него, спокойно и отчётливо, сложилась одна мысль:

«Ударю первым. Пока он не ждёт. Пока он надо мной смеётся и думает, что я боюсь».

Он рванулся всем телом, как пружина, которую сжали слишком сильно и наконец отпустили. Пальцы нащупали на полу палку. Он не помнил, как она оказалась в его руке. Он просто ударил.

Палка вошла в лицо со звуком, похожим на то, как если бы кто-то размозжил мокрую глину о камень. И сразу же кровь брызнула на стену, на пол, на его собственную руку. Надзиратель заорал — не мужским басом, а тонко, визгливо, как свинья, когда её режут.

Тело надзирателя рухнуло на землю. Он не ожидал, что этот худой, измождённый мальчишка окажется не ягненком, а тигром.

Эшэ стоял над ним, сжимая окровавленную палку. Его грудь вздымалась. Впервые за долгое время он почувствовал не страх, не боль, а власть.

Кровь стучала в висках. Эшэ уже поверил, что вырвался, но мир вдруг перевернулся. Чьи-то жилистые руки впились в его плечи и резко дёрнули назад. Он упал на спину, затылок ударился о землю, и в тот же миг кто-то наступил ему на лицо сапогом. Подошва была твёрдой, рифлёной. Она давила его щёку в грязь и втёрла в землю. Он захлебнулся собственной кровью, смешанной со слюной. Мальчик попытался вдохнуть, но не успел. Под ребро прилетел кулак. Потом ещё. Потом нога — в живот, в пах, в спину. Потом его начало бить сразу несколько пар ног.

— Ах ты сучий отродыш! — кто-то прохрипел сверху. Тут же кулак обрушился под ребро. Боль, острая и жгучая, разлилась по всему телу, выжигая воздух из лёгких.

Его скрутили, как тряпичную куклу. Верёвка впивалась в запястья, сдирая кожу. Кто-то методично, с тупой жестокостью, бил ногами в живот, в спину и бёдра.

— Вот так, гаденыш, вот так! Научим тебя уважать старших!

Голоса сливались в не проходящий гул. Боль уже не была острой. Она стала заливающей всё тело. Губы распухли. Один глаз заплыл. Эшэ не кричал. Он стиснул зубы — те, что ещё остались целы, — и молчал

Потом его подняли за волосы, заставив смотреть в лицо надсмотрщику, которого он ударил. Тот, с перекошенным от злобы лицом и окровавленным носом, плюнул ему в лицо.

— Запомни, гнида — здесь ты никто. Ты даже не человек. Ты вещь. И если разобьёшься — нам другую привезут.

Последним, что он увидел перед тем, как тьма накрыла его с головой, был кулак, летящий прямо в лицо.

— Хэй, ты б с ним помягче. Это ценный товар Владыки.

— Отойди. Сам знаю!

Три года его ломали. Били, унижали и методично оскверняли. Но по какой-то насмешке судьбы, в то же время Князь Пустоши приказал обучать его. Искусству счëта, истории, языкам, словно выращивая ядовитый цветок в гнилом болоте.

Эшэ отказывался подчиняться. Однако знания впитывал, как губка из люфы. Они стали его оружием. Его светом в кромешной тьме.

К четырнадцати годам он стал тем, кто мог убить на расстоянии четверти ли, не сделав и шага.

***

— Ты... Как ты?

Голос Ся Иньхуа прозвучал тихо. Эшэ поднял глаза. Человек, стоявший перед ним, был ниже его на полголовы. Серебряные волосы падали на плечи — не той тусклой белизной, какая бывает у стариков, а той, какой луна одалживает свой свет тем, кто соглашается стоять на земле вместо неё. Только потом, спустя годы, Эшэ поймёт: луна всегда забирает свой свет обратно. Это жестокая сделка. Но тогда он ещё не знал.

Глаза его были светло-голубыми, как озеро поздней осенью: сверху прихвачено тонким льдом, но подо льдом вода ещё движется. Эшэ смотрел в эти глаза слишком долго — так долго, что А-Мин отвернулся первым.

Рука А-Мина привычно скользнула в рукав. Подушечки его правых пальцев гладили что-то — осколок разбитой нефритовой подвески, края которого давно сгладились от времени. Единственное, что он унёс из дома. Эшэ видел это много раз, но никогда не спрашивал. К некоторым ранам не стоит прикасаться пальцем.

— Отбросы. Сегодня те опять пришли ко мне со своими...

Он не договорил — в уголке губы лопнула ещё не зажившая корочка, и выступила кровь. Маленькая золотая капля, как зёрнышко жёлтой фасоли.

По двору пронесся ветер — с запахом ржавого железа и гнилого дерева. В эту пору всегда так: когда холодает, у тех людей становится горячей кровь. Эшэ не знал почему. Он знал только, что после первых заморозков кулаков, прилетавших в его тело, становилось ровно вдвое больше.

А-Мин вздохнул. Его брови сдвинулись — чуть-чуть, на самую малость, так, что если не всматриваться, и не заметишь.

— Что поделать. Мы у них, как пойманные цикады в банке. Тебе хотя бы повезло. Дают знания, словно крохи с императорского стола.

Эшэ молчал. Он чувствовал, как пульсирует скула. Лиловый синяк под левым глазом горел ровным, глухим огнём. Над правой бровью был разрез, от которого до сих пор сочилась прозрачная жидкость. А за спиной, возле лопатки, был кусок кожи размером с мужскую ладонь, который полностью онемел. Завтра будет больнее, когда синяки начнут расходиться.

Он сжал ладони. Кости пальцев у него были покрыты жёсткими мозолями — не от тренировок с мечом, а от долгого стояния на коленях. Те, кому он принадлежал, любили наступать на его пальцы, когда он стоял на коленях, и вдавливать их в землю, проворачивая подошву. Он научился не кричать, но мозоли так и остались.

— А-Мин, однажды я уйду из этого проклятого места. И возьму тебя с собой. ... Когда я вырасту, я верну сегодняшние унижения в тысячекратном размере.

А-Мин улыбнулся, но в глазах мелькнула тень, словно облако, закрывшее луну. Его улыбка никогда не была целой. Уголки губ поднимались, а глаза не успевали за ними. Эшэ видел, как А-Мин улыбается по-настоящему, только один раз, давным-давно. Тогда А-Мин не знал, что за ним наблюдают. Он улыбался дикой кошке, которая грелась на стене. Вот та улыбка была настоящей.

— Да... Хорошо бы. Тебе так сегодня досталось. Места живого на лице и теле нет.

А-Мин поднял руку и кончиками пальцев, холодными от нефритового осколка, коснулся разреза над бровью человека напротив. Эшэ заметил, что пальцы А-Мина дрожат. Едва заметно. Он взял их и поднёс к своему рту, согревая дыханием.

— Когда я стану старше, то обязательно отомщу!

А-Мин ничего не сказал. Он просто сунул в раскрытую ладонь Эшэ тот самый осколок нефрита. Нефрит был холодным, но та сторона, которую грели пальцы А-Мина, — там хранилось чужое тепло.

— Это будем твоим талисманом.

На следующий день его вызвал Владыка Пустоши для личного разговора. .

— Тебя зовёт Князь Пустоши.

Голос надсмотрщика прозвучал, как у свиньи, которую ударили ножом, и она выдавливает последний воздух из пищевода перед смертью. Эшэ приподнял голову. В темноте комнаты его глаза вспыхнули, словно глаза феникса.

Тронный зал утопал в багровом свете, будто купаясь в крови заката. В воздухе горел сандал. Не тот, что жгут люди в храмах, а тот, которым кадят перед небожителями. Слишком густой, до горечи. Словно кто-то опрокинул все курильницы в небесном дворце, и пепел разлился рекой. А ты идёшь по этой реке, и каждый твой шаг давит одно недопроизнесённое желание. На потолочных балках цвели цветы. Не резные — настоящие, которые когда-то распустились, а потом чья-то воля навсегда прибила их к дереву.

Князь Пустоши восседал на резном троне из чёрного дерева, медленно снимая кожицу с виноградинки длинными ногтями. Он снимал кожуру неправильно. Не очищал, а поддевал ногтем край и медленно стягивал вниз, как сдирают кожу с лица. Виноградный сок сочился тёмно-фиолетовым, стекал между пальцами. Князь Пустоши не вытер их. Он поднёс руку к глазам и на мгновение замер, словно любовался тем, сколько боли только что причинил.

Князь Пустоши был высок. Но не той высотой, что заставляет смотреть снизу вверх с восхищением, а той, от которой затекает шея и холодеет между лопатками. Как старая акация с гнилой сердцевиной.

— Хэн... Так это же мой драгоценный алмаз.

Сегодня Владыка видел его первый раз лично с момента, как его привели в Пустош.

Голос его был сладким, однако сладость была неправильной. Как у персика, который перезрел до гнили — снаружи ещё держится тонкий пушок, а внутри уже сплошное брожение и спирт. Такая сладость не манит, а тошнит. Но вырвать не получается — горло забито этой липкой патокой.

«Нефритовый труп в парчовых одеждах...»

Эшэ смотрел не на его лицо, а на все места, где можно переломить: щель между шеей и плечом; маленькую ямку над ключицей; третье ребро, ниже пояса. Он прикидывал как и под каким углом нужно воткнуть нож, чтобы лезвие не застряло между костей.

В голове было пусто и холодно. Он вдруг вспомнил событие двухлетней давности.

В тот год ему только что исполнилось двенадцать. Он был худой, как бамбуковый побег, который ещё не успел набрать толщину. Но кости уже затвердели. Затвердели настолько, что когда он опускался на колени, ударяясь о землю, звук был не плоти о камень, а камня о камень.

Учитель велел ему тогда выучить наизусть «Канон сыновней почтительности». Эшэ Лин закрыл книгу и сказал: «Сыновняя почтительность — это природа. Её не заучивают. Птицы умеют летать, рыбы умеют плавать — никто их не учил». Учитель в ярости швырнул на пол линейку для наказаний. Мальчик поднял её и положил обратно в руку учителя. «Не гневайтесь, — сказал он. — Если вы расстроитесь, кто же меня будет учить дальше?»

За это его нне избили. Учитель только долго смотрел на него, потом покачал головой и сказал: «Из этого мальчика либо вырастет великий мудрец, либо его казнят за дерзость».

В какой-то момент Эшэ сидел во дворе дворца. Мальчик на три года старше швырнул камнем в его кошку. Кошка взвизгнула и упала на бок, поджав лапу. Мальчик не сказал ни слова. Он подошёл, поднял камень и вложил его обратно в руку обидчика. А потом ударил кулаком прямо в переносицу. Когда хлынула кровь, он сказал: «Теперь ты знаешь, что такое боль. Кошка тоже знала».

За это его оставили на колени в родовом храме — три дня и три ночи. Колени распухли, как перебродившее тесто, но он не наклонился ни на цунь. Таблички с именами предков холодно смотрели на него с жертвенного стола. Он посмотрел на них — и вдруг улыбнулся. Тихо, как ветер, проходящий сквозь бамбуковую рощу. «Вы, — сказал он, — когда были живыми, тоже немало наколенничали, верно?»

Старейшины, которые пришли проверить, сломался ли он, услышали эти слова. И разошлись молча. Потому что не нашли на лице у мальчика ни следа раскаяния. Зато нашли в его глазах тот самый свет — феникс, просыпающийся в пепле.

Голос Князя выдернул его из памяти. Эшэ стоял в багровом зале, под прозрачными цветами на балках, вдыхая горький сандал. И вдруг он сделал то, чего от него не ждали.

Он поднял голову. Не так, как поднимают перед господином. А так, как поднимают перед равным — или перед тем, кто скоро им станет.

Кости, которым было четырнадцать, всё ещё были в его теле. Ни одна не сломалась.

— Вы называете меня камнем, — сказал Эшэ. Голос его был ровным, как лезвие, которое ещё не входило в плоть, но уже знает, куда войдёт. — Но камень, который не тронули резцом, всё равно остаётся камнем. А если вы его вырежете — он станет вашей вещью.

Он сделал всего один шаг вперёд.

— Откуда вы знаете, что я не тресну раньше, чем вы закончите?

Князь Пустоши моргнул и улыбнулся.

— Интересно, — сказал Владыка. Его сладкий голос вдруг потерял всю свою гнильцу и зазвучал чище. — Очень интересно.

Он откинулся на спинку трона. Чёрное дерево скрипнуло и пошатнулось.

— Если ты треснешь, я скреплю тебя золотым лаком. Чинавари — золотая починка — стоит дороже целого сосуда. Ты об этом не знал? Треснувший нефрит, залитый золотом, ценят выше, чем безупречный. Потому что у него есть история.

Мальчик не опустил взгляд.

— Тогда, — сказал он, — запасайте побольше золота.

Он повернулся и пошёл к выходу.

У двери он остановился на мгновение, но не обернулся.

— Я трескаюсь быстро.

За его спиной Князь Пустоши смотрел ему вслед. В пальцах у него всё ещё была виноградина — уже без кожуры, голая, прозрачно-зелёная, как капля застывшего света. Он поднёс её к губам, но не съел.

— Быстро, — повторил он тихо, словно пробуя слово на вкус. — Быстро — это хорошо. Медленно скучно.

Он положил виноградину на подлокотник. Рядом с той тёмно-фиолетовой каплей, что засохла на чёрном дереве. Потом подозвал стражу и что-то ей сказал, улыбнувшись.

Разобью хоть девятнадцать — стоит ли о чём говорить. (碎尔十九，何足挂齿。）

Дойдя до комнаты, Эшэ вошёл в неё и замер на пороге.

— Эшэ, ты как?

А-Мин встретил его у дверей, бледный, как бумажный фонарик. Огонёк внутри такого фонарика всегда трепещет, но никогда не издаёт звука. Почему-то для Эшэ именнно в такие моменты А-Мин был страшнее всего.

— Ничего. Видел Князя Пустоши.

Эшэ швырнул слова, и голос дал трещину. Трещина была такой тонкой, что если бы А-Мин не вглядывался в его лицо каждую секунду, он бы не заметил. Но Ся Иньхуа вглядывался всегда.

— И... каков он?

Взгляд Ся Иньхуа был как тонкая нить, вымоченная в соли. Он прошивал край брови Эшэ до уголка челюсти, потом обратно — от уголка челюсти до брови. Он не смотрел никуда больше, потому что боялся: стоит отвести глаза — и человек перед ним, как размокшая бумажная кукла, начнёт оседать с краёв.

— Обычная гнилая тыква, раздутая от тщеславия. Чего ты ещё ожидал от демона?

Но тело предавало его. Колени мелко дрожали. Там, в правом колене, была старая рана, заработанная три месяца назад на долгом стоянии на коленях. Кость до сих пор сидела не совсем ровно.

— Тебе... тебе ничего там не сделали?

Эшэ резко отвернулся, резче. В полу была одна шаткая доска. Каждый раз, когда на неё наступали, она издавала короткий, похожий на сдавленный крик или стон. Эшэ знал, где она, но сегодня нарочно обошёл её стороной.

Он уселся на подоконник. Древесная заноза впилась в бедро, но он не убрал ногу специально. Эта тупая боль помогала не сойти с ума.

За окном висела луна, спрятавшись за сизыми облаками. Луна тоже пряталась. Эшэ вдруг подумал, что они с луной похожи слишком сильно: оба взяли свет взаймы, оба должны, оба ждут ночи, которую не смогут вернуть.

В коридоре за дверью изредка раздавались шаги, от них Эшэ с каждым днём всё больше напрягался. Одни шаги были торопливыми, другие медленными, третьи волочились по полу. После того как шаги затихали, дверная створка ещё недолго гудела тонкой дрожью.

— Всё хорошо.

Внутри всё сжималось в тугой узел. Как одолеть такую силу? И вдруг он почувствовал тепло. А-Мин мягко обнял его. Это было больше похоже на то, как кто-то подставляет ладонь под падающую льдинку, чтобы она не разбилась окончательно.

Подбородок Ся Иньхуа устроился в ямке у юноши на плече. Эшэ вдохнул запах А-Мина: сухие цветы глицинии, и чуть-чуть — холодный камень от нефритового осколка, который тот так и не выпустил из пальцев.

— Ветер не ломает бамбук, а лишь заставляет его склониться, — прошептал он. — Ты обязательно справишься.

Эшэ закрыл глаза. Под веками была та же темнота — чёрные занавеси в зале Князя Пустоши, свисающие с балок. Липкие лужи на полу. Запах гнили, смешанный с сандаловым деревом. Он открыл глаза и увидел бледное лицо А-Мина.

«Я никому тебя не дам тронуть, А-Мин.»

Эшэ произнёс эту фразу внутри, а потом, прижав язык к нёбу, молча прописал её слово за словом.

Через несколько дней после того разговора Эшэ шёл по галерее. Галерея уходила вглубь, и никто не знал, куда именно она ведёт. Каменные рельефы на стенах то появлялись, то исчезали в тусклом свете ламп, словно лица, размокшие в воде до неузнаваемости. Каменные плиты под ногами одна за другой уходили назад. Воздух, как всегда, был сырым и холодным.

Его шаги были бесшумными, словно тень скользила между колонн, высеченных из чёрного камня. Он и сам был похож на тень. Но не на тень живого человека. Те тени движутся за светом, то вытягиваются, то сжимаются. Его же тень приросла к ногам.

— Вы посмотрите-ка, кто здесь у нас? Наложница Владыки! Хэ-хэ! Ну что, как поразвлекся с ним ночью?

Эти слова, как склизкие черви, выползли из грязного рта, поползли по воздуху, забрались в уши Эшэ, зарылись в слуховые проходы и зашевелились там. От них не было больно. Было мерзко. Так мерзко, что хотелось отрезать уши, бросить на пол и растоптать.

Эшэ не дрогнул. Его лицо оставалось каменным, лишь в глубине глаз шевельнулось что-то смертельное. Эта штука была крошечной — почти невидимой, но она была там.

— Глядите, глядите! Наш-то цветочек кровью умылся! — захихикал второй, скаля жёлтые зубы. — А Владыка, небось, и не знает, какая у него ласковая игрушка выросла.

— Тише ты, — оскалился третий, облизывая губы. — Может, он как раз по ночам и показывает свой норов. В спальне-то, не в зале. Там все шелковые, когда сверху давят.

— А ну покажи, чему тебя выучили! — крикнул четвёртый, вытаскивая нож. — Может, мы тоже оценим!

Он ничего не сказал.

А через секунду говорящий лишился головы.

Меч Эшэ рассек воздух быстрее, чем луч света успел упасть на лезвие. Не то чтобы меч был быстрым. Просто свет был слишком медленным. Свет состарился, он провёл в этом зале несколько сотен лет и давно уже не мог быстро бегать.

Голова юноши взлетела вверх, ещё на миг сохраняя оскал, прежде чем тело рухнуло на камень, извергая чёрную кровь. Кровь хлынула наружу. Как будто кто-то пробил подземный источник. Чёрная кровь растекалась по полу, пожирая цвет каменных плит. В воздухе появился новый запах, как от переспелой тутовой ягоды, которую раздавили в грязи.

Остальные демоны, обезображенные злобой, бросились на него разом, как стая собак, почуявших кровь. Каждый жаждал разорвать, растоптать и отомстить за брата.

Эшэ подался вперёд.

Его меч стал продолжением руки, смертоносным вихрем, рассекающим плоть и кости. Один демон рухнул с рассечённой грудью. Другой захрипел, когда клинок прошёл сквозь горло. Третий взвыл, лишившись руки, и тут же умолк.

Последний из них попытался ударить его в спину. Но Эшэ уже развернулся. Когда он развернулся, полы его одежды подняли лёгкий ветерок. Ветер был таким слабым, что не загасил бы даже одну лампу, но тот, кто хотел напасть со спины, вдруг почувствовал холод на шее. Ветер тоже может убить, если внутри ветра спрятан меч. Демон замер. Глаза расширились, прежде чем тело медленно осело на колени и рухнуло наземь.

Он стоял среди тел, непокорённый и несломленный. Однако его колени дрожали от старой раны. Той, что он заработал три месяца назад, когда простоял на коленях перед тронным залом всю ночь. Кости срослись неправильно — две кости разошлись в стороны, как два гребня, которые не могут сомкнуться. При каждом напряжении они тёрлись друг о друга, издавая тонкий, неслышный для других звук.

Когда последний демон рухнул лицом в каменные плиты, Эшэ наконец позволил себе выдохнуть. Не от облегчения, а просто потому, что дышать всё равно было нужно. Он опустил меч, кончик лезвия коснулся пола, и по камню побежала тонкая чёрная ниточка.

Он не оглянулся на тела. Не считал их. Не помнил лиц. Помнил только хрипы и хруст ломающихся костей. И сладкий, приторный запах, который теперь намертво въелся в его одежду.

А через час о случившемся уже знал весь дворец.

Вэй Инцзы узнала первой. Она всегда узнавала первой — не потому, что была самой умной или самой быстрой. Просто такова была её работа.

Она сидела в своей комнате, перебирая нефритовые подвески на поясе, когда в дверь постучали.

— Входи, — сказала она, не поднимая головы.

В комнату скользнула тень.

Вэй Инцзы слушала, не перебивая. Её пальцы замерли на одной из подвесок — белой, с вырезанным журавлём. Журавль смотрел в небо, раскрыв клюв.

— Семнадцать? — переспросила она, когда тень закончила. — Он один?

— Один. И даже не ранен.

Вэй Инцзы молчала долго. Потом отложила подвеску на стол. Белый журавль уставился в потолок.

— Забавно, — сказала она тихо. — Очень забавно.

Она поднялась. Поправила ворот ханьфу. На её лице не было ни злости, ни страха. Только любопытство.

Тень растворилась в углу. Вэй Инцзы вышла в коридор и направилась к тронному залу.

Князь Пустоши всегда принимал Вэй Инцзы без задержек. Она умела говорить коротко и по делу. А он не любил, когда тратят его время.

Она вошла, поклонилась ровно настолько, чтобы никто не мог обвинить её в неуважении.

— Владыка, — сказала она. — В галерее произошла стычка. Эшэ Лин убил семнадцать демонов.

Князь Пустоши сидел на троне, подперев щёку рукой. Его длинные пальцы лениво перебирали персик, лежащий на подлокотнике. Он не смотрел на Вэй Инцзы, рассматривая стену.

— Семнадцать, — повторил он наконец. Голос его был спокойным, даже скучающим. — Семнадцать моих псов не смогли справиться с одним щенком.

— Не смогли, — подтвердила она.

Князь Пустоши усмехнулся. Усмешка вышла кривой — уголки губ поднялись, но глаза остались холодными.

— И что же ты мне предлагаешь? — спросил он, наконец поворачивая голову к Вэй Инцзы. — Наказать его? Казнить? Или, может быть, похвалить?

— Я ничего не предлагаю, Владыка, — ответила она, не опуская взгляда. — Я только докладываю. Решать вам.

Князь Пустоши откинулся на спинку трона. Чёрное дерево скрипнуло под его весом. Он взял персик, поднёс к глазам, повертел между пальцами. Свет лампы просачивался сквозь прозрачную кожицу, и фрукт светился изнутри, как маленький фонарик.

— Ты знаешь, — сказал он медленно, — чем мне нравится этот мальчик?

Вэй Инцзы молчала.

— Он не боится. Не дрожит. Не просит пощады. Даже когда его ставят на колени — он не стоит на коленях. Он просто... приседает. Ждёт. Знает, что встанет.

Князь Пустоши раздавил персик. Сок брызнул между пальцев, тёмный, густой, почти красный. Он посмотрел на свою руку, на капли, стекающие по запястью, и медленно облизал один палец.

— Семнадцать, — повторил он снова. Теперь в его голосе появилось что-то новое. — А говорили, что он хрупкий. Как бамбук.

Он усмехнулся.

— Знаешь, что случается с бамбуком, Вэй Инцзы?

— Знаю, — ответила она. — Он гнётся. Но не ломается.

— Именно, — кивнул Князь Пустоши. — Не ломается. А если его попробовать сломать, он просто треснет. И останется торчать. Острый.

Он вытер руку о подлокотник. Чёрное дерево впитало сок мгновенно, оставив только тёмное влажное пятно.

— Не трогайте его пока, — сказал он. — Пусть сражается. Пусть режет. Мне интересно, сколько ещё он сможет убить, прежде чем устанет.

— А если убьёт кого-то важного? — осторожно спросила Вэй Инцзы.

Князь Пустоши посмотрел на неё. Взгляд его стал тяжёлым — не гневным, но давящим.

— Тогда, — сказал он, — значит, тот, кого убили, был не таким уж важным.

Он махнул рукой, отпуская её.

— Ступай. И передай всем, чтобы не лезли под горячую руку. Не хочу терять хороших демонов из-за глупого любопытства.

Вэй Инцзы поклонилась и вышла. В коридоре она остановилась на мгновение, прижавшись спиной к холодной стене.

Семнадцать за один раз. Один мальчишка. И Князь не только не наказал его — он заинтересовался.

Она покачала головой и пошла дальше. Ей не нравилось, куда всё поворачивается. Но она была достаточно умна, чтобы не говорить об этом вслух.

А Эшэ в это время уже сидел на подоконнике в своей комнате.

Он снял ханьфу и смотрел на своё отражение в мутной воде таза. На груди были чужие брызги. На руках — тоже. На лице — засохшая корка у самого уха. Он оторвал её ногтем и бросил в воду. Корка плавала на поверхности, медленно растворяясь, превращаясь в красноватое облачко.

За дверью послышались шаги. Лёгкие. Почти неслышные. Но он узнал бы их из тысячи.

— Заходи, А-Мин, — сказал он, не оборачиваясь. — Я жив. Не бойся.

Дверь скрипнула. А-Мин вошёл, остановился на пороге, не решаясь подойти ближе. Его лицо было бледнее обычного.

— Ты... ты весь в крови, — прошептал он.

— Не в своей, — ответил Эшэ. — Это важно.

Он повернулся к А-Мину. Улыбнулся. Улыбка вышла усталой, но настоящей.

— Иди сюда. Помоги мне отмыться.

А-Мин сделал шаг. Потом второй. Потом оказался рядом, взял тряпицу, намочил в чистой воде и осторожно провёл по щеке Эшэ. Ткань сразу стала тёмной.

— Говорят, ты убил семнадцать демонов, — тихо сказал он, не глядя в глаза.

— Восемнадцать, — поправил Эшэ. — Первый был ещё до того, как они набросились. Тот, который обзывался.

А-Мин промолчал. Только губы его сжались в тонкую линию.

— Не бойся, — повторил Эшэ. — Я не дам тебя в обиду. Никому. Никогда.

А-Мин поднял голову. В его глазах блестело что-то мокрое, но он не заплакал.

— Я не боюсь за себя, — сказал он. — Я боюсь за тебя.

Эшэ ничего не ответил. Он просто взял тряпицу из рук А-Мина и сам продолжил смывать чужую кровь со своей груди.

Лучше разбиться, чем встать на колени — как такого называть наследником?(宁碎不跪，何以为嗣？）

В кабинете Князя Пустоши горело три светильника. Один — на столе, два — на высоких подставках по углам. Свет их был ровным и спокойным. Мужчина сидел в кресле из цедрела. Древесина эта ценилась за твёрдость и тёмный, медовый оттенок, который с годами становился только глубже.

Напротив него стояли три советника. Владыка не помнил, как их звали. Да и не за чем. Для него они были лишь безликими телами.

— На северных границах неспокойно, — докладывал старший советник, разворачивая свиток. Края бумаги пожелтели, иероглифы кое-где стёрлись, но суть была ясна. — Третий отряд не вернулся. Снаряжение потеряно. Люди — тоже.

Князь Пустоши кивнул. На его лице не было видно ни удивления, ни гнева. Только лёгкое движение бровей, как у человека, который услышал то, что ожидал услышать.

— А четвёртый?

— Четвёртый выступил вчера на рассвете, — ответил советник по военным делам, молодой, с острыми скулами и пронзительным взглядом. — Если повезёт, через месяц будут вести.

— Если повезёт, — повторил Князь Пустоши. Усмехнулся. — А если не повезёт, я снова буду слушать доклады о том, как тают мои отряды в снегах.

Советники переглянулись. Никто не осмелился ответить.

Второй советник откашлялся в кулак.

— Владыка, есть ещё вопрос о налогах в южных провинциях. Местные старейшины просят отсрочки. Говорят, урожай в этом году скудный, люди не потянут.

— Люди никогда не тянут, — сказал он, перебирая нефритовые подвески на поясе. Пальцы его двигались медленно. — Они всегда просят отсрочки. А потом — ещё одной. А потом — забывают, что должны были отдать.

— Но если нажать слишком сильно, — осторожно заметил третий советник, самый младший, — могут быть волнения.

Князь Пустоши поднял голову. Посмотрел на говорившего. Взгляд его был спокойным, но советник почему-то сделал шаг назад.

— Волнения, — повторил он. — Вы боитесь волнений. А я боюсь, что мои советники забывают, кто платит им жалованье.

Старший советник переждал паузу и осторожно свернул свиток о северных границах. Потом потянулся к другому — о поставках риса, о ремонте городских стен, о споре между двумя кланами на востоке. Вопрос за вопросом. Дело за делом. Князь отвечал коротко — иногда кивком, иногда односложным «да» или «нет», иногда долгим молчанием, которое советники учились толковать как «подумаю».

Только когда все свитки были перебраны и отложены в три стопки — «исполнить», «отложить», «вернуть на доработку», — старший советник негромко кашлянул.

— Владыка, — сказал он, не поднимая глаз. — Есть ещё один вопрос. Не срочный. Но... требующий внимания.

Князь Пустоши откинулся на спинку кресла.

— Говори, — разрешил он.

— О наследнике, — сказал советник. — Прошло уже три года, Владыка. Три года. А он до сих пор не примкнул к правящей семье официально. Люди шепчутся. Войска переглядываются. Они не понимают, как им себя вести.

Князь Пустоши не ответил сразу. Он смотрел на пламя светильника, которое слегка колыхалось, хотя окна в кабинете были закрыты.

— И что же шепчут тени? — спросил он наконец.

Советник замялся. Потом сказал, подбирая слова:

— Говорят, что наследник... не почтителен. Что он не признаёт вашей власти. Что он...

— Что он? — переспросил мужчина, подняв бровь.

— Что он не ваш сын, — выдохнул советник. — И никогда им не будет.

Второй советник, военный, хмыкнул. Третий, младший, опустил глаза.

Князь Пустоши медленно поднялся из кресла. Цедрел издал долгий, тягучий скрип.

— Три года, — сказал он, прохаживаясь по кабинету. — Три года он живёт в моём доме. Ест мою еду. Носит мои одежды. Тренируется с моими мечами. А вы говорите мне о почтительности.

— Владыка, — вмешался третий советник, тот, что помоложе, — мы только печёмся о порядке. Чтобы никто не посмел усомниться...

— Кто посмеет усомниться? — перебил Князь Пустоши. Остановился. Повернулся к советникам. Тени от светильников упали на его лицо, разделив его надвое. — Вы? Или тени в коридорах?

Никто не ответил.

Князь Пустоши вздохнул. Подошёл к окну. За окном висела луна — не полная, не тонкая, а какая-то средняя, ущербная, словно кто-то откусил от неё кусок и не вернул.

— Он не кланялся мне три года назад, — сказал Князь, не оборачиваясь. — Не кланялся, когда я привёл его сюда. Не кланялся, когда я дал ему комнату. Не кланялся, когда я поставил его над вашими головами. И вы думаете, он начнёт кланяться, если я прикажу?

— Но обычаи, Владыка, — прошептал старший советник. — Традиции. Предки...

— Предки, — Мужчина усмехнулся, не поворачивая головы. — Мои предки ели сырое мясо и спали в шкурах. Если вы хотите вернуться к их обычаям...

Советники переглянулись. Старший открыл было рот, но мужчина поднял руку — и слово замерло, не успев родиться.

— Я сам поговорю с ним. Вы пойдёте со мной. Посмотрите. Послушаете. А потом скажете мне, нужен ли этому дому ещё один кланяющийся щенок.

Он направился к комнате Эшэ Лина. Советники потянулись следом — как три тени, привязанные к его пяткам. Светильники в кабинете мигнули — и погасли.

Когда они дошли до покоев юноши, дверь открылась без единого звука. Князь Пустоши вошёл первым. Советники стояли за ним, но остановились на пороге, не решаясь переступить.

Эшэ Лин стоял у окна спиной к двери. Плечи его были прямыми. Луна за окном дробилась на тысячи осколков — и каждый ледяным бликом ложился на его плечи, рассыпался по спине и застревал в волосах.

Князь Пустоши медленно прошёл вперёд. Как хозяин, который возвращается в дом, где всё принадлежит ему. Он встал у двери, сложил руки на груди. На запястьях поблёскивали серебристые наручи.

— Эшэ, — позвал он. Голос его струился, как масло по нагретой меди. — У меня к тебе разговор.

Эшэ не обернулся. Но воздух в комнате стал тоньше, как лепесток персика, который вот-вот сомнётся от одного дыхания.

— Я слушаю.

Князь Пустоши вздохнул. Вздох этот был длиннее, чем нужно. Он тянулся через всю комнату, касался стен, возвращался обратно, и в нём слышалось что-то от терпения старшего, который в сотый раз объясняет младшему прописную истину.

— Советники напоминают мне, — сказал он, — что ты до сих пор не примкнул к правящей семье официально. Три года прошло. Люди ждут. Традиции...

— Плевать я хотел на твои традиции, — перебил Эшэ, и в голосе его впервые прорезалась трещина.

Советники переглянулись. Старший, тот, что с морщинистым лицом, выпрямился, расправил плечи.

— Как ты смеешь так разговаривать с Владыкой? С тем, кто дал тебе кров, имя, место среди живых? С тем, кто... — он запнулся, подбирая слово, — ...называет тебя сыном?

Эшэ Лин медленно повернулся. Лицо его было бледным, но не от страха — от той бешеной, сдерживаемой ярости, которая не выплёскивается наружу, а скапливается под кожей, как гной под старой повязкой. Глаза его, обычно холодные, теперь налились алым.

— Сыном? — переспросил он. — Я не его сын. И он это знает. И вы это знаете. И каждый камень в этом дворце это знает.

— В моём доме за такие слова языки вырывают, — продолжал советник. — А ты стоишь здесь, перед Владыкой, и плюёшь ему в лицо. Кто дал тебе право?

Старший советник раскрыл рот, чтобы ответить, но Князь Пустоши поднял руку.

— Хватит, — сказал он спокойно. — Я сам.

Он сделал шаг к Эшэ. Подошва его сапога коснулась пола — и комната стала теснее.

Юноша стоял, не двигаясь. Только кулаки его сжались так, что кожа на костяшках натянулась до прозрачности. И сквозь неё проступила белизна, как у старой кости, которую долго держали на солнце.

— Я не стану носить твою фамилию, грязное отродье!

— Эшэ-Эшэ-Эшэ. Я дал тебе всё, а ты вот так обо мне говоришь?

Князь Пустоши стоял у двери. Его руки были сложены на груди. На запястьях поблёскивали серебристые наручи.

Эшэ сделал вдох, и воздух обжёг гортань, как настойка горького перца.

— Только... — он сделал шаг вперед. — Через мой... ТРУП!

Старший советник не выдержал. Он вышел из-за спины Князя Пустоши, выпрямился, расправил плечи.

— Ты — щепка в море. Как ты смеешь!

— Щепка? Я — тот, кто убьёт каждого из вас, если вы ещё раз откроете рты.

— Довольно.

Князь Пустоши лишь вздохнул, разглаживая складки на своем безупречном костюме. Его пальцы поправили наручи с холодным достоинством.

— Завтра состоится церемония твоего восшествия. ... Не забудь переодеться в парадные одежды... Я пришлю за тобой людей.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Они отправились обратно в кабинет.

Старший советник не выдержал первым. Он прибавил шагу, поравнялся с Князем Пустоши, заглянул ему в лицо.

— Владыка, позвольте спросить.

Князь Пустоши не замедлил шага. Не повернул головы.

— Спрашивай, — разрешил он.

— Этот мальчишка... — советник запнулся, подбирая слово. — Этот Эшэ Лин. Он только что назвал вас отродьем. В присутствии советников. Он угрожал нам смертью. Он... — голос его дрогнул, — он плюнул вам в лицо. А вы... вы даже не повысили голоса.

Князь Пустоши молчал. Только пальцы его — те, что только что поправляли наручи — теперь спокойно лежали на поясе, перебирая нефритовые подвески.

Второй советник, военный, тот, что с острыми скулами, подхватил:

— Ваше Величество, я служу вам двадцать лет. Я видел, как вы казнили тех, кто смотрел на вас косо. Я видел, как вы сжигали целые кланы за одно непочтительное слово. А этого... этого щенка вы терпите три года. Он не кланяется. Он не благодарит. Он называет вас отродьем — и вы уходите, даже не наказав его.

Он остановился. Встал прямо перед Князем Пустоши, загораживая дорогу.

— Почему?

Князь Пустоши остановился. Посмотрел на советника. Взгляд его был спокойным — таким спокойным, что советник вдруг почувствовал, как под ложечкой засосало холодком.

— Ты служишь мне двадцать лет, — сказал мужчина. — И за двадцать лет ты ни разу не сказал мне «нет». Ни разу не ударил кулаком по столу и не закричал, что я сошёл с ума.

Он сделал шаг вперёд. Советник отступил.

— А он — сказал, — продолжал Князь. — Сказал с первого дня. Сказал, когда я привёл его сюда. Сказал, когда я дал ему комнату. Сказал, когда я поставил его над вашими головами. Он не кланяется. Не благодарит и не просит пощады.

Князь Пустоши усмехнулся.

— Вы все кланяетесь, — сказал он. — Вы все благодарите. Вы все просите. А он — нет. Вы думаете, это дерзость. А я думаю, это... сила.

Третий, младший советник, тот, что всё время молчал, наконец осмелился открыть рот.

— Владыка, но если он не признаёт вашу власть... если он откажется от церемонии... что тогда? Люди увидят. Войска увидят. Даже тени в коридорах увидят. И они спросят: почему Владыка терпит того, кто его не уважает?

Мужчина посмотрел на него. Советник съёжился, будто его ударили.

— А ты уважаешь меня? — спросил он.

Советник заморгал.

— Я... я служу вам, Владыка. Я...

— Служить — не значит уважать, — перебил Князь. — Ты боишься меня. Это не одно и то же.

Он перевёл взгляд на старшего советника.

— Ты уважаешь меня? — спросил он.

Старший советник замялся. Потом сказал, опуская глаза:

— Я почитаю вас, Владыка. Как почитают отца.

— А он меня — нет. И в этом его ценность. Вы все говорите мне то, что я хочу услышать. А он говорит то, что думает. Даже если это «грязное отродье».

Он помолчал. Потом добавил, тише:

— Вы смотрите на него и видите мальчишку, который не кланяется. А я смотрю и вижу того, кто не согнётся, даже если его переломают пополам.

Второй советник нахмурился. Он не привык отступать.

— Владыка, — сказал он жёстко, — вы растите себе врага. Этот мальчишка ненавидит вас. Он не скрывает этого. И если он получит власть... если он станет наследником... он уничтожит всё, что вы строили.

Князь Пустоши посмотрел на него. Долго. Так долго, что советник начал жалеть, что открыл рот.

— А ты уверен, — сказал он медленно, — что он не уничтожит вас раньше?

Советник побледнел.

— Владыка, я...

— Ты сказал, что он угрожал вам смертью, — перебил Князь. — Ты прав. Угрожал. А ты знаешь, почему он ещё не сделал этого?

Советник молчал.

— Потому что я не дал ему меча, — сказал он. — А завтра я дам.

Он развернулся и пошёл дальше по коридору. Советники не двинулись с места. Они стояли, как три изваяния, вырезанные из старого, потрескавшегося камня.

Советники проводили Князя взглядом и выдохнули.

Четырнадцать вёсен и осеней — сто ударов, ни о чём не жалея. (十四春秋，百斩不悔。）

Лэй Тин прислонился к стене, сложил руки на груди.

— Ну, Го Чжун, просвети старого вояку. Завтра церемония. Гостей — сотни. Герцоги из четырех провинций приедут. И этот мальчишка будет стоять перед всеми. Как думаешь, не опозорится?

Го Чжун почесал седую бороду.

— Опозорится — не опозорится, это не главное, — сказал он. — Главное — чтобы в драку не полез. А он полезет.

Сюй Юань усмехнулся.

— Обязательно полезет. Вопрос — в кого.

Лэй Тин хмыкнул.

— Хоть бы в Чжао Сина из Западных болот. Терпеть его не могу.

Го Чжун посмотрел на него строго.

— Если Эшэ Лин завтра кого-нибудь ударит, Владыка прикажет нас казнить. За то, что не уследили.

— А почему нас? — возмутился Лэй Тин. — Он сам по себе, мы сами по себе.

— Потому что мы советники, — вздохнул Го Чжун. — За всё, что происходит плохого, отвечают советники. Ты двадцать лет при Владыке, неужели не привык?

Лэй Тин сплюнул в угол.

— Привык. Но каждый раз раздражает.

Сюй Юань отошёл от стены, подошёл к ним ближе.

— А вы заметили, — спросил он вполголоса, — как он стоял? Когда Владыка сказал про церемонию. Он даже не вздрогнул. Ни один мускул на лице не дёрнулся.

— Ты это к чему? — спросил Лэй Тин.

— К тому, — сказал Сюй Юань, — что он или железный, или ему уже всё равно. И то и другое для нас плохо.

Го Чжун задумался.

— Железные ломаются, — сказал он наконец. — А тем, кому всё равно, — кланяться не заставляют. Потому что они всё равно не поклонятся.

Лэй Тин повернулся к нему.

— И что ты предлагаешь? Завтра на церемонии он будет стоять. Гости увидят. Шептаться начнут.

— Пусть шепчутся, — сказал Го Чжун. — Владыка сказал — церемония будет. Значит, будет. А как он стоять будет — дело десятое.

Сюй Юань покачал головой.

— Не дело десятое. Если он завтра не поклонится предкам — это оскорбление. Все увидят. И Владыке будет стыдно.

— Владыке? — переспросил Лэй Тин. Он усмехнулся. — Владыке никогда не бывает стыдно. Владыка всегда прав. Даже если неправ. Нужно что-то предпринять.

— Мы должны ударить первыми.

Го Чжун посмотрел на него. Долго.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Понимаю.

— Владыка узнает.

— Не узнает, если мы всё сделаем чисто, — сказал Лэй Тин. — Мальчишка спит в своей комнате. Охраны нет. Одного удара хватит.

— А тело?

— Скажем, что сам упал с лестницы. Или подавился во сне. Или...

— Или ничего, — перебил Сюй Юань. — Владыка не поверит. Он сразу поймёт.

— И что нам тогда?

— Тогда, — Сюй Юань усмехнулся, — мы скажем, что защищали честь Владыки. Что этот щенок оскорбил его при нас. Что мы не стерпели.

Лэй Тин кивнул.

— Годится. Го Чжун? Ты с нами?

Го Чжун молчал. Потом вздохнул и кивнул.

— Если не сейчас — потом он нас сожрёт. Лучше сейчас.

Советники вошли в комнату без стука. Лэй Тин — первым, плечом распахнул дверь, и та ударилась о стену с глухим, обиженным стоном. В правой руке его поблёскивал меч. Сюй Юань скользнул следом. В его руке был узкий, длинный нож. Го Чжун закрыл дверь за собой и остался стоять у порога. Он не взял оружия. Он был стар, и его оружием всегда было слово. Но сегодня слова кончились.

Эшэ стоял у окна. Спиной к ним. Свеча в углу давно догорела. Остался только рыжий глазок огня, который вот-вот закроется.

— Щенок, — сказал Лэй Тин. — Ты сегодня перешёл все границы.

Эшэ не обернулся. Только плечи его чуть напряглись.

— Ты назвал Владыку отродьем, — продолжал Лэй Тин, делая шаг вперёд. Меч в его руке чуть поднялся — остриём к спине Эшэ. — Ты угрожал нам смертью при нём. Ты опозорил нас перед всем дворцом. И ты думаешь, мы это спустим?

— Я предупреждал, — сказал Эшэ.

Голос его был спокойным. Слишком спокойным для ребёнка четырнадцати лет.

— Что? — переспросил Лэй Тин. Он не расслышал — или расслышал, но не поверил своим ушам.

Эшэ повернулся. Медленно. Как поворачивается нож в ране — не спеша, чтобы каждый миллиметр причинял боль. В полутьме его лица не было видно — только глаза. Два холодных, тёмных пятна, в которых не отражался даже лунный свет.

— Я сказал: ещё раз откроете рты — убью, — произнёс он. — Вы открыли.

Лэй Тин замер. Меч в его руке дрогнул от неожиданности. Сюй Юань сделал шаг назад — неосознанно, нога сама пошла. Го Чжун попятился к двери, нащупал за спиной медную ручку. Дверь была закрыта. Он сам её закрыл.

— Ты... ты не посмеешь, — выдавил Лэй Тин. Голос его сел до шёпота. — Нас трое. Ты один. И у тебя нет меча.

— Меч не нужен, — ответил мальчишка.

Лэй Тин не успел даже поднять клинок. Эшэ вошёл в его пространство слишком близко. Лэй Тин почувствовал запах железа. Эшэ схватил его за запястье, пальцы сомкнулись на кости. Лэй Тин закричал. Кость хрустнула. Меч выпал из разжатых пальцев, звякнул о камень и отскочил в сторону, звеня.

Эшэ поймал меч в воздухе, не глядя. Рука сама нашла рукоять, как находила тысячу раз до этого, на тренировках, в боях, в тех снах, где он всё ещё был свободен. И вонзил его Лэй Тину в горло.

Лэй Тин захрипел. Звук был мокрым, булькающим, как будто кто-то топил курицу в ведре с водой. Глаза его расширились — белки стали огромными. Он схватился руками за лезвие — пальцы скользнули по крови, не смогли удержать. Он упал на колени. Потом на бок. Голова его стукнулась о камень. Кровь хлынула из шеи пульсирующей струëй.

Сюй Юань не стал ждать. Он метнулся вперёд, нож в его руке описал дугу — снизу вверх, к печени, к тому месту, где даже у самого сильного человека нет защиты. Он был молод, быстр, и в его ударе было отчаяние человека, который понял, что назад дороги нет. Нож вошёл бы в тело Эшэ, если бы Эшэ не ушёл в сторону. Нож просвистел мимо — так близко, что лезвие срезало несколько волос с виска Эшэ.

Эшэ схватил Сюй Юаня за шиворот — за ворот халата, там, где ткань собирается складками. Рванул на себя. Сюй Юань потерял равновесие, навалился грудью на вытянутую руку Эшэ, как на перила. Эшэ перехватил его запястье — то, что держало нож, — вывернул его, направляя остриё в живот хозяина. И всадил.

Сюй Юань ахнул. Тихо. Удивлённо. Как ребёнок, которого ударили в первый раз. Глаза его стали круглыми. Он опустил взгляд на свою руку, которая всё ещё сжимала нож, на свою руку, которая торчала из его собственного живота. Эшэ выдернул нож и всадил снова. Сюй Юань осел на пол, как мешок с песком, из которого высыпается содержимое.

Он обхватил руками распоротый живот, пытаясь удержать то, что оттуда вываливалось. Кишки скользили между его пальцами. Он смотрел на них с недоумением, как на чужую вещь, которая оказалась у него в руках. Рот его открывался и закрывался. Третий удар не понадобился.

Го Чжун рванул к двери. Его старые пальцы, скрюченные артритом, схватили медную ручку, дёрнули. Дверь не открывалась. Заело. Или он просто не мог найти силы — руки тряслись, колени подгибались. Он дёрнул снова, ещё раз, ещё — и тут Эшэ настиг его. Схватил за седые волосы. Оттянул голову назад, оголяя шею — дряблую, морщинистую, с выступающим кадыком, который ходил ходуном, когда Го Чжун глотал воздух. И полоснул по горлу. Быстро. Чисто. Как вспарывают рыбу перед тем, как выпотрошить.

Го Чжун рухнул лицом вниз, даже не вскрикнув. Только выдохнул. Кровь из его шеи потекла медленнее, чем у остальных — сердце уже не то, старое, изношенное. Но всё равно текла. И пахла так же — железом, медью, той сладковатой горечью, которая бывает у смерти, когда она приходит не сразу, а крадучись.

Эшэ стоял посреди комнаты. Меч был в правой руке, нож в левой. Кровь капала с обоих лезвий.

Лэй Тин ещё дышал. Хрипел. Пузыри на его губах лопались один за другим. Он пытался что-то сказать, но из перерезанного горла выходил только влажный, булькающий звук. Его пальцы царапали каменный пол, оставляли за собой чёрные полосы, потому что ногти уже были в крови и в крови же оставляли следы.

Эшэ подошёл к нему. Присел на корточки. Посмотрел в глаза — мутные, уже закатывающиеся, как у курицы, которой свернули шею. В этих глазах не было страха. Было только удивление — такое же, как у Сюй Юаня. Удивление от того, что всё кончилось так быстро. Так нелепо и просто.

— Я же сказал, — тихо сказал Эшэ. — Ещё раз откроете рты — убью.

Лэй Тин дёрнулся. Пытался схватить Эшэ за рукав — за ткань, которая висела у самого его лица. Но пальцы его уже не слушались. Они прошли по воздуху, зацепились за пустоту, за складку света, за тень, которая скользнула мимо, — и упали.

— Вы не послушали, — закончил Эшэ.

Лэй Тин замер. Глаза его остекленели.

Эшэ выпрямился. Посмотрел на тела. Го Чжун у двери, лицом вниз, в луже крови, которая растекалась всё шире, подбираясь к порогу. Сюй Юань в центре, скрючившись вокруг своей раны, как улитка, которую раздавили, но она всё ещё пытается спрятаться в домик. Лэй Тин у окна с открытыми глазами, которые смотрели в никуда.

Он бросил чужой меч на пол. Звон металла о камень прозвучал тонко и жалобно. Потом взял свой, развернулся и выбил окно ударом ноги. Дерево рассыпалось.

Он спрыгнул вниз.

Три года он смотрел на эту площадь из окна. Три года считал демонов, которые бродили по ней ночами. Сегодня он спустился, чтобы перестать считать и начать резать.

Подошвы его сапог коснулись земли. В ту же секунду первый демон обернулся на звук. Он узнал мальчишку. Того самого, которого Владыка привёл три года назад и объявил Наследным Принцем.

Лезвие вошло в шею наискось, от левого плеча к правому уху. Голова отделилась от тела так быстро, что демон не успел моргнуть. Голова взлетела вверх, перевернулась в воздухе, и Эшэ увидел её лицо, застывшее в вечном удивлении. Тело рухнуло на камни с глухим, влажным звуком.

Второй демон не стал атаковать, а побежал от Эшэ. Но мальчик догнал его в три прыжка. Меч ударил так ровно, что верхняя половина тела ещё летела вперёд по инерции, когда нижняя уже рухнула на колени. Верхняя упала через секунду на спину, раскинув руки. Внутри было пусто.

Третьего, четвёртого, пятого — Эшэ перестал считать. Меч работал сам. Он знал, куда войти, чтобы не застрять в кости. Он знал, под каким углом рубят шею, чтобы голова отлетела, а не повисла на лоскуте кожи. Он знал, где у демона сердце — чуть ниже и правее, чем у человека, — и бил туда. Князь Пустоши сам лично обучил его.

Вторая волна бросилась на него всем скопом. Он встретил их двойным ударом. Меч разрубил троих — одного напрочь, перерубив ключицу и лопатку, второму вспорол живот, третьему отрубил руку вместе с плечом. Кинжал вонзился в горло четвёртому и вышел с другой стороны, вырвав кусок плоти, который повис на лезвии на мгновение, а потом сполз вниз, оставив на стали тёмную маслянистую полосу.

Кровь хлестала отовсюду. Она заливала камни, делала их скользкими. Она брызгала на лицо Эшэ Лина, но он только щурился, чтобы кровь не попала в глаза.

Демоны вокруг него падали. Один схватил его за плечо — когти впились в ткань, разорвали рукав до локтя, царапнули кожу. Эшэ не почувствовал. Он развернулся, ударил пяткой в колено. Кость треснула с сухим, хрустящим звуком. Демон рухнул, и Эшэ добил его ударом каблука в висок. Череп раздавился, как переспелый фрукт. Что-то серое и розовое брызнуло на сапог и навсегда впиталось в кожу.

Он сделал рывок вбок — лезвие прошло сквозь чью-то грудь, вырвав сердце. Эшэ даже не посмотрел на того, кому оно принадлежало. Он уже резал следующего — молодого, с тонкой шеей, на которой вздулись вены от крика. Крик оборвался на полуслове, потому что меч перерубил гортань.

Кто-то прыгнул со спины. Эшэ не обернулся — он почувствовал движение затылком, тем особым чутьём, которое вырабатывается у тех, кто слишком часто оказывается между жизнью и смертью. Он схватил демона за морду. Пальцы вдавились в глазницы, как в два мягких, влажных колодца, — и вбил его лицом в землю. Раз. Два. Три. На четвёртый раз лицо перестало быть лицом. Эшэ отпустил. Тело осталось лежать, дёргаясь в агонии.

— Это всё, на что способна императорская стража?

Он был ребёнком. Ему было четырнадцать. Четырнадцать лет — это возраст, когда мальчики ещё боятся темноты и пишут любовные письма девочкам из соседней деревни. А Эшэ Лин стоял посреди площади, залитой чужой кровью, и кричал, чтобы ему привели ещё врагов.

И они приходили.

Демоны лезли волна за волной. Они набегали из темноты, как вода в прорванную плотину — одни падали, другие лезли по их телам, третьи обходили с флангов, и конца этому потоку не было видно. Эшэ рубил, бил, рвал. Его меч уже не блестел. Он стал чёрным от крови. Кинжал в левой руке сломался — лезвие треснуло у самой рукояти, но он продолжал им колоть, потому что обломок тоже убивает, если всадить его достаточно глубоко.

Но он всё ещё был ребёнком. Это было видно по тому, как он держал меч — не как взрослый, который экономит силы, а как юный зверь, который вкладывает в каждый удар всю свою злость, весь свой страх, всю свою боль. Это было видно по тому, как он дышал — рвано, часто, не умея распределять воздух на долгий бой. Это было видно по тому, как он кричал — не команды, не проклятия, а просто звук, вырывающийся из груди, когда сил уже нет, а остановиться нельзя.

Эшэ Лин стоял среди горы трупов. Кровь демонов стекала по клинку его меча. И врагов всё ещё было слишком много.

Они набегали из переулков, из подворотен, из тех щелей в земле, откуда выползают тараканы, когда гаснет свет. У них были разные лица — старые, молодые, звериные, человеческие. Но глаза были одинаковыми. Они боялись мальчишку, который убил уже столько их братьев. Но они знали, что его силы на исходе. И они лезли.

В комнату Князя Пустоши постучали. На пороге стояла Вэй Инцзы.

— Владыка, — сказала она. — Ваш приёмный сын только что убил пятьдесят семь демонов на южной площади. Сейчас он окружён. Судя по звукам — держится. И ещё трое советников — в его комнате. Го Чжун, Лэй Тин, Сюй Юань. Все мертвы.

Князь Пустоши молчал несколько секунд.

— А это уже интересно, — сказал он наконец. — Я думал, они умнее... Пятьдесят семь.

— Да, — повторила Вэй Инцзы. — За пятнадцать минут. У него сломано левое запястье и, предположительно, два ребра. Он не останавливается.

— Я пришла сказать, что если его не остановить, через полчаса на площади не останется ни одного демона. А через час он рухнет от потери крови и умрёт.

Князь Пустоши медленно поднял голову.

— Передай страже, чтобы не вмешивались, — сказал он, направляясь к двери. — Я сам.

— Да.

Тем временем на площади Эшэ Лин убил ещё, как минимум, пятнадцать демонов.

— Хватит играть, — прошептал тот.

Вокруг него зашевелились тени.

Воздух дрогнул. Сначала демонам показалось, что у них просто закружилась голова от потери крови — перед глазами поплыли чёрные пятна. Тени действительно начали двигаться. Они отрывались от земли, как куски старой ткани, которую вытряхивают на ветру.

Из лунного света, падающего сквозь разбитое окно его комнаты, вытянулись чёрные фигуры. Они рождались из серебристого сияния бесшумно, плавно, без единого всплеска. У них не было лиц, не было тел — только очертания.

— Тени Луны!

— Уничтожьте их всех, — приказал Эшэ.

Пространство перед ним разорвалось. Эшэ шагнул в эту пустоту. Демоны, которые ещё секунду назад были далеко, теперь оказались прямо перед ним. Они не поняли, как он переместился. Не поняли, откуда взялись те трое, которые вышли из лунного света следом за ним.

— Сражайтесь со мной, — бросил он в пустоту.

Из лунного света материализовались три духа. Лица их скрывали серебряные маски с прорезями для глаз. В прорезях было пусто.

Они врезались в ряды демонов, и мечи их засверкали холодным, белым, режущим светом.

После еще тридцати трупов один из теней обернулся к Эшэ Лину.

— Ты просишь ещё. Сможешь ли заплатить?

Эшэ Лин не ответил. Он не знал ответа. Он знал только, что назад дороги нет. И что для победы нужны ещё Тени. Он отрубил голову очередному демону. Та покатилась по земле, долго, упорно, пока не стукнулась о тело мёртвой женщины и не замерла.

Демоны уже начали оправляться от неожиданного удара. Они перестраивались, окружали Эшэ с трёх сторон, готовились к новой атаке. Но тут земля под их ногами перестала быть землёй.

— Вы уже мертвы, — сказал он.

— Щенок!

Эшэ взмахнул рукой. Лунный свет сгустился в воздухе — сначала как туман, потом как вода, потом как лёд. Прозрачные клинки повисли в воздухе, остриём к демону. Они выросли от одного его взгляда. Сначала в зрачках что-то вспыхнуло — и клинки уже были в воздухе.

Они сорвались с места и пронзили говорившего насквозь. Первый удар был в плечо. Он пригвоздил говорившего к полу. Второй — в живот, третий — в бедро. Демон завыл, но не упал. Он стоял на коленях, с тремя клинками в теле, и выл от боли. Четвёртый клинок вошёл ему в горло. Вой оборвался.

Но луна на небе сегодня была не полной. Эшэ чувствовал, как силы уходят — не резко, не обвально, а по капле. Его веки тяжелели. Руки дрожали от истощения. Клинки, не успев добить остальных, рассыпались. Они превратились в мелкие искры, которые повисли в воздухе на мгновение, а потом погасли.

Его пальцы онемели. Он сжимал рукоять меча, но не чувствовал её. Как будто рука была отдельно, а меч отдельно, и между ними пролегла пропасть. Он забыл, зачем он здесь. Память стала как старая курильница, в которой давно не жгли благовония.

— Ты взял слишком много, — прошептал появившийся Князь Пустоши. — Пора платить.

Из тьмы протянулись руки. Они легли ему на плечо.

— Довольно, Эшэ.

Он попытался вырваться. Дёрнул плечом — раз, другой. Руки не отпускали.

От пронзившей боли Эшэ рухнул на колени. Меч выпал из ослабевших пальцев, ударился о пол, звякнул. Изо рта хлынула кровь.

— Ты!

Он попытался подняться. Но тело не слушалось.

Князь наклонился. Эшэ увидел его спокойное и красивое лицо. Пальцы Князя сомкнулись на лице сына.

— Ты мог бы стать великим, — сказал тот. — Но сейчас... ты просто мусор.

Последнее, что увидел Эшэ — вспышку фиолетового огня. Огонь был, к удивлению, не горячим, а холодным.

Эшэ Лин упал лицом в камень. Меч откатился в сторону и замер, блеснув в лунном свете в последний раз. На площади воцарилась тишина. Демоны не двигались. Они смотрели на тело мальчишки, который убил сотню демонов в четырнадцать лет, и не верили, что всё кончилось.

Князь стоял над ним, не двигаясь. Его пальцы, только что сжимавшие лицо Эшэ, теперь безвольно висели вдоль тела.

— Отнесите его в комнату, — сказал он. Голос его был пустым. — И приведите лекаря.

Он учился стоять на коленях, чтобы потом убить. (跪中学立，为杀而跪。)

Его занесли в комнату вчетвером. Двое стражников держали за плечи, двое — за ноги. Тело Эшэ безвольно свисало между ними, как тряпичная кукла, из которой высыпали всю начинку. Голова его моталась в такт шагам — туда-сюда, туда-сюда. Кровь с него уже не капала — вся, что могла вытечь, вытекла ещё на площади. Осталась только та, что запеклась коркой на одежде, на лице, на руках, превратив его из живого мальчика в грязную, мокрую, чёрную статую.

Стражники положили его на кровать. Не осторожно — просто бросили, потому что боялись прикасаться к нему дольше, чем нужно. Даже без сознания, даже с поломанными рёбрами и вывернутым запястьем, он внушал им страх. Тот особый страх, который люди чувствуют перед бешеной собакой, даже когда она уже не дышит, рука не поднимается погладить.

— Позовите лекаря, — сказал один из стражников. — И мальчишку этого... как его...

— Ся Иньхуа, — ответил второй. — Он за ним всегда ходит.

— Позовите обоих.

Они вышли. Дверь закрылась. Эшэ остался один в комнате, залитой лунным светом. Только теперь луна была не белой. Она стала розовой и тусклой.

Он лежал на спине. Руки были раскинуты в стороны. Одна — целая, другая — вывернутая, с припухшим, синим запястьем. Грудная клетка вздымалась неровно. Левая сторона почти не двигалась, потому что два ребра, а может, три, были сломаны. Дыхание было хриплым, с присвистом, как будто кто-то играл на дырявой флейте. Но он дышал. Он всё ещё дышал.

Ся Иньхуа вбежал в комнату, влетев в дверь плечом. Створка ударилась о стену и застонала. Он не заметил. Он не заметил ничего — ни стражников, которые расступились перед ним, ни лекаря, который шёл следом с деревянным ящиком в руках. Он заметил только одно: Эшэ лежит на кровати, и он не двигается.

Линмин подбежал к кровати, упал на колени так резко, что колени ударились о каменный пол, и в тот же миг мир перестал существовать. Не было больше ни комнаты, ни луны, ни лекаря за спиной. Был только Эшэ. Белый, неподвижный, с закрытыми глазами, с чёрной коркой запёкшейся крови на губах, с синими кругами под глазами. Такими глубокими, будто кто-то продавил их пальцем на глине.

— Эшэ... — Линмин коснулся его щеки. Кончики пальцев были холодными — холоднее, чем кожа мальчика. — Эшэ, ты слышишь меня?

Эшэ не ответил. Не открыл глаза. Только веки его чуть-чуть дрогнули и снова замерли.

Линмин провёл рукой по его лицу от виска к подбородку. Пальцы скользнули по чужой крови. Он не убрал руку. Он не боялся крови. Он боялся только одного, что Эшэ не откроет глаза.

— Ты всегда думал только о себе, — прошептал Линмин. — Ты обещал, что не дашь меня в обиду. А кто тебя защитит, если ты умрёшь? Кто?

Эшэ молчал.

Линмин закрыл глаза. Сжал зубы так сильно, что почувствовал, как от одного откололся кусочек. Он не плакал. Если он заплачет сейчас, то не сможет остановиться, а не останавливаться было нельзя. Сзади уже кашлянул лекарь, давая понять, что он здесь и что он ждёт.

Линмин открыл глаза. Повернулся к лекарю.

— Сделайте что-нибудь, — сказал он. Голос его не дрожал. — Он не должен умереть.

Лекарь — старик с седой бородой и руками в коричневых пятнах — подошёл к кровати, не спеша. Он повидал на своём веку много умирающих, и торопиться не привык. Он положил руку на лоб Эшэ, подержал несколько секунд, потом перевернул руку и прижал пальцы к шее — туда, где бьётся жилка.

— Жив. Но если не вправить кости и не остановить внутреннее кровотечение, к утру не жилец.

— Тогда делайте, — сказал Линмин.

— Ты мне мешаешь, — ответил лекарь. — Отойди.

Линмин не отошёл. Он подвинулся чуть в сторону, освобождая место у кровати, но не убрал руку с плеча Эшэ.

Лекарь разложил инструменты. Ножницы, чтобы разрезать одежду. Иглы, чтобы зашивать раны. Плоские деревянные лопатки, чтобы вправлять кости. Бинты из грубой ткани, чтобы перевязывать. И маленький пузырёк с мутной жидкостью, чтобы Эшэ не проснулся от боли и не вырвался, сломав себе что-нибудь ещё.

— Держи его, — сказал лекарь Линмину. — Когда я начну вправлять рёбра, он может очнуться. Не дай ему дёрнуться.

Линмин кивнул. Положил обе руки на плечи Эшэ — на здоровое и на сломанное. Пальцы его дрожали, но он сжал их в кулаки, чтобы дрожь не передавалась.

Лекарь раскрыл ханьфу. Ткань разошлась, обнажив тело — худое, бледное, в синяках, в ссадинах, в чёрных пятнах от засохшей крови. Грудная клетка выглядела неправильно. Левая сторона была вдавлена внутрь, как будто кто-то ударил по нее камнем. Лекарь провёл пальцами по рёбрам — считал, прощупывая каждое. Одно, два, три. Третье сломано в двух местах.

— Сейчас будет больно, — сказал он. И нажал.

Эшэ дёрнулся. Всё тело его выгнулось дугой, рот открылся в беззвучном крике, глаза распахнулись — мутные, ничего не видящие, полные боли. Линмин прижал его к кровати. Не силой — всем телом, всем весом, всей своей волей. Он обхватил Эшэ за плечи, прижал его голову к своей груди, закрыл его лицо от себя, потому что не мог смотреть на эту боль, но не мог и отпустить.

— Тихо, тихо, — зашептал Линмин. — Сейчас пройдёт. Сейчас закончится. Ты сильный. Ты самый сильный, кого я знаю. Ты справишься.

Эшэ не слышал. Или слышал, но не понимал. Из его горла вырывался стон. Линмин прижал его крепче. Он чувствовал, как под его ладонями ходят чужие рёбра. Чувствовал, как сердце Эшэ бьётся слишком часто и слишком слабо. Чувствовал, как кровь сочится из ран, пропитывая бинты.

Лекарь работал молча. Он вправил рёбра — раз, два, три. Зашил глубокую рану на боку — туда, где чей-то коготь разорвал кожу до самого ребра. Обработал ссадины. Перевязал запястье. Вывих оказался не таким страшным, как думали, кость не треснула, только выскочила из сустава. Он вставил её на место с сухим щелчком. Эшэ снова дёрнулся, и снова Линмин прижал его к себе, и снова зашептал что-то бессвязное, успокаивающее и ненужное.

Когда всё кончилось, лекарь выпрямился. Его руки были золотистыми по локоть. Он вытер их о тряпку, которую достал из ящика, и посмотрел на Линмина.

— Если до утра не поднимется температура, выживет, — сказал он. — Если поднимется — зовите. Я приду. Но вряд ли смогу помочь.

Он собрал инструменты, сложил их в ящик и вышел. Не попрощался, не поклонившись.

Линмин остался один с Эшэ и с тишиной. С лунным светом, который теперь казался не розовым, а серым — потому что кровь на стекле высохла и стала чёрной.

Он сидел на краю кровати, держал руку Эшэ в своих. Пальцы Эшэ были холодными. Такими холодными, что Линмин начал тереть их, пытаясь согреть. Он дул на них, прижимал к своей щеке, прятал в своих ладонях, но они не согревались. Потому что холод шёл не снаружи, а изнутри.

— Эшэ, — позвал Линмин. Тихо. Почти беззвучно. — Ты слышишь меня?

Эшэ не отвечал. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для живого человека. Без морщин, без напряжения, без той привычной складки между бровями, которая появлялась, когда он злился. Он выглядел молодым. Намного моложе своих лет. Ему было четырнадцать, но сейчас, с закрытыми глазами, с расслабленным ртом, с разметавшимися по подушке волосами, он казался ребёнком. Просто ребёнком, который уснул после долгого дня и не хочет просыпаться.

Линмин смотрел на него и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Что-то, что держало его всё это время, пока он помогал лекарю, пока он держал Эшэ, пока он шептал ему на ухо. Эта штука лопнула, как перетянутая струна, и Линмин наконец заплакал.

Сначала слёзы просто потекли без звука, без всхлипов. Они текли по щекам, падали на руки Эшэ, смешивались с его кровью. Потом Линмин всхлипнул. Один раз. Потом ещё раз. И ещё. И ещё. И вот он уже не мог остановиться. Он плакал, зажимая рот рукой, чтобы не разбудить Эшэ, чтобы не потревожить его сон.

Он плакал, потому что Эшэ мог умереть. Потому что он чувствовал под своими пальцами сломанные рёбра. Потому что он ничего не мог сделать — только стоять рядом, только держать, только смотреть. Он не мог вылечить. Не мог защитить. Не мог забрать его боль себе.

Линмин сидел на краю кровати уже несколько часов. За окном давно погасла луна, и только редкие звёзды мерцали сквозь разорванные облака. Свечу в углу он зажёг новую. Старая догорела ещё в полночь, оставив после себя лужицу чёрного воска и тонкую нитку дыма.

Эшэ не просыпался.

Его лицо было белым. Только синие круги под глазами да чёрная корка запёкшейся крови на губах напоминали о том, что это не мраморное изваяние, а живой человек.

Линмин взял его за руку.

— Эшэ, — позвал он тихо. — Эшэ, ты слышишь меня?

Эшэ не ответил. Только веки его дрогнули — чуть-чуть, как крылья бабочки, которую потревожили в непогоду.

Линмин закрыл глаза. И вдруг — неожиданно, некстати — вспомнил то, что случилось три года назад в Пустоши. В первый год, когда Эшэ Лин появился там — чужой, злой, никому не нужный одиннадцатилетний мальчишка с тигриным взглядом.

Тогда Линмину было десять. Его загнали в угол трое старших учеников. Он уже сжался, готовясь к удару. И вдруг они отшатнулись, завидив Принца. Просто расступились, как вода перед камнем.

Эшэ стоял в двух шагах. Смотрел на Линмина сверху вниз — высокомерно, равнодушно, как смотрят на букашку, которую не стоит давить, потому что жалко пачкать подошву. Потом перевёл взгляд на тех троих. Ничего не сказал. Не ударил. Даже не двинулся.

Но те трое побелели и ушли.

А Эшэ развернулся и ушёл тоже. Не обернулся. Не спросил, как зовут. Даже не кивнул.

Линмин стоял и смотрел ему вслед. В груди колотилось что-то огромное, тёплое и незнакомое. Он тогда не понял, что это. Понял только через год, когда начал искать Эшэ взглядом среди других учеников. Когда начал ждать, когда тот хоть раз посмотрит в его сторону. Когда понял, что готов идти за ним куда угодно, даже если Эшэ никогда не обернётся.

После того случая в Пустоши прошёл год.

Линмину было одиннадцать, Эшэ — двенадцать. Линмин знал это точно, потому что выспросил у старших учеников. Те удивились: «Зачем тебе? Он же психованный». Линмин не ответил. Он вообще никому не говорил про Эшэ. Это было его тайной. Самой большой и самой стыдной.

Потому что он не мог объяснить, почему каждый день ищет взглядом золотую фигуру среди серых спин. Почему его сердце пропускает удар, когда он замечает эти прямые плечи и высокомерно вскинутый подбородок. Почему он запоминает каждую мелочь: Эшэ никогда не ест сладкое, всегда сидит спиной к стене, не смотрит в глаза никому, кроме наставников, и то с вызовом.

Ся Линмин ни разу не подошёл к нему. Ни разу не заговорил. Он просто смотрел издалека и чувствовал, как внутри разгорается что-то тёплое и болезненное одновременно.

Всё изменилось в дождливый день.

Шёл седьмой месяц года Огненной Обезьяны. Линмин сидел под навесом у восточной стены, чинил порванный рукав. Игла была слишком толстой, нитка путалась, и он злился на себя за неуклюжесть. Дождь лил как из ведра, двор опустел, только где-то вдалеке орал пьяный стражник.

Линмин поднял голову и увидел Эшэ.

Тот сидел на корточках у западной стены, прямо под открытым небом. Дождь хлестал его по лицу, по плечам, по распущенным золотым волосам, которые слиплись в сосульки. Он не прятался. Не уходил. Просто сидел, смотрел в одну точку перед собой и не двигался. Как тогда, когда он спас Линмина — такой же равнодушный, отстранённый, будто весь этот мир не стоил даже того, чтобы поднять руку и вытереть лицо.

Линмин смотрел на него пять минут. Десять. Потом отложил иглу, встал, взял свой плащ — единственный, старый, с чужого плеча, с заплаткой на локте — и пошёл через двор.

Дождь сразу промочил его до нитки. Ханьфу прилипла к животу, серебристые волосы упали на глаза, но он не остановился. Он подошёл к Эшэ почти вплотную. Остановился в шаге. Протянул руку с плащом.

— На, — сказал он. Голос дрожал, и он ненавидел себя за эту дрожь.

Эшэ поднял голову.

Линмин впервые видел его так близко. Мокрые золотые волосы облепляли впалые щёки, глаза были тёмными-тёмными, без единого проблеска, как две угольные ямы. На скуле — свежий синяк, на губе — трещина с запёкшейся кровью. Эшэ смотрел на него так, будто видел впервые в жизни. Или будто не видел вовсе.

— Не надо, — сказал Эшэ. Голос у него был низким для тринадцати лет, хриплым, с каким-то звериным рыком на конце. — Уйди.

Ся Линмин не убрал руку.

— Ты промокнешь, — сказал он. Глупо. Очевидно. Эшэ уже промок до костей, и плащ ничего не изменил бы.

Эшэ усмекнулся. Криво, одними уголком губ. Встал. Он был выше Линмина на голову, и теперь, когда он смотрел сверху вниз, в его взгляде появилось то самое высокомерие, которое Линмин так боялся и так любил.

— Ты тот самый, — сказал Эшэ. — Которого я отбил у той троицы. Год назад.

Линмин кивнул. Горло пересохло.

— Зачем ты это сделал? — спросил он. Спросил то, что мучило его целый год.

Эшэ пожал плечом.

— Они мешали мне проходить. Я шёл мимо.

Он развернулся и ушёл. Не взял плащ, не оглянулся, даже не сказал «пока». Просто шагнул в стену дождя и растворился в серой пелене.

Линмин стоял с плащом в руках, мокрый, замерзший, и улыбался. Потому что Эшэ сказал: «Ты тот самый». Потому что он запомнил. Потому что целый год — он думал, Эшэ даже не заметил его тогда, просто разогнал обидчиков как надоедливых мух и забыл. А он запомнил.

Линмин улыбался, пока дождь тек по его лицу, смешиваясь со слезами, которых он не замечал.

После того дня Линмин начал подходить к Эшэ сам. Не каждый день — боялся. Раз в три-четыре дня. Всегда с чем-нибудь: кусок булочки, яблоко, чистая тряпица для ран, новая нитка для починки одежды. Эшэ никогда не просил. Иногда брал, иногда нет. Если брал — не благодарил. Если не брал — говорил «отвали» или «не лезь».

Линмин лез.

Он узнал, что Эшэ не любит, когда до него дотрагиваются. Однажды Линмин случайно коснулся его плеча, показывая на что-то — Эшэ отдёрнулся, как от огня, и посмотрел с такой злобой, что Линмин на минуту забыл, как дышать.

— Извини, — выдохнул он. — Я больше не буду.

Эшэ ничего не ответил. Но после этого случая он перестал сидеть спиной к стене.

Линмин запоминал всё. Эшэ не ест сладкое, но пьёт горький чай без сахара. Эшэ не выносит, когда кто-то заходит со спины — всегда оборачивается. Эшэ спит с ножом под подушкой — Линмин видел однажды, когда зашёл пораньше. Эшэ не умеет читать — точнее, умеет, но плохо, медленно, шевеля губами. Линмин заметил это, когда Эшэ рассматривал какой-то свиток с заданием. Он стоял слишком долго, водил пальцем по строкам, шептал.

Ся Линмин не сказал ни слова. На следующий день он принёс книгу — самую простую, с крупными иероглифами, про приключения.

— Что это? — спросил Эшэ.

— Прочитай, — сказал Линмин. — Если скучно.

Эшэ посмотрел на книгу, потом на Линмина. Взгляд был тяжёлым и подозрительным.

— Ты смеёшься надо мной?

— Нет, — ответил Линмин. — Я просто подумал... тебе может понравиться. Герой там дерётся с драконом в одиночку.

Эшэ взял книгу. Прочитал за три дня. Линмин знал, потому что на четвёртый день Эшэ вернул её и сказал:

— Дракон был слабый.

— А ты бы смог лучше? — спросил Линмин.

Эшэ не ответил. Но уголки его губ чуть-чуть приподнялись. Настолько чуть-чуть, что Линмин не был уверен, не почудилось ли ему. Но он запомнил этот миг на всю жизнь.

Так они и общались. Не словами — точнее, не только словами. Линмин говорил много, иногда слишком много — про еду, про погоду, про глупые сплетни, которые слышал во дворе. Эшэ молчал. Или бросал односложно: «да», «нет», «отстань», «не лезь». Но он слушал. Линмин знал, что слушает, потому что однажды, когда он рассказывал, как старшие ученики украли у него миску риса, Эшэ вдруг перебил:

— Тот, который с родинкой на носу?

— Да, — удивился Линмин. — А ты откуда знаешь?

Эшэ не ответил. Но на следующий день тот ученик ходил с синяком под глазом и никому не говорил, кто его ударил.

Линмин понял. И улыбался весь день.

Через полгода такого общения Линмин перестал бояться. Не совсем — внутри всё равно каждый раз холодело, когда он подходил к Эшэ. Но он уже знал, что Эшэ не ударит просто так. Не прогонит, если Линмин не лезет с расспросами и не трогает.

Однажды вечером они сидели на крыше заброшенного склада. Линмин притащил две лепёшки. Эшэ взял одну, откусил и поморщился.

— Сладкая, — сказал он с отвращением.

— Я забыл, что ты не любишь, — виновато сказал Линмин. — Извини.

Эшэ не выбросил. Доел. И сказал:

— Ты всегда извиняешься.

— Потому что я всегда виноват, — улыбнулся Линмин.

Эшэ посмотрел на него. Долго. Так, что Линмин почувствовал, как уши начинают гореть.

— Ты не виноват, — сказал Эшэ. — Ты просто... слишком добрый.

Линмин замер. Это был первый раз, когда Эшэ сказал о нём что-то, кроме «отвали» и «не лезь».

— Это плохо? — спросил он тихо.

Эшэ отвернулся. Посмотрел на закат — небо было оранжевым, как кожура мандарина, и чёрные силуэты птиц прорезали его, как трещины.

— Не знаю, — сказал Эшэ. — Но ты единственный, кто не боится ко мне подходить. Все остальные — боятся. Или ненавидят. Или и то и другое.

— Я не боюсь, — сказал Линмин. И добавил, почти беззвучно: — Я тебя... я тебя уважаю.

Эшэ усмехнулся. Но не криво, как обычно, а как-то... мягче.

— Глупый, — сказал он. — Уважать надо сильных. А я просто злой.

— Ты сильный, — сказал Линмин. — Ты самый сильный, кого я знаю.

Эшэ ничего не ответил. Они сидели на крыше, смотрели на закат, и ветер трепал их волосы. Линмину казалось, что это самый счастливый день в его жизни.

Он не знал тогда, что Эшэ запомнил его слова. Что через время, когда Линмин будет держать его за руку в комнате, залитой лунным светом, и умолять не умирать — Эшэ вспомнит это. «Ты самый сильный, кого я знаю». И подумает: «Значит, я должен выжить. Ради него».

Линмин открыл глаза. Посмотрел на бледное лицо Эшэ. Он ждал. Он умел ждать. Он ждал год, когда Эшэ заметит его среди других учеников. Ждал, когда тот перестанет отворачиваться. Ждал, когда впервые назовёт по имени — не «эй, ты», а «А-Мин». Теперь он ждал, когда Эшэ откроет глаза.

— Я сварил питательный отвар, — сказал он. Голос его был ровным, но в конце фраза дрогнула и сломалась. — Я научился. Сам. Никто не помогал. Получилась... наверное, невкусно. Но ты поешь. Пожалуйста.

Он положил руку на лоб Эшэ. Лоб был горячим — слишком горячим для того, кто потерял столько крови. Лихорадка поднялась ещё до полуночи, и теперь жар не спадал, пульсируя под кожей.

— Я не умею лечить, — прошептал Линмин. — Я только сидеть рядом умею. И ждать. Бинты менять. И...

Он замолчал. Слёзы подступили к горлу, и он проглотил их — так же, как проглотил бы горькое лекарство, зная, что оно нужно.

— Ты не должен умирать, — сказал он уже не Эшэ, а себе. — Ты не имеешь права. Ты обещал. Ты сказал: «Я никому тебя не дам тронуть». А кто меня защитит, если ты умрёшь? Кто?

Эшэ молчал.

Линмин наклонился, положил голову на край кровати, рядом с рукой Эшэ. Волосы рассыпались по одеялу.

— Знаешь, — сказал он в тишину, — я в детстве боялся очень. Очень. Мама говорила: «Заведешь семью — страх уйдёт.» Эшэ, ты моя семья.

Он поднял голову, посмотрел на свечу в углу. Пламя её ровно горело, отбрасывая на стены танцующие тени.

— Сейчас я не боюсь одиночества, — сказал он. — Я боюсь, что ты не откроешь глаза. Даже если зажечь тысячу свечей — не поможет.

Он снова взял Эшэ за руку. Сжал. Не сильно — так, чтобы не причинить боль, но достаточно, чтобы тот почувствовал, что кто-то рядом.

— Помнишь, как ты назвал меня «тот самый»? — спросил Линмин. Губы его дрогнули в подобии улыбки. — Я тогда не спал всю ночь.

Слёза упала на одеяло. Потом ещё одна.

— Эшэ, — прошептал Линмин, — ты самый главный человек в моей жизни. Самый главный. Я не знаю, что буду делать, если ты...

Он не договорил. Не мог. Слово застряло в горле, как рыбья кость.

Он уткнулся лицом в ладонь Эшэ и заплакал.

Свеча в углу догорала. Пламя её становилось всё меньше, всё прозрачнее, всё беспомощнее. Скоро оно погаснет. И тогда в комнате останется только тьма и Линмин, который не уйдёт, даже если тьма будет длиться вечность.

— Ты говорил, что я плакса, — прошептал он, не поднимая головы. — Говорил: «А-Мин, ты чего ревёшь, как девчонка?» А я не плакса. Я просто... я просто боюсь. Очень боюсь. Я не хочу быть один. Я не хочу без тебя.

Он поднял голову. Посмотрел на лицо Эшэ — бледное, неподвижное, но такое родное, что сердце разрывалось на части.

— Завтра ты проснёшься, — сказал он. Не спросил — сказал. — Мы будем пить чай. Ты будешь жаловаться, что я заварил его слишком крепко. Я буду говорить, что тебе полезно. А потом ты скажешь, что я неправильно режу фрукты. И я буду резать их снова. Столько раз, сколько ты захочешь.

Он говорил, а слёзы текли. Он говорил о том, о чём не думал никогда — о чае, о фруктах, о глупых ссорах, которые никогда не случались. О том, как они будут жить, когда всё закончится. О том, как Эшэ будет злиться на весь мир, а он будет сидеть рядом и молчать, потому что иногда молчание — это лучшая поддержка.

— Только проснись, — прошептал он. — Пожалуйста. Проснись.

Эшэ не проснулся. Но его пальцы — те, которые Линмин держал в своих руках, — чуть дрогнули. Не сжались, не погладили — просто дрогнули. Как будто он услышал. Как будто он хотел ответить, но сил не хватило даже на это.

Линмин замер. Не дышал. Смотрел на лицо Эшэ, на его веки, на губы. И ждал.

Ничего не произошло.

Линмин выдохнул. Не облегчённо — просто потому, что дышать всё равно было нужно.

Он снова положил голову на край кровати, закрыл глаза. Нельзя было спать, но нужно было просто дать глазам отдохнуть. Просто прислушаться к дыханию Эшэ. Пока оно есть — есть надежда. А надежда — это единственное, что оставалось у Линмина, когда все лекарства кончились, а лекарь ушёл, покачав головой.

— Я буду здесь, — сказал он в темноту. — Я никуда не уйду. Даже если ты пролежишь так неделю, месяц, год — я буду здесь. Я буду держать тебя за руку и ждать. Потому что ты ждал меня. Теперь моя очередь.

Свеча погасла. Комната погрузилась во тьму. Но Линмин держал руку Эшэ и слушал его дыхание. И ждал.

Так прошла вся ночь.

Отца не выбирают, но убить можно любого.(父不可择，刃可择人。)

Утро пришло неожиданно. Сначала небо за окном просто посветлело — с чёрного до серого, с серого до бледно-голубого. Потом в комнату проник первый, тонкий луч солнца. Он упал на лицо Эшэ, скользнул по закрытым векам и замер на губах.

Линмин не спал. Он сидел на краю кровати, держал руку Эшэ и смотрел на него. Всю ночь он смотрел на каждую морщинку, на каждый синяк, на каждую чёрную ниточку запёкшейся крови. Он боялся закрыть глаза, потому что если закрыть, то можно пропустить тот миг, когда Эшэ очнётся. Или тот миг, когда он перестанет дышать.

Рука Эшэ дрогнула.

Линмин замер. Не дышал. Сердце его пропустило удар, потом забилось часто-часто.

— Эшэ? — прошептал он. Голос его сорвался, превратился в хрип.

Веки Эшэ дрогнули. Ресницы его — длинные, золотые, слипшиеся от крови и слёз — затрепетали, как крылья бабочки, которая отогрелась на солнце. Он медленно, очень медленно открыл глаза.

Сначала он ничего не видел — только мутное, расплывчатое пятно света. Потом пятно обрело форму. Потом форму обрели черты. И он увидел Линмина — бледного, с красными глазами, с мокрыми дорожками от слёз на щеках, с растрёпанными волосами и с трясущимися губами.

— А-Мин, — прохрипел Эшэ. Голос его был тонким, слабым, как у больного ребёнка. — Ты чего такой мокрый?

Ся Линмин всхлипнул. И засмеялся сквозь слёзы, сквозь всхлипы, сквозь всю ту боль, что накопилась за ночь.

— Дурак, — сказал он. — Ты дурак. Самый большой дурак на свете.

Эшэ хотел улыбнуться, но губы его треснули, и из трещины выступила капля крови. Он облизал её.

— Воды, — сказал он. — Дай пить.

Линмин кивнул, подхватил с тумбочки чашку с водой — он приготовил её ещё вечером, на всякий случай, — и поднёс к губам Эшэ. Пальцы его дрожали, вода плескалась, расплёскивалась на подбородок, на шею и на бинты. Но Эшэ пил.

Когда чашка опустела, он откинулся на подушку. Глаза его закрылись. Линмин испугался — подумал, что тот снова потерял сознание. Но Эшэ просто лежал и отдыхал. Грудная клетка его вздымалась и опускалась неровно, с хрипом, но равномерно.

— Который час? — спросил Эшэ, не открывая глаз.

— Утро, — ответил Линмин. — Конец часа кролика. Ты проспал всего одну ночь.

— Всего одну, — повторил Эшэ. И усмехнулся. Усмешка вышла кривой, но живой. — А кажется, что вечность.

Он открыл глаза. Посмотрел на потолок — на трещину, которая тянулась от стены к стене, как старая, застарелая рана. Посмотрел на окно — на заляпанное кровью полотно, сквозь которое пробивался солнечный свет. Посмотрел на Линмина — на его заплаканное лицо, на его красные глаза и на его трясущиеся руки.

— Ты не спал всю ночь...

— Я не мог, — ответил Линмин. — Я боялся, что ты умрёшь во сне. А я не успею попрощаться.

— Не умру, — сказал Эшэ. — Не сегодня.

Он попытался сесть. Боль пронзила грудь, будто нож, который вонзили между рёбер и провернули. Он закусил губу, сжал зубы, но не вскрикнул. Только побелел ещё больше.

— Лежи, — сказал Линмин, положив руку ему на плечо. — Лежи, не вставай. Тебе нельзя.

— Нельзя, — повторил Эшэ. — Слово «нельзя» я слышу всю жизнь. С детства. «Нельзя туда», «нельзя сюда», «нельзя говорить», «нельзя дышать». А я всё равно делал. И ничего.

Линмин хотел возразить, но в этот момент дверь открылась.

На пороге стоял Князь Пустоши. За его спиной трое стражников.

Владыка был спокоен. Слишком спокоен. Его лицо не выражало ничего — ни гнева, ни удивления, ни радости. Он смотрел на Эшэ Лина так, как смотрят на сломанную, но ещё не выброшенную вещь.

— Ты жив, — сказал он.

— Как видишь, — ответил Эшэ.

Владыка усмехнулся.

— Вчера ты убил сотню моих демонов, — сказал он. — Сотню. С двумя сломанными рёбрами и вывихнутым запястьем. Это впечатляет.

— Спасибо, — сказал Эшэ. Голос его был ровным. — Я старался.

— Помимо всего и троих.

Эшэ не дёрнулся.

— Они пришли первыми.

— Я знаю. И знаю, что ты не солгал. Это единственная причина, почему ты ещё дышишь.

Эшэ поднял голову.

— Ты позволил им прийти.

Князь усмехнулся.

— Я позволил им сделать выбор. Они его сделали. Ты — тоже.

— И что теперь?

— Теперь, — Князь поднялся, — ты будешь носить метку. Будешь учиться дальше. Будешь убивать тех, кого я прикажу. А советников… у меня и так было слишком много советников.

Князь Пустоши сделал шаг в комнату.

— Церемония твоего восшествия состоится сегодня, — сказал он. — Через три часа. Никто не будет откладывать. Ни из-за твоих ран, ни из-за чего-либо ещё.

Ся Линмин вскочил. Вскочил так резко, что стул опрокинулся и с грохотом упал на пол. Его лицо побледнело. Стало ещё бледнее, чем у Эшэ.

— Сегодня? — переспросил он. Голос его дрожал. — Вы что, не видите? Он еле дышит! У него рёбра сломаны! Он не может стоять! Не то что…

— Ты кто? — спросил Князь спокойно и даже вежливо.

Линмин запнулся. На мгновение ему показалось, что он сейчас упадёт в обморок от страха, бессилия и ярости. Но он выпрямился и расправил плечи.

— Я его друг, — сказал он.

— Друг, — повторил Владыка.— У моего приёмного сына не может быть друзей. Только слуги. Ты слуга?

Ся Линмин открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Я… — начал он.

— Он мой друг, — сказал Эшэ с кровати. Голос его был слабым, но твёрдый. — И я не твой приёмный сын. И никогда им не буду.

Князь Пустоши не ответил. Он только посмотрел на стражников. Стражники поняли без слов. Двое подошли к Ся Линмину, схватили его за плечи. Третий достал длинную, чёрную, с узлами на конце плëтку.

Линмин не сопротивлялся.

— За что? — спросил он.

— За дерзость, — ответил Князь Пустоши. — За то, что забыл своё место. За то, что посмел указывать мне, когда проводить церемонию.

— Десять, — сказал старший стражник.

Плётка свистнула в воздухе. Удар пришёлся на спину — чуть ниже лопаток, туда, где кожа тоньше всего. Линмин закусил губу, но не вскрикнул. Только плечи его дрогнули.

Второй удар. Третий. Четвёртый.

Эшэ приподнялся на локтях. Боль в груди была такой сильной, что перед глазами поплыли чёрные круги, но он не лёг. Он смотрел, как бьют Линмина. И с каждым ударом его лицо становилось всё белее, а глаза — всё темнее.

Пятый удар. Шестой. Седьмой.

Ткань на спине Линмина разорвалась. Из-под ткани проступила кровь — сначала тонкими нитями, потом широкими полосами. Линмин больше не мог стоять. Он висел на руках стражников, как тряпичная кукла. Но он не кричал. Только тяжело дышал, раздувая ноздри.

Восьмой. Девятый. Десятый.

Стражники отпустили его. Линмин рухнул на пол, лицом вниз. Спина его была в полосах крови.

Эшэ смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Князя Пустоши.

— Хватит. Не трогайте его больше.

Князь Пустоши поднял бровь.

— Ты просишь меня? — спросил он. — Или требуешь?

— Я говорю, — ответил Эшэ, — что пойду на церемонию. Сегодня. Через три часа. Только не трогайте его больше.

Князь Пустоши усмехнулся.

— Умный мальчик, — сказал он. — Жаль, что ум приходит так поздно.

Он повернулся к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь.

— Через три часа, — повторил он. — Не опаздывай.

Дверь закрылась. Шаги затихли.

Эшэ откинулся на подушку. Закрыл глаза. Когда он открыл их снова, Линмин уже сидел на полу, привалившись к стене. Его лицо было белым. Глаза — мутными, как вода в луже после дождя. Но он улыбался.

— Ты чего улыбаешься? — спросил Эшэ.

— Ты сказал, что я твой друг, — ответил Линмин. — Ты первый раз так сказал.

Эшэ отвернулся к окну. Щёки его чуть порозовели — может, от жара, может, от чего-то другого.

— Дурак, — сказал он. — Ты самый большой дурак на свете.

— Знаю, — ответил Линмин.

— Больно?

— Всего десять. Я думал, что будет не меньше сотни. Я привык.

Они помолчали. В комнате пахло кровью — старой, Эшэ, и новой, Линмина. Пахло потом, свечным воском и утренней свежестью, которая просачивалась сквозь разбитое окно.

— Эшэ, — позвал Линмин.

— Что?

— Не ходи на церемонию. Пожалуйста. Ты умрёшь.

Эшэ посмотрел на него долго и внимательно.

— Я умру в любом случае, — сказал он. — Так хоть не зря.

Линмин заплакал. Беззвучно, как плачут в пустой комнате, когда никто не видит. Слёзы текли по его щекам, падали на разорванный ханьфу, смешивались с кровью и становились розовыми.

— Не плачь, — сказал Эшэ. — Я не люблю, когда ты плачешь.

— А я не люблю, когда ты умираешь, — ответил Линмин. — Но мы не всегда получаем то, что любим.

Эшэ Лин усмехнулся.

— Умный мальчик, — сказал он, передразнивая Владыку. — Жаль, что ум приходит так поздно.

Линмин засмеялся сквозь слёзы и заплакал снова.

Солнце поднималось всё выше. Тени в комнате становились короче. Через три часа должна была начаться церемония. Эшэ знал, что это, скорее всего, его последний день. Линмин тоже знал. Но они ничего не могли изменить. Потому что в мире Пустоши никто ничего не меняет. Только подчиняются или умирают.

— А-Мин, — сказал Эшэ.

— М-м?

— Помоги мне встать.

Ся Линмин поднял голову.

— Ты не можешь встать, — сказал он. — У тебя рёбра сломаны. Ты потерял половину крови. Ты… — Опять начал повторять юноша.

— Я знаю, что со мной, — перебил Эшэ Лин. — Я прошу помочь мне встать.

Ся Линмин помолчал. Потом, превозмогая боль, поднялся. Ноги его дрожали от той тупой, ноющей боли, которая разливалась по спине при каждом движении. Он подошёл к кровати, взял Эшэ за руку. Она была холодной, слабой и почти неживой.

— Ты уверен? — спросил он.

— Нет, — ответил тот. — Но выбора у меня нет.

Он сел. Мир вокруг него качнулся. Стены поплыли, пол ушёл из-под ног. Он зажмурился, сжал зубы, подождал, пока темнота перед глазами рассеется. Потом, опираясь на Линмина, встал.

Ноги его не держали. Они подкашивались, дрожали, отказывались слушаться. Эшэ стоял, вцепившись в плечо Линмина, и тяжело дышал.

— Одежду, — сказал он. — Парадную. Ту, что прислали.

Ся Линмин хотел возразить. Хотел сказать, что в такой одежде не ходят с переломанными рёбрами и вывихнутым запястьем. Хотел сказать, что это безумие. Но он посмотрел в глаза Эшэ и понял, что спорить бесполезно.

Он принёс одежду. Помог надеть. Пальцы его дрожали, когда он завязывал веревки, поправлял ворот, расправлял складки. Ткань была тяжёлой, расшитая золотом, утяжелённая камнями. Эшэ чувствовал, как каждый камень давит на его сломанные рёбра, как каждый шов трёт сбитую кожу, но он не жаловался. Он только смотрел в окно, за которым уже занялся рассвет.

— Иди, — сказал он Линмину. — Останься здесь. Не ходи за мной.

— Эшэ…

— Не ходи, — повторил он. — Я не хочу, чтобы тебя снова били. Я не выдержу этого.

Линмин опустил глаза и кивнул.

Эшэ вышел один, шатаясь от боли. И направился в зал.

Воздух в Зале Вечного Молчания был отвратным. Он оседал на губах солёной, липкой плёнкой, заставляя каждый вдох превращаться в пытку. Каменные двери открылись с протяжным, почтительным вздохом. Мальчика передёрнуло.

Эшэ втолкнули внутрь.

Сейчас он не шёл. Его несли. Ноги его волочились по полированному мрамору, оставляя за собой тонкие, почти незаметные полосы. Отряд стражей окружил его плотным кольцом. Двое схватили за руки, вывернули за спину, заломили так, что сломанное запястье отозвалось вспышкой ослепительной боли. Эшэ закусил губу. На лице выступила слеза.

Его руки сковали магическими верёвками. Они были холодными и очень узкими. Они впивались в кожу, сжимались, пульсировали, высасывая последние крохи ци. Он дёрнулся. Рванулся. Плевок, смешанный с золотой кровью из разбитой губы, оставил на полированном полу влажный цветок.

По обеим сторонам зала, вдоль чёрных колонн, стояли демоны. Их было несколько десятков — те, кто имел право присутствовать на церемонии. Они молчали, но смотрели.

Для всех здесь этот зал был святыней. Для Эшэ — изысканная, прекрасная камера пыток, где душу ломали под звуки древних мантр. Мантр, которые он ещё не слышал, но уже ненавидел.

К нему подошла Вэй Инцзы:

— Хэн.

Её поступь была столь же легкой и беззвучной, как падение лепестка лакового дерева в пропость. В её глазах не было ни капли сострадания. В её изящных, почти хрупких пальцах она держала церемониальную чашу.

— Выпей, — сказала она. Голос её был тихим.

Эшэ сжал челюсти. Так сильно, что кости на грани хрустнули. Молчание было его единственным оружием — тем, что у него ещё оставалось, когда всё остальное отняли.

Двое стражей с силой, не оставляющей места нежностям, разжали его челюсти. Третий поднёс к его губам чашу. Густая, пурпурная жижа, пахнущая гнилыми магнолиями и медью, хлынула ему в глотку. Он захлебнулся и попытался выплюнуть, закашлялся, забился. Жидкость потекла по подбородку, по шее, по вороту парадных одежд. Но энергия, заключённая в ней, уже начала действовать. Она заставила его горло сглотнуть, мышцы подчиниться, тело принять то, что он отвергал всем существом.

Эшэ рухнул на колени.

Удар о холодный камень отозвался в костях глухим, влажным звоном. Но это было ничто — ничто по сравнению с тем адом, который разверзся у него внутри. Жидкость растеклась по венам. Она жгла, рвала, перекраивала его изнутри, подчиняя своей чужеродной, демонической сути. От боли ему почудилось, что он выпил настой фу-цзы.

Эшэ сдавил горло, вцепившись в своё молчание. Он не закричал из последней, отчаянной попытки сохранить хоть крупицу себя.

Но внутри всё кричало.

Та детская часть, что оставалась спрятанной глубоко-глубоко, зажалась в комок и забилась в панике. Мама, — шептало что-то маленькое и перепуганное, не помнящее материнского лица, но помнящее инстинкт защиты. Я не хочу. Я не хочу. Остановите. Пожалуйста. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Этот ужас был липким, густым, по-детски беспомощным. В тысячу раз страшнее физической боли.

Он стоял на коленях, сжимая горло, и не издавал ни звука. Только дрожь била его тело.

— Вниз, — раздался гладкий голос.

Эшэ поднял голову. Сквозь пелену боли он увидел Владыку. Князь Пустоши сидел на троне из чёрного нефрита. Он взирал на происходящее с невозмутимостью вечного льда. Его взгляд был лишён даже презрения.

Стражи, не говоря ни слова, схватили Эшэ под руки. Его ноги, подкошенные болью, волочились по мрамору, оставляя за собой две тонкие, влажные полосы. Он отчаянно упирался — пытался найти, от чего бы оттолкнуться, за что бы зацепиться, но его тело, обессиленное содержимым чаши и борьбой, было лишь сломанной веткой в их руках.

С размаху, без тени сомнения, его швырнули в чёрную воду.

Она была холодной. Вода сомкнулась над его головой, и мир исчез.

«Я умер?»

Концентрированная демоническая ци впивалась в него, как тысячи игл. Она проникала в каждый энергетический канал, разрывая его изнутри, перестраивая, перекраивая под себя. Эшэ Лин пытался плыть — отчаянно загребая руками, поднимаясь к поверхности, к свету, к воздуху. Но невидимые силы тянули его вниз.

«Не могу... Не могу дышать.»

Его собственное отражение в чёрной воде искажалось, расплывалось, приобретая черты, которые должны были вселять ужас. Он видел себя, но не таким, каким был раньше.

Когда его, окончательно обессиленного, вытолкнуло волей ци к подножию трона, он уже не мог двигаться. Тело его, пропитанное демонической энергией, лежало на мокром полу. Грудная клетка вздымалась неровно, с хрипом и присвистом. Из-под бинтов сочилась свежая золотая кровь.

Князь Пустоши поднялся. Его тень накрыла Эшэ, поглотив его целиком.

— Теперь завершающая часть.

Эшэ, лежа на мокром полу, попытался отползти. Но стражи пригвоздили его к мрамору.

Из тени выплыла девушка. Её лица не было видно — только руки, тонкие, бледные, дрожащие. В руках она держала небольшую шкатулку из тёмного дерева — старую, потрескавшуюся, с золотыми письменами, которые светились тусклым сиянием.

Князь Пустоши открыл шкатулку.

— Держите его, — скомандовал тот.

В его идеально ровном, холодном голосе впервые за весь ритуал прозвучала тонкая нотка раздражения. Он устал. Устал от сопротивления этого мальчишки, который не сдавался даже с переломанными рёбрами, даже с вывихнутым запястьем, даже стоя на коленях в луже собственной крови.

Двое стражей обрушили на Эшэ всю свою тяжесть, вжимая его в холодный камень. Он извивался под ними. Его лицо было прижато к полу, он не мог видеть, что делает Князь. Только чувствовал.

Пальцы коснулись его лба.

Боль, что последовала за этим, была невыносимой и неописуемой. Это было похоже на то, как если бы ему в мозг, в самую душу, вгоняли семя ядовитого растения. Оно прорастало корнями в его сознание, в его память, в его «я». Он чувствовал, как под кожей на лбу зашевелилось что-то враждебное.

Это был знак принца. Тот самый знак, которого он так отчаянно не желал.

Когда его наконец отпустили, он рассыпался. Тело его, больше не сдерживаемое грубой силой, безвольно распласталось на полу. Из разбитых губ текла кровь.

Перед ним, по воле отца, возникло большое зеркало в позолоченной раме. Эшэ медленно, с неимоверным усилием, поднял взгляд.

На его лбу, там, где несколько мгновений назад была боль, пылала метка. Алая — как только что пролитая кровь, как его собственная непокорная кровь. Точная копия отцовской — но та была цвета старого вина и власти, а его — цвета свежей раны и насилия.

Эшэ поднял взгляд выше — поверх зеркала, прямо на того, кто стоял у трона. Князь Пустоши смотрел на него спокойно сверху вниз.

В глазах Эшэ не было и тени покорности. Не было и смирения, и страха.

Князь усмехнулся. Будто прочитал его мысли. Или просто дождался того, чего ждал всё это время.

— Теперь ты мой, — сказал он. — Навсегда.

Князь махнул рукой. Двое стражей подхватили Эшэ под руки — бережно, почтительно, как дорогую, но ненужную вещь, которую пора убрать с глаз долой. Его тело волочилось по мокрому полу, оставляя за собой две тонкие, влажные полосы. Он не сопротивлялся. Не потому, что сдался — просто силы кончились.

— В его комнату, — сказал Князь. — И приведите лекаря.

Двери зала закрылись. Щелчок замка прозвучал тонко, как обрыв шёлковой нити.

Князь Пустоши медленно повернулся к трону. Потом прислонился к подлокотнику, скрестив руки на груди. Только теперь, когда мальчишку унесли, он позволил себе выдохнуть.

— Ну? — спросил он, глядя на четверых, стоявших у подножия трона. — Что скажете?

Четверо герцогов демонических земель переглянулись.

Не Бяньхуа заговорил первым. Он был самым старшим из четверых, но всё равно моложе Князя — лет на триста, не больше. Глаза его были полуприкрыты от привычки скрывать то, что внутри.

— Интересный мальчик, — сказал он. — Я думал, он сломается ещё на входе. А он продержался до крика.

— И даже тогда, — подхватил Чжао Чжэхун, — он не просил пощады. Не сказал «хватит».

Чжао Чжэхун стоял крайним слева. Он был младше Не Бяньхуа, но старше остальных двоих.

— Он вообще не плачет? — спросил он, облизывая губы. — Или просто при людях не хочет?

— Не хочет, — ответил Владыка.

— Он не из тех, кто показывает слабость, — Вступил Бэй Фэйгэ. — Даже когда ему отрывают руки.

— Ему не отрывали руки, — заметил Чжао Син.

Чжао Син был самым молодым. В его голосе часто проскальзывали нотки, которые другие герцоги называли «неуместными» — лёгкая усмешка, намёк на шутку, которую никто, кроме него, не понимал. Сейчас он улыбался — едва заметно, только уголками губ.

— Ему сломали рёбра, вывихнули запястье, напоили дрянью, утопили в чёрной воде и поставили метку, — перечислил он, загибая пальцы. — А он всё равно пытался отползти. Отползти! С переломанными рёбрами! Куда он собрался ползти? К выходу? Или просто подальше от тебя? — он повернулся к Князю Пустоши. — Ты ему, кстати, так и не сказал, что метку нельзя снять. Он, наверное, думает, что это просто рисунок.

— Пусть думает, — ответил Владыка.

Чжао Чжэхун хмыкнул.

— А если он попытается её содрать?

— Сдерёт кожу вместе с меткой, — равнодушно сказал тот. — Потом отрастит. Метка останется.

Чжао Чжэхун хмыкнул громче. Ему явно нравилась эта мысль.

— Ты жесток, Владыка.

— Я практичен, — поправил его мужчина.

Не Бяньхуа молчал. Он смотрел в сторону закрытых дверей — туда, где только что унесли Эшэ Лина. В его взгляде не было ни жалости, ни интереса. Только оценка.

— Он выживет? — спросил он наконец.

— Должен.

— А если нет?

Князь Пустоши пожал плечами.

— Значит, ошибся. Найду другого.

Бэй Фэйгэ покачал головой.

— Другого такого не найдёшь, — сказал он. — Я видел его бой на площади. Он не просто дерётся. Он сражается так, будто ему нечего терять. Этому нельзя научить. Весь в мать и отца.

— Его можно сломать, — возразил Чжао Чжэхун.

— Его нельзя сломать, — ответил Бэй Фэйгэ. — Его можно убить, но не сломать.

Чжао Син усмехнулся.

— Вы спорите о мальчишке, как будто он уже мёртв, — сказал он. — А он, между прочим, ещё жив. И, судя по его взгляду, он очень хочет остаться в живых. Ради того, чтобы однажды…

Он замолчал, посмотрел на Владыку.

— Чтобы однажды что? — спросил Князь. Голос его был спокойным, но в нём появилась та тонкая нотка, которая заставляла даже герцогов подбирать слова.

— Чтобы однажды попробовать тебя убить, — закончил Чжао Син.

Наступила тишина.

Потом Чжао Чжэхун засмеялся.

— А мне нравится этот мальчишка! — сказал он. — Смелый. Глупый, но смелый.

Не Бяньхуа посмотрел на Князя Пустоши.

— Ты знаешь, что он попытается, — сказал он.

— Знаю, — ответил мужчина.

— И ты не боишься?

Князь Пустоши усмехнулся.

— Если он когда-нибудь станет достаточно сильным, чтобы убить меня, — сказал он, — значит, я вырастил достойного преемника. А если нет — значит, он просто очередной труп в моей коллекции.

Он отлепился от подлокотника, выпрямился.

— Всё. Церемония окончена. Можете расходиться.

Бэй Фэйгэ поклонился первым. Не низко — едва заметно. Но этого было достаточно.

— Поздравляю с приобретением, Владыка, — сказал он.

Чжао Чжэхун поклонился следом — размашисто, небрежно, как кланяются старым друзьям, с которыми не нужно соблюдать этикет.

— Пусть он доставит тебе много хлопот, — сказал он с усмешкой. — А нам — много удовольствия.

Не Бяньхуа просто кивнул. Без слов. Без поклона. Просто кивнул — и этого хватило.

Чжао Син поклонился последним. Его поклон был низким, почтительным, даже изящным.

— Береги его, Владыка, — сказал он. — Такие игрушки долго не живут.

Князь Пустоши не ответил. Он смотрел на закрытые двери — туда, где только что унесли Эшэ Лина.

Князь Пустоши остался один в пустом зале.

Он подошёл к зеркалу — тому самому, в котором Эшэ только что видел свою метку. Провёл пальцем по позолоченной раме, стирая тонкий слой пыли.

— Посмотрим, — сказал он тихо. — Посмотрим, кто кого.

Ржавый лотос цветёт там, где сгнили мосты.(锈莲开处，断桥之下骨已寒。)

Прошло два года с момента, как Эшэ Лин стал Наследным Принцем демонического города.

Туман висел над болотом, как грязная рваная занавеска, скрывая солнце и окутывая всё в мертвенную дымку. Воздух был густым, пропитанным запахом гниющей воды и влажной земли.

— А-Лин, давай сегодня пойдем есть семена лотоса, хорошо? — предложил Линмин. Его голос звенел, как колокольчик в этой унылой тишине.

Эшэ Лин скривился, будто проглотил горькую пилюлю.

— В это болото? — Он бросил взгляд на мутную воду, где среди тины кое-где виднелись бледные розовые цветы. — Вода грязная, как бульон из гниющего мяса...

Линмин лишь вздохнул. Его глаза на мгновение затуманились мечтательной дымкой.

— Что ты хотел от Пустоши? — Он провёл пальцем по воздуху, словно рисуя невидимые картины. — Вот в мире людей бескрайние заливные поля, чистые, как нефрит, пруды, в которых отражается небо... Хотел бы я увидеть это ещё раз.

Эшэ Лин закатил глаза, но после короткой паузы махнул рукой.

— Ладно, пошли. Быстрее, пока никто не обнаружил.

Озеро с лотосами и правда выглядело так, будто сама земля здесь была больна. Вода стояла тёмная, словно старая кровь. Корни деревьев торчали из берегов.

— Ты правда хочешь есть то, что выросло в этом? — Юноша скептически покосился на коробочки с семенами.

Ся Линмин рассмеялся. Его улыбка вспыхнула, будто россыпь солнечных зайчиков.

— Коробочка же не купалась в воде! — Он ловко сорвал несколько штук, ловя баланс на скользких камнях. — Давай нарвём их, а потом пойдём есть домой.

Эшэ Лин нехотя кивнул, но в этот момент тень скользнула по краю зрения. Незнакомец появился словно из самого тумана. Он был низкорослый, с лицом, бесстрастным, как застывший лёд. Его одежда была простой без всяких клановых принадлежностей.

— А? Ты кто? — Линмин прищурился, изучая человека с любопытством сороки, заметившей блестящую безделушку. — Мы раньше тебя здесь не видели.

Чужак медленно повернул к ним голову. Его взгляд был пустым.

— Мне сказали, что здесь должен быть мост. Если его перейти, то я окажусь на месте.

— На месте? — Линмин переглянулся с Эшэ.

— Да. Теперь я тут живу.

В его голосе не было ни тепла, ни жизни, а только ровная, безжизненная гладь замерзшего озера.

Ся Линмин почесал затылок.

— Хм, мост чуть ниже будет... А как тебя зовут?

Но незнакомец уже отвернулся. Он не ответил, лишь шагнул вперёд, растворяясь в тумане.

— Странный он какой-то...

Эшэ Лин хмыкнул и потянул его за рукав.

— Ты закончил? Тогда пойдём домой.

Ся Линмин в последний раз оглянулся на пустоту, где только что стоял тот демон, но теперь там было пусто.

— Ладно...

Через несколько часов юноши проходили по восточной галереи.

Тренировочные поля пылали под беспощадным солнцем, словно раскалённая кастрюля. Воздух дрожал от зноя, смешиваясь с запахом пота, пыли и металла. Здесь всё дышало напряжением, готовым в любой момент вырваться наружу. Ся Линмин резко дёрнул Эшэ за рукав. Его пальцы сжали ткань с внезапной силой.

— Эшэ, смотри! Да это же тот самый чудак с озера!

Глаза его горели азартом, будто у целителя, обнаружившего редкий цветок среди сорняков.

Незнакомец стоял в стороне неподвижно. Его фигура казалась вырезанной из ночного мрака. На рукаве алел киноварный знак среднего звена.

Эшэ Лин сомкнул брови на переносице:

— И что с того?

Линмин не отрывал взгляда от загадочной фигуры.

— Давай познакомимся поближе!

— На нём метка среднего звена,— Эшэ выплюнул слова, будто горькие косточки. —Ты всерьёз думаешь, что такой станет возиться с низшим демоном вроде тебя?

Ся Линмин лишь оскалился в беззаботной ухмылке. Его лицо озарилось беспечной уверенностью.

— А как узнаешь, если не попробуешь?

Эшэ Лин закатил глаза с таким выражением, будто ему предложили съесть дохлую крысу.

— Иди один, если так хочется.

Не теряя времени, Ся Линмин направился к незнакомцу, чувствуя на спине взгляды других демонов.

— Привет! — Ся Линмин широко улыбнулся.

Незнакомец медленно повернул голову. Его глаза блистнули фиолетовым.

— Мы... мы виделись у озера, помнишь, утром? — голос Линмина на мгновение дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Я Ся Линмин! А тебя как зовут?

Сначала незнакомец молчал, потом едва заметно склонил голову:

— Моë имя Гуан Фэн.

Линмин оживился, словно нищий, поймавший жирную рыбу.

— Гуан Фэн... хэ... А «Фэн», как в иероглифе «могила»?

— Нет, как в иероглифе «сжигать».

— Ты здесь давно?

Гуан Фэн не ответил. Вместо этого его взгляд скользнул за спину Ся Линмина. Туда, где Эшэ Лин стоял, сжав кулаки до побеления костяшек, всем видом выражая готовность к драке.

— Твой друг... Принц не одобряет, — произнёс Гуан Фэн. В его голосе впервые появились едва уловимые нотки чего-то живого.

Ся Линмин обернулся. Эшэ Лин действительно смотрел на них взглядом разъярённого тигра.

— Не обращай вниманиние! Он всегда такой вспыльчивый, — засмеялся Ся Линмин, но смех его прозвучал неестественно громко.

Гуан Фэн медленно кивнул. Затем развернулся и пошёл прочь. Ся Линмин уже открыл рот, чтобы окликнуть его снова, когда чья-то рука грубо впилась в его плечо.

— Доволен? — прошипел Эшэ Лин.

Ся Линмин вздохнул.

— Но он же ответил!

— И что? Он смотрел на тебя как на дохлую муху, тебе мало? — Эшэ Лин стиснул зубы так, будто собирался разгрызть железный прут.

Ся Линмин задумчиво почесал затылок, провожая взглядом удаляющуюся фигуру.

— Он... странный. Но интересный.

Юноша резко дёрнул его за рукав.

— Интересный? От него смертью тянет, как от гнилого болота.

И в этот момент Гуан Фэн, будто услышав их, замер на месте.

— Если жизнь тебе дорога... не приближайся ко мне больше.

Потом растворился в толпе, оставив после себя лишь лёгкое дуновение ветра, пахнущего прелыми листьями.

Через несколько месяцев после той встречи Князь Пустоши пригласил своего сына, Гупн Фэна и Ся Иньхуа к себе в кабинет.

— Вашим первым заданием будет разобраться с группой демонов в южных землях. Гуан Фэн, ты как старший будешь за главного. Возьмёшь с собой Наследного Принца и его прислугу.

Гуан Фэн почувствовал, как в груди у него застывает комок льда. Лицо его оставалось неподвижным, но кожа приобрела сероватый оттенок. Он склонил голову.

— Да.

Эшэ Лин скривил губы, будто откусил горькую хурму. Его глаза метали искры недовольства, которые не были не замечены Князем Пустоши. Дорога выдалась долгой и невыносимо тихой. Воздух между троицей был гуще рисового клейстера.

— Знаешь, Гуан... — начал Ся Иньхуа, но Гуан Фэн резко перебил его.

— Князь Пустоши хоть и отправил нас на задание... просто не мешайтесь. Посмотрите с расстояния. Потом вернёмся. Для вас прогулка — для меня задание.

Эшэ Лин вспыхнул, как сухая солома.

— Ты считаешь, что мы с какими-то псами не справимся?

Гуан Фэн даже не повернулся.

— Ваше Высочество, я этого не говорил.

— Правда?

— ...

Ся Линмин вздохнул и встрял в перепалку, будто человек, разнимающий дерущихся петухов.

— Мы ещё никуда не уехали, а уже ссоримся.

Когда они достигли южных земель, перед ними предстала не «шайка», а целая группа. Гуан Фэн сжал кулаки и обновил оружие.

— Оставайтесь здесь.

Принц резко развернулся.

— Делим по ровну. Каждому по шесть. Оставшиеся — кто первый закончит со своими.

Гуан Фэн не стал тратить слова. Он рванул вперёд. Воздух взорвался от первого удара.

Демоны даже не успели среагировать, как первый из них рухнул на землю с пробитой грудью. Гуан Фэн двигался как вихрь. Его кулаки и ноги оставляли после себя лишь груды покалеченных тел. Он не тратил силы на лишние движения. Каждый удар был точен и правилен.

Принц не отставал. Его стиль был яростным, необузданным, словно лесной пожар. Он крушил врагов с оскалом, наслаждаясь их криками. Ся Линмин же сражался тихо. Его удары были быстрыми и незаметными, но от этого не менее смертоносными. Эшэ сам обучил его этой технике на несколько лет для самозащиты. Через несколько мгновений двадцать демонов лежали поверженными. Гуан Фэн стоял среди трупов. Его дыхание оставалось ровным, будто он просто прогулялся по саду. Эшэ вытер лоб и усмехнулся.

— Видишь? Мы справились. Без твоих наставлений

Гуан Фэн не ответил. Его взгляд скользнул дальше, в сторону тёмного леса, где что-то шевелилось.

— Это была лишь первая волна.

Из чащи вышли новые фигуры.

Принц лишь опасно посмеялся.

— Что ж... Тогда делим поровну снова?

Гуан Фэн медленно выдохнул.

— Нет. Теперь держитесь за мной, Ваше Высочество. И не отставайте.

И снова начался бой.

Фигуры сгущались, сливаясь с силуэтами новых противников. Их было не двадцать. Теперь счет шел уже на десятки.

Гуан Фэн первым врезался в строй демонов. Его движения были отточены упорными тренировками. Каждый шаг, каждый взмах руки приносил смерть. Тела падали одно за другим, но их место тут же занимали новые.

Эшэ Лин, чувствуя, как усталость начинает подтачивать его силы, все равно не сбавлял темпа. Его удары стали резче, злее, будто он вымещал на демонах всю свою злость на Отца. И на врагов, и на Гуан Фэна, и даже на самого себя. Кровь заливала ему лицо, но он лишь сплевывал и бил снова.

«Сволочь! Если бы не...!»

Ся Линмин дрался иначе. Он не тратил силы попусту, не впадал в ярость. Его тело двигалось плавно, как вода в горном ручье, обтекая препятствия и находя слабые места. Но даже он начал чувствовать, что демонов слишком много.

— Гуан Фэн! — крикнул он, отбиваясь от двух тварей сразу. — Их не перебить! Надо отступать!

Но Гуан Фэн шел вперед, оставляя за собой лишь горы трупов.

Из леса раздался новый звук.

Из-за деревьев вышла фигура в развевающихся серебристых одеждах. Демоны... расступились.

— Хэ-хэ-хэ. А я думала, что Князь Пустоши прислал кого-то по-настоящему опасного.

Гуан Фэн остановился.

Перед ним стояла девушка. Она сделала легкий шаг вперед. Демоны замерли. Ее тонкие пальцы играли с рукоятью кинжала за поясом. В ее позе не было ни напряжения, ни страха, лишь спокойная уверенность.

— Ты убил моих слуг, — сказала она, наклоняя голову. Голос ее звучал почти обиженно, но в уголках губ играла усмешка. — Это было невежливо. Очень невежливо.

Гуан Фэн не ответил. Его взгляд скользнул по ее фигуре, выискивая слабые места, но их словно не было.

Эшэ Лин, вытирая кровь с подбородка, выкрикнул:

— А, главный персонаж появился. Гуан Фэн, давай, покажи ей, на что ты способен!

Но Гуан Фэн поднял руку, резко обрывая его.

Девушка рассмеялась.

— Ты умнее, чем кажешься, — сказала она, обращаясь к Гуан Фэну. — Жаль, что это тебе не поможет.

Девушка исчезла.

Ся Линмин резко обернулся, но было уже поздно. Лезвие блеснуло у самого горла Гуан Фэна.

Гуан Фэн даже не дрогнул. Лезвие замерло в фэне от его кожи, но не коснулось её.

— Ты не станешь убивать меня сейчас, — произнёс он спокойно, не отводя глаз от пустоты перед собой.

В воздухе дрогнуло марево. Девушка хмыкнула и почему-то вновь материализовалась, уже в двух шагах от него. Её брови слегка приподнялись, то ли удивление, то ли любопытство.

— О? И почему же?

— Потому что если бы ты хотела меня убить, я бы уже был мёртв.

Она рассмеялась.

— Умно. Но может быть, я просто люблю играть с едой перед тем, как съесть?

Эшэ Лин, стиснув зубы, сделал шаг вперёд, но Линмин схватил его за плечо.

— Не надо, — прошептал он. — Она не из тех, кого можно победить грубой силой. Тем более в твоëм состоянии.

Уши Эшэ Лина покраснели.

Девушка склонила голову в сторону Линмина:

— А этот хотя бы соображает. — Затем её взгляд снова устремился к Гуан Фэну. — Ладно, хватит игр. Скажи, зачем Князь Пустоши прислал вас? Ещё и Принц во главе. Разведка? Проверка сил? Или... — её глаза сузились, — он наконец решил нарушить наш договор?

Гуан Фэн почувствовал, как в его сознании складываются кусочки. Договор. Значит, Владыка знал о ней. Значит, он знал, что здесь будет много воинов.

— Мы пришли уничтожить демонов, — ответил он твёрдо. — Никаких договоров нам не известно.

Девушка задумалась на мгновение, затем резко махнула рукой.

— Хватит. Сегодня вы останетесь живы. Возвращайтесь к своему Владыке и передайте ему: если он снова пошлёт сюда своих псов, я лично приду вырвать ему сердце. А теперь... исчезните.

Она нарисовала печать. Мир вокруг троицы поплыл. Земля ушла из-под ног. Через мгновение они уже стояли на краю Пустоши, в десятках ли от того места, где только что были. Принц, побледнев, схватился за голову.

— Что?!

Ся Линмин молчал. Его пальцы слегка дрожали. Гуан Фэн смотрел в сторону, откуда их только что выбросило. Ночь опустилась на покинутую деревню, как черный шëлковый полог.

— Идти обратно сейчас бесполезно, — произнес Гуан Фэн. Его голос звучал глухо, будто доносился из-под толстого льда. — Переночуем в этих развалинах. На рассвете продолжим.

Принц лишь кивнул.

— Согласен.

Каждый выбрал себе пристанище среди руин. СЯ Линмин остановился у полуразрушенной печи.

— А-Лин, — Ся Иньхуа заколебался у порога, — может, все-таки вместе?

Его голос прозвучал неожиданно хрупко и устало.

— Не надо. Я хочу побыть один.

Ся Иньхуа закусил губу, чувствуя, как что-то холодное и колючее сжимает ему горло.

— Ладно, как скажешь.

Полночь пролилась на землю чернильной темнотой. Внезапно земля под ногами Эшэ заколебалась, словно превратилась в воду. Он вскрикнул. Звук потерялся в грохоте обрушающегося мира. Когда сознание прояснилось, он лежал в узком тоннеле.

— Что за...

Он присмотрелся вперёд сквозь облако пыли. Тоннель перед ним был довольно длинный. Он петлял, то сужаясь, то расширяясь.

— Тоннели, — прошептал тот.

Он выдвинул и, в воздух поднялось белое облачко. Он уже собрался уходить, когда краем глаза уловил слабый свет. Сердце забилось быстрее. Свет вел его глубже, пока не открыл вид на нечто необычайное. В столбе лунного света, проникшего сквозь какую-то щель, висела в воздухе... нет, не просто висела, а парила сабля. Ее клинок переливался, как чешуя серебряного карпа в реке.

Эшэ Лин протянул руку. В тот же миг почувствовал, как что-то теплое и живое обняло его душу. Покалывание пробежало по пальцам.

«Лэнхэ...»

Имя пришло само, всплыв из глубин сознания. Сабля дрогнула в ответ. Юноша почувствовал, как их ци сливаются воедино, подобно двум ручьям, встречающимся в одной реке.

— Ты... ты принимаешь меня? — его голос дрогнул.

В ответ клинок запел тихим звоном. Лэнхэ висела в лунном столбе, словно сотканная из самого света и тьмы одновременно. Ее клинок был длинным и изогнутым, как серп молодой луны. В его линиях чувствовалась хищная грация. Поверхность металла переливалась, то становясь прозрачной, как лед в горном ручье, то темнея до черноты глубин, где не бывает солнца.

По клинку струились прожилки, похожие на морозные узоры, но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что это не узоры, а иероглифы. Они светились слабым голубоватым сиянием.

Принц взял саблю и почувствовал, как холод сабли проникает в его пальцы, но этот холод не обжигал. Лэнхэ дрожала в его руке. С каждым движением в воздухе оставались следы. Они были тонкие. Нити лунного света медленно таяли, оседая инеем на землю.

Внезапно клинок зашевелился. Эшэ едва успел среагировать, как Лэнхэ резко развернулась в его руке. В тот же миг пространство перед ним раскололось. Из трещины хлынул ледяной ветер, и в нем закружились тени. Силуэты, очертания существ, которых не должно было быть в этом мире. Лэнхэ тянула его вперед, к трещине.

Он осторожно шагнул, прищуриваясь.

Тоннель исчез. Вместо него вокруг простиралась бескрайняя равнина, покрытая снегом, но снег этот был почему-то голубым. В небе висели три луны. Одна больше другой, все разного оттенка: серебряная, кроваво-красная и та, что посередине, фиолетовая. Эшэ Лин обернулся, но Лэнхэ уже не было. Вместо нее стояла высокая женщина, с полу прозрачной кожей и волосами, которые струились по ее плечам, словно жидкое серебро. Ее глаза были закрыты.

— Ты нашел меня.

Ее голос был таким тихим, что пришлось прислушиваться.

— Значит, пришло время.

Она подняла руку. В ней появилась Лэнхэ, но теперь это была не сабля, а поток света.

— Ты можешь взять мою силу... но помни: каждый раз, когда ты используешь меня, должен...

Эшэ хотел спросить, что это значит, но женщина уже начала таять, превращаясь в туман.

Очнулся он снова в тоннеле, сжимая в руках Лэнхэ.

— Что это было?

Учись играть, но будь готов любить. (学笛为名，倾心为实。)

Лэнхэ дрожала в его руке. Принц чувствовал, как холодный поток ци клинка проникает в его ладонь, поднимается по запястью, встречается с его собственной ци. Они не боролись. Они сливались в единое целое, как две реки, текущие в одном русле.

Он сделал шаг назад. В тот же миг стены тоннеля зашевелились. Камни вдруг побелели, будто их коснулся мороз. Иней пополз по земле. Эшэ быстро огляделся, пытаясь понять, что происходит. В воздухе закружились чёрные огоньки. Это были Тени Луны, привлеченные силой Лэнхэ.

Принц резко развернул клинок. Лезвие Лэнхэ рассекло воздух, оставив за собой мерцающий след. Духи отпрянули, но не испугались.

— Надо возвращаться...

Серый свет зари струился по руинам, превращая развалины в призрачные очертания. Воздух был влажным и тяжелым. Принц стоял у дома, глядя, как первые лучи скользят по лезвию Лэнхэ. Теперь оно казалось почти обычным, лишь легкий иней по краям выдавал его природу.

Гуан Фэн уже проснулся. Он сидел у потухшего костра. Когда взгляд его упал на Эшэ Лина, а точнее на клинок в его руках, в глазах мелькнуло что-то острое и настороженное. Ся Линмин тоже заметил. Он замер на полпути к юноше.

Гуан Фэн первым нарушил молчание:

— Ты обрёл клинок? — Гуан Фэн не сводил с Лэнхэ взгляда.

— Да. Но скорей она нашла меня.

— Выглядит, как что-то стоящее.

— Да.

— Раз все в сборе, предлагаю выдвигаться. Я всю ночь думал насчёт стратегии боя. Думаю, в этот раз все получится.

— Рассказывай.

Когда они вернулись на то самое место, группа демонов всё так же сидела точно там же.

— В бой. — Скомандовал Гуан Фэн.

Демоны бросились вперед. Лэнхэ в руке Эшэ Лина ослепительно засияла и издала звук. Тонкий, высокий, похожий на звон разбитого льда. Клинок вспыхнул голубым сиянием. В тот же миг воздух перед Эшэ Лином раскололся.

Принц даже не успел замахнуться. Лэнхэ плавно повела его руку. Лезвие расчертило воздух тремя точными движениями. Там, где оно прошло, остался след. А потом мир разломился. Из трещины хлынул снежный вихрь. Первые пятеро демонов застыли. Их тела покрылись коркой льда. Глаза демонов расширились в ужасе. Потом Принц взмахнул и они рассыпались.

Эшэ Лин усмехнулся, перебирая в руках рукоять.

— Неплохо..

Ярость в глазах демонов сменилась страхом. Принц почувствовал, как оружие тянет его ещё. Тело двигалось с неестественной грацией, словно он не рубил, а скользил между врагами. Каждый шаг оставлял россыпь цветочной пудры на чёрных камнях. Демоны падали без крика, не успев понять, откуда пришла смерть.

Один демон замахнулся мечем, но Эшэ Лина уже не было на месте. Он исчез в тени, а появился за спиной. Лэнхэ прошила его насквозь. Тело демона взорвалось тысячей ледяных осколков.

— Что... что это за техника?! — крикнул Ся Линмин, отбиваясь от своих противников.

— Ещё не придумал, — ответил Принц, чувствуя, как холод Лэнхэ пульсирует в его жилах. — Видимо, сабля и Тени Луны породили прочный союз и дополнили друг друга.

Самый крупный демон бросился на Эшэ Лина. Его кулак, размером с голову человека, обрушился вниз — но...

Лэнхэ встретила удар.

Клинок не остановился. Он разрезал кулак, затем руку, затем прошел сквозь демона. На секунду воцарилась тишина. От демона не осталось даже пепла.

Эшэ поднял Лэнхэ.

— Бегите, — прошептал он.

Эшэ вонзил клинок в землю.

От лезвия во все стороны побежали ледяные трещины. Там, где они настигали демонов, те застывали, превращаясь в ледяные изваяния. Принц нажал на рукоять. Все статуи разлетелись в пыль. Демоница поспешила скрыться.

Наконец-то на поле сражения стало тихо.

Гуан Фэн стоял неподвижно. Его глаза были прикованы к Лэнхэ.

— Принц, вы отдали ей часть себя?

Эшэ Лин посмотрел на клинок. Лэнхэ ответила ему слабым мерцанием.

— Твоя проницательность воистину поразительна.

— И сколько еще вы сможете отдавать?

Эшэ усмехнулся.

— До самого конца.

— Сила — это не когда ты можешь все уничтожить. Это когда ты нашел то, ради чего готов уничтожить себя, и шаг за шагом идешь к этому концу.

— Не неси чушь! Мы возвращаемся.

Ся Линмин с тревогой посмотрел на Принца, потом на Гуан Фэна, но ничего не сказал.

Когда они вернулись во дворец, то сразу отправились к Князю Пустоши с докладом.

Гуан Фэн шел первым. Линмин следовал за ним, бросая тревожные взгляды на Эшэ, который теперь нес Лэнхэ у себя за поясом. Лезвие излучало тонкое сияние. Стоило приблизиться слишком близко, как кожу касался жар.

— Может, стоит отложить аудиенцию? — тихо спросил Линмин, бросая тревожный взгляд на Гуан Фэна. — Вы оба не в духе...

— Если отложить, — Гуан Фэн говорил ровно, не сбавляя шага, — он решит, что мы что-то скрываем. Или что у нас есть причины его бояться.

— Но ты же не думаешь, что Князь...

— Я думаю, — Гуан Фэн резко обернулся, и его взгляд заставил Линмина отступить на шаг, — что наследник Пустоши едва не пал в западне, о которой нам умолчали. И у Владыки будут веские причины это объяснить.

Принц молчал, но пальцы его сжимали рукоять Лэнхэ крепче.

Тени от заходящего солнца цеплялись за высокие своды тронного зала, когда троица вошла в чертоги Князя Пустоши. Мужчина восседал на троне, высеченном из цельного обсидиана. Его поверхность переливалась, как масляная пленка на воде, отражая свет факелов искаженными бликами. Его незримый взгляд упал на Лэнхэ. Пальцы Владыки, до этого неподвижные, слегка стукнули по подлокотнику.

Лэнхэ мерцала в полумраке зала. Ее клинок излучал призрачное голубоватое сияние. По лезвию струились тонкие узоры, напоминающие морозные цветы.

— Вы вернулись, — произнес он, когда отвёл взгляд от оружия. — И, кажется, не с пустыми руками.

Гуан Фэн сделал безупречный церемонный поклон. Его спина оставалась прямой, а взгляд, устремлённый в пол у трона, был твёрдым.

— Ваше Высочество, мы вернулись, чтобы доложить о выполнении задания. Однако его условия... существенно отличались от озвученных.

Князь Пустоши медленно повёл рукой.

— Разве я мог предположить, что столь искусные воины столкнутся с чем-то... выходящим за рамки их возможностей? Два года назад человек рядом с тобой убил сотню демонов со сломанной рукой. Ты сомневаешься в моём видении ваших сил?

— Мы столкнулись не с простыми демонами. Среди них была Сюэ Яо, чью гибель возвестили вам год назад. Это крайне опасная демоница высшего ранга.

Пальцы Владыки ударили последний раз и замерли на подлокотнике трона.

— Сюэ Яо... — он растянул имя. — Значит, прошлые донесения были... поспешны. Задание выполнено?

— Угроза уничтожена, — отчеканил Гуан Фэн, не уточняя, кем именно.

— Мой сын, я вижу, что ты обрёл клинок?

Принц покосился на Куан Нюэ.

— Так и есть.— Холодно ответил тот.

— Интересно, что эта божественная сабля признала тебя хозяином.

Эшэ почувствовал, как Лэнхэ пытается выйти наружу, чтобы свершить расправу. Он сдержал клинок.

— Можете идти, — довольно произнес Князь Пустоши, медленно откинувшись на трон. — Гуан Фэна, останься. У меня есть для тебя дело.

Когда Ся Иньхуа вернулся в комнату с Принцом, тот не выдержал:

— А-Лин, этот клинок... он такой мощный. Где ты его отыскал? — Ся Иньхуа с тревогой разглядывал Лэнхэ.

— В подземелье под тем домом, где мы ночевали. Я провалился, а он... ждал меня.

— Вот как... — Ся Иньхуа осторожно протянул руку. Его пальцы легли на рукоять, едва коснувшись руки Эшэ. — Хэ. Щекотно. От него исходит такая сильная аура... Моей духовной силы, пожалуй, не хватило бы, чтобы его усмирить. Тебе досталось поистине великое оружие.

Клинок, к удивлению, Принца изменил своё сияние. От опасно холодного до почти сереневого. Было ощущение, что сабля улыбается.

— Кажется, ты ей нравишься.

— Правда?

— Тебя она точно не хочет убить.

— Это хорошо. — Улыбнулся во все тридцать два зуба Линмин и обнял Эшэ.

***

Через два месяца после того сражения Ся Иньхуа сидел у низкого столика из красного сандала. Его пальцы плавно скользили по флейте дицзы, извлекая звуки, чистые, как горный ручей.

Когда дверь открылась, последние лучи солнца устремились внутрь, обвивая фигуру Иньхуа, будто шелковые ленты небесной богини. Его просторные рукава, сотканные из тончайшего шелка цвета сливы, колыхались от легкого ветерка. Кожа его сияла фарфоровой белизной, а черты лица были столь изысканны и утонченны, что, казалось, были рождены из тумана и лунного света, а не из плоти и крови. Серебристые волосы рассыпались по плечам, слегка подрагивая.

Эшэ Лин замер на пороге. Его обычно хмурое лицо смягчилось.

— А-Лин, ты вернулся!

Голос Ся Иньхуа был почти неслышен. Он был легкий, прозрачный, наполненный безмятежностью. Полуприкрытые глаза юноши, похожие на молодые листья бамбука, склонившиеся под утренней росой, смотрели на Эшэ с тихим любопытством.

— Да, я...

Юноша запнулся, неожиданно осознав, как неуместно грубым кажется его голос после этих нежных звуков. Он опустил взгляд, будто разглядывая узоры на деревянном полу. Они напоминали извивы рек на стратегических картах.

— Прости, что так поздно играю.

Ся Иньхуа слегка наклонил голову. Тень от его ресниц легла на щеки.

— Обычно ты раньше приходишь. Я решил скрасить вечер за музыкой.

Его улыбка была похожа на распустившиеся орхидею среди снега.

— А ты...

— Да?

Ся Иньхуа приподнял брови. В этот момент луч заходящего солнца упал ему в глаза, сделав их похожими на два кусочка светящегося янтаря.

Эшэ почувствовал, как жар поднимается к его ушам.

— Можешь меня научить играть?

Слова вышли тише, чем он планировал. Иньхуа замер на мгновение. Затем лицо его озарилось и он засуетился.

—...

Он подвинулся, освобождая место рядом.

— Садись.

Эшэ осторожно опустился на циновку, ощущая, как под пальцами пружинит тугой бамбук. Ся Иньхуа протянул ему резную флейту. Их пальцы едва коснулись.

— Не спеши. Сначала позволь духу слиться с инструментом, — прошептал Ся Иньхуа. Его дыхание пахло зеленым чаем и чем-то неуловимо сладким, возможно, засахаренными лепестками хризантемы.

Принц взял флейту в руки. Дерево было теплым от прикосновений человека, державшего её до него. За окном последний луч солнца угас, но в комнате стало светлее.

Юноша поднес флейту к губам, неуверенно сжав пальцы над отверстиями. Его руки, привыкшие к тяжести сабли и грубости веревок, казались теперь неуклюжими.

— Не так сильно, — Иньхуа мягко поправил его хватку. Его пальцы скользнули по костяшкам Эшэ, едва касаясь их. — Ты же не держишь меч. Здесь нужна легкость.

Юноша кивнул, сжав зубы. В голове крутилась мысль:

«Почему это сложнее, чем сражаться?»

Ся Иньхуа, будто угадав его мысли, тихо рассмеялся. Звук был похож на перезвон нефритовых подвесок. Его улыбка раскрылась, словно цветок лотоса, показывая миру свою совершенную прелесть, от которой у Эшэ перехватило дыхание. В уголках его глаз, похожих на спелые персики, собрались крошечные звездочки-морщинки, придававшие его лицу очаровательное выражение лукавства.

— Не торопись. Музыка — это не битва. Здесь не надо побеждать.

— Тогда что надо? — Принц хмуро посмотрел на флейту, как будто она его обманула.

— Слушать сердцем.

Ся Иньхуа взял его руки в свои, поправив положение пальцев. Его ладони были прохладными, но там, где кожа касалась кожи, Эшэ почувствовал странное тепло, будто ци течет между ними тонкой невидимой нитью.

— Попробуй дуть, — прошептал Иньхуа.

Эшэ сделал вдох, и выдохнул.

Звук вышел резким, словно крик испуганной птицы. Он поморщился, но Ся Иньхуа только улыбнулся.

— Лучше, чем я ожидал.

— Ты смеешься надо мной?

— Никогда, — юноша покачал головой, и серебристые пряди волнением скользнули по его плечам. — Просто... я рад, что ты попробовал.

Эшэ задержал взгляд на его лице. На этих губах, приподнятых в полуулыбке, на ресницах, отбрасывающих легкие тени. В груди снова защемило.

— Ладно, — он резко откашлялся. — Покажи еще раз.

Ся Иньхуа взял флейту, прижал к губам и заиграл. Мелодия лилась, как вода, переливаясь от высоких нот к низким, будто ветер, играющий в бамбуковой роще. Принц завороженно смотрел, как пальцы Иньхуа танцуют над отверстиями. А потом он не понял, как это произошло, мелодия изменилась.

Стала глубже и темнее.

Звуки, которые издавала флейта, теперь напоминали не ручей, а глубокую реку.

Ся Иньхуа играл, но его глаза стали мутными.

— Иньхуа? — Эшэ нахмурился.

— Да?

— Можно ты будешь каждый день меня учить этой мелодии?

— Хорошо. — Расплылся юноша.

Прошло еще пару месяцев.

Вечерний ветерок лениво играл с бамбуковыми занавесками, окрашенными в золото заката. Ся Иньхуа сидел, скрестив ноги. Его пальцы перебирали край рукава. В глазах Принца, обычно твёрдых, как закалённая сталь, сейчас мелькало что-то странное.

— Сегодня опять на задание?

Голос Ся Иньхуа прозвучал мягко, однако в глубине его слов таилась лёгкая тревога. Эшэ, стоявший у окна, отвернулся. Его тень легла на пол.

— Да. Эта свинья в очередной раз отсылает нас с кем-то разобраться.

— Гуан Фэн тоже будет?

Ся Иньхуа слегка наклонил голову.

— Да. Поэтому, пока меня не будет, оставайся с Лэй Цзы и отрядом.

Ся Иньхуа кивнул, потупив взгляд. Эшэ заметил это и докончил, взяв того за ладонь:

— После задания можем провести вечер вместе.

Ся Иньхуа тут же улыбнулся. Его губы, розовые, как лепестки нефритовой орхидеи, приоткрылись:

— Хорошо.

Несколько минут они молчали, потом Ся Иньхуа заговорил снова:

— По крайней мере, с тех пор как Лэнхэ выбрала тебя, эти негодяи стали обходить тебя стороной. Что до Князя...

Иньхуа сжал губы. В его глазах мелькнула редкостная для него холодная усмешка.

— Я в самом деле не могу его постичь. Наследник, а с тобой обращаются хуже, чем с последним слугой. Силы запечатаны... Неужели он так боится твоего роста?

Принц хмыкнул. Уголки его губ дрогнули.

— Плевать. Мне не нужен статус, чтобы выжить! Когда верну долг Теням Луны, мне станет легче.

— Ничего-ничего. Ещё пара лет, и ты сможешь отсюда выбраться.

— Ты тоже.

Ся Иньхуа замер.

— Ты чего так раскраснелся?

Эшэ Лин резко отвернулся, но было поздно. Его обычно бледные уши налились розовизной.

— Я... Иньхуа, я хотел сказать...

Слова застряли у него в горле. Ся Иньхуа подождал несколько секунд, а потом рассмеялся.

— Хэ-хэ, вот за это ты мне и нравишься.

— Нравлюсь?

Голос Принца прозвучал неуверенно и смущённо. Ся Иньхуа прищурился.

— Молодой господин такой дерзкий и убийственный со всеми, но со мной такой нелепый. А-Лин, разве это не забавно и мило?

— Забавно и мило?

— Конечно.

Ся Иньхуа наклонился ближе. Его дыхание коснулось щеки Эшэ.

— Иньхуа, ты... Я... Не шути так со мной.

— Ты забавный.

— ...Что?

Юноша дотронулся до его руки. Прикосновение это было тёплым и нежным. И тогда Эшэ, который никогда не отступал ни перед демонами, ни перед князьями, ни перед смертью, почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Но Иньхуа уже прижался к его плечу.

Он проиграл.

И это было самое сладкое поражение в его жизни. Ся Иньхуа почувствовал, как плечо Эшэ напряглось под его щекой. Он прикрыл глаза, вдыхая знакомый запах.

— Ты дрожишь, — прошептал тот.

Эшэ резко вдохнул.

Иногда, чтобы обрести опору, нужно позволить земле уйти из-под ног. Чтобы обрести силу, нужно принять свое бессилие. Победа начинается с поражения, принятого добровольно.

— Я. Это... — он замолчал, не находя слов. Как описать то, что разрывало его изнутри? Ему будто тысяча огненных муравьев заползли сейчас под кожу.

Ся Иньхуа рассмеялся.

— Грозный воин, который не боится ни демонов, ни смерти, теряет дар речи от простых объятий? Такой забавный.

Его пальцы осторожно коснулись запястья Эшэ.

Эшэ резко выдохнул:

— Ты...

— Ммм? — Иньхуа приподнял бровь.

— Делаешь...

Принц сжал зубы, чувствуя, как жар разливается по щекам. Он, который мог часами медитировать под ледяным дождем, сейчас готов был расплавиться от одного прикосновения.

Ся Иньхуа вдруг стал серьезным. Его пальцы мягко обвили лицо Эшэ, поворачивая к себе.

— Посмотри на меня.

—...

Иньхуа закрыл глаза. Его ресницы, похожие на мокрые от росы крылья бабочки, дрожали.

— Мы оба бессильны.

За окном медленно угасали последние лучи солнца, уступая место синеве сумерек.

Ся Иньхуа слегка отстранился. Его глаза теперь казались бездонными в сгущающихся сумерках. Он смотрел на его сжатые губы, на влажный блеск в обычно твердых глазах, на легкую дрожь в уголках губ.

— Такой милый.

Его пальцы, все еще обвивавшие запястье Эшэ, медленно поползли вверх, скользя по напряженным мышцам предплечья, касаясь локтя, пока не остановились на плече.

— Перестань.

Попытался защититься Эшэ, но голос сорвался на хриплый шепот.

Ся Иньхуа не ответил. Он лишь придвинулся ближе, так близко, что Эшэ почувствовал тепло его кожи сквозь тонкую ткань одежды.

— А-Мин...

Имя сорвалось с губ Эшэ лёгким дуновением трав с гор Уи.

Ся Иньхуа закрыл глаза.

Он медленно наклонился. Его губы мягко прикоснулись к губам Эшэ.

Мир сузился до точки соприкосновения их губ. Он чувствовал тепло, исходящее от Иньхуа, легкую дрожь в его теле. Он был подобен Нефритовой Орхидее. Ее цветы распускались даже на голых камнях, а листья, подобные отполированному нефриту, хранили прохладу и ясность духа. Ее корни цеплялись за самые неприступные утесы, словно говоря, что истинная сила рождается не из грубой силы, а из спокойной, непоколебимой стойкости.

Внутри Эшэ Лина всë разорвалось.

Влажность, которую он так яростно сдерживал, вырвалась наружу. Горячие слезы покатились по его щекам, оставляя влажные следы на коже Иньхуа. Юноша едва заметно докоснулся до синяка на скуле Эшэ. Потом почувствовал соленую влагу на своей коже. Он слегка отстранился. Его глаза широко распахнулись. Он увидел слезы, текущие по лицу Эшэ, его растерянное выражение, губы, все еще приоткрытые от удивления.

— Эшэ...

В его голосе прозвучала тревога.

Эшэ не ответил.

Он не мог говорить.

Он лишь смотрел на Ся Иньхуа, на его лицо, озаренное лунным светом, пробивающимся сквозь бамбуковые занавески, на его губы, влажные от их поцелуя. Линмин почувствовал, как под его ладонью, лежавшей на груди Эшэ, бешено заколотилось сердце. Этот стук, этот страх, смешанный с доверием, обжег его сильнее любого пламени. В его собственном сердце что-то перевернулось, сдавив тоской и нежностью.

— Не бойся.

Прошептал он. И прежде чем Эшэ успел что-то понять, Иньхуа мягко, но неумолимо налег на него всем телом, заставляя лечь.

Эшэ откинулся назад. Над ним, заслонив собою синеву сумерек за окном, склонился Иньхуа. Его серебряные волосы опали дымчатым занавесом, отгородив их от всего мира, создав маленькое, хрупкое убежище, где существовали только они двое.

Паника кольнула Эшэ под рёбра. Он инстинктивно уперся ладонями в кровать, пытаясь приподняться, отстроить дистанцию.

— Иньхуа... я...— его голос сорвался, дрогнув от нахлынувшей растерянности. Что происходит? Что они делают?

Но Ся Линмин не позволил ему договорить. Он не стал ждать, пока смятение Эшэ перерастет в сопротивление. Он просто склонился ниже. Его губы вновь нашли губы Эшэ.

Этот поцелуй был уже не тем хрупким прикосновением, что был минуту назад. В нем была тихая, но твердая решимость. Иньхуа не спеша, почти с исследовательской нежностью водил своими губами по его губам, словно пытаясь запомнить, слепить их форму.

Веки Эшэ дрогнули и закрылись. Мир сузился до этого прикосновения, до тепла тела Иньхуа, прижимавшего его к кровати, до сладковатого запаха, исходящего от его кожи. Паника медленно отступала, растапливаемая волнами странного, непереносимого тепла, разливавшегося из самого центра груди. Он чувствовал, как по его щекам снова покатились слезы. Они текли по вискам и впитывались в серебряные пряди Иньхуа.

Это было сильнее его, болезненнее любого ранения и блаженнее любой победы.

Пальцы Эшэ бессильно раскрылись, словно он сдавался чему-то неизбежному, чему-то, чему нельзя дать имя. Ся Иньхуа почувствовал эту капитуляцию, которая не была ни слабостью, ни позволением.

Иньхуа выдохнул прямо в губы Эшэ. Его рука, всё ещё лежавшая на плече юноши, скользнула выше, пальцы запутались в прядях золотых волос, рассыпанных по подушке. Он не спешил.

Эшэ зажмурился сильнее. Он пытался расслабиться по-настоящему. Не так, как расслабляют мышцы перед боем, контролируя каждый выдох, а так, как расслабляется тело, когда оно наконец позволяет себе утонуть. Это было почти невозможно. Но он заставлял себя дышать ровно и глубоко, чувствуя, как грудь Иньхуа вздымается в том же ритме.

Ся Линмин чувствовал эту борьбу. Она отдавалась мелкой дрожью в теле Эшэ, которую не скрыть ни одеждой, ни гордостью. Он убрал руку с его затылка и медленно провёл ладонью вниз, по шее, по ключице, останавливаясь на груди там, где билось сердце.

— Тш-ш. Я здесь.

Эшэ тяжело сглотнул. Его пальцы, лежавшие на постели дернулись. Иньхуа переплел свои пальцы с его. Сначала Принц замер. Потом — медленно, очень медленно сжал ответно.

Ся Иньхуа закрыл глаза.

Он отстранился от губ Эшэ. Теперь он просто лежал рядом, прижавшись всем телом, чувствуя, как постепенно, нить за нитью, расслабляются мышцы под его пальцами. Эшэ больше не плакал. Слезы высохли, оставив на лице влажные дорожки, но дыхание всё ещё было неровным. Глубокие вдохи сменялись задержками, будто он учился дышать заново.

Ся Иньхуа не говорил ни слова. Он только гладил тыльную сторону ладони Эшэ большим пальцем.

Прошло много времени. Может, минута. Может, час.

Ся Иньхуа первым нарушил молчание. Его голос был тихим, почти беззвучным — таким осторожным, каким он никогда не говорил с другими.

— Эшэ... — он запнулся, чувствуя, как слова встают поперек горла. — Я надеюсь... я очень надеюсь, что не напугал тебя.

Эшэ молчал. Его глаза были закрыты, ресницы неподвижны.

Ся Иньхуа сжал его ладонь сильнее, словно ища опору. И засуетился.

— Я знаю, что не имею права... ничего из этого просить. Или требовать. Я просто хочу, чтобы ты знал. — Он глубоко вздохнул. — Я люблю тебя. Я люблю тебя так давно, что уже не помню, каково это — не любить. Ты можешь прогнать меня в любой момент. Если посчитаешь нужным. Если я... если всё это тебе не нужно. Я уйду. Сразу. И не вернусь, если ты скажешь.

Голос его дрогнул на последних словах, но он не отвел взгляда, даже понимая, что Эшэ не смотрит на него.

Молчание затягивалось.

Ся Иньхуа почувствовал, как внутри него что-то ломается. Он отвел глаза и прошептал, почти себе:

— Я был безумцем. Я же знал... я же знал, как с тобой обращались. Как люди Князя... — он запнулся, слово застревало в горле, отдаваясь горечью. — И сам Князь. Я знал, что они делали с тобой. Что они...

Он не смог договорить. Воздуха не хватало.

— И я не должен был. Не должен был делать этого. Не должен был прикасаться к тебе, не зная... не спросив... не подумав о том, что ты можешь... что каждое прикосновение может причинять тебе боль. Даже если я не хотел. Даже если я...

Его голос сорвался. Он прикрыл глаза, сжимая челюсть так сильно, что заныли зубы.

— Прости меня. Прости, А-Лин. Я не должен был.

Эшэ лежал молча.

Слушал, как голос Иньхуа ломается, как он давится словами, как его дыхание становится прерывистым. Он чувствовал, как дрожат пальцы, сжимающие его руку — не от холода, от отчаяния.

И когда Ся Иньхуа замолчал, не в силах больше говорить, Эшэ наконец открыл глаза.

Он не сказал ни слова.

Он просто медленно и неловко повернулся, будто его тело все еще не слушалось. И обнял юношу. Обхватил руками его плечи, прижал к себе, пряча лицо в изгибе его шеи. Так, словно боялся, что тот исчезнет, растворится в лунном свете, если разожмет объятия хотя бы на миг.

Ся Иньхуа замер.

Все его тело окаменело от неожиданности, а потом разом обмякло. Он уткнулся лицом в плечо Эшэ. Руки сами поднялись и обвили спину юноши, прижимая его ближе, еще ближе. Вскоре между ними не осталось и фэня.

***

После очередного задания Принц торжественно объявил, что хочет продолжить обучение игре на флейте.

— Нет, нет, совсем нет, — Иньхуа покачал головой. — Тебе нужно зажимать отверстия намного быстрее. И звук... — он прикрыл глаза, — получается, будто журавль с повреждённым крылом пытается петь.

Эшэ опустил флейту. Его обычно твёрдые пальцы беспомощно сжались вокруг бамбука.

— У меня не слишком хорошо выходит, видимо, — прошептал он.

Ся Линмин вздохнул.

— Вот, — он поднёс флейту к губам. Его пальцы замерли над отверстиями. — Послушай ещё раз и посмотри.

Солнечный луч, пробиваясь сквозь окно, упал на его лицо, превращая кожу в сияющий нефрит, а губы в алые лепестки пиона.

— Ты... такой... красивый, — вырвалось у него.

Не в силах сдержаться, он резко потянулся вперёд, загребая Иньхуа в охапку. Юноша отстранился. Он не был настроен сейчас на нежности.

— Эшэ, давай не сейчас.

Его ладони упёрлись в грудь Эшэ, но сила в них была не больше, чем у бабочки, пытающейся сдвинуть гору.

— Нет, иди сюда, — прошептал Эшэ.

Он наклонился и страстно поцеловал Линмина.

Когда они наконец разъединились, Иньхуа тяжело дышал. Его щёки полыхали от смущения.

— Вот мелкий негодник, — пробормотал он, но в глазах его светилась нежность. — Всегда ты так. Отлипнуть от меня не можешь. Но в этот раз ты сдался быстрее. Тогда на маковом голубом поле ты не мог отлипнуть от меня час!

Эшэ Лин, не отвечая, уткнулся носом в его грудь, вдыхая аромат орхидеи. Его руки обвили хрупкий стан Иньхуа, будто боясь, что тот растворится.

— Я виноват-виноват! Это выше моих сил, — прошептал он, и в голосе его звучала вся боль долгих месяцев. Он нежно поцеловал того в бровь.

Ся Иньхуа рассмеялся и осторожно провёл пальцами по щеке Принца:

— Тогда, может, закончим с уроками музыки? — прошептал он.

— Ещё немного!

Он вновь свалил его. Стоит догадаться, что в этот день к урокам игре на флейте они больше не вернулись.

Разве моё сердце этого заслужило?(难道我的心就该受这种苦吗? )

День семнадцатилетия Эшэ Лина.

Вечерний ветер тихо шелестел бамбуковыми листьями за окном, затянутым плотной, пыльной бумагой. Эшэ Лин стоял у окна. В углу комнаты на простом деревянном столе тускло горела масляная лампада. Пламя металось в тесном железном оплёте, будто искало выход из этой комнаты. Тени метались следом — по стенам, по потолку, по лицу человека, сидящего в углу. Каждый порыв ветра, казалось, гасил этот огонь, и каждый вдох заставлял его разгораться с новой, почти безумной силой.

Лицо Принца, которое в иной день могло бы показаться высеченным из яшмы суровым, но прекрасным божеством гор, сейчас казалось ему самому безжизненной маской, лишенной души. Черты, что когда-то называли резкими и благородными, теперь были лишь грубыми углами, подчеркивающими внутреннее уродство.

Его пальцы, грубые и покрытые шрамами, сжимали флейту. Воздух был спертым, пахнущим пылью и остывшей золой из жаровни. Звук не слушался. Выходили лишь хриплые ноты, похожие на предсмертный крик журавля.

«Мерзкая псина, – мысленно выругался он. Его брови, то сходились в грозной складке, то расходились. – Задания с каждым разом всё грязнее. Теперь еще и брат... – Его губы искривились в горькой усмешке. – Зачем он вообще пошёл меня спасать? Теперь мы оба как цикады в паутине...»

– Эшэ...

Голос из-за спины прозвучал тише шепота бамбуковых листьев, но для Эшэ он был яснее боя храмового колокола. Он резко обернулся.

Ся Линмин стоял в дверном проеме. Его хрупкая фигура, похожая на стебель нефритовой орхидеи, отбрасывала длинную тень. Лунный свет струился по серебристым волосам, превращая их в жидкое серебро, а лицо в бледный нефритовый диск. Но глаза... Обычно ясные, как капли дождя, сейчас были мутными, словно затянутыми осенним туманом.

– А-Мин. Ты здесь. – Эшэ протянул руки, желая обнять.

Он прижал Ся Иньхуа к груди так сильно, будто пытался вобрать его в себя. Чувствовал, как тонкое тело дрожит в его объятиях. Как аромат орхидеи смешивается с горьковатой полынью. И на мгновение ему показалось, что его собственная грубая, испачканная грязью и кровью многих дел сущность, оскверняет это чистое существо.

И в тот момент, когда Эшэ Лин был в самом уязвимом положении, Ся Линмин сказал то, что Принц больше никогда не забудет:

– Эшэ...моë сердце больше не принадлежит тебе.

Эшэ Лин отпрянул, будто получив удар в солнечное сплетение. Его руки вдруг обессилели.

– Что... – голос сорвался в хриплый шепот. – Повтори...

Линмин повторил ещё тише.

— Я не могу это объяснить, но на то есть свои причины. Прости.

Он развернулся. Эшэ Лин схватил его за запястье — слишком сильно, почти ломая.

— Не смей уходить. Не смей говорить такое и уходить. Объясни!

Ся Линмин вырвал руку.

— Не заставляй меня повторять в третий раз.

– Ты...Подожди!

Но дверь закрылась прямо перед его лицом. Дымок от тлеющей ароматической палочки, которую Линмин принес накануне, извивался в воздухе бледной, умирающей змейкой. Его сладковатый, приторный запах теперь вызывал тошноту.

Эшэ Лин застыл на месте. Его пальцы, только что сжимавшие тепло любимого человека, судорожно сжали пустоту, будто пытаясь удержать ускользающий дым. Глаза были пусты и мутны. В них проступила боль и непонимание:

— Ты не можешь... Это неправда.

Губы беззвучно шевелились, но звук застрял в горле. В ушах стоял оглушительный гул, то ли это был звон собственной крови, то ли ветра. Комната, еще минуту назад наполненная теплом и светом, вдруг почернела.

Лампада погасла. Эшэ не зажигал её снова.

Эшэ стоял и смотрел на закрытую дверь. Внутри всё кричало: «Открой. Догони. Схвати за плечи. Не отпускай».

Но ноги не двигались.

Потому что если он откроет эту дверь, а за ней никого не будет — тогда всё станет правдой. А пока он стоит здесь, пока слышит, как затихают шаги в коридоре, можно делать вид, что Линмин просто вышел на минуту. Что сейчас вернётся. Что это всё — глупая шутка.

Шаги стихли.

Эшэ ждал. Десять ударов сердца. Двадцать. Сто.

Никто не вернулся.

Тогда он медленно сполз по стене на пол, обхватил голову руками и замер. Он не плакал. Не закричал. Не смог. Просто сидел в тишине, которая вдруг стала такой громкой, что закладывало уши.

Заполночь он нашёл вино. Не помнил, где — то ли в шкафу, то ли принес кто-то из слуг и оставил на подоконнике. кувшин был тяжёлый, грубый, без изящной росписи. Простое рисовое вино, почти уксус. Он откупорил его дрожащими пальцами и сделал первый глоток прямо из горлышка.

Жидкость обожгла горло, но не согрела. Он сделал ещё. И ещё.

Второй кувшин он нашёл уже в темноте, нащупав рукой под столом. Третий — не помнил. Вино кончилось, потом началось заново, потому что в какой-то момент он перестал различать, где глоток, а где выдох, где тишина, а где звон в ушах.

Он пил не для того, чтобы забыть. Он пил для того, чтобы не думать. Чтобы мысли не собирались в предложения. Чтобы фраза «моё сердце больше не принадлежит тебе» распадалась на бессмысленные слоги, терялась в мутной, вязкой пустоте.

К рассвету он сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Вокруг него валялись пустые кувшины. Его ханьфу был распахнут, волосы рассыпались по лицу спутанными прядями. Глаза смотрели в одну точку — туда, где в темноте угадывалась дверь.

Дверь, за которую ушёл Ся Линмин.

Юноша не помнил, как закрыл глаза. Не помнил, провалился ли в сон или просто потерял сознание.

Он очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Солнечный свет резал глаза, не давая нормально спать.

— Ваше Высочество... Ваше Высочество...

Голос слуги звучал испуганно и приглушённо, будто издалека.

— Убирайся, — прохрипел Принц. Собственный голос показался ему чужим.

Слуга исчез. Эшэ кое-как поднялся. Стены качнулись, но удержались. Он нашёл кувшин с водой, плеснул в лицо, не вытираясь, и пошёл к выходу.

Ноги не слушались. Перед глазами плыло. В висках стучало. Но он передвигался по коридору.

Он не знал, куда идти. Не хотел оставаться в этой комнате, где воздух ещё хранил голос Линмина. Не хотел возвращаться в свои покои, где его будут ждать с докладами и просьбами.

Он пошёл к Гуан Фэну. Потому что больше не к кому.

Гуан Фэн услышал шаги ещё до того, как дверь распахнулась. Шаги были тяжёлыми, неровными. Человек то ли спотыкался, то ли специально волочил ноги.

Эшэ Лин ввалился внутрь, не постучав. Он был неузнаваем.

Одежда измята, ханьфу распахнут на груди, волосы спутаны и висят грязными прядями. От него разило перегаром — так, что Гуан Фэн невольно поморщился. Но хуже всего были глаза. Красные, воспалённые, с мутной, остекленевшей поволокой. Они смотрели сквозь Гуан Фэна и сквозь стены.

— Эшэ... — Гуан Фэн поднялся ему навстречу. — Ты пил всю ночь?

Принц не ответил. Он прошёл к столу, опираясь рукой о стену, и рухнул на подушку.

— Я в порядке, — сказал он. Голос был хриплым, сорванным, с непривычной хрипотцой.

— Ты даже стоять не можешь. Это из-за брата?

— Могу. Просто не хочу.

Гуан Фэн смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается тяжёлая, беспомощная жалость. Он видел Принца разным: холодным, яростным, насмешливым, усталым. Но таким — разбитым, грязным, пьяным в шестом часу утра — он его не видел никогда.

— Хочешь выпить? — спросил Гуан Фэн тихо, понимая, что одна чарка здесь уже не на что не повлияет.

Эшэ поднял на него мутные глаза.

— А у тебя есть?

Гуан Фэн достал из шкафа фарфоровый сосуд с «гаолянцзю». Эшэ взял чашу дрожащими пальцами. Вино плеснулось на край, пролилось на руку. Он не заметил.

Он осушил чашу одним глотком, как воду. Поставил на стол — неловко, со звоном. И уставился в одну точку на стене, где висел свиток с орхидеей.

Сегодня её тонкие лепестки казались ему ядовитыми. А величавая холодность — насмешкой.

Гуан Фэн молчал. Он сидел напротив и смотрел, как самый опасный человек в их городе медленно умирает заживо у него на глазах.

— Гуан Фэн, — вдруг сказал Принц. Голос его дрогнул.

— Да.

— Если человек говорит, что его сердце больше не принадлежит тебе... это значит, он никогда и не отдавал? Или отдал, а потом забрал?

Гуан Фэн не нашёл слов.

Эшэ усмехнулся — криво, страшно, одними губами. Потянулся за кувшином, налил себе ещё. Руки тряслись так сильно, что он пролил больше половины.

— Не отвечай. Я сам знаю. Я просто хотел... чтобы кто-то это услышал.

Он пил снова и снова, пока сознание окончательно его не покинуло.

В этот день к нему приходила Лэй Цзы, правая рука Принца в отряде. Увидев его в таком состоянии, она долго ещё разговаривала с Гуан Фэном. Юноша буквально отвоевал его покой. Сказал, что сейчас лучше ему отоспаться. И лучшее лекарство — время. Она долго смотрела на Принца, потом наконец развернулась и ушла.

— Следи за ним хорошо.

— Конечно.

Этот месяц Эшэ прожил как в тумане.

Он не пил — пить расхотелось после того утра у Гуан Фэна. Он не ел — еда вставала поперёк горла. Он работал. Брал одно задание за другим, самые грязные, самые опасные. Возвращался в синяках, с рваными ранами, падал на циновку и засыпал мёртвым сном, чтобы не думать.

Но мысли всё равно приходили. В темноте. В тишине. Когда сердце билось слишком громко, а в груди разрасталась холодная, тянущая пустота.

Он искал Линмина. Сначала каждый день — подходил к его дверям, слышал за ними тишину и уходил, не постучав. Потом через день. Потом раз в неделю. Потом перестал.

Потому что понял: Линмин не прячется. Линмин просто не хочет его видеть.

А когда через месяц стражники доложили, что Ся Иньхуа вернулся в покои Принца. Тогда Эшэ был на улице. И со всех ног побежал в свою комнату.

— Ты пришёл, — выдохнул Эшэ. Голос сорвался.

Линмин поднял голову. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом — так смотрят на надоедливую муху, которую жалко прихлопнуть, но и терпеть уже нет сил.

– Эшэ, повторяю в последний раз. Хватит. Я никогда не отвечу на твои чувства! Я пришёл только за вещами.  – Прокричал Линмин.

Эшэ моргнул, не поняв:

— За... За вещами?

Глаза Принца расширились в беспомощности. Он уже чувствовал, как теряет опору под ногами.

— За вещами. — Повторил Ся Иньхуа, забирая свёрток.

– Ты можешь хотя бы ответить, почему?! – Прокричал Принц.

Ся Линмин отвернулся. Его профиль казался вырезанным из материала, который заставлял Эшэ страдать.

– Я разлюбил тебя. Ты вызываешь у меня отвращение. Ты мне противен! При виде тебя я чувствую лишь досаду!

Эшэ остановился. Внутри него, где-то под рёбрами, воцарилась странная, звенящая тишина.

А потом он услышал хруст.

Сначала он был тихий. Он подумал: «Ещё можно вернуться. Ещё не поздно».

Но хруст нарастал. Трещина побежала в стороны, раскалывая то, что он считал крепким. Эшэ смотрел вниз, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как под его ногами проваливается последняя опора.

Он сглотнул. Горло перехватило так, что воздух не проходил.

А потом он всё равно шагнул.

– А-Мин, пожалуйста... – Он попытался его обнять. Руки дрожали, но Линмин резко отстранился, будто прикосновение Эшэ обжигало.– Я прошу тебя!

Взмолился Эшэ. Его голос сорвался в шёпот, полный такой отчаянной мольбы, что по лицу Ся Иньхуа прошлась волна боли.

Но Линмин лишь замер и зажмурился, словно пытаясь стереть сам его образ из памяти.

– Не зови меня так. Мне это не нужно. Переезжай жить в другое крыло.

Эшэ моргнул, словно не расслышал. В действительности это была его комната. И Линмин здесь жил под предлогом личного слуги.

Потом он снова моргнул и в отчаяннии выкрикнул:

– Нет!

— Тогда уйду я!

Но и через несколько недель Эшэ Лин не ушёл отсюда.

Комната, некогда наполненная теплом от общего ложа и ароматом сушеных целебных трав, теперь казалась холодной и враждебной. Сквозь щели в ставнях завывал ветер, задувая единственную свечу на низком столике. Принц сидел за этим столиком, втягивая носом знакомый, но теперь чужой запах — смесь дорогой сандаловой пудры и чего-то холодного, цветочного, что Линмин начал использовать недавно.

– Эшэ, между нами давно порваны узы милости и долга, не так ли?

Голос Ся Линмина прозвучал легко, но в нём не было прежней теплоты – только вежливая отстранённость. Принц даже не поднял глаз.

– Да, – угрюмо бросил он.

Линмин улыбнулся.

– Тогда можешь найти себе другое место на ночь? Я сегодня жду визита. Не мешай нам, пожалуйста.

Принц почувствовал, как внутри него что-то рвётся.

«Я — принц, — мелькнуло в голове. — Ты не смеешь указывать мне. Это моё крыло, моя комната, моя постель. Я могу остаться, если захочу.»

Но он не сказал ни слова.

Потому что знал: даже если он прикажет, даже если напомнит о своём положении — ничего не изменится. Линмин всё равно уйдёт. Или просто не посмотрит в его сторону. Титул не вернёт то, что уже отнято. К тому же он не считал, что может говорить такие мерзкие слова.

Глаза потемнели, но он лишь резко встал, отбросив стул с таким грохотом, что задрожали бумажные ширмы.

– Как скажешь.

Эшэ уже взялся за дверную ручку, когда голос Линмина остановил его.

— И ещё.

Линмин кивнул на угол комнаты. Там стоял небольшой узел.

— Это твоё. Забери.

Эшэ подошёл. Развязал узел. Внутри лежали вещи, которые он дарил Линмину за эти годы: нефритовая подвеска в виде рыбы, тушь в лакированном футляре, маленький нож для бумаги с рукоятью из оленьего рога.

Ничего дорогого. Ничего официального. Всё — от сердца.

Эшэ смотрел на эти вещи и не мог дышать.

— Оставь себе, — сказал он хрипло. — Выброси. Мне всё равно.

И вышел, даже не закрыв за собой дверь.

На следующее утро, когда Принц вернулся, воздух в комнате был густым, пропитанным чужими, терпкими запахами — дешевым мускусом, потом и сладковатым дурманом какого-то незнакомого благовония. Его ноздри расширились. В груди что-то дико забилось. На полу валялась опрокинутая чаша с фруктами, и приторный запах перезрелой хурмы смешивался с этой одуряющей вонью, стоял в воздухе, как испарения над болотом.

Ся Линмин лежал на циновке. Его обнажённое тело белело в утренних лучах. А рядом... был такой же обнажённый незнакомец.

Незнакомец с кожей цвета тёмного янтаря и изогнутыми в удивлении губами обнимал Линмина. Линмин открыл глаза и усмехнулся.

– Погуляй ещё. Мы не закончили.

Принц замер. В одно мгновенье к лицу прилила вся кровь. Он знал, что это случится. Он готовил себя. Но видеть — и не убить...

– ТЫ... КАКОЕ ПРАВО ТЫ ИМЕЕШЬ ЗАХОДИТЬ В ПОКОИ ПРИНЦА?!

Эшэ рванулся вперед. Его плечо задело шелковую ширму, украшенную вышивкой с летящими журавлями. Ширма с грохотом рухнула, и прекрасные птицы оказались придавлены к полу. Их белые крылья теперь были лишь грязной тряпкой в пыли.

Незнакомец вздрогнул и попытался прикрыться, но Линмин даже не шелохнулся. Будто это не он лежал обнажённым с чужим мужчиной в комнате принца. Будто Эшэ был слугой, который пришёл не вовремя, а не хозяином этих покоев.

Он схватил незнакомца за горло, приподнял над циновкой. Пальцы сжимались, и он чувствовал, как под ними бьётся чужая, перепуганная жилка.

— Эшэ, — голос Линмина прозвучал спокойно, почти весело. — Убери руки. Ты его испачкаешь.

Принц разжал пальцы. Незнакомец рухнул на циновку, закашлялся, пополз к стене, прикрываясь скомканной простынёй.

– Убирайся! — Прокричал Ся Иньхуа.

Звонкая пощечина огненной волной прокатилась по щеке Принца.

Он медленно повернул голову к незнакомцу. Тот сжался под этим взглядом.

— Стража! — голос Принца прозвучал спокойно. Слишком спокойно.

Дверь распахнулась. Двое воинов замерли на пороге, увидев разорённую комнату, обнажённого Линмина и Принца с багровым пятном на скуле.

Демон выскочил из-под одеяла и пал на колени:

— Господин, помилуйте! Меня заставили. Ваше Высочество!

— Этого человека, — Эшэ кивнул на любовника, не глядя на него, — взять и казнить. Прямо сейчас. Во дворе.

— Эшэ... — голос Линмина дрогнул впервые за всё утро.

— А ты смотри, — перебил его Принц. — Смотри и запоминай, что будет с каждым, кто ступит в эту комнату.

— Ваше Высочество, доложить ли об этом инциденте Владыке?

Принц замер.

Он посмотрел на Линмина. Тот стоял, прикрывшись простынёй, и в его глазах не было ничего — ни страха, ни благодарности, ни даже презрения.

Принц перевёл взгляд на тело у своих ног. На тёмную кожу, которая уже начала бледнеть. На открытые, ничего не понимающие глаза.

Потом на ждущих стражников, готовых исполнить любой приказ.

Он открыл рот. Закрыл.

— Нет.

Он вышел из комнаты, даже не оглянувшись, потом долго бежал, пока не запыхался. Остановился и тихо постучал.

– Гуан Фэн, к тебе можно?

Голос Эшэ прозвучал тихо и необычно без ноты уверенности. Он стоял в дверях, будто тень, призванная ветром. Гуан Фэн отложил кисть, которой выводил иероглифы на шёлке, и медленно поднял взгляд. Его лицо, обычно невозмутимое, дрогнуло при виде Наследника.

– Да. Поручение от Владыки?

Тон его голоса был мягким и необъяснимо снисходительным. Эшэ выглядел так, будто его сердце вырвали из груди и растоптали в пыль. Принц сделал шаг вперёд. Его ноги, казалось, едва держали его. Он опустился на циновку и понял, что ему сложно дышать.

– Прости, что тревожу. Больше не к кому идти...

Его голос дрогнул. В комнате повисло молчание. Гуан Фэн прикрыл глаза, будто пытаясь отгородиться от чужой боли, но она просачивалась сквозь щели. Он не выдержал.

– Опять с Ся Линмином проблемы?

Принц сжал кулаки. Он уткнулся лбом в колени, словно пытаясь спрятаться от мира, который вдруг стал таким жестоким.

– Он будто со свету пытается меня свести, как будто я какой-то мусор.

Голос его сорвался, превратившись в шёпот.

– Неужели это то, чего я заслуживаю?

Гуан Фэн вздохнул. Он видел, как Принц дрожит от ярости, боли, того, что внутри него рвётся наружу.

– Эшэ...

Он протянул руку, но остановился в цуне. Потом выдохнул, прикрыв глаза:

– Ты не мусор. Ты – словно бамбук после дождя: гнёшься, но не ломаешься. А Линмин...

Гуан Фэн замолчал, подбирая слова.

– Линмин – как осенний ветер. Холодный, резкий, не знающий преград. Но даже самый сильный ветер не может сдуть гору.

Принц поднял голову.

– Тогда почему... почему он так со мной?  Объясни! Ты всегда умел это делать!

Гуан Фэн покачал головой.

– Иногда люди ранят тех, кто им дорог, просто потому, что знают – те будут терпеть. Но терпение – не бесконечно.  Поэтому... Поэтому я думаю, что ...он делает это намеренно, чтобы ты сдался и оставил его. Эшэ... Насильно сорванный плод не сладок. Если у него нет сердца, к чему тебе так цепляться?

– Ты думаешь... он действительно хочет, чтобы я ушел?

Гуан Фэн вздохнул и сел рядом.

– Разве ты сам не видишь? Он играет с тобой, как кошка с мышью. То притягивает, то отталкивает... Разве это любовь? Разве так ведут себя с тем, кто дорог?

Эшэ закрыл глаза. Перед ним всплыл образ Линмина. Его насмешливый взгляд. И тот демон с кожей цвета темного янтаря, что так уверенно обнимал его этим утром за талию.

В груди что-то оборвалось.

– Я... я столько для него сделал, – прошептал он. – Столько лет...

Гуан Фэн наклонился вперед.

– Ты думаешь, если отдашь ему всю свою душу, он вдруг одумается? Любовь – не сделка, Эшэ. Ее нельзя купить жертвами.

Принц резко встал.

– Выходит... все это время я был всего лишь... игрушкой?

Гуан Фэн не ответил.

Эшэ смотрел в стену. На свиток с орхидеей, которую Линмин подарил ему и Гуан Фэну на прошлый Новый год. Тонкие лепестки, изогнутые стебли. «Орхидея — чистота и благородство», — сказал тогда Линмин. И нежно улыбнулся.

Теперь Эшэ думал: может, он с самого начала видел то, чего хотел видеть. А Линмин просто... позволял.

Он не должен был позволять себе такую слабость. Он — принц. Он — наследник. Он недостоин любви. Но разве можно быть недостойным того, чего тебе никогда не давали?

– Хорошо, – сказал он тихо и вышел из комнаты.

В ту ночь Эшэ не спал. Он сидел во дворе, развёл небольшой костёр и молча смотрел на пламя.

Рядом лежала стопка вещей: платок, который Линмин однажды забыл у него; пара старых чёток; листок с каллиграфией, где Линмин тренировался писать иероглиф «весна».

Эшэ брал каждую вещь, смотрел на неё — и бросал в огонь.

Платок вспыхнул быстро, съёжился в чёрный комок. Листок с иероглифом сгорел практически мгновенно, вот чëтки горели долго.

Эшэ смотрел на это и думал: «Весна не придёт. Никогда».

Когда костёр догорел, пошёл дождь.

Эшэ поднял лицо к небу и закрыл глаза.

Когда-то, давно, Линмин так же стоял под дождём и сжимал в руках плащ, который он не взял. Тогда он улыбался. Потому что Линмин сказал: «Ты тот самый».

Сейчас он стоял под дождём и не улыбался. Потому что Линмин сказал: «Ты мне противен».

Эшэ Лин не знал, что хуже — быть никем или стать тем, кого презирают.

Пятьсот лотосов расцвели кровавым цветом.(五百血莲，开于疯魔心。)

Через неделю после разговора с Принцем Гуан Фэн зашёл к Ся Иньхуа. Именно столько времени ему потребовалось, чтобы подготовиться к разговору.

— Ся Линмин, ты занят? — спросил Гуан Фэн, задерживаясь у резной двери. Его голос прозвучал осторожно.

— Шисюн! — лицо Ся Линмина озарилось улыбкой. Он отложил веер, которым мгновенье назад лениво обмахивался. — Нет, конечно, проходи!

Гуан Фэн переступил порог его комнаты.

Гуан Фэн молча протянул ему только что заваренную чашку чая. Его пальцы ненадолго задержались на подносе.

— Чай «Весенний сон»... — выдохнул он. — Говорят, он проясняет ум. Но твой, кажется, не справляется.

Ся Линмин замер на мгновение. В его позе внезапно проступила статика свитка «Реки Хуанхэ в затишье» — внешнее спокойствие, скрывающее под плёнкой краски бурлящие, несущие разрушение потоки.

— Не справляюсь? — его смех прозвучал фальшиво и неуверенно.

— Беспокоюсь за тебя, — Гуан Фэн сел напротив, сложив руки на коленях. — Стал сам не свой.

— Что ты, — Линмин резко махнул рукой. — Всё хорошо. Просто... весна нынче какая-то душная.

Слова его были похожи на увядшие лепестки пиона, падающие в пруд с мутной водой — красивые, но уже мёртвые, не вызывающие ничего, кроме лёгкой тошноты.

Кожа на его лице натянулась. В уголках губ затаилась едва заметная складка.

Между ними повисло молчание.

— А Наследный Принц...? — осторожно начал Гуан Фэн.

Ся Линмин резко вдохнул, будто ему в грудь воткнули иглу. Его веер со звоном упал на пол.

— Он... с Наследным Принцем всё в порядке?!— голос его стал резким и на миг обеспокоенным.

— Ты его избегаешь?

Ся Линмин вскочил. Его шёлковые одежды зашелестели. Он подошёл к окну, где висела клетка с соловьём. Это был подарок Эшэ три года назад. Птица замолчала, увидев юношу.

— На то есть свои причины, — прошептал он, глядя, как за окном кружит пара ласточек. — Я уже много раз говорил ему забыть, но он не хочет. Как мотылёк, летящий на огонь. Сам виноват.

Гуан Фэн помолчал. Потом подошёл ближе.

— Через неделю на задание, — наконец сказал Гуан Фэн. — Вы точно сможете его выполнить?

Ся Линмин повернулся:

— Моё сердце спокойно, но... даже самый терпеливый бамбук ломается под напором урагана.

— Давай всё же обсудим.

Через час к ним пришёл Наследный Принц. Стража сказала, что Гуан Фэн сейчас здесь. И как бы Эшэ не хотелось с ним не встречаться, пришлось зайти. Когда он вошёл в комнату, то увидел Ся Иньхуа сидящим у окна. Его пальцы нервно перебирали пряди волос, собранные в высокий хвост. Раньше он бы сразу бросился к нему, но теперь между ними зияла непостижимо глубокая пропасть.

— Ваше Высочество. — Поприветствовал его Гуан Фэн.

Принц прошёл вглубь и молча лёг на кровать, прикрыв глаза ладонью. Губы, прежде алые как ягоды шелковицы, поблёкли и потрескались, будто засушенные лепестки персика. В комнате пахло корицей и чаем.

— Пожалуй, я выйду. — Он вновь откланялся и удалился. — Вы двое... Вам нужно поговорить.

Принц хотел его остановить, но почему-то промедлил. И тот ушёл быстрей, чем Эшэ мог себе представить.

Юноши остались наедине. Ся Иньхуа сначала долго смотрел на него, потом открыл рот:

— Сегодня у пруда было так оживлённо.

Он проверил реакцию. Ничего.

— Парочка неразлучных уток-мандаринок так увлеклась игрой, что, кажется, забыла и о времени, и о приличиях.

Принц сначала просто лежал, потом чуть повернул голову в его сторону, но в глаза смотреть не стал. Он задумался:

«Что? Это был всего лишь какой-то новый ученик, который потерял рассудок от страсти и вцепился в мои губы, как пёс в кость».

— Какая тебе разница? — холодно бросил Принц, переворачиваясь на бок.

Слова ударили больнее пощёчины. Линмин на мгновение закрыл глаза, будто пытаясь спрятаться от них. Его пальцы, только что расслабленно лежавшие на подоконнике, впились в дерево. Он резко обернулся. Его губы дрогнули. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Правильно, — наконец выдавил он. — Я позову Гуан Фэна. Ведь Вы же пришли к нему.

Он не обернулся. Вышел и тихо прикрыл за собой дверь.

После этого разговора Принц стал проводить время с адептом по имени Ди Вушао — тихим, почти незаметным юношей, который никогда не перечил и не задавал вопросов. Обращаясь с ним с подчёркнутой, почти церемонной учтивостью, которую прежде хранил лишь для Ся Иньхуа. Их совместные медитации у пруда, их тихие беседы — всё это было идеально, правильно и смертельно для того, кто наблюдал со стороны.

— Эшэ... — однажды остановил его Гуан Фэн.

— Гуан Фэн, ты что-то хотел? — Принц нарочито медленно обернулся, играя с кисточкой своего пояса.

— Да, поговорить — Гуан Фэн вздохнул.

Они отошли от пристройки.

— Ся Иньхуа уже неделю ходит бледный. Вы будто два феникса, выклёвывающих друг другу глаза.

Принц засмеялся.

— Ты пришёл сказать только это?

— Ты же Наследный Принц, — тихо сказал Гуан Фэн.

— Да что ты вообще знаешь! Хоть тысячу наложников к себе приведу, это тебя не касается! Пусть ходит бледный, как лунный свет на могильных плитах. Это его выбор!

Резкий порыв ветра ворвался в окно пристройки. Он заставил звякнуть подвески на окне. Раздался тонкий, нервный, раздражающий перезвон, похожий на смех сумасшедшего.

— Ваше Высочество...

— Пойдёшь за мной — велю казнить!

Гуан Фэн замер. Посмотрел на Принца долгим, тяжёлым взглядом — не с обидой, а с болью. Потом молча поклонился и отступил на шаг.

Вечером юноша проходил мимо комнаты Ся Иньхуа. Он не хотел к нему заходить. Он должен был передать информацию от Владыки советникам. Но услышал странные звуки.

Гуан Фэн приоткрыл дверь. Она скрипнула, впустив в полумрак комнаты полосу тусклого света. Его взгляд скользнул по комнате, задержавшись на сгорбленной фигуре. Ся Иньхуа сидел на краю кровати. Его тело было испещрено царапинами. Синяки цвели на его коже красными пятнами.

— Иньхуа! — Гуан Фэн бросился к кровати.

— А-Фэн... ? — голос Ся Иньхуа дрогнул, будто тончайший шёлк, натянутый до предела. Его глаза обычно такие яркие, теперь были широко распахнуты, но взгляд упорно избегал встречи. — Что ты здесь делаешь? Хотел передать указания Князя Пустоши?

Гуан Фэн заметил, как его губы запеклись от крови, а воротник ханьфу был разорван. Его лицо пылало краской стыда.

Тело его было лёгким, как пустая шкатулка для ароматных благовоний, из которой давно выветрился весь запах, осталась лишь пыль от сандала да память о тепле. Поэтому его буквально покачивало из стороны в сторону.

Гуан Фэн замер на мгновение. Затем медленно раскрыл руки, приглашая в объятья, как цветок лотоса раскрывает свои лепестки навстречу утреннему солнцу.

— Эти извращенцы... — Ся Иньхуа всхлипнул и вжался в Гуан Фэна. — Они снова пытались сделать из меня покорную наложницу... А потом пришёл Эшэ.

Его голос сорвался на шёпот:

— Он даже не заступился... Я хрипел, воздуха не хватало... Думал, что умру... А его глаза... — Пальцы впились в спину Гуан Фэна — Они смотрели с таким холодом и отвращением.

— Линмин... — он осторожно отстранился, чтобы взглянуть ему в лицо — Но ты сам разрезал нить. Почему ты до сих пор...?

Ся Иньхуа закрыл глаза. Две чистые, как утренняя роса слезы, скатились по его щекам.

— Потому что я люблю его... — прошептал он, и эти слова от неожиданности обожгли Гуан Фэна сильнее, чем кипящее масло. — Есть причины, что не могут дать нам быть вместе.

Ему показалось? Или на лице Ся Иньхуа пробежала тень страха?

Ся Линмин молча прижался к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце. Тело в объятиях Гуан Фэна было холодным, как отполированный речной галькой драгоценный камень, что месяцами лежал на дне горного ручья.

— Ты знаешь... — прошептал Гуан Фэн, гладя его по спине, как когда-то мать утешала его в детстве. — Любовь должна быть как река — дарить жизнь, а не затапливать всё вокруг. Вы оба сейчас похожи на два меча, что точат друг друга до тех пор, пока не останется одни руины.

Ся Иньхуа всхлипнул. Его дыхание стало прерывистым:

— Каждый раз, когда я вижу его с другими... — его пальцы впились в плечи Гуан Фэна — Во мне поднимается такая буря, что я готов разрушить весь мир. А потом... Потом я ненавижу себя ещё сильнее.

В комнате запахло травами и кровью. Гуан Фэн вздохнул.

— Иногда самое сильное — это отпустить. Даже если кажется, что без этого человека мир перестанет существовать... — он аккуратно отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза.

Ся Иньхуа закрыл глаза. По его лицу снова побежали слёзы.

— Иньхуа, — сказал он тихо, но твёрдо. — Расскажи мне, что произошло? Кто тебя заставил? Я помогу тебе.

Ся Линмин вздрогнул. Его глаза расширились.

— Нет! — выдохнул он. — Нет, нет, нет. Я не могу. Ты не понимаешь, я не могу!

Он попытался вырваться, отодвинуться, но Гуан Фэн держал крепко.

— Иньхуа.

— Я... — голос Линмина сорвался. Он сжался, будто пытался стать меньше, исчезнуть. — Если я скажу... Этот человек убьёт Эшэ. Он убьёт всех. Он...

Линмин замолчал. Закусил губу так сильно, что выступила кровь. И больше не проронил ни слова.

Гуан Фэн смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается холод.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Не говори. Но знай: я рядом. Что бы ни случилось.

Линмин не ответил. Только сильнее вцепился в его рукав.

— Завтра задание, — тихо сказал Гуан Фэн. — Ты справишься?

—...

— Иньхуа.

— Я буду, — выдавил он наконец. Голос его был пустым, как старая чаша, из которой выпили всё вино. — Должен быть.

Гуан Фэн хотел сказать, что нельзя идти в таком состоянии. Но посмотрел в его глаза — и промолчал. Потому что увидел там то, что нельзя переубедить.

Гуан Фэн помолчал. Потом сказал:

— Я позову лекаря. Пусть посмотрит твои раны. А ты... — он запнулся, подбирая слова, — постарайся уснуть. Тебе нужно набраться сил.

Ся Линмин горько усмехнулся:

— Спать? С такими мыслями?

— Просто закрой глаза, — тихо ответил Гуан Фэн. — Я посижу рядом. Никто не войдёт.

Линмин не ответил. Но через несколько мгновений его дыхание стало ровнее. Гуан Фэн сидел рядом, смотрел на бледное лицо и думал о том, как мало он может сделать.

Он ушёл только под утро с тяжестью в сердце. Через несколько часов они должны были отправляться.

На рассвете Эшэ вышел на задание, пылая холодной яростью. Каждый его шаг оставлял снежный след в подёрнутом туманом воздухе. Лошади, уже стоявшие наготове, беспокойно перебирали копытами.

Стража, выстроившаяся вдоль дороги, при его приближении невольно отступила. Те, кто стоял ближе, побледнели. Один молодой воин попятился так резко, что наступил на ногу соседу.

— Твою мать, — выдохнул кто-то.

— Тихо.

Принц остановился.

— Ваше Высочество...

Принц не смотрел на них. Он шёл, не ускоряя шага.

— Никогда не видел Принца в чёрном.

— Тебе какая разница?

— Это он, но будто не он. Глядишь прибьёт кого.

— Не твоего ума дело. Мы сторожим площадь. Помалкивай.

Принц прошёл дальше и кинул взгляд направо. Там, у лошадей, стоял Ся Иньхуа. Бледный с пустыми глазами, устремлёнными в землю.

«Он уже здесь.»

Казалось, от одного этого взгляда воздух мог воспламениться и заледенеть одновременно. Он резко шагнул к своему коню. Чёрные полы ханьфу взметнулись за ним.

— Ваше Высочество, отправляемся? — Спросил Гуан Фэн, смотря на Принца.

Но в этот момент время словно замерло. Раздался тонкий вскрик металла. Эшэ даже не успел обернуться, но почувствовал стремительное движение сзади. Ся Иньхуа бросился вперёд, закрывая его спину от летящего клинка. И тогда раздался звук, от которого сжалось сердце.

Тупой, влажный удар.

Клинок, входящий в плоть.

Потом он почувствовал, как и в его ключицу вошло что-то острое. Эшэ резко развернулся, глаза, расширенные от ужаса. Они уловили лишь мелькнувшую перед ним фигуру. Его руки инстинктивно вытянулись вперёд, ловя падающее тело Ся Линмина.

Он взглянул на него. Из тела Линмина торчал клинок, кровавые капли уже стекали по лезвию, падая на землю алыми цветами граната. Горячая волна поднялась в горле. Кровь хлынула из рта Линмина, окропив одежду.

А потом он заметил флейту.

Она висела на поясе Линмина — там, где всегда. Та самая. Та, на которой Эшэ когда-то пытался играть, а Линмин смеялся и говорил: «Дай сюда, бездарь». Линмин так и не вернул её. Носил с собой. Всегда. Даже когда врал, что сердце больше не принадлежит.

Пальцы юноши дрогнули. Линмин медленно, с трудом поднёс руку к поясу, расстегнул завязки. Флейта скользнула в его ладонь. Он посмотрел на неё — всего мгновение. Губы его шевельнулись, но звука не вышло.

А потом рука разжалась.

Флейта упала на землю. Ударилась о камень. От удара треснула, расколовшись вдоль.

— Нет, — прошептал Эшэ. — Нет, нет, нет.

Он прижал Линмина к груди, вдавил в себя, будто мог заткнуть рану своим телом. Кровь была везде — на руках, на лице, на одежде.

— Ты... Ты не можешь. Ты не можешь умереть, слышишь? Я не позволю. Я не...

Голос сорвался. Эшэ смотрел на клинок, торчащий из груди Линмина, и не знал, что делать. Вытащить? Оставить?

— Держись. Пожалуйста. Держись. Иньхуа...

— Ся Иньхуа, прости! — раздался дрожащий голос. Где-то впереди мелькнула тень. — Я не хотел... Я хотел лишь убить Принца, не тебя!

Это был тот самый демон, что был в комнате Эшэ. И которого он приказал казнить. Но тот скрылся прямо перед казнью.

Демон попятился назад.

Но бежать ему было некуда.

Как молния, рассекающая тьму, сверкнула сабля Гуан Фэна. Один взмах. Тело демона рухнуло на землю. Его кровь брызнула на траву, как дождь из алых лепестков.

— Нет!!! Казнить!!! Казнить весь его дом!!! Превратите труп в пепел!!! — Прокричал Принц страже.

— Я... — Иньхуа попытался дотянуться до его лица. — Ты жив...

Принц сидел, сжимая в объятиях тело Ся Линмина. Его сердце разрывалось между яростью и отчаянием.

— Иньхуа... ты... Ты меня слышишь? — голос Эшэ дрогнул, став едва ли не шёпотом, хриплым от сдерживаемых слез.

Пальцы Ся Линмина дрогнули. Он медленно, с трудом, поднял руку, касаясь ладонью щеки Эшэ. Он попытался улыбнуться. Той самой улыбкой, от которой у Эшэ всегда замирало сердце.

— А-Мин, — позвал Эшэ. Он не называл его так уже месяц. Слово вырвалось само, как в те времена, когда они ещё были счастливы. — Не смей закрывать глаза. Слышишь? Не смей!

— Прости меня... — Линмин не смотрел на рану, не смотрел на кровь. Он смотрел только на Эшэ. — За всё... прости...

— Ты ничего... ты не должен просить прощения...

Но Линмин уже не слышал. Его глаза потускнели. Рука, всё ещё лежавшая на щеке Эшэ, дрогнула.

— Я люблю... — его губы шевельнулись в последний раз, но слова не вышли. Только беззвучное движение, которое Эшэ прочитал по губам. И которое запомнил на всю жизнь.

Рука внезапно обмякла. Она соскользнула вниз, бессильно упав на землю, будто последний лепесток отцветшей орхидеи.

Эшэ застыл.

Сначала он не слышал ничего, кроме тока крови в ушах.

Потом его настигло оцепенение.

В конечном итоге он без остановки затряс тело юноши:

— Ся Иньхуа! Ся Иньхуа! Ся Иньхуа!

Эшэ схватил его руку. Прижал к своим губам. Она была холодной, но всё ещё хранящую запах трав. Он целовал пальцы, которые когда-то сжимали его руку, играли на флейте, гладили по щеке.

Потом его пальцы впились в рану на его груди. Но это не помогало. Он лишь размазывал липкую алость по бледной коже. Он чувствовал, как остывает то тепло, что всего мгновение назад вызывало в нём бешеную ревность. Теперь эта прохлада была невыносимее любого пламени

Он встряхивал и встряхивал его за плечи, пытаясь вернуть обратно. Тело лишь безжизненно качалось в его руках. Кровь затекала ему между пальцев. Эшэ замер, не в силах оторвать взгляд от бледного лица. Он ждал. Ждал, что грудь снова поднимется, что пальцы дрогнут, что услышит тот смех, от которого всегда теплело внутри. Но прошло мгновение. Другое. А Ся Линмин всё так же лежал без движения.

Ветер донёс с озера запах цветущих лотосов, такой же чистый и невозмутимый, каким было сейчас лицо Ся Линмина. Этот нежный аромат жизни казался чудовищной насмешкой над тем, что только что произошло.

Эшэ смотрел на лицо Линмина. Гладкое, спокойное, без той вечной складки в уголках глаз. Таким он не видел его никогда. Даже во сне Линмин улыбался.

— Ты спишь? — спросил Эшэ шёпотом. — Ты просто спишь, да?

— Ваше Высочество... — начал кто-то.

— Пошли вон, — сказал Принц. Голос его был пустым. — Все пошли вон!

— Эшэ! Остановись! Он уже мёртв! — голос Гуан Фэна, обычно ровный и спокойный, теперь рвался от боли.

Но Принц не слышал. Не мог слышать. В его ушах была звенящая пустота. В глазах мерцали обрывки воспоминаний: смех Ся Линмина, его взгляд, полный жизни, пальцы, сжимающие его руку в последний раз...

— Ты не можешь быть мёртв! Нет. Не сейчас!

Принц отшвырнул Гуан Фэна прочь одной рукой с такой силой, что тот ели удержался на ногах.

Кровь на руках уже застывала.

Но он всё ещё ждал. Ждал, что грудь поднимется. Что глаза откроются.

Что губы дрогнут в той самой улыбке, которая грела даже в самые холодные ночи.

Но ничего.

—... Стража, проводите Его Высочество Наследного Принца во дворец и вызовите придворного лекаря.

Эшэ закричал до крови в горле. Ци в его теле взбурлила, вырвавшись из-под контроля, и превратилось в хаос. Земля вокруг него почернела и растрескалась от холода.

Хотя Гуан Фэн стоял не двигаясь, его собственная духовная мощь сжалась в плотный, невидимый щит, готовый в любой момент отразить безумный выпад Принца. Золотые нити духовной силы на мгновение вспыхнули на кончиках пальцев Гуан Фэна, проникая в запретные точки Эшэ Лина.

Эшэ почувствовал, как тьма накатывает волнами. Он резко встал. Воздух застыл на вдохе. Его зрение помутнело. Тело стало непослушным. Последнее, что он увидел перед тем, как погрузиться в беспамятство, это бледное лицо Гуан Фэна, склонившееся над ним с выражением всепоглощающей печали.

— Ты...

Тело Линмина осталось лежать на траве — кто-то накрыл его плащом, кто-то отвернулся, не в силах смотреть.

— Несите их обоих, — сказал Гуан Фэн тихо. — Быстро.

Но даже в беспамятстве он не обрёл покоя. Перед его внутренним взором проносились искажённые обрывки воспоминаний. Вот Ся Линмин смеётся, протягивает к нему руку, но когда Эшэ пытается схватить её, пальцы проходят сквозь силуэт, оставляя на ладони лишь пепел и кровь.

Где-то вдали, сквозь толщу беспамятства, доносились голоса:

«Рана глубокая... потерял много крови...»

«Если не остановить воспаление...»

«Доложите Владыке о покушении.»

Но слова теряли смысл, распадаясь на отдельные звуки. Важнее было другое — острая, почти физическая боль в груди, там, где должно было биться сердце.

Гуан Фэн стоял у окна. Его пальцы крепко сжимали подоконник. Лунный свет падал на лицо, подчёркивая морщины усталости.

«Как объяснить ему? — думал он, глядя на спящего Эшэ. — Как заставить принять то, что уже не изменить?»

За спиной послышался шорох. Лекарь медленно встал с кровати.

— Наследник Принц, очнётся к утру, — Тихо сказал он, — но будет ли это благом?

Гуан Фэн не ответил.

На рассвете сознание вернулось к нему через силу. Он инстинктивно попытался циркулировать ци, но острая колющая боль пронзила его повреждённые меридианы, заставив сдержанно выдохнуть. Его внутренний взор увидел мрачное зрелище: некогда сияющие золотом каналы ци теперь были тёмными и оборванными. Он лежал на жесткой кровати. Грудь была туго перетянута бинтами, но настоящая рана была глубже. Там, где раньше билось что-то тёплое и живое.

За дверью послышались шаги.

Он закрыл глаза, притворяясь спящим, но пальцы уже сжимали край одеяла, готовые в любой момент превратиться в оружие.

Дверь скрипнула, пропуская в комнату невысокую фигуру Гуан Фэна. Его тень, вытянутая утренним солнцем, легла на каменный пол.

Принц резко приподнялся на кровати. Тут же волна боли сковала грудь. Губы искривились в беззвучном стоне, но он подавил его.

— Тебе необходим отдых, — голос Гуан Фэна звучал безэмоционально.

Эшэ со всех сил рванулся к двери, игнорируя пронзающую боль. Босые ноги шлёпнули по холодному камню. Пальцы уже схватили дверные ручки.

— Нет!

Двое стражей, стоявших за дверью, схватили его за плечи. Принц зарычал, извиваясь в их руках. Его дыхание стало частым и прерывистым, на лбу выступили капли пота.

— Отпустите! — он дёрнулся с такой силой, что один из стражей едва удержал равновесие.

— Владыка приказал...!

Гуан Фэн сделал шаг вперёд.

— Ты умрёшь, если продолжишь так безумствовать. Рана...

— Какая разница?! — Принц закричал так, что в горле тут же запершило от хрипоты. — Он мёртв! Я... какая польза в том, что я живу?!

Голос внезапно сломался. Гуан Фэн увидел, как его пальцы дрожат, сжимаясь в кулаки. Как зубы стиснуты так сильно, что, кажется, вот-вот рассыпятся в пыль.

Гуан Фэн вздохнул и сделал знак стражам.

— Отпустите Принца.

Те колеблясь ослабили хватку. Эшэ тут же рванулся по коридору, но не сделал и трёх шагов, как ноги подкосились. Он рухнул на колени, и только тогда до него дошло. Он действительно слишком слаб. Гуан Фэн подошёл сзади.

— Линмин ни за что не пожелал бы видеть, как ты себя так губишь...

— Ты ничего не знаешь о том, чего он хотел! — Эшэ прошипел, не оборачиваясь.

Но больше не пытался встать. Луч солнца, пробившийся сквозь облака, упал на пол, осветив золотые капли крови — видимо, швы на ране разошлись.

Гуан Фэн снова вздохнул.

— Занесите Его Высочество в комнату и уходите.

Когда дверь закрылась, он опустился рядом на кровать.

— Если хочешь умереть, подожди хотя бы до завтра. Сегодня... сегодня просто отдохни.

Эшэ не ответил. Они сидели так в молчании, пока солнце за окном не начало клониться к закату.

Гуан Фэн наблюдал за ним краем глаза, понимая, что любые слова сейчас будут бессмысленны.

— Пей.

Принц не шевельнулся.

— Если ты умрёшь от жажды, никому лучше не будет. Ты потерял много крови.

Глаза Эшэ метнули в его сторону пустой взгляд. Но воду он всё же взял. Вода оказалась с примесью трав — горьковатая, с послевкусием коптиса.

— Что это? — голос Принца звучал слабо.

— Чтобы предотвратить проникновение яда из раны в сердце. Ваше Высочество, прошу, вернитесь на ложе.

Принц медленно моргнул и откинулся назад.

— Жаль.

Гуан Фэн сжал кулаки.

— Ложись. Остальные вопросы... обсудим позже.

Попытаешься уйти, останавливать не буду. А если хочешь всё обсудить... Через несколько дней я к тебе приду.

Эшэ Лин медленно опустился на жесткую кровать. Внутреннее повреждение меридианов посылало по его телу волны колющей боли. Он чувствовал, как его основа, которая когда-то была чиста и сильна, теперь покрыта трещинами и почернела от обиды и ненависти.

Глаза, лишённые блеска, уставились в потолок. На бледном лице застыло странное выражение. Лишь лёгкое подрагивание века выдавало внутреннюю бурю, бушующую за этим каменной стеной. Рана на груди ныла тупой болью, но эта физическая боль была ничтожна по сравнению с той пустотой, что разъедала его изнутри.

Когда шаги Гуан Фэна затихли в коридоре, Эшэ Лин закрыл глаза. Но вместо желанной темноты перед ним снова возникло улыбающееся и живое лицо. Губы сами собой сложились в беззвучный шёпот, произнося имя, на которое больше никто не отзовётся.

Через несколько дней Гуан Фэн действительно пришёл. Он стоял в дверном проеме. Его силуэт резко вырисовывался на фоне тусклого света. В комнате пахло затхлостью, несвежими бинтами и отчаянием, что висело в воздухе густым, удушающим покрывалом. Эшэ не шевельнулся. Его худое, почти прозрачное тело сливалось с простынями, будто он уже начал заживо растворяться. Только слабый подъем груди выдавал, что в этой оболочке еще теплится жизнь. Князь Пустоши ни разу за это время не навестил сына. Говорили, он даже бровью не повёл, когда ему доложили. Только сказал: «Слуги меняются. Принц должен привыкать».

— А теперь выслушай меня, — Он попытался сделать максимально холодный голос. — Ваше Высочество, отныне и впредь между нами лишь отношения правителя и подданного.

Ресницы Эшэ едва заметно дрогнули, но глаза оставались закрытыми. В горле стоял ком, но слез не было. Они высохли еще несколько дней назад.

— Всё этим и должно было закончиться, но вы меня не слушали.

В груди Принца что-то сжалось. Сначала слабо, потом все сильнее, пока боль не стала невыносимой. Он через силу сглотнул, но так и не открыл глаз.

«Перестань... »

— Ся Линмин тогда отдалился от Вас для того, чтобы защитить Вас. Его горькие усилия... хоть раз Вы оценили их? Знаете ли Вы, что каждый Ваш каприз и безрассудный поступок были для него ядом, пронзающим сердце? — Гуан Фэн резко оборвал себя, сжав кулаки. — Вы делали ему всё назло, хотя я умолял остановиться. Он страдал каждый день.

Сердце Принца бешено заколотилось, будто у-лин уже добрался до его крови. Губы дрогнули, но звука за этим так и не последовало.

«Замолчи... Прошу тебя...»

— Тот убийца... — Гуан Фэн сделал паузу, его голос впервые дрогнул, — ... был когда-то щитом, который он нашел, чтобы оттолкнуть Вас и заставить Вас оставить надежду.

Эшэ наконец открыл глаза. Они были красными и сухими.

— Если бы Вы тогда... если бы Вы могли отпустить... как бы он впустил волка в дом, и как бы... дошёл до такого конца! — Гуан Фэн отвернулся, резко смахнув что-то с лица.

Принц медленно поднялся на локтях. В этот миг в груди что-то окончательно разбилось. Он почувствовал вкус крови во рту — не от раны, а от того, что в приступе ярости он случайно прокусил себе губу до крови. Юноша хотел что-то сказать, но рот лишь открылся и закрылся.

«Не уходи...»

— И потому, ваш подданный умоляет Вас, — Гуан Фэн уже у двери. Его фигура кажется неестественно прямой, —... забудьте Линмина, забудьте вашего подданного. Считайте, будто ничего никогда не происходило. Умоляю... ради него, продолжайте жить. Я поговорю с Лэй Цзы. На этом прощайте.

Он повернулся к двери и, последнее, что увидел Эшэ перед тем, как дверь захлопнулась — его собственное отражение в глазах Гуан Фэна.

На столе, там, где он оставил её в тот день, всё ещё лежала флейта. Треснувшая, бесполезная. Эшэ смотрел на неё и не мог вспомнить, когда в последний раз слышал, как она звучит. Кажется, в другой жизни. Когда Линмин ещё смеялся.

После этого разговора Принц совсем обезумел. И как только восстановился, ученик целую расправу. В дальнейшем её прозвали «Цветение пятисот лотосов». Слухи по Пустоши расползлись быстрее пожара.

Двое демонов прижались к стене у самого выхода. Один — низкий, коренастый, с рваным ухом — то и дело оглядывался через плечо. Второй — тощий, с длинными руками — нервно теребил завязки на рукавах.

— Ты слышал про Наследного Принца?

Голос демона в коридоре прозвучал шепотом.

— Ты про то, что все его стороняться? — голос первого прозвучал так тихо, что второй не сразу понял, обращаются к нему.

Первый демон оглянулся по сторонам. Убедившись, что никого нет, подался вперёд.

— Да-да! — Повторил демон. Его слова вырывались торопливо. — Мало того, что слышал! То, что он натворил на днях... просто чудовищно!

— Рассказывай! — второй пододвинулся ближе, забыв об осторожности.

— Несколько недель назад он будто сорвался с цепи. Со своим отрядом вырезал целых пятьсот соплеменников! Не просто убил, а замучил! Горы трупов, море крови, ни травинки не осталось в живых! Те, кто теперь прислуживают в его покоях, даже дышать боятся, дрожат от страха.

Второй сглотнул. Кадык его дёрнулся.

— Вот дела! А Князь Пустоши? Неужели он позволяет ему...?

—А что Владыка? Это его наследник.

Голос демона стал еще тише.

— Хотя зачем убивать своих?

Наследник, пожирающий тех, кто должен был служить ему. Безумие, ставшее законом.

— В общем, держись подальше от него. После смерти этого мальчишки, Принц уже не тот.

Говорящий отшатнулся, будто даже имя Эшэ Лина могло притянуть его безумие. Он хотел спросить ещё — про мальчишку, про то, правда ли, что Принц сам нёс тело. Но в конце коридора что-то скрипнуло.

Оба замерли.

Скрип не повторился. Может, ветер. Может, крыса. Может, кто-то стоял там, в темноте, и слушал.

— Пошли, — прошептал первый и быстро зашагал к выходу, низко опустив голову.

Второй — за ним, почти бегом, путаясь в полах одежды.

Клинок, пожирающий сны. (吞噬梦境的利刃)

Тронный зал Князя Пустоши был погружён в полумрак, лишь слабые отблески багровых факелов дрожали на чёрных каменных стенах. Тяжёлые клубы дыма вились у потолка. Воздух был пропитан запахом кедра и ветивера от горящей курильницы.

Куан Нюэ восседал на троне. В его пальцах покоилась пиала с красным чаем, испускающим лёгкий пар. Его лицо оставалось невозмутимым, лишь в глубине тёмных глаз мерцали искры холодного гнева.

Перед ним стоял Герцог Не. Его чёрные парадные доспехи глухо трещали при каждом движении. Лицо исказила маска скрытой ярости, но в голосе, несмотря на всю его мощь, проскальзывала неуверенность.

Герцог Не склонил голову в формальном, почтительном поклоне, но его голос, тихий и чёткий, долетел до трона, заставив пламя факелов замереть на мгновение.

— Владыка... Ваше Высочество, явив свою безграничную милость, почтил мои низинные владения столь внезапным визитом... Боюсь, мои скромные приготовления оказались недостойны его высокого положения. Осмелюсь спросить, не удостоится ли этот ничтожный слуга заблаговременного извещения в будущем, дабы пасть к стопам наследника с подобающими почестями?

Князь Пустоши медленно поднял взгляд. Его тонкие брови чуть приподнялись в насмешливом удивлении.

— В твои земли? Герцог Не, я слышал, с годами зрение имеет свойство слабеть. Неужто и ты стал жертвой этого недуга и перестал различать границы владений Повелителя?

Герцог Не склонился ещё ниже, его голос окрасился искренней, почти отцовской тревогой.

— Ваше Высочество, моё сердце, преданное вам, не находит покоя... Юный Принц, в пылу своих изысканий, приблизился к древней печати, что хранит «Пламя Заката». Этот дух слеп и яростен, он не различает чинов и титулов. Я смертельно боюсь, что его гнев падёт на драгоценное наследие вашего рода... Разве можно допустить, чтобы жемчужина Пустоши рисковала собой, сражаясь с острым камнем?

Владыка демонов неторопливо отпил глоток чая, затем поставил пиалу на подлокотник трона. Его движение было плавным, почти изящным.

— Герцог Не, — голос Куан Нюэ был почти неощутимым. — Похоже, тебе стоит перечитать карты владений. Или... ты считаешь, что тень от моего трона недостаточно длинна, чтобы покрыть твои земли? Я был уверен, что этот урок все усвоили ещё в эпоху Войны Падших.

Герцог Не открыл рот, чтобы возразить, но Князь Пустоши резко поднял руку, и в воздухе запахло сталью.

— Твоя ревность к моим владениям тронула меня, Герцог Не. Но не заставляй меня напоминать тебе, чья воля высекает русла кровавых рек и чей гнев обращает в пепел целые земли. Мой сын ищет себе игрушку. Было бы мудро... не мешать детским забавам наследника. Ради твоего же процветания.

Князь Пустоши сжал кулак. В тот же миг тени вокруг зашевелились, окружая человека, стоящего напротив Владыки. Герцог Не почувствовал, как холодный пот стекает по спине.

Но совет демонов был ещё не закончен...

— Мой сын будет следовать по пути, который я ему предначертал, — его голос звучал С безразличием старой обезьяны. — Он будет испытывать клинки, пока не найдёт тот, что согласится принять его душу. Или пока не падёт, доказав свою несостоятельность. Это — его судьба и мой указ.

Он медленно обвёл взглядом зал, и его глаза, казалось, впитали сам свет из помещения.

— Что же до вас всех... Ваша единственная задача — следить, чтобы пыль с его сапог не смешалась с пылью ваших земель. Ибо если он падёт, то падёт от руки, достойной моего семени. А если погибнет по чьей-то иной причине... — Губы Куан Нюэ тронуло подобие улыбки. — ...то я превращу земли, принявшие его последний вздох, в новую Пустошь, где не будет ни земли, ни дыхания. Вам же останется лишь решить, хотите ли вы стать её первыми вечными обитателями.

Тронный зал замер. Герцог Не стоял, сжав кулаки до побелевших костяшек, но уже не решался поднять взгляд на повелителя Пустоши.

Из тени за троном выступила высокая фигура в плаще. Советник Ло Фэн склонил голову.

Его голос зазвучал мягко:

— Владыка, позволь напомнить... Дух меча, что потревожил юный принц, не простой артефакт. Это клинок «Пламя заката», запечатанный после Войны Падших. Если он взбунтуется...

Князь Куан Нюэ медленно повернул голову. В его глазах вспыхнуло пламя, от которого у советника перехватило дыхание.

— Ло Фэн, — произнёс он с мнимой задумчивостью. — Твоя преданность древним заветам поистине трогательна. Но скажи... не кажется ли тебе, что ты проявляешь куда больше заботы о духе меча, чем о крови своего Повелителя? Это... опасная позиция для советника.

Ло Фэн резко опустился на колени, ударив лбом о каменный пол. Капли пота упали на чёрный мрамор.

— Этот ничтожный слуга не смеет и мысли такой допустить! Клинок, вне сомнений, лишь пылинка перед величием Вашего Высочества! Я лишь... опасаюсь, что его слепая ярость омрачит светлый разум юного принца и доставит Вам... лишние хлопоты.

Громовой хохот Князя Пустоши потряс зал. Он поднялся с трона.

— Именно поэтому я и послал его! Если Синь Хуа падёт от руки древнего духа — значит, он не был достоин носить моё имя. Но если... если он укротит этот клинок... — в глазах повелителя вспыхнуло что-то, отдалённо напоминающее гордость, — тогда ничто не остановит его на пути к трону Трёх Бездн.

Совет демонов замер в ожидании. Осталось лишь ждать, чей труп первым приплывёт по кровавым водам реки Хуанхэ...

— А теперь мы обсудим непосредственно главное, для чего я вас тут собрал...

***

Синь Хуа проснулся откровенно помятым, даже его волосы сегодня были ещё более небрежные, чем всегда. Он посмотрел на вторую половину кровати. Там никого не было.

Юноша тут же вскочил. От быстрого пробуждения у него закружилась голова. Он схватился за косяк кровати. На миг ему показалось, что сейчас внутренности вывернуться наружу. Он сделал шаг. И тут же упал. Его рвало около пяти минут, пока в желудке не осталось совершенно ничего.

Он взялся за голову. Попытался вспомнить, что это было. Он помнил, как обрабатывал вчера раны Эшэ, как потом тот ушëл. Разговор с Гуан Фэном. Но где Гуан Фэн?

Он не понимал, что сейчас чувствует.

«Ты не заслужил того, что с тобой случилось. Но и я не заслужил того, что ты сделал. И я не знаю, как теперь с этим жить. Но, кажется, мы оба не умеем по-другому.»

Он смотрел на свои руки и не мог двинуться.

Потом резко схватился за переносицу. Перед глазами пронеслись вспышки: Тени Луны, сражение у озера и растерянный взгляд Эшэ.

Синь Хуа резко вздохнул и распахнул глаза. Он понял, что не может дышать.

— Что с тобой такое?

Он вдохнул. Получилось плохо.

— Я не должен... Я не должен о нём думать.

Но мысли всё лезли и лезли в его голову. Он корчился от головной боли.

— Он сделал со мной... то. Он...

Голос сорвался. Потому что сейчас, в эту минуту, важно было не то, что он сделал. Важно то, что Эшэ вчера лежал на этой кровати, раненый, и смотрел на Синь Хуа так, будто тот был единственным светом в комнате.

— Почему мне не всё равно? Почему я не ненавижу его? Я должен ненавидеть. Но я...

Принц каким-то образом всё-таки поднялся. Кое-как натянул на себя ботинки и выбежал в коридор. Там никого не оказалось. Он решил проверить покои Гуан Фэна и Гуай Шао.

— О, Ваше Высочество, вы уже проснулись? — Засиял Гуай Шао.

Синь Хуа бросил взгляд на Эшэ.

Он был такой же спокойный, как всегда...

— Слуги сказали, что сегодня должен вернуться герцог Бэй. — Начал Гуан Фэн. — И тогда можно будет идти за мечом.

— Разве не через день? — Удивился Второй Принц. — Сегодня ночью, когда мы ходили до тайной библиотеки, разве не про этот срок говорил тот слуга?

«Этой ночью?»

— Простите, Принц, возможно, нужно будет подождать. — Эшэ повернулся к юноше и посмотрел на него.

Его вид был непринуждённый и вовсе не невыспанный. Совсем не сравним с откровенно ошарашенными глазами Синь Хуа.

— Этот дворец ужасен. — Встрял Гуай Шао. — Всю ночь слышал какие-то шорохи и голоса. Как вы вообще двое не заблудились в этих тоннелях. И вообще надо бы спасибо сказать, что остались живы. Всё таки наш дворец мне милее.

— Нет-нет-нет-нет... Подождите! О какой ночи вы говорите?! Гуан Фэн всю ночь был со мной. Вы не могли гулять по коридорам... Ваши прогулки... должны быть игрой теней.

— Ваше Высочество, возможно, здешние ветра несут обманчивые сны. Гуан Фэн удостоил нас своей компанией для ночного обхода, дабы удостовериться в вашей безопасности. Принц, вы спали в своей комнате. Мы проходили ночью мимо и не слышали никакого шума. — Пояснил Гуай Шао.

— Но нас же поселили в двух комнатах.

— Две? Ваше Высочество, нам дали четыре комнаты. О чëм вы?

В голове Синь Хуа всё смешалось. Он стоял, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Его воспоминания о прошлой ночи были такими ясными. Эшэ, его дрожь, их разговор... прикосновения. Потом история Ся Иньхуа.

— Но... — Синь Хуа обвёл взглядом присутствующих.

Гуан Фэн смотрел на него с лёгким недоумением, Гуай Шао с обычной насмешливой ухмылкой, а Эшэ...

Эшэ поднял бровь. Его лицо было абсолютно спокойным, даже слегка скучающим.

— Принц, вам, видимо, что-то приснилось, — сказал он, пожимая плечами. — Я всю ночь был с Гуан Фэном.

Синь Хуа почувствовал, как кровь приливает к лицу. Неужели всё это действительно было сном? Но тогда... почему воспоминания такие живые? Почему он до сих пор чувствует тепло Эшэ на своих пальцах?

— Выглядите потрёпанным, — заметил Гуай Шао, изучая его. — Может, вам стоит отдохнуть ещё?

— Нет, — резко ответил Синь Хуа, сжимая кулаки. — Всё в порядке.

Он бросил последний взгляд на Эшэ Лина, но тот уже отвернулся, обсуждая что-то с Гуан Фэном.

— И что же тогда случилось, Принц? — Спросил Гуан Фэн.

—Я...

Но как он мог рассказать про все то, что случилось той ночью? А если это действительно был сон? Синь Хуа сжал зубы, чувствуя, как жар стыда и растерянности разливается по его щекам.

— Ничего, — пробормотал он, отводя взгляд. — Просто странный сон.

— Ваше Высочество, к слову, о библиотеке. Мы хотели бы вам рассказать, что нашли там.

Голос Гуан Фэна звучал совершенно повседневно.

Синь Хуа постоял пару секунд, просто смотря, потом всё же подошёл. Его шаги были медленными и неуверенными. Тени под глазами залегли глубокими впадинами.

— Когда мы пробрались туда, то сначала ничего интересного не нашли. Но потом Второй Принц нашёл потайную комнату, — Гуан Фэн говорил очень тихо.— Там было несколько интересных вещей.

— Что вы нашли? — спросил Синь Хуа, пытаясь вникнуть в сказанное.

— Там было отделение, где лежала сложенная одежда, — Гуан Фэн сделал паузу, собираясь с мыслями. — По её украшениям мы смогли предположить, что она принадлежала небожителям. Ткань была тончайшая, с золотым шитьём, какое не встретишь у простых смертных.

— Получается, что именно Бэй Фэйгэ занимался поджогами? — Синь Хуа провёл ладонью по лицу, пряча выражение глаз.

— Комплект всего один, но он очень дорогой, — ответил Гуан Фэн, скрестив руки на груди. Его брови сдвинулись в сосредоточенной складке. — Возможно, все остальные найденные вещи хранятся где-то ещё.

— Хочешь расспросить его, когда приедет?

— Дело о поджогах передано в Императорский дворец, — Гуан Фэн покачал головой. — Мы всего лишь подтвердили теорию, что поджоги совершались кем-то из Герцогов.

— Больше ничего не нашли? — Синь Хуа опёрся плечом о стену, словно боялся, что ноги не удержат его.

— Было ещё пару подвесок, — Гуан Фэн поднял взгляд к потолку, будто пытался восстановить в памяти детали. — Картина, но она была порвана пополам. Лица человека не было видно. И родовая табличка, но она была опалена, поэтому имени не распознать.

Синь Хуа провёл рукой по лицу. Жест был усталым, почти болезненным. Кожа под глазами отливала синевой.

— Хорошо. Отправь письмо во дворец о вскрывшейся информации.

— Хорошо. Гуай Шао, помоги мне найти чернила. Попроси у слуг.

— Хорошо.

Синь Хуа сначала стоял неподвижно, будто прирос к месту, потом вышел в коридор. Свет масляных ламп мерцал на стенах. Их здесь было очень мало, поэтому он стоял практически в полутьме.

Эшэ осторожно последовал за ним. Его шаги были почти беззвучными. Он тихо кашлянул в кулак.

— Ваше Высочество, с вами всё хорошо? — осторожно поинтересовался тот. В голосе его звучала странная нотка — не та привычная сталь, а что-то мягче, почти беспокойное.

Синь Хуа резко развернулся и уставился на Эшэ Лина. В глазах его метнулась паника, быстро подавленная, но не до конца.

— Я... Да... Да... Всё хорошо. Просто устал после дороги.

Второй принц нахмурил брови. На лбу его пролегла глубокая складка. Он подошёл чуть ближе, и Синь Хуа резко отстранился. Спина Принца ударилась о стену, и он замер, как загнанный зверь.

Юноша моргнул, потом продолжил, подбирая слова:

— Путь был долгим. Вы потратили немало сил. Может, стоит позвать целителя? — Эшэ замер на месте, не делая больше попыток приблизиться. Его руки висели вдоль тела, но пальцы были сжаты в кулаки.

Синь Хуа поднял на него глаза. И на мгновение ему показалось, что по его лицу течёт кровь. Он резко отвернулся, сдерживаясь из последних сил. Жилы на шее напряглись, дыхание стало прерывистым.

— Лучше... Лучше обработай себе спину. — Голос его сорвался на шёпот.

— Спину? — Эшэ вновь сгустил брови, словно не понял услышанного.

— Повязку, которую я вчера тебе наложил, нужно менять раз в день. За ночь она уже пропиталась кровью, — Синь Хуа говорил, не глядя на него, уставившись в пол. Пальцы его дрожали мелкой дрожью.

Эшэ проморгался. В глазах его отразилось чистое и искреннее недоумение.

— Повязка? Ваше Высочество, я... Тронут вашими словами, но о какой повязке идёт речь? Моя спина полностью цела. — Он сделал паузу, будто проверяя, не ослышался ли. — Возможно, вам почудилось?

— Смеешь дерзить мне?! — голос Синь Хуа взвился, но в нём не было привычной ледяной силы. Только надлом.

Синь Хуа со злостью оттолкнулся от стены — слишком резко, слишком отчаянно. Он подошёл к Эшэ и распахнул на нём одежду одним резким движением. Ткань ханьфу разошлась, обнажая бледную кожу. Щёки юноши тут же вспыхнули алым — не от смущения, а от неожиданности и стыда.

— Ваше Высочество, что вы делаете?

Принц перевернул его лицом от себя, словно не мог вынести взгляда Эшэ. Глаза Синь Хуа расширились, зрачки сузились.

На спине были шрамы. Очень много шрамов — старых, белесых, пересекающихся, как паутина. Следы плёток, кинжалов, чьей-то жестокости. Но ни одного свежего пореза. Ни следа вчерашней раны. Кожа была цела, только рубцы тянулись по лопаткам.

— Ты... — голос Принца сорвался. — Как это возможно?!

Синь Хуа резко отстранился, будто обжёгся. Он отшатнулся назад, схватился за голову обеими руками. Пальцы впились в волосы, побелели на суставах.

В ушах начал нарастать гул — сначала тихий, потом всё громче, пока не заглушил все звуки. Кровь отхлынула от лица, оставив его бледным, как рисовая бумага.

— Эшэ? Что случилось с Принцем? — к ним подошёл Гуан Фэн. Голос его был встревоженным, но сдержанным.

— Я не трогал его, — голос Эшэ звучал приглушённо, будто сквозь толщу воды. Он стоял неподвижно, не пытаясь прикрыть распахнутую одежду. — Он подошёл ко мне... распахнул... халат.

Синь Хуа понял, что не может дышать. Лёгкие отказывались наполняться воздухом. Он захлёбывался.

Картинки плыли перед глазами: Тени Луны, сражение у озера, растерянный взгляд Эшэ, а теперь — чистая спина, на которой не было раны. Раны, которую он видел. Которую он обрабатывал своими руками. Которая была — должна была быть.

В какой-то момент он начал заваливаться на спину, будто падая в пропасть. Пол ушёл из-под ног, стены поплыли.

—Эй Чжи! — Кричал кто-то, будто прорываясь сквозь толщу воды. — Эй Чжи!

Он почувствовал, что его грудь сжимается, а лицо отчаянно болит. Он попытался вздохнуть, но ничего не получалось. Ледяная вода стекала с безжизненного тела Синь Хуа, когда Эшэ Лин с хриплым проклятием вытащил его на берег. Мокрые ресницы Принца были слипшимися. Губы посинели. Кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок.

— Не смей... — сквозь зубы прошипел Эшэ Лин, резко переворачивая его на спину. — Умирать.

Его пальцы дрожали, когда он запрокинул голову Синь Хуа. Он через силу наполнил его лёгкие своим воздухом.

— Дыши! — голос Эшэ сорвался на крик. Он с силой надавил на грудную клетку.

Тело Синь Хуа вздрогнуло, но сознание не вернулось. Капли воды падали с лица Эшэ на безжизненные черты Принца.

— Ты не имеешь права... не имеешь права так... — шептал Эшэ между вдохами, продолжая нажимать на грудную клетку с яростной настойчивостью.

И вдруг раздался резкий вдох. Синь Хуа закашлялся. Из его рта хлынула вода. Глаза открылись, но взгляд был мутным, неосознанным.

— Ты слышишь меня? — Эшэ схватил его за щеки, заставляя сфокусироваться.

Но сознание снова уплыло, хотя дыхание теперь было ровнее. Эшэ резко прижал его к себе, ощущая, как холодное тело постепенно согревается. Синь Хуа чувствовал это, но звуки всё ещё доходили до него с трудом, перед глазами плыло.

— Разведи огонь. Сейчас же.

— Эшэ, тебе самому нужен отдых. Ты весь белый.

Гуан Фэн стоял над ними. Его обычно невозмутимое лицо было напряжённым. Вода капала и с него, оставляя тёмные пятна на камнях. Гуай Шао уже собирал сухие ветви в отдалении.

Эшэ Лин не ответил. Его пальцы впились в мокрую ткань одежды Синь Хуа, словно боясь, что если он отпустит, то Принц снова исчезнет в ледяной пучине.

— Эшэ, — голос Гуан Фэна звучал твёрдо, но без упрёка. — Ты на грани. Если ты рухнешь, кто будет прикрывать его спину?

Второй Принц зажмурился. Перед лицом всплыло лицо Ся Иньхуа. Он глухо выдыхнул:

— Эшэ! Он замёрзнет!

Только тогда Эшэ медленно разжал руки. Его собственное тело дрожало от холода. Гуан Фэн осторожно принял бесчувственное тело Принца, укладывая его на расстеленный плащ подальше от воды.

— Живой? — Гуай Шао подошёл, сжимая в руках охапку хвороста.

— Да, — сквозь зубы ответил Эшэ, поднимаясь на ноги. Его ноги подкосились, и он едва не упал, схватившись за дерево. — Наглотался много воды.

Гуан Фэн бросил на него оценивающий взгляд:

— Сиди. Не нужно геройств.

Но Эшэ уже снова был рядом с Синь Хуа, аккуратно поправляя под его головой свёрнутый плащ.

— Разведи уже этот чёртов костёр! — бросил он Гуай Шао, даже не оборачиваясь.

Пламя разгоралось медленно. Дым стелился по земле, смешиваясь с вечерним туманом. Эшэ сидел, прижав к груди колени, и неотрывно смотрел на бледное лицо Синь Хуа.

— Он очнётся, — сказал Гуай Шао, бросая в огонь ещё одну ветку. — Ты же знаешь, как он упрям.

Второй Принц не ответил. Ветер шевелил мокрые пряди его золотых волос. И вновь забившиеся сердце.

Синь Хуа метался в горячечном бреду. Его тело покрывал ледяной пот. Губы шептали бессвязные слова. В темноте за его сознанием разворачивались бесконечные кошмары, каждый страшнее предыдущего.

Он стоял перед алтарём, где в камне был заточен меч с клинком цвета застывшей киновари. Дух оружия шевельнулся. Внезапно пламя охватило Синь Хуа с головы до ног. Он кричал, но голос не вырывался из горла. Только дым заполнял лёгкие. Клинок смеялся.

Он шёл по полю, усеянному трупами. Гуан Фэн и Гуай Шао лежали бездыханными куклами, уставившимися в багровое небо. Его руки были по локоть в крови, но он не помнил, как это произошло. Вдруг тени зашевелились. Из тьмы выползли демоны с его лицом. Они смеялись, хватая его за ноги, таща вниз, в бездну...

Эшэ стоял перед ним. В руке он сжимал кинжал.

— Ты думал, я буду служить такому слабаку?— его голос звучал чужим.

Клинок вонзился в живот Синь Хуа. Боли не было, а только холод, расползающийся по жилам.

Эшэ Лин наклонился, его губы коснулись уха:

— Проснись. Или умри навсегда.

Вдруг Эшэ Лин закрыл собой Синь Хуа, когда меч попытался его убить. Лицо быстро погасло и Эшэ рассыпался в его руках.

— Проснись!

Синь Хуа болезненно открыл глаза. Его лицо было холодным, хоть рядом и тлел костёр. Он посмотрел наверх: там было лицо Эшэ Лина. И хоть тот спал, напряжение между бровями так и не сходило. Синь Хуа повернул голову. Гуай Шао и Гуан Фэн так же дремали. Через время рука Синь Хуа сама потянулась к спящему, но замерла в цуне от его щеки.

Прикоснуться — значит признать, что этот человек стал для тебя слабостью. А слабость в мире демонов ведёт лишь к гибели. Пламя костра трепетало, очерчивая скулы спящего мягкими тенями. Ресницы Эшэ, обычно прикрывающие пронзительно-зелёный взгляд, теперь казались бархатной пеленой, смягчающей острые черты.

Принц провёл кончиками пальцев по воздуху, повторяя контур брови, не смея коснуться. Где-то в груди сжался болезненный ком. Если это лицо в минуты страсти было лишь игрой его разума, то почему сейчас, видя его впервые без масок, он чувствует, как земля уходит из-под ног?

Эшэ дёрнулся во сне, губы шевельнулись, срывая шёпот: «...Эй Чжи...» Рука резко сжалась в кулак, будто даже в забытьи тело помнило о прошлом. Синь Хуа отпрянул, ударившись спиной о дерево.

— Игра разума, — прошептал он себе. — Мы не во дворце?

Он ещё долго сидел, глядя в костёр, пока не провалился в сон.

Синь Хуа всю ночь проспал крайне нервно, вечно ворочаясь. Эшэ же не посмел его разбудить. Он сидел, прислонившись к дереву.

Когда Синь Хуа наконец открыл глаза, он сказал то, что никто не ожидал услышать:

— Мы возвращается. Немедленно!

Юноша вскочил с места, взглядом выудил какой-то меч, схватил его и направился в сторону от дворца. Он шёл вперёд, не оборачиваясь.

— Синь Хуа! — голос Эшэ прозвучал резко, но обеспокоено. — Ты едва не погиб! Куда ты идешь!

Принц не остановился.

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись.

Эшэ догнал его за несколько шагов, схватив за ткань рукава:

— Что за бред? — прошипел он, зелёные глаза вспыхнули. — Ты знаешь, что будет, если мы вернёмся без меча?

Синь Хуа резко дёрнул руку, но Эшэ не отпустил.

— Мой приказ неизменен.

— Позвольте спросить... что за причина заставила вас переменить великую цель на бегство?

— Потому что я так решил!

Гуан Фэн нахмурился. Гуай Шао замер, перестав даже дышать.

— Объясни.

— Это не твоя забота!

Эшэ резко притянул его ближе, так что их лица оказались в нескольких цунях друг от друга.

— Когда ты почти утонул, это стало моей заботой. Когда ты бредил и звал меня во сне — это стало моей заботой. Так что не смей...!

Синь Хуа замер. Он помнил?

Гуан Фэн кашлянул, нарушая напряжённое молчание.

— Принц, если у вас есть причины...

— Они есть.

— Но мы не можем просто уйти.

— Можем.

— Ваш отец...

— Мой отец не здесь.

Гуай Шао нервно провёл рукой по волосам.

Эшэ продолжил:

— Ваше Высочество, разве не вы сами горели желанием доказать свою доблесть Повелителю? Вернуться с пустыми руками... это не просто неудача. Это пролитие чаши с ядом на алтаре вашего отца. И первыми, кто ощутит его горечь, будете не вы, а те, кто посмел сопровождать вас в этой... неудачной затее.

— Он убьёт вас, если вы останетесь. — Через зубы сказал Синь Хуа.

Эшэ Лин резко отпустил его руку.

— О ком ты говоришь?

Синь Хуа отвернулся.

— Я видел...

— Что?

— Мертвецов...

Гуан Фэн моргнул. Гуай Шао застыл с открытым ртом.

— И поэтому ты бежишь?

— Я не бегу! Ты не понимаешь... я не хочу, чтобы..! — Синь Хуа ударил кулаками Эшэ в грудь, склонив голову и сжав зубы.

— С тобой всё хорошо?

«Чтобы ты умер...»

Но эти слова так и не были сказаны.

— Значит я добуду его для тебя. — Отсек Эшэ Лин, смотря в сторону дворца.

— Нет. Гуан Фэн, Гуай Шао...

—Да?

— Свяжите его и глаз с него не спускайте!

Гуан Фэн и Гуай Шао замерли. Воздух натянулся в неловкости. Эшэ, не моргая, смотрел на Синь Хуа, его зрачки сузились до тонких ядовито-зелёных щелочек.

— Слышал я историю про слугу, что связал своего господина, спасая от пьяной драки. Так того слугу потом за усердие выпороли. Говорят, узор на спине вышел куда краше, чем на этой верёвке. — Прошептал Гуай Шао.

Взрыв ледяного хохота, лишённого всякой теплоты, вырвался из груди Второго Принца:

— Ваше Высочество... Как искусно вы владеете искусством упрека. Связать того, кто лишь пытался оградить вас от гибели в ледяной воде. Что ж... возможно, эти верёвки станут новой нитью судьбы между нами. Надеюсь, вам понравится тот узор, что они выткут.

Тень за его спиной зашевелилась. Гуай Шао невольно отступил на шаг, но Синь Хуа шагнул вперёд, вплотную к Эшэ.

— Если это единственный способ спасти всех от твоей же глупости — да! — Синь Хуа впился пальцами в плечо Эшэ. Ткань порвалась с тихим шелестом, обнажив шрам от клинка. Он ткнул в него.

— С каких пор тебе стало на меня вообще не всё равно?!

— Ваше Высочество... — Попробовал ещё раз Гуай Шао.

— Выполняйте.

Второй Принц не стал сопротивляться.

Он стоял неподвижно, лишь тень за его спиной извивалась в ярости, но и она постепенно растворилась. Его зелёные глаза не отрывались от лица Синь Хуа. Гуан Фэн первым сделал шаг вперёд, доставая крепкий шнур из походного мешка. Гуай Шао колебался, переминаясь на ногах.

— Эшэ... — начал он, но тот лишь усмехнулся.

— Раз приказ отдан Принцем, то выполняйте.

Гуан Фэн кивнул и осторожно взял Эшэ за запястье. Тот не сопротивлялся. Позволил обвить шнуром свои руки. Затянуть узлы. Но в его покорности была какая-то зловещая тишина, словно затишье перед бурей. Синь Хуа сжал кулаки, глядя на это.

«Если он пойдёт за этим мечом...»

Гуай Шао завязал последний узел и отступил, словно боясь, что Второй Принц в любой момент разорвёт путы и вонзит кинжал ему в горло. Но тот лишь спокойно стоял. Слишком опасно.

— Гуан Фэн, — сказал Синь Хуа, не отрывая взгляда от Эшэ. — Следи за ним. Если он попытается освободиться...

— Да, — коротко ответил Гуан Фэн, но в его голосе не было уверенности.

Гуай Шао нервно облизнул губы.

— А что насчёт меча?

— Мы не будем его искать.

— Но ваш отец...

— Я разберусь с отцом.

Эшэ Лин рассмеялся.

— Ты действительно думаешь, что сможешь просто уйти? Ты видел сон, Синь Хуа. Но сны — это не предсказания. Это страхи.

— А я не хочу проверять, насколько они реальны.

— Тогда ты трус. И не достоин быть Принцем!

Синь Хуа резко шагнул вперёд, схватив Эшэ за грудки.

— Замолчи! — Синь Хуа влепил ему добротную пощёчину.

Гуан Фэн замер. Его глаза расширились от шока. Гуай Шао даже прикрыл рот ладонью, будто не веря в то, что только что произошло. На щеке Эшэ остался красный след от удара. Его лицо не выражало ни боли, ни злости. Он медленно повернул голову обратно к Синь Хуа.

— Ваше Высочество всегда было красноречиво... — прошептал он. В его голосе внезапно прозвучала какая-то новая, незнакомая нота.

Синь Хуа дышал тяжело. Его рука всё ещё дрожала.

— Ты не понимаешь... — голос Синь Хуа дрогнул.

Эшэ Лин наклонился ближе. Его связанные руки не мешали ему казаться опасным.

— А ты объясни. Объясни, почему ты готов бросить всё из-за какого-то сна. Почему ты боишься?

Синь Хуа сжал зубы.

— Пошли... — Скомандовал Синь Хуа и, развернувшись, отправился прочь.

Через несколько ли Гуан Фэн догнал Принца и тихо спросил:

— Принц, у нас есть какой-то план?

— На запад.

— Может, расскажите, почему вы не захотели идти во дворец?

Синь Хуа выдохнул, обернулся назад. Гуай Шао с Эшэ шли довольно далеко.

«Я видел его дворец изнутри. Лучше я навлеку гнев отца, вернувшись с пустыми руками, чем принесу ему ваши головы в качестве трофея...»

Выход из теневых троп.( 走出阴影之路)

Синь Хуа шёл впереди, спиной ощущая тяжесть взглядов трёх человек. Эшэ Лин шёл последним. Его связанные за спиной руки казались неестественно беззащитными. А с другой стороны выглядели так, будто на дикого кота одели цепи из рисовой бумаги, в надежде удержать. Гуай Шао украдкой поглядывал на него, то и дело поправляя Цянь Гекоу на поясе, будто ожидал, что в любой момент верёвки лопнут, а зелёные глаза вспыхнут убийственным светом.

— Принц, — Гуан Фэн нагнал Синь Хуа, понизив голос. — Даже если...

— Гуан Фэн! — резко осадил его Синь Хуа, сжимая рукоять меча. — Мои решения...

Гуан Фэн хотел что-то возразить, но в этот момент земля под ногами дрогнула, из-за чего поднялось небольшое облачко пыли. Из расщелины впереди вырвался столб голубого пламени, опаливший скалы до стеклянного блеска. Воздух наполнился звоном тысячи мечей.

— Назад! — крикнул Эшэ Лин, первым успев среагировать.

Из голубого вихря поднялась фигура в доспехах из расплавленного металла. Она тихо уставилась на Синь Хуа.

В его сознании возник голос:

«Ты искал меня... но теперь бежишь?»

Синь Хуа отступил, чувствуя, как демоническая энергия духа меча сковывает волю. За спиной послышался металлический лязг. Гуан Фэн обнажил Мэнле, прикрывая собой Принца.

— Принц, бегите! Мы задержим его!

Синь Хуа молча вытащил свой клинок. Рука дрогнула. В глазах мелькнули обрывки кошмара: Эшэ Лин, исчезающий в пепле, Гуай Шао с перерезанным горлом...

Ветреный порыв обрушилился на группу, выбив оружие из рук Гуан Фэна. Гуай Шао отлетел к скале, сдавленно вскрикнув от боли. Из его рта брызнула красная струйка.

«Ты обрёк их на смерть.»

Синь Хуа застыл, но тут за его спиной раздался смех.

— Слишком добр, — прошипел Эшэ Лин. Его верёвки дымились, пережжённые энергией ци.— Связать меня шнуром из пеньки...

Он освободился и рванулся вперед.

— Эшэ, нет! — закричал Синь Хуа, но тот уже был в гуще боя.

Дух меча взревел, выдыхая сильнейший ветер из духовной энергии. Эшэ Лин уклонился. Одежда порвалась на плече, однако прекрасный юноша в золотых одеждах не останавливался.

— Хватит! — рванулся вперёд Синь Хуа, перехватывая удар, предназначенный Второму Принцу.

Их клинки скрестились, издав противный звук. И тут же воздух взорвался ослепительным светом. Пространство исказилось. Синь Хуа очнулся в пустоте, где парил гигантский голубой меч с клинком из застывшего горного ветра.

«Ты отверг свою судьбу, но судьба не отвергает тебя. Выбирай: возьмёшь меня — спасешь их. Откажешься — увидишь, как я перемешаю их судьбы и души».

В воздухе возникли видения: Гуан Фэн, сгорающий заживо. Гуай Шао, пронзённый сотней клинков. Эшэ... Эшэ, чьё тело рассыпалось в пепел.

— Зачем ты явился?! Мы не тревожили тебя! Мы не дошли до дворца!

Дух меча замер, синие языки пламени заколебались. Он посмотрел на меч в руке Синь Хуа.

«Ты сам призвал меня. Твои страхи, твои сомнения... Они кричали так громко, что разбудили даже древние печати. Твой дух в смятении.»

Синь Хуа почувствовал, как лезвие в его руке стало легче, почти невесомым. Оно больше не жгло, лишь слегка покалывало кожу.

— Я не звал тебя, — прошептал он ещё раз, но в голосе уже не было прежней уверенности.

«Каждой мыслью, каждым ударом сердца... Ты боялся потерять их... его.»

Эшэ Лин, поднявшись с земли, шагнул вперёд. Золотая кровь сочилась из раны на боку, но он устоял.

— Хватит болтать, — прошипел он. — Если этот клинок хочет чью-то душу, то пусть возьмёт мою.

— Эшэ Лин, я запрещаю тебе подходить к нему! — Прокричал Принц, не отводя взгляд от духа меча.

Дух меча рассмеялся

«Твоя душа? Она уже принадлежит ему. Но я не жажду душ.»

Гуан Фэн, опираясь на Мэнле, поднялся на ноги. Гуай Шао, стиснув зубы, прислонился к дереву. Все они смотрели на Синь Хуа.

«Выбирай, Принц, — сказал дух. — Возьмёшь меня — и я стану твоим оружием. Но помни: каждое лезвие требует платы.»

Синь Хуа поморщился от ветра, который швырял в его лицо частицы песка.

— Какую плату?

— Часть того, что дороже всего.

Эшэ Лин резко выпрямился:

— Синь Хуа, уходи от него! Выбирайся оттуда! Слышишь?!

Голос Эшэ Лина прорвался сквозь гул синего пламени.

Тени Луны, доселе лишь шепчущие у него за спиной, вдруг ожили. Они сомкнулись вокруг него. Эшэ Лин рванулся вперёд. В его руке вспыхнула Лэнхэ. Клинок, выкованный из божественного льда, теперь пылал лунным светом, словно само серебро ночи стекало по лезвию.

Это была техника «Облачный шаг золотого тигра».

Он взмахнул Лэнхэ. Воздух вздрогнул и тихо зазвенел.

Волна лунного света обрушилась на духа меча. Синее пламя дрогнуло и заколебалось, словно свеча. Тени Луны впились в дух меча. Они ели жар, пожирали само пламя. И там, где мгновенье назад бушевал холодный огонь, теперь нарастали ледяные осколки.

«Хорошо, — подумал Эшэ Лин, чувствуя, как Лэнхэ поёт у него в руке. — Но этого мало.»

Дух меча видел теперь не одного противника, а десятки. Силуэты Эшэ Лина мерцали вокруг, то появляясь, то исчезая. И каждый был настоящим, каждый держал в руках Лэнхэ. Дух меча взревел. Звук был похожим на треск ломающейся горы. Он взмахнул рукой. Стена огненного ветра, раскалённого до белизны, понеслась ко Второну Принцу.

Тот не отступил.

А лишь нарисовал печать «Щит, рассекающий холод». И хитро улыбнулся, будто ему это доставляло радость.

Эшэ Лин приземлился на невидимую платформу из духовной энергии. Тени Луны сгустились перед ним, сплетаясь в щит из лунного света. Огонь ударил в него и отразился, ударив духа меча в грудь с такой силой, что тот отлетел назад.

«Искусство Призрачного Охотника: Проклятие Застывшей Крови!»

Его зрачки сузились в вертикальные щели, а по лезвию Лэнхэ пополз иней. Эшэ Лин шагнул в тень и исчез.

Пространство вокруг духа меча изменилось. Теперь он стоял в месте, где небо было чёрным, а земля зеркальной.

Из теней вынырнула Лэнхэ, вонзившись в спину духа мкчв. Металл его доспехов заскрипел, покрываясь паутиной трещин. Дух лишь завибрировал, рассердившись ещё сильнее.

Он резко развернулся, его клинок прошёл сквозь Эшэ Лина...

Но тот растворился в лунном свете, использовав технику «Искусство Лунного Зеркала: Отражение Тысячи Зол!»

На самом деле это была искусная иллюзия молодого господина демонического мира. Настоящий Эшэ Лин стоял вне этого места, наблюдая через портал Теней. Его пальцы сплелись в печать. Шесть духов Луны материализовались вокруг духа меча.

Духи протянули руки вперед, смыкаясь в купол.

Но дух меча ударил клинком в землю. Синий взрыв раздробил лёд почти в пыльцу.

Эшэ Лин улыбнулся и вызвал последнюю Тень. Тот вышел из тьмы, высокий, с лицом, скрытым шлемом.

— «Высшее Искусство: Песнь Лунного Разрушения!» Прикончи его.

Дух кивнул и влил свою силу в клинок.

Лэнхэ удлинилась и стала практически белой. Вихрь духовной энергии, пронизанный лунными лучами, рванулся вперёд.

Лёд сомкнулся.

Послышался треск.

Глыба раскололась.

Эшэ Лин тяжело выдыхнул и медленно опустился на землю. Его одежда была испещрена кровавыми следами использования запретных техник. Его тени теперь дрожали, как избитые псы, из-за недостатка духовной энергии. Из уголков рта потекла чёрная кровь.

— Готово,— прошептал он.

Синь Хуа смотрел на него, не в силах вымолвить слово. Что-то внутри так сжалось, что он не смог это назвать.

Тени Луны зашептали:

«Заплати...»

Юноша резко выдохнул. Его колени подкосились. Он не упал только потому, что Синь Хуа успел броситься вперёд и подхватить его под руки.

— Эшэ!

— Ааа. — Юноша закричал от боли.

Ему казалось, что его рёбра вырывают на живую и перекручивают. Казалось, что печень режут на куски, а костный мозг медленно вытаскивают из позвоночника. Он прикрыл глаза и со страхом посмотрел на Синь Хуа.

— Он слишком много взял.

Гуай Шао, всё ещё прижимая раненый бок, подошёл ближе.

— Что с ним? — прошептал Синь Хуа.

— Луна взяла плату, — глухо ответил Гуан Фэн.

— Мы... Мы можем как-то ему помочь?

Синь Хуа почувствовал, как тело Второго Принца стало холодным. Его дыхание было поверхностным, прерывистым, а кожа бледной, почти прозрачной. Но самое страшное было в глазах.

— Гуан Фэн, мать его, почему ты молчишь?! Что сейчас делать?!

Эшэ смотрел в пустоту.

Будто не видел трёх людей, которые склонились над ним.

Будто смотрел сквозь.

— Эшэ! — Синь Хуа тряхнул его за плечи, но тот не среагировал.

Только губы слегка дрогнули. Из уголка рта потекла ещё одна тонкая струйка, но уже золотой крови.

— Мы должны уходить, — резко сказал Гуан Фэн. — Если он использовал столько силы, значит... Сюда придут другие.

— Кто другие?! — взорвался Синь Хуа.

— Те, кто придёт забрать остаток долга.

Гуай Шао резко поднял голову. Его глаза метнулись к теням у скал.

— Они уже здесь.

Из теней вытянулись руки. Они не касались земли, а плыли над ней, тянулись к Эшэ Лину. Синь Хуа резко прижал его к себе, заслонив своим телом.

— Нет. Нет. Проваливайте! — Заорал Синь Хуа.

Гуан Фэн уже стоял с Мэнле наготове, но его лицо выдавало понимание: против этого сталь бессильна. Гуай Шао вытащил карты. Он разложил их в защитный круг вокруг юноши.

— Это ненадолго задержит их, — прошептал он.

Тени замедлились, но не остановились.

Одна из рук просочилась и коснулась плеча Второго Принца.

Все замерли... Синь Хуа широко раскрыл глаза и резко прислонился ухом к груди Эшэ Лина.

— Он... Не дышит. — Произнёс тот дрожащим голосом. — Не дышит. Он не может не дышать... Нет... Это невозможно.

Синь Хуа не осознавал, что кричит.

Голос рвался из горла хриплым воплем. Он сжимал тело Эшэ Лина так, словно мог вдохнуть в него тепло. Заставить сердце биться. Заставить эти проклятые зелёные глаза снова сверкнуть насмешкой.

Гуан Фэн попытался оттащить его. Синь Хуа первым же движением вырвался обратно.

Гуай Шао стоял на коленях. Его карты рассыпались по камням. Узоры на них медленно чернели, словно выгорая изнутри. Его пальцы дрожали, когда он попытался приложить ладонь к груди Второго Принца. Искать стук сердца, которого не было.

Голос Синь Хуа сорвался.

Потому что Эшэ никогда не обещал.

Он смеялся. Дразнил. Говорил «умрём — тогда и поговорим».

И теперь лежал мёртвый.

Тени сгущались. Сгустки тьмы уже обвивали тело. Цеплялись за его одежду. Тянули к себе.

Гуан Фэн схватил Принца за плечо. Синь Хуа вырвался. Он не мог оставить его. Не так. Не здесь. Не мёртвым.

Синь Хуа закрыл глаза.

— Вставай, — голос сорвался. — Приказываю тебе... встать.

Пальцы впились в окровавленную ткань. В ушах стоял смех человека в его руках. Тот самый, от которого сжималось сердце. Теперь он готов был отдать всё, лишь бы услышать его снова.

«Если судьба решила забрать тебя... то зачем она дала тебя мне?»

Он прижал лоб к плечу Эшэ Лина, содрогаясь.

«Разве можно умереть, оставив чужую душу у себя в заложниках...?»

Он поднял голову, посмотрев на мёртвое лицо Эшэ Лина. Его пальцы дрогнули, когда он попытался до него дотронуться.

— Принц, нам надо идти...

— Нет! Я...

— Гуан Фэн, прав, мы не можем долго здесь задерживаться.

— Я не пойду...

— Почему? Не вы ли презирали его всё это время?

— Что? — Синь Хуа оцепенел. По его лицу скатилась слеза.

— Не вы ли издевались над ним всю дорогу, пока Второй Принц страдал. Вы не имеете право сейчас на это.

Синь Хуа нервно сглотнул, подняв глаза на Гуан Фэна.

— Именно из-за вас он умер, а до этого страдал день и ночь. Перестаньте его мучать. Вы делаете это даже после его смерти!

— Гуан Фэн!

— Ты сам знаешь, что я прав. Ты сам его убил. Ты сам этого хотел.

Синь Хуа моргнул раз, потом Второй. Потом посмотрел на клинок, лежащий рядом с Эшэ Лином. На тот самый, чем он сражался. Он был голубой. Его оплетали полупрозрачные вихри. Потом он осознал, что у него никогда не было клинка.

Синь Хуа вновь сглотнул и посмотрел на Гуан Фэна и Гуай Шао. Их лица стали расплываться в чёрные пятна.

— Проснись.

—Что?

— Проснись.

Синь Хуа резко вздохнул и сел на циновке. Сердце колотилось так, что ое не смог сделать первый вдох, лишь жалкий всхлип ртом. Сквозь щели в ставнях пробивались первые лучи утра. Рот был сухим, а ладони влажными. Всё тело ломило, будто он действительно сражался из последних сил.

Через несколько секунд оцепенения он ощупал грудь — ни раны, ни крови. Только влажная от пота одежда прилипла к коже.

— Ваше Высочество плохо спало? — раздался спокойный голос у самого уха.

Синь Хуа вздрогнул и резко обернулся. Эшэ Лин сидел напротив, скрестив ноги, и тихо протирал лезвие Лэнхэ. Движения его были плавными и мягкими. Лицо сидящего расслабленное и задумчивое.

— Ты... — голос Синь Хуа сорвался на хрип. — Всю ночь тут сидел?

Эшэ Лин не поднял глаз. Уголки его губ дрогнули.

— Мог ли этот слуга оставить Принца одного в этом дворце?

Синь Хуа сглотнул. Обрывки кошмара всё ещё плясали перед глазами: синее пламя, тени, тянущие руки, и... холодное тело Эшэ Лина в его объятиях. Он не мог понять, что сейчас чувствует. И что это черт возьми было?

Без раздумий он протянул руку и схватил Второго Принца за запястье. Тот наконец поднял взгляд, зелёные глаза сузились от удивления. Рука под пальцами Синь Хуа была тёплой, живой. Сквозь тонкую кожу на внутренней стороне запястья отчётливо бился ровный пульс. Эшэ смутился и попробовал оттянуть руку.

«Жив.»

Синь Хуа не отпускал его. Пальцы сжимались всё туже, будто боясь, что видение рассыплется.

— Принц, — в голосе Эшэ Лина послышались нотки настороженности. — это косание слишком затянулось. Не стоит вам пачкать руки.

Внезапно Синь Хуа рванул его к себе. Лэнхэ с лязгом упала на пол. Эшэ Лин на мгновение застыл, распахнув глаза. И тут же попытался отстраниться на почтительную дистанцию.

— Ты... Твоя спина...

Эшэ быстро проморгался и, не поднимая глаз, сказал:

— Не стоит беспокойства. Лекарь её обработал. Всё будет хорошо. Ваше Высочество, наше... положение сейчас крайне неловкое. Прошу, отпустите мою руку, пока...

За ширмой послышались шаги.

— Ваше Высочество, Герцог Бэй Фэйгэ...

Гуан Фэн замер на пороге, увидев их. Его лицо осталось невозмутимым, но пальцы непроизвольно сжали рукоять Мэнле.

Синь Хуа резко отпустил Второго Принца, отстранившись ровно настолько, чтобы восстановить подобающую дистанцию. Но его нога всё ещё касалась ноги Второго Принца.

Эшэ медленно поднялся, подобрал Лэнхэ и вновь принялся протирать клинок. Только краешек его уха был подозрительно красным.

Гуан Фэн кашлянул в кулак, мельком осмотрев их спущенные лица.

— Передай Герцогу Бэй Фэнгэ, — голос Синь Хуа вновь приобрёл металлическую твёрдость, — что мы выйдем к нему... через полчаса.

Гуан Фэн молча поклонился и вышел.

Когда занавеска задëрнулась, Синь Хуа снова посмотрел на Эшэ Лина. Тот сидел, отгородившись от мира падающими на лицо золотистыми волосами и лезвием. Но его поза, обычно такая непринуждённая, теперь была неестественно прямой.

— Принц, вы сейчас так взволнованы. Возможно, мне стоит уйти и попросить слуг принести вам завтрак.

Синь Хуа провёл по лицу руками, не понимая, что с ним происходит. Он не мог смотреть на Эшэ. Не мог даде ничего внятного сказать. Вся его ночь превратилась в какой-то кошмар человека напротив. Который сейчас сидел и спокойно смотрел на него, будто не было всего того, что тот увидел. Руки всё ещё ощущали липкую кровь на руках. Он всё ещё слышал крик Ся Иньхуа.

Синь Хуа лёг на кровать, зажмурив глаза. Он должен был его ненавидеть, должен был хотеть убить, но почему-то в этом проклятом сне он кричал и понял слезы над его мёртвым телом. Заслуживал ли он это сейчас? Как ему теперь смотреть ему в глаза и не видеть всё то, что он видел?

Синь Хуа уже почти впал в отчаяние, когда услышал шаги. Сначала они были до стола, потом от него к кровати. Он открыл глаза и увидел протянутый ему чай. Эшэ Лин стоял молча, чуть поджав губы и не смотря ему в лицо.

Синь Хуа долго смотрел на его лицо, пока рука сама не вытянулась и не взяла чашу с чаем.

— Я пойду прогуляюсь. Ваше Высочество, если вам что-то понадобится, Гуан Фэн у дверей.

Он поклонился и вышел. За дверью Эшэ Лин прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Пульс до сих пор бешено колотился под пальцами Второго Принца — там, где тот сжимал его запястье:

«Что с тобой не так, Синь Хуа? »

Синь Хуа проводил его взглядом, потом уставился на чашу с чаем. Аромат был, на удивление, такой яркий, что Принца перекосило. Этот сорт чая всегда отличался горьким вкусом, но сегодня бил такой сладостью, что юноша не мог понять, мерещиться ему это или нет.

После долгих раздумий он всё же собрался с мыслями. Синь Хуа бросил последний взгляд на комнату, будто проверя, не осталось ли там следов кошмара. Стены не плавились. Воздух не звенел от заклятий. Только потрёпанные ковры да потускневшие фонари.

Эшэ Лин уже ждал у двери. Его профиль резко вырисовывался в слабом свете. Он казался прежним сдерженным, но теперь Синь Хуа видел то, что упускал раньше. Лёгкое напряжение в плечах, будто он готовился к удару, и тень в глазах, которая не исчезала даже когда он улыбался.

Гуан Фэн прошёл первым. Гуай Шао нервно перекладывал карты, шепча что-то под нос.

— Если Герцог Бэй спросит о задержке... — начал Синь Хуа.

— Скажем, что Принц просил благословения у предков, — бросил Гуай Шао, даже не оборачиваясь.

Синь Хуа фыркнул, но не стал ничего отвечать.

Коридор дворца Бэй Фэйгэ был узким и неуютным.

— Герцог Бэй не любит слабаков, — предупредил Гуан Фэн. — Лучше не упоминать о... — он колебался, — ...о ваших видениях.

— Или упомянуть, — Эшэ Лин скользнул взглядом по Синь Хуа, — и посмотреть, как он вспотеет.

Гуай Шао закашлял, прикрывая смешок.

Дверь в тронный зал была изящной. Стража поклонилась, завидев императорскую читу.

— Его Высочество Наследный Принц Синь Хуа и его свита, — объявил один из них.

Двери распахнулись беззвучно.

Зал был пуст, если не считать хаоса. Фонари горели неровно. И висели хаотично. В центре этого безумия, на кривом троне сидел Бэй Фэнгэ.

Его сине-голубые одежды переливались, как змеиная чешуя. Чёрная метка герцога пульсировала на его лбу. Она была похожа на две выгнутые линиии, которые венцевали три точки, будто в иероглифа «любовь».

— Наконец-то, — его голос был мягким и игривым. — Я начал думать, что вы избегаете встречи.

Синь Хуа сделал шаг вперёд. Эшэ Лин схватил его за край рукава.

— Простите нашу задержку, ваша светлость, — Гуан Фэн склонил голов. — Дорога оказалась... непредсказуемой.

Герцог Бэй медленно поднялся.

— Дорога всегда непредсказуема для тех, кто бежит от себя, — его голос расслаивался, как прокисшее молоко. — Особенно когда кошмары... становятся гостями.

«Он знает.»

Эшэ Лин резко рассмеялся, прикрывая Принца за своей спиной.

— Если вы собираетесь травить нам байки, Герцог Бэй, то мы не из пугливых. Давайте к сути.

Бэй Фэйгэ наклонил голову под неестественным углом. Его шея хрустнула.

— Как прямолинейно, Второй Принц. — Он улыбнулся, и его рот растянулся слишком широко. — Вы пришли за Ураганным клинком. Не так ли?

— Так и есть, — ответил Синь Хуа. — Но я передумал.

Эшэ Лин резко нахмурил брови и повернулся к Синь Хуа, прошептав:

— Передумал?

— Ваше Высочество отказывается от меча? — Наигранно спросил Бэй Фэйгэ, всматриваясь в лица двух Принцев.

— Мне не нужен твой клинок. Мне нужен гарантированный проход. Князь Пустоши не одобрит, если его наследник затеряется в лабиринтах одного из его подчиненных. Подумай, стоит ли эта игра такой тени над твоим домом?

Герцог Бэй замер, потом захихикал.

— О, — его зрачки сузились в вертикальные щели. — Принц... Ты угрожаешь мне? — Бэй Фэйгэ поднял руку, и тени поползли к ним. — В моём дворце? В моих землях.

Синь Хуа не отступил, скрестив руки на груди. На его лице появилась ядовитая улыбка:

— Мой отец обожает давить гадов.

Фонари погасли от внезапно влетевшего порыва воздуха. Осталось только голубоватое сияние.

Герцог Бэй встал с трона и похлопал в ладоши.

— Ты прав. Я водил тебя по мирам. Испытывал... чтобы ты УВИДЕЛ.

Бэй Фэйгэ рассмеялся.

— Хватит загадок. Говори прямо. Или твой язык создан только, чтобы облизывать моего отца своей лестью?

Герцог Бэй медленно повернулся к Принцу.

— Меч — не просто оружие. Он выбирает сам. Все эти миры, все эти смерти. Они были не иллюзиями, а возможными путями.

Синь Хуа вдруг почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он резко проморгался, когда образы из снов полезли в его голову. Бэй Фэйгэ заметил, едва заметно улыбнувшись.

— Ты говоришь, что это... было реально?

— Для тех версий вас — да.

— То есть... мы могли действительно умереть?

— Уже умерли. Много раз. — Герцог Бэй взмахнул рукой, и стены зала вдруг растворились, открывая бесконечную вереницу миров — в каждом из них мелькали обрывки знакомых сцен: Гуан Фэн, падающий под ударами невидимых врагов; Гуай Шао, исчезающий в вихре теней; Эшэ... Эшэ, снова и снова жертвующий собой.

Синь Хуа сжал кулаки.

— Прекрати.

Эшэ Лин покосился на Синь Хуа. Того откровенно трясло. Он сдерживался из последних сил на чистом упрямстве.

Герцог Бэй послушно опустил руку, и видения исчезли.

— Ты единственный, кто вышел за рамки. Кто отказался от меча, даже зная, что он даст силу. Кто выбрал их жизни вместо власти.

Эшэ Лин слушал и не верил своим ушам. Синь Хуа отказался? Но что могло заставить этого ледяного человека отступить? Там в стенах той пещеры Синь Хуа шёл до последнего, лишь бы заполучить меч «Пламя заката». А здесь добровольно отказался? Он мог бы подумать, что Бэй Фэйгэ блефует, но Эшэ смотрел на Синь Хуа и видел, что это неправда. Что всё это действительно случилось в его снах.

— И что теперь? — наконец спросил Синь Хуа.

— Теперь... — Герцог Бэй улыбнулся. В этот раз в его улыбке не было ни капли насмешки. — Теперь ты свободен. — Он несколько раз махнул кистью и отвернулся от них, шагнув к трону.

Зал снова наполнился светом, и тени ушли.

— Меч останется здесь. Ты не должен его брать. Но если когда-нибудь передумаешь... — Герцог Бэй повернулся, его голос стал тише. — Он будет ждать.

Синь Хуа посмотрел на Второго Принца, чуть покосившись. Тот стоял, поджав губы.

— Мы уходим, — твёрдо сказал Синь Хуа.

Герцог кивнул.

— Дверь на востоке выведет вас к границе моих земель. Дальше — ваш путь.

Гуан Фэн поклонился. Гуай Шао поспешно сунул карты за пояс.

Синь Хуа шёл неожиданно тихо, даже для себя.

Принц тяжело сглотнул:

«Может, эти мечи того не стоят?»

Он окинул взглядом своих спутников.

Но тут же его голову что-то сдавило.

— Ваше Высочество, всё в порядке? — Спросил Гуай Шао.

— Не беспокойся.

— Принц? — Обеспокоенно позвал его Гуан Фэн. — Точно всё хорошо?

— Наверное, нам стоит вернуться домой...

— Домой?! Но мы же не добыли вам меч...

«Что-то не так...»

— Ваше Высочество, — Эшэ Лин встал перед ним. — Вы уверены?

— Я не знаю...

Синь Хуа тяжело выдыхнул и отодвинул рукой плечо Эшэ Лина, последовав дальше.

— Осталось два клинка «Ледяной зов» и «Теневой клинок». Может, сразу пойдём ко второму? — Предложил Гуан Фэн. — Судя по книгам, он самый сильный

— И самый опасный. — Парировал Синь Хуа. — Отец сказал не сходить с пути и идти по очереди. У него ряд важных собраний, не хотел, чтобы кто-то попытался причинить мне вред, пока я в стенах дворца.

— Чтобы Князь Пустоши о ком-то беспокоится, ты сам-то в это веришь? — С недоверием сказал Эшэ Лин.

— У них действительно должно было быть несколько советов с кланами которые обитают на землях Пустоши и земле. К тому же Клан Ло лишился недавно лидера по нашей милости нужно уладить и с этим проблемы. — Расшифровал Гуан Фэн.

— Да, я слышал, что заклинатели известных школ хотят разорить его гнездо в пустыне, так что ему есть, чем заняться. — Добавил Гуай Шао.

— Я думаю, нам стоит зайти в любую ближайшую деревню или что-то около того на небольшой отдых. Я не могу так больше. — Синь Хуа сжал виски и прикрыл глаза.

— Хорошо.

«Если они погибнут, я себя не прощу.»

Эшэ смотрел на Принца и не мог понять, что чувствует. Обычно от Синь Хуа исходил такой холод, что физически было тяжело находиться рядом. Сейчас же он больше походил на сломленного и уставшего юношу. И Второй Принц не мог понять, что послужило этому. Что такого увидел Синь Хуа? И почему его лицо такое чёрное при упоминании его смерти? Неужели кто-то убил его до того, как Принц это сделал? И теперь тот корит себя, что не был слишком силён, чтобы сделать это самостоятельно?

Эшэ встряхнул головой и последовал за группой.

Кровавые фонари деревни проклятых. (血色灯籠的诅咒之村)

До ближайшей деревни ходу оказалось довольно много. Деревня Цешань раскинулась перед ними, словно алый омут. Багровые фонари, затянутые шелком, светились, как расплавленная яшма в чаше из черного дерева. Их свет не рассеивал тьму, а сливался с ней, создавая узоры, похожие на кровавые прожилки в полированном обсидиане. Воздух был неприятен от запаха гнили, будто кто-то присыпал сахаром гниющее мясо. Синь Хуа сделал шаг вперед. Земля под ногами затрещала.

— Надо... — начал он, но голос оборвался. В виски ударил колокол боли.

Пальцы впились в волосы, будто пытаясь вырвать впившегося под кожу паука. Перед глазами проплыл призрачный силуэт — девять хвостов, сплетенных в насмешливый веер.

«Синь Хуа, найди его.»

Прошелестел голос лисы. И тут же за деревьями промелькнула тень в плаще.

Боль в висках была острой, точно под череп ему вложили осколки фарфора и перемешали черпаком.

— Гнилое это место, — Тихо заметил Гуан Фэн. Его взгляд скользнул по покосившимся крышам. — Здесь обитают примитивные демоны. Не чета тем, что служат Князю Пустоши.

Гуай Шао нервно провел языком по пересохшим губам, услышав вдали скрежет.

— Проверьте дома с Гуай Шао, — Эшэ Лин бросил фразу сквозь зубы, не отрывая глаз от темнеющего леса. — Я останусь с ним.

— Ваше Высочество?

— Идите.

Гуан Фэн кивнул, увлекая за собой Гуай Шао.

Второй Принц усадил Синь Хуа на старое бревно, покрытое сизым мхом, предварительно положив на него чистую ткань.

Синь Хуа сел. В ушах всё ещё звенело, поэтому он особо не осматривался. Голос лисы снова зашептал. Синь Хуа вздрогнул, когда ветка хрустнула в кустах. Эшэ Лин мгновенно развернулся, перекрывая Принца. Сабля уже была полуобнажена. Но это была лишь крыса, шмыгнувшая в нору.

— Что там? — Синь Хуа устало коснулся его руки, которая загораживала обзор и выглянул.

— Ты... — Он резко отстранился и встал на почтительное расстояние. — Там всего лишь крыса. Нечего тревожиться.

— Хорошо. — Синь Хуа вновь сел, взявшись за переносицу.

Через десять минут в этом месте даже цикады перестали стрекотать. Только красные фонари качались на ветру, да доски скрипели в старых домах.

Потом послышался резкий хруст веток под сапогами.

— Кто-то идёт... — Насторожился Эшэ Лин.

— Хэ, не убей меня. — Крикнул Гуай Шао.

Второй Принц опустил Лэнхэ.

— Мы прошлись, но никого не нашли. Можем выбрать любой дом. — Доложил Гуан Фэн.

— Сможешь идти сам? — Спросил Эшэ Лин, не глядя на Принца.

— Да.

Второй Принц кивнул, не сводя глаз с темнеющего горизонта. Лэнхэ мягко щелкнула о ножны, но напряжение в плечах не исчезло. Гуан Фэн пнул сапогом дверь ближайшей хижины. Древесина, трухлявая от времени, рассыпалась в пыль.

— Наше убежище на сегодня, — торжественно произнёс Гуай Шао, зажигая факел.

Пламя дрогнуло, окрасив стены в багровое. На глиняных стенах проступили пятна, похожие на высохшую кровь. В углу валялась кукла из соломы без глаз, с клыками из рыбьих костей.

На некоторых досках были надписи: «первый год, второй год, третий год правления Союза Сихэ.»

— Кто этот Мо Сихэ? — Почесал нос Гуай Шао. — Он уже упоминался в том подвале. Что за правитель, про которого я не слышал?

— Может, это дерево из мира людей. Демоны часто воруют. Могли и это своровать. К тому же в том подвале стены были не из цельного камня. Тоже могли принести от людей. Нас их правители не интересуют. — Пояснил Гуан Фэн.

Гуай Шао наступил на что-то мягкое. Посмотрел вниз. Кишки крысы, высушенные в жгут, сплетались в символ — три кольца, пронзенные клинком.

— Это печать Цинь-Ло, — прошептал он, бледнея. — Так метят добычу голодные духи.

— Кому-то придётся стоять на страже, пока все восстанавливаются. Будем меняться каждые два часа. Я постою первым. — Закончил Эшэ Лин.

Группа натаскала из углов сена и улеглась около костра.

— Не забудь разбудить. — Угрюмо сказал Гуан Фэн, закрывая своё лицо капюшоном от плаща.

— Непременно.

Синь Хуа прикрыл глаза. Однако чернота под веками пульсировала багровым отголоском фонарей, что качались за окном. Он всё ещё периодически видел те образы, что показал ему дворец Бэй Фэйгэ. От этого его периодически кидало в мелкую дрожь. Ресницы едва заметно дрожали, будто на улице была зима.

Эшэ Лин стоял у порога, спиной к комнате. Его тень, растянутая огнем, уплывала в черноту дверного проема.

Гуан Фэн заворочался, сбросил капюшон. Его сабля, лежащая на коленях, заворчала.

— Ты точно ничего не слышишь? — прошипел он, не открывая глаз.

— Слышу, как ты сопишь, — Второй Принц ответил сухо, но пальцы сжали эфес Лэнхэ крепче. — И не спишь.

— Я пойду прогуляюсь. Пригляди за ними.

— Будь осторожен.

Гуан Фэн уселся у костра. И начал методично тыкать в неё палкой, вороша дрова.

— Гуан Фэн. — Позвал его Принц. Голос его был тихим.

— Принц? — Ответил Гуан Фэн, не поворачивая головы.

— Можешь мне рассказать про первобытных демонов?

— Хорошо... — Он дёрнул палкой. Из костра вырвался сноп искр. — В глубокой древности, когда мир ещё только формировался, а силы Инь и Ян пребывали в хаотическом смешении, из самых тёмных и неочищенных энергий родились первобытные демоны. Существа, лишённые разума, движимые лишь инстинктами разрушения и ненасытной прожорливостью.

Синь Хуа напрягся, вслушиваясь.

— Когда Великий Хаос разделился на Небо и Землю, часть его грязной, неочищенной энергии не смогла принять гармоничную форму. Она осела в глубинах ущелий, в болотах, отравленных ядовитыми туманами, и в подземных пещерах, куда никогда не проникал солнечный свет.

Гуай Шао, сидевший на корточках у огня, бросил в пламя щепку. Древесина вспыхнула с резким треском, осветив его бледное лицо. Он тоже заинтересовано слушал.

— Эти твари не обладают ни красотой, ни разумом высших демонов. Их тела покрыты чешуёй или жесткой шкурой.

С потолка закапала вода.

Синь Хуа, лежавший на сене, прикрыл глаза.

— Их сила заключена в чистой, необузданной ярости, — продолжал Гуан Фэн. — Они не знают страха, почти не чувствуют боли, а их тела восстанавливаются с пугающей скоростью.

Они могут пожирать любую ци живых существ, высасывая жизненную силу, извергать ядовитые испарения, разъедающие плоть. И размножаться с ужасающей быстротой, порождая себе подобных из гниющей плоти.

Гуай Шао улыбнулся, будто прямо сейчас подумал, что как было бы хорошо раздавить парочку таких существ. И что, как хорошо, что он относится к высшим демонам, а не этим тварям.

— Их еда довольно проста — плоть, кровь да ци. — Он вновь пнул ногой край костра, и искры взметнулись вверх, как стая испуганных светляков. — Они пожирают всё: людей, зверей, духов, других демонов.

Ветер снаружи усилился, в хижине стало значительно холодней.

— Некоторые способны поглощать тьму и эмоции, становясь от этого ещё сильнее. Хотя у них нет разума, их численность и свирепость делают их крайне опасными, — прошептал Гуан Фэн. Его голос стал тише. — Они нападают огромными стаями, как саранча, опустошая целые деревни за ночь.

Пламя костра внезапно погасло на мгновение.

— Даже опытные мастера боевых искусств могут пасть под их натиском, если их будет слишком много. Для благородных демонов, обладающих разумом и утончённой силой, эти твари — грязный мусор, позорящий саму природу демонического рода. Они не подчиняются ничьим приказам, не следуют законам демонического города, а лишь жрут и разрушают. Высшие демоны и люди часто истребляют их, чтобы те не мешали их великим планам.

Гуан Фэн провёл рукой по лезвию своей сабли, и сталь тускло блеснула.

— И потому, хотя их и презирают, никто не отрицает, что первобытные демоны — это слепая, но неудержимая сила.

Эшэ Лин наконец отошёл от хижины. Его сразу обдал ещё более холодный ветер. Он прошёлся по селению и уже хотел возвращаться, как услышал чей-то странный голос. Точнее это не было голосом, скорее низкие стоны и рычания. Юноша затаился за стеной, скрестив брови на переносице. Это однозначно были Юаньши мо!

Эшэ Лин замер, вжавшись в шершавую глину стены. Из-за угла выползли Юаньши мо.

Их тела, словно слепленные из грязи и тёмной ци, колыхались на ветру. Потрескавшаяся кожа обнажала жилы, черные от застоявшейся крови. Глазницы пустовали. Челюсти, разорванные до ушей, были усеяны клыками. Они дышали хрипло, воздух свистел сквозь дыры в гортанях, словно сквозь прогнивший тросник. Первый демон прошагал в шаге от Эшэ, волоча за собой кисть руки. Его спина была покрыта наростами, напоминающими гнилые грибы на деревьях.

Второй, поменьше, ковылял на коленях. Вывороченные суставы скрипели и разваливались. Они остановились, поводя сплющенными носами. Тот, что побольше, провел когтями по стене. Каменные крошки посыпались вниз. В царапинах заструилась странная жидкость, пахнущая каким-то горьким ядом. Эшэ Лин сжал зубы, подавив порыв убить их прямо здесь и сейчас. Он заставил мысли течь ледяным потоком, вспоминая: «Разум — остров в бурю». Ему хотелось их получше изучить, но как только он захотел приблизиться, то краем глаза уловил лёгкую тень и услышал разговор.

— Здесь ещё трое. Ловите их. — Произнёс женский голос. — Нам нужны все, не упустите не единого.

Второй Принц тут же нарисовал талисман, и костёр в их хижине погас, просияв голубым светом.

«Значит он понял.»

Успокоился Эшэ, выдохнув.

Из тени между покосившимися домами выплыли фигуры. Они были стройные и на вид аристократичные, с движениями, напоминающими танцующих богомолов. Подручные девушки. Их лица скрывали маски из черненой бронзы, отлитые в форме цветов лотоса с острыми лепестками. Пальцы обвивали тонкие цепи, свисавшие с поясов. Они были не железные, а словно сплетенные из жидкой ци.

Демоны зашипели, внезапно метнувшись прочь, но было слишком поздно. Одна из девушек применила свою духовную сил. Цепь взвилась змеей, крючья на её концах впились в потрескавшуюся кожу Юаньши мо. Где железо касалось плоти, выступал черный дым, пахнущий горелыми волосами.

«Они пришли их поймать? Зачем им этот мусор? И кто за маской?»

Вторая девушка, кружась, бросила под ноги тварям горсть какого-то серебристого порошка.

— Тише, — пропела та, что с цепью, голосом, от которого заныли зубы. — Хозяйка не любит, когда мы приносим испорченный товар.

«Испорченный товар? Значит, это не первая их вылазка?»

Эшэ Лин ещё сильней прижался к стене, пытаясь разглядеть ту, что отдавала приказы. Ветер донес лёгкий запах — жасмин, смешанный с запахом мокрого камня подземелья. Ничего, что могло бы указать на владельца.

Там, где тень была гуще крови, мелькнул шелк. Платье струилось по телу. Лицо оставалось скрытым. Лишь руки, бледные, с ногтями, выкрашенными в цвет запекшейся крови, сложились в жест, знакомый Эшэ по старым свиткам о запретных ритуалах — пальцы, сплетенные в «узел мертвого змея».

— Третья клетка, — скомандовала она, смеясь от счастья.— Не заставляйте меня ждать. Сегодня такой большой улов. Хозяин будет доволен.

Третья девушка, молчавшая до этого, резко дернула головой. Её маска раскололась пополам. Она подняла руки, и из рукавов хлынул поток шелковых нитей. Нити обвили последнего демона, впиваясь в трещины его кожи. Тварь взвыла, но звук оборвался, когда нити стянули ее пасть. Клетка захлопнулась.

Эшэ почувствовал, как Лэнхэ дрожит в ножнах, отвечая на темную энергию. Его взгляд метнулся к хижине. Голубой свет погас, они в безопасности. Когда он вновь посмотрел на место схватки, девушка в затменном шелке уже исчезла.

Лишь её голос висел в воздухе:

— Ведите их к хозяину.

Одна из служанок кивнула, проводя рукой над клетками. Демоны начали исчезать. В последний момент Эшэ поймал взгляд девушки. Она на миг замерла. Затем все трое служанок шагнули в тень и растворились, как сахар в кипятке. Принц выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание. Его ладонь разжала эфес Лэнхэ, оставив на коже отпечатки узоров.

«Зачем кому-то понадобились первобытные демоны? И та демоница в шелках.»

Второй Принц вернулся в дом. Лицо его было крайне озадачено.

— Это я, не убивай. — Сказал он, ещё не отворив дверь. Довольно вовремя, ведь кинжал у Гуан Фэна уже был наготове.

— Все целы? — Спросил он.

— Да. — Тихо ответил Гуан Фэн, поглядывая на спящих спутников.

— Что ты видел?

— Юаньши мо... Но не это странно. Мы и так знали, что они здесь. Кто-то целенаправленно их ловил. Но зачем?

— Ловил? — Удивился Гуан Фэн, чуть отвернув голову назад. — Ты узнал ловцов?

— Нет, первый раз их вижу. Этих примитивных демонов уже практически всех истребили. Ещё бы. Они ведь крайне слабы. Один удар Лэнхэ и они бы разлетелись в ошмётки. Непонятно. Ладно, наверное, это вообще не наше дело, раз деревня чиста от тварей, то можно хотя бы спокойно поспать.

Он посмотрел в сторону спящего Принца и наконец глубоко выдыхнул, кинув Лэнхэ в сторону.

— Я останусь на страже, а ты спи. — Сказал Гуан Фэн, усаживая Принца на сено.

На следующее утро воздух в хижине был тяжёлым и пропитанным дымом. Утренний свет был жидким и мутным, как вода, в которой промывали кисти с тушью. Он не согревал, а лишь проступал сырыми пятнами на глинобитных стенах, подчеркивая каждую трещину, каждый обвалившийся угол.

Эшэ Лин стоял у окна. Его тенистые глаза всматривались в туман, стелющийся над деревней. Его пальцы слегка постукивали по раме. Признаков демонов не было. Как и тех девушек. Гуан Фэн, напротив, опирался о другое окно. Деревня, окутанная утренним светом, потеряла свой ночной лик. Тени разбежались, и теперь это было просто забытое место.

Эшэ Лин задумался:

«Интересно, кто здесь жил до... Вероятно, семьи с детьми, раз есть игрушки. И потом они отсюда ушли... Или их убили.»

Гуай Шао потянулся. Его гибкое и стройное тело изгибалось, как у демонического кота, готового в любой миг рассыпаться в клубах тьмы. Когда он чихнул, с потолка посыпалась пыль.

— Кто-то наверняка только что упомянул... — усмехнулся Гуай Шао, стряхивая пыль с плеча. — Или проклял. А-Фэн, не ты ли это был? — Гуай Шао подошёл к нему вплотную, наклонился и обворажительно улыбнулся.

В конце концов, все, что сделал на это Гуан Фэн, это медленно повернул голову и бесстрастно взглянул ему в лицо.

— Нет.

Потом Гуай Шао, как не было, продолжил:

— Всё было спокойно ночью? — спросил он, и в его голосе звучала ленивая усмешка, будто он уже знал ответ.

Эшэ Лин и Гуан Фэн переглянулись.

— Да, — сухо ответил Эшэ Лин. — Нам нужно выдвигаться.

— Если мы идём против воли Князя Пустоши, то нас могут ждать неприятности, — тихо сказал Гуан Фэн.

— Не думаю, что отец будет слишком зол. В конце концов, мы можем просто задержаться там подольше, — проронил Принц. Однако в его тоне не было уверенности.

Он очень устал. И сейчас даже не скрывал этого.

— Мы можем, но вы не думаете, что он потом это может узнать буквально за несколько мгновений? — резко парировал Гуай Шао. — Мы попытались добыть всего один меч — Пламя Заката. Ураганный клинок вы отказались брать. К третьему вообще не пошли. Остался последний, четвёртый. А если и с ним не получится?

— Это же самый сильный из всех четверых мечей. А мы и с первым едва справились...

Эшэ Лин медленно повернулся от окна.

— Тогда, может, тебе стоит остаться здесь, Гуай Шао? — его голос был тихим, но в нём слышалось лезвие, уже наполовину вытащенное из ножен. — Если ты так боишься гнева этой старой псины

Стоило только этим словам вырваться наружу, и Гуай Шао почувствовал, что допустил промах. Он не знал, что ответить, тем более что все разговоры с этим лишенным души человеком были, по сути, совершенно бессмысленны и бесполезны.

— Боюсь? — он рассмеялся, но смех его был резким, как скрежет стали по камню. — Я просто не люблю бессмысленных рисков. Но если вы все так рветесь в петлю... И я не такой выдающийся, как Второй Принц. Куда этому слуге до заслуг Второго Принца?

Гуан Фэн остался на месте. Хотя в данную минуту его разум был в смятении, он все равно ясно осознавал, что этот человек перед ним всего лишь превращенное в совершенное оружие, лишенное души бренное тело.

— Хватит. Мы идём. Четвёртый меч — последний шанс. Если не получится...

Он не договорил, но все поняли.

— Что ж... — прошептал он, взявшись за лоб. — Тогда давайте хотя бы поедим перед дорогой. Вдруг это наш последний завтрак?

Эшэ Лин коротко кивнул.

— Готовьтесь. Через час выходим.

***

Тронный зал Князя Пустоши дышал ледяным величием. Властитель восседал за большим столом из красного дерева. Его пальцы, подобные корням ядовитого древа, сжимали подлокетники. В воздухе витал запах из сандалового благовонья.

— Как продвигается дело моего сына, Вэй Инцзы?

Демоница припала на колени.

— Принцы уже побывали у двух Герцогов, мой господин, — ответила она.

Князь Пустоши наклонился вперед:

— Радушно ли их приняли?

Демоница сжалась.

— Ему подошел какой-то из мечей?

— Боюсь, что нет... — прошептала она, не поднимая глаз, будто это была её вина.

Вспышка багрового света вырвалась из глаз Князя, опалив воздух запахом горелой плоти. Вэй Инцзы прикрыла лицо рукавом, где зашипели тлеющие узоры.

— С первым мечом они едва справились... — голос ее прерывался на вдох. — а второй Принц даже не захотел брать, ведь...

— Ведь?.. — тихо спросил Владыка.

И из трещин пола выполз клуб тёмной ци, обвив шею демоницы до боли в позвоночнике.

— Был выбор... — хрипела она, цепляясь за тёмную ци на своей шее.

***

Тысячи золотых прядей, во всем своем великолепном сиянии окрашивали деревья в оттенки мёда и янтаря. Эшэ Лин шагал неторопливо, периодически вглядываясь в высокие кусты. Синь Хуа догнал его и пошёл рядом.

— Есть минута?

Эшэ Лин повернул к нему голову. Золотые пряди взметнулись и осели на плечи. Позади, вдалеке, Гуан Фэн и Гуай Шао двигались словно два безмолвных стража, соблюдая дистанцию, достаточную, чтобы их слова растворились в шепоте вечернего ветра.

Только небеса знали, сколько боли и страданий перенес этот человек, который спокойно сейчас ответил:

— Ваше Высочество, стоит ли спрашивать разрешение? Разве я могу отказать?

Брови Принца взметнулись вверх, словно порыв ветра поднявший лепестки призрачной орхидеи. В глазах мелькнуло замешательство.

— Ваше Высочество, что вы хотели?

Между ними повисла пауза, наполненная стрекотом цикад и ароматом жасмина. Синь Хуа бессознательно провёл рукой по груди, будто пытаясь приглушить свет, пробивавшийся сквозь рёбра. Тот самый, что выдавал его сокровенные мысли.

Поразмыслив, он решил не опускаться до споров, поэтому просто сказал:

— Я хотел предложить пока нам немного отдохнуть от поисков. Мы все устали. Как насчёт остановиться на несколько дней или на неделю где-нибудь?

Эшэ моргнул несколько раз, потом чуть склонил голову в сторону Принца, не сбавляя шага:

— Отдых нам действительно нужен.

Некоторое время он смотрел на него пока, наконец, не понял, что его смутило. Поэтому сформулировав мысли у себя в голове, Второй Принц добавил:

— Но если через неделю Ваша беззаботность превратится в бездействие, я напомню об ваших обязательствах.

Эшэ Лин тяжело вздохнул, направив взгляд вперёд. И сохраняя внешнее спокойствие, ответил:

— Выбирайте место. Холодное вино, и тень — обязательны.

Эшэ Лин вдруг занервничал:

«Проклятье. Почему ты так на меня смотришь?»

— Может, ты сам выберешь? Я практически не знаю эти земли. — Этими словами Синь Хуа окончательно выбил почву из-под ног Второго Принца.

— Ты посмотри на этих уток-мандаринок, Гуан Фэн. После второго меча Принц резко изменился. Неужели на него так повлиял мост? Это... Пугает.

— Это вообще не наше дело. Главное, чтобы не убили друг друга. В самом деле, как малые дети вы все трое. — Недовольно высказался Гуан Фэн, ускорив шаг.

Колкие грани молчания. Часть 1.(沉默的锋芒。)

Идти стало совсем сложно, поэтому они решили лететь. Гуан Фэн летел на Мэнле. Сабля была довольно быстрой, однако уступала быстроте и манёвренности Лэнхэ. За его спиной летел Принц. Гуай Шао же с Эшэ Лином летели на Лэнхэ.

— Никогда не думал, что буду летать на этой сабли. — Улыбнулся Гуай Шао, наслаждаясь потоком встречного воздуха.

«Но я всё ещё не понимаю, почему ты, Эшэ Лин, такой упëртый осëл. И не захотел взять к себе Принца. Так совсем личной жизни не построить.»

Гуай Шао посмотрел на Гуан Фэна и хмыкнул.

— Лучше стой тише, иначе побежишь за нами по тропинке, как собака.

— Я не собака! Кто же виноват, что на моём оружии нельзя летать?! Копья не предназначены для полётов. Они хороши в бою.

— Сам виноват, что выбрал такой стиль.

— И ничуть не жалею. Это продолжение моей руки!

Тенистые переулки города Янлоу извивались, как змеи в мелкой речушке. Фонари, затянутые кроваво-красным шелком, мерно мерцали в темноте. В воздухе стоял тяжелый аромат благовоний. Кривые крыши домов были украшены демоническими масками.

Где-то вдали раздавался звон мечей. Два демона в черных порванных одеждах скрестили клинки. Их силуэты сливались с тьмой, лишь искры от ударов освещали на мгновение их искажённые лица. Здесь смерть была такой же обыденностью, как ветер, разносящий пепел сожженных храмов. В темных углах шевелились демоны низшего мира, прикрывающиеся личинами людей.

Торговцы предлагали отвары для красивой кожи, а в гостинницах, где пили вино, слышался хриплый смех. Над всем этим возвышался Черный Павильон — обитель Лорда Проклятых, чье имя боялись произносить вслух. Его смотровые башни пронзали небо. Здесь законы не значили ничего. Только сила решала, кто выживет до рассвета.

Эшэ Лин остановился и спрыгнул с сабли. Его пальцы скользнули по холодной поверхности стены, оставляя за собой лёгкий след инея.

— Здесь.

Вход во двор скрывала струящаяся завеса из глициний, чьи чернильно-фиолетовые гроздья тяжело колыхались на ветру, подобно хвостам небесных лисиц, стерегущих покой этого места. Внутри, к удивлению, царила тишина. Каменные скамьи были отполированы до глади. И даже были неплохи на вид.

— Можете пока отдохнуть. — Обратился Синь Хуа к своей охране.

— Мы постоим пока здесь.

Синь Хуа шагнул первым. Земля под его ногами на миг вспыхнула бледно-лиловыми узорами — печати реагировали на его императорскую кровь.

— Ты знаешь, что это? — спросил Синь Хуа, обернувшись.

Эшэ на мгновенье застыл и засмотрелся. Лицо Принца сделалось в миг таким невинным, что юноша потерял дар речи. Он моргнул, потом ещё, пытаясь убрать внезапно возникший образ Эй Чжи перед глазами.

— Так что? — Переспросил он.

Эшэ Лин выпрямился:

— Ваше Высочество, вы правы. Я знаю многое. Например, что ты до сих пор не сказал настоящей причины, по которой хочешь задержаться.

Гуан Фэн и Гуай Шао остались у входа.

— Если они начнут нежаться, я ухожу, — проворчал Гуай Шао, скрестив руки.

Гуан Фэн лишь вздохнул, поправляя кинжал за поясом.

— Тогда тебе придётся уйти прямо сейчас.

В глубине двора, под сенью глицинии, Синь Хуа разлил вино на две чаши.

— Выпьем за отдых? — предложил он, протягивая одну чашу Эшэ.

Второй Принц заметно занервничал, встав:

— Ваше Высочество, мне право неловко сейчас находиться здесь. — Всё время, пока Эшэ Лин говорил, его глаза были направлены в землю. — Если... Если это из-за того, что показал Герцог Бэй.

— Ты сомневаешься в моих решениях?

— Нет... Просто... Просто, если там будет яд, то это тело больше не выдержит. Я ещё не успел восстановиться после прошлой стычки.

«Ты боишься яда? — пронеслось в его голове. — А я боялся тебя. Боялся, что ты подойдёшь слишком близко. Боялся, что не смогу тебя ненавидеть. И теперь... теперь я не знаю, чего боюсь больше.»

Синь Хуа не убрал чашу. Он смотрел на Эшэ в упор, не моргая.

— Пей, — сказал он. Не громко, но так, что ослушаться было невозможно. — Это не яд. Я не стал бы тратить яд на того, кого хочу видеть живым.

«Живым, — повторил он про себя. — Среди всех, кого я должен ненавидеть, ты единственный, кого я хочу видеть живым. И это хуже любого яда.»

Тот принял чашу, но пальцы его задержались на миг на кончиках пальцев Синь Хуа. Это было лёгкое, почти незаметное прикосновение, от которого по коже юноши пробежала чуть ощутимая духовная энергия.

Эшэ посмотрел на чашу. Вино в ней казалось чёрным — или это только от света? Его брови чуть дрогнули, будто он не решался сделать глоток. И в его глазах появился страх.

«Он убьёт меня, — подумал Эшэ. — Сейчас. Здесь. И никто не узнает.»

Он покосился на Синь Хуа, потом всё же сделал неуверенно глоток.

«Он правда думает, что я его отравлю?» — пронеслось в голове у Принца.

Но он ничего не сказал. Только ждал.

После первого глотка Эшэ Лин ждал боли. Ждал, как тело начнёт неметь, как тьма сомкнётся над ним.

Но ничего не происходило.

Только тепло разливалось по груди. Только сердце билось — слишком часто, слишком громко.

«Не отравлено?»

— Вкусно?

— Хорошее вино...

Гуан Фэн стоял у входа, опираясь на грубо высеченную колонну, и наблюдал, как последние отблески заката угасают в узких переулках города Янлоу. Его пальцы нетерпеливо барабанили по рукояти сабли.

— Ты когда-нибудь задумывался, — раздался рядом голос Гуай Шао, — что мы здесь делаем?

Гуан Фэн даже не повернул головы.

— Стоим. Ждём. Не мешаем.

— Хэ-хэ, вот как, — Гуай Шао пристроился рядом, его плечо почти касалось плеча Гуан Фэна. — То есть мы фон для их... бесед?

— Мы стража.

— Мы охраняем их от них же самих?

Гуан Фэн наконец бросил на него тяжёлый взгляд.

— Ты что-то хочешь сказать, или просто решил выдать весь свой словарный запас?

Гуай Шао ухмыльнулся. В его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который обычно предвещал неприятности. И Гуан Фэн его заметил. Поэтому уже мысленно выругался.

— Может, просто скучно. Может, хочу развлечься. Может... — он наклонился чуть ближе, — мне интересно, как долго ты сможешь сохранять это каменное выражение, прежде чем сорвёшься.

Гуан Фэн стиснул зубы.

— Я не сорвусь.

— О, уверен? — Гуай Шао лениво провёл пальцем по краю колонны, оставляя за собой тонкую бороздку серебристой духовной энергии. — Я уже видел, как у тебя дрогнула бровь, когда Синь Хуа случайно коснулся руки Эшэ.

— Это было не...

— А ещё вчера, когда они сидели у костра. Эшэ сказал что-то ему на ухо... Ты аж перестал дышать на секунду.

Гуан Фэн резко развернулся к нему.

— Ты за мной следишь?

Гуай Шао тут же звонко рассмеялся.

— Нет, просто ты слишком предсказуем.

— Заткнись.

— Или что? — Гуай Шао приподнял бровь. — Прикажешь мне замолчать? Попробуешь заставить? Отрежешь мне язык?

Между ними повисло напряжение. Гуан Фэн чувствовал, как его пальцы сами собой сжимаются в кулаки, но... он не ударил. Не схватил Гуай Шао за горло. Вместо этого он резко выдохнул и отвернулся.

— Ты не стоишь моего гнева.

Гуай Шао замер на секунду. Затем медленно окружил его, остановившись прямо перед ним.

— Или... ты просто боишься, что если разозлишься по-настоящему, то уже не сможешь остановиться?

Гуан Фэн не ответил.

— Ладно, ладно... Не буду тебя мучить. Пока что.

И с этими словами он отошёл, оставив за собой лёгкий серебристый след на камнях.

Гуан Фэн сжал кулаки ещё сильнее.

«Ты... что он имел ввиду...»

Но что-то в глубине души подсказывало ему, что это только начало.

Гуан Фэн закрыл глаза, пытаясь подавить волну раздражения, поднимающуюся где-то в глубине груди. Вечерний воздух был душным, пропитанным запахом ладана и влажного камня. Он не мог охладить внезапный жар под кожей. И внезапно возникший внизу живота. Когда он это понял, то кончик его носа тут же покраснел.

«Проклятье...»

— Ты знаешь, — снова начал Гуай Шао, теперь уже обходя его полукругом, — мне всегда было интересно... что скрывается за этой маской «идеального воина».

— Ничего, — сквозь зубы процедил Гуан Фэн.

— О, «ничего»? А-Фэн, это не про тебя. — Гуай Шао остановился прямо перед ним. Его бледные глаза сверкали в полумраке. — Ты же не просто холодный камень.

Он сделал шаг ближе. Слишком близко.

Гуан Фэн не отступил.

— Попробуешь — узнаешь.

Гуай Шао рассмеялся, низко и тихо, почти шёпотом.

— Правда? — Он наклонился. Его дыхание коснулось уха Гуан Фэна, отчего по всему телу юноши прошлась мелкая дрожь. — Но я не из тех, кого пугают слова.

Гуан Фэн резко отстранился, но Гуай Шао уже поймал его запястье.

— Пусти.

— А если нет?

В глазах Гуан Фэна вспыхнуло что-то тёмное и опасное. Что этот мальчишка вообще себе позволяет?!

— Последний раз говорю.

Гуай Шао только ухмыльнулся.

— Давай, покажи мне.

Гуан Фэн резко дёрнул руку на себя, но вместо того чтобы просто освободиться, он развернулся и толкнул Гуай Шао спиной к колонне. Тот даже не успел моргнуть, как оказался прижатым к камню. Ладонь Гуан Фэна сдавила его запястье, прибив к холодному камню.

— Доволен? — прошипел Гуан Фэн.

Гуай Шао замер на секунду, его глаза расширились. В них вспыхнул дикий азарт.

— О-о-о... — он медленно выдохнул. — Вот это уже интересно.

Гуан Фэн почувствовал, как под пальцами пульсирует запястье Гуай Шао.

— Ты копаешь землю на голове у Тайсуя? — глухо сказал он.

Где-то в глубине двора раздался звонкий и беззаботный смех Синь Хуа, но здесь, в этом углу, время словно замерло.

Гуан Фэн внезапно осознал, насколько близко их лица.

— ...

— Что дальше будешь делать, гэгэ?

И тогда...

Гуан Фэн резко отпрянул, разжав пальцы.

— Ничего.

Гуай Шао рассмеялся. В этот раз смех был довольный.

— Как скажешь. — Он лениво потянулся, будто только что проснулся. — Но знаешь что?

—...

— Я теперь точно знаю...

Он повернулся и медленно пошёл прочь, оставив Гуан Фэна одного с бешено колотящимся сердцем и мыслями, путающимися быстрее, чем когда-либо.

«Что ты такое творишь?!»

Синь Хуа слегка наклонился вперед. Его пальцы водили по краю чаши, оставляя за собой тонкий след духовной энергии. Его облик был подобен одинокому пику заснеженной горы, что пронзает небеса. Черты лица хранили холодную гармонию, способную поразить насмерть одним лишь взглядом. Бледная кожа отливала фарфоровой хрупкостью. Но хрупкость была обманчивой. И Эшэ Лин это знал, как никто другой.

— Ты знаешь, — начал Синь Хуа осторожно, — я часто думаю... каким я был до того, как потерял память...

Эшэ Лин приподнял бровь, но ничего не ответил. Его взгляд скользнул по лицу Синь Хуа, будто пытаясь уловить искренность слов.

— Что? — наконец спросил он, делая глоток вина.

— И... Мне интересно, как хорошо мы с тобой тогда были знакомы.

Пальцы Эшэ Лина, обхватывавшие чашу, на миг сжались чуть сильнее, будто в нем проступила тень былой привычки — сжимать рукоять меча при упоминании о прошлом. Его плечи обычно прямые и неподвижные, совершили едва заметное движение. Это был не то легкий вздох, не то попытка отстраниться от собственных мыслей.

— Ты хочешь услышать это от меня?

— Да.

Эшэ несколько раз дёрнул головой в разные стороны, будто что-то обдумывая.

— Тогда спроси конкретнее.

Синь Хуа чуть слышно засмеялся.

— Хорошо. Думаешь, я изменился?

Пальцы Эшэ сомкнулись вокруг чаши, но не подняли её со стола. Он напрягся ещё сильней, пытаясь не выдать волнение.

— Да...

— Как сильно?

— Сильно.

— Это... плохо?

Эшэ наконец поднял глаза. В них было что-то неуловимое не то раздражение, не то сожаление. Он не успевал обдумывать вопросы, которыми внезапно засыпал его Принц. Последние два дня он вообще ничего не понимал. Принца, словно подменили. Он не пытался его уколоть, отравить, бить. Не будь Эшэ научен дважды горьким опытом, сразу же бы обрадывался и начал общаться днями на пролёт.

Но он не верил. Не верил, что из-за каких-то снов Синь Хуа мог поменяться обратно. Что могли показать сны? Его смерть? Разве не её Принц желал всем сердцем после той ночи? А если так, то Синь Хуа явно играет. Но Эшэ пока не понял, в какую конкретно игру и для чего.

— Ты просто стал другим... — Наконец-то ответил он.

— А какой я был раньше?

Эшэ вновь остановился, подбирая слова. И из всего, что крутилось у него в голове, выдал:

— Беззаботным.

— А сейчас?

Второй Принц отвел взгляд, уставившись на узор из засохших листьев у своих ног, будто ища в их хаотичном переплетении ответа на этот простой и такой сложный вопрос.

— Ты улыбаешься сейчас, как маленький безумец... — он замолчал. В этот миг его веки дрогнули меньше. Он сделал едва заметный глоток, ощущая, как комок слов застрял где-то в груди, мешая дышать.— Теперь эта улыбка другая.

Синь Хуа перестал улыбаться:

— Какая?

Эшэ Лин взглянул на него. Заставил силой воли это сделать.

— Там страх.

Тишина снова натянулась между ними. Теперь оба смотрели в разные стороны.

— Я не боюсь, — наконец сказал Синь Хуа, но голос его дрогнул.

— Правда?

— А ты?

— Что? — Он откинул голову, и тень от ресниц упала на щеку резким изломом.

— Ты боишься?

Он попытался уйти от ответа:

— Лэнхэ хранит кровь тысяч, кто пытался внушить страх. — Он погладил клинок. И почти порезался.

— Все боятся... Даже ты.

— Вашему Высочеству кажется.

— Тогда почему ты не смотришь на меня?

Второй Принц резко поднял голову, будто эта фраза его задела.

Синь Хуа не отвёл глаз.

— Не боитесь опалиться, Ваше Высочество?

— А ты не боишься потухнуть?

Их лица были так близко, что Синь Хуа чувствовал лёгкое дыхание Эшэ на своих губах.

Он не отстранился.

И Эшэ...

Эшэ тоже не отошёл.

Где-то вдали Гуан Фэн резко отвернулся. Гуай Шао захихикал, словно понял что-то, чего не должны были знать остальные.

— Ты... — начал Эшэ Лин, но слова застряли в горле.

Синь Хуа мягко, почти несмело улыбнулся.

— Да?

Эшэ Лин наконец закрыл глаза.

— Я... Пойду в свою комнату. Доброй ночи.

Колкие грани молчания. Часть 2 (沉默的锋芒。) 18+

Второй Принц резко встал. Потом на миг остановился. Посмотрел через плечо на Синь Хуа.

«С нежным лицом, но не забывай о когтях.»

И ушёл прочь. Его движения были резкими, словно он пытался убежать от самого себя.

Скамья скрипнула и слегка наклонилась. Синь Хуа не стал удерживать. Он лишь слегка склонил голову, наблюдая, как Эшэ уходит.

— Доброй ночи, Эшэ, — сказал Принц, но тот уже скрылся за поворотом, растворившись в полумраке переулка.

Внешний покой его лица был подобен глади лесного озера, скрывающей под собой толщу ила из сожалений и вопросов, оставшихся без ответа. Остаток вина в чаше казался теперь слишком густым, слишком тёмным. Синь Хуа вздохнул и откинулся назад, уставившись в небо, где редкие звёзды пробивались сквозь дымку.

Где-то рядом раздался шорох.

— Ты видел, — раздался голос Гуай Шао. Он вышел из тени, лениво переступая, будто кошка, довольная только что увиденным. — Я думал, что они уже поцелуются.

— Хватит, — глухо проговорил Гуан Фэн, появляясь следом. Его лицо было каменным, но в глазах читалось что-то сложное.

Синь Хуа наконец поднял взгляд.

— Вы свободны. Идите отдыхать.

— А вы? — Гуан Фэн неожиданно задержался.

— Я ещё посижу.

— Вы жестоки, Ваше Высочество, — тихо сказал Гуай Шао.

Синь Хуа не ответил.

«Он ушёл, — подумал Синь Хуа. — Снова.»

Гуан Фэн кивнул и, бросив последний взгляд на Гуай Шао, развернулся.

— Не задерживайтесь. Мы пойдём в город пополним запасы.

Гуай Шао помотал головой и последовал за ним, бросив на Синь Хуа игривый взгляд.

— Спокойной ночи, Ваше Высочество.

Их шаги затихли вдали, и Синь Хуа остался один.

Второй Принц вошёл в комнату, резко захлопнув за собой дверь, но даже толстые деревянные створки не смогли отгородить его от мыслей.

Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него следы потери лица.

— Проклятье, — прошипел он, сжимая кулаки.

Перед ним стояло бронзовое зеркало, тусклое, покрытое лёгкой дымкой, но отражение в нём было ясным. А рядом цветок с орхидеей, которая совсем сюда не вписывалась.

«Ты боишься? Снова... »

Он резко развернулся и швырнул в стену поднос, стоявший на столе. Дорогая посудина со звоном ударилась о камень, оставив вмятину. Он схватил свою правую руку. Та дрожала. Он сжал её в кулак.

— Глупости, — прошептал он.

Но даже сам не знал, кому он это говорил — себе или тому, чей голос всё ещё звучал у него в голове.

Вдруг его скрючило от боли. Он схватился за голову.

Воздух в покоях был густым и тяжёлым, пропитанным ароматом дорогих благовоний, что тлели в бронзовой курильнице в углу. Но под этой удушающей сладостью витал иной запах. Это был запах холодного металла, старой крови и непреклонной воли.

Человек в алых одеждах возник из полумрака. Алые шелка, цвета свежей крови и распустившихся пионов, облегали его высокую, статную фигуру, не скрывая, а подчёркивая силу.

Лицо его было бы прекрасно, если бы не шрам. Старый, белесый шрам от кинжала, что проходил по диагонали, от скулыв сторону рта. Он не обезображивал его, нет. Лишь придавал величия.

Эшэ Лин замер у окна. Пальцы со всей силы впились в подоконник. Он почувствовал ярость, смешанную с отвращением, и под всем этим жгучее, унизительное чувство собственной беспомощности.

Человек в алом подошёл совсем близко.

— Ты не пришёл ко мне, так что я пришёл к тебе, — голос его был низким и бархатным. Он обвёл взглядом комнату, будто оценивая своё владение. — Непочтительный ребёнок.

Эшэ Лин не ответил. Он лишь сжал челюсти так, что на скулах выступили белые пятна. Его дух, его ци, бушевал внутри, требуя выхода, действия, но он сковывал его стальными оковами воли.

И тогда человек в алом двинулся. Его рука с длинными пальцами, украшенными нефритовым кольцом, молниеносно взметнулась вперёд. Она впилась в одежды Эшэ.

В следующий миг мир для юноши перевернулся с ног на голову. Он не успел даже вдохнуть, как мощный бросок опрокинул его на широкую кровать, уставленную шёлковыми подушками. Удар о мягкую поверхность был не болезненным, но ошеломляющим, лишающим ориентации.

Он попытался высвободиться, оттолкнуть навалившуюся на него тень, но это было подобно попытке бабочки сбросить каменную глыбу. Его сопротивление лишь вызвало на губах человека в алом лёгкую, почти невидимую улыбку.

— Упрямый, — прошептал он, и в его голосе прозвучала снисходительность.

И затем последовал удар. Человек в алом шелке вонзился в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из его лёгких, боль, острая и внезапная, разлилась по всему телу, заставив его согнуться.

Пальцы Человека в алом пронзили тонкую ткань его одежд и прикоснулись к коже. Он нажал на центральные точки его духовной системы, узлы, через которые текла жизненная энергия ци.

Эшэ не смог пошевелиться. Его тело больше не подчинялось ему. Боль пронзила его горло, и он схаркнул кровью. Золотая, тёплая струйка выплеснулась на его губы, подбородок, закапала на дорогой шёлк простыней. Он лежал, обмякший, парализованный, способный лишь смотреть ненавидящим взглядом на склонившегося над ним мужчину.

Тот внимательно наблюдал за его страданиями. Его взгляд скользнул по лицу юноши, по идеальным линиям его скул, по широко раскрытым зелёным глазам.

— Красив, — протянул человек в алом, и его голос приобрёл странную, сладостную тягучесть. — Красив, как вошедшее с небес божество.

Его пальцы, только что причинявшие невыносимую боль, теперь двигались с поразительной нежностью. Он распахнул первый слой одежд, затем второй, третий. Шёлк с шелестом расступался, обнажая хрупкие ключицы, гладкую, бледную кожу груди, учащённо вздымавшуюся в тщетных попытках вдохнуть. Дыхание юноши было прерывистым, хриплым.

Человек в алом склонился ниже. Его губы, холодные и мягкие, прикоснулись к обнажённой ключице Эшэ. Принц содрогнулся всем телом. Его пальцы впились в шелк простыней, пытаясь найти хоть какую-то опору. Он собрал всю остаточную силу, всю свою волю, скопившуюся в комке запекшейся крови у него во рту. Он с силой плюнул. Сгусток тёмной крови попал в щёку человека в алом и медленно, словно нехотя, пополз вниз, оставляя на безупречной коже безобразный след.

— Убирайся! — хрип вырвался из пересохшего горла Эшэ Лина.

Человек в алом не рассердился. Он медленно, с изяществом, вытер кровь тыльной стороной ладони, не сводя с юноши своего пронзительного взгляда. В его глазах вспыхнул какой-то странный, нездоровый огонёк.

— Убирайся? — он тихо рассмеялся. — Слишком поздно для таких слов, дитя моё. Слишком позно с того дня, как ты родился.

Его пальцы вновь задвигались, скользя по обнажённой коже Эшэ, снова вызывая мурашки отвращения. Он провёл ладонью по его груди, ощущая под тонкой кожей рёбра, бешено стучащее сердце.

— Твоя мать... — его голос дрогнул, но не от нежности, а от давней, неутолённой жажды. — Твоя мать имела такие же прекрасные черты лица, как и ты. Такие же высокие скулы, такой же разрез глаз... А эти волосы...

Он запустил пальцы в золотистые волосы юноши, растрёпанные на подушке. И, взяв прядь, вдохнул их.

— Такой насыщенный цвет. Кто ещё в этом мире, под этим бледным небом, имеет такой драгоценный нефрит в своём доме? Только я.

Его рука поползла вниз, от груди к плоскому, напряжённому животу, к стройному торсу, застывшему в немом сопротивлении. Каждое движение его пальцев оставляло на коже Эшэ невидимые шрамы.

— Тебе семнадцать, — прошептал человек в алом. Его дыхание стало чуть более учащённым. — Всего семнадцать весен. Цветок ещё не распустился полностью. Каким же будет нефрит, когда полностью расцветёт? Каким ароматом будет пьянить, какой формой будет ослеплять? Я сгораю от нетерпения увидеть это.

Он наигранно вздохнул, отстранившись на пару цуней, будто давая юноше передохнуть.

— Я слышал, — продолжил он, и его голос вновь стал гладким, как отполированный камень, — что недавно убили твою игрушку. Того юного раба, с которым ты любил проводить время. Жаль. Глупый мальчик.

Эшэ Лин зажмурился. Образ Ся Иньхуа, его улыбка, его безвременная кончина — всё это пронзило его с новой, свежей силой. Боль от этой потери была единственным, что ещё принадлежало только ему, что не мог осквернить этот человек.

— Не переживай, — сказал Князь Пустоши.— Моя милость безгранична. Я найду тебе новую игрушку. Может быть, более послушную. Или... более стойкую. Чтобы дольше продержалась.

Он, наконец, поднялся с кровати. Его алые одежды бесшумно опали, скрывая контуры его тела. Он повернулся к Эшэ спиной и стал поправлять свои длинные, тёмные волосы, собранные в сложную причёску, увенчанную золотой заколкой в виде дракона.

— Отдохни, — бросил он через плечо. — Завтра я навещу тебя снова. Мы продолжим... нашу беседу.

Эшэ увидел лишь спину Князя Пустоши и единственный шанс.

С тихим, сдавленным рыком он сорвался с кровати. Его движения были неуклюжими, лишёнными былой грации, движимыми лишь чистой ненавистью. Его рука с согнутыми пальцами потянулась к шее своего Отца.

Но тот, казалось, видел его даже затылком. Он развернулся с такой скоростью, что это было похоже на размытие в воздухе. Его собственная рука встретила бросок юноши. Пальцы вцепились в шею Эшэ и сдавили горло.

Эшэ замер. Его глаза, широко раскрытые, полные ненависти и отчаяния, встретились с холодным, спокойным взглядом человека в алом.

— Какой упрямый, — повторил он, и на этот раз в его голосе не было и тени снисхождения. Лишь холодное раздражение. — Да, твоя мать была такой же. Такая же прекрасная, такая же гордая и такая же... глупая. Она тоже не понимала, когда следует смириться.

И тогда он нанёс три удара в солнечное сплетение. Каждый удар был подобен удару молота о фарфор. Эшэ даже не успел вдохнуть для крика. Его тело содрогнулось, изогнулось. И он изверг из себя брызги крови.

Сознание помутнело и поплыло. Свет в глазах погас. Его пальцы разжались, тело обмякло, повиснув на той руке, что всё ещё сжимала его горло. Он больше не чувствовал боли, лишь пустоту, наступающую со всех сторон.

Князь Пустоши подержал его так ещё мгновение, словно проверяя, не притворяется ли он. Затем, с лёгким, почти неуловимым вздохом, он разжал пальцы. Безжизненное тело Эшэ рухнуло на пол, как тряпичная кукла, в луже собственной крови. Человек в алом смотрел на него сверху вниз. Его лицо вновь было бесстрастным и холодным. Он вытер пальцы о свой алый халат, оставляя на ткани новые, тёмные пятна.

— Отдохни, — повторил он шёпотом, обращаясь к безмолвной форме на полу. — Наберись сил.

Эшэ резко вздохнул, согнувшись пополам ещё сильнее. Его рука вцепилась в ворот ханьфу, пытаясь разорвать его на себе. Юноша посмотрел на себя в зеркало.

—...

Его пальцы дрожали, на лице застыл ужас. Он попытался содрать с себя кожу, но не смог, рухнув на пол.

— Всё хорошо. Всё хорошо...

Синь Хуа шёл по коридору, сжимая в руке свёрток с бинтами и мазями. Он вспомнил, что Эшэ не менял повязку с момента ухода из дворца, поэтому пришло время их обработать. Принц мог послать слугу. Мог приказать Гуан Фэну, но он пришёл сам. И сам не понимал, почему.

Дверь в комнату Эшэ была приоткрыта. Синь Хуа хотел постучать, но замер.

Изнутри доносились звуки.

Он тихо, почти беззвучно толкнул дверь и заглянул внутрь.

Эшэ Лин сидел на полу, прижавшись спиной к ножке кровати, обхватив колени руками. Голова была опущена, волосы рассыпались по лицу.

Он дрожал.

Пальцы впивались в предплечья, будто он пытался удержать себя от распада.

— ...хорошо, — прошептал он. Голос был чужим, сорванным. — Всё хорошо. Всё хорошо...

Синь Хуа замер на пороге. Он видел Эшэ Лина разным. Но таким он его не видел уже много месяцев. Тот не позволял себе на столько потерять лицо.

«Что с ним?»

Он хотел войти. Сказать что-то. Остановить этот шёпот, который звучал как заклинание безумца.

Но он не двинулся.

Синь Хуа стоял и смотрел. Сжимал свёрток в руке. Считал удары своего сердца.

Эшэ сжал голову руками. Его тело выгнулось, будто от удара, но рядом никого не было.

— Убирайся, — прошептал он. Не Синь Хуа. Кого-то другого. Кого-то, кого Синь Хуа не видел. — Убирайся... Убери свои руки. Не трогай меня!

Синь Хуа медленно, стараясь не шуметь, опустился на корточки. Положил свёрток с бинтами на пол — у самого порога, так, чтобы Эшэ увидел, когда придёт в себя.

Потом поднялся. Посмотрел на Эшэ в последний раз — на его дрожащие плечи, на сжатые кулаки, на лицо, скрытое волосами.

— Я хотел обработать раны, — сказал он тихо. Эшэ не услышал. Или услышал, но не понял. — Но лучше ты сам.

Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим стуком.

Синь Хуа прислонился спиной к стене коридора, закрыл глаза и долго стоял так, не в силах двинуться.

В городе Янлоу былт многолюдно.

Гуай Шао шёл впереди, насвистывая какую-то беспечную мелодию. Воздух дрожал от криков лоточников, продающих жареных скорпионов на бамбуковых шампурах, и слащавых зазывок торговцев отваров, чьи столики ломились от флаконов.

— А-Фэн, — обернулся он к Гуан Фэну, — как тебе сегодняшний вечер?

Гуан Фэн не ответил. Его взгляд скользнул по висящим над головами фонарям из кровавого шелка, от которых на землю падали пятна света.

— Опять молчишь? — Гуай Шао притормозил, поджидая его, пропуская табунок низших духов, снующих под ногами, словно тенистые крысы. — Или, может, тебе тоже хочется побыть наедине с кем-то... особенным?

Гуан Фэн остановился. Где-то рядом с треском разламывали кости, и чей-то хриплый хохот потонул в заунывной песне слепого музыканта, трогавшего струны циня с призрачной нежностью.

— Ты переходишь все допустимые черты.

— Черты? — Гуай Шао рассмеялся. — Какие черты? Мы все здесь играем в какую-то игру, только правила никто не знает.

— Заткнись.

— Или что? — Гуай Шао шагнул ближе, его плечо почти задело лоток с горячими лепешками, от которых валил обжигающий пар. — Ты снова прижмёшь меня к стене?

Гуан Фэн замер. На его неподвижную фигуру падал колеблющийся свет фонаря, выхватывая из тьмы острые напряженные скулы.

—...

— Ты мастер объяснений. — прошептал Гуай Шао.

И прежде чем Гуан Фэн успел что-то ответить, тот уже исчез в тени переулка, оставив за собой лишь лёгкий холодок и едва слышный смех.

Гуан Фэн стоял ещё несколько мгновений, затем резко выдохнул и пошёл прочь.

Тени сгущались, обволакивая двор, но внутри у Синь Хуа было ещё темнее. После того, как он отнёс бинты Эшэ Лину, он вернулся обратно под дерево. Он сел на стул. Его лицо было бледное, а глаза застыли, устремившись вниз.

«Путь, что я избрал, ведёт ли в пропасть?»

Чаша с вином так и стояла нетронутой. Еë поверхность отражала звёзды. Синь Хуа сжал пальцы на краю стола.

«А если я ошибаюсь?»

Но нет. Эшэ Лин не играл. Не тогда, когда в темноте, прижав его к стене, пока он спал, прошептал: «Ты единственное, что мешает мне сгореть дотла». Не тогда, когда его голос треснул. Не сегодня на полу. Не тогда, когда много раз спасал его, а потом получал от него же самого пощёчину.

Синь Хуа закрыл глаза.

«Я должен что-то сказать. Но что? «Я тоже?» Это же смешно. «Я не уверен?» «Дай мне время?» У нас его нет.»

Он остановился.

«Если я промолчу, мы оба сгнием в этом молчании.»

Синь Хуа вздрогнул.

«О чем ты думаешь, Эшэ Лин, на самом деле?»

Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как кожа горит под пальцами. Даже сейчас, даже после всех этих мыслей, даже зная, что Эшэ где-то там, кусает губы до крови и проклинает себя за слабость, он не мог не желать этого человека.

Синь Хуа всё ещё сидел под деревом, но теперь его взгляд был устремлён в звёзды. Он слышал шаги, но не обернулся.

— Вы вернулись рано. — Наконец-то сказал он.

— Мы не нашли то, что нужно, — сухо ответил Гуан Фэн.

— Верно, — добавил Гуай Шао, — слишком много... фонарей висело по дороге.

Гуан Фэн бросил на него убийственный взгляд, но промолчал.

Синь Хуа наконец повернулся и устало улыбнулся.

— Уже поздно. Идите отдыхать.

Гуан Фэн кивнул и, не глядя на Гуай Шао, направился к своей комнате.

Гуай Шао задержался на секунду.

— Принц...

— Да?

— Он тоже боится.

Синь Хуа тяжело моргнул, тут же подняв лицо.

— Кто?

— Тот, о ком вы думаете.

И с этими словами Гуай Шао исчез в темноте, оставив Синь Хуа одного.

___

«Копаешь землю на голове у Тайсуя?»:

Тайсуй (太岁) — в китайской мифологии могущественное божество, планета-дух, гнев которого навлекает несчастья. Существует поверье «не бури землю на голове у Тайсуя» (太岁头上动土), что означает «нарываться на неприятности», «бросать вызов тому, кто сильнее тебя».

Город Янлоу (阎楼):

Возможное значение: «Ян» (阎) — это первая часть слова «Яньло-ван» (阎罗王), повелителя подземного мира в китайской мифологии. «Лоу» (楼) — «башня», «павильон». Название города можно перевести как «Башня Повелителя Мёртвых» или «Чёртов Павильон», что сразу задаёт мрачную, адскую атмосферу.

Ты просишь завтрак — я соглашаюсь жить. (君求晨食 — 吾许余生 。）

Эшэ Лин открыл глаза.

Первое, что он увидел, был потолок. Тёмные балки, покрытые резьбой. Он смотрел на них долго, очень долго, не моргая, пока глаза не начали слезиться. Тело было тяжёлым, будто кто-то навалил на него камней.

Он сел на постели.

Простыни сбились, золотые пряди волос рассыпались по плечам. Он провёл рукой по лицу. Пальцы нащупали сухие дорожки, но он не помнил, чтобы плакал. Ночь смешалась в одно липкое, тягучее марево из снов и с явью.

Вчерашний вечер. Разговор с Принцем. Вино. Его взгляд. А потом... потом он вернулся в комнату. И что было дальше?

Эшэ нахмурился, пытаясь ухватить нить воспоминаний. Они ускользали, таяли, как дым. Осталось только смутное чувство ужаса, засевшее глубоко в груди, и дрожь в пальцах, которая никак не проходила.

Он спустил ноги с кровати и замер.

У порога лежал свёрток.

Бинты. Мази. Аккуратно перевязанные шёлковой лентой.

Эшэ долго смотрел на них, не решаясь подойти. Кто мог принести это посреди ночи? Гуан Фэн? Тот скорее бросил бы свёрток в лицо, чем оставил у двери. Гуай Шао? Этот мальчишка слишком любит чужие страдания, чтобы помогать их врачевать.

Значит...

Он мотнул головой, отгоняя мысль.

«Нет. Не может быть.»

Эшэ поднялся, подошёл к свёртку, наклонился. Пальцы коснулись шёлка. Такой шёлк не купишь на рынке. Такой шёлк ткут только во дворцах.

Он развернул свёрток. Внутри лежали чистые бинты, пропитанные целебными травами, и маленькая баночка с мазью. Запах — горьковатый, терпкий — ударил в нос. Эшэ узнал его. Это была мазь из корня тысячелетней горной лилии. Её использовали только для лечения императорской семьи.

Пальцы дрогнули.

Он резко поднялся, оставив свёрток на полу, и начал одеваться. Движения были резкими, почти грубыми. Он натягивал слой за слоем, застёгивал завязки, поправлял ворот. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, заставил замереть. Не помогло.

Эшэ взглянул в бронзовое зеркало, стоявшее на столе. Из темноты на него смотрел бледный, осунувшийся юноша с кругами под глазами и потрескавшимися губами. На подбородке засохла бурая корка — вчера он разбил губу в кровь. Когда это было? Он не помнил.

— Хватит, — сказал он своему отражению. Голос был хриплым, словно он кричал всю ночь.

Он отвернулся и вышел из комнаты.

Коридор был пуст. Только тени скользили по стенам, повторяя изгибы резных панелей. Эшэ прошёл до конца, свернул в другой проход, затем ещё раз. Никого не было.

Двор тоже казался вымершим. Каменные скамьи, вчерашние чаши с вином — кто-то уже убрал их. Глицинии колыхались на ветру, роняя фиолетовые лепестки на землю. Небо было серым, без единого просвета.

Эшэ постоял посреди двора, прислушиваясь. Только где-то далеко, за стенами, слышался приглушённый гул города Янлоу — его вечная, никогда не смолкающая жизнь.

«Куда все ушли?»

Он повернулся и направился к дому хозяина. Дверь в общую залу была приоткрыта. Эшэ толкнул её и вошёл.

Внутри пахло деревом и травами. На стенах висели свитки с каллиграфией. Иероглифы, сплетённые в причудливую вязь, были почти нечитаемые. За стойкой стоял сам хозяин — невысокий сутулый мужчина с длинной седой косой и глазами, спрятанными в глубоких морщинах. Он не поднял головы, когда Эшэ вошёл, продолжая перебирать какие-то корешки в глиняной плошке.

— Мне нужна еда, — сказал Эшэ. Голос всё ещё звучал хрипло.

Хозяин поднял взгляд. Его глаза скользнули по лицу Эшэ, задержались на его разбитых губах, на дрожащих пальцах. Но он ничего не сказал. Только кивнул.

— Скоро будет готово. Садись.

Эшэ опустился на скамью у стены. Дерево было холодным, и холод просачивался сквозь одежду, заставляя позвоночник сжиматься. Он положил руки на стол. Они дрожали. Пальцы не слушались, подрагивали мелкой, противной дрожью, которую невозможно было унять.

«Что со мной?»

Он уставился на свои руки. Кожа бледная, почти прозрачная, с синеватыми прожилками вен. Ногти обломаны. Вчера он впивался ими во что-то. Во что? В подоконник? В собственную ладонь? Он не помнил.

— У тебя есть что-нибудь... — он запнулся, подбирая слово. — Успокоительное?

Хозяин даже не обернулся.

— Курение успокаивает лучше благовоний.

Второй Принц помолчал.

— Дай трубку.

Хозяин кивнул на полку у стены. Эшэ поднялся, взял длинную нефритовую трубку, нашёл травы в маленькой шкатулке. Пальцы дрожали, когда он набивал чашу. Дрожали, когда подносил огниво. Дрожали, когда зажигал.

Первый вдох обжёг горло, и он закашлялся. Глаза заслезились. Но он не бросил. Второй вдох был легче. Третий стал почти привычным.

Дым тянулся к потолку, растворяясь в зановесях. Эшэ смотрел на него, чувствуя, как тепло растекается по груди, как медленно, очень медленно отпускает напряжение в плечах. Руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно.

Он сидел, курил и смотрел на свои пальцы, сжимающие трубку.

Он вспомнил вчерашний разговор с Принцем. Его близкое лицо. Его дыхание на своих губах. А потом... потом он ушёл. Захлопнул дверь. И...

И ничего. Чёрная пустота. Только страх, расползающийся изнутри.

Эшэ выдохнул дым. Струя поднялась вверх, извиваясь, и растворилась в воздухе.

Где-то хлопнула дверь.

Второй Принц медленно повернул голову. На пороге стояли Гуан Фэн и Гуай Шао.

Первый замер, увидев его. Взгляд скользнул по трубке в руках, по дыму, вьющемуся вокруг, по бледному лицу с тёмными кругами под глазами. Гуан Фэн нахмурился. Взгляд был не осуждающий, а скорее настороженно.

Гуай Шао, напротив, улыбнулся. Эта улыбка была слишком лёгкой для утра, которое пахло табаком и усталостью.

— О, а мы искали тебя, — сказал он, входя в залу и садясь напротив. — Думали, ты ещё спишь.

Гуан Фэн остался стоять у двери, скрестив руки на груди.

Эшэ не ответил. Он сделал ещё одну затяжку, глядя куда-то сквозь них. Дым щипал глаза.

— Завтракать будешь? — спросил Гуай Шао, кивая в сторону хозяина, который всё ещё возился за стойкой.

— Жду.

— Мы уже поели. — Гуай Шао откинулся на спинку скамьи, закинул ногу на ногу. — В городе много интересного. Хотя и опасного. Ты вчера не спал?

Эшэ не ответил.

Гуан Фэн наконец оторвался от двери, подошёл к столу и сел рядом с Гуай Шао. Его лицо было непроницаемым. Он смотрел на дрожащие пальцы Эшэ, на то, как тот сжимает трубку, будто она — единственное, что удерживает его на месте.

— Ты выглядишь плохо, — сказал Гуан Фэн.

Второй Принц криво усмехнулся.

— Ты так наблюдателен.

Гуай Шао фыркнул. Гуан Фэн не изменил выражения лица.

— Я серьёзно.

— А я нет.

Хозяин принёс поднос с едой — рис, тушёные овощи, тонкие ломтики мяса. Поставил перед Эшэ. Тот не притронулся к еде. Смотрел на неё, будто впервые видел.

— Хэй, — Гуай Шао наклонился вперёд, заглядывая ему в лицо. — Ты в порядке?

Эшэ поднял на него глаза. В них была пустота.

— А это имеет значение?

Гуай Шао на миг растерялся. Такое с этим человеком случалось редко. Он переглянулся с Гуан Фэном, но тот лишь покачал головой.

— Ладно, — Гуай Шао поднялся. — Я пойду проветрюсь. А-Фэн, догонишь потом.

Он вышел, оставив их вдвоём.

Дверь закрылась. В зале стало тихо. Только потрескивали угли в очаге да ветер шуршал за окном.

Гуан Фэн долго молчал. Эшэ тоже не говорил ни слова. Он положил трубку на стол, но руки всё ещё дрожали. Теперь это было заметнее, когда нечем было их занять.

— Что случилось? — спросил Гуан Фэн наконец.

Голос его был ровным, без привычной резкости.

Эшэ провёл ладонью по лицу, отбрасывая упавшие на глаза волосы.

— Если бы я знал...

— Ты не знаешь, что случилось? Или не знаешь, как сказать?

— Ни то, ни другое. — Эшэ усмехнулся, но смех вышел сухим и ломким. — Я не понимаю, что со мной происходит.

Гуан Фэн молча ждал.

Эшэ сжал пальцы в кулак, заставил себя смотреть прямо.

— Вчера я разговаривал с Принцем. Потом ушёл к себе. И... — он запнулся. — Дальше — пустота. Я не помню, что было. Я очнулся утром на полу. Вся комната... нет, не разгромлена. Но я лежал на полу с кровью.

Гуан Фэн нахмурился.

— Ты был ранен?

— Нет. — Эшэ покачал головой. — Кровь была на губах. Я разбил их. Или... не знаю. Я не помню. Я ничего не помню, понимаешь? Я просто... — он провёл рукой по волосам, взъерошивая их. — Я потерял кусок времени. И это не в первый раз.

Гуан Фэн смотрел на него долго, пристально, будто пытался разглядеть что-то, скрытое за словами.

— Ты думаешь, это связано с Принцем?

— Не знаю, — ответил Эшэ, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на отчаяние. — Я вообще ничего не знаю. Он... он изменился. Ты видел. Он другой. Не такой, как раньше.

— И это тебя пугает.

— Это меня... — Эшэ замолчал, подбирая слово. — Сбивает с толку. Я привык, что он хочет моей смерти. Я привык, что он ненавидит меня. А теперь он... — он не договорил.

Гуан Фэн кивнул, будто понял и без слов.

— Я не защищаю его, — сказал он медленно, осторожно подбирая слова. — Но я наблюдал за ним всё это время. И я думаю... он действительно изменился. Не играет. Не притворяется. По крайней мере сейчас.

— Откуда ты знаешь? — Эшэ посмотрел на него устало.

— Потому что он смотрит на тебя не так, как раньше. — Гуан Фэн выдержал его взгляд. — Раньше в его глазах была ненависть. Теперь... теперь он смотрит так, будто боится, что ты исчезнешь, если он моргнёт.

Второй Принц дёрнулся.

— Не говори ерунды.

— Я не говорю ерунды. — Гуан Фэн подался вперёд, положив локти на стол. — Ты спрашиваешь моё мнение — я говорю. Я не знаю, что с ним случилось. Не знаю, что он увидел в тех снах. Но я знаю одно: если бы он хотел тебя убить, он бы уже это сделал. У него была сотня возможностей. И он не воспользовался ни одной.

Эшэ Лин молчал.

— Дай ему шанс, — сказал Гуан Фэн тихо. — Не ради него. Ради себя. Чтобы потом не жалеть.

Эшэ опустил голову, уставившись на столешницу. Пальцы его всё ещё дрожали.

— Ты стал слишком мудрым, — пробормотал он. — Это всё Гуай Шао? Он плохо на тебя влияет.

— Возможно.

Дверь открылась снова. На пороге стоял Синь Хуа.

Эшэ поднял голову и замер.

Принц был бледен. Ещё бледнее, чем вчера. Под глазами залегли тени, губы сжались в тонкую линию. Он не смотрел на Эшэ. Не смотрел ни на кого. Прошёл мимо, не сказав ни слова, сел за стол напротив, подозвал хозяина.

— Еду.

Хозяин принёс поднос. Синь Хуа принялся есть, будто выполнял обязанность, а не утолял голод. Он не поднимал глаз. Не говорил.

Эшэ смотрел на его красивые, длиннопалые руки, сжимающие палочки. На его профиль — острый, словно вырезанный из нефрита. На тени под его глазами.

«Он тоже не спал».

Мысль пришла неожиданно и осталась, засев где-то под рёбрами.

Гуан Фэн поднялся, бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь.

Они остались вдвоём.

Тишина тянулась долго. Синь Хуа ел. Эшэ смотрел. Никто не решался заговорить первым.

Наконец Синь Хуа отодвинул тарелку. В ней осталось почти половина.

— Не понравилось? — спросил Эшэ. Голос прозвучал сухо.

Синь Хуа покачал головой. Поднял глаза, и Эшэ снова почувствовал тот самый взгляд. Тяжёлый, прожигающий, но не злой. В нём было что-то, чему Эшэ не мог подобрать названия.

— Не очень, — сказал Принц ровно. — Приготовь мне завтра.

Второй Принц замер.

— Что?

— Ты слышал. — Синь Хуа не отводил взгляда. — Приготовь мне еду. Завтра.

Эшэ открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, отказаться, но слова застряли в горле.

— Я... — начал Эшэ и замолчал.

Синь Хуа ждал. Его пальцы лежали на столе неподвижно, но кончики их чуть заметно дрожали.

Эшэ медленно, пытаясь унять сердце, которое вдруг забилось слишком часто, выдыхнул. И выпрямился.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра.

Синь Хуа медленно, будто не поверил услышанному, моргнул.

— Завтра, — повторил он. И его лицо легло на стол.

Эшэ кивнул, не глядя на него.

— Но не жди изысков. Я не повар.

— Я и не жду. Я не смогу есть здешнюю еду. Я не переношу острое.

Синь Хуа поднялся. На миг задержался, глядя на Эшэ Лина сверху вниз. Его лицо было непроницаемым, но в глазах застыла ужасная усталость. Он развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Эшэ остался сидеть, глядя на опустевшее место напротив, на нетронутую тарелку, на след от пальцев на столе.

Он поднял трубку. Она уже остыла. Пальцы всё ещё дрожали.

— Завтра, — прошептал он одними губами. — Зачем я согласился?

Он вышел во двор, когда солнце, если это можно было назвать солнцем, уже клонилось к закату. Небо стало гуще, темнее, и фонари в переулках начали зажигаться один за другим, разгоняя сгущающуюся тьму кроваво-красным светом.

Гуан Фэн стоял у колодца, опираясь на край. Увидев Эшэ, он лишь слегка кивнул.

— Поговорили?

— Можно и так сказать.

— И что он сказал?

Второй Принц подошёл, встал рядом. Посмотрел на свою руку. Дрожь почти прошла.

— Я согласился приготовить завтра.

Гуан Фэн удивлённо поднял бровь.

— Неожиданно.

— Сам не понимаю, зачем.

— Понимаешь. — Гуан Фэн повернулся к нему. — Просто не хочешь себе в этом признаваться.

Эшэ Лин промолчал.

Из тени вынырнул Гуай Шао и тут же пристроился с другой стороны.

— О, вы здесь. А я думал, вы ещё разговариваете.

— Закончили, — сказал Гуан Фэн.

— Жаль. — Гуай Шао посмотрел на Эшэ Лина. — Ты выглядишь лучше, чем утром.

—...

Они стояли втроём, глядя, как ветер колышет глицинии.

— Завтра будет новый день, — сказал Гуай Шао, ни к кому не обращаясь. — Кто знает, что он принесёт.

Эшэ сжал пальцы в кулак.

«Завтра. Я приготовлю ему еду. А потом... а потом посмотрим».

Он не знал, что будет дальше. Не знал, во что выльется эта странная игра, в которой никто не знал правил. Но одно он знал точно:

Где-то в глубине двора хлопнула дверь. Синь Хуа вышел на крыльцо, поднял голову к небу и замер, глядя на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь дымку.

Эшэ смотрел на его одинокий, напряжённый силуэт, будто он нёс на плечах тяжесть целого мира.

«Может быть, так и есть».

Он отвернулся первым.

— Спокойной ночи, — сказал он и ушёл в свою комнату, оставив Гуан Фэна и Гуай Шао во дворе.

Ночь опустилась на город Янлоу, как чёрный шёлк, расшитый багровыми нитями фонарей. Где-то плакал ребёнок. Или это ветер выл в переулках?

Эшэ Лин сидел на кровати, прижав к груди свёрток с бинтами.

Он не перевязал раны. Не смог. Пальцы снова дрожали, когда он пытался развернуть ткань.

Утро было серым, но не холодным. Эшэ Лин вошёл на кухню первым, пока остальные ещё спали — или делали вид, что спят.

Это было просторное, прокопчённое годами помещение: низкие потолочные балки из потемневшего вяза, вдоль стен — широкие дубовые столы с зазубринами от бесчисленных ножей. В углу громоздились горшки с соевым соусом, рисовым уксусом и устричным соусом. Рядом висели связки сушёного перца и пучки вяленой рыбы, источающие солоновато-пряный дух.

Он закатал рукава, оголив руки до локтя. На предплечьях, поверх бледной кожи, вились старые, тонкие шрамы. Он не скрывал их. Ему было всё равно.

— Ты умеешь готовить? — раздался голос от двери.

Эшэ не обернулся. Он уже знал, кто это.

— Умею, — сказал он, перебирая овощи. Пальцы двигались быстро, уверенно, без единого лишнего движения.

Синь Хуа прошёл в угол, сел на скамью, сложил руки на коленях и замер. Просто молча смотрел.

Эшэ чувствовал его взгляд. Он всегда чувствовал его взгляд. Но сейчас он не отвлекался.

Нож в его руке двигался легко, почти как меч. Овощи ложились ровными, одинаковыми ломтиками — один к одному. Из корзины он достал свежий редис, горсть сушёных грибов шиитаке и тофу — тот упруго дрожал на деревянной доске.

Он начал с самого простого: луковое масло. В раскалённом воке зашипел кунжутный жир, и Эшэ бросил туда мелко рубленый лук-шалот — тот сразу рассыпался золотыми лепестками, наполняя кухню сладковатым ореховым духом. Затем добавил тонкие ломтики имбиря. Аромат стал глубже, прянее — почти жгучим.

— Что ты готовишь? — спросил Синь Хуа.

— Рис с луком и яйцом, — спокойно ответил Эшэ, помешивая деревянной лопаткой. — Тофу в пикантном соусе с грибами и острую кислую капусту.

Лук шипел на сковороде, распространяя по кухне острый, маслянистый аромат, от которого у Синь Хуа громко заурчало в животе.

Эшэ услышал. И едва заметно улыбнулся уголком губ.

— Не привык ждать? — спросил он, помешивая рис.

— Не привык, чтобы для меня готовили, — ответил Синь Хуа. — При мне... при мне еду всегда приносили в покои. А здесь даже стульев нормальных нет.

Эшэ ещё более явно усмехнулся. Над воком поднимался пар, влажный и плотный, смешивая запах варёного риса, соевого соуса и поджаренного кунжута. В углу, на низкой полке, томился чайник. От него шёл земляной, чуть терпкий аромат, который уже начинал сплетаться с острым дыханием лука.

— Здесь постоялый двор, Ваше Высочество, — тихо сказал Эшэ, не поворачивая головы. — А не твой нефритовый зал. Привыкай.

Гуай Шао ввалился на кухню с громким зевком, растрёпанный, со спутанными волосами. Увидел Эшэ у плиты — и застыл с открытым ртом.

— Ты... это... ты готовишь?

— А ты ослеп?

— Нет, но... — Гуай Шао подошёл ближе, заглядывая в кастрюли. — Пахнет невероятно. Ты где научился?

— Во дворце, — сухо ответил Эшэ. — От местного повара. Отойди.

Гуай Шао отошёл, но ровно на шаг. И продолжал пялиться.

— А-Фэн! — крикнул он в сторону двери. — Ты только посмотри! Наш Второй Принц оказывается умеет готовить!

Гуан Фэн вошёл бесшумно, как всегда. Окинул кухню взглядом, задержался на Эшэ — на его закатанных рукавах, на сосредоточенном лице, на лёгких, уверенных движениях.

— Не отвлекайте его, — сказал он тихо, садясь напротив Синь Хуа. — А то останемся без завтрака.

— Я бы и так не стал вас кормить, — безразлично сказал Эшэ.

— Не стал? — Гуай Шао прижал руку к груди. — Мы тоже хотим!

— Ты хочешь — ты и готовь.

— Но у тебя же лучше получается!

Эшэ ничего не ответил. Но через некоторое время он молча поставил перед Гуан Фэном тарелку с рисом и яйцом, перед Гуай Шао — вторую.

— На, — сказал он, не глядя на них. — Подавитесь.

Гуай Шао попробовал и замер. Его глаза округлились.

— А-Фэн, — прошептал он. — Это... это божественно!

Гуан Фэн молча ел, не поднимая глаз. Но его плечи чуть расслабились.

Синь Хуа не притронулся к еде.

Он сидел и смотрел, как Эшэ двигается по кухне. Как профессиональный повар. Как человек, который делал это тысячи раз.

— Ты часто готовил? — спросил он наконец.

Эшэ замер у плиты, помешивая бульон.

— В детстве, — сказал он. — Потом... некогда было.

— А сейчас?

— А сейчас ты попросил.

Синь Хуа промолчал.

Эшэ поставил перед ним тарелку. Ровный кружок риса, аккуратно выложенные овощи, ломтики мяса, политые соусом, и яйцо. Всё выглядело как картинка из поварской книги.

— Ешь, — сказал Эшэ Лин. — Не отравлено.

Синь Хуа поднял на него глаза.

— Я знаю, — сказал он тихо. И взял палочки.

Он ел медленно, пробуя каждый кусочек. Эшэ стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на лицо Синь Хуа.

— Нравится? — спросил он после паузы.

— Съедобно, — ответил Синь Хуа, не поднимая глаз.

— Съедобно? — Гуай Шао возмущённо зашипел из своего угла. — Да это лучшее, что я ел в своей жизни!

— Ты ел и собачий корм, — заметил Гуан Фэн.

— Это были просто очень вкусные кости! Как я мог оставить то мясо?!

Второй Принц коротко и беззвучно усмехнулся. Синь Хуа краем глаза заметил эту усмешку. И его пальцы, сжимавшие палочки, чуть заметно дрогнули.

Они доели в молчании. Гуай Шао попытался было завести разговор о погоде, но осекся под взглядом Гуан Фэна и уткнулся в пустую тарелку.

Второй Принц принялся убирать посуду. Движения его были спокойными, почти ленивыми.

— Ты похож на служанку, — заметил Синь Хуа, наблюдая, как Эшэ вытирает стол.

— А ты — на Принца, который не умеет мыть за собой посуду.

— Зачем? Для этого есть прислуга.

— Здесь нет прислуги.

Синь Хуа нахмурился. Посмотрел на свою грязную тарелку. На руки Эшэ, погруженные в воду. На его закатанные рукава.

— Дай мне, — сказал он вдруг.

Эшэ замер и медленно поднял глаза на Принца.

— Что?

— Ты слышал. Дай мне тарелку.

Он вытянул руку вперёд, согнув её в локте.

— Ты хочешь помыть посуду?

— Я хочу понять, как это делается.

Эшэ медленно вытащил руки из воды. Повернулся. Синь Хуа стоял рядом — слишком близко, как всегда в последнее время. Его лицо было серьёзным.

— Зачем тебе? — спросил он тихо.

— Затем, что если я собираюсь здесь жить ещё неделю, я должен уметь делать то, что делают здесь все.

— Ты не собираешься здесь жить.

— Откуда ты знаешь?

Гуай Шао и Гуан Фэн синхронно поднялись и, не сговариваясь, выскользнули за дверь.

Эшэ проводил их взглядом. Потом перевёл глаза на Синь Хуа. Тот всё так же стоял, смотря на него. Он попытался найти в голове отговорку, но не получилось.

— Хорошо, — сказал он. — Иди сюда.

Он подвинулся, освобождая место у деревянного таза. Синь Хуа встал рядом. Их плечи почти касались. Из-за чего Второго Принца периодически передергивало.

— Берёшь тарелку так, — Эшэ Лин взял грязную миску, показал. — Держишь левой рукой. Правой трёшь тряпкой. Круговыми движениями.

Он протянул тарелку Синь Хуа.

Принц неловко взял её. Тарелка чуть не выскользнула из пальцев.

— Ты держишь её, как меч. Расслабь руку. Это не оружие.

Кто бы мог подумать, что когда-то в жизни он будет учить этого человека мыть посуду. Эшэ Лин мог предвидеть многое. Находить ловушки там, где никто не видит. Но он не мог вообще подумать, что этот день настанет. Он чувствовал себя на столько растерянно, что не мог понять, как вести себя с Принцем.

— Всё может быть оружием, — парировал Синь Хуа, но пальцы разжал.

Второй Принц тяжело сглотнул, уставившись на его руку. Он чувствовал, что если сейчас не попробует прикоснуться, то всю жизнь будет жалеть. Может, всего на мгновение ему будет дозволено вернуться в то время, когда они просто сидели у костра и улыбались друг другу.

Эшэ накрыл его руку своей.

Синь Хуа замер, переведя взгляд на неё. Второй Принц держал её очень аккуратно. Совсем не так, как тогда, когда заламывал ему запястья и прижимал к постели. От ладоний исходила едва заметная дрожь. Синь Хуа думал, что сейчас отшатнется, но ничего не произошло. Его тело почему-то само жаждало этого прикосновения. И объяснений этому у Синь Хуа совсем не было.

Он смотрел, пока молчание стало неловким.

Эшэ Лин прокашлялся и продолжил:

— Вот так, — сказал он ровным голосом, водя его рукой по тарелке. — Круговые движения. Не дави слишком сильно. Смотри, чтобы мыльная вода не разбрызгивалась.

Его ладонь была тёплой. Шершавой от работы. Синь Хуа смотрел не на тарелку, а на их сплетённые пальцы. На то, как легко Эшэ управляет его рукой, будто это самая естественная вещь на свете. В какой-то момент у него мелькнула мысль, что их ладони идеально дополняют друг друга, но он быстро встряхнул головой. И выгнал эти мысли.

— Понял? — спросил Эшэ, наконец убирая руку.

Синь Хуа моргнул, выходя из какого-то ступора.

— Да. — Протянул тот очень медленно. — Покажи ещё.

Эшэ вздохнул. Снова накрыл его руку. Теперь они мыли вторую тарелку, потом третью, потом чашку.

— Ваше Высочество...— не выдержал Второй Принц, когда они взялись за четвёртую.

— Я просто медленно учусь. — Солгал Синь Хуа.

Эшэ Лин ничего не сказал. Но его губы дрогнули.

Когда посуда была вымыта, Синь Хуа всё ещё стоял рядом. Не уходил. Смотрел, как юноша вытирает руки о полотенце.

— Научи меня готовить, — сказал он.

Эшэ Лин поднял бровь. Этот день уже перестал быть обычным довольно давно.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее.

— Ваше Высочество, вы даже лук почистить не сможете.

— Научишь — смогу.

— Зачем Вам? У вас будут повара.

— У меня ничего не будет, — сказал Синь Хуа тихо. — Если я потеряю трон — а я его, скорее всего, потеряю — у меня не будет ничего. Ни дворца, ни слуг, ни поваров. Останется только то, что я умею сам.

Эшэ Лин долго смотрел на него. В глазах Принца не было ничего, что сопровождало его последние четыре месяца.

— Ты правда думаешь, что потеряешь трон? — тихо спросил Эшэ, оперевшись о стол.

— Я думаю, что должен быть готов ко всему.

Второй Принц долго смотрел на это лицо. Даже сам не понял, что Синь Хуа уже смотрит на него в ответ, но тоже молчит.

— Хорошо.

— Я пойду в свою комнату. — Отведя взгляд, сказал Синь Хуа. — Если захочешь обсудить... маршрут... приходи.

Эшэ Лин остался стоять, глядя на пустой дверной проём. Потом медленно выдохнул — так, будто всё это время не дышал.

«Что я делаю?»

Тишина в двух комнатах после долгого дня. (长日沉眠 — 双室寂静。）

Весь следующий день ни Синь Хуа, ни Эшэ Лин не выходили из своих покоев. Они просто спали. Спали так долго, что хозяин несколько раз подносил к дверям подносы с едой. Сначала она была горячей. Тонкий аромат риса и тушёного мяса наполнял воздух остротой. Затем еда стала остывшей, покрывшейся прозрачной плёнкой жира. А затем её и вовсе съели местные собаки. Вокруг воцарилась та особенная, зыбкая тишина, какая бывает только в комнатах, где кто-то спит беспробудным сном.

Гуан Фэн бесшумно притворил тяжёлую дверь в комнату Принца. Тихо, чтобы даже деревянные петли не скрипнули. Его пальцы задержались на резной ручке на одно лишнее мгновение. Потом он поднял глаза на Гуай Шао, стоявшего у окна в полосе угасающего закатного света.

— До сих пор спят, — выдохнул Гуан Фэн.

В его голосе прозвучало нечто большее, чем простое удивление. Словно он видел перед собой не двух уставших людей, а чаши, наполненные до краёв и поставленные на самый край стола.

— Они отдыхают. Не вини их, — мягко ответил Гуай Шао, но взгляд его был серьёзен. — Сколько произошло за последнее время уже? Теперь их тела наконец взяли своё. Сон — единственная милость, которую небеса ещё могут им даровать без торговли.

— Я не виню, — поспешно сказал Гуан Фэн и тут же покачал головой, словно поправляя сам себя. — Просто… необычно. Они всегда были такими напряжёнными...даже в покое чувствовалась готовность к бою. А сейчас… сейчас они похожи на два пустых одеяния, небрежно брошенных на постель. Даже дыхания не слышно.

Гуай Шао помолчал, вглядываясь в резные узоры на дверях. Затем его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Гуан-сюн, раз уж мы оказались в этом месте и нашим Принцам сейчас нужнее всего лишь тишина, может… прогуляемся по городу? Не по тем улицам, где мы раньше искали и не находили, а просто пойдём туда, куда ноги приведут.

— Мы уже гуляли по городу, — возразил Гуан Фэн, но в его тоне не было прежней резкости. Скорее усталая привычка отказываться от лишнего. — В этом нет нужды.

— В прошлый раз мы ходили за конкретными вещами, — тихо сказал Гуай Шао, и в его голосе зазвучала та спокойная настойчивость, которая всегда умела обходить любую броню. — Мы искали, и не нашли. А теперь у нас нет цели. Мы можем просто… расспросить местных жителей про первобытных демонов. Или про ту странную надпись на доске, что мы видели в доме. Может, они что-то знают. Особенно те, кто долго здесь живёт.

Гуан Фэн медленно повернулся и посмотрел на него:

— Гуай Шао...Иногда твои идеи действительно оказываются стоящими. Не как у безумца, который мечет стрелы наугад, а как у того, кто давно уже видел цель, но ждал, когда я сам к ней приду.

Гуай Шао негромко, почти беззвучно рассмеялся.

— Они все хороши! — сказал он, поправляя ворот. — Просто обычно ты слишком занят тем, чтобы вовремя заметить. Я всего лишь подумал: раз Принцы мирно спят — по-настоящему, впервые за многие луны, — мы можем немного отвлечься. Не ради пользы. Не ради поисков. А просто чтобы потом, когда они проснутся, у нас было что им рассказать. Хотя бы пару историй, не отравленных ядом.

Гуан Фэн посмотрел на него долгим взглядом. В полумраке коридора, где пахло старым деревом, их силуэты казались двумя тенями, которые случайно задержались в мире живых.

— Ладно, — наконец сказал он, и в этом одном слове прозвучало согласие, данное не столько Гуай Шао, сколько себе самому. — Собирайся. Только возьми плащ. Вечерами здесь сыро, а я не хочу потом слушать, как ты кашляешь всю дорогу.

Гуай Шао только усмехнулся, но плащ всё же захватил. Он накинул его на плечи небрежно, словно собирался не на прогулку, а на короткую вылазку в соседнюю комнату. Гуан Фэн же оделся основательнее: затянул пояс, проверил, на месте ли кинжалы, и только после этого кивнул, давая знак, что можно выходить.

Город встретил их вечерней суетой. Улицы, которые днём казались выцветшими и уставшими, теперь загорелись огнями масляных ламп и бумажных фонариков. Воздух наполнился запахами жареного лука, специй и сладких лепёшек с бобами. Торговцы выкатили тележки прямо на мостовую, перекрикиваясь друг с другом и зазывая прохожих. Кто-то продавал горячие паровые булочки, кто-то — резные гребни из слоновой кости, а один старик с длинной седой бородой разложил на циновке старые монеты и, судя по всему, предлагал желающим узнать их историю.

Гуан Фэн шёл неспешно, держа руки за спиной, и рассматривал происходящее с тем спокойным, немного отстранённым интересом, который отличает человека, привыкшего наблюдать, но не вмешиваться. Его взгляд скользил по лицам прохожих, по вывескам лавок, по теням, которые фонари отбрасывали на булыжную мостовую. Он не искал ничего конкретного, но и не позволял себе расслабиться настолько, чтобы пропустить что-то важное.

Гуай Шао же, напротив, словно сбросил с плеч груз невидимых забот и превратился в того самого юного мастера меча, каким его когда-то знали в обители: живым, любопытным, с горящими глазами и неуёмной энергией, которую невозможно было удержать на одном месте.

— Смотри, Гуан-сюн! — восклицал он, дёргая спутника за рукав. — Здесь продают леденцы в форме драконов! У них даже чешуя прорезана!

— Вижу, — невозмутимо отвечал Гуан Фэн, не сбавляя шага.

— А вон там — резные печати из змеевика! Говорят, если такую печать поставить на письмо, оно никогда не потеряется в пути. Может, Принцу купить? Он любит такие вещи.

— Принц не пишет писем.

— Вдруг начнёт? Надо же быть готовым.

Гуай Шао метнулся к лавке, потрогал одну печать, другую, о чём-то переговорил с хозяином и так же стремительно вернулся обратно, но уже без покупки. Видимо, цена оказалась слишком высокой для спонтанного каприза. Гуан Фэн на это только усмехнулся краем губ, но ничего не сказал.

Они миновали ряд мясных лавок, где на крючьях висели туши с ещё не застывшей кровью. И  вышли на небольшую площадь, в центре которой собралась плотная толпа. Гуан Фэн инстинктивно напрягся, положил ладонь на рукоять сабли, но сразу же расслабился, разглядев причину всеобщего внимания. Посреди площади, на грубо сколоченном деревянном помосте, двое мужчин показывали акробатические трюки. Один, коренастый и широкоплечий, крутил над головой тяжёлое металлическое колесо с горящими фитилями, второй, тощий и длиннорукий, ходил на руках по натянутой верёвке, балансируя веером на подбородке.

Толпа ахала, свистела, бросала в железную кружку у помоста медные монеты. Дети визжали от восторга, старики одобрительно кивали, а одна торговка с лотком жареных каштанов даже подпрыгивала на месте, когда верёвочный акробат делал особенно опасное движение.

Гуан Фэн остановился на краю толпы, сложив руки на груди. Ему было интересно, хотя лицо оставалось бесстрастным. Акробаты были неплохи. Колесо крутилось без единой искры в сторону зрителей, верёвка не дрожала, а веер, вопреки всем законам природы, действительно удерживался на подбородке акробата целых три дыхания.

Гуай Шао тоже смотрел, но его внимание, как это часто бывало, не могло сосредоточиться на одном месте дольше нескольких мгновений. Его взгляд блуждал по лицам зрителей, по лоткам уличных торговцев, по тёмным дверным проёмам между лавками. И вдруг он замер.

На противоположной стороне площади, у входа в лавку, торгующую безделушками и редкостями, стоял низкий деревянный столик, а на нём фигурка. Это был небольшой кот размером с ладонь, вырезанный из светлого, почти белого камня с блестящими вкраплениями. Кот сидел, подобрав под себя лапы, и смотрел вперёд с тем выражением спокойного, всезнающего превосходства, с каким домашние кошки обычно смотрят на своих хозяев. Глаза у фигурки были инкрустированы двумя крошечными кусочками янтаря, и в свете фонарей они мягко светились, словно у живого зверя.

Гуай Шао замер. Что-то в этой статуэтке — то ли поза, то ли выражение мордочки, то ли неожиданное сходство с кем-то очень знакомым — заставило его сердце сделать лишний удар. Он бросил быстрый взгляд на Гуан Фэна. Тот всё ещё смотрел на акробатов, хотя его плечи оставались напряжёнными, как у человека, готового в любой момент сорваться с места.

— Гуан-сюн, я сейчас, — шепнул Гуай Шао и, не дожидаясь ответа, юркнул в толпу.

Он пересек площадь за несколько быстрых шагов, лавируя между зрителями, и оказался у лавки. Хозяин, сухонький старичок с хитрющими глазами, только усмехнулся, увидев, на что смотрит молодой человек.

— Хороший кот, — сказал он, потирая руки. — Из хэнаньского нефрита с вкраплениями слюды. Тяжелый, крепкий. Янтарные глаза — настоящие, не стекло. Говорят, такой кот в доме сон охраняет и мысли светлые привлекает.

— Сколько? — спросил Гуай Шао, не торгуясь. Он вообще не умел торговаться в порыве любви к вещи.

Старик назвал цену. Она была выше разумной, но Гуай Шао даже не поморщился. Он высыпал на прилавок горсть монет — больше, чем просили — схватил статуэтку и уже через мгновение снова растворился в толпе, оставив старика в лёгком недоумении потирать затылок.

Фигурка приятно оттягивала ладонь. Камень оказался тёплым, словно его только что согрели в руке. Гуай Шао ещё раз взглянул на кота. Тот продолжал смотреть с тем же невозмутимым, чуть насмешливым спокойствием. И сунул статуэтку под одежду.

Он вернулся к Гуан Фэну как раз в тот момент, когда акробаты закончили выступление и начали обходить толпу с кружкой. Толпа одобрительно гудела, кто-то бросал монеты, кто-то хлопал по плечам акробатов, поздравляя.

— Хорошо выступают, — заметил Гуан Фэн, даже не повернув головы. — У них хорошая реакция. Видно, что тренировались годами.

— Да, — рассеянно согласился Гуай Шао, думая о том, как бы незаметнее подсунуть статуэтку. — Такому мастерству позавидовали бы многие демоны.

Толпа начала расходиться. Акробаты свернули канаты, потушили фитили на колесе и, поклонившись последним зрителям, скрылись в переулке. Гуан Фэн двинулся дальше. Гуай Шао пошёл следом, чуть отстав. Он дождался, когда спутник отвернётся к витрине с тканями, вытянул из рукава статуэтку и быстрым, почти незаметным движением сунул её в поясной мешочек Гуан Фэна. Тот висел сбоку, прикрытый полой плаща. Мешочек был затянут, но не слишком туго. Фигурка прошла внутрь и замерла там, оттягивая ткань лёгким грузом.

Гуай Шао удовлетворённо выдохнул и прибавил шаг, поравнявшись со спутником.

— Куда теперь? — спросил он как ни в чём не бывало.

— Ты хотел спрашивать про демонов, — напомнил Гуан Фэн. — Вот и спрашивай.

Они начали с торговцев. Гуан Фэн подходил к лавкам, выбирая тех, кто выглядел старше и, следовательно, дольше прожил в этих краях. Гуай Шао задавал вопросы, но делал это так, чтобы не испугать, не вызвать подозрений, а просто получить ответ, как если бы речь шла о погоде или ценах на рис.

— Первобытные демоны? — переспросил седой мясник, вытирая окровавленные руки о фартук. — Молодые люди, вы, наверное, из других мест? Здесь о таком давно не слышали. Лет сорок, а то и пятьдесят никто не видел их. Тишина. С тех пор как… — он запнулся, будто хотел что-то добавить, но раздумал. — В общем, не было их тут.

— С тех пор как что? — мягко уточнил Гуай Шао.

Мясник покачал головой, завязывая фартук на новый узел.

— Старые сказки, молодой человек. Не стоит тратить время.

Они пошли дальше. Спросили у тëтушки, торгующей травами. Та долго смотрела на них подслеповатыми глазами, потом сплюнула в сторону и сказала:

— Первобытные демоны? Да кому они сейчас нужны? Раньше, при старом правителе, их тьма было. А теперь и вовсе никто не приходит. Город тихий стал и скучный. Хотите трав от кашля — купите, а демонов я и не нюхала.

— При каком правителе? — быстро спросил Гуан Фэн, и в его голосе впервые за весь вечер появилась острая заинтересованность.

Тëтушка махнула рукой.

— Да при том, при котором всегда. Не помню я имён. Старая уже.

Они переглянулись. Ничего конкретного, но сама уверенность в том, что «раньше демонов не было», а «теперь и подавно», выглядела странно. Будто кто-то наложил на эти земли печать, запретившую потусторонним силам появляться.

Они обошли ещё с десяток лавок, расспросили хозяина чайной, двух грузчиков, перевозивших тюки с шёлком, и даже местного пьяницу, который сидел у сточной канавы и что-то напевал себе под нос. Ответы были одинаковыми: первобытные демоны не появлялись здесь десятилетиями. Никто не видел ни их самих, ни их следов. Ни странных смертей, ни пропавших детей, ни порченых полей. Тишина. Спокойствие. И какая-то странная, неестественная правильность, будто мир вокруг был не настоящим, а нарисованным на тонкой бумаге.

— Странно, — сказал Гуан Фэн, когда они отошли от очередной лавки. — Если демонов нет так долго, то либо этот город находится под особой защитой, либо… — он замолчал, не закончив мысль.

— Либо они просто не дошли сюда, — закончил за него Гуай Шао. — Пустошь огромна. И если первобытные демоны появились где-то в другом месте, то до этих границ им может потребоваться не один год. Или не одно десятилетие.

— Или, — медленно произнёс Гуан Фэн, — кто-то держит их отсюда подальше.

Они пошли дальше, и теперь их путь лежал к книжной лавке, которую Гуай Шао приметил ещё днём. Лавка оказалась небольшой, пыльной, с низкими потолками и полками, уходящими вверх до самого потолка. Хозяин — тощий человек в очках с круглыми стёклами — сидел за конторкой и читал какую-то потрёпанную рукопись, не обращая внимания на посетителей.

— Мы ищем сведения о правителе этих земель, — начал Гуан Фэн, положив на конторку несколько медяков. Книжник поднял глаза, и стёкла его очков блеснули в свете лампы.

— О каком именно? — спросил он сухо. — Здесь их сменилось немало за последние годы.

— Мо Сихэ. — Пояснил Гуай Шао.

Книжник нахмурился, снял очки, протёр их тряпицей, снова надел и уставился на Гуай Шао так, словно тот только что заговорил на неизвестном языке.

— Мо Сихэ? — переспросил он. — Никогда не слышал такого имени. Вы уверены, что это правитель? Может быть, вы перепутали с кем-то из старших министров? Или с военачальником?

— Уверены, — твёрдо сказал Гуан Фэн.

Книжник пожал плечами, полез куда-то в глубину полок, достал толстый потрёпанный том, пролистал его, затем другой, третий. Пыль поднималась столбом, и Гуай Шао чихнул три раза подряд.

— Нет, — наконец сказал книжник, захлопывая последнюю книгу. — Нет такого правителя. Ни в хрониках, ни в списках наместников, ни в налоговых реестрах. Даже среди мятежников и самозванцев такого имени нет. Мо Сихэ. Странное имя. Не местное.

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись.

— А какие правители здесь были? — спросил Гуан Фэн, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Книжник перечислил с десяток имён, но все они были демоническими, без намёка на небесное или человеческое происхождение. Имена сменяли друг друга, уходили в прошлое, тонули в войнах и междоусобицах, но ни одно из них даже отдалённо не напоминало Мо Сихэ.

— Человеческий император, — тихо сказал Гуай Шао, когда они вышли на улицу. — Или по крайней мере тот, кого люди считают человеком. Он не оставил следа в официальных хрониках. Его имя не знают даже книжники. Это значит, что либо он правит совсем недавно, либо…

— Либо он правит из тени, — закончил Гуан Фэн. — Или его власть не распространяется на бумаги. Только на людей.

Они прошли ещё немного в тишине, каждый думая о своём. Вечер уже сгустился в ночь, фонари горели ярче, а улицы стали пустее. Торговцы сворачивали лавки, уличные музыканты убирали инструменты, и только из чайных доносился приглушённый говор.

И тут Гуай Шао заметил её.

Книжную лавку, но не ту, где они только что были, а другую. Она была поменьше, почти неприметную, зажатую между скобяной лавкой и мастерской по починке обуви. Над дверью висела вывеска с выцветшими иероглифами: «Редкие книги и свитки. Доставка в любой конец Пустоши».

— Зайдём? — спросил Гуай Шао с таким видом, будто предлагал зайти в гости к старым друзьям.

Гуан Фэн пожал плечами. В конце концов, они уже ничего не искали. Или искали, но не находили. А эта лавка выглядела именно такой, где можно найти что-то неожиданное, либо ценное, либо совершенно бесполезное.

Внутри оказалось темно, тесно и пахло старой бумагой, плесенью и, как ни странно, лавандой. Полки гнулись под тяжестью книг. Некоторые лежали стопками прямо на полу, образуя неровные башни. Хозяина видно не было, но откуда-то из глубины доносилось покашливание и шорох страниц.

Гуай Шао принялся бродить между полками, вытягивая то один свиток, то другой. Большинство книг были скучными трактатами о земледелии, сборниками законов или любовными романами для скучающих девиц. Но на одной из нижних полок, прижатая к стене тяжелым фолиантом, лежала тонкая, почти истлевшая книжонка без обложки. Гуай Шао вытянул её, поднёс к лампе и прочитал название, написанное от руки неровными, но витиеватыми иероглифами:

«Сто красавцев Пустоши. Живописные портреты и краткие жизнеописания».

Он замер. Потом медленно открыл книгу на первой странице.

Гуан Фэн, заметив, что его спутник застыл как изваяние, подошёл ближе и заглянул через плечо. На странице был изображён мужчина в длинных одеждах, с мечом в руке и развевающимися волосами. Подпись гласила: «Несравненный Линь Юй, правитель из Северной обители, покоритель трёх небожителей и сердец бесчисленных дев».

— И что это? — спросил Гуан Фэн с лёгким недоумением.

Но Гуай Шао уже листал дальше. На второй странице был воин в доспехах, с суровым лицом и шрамом через всю щёку. «Железный Хань, лучший мечник Южных пределов. Ни одна женщина не могла устоять перед его взглядом». На третьей — юноша с веером, похожий на ожившую куклу. «Нежный Ли, чья красота затмевала луну и заставляла цветы стыдливо закрывать лепестки».

Гуай Шао листал всё быстрее. Его лицо, обычно спокойное или слегка насмешливое, начало меняться на глазах. Брови сошлись к переносице, губы сжались, а в глазах зажглось нечто, отдалённо напоминающее праведный гнев.

— Гуан-сюн, — сказал он голосом, в котором дрожала плохо скрываемая обида. — Гуан-сюн, посмотри на это.

Он ткнул пальцем в очередной разворот. На нём красовался портрет мужчины с цинем, окружённого цветущими ветками сливы. «Волшебный Чжоу, чьё пение заставляло плакать даже камни. Его красота была подобна утренней заре».

— Я не вижу ничего необычного, — осторожно сказал Гуан Фэн.

— Не видишь?! — Гуай Шао повернулся к нему, и в его руках книжка жалобно затрещала. — Здесь сто красавцев! Сто! А меня среди них нет!

Гуан Фэн моргнул. Один раз. Второй.

— Тебя? — переспросил он с той особой интонацией, которая означала, что он прекрасно всё понял, но надеется, что ослышался.

— Меня! — подтвердил Гуай Шао, потрясая книгой в воздухе. — Где я?! Где мой портрет?! Где восторженные описания моей внешности и моих подвигов?! «Сто красавцев Пустоши» — и ни одного Гуай Шао! Это возмутительно! Это преступление против искусства! Это…

Он перелистнул ещё несколько страниц, надеясь, видимо, что его портрет просто затерялся где-то в конце. Но нет. На последней странице красовался толстый мужчина с усами, держащий в руках огромную тыкву-горлянку. «Весельчак Ван, любимец женщин и мужчин, чей живот был столь же велик, как и его черное сердце».

— И даже он! — Гуай Шао ткнул пальцем в толстяка. — А меня нет!

Гуан Фэн стоял молча, и выражение его лица медленно менялось от недоумения к чему-то, очень отдалённо напоминающему желание рассмеяться. Но он сдержался. Почти.

— Гуай Шао, — сказал он максимально ровным голосом. — Это просто какая-то дешёвая книжонка для скучающих дев. Наверняка там выдуманные персонажи или вообще реальные люди, но с изменёнными именами.

— Какая разница! — Гуай Шао был неумолим. — Меня там нет! Понимаешь? Меня! Я красивее этого Линь Юя! У меня копьё длиннее, чем у Железного Ханя! И я точно умею играть на цине лучше, чем этот Чжоу! Хотя я не умею играть на цине вообще, но это не важно!

Он снова начал листать книгу, на этот раз медленнее, словно выискивая хоть какой-то намёк на себя. Гуан Фэн наблюдал за этим представлением с таким видом, будто присутствовал при редком природном явлении.

— Вот, смотри, — Гуай Шао ткнул пальцем в очередной портрет. — Это кто? Какой-то «Загадочный Мин, чьё лицо всегда скрыто под вуалью». Трус! Настоящий красавец не прячет лицо! И вообще, если он такой загадочный, откуда они знают, что он красивый? Может, у него под вуалью шрам во всё лицо или вторая пасть?!

— Может быть, — согласился Гуан Фэн, и в его голосе проскользнуло что-то подозрительно похожее на смешок.

— Не смейся! — Гуай Шао обернулся к нему с трагическим выражением лица. — Это серьёзно! Представляешь, мы столько месяцев путешествуем, сражаемся, рискуем жизнью, а какой-то неизвестный книжник решает, кто достоин звания красавца Пустоши, а кто нет? Где справедливость?

— Справедливость в том, — медленно произнёс Гуан Фэн, — что этот книжник, скорее всего, никогда не видел тебя вживую. Иначе он бы понял свою ошибку.

Гуай Шао замер. Повернул голову. Посмотрел на Гуан Фэна долгим, изучающим взглядом.

— Ты… ты только что сделал мне комплимент? — спросил он с подозрением.

— Я просто сказал, что он тебя не видел, — невозмутимо ответил Гуан Фэн, но кончики его ушей стали розоветь. — Не более.

— Ого, — Гуай Шао расплылся в улыбке, и его возмущение мгновенно улетучилось, словно его и не было. — Гуан-сюн, я запишу этот день в анналы истории. Ты похвалил мою внешность. Добровольно. Без принуждения. Это…

— Купи ты уже эту книгу или положи на место, — перебил Гуан Фэн, разворачиваясь к выходу. — Или я уйду один.

— Покупаю, конечно! — Гуай Шао прижал книжку к груди. — Я должен изучить своего врага. В смысле, конкурентов. Я должен знать, кого эти невежественные составители посчитали достойным, а кого — нет. Это вопрос чести!

Он подошёл к хозяину, который наконец выполз из глубины лавки. Это был маленький сморщенный старичок с длинной седой бородой и масляными глазами. И заплатил за книгу, даже не спрашивая цены. Старичок удивлённо поднял брови, но монеты взял, а книгу завернул в кусок старой ткани.

Когда они вышли на улицу, Гуай Шао всё ещё бормотал себе под нос что-то о несправедливости мира и слепоте издателей. Гуан Фэн шёл рядом, сохраняя невозмутимое выражение лица, но внутри у него всё клокотало от с трудом сдерживаемого смеха.

Они прошли мимо чайной, мимо лавки с травами, мимо того самого места, где выступали акробаты. Площадь опустела, только редкие прохожие пересекали её торопливыми шагами, кутаясь в воротники. Ночной ветер принёс с собой холод и запах приближающегося дождя.

— Ты знаешь, — сказал вдруг Гуай Шао, когда они повернули на улицу, ведущую к дому. — Может, это и к лучшему. Если бы меня включили в эту книгу, то каждый встречный дурак тыкал бы в меня пальцем и говорил: «Смотрите, это тот самый красавец из книги!» А так… я остаюсь неузнанным. Загадочным красавцем, которого не оценили современники, но оценят потомки.

— Несомненно, — сухо ответил Гуан Фэн. — Потомки будут рыдать над твоей недооценённой красотой.

— Ты смеёшься, — надулся Гуай Шао, но в его глазах уже плясали весёлые искры. — А я прав. И вообще, я куплю ещё три таких книги и отправлю авторам письма с требованием включить меня в следующее издание.

— Ты не знаешь, кто авторы.

— Найду. Я умею находить людей.

— Ты не умеешь писать письма.

— Научусь.

Они прошли ещё немного в тишине. Гуан Фэн чувствовал, как в поясном мешочке что-то оттягивает ткань. Он заметил это ещё когда они выходили из книжной лавки, но решил не проверять при Гуай Шао. Теперь же, когда они почти дошли до дома, любопытство взяло верх.

Он расстегнул мешочек, запустил внутрь руку и нащупал что-то твёрдое, гладкое, с острыми ушками и длинным хвостом.

— Гуай Шао, — сказал он, вытаскивая статуэтку кота. — Что это?

Янтарные глаза фигурки блеснули в свете уличного фонаря. Кот сидел на ладони Гуан Фэна с тем же невозмутимым, всезнающим выражением, и в этом было что-то до боли знакомое.

Гуай Шао сделал вид, что с огромным интересом рассматривает вывеску закрытой лавки напротив.

— Понятия не имею, — сказал он, старательно разглядывая иероглифы. — Наверное, подарок от судьбы.

— От судьбы? — переспросил Гуан Фэн, и в его голосе появилась та опасная нотка, которая обычно предвещала либо долгую лекцию, либо неожиданную выходку.

— Ну, или от тайного поклонника, — невозмутимо продолжил Гуай Шао. — У тебя наверняка есть тайные поклонники, Гуан-сюн. Ты же у нас тоже красивый. Хотя, конечно, не настолько, чтобы попасть в книгу «Сто красавцев», но всё же.

Гуан Фэн посмотрел на кота, потом на Гуай Шао, потом снова на кота. Фигурка была тёплой. Она сохранила тепло его тела, пока лежала в мешочке. И в этом было что-то… правильное. Что-то, от чего на душе становилось спокойнее.

— Ты купил её на площади, — сказал он, и это был не вопрос. — Пока я смотрел на акробатов.

Гуай Шао вздохнул, поняв, что его разоблачили.

— Ну, купил, — признался он, наконец поворачиваясь. — И что? Нельзя сделать человеку маленький подарок без повода?

Гуан Фэн покачал головой. Он хотел сказать что-то колкое, что-то вроде «мы не дети, чтобы дарить друг другу игрушки» или «ты мог бы потратить эти деньги на что-то полезное». Но слова застряли в горле, потому что статуэтка в его руке была на самом деле красивой. И тёплой. И почему-то очень похожей на Гуай Шао — такая же независимая, немного наглая и в то же время уютная.

— Спасибо, — сказал он тихо, пряча кота обратно в мешочек.

Гуай Шао, который уже приготовился к долгой нотации, на секунду потерял дар речи.

— Что? — переспросил он. — Ты сказал «спасибо»? Гуан Фэн сказал «спасибо»? Может, у меня наваждение? Может, я отравился уличной едой?

— Замолчи, — прошипел Гуан Фэн, ускоряя шаг. — Иначе я верну эту кошку обратно в лавку.

— Не вернёшь, — уверенно сказал Гуай Шао, догоняя его. — Ты уже привязался. Я видел, как ты на него смотрел. Как на… как на родную душу.

Гуан Фэн ничего не ответил, но его плечи чуть расслабились, и уголки губ дрогнули в том, что при определённом освещении и желании можно было назвать улыбкой.

Они дошли до дома в тишине. На постоялом дворе было так же спокойно. Слуги уже разошлись по своим комнатам, оставив на столике в прихожей зажжённую лампу и кувшин с тёплой водой. Гуан Фэн снял плащ, повесил его на крючок, и только тогда вытащил статуэтку снова.

При свете лампы кот выглядел ещё лучше. В глубине белого камня поблёскивали золотистые искры, а янтарные глаза горели мягким, живым огнём. Гуан Фэн поставил фигурку на подоконник в своей комнате, рядом с саблей. Кот тут же, словно только этого и ждал, принял позу стража — спинка прямая, лапы подобраны, взгляд устремлён в ночное окно.

— Ну вот, — сказал Гуай Шао, заглядывая в комнату. — Теперь у тебя есть друг. Кроме меня. Каменный, молчаливый, не спорит, не лезет с глупыми идеями.

— Идеальная компания, — сухо ответил Гуан Фэн, но руку с кота не убрал. — Иди в свою комнату.

— Не скучай там без меня.

Он улыбнулся и исчез в коридоре.

Гуан Фэн постоял у окна ещё немного, глядя, как луна пробивается сквозь тучи. Потом лёг на кровать, прикрыл глаза и почувствовал, как усталость от долгого дня и хорошей прогулки  накрывает его тёплой волной.

А в соседней комнате Гуай Шао всё ещё бормотал, обращаясь к книге:

— И это называется красавец? У него нос кривой! Кривой нос, а он на седьмом месте! А где справедливость, я вас спрашиваю? Гуан Фэн, ты спишь?.. Гуан Фэн, ну послушай, тут какой-то тип с усами, он похож на барсука, и он на двенадцатом месте! А я?! А я…

Гуан Фэн улыбнулся в темноту. Спать он не планировал. Слишком много мыслей крутилось в голове. Но когда через полчаса Гуай Шао заглянул к нему проверить, уснул ли, Гуан Фэн уже тихо посапывал, уронив голову на подушку.

Трёхдневный дождь не смывает старых шрамов на сердце. (三日夜雨洗不尽心头旧痕。）

На следующий день оба принца поднялись, когда за окнами ещё только-только начинало сереть. Синь Хуа открыл глаза от того, что где-то за стеной громко плеснули водой в деревянное корыто. Скорее всего хозяин умывался. Эшэ Лин встал ещё раньше. Они почти столкнулись в проходе между комнатами, оба заспанные, оба в хань-и с распахнутыми воротами. Никто не поздоровался. Просто разошлись по разным углам умываться.

Эшэ Лин спустился первым.

В общем зале постоялого двора было ещё прохладно. Пахло сырым деревом, углём из вчерашней печи и то ли уксусом, то ли квашеной редиской, которую оставили на ночь. У стены на лавке дремал пëс. Двое постояльцев в дорожных халатах уже сидели с мисками риса, чавкали тихо и деловито, не глядя друг на друга. За перегородкой кашлял старик.

Гуан Фэна и Гуай Шао опять не было. Эшэ Лин мысленно возмутился, но вяло и без огня. Утро было слишком ранним для настоящей злости. К тому же сейчас они ему были не нужны. Пусть спят хоть до полудня.

Он сел к окну, откуда виднелся грязный двор с телегой и мокрыми от росы досками. Свет был сероватым, ещё не успевшим пожелтеть.

Синь Хуа спустился позже. И спустился это было громко сказано. Он сошёл, держась за перила обеими руками, будто лестница под ним качалась. Волосы висели влажными прядями. Видимо, ополоснул лицо, но не вытер. Ворот ханьфу съехал на плечо, открывая ключицу. Глаза щурились от света.

Он зевнул, потянулся и чуть не задел локтем глиняный кувшин на подоконнике.

Эшэ Лин поднял голову и замер.

Он смотрел на это расслабленное, не защищённое ни холодом, ни насмешкой лицо и не мог отвести взгляд. Сонная пелена делала черты мягче, а губы — припухшими. Эшэ Лин почувствовал, что смотрит слишком долго, слишком пристально, и резко отвернулся к окну. Сердце стукнуло раз, другой — и затихло.

— Эшэ, я такой голодный. Завтрак ещё не готов?

Голос у Принца был низкий и с хрипотцой.

Второй Принц поджал губы, помолчал и ответил тихо, почти шёпотом:

— Ваше Высочество пожелало, чтобы я показал ему, как готовить. Завтрак ещё не готов.

Синь Хуа наморщил лоб, пытаясь пробиться сквозь утренний туман в голове. И правда — что-то такое было, кажется, два дня назад.

— Точно-точно, — зевнул он, сел за стол и тут же положил щёку на столешницу. Доски были холодными, гладкими. И это ему явно понравилось. — Я забыл. Совсем забыл.

В зале становилось шумнее. Зашёл толстый торговец с мокрыми от росы плечами. Громко поздоровался с хозяином, потребовал риса и горячего чая. Из кухни потянуло дымком. Кто-то разжигал очаг. Где-то наверху хлопнула дверь, послышались шаги.

Эшэ сел напротив и уставился на спящего Принца. Свет падал сбоку, из квадратного окна, выбеленного рисовой бумагой, и ложился на висок Синь Хуа жёлтым пятном. Последние дни он так и не смог понять, в какую игру играет Синь Хуа. Порой ему казалось, что они до сих пор во владениях Герцога Бэй Фэйгэ. И ему просто это снится. Но действительность была такова, что Принц изменился. Что-то, что он увидел в том озере и дворце, заставило его стать мягче. Эшэ не мог совсем понять, что это было — может, усталость, может, страх, а может, и вовсе что-то, чего он никогда не поймёт.

Эшэ не знал, что именно. И от этого становилось не по себе.

— Мы, — медленно начал Второй Принц, наклонившись чуть ближе к спящему, почти касаясь плечом его плеча, — будем готовить?

Синь Хуа издал какой-то странный звук — не то «м-м-м», не то «а-а-а» — и, перекатив голову, посмотрел на Эшэ Лина, приоткрыв один глаз. Сейчас он выглядел как беспомощный сонный котёнок, случайно выпавший из корзины. Второй Принц моргнул и резко отстранился, переведя взгляд на окно, за которым по крыше соседнего дома пробежала кошка. А внизу во дворе хозяйская дочь высыпала курам горсть проса. Куры засуетились и закудахтали.

Синь Хуа с трудом отлепил щёку от стола. Теперь на этой гладкой поверхности остался влажный след от его виска, который медленно светлел и исчезал прямо на глазах. Принц посидел ещё немного, моргая. Ресницы слипались. В уголках глаз засохла утренняя слеза. Потом, не глядя, привычным, наощупь движением собрал волосы в узел. Пальцы двигались сами. Нашли заколку, лежавшую рядом с миской. Подхватили пряди, скрутили и закрепили. Несколько тонких волосков выбились у висков и засветились в утреннем свете, как паутина.

— Хочу кролика.

— Кролика? — переспросил Эшэ, думая, что ослышался.

— Да.

Ворот ханьфу всё ещё был съехал на плечо, открывая ключицу и ложбинку на шее, но сам Синь Хуа, кажется, этого не замечал. Или замечал, но ему было всё равно.

— На постоялом дворе не подают кроликов. Здесь есть курица, свинина, баранина...

Он перечислил мясо, какое обычно бывало в таких местах — дешёвое, простое, без выдумок. Из кухни как раз потянуло запахом жареной курицы — кто-то из постояльцев заказал завтрак посытнее. Пахло чесноком, соевым соусом и топлёным маслом. На фоне этого запаха слова о кролике звучали почти нелепо.

— Я хочу кролика, — повторил Синь Хуа твёрдо. Глаза его наконец прояснились, в них появилось обычное упрямство.

— Тогда придётся ловить самим. И я не уверен, что они здесь водятся. К тому же в ближайшие дни будет дождь. Звери все будут сидеть по норам.

Он знал, что говорит дело. Небо с утра было не по-летнему серым — не то чтобы тучи, но какая-то мутная, влажная дымка, которая всегда предвещает затяжной дождь. Ветер, который дул в открытое окно, пах сыростью и прелыми листьями. Хороший охотник в такую погоду даже не вышел бы из дома.

— Отлично! Через два дня едем на охоту.

— Вы хотите пойти на охоту? — Эшэ не поверил своим ушам.

Синь Хуа остановился, посмотрел на него с подозрением.

— Разве принцы не ездят на охоту? Или ты хотел пойти один, без неумехи?

— Я... Я ничего такого не имел в виду! — Эшэ опустил взгляд. Щёки чуть порозовели, но он надеялся, что в сером утреннем свете этого не видно.

Слова застряли в горле, потому что правда была именно такой. Да, он хотел пойти один. Без этого капризного, непредсказуемого принца, который неизвестно чего выкинет в лесу. Без этого взгляда, от которого у Эшэ начинали гореть уши.

— Хорошо, — кивнул Синь Хуа. — Тогда приготовь мне сегодня что-нибудь на свой вкус. И спроси у местных, где водятся кролики. А я пойду ещё немного посплю.

Он поднялся, потянулся, спина его хрустнула. И он побрёл к лестнице. Шёл он медленно, неся своё тело как неудобный свёрток. Ноги путались в подоле ханьфу, он пару раз споткнулся на ровном месте, но удержал равновесие, даже не взмахнув рукой.

На полпути обернулся, причитая негромко, но с чувством:

— Этот матрас хуже камня. Вся спина чешется и затекает. Надо сказать хозяину, пусть меняет.

Последнее, что видел Эшэ Лин, был край его рукава, мелькнувший в темноте лестничного пролёта. И прядь волос, выбившаяся из узла. Потом лестница скрипнула два раза, и стало тихо.

Эшэ Лин остался сидеть. Моргнул раз. Два. На столе осталась вмятина от локтя Синь Хуа. Она была чуть заметная, но он видел её. И почему-то не мог отвести взгляд.

— Кролика, — повторил он тихо, пробуя слово на вкус. — Захотел же...

Потом потёр лицо ладонями, провёл по волосам, схватился за голову и тихо, очень тихо выдохнул в столешницу:

— Я точно умер.

— Ты всё ещё живой, — раздалось прямо над ухом.

Эшэ Лин тут же поднял голову.

Гуай Шао стоял за его спиной, жуя что-то красное — то ли ягоду, то ли кусок засахаренного имбиря. Гуан Фэн молчаливо маячил у стены.

— Если хочешь проверить, — добавил Гуай Шао с улыбкой, — могу ударить. Хэ-хэ.

— Пошёл прочь! — Эшэ вскинулся, и над его головой будто сгустилась туча. — Он сведёт меня с ума. Совсем сведёт.

Он снова уронил лицо на стол. Пробормотал что-то неразборчивое — кажется, «зачем» и «почему».

Гуай Шао прожевал, облизал пальцы, спросил лениво:

— Ты хочешь, чтобы он на тебя смотрел как на пустое место?

— Если бы он смотрел с холодом, я бы хоть понимал, что делать, — донеслось из-под стола. — А сейчас я не понимаю вообще ничего.

— Наш принц непостоянный, как ветер, — философски заметил Гуай Шао. — Кстати, где завтрак?

Второй принц медленно поднял голову. Взгляд у него был такой, что Гуай Шао сделал полшага назад.

— Гуай Шао, — очень тихо сказал Эшэ Лин, — я сейчас надену эту сковороду тебе на голову. И она там застрянет.

— Понял, понял! — Гуай Шао поднял руки в притворном испуге. — Гуан-сюн, уходим. Нам здесь ничего не обломится.

Они вышли во двор, оставив Эшэ одного.

Синь Хуа поднимался по лестнице медленно, почти лениво переставляя ноги. Ступени скрипели под его весом. Перила были отполированы до гладкости чужих ладоней. И под пальцами чувствовалась прохлада, которую не могло прогреть даже утреннее солнце, уже начавшее золотить пыльные щели между досками.

Второй этаж постоялого двора пах иначе, чем внизу. Здесь не было запаха еды и сырости. Здесь пахло старым деревом, сухими травами и ещё чем-то сладковатым. Возможно, карамельными яблоками.

Коридор был узким, с низким потолком. И мутный свет сюда проникал только из маленьких окон в торцах. Двери комнат тянулись по обе стороны, тесно прижавшись друг к другу. На некоторых висели медные таблички с номерами, на других просто тряпичные занавески. Где-то за одной из дверей громко храпели. Где-то тихо переговаривались молодая госпожа со своей прислугой.

Синь Хуа уже почти дошёл до своей комнаты, когда заметил приоткрытую дверь.

Она была открыта всего на ширину ладони. Но из этой щели падал не серый уличный свет, а тёплый, маслянистый, от свечи или масляной лампы. Кто-то забыл погасить светильник с вечера, а может, и вовсе не ложился.

Он почти прошёл мимо. Нога уже сделала шаг, тело развернулось в сторону своей комнаты. Но что-то заставило его замереть. Какой-то звук или движение.

Синь Хуа бросил взгляд в щель и застыл.

Внутри, на широкой кровати с грязно-белым пологом, находились двое мужчин. Один лежал на спине, другой сверху, опираясь на локти. Тот, что сверху, склонился к шее другого, что-то шепча. Синь Хуа не слышал слов, только глухой шёпот. Тот, что снизу, запрокинул голову, открывая горло. Руки его легко, привычно, будто делали это сотни раз, скользнули по чужой спине.

Потом они поцеловались. Не так, как целуются на потеху толпе, а долго, глубоко, с закрытыми глазами. Один положил ладонь на затылок другому, пальцы запутались в волосах.

Синь Хуа стоял и смотрел.

Одна секунда. Две. Три.

Он не мог понять, почему не может пойти дальше. Почему ноги приросли к полу. Почему в груди вдруг стало тесно, а в горле пересохло. Он не должен был смотреть. Он не имел права.

Но он смотрел.

А потом в какой-то момент свет упал иначе. Или мужчина наверху чуть повернул голову. И Синь Хуа почудилось, что это Эшэ. У мужчины были те же плечи, тот же изгиб шеи, та же острая и жёсткая линия челюсти.

Сердце пропустило удар.

Он резко, почти болезненно мотнул головой и отшатнулся от двери. Потом быстро, почти бегом пошёл дальше. Дверь своей комнаты Принц открыл с такой силой, что створка глухо стукнула о стену. Потом захлопнул за собой. И только тогда выдохнул.

В комнате было тихо. Солнце уже добралось до квадратного, затянутого рисовой бумагой окна, с трещиной в нижнем углу. Свет падал на пол бледно-жёлтыми пятнами. Простыни на кровати были смяты. Он уходил утром не поправив её. Подушка лежала на боку, примятая и развёрнутая.

Синь Хуа сел на край кровати. Опустил руки на колени. И долго сидел так, глядя на выцветшую картину с горным пейзажем на стене, где тушь уже расплылась от сырости, а красная печать владельца превратилась в грязное пятно.

Потом он поднял руки и взялся за виски. Пальцы были холодными. Или это лоб стал горячим? Он не знал. Он надавил, массируя круговыми движениями, пытаясь унять тупую пульсацию, которая вдруг возникла за глазами.

И тогда голову прошибло воспоминанием.

Те же руки, которые он только что видел в чужой комнате. Только тогда они не ласкали. Они сжимали. Держали. Душили.

Эшэ Лин нависал над ним, прижимая всем телом к кровати. Хруст собственной спины о холодный пол. И чувство, как что-то внутри ломается. Что-то, что он считал собой.

Он тогда поклялся. Поклялся, что этот человек заплатит. Что он возненавидит его так сильно, что этой ненависти хватит на десять жизней.

Синь Хуа опустил руки с висков и посмотрел на свои пальцы.

Они не дрожали.

Он подумал об Эшэ Лин, который сейчас сидит внизу, в общем зале. Об Эшэ Лине, который смотрел на него заспанного, застыдился и отвернулся к окну. Об Эшэ Лине, который резал лук толстыми кольцами и пересолил свинину, но всё равно принёс ему эту миску.

Он подумал о том, что сейчас не чувствует той прежней ненависти.

Не то чтобы она исчезла. Это не так. Она была глубоко, где-то на дне, как старый нож, затянутый тиной. Но она уже не острая, не режущая. Она просто есть. Как шрам, который уже не болит, но никогда не зарастёт до конца.

Синь Хуа провёл пальцами по своим запястьям. Кости там были тонкими, кожа бледной, почти прозрачной, с голубыми прожилками вен. На левом запястье, чуть выше костяшки, он всё ещё ощущал слабый след. Там, где пальцы Эшэ сжимали слишком сильно, оставляя синяки.

— Почему? — спросил он тихо.

Почему он не ненавидит? Почему смотрел на того мужчину в чужой комнате и думал не о боли, а о том, как Эшэ наклонился к нему сегодня утром, почти коснувшись плечом его плеча? Почему голос не дрожит, когда он говорит с ним? Почему он попросил кролика — просто чтобы быть рядом?

Он не знал ответа.

За стеной кто-то задвигал табуретом. Внизу, в зале, послышался звон посуды.

Синь Хуа лёг на кровать. Прямо в ханьфу, в ботинках, не разуваясь. Спина коснулась жёсткого матраса, и он почувствовал, как позвоночник недовольно хрустнул.

«Надо сказать хозяину, пусть меняет.»

Подумал он. И тут же горько, одними губами усмехнулся сам себе.

Он закрыл глаза. Сквозь веки свет пробивался оранжевым. Солнце поднималось выше. Пыль всё так же танцевала в воздухе. Где-то далеко за окном залаяла собака. Синь Хуа попытался не думать ни о чём. Ни о том мужчине в чужой комнате. Ни об Эшэ. Ни о своих руках, которые больше не дрожат при воспоминании.

Но мысли приходили сами собой.

«Почему он смотрит так, как будто я ему не безразличен?»

«Почему мне не всё равно?»

Он перевернулся на бок, подтянул колени к животу.

— Глупо, — прошептал он в подушку. — Всё глупо.

Но глаза уже слипались. Сон подкрался незаметно, как всегда в такие минуты, когда думать слишком больно.

И прежде чем провалиться в темноту, Синь Хуа подумал:

«А что будет, если я прощу?»

Мысль была такой чужой, такой неправильной и неприятной, что он отогнал её и лёг спать.

Три украденных тёплых дня стоят половины жизни в холоде.(偷来的三日暖抵过半生寒。）

Через несколько часов небо посерело, будто кто-то развёл в воде тушь. И сделал это не спеша, круговыми движениями, пока вся синева не утонула в мутной взвеси. Потом ветер принёс запах мокрой земли и прелых листьев. Тот самый, который всегда щиплет в носу и заставляет стариков потирать суставы. А затем упали первые капли. Они оставляли на пыльной мостовой тёмные, быстро расползающиеся пятна.

И в конце концов дождь пошёл всерьёз.

Он лил не переставая трое суток. Не как летний ливень, что за полчаса вымочит до нитки и так же внезапно закончится, а как ровный, бесконечный, обманчиво тихий осенний дождь. Вода стекала по черепичным крышам мутными струйками. Собиралась в лужи на мостовой. Просачивалась сквозь щели в ставнях и заставляла деревянные полы в общем зале вздуваться и скрипеть под ногами. С утра до вечера было серо.

Хозяин постоялого двора ходил мрачнее тучи, то и дело выходя на крыльцо смотреть на небо, будто от его взгляда зависело, когда всё это кончится. Потом возвращался, вытирал мокрое лицо подолом фартука и приказывал дочере подать ещё углей в жаровни. В комнатах развесили мокрые полотенца и ханьфу, которые никто не успел убрать с верёвок. И теперь постояльцы ходили между ними, отводя лица в стороны, чтобы не зацепить случайно чужую одежду.

Гуан Фэн и Гуай Шао не вылезали из общего зала. Они сидели у единственного окна, которое ещё можно было открыть без риска затопить всё вокруг, и пили чай. Гуан Фэн пил молча, глядя на дождь. Его лицо было спокойным, как поверхность пруда, в который уже третьи сутки не падал ни один лист. Гуай Шао пил с шумом, прихлёбывая, обжигаясь, тут же закусывая засахаренными сливами, и без конца жаловался:

— Третий день. Третий день, Гуан-сюн! Моя одежда уже плесенью пахнет. Я не шучу, я нюхал. Я похож на старый гриб, который забыли в погребе.

— Ты всегда был похож на гриб, — невозмутимо отвечал Гуан Фэн, не отрывая взгляда от окна.

— На какой? — Гуай Шао на секунду забыл про обиду.

— На мухомор. Яркий, но бесполезный.

Гуай Шао замер, переваривая услышанное. Потом его глаза округлились, и он швырнул в Гуан Фэна сливовой косточкой. Та попала в плечо, отскочила и укатилась под стол.

— Ты стал злым, Гуан-сюн. Раньше ты был просто молчаливым, а теперь ещё и злым. Дождь на тебя плохо влияет.

— Дождь на меня не влияет, — Гуан Фэн поймал вторую косточку на лету и положил рядом с чашкой. — Это ты на меня влияешь. Как та самая плесень.

Синь Хуа сидел в углу, у самой стены, где было меньше всего сквозняков. Он поджал под себя ноги. Накрылся старым одеялом, которое выпросил у хозяина, и смотрел на огонь в жаровне. Угли горели ровно, иногда потрескивая, когда внутрь падала капля воды с чьей-то мокрой одежды. Он не участвовал в разговоре. Он вообще мало говорил последние дни. Слушал, как дождь барабанит по крыше. Смотрел, как пар поднимается от мокрых досок на полу. И думал о том, что, наверное, так и выглядят границы между сном и явью.

Эшэ Лина не было в зале.

Он ушёл ещё утром. Сказал, что хочет проверить, не подтопило ли конюшню, и пропал. Сначала Синь Хуа не обратил на это внимания. Мало ли, задержался, помог хозяину, укрыл лошадей попонами. Потом прошёл час. Потом второй. Гуай Шао предложил сходить поискать, но Гуан Фэн остановил его одним движением брови.

И только когда солнце, которое всё равно никто не видел из-за туч, перевалило за полдень, Синь Хуа почувствовал беспокойство. Оно пришло не сразу. Сначала было просто лёгкое шевеление где-то под ложечкой, потом тупая тянущая боль, похожая на ту, что бывает, когда ждёшь письма и знаешь, что оно уже не придёт.

Он откинул одеяло и встал. Ноги затекли. Он прошёлся по залу, делая вид, что просто разминается. Подошёл к окну, за которым дождь затянул мир мутной кисеёй. Ничего не было видно дальше, чем на десять шагов.

— Я выйду, — сказал он негромко, ни к кому конкретно не обращаясь.

Гуан Фэн поднял голову, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на беспокойство, но он не стал возражать. Только кивнул в сторону вешалки, где висел плащ.

— Наденьте. На улице сильный дождь.

Синь Хуа накинул плащ и вышел на крыльцо.

Дождь ударил в лицо. Это было не больно, а скорее освежающе, как удар мокрой тряпкой после долгой духоты. Синь Хуа прищурился, поднял воротник и шагнул под воду. Через три шага его волосы уже промокли насквозь и прилипли к щекам тяжёлыми прядями. Плащ держал тепло, но ноги в тканевых сапогах мгновенно намокли, и холод пополз вверх, обжигая лодыжки.

Он обошёл дом. Конюшня была открыта, внутри пахло сеном, лошадьми и навозом. Лошади стояли смирно, жевали овёс и поглядывали на дождь со спокойствием. Эшэ там не было.

Синь Хуа пошёл дальше. Туда, где за постоялым двором начинался пустырь, поросший полынью и чертополохом. Второй Принц действительно оказался там.

Эшэ Лин стоял, задрав голову к небу. Дождь лил прямо на его лицо. Но он просто стоял с закрытыми глазами, не укрываясь и не щурясь. Вода стекала по его щекам, по шее, по открытым ключицам, скрываясь за воротом ханьфу, который промок насквозь и облепил тело, как вторая кожа.

Его волосы, обычно собранные в строгий узел, сейчас распустились и падали на плечи мокрыми пшеничными прядями. Сейчас они были не золотыми. В сером свете дождя они казались цветом спелой пшеницы перед самой жатвой, когда колосья уже налились, но ещё не утратили мягкости. Тяжёлые, мокрые, они обвивали его лицо. И некоторые пряди прилипли к вискам, подчёркивая острые скулы и тонкую линию челюсти.

Он не выглядел несчастным. Он не выглядел мокрым или замерзшим. Он выглядел так, будто дождь был единственным местом, где он мог быть собой, без масок, без обязанностей, без взглядов, которые за ним следили. Его лицо, обычно жёсткое, с острыми чертами, сейчас казалось удивительно мягким. Губы были чуть приоткрыты. Ресницы слиплись от воды. А зелёные глаза были плотно сомкнуты. И в этом спокойном, доверчивом выражении было что-то, отчего сердце Синь Хуа сделало лишний удар.

Он смотрел на то, как вода собирается в ямочке над ключицей и скатывается вниз по груди. Как промокшая ткань ханьфу обтягивает плечи — широкие, но не грубые, с той особенной мужской статью, которая не нуждается в украшениях. Как руки, обычно сжатые в кулаки или сжимающие саблю, сейчас просто висят вдоль тела, расслабленные, почти безвольные. Второй Принц был красив. Не той броской, кричащей красотой, от которой захватывает дух и хочется обернуться на улице. А спокойной, глубокой, как вода в заводи. В ней не было ничего лишнего: ни позы, ни желания понравиться. Это был просто человек, стоящий под дождём.

Синь Хуа не мог отвести взгляд.

Капля скатилась по ресницам Эшэ, повисла на кончике, дрогнула и упала. И в этот момент он открыл глаза.

Они были очень яркие, почти неестественно яркие в этом сером мире. Как молодые листья бамбука после дождя. Как нефрит, который только что вынули из воды. Они смотрели прямо на Синь Хуа.

Синь Хуа вздрогнул от того, что его застали врасплох. Он почувствовал, как кровь приливает к щекам. И тут же разозлился на себя за эту слабость.

— Ты простудишься, — сказал Принц. Голос прозвучал хрипло, то ли от того, что долго молчал, то ли от того, что в горле застрял ком.

Юноша не ответил сразу. Он опустил голову, откинул мокрую прядь с лица. На его губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. Не насмешливая, не колкая, а какая-то очень личная, будто он улыбался вовсе не Синь Хуа.

— Я люблю дождь, — сказал он тихо. Ветер унёс часть слов, но Синь Хуа услышал. — Он смывает всё лишнее.

— Ты промок до нитки.

— Это просто вода.

Эшэ провёл рукой по волосам, отбрасывая их назад, и его лицо открылось полностью. Острые скулы, тонкий нос, губы, которые от холода стали чуть бледнее обычного. И эти зелёные глаза, которые сейчас, под дождём, казались ещё ярче и глубже вблизи.

— Иди в дом, — сказал Синь Хуа, чувствуя, как его голос становится твёрже, чем ему хотелось бы. — Я не собираюсь лечить тебя, если ты заболеешь.

Эшэ Лин склонил голову набок, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на насмешку.

— Вы заботитесь обо мне, Ваше Высочество?

— Я забочусь о том, чтобы не таскать тебя на себе, если ты свалишься. Иди. Переоденься.

Эшэ ничего не сказал. Он просто пошёл к дому. Синь Хуа пошёл следом, держась на несколько шагов позади. Он смотрел на его мокрую спину, на то, как вода стекает с кончиков волос на промокший ворот, и думал о том, что никогда раньше не видел Эшэ таким.

На крыльце юноша обернулся. Дождь бил по козырьку, разбрызгиваясь в стороны, и несколько капель попали Синь Хуа в лицо. Он не стёр их.

— Я быстро, — сказал Эшэ Лин, и его голос вдруг стал мягче, почти тёплым.

Он исчез в дверях, оставив Синь Хуа стоять под навесом с мокрыми волосами и странным чувством в груди, которое он никак не мог назвать.

Внутри было тепло. Жаровни разгорелись, и воздух пах углём и сушёными травами. Кажется, хозяин варил суп даньхуа. Гуан Фэн и Гуай Шао сидели на своих местах. Гуай Шао держал перед собой книгу и тыкал пальцем в разворот с таким видом, будто лично оскорблён каждым иероглифом.

— Гуан-сюн, я требую справедливости! — восклицал он, потрясая книгой. — Посмотри на этого «Странствующего Фэна»! У него даже имя какое-то ненастоящее. И чем он лучше меня? Чем? У него, между прочим, родинка над губой! Как у торговки рыбой с рынка!

— Родинки считаются признаком красоты, — заметил Гуан Фэн, помешивая угли в жаровне длинной палкой. — В некоторых местах.

— В каких местах? В деревне слепых?

— Гуай Шао, — Гуан Фэн поднял на него спокойный, немного усталый взгляд. — Ты уже третий час жалуешься на эту книгу. Если она тебе так не нравится, зачем ты её купил?

— Как зачем? — Гуай Шао возмущённо округлил глаза. — Чтобы знать врага в лицо! Чтобы изучить их слабые места! Вот, смотри, у этого «Нефритового Линя» кривые зубы. Это видно даже на рисунке! А этот «Тигр с южных гор» — у него вообще шея короткая, как у быка. Куда такой в красавцы?

Синь Хуа опустился на своё место в углу, всё ещё мокрый, но уже не обращая на это внимания. Он стянул сапоги, поставил их сушиться к жаровне и натянул одеяло до подбородка. Глаза его смотрели на Гуай Шао, но мысли были далеко.

В комнату зашёл Эшэ Лин.

Он переоделся в сухое ханьфу. Он был серого цвета с простой вышивкой, чтобы не выделяться. Волосы он кое-как отжал, но они всё равно оставались влажными. И несколько прядей выбились у висков, завиваясь в мелкие колечки от тепла. Лицо его раскраснелось, то ли от холода, то ли от того, что растёр его грубым полотенцем. Он выглядел живым. Не таким, каким был обычно, а просто расслабленным. И от этого Синь Хуа снова стало трудно дышать.

Эшэ сел к жаровне, протянул руки к огню и спросил, ни к кому не обращаясь:

— О чём спорите?

— О справедливости! — тут же отозвался Гуай Шао, пододвигая к нему книгу. — Вот, посмотри. Сто красавцев Пустоши. И где среди них я?

Эшэ взял книгу, пролистал несколько страниц с видом знатока, который оценивает антиквариат. Потом поднял глаза на Гуай Шао. И в его взгляде зажглась та самая озорная искра, которая появлялась только тогда, когда он был в хорошем настроении и вокруг не было никого, перед кем нужно было играть роль.

— Это, — протянул он, закрывая книгу и откладывая её в сторону, — может быть, составители просто не захотели оскорблять остальных девяносто девять красавцев сравнением с тобой.

Гуай Шао замер. Рот его открылся, закрылся, открылся снова, как у выброшенной на берег рыбы.

— Что? — переспросил он. — Что ты сказал?

— Я сказал, — Эшэ улыбнулся, и эта улыбка сделала его острые черты почти тёплыми, — что, возможно, твоей красоте нужно отдельное издание. «Один красавец Пустоши». Тиражом в один экземпляр.

— Ты... ты издеваешься надо мной?

— Что ты, — Эшэ подбросил в жаровню уголёк, и огонь весело лизнул его. — Я просто предполагаю. Может быть, авторы боялись, что если включат тебя в список, остальные потеряют всякий смысл.

Гуан Фэн, который до этого молча пил чай, издал короткий звук. Это был не то кашель, не то смешок, тщательно замаскированный под прочистку горла.

Гуай Шао переводил взгляд с одного на другого. И его лицо медленно менялось от возмущения к пониманию, что над ним откровенно подшучивают.

— Вы, — сказал он трагическим шёпотом, — вы оба надо мной смеётесь. Я окружён. Я в тылу врага. Гуан-сюн, ты с ним заодно?

— Я просто пью чай, — невозмутимо ответил Гуан Фэн.

— Ты пьёшь чай с выражением лица, которое говорит «я знаю что-то, чего вы не знаете»! Я тебя сто лет знаю!

— Два с половиной года, если быть точным. И я ничего не знаю.

— Врёшь!

— Не спорь со старшими, — вставил Эшэ, и в его голосе зазвучали нотки того самого превосходства, которое он обычно прятал за маской верного слуги Наследного Принца. — Это невежливо.

— Ты старше меня всего на год! — возмутился Гуай Шао.

Гуай Шао схватился за сердце. Он изобразил глубокую смертельную рану, откинулся на спинку стула и закатил глаза.

— Я умираю. Меня убили словами, жестоко и безжалостно. И всё это в моём любимом алом ханьфу.

— Твоё ханьфу красно-белое, — заметил Гуан Фэн.

— Сегодня мне нравится этот цвет.

Синь Хуа смотрел на всё это со своего места. И впервые за долгое время его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. Он не смеялся. Но он смотрел на то, как Эшэ, обычно такой сдержанный и холодный, сейчас сидит у жаровни с расслабленными плечами и подшучивает над Гуай Шао, как старый друг. Как его те самые зелёные глаза, которые он видел под дождём, теперь искрятся живым, почти мальчишеским озорством. Как он жестикулирует, откидывая влажные пряди со лба. И капли воды с кончиков волос падают на горячие угли и шипят, превращаясь в пар.

Он был красивым. Синь Хуа уже знал это. Но сейчас, в этом тёплом, пахнущем углём и грибным супом зале, под монотонный шум дождя за окном, Эшэ был красивым по-особенному. Не той отстранённой, холодной красотой, которой он пугал врагов. А той, что живёт в мелочах. В том, как он наклоняет голову, когда слушает Гуай Шао. Как его пальцы крутят в воздухе воображаемую кисть. Как улыбка трогает уголки губ, делая их мягче.

Синь Хуа смотрел на влажные пряди у его висков, которые никак не хотели сохнуть, и думал:

«Как он может быть таким разным? Под дождём — как дух гор, неприкасаемый и далёкий. У огня — как простой человек, который смеётся над глупыми книгами и дразнит друга».

— А вот здесь, — Гуай Шао снова раскрыл книгу и ткнул в какой-то портрет, — этот тип вообще похож на жабу. Посмотри, Гуан-сюн, правда же похож?

— Не вижу сходства, — ответил Гуан Фэн, даже не глядя.

— Ты не смотришь!

— Я и так знаю, что ты преувеличиваешь.

— Эшэ, скажи ему! — Гуай Шао повернулся ко Второму Принцу с мольбой во взгляде. — Ты же видел жабу на рынке в прошлом городе? Ту, которую торговка продавала как лекарство от всех болезней?

— Видел, — кивнул тот, принимая книгу и внимательно разглядывая портрет. — Но эта жаба была симпатичнее. У неё глаза были выразительнее.

Гуай Шао издал звук, похожий на сдавленный крик феникса, и сполз под стол.

— Я больше не могу. Я ухожу в монахи. Буду жить в горах, питаться росой и облаками. И ни одна книга не посмеет меня оскорбить.

— Возьми меня с собой, — сказал Гуан Фэн, и в его голосе впервые за день прозвучала нотка усталого веселья. — Я устал от тебя, но без тебя будет слишком тихо.

— Это был комплимент?

— Гхм.

Эшэ тихо, почти беззвучно рассмеялся, но Синь Хуа услышал. Он смотрел на то, как Эшэ откинул голову назад, обнажая шею. И капли воды с мокрых волос скатились по вороту ханьфу, оставляя тёмные дорожки на ткани. Как его длинные, чуть влажные ресницы опустились на мгновение. А потом снова поднялись, открывая зелёные глаза, в которых сейчас не было ни холода, ни расчёта, ни даже той настороженности, с которой он обычно смотрел на мир.

Синь Хуа опустил взгляд. Он смотрел на свои руки, лежащие поверх одеяла. Потом перевёл взгляд на угли в жаровне, которые догорали, покрываясь тонким слоем пепла. И подумал, что он смотрел на него под дождём и ничего не чувствовал. Просто видел красоту. А сейчас смотрит на него у огня и почему-то не может выбросить из головы, как вода текла по его ключицам.

— Ваше Высочество, — голос Гуан Фэна вывел его из задумчивости. — Вы не переоденетесь? Вы всё ещё мокрые.

Синь Хуа моргнул. Посмотрел на свой рукав. Тëмные пятна расползлись по ткани. И ткань прилипла к руке неприятной холодной тяжестью. Он не заметил, как замёрз. Не заметил, что дрожит.

— Потом, — сказал он, кутаясь в одеяло сильнее. — Сначала согреюсь.

— Вы простудитесь, — настаивал Гуан Фэн, но в его голосе не было настойчивости — скорее привычная забота.

— Пусть, — ответил Синь Хуа. — Дождь всё равно не кончится до завтра.

Эшэ поднял на него быстрый, внимательный взгляд. Такой, который видит больше, чем говорят вслух. Синь Хуа почувствовал этот взгляд кожей, хотя сидел к нему вполоборота. Он не обернулся. Не захотел проверять, что именно увидел тот в его лице.

— Я принесу вам горячего чая, — сказал Второй Принц поднимаясь. — И попрошу хозяина разогреть суп.

— Не нужно, — ответил Синь Хуа слишком быстро, и сам удивился своей поспешности.

Эшэ остановился, посмотрел на него с лёгким недоумением:

— Это не трудно.

Он ушёл на кухню, оставив за собой лёгкий запах дождя и влажной шерсти. Плащ, видимо, не успел высохнуть, и запах впитался в сухое ханьфу. Синь Хуа проводил его взглядом. Смотрел на то, как влажные волосы касаются плеч, как двигаются лопатки под тканью, как вода с кончиков прядей падает на пол и оставляет тёмные точки на досках.

«Он просто пошёл за чаем, — сказал себе Синь Хуа. — Ничего особенного».

Но что-то в этом простом движении задело его внутри.

Гуай Шао вылез из-под стола, отряхивая колени, и посмотрел на дверь, за которой исчез Эшэ Лин. Потом перевёл взгляд на Синь Хуа.

— У него красивый цвет волос, правда? — спросил Гуай Шао как бы невзначай, хотя на самом деле, чтобы позлить Гуан Фэна. — Такой редко встретишь.

Синь Хуа не ответил. Только натянул одеяло выше, почти до самого носа, и уставился на огонь.

— Гуай Шао, — тихо сказал Гуан Фэн.

Гуай Шао пожал плечами, открывая книгу на середине.

— Просто говорю. У нас тут дождь, делать нечего, вот и разговариваем.

Они замолчали. В тишине было слышно, как потрескивают угли, как за окном шуршит вода, как где-то на кухне звякнула посуда. Эшэ, наверное, нашёл чайник. Синь Хуа закрыл глаза и попытался не думать.

«Просто красивый вид.»

Повторил он про себя, и сам не поверил.

Эшэ вернулся через несколько минут с чайником в одной руке и подносом с чашками в другой. Он поставил всё на низкий столик, разлил чай. Пар поднялся вверх. И в воздухе запахло жасмином и чем-то горьковатым, похожим на корень солодки.

— Пейте, — сказал он, подавая чашку Синь Хуа. Их пальцы почти коснулись, но Синь Хуа взял чашку так, чтобы этого не случилось.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Эшэ кивнул и сел на своё место, поджав под себя ноги. Его волосы начали подсыхать, и теперь они не висели тяжёлыми прядями, а слегка пушились у висков, мягко обрамляя лицо. Синь Хуа пил чай маленькими глотками и смотрел на эти влажные локоны. На то, как одна прядь выбилась из хвоста и упала на лоб. Как Эшэ убрал её за ухо. И капля с кончика волоса упала на ворот, оставив тёмное пятно. И в этом не было ничего особенного. Просто человек, который не вытер волосы как следует. Но почему-то этот маленький жест запомнился ярче, чем весь разговор.

Гуай Шао снова раскрыл книгу и принялся перечитывать описания красавцев, комментируя каждое с таким видом, будто лично знаком с каждым из них и имеет право выносить вердикт.

— Вот этот, «Лунный Чжоу», — он пишет стихи. Стихи! С каких пор поэзия считается признаком красоты? У меня, между прочим, тоже есть стихи. Я сочинил одну строфу, когда мы ехали через перевал. Правда, я забыл её, но она была очень хорошей!

— Если ты забыл её, откуда ты знаешь, что она была хорошей? — спросил Эшэ, грея руки о чашку.

— Чувствую, — гордо ответил Гуай Шао.

— У тебя нюх на жареные лепёшки, — заметил Гуан Фэн.

— Это тоже! Не каждый может найти лучшую лепёшку в незнакомом городе за пять минут.

— Это называется «спросить у первого встречного», — устало сказал Эшэ.

— А ты попробуй! Ты попробуй спросить у первого встречного, где лучшие лепёшки, и не ошибиться! Это талант! Чутьё! Дар небес!

Синь Хуа смотрел на то, как Эшэ качает головой, пряча улыбку в чашке. Как его плечи чуть трясутся от беззвучного смеха. Как он переглядывается с Гуан Фэном и снова опускает глаза. Как его пальцы обхватывают чашку, и костяшки чуть белеют от тепла.

Он был красивым. Синь Хуа знал это. Но сейчас, в этом тёплом, пахнущем чаем и сыростью зале, под монотонный шум дождя, Эшэ был красивым по-особенному. Не той холодной красотой, которой он пугал врагов. Не той отстранённой, за которой он прятал свои мысли. А той, что живёт в простых вещах. В том, как он слушает, как он смеётся, как он наливает чай и не смотрит на того, для кого наливает, потому что боится встретить ответный взгляд.

Синь Хуа допил чай, поставил чашку на стол и снова натянул одеяло до подбородка. За окном дождь не утихал. Где-то вдалеке раздавались звуки грома. И в этом звуке, в этом запахе, в этом тепле, идущем от жаровни, было что-то уютное, почти домашнее. То, чего у Синь Хуа никогда не было.

— Ваше Высочество, — сказал вдруг Эшэ Лин, не поворачивая головы, — вы смотрите.

— Смотрю, — согласился Синь Хуа, даже не пытаясь отрицать.

— На что?

Синь Хуа помолчал. Потом ответил так тихо, что услышал только Эшэ:

— На дождь.

Эшэ ничего не сказал. Только его пальцы чуть крепче сжали чашку. А Синь Хуа отвернулся к окну.

«Дурак, — сказал себе Синь Хуа. — Ты принц. А он — твоя тень. Не смей думать о нём как о чём-то большем».

Но мысли не слушались. Они текли, как вода по крыше. И в этой воде, как отражение, плыло лицо Эшэ Лина с мокрыми пшеничными волосами и зелёными глазами, которые смотрели в небо, не боясь промокнуть.

Кролик не пойман, но сердце в силках. (捕兔未成心网已自缚。）

Дождь кончился на пятый день, так же внезапно, как и начался. Просто однажды утром Синь Хуа открыл глаза и понял, что за окном не серо, а светло. Солнце ещё не поднялось, но край неба над восточными горами уже порозовел, обещая ясный, сухой день. Лужи на мостовой стояли неподвижные и гладкие. И в каждой отражался клочок рассветного неба. С черепичных крыш ещё срывались редкие капли. Они падали вниз с мягким, хрустальным звоном.

Воздух был чист и свеж. Пахло мокрой землёй, прелыми листьями и цветами, которые дождь держал взаперти все эти дни. Деревья во дворе стояли тёмные, промытые, с блестящей листвой. Ветки их ещё гнулись под тяжестью не упавшей воды.

Эшэ Лин поднялся затемно. Он не спал почти всю ночь. Ворочался с боку на бок. Прислушивался к тому, как за стеной тихо дышит Синь Хуа. И думал о предстоящей охоте. Не потому, что боялся, а потому, что внутри нарастало то особенное, щемящее чувство, которое всегда бывает перед важным делом.

Он оделся в дорожное. Это было тёмно-серое ханьфу из плотной, грубоватой ткани, которая не цепляется за ветки и не промокает от росы. Поверх накинул плащ. Волосы стянул высоко, в тугой узел, чтобы не мешали, и перевязал кожаным шнурком. На поясе закрепил два коротких клинка. За спиной висела туго скрученная сеть из толстых нитей.

Он стоял посреди своей комнаты, разложив снаряжение на кровати. И перебирал каждую вещь, проверяя, всё ли на месте. Пальцы двигались быстро, привычно, с той скупой экономией движений, которая отличает человека, привыкшего полагаться только на себя. Ремни были затянуты, пряжки — застёгнуты, а ножи — наточены.

И в этот момент он услышал шаги.

Они были практически не слышны. Но Эшэ умел слышать то, чего не слышали другие. Он замер на мгновение, узнав походку. И только потом обернулся.

Синь Хуа стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он был один, в одном нижнем ханьфу. Оно было тонким, почти прозрачным в предрассветном свете. Ворот был распахнут и открывал ключицы. Его распущенные волосы падали на плечи чёрными, ещё влажными после сна прядями. Глаза сейчас смотрели спокойно, с ленивым любопытством.

— Что ты делаешь?

Эшэ опустил взгляд на свои руки, на разложенное снаряжение. И почувствовал, как к лицу приливает кровь. Он не знал, почему. Может быть, потому, что Принц застал его врасплох. Может быть, потому, что в этом полумраке, в этом не защищённом ничем стоянии было что-то непозволительно личное. Или потому, что ворот у Синь Хуа был распахнут слишком широко, а взгляд — слишком пристальным.

— Собираю всё нужное для поимки кроликов, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Здесь сети и несколько клинков. Хозяин постоялого двора дал мне свисток для заманивания их в ловушку.

— Куда пойдём? — спросил Синь Хуа.

— Здесь не так далеко, — ответил Эшэ, подходя к окну и указывая рукой на восток, где за гребнями крыш виднелась тёмная полоса леса. — Пройти лес. И будет поле. Хозяин сказал, что часто их видят именно там. Земля там мягкая, с норами, и трава низкая. Кролики любят такие места. Можно подойти почти вплотную, если ветер не выдаст.

Он говорил деловито, перечисляя приметы и особенности местности, но краем глаза видел, как Синь Хуа слушает. И самое удивительное, что не столько слова, сколько его голос. Принц смотрел, как он наклонил голову набок, как прядь волос упала на щёку, закрывая половину лица. Как его губы чуть приоткрылись. То ли от внимания, то ли от того, что он хотел что-то сказать, но передумал.

— Вы готовы? — спросил Эшэ Лин, отрывая взгляд от окна и снова встречаясь с глазами Принца.

— Да, — ответил Синь Хуа.

— Я предупрежу Гуан Фэна, что мы уходим, — сказал он, делая шаг к двери, но Синь Хуа не посторонился.

Он стоял в дверном проёме, и Эшэ пришлось почти коснуться его плечом, чтобы выйти. От Принца пахло чем-то сладковатым. Возможно это были травы, которыми была набита его подушка. Этот запах ударил в голову. И Эшэ на мгновение задержал дыхание.

— Хорошо, — сказал Синь Хуа, и это слово коснулось затылка Эшэ своим тёплым, чуть влажным дыханием.

Эшэ Лин вышел в коридор, не оборачиваясь. Но спиной чувствовал взгляд. Он шёл к комнате Гуан Фэна и думал о том, что лес, о котором говорил хозяин, был полон бродячих духов. Не опасных, если знать, как с ними обходиться, но коварных. Они могли напустить туман, сбить с пути, заставить человека кружить на одном месте до изнеможения. Могли подменить голоса, заманить в болото, украсть тень. И тогда человек оставался без неё до следующего полнолуния.

Эшэ Лин знал всё это. И всё равно собирался идти. Потому что Синь Хуа захотел кролика. Потому что Синь Хуа смотрел на него этим утром так, будто он был не тенью, не слугой, а кем-то, ради кого можно встать и пойти.

«Дурак, — сказал он себе, останавливаясь перед дверью Гуан Фэна. — Ты идёшь на охоту. Просто на охоту. Не придумывай лишнего».

Но в груди уже разгорался тихий, упрямый огонь который не гас даже под дождём. И Второй Принц знал, что затушить его не сможет никто.

Он постучал в дверь. Это были три коротких удара. Условный сигнал, которым они пользовались с Гуан Фэном ещё в те времена, когда оба были просто воинами, а не тенью принца и не телохранителем наследника. Дверь открылась почти сразу. Гуан Фэн не спал. Он сидел у окна, одетый, с саблей на коленях, и смотрел на розовеющее небо. Гуай Шао, свернувшись калачиком на кровати, издавал носом тихие, свистящие звуки, похожие на песню сверчка.

— Мы уходим, — тихо сказал Эшэ, не входя. — За кроликами. Синь Хуа идёт со мной.

Гуан Фэн поднял на него взгляд.

— Вернëтесь до полудня?

— Надеюсь, что раньше. Я не уверен, что там живут хоть какие-то кролики. А вот духов точно полно. Не хочу марать о них свои руки.

— Ты и Принц...

— Гуан Фэн, это было его желание, а не моё. Ты знаешь, что...

— Знаю. Если не вернетесь до полудня, пойдём искать.

После разговора с Гуан Фэном второй Принц пошёл к Синь Хуа. Утренний свет, ещё неяркий, молочный, пробивался сквозь узкие окна в торцах коридора. И ложился на его плечи бледными, почти прозрачными полосами. В этих полосах его пшеничные волосы казались ещё светлее. Они были цвета высохшей на солнце полыни.

Он спускался по ступеням и смотрел туда, где у выхода, прислонившись плечом к дверному косяку, стоял Синь Хуа.

Наследный Принц был одет по-дорожному. На нём был тёмно-синий ханьфу из грубой, но плотной ткани, перехваченный чёрным поясом. И чёрный плащ для защиты от утренней росы и колючих веток. Волосы его, обычно собранные в небрежный узел, сегодня были уложены аккуратно, стянуты кожаным шнурком. Нанем не было ни одной выбившейся пряди. Как будто он готовился не к охоте, а к аудиенции у императора. На поясе висел короткий охотничий нож в простых кожаных ножнах

Он смотрел не на Эшэ. Взгляд его был устремлён куда-то в сторону, на двор, где хозяин постоялого двора уже возился с телегой, выкатывая её из сарая. Лицо Принца было спокойным, почти безмятежным. На нём не было ни следа той утренней тяжести, которая обычно оседала под его глазами после бессонных ночей. Но в том, как он стоял, было что-то непривычное.

Эшэ чуть помедлил на последних ступенях.

Три ступени отделяли его от земли. Три доски, выщербленные, с прогнутыми серединами, на которых за ночь скопилась мелкая, едва заметная роса. Он замер на предпоследней, поставив ногу так, чтобы не скрипнуть. И задержал на Синь Хуа взгляд.

Он смотрел на линию шеи Принца, где под тонкой кожей билась жилка. На ворот ханьфу, который чуть оттопырился с одной стороны, открывая ключицу. На пальцы, сжимавшие поясной ремень

Через мгновение он взял себя в руки.

Это случилось так же внезапно, как и всегда. Плечи расправились, спина выпрямилась, лицо, только что открытое и почти уязвимое, затянулось привычной маской. Он сделал последний шаг. И ступень под его ногой жалобно скрипнула, выдавая его присутствие.

Он дошёл до Наследного Принца.

Расстояние между ними сократилось до трёх шагов. Этого пространства было достаточно, чтобы не нарушать приличий, но недостаточно, чтобы не чувствовать тепло чужого тела. Эшэ остановился, поправил ремень на плече. Мешок со снаряжением съехал, и пришлось перекинуть его поудобнее. И поднял глаза на Синь Хуа.

— Отправляемся? — спросил Эшэ Лин.

— Да, — ответил Синь Хуа.

Они вышли со двора.

Идти было действительно не так много. Всего около шести ли по старой, заросшей травой дороге, которая вилась между полей и редких перелесков. Утро было прохладным, но не холодным. Это был тот особенный, прозрачный воздух, который бывает только после долгих дождей, когда кажется, что можно разглядеть каждый лист на каждом дереве. Где-то вдалеке кричали фазаны. И их резкие, отрывистые голоса резали утреннюю тишину. По обочинам росли дикие хризантемы. Они были мелкие, бледно-жёлтые, с горьковатым, терпким запахом, который смешивался с ароматом размокшей после дождя земли.

Эшэ Лин шёл первым, чуть впереди, указывая дорогу. Его шаги были ровными и размеренными. Он не оборачивался. Не проверял, идёт ли Принц следом. Он просто знал, что тот идёт. Слышал шорох его шагов. Чувствовал его присутствие спиной, тем особым чутьём, которое вырабатывается у тех, кто долго находится рядом.

И практически всё это время Второй Принц шёл молча, смотря вперёд.

Его взгляд был устремлён туда, где дорога сворачивала к лесу. Он смотрел, но не видел. Мысли его были заняты другим.

Синь Хуа пристально наблюдал за ним.

Он шёл на полшага позади. Достаточно близко, чтобы видеть линию спины, напряжение в плечах, то, как сжимаются и разжимаются пальцы. Достаточно близко, чтобы заметить, как иногда ветер отбрасывает прядь пшеничных волос на его щеку. И он не убирает её. То ли не замечает, то ли ему нравится это лёгкое, щекотное прикосновение.

Синь Хуа смотрел и не мог понять, почему он не говорит ни слова.

Они прошли уже почти половину пути. Миновали поле, где крестьяне уже вышли на работу. Прошли мимо старого, полуразрушенного колодца, обросшего мхом и диким виноградом. Обогнули рощу молодых сосен, которые пахли смолой и нагретой за ночь корой. И всё это время Эшэ Лин молчал.

Не то чтобы это было необычно. Второй Принц всегда был немногословен. Особенно это было заметно по утрам. А так же когда рядом не было Гуай Шао, который мог бы разрядить обстановку своей болтовнёй. Но сегодня в этом молчании было что-то другое. Словно он боялся, что если откроет рот, то скажет что-то не то.

А потом до Синь Хуа дошло.

Он шёл и перебирал в голове все разговоры, которые у них были за последние месяцы. «Ваше Высочество, пора вставать». «Ваше Высочество, мы отправляемся». «Ваше Высочество, здесь опасно». «Ваше Высочество, нужно идти быстрее». Короткие фразы, деловые, ничего личного. Приказы, предупреждения, но ни одного вопроса о том, что у Принца внутри. Ни одного слова о том, что чувствует сам Эшэ Лин. Ни одной попытки заглянуть за маску, которую носил не только Синь Хуа, но и он сам.

Все их темы разговоров обычно сводились к каким-то совместным перемещениям, но не разговорам по душам.

Это открытие ударило Синь Хуа как внезапный порыв ветра. Он вдруг понял, что знает об Эшэ Лине не больше, чем о любом случайном путнике на дороге. Знает, как он держит саблю. Знает, как он спит. Знает, как он пьёт чай маленькими глотками, не обжигаясь, даже если чай только что сняли с огня. Но не знает главного. Не знает, о чём он думает, когда смотрит на луну. Не знает, чего боится. Не знает, что снится ему по ночам.

О чём вообще можно было говорить с этим человеком?

Кем вообще являлся этот золотоволосый демон?

Синь Хуа смотрел на спину Второго Принца. На то, как двигаются лопатки под тканью ханьфу. Как ремень от мешка перетягивает грудь, оставляя на ткани глубокую складку. Как иногда он поворачивает голову в сторону, прислушиваясь к лесным шорохам. И тогда открывается его профиль: высокий лоб, тонкая линия носа, губы, сжатые в тонкую полоску.

Многие месяцы он жил в ненависти.

Эта ненависть была его щитом и его оружием. Она согревала его холодными ночами, когда он лежал на жёсткой циновке и слушал, как за стеной дышит его враг. Она придавала сил, когда ноги отказывались идти, а руки держать оружие. Она была единственным, что осталось у него после того, как отняли всё. И он цеплялся за неё, потому что без неё он был бы просто тенью.

И совсем не думал, что кроется за этой маской.

Он смотрел на Эшэ Лина и видел только врага. Он не задавался вопросом, почему Эшэ каждый день встаёт затемно, чтобы проверить, всё ли в порядке у его лошади. Почему он всегда выбирает место для ночлега там, где есть отдельная комната для Принца, даже если самому приходится спать в общем зале на лавке. Почему он, рискуя жизнью, прикрывает его спину в бою, хотя мог бы просто убежать и сказать, что не успел.

Но после озера его представление о нём резко поменялось.

Там, в глубине, под холодной, зеркальной поверхностью, он увидел нечто такое, что перевернуло всё. Не воспоминания — нет, те были чужими, не его. Синь Хуа не мог объяснить, как это произошло. Может быть, вода просто смыла ту пелену, которая мешала ему видеть. А может быть, он сам наконец-то открыл глаза.

Но было ли это правдой?

Эта мысль преследовала его с того самого дня. Что, если озеро сыграло с ним злую шутку? Что, если всё, что он почувствовал, было красивой, обманчивой иллюзией, созданной для того, чтобы заманить его в ловушку? Что, если настоящий Эшэ Лин, который стоял над ним в ту ночь, сжимая руками его горло, и есть истинный. А всё остальное — маска, надетая для того, чтобы усыпить бдительность?

Или озеро просто играло с ним?

Синь Хуа шёл и смотрел на пшеничные волосы, которые колыхались в такт шагам, и думал. Думал о том, что, кроме того инцидента во владениях Герцога Не, Эшэ Лин не был к нему враждебен. Он перебирал в памяти каждый день, каждую ссору, каждое столкновение. И не мог найти ни одного случая, когда бы Второй Принц проявил жестокость без причины. Да, он был холоден. Да, он был немногословен. Да, он смотрел на Синь Хуа так, что тому хотелось провалиться сквозь землю. Но он никогда не унижал его. Никогда не бил. Никогда не отказывал в том, что было положено по статусу.

Наоборот, он проявлял неимоверную выдержку на всё, что бы Синь Хуа ни говорил и ни делал.

Синь Хуа вспомнил, как однажды, в приступе отчаяния и злости, он разбил чашку об стену. Это было прямо в лицо Эшэ, который вошёл в комнату без стука. Осколки разлетелись в стороны, один из них рассек щёку Второго Принца. И по бледной коже потекла тонкая струйка золотой крови. Синь Хуа тогда замер, ожидая удара. Или, по крайней мере, крика. Но Эшэ просто вытер кровь тыльной стороной ладони, посмотрел на неё, потом на Синь Хуа. И потом вышел, не сказав ни слова.

Он был спокоен там, где обычный демон бы либо попытался убить, либо защитить своё достоинство.

Синь Хуа знал демонов. Он знал, как они реагируют на оскорбления. Обидеть демона было всё равно что ткнуть палкой в осиное гнездо. Можно было не успеть даже отшатнуться. Но Эшэ Лин даже не попытался ему навредить ни разу.

Ни в тот день с чашкой. Ни когда Синь Хуа назвал его «цепным псом». Ни когда отказался есть, заставляя Эшэ уговаривать его, как капризного ребёнка. Ни когда сбежал посреди ночи, заставив обыскивать полгорода.

«Почему? »

Синь Хуа шёл и смотрел на спину Эшэ, на его плечи, на то, как иногда он поднимает руку, чтобы отогнать назойливую муху. И тогда край рукава приподнимается, открывая тонкое, с выступающей косточкой запястье.

Он подумал о том, что, возможно, всё это время он смотрел не туда. Возможно, ненависть была не щитом, а повязкой на глазах. Возможно, Эшэ Лин не был тем, кого он себе придумал. Возможно, за маской холодного, безразличного демона скрывался кто-то совсем другой. Тот, кто не умел говорить о чувствах, но умел молчать о них так, что это молчание было громче любых слов.

Он почти догнал Эшэ, поравнялся с ним. И они пошли рядом, иногда задевая друг друга локтями, когда дорога сужалась. Синь Хуа не смотрел на него. Он смотрел вперёд

Туда, где между стволами сосен уже виднелась опушка леса, за которой, по словам хозяина, начинались поля, кишащие кроликами.

И вдруг, сам не зная зачем, он сказал:

— Ты всегда так мало говоришь по утрам? Или только со мной?

Эшэ моргнул и медленно повернул голову. Их взгляды встретились на одно короткое, почти неуловимое мгновение. В зелёных глазах Второго Принца мелькнуло удивление. Но тут же погасло, спряталось за привычной маской спокойствия.

— Этот слуга не смеет докучать Вашему Высочеству пустыми разговорами, — ответил он, и голос его был ровным, почти безразличным.

Но Синь Хуа заметил, как дрогнули его пальцы на ремне. Принц едва заметно улыбнулся краем губ.

— А кто сказал, что они будут пустыми? — спросил он, ускоряя шаг, чтобы не дать Эшэ времени придумать ответ.

Когда кровь залила поле, он вытер твоё лицо. (血染紫原后以掌心拭君颜。）

Лес, в который они вошли, был неглубоким. В нём росли старые сосны с красноватой корой, усыпанные снизу жёсткими, колючими ветками, которые цеплялись за одежду и норовили хлестнуть по лицу. Между стволов висели клочья утреннего тумана. Они были прозрачные, почти невесомые, похожие на паутину. Земля под ногами была влажной, усыпанной прошлогодней хвоей, которая пружинила, как хороший ковёр, и глушила шаги. В воздухе пахло смолой, грибами и ещё диким виноградом, который вился вокруг стволов.

— Смотри, — Синь Хуа указал рукой вверх, туда, где между сосновых лап виднелось бледное, ещё не набравшее силу солнце. — Лучи пробиваются. Как золотые нити.

Второй Принц поднял голову. В его профиле на мгновение промелькнуло что-то детское, почти восторженное, но он тут же спрятал это за привычной маской.

— Да, Ваше Высочество, — сказал он ровно. — Красиво.

— Ты всегда так отвечаешь? — Синь Хуа повернулся к нему, и в его глазах, обычно таких холодных, сегодня плясали искорки. — «Да, Ваше Высочество». «Как скажете, Ваше Высочество». «Этот слуга не смеет, Ваше Высочество». Ты не пробовал отвечать без «Ваше Высочество»? Просто — «да», «красиво», «я тоже так думаю»?

Эшэ Лин замер на полшага. Его зелёные глаза вновь расширились от удивления. Он смотрел на Синь Хуа так, будто Принц только что предложил ему станцевать на руках или заговорить с императором на «ты».

— Это было бы... непочтительно, — осторожно сказал он, подбирая слова.

— Непочтительно? — Синь Хуа наклонил голову набок, и прядь каштановых волос упала на щёку, закрывая половину лица. — Мы идём ловить кроликов. Ты думаешь, лесные духи обидятся, если ты будешь говорить со мной без титулов?

Эшэ Лин не знал, что ответить. Его губы приоткрылись, закрылись, снова приоткрылись. Он смотрел на это представление и не мог понять, что тот думает.

«Не знает, что делать.»

Подумал Синь Хуа.

— Ладно, — сказал он, махнув рукой. — Не хочешь — не говори.

Он пошёл вперёд, разглядывая лес. Он тщательно смотрел на каждый ствол, каждую ветку, каждый луч света, который пробивался сквозь кроны. Его лицо, обычно напряжённое, с залегшими под глазами тенями, сейчас было расслабленным, почти безмятежным. Он останавливался у каждого интересного дерева, проводил пальцами по коре, покрытой лишайником. Нюхал цветы, которые росли у самых корней. Они были мелкие, белые, с тонким, едва уловимым ароматом. Иногда он оборачивался к Эшэ, чтобы что-то сказать. И тогда Второй Принц видел его лицо.

— Ты знаешь, что это за дерево? — спросил Синь Хуа, останавливаясь перед старым, корявым дубом, ствол которого был покрыт странными наростами.

— Дуб, — ответил Эшэ, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Обычный дуб.

— Обычный? — Синь Хуа прищурился, и в его глазах снова зажглись те самые озорные искорки. — Посмотри на эти наросты. Они похожи на лица. Видишь? Вот здесь — глаз, а здесь — рот. Может быть, это дух дерева решил показать себя?

Второй Принц подошёл ближе. Он не видел никаких лиц. Он видел только кору, покрытую мхом, и странные, причудливые изгибы древесины. Но Синь Хуа смотрел на дуб с таким восхищением, с таким неподдельным интересом, что у Эшэ защемило сердце.

«Когда он стал таким? — подумал Второй Принц. — Когда он вообще последний раз смотрел на мир не как на поле боя, а как на что-то красивое?»

— Может быть, Ваше Высочество... — начал он, но Синь Хуа перебил его, не дав закончить.

— Я же сказал — без «Ваше Высочество». Или ты забыл?

— Я... — Эшэ замялся, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Это трудно.

— Разве для тебя есть что-то непостижимое? — Синь Хуа повернулся к нему, сложил руки на груди и посмотрел с вызовом. — Просто скажи что-нибудь. Что угодно. Без титулов.

Эшэ Лин стоял и молчал. В голове у него было пусто. Не было ни одной мысли, ни одного слова, которое можно было бы произнести, не добавив проклятое «Ваше Высочество». Раньше он бы назвал его Эй Чжи, но не сейчас. Не когда пропость между ними так широка. Он смотрел на Синь Хуа и не мог вымолвить ни звука.

— Ты боишься? — спросил Синь Хуа тихо. — Или просто не знаешь, о чём говорить?

— Не знаю, — признался Эшэ, и этот простой, честный ответ сорвался с его губ раньше, чем он успел подумать.

Синь Хуа улыбнулся.

— Тогда я буду говорить, — сказал он. — А ты слушай. И когда я спрошу — отвечай.

Он пошёл дальше. Эшэ последовал за ним, чувствуя странное, непривычное тепло в груди. Синь Хуа говорил о лесе, о деревьях, о птицах, которые кричали где-то в вышине. Он показывал пальцем на грибы, растущие у корней, и гадал — съедобные они или нет. Его голос был живым, звонким, и Эшэ вдруг понял, что забывается. Будто он всё ещё в том времени, где они шли по пустыне. И помогали друг другу выжить. Оттого стало так больно, что на глазах почти показались две капли. Но он сдержался, быстро смахнув их.

— Ты знаешь, — сказал Синь Хуа, останавливаясь у ручья, который пересёк дорогу, — я думал, что в Пустоши нет ничего красивого. Только камни, пыль и кровь. Но здесь... действительно есть стоящие места.

Он опустился на корточки, зачерпнул ладонью воду из ручья и поднёс к лицу. Капли скатились по пальцам, упали на землю, оставляя тёмные пятна.

— Я раньше не замечал, — добавил он тихо. — Слишком был занят обязанностями наследника.

Эшэ Лин вздрогнул. Он смотрел на Синь Хуа, который всё ещё сидел на корточках у ручья, глядя на свою мокрую ладонь, и не знал, что сказать.

— Я... — начал он, но Синь Хуа поднял голову и посмотрел на него снизу вверх.

— Ты не обязан отвечать, — сказал он. — Я просто говорю. Ты же сказал, что не знаешь, о чём говорить. Вот я и говорю, а ты слушай.

Он поднялся, отряхнул колени и пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Эшэ пошёл следом, глядя на его спину и думая о том, что этот день — самый странный в его жизни.

— Смотри, — сказал он, указывая пальцем на землю. — Следы.

Взгляд Эшэ Лина скользнул по земле. Там, где влажная после дождя почва была мягкой и податливой, чётко отпечатались маленькие, изящные следы. Там виднелось четыре пальца. Три были направлены вперёд, один чуть в сторону. И так же были глубокие вмятины от когтей. Следы вели с опушки вглубь леса, петляли между сосен, терялись в зарослях папоротника, потом снова появлялись.

— Вы наблюдательны. Это кролик. Не старый, но и не молодой. Скорей всего ему около двух лет. Бежал неторопливо, значит, не напуган. Искал корм.

Синь Хуа поднял на него глаза. В этом взгляде не было ни привычной холодности, ни той насторожённости, с которой он обычно смотрел на юношу. Был только неподдельный интерес, как у ученика, который впервые видит, как мастер делает нечто удивительное.

— Откуда ты знаешь? — спросил он. — Я вижу просто отпечатки. Четыре пальца, когти. И всё. А ты говоришь — «не старый», «не напуган», «искал корм». Как ты это определил?

Эшэ Лин помедлил. Вопрос Принца застал его врасплох. Не потому, что он не знал ответа, а потому, что Синь Хуа вообще его о чём-то спросил. Не приказал. Не потребовал. Не бросил колкость. А спросил, как спрашивают у того, чьё мнение имеет значение.

— Если позволите, Ваше Высочество, — начал он осторожно, — я покажу.

Синь Хуа кивнул и чуть подвинулся, освобождая место рядом с собой. Эшэ опустился на корточки. Их плечи почти соприкоснулись. Потом протянул руку к земле.

— Смотрите, — сказал он, водя пальцем над отпечатками, не касаясь их, чтобы не стереть. — Вот это — передняя лапа. У кроликов она меньше задней, пальцы расположены плотнее. А это — задняя. Видите, какая длинная? Кролики отталкиваются задними лапами, когда бегут, поэтому отпечаток глубже, и пальцы расставлены шире.

Синь Хуа наклонился ближе. Его дыхание коснулось щеки Эшэ. Второй Принц почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он заставил себя не отстраняться, не смотреть на профиль Принца, который склонился над землёй так близко, что пряди волос почти касались его плеча.

— Дальше, — продолжал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Смотрите на расстояние между отпечатками. Если бы кролик бежал, испугавшись хищника, следы были бы далеко один от другого. Прыжки были бы длинные, торопливые. А здесь — шаг короткий, ровный. Значит, зверь спокоен. Ищет еду. Может быть, грызёт кору упавшей ветки или выкапывает корешки.

— А возраст? — спросил Синь Хуа, поднимая голову. И их лица оказались так близко, что Эшэ мог разглядеть каждую ресницу, каждую веснушку на переносице, каждую трещинку на губах. — Как ты понял, что он не старый?

— Когти, — ответил Эшэ, указывая на маленькие вмятины перед пальцами. — У старого кролика когти длиннее, они оставляют более глубокие следы, иногда даже волочатся по земле. А здесь — короткие, аккуратные. Молодой зверь. Но не совсем детёныш — размер лапы уже почти взрослый.

Они медленно, внимательно, пошли по следу, останавливаясь у каждого поворота, у каждого места, где кролик останавливался покопаться в земле или погрызть кору. Синь Хуа задавал вопросы. О том, как отличить кроличий след от заячьего, почему кролики любят ходить по одной и той же тропе, как определить, сам это или самка. Эшэ отвечал — коротко, по делу, но без прежней натянутости.

След привёл их к опушке. Здесь кроличьи отпечатки терялись в густой траве. Эшэ, оглядевшись, покачал головой.

— Дальше не имеет смысла идти по следу, — сказал он. — Здесь зверь запутывает дорогу. Лучше выйти на поле — если хозяин прав, кролики кормятся там по утрам, когда роса ещё не сошла.

Он шагнул вперёд. Сосны расступились. И перед ними открылось поле. Оно было огромное, бескрайнее, уходящее до самого горизонта, где небо сливалось с землёй в бледно-голубой дымке. И это поле было фиолетовым.

На нём росли мелкие, с длинными, тонкими стеблями цветы. И они росли так густо, что не было видно земли. Цветы колыхались на ветру, как волны на море. От них исходил сладкий, чуть приторный запах, который кружил голову. Над полем кружились бабочки. Они были тоже фиолетовые, с бархатистыми крыльями.

Между цветами виднелись небольшие холмики. Вокруг этих холмиков земля была примятой. И в ней угадывались следы.

Синь Хуа замер на краю поля, глядя на это фиолетовое море. Его глаза расширились, губы приоткрылись, и на лице застыло выражение чистого, неподдельного восторга.

— Это... — прошептал он, не веря своим глазам.

Он пошёл, оглядываясь по сторонам. Его лицо сияло — той особенной, детской радостью, которую невозможно было подделать.

— Смотри, Эшэ! — крикнул он, оборачиваясь. — Это же целое море! Я никогда... никогда не видел ничего подобного.

Он повернулся и побежал прямо вглубь поля. Фиолетовая пыльца висела в воздухе плотным, сладким туманом. Его голос разносился над полем. И Эшэ Лин слышал этот голос. Его сердце  сжималось от боли и нежности.

Но что-то было не так.

Эшэ Лин не двинулся с места. Он стоял на краю поля, и всё его тело — от пяток до макушки — было напряжено. Он смотрел на цветы, на холмики, на следы в земле, и его охотничье чутьё. То самое, которое спасало ему жизнь не раз и не два. Оно било тревогу.

Цветы были слишком красивыми. Слишком яркими. Слишком... правильными. В природе редко встречается такая симметрия, такая насыщенность цвета, такая густота. И запах — этот сладкий, приторный, кружащий голову запах — был слишком сильным для полевых цветов. Он напоминал...

Эшэ Лин принюхался. Ветер дул с поля, принося с собой аромат цветов. И под этим ароматом, где-то глубоко, на самом дне, угадывалось что-то другое. Что-то острое, металлическое, почти неуловимое.

И холмики. Эшэ Лин присмотрелся к ним внимательнее. Они были расположены слишком ровно — на одинаковом расстоянии друг от друга. И вокруг каждого холмика земля была взрыхлена. Не так, как бывает, когда роют норы кролики или мыши. А так, как бывает, когда что-то вылезает наружу. И следы... Эшэ Лин опустил взгляд на землю у своих ног. Следы были повсюду. Но они не были похожи на кроличьи. У кроликов задние лапы длиннее передних, и следы от них располагаются по-другому. А здесь...

— Ваше Высочество, — позвал Эшэ Лин. — Ваше Высочество, вернитесь.

Синь Хуа не услышал. Он был уже далеко — в десятке шагов от края поля, среди фиолетовых цветов, которые доходили ему до пояса. Он кружился на месте, разводя руками, и фиолетовая пыльца оседала на его волосах, делая их серебристыми в лучах утреннего солнца.

— Ваше Высочество! — крикнул Эшэ Лин громче, делая шаг вперёд. — Вернитесь! Здесь опасно!

Синь Хуа обернулся. Его лицо, ещё мгновение назад сияющее от восторга, теперь выражало недоумение. Он не понимал, почему Эшэ не идёт за ним. Не понимал, почему Второй Принц стоит на краю поля, напряжённый, как перед боем. Не понимал, почему его голос звучит так тревожно.

— Что случилось? — крикнул он в ответ. — Иди сюда! Здесь так красиво!

— Здесь что-то не так — Эшэ сделал ещё шаг вперёд, и фиолетовые колокольчики сомкнулись за его спиной, скрывая край поля. — Ваше Высочество, послушайте меня! Вернитесь!

Но Синь Хуа не послушал.

Он не понял, почему Эшэ его останавливает. Не понял, почему в голосе Второго Принца звучит страх. Не понял, что за опасность может таиться в этом прекрасном, благоухающем поле, где порхают бабочки и ветер колышет цветы. И он ослушался. Он повернулся и пошёл дальше — туда, где холмики были выше, где цветы были гуще, где пыльца висела в воздухе плотным, непроницаемым туманом.

Он сделал три шага.

И в этот момент Эшэ Лин побежал.

Он бежал так, как никогда не бегал в своей жизни. Он бежал, не оглядываясь, не выбирая дороги, просто вперёд, раздвигая цветы руками и сбивая их ногами. Фиолетовая пыльца поднималась за ним облаком, оседала на лице, на губах, на глазах, но он не замечал. Он видел только спину Синь Хуа, которая удалялась от него. И сердце его колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Синь Хуа! — заорал он, впервые называя Принца по имени. Юноша обнажил Лэнхэ. — Назад! Немедленно назад!

Синь Хуа обернулся. И посмотрел на саблю. Его тело тут же напряглось.

— Ты... — начал он, делая шаг назад. — Ты хочешь меня убить?

Слова вырвались раньше, чем он успел подумать. Старый страх, въевшийся в кровь, проснулся в нём и зашептал: «Он привёл тебя сюда. Он знал. Он хотел. Он всегда хотел». Но в глазах Эшэ не было ненависти. В них был ужас — настоящий, неподдельный, какой бывает у человека, который видит, как его самый дорогой человек идёт к пропасти.

Тот, кто защитил меня клинком, на коленях молил о прощении. (血刃护我者跪地求我恕他。）

Эшэ не ответил. Он обошёл Синь Хуа — быстрым, резким движением, от которого плащ взметнулся в воздух. И встал между ним и полем. Он сделал выпад.

Волна энергии ударила от него во все стороны. Она пронеслась над полем, сминая цветы, срывая бабочек, поднимая в воздух тучи фиолетовой пыльцы. И там, где она прошла, цветы... зашевелились.

Синь Хуа увидел это и замер.

Цветы не были цветами. Они были хвостами. Длинными, тонкими, гибкими хвостами, которые росли из земли — из тех самых холмиков, которые он принял за норы кроликов. На концах этих хвостов и возвышались фиолетовые колокольчики. А под ними, в траве, скрывались длинные, чешуйчатые тела, с плоскими головами и жёлтыми, горящими глазами.

Поле было заполнено змеями.

Их были тысячи. Они поднимались из земли, как ростки после дождя, сначала медленно, нехотя, потом всё быстрее, всё яростнее. Их чешуя переливалась в лучах солнца. Она была зелёная. И на каждом конце хвоста качался фиолетовый цветок, который манил в ловушку.

Земля под ногами Синь Хуа задрожала. Холмики вокруг него лопались один за другим, выпуская наружу новых тварей. Они шипели. И это шипение было таким громким, таким всепроникающим, что закладывало уши.

Первая змея бросилась на них.

Она была не очень большой, но быстрой, как молния. Её пасть раскрылась, обнажая два ряда острых, загнутых внутрь зубов. Из глубины глотки вырвался тонкий, пронзительный свист.

Эшэ Лин даже не сдвинулся с места. Его сабля описала в воздухе короткую дугу. Голова змеи отделилась от тела, улетев в сторону и раздавив под собой десяток цветов-приманок. Кровь — ярко-красная, почти оранжевая — брызнула из обрубка, забрызгав лицо Второго Принца.

Но это была только первая.

Они налетели все сразу — десятками, сотнями, тысячами. Из каждой норы, из-под каждого цветка, из каждой трещины в земле лезли новые и новые твари. Они обвивали ноги. Прыгали на грудь. Целились в лицо, в шею, в глаза. Их зубы были острыми, как иглы. И каждый содержал смертельный яд.

Эшэ Лин рубил их без остановки.

Он стоял перед Синь Хуа, широко расставив ноги. Его сабля двигалась так быстро, что глаз не успевал следить за лезвием. Каждый её вздох уносил жизнь очередной твари. Головы летели в воздух. Тела падали на землю. Кровь заливала всё вокруг.

Он прикрывал спиной Принца со всех сторон.

Когда змеи лезли справа, он поворачивался направо. И его клинок выписывал в воздухе замысловатые узоры, разрубая чешуйчатые тела пополам. Когда они нападали слева, он отступал на шаг влево. И его левая рука, свободная, сжималась в кулак, отправляя в полёт очередную волну энергии, которая сметала тварей. Когда они прыгали сверху, пытаясь попасть ему в лицо, он поднимал саблю над головой и крутил её так быстро, что она превращалась в сверкающий диск, разрубающий всё, что приближалось.

Синь Хуа стоял за его спиной и смотрел.

Он не мог двинуться с места. Не мог помочь. Не мог даже дышать. Воздух вокруг был пропитан запахом крови и змеиной чешуи. Он смотрел на спину Эшэ, которая ни разу не дрогнула. И думал о том, что этот человек защищает его. Не потому, что должен. Не потому, что ему приказали. А потому, что не может иначе.

Змеи лезли и лезли. Их было слишком много. Казалось, что им нет конца. Но Эшэ Лин не останавливался. Его лицо было забрызгано кровью. Волосы слиплись. На рукавах ханьфу не осталось живого места. Были только красные, мокрые разводы. Но он продолжал.

Синь Хуа потерял счёт времени. Ему казалось, что эта бойня длится вечность. И когда он уже подумал, что это никогда не кончится, Эшэ сделал последний, широкий выпад. Сабля его описала в воздухе полный круг, срезая головы последним трём змеям, которые пытались уползти в норы.

Тишина после была оглушающей. Синь Хуа слышал только собственное дыхание и тяжёлое, хриплое дыхание Эшэ, который стоял перед ним, слегка согнувшись, опустив саблю вниз. Его руки дрожали. С лица падали капли пота.

Поле изменилось. Фиолетовые цветы исчезли. Вместо них повсюду лежали сотни, тысячи тел, перерубленных, рассечённых, обезглавленных. Земля была красной от крови. И этот красный цвет, этот запах, это месиво из чешуи и плоти — всё это ударило по глазам Синь Хуа. Он почувствовал, как его тошнит.

Эшэ Лин был весь в змеиной крови. Она покрывала его лицо, шею, руки, одежду. Она стекала с кончиков волос, капала с подбородка, с локтей, с кончика сабли, которая всё ещё дымилась, как раскалённое железо.

И этот вид человек, стоящий среди груды мёртвых тел, весь залитый чужой кровью, поднял в сознании Синь Хуа что-то, что он пытался стереть из памяти.

Та ночь. Руки на горле. Лицо Эшэ над ним. Тогда тоже была кровь, только его собственная, на его собственных губах, на его собственной шее.

Он отшатнулся. Сделал шаг назад, потом другой, потом третий. Его ноги дрожали. Он чувствовал, что сейчас упадёт, но не мог остановиться.

— Не подходи ко мне, — прошептал он, но Эшэ не слышал — или сделал вид, что не слышит.

Второй Принц всё ещё стоял, оглядывая поле, проверяя, не осталось ли живых тварей. Его голова медленно кружилась по сторонам. И в этот момент, из-под земли, из норы, которую они оба проглядели, вылетела последняя змея.

Она была маленькой, но слишком быстрой. Она летела прямо в лицо Синь Хуа,

Эшэ Лин не думал. Не взвешивал последствия. Его тело двигалось быстрее мысли. Он рванулся вперёд, схватил Синь Хуа за плечи и подлетел вверх. Эшэ держал его до жгучей боли, вцепившись пальцами в плечи.

Змея пролетела мимо. В том месте, где только что было лицо Синь Хуа. И Эшэ, не отпуская Принца, взмахнул саблей. Коротко, резко, с такой силой, что клинок рассек воздух со свистом. Змея распалась на две части. Голова улетела в одну сторону, хвост в другую. Второй Принц опустился на землю. И, всё ещё держа Синь Хуа за плечи, шагнул вперёд. Затем наступил на голову сапогом, раздавив её в лепёшку.

Он стоял так несколько мгновений — тяжело дыша, сжимая чужую одежду, чувствуя, как под пальцами бьётся чужое сердце. Потом, медленно, словно очнувшись ото сна, он разжал руки.

— Вы... — начал он, и голос его сорвался. — Вы не ранены, Ваше Высочество?

Синь Хуа стоял, глядя на него широко открытыми глазами. В его голове было пусто. Не было ни одной мысли. Был только страх, только этот человек перед ним, покрытый кровью, с безумными, всё ещё не остывшими от битвы глазами.

— Я... — прошептал он, но не смог закончить.

Эшэ смотрел на него, и в его взгляде было такое сильное, такое искреннее беспокойство, что у Синь Хуа защемило сердце. Второй Принц осматривал его, проверяя, нет ли укусов, нет ли ран, нет ли крови. Его зелёные глаза, только что холодные и жестокие, теперь стали тёплыми.

— Вы уверены? — спросил он, делая шаг вперёд. — Может быть, вас укусили? Вы не чувствуете боли? Головокружения? Слабости?

Он протянул руку, чтобы коснуться лица Синь Хуа. Проверить, нет ли температуры, нет ли отёка, нет ли признаков отравления, но на полпути замер. Его пальцы повисли в воздухе, так и не коснувшись чужой кожи.

И тут до него дошло.

Он тронул Принца без разрешения. Схватил за плечи. Держал — крепко, почти больно, — не спросив, не попросив, не получив позволения. Он, слуга, тень, никчёмный демон, посмел прикоснуться к телу Наследного Принца. Посмел командовать им. Посмел...

Эшэ Лин отшатнулся. Его лицо, только что тёплое и живое, снова затянулось маской. Он опустил голову, согнул спину, втянул шею в плечи. Превратился в ту самую тень, которой его все считали.

— Простите, — сказал он, и голос его дрожал. — Простите, Ваше Высочество. Этот ничтожный слуга не имел права... он забылся... он не посмел бы... он умоляет о прощении...

Слова сыпались из него, как горох из прохудившегося мешка. Он поклонился низко, почти до земли. Его плечи тряслись от страха потерять те крупицы того, что он сейчас имел.

Синь Хуа смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Перед ним стоял человек, который только что спас ему жизнь. Который убил тысячи змей, рискуя собой. Который прикрывал его своей спиной, не думая о последствиях. И этот же человек сейчас дрожал перед ним, как побитая собака, боясь, что его накажут за то, что он посмел прикоснуться.

«Это я должен просить у тебя прощения.»

Он хотел сказать что-то.

Вместо этого он стоял и молчал. Смотрел на склонённую голову Эшэ Лина.

Второй Принц стоял, согнувшись в низком поклоне, и не мог выпрямиться. Спина его одеревенела, плечи тряслись, пальцы, сжимавшие край ханьфу у колен, побелели от напряжения. Он смотрел в землю. Она была красная, мокрая, усеянная осколками чешуи и обрубками змеиных тел. Но юноша не видел этого. Перед глазами плыли чёрные круги, дыхание перехватывало. И где-то глубоко в груди, в том месте, где должно было быть сердце, разрасталась холодная, тяжёлая пустота.

«Простите. Простите. Простите».

Слово билось в висках, неспособное изменить ровным счётом ничего. Он тронул Принца. Схватил. Отбросил. Держал без разрешения.

Мысли путались, обрывались, натыкались друг на друга, как слепые щенки в тесной корзине. Он не мог собрать их воедино. Не мог заставить себя думать логически.

Им овладел страх.

Не тот страх, который он испытывал в бою, когда смерть смотрела в лицо и нужно было действовать быстро, чтобы выжить. А вязкий, парализующий, тот, что заставляет тело каменеть, а разум — отключаться. Страх потерять единственное, ради чего он просыпался по утрам, — возможность быть рядом.

Эшэ не заметил, как его дыхание стало очень частым. Как по спине, под тканью ханьфу, потекли струйки холодного пота. Он не заметил, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край одежды. Он не заметил, как его тело начало мелко, предательски дрожать.

Мир вокруг сузился до маленькой, тёмной точки, и в этой точке был только он и его страх. Он не знал, сколько времени прошло. Он стоял, согнувшись в поклоне. И не мог выпрямиться. Не мог поднять голову. Не мог даже разжать пальцы.

А потом он внезапно почувствовал прикосновение.

Чья-то ладонь легла на его плечо. Туда, где мышцы были напряжены так сильно, что, казалось, вот-вот порвутся. Прикосновение было осторожным. Эшэ вздрогнул. Всё его тело — от пяток до макушки — содрогнулось от этого прикосновения. Он не поднял головы. Не посмел.

Принц стоял так близко, что Эшэ чувствовал тепло его тела. Слышал его дыхание. Улавливал тот самый сладковатый запах трав, которым была набита его подушка. Он стоял и молчал. Не говорил ни слова. Просто держал руку на его плече.

Потом Эшэ услышал шорох его одежды, скрип сапог по мокрой земле и тихий вздох.

— Всё хорошо.

Эшэ Лин замер.

— Всё хорошо, — повторил Синь Хуа, и его голос дрогнул — чуть-чуть, едва заметно, но Эшэ услышал эту дрожь, потому что научился слышать в голосе Принца то, что другие не замечали. — Ты спас меня. Ты спас мне жизнь. Ты... не извиняйся. Не надо.

Пальцы на плече сжались чуть сильнее. Эшэ почувствовал, как страх, который только что держал его в железных тисках, начинает ослабевать. Не исчезать, но отступать, позволяя дышать полной грудью.

Он не поднял головы. Не посмел. Но он перестал дрожать.

Синь Хуа убрал руку с его плеча. Эшэ услышал, как он выпрямился, как зашуршала ткань его одежды, как что-то тихо звякнуло. Может быть, пряжка на поясе, может быть, монеты в кошельке.

— Посмотри на меня, — сказал Синь Хуа.

Он медленно, с трудом, словно преодолевая невидимое, но ощутимое сопротивление, поднял голову.

Лицо Синь Хуа было близко. Оно не было холодным. Не было насмешливым. Не было тем лицом господина, который смотрит на провинившегося слугу. На нём не было ни жалости, ни презрения, ни даже той привычной насторожённости, с которой Принц смотрел на него все эти месяцы.

На нём было беспокойство.

Чистое, искреннее, неподдельное беспокойство человека, который видит, что другому плохо, и не знает, как помочь.

— Ты дрожал, — сказал Синь Хуа.

Эшэ открыл рот, чтобы ответить, но не смог произнести ни звука. Слова застревали в горле, потому что правда была слишком страшной, чтобы произносить её вслух.

«Потому что я боялся, что вы прогоните меня.»

Он не сказал этого. Не смог. Только покачал головой и опустил глаза.

Синь Хуа не стал настаивать. Вместо этого он сунул руку за пазуху, в складки ханьфу. И через мгновение достал оттуда платок.

Это был белый, льняной платок с чуть потрёпанными краями. Такой, какие выдают слугам для утирания лиц после работы. Не шёлковый, не расшитый золотом, не тот, который подобает носить принцу. Обычный, дешёвый, грубоватый на ощупь платок, который Синь Хуа, должно быть, взял на кухне, когда они собирались на охоту.

Он развернул его, сложил треугольником и протянул руку к лицу Эшэ.

— Не двигайся, — сказал он тихо.

Эшэ Лин замер. Принц осторожно, почти невесомо провел платком по его щеке.

Лён был прохладным и шершавым, но руки Синь Хуа были тёплыми. Они двигались медленно, аккуратно, стирая с его лица засохшие капли змеиной крови. Сначала со лба, потом со скул и подбородка.

Эшэ стоял, не двигаясь, не дыша, не веря в то, что происходит.

Никто, кроме Ся Иньхуа, никогда не вытирал ему лицо. Никто никогда не касался его так нежно, бережно, как касаются самого дорогого, что есть в этом мире. И сейчас, когда платок коснулся его кожи, когда он почувствовал тепло чужих пальцев. И потом, когда увидел лицо Синь Хуа, у него защипало в глазах.

«Не смей, — приказал он себе. — Не смей... Ты...»

К счастью, слёзы не пришли.

Синь Хуа убрал платок. На белой льняной ткани остались бурые разводы. Он посмотрел на них, потом на лицо Эшэ. Оно было чистое, бледное, с красными, воспалёнными веками. И спрятал платок обратно за пазуху.

— Теперь чисто, — сказал он, и в голосе его прозвучало удовлетворение — такое же, как сегодня утром, когда они рассматривали кроличьи следы. — Не начисто, но сойдёт. Дома отмоешься как следует.

Эшэ коротко кивнул.

— Вам... — начал Эшэ и запнулся. Сглотнул. Попробовал снова. — Ваше Высочество, вам не следовало... я мог бы сам...

— Ты не мог, — перебил его Синь Хуа. — Ты стоял и... Я видел. Я... — он замолчал на мгновение, подбирая слова, — я не знаю, что с тобой случилось. Но ты не мог. Поэтому я сделал сам.

Эшэ опустил голову.

— Простите, — прошептал он.

— Перестань извиняться, — устало сказал Синь Хуа. — Ты спас мне жизнь. Если кто и должен извиняться, так это я. За то, что... — он замолчал, не закончив фразы, и махнул рукой. — Ладно. Не сейчас. Потом.

Он оглядел поле. Ветер, который только что приносил сладкий запах цветов, теперь нёс только запах крови и смерти. Бабочки исчезли. Те немногие, что выжили, разлетелись в разные стороны, спасаясь от Лэнхэ. Солнце поднялось выше. И его лучи, жёлтые, тёплые, падали на эту картину разрушения, делая её ещё более чужой и страшной.

— Нам пора домой, — сказал Синь Хуа.

— Да, — согласился Эшэ Лин.

Ты сказал: «Красота — обман», и мне стало горько. (君道美景皆虚妄我闻此言悲。）

Некоторое время они шли молча.

Лес, который утром казался таким светлым, теперь выглядел иначе. Тени под соснами сгустились, хотя солнце стояло ещё высоко. И в этих тенях чудились те самые духи, о которых говорил хозяин постоялого двора. Но скорее всего просто усталость окрашивала мир в мрачные тона. Ветви деревьев теперь нависали над тропинкой, мешая пройти. Даже птицы, которые по утрам заливались на все голоса, притихли.

Синь Хуа шёл впереди, но то и дело бросал на Эшэ тревожные взгляды. Он делал это украдкой. Поворачивал голову чуть-чуть, так, чтобы казалось, будто он просто смотрит по сторонам, но краем глаза следил за юношей. И то, что он видел, заставляло его сердце сжиматься от беспокойства.

Эшэ Лин шёл, пытаясь держать лицо.

Спина его была прямой. Как у человека, который боится согнуться, потому что знает. Если позволит себе расслабиться хотя бы на мгновение, то просто рухнет на землю и не сможет подняться. Плечи его были расправлены, руки сжаты в кулаки. Он смотрел прямо перед собой, не поворачивая головы. И его шаги ничем не выдавали того, что творилось у него внутри.

Но Синь Хуа видел.

Он видел, как на шее юноши бьётся тонкая, синяя, пульсирующая жилка так часто, что, казалось, вот-вот лопнет. Она билась под тонкой, бледной кожей. Он видел, как едва заметно дрожат губы Эшэ. Той мелкой, предательской дрожью, которая бывает у человека, который из последних сил сдерживает слёзы или крик. Губы были бледными, почти белыми, с мелкими трещинками. Уголки их чуть опустились вниз, придавая лицу выражение усталой, бесконечной горечи.

Синь Хуа не мог видеть глаза Эшэ. Тот смотрел вперёд, не поворачивая головы. Однако он знал, что они сейчас пустые, остекленевшие, как у человека, который пережил слишком много за один день. И чья душа спряталась куда-то глубоко, чтобы не сойти с ума от боли.

Они прошли уже больше половины пути. Сосны кончились, сменившись редким перелеском, где стволы белели в лучах полуденного солнца. Дорога стала шире, утрамбованной колёсами телег и копытами лошадей. И идти по ней было легче. Но Эшэ, казалось, не замечал этого. Он просто переставлял ноги.

Синь Хуа не выдержал.

— А как... — начал он, и голос его прозвучал хрипло, сорванно, как после долгого крика. Он прокашлялся, прочищая горло, и продолжил тише, осторожнее: — Как ты понял, что там змеи?

Эшэ Лин не ответил сразу. Он шёл, глядя перед собой. Синь Хуа уже подумал, что тот не услышал вопроса или просто не хочет отвечать. Но потом Второй Принц медленно, словно с трудом выныривая из глубины собственных мыслей, повернул голову.

Их взгляды встретились. На одно короткое, почти неуловимое мгновение Синь Хуа увидел глаза Эшэ. И то, что он там увидел, заставило его похолодеть. Они были не просто пустыми. Они были мёртвыми. Теми самыми глазами, которые он видел у людей, переживших пытки.

Но Эшэ моргнул и пустота исчезла. Спряталась куда-то глубоко, уступив место привычной, вымученной маске спокойствия. Он никогда не понимал, как у него это получается.

— Это поле слишком красиво, чтобы быть правдой, — сказал он, и голос его был ровным, почти безразличным, как будто он говорил о погоде или о ценах на рис. — За красотой всегда таится обман.

— Всегда? — переспросил Синь Хуа тихо.

Эшэ Лин перевёл на него взгляд.

Он смотрел так долго, что Синь Хуа успел разглядеть каждую чёрточку его лица.

Второй Принц тяжело вздохнул.

Грудь его поднялась, замерла на мгновение, а потом опустилась. И вместе с этим выдохом ушли последние остатки той стены, которую он строил между ними все эти месяцы.

Он сглотнул. Кадык его болезненно дёрнулся. И на шее снова забилась та самая синяя жилка, выдавая напряжение, которое он так отчаянно пытался скрыть.

— Всегда, — сказал он.

Эшэ отвернулся и пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Его шаги стали быстрее, почти торопливыми. Как будто он боялся, что если останется рядом ещё на мгновение, то скажет что-то лишнее. Или сделает. Или разрыдается.

«Всегда. Значит, он верит, что за любой красотой — обман.»

Значит, его жизнь научила его этому. Значит, кто-то или что-то разбило его веру в то, что красивое может быть добрым. Значит, он смотрит на мир и видит не цветы, а змей, которые прячутся под ними.

Синь Хуа вспомнил, как сам, всего несколько часов назад, бежал по этому полю, раскинув руки, и смеялся от восторга. Как фиолетовая пыльца оседала на его волосах. Как он не слушал оклики Эшэ, потому что не мог поверить, что такая красота может быть опасной.

Остаток пути они прошли в молчании. Каждый думал о своём. И мысли эти были такими разными и такими одинаково горькими, что не было нужды произносить их вслух.

Когда они дошли до дома, солнце стояло уже в зените.

Постоялый двор выглядел так же, как и утром. У входа их встречали почерневшие от времени черепичные крыши и вывеска. У ворот, готовя лошадь к выезду, стоял Гуан Фэн.

Он был одет по-дорожному. Лошадь уже была оседлана. И Гуан Фэн затягивал подпругу, бормоча что-то себе под нос. Рядом, на крыльце, сидел Гуай Шао и лениво грыз сушёный абрикос, поглядывая на дорогу.

Когда Гуан Фэн увидел Принцев, его руки замерли на подпруге.

Они шли по дороге в крови, с бледными, измученными лицами. Синь Хуа — впереди, с высоко поднятой головой, но с плечами, поникшими от усталости. Эшэ — на несколько шагов позади, чуть пошатываясь, с пустыми, ничего не выражающими глазами. Их одежда была в красных, бурых, уже успевших подсохнуть и потрескаться на ткани пятнах. На лицах тоже была кровь, хотя у Синь Хуа её было меньше. Он вытер её рукавом, пока они шли. Но разводы остались, особенно на шее и за ушами. А лицо Эшэ... на нём крови было столько, что казалось, будто он искупался в ней. Хотя Синь Хуа её тщательно пытался убрать.

Гуан Фэн бросил подпругу и рванулся к ним.

Он двигался быстро, почти бегом. Его лицо, обычно спокойное, невозмутимое, сейчас было искажено тревогой. Он подскочил к Синь Хуа, схватил его за плечи, осмотрел с головы до ног, проверяя, нет ли ран.

— Отпусти. — Синь Хуа вырвал плечи из его хвата.

— Что... — выдохнул он, и голос его сорвался. — Что случилось? Эшэ?!

Он перевёл взгляд на Второго Принца. В этом взгляде было столько вопросов, что они, казалось, могли бы заполнить целую книгу. «Кто напал? Где? Когда? Почему ты не защитил? Почему ты сам весь в крови? Ты ранен? Ты...»

Но Эшэ Лин молчал. Стоял, чуть покачиваясь. И смотрел куда-то в сторону, на старую сосну у забора, которая росла здесь ещё до того, как построили этот двор. Казалось, он не слышит Гуан Фэна. Не видит его. Не осознаёт, где находится.

— Ваше Высочество! — подоспел Гуай Шао, отшвыривая недоеденный абрикос.

Он был бледнее обычного. Может быть, от того, что увидел кровь, а может быть, от того, что в голосе Гуан Фэна прозвучало что-то такое, чего он никогда раньше не слышал. Гуай Шао подбежал к Синь Хуа, заглянул ему в лицо, потом перевёл взгляд на Эшэ, потом снова на Синь Хуа.

— Вы... — начал он, и голос его дрожал. — Вы сражались? С кем? Где? Как вы...

— Эшэ!

— Хватит на него кричать, — осадил Гуан Фэна Синь Хуа.

Гуан Фэн, который уже открыл рот, чтобы задать новый вопрос, захлопнул его и выпрямился.

Синь Хуа вздохнул.

Этот вздох был долгим, усталым, как у человека, который нёс на себе тяжёлую ношу и наконец-то может её сбросить. Он провёл рукой по лицу, стирая пот и остатки крови. И посмотрел на Гуан Фэна усталыми, покрасневшими глазами.

— Мы попали в засаду, — сказал он ровно, без эмоций, как докладывают о выполнении задания. — Кролика не нашли. Он спас мне жизнь... — Синь Хуа кивнул в сторону Эшэ, который всё ещё стоял, не двигаясь, глядя на сосну. — Опять. Больше ничего стоящего.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Ветер, наконец, решился подуть. Он принёс запах конюшни, сена и разогретой на солнце смолы.

— Приготовьте нам купальни, — продолжил Синь Хуа, и в голосе его зазвучала та самая привычная, повелительная нотка, которую он использовал, когда отдавал приказы. Но сегодня в этой нотке не было прежней холодности. Была только усталость. — Я хочу поскорее всё это смыть.

Гуан Фэн слушал всё это.

Он стоял, чуть согнувшись. И его лицо серело с каждой секундой

— Хорошо, — сказал наконец Гуан Фэн.

Он повернулся и пошёл во двор, чтобы распорядиться о купальнях. Гуай Шао, бросив последний взгляд на Эшэ, побежал следом, что-то бормоча себе под нос.

— Пошли. Скоро будет всё готово.

Второй Принц кивнул. И последовал за Синь Хуа, не разбирая дороги.

Ноги сами несли его вперёд по двору, мимо телеги, которую хозяин так и не задвинул в сарай, мимо конюшни, откуда пахло сеном и лошадьми, мимо кухни, где служанка уже грела воду для купален. Он не смотрел по сторонам. Не замечал ни встревоженных взглядов прислуги, ни того, как Гуай Шао, стоявший у крыльца, проводил его долгим взглядом. Он просто шёл за спиной Синь Хуа, на расстоянии двух шагов.

Они вошли в дом. Прошли по коридору. Синь Хуа шёл впереди. Его шаги были твёрдыми и уверенными. Такими, какими они всегда были, когда он переступал порог. Но сегодня в этой уверенности было что-то наигранное, как будто он боялся показать, как сильно устал.

Они поднялись по лестнице. Синь Хуа повернул налево, в тот коридор, где находились его комнаты. Эшэ пошёл за ним, не поднимая головы.

Он не смотрел, куда идёт. Не замечал, какие двери они проходят. Его глаза были устремлены на доски. Он видел эти доски, но не воспринимал их. Как не воспринимал ничего вокруг — ни запахов, ни звуков, ни того, что Синь Хуа остановился у какой-то двери и толкнул её, входя внутрь.

Эшэ вошёл следом.

Он сделал два шага внутрь и только тогда поднял голову.

Комната была не его.

На стене висел свиток с горным пейзажем. На столике у кровати стояла нефритовая лампа. В ней ещё теплился фитиль, хотя солнце уже давно взошло.

Второй Принц замер. Сердце его вдруг пропустило удар, кровь прилила к лицу.

Он зашёл в комнату Принца без приглашения.

— Простите, — выдохнул он, пятясь назад, к двери. — Я...

Он уже почти коснулся дверного косяка. Уже развернулся, чтобы выскочить в коридор и спрятаться в своей комнате, где его никто не увидит.

И в этот момент Синь Хуа рассмеялся.

Громко, звонко, от души, запрокинув голову и прикрыв глаза. Эшэ замер на месте. Он не мог двинуться. Не мог дышать. Не мог даже моргнуть. Он стоял и смотрел на Синь Хуа. Он никогда не видел, чтобы Принц смеялся. Даже намёки на улыбку — и то были редкостью. А тут настоящий, искренний, заливистый смех.

— Ваше... — начал Эшэ, но Синь Хуа перебил его.

— Где-то я это уже видел, — сказал Принц, вытирая выступившие от смеха слёзы уголком рукава. — Точно. Где-то я это уже видел.

Эшэ Лин подумал, что этот человек точно лишился рассудка.

— Не помнишь? — спросил он, наклоняя голову набок. — В прошлом городе. На постоялом дворе. Я тогда зашёл к тебе в комнату, решив, что это моя.

— Помню, — сказал Эшэ тихо, и уголки его губ дрогнули в ответ.

— То-то же, — Синь Хуа улыбнулся. — Так что не извиняйся. Считай, что мы вернули друг другу долг.

Он подошёл к окну, распахнул ставни, и в комнату ворвался свежий воздух. Свет упал на его лицо. И Эшэ увидел, как блестят его глаза.

— Ты можешь остаться здесь, — сказал Синь Хуа, не оборачиваясь.

Второй Принц моргнул:

— Что?

— Остаться здесь, — повторил Принц. — В этой комнате. А я пойду в твою.

— Но, Ваше Высочество... — начал Эшэ, делая шаг вперёд. — Это неправильно. Вы не можете...

— Могу, — перебил его Синь Хуа, поворачиваясь. — И это не подлежит возражению.

Он посмотрел на Эшэ Лина в упор:

— Ты устал, — сказал Принц, и голос его стал мягче, почти нежным. — Ты спас мне жизнь. Ты убил сотни змей. Ты весь в чужой крови. Ты... — он запнулся, подбирая слова, — ты заслужил право отдохнуть в нормальной комнате. Хотя бы сегодня.

Он подошёл к кровати, поправил одеяло, взбил подушку.

— Моя комната маленькая, — сказал Эшэ, делая последнюю, отчаянную попытку возразить. — Там тесно. И окно заклеено бумагой, и...

— Мне нравится твоя комната, — перебил его Синь Хуа, и в голосе его снова зазвучала та лёгкая, почти неуловимая насмешка, которая делала его таким живым. — Она уютная. И в ней пахнет травами. Я люблю запах трав.

Эшэ открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но Синь Хуа поднял руку, останавливая его.

— Никаких возражений, — сказал он твёрдо. — Я сказал — оставайся. Это приказ.

Эшэ остался один.

Он стоял посреди комнаты Синь Хуа. Его руки безвольно висели вдоль тела, голова была опущена, плечи поникли. Он чувствовал себя чужим в этой комнате. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое он так долго прятал от всех, разгоралось что-то тёплое и нежное.

Он подошёл к кровати — той самой, на которой спал Синь Хуа. И осторожно, будто боясь испортить, сел на край. Одеяло было мягким, шёлковым, с вышитыми по углам. Подушка — высокой, упругой, набитой не шелухой, как у него, а лепестками сухих цветов. От неё пахло сладко и чуть горьковато.

Эшэ скинул с себя всю одежду и лег. Он просто опустился на подушку, закрыл глаза и почувствовал, как тело, которое держалось на одном упрямстве весь этот долгий, страшный день, наконец расслабляется. Мышцы, которые были напряжены до предела, таяли. Кости, которые, казалось, вот-вот рассыплются, находили свои места. Дыхание выравнивалось, становясь глубже.

Он закрыл глаза и провалился в сон.

Прошло, должно быть, около часа.

Гуан Фэн поднимался по лестнице, стараясь не скрипеть ступенями. В одной руке он нёс чистое льняное полотенце. В другой — небольшой кувшин с горячей водой, который дочь хозяина передала ему с наказом отдать Принцу, чтобы тот мог умыться перед купанием. Гуан Фэн не знал, зачем он понадобился Принцу именно сейчас. Купальни уже топились, вода грелась, можно было подождать ещё немного, но спорить не стал. Синь Хуа редко просил о чём-то, и если просил, то отказывать ему было нельзя.

Коридор второго этажа был тёмен после яркого солнца во дворе. Гуан Фэн шёл почти на ощупь, ведя пальцами по стене, чтобы не споткнуться о порожки. Дверь в комнату Принца он нашёл не сразу. Все двери здесь были одинаковыми, тёмными, с выцветшими медными ручками. Но на третьей попытке пальцы нащупали знакомую царапину на косяке.

Он толкнул дверь. Она открылась без скрипа. Гуан Фэн шагнул внутрь, поднял голову и замер.

На кровати Синь Хуа спал Эшэ Лин.

Он лежал на боку, поджав колени к животу, как спят дети или очень усталые люди, которые хотят согреться. Его лицо было обращено к стене. Гуан Фэн видел только затылок и край бледного уха, выглядывающего из-под прядей. Одежды на нём практически не было. Рука его, свесившаяся с кровати, касалась пола. Пальцы были чуть согнуты, как у человека, который во сне пытается за что-то ухватиться.

Гуан Фэн стоял и смотрел. В голове его было пусто от того, что увиденное никак не укладывалось в привычную картину мира. Эшэ Лин спал в постели Принца.

Он не успел додумать. Позади него, в коридоре, раздался мягкий, почти неслышный шорох.

Гуан Фэн отреагировал мгновенно. Тело его сработало быстрее мысли. Он развернулся, отбрасывая кувшин с водой в сторону. Рука его метнулась к сабле. Пальцы сжали рукоять, клинок с тихим, звенящим звуком вышел из ножен на два пальца.

В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Синь Хуа.

Он был босиком, в одном нижнем ханьфу. В одной руке он держал глиняную чашку с дымящимся чаем, в другой — кусок ткани, которым, видимо, вытирал лицо. На его ногах не было даже носков. Бледные ступни стояли на холодных досках пола. Пальцы чуть поджимались от холода.

Он не выглядел удивлённым. Не выглядел испуганным. Не выглядел даже рассерженным тем, что кто-то в его отсутствие вошёл в его комнату и застал там спящего. Он просто стоял и смотрел на Гуан Фэна спокойными, чуть усталыми глазами, в которых не было ни тени беспокойства.

— Ваше Высочество, — выдохнул Гуан Фэн, убирая саблю в ножны. — Что... что происходит?

Он кивнул в сторону кровати, где Эшэ даже не пошевелился. Сон его был таким глубоким, что, казалось, он не проснулся бы, даже если бы за окном началось землетрясение.

Синь Хуа сделал глоток чая, не торопясь. Потом перевёл взгляд на спящего.

«Он полностью без одежды?»

— Это мой приказ. Он остаётся здесь. А я буду спать в его комнате. Это не обсуждается.

Гуан Фэн открыл рот, чтобы возразить. Хотел сказать, что это неправильно. Но слова застряли в горле, потому что он увидел лицо Синь Хуа. И понял, что спорить бесполезно.

— Вода готова? — спросил Синь Хуа, не дожидаясь ответа на предыдущий вопрос.

Гуан Фэн кивнул.

— Да, Ваше Высочество. Купальни истоплены, вода горячая. Дочь хозяина дома добавила в неё сушёные травы, как вы просили. Полотенца чистые, халат приготовлен.

— Хорошо, — Синь Хуа поставил пустую чашку на стол в своей комнате и поправил ворот ханьфу. — Проводи меня.

Он шагнул в коридор, и Гуан Фэн посторонился, пропуская его. Потом, бросив последний взгляд на спящего Эшэ. Закрыл дверь и пошёл следом.

Они спускались по лестнице молча.

Купальни находились в задней части дома, отдельно от жилых помещений. Это было небольшое строение из тёмного дерева с черепичной крышей, из трубы которого валил густой, белый пар. Внутри было жарко и влажно. В воздухе пахло мятой, ромашкой и чабрецом, которые бросили в воду, когда топили печь. В центре стояла большая деревянная бадья, обтянутая медными обручами, наполненная горячей, почти кипящей водой. Рядом на скамье лежали чистые полотенца, кусок мыла из бараньего жира с добавлением сосновой смолы, гребень из рога и халат.

Синь Хуа остановился на пороге, оглядел помещение, потом повернулся к Гуан Фэну.

— Сгодится, — сказал он тихо.

Гуан Фэн поклонился и вышел, притворив за собой дверь.

Снял плащ и укрыл твои плечи, не думая о завтрашнем дне. (解衣覆君肩不问明朝何如。）

Вечер опустился на постоялый двор мягко, как кошка, которая долго выбирала место, прежде чем свернуться клубком. Солнце ушло за горизонт, оставив после себя багровые разводы на западе. Небо над головой стало тёмно-синим, почти чёрным. На нём одна за другой зажигались звёзды. Сначала они были робкие и бледные, потом становились всё ярче. Луна ещё не взошла, и двор освещали только фонари, подвешенные к столбам, да костёр, который Гуан Фэн разжёг в старом, выложенном камнем очаге.

Костёр горел ровно, негромко потрескивая, и языки пламени то взлетали вверх, облизывая чёрное нутро очага, то прятались, оставляя после себя только жар и дым, который тянулся в небо тонкой, почти невидимой струйкой. Вокруг очага стояли три низкие скамейки, грубо сколоченные из неструганых досок. И на них, укутавшись в плащи от вечерней прохлады, сидели Синь Хуа, Гуан Фэн и Гуай Шао.

Синь Хуа был чисто вымыт, переодет в сухой, коричневый ханьфу. Волосы его, ещё влажные, были распущены. И падали на плечи каштановыми, блестящими прядями, прилипая к щекам и шее. Он сидел, поджав под себя ноги, и смотрел, не отрываясь, на огонь.

Гуан Фэн сидел справа от него, на расстоянии вытянутой руки. Сабля его лежала на коленях. Его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, сейчас было задумчивым, чуть хмурым. Он всё ещё переживал случившееся, хотя виду не показывал.

Гуай Шао сидел слева и болтал без умолку, как всегда. Он рассказывал о том, как сегодня днём ходил на рынок и видел уличного акробата, который жонглировал пылающими факелами и чуть не поджёг собственную бороду. Он размахивал руками, изображая акробата, и так увлёкся, что чуть не свалился со скамейки. Гуан Фэн слушал его краем уха, иногда кивая, иногда покачивая головой. Синь Хуа не слушал вовсе. Сегодня он думал о своём.

О том, что Эшэ Лин уже несколько часов спит в его комнате, на его кровати. И что он почему-то не чувствует от этого ни раздражения, ни неловкости. Только тихую, тёплую благодарность, которая разливается по груди, как настойка из имбиря в холодный вечер.

— А потом он уронил факел, и его штаны загорелись! — Гуай Шао захохотал, хлопая себя по коленям. — Представляете? Штаны! Он бегал по кругу и орал, а зрители смеялись до слёз! Я сам чуть не лопнул от смеха, честное слово!

— Хорошо, что ты не лопнул, — сухо заметил Гуан Фэн. — Мне не хотелось бы зашивать тебя обратно.

— Ай-йя, да ладно тебе, Гуан-сюн! — Гуай Шао толкнул его локтем в бок. — Ты всегда такой серьёзный. Жизнь надо воспринимать проще! Вот, например, ты знаешь, что сегодня днём...

Он не договорил. Потому что в этот момент на лестнице, ведущей из дома во двор, скрипнула ступенька.

Все трое повернули головы.

Эшэ Лин спускался вниз.

Он был в чёрном ханьфу. Волосы его, ещё влажные после сна и умывания. Он выглядел заспанным. Веки его были тяжёлыми, глаза мутными, а движения замедленными.

Он спустился на двор, постоял несколько мгновений, щурясь от света костра. А потом, ни на кого не глядя, направился к очагу. Сел на свободную скамейку и уставился на огонь.

— Выспался?

— Не знаю, — честно ответил Второй Принц. — Кажется, да. А кажется, нет.

Гуай Шао фыркнул.

— Это называется «мало спал». Я бы на твоём месте после такой охоты проспал до следующего полнолуния.

— Ты всегда спишь до следующего полнолуния, — заметил Гуан Фэн. — Это не показатель.

Гуай Шао хотел возразить, но Гуан Фэн жестом остановил его. Он повернулся к Эшэ и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Рассказывай, — сказал он тихо. — Что случилось?

Эшэ помолчал. Глаза его всё ещё были устремлены на огонь, и в них отражались языки пламени. Он думал о том, с чего начать. О том, что можно сказать, а что лучше оставить при себе.

— Мы нашли поле, — начал он, и голос его был ровным, почти бесстрастным, как у человека, который рассказывает о том, что случилось не с ним, а с кем-то другим. — Хозяин сказал, что там водятся кролики. Мы пошли туда. Поле было красивым. Очень красивым. Фиолетовые цветы, бабочки, сладкий запах.

Он замолчал, сглотнул. Кадык его дёрнулся, и Гуан Фэн заметил это, но не подал виду.

— А потом мы поняли, что цветы — это не цветы, — продолжил Эшэ. — Это хвосты змей. Змеи сидели в норах, под землёй, и подманивали добычу запахом и цветом. Когда мы вышли на поле, они напали.

— Сколько их было? — спросил Гуан Фэн.

— Много, — ответил Эшэ. — Сотни. Может быть, тысячи. Я не считал. Я просто... убивал этих тварей.

Гуан Фэн кивнул. Он не задавал вопросов о том, как Эшэ удалось выжить, как он защищал Принца, почему они оба остались живы. Он знал эти ответы. Он знал, что Эшэ — лучший мечник из всех, кого он встречал. Что он не подведёт. Что он умрёт, но защитит.

— А кролики? — спросил Гуай Шао, и его голос, обычно звонкий и насмешливый, сейчас был тихим, почти испуганным.

Эшэ покачал головой.

— Кроликов не было. Или были, но их съели змеи. Я не знаю.

Наступило молчание. Тяжёлое, плотное, как туман перед рассветом. Костёр потрескивал, и искры взлетали вверх, рассыпаясь в темноте золотыми брызгами. Где-то за оградой завыла собака — тоскливо, протяжно, как будто оплакивала кого-то.

— Вы оба живы, — сказал наконец Гуан Фэн. — Это главное.

— Да...

Он снова замолчал и уставился на огонь. Синь Хуа смотрел на него со стороны. И в его груди снова разливалось то самое тёплое, щемящее чувство, которое он не умел называть.

И вдруг Гуай Шао хлопнул в ладоши.

— А у меня для вас сюрприз! — воскликнул он, и в его голосе снова зазвучала та привычная, озорная нотка, которая делала его похожим на непослушного младшего брата.

Все трое перевели на него взгляды.

Гуай Шао вскочил со скамейки, подбежал к крыльцу, где в тени стояла плетёная корзина, накрытая тряпицей. И с торжественным видом водрузил её на землю перед очагом.

— Сегодня днём, пока вы отлёживались, — начал он, развязывая тряпицу, — в поместье заезжал охотник. Не местный, из западных земель. У него была телега, полная добычи — куропатки, зайцы, фазаны. И... — он сделал паузу и распахнул корзину, — кролики!

В корзине, аккуратно сложенные, присыпанные можжевеловыми ветками для запаха, лежали две небольшие тушки. Кролики были уже освежёваны, выпотрошены и промыты — осталось только зажарить. Мясо было светлым, почти розовым, с тонкими прожилками жира, и пахло от него лесом и травами.

Синь Хуа наклонился, заглянул в корзину, и на его лице расцвела мягкая улыбка.

— Ты... — начал он, поднимая глаза на Гуай Шао.

— Я выкупил их, — гордо сказал тот, выпятив грудь. — За свои деньги. Думаю, раз уж вы не поймали ни одного, кто-то должен был позаботиться об ужине.

Гуан Фэн посмотрел на Гуай Шао долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было и удивление, и уважение, и даже что-то теплое.

— Молодец, — сказал Гуан Фэн коротко.

Гуай Шао чуть не подпрыгнул от радости. Похвала от Гуан Фэна была редкостью. Такой же редкостью, как снег посреди лета или тишина в доме, где живёт Гуай Шао.

— Я же говорил, что от меня есть польза! — заявил он, принимаясь за дело.

Он вытащил из корзины одну тушку, насадил её на длинный железный вертел и ловко, с видимым удовольствием, водрузил вертел на деревянные рогульки, установленные по краям очага. Кролик повис над огнём. И языки пламени тут же лизнули его со всех сторон, зашипев и застрекотав.

— Будет вкусно, — сказал Гуай Шао, потирая руки. — Я, конечно, не повар, но кое-что умею.

Он повернул вертел, и кролик перевернулся другой стороной к огню. Жир, вытапливаясь, закапал на угли, и в воздухе поплыл аппетитный, дразнящий запах жареного мяса. Потом сбегал на кухню, взял специи и соль. Засыпал ими кролика со всех сторон.

Синь Хуа втянул носом воздух. У него потекли слюнки. Он не ел ничего, кроме утренней рисовой каши, и сейчас живот его урчал, напоминая о себе.

— Долго жарить? — спросил он.

— Не очень, — ответил Гуай Шао. — Минут двадцать, может быть, полчаса. Главное — вовремя переворачивать, чтобы не пригорело.

Он ещё раз повернул вертел, поправил рогульки и вдруг, как будто вспомнив о чём-то, переглянулся с Гуан Фэном. И едва заметно покачал головой. Так, что Синь Хуа и Эшэ, если бы не смотрели на огонь, могли бы заметить, но они не смотрели.

— Слушай, Гуан-сюн, — сказал Гуай Шао, потягиваясь и делая вид, что зевает. — А не пора ли нам проверить готовность комнат?

Гуан Фэн поднял бровь. Он отлично знал, что новые комнаты уже подготовлены. Но он также отлично понял намёк Гуай Шао.

— Да, — сказал он, поднимаясь со скамейки.

— Мы ненадолго, — добавил Гуай Шао, обращаясь к Синь Хуа. — Вы тут не скучайте. Кролика переворачивайте каждые пять минут, чтобы не подгорел.

Синь Хуа кивнул, не отрывая глаз от огня. Эшэ тоже кивнул, хотя, скорее всего, не расслышал ни слова. Гуан Фэн и Гуай Шао ушли — быстро, почти бесшумно, растворившись в темноте двора.

Синь Хуа остался сидеть у костра, глядя на огонь и на кролика, который шипел и подрумянивался, источая всё более сильный и аппетитный запах. Эшэ сидел рядом. Так близко, что Синь Хуа чувствовал тепло его тела. Слышал его дыхание. Видел, как в его глазах отражаются языки пламени.

Они молчали так долго, что Синь Хуа потерял счёт времени. Казалось, что прошла вечность. Или это было всего несколько мгновений, он не мог понять.

Потом Синь Хуа вздохнул и, не поворачивая головы, сказал:

— Я не умею его готовить.

Эшэ Лин моргнул. Повернул голову. Посмотрел на Синь Хуа. В его, мутных и сонных, глазах отражались не только языки пламени, но и лицо Принца.

— Что? — спросил он хрипло.

— Кролика, — сказал Синь Хуа, кивая на вертел. — Я не умею его готовить. Никогда не пробовал. У нас во дворце этим занимались повара...

Эшэ смотрел на него несколько мгновений, переваривая услышанное. Потом до него дошло. Он перевёл взгляд на кролика, который уже зарумянился с одной стороны, потом снова на Синь Хуа.

— Я... — начал он и запнулся. — Я послежу. Чтобы не подгорел. Я умею.

Он хотел встать, подойти к вертелу, но не смог. Тело его было тяжёлым. Он только чуть повернулся, положил руки на колени и снова уставился на огонь.

Он был сонным. Очень сонным. Сон, который прервался, когда он спустился вниз, снова навалился на него, застилая глаза туманом, делая мир размытым и нереальным. Голова его клонилась к груди, веки тяжелели. И он с трудом заставлял себя не закрывать глаза.

Он смотрел на огонь и залипал. Пламя танцевало перед его глазами, погружая в забвение. Языки его то взлетали вверх, касаясь чёрного брюха кролика, то прятались, оставляя после себя только жар и тлеющие угли.

Синь Хуа смотрел на него краем глаза. На его острый, чёткий, вырезанный из бледного нефрита профиль. На его ресницы — длинные, тёмные, которые опускались и поднимались в такт дыханию. На его губы — чуть приоткрытые, сухие, с едва заметной трещинкой посередине. Он думал о том, что этот человек сейчас выглядит таким беззащитным, таким человечным, что у него щемит сердце.

Прошло ещё несколько минут. Кролик начал издавать особенно вкусный запах. Мясо подрумянилось. Жир вытопился и зашипел на углях, наполняя воздух ароматом, от которого у Синь Хуа заурчало в животе.

— Эшэ, — позвал он тихо.

Никто не ответил.

— Эшэ, — позвал он громче.

Юноша сидел, уставившись на огонь. Его глаза были открыты, но не видели ничего. Взгляд его был остекленевшим, пустым, как у человека, который провалился в сон, но не закрыл глаз.

Синь Хуа вздохнул. Он поднялся со скамейки, подошёл к очагу и взял вертел в руки. Деревянная ручка была тёплой, но не горячей. Гуай Шао предусмотрительно обмотал её тряпицей, чтобы можно было держать. Синь Хуа повернул кролика другой стороной к огню — неуклюже, неловко, так, что мясо чуть не соскочило с вертела, но он успел поправить.

— Эшэ, — сказал он снова, уже стоя рядом. — Ты слышишь меня?

Эшэ Лин вздрогнул. Медленно, словно с трудом разрывая вязкую паутину сна, он повернул голову. Его глаза встретились с глазами Синь Хуа. И в них, на мгновение, промелькнуло что-то похожее на испуг.

— Я... — начал он, и голос его был хриплым, чужим. — Простите, Ваше Высочество. Я задремал.

Он опустил взгляд. Его пальцы сжались на коленях, спина выпрямилась. И он сделал движение, чтобы встать, чтобы...

— Сиди, — сказал Синь Хуа.

Он опустился на скамейку так близко, что их плечи почти соприкоснулись.

Они молчали так долго, что кролик снова зашипел. Синь Хуа перевернул его уже ловчее и привычнее. Звёзды на небе стали ярче, а луна наконец показалась из-за крыши, залив двор серебряным, холодным светом. Второй Принц, который боролся со сном, перестал бороться.

— Эшэ, — сказал он тихо.

— Ммм?

— Ты скоро уснёшь.

— Не усну, — ответил юноша, но слова его уже слипались, как восковые свечи на жаре. — Я просто... глаза отдохнут...

— Да, — сказал Синь Хуа, и в голосе его прозвучала та самая лёгкая, тёплая насмешка, которая делала его таким живым. — Конечно.

Эшэ хотел возразить. Открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «я бодр, Ваше Высочество, я не сплю, я просто...» Но слова не сложились. Глаза его закрылись сами собой. Голова, которая ещё мгновение назад держалась прямо, наклонилась вбок. И медленно опустилась на плечо Синь Хуа.

Синь Хуа замер.

Он чувствовал тепло через ткань ханьфу и кожу. Голова Эшэ была тяжёлой, но не неподъёмной. Она лежала на его плече так доверчиво, так беззащитно, как может лежать только человек, который полностью расслабился и перестал бояться. Пшеничные волосы коснулись его щеки. Они были мягкие, чуть влажные, пахнущие дымом и травами. Дыхание Эшэ — ровное, глубокое — согревало его шею, и на коже выступали мурашки.

Синь Хуа не двигался.

Он сидел, боясь пошевелиться. Он смотрел на огонь, но не видел его. Чувствовал только тяжесть чужой головы на своём плече, только тепло чужого тела и запах чужих волос.

Время текло. Кролик подрумянился со всех сторон. И запах его стал таким сильным, что, казалось, его можно было пробовать на вкус, не откусывая. Синь Хуа перевернул вертел одной рукой. Второй он придерживал голову Эшэ, чтобы та не соскользнула. Ему было неудобно, но он не жаловался.

Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, четверть часа. Может быть, час. Он потерял счёт. Но вдруг он услышал шаги.

Гуан Фэн и Гуай Шао вышли из темноты и остановились.

Гуай Шао открыл рот и закрыл. И снова открыл. Его лицо, обычно такое живое и подвижное, застыло в выражении чистого, неподдельного шока. Он смотрел на Синь Хуа и Эшэ. На то, как голова Второго Принца лежит на плече Наследника. Как их волосы переплелись. Как их силуэты слились воедино в свете костра. И не мог вымолвить ни слова.

Гуан Фэн тоже смотрел. Но его лицо, в отличие от лица Гуай Шао, не выражало удивления. На нём была только та самая, тихая грусть, которая бывает у людей, которые видят то, что должно было случиться давным-давно, но случилось только сейчас.

Он не дал Гуай Шао сказать ни слова. Быстрым, почти незаметным движением он схватил его за локоть и потянул к дому. Гуай Шао попытался сопротивляться, открыл рот, чтобы что-то спросить. Но Гуан Фэн шикнул на него так тихо, что Синь Хуа, сидевший у костра, не услышал. Но Гуай Шао услышал и замолчал.

Они ушли. Быстро, почти бесшумно. Дверь в дом тихо скрипнула и закрылась.

Синь Хуа остался один.

Он повернул голову и посмотрел на Второго Принца.

Во сне лицо Второго Принца было совсем другим. Не таким, как днём — напряжённым, собранным, готовым к бою. А мягким, почти детским, с разгладившимися морщинами между бровей и чуть приоткрытыми губами.

Синь Хуа смотрел на него долго. Потом, осторожно, чтобы не разбудить, снял с себя плащ и накинул его на плечи Эшэ. Потом перевёл взгляд на кролика, который уже зарумянился до золотистой корочки, и тихо, одними губами, усмехнулся.

— Кролик готов, — сказал он. — А ты спишь. И я не могу тебя разбудить, потому что... потому что не хочу.

Он отложил вертел в сторону, устроил голову Эшэ поудобнее на своём плече и закрыл глаза.

Всё равно никто не придёт. Гуан Фэн и Гуай Шао не вернутся до утра. Он знал это. Он знал, что они поняли. Что они оставили их вдвоём. Что они сделали это специально, потому что считали, что так нужно. Потому что видели то, чего он сам не видел. Или не хотел видеть.

Костёр давно погас. От него осталась только куча серого, мелкого пепла, с редкими красными угольками, которые всё ещё тлели. Над очагом вился тонкий, едва заметный дымок. Вертел с кроликом так и остался лежать на краю очага. И мясо на нём, вчера такое аппетитное и румяное, теперь было холодным, покрытым застывшим слоем жира, который на воздухе побелел и затвердел.

Синь Хуа проснулся от того, что замерзла спина.

Та часть спины, которая не была прикрыта плащом, затекла и болела, напоминая о том, что он просидел всю ночь на жёсткой деревянной скамье, прислонившись спиной к столбу. Шея затекла ещё сильнее. Он спал, склонив голову набок. И теперь каждый поворот отдавался тупой, ноющей болью. Пальцы на руках онемели от холода. И он с трудом разжал их, чувствуя, как по ним бегут тысячи маленьких, острых иголок, которые кололи кожу изнутри.

Он открыл глаза.

Мир был размытым. Он моргнул раз, другой, третий. И картинка перед ним наконец обрела чёткость. Небо. Крыша дома. Столб, к которому он прислонился. И голова Эшэ на его плече.

Второй Принц спал всё так же, как вчера, положив голову на плечо Синь Хуа. Плащ, которым Синь Хуа укрыл его ночью, сполз набок, открывая плечо и часть груди. И теперь Эшэ, должно быть, тоже замёрз. Потому что дышал он часто, поверхностно. И его брови были чуть сдвинуты к переносице. Но лицо его было спокойным, почти безмятежным, как у ребёнка, который не знает ни забот, ни страхов.

Синь Хуа смотрел на него и думал.

«Он проснётся. Увидит, что лежит на моём плече. Начнёт извиняться. Не хочу этого видеть и слышать».

Он знал Эшэ. Знал, что тот проснётся и первым делом начнёт извиняться. Это было в его природе. Винить себя за всё, даже за то, в чём не было его вины, если дело касалось Синь Хуа.

«Если он проснётся и поймёт, что произошло, — подумал Синь Хуа, — он будет ходить мрачный весь день. А может быть, и дольше».

В итоге Синь Хуа сделал вид, что потягивается. Как человек, который только что проснулся и хочет размять затёкшие мышцы. Медленно, осторожно, стараясь, чтобы движение выглядело естественным, он поднял плечо и чуть повернулся в сторону.

Голова Эшэ соскользнула.

Она скатилась с плеча Синь Хуа, наклонилась вбок. И Эшэ, который сидел, прислонившись к Принцу всем телом, вдруг потерял опору. Его тело качнулось вперёд, потом назад. И он, всё ещё не просыпаясь, начал заваливаться на бок.

Синь Хуа успел подхватить его в самый последний момент, когда Эшэ уже почти коснулся головой скамейки. Он подхватил его за плечо, осторожно, почти нежно. И вернул в вертикальное положение. Голова Эшэ мотнулась, как у тряпичной куклы, и он наконец открыл глаза.

Он был очень заспанным. Его зелёные глаза были мутными, веки — тяжёлыми. Он моргал медленно, с трудом фокусируя взгляд на окружающем мире.

— Что... — пробормотал он, и голос его был хриплым, сонным, почти неузнаваемым.

Он огляделся по сторонам. Его пальцы сжались на коленях. Спина выпрямилась. Он сделал движение, чтобы встать, но не встал, потому что тело его было непослушным, не желавшим подчиняться.

— Ты спал, — ответил Синь Хуа, и голос его был ровным, спокойным, как будто ничего не случилось. — Всю ночь. Здесь, у костра. Я тебя не будил. Ты выглядел уставшим.

Эшэ моргнул. Потом ещё раз. Потом ещё.

— Я... — начал он и замолчал, потому что не знал, что сказать. В голове у него было пусто и звонко. Он помнил, как спустился вниз. Помнил, как сел у костра. Помнил, как смотрел на огонь. А потом — пустота. Тёмная, тёплая, уютная пустота, в которой не было ни мыслей, ни снов, ничего.

— Ты, наверное, устал после вчерашнего, — сказал Синь Хуа, и в его голосе прозвучала та самая лёгкая нотка.

— А кролик? — спросил он, глядя на вертел, на котором остывшее мясо покрылось белой жирной плёнкой.

— Остыл, — ответил Синь Хуа. — Но мы его разогреем. На завтрак.

Он поднялся со скамейки и потянулся, разминая спину. Позвоночник глухо хрустнул. Эшэ смотрел на него снизу вверх. И в его глазах, сонных и мутных, мелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Ваше Высочество... — начал он.

— Что? — Синь Хуа обернулся.

— Ничего, — Эшэ опустил глаза. — Просто... вы спали?

— Немного, — соврал Синь Хуа. — Дремал.

Эшэ не знал, что на это ответить. Он снова опустил голову, провёл рукой по лицу, стирая остатки сна. И почувствовал, как под пальцами горит кожа. Он не помнил, как уснул. Не помнил, как его голова оказалась на плече Принца. Не помнил, как плащ укрыл его от ночного холода.

Он ничего не помнил. И это было хорошо. Потому что если бы он помнил, он бы извинялся.

— Идём в дом, — сказал Синь Хуа, протягивая ему руку. — Холодно. И завтракать надо. Я голоден.

Эшэ посмотрел на Принца.

— Вставай, — сказал Синь Хуа. — Не заставляй меня ждать.

Юноша кивнул. И оба они вернулись в дом.

Под пеплом распустился цветок, не спросив о жизни и смерти. (灰烬之下有花不问生死而开。）

Следующие три дня Принцы практически не пересекались. Они договорились, что на днях отправятся к Теневому клинку. А до этого времени будут вольны делать всё, что угодно.

На четвёртый день Эшэ утром решил зайти к Синь Хуа, но его не оказалось в своей комнате.

Он дошёл до комнат Гуан Фэна и Гуай Шао, прикрытых резной ширмой с изображением «Гор и Вод»:

— Вы его видели?

— Нет. Тебе помочь с поисками?

— Не надо. — Эшэ уже разворачивался уходить. — Я сам пройдусь.

Эшэ вышел на улицы города. Камни мостовой излучали едва заметный багровый свет.

Он двинулся вперед. Узкие улочки извивались, словно кишки. В окнах не было ставней. Тени шевелились сами по себе, принимая на мгновение знакомые очертания. И тут же рассыпались в прах. Его взгляд зацепился за крошечный, почти разрушенный алтарь у стены, сложенный из почерневших камней. На нем не было ни фруктов, ни дымящихся палочек, лишь горсть пыли да обломок глиняной таблички с почти стершимся знаком.

Что-то в нем дрогнуло.

Он остановился. Демоны вокруг замерли, почуяв нечто чуждое их природе. Второй Принц медленно провел рукой над алтарем. Из его пальцев посыпалась мерцающая ледяная пыль. Она осела на камнях, не тая, выложив сияющий иероглиф «Покой». Ледяной иероглиф вспыхнул и погас, забрав с собой крупицу тепла, которого у Эшэ уже не оставалось. Он двинулся дальше.

Площадь, окружённая павильонами с загнутыми к небу крышами тонула в сизой дымке. Сквозь дымку проступали очертания огромных каменных зверей по углам. Их морды были искажены безмолвной тоской. Из глазниц струился тонкий серый дымок.

Тут торговали не едой и тканями. На прилавках из тёмного, отполированного до зеркального блеска нефрита лежали фарфоровые сосуды, запечатанные алыми шёлковыми шнурами. Из горлышек которых доносился едва слышный шёпот. Рядом, на чёрных бархатных подушечках, покоились клыки драконов, испещрённые иероглифами. Каждый был длиной в ладонь и отливавший холодным сиянием.

В бамбуковых клетках, оплетённых серебряными нитями, копошились существа, похожие на помесь змей и цикад. Их крылья переливались всеми цветами масляной плёнки на воде. У одного лотка, заваленного свитками из жёлтой кожи, сидел старый торговец, чьё лицо было скрыто тенью широкой шляпы. Его тонкие, почти прозрачные пальцы перебирали чётки из высохших глазных яблок.

Эшэ Лин шагнул вперед. Толпа расступилась перед ним, завидив высшую метку на лбу. Все демоны чувствовали исходящую от него опасность. Из-за усталости юноша не сразу осознал, что не скрыл её. Сейчас уже было поздно. Его глаза метались между прилавками, выискивая единственное человеческое лицо в этом море уродства.

— Это Принц!

— Смотрите, ещё один Принц!!!

Синь Хуа стоял у лотка с древними артефактами, совершенно невозмутимый, будто гулял по обычному рынку в столице. Демон-торговец, чье тело было покрыто сотнями глаз, что-то горячо ему доказывал, жестикулируя тремя парами рук.

Сердце Эшэ Лина бешено заколотилось. Он хотел броситься вперед. Вырвать Синь Хуа из этого ужаса, но... что-то остановило его. Взгляд принца был сосредоточен и ясен. Он знал, что делает здесь.

«Зачем ходит один?»

Пронеслось в голове у юноши. Он сделал шаг вперед. Синь Хуа наконец поднял голову. Их взгляды встретились сквозь чадящий дым и шевелящуюся толпу. На его лице промелькнуло что-то вроде... облегчения? Он едва заметно кивнул Эшэ. Затем, к изумлению последнего, снова повернулся к торговцу.

— Твоя цена слишком высока, — сказал Синь Хуа. Его голос был спокоен и тверд, будто он торговался за безделушку на обычном рынке. — Мои воспоминания о дне первого снега — вот что я предложу. Не больше.

Торговец захихикал, прикрывая сотню своих глаз веером из человеческих косточек.

— Воспоминания о снеге тают, Ваше высочество, как и сам снег. Мне нужно что-то... вечное. Звук вашего смеха в ночь полнолуния, например. Или чувство страха, что вы испытали, впервые взяв в руки меч...

Эшэ Лин замер, чувствуя, как ярость закипает у него в жилах. Этот маленький сумасшедший рисковал жизнью ради какой-то своей затеи? Он сжал кулаки, готовый пробиться к нему сквозь толпу. Но внезапно почувствовал ледяное прикосновение у себя за спиной.

«Не стоит вмешиваться, дитя».

Прошипел чей-то голос. Эшэ Лин резко обернулся. Но за ним никого не было. Только тень, слишком густая для обычной тени, колыхалась на стене.

Он обнажил Лэнхэ. Синеватое пламя побежало по лезвию.

— Покажись!

Но ответа не последовало. Когда он снова взглянул на место, где стоял Синь Хуа, тот... исчез. На прилавке остался лишь странный артефакт — зеркало с треснувшей поверхностью, в котором отражалось что-то, не имеющее формы. Эшэ бросился вперед, расталкивая демоническую толпу.

— Синь Хуа!

Его голос потонул в общем гуле. Торговец с сотней глаз захихикал, прикрывая рот ладонью с слишком длинными пальцами.

— Ищете Принца, Ваше Высочество? — проскрежетал он. — Он пошел туда... — Когтистая рука указала в сторону темного переулка, откуда шел запах гниющей плоти.

Юноша не колебался ни секунды. Он ринулся в указанном направлении, чувствуя, как демонический город вокруг него меняется. Стены смыкаются, пытаясь преградить путь.

«Синь Хуа, если ты осмелился умереть здесь, я вытащу тебя из самых глубин и убью заново!»

Рычал он, пробиваясь сквозь проходы с торговцами.

И вот, в конце самого темного переулка, он увидел его. Синь Хуа стоял спиной к нему. Перед ним возвышалось существо из сгустков тьмы и бледных огней, чьи очертания постоянно менялись. Оно говорило на непонятном языке. Эшэ замер, понимая, что это не просто демон. И Синь Хуа... вел с ним переговоры.

«Что ты делаешь, безумец?»

Хотел крикнуть юноша, но в этот момент Синь Хуа повернулся. Его прекрасное лицо, обычно озаренное улыбкой, подобной утреннему солнцу, стало бледным полотном. Глаза были полностью черными, без белка. Из уголков рта стекали тонкие струйки крови. Но он улыбался.

— Эшэ, как вовремя. — Его голос звучал странно, будто несколько голосов сразу. — Я как раз...

Это был Синь Хуа, но... не совсем он. Что-то уже успело заглянуть в его душу. Он был подобен цветку лотоса, оскверненному ядовитой грязью, где каждый лепесток хранил отпечаток гниющего прикосновения.

— Отойди от него! — рявкнул Второй Принц, поднимая Лэнхэ. Морозное пламя на лезвии вспыхнуло ярче, осветив весь переулок.

Существо засмеялось. Синь Хуа или то, что было Синь Хуа, сделал шаг вперед.

— Не бойся, Эшэ. Я сделаю нас сильными. Настолько сильными, что никто не сможет нам больше навредить.

— Не неси чушь! — Юноша ударил Лэнхэ с такой силой, что демон разлетелся на кусочки. Он стоял, открыв рот и тяжело дыша, по его лицу стекала чёрная жижа. — Ты... Твое сердце и разум помутились до самого дна?! — Сердце Эшэ тронула ярость.

Эшэ впился пальцами в его хрупкие плечи. Встряхнул так, что с ресниц Синь Хуа осыпались ледяные слезинки. А в воздухе повис хрустальный перезвон. Его голос сорвался на хрип. Глаза горели яростью, смешанной с животным страхом.

— Ты вообще понимаешь, с чем связался? Это безмозглый высший демон-пожиратель!

Синь Хуа медленно моргнул. Его зрачки по-прежнему были неестественно расширены, но в них появился проблеск осознания.

— Я должен был... Его губы дрогнули. Из уголков рта снова выступила кровь.

— Должен был что? Превратиться в этого урода? — Эшэ тряхнул его снова, ногти впились в плечи сквозь ткань. — Ищешь смерти? Пришёл бы ко мне.

Синь Хуа вдруг обмяк в его руках, словно кукла. Его веки дрожали, когда он прошептал:

— Для тебя... Они обещали... избавить тебя от долга...

Слова прозвучали как удар в самое подреберье. Всё в Эшэ Лине застыло. Ярость, что кипела в жилах всего мгновение назад, разом ушла, оставив после себя ледяную, оглушающую пустоту. Его пальцы, впившиеся в плечи Синь Хуа, разжались сами собой, потеряв силу.

Этот человек стоял перед ним и говорил такое. Этот человек, который ненавидел его четыре месяца, сейчас был готов пожертвовать собой. Да что вообще творилось у него в голове? Это так пугало, что Второй Принц не знал, что сказать.

— Что? — вырвалось у него шепотом, в котором не было ни гнева, ни упрека, лишь одна голая, невыносимая уязвимость.

Он смотрел на бледное, искаженное болью лицо Синь Хуа, на тонкие струйки крови в уголках его губ. И вдруг с мучительной ясностью осознал. Это безумие, этот ужас, на который тот решился — всё это было не из-за глупости или жажды силы. Это была немыслимая, наивная, страшная жертва.

Синь Хуа поднял дрожащую руку. Его холодные пальцы коснулись щеки юноши. Прикосновение было легким, но оно обожгло больнее раскаленного железа.

— Ты же... страдаешь. Каждую ночь. Я слышал, как ты кричишь... — прошептал Синь Хуа. В его помутневших глазах стояла такая голая, беззащитная боль за другого, что у Эшэ перехватило дыхание.

— Ты не должен такое говорить! Ты должен меня ненавидеть, но не это! Синь Хуа, черт возьми, что с тобой не так?!

— Я устал...

Внутри у него что-то сломалось и сжалось в тугой, болезненный комок. Давняя, привычная ярость внезапно показалась жалкой и ненужной перед этой простой, страшной правдой. Кто-то видел его боль. Не случайно, не краем глаза, не потому, что так получилось. А потому, что смотрел. Потому, что слушал. Потому, что не мог отвести взгляд, даже когда хотел. Кто-то, вопреки всему — вопреки ненависти, вопреки страху, вопреки тому, что разделяло их все эти долгие месяцы, — хотел её остановить. Ценой себя. Не думая о последствиях и не спрашивая разрешения.

Он открыл рот, чтобы ответить, но не смог. Слова застряли где-то глубоко, придавленные тяжестью услышанного. Он смотрел на Синь Хуа и не понимал. Не понимал, зачем ему было слушать его по ночам? Зачем было искать способ? Зачем было рисковать собой ради того, кто когда-то...

Он резко отпрянул. Синь Хуа попытался встать, но его ноги подкосились.

— Они сказали... есть способ...

Синь Хуа закашлялся. Из горла вырвался влажный, булькающий звук, и на подбородок брызнула тёмная, почти чёрная кровь. Эшэ больше не мог ждать.

— И ты... ты поверил этим тварям?! Прошу прощения, Ваше Высочество...

Он резко наклонился, подхватил Синь Хуа на руки. Тот был легким и холодным. Слишком лёгким. Таким лёгким, что Эшэ Лин почувствовал, как внутри него снова поднимается та самая ярость. Сквозь тонкую ткань ханьфу он чувствовал каждое ребро, каждый позвонок, каждую косточку, которая проступала под бледной, почти прозрачной кожей. Тело Принца было холодным. Не тем холодом, который бывает от утренней прохлады, а тем, который идёт изнутри, от больного сердца и уставшей души.

— Мы уходим.

Синь Хуа слабо ухватился за его шею.

— Но... твое проклятие...

— Забудь уже обо мне!

Эшэ Лин рявкнул, пробиваясь обратно через сужающиеся улицы. Страха потерять то единственное, что отогревало вечную зиму в его душе, был неописуем. Синь Хуа прижался к его груди.

— Прости...

Эшэ Лин стиснул зубы.

— Когда мы выберемся, ты мне так извинишься, что следующие сто лет будешь биться лбом о пол.

Эшэ Лин бежал, не разбирая дороги, не сворачивая, не оглядываясь. И его сапоги гулко стучали по булыжной мостовой. Окна домов были тёмными, ставни закрыты, двери заперты. Не было ни одного огонька, ни одного звука, кроме его собственного дыхания и глухого стука сердца. Даже собаки молчали. Он бежал и чувствовал, как с каждым шагом тело в его руках становится холоднее. Слабое дыхание Синь Хуа касалось его шеи. И Эшэ считал эти выдохи, забывая о своих.

Сознание Синь Хуа тихо дрейфовало. Его несли на руках, но он это практически не замечал. Зато в голове стали всплывать картины прошлого. Как он сидит на полу в комнате Эшэ Лина и обнимает его дрожащее тело. Как тот доверчиво даёт себя обнять.

Он качнул головой и картинка сменилась. Он вспомнил, как шёл по пустыне, задавая кучу вопросов этому золотоволосому демону. И как его улыбка была отдана только Синь Хуа.

«Нет, это неправда.»

В забытии ему хотелось плакать, но он лишь сильней вжался в несущего его юношу.

«Как я мог забыть?»

А потом он почувствовал, что где-то глубоко в груди, под слоем остывшего пепла, которым он так старательно укрывал себя все эти месяцы, что-то дрогнуло. Тонкий, ещё слабый росток проклюнулся сквозь серую золу и потянулся к теплу. К тому теплу, которое исходило от рук, что несли его сейчас сквозь тьму. Синь Хуа не знал, как называется этот цветок. Но он знал, что тот был там всегда. Просто ждал. Ждал, пока кто-то разгребёт пепел.

Лепестки разворачивались, цепляясь за рёбра изнутри. И Синь Хуа, теряя последние силы, вдруг понял: этот цветок никто не сажал. Он пророс сам сквозь пепел, ненависть и боль.

Через десять минут Эшэ Лин ворвался в комнату Гуай Шао и Гуан Фэна, едва не сломав дверь.

Старая, рассохшаяся древесина жалобно затрещала, когда его плечо ударило в створку с такой силой, что медная ручка врезалась в стену, оставив на штукатурке глубокую вмятину. Дверь распахнулась настежь, ударившись о косяк. И с петель посыпалась мелкая, серая пыль, которая закружилась в воздухе.

Комната была погружена в полумрак. Горела только одна масляная лампа на столике у окна. И её дрожащий свет выхватывал из темноты лица спящих, их одежду, разбросанную на стульях, саблю Гуан Фэна, прислонённую к стене, и широкую кровать.

Гуан Фэн спал сидя, прислонившись спиной к изголовью, с саблей на коленях, в полной боевой готовности. Он просыпался от любого шороха. И сейчас, когда дверь с треском распахнулась, его глаза открылись раньше, чем он сам осознал, что происходит. Тело его среагировало быстрее мысли. Он вскочил на ноги. Рука его уже сжимала рукоять сабли, обнажая клинок на два пальца. Его взгляд метнулся к двери, и там, в проёме, он увидел Эшэ Лина.

Лицо Второго Принца было искажено тревогой.

Это была не та тревога, которую он привык видеть. Она была открытой, почти детской и беззащитной. Брови Эшэ были сдвинуты к переносице. И между ними залегла глубокая, вертикальная складка. Та самая, которая появлялась только тогда, когда он терял контроль над собой. Глаза его сейчас были расширены, зрачки сужены до точки. А в глубине, там, где пряталась душа, плескался ужас. Губы его были сжаты в тонкую, белую полоску. На скулах ходили желваки. Он скрежетал зубами так сильно, что, казалось, вот-вот сотрёт их в порошок.

И на руках у него лежало безжизненное, бледное, почти прозрачное в тусклом свете лампы тело Синь Хуа.

— Что случилось?! — Гуан Фэн вскочил с места, и скамейка, на которой он сидел, с грохотом опрокинулась, ударившись о дощатый пол.

Он сделал шаг вперёд, потом другой. И его лицо — обычно такое, спокойное и невозмутимое, побледнело так, что сравнялось цветом со стенами. Глаза его расширились, как у человека, который видит то, что не должен видеть никогда. Он смотрел на Синь Хуа и не мог вымолвить ни слова.

— Ничего. Он жив, — сквозь зубы процедил Эшэ, и голос его, обычно такой ровный и спокойный, сейчас был низким, хриплым, почти неузнаваемым.

Он аккуратно, почти нежно, как носят самое хрупкое, самое дорогое, что есть в этом мире, уложил Синь Хуа на ближайшую кровать. Ту, на которой только что спал Гуай Шао.

Голова Принца коснулась подушки. И он чуть повернул лицо набок, открывая тонкую, бледную шею, на которой билась жилка. Слабо, едва заметно, но билась. И Эшэ, увидев эту пульсацию, выдохнул — впервые за всё время, что нёс его по тёмным, пустым улицам. Выдохнул и понял, что держал дыхание всё это время. Все десять минут, которые показались ему вечностью.

Гуай Шао, который спал на той же кровати, свернувшись калачиком под одеялом, проснулся от шума. Он сел, протирая глаза, и его заспанное, с красными полосами на щеке от складок простыни, лицо выражало недоумение. Но когда он увидел Синь Хуа, лежащего рядом с ним, это недоумение исчезло, сменившись тревогой.

Он не задавал вопросов. Не тратил время на пустые слова. Он просто подвинулся, освобождая место. И его тонкие, длинные пальцы легли на запястье Принца. Там, где под тонкой, почти прозрачной кожей бился пульс.

Гуай Шао закрыл глаза и сосредоточился. Его пальцы чуть сжались, ощупывая чужое запястье. И он замер, прислушиваясь к тому, что говорило ему тело Принца. Все затаили дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий, почти невесомый контакт между живым и умирающим.

— Жив, — сказал наконец Гуай Шао, и его голос, обычно такой звонкий и насмешливый, сейчас был тихим, серьёзным. — Но энергия рассеяна, будто его что-то выпило.

Он открыл глаза и посмотрел на Второго Принца. В его взгляде сейчас была только тревога.

— Что произошло? — Гуан Фэн скрестил руки на груди.

Он стоял у кровати, бросая на Эшэ тяжёлый, давящий взгляд.

Эшэ не ответил.

Он стоял у кровати, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он смотрел на Синь Хуа и не мог отвести взгляд.

— Он сам пошёл к нему. Сам! — вдруг вырвалось у Эшэ, и голос его, который он так старался держать ровным, дрогнул и сломался.

Гуан Фэн дёрнул головой.

— Ради какой-то безумной идеи... — продолжил Эшэ, и слова его рассыпались, как галька с обрыва.

Он замолчал и сглотнул. Кадык его дёрнулся. Он провёл рукой по лицу, стирая пот и остатки той самой чёрной крови демона, которая уже успела подсохнуть и потрескаться.

— Он пошёл к тем тварям. К тем, кто обещал снять проклятие. Они сказали, что есть способ. Что нужно только... — он запнулся, не в силах произнести это вслух, — что нужно только принести жертву.

Гуан Фэн слушал, и его лицо серело с каждым словом. Он не перебивал. Не задавал вопросов. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Эшэ.

— А ты? — спросил он наконец, и голос его был тихим. — Что сделал ты?

Эшэ поднял голову.

— Я вытащил его, — сказал он, и в его голосе зазвучала сталь. — Вытащил, когда они уже начали... — он снова замолчал, не в силах закончить, и только сжал кулаки так, что хрустнули пальцы. — Я не дал забрать его. Я... я убил эту тварь.

Гуай Шао, который всё это время молча сидел на кровати, положив руку на лоб Синь Хуа, поднял голову.

— Энергия рассеяна, — повторил он, как будто хотел, чтобы Эшэ понял самое главное. — Не разрушена — рассеяна. Это значит, что её можно восстановить. Но нужно время. И покой. И... — он запнулся, посмотрел на Гуан Фэна, потом снова на Эшэ, — и чтобы никто больше не пытался жертвовать собой ради кого бы то ни было.

Гуай Шао вздохнул, доставая из складок одежды небольшой флакон с мутноватой жидкостью.

— Он не проснётся ещё несколько часов. Его душа потревожена. Дайте ему отдохнуть.

Эшэ Лин резко развернулся и ударил кулаком в стену. Деревянная панель треснула.

— Б***!

Гуан Фэн обменялся взглядом с Гуай Шао. Затем осторожно подошёл к Эшэ. В воздухе повисла хрупкая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Синь Хуа и треском фитиля в масляной лампе.

— Он что, действительно...

Начал Гуан Фэн, но Эшэ резко прервал его, не поворачивая головы. Его взгляд был прикован к неподвижной фигуре на кровати, где на фоне тёмной парчи подушки лицо Синь Хуа казалось фарфоровой маской, лишённой души. Лишь тонкая полоска зари, пробивавшаяся сквозь оконные ставни, золотила его бледные губы.

— Он хотел снять моё проклятие, мой долг перед тенями луны, — прервал его юноша, голос внезапно стал тихим, почти сдавленным. — Поверил каким-то демонам. Был готов отдать себя в их руки...

— Вот как.

— Менять свою душу на это...

Второй Принц резко повернулся.

Синь Хуа лежал неподвижно. Только слабый подъём груди выдавал, что он жив. Его каштановые волосы растрепались, на лбу выступила испарина.

Эшэ Лин медленно опустился на колени рядом с ложем. Тонкий шелк его одежд издал тихий, подобный вздоху шорох. Он не смотрел на остальных. Его взгляд был прикован к бледному лицу Синь Хуа. Ветер из приоткрытого окна колыхнул прядь его пшеничных волос. Они упали на лоб, скрывая метку, но не в силах скрыть дрожь в сжатых челюстях. Его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, бессильно сжали край одеяла из тёмного парчового шелка, вышитого серебряными узорами облаков.

— Но если он умрёт...

Эти слова повисли в воздухе, словно капли холодного дождя, падающие с крыши. В свете масляного светильника тень Эшэ на стене позади него сжалась. Юноша зажмурился и закрыл лицо ладонью. Губы Синь Хуа дрогнули, будто в полусознании он услышал эти слова.

Гуай Шао накрыл его тонким одеялом.

— Она не отпустит его так просто, — тихо сказал он.

Эшэ Лин поднял голову.

— Что?

— Тьма. Она уже коснулась его.

Он встал.

— Тогда я отрублю ей руки.

Гуай Шао резко поднял голову. Его обычно спокойные глаза расширились.

— Ты бредишь? — прошептал он. — Это не вода из колодца, чтобы её просто «забрать».

Гуан Фэн схватил Эшэ за плечо:

— Даже не думай! Эта печать уже начала пожирать Синь Хуа, а ты хочешь, чтобы она перешла на тебя?

Юноша стряхнул его руку, не отрывая взгляда от бледного лица Синь Хуа.

— Я и так проклят от рожденья. Какая разница?

Гуай Шао встал между ними. Его голос стал резким, не терпящим возражений:

— Разница в том, что если тьма войдёт в тебя, ты станешь хуже любого демона. Она не просто убивает. Она искривляет душу.

В комнате повисло молчание.

Синь Хуа слабо застонал. По лицу пробежала тень. Серные прожилки на секунду проступили под кожей, затем исчезли.

— Тогда что? Смотреть, как она его пожирает?

Гуай Шао неожиданно хлопнул себя по лбу:

— Подождите... А если не забирать, а... отвлечь?

Гуан Фэн нахмурился:

— Что ты имеешь в виду?

— Точно, — Гуай Шао жестом показал на Эшэ, — у тебя же есть этот твой «дар». Раз уж демоны его боятся...

Эшэ Лин медленно повернулся к нему.

— Приманка.

Гуан Фэн побледнел:

— Это безумие. Вы оба безумны!

— Отойдите подальше.

Комната наполнилась ледяным ветром. По стенам, по потолку, по ножкам стола пополз причудливый узорчатый иней, с тихим, похрустывающим звуком. Гуан Фэн, подавленный этой внезапной силой, отступил к самой двери, спиной нащупывая деревянные косяки.

И тут Гуай Шао, до этого момента наблюдавший молча, резко шагнул вперед. Его тонкие, почти хрупкие пальцы с неожиданной силой впились в запястье Эшэ Лина.

— Подожди. Если уж делать, то правильно.

Левой рукой он достал из складок своего широкого рукава тонкий серебряный кинжал. Рукоять которого была обмотана потертым красным шелком. Без колебаний он провел острием по собственной ладони.

— Что ты...

— Тише.

Он поднес окровавленный палец ко лбу Второго Принца и вывел там сложную печать. Затем он склонился над Синь Хуа. Распахнул верхнюю застежку его халата и нарисовал идентичный знак прямо над сердцем, на мертвенной бледности кожи. Кровь на мгновение вспыхнула мягким внутренним светом, прежде чем впитаться.

— Теперь. Когда она пойдет на тебя, вспомни самое яркое, что у тебя есть.

Эшэ Лин сжал кулаки. Ветер усилился.

Тени в углах комнаты зашевелились.

И тогда Синь Хуа закричал.

В тот же миг черные прожилки на его коже вспыхнули, превратившись в паутину из теней, которая начала стягиваться к центру его груди.

Эшэ Лин инстинктивно бросился вперед. Однако Гуай Шао, с лицом, искаженным напряжением, резко отбросил его руку в сторону:

— Не сейчас! Дождись, пока она полностью выйдет!

Тьма клубилась над Синь Хуа, принимая зыбкие очертания.

Гуан Фэн прижался к стене.

— Теперь! — крикнул Гуай Шао.

Юноша вскинул руку. Морозный вихрь взметнулся от его пальцев, но вместо атаки... он закрыл глаза.

Он увидел яркий солнечный свет. Услышал смех Синь Хуа. Он вспомнил тот день у озера, когда они впервые... Комната взорвалась светом. Ледяные узоры поползли по стенам, но в центре бури вокруг Второго Принца сохранялся странный сгусток тепла. Тьма заколебалась.

— Она не решается... — прошептал Гуан Фэн.

Тьма клубилась над Синь Хуа, принимая зыбкие очертания.

Она перетекала из одной формы в другую, как вода. То сворачиваясь в тугой, чёрный клубок, похожий на спящего зверя, то расползаясь в стороны тонкими лапами, обхватывая тело Принца и выискивая то, что ещё не успела забрать.

Но в какой-то момент она схлопнулась и разбилась о пол.

Гуай Шао, стиснув окровавленную ладонь, шагнул вперед:

— У нас получилось.

И тогда... Синь Хуа открыл глаза.

— Эшэ... — его голос был слабым, но узнаваемым. — Хватит... играть с нечистью...

В его голосе, несмотря на слабость, прозвучала та самая, привычная нотка. Это была лёгкая, почти неуловимая насмешка, которая делала его таким живым.

Эшэ Лин резко выдохнул, закрыв глаза.

Гуай Шао рухнул на пол:

—...Теперь я месяца три не смогу нормально спать.

Эшэ сделал шаг вперёд. Опустился на колени у кровати. И, не думая больше ни о чём — ни о правилах, ни о приличиях, ни о том, что он слуга, а Синь Хуа — принц, — взял его руку в свои.

— Ты! Сколько ещё раз...?!

Синь Хуа слабо улыбнулся. Его веки сомкнулись. Но теперь без черных прожилок на коже.

Гуан Фэн вздохнул и начал собирать разбросанные по комнате целебные травы. Гуай Шао просто лежал на полу, уставившись в потолок.

— Когда он проснется, дайте ему отвар из корня женьшеня и ягод годжи, чтобы восстановить ци. — Вполголоса сказал Гуай Шао.

Цветы во тьме, дрожащие на ветру. Часть 1. (随着风的出现，花朵开始摇曳。）

В комнате повисла тишина, нарушаемая только ровным дыханием Синь Хуа. Первые лучи рассвета, ещё робкие и холодные, пробивались сквозь ставни, выхватывая из полумрака бледное лицо Принца. Эшэ Лин спал рядом. Он привалился плечом к стене. Но даже в этом небрежном изломе тела читалась такая надломленная грация, будто кто-то неосторожно уронил нефритовую статуэтку и она застыла в падении, так и не коснувшись пола. Спина его, затекшая от долгой неподвижности, была напряжена даже сейчас.

Гуай Шао молча поднес чашку с дымящимся отваром из мяты к Эшэ Лину. Пар коснулся высоких скул, осел влажной дымкой на переносице, и веки Второго Принца затрепетали. Этот хитрый демон сразу подметил, что на самом деле Эшэ Лин не спал. Он просто сидел с закрытыми глазами. Второй Принц поднял голову. Уставшие, с красными прожилками на белках глаза посмотрели на чашку, потом на Гуай Шао, потом снова на чашку.

— Он должен это выпить, — тихо сказал он.

Второй Принц кивнул и осторожно приподнял Синь Хуа, поддерживая его за плечи. Принц слабо застонал. Голова бессильно откинулась назад, открывая тонкую, бледную шею с голубыми прожилками. Глаза оставались закрытыми.

— Синь Хуа, проснись. Хотя бы на минуту.

Голос Эшэ Лина прозвучал хрипло, словно он сам провел ночь в лихорадке. Ресницы Принца дрогнули. Медленно, словно через невероятное усилие, он приоткрыл глаза. Взгляд его был мутным, неосознанным, но уже без той пугающей черноты. Лицо стало более розовое. Не тем болезненным, восковым оттенком, который пугал Второго Принца всю ночь, а живым, тёплым, почти здоровым.

— Глотай, — приказал Эшэ Лин, поднося чашку к его губам.

Глиняный край коснулся бледной, потрескавшейся нижней губы, с едва заметной ранкой посередине. Синь Хуа не открывал рот. Он просто лежал, глядя перед собой мутными, ничего не видящими глазами. И, казалось, не понимал, что от него хотят.

— Открой рот, — сказал Эшэ тише, почти шёпотом. — Пожалуйста.

Юноша осторожно наклонил чашку. И тёплый, горьковатый отвар полился в рот Принца. Синь Хуа сделал несколько мелких глотков. Сморщился от горького вкуса, но отвар проглотил. Потом его веки снова начали слипаться.

— Спи. — Прошептал тот, поправляя его одеяло.

Уголки губ Синь Хуа дрогнули в слабой улыбке. Он что-то пробормотал. Однако слова потерялись где-то на пути к сознанию. Его дыхание снова стало ровным и глубоким.

Через время в комнату зашёл Гуан Фэн. В одной руке он держал чистое полотенце, в другой — небольшой кувшин с водой, которую дочь хозяина нагрела ещё затемно. Он поставил кувшин на столик у кровати, положил полотенце рядом и только потом поднял глаза на Принцев.

Он посмотрел на Синь Хуа, потом на Эшэ Лина. И что-то дрогнуло в его обычно непроницаемом лице. Он взял Гуай Шао за руку и потянул к выходу.

Но юноша заколебался, бросив взгляд на Второго Принца:

— Ты уверен, что справишься?

Эшэ Лин даже не повернул головы. Его пальцы по-прежнему аккуратно сжимали запястье Синь Хуа.

— Отдохните, — прошептал Эшэ Лин, и в этом слове звучала такая усталость, что Гуан Фэн не стал спорить.

Когда дверь закрылась, в комнате стало совсем тихо. Эшэ Лин сидел, не шевелясь, уставившись в одну точку на стене. Там был след от картины. Свет падал мягко, точно растёртая пудра, и золотил краешек циновки. Если бы Синь Хуа сейчас на него посмотрел, то увидел бы, насколько жалок этот человек. Юноша попытался отстранить мысли о Ся Иньхуа, но они всё лезли и лезли в его голову. Вероятно, он проклят с рождения. Потому что все, кого он любит, в конечном итоге умирают.

От этого стало так неприятно внутри, что он еле сдержал подступившие слезы. Что-то тяжелое поднялось от живота к горлу и встало там комом. Он приоткрыл рот, надеясь, что станет легче дышать, но воздух застрял где-то на уровне ключиц. Ему казалось, если он сейчас моргнет, из глаз выкатится не вода, а что-то ржавое, застоявшееся внутри с того самого дня.

Он сам не заметил, как сполз с края кровати на колени, а потом и вовсе лёг грудью на кровать, пристроив голову у самого плеча Принца. Так было проще. Так стены не давили со всех сторон.

Несколько дней назад он был готов извиняться за любые прикосновения к Принцу. Сейчас же, когда Синь Хуа был на грани, он лежал, обхватив его руку своей без разрешения. В глубине души он просто не хотел в дальнейшем жить с мыслью, что не решился этого сделать.

Сейчас в его голове был такой отборный бульон, что он не знал, что и думать о человеке на кровати. Он несколько месяцев его игнорировал. Потом хотел убить. До этого унижал, насколько позволял его извращённый ум. А вчера этот же человек был готов отдать себя, чтобы отдать его долг. Захотелось просто биться о стенку и спрашивать, что с ним не так. Но реальность была такова, что Синь Хуа никогда не скажет, что с ним произошло. И что так резко поменяло его решение.

Эшэ Лин сжал веки чуть сильнее, а потом сквозь глаза пробились ещё воспоминания:

«Я лежал у него на плече у костра?»

Этого просто не могло быть. Он не верил. Но в тот день он был разбит. И до конца не осознавал, в каком положении был. Сейчас же, находясь совсем рядом, он вспомнил, что всю ночь вдыхал аромат орхидеи. И что поверхность, на которой он спал, было именно плечо рядом сидящего.

«Кажется, я схожу с ума... Этот человек, что он от меня хочет...»

Он повернул голову. И лицо его уткнулось в простынь. Ткань еще хранила слабый, почти призрачный запах орхидеи и горького отвара. Тот самый запах, который обволакивал его у костра, пока он, разбитый и жалкий, спал на чужом плече. Эшэ Лин с силой вжался носом в грубую ткань, желая то ли стереть этот аромат, то ли навсегда спрятаться в нем.

— Безумец... Кто тебя просил лезть в эту тьму? Будто меня в ней тебе мало...

Свет коснулся плеча Синь Хуа. Потом скользнул выше по шее, по подбородку, по щеке. И наконец лёг на губы. Эшэ Лин поднял голову. И увидел, как бледная кожа вбирает это серебро, как тени становятся глубже, а черты лица — тоньше. Он потянулся и прикрыл ладонью глаза принца. Но вдруг почувствовал, как ресницы дрогнули под его пальцами.

— Кх-кх... Ты злишься? — голос Синь Хуа был хриплым. Он не спал.

Эшэ Лин дернулся. Время лопнуло мыльным пузырем. Он перестал слышать даже треск свечи. Остался только холод. Он полз от запястья вверх, к локтю, к плечу, вымораживая вены, превращая кровь в ледяную крошку. И пока Синь Хуа не сжал его пальцы, он просидел в этой вечной мерзлоте несколько столетий, хотя на самом деле прошло не больше трех ударов сердца.

«Б***, я не могу. Это выше моих сил.»

Как же ему хотелось высказать всё ему в лицо. Но у этого жалкого человека просто не хватало духа на это. Он мог убивать сотни врагов. Мог спорить с отцом. Ставить свою жизнь на кон всему. Но он никогда не мог нормально говорить о своих чувствах. Потому что всегда считал себя недостойным любви.

Синь Хуа слабо усмехнулся сквозь боль:

— Значит, всё как обычно.

Второй Принц хотел сказать что-то в ответ, но вместо этого он просто вновь опустил голову на кровать, сжав кулаки и закрыв глаза. Он слишком устал. Синь Хуа в полумраке приоткрыл глаза и посмотрел на его затылок — на эти вечно взъерошенные волосы, на острые, по-мальчишечьи торчащие позвонки под тонкой тканью. И почему-то подумал, что никогда ещё не видел человека, который так отчаянно хотел бы исчезнуть и одновременно так боялся остаться один.

— Хочу завтра выйти из этого затхлого места. — продолжил после паузы Синь Хуа.

— Ты толком не стоишь. — Прошептал Второй Принц. — Хочешь опять нарваться на неприятности?

Синь Хуа слабо рассмеялся, но смех тут же перешел в приступ кашля. Эшэ тут же вскочил и подал ему чашку с водой. Лицо его оставалось нечитаемым.

— Нет, — прошептал Принц, отпивая маленькими глотками. — Меня душат эти стены. Ещё день, и я умру от тоски

— Ты еле дышишь, а уже задумал новую глупость.

Синь Хуа попытался встать, но скривился от боли.

— Видишь? Даже пошевелиться не можешь...

— Не могу, — Синь Хуа внезапно схватил его за запястье.

Эшэ Лин замер. На его лице тут же расплылся румянец. Он отвёл глаза.

— Отпусти...

— Только если пообещаешь. Завтра. Вместе. — Синь Хуа приподнялся на локте. — Иначе я пойду один.

Эшэ почувствовал, как сердца коснулся гнев. Он был таким же невозможным и упрямым, как и Ся Иньхуа.

— Ты... — он вздохнул, внезапно осознав, что Синь Хуа не шутит. — Ладно. Но только до реки и обратно.

Синь Хуа расслабился, выпуская его руку. И тут же побледнел. Юноша едва успел подхватить его, когда тот начал оседать обратно на подушки. Левая рука легла под лопатки. Тело сработало раньше разума. В правой всё ещё была зажата чашка. Вода в ней мелко дрожала, расходясь кругами, хотя в комнате не было сквозняка. Только его пальцы предательски тряслись, выдавая то, что лицо скрыть ещё могло.

Ночь прошла в полузабытьи. Эшэ Лин не помнил, спал ли он вообще. Только под утро, когда дыхание Синь Хуа стало ровным, а щёки чуть порозовели, он позволил себе закрыть глаза.

На следующий день они отправились к реке. Не к той, что была в воспоминаниях Второго Принца. Эта река текла черной лентой между серыми скалами. Ее воды отражали мертвенно-бледное небо подземного мира. В воздухе витал сладковатый запах гниющих водорослей. Эшэ Лин шел чуть позади. Его взгляд неотрывно следил за Синь Хуа. Принц двигался медленно, но упрямо. Его пальцы иногда цеплялись за стволы деревьев, когда ноги подкашивались.

Юноша шёл молча. Слова после разговора с Гуан Фэном всё не давали ему покоя. Это было несколько дней назад. Тогда он пошёл в его комнату, чтобы выяснить, правду ли показало ему озеро. Гуан Фэн долго не хотел ничего рассказать, но Синь Хуа настоял. И тогда тот сдался. Оказалось, что история с Ся Иньхуа была полной правдой.

Он не простил Эшэ за то, что тот сделал в ту ночь. Но после этого он несколько дней плохо спал. Самые яркие обрывки из прошлой жизни просачивались в его разум день за днем. И вот он уже сидел на кровати, не зная, что делать. Но зная, что в прошлой жизни он любил этого золотоволосого юношу.

Была ли это правда или игра разума, он не мог понять. Но он видел, как Эшэ к нему относится. Помнил, как тот десятки раз спасал его жизнь. И остатки ненависти сошли окончательно на нет. В тот день он хотел, чтобы это было неправдой. Чтобы всё осталось так, как и было. Но реальность была такова, что к прошлому больше не вернуться. И он решил просто дать шанс. В любом случае всегда можно сказать, что кто-то не так это понял.

Место, которое они нашли, было не живописным. Просто плоский камень у воды, где можно было сидеть. Синь Хуа опустился на него с облегчением. Его дыхание было чуть учащенным, но он улыбался, глядя на черную гладь. Эшэ Лин стоял рядом, скрестив руки на груди и наблюдая за горизонтом. Он не садился. Но когда Синь Хуа слегка пошатнулся, его рука сама потянулась, придерживая за плечо. Потом он снова отстранился, делая вид, что просто поправлял саблю за спиной.

Тишина между ними была не неловкой, а... привычной. Как будто слова здесь были лишними. Синь Хуа протянул руку к воде, но не коснулся ее. Черная поверхность слегка дрожала, будто в глубине шевелились речные духи. Чуть ближе к середине речки росли белые лотосы. На вид совсем кривые и маленькие, но с полными коробочками семян.

Эшэ Лин посмотрел на них. И в какой-то момент понял, что делает это не первую минуту:

«А-Лин, посмотри, эти лотосы такие красивые! Давай сорвем несколько домой.»

«Ты хочешь есть из этого места. Они же растут в гнили.»

Ся Иньхуа покачал головой:

«Но коробочки же над водой. А-Лин, пожалуйста, я так давно их не ел.»

Эшэ Лин покачал головой. Потом достал меч. Срезал пару стеблей и протянул Ся Иньхуа:

«Вот. Но мне не предлагай.»

Ся Иньхуа мягко улыбнулся и обнял юношу.

Картинка исказилась. Эшэ Лин взялся за переносицу:

«Иньхуа. Ты бы сейчас посмеялся надо мной. Помнишь, ты говорил, что я никогда не научусь просить прощения? Ты был прав. Я не умею. Я даже не знаю, за что просить первым. За тебя? За него? За то, что я вообще родился? Ты бы сказал: «А-Лин, хватит страдать, иди уже и живи». Но ты не здесь. Ты никогда больше не будешь здесь. А он — здесь. И он... он смотрит на меня так, как ты никогда не смотрел. Как будто я не чудовище. Как будто я... Иньхуа, мне страшно. Мне так страшно, что я снова всё сломаю.»

Эшэ Лин качнул головой. И наваждение исчезло.

— Не надо, — Второй Принц нахмурился.

Синь Хуа послушно убрал руку, но уголки его губ дрогнули.

— Но... — пробормотал он, глядя на бледное отражение в воде.

Эшэ Лин молчал. В тени деревьев что-то промелькнуло, что заставило его резко сделать шаг в сторону. Сил на очередное сражение у него просто не было.

— Вставай.

— Но мы только пришли...

— Мы уходим.

Синь Хуа вздохнул, но подчинился. И тогда Эшэ Лин, не глядя на него, взял его за край рукава. Затем повел чуть дальше, к месту, где скалы образовывали сень. Там, в трещинах камня, росли странные цветы. Они были бледно-лиловые, почти прозрачные, с тонкими, как рисовая бумага, лепестками. Они светились в полумраке, едва заметно, но в этом мире, лишенном красок, они казались чудом.

Синь Хуа замер.

— Они...

— Ядовитые. Но в этот раз никаких змей.

Эшэ Лин стоял рядом, наблюдая, как в глазах Синь Хуа отражается этот слабый свет. Первый, что не был черным или кровавым с тех пор, как они попали сюда. Лиловые искры дрожали в его зрачках, делая их почти прозрачными. И на миг Эшэ подумал, что если бы тьма умела быть красивой, она выглядела бы именно так. Как этот человек, склонившийся над ядовитыми цветами.

На миг, среди тленья и тьмы, стало немного теплее. Синь Хуа медленно присел на корточки перед цветами. Его пальцы замерли в нескольких фэнях от хрупких лепестков.

— Ядовитые... Как ты узнал? Пробовал?

— Достаточно того, что я их увидел.

Синь Хуа повернул голову. В его чуть усталом взгляде мелькнуло что-то, от чего Эшэ Лин резко отвел глаза.

— Это красиво, — прошептал Принц.

Ещё с того момента, как Синь Хуа бегал по полю со змеями, юноша запомнил, что ему нравятся цветы. В Пустоши их всегда было крайне мало. А те, что росли, были либо ядовиты, либо вообще были иллюзией. Поэтому Эшэ Лин привёл его именно сюда.

Второй Принц не ответил. Вместо этого он резко снял с плеч свой плащ и набросил его на плечи Синь Хуа. Сегодня днём его защита ушла совсем на нет. Он так устал бояться, что решил, что если что-то сделает не так, то тут же лишит себя жизни. Но он больше не мог сопротивляться неимоверной тяге к этому человеку. Пусть лучше он сто раз даст ему по щеке. И он стерпит. Или просто убьёт. Чем он будет мучиться до конца своей жизни.

— Уже холодно.

Вполголоса сказал юноша, делая вид, что поправляет складки, хотя на самом деле его пальцы на мгновение задержались на тонкой шее Принца, проверяя температуру кожи. Синь Хуа не сопротивлялся. Он лишь глубже укутался в ткань, вдыхая запах. И от этого Эшэ стало ещё больше не по себе.

— Да, — согласился он, хотя в подземном мире не было ни холода, ни жары — только вечный, гнетущий мрак. — Очень холодно.

Он опустился рядом на камень. Это было ближе, чем нужно, так что их плечи почти соприкасались.

— Через пять минут уходим, — бросил он резко.

Синь Хуа улыбнулся в темноту.

— Через десять.

— Семь.

— Хорошо.

Второй Принц добавил:

— И если замерзнешь, скажи.

Синь Хуа закрыл глаза.

— Верно.

Они оба смотрели вдаль без слов. Синь Хуа был тих и спокоен, как водная гладь на восходе солнца. В какой-то момент юноша подался чуть правее, соприкоснувшись с Эшэ и положив на него свою голову. Второй Принц вздрогнул, но не отпрянул. Только дыхание его чуть участилось, хотя Принц чувствовал, как он пытается изо всех сил его контролировать.

— Голова кружится. Ты же не против?

— М...

Синь Хуа закрыл глаза, впервые за долгое время ощутив нечто, близкое к покою. Не к забытью, не к пустоте, а именно к этому редкому, хрупкому состоянию, когда дыхание выравнивается, а мысли перестают грызть изнутри. Он чуть наклонился вправо. Это было едва заметное движение. Будто его тело, уставшее от вечного напряжения, наконец позволило себе слабость. Плечо Эшэ Лина оказалось твёрдым, но тепло сквозило сквозь ткань, обжигая его щеку. Оно было совсем не таким, каким он помнил его в тот день. Не властным, не хотящим убить. А наоборот готовое стать опорой.

Цветы во тьме, дрожащие на ветру. Часть 2. (随着风的出现，花朵开始摇曳。）

Река перед ними текла чёрной лентой, но теперь в её глубинах мерцали отражения тех самых хрупких цветов. Лиловые искры дрожали в темноте. Воздух был неподвижен. Холод, пробирающий до костей, казалось, отступил, хотя бы здесь, в этом крошечном пространстве между их телами. Эшэ Лин не смотрел на него. Его профиль был резким на фоне серых скал, брови слегка сведены. Юноша не знал, о чем тот думает, но догадывался. Синь Хуа улыбнулся. Его веки тяжелели, но он не хотел засыпать. Не сейчас, когда Эшэ, всегда такой неукротимый, наконец сидел с ним спокойно.

Темнота сгущалась, но они не торопились уходить. Синь Хуа чувствовал, как медленное, ровное тепло растекается от точки соприкосновения их рук, затягивая трещины в потрескавшейся глине. Его дыхание становилось глубже, спокойнее, будто тело наконец вспомнило, что значит не бояться. Эшэ Лин сидел неподвижно, но под тонкой кожей на его запястье пульсировала кровь. Быстрее, чем должно быть у демона, который просто сидит. Его взгляд упрямо блуждал по дальним скалам, по черной воде, по бледным цветам. Он смотрел всюду, только не на того, кто так доверчиво приник к его плечу.

Но когда Синь Хуа чуть пошевелил пальцами, едва сжимая его ладонь, Эшэ Лин не выдержал.

Он резко и отчаянно повернул голову. И его губы уже готовы были обронить что-то колючее, ядовитое и привычное. Но слова застряли где-то в горле, потому что Синь Хуа... спал. Или делал вид, что спит. Его ресницы, такие неестественно черные на фоне бледной кожи, лежали неподвижными полумесяцами. Губы, обычно поджатые в напряжении, сейчас были слегка приоткрыты. И самое невыносимое, что он доверчиво держал руку Эшэ, как ребенок держит край одеяла, чтобы не потерять его во сне.

Второй Принц замер.

Он должен был разбудить его. Должен был встряхнуть. Зашипеть что-то про опасность и бдительность. Заставить открыть глаза, встать, идти... Но вместо этого он лишь глубже укутал Синь Хуа в свой плащ. Поправил складки ткани на его тонких плечах. И совсем тихо, так, что даже демоны в реке не услышали бы прошептал:

— Ты... ты настоящий безумец, знаешь ли?

Его голос, обычно такой резкий и жёсткий, теперь звучал сдавленно.

— Бросаешься в самую тьму, как будто твоя жизнь — это просто монета, которую можно бросить на удачу. Как будто тебя не держит ничего... Ни долг, ни разум... Ни...

Он резко замолчал, подавив последнее слово.

— А потом... лежишь здесь, будто и не был тем, кто прошел сквозь всё это.

Голос окончательно сорвался. Эшэ Лин резко провел рукой по лицу.

«Синь Хуа, я ненавижу это. Ненавижу, что ты заставляешь меня чувствовать это. Как будто я... Как будто я тот, кто должен бояться. Как будто не ты, а я хрупкий. Потому что если что-то случится с тобой снова... Если ты...»

Он не договорил. Не смог.

Вместо этого наклонился ближе.

— Но ты... просто спишь... проклятье.

Он замолк.

Потому что дальше были слова, которые он не мог произнести. Слова, которые, если их выпустить, изменят всё.

Веки Синь Хуа дрогнули. Он отпрянул от Эшэ и задержал кисть на своём виске. Ветер поднялся внезапно. Он рвал плащ Синь Хуа. Трепал его тёмные волосы, заставляя их метаться. Небо, и без того серое, сгустилось до черноты. Стальные тучи клубились, низко нависая над рекой.

Синь Хуа не шевелился. Его пальцы всё ещё сжимали руку Эшэ Лина. Он смотрел вперёд, на чёрную воду, где отражения лиловых цветов уже погасли. Ветер бил ему в лицо, но он не морщился, не отворачивался.

Мысли Второго Принца путались, как всегда, когда дело касалось Синь Хуа. Отведённое им же время уже закончилось. Он нахмурил брови и тихо прошептал:

— Нам пора.

Эшэ Лин наклонился, чтобы подобрать край плаща, соскользнувший с плеча Синь Хуа. В тот же миг Принц, не расслышав из-за ветра, подался вперёд, пытаясь подняться. Лепестки их губ едва заметно соприкоснулись. Оба юноши мгновенно замерли. Глаза Второго Принца тут же расширились. Он не мог сказать ни слова. Не мог даже двинуться. Просто смотрел на Синь Хуа, который в свою очередь смотрел на него не менее пораженно. И чувствовал, как в его ушах начинает стучать кровь, а лицо начинает краснеть.

— Я...

Второй Принц попытался отстраниться, но понял, что рука Синь Хуа настигла его затылок. И не даёт это сделать.

Эшэ испуганно подумал:

«Что ты б*** делаешь...»

Синь Хуа сидел несколько мгновений, а потом поцеловал более уверенно, не делая движения губами. Просто сидел, вжавшись в губы Эшэ Лина. Его глаза были чуть прикрыты. Горячие дыхание обдавало щеки Второго Принца.

Эшэ Лин сидел, не шевелясь. Перед глазами встала та ночь. Темнота. Чужое тело под ним, напряжённое и застывшее. Его собственные руки, которые делали что-то, чего нельзя было делать. Звуки, которые он потом не мог вытравить из памяти долгие месяцы. И лицо Синь Хуа — не такое, как сейчас. А в слезах и крови.

«Ты... Ты должен помнить. Как ты можешь...»

Он не додумал. Мысль оборвалась, потому что Синь Хуа чуть шевельнулся. Будто это было нормально. Будто между ними не лежала та ночь, не кричала из тёмного угла памяти, не впивалась когтями в горло каждый раз, когда их глаза встречались.

Эшэ не мог пошевелиться. Не мог ответить. Не мог оттолкнуть.

Потому что если он ответит, что это будет? Он уже касался этого тела без спроса. Если он коснётся сейчас, даже с нежностью, даже с мольбой о прощении, то не станет ли это продолжением того же? Где грань между «взять» и «принять»? Он не знал. Он не доверял себе.

А если оттолкнёт — это будет ещё одно насилие. Ещё одно «нет», брошенное в лицо человеку, который почему-то, вопреки всему, тянулся к нему.

Ловушка захлопнулась.

Наконец-то Синь Хуа резко отстранился и Эшэ смог сделать вдох. Его глаза несколько раз метнулись по сторонам. Потом он перевёл их на человека напротив. Тот сидел, всё ещё смотря на него. Вся его маска была разрушена до основания. Никому сейчас не было известно, что творилось в голове у Эшэ Лина. Принц смотрел и не мог понять, что тот сейчас сделает. Он ударит его? Или уйдёт? Или скажет, что это было мерзко?

— Ты... Ты дрожишь...

— Я...

Эшэ сидел перед ним, глядя куда-то сквозь. Его губы были всё ещё приоткрыты. Он попытался что-то сказать. Рот открылся. Закрылся. Снова открылся. Он хотел выплюнуть что-то ядовитое. Что-то, что вернёт его в привычную броню и отдалит Синь Хуа. «И это всё?» или «Не обольщайся» или «Я не та игрушка, которую можно целовать, когда вздумается». Слова вертелись на языке, но горло сжалось и не выпускало их.

Вместо этого он почувствовал, как в глазах начинает жечь. Он моргнул один раз и распахнул глаза ещё шире.

«Нет. Нет. Только не сейчас. Только не перед ним.»

Он часто заморгал, пытаясь прогнать эту влагу усилием воли. Но жжение только усиливалось. Ком в горле вырос до размера, который невозможно было проглотить.

«Ты не жертва. Ты не смеешь быть жертвой. Прекрати. Прекрати сейчас же.»

Воздух застревал где-то на уровне ключиц, не доходя до лёгких. Он чувствовал, как дрожат его губы. Как трясутся пальцы, всё ещё сжимающие край плаща. Как всё тело предаёт его, разваливается на части перед человеком, перед которым он поклялся себе не показывать слабость.

Перед человеком, из-за которого он...

Он не додумал. Потому что первая слеза сорвалась с белых ресниц и поползла по щеке. За ней вторая. Он попытался отвернуться, но шея не слушалась.

— Ты... — голос Синь Хуа сорвался.

Юноша закрыл лицо ладонью, пытаясь скрыть предательскую влагу на щеках, но Синь Хуа уже видел. Увидел, как его пальцы грубо сжали ткань одежды. А кадык заходил под кожей.

— Я не... — Он сжал зубы, пытаясь подавить дрожь, но слёзы сползали сами. — Я не могу... Лучше убей меня...

Синь Хуа резко притянул Эшэ к себе, обняв так крепко, будто мог защитить его от всего мира. Юноша вырвался, попытался убежать, но споткнулся, сделав пару шагов, и упал на землю. Синь Хуа медленно дошёл до него и обхватил со спины руками.

— Ты не понимаешь... — голос Второго Принца был сдавлен. — Отпусти! Я слишком грязный!

Синь Хуа прислонился к его спине щекой в районе лопаток, не в силах что-то сказать. Он чувствовал, как этот человек пытается окончательно не упасть в бездну, цепляясь за остатки самообладания.

Синь Хуа помолчал, а потом тихо сказал:

— Тогда в той комнате ты дрожал так же.

Второй Принц резко вздохнул и задержал дыхание.

— Я сидел с тобой на полу во Дворце.

Ресницы Эшэ Лина задрожали. Он через силу посмотрел на свои ладони, на которых ему мерещилась кровь.

«Этими руками я убивал. Этими руками я держал меч. Этими руками я... я держал тебя. Сначала, чтобы сломать. Теперь, чтобы удержать. Какая разница? Разве можно отмыть кровь кровью? Разве можно заслужить тепло после того, что я сделал? Я не помню... вообще ничего не помню из той ночи, кроме твоего лица. А ты помнишь. Ты помнишь и всё равно... целуешь. За что? Я не просил. Я не заслужил. Я не... Я просто хочу, чтобы ты перестал смотреть на меня так, будто я чего-то стою. Потому что я не стою. Я грязный. Я... »

Эшэ Лин с неимоверным усилием поднял голову и едва слышно спросил:

— Ты... вспомнил...?

Его голова кружилась, его подташнивало. Юноша понял, что сейчас упадёт в обморок, если Синь Хуа скажет ещё хоть слово.

— Только какие-то обрывки. Не всё. Но я помню, как обнимал тебя до самого утра.

— Поэтому...

— Не хочу помнить прошлое. — Синь Хуа закрыл глаза и нахмурил брови. — Тот день.

Эшэ сглотнул и попытался встать.

— Я исчезну из твоей жизни, если ты... если ты этого пожелаешь.

— Я замёрз...

Второй Принц тут же развернулся и посмотрел на Синь Хуа. Его губы были действительно синими. По краям они покрылись корочкой.

— Я же говорил, что можно всего пять минут. Ты никогда не слушаешь меня.

Синь Хуа едва заметно улыбнулся и кивнул.

— Так и есть.

Эшэ Лин осмотрелся. На улице практически стемнело. Река всё так же текла в своём русле. Цветы на скалах всё так же светились бледно-лиловым. Юноша поднялся, шатаясь. Ему было очень плохо, но он подал Синь Хуа руку. Тот аккуратно положил свою ладонь в его. И так же встал.

— Больше никаких походов, пока не выздоровеешь. Я не смогу тебя донести домой в таком состоянии. И мы оба сдохнем по дороге.

Синь Хуа кивнул, улыбнулся и они устремились обратно.

Они шли по узкой тропе, ведущей к постоялому двору, где их ждали Гуан Фэн и Гуай Шао. Тени сгущались вокруг. Однако их руки, сплетённые вместе по инициативе Синь Хуа, казалось, отбрасывали собственный свет. Пальцы Эшэ сжимали Синь Хуа так крепко, будто боялись, что тот упадет лицом в землю. Через время показались огни постоялого двора. Шаги заметно замедлились.

Их ладони всё ещё были соединены, но между ними внезапно возникло напряжение. Эшэ Лин остановился первым, скрестив брови на переносице. Он не сказал ни слова, лишь слегка разжал пальцы, давая понять, что дальше так идти нельзя. Принц не сопротивлялся. Их руки разъединились, но прежде чем окончательно отойти друг от друга, мизинцы на мгновение зацепились. Синь Хуа сжал ладонь, ощущая на ней остаточное тепло. Он сделал глубокий вдох и шагнул за Эшэ.

Дверь распахнулась прежде, чем они успели войти:

— Почему так долго? — Гуан Фэн скрестил руки на груди. — Мы уже хотели вас идти искать.

Синь Хуа слегка закашлялся, делая вид, что поправляет рукав. Эшэ Лин резко отвернулся, но кончики его ушей предательски порозовели. Они молча прошли в дом, не сказав ни слова, но Гуай Шао уже вилял за ними, как охотничий пёс, учуявший добычу.

— Ты видел-видел?! — прошептал он Гуан Фэну, хватая его за рукав. На его лице расцвела улыбка.

— Что? — тот нахмурился.

— Кажется, у нашей парочки уток-мандаринок...!

Гуан Фэн медленно повернул голову в сторону коридора, куда только что скрылись двое, потом снова посмотрел на Гуай Шао.

— Ты о чём?

—...! — он не находил места. — Они же оба краснее, чем небесный фонарь! И руки у них были... ммм... ну, ты понял.

— Руки?

— Да руки, Гуан Фэн, руки! — он схватил его ладони и сжал их в своих с преувеличенной нежностью. — Вот так! Только у них это выглядело в тысячу раз более... ммм... трогательно.

Гуан Фэн скривился, отдернув руку.

— Хватит меня трогать. Может, им просто холодно было?

— Холодно?! — Гуай Шао закатил глаза. — Да у Эшэ лицо было такое, будто он только что проглотил раскалённый уголь, а Синь Хуа вообще смотрел в пол, как провинившийся щенок.

— И что?

— И что?! — он схватился за голову. — Да между ними явно что-то произошло! Что-то... такое.

Гуан Фэн замер на мгновение. Его брови медленно поползли вверх.

«Этот мальчишка, Эшэ Лин. Он смотрит на Синь Хуа так, будто тот — приговор, который он мечтает заслужить. А Синь Хуа смотрит на него так, будто этот приговор — единственное, что удерживает его на этом свете. Они оба сломаны. И всё же... они держатся. Я не знаю, чем это кончится. Но, кажется, я впервые за долгое время хочу, чтобы кончилось хорошо. Не потому что они заслужили. А потому что... если даже такие, как они, могут... то, может, и я...»

Потом он резко выдохнул через нос и скрестил руки.

— Даже если так, — пробормотал он, — это не наше дело.

Гуай Шао схватил его за рукав, таща за собой в сторону кухни.

— Как это не наше?! — прошипел он, размахивая свободной рукой. — Мы же их спасли. Мы заботились. Мы терпели все эти их взгляды, полные невысказанного... этого...

Он замер, не находя подходящего слова, и Гуан Фэн хмыкнул:

— Ты слишком много читаешь романтических книг.

— Ты! — Гуай Шао толкнул его в плечо. — Ты сам видел, как Эшэ смотрит на него, когда думает, что никто не видит. Как будто Синь Хуа — это последний источник света в этом проклятом мире.

Гуан Фэн нахмурился, но не стал спорить. Потому что он видел. И ему было немного не по себе от того, насколько беззащитным мог выглядеть этот смертоносный юноша в эти моменты.

В комнате за стеной раздался приглушенный кашель Синь Хуа, затем резкий голос Эшэ:

— Допивай до последней капли.

Гуай Шао и Гуан Фэн переглянулись.

— Спорим, Эшэ прямо сейчас держит его за подбородок, чтобы тот не отворачивался от лекарства? — прошептал Гуай Шао, едва сдерживая смех.

Гуан Фэн вздохнул.

— Я не собираюсь подслушивать.

—...

Гуай Шао скользнул к двери и прижал ухо к дереву. Сначала не было слышно ничего. Потом раздался слабый голос Синь Хуа:

—...горько.

— Пей до конца. Ты весь холодный.

Затем раздался легкий, едва уловимый звук, будто кто-то провел пальцем по краю чашки, собирая последние капли.

— Вот. Все. Доволен?

Гуай Шао замер, широко раскрыв глаза.

— О земли Пустоши! — прошептал он. — Он попробовал за него.

Гуан Фэн резко схватил его за шиворот и потащил прочь.

— Хватит. Иди перетирай травы!

— Но это же тот самый момент!

— Иди. Мели. Травы.

За дверью, в тишине комнаты, Синь Хуа смотрел на Эшэ. Его губы слегка дрожали, то ли от горького послевкусия, то ли от чего-то еще. Второй Принц, не выдержав этого взгляда, резко отвернулся и вышел. Но прежде чем дверь захлопнулась, Синь Хуа успел заметить, как пальцы Эшэ прижались к его собственным губам. Тем самым, к которым недавно прикасался Принц. Тем самым, которые он считал грязными.

Синь Хуа хотел сказать: «Они не грязные. Они просто руки. Просто твои руки». Но дверь уже закрылась.

Пламя, что не может сгореть.Часть 1. (无法燃尽的火焰。）

Эшэ Лин запер дверь. Бросился к кровати. Свеча дёрнулась за ним. Затем схватил подушку и сдавленно задышал. Перед глазами плыли чёрные круги. Он искренне не понимал, что это было.

«... почему не оттолкнул».

Юноша с рыком швырнул подушку о стену. Пух разлетелся по комнате белыми хлопьями. Потом схватился за волосы и замер, широко раскрыв глаза.

«Он коснулся меня. Своими губами... по собственной воле... после всего... Разве... разве можно так потерять лицо?»

Второй Принц провёл тыльной стороной ладони по губам, сдирая кожу до боли. Нужно было стереть это пятно, этот запах, что проник внутрь и начал отравлять душу. Эта порочная теплота на его устах была единственным, что согревало ледяную пустоту в его груди. Он был сломлен. И в этом осквернении он нашёл странное, мучительное блаженство.

Он начал метаться по комнате, пытаясь хоть как-то объяснить себе происшедшее.

«Спал на плече. Держал мою руку. А потом просто...»

Второй Принц схватил кувшин с водой и вылил себе на голову, надеясь, что холод отрезвит его.

Не помогло.

«Он сказал «спасибо». За что? За цветы? За то, что я его не бросил?»

Внезапно его лицо вспыхнуло ещё сильнее, словно бутоны ликориса отдали ему свои краски. Он снова зарычал в подушку, на этот раз от бессилия.

«Теперь он будет смотреть на меня и... и улыбаться? Или дразнить? Или...»

Он резко вскочил, представив, как завтра утром им придётся встретиться за завтраком. Придётся говорить. Смотреть друг на друга. Вспоминать.

«Нет. Нет-нет-нет. Я не могу.»

Этот дрожащий от чувств человек вынул Лэнхэ из ножен и начал бешено отрабатывать удары до изнеможения.

«Может, это была лишь минутная слабость? Или... благодарность за спасение? Нет... я обманываю себя. Я не оттолкнул его... В тот миг моя душа сама потянулась к этому яду. Как я могу смотреть ему в глаза после этого.»

После десяти минут он опустил Лэнхэ, тяжело дыша.

«Всё кончено.»

Он свалился в бессилии на пол, закрыв лицо рукой. Колени ударились о доски, но он даже не почувствовал, что на них выступила кровь.

Вечер подходил к концу. Гуай Шао шёл к Синь Хуа, когда услышал странные звуки из комнаты Второго Принца. Он посмотрел сквозь приоткрытую дверь. Эшэ Лин сидел на полу и мелко дрожал. Пальцы, сжатые на Лэнхэ, были белыми от основания до кончиков. И сам вид принца был таким, что он сейчас упадёт в обморок.

Гуай Шао поднял бровь и невозмутимо произнёс:

— Эшэ, в твоей комнате царит такой хаос, словно свиток с дикой скорописью цао-шу. То ли ты упражняешься с саблей, то ли изгоняешь нечистую силу из своего сердца? В любом случае, зрелище впечатляющее.

Второй Принц хрипло выдохнул, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, кроме рыка. Но слова не шли. Он не поднял головы.

— УБИРАЙСЯ! — прошипел он, будто готов был тут же броситься в атаку. И расчертить тело Гуай Шао двумя ударами сабли.

Но Гуай Шао, этот дурной пëс, лишь усмехнулся, лениво переступив порог.

— Вот как теперь встречают старых друзей? — Он осмотрел комнату. Подушка была на полу. Везде виднелись следы разлитой воды. — Хэн. Похоже, у тебя был... насыщенный переживаниями день.

Эшэ Лин сжал рукоять сабли так, что на кисти появились синие прожилки. Мир поплыл перед глазами. В ушах зазвенело. Он был сломлен. И теперь это видел тот, кого он видеть сейчас вообще не хотел. Ему пришлось контролировать себя от желания броситься и спустить того с лестницы.

— Ты ничего не знаешь!

— О, я могу кое-что понять. — Юноша приставил свой палец к кончику губы. — К примеру, некоторые люди сегодня выглядят так, будто получили нежданный дар, но не ведают, как его принять, не уронив своего достоинства. И оттого сердца их разрываются на части.

Второй Принц аж подпрыгнул.

— КТО ТЕБЕ СКАЗАЛ ЭТУ ЧУШЬ?!

Гуай Шао тихо рассмеялся.

— Никто. Но, спасибо, что рассеял мои сомнения.

Эшэ Лин понял, что попался. Его лицо исказилось от ярости и стыда.

— Тыыы... заткнись.

— Ай-йя, успокойся, — Гуай Шао махнул рукой. — Ты пытаешься заткнуть уши, чтобы не слышать биения собственного сердца.

— Я НЕ... — Эшэ Лин резко замолчал, потому что даже сам не знал, что хотел сказать.

Гуай Шао вздохнул и перешёл на более серьёзный тон.

— Ты всегда был тем, кто сначала обнажает клинок, а уж потом разбирается в сути дела. Почему же на этот раз лезвие Лэнхэ осталось в своих покоях?

Эшэ Лин стиснул зубы.

— Это не так просто.

— Потому что...

— Потому что... это ОН!

Вырвалось у него. И он тут же сжал губы, будто желая вернуть эти неосторожные слова.

Гуай Шао замер. Потом медленно поднял брови.

— А... Так значит, суть не в самом деянии, а в лице, что его совершило.

Второй Принц отвернулся, чувствуя, как жар разливается по его щекам.

— Замолчи.

— Ладно, ладно. Но от этого твоё сердце не перестанет кричать. Разве можно заткнуть уши всему миру?...если хочешь совета... почему бы просто не поговорить с ним?

— И что я должен сказать? «Прошу прощения, я не владею своими помыслами, но когда твоя рука касается моей, во мне рождается желание то ли уничтожить тебя, то ли...»

Он замолчал, не в силах договорить.

Гуай Шао хмыкнул.

— Можно начать и без упоминаний об убийстве.

Эшэ снова схватился за голову.

— Я не могу это обсуждать. Особенно с тобой.

— Потому что я буду смеяться?

— Потому что ты уже смеёшься!

Гуай Шао улыбнулся, но на этот раз без издёвки.

— Эшэ, обрети покой в сердце. Это не битва, где есть победитель и побежденный. Это... просто ветер, что проносится в твоей груди.

Юноша закрыл глаза и из последних сил выдавил из себя:

— Уходи!

— Для начала... перестань разрушать всё вокруг. Успокой свой разум. А там, возможно, и путь прояснится.

И прежде чем Эшэ Лин успел что-то ответить, он уже исчез за дверью, оставив его наедине с хаосом в голове и странным, тёплым чувством где-то в груди, которое никак не хотело уходить.

Второй Принц взглянул на саблю в своей руке и медленно опустил её.

— Проклятье.

Он действительно погиб.

Комната медленно возвращалась в фокус. Он видел каждую деталь с пугающей, болезненной чёткостью: грубую текстуру деревянной стены, на которую швырнул подушку, одинокое перо, зацепившееся за неровность половицы, мелкие брызги воды на полу, сверкающие в лунном свете. И сквозь всё это назойливый, сладковатый запах цветущего олеандра за окном, который въелся в одежду и, казалось, в саму кожу. Тот самый запах, что витал в воздухе вчера вечером.

Он подошёл к кровати, сел на неё, а потом не понял, как провалился в сон, даже не раздевшись.

На следующее утро Эшэ Лин спустился в зал для завтрака позже обычного, надеясь избежать встречи. Утренний свет, мягкий и пыльный, струился через резные деревянные ставни. В просторном зале для трапез пахло свежезаваренным чаем и тёплыми паровыми булочками. Гостей сегодня почему-то вообще не было. Дубовый стол, отполированный до гладкости, был составлен вместе с другими такими же. Воздух был наполнен уютным спокойствием, которое так резко контрастировало с бурей, бушевавшей в душе Второго Принца, когда он переступил порог.

Тот самый человек сидел за столом, спокойно попивая чай Лунцзин. Когда их взгляды встретились, он мягко улыбнулся. Это было не дразняще, не насмешливо, как представлял себе Эшэ, а так, словно ничего особенного не произошло.

Юноша замер на пороге, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Синь Хуа был воплощением ядовитого цветка, чья пыльца опьяняла и губила одновременно. Прикоснуться к нему — значило обжечься; попытаться удержать — быть разорванным в клочья. От этого стало ещё хуже.

— Ты проснулся? — раздался тот голос, который теперь звучал в его голове даже во сне.

Эшэ хотелось закричать от бессилия, хотелось развернуться и уйти, хотелось...

Но вместо этого он медленно подошёл к столу и сел напротив.

— ...Да.

Синь Хуа налил ему чаю и слегка наклонил голову:

— С тобой всё благополучно?

Эшэ Лин сжал кулаки под столом.

— Да.

— Хорошо.

Смерть была покоем, а это... это была пытка, сладостная и бесконечная, от которой не хотелось избавляться.

Гуай Шао, наблюдавший за этой сценой из-за угла, усмехнулся и шепнул самому себе:

— Река течёт на восток, в море уходя, и не вернётся назад.

Он подошёл ближе и тоже сел за стол:

— День сегодня воистину прекрасен. — Улыбчиво поприветствовал Гуай Шао.

Он лениво разломил паровую булочку, наблюдая за сидящими.

— Так-так... — начал он, намеренно растягивая слова. — Кто-то сегодня погружён в безмолвие глубже, чем обычно. Или, быть может, его сердце отягощено мыслями, которым нет имени?

Эшэ Лин резко поднял взгляд, сверкнув глазами, но Гуай Шао лишь беззаботно улыбнулся, откусывая кусочек. Их отношения были похожи на партию в вэйци, где каждый делал импульсивный ход.

Синь Хуа, не отрываясь от чая, мягко заметил:

— Гуай Шао, твоя булочка крошится.

— О, простите, — тот притворно озабоченно стряхнул крошки. — Просто отвлёкся.

Второй Принц стиснул зубы. Но даже сейчас это искривленное болью лицо было подобно лезвию Лэнхэ.

— Если твой язык желает покинуть рот, — прошипел он, — я могу помочь с этим.

Гуай Шао приложил руку к груди с преувеличенным ужасом.

— О нет, только не Лэнхэ! Я же просто завтракаю!

Синь Хуа поставил чашку на стол с лёгким звоном.

— Пожалуй, на этом стоит остановиться.

Гуай Шао замер. Булочка остановилась на полпути ко рту. Синь Хуа взял фарфоровый чайничек и налил чаю в чашку Второму Принцу.

— Ты предпочитаешь чай горячим.

Гуай Шао медленно опустил булочку.

— О!

— Пей, пока не остыл. Этот чай проясняет ум и успокаивает дух.

Эшэ Лин покраснел до кончиков ушей. Он был на грани.

— Ты...

Синь Хуа поднял глаза. В них что-то мелькнуло.

— Что?

Гуай Шао резко встал.

— Я... пойду проверю коней. Да. Коней.

Он почти бежал к двери, оставив их одних.

Эшэ Лин сглотнул.

— Ты специально...

— Ты не хотел бы...

— Не сейчас.

— Я лишь хотел обрести понимание относительно того, что произошло. — Признался Принц, потупив взгляд.

— Разве в этом есть какая-то неясность, требующая объяснений?

— Я...

— Хочешь сказать, что его вообще не было?

Эшэ Лин недовольно отодвинулся от стола и тут же изменился в лице.

— Ты сам знаешь, что это вышло...

— Сердце может либо принадлежать, либо нет. Середины здесь не существует! Я закончил. Прошу извинить, Ваше Высочество.

Второй Принц видел, как тень пробежала по лицу Синь Хуа. Как дрогнули его длинные тёмные ресницы. Он видел, но не мог остановиться. Гораздо проще было обрушить всё в пропасть, чем признать, что в этой пустоте таится невыносимая и сладкая надежда. Эшэ Лин резко развернулся и ушёл, оставив за собой лёгкий шум развевающихся одежд. Дверь в его комнату захлопнулась с тихим, но выразительным щелчком.

Синь Хуа задержал взгляд на опустевшем месте. Затем медленно выдохнул и поднялся. Утро было свежим. Воздух был пропитан прохладой после ночи. Но ему уже нечем было дышать. Он вышел во двор, где первые лучи солнца золотили листву деревьев, а лёгкий ветерок шевелил траву. Где-то вдали уже слышался стук копыт. Гуай Шао, судя по всему, действительно отправился проверять коней, старательно избегая возвращаться в постоялый двор. Завтра они должны были отправиться в дорогу. Они и так задержались дольше, чем планировали.

Синь Хуа остановился у каменной ограды, глядя вдаль, где долину окутывала лёгкая дымка. Его пальцы сжали край забора чуть сильнее, чем нужно.

«Либо принадлежит, либо нет. »

Он усмехнулся. Если бы всё было так просто.

Ветер донёс до него шорох шагов, но это был не тот, кем сейчас было занято его сердце. Дочка хозяина торопливо шла к колодцу, даже не замечая его. Синь Хуа закрыл глаза, чувствуя, как солнечное тепло касается его кожи.

Почему он до сих пор здесь стоит, вместо того чтобы пойти и...

Резкий крик сороки где-то в ветвях заставил его вздрогнуть. Он открыл глаза и нахмурился.

— Проклятье...

В запахе его одежды лежал маленький нефритовый амулет. Тот самый, что Эшэ обронил вчера во время их... разговора у реки.

Синь Хуа достал его, перекатывая в пальцах.

— Надо вернуть.

Но сначала... сначала ему нужно было решить, как именно это сделать.

Синь Хуа глубоко вздохнул, пряча амулет обратно в складки одежды. Утро постепенно набирало силу. Солнце поднималось выше, разгоняя остатки ночной прохлады. Эшэ Лин был не из тех, кто быстро забывает. Его обиды, как и его привязанности, были глубокие, жгучие, словно раскалённые угли под тонким слоем льда.

Синь Хуа провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость.

— Поторопился?

Но разве можно было отстраниться от него в тот момент, когда Эшэ сидел рядом с ним с глазами, полными отчаянья и чего-то ещё, чего-то такого, что Синь Хуа не мог проигнорировать?

Он сжал кулаки.

Ждать? Притворяться, будто ничего не происходит, пока Эшэ снова не закроется в своей броне из колючих слов и холодных взглядов? Сам не понимая почему, Синь Хуа резко развернулся и направился обратно к дому.

Но дверь в комнату Второго Принца была плотно закрыта.

Синь Хуа замер, затем тихо постучал.

— Эшэ...

Никто не ответил.

— Я знаю, что ты слышишь.

Пламя, что не может сгореть.Часть 2. (无法燃尽的火焰。）

Стук повторился на этот раз чуть настойчивее. Тонкое дерево двери слегка затрепетало под его костяшками. Эшэ Лин замер посреди комнаты, затаив дыхание, всем существом ощущая ту разделяющую их преграду. Он почти физически чувствовал исходящее от Синь Хуа тепло, его спокойное, ровное дыхание по ту сторону щели. Он перевёл взгляд на окно, разрываясь между желанием выпрыгнуть в него и остаться.

— Если ты думаешь, что я отступлю только потому, что ты захлопнул дверь...

Из-за двери донёсся приглушённый, но отчётливый звук, будто что-то тяжёлое с силой упало на пол.

— ...то ты не смеешь.

Он положил ладонь на дверь, чувствуя под пальцами шероховатость дерева.

— Эшэ... Я не уйду.

И на этот раз из-за двери раздался уже явственный шум шагов.

Дверь распахнулась.

Эшэ Лин стоял на пороге, с тёмными от гнева глазами, но...

Синь Хуа заметил.

Заметил, как дрогнули его пшеничные ресницы.

Как сжались пальцы на косяке.

Как в его взгляде, помимо ярости, промелькнуло что-то ещё.

— Ты действительно пришёл? — прошипел он.

Синь Хуа сделал шаг вперёд.

— Да.

Эшэ Лин отступил, но дверь не закрыл.

— ...Ты невыносим.

—...

Расстояние между ними сократилось до минимума. Он позволил войти ему в комнату.

— Я хотел поговорить.

— Прекрати! То приближаешься, то отдаляешься... Не оставляешь мне выбора!

Он говорил это, не думая. Но в глубине души понимал, что делает это специально, чтобы Синь Хуа оттолкнул его сам. Чтобы они окончательно расстались. И у него наконец был повод убить себя. Он не мог поверить, что Принц к нему добр. Не после того, что случилось. Не после всех месяцев ненависти. И теперь этот поцелуй разрушил всё, что он так бережно выстраивал. Он не знал, что хочет. Не знал, что думать и делать.

— Я...

— Больше всего в жизни я хотел, чтобы ты не брал в руки меч. Чтобы ты не убивал и не пачкал свои руки в крови. Будто одного меня мало!

Он говорил и говорил без остановки всё, что ему приходило в голову.

— Ты не можешь быть ко мне добр. Ты играешь моими чувствами. Ты не — Эй Чжи! Он умер полгода назад!

Эшэ Лин стал наступать, смотря прямо ему в глаза. И Синь Хуа понял, что с каждым вздохом ему становится трудно дышать.

— И теперь ты стоишь здесь и хочешь со мной поговорить? Хочешь поговорить с убийцей? Ваше Высочество, у вас крайне изощрённые вкусы.

Он сделал ещё шаг. И Синь Хуа отступил.

— Ты всегда был слишком глуп, Принц. Слишком наивен. Убирайся. Иначе я убью тебя, а потом перережу себе горло!

Мир Синь Хуа будто треснул. Он дышал через рот, не в силах что-то сказать. Он схватился за голову, стиснув зубы. Сквозь пелену страха настойчиво пробивалось улыбчивое лицо с веткой сливы. Сквозь неё он увидел себя в каком-то поместье. Увидел поле цветов и старый храм, где юноша в серых одеждах поклялся ему в верности.

Сам не понимая почему, он тихо прошептал:

— Ци... Ци Лань...

Эшэ Лин проглотил язык. Он ожидал всего, но не этого. Он тяжело моргнул и отшатнулся. Первое время он не знал, что сказать. Но всё его лицо исказилось настолько сильно, что сейчас он был практически неузнаваем. Он сделал шаг, потом второй.

— Ты... после всего... ты помнишь его имя..?!

Юноша, не понимая, что творит, схватил Синь Хуа за одежду и впечатал в кровать. Гуай Шао и Гуан Фэн, которые пришли на крики, ворвались в комнату в тот самый миг, когда кулак Эшэ завис в воздухе, дрожа от ярости.

— Ты смеешь произносить его при мне?!

Синь Хуа смотрел на Эшэ и видел, как в кончиках его глаз скапливаются прозрачные капли. Они были совсем крошечные, но Принц их отчётливо видел. А ещё видел, как этот человек борется из последних сил с тем, чтобы его не ударить.

Принц лежал и не понимал, почему не защищается. Почему позволяет ему надвигаться над собой. И это длилось вечность, пока он осознал, что Эшэ его, даже в бешенстве, никогда не ударит. Даже в бреду этот человек думал о нём.

— Прекрати!

Крик Гуан Фэна выдернул Синь Хуа из раздумий и вернул в реальность. Эшэ даже не повернул головы на его крик. Его взгляд был прикован к Синь Хуа. Гуай Шао схватил Второго Принца за плечо, но юноша резко дернулся, сбросив его руку.

— Исчезни!

Гуан Фэн попытался встрять между ними.

— Опомнись! Эшэ, ты что, правда хочешь его убить?!

— А он разве не заслужил?! — Эшэ Лин закричал так, что в висках застучало.

Гуан Фэн не успел ответить. Кулак Эшэ Лина со свистом рассек воздух. Первый удар пришелся в его челюсть с разворота. Кожа на скуле треснула. Кровь тут же выступила тёмной полосой. Гуан Фэн отлетел к стене, широко раскрыв глаза. Гуай Шао кинул на него тревожный взгляд, сдержав порыв ударить Эшэ в ответ.

Они бросились друг на друга.

Эшэ Лин бил, не думая, слепо, яростно... его удары были хаотичны, как удары меча по воде. Чем сильнее он бил, тем больше раскалывалось отражение его ярости. Гуан Фэн ловил его запястья, уворачивался, но Второй Принц был быстрее. Несколько ударов пришлись ему в живот и рёбра. Они неприятно захрустели.

Гуан Фэн застонал. Спина его ударилась о стол.

— Эшэ, хватит! — Гуай Шао попытался встрять, но юноша отшвырнул его локтем.

— Убирайтесь оба! Или умрёте прямо сейчас!

Синь Хуа всё это время стоял у стены, не зная, что делать. Этот человек был настолько пропитан болью, что его аура, которую чувствовал сейчас Синь Хуа, металась вслед за хозяином, обжигая всех вокруг. Она было ярко-красная и неровная. Но в какой-то момент Принцу показалось, что она кричит от боли, меняя цвет на зелёный.

Гуан Фэн стиснул зубы и выпрямился.

— Прости.

Он изменил стойку.

Первый удар был в солнечное сплетение. Эшэ Лин согнулся. Воздух вырвался из легких. Второй пришелся в челюсть, потом третий в грудь. Эшэ Лин шатался, но не падал. Этого было недостаточно, чтобы сломить такого сильного противника. И Гуан Фэн это знал, как никто другой. Но сейчас безумие Второго Принца было на его стороне. И открывало те места для ударов, которые в спокойном состоянии юноша бы никогда не открыл.

— Ты... ничего... не понимаешь... — он хрипел, вытирая кровь с губ.

Гуан Фэн не ответил. И нанёс серию ударов по акупунктурным точкам. Эшэ Лин не увернулся от них и рухнул на колени, потом на пол. Только потом Гуан Фэн осознал, что тот не ушёл с линии атаки специально. Просто стоял и смотрел на него с таким видом, будто моля о смерти. Синь Хуа, до этого стоявший, словно окаменевший, вдруг рванулся вперед.

— Ты... Ты его убил?!

Гуан Фэн тяжело дышал.

— Нет. Но если бы я не вмешался, он лишил бы вас жизни в своём ослеплении.

Гуай Шао молча поднял Второго Принца и перекинул его через плечо.

— Свяжем божественной верёвкой, пока не очнется.

— Хорошо. — Гуан Фэн повернулся к Синь Хуа. — Ваше Высочество, вам лучше уйти. Второй Принц... Не в себе. Не стоит вам с ним видиться пока какое-то время.

Синь Хуа посмотрел на Эшэ Лина, который даже во сне выглядел встревоженным и разбитым одновременно, и шагнул к двери. Он предполагал, что всё может так закончиться, но не смел думать, сколько боли хранил этот человек. От этого осознания стало ещё больней.

Было уже за полночь. Длинные тени от решётки на окне ложились на пол неровными линиями. Пылинки танцевали в луче лунного света, падающего на кровать, где лежал Эшэ Лин. Воздух был неподвижен, тягуч и наполнен запахом старого дерева и сушёных лечебных трав. Гуай Шао, видимо, принёс их для успокоения духа. Прежний хаос был устранён: подушка лежала на месте, пол был сух, а Лэнхэ покоилась в ножнах у изголовья. Её холодная сталь теперь казалась лишь безмолвным свидетелем недавней бури.

Сознание возвращалось обрывками. Сперва тупая боль в висках, потом ноющая в рёбрах, и наконец огненная вспышка на скуле. Эшэ Лин неосознанно застонал, пытаясь пошевелить руками. Однако они предательски не слушались, будучи скрепленные божественной верёвкой. Его тело била дрожь, которую было видно невооружённым взглядом. Он что-то бормотал себе под нос. Кажется, это было «Эй Чжи». И крутил головой из стороны в сторону.

— Проснулся? — раздался знакомый голос где-то сбоку.

Эшэ Лин медленно открыл глаза. В поле зрения проплыли потолочные балки, а потом лицо Гуай Шао, склонившееся над ним с необычно серьёзным выражением. Он сидел на краю кровати. В руке у него был кусок чистой ткани, смоченный в холодной воде. Прежде чем Эшэ успел что-то выкрикнуть или дернуться, Гуай Шао уверенным движением приложил прохладную ткань к его разбитой губе.

Эшэ Лин дёрнулся от неожиданности и боли.

— Не дёргайся, — голос Гуай Шао был ровным, без привычной насмешки. — И не плюйся.

Он аккуратно промокнул кровь на его подбородке. Запах лечебных трав ударил в нос. Затем дотронулся до его лба. Он всё ещё был очень горячим.

— Гуан Фэн, — процедил Эшэ, с трудом разжимая опухшую губу

Гуай Шао коротко усмехнулся, перевернув ткань на холодную сторону и снова прижав её к его губе.

— Он выглядел не лучше, когда ушёл. Вы оба — пара упрямых ослов.

Эшэ Лин попытался вырваться, но верёвки впились в запястья. Голова закружилась от резкого движения. Он сдался, закрыв глаза, чувствуя, как холодок на коже немного приглушает внутренний огонь, пульсирующий по венам. Ему было так плохо, что он не знал, куда деть своё лицо. Которое вновь стало краснеть то ли от стыда, то ли от бессилия. Он чувствовал, что падает в бездну. И уже не видел света. Обрывки фраз, которые он сегодня говорил Синь Хуа ударили в его сознание. И он невольно перевёл взгляд на Лэнхэ.

Гуай Шао, будто поняв его намерения, окликнул его:

— Хэй, что ты задумал?

— Ненавижу тебя, — прохрипел он беззвучно, больше себе, чем ему. И вновь уставился в потолок. Ему даже не давали возможности спокойно умереть. Не это ли было верхом жестокости?

Гуай Шао лишь вздохнул, убирая испачканный кровью кусок ткани.

— Знаю, — он отложил тряпку и взял со столика небольшую баночку с густой мазью. — Но ненависть — куда проще, чем разобраться в том, что происходит у тебя внутри. Держись, сейчас будет жечь.

Он набрал на палец тёмной мази и, не дав Эшэ возможности возразить, нанёс её на рассечённую бровь и губу. Резкий, горьковатый запах мази просочился сквозь сомкнутые губы.

Эшэ плюнул кровью на пол и закашлялся.

— Развяжи меня.

— Не могу.

— Где Синь Хуа?

Гуай Шао усмехнулся.

— Боишься, что он сбежит, пока ты тут связанный?

Второй Принц резко дернул веревки, но они лишь глубже впились в кожу.

— Он не посмеет!

— Что? Сомневаешься?

Юноша замер, чувствуя, как жаркая волна стыда и гнева поднимается от самого сердца к лицу, заливая щёки еще большим румянцем. Ему казалось, что по его коже ползают тысячи огненных муравьёв. Он не хотел разговаривать с этим человеком. Не хотел видеть никого в этот низкий момент своей жизни. Он опять не сдержался. И теперь он был не под дурманом.

— Заткнись.

— Или что? Убьёшь и меня? — Гуай Шао встал, подошел ближе. — Выслушай меня, упрямец. Твоё собственное сердце уже давно сделало выбор. Почему же ты не даёшь и его сердцу время, чтобы прийти к тому же?

Эшэ Лин отвернулся, не в силах вынести разговора. Он держался из последних сил только из-за того, что на него была надета маска злости. Но дрожь в его руках выдавала его.

Гуай Шао вздохнул.

— Когда ты перестанешь...

Эшэ Лин тяжело сглотнул и понял, что начал задыхаться. Он посмотрел на столик за спиной Гуай Шао. Свет от лампы поплыл, расплываясь мутными пятнами перед глазами. Звон в ушах нарастал, заглушая все другие звуки, превращаясь в оглушительный гул.

«Не могу... не могу...»

Он, который всегда контролировал каждый мускул, теперь не мог даже сжать пальцы. Воздух обжигал лёгкие. Вдохнуть было невозможно. Эшэ Лин каким-то образом сумел вскочить, откинув Гуай Шао. И сделать несколько шагов по комнате. Пока не понял, что даже идти сейчас не может.

Гуай Шао ловко перехватил его, крепко обхватив за плечи со спины.

— Эшэ! Что ты творишь?!

Его глаза были широко раскрыты, зрачки расширены. Он бился в этих руках, как загнанная лошадь, хрипло дыша и бормоча что-то бессвязное. Получалось очень слабо. Он лишь шатался то вперёд, то назад, еле держась на ногах.

— Отпусти... Я... не могу... останови... останови... уйди... прошу... Я...

Его лицо синело на глазах. И он понял, что сейчас упадёт лицом в пол.

Гуай Шао резко перевернул его к себе лицом и прижал его ладонь к своей груди.

— Эшэ, чувствуешь? Сердце. Бьётся ровно. Дыши со мной.

Он намеренно дышал громко и глубоко, заставляя Эшэ повторять. Первое время у него получалось плохо. Он лишь хрипел от подступившей крови. Через пять минут ему немного полегчало.

— Да, вот так. Ты здесь. Мы в комнате, — Гуай Шао говорил медленно. — Никто не причинит тебе вреда. Слышишь?

Постепенно, через сопротивление, дыхание Второго Принца начало выравниваться. Комната медленно возвращалась на своё место. Сперва потолок, потом стены, наконец, лицо Гуай Шао. Эшэ почувствовал, как под пальцами дрожит собственная рука.

— Вот так. Посмотри на меня. Твоё ци успокоилось?

Юноша кивнул, избегая взгляда. Стыд накрыл его очередной горячей волной. Он, всегда такой собранный и непоколебимый, теперь дрожал как перепуганный ребёнок.

Гуай Шао осторожно довёл его до кровати и усадил на неё.

— Хочешь воды?

Юноша снова кивнул, на этот раз почти незаметно. Его руки всё ещё слегка дрожали, когда он принял чашку. Гуай Шао осторожно наблюдал за ним. Он видел, как Эшэ постепенно возвращается в себя. Сначала появилась осознанность в глазах, потом контроль над дыханием, наконец, привычное напряжение в плечах.

— Ты...— прошептал Эшэ, всё ещё не поднимая глаз.

Гуай Шао хмыкнул.

— Ничего. Просто в следующий раз не пытайся убежать.

В его глазах, обычно метавших молнии, теперь стояла беззащитная, детская растерянность. И в этой немой мольбе читалось куда больше, чем во всех его прошлых яростных криках. Эшэ сидел на краю кровати. В комнате было тихо. Пламя свечи наконец выровнилось.

Гуай Шао стоял напротив, скрестив руки.

— Давай по порядку. Ты набросился на Синь Хуа потому что...

— Он назвал его имя, — устало ответил Эшэ, не поднимая головы. Сил на сопротивление у него больше не осталось.

Гуай Шао нахмурился.

— Его?

— ...Ци Ланя.

Гуай Шао понял, что ситуация действительно неприятная. Такое уже раньше было. И вот оно опять повторяется.

— Это просто имя, Эшэ. Он даже его не помнит. Просто имя, которое сейчас ни с кем у него не связано. Помнит ли он его лицо?

— Нет. — Он резко поднял глаза. В них снова вспыхнул тот самый огонь. — Не для него. Не после всего, что было между ними!

Гуай Шао вздохнул.

— Ты думаешь, он всё ещё...

— Я ДУМАЮ, ЧТО ОН НЕ ЗНАЕТ, ЧЕГО ХОЧЕТ! — Эшэ вскочил, снова начав метаться по комнате. — Он тянет меня то в одну сторону, то в другую!

Он резко остановился, сжав кулаки, на сколько позволяли верёвки.

— Я...!!!

Гуай Шао молча наблюдал за ним. Затем медленно покачал головой.

— Действительно ли его помыслы такие?

Второй Принц замер.

— ...Что?

— Может, он просто... боится.

Юноша горько расхохотался

— Он боится? Ты себя слышишь? Он играется. И это доставляет ему удовольствие. Я не верю ему. Не после всего! Не после того, как отец стер ему память. Он не мог помнить! Он!

— Да. — Гуай Шао сделал шаг вперёд. — Потому что ты — это не Ци Лань. Потому что с тобой всё по-другому. Потому что он, может, и сам не понимает, что чувствует, но знает, что это сильнее, чем всё, что было до этого.

Второй Принц отвернулся.

— Красивые слова. Но они ничего не значат.

— Тогда спроси его.

— Я уже пытался!

— Нет, — Гуай Шао резко перебил его. — Ты кричал, ты требовал. Но ты не спрашивал.

Эшэ встал у стены и упёрся в неё головой.

— Что, если... что, если он скажет то, чего я не хочу слышать...?

Гуай Шао усмехнулся.

— Вот мы и добрались до сути.

Эшэ Лин закрыл глаза.

— ...неправда.

Наконец-то он сел на пол, внезапно обессиленный.

— Я не готов к этому.

— К чему?

— К тому, что он... — Эшэ Лин сглотнул.

Гуай Шао сел рядом, положив руку ему на плечо.

—...он уже выбрал. Просто ещё не осознал этого... отдохни, а потом... поговорим.

Юноша хотел что-то сказать, но промолчал. Затем послушно встал с пола и дошёл до кровати. Его веки были неестественно тяжелыми. И голова всё ещё ужасно болела от каждого резкого движения.

— Ты... останешься? — спросил он неожиданно тихо, отвернувшись к стене.

— Нет.

Юноша открыл свою поясную сумку и достал оттуда что-то круглое.

— Вот. Возьми.

Эшэ медленно поднял глаза и посмотрел на предмет в его руке.

— Что это?

— Это поможет тебе хорошо выспаться.

Ему уже было всё равно. Будь в этой пилюле яд, он бы с удовольствием её принял. Сейчас же он смотрел на неё с единственной мыслью наконец покинуть место нескончаемой боли. Он молча протянул руку. Гуай Шао передал пилюлю и дал запить обычной водой.

Прошло около пяти минут, тело Второго Принца стало заметно мягче. Он из последних сил сидел на краю кровати, держась за её край, но травы делали своё дело. Эшэ медленно завалился на бок, уткнувшись в подушку. Гуай Шао аккуратно поднял его ноги и укрыл его до шеи одеялом.

— Его сердце уже принадлежит тебе, глупец. Просто дай ему время осознать это самому... Эшэ, умей видеть: если бы его истинным желанием был побег, разве он был бы всё ещё здесь?

Гуай Шао закрыл за собой дверь и, тяжело вздохнув, потер переносицу. В коридоре его ждал Гуан Фэн, прислонившийся к стене с обычным невозмутимым выражением.

— Ты цел? — спросил он, скрестив руки.

Во внутреннем дворе постоялого двора пахло влажной землёй, хвоей и ночными цветами. Фонари, колышимые ветром, отбрасывали на каменную плитку трепещущие круги света, в которых танцевали мошки.

— Да, — Гуай Шао провел рукой по лицу. — Ты его сильно побил.

Гуан Фэн хмыкнул:

— Он сам напросился.

— Ммм. — Гуай Шао покачал головой. — Хотя, честно говоря, я его понимаю.

Гуан Фэн поднял бровь:

— Он чуть не прикончил Синь Хуа из-за одного имени...

— Он... — Гуай Шао задумался, подбирая слова. — Ты же видел, в каком он состоянии. Это не просто злость.

Гуан Фэн нахмурился.

— Он боится сам себя. — Добавил он.

Гуан Фэн молчал пару секунд, затем резко выпрямился:

— Это не повод ломать челюсти.

— Конечно, нет, — согласился Гуай Шао. — Но ты же сам знаешь Эшэ. Он не умеет по-другому. Для него все, либо битва, либо смерть. А сбежать он не может. Поэтому...

— Нападает, — закончил за него Гуан Фэн.

— Да.

Гуан Фэн вздохнул и потрогал свою распухшую губу.

— Хорошо. Но что теперь?

— Теперь... — Гуай Шао задумчиво посмотрел в сторону, где скрылся Синь Хуа. — Теперь им нужно поговорить.

Гуан Фэн усмехнулся:

— Думаешь, они на это способны?

— Если не попробуют, нам придётся тяжко в пути.

Где-то на кухне хлопнула дверь. На несколько секунд в воздухе повис аромат жареного перца и имбиря, тут же унесённый ночным ветерком.

Гуан Фэн покачал головой:

— Нелепость.

— Да, — Гуай Шао хитро ухмыльнулся.

Гуан Фэн бросил на него оценивающий взгляд:

— Ты слишком вовлекаешься в их дела.

— Разве не в этом суть нашего пути? Наблюдать, как в самых тёмных глубинах отчаяния рождается самый яркий свет. Как ненависть становится единственной опорой, а любовь оказывается сильнее смерти.

Гуан Фэн фыркнул, но не стал спорить. Вместо этого он потянулся к тыкве-горлянке у пояса и отхлебнул:

— Ладно. Но если Эшэ снова начнёт драку. Наш долг охранять Принца.

Гуай Шао ничего не ответил. Он поймал взгляд Гуан Фэна и кивнул на его распухшую губу, с которой до сих пор сочилась тонкая ниточка крови.

— Пошли. Обработаю. Разнёс пол-комнаты, а теперь сам ходишь, как...

Он потянул Гуан Фэна за рукав к колодцу во внутреннем дворе. Ночь была тихой, только цикады трещали в темноте. Гуай Шао зачерпнул деревянным ковшом ледяной воды. Намочил край своего рукава и, не говоря ни слова, приподнял подбородок Гуан Фэна.

Тот непроизвольно напрягся, но не отпрянул. Гуай Шао движениями уверенными, но не грубыми, стал стирать с его скулы запекшуюся кровь. Вода была холодной, по коже побежали мурашки.

— Драться с ним — всё равно что пытаться остановить молнию голыми руками, — бормотал Гуай Шао, сосредоточенно разглядывая работу. — Только сам пострадаешь.

— Кто-то должен был это сделать, — глухо ответил Гуан Фэн.

— И конечно, этот «кто-то» — всегда ты, — в голосе Гуай Шао прозвучала лёгкая, знакомая им обоим укоризна. Он достал из складок одежды ту самую баночку с тёмной мазью. — Будет жечь.

Он снова набрал мази на палец и аккуратно нанёс её на ссадину. Гуан Фэн резко, почти незаметно, вздрогнул, но не отстранился. Его тёмные фиолетовые глаза, не отрываясь, смотрели на Гуай Шао, который был полностью поглощён своим делом, в полушаге от него. Его дыхание касалось кожи Гуан Фэна.

— Думаешь, он остынет к утру? — наконец спросил Гуан Фэн.

— Остынет? Нет, — Гуай Шао убрал баночку. Его пальцы на мгновение задержались на подбородке Гуан Фэна, прежде чем он отстранился. — Но, возможно, перестанет метаться по комнате и в своих мыслях. Главное, чтобы Синь Хуа не решил прийти к нему без нашего ведома. Они не готовы сейчас к разговорам. Я дал ему пилюлю Фу-цзы...

— Хочешь, чтобы он спал неделю?

— Всего несколько дней. Этого будет достаточно, чтобы поговорить с Синь Хуа. А его духу успокоиться.

Он тяжко вздохнул, глядя на тёмный силуэт постоялого двора. И наконец встал.

— Пошли. Я подежурю у него, а ты иди к Синь Хуа.

Гуан Фэн кивнул. И они оба разбрелись по разным концам коридора.

___

Свиток с дикой скорописью цао-шу (草书 cǎoshū)

Контекст: «...словно свиток с дикой скорописью цао-шу.»

Значение: Цао-шу — один из стилей китайской каллиграфии, очень быстрый, стремительный и порывистый, где иероглифы часто сливаются. Сравнивая хаос в комнате с таким свитком, Гуай Шао говорит, что беспорядок выглядит художественно и стремительно, как будто его создавала нечеловеческая сила.

Чай Лунцзин (龙井 Lóngjǐng)

Контекст: «...спокойно попивая чай Лунцзин.»

Значение: Один из самых знаменитых и дорогих сортов зелёного чая в Китае, «Колодец Дракона». Его пьют спокойные, утончённые персонажи. Упоминание этого чая характеризует Синь Хуа как человека со вкусом, способного сохранять хладнокровие.

Фонари «фэн-дун» (风灯 fēngdēng)

Контекст: «Фонари «фэн-дун», колышимые ветром...»

Значение: Буквально «ветряные фонари». Скорее всего, имеются в виду уличные фонари с закрытым со всех сторон ограждением, чтобы их не задувало ветром. Создают атмосферу традиционного китайского двора.

«Фу-цзы» (Fu Zi) — «Опийный сок»

В древности его называли поэтично — «Забвение печали» (Wàng yōu).

Сломанный меч ждет, пока луна станет полной. Часть 1. (断刃待月圆。）

На следующий день первые лучи солнца едва успели озолотить черепицу постоялого двора, когда Гуай Шао проснулся у комнаты Эшэ Лина. Воздух был свежим, наполненным ароматом утренней росы, но в коридоре царила непривычная тишина. Он постучал. Сначала осторожно, потом громче. Дерево двери отзывалось глухим звуком, но из-за неё не доносилось ни шороха, ни привычного раздражённого крика.

— Эшэ? Ты ещё спишь?

Гуай Шао нахмурился. Та пилюля, которую он ему дал, не должна была усыпить так на долго. Может, простого человека она и привязала к постели на три дня, но не этого демона. Гуай Шао в это категорически не верил. Он осторожно толкнул дверь. Она бесшумно распахнулась, открывая пустую комнату.

Постель была заправлена слишком аккуратно, будто ею никто не пользовался. На полу лежал свисток, который Гуай Шао оставил накануне. Но самое странное — исчезли мелочи, которые всегда сопровождали Эшэ: пояс с клинками у изголовья, дорожный плащ, висевший на вешалке, даже пустая тыква-горлянка, которую он никогда не забывал брать с собой.

Комната была выпотрошена, как рыбьи внутренности. От него не осталось ничего, кроме призрачного шлейфа запаха перечных трав и разломленной пополам нефритовой подвески хуань на тумбочке

«Может, он внизу?»

Но в трапезной его не было. Не было и во дворе у колодца. Не было ни в конюшне, ни у оружейной. Везде лишь пустота и тишина.

Гуай Шао почувствовал, как ледяная струя пота пронзила его вдоль позвоночника и сжала внутренности в каменный ком. Он поднялся наверх и подошёл к Гуан Фэну.

— Гуан Фэн.

Тот поднял голову от заточки сабли, увидев выражение его лица.

— Да?

— Похоже, у нас возникли некоторые… затруднения.

Гуан Фэн вздохнул, поставив клинок на стол.

— Его дух опять возмутился?

Гуай Шао схватил его за рукав и потащил вниз. Гуан Фэн нехотя последовал, не желая оставлять Принца без присмотра.

— Эшэ, кажется…это… Он растворился, как Цюй Юань в водах Мило.

Юноша в чёрном плаще замер.

— С чего ты это взял?

— Его нигде нет… — Гуай Шао провёл рукой по лицу. — Его вещей нет. А ещё я проверил — лошадей, которых мы недавно приобрели, стало меньше на одну.

Лицо юноши потемнело. Они переглянулись.

Гуан Фэн первым нарушил молчание:

— Когда?

— По всей видимости, в час зайца. Конюх сказал, что слышал шум, но подумал, что это ветер. Я не слышал шума ночью из комнаты. Но я не понимаю, как он смог уйти, находясь под действием пилюлю. Он безусловно силён. Но эта пилюля была особенно сильна. Я думал, что он точно проспит до утра, но не половину ночи.

— В комнате Синь Хуа тоже было тихо всю ночь. Я ничего не слышал.

— У меня всё утро болит голова. Ночь прошла, как в тумане. Возможно, он воспользовался этим… И не издал ни звука! — Он покачал головой. — Ай-я, мне бы его мастерство.

Гуан Фэн стиснул зубы. Но за мгновение до этого подметил, что его голова так же болит всё утро. Он объяснил всё это себе тем, что до этого его побили, но теперь всё стало страннее.

— Значит сбежал.

Гуай Шао вздохнул, глядя в сторону, где дорога уходила за холмы.

— Не сбежал. Он от себя бежал. Разница ведь есть.

— Какая разница?! Покинуть своих — и есть побег!

— Он не от нас бежал, Гуан Фэн. Он от себя. Разве мы для него враги? Враг — он сам для себя.

Гуан Фэн резко развернулся и схватил свою саблю.

— Значит идём за ним.

Гуай Шао задумался, потом медленно покачал головой.

— Нет.

— Что?

— Дай ему время. Он… ему нужно разобраться в себе.

— А если он не вернётся?

Гуай Шао посмотрел на дорогу, где ещё виднелись свежие следы копыт.

— Вернётся.

— Откуда ты так уверен?

«Потому что, — подумал Гуай Шао, — он оставил здесь то, что важнее любых вещей.»

Но вслух он только ухмыльнулся:

— Потому что без неё он далеко не уедет.

Гуан Фэн нахмурился:

— Что?

И тут до него дошло.

— Лэнхэ…

Гуай Шао кивнул.

Лэнхэ нашли… Её спрятали, как прячут окровавленный клинок после преступления. Будто прикосновение к рукояти обжигало ему пальцы воспоминаниями, но отречься от неё было всё равно что отречься от собственной плоти. Будто он не мог заставить себя взять её с собой, но и оставить на виду тоже не смог.

Гуан Фэн коротко рассмеялся. Гуай Шао потрогал ножны Лэнхэ, чувствуя под пальцами холод металла. Где-то в доме скрипнула дверь. Вероятно, проснулся Синь Хуа.

Гуай Шао вздохнул.

Это будет долгий день.

Гуан Фэн мрачно наблюдал, как первые лучи солнца скользнули по Лэнхэ, заставив еë холодную сталь вспыхнуть на мгновение.

Это было извращённое подобие оружия. Серебро её клинка было холодным не как металл, а как глубинный лёд горного озера, вынесенный на поверхность. От неё не шёл пар. Воздух кристаллизовался вокруг, оседая на рукояти мельчайшими алмазными пылинками, похожими на иней на оперении мёртвой птицы.

Он коснулся рукояти. Клинок на мгновение стал невыносимо тяжёлым, выгибаясь в его руке как пойманная змея. Сталь вибрировала с частотой, от которой сводило зубы. Он почувствовал приступ тошноты. Сжав челюсти, он отдёрнул руку.

«Проклятый клинок. Чувствует себя обнажённой без хозяина».

— Она не даётся в руки, да? — бросил он Гуан Фэну.

Тот мрачно кивнул, не отрывая взгляда от клинка. Они переглянулись и пошли в общий зал за стол.

— Её ци — это отражение его души. Хаотичная, острая и колючая. Когда берёшь её, она не лежит в ладони, а будто вращается, пытаясь разрезать твою собственную энергетическую оболочку. Моё тепло ей противно. Она жаждет только его ледяного, собранного хаоса. Держать её — всё равно что пытаться удержать в кулаке сгусток тьмы. Он не сжимается, а растекается и душит. Он оставил её в положении се. Так что, будем ему лгать? — спросил он, поворачивая саблю в руках.

Гуай Шао скривился:

— А есть иной путь? «Прости, твой одержимый возлюбленный покинул нас в ночи, ибо не в силах обуздать смятение в своей душе?

За их спинами раздался лёгкий шум. Оба резко обернулись. Синь Хуа стоял в дверях. Его лицо было бледным. Он чуть пошатывался.

— Он уехал…? — Прошептал Принц. И сам не верил, что это говорит.

Гуай Шао и Гуан Фэн переглянулись.

— …Да. — наконец ответил Гуай Шао.

Синь Хуа медленно подошёл к столу. Его пальцы слегка дрожали, когда он взял чашку с остывшим чаем.

— Он… что-то сказал?

— Ни слова, — Гуан Фэн положил Лэнхэ на стол между ними. — Но и это кое-что значит.

Синь Хуа посмотрел на саблю. Вдруг его лицо исказилось. Он резко встал, опрокинув скамью.

— Я же… я не хотел…

Он действительно не хотел, чтобы Эшэ уходил. Он же даже ничего ему не сказал вчера. Он не ударил, не ушёл и не отвернулся. Так почему этот золотоволосый демон решил, что тот его не простит. Ведь он сам был виновен, что Второй Принц вспылил. От бессилия ему захотелось кричать.

Гуай Шао поднял руку:

— Ваше Высочество, всё хорошо. Не вините себя.

— Он даже не попрощался…! Мы для него настолько никто?!

— То имя… Было слишком болезненно для него.

Синь Хуа замер, потом медленно опустил руки.

— Я…Я даже не помню, почему это сделал. Я даже не знаю, кто такой Ци Лань! Я не помню его.

Синь Хуа закрыл глаза. Сложил руки на стол и оперся на них лицом.

— Что теперь?

Гуан Фэн встал и с силой разжал пальцы:

— Будем ждать.

— А если он не вернётся?

У Синь Хуа совершенно не было сил. Вчерашний день он помнил, как в тумане. Ночь он не помнил вообще, будто его ударили по голове. Чай, который принесла дочка хозяина, чуть успокоила его разум. И после этого он надолго заснул. Даже не слышал никаких ночных звуков.

Он не хотел начинать всё сначала. Эшэ вчера не имел ничего общего с Эшэ Лином, которого он знал до вчерашнего дня. Он был забитым ребёнком, который пытается выжить. Почему-то именно сейчас он это как никак прочувствовал. Он чудом сдержал порыв проронить слезу.

— Вернётся, — прошептал Гуан Фэн, пальцы скользнули по ножнам Лэнхэ. — Эшэ Лина не поймать, если он сам не захочет этого.

— Нам нужно его найти!

Он схватил Лэнхэ со стола. Пальцы обожгло холодом, клинок задрожал, выгибаясь в его руке.

— Сейчас же. Мы найдём его!

— Ваше Высочество, — Гуан Фэн мягко, но непреклонно перехватил его запястье, — мы не знаем, куда он уехал.

Гуай Шао покачал головой:

— Хочу напомнить, что Эшэ Лин — элитный боец. И первоклассный убийца. Он обучался лучшеми людьми Князя Пустоши. Смертельная угроза, которую он в себе несёт, крайне велика. Но вы не видели и десятой её части. Он никогда не пытался вас убить. Если захочет, то он вернётся, если нет… мы не сможем его выследить. Легче обратить вспять реку Забвения, чем найти этого человека. — Взгляд Гуай Шао потемнел.

— Он не убийца! Он не такой! — Вспылил Синь Хуа.

— Ваше Высочество, прошу Вас, отбросьте эти наивные мысли.— добавил он тише. — Если он захочет, то вернётся.

Синь Хуа не знал, что сказать и что делать. Пожалуй первый раз за всё это время он чувствовал полное бессилие. И как он крошится изнутри с каждой минутой.

Гуан Фэн перехватил взгляд принца:

— Принц, Эшэ участвовал в сотнях кровавых стычек в подземном мире. Эшэ мог перерезать сотни демонов на одном дыхании. Его скорость… его техника…

Он покачал головой, будто отгоняя видения прошлого.

— Такое не забывается. Если бы он во всех наших конфликтов до действительно хотел нас убить, но он не хотел, поэтому мы всё ещё живы.

Синь Хуа наконец сёл и потупил взгляд:

— Помогите мне вернуть ему силы. — Прошептал он. — Я должен исправить то, что сделал мой отец.

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись.

— Ваше Высочество, вы утоляете жажду отравленным вином, — сказал Гуан Фэн, скрестив руки на груди. — Печать, наложенная Князем Пустоши, не проста. Она связана с древней очень мощной магией. Нам не хватит сил разрушить её.

— Но есть способ?

Гуан Фэн тяжело вздохнул.

— Теоретически… да. Но цена будет высокой.

— Какая?

— Его «Долг Теням Луны» — это не просто техника. Это часть его души, вырванная и переплетённая с клятвой. Чтобы разорвать печать, нужно либо уничтожить того, кто её наложил…

— Либо предложить что-то равное по цене, — закончил Гуай Шао.

— Что значит «равное по цене»?

— Жизнь за жизнь. Силу за силу. — Гуан Фэн посмотрел на него прямо. — Вы готовы отдать часть себя ради этого?

Капли дождя за окном стучали все громче. Синь Хуа даже не заметил, как он начался. Просто в какой-то момент посмотрел, а дальше дверного проëма он не видит улицы.

— Ваше Высочество, оставьте эту затею. Нам нужно двигаться за Теневым клинком. Мы и так здесь находимся довольно давно. Сосредоточьтесь на том, что вы скажите Герцогу Чжао Сину.

За дверью раздался лёгкий, едва заметный шорох. Гуан Фэн отреагировал мгновенно. Он уже давно чувствовал, как за ними следят. Но сначала ему казалось, что ему чудится. Но потом он почувствовал тонкую нить чужой энергии. И сомнений не осталось. Юноша выпустил волну ци. И дверь с другой стороны от них тут же распахнулась. Гуан Фэн встал, закрывая спиной Принца. И осторожно направился к двери. Он почти дошёл до неё, как на порог ступила фигура.

— Вэй… Вэй Инцзы, — воскликнул Гуай Шао, инстинктивно заслонив Синь Хуа. — Что ты тут делаешь?!

Вэй Инцзы медленно склонила голову:

— Ваше Высочество, я пришла по указу Владыки. Князь Пустоши встревожен. Задержка в поисках Теневого Клинка заставляет его… сомневаться. Он опасается, что его сын отвлёкся на что-то менее стоящее… К тому же императорский двор получил от вас несколько писем с расследованием о поджогах.

— Мы справимся без тебя. — Взгляд Гуан Фэна тут же стал непроницаемым.

Вэй Инцзы стояла, слегка наклонив голову. Её тонкие пальцы лежали на сабле.

— Владыка настаивает. Он поручил этой ничтожной служанке не только ускорить поиски, но и… присматривать за драгоценным Принцем.

Синь Хуа, до этого момента молчавший, резко поднял голову.

«Она явно пришла не просто так. И в такой неподходящий момент. Теперь мы точно не сможем отправиться на его поиски. Проклятье. Надо как-то отвлечь ее.»

Его лицо было бледным, но голос прозвучал твёрдо:

— Хорошо, — сказал он. — Но мы уезжаем сегодня. Если ты готова, собирайся.

Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

— Да, Ваше Высочество.

Синь Хуа тяжело вздохнул и приказал Гуан Фэну с Гуай Шао собрать всё вещи. Про Лэнхэ даже не пришлось просить. Он её надёжно спрятал, чтобы девушка не смогла увидеть саблю Второго Принца. Через час они выехали из поместья.

Вэй Инцзы ехала чуть позади. Её присутствие буквально заставило группу молчать. Никто не хотел говорить и слово. Гуай Шао то и дело ловил её взгляд, скользящий по их лицам. Его это, кажется, раздражало больше всех.

— Наверняка доложит всё Князю Пустоши, — прошептал он Гуан Фэну, когда темп лошадей замедлился у реки.

— Очевидно, — тот стиснул зубы. — Но если попытается что-то сообщить ему, я перережу ей глотку раньше, чем она достанёт голубя.

Синь Хуа, казалось, не слышал их. Его мысли были там, где, возможно, сейчас был Эшэ Лин. Но не смотря на измождённый вид, его физическое и душевное состояние было не таким плачевным, как можно было бы подумать с первого взгляда. Уход Второго Принца крайне сильно подорвал его самочувствие, а остаточный эффект от того демона-пожирателя всё ещё гулял по крови. Но он держался на своём природном упрямстве.

Когда прошёл час пути, Вэй Инцзы наконец спросила:

— А где же Второй Принц? Он ведь уезжал с вами.

— Отбыл по срочным делам. И скоро вернётся. — Тут же среагировал Гуан Фэн.

— Вот как. Но что же может быть важнее, чем сопровождение Наследного Принца?

Никто ничего не ответил. Все просто разом отвернули головы, устремив взгляд вперёд.

— Хорошо. Значит за неимением лидера поход к мечу возглавит эта скромная персона по повелению Владыки.

Синь Хуа остановил коня и посмотрел на неё убийственным взглядом:

— Отряд веду я.

Вэй Инцзы широко распахнула ресницы. После недолгого молчания она наконец ответила:

— Как пожелаете, Ваше Высочество…

— Ты — иди вперёд на разведку, при необходимости расчищай путь. Исполняй приказ. — Твёрдо отсек Синь Хуа.

Вэй Инцзы слегка прикусила губу, но поклонилась:

— Как прикажете, Ваше Высочество.

Она пришпорила коня и вырвалась вперёд. Еë силуэт вскоре растворился в тумане от недавнего дождя.

Гуай Шао улыбнулся:

— Ваше Высочество, а вы мудры.

Синь Хуа не ответил. Невооружённым видом было видно, как тот сейчас борется с желанием просто лечь на землю, сделавшись совсем маленьким. Без Эшэ Лина он буквально начал сходить с ума. Его рассудок совсем помутился от переживаний. Гуай Шао хотел сказать, что «всё будет хорошо». Однако понял, что никакие слова сейчас не помогут. Принцу сейчас было слишком тяжко.

— Она не отстанет, — прошептал Гуан Фэн. — И чем дальше, тем больше будет вопросов.

— Главное сейчас не выдать себя, что… что Эшэ ушёл. — Прошептал Принц.

— Лэнхэ у нас, значит он сможет определить, где мы.

— Ваше Высочество, есть какой-то план? Как отослать Вэй Инцзы. — Аккуратно спросил Гуай Шао. Все взгляды резко обратились на него. — Что? Как будто вы этого тоже не хотите.

Синь Хуа задумался. Его взгляд скользнул по дороге, где исчезла Вэй Инцзы.

— Пока нет. Но если она действительно здесь по приказу отца… — Он стиснул зубы. — Тогда нам нельзя ронять и слова.

Гуан Фэн хмыкнул:

— Осторожность — это хорошо. Но иногда лучше действовать на опережение.

— Что ты предлагаешь?

— Давайте сыграем в её игру. Если она хочет докладывать Князю Пустоши, то пусть докладывает. Но только то, что мы хотим.

Сломанный меч ждет, пока луна станет полной. Часть 2. (断刃待月圆。）

Гуай Шао поднял бровь:

— Любопытно. Хочешь контролировать её донесения?

— Да. Пусть думает, что всё под контролем. А тем временем... Мы найдём способ связаться с Эшэ.

— А если она догадается?

— Тогда, — Гуан Фэн коснулся рукояти Мэнле, — у нас появится веский повод раз и навсегда устранить эту проблему.

Гуай Шао вздохнул и первым нарушил молчание:

— Хорошо. Едем дальше, но будем внимательны. И... — Он посмотрел на Синь Хуа. — Принц, Вам нужно сохранять хладнокровие. Если Вэй Инцзы заподозрит, что Эшэ ушёл не просто так...

— Я знаю. — Синь Хуа резко выпрямился в седле.

Гуан Фэн кивнул, удовлетворённый:

— Тогда вперёд. Чем быстрее найдём этот проклятый клинок, тем быстрее разберёмся со всем остальным.

Кони размеренно шли вперёд, оставляя за собой следы в мокрой земле. Синь Хуа молчал дольше обычного. Его взгляд был прикован к горизонту, где солнце медленно катилось к закату. В голове бурлили мысли об Эшэ, об отце, о том, как нелепо всё сложилось.

«Зачем я вообще всё это делаю?»

Синь Хуа опустил взгляд на свои руки, сжимающие поводья. Руки, которые умели держать меч, но забыли, каково это — просто держать что-то живое, тёплое. Может быть, чью-то ладонь. Может быть, собственную судьбу. Он не помнил, когда в последний раз чего-то хотел по-настоящему, для себя. Истинные желания вытравили из него месяцами тренеровок, обязанностями, церемониями, где каждое слово и жест были расписаны заранее. Ему оставили только голый, безжалостный долг, который сжирал его день за днём.

«Я ничего не хочу. Совсем ничего. Я даже не знаю, кто я без приказов...»

Усталость была глубже телесной. Она поселилась где-то в костях, в самой сердцевине, и разрасталась там, как чёрный мох. Даже боль притупилась, превратилась в тупое, ноющее гудение на задворках сознания. Ему вдруг до ужаса ясно представилось будущее: они возвращаются во Дворец с этим проклятым мечом. Отец сухо кивает. Даёт следующее поручение. И снова дорога, кровь, политика, интриги и чужие амбиции, ради которых он должен убивать и умирать. Пока однажды просто не сгинет в какой-нибудь безымянной битве. И никто не вспомнит ни его лица, ни того, что он тоже когда-то хотел есть сладкие булочки, смеяться без причины и просто жить.

«Я этого не хочу. Я. Этого. Больше. Не хочу.»

И вот тогда в груди впервые за долгое время шевельнулось что-то странное. Слабый, чахоточный росток протеста. Он был отчаянный, почти обречённый, но собственный. Не чей-то приказ, не воля отца, не ожидания Дворца. Его собственное «нет».

«А что, если он прав... что, если можно иначе.»

Синь Хуа даже поморщился, отгоняя эту мысль. Нет, он не может быть прав. Это было бы... предательством и безумием. Но горький осадок уже разлился где-то под сердцем.

Гуай Шао, ехавший рядом, заметил, что сердце Принца пребывает в смятении. Он бросил на него косой, изучающий взгляд, отметив и заострившиеся скулы, и неестественную бледность:

— Ваше Высочество, вы слишком печальны. Не замышляете ли чего?

Синь Хуа вздрогнул, выныривая из омута своих дум. Он хотел отмахнуться привычной легкой фразой, но слова застряли в горле. Вместо этого он выдохнул, словно выпуская ядовитый пар:

— Просто думаю... о том, что мы делаем. Ищем меч для отца. Потом он отправит меня опять куда-то, решать очередную его проблему, проливать чужую кровь во имя его величия. И так, пока не сгинем в какой-нибудь безымянной битве, даже не поняв толком, за что сражались.

Гуан Фэн, ехавший слева, нахмурился. Его лицо, обычно бесстрастное, как горный утес, пересекла тень неудовольствия:

— Ваше Высочество, к чему такие речи? Такова судьба того, кто рождён во Дворце. Мы — клинки в руке Князя, и наша честь в том, чтобы разить по его воле.

И вдруг — внутри что-то оборвалось. Та самая нить, на которой держалось его показное смирение, лопнула с тихим, но отчётливым звоном. Синь Хуа резко повернулся к ним лицом.

— Именно! В этом-то всё и дело... Вы же моя стража. Вы приставлены ко мне. Вы следуете за мной.

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись. В их взглядах мелькнуло плохо скрываемое недоумение, смешанное с растущей тревогой.

Идея, что зародилась в нем, пугала его самого. Он видел лица этих двоих — преданные, но скованные долгом. Что, если они ужаснутся? Что, если они сочтут его безумцем? Или, что еще хуже, предателем? Он колебался. Слова вертелись на языке, то готовые сорваться, то отступая под натиском страха. Но взгляд снова упал на бесконечную, грязную дорогу, что вела обратно в золотую клетку, и он решился.

— Дослушайте!.. Мы так много пришли. Может, после того, как найдём этот меч... Как насчёт скитаться по свету? Стать вольными странниками, повидать четыре моря и восемь направлений?

Гуан Фэн и Гуай Шао замерли, словно их лошади внезапно превратились в камень. Даже ветер, игравший в листве деревьев, будто затих, ожидая их ответа.

«Добродетель нужна человеку, как дереву кора. Кажется, он обезумел.»

Гуай Шао первым выдавил из себя смешок, но он прозвучал натужно, фальшиво. В его глазах, однако, читалось что-то странное. Это была смесь испуга и тщательно скрываемого, давно забытого любопытства.

— Принц, вы... это сейчас серьёзно? Вы предлагаете нам стать одинокими облаками и дикими журавлями, что не принадлежат ни небу, ни земле?

Синь Хуа не отвел взгляда. Он чувствовал, как внутри все дрожит. Что он только что сказал? Это было безумие. Однако сказанного не воротишь.

— Да.

Гуан Фэн медленно, очень медленно выдохнул. Внутри него боролись противоречия: многолетняя выучка воина и слуги Дворца кричала о мятеже, но где-то глубоко, в самой сердцевине его закованной в броню души, что-то робко отозвалось на это безнадежное, тоскливое предложение. Его взгляд скользнул по дороге, где давно исчезла Вэй Инцзы, потом вернулся к Синь Хуа.

— Вы понимаете, что говорите? — его голос звучал низко, почти опасно. Он давал принцу последний шанс отступить, забрать свои слова обратно. — Это не просто «побродить по миру». Это...

— Измена, — закончил за него Гуай Шао. — Бегство. Отказ от всего: от титула, от родства, от...

— Если моя нынешняя жизнь изначально была не моей. Если я лишь тень на ширме, которую передвигают, как заблагорассудится, то о каком предательстве может идти речь? — он перевел дух, сомнения вновь нахлынули, но он заставил себя продолжить. — Если у меня есть шанс стать чем-то большим, чем пешкой... если у нас есть шанс...

Он не договорил, но они поняли.

Гуан Фэн закрыл глаза. Ресницы дрогнули. В его памяти вихрем пронеслись образы, от которых не скрыться: величие тронного зала, полного улыбающихся льстецов; холодные приказы Князя Пустоши; чужая кровь на руках, которую, кажется, невозможно смыть до конца своих дней; и Эшэ, который однажды, глядя в пустоту, бросил как незначительную фразу:

«Мы все здесь — пленники. Но некоторые ещё верят, что их цепи — это украшения»

— Это безумие, — прошептал Гуан Фэн, не открывая глаз. Он убеждал в этом не столько принца, сколько самого себя.

— Да, — согласился Синь Хуа. — Но разве не большее безумие — продолжать жить так, как сейчас? Зная, что у тебя нет ни одного собственного «завтра», а только то, что тебе соизволят подарить?

Гуай Шао рассмеялся коротко и горько:

— Если бы Эшэ Лин тут был, он бы сказал, что у нас помутился рассудок. Он на вас дурно влияет.

— Но он бы пошёл с нами, — добавил Гуан Фэн, открывая глаза. В них, глубоко на дне, уже не было той ледяной уверенности, что минуту назад. — Потому что он чтил не титулы, а людей.

Они переглянулись.

— Гуай Шао, на минуту. — Юноши отъехали в сторону.

Гуан Фэн долго стоял молча, потом сказал:

— Я поражен.

— Чем?

— Его безрассудством. Неоправданным, детским безрассудством, — в голосе Гуан Фэна слышалось раздражение, но оно тут же сменилось усталостью. — Чем он вообще думал? Он ведь знает нас не первый месяц. А если бы мы отказались? Если бы страх перед Князем Пустоши оказался сильнее преданности ему? Ведь доложили бы обо всем, не задумываясь. Нельзя же так... ставить всё на кон. — Он замолчал.

— Гуан Фэн... Неужели он настолько нам доверяет? Настолько верит, что мы... что мы поймем?

Внутри Гуай Шао, где всегда царил циничный порядок, предательски растеклось тепло. Оно было опасное, согревающее и одновременно размывающее границы дозволенного.

Гуан Фэн долго молчал, глядя на темнеющее небо. Наконец, он принял решение. Оно было не окончательное, но достаточное для этого вечера. Юноша медленно развернул коня и подъехал к Принцу, который смотрел на них с напряжением, граничащим с отчаянием.

— Сначала добудем меч. Мы выполним наш долг до конца. А после... После... будем решать.

— Меч нужен моему только отцу. Сколько ещё безумия будет на пути к этому мечу? А если кто-то из нас умрёт?

Он сам не заметил, как голос сорвался на хрип. Перед глазами встало лицо Эшэ Лина. Его колючая усмешка, его вечно взъерошенные волосы, его манера говорить горькие истины так, будто это ничего не значит. А значило. Всегда значило. И теперь его нет. Пустота на его месте была осязаемой, словно кто-то вырвал Синь Хуа ребро, самый близкий к сердцу участок плоти, и оставил кровоточащую дыру.

Гуан Фэн резко развернулся к нему. Его лицо, обычно непроницаемое, исказилось сложной смесью гнева и чего-то, подозрительно похожего на страх.

— Но если мы просто сбежим сейчас — вот так, без плана, без подготовки — Князь Пустоши отправит за нами всю свою мощь. Каждого воина. Он не прощает своеволия, вы знаете это лучше меня. — Он замолчал, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — А Эшэ... Эшэ Лин останется его заложником. Навсегда. Вы понимаете? Он будет висеть над нами как меч до конца наших дней.

— Вы думаете, отец убьёт меня?

— Я думаю, что Владыка использует всех, — уже тише сказал Гуан Фэн, подаваясь вперёд в седле. — Вас. Нас. Эшэ. Каждого, до кого сможет дотянуться. Вы для него — фигура на доске, не более. И если вы хотите вырваться по-настоящему, вам нужно сначала перерезать все нити, которые он держит. Все до единой. Иначе он дёрнет за них. И мы рухнем, как марионетки с обрезанными верёвками.

— Ты говоришь о нитях так, будто это так просто! — голос Синь Хуа сорвался, зазвенел на одной высокой ноте. — Перерезать, вырваться... А ты сам-то веришь, что это возможно? Или просто повторяешь то, что я хочу услышать?

— Я говорю то, что вы должны понимать. — Гуан Фэн резко развернул коня, и тот всхрапнул, почуяв напряжение хозяина. — Вы — Принц, Ваше Высочество! Сын Князя Пустоши! А рассуждаете как ребёнок, который впервые увидел небо за пределами дворцовых стен и решил, что оно принадлежит ему!

— Может, потому что я и есть ребёнок, который впервые увидел небо? — выкрикнул Синь Хуа, подаваясь вперёд. — Может, потому что меня всю жизнь держали в четырёх стенах и говорили, что это и есть мир? А теперь, когда я хочу просто...

— Просто что?! — Гуан Фэн почти сорвался на крик. — Просто сбежать? Просто бросить всё? Оставить Эшэ гнить в заложниках, а самим скакать по свету, делая вид, что мы вольные странники? Это не свобода, Ваше Высочество! Это трусость! Вы слышите меня? Тру-сость!

Последнее слово он буквально проорал.

Гуан Фэн осёкся. Он и сам не понял, что его так разозлило. Его грудь тяжело вздымалась, на скулах проступили красные пятна. Юноша смотрел на Синь Хуа, а видел вдруг не его, а себя самого много лет назад. Молодого, злого, тоже мечтавшего о побеге. Тоже кричавшего кому-то в лицо.

Гуай Шао за спиной у обоих напрягся, но не вмешивался. Он никогда не видел, чтобы Гуан Фэн кричал.

Синь Хуа молчал. Его плечи опустились — не от смирения, а от того, как обухом ударила правда. Та самая, которую он гнал от себя последние часы. Гуан Фэн медленно, очень медленно выдохнул. Сжал переносицу пальцами, потом разжал. Заговорил уже тише. Голос охрип, просел, как проседает земля после бури.

— Простите... Ваше Высочество. Я... Я не должен был... — Он запнулся, подбирая слова. — Я не имел права кричать. Это было недостойно.

Он склонил голову — не как слуга перед господином, а как воин, признающий свою несдержанность перед тем, кому поклялся служить не только мечом, но и честью.

— Нет, — тихо ответил Синь Хуа. Голос его прозвучал глухо, но без обиды. — Ты сказал то, что я должен был услышать. Не извиняйся за правду.

Синь Хуа медленно выдохнул. Гнев ушёл, оставив после себя только усталость. И ту самую, знакомую до боли пустоту. Она всегда появлялась, когда он думал об отце. О человеке, который дал ему жизнь, но никогда не давал тепла. Только приказы. Только ожидания. Только холод.

Он и сам не заметил, как ссутулился в седле, как опустились плечи. Он был похож на молодой побег капусты под изнуряющим солнцем — ещё живой, но уже надломленный, с поникшими, потерявшими упругость листьями. Ему хотелось просто лечь на землю. Позволить ей принять его. Перестать бороться. Но что-то, может быть, память об Эшэ, может быть, взгляды этих двух людей, ждущих от него решения — удерживало на плаву

— Его не хватает...

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись. Гуан Фэн долго молчал, глядя на ссутулившуюся фигуру принца. Что-то в нём дрогнуло — может быть, впервые за многие годы службы.

— Возможно... я мог бы попробовать применить древнюю запретную технику. Трудно, но не невозможно.

— Правда?! — Возрадовался Синь Хуа.

— Принц, прошу, будьте тише, — Гуан Фэн метнул быстрый взгляд через плечо, в темнеющий лес за спиной. — Она может услышать.

— Может, нам добыть меч и использовать его против?

— Если бы этот меч был хоть сколько-нибудь ценен, — перебил его Гуай Шао, и в его голосе прозвучала усталая, выстраданная горечь, — он бы давно был в руках Князя Пустоши. Это его мир, Ваше Высочество. Его правила. Если он захочет, он возьмёт любой из четырёх мечей — когда угодно, как угодно. Мы для него... так, помеха. Мелкая. Незначительная. — Он горько усмехнулся. — Чтобы вырваться, нужно оружие сильнее. То, чего он не ожидает. То, что не входит в его правила.

Синь Хуа задумался:

«Оружие сильнее. То, чего отец не ожидает.»

Он даже не знал, существует ли такое. Юноша печально ответил:

—... Мы столько времени потратили, добывая эти мечи. Потеряли Эшэ, а теперь и вовсе эти мечи пустой хлам.

— Впереди пещера, — произнёс наконец Гуан Фэн, указывая на тёмный провал в скале, едва заметный за зарослями сорняка и дикого кустарника. — Прежде чем что-либо предпринимать, нам лучше отправиться туда. Укрыться от посторонних глаз. И всё тщательно обдумать.

— Хорошо. — Устало согласились все. И направились ко входу, поросшему сорняком.

___

Цюй Юань (屈原) и река Мило (汨罗江):

Цюй Юань — знаменитый китайский поэт эпохи Воюющих царств. Впав в немилость, он утопился в реке Мило в знак протеста против коррупции. Фраза «растворился, как Цюй Юань в водах Мило» — поэтический способ сказать, что Эшэ Лин бесследно исчез, возможно, также в состоянии отчаяния.

Час Зайца (卯时):

В традиционном китайском исчислении времени — период с 5 до 7 утра. Упоминание этого времени добавляет исторический колорит.

Нефритовая подвеска Хуань (玉环):

Кольцеобразная подвеска из нефрита. В Китае нефрит символизирует чистоту, благородство и бессмертие. Разломанная пополам подвеска — мощный символ разрыва, утраты или разрушенных отношений.

Положение Се (势): В боевых искусствах — стойка, позиция, положение тела. То, что Эшэ оставил меч в определённом «положении», может быть скрытым посланием или магическим жестом. В данном случае это позиция

Три Мира (三界):

В китайской космологии — мир Неба, мир Земли (людей) и мир Подземный (или демонов). Назвать Эшэ «грозой Трёх миров» — значит подчеркнуть его легендарную силу и опасность, выходящую за пределы одного измерения.

«Одинокие облака и дикие журавли» (闲云野鹤):

Классическое китайское идиоматическое выражение, описывающее жизнь свободного, ни от кого не зависящего отшельника или странника. Синь Хуа использует его, предлагая стать «вольными странниками».

«Добродетель нужна человеку, как дереву кора»:

Ещё одна классическая цитата (авторство приписывается Конфуцию или его последователям), которую Гуай Шао использует про себя, чтобы подчеркнуть, что предложение Принца настолько безумно, что заставляет усомниться в его здравомыслии.

На острие тумана. Часть 1. (霧之鋒)

В пещере оказалось не так противно, как обычно. Всё было довольно сухо и прилично. Они разложили свои вещи. Развели костёр. Лошадей же оставили у входа.

— Ваше Высочество, мы отойдем ненадолго.

Гуан Фэн произнёс это тем тоном, каким просят разрешения выйти в сад — не по нужде, а потому что в зале приёмов вдруг стало слишком тесно от непроизнесённых слов. Синь Хуа кивнул. Если бы он знал, что эти двое пойдут говорить о том, стоит ли ему доверять, — возможно, кивнул бы иначе.

Гуан Фэн и Гуай Шао отошли подальше от входа в пещеру, где их слова не мог подслушать даже чуткий слух Синь Хуа. Гуан Фэн провел рукой по воздуху, создавая невидимую звуконепроницаемую печать. Гуай Шао тем временем расставил по окрестности магические метки, которые, если что, предупредят о приближении чужих.

— Что будем делать, — прошептал Гуай Шао, когда защита была готова, — У тебя лицо, будто ты проглотил меч.

Гуан Фэн скрестил руки. Пальцы впились в предплечья с той силой, с какой тëтушки в деревнях впиваются в курицу перед тем, как свернуть ей шею. Будто он пытался поймать самого себя за шкирку и хорошенько встряхнуть. Гуай Шао буквально видел, как этот человек не знает, что ему делать. Гуан Фэн переступил с ноги на ногу. Потом ещё раз. Провел ладонью по волосам. Оглянулся на пещеру. Снова повернулся к Гуай Шао. Его кадык дернулся.

— Это безумие. Всё, что происходит, безумие.

— Очевидно, — Гуай Шао усмехнулся, посмотрев в сторону пещеры. — Конкретнее?

— Конкретнее? — Гуан Фэн резко развернулся к нему. — Начнём с того, что Эшэ Лин сбежал. Сбежал, Гуай Шао! После всего, через что мы прошли, после того, как он наконец-то начал... — Он замялся, подбирая слова. Потёр переносицу. Выдохнул.

— Перестал быть собой?

— Да.. .И теперь этот безумец убежал, потому что не может справиться с собственными чувствами.

— А ты бы справился? — Гуай Шао поднял бровь. — Между...

Гуан Фэн замер. И резко один раз моргнул.

— Я? Это не одно и то же.

— Нет? — Гуай Шао наклонился ближе. — Ты же сам знаешь, что значит быть связанным клятвой. И что значит, когда кто-то вдруг предлагает тебе выход.

Гуан Фэн отвернулся, его челюсть напряглась. Он уперся взглядом в темный провал между деревьями и несколько мгновений просто смотрел туда, не моргая.

— Хорошо. Допустим. Но теперь у нас ещё и Вэй Инцзы на хвосте. И если она донесёт Князю Пустоши, что Эшэ Лин исчез...

— Тогда он его убьет, — закончил Гуай Шао.

— Да...

Гуан Фэн прижал ладонь ко лбу. Задержал её там. Убрал. Снова скрестил руки на груди. Его пальцы забарабанили по предплечью. Гуай Шао проследил за этим движением и нахмурился. За два с половиной года он ни разу не видел, чтобы Гуан Фэн барабанил пальцами.

Оба замолчали, осознавая тяжесть ситуации. В тишине потрескивали только невидимые метки, расставленные по периметру.

— Этот план Синь Хуа, — наконец прошептал Гуан Фэн. — Бежать? Немыслимо.

Он снова переступил с ноги на ногу.

Гуай Шао вздохнул.

— Ты думаешь, что у нас есть выбор? Он наш господин.

— У нас всегда есть выбор.

— Нет. — Гуай Шао посмотрел на него прямо. — Ты знаешь, что будет, если мы вернёмся. Князь Пустоши уже заподозрил неладное, иначе бы не прислал Вэй Инцзы. И если мы исчезнем...

— Нас прах будет лететь по ветру. — прошептал Гуан Фэн.

— Да. А Синь Хуа станет очередной марионеткой. И Эшэ... — Гуай Шао не договорил, но они оба понимали.

Гуан Фэн опустился на корточки. Просто взял и опустился. Уткнулся лбом в сцепленные руки. Гуай Шао уставился на его макушку. За два года Гуан Фэн не позволял себе даже присесть в чьем-либо присутствии. Всегда держал спину прямой.

— Я пришёл к Князю Пустоши добровольно, — произнёс Гуан Фэн глухо. — Никто меня не принуждал. Я сам встал на колено. Сам произнёс клятву. Я верил, что это — путь. Мой путь. А теперь...

Он помнил холод плит под коленями в тот день. Помнил, как они давили ровно в кость, и как это давление отзывалось в груди странным, почти радостным теплом. Теперь он стоял на ногах, а холода было больше. Будто те плиты никуда не делись. Будто они проросли внутрь.

Он осёкся, не в силах договорить.

Гуай Шао молчал. Он тоже пришёл добровольно. Тоже верил. И тоже чувствовал, как эта вера превратилась в труху.

— Если мы уйдём, — продолжил Гуан Фэн, — получится, что я ошибся. Во всём. Что эти несколько лет — просто блуждание. Что всё, что я делал, всё, во что я верил, было...

Он резко вскинул голову. Его глаза обшарили лицо Гуай Шао. Искали чего-то. Ответа. Подтверждения. Чего-то, чего Гуай Шао не мог дать словами. Гуан Фэн не закончил. Он смотрел в землю перед собой так, будто там была бездна. Его ноздри раздувались. Пальцы сжимались и разжимались на коленях.

— Вот что, — Гуай Шао встряхнул головой, отгоняя тяжёлые мысли. — Хватит. Нам нужно идти за ним.

Гуан Фэн поднял на него тяжёлый, воспалённый взгляд. Потом встал. Отряхнул колени резким движением.

— За ним? За принцем, который только что предложил нам стать изменниками? Ты серьёзно?

— А ты предлагаешь что? — голос Гуай Шао зазвенел. — Стоять тут и ждать, пока Вэй Инцзы доложит Князю Пустоши, что его наследник готов бросить всё? Думаешь, после этого наша жизнь станет легче? Нас казнят с нашим же господином. И без разницы, по какую сторону мы в этот момент будем.

— Я не говорю — докладывать! — Гуан Фэн повысил голос. — Я говорю — не спешить! Он принц, Гуай Шао! Он не понимает, что такое свобода! Он никогда не жил без стен!

— Именно поэтому мы ему и нужны! — почти выкрикнул Гуай Шао. — Потому что если мы сейчас не встанем рядом с ним, он пойдёт один! И либо сломается, либо попадёт в руки своего отца. И тогда уже никто ему не поможет!

— А если мы ошибёмся?! Если вся эта затея — просто детский каприз, а нас четвертуют за измену?!

— Тогда мы хотя бы умрём за что-то, во что верим! — Гуай Шао ударил себя кулаком в грудь. — А не за приказы человека, которому плевать на нас! Разве ты боишься смерти?

Они стояли друг напротив друга. Оба тяжело дышали, сжав кулаки.

— Я не хочу умирать за приказы, — произнёс наконец Гуан Фэн. Его голос упал до шёпота. — Но и умирать за чужие мечты я тоже не хочу.

Гуай Шао смотрел на него. Видел, как подрагивают его пальцы, как напряжена шея. Как взгляд мечется с предмета на предмет, ни на чем не задерживаясь. И вдруг понял: Гуан Фэн спорит не с ним. Он спорит с самим собой. С тем, кто два года назад встал на колено и поклялся в верности. С тем, кто сейчас смотрит в пропасть и не решается сделать шаг.

— Ты хочешь знать, за что мы будем умирать? — тихо спросил Гуай Шао. — За него. За Эшэ. За себя. За то, чтобы больше никогда не стоять на коленях перед человеком, который считает нас инструментами. За то, чтобы наша жизнь наконец-то стала нашей. Нашей, Гуан Фэн. Он никогда нас не отпустит!

Гуан Фэн медленно, очень медленно разжал кулаки. Вытянул пальцы, посмотрел на них.

— Я не знаю, — прошептал он. — Впервые за два года я по-настоящему не знаю.

Гуай Шао подошёл ближе и положил руку ему на плечо.

— Тот, кто не боится — дурак или мертвец. А мы пока ещё живы.

— Значит, план?

Гуай Шао убрал руку с его плеча. Огляделся по сторонам, проверяя метки. Все чисто. Ветер по-прежнему гулял по траве за пределами их защитного купола. Он наблюдал за Гуан Фэном, видя, как напряжены мышцы на его шее. Он сам чувствовал ту же тяжесть на плечах.

— Сначала — меч. Потом... — голос Гуай Шао упал до шепота, сливаясь с шелестом травы за стенами купола. — Мы находим Эшэ. Собираемся все вместе и исчезаем.

— Эшэ не пойдёт без брата.

— Это сложнее. Но если мы сможем вытащить его до того, как Князь Пустоши что-то начнёт делать. ..

— Это почти невозможно. — Прервал его Гуан Фэн. Он прошелся туда-сюда. Сделал три шага в одну сторону, три шага обратно. Его шаги на влажной траве были почти беззвучны.

— Почти. Значит надежда есть.

Гуан Фэн остановился, медленно выдохнул и наконец кивнул.

— Я думаю, что нам нужно... — Начал Гуай Шао.

Когда они вернулись, Синь Хуа сидел у костра, подперев щеку рукой и выводил на земле палкой какой-то рисунок.

— Принц, мы вернулись, всё хорошо?

Позвонки сухо хрустнули один за другим. Его голос звучал нарочито расслабленно, но в уголках губ пряталась напряжённая дрожь. Он облизал пересохшие губы. Язык прошёлся по трещинкам, собирая соль.

— Вы долго.

Синь Хуа сидел у догорающего костра. Его ресницы прикрывали потускневшие глаза. Они были прикрытые, так что между веками оставалась тонкая полоска белка. Угли костра отсвечивали в ней красным. Он не двигался. Руки его лежали на коленях, пальцы были чуть согнуты. В воздухе стоял запах мокрой золы.

Гуай Шао обменялся с Гуан Фэном быстрым взглядом. Прошло всего мгновение. И их глаза снова разбежались. Гуай Шао заметил, что зрачки у Гуан Фэна расширены, а под ногтями залегает грязь. Значит, пока они говорили там, у деревьев, он в какой-то момент впивался пальцами в землю. Сам не заметил. Затем Гуай Шао улыбнулся. Улыбка вышла мягкой, почти нежной, но мышцы под левым глазом дернулись мелко-мелко.

— Да, мы всё обдумали. Сначала мы добываем «Теневой клинок», потом отсылаем его Князю Пустоши досрочно, а в это время уходим в мир людей. Там ему сложней нас будет отследить.

Синь Хуа резко моргнул и перевёл на него взгляд:

— А как же Эшэ?

— Надеемся, что он присоединится в процессе. В крайнем случае найдём через Лэнхэ... Хотите здесь немного отдохнуть?

Он опускался тяжело, точно мешок с песком, который поставили на землю. Камень холодил даже сквозь ткань. Гуан Фэн почувствовал это холодом в пояснице, но не пошевелился. Его спина осталась прямой по привычке, но плечи ушли вперёд. Между лопатками натянулась ткань ханьфу, проступила влажная полоса.

Принц не ответил. Гуай Шао осторожно шагнул вперёд, протянув руку, но не дотронулся, лишь остановился в полушаге. Его пальцы зависли над плечом Синь Хуа. И в воздухе между ними будто сгустилось тепло.

— Всё будет хорошо, Ваше Высочество. Поспите немного перед дорогой. Мы побудем в дозоре.

Синь Хуа неожиданно согласился. Просто кивнул. Лёг лицом к стене и быстро уснул. Его дыхание стало ровным, почти беззвучным, только изредка с губ срывался короткий выдох. Со стены на его волосы осыпалась мелкая известковая пыль. Он не пошевелился.

Почти к утру раздался крик от входа в пещеру. Голос был высокий, звонкий, он ударился о каменные своды и разбился на осколки, заметавшиеся под потолком:

— Ваше Высочество, вы в пещере? — Голос принадлежал Вэй Инцзы.

Гуай Шао вскочил. Его рука метнулась к копью, но пальцы схватили пустоту. Он выругался одними губами. Гуан Фэн преградил ему путь рукой. Его ладонь легла Гуай Шао на грудь. И сквозь ткань тот почувствовал, какие у него ледяные пальцы. Будто он всё это время держал их в ручье.

— Я схожу.

— Но...

— Сам.

Гуан Фэн накинул капюшон на голову. Ткань упала на лицо тенью, оставив видимыми только подбородок и плотно сжатые губы. Он вышел к девушке. Под ногами хрустел щебень. Ветер ударил в лицо запахом сырой земли и тумана.

— Зачем вернулась?

Гуан Фэн не поздоровался. Голос его прозвучал глухо, как будто он говорил не с ней, а в землю у себя под ногами, в серый щебень, в мокрый мох, в то, что не умеет отвечать, а только впитывает звук и оставляет его гнить внутри.

— Принц велел тебе расчищать путь, но ты, я смотрю, решила, что расчищать — это значит топтаться у нас за спиной и заглядывать через плечо. Или ты боишься, что без твоего присмотра мы сделаем что-то такое, чего ты не сможешь записать в свой отчёт и красиво доложить, опустившись на колено и склонив голову ровно настолько, насколько это выглядит почтительно, но не подобострастно?

— Как много слов.

Вэй Инцзы улыбнулась, но улыбка эта не коснулась её глаз.

— Ты всегда был таким разговорчивым, Гуан Фэн, или только когда нервничаешь? Мне помнится, раньше ты предпочитал отвечать коротко. Одно слово. Может быть, два. Но сейчас... сейчас ты захлёбываешься. И знаешь, это очень интересно. Это заставляет меня задуматься: а что же такого вы прячете в этой пещере, что даже ты, молчаливый и верный, вдруг начал говорить, как будто словами можно загородить вход?

Её губы изогнулись, но кожа вокруг глаз осталась неподвижной. И от этого улыбка выглядела пришитой к лицу. Плащ её был влажным от тумана. Капли осели на ворсе. И в сером утреннем свете она казалась покрытой чешуёй.

Гуан Фэн стоял неподвижно. Ветер трепал край его капюшона, но он не поправлял его. Его дыхание было ровным, но ключицы поднимались чуть выше, чем обычно.

— Мы ни от кого не прячемся. У нас есть дела важнее, чем болтать с каждым встречным. Или ты считаешь, что наследный принц не имеет права на крышу над головой? И мы должны спрашивать у тебя разрешения, прежде чем выбрать место для привала?

Вэй Инцзы склонила голову набок. Её улыбка не дрогнула, но глаза стали острее:

— Какие важные дела могут быть у вас в этой дыре?

Она сделала шаг вперёд. Каблук её сапога вошёл в рыхлую землю, оставив глубокий след. Гуан Фэн не отступил. Его стопы будто приросли к камням. И юноша чувствовал каждый выступ подошвами. Он перекрыл ей путь плечом.

— Важные — это не значит «должен тебе о них докладывать», — отрезал Гуан Фэн. — У тебя свой приказ, у нас — свой. Или ты хочешь сказать, что Князь Пустоши изменил своё решение и теперь ты поставлена над Принцем? Мне почему-то казалось, что это Принц отдаёт приказы, а не ты. Но, возможно, я что-то пропустил за те несколько часов, что мы не виделись. Может быть, Владыка прислал тебе новый титул, а ты скромно молчишь?

— Владыка волнуется за своего сына... и за вас, конечно.

Она растягивала слова, пробовала их на языке, как пробуют незнакомое блюдо. Её пальцы поигрывали кисточкой на поясе. Они наматывали и разматывали шёлковую нить на указательный палец. Раз, другой, третий. Нить врезалась в кожу, оставляя красный след, но она будто не замечала.

— Тебе нечего здесь делать. Тебе был дан приказ Принцем расчищать дорогу впереди. Для чего ты вернулась? Для защиты здесь есть мы.

— Я лишь следую приказу Князя Пустоши сопровождать вас для ускорения процесса.

— Сопровождать, но не мешать. Хочешь, чтобы Принц разгневался?

Вэй Инцзы поменялась в лице. Кожа её на скулах пошла красными пятнами. И румянец этот полз вверх, к вискам, как разлитые чернила по промокательной бумаге. Тон понизился, стал вязким:

— Ты дерзишь, — сказала Вэй Инцзы тихо, почти ласково, почти с той интонацией, с которой гладят по голове ребёнка, только что разбившего чашку. — Мне казалось, люди твоего положения должны быть... сдержаннее.

— А мне казалось, люди твоего положения должны быть дальше по дороге, — парировал Гуан Фэн. — Расчищать путь. Обеспечивать безопасность. Докладывать Князю Пустоши, что всё идёт по плану. Но ты здесь. Стоишь передо мной и задаёшь вопросы, которые не имеют отношения к твоей задаче. Может быть, это ты решила спрятаться? Может быть, ты устала и хочешь, чтобы мы пригласили тебя внутрь, обогрели у костра и дали тебе выспаться?

— Я не прячусь в отличие от вас. Ты стоишь здесь, у входа, как цепной пёс. И так же лаешь. Но я не вижу Принца. Почему он не выходит? Почему ты говоришь за него? С каких пор телохранитель имеет право решать, с кем его господину встречаться, а с кем — нет? Позови Принца. Мы отправляемся к клинку сейчас же!

Гуан Фэн не дрогнул, но его пальцы незаметно сжались в кулаки. Ногти уперлись в мозоли на ладонях.

— Его Высочество отдыхает. И мы не сдвинемся с места, пока он не пожелает иного. Если ты хочешь это оспорить, то я предлагаю тебе сделать это в письменном виде. Направить прошение Князю Пустоши. Объяснить, почему ты считаешь, что приказы наследного принца — это не приказы, а так, пожелания, которые можно игнорировать, если тебе что-то не нравится. Уверен, Владыка оценит твою инициативу.

Щёки Вэй Инцзы слегка заалели от раздражения, но она быстро взяла себя в руки. Быстро — но не настолько быстро, чтобы Гуан Фэн не заметил, как её ноздри раздулись и опали. Он считал эти вдохи. На пятом она заговорила снова.

— Ты забываешь, кому ты служишь, — прошипела она. — Владыка не будет ждать вечно.

— Наш господин — Синь Хуа.

— Хорошо. — Она резко развернулась.

Гуан Фэн не ответил, лишь наблюдал, как её фигура растворяется в туманной дымке ущелья. Туман был густой, белёсый, он облизывал камни и стволы деревьев, оставляя на них мокрые следы. Когда шаги окончательно затихли, он резко выдохнул и вернулся в пещеру. Выдох этот вышел со свистом, сквозь зубы. И пар от него повис в воздухе.

Гуай Шао уже ждал его у входа, скрестив руки. Его руки были скрещены слишком высоко, почти у горла.

— Что она хотела?

— Нам нужно уходить. Сейчас, — прошептал Гуан Фэн, бросая взгляд на спящего Синь Хуа. — Она не отступит.

Гуай Шао кивнул. Лицо его стало жестким. Скулы заострились, кожа натянулась на них, и в свете костра он показался Гуан Фэну старше на десять лет.

— Разбудим Принца.

Они осторожно подошли к Синь Хуа. Гуай Шао легонько тряхнул его за плечо. Пальцы его коснулись выступающей кости. И он почувствовал, какое у Принца худое плечо. Совсем мальчишеское, острое.

— Ваше Высочество, просыпайтесь. Нам пора.

Синь Хуа вздрогнул и открыл глаза. Несколько секунд взгляд оставался мутным и несфокусированным, будто он не мог понять, где заканчивается сон и начинается суровая явь.

— Эшэ...? — Он понял, что ошибся. И тут же потупил взгляд. — Что-то случилось?

— Вэй Инцзы здесь, — тихо сказал Гуан Фэн. — Она требует, чтобы мы двигались к клинку немедленно.

— Но... — Синь Хуа сел, обхватив голову руками. — Мы же не можем просто...

— Мы не можем оставаться, — перебил Гуай Шао. — Если она донесёт вашему отцу, что мы задерживаемся без причины...

Синь Хуа закрыл глаза. Веки его были тонкими, почти прозрачными. Гуан Фэн видел, как под ними быстро и хаотично двигаются глазные яблоки. Принц решал что-то там, внутри, за закрытыми дверями..

— Хорошо. — Он поднялся, поправляя плащ. — Тогда идём.

Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись взглядами.

— Сначала — клинок, — прошептал Гуай Шао. — Потом — Эшэ.

Синь Хуа кивнул, но в его глазах читалась безысходность. Радужка его была тёмной, почти чёрной. В ней отражались догорающие угли костра.

— Если... если он не захочет идти с нами?

Гуан Фэн стиснул зубы.

— Тогда мы заставим его.

Гуан Фэн произнес это с такой свирепой решимостью, что самому ему стало противно. Но другого выхода не было. И в этот миг у выхода пещеры промелькнула тень. Все трое напряглись, обернувшись, но там никого не было.

— Нам нужно двигаться, — торопливо сказал Гуай Шао. — Пока Вэй Инцзы не вернулась с подкреплением.

На острие тумана. Часть 2. (霧之鋒)

Через четверть часа все были в седлах. Утренний свет только-только просачивался сквозь плотную занавесу облаков.

До цели оставалось не так далеко. Синь Хуа засмотрелся на хвост впереди идущей лошади. Он был такого же пшеничного цвета, как и волосы Эшэ Лина. Когда он это осознал, его горло резко сжало. Он резко выдохнул. Бросил взгляд по сторонам. Гуан Фэн и Гуай Шао шли впереди, поэтому не видели его растерянного взгляда.

«Проклятье...»

Он попытался вернуть себе контроль, но понял, что тонет.

«Синь Хуа, ты идиот. Как ты мог. Как ты мог быть таким слепым?!»

Он вновь попытался прийти в себя, но его буквально засасывало.

«Ведь он же... Он же просто. А ты... Давил и давил, пока не сломал. Зачем ты всегда так. Что с тобой не так?!»

Он сжал ногти на руке так, что оттуда начала сочиться кровь. Тёплые капли стекали и падали на луку седла. Принц резко выдохнул. Разжал пальцы. Посмотрел на дорогу. Просто дорога. Просто камни. но не прошло и минуты, как эти мерзкие черви снова полезли в его голову.

«Ты всё испортил. Всё. Своими руками. Своими словами. Своей тупой, беспросветной. Беспросветной глупостью. Лучше бы я. Лучше бы он меня. А не это. Не это.»

Синь Хуа сидел в седле мягче обычного. Его тело двигалось в такт шагам лошади, но казалось совершенно бесчувственным, лишённым воли. Ветер трепал его каштановые волосы, закрывая лицо, но даже сквозь этот беспорядочный занавес можно было разглядеть пустой взгляд, устремлённый куда-то вдаль, за горизонт, где, возможно, ещё оставался след от того, кто теперь был потерян.

Губы его были слегка приоткрыты. Иногда он моргал. И тогда на мгновение в его глазах вспыхивало что-то живое. Это была острая, колющая боль, быстро подавляемая. Плечи его были ссутулены. Спина, обычно прямая, теперь казалась хрупкой, почти сломленной. Иногда его веки дрожали, ресницы слипались от влаги, которую он отчаянно пытался скрыть, резко отворачиваясь, когда ветер дул в сторону Гуан Фэна и Гуай Шао.

«Сможет ли он убить меня? Сможет. Точно сможет. Пусть. Пусть придёт и убьёт. Я хочу. Хэ-хэ-хэ. Хочу, чтобы он меня убил. Как жалок! Потому что тогда я увижу его. Ещё раз. Один раз.»

Он замер. Мысль, ещё секунду назад бывшая его собственной, вдруг стала чужой.

«Нет. Что я такое говорю? Синь Хуа, ты совсем сошёл с ума.»

Он ждал, что придёт страх или стыд. Или хотя бы отвращение к себе. Но ничего не пришло. Мысль лежала внутри. Она была спокойная, гладкая, тёплая, как камень, нагретый солнцем. Она ему нравилась. Она была честной. И именно это ударило посильнее любой пощёчины.

«Ты правда этого хочешь?»

Спросил он себя.

И не смог ответить «нет».

Синь Хуа закрыл лицо ладонью. Его рука задрожала. Этот стройный и элегантный молодой человек обладал манерами бессмертного и красотой небожителя. Но сейчас выглядел так сломленно, что было больно смотреть.

Гуай Шао встретил взгляд Гуан Фэна. И между ними закрутилась целая беседа без единого звука. В приподнятой брови Гуай Шао читался вопрос: «Что с ним? Что-то сказать?».

Гуан Фэн в ответ медленно, почти неуловимо, перевел взгляд на спину Принца — на тот неестественный, вымученный прямизной изгиб, что выдавал огромные усилие воли. Его собственное молчание было ответом: «Не лезь».

За поворотом они встретили Вэй Инцзы:

— Принц, вы прибыли. Я уже начала беспокоиться. Дороги здесь небезопасны, а вы задержались.

Синь Хуа резко вонзил ногти в ранки. Боль ударился в виски. Он почувствовал, как его губы трескаются. И по языку растекается солёная влага.

— Остался всего день пути. Я могла бы вам помочь и перенести всех нас к началу границ Князя Чжао.

—...

— Владыка хочет, чтобы вы достали клинок, как можно быстрей. Нечего тратить время на дорогу.

Синь Хуа задумался.

— Ваше Высочество, вы хотите?.. Ваше Высочество?

Синь Хуа молчал. Взгляд скользнул по Гуан Фэну и Гуай Шао, будто ища опоры в их лицах, но нашёл лишь ту же тревогу.

— Я предпочту верхом...

— Эта ничтожная знает эти земли. — Вэй Инцзы склонила голову, и слово «ничтожная» прозвучало из её уст так, как звучит «я» из уст императрицы: вроде бы уничижение, а на деле — напоминание о том, кто здесь на самом деле что-то значит. — Ваше Высочество, позвольте возглавить отряд. Я уже изучила карту. Я знаю, где броды, а где топи. Я знаю, где прячутся разбойники, а где — те, кто хуже разбойников. Я могу довести вас быстрее и безопаснее, чем...

— Поведу я. — Гуан Фэн перебил её резко, заметив смятение в тени Принца.

Девушка недовольно стиснула зубы. Губы её побелели, но голос остался сладким, как отравленный мёд.

— Ваше Высочество...

Синь Хуа посмотрел на неё. Посмотрел долго — так долго, что ветер успел дважды переменить направление, и мокрая трава пригнулась к земле, а потом снова выпрямилась.

— Поведёт Гуан Фэн.

— Принц, позвольте этой ничтожной сказать. — Вэй Инцзы наклонила голову.— Погода последние дни неблагоприятна. Я могу помочь вам добраться туда в одно мгновение.

— Ты сомневаешься в выборе своего Принца в его пути? — Холодно произнёс Синь Хуа.

— Но...

— Принц уже всё решил. — Отрезал Гуан Фэн.

— Господа, может, уже поедем? — Гуай Шао натянуто улыбнулся и ударил лошадь по бокам.

Вэй Инцзы осталась стоять у обочины. Она не пошла за ними сразу. Она стояла и смотрела вслед.

«Жалкие черви. Владыке они всегда не нравились. Пришло время их убить.»

Город Угуй Чэн у подножия холмов встретил их мёртвой тишиной. Лишь одинокий, порванный фонарь бился о стену, издавая трепещущий, бумажный шелест. Дождь струился с неба тонкими, как иглы, серебряными нитями, прошивающими полотно тумана. Он не лил, а застилал всё вокруг пеленой колышащегося шёлка, в котором плавились очертания домов и деревьев.

— Я отлучусь ненадолго, — Вэй Инцзы бросила это шёпотом.

Прежде чем кто-то успел ответить, её фигура растворилась в сумерках, как чернильная капля в воде.

Гуан Фэн напрягся:

— Ты тоже это чувствуешь?

— Да...

— О чём вы говорите? — Синь Хуа повернулся к ним.

— Слишком тихо, — Гуай Шао оглядел пустые улицы, где даже пыль не шевелилась. — Я здесь бывал раньше. Это шумный населённый город... А сейчас ни звука.

— Я пойду осмотрюсь, — твёрдо сказал Гуай Шао, пальцы непроизвольно сжимая рукоять кинжала за поясом.

— Нет, лучше держаться вместе, — отсек Гуан Фэн. Он бросил взгляд на Синь Хуа, который стоял чуть поодаль. — Непонятно, что здесь не так. А если неясно, значит, опасность может прийти с любой стороны.

Двери домов были заперты, но не просто закрыты, а забаррикадированы изнутри. На некоторых виднелись глубокие царапины, будто что-то пыталось вломиться силой.

— Ни души, — прошептал Гуай Шао, проводя рукой по прилавку брошенной торговой лавке. Пальцы тут же покрылись пылью. — Но следов борьбы нет. Как будто все... испарились.

Синь Хуа остановился у разбитого глиняного кувшина. В луже засохшего вина тускло отражалось небо.

— Постоялый двор, — резко указал Гуан Фэн на высокое здание с покосившейся вывеской. — Если кто-то остался, они будут там.

Через несколько минут они уже были внутри того здания. Внутри пахло затхлостью и рисовым вином. Полумрак постоялого двора был неестественно густым, даже свет из окон, казалось, не решался проникать слишком глубоко.

За стойкой сидел демон с окровавленным лицом. Он напоминал быка. И был выше Гуай Шао на три головы:

— Вы ещё... живы? — прохрипел он. Затем его глаза округлились. — ... Наследный Принц! Что вы здесь делаете?!

Синь Хуа моргнул, а потом кончики его пальцев взметнулись до шее. Кажется, из-за душевных метаний его метка снова стала видна. А он даже этого не заметил.

— Что происходит в этом городе?

Демон оглянулся, будто боясь, что из теней выйдут императорские стражники и повяжут его. Но завидев метку на шее Синь Хуа, всё же развязал язык.

— Убийца, — прошипел он. — То там, то сюда налетают... как вихрь. Оставляют после себя только пустоту.

— Кто? — встрял Гуан Фэн, шагнув вперёд.

В этот момент из-за занавески в глубине зала послышался шипящий звук и запах жареного чеснока. Кто-то на кухне готовил ужин для постояльцев. Хозяин нервно обернулся на звук, будто этот шум вернул его к реальности, в которой всё ещё нужно кормить и поить тех, кто не испарился.

— Кто угодно. Или что угодно. — Демон нервно облизал потрескавшиеся губы. — Три дня назад здесь тоже побывали. Полгорода смели за одну ночь. Рабы, демоны — неважно. Исчезают без следа.

Синь Хуа нахмурил брови. Его рука непроизвольно потянулась к груди, где под одеждой прятался амулет. Вода, переливаясь через край забытой во дворе дождевой бочки, издавала глухое, переливчатое бульканье.

— А выжившие? — спросил Гуай Шао, наклоняясь ближе.

— Говорят... — демон понизил голос до шёпота, — будто перед исчезновением слышали шёпот. Будто кто-то звал их по имени...

Хозяин говорил это, бессознательно вытирая и без того чистую тарелку.

— Кто-то видел хотя бы силуэты? — Гуай Шао наклонился вперед.

Хозяин гостиницы сглотнул. Его кадык нервно подпрыгнул. Глаза, похожие на мутные янтарные шарики, бегали по углам помещения.

— Нет... Это происходит после заката. И убийца появляется в тумане... таком густом, что хоть глаз выколи.

В воздухе повисло молчание, нарушаемое только треском масляной лампы и сковородки.

— Но те, кто слышал шёпот... — демон внезапно заговорил ещё тише, — говорили, что это был женский голос. Мелодичный... как колокольчик... но от него кровь стынет в жилах.

Синь Хуа резко поднял голову:

— Ясно. Мы пойдём осмотримся.

— Опомнитесь, Ваше Высочество! — хозяин вскочил, опрокинув табурет. — Солнце уже село! — он упал на колени, протягивая дрожащие руки к Синь Хуа, — послушайте, это очень опасно!

Гуан Фэн бросил на стойку серебряную монету. Она закружилась, сверкая в тусклом свете, прежде чем замерла с тихим звоном.

— Мы в состоянии защитить Его Высочество. И Принц себя тоже.

Они вышли в ночь, где туман уже стлался по мостовой. Поток воды по деревянному желобу издавал ровный, убаюкивающий шелест, похожий на пересыпание зёрен в огромных жерновах. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом сырости и чего-то горького. Синь Хуа задел ногой осколки. Они сухо взвякнули, будто костяные палочки, упавшие на камень.

Гуай Шао первым шагнул в молочную пелену. Его фигура мгновенно стала расплывчатой.

— Оставайтесь между нами, — прошептал Гуан Фэн Синь Хуа.

Туман сгустился до молочно-белой пелены, поглощей звуки. Гуай Шао первым заметил движение. Едва уловимое мелькание в глубине переулка, будто тень отрёклась от своего хозяина.

— Сзади! — крикнул он, но голос его потонул в тишине.

Существо атаковало мгновенно. Оно было невидимым, но ощутимым по ледяному свисту, рассекающему теплый воздух. Гуан Фэн едва успел парировать удар. Его клинок звякнул, встретив что-то твёрдое. Однако в следующий миг враг уже исчез, оставив после себя лишь пронизывающий холод, стекающий по спине.

Гуан Фэн поспешил в след. Мэнле рисовала в воздухе длинные, серебряные дуги. Туман, до этого непроглядный, заколебался и порвался, обнажив на мгновение изломанный силуэт.

— Покажись!

Гуай Шао метнул в туман три железные карты. Лезвия с глухим стуком вонзились в деревянную стену, будто в мягкое тело. Он почувствовал легкую дрожь в кончиках пальцев от ярости, вызванной собственной беспомощностью.

— «Танец Железных Лепестков.»

Гуай Шао запускает в воздух всю свою колоду магических карт. Они начали хаотично метаться в воздухе, создавая барьер из сверкающих стальных лепестков. Эта техника подразумевала, что Цзянь Гекоу сами находят цель и наносят тысячи быстрых, точных порезов.

Существо двигалось неестественно. Оно не бежало, а скользило. Оно то появлялось справа, то слева, оставляя после себя лишь холодный ветерок и едва слышный шёпот.

— Гуан... Фэн... — прошелестело у самого уха, и в тот же миг что-то острое царапнуло его плечо. Тёплая кровь тут же пропитала ткань.

— Гуай Шао, сожми круг! — рявкнул Гуан Фэн, отступая к Синь Хуа.

Они встали спиной к спине, оградив Принца. Тот стоял неподвижно. Существо снова ринулось в атаку. На этот раз Гуай Шао успел среагировать. Его карта чиркнула по чему-то неосязаемому. В воздухе брызнула чёрная жидкость, пахнущая гнилыми листьями.

Но враг не замедлился.

Он бил снова и снова. Гуан Фэн ловил его на клинок, но тот лишь смеялся тихим, женским голосом, разливающимся по переулку.

— Покажи себя! — прокричал Гуан Фэн.

И вдруг наступила тишина.

Туман рассеялся так же внезапно, как и появился. На земле остались лишь царапины, да чёрные капли, медленно испаряющиеся на ветру.

Гуай Шао тяжело дышал. Его руки дрожали от напряжения.

— Что это было?!

Гуан Фэн стиснул зубы. Кровь сочилась по его пальцам, но он игнорировал боль.

— Кажется, мы кого-то спугнули.

Синь Хуа наконец разжал кулаки.

— Она...

— Если по всей Пустоши пропадают демоны, это повод разобраться, что думаете? — Гуай Шао был настроен серьёзно. — К тому же это может быть связано с поджогами. И теми вещами Небожителей. Почему императорский двор до сих пор ничего не предпринял?

Туман окончательно рассеялся, оставив после себя неестественную тишину. Гуан Фэн медленно вытер клинок о плащ, оставляя на ткани тёмную полосу.

— Вероятно, это было спланировано.

Он поднял глаза.

— Кто-то охотится.

— И мы только что стали мишенями. На самом деле мы уже встречались с ней...

— Да? Когда? — Лицо Гуай Шао загорелось интересом.

— Когда были на привале в деревне Ванцзи. Вы тогда оба спали. Их встретил Эшэ. — Пояснил Гуан Фэн. — Тогда там были пойманы первобытные демоны. И во главе была как раз девушка. Только вот лика он не смог рассмотреть. Я думаю, что это она.

Гуай Шао нахмурился. Его пальцы непроизвольно потянулись к колоде карт за поясом.

— Значит, это не случайность. Она узнала, что мы за ней следили тогда. Она преследовала нас так долго?

— И теперь вернулась, — добавил Гуан Фэн, бросая взгляд на пустые улицы. — Вопрос в том, зачем.

Синь Хуа стоял неподвижно:

— Скорей всего она знает, кто мы. Может, она охотится за мной?

— Возможно. И, судя по всему, ей не нравится, что мы здесь, — проворчал Гуай Шао.

— Тогда нам нужно двигаться быстрее, — резко сказал Гуан Фэн. — Если она предупредит своих союзников, следующая атака будет серьёзнее.

Гуай Шао кивнул, но его взгляд скользнул к Синь Хуа.

— Ваше Высочество... вы в порядке?

Синь Хуа медленно выдохнул. Его пальцы разжали амулет, но в глазах осталась тень.

— Да. Просто... этот голос...

Он замолчал, будто боялся произнести что-то вслух.

Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись взглядами.

— Мы разберёмся, — твёрдо сказал Гуан Фэн.

Туман окончательно рассеялся.

— Идём, — прошептал Гуай Шао, делая шаг вперёд.

Но как только он сделал шаг вперёд, перед ними появилась Вэй Инцзы. Она спрыгнула с ближайшего дома и встала прямо перед Принцем, поклонившись.

— Я нашла нам ночлег на сегодня. И договорилась с хозяином.

Гуан Фэн сделал максимально непроницаемое лицо:

— Мы уходим отсюда.

— Что? Почему?

— Наши планы поменялись. — Пояснил Синь Хуа. — Мы... Решили, что хотим, как можно быстрее дойти до Теневого клинка.

— Значит я пойду так же вперёд, чтобы расчищать путь Принцу.

— Следуй протоколу. — Сухо заявил Гуан Фэн.

— Владыка будет безмерно рад, что вы оба вдруг так прониклись миссией.

Гуай Шао фальшиво улыбнулся, широко раскинув руки:

— А что, разве не для этого мы здесь?

Она проигнорировала его, уставившись на Синь Хуа.

— Ваше Высочество, вы уверены, что это ваше решение? Или...

Синь Хуа встретил её взгляд без колебаний.

— Я сказал, что мы идём. Если хочешь возразить Наследному Принцу, то рискни. Мои люди обучены устранять любую угрозу.

— Как пожелаете. Но помните, Владыка ждёт. И он не любит, когда его заставляют ждать.

Она исчезла в крышах домов так же внезапно, как и появилась.

Гуай Шао выдохнул, расслабляя плечи.

— Сегодня особенно ядовита.

— Она что-то подозревает, — пробормотал Гуан Фэн, сжимая рукоять сабли.

— Неважно, — Синь Хуа твёрдо шагнул вперёд. — Мы уходим.

Перед ликом грядущей бури. (面对迫在眉睫的风暴 。)

Через пять часов пути группа остановилась на превал. Гуан Фэн не сказал не слова, но вид Принца был на столько плачевный, что он не мог позволить ехать ему дальше. Со стороны многие не заметили бы это, но не Гуан Фэн, который знал своего господина слишком хорошо.

Синь Хуа задумчиво провёл пальцами по рукояти кинжала, сидя на бревне. Его брови сдвинулись в лёгкой складке. Тени от костра играли на его бледном лице, делая черты резче, почти призрачными. Он попытался отвлечься от мыслей об Эшэ, поэтому спросил:

— Для чего кому-то могли понадобиться демоны? Да ещё и такие слабые?

Голос его звучал тихо, но в нём слышалось лёгкое звенящие напряжение, будто кто-то кинул монетку на каменный пол.

Гуан Фэн скрестил руки:

— Кто знает... На свете полно демонов, о которых нам может быть неизвестно.

Он бросил взгляд в темноту за пределами костра.

Синь Хуа нахмурился:

— А разве не всеми ими управляет мой отец?

Гуай Шао искривил улыбку. Он ловко перевернул карту между пальцами. Она на мгновение вспыхнула в огне.

— Нет, конечно. В мире людей полно демонов-одиночек. И кто знает, каких высот они достигли в самосовершенствовании.

Он бросил карту в костёр. Та сгорела дотла за секунду, оставив после себя лишь горстку пепла. Воздух стал густым, как похлёбка из тумана и тишины.

— Но они вряд ли осмелятся бросить вызов Куан Нюэ. Ведь его армия крайне сильна... как и он сам.

Гуан Фэн обрабатывая свою рану, добавил:

— Этим и интереснее, для чего кому-то понадобился такой откровенный отброс...

— Я сначала думал, что это отец, но зачем ему это? Один приказ — и демон сам явится к нему на колени.

Гуай Шао наклонился вперёд. Его глаза сверкнули в свете пламени.

— Согласен. Может, кто-то из четырёх Герцогов?

Ведь они тайно сжигали дома. Эти два дела точно связаны.

Имя «герцогов» всегда у многих произносилось с опаской. Они были тенью за троном, силой, которую даже Князь Пустоши не всегда мог контролировать.

Гуан Фэн медленно кивнул:

— Мотивы неясны. Хотя...

Он замолчал, будто взвешивая каждое слово.

— Двое из герцогов считаются предателями. Возможно, кто-то захотел свергнуть Князя Пустоши. И теперь набирает свою армию...

Гуай Шао хмыкнул:

— Но выбор какой-то странный... Мусор. Какую армию можно слепить из глины и палок?

— Если это правда... если кто-то действительно собирает силы против отца...

Он не договорил. Но все понимали: это значит, что они идут не просто за клинком. Они идут прямиком к врагу.

— Значит это один из герцогов, который был свергнут в давние времена....

— Свергнут?

Гуан Фэн тяжело вздохнул.

Когда княжество демонов ещё не знало единого закона, а власть измерялась лишь яростью пламени, в кровавых битвах возвысились пятеро.

Среди них был Куан Нюэ. Демон, чьё имя заставляло трепетать даже древних духов. Его клинок Баоин пожирал души побеждённых. А его тень, казалось, была самой тьмой, что скрывается между мирами. Он не просто победил своих соперников. Он сломал их, заставив признать своё превосходство. И когда последний претендент пал перед ним, истерзанный и бессильный, Куан Нюэ был провозглашён Князем Пустоши — верховным правителем демонических земель.

Остальные четверо, самые могущественные после него, стали герцогами: Не Бяньхуа, Чжао Син, Чжао Чжэхун и Бэй Фэйгэ. Каждый из них был великим демоном, чья сила могла сравниться лишь с их же гордыней. Из них двое — Чжао Син и Чжао Чжэхун — были кровными братьями, связанными не только клятвой, но и древним родством. Их связь была крепче стали. И даже в самые тёмные времена они оставались неразлучны.

Когда земли поделили, южные и северные территории оказались самыми богатыми:

— Юг славился плодородными долинами, где росли кровавые лотосы, питавшиеся демонической энергией.

— Север же был обителью вечных льдов и снегов.

А вот восток и запад были крайне жестоки:

— Восток представлял собой бескрайние залитые водой долины под палящем солнцем.

— Запад же был царством тленья — болота, наполненные ядовитыми испарениями, где даже демоны с трудом выживали.

Бэй Фэйгэ не мог смириться с тем, что ему достался проклятый восток. Чжао Син, чей удел был гнилостный запад, тоже жаждал большего.

И тогда они заключили союз.

Под покровом ночи, когда три луны скрылись за тучами, они собрали свои армии. Бэй Фэйгэ призвал теневых змеев, способных проникать в самое сердце врага. Чжао Син велел демонам отравить реки и земли на юге и севере. Их нападение было стремительным и безжалостным. Южные земли пылали, северные льды трескались, поглощая целые поселения. Казалось, ещё немного — и власть Куан Нюэ рухнет...

Но он появился внезапно.

— Вы осмелились предать свой долг? — Спросил Князь Пустоши.

И прежде чем заговорщики успели ответить, Куан Нюэ поднял руку.

Мощь его проклятия разорвала небо.

Печать Пустоши обрушилась на Бэй Фэйгэ и Чжао Сина, выжигая их силу изнутри. Их демонические сердца замерли. Тела окаменели на мгновение, прежде чем рухнуть на колени.

— Пятьсот лет вы будете править своими землями, но не как Герцоги, а как узники. Ваши души познают тяжесть вашей жадности.

Тогда Бэй Фэйгэ, оставшийся на востоке, сошел с ума от шелеста воды, а Чжао Син, заточенный на западе, возненавидел весь мир, клянясь отомстить. С тех пор они являлись во дворец только с активированными печатями подавления сил. А двое других герцогов получили большие привелегии при дворце.

Гуан Фэн помотал головой, возвращаясь из воспоминаний.

— Но... Почему отец не убил их сразу, а всего лишь лишил силы? — Глаза Принца расширились.

— Хоть они и решили поднять бунт, их силы были действительно выдающимися. Проще править теме, чьи слабости ты знаешь. — Пояснил Гуан Фэн.

Гуай Шао лениво подбросил ещё одну карту в огонь, наблюдая, как её края скручиваются в чёрный пепел.

— «Слабости». Князь Пустоши — не просто воин, он выдающийся стратег. Убить их было бы слишком просто. Вместо этого он превратил их в предупреждение для многих.

Тень костра скользнула по его лицу, подчеркнув жёсткую усмешку.

— Чжао Син и Бэй Фэйгэ теперь живые трофеи.

Синь Хуа медленно выдохнул. Его пальцы сжали рукоять кинжала крепче.

— Значит, если кто-то ищет союзников против отца... эти двое — идеальный выбор

Гуан Фэн кивнул.

— Чжао Син ненавидит Князя Пустоши больше всех. Он сотни лет копил яд в сердце. Если он нашёл способ отомстить, то непременно это сделает...

Гуай Шао внезапно хлопнул в ладоши, заставив остальных вздрогнуть.

— Но тогда возникает другой вопрос! Почему именно сейчас? Впервые жалею, что здесь нет Эшэ... — Прошептал Гуай Шао. — Он прекрасный стратег...

Гуан Фэн инстинктивно рванулся к Гуай Шао, чтобы зажать ему рот, схватить за горло, сделать что угодно, лишь бы остановить этот безхребетный язык. Но его рука замерла в воздухе, когда он увидел, как спина Синь Хуа резко напряглась. Вместо удара он с силой провёл пальцами по своему лицу, будто пытаясь стереть с него и эту глупость, и собственную беспомощность.

Но потом он всё же притянул Гуай Шао к себе и едва слышно проговорил:

— Твой язык должен гореть в этом костре! Зачем ты это говоришь?! Чтобы вонзить нож в самую свежую рану? Чтобы посмотреть, как он истекает кровью? Или чтобы снова, в сотый раз, прокрутить в голове тот день, когда мы потеряли Эшэ, и с наслаждением мазнуть по этой боли, как по незаживающей язве?

— Я... Прости...

Имя Эшэ Лина вонзилось под дых раскалённой спицей, прошившей живот насквозь. Синь Хуа ссутулился, ловя ртом воздух, ставший вдруг густым и колким. Он опустил взгляд, боясь, что даже в тусклом свете углей спутники разглядят не просто тоску, а ту бездонную муть, в которую затягивает, когда рушится последняя опора. Он зажмурился, пережидая вспышку боли. Пальцы сами потянулись к амулету у его пояса — тому самому, что Эшэ когда-то подарил ему со словами:

«Пока он с тобой, я всегда рядом».

Но теперь амулет был холодным, мёртвым, как пепел от сожжённых карт Гуай Шао.

Костер трещал, но звук казался далёким. Он сглотнул, чувствуя, как горечь разливается по горлу.

«Эшэ...»

Мысли мгновенно унесли его в прошлое: Вот они сидят у озера. И Эшэ кончиком пальца выводит в воздухе светящиеся иероглифы. Они плывут, не тая, и в их мягком свете лицо юноши кажется почти детским. Вот он смеётся — не обидно, а тепло, как летний гром вдалеке, — когда Синь Хуа в десятый раз путает пассы и сжигает рукав... А вот... тишина их последней встречи. Недосказанные слова, которые до сих пор комом стоят в глотке и не дают дышать. Губы Синь Хуа дрогнули. Он резко вдохнул, стиснув зубы, чтобы не выдать себя. Но внутри всё кричало.

«Если бы ты был здесь...»

Он бы сразу понял, что делать. Он бы нашёл ответ в этом хаосе.

Но его не было.

И эта жизнь вокруг стала ещё темнее, а пламя костра холоднее.

Синь Хуа поднял взгляд, посмотрев на спутников:

— Всё хорошо, правда...

Он попытался улыбнуться, но получилось лишь подобие улыбки.

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись.

Костер уже догорал, оставляя после себя лишь багровые угли, которые изредка вспыхивали на ветру. Синь Хуа сидел, обхватив колени. Его тень дрожала на скале позади то ли от ветра, то ли от напряжения.

— Вам нужно отдохнуть, — Гуан Фэн положил руку ему на плечо, но тут же одёрнул её. — Завтра будет тяжёлый путь.

Синь Хуа кивнул, не глядя. Он не хотел спать — мысли о Герцогах, отце и... о нём — крутились в голове до тошноты.

— Хорошо.

Он лёг, отвернувшись от костра, и притворился, что засыпает. Через мгновение услышал, как Гуан Фэн и Гуай Шао отходят в сторону. Ветер, игравший у костра, там затихал, задушенный густой листвой древних, кривых деревьев. Небо над их головами было похоже на грязный лист бумаги, испещрённый кляксами туч.

— ...похоже, мы втянулись в историю темнее, чем ожидали.

Гуан Фэн скрестил руки, его брови сдвинулись:

— Это было понятно и раньше.

Гуай Шао усмехнулся и, не отвечая, достал из рукава карту. Она была черной, с золотыми узорами.

— Думаю, что Чжао Син уже знает, что мы идём.

Гуай Шао играючи подбросил карту, и та, сверкнув в свете костра, послушно легла ему на пальцы. А в следующий миг — Гуан Фэн едва успел уловить движение — карта скользнула змеей за его пояс, мазнув острым ребром по животу, опалив даже сквозь слои ханьфу.

— Осмелься тронуть меня ещё раз, — его голос прозвучал хрипло и низко, — и я пересчитаю тебе фаланги. Изнутри.

Гуай Шао лишь рассмеялся:

— Что, Шуянь? Нервничаешь? Или просто испугался, что твой румянец заметит кто-то кроме меня?

— Ты... — он шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Ты нарочно это делаешь?

— Я? — Гуай Шао наклонил голову к плечу, и в этом жесте было столько притворного, изломанного простодушия, что им можно было резать. — Я всего лишь вернул карту. В самое... удобное место.

— Развлекаешься?! — Гуан Фэн чуть не задохнулся от скрываемой ярости. — Ты ведёшь себя как...

— Как ты тогда? — Гуай Шао перебил его, ухмыляясь. — Когда смотрел на меня, мокрого, вылезающего из реки, и думал, что я не замечу, как дрожат твои ресницы?

Гуан Фэн замер. Ему понадобилось мгновение, чтобы понять, о чем речь. В тот раз он сам не удержался и в шутку толкнул Гуай Шао в реку, когда они добирались до Бэй Фэйгэ. А потом, когда Гуай Шао вылез, злой и мокрый, и ткань облепила его плечи и бёдра, Гуан Фэн задержал взгляд. Задержал всего на мгновение, но Гуай Шао, чтоб ему провалиться, всё видел и запомнил.

Гуан Фэн резко отвернулся, чувствуя, как жар разливается по щекам.

— Это было другое.

— Конечно, — Гуай Шао склонился к его уху, голос его стал тише и интимнее. — Тогда ты был не столь красноречив в своих желаниях. А сейчас... — он замолчал, наслаждаясь напряжением, повисшим в воздухе, — сейчас ты просто боишься, что тебе это нравится слишком сильно.

Гуан Фэн развернулся рывком, занося руку для удара, но его запястье было перехвачено в цуне от цели. Гуай Шао держал крепко, но не грубо, и от этого прикосновения по коже Гуан Фэна побежали мурашки. Улыбка медленно сползла с лица Гуай Шао, обнажив что-то тёмное и жадное.

— Ладно, ладно. Просто знай, если захочешь сыграть в го, я буду рад.

Он отпустил его руку. Гуан Фэн вздохнул так глубоко, будто пытался вдохнуть всю ярость и выпустить её обратно.

— Проклятье, — прошептал он куда-то в сторону, сжимая и разжимая пальцы. — О чём ты вообще думаешь? У нас Принц, поручение, Бэй Фэйгэ...

— И ты. Смущённый до кончиков волос.

— Заткнись! — рявкнул он, и собственный голос показался ему чужим и отчаянным.

Гуай Шао наблюдал, как Гуан Фэн буквально пылает от ярости. Его скулы Гуан Фэна заострились, придавая лицу выражение мучительной, почти болезненной красоты. Уши пылали алым. И Гуай Шао внезапно захотелось коснуться их губами, чтобы проверить, горячие ли они на вкус.

— О-о-о, — протянул он, медленно обходя Гуан Фэна по кругу, — так вот какой ты, когда тебя задевают за живое. Интересно.

Гуан Фэн не выдержал. Он рванулся вперёд и схватил Гуай Шао за ворот, притягивая к себе почти вплотную. Лица их оказались так близко, что смешалось дыхание.

— Ты издеваешься?

Гуай Шао не сопротивлялся. Даже не шелохнулся. Напротив — что-то в его глазах надломилось, стало мягким и одновременно острым. Его губы медленно, мучительно медленно растянулись в самой беспечной ухмылке.

— Может быть. И что ты сделаешь? Ударишь?

— Во имя всей Пустоши, у тебя такой же характер, как и у моей невесты! Хотя нет, как у моего шисюна. Вам бы только доставать людей!

Воздух застыл. Слова повисли между ними, ядовитое и обжигающее. Гуай Шао не шелохнулся. Улыбка осыпалась пеплом. На мгновение перед Гуан Фэном мелькнуло совсем другое лицо. Оно было без привычной брони из иронии и яда. Лицо человека, которому только что, глядя в глаза, вырвали что-то важное и растоптали.

В расширенных зрачках Гуай Шао плеснулась такая голая, детская, не завуалированная ничем боль, что у Гуан Фэна перехватило дыхание. Но уже в следующую секунду веки опустились, пряча эту бездну за непроницаемой стеной отчуждения. Гуай Шао выпустил ворот его одежды из пальцев — медленно, словно они онемели.

— Что? — голос его звучал странно ровно, почти безжизненно.

Гуан Фэн нахмурился:

— Ты всё верно расслышал. — не поняв ещё до конца, что произошло, упрямо повторил юноша, но его голос дрогнул.

— Ничего.

Гуай Шао отвернулся, скрестив руки на груди так туго, будто пытался удержать рёбра от того, чтобы они не разошлись. Кончики его пальцев, которыми он сжимал ткань рукавов, побелели. Поза его казалась спокойной, но Гуан Фэн внезапно понял, что это спокойствие человека, которому только что под дых всадили нож.

— И что теперь? — он попытался вернуть ситуацию в привычное русло язвительной перепалки, но горло сдавил спазм. — Ты что, решил оскорбиться?

Гуай Шао фыркнул, но это уже не был его привычный насмешливый смешок.

Он махнул рукой, всё так же не глядя на него.

— Оскорбиться? С чего бы? Какое мне дело до того, с кем ты меня равняешь.

Гуан Фэн стиснул зубы. Ему вдруг невыносимо, до физической боли захотелось встряхнуть его. Заставить снова заговорить тем язвительным, мурлыкающим тоном, который его так бесил, который заставлял его кровь закипать, но который сейчас казался понятнее, безопаснее этой ледяной, безжизненной отстранённости.

— Ты ведёшь себя как ребёнок.

Гуай Шао наконец обернулся к нему. И то, что Гуан Фэн увидел в его глазах, заставило его кровь похолодеть. В них стояла такая острая, колючая, стеклянная пустота, какой он раньше не видел никогда. Это был взгляд, которым смотрят на предателя.

— А ты — как лицемер, — тихо, почти ласково сказал Гуай Шао.

Брови Гуан Фэна сошлись на переносице в недоумении. Он не понимал. Не успевал. Вся ситуация ускользала от него, рассыпаясь песком сквозь пальцы.

— Что?

— Ничего. — он резко развернулся и сделал шаг в сторону лагеря. — Пойду проверю, не сбежал ли наш драгоценный Принц.

— Гуай Шао! — оклик вырвался инстинктивно, с каким-то отчаянием.

Гуан Фэн даже руку протянул, чтобы остановить его. Но пальцы ухватили лишь пустоту и ночной холод. Он смотрел, как широкие плечи удаляются. Как растворяется во тьме его силуэт, оставив после себя странную, звенящую тишину и ком в груди у Гуан Фэна. Поганое, липкое, иррациональное чувство, что он только что разрушил нечто хрупкое и драгоценное, даже не поняв, что держал это в руках.

Несколько секунд он стоял, сжимая бессильные кулаки, пока звук шагов не стих окончательно. А потом резко, яростно выдохнул, провёл ладонью по лицу, стирая несуществующую грязь, и, не в силах выносить эту пустоту, двинулся следом.

«...»

В голове шумело.

Почему он взбесился? Этот вечный насмешник, ходячая катастрофа, которая выводила его из себя одним своим существованием, сейчас смотрел на него как на пустое место. Как на ошибку.

«Невеста? — стучало в висках. — Из-за неё? Или из-за шисюна... Он подумал, что я его с ними равняю? Да мы всегда... мы просто... Проклятье.»

Он не видел связи. Да, у него была... не совсем невеста, скорее договорённость с дочерью одного из старейшин клана. Ничего серьёзного, просто политика. Но даже если бы и было серьёзно, какое Гуай Шао до этого дело? Или до шисюна, с которым они виделись крайне редко, да и погиб он давно. Или это из-за того, что он сказал, какую у него характер?

Он вернулся в лагерь.

Костер уже почти погас, лишь угли слабо тлели в темноте. Синь Хуа лежал неподвижно, свернувшись у огня. Спал или притворялся, Гуан Фэн не стал проверять. А Гуай Шао...

Тот сидел чуть поодаль, спиной к нему, сгорбившись, будто ему вдруг стало холодно. Его обычно лёгкие, почти кошачьи движения сейчас казались тяжёлыми. Даже тень от его фигуры падала на землю как-то уныло, без привычной игривой динамики.

Гуан Фэн медленно подошёл ближе, размышляя.

«Он правда обиделся? Или...»

В голове всплыло выражение лица Гуай Шао в тот момент, когда он произнёс последнюю фразу. Что-то в нём дрогнуло, какая-то мгновенная трещина в обычно беспечной маске.

«Неужели он...?»

Гуан Фэн замер, внезапно осознав абсурдность этой мысли. Но тогда почему сейчас он сидел, отвернувшись, с таким видом, будто мир вокруг него внезапно потускнел? Гуан Фэн сгрёб пальцами прядь волос, раздражённо откинув её назад.

«Позвать?»

Он не умел разбираться в таких вещах. Всё, что касалось собственных, а не чужих чувств, было для него как туманом.

— Хэянь... — начал он неуверенно, но голос сорвался.

Гуай Шао не обернулся. Только слегка напряглись его плечи, выдав, что он слышит.

Гуан Фэн стиснул зубы.

— Гуай Шао.

Тот наконец повернул голову, но не до конца, лишь настолько, чтобы Гуан Фэн увидел его профиль, освещённый тусклым светом углей. Его губы были плотно сжаты, а в глазах таилось что-то неуловимо чуждое.

— Вэй Инцзы вернулась? — сухо спросил он.

Гуан Фэн почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

— Ты... — он запнулся, не зная, как сформулировать. — Ты почему...

Гуай Шао резко встал. Отряхнул руки. И наконец, посмотрел на него прямо.

— Ничего. Просто устал. Пойду осмотрю окрестности.

И прежде чем Гуан Фэн успел что-то ответить, он развернулся и быстро, почти бесшумно, как тень, ушёл. Гуан Фэн остался стоять у потухающего костра, чувствуя себя кинутым.

«Что только что произошло?»

Но где-то в глубине, в той части сознания, которую он предпочитал сознательно не замечать, уже зрело неприятное понимание.

Возможно, он всё-таки что-то упустил. И теперь не знал, как это исправить.

Гуай Шао шёл по лесу, резко раздвигая ветки, будто они лично ему что-то должны. Его шаги были жёсткими, почти рубящими землю. Он не видел тропинки перед собой. В голове крутились обрывки, осколки мыслей, которые он даже не хотел осознавать до конца.

«Как он... Да почему я... Ну и...»

Пальцы сжались в кулаки. Он пнул камень, и тот с глухим стуком отлетел в кусты.

«Всё равно это... Да кому вообще... И вообще, я...»

Гуай Шао шёл. Ветки хлестали его по лицу, оставляя тонкие, кровоточащие полосы. Он наслаждался этой болью. Она была проще, понятнее той каши из гнева и обиды, что клокотала у него в груди. Он схватился за ствол дерева. Кора впилась в ладонь, но боль не помогла.

«Почему он... Как он... А я...»

Гуай Шао закусил губу до крови.

«Нет. Нет, нет, нет.»

Он резко выпрямился. С силой выдохнул и пошёл дальше, уже почти бегом, будто пытался убежать от собственного бешеного пульса. Но мысли всё равно гнались за ним, как тени.

«Если бы он просто... А я ведь...»

Внезапно он замер.

И рассмеялся.

Тихо, горько, почти беззвучно.

Ему дико захотелось догнать Гуан Фэна, прижать к шершавому стволу. Чтобы не мог дёрнуться, не мог отвернуться. Чтобы заткнуть этот рот, извергающий слова, сравнимые с пощёчинами, своими губами или зубами. Чтобы не мог больше сравнивать его ни с кем. Чтобы понял, что Гуай Шао — единственный в своём роде, не чей-то там двойник. Или просто вырвать ему глотку, чтобы заткнуть навсегда. Эта мысль принесла почти физическое облегчение, заставив его хрипло, надломленно засмеяться, словно он сам был той самой картой, что секунду назад сгорела в костре без остатка.

«Синь Хуа... Да, я не лучше. Такой же одержимый призраком дурак.»

Он пнул камень, и тот с глухим стуком отлетел в темноту.

«Но мой призрак, по крайней мере, живой. И я либо заставлю его смотреть только на меня, либо...»

Через час Гуай Шао так и не вернулся.

«Его давно нет.— Забеспокоился Гуан Фэн.— Надо проверь, но Принц... »

Он посмотрел в сторону спящего Синь Хуа.

«Быстро. Если вдруг, то услышу крики.»

Он обошёл всё, но никого не обнаружил.

«Неужели и он сбежал?!»

Гуан Фэн замер, прислушиваясь к лесу. Не было слышно ничего, только шелест листьев и треск сучьев под собственными шагами.

«Где же он?»

Пальцы непроизвольно сжали рукоять сабли.

«Если сбежал — значит, предал. Если не сбежал — значит, что-то случилось. И то, и другое плохо.»

Он резко развернулся, собираясь идти дальше, как вдруг услышал справа шорох. Гуан Фэн мгновенно рванулся в ту сторону, рассекая кусты. И застыл. Гуай Шао сидел на поваленном дереве, спиной к нему, совершенно неподвижный.

— Ты... — голос Гуан Фэна сорвался.

Гуай Шао медленно повернул голову. Его лицо было странно пустым.

— Опять пришёл вести беседы?

Воздух вокруг Гуай Шао был словно отравлен этой его отстранённостью, и Гуан Фэн физически ощутил, как этот яд начинает просачиваться в него.

«Он выглядит... не так.»

— Я... — он сделал шаг вперёд, но тут же остановился. — Ты где пропадал?

Гуай Шао усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья.

— Патрулировал. Как положено. Разве нет?

Между ними повисло тяжёлое молчание. Гуан Фэн вдруг осознал, что не знает, что сказать дальше. Всё, что приходило в голову, казалось неправильным. Обычно они разговаривали о миссиях, о Синь Хуа и Эшэ Лине, а здесь... О чем говорить здесь?

— Ладно, — наконец прошептал он. — Возвращайся к костру.

Гуай Шао поднял брови.

— Это приказ?

Гуан Фэн сглотнул. Что-то внутри него надломилось.

— Просьба.

Гуай Шао замер на секунду, потом медленно встал.

— Как скажешь, командир.

Он прошёл мимо, не глядя. И Гуан Фэн физически ощутил, как между ними от земли до самого неба, из чистейшего, ледяного горного хрусталя вырастает невидимая стена.

«Почему ты нервничаешь?! — орал внутренний голос. — Да что с тобой такое, Гуан Фэн? С чего вдруг тебе стало не всё равно? Что за дрянь творится у тебя в голове, а?!»

Он шумно выдохнул через нос, пытаясь взять себя в руки.

«Да ты ничем не лучше Синь Хуа с его помешательством на этом Эшэ Лине! Не хочет разговаривать — и Пустошь с ним! Пусть обижается сколько влезет!»

Он резко развернулся и зашагал обратно к лагерю, сминая сапогами папоротник. Но чем дальше он уходил, тем тяжелее становилось. Он хотел убедить себя, что это злость. Просто злость на неподчинение, на дерзость. Но ком в груди говорил об обратном. Убедить разум было легко. Он привык всё раскладывать по полочкам. Но убедить сердце, которое до сих пор колотилось где-то у горла и сжималось от одного воспоминания об этой мёртвой, бесконечно далёкой пустоте в глазах человека, ставшего вдруг чужим и оттого безумно дорогим, было невозможно.

Горький осадок невысказанного. Часть 1. (无言之苦)

На утро Гуан Фэн резко проснулся от какого-то кошмара и звука где-то вдалеке от лагеря. Он зажмурился, прогоняя видение, и сел. Холод пробрался под ханьфу мгновенно. Костер почти погас, только сизый дымок ещё вился над углями. Гуай Шао сидел на камне, смотря на рассвет. Его светло-пепельные волосы чуть заметно колыхались на ветру. Гуан Фэн потёр глаза, пытаясь стряхнуть остатки сна. В груди всё ещё клокотало от неясного беспокойства.

— Ты не спал? — спросил он, подходя ближе.

Гуай Шао даже не повернулся.

— Выспался, — ответил он отстранённо, даже не взглянув в его сторону.

Гуан Фэн видел тени под его глазами, чуть более глубокие, чем обычно. Он впервые столкнулся с равнодушием, более острым, чем клинок. Его попытки достучаться разбивались о холодное молчание Гуай Шао, чьи глаза скрывали слова, способные разрушить всё. Он никогда не видел его таким. Не когда они были на заданиях в «Пурпурном запрете», не когда путешествовали с Синь Хуа.

Он хотел что-то сказать. Спросить, потребовать объяснений... Но слова застряли в горле, как рыбья кость. Вместо этого он просто встал рядом, скрестив руки, и тоже уставился на рассвет.

Солнце поднималось медленно, окрашивая небо в алый.

— Вид завораживающий, — вполголоса сказал Гуан Фэн, больше чтобы заполнить тишину.

Гуай Шао ничего не ответил.

Где-то за спиной зашевелился Синь Хуа, сонно потягиваясь.

— Уже пора идти? — спросил Принц, голос его был хриплым от сна.

Гуан Фэн кивнул.

— Да. Скоро выдвигаемся, Ваше Высочество.

Он бросил взгляд на Гуай Шао, надеясь хоть на какие-то слова, но тот уже спрыгнул с камня и начал сворачивать свои вещи, не обращая на него внимание.

Гуан Фэн стиснул зубы.

«Почему это вообще трогает под сердце?»

Дорога выдалась долгой и утомительной. Лес постепенно редел, уступая место каменистым склонам. Синь Хуа шёл впереди, изредка оборачиваясь. Гуай Шао держался между ними — ровно посередине, как если бы специально рассчитал расстояние, чтобы не быть ни с кем рядом. Обычно он шёл лёгким, стелющимся шагом. Но сейчас его походка изменилась. Она стала резкой, жёсткой. Каблук сапога бил в сухую землю, как в чью-то грудь.

Гуан Фэн смотрел на эту спину и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Или не раздражение. Он сам не знал, что именно. Это было что-то горячее, колючее. Оно поднималось от солнечного сплетения к горлу и требовало выхода.

«Проклятье. Сколько можно.»

Он пытался убедить себя, что это просто злость. Просто уязвлённая гордость воина, которому не отвечают. Но как-то неправильно, не так колотилось сердце. Не так горело под рёбрами.

«Да что с тобой такое?»

Он ускорил шаг.

Земля под ногами сменилась каменистой осыпью. Мелкие камни срывались вниз по склону. Гуан Фэн почти бежал, чтобы сократить расстояние. И с каждым шагом сердце колотилось сильнее. Он знал, чувствовал, что Гуай Шао слышит его шаги. Знал, что тот нарочно не оборачивается.

— Гуай Шао.

Имя вырвалось тихо, почти хрипло. Горло сдавило. Он не ответил. Спина впереди не дрогнула. Шаг не замедлился. Только плечи чуть заметно напряглись.

Гуан Фэн сглотнул. Он репетировал эти слова всю дорогу — с того самого момента, как они вышли из лагеря. «Давай поговорим. Я не понимаю, что случилось. Объясни». Они казались простыми в голове. Но теперь, глядя на этот затылок, на эти пепельные волосы, колыхавшиеся в такт шагам, он не мог выдавить ни звука.

«Скажи хоть что-нибудь.»

— Гуай Шао, я хотел...

Собственный голос показался ему чужим и жалким.

Гуай Шао прибавил шагу.

Вот так. Просто прибавил шагу. Как будто Гуан Фэн был назойливой мухой, от которой можно отмахнуться. Как будто его слова не стоили даже того, чтобы на них обернуться.

И тут внутри что-то лопнуло.

Ци печени застоялась и вышла из-под контроля. Она ударила в голову, затопила виски, сжала челюсть до хруста. Гуан Фэн уже не думал о том, что скажет дальше. Он просто знал: если сейчас он не остановит эту спину, если сейчас он не заставит эти глаза посмотреть на себя, — он взорвётся. Или сломается. Или сделает что-то такое, о чём будет жалеть ещё больше.

— Хэйянь!

Спина впереди замерла.

Гуай Шао остановился.

Медленно. Слишком медленно, как будто каждое движение требовало усилия, он повернулся. И Гуан Фэн, приготовивший целую речь, — резкую, требовательную, отчаянную, — осёкся на полуслове.

Глаза напротив были холодными и чужими. Так смотрят не на того, с кем спорил до хрипоты у костра. Не на того, кого толкал в реку и потом не мог отвести взгляда от мокрой ткани на плечах. Так смотрят на незнакомца в толпе или на пустое место. И в этой пустоте не было ненависти. Не было обиды. Там вообще ничего не было, а только равнодушие такой чистоты, что Гуан Фэн почувствовал его кожей. Холодной иглой под левую ключицу.

— Говори.

И Гуан Фэн, который только что горел изнутри, который задыхался от ярости и чего-то ещё — чего-то, чему он не мог дать названия, — замер с открытым ртом. Слова, такие важные минуту назад, рассыпались в пыль.

«Скажи что-нибудь. Скажи. Он смотрит на тебя! Скажи хоть что-нибудь, чтобы в этих глазах снова появился огонь. Пусть даже гнев. Пусть даже ненависть. Что угодно, только не это.»

Но горло перехватило. И всё, что он смог, это стоять и смотреть, чувствуя, как между ними от земли до неба вырастает стена из льда. И он сам, своими руками, положил в её основание первый камень.

— Говори... — Повторил он.

— Разве не говорят, что настоящий воин должен быть прямым как меч?! Ты похож на...

— На кого? — Гуай Шао резко дёрнул руку, освобождаясь от захвата. — На того, кого утомили твои уловки?

— Какие уловки?

— Не притворяйся глупым! — в голосе Гуай Шао впервые за всё утро прорвалось что-то, кроме равнодушия. — Ты прекрасно понимаешь.

Гуан Фэн растерялся.

— Я...

— Оставь. Не утруждай себя размышлениями.

Он снова пошёл вперёд, оставив Гуан Фэна стоять с открытым ртом. Тропа вилась по горному склону, поросшему жёсткими зарослями бамбука и дикого ладанника, чьи увядшие цветы ещё хранили призрачный, горьковатый аромат.

Синь Хуа стоял впереди, у поворота тропы, и смотрел.

Он видел, как Гуан Фэн догоняет Гуай Шао — почти бежит, сбивая носками сапог мелкие камни. Видел, как спина Гуай Шао напряглась за мгновение до того, как Гуан Фэн поравнялся с ним. Видел, как Гуан Фэн что-то говорит — быстро, сбивчиво, — и как Гуай Шао не оборачивается.

Не оборачивается.

И внутри у Синь Хуа что-то сжалось.

«Вы тоже.»

Он смотрел на них и видел совсем другое. Видел не горную тропу, залитую солнцем, а ночной постоялый двор. Видел не двух воинов, застывших в шаге друг от друга, а себя и Эшэ, который уходит.

Уходит, не оборачиваясь.

В тот вечер они тоже поссорились. Он помнил безумные глаза и болт. Он стоял и не мог выдавить ни слова. Думал: «Завтра. Завтра я подойду и скажу. Завтра всё исправлю».

Завтра не наступило.

«Вы не понимаете. Вы не понимаете, что делаете.»

Гуан Фэн вернулся на тропу. Лицо его было тёмным, челюсть сжата. Гуай Шао шёл в пяти шагах позади с безупречно спокойным лицом, но побелевшие костяшки пальцев, сжимавших лямку заплечного мешка, кричали громче слов.

Синь Хуа перевёл взгляд с одного на другого. Горло перехватило.

— Всё в порядке? — спросил он, хотя ответ был очевиден.

— Да, — выдохнул Гуан Фэн.

И в этом «да» было столько вранья, что Синь Хуа захотелось горько рассмеяться. Как рассмеялся бы Эшэ, если бы был здесь.

— Похоже, между вами возникло недопонимание, — сказал он, тщательно подбирая слова.

— Ничего серьёзного, Ваше Высочество! — Гуай Шао усмехнулся, и усмешка эта была как наспех натянутая маска: края не сходились, под ней зияла пустота. — Пустяковая ссора, не стоит Вашего внимания.

И тогда Синь Хуа понял, что больше не может.

«Пустяковая ссора. Не стоит внимания. Так я говорил себе каждый день. Каждый день, пока он ещё был рядом. А потом...»

Он вспомнил амулет. Холодный. Мёртвый.

Вспомнил, как сидел у костра и сжимал его в ладони, надеясь, что он потеплеет. Что всё ещё можно исправить. Что завтра наступит.

«Завтра не наступает. Завтра не наступает никогда.»

Что-то поднялось в груди. Оно рвалось наружу. Он должен был сказать это. Должен. Потому что эти двое смотрели друг на друга так же, как когда-то он и Эшэ Лин. И если он сейчас промолчит, если сейчас опять спрячется за титулом и дипломатией, то случится то же самое.

Он знал, чем это кончается. Знал запах пепла. Знал, как потом кричать в пустоту и не получать ответа.

— Ничего серьёзного, — повторил он тихо, и голос дрогнул. — Пустяковая ссора.

Гуан Фэн нахмурился, открыл рот, чтобы что-то сказать, но Синь Хуа уже не мог остановиться. Слова, которые он держал в себе хлынули наружу, как кровь из раны, которую слишком долго сжимали пальцами.

— Вы оба, — голос его сорвался на последнем слове, — ведёте себя ничуть не лучше, чем мы с Эшэ!

Наступила тишина.

Такая тишина, что слышно было, как осыпается песок с каменного склона где-то вдалеке.

— А ведь именно вы нас останавливали, — он говорил, и голос его то падал, то взлетал, ломался, как у мальчишки, хотя он давно уже не был мальчишкой. — Вы. Вы говорили нам: не замыкайтесь. Не убегайте. Говорите друг с другом. Вы столько раз нас мирили, столько раз заставляли нас смотреть друг на друга, когда мы не хотели... А теперь...

Он перевёл дыхание. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, но дрожь не ушла.

— А теперь я смотрю на вас, — голос его упал почти до шёпота, — и вижу то же самое. Двое. Которые не могут.

Гуай Шао рассмеялся.

Это был резкий, каркающий смех — совсем непохожий на его обычную ленивую усмешку. В нём звенело что-то надтреснутое.

— О, и Ваше Высочество снизошло до наставлений?

Он склонил голову набок, губы искривились в привычной насмешке. Но Синь Хуа не отвёл взгляда. Не опустил глаз. Не отступил.

Он просто смотрел.

И в этом взгляде было столько всего, что насмешка на лице Гуай Шао замерла, как вода, которую мороз схватывает у самых берегов.

Гуан Фэн увидел это первым. Увидел, как дрогнули ресницы Гуай Шао. Как его кадык дёрнулся. Он сглотнул что-то, что не было словами.

— Я полагал, что мы — одна группа, — произнёс Синь Хуа. Голос его больше не дрожал. Он был тихим и ровным, и от этого спокойствия веяло чем-то мимолётно хрупким, как от фарфоровой чаши, на которой уже пошли трещины. — Очевидно, ошибался.

Он отвернулся.

В глазах Гуай Шао что-то треснуло. На один короткий миг он стал похож не на язвительного демона с картами в рукаве, а на человека, которому только что показали зеркало. И в этом зеркале он увидел не себя.

Он опустил взгляд.

Челюсти сжались так сильно, что на скулах проступили желваки. Пальцы, сжимавшие лямку мешка, побелели до костей. Он боролся с чем-то, что рвалось изнутри. Но ничего не произошло. Гуай Шао лишь выдохнул и закрыл глаза.

Синь Хуа пошёл вперёд по тропе. Его спина была прямой, но плечи едва заметно дрожала.

Гуан Фэн не выдержал.

— Гуай Шао, ты идёшь со мной. Это приказ. Ваше Высочество, прошу нас великодушно простить.

Пальцы впились в ткань рукава, под ней проступали кости — тонкие, птичьи, неожиданно хрупкие для воина, который метал карты точнее, чем иные стреляют из лука. Гуай Шао пытался вырваться, но хватка была железной. Чужое запястье билось в его ладони.

— Отпусти! Убери руки! Я не стану церемониться! Ты совсем обезумел?!

Гуан Фэн не ответил.

Он и сам не знал, зачем это делает. Знал только, что ещё минута этого ледяного молчания, и он взорвётся. Или сломается. Или сделает что-то, о чём будет жалеть.

«Поздно. Ты уже делаешь.»

Ветки хлестали их по лицам, цеплялись за одежду. Позади осталась тропа, Принц, Вэй Инцзы, миссия — всё, что ещё утром казалось важным. Сейчас не было ничего, кроме этого запястья в его руке и бешеного стука сердца в ушах.

Они вылетели на маленькую поляну. Старый кедр стоял в центре. Он был корявый и огромный. Воздух здесь был густым и влажным, пахло хвоей и прелой землёй.

Гуан Фэн толкнул Гуай Шао к стволу.

Спина ударилась о кору. Раздался глухой звук. Кедр осыпал их сухими иголками. Несколько застряло в пепельных волосах Гуай Шао. И Гуан Фэн зачем-то заметил это. Заметил, как они дрожат, запутавшись в прядях. Как часто бьётся жилка на шее Гуай Шао.

— Говори! — голос сорвался.

— О чём?! — Гуай Шао выпрямился, расправил плечи, хотя прижатые к стволу лопатки не оставляли ему пространства для манёвра.

Их лица оказались так близко, что Гуан Фэн чувствовал его дыхание. Оно было прерывистое, горячее, касалось его губ. И от этого внутри что-то переворачивалось.

«Отойди. Отойди, пока не поздно. Ты не контролируешь себя. Ты не контролируешь ничего.»

— О том, что у тебя в голове творится! — он ударил кулаком по дереву рядом с его головой.

Кора осыпалась под костяшками. Боль прострелила руку до локтя.

«Хорошо.»

Боль была понятной. Боль была тем, с чем он умел обращаться.

Гуай Шао даже не вздрогнул.

— Ты портишь всё! Нашу миссию, отряд, наши...

Он осёкся.

«Наши что? Договаривай. Ну же. Что ты хотел сказать?»

Внутренний голос был беспощаден. Он знал ответ. Знал, какое слово вертелось на языке. И именно поэтому осёкся.

— Наши что? — переспросил Гуай Шао.

Гуан Фэн задохнулся. Горло сжалось, стало узким, как горлышко бутылки. Он смотрел в глаза напротив и не мог понять, что в них. Насмешка? Ожидание? Или та же беспомощность, что скручивала его собственные внутренности?

— Наши... связи, — выдохнул он наконец.

Самому себе противно стало от того, как жалко это прозвучало.

Гуай Шао медленно, непонимающе моргнул.

— Связи? — повторил он, пробуя слово на язык, будто оно было испорченным. — Хэ! Твой рассудок помутился.

Гуан Фэн смотрел на него и не мог ничего сказать:

«Да, помутился. Совершенно помутился. Я стою здесь, прижимаю тебя к дереву и несу какую-то чушь про связи, хотя на самом деле... Хотя на самом деле...»

Гуан Фэн ощутил, как сердце бьётся где-то не там — выше, в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые всё ещё сжимали ткань чужого рукава. Он не отступил.

— Ты прекрасно понимаешь!

Кулак снова врезался в дерево. На этот раз ближе. Совсем рядом с лицом Гуай Шао. Кора брызнула осколками, один чиркнул по скуле. Тонкая красная полоса проступила на бледной коже.

Гуай Шао не пошевелился.

Только глаза его изменились. Что-то в них натянулось и лопнуло.

— Ты ведёшь себя как...

«Остановись. Остановись, Гуан Фэн. Ты не знаешь, что ты сейчас скажешь. Ты не знаешь, что произойдёт после.»

Но ци печени уже поднялась на самый верх. Она текла по жилам, затапливала разум. Она заставляла говорить слова, которые он никогда не должен был произносить.

— Как кто? — голос Гуай Шао стал ниже, опаснее. Он резко выпрямился, оттолкнувшись затылком от ствола. — Как кто?!

Гуан Фэн выдохнул. Отвёл взгляд. И сказал:

— Как капризная наложница... которой не хватает внимания.

— Наложница...?

Гуан Фэн сам не верил, что произнёс это. Он хотел сказать другое. Он хотел сказать: «Ты ведёшь себя как человек, которому больно, и я не знаю, как это исправить, но я хочу, я пытаюсь, посмотри на меня, пожалуйста, посмотри на меня, как раньше». Но вместо этого с губ сорвалось это.

И назад не забрать.

Время замедлилось.

Гуан Фэн видел, как меняется лицо Гуай Шао. Не мгновенно. Слой за слоем.

Сначала проступило неверие. Брови чуть приподнялись, губы приоткрылись. Он не ослышался? Он правда это сказал?

Потом — медленное, страшное осознание. Как лезвие, которое входит в рану не сразу — сначала холод, потом боль.

А потом...

Потом что-то закрылось.

Не просто закрылось, а захлопнулось. Как ставни, которые заколачивают изнутри перед бурей. И за этими ставнями исчезло всё: тепло, надежда, что-то живое и трепещущее, что ещё секунду назад светилось в глубине янтарных глаз.

Гуай Шао отшатнулся.

Это было на полшага, не больше. Но Гуан Фэн заметил. Заметил, как дрогнули его губы — нижняя губа, чуть припухшая, искусанная за ночь. Как ноздри раздулись. Он сдерживал дыхание, сдерживал что-то, что готово было вырваться. Как ресницы опустились и поднялись. И за этот миг он успел спрятать всё.

Там, где только что была голая, незащищённая рана, теперь была гладкая, ледяная, без единой трещины стена.

— О, конечно, — голос Гуай Шао зазвучал привычно язвительно, но теперь в нём слышалось что-то ещё. Что-то, чего Гуан Фэн никогда раньше не слышал. Усталость. Такая глубокая, что от неё веяло могильным холодом. — Великий Гуан Фэн всё понял. Как обычно.

— Я не...

— Ничего.

Гуай Шао поправил смятый рукав. Движение было спокойным, почти церемонным. Как будто он не стоял только что прижатым к дереву с разбитой скулой. Как будто ему не только что плюнули в душу.

— Возвращаемся к Принцу. Мы теряем время.

Он оттолкнулся от ствола, обошёл Гуан Фэна — плавно, как вода огибает камень, не касаясь. И направился к краю поляны. Его спина была прямой. Плечи развёрнуты. Шаг твёрдый. Как будто ничего не произошло.

Гуан Фэн почувствовал, как внутри что-то рвётся. Что-то, чему он не знал названия, но что сейчас орало внутри него во всю глотку: «Останови его. Немедленно. Если он сейчас уйдёт, ты никогда не вернёшь того, что было. Никогда.»

— Мы только начали говорить, а ты...

— Разговор начал ты, — Гуай Шао резко оборвал его, не оборачиваясь. — А я его заканчиваю.

Гуан Фэн рванулся вперёд. Схватил его за руку — грубо, отчаянно, пальцы сомкнулись на локте.

— Подожди! Я...

— Отпусти.

Гуай Шао не обернулся. Не вырвал руку. Просто замер. И от этого спокойствия веяло такой угрозой, что у Гуан Фэна перехватило дыхание.

— Отпусти, — повторил он тихо. — Не заставляй меня обнажать Аншуй.

Пальцы Гуан Фэна разжались сами собой. Не потому что он испугался боя. Не потому что не смог бы противостоять. А потому что в голосе Гуай Шао не было угрозы. В нём была последняя черта. И если Гуан Фэн переступит его сейчас, пути назад не будет вообще.

Он стоял и смотрел, как удаляется спина в ало-черном ханьфу. Как ветер трогает пепельные волосы. Как фигура становится меньше, меньше, меньше, пока не растворяется среди деревьев.

И только тогда он позволил себе выдохнуть.

Выдох получился рваным, будто он всё это время не дышал.

«Чëрт.»

Он смотрел на свою руку — ту, что только что сжимала чужой локоть, — и видел, как дрожат пальцы.

«Я назвал его наложницей. Я назвал его...»

Он зажмурился.

Перед глазами всё ещё стояло лицо Гуай Шао в тот момент, когда слово сорвалось с губ. Как что-то погасло в его глазах. Как захлопнулись ставни. Как он отшатнулся всего на полшага, но этот полшага был как пропасть.

Гуай Шао вернулся стремительно шёл к тропе.

— Вы в порядке? — Окликнул их Синь Хуа.

— Всё в порядке, Ваше Высточество. Просто... обменялись парой слов. Прошу, возвращайтесь на тропу, мы сейчас подойдём.

Синь Хуа колебался на месте. Его взгляд скользил между ветвей по силуэтам. В конце концов он лишь вздохнул и кивнул.

— Хорошо. Только не задерживайтесь.

Он развернулся и исчез среди деревьев, оставив их снова наедине.

Через четверть ли его наконец догнали. Точнее Гуай Шао наконец вышел из леса. Всё это время он шёл не так далеко. Ему нужно было привести мысли в порядок.

—А где Гуан Фэн, — Спросил Синь Хуа. — Все хорошо?

— Да, он присоеденится... после. Пойдёмте, Принц, я поведу вас.

Синь Хуа нахмурился, бросив взгляд за спину Гуай Шао, но тот уже уверенно шагал вперед. Его осанка была прямой, а шаг твёрдым, будто ничего не произошло.

— Хорошо, — неохотно согласился Принц, поспевая за ним. — Но если он не появится в ближайший час, мы возвращаемся.

Гуай Шао лишь кивнул, не оборачиваясь. Его лицо оставалось спокойным.

Гуан Фэн стоял на поляне. Пальцы сжимали лицо до боли. Он посмотрел вдаль, где между деревьями мелькали удаляющиеся фигуры.

«Иди за ними. Сейчас же. Просто догони их и скажи... скажи что-нибудь.»

Но ноги будто вросли в землю.

Он провёл рукой по лицу, смахивая капли дождя — или это были слёзы? — и резко выдохнул.

— Трус, — прошипел он сам себе.

Где-то в ветвях прокричала ворона. Звук был резким и насмешливым. Гуан Фэн сомкнул челюсть и наконец сделал шаг вперёд — не по направлению к тропе, а в сторону, вглубь леса.

«Нужно время. Просто немного времени.»

Но даже сам он не верил этим мыслям.

Прошло четверть часа.

— Он что, совсем ушëл? — Синь Хуа остановился, оглядываясь.

Гуай Шао продолжал идти, но его плечи напряглись.

— Он найдёт нас. Не переживайте.

— Ты уверен? — Принц схватил его за рукав. — Что произошло между вами?

Гуай Шао наконец обернулся. Его глаза были тёмными. Такими же, как делал Эшэ, когда внутри него что-то пожирало его.

— Всё хорошо, Ваше Высочество.

Синь Хуа вздохнул, выпуская его рукав.

—...

Гуай Шао снова двинулся вперёд, но теперь его шаг был ещё тяжелее.

В это время Гуан Фэн шёл вглубь леса.

Ветки хлестали его по лицу, но он не чувствовал. Спотыкался о корни, но не замедлялся. В голове шумело. И шум этот был громче леса, громче ветра, громче птиц, громче всего.

«Наложница. Ты назвал его наложницей.»

Он стиснул зубы так, что челюсть заныла. Перед глазами всё ещё стояло лицо Гуай Шао в тот момент, как расширились его зрачки, как дрогнула губа, как что-то погасло в глубине янтарных глаз.

«Зачем. Зачем ты это сказал?»

Он сам не знал ответа. Вернее, знал, но не хотел признаваться. Слова вырвались, потому что он был зол. Зол на себя — за то, что не мог понять, что чувствует. Зол на Гуай Шао — за то, что тот заставлял его это чувствовать. Зол на весь мир — за то, что всё вдруг стало таким сложным, таким запутанным, таким невыносимо хрупким.

Лес расступился, и он вышел к ручью.

Вода здесь была прозрачной. Такой прозрачной, что видно было каждый камешек на дне. Солнце дробилось в ряби на сотни золотых осколков, и от этого рябило в глазах. Гуан Фэн остановился, тяжело дыша, и опустился на корточки у самой кромки воды.

В отражении на него смотрел чужой человек.

Нет, лицо было его — те же брови, тот же нос, тот же шрам над левой бровью, — но что-то в нём изменилось. Что-то появилось такое, чего раньше не было. Растерянность? Страх? Он смотрел на свои глаза и не узнавал их. Потому что они смотрели на него взглядом человека, который только что своими руками разбил что-то бесценное и только теперь начал понимать цену.

«Он больше никогда на меня не посмотрит. Нет. Почему меня вообще это волнует?!»

— Глупец! — выдохнул он и ударил кулаком по воде.

Отражение разбилось на сотню дрожащих осколков. Брызги полетели в лицо. Капли потекли по щекам. И он не сразу понял, что среди них есть другие — горячие, солёные. Не сразу. А когда понял, зло стёр их рукавом.

«Соберись. Соберись, ты, жалкий...»

В этот момент он услышал звук.

Тихий хруст ветки за спиной. Совсем близко. Слишком близко.

Гуан Фэн резко обернулся.

Горький осадок невысказанного. Часть 2. (无言之苦)

Тёмная фигура метнулась к нему из-за деревьев. Он успел увидеть плащ, капюшон, пальцы, сжимающие что-то. И тут же инстинкты воина взяли верх.

Он откатился в сторону, уходя от первого удара. Воздух рассекли — со свистом, с мерзким, режущим звуком. Мимо. Гуан Фэн вскочил, рука рванулась к сабле, но пальцы ещё не сомкнулись на рукояти, а позади уже хрустнуло.

Их было двое.

«Засада. Идиот, ты так погрузился в свои мысли, что не почувствовал. Ты...»

Первый нападавший снова бросился на него. Гуан Фэн увернулся. Плащ мелькнул в цуне от плеча. И успел ударить локтем. Он попал. Раздался глухой стон. Фигура отшатнулась, но второй уже был здесь. Он вырос за спиной, как из-под земли, и Гуан Фэн понял, что не успевает.

«Не успеваю. Не успеваю. Не успе...»

Удар обрушился на затылок.

Мир взорвался белой вспышкой. Боль была не острой, а тупой, глубокой. Она прокатилась от макушки до позвоночника, и ноги подкосились сами собой. Гуан Фэн попытался вдохнуть, но тело не слушалось. Колени ударились о землю — сначала одно, потом другое. Земля была холодной и мокрой от брызг ручья.

«Вставай. Вставай, ты, трус. Ты не можешь... Ты должен... Ты... Гуай Шао... Принц...»

Мысли путались.

Перед глазами плыли круги. Зелёное — кроны деревьев. Серое — небо. И красное — что-то тёплое текло по затылку, по шее, затекало за ворот ханьфу.

Он попытался поднять голову. Мир качнулся и поплыл. Кто-то схватил его за плечи, грубо, без жалости. И он услышал далёкий, как сквозь толщу воды, голос:

— Готов. Тащи его.

«Нет, я ещё... я могу...»

Но тело предало его окончательно. Руки повисли плетьми. Голова упала на грудь. Последнее, что он увидел, был мох на земле. Крошечные зелёные стебельки, примятые его коленом и муравей. Маленький чёрный муравей, который тащил куда-то сосновую иголку.

Гуай Шао шёл впереди Синь Хуа.

Никто не догадался бы, что внутри у него всё ещё клокочет та сцена у кедра. Что слово «наложница» до сих пор сидит под рёбрами, как заноза, которую не вытащить.

«Он назвал тебя наложницей. Капризной наложницей, которой не хватает внимания. Хэ. А ты что? А ты ушёл. Как всегда уходишь. Потому что бить в ответ проще, чем остаться и сказать...»

Он оборвал мысль.

Не сейчас. Не здесь. Рядом Синь Хуа, Вэй Инцзы где-то поблизости, миссия не ждёт. Всё остальное — потом. Всё остальное — никогда.

«Иди. Просто иди. Он догонит. Он всегда догоняет.»

И тут он почувствовал что-то странное.

Это был не звук, не запах. Это было где-то глубже — под сердцем, в том месте, где духовная сила соприкасается с чем-то бессловесным. Всплеск чужой энергии. Короткий, резкий, как крик, оборванный на полуслове. А потом — пустота.

«Гуан Фэн?!»

Он замер. Ноги вросли в землю. Сердце пропустило удар, а потом понеслось вскачь, как бешеный конь, которого хлестнули плетью.

— Мне... Мне кажется, что-то случилось...

Собственный голос показался ему чужим — слишком ровным, слишком спокойным для того, что творилось внутри.

— Что? — Синь Хуа поднял глаза, нахмурившись.

Гуай Шао не ответил. Он прислушался всем своим существом. Только шум леса: ветер в кронах, далёкий стук дятла, шорох осыпающейся хвои. Но за этими звуками не было ничего. Ни отголоска знакомой энергии. Ни тени присутствия.

Там, где только что билось что-то живое и горячее, теперь была пустота.

«Нет. Нет!»

— Я... Я вернусь. Надо вернуться.

— Опять?! — Синь Хуа схватил его за руку. — Мы только что...

— Что-то случилось. Ваше Высочество.

Он вырвал руку — грубо, не думая о приличии, не думая ни о чём, — и побежал.

Ветки хлестали его по лицу. Он не пригибался. Камни срывались из-под ног. Он спотыкался и снова бежал. Воздух жёг лёгкие. Юноша дышал ртом, как загнанный зверь, но не замедлялся. В голове билась одна мысль, одна-единственная, и она зациклилась, как сломанная мелодия:

«Только бы успеть. Только бы успеть. Только бы...»

Перед глазами всё ещё стояла его спина. И как он смотрел, не оборачиваясь. И слово «наложница», повисшее в воздухе. И его собственный голос: «Не заставляй меня обнажать Аншуй».

«Последнее, что он от тебя слышал. Угроза. Ты угрожал ему, а теперь...»

Он отшвырнул эту мысль, как отшвыривают ядовитую змею. Не сейчас. Не сейчас!

Поляна возникла перед ним внезапно. Он вылетел из кустов, едва не упав. Кедр стоял на месте, огромный и равнодушный. Под корнями была примятая трава. Следов борьбы не было. Гуан Фэна не было.

Никого не было.

Была глубокая тишина. Такая глубокая, что звенело в ушах. Гуай Шао сделал шаг. Потом ещё один. Опустил взгляд.

Земля была истоптана. Слишком много следов для одного человека. Он различал отпечатки сапог Гуан Фэна и рядом чужие. Их было несколько.

«Засада. Его взяли в засаду.»

Он побежал по веренице следов, пока не наткнулся на место у ручья. А потом он увидел кровь. Она лежала на листе папоротника. Это была всего лишь маленькая капля. Почти чёрная в зелёном сумраке леса. Рядом присохла ещё одна, на мху. И ещё одна на стволе кедра, там, где кора была сорвана ударом.

Гуай Шао замер.

Время остановилось. Или ему показалось. Просто мир вдруг сузился до этой капли на листе. Она ещё не засохла. Она была тёплой.

«Его кровь. Это его кровь. Он ранен. Он ранен, и ты не успел.»

Ноги подкосились. Он рухнул на колени. Не заметил, как острый камень впился в кожу, как холодная влага от земли пропитала ткань штанов. Пальцы потянулись к листу, коснулись капли. Поднесли к глазам. Растирали между подушечками.

«Это моя вина. Я ушёл. Я оставил его одного. Я сказал... Гуан Фэн... я сказал ему...»

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Гуан Фэна — их последний разговор. Как тот смотрел на него. Как запнулся на слове «связи». Как ударил кулаком по дереву, и кора осыпалась, и что-то дрогнуло в его глазах. Что-то, что Гуай Шао не позволил себе увидеть.

«Он хотел что-то сказать. Что-то важное. А ты не дал. Ты отвернулся и ушёл. Ты всегда уходишь первым, потому что это проще. Потому что боишься. Потому что...»

В горле встал ком. Он сглотнул его — с трудом, с болью, — и открыл глаза.

«Нет. Нет времени. Он жив. Я знаю, что он жив. Я чувствую. Ещё не поздно. Ещё можно успеть.»

Он медленно поднялся. Колени дрожали. Он заставил их выпрямиться. Руки сжались в кулаки. Он заставил их не дрожать. Воздух входил в лёгкие рывками. Он заставил себя дышать ровно.

Гуай Шао закрыл глаза и выпустил свою духовную силу.

Она разошлась от него невидимой волной сквозь мох и корни. Сквозь стволы деревьев и толщу земли. Сквозь весь этот проклятый лес, который посмел забрать то, что принадлежало ему.

«Где ты. Шуянь, дай мне знак. Я найду тебя. Я найду, чего бы это ни стоило. Я...»

Его духовная сила наткнулась на какую-то преграду и отпрянула. Это была мощная печать, поставленная умелым практиком. Она глушила всё. Глушила его.

Гуай Шао открыл глаза.

— Нас нашли, — прошептал он.

Голос был чужим, пустым. Таким, каким говорят, когда все слова уже кончились, а осталась только ярость.

За спиной послышался шорох, торопливые шаги и запыхавшееся дыхание.

— Гуай Шао?! — Синь Хуа выбежал на поляну, едва не поскользнувшись на мокрой траве. Его глаза расширились, когда он увидел следы. Кровь. Сломанные ветки. И лицо Гуай Шао — такое, какого Принц никогда не видел. — Что... кто...

— Нас нашли, — повторил Гуай Шао, глядя на листья с кровью. — Он попал в ловушку.

Синь Хуа побледнел. Его рука сама потянулась к амулету на поясе. Он сжал его так, что грани впились в ладонь.

— Гуан Фэн?!

— Я найду их.

«Я найду тебя. Даже если для этого придётся перевернуть каждую гору, осушить каждое болото, вспороть глотку каждому, кто встанет у меня на пути. Ты не умрёшь, Гуан Фэн. Ты не имеешь права умереть.»

Синь Хуа захотелось биться головой о ближайшее дерево:

«Сначала Эшэ, теперь Гуан Фэн. Всё рушится. Мы полностью разобщены. Нужно что-то предпринять.»

Он типа предположил:

— Может, это то самое существо, что было в городе?

— Я не знаю, но...

За спиной послышался шорох листвы:

— Принц, назад! — Резко скомандовал Гуай Шао.

— О, вы здесь? — Из кустов выпрыгнула Вэй Инцзы, приземлившись прямо перед ними. — Я облетела почти весь лес в поисках, а нашла вас почти на окраине. Почему бы не пойти по главной дороге?

Гуай Шао заставил свои пальцы отпустить рукоять. Это было трудно, потому что внутри всё орало: «Убери её с дороги. Отбрось. Нет времени на этот театр. Нет времени на неё.» Но он заставил себя. Заставил свои губы растянуться в привычной усмешке. Заставил голос звучать ровно.

— Ты?! Да какая... Да какая разница, где идти? Здесь воздух чище! — парировал демон с янтарными глазами.

Гуай Шао был готов прирезать её прямо здесь:

«Она знает. Или догадывается. Спокойно. Дыши. Не дай ей повода.»

— Я нашла ближайший путь к ущелью... Погодите, а где ваш третий спутник? ... Ваш отряд тает на глазах. Второй Принц так и не вернулся, а Гуан Фэн уже сгинул?

Гуай Шао сдержал неожиданный позыв сломать ей руку.

— Он выполняет поручение...

Её присутствие ощущалось как лёгкая дымка ядовитого тумана.

— И он тоже? Хэ-хэ, как и Эшэ? Любопытно. А как же долг защищать Принца?

Гуай Шао едва заметно нахмурил брови:

«Она играет с тобой. Она не знает наверняка. Она проверяет. Не ведись. Не ведись.»

Но внутри уже поднималась волна. Ему хотелось схватить её за горло. Прижать к ближайшему дереву. Сказать: «Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Ты понятия не имеешь, что он для меня...»

Он сдержался.

Сглотнул эту волну. Загнал обратно, в самый низ живота, туда, где уже клокотала ярость на самого себя.

— Госпоже Вэй нужно опомниться. — Вдруг вступил Синь Хуа. — Вы хотите оспорить мои решения, кого мне куда посылать? Не кажется ли вам, что ваша дерзость стала чрезмерной?

— Конечно, нет, Ваше Высочество. Прошу простить эту недостойную.

— Тогда пошли.

«Если мы сейчас пойдём искать Гуан Фэна, то эта змея точно что-то заподозрит. Проклятье! — Гуай Шао не хотелось терять времени на поиски, но выхода не было. — Оставлять Принца одного и отправляться на поиски тоже плохая идея. Она может сделать всё, что угодно.»

Они шли по узкой тропе, которая петляла между деревьев, постепенно поднимаясь в гору. Воздух становился прохладнее, а вокруг царила неестественная тишина. Не было ни птиц, ни божественных зверей, ни мелкой нечисти.

Гуай Шао шёл впереди Синь Хуа. Его взгляд скользил по земле, кустам, стволам деревьев в поисках силуэта Гуан Фэна. Синь Хуа тоже видел. Его шаги стали осторожнее. Пальцы слегка сжали рукоять кинжала за поясом. Он бросил взгляд на Гуай Шао, но тот лишь едва заметно покачал головой: «Не сейчас.»

— Ваше Высочество, не отставайте! — Вэй Инцзы обернулась.

— Мы идем. — Сухо ответил он.

К вечеру они наконец добрались до ущелья. Скалы здесь вздымались вверх, а узкий проход между ними был едва заметен среди камней. Дорогу вперёд преграждало обширное болото. У самой кромки воды, цепляясь за зыбкую почву, росли заросли камыша и речного оникса.

— Вот, — Вэй Инцзы указала вперёд. — Там начинаются болота. Будьте осторожны — земля коварна, а туман скрывает опасности.

Синь Хуа кивнул.

Она ухмыльнулась — на этот раз без яда, почти дружелюбно. И достала из рукава маленький бумажный талисман. Протянула Принцу.

— Я буду рядом, если понадоблюсь. Просто сожгите талисман.

И прежде чем они успели что-то ответить, она прыгнула вверх по скале, исчезнув в темноте. .

Они стояли в тишине около минуты, пока Синь Хуа наконец не спросил:

— Что будем делать? Гуан Фэн сейчас явно далеко от нас.

Гуай Шао смотрел в туман, туда, где начиналось болото, но вряд ли видел его. Перед глазами стояла всё та же картина: примятая трава, сломанные ветки, тёмная капля на листе папоротника. Он заставил себя ответить.

— По пути я заметил следы сражений демонов с демонами. Никого не убили. Крови на земле и коре было слишком мало. Надо быть осторожными. В этих местах много ядовитых тварей. Вероятно, кого-то подали на стол вместе с уткой.

— Нам нужен план...

Они сели и стали думать.

На другом концу леса Гуан Фэн проснулся от острой боли в затылке. Он не сразу понял, где он находится.

«Жив. Я жив.»

Первая мысль была даже не мыслью, а инстинктом. Тело воина оценивало ущерб быстрее разума. Голова болит, но череп цел. Руки связаны. Ноги свободны. Глаза завязаны. На лице что-то — повязка через нос, пропитанная чем-то сладковатым.

Он попытался пошевелиться. Не вышло. Он попытался призвать духовную силу. Ничего. Там, где обычно текла горячая, знакомая с детства энергия, теперь была пустота.

«Печать. Мощная. Слишком мощная для обычных разбойников.»

Где-то рядом раздались шаги. Они были мягкие, осторожные. Подошвы явно из хорошей кожи, не сапоги простых наёмников. Гуан Фэн замер. Он не мог видеть, не мог чувствовать духовную силу, но слух обострился до предела.

— Ваш приказ успешно выполнен.

— Хорошо. Господин будет доволен. Всё идет по плану.

Шаги стали ближе. Гуан Фэн почувствовал, как воздух колыхнулся у лица. Кто-то наклонился над ним. Он не шевелился. Дышал ровно, глубоко, притворяясь, что всё ещё без сознания.

— Этот... крепкий. Хорошо держался. Почти достал Фэн Сяо.

— Почти не считается. Сними с него лишнее.

Пальцы коснулись его пояса. Гуан Фэн стиснул зубы. Его обыскивали. Вытащили саблю, сняли походный мешок, выудили из рукава запасной кинжал. Он терпел. Сейчас было нельзя двигаться. Сейчас он беспомощен как ребёнок. Без силы, без оружия, с печатью, глушащей ци. Если он дёрнется сейчас, его просто убьют.

«Жди. Жди, Гуан Фэн. Ты выберешься. Но не сейчас. Не сейчас.»

— Оставить его здесь?

— Да. Господин распорядится позже. Поставь усиление на печать. И проверь повязку. «Чёрный лотос безмолвия» должен держать его сонным. Если очнётся раньше времени... Лучше подсыпь новую пыльцу.

— Понял.

Шаги стали удаляться. Гуан Фэн считал их, пока они не стихли совсем. И тогда он позволил себе выдохнуть. Губы дрогнули от злости, от бессильной, жгучей, скручивающей внутренности ярости, которую некуда выплеснуть.

В голове мутилось. Сладковатый запах от повязки проникал в лёгкие, обволакивал мысли, делал их вязкими и медленными. Они говорили о «Чёрном лотосе безмолвия».

«Не заснуть. Нельзя заснуть. Если ты заснёшь, ты...»

Он попытался удержать сознание, но тьма уже подступала. Сопротивляться ей было всё равно что плыть против течения.

«Гуай Шао... я... прости... я не успел... сказать...»

Тело обмякло. Голова упала на грудь. Гуан Фэн рухнул в темноту.

Гуай Шао ходил кругами которую минуту.

— И что, мы пойдём к Герцогу Чжао вдвоём? Это безумство! — Взвыл Синь Хуа. — Зная, что он ненавидит Князя Пустоши, меня он точно не будет рад видеть. А ловушки там явно будут не хуже прежних. Это опасно.

Гуай Шао сжал кулаки. Он чувствовал, как ярость кипит в его груди, но внешне он оставался холодным.

— У нас нет выбора. Если мы сейчас повернём назад, то непременно встретимся с Вэй Инцзы. И нам будет не избежать разговоров. Скорей всего за нами и сейчас идёт слежка. Князь Пустоши точно послал её не одну. Будем надеяться, что Гуан Фэн сможет за себя постоять...

Он замолчал, не договорив.

Синь Хуа вздохнул, проведя рукой по лицу. В его глазах читалась усталость.

— Гуай Шао, мне претит сама мысль его бросать, но выхода нет, поэтому нам срочно необходим план.

Гуай Шао резко повернулся к нему

— Мне нужно время, чтобы всё обдумать. Предлагаю остановиться на ночлег, отдохнуть, а потом уже что-то решать.

— Хорошо.

«Всё хорошо, Гуай Шао, ты справишься, ты найдешь его. Только выживи, глупец.»

Тень в углу пещеры. Часть 1.(洞穴角落的阴影。)

Синь Хуа и Гуай Шао остановились в очередной пещере. Она была совершено непримечательной. Только сыростью здесь практически не пахло. Они развели огонь и сели у костра.

— Если Вэй Инцзы добилась своего и проводила нас до четвёртого меча. Может, всё таки слежка за нами прекратилась. Давай просто вернёмся?

— Принц, боюсь, что это не так... Нам нужно обдумать план, как...

Неожиданно у изголовья пещеры послышался глухой звук, будто упал мешок редиса. Оба юноши сразу же напряглись. Гуай Шао схватился за Аншуй.

— Я пойду посмотрю.

— Пойдём вместе! — Синь Хуа уже был рядом.

— Хорошо. Но оставайтесь за моей спиной.

У входа что-то лежало.

Тёмный силуэт на фоне серого неба. Он был скрюченный и неподвижный.

«Человек? Кто-то подбросил тело к нашему порогу. Ловушка? Или послани? Или...»

Он выглянул наружу, озираясь по сторонам. Никого не было. Только ветер гнал по камням сухую листву, только далёкий крик какой-то ночной твари. Те, кто это сделал, уже скрылись. Или наблюдали из темноты. Сейчас это не имело значения.

Гуай Шао опустил взгляд на тело и замер.

Волосы. Тёмные, спутанные, с запёкшейся кровью у виска. Разворот плеч — слишком знакомый, до боли, до скрученных внутренностей. Рука, откинутая в сторону, — со шрамом над костяшками, который он знал. Знал, откуда он и когда был получен.

«Нет.»

Мир сузился до этой фигуры на земле. Звуки исчезли. Собственное дыхание остановилось.

Это был Гуан Фэн.

«Нет. Нет, этого не может быть. Я только что... Я уже... я уже почти... он мёртв? Нет.»

Он не помнил, как сделал следующий шаг. Ноги подкосились, и он рухнул на колени рядом с телом. Камень впился в чашечки, но он не почувствовал. Его руки потянулись к лицу Гуан Фэна, но замерли в цуне от кожи. Замерли и задрожали.

«А вдруг он... вдруг я сейчас коснусь, а он холодный. Вдруг это просто тело. Вдруг его подбросили как послание. Как...»

Он не смог додумать. Просто издал какой-то звук. Воздух вышел через стиснутые зубы.

— Шуянь...

Имя вырвалось само. Он не узнал собственного голоса.

Пальцы наконец коснулись щеки. Кожа была холодной, но под ней ещё билась жилка. Слабо. Едва уловимо. Но билась.

«Жив. Он жив. Жив, жив, жив.»

Это слово зациклилось в голове, как молитва. Гуай Шао наконец выдохнул, будто всё это время не дышал. Руки задвигались сами: проверить пульс на шее, приподнять веко, ощупать затылок.

— Как... — Гуай Шао резко поднял голову, озираясь. — Кто-то просто оставил его здесь? Это ловушка?

Синь Хуа уже присел рядом. Его лицо было бледным, но голос звучал на удивление твёрдо:

— Он в порядке? Нужна помощь?

— Нет. — Гуай Шао сжал зубы, пытаясь взять себя в руки, но пальцы всё ещё дрожали, когда он раскрывал ворот ханьфу Гуан Фэна. — Он под воздействием какой-то печати. Видите эти отметины на запястьях? Следы от энергетических оков.

Он разорвал ткань шире и замер снова.

На груди Гуан Фэна, прямо над сердцем, был выжжен символ. Тонкие линии, оплетавшие акупунктурные узлы, пульсировали остаточной, чужой энергией. Печать, подавляющая демоническую ци. Поставленная тем, кто знал, с кем имеет дело.

«Его не просто связали. Его выпотрошили. Высосали силу. Оставили пустую оболочку. Они! Б***»

— Кто-то просто выбросил его, как мусор... — голос его прозвучал глухо, почти безжизненно. Но внутри уже поднималась горячая, тёмная волна.

Синь Хуа осторожно положил руку ему на плечо. Жест был лёгким, почти невесомым, но именно эта осторожность привела Гуай Шао в чувство.

— Но он здесь. И он жив. Это главное.

Гуай Шао резко выдохнул. Сжал и разжал кулаки, прогоняя дрожь.

— Надо перенести его внутрь. Осторожно. У него могут быть внутренние повреждения.

Они подняли его вдвоём. Тело Гуан Фэна оказалось тяжёлым — тяжелее, чем помнил Гуай Шао, — и безвольным. Голова запрокинулась, открывая длинную, беззащитную линию горла. Гуай Шао отвёл взгляд. Сейчас не время. Сейчас — только дело.

Они уложили его у костра. Гуай Шао опустился на колени рядом и начал работать. Раскрыть одежду. Осмотреть грудь, живот, рёбра. Проверить зрачки. Прослушать дыхание. Синь Хуа молча стоял рядом, не задавая вопросов.

— Это... — Гуай Шао наконец выпрямился, держа два пальца над солнечным сплетением Гуан Фэна. — Печать подавления ци. Серьёзная. Без вмешательства он может не проснуться.

— Что нам делать?

Мгновение он колебался. Прямой влив ци — это опасно. Если печать даст откат, пострадают оба. Но другого выхода не было.

Он резко вонзил два пальца в точку ниже ключицы Гуан Фэна и закрыл глаза, направляя поток. Его собственная ци хлынула в чужое тело, и он почувствовал, как печать сопротивляется. Как она вгрызается в его энергию, пытаясь погасить её, отбросить назад. На лбу выступила испарина. Челюсть сжалась до хруста. Он давил сильнее, пробивая заслон за заслоном.

Тело Гуан Фэна напряглось. Спина выгнулась дугой над каменным полом. Глаза резко распахнулись на один безумный, дикий миг, а потом снова закрылись. Дыхание выровнялось. Грудь заходила ровнее.

Гуай Шао вытащил пальцы. Его собственная рука дрожала, то ли от напряжения, то ли от чего-то ещё.

— Жив... — выдохнул он и опустил голову. Волосы упали на лицо, скрывая выражение. — Всё хорошо. Телу нужно время на восстановление.

Синь Хуа сжал тыкву-горлянку с водой. Его голос прозвучал глухо:

— Он просто исчерпал силы?

— Печать вытянула почти всё. Я восполнил, что смог. Остальное — за ним.

Он не сводил глаз с лица Гуан Фэна. Тот лежал неподвижно, но теперь это была неподвижность сна, а не смерти. Щёки всё ещё были бледными, но губы начали возвращать оттенок — слабый, едва заметный розовый.

«Кто-то осмелился. Кто-то наложил на него руки. Кто-то выжег печать на его груди и выбросил, как мусор! Когда я найду их!»

Мысль резала по живой ране. Но ещё глубже, под яростью, пульсировало другое. То, от чего он не мог отмахнуться:

«Он здесь. Он вернулся ко мне. Вернулся, даже после того, что я сказал. После того, как я угрожал ему Аншуем. После всего. Он выжил и вернулся.»

На одно короткое, обжигающее мгновение Гуай Шао позволил себе поверить, что это не случайность. Что Гуан Фэн боролся — за себя, за миссию, за них. Что он вырвался и пришёл. Он положил голову на его грудь и закрыл глаза.

«Он жив. Жив. Он...»

Но тут же одёрнул себя.

«Не придумывай. Он просто сбежал. Просто шёл к пещере, потому что здесь Принц. Не потому что ты. Никогда не потому что ты.»

Он резко поднялся.

— Я пойду проверю, не следят ли за нами.

— Подожди. — Синь Хуа схватил его за рукав. — Ты тоже на грани. Отдохни.

Гуай Шао дёрнулся, но не вырвался.

— Я в порядке.

— Ты дрожишь. — Принц сжал ткань крепче. — Я приказываю тебе остаться. Иначе у нас будет два тела вместо одного.

Они замерли в молчаливом противостоянии. Потом плечи Гуай Шао опали — незаметно для чужих глаз, но Синь Хуа заметил.

— Хорошо, — выдохнул он и опустился обратно к костру. Закрыл лицо ладонями. Впервые за этот бесконечный день он выглядел не просто разбитым, а разбитым.

Синь Хуа молча протянул ему сосуд с водой. Гуай Шао взял, но пить не стал. Его взгляд снова прилип к бледному лицу Гуан Фэна. Тот лежал у костра. И это было единственным, что сейчас имело значение.

Ночь тянулась мучительно долго.

Гуай Шао не спал. Он сидел, прислонившись спиной к стене пещеры, и ждал. Ждал, сам не зная чего. Может быть, движения. Может быть, вздоха. Может быть, чтобы Гуан Фэн открыл глаза, и всё стало как прежде. Или не стало. Лишь бы открыл.

Костер почти догорел. Угли подёрнулись пеплом, и свет в пещере стал мягким и дрожащим. Синь Хуа давно уснул у входа, завернувшись в плащ.

Гуай Шао смотрел на лицо Гуан Фэна. Тени от угасающего огня скользили по его скулам, по шраму над бровью, по приоткрытым губам, и в этом неверном свете он казался младше, беззащитнее. Тем, кого Гуай Шао никогда не видел или не позволял себе видеть.

«Спи. Тебе нужно восстановиться. Я покараулю.»

Он сам не заметил, как стал клевать носом. Веки тяжелели. Голова клонилась вниз. Он одёргивал себя, снова выпрямлялся, но усталость брала своё. В какой-то момент он перестал бороться. Провалился в дрёму — чуткую, поверхностную, но достаточную, чтобы не услышать, как Гуан Фэн пошевелился.

Через несколько часов Гуан Фэн открыл глаза.

Первое, что он увидел, каменный свод пещеры. Они были низкий, неровный и чужой. Второе — тепло костра, угасающего, но ещё живого. И третье — лицо над собой.

Гуай Шао спал. Спал, склонившись над ним, уронив голову на грудь. Его пепельные волосы свесились вниз, окантовывая бледное лицо. Во сне оно изменилось. Исчезла привычная колкость, исчезла язвительная ухмылка, исчез лёд. Осталась только усталость, тени под глазами, приоткрытые губы. И что-то ещё — что-то, чего Гуан Фэн не мог определить, что-то слишком голое, слишком беззащитное для человека, который всегда носил маску.

Он медленно провёл пальцами по руке Гуай Шао, едва касаясь, почти невесомо. Кожа была тёплой. Жилка на запястье билась ровно, спокойно. Гуан Фэн задержал пальцы на секунду дольше, чем нужно, и сам не заметил этого.

«Как я здесь оказался? Последнее, что помню — пещера, голоса, сладковатый запах... А потом — темнота.»

Он попытался восстановить цепочку событий, но в голове было мутно. Обрывки. Чужие руки. Боль в затылке. Чей-то голос: «Господин будет доволен». А до этого — кедр. Слово, которое он бросил, как камень. «Наложница». Лицо Гуай Шао в тот момент. Как что-то погасло в его глазах.

«Я должен с ним поговорить. Я должен...»

Он попытался приподняться. Тело отозвалось глухой, ноющей, повсюду болью. В этот момент Гуай Шао резко дёрнулся. То ли от кошмара, то ли просто почувствовав движение. Его голова вскинулась, глаза распахнулись, а потом пальцы впились в ткань одежды Гуан Фэна.

— Не... уходи... — прошептал он сквозь сон.

Голос был сорванный, хриплый, полный такого отчаяния, какого Гуан Фэн никогда не слышал от него, даже в самые тёмные моменты. И от этого шёпота у него внутри что-то перевернулось.

«Ты даже во сне... даже во сне боишься, что я уйду?»

— Не уйду, — тихо ответил он. — Я здесь.

Гуай Шао, кажется, услышал. Его дыхание стало ровнее. Но пальцы не разжались. Они держались за ткань так, будто это была единственная твердь в мире, где всё остальное рушилось. Гуан Фэн не стал вырываться. Он лежал неподвижно, глядя, как последние искры костра отражаются в пепельных волосах Гуай Шао, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Что-то болезненное, тёплое и запретное.

«Зачем ты так себя ведёшь? Лучше возненавидь меня. Это будет проще для нас обоих. Проще и... правильнее.»

Он сжал зубы. Осторожно, почти нежно, он начал высвобождать ткань из пальцев Гуай Шао — медленно, чтобы не разбудить. Но его собственное тело предало его: мышцы дрогнули, причиняя вспышку боли, и Гуай Шао открыл глаза.

Они были не сонные, не затуманенные, а тёмные, острые. Они уставились прямо в него. И в них было что-то, от чего у Гуан Фэна перехватило дыхание.

— Ты... — Гуай Шао приподнялся. Его голос был хриплым от сна, но в нём не было и тени сонливости. — Ты снова пытаешься уйти?

— Я... хотел выпить воды. У меня болит голова. Меня одурманили.

Они оба встали. Гуан Фэн чуть шатался. Гуай Шао смотрел на него, не в силах отвести взгляд.

«Когда ты смотришь на меня так, я перестаю понимать, кто я. Я не должен чувствовать... не должен хотеть... не должен...»

Гуай Шао смотрел долго и молча. И в его взгляде происходило что-то, чего Гуан Фэн не мог понять: он смотрел на него так, будто видел насквозь. Будто прочитал каждую мысль, каждое сомнение, каждый страх, и принял решение.

— Гуай Шао... — начал он, но осёкся.

— Замолчи.

И прежде чем Гуан Фэн успел что-то ответить, Гуай Шао схватил его за воротник и притянул к себе. Их лбы почти соприкоснулись. Дыхание смешалось.

— Тысячу раз ты пытался оттолкнуть меня, — голос Гуай Шао прозвучал низко, почти рычаще. — Тысячу раз я позволял тебе. Но сегодня... сегодня ты лежал здесь, едва дыша, и я думал, что потерял тебя. Я сидел над твоим телом и думал, что последнее, что ты от меня слышал — это имя клинка.

Гуан Фэн замер. Воздух застрял в горле.

— Я...

— Я испугался, — перебил Гуай Шао. — Ты понимаешь? Я, который прошёл через сотню боёв и не боялся никого, — я испугался. Испугался, что ты не откроешь глаза. Что я не успею сказать. Что всё закончится вот так — без слов, без смысла, без ничего.

«Что ты такое говоришь? Прекрати.»

Мысли путались. Сердце колотилось где-то в горле. Гуан Фэн не мог понять, что чувствует.

— Ты говоришь несвязные речи, — выдавил он.

Гуай Шао тихо усмехнулся. В этой усмешке не было яда.

— Разве? Ты сам прекрасно всё понимаешь. Но тебе проще притвориться, что между нами ничего нет. Проще сбежать. Проще ударить.

— Ты спас меня. Спасибо. — голос Гуан Фэна стал жёстче, он пытался вернуть контроль, но пальцы Гуай Шао держали крепко. — Теперь отойди. Мой долг я верну, когда представится случай. Не забывай о нашей миссии.

— К чёрту миссию!

Гуан Фэн открыл рот, чтобы возразить, но не успел.

Пальцы Гуай Шао впились в воротник сильнее. Ткань затрещала. Гуан Фэн почувствовал рывок. И в следующий миг их губы встретились.

Это было грубо, отчаянно и неумело. Гуай Шао целовал его так, будто это был последний поцелуй в его жизни. В этом поцелуе не было нежности. Была лишь жажда, боль, всё, что он не мог сказать словами.

Гуан Фэн застыл.

На одно короткое, немыслимое мгновение его тело отказалось подчиняться. Оно не оттолкнуло. Не отдёрнулось. Оно замерло. И губы — его собственные губы — дрогнули в ответ.

«Ты!»

Его настиг ужас. Ужас от того, что на долю секунды он ответил. Или почти ответил. Или позволил себе не сопротивляться.

Ярость вспыхнула в груди. Его кулак взлетел раньше, чем он успел осознать. Удар пришёлся точно в челюсть. Костяшки обожгло болью. И Гуай Шао отлетел назад. Его спина ударилась о стену пещеры. Голова мотнулась. По подбородку потекла тонкая струйка крови.

Гуан Фэн тяжело дышал. Его пальцы дрожали. Всё тело дрожало. Он смотрел на Гуай Шао, привалившегося к стене, и не чувствовал раскаяния. Он чувствовал что-то другое — что-то страшное, что-то, чему он не знал названия.

— Ты... — прошипел он. Голос сорвался.

Гуай Шао медленно провёл пальцем по разбитой губе. Посмотрел на кровь и усмехнулся.

— Что ты творишь?!

— Это был единственный способ достучаться. Раз слова бессильны.

— Ты с*** сын! Ты перешёл черту. Ты перешёл черту, когда решил, что можешь решать за меня! Что для меня «лучше». Что мне «проще».

Гуан Фэн шагнул вперёд. Теперь они стояли вплотную. И воздух между ними был таким плотным, что, казалось, его можно резать ножом.

— Запомни раз и навсегда, Гуай Шао. — Его голос упал до шёпота. — Забудь. Забудь всё, что было в твоей голове. Между нами ничего нет. Не было. И никогда не будет. Хватит вести себя как голодный пёс. Хватит унижать себя и меня. Выбрось эти иллюзии из головы! Ты для меня — никто!

Но на лице Гуай Шао не было ни обиды, ни гнева. Только странная, пустая улыбка.

— «Ничего нет. Не было. И никогда не будет», — повторил он медленно, будто пробуя эти слова на вкус. И улыбка стала ещё горше. — Что ж. Я тебя услышал.

Синь Хуа, проснувшийся от шума, встал между ними. Его лицо было бледным.

— Гуан Фэн. Гуай Шао. Вы совсем помутнели разумом? Вы бьёте друг друга? Здесь? Сейчас? После... После... Ты только лежал без сознания. Как ты вообще стоишь на ногах? Почему... Почему на его лице кровь? Вы что подрались? Вы, вы... Немыслимо. Просто немыслимо.

Гуан Фэн отвернулся, сжимая кулаки. Ногти впились в ладони, и он почувствовал, как по пальцам течёт что-то тёплое.

«Я сделал то, что должен был. То, что правильно. Я защитил нас обоих. Так почему... почему внутри так пусто?»

Гуай Шао поднялся, отряхнулся, посмотрел на Принца. И впервые за весь этот безумный день его взгляд был спокойным, почти нормальным, чти прежним.

— Ты прав, — сказал он негромко. — Здесь не место для этого.

Он повернулся и направился к выходу, но Синь Хуа резко вскочил, преградив ему путь.

— Куда?

— Проверить окрестности. Не волнуйтесь. Я вернусь быстро.

Тень в углу пещеры. Часть 2. (洞穴角落的阴影。)

Гуай Шао вышел из пещеры. Резкий, как пощечина, ночной воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть всем телом. Он отошёл на несколько шагов в лунную выхолощенную тишину. Опёрся ладонями о холодный, шершавый камень скалы, головой вниз. Камень впивался в кожу, напоминая о реальности, которая казалась сейчас менее осязаемой, чем туман внутри. Дыхание срывалось, горячими клубами пара, таявшими в мраке.

«Холодно. Хорошо. Очнуться надо. Ударил. По лицу.»

Пальцы впились в камень так, что ногти, словно рисовая бумага, ломились и крошились, оставляя на серой поверхности темные царапины.

«Ударил. По лицу. За то, что я посмел. За то, что я... После всего... после того как он лежал там, бездыханный, почти холодный труп, после того как я.»

Он резко вдохнул, почти зарычав.

— Глупец. Наивный глупец. Гуай Шао. Ты и есть насильник. Достучался кулаком по собственной челюсти. Унизил его. На глазах у Принца.

Горечь, едкая и обжигающая, как желудочный сок, подступила к горлу. Он зажмурился, но под веками всё ещё стояло лицо Гуан Фэна. Не то, искажённое яростью после удара, а другое — восковое, безжизненное, — каким оно было, когда он нашёл его у входа в пещеру. Холодная кожа. Слабый пульс. Печать, выжженная на груди.

«Он едва не умер. Он едва не умер, а я... я полез к нему с поцелуем, как... как...»

Он ударил себя по лбу.

— Он прав. Перешёл тысячу черт... Он... Он меня испугал. Видеть его таким... бездыханным и бледным...

Он резко тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху, пытаясь вытереть эту мертвенную картину из памяти, но она въелась, как дым от костра.

«...а потом снова попытался уйти.»

Ему стало невыносимо душно даже в этом ледяном воздухе. Он резко пошёл прочь от пещеры. Ноги двигались сами, унося его от источника боли и стыда. Камни хрустели под сапогами. Звук казался невыносимо громким.

«Нас нет, не было и не будет «НИКОГДА».

Повторял он про себя.

— Хватит. Хватит! Тысячу раз оттолкнуть — и на тысячу первый добить. Как унизительно. Принц был прав. Я выставил напоказ свои грязные, недостойные чувства.

Тяжесть вины придавила плечи, заставив сутулиться. Он шёл, не разбирая дороги, пока не оказался у самого края. Внизу чернела пропасть. Ветер трепал волосы, забирался под одежду, выстужая тело до костей.

— Но он жив. Он жив. Он дышит. Он там, в пещере, у огня, под защитой. Гуан Фэн. Ненавидь. Презирай. Пусть ты никогда не простишь. Но ты жив. И это всё, что имеет значение. Единственное, что должно иметь значение...

Эта мысль пробилась сквозь чащу самоуничижения, слабая, но упорная, как росток сквозь пыль дорог.

Он остановился, поднял лицо к черному, усыпанному звездами небу, вдыхая полной грудью. Холодный воздух обжег легкие, но прояснил мысли.

«Надо осмотреться. Быстро. И... вернуться.»

Мысль о возвращении сжала сердце, но он заставил себя продолжить.

«Долг — единственное, что у тебя осталось, Гуай Шао. Даже если каждый его взгляд будет как плевок в лицо. Даже если он никогда больше не посмотрит на тебя иначе, чем сейчас — как на пустоту.»

Он сглотнул ком в горле.

«Никогда.»

— Больше не трону. Не подойду ближе, чем требует долг.

Он сжал кулаки.

«Идти и делай свою работу. Защищай Принца и...»

— Проклятье. Я же поступил, как и Эшэ... Он меня возненавидет.

Он повернулся спиной к пропасти. На мгновение мелькнуло дикое, неконтролируемое желание шагнуть. Шагнуть в эту тишину, в этот холод, где больше не будет боли, стыда, этого невыносимого давления разбитого сердца. Где слово «никогда» наконец потеряет смысл.

— Трус. Ты и это не можешь. Даже убежать по-настоящему не способен. Жив. Этого должно хватить.

Он заставил себя сделать шаг назад от края. Потом ещё один, и ещё. Шаги его по неровному камню звучали глухо. Каждый камешек под подошвой сапога напоминал о тысяче острых «никогда», вонзившихся в сердце. Взгляд скользил по теням скал. Уши ловили малейший шорох в ледяной тишине. Но душа была глуха и слепа, заточённая в клетку из собственной клятвы.

«Слева — выступ, чисто. Справа — расщелина, пусто. Вон та тень... просто камень. Ничего. Всегда ничего. Как и будет теперь — всегда ничего между нами.»

Мысли стучали монотонно, как капли воды, точащие камень отчаяния.

— Долг. Только долг. Защитить Принца. Защитить... его. Даже от самого себя. От своих необдуманных порывов, своих грязных, ненужных чувств.

Завершив обход, он вернулся к пещере. Оранжевый отблеск костра лизал каменный порог, выхватывая из мрака клочья пара от дыхания, если приглядеться. Там было тепло. Там была жизнь. Там был он. И возвращение туда казалось пыткой хуже любой физической боли.

«Твоё место — на пороге.»

Он сделал первый шаг назад, к свету. Воздух у входа в пещеру был уже не таким леденящим, в нем чувствовалась едва уловимая тягучесть дыма и тепла. Этот контраст обжигал легкие сильнее холода. Он остановился в шаге от входа, в полосе глубокой тени, еще не достигнув света костра. Отсюда было видно. Принц сидел у огня. Его профиль был сосредоточен и спокоен, он что-то тихо говорил. И рядом с ним, чуть поодаль, прислонившись к стене пещеры, сидел Гуан Фэн.

Сердце Гуай Шао сжалось в ледяной ком. Даже в полумраке он различил бледность лица Гуан Фэна. Тени под закрытыми глазами, резкую линию сжатых губ. Зрелище было одновременно невыносимым и завораживающим. Грудь под тонкой тканью одежды медленно поднималась и опускалась. Но расстояние между ними казалось теперь пропастью, через которую не было мостов.

Гуан Фэн открыл глаза. И взгляд его, тусклый, усталый, полный глухой боли и... чего-то еще, что Гуай Шао не смел назвать, скользнул по фигуре в проеме пещеры. На долю секунды их взгляды встретились. Ни ярости, ни отвращения сейчас не было. Была опустошенность. Холодная, бездонная пустота, куда провалилось все — и прошлое, и будущее. Взгляд Гуан Фэна скользнул по Гуай Шао, будто по камню, по пустоте, и вернулся к огню, не задержавшись ни на миг.

Это было хуже любой пощечины. Хуже ненависти. Это было ничто.

Гуай Шао почувствовал, как буквально подкашиваются ноги. Он уперся плечом в холодный камень у входа, стараясь дышать тише, стать тенью, о которую не спотыкаются.

Принц обернулся, заметив его. В глазах Принца мелькнуло что-то сложное. Гуай Шао лишь коротко кивнул, дав понять, что всё проверено и всë в порядке. Он не смел открыть рот, боясь, что голос выдаст всю дрожь, всю боль, все безумие, клокочущее внутри. Быстро окинув взглядом пещеру, он заметил дальний угол, где тьма сгущалась плотнее. Но едва он сделал шаг, Гуан Фэн резко поднял голову.

— Ты долго.

Голос Гуан Фэна, хриплый и лишенный всяких интонаций, ударил Гуай Шао по спине. Он буквально вздрогнул всем телом. Тот шаг, который он только что сделал в сторону спасительной тени, завис в воздухе. Нога застыла, неловко оторванная от земли, а сам он превратился в нелепую статую, застигнутую врасплох.

«Ты долго.»

Два слова, но в них прозвучал весь вес его вины, его ненавистного присутствия. Это был не вопрос о времени, потраченном на обход. Это был укор за то, что он осмелился вернуться. За то, что он вообще дышал здесь, рядом.

Гуай Шао почувствовал, как жар стыда, мгновенный и всепоглощающий, заливает лицо, шею и уши. Ему стало невыносимо душно, хотя секунду назад он дрожал от холода. Он судорожно сглотнул ком, вставший в горле, но не смог издать ни звука. Его рот был сухим, язык, прилипшим к нёбу.

«Отвечай», — приказал он себе, но тело не слушалось. Оно кричало только об одном: «Исчезни!»

Он неловко опустил замершую ногу, стараясь сделать это бесшумно, но камешек под подошвой предательски хрустнул. Звук громом прокатился в гнетущей тишине пещеры, последовавшей за словами Гуан Фэна. Гуай Шао потупил взгляд, уставившись на собственные сапоги, покрытые пылью.

Он почувствовал, как взгляд Принца тоже скользнул по нему. Никто не произносил ни слова. Давление этого молчаливого ожидания, висящего между троими, было невыносимым. Гуай Шао знал, что должен что-то сказать. Но слова застревали где-то глубоко в груди.

— Я... — попытался он выдавить из себя хоть что-то, но голос сорвался на шепоте, хриплый и чуждый. Он снова сглотнул. — Всё чисто.

Наконец прохрипел он, обращаясь не к Гуан Фэну, а куда-то в пространство между Принцем и стеной пещеры. Он даже не поднял головы.

Гуан Фэн не удостоил его ни взглядом, ни словом. Он просто отвернулся, снова устремив тусклый взгляд на огонь, будто Гуай Шао и его хриплый отчет были лишь незначительным шумом, достойным лишь игнорирования. Это безразличие было еще мучительнее.

Облегчение, смешанное с новой волной унижения, накатило на Гуай Шао.

Он воспользовался моментом, этой крошечной отсрочкой во внимании Гуан Фэна. Рванулся вглубь пещеры, к тому дальнему углу, где тьма сгущалась плотной завесой. Его движения были резкими, лишенными обычной воинской грации. Он почти спотыкался, стараясь одновременно быть быстрым и бесшумным.

Добравшись до угла, он прижался спиной к шершавому, холодному камню, стараясь слиться с неровностями стены. Он вжался в тень, как в броню, стараясь сделать себя как можно меньше. Дыхание его все еще было сбившимся, прерывистым. Он отчаянно пытался его унять, боясь, что даже этот звук выдаст его присутствие, снова привлечет тот леденящий взгляд. Он зажмурился, чувствуя, как сердце бешено колотится о ребра, а в ушах стучит кровь.

Он сосредоточился на боли в ладонях, на холоде камня за спиной, на каждом звуке снаружи пещеры, лишь бы не думать о тепле костра, о фигуре у огня, о том пустом, стирающем взгляде. Лишь бы остаться здесь, в своей щели, в своей клятве, пока ночь не закончится или мир не рухнет.

Тень в углу пещеры сгустилась, поглотив Гуай Шао. Камень за спиной был ледяным, но он вжимался в него сильнее, будто мог раствориться в шершавой поверхности. Он заставил легкие расширяться медленнее, глубже, но выдох все равно сорвался с тихим свистом, похожим на стон. Он закусил губу до крови. Металлический привкус хоть как-то отвлек от жгучего стыда.

Тук. Тук. Тук.

Собственное сердце било в барабаны висков, оглушительно громко в полной тишине пещеры. Он зажмурился, но под веками снова всплыло лицо Гуан Фэна.

Из центра пещеры донесся приглушенный голос Синь Хуа. Принц говорил о чем-то — о маршруте, о дозоре, о необходимости отдыха. Гуай Шао не вслушивался. Слова были лишь пустым шумом. Его все существо было приковано к тому месту у костра, где сидел Гуан Фэн. Он чувствовал его присутствие, как открытую рану. Каждое движение, каждый шорох ткани отдавался в его собственном сердце.

Он рискнул приоткрыть глаза, не поворачивая головы. Сквозь щель ресниц, из глубины своего угла, он мог видеть только краешек фигуры Гуан Фэна. Тот сидел неподвижно, отвернувшись к стене. Плечи были неестественно напряжены, линия спины — жесткая. Даже во сне он не расслаблялся. Гуай Шао видел, как слабый свет огня скользит белым волосам, по резкому контуру скулы.

Синь Хуа замолчал. Тишина снова нависла. Гуай Шао замер, затаив дыхание. Он чувствовал, как капли пота, холодные и липкие, сползают по вискам, хотя в пещере было прохладно. Ладони, прижатые к бедрам, были мокрыми. Он сжал их в кулаки, впиваясь ногтями в старые ссадины. Боль была тупой и накомой.

И тогда он услышал едва уловимый звук.

Он невольно напрягся, однако угрозы не было. Звук шел от Гуан Фэна. Тот по-прежнему сидел отвернувшись, но его рука, лежавшая на колене, медленно сжалась в кулак. Суставы побелели. Плечо слегка дрогнуло.

— Давайте спать. — Вдруг раздался голос Принца. Гуан Фэн кивнул и лëг у костра.

Гуан Фэн просто... кивнул. Он видел, как фигура у костра плавно, почти безжизненно, опустилась на подстилку. Спина Гуан Фэна, обращенная к нему, казалась непреодолимой стеной. Синь Хуа тоже устроился поудобнее, натянув плащ повыше. Его дыхание скоро стало ровным и глубоким. Костер потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены пещеры.

И последнее, что он услышал перед тем, как провалиться, был собственный голос — или не собственный? — повторяющий снова и снова:

«Ничего нет. Не было. И не будет.»

Голос изменился. Стал выше, резче, злее. Так говорил не Гуан Фэн. Так говорил кто-то другой — давно, в другой жизни, под другим небом.

«Ты — никто. Ты — пустота. Между тобой и нами ничего нет, не было и не будет.»

И тьма сомкнулась.

Воздух в деревне был густой жёлтой похлёбкой из пыли и отчаяния. Он лип к потной коже. Забивал горло, делая каждый вдох тяжким усилием. Пыль, поднятая шагами, кружилась в немом, безумном танце с ветром, таким же уставшим и беспросветным, как и всё в этом забытом месте. Узкие улочки вели в никуда, замыкая пейзаж в круг бесконечной, унылой бедности.

Линь Шао прижимал к тощей груди, под грубой холщовой тканью, свёрток. Он только что выменял трактат у бродячего торговца. Цена была равна куску лепëшки. Теперь в животе бушевала пустота, предательское нытье, сосущая боль, от которой сводило зубы. Но сквозь остывающую, жидкую кровь, что едва сочилась по его жилам, пробивалась искра. Не яркая, не обжигающая, а тлеющая, как последний уголёк в пепелище после большого пожара. Ещё одни обрывки знаний, которые могли изменить его путь.

Он почти добежал до своего укрытия. Это был старого, разваливающегося дома на окраине, который ветра продували насквозь, а стены были заросшие диким виноградом.

Именно в этот миг из-за угла, словно тени, рождённые самой гнилой сердцевиной этого места, появился сын старосты, Ли Дацзюнь, и двое его прихвостней, чьи души давно срослись с его волей в уродливый, трёхглавый символ власти.

Линь Шао замер, инстинктивно прижимая трактат крепче. Он был худым тростником перед этой каменной грядой.

— Смотри-ка, наш книжный червь выполз из своей норы погреться на солнышке, — голос Ли Дацзюня был ровным и холодным.

От этого становилось ещё страшнее. В его глазах плескалась подобие скучающего любопытства, с каким смотрят на букашку, которую вот-вот раздавят. Он перекрыл дорогу, широкий, сытый, пропитанный уверенностью, что это место и всё в нём — его собственность.

Линь Шао попытался проскользнуть, сделать вид, что он — ветер. Но один из прихвостней, тот, что в серой, дорогой для этих мест одежде, двинулся навстречу. Не резко, а с ленивой жестокостью. Его толчок в плечо был, словно он вдавливал мальчика обратно в грязь. Линь Шао пошатнулся. Мир поплыл перед глазами.

— Дай-ка посмотреть, каким сокровищем ты тут обладаешь.— Мальчишка в сером с силой, не терпящей возражений, вырвал трактат. Пальцы Линь Шао были слабы против этой ухоженной, сытой силы.

Ли Дацзюнь взял трактат. Его грубые, испачканные землёй пальцы, пальцы того, кто никогда не работал на земле, но пользовался её плодами, нежно, с притворным благоговением, развернули хрупкую бумагу.

— «Основы циркуляции ци», — прочёл он, растягивая слова, вкладывая в каждый иероглиф яд. Его голос был сладким, как подгнившая груша. — Хэ-хэ-хэ! Неужели? Неужели наш Линь Шао, дитя ветра и нищеты, возомнил себя избранным? Вознамерился ступить на путь бессмертия, отринув бренную плоть?

Он шагнул ближе. Линь Шао почувствовал его дыхание — тяжёлое, густое, пахнущее луком, жиром и безраздельным презрением.

— Оставь эти глупости, червь. Место твоего отца — в навозе, ковыряться в поисках гнилого редиса. И твоё — там же. Ты — порождение грязи. И думаешь, что грязь может возжелать стать нефритом? Выходец из грязи, да в князи? Не бывать этому. Ты сгниёшь здесь, как и все твои мечты.

— Я! — выкрикнул Линь Шао. Голос его сорвался в писк. Комок подкатил к горлу, грозя пролиться слезами унижения. — Я не буду гнить здесь вечно! Я уйду!

— А кто ты такой, чтобы уходить? — Ли Дацзюнь наклонился, его лицо оказалось в нескольких цунях от лица Линь Шао. — Ты — никто. Ты — пустота. Ты — дыра в мире. И думаешь, эти старые, никому не нужные бумажки что-то изменят? Они написаны для людей. А ты разве человек?

С насмешливым, ледяным хохотом, который, казалось, остудил и без того холодный воздух, Ли Дацзюнь взмахнул рукой и с силой швырнул трактат в ближайшую лужу. Не просто в лужу, а в ту самую, что копилась у края дороги, чёрную, маслянистую, полную нечистот и отбросов.

Сердце Линь Шао сжалось. Превратилось в комок льда, который тут же пронзила острая, жгучая боль. Он не думал, не видел, не слышал. Его тело, повинуясь последнему приказу души, бросилось вперёд, в эту грязную жижу, чтобы спасти последние страницы.

Сапог, грубый, пропитанный грязью и чужой силой, опустился ему на кисть руки в тот миг, когда его пальцы уже почти коснулись мокрой, расползающейся бумаги. Раздался влажный, отвратительный хруст, смесь кости и грязи. Боль, острая, ослепляющая, пронзила его, заставив взвыть внутри, но звук так и не вырвался наружу. Он лишь захлебнулся своим стоном, втянув его обратно, в самую глубь.

— Лежи, — прозвучал над ним голос прихвостня. — Лежи, где должен. В грязи. Ты — мусор. И запомни это своим телом, раз умом не доходит.

Линь Шао замер. Физическая боль была яркой свечой на фоне того ледяного ужаса, что начал струиться в него от этих слов. Он был не просто потоком, а медленным, неотвратимым ледником, который заползал под кожу, в кости, в самую суть его существа, вымораживая последние искры.

— Что? — выдохнул он, и это был шелест умирающего листа.

— У нас в деревне калека? — Ли Дацзюнь стоял над ним, заслоняя своим телом блёклое небо. — Твоего рода в нашей деревне не было. Понимаешь? Никогда. Не было. Твой отец — пришлый бродяга, безродная тень. А ты... ты — пёс, которого терпят из милости, пока он не надоел. Ты — НИКТО. И между тобой и нами, — он сделал широкий жест, включая в это «мы» всю деревню, — никогда ничего не было, нет и не будет. Мы — те, у кого есть корни. Плоть. Кровь. История. А ты... ты лишь бледная тень, призрак, которого скоро и солнце, восходящее над нашими полями, сожжёт дотла.

Они отошли, не спеша. Их смех и толкотня ещё долго висели в воздухе, как ядовитый смог, отравляя всё вокруг. Линь Шао лежал в пыли, прижимая к груди грязный, испорченный трактак, превратившийся в холодный, мокрый комок, похожий на выпотрошенное тельце мёртвого птенца. Слёзы, которые он так старательно сдерживал, хлынули наконец. Беззвучный поток, горький, как полынь, жгучий, как раскалённый песок. Он смотрел в серое, пыльное, бесконечно далёкое небо и чувствовал, как слова «никогда», «нет», «не будет» впитываются в костный мозг.

Он был пустотой, призраком, местом, которое можно занять, но которое никогда, никогда не будет по-настоящему своим. У него не было прошлого, и теперь, с этой ледяной уверенностью, украли и будущее.

И в этот миг, на самом дне отчаяния, в самой сердцевине ледяного ада, который он называл своей душой, проросло первое, едва уловимое семя. Оно было чёрным, ядовитым и колючим. Оно питалось болью, унижением и леденящим ужасом одиночества. Оно не давало тепла, не сулило света. Оно лишь пустило корень. Корень будущей мести. Ещё не мысль, не план, лишь смутная уверенность, что однажды, даже если для этого придётся самому стать пустотой, поглощающей всё, он заставит их понять. Понять цену этих слов. Цену этой лужи. Цену растоптанного свитка и растоптанной жизни. Он лежал, и слёзы медленно высыхали на его щеках, оставляя после себя стянутую, солёную корку.

Гуай Шао резко рванулся вперёд. Глаза широко распахнулись, вбирая кромешную тьму пещеры, но вместо шершавого камня перед ними всё ещё стояло залитое жёлтым солнцем лицо Ли Дацзюня. Он сидел, сгорбившись, давясь короткими, прерывистыми вздохами, пытаясь втолкнуть воздух в лёгкие, которые казались сплюснутыми тяжёлым сапогом.

Во рту стоял привкус пыли и крови, то ли от закушенной губы сейчас, то ли вырванный памятью из того дня. По спине, под грубой тканью одежды, струился липкий, холодный пот. Он сжал кулаки, пытаясь остановить дрожь, пробегавшую по пальцам, но они не слушались. Он зажмурился, откинув голову на холодный камень. Где-то рядом тихо потрескивали угли, и это было единственное, сто удерживало его в настоящем.

___

Трактаты (功法, gōngfǎ) в китайских сянься — это методики, руководства или своды знаний о том, как культивировать духовную энергию (ци, 气), достигать просветления и обретать сверхъестественные способности. Если проводить аналогию, это учебники, научные теории и боевые искусства, объединенные в одном фолианте.

Тень Аншуя над пиром скверны(安睡之影临秽宴。)

Утро наступало неожиданно долго. Гуай Шао так и не сомкнул глаз после воспоминаний о прошлом. Его веки были тяжелыми, а в груди тлел жаркий уголек стыда, не дававший забыться даже на миг. Хоть демоны и могли обходиться без сна неделями, душевные терзания высасывали силы куда вернее, чем любая физическая усталость.

Они собрались молча, избегая взглядов друг друга. Даже звук шагов по каменистой земле казался слишком громким после той тишины, что царила в пещере. Гуан Фэн двигался неосознанно. Его движения были точными, но лишенными привычной грации. Тени под его глазами походили на синяки, а бледность кожи делала его почти прозрачным в утреннем свете.

Они вышли из пещеры и спустились вниз.

Болота встретили их удушливым запахом гниющих водорослей и тиной, цепляющейся за сапоги. Воздух над топью колыхался и мерцал. Даже солнце здесь казалось больным. Его свет, пробиваясь сквозь пелену тумана, ложился на землю мертвенными пятнами.

— Всем быть наготове, — твёрдо сказал Синь Хуа, чтобы люди за ним его услышали.

Гуай Шао кивнул, не поднимая глаз. Его пальцы сами собой сжали Аншуй. Каждый шаг по этой гиблой земле казался ему насмешкой. Он увязал в трясине вины все глубже. И чем сильнее пытался выбраться, тем неумолимее болото затягивало его в свою липкую пасть. Гуан Фэн шел чуть впереди. Его спина была прямая, почти неестественно жесткая, будто он боялся, что стоит ему расслабиться, и он рассыплется на части. Иногда его плечо вздрагивало.

Туман сгущался, превращаясь в молочную пелену, сквозь которую смутно угадывались очертания кривых деревьев. Воздух был наполнен тихим, противным чавканьем. Гуай Шао чувствовал, как капли пота медленно сползают по его спине и слетают в районе копчика.

После десяти минут пути из тумана неожиданно раздался звук.

Гуан Фэн замер. Его спина тут же напряглась. Гуай Шао почувствовал, как его собственные мускулы сжались в готовности к атаке, но он не двинулся с места.

Сначала ничего не происходило. И они уже были готовы идти дальше, как туман колыхнулся. Гуан Фэн увидел рябь на воде. И тут же обнажил Мэнле. Ему было и так тяжело стоять. Ци практически не было. Но выбора у него тоже не было.

Из молочной пелены выползли слизнежалы, демоны болотных глубин. Их тела напоминали раздувшихся, полуразложившихся рыб-детей: кожа, покрытая буграми и сочащимися язвами, переливалась ядовито-зеленым и багровым. Вместо лап были перепончатые когтистые сросшиеся руки, оставлявшие на воде жирные маслянистые следы. Но страшнее всего были головы: лишенные глаз, с разверстой пастью, усеянной рядами игольчатых зубов, и тремя гибкими хвостами-жалами на затылке. Каждое жало пульсировало, наливаясь темной жидкостью, а изо рта сочился едкий желтый туман.

Слизнежалы выдыхали облака нервно-паралитического газа, тяжелого и липкого, оседающего на коже и въедающегося в легкие. Они прыгали на жертву. Обволакивали слизью тела, парализуя. И выделяли ещё кислотную слизь, разъедающую кожу и доспехи. Хвосты-жала били со змеиной скоростью, впрыскивая яд, вызывающий мучительные судороги и разложение. Атаковали роем из тумана, окружая, отрезая пути к отступлению в трясине.

Лязг их жал был первым и последним предупреждением. Первая тварь, размером с крупную собаку, с шипящим выдохом желтого газа вылетала на Гуан Фэна. Он инстинктивно рванулся вбок. Движение было резким, однако неуклюжим. Слабость после плена дала о себе знать. Ядовитое облако окутало то место, где он стоял мгновение назад, и трава под ним мгновенно почернела и увяла.

— Не дышите парами! — крикнул Синь Хуа.

Гуай Шао действовал молниеносно, слишком яростно. Его демоническая ци, сжатая до предела за ночь, вырвалась наружу черным вихрем. Он не уворачивался от Слизнежалов. Один успел его задеть. Юноша шагнул вперед. Аншуй, описав дугу, вспарол тварь от пасти до хвоста. Кровь брызнула, шипя на его одежду, обжигая открытую кожу предплечья. Он даже не дрогнул. Боль была ничто по сравнению с бурей в его душе. Разрубленная тварь упала в воду.

Туман зашевелился и зашипел. Из него выплыло еще пять, шесть, десять парящих над трясиной теней. Жала на затылках вибрировали. Воздух наполнился сладковато-тошнотворным запахом гнили и миндаля.

— Они используют туман как щит! Не дать окружить! — предупредил Принц, отбивая жало, метнувшееся в его горло.

Его меч, который он купил недавно в городе, но ещё не использовал, испустил золотистое сияние ци. Он рассек ядовитые испарения, создав временные просветы.

Гуан Фэн, прижавшись спиной к Принцу, дрался с холодной, отчаянной яростью. Его движения были резкими. В них не было прежней плавной силы. Он рубил, колол, отбрасывал тварей, пытавшихся прыгнуть ему на грудь. Одно жало пронзило его плащ, едва не задев плечо. Он вырвался, отрубив хвост, но яд уже прожег ткань. Его дыхание стало чаще.

Гуай Шао видел это краем глаза. Что-то внутри него взорвалось белым пламенем ярости. Он перестал думать о защите. Его копьё превратилось в черный вихрь, кромсающий плоть и разбивающий кости. Он бросался под ядовитые жала, чтобы отвлечь тварей от Гуан Фэна. Принимал удары на себя, словно живой щит. Слюна разъедала одежду. Яд тумана обжигал легкие, но он не чувствовал ничего, кроме жгучей потребности уничтожить.

Один Слизнежал, крупнее других, прыгнул на Гуан Фэна сбоку, пока тот отражал два жала сразу. Липкое тело уже готово было обвить его, жало на затылке напряглось для смертоносного удара в шею. Но Гуай Шао, не раздумывая, бросился между ними. Он не успел ударить. Он принял тварь на себя. Липкая, вонючая туша облепила его грудь и лицо. Лапы вцепились в тело, а три жала с хриплым шипом вонзились ему в плечо, бок и бедро. Острая, жгучая боль пронзила всё тело.

— ГУАЙ ШАО! — крикнул Синь Хуа.

Гуай Шао не закричал. Он рванул себя и тварь вперед, в болотную жижу, и с диким рычанием вогнал Аншуй ей в пасть, пронзив насквозь. Тварь затрепетала и обмякла. Он сбросил ее с себя, вставая по колено в черной жиже. Места уколов жал теперь пылали жгучим огнем. Яд растекался по венам, но в его глазах горело лишь холодное, безупречное бешенство. Он снова шагнул к Гуан Фэну, прикрывая его своим телом, плечом к плечу с принцем.

Бой стих так же внезапно, как начался. Последние Слизнежалы, потеряв с десяток сородичей, отползли в туман, оставив после себя лишь шипящие лужи слизи, клубки черных внутренностей и едкий смрад. Болото снова зачавкало, поглощая останки.

Гуай Шао стоял, тяжело дыша. Из ран от жал сочилась темная, густая кровь, смешанная с ядом. Его рука, сжимавшая Аншуй, дрожала от действия яда. Он не смотрел на Гуан Фэна. Он смотрел в туман, откуда пришла опасность. Его спина по-прежнему была щитом. Гуан Фэн выглядел лучше. Его беспокоило лишь лёгкое головокружение и покалывание в лёгких.

— Как раны? — Голос Синь Хуа был жестким. Он подошел, осматривая места проколов. — Без помощи потеряешь руку или ногу. Можешь продержаться?

Гуай Шао кивнул, коротко и резко. Боль была далеким фоном. Важнее было то, что он сделал. Он не допустил, чтобы твари коснулись Гуан Фэна. Это был его долг. Его искупление. Капля в море вины, но он ее заплатил кровью и болью. Он встретился взглядом с Принцем и вновь кивнул, уже тверже:

— Могу. Идем.

Тишина после боя давила тяжелее тумана. Только хлюпанье болота под ногами и прерывистое дыхание Гуай Шао нарушали гнетущий покой. Синь Хуа, вытирая клинок о мох, наблюдал за Гуай Шао краем глаза.

«Безумец.»

Он покачал головой.

«Бросился под жало, как под стрелу. Зачем? Чтобы доказать что? Такой же безумный, как и Эшэ...»

Он видел, как темная кровь смешивалась с ядовитой слизью на одежде Гуай Шао, как мышцы на его раненой руке непроизвольно подрагивали. Конечно, он понимал, почему тот так себя ведёт. Кажется, понимал слишком хорошо, но ничего не сказал.

«Некротический яд. Час, максимум два — и начнется отмирание. Он знает. Он знает, но стоит и смотрит в туман. Как будто ждет следующей атаки, чтобы снова подставить вторую руку.»

Принц сжал рукоять меча. Он мысленно прикидывал запасы лекарств.

«Очистительных трав мало. Хватит ли моего ци, чтобы выжечь яд из него, если он и дальше будет упрямиться?»

Его взгляд скользнул к Гуан Фэну.

«И как это все отразится на нем?»

Гуан Фэн шел в нескольких шагах, будто опасаясь приблизиться. Его собственный плащ дымился в месте прожога слизью, но он не чувствовал ни боли, ни запаха гари. Весь его мир сузился до спины Гуай Шао, пронзенной жалами, до темных пятен, расползающихся по ткани на его боку и бедре. В ушах еще стоял тот дикий, животный рык, когда Гуай Шао вонзил копье в пасть твари, приняв ее на себя. Ради него.

Гуан Фэн повторял одно и тоже:

«Хотел умереть. Сейчас, на моих глазах. Из-за меня? Я не просил! Я не хочу его жертв!»

Он видел, как Гуай Шао не дрогнул, когда слизь шипела на коже, как он принял яд и продолжал стоять. Это бесстрашие, эта слепая, самоубийственная отвага. Они раздражали, потому что обнажали его собственную слабость, его неуклюжесть, из-за которой потребовалось это спасение.

«Он покупает мою... Благодарность? Прощение? Как и Эшэ когда-то? Отвратительно.»

Ком подкатил к горлу. Гуан Фэн резко отвернулся, уставившись в чавкающую трясину.

«Его кровь ничего не меняет. Ничего.»

Но картина — черная тварь, облепившая Гуай Шао, жала, вонзающиеся в его тело — не уходила, жгла изнутри ярче любого ожога.

— Идём быстрей. Гуай Шао не уходи из середины. Гуан Фэн, ты лучше знаешь эти места. Веди лучше ты. Не сворачивайте с тропы — здесь трясина глубже, чем кажется. Гуай Шао, если станет плохо, то скажи. Молчание сейчас равно смерти. Понятно?

Гуай Шао коротко кивнул. Его лицо под слоем грязи и ядовитой слизи было бескровно, но глаза, устремленные вперед, в сгущающийся туман, горели тем же холодным, решительным огнем.

«Жив. Это главное. Остальное... переживу. Если нет. Неважно.»

Они прибавили шаг. Гуан Фэн шёл и слушал. Слушал не чавканье болота, а звук за своей спиной — тяжелое, чуть хрипловатое дыхание, прерывистый всхлип сапога, вытаскиваемого из жижи. Звук человека, который мог рухнуть в любой момент. И Гуан Фэн ненавидел себя за то, что слушает. За то, что не может не слушать. За то, что этот звук вбивает в его душу новый клинок страха и той самой, невыносимой благодарности, которую он отчаянно отвергал. Он сжал рукоять Мэнле до боли, ускоряя шаг, как будто мог убежать от тяжелого дыхания за спиной и от хаоса в собственной груди.

Гуай шёл следом. Каждый шаг был подобен касанию раскаленной печати к коже. Некротический яд, что струился по его меридианам, уподобился туши, разливающейся по рисовой бумаге. Холодная острота сменялась жгучим пожаром. Стиснув зубы, подобные жемчужинам, рассыпанным по черному бархату, он впивался взглядом в спину впереди идущего.

Синь Хуа был подобен одинокому журавлю, застывшему на берегу ядовитого озера. Золотистое сияние его ци, струившееся вокруг запястья, уподобилось тончайшим нитям шелка. Лицо его сохраняло спокойствие нефритовой статуи. Рука на рукояти меча была столь же невозмутима. Он замыкал шествие. Его взгляд неотрывно следил за Гуай Шао. Принц видел, как тот споткнулся о скользкий корень, едва удержав равновесие, как дрожь в руке, сжимающей Аншуй, стала заметнее.

«Яд уже глубоко.»

Принц сжал кулак. Он не мог тратить силы на полноценное исцеление здесь, на зыбкой тропе, но сдержать распространение яда был обязан. Он сделал шаг вперед. Его пальцы легли на затылок Гуай Шао на мгновение, будто поправляя плащ. Струя чистого, сжигающего энергии влилась в тело демона, направленная точно к очагам заражения.

Гуай Шао вздрогнул. Чуждая энергия внутри его ци было пыткой. Но жгучая боль от яда на секунду отступила, сменившись ледяным ожогом очищения. Он резко обернулся.

— Не двигайся, — прошептал Синь Хуа. — Это не лечение. Два часа, не больше. Если к тому времени не найдем твердой земли и укрытия — твоя нога начнет гнить изнутри. Понял?

Гуай Шао кивнул, снова отвернувшись. Легкое головокружение отступило, судорога в ноге ослабла. Цена — ощущение инородного пламени под кожей. Он мог заплатить и эту цену. Впереди Гуан Фэн вдруг замер. Его плечи напряглись. Он стоял на краю относительно твердого участка, уставившись в плотную стену тумана, застилавшую путь.

— Что там? — Синь Хуа подошёл ближе.

Гуан Фэн не ответил. Он поднял руку, указывая чуть влево от тропы. Его пальцы слегка дрожали. Сквозь желтоватую пелену проступали смутные очертания. Что-то высокое, узкое, неестественно прямое. И не одно. Несколько. Как черные, обгорелые колья, торчащие из трясины.

— Край Топи, — хрипло проговорил Гуай Шао. Голос звучал чужим. — Где болото встречается с... с тем, что было до.

Он сделал шаг вперед, поравнявшись с Гуан Фэном, игнорируя запрет идти в середине. Аншуй в его руке издал тихий, вибрирующий звон.

Туман колыхнулся и на миг рассеялся.

Впереди, на расстоянии полета стрелы, зияла обширная мертвая зона. Вода здесь была черной и неподвижной. Не было ни камыша, ни ряски, лишь гладкая, зловещая гладь. И посреди нее торчали из топи острые, угловатые обломки. Обгоревшие балки гигантских размеров, фрагменты стен с причудливой резьбой, почерневшей от времени и тлена. И воткнутые в ил десятки клинков.

Они были разными: кривыми дао, прямыми двуручными мечами, иззубренными тесаками, саблями. Но все почерневшие, изъеденные ржавчиной и болотной слизью, сломанные или погнутые. И все испускавшие едва уловимое ощущение пустоты. Как будто вся тёмная ци впиталась в металл.

—...клинки... — прошептал Гуан Фэн. В его обычно непроницаемых глазах мелькнуло что-то похожее на благоговейный ужас. — Граница. Где поле битвы ушло под трясину.

Гуан Фэн стоял, не шелохнувшись. Но его дыхание стало прерывистым. Он посмотрел на огромный, наклоненный обломок стены чуть правее. На нем, сквозь слой грязи угадывался фрагмент рельефа: стилизованное изображение крыла феникса.

В ушах зазвенело. Звон стали. Крики. Запах гари и человеческой, демонической, перемешанной крови... Он сделал шаг назад, наступая на кочку. И пошатнулся.

— Гуан Фэн! — Резкий окрик Синь Хуа вернул его к реальности. Принц схватил его за плечо, оттаскивая от края. — Не туда. Тебя засосет.

Гуан Фэн вырвался. Его глаза, широко раскрытые, метнули взгляд сначала на принца, потом на Гуай Шао. Он и сам не понял, почему это сделал.

— Простите...

— Суша там. Пошли. — Синь Хуа указал мечом на островок полуразрушенной кладки, выступавший из воды чуть дальше обломка со знаком крыла феникса.

Они пошли дальше. И через десять минут Гуан Фэн, шедший впереди, резко замер, прижавшись к гниющему стволу поваленного дерева. Его рука сжалась в кулак. За поворотом, в небольшой, относительно сухой ложбине, окруженной кривыми, похожими на скрюченные пальцы деревьями, открылось жуткое зрелище.

Несколько массивных клеток, сколоченных из почерневшего, пропитанного влагой дерева и перевитых ржавыми цепями, стояли полукругом. Внутри, прижавшись друг к другу, сидели демоны. Их одежда, некогда крепкая, практичная ткань клана Ло, была изорвана в клочья, испачкана грязью и темными пятнами, похожими на кровь. Лица заострились от голода и страха. Глаза были пустыми или дико бегающими. Некоторые были прикованы цепями к прутьям клеток. Они не плакали, не стонали, казалось, сама надежда была выжжена из них болотным ядом.

Кожа существ, что держала пленников, была серо-зеленая, покрытая склизкой слизью и струпьями. Она свисала складками вниз. Длинные руки, оканчивающиеся крючковатыми когтями, волочились по земле. Лица были сплющены, с широкими, безгубыми ртами, усеянными рядами мелких, острых зубов, и выпуклыми, желтыми, лишенными век глазами, которые мерцали в полумраке. Они передвигались неуклюже, с чавкающим звуком, но в их движениях была целенаправленность. Одни таскали ведра с мутной жижей, выливая их в таз у одной из клеток. Пленники в клетках не шевелились, лишь некоторые тянулись к грязной воде. Другие твари точили на огромных камнях простые, но страшные на вид инструменты: костяные крючья, зазубренные ножи из черного камня.

В отличие от первых тварей, эти демоны говорили. Это было гортанное, булькающее бормотание, полное шипящих и хлюпающих звуков.

— Гхрр... Свежина... хороша сегодня, — булькнуло существо, тыча когтем в клетку, где сидели самые крепкие на вид мужчины. — Вождь... похвалит. Гхрр-хрр. Жирные...

— Хсс... Ловились... легко, — отозвалось другое, протирая слизью свой каменный нож. Оно указывало длинной рукой куда-то в сторону Пустоши, за пределы болот. — На каменистой... земле. Спали. Хэ-хэ... Глупые двуногие.

— Гхлуу... Этот — особый, — третье существо подошло к самой дальней клетке, меньшей по размеру. Оно постучало костяным крюком по прутьям. — Сильный дух... Чистый. Вождь... насладится. Сердце... будет петь. Гхрр...

Синь Хуа сжал рукоять меча. Его глаза сузились. Люди клана Ло... Пленники. Пища. Его лицо оставалось каменным. Эти имена, эти лица — они стерлись из его памяти. Они были просто демонами... Его взгляд скользнул к Гуай Шао. Тот держался лишь благодаря его ци.

Гуан Фэн застыл. Его взгляд метнулся по клеткам, выхватывая черты демонов сквозь грязь и отчаяние. В той самой дальней клетке, на которую указывало существо, сидел однако не демон, а человек. Он не сжимался в страхе, как другие. Он сидел, прислонившись спиной к прутьям, вытянув перед собой ноги. Его длинные, когда-то каштановые волосы были спутаны и покрыты тиной, лицо исцарапано, но черты... Черты были узнаваемы. Прямой нос, резкая линия скул, даже в этом унижении — осанка воина. Глаза были закрыты, но губы сжаты в тонкую, презрительную линию. На его изорванном ханьфу едва угадывалась вышивка — знак одного из уважаемых домов Ци.

Гуан Фэн резко вдохнул, звук был похож на шипение. Его глаза расширились.

«Хуа Сэньлин?.. Как?..»

Мысль пронеслась вихрем. Как он мог быть ЗДЕСЬ... И в клетке, объявленный «особым ужином» для какого-то болотного урода? Гуай Шао тоже вздрогнул. Не от боли — от удара узнавания. Его взгляд, тусклый от яда и усилия, на мгновение прояснился, устремившись на фигуру в дальней клетке.

— Сэньлин... — имя сорвалось с его губ беззвучным шепотом.

В памяти всплыли стычки: лязг стали, слова Ци Ланя, его молниеносные атаки. А теперь... Пища. Все превращалось в пищу для этой гниющей топи. Одно из существ-тюремщиков подошло к клетке Ци Ланя и плюнуло густой зеленой слизью сквозь прутья. Ци Лань даже не пошевелился, лишь медленно открыл глаза. Взгляд полный ледяного презрения встретился с желтым глазом твари.

— Гхлуу... Скоро... твой дух... успокоит Вождя, — прошипело существо, почесывая когтем свой слизистый бок. — Его голод... велик. Твоя сила... сделает пир... прекрасным. Гхрр-хрр...

Ци Лань не проронил ни слова. Он лишь сжал кулаки на коленях. Гуан Фэн почувствовал, как по его спине пробежали ледяные насекомые. Его собственная ярость, направленная на Гуай Шао испарилась. И теперь она была устремлена на ситуацию в целом. Синь Хуа уловил напряжение, пробежавшее между двумя демонами. Он видел их реакцию на пленного в дальней клетке.

«Знакомы?»

Он тихо сказал:

— Демонов шесть. Тварей восемь, видимых, — без эмоций заключил Принц, его глаза быстро оценивали

расположение клеток, существ, укрытия. — Прямой шумный бой привлечет внимание всей топи. Но обходных путей к клинку нет, поэтому придётся идти через них.

Его взгляд снова уперся в Гуай Шао. Бледность демона стала еще заметнее. Капли пота смешивались с грязью на висках. Ци сдерживало яд, но не останавливало его распространение полностью.

— Ты едва держишься, Гуай Шао. Любой бой — риск для тебя. И для миссии.

Гуай Шао оторвал взгляд от Ци Ланя. Его мрачные глаза встретились с холодным, расчетливым взглядом принца.

— Я справлюсь.

— Гуан Фэн...

Гуан Фэн не сказал ни слова. Он лишь кивнул, резко и коротко. Его взгляд был прикован к тюремщикам у клетки Ци Ланя. В его молчании была та же ярость, что и у Гуай Шао, но направленная на Чжао Сина. Синь Хуа замер на секунду. Его взгляд скользнул от решительного, но смертельно бледного лица Гуай Шао к яростному молчанию Гуан Фэна, затем к клеткам с демонами и к мерзким фигурам тюремщиков, болтающих о «прекрасном ужине».

— Тишина и скорость, — золотое сияние ци заструилось вокруг его руки. — Гуан Фэн — крайний слева, я — справа. Гуай Шао — центр, прикрывай нас, в прямую атаку не идешь. Убираем тварей до того, как они поднимут тревогу. — Его взгляд скользнул к дальней клетке. — Готовы?

Гуай Шао выпрямился, игнорируя пронзающую боль в бедре. Гуан Фэн кивнул еще раз. Его пальцы уже лежали на рукояти Мэнле. Взгляд прицелился в горло ближайшего тюремщика. Воздух сгустился, наполненный шипением тумана, чавканьем тварей и гулким стуком стали.

— В бой...

Все трое сорвались с места одновременно, как тени, вырванные порывом ветра.

Гуан Фэн метнулся влево, как выпущенная тетивой стрела. Мэнле исчезла, растворившись в сером тумане, оставив лишь тонкий свист смерти. Первая тварь, та самая, что похвалялась «свежиной», даже не успела повернуть свою слизистую голову. Шея ее просто... расползлась по диагонали, словно гнилой плод Желтый глаз закатился вверх. Булькающий хрип застрял в разорванной глотке. Гуан Фэн уже был позади. Его взгляд, полный холодной ярости, был прикован к тюремщику у клетки Ци Ланя.

Синь Хуа возник справа от Гуан Фэна. Его движение было плавным, неспешным, как шаг Принца по дворцовому камню. Но там, где прошла его рука, окутанная золотистым сиянием, воздух закипел. Две твари, копошившиеся у каменного таза, вздрогнули, почуяв неладное, и обернулись. Им навстречу ударили два сгустка чистой, сжигающей энергии. Они вошли в выпуклые желтые глаза одной твари и в широкий, безгубый рот другой. Послышалось лишь короткое шипение, будто раскаленное железо опустили в воду. Два тела рухнули, извиваясь в последнем, беззвучном спазме. Черная слизь и пар поднялись от места попадания в плоть. Синь Хуа уже скользил дальше.

Аншуй в руке Гуай Шао завыл низким, вибрирующим звуком, от которого задрожали капли грязной воды на черных листьях. Боль в бедре была огненным кинжалом. Каждый шаг отзывался судорогой в ослабевших мышцах. Он видел, как одна из тварей у таза, та, что точила костяной крюк, взвизгнула булькающе-пронзительно и бросилась к ближайшей клетке, явно намереваясь использовать пленников как заложников или щит. Гуай Шао не дал ей шанса. Аншуй описал короткую, яростную дугу. Тень от клинка поразила тварь. Темная, живая полоса метнулась по земле и впилась в ногу существа. Та замерла, оцепенев. Ее желтые глаза остекленели. На миг она стала статуей из слизи и страха. Этого мига хватило.

Хаос вспыхнул мгновенно. Оставшиеся твари опомнились. Раздались хриплые, перепуганные вопли: «Гхрууу! Враг! Враг!» Одна метнулась к огромному, почерневшему барабану, сколоченному из черепа и натянутой кожи, висевшему на кривом дереве. Другая, та самая, что назвала Ци Ланя «особым», дико зашипела и бросилась прямо к его клетке, поднимая костяной крюк, явно намереваясь заколоть пленника прежде, чем его отнимут.

Гуан Фэн оказался перед ней. Он преградил путь, отрезав тварь от клетки. Его лицо было каменной маской. Мэнле снова материализовалась в его руке. Последовал короткий, молниеносный удар снизу вверх. Тварь попыталась парировать крюком, но сабля демона была слишком быстра, слишком яростна. Кость с треском сломалась, а лезвие, не сбавляя хода, вонзилось в слизистую грудь под безгубым ртом. Существо булькнуло, изрыгнув фонтан зловонной черно-зеленой жижи, и рухнуло, дергаясь. Гуан Фэн даже не взглянул на него. Его взгляд, через прутья клетки, встретился с лицом Ци Ланя.

Он сидел в клетке, как драгоценный нефрит, брошенный в грязь. Его длинные волосы, некогда уложенные в тугой узел воина, ныне походили на корни старого дерева, спутанные тиной. Но даже под слоем грязи и синяков, подобных теням на луне, его осанка хранила достоинство прямого ствола сосны, а сжатые губы были тонки и изогнуты, как лезвие цзяня.

Синь Хуа был уже у барабана. Тварь, успевшая схватить костяную колотушку, замахивалась. Золотистое сияние снова брызнуло с пальцев Принца. Тонкие нити энергии опутали руку и шею существа, сжигая слизь и сковывая движения. Барабанная колотушка выпала. Тварь захрипела, пытаясь вырваться, но паутина энергии впивалась глубже.

— Гуай Шао! Клинки! — заорал Синь Хуа.

Гуай Шао понял. Тварь, оцепеневшая от его тени, начала приходить в себя, дико вращая глазами. Аншуй снова засветился в его руке. Но вместо атаки на тварь, Гуай Шао резко развернулся. Его взгляд упал на клетки с демонами клана Ло. Они были в панике, некоторые метались внутри, другие сжимались в ужасе. Твари-тюремщики были почти перебиты, но шум уже стоял невообразимый. А главное, что та самая мертвая зона с обломками и забытыми клинками была отсюда видна, как на ладони. И путь к ней лежал через этот лагерь.

Он увидел, как одна из демониц в ближней клетке, молодая, с лицом, искаженным ужасом, трясущимися руками схватилась за толстый деревянный прут клетки. Она смотрела не на Гуай Шао, а на... на Синь Хуа.

— Принц...

Прошептали ее бледные губы. Звук был едва слышен сквозь решетку, но Гуай Шао прочел по ним.

— Это он украл пламя!

В этот момент последняя живая тварь, которую Синь Хуа лишь сковывал, с диким, предсмертным ревом рванула вперед, не к Принцу, а к ближайшей клетке с пленными демонами, запустив свои крючковатые когти сквозь прутья — прямо в лицо той самой девушке. Раздался короткий, обрывающийся крик.

Гуан Фэн, выдергивая свою саблю из груди убитой твари у клетки Ци Ланя, резко обернулся на звук. Его взгляд метнулся от кричащей девушки к Синь Хуа. Принц жестом оборвал паутину ци, сковывавшую тварь. Его меч чиркнул по воздуху. Голова твари отлетела, описав дугу, но девушка в клетке уже захлебывалась кровью, хватая ртом воздух.

Время остановилось. Шум битвы на миг утих в ушах Гуай Шао. Он видел кровь на решетке. Видел ледяное лицо Синь Хуа, на котором не дрогнул ни один мускул. Видел вспышку чего-то страшного в глазах Гуан Фэна. Видел, как Ци Лань в своей клетке медленно поднял голову, и его взгляд теперь был направлен не на тварей, а на них.

Аншуй в его руке дрогнул. Воздух снова загудел, но теперь это был не шум боя. Это был нарастающий, низкий гул, идущий со стороны мертвой воды, от тех самых почерневших клинков, торчащих из топи. Как будто древняя сталь отозвалась на пролитую кровь и ненависть.

«Гхррррррррррррр... Ооооооо...»

Земля под ногами слегка дрогнула. Вода в черных лужах забурлила сильнее.

___

黏舌怪 (Nián Shé Guài) — «Слизнеязычный демон»

Слепой феникс в тумане. (雾中盲凤。)

— Клетки! Ломай! — крикнул Синь Хуа.

Его меч уже летел по воздуху, перерубая массивный замок на клетке Ци Ланя. Металл издал высокий звук и сдался под чистым ударом ци. Дверь распахнулась.

Гуан Фэн был уже внутри, прежде чем прутья перестали вибрировать. Его рука схватила Ци Ланя за плечо, резко выдернув из тесного пространства.

— Вставай! — Его голос был хриплым от ярости и спешки. — Беги!

— Что происходит?!

Ци Лань споткнулся и едва не упал. Он инстинктивно выставил руки вперед, нащупывая пустоту, но тут же сжал кулаки, пытаясь скрыть этот жест. Его лицо, покрытое грязью и запекшейся кровью, было обращено в сторону голосов, но взгляд... взгляд был странно пустым, будто смотрел сквозь туман, а не на него.

— Демоны... — прошипел Гуай Шао, уже оказавшийся у ближайшей клетки с кланом Ло. Его взгляд стал чёрным.

Аншуй взметнулся. В глазах пленников мелькнул миг надежды, сменившийся ужасом. Тень от копья не пощадила их. Она метнулась сквозь прутья не как оружие освобождения, а как тень смерти. Гуай Шао не колебался. Все люди клана Ло должны быть убиты.

— Что ты наделал?! — Ци Лань, которого Гуан Фэн тащил за собой, вдруг вырвался. Он шагнул в сторону Гуай Шао, но его шаг был слишком широким и неуверенным. Он повернул голову не туда, где стоял Гуай Шао, а чуть левее. Его голос был полон слепой ярости и... растерянности. — Мерзавец! Они же... были безоружны!

Гуан Фэн схватил его снова, грубее. Его фиолетового цвета глаза впились в лицо Ци Ланя, в пустые, не фокусирующиеся глаза. В то, как он не смотрел прямо на Гуай Шао, а лишь в его сторону. Как его ноздри раздувались, ловя звуки и запахи.

— Ты ослеп, — выдохнул Гуан Фэн. — Что ж...

Ци Лань резко дернулся. Он замер. Его сжатые кулаки задрожали. Он не ответил. Не стал отрицать. Ци Лань вдруг рванулся не к отступлению, а к Синь Хуа, который стоял к нему спиной. Движение было порывистым, почти падением вперед. Он протянул руку, как будто хотел схватить Принца за одежду, но промахнулся на ладонь, схватив воздух.

— Ци Лань! Ты с ума сошел?! — Зарычал Гуан Фэн, преградив путь.

— Что вам надо, кто вы вообще такие?! Люди Князя Пустоши?! Откуда ты знаешь моё имя?!

— Что ты забыл на болотах Пустоши? Почему тебя ещё не убили?

— Почему я должен?! — Ци Лань выкрикнул с такой раненой гордостью, отшатнувшись от Гуан Фэна, что у того защемило сердце. Его невидящие глаза метались, ища способ сбежать. — Вы — ублюдки! Вы пришли! Убили тех, кто делил со мной гнилую воду и отбивал атаки этих тварей! А теперь требуете ответов?!

Он сделал резкий шаг в сторону голоса Синь Хуа, но снова промахнулся, чуть не упав на колени.

Его голос сорвался на хриплый смех, полный горечи и неверия.

— Вы просто убийцы в тумане! Посланцы этой гнилой собаки!

— Оставь его, Гуан Фэн, — холодно бросил Синь Хуа, даже не оборачиваясь. Его взгляд был прикован к колышущейся стене тумана, откуда нарастал гул шагов. Золотое сияние ци сгущалось вокруг его меча. — Он замедляет нас. И слишком много кричит. Привлечет тварей. Убей и двигаемся.

Гуан Фэн распахнул глаза и вздрогнул, будто его самого ударили. Его рука, лежавшая на рукояти Мэнле, сжалась до хруста в костяшках. Убить Ци Ланя? Его ярость сменилась на миг ледяным шоком.

— Ваше Высочество, этот человек нам может пригодиться.

— Пригодиться? Для чего нам в отряде нужен человек? Тем более слабый и слепой человек, который даже с этими слизнями справится не смог?

— Принц, просто поверьте мне.

Золотистое сияние вокруг меча Синь Хуа вспыхнуло яростнее. Гул со стороны мертвой воды нарастал. Земля под ногами содрогалась от тяжелых, влажных шагов.

— Пригодиться? — Он на миг отвел взгляд от тумана, бросив его на Гуан Фэна. — Он слеп, Гуан Фэн. Он кричит. Он замедлит нас до смерти. Тебе ли мне объяснять? Заботься лучше о том, кто прикрыл тебе спину. Приди в себя. Его присутствие — это сигнальный костер для всего, что живет в этой трясине. Или ты забыл, что мы здесь ради клинка, а не для спасения ненужного груза? УБЕЙ. ЕГО. СЕЙЧАС.

Ци Лань едва заметно вздрогнул, услышав приказ. Он инстинктивно отшатнулся от голоса Принца, споткнулся о корень и упал на колени в липкую грязь. Его руки сжались в бесполезные кулаки.

— Принц! — Гуан Фэн шагнул вперед, буквально встав между Синь Хуа и Ци Ланем. — Выслушайте! — Его голос, обычно сдержанный, сорвался на крик, перекрывая нарастающий рев из тумана. — Он был во дворце. Вы его знаете, просто не помните!

Синь Хуа не ответил сразу. Его изумрудные глаза, суженные до щелочек, метались между Гуан Фэном, сбитым с ног Ци Ланем и колышущейся стеной тумана, откуда уже вырисовывалась огромная, смутная тень. Гул шагов сотрясал воздух. Рискнуть ради возможной информации или гарантированно потерять время и силы на бесполезного, шумного пленника. Риск был велик. Но Гуан Фэн редко ошибался в инстинктах.

— Ты берешь его на себя, Гуан Фэн, — прошипел Синь Хуа. — Один неверный шаг, один его крик — и я прикончу его САМ, не глядя на твои аргументы. А ты ответишь за задержку. ПОНЯЛ?

Он не ждал ответа. Его меч указал в сторону, противоположную нависающей тени и мертвой воде.

— Туда! Бегом! Гуай Шао, за мной!

Не было времени на раздумья. Гуан Фэн наклонился, грубо схватил Ци Ланя за предплечье и поднял его на ноги.

— Беги или умри здесь! — бросил он ему в лицо, не пытаясь объяснять. Слепота делала Ци Ланя беспомощным щенком в этой трясине.

Они бросились туда, куда указал Синь Хуа.

Они бежали, не разбирая пути, пока не вышли на подобие острова. Это был клочок тверди среди бескрайней топи. Земля здесь была усыпана «камнями-подушками», поросшими бархатным мхом, будто кто-то разбросал нефритовые изголовья для нечистых духов. Деревья стояли «сухими драконами». Их кривые стволы, обвитые лианами, застыли, отбрасывая на туман узорчатые тени. Воздух, все еще ядовитый, стал чуть светлее. В нем плясала «пыльца гниющих лотосов», создавая подобие сумерек. Синь Хуа резко поднял руку. Они оказались на небольшом, относительно сухом возвышении, окруженном частоколом гнилых, но толстых стволов.

— Здесь. Гуай Шао, садись. Сейчас. Гуан Фэн, следи за ним.

Он кивнул в сторону Ци Ланя, который стоял, тяжело дыша, опираясь на дерево. Его лицо было покрыто грязью и потом. Пустые глаза беспомощно смотрели в никуда. Гуан Фэн приблизился к нему и взял за предплечье, готовый заткнуть его рот при малейшем звуке.

Синь Хуа подошел к Гуай Шао. Тот уже сидел на мшистом валуне. Его лицо было пепельно-серым, дыхание прерывистым. Темные пятна на бедре и плече разрослись ещё больше. Принц молча опустился на колени, положил ладонь на место укола на бедре. Золотистое сияние заструилось ярче, вливаясь в тело демона. Гуай Шао вздрогнул, застонав сквозь стиснутые зубы. Чужая, очищающая энергия жгла изнутри, вытесняя яд.

— Последние два часа, — холодно сказал Синь Хуа, убирая руку. — Больше моих сил здесь нет. Нужны травы или ци посильней. — Он встал, его взгляд упал на Ци Ланя. — Теперь, — его голос был тихим, — объясни ему, кто мы, Гуан Фэн. И спроси то, что тебе так важно. Быстро.

Гуан Фэн повернулся к Ци Ланю. Его голос, когда он заговорил, был резок, но без прежней ярости, только усталость и необходимость:

— Ци Лань. Оглядись. Ты не видишь, но слушай. Слушай мой голос. Ты знаешь меня. Мы встречались во дворце Князя Пустоши. Рядом с Синь Хуа.— он сделал паузу, — Мы те, кто вышли из земель Князя Ло. Мы те, кто вытащил тебя из клетки, которую готовили для пира болотному Вождю.

Ци Лань замер. Пустые глаза широко раскрылись, будто пытаясь что-то разглядеть в темноте. Дрожь пробежала по его телу. Он медленно повернул голову в сторону голоса Синь Хуа, потом в сторону тяжелого дыхания Гуай Шао. Лицо его, покрытое грязью и ссадинами, выражало неверие, шок, остатки ярости, и... пробивающееся сквозь всё осознание.

— Принц... Синь Хуа? — его голос был хриплым. Он сделал неуверенный шаг в сторону Принца, рука инстинктивно потянулась вперед, но остановилась в воздухе. — Но... как? Почему... здесь? В болотах? И... — он резко обернулся к Гуан Фэну, его лицо исказилось болью и стыдом, — ...Гуай Шао? Ранен? Из-за... из-за меня? Там, в лагере...

Он замолчал, сглотнув ком в горле.

— Я... Я и не надеялся, что когда-то встречу вас снова... Спасибо, что не убили. Синь Хуа.. — Он попытался повернуть голову в сторону, где недавно слышал его голос. — Он действительно меня не помнит или... Не хочет помнить после всего?

—... Скажи, как ты здесь оказался?

Туман в этом уголке болота казался тоньше, но от этого лишь пронзительнее был холод. Ци Лань стоял, слегка покачиваясь. Его пальцы бессознательно сжимали мокрый рукав своей изодранной одежды. Пустые глаза, затянутые пеленой яда, метались, пытаясь уловить хоть тень, хоть силуэт того, к кому он обращался.

— ...Синь Хуа... — он повторил имя, и в нем дрогнула надежда, смешанная со страхом отвержения. Он сделал еще один неуверенный шаг вперед. Рука снова потянулась, на этот раз будто бы для того, чтобы коснуться, убедиться, что это не марево болотного безумия. — Ты... ты действительно не помнишь? Ничего? Ни поместья, ни... ни меня?

Синь Хуа стоял в трех шагах, спиной к нему, осматривая подножие гнилого дерева. Его профиль в сером свете был резок и неподвижен, как высеченный из обсидиана. Он даже не повернул головы. Лишь золотистое сияние его ци, пульсирующее вокруг меча, выдавало внутреннее напряжение или нетерпение. Он был зол. Очень зол на Гуан Фэна.

— Помню необходимость двигаться и добывать клинок, — Он бросил короткий взгляд на Гуан Фэна. — Ты хотел вопросов. Задавай. У нас нет времени на прошлое.

Ци Лань резко дёрнул головой. Его вытянутая рука медленно опустилась, пальцы впились в грязь на бедре. Боль пронзила его сердце. Она разъедала душу с тех пор, как он проснулся в темнице Пустоши и понял, что стал для Синь Хуа пустым местом. Любовь, которая когда-то горела в нем ярким, опасным пламенем, теперь тлела жалким уголком стыда и тоски.

— Я... — голос его сорвался, стал тише. — Меня держали в темнице под дворцом Князя Пустоши.

Он замолчал, сглотнув ком горечи. Воспоминания о сырости, цепях и вечном полумраке сжали горло.

— Потом пришли люди в потертых доспехах с гербом змеи. Ворвались с криками, ломая замки. Кто-то схватил меня в темноте, выволок... назвал «братом». — На его губах появилась горькая усмешка. — Посчитали воином своего клана. Заблудившимся, наверное. Или просто отчаяние застило им глаза. Выбраться с земель Пустоши... Южные проходы были перекрыты патрулями плотнее, чем стенами. Мы метались как крысы в ведре. Многих убили.

Он провел рукой по лицу, смазывая грязь. Его пальцы на мгновение коснулись шрама над бровью — свежего, от когтя твари.

— Потом... болота. Шли недалеко, ища укрытия. И нашли только гибель. Демоны... с тремя жалами. Ядовитый туман... Он въелся в глаза. Теперь... теперь я вижу мир сквозь грязное стекло, смутные тени, расплывчатые пятна света. И боль. Постоянную боль.

Он снова повернулся туда, где чувствовал присутствие Синь Хуа. Его невидящий взгляд искал хоть каплю тепла, признака того, что в этой каменной маске есть трещина.

— Ты... Мы же жили в одном месте. Помнишь? Луна, храм? — выдохнул он, голос стал тише, чем шелест песка на речном дне. — Ты смотрел.. Что он сделал с тобой?

Синь Хуа наконец повернулся к нему полностью. Он помнил лишь то, что из-за его имени от него ушел Эшэ Лин. И слышать его теперь рядом с собой было каким-то видом издевательства. Его глаза цвета молодой листвы, остановились на Ци Лане. В них не было ни узнавания, ни ненависти, ни даже простого любопытства. Только оценка. Как смотрят на незнакомый, возможно, опасный предмет.

— Ты задаешь не те вопросы, — произнес он четко, отделяя каждое слово. — Мое прошлое — мой груз. Твое прошлое с ним — твоя слабость. Оно едва не стоило тебе жизни в клетке и сейчас замедляет нас.

Он сделал шаг вперед, не к Ци Ланю, а мимо него, к краю возвышения, всматриваясь в клубящийся туман.

— Ты говоришь, южные проходы наглухо закрыты. Опиши патрули. Число? Их расположение? Силы? Где концентрируются войска?

Он обернулся, и его взгляд вонзился в слепого юношу.

— Это полезно. Это может купить тебе право идти с нами, пока ты не станешь непоправимой обузой.

Казалось, воздух вокруг него вымерз. Весь его порыв, вся боль, надежда на хоть какое-то человеческое участие разбились об эту ледяную стену. Ци Лань понял, что надеяться не на что. Он для него — только источник информации, ценность которого измеряется минутой отсрочки перед тем, как его бросят на растерзание болоту или прикончат. Любовь превратилась в пепел, оставив во рту вкус горечи и унижения. Он опустил голову. Длинные, грязные пряди волос упали на некогда прекрасное лицо.

— Патрули... — начал он. Голос был безжизненный, как болотная тина. — У Каньлунских Ворот... стоят не меньше пятидесяти отрядов... Каждые два часа смена... По тропе Узкого Змея... двигаются пешие группы... по десять-пятнадцать демонов с демонами-ищейками... Ищейки чуют чужую ци за несколько ли...

Он замолчал, сглотнув. Его мир сузился до боли в глазах и ледяного голоса Принца, вымогающего у него последние крохи достоинства.

— Двигаемся дальше. Гуан Фэн, если он издаст хоть звук...

— Да.

Они шли около часа. Синь Хуа резко поднял руку. Юноши оказались в естественном полукруге сплетенных корней гигантского, давно сгнившего дерева, частично прикрытых клочьями тумана и листьями ядовитого папоротника. Земля под ногами была тверже, почти сухой.

«Выглядит безопасно».

Подумал Гуан Фэн, мгновенно оценивая позицию. Он толкнул Ци Ланя спиной к массивному корню:

— Сиди. Тихо.

Слепой юноша сгорбился, кивнув. Его пальцы впились в скользкую древесину.

Синь Хуа уже скользнул к краю укрытия. Его глаза всматривались в желтоватую пелену. Гуай Шао рухнул на колени рядом, прислонившись спиной к другому корню. Аншуй выпал из ослабевших пальцев с глухим стуком. Он закрыл глаза, стиснув зубы, чувствуя, как яд пульсирует в бедре огненными волнами под тонкой паутиной чужеродного ци. Гуан Фэн метнул на него взгляд, потом снова к Синь Хуа, ожидая приказа.

Но его не было. Была только тишина. Не полная — где-то чавкало, хлюпало, булькало, как всегда. Но здесь, под этим гнилым сводом, звуки приглушились. И вдруг... сквозь редкую прореху в тумане, высоко-высоко, блеснул тусклый, серо-жемчужный свет. Луч упал на черную воду в нескольких чжанах от укрытия, превратив ее на мгновение в жидкое серебро. Все, даже Синь Хуа, невольно подняли взгляд. Ци Лань повернул голову на звук и замер. Гуай Шао открыл глаза, янтарные зрачки сузились, ловя отблеск. Всего миг. Потом туман сомкнулся, как грязный занавес, и серый полумрак вернулся.

Синь Хуа опустил взгляд. Его пальцы снова обхватили рукоять меча.

— Двигаемся через десять, — его голос был тише шелеста листьев папоротника. — Десять минут. Гуай Шао, как ты?

— Всё хорошо.

Тишина сгустилась после коротких слов Гуай Шао. Синь Хуа не ответил. Вместо этого он медленно повернулся от края укрытия и шагнул к Гуай Шао. Он опустился на одно колено. Гуан Фэн наблюдал. Он стоял в тени гнилого корня, формально охраняя вход, но все его существо было приковано к Гуай Шао. Каждый стон, каждый вздрагивающий мускул на его изможденном теле отзывался ледяной иглой где-то глубоко в груди Гуан Фэна.

— Руку, — приказал Синь Хуа тихо.

Гуай Шао, не открывая глаз, с усилием оторвал левую руку от земли и протянул ее. Синь Хуа схватил его за запястье. Золотистое сияние ци вспыхнуло, устремившись по предплечью к очагу яда в плече. Гуай Шао резко втянул воздух, его тело содрогнулось

Гуан Фэн вспомнил янтарные глаза, полные не демонической ярости, а уязвимости, которую Гуай Шао показал только ему. И только раз.

«Гуан Фэн, я...»

И его собственный голос, ледяной и безжалостный:

«Заткнись. Это слабость. И смерть. Забудь. Или я помогу тебе забыть навсегда.»

За всё время, сколько они знакомы, Гуай Шао никогда не переходил черту. Что же произошло в этот раз?

Он отдернул себя от мыслей.

Синь Хуа перенес ладонь на бедро Гуай Шао, прямо над чернеющей раной. Золотистый свет вспыхнул ярче, обжигающе. Гуай Шао не выдержал. Глухой, сдавленный стон вырвался у него из груди. Он прогнулся вперед, лоб ударился о скользкий корень.

Гуан Фэн сам не заметил, как в тот самый момент, услышав звук, сморщился.

«Может, позвать Вэй Инцзы?»

Поразмыслив, Синь Хуа решил оставить эту мысль на крайний случай. Надо найти ночлег в этом забытом всеми месте. И восстановить хоть немного силы, выжатые из него погоней и тревогой за спутника.

Они двинулись дальше. Каждый шаг юноши отдавался тихим стоном. Гуай Шао через десять ли был уже совсем зелёный.

— Принц, оставьте меня здесь. Вы справитесь без меня. Я вас только задерживаю.

Голос его был хриплым, почти безжизненным, а глаза смотрели куда-то мимо Принца.

— Я могу отрезать тебе язык. Хочешь? — Покосился на него Синь Хуа. В его взгляде, мелькнуло раздражение. Губы его сжались в тонкую белую нить.

Синь Хуа резко отвернулся, делая вид, что осматривает болото. Его собственное дыхание было неровным. В горле стоял ком из ярости и беспомощности. Отрезать язык... Пустые угрозы. Как отрезать эту тень слабости, что настигла его верного пса? Он сглотнул, пытаясь прогнать навязчивый образ: Гуай Шао, оставленный у подножия валунов, с пустым взглядом, устремленным в вечность.

— Еще слово о том, чтобы остаться, — прошипел он сквозь зубы, не глядя на него, — и я прикажу Гуан Фэну привязать тебя и потащить волоком на себе. Хочешь? Будет больнее. Выбирай.

Они шли, казалось, вечность. Каждый шаг Гуай Шао стоил ему нечеловеческих усилий. Его дыхание стало хриплым, прерывистым свистом. Зеленоватый оттенок его кожи сменился на серо-пепельный. Липкий пот смешивался с болотной грязью. Гуан Фэн шел сзади. Его челюсть была сведена в немом напряжении. Даже Синь Хуа, обычно незыблемый, двигался с видимой тяжестью. Его ци, обычно яркое золотое сияние, мерцало тускло, как умирающий светлячок.

Ци Лань, ведомый Гуан Фэном за локоть, спотыкался о невидимые корни и кочки. Его слепые глаза были широко раскрыты. Уши улавливал каждый шорох, каждый хлюпающий звук, который мог означать приближение опасности. Боль в глазах пульсировала в такт его учащенному сердцебиению.

Именно он первым почувствовал перемену под ногами. Это была не грязь, не вода, а что-то твердое, неровное, покрытое скользким мхом, но... каменное.

— Под ногами... — он выдохнул, остановившись. — Камни. Большие.

Синь Хуа тут же замер. Его взгляд устремился вперед. Сквозь рваные пелены тумана проступили «кости горного духа» — строгие, угловатые линии рухнувшей стены. Камни, когда-то обтесанные в «стиле летящих облаков», теперь были скованы толстым слоем лишайника, в котором мерцала влага. Ворота, чьи створки напоминали «побитые молью свитки с канонами», лежали, погруженные в трясину. Вход зиял одной большой дырой. Из него тянуло не просто сыростью, а запахом плесени, ладана и сладковатым душком «испорченной амброзии».

— Храм, — прошептал Гуан Фэн, различая часть колонны, наполовину ушедшую в трясину.

Синь Хуа молча двинулся вперед. Его меч был наготове. Они обогнули фрагмент стены, и открылся вид на вход. Вернее, на то, что от него осталось. Массивные каменные створки когда-то величественных ворот были снесены. Одна лежала погруженная в черную воду у самого порога. Другая, треснувшая пополам, образовывала нечто вроде наклонного моста, ведущего внутрь.

— Внутрь, — приказал Синь Хуа, его голос был хриплым от усталости. — Быстро. Гуан Фэн, сначала ты.

Гуан Фэн, не выпуская руки Ци Ланя, осторожно ступил на наклонную плиту. Камень под ногами был скользким, но надежным. Он скользнул внутрь, втягивая за собой Ци Ланя. Синь Хуа пропустил вперед шатающегося Гуай Шао. Сам зашел последним, мгновенно развернувшись и вглядываясь в сгущающийся за ними туман.

Зеркала, разбитых в прах забвений. (破碎于遗忘尘埃中的镜子。)

Внутренность древних руин открывалась обманчиво просторной, подобно рухнувшим небесным чертогам, погребенным под тяжестью времени. Синь Хуа осмотрелся: эти руины древнего храма, вероятно, раньше служили местом для ритуалов или наблюдения за силой Теневого клинка. Затхлый воздух ударил им в лицо, смешавшись с запахом гниющих водорослей и каменной пыли. Внутри было просторнее, чем можно было предположить снаружи. Туман сюда проникал тонкими, ленивыми клубами, пытающиеся скрыть то, что не должно было быть увидено.

Некоторые участки узоров отдаленно напоминали планировку дворца Князя Пустоши, но искаженную, словно отраженную в кривом зеркале. Повсюду зияли пустые ниши. В них когда-то, видимо, стояли ритуальные сосуды или статуэтки, но теперь лишь чернела пустота и заволакивала паутина. На полу валялись обломки черного стекла. Они отражали не свет, а лишь сгущающийся туман и искаженные тени рушащихся колонн.

Ци этого места была тяжелой и подавляющей. В голову полезли странные мысли: «Зачем мы здесь? Что ищем? Проще сдаться...» Гуан Фэн встряхнул головой, отгоняя навязчивые мысли. Даже Синь Хуа, обычно незыблемый, слегка напряг плечи. Гуай Шао, уже на грани, просто прислонился к холодной стене. Его дыхание стало еще более поверхностным.

В центре зала возвышался какой-то сложный каменный механизм. Каменные кольца, вложенные одно в другое, испещренные иероглифами, окружали центральную впадину, где когда-то, вероятно, находился массивный фокусирующий кристалл или иной артефакт. Некоторые кольца были смещены, треснуты, но общая структура угадывалась. Символы на стенах явно сходились к этому устройству.

— Ни шагу дальше, — резко предупредил Синь Хуа.

Он осторожно ступил на плиты пола, покрытые толстым слоем ила и скользкого лишайника.

— Гуан Фэн, держи их там, не шагу ближе. — Он кивнул на Ци Ланя и Гуай Шао.

Гуан Фэн крепче сжал локоть Ци Ланя. Слепой юноша вздрогнул от прикосновения. Его невидящие глаза широко раскрылись.

— Что... что здесь? — прошептал Ци Лань. Давление шаци било по нему сильнее других — без зрения его восприятие тонких энергий обострилось до мучительности.

Он чувствовал холод камня, зловещий шепот символов на стенах, пульсацию чего-то опасного в центре зала.

— Это... как будто тысячи глаз смотрят... — Его голос дрогнул.

— Молчи, — отрезал Гуан Фэн, его собственный взгляд был прикован к Синь Хуа. Принц медленно приблизился к центральному механизму.

Синь Хуа остановился в шаге от каменных колец. Его внимание привлекла одна деталь. На полу перед механизмом, скрытая непонятными остатками разложения растений, лежала часть разбитого черного зеркала, крупнее других. Ее поверхность была не просто темной. Она казалась бездонной. Принц осторожно наклонился, не прикасаясь к ней. В тусклом отражении искореженного стекла мелькнул смутный, искаженный образ. Мгновение золотистого сияния... знакомый контур меча... И рядом — тень в мяньгуане, Чжао Син? Князь Пустоши? Или сама сила Клинка, запечатленная здесь?

— Зеркала... — прошептал Синь Хуа, больше для себя.

Вдруг Гуай Шао, прислонившись к стене, резко сполз вниз. Его тело содрогнулось, лицо исказилось болью. Яд брал свое, несмотря на усилия Синь Хуа. Его лицо стало ещё более зелёное.

— Гуай Шао! — Крикнул Синь Хуа.

Он протянул руку и тотчас отдернул её:

«Только не сейчас. Я только что влил в него последние капли ци. Я не могу... я не успею снова».

Ци Лань из-за резкого крика инстинктивно шагнул вперед, нащупывая землю. Его нога ступила на плиту с едва заметным символом — одним из тех, что вели к центральному механизму. Раздался тихий, скрежещущий звук, словно камень по камню. Плита чуть-чуть опустилась.

Синь Хуа резко обернулся.

— НЕ ДВИГАЙСЯ! — закричал Гуан Фэн, застыв у стены.

Механизм задвигался, но потом быстро остановился.

Юноша выдохнул:

— Нам повезло. Видимо, механизм сломан. —Заключил Гуан Фэн.

Тишина после скрежета плиты длилась всего мгновение. Рука Гуан Фэна замерла на рукояти Мэнле. Взгляд впился в Ци Ланя, чья бледная от ужаса фигура выделялась на фоне мрака. Синь Хуа стоял у механизма. Лицо его было каменное, но в изумрудных глазах вспыхнула россыпь чистой ярости, словно он вдохнул эссенцию цветов ясенца. Гуай Шао, казалось, даже не услышал звука. Его сознание угасало под натиском яда.

И тогда стена справа от входа вздыбилась.

Массивные каменные блоки, казавшиеся частью кладки, с грохотом обрушились внутрь, осыпаясь градом из камней. Из образовавшегося пролома выплыла фигура. Она была высечена из того же черного, пропитанного болотной скверной камня, что и храм, но двигалась с пугающей, неестественной плавностью. Два ярких уголька горели в месте головы. Руки-копья, тяжелые и неуклюжие на вид, но с острыми краями, неторопливо поднялись. Гуан Фэн узнал его. Это был хранитель скверны.

— К СТЕНЕ! — срываясь на крик, скомандовал Синь Хуа, отшвыривая Ци Ланя назад к Гуан Фэну и бросаясь наперерез каменному чудовищу.

Его меч вспыхнул ослепительным золотом, но сияние было тусклым, колеблющимся. Силы были на исходе. Клинок Синь Хуа со звоном чиркнул по каменной руке хранителя, оставив лишь искры и тонкую царапину. Страж развернулся с неожиданной скоростью. Его второй кулак-клинок обрушился на Принца. Синь Хуа едва успел подставить меч, но удар был чудовищной силы. Его отбросило назад, как тряпичную куклу. Он ударился спиной о колонну, воздух вырвался из легких хрипом. Меч выскользнул из ослабевшей руки.

Страж, не замедляясь, двинулся к группе у стены. Гуан Фэн толкнул Ци Ланя вглубь ниши и шагнул вперед, выхватывая Мэнле. Его лицо было искажено отчаянием. Против такого противника его сабля была почти бесполезна. Превратиться в свою истинную форму на исходе сил он не мог. Гуай Шао, уловив приближение смерти, попытался подняться. Рука бессильно потянулась к Аншую, валявшемуся в грязи.

Наступило затешье. Но она продлилась лишь секунду. Хранитель вогнал кулак в землю перед ними. Плиты пола вздыбились волной, как вода под ударом гигантского весла. Ударная волна ударила в грудь, в лицо, выбила воздух, смешала сознание с болью.

Гуан Фэн увидел, как Мэнле вырывается из его пальцев, летит в темноту. Услышал, как его собственные кости хрустнули от удара о стену за спиной Ци Ланя. Мир закрутился и потемнел. Последнее, что он ощутил перед тем, как тьма поглотила его целиком, — липкое тепло крови на губах и холодный камень под щекой.

Ци Лань не увидел удара вовсе. Он почувствовал его, как внезапный, оглушающий грохот, ворвавшийся в уши и разбивший все мысли вдребезги. Как страшное давление, сплющивающее грудную клетку, заставляющее сердце бешено колотиться, а потом замирать. Его отбросило назад, вслепую. Он ударился головой о камень. Мир превратился в хаос боли и оглушительного звона. Слепота стала абсолютной. Сознание угасло, растворившись в черной, беззвучной пустоте.

Синь Хуа, пытавшийся подняться у колонны, увидел, как волна из мелкого камня идет прямо на него. Он инстинктивно вытянул руку, пытаясь создать щит, но его резервы были истащены болотом, сражением, сдерживанием яда Гуай Шао. Золотистая вспышка была жалкой и мимолетной. Каменный вихрь накрыл его с головой. Осколки градом били по телу и лицу. Его настиг оглушительный удар по голове. И его яростная воля, его неукротимая ясность сознания погасли, как сломанный фонарь.

Гуай Шао уже почти не было здесь. Агония яда поглощала его, превращая мир в кошмарный бред. Физический удар лишь добавил последнюю каплю. Он не почувствовал боли от падающих камней. Его тело было уже переполнено ею. Он просто рухнул лицом в пол. Его прерывистое дыхание оборвалось. Сознание утонуло в липкой, ядовитой тьме.

Хранитель медленно выпрямился. Угольки глаз без эмоций осмотрели лежавших демонов. Добыча была обездвижена. Он сделал шаг вперед. Его массивная рука-клин поднялась, чтобы добить Гуан Фэна. Но в последний момент стена слева от пролома, который он сам создал, взорвалась. В образовавшийся новый проем хлынули тени. Они были быстрые, низкие, как скользящие по земле облака дыма. Их движения были стремительными и абсолютно синхронными, лишенными суеты.

Они не кричали. От них доносился только свист рассекаемого воздуха от тонких, изогнутых клинков и цепей с крючьями.

Хранитель повернулся к новой угрозе с каменной медлительностью. Его рука-клин обрушилась туда, где мгновение назад была первая тень. Но тени уже не было. Она метнулась в сторону, а в тот же миг две другие впились в его «колени» цепями с тяжелыми железными концами. Цепи натянулись, заскрежетали, сковывая движение.

Хранитель взревел. На этот раз звук был слышен, низкий, гулкий, сотрясающий воду. Он рванулся, пытаясь разорвать оковы. Камень трещал под его ногами, но новые тени были уже на нем. Одна взлетела по его спине и вонзила в «шею» хранителя, в место стыка массивных камней, нечто похожее на длинный, тонкий шип из черного кварца. Шип вошел с хрустом. Другая тень метнулась под его поднятую для удара руку и ударила коротким, тяжелым молотом по «локтю». Удар был точечным и невероятно сильным. Раздался оглушительный треск. Рука-клин повисла под неестественным углом.

Хранителя захлестнула волна атак. Цепи рвали его с ног. Шипы искали слабые места в каменной броне. Молоты били между суставами. Он шатался, пытался бить слепо, но его движения становились все тяжелее, все медленнее. Его рев превратился в хриплый, прерывистый стон.

Последний удар был сокрушающим. Одна из теней, самая крупная, стоявшая чуть в стороне и до этого лишь наблюдавшая, метнула что-то тяжелое и угловатое. Предмет врезался в грудь стража. Раздался не треск, а глухой бум, как будто лопнул огромный пузырь с грязью. Угольки погасли. Демон-хранитель замер на мгновение, словно не понимая, что случилось. Потом медленно начал крениться к земле.

Пыль снова заклубилась в воздухе. Тени замерли среди руин, окутанные ею с ног до головы. Одна из теней, та, что сделала последний удар, медленно подошла к месту, где лежали тела. Ее взгляд, скрытый капюшоном или маской из грубой, темной ткани, скользнул по Синь Хуа, Гуан Фэну, Ци Ланю и задержался на Гуай Шао. Она наклонилась, быстрым движением проверила пульс у Гуан Фэна, потом у Синь Хуа. Ее рука, затянутая в перчатку из чешуи какой-то здешней твари, на мгновение замерла над бледным, покрытым зеленоватыми прожилками лицом Гуай Шао. Она издала короткий, неразборчивый шипящий звук.

Другие тени тут же подошли. Без лишних слов они начали действовать. Одна тень взяла Ци Ланя, другая подхватила Синь Хуа. Его несли осторожно, но без особых церемоний. Гуан Фэна и Гуай Шао подняли четверо, поддерживая под руки и плечи. Гуай Шао безжизненно повис. Его голова упала на грудь.

Лидер этой группы еще раз оглядел зал. Его взгляд скользнул по сломанному механизму, по осколкам черных зеркал, по бездыханному хранителю. Он резко махнул рукой. Тени с их бесценным, безвольным грузом быстро и бесшумно растворились в новом проломе в стене. Руины храма снова погрузились в гнетущую тишину, нарушаемую лишь капаньем воды и шелестом ядовитых папоротников, пробивающихся сквозь трещины в камне.

Сознание Синь Хуа всплывало из бездны мучительно медленно, как утопающий сквозь толщу черной воды. Он попытался пошевелиться, но встретил сопротивление. Грубые, туго стянутые ремни из чего-то похожего на высушенные кишки болотных тварей впивались в запястья и лодыжки, приковывая его спиной к холодной, влажной каменной стене.

Он открыл глаза. Мир плыл, потом резко встал на место. Это была небольшая подземная пещера, освещенная тусклым, мерцающим светом грибов, растущих по стенам. Воздух пах сыростью, дымом и... чем-то лекарственным, горьким. Прямо перед ним, на корточках, сидела фигура, закутаная в темные, пропитанные болотной грязью лохмотья. Её лицо было скрыто глубоким капюшоном и обмотано грубыми, серыми повязками, оставляющими лишь узкую щель для глаз. В руках незнакомец держал влажную тряпицу и глиняную чашу с дымящейся жидкостью того же горького запаха.

«Живы. Все живы. Кроме, возможно...»

Синь Хуа напрягся. Ци плясало на кончиках пальцев, готовое взорвать путы, сжечь нападавшего... но встретило глухую пустоту внутри. Его резервы были опустошены до дна. Он мог лишь яростно дернуть запястьями, заставив ремни впиться глубже.

— Не дергайтесь, Ваше Высочество — прошипел незнакомец. — Верёвки могут сильно порезать кожу. А терять здесь кровь глупо.

Синь Хуа замер. Его изумрудные глаза, полные ярости и боли, впились в щель капюшона. Он окинул взглядом пещеру. Справа от него, тоже прикованный к стене, лежал Гуан Фэн. Юноша был без сознания. Лицо его было бледное под ссадинами и грязью, на виске виднелась засохшая корка крови. Дальше лежала смутная фигура Ци Ланя, тоже связанная, голова бессильно склонилась на грудь. И ближе всего к выходу, на подстилке из сухого мха лежал Гуай Шао. Его дыхание было поверхностным, прерывистым, но зеленоватый оттенок кожи, казалось, немного отступил.

— Что вы с ним сделали?

— Яд здешних тварей силен, — отрывисто бросил незнакомец, снова смачивая тряпицу в чаше. Он наклонился к Синь Хуа, явно собираясь протереть его окровавленный висок. — Наш целитель знает толк в противоядиях. Пока сдерживаем. Жить будет, если повезет.

Синь Хуа резко отпрянул головой от тряпки. И тут же она закружилась. Он едва заметно дёрнул бровями. А после привёл лицо в бесстрастный вид.

— Не подходи. Кто вы? И что вам нужно?

Незнакомец замер, его желтый глаз прищурился. Он медленно отодвинул чашу.

— Нам нужно было убрать после вашего прихода Хранителя руин, иначе он разнес бы полболота и привлек худшее, — ответил он, его взгляд скользнул к Гуан Фэну.

Синь Хуа поморщился.

— Принц, всё очень просто. Мы долго шли за вами. И сейчас нагнали, а вы такое здесь устроили. — Продолжил незнакомец. — Сейчас у нас есть целых четыре заложника. И один из них крайне ценный. Я думаю, ты догадаешься, кто бы это мог быть. С таким приобретениям можно поторговаться.

Синь Хуа ощутил, как яростная ци вскипела в даньтяне и, вырвавшись из меридианов, ударила в разум, словно девятый вал, крушащий опоры Небесного Моста. Он резко дернул запястьями вперед, игнорируя хруст сухожилий и горячий всплеск крови. Кожа под ремнями разорвалась, золотая полоса проступила по бледной плоти, но он не остановился.

— Держите его! — рявкнул незнакомец, отпрянув назад.

Из тени пещеры метнулись две фигуры. Они были такие же закутанные в грязные лохмотья, с такими же желтыми, бесстрастными глазами. Они набросились на Синь Хуа, вцепившись в его плечи, прижимая спину к стене. Один из них схватил его за волосы, резко запрокинув голову назад.

— Остановись, глупец! — прошипел первый, хватая его за подбородок с такой силой, что пальцы впились в скулы. — Ты только ускоришь свою смерть!

Но Синь Хуа уже не слышал. Мир сузился до боли, до жгучего желания вырваться, даже если для этого придется оставить на ремнях куски собственной плоти.

Незнакомец выплеснул содержимое чаши прямо ему в лицо.

Горькая жидкость просачилась в раны. Синь Хуа резко вдохнул, тело выгнулось в дугу, но его держали. Хриплый стон вырвался из горла, но тут же был подавлен.

— Обработать.

Один из стражей насильно разжал ему челюсти, вливая что-то густое и отвратительное на вкус, как гниль и мед, смешанные с золой. Другой тем временем грубо заматывал разорванные запястья полосками пропитанной мазью ткани.

Синь Хуа захлебнулся, пытаясь выплюнуть, но пальцы сжали ему нос, заставляя сглотнуть.

— Глотай. Или умрешь от своей же глупости.

Горло сжалось спазмом, но яд или лекарство уже текло по венам. Он попытался выкашлянуть, но не вышло.

«Что со мной...»

Сознание Синь Хуа подёрнулось рябью, а затем стремительно померкло, будто невидимая рука выдернула нить, связующую дух с телом. Он попробовал ещё несколько раз встать, но в голове звучал такой сильный ветер, что он не знал, что ему делать. Юноша несколько раз глубоко вздохнул, а после скатился по стене вниз, заснув.

«Я... не могу... не могу. Гуан Фэн. Гуай Шао. Я должен...»

Непонятно, сколько прошло времени с того момента.

Синь Хуа очнулся от пронзительного щелчка. Кто-то резко хлопнул его по лицу. Голова болела, будто наполнена горячим пеплом. Во рту стоял вкус железа и того мерзкого отвара. Перед глазами всё ещё плыло, но он сразу понял, что путы на руках сменили. Теперь это были холодные металлические оковы, покрытые странными выгравированными символами, которые слабо светились голубым светом.

— Проснулся? — Голос принадлежал другому незнакомцу — высокому и тощему, с лицом, наполовину скрытым маской. — Не пытайся использовать ци. Эти цепи высасывают её, как пиявки. Чем сильнее сопротивляешься, тем быстрее слабеешь.

«Высасывают ци... Сопротивляться — терять силы быстрее. Значит, два пути: либо найти того, кто снимет, либо... сломать их без ци? Без ци. Чем? Камнем? О край стены? Нужно попробовать. Но сначала — осмотреться. Выход. Где выход? За лианами, откуда она вошла. Там коридор. Темно. Сколько их там? Пятеро? Десять? И женщина... С ней без ци не справиться.»

Синь Хуа резко дёрнулся, но тут же ощутил, как браслеты сжимаются, а по жилам разливается слабость.

— Где... остальные?

Тощий указал пальцем куда-то за спину.

В углу пещеры, затянутом сизой дымкой, Синь Хуа разглядел три неподвижные фигуры. Гуан Фэн сидел, склонив голову на грудь. Его руки были закованы в такие же браслеты. Ци Лань лежал на боку. Лицо было бледное, веки подрагивали, словно он видел какой-то кошмар.

Гуай Шао был прикован к стене отдельно. Его руки связывали божественные путы. Наверное, теми самыми, что он связывал Эшэ Лина. Тело покрывали чёрные прожилки, будто корни ядовитого растения. Но теперь они не пульсировали зелёным. Они были тёмными, будто засохшими.

«Если Гуан Фэн очнётся, то шансов больше. Вдвоём можно попробовать. Но он без сознания уже... сколько? Час? Три? На виске кровь. Удар был сильным. Может не прийти в себя до утра.»

На Гуай Шао он старался не смотреть. Но всё равно посмотрел.

«Он не встанет. Даже если очнётся — яд выжег его изнутри. Тащить его на себе — значит не сбежать вообще. Оставить? Нет. Нет. Думай. Думай, а не чувствуй.»

Синь Хуа попытался встать, но тощий резко толкнул его плечом, заставляя снова опуститься на каменный выступ.

— Мы его спасли. На время. — Тощий склонился над Принцем. — Ты должен понять, Принц, что теперь ты — наш пленник. А мы не любим терять то, что нам принадлежит.

За его спиной раздвинулась завеса из болотных лиан, и в пещеру вошла женщина. Она была одета в плащ из переплетённых стеблей и перьев, а её лицо... Её лицо было покрыто черными узорами, словно трещинами на высохшей глине.

— Время говорить. Ты будешь отвечать. А если откажешься... — Она повернула голову к Гуай Шао.

Один из её пальцев дёрнулся. Гуай Шао внезапно зашелся в беззвучном крике. Его тело выгнулось. Синь Хуа ощутил, как каждый мускул его тела напрягся до предела. Губы сжались в тонкую белую полосу. Он медленно поднял голову, встречая взгляд женщины и бесстрастно сказал:

— Тронешь его снова, умрешь первой.

Девушка замерла. Потом... рассмеялась.

— Правда? — Она сделала шаг ближе. — Но пустые угрозы — удел слабых. А ты...

Ее рука с длинными, острыми ногтями протянулась к его лицу.

— ...сейчас очень слаб.

Князь лжи, Принц пепла. (谎言公爵，灰烬王子 。)

— Есть дело ко мне — говори. Но если хоть тень упадёт на головы моих людей... — Синь Хуа умолк, и в наступившей тишине его голос прозвучал почти буднично: — Тогда молись, чтобы эти оковы удержали меня до скончания твоих дней.

Девушка с узорчатым лицом замерла. Её пальцы, тонкие и острые, как иглы для цзэн-цинь, застыли в цуне от кожи Синь Хуа. Глаза, похожие на две трещины на высохшем речном дне, сузились. В наступившей тишине за спиной Лэй Цзы раздался сдавленный смешок. Тощий человек, склонившийся над Гуан Фэном, покачал головой.

— Слышишь, сестрица? У цепной собаки всё ещё есть зубы, чтобы рычать, — его голос прозвучал сипло и язвительно.

Лэй Цзы медленно, не отрывая взгляда от Синь Хуа, повернула голову в сторону этого человека. Она не сказала ни слова. Лишь на миг её пристальный взгляд заставил усмешку застыть на его лице. Он потупился, отступив на шаг вглубь пещеры. Лишь тогда, утвердив свою власть в молчании, Лэй Цзы вернула внимание к Принцу.

— Принц, ваша судьба уже переплелась с моими сетями куда теснее, чем вам кажется.

Она отступила на шаг, скрестив руки на груди.

— Эта ничтожная Лэй Цзы. Именно мне выпала честь решать, чья жизненная сила покинет эти стены.

За её спиной раздался слабый стон.

Гуан Фэн застонал, пытаясь поднять веки.

Он несколько раз тяжело вздохнул. Голова то поднималась, то опускалась вниз.

— Он проснулся, — проворчал тощий стражник, толкнув Гуан Фэна.

Гуан Фэн резко дёрнулся, инстинктивно пытаясь схватиться за саблю, но его руки были скованы теми же мерзкими оковами, что и у Синь Хуа.

— Где... моя сабля?

Лэй Цзы повернулась к юноши. Его лицо практически полностью было в болотной грязи. Да так, что были видны только очертания глаз, носа и губ.

— Твоя сабля? Он там же, где и твоя гордость, в грязи.

Гуан Фэн оскалился, но прежде чем он успел что-то сказать, с другой стороны пещеры раздался слабый кашель.

Сознание Гуай Шао возвращалось к нему медленно, словно туман, поднимающийся с поверхности лесного озера. Он не чувствовал своего тела, лишь смутную, далекую пульсацию, будто сквозь толщу воды. Потом пришло осознание: он дышал. Каждый вдох был похож на ломкий шелк, вот-вот готовый порваться, но все же это был вдох. Яд, эта огненная отрава, пожиравшая его изнутри, теперь казалась запертой в глубине его костей.

«Жив.»

Заключил Гуан Фэн.

Гуай Шао попытался пошевелиться, божественные верёвки затянулись сильнее.

— Не двигайся, — прошипел Гуан Фэн, не отрывая взгляда от Лэй Цзы. — Яд ещё внутри тебя.

Гуай Шао медленно кивнул, ощущая, как циркуляция ци в его теле напоминает тонкую шелковую нить, вот-вот готовую порваться.

— Что... они хотят?

Лэй Цзы улыбнулась.

— Хотя бы кто-то задаёт правильные вопросы.

Она сделала шаг вперёд. Её пальцы скользнули по стене, и вдруг... Из углов пещеры выползли фигуры. Такие же, как те, что напали на хранителя руин. Это были силуэты людей с жёлтыми глазами.

— Мы — «Последний Шёпот», — объявила Лэй Цзы, и в ее голосе зазвучали нотки горделивого вызова. — Те, кто выживает в тени Князя Пустоши. И я предлагаю вам сделку.

Гуан Фэн, до этого молча переносивший боль, с силой дернулся, заставив оковы впиться в косточки. Он не мог понять, откуда знает этот голос. Но он точно его знал. Сейчас это стало так очевидно, что хотелось ударить себя по голове.

— «Последний Шёпот»? — хрипло рассмеялся он. — Знаю я вас. Стая ворон, каркающих на обугленных руинах.

Лэй Цзы наконец повернула к нему голову. Ее игольчатые пальцы сомкнулись. Она не сказала ни слова, но холод, исходящий от нее, стал ощутимей. Впрочем Гуан Фэн на этот никак не отреагировал. Лишь тень улыбки появилась на его лице.

— Молчи, пес, — беззвучно прошептали ее губы.

— Вороны, бывает, замечают то, что скрыто от взгляда ястреба, высоко в небесах, — сказал наконец Синь Хуа. Его голос был ровным и лишенным насмешки. — Они помнят дорогу к забытым кладовым и видят лис, крадущихся в бамбуковой роще. Говори, Лэй Цзы.

Лэй Цзы наклонилась. Её дыхание пахло болотной гнилью. И Синь Хуа невольно чуть сомкнул брови.

— Ты пробрался в Руины «Чёрного Зеркала» не просто так. Ты ищешь способ найти Теневой клинок. Мы знаем, где он находится.

Гуан Фэн резко поднял голову.

— Вы лжёте.

Лэй Цзы лишь рассмеялась.

— Проверь сам, пёс. Но вот условие: мы даём вам путь... в обмен на...

Гуан Фэн сидел, прислонившись к холодной стене пещеры. Его пронзительный взгляд скользил по фигурам в тенях. В глубине сознания шевелилось назойливое ощущение. Их манера держаться, этот особый блеск в глазах... Всё это будило в памяти обрывки воспоминаний. И тут до него наконец дошло!

Он осмотрел всех, кто был в этой пещере, кроме них. И ему захотелось то ли плакать, то ли смеяться. Но сейчас он просто не верил, что это вообще возможно.

Юноша устроился поудобнее, всем видом показывая, что теперь ситуацией управляет именно он:

— Ваш командир был бы вами не доволен, — его голос, грубый от боли, прозвучал с поразительно тонкой усмешкой.

Тень недоумения пробежала по лицу Лэй Цзы.

— О чëм твои пустые речи?

Гуан Фэн закатил глаза, будто разговаривал с нерадивым учеником. Он не мог понять, что сейчас чувствует. Прошло столько времени. Как это вообще было возможно? Он был уверен, что они мертвы. Та бойня... Как в ней кто-то мог выжить?

— Задание было провалено. Никто не уцелел. Оказывается, что уцелел, — он окинул взглядом всех. И прислонил голову к стене.

Девушка сделала шаг вперёд. Ближний свет факелов выхватил из полумрака бледное, с едва заметным подрагиванием в уголках губ лицо.

— Разве я не прав? У тебя нет двух пальцев на правой руке. С того самого момента нет, Лэй Цзы...

Секунду, другую Лэй Цзы просто смотрела на него и пыталась понять, кто этот человек. Потом, не поднимая глаз, сказала:

— Объясни.

— Какой тут может быть разговор? Когда Эшэ Лин вернётся, его гнев обрушится на тебя за то, что ты посмела тронуть его брата.— Гуан Фэн указал кивком на Синь Хуа.

— Ты... как ты смеешь!

В толпе теней, где секунду назад царил покой началось движение:

— Он говорит об Эшэ, Эшэ Лине, Лэй Цзы?! — чей-то голос, дрожащий от неподдельного ужаса, раздался из темноты.

Синь Хуа резко повернулся к Гуан Фэну, потом взгляд устремился на Лэй Цзы. Его обычно невозмутимое лицо исказилось от изумления.

— Вы знаете Эшэ?!

Лэй Цзы внезапно рассмеялась.

— Почему я тебе должна верить, что ваша жизнь чего-то стоит! Тем более, что за вас вступился бы командир!? Тем более... Когда он мёртв!

Синь Хуа, не отрывая взгляда от Гуан Фэна, видел, как напряглись его плечи и кулаки. В его верном псе что-то надломилось, и на смену ярости пришло нечто холодное. Прядь шелковистых белых волос упала на глаза, но он даже не убрал ее, сосредоточившись на том, что было внутри. Гуан Фэн выпрямился, на сколько позволяли раны.

— Хочешь убедиться лично? Попробуй поднять мятеж во дворце снова. Узнаешь, ждёт ли тебя там твой командир. — Этот человек был слишком неловок и упрям. И предпочитал скрыть свое лицо за театральной маской.

Воздух в пещере зарядился напряжением. В глазах Лэй Цзы мелькнуло что-то неуловимое. Игра внезапно изменилась. Теперь она не была уверена, кто здесь действительно в ловушке.

— Ты лжешь, — прошипела она, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

Гуан Фэн лишь усмехнулся, медленно подняв голову, будто наслаждаясь её замешательством. Он дал своей угрозе повиснуть в воздухе на лишнюю секунду.

— В юности Эшэ Лин был безрассудным и часто шел против заведенного порядка. Ты хочешь доказательств?

Он резко дёрнул запястьями. Его пальцы сложились в странный жест — три согнутых, два прямых.

Лэй Цзы резко вдохнула, будто её ударили в солнечное сплетение. Звук, похожий на шипение раскаленного металла в ледяной воде, вырвался у нее из груди. Воздух вокруг её висков дрогнул и исказился. Её собственная ци, всегда такая послушная и острая, на мгновение вышла из-под контроля, ударив в окружающих слабой, но ощутимой волной. Это был Знак. Тот самый знак, что знала только небольшая группа людей.

В тишине из толпы теней донесся сдавленный, полный неподдельного ужаса шепот:

— Это... это же...

Лэй Цзы резко, почти с яростью, подняла руку, заставив всех замолчать. Но жест вышел неестественным и деревянным.

— Откуда ты знаешь этот знак? — её голос стал тише и ещё более подозрительнее.

Гуан Фэн не отвечал. Вместо этого он наклонился вперёд.

— Ты думаешь, он просто так исчез тогда? Ты думаешь, он позволил бы Князю Пустоши победить?

— Ты мог видеть этот знак где угодно, — произнесла она медленно. — Ты мог выпытать его у кого-то из моих людей. Ты мог...

— У тебя нет времени на «мог», Лэй Цзы.

Синь Хуа наблюдал, не двигаясь, подобно нефритовой статуе, что веками хранит своё холодное спокойствие в глубинах храма. Он видел, как меняется лицо Лэй Цзы. Как дрогнула её уверенность. Принц знал Гуан Фэна как верного пса, но никогда не видел в его глазах такой глубины. Юноша знал, что его духовные силы еще недостаточно восстановились, чтобы он смог защитить всех в этой пещере и померяться силами с «Последнем шепотом». Поэтому ему оставалось только надеяться, что Гуан Фэн будет тянуть время, поддерживая разговор.

Лэй Цзы резко отступила на шаг:

— Нет. Нет, он мёртв. Я видела...

— Ты видела то, что он хотел, чтобы ты увидела, — перебил её Гуан Фэн. — А теперь ты держишь в оковах его людей. Интересно, что он скажет, когда узнает?

Лэй Цзы медленно сжала кулаки. Если этот человек говорит правду... если Эшэ Лин действительно жив... Её взгляд метнулся к Синь Хуа, потом к Гуай Шао.

— Хорошо,— наконец прошептала она. Допустим, я поверю тебе. Тогда скажи мне... где он сейчас?

— Неважно, где он сейчас. За два года ты так и не смела протиснуться во дворец. Должен ли он что-то вам объяснять? Если хочешь его увидеть, то помоги нам.

Страх перед Эшэ Лином боролся в ней с яростью от унижения. Глаза метались между Гуан Фэном и Синь Хуа, цепляясь за малейшую возможность, что он говорит неправду.

— Доказательства. Немедленно. Или твоим спутникам придётся искупить твою дерзость своей болью. Начнём с того, кто не может видеть приближающейся участи.

Гуан Фэн не дрогнул. Его взгляд был холоден и абсолютно уверен.

— Сними....Хотя бы с одной руки. И отойди.

Лэй Цзы заколебалась. Риск был огромен.

Она посмотрела на человека у стены. Тот едва заметно кивнул.

— Снимите. — В пол голоса проговорила она тощему стражнику. — Но если он шевельнётся не так...

Тощий стражник в зелёном ханьфу неохотно подошёл. Его пальцы скользнули по сложному замку на левом запястье Гуан Фэна. Раздался тихий щелчок, и мерзкое синее свечение погасло. Гуан Фэн медленно, превозмогая скованность и боль, поднял освобождённую руку. Он не смотрел на Лэй Цзы, не смотрел на стражников. Его взгляд был устремлён в пустоту перед собой, полный сосредоточенности.

Он сомкнул пальцы в знакомый жест — тот самый, что заставил Лэй Цзы задрожать. Но теперь это было не просто подражание. В воздухе вокруг его запястья заструился лёгкий, едва заметный туман. Не болотный, а с частичками льда. И самое невероятное — кожа его пальцев не почернела и не обуглилась от прикосновения к этой силе.

— Лэнхэ... — прошептал Гуан Фэн.

Гуан Фэн выдохнул, и его плечи едва заметно дрогнули. По верхней губе скользнула тонкая струйка крови. Он слизнул её, даже не заметив. Призыв давался тяжелее, чем он ожидал. Резервы были на нуле. Он держался на одной только воле — и на воспоминании о том, кому когда-то поклялся служить.

Воздух в пещере резко похолодел. Сначала Лэй Цзы подумала, что это игра воображения. Но потом она увидела, как дыхание стражника превратилось в пар, а пламя факелов побелело. От Гуан Фэна потянулись тонкие струйки инея. Это продолжалось одно мгновение. Потом появилась голубая дымка. Лэй Цзы замерла. Её глаза сузились, пытаясь разглядеть обман. Но дымка сгущалась, клубилась, и в её глубине начали проступать очертания.

«Он мёртв! Я видела!»

Сердце Лэй Цзы пропустило удар. Это была не иллюзия. Чёткие контуры рукояти, знакомые до боли... Затем проступил клинок. Он был длинный, изогнутый, как клык лунного зверя, и сделан не из стали, а из спрессованного льда и звёздного света. По его поверхности пробежала первая жилка чистейшего голубого льда.

Легендарный клинок Эшэ Лина. Его неоспоримый знак. Для Лэй Цзы мир сузился до узкой щели, в которой парил этот клинок. Звуки стихли, свет факелов померк. В ушах стоял лишь оглушительный гул. Она не видела стали или льда. Она видела Его руку, сжимающую рукоять. Видела его глаза, смотрящие на нее сквозь годы.

Саблю никто не держал. Она просто висела в воздухе перед Гуан Фэном, паря на уровне его груди, остриём вниз. Её холодное сияние освещало его измождённое, грязное лицо, подчёркивая жёсткость линии губ и абсолютную уверенность в глазах.

Она зажмурилась — сильно, до боли в веках, — и снова открыла глаза. Клинок никуда не делся. Он висел в воздухе, холодный, равнодушный и прекрасный. Клинок, который никогда, ни за что не дался бы в руки чужому.

Первым рухнул на колени тощий стражник, словно у него подрезали поджилки. Его лоб с глухим стуком ударился о камень. Потом, как подкошенные, пали остальные тени. Они не смели поднять глаз, прижимаясь к заледеневшему полу. Их спины дрожали. Впрочем тела Ци Ланя, Гуай Шао и Синь Хуа тоже дрожали. Холод пробирал всех в этой пещере.

Гуай Шао напрягся. Холод Лэнхэ коснулся его кожи. И боль от яда на мгновение отступила. Всего на один вдох. Но за этот вдох он успел увидеть клинок, парящий в воздухе. Ци Лань, скорчившийся в своём углу, задрожал. Мороз пробрался под одежду. Он ничего не видел, но слышал всё: звон клинка, которого не было, шёпот теней, имя. Юноша прекрасно помнил мощ этого оружия. И теперь оно было здесь.

Только когда девушка увидела полные очертания, она медленно отшатнулась. Её лицо под узорами стало абсолютно белым. Маска трещин проступила ещё явственнее. Она смотрела на парящий клинок не с ужасом, а с немым, всепоглощающим благоговением.

— Не... невозможно... — прошептала Лэй Цзы. — Он... жив? Он... доверил тебе Лэнхэ?!

Мир Лэй Цзы, выстроенный за месяцы ненависти и выживания, рухнул в одно мгновение. Всё, во что она верила, оказалось пылью. Она не видела клинок. Она видела его глаза. Те самые, холодные, как беззвёздная ночь, в которых она когда-то тонула, как в тёплом вине, и в которых же читала свой приговор. Это была её первая любовь. Человек, за которым она была готова пойти в могилу.

«Он жив... А я... я что сделала?»

Пронеслось в её сознании. Она была не побеждённой воительницей. Она была заблудшей собакой, которая вдруг увидела огонёк дома на знакомой тропинке.

Гуан Фэн медленно опустил руку. Лэнхэ оставалась на месте. Сабля висела в воздухе, как неоспоримое доказательство.

— Ты видишь доказательство, Лэй Цзы. Этот клинок не даст себя взять никому, если её добровольно не передаст хозяин. Теперь выполни свою часть. Освободи Принца и остальных. Обратись с ними как с гостями Эшэ Лина. И помоги нам найти то, за чем мы пришли. Иначе...— Он не договорил. Холодное сияние Лэнхэ запульсировало чуть ярче.

Лэй Цзы не издала ни звука. Она стояла, вцепившись взглядом в парящий клинок, и казалось, всё её существо медленно трескалось.

«Жив? После всего? После того, как я...»

Она видела его падение. Видела, как Князь Пустоши лично... Она сама отступила, решив, что надежды нет. А теперь этот клинок — живое укорение её малодушию.

Прошла не секунда и не две, а целая вечность, наполненная лишь ледяным дыханием Лэнхэ и тяжёлым стуком сердца Гуан Фэна. Ее собственная тень на стене, прежде такая грозная, казалась теперь маленькой и жалкой.

И только тогда, когда чаша её внутренней борьбы переполнилась, из груди вырвался тихий, сдавленный стон. Плащ из перьев бессильно взметнулся и опал, когда Лэй Цзы медленно опустилась на одно колено.

Она повернулась к Гуан Фэну. Её поза потеряла всю прежнюю надменность, спина сгорбилась. Сделав над собой усилие, она заставила себя поднять взгляд с земли и встретиться с его глазами.

— Ты... Кто ты...— её голос был едва слышен, хриплый от сдерживаемых эмоций. — И что он... приказал?

Гуан Фэн не моргнул.

— Он приказал выжить. А вам — выбирать. Продолжить прятаться в тени, как крысы, или в последний раз попытаться заслужить прощение. Насчёт моего имени... прошлое останется в прошлом. Этого бы хотел он, этого бы хотел Ся Иньхуа...

При имени «Ся Иньхуа» Лэй Цзы резко вскинула голову. Её губы приоткрылись, но не издали ни звука. Рука сама дёрнулась к груди. Туда, где под слоями ткани, на голой коже, висел маленький амулет из резного обсидиана, давно потерявший тепло. По её лицу Гуан Фэн понял, что оно вызвала в её груди неподдельную боль. Лэй Цзы долго стояла, потом тихо выдохнула, разжала кулаки и чётко скомандовала:

— Освободить их! Снять оковы! Принести воды, еды! Целителя к человеку с ядом! Быстро!

Она вновь повернулась к Гуан Фэну.

— Ты... что нужно Принцу? Говори. Мы служим.

Синь Хуа, всё ещё прикованный, наблюдал за происходящим с каменным лицом. Но в его изумрудных глазах, устремлённых на парящую Лэнхэ и на Гуан Фэна, стоявшего перед ней, мелькнуло нечто невероятно сложное. Клинок Эшэ Лина... в руках его верного пса? Что ещё скрывал Гуан Фэн? Почему сабля до сих пор не проникла в его золотое ядро и не расколола его на части.

Гуан Фэн кивнул в сторону Синь Хуа.

— Освободи Принца первым. И сними веревки с Гуай Шао. Осторожно.

Пока стражники бросились выполнять приказы, Лэнхэ медленно растаяла в воздухе, оставив после себя лишь голубые искорки и ощущение холода. Доказательство было представлено. Цена невыполнения стала предельно ясна.

— Ты... Кто ты... — она вглядывалась в его лицо, испачканное грязью и кровью, и не находила ответа. — Я знала каждого. Каждого. Откуда у тебя Лэнхэ?

Гуан Фэн молчал.

Синь Хуа и его спутники наконец были освобождены. Оковы, впившиеся в плоть, раскрылись с лязгом, оставив на запястьях и щиколотках кровавые следы. Синь Хуа медленно потер запястья, ощущая, как под кожей пульсирует боль. Гуай Шао, получив свободу, тут же упал у стены, пытаясь перевести дух и заглушить ноющую боль от яда. Гуан Фэн оставался неподвижен.

— Объясни. Откуда ты их знаешь? И кто это такие? — Начал Синь Хуа.

Лицо Гуан Фэна стало вдруг похоже на потухший факел. Он притих, будто заглядывая в прошлое, в ту бездну, откуда редко возвращаются целыми. Его взгляд ушел куда-то вглубь, сквозь стены пещеры, сквозь толщу лет, туда, где бушевал огонь отчаянной надежды и где его безжалостно затопила ледяная волна поражения.

Холод от Лэнхэ постепенно отступал. Но лёгкая изморозь на стенах так и не растаяла, напоминая о том, что произошло. Гуан Фэн стоял, опустив голову. И смотрел на свои освобождённые руки, на которых остались багровые следы от оков.

— Ты и твои люди выйдите из пещеры.

Лэй Цзы замерла. Всего на мгновение её спина выпрямилась, будто она хотела возразить, но затем она коротко кивнула. Без единого слова, без единого взгляда на своих людей, которые всё ещё стояли на коленях, не смея поднять головы, она вышла. Тени потянулись за ней, растворяясь в темноте пещеры.

Когда все вышли, Гуан Фэн качнулся. Ноги держали плохо. Он упёрся спиной в холодный камень, закрыл глаза на один долгий, мучительный вдох. Веки задрожали. Когда он заговорил, его голос стал тихим и чужим.

Там, где музыка не кончается, мы встретимся. Часть 1. (曲未尽处，我们终会重逢。）

Говорят, в Поднебесной есть девять провинций, девять морей и девять тысяч дорог, ведущих в сердце тьмы. Но все они, рано или поздно, сходятся в одном месте — в ненасытной утробе Князя Пустоши, что пожирает судьбы, словно прожорливый цилинь.

Люди, демоны, бессмертные... Всех их затягивало в его плен. Их надежды, их мечты, их «я» перемалывались в пыль под силой его воли, превращаясь в прах, коим устланы дороги его чертогов. Многие бросали вызов. Воины с клинками, отточенными о ветер, бессмертные, шепчущие заклинания древнее звезд. И все они находили свой конец в безмолвной пасти Пустоши. Их кости становились новыми ступенями на его пути.

Но нашлась горстка безумцев. Горсть самоцветов, возжелавших затмить солнце. Их вел Эшэ Лин.

Он был подобен одинокому нефритовому стеблю, выросшему на голой скале. Не яркий, не кричащий, но с внутренним сиянием, что тлело в глубине, словно угольек, готовый разжечь пожар. И этот огонь привлек тех, кто еще помнил вкус свободы. Они сбились в стаю, как перелетные птицы, решившиеся лететь против урагана.

Гуан Фэн помнил эти недели тайных встреч, хоть сам в них не участвовал. Не только запах заговора, но и тихие вечера в старом павильоне над заросшим прудом. Эшэ Лин, обычно молчаливый, мог часами слушать, как Ю Сиань и Ся Иньхуа подбирали мелодию для новой флейты. Его пальцы сами собой выстукивали ритм на потёртом дереве стола. Лэй Цзы, тогда ещё совсем юная, с горящими глазами чистила Лэнхэ, ворча, что командир вечно возвращается с тренировок в пыли. Это были не просто собратья. Это была плоть от плоти его воли, ставшая семьёй. И в этом была их сила — и их главная уязвимость.

— Они знают твои слабости, Эшэ, — как-то раз сквозь зубы прошептал Гуан Фэн, наблюдая, как Принц поправляет сбившийся плащ у вечно замёрзшего Ся Иньхуа. — Если придётся выбирать между ними и целью...

Эшэ Лин не обернулся, его взгляд был прикован к огню.

— Тогда я выберу их, — его голос прозвучал тихо, но с абсолютной, неоспоримой твёрдостью. — Всегда. Цель можно найти снова. Их — нет.

Они замышляли невозможное. Бросить тень на само солнце его власти. Или же, подобно фениксу, сгореть дотла, чтобы унести в клюве хоть искру для тех, кто останется в пепле.

Но любая бамбуковая роща, какой бы густой она ни была, не устоит перед топором. Их надежда рухнула в одночасье, словно мост, подточенный временем и червями, — с грохотом, уносящим в пропасть все и всех.

Смерть Ся Иньхуа силой ударила Эшэ Лина.

Голос его был подобен шелесту листьев в горном ущелье. Он был хрупким, как фарфоровая кукла, что вот-вот разобьется от неосторожного прикосновения. Его смерть была, словно гибель прекрасного цветка, что еще пахнет жизнью, но уже обречен на тлен.

В тот день в старом храме, что парил над облаками, группа собралась в последний раз, но уже без Ся Иньхуа.

— Сегодня ночью ветер дует с востока. Он принесет с собой пепел... или рассвет? — Спросил Ю Сиань. Его пальцы бесшумно скользили по отверстиям нефритовой флейты. Это был подарок Ся Иньхуа.

— Перестань шептать загадки, Сиань. — Отрезал Фа Цюцю, его грубые ладони сжимали рукоять меча, на которой был вырезан цилинь. — Он принесет кровь. Сначала вражескую, потом, возможно, нашу. К этому и нужно быть готовым.

— Мы сделаем то, что не смогли сотни других. — Лэй Цзы посмотрела на Эшэ Лина. — Правда, командир?

Взгляд Эшэ Лина был спокоен. Но в глубине, в тех темных омутах, что скрывались за внешним безмятежным фасадом, таилась тяжесть грядущего и боль прошлого. Он не спал который день.

— Мы не изменим всё за ночь. Но мы покажем ему, что у любого есть горло, и его можно перерезать. Если наша кровь станет краской, которой мы нарисуем эту истину на стенах его дворца, значит, этого было достаточно.

Он обвел их взглядом.

— Запомните. Если всё рухнет... если я умру... ваша задача — выжить. Не как герои, а как семена. Семена, которые однажды прорастут.

— Нет. Мы идём вместе, мы и умираем вместе. Я не оставлю тебя.

Глаза Лэй Цзы наполнились слезами, но она не позволила им упасть.

— Это мой последний приказ тебе, Лэй Цзы. Жить. И помнить.

---

Хаос боя разрывал тишину ночи. Отряд Эшэ Лина, хоть и понёс потери, подобно нефритовому диску с выщербленным краем, все же медленно прорывал оборону.

— Они бегут! Чёрные Врата! Они открыты! Мы у цели! — Прокричала Лэй Цзы.

— Командир! Путь свободен! Это он! Наш шанс!

Лицо Эшэ Лина было непроницаемо:

— Вперёд!

И в этот миг, когда их надежда стала осязаемой, раздался тихий смех. Он стелился по земле, проникая в костный мозг. Заставляя гасить факелы один за другим, поглощаемый сгущающейся тьмой, что исходила от одной-единственной фигуры в центре.

— Какая трогательная наивность. Есть только одна правда — моя воля. И вы... всего лишь муравьи, ползающие по её страницам.

Отряд оказался в ловушке, словно мотыльки, приколотые к дереву. Ю Сиань отступал, прикрывая тыл. Его флейта из хэтяньского нефрита испускала звуковые волны, видимые глазу как рябь на воде. Они сбивали врагов с ног, ломая кости и разрывая доспехи.

Он обернулся и улыбнулся Эшэ Лину своей последней улыбкой:

— Командир, кажется, мне здесь нравится. Вид отсюда... открывается прекрасный.

— Сиань, нет! Отходи! — Голос Эшэ Лина был поломанным, в нем впервые прозвучала трещина.

Ю Сиань обернулся через плечо. Их взгляды с Эшэ Лином встретились. Всего на миг. И в этом миге не было ни страха, ни сожаления. Только тихое, спокойное «да».

«Прости, командир. Я не дойду с тобой до конца. Но ты — дойдёшь».

Юноша поднёс флейту к губам — в последний раз. Его дыхание было теплым, как летний ветер, когда Ся Иньхуа впервые вложил ему в руки этот нефрит. Он не заиграл. Просто прижался губами к холодному камню.

«Встретимся. Там, где музыка не кончается».

Ю Сиань собрав последние капли своей духовной энергии, разбил свою нефритовую флейту о землю. И высвободился шквал чистой энергии. Он отбросил стражников. И Эшэ Лин уже обрадовался, что тот цел. Но в этот миг из самой густой тени, что клубилась у ног Князя Пустоши, вынырнул кинжал. Удар был быстр и тих. Ю Сиань, захлебываясь кровью, упал на колени. Его белые одежды быстро пропитались алым, как цветы сливы, распускающиеся на снегу.

Его последний взгляд был устремлён на Эшэ Лина:

— Прости... что испортил... музыку..

— Сиань!!!

— Сиань, нет! — проорала Лэй Цзы.

Лэй Цзы рванулась вперёд — не к врагу, а к нему. К телу, что лежало на каменных плитах, раскинув руки, будто упавшая птица. Эшэ Лин перехватил её за локоть.

— Не смей! — прошипел он. — Не смей умирать за мёртвым.

Она вырвалась. Не чтобы бежать к нему, а чтобы поднять с пола осколок флейты. Маленький кусочек нефрита, ещё тёплый от его ци. Она сжала его в кулаке так, что края впились в ладонь, и больше не произнесла ни звука. Весь оставшийся бой она дралась одной рукой. Вторая, сжатая в кулак, была прижата к груди. Там, под пальцами, ещё теплился нефрит. Ей казалось, что, если она разожмёт ладонь, Ю Сиань умрёт окончательно.

Эшэ Лин и Лэй Цзы, прикрытые спинами друг друга, видели, как к ним через зал, усеянный телами людей из группировки, словно лепестками увядшего чёрного пиона, медленно и неумолимо, шел Князь Пустоши.

Принц поднял Лэнхэ:

— Твоя тирания окончена.

Князь Пустоши остановился в двух шагах. Его лицо было скрыто в тени, лишь губы, тонкие и бледные, складывались в подобие улыбки.

— Я даю им порядок. Я даю им смысл. Их жизни обретают ценность, служа мне. А ты... что ты дал им, дитя? Смерть. Бессмысленную и быструю.

— Замолчи!

Князь Пустоши лишь изящно поднял руку. Лэй Цзы вдруг замерла на месте, скованная мощным потоком ци.

— Ты верил, что твой дух сильнее моей власти? Посмотрим.

— ...отпусти ее... — прошептал Эшэ Лин, чувствуя, как невыносимая тяжесть обрушивается на его грудь.

Князь Пустоши отступил на шаг, глядя на то, как Эшэ Лин медленно клонится к земле. Их бунт был обречён, как обречено было стоять на севере созвездие Сюань-у.

— Ты — ничто. Твой бунт — ничто. Твоя жертва — ничто. Ты станешь живым напоминанием о цене неповиновения. Это куда страшнее смерти, не правда ли?

Он не был убит. Смерть — это милость, простая и конечная. Князь Пустоши не был милостив.

Последний бой был коротким и жестоким. Сторонники Эшэ Лина, его хрупкий сосуд надежды, были вырезаны под корень. Зал дворца превратился в скотобойню. Воздух наполнился предсмертными криками и лязгом клинков. Камень на полу утонул в липкой, алой жиже. Жестокость, с которой расправились с заговорщиками, была такой, что от нее стыла кровь в жилах даже у самых закаленных стражников.

Эшэ Лин бился, как тигр в западне. Он был ранен. Его золотой ханьфу пропитался кровью. Но Лэнхэ в его руке всё ещё наносила сотню смертельных ударов, отбрасывая теней Князя Пустоши.

Он видел, как Фа Цюцю упал на одно колено. Десяток стрел торчал из его груди, но он всё ещё сжимал меч. Его губы раздвинулись в знакомой грубой усмешке — той самой, с которой он говорил «кровь принесёт». Он не кричал. Не звал на помощь. Просто посмотрел на Эшэ Лина, коротко кивнул — «давай, командир, дальше сам», — и рухнул лицом вперёд, так и не выпустив рукоять.

Он видел, как Лэй Цзы, с безумным криком, рубилась с двумя теневыми стражниками с грацией красных ликорисов, прикрывая ему тыл. Они всё ещё могут прорваться. Они всё ещё могут...

— Помните свой первый урок фехтования, Принц?

Голос Гуан Фэна понизился до интимного шепота. И вырвал Синь Хуа их разворачивающейся истории.

— Когда вам показали, как одним точным ударом обездвижить противника, не убивая? Как клинок должен войти точно в сустав, чтобы перерезать сухожилие, оставив мышцу живой, но беспомощной? Так вот. Князь Пустоши сделал нечто подобное. Только оружием его была не сталь.

Гуан Фэн продолжил рассказ.

Воздух в тронном зале застыл.

Время замедлилось.

Эшэ Лин видел всё с пугающей, болезненной четкостью. Он видел, как капля пота с виска Лэй Цзы медленно скатилась на её ресницу и повисла там, сверкая в отсветах факелов. Он слышал собственное сердцебиение — гулкий, отчаянный стук в ушах, отсчитывающий последние удары его старой жизни.

Его тело, истекающее золотой кровью, двинулось вперёд. Лезвие Лэнхэ закрутилось так, что не было понятно, где рукоять, а где остриё. Казалось, еще миг — и он достигнет цели. Он уже чувствовал холодок свободы, веявший от щели между гигантскими створками врат. И в этот миг из самой гущи теней у ног Князя Пустоши, там, где не должно было быть ничего, кроме мрака, возник Баоин.

Он был пропитан самой сердцевиной Пустоши. Его появление было плавным. Но в этот миг его увидели все. Эшэ Лин успел заметить, как призрачный свет скользнул по лезвию, прежде чем острие вошло в точку ци-хай.

Удар был стремительным и тихим. Не грубым пробитием, а точным движением. Словно вкладывая ключ в замок.

Он почувствовал, как холод живой струёй вливается в его меридианы, растекаясь по каналам ци. Годы тренировок, вся накопленная духовная энергия, сама суть его духа обращалась в прах и пепел, выжигаемая изнутри чуждой, абсолютно враждебной силой. Он чувствовал, как гаснут один за другим внутренние огни, оставляя после себя лишь выжженную, мёртвую пустыню.

Только тогда, когда холод достиг его сердца, пришла боль. Душевная боль, от которой захватило дух. Он не кричал. У него не осталось на это воздуха. Его горло сжалось в беззвучном спазме.

Истекая кровью, он рухнул на холодные яшмовые плиты. Падение казалось бесконечно долгим. Он чувствовал, как яшма давит на его кости. Слышал глухой, влажный звук своего тела, ударившегося о камень. Видел лица убитых, но не мог даже закричать от боли. Его тело было изуродовано. Лицо, когда-то благородное, превратилось в кровавую маску. Все, кто видел его падение, и враги, и те немногие выжившие сторонники, спрятавшиеся в тенях, уверовали в одно: Эшэ Лин мертв. Так и должно было быть. Никто не может выжить после такого.

Но он был жив. Западня из плоти и духа захлопнулась. На мгновение воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов и его собственным прерывистым, хриплым дыханием.

Затем раздались медленные, мерные шаги. Князь Пустоши приближался. Его тень накрыла Эшэ Лина целиком. И прижала к земле ещё сильнее. Князь Пустоши остановился над ним, безмолвный и величественный. Его лицо было скрыто, но Эшэ Лин чувствовал на себе тяжесть его взгляда. Мужчина поднял его за грудки одной рукой, а второй медленно потянулся к его лбу. Это был неторопливый, полный бесконечного превосходства жест, будто он собирался поправить иероглиф на древней картине.

Весь мир для Эшэ Лина сузился до этого пальца. Он видел каждую линию на его коже, крошечную царапину на идеально отполированном ногте, чувствовал исходящий от него холод. Он пытался рвануться, увернуться, пронзить, но его тело было парализовано. Воля, та самая стальная воля, что вела его через годы борьбы, оказалась разорванной в клочья.

Палец коснулся его кожи. Легко. Почти нежно.

Он почувствовал, будто из-под него выдернули саму возможность стоять. Его память, его чувства, его «я» — все, что делало его Эшэ Лином, рассыпалось в прах в одно мгновение, сдавленное этой одной, точечной точкой касания. Он осел. Словно все кости в его теле вдруг превратились в песок, а сухожилия в воду. Из его горла не сорвался даже стон. Не потому, что он не хотел кричать, а потому, что не осталось ни дыхания, ни голоса, ни самой причины для крика. Только тихий, предательский шелест одежды и беззвучный, оглушительный хруст ломающейся души.

От голоса Князя Пустоши, который раздался буквально через мгновение после, Эшэ Лина практически вырвало:

— Смерть — это слишком простое искупление для того, кто посмел бросать тень на солнце.

Эшэ Лин, или то, что от него осталось, был заточен. Но не в темницу. Для него нашлась отдельная комната.

Однако это слово слишком громкое для того места. Это было помещение где-то на задворках владений Князя Пустоши, без окон, без щелей. Стены, пол и потолок были отшлифованы до зеркального блеска черным нефритом, поглощавшим любой луч света. Воздух был пропитан благовониями, чтобы отбить запах крови. Им невозможно было надышаться, словно ты все время вдыхаешь расплавленный янтарь. Время здесь текло иначе — медленно, удушающе, по капле. День и ночь не сменяли друг друга. Был только один бесконечный, длящийся годы миг.

Его тело, изувеченное темным клинком, не заживало, но и не умирало. Раны гноились, кости срастались криво, оставляя его калекой. Но это была лишь оболочка. Главные увечья были внутри. Его душа, та самая искра, что вела за собой других, была искалечена, переломана, опустошена до неузнаваемости. Он был словно прекрасная фарфоровая ваза, разбитая на осколки, а потом грубо склеенная, но уже без былой формы и предназначения.

Он лежал на голом камне, не в силах пошевелиться, и слушал. Тишина в комнате была не полной. В ней жили голоса.

Тени былых соратников шептались в углах. Иногда, когда благовония становились невыносимыми, он закрывал глаза и видел другое. Видел старый павильон над заросшим прудом. Слышал, как Ю Сиань и Ся Иньхуа в две флейты выводят мелодию, сбиваются, смеются. Чувствовал на плече руку Лэй Цзы — «командир, ты опять в пыли, дай почищу». Видел Фа Цюцю, который ворчал, что музыка слишком тихая, а вино слишком кислое, но никогда не уходил первым.

Он открывал глаза. Павильон исчезал. Оставался только чёрный нефрит и голоса, которые лгали о тех, кого он любил.

Из-за стены периодически доносились и другие шепоты. Это были голоса стражников и перешептывания служанок, приносивших ему похлебку, что поддерживала в нем жалкую искру жизни.

«Говорят, он был могущественным...»

«...посмел бросить вызов Самому...»

«...сдох бы лучше тогда, чем так влачить существование...»

«...всех их перевешали... даже ту, Лэй Цзы...»

Шёпот стражников был нарочно громкий:

«Говорят, Лэй Цзы сдала всех сама, в обмен на свою жизнь...»

«Слышал, Принц перед смертью молил о пощаде...».

Он знал, что это ложь. Но после сотого, тысячного повторения зерно сомнения прорастало даже в его разуме, отравляя самые чистые воспоминания.

Там, где музыка не кончается, мы встретимся. Часть 2. (曲未尽处，我们终会重逢。）

Имя Лэй Цзы было для него самым горьким лезвием. Лэй Цзы, чья вера в него была крепче стали. Лэй Цзы, которая смотрела на него глазами, полными безграничного доверия. Самая юная и горячая сердцем, она носила свою преданность безоружно, как воду в пригоршне. А он боялся, что она расплещет. И Эшэ Лин не знал, что страшнее: предать эту веру или оправдать.

И теперь... теперь Лэй Цзы верила в его смерть. Князь Пустоши не просто подавил мятеж. Он стер саму память о нем. Тысячи лживых слов, тщательно сплетенных его придворными летописцами, были посеяны в умах людей. Легенда гласила, что Эшэ Лин пал как трус, что он предал своих людей в последний миг, что его тело было сожжено, а пепел развеян по ветру. И все рабы, что знали его, поверили. И больше не посмели поднять мятежа. А все, кто знал, что он жив, не смели открыть рта.

Эта мысль была мучительнее любого физического страдания. Он был не просто пленником в теле. Он был пленником в истории, которую о нем сочинили. Он стал призраком, которого никогда не существовало, и предателем, которым никогда не был. Его лишили титула, сил, возможности видеть свет.

Годы в нефритовой комнате текли, как густой сироп. Он потерял счет дням и месяцам. Он научился различать оттенки тьмы — вот та, что чуть светлее, значит, за дверью день. Вот та, что гуще и холоднее — наступила ночь.

Иногда, в моменты ясности сознания, до которых он ненавидел себя, он вспоминал солнце. Не то солнце власти Князя Пустоши, что слепило и жгло, а настоящее, теплое солнце своего детства, что ласкало лицо на склонах гор. Он вспоминал вкус простой рисовой каши, которую готовила его мать. Он вспоминал запах цветущей сливы.

Однажды, в один из тех редких моментов ясности, в его клетку просочился свет. Не настоящий, конечно. Просто слуги, безликие тени, оставили на полу деревянную миску с похлебкой и, по какому-то неведомому капризу, несколько долек персика. Фрукты лежали на темном полу, как капли застывшего солнечного света, неуместные и горько-сладкие в своей нормальности.

И была бабочка.

Она сидела на краю миски, сложив крылья, и её усики чуть заметно подрагивали. Маленькая, с крыльями цвета выцветшего индиго и пыльцой лунного света по краям. Она, должно быть, впорхнула вслед за слугами, привлеченная скудным теплом единственной свечи, что горела в углу. Её появление было немым чудом, нарушившим тишину его захоронения.

Эшэ Лин замер. Весь мир сжался до трепещущего существа, танцующего в узком луче света. Он боялся выдохнуть. Боялся, что даже ток воздуха от его губ сдует её, как сухой лист.

Неожиданно раздался треск. Лопнул фитиль свечи, и комната на мгновение погрузилась в более густой мрак, прежде чем пламя снова выпрямилось. Бабочка, испуганная звуком, метнулась к потолку. Её крылья зашуршали по отполированному нефриту — ш-ш-ш, словно шёлк, который кто-то медленно рвёт.

Она то взмывала к потолку, то падала вниз, то замирала на месте, трепеща крыльями так быстро, что они становились размытым пятном.

Он наблюдал, как она кружится вокруг огня, безрассудно и прекрасно. Её полет был немой музыкой, танцем из грации и обреченности. Каждый взмах крыла отзывался в нем глухой, давно забытой болью по свободе, по движению, по жизни.

«Сейчас. Сейчас она улетит. Или я спугну. Или она просто исчезнет, как всё остальное».

И тогда Эшэ пошевелился. Его тело, изломанное и непослушное, скрипело и стонало. Он заставил его подчиниться. Он медленно, с бесконечной осторожностью, поднял руку. Пальцы, когда-то державшие Лэнхэ, теперь дрожали. Он не хотел пугать её. Он хотел... прикоснуться к этому мимолетному чуду, поймать его, не причинив вреда.

Бабочка, устав от огня, спланировала вниз и села на край миски, сложив крылья. Он затаил дыхание. Воздух в его груди застыл. Медленно, словно движимый не волей, а самой тишиной, он приблизил ладонь. Сердце его стучало — тук-тук-тук — глухой, стук в пустоте его собственного тела. Это был единственный громкий звук во всем его нынешнем мире.

Он накрыл её ладонью, не сжимая, а создав хрупкий храм из кожи и костей. Он почувствовал под пальцами едва заметную вибрацию, шевеление крошечных лапок. Он поднес сомкнутые ладони к лицу и заглянул в щель между большими пальцами.

Она сидела там, на его ладони. Крылья были испещренные узором, напоминавшим иероглифы из забытого трактата. Тонкие, почти невесомые усики. Она была жива. В его руке билась жизнь.

И тогда память настигла его. Не искаженная, не оскверненная Князем Пустоши, а чистая, как горный ручей. Он вспомнил Ся Иньхуа. Он вспомнил, как тот, смеясь, гонялся за бабочками на залитом солнцем лугу за старым павильоном. Его белые одежды развевались, как крылья, а голос, легкий и звонкий, повторял:

«Смотри, Эшэ! Они как ожившие цветы! Поймаем одну, всего на мгновение, чтобы полюбоваться!»

Он вспомнил, как Ся Иньхуа держал пойманную бабочку точно так же — бережно, почти с благоговением, а потом подносил к его глазам, сияя от восторга.

«Вот видишь? Она совершенство. И оно так хрупко».

Хрупко.

Ладони Эшэ Лина дрогнули. Он разжал пальцы. Бабочка посидела мгновение, словно удивленная внезапной свободой, а затем вспорхнула. Она сделала круг по комнате. Её тень скользнула по его лицу, и исчезла в темноте, за дверную щель, в мир, которого для него больше не существовало.

Он остался сидеть на коленях. Его пустая ладонь была все еще раскрыта, как чаша для милостыни, в которую никто не положит денег.

На одежде появились влажные пятна. Первая слеза упала на черный пол — плюх — тихий, влажный звук, не громче падения лепестка. Вторая скатилась по его щеке и упала ему на раскрытую ладонь, в то самое место, где только что билось чудо. Плюх. Еще одна. Он слышал только это. Тук-тук-тук — отчаянный стук своего сердца.

Плюх... плюх... безмолвный плач по всему, что он потерял. По Ся Иньхуа. По себе. По бабочке, улетевшей на свободу, которую он для себя уже никогда не обретет. И всепоглощающая тишина, вновь сомкнувшаяся над ним. И боль теперь казалась ему в тысячу раз громче, чем прежде.

***

Зала Безмолвного Шёпота была утробой мира, лишённой света. Стены, отлитые из отполированного до зеркального блеска чёрного нефрита, вбирали в себя пламя факелов, не отражая, а поглощая его. В их холодной глади тускло плясали расплывчатые тени.

В центре этого совершенного круга, олицетворяющего бесконечность и заточение, на коленях стоял Эшэ Лин. Невидимые путы сковывали его конечности, впиваясь в плоть и ци, но поза его была неестественно, мучительно прямой. Он не сгибался. Казалось, хребет его был выкован из стали, а воля из закалённого духа предков. Тело его было истощено долгими днями лишений.

Шрамы на скулах и обнажённых руках сочились бледно-розовой сукровицей. Капли которой, медленные и тягучие, падали на гладкий пол, словно роса на чёрный лотос. Он был подобен одинокому нефритовому стеблю, что пробивается сквозь трещину в голой скале, — надломленный, измождённый, но не сломленный ураганом. В его потухших глазах, некогда сиявших яростным огнём, теперь тлела лишь крошечная искра — последний оплот его «я».

В зал вошёл Князь Пустоши.

Он словно плыл над чёрным нефритом. Его длинные, бледные, почти прозрачные пальцы были сложены в изящном жесте перед грудью. Одеяния его, цвета пыльной пустоши, струились вокруг него недвижным потоком. На лице его, прекрасном и лишённом всякого намека на жизнь, не было ни гнева, ни торжества. Лишь холодный, отстранённый интерес. Он был садовником, пришедшим взрастить в душе другого самый уродливый и ядовитый цветок.

— Эшэ, — голос Князя Пустоши был тихим, но он заполнил собой каждый уголок зала, просочился в самые потаённые закоулки сознания. — Ты цепляешься за эти мимолётные миражи. Позволь же мне проверить, насколько прочна эта соломинка.

Он лишь слегка изменил ток энергии ци в помещении. Воздух дрогнул, затрепетал, словно полог. Эшэ Лин ахнул от нахлынувшей волны забытых ощущений, такой мощи, что у него перехватило дыхание.

Гуан Фэн провёл ладонью по лицу. Синь Хуа видел, как тяжело даются ему эти слова.

— Он заставил его вновь пережить это.

Юноша почувствовал, как по его спине, от копчика до самого затылка, побежали ледяные мухи. Его собственные пальцы непроизвольно сжали шелк его одежд.

Гуан Фэн осторожно продолжил:

— Старый павильон. Запах влажного дерева, прогретого за день, смешанный с удушающе сладким ароматом цветущего лотоса. Тёплый ветерок, ласкающий кожу. И флейта... флейта Ю Сианя. Её звук был так чист, словно её вырезали изо льда горных вершин. И смех...

Гуан Фэн на мгновение замолчал, будто и ему было больно.

— Смех Ся Иньхуа. Звонкий, беззаботный, подобный переливам нефритовых подвесок на ветру. Я видел, как глаза Эшэ Лина, эти высохшие источники, наполнились влагой. Слёзы катились по его исхудавшим щекам, не стыда ради, а от невозможной, пронзительной красоты этого призрака, этого украденного у небес мгновения.

В груди у Синь Хуа что-то болезненно сжалось — то ли жалость, то ли зависть к такой преданности.

Князь Пустоши не стал рушить этот павильон в ведении. Он принялся гноить его изнутри, медленно и методично. Внезапно, в божественную мелодию флейты ворвался один-единственный фальшивый звук.

Эшэ Лин вздрогнул всем телом, будто его хлестнули мокрой плетью. Беззаботный смех Ся Иньхуа внезапно стал резким, истеричным, в нём зазвучали нотки безумия и отчаяния. Тёплый, золотистый свет заката, что озарял павильон, вдруг приобрёл грязно-багровый, синюшный оттенок, словно отблеск на трупном пятне. Воздух, ещё мгновение назад напоённый ароматами лотоса и дерева, внезапно наполнился тяжёлым, приторным духом гниющих лепестков и старой, затхлой пыли.

Князь Пустоши наблюдал. Его глаза безошибочно считывали каждую перемену на лице Эшэ Лина — дрожание ресницы, подёргивание уголка губ, судорогу в скуле. В его взгляде не было злорадства. Лишь чистое, неуёмное наслаждение.

— Нет... — вырвался хриплый шёпот. Его кулаки сжались так, что кости белели под кожей, а из-под ногтей медленно проступила золотая кровь, капая на чёрный нефрит. — Это не так. Он... он так не смеялся.

— А как? — мягко, почти ласково, словно утешая ребёнка, осведомился Князь Пустоши. Голос его был подобен яду, капля за каплей просачивающемуся в душу. — Ты уверен, Эшэ? Память — столь ненадёжная служанка. Она красива, но лжива. Она тускнеет и искажается, как старое зеркало.

И тогда исказился образ и Ю Сианя. Он медленно, со скрипом, повернул голову. Лицо его сохраняло прежнюю безмятежную улыбку, но глаза... глаза были пусты, лишены блеска, как у дохлой рыбы, выброшенной на берег и затянутой мутной плёнкой. А из уголков его губ, нарушая идеальную белизну кожи, медленно стекала чёрная, густая жижа. Она капала на его белоснежные одеяния, оставляя уродливые пятна.

И эти безжизненные, почерневшие губы шептали, глядя прямо в душу Эшэ Лина:

— Это ты. Ты привёл нас сюда. Ты нас убил!

Синь Хуа, слушавший это, почувствовал, как его собственное сердце сжалось в ледяной ком. Его ладони стали влажными от холодного пота. Он несколько раз сглотнул, чувствуя, как веки становятся тяжёлыми.

— Эшэ закричал, — продолжил Гуан Фэн. — Он тряс головой, из его пересохшего горла вырывались хриплые, сорванные слова, полные крови: «Ложь! Это ложь! Я помню! Я помню его улыбку, чистую, как утренняя роса! Я помню свет в его глазах, когда он играл!»

Он пытался оттолкнуть наваждение, цепляясь за подлинные, нетронутые воспоминания, как за острые скалы посреди бушующего моря. Он боролся. Он сражался с иллюзией, вцепившейся в его разум когтями и клыками. Он был ранен, обескровлен. Его дух был искалечен до неузнаваемости. Но он отказывался сдаться.

Князь Пустоши склонил голову набок. На его бледных губах дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. В его бездонных глазах вспыхнул короткий интерес, словно он увидел неожиданный, но приятный поворот.

— Какая трогательная преданность прошлому, — произнёс он, и в его шёпоте звенела лёгкая, почти музыкальная насмешка. — Но даже самый прочный нефрит можно обратить в пыль, стоит лишь проявить достаточно... терпения и усердия. Неважно, на сколько ты сильный. Людьми движут их сердца. Сознание... Нужно всего лишь разрушить их сознание, тогда и убить проще простого.

Он медленно, с театральной плавностью поднял руку. Видение исчезло, растаяло, как дым. Эшэ Лин тяжело дышал, хрипя. Его тело обмякло, лишённое сил. Пот, холодный и солёный, стекал с его висков и шеи. Он висел на невидимых путах, будучи на самой грани, на острие ножа между безумием и забвением. Но когда он, с неимоверным усилием, поднял взгляд на Князя Пустоши, в его потухших, затуманенных глазах всё ещё тлела та самая искра. Теперь это была не искра памяти, а искра немой, всепоглощающей ненависти. Искра непокорности, которую не смогли погасить.

— Видишь? — сказал тогда Князь Пустоши, обращаясь скорее к самому себе, к тишине зала, чем к своей разбитой жертве. — Он всё ещё верит, что его воспоминания принадлежат ему. Это заблуждение — его последняя стена. Завтра мы продолжим. Мы будем вплетать новые, ещё более изощрённые детали. Мы будем делать это снова и снова, день за днём, пока сама граница между правдой и ложью не сотрётся для него навеки. Смерть — это прощение. Забвение — это милость и покой. Я же дарю ему нечто большее — вечность в лабиринте, где каждое зеркало будет отражать лишь искажённую, уродливую гримасу его прошлого.

Слуги, безликие тени в чёрных одеждах, молча вошли и поволокли обессиленного Эшэ Лина прочь. Он шёл, почти не держась на ногах. Его ступни волочились по полированному камню. Но его спина, его проклятая, непокорная спина, по-прежнему была отчаянно прямой.

Гуан Фэн обернулся к Принцу. Лицо Синь Хуа было белее свежевыпавшего снега. Его изящные пальцы с такой силой впились в собственные колени, что на них по выступали вены.

— И так... день за днём? — выдохнул Принц, и его голос сорвался на прерывающийся, слабый шёпот.

— Месяц за месяцем,— Его собственное лицо было маской, но в уголках его глаз таилась тень давно похороненной боли. — Один день — воспоминания. Другой — чувство вины, которое он взращивал, как ядовитый гриб. Третий — надежда, которую он методично, капля за каплей, превращал в самый изощрённый яд. Он ломал его не болью, не пытками плоти.

Синь Хуа молчал, не в силах вымолвить ни слова. Его горло сжал тугой, болезненный ком. Гуан Фэн приблизился на шаг, его тень накрыла принца.

— Даже после всего этого... даже когда его разум был разорван в клочья, а душа обращена в пепел, развеянный по ветру Пустоши... его дух... так и не сдался. Он не преклонил колени. Он не отрёкся от тех, кого любил. Он не произнёс ни слова мольбы. Он просто... перестал быть. Но даже в этом небытии, в этой пустоте...

Гуан Фэн с силой ткнул себя пальцем в грудь, в самое сердце.

—...где-то здесь, в самой глубине, осталась та самая, не сгоревшая дотла искра. И Князь Пустоши это знал. Он чувствовал это. И это... это раздражало его и злило куда больше, чем любое открытое, яростное неповиновение. Против ярости есть сила. А что можно сделать с тишиной, что отказывается слышать твою правду?

Синь Хуа больше не мог этого выносить. Картины каждодневного, изощрённого уничтожения человека, это духовное растление, эта медленная смерть души, переполнили его чашу терпения. В его уме вспыхивали образы: исковерканное лицо Ю Сианя, истеричный смех Лэй Цзы, прямая спина Эшэ Лина. Волна тошноты, горячей и солёной, подкатила к его горлу. Он закрыл рот, сдерживая позыв.

— Он...

— ПРЕКРАТИ! — его голос, всегда такой сдержанный и благородный, сорвался на оглушительный, пронзительный, почти детский крик, в котором было всё его отчаяние. — ЗАМОЛЧИ! БОЛЬШЕ НИ СЛОВА!

Тишина ударила по ушам. Синь Хуа тяжело дышал, его плечи вздрагивали. Он не смотрел на Гуан Фэна. Он вообще ни на кого не смотрел. Перед глазами всё ещё стоял тот павильон — искажённый, сгнивший, населённый призраками. Сердце колотилось где-то в горле. И он не знал, что делать с тем, что теперь знал.

Он медленно сжал глаза пальцами. И то, что он вспомнил дальше, заставило первую слезу окрапить лицо.

____

Точка Ци-хай (气海 / qì hǎi):

Буквально «Море Энергии». Одна из самых важных энергетических точек в теле человека, расположенная в нижней части живота. Хранилище изначальной ци.

Удар в это место — не просто рана, а катастрофа, равносильная уничтожению реактора у робота. Это объясняет, почему Эшэ Лин был не просто ранен, а энергетически уничтожен.

Цилинь (麒麟 / qílín):

Что это: Мифический благоприятный зверь-единорог (часто с оленьим телом, бычьим хвостом и одним рогом), символ мудрости, справедливости и доброго предзнаменования.

Сравнение Князя с «прожорливым цилинем» — это мощный оксюморон. Он берёт символ добра и превращает его в чудовище, что идеально характеризует его суть — извращение всего естественного и благого.

Сюань-у (玄武 / xuán wǔ):

Чёрная Черепаха (иногда — змея, обвивающая черепаху), одно из четырёх священных животных-стражей китайского зодиака. Символизирует север, зиму и долголетие.

Фраза «обречёно, как обречено стоять на севере созвездие Сюань-у» — это поэтический способ сказать «предопределено самой природой».

Весенний ветер не спрашивает, когда треснет лёд, — просто веет. (春风不问冰何时碎，只是吹拂。）

Пустыня Цюань-Шао была безжалостна. Семь дней они шли на север, к мерцающему миражу гор Ханань. Их путь лежал через эту пыльную утробу мира. И лишь слабый, мерцающий свет пламени факела в руках Синь Хуа отмерял валы ночи, сменяющие ослепительные, выжигающие дни.

Эшэ Лин шёл чуть позади. На нём была одежда золотого цвета, но не яркого, а глубокого, тёмного, как старинная позолота на свитке. Этот наряд сидел на его широких плечах и подтянутой фигуре с молчаливым намёком на утраченное благородство. Его светлые волосы, цвета спелой пшеницы под жарким солнцем, были небрежно собраны в высокий пучок, от которого на спину спадали несколько непослушных прядей. Лицо, с резкими, словно высеченными из яшмы чертами, хранило вечную печать холодного безразличия.

Две недели с момента его «освобождения» из нефритовой темницы. Две недели, как он был прикован золотой цепью долга к этому юному принцу, чья наивная улыбка резала глаза больнее, чем песчаная буря. Эшэ Лин носил свою боль, как доспехи, а свои шрамы, как доказательство предательства этого мира. Он наблюдал. Всегда наблюдал за каждым движением Синь Хуа, за каждой его улыбкой, пытаясь разглядеть в них скрытую насмешку, отблеск воли его отца. Но видел лишь... свет. Чистый, неотфильтрованный, словно родниковая вода в медном тазу. И это раздражало его ещё сильнее.

В какой-то из дней пути они наткнулись на оазис. Не пышный сад с деревьями, а чахлую впадину, где под чёрными скалами змеился ручей. Вода была солоноватой, но для пустыни считалась даром небожителей. На песчаном берегу росли корявые, низкие деревца, дававшие скудную тень.

— Здесь. Остановимся, — голос Эшэ Лина прозвучал хрипло от пыли. Его глаза были цвета молодой весенней листвы, яшмово-зелёные и пронзительные. В них не было ни капли жизни, лишь лёд и бездонная пустота выжженной земли.

Синь Хуа обернулся. Его лицо, загорелое и покрытое тонким слоем пыли, озарила улыбка, от которой на мгновение померкло даже пламя в его руке.

— Прекрасно! Я уже чувствую, как моё горло прощает мне все прошлые жизни!

Он скинул с плеч лёгкий дорожный мешок и подбежал к воде, жадно зачерпнув горсть. Эшэ Лин остался стоять, наблюдая, как он пьёт, запрокинув голову, как беззаботный щенок. В его движениях не было ни капли уставшей грации аристократа. Была жизнь. Та самая, что, казалось, навсегда выжгли из самого Второго Принца.

Его волосы, цвета тёмного каштана, были мягкими и пушистыми, словно шёлк. Они обрамляли лицо с нежными, почти женственными чертами, на котором самой яркой деталью были глаза. Это были не просто зелёные глаза. Это были сияющие самоцветы, полные безудержного любопытства и доброты. Его улыбка была ослепительной, способной растопить лёд в сердце самого закоренелого циника.

— Эшэ, смотри! — Синь Хуа указал на воду. — Рыба! На ужин будет свежая рыба!

Эшэ Лин медленно подошёл. В мутной воде и впрямь мелькали тени — широкие, ленивые карпы, приспособившиеся к солёной воде.

— Я поймаю, — коротко бросил Эшэ, уже снимая с пояса тонкий, но прочный шнур.

— Нет, позволь мне! — Синь Хуа вскочил, его глаза загорелись азартом. — Я покажу тебе один старый способ. Без крючка. Ему научил меня... один старый слуга во дворце. — На мгновение его взгляд помутнел, будто пытаясь выудить из памяти тень того человека, но тут же прояснился.

Эшэ Лин поднял бровь. Его пальцы всё ещё сжимали шнур. Вся его сущность восставала против такой неэффективной траты времени. Но что-то в лице Синь Хуа, эта смесь дерзкой уверенности и детского ожидания, заставило его отпустить шнур.

— Хорошо. Покажи своё «искусство».

Следующие полчаса стали для Эшэ Лина своеобразной пыткой. Синь Хуа, сбросив верхнюю одежду и закатав штаны, бродил по колено в воде. Его тонкие, изящные пальцы сложились в причудливую ловушку. Он объяснял что-то о «потоке энергии», о «резонансе с движением воды», о том, что нужно «почувствовать рыбу сердцем, а не глазами».

Эшэ Лин сидел на корточках на берегу. Его тёмные глаза, лишённые прежнего огня, но полные немой ярости, наблюдали за этой нелепостью. Он видел, как рыбы спокойно проплывают в цуне от этих «магических» пальцев, совершенно игнорируя всё «искусство». Внутри него всё сжималось. Это была насмешка. Должна была быть. Но Синь Хуа был так искренен в своей неудаче. Он не злился, не расстраивался. Он просто пробовал снова и снова.

Его брови были обоятельно сдвинуты. Губы подрагивали в беззвучном бормотании заклинаний. Каждое его движение было наполнено грацией и лёгкостью, выданной ему от рождения, но лишённой всякого высокомерия. Он был подобен живому цветку, неожиданно распустившемуся посреди суровой пустыни.

И вот, в этот момент наблюдения, Эшэ Лин поймал себя на том, что отмечает не абсурдность ситуации, а... детали. Как капли воды на загорелой коже Синь Хуа сверкают в лунном свете, словно жемчуг. Как мокрые пряди тёмных волос прилипли к его виску. Как он, поскользнувшись на мокром камне, едва удерживает равновесие, и смеётся — тихо, смущённо, словно ребёнок, пойманный на шалости.

Глубокий чёрный цвет его одежды лишь подчёркивал аристократическую бледность его кожи и яркую зелень глаз. Несмотря на пыль пустыни, ткань была тонкой и дорогой, а крой — безупречным, выдавая в нём человека знатного происхождения. На его груди серебряной нитью был вышит изящный символ — знак правящего дома.

Что-то тёплое и абсолютно чуждое шевельнулось в ледяной груди Эшэ. Это было не раздражение и не ярость. Это было... Что-то, что заставило его не сводить глаз с этой картины. Точно так же плескался несколько лет назад Ся Иньхуа в какой-то затхлой речушки. Второй Принц сам не заметил, как тяжело сглотнул.

— Почти! — воскликнул Синь Хуа, обернувшись к нему. Его улыбка была такой открытой, такой направленной прямо в Эшэ, что тому на мгновение показалось, будто луч света ударил ему в глаза. — Я почти почувствовал её! Ещё одна попытка!

И он повернулся, сделав шаг на более глубокое место, где вода доходила ему до пояса. Он снова замер, сосредоточившись. Его пальцы снова сложились в замысловатую фигуру.

И случилось невероятное.

Из тени под скалой выплыла тень. Не обычный карп, а огромная рыбина, похожая на речного духа. Чешуя её отливала тусклым золотом, а глаз был размером с монету. Рыба медленно, с достоинством подплыла к рукам Синь Хуа, словно поддаваясь его наивной магии.

Синь Хуа ахнул от восторга. Его пальцы дрогнули...

И в этот миг рыба рванула. Не вбок, а вперёд, между его ног, могучим движением хвоста, пытаясь уйти вглубь.

Эффект был мгновенным и катастрофическим. Синь Хуа, обескураженный и потерявший равновесие, вскрикнул от неожиданности. И грохнулся в воду всем телом. Всплеск был оглушительным.

Для Эшэ Лина мир сузился до точки. Он увидел, как Синь Хуа исчезает под водой. И этого было достаточно. Его тело среагировало раньше разума. Рывок. Ещё один. Он даже не почувствовал, как вода обжигающе холодной хваткой впилась в его одежду. Он видел только тёмные волосы, мелькающие под поверхностью. Через два шага он был там, его руки вцепились в плечи Синь Хуа. Он с силой, граничащей с грубостью, выдернул его на поверхность.

Они стояли по грудь в воде, тяжело дыша. Синь Хуа откашлялся, выплюнув воду. Его глаза были круглыми от изумления. Он не сразу понял, кто перед ним. Из-за солёной воды в глазах стояли мутные пятна.

— Эшэ?.. — прошептал он, глядя на него. — Я... я просто поскользнулся.

Только сейчас Эшэ осознал, что он делает. Его пальцы всё ещё с такой силой впились в плечи Синь Хуа, что должны были оставить синяки. Его собственное сердце колотилось как бешеное. Он видел своё отражение в широких, удивлённых глазах Синь Хуа. Он резко отпустил его, отшатнувшись.

Юноша нахмурил брови, пытаясь согнать образ Ся Иньхуа из своей головы. Но эти люди были похожи, как две капли воды. Лишь цвет волос и глаз выдавал то, что это не один и тот же человек. Эшэ Лин мысленно выругался и сказал:

— Глупость, — прошипел он, но его голос дрогнул, выдавая потрясение. — Это была чистейшая глупость.

Он быстро, почти бегом, выбрался на берег, чувствуя, как тяжёлая, мокрая одежда липнет к телу, подчёркивая каждый мускул, каждую дрожь, которую он тщетно пытался скрыть. Он стоял спиной к Синь Хуа, глядя в пустыню, но видел лишь его испуганное лицо и ощущал леденящий ужас, что на секунду свёл его с ума.

«Какого чëрта опять... Он мёртв. Мёртв! Ты не смеешь! Слышишь, не смеешь!»

Синь Хуа медленно вышел из воды. Он не смеялся. Он подошёл к Эшэ, его шаги были тихими по песку.

— Эшэ? — он снова назвал его имя. И снова Эшэ Лину почудилось, что с ним говорит Ся Иньхуа.

Второй Принц резко обернулся. Он хотел выкрикнуть яростное отрицание. Хотел обвинить его в безрассудстве, в том, что он заставил его сделать этот нелепый рывок. Но слова застряли в горле. Он видел, как Синь Хуа дрожит от холода в своей мокрой одежде. Его собственное тело ответило той же дрожью. Юноша уже открыл рот, но тут же схлопнулся.

— Мы замёрзнем, — пробормотал он, отводя взгляд. — Нужно разжечь огонь. Высушиться.

Они молча собрали палки. Эшэ развёл костёр с привычным лицом. Пламя взметнулось вверх, кидая в воздух оранжевые искры. Наступила неловкая пауза. Промокшие насквозь, они не могли просто сидеть в своих одеждах.

— Я... я повернусь, — сказал Синь Хуа, краснея до корней волос, и быстро снял свой мокрый ханьфу, развесив его на палках рядом с огнём.

Эшэ Лин, стиснув зубы, проделал то же самое. Они сидели у костра в своих нижних халатах, разделённые двумя шагами и целой пропастью невысказанного. Воздух был наполнен тишиной, потрескиванием огня, запахом мокрой одежды и нагретого тела.

Второй Принц сидел, обхватив колени, и смотрел на пламя, но видел всплеск воды и широкие глаза Синь Хуа. Он чувствовал на себе его взгляд — не наглый, а робкий, вопрошающий.

— Спасибо, — тихо сказал Синь Хуа.

Эшэ Лин не ответил. Что он мог сказать? «Не за что»? Но это было бы ложью. В тот миг для него не существовало ничего, кроме необходимости вытащить его из воды.

— Я... я не думал, что ты... — Синь Хуа запнулся.

— Что я что? — голос Эшэ Лина прозвучал резче, чем он планировал. — Что я способен на что-то, кроме как следовать за вами?

— Нет! — Синь Хуа покачал головой, его мокрые волосы разбрызгали капли. — Я просто...

Юноша снова замолчал.

Он почувствовал лёгкое прикосновение к своему плечу. Синь Хуа протянул ему свою накидку — уже почти сухую.

— Ты дрожишь, — просто сказал он.

Эшэ сначала долго смотрел на неё, но всё же взял накидку. Ткань была тёплой от огня и пахла солнцем, пылью и чем-то неуловимо сладким, что было свойственно только Синь Хуа. Он накинул её на плечи, и тепло обволокло его.

Через время он рискнул взглянуть на Синь Хуа. Тот сидел, поджав ноги. Его подбородок лежал на коленях, а глаза были прикованы к огню. Отблески пламени плясали в его тёмных зрачках, делая их бездонными. В этот момент, мокрый, растрёпанный, сидящий в простой нижней одежде у костра в глухой пустыне, он был не Принцем. Он был просто... юношей. Очень красивым, очень живым юношей.

И та тёплая, чужая волна снова накатила на Эшэ Лина, на этот раз сильнее и увереннее. Она разливалась по его внутренней пустоте, смывая часть пепла и соли. Он не понимал, что это. Он лишь знал, что вид этого юноши, его улыбка, его глупая попытка поймать рыбу руками, его падение в воду — всё это почему-то больше не причиняло боли. Наоборот.

Он отвёл взгляд, сжав в ладонях край накидки. Впервые за долгие годы в его душе, выжженной дотла, шевельнулось что-то живое. Хрупкое, как первый весенний росток, пробивающийся сквозь мёрзлую землю. И так же пугающее.

Они сидели так до глубокой ночи, пока их одежда не высохла, а луна не поднялась высоко в небе, заливая пустыню холодным, серебристым светом. И всё это время Эшэ Лин молча наблюдал за рождением в себе чего-то нового. Чего-то, что он боялся назвать по имени. Но что согревало его изнутри куда сильнее, чем любой костёр.

Тишину, нарушаемую лишь потрескиванием огня и шипением влажной одежды, внезапно потревожили голоса и шаги. Из-за барханов появились Гуан Фэн и Гуай Шао. На плече Гуан Фэна болтался тощий заяц, а Гуай Шао нёс связку съедобных кореньев. Его лицо сияло самодовольством.

— Ну что, князья пустыни, не помёрзли тут без нас? — Гуай Шао бросил свою ношу на землю и тут же замер, уставившись на картину перед ним. Его рот приоткрылся от удивления.

Эшэ Лин и Синь Хуа сидели у костра. Одежда их, развешанная на палках, парила в жарком воздухе, а сами они были закутаны в лёгкие одеяла. Синь Хуа что-то тихо рассказывал, размахивая руками, а на лице Эшэ Лина застыло не привычное каменное безразличие, а какое-то странное, задумчивое выражение. Он не улыбался. Но напряжение в его скулах смягчилось, а взгляд, устремлённый на Синь Хуа, был лишён привычной ледяной заострённости.

Гуан Фэн остановился на краю круга света. Его взгляд скользнул с развешанной одежды на слегка растрёпанные волосы Синь Хуа и задержался на лице Эшэ Лина. И в этих тёмных, всегда настороженных глазах Гуан Фэн прочитал то, чего не видел уже два долгих года. Некое... приглушение боли. Как будто рана, вечно кровоточащая, на мгновение перестала ныть.

Уголок рта Гуан Фэна дёрнулся в едва заметной, кривой усмешке. Не злой. Скорее, горькой и понимающей.

— Мы тут, значит, с Гуан Фэном по дюнам лазим, зверя маним, — громко начал Гуай Шао, оправившись от изумления и тут же переходя в своё привычное, насмешливое русло. — А наши благородные господа, вижу, свои очищение в водах Цюань-Шао устроили? Молились, наверное, о ниспослании ужина, раз сами поймать ничего не смогли?

Синь Хуа рассмеялся, нисколько не смутившись. Его улыбка стала только шире.

— Я почти поймал огромную рыбу! Вот, спроси у Эшэ! Но она оказалась сильнее.

— Рыбу? — Гуай Шао высоко поднял брови.— Руками? Конечно, Ваше Высочество может всё. Даже рыбу заставить саму приплыть в сети из своего обаяния. Только вот высохнуть потом без помощи уже не может, да?

Он многозначительно посмотрел на развешанную одежду Эшэ, на его закутанные плечи. Эшэ Лин не шевельнулся, но его пальцы, лежащие на коленях, слегка сжались. Гуан Фэн, молча разделывая зайца, бросил на него тяжёлый взгляд. Он видел, что шутка Гуай Шао, сама по себе невинная, задела что-то глубокое.

— Эшэ просто... помог мне. Я поскользнулся.

— А, помощь! — подхватил Гуай Шао, не унимаясь. Он уселся у костра поудобнее, словно зритель в театре. — Это, я слышал, очень благородное дело. Особенно если помогать, срываясь с места и прыгая в воду с таким видом, будто собираешься победить самого морского дракона. А не просто вытащить одного неуклюжего человека. Я слышал, ты, Эшэ, даже крикнул.

Эшэ Лин медленно поднял на него глаза. В их глубине снова загорелся знакомый холодный огонёк. Гуай Шао невольно отстранился.

— Я не кричал, — тихо, но отчётливо произнёс Второй Принц.

— Нет, я уверен, кричал! — Гуай Шао, почувствовав напряжение, почему-то решил поднажать, приняв это за игру.

В воздухе повисла звенящая пауза. Гуан Фэн перестал точить нож и уставился на Гуай Шао с немым укором.

«Идиот.»

Тыкать палкой в тигра, только-только приоткрывшего клетку... Его лицо снова стало каменной маской.

Синь Хуа снова засмеялся.

— Он не кричал! Он был очень быстр. Я даже испугался сначала! — Он обернулся к Эшэ. Его улыбка была такой же тёплой и открытой, как прежде. — Спасибо тебе ещё раз, Эшэ. Я бы, наверное, наглотался этой солёной воды.

Он помолчал, глядя на то, как отблески костра играют на суровых чертах Второго Принца.

— Знаешь, — продолжил Синь Хуа, и в его голосе зазвучала мягкая, почти нежная насмешка, — когда ты так сердишься, твой нос совсем немного, но сморщивается. Прямо как у рассерженного котёнка, которого мой старый управляющий дома держал во дворе. Такой же гордый и несчастный одновременно.

Он сказал это беззлобно, с лёгким удивлением.

И случилось невообразимое. Эшэ Лин на секунду утратил всё своё холодное величие. Его яшмово-зелёные глаза, широко раскрывшись, с детским недоумением уставились на Синь Хуа. Он даже непроизвольно моргнул. Его губы на мгновение разомкнулись в немом вопросе. Это была реакция чистейшего, незамутнённого расчётом ребёнка, пойманного врасплох на чём-то глупом.

Он поймал на себе взгляд Гуан Фэна, в котором мелькнуло редкое удивление, и взгляд Гуай Шао, который уже готов был разразиться комментарием. Жаркая волна стыда и ярости прилила к его лицу. Он резко отвернулся, сжимая кулаки так, что кости побелели.

— Не неси ерунду, — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней ледяной силы, лишь смущённая хрипота. Маска с грохотом обрушилась обратно, и все щели в ней были наглухо запечатаны. — И хватит.

Эшэ Лин резко поднялся. Его движение было отрывистым, полным подавленной ярости.

— Одежда высохла, — бросил он глухо и, сдернув с палки свой ханьфу, стал молча одеваться, повернувшись к костру спиной.

Воздух снова наполнился знакомым напряжением. Гуай Шао наконец осёкся, поняв, что зашёл слишком далеко, и уставился на свой ботинок. Гуан Фэн с силой ткнул ножом в тушку зайца.

Только Синь Хуа продолжал сидеть с лёгкой, ничего не понимающей улыбкой, глядя на спину Эшэ Лина и думая о том, как сегодняшний день, несмотря на всё, стал одним из самых тёплых и странных в его жизни. Он видел другого Эшэ Лина. И этот другой Эшэ, даже сердитый и замкнувшийся, был ему бесконечно дорог.

Запёкшаяся кровь на лбу, новый снег не знает холода старого клинка. Часть 1. (额间旧血，新雪不识旧刃寒。）

Гуан Фэн сжал ладони с аккуратными ногтями и продолжил:

— В те годы он верил, что сможет победить своего отца. Освободить себя и Ся Иньхуа. Он никогда бы не бросил своих людей, но, вероятно, посчитал, что они все мертвы. Оказывается, что нет. А Владыка... Просто не дал ему этого проверить. Вы появились ровно через два года после смерти Ся Иньхуа. Если бы не вы, Князь Пустоши бы не выпустил его из этой комнаты ещё долгие годы.

Гуай Шао, до этого практически не подающий признаков жизни, наконец заговорил:

— Я слышал... Я слышал, что были какие-то разборки во дворце, когда туда пришёл. Не думал, что Эшэ в них участвовал. Покуситься на Князя Пустоши. Да, это то, что он бы сделал.

Воспоминания сомкнулись.

Это было похоже на внезапный, сокрушительный, выбивающий из лёгких весь воздух разом удар под дых. Синь Хуа выбросило обратно в реальность, в промозглую сырость пещеры. Он пошатнулся, схватившись рукой за холодный камень стены. Пальцы скользнули по влажной поверхности. Ногти царапнули мох. И юноша почувствовал, как внутренняя энергия ци выходит из него — не плавно, не контролируемо, а рывками, толчками, будто само его тело отказывалось удерживать что-либо внутри. Всё, что копилось месяцами — спокойствие, неведение, уверенность в том, что он понимает мир, в котором живёт, — всё это вытекало из него сейчас, оставляя лишь пустую, звенящую оболочку.

Живот скрутило. Мышцы сократились в спазме, и Синь Хуа согнулся пополам, чувствуя, как внутренности свиваются в тугой кровавый узел. Ему показалось, что он слышит влажное, чавкающее скручивание собственных кишок. Будто кто-то взял его за желудок, за печень, за селезёнку и выкручивает их, как прачка выкручивает мокрую ткань. Капля за каплей, всё, что было внутри, превращалось в густую, тёмную жидкость.

— Ничего, — прошелестел он. Губы едва шевелились. — Я не знал ничего...

Он знал о Ся Иньхуа. Знал, как о призраке из прошлого Эшэ, о ране, которая не зажила, а стала клеймом на его душе. Но он думал, что утешает от боли утраты, не зная, что утешает от ежедневного акта умерщвления воли. Восстание? Отряд? Пытки? Два года в каменной тюрьме с каждодневными пытками после случившегося. Пытками, призванными сломить не только тело, но и осквернить саму душу, унизить его самым глубинным, личным образом.

Синь Хуа прижался лбом к камню. Тот был холодным, влажным, покрытым слизью. И этот холод немного отрезвлял, но недостаточно — мысли всё равно неслись вскачь, перемалывая услышанное, разжёвывая каждое слово Гуан Фэна заново. Утрата. Какое мягкое слово. Какое бледное, жалкое слово для того, что он теперь знал.

Перед глазами вспылыли знакомые шрамы на теле Эшэ, его хромота в сырость, его внезапные, ледяные отстранения, его ярость, которая иногда казалась слишком глубокой, слишком личной... Он видел следы жестокости. Приписывал их общей жестокости мира Пустоши, прошлым битвам, потере Ся Иньхуа. Последние дни он жалел его за это прошлое. Но он никогда... никогда не представлял себе всей картины. Не видел за шрамами каждодневные пытки, заточения, слома духа, который длился два года. Пока он, Синь Хуа, блуждал где-то, не ведая, что его судьба уже переплетена с человеком, который гниет в темнице по воле его отца.

«Что было до всего? Что было до этого?!»

Синь Хуа стиснул зубы. Он очень плохо помнил события ранее полугодичной давности. Сейчас это вызывало такой ужас, что он был готов пытать любого, чтобы узнать правду. Пальцы стиснули камень так, что ногти треснули. Он почти не заметил боли, лишь краем сознания отметил, как что-то влажное потекло по фалангам, оставляя тёмные полосы на серой поверхности

Стыд захлестнул его кровавой волной. До сего момента он не видел истинной глубины пропасти, в которую его отец столкнул этого гордого и яростного человека. Его пробивающаяся сквозь гранит любовь казалась ему теперь... слепой, замутненной незнанием. Вся его жалость, все его утешения были пусты и оскорбительны. Он утешал Эшэ от мелких царапин, не видя, что у того растерзана душа.

Он представлял, как его собственные пальцы впиваются в эту ложь, в это неведение, и разрывают его грудь, чтобы вырвать оттуда всё, что было осквернено — его наивную любовь, его слепую жалость. Вырвают с мясом, с хрустом рёбер, с брызгами крови на белом шёлке — только бы не чувствовать больше ЭТОГО. Только бы не знать, что его поцелуй ложился на незаживающую рану, о которой он даже не подозревал.

«Отец...»

Имя в сознании обожгло. Теперь оно обрело новый, чудовищный смысл. Это не просто жестокий правитель. Тот, кто методично, с холодной жестокостью, пытался уничтожить Эшэ Лина. Не просто убить, а сломать. Унизить. Заточить и дать сгнить. И сделал это так чисто, так тихо, что даже стены дворца не прошептали правды, когда Синь Хуа наконец пришел первый раз к нему в комнату.

Синь Хуа не двигался. Он стоял, опершись о стену, и смотрел в пустоту. Казалось, он пытался перевести дух, но воздух не шёл в лёгкие. Внутри него всё рушилось. Картина, в которую он верил, оказалась слепленной из глины лжи. И первый же дождь правды размыл её в бесформенную грязь.. От былой целостности не осталось ничего, лишь острые осколки, каждый из которых отражал теперь уродливую правду.

«Отец... Каждый день... Пытки...»

Синь Хуа вспомнил свой первый приход в комнату Эшэ. Он шёл по коридорам, и стража расступалась перед ним, кланяясь. А слуги провожали его взглядами, полными странного, непонятного ему тогда напряжения. Он списывал это на трепет перед наследным принцем. Теперь он знал. Они знали. Все знали. Каждый стражник, каждый слуга, каждый евнух, снующий по дворцу с подносами и опахалами. Весь дворец был пропитан этим знанием, как старый пергамент пропитан ядом. И только он один — сын, наследник, принц — шёл с завязанными глазами, улыбаясь своей глупой улыбкой.

Синь Хуа почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. На этот раз по-настоящему — горькая, обжигающая, она встала комом у корня языка, и Синь Хуа сглотнул, давясь ею, но она не уходила. Она поднималась снова и снова, и он понял, что если откроет рот, его вывернет прямо здесь, на камни, вывернет всем, что он когда-либо чувствовал к Эшэ, всей своей слепой, самодовольной любовью.

Он чуть не рассмеялся сейчас, стоя в пещере, прижавшись лбом к холодному камню. Смех уже поднимался откуда-то изнутри, но застрял в горле, превратившись в сдавленный, сиплый звук — не то всхлип, не то рычание.

— Ваше Высочество... — начал Гуан Фэн, но Синь Хуа резко поднял руку, останавливая его.

Он не мог слышать сейчас. Не мог слышать этот ровный, спокойный, преданный голос, который всё это время лгал ему — пусть даже ложью во спасение, пусть даже из верности другому. Каждое слово Гуан Фэна теперь было пропитано предательством.

Гуан Фэн отступил:

«Чëрт...»

Синь Хуа зажал рот ладонью. Его снова затошнило, и на этот раз он не был уверен, что сможет сдержаться. Желудок сокращался в конвульсиях, горло жгло, перед глазами плыли цветные круги. Он прижался спиной к стене пещеры и сполз по ней вниз, на корточки, прямо на холодный, мокрый камень. Вода из лужицы, в которую он сел, тотчас намочила ткань одежды, но он этого даже не заметил.

Прошло десять минут молчания. Принц медленно выпрямился, собрав последние силы. Следы оков на его запястьях саднили, но эта боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Он посмотрел на Гуан Фэна. В его изумрудных глазах плеснулось что-то опасное.

— Всё это время... — его голос был глух и безжизнен. — Ты знал. И молчал. Ты был там... И НЕ ПОМОГ ЕМУ! Видел, как он его мучает... И НЕ ПОМОГ!

Гуан Фэн опустил голову. Его собственная боль и верность столкнулись в этом молчаливом поклоне. И тогда тишину разорвал сдавленный, хриплый звук, вырвавшийся из горла Синь Хуа. Он резко рванулся вперёд. Прежде чем Гуан Фэн успел среагировать. Его пальцы впились в воротник его одежды, с силой, от которой хрустнули застёжки плаща.

— Ты знал! Все эти месяцы... ты видел, как я... Ты стоял рядом и МОЛЧАЛ! Ты не остановил! Не сказал! Ты!

Юноша пошатнулся. Его собственное тело вдруг обессилело под грузом откровения. Рывок иссяк так же внезапно, как и начался. Плечи Синь Хуа содрогнулись. Он тяжело, всем весом своего отчаяния, упёрся лбом в грудь Гуан Фэна.

Голос его стал тихим, разбитым, обращённым в никуда:

— Почему... никто... не сказал мне ни слова...

Гуан Фэн застыл. Он чувствовал, как дрожит тело Принца, прижатое к нему. Он видел макушку его головы. Видел сломленного юношу, который только что узнал, что всё в его жизни было ложью. Его собственная верность Эшэ Лину, его клятва хранить тайну. Всё это в один миг превратилось в кинжал, воткнутый в спину тому, кто сейчас беспомощно искал у него опоры. И самое ужасное, что в то время его гордость была так высока, что он не желал спасти его. Он не мог смериться со смертью Ся Иньхуа. Не мог простить его за это. Поэтому просто предпочёл уйти с головой в работу.

Он медленно поднял руку и коснулся ладонью спины Синь Хуа.

— Мой долг — хранить его покой. И... оградить Ваше Высочество от правды, что может сломить.

Но было уже поздно. Готовы или нет — правда вонзилась в него, как тупой окровавленный клинок. И принялась медленно, с наслаждением разворачивать его внутренности

— Оберегать? — Он отшатнулся от Гуан Фэна.

Кулак сомкнулся и рванулся вперёд сокрушительным коротким ударом, без техники, лишь с чистой ненавистью ко всему миру, ко лжи, к отцу, к самому себе. Со всего размаха он впечатался в скулу Гуан Фэна.

Глухой, влажный звук удара плоти о плоть оглушительно прозвучал в пещере.

Глаза юноши в другом конце пещеры расширились:

— Ваше Высочество, не надо! — Сиплый крик Гуай Шао резко сорвался с его губ.

Он попытался подняться. Рванулся вперёд, чтобы встать между ними. Но его ослабленное ядом тело предательски подкосилось. Он рухнул на колени, беспомощно наблюдая за разворачивающейся драмой, которую был не в силах остановить.

Гуан Фэн не сделал ни малейшей попытки уклониться или блокировать удар. Он принял его всем своим существом, даже не сдернувшись. Его голова дёрнулась от силы удара, по губе тут же поползла алая нить. Он не издал ни звука. Лишь медленно, с покорностью опустился на одно колено, склонив голову перед своим Принцем.

И это зрелище, эта абсолютная, безропотная покорность, окатило Синь Хуа ледяной водой.

Он застыл, глядя на свой собственный окровавленный кулак, потом на Гуан Фэна, стоящего перед ним на коленях. Ярость ушла так же стремительно, как и пришла, оставив после лишь тошнотворную пустоту и жгучий стыд. Он только что ударил единственного человека, который всё это время безоговорочно защищал его. Ударил того, кто был верен не титулу, а человеку, каким бы тот ни был.

Воздух со свистом вырвался из его лёгких. Рука бессильно опустилась.

«Где он сейчас? Мне нужно к нему... Увидеть, что он дышит, что его сердце ещё бьётся... пусть даже ненавидет.»

Синь Хуа знал отца, которого все боялись. И не смели вставить и слова. Но с ним он всегда был так спокоен и где-то даже ласков. Теперь он увидел методичное уничтожение отряда, заточение и слом. И самое страшное, что он использовал самого Синь Хуа как последний элемент этого унижения, привязав сломленного Эшэ к нему золотой цепью.

Синь Хуа выпрямился, сдержав вновь подступившие слезы. Дрожь, пробежавшая по нему от шока, сменилась абсолютной, ледяной неподвижностью.

Слова Гуан Фэна повисли в сыром воздухе пещеры:

— Ваше Высочество, это не вся правда.

Синь Хуа перевёл пустой взгляд. Затем несколько раз вдохнул и выдохнул. Губы разлепились сами собой:

— Говори.

Голос звучал чужим и напряженным.

Гуан Фэн закрыл глаза:

«... Я ещё пожалею об этом.»

Он привёл внутренний хаос в хоть какой-то порядок и тихо начал:

— Вам никогда не казалось, что ваши воспоминания похожи на свиток, с которого стёрли одни иероглифы и подменили другими?

— Что ты имеешь ввиду? — Синь Хуа растерянно посмотрел на Гуан Фэна.

Но не успел Гуан Фэн открыть рот, как его резко перебил Гуай Шао. Его голос, обычно такой игривый, теперь звенел отчаянной решимостью защитить человека, стоящего на коленях.

— Принц, вы пришли во дворец около полугода назад. И изначально не жили там никогда. Вы были... Вы были совсем другим, не таким, как сейчас. Тем, кто отпечатался в сердце Эшэ Лина. Ваша первая встреча с Эшэ...

— Гуай Шао! — крикнул сдавленно Гуан Фэн. Он не хотел, чтобы это звучало из его уст.

— Он должен знать! Гуан Фэн, он должен. Мы не можем больше этого скрывать.

— Ты!

Синь Хуа тяжело сглотнул. Брови болезненно сошлись на переносице. Его пальцы впились в виски, будто пытаясь удержать разбегающиеся черепные кости.

— Ваше Высочество! — прокричал Гуай Шао.

Синь Хуа не заметил, как ноги понесли его от одного края пещеры к другому. Он со всей силы ударился ею о камень. Золотая струйка посачилась вниз. Он ударил ей ещё раз и ещё раз. Гуан Фэн вскочил с колен и схватил Принца со спины.

— Ваше Высочество, вам нужно успокоится!

Синь Хуа дёрнулся ещё раз и истошно заорал.

— Принц, молю, придите в себя!

— Отпусти меня!

— Синь Хуа! Ради него... Отомсти ради него, но не умирай сейчас!

— А-а-а-а-а!!!

Перед глазами Принца опять начали всплывать воспоминания, как он первый раз заходит в комнату к Эшэ... Но что это? Один миг — и тот кидает в него клинок? Лязг стали, ярость в глазах, застывших в памяти.

Другой фрагмент — Он заходит, чтобы силой вытащить его на миссию? Собственный голос, жесткий, лишенный тепла, команда, брошенная сквозь зубы. И первый раз тогда знакомится с ним? Знакомится? Нет. Это был не знакомство. Ведёт себя, как и отец.

Или... или третий осколок: робко просит выйти? Дрожащий голос, неуверная улыбка? Какая из этих теней правда? Они сталкивались, крошились, не складываясь в целое, оставляя лишь чувство чудовищной подмены.

Синь Хуа обессилил. Он сполз по Гуан Фэну и осел на землю. Гуай Шао попытался доползти до них, но из-за того, что тот нервничал, у него ничего не вышло.

— Почему? Гуан Фэн, почему вы не сказали...

Гуан Фэн тяжело сглотнул и тихо прошептал:

— Ваш отец взялся за ваше перерождение. Жестокие тренировки, демоническая ци, насмешки приближённых — всё это переплавило вашу сущность, выковав из вас нового Князя Пустоши. Принц, в этом мире не так много светлых людей. Вы должны вспомнить.

Тело Синь Хуа не выдержало. Его вырвало смесью крови и жёлчи. Юноша закашлялся. Мысли ворвались в его голову уже не обрывками, а целыми, жгучими волнами: Ци Лань, его первая любовь... Тепло руки в его руке, смех. Потом — он раб в его клане... Унизительная безысходность, грязь под ногтями, страх. Издевательства... Боль, слёзы, горечь бесправия. Поход за припасами... Простая задача, ставшая пыткой под презрительными взглядами.

И дворец Князя Пустоши... Не дворец — ловушка. Холодные коридоры, где его начали переплавлять, ломая, выжигая всё то светлое, что было, а он не сопротивлялся. Кто тот юноша, которого полюбил Эшэ? Где он теперь? Неужели от него не осталось ничего, кроме горстки пепла в основании этой чудовищной маски, что он теперь носит?

— Хэ-Хэ-Хэ!!! Я сейчас умру. Гуан Фэн, я сейчас умру. Хэ-хэ-хэ.

Запёкшаяся кровь на лбу, новый снег не знает холода старого клинка. Часть 2. (额间旧血，新雪不识旧刃寒。）

Гуан Фэн тяжело вздохнул. Его взгляд, усталый и исполненный немой боли, скользнул по согбенной фигуре Принца. Потом нашел в полумраке полупрозрачную тень Ци Ланя. Юноша сидел практически у входа в пещеру. Его слепые янтарные глаза были широко раскрыты, лицо было бледным. Гуан Фэн тяжело встал и подошел к нему.

— Ты нужен ему сейчас.

Его рука легла на плечо Ци Ланя.

— Я...?

— Но...

— Он не послушает сейчас никого, кроме тебя...

Он поднял и повел юношу сквозь пещеру к тому месту у стены, где Синь Хуа превратился в тень самого себя.

«Ты — единственный, кто не лгал ему. Единственный, чьи руки не запятнаны его отцом. Единственный, кто любил его до того, как он стал... этим».

Осторожно, с неожиданной для его грубой силы нежностью, Гуан Фэн помог Ци Ланю опуститься на камень рядом с Принцем. Расстояние между ними было небольшим, но Ци Ланю оно казалось пропастью.

Гуан Фэн сквозь боль выпрямился. Потом резко повернулся к Гуай Шао. Его глаза встретились с лицом юноши. По щекам Гуай Шао, гладким и еще по-детски округлым, катились мутные капли. Они блестели в тусклом свете, медленно стекая к подбородку и падая на грубую ткань его одежды. Он не всхлипывал, не вытирал их. Просто смотрел на Синь Хуа и Ци Ланя, сидевших у стены. В его широко распахнутых глазах читалась глубокая, непривычная Гуан Фэну созерцательность. Казалось, он видел не просто двух сломленных людей, а отголоски собственных потерь, чужую боль, отозвавшуюся эхом в его еще не огрубевшей душе.

Гуан Фэн, все еще хранивший в себе тлеющие угли злости за тот внезапный, неловкий поцелуй в разгар скандала, в этот миг увидел Гуай Шао иначе. Увидел не просто легкомысленного юнца или назойливую помеху, а человека, способного на тихую, искреннюю скорбь. Эта беззвучная печаль, проступившая сквозь слезы, открыла для Гуан Фэна новую грань в том, кого он считал лишь назойливым ребëнком.

«Человек, который умеет плакать о чужих ранах, — подумал он, и мысль эта была колючей и неудобной, как заноза под ногтем, — опаснее любого воина. С ним нельзя просто так разделаться ударом в челюсть. Он застревает где-то глубже».

Гуан Фэн сжал челюсти, прогоняя эту мысль туда же, куда отправлял всё, что не мог контролировать — в тёмный ящик на дне сознания, запертый на ржавый засов.

— Пошли. Им нужно побыть наедине.

Он не ждал ответа. Развернулся и зашагал прочь от стены к выходу. Гуай Шао метнул последний взгляд на Синь Хуа и Ци Ланя и поспешил следом за Гуан Фэном.

Ци Лань сидел рядом с Синь Хуа. Его дыхание было ровным, но внутренние струны его души были натянуты до предела. Он слышал это. Слышал тихие, прерывистые всхлипы. Слышал, как воздух рвется в груди Синь Хуа. Слышал безмолвный крик души, раздавленной правдой. Он медленно, с величайшей осторожностью протянул руку. Его пальцы дрогнули в воздухе и наконец нашли согбенную спину Синь Хуа. Ткань ханьфу под ними была влажной. Его ладонь легла плашмя между лопаток Принца, ощущая под тонкой тканью дрожь, бегущую по мышцам.

Прикосновение отозвалось в нём самом волной почти невыносимой нежности. Такой, от которой сводит горло и щиплет в глазах.

«Когда-то ты держал меня за руку, и я думал, что этот мир можно вынести. Теперь я держу тебя — и надеюсь, что ты вынесешь этот мир. Как всё перевернулось. Как всё сломалось».

— Синь Хуа...

Это прикосновение, словно пробило какую-то стену внутри Синь Хуа. Глухой, сдавленный стон вырвался из его сжатых зубов. Он не оттолкнул руку, не дернулся. Он лишь сжался еще сильнее.

— Я... я не знал... Эшэ... они... каждый день... отец...

Он не мог договорить. Картины, нарисованные словами Гуан Фэна, вспыхивали в сознании с чудовищной яркостью: каменные стены, звон цепей, крики боли, которые он никогда не слышал. Но теперь слышал слишком ясно, искаженное страданием лицо Эшэ Лина... и лицо отца, спокойное, расчетливое, отдающее приказы.

— А я... Я смел... смел требовать... смел, не зная...

Ци Лань не сказал ничего. Его вторая рука поднялась, осторожно, и легла на затылок Синь Хуа. Он сидел рядом. Его глаза были устремлены в никуда. Но все его существо было сфокусировано на сломленном человеке рядом, излучая тихую, непоколебимую поддержку, как когда-то, давным-давно, когда мир был проще, а Синь Хуа был другим. Когда Ци Лань защищал его от Ци Суйхэ не мечом, а просто своим присутствием.

— Он сильный, — наконец прошептал Ци Лан.— Эшэ Лин. Он выжил. Он выжил тогда. Он выживет и сейчас.

Ци Лань выдохнул и прижался затылком к стене:

«Пожалуйста, пусть это будет правдой. Пожалуйста, пусть мои слова не окажутся пустой скорлупой, которой я утешаю и его, и себя... Я не видел Эшэ Лина полгода. Я не знаю, что от него осталось после всего. Но я должен верить. Потому что если я перестану верить, что останется?»

Потом продолжил:

— И мы... мы найдем его. Не ты один. Мы найдём. — Его пальцы слегка сжали плечо Синь Хуа, пытаясь передать эту веру, эту хрупкую надежду через прикосновение. — Сначала... дыши. Просто дыши, Синь Хуа.

Синь Хуа вздрогнул всем телом. Длинный, прерывистый вдох втянул в себя сырой, пахнущий грибами воздух пещеры. Потом раздался дрожащий выдох. Он не поднимал головы. Тихие, горячие потоки, стекали по щекам и капали на колени, оставляя темные пятна.

Гуай Шао вышел на улицу раньше Гуан Фэна, уставившись на болотное полотно впереди. Сырой, тяжелый воздух вошёл в лёгкие, заставив того закашлиться. По его щекам всё ещё текли слезы. Предательские струйки медленно струились, оставляя солëные дорожки на коже.

«Зачем? Зачем я опять позволил ему видеть это? Почему я не могу быть как он? Почему я не могу запереть лицо на замок и выбросить ключ? Почему каждая чёртова эмоция должна быть написана у меня на щеках мокрыми дорожками?»

В голове, несмотря на попытки успокоиться, бушевал хаос: слова Гуан Фэна в пещере «Держись подальше», «Не унижайся», осознание собственной ранимости, и жгучее эхо того старого удара. Он хотел вдохнуть полной грудью. Заглушить ком в горле, но воздух со свистом застревал. Яд, дремлющий внутри, отозвался тупой, глубокой болью в животе, напомнив о хрупкости его положения. Он был ранен, отравлен. И теперь еще морально оголен перед тем, кто однажды уже сломал его надежды.

«Посмотри на себя, — прошипел внутренний голос, и он был похож на голос Гуан Фэна. — Стоишь на болоте, плачешь, как ребёнок, у которого отняли игрушку. А в пещере — наследный принц, разбивший голову о камень. Там — человек, которого перемололи в жерновах дворца. А ты тут со своими жалкими слезами. Кому ты нужен? Да ты даже плакать нормально не можешь — сопли, соль, красные глаза, как у кролика, которого окунули в бочку с уксусом.»

Гуай Шао сжал кулаки.

«Никому не нужен. Вот правильный ответ. Я — обуза. Раненый, отравленный и бесполезный. Единственное, на что я способен — мешаться под ногами. Гуан Фэн был прав тогда. Он был прав всегда».

За его спиной раздался почти неслышный скрип сапога о камень. Гуан Фэн медленно вышел на улицу. Он стоял в нескольких шагах. Его дыхание было ровным, слишком ровным. Юноша не смотрел прямо на Гуай Шао. Но его боковое зрение зацепилось за дрожащие плечи, за влажный блеск на скулах в тусклом свете болотных огней. Он закрыл глаза, пытаясь отстраниться.

Потом коснулся кончиками пальцев отекшую скулу:

«Удар — это просто удар. Удар — это честно. Гораздо хуже, когда тебя благодарят за ложь».

Но вновь в памяти всплыл тот вечер в пещере: внезапный, дерзкий поцелуй Гуай Шао, его собственная ярость, летящий кулак, хруст кости, кровь на губах... и этот же самый взгляд — потерянный, обиженный, полный невысказанной боли.

Тогда Гуан Фэн хотел причинить боль. Оттолкнуть раз и навсегда. Потому что сам понимал, что испытывает тоже самое. Но это его пугало так сильно, что он не хотел проверять, что за той дверью его сердца. Сейчас... Сейчас вид этих слез вызывал не злость, а что-то другое. Что-то тяжелое и неприятное, как ком грязи в груди.

Это было не раскаяние. Гуан Фэн не умел раскаиваться. Скорее... раздраженная досада. Досада на себя за то, что не смог окончательно отгородиться, досада на Гуай Шао за эту вечную уязвимость, которая была как открытая рана. И досада на ситуацию, где ему приходилось это видеть.

Гуай Шао не оборачивался, словно надеясь, что Гуан Фэн просто уйдет. К его несчастью, Гуан Фэн не ушел. Он сделал шаг вперед, не приближаясь, но сокращая дистанцию. Гуай Шао поймал себя на мысли, что где-то за грудиной у него бьётся желание схватить его за шею и прижать к дереву. Он не знал, для чего конкретно, но почему-то это желание никак его не покидало.

— Яд начнёт действовать снова от душевных мук и сырости. Ты ослабишь себя до критического состояния. Лучше вернись внутрь и разведи костёр.

Для Гуан Фэна это было максимумом, на что он был способен сейчас, после всего.

«Это не забота, — сказал он себе мысленно, почти яростно. — Это расчёт. Ничего больше. Если он сдохнет от яда, его будет некому нести. Мы потеряем время. Миссия провалится. Это просто логистика. Просто холодный, трезвый расчёт командира».

Но где-то глубоко, под слоями самообмана, шевелилось что-то иное. Что-то, чему Гуан Фэн не позволил оформиться в слова. Гуай Шао вздрогнул, услышав голос так близко. Он медленно, с усилием повернул голову. Его красные и опухшие глаза встретились с фиолетовыми глазами Гуан Фэна. Он не увидел там жалости или раскаяния. Увидел то же каменное напряжение, ту же сдержанную ярость, направленную внутрь или вовне.

Он ничего не сказал. Просто кивнул, коротко и резко, смахивая остатки слез тыльной стороной ладони с таким ожесточением, будто хотел стереть кожу. Потом, все еще шатаясь, но уже с каплей ледяного самообладания, он развернулся и пошел обратно в пещеру мимо Гуан Фэна, не глядя на него.

Гуан Фэн остался стоять на краю твёрдой земли, глядя в болотную муть. Его кулаки были сжаты, челюсти напряжены. Досада все еще кипела в нем. Однако, как бы он не сердился на этого человека, он не мог позволить Гуай Шао умереть от яда или своей глупости в болотах. Он не мог точно сказать, из-за чего конкретно. Возможно, из-за того крошечного осколка чего-то, что мешало ему просто отвернуться, как он это сделал тогда, после удара.

«Что ты со мной делаешь? — спросил он безмолвно, обращаясь не то к Гуай Шао, не то к самому себе, не то к равнодушным небесам. — Почему я не могу просто дать тебе уйти? Почему я не могу смотреть, как ты плачешь? Почему ты застрял во мне, как заноза, которую я не могу вытащить — и уже не уверен, что хочу?»

Он глубоко, резко вдохнул болотный смрад и только потом пошел следом в пещеру.

Синь Хуа лёг на пол, вжавшись в землю. Его голова опиралась на ноги Ци Ланя, который безмолвно сидел рядом. Холод камня проникал сквозь тонкую ткань ханьфу. Но это был ничто по сравнению с ледяной пустотой внутри. Слезы высохли, оставив на щеках стянутые соленые дорожки и жжение под веками. Дрожь постепенно стихла, сменившись тяжелой, почти окаменевшей усталостью.

Каждая кость, каждая мышца чувствовала себя разбитой, как после долгой, проигранной битвы. Воздух все еще с трудом пробивался сквозь сдавленное горло, но уже ровнее и глубже. Он просто лежал, уткнувшись лицом в грубую ткань штанов Ци Ланя.

Ци Лань не шевелился. Его рука по-прежнему лежала на затылке Синь Хуа. Пальцы слегка вцепились в темные пряди волос. Он чувствовал каждое прерывистое движение грудной клетки под своей ногой, каждый вздох, который все еще срывался на хрип. Слепота обостряла другие чувства. Он слышал тихий стон. Улавливал запах слез, пота и сырой земли, смешавшийся с тонким, знакомым ароматом самого Синь Хуа. Аромат, который теперь стал пеплом.

Ци Лань слегка наклонился. Его свободная рука осторожно коснулась спины Синь Хуа, скользнула вверх, к шее, нащупала напряженную линию челюсти.

— Каждый... день... — прошептал Синь Хуа, и голос его снова сорвался. — Отец... он... А я... что делал?

Ци Лань почувствовал, как тело под его ногой снова напряглось, как будто Синь Хуа собирался вскочить, бежать, биться головой о стены пещеры. Его рука на затылке легла чуть тверже.

— Дыши. Просто... дыши. Сейчас. Я Побуду рядом.

Он медленно, очень осторожно, снял свою накидку. Она была грязной, но сухой. Сложив ее в несколько раз, он подсунул под щеку Синь Хуа, между его лицом и коленом. Это была небольшая подушка. Потом его рука вернулась на затылок. Он снова замолчал.

Прошло время. Синь Хуа не знал, сколько. Минуты? Часы? Дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже, медленнее. Дрожь ушла, сменившись тяжестью во всем теле и полной опустошенностью в душе. Ярость не утихла. Она тлела где-то глубоко, под слоем усталости, но сейчас она была слишком далека.

«Я сохраню тебя, — подумал Ци Лань, и мысль эта была ясной и твёрдой. — Не важно, помнишь ты меня или нет. Не важно, любишь ты меня или Эшэ. Не важно, что было и что будет. Сейчас — я здесь. Сейчас — ты дышишь. И пока ты дышишь, я буду твоими глазами. Твоей опорой. Твоей тенью».

Он слегка пошевелился, прижимаясь щекой к накидке Ци Ланя. Ткань пахла болотом и дымом.

— Найти его, — прошептал он в ткань в полудреме. — Нужно... найти его. Любой ценой.

Ци Лань услышал это. Он не ответил. Его пальцы слегка сжали пряди волос на затылке Синь Хуа. Синь Хуа приоткрыл глаза, потом снова закрыл. Истощение накрыло его тяжелой, темной волной. Тело требовало отдыха, даже если разум еще метался в клетке ужаса и вины. Он не сопротивлялся. Под мерный стук собственного сердца, под тихое, ровное дыхание Ци Ланя над собой, он начал медленно погружаться в беспокойное, но необходимое забытье.

Ци Лань сидел неподвижно, чувствуя, как вес головы на его ногах становится больше. Он знал, что Синь Хуа уснул или близок к этому. Он не шевелился, боясь потревожить этот хрупкий покой. Его глаза были устремлены в темноту пещеры, однако внутри он видел образ человека, которому сейчас нужна была его тишина и его непоколебимое присутствие. Он будет его скалой, пока не придет время встать.

В звенящей тишине, где только дыхание Синь Хуа нарушало мертвый покой, Ци Лань позволил словам вырваться наружу. Они вырвались тихим, срывающимся шепотом, обращенным к спящему и к призракам их переплетенных страданий.

— Прости... Я не уберег тебя тогда. Бросился в погоню вслепую — и сам угодил в капкан. Месяц в цепях Князя Ло... лишь бы найти хоть след. А потом... в подземелье твоего дворца... я увидел. Узрел ту же душу за маской Эшэ Лина. Бросился к нему. И чуть не принял смерть от его клинка. — Пальцы Ци Ланя непроизвольно сжались. — А ты смотрел пустым взглядом.

Он горько вздохнул, его голос стал тише.

— Ты спас меня от тварей... и отшвырнул, как сор. Спасение, что унизило больнее плена. Каждая наша встреча — новый нож в сердце. Моя вина... она копилась с каждым днем. Я не смог защитить тебя ни от похитителей, ни от перерождения, ни от него...

Ци Лань наклонился ниже, его лоб почти коснулся виска Синь Хуа.

— Но сейчас я здесь. Не раб, не узник. Я — твоя тень. Небеса несправедливы, но они видят. Тень от бамбука гнется под ветром, но не ломается. Эшэ Лин — это бамбук с корнями из стали. Мы найдем его. И твое сердце снова обретет покой. А если я стану помехой... я исчезну. Прости.

Он замолчал. Голова Синь Хуа была теплой и бесконечно хрупкой тяжестью на его коленях.

«Я исчезну, — повторил он мысленно, и слова эти отозвались глухой, почти приятной болью. — Если моё присутствие будет ранить тебя сильнее, чем моё отсутствие. Если моя тень будет мешать твоему свету. Тогда — да. Я уйду. Но только тогда. Не раньше».

Флейта из чёрного сандала поёт о долге и яде. Часть 1.(黑檀长笛吹响责任与毒药的歌谣。）

Пробуждение пришло с резким вдохом. Синь Хуа дернулся всем телом. Голова соскользнула со свернутой подушки из накидки Ци Ланя. Красные, припухшие веки разлепились с трудом, точно их сшили за ночь грубой нитью. Вспышка боли прошила череп от затылка к глазницам. Долгие минуты он просто лежал. Тело было неподатлевым. Разум путался в остатках беспокойного забытья и жгучего кошмара реальности.

«Жив. Снова. Кто-то на небесах явно перепутал счета — я уже давно не в графе «достоин».»

Синь Хуа не знал, как описать то, что было в горле. Словно кто-то растёр в ступке засушенный цветок в белую, невесомую пудру, и тонким слоем покрыл гортань. Там изнутри всё было выстлано пеплом. Однако ярость, что бушевала раньше, теперь тлела ровно, как угли под пеплом, не ослепляя, но давая жар. Он позволил себе просто лежать, подобно отполированному нефриту, на который опустилась тяжелая роса скорби. Его гнев был подобен знаменитому чаю «Те Гуань Инь». Не вульгарному пойлу, что пьют, обжигая язык, а настоящему. Тому, что заваривают в глине, настаивают в тишине и пьют в три глотка. Он чувствовал, как воздух циркулирует в пещере. И слышал тихую музыку влаги, стекающей по камням, подобно игре на древнем цине.

Его взгляд медленно, с усилием фокусировался на предметах. Он увидел колени Ци Ланя, помятое полотно его штанов, темное пятно от слез. Потом руки юноши. Одну, все еще лежащую на его затылке. Пальцы слегка вцепившиеся в волосы. Другую сжатую в кулак на его собственной груди. И лицо Ци Ланя, обращенное в темноту. И хоть глаза были закрыты, в них читалась такая глубокая, безмолвная скорбь, такая тяжесть вины и решимости, что Синь Хуа замер.

Обрывки слов просочились сквозь завесу забытья. Вина... работорговцы... не защитил... дворец Ло... клетка... Принц... Эшэ... лезвие на шее... «мусор»... спасение... боль... вина... искупление... исчезнуть...

Они врезались в сознание Синь Хуа, словно осока. Он чувствовал каждую ноту отчаяния в голосе Ци Ланя, каждый скол вины, каждый ужас встречи с ним.

Принц медленно приподнялся на локте. Тело заныло, но послушалось. Он не отводил взгляда от разбитого, но до сих пор прекрасного лица Ци Ланя. Тот, почувствовав движение, слегка вздрогнул, но не убрал руку с затылка. Его взгляд по-прежнему был устремлëн в никуда. Его ресницы, будто две стайки уставших черных бабочек, дрогнули и медленно взлетели, открывая глаза. Он видел, как напряглись тонкие мышцы на шее Ци Ланя, как сжались его губы, подобные бутону лотоса, не желающему распускаться.

— Ци Лань...

Скорбь легла на его плечи тяжелым халатом, вышитым серебряными нитями тоски по тем дням, что рассыпались в прах. Юноша резко вдохнул. Влага на стенах пещеры стекала тонкими струйками, оставляя на камне темные узоры.

Рука Принца медленно поднялась. Его пальцы, коснулись руки Ци Ланя.

— Не... — Синь Хуа сглотнул ком в горле. — Не исчезай. Твоя вина... — Он замолчал, ища нужные слова в хаосе собственных мыслей. — ...капля в море моей. Ты... искал. Страдал из-за меня. Из-за того, кем я стал. — Он посмотрел на стеклянные глаза. — Ты здесь. После всего. Когда я... называл тебя... — Он не смог повторить «мусор». — Это... сильнее любой вины. Сильнее прошлого.

Он сжал Ци Ланя сильнее.

— Но... я должен найти его, — продолжил Синь Хуа.

Он впервые за долгое время посмотрел вперед, сквозь мрак пещеры, туда, где маячили силуэты Гуан Фэна и Гуай Шао. Он отпустил руку Ци Ланя и медленно, с усилием поднялся во весь рост. Колени дрожали, но он выпрямился. Он стоял, опираясь о холодную стену пещеры. Ци Лань поднял голову. Его лицо было обращено к Синь Хуа. На нем все еще лежала печать скорби и вины. Но плечи расправились чуть шире. Рука, до этого лежавшая на затылке Принца, медленно опустилась. Он не улыбался. Не мог.

Синь Хуа смотрел на выход из пещеры. Две фигуры у входа не были похожи на воинов. Одна фигура была, словно массивная ритуальная бронза, отлитая для устрашения. Ее формы были грубы, но полны скрытой мощи, готовой излиться. Другая, будто хрупкое изделие из дымчатого хрусталя, пронизанное тончайшими трещинами напряжения, сияющее изнутри.

— Соберите всех, — произнес Синь Хуа. Одежды его, когда-то дорогие и тонкие, а ныне грязные и помятые, висели на нем сосульками.

Он сделал шаг вперед, отрываясь от стены. Шаг получился неуверенным, но твердым. Юноша встал в центр пещеры. Вокруг него собрались все остальные. Лэй Цзы зашла первой и осмотрела его с ног до головы. За ней вошли Гуай Шао с Гуан Фэном. И в самом конце появились остатки отряда.

Принц нахмурился и тихо начал:

— Эшэ Лин может быть во дворце, поэтому...

Лэй Цзы разомкнула руки на груди и сделала шаг в сторону Принца:

— Разве вы не знаете, где он? Почему вы умолчали об этом? Ты говорил...

Свет факела выхватывал лишь край ее темно-зеленого халата, вышитого едва заметным серебряным узором.

— Я знаю, что я говорил. Разве Второй Принц должен сообщать, где он? — Парировал Гуан Фэн. — Мы должны найти его сами.

Гуан Фэн скрестил руки на груди:

— Если он во дворце, то его уже надёжно заперли снова.

Его взгляд скользнул по Синь Хуа, словно проверяя, выдержит ли тот это напоминание. Синь Хуа, к счастью, был так вымотан, что лицо его осталось ровной гладью без ряби.

— Мог ли командир вообще пойти во дворец? Для чего ему возвращаться в логово тигра? Он же сбежал оттуда. Не это ли ты мне говорил четверть часа назад?

— Я говорил...! — Хотел продолжить Гуан Фэн, но его перебил монотонный голос Синь Хуа.

— Значит, нам нужно проникнуть незаметно.

— Проникнуть? — Гуай Шао нервно провел рукой по лицу. — Дворец Князя Пустоши — это лабиринт с ловушками, стражами и печатями. Даже я за всю жизнь там не смог обойти его целиком.

Лэй Цзы шагнула вперед, с трудом умерив пыл

— Мои люди знают каждый камень, каждую щель в его стенах. Мы проведем вас. Через старые стоки для дождевой воды. Стража там редкая.

— Стоки? И ты уверена, что Владыка, столетиями опасающийся заговоров, до сих пор не запечатал все задворки? Лезть туда, значит звать на себя всю стражу разом. — Возразил Гуан Фэн.

— Он прав. — Покачал головой Гуай Шао. — Что, если это ловушка?

— Есть ли другие варианты? Атаковать главный вход? Нас убьёт первая же волна стражей. Но даже если его там нет, то дворец первое место, где искать зацепки. Сидеть здесь мы не можем. — Юноша в чёрном плаще не отступал.

— Гуай Шао прав. Мы не можем строить план на одних догадках. — Принц сжал переносицу. — Если Эшэ не во дворце, мы не только зря рискуем, но и хороним последний шанс его найти. Нам нужна уверенность.

— Уверенность? Её нет и не будет. Сначала ищем клинок. Потом решаем, куда его направить. Без него мы всё равно беспомощны. — Отсек Гуан Фэн.

— Ждать — значит дать им время его убить! — Вспылила Лэй Цзы. Он сделала шаг, потом второй и вдруг остановилась. — Подождите... Синь Хуа — Принц. Почему бы ему просто не вернуться во дворец обычным путём? Через главные ворота. Он может войти туда, когда захочет, без всех тайн и проникновений через стоки.

— И что он скажет страже, а самое главное Князю Пустоши, Лэй Цзы? «Я вернулся. Один. Без моего верного телохранителя Эшэ Лина, который неотлучно следует за мной вот уже сто лет»? Все сразу поймут, что что-то не так.

Гуан Фэн посмотрел на Синь Хуа, будто говоря, что слова после будут ложью:

— К тому же изначально мы вышли из дварца для побега, чтобы освободить Эшэ из тюрьмы. Если мы вернёмся без него, Князь Пустоши в тотчас устроит допрос всех нас. И с его методами я не уверен, что никто не расскажет правду.

Синь Хуа всё понял и не подал виду. Это было ради него. А сейчас он был готов даже на такую ложь:

— Он прав. Моё возвращение без Эшэ — это сигнал. Если отец ещё не знает о его исчезновении, то мой визит без него всё испортит. Поднимется тревога. Люди Князя Пустоши кинутся на поиски Второго Принца, и тогда... тогда они найдут его первыми. Мы потеряем любой шанс действовать скрытно и выручить его самим.

— Значит, возвращаться нужно либо с козырем в руке, либо уже для решающего удара. Просто прийти и ждать — безумие. Нас либо схватят, либо заставят выдать нашу единственную цель. — Заключил Гуан Фэн.

Синь Хуа медленно кивнул. Его губы сжались в тонкую белую линию.

Гуан Фэн хмыкнул:

— Теневой клинок не просто так спрятан. Его ищем не только мы.

— Но он мой. И мы его заберем.

Обсуждение продолжалось, планы уточнялись, слова летели, как стрелы. Но правильного решения найдено так и не было:

— Этот план неплохой... — Заключил Гуан Фэн.

Как только Синь Хуа, Гуай Шао и Гуан Фэн отошли вглубь пещеры, чтобы обсудить детали, Лэй Цзы жестом отозвала двух своих самых верных людей в тень камней. Ее лицо, при свете факела казавшееся послушным, теперь было искажено холодной тревогой.

Лань Хуа, коренастый мужчина со шрамом через глаз, тихо прошептал:

— Лэй Цзы... Мы действительно пойдем за ним? За этим... Принцем?

Его пальцы бессознательно потянулись к старому шраму на шее.

— Я видел его взгляд. Он смотрит на нас с высоты своего величия.

— Но без него мы слепцы! — Заметила Сяо Мэй. — Теневой клинок — наша единственная зацепка... Наш единственный шанс что-то изменить.

Она обернулась, боязливо глянув в сторону, где скрылись Принц и его свита.

— Зацепка? Или петля на нашей шее? Слышали, что он сказал? «Он мой».

Он изобразил низкий, холодный голос Синь Хуа.

— Словно речь не о клинке, а о потерянной вещи. О рабе. Кто знает, не считает ли он так же и нас? Мы для них щит из плоти и крови.

Лэй Цзы стояла молча, смотря в пустоту.

— Он ведет себя как тот, кто уже все просчитал. Но его расчеты...

Сяо Мэй запнулась, подбирая слово.

—...Как мы можем доверять тому, чье сердце скрыто за непроницаемой маской? — Девушка почти подпрыгнула на месте и укусила край своего ногтя. — Он говорит как правитель, но правители предают. Мы знаем это лучше кого бы то ни было. Этот Принц нас может привести в ловушку.

Несколько секунд весела тишина.

— Так что же делать? Отступить? Снова бежать?

Лэй Цзы резко выдохнула. В ее глазах вспыхнуло знакомое упрямство, та самая ярость, что заставляла ее выживать все эти годы.

— Мы пойдем. Но...

Она медленно обвела взглядом обоих, вкладывая в этот взгляд всю тяжесть своего решения.

— Мы будем смотреть не только на врагов впереди. Но и на спину того, кто ведет. При первом же признаке предательства, при первой попытке предать...

Она не договорила, потому что неожиданно в пещеру ворвался звук флейты. Все замерли, обратив взоры на вход пещеры. Мелодия была незнакомой. Гуан Фэн прижал палец ко рту, приказав всем затаиться.

— Осторожно.

Он медленно и бесшумно вытащил Мэнле из ножен. Фиолетовый отблеск лезвия померк в сыром воздухе:

«Может ли это быть кто-то из людей Князя Пустоши... »

Звук флейты повторился, но уже ближе. Флейта звучала не гармонично. Будто кто-то специально пытался выманить их наружу фальшивым звучанием. Туман у пещеры сгустился, заклубился, будто пар над кострюлей с рисом. И из этой белесой пелены начал медленно проступать силуэт. Сначала лишь высокая и неестественно стройная тень. Затем очертания длинных одежд, струящихся по ветру. Потом бледные, почти бескровные пальцы, обхватившие флейту из черного дерева.

И только тогда, когда напряжение достигло пика, туман отступил, словно по мановению руки, открывая фигуру во всей ее утонченной жути.

На небольшом возвышении из мха стоял незнакомец. Высокий, стройный, как подточенный тростник, застывший в изящном, почти небрежном изгибе. В длинных, с черными ногтями пальцах он держал ту самую флейту, от которой и лился тот самый неправильный напев.

Но взгляд притягивало не это. На поясе у незнакомца висел клинок. И это был не просто клинок, а «Теневой клинок». Его лезвие, казалось, не отражало свет, а пожирало его, оставляя вокруг себя пустоту. Даже смотреть на него было больно.

Гуан Фэн резко, почти беззвучно выдохнул:

— Герцог Чжао...

Аура самого младшего герцога накрыла их израненные тела тяжелым покрывалом, заставляя учащенно биться сердца. Незнакомец медленно, с неспешностью, опустил флейту. Его лицо, скрытое в тени капюшона, все еще было неразличимо, но в этом темноте вдруг блеснули глаза, а губы растянулись в тонкой улыбке.

— Какая... трогательная встреча. — Развёл руками Чжао Син. — Я полагал, мне придется прочесывать эти жалкие топи день и ночь... А вы... вы почти у самого моего порога. Как любезно с вашей стороны.

Синь Хуа сделал шаг вперед, выходя из тени пещеры навстречу:

— Ты... Чжао Син?

Герцог Чжао мягко рассмеялся, прикрыв губы флейтой:

— В плоти и крови, Ваше Высочество. — Его рука легла на рукоять Теневого клинка с привычной, почти ласковой нежностью. — Владелец того, что вы так отчаянно ищете. И... — он сделал паузу, давая каждому слову впитаться в сознание. — ...тот, кто знает, где томится ваш верный Эшэ Лин.

Чжао Син был из тех людей, на кого сперва смотришь, и забываешь выдохнуть. Стан его, высокий и строенный, напоминал бамбук. В каждом его движении чудилась та особая, пугающая плавность, какой обладают неживые, но притворяющиеся живыми вещи. Когда он приближался, воздух наполнялся ароматом увядающих хризантем и благовоний.

Гуан Фэн вытащил Мэнле, лезвие отразило зелёный цвет болот.

— Говори.

Чжао Син лишь улыбнулся шире и покачал головой, словно разговаривал с непослушным ребенком. На его лбу красовалась желтая метка Герцога Пустоши.

— Спешка уместна лишь при сборе чайных листьев до восхода солнца. Сначала — дело. — Его глаза, цвета желтого нефрита, пронизанного зелеными прожилками, скользнули по Синь Хуа. — Но я не ваш враг. По крайней мере... пока.

Синь Хуа не отводил от него взгляда:

— Что тебе нужно?

— Прославленный Синь Юйсяо знает толк в переговорах.

— Герцог Чжао, вы же так хорошо осведомлены. — С улыбкой на лице сказала Лэй Цзы. — Как же вы могли спутать имя Наследника.

Чжао Син медленно поднял флейту к губам. Белые волосы обрамляли тощее лицо.

— Хэ-хэ. Вы правы. Как я мог спутать. — Юноша прикрыл глаза и наклонил голову набок. —Но сейчас я предлагаю вам сделку.

Герцог Чжао Син медленно опустил флейту, на кончике которой красовалась золотистая кисточка.

— Сделку? Что такие, как мы, можем дать Герцогу Не? — Спросил Гуан Фэн, делая шаг вперёд.

Герцог Чжао пренебрегая этикетом, поднял две руки вверх и медленно потянулся всем телом.

— Как ты смеешь! — Вскипел Гуай Шао. — Ты!

— Гуай Шао, остынь. — Осадил его Гуан Фэн.

— Какой верный пëс. Но не забывай, перед кем ты стоишь. Будь ты телохранителем самого Императора, твоя ничтожная жизнь стоит ниже золотой крови!

Кончик губы Герцога Чжао едва заметно дёрнулся:

— На колени.

Чжао Син произнёс это почти лениво, будто уронив веер на пол в ожидании, что его поднимут. Его длинные, унизанные чёрным лаком ногти, легонько постукивали по древку флейты.

— Ты повысил голос. Ты — слуга. На колени и кланяйся в землю, пока я не решил иначе.

Гуай Шао дёрнулся всем телом. Он открыл рот — и не сказал ничего. Потому что Гуан Фэн уже предупреждал его без слов, одним взглядом, одним коротким касанием к запястью.

И тогда вперёд вышел Синь Хуа.

Он встал так, что плечо его почти заслонило Гуай Шао:

— Герцог Чжао. — Голос Принца был тих и благороден. — Вы перепутали моё имя. Вы распоряжаетесь моими людьми без спросу. Вы потянулись всем телом в моём присутствии, не испросив дозволения. И после этого. — Он выдержал паузу ровно в один удар сердца. — После этого вы требуете поклонов?

Чжао Син склонил голову набок и посмотрел на Принца, как смотрят на красивую, но не очень умную птицу в клетке. Улыбка его не дрогнула. Но пальцы на флейте остановились.

— Ваше Высочество, — произнёс он, и в голосе его сквозило почти искреннее сожаление, — я всего лишь напоминаю вашему человеку о его месте. Этикету чужды чувства. Если, конечно... — он повёл кончиком флейты в воздухе, — вы не желаете взять его вину на себя.

Повисла тишина. Такая плотная, что было слышно, как где-то в глубине пещеры падает капля и разбивается о лужу.

Синь Хуа уже хотел что-то сказать, но Гуай Шао опередил его.

— Ваше Высочество, не надо.

Он выдохнул это, глядя в землю. Его голос был хриплым, но больше не дрожал. Он медленно поднял глаза на Синь Хуа, и в этих красных, всё ещё воспалённых от слёз глазах проскользнуло что-то странное.

— Я встану. Это... пустяк.

Он уже двинулся вперёд, уже начал опускаться, уже согнул одно колено. Но его остановили. Рука Гуан Фэна легла на плечо Гуай Шао, сжала и отвела его назад без единого слова и взгляда.

А потом Гуан Фэн подался вперёд.

Никто не успел ничего сказать. Никто не успел ничего понять. Он просто шагнул, плавно, как вода огибает камень, и опустился на колени.

Его колени были в грязи, но спина всё ещё была прямой. Он стоял на коленях, но выглядел так, будто это мир опрокинулся на спину перед ним.

«Если этот идиот сейчас откроет рот, я его убью. Нет, сперва спасу, потом убью. В обратном порядке — бессмысленно».

Гуай Шао замер. Он смотрел на широкую спину Гуан Фэна, на грязь, облепившую его колени. И не мог сложить в голове две части: вот этот человек — тот самый, кто ударил его тогда, в пещере. Тот самый, кто называл его помехой. Тот самый, кто цедил сквозь зубы «держись подальше». И этот же человек сейчас стоял на коленях перед герцогом вместо него.

Гуай Шао моргнул. В горле встал ком, который он не мог ни проглотить, ни вытолкнуть обратно. Ему хотелось что-то сказать, но слов не было. Хотелось шагнуть вперёд, но ноги не слушались. Он просто стоял и смотрел. И где-то глубоко внутри рушилась стена, которую он сам старательно выстраивал между ними все эти дни.

— Этого достаточно, Герцог Чжао?

Голос его был ровным. Ровнее, чем имел право быть. Чжао Син смотрел на него сверху вниз, и улыбка его на мгновение застыла — как у кота, который ожидал поймать мышь, а поймал что-то куда менее забавное.

— Достаточно, — сказал он почти разочарованно. — Можешь встать.

Гуан Фэн поднялся так же молча и плавно. Он не отряхнул коленей. Болотная грязь с вкраплениями мха осталась на его штанах тёмными пятнами.

Он не посмотрел на Гуай Шао, когда возвращался на своё место. Но плечо его на долю мгновения задержалось рядом с плечом Гуай Шао. Это было ближе, чем требовала необходимость.

Принц стоял, не шелохнувшись. Его глаза, сухие и горячие, смотрели на герцога, но видели в эту минуту не его. Он видел спину Гуан Фэна в пятнах грязи.

— Теперь, когда формальности улажены, перейдем к сути. Приведите ко мне Князя Пустоши... — он обвел взглядом всех, словно оценивая материал для нового циня, — ...живым.

Флейта из чёрного сандала поёт о долге и яде. Часть 2.(黑檀长笛吹响责任与毒药的歌谣。）

Гуан Фэн резко выдохнул, будто в его груди лопнул пузырь ярости：

— Это все равно что пытаться поймать лунную дорожку на воде руками!

Чжао Син лишь улыбнулся. В уголках его глаз расцвели легкие морщинки, что лишь придало его облику утонченное очарование увядания.

— Это возможно, если бы у вас в руках был не ветер, а рукоять меча. Но ее нет. — Он бросил взгляд на Гуан Фэна. — Вы ведь всё утро так старательно чертили план на воде. Напрасно тратили тушь.

— Мы не говорили про убийство моего отца.

— Верно. Но в глубине сердца ты же этого желаешь. Не так ли, Ваше Высочество?

Он провёл рукой по Теневому клинку. Лезвие отозвалось тихим звоном. Воздух рассекла тонкая, чёрная трещина. На мгновение в ней мелькнули очертания чужих земель. Потом щель сомкнулась, оставив после себя лишь дрожь в воздухе. Сердце Синь Хуа на мгновение замерло, словно нефритовая подвеска, остановившаяся на шелковом шнуре.

— Он режет не только плоть. с помощью него можно перемещаться. Только вот Лэнхэ признаёт одного хозяина, а Теневой клинок повинуется тому, кого я его отдам. С ним вы сможете вырвать Князя Пустоша из его дворца, даже если он будет сидеть на троне в самом сердце лабиринта.

Синь Хуа не отводил взгляда от клинка. Он сделал шаг вперёд и скучающим взглядом спросил:

— И что? Ты отдашь его нам? Как подношение предкам?

Чжао Син покачал головой. Его белые волосы колыхнулись, как туман над рекой Хаохэ.

— Точнее сказать, что я одолжу его вам... — Он многозначительно улыбнулся. — Вы же всё равно не собирались оставлять его у себя навсегда. Вам нужна лишь одна жизнь.

Лэй Цзы резко шагнула вперёд. Еë фигура дрогнула.

— Доверие Герцога Чжао так безгранично, что он не боится, что мы можем взять клинок и просто не вернуть его?

Чжао Син рассмеялся. Звук вышел мягким, словно смеялся не человек, которому больше несколько сотен лет, а юная девица:

— Попробуйте. Но тогда ваш Эшэ Лин умрёт. И умрёт... медленно. К тому же клинок вернётся ко мне, когда я захочу. Попробуйте удержать его. И узнаете, почему его не крали даже самые сильные демоны и бессмертные.

Он нарисовал печать пальцами. В воздухе вспыхнул образ. Эшэ Лин был прикован цепями к глыбе. Его тело, изуродованное ранами, напоминало потрёпанный пергамент. Образ исчез, оставив после себя тяжёлое молчание.

Гуай Шао едва заметно сглотнул. Его лицо побелело, словно припорошенное пеплом.

— Где это?

Чжао Син махнул флейтой, разгоняя ведение:

— В моём секретном месте. И если я не скажу вам, вы не найдёте. Даже с этим клинком.

— Как мы узнаем, что он не стал уже духом, парящим над полями тростника? — прошептала Лэй Цзы.

Чжао Син провёл рукой по флейте. В воздухе снова мелькнул образ. Эшэ Лин слабо пошевелился, стиснув зубы. Потом он сыграл несколько нот. И тот заорал.

Синь Хуа неосознанно едва заметно дёрнулся:

«Ты показываешь мне его, будто торговец на прилавке товар. Иллюзии — твоя вторая натура.»

— Герцог Чжао, не сочтите за оскорбление... Где Лэнхэ?

Чжао Син улыбнулся, оперевшись о дерево.

— Лэнхэ? При нём не было сабли. Этот глупец был совсем безоружным. Как опрометчиво для такого опытного воина, как он.

Синь Хуа переглянулся с Гуан Фэном. Тот едва заметно помотал головой, будто говоря «не вздумай».

— Допустим, мы согласны.

— Ваше Высочество!

— Но даже с этим клинком... Мой отец не просто так восседает на троне из сандала и яшмы. Его сила...

Чжао Син понял намёк и ловко достал из складок одежды небольшой флакон. Стекло было тёмным, почти чёрным. Внутри плескалась густая, зеленая жидкость.

— «Песнь Увядающего Персика», — произнес Чжао Син, мягко покачивая флакон. — Скромный дар моему дорогому брату. Дистиллят из пыльцы дремлющих цветов, что распускаются лишь в лунную ночь на могильных холмах. И росы, собранной с лепестков увядшего персика бессмертия в садах Западной Рабыни. Капля — и даже бог на миг станет смертным, лишившись всех своих сил. Мой подарок дорогому брату.

Он бросил флакон Синь Хуа. Тот поймал его на лету. Когда Принц сжал его в руке, ему почудился сладковатый, приторный запах, действительно похожий на аромат увядающих цветов персика, под которыми скрывается горечь миндаля.

«Этот яд... Слишком удобно. Князь Пустоши столетиями избегал тысяч покушений, а теперь падёт от этого? Скорее это ловушка для нас. Отравлю отца... и сам упаду замертво. Или того хуже — стану твоим послушным псом.»

Принц поднял флакон к солнцу:

— Красивое имя для уродливой вещи. Как он его примет?

— Его красота — в его простоте, — голос Чжао Сина стал шепотом. — Он не ломает кости и не рвет плоть. Он... убеждает душу, что ее храм из плоти — ветх и недостоин. Одна капля, подмешанная в вино, вдыхаемая с паром от чаши или даже уловленная из воздуха, словно аромат курительной свечи... и даже небожитель на миг ощутит бренность смертного. Его ци застынет, силы покинут его. Он останется один на один с хрупкостью своей собственной, внезапно смертной, оболочки. Поэтому не советую близко подносить флакон.

Чжао Син сделал паузу, позволяя им оценить всю поэзию замысла.

— Ваш отец, — продолжил он, и в его глазах плясали зелёные огоньки, — столетия чувствовал себя неприступной небесной горой. А этот отвар... он не сокрушит гору. Он просто заставит ее на мгновение усомниться в собственном существовании. И в этот миг сомнения... ее сможет сдвинуть даже детская рука.

Ци Лань нахмурился. Его глаза смотрели сквозь Чжао Сина, словно пытались прочесть то, что скрыто даже от теней.

— Почему ты сам не идёшь за ним? — Этот вопрос крутится на кончике языка уже очень давно.

Чжао Син замер, его улыбка на миг стала... напряжённой.

— У меня свои причины.

Гуан Фэн хмыкнул:

— Ваша энергия ци ему знакома.

— Гуан Фэн, ты поистине уникальная личность. Демоны «Пурпурного запрета» не зря носят такой высокий титул. — Он махнул рукавом. И недовольно выдохнул, покачав головой. — На всех герцогов наложена печать, чтобы такие могущественные демоны не могли попасть во дворец без приглашения. Мы не можем ступить на порог дворца. К тому же, Владыка опоясал свою обитель запретами.

Синь Хуа закрыл глаза, почувствовав жжение в меридианах. А он ведь вдохнул совсем немного. Перед ним проплывали образы, словно тени на бумажной ширме: насмешливое лицо отца, искаженное ужасом лицо Эшэ Лина, преданные глаза его людей. Он был загнан в угол. И все пути, кроме одного, вели к гибели. Но этот единственный путь был вымощен ядом и предательством, подобно тропе, усыпанной опавшими цветами сливы. Он чувствовал тяжесть флакона в руке.

— Почему ты не попросил других демонов тебе помочь? — Настаивал Синь Хуа.

— Хэ! Ваше Высочество, вы видите здесь других демонов, кроме тупых слизней, с которыми, я виду, что вы уже повстречались? — Он посмотрел на Гуай Шао, у которого сразу же покраснели кончике ушей. — Князь Пустоши крайне расчетлив. В моих владениях нет разумных существ. И выходить за пределы своих земель я тоже не могу. Поэтому вы идеальная кандидатура. Поможем же друг другу.

— А до нас? — спросил Гуан Фэн.

— До вас были другие. Но Князь Пустоши...— он цокнул языком. — находил их первым.

Туман сгущался, обволакивая их. Синь Хуа сжал флакон в кулаке. Его пальцы дрогнули от ярости, сдерживаемой лишь тонкой нитью рассудка.

«Он предлагает мне убить отца. Нет — он предлагает мне привести отца к нему. Живым. Чтобы он сам...»

Его отец научил его жестокости, а он превзошел учителя, обратив ее на того, кто этого менее всего заслуживал. Нет, он не предает отца. Он свергает убийцу. Он искупает свою вину. Единственное предательство, которое он совершил, это предал того, кто доверял ему больше жизни. И сейчас у него есть шанс это исправить.

Синь Хуа оборвал мысль. Не потому, что она была невыносимой. А потому, что она была слишком заманчивой. Вот что пугало его больше всего — не яд, не клинок, не печать на лбу Чжао Сина. А то, как быстро его собственное сердце отозвалось на это предложение. Как жадно. Как голодно. Будто он ждал этого разговора не несколько минут, а несколько столетий.

«Отец — чудовище. Я знаю это теперь. Знал и раньше, но отводил глаза. Эшэ заплатил за мою слепоту. Его кожа, его кровь, его крики — это всё монеты, которыми я расплатился за право не видеть правды. И теперь, когда я наконец прозрел, мне предлагают нож. Почти как в легендах о возмездии. Этот красиво и удобно.»

Но именно это «красиво и удобно» и заставляло его медлить.

Синь Хуа слишком хорошо знал: в мире нет красивых и удобных решений. Есть ловушки, замаскированные под подарки. Есть яд, который пахнет персиком. Есть союзники, которые улыбаются, как Чжао Син, — и ждут, когда ты сделаешь за них грязную работу, чтобы потом перерезать горло тебе самому.

«Он заперт в болотах. Он лишён части сил. Он не может войти во дворец без приглашения. Значит, ему нужен кто-то, кто сделает это за него. Кто войдёт в тронный зал не как убийца, а как сын. Кто поднесёт чашу не с поклоном, а с ядом».

Синь Хуа почувствовал, как тяжело выходит воздух.

«Я стану этим человеком?»

Он перебрал в уме всех, кто стоял за его спиной. Гуан Фэн — только что вставший с колен, с грязью на штанах и с прямой спиной. Гуай Шао — всё ещё бледный, всё ещё дрожащий от ярости и чего-то ещё, чего Синь Хуа пока не мог назвать. Ци Лань — слепой, но видящий больше всех, сидящий в темноте пещеры. Лэй Цзы и её люди — беглецы, мятежники, те, кому терять уже нечего.

«Они пойдут за мной. Даже если я поведу их на погибель. Даже если я приведу их к отцу и скажу: бейте. Они пойдут. Потому что они верят мне. А я... я сам себе не верю».

Он вспомнил чашу. Ту самую, из которой он поил Эшэ. Вспомнил вкус — вернее, отсутствие вкуса: он не пробовал тот яд, но знал, что он безвкусен. Это было идеальное орудие для издевательства.

«Я уже... я уже травил кого-то. И у меня отлично получилось. Теперь мне предлагают повторить. Только жертва будет другая. Тот, кто дал мне жизнь и научил меня жестокости. Тот, кто пытал Эшэ. Тот, кто заслужил смерть тысячу раз».

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором проплыли два лица. Отец — надменный, с холодной усмешкой, с пальцами, унизанными перстнями, с голосом, который никогда не повышался, даже когда он отдавал приказы о пытках. И Эшэ Лин — разбитый, прикованный к каменной глыбе, но всё ещё живой. Всё ещё не сломленный.

«Если я откажусь — Эшэ умрёт. Чжао Син ясно дал это понять. Если я соглашусь — я стану соучастником. Нет, не соучастником — исполнителем. Главным действующим лицом в спектакле, который написал другой. И когда занавес опустится, я не узнаю, кому достанется роль победителя, а кому — трупа за кулисами».

Он сжал флакон сильнее. Стекло было холодным, но ладонь — ещё холоднее.

«Я устал. Небо, как я устал. Устал быть сыном. Устал быть принцем. Устал быть тем, кто причиняет боль, и тем, кто закрывает на неё глаза. Я хочу просто... остановиться. Пусть кто-нибудь другой принимает решения. Пусть кто-нибудь другой несёт этот груз».

Но никто другой не мог. Гуан Фэн мог встать на колени. Ци Лань мог сидеть у его изголовья всю ночь. Гуай Шао мог глотать слёзы и ярость. Но принять это решение мог только он.

Синь Хуа открыл глаза.

«Отец... Ты учил меня, что власть — это умение заставить других делать то, что нужно тебе. Ты сам стал жертвой этого урока. Чжао Син хочет использовать меня — но это я использую его. Его клинок. Его яд. Я дойду до дворца. Я войду в тронный зал. И я посмотрю тебе в глаза — не как сын, а как тот, кто наконец понял разницу между верностью и соучастием. А потом... потом я решу, что делать с Чжао Сином. Если к тому времени он всё ещё будет мне нужен — пусть живёт. Если нет...»

Он не закончил мысль. Она повисла в воздухе, как дым над курильницей, — горькая, но почти приятная на вкус. Принц посмотрел на Гуан Фэна и повернулся обратно к Герцогу Чжао:

— Хорошо, — выдохнул Принц.

— Ваше Высочество! — Гуан Фэн вплотную подошёл к Принцу. — Вы точно уверены? Этот план... Он крайне расплывчат. Мы рискуем погибнуть все четвером. Плевать на нас с Гуай Шао, но подумайте об Эшэ.

— Гуан Фэн, я уже все решил. — Синь Хуа отодвинул юношу и продолжил. — Когда мой отец будет у твоих ног, ты приводишь Эшэ Лина. Не тронутым.

Чжао Син кивнул. Его пальцы снова обхватили флейту.

— И тогда... вы получите всё, что пожелаете.

— Вы правда ему верите? — прошептала Лэй Цзы, не веря своим ушам.

Чжао Син повернулся. Его тень растянулась, сливаясь с болотной мутью, будто он сам был частью этого мрака.

— Разве у вас есть выбор? — Он обошёл девушку по кругу. — Ты и так слишком долго бродила по моим болотам. А я тебя не трогал. Смотрю, что и люди твои целы.

— У герцога Чжао довольно веские причины, чтобы нас не подставлять. — Прошептал Гуан Фэн, смирившись с выбором своего господина.

— То восстание... — Прошептал Гуай Шао.

— Я столетиями представлял, как вырву его сердце. Теперь это стало осуществимо.

— А если ты солгал?

— Без меня вы даже до дворца не доберётесь.

Из болотной мути по высовывались сотни глаз местной нечести.

Он поднёс флейту к губам и заиграл.

Флейта была выточена из цельного корня векового черного сандала, что рос на затененных склонах погребальных холмов. Древесина была настолько темной, что на ней не было видно отверстий для игры. На ощупь она была холодной и идеально гладкой, отполированной не столько руками, сколько бесчисленными прикосновениями ветра.

Вдоль всего тела флейты, от устья до конца, тянулась тончайшая инкрустация из перламутра, изображавшая ветвь магнолии. Цветы ее, крупные и величественные, с лепестками, похожими на отполированную слоновую кость, были раскрыты не до конца, будто застыли в момент между жизнью и увяданием. В сердцевине каждого цветка, в месте, где должны были быть тычинки, мерцала крошечная капля черного жемчуга. Она была тусклая и матовая. Тяжелые, глянцевые листья магнолии, вырезанные из темно-зеленого нефрита, отливали маслянистым блеском, создавая иллюзию влажности, как будто на них только что лежала утренняя роса.

Игровые отверстия были аккуратно просверлены между перламутровыми лепестками, словно это была часть декора. Ночные бутоны, готовые издать звук вместо аромата.

На нижнем конце флейты была укреплена кисточка-цуй. Ее шнур был сплетен из трех тонких шелковых нитей:

Одна цвета лепестка магнолии, белая, но с едва уловимым кремовым, почти трупным оттенком.

Другая цвета запекшейся крови, темно-багровая, почти черная в тени.

Третья цвета пепла, серовато-белая, словно пыль с крыльев ночной бабочки.

Сама кисточка была собрана из шелковистых волосков черной лисицы, отливавших на свету синевой. К основанию кисточки была привязана крошечная бусина из молочно-белого нефрита, в глубине которого будто застыла дымка тумана. Эта бусина была единственным светлым элементом на всей флейте.

Когда Чжао Син подносил флейту к губам, его пальцы ложились на холодные, отполированные лепестки магнолии. И казалось, что он целует не дерево, а сам мраморный венчик похоронного цветка. Звук, рождавшийся из Ю Гу, был столь же холодным, тяжелым и душным, как аромат магнолии в безветренную ночь — пронзительным, лишенным тепла, способным просачиваться сквозь самые тонкие щели в душе.

Из тумана показались тени.

— Мои проводники. Они перенесут вас к южным границам владений Князя Пустоши. Дальше ваш путь.

Синь Хуа посмотрел на клинок в руках Чжао Сина.

«Я приму твой дар, лжец. Возьму и клинок, и яд. Потому что в этой игре ты забыл одну вещь. Я научился лгать у лучших. У отца. У тебя. И твои сети порвутся о мои когти.»

— А он?

Чжао Син улыбнулся, и в этот момент его лицо напоминало прекрасную и пустую маску.

— Возьмите.

Он бросил клинок.

Лезвие, пожирающее свет.

Ключ к смерти Князя.

И, возможно...

К гибели их всех.

Клинок упал в руки Синь Хуа. Воздух вокруг словно вздрогнул, как будто где-то далеко захлопнулась дверь, за которой не должно было быть ничего.

«Ты хочешь использовать меня как орудие? Хорошо. Но помни, когда клинок вонзится в горло отцу, он может нечаянно повернуться... и найти твоё.»

Яд в чаше доверия. (信任之杯中的毒药。)

Мелодия флейты растворилась в болотном мареве, словно последние капли дешевого байцзю пролились на влажную землю, оставив после себя лишь горьковатый запашок. Воздух вокруг будто сжался.

Гуан Фэн первым нарушил гнетущее молчание:

— Ваше Высочество, мы действительно ему поверим?

Он помотал головой.

— Я вообще не уверен, что если Эшэ  у Чжао Сина, он жив. И вообще, что Эшэ у Герцога Чжао.

Синь Хуа стоял неподвижно. Его пальцы обхватывали рукоять Теневого клинка. Холод металла проникал в кожу, напоминая о том, что теперь они держали в руках не просто оружие.

Принц повернулся и посмотрел на синяк на скуле Гуан Фэна, цветом и формой напоминавший испорченную устрицу.

— Да, но теперь у нас есть Теневой клинок. — Его голос был тихим. — И если Эшэ не у него, а у Князя Пустоши, как мы изначально предполагали, мы сможем вернуться и проверить это.

Лэй Цзы, стоявшая чуть в стороне, склонила голову. Её тенистая фигура казалась ещё более невесомой:

— Может, кто-то из ваших слуг просто вернётся во дворец и поищет Эшэ?

— Рискованно. — Синь Хуа повернулся к Лэй Цзы. — У отца будут вопросы, почему Гуан Фэн или Гуай Шао не охраняют меня, как положено. Это прямой путь к казни.

— Мы не учли, что он вообще может быть и не у Чжао Сина, и не у Князя Пустоши. — Гуай Шао вздохнул. — Это же Эшэ Лин. Кто сможет его поймать, если он не захочет.

Гуан Фэн резко повернулся к Синь Хуа. Его взгляд был тяжелым, как мешок с рисом:

— Ваше Высочество, решение за вами.

Пауза затянулась, непереносимо долгая, будто время застыло, как жир на поверхности остывшего супа. Он сжал клинок сильнее. Мир вокруг будто накренился.

— Мы идем к Князю Пустоши. Пока что это самый лучший из вариантов.

Его голос звучал с ледяной четкостью. Однако в глазах, устремленных на очертания дворца Юне Чэн, едва вырисовывающиеся вдалеке сквозь вечную мглу Пустоши, струился огонь. Это был единственный из немногих скверных вариантов. Теперь с Теневым клинком в руках, у них появился призрачный шанс.

Гуай Шао сжался. Его тонкие плечи напряглись. Он стоял, сгорбившись, будто тофу на зыбких палочках-ножках, готовый поломаться от любого неловкого прикосновения. Юноша обернулся к болотам, где растворился Чжао Син, будто ища там спасения от этого сумасшествия.

— Вы вообще понимаете, что мы делаем? — Его голос взлетел на полтона выше. — Мы идём к Князю Пустоши с одним клинком, одним флаконом яда и проводниками, которых нам дал демон, который только что поставил Гуан Фэна на колени. Мы даже не знаем, там ли Эшэ. Мы не знаем, жив ли он. Мы не знаем, не ведёт ли нас Чжао Син прямиком в западню. Мы не знаем ничего! — Он сорвался на крик, и крик этот был некрасивым: ломким, срывающимся на верхних нотах, как флейта, в которую дует тот, кто никогда не учился играть. — Мы идём на убой! Как скот! Как...

Он задохнулся. Не закончил. Руки его тряслись крупной дрожью. Потом он сказал то, чего говорить не собирался. То, что лежало под всеми остальными словами, как дно под мутной водой:

— А если тебя там убьют?

Он выпалил это и тут же пожалел. Захотелось зажать рот рукой, повернуть время вспять, сделать вид, что это сказал не он.

— Я не... — Он мотнул головой так отчаянно, что пряди волос хлестнули по щекам. — Я не о том, что... Не только о тебе. Обо всех. О Принце. О Лэй Цзы. Обо всех нас. Просто... — Он задыхался. Воздух входил в лёгкие рывками, а выходил со свистом. — Просто мы все тут умрём, понимаешь?

Гуай Шао схватился за голову:

«Если его убьют... Нет. Не так. Когда его убьют. Потому что с таким планом нас всех убьют, вопрос только в очерёдности. И он встанет первым в очереди. Потому что он всегда встаёт первым. Что я скажу? Что я хочу, чтобы ты меня простил? Что я хочу, чтобы ты меня... Чтобы ты...»

Гуан Фэн посмотрел на Синь Хуа, потом на Гуай Шао:

— Гуай Шао, твой рассудок помутился. Возьми себя в руки, иначе останешься здесь.

Гуан Фэн развернулся и пошёл в пещеру, чтобы забрать вещи.

Гуай Шао несколько раз тяжело сглотнул. Он провел дрожащей рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу. Воздух вокруг Теневого клинка, закрепленного за спиной Синь Хуа, колыхался, словно над раскаленными углями, искажая очертания.

Принц выдохнул и подошёл к нему ближе. Гуай Шао инстинктивно зажмурился, ожидая пощечины или приказа, но вместо этого Принц медленно положил руки на него и обнял. Он застыл, не зная, что делать. Он уже потерял лицо. И теперь Принц, который обнимает на виду у всех.

— Ваше Высочество!

— Гуай Шао, ваш господин позаботится о вас. Если придётся умереть, я умру первым.

— Простите...

— Он не умрет. Ты тоже. — едва слышно прошептал он ему на ухо. — Ты понял?

— Да... — Выдохнул юноша.

Когда Гуай Шао сорвался на крик, Лэй Цзы лишь сузила глаза. Она стояла, привалившись плечом к холодному камню, и думала о том, сколько ещё продержится этот тофу на палочках. Такие ломаются первыми. Она таких повидала не один десяток. Когда Гуан Фэн бросил «останешься здесь», она мысленно кивнула. Отряд не может тащить того, кто рассыпается на ходу. А потом Принц — тот самый, что смотрел сквозь них всех, будто они были водой в сточной канаве, подошёл к дрожащему юноше. И обнял.

Лэй Цзы моргнула.

Она смотрела, как руки Синь Хуа сомкнулись на спине Гуай Шао. Он держал его. Он что-то шептал ему на ухо, и даже с её расстояния было видно, как постепенно опадает дрожь в плечах юноши. Это было странно и неправильно. Принцы не обнимают слуг. Господа не опускаются до такого. А если опускаются — значит, это игра, значит, за этим что-то стоит.

Но здесь игры не было. Она чуяла это тем самым чутьём, которое выжигалось в ней годами бегства и крови. Игра пахнет иначе. Игра отдаёт мёдом и желчью. А здесь пахло только болотной сыростью и усталостью.

Сяо Мэй тронула её за рукав:

— Лэй Цзы... Ты видела?

— Видела, — отрезала она тихо. — Молчи.

Но взгляда не отвела.

«Может, — подумала она впервые за всё время, — может, этот и правда другой. Не как те, кто вешал наших братьев на воротах. Может...»

Она оборвала мысль.

— Сестрица... — Позвола снова Сяо Мэй.

Лэй Цзы вновь перевела взгляд на девушку.

— Сестрица, Герцог Чжао назвал этого человека Гуан Фэном. Разве... Разве это не тот самый Гуан Фэн, который два года назад не захотел присоединиться к нашему отряду для побега?

Лэй Цзы нахмурилась:

— Не говори ерунды. В тот год казнили всех мятежников и приближённых к командиру. Он не мог остаться в живых.

— Но тогда... Но тогда, почему он так хорошо знает, что было в тот день? И почему Лэнхэ до сих пор его не убила?

Этому действительно не было объяснений. Девушка посмотрела на выходящего из пещеры Гуан Фэна. Её глаза прищурились. Она попыталась наложить на него образ из прошлого.

«Такие же скулы, подбородок, манера речи.»

Она окликнула его:

— Гуан Фэн.

Юноша остановился и подошёл к ней.

— Ты... Ты действительно выжил?

Гуан Фэн знал, что рано или поздно эта правда вскроется.

— Да.

— Но!

— Лэй Цзы, прошлое осталось в прошлом. Сейчас мы должны его спасти. Должны искупить то, что два с половиной года назад не смогли сделать.

— Гуан Фэн, это ты?! Я знала!

— Сяо Мэй, не кричи. Мне хватает Гуай Шао. Уметь свой пыл. Нам пора.

— Выдвигаемся. — Скомандовал Синь Хуа всем. Люди подошли вплотную. Он повернулся к сгущавшимся позади теням, оставленным Чжао Сином. — Тени...

Тени мгновенно отозвались. Было ощущение, что кости вот-вот разорвут натянутые сухожилия, а разум растворится. Ци Лань глухо вскрикнул. Его глаза широко раскрылись. Гуан Фэн стиснул зубы, издавая низкое рычание. Лэй Цзы казалась единственной, кто не дрогнул.

И так же внезапно, как началось, падение прекратилось. Ноги с глухим стуком ударились о твердую, каменистую почву. Гуай Шао едва не упал, его вырвало слюной. Ци Лань, шатаясь, опёрся о палку. Давящее ощущение отступило, сменившись привычным мраком Пустоши. Тени растворились, оставив лишь легкое дрожание воздуха и ощущение, будто кожу ободрали до мяса. Они стояли теперь на южных землях владений Князя Пустоши. Позади простиралась долина с кровавыми лотосами.

Прямо перед ними, подавляя своим величием, вздымался дворец Юне Чэн. Его многоярусные крыши, подобно подгоревшим краям блинчиков весенних лепешек «чуньбин», загибались кверху. Стены уходили ввысь, теряясь в тумане. Вместо окон зияли длинные, узкие прорези бойниц и редкие зарешеченные галереи. Воздух здесь был суше и холоднее. От этих стен веяло таким безразличием и подавляющей силой, что сердце сейчас сжималось до крови.

Синь Хуа стоял, впиваясь взглядом в знакомые, теперь уже ненавистные очертания, которые раньше он считал домом. Дворец не просто возвышался. Сейчас он давил. Каждый ярус крыши, каждый изгиб карниза, каждая массивная, резная колонна у входа казались напоминанием о незыблемой власти отца, о его жестокости и равнодушии. Теневой клинок на его спине внезапно отозвался едва уловимым гулом, будто почуяв близость другого источника абсолютной силы.

Синь Хуа почувствовал это и чуть поморщился, а потом резко развернулся спиной ко дворцу, уйдя куда-то в свои мысли. Его плечи напряглись. Сжатые кулаки спрятались в складках дорогих, но грязных одежд.

— Ваше Высочество, всё хорошо? — Тихо спросил Гуай Шао.

Он сейчас и сам был не лучше, но не мог не поддерживать своего господина. Синь Хуа напряг брови, будто пытаясь сдержать натиск внутреннего прибоя, и тяжело выдвинул:

— Да...

— Наши жизни принадлежат вам, Ваше Высочество.

Синь Хуа кивнул.

— Лэй Цзы, вы отправляйтесь по скрытым тоннелям. Мы пойдём к Князю Пустоши. Попробуйте тихо пробраться в темницы. Если мы найдём Эшэ быстрей, то сообщим.

—Да. — Лэй Цзы кивнула.

Последний шёпот растворился в вечерних сумерках.

Принц и его свита направились к главным воротам, надеясь только на помощь Небес, словно крестьяне, несущие последние колосья риса в дар ненасытному чиновнику. Все трое тут же натянули на себя маски безразличия и благородства. Ци Лань же просто шел, пытаясь не отставать, точно слепой старец, следующий за знакомым запахом жареных каштанов с рыночной площади.

«Запах. Тот же. Пыль и смола. Раньше просто холодный. Теперь... как будто этим ладаном что-то присыпали. Что-то тухлое.»

Как только они подступили к воротам, тут же со всех сторон повыскакивали демоны, вынырнув из теней подобно стае воробьев, внезапно слетевшей с крыш на рассыпанное просо. И хоть Принц сейчас выглядел, как бродяжка, стражники не могли не узнать наследника престола.

— Ваше Высочество! — Голос первого демона сорвался на полушепот, полный изумления.

— Наследный Принц вернулся! — Эхо пронеслось по рядам стражей.

Демоны тут же склонились на колене. Их спины образовали волну покорности, накатившую к самым ногам Принца.

— Приветствуем вас, Принц!

— Открыть ворота. Впустить Наследного Принца!

Синь Хуа и его спутники не сказали и слова. Они просто зашли внутрь, проходя сквозь строй склоненных демонов. И отправились к Князю Пустоши, оставив за спиной гул растерянности и тяжелые, створки ворот, медленно захлопнувшиеся с глухим, предостерегающим стуком. Они даже не переоделись. На это не было не сил, не времени.

— Проводите этого человека до моих покоев. И поселите в комнате рядом. Обращайтесь, как с дорогим гостем. — Синь Хуа указал на Ци Ланя. — Накормите и напоите.

— Да!

Путь в зал вился, будто узоры на старинном шелковом полотне. Они то спускались по ступеням, отполированным до блеска, словно галька в горном ручье, то проходили под резными арками. Стены галерей были черны. И лишь изредка в нишах мерцали светлячки, запертые в фарфоровых сосудах. Когда они дошли, Князь Пустоши неподвижно восседал на троне из черного базальта, как засахаренный имбирь в меду.

Его пальцы с длинными ногтями перелистывали книгу, подсчитывая давно просроченные долговые расписки. Лицо, обрамленное черными волосами, было изборождено усталыми морщинами. Но глаза были яркими, пронзительными. И они устремились на Синь Хуа и его спутников в тот миг, когда те переступили порог.

Синь Хуа посмотрел на этого человека. И тут же флакончик в его рукаве назойливо зазудел. Он силой заставил себя не думать сейчас о нём. И просто подождать нужного момента.

— Синь Хуа!

Голос Князя Пустоши нарушил тишину, как взорвавшаяся на сковороде фасоль. Он широко раскинул руки, будто собирался обнять сына.

«На деле же, словно хозяин лавки, демонстрирующий дорогой, но несвежий товар.»

В Синь Хуа не было гнева. Была теплая, маслянистая, неестественная волна и оттого еще более пугающая.

— Мальчик мой! Наконец-то ты ввернулся.

Старший сановник в парчовом халате, чья борода была практически вся белой, невольно поднес руку к груди. Его глаза сузились, будто пытаясь разглядеть в фигуре наследника тень прошлого. Молодой генерал, что стоял слева от Владыки, выпрямился так резко, что зазвенели металлические пластины его доспехов. Его взгляд метнулся от Синь Хуа к Князю Пустоши и обратно. Придворный в синем халате, известный своим умением плести интриги, уронил веер, который он теребил в руках. Костяные пластины веера с глухим стуком ударились о пол, но никто не обратил на это внимания. Все взгляды были прикованы к драме, разворачивающейся у подножия трона.

Четверо людей стояли полностью в грязи и порванной одежде.

Владыка Пустоши приподнялся с трона:

— Я ждал тебя все эти дни. Часы тянулись как вечность в этой каменной утробе. Надеюсь, поход прошёл удачно?

Его глаза скользнули по Гуан Фэну, Гуай Шао и вернулись к сыну.

— Рассказывай, какой меч из четырёх ты смог добыть? Дай взглянуть на трофей!

Спина Гуан Фэна стала прямой. Он стоял сзади и чуть левее Синь Хуа, готовый в любой миг закрыть принца всем телом. Гуай Шао же чуть отступил назад, будто пытаясь раствориться в тени Гуан Фэна. Его худое тело било мелкой дрожью от яда. Оно медленно клонилось к земле. Взгляд скользил по залу, по стражникам, стоявшим в нишах и по самому Князю Пустоши. Юноша едва дышал.

Синь Хуа сделал шаг вперед. Он чувствовал тяжесть Теневого клинка за спиной. Лицо оставалось гладким. Он склонился в безупречном, холодном поклоне.

— Отец.

Его голос звучал ровно, вежливо, без тени истинных чувств.

— Поход... был полон испытаний. Пустошь не щадит легкомысленных.

Он выпрямился, встречая взгляды всех собравшихся:

— Но цель достигнута. Я принес то, за чем шëл.

— Замечательно! Превосходно, сын мой! Я всегда знал, что в тебе течет истинная кровь Пустоши.

Он сделал шаг вниз с трона, приближаясь. Улыбка на его лице сидела, как дорогая наложница на шёлковых подушках — вальяжно, уверенно и с полным сознанием того, что её содержание обходится кому-то в целое состояние.

— Так какой же меч покорился тебе? Покажи! Пусть я возрадуюсь твоей силе!

Но прежде чем Синь Хуа успел ответить или сделать движение, чтобы снять клинок, мужчина остановился в шаге от него. Его радостное выражение сменилось на внезапную озабоченность.

— Хотя... одно меня тревожит... — Отец говорил так, будто каждое слово предварительно взвешивал на аптекарских весах, смазывал маслом и заворачивал в шёлк. Но суть, суть-то всё равно оставалась гнилой. Как фрукт в позолоченной коробке. — Где же Эшэ Лин? Не вижу его среди прибывших. Неужели, Второй Принц... погиб?

Тишина в Зале Вечного Мрака сгустилась, став почти осязаемой. Синь Хуа, выискивал малейшую трещину в его нефритовой маске. Сердце его сжалось. Это имя, которое отец произнес с такой скорбью, обожгло его изнутри. Ци поднялось прямо к горлу, из-за чего вены на шее вздулись. Его пальцы непроизвольно сжались. Но он удержал взгляд ровным.

Пауза затянулась сишком долго. Гуан Фэн почувствовал, как мускулы на его спине натянулись до предела. Он покусился на человека за своей спиной. Казалось, ещё мгновение и тот упадёт. Гуай Шао едва слышно всхлипнул, закусив губу до крови.

— Эшэ...

Голос Синь Хуа прозвучал непривычно глухо, с легким хрипом. Он сделал крошечный глоток воздуха:

— ...Эшэ остался позади. — Он нашел в себе силы продолжить, голос выровнялся, став снова холодным. — Он хочет убедиться, что за нами никто не следует. Особенно... — Синь Хуа сделал едва заметную паузу, — ...после того, как мы столкнулись с предателем Чжао Сином на болотах, когда добывали клинок.

Он не стал уточнять детали, оставив фразу висеть в воздухе, как намек на опасность, которую они миновали. Взгляд его оставался непроницаемым.

При упоминании этого имени веки Князя Пустоши на мгновение опустились, пряча вспыхнувший в глубине зрачков опасный, понимающий огонек. Движение это было подобно тому, как тяжелая парчовая занавесь опадает после представления. Его лицо снова приняло выражение мнимого облегчения.

— Как предусмотрительно! — воскликнул он, и его голос снова зазвенел теплотой. Он махнул рукой, будто отмахиваясь от пустяка. — Я всегда знал, что в нем есть капля практичности. Жаль только, что он пропустит твоë восхождение, сын мой!

Он тут же перевел все внимание обратно на Синь Хуа, словно уличный торговец, моментально забывший о сдаче, увидев у покупателя кошелек потяжелее. Его взгляд жадно скользнул к закрепленному за спиной принца Теневому клинку. Вопрос о Втором Принце был задан и забыт. Вся мнимая отеческая забота испарилась.

— Но хватит о нем! — Мужчина сделал еще шаг вперед, сокращая дистанцию до опасной. — Ты держишь нас в напряжении, Синь Хуа! Покажи же, наконец, клинок! Какой из Четырех Великих Мечей покорился моему наследнику? Пусть все в этом зале узрят мощь крови Пустоши!

Синь Хуа почувствовал, как Теневой клинок на его спине отозвался на близость другой великой, темной силы. Холодная тяжесть оружия стала почти невыносимой. Он видел жадность в глазах отца. Видел, как тот полностью отмахнулся от судьбы Эшэ Лина.

«Глаза загорелись. На клинок. А до этого смотрел так же — на меня. Нет. На меня иначе. На меня — чуть левее.»

Синь Хуа медленно, церемониально достал Теневой клинок из-за спины. Сегодня каждое мгновение казалось вечностью под пристальным взглядом отца.

«Он ещё смеет называть его имя? Отец, ты во истину выдающаяся личность. Когда я наконец-то убью тебя, как ты посмотришь на всех нас.»

Он вынес клинок перед собой, держа горизонтально на открытых ладонях, точно подавая чашу с драгоценным чаем первому наставнику.

— О!— Голос Князя Пустоши взорвался в тишине зала, наполненный громким восторгом. Конечно, он уже давно знал, какой меч добыл Синь Хуа. Но не мог не сыграть свою роль. — Теневой Клинок! Один из Четырех Столпов Мощи!

Он сделал шаг вперед. Его глаза скользили по каждому изгибу оружия.

— Воистину, достойная добыча для моего наследника! Сила Пустоши течет в твоих жилах мощным потоком, Синь Хуа!

Он поднял руки, обращаясь ко всему залу. Стражи в нишах оставались неподвижны, но Гуан Фэн почувствовал, как по его спине пробежал холодок от этой фальшивой отцовской гордости. Гуай Шао, все еще бледный, едва сдерживал дрожь.

Мужчина внезапно смолк. Его взгляд, будто случайно, скользнул с клинка на фигуру Гуай Шао, притаившуюся чуть позади Синь Хуа.

— Но что это?

Его глаза пристально изучали тень страдания на лице Гуай Шао, его запавшие глаза, тонкую пленку пота на лбу.

— Вижу, что верного слугу моего сына одолевает недуг... Тяжелый недуг.

Он сделал паузу, наслаждаясь напряжением, которое вновь сдавило зал. Гуай Шао невольно втянул голову в плечи, словно улитка, пытающаяся спрятаться в свою раковину от прикосновения соли. Князь Пустоши медленно поднял руку. И в тот же миг Гуай Шао вздрогнул всем телом. Сковывающая боль, туман в голове, ледяная слабость — все это исчезло, как будто и не было. Он сделал глубокий, чистый вдох. Глаза его прояснились, цвет начал возвращаться на щеки. Осталась лишь легкая слабость после пережитого. Однако сам яд, его губительная суть, была нейтрализована простым желанием Повелителя Пустоши.

Гуай Шао опустился на одно колено. Его голос дрожал от облегчения и остаточного страха:

— Благодарю вас, Владыка! Ваша милость безгранична!

— Встань,— Князь Пустоши махнул рукой с видом человека, раздающего не стоящие внимания милостыни. Его взгляд уже вернулся к Синь Хуа и Теневому Клинку. — Ты сослужил свою службу. А теперь...

Его голос стал резким. Он окинул взглядом Гуан Фэна, Гуай Шао и замерших стражей в нишах.

— Всем выйти. Немедленно. Я желаю говорить с моим сыном и наследником... наедине.

Гуан Фэн метнул быстрый, тревожный взгляд на Синь Хуа, ища хоть какого-то знака. Принц едва заметно кивнул. Его лицо оставалось каменной маской, но Гуан Фэн уловил мельчайшее напряжение в его челюсти. Гуай Шао, все еще ощущая прилив сил после избавления от яда, быстро поднялся и последовал за Гуан Фэном, который уже разворачивался к выходу. Стражи в нишах бесшумно соскользнули со своих постаментов и растворились в глубоких тенях по периметру зала, оставив центр освещенным лишь факелами вокруг трона.

Двери с глухим стуком захлопнулись. Теперь в огромном Зале Вечного Мрака остались только двое. Улыбка окончательно сползла с его лица, как переваренная рисовая каша с ложки.

___

Байцзю (白酒):

Цитата: «...словно последние капли дешевого байцзю пролились на влажную землю...»

Пояснение: Крепкий китайский алкогольный напиток (до 60%), обычно изготавливаемый из зерна. Имеет резкий запах и специфический вкус. Для русского читателя аналогом по «дешевизне» и крепости мог бы быть самогон.

Чуньбин (春饼):

Цитата: «...подобно подгоревшим краям блинчиков весенних лепешек «чуньбин»...»

Пояснение: Тонкие, почти прозрачные лепешки, которые подают к столу во время праздника Весны (Китайский Новый год). Их используют как обертку для различных начинок. Сравнение крыш дворца с подгоревшими чуньбин — очень специфический китайский визуальный образ.

Семь дней до плена. (七日为囚之期。)

— Хорошо. Теперь, когда никто не помешает... расскажи мне всё. Как именно Теневой Клинок покорился тебе?

Синь Хуа опустил голову, словно переспелый колос риса под тяжестью зерен. Его голос прозвучал тихо и устало.

— Прошу простить этого непочтительного сына. Можем ли мы отложить беседу до завтра? Ваш сын не смыкал глаз уже несколько дней. И разум его затуманен.

Князь Пустоши ударил ладонью по ручке трона. Синь Хуа точно увидел, что на его лице промелькнуло раздражение.

— Хорошо. Как я мог быть таким невнимательным! Конечно, мой сын должен отдохнуть! Ведь усталость, что ржавчина для клинка, разъедает остроту сознания.

Князь Пустоши отступил на шаг:

— Но именно поэтому, мой сын, мой достойный наследник, мы не можем откладывать празднование твоего триумфа! Ты не просто вернулся с Теневым Клинком. Ты доказал кровь Пустоши в своих жилах! Доказал, что ты истинный сын своего отца! И такой поступок требует... соответствующего вознаграждения.

Он замолчал на мгновение, наслаждаясь внезапным напряжением, сковавшим всю спину Синь Хуа.

— В честь твоего возвращения, в честь того, что ты наконец-то явил миру свою истинную мощь и право носить моё имя, — Князь Пустоши выдержал паузу. Его глаза жадно ловили малейшую тень реакции на лице сына, — мы устроим пир, что затмит собой даже празднества в Небесном дворце! И венцом его станет твоя свадьба!

Синь Хуа сначала думал, что ослышался. Он моргнул и поднял голову:

«Что?»

Князь Пустоши взял какой-то свиток. Открыл его. И окинул глазами.

— Свадьба?

Голос Синь Хуа прозвучал чужим, плоским. Он боялся, что если вложит в него хоть каплю чувства, то оно выдаст всё сокровенное, подобно тому как переполненная чаша выплёскивает через край свою драгоценную влагу.

Князь Пустоши подошел еще ближе, его голос снизился до опасного шепота:

— Представляешь? Твоя кровь, кровь Пустоши, слитая с кровью древнейших кланов Проклятых Земель! Наш союз станет непоколебим! Ты не только наследник, ты — ключ к новой мощи! Это твоя награда, Синь Хуа.

Князь Пустоши откинул голову, словно ожидая, когда же наконец лопнет туго натянутая струна цисяня. Чего он ждал? Благодарности или восторга? Он знал, что разбивает что-то внутри сына. Но что именно? Знает ли он об Эшэ Лине? О том самом тлеющем уголке в сердце Синь Хуа? Или просто наслаждался своей властью, как повар, произвольно смешивающий в котле горькие и острые пряности, перекраивая судьбу наследника по своему усмотрению?

Синь Хуа стоял неподвижно. Теневой Клинок снова начал пульсировать. Однако теперь его холодная тяжесть казалась ничтожной по сравнению с ледяной глыбой, что сдавила грудь изнутри. Его пальцы, державшие клинок, дрогнули. Юноша медленно поднял глаза. Взгляд его был усталый и опустошённый.

— Когда? — спросил он.

Улыбка Князя Пустоши стала шире, почти торжествующей, подобно тому, как расцветает пион, достигший полного великолепия. Он увидел покорность. Он не увидел бездны, открывшейся внутри сына.

— Раз ты вернулся, то проведём помолвку через четыре дня, — объявил Князь Пустоши. — А сама церемония... скоро. Сделаем всё в кратчайшие сроки. Готовься, Синь Хуа. Твоя новая жизнь начнётся очень скоро!

Он повернулся и пошел к трону, оставляя Синь Хуа одного в центре зала. В усталых глазах Принца, устремленных вслед отцу, мелькнуло что-то, что не имело ничего общего с покорностью. Что-то, что только начинало просыпаться.

Синь Хуа не ответил. Он коротко поклонился и развернулся. Теневой Клинок исчез за спиной в одном беглом, яростном движении. Двери резко распахнулись из-за вышедшей из-под контроля ци. Он вышел в коридор, не оглядываясь.

— Ваше Высочество?! — Гуан Фэн оттолкнулся от стены.

Ему хватило одного взгляда на лицо Принца. Оно было бледное, с искаженными чертами и глазами, полными немой ярости и ужаса. Это заставило его сердце упасть.

«Он узнал об Эшэ? Угрожал Синь Хуа?»

Рядом метнулся Гуай Шао:

— Принц! — Его голос сорвался от тревоги.

Он тоже видел крушение в глазах Синь Хуа, но причина была скрыта мраком. Гуан Фэн инстинктивно шагнул вперед, чтобы преградить Гуай Шао путь к принцу. Их плечи едва не коснулись. Оба резко отпрянули. Гуай Шао опустил глаза.

Принц прошел мимо них, как слепой. Его плечи были напряжены до дрожи. Волна гнева и отчаяния, исходившая от него, была почти осязаемой. Он не видел их, не видел напряжения.

— Идем, — сквозь зубы процедил Гуан Фэн, обращаясь больше к стене, чем к Гуай Шао. — Не отставай.

Они бросились следом. Гуан Фэн шел сзади и слева, Гуай Шао — справа и чуть дальше. Они обменивались краткими, тревожными взглядами через спину принца, но не смотрели друг другу в глаза. «Что случилось?» — кричал немой вопрос в глазах Гуай Шао. Гуан Фэн лишь покачал головой. Его лицо было бледным от догадок и собственного беспокойства.

Дорога назад в покои показалась ему бесконечным коридором кошмара. Синее пламя мерцало в его глазах даже тогда, когда он зажмуривался. Притерный воздух Зала, казалось, навсегда застыл в его легких. Он не видел придворных, не слышал их поклонов. Они миновали стражу, роскошные залы. Охрана замирала, чувствуя исходившую от наследника ци. Наконец показалась дверь его покоев. Синь Хуа ворвался внутрь.

Дверь с грохотом захлопнулась, отрезая их от внешнего мира. Принц не пошел дальше, а остановился посреди комнаты, спиной к спутникам.

— СВАДЬБА!

Слово вырвалось из горла, как рвота. Он резко развернулся. Лицо было искажено отвращением, словно ему предлагали не дочь сановника, а чашу с отравленным уксусом, которую нужно выпить до дна. Он сорвал с себя грязный плащ и швырнул его на пол.

— С ДОЧЕРЬЮ ЭТОГО..!

Он почти почувствовал, как чья-то ладонь сжимает его затылок и нагибает голову всё ниже, ниже и ниже. Как в детстве, когда ему показывали «покорность». Тогда он плакал. Сейчас внутри уже не было слёз.

«Он всё знает. Знает про Эшэ. И делает это нарочно».

— Принц... — начал было Гуай Шао, но Принц перебил его.

— ЗАТКНИСЬ!

Он схватил ближайший вазон и со всей силы швырнул в стену. Фарфор разлетелся с оглушительным треском. Осколки брызнули во все стороны. Белые, острые, похожие на лепестки сливы — только мёртвые, неживые, не способные ни цвести, ни пахнуть.

— Сломил Эшэ... — прошептал он вдруг. — ...а теперь хочет сломать и меня?! Жить ложью, пока он не решит, что я больше не нужен!

Он стоял, дрожа от злости, посреди осколков. Его дыхание было прерывистым, будто он бежал без остановки через все девять дворцов императорского города. Со стороны казалось, он вот-вот рухнет под тяжестью отчаяния.

«Отец даже не пытается скрывать. Он не просто отнимает — он хочет, чтобы я видел, как он отнимает. Чтобы я стоял и смотрел. Чтобы улыбался. Чтобы благодарил».

Синь Хуа вдруг ощутил, как ноготь большого пальца, которым он до крови впился в ладонь, соскользнул с влажной кожи. Стало щекотно и противно. Он подумал об этом с той же отстраненной ясностью, с какой разглядывал осколки вазона: интересно, останется ли шрам?

Гуан Фэн шагнул вперед. Спокойно, без суеты, словно тигр, пересекающий бамбуковую рощу в лунную ночь. Обошел осколки и встал прямо перед принцем. Его лицо было грубым, но спокойным и расчетливым. Он смотрел не на бушующую ярость, а на глубину слов.

— Ваше Высочество, Ваша ярость понятна. Но ничего непоправимого не случилось. Пока не сорвана крышка с котла, яд не отравит воздух. Мы всё ещё на миссии, успех которой зависит от вашей воли. Князь Пустоши скоро будет мёртв, а вы...

Гуан Фэн сделал крошечную паузу, вкладывая в следующие слова всю силу обещания.

— ... скоро обнимете Эшэ под сенью цветущей сливы.

Синь Хуа замер. Его глаза впились в телохранителя. Гнев не угас, но в нем появилась щель для мысли. Через несколько минут упорного дыхания Синь Хуа наконец перестал дрожать. Ярость в его глазах медленно угасала, сменяясь горестным осознанием и... расчетливой мыслью.

— Значит я должен надеть маску. Склонить голову. Жить в этой лжи, словно шелковичный червь, ткущий кокон вокруг самого себя. Ради того, чтобы тянуть время. — Он посмотрел на Гуан Фэна. — Время, чтобы найти Эшэ.

Гуан Фэн кивнул. Его миссия была выполнена. Гуай Шао, все еще стоявший у стены, медленно выдохнул. И, казалось, будто вместе с воздухом из него ушла и часть тяжести, висевшей в покоях.

— Мы с вами, Принц, — прошептал он. — До дна этой чаши, какой бы горькой она ни была.

Синь Хуа медленно выпрямился. Он отряхнул невидимую пыль с рукава с таким видом, будто сбрасывал с себя прилипшую паутину унижения. Его взгляд скользнул по осколкам, потом по Гуай Шао, и наконец остановился на Гуан Фэне.

— Хорошо. Помолвка состоится. А сегодня...

— А сегодня мы все отдыхаем. — закончил фразу Гуан Фэн. — Принц, постарайтесь оставить мысли о браке. Вы же сами знаете, что, даже если он и успеет состояться, то Князь Пустоши после будет убит.

— Или мы успеем даже до свадьбы. — Добавил Гуай Шао.

— Меня тревожит больше, что будет, если у нас не получится... — Прошептал Синь Хуа, уставившись на белый месяц на чёрном небе.

***

Этой ночью Князь Пустоши находился в своём кабинете. Он стоял у окна. Внизу, в бездонном ущелье, клубился вечный туман Пустоши. Но его глаза смотрели не вниз, а вверх, туда, где виднелся клочок ядовито-лилового неба с блеклой луной. Уголки его губ были чуть приподняты.

— Четыре дня.

Слова отдавались в его черепе приятным звоном. Завтра он объявит миру о помолвке, о новом, блестящем звене в цепи его власти. Он повернулся от окна и окинул свой кабинет. В нём сидели трое: Старший Мастер Церемоний, Начальник Охраны дворца и Мастерица Айлинь, главная портниха и декоратор Двора Пустоши.

— Начнем, — Он отошёл от окна и опустился в кресло. — Помолвка через четыре дня. Свадьба — через семь. Не позже.

Мастер Церемоний ахнул, но мгновенно подавил звук. Это выглядело будто кто-то случайно хлопнул крышкой заварного чайника. Лишь кадык дёрнулся вверх и вниз на его худой шее.

— Семь дней, Ваше Величество?! Но... но протоколы Альянса Проклятых Земель... Гостей... Подношения... Пир... Это же всё равно что пытаться приготовить императорское пиршество «Маньхань цюаньси» на крохотной кухонной печурке! Одни только списки подношений — свиток длиной в десять чжанов! Как его свернуть и развернуть за такое время?!

— Протоколы?

Князь Пустоши усмехнулся:

— Я диктую протоколы здесь. Альянс получит приглашение сегодня. Их делегация уже в пути. Я позаботился об этом заранее. Они прибудут через три дня. Что касается гостей...

Он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мошки.

— Пригласить старейшин кланов Пустоши, вождей вассальных племен Трещин и... представителей тех родов Проклятых Земель, что не входят в Альянс. Пусть видят мощь, с которой им предстоит считаться. Мою мощь. Пиры...

Его взгляд упал на Мастера Церемоний.

— Ты знаешь, что я люблю роскошь. Но не излишество. Роскошь, которая подавляет. Роскошь, которая напоминает о цене неповиновения. Используй запасы из Нижних Складов. Вина «Векового Плача». Мясо Теневых Зверей. Фрукты из Садов Молчания. Пусть трепещут от щедрости, за которой видят лезвие.

Мастер Церемоний поклонился так низко, что лоб почти коснулся пола.

— Будет исполнено, Владыка. Но... место? Гу Ши Дянь? Или...

— Да! В Зале древних обетов. Но его нужно преобразить, Айлинь!

Мастерица шагнула вперёд, точно тень, сорвавшаяся со свитка туманного пейзажа.

— Ваше Величество...

— Чёрное и серебро, — отрезал Князь Пустоши. — Цвета Пустоши и Луны. Мрак, пронизанный холодным светом власти. Ткани — только теневой шелк из Глубин. Вышивка — серебряные нити, узоры символы нашего Дома. Полы — застелить шкурами Бесшумных Скользящих, выбеленными и отполированными до зеркального блеска. И факелы. Много факелов. Но пламя — синее. Пусть этот зал сияет, как сердце самой Пустоши.

Мастерица Айлинь быстро кивала, ее пальцы уже теребили воображаемую иглу.

— Гобелены? Штандарты?

— Над моим троном — штандарт Пустоши. Больше, чем когда-либо. Пусть затмит все. По бокам — штандарты Альянса Проклятых Земель. Но... поменьше. И ниже. Гобелены...

Он провел пальцем по подбородку.

— Выбери те, где изображены триумфы предков. Покорение земель. Казни мятежников. Пусть невеста и ее свита понимают, в чей дом они входят. Трон для Синь Хуа...

Глаза Князя Пустоши сузились.

— Рядом с моим. Но чуть ниже. И уже. Он — наследник. Пока. Его наряд?

— Для Жениха, — Мастерица Айлинь заговорила быстрее, — доспехи церемониальные? Из черного адамантита, с инкрустацией лунным серебром? Плащ из шкуры Теневика?

— Да, — Мужчина кивнул. — Но добавь... алый пояс. Цвет крови союза. И перстень с гербом Альянса. Пусть носит его с первого дня. Невесте... — Он махнул рукой. — Что-то столь же роскошное, но безвкусное. Пусть блестит, как сорока. Цвета ее клана — багрянец и золото? Прекрасно. Пусть будет похожа на кричащую курицу. Это подчеркнет достоинство моего сына. Ее убор... закрывающий лицо. Я не хочу видеть ее глупых глаз до самого обряда.

Мастерица Айлинь склонила голову, уже мысленно побирая безвкусицу.

Князь Пустоши перевел тяжелый взгляд на Начальника Охраны.

— Начальник охраны Цзин. Безопасность. Гости из Проклятых Земель... их свита будет многочисленной. И сильной. Допусти их во дворец только с оговоренным числом охраны. Остальные — лагерь у Внешних Ворот... Твои лучшие люди. На каждой балке. За каждой драпировкой. В каждом коридоре, ведущем к покоям невесты и... к покоям Принца. Никто не должен приближаться к Синь Хуа без моего личного разрешения. Никто. Особенно... гости. Понимаешь?

Начальник охраны Цзин кивнул. Его пустые глаза ничего не выражали, кроме готовности убивать.

— Да. Никто. Никогда. Без Вашего слова.

— Хорошо, — Мужчина откинулся на спинку кресла. — Празднество будет долгим. Пиры. Развлечение... Но венцом... — Его губы растянулись в подобие улыбки. — Венцом станет дар Альянса. Они обещали нечто... особенное. Древний артефакт. Имей его под особым наблюдением. И приготовь... подарок от нас. Для Верховного Лорда лично. — Он указал на тяжелый ларец, стоявший в углу кабинета. — Вино. Из погребов Вечного Мрака. Один большой кувшин. Только для него и его ближайших. Пусть отведают щедрости Пустоши. Гуан Фэн и Гуай Шао...

При упоминании имен телохранителей сына лицо Владыки перекосилось:

— ...пусть сопровождают Принца. Неотлучно. Но Цзин... следи и за ними. Особенно за тем... Гуан Фэном. В его глазах слишком много мысли. Если шагнет хоть на волос в сторону... устрани. Без шума. Гуай Шао... глуп и предан. Его можно использовать, но тоже под наблюдением.

— Да.

— Семь дней, — повторил он. — Я хочу видеть совершенство. Роскошь, которая ослепит. Порядок, который подавит. И готовность... ко всему. Помолвка через четыре дня, лишь первый шаг.

Он сделал едва заметный жест. Трое поклонились и растворились. Мужчина снова подошел к окну. В его глазах отразился блеклый месяц, превращаясь в холодную, безжизненную точку. Через три дня он свяжет сына цепями брака. Через семь дней — скрепит союз, который станет основой его непоколебимой власти.

На следующий день Синь Хуа разбудил тот же каменный ком отчаяния в груди. Ему не дали времени на осмысление. До полудня, когда отец пожелал его видеть, оставался всего лишь час. Он быстро переоделся, кое-как запихнул еду и умылся.

Звон обработки камней, скрежет тележек и приглушенные команды преследовали Синь Хуа по мере приближения к Залу Древних Обетов. Его отец шел впереди. Его черный плащ стелился по отполированному мрамору. Приказ явиться прозвучал кратко, без объяснений. И без упоминания телохранителей. Эта деталь застревала в сознании Синь Хуа острой занозой, причиняя куда больше беспокойства, чем откровенная угроза. Это было все равно что получить приглашение на чайную церемонию, зная, что в чайнике вместо чая — смертельный яд.

— Они тебе сегодня не понадобятся, сын мой,

— бросил мужчина, не оглядываясь, уловив мгновенное напряжение в плечах сына.

Гуан Фэн и Гуай Шао остались на посту у покоев принца. Их тревожные взгляды впились в спину Синь Хуа, пока коридоры не скрыли его из виду.

Дверь в Зал была распахнута настежь. Оттуда лился не естественный свет, а холодное, призрачное сияние. Князь Пустоши остановился на пороге, широко раскинув руки.

Его голос, полный торжествующей гордости, заполнил его целиком:

— Впечатляет?

Синь Хуа шагнул внутрь и почувствовал себя муравьём, заползшим в шкатулку для драгоценностей.

Ткань падала тяжелыми волнами от высоких сводов до самого пола. Но поглотить сияние она не могла. Десятки, сотни факелов с синим пламенем были укреплены на стенах, колоннах и специальных подставках. Их свет отражался в тысячах серебряных нитей, вплетенных в ткань, превращая стены в мерцающее звездное небо.

Пол устилали огромные, безупречно белые шкуры. Они были выделаны до зеркального блеска. Шагнуть на них было все равно что ступить на замерзшее озеро. Нога инстинктивно скользила, будто по тончайшей глади засахаренного фрукта. Холод, исходивший от этой белизны, проникал сквозь подошву сапог.

В центре зала, на возвышении, стояли два трона. Огромный, высеченный из глыбы черного камня трон Князя Пустоши. И рядом другой трон — изящнее, уже, из того же черного камня, но без особых деталей. Его спинка была ниже. На его подлокотнике уже лежал алый пояс из шëлка.

Над троном Князя Пустоши висел гигантский штандарт Дома Пустоши. Это было черное поле, пронзенное серебряным полумесяцем-клинком. Он затмевал все. По бокам, чуть ниже, висели знамена Альянса Проклятых Земель — багряные и золотые, пестрые и кричащие, как сороки в вороньем гнезде.

Воздух был пропитан запахами: холодный камень, воск от факелов, едва уловимый аромат дорогих цветов из Садов Молчания. Повсюду продолжалась работа. Рабы в серых одеждах протирали шкуры, оправляли драпировки, подливали масло в факельные чаши. Мастерица Айлинь, похожая на хищную цаплю в роскошном темно-синем платье, отдавала тихие распоряжения у алтаря, где должна была пройти церемония. Алтарь представлял собой черную глыбу, инкрустированную серебряными иероглифами. Начальник охраны Цзин неподвижно наблюдал за всем из ниши.

— Через семь дней, — голос Князя Пустоши прозвучал рядом, заставив Синь Хуа резко вдохнуть. Он не слышал, как отец подошел. — Здесь ты станешь мужем. Здесь твоя кровь и кровь Проклятых Земель сольются в новую силу.

Мужчина обвел взглядом зал и кивнул в удовлетворении. Он указал на меньший трон и алый пояс.

— Твой трон. И символ твоей новой власти.

Он шагнул ещё ближе:

— Нравится? И это только начало подготовки. Айлинь творит чудеса, не правда ли? Она понимает суть Величия.

Синь Хуа стоял неподвижно. Он посмотрел на алый пояс, и его затошнило. Посмотрел на гобелены с казнями, и увидел в них иронию своей собственной судьбы.

— Во истину впечатляющее зрелище, отец, — произнес он ровным, лишенным интонаций голосом. Его взгляд скользнул по синим факелам, по багряным знаменам Альянса. — Роскошь, достойная... союза таких масштабов.

Князь Пустоши уловил сыновью вежливость, но принял ее за сдержанное одобрение. Он хлопнул сына по плечу.

— Я знал, ты оценишь. Это — твое будущее, Синь Хуа. Будущее нашей династии. Ключ к Проклятым Землям. Помни это. Готовься. Примерь церемониальные доспехи, которые приготовила Айлинь. Они ждут в твоих покоях. Через несколько дней помолвка. Ты должен выглядеть безупречно. Как истинный Принц Пустоши.

Он еще раз окинул взглядом зал, наслаждаясь созданным им великолепием, этой идеальной сценой для его следующего хода.

— Достаточно-достаточно. Отдохни. — сказал он, уже отворачиваясь. Его дело было сделано. — Через семь дней начинается твой восход.

Князь Пустоши удалился тем же беззвучным шагом. Синь Хуа остался один посреди ослепительной пустоты Зала Древних Обетов. Ресницы опустились и поднялись с тихим, липким звуком, будто на них налипла паутина.

«Новая жизнь? — подумал бы кто-то, глядя на удаляющуюся спину Владыки. — Разве можно назвать новой жизнью медленное гниение в золотой клетке, куда тебя швырнули, как сломанную игрушку? Но Синь Хуа так не думал. Он вообще старался не думать. Думать было больно. Думать значило видеть перед глазами лицо, которое он поклялся забыть до того дня, когда сможет смотреть на него, не пряча глаз. Лицо Эшэ Лина.»

— Цветы сливы цветут не только весной. Иногда — посреди зимы. Иногда — на краю пропасти. И если нужно ждать — я буду ждать. Даже если ждать придётся, сжимая в горле крик, а в сердце — имя.

Три маски одного момента. (三个面具，同一时刻。)

Синь Хуа почти бежал по коридору. В кулаках, сжатых до хруста костей, собралась вся ярость, что могла бы сокрушить нефритовые горы. Однако она была бессильна против одного лишь слова — «долг». На перекрестке, под тусклым светом факела, он резко остановился. Прислонился к холодному камню, закрыл глаза. Перед ним снова встал зал.

Юноша резко выдохнул, пытаясь вытолкнуть образ. И наконец на его место пришёл Эшэ Лин. Его упрямая улыбка, глаза, полные боли и... доверия. Доверия к нему. К человеку, который сейчас должен был притворяться, улыбаться, исполнить долг Принца. Жениться на принцессе, ради их дома, ради отца, даже ради миссии... Найти его. Он ударил себя по щеке. Выжить, чтобы найти его. Вынести все. Снести всю эту ложь, ради него.

Он открыл глаза. Внутренняя буря сжалась, превратившись в семя терпения, что предстояло прорасти сквозь толщу глины. Его дух, словно клинок цзянь, был спрятан в ножны, чтобы однажды обнажиться с яростью, что поглотит горы и реки. Он оттолкнулся от стены и пошёл к покоям. Дверь в его комнату была приоткрыта. Гуан Фэн стоял у окна, профиль его был напряжен. Гуай Шао сидел на краю стола, нервно теребя рукоять кинжала. Оба обернулись, когда он вошел.

— Принц, вы...— Гуай Шао сорвался с места. Голос дрожал от тревоги.

Гуан Фэн подошел ближе, молча осматривая лицо Синь Хуа проницательным взглядом, ища трещины в маске. Синь Хуа прошел к столу, налил воды. Руки не дрогнули. Он выпил залпом, смывая горечь. Холодная влага обожгла горло, смывая вкус собственного сердца. Он чувствовал, как эта прохлада растекается по внутренностям, замораживая все трепетания, все сомнения. Потом он поставил пиалу. Фарфор о дерево издал единственный чистый звук, словно обрывая последнюю нить его прежних колебаний.

— Зал почти готов, — голос был ровный, но хриплый от сдержанной, будто шелест высохших листьев маньчжурского ореха под сапогом. — Синий огонь. Шкуры. Два трона. Его... И...

— Для вас...

Гуан Фэн перебил его мягко, но твердо, словно прикрывая крышкой бурлящий котел.

— Мне нужно увидеть Эшэ...

Выдавил из себя Синь Хуа. Голос его внезапно ослаб. Он резко обернулся. Та бесстрастная глазурь, что скрывала подлинный облик его души, исчезла. Лицо было бледным и разбитым. В глазах сизой дымкой проплывала тоска.

— Я не смогу, — вырвалось у него хрипло. Он схватился за край тяжелого дубового стола, костяшки пальцев побелели. — Видеть это... Делать вид... Улыбаться ей... когда все во мне... — Голос его окончательно сломался, превратившись в стон. — ...все во мне кричит!

Он резко оттолкнулся от стола, будто сама мысль о прикосновении к чему-либо в этом мире была осквернением. Его шаги были неровными. Он подошел к окну, распахнул створки. Ночной воздух Пустоши ворвался в комнату, но не принес облегчения. Он уставился на ядовито-лиловое небо, на блеклую, холодную луну.

— Я... пытаюсь... Твержу... Миссия... Временная... Всё временно... Но...

Он вдавил пальцы в подоконник, и старые рамы с хрустком поддалиcь.

— Надо просто... дожить. До него. Найти... разбить... Но...

Он захрипел, и вдруг всё внутри оборвалось. Слов было мало. Это было похоже на то, как тебе сдирают кожу, а ты должен улыбаться. Как будто кто-то вычерпывает всё нутро, оставив только пепел и синий отблеск отцовских факелов на его лице. Каждый такой отсвет — как пощечина. Напоминание: всё, что было настоящим, всё, что было твоим, — украдено. Заперто. Умерло.

Он сглотнул солëный ком в горле. Синь Хуа не мог выбросить из головы голос, который звал его не по титулу. Руки, которые осторожно накидывали на него плащ.

И этот шёпот, прорвавшийся сквозь стиснутые зубы, уже был не для кого-то, а только для того призрака, что стоял за его спиной:

— Вернись...

Боль сжала горло горячим комом. Синь Хуа сглотнул, пытаясь протолкнуть его. Но было бесполезно. Глаза застилала влага. Он быстро, яростно вытер их тыльной стороной ладони, как будто стыдясь собственной слабости, даже перед Гуан Фэном и Гуай Шао.

— Каждую ночь... — он обернулся. Лунный свет резал его лицо, выхватывая впадины под глазами и напряженные скулы. — Его дыхание... за спиной. Лёд.

Он сделал шаг, и тело его отозвалось тупой болью, будто и вправду лишилось чего-то жизненно важного.

— Чувствую... будто с меня содрали кожу живьём... а наизнанку надели эту... эту шкуру наследника.

Вся его сущность, всё, что связывало его с Эшэ Лином, было теперь подобно цветам в зеркале и луне в воде. Его истинное «Я» оказалось одиноким птенцом и дохлой крысой, выброшенным на порог собственного дома. Он сделал ещё шаг от окна. Шаг был неуверенным, тело дрожало от напряжения и усталости. Он подошел к кушетке и рухнул на нее всем телом. Юноша закрыл лицо руками. Плечи слегка содрогнулись под тяжестью невыплаканных слез и невысказанной боли.

Он вспомнил слова. Это были его слова, которые тот произнёс тогда у костра, думая, что Синь Хуа спит.

«Ты в беспредельном великолепии — это ты. И ты, упавший в грязь — тоже ты. Главное здесь «ты», а не какой ты.»

— Через два дня...

Прошептал Синь Хуа сквозь пальцы, голос был приглушенный и скомканный.

— ...я надену маску. Буду тем, кого они хотят видеть. Наследником. Женихом.

Он глубоко вдохнул, выпрямляя спину, отнимая руки от лица. Глаза были красными и сухими. Взгляд, устремленный в пустоту перед собой, был остекленевшим, но твердым.

— Я вынесу это. Ради шанса. Я вынесу всë. Но пусть он будет жив...

Он замолчал. Лунный свет, падающий из окна, лежал холодной полосой на полу, напоминая о синих факелах Зала Древних Обетов, о дне, который наступит слишком скоро.

Гуан Фэн стоял в стороне. Его обычно отстранённый вид был нарушен внутренней борьбой. Он видел крушение принца. Слышал его стон о потере, о невозможности лжи. И каждое слово билось о свежую, зияющую рану в его собственной душе. Сама мысль о прикосновении вызывала у него тошноту, спазм в горле. Однако он представил, как Синь Хуа ломается окончательно, как они теряют последнюю нить, ведущую к Эшэ.

Преданность, долг, холодная ясность ума, требовали поддержать ключевую фигуру их миссии. Все это столкнулось с животным страхом перед прикосновением. Гуан Фэн сделал шаг. Потом еще один. Каждый шаг к принцу был, словно «шаг, рождающий лотосы», но лотосы эти были из шипов, впивающихся в плоть. Он подошел к кушетке. Замер на мгновение, глядя на согнутую спину принца, на его затылок. Потом, резко, но с невероятной осторожностью, Гуан Фэн положил руку на плечо Синь Хуа.

Принц вздрогнул всем телом. Руки оторвались от лица, он резко поднял голову. Его глаза, красные от слез, широко распахнулись от шока. Он не мог поверить. Гуан Фэн коснулся его добровольно? Это было настолько невероятно, настолько выходило за рамки их обычных сдержанных отношений телохранителя и Принца, что Синь Хуа просто замер, не в силах пошевелиться.

И тогда Гуан Фэн, преодолевая последний, самый страшный барьер, наклонился. Его движения были скованными, неестественными, будто он двигал чужим телом. Он обхватил плечи Синь Хуа. Это было не крепко, не как объятие, а скорее как щит или как попытка удержать его от полного распада. Его собственное тело дрожало, напряженное до предела. Он дышал через нос, борясь с подкатывающей тошнотой и паникой. Смотрел куда-то поверх головы Принца, в темный угол комнаты, не в силах встретиться с его взглядом.

Синь Хуа сидел так долю секунды, ошеломленный, а потом что-то в нем надломилось. Каменная скорлупа наследника, ледяная маска — все рухнуло под тяжестью этого невероятного, вымученного жеста преданности. И этого было достаточно. С глухим стоном Синь Хуа вцепился в Гуан Фэна. Он уткнулся лицом в его плечо. Слезы неожиданно смолкли. Он дрожал.

Гуан Фэн сидел неподвижно. Его собственное лицо было искажено гримасой боли и усилия. Прикосновение Принца, его слезы, его дрожь — все это било по его свежей ране, вызывая волну паники. Он чувствовал, как его желудок сжимается в спазме, но он не оттолкнул. Его руки, лежащие на спине Синь Хуа, были напряжены, но они не отодвигались. Он терпел, ради принца, ради их цели.

И в эту секунду их глаза встретились.

Гуай Шао стоял в нескольких шагах, застыв у стола. Его лицо было мертвенно-бледным. Он видел объятие. Видел, как Синь Хуа ищет утешения в Гуан Фэне. Видел, как Гуан Фэн... позволяет это, терпит это. Для Гуай Шао это было ударом в самое сердце. Его собственные губы, которые так недавно коснулись Гуан Фэна против его воли, горели стыдом. В глазах мелькнуло боль от осознания, что Гуан Фэн способен на такую жертвенную близость, просто не с ним. Он хотел отвернуться. Сгореть на месте, но не мог оторвать взгляда от этой сцены, которая была одновременно трогательной и невыносимо болезненной для него лично.

Шли долгие, тягучие секунды. Гуан Фэн почувствовал, как напряжение в теле Принца немного ослабло. И этого было достаточно. Его собственные запасы терпения были исчерпаны.

— Принц, — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, как будто сквозь тугую повязку на горле. — Вам нужно... отдохнуть.

Он осторожно ослабил объятье. Его руки дрожали, когда он убрал их со спины Синь Хуа. Юноша сделал шаг назад. Его лицо было покрыто испариной. Взгляд потухший, устремленный в пол. Гуан Фэн глубоко вдохнул, пытаясь подавить рвотный позыв.

Синь Хуа откинулся назад, на спинку кушетки. Его лицо было влажным от слез, опухшим, но в глазах, пусть и опустошенных, уже не было прежней паники. Была глубокая усталость и смущение. Он посмотрел на Гуан Фэна. Увидел его бледность, дрожь, пот на висках, неестественную скованность.

«Он сделал это для меня», — с горечью и благодарностью подумал Синь Хуа.

— Гуан Фэн... — начал он, голос все еще дрожал, но уже не от слез. — Ты... Спасибо тебе. Я... — Он не нашел слов. Жест был красноречивее любых слов, и цена его для Гуан Фэна была очевидна даже сквозь пелену собственного горя.

Гуан Фэн лишь резко кивнул, не поднимая глаз. Он не мог говорить. Он повернулся и быстро, почти побежал к кувшину с водой на столе. Его движения были резкими. Он налил воды дрожащей рукой. Отпил большими глотками, отвернувшись, чтобы скрыть гримасу отвращения и борьбы с тошнотой.

Гуай Шао, видя это, наконец нашел в себе силы пошевелиться. Он подошел к Синь Хуа. Его лицо все еще было бледным, но в глазах читалась искренняя тревога.

— Ваше Высочество, — прошептал он, кладя руку на спинку кушетки рядом, но не решаясь коснуться самого Синь Хуа после только что увиденного. — Пожалуйста... прилягте. Мы здесь. Мы с вами. Мы... мы найдем выход. Обязательно найдем.

Прошло несколько долгих минут. Тишину нарушал только прерывистый звук чужого дыхания. Синь Хуа сидел с закрытыми глазами, прислушиваясь к биению сердца. Тепло объятий Гуан Фэна, такого неловкого, такого выстраданного, еще теплилось в его ослабевшем теле. Оно не сняло боль, не вернуло Эшэ. Но оно пробило брешь в ледяном одиночестве. И из этой бреши, медленно, преодолевая боль, начала пробиваться воля.

Блëклый лунный свет выхватил из полумрака фигуры троих юношей. Синь Хуа теперь стоял у стола. Он не помнил, как туда дошёл. Но это было неважно. Рядом, чуть в тени, замер Гуан Фэн. Его лицо было каменной маской, но по едва заметному напряжению в челюсти, по тому, как он избегал прямого взгляда на спину принца, можно было понять, что цена его недавнего жеста поддержки все еще жгла его изнутри. Гуай Шао нервно переминался с ноги на ногу у окна. Его взгляд метался между Принцем и Гуан Фэном.

— Надо предупредить Лэй Цзы. Эшэ во дворце нет.

Гуан Фэн подошёл чуть ближе и принялся внимательно слушать.

— Они рискуют напрасно. И могут попасть в ловушку. Я должен их остановить.

— Принц, выход из дворца... — начал Гуан Фэн, его голос был непривычно хриплым. — Ваш отец усилил охрану. Особенно после вашего... выхода из Зала.

— У нас есть Теневой клинок. Я скажу им это лично. Охрана, даже не узнает, что я куда-то уходил.

Он закрыл глаза, сосредоточившись. Воздух вокруг него замер, потом заколебался, как над раскаленным камнем. На его спине проступил темный контур Теневого клинка.

— Ждите моего возвращения. И будьте готовы. В комнату никого не впускать.

Следующее мгновение Синь Хуа рассёк воздух одним движением и растворился, оставив после лишь легкое дрожание воздуха.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь трепетом пламени в светильнике да собственным гулким биением сердца в ушах Гуай Шао. Воздух, еще секунду назад вибрировавший от ушедшей ци и невысказанной боли принца, внезапно стал спертым, невыносимо густым. Неловкость нависла плотным, незримым покрывалом.

Гуан Фэн стоял спиной к Гуай Шао, у самого стола, где секунду назад пил воду. Его плечи были неестественно напряжены, почти подняты к ушам. Руки, только что державшие чашу, теперь сжаты в белые кулаки и прижаты к бокам. Он дышал ртом — коротко, резко, с легким присвистом, будто выталкивал из себя нечто нечистое. Мелкая дрожь пробегала по его спине, видимая даже сквозь ткань одежды. Он не двигался, застыв как изваяние, обращенное в пустоту, оставленную Синь Хуа.

Тишина давила. Гуан Фэн резко, почти отчаянно, вытер тыльной стороной ладони губы, потом снова сжал кулаки. Он сделал шаг к кувшину, будто собираясь снова налить воды, но остановился на полпути. Его плечи дернулись в сухом, беззвучном спазме. Он резко отвернулся от стола и шагнул к противоположной стене, подальше от Гуай Шао, подальше от центра комнаты, где еще витал призрак объятия. Он прислонился лбом к прохладному камню, уткнувшись лицом в согнутую руку. Его спина, обращенная к Гуай Шао, была непроницаемой крепостью, но напряжение в ней кричало громче любых слов.

Гуай Шао не выдержал. Звук собственного голоса показался ему чужим, хриплым:

— Гуан Фэн...

Он запнулся, не зная, что сказать дальше. «Прости»? Он уже говорил это, и это ничего не изменило. «Ты в порядке?» — Глупый, очевидный ответ был «нет».

— ...Вода... Хочешь, я принесу свежей? — выпалил он наконец.

Гуан Фэн не обернулся, не пошевелился. Только его дыхание на мгновение замерло, потом стало еще резче. Он лишь слегка, почти незаметно, покачал головой.

Гуай Шао почувствовал, будто лицо ему опалило от того самого позорного воспоминания. Он отвернулся к окну, уставившись в ядовито-лиловую муть ночной Пустоши, будто пытался разглядеть в её мерцающих переливах ответ на свои вопросы.

Он вспомнил выражение лица Гуан Фэна в тот миг, когда их плечи едва коснулись. Ужас, что проступил сквозь его черты, будто тушь, просочившаяся сквозь тонкую бумагу. И свою собственную ревнивую боль, что в тот миг увидела в этом жесте нечто большее, чем долг. Нечто, чего он сам был навеки лишён. Теперь эта ревность казалась ему мелкой и недостойной по сравнению с той ценой, которую заплатил Гуан Фэн. И она была ради Принца, долга, а не ради... него.

Минуты тянулись, словно капли воска с горящей свечи. Гуан Фэн всё так же стоял у стены, прислонившись лбом к камню. Дышал в согнутую руку, словно пытаясь уловить в ладони аромат успокаивающих трав. Дрожь в его плечах понемногу стихала, но скованность оставалась. Он выглядел измождённым.

Гуай Шао нашел в себе силы отойти от окна. Он сделал несколько осторожных шагов к центру комнаты, стараясь не приближаться к Гуан Фэну, но и не выглядеть так, будто бежит. Он остановился у тяжелого дубового стола, где еще стояла пиала Синь Хуа. Его взгляд упал на темное дерево, на котором белели следы от пальцев Принца. Он провел рукой по столешнице, стирая невидимую пыль.

Гуан Фэн вздрогнул всем телом и резко оторвался от стены. Он все еще не смотрел на Гуай Шао. Его лицо было бледным, под глазами темные круги, губы плотно сжаты. Он прошел к дальнему углу комнаты. Опустился в кресло, словно кости его вдруг стали из лапши. Потом уставился в пол между своими сапогами. И снова скрестил руки на груди.

Гуай Шао тихо подошел к двери, прислушался к коридору. Всё было тихо. Затем вернулся к столу и сел на его край, спиной к Гуан Фэну.

«Терпи... Ради него... Ради себя... Ради будущего.»

Если говорить честно, терпение никогда не числилось среди его достоинств. Гуай Шао давно уже отучил врать самому себе, потому что ложь внутри собственного даньтяня смердит хуже протухшей плоти. Он родился с этим зудом в костях. С тем самым зудом, что заставляет молодого волка перегрызать привязь и уходить за горизонт, даже если за тем горизонтом — лишь новые пески и старая смерть. Ребёнком он лежал ночами на соломенной подстилке, уставясь в прохудившуюся крышу. Его семья была бедной, а бедность — это не просто отсутствие серебра. Это цепь. Это камень на шее. Это приговор, зачитанный ещё до твоего рождения. Дальше своей деревни он никуда не уходил. Мир оставался там, за холмами, недосягаемый и от этого ещё более желанный.

Гуан Фэн был устроен иначе.

Если Гуай Шао был ветром — порывистым, переменчивым, способным и приласкать, и сбить с ног, — то Гуан Фэн был камнем на дне глубокой реки. И этот камень был тёмным, холодным, ушедшим в себя на такую глубину, что даже солнечный свет, падая на него, не мог пробиться дальше поверхности. Юноша был замкнутый до такой степени, что само его присутствие в «Пурпурном запрете» казалось ошибкой небесной канцелярии. Как если бы праведника посадили за один стол с убийцами. Моральные принципы Гуан Фэна были подобны стальному каркасу, вросшему прямо в плоть. Они не вязались ни с его происхождением, ни с его окружением, ни с самой его демонической природой. И именно это вопиющее, невозможное, раздражающее несоответствие, зацепило Гуай Шао впервые.

Сначала он просто дразнил. Испытывал на прочность, как ребёнок испытывает палкой тонкий лёд на осенней луже. Ему нравилось видеть, как на скулах Гуан Фэна проступает гневный румянец. Нравилось ловить тот момент, когда ледяное спокойствие даёт трещину. Это было похоже на захватывающую игру с огнём. Но потом что-то изменилось. Или, вернее, изменился сам Гуай Шао. Он начал замечать то, чего не видел раньше.

Гуан Фэн всегда ел так, будто еду могли отнять в любой момент. Быстро, сосредоточенно, почти не жуя. Палочки мелькали в воздухе, а глаза — те самые глаза становились настороженными. В эти минуты он напоминал бродячего пса, который и перед миской с похлёбкой не может расслабиться. Сон его был ещё хуже. Он никогда не кричал. Гуан Фэн вообще не позволял себе лишних звуков. Однако веки его дрожали в темноте.

Гуай Шао лежал без сна и смотрел на эту дрожь. И думал о том, что Гуан Фэн рассказал о своём детстве до обидного мало. Это было два-три сухих факта. Не было ни имён, ни подробностей, ни единой живой детали. Но если знать этого человека, а Гуай Шао знал его уже достаточно, чтобы читать паузы между словами, то главное скрывалось именно в том, что он замолчал. В провалах, в пустотах, в той чёрной, беспросветной тишине, которой он окружал своё прошлое.

Демоны из «Пурпурного запрета» видели, как Гуай Шао ходит за Гуан Фэном тенью, и смеялись в голос:

— Ты за ним, как собака за котом! Он тебе нравится — так возьми его, в чём дело? Силы у тебя хватит, мы знаем. Чего ты с ним возишься?

Гуай Шао не отвечал. Он отшучивался, отбрехивался, переводил разговор. А сам прятал мысли глубоко-глубоко — в тот тёмный подвал души, куда он сам боялся спускаться с фонарём. Потому что да, такие мысли его навещали. Мысль о том, чтобы просто взять, прижать, сломать сопротивление, заставить принадлежать. Это было в его природе. В конце концов, он демон, и тьма никуда не делась из его крови. Но каждый раз, когда эта мысль поднималась из глубины, он хватал её за горло и заталкивал обратно. Потому что он видел, что становилось с Гуан Фэном, когда к нему применяли силу.

Был один случай. Шайка пьяных демонов — десять здоровенных лбов, накачавшихся проклятым вином из погребов Лунного Города. Они пристали к Гуан Фэну в тёмном переулке. Гуай Шао опоздал всего на полминуты. Когда он ворвался туда, все десятеро уже валялись на земле. Кто-то хрипел, пуская кровавые пузыри, кто-то скулил, зажимая распоротое брюхо, кто-то просто лежал кучей, не подавая признаков жизни. А Гуан Фэн стоял посреди этого побоища. Его плечо было выбито из сустава и висело под неестественным углом. Скула была разбита в мясо, палец на правой руке сломан и торчал в сторону. Кровь текла по его лицу, заливая глаз. Он смотрел на Гуай Шао этим единственным зрячим глазом. Смотрел с такой холодной, бездонной ненавистью, что Гуай Шао попятился.

— Проваливай, — сказал Гуан Фэн. — Проваливай, или следующим будешь ты.

И Гуай Шао уходил. Отступал снова и снова, когда Гуан Фэн захлопывал перед его носом двери. Потому что он понял: стоит надавить — и этот человек закроется. Не как раковина закрывается от прикосновения, медленно и осторожно, а как захлопывается капкан. Если применить к Гуан Фэну силу, он не сдастся. Он сломается, но не прогнётся. И тогда Гуай Шао потеряет даже то немногое, что у него было — возможность стоять рядом, дышать одним воздухом, ловить редкие взгляды.

Юноша мотнул головой, отгоняя наваждение. Видения прошлых лет схлынули, оставив после себя горький осадок. Он посмотрел на Гуан Фэна. Тот стоял прямо, засунутый в ножны слишком долгого терпения. Ветер играл его волосами, луна высвечивала острые скулы и тонкую линию губ. Гуай Шао резко отвёл взгляд. Потому что смотреть стало невыносимо.

Как же ему сейчас хотелось... Нет, не того, что советовали демоны в казармах. Не взять. Не сломать. Не заставить. Ему хотелось просто обнять. Прижать к себе так, как Гуан Фэн только что прижимал к груди Синь Хуа — с той бережностью, с той щемящей, невыносимой нежностью, на которую Гуай Шао и не подозревал его способным. Он видел это объятие — видел, как пальцы Гуан Фэна, эти сильные, грубые пальцы касались чужой спины с осторожностью, с какой трогают лепестки пиона.

И что-то в груди Гуай Шао оборвалось. Порвалось с тихим, жалобным звуком, как рвётся нить жемчуга, и бусины катятся по полу в разные стороны, и не собрать уже никогда. Он физически ощущал — до дрожи в кончиках пальцев, до ломоты в костях — как могло бы биться сердце Гуан Фэна у его собственной груди. Как могли бы смотреть на него эти глаза — сначала гневно, потом растерянно, потом... никак. Потому что он не имел права даже представлять это «потом».

Гуай Шао вцепился в собственное запястье. Ногти вошли в кожу до крови. Он сжал руку так, что побелели костяшки, так, что захрустели сухожилия, так, что перед глазами поплыли красные круги. И держал изо всех сил, будто эта боль могла перебить ту, другую, что жила внутри и не имела ни имени, ни выхода.

«Ты не должен касаться его, — билось в голове монотонно. — Ты — грязный. Грязный. Грязный».

Он смотрел на свою руку, вцепившуюся в собственное запястье, и думал, что эта рука способна сжимать рукоять меча, дробить камни, сворачивать шеи. Но она не имеет права коснуться Гуан Фэна. Потому что всё, что он трогает своим грязным сердцем, рано или поздно покрывается пеплом. А Гуан Фэн — единственное, что ещё оставалось в этом мире чистым.

Ледяное очищение. (洁净化。)

Тени сгущались между мшистыми камнями. Липкий воздух был пропитан запахом сырости и разложения. Лэй Цзы двигалась бесшумно, ее силуэт сливался с полумраком дворцовых тоннелей. Сразу за ней шли Лю Чжоу и Мэй Линь. Чуть дальше брели ещё около двадцати демонов.

— Здесь никого, — прошептала Мэй Линь. Ее пальцы скользнули по холодной стене, ощущая выщербленные знаки.

Лэй Цзы не ответила.

И вдруг тишина разорвалась оглушительным резким звуком.

Воздух сжался. Тени от факелов заколебались, слились в вихрь.

— Всем назад!

Демоны уже обнажили клинки, однако из этого черного водоворота шагнул Синь Хуа. Лю Чжоу и Мэй Линь отпрянули, едва сдерживая вскрик.

— Ваше Высочество?! — Мэй Линь ахнула.

Синь Хуа стоял перед ними, держа в руках клинок. Его лицо было бледным, глаза уставшими. Он посмотрел на них и тяжело вздохнул.

— Эшэ Лин не во дворце. Я проверил. Его здесь нет.

Лэй Цзы почувствовала, как кусок льда опускается в живот.

— Значит, Чжао Син не лгал, — пробормотал Лю Чжоу.

— Или лгал, но не полностью, — отрезал Синь Хуа. — Мы не можем покинуть дворец сейчас. Мой отец уже подозревает неладное. Если я исчезну, он начнет охоту.

— Тогда...— Лэй Цзы нахмурилась. — Ждать?

— Да. — Синь Хуа сжал кулаки. — У нас два пути. Первый — вы идете искать Эшэ без меня, но без Теневого клинка и поддержки моих охранников шансы малы.

— А второй?

— Дождаться свадьбы. Когда Князь Пустоши будет мертв, а власть перейдет ко мне, тогда мы всей силой обрушимся на Чжао Сина. И если Эшэ у него, то мы вырвем его оттуда.

Лэй Цзы обменялась взглядами с Лю Чжоу и Мэй Линь. Рискнуть сейчас или выждать, но оставить командира в руках врага на неопределенный срок. И тот, и другой вариант был не слишком хорош.

— Если он у Чжао Сина, — медленно проговорила Лэй Цзы, — то каждый день в его руках — это пытка.

Синь Хуа закрыл глаза на мгновение, будто сдерживая ярость. Он не мог больше слышать, что Эшэ страдает. Это доставляло ему физическую боль.

— Я знаю. Но если мы поспешим и проиграем, то Эшэ умрет. А вместе с ним и все мы.

Лэй Цзы закусила губу.

— Тогда ждем.

Синь Хуа кивнул.

— У нас нет другого выбора. Готовьтесь. Свадьба через несколько дней. И когда настанет час, мы сожжем Пустошь дотла, чтобы найти его.

— Принц, мы с вами до конца. Ради командира... Мы не подведём.

Синь Хуа кивнул и чуть улыбнулся.

— Здесь написано, в какое время приедут гости, когда пир и сама церемония. Я рассчитываю на вас. После смерти Князя Пустоши будет неразбериха. Мне нужны люди, которые будут сдерживать всю эту суету.

— Хорошо.

Принц снова черкнул мечем по воздуху и сделал шаг.

— Синь Хуа!

Юноша обернулся.

— Будь осторожен.

Трещина в воздухе исчезла, оставив за собой тонкую струйку дыма.

Было уже за полночь.

За стеной, в маленькой, скромно обставленной комнате, хоть она и принадлежала Принцу, Ци Лань сидел у приоткрытого окна.

Он не видел ядовито-лилового неба Пустоши, не видел блеклую луну, на которую только недавно с тоской смотрел Синь Хуа. Его мир был соткан из иных нитей: холодный ночной воздух, нес едва уловимую сладковатую пыльцу ночных цветов из Садов Молчания. Шорох крыльев ночной бабочки, ударившейся о решетку. Гулкое эхо шагов охраны где-то далеко внизу, по каменным галереям.

А еще... тишина. Та особая, звенящая тишина, что наступала во дворце поздно ночью. Но сегодня тишина была иной. Ци Лань чувствовал это кожей. Чувствовал отголоска ярости из другой комнаты, прорвавшейся сквозь толстые стены чуть раньше. Слышал звук разбитого фарфора, который донесся тогда сюда приглушенным, но отчетливым ударом по нервам. А ещё приглушенных голосов за стеной, в которых даже без слов читалось отчаяние и гнев.

«Снова буря в покоях Принца...»

Подумал Ци Лань. Его тонкие пальцы с одним единственным кольцом бесшумно перебирали гладкие, прохладные деревянные бусины четок.

Он вздохнул. Звук выдоха был едва слышен в его комнате. Его внутренний взор рисовал не лица, а ауры. Аура Принца сейчас была как спутанный клубок нитей с иглами, пронизанный вспышками багрового гнева и синими пятнами ледяного отчаяния. Ауры его телохранителей... Гуан Фэн — сжатая сталь, облитая страхом и отвращением. Гуай Шао — клубок вины, ревности и растерянности, мечущийся вокруг сжатой стали.

Тишину в коридоре за дверью Ци Ланя разорвали приглушенные, но резкие голоса. Это были не слуга, а скорее, придворные дамы или младшие чиновники, чей путь домой пролегал через эти галереи.

— ...просто невообразимо! — доносился женский голос, пронизанный возмущением. — Я до сих пор не могу в это поверить. Рядом с покоями Его Высочества! Через стену!

— Тс-с-с, тише, — попытался унять ее другой голос, мужской, но в нем слышалась та же подобострастная тревога. — Стены имеют уши, тем более здесь.

— А что я такого сказала? Правду! — женщина не унималась, и ее шепот стал еще ядовитее. — По какому это этикету? По какому чину? Любой наложник, любая фаворитка — и те должны обитать в дальней части сада, в отдельных павильонах! А этот... Кто он такой? Ни именитого рода, ни заслуг перед троном. Слепой бродяга, подобранный из милости!

Ци Лань сидел неподвижно. Его пальцы замерли на гладкой поверхности деревянной бусины. Губы чуть тронула слабая, едва заметная улыбка.

— Его Высочество явливо оказывает ему неслыханную милость, — вставил третий голос, молодой и подобострастный. — Может, он обладает некими... особыми талантами.

— Особые таланты? — фыркнула женщина. — Видеть он не может, говорит еще меньше, чем немой. Я слышала, что министр церемоний осмелился намекнуть Его Высочеству о нарушении установленных правил. И что же?

В воздухе повисла пауза, густая от страшного любопытства.

— Его Высочество... разбил нефритовую печать о пол, — прошептал мужской голос, полый ужаса. — Говорят, осколки до сих пор не убрали. И сказал... сказал, что если этикет мешает ему распоряжаться пространством в собственном дворце, то такой этикет можно выбросить на помойку.

— Неслыханно! — ахнула женщина. — Это вселяет дурные предзнаменования! Такой человек рядом... он словно дурной глаз. С тех пор как он появился, в покоях Принца не смолкают бури. Его Высочество стал... другим. Более гневным, более непредсказуемым. Разве не он тому причиной?

— Молчи! — испуганно оборвал ее спутник. — Идем, идем скорее!

Их шаги наконец затихли вдали. Но осадок их слов повис в воздухе, смешавшись с пыльцой ночных цветов.

Ци Лань медленно выдохнул. Его внутренний взор видел не их лица, а клубящиеся вокруг аурки страха и зависти. Они были грязно-желтыми и серо-зелеными пятнами.

«Дурной глаз...»

Его тонкие пальцы снова пришли в движение, перекатывая прохладные бусины. Одна. Вторая. Третья. В такт далекому, едва уловимому эху ярости, что все еще вибрировало в камнях стен. Он был здесь не причиной. Он был лишь зеркалом, в котором Принц с болезненной ясностью видел отсвет собственной, запертой в глубине души, бури.

Он почувствовал шероховатость. Маленькая, почти незаметная зазубринка на одной из бусин.

И она перенесла его сквозь годы.

Он вспомнил жаркое лето в Древних Садах, где воздух дрожал от зноя и стрекот цикад. Ему, может, лет семь. Брат — на два года старше, вечный заводила. Они сидели в тени плакучей ивы, у ручья, чье журчание было единственной мелодией. Он помнил зеленоватый сумрак под ветвями, солнечные зайчики на воде.

— Держи! — раздался голос старшего брата, звонкий, полный азарта. В ладонь Ци Ланя вложили что-то теплое, влажное, липкое. Это был комок глины. — Лепи! Что хочешь! Как весело!

Ци Фусин морщил нос, ощущая непривычную текстуру под пальцами. Он старательно мял комок, пытаясь придать ему форму.

Получалось криво. Ци Шэнжэ фыркнул:

— Фу, какая каша! Дай сюда!

Рука старшего брата накрыла его пальцы, направляя, поправляя. Ци Фусин чувствовал каждое движение тех пальцев, их тепло, легкую шершавость от песка. Он смеялся. Ци Шэнчжэ смеялся громче и звонче. Этот смех сейчас был для Ци Ланя самым ярким воспоминанием тех лет. Звуком абсолютной радости и безопасности.

— Вот! Готово! Грозный Ци-воин! — Старший брат сунул ему в руки неуклюжую фигурку. Ци Шэнжэ ощупал бугры доспехов, вылепленный нос и дыру вместо рта.

— Он кричит? — спросил Ци Лань, улыбаясь.

— Кричит! — завопил старший брат, подражая воинственному реву. — Уа-а-а-ах! Всех победим! Тебя защищу! Всегда!

И тут что-то оборвалось.

— Всегда...

Бусина выскользнула из пальцев, упала на колени с тихим стуком. Эхо смеха растаяло, как туман. Его сменила звенящая тишина комнаты и далекий гул дворца. Старшего брата не было уже рядом больше полугода. «Всегда» оказалось коротким словом.

— Им всем так тяжело...

Пронеслось в его сознании, но теперь эта мысль была окрашена новой горечью. Его собственная тьма... Их тьма была иной... Он не мог им помочь...

Он нащупал упавшую бусину. Нашел ту самую, с едва заметной зазубриной. Шероховатость. След прошлого. След руки, которой больше нет. Он сжал бусину в кулаке, чувствуя, как ее неровность впивается в ладонь. Это была крошечная, острая точка реальности в море темноты и воспоминаний. Потом осторожно отпустил, вложив ее в нить четок.

Он снова сосредоточился на бусинах. На их гладкости под пальцами. На ровном, глухом постукивании друг о друга. На слабом аромате сандала, въевшегося в дерево... И стал ждать.

Прошло около пятнадцати минут с того момента, как Принц ушёл из покоев. Яркая вспышка осветила пространство в комнате. Из тонкой чёрной полоски появилась его фигура. Черный ханьфу с двумя золотыми четырехпалыми драконами впитал остатки света, оставив лишь очертания усталости.

— Лэй Цзы предупреждена... — Голос его прозвучал хрипло.

— Принц, вы вернулись! — Гуай Шао сорвался с места.

Голос дрогнул от облегчения, смешанного с тревогой. Гуан Фэн лишь резко кивнул. Его каменное лицо было непроницаемо, но взгляд осматривал Принца, выискивая новые трещины.

— Мне нужен отдых. — Синь Хуа провел ладонью по лицу. Он задумался на миг. — Нам нужен отдых. Пошли.

— Что? — Удивился Гуай Шао. Брови взлетели к волосам.

Они вышли из комнаты и пошли по левому крылу дворца. Синь Хуа шёл молча. Его шаги были тяжелыми, неуверенными, будто ноги вязли в камнях. Он устало перебирал ноги, двигаясь словно кукла, лишенный воли. «Принц», «Принц» — доносилось эхом из боковых галерей, учтивые поклоны сливались в размытое пятно. Но он этого не слышал. Звуки отскакивали от него, как горох от каменной стены.

«Он ведёт нас в...»

Страшная догадка мелькнула в голове Гуай Шао, окрашиваясь в тревожные тона.

Двери в купальни распахнулись, выпустив волну влажного, теплого воздуха, пахнущего минералами и дорогими благовониями. Просторный зал, облицованный темным мрамором, тонул в мягком свете светильников и клубах пара.

— Всё. Час отдыха. — Синь Хуа остановился посреди зала. Его плечи обвисли. — Всем в воду и просто лежать. — Голос Принца был плоским, лишенным интонаций.

Он устало, почти сонно, начал снимать с себя одежду. Движения были лишены привычной элегантности наследника. Он стянул ханьфу, как ненужные путы, потом небрежно кинул дорогую ткань на холодный камень пола. И, не оглядываясь, шагнул в зеркальную гладь большой купальни. Вода приняла его беззвучно, окутав молочным паром.

Гуан Фэн замер на пороге. Его взгляд невольно метнулся к Гуай Шао, который стоял в двух шагах, явно не торопясь повторять действия Принца. В глазах Гуан Фэна мелькнул мгновенный, животный ужас. Это был чистый, неконтролируемый страх перед неизбежной необходимостью обнажиться здесь и сейчас, рядом с ним. Он даже не знал, перед кем больше не хочет раздеваться.

— Мгм... — Гуай Шао сглотнул комок, внезапно пересохшее горло выдало лишь хриплый звук. Он потер затылок, жест был нервным и вымученным. — Я... пожалуй... пойду в дальние купальни.

Он тут же потупил взгляд, уставившись на собственные сапоги, как будто узор на них был самой важной вещью на свете. Его лицо, от скул до самых мочек ушей покрылось большим красным пятном смущения. Он не смел поднять глаза на Гуан Фэна, чувствуя на себе тяжесть его молчаливого взгляда.

Дверь в дальние купальни захлопнулась за Гуай Шао с глухим, но отчетливым звуком. Звук эхом прокатился по залу, заставив Гуан Фэна вздрогнуть. Но по мере того, как эхо затихало, растворяясь в мягком шуме воды и шипении пара, что-то в его теле дрогнуло и ослабло. Воздух, который секунду назад казался вязким, вдруг снова стал просто теплым и влажным. Он сделал первый, на удивление глубокий вдох. И запах трав и ладана заполнил легкие, вытесняя комок паники.

Он осторожно, словно боясь спугнуть хрупкое затишье, снял свои нагрудные доспехи. Тяжелые пластины, обычно такие надежные, сейчас ощущались непосильной ношей. Они упали на каменную скамью с глухим, но приглушенным стуком. Потом распахнул ханьфу. Грубая ткань скользнула по коже, оставляя ощущение освобождения. Гуан Фэн подошел не к большой купальне, где, как темный остров посреди пара, виднелась голова и плечи Синь Хуа, а к небольшому каменному умывальнику с проточной водой.

Он опустил руки в прохладную струю. Вода обожгла кожу живительным холодком, смывая липкий пот напряжения последних часов. Он набрал в ладони воды и плеснул себе в лицо. Холодные капли, как крошечные иголки, впились в горячую кожу лба и висков. Он задержал дыхание, чувствуя, как холод растекается по лицу, оставляя лишь усталость и онемение. Потом он намочил затылок. Мухи побежали по спине, но это был холодок облегчения. Он прислонился лбом к гладкому, прохладному камню умывальника, чувствуя, как его дыхание выравнивается, становится глубже и медленнее. Шум воды в ушах заглушал все остальное.

Синь Хуа, погруженный по плечи, не видел этого. Он стоял, откинув голову на прохладный мраморный край купальни. Глаза были закрыты. Первое, что он ощутил, был контраст. Холод камня под затылком был резкий, почти обжигающий, а тепло воды, почти маслянистым. Этот контраст выдернул его из оцепенения, приковав к настоящему моменту. Он медленно выдохнул. Пар, вырвавшийся из его губ, заклубился белой дымкой. Он сосредоточился на звуках собственного дыхания. Вдох. Ш-ш-ш... Выдох. П-ф-ф-ф...

Шум воды, лениво плещущейся о его грудь при малейшем движении, сливался с этим ритмом в успокаивающий белый шум. Он попробовал расслабить плечи. Сначала правое. Оно словно каменело годами. Мышцы дрогнули, заныли, но поддались, опускаясь вниз, в теплую воду. Потом левое. Тяжесть, словно нефритовая плита, медленно сползала с него, растворяясь в теплой влаге. Тепло проникало глубже, в скованные мышцы спины, размягчая узлы застарелого напряжения ци.

Он опустил руки под воду. Пальцы бессознательно сжались. Потом разжались, выпуская невидимые осколки ярости и стыда. Он чувствовал, как тяжесть наливает его конечности, прибивая к месту, но это была благая тяжесть. Мысли о зале, об отце, об Эшэ... они еще вихрились где-то на окраине сознания, но казались далекими. Тишина купальни, нарушаемая только плеском воды и его собственным дыханием, обволакивала его, как кокон шелкопряда. Принц заснул.

Гуай Шао, добравшись до дальних купален, почти пустых и освещенных лишь парой тусклых светильников, сбросил одежду торопливо, словно стряхивая с себя позор. Он шагнул в прохладную воду небольшой купальни. Здесь не было горячих источников. Здесь был холод! Он ахнул, но не отдернул ногу. Было ощущение, что на нём сработал один из приёмов Лэнхэ.

Юноша погрузился по грудь, чувствуя, как мурашки бегут по всему телу. Затем он нырнул с головой. И наступила полная тишина, давление воды на уши, темнота за веками. Гуай Шао медленно задержал дыхание, чувствуя, как пульс стучит в висках, громко, навязчиво, но постепенно замедляясь, успокаиваясь под холодным, умиротворяющим гнетом воды.

Юноша всплыл, шумно выдохнув россыпь капель. Звук собственного всплеска был громким и одиноким в тишине. Он откинул мокрые белые волосы со лба. Прохладные струйки потекли по спине. Потом прислонился спиной к шершавому, но прохладному камню края купальни и закрыл глаза. Здесь, в одиночестве, под шелест воды, стекающей с его тела обратно в воду, чувство всепоглощающего смущения начало таять, оставляя после себя лишь глубокую, костную усталость. Он опустил голову на камень. Тяжесть век, тепло, накопленное телом, боролось с прохладой воды, создавая странное, расслабляющее равновесие. Мысли замедлились, превратившись в ленивые, обрывистые образы.

Час, когда падают стены. (心防倾颓的时刻。)

Время в купальнях потеряло свою остроту, растеклось, как пар по камню. Минуты сливались, словно рисовый клейстер. Даже звуки потеряли свою резкость. Плеск воды отдавался приглушённо. А голоса растворялись в густом воздухе, словно круги от упавшей в пруд цветочной пыльцы. Свет масляных ламп, преломляясь в паре, отбрасывал на панели из нанму подвижные тени, похожие на травяное письмо, написанное на влажном шёлке.

Тепло воды перестало быть снаружи. Оно проникло в кости, в самые глубины остывшего тела, и растопило лед в груди. Пальцы, лежащие на мраморном краю, расслабились окончательно, потеряв всякое напряжение. Вес век стал невыносимым. Мысли обмякли, превратившись в бесформенные тени, проплывающие в темноте за закрытыми глазами.

Принц не спал. Точнее спал, но не до конца. Сознание его дрейфовало где-то на грани, успокоенное монотонным плеском, словно отголоски музыки из соседнего павильона. Он глубже погрузил подбородок в воду, ощущая, как пар оседает на его ресницах крошечными, прохладными каплями, будто первые росинки на лепестках призрачной орхидеи.

От пара в купальне першило в горле. Он отдавал полынью и сладкой корицей. Синь Хуа провел ладонью по воде, зацепив холщовый мешочек. Вода уже напиталась его горечью и стала цвета старого янтаря. В деревянной чаше рядом лежал склизкий на ощупь обрубок мыльного корня, сладковато-землистый запах которого смешивался с терпким духом пара. А так же несколько мыльных орехов.

Гуан Фэн все еще стоял у умывальника, но его поза уже не была застывшей. Лоб, прижатый к гладкой прохладе камня, больше не выдавало волнение в сердце. Он чувствовал лишь блаженную тяжесть усталости. Холодная вода, стекавшая по шее и спине, смешивалась с теплом воздуха. Его дыхание, ровное и глубокое, вторило ритму воды. Мышцы спины, обычно собранные в тугой узел готовности, потеряли форму и расплылись.

Он приоткрыл глаза, глядя сквозь пар на темный мрамор под ногами. Зеркальная поверхность воды в умывальнике дрожала от падающих капель, отражая смутные очертания человека, чья маска непроницаемости треснула и сползла. Он провел мокрой ладонью по лицу, смывая последние следы напряжения.

В дальних купальнях Гуай Шао скользнул вниз по шершавому камню, пока вода не сомкнулась у него под подбородком. Ледяной ужас сменился приятным оцепенением. Холод притуплял жар смущения, вымывал недостойные мысли. Он лежал, запрокинув голову на край, глядя в свод потолка, где клубился редкий пар. Тишина здесь была полной, нарушаемая только плеском его собственных движений и мерным падением капель где-то в углу.

Он поднял руку из воды, наблюдая, как струйки стекают по предплечью, оставляя бугорки на его коже и ощущение чистоты. На мгновение он представил, как неловкость общения смывается с него, как эта вода. Ощущение было детским, почти глупым, но освобождающим. Уголки его губ дрогнули в слабой попытке улыбки. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором поплыли обрывки воспоминаний: яркая вспышка, усталая ярость принца, растерянный взгляд Гуан Фэна. Но теперь они казались далекими. Его пальцы беспомощно разжались под водой.

В большом зале пар сгущался, окутывая фигуру Синь Хуа в купальне белесой пеленой. Журчание у умывальника стихло. Гуан Фэн, наконец, оторвал лоб от камня. Он медленно повернулся и скользнул взглядом в сторону купальни. Темный силуэт принца был едва различим сквозь пелену. Никакого движения, только ровное облачко пара, вырывающееся в такт дыханию. Гуан Фэн почувствовал, как его веки слипаются. Инстинкт охраны, всегда бдительный, глухо урчал где-то на задворках сознания. Однако юноша был слишком слаб, чтобы противостоять усталости.

Он сделал шаг от умывальника. Его ноги, лишенные привычного напряжения, волочились по гладкому полу. Он нашел низкую каменную скамью недалеко от купальни, но не рядом. И сел. Твердость камня под бедрами, прохлада поверхности, контрастировала с теплом воздуха. Он прислонился спиной к стене, ощущая шероховатость мрамора сквозь тонкую ткань одежды. Голова сама собой откинулась назад. Темнота за веками была слишком притягательной и дурманящей. Дыхание замедлилось еще больше, сливаясь с ровным дыханием Синь Хуа из купальни в один успокаивающий ритм.

Одинокая капля сорвалась где-то с потолка и упала в воду рядом с Синь Хуа. Чистый, звонкий «плюк» пробился сквозь тишину, круги побежали по воде, коснулись его груди. Он не открыл глаз, лишь легко вздрогнул, как спящий от прикосновения кот. Круги успокоились.

Тишина в дальних купальнях, где находился Гуай Шао, была такой же полной. Лишь шелест струек воды, стекающих с его волос на поверхность купальни, да одинокие капли, падающие с потолка, нарушали безмолвие. Гуай Шао лежал, погруженный по шею в прохладную воду, голова была откинута на шершавый камень. Сознание его дрейфовало где-то на грани сна и забытья. Мысли распались на осколки, чувства притупились до блаженного онемения.

И вот, сквозь это состояние, из его полуоткрытых губ сам собой, без малейшего осознанного усилия, начал пробиваться звук. Сначала это был едва слышный глухой гул на выдохе, больше похожий на стон усталости. Потом он перешел в низкое, монотонное бормотание. Просто цепочка странных, гортанных звуков, то восходящих, то нисходящих, лишенных четкого ритма, но обладающих своей притягательной мелодичностью. Возможно, это был обрывок колыбельной матери, услышанный в глубоком детстве и забытый, а теперь всплывшей из самых глубин истощенного разума. Он напевал, абсолютно не отдавая себе в этом отчета. Глаза были закрыты, дыхание ровное. Звук был тихим, рассыпчатым, теряющимся в тихом плеске воды и гуле собственного кровотока в ушах.

В большом зале, где Гуан Фэн сидел на каменной скамье, прислонившись к стене, его сознание тоже висело на тонкой нити между бодрствованием и сном. И вдруг... его ухо уловило звуки.

Сначала это было просто фоновым шумом, неотличимым от падения капель или шипения пара в трубах. Но затем что-то в этом звуке зацепило его притупленное внимание. Он не сразу понял, что это. Звук был далеким, приглушенным стенами и расстоянием, доносящимся из дальних купален. Но он был... странным. Гуан Фэн едва заметно напрягся, даже не открывая глаз. Мышцы спины, только что расслабленные, едва дрогнули. Инстинкт охраны тупо копнулся в глубинах усталости, как спящий зверь, потревоженный шорохом.

Он прислушался. Его собственное дыхание, только что слитое с ритмом зала, замерло на мгновение. Да, звук одновременно был. Это была мелодия, но какая-то... чужая. Не из дворцовых песен, не из маршей стражи, не из уличных напевов, которые он иногда слышал.

В усталом уме Гуан Фэна что-то зацепилось. Этот звук не вписывался ни в один узор, известный Гуан Фэну.

Гуан Фэн медленно приоткрыл глаза. Веки казались невероятно тяжелыми. Он не повернул голову, просто уставился тусклым взглядом в клубящийся пар перед собой. Не было ни тревоги, ни раздражения, а только глубокое, ошеломляющее недоумение. В его каменном, всегда логичном и предсказуемом мире кто-то вдруг начал издавать необъяснимые звуки.

Напевание Гуай Шао продолжалось. Оно не нарушало тишину, а вплеталось в нее, становясь еще одним странным элементом этого часа покоя, как падающая капля или шипение пара.

Он снова закрыл глаза, пытаясь вернуться в то состояние пустоты, но теперь звук цеплялся за край его сознания, как заноза. Вопрос без ответа висел в воздухе: «Что это за странная песня?» «Сяодяю с элементами распева цзюйли?» И глубже, почти неосознанно: «Что еще я не знаю о нем?»

Этот тихий, нелепый напев в исполнении спящего Гуай Шао стал для Гуан Фэна первым легким облачком на ясном, но уставшем небе их перемирия в купальнях. Маленькая загадка, брошенная в омут его усталого разума, которая, возможно, заставит его потом, позже, взглянуть на Гуай Шао чуть иначе. Но сейчас... сейчас он просто напряг челюсть, пытаясь игнорировать непонятный звук, и погрузился глубже в свое онемение, унося с собой зернышко недоумения.

Когда Синь Хуа наконец пошевелил онемевшими пальцами на мраморном краю купальни, это движение стало сигналом. Он поднялся из воды, и тяжелые, пахучие струи побежали по его телу, унося с собой запах полыни. Движения были медленными, лишенными прежней грации. Он не стал искать полотенце. Просто стоял, позволяя теплому воздуху обволакивать кожу. Его взгляд, все еще глубокий и потухший, скользнул по фигуре Гуан Фэна, неподвижно сидевшего на скамье у стены, и к двери в дальние купальни.

Гуай Шао выплыл из прохладной воды дальнего бассейна, вздрогнув от контраста с воздухом. Он накинул просторный верхний халат. Шершавая ткань хлопкового халата зацепилась за загрубевшую кожу его ладоней. Гуан Фэн, услышав шаги Принца, резко встал со скамьи. Его спина выпрямилась, но в глазах все еще плавала мутная пелена не до конца развеянного забытья. Он молча подобрал свой доспех. Но не надел его, а лишь прижал тяжелые пластины к груди, закрывая недавние раны. Он почувствовал, как соленый привкус собственного пота на губах смешивается с горьковатым привкусом имбиря, оставшимся после умывания.

Когда все оделись, то пошли за Синь Хуа по коридорам обратно к его личным покоям. Тишина между ними была плотной, усталой.

Дверь в личные покои Принца распахнулась. Внутри царил приглушенный полумрак, нарушаемый лишь светом одной масляной лампы. Воздух был плотным от запахов: сладковатый сандал, горьковатая кожура мандарина и холодный, пыльный аромат жемчужного порошка.

Синь Хуа шагнул внутрь и обернулся к ним, все еще стоящим на пороге в мокрых халатах, с лицами, изможденными до предела. Его лицо, освещенное снизу мягким светом лампы, казалось высеченным из бледного камня. Усталость заострила черты, но в глазах, наконец, появилась тень прежней воли, стальная жилка. Он взмахнул рукой не в сторону коридора, а вглубь просторной приемной своих покоев, где у дальней стены стояли низкие лакированные лавки и лежали толстые ковры.

— Всё, — его голос прозвучал тихо, но с непререкаемой твердостью.— Дальше — только сон. Здесь. На полу, на лавках, на скамье — неважно. Спать. Не дежурить у моей двери, не ворочаться без сна. Спать. Это не просьба. Ваши сердца и умы истощены.

Он взглянул на Гуай Шао, который уже клевал носом, прислонившись к дверному косяку. Его веки слипались.

— Особенно ты. Упадешь с ног — никому не нужен.

Потом его взгляд уперся в Гуан Фэна. Юноша замер, почувствовав давление этого взгляда. Его челюсть сжалась. Плечи инстинктивно напряглись под грузом привычной ответственности. Он сделал вдох, чтобы возразить, найти слова о долге, о неприличии, о том, что их место не в покоях наследника. Но не успел.

— Молчи, — Синь Хуа отрезал резко, подняв ладонь. — Я не просил мнения. Охраны у дворца сейчас — как звезд на небе из-за всей этой свадебной суеты. Слуги скоро принесут суань цзао чань. Гуан Фэн, выпей.

Он вздохнул и махнул рукой в сторону окна, за которым маячили четкие силуэты стражников у ворот и по периметру.

— Вызови хоть десяток на смену у моей спальни, если твоя душа не на месте. Но вы оба — ложитесь здесь и сейчас. И спите. Пока не проснетесь сами. Не сделаете мне хуже, только выспавшись. Я сказал.

Гуан Фэн замолк. Слова протеста застряли у него в горле, разбиваясь о каменную стену приказа. И, что важнее, о тяжесть, навалившуюся на него с новой силой. Он сжал руку на доспехе так, что костяшки побелели, но кивнул. Это было коротко, резко, больше похоже на спазм, чем на согласие. Но это было все, на что он был способен. Мысль о том, что они будут спать в приемной Принца, казалась кощунственной, но приказ был ясен.

«В походах спали рядом...»

Мелькнуло где-то в глубине сознания, но тут же утонуло в усталости.

— Хорошо, — проскрипел Гуай Шао, уже почти не открывая глаз и шатаяясь к ближайшему ковру, как к спасительному острову. — Спим... спим... здесь...

Синь Хуа проводил их взглядом. Один человек был шатающийся от сна и готовый рухнуть где стоя, другой, напряженный, но сломленный усталостью и немыслимостью ситуации. Он вздохнул. Потом резко повернулся и шагнул вглубь своих покоев, к двери в спальню, захлопнув ее за собой с глухим стуком.

Гуан Фэн еще секунду стоял, уставившись на дверь спальни Принца, как будто силой воли мог проникнуть сквозь нее. Встать на пост — нарушить прямой приказ. К тому же дрожь в ногах и туман в голове были сильнее. Он услышал глухой стук. Гуай Шао рухнул на ковер у стены, свернувшись, как кот, и мгновенно погрузившись в забытье. Гуан Фэн медленно, будто скрипя всеми суставами, опустился на жесткую лавку. И, не раздеваясь дальше исподнего, откинулся на спинку лавки.

Тяжесть навалилась мгновенно. Темнота за веками была густой и желанной. Где-то рядом тихо посапывал Гуай Шао. Гуан Фэн сжал зубы, пытаясь отметить в сознании последние звуки из коридора за дверью покоев. Это были шаги смены? Но усталость накрыла его черной, волной, прежде чем он успел что-либо услышать или осознать всю немыслимость своего нынешнего места. Сознание полностью отключилось.

___

Нанму (楠木) — Ценная порода китайского дерева, прочная и ароматная. Использовалась в строительстве дворцов, мебели и панелей, как в тексте. Символизирует роскошь и статус.

Травяное письмо (草书, цаошу) — Стиль китайской каллиграфии, стремительный и текучий, где иероглифы часто сливаются в непрерывную линию. Сравнение теней с этим письмом подчеркивает их изменчивость и загадочность.

Призрачная орхидея — Редкий и прекрасный цветок, часто ассоциирующийся в китайской культуре с чем-то эфемерным, недостижимым и неземным.

Суань цзао чань (酸枣婵) — Напиток из кислых фиников (цзао), традиционно используемый в китайской медицине для успокоения нервов и улучшения сна. Синь Хуа приказывает принести его именно Гуан Фэну, чтобы тот наконец расслабился.

Жемчужный порошок — Косметическое средство в традиционной китайской косметологии, использовавшееся для осветления кожи лица.

Сяодяо (小调) — Дословно «малый напев». Короткая лирическая песня, часто народная.

Цзюйли (剧丽) — Здесь, скорее всего, имеется в виду не термин, а описательное выражение. «Распев цзюйли» можно понять как «напев, обладающий драматической, яркой красотой». Гуан Фэн, анализируя странный напев Гуай Шао, пытается найти ему культурную аналогию.

Тяжесть Покрова и Воли. (被褥与意志之重。)

Серый, тусклый свет зари едва пробивался сквозь тяжелые шелковые ткани в покоях Наследного Принца. Тишина была неподвижной, нарушаемой лишь мерным, глубоким дыханием трёх юношей. Гуай Шао лежал на толстом ковре у стены, свернувшись калачиком. Лицо его было утонуто в складки грубой ткани одежды. Гуан Фэн сидел на твердой лавке, откинувшись на спинку. Его голова беспомощно свисала на грудь. Рот был приоткрыт. А челюсть расслаблена до неприличия.

Дверь в покои Наследного Принца открылась беззвучно.

В проеме возникла фигура Князя Пустоши. Он вошел бесшумно. Пронзительный взгляд мгновенно охватил комнату. Он замер на миг, оценивая картину: спящий Гуай Шао, бесчувственный Гуан Фэн, брошенные вещи. На непроницаемом лице Владыки не дрогнул ни один мускул.

Он прошел мимо стражей абсолютно бесшумно, не замедлив шага и не обернувшись. Как будто спящие тела были не более чем мебелью. Его тень скользнула по лицу Гуан Фэна, но тот даже не дрогнул, погруженный в бездонный сон крайней усталости.

Мужчина исчез в глубине покоев, за дверью в личную спальню сына.

Минуту спустя он вышел обратно. Рядом с ним, бледный как луна, шатающийся от остатков сна и новой волны истощения, шел Синь Хуа. Принц был лишь в легких исподних одеждах, волосы спутаны, глаза запавшие. Его отец твердой рукой вел его ко входу, прямо к спящим стражам.

— Проснись, — тихо, но с невероятной силой произнес Князь Пустоши, обращаясь к сыну. Его взгляд был устремлен на Гуан Фэна и Гуай Шао. — Открой глаза. И скажи мне. Что ты видишь?

Синь Хуа моргнул, пытаясь сфокусироваться. Его взгляд упал на спящего Гуай Шао, на обмякшего Гуан Фэна, на брошенные вещи. Он вдохнул. Усталость смешалась с внезапно подступившей яростью.

В это мгновение Гуан Фэн вздрогнул всем телом. Инстинкт, вбитый годами службы, прорвался сквозь сон. Его фиолетовые глаза широко раскрылись, уловив присутствие Принца и Владыки. Ужас испепелил остатки сна. Он вскочил так резко, что закружилась голова. Юноша потерял на миг равновесие.

— Владыка!

Он бессознательно шагнул вперед, пытаясь встать прямо, но его ноги подкосились от слабости и страха. Звук разбудил Гуай Шао. Тот взвизгнул от неожиданности, кувыркнулся, пытаясь встать. И шлепнулся обратно на ковер, безмозгло уставившись на Князя Пустоши глазами полными паники и стыда.

— Какой позор! — Зарычал Князь Пустоши. — И это элитная охрана?!

Синь Хуа вскинул руку в резком жесте, останавливая попытку Гуан Фэна защитить его. Его взгляд уперся прямо в ледяные глаза отца.

— Что я вижу? — хрипло начал Синь Хуа. — Я вижу двоих людей, которые отдали мне всё до последней капли! Которые были полностью измотаны, но стояли до конца. Которые выполнили МОЙ ПРИКАЗ — отдохнуть здесь, под моей защитой, потому что так решил их господин.

Он сделал шаг вперед, игнорируя Гуан Фэна, который замер, побледнев до синевы.

— Отец, ты видишь спящую стражу? Хорошо. Значит, приказ их господина был выполнен! Они спят, потому что я сказал им спать. Потому что завтра им снова придется рвать жилы! А если кто-то смог пройти мимо... Так ли хороша императорская стража?

Он замолчал. Грудь бурно вздымалась. В комнате повисла тишина. И в этой звенящей тишине, не сговариваясь, Гуан Фэн и Гуай Шао рухнули ниц перед Князем Пустоши глубокий, земной поклон. Они не смели даже дышать, ожидая немедленной и страшной кары, которая должна была обрушиться теперь уже не только за их нерадивость, но и за неслыханную дерзость их господина.

Князь Пустоши долго смотрел на сына. Казалось, время в комнате застыло, превратившись в плотный, тëмный лед. Его взгляд, лишенный всякой человечности, осматривал, взвешивал, оценивал каждую деталь. Синеву под впалыми глазами, резкую линию скул, проступающую под натянутой кожей, тонкие пальцы, сжатые в бессильные кулаки. Но что искал он в этом изможденном лице? Следы слабости? Трещины, в которые можно было бы вставить клин своего авторитета и сломать волю?

Но вместо ожидаемой слабости Император узрел в сыне подобие осенней хризантемы. На его лице не было ни тени страха, ни капли сомнения. Была лишь ярость и выжженная до пепла усталость, а ещё безрассудная, абсолютная уверенность в своей правоте.

Мысли Князя Пустоши потекли холодными ручьями:

«Наконец-то. Горит. Не тлеет углем послушания, а горит открытым пламенем. Пусть даже пламенем гнева. Сломал бы другого. Уничтожил. Но он... он стоит. И не просто стоит — наступает. На меня.»

Взгляд его скользнул за спину наследника, где теснились верные слуги, подобно стае журавлей, следующих за вожаком.

«Глупо. Опасно. Безрассудно. Защищать слуг, как братьев. Ставить свою волю выше устава. Он боится их потерять. Интересно.»

И вдруг... что-то сместилось в непроницаемой маске его лица. Мышцы вокруг глаз чуть смягчились. Уголки губ дрогнули. Это была тень признания, проступившая, как древний символ на потрескавшейся глине. Уважения? Да. Но не только. Это было глубокое, безмолвное удовлетворение. Он видел не дерзкого юнца. Он видел рождение приемника.

— Хэн, — произнес он коротко, сухо. Голос все так же был лишен тепла, однако в нем не было ни гнева. — Ты вырос, Синь Хуа.

Он повернулся, его взгляд скользнул по остолбеневшим стражам.

— Вы вели себя неподобающе. Но...

Он сделал паузу, взвешивая слова.

— Приказ господина превыше слепого следования уставу. Иногда.

Он вновь посмотрел на сына.

— Они остаются. Спите. Синь Хуа, я доверяю тебе самому определить их проступок и меру искупления. Но если я увижу, что твоя милость взрастила в них беспечность, то я исправлю эту ошибку. Лично.

Взгляд Владыки остановился на них еще на мгновение. Он был тяжелый, оценивающий, но без прежней убийственной холодности. Потом он развернулся. И так же тихо вышел.

Синь Хуа наконец выдохнул. Плечи его обвисли под внезапно вернувшейся тяжестью. Ярость угасла, оставив лишь пустоту и непреодолимую потребность снова рухнуть в постель. Он кивнул, коротко, без сил что-либо добавить. Его тусклый и потухший взгляд упал на Гуан Фэна и Гуай Шао.

— Всё, — проскрипел он, разворачиваясь и бредя обратно к своей спальне. — Я спать. Заприте дверь. И... спите.

Дверь в спальню захлопнулась за ним с глухим стуком.

Гуан Фэн и Гуай Шао сидели, не двигаясь, не веря услышанному. Гуан Фэн медленно, судорожно вдохнул. Его взгляд упал на брошенную одежду. Стыд, облегчение и глубокое, немое потрясение от слов Принца и реакции Владыки смешались в нем в невыносимый шёлковый клубок. Он посмотрел на Гуай Шао. Тот сидел, обхватив себя руками, пытаясь сдержать дрожь.

Без слов Гуан Фэн подошел к двери и задвинул тяжелый засов. Звук глухо отдался в тишине. Он обернулся, вновь встретившись взглядом с Гуай Шао. Никто не сказал ни слова. Никто не лёг. Они просто стояли в полутьме комнаты Принца, слушая тишину за дверью спальни и пытаясь осмыслить немыслимое утро.

Гуан Фэн посмотрел на задвинутый засов. Жест был бессмысленным. Князь Пустоши уже давно вошел и вышел, доказав тщетность любых засовов. Юноша сжал кулаки, пытаясь вызвать хоть искру привычной ярости на себя, на ситуацию, но... ничего. Только тяжесть сдавила горло и навалилась на плечи. Мысли о нарушении устава, о неслыханной дерзости Принца, о том, что Владыка видел их такими... они всплывали, как пузыри из глубокого ила, и тут же лопались, не успев оформиться.

— Гуан... — прохрипел Гуай Шао, его голос дрожал, глаза бегали по комнате. — Что... что мы...

— Молчи, — выдохнул Гуан Фэн, не глядя на него. Слово пробилось сквозь преграду усталости. — Приказано... спать.

Он сделал шаг к твердой лавке. Ноги подкашивались. Гуан Фэн не разделся. Просто рухнул на нее боком. Дерево впилось в бедро, в ребра. Боль была тупой и далекой. Он свернулся, подтянув колени, спиной к комнате, лицом к холодной стене. Потом вжал голову в согнутую руку, закрыв глаза. И попытался вдохнуть глубже, вытолкнув ужас и стыд. Но дыхание было поверхностным и рваным. Сознание плыло, сползало в темноте, цеплялось за обрывки утра: ледяной взгляд Владыки, горящие глаза Принца, звук удара его собственных коленей опол... «Ты вырос».

Где-то рядом охнул Гуай Шао. Он тоже рухнул на ковер, зарылся лицом в шершавую ткань, свернувшись еще туже. Тихий, сдавленный всхлип донесся до Гуан Фэна, но он не обернулся. У него не было сил даже на это. Все наконец заснули.

Было непонятно, сколько прошло времени. Свет изменился. Из серого предрассветного полумрака он стал теплым, янтарным, косым. Он пробивался сквозь щель в свисающих тканях, ложась пыльной полосой на каменный пол и касаясь края ковра, где лежал неподвижно Гуай Шао.

Гуан Фэн очнулся не сразу. Сознание возвращалось мутно, медленно, как сквозь густой сироп. Он приоткрыл глаза, морщась от света. Сначала он увидел потолок. Это был знакомый потолок комнаты принца.

«Значит не сон...»

Вторая мысль ударила тупо, без острой боли, но с тяжелым осознанием: Они проспали. Сколько? Он медленно, со скрипом, повернул голову. Янтарный свет говорил ясно — шел вечер. Почти целый день. Ужас должен был схватить за горло, заставить вскочить. Но... ничего. Тело отказывалось подчиняться. Мысли о проступке, о Князе Пустоши, о словах Принца...

«Князь... видел... спящими... Принц... защитил... Вырос...»

Отдельные обрывки без эмоций. Его разум был выжженным полем после битвы.

Гуан Фэн услышал движение. Гуай Шао заворочался на ковре, тихо застонал, потягивая затекшие конечности. Потом приподнялся на локте. Заспанные, янтарные глаза уставились в теплую полосу света на полу. Он потрогал лицо, словно проверяя, цел ли. Потом медленно огляделся, останавливая взгляд на неподвижной фигуре Гуан Фэна на лавке. В его глазах не было паники утра, только глубокая отрешенность и вопрос.

— Вечер? — прохрипел Гуай Шао.

Гуан Фэн не ответил. Он лишь закрыл глаза снова, глубже вжимаясь в твердое дерево лавки. У него не было сил. Ни физических, ни душевных. Только один ясный, непреложный факт, пробившийся сквозь пустоту. Они выполнили последний приказ. Спали. Теперь нужно просто лежать, пока силы не вернутся. Если вообще вернутся.

Ночь опустилась на покои принца так же быстро, как пролетел весь день. Холодный воздух просачивался сквозь старые стены дворца, наполнив покои запахом трав. Гуан Фэн, даже в глубоком оцепенении, свернулся еще туже на твердой лавке. Его плечи подрагивали от холода. Гуай Шао во сне всхлипнул, подтягивая края грубого халата под себя.

Дверь в спальню бесшумно приоткрылась. Синь Хуа вышел бесшумно из своей спальни. Его движения были медленными и осторожными. Следы глубокой усталости все еще лежали на нем тяжелым одеялом. Он направился к кувшину с водой у стены, налил себе чашу. Глотки были медленными и сосредоточенными.

Юноша повернулся. Его отрешенный и тусклый взгляд скользнул по спящим. Гуай Шао лежал, свернувшийся на ковре. Гуан Фэн же спал на лавке. На лице Принца не мелькнуло ни раздражения, ни снисходительности. Только мимолетная тень чего-то... понимания.

Он отставил чашу. Бесшумно скрылся обратно в спальню. Через несколько мгновений вернулся, неся в руках два плотных, шерстяных покрывал. Видимо, они были запасные с его собственной постели или из сундука. Подошел сначала к Гуай Шао. Наклонился, осторожно, не будя, расправил покрывало и накрыл его сверху. Движения были неуклюжими, лишенными привычной грации, но удивительно бережными.

Потом подошел к лавке. Гуан Фэн вздрогнул во сне от шагов, но не проснулся. Синь Хуа взглянул на его застывшее тело. На миг замешкался. Потом аккуратно перекинул покрывало через его согнутую спину и плечи, стараясь не прикасаться. Тяжелая шерсть легко укрыла фигуру. Он постоял секунду, убедившись, что покрывала не сползут, развернулся и так же бесшумно исчез в своей спальне. Дверь тихо закрылась.

Утро следующего дня было уже по-настоящему светлым. Солнечные лучи пробивались сквозь тонкую ткань, освещая пылинки в воздухе.

Гуан Фэн очнулся первым. Ощущение было... другим. Не то свинцовое падение в бездну, что вчера. Голова была ясная, тяжесть в теле осталась, но теперь она напоминала просто усталость после долгого перехода, а не предсмертное истощение. Он потянулся, ощущая скрип суставов, но уже без острой боли. И тут его взгляд упал на плечо.

На нём было тяжелое, шерстяное покрывало. Качественное, дорогое. Не его. Совсем не его. Память тупо перебирала вчерашние образы — холод, лавка, Владыка, Принц... Покрывала не было.

Он медленно приподнялся, ощупывая ткань. Тепло все еще сохранялось в шерсти. Он оглянулся. Гуай Шао ворочался на ковре, также укрытый идентичным покрывалом, бормоча что-то сонное. Понимание пришло медленно.

«Принц. Ночью?»

Что-то сжалось у него внутри. Это было сложное, незнакомое чувство. Тепло? Неловкость? Признательность? Гуан Фэн не умел называть это. Он лишь сжал край покрывала в кулаке, ощущая грубую текстуру шерсти. И отвернулся, уставившись в стену. Его уши, вопреки воле, залились легким румянцем.

Через время дверь в спальню распахнулась. Синь Хуа стоял на пороге, одетый в простой черный ханьфу, волосы были туго собраны. Следы усталости под глазами еще были, но взгляд уже приобрел привычную остроту и ясность. Он взглянул на Гуан Фэна, сидящего скованно на лавке под покрывалом, на Гуай Шао, потягивающегося на ковре и растерянно ощупывающего незнакомую ткань.

— Вы проснулись? — спросил Принц. Его голос был ровным, обыденным, без намека на вчерашнюю бурю или ночную заботу. — Хорошо. — Он махнул рукой в сторону двери в коридор. — Через пять минут здесь будет еда. Вам обоим нужно наконец поесть.

Он говорил как о само собой разумеющемся. Без упреков за вчерашнее или благодарности за прошлые заслуги. Гуан Фэн скинул покрывало и встал. Мышцы отозвались тугой болью, но послушались. Он не поднял глаз на Принца, сосредоточенно глядя на свою брошенную одежду. Потом коротко и резко кивнул.

— Да, Принц, — выдохнул он. — Наказание...

— Не сейчас.

Гуай Шао, сбросив покрывало, вскочил на ноги. Румянец здоровья постепенно вытеснял мертвенную бледность. При слове «еда» его живот громко заурчал. Он растерянно погладил шерсть покрывала, потом посмотрел на Синь Хуа, широко улыбнувшись, искренне, глупо, счастливо.

— Еда! Да! Я готов! — обрадовался он, уже суетясь на месте, будто силы вернулись с утроенной скоростью.

Синь Хуа едва заметно дрогнул уголком губы. Тень облегчения пролегла под глазами. Он отвернулся, глядя на дверь, откуда вот-вот должны были принести много подносов. Покрывала лежали сброшенными на лавке и ковре. Но тепло от них уже сделало свое дело. Они были живы. Они могли стоять. Они могли есть. Они могли снова дышать.

Яд, что зреет в зрачках. (眸中酿毒 。)

Князь Пустоши подошел к окну, взирая на вечный туман Пустоши. Внизу клубилась белесая бездна, поглощающая весь скудный свет. Его пальцы с кольцом, украшенным кроваво-красным камнем, сжали каменный выступ. Стихи сорвались с его губ и упали в тишину, как сухие лепестки в могильную яму.

— «Вопрошают: зачем в горах синих живу? Улыбаюсь, безмолвствую, сердцем пою. Убегают персики с влагою прочь,

Есть иной мир — неземная страна.»

В кабинете, за его спиной, царило напряженное молчание, нарушаемое лишь шелестом парчи и тихим перешептыванием. Несколько сановников и военачальников Пустоши стояли, склонив головы, ожидая, когда их повелитель снизойдет до объяснений. Они напоминали стайку воробьев, нахохлившихся перед грозой, — жалких и неприметных в своих темных, расшитых серебряной нитью одеждах. Пот заливал Военному Министру Чжану воротник, делая ткань липкой и противной.

— Советник Чжоу, — тихо, чтобы не мешать размышлениям Владыки, обратился один из чиновников к старому, сухопарому мужу с тщательно уложенной одеждой. — Вы допускаете, что Альянс всерьез надеется на этот союз?

— Надежда — удел слабых, Военный Министр Чжан, — так же тихо парировал мужчина. — Они видят возможность. Возможность приручить бурю. Они слепы к тому, что буря может сокрушить и возницу.

— Принцесса Альянса... Кукла. Разряженная, важная кукла. Ее отец, Верховный Лорд... Старый лис. Думает, что впрягает в свою телегу молодого быка? Думает, что кровь Пустоши укрепит его трон?

— Осмелюсь заметить, Ваше Величество, — почтительно склонил голову Советник Чжоу, — даже кукла может стать ценным символом в руках умелого кукловода.

Князь Пустоши отвернулся от окна. Его тень, искаженная тусклым светом единственной жаровни, заплясала на стене. Он начал медленно расхаживать по кабинету, трогая по пути разные предметы.

— Они все видят лишь первый шаг. Брак. Союз. Мощь двух домов.

Он остановился перед картой Проклятых Земель, висевшей на стене. Это был огромный кусок выделанной кожи, на котором горы были вышиты черным шелком, а реки отмечены поблекшим золотом. Его палец с кровавым перстнем ткнул в центр Альянса.

— Это мудрый и предусмотрительный шаг, Ваше Величество, — поддакнул другой, более тучный сановник. — Мир с Альянсом откроет наши восточные границы для торговли...

— Мир? — резко обернулся к нему мужчина в ало-черных одеяниях. И сановник замер, словно пораженный стрелой. — Торговля? Ты говоришь о крохах с императорского стола, в то время как нам предлагают весь пир. Они не видят второго шага. И третьего.

Голос зазвучал в кабинете, тихий, но заполняющий все пространство, обращенный не к военачальнику и сановникам, а к самому себе, к камням дворца, впитывавшим его волю.

— Сын... Синь Хуа... — шепот был почти ласковым, но ледяным. — Мой достойный наследник. Моя лучшая фигура на доске. Он возьмет эту куклу в жены. Он скрепит союз своей кровью. Он подарит Альянсу иллюзию родства с Пустошью. Иллюзию силы.

Он повернулся, его взгляд упал на спинку своего трона, вырезанную в виде разверстой пасти теневика.

— А потом... — Воздух сгустился от демонической ци. — ...потом, когда старый лис расслабится, поверит в прочность уз, втешется в нашу «семью»... он умрет. Не сразу, через время.

Слово «умрет» прозвучало не как угроза. Солнце взойдет, трава вырастет, Верховный Лорд Альянса умрет.

— Неудачное падение с лошади. Неизлечимая болезнь, подаренная доброжелательным слугой. Или... Хэ-хэ! И тогда... — голос Князя Пустоши окреп, зазвенел сталью, — ...когда Альянс охватит хаос скорби и дележка трона... когда эти кланы начнут грызться, как псы над падалью... явится Синь Хуа.

Он снова подошел к карте. Его палец лег на земли Альянса.

«Их древний нефрит станет ступенькой под моей ногой.»

Мужчина шагнул дальше и продолжил говорить:

— Преданный зять. Законный наследник по праву крови и брака. С Теневым Клинком в руке и армиями Пустоши за спиной. — Усмешка стала откровеннее. — Он «восстановит порядок».

«Защитит» наследство своей покойной жены. От коварных заговорщиков и неверных подчинённых.

Князь Пустоши представил сына на троне Проклятых Земель. Не рядом с ним. На чужом троне. Но под его незримым, железным контролем.

— И Альянс... нет, уже не Альянс... — он махнул рукой, стирая старые границы, — ...Проклятые Земли станут провинцией Пустоши. Их армии — нашими войсками. Их ресурсы — нашей кровью. Их древняя мощь... моей ступенькой.

Он замолчал, наслаждаясь грандиозностью плана. В его глазах отражалось пламя жаровни.

— Синь Хуа... — голос снова стал тихим, почти задумчивым. — ...ты будешь править ими, пока я правлю Пустошью. Мой самый любимый и дорогой сын... А потом... — Мужчина подошел к своему трону и опустился на него. Камень принял его вес, как часть себя. — ...потом посмотрим. Возможно, трон Проклятых Земель станет для тебя... постоянным местом. Вдали от Пустоши. Пока я навожу порядок здесь и за ее пределами.

Собравшиеся поклонились в унисон, понимая, что аудиенция окончена. Их лица были масками почтительности.

— Ваша воля — закон, — хором произнесли они и начали молча удаляться.

Мужчина откинулся на спинку. Его тень слилась с резными фигурами трона. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей.

Союз был не целью. Он был первой костяшкой пай-гоу в череде падений, которые должны были привести к единственному итогу. Вся тьма под одной рукой.

— Такова судьба всего сущего. Расцвести, чтобы быть сорванным. Возвыситься, чтобы быть растоптанным.

К этому часу в комната Наследного Принца наполнилась пряным ароматом. Слуги расставили перед ними много различной еды. Густую похлебку с бараниной, свежий рис, тушёные овощи, кувшин рисового вина и ещё несколько блюд из рыбы. Запах был настолько насыщенным, что у Гуай Шао сразу заурчало в животе. Он уже потянулся за палочками.

Вдруг его взгляд упал на пар, густо поднимавшийся из похлёбки. Юноша замер с палочками на весу, его глаза загорелись.

— О-о! — воскликнул он, тыча палочкой в струйку пара. — Смотрите-ка, какой ровный дым столбом! Прямо как дым от жертвенных курительных палочек в храме предков! Это же добрый знак! Значит, духи наших предков одобряют наш завтрак и... э-э... благословляют наш сегодняшний сон! — Он сам тут же смутился своей логике, но тут же нашёлся: — Или, может, они просто хотят, чтобы мы им немного оставили?

Синь Хуа, который уже с закрытыми глазами и с выражением глубокой усталости на лице подносил ложку супа ко рту, медленно опустил её обратно. Он приоткрыл один глаз, глядя на Гуай Шао.

— Гуай Шао, — голос Принца был глухим и безжизненным. — Если духи предков являются к тебе в виде пара от бараньего жира, то им, видимо, действительно нечем заняться на том свете. Может, предложить им сыграть в кости?

— А можно! — тут же оживился Гуай Шао, совершенно не смутившись. — Я как раз видел, что в углу валяются несколько старых монет! Мы можем кинуть их и посмотреть, угадают ли они! Если угадают — нальём им вина, если нет... ну... значит, они просто любят похлёбку!

Он так радостно ухмыльнулся, что, казалось, его лицо вот-вот треснет.

Гуан Фэн, молча и методично уплетавший рис, не поднимая головы, лишь чуть скосился в сторону болтуна. Он ничего не сказал, но его плечи напряглись — то ли от сдерживаемого смеха, то ли от желания затушить Гуай Шао в его же миске с супом.

Синь Хуа с тихим, долгим выдохом, в котором утонули все остатки его сил, снова поднял ложку.

— Просто ешь, — пробормотал он, уже обращаясь к своей похлёбке. — Пока твои предки не решили присоединиться к нам лично.

Гуай Шао, обжегшись о горячую похлебку, с шумом втянул воздух и принялся обмахивать рот ладонью.

— Ай-ай-ай! Вот ведь, торопиться не надо, а я... — он вдруг снова оживился, глядя на свой обожженный язык в отражении ложки. — Говорят, если обжечь язык самым первым куском — значит, первая же новость дня будет горячей! Вот и отлично! Может, нам объявят, что свадьба отменяется?

Синь Хуа, не отрываясь от еды, пробормотал в свою миску:

— Единственная горячая новость в том, что ты сейчас останешься без завтрака. Если не обожжешь язык, то подавишься от болтовни.

— О, нет, Принц, я уже почти молчу! — поспешно заявил Гуай Шао, набивая рот рисом. Но через секунду, с трудом прожевывая, он снова выдавил: — Кстати, о новостях... Вы не слышали, повар Ло утром ругался с поставщиком тофу? Тот, видите ли, принес тофу не той степени упругости! Говорил, что для утреннего супа нужен тофу, который не развалится, а тот принес — хлюп-хлюп! Прямо как... — он огляделся в поисках сравнения и его взгляд упал на Гуан Фэна, — как лицо Гуан Фэна, когда он просыпается!

Гуан Фэн, до этого молча и сосредоточенно уничтожавший порцию тушеных овощей, резко поднял на Гуай Шао взгляд. В его глазах мелькнула безмолвная угроза, но он лишь с еще большим усердием вонзил палочки в кусок мяса.

Синь Хуа поставил чашу с легким стуком.

— Гуай Шао.

— Ммм?

— Следующий звук, который ты издашь, будет стоить тебе недели чистки ночных горшков за старшими евнухами. Понял?

—...

— ПОНЯЛ?

Гуай Шао энергично закивал, прижав палец к губам, с выражением наигранного ужаса на лице.

На следующие пять минут воцарилась блаженная тишина, нарушаемая лишь звоном палочек и чаш. Гуан Фэн позволил себе расслабить плечи на волосок.

Но потом Синь Хуа замер и произнёс:

— Ци Лань...

Гуан Фэн повернул голову в сторону Принца.

— Он в соседней комнате. Я совсем забыл о нём.

Принц провёл рукой по лицу. Его голос звучал глухо, с усталым раздражением на себя.

— Проклятье!

Он резко повернулся к двери, где стояла дневная стража.

— Стража. — Крикнул он одному из них. — Найдите лекаря. Того, что разбирается в ядах. Пусть осмотрит Ци Ланя. Он отравился болотным туманом, глаза поражены.

Стражник быстро склонил голову.

— Да!

— После — доложите мне о его состоянии.

— Да!

Стражник удалился, а Синь Хуа медленно вернулся к столу. Он не сел, а лишь опёрся руками о край, пальцы слегка сжались.

— ...чтоб тебя!

Гуан Фэн наблюдал за ним. Принц выглядел не злым. Усталость проникла до костного мозга.

— Вы не могли помнить всё, — пробормотал Гуан Фэн.

Синь Хуа бросил на него короткий взгляд, но ничего не ответил. Просто тяжело выдохнул и наконец опустился на циновку.

— Ешьте.

Гуай Шао, который всё это время нервно переминался, тут же схватил палочки.

— Надеюсь, Ци Лань поправится.

Синь Хуа налил себе рисового вина, но не пить не стал, лишь смотрел в чашу.

— Если целитель успеет.

Гуан Фэн нахмурился.

— Он выжил в болотах. Справится и с этим.

Синь Хуа ничего не ответил.

Просто поднял чашу и медленно выпил.

Дверь в комнату Ци Ланя приоткрылась бесшумно. Целитель, сухопарый старик с кожаной сумкой через плечо и проницательным взглядом, вошел, оглядевшись. В небольшой, скромной комнате царил полумрак. Ставни были плотно закрыты. Единственным звуком было тяжелое, ровное дыхание спящего человека на кровати у стены.

Из соседней приёмной доносились приглушённые звуки. Стук посуды, неразборчивые обрывки фраз Гуай Шао, глухой голос Гуан Фэна. Слышно было, как едят. Целитель кивнул, оценивая обстановку, и тихо прикрыл дверь, отсекая посторонние шумы.

Он подошёл к Ци Ланю, не торопясь. Поставил сумку на пол и опустился на колени рядом. Молодой господин спал, но сон его был тревожным. Лицо осунулось, бледное, с синеватыми тенями под глазами. Особенно выделялись веки. Они были неестественно припухшими, кожа вокруг глазниц красной и воспалённой, будто обожжённой.

Целитель вздохнул. Звук был едва слышен. Он осторожно, кончиками пальцев, прикоснулся к лбу Ци Ланя. Проверил жар. Потом, с тщательностью, начал осмотр. Аккуратно, чтобы не разбудить, он приподнял веко правого глаза. Зрачок под ним был мутным, не реагировал на слабый свет, проникавший в комнату. Целитель покачал головой, пробормотав что-то невнятное про «болотную гниль» и «едкую гадость».

Повторил тоже самое с левым глазом. Картина была та же. Воспаление, помутнение, отсутствие реакции. Целитель склонился ниже, почти касаясь носом лица Ци Ланя, всматриваясь в состояние кожи. Его движения были точными, выверенными, без лишней суеты. Проверил течение ци. Оно было крайне неровное. Меридианы также сильно повреждены. Ци Лань застонал во сне, почувствовав прикосновения. Его голова беспомощно повернулась. Мужчина отстранился, давая ему успокоиться, наблюдая, как тот снова погружается в тяжёлый сон, лишь дыхание стало чуть более прерывистым.

Старик открыл свою сумку. Достал небольшую глиняную баночку с густой, тёмной мазью, издающей резкий, горьковато-травяной запах. Окунул в неё тонкую деревянную лопаточку. Затем, с невероятной бережностью, начал наносить мазь на воспалённые веки спящего. Даже во сне тело юноши напряглось от прикосновения и холода мази. Мускулы на скулах дрогнули, губы сжались. Но целитель продолжал свое дело. Наложил тонкий, ровный слой на оба глаза.

— Терпи, — шепнул он так тихо, что слова растворились в тишине комнаты, заглушаемые доносящимся из-за стены звуком опустошаемой миски. — Жжёт — значит есть шансы.

Он наложил мазь, аккуратно размазал её подушечкой пальца по краю, избегая попадания на ресницы. Потом достал из сумки два длинных, узких отреза мягкой, чистой ткани для повязки. Сложил их крест-накрест и так же осторожно, стараясь не потревожить сон, наложил на глаза Ци Ланя, зафиксировав концы на затылке легким узлом.

Работа была сделана. Целитель посидел на ещё мгновение, наблюдая за больным. Ци Лань, казалось, немного расслабился под повязкой, хотя дыхание всё ещё было поверхностным. Лишь изредка под повязкой вздрагивали веки. Он тихо вышел из комнаты, так же бесшумно прикрыв дверь, оставив Ци Ланя одного.

Дверь в приемную Принца открылась практически бесшумно. Мужчина появился в проеме. Его сумка висела тяжелее, чем когда он заходил. В приемной царила уставшая тишина после еды. Гуай Шао, обжигаясь, доедая последние ложки похлебки из миски. Гуан Фэн сидел, опершись локтями на стол. Его взгляд был расфокусирован, пальцы медленно вращали пустую чашу. Синь Хуа отодвинул от себя пустую посуду. Он сидел чуть поодаль, спиной к стене. Глаза были полуприкрыты. Остатки трапезы дымились на столе.

Целитель остановился на почтительном расстоянии от стола Принца. Звук шагов заставил Гуан Фэна поднять голову, Гуай Шао оторвался от миски. Синь Хуа медленно открыл глаза. Его тусклый и усталый взгляд сфокусировался на старике.

— Осмотрел, Ваше Высочество, — голос целителя был тихим, ровным, не нарушающим тишину.

Синь Хуа кивнул почти незаметно.

— Говори.

— Глаза поражены сильно. Яд тумана... едкий, коварный. Зрачки на свет не отзываются. Яд проник в каналы глаз, нарушил течение ци и крови. — Мужчина делал паузы, давая скупой информации впитаться. — Слепота... возможна.

Гуай Шао ахнул, прикрыв рот рукой. Гуан Фэн замер. Его пальцы перестали вращать чашу, сжав ее в кулак. Лицо Синь Хуа оставалось каменным. Только веки чуть опустились, словно от внезапной тяжести.

— Но... — продолжил целитель.— шанс есть. Наложил мазь — «Змеиный корень с золой Жу-жуна». Вытянет яд, снимет отек. Но нужна тьма. Полная. Три дня. Ни щелочки света. Иначе... — Он не договорил, но смысл был ясен. Иначе шанс исчезнет. — Повязку менять буду утром и вечером. Мазь — каждые четыре часа.

Он выдержал паузу, глядя прямо на Принца. Синь Хуа слушал. Казалось, он впитывал не слова, а самую суть. Шанс есть. Тьма. Три дня.

— Он справится?

— Чем больше спит, тем лучше тело борется. Я дам отвар для глубокого сна на ночь.

Синь Хуа снова кивнул. Его взгляд скользнул мимо целителя, в сторону закрытой двери в комнату Ци Ланя, будто пытаясь увидеть сквозь дерево того, кто терпит боль во тьме.

— Сделайте все, что в ваших силах. Тьма будет. Никто не войдет без вашего разрешения.

Мужчина склонил голову:

— Благодарю, Ваше Высочество. Начинаю с ночного отвара. Доложу об изменениях утром. — Он повернулся, чтобы уйти, но Синь Хуа остановил его жестом.

— Целитель Хань...

Старик обернулся.

— Шанс... — Синь Хуа произнес слово медленно, выверяя, — он реален?

— Если яд не проел глаза... и если он силен... шанс есть. Не большой. Но есть. Пять... может, шесть из десяти. Первый день покажет.

Пять из десяти. Шесть. Цифры, брошенные в тишину приемной, звучали громче крика.

Синь Хуа закрыл глаза на мгновение. Когда открыл, в них была все та же усталая решимость.

— Достаточно. Идите. Делайте свое дело.

Целитель Хань уже направился к двери, сумка тяжело покачивалась у его бедра. Гуай Шао зевнул во весь рот, потирая глаза. Гуан Фэн потянулся, кости хрустнули. Вдруг Принц повернул голову. Его взгляд скользнул по целителю, уже почти скрывшемуся в дверном проеме.

— Целитель Хань. — Старик мгновенно замер, обернулся. — Осмотри и их. — Принц кивнул в сторону Гуан Фэна и Гуай Шао. — И меня.

Целитель Хань склонил голову.

— Да, Ваше Высочество.

Гуан Фэн нахмурился, но молча отодвинулся от стола, давая целителю подойти. Гуай Шао испуганно втянул голову в плечи.

— Руку, — мужчина подошел к Гуан Фэну первым. Его пальцы быстро нашли пульс, прижались к виску, бегло осмотрели шею, веки. — Глубокая усталость. Голова — давит? — Гуан Фэн кивнул коротко. — Будет давить. — Старец достал пакетик трав. — Завари. Утро, вечер. Снимет остроту. Главное — не нагружать шею. — Он ткнул пальцем в напряженные мышцы у Гуан Фэна под ухом. — Иначе — сведет так, что не повернешь.

Потом мужчина повернулся к Гуай Шао. Тот робко протянул руку. Пульс, глаза, горло. Целитель фыркнул.

— Молодой. Крепкий. Выжатый, но целый. Выспишься, будешь преждним. — Он шлепнул Гуай Шао по плечу. — И ешь меньше за один раз, больше пей горячей воды.

Наконец, целитель подошел к Синь Хуа. Принц не поднял головы, не протянул руку. Он просто сидел. Его взгляд был где-то далеко. Целитель сделал шаг ближе, внимательно, очень внимательно вглядываясь в лицо Принца. В запавшие глаза с лиловыми тенями. В резкие, болезненно очерченные скулы. В тонкие, бескровные губы. Он наклонился чуть, уловил ритм дыхания — поверхностный, чуть сбивчивый.

— Ваше Высочество... — голос целителя Хань стал тише, почти интимным в тишине комнаты. — Вы за гранью. Ци бурлит, как ядовитый туман. Тело требует не сна, а забвения. Вы перешли предел. Если не дадите себе глубокой тьмы и покоя... Сломаетесь. Телом. Или духом.

Он положил на стол рядом с принцем пакетик трав — заметно больше, чем Гуан Фэну.

— Стакан кипятка. Выпить до дна. Перед сном. Обязательно. Без него...

Он не договорил, но смысл висел в воздухе.

— Без него нормально не выспитесь. Раны? — спросил он уже громче.

Синь Хуа медленно, словно через силу, поднял правую руку. Показал глубокую, красноватую царапину на предплечье, края которой были чуть воспалены. Целитель кивнул, достал свой кувшинчик с зеленоватой мазью.

— Позвольте. — Быстро, ловко, он нанес слой мази. Ощущение было ледяным, затем жгучим. Синь Хуа даже не дрогнул. — Чисто. Затянется. Не тревожьте. — Он отступил. — Всем — покой. Тепло. Никаких доспехов. — Он поклонился. — С позволения, Ваше Высочество. Вернусь к Ци Ланю вечером.

Синь Хуа не ответил. Его пальцы лежали рядом с пакетиком трав. Он не смотрел на него. Не смотрел ни на что. Лишь через несколько долгих секунд его рука поднялась. Не дрогнув, он взял пакетик, сжал в кулаке так крепко, что бумага смялась.

— Хорошо, — наконец выдохнул он, звук был едва слышен.

Целитель поспешно вышел. Гуан Фэн встал, начал молча собирать со стола пустую посуду. Гуай Шао потянулся, зевнул снова. Синь Хуа сидел, сжимая в руке пакетик с травой. Его взгляд был устремлен на бронзовое зеркало, где отражались тени их измотанных, но все еще стоящих тел. Жар от мази на царапине был слабым напоминанием: боль еще есть. Значит, жив. Значит, есть, за что бороться. Даже если эта борьба сейчас — всего лишь сон.

Шëлк, пропитанный ядом. (浸毒之绸 。)

Синь Хуа проснулся от того, что кто-то будто дышал у него над лицом. Тень висела в воздухе, бесформенная, но ощутимая, как клубок тёмной ци, втягивающая в себя свет. Синь Хуа не шелохнулся. Не отвел взгляда. Просто медленно сжал пальцы в кулаки из-за подступающего гнева.

— Я проснулся. Уходи.

Тень замерла. Потом растворилась, как чернильная капля в воде.

Комната снова погрузилась в полумрак.

За окном небо было ядовито-лиловым. Ни рассвета, ни солнца, а только тусклое, больное свечение, будто где-то далеко горел пожар. И его отблески пробивались сквозь вечный туман.

Синь Хуа поднялся с кровати. Каменный пол леденил босые ступни. Он прошел к тяжелой чаше из черного базальта, наполненной водой, которая никогда не была теплой. Вода отражала его лицо: бледное, с резкими тенями под глазами, с губами, сжатыми в тонкую белую полосу.

Он плеснул воду в лицо.

— Сегодня.

Сегодня его свяжут.

Не цепями. Не заклятьями. Чем-то куда более страшным — обетом.

Церемония, как и у смертных, состояла из шести этапов. И все из них: нацай, вэньмин, нанцзи, начжэн, цинци и циньи были пройдены в кратчайшие сроки.

День свадьбы Синь Хуа начался не со света, а с лезвия. Холодное лезвие ножа в руках безмолвного слуги, чье лицо было скрыто капюшоном. Синь Хуа сидел перед зеркалом из отполированного обсидиана. Его отражение бледное, с темными кругами под глазами, казалось, утопало в глубине черного камня. Воздух в его покоях был густым от запаха воска и новых благовоний, от которых его тошнило. За окном ядовито-лиловое небо лишь слегка посветлело, окрасившись в грязновато-розовые тона у горизонта. Настоящего рассвета в Пустоши не бывало.

Церемониальные доспехи, приготовленные Мастерицей Айлинь, ждали его на подставке. Они были порождением великого мастерства и изощренной жестокости. Черный адамантит поглощал свет. Поверхность пластин была отполирована до зеркального блеска, отражая тусклое пламя свечей в покоях искаженными, дрожащими бликами. Инкрустации лунным серебром не украшали, а прорезали броню мертвенными узорами: гибкими символами подчинения, стилизованными шипами Теневого Древа, извивающимися по наплечникам и нагруднику.

Головной убор — высокая золотая заколка. Поверх доспехов набросили плащ из шкуры Древнего Теневика — тяжелый, маслянисто-черный. Каждое движение в этом облачении сопровождалось тихим, зловещим звоном, будто камни трутся друг о друга

Но самым отвратительным был алый пояс. Широкий, из тяжелого шелка, будто его сшили из тысячи лепестков ядовитых цветов, пропитанных кровью. Его повязали поверх нагрудника, туго стянув стальные пластины. Он резал глаз своей кричащей нелепостью на фоне абсолютной тьмы доспехов.

Гуан Фэн стоял у дверей покоев Синь Хуа, скрестив руки на груди. Его лицо было каменным, но в глазах читалась тень беспокойства. Гуай Шао, напротив, не мог усидеть на месте. Он переминался с ноги на ногу, покусывал губу, взгляд его то и дело скользил к закрытой двери, а потом уходил вглубь коридоров.

— Сколько еще? — прошептал он, будто боялся, что его услышат даже сквозь толстые стены.

— До церемонии два часа, — ответил Гуан Фэн, не меняя выражения лица. — Он выйдет, когда будет готов.

— Но он же... — Гуай Шао замолчал, сглотнув.

Он хотел сказать: «Он же едва держится на ногах от переживаний.»

Недавний осмотр целителя не был простой формальностью. Синь Хуа перешел все допустимые границы. Его тело в его шестнадцать лет было изношено до предела. Ци бурлила, а глаза... Гуай Шао никогда не видел такого пустого взгляда у Принца. Даже после самых жестоких битв.

Дверь открылась беззвучно.

Тень слуги скользнула в коридор, исчезнув в ближайшем повороте. На пороге стоял Синь Хуа.

Гуан Фэн слегка прищурился. Гуай Шао замер.

Принц был облачен в церемониальные доспехи с инкрустациями лунного серебра, мертвенными узорами, словно вырезанными на его теле. Чёрный плащ из шкуры Теневика тяжело ниспадал за его плечами, а алый пояс резко выделялся на тонкой талии.

Но не это заставило Гуай Шао сглотнуть.

Лицо Синь Хуа было бесстрастной маской. Ни тени усталости, ни следа боли. Только холод. Глаза — два куска черного льда, в то время как внутри все кричало, рвалось на части. Принцу хотелось содрать с себя эти доспехи вместе с кожей. Он стоял прямо, плечи были расправлены, подбородок слегка приподнят. И все же...

— Вы... — начал Гуай Шао, но Гуан Фэн резко сжал ему плечо, заставив замолчать.

Синь Хуа медленно перевел взгляд на них.

— Что?

Голос был ровным. Слишком ровным.

Гуан Фэн отпустил Гуай Шао и сделал шаг вперед.

— Ваше Высочество. — Он слегка склонил голову, но его взгляд был пристальным и оценивающим. — Целитель велел вам отдыхать. Вы почти не спали. Травы не помогли?

Синь Хуа усмехнулся.

— Гуан Фэн, сегодня ведь мой самый «счастливый» день.

— Да. И если вы рухнете посреди церемонии, это всë испортит.

Гуай Шао затаил дыхание.

Синь Хуа медленно подошел к Гуан Фэну, остановившись в шаге от него. Его глаза сузились.

— Ты что-то хочешь сказать?

Гуан Фэн не отступил.

— Вы едва держитесь на ногах.

— Я стою.

— Потому что вам нельзя упасть.

Синь Хуа замер.

Гуан Фэн продолжил, тише, но твердо:

— Вы не спали. Не ели. Ваше тело на грани.

— Что? — Синь Хуа перебил его, голос внезапно став лезвием. — Что будет, Гуан Фэн? Я умру? Развалюсь? Или, может, просто упаду в обморок, и тогда все увидят, какой я слабый?

Гуан Фэн не дрогнул.

— Они увидят правду.

Синь Хуа резко отвернулся.

— Правда никого не интересует.

Он сделал шаг к выходу, но Гуай Шао неожиданно преградил ему путь.

— Ваше Высочество... — Его голос дрожал, но он не отступил. — Хотя бы выпейте воды.

Он протянул тыкву-горлянку, которую держал за спиной.

Синь Хуа посмотрел на него, потом на тыкву-горлянку. Вода была чистой, холодной. На дне плавали несколько лепестков. Это было что-то успокаивающее, возможно, мята или женьшень.

Он взял ее. Выпил залпом.

— Довольны?

Гуай Шао кивнул, но в его глазах читалось беспокойство.

Синь Хуа протянул тыкву обратно.

— Зайдите ко мне. Нужно обсудить...

— Да.

Они зашли внутрь, Принц тяжело сел на кровать.

— Принц, сегодня очень ответственный день. Если... — Гуан Фэн заговорил как можно тише. Ведь каждый знал, что у этих стен были уши. А потом и вовсе сделал защитный купол. — Если что-то пойдёт не по плану, нас всех убьют. Вы всё подготовили? Всё помните?

— Да. — Тяжело протянул Синь Хуа. — Капля яда будет в моём кольце. Как только отец отвлечется, я капну его ему в чашу с вином. Когда яд подействует, сразу же использую меч, чтобы отдать его Герцогу Чжао. Если не успею сделать до обмена поклонами, то сделаю на пиру.

— Мы постараемся как-то отвлечь толпу, чтобы у вас был шанс всё это сделать.

— Если ваш отец... если Князь Пустоши хотя бы заподозрит неладное до того, как яд парализует его, он успеет убить вас на части одним движением руки.

— Если у нас не получится... Что ж... Скажите, что вы ничего не знали. Я подтвержу, что спланировал всё сам.

Гуан Фэн резко сжал кулаки, его глаза вспыхнули яростью, но голос остался низким и ровным:

— Нет.

Синь Хуа поднял на него взгляд:

— Это не просьба, Гуан Фэн. Это приказ.

— Тогда этот слуга ослушается приказа.— Гуан Фэн встал на колено. — Мы с вами прошли слишком много, чтобы сейчас прятаться за вашей спиной.

Гуай Шао кивнул, бледный, но решительный:

— Если всё пойдет не так... мы не отречемся. Этот путь мы выбрали сами. — Гуай Шао последовал за Гуан Фэном и тоже сел.

Синь Хуа сжал зубы так сильно, что скулы выступили, как лезвия.

— Какого чёрта?! Ваша преданность граничит с идиотизмом!

Синь Хуа вспылил, разбив вазу.

Гуан Фэн выпрямился.

— Клятва — не только перед Владыкой. И не перед троном. — Он коснулся груди, где под доспехами скрывался старый шрам. — Мы остаемся.

Синь Хуа выдохнул и закрыл глаза. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он смирил себя.

— Хорошо.

Он встал, поправил алый пояс, и вдруг его рука дрогнула — едва заметно, но Гуай Шао заметил.

— Ваше Высочество...

— Ни слова. — Синь Хуа резко поднял голову. — Идем. Они уже ждут.

Гуан Фэн развеял защитный купол.

За дверью слышался далекий гул. Голоса слуг, звон оружия стражи, тяжелые шаги по каменным плитам. Дворец Юне Чэн готовился к церемонии.

Покинуть покои означало выйти в мир, превращенный в театр ужаса. Коридоры дворца, обычно погруженные в полумрак и тишину, сегодня кишели. Демоны Пустоши и вассальных кланов Трещин заполняли пространство, прижавшись к стенам, чтобы пропустить наследника.

Их разнообразие было кошмаром для глаз:

Бесформенные сгустки полупрозрачной тьмы, колышущиеся на грани видимости, испускающие холод, от которого замерзал воздух. За ними стояли приземистые, коренастые существа с кожей, напоминающей потрескавшийся базальт, маленькими сверлящими глазами и мощными челюстями, способными перемалывать камень. Они урчали низко, как подземные толчки. У самых стен расположились высокие, тощие демоны, с кожей цвета запекшейся глины, длинными когтистыми пальцами, которые цокали по мрамору. Их лица были вытянуты в вечном голодном оскале.

Но куда опаснее была знать Пустоши. Более человекообразные, но не менее чуждые. Кожа мертвенно-серая или синеватая. Глаза, светящиеся холодным светом. Украшения из заостренного нефрита и черных кристаллов. Их взгляды были оценивающие, хищные, полные зависти и лести. Они скользили по Синь Хуа.

— Слыхал, что сам Великий Лорд Трещен выступил против, — прошипел один знатный муж, чья синеватая кожа отливала перламутром под светом факелов. — Говорил, что кровь Альянса осквернит императорскую линию, пусть даже это и попытка укрепить границы.

Его сосед, с лицом, похожим на резную маску из пепла, усмехнулся, и его светящиеся глаза-щелки сузились.

— Великий Лорд Трещен? Его собственный сын увяз в долгах перед купцами с Западных болот. Ему бы помолчать о «скверне». Он просто боится, что союз лишит его клан монополии на торговлю теневой сталью с людьми.

Разговор тут же подхватила группа сановников в богатых, но строгих ханьфу, стоявших чуть поодаль, делая вид, что любуются узором на нефритовой ширме. Их тон был тише.

— Безрассудство, — качнул головой старший сановник с седыми усами. — Разве можно доверять тем, чьи души сотканы из тумана и лунного света? Это все равно что заключить союз с тигром, пригласив его в свою опочивальню. Лицо Империи будет запятнано навеки.

— Запятнано? — молодой чиновник из его свиты позволил себе едкую улыбку. — Или укреплено? Вспомните, почтенный, сколько серебра и солдат мы ежегодно теряем, усмиряя их набеги. Иногда тлетворную рану лучше прижечь чужим огнем, чем позволить ей гноиться дальше. К тому же, поговаривают, приданое невесты включает шахты с тем самым самоцветным оком, что видит сквозь любые иллюзии.

Взоры снова вернулись к Синь Хуа. В их холодном свете читалось жадное любопытство. Одна знатная дама Пустоши, чье платье было усыпано осколками черного кристалла, язвительно прошептала подруге:

— Смотри, как он держится. Как будто нефритовая статуэтка. Холодный, бесстрастный. Думаешь, она сможет согреть такой холодный нефрит? Или он растает от первого же прикосновения истинной мощи?

— Тссс! — одернула ее спутница. — Говорят, это она сама предложила этот союз. Не из страха, а из расчета. Ее клан не первый претендует на тень трона, но первый, кто может ее достичь. Завидуешь?

Их смех, похожий на звон разбитого стекла, затерялся в общем гуле. Переговоры витали в воздухе — густые, тягучие, сотканные из лести, зависти, старых обид и холодного политического расчета. Каждый видел в этой свадьбе либо угрозу, либо возможность.

Шорох множества тел, скрежет когтей по камню, приглушенное рычание, шипение, щелканье — все сливалось в низкий, угрожающий гул, что сводил с ума. Запах стоял тяжелый: пыль, камень, гниль, металл, чужая плоть, пряные, но отталкивающие ароматы знати.

Глухой удар огромного гонга, отлитого из черного металла с вкраплениями синих кристаллов, разнесся по дворцу Юне Чэн. Звук не звинел, а гудел, проникая сквозь стены и заставляя каменные плиты под ногами слегка дрожать. Потом замолк внезапно, оставив после себя гнетущую тишину, нарушаемую лишь шипением факелов с синим пламенем, обрамляющих главные ворота. Сами ворота из черного, мертвого дерева, окованного полосами холодного железа с выгравированными символами, стояли распахнутыми. За ними зияла темнота коридоров дворца.

Из клубящегося на подступах ко дворцу тумана, серого и едкого, медленно выплыл паланкин. Он был кричаще алым на фоне унылой Пустоши — тяжелая парча, затканная золотыми нитями. Вышивка изображала не изящных фениксов и драконов удачи, как в мире людей, а искаженных. Феникс больше походил на ворона с ободранными крыльями, а дракон извивался, пронзенный собственными шипами. Шелк, покрывавший паланкин, блестел влажно, как только что содранная кожа. По бокам качались длинные кисточки, сплетенные из сухожилий и тонкой золотой нити, издавая тихий, противный шелест при каждом движении. Фонари по бокам паланкина горели не теплым желтым, а ледяным синим светом, отбрасывая мертвенные блики на землю.

«Она.»

Он стоял в тени ворот, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под тяжестью церемониальных доспехов. Алый пояс, символ этого кошмара, давил на грудь. Взгляд его был прикован к паланкину, но не с любопытством, а с отвращением хищника, загнанного в угол. Он чувствовал тысячи глаз, устремленных на него со стен, из толпы, из самого тумана. Взгляды демонов Пустоши, жаждущих зрелища, взгляды старейшин Альянса, полные скрытой угрозы.

Паланкин не был поставлен на подпорки, а был опущен прямо на мертвую землю Пустоши. В момент соприкосновения алого шелка с почвой та зашипела. Пыль мгновенно почернела, покрылась инеем, который быстро расползался ледяными узорами во все стороны. От паланкина потянуло волной пронизывающего холода, смешанного со сладковатым запахом тления и дорогих, удушающих благовоний Альянса.

Тишина стала полной. Даже шипение факелов стихло, будто пламя замерло в ожидании. Только ледяной ветерок шевелил золото-сухожильные кисточки паланкина. Из тени за Синь Хуа выдвинулась фигура. Это была его «сваха». Это была не пожилая женщина, а высокая, невероятно худая тень в струящихся серых одеждах. Ее лицо скрывал глубокий капюшон, из которого виднелись лишь два слабых синих огонька вместо глаз. Она не дышала, не шевелилась, просто присутствовала.

К Синь Хуа торопливо подбежал низкорослый демон из свиты дворца. Он почтительно, дрожащими руками, преподнес Синь Хуа лук и три стрелы.

Лук был из черного дерева, тяжелый и холодный. Его тетива была сплетена из темных, блестящих жил какого-то божественного зверя, туго натянутых и зловеще подрагивающих. При прикосновении к луку Синь Хуа почувствовал знакомый, но всегда отталкивающий толчок темной энергии.

Три стрелы были из того же черного дерева. Наконечники не металлические, а из отполированного до зеркального блеска обсидиана. Они были неестественно острыми, холодными, как лед из глубин. Перья были не птичьи, а жесткие, остроконечные чешуйки с крыльев Ин Ю Мо.

Вес лука в руке был привычным, но сегодня он казался непомерным.

«Три выстрела. Три клятвы мраку.»

Он ощущал тяжелый, оценивающий взгляд отца где-то из глубины дворца, за его спиной. Взгляд Гуан Фэна и Гуай Шао, спрятанных в толпе придворных у ворот, был другим — напряженным, полным скрытой тревоги. Синь Хуа сжал лук.

«Сейчас нельзя дрогнуть. Ни на миг.»

Тень-сваха издала едва слышный шипящий звук, похожий на шелест змеиной кожи по камню. Смысл был ясен без слов: «Призови Свидетелей».

Синь Хуа движением, отработанным на многочасовых тренеровках, но сегодня лишенным всякой грации, вложил стрелу в тетиву. Он поднял лук высоко вверх, почти вертикально, в ядовито-лиловое, вечно сумеречное небо Пустоши, где вместо звезд иногда мерцали гниющие светящиеся грибницы.

Тетива злобно взвыла, отпуская стрелу. Та рванулась вверх, оставляя за собой короткий шлейф синего, холодного пламени. Стрела достигла определенной высоты и... растворилась, словно капля чернил в чернильнице, исчезла во тьме, оставив лишь на мгновение синеватое свечение, осветившее нависающие грозовые тучи. Оттуда донесся едва уловимый, протяжный стон.

В его груди не было благоговения, только пустота и горечь. Он чувствовал, как холодная энергия выстрела отдалась эхом в его собственной искалеченной ци, заставляя ее болезненно сжаться.

«Первая печать на судьбе поставлена.»

Из толпы демонов у ворот донеслось низкое, одобрительное урчание Ши Янь Яо и сухой, как треск костей, шелест Ан Ши Линов. Знать Пустоши сохраняла ледяное молчание, лишь их светящиеся глаза сузились. Старейшины Альянса переглянулись. Этот ритуал был чужд им, но сила, стоящая за ним, вызывала уважение и страх.

Вторая стрела была вложена в лук с той же мертвенной точностью. На этот раз Синь Хуа опустил лук, направив острие в землю, прямо перед ножками паланкина, туда, где черный иней уже покрыл почву. Его лицо было непроницаемой маской, но мышцы челюсти напряглись до боли.

Выстрел прозвучал глуше. Обсидиановый наконечник с хрустом вонзился в замерзшую землю. Черный иней ожил. Он стал быстро расползаться от стрелы, как чернильное пятно, но не просто по поверхности. Он углублялся, проникая в слои земли, превращая ее в мертвый, хрупкий уголь. По краям пятна выступили кристаллики синего инея, шипящие от холода. Земля под паланкином и вокруг него стала абсолютно черной, безжизненной, навеки связанной с владениями Синь Хуа.

«Яд проник в самое нутро.»

Он ощущал ледяное дыхание тени-свахи за спиной.

«Еще один шаг. Еще глубже.»

Тяжесть адамантитовых доспехов давила сильнее.

Некоторые демоны Альянса слегка отступили, глядя на мертвеющую землю. Ши Янь Яо завороженно наблюдали за процессом, их маленькие глазки горели интересом к разрушению. Знать Пустоши кивала с холодным одобрением. Так и должно быть. Сила Пустоши должна подчинять.

Лук поднялся, нацелился в дверцу паланкина. Синь Хуа почувствовал, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел. Его пальцы слегка дрогнули на тетиве. Это была единственная видимое волнение сердца за всю церемонию.

Тетива сорвалась с яростным звоном. Стрела рванулась вперед. Ее обсидиановый наконечник сверкнул в синем свете фонарей. Она вонзилась в самую ее середину, в центр вышитого искаженного феникса, с глухим, влажным чвяком, будто пробила плоть, а не дерево и шелк. Стрела замерла, торча из паланкина. Вокруг наконечника алый шелк моментально почернел и покрылся инеем, расползающимся пятном. От двери потянулись тонкие черные трещины, похожие на паутину. Паланкин слегка качнулся.

Горечь подступила к горлу. Он видел в воображении не лицо невесты, а пустоту под вуалью. И эта пустота казалась ему его собственным отражением. Мысль о кольце с ядом стала навязчивой, единственной нитью надежды. Толпа замерла. Даже урчание Ши Янь Яо стихло. Старейшины Альянса напряглись, их руки невольно сжались на рукоятях оружия. Их «принцессу» публично пометили, как трофей. Взгляд Гуан Фэна из толпы стал жестче, Гуай Шао сглотнул, бледнея.

Синь Хуа опустил лук. Его рука была твердой, но внутри все дрожало от отвращения и натянутой до предела воли. Он протянул оружие обратно дрожащему Ши Янь Яо. Тот принял его с преувеличенным почтением, чуть не роняя. И поспешно отступил в тень.

Едва лук покинул руку Синь Хуа, тяжелые занавески паланкина, обрамлявшие дверцу, взметнулись сами собой. Они дернулись резко, неестественно, будто их дернули за невидимые нити изнутри. Открылся проем, зияющий чернотой и холодом.

«Она.»

Яд, зашитый в кольцо молчания. (沉默指环毒。)

Он сделал шаг вперед, навстречу ледяному дыханию ци, идущему из паланкина. Из черноты паланкина возникла фигура. Она была облачена в длинное ханьфу из густо-алого шелка, такого темного оттенка, что казалось, он вот-вот начнет капать. Платье покрывала россыпь идеально круглых, матово-черных жемчужин, как слепые глаза, нашитые хаотично. Поверх ханьфу была короткая накидка из черной чешуи божественного змея, отливающей синевой.

Голову венчал фэнгуань, сделанный из отполированной до блеска темной кости, напоминавшей птичий череп. От него отходили два длинных, изогнутых шипа. По бокам черепа были воткнуты две длинные золотые заколки-спицы, остриями вверх.

Лицо скрывала плотный слой алого шелка, натянутый как стена, полностью скрывающий черты. Но самое жуткое то, что было под ней. Когда невеста повернула голову в сторону Синь Хуа, на мгновение силуэт проявился сквозь плотную ткань. Там были не очертания лица, а лишь мертвенная бледность, лишенная всяких оттенков жизни, и два светящихся пятна — глаза без зрачков, мутно-золотистого цвета. Они не выражали ни страха, ни любопытства, лишь пустую, неосознанную злобу или просто отражение чужой воли. Взгляд этих глаз уперся в Синь Хуа, заставляя его кожу покрыться гусиной кожей.

«Ожившая кукла с гнилью».

Отвращение ударило волной, смешанное с леденящим ужасом. Это было хуже, чем он ожидал. Она была похожа на куклу, чью душу вынули вместе с внутренностями, набив полость ароматными травами и вековой обидой. Её движения были подобны движению засохшего лепестка по поверхности пруда — безвольно, плавно и с жутковатой грацией обречённого.

«Отец нашел идеальный символ».

Он почувствовал холодную усмешку Князя где-то за спиной. Мысль о яде стала еще острее, почти физическим желанием.

Толпа демонов завороженно смотрела на невесту. Знать Пустоши оценивала наряд. Старейшины Альянса выпрямились с гордостью, но их глаза, устремленные на светящиеся точки под вуалью, были полны не столько любви, сколько властного удовлетворения. Их марионетка на месте. Гуан Фэн из толпы сжал кулаки. Гуай Шао смотрел с откровенным ужасом.

Перед дверцей паланкина, на почерневшей от инея земле, стоял чаша. Она была вырезана из цельного куска черного оникса, шероховатая, необработанная. Внутри нее плескалась густая, темная, почти черная жидкость, испускающая слабый пар. Запах был невыносимым — медная вонь свежей крови, смешанная с гнилью. Это была демоническая кровь. Возможно, смесь кровей могущественных существ Пустоши, специально собранная для ритуала.

Тень-сваха издала новый звук — протяжный, булькающий шепот:

— Свяжи Кровь. Прими Долю.

Невеста, ведомая невидимыми нитями или приказом, сделала шаг вперед. Ее нога в крошечной, причудливо вышитой алой туфельке замерла над чашей. Затем она плавно опустила ступню прямо в темную жидкость. Кровь с тихим шлепком приняла ее, поглотив до щиколотки. Жидкость не разбрызгивалась, а облепила ногу, как жирная грязь. На поверхности образовались пузыри, лопавшиеся с булькающим звуком.

Синь Хуа наблюдал, как черная кровь обволакивает ногу марионетки.

«...Теперь она вязнет в этом болоте, как и я.»

Он чувствовал тошнотворный запах, смешивающийся с ароматом ее благовоний, создавая невыносимую смесь.

Он видел, как Гуан Фэн в толпе слегка покачнулся, даже он не выдержал этого зрелища. Демоны замерли, впечатленные мрачной торжественностью момента. Ши Янь Яо облизнулись. Кровь была сильной, ее запах возбуждал. Знать Пустоши кивала — так и должно быть, сила передается через кровь. Старейшины Альянса выглядели удовлетворенными. Их ставка была «принята» и скреплена самым сильным обрядом.

Как только нога невесты погрузилась в кровь, Синь Хуа, не дожидаясь дальнейших указаний тени-свахи, которая лишь молча наблюдала, сделал шаг вперед. В его руке появился конец ленты. Она была широкая, почти как пояс, и невероятно длинная. Второй конец ленты держала невеста. Ее рука в алой перчатке сжала ткань.

Синь Хуа резко, почти грубо, дернул ленту. Невеста сделала шаг из чаши. Черная кровь капнула с ее туфельки на почерневшую землю, оставляя жирные, блестящие пятна. Он повернулся спиной к ней и к паланкину и шагнул в распахнутые ворота дворца Юне Чэн, в зияющую темноту коридора. Тяжелая шелковая лента натянулась между ними.

Шелк ленты извивался в его потной ладони, как живая, холодная гадюка. Он чувствовал, как его собственное тепло умирает в этом шелковом плену. Ему вспомнились шелкопряды, которые ткут свой собственный гроб из бесконечной, липкой нити. Он сосредоточился на ощущении кольца на пальце, на крошечном шипе под камнем.

«Скоро.»

Как только пара скрылась во тьме ворот, толпа демонических гостей хлынула следом, заполняя пространство гулким топотом, скрежетом когтей, шипением и возбужденным рычанием. Церемония перемещалась в церемониальный зал. Синие факелы у ворот погасли сами собой, оставив паланкин стоять в кромешной тьме, как забытый гроб.

Темнота главного коридора дворца Юне Чэн поглотила их силуэты. Распахнутые ворота остались позади, сомкнувшись с глухим, окончательным стуком, отсекая бледно-лиловый свет ядовитого неба. Теперь их окружало лишь синее мерцание редких факелов, вмурованных в стены на огромной высоте. Их холодный свет не рассеивал мрак, а лишь подчеркивал его глубину, отбрасывая искаженные, пляшущие тени. Воздух был спертым, пропитанным запахом сырого камня, пыли и металла доспехов.

Шелковая лента в руке Синь Хуа была холодной и скользкой, как шкура речного угря. Она невидимо натягивалась за его спиной, постоянным напоминанием о привязанной к нему ноше. Каждый его шаг вперед вызывал ответное движение сзади. Оно было не плавное скольжение, а это был короткий, отрывистый рывок, будто невеста шла не сама, а ее дергали за невидимые нити. Звон его адамантитовых доспехов, обычно ритмичный и властный, сегодня звучал глухо, утробно, как погребальный колокол, отдаваясь эхом в каменном ущелье коридора. Алый пояс впивался в ребра, мешая дышать полной грудью.

Она шла бесшумно. Ни шороха парчи, ни стука каблучков, лишь едва уловимое смещение воздуха за спиной Синь Хуа и ледяное дыхание, исходящее от ее фигуры. Ее присутствие было гнетущей пустотой, обернутой в алый шелк. Он чувствовал на своей спине пристальный, беззрачковый взгляд, просвечивающий сквозь двойную преграду вуали и темноты.

Коридор был высоким и широким, рассчитанным на проход нечисти различного размера. Высоченные своды терялись в тенях. По бокам, в глубоких арочных нишах, стояли статуи божественных животных. В некоторых нишах замерли настоящие слуги-тени — бесформенные сгустки мрака, сливающиеся с камнем, готовые выполнить любой приказ или мгновенно убить.

Пол под ногами Синь Хуа был усеян брызгами. Не свежими, а старыми, засохшими до черноты, впитавшимися в пористый камень. Они покрывали плиты неравномерными пятнами — мелкие крапинки, крупные лужицы, длинные брызги. Некоторые были настолько густыми, что сливались в сплошные черные разводы. Под тяжелыми сапогами Синь Хуа они хрустели, как тонкий лед, крошась в черную пыль.

«Это кровь прошлых жертвоприношений? Или специально для сегодняшнего «праздника»? »

Каждый хруст под подошвой отзывался в его висках.

Он вспомнил Эшэ Лина. Его светлую улыбку. Его невероятную энергию.

«Он не должен этого видеть. Никогда».

Горечь подкатила к горлу Он сжал ленту так, что шелк впился в ладонь. Когда маленькая туфелька невесты ступала в черные пятна, кровь не прилипала. Она скользила по странной, неживой коже или материалу обуви, не оставляя следа. Только влажный след демонической крови из чаши у ворот чернел на подошве.

Из глубоких теней ниш, из-за спины каменных статуй, из узких боковых проходов стали появляться фигуры. Не знатные гости, а придворные рабы. Это были низшие демоны с потухшими глазами, сгорбленные, одетые в грубые мешковатые одежды цвета грязи. В их руках были плетеные корзины, доверху наполненные серой массой. Пепел. Холодный, безжизненный, пахнущий горелыми костями.

Как только Синь Хуа и невеста проходили мимо, рабы синхронно зачерпывали горсти пепла и бросали им прямо под ноги. Серые облака вздымались густыми клубами. Пепел висел в спертом воздухе, не рассеиваясь. Он оседал на плечи, на волосы, на алый халат Синь Хуа липкой, едкой пылью. Он лез в нос, забивая ноздри мертвящей горечью, щипал глаза, прилипал к губам. Под ногами он смешивался с черными брызгами крови, превращаясь в мерзкую, скользкую пасту.

Синь Хуа зажмурился, пытаясь защитить глаза, но пепел уже резал веки. Он сглотнул комок горечи, смешанной с пылью.

«Прах... Да. Все, чего он касается, превращается в прах.»

Он почувствовал, как пепел забивается под доспехи, натирая кожу. Кашель рванул его горло, но он подавил его, сжав челюсти до хруста.

«Не показывать слабость. Ни за что».

Он видел мельком бледное, испуганное лицо Гуай Шао в толпе гостей, следовавших на почтительном расстоянии. Он отчаянно вытирал пепел с лица.

Пепел оседал на ее алую парчу и черные жемчужины, на золотые заколки фэнгуаня, но она не пыталась стряхнуть его. Не чихала, не кашляла. Она шла сквозь серые облака, лишь ее тускло-желтые глаза под вуалью мерцали в пепельной мгле.

Сквозь мерзкий хруст пепла и крови под ногами, сквозь звон доспехов и мертвую тишину шагов невесты, начал прорываться голос.

— Приумножь род! — ревел кто-то, и это звучало как угроза.

— Крепкие наследники! — скрежетал другой голос, словно точа кинжал.

— Воинственные сыновья! — выла тварь с множеством глоток.

— Пусть родятся убийцы! — шипело что-то невидимое в тенях.

— Кровь! Сила! Война! — слилось в единый оглушительный рев.

Эти пожелания висели в воздухе тяжелее пепла. Они давили на Синь Хуа, впиваясь в сознание, напоминая о единственной ценности его будущего потомства, как орудия для расширения Владычества Пустоши и Альянса.

Каждый крик вонзался и прокручивался в нём, как нож.

Образ маленького существа с тускло-желтыми глазами под красной вуалью мелькнул перед ним, заставив содрогнуться от омерзения.

«Никогда. Лучше смерть. Лучше конец всему.»

Его пальцы нащупали кольцо с гербом Альянса, проверили крошечный, почти неощутимый шип под кровавым камнем.

«Скоро. Очень скоро».

Его сознание было похоже на затоптанный рисовый росток — всё ещё зелёное, но уже пригнутое к грязи, в которой ему суждено сгнить.

Он попытался найти в толпе Гуан Фэна. Тот должен быть рядом, готовый к сигналу. На эти крики она отреагировала впервые. Ее шаг на миг замедлился. Рука, держащая ленту, чуть сильнее сжала шелк. Тускло-желтые огоньки под вуалью вспыхнули чуть ярче, но не теплом, а холодной, искрой.

Усталость, накопившаяся за бессонные ночи, отравленная ци, гнет церемонии — все свалилось на него тяжелой каменной плитой. Ноги стали неподъемными, каждое движение давалось с усилием. Давление алого пояса превратилось в жгучую боль в боку. Пепел забил горло, вызывая постоянное першение. Холодный пот стекал по вискам и шее.

«Держись... Еще немного. До зала. До отца. До чаши».

Он заставлял себя дышать глубже, но воздух был отравлен пеплом и запахом крови.

Коридор начал расширяться. Синие факелы горели чаще, но свет их был все так же призрачен. Впереди, в конце тоннеля мрака, вырисовывались огромные двери. Они были выкованы из того же черного железа, что и ворота дворца, но еще массивнее. Двери уже были приоткрыты, и из щели лился не свет, а гул. Вид этих дверей, этого входа в самое сердце Пустоши, заставил его замереть на долю секунды.

«План. Капля яда. Чаша. Отвлечение. Меч. Гуан Фэн».

Он лихорадочно прокручивал детали. Где будут стоять? Кто подаст чашу? Как незаметно поднести палец? Увидит ли начальник охраны Цзин?

«Нельзя ошибиться.»

Он мысленно видел Гуан Фэна и Гуай Шао, растерзанных тенью отца. Его рука, сжимавшая ленту, дрогнула. Его глаза, острые как глаза феникса, даже сквозь усталость, метнулись в сторону, скользнув по двигающейся за ним толпе. И он увидел. Гуан Фэн. Его верный страж, его брат по оружию, шел в первых рядах, рядом с группой мрачно урчащих Ши Янь Яо. Его лицо было каменной маской, но его глаза встретились со взглядом Синь Хуа. В них не было страха.

«Он здесь. Слава Небу».

Этого было достаточно. Теплая волна яростной решимости на мгновение согрела лед в груди Синь Хуа. Гуай Шао маячил чуть позади, его лицо потеряло цвет крови. Его рука лежала на рукояти кинжала.

Синь Хуа сделал последний шаг перед дверями. Гул из-за них был теперь оглушительным. Створки медленно начали расходиться шире, открывая простор Зала. Оттуда хлынула волна леденящего воздуха, густого от запаха воска, горящего металла и чуждой плоти.

Синь Хуа остановился на пороге. Он почувствовал, как натянулась лента. Невеста замерла в нескольких чи за его спиной. Ее ледяное дыхание коснулось его шеи выше воротника доспеха. Мурашки побежали по коже. Он вдохнул. Воздух был ледяным и едким. Он выпрямил спину, расправил плечи, пытаясь сбросить тяжесть усталости, придать лицу привычное выражение ледяного презрения.

Он сжал конец кровавой ленты так, что пальцы онемели. Взгляд его был прикован к глубине Зала, к тому месту, где должен был стоять трон. К месту, где сидел его Отец. Где ждала Чаша. Где должна была свершиться казнь или свобода.

«Яд. Кольцо. Чаша. Отец. Смерть».

Слова проносились в голове, как мантра.

«Гуан Фэн... Будь готов.»

Он сделал шаг вперед. Переступил порог. Ледяной воздух Зала обжег лицо. Оглушительный гул, смешанный с ревом, шипением и звоном, обрушился на него стеной. Синий свет сотен факелов ударил в глаза. Он вошел. Весь Зал, переполненный чудовищными фигурами, замер на мгновение, тысячи глаз устремились на него и на алую фигуру за его спиной. Мастер Церемоний, стоявший у подножия тронного помоста, поднял руку. Его мертвенный голос должен был вот-вот прорезать гул...

«Сейчас... »

Падение жемчужного зала (珠殿倾。)

Шаг через порог ощущался как падение в ледяной горный ручей. Гул, бывший до этого отдаленным шумом, обрушился на Синь Хуа волной. Воздух был густым, тяжелым от запаха факелов, раскаленного металла и сладковато-гнилостного аромата плоти некоторых демонов Альянса. Весь этот брак был похож на гигантский цзяоцзы. С виду праздничное блюдо, а внутри смертельная начинка из яда и предательства.

Зал распростерся, словно свиток необъятного пейзажа, написанный тушью на шелке ночи. Своды терялись в вышине, утопая в дымке-юньянь, рожденной синими факелами. Стены были драпированы мрачным шелком, поглощающим свет и звук. Пол, уложенный белыми шкурами, был холоден и безупречен, как первый снег на пике Куньлуня, и отбрасывал сизые отсветы, превращая зал в огромную дрожащую жемчужину. Повсюду висели знамена. Огромный черный штандарт Пустоши нависал прямо над троном Князя. Рядом пестрые, кричащие знамена Альянса Проклятых Земель.

Венчал все это огромный трон, вырезанный из цельного камня сюаньу. На нём восседал сам Куан Нюэ. Его фигура, облаченная в доспехи еще темнее и сложнее, чем у Синь Хуа, казалась неотъемлемой частью церемонии. Его раскаленные угольки глаз холодно горели, неотрывно следя за сыном. Удовлетворенная, хищная улыбка тронула его тонкие губы.

Знать Пустоши занимала почетные места ближе к трону. Их мертвенно-серые, синеватые лица, холодные светящиеся глаза, богатые, но мрачные доспехи и плащи были выставлены напоказ. Их оценивающие, полные зависти, лести и скрытой угрозы взгляды скользили по Синь Хуа и невесте. Синь Хуа чувствовал себя лишь одной из множества деталей в гигантском доугуне дворцoвых интриг. Отдельной, более шумной и пестрой группой стояли демоны Альянса Проклятых Земель и их свита. Среди них Синь Хуа заметил Начальника охраны Цзинь. Тот стоял почти неподвижно у колонны, но его «тени», невидимые охранники, ощущались повсюду. Чувствовалось, как их внимание сосредоточилось на нем, на невесте, на Гуан Фэне и Гуай Шао, которые растворились в толпе придворных Пустоши у входа.

Синь Хуа почувствовал легкий рывок ленты. Тень-сваха, невидимая в этом море тел, но ощущаемая как холод за спиной, направляла их. Он дернул ленту в ответ, резче, чем нужно. Невеста шагнула за ним. Ее движение было все таким же бесшумным. Шелк ленты натянулся между ними. Они двинулись по центральному проходу, усеянному белыми шкурами. Толпа расступалась перед ними, образуя узкий коридор. Взгляды тысяч глаз давили со всех сторон. Шепот, перешептывания, сдержанные рыки следовали за ними по пятам. Запах чужих тел, чуждой ци был осязаем.

Синь Хуа шел, высоко подняв голову, и в этот миг он был подобен одинокому пику заснеженной горы, озаренному холодным светом луны. Черты его лица, отточенные и резкие, казались высеченными из белого нефрита. Глаза, темные, как воды бездонного озера в ночи, отражали отсветы синих факелов, но не излучали ничего, кроме вечного холода. Его красота была красотой занесенного инеем клинка — совершенной, острой и смертоносной. Холод, исходивший от него, заставлял воздух застывать, а шепот замолкать на устах. Он был воплощением мощи Пустоши — величественным, неумолимым и бесконечно далеким, словно божество, сошедшее с древней свитков.

«Смотри, дорогой отец.»

Холод, исходивший от невесты, был теперь постоянным фоном. Он ощущал ее пустое присутствие в полушаге сзади и слева. Тускло-желтые точки под красной вуалью, казалось, горели прямо у него сбоку.

«Наслаждайся.»

Мысль о том, что ему предстоит с ней обмениваться поклонами, вызывала приступ тошноты и головокружения.

Они остановились у подножия тронного помоста, в нескольких шагах от каменного трона, на котором восседал Князь Пустоши. Высота помоста заставляла Синь Хуа слегка запрокидывать голову, чтобы встретиться с раскаленным взглядом отца. Унижение было продумано до мелочей. Невеста замерла рядом. Ее плечо почти касалось его руки в доспехе. Холодок от этого касания проник сквозь адамантит.

Взгляды отца и сына скрестились, будто два меча цзинь. В глазах Князя просматривалось торжество абсолютной власти, наслаждение от сломанной воли, предвкушение будущих побед, добытых этим союзом. Ни капли отцовской теплоты, только расчет и холодное удовлетворение хищника. В его черных, бездонных глазах отец видел лишь покорность и ледяное безразличие, как и ожидал. Он не видел бурлящей под поверхностью ярости, отвращения, отчаяния и смертоносной решимости.

«Смотрите, дорогой отец, пока можете.»

Из тени у подножия трона выступил Мастер Церемоний. Старый демон, его кожа напоминала потрескавшийся, высохший свиток, натянутый на кости. Одежды были струящиеся, пепельно-серые. Его голос, когда он заговорил, был гулким, мертвенным, лишенным тепла, но разносящимся по залу с неестественной четкостью, заглушая гул толпы:

— Пред Владыкой Пустоши, источником мощи тьмы, предстают Наследный Принц Синь Хуа, Наследник Тьмы, и Невеста его, дочь Альянса Проклятых Земель, чтобы скрепить Узы Крови и Силы, которые навеки свяжут дома их и Земли их под сенью Вечного Мрака!

По жесту руки Мастера Церемоний, двое безликих теней-слуг внесли низкий столик из черного обсидиана. На нем стояли две чаши из того же материала и кувшин причудливой формы, вырезанный из гигантского когтя божественного тигра. Из носика кувшина валил холодный, сизый пар. Запах ударил Синь Хуа в ноздри. Он был острый, металлический, с явными нотами горького миндаля и праха.

«Кровь Пустоши.»

Ритуальный напиток, крепче любого яда для смертного.

— Пусть души ваши сплетутся и кровь смешается в одну! Испейте из чаш! — провозгласил Мастер Церемоний.

Синь Хуа подошел к столику. Усталость валила с ног, ци бурлила болезненным вихрем под ребрами.

«Не упади. Эшэ. Я.»

Он взял кувшин. Рука не дрогнула. Он налил густую, темно-багровую жидкость сначала в одну чашу, потом в другую. Жидкость пенилась, шипела, испуская больше едкого пара. Пока он наливал, его палец правой руки, едва заметно шевельнулся. Он почувствовал крошечный, острый шип кольца.

«Капля. Всего капля. Быстро. Точно...»

Синь Хуа поднял одну чашу. Повернулся к невесте. Ее фигура была неподвижна. Один из ее спутников из Альянса, высокая фигура в багряном с золотом, тихо подтолкнул ее вперед. Она послушно протянула руку и взяла свою чашу.

Синь Хуа поднес свою чашу к губам, лишь притворяясь, что пьет. Холодный пар обжег губы. Он видел, как невеста под вуалью сделала несколько глотков. Зал затих, наблюдая. Затем гул возобновился. Первый ритуал единения завершен.

— Ныне, пред ликом Владыки Пустоши, Источника Жизни и Смерти, пред глазами Темных Небес и Вечной Земли Пустоши, примите Три Поклона, скрепляющие Союз ваш в Вечности!

«Поклоны... Конец близок».

Сердце бешено заколотилось, угрожая вырваться из груди. Он видел, как Владыка слегка откинулся на своем троне, сложив руки на животе. Удовлетворение на его лице было почти сладострастным.

«Расслабляйся, отец. Наслаждайся своим последним триумфом».

Синь Хуа и невеста должны были синхронно склониться вперед. Синь Хуа замер. Он не двигался. Его взгляд был прикован не к символическому Небу или Земле, а к чаше, которую он все еще держал в руке. К отцу на троне. К кольцу на его пальце.

Его глаза метнулись в толпу. Нашел Гуан Фэна. Тот стоял неподвижно, но его рука была уже не на поясе, а слегка отведена назад, к скрытому оружию. Их взгляды встретились лишь на мгновенье. Гуан Фэн дал почти незаметный кивок.

«Хорошо.»

Синь Хуа прокручивал мысли:

«Сделать шаг к трону. Сказать ритуальную фразу для подношения чаши родителю. Поднести чашу. Капнуть. Все».

Ци сжалась в тугой, готовый к взрыву комок у даньтянь. Синь Хуа игнорировал ожидающий взгляд Мастера Церемоний. Вместо поклона он сделал полшага вперед, к краю обсидианового столика. Его голос, хриплый от напряжения, но громкий и властный, прорезал нарастающее недоумение в зале.

— Владыка Пустоши! Отец! Прими...

Князь Пустоши уже поднялся с места. Лицо его, обычно непроницаемое, как каменная глыба, исказилось от внезапной тревоги, как раздался оглушительный, костный хруст сверху. Что-то массивное, темное, прошитое тенями, стремительно свалилось с черноты потолка, обрушившись к ногам жениха и невесты с глухим, сотрясающим пол ударом, подняв клубящееся облако пыли и острых, летящих во все стороны обломков камней и резного дерева.

Синь Хуа открыл рот от шока. Его пальцы, только что державшие чашу, инстинктивно сжались, ногти впились в ладони, когда сквозь медленно рассеивающуюся, серую завесу он увидел избитое, искаженное невыносимой болью лицо Ци Ланя. Кровь запеклась у него на виске темной коркой. Одна рука была неестественно вывернута, пальцы безвольно скрючены, будто сломаны ветром. Сердце Синь Хуа упало в бездну, ледяной ужас сковал его тело, но разум отчаянно цеплялся за невозможное.

— Дары Вашему Высочеству. — Прозвучал голос сверху.

Каждое слово обжигало холодом, врезаясь в сознание, как шипы льда, оставляя после себя онемение. Это был голос, который Синь Хуа слышал в самых сладких снах и самых страшных кошмарах, но никогда — таким, лишенным всего человеческого, кроме ненависти. Ци Лань едва смог подняться на локтях. Его тело сотрясали спазмы. Каждый вдох давался с хрипом, как будто легкие были наполнены битым стеклом.

— Ци Лань?! — Голос сорвался, став чужим и хриплым.

Сердце колотилось, как цикада в клетке. Удары отдавались в висках. Холодный пот выступил вдоль позвоночника, проступил на лбу, слипся на спине под тяжелым свадебным нарядом. Мир сузился до окровавленного тела Ци Ланя.

— Защитить Принца! — Крикнул Владыка Пустоши, с гневом смотря на толпу.

Глава стражи Цзинь тотчас поднял всю стражу в боевую готовность. Мечи звякнули о ножны, звук стали пронесся по залу. Стражники сомкнули ряды, образовав сверкающую стену перед Князем Пустоши и приближенными. Ци Лань вдруг поднялся и судорожно отшатнулся. Глаза расширились от ужаса. Он полетел прямо к центру зала, как сломанная кукла, подброшенный невероятной силой ци.

Синь Хуа, позабыв все нормы приличия, все приличия мира, все мысли о невесте, о долге, о гневном взгляде отца, бросился к нему, идя вперед сквозь оцепенение ужаса.

— Синь Хуа! — Рыкнул Владыка, встав с трона. — Догнать Принца!

Ноги двигались сами, преодолевая слабость. И тут с потолка с плавностью падающего ночного хищника, слетел тот, кого он не ожидал увидеть. Не здесь. Не сейчас. Не в этот миг кошмара.

С высоты спустился Эшэ Лин. И его явление было подобно внезапному падению клена в черную воду. Золото его одеяний, цвета спелой хурмы и опавших листьев, пылало ярким пожаром посреди мрачного чертога. Пшеничные волосы, струящиеся по плечам, были мягки, а лицо, бледное и утонченное, напоминало луну, пойманную в чашу из белого яшмы. Но сквозь эту утонченную красоту, словно лезвие, спрятанное в шелковых ножнах, проступала острая, почти неестественная гармония. Его глаза, некогда подобные тихим водам, теперь сияли холодным блеском сломанного фарфора. А на устах играла улыбка, тонкая и зыбкая, как дорожка из лепестков сливы, ведущая в пропасть. Его красота была обманчива и опасна, как цветок маньчжурского пиона, таящий в своих корнях смертельный яд.

Синь Хуа накрыло волной дикой, режущей радости. Она была сладкая и горькая одновременно, неожиданная и опьяняющая. Но тут же вплелась всепоглощающая, тошнотворная тревога за Ци Ланя, лежащего у его ног. Он ощутил, как его сердце покрылось льдом и упало в нефритовый кувшин. Звуки приглушились. Осталось только осознание, что Эшэ пытался убить Ци Ланя. Истерзанное тело Ци Ланя лежало на грязном полу, словно белый лотос, попранный и сломанный, но все равно не утративший своей чистоты посреди этого болота

— Эшэ Лин! — прогремел голос Князя Пустоши. — Ты посмел нарушить церемонию?! Испортить свадьбу наследнику?!

Лицо побелело от ярости. Кожа натянулась, будто вот-вот лопнет. Жилы на шее налились кровью, пульсируя, как толстые черные змеи.

— Нет, почтенный отец...

Голос Второго Принца был ровным, почти учтивым, как на уроке у придворного наставника, но в этой ровности таилась бездонная пропасть безумия, готовая поглотить все вокруг. Смертоносный клинок, до поры скрытый в ножнах учтивости, был теперь обнажен.

— Эшэ Лин! — пронесся шепот по рядам знати Пустоши. — Он вернулся, чтобы погубить нас всех!

— Это всего лишь мой скромный дар молодому жениху. Начало праздника.

Второй Принц что-то шепнул. И вокруг них, вокруг Синь Хуа, Эшэ, умирающего Ци Ланя и невесты, мгновенно вспыхнул магический купол. Золотистый, теплый на вид, как застывший солнечный свет, плотный, как жидкий металл, непрозрачный. Внутри воцарилась странная, давящая тишина, звенящая в ушах. Звуки снаружи приглушились, стали далекими, как сквозь толщу воды, глухими обрывками криков и звона оружия. Воздух внутри стал густым, тягучим, дышать было тяжело.

— Магический барьер! Они в западне! — закричал кто-то из воинов. Зал взорвался хаосом.

— Пробить защиту! Освободить Принца и невесту! — Зарычал Владыка.

Его пальцы впились в резные драконьи головы подлокотника трона. Дорогое черное дерево затрещало под нечеловеческой силой, оставляя вмятины.

— Господин! Старейшины за столом! Они... Они не дышат!

— Чтоооо?!

Взгляд Князя Пустоши, подобный удару молнии, метнулся к почтенному столу. Старейшины восседали на своих местах в церемониальных позах, словно застывшие изваяния из слоновой кости. Но их лица, еще мгновение назад хранившие маски мудрой невозмутимости, теперь были лишены и тени жизни. Кожа приобрела цвет тусклого свитка старого пергамента. А уста плотно сомкнулись, будто запечатанные смолой. Ни единая морщина не дрогнула, ни один мускул не подрагивал. Их руки, сложенные на коленях, были белы и неподвижны, как отполированные нефритовые подвески на погребальном балдахине. От них не исходило ни дыхания, ни ци, лишь тишина.

— Старейшины мертвы?! — кто-то в ужасе вскрикнул.

— Это сделал Альянс! — раздался обвиняющий крик.

— Нет, это Пустошь смела убить наших старейшин! — парировал кто-то, и слышался звук выхваченного клинка.

— Измена! — раздался властный голос военачальника. — Никто не покидает зал! Виновные должны быть найдены!

Грань вечного молчания. (永寂之端。)

— Старейшины Альянса мертвы! Их отравили! Ещё двое старейшин Трещин! Старейшины Пустоши!

Звуки от заклинаний смешались с лязгом стали. Мечи, копья, сабли, печати — все обрушилось на сверкающую, мерцающую поверхность купола. Волны энергии бились о золотую стену, как ветер о скалы. Но сколько бы те ни били, купол лишь поглощал удары, вспыхивая ярче с каждым попаданием, насыщаясь силой атаки, становясь плотнее и сильнее.

— Господин, купол не поддаётся нашим ударам! — Доложил один из генералов. Его лицо было искажено от напряжения. Пот струился по вискам, смешиваясь с грязью. — Слишком сильное заклинание! Мы лишь питаем его ци! Владыка!

Князь Пустоши до боли сжал подлокотник. Костяшки пальцев побелели, выступая острыми буграми. Зубы скрежетнули, издавая звук, от которого по спине пробежала ледяная дрожь.

— Пробейте купол любыми силами! — Его крик был полон ярости.

Время под куполом текло иначе. Оно было, как густой янтарь. Каждая секунда растягивалась в вечность, наполненную предсмертным хрипом Ци Ланя и ледяным дыханием Эшэ Лина. Золотистая стена отбрасывала теплый, обманчивый свет на лица, превращая их в маски из старого золота, искажая черты, делая Синь Хуа бледным призраком, а Эшэ демоном из теней. Снаружи их было не видно. Лишь мерцающая, пульсирующая оболочка и смутные, искаженные тени, мелькающие в ее сердцевине, как карпы в пруду с мутной водой.

— Эшэ, я... — Голос Синь Хуа сорвался, предательски задрожал, превратившись в хриплый шепот. — Ты всё же вернулся! Я так много хотел тебе сказать!

Слезы предательски брызнули из его глаз и потекли по пыльным щекам. Не думая, не помня себя, Синь Хуа сделал шаг вперёд, затем другой. Его рука сама потянулась, пальцы дрожали, жаждая прикоснуться, обнять, вцепиться в эту знакомую ткань одежд. Вдохнуть знакомый запах. Убедиться, что это не помутнение рассудка.

— Рад... — Протянул Эшэ Лин. Голос его был как шелест сухих листьев под ногами.

Глаза его, темные как дно озера, сузились. В них не было ни капли тепла, ни искры узнавания, лишь помутнение разума.

Всего одно слово. Одно единственное слово, произнесённое с ледяной, мёртвой интонацией. Оно повисло в воздухе отточенным лезвием. Синь Хуа замер на полпути. Его протянутая рука зависла в пустоте. Он увидел тёмный, бездонный, лишённый всякой теплоты взгляд Эшэ, устремлённый на его дрожащие пальцы, будто на что-то мерзкое и недостойное.

Что-то острое и холодное кольнуло его под сердце. Он инстинктивно, резко дёрнулся назад, будто прикоснулся к раскалённому металлу. Расстояние между ними, которое он только что пытался преодолеть, внезапно стало бездонной пропастью.

— Открой глаза, Принц. Ты стоишь в свадебном одеянии, рядом с НЕЙ, и смеешь говорить о радости?!

Синь Хуа почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Стыд обжёг ему щёки. Собственная наивность, этот мгновенный, дурацкий порыв, казались ему теперь верхом идиотизмом. Как он мог, видя эти глаза, думать о примирении?

— Я... — Синь Хуа замер, ошеломленный чистотой нескрываемой ненавистью в его взгляде. Этот взгляд пронзил его насквозь, раздробив душу. Радость сменилась леденящим страхом, схватившим за горло.

— Ты...

Эшэ сделал шаг, пространство между ними сжалось, воздух сгустился.

— Ты слеп, Синь Хуа. Слеп и глух. Я думал раньше, что ты не такой, как мой отец. Что в тебе есть искра настоящего, чистая душа, но я ошибался. Ошибался так жестоко.

В его голосе звенела горечь, едкая, как желчь, переходящая в истерику, в высокую, визгливую ноту безумия. Он засмеялся.

— Эшэ, это всё...

Синь Хуа попятился, спина наткнулась на теплую, пульсирующую стенку купола. Ловушка. Он в западне, как муха в янтаре. Стена мягко, но неумолимо подталкивала его вперед, навстречу безумию.

— Что это? — Эшэ резко повернулся.

Он схватил невесту за волосы, белокурые пряди обвились вокруг его пальцев, как бледные змейки, дернул. И голова запрокинулась, открывая бледную, как мрамор, шею, и приставил к ней узкий, черный клинок, холодный и безжалостный, сверкнувший в золотистом свете купола зловещим синеватым отливом.

— Что это, Наследный Принц? Благородный муж земель Пустоши? Твоя новая игрушка? Твой законный трофей?! Пока я цеплялся за жизнь, думая о тебе, о твоих клятвах?!

— Я...

Шепот Синь Хуа был едва слышен. Он утонул в гулкой тишине купола и хрипах Ци Ланя. Сердце рвалось из груди. Кровь стучала в висках. Он видел безумие в глазах Эшэ. Видел его боль, но не понимал. Не мог понять.

— Ты не хотел, но вот ты стоишь перед Небом и Землёй.

Эшэ закричал, голос сорвался на визг, пронзительный, как крик раненой птицы.

— А в твоих покоях живёт этот!

Он резко кивнул в сторону Ци Ланя, который едва держался на коленях.

— Эшэ Лин, я...

Попытался что-то сказать Ци Лань, поднимая окровавленную, дрожащую руку, словно в мольбе или предостережении. Глаза его, полные боли и ужаса, умоляли.

— Заткнись! — Рев Эшэ оглушил. — Ты притворялся всё это время, притворялся и игрался мной! Если я не могу... Если ты не можешь...

Его взгляд вдруг потух. Стал пустым, как у мертвеца, безжизненным и страшным, а потом вспыхнул с новой, нечеловеческой, ледяной силой, ярче золота купола. Он резко, почти не глядя, с отвратительной легкостью, черканул клинком по горлу невесты. Лезвие скользнуло по бледной коже, как по шелку. Тонкая алая нить. На миг показалось, что ничего не случилось. Тело беззвучно сползло на пол, как тряпичная кукла, алое платье взметнулось и опало.

Синь Хуа отшатнулся назад, будто получил удар в грудь. Воздух перехватило. Он не чувствовал ног, только ледяное онемение, расползающееся от сердца.

— Эшэ... — Его губы лишь беззвучно сложились в имя.

— Ты меня боишься, Принц?

Эшэ повернулся к нему. Клинок залился кровью. Алая роса падала на золотистый пол, оставляя крошечные темные звезды. На губах играла неживая улыбка.

— Раньше не боялся. Ха.

Он медленно стал на него наступать.

— Правильно делаешь, ведь прошлое в прошлом! Теперь ты узнаешь меня настоящего! Узнаешь боль, которую ты мне подарил!

— Эшэ, подожди! Дай мне всё тебе объяснить, прошу!

Синь Хуа прижался спиной к стене купола и осел вниз, закрываясь руками. С его глаз брызнули слезы.

— Что ты можешь объяснить— Эшэ замер в шаге, его фигура застыла, как изваяние ярости. — Как ты играл моими чувствами? Как шептал слова любви, глядя мне в глаза? Как ты всё возвращаешься и возвращаешься к нему! — Он дико замахнулся, клинок свистнул, рассекая тягучий воздух, указывая на Ци Ланя. — ВСЁ ВРЕМЯ К НЕМУ! В мыслях! В поступках! В сердце!

Эшэ Лин замолчал. Не проронил больше ни слова. Но тишина была страшнее крика, густая, звенящая, наполненная невысказанной болью и безумием, готовым вот-вот вырваться. Он продолжил движение, медленное, как движение змеи перед броском. Его глаза не отрывались от Синь Хуа. Синь Хуа попятился вбок, но уткнулся в неровность купола, выступ, не дающий уйти.

— Эшэ, прошу, подожди, выслушай! — Голос Синь Хуа был хриплым от слез. Глубоко в сердце он хотел приблизиться к этому человеку. И обнять, спрятать от всего мира.

Первый удар пришёлся в стенку купола рядом с его головой. Ветер от клинка обжег щеку. Синь Хуа уклонился, почувствовав, как лезвие пронеслось в цуне от волос. Клинок прошелся по золотистой поверхности, оставив сверкающую искристую царапину.

— У них что-то происходит! — Взволнованно крикнул Гуан Фэн Гуай Шао снаружи. Его голос пробивался сквозь толщу как из-под воды, искаженный, отдаленный, но полный ужаса. — Надо пробить купол! Сильнее! Они поубивают друг друга там!

Ослепительные молнии били в купол. Удары по куполу стали яростнее, чаще, отчаяннее, но он лишь сильнее светился, сияя ослепительным золотом, впитывая энергию, становясь почти непроницаемым. Внутри Синь Хуа метался, как загнанный зверь. Его дыхание стало прерывистым, сердце колотилось где-то в горле. Лоскуты свадебного наряда невесты валялись на полу.

— Что же ты убегаешь от меня, Синь Хуа?

Голос Эшэ звучал почти ласково, как в былые дни, но эта ласковость была страшнее любого крика, но от этого было только страшнее. Он парил, двигаясь с неестественной скоростью, тенью скользя по полу.

— Не ты ли клялся мне в любви у реки? Когда вода была серебряной, а звезды падали нам в руки? Не ты ли желал, чтобы я был твоим?! ТВОИМ НАВЕКИ?!

— Эшэ...!

Хрипел Синь Хуа, в ужасе задыхаясь и уворачиваясь от очередного молниеносного удара. Он чувствовал, как ветер от клинка режет щеку. Силы уходили. Каждое движение давалось через боль.

— Прошу!

Эшэ внезапно остановился, развернувшись к нему спиной. Плечи его дышали тяжело.

— Мне надоело бегать за тобой, Принц. — Тихо произнес он, сжал кулаки, кости хрустнули.

И тут же Синь Хуа рухнул на колени, как подкошенный. Потом на пол, дико вцепившись руками в собственное горло. Невидимая, ледяная петля сжалась, перекрывая дыхание, вдавливая кадык. Невидимые тиски сдавили шею, перекрывая воздух.

— Я никогда не прощу тебя за это.

Эшэ обернулся. Лицо его было спокойным, почти отрешенным. Клинок взметнулся вверх.

Но Ци Лань, собрав последние силы, с тихим стоном, вырвавшимся из кровавой пены на губах, с хрипом, срывающимся криком, больше похожим на предсмертный вопль, кинулся ему наперерез, подставив свою израненную грудь под удар.

Раздался глухой, влажный звук. Лэнхэ с мерзким всхлипом вошла глубоко в его грудь, прямо под ключицу. Ци Лань вздрогнул. Глаза широко распахнулись и наполнились влагой. Он свалился прямо на Синь Хуа, всей своей тяжестью, теплой и хрупкой, заливая его кровью, хлынувшей из раны.

Безумие на миг дрогнуло, сменившись шоком, болью и непониманием. Эшэ выдернул клинок одним резким движением. Сталь вышла с противным чвакающим звуком. Кровь хлынула струëй, заливая руки Синь Хуа и его свадебный наряд.

— Ци Лань, прошу, не закрывай глаза! Держись только, Ци Лань!

Синь Хуа, забыв о собственном удушье, которое ослабло, оставив лишь жгучую боль в горле, прижал его к себе. Он чувствовал, как слабеет тело Ци Ланя. Как холодеет его кровь на руках, пытаясь зажать страшную рану руками. Теплая, липкая жидкость сочилась сквозь пальцы, жизнь утекала с каждой секундой.

— Даже на пороге смерти...

Эшэ прошептал, глядя на Синь Хуа, прижимающего к себе умирающего Ци Ланя. Его лицо снова стало каменным

— ...ты зовёшь его, а не меня. Всегда его.

— Ци Лань! Держись!

Синь Хуа прижал Ци Ланя ближе, не слушая Эшэ Лина. Весь мир сузился до хрипящего дыхания в его объятиях, становящегося все тише, и алой лужи, растекающейся по полу.

Ци Лань взглянул на Синь Хуа. Взгляд был мутным. Губы шевельнулись, но вместо слов вырвался лишь пузырь алой пены. И эта искра погасла. Тело обмякло, стало невыносимо тяжелым.

— Нет. Ци Лань! Ци Лань!

Синь Хуа сидел неподвижно вечность. Эшэ же почему-то ничего не делал. Просто отошёл в сторону, наслаждаясь видом сломленного Принца. Он добился того, что хотел. Ци Лань был мёртв, Принц лежал в грязи и слезах у его ног.

Эшэ медленно приблизился. Его шёлковые одежды едва шуршали по земле. Он остановился над поверженной фигурой. И в уголках его губ заплелась тень улыбки, холодной и отточенной, как лезвие нефритового ножа.

— Вставай, Ваше Высочество, — голос его был тих и сладок, словно мёд, настоянный на желчи. — Негоже Нефритовому телу валяться в пыли. Разве благородный муж не должен хранить своё достоинство до конца?

Принц не шевельнулся. Лишь тихий, надорванный стон вырвался из его груди.

Эшэ Лин присел на корточки. Его пальцы, холодные и бесстрастные, коснулись подбородка Синь Хуа, заставив того поднять залитое слезами лицо.

— Смотри же. Смотри хорошенько, — он мягко повернул голову Принца в сторону бездыханного тела Ци Ланя. — Вот он, плод твоего высокомерия. Твоей слепоты. Ты, возомнивший себя выше Неба, теперь ниже самой жалкой твари. Разве это не... возвышенно?

Он помолчал, давая каждому слову впитаться, как раскалённое масло.

— Ты думал, что твоё происхождение, твоя сила дают тебе право попирать волю других. Забыл древнюю мудрость: «Тот, кто поднялся слишком высоко, падает больно.» Ты построил свою башню из гордыни, а я лишь дунул на неё. И она рассыпалась.

Эшэ высвободил его подбородок. Его взгляд стал отстранённым и созерцательным.

— Я не отнял у тебя жизнь, Принц. Это было бы милосердно. Я отнял у тебя причину жить.

Он выпрямился, смахивая с рукава несуществующую пыль.

— И знаешь, что в этом зрелище самое прекрасное? — голос Эшэ вновь обрёл ту сладостную, смертоносную мелодичность. — Что ты чувствуешь эту боль. И что отныне каждый твой вздох будет напоминать тебе о нём. Цзюньцзы должен стойко переносить невзгоды, но разве может он называться благородным, если сам стал причиной гибели невинного?

Синь Хуа выдохнул и наконец осторожно уложил Ци Ланя. Потом поднялся. Глаза его, еще мгновенье назад полные слез, теперь горели холодным, яростным огнем. Он шагнул к Эшэ. Звонкая пощечина прилетела по лицу Эшэ Лина. Звук был резким, как выстрел. Голова его резко дернулась вбок, на щеке вспыхнул багровый след.

— Эшэ Лин — Зарычал Синь Хуа, голос сорвался на крик. — Я искал тебя! Перерыл весь свет, но не нашёл! Каждый день! Каждую ночь! Он!

Синь Хуа указал на умирающего Ци Ланя.

— Он рисковал своей жизнью, своей душой, чтобы Я нашел ТЕБЯ! Даже не думал обо мне, о своей безопасности! Его мысли были только о тебе! А ты... Ты взял и убил его! Своими руками! Эшэ Лин...

Синь Хуа встал вплотную. Его дыхание обжигало лицо Эшэ, запахом крови и безумной ярости.

— ДА КЕМ ТЫ СЕБЯ ВОЗОМНИЛ?!

Его вопль и высвободившиеся ци ударила в стены купола, заставив их дрогнуть.

Он отвернулся, словно Эшэ перестал существовать. Весь дрожа, содрогаясь от невыносимого горя, он подошёл к Ци Ланю и склонился над ним, над почти бездыханным телом, голос снова стал тихим, срывающимся, голосом над могилой:

— Ци Лань... Прошу... Не умирай. — Слезы капали на окровавленную грудь.

В этот момент золотистый купол затрещал, сначала тихо, как ломающаяся ветка, потом громче, как падающее дерево, как тонкий лед под тяжестью, покрылся паутиной трещин, мерцающих ослепительным светом. И с оглушительным звоном, сотрясающим зал, разлетелся на мириады сверкающих осколков, которые тут же испарились в воздухе. Толпа в зале ахнула в унисон. Звук ужаса прокатился волной, когда перед ними предстала жуткая картина. Мертвая невеста в луже крови и Наследный Принц, стоящий на коленях, держащий на руках безжизненно обмякшее тело Ци Ланя. Его окровавленная рука безвольно свисала, сам покрытый кровью, с головы до ног. Глаза Синь Хуа были пусты, как два высохших колодца, лишенные дна и отражения.

— Убейте его! — Выкрикнул в отчаянии Синь Хуа. — Убейте Эшэ Лина!

— Невеста мертва!!! Принцесса убита!!! — Прокатилась волна криков, шепота ужаса, рыданий по всему помещению, нарастая, как прилив, захлестывая зал паникой и отчаянием.

Стража, оцепеневшая на мгновение, шокированная открывшимся видом, тут же ринулась в атаку на Эшэ Лина. Тот, будто пробудившись, с молниеносной скоростью материализовал Лэнхэ обратно. Он встал в атакующую стойку. Лицо снова застыло в маске безумия и решимости, готовой к ожесточенному бою, но в глубине глаз еще мелькала тень.

— Эшэ! — Выкрикнул Гуан Фэн, пробиваясь сквозь толпу охраны. Его лицо было бледным, глаза полными непонимания и ужаса. — Остановись! Одумайся! Это же Синь Хуа!

— Откуда у него Лэнхэ?! — Раздался возглас Гуай Шао. — Разве она была не у тебя, Гуан Фэн?! Ты скрыл её?!

Гуан Фэн, бледный, как полотно, с расширенными от ужаса и непонимания глазами, смотревшими на серебристо-голубую саблю в руке Эшэ, только покачал головой:

— Я... я не знаю! Утром она стояла у меня в комнате! На своем месте! Запечатанная! Никто не заходил! Как он...?! Как он смог?!

Начался ожесточённый бой, превративший роскошный свадебный зал в кровавый пруд. Люди Князя Пустоши, воины Альянса, слившиеся в единую яростную волну, бросились на Эшэ Лина. Их атаки были отчаянными, бесстрашными, продиктованными яростью за убитую принцессу, старейшин и гневом на осквернение священного обряда. Но силы Эшэ, подпитываемые древней мощью Лэнхэ, были настолько чудовищно смертоносны, что эта волна разбивалась о него, как вода о скалу.

Серебристо-голубое лезвие Лэнхэ, испускающее иней даже в пекле боя, разрезала пополам одним ударом. Кости ломались с хрустом сухих ветвей под сапогом, доспехи крошились, как гнилая древесина. Сабля описывала широкие, непостижимо быстрые дуги, отрубая головы, которые отлетая, оставляя брызги алой крови, которые долетали на стены, потолок, лица демонов.

Лэнхэ впивалась в тела с мерзким, влажным чавканьем, проходя сквозь плоть и броню будто через масло. И там, где она вонзалась, мгновенно распространялся леденящий холод. Сердца замерзали в груди, превращаясь в комки синеватого льда еще до того, как тело падало на окровавленный пол. От каждого убитого Лэнхэ словно напитывалась. Ее холодный свет становился всё ярче

Князь Пустоши наблюдал за этим боем, стиснув зубы. Его лицо было маской каменной ярости. Люди Альянса, потерявшие свою принцессу, рвались вперед, их крики сливались в один безумный рев:

— Владыка! — завопил один из выживших старейшин могущественного клана. Его рот искажен пеной бешенства, пальцы впились в рукоять меча. — Разве это не ваш сын?! Он убил нашу дочь! Нашу надежду! Вы обязаны за это поплатиться, раз не сумели сдержать своё отродье в узде! Кровь за кровь!

Другие подхватили крик. Их обвинения висели в воздухе, тяжелые и ядовитые, как туман над болотом. Взгляд Владыки был прикован к фигуре сына, мечущемуся в центре кровавого вихря.

Синь Хуа сидел на коленях около Ци Ланя, сгорбившись, словно сломанный. Мир вокруг него превратился в бессмысленный, далекий шум. Рев толпы, звон стали, предсмертные крики, грохот падающих тел — все это доносилось до него словно из-под толстого слоя земли. Его руки, липкие от крови Ци Ланя, все еще бессмысленно сжимали рану на его груди, хотя сердцем он уже понимал, что это бесполезно. Он смотрел в залитое кровью лицо Ци Лана. Видел полуприкрытые глаза, в которых еще теплилась искра жизни, смешанная с болью и... каким-то странным укором? Или сожалением? Синь Хуа не мог понять. Его собственное сердце было пустым сосудом, заполненным лишь холодным пеплом утраты и предательства.

«Эшэ... Почему?»

Этот вопрос бился в его оцепеневшем мозгу, как птица о прутья клетке, не находя выхода. Он не чувствовал страха за себя, лишь ледяную, всепоглощающую пустоту и невыносимую тяжесть умирающего Ци Ланя на его руках.

Эшэ Лин, перебив знатную часть демонического мира, превратив пол зала в ковер из искалеченных тел и луж крови, вновь направился к Синь Хуа. Его золотые одежды были пропитаны алым. Лицо забрызгано кровью, но в глазах по-прежнему горело то же безумное, ледяное пламя. Он шел медленно, целенаправленно, словно охотник, уверенный в своей добыче. Лэнхэ скребла по мраморному полу, покрытому пятнами крови и осколками костей. Она издавала мерзкий, скрежещущий звук. Звук, который врезался в сознание даже сквозь грохот битвы. Шкррр-шкррр...

Эшэ Лин остановился перед Синь Хуа, который даже не поднял головы, продолжая смотреть в лицо Ци Ланя. Он вновь занес Лэнхэ над беззащитной спиной Наследного Принца. Серебристый клинок, испускающий морозное сияние, замер в воздухе, готовый обрушиться вниз, рассечь позвоночник, положить конец всему.

Но тут, как черная молния, обрушился Князь Пустоши. Он сделал нечеловечески мощный прыжок, преодолев пол зала. Его собственный меч Баоин со звоном парировал смертоносный удар Лэнхэ. Искры холодного и темного огня брызнули в стороны. Не теряя темпа, Князь Пустоши, движением нанес серию молниеносных ударов рукоятью и пальцами. Удар в солнечное сплетение выбил воздух из легких Эшэ. Еще удар по ключице, потом в основание черепа. И в точку на животе, где сходились энергетические меридианы.

Эшэ Лин ахнул. Его тело содрогнулось. Лэнхэ выпала из ослабевшей руки, звякнув о кровавый пол. Сам он свалился на пол рядом с Синь Хуа и Ци Ланем, сжав челюсть до хруста, пытаясь подавить боль и накатывающую волну темноты. На миг, один бесконечно короткий миг, взгляд его будто прояснился. Безумие отступило, как туман под утренним солнцем, обнажив жуткую, осознанную ясность.

Губы шевельнулись — беззвучно, одними краешками. «Синь...» — но тьма уже сомкнулась, не дав закончить.

Синь Хуа, сидящего на коленях в луже крови — не своей, а Ци Ланя. Его роскошные свадебные одежды превратились в окровавленные лохмотья. Лицо было мертвенно-бледным, запачканным следами слез и брызгами чужой крови. Его глаза, обычно такие живые и властные, были пусты, как высохшие колодцы, и прикованы к лицу Ци Ланя. В них не было страха перед Эшэ, лишь бесконечная скорбь и опустошение.

Ци Ланя, лежащего на руках Синь Хуа. Его грудь была раскрыта страшной раной, из которой все еще сочилась алая жижа. Лицо было серым, восковым, а дыхание редким, прерывистым пузырем на губах. Но в полуприкрытых глазах, обращенных к Эшэ, горела не ненависть, а что-то невыразимо горькое и... понимающее?

Горы трупов вокруг. Тела в доспехах и праздничных нарядах, искалеченные, обезглавленные, замерзшие изнутри. Кровь ручьями стекала в щели между плитами, заливая узоры пола. Воздух был густым от запаха железа и ледяного смрада Лэнхэ.

Ноги своего отца, стоящие рядом, твердо упирающиеся в кровавый пол. Взгляд снизу вверх запечатлел не лицо, а лишь жесткую линию челюсти, сжатые кулаки и холодную, беспощадную решимость в позе.

Все это обрушилось на него с сокрушительной силой. Его губы дрогнули, пытаясь прошептать имя. Но не успели. Тьма, густая, липкая, неумолимая, накрыла его сознание с головой. Его тело обмякло, а глаза закатились.

— Эшэ! — прозвучал отчаянный, раздирающий душу крик Гуай Шао. Он рванулся вперед, желая броситься ко Второму Принцу, но стражи Альянса, очнувшись от шока, схватили его крепко за руки, оттягивая назад. — Отпустите! Эшэ! Он... Он не виноват! Что-то не так! ОТПУСТИТЕ МЕНЯ К НЕМУ!

Гуай Шао бился в их руках. Его глаза, полные непонимания, были прикованы к безжизненному телу Эшэ, лежащему среди моря крови и смерти, созданной его же рукой. Князь Пустоши стоял над сыном. Его лицо было непроницаемой маской, но в глазах, лишь на миг мелькнувших в сторону Гуай Шао, читалась тяжелая, неподдельная скорбь и гнетущее знание истины, которую он не мог открыть.

Падение трёх Солнц. (三阳同坠。)

Воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами Синь Хуа. Он всё ещё сидел на коленях. Его руки, липкие от крови Ци Ланя, бессильно лежали на окровавленном полу. Потом, медленно, словно против своей воли, его взгляд оторвался от бледного лица Ци Ланя и переместился на распростёртое тело Эшэ Лина.

Что-то в нём надломилось. Тихие рыдания прекратились. Всё его горе, вся ярость, всё недоумение и боль, которые копились все эти дни разлуки и выплеснулись наружу и сконцентрировались в одну тёмную, невыносимо плотную точку. Он поднялся и шагнул к Эшэ Лину.

Не говоря ни слова, даже не издав звука, Синь Хуа занёс руку и со всей силы ударил его по лицу.

— Ваше Высочество, не надо! — Надрывисто крикнул Гуай Шао.

Глухой, костяной хруст удара кулака по скуле прозвучал оглушительно в мёртвой тишине зала. Голова Второго Принца беспомощно дёрнулась в сторону. Из разбитой губы тут же выступила золотая струйка, смешиваясь с грязью и чужими пятнами крови на его лице. Синь Хуа занёс руку снова. И снова ударил. И ещё.

«За то, что вернулся не собой! За Ци Ланя! За каждую ночь, что я искал тебя! За ту реку и за те цветы, что ты осквернил!»

Он бил его, не произнося ни слова. Его кулак уже был в ссадинах, окровавлен, но он не останавливался, пока в его теле не осталось ни капли сил. Пока ярость не иссякла, обнажив на дне бездонную, оглушающую пустоту.

И тогда Синь Хуа замер. Застыл на коленях над ним, с тяжело дышащей грудью, с окровавленными руками, свисающими как плети. Он смотрел на избитое, но всё равно прекрасное лицо Эшэ Лина, на эти закрытые глаза, которые всего несколько минут назад пылали к нему ненавистью. И не чувствовал ничего. Ни облегчения, ни удовлетворения. Лишь ледяную, всепоглощающую пустоту, в которой тонули и гнев, и любовь, и сама воля к жизни.

Князь Пустоши медленно, тяжело опустился на одно колено рядом с Синь Хуа. Его тень накрыла окровавленную фигуру сына и умирающего Ци Ланя. Он не смотрел на горы трупов, на кричащих представителей Альянса. Его взгляд был прикован к лицу Синь Хуа, с которого словно стерли все краски жизни, оставив лишь пепел отчаяния.

— Синь Хуа... — Голос отца, обычно твердый звучал непривычно глухо, надтреснуто. — Сын мой...

Синь Хуа не отреагировал. Он продолжал смотреть в затуманивающиеся глаза Ци Ланя. Казалось, он не слышал, не видел ничего, кроме этой медленно угасающей жизни.

— Мне...

Князь Пустоши сделал паузу, его челюсть напряглась.

— Мне бесконечно жаль. Жаль, что так произошло.

Он положил тяжелую руку на плечо сына, но Синь Хуа даже не дрогнул.

— Этого... демона... я пытался удержать все эти годы. Его дикость, его темный потенциал... Я знал. Я всегда знал, что в нем спит нечто чудовищное. Я пытался его сломить, перековать, перевоспитать... Оковы, дисциплина, строгость, даже... даже жестокость, когда требовалось. Я думал, железная воля и порядок смогут усмирить ту тьму, что бушевала в его крови.

В голосе Владыки прозвучала горечь, смешанная с усталостью.

— Но у меня... у меня не вышло. Я недооценил глубину его падения, силу, что в нем жила. И теперь... теперь мы все пожинаем плоды моей слепоты и его неукротимой злобы.

Он сжал плечо Синь Хуа чуть сильнее, пытаясь достучаться.

— Целителей! — крикнул мужчина, не отрывая взгляда от сына. — Немедленно! Пусть сделают все возможное и невозможное! Он должен выжить!

Слова отца падали в бездонный колодец его сознания, не вызывая отзвука. Синь Хуа существовал где-то между жизнью и смертью, в узком пространстве, где единственной реальностью была тяжесть умирающего тела и холодная липкость крови, запекающейся на коже. Внутри царила ледяная пустота. Все чувства — ярость, горе, любовь, предательство, словно сгорели дотла в одно мгновение, оставив после себя лишь выжженную пустошь. Он видел бледное лицо Ци Лана. Слышал его хриплый, прерывистый выдох.

Эшэ. Имя вспыхнуло в пустоте, как искра на холоде, но не вызвало ни тепла, ни боли, лишь отвращение. Его собственное сердце казалось заледеневшим комом в груди. Он был статуей из пепла и крови, с глазами, уставленными в никуда, за гранью ужаса.

Гуай Шао бился в руках стражей, как пойманная птица, разрывая горло своим хриплым криком:

— Эшэ! Отпустите! Он не мог! Что-то случилось! Посмотрите на него!

Его лицо было залито слезами. Глаза, широкие от животного ужаса и непонимания, не отрывались от безжизненного тела.

Гуан Фэн стоял неподалеку, мертвенно-бледный. Весь его обычно безупречный вид был смят, на дорогом шелке чёрного ханьфу — брызги чужой крови. Но на его лице не было ни слез, ни паники. Только ледяное оцепенение, глубокая пустота в глазах. Он смотрел на Лэнхэ, валяющуюся на полу рядом с Эшэ Лином. Его взгляд, обычно острый и все подмечающий, был туманным и оглушенным.

«Утром она стояла у меня в комнате...»

Эта мысль бессмысленно крутилась в его оцепеневшем мозгу. Он был пустой скорлупой, стоящей среди руин всего, что он знал.

Поднявшись, Князь Пустоши повернулся к бушующему Альянсу. Его лицо снова стало непроницаемой маской Владыки, лишь в глубине глаз тлели угли подавленной ярости и скорби. Он поднял руку. И его властный жест заставил вопли стихнуть, хотя ненависть продолжала пылать в глазах старейшин.

— Братья Альянса! Я вижу вашу боль! Вашу ярость! Моя невеста... наша надежда... пала от руки моего же собственного сына!

Он сделал паузу, позволяя тяжести его слов осесть.

— Этот позор, эта чудовищная вина лежит не только на нем, но и на мне, как на его отце и вашем правителе. Я не сумел предотвратить это!

В его голосе прозвучала скорбь:

— Эшэ Лин, хоть и кровь от крови моей, совершил непростимое. Он убил невесту Наследного Принца, дочь ваших кланов, осквернил священный обряд, учинил кровавую бойню в этих стенах! За это он поплатится. Полной мерой!

Мужчина прикрыл глаза на несколько секунд, будто что-то обдумывая:

— Но не здесь! Не в гневе и не в слепой мести! Он будет предан справедливому суду! Суду всех кланов Пустоши и Альянса! Пусть все увидят его преступления и вынесут приговор, которого он заслуживает! Кровь за кровь, но пусть это будет кровь, пролитая по закону, а не в безумии расправы! Я лично гарантирую его появление и его наказание! А до тех пор он будет надёжно заперт в тюрьме.

Его взгляд скользнул по лицам старейшин.

Приказ Владыки был исполнен немедленно и с леденящей жестокостью. К телу Эшэ Лина подошли не простые стражи, а Железные Тени — элитная, безликая гвардия Князя Пустоши, закованная в черную, не отражающую свет броню. Они действовали молниеносно и безжалостно.

На него одели оковы подавления. На запястья, лодыжки и шею Эшэ были надеты не просто кандалы, а массивные манжеты из черного, мертвого железа, добытого в самых глубоких пещерах Пустоши. На их внутренней поверхности были выгравированы печати подавления, светившиеся тусклым голубым светом. При защелкивании замков печати активировались. Они впивались в кожу и плоть холодными иглами боли, не просто сковывая движение, но и глуша ци, превращая даже самого могучего демона в слабое, дрожащее существо. Сама мысль о применении силы вызывала волну мучительного спазма.

Безжизненное тело подхватили и понесли не в обычные темницы, а вглубь дворца, вниз, по вырубленным в скале ступеням. Воздух становился ледяным, сырым и тяжелым, пропитанным запахом плесени и осыпающегося камня. Перед ними виднелась массивная дверь из того же черного, мертвого железа. Она была толщиной в два мужских роста, со сложнейшими замками и печатями, пылающими по всей двери. За ней открывалось пространство, больше похожее на место захоронения, чем на тюрьму. Пол, стены, потолок — все было высечено из цельного куска ледяного базальта. В камере не было ничего. Только абсолютная темнота и гнетущая тишина, нарушаемая лишь каплями воды, падающими с потолка в лужицы на полу. Звук здесь глох.

Даже здесь Эшэ Лина не освободили от манжет. Из потолка спустили массивные цепи с такими же креплениями на концах. Его руки приковали к свисающим цепям. Ноги растянули и приковали к полу. Поза была унизительной и невероятно неудобной, исключающей любой рывок, любой выброс просочившиеся ци. На шею надели тяжелое кольцо с шипами, направленными внутрь, соединенный короткой цепью с кольцом в стене — достаточно длинной, чтобы не задушить сразу, но достаточно короткой, чтобы не дать нормально опустить голову или сделать шаг.

Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, поглотив последний проблеск света. Засовы щелкнули. Печати на двери вспыхнули голубым светом и погасли. Наступила полная тьма и тишина. Ледяной холод, пробирающий до спинного мозга. И невыносимая тяжесть манжет и цепей, впивающихся в плоть. Эшэ Лин, все еще без сознания, повис в этих каменных тисках, лишь слабый стон вырвался из его пересохших губ, тут же поглощен тишиной.

В это время зал представлял собой картину полной разрухи и уныния. Тела убирали, кровь смывали, но запах смерти и отчаяния висел в воздухе. Демоны Альянса, хоть и усмиренные словами Князя Пустоши, недовольно перешептывались. Целители суетились вокруг Ци Ланя. Их лица были мрачны. Шансы на спасение казались призрачными. Гуай Шао, обессилев от борьбы, просто сидел. Гуан Фэн стоял неподвижно, держась за стену. Его взгляд блуждал по залу, цепляясь за обломки роскоши, за пятна крови, за валяющуюся в стороне Лэнхэ.

Князь Пустоши, вернувшись к трону, смотрел на эту разруху. Его лицо было уставшим. Пальцы впились в подлокотник. Он выиграл время, но цена была чудовищной. А в центре этого ада, на коленях в застывающей крови, сидел Синь Хуа. Он все еще держал Ци Ланя, но его глаза, устремленные в пустоту, казалось, видели лишь бесконечную тьму, поглотившую все его миры разом.

Тяжелая тишина после слов Владыки и захлопнувшейся двери тюрьмы длилась недолго. Ее разорвал отчаянный, сдавленный стон Гуай Шао. Стражи, видя, что непосредственная угроза миновала, чуть ослабили хватку. Этого мига хватило. Гуай Шао вырвался из их рук. Не к Эшэ, которого уже унесли в каменную пасть бездны, а к Синь Хуа.

Он рухнул вперед, спотыкаясь о разбросанные обломки мебели, скользя по липкому от крови полу. Его ноги подкашивались, но дикое отчаяние гнало его вперед. Он достиг Синь Хуа и обрушился на колени рядом с ним, так резко, что кости стукнули о камень. Его дыхание было хриплым, прерывистым, лицо искажено гримасой ужаса и слез, было запачкано брызгами крови.

— Синь Хуа! — Его голос сорвался в шепот. Он схватил рукав окровавленной свадебной одежды Принца, тряся его, пытаясь привлечь внимание, вырвать из того ледяного оцепенения. — Синь Хуа, очнись! Посмотри на меня! Пожалуйста!

Синь Хуа не шелохнулся. Его пустой взгляд был прикован к лицу Ци Ланя. Целители уже окружили умирающего. Их руки двигались быстро, накладывая мази, сжимая акупунктурные точки, пытаясь стабилизировать едва теплящуюся жизнь. Но для Синь Хуа они были лишь размытыми тенями на периферии его разрушенного мира.

— Послушай меня!

Гуай Шао вцепился пальцами в плечо Синь Хуа, пытаясь повернуть его лицо к себе. Кожа под его пальцами была ледяной.

— Это не он! Ты слышишь?! Эшэ не мог этого сделать!

Его слова вылетали обрывисто, захлебываясь слезами.

— Ты же видел! Его взгляд! Он... Он испугался! Синь Хуа, он же твой... он же...

Голос Гуай Шао окончательно сорвался в беззвучный рыдающий шепот. Он видел, как пустые глаза Синь Хуа медленно, с нечеловеческим усилием, скользнули в его сторону.

Но в них не было ни понимания, ни сочувствия, ни даже гнева. Только абсолютная, леденящая пустота. И в этой пустоте отразилось искаженное, плачущее лицо Гуай Шао, но не задержалось. Взгляд Синь Хуа снова, медленно, словно против чудовищной тяжести, вернулся к Ци Ланю. Он не слышал. Он не хотел слышать. Его разум, его душа, всë было отгорожено непроницаемой стеной от этого мира, от этих криков, от этих попыток объяснить необъяснимое.

Мысли об Эшэ Лине, о его возможной невиновности, были как раскаленные иглы, вонзающиеся в и без того израненное сознание. Принять эту возможность значило признать, что он только что потерял все. Гуай Шао был в отчаянии от этой пустоты. Он ожидал ярости, отчаяния, убийства — чего угодно, только не этого... этого ничего. Его собственное сердце, и так разорванное на части видом Эшэ Лина и умирающего Ци Ланя, сжалось еще сильнее. Он почувствовал, как ледяная волна страха поднимается от живота к сердцу.

«Он... Он не выдержал.»

Эта мысль была страшнее любого крика. Он снова тряхнул его, сильнее, отчаяннее.

— Очнись! — закричал он, уже не зная, что говорить, лишь пытаясь пробить эту ледяную скорлупу хоть чем-то. — Он нуждается в тебе! Эшэ! ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ! ВСЕ ЭТИ... — Он не договорил. Сильная, холодная рука легла ему на плечо, сжимая с неумолимой силой.

— Странная настойчивость, — прозвучал спокойный, но чёткий голос советника Цао. Его проницательный взгляд был прикован к Гуай Шао. — Господин Гуай Шао так яростно защищает того, кто только что обагрил этот зал кровью. Словно... словно его горем движет не ужас, а страх. Страх за сообщника. Кто знает, что за словами «все это время» скрывается на самом деле? Может, как раз сроки вашего гнусного заговора?

Гуан Фэн, прежде чем Гуай Шао успел выдать что-то кроме горького, обидного всхлипа, резко встал между ним и советником Цао. Его голос прозвучал неожиданно собрано.

— Почтенный старейшина, — сказал он, ледяной взгляд заставляя того невольно отступить на шаг. — Вы видите перед собой юношу, разум которого замутнен горем и отчаяньем. Он не отдает себе отчета в своих словах. Обвинять его в сговоре — все равно что обвинять тень в предательстве солнца. Он не способен на интригу. Он способен лишь на искреннюю, и оттого столь разрушительную, боль за своего господина.

Советник Цао не сдавался. Тонкая улыбка тронула его бескровные губы.

— Искреннюю? Или... наигранную? — Он медленно обвел взглядом присутствующих, собирая плоды посеянного им семени сомнения.

— Господин Гуан, ваша готовность вступиться вызывает... недоумение. Или вы тоже посвящены в их общую тайну? Может, именно вы и есть тот, кто помогал им? Ведь именно вы, если не ошибаюсь, отвечали за сохранность того клинка, что оказался в руках Эшэ Лина.

Воздух сгустился, став тяжелым и едким, как болотный яд. Обвинение, словно отравленная стрела, плавно перелетело с Гуай Шао на Гуан Фэна. Гуай Шао, все еще дрожа, попытался вырваться из-за его спины, но Гуан Фэн лишь сильнее оттолкнул его, не давая говорить.

— Советник Цао, — голос Гуан Фэна не изменил тембра, но в нем появилась сталь, от которой по спине побежали мурашки. — Ваши домыслы становятся все причудливее. Вы берете на себя смелость строить теории на песке. Лэнхэ была у меня. И её исчезновение это загадка, которую я намерен расследовать. Но подменять расследование — травлей невменяемого юнца и голословными обвинениями... — Он сделал крошечную, но угрожающую паузу. — Это уже не поиск правды.

Гуан Фэн прикрыл глаза и повернулся к Гуай Шао.

— Гуай Шао, хватит. Ты не поможешь Принцу сейчас.

— Но... но он... — Гуай Шао попытался вырваться, его глаза метались между каменным лицом Гуан Фэна и пустым взглядом Синь Хуа. — Эшэ... он не...

— Замолчи. — Гуан Фэн сжал его плечо так, что кости затрещали. — Сейчас не время. Оставь его целителям. Это дело императорской семьи. Мы всего лишь слуги, не забывай.

Гуай Шао замер. Его тело вдруг обмякло, сопротивление ушло. Он смотрел на Синь Хуа, на его сгорбленную фигуру, на пустые глаза, устремленные в никуда. Его губы задрожали, новый поток слез хлынул по грязным щекам. Он позволил Гуан Фэну оттащить себя на шаг назад. Его взгляд не отрывался от Синь Хуа, который уже был для него потерян в этом хаосе.

Синь Хуа сидел неподвижно. Целители работали над Ци Ланем. Их голоса были приглушенными, полными тревоги. Один из них, старый целитель, осторожно коснулся запястья Синь Хуа, пытаясь проверить течение ци. Это прикосновение стало последней каплей.

Тело Синь Хуа вздрогнуло. Его глаза, все еще пустые, вдруг закатились вверх, открыв белки, мутные и лишенные блеска. Цвет окончательно сбежал с его лица, оставив его мертвенно-бледным. Рот приоткрылся в беззвучном крике, но звука не последовало. Только короткий, хриплый выдох, вырвавшийся из пересохшего горла. Потом он начал падать. Медленно, как подкошенное дерево, лишенное корней. Его спина выгнулась дугой. Руки, все еще сжимавшие ладонь Ци Ланя, разжались, безвольно упав по бокам.

Падение казалось вечностью. Гуай Шао вскрикнул, рванувшись вперед, но Гуан Фэн удержал, сдавив руку до тихого аха. Все замерли, наблюдая, как Наследный Принц Земель Пустоши, символ силы и власти, падает на пол, залитый кровью. Его роскошные, искореженные свадебные одежды распластались вокруг него черно-красным пятном.

Голова глухо стукнулась о камень. Звук был негромким. Тело Синь Хуа вытянулось, неестественно прямое, лишь пальцы правой руки чуть дернулись, царапнув мрамор, как будто пытаясь ухватиться за ускользающую жизнь. Дыхание остановилось. Грудь не поднималась. Глаза, полуоткрытые, смотрели в черноту расписанного кровью потолка, не видя ничего. Только пустоту. Ту самую пустоту, что поглотила его изнутри.

Тишина воцарилась снова. Еще более гнетущая. Гуай Шао замер. Его собственное дыхание перехватило. Гуан Фэн стиснул зубы. Целители переглянулись и принялись искали пульс на шее Синь Хуа, с ужасом смотря на Владыку.

— Пульса нет! Он уходит!

— Что...? — Гуай Шао чуть сам не потерял сознание, услышав об этом.

Корни ядовитого древа. (毒树之根 。)

Наконец в зал вбежал самый опытный из местных целителей. Пробравшись сквозь груду обломков, он приблизился к Принцу. Потом быстро нащупал на шее пульс.

— Жив! Только обморок! Глубокий... очень глубокий... Но жив!

Облегчение было мимолетным и горьким.

«Жив»

Это было внешнее состояние. То, что было внутри Синь Хуа — его разум, его душа, его воля — казалось, навсегда осталось там, в том ужасе. Его сознание утонуло в черной, беззвучной пучине, унося с собой боль, которая была слишком огромна, чтобы существовать в этом мире.

Гуан Фэн, воспользовавшись суматохой, схватил Гуай Шао и потащил прочь. Его пальцы впивались в мышцы юноши сквозь ткань. Гуай Шао почти не сопротивлялся. Его ноги волочились, спотыкаясь о невидимые неровности роскошного, теперь окрапленного кровью пола. Его тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Временами он всхлипывал короткими, надрывными звуками, вырывающимися из пересохшего горла. Слезы текли по грязному, искаженному лицу, смешиваясь с брызгами чужой крови.

Гуан Фэн молчал. Его лицо было каменной маской, но в глубине глаз, обычно таких острых и расчетливых, бушевал ураган из ярости, бессилия и страха. Она была не за себя, а за сломленного человека в его руках и за того, кто лежал бездыханным в покоях. Он резко толкнул тяжелую дверь в комнату. Внутри она была залита мягким светом фонарей из нефрита. На стенах были дорогие шелка и резная мебель. Теперь это казалась жутко нереальным после кровавого зала. Он втолкнул Гуай Шао внутрь, едва не сбив с ног. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Гуан Фэн повернулся, спиной к двери.

— Он... — Гуай Шао попытался что-то сказать, но голос сорвался на хрип. Он стоял посреди комнаты, качаясь, как пьяный. Его руки бессильно висели вдоль тела. —... видишь? Тишина... А там... там... — Он махнул рукой в сторону зала, и этот жест был полон такой безысходной боли, что у Гуан Фэна кольнуло сердце. — Там кровь... Там Эшэ... Эшэ... — Имя сорвалось с губ стоном. — Они... его... в эту яму... в камень... в цепи... — Он представил это — черный камень, ледяные цепи, безумные глаза Эшэ в последний миг ясности.

Он закричал. Звук ударил в стены комнаты, заставив вздрогнуть даже Гуан Фэна. Гуай Шао схватился за голову руками. Вцепился пальцами в волосы, дергая их, как будто хотел вырвать с корнем мысли, образы, боль.

— НЕТ! НЕ МОГ! НЕ МОГ ОН! — Он заорал, срываясь на визг. — Это не он! Не он убивал! Его заставили! Его сломали! ТЫ ЖЕ ВИДЕЛ! ВИДЕЛ ЕГО ГЛАЗА! — Он рванулся к Гуан Фэну, вцепился ему в грудь, тряся, требуя подтверждения, понимания, спасения от кошмара. — Скажи! Скажи, что видел! Что это не он! Что он! СКАЖИ!

Гуан Фэн не оттолкнул его. Он стоял неподвижно, как скала, принимая удары кулаков Гуай Шао по груди и плечам. Его лицо оставалось непроницаемым. Он видел. Видел тот миг прояснения. Видел ужас в глазах Эшэ Лина. Но видел он и горы тел, мертвую невесту, умирающего Ци Ланя, пустоту Синь Хуа. И видел Лэнхэ, которая была у него в комнате.

— Гуай Шао, — его голос прозвучал тихо, но с невероятным усилием воли, перекрывая крик. — Успокойся.

— Отойди! — завопил Гуай Шао, отпрянув. Слезы хлестали из его глаз, слюна брызгала с губ. — Они сломали его! А Синь Хуа... Синь Хуа... — Его голос снова сорвался в беззвучный шепот, полный ужаса. — Он умер... там... на полу... Он просто... перестал быть...

Гуай Шао вдруг закашлялся, начав задыхаться. Его тело согнулось пополам, он схватился за живот. Кашель перешел в рвотные спазмы. Он упал на колени. Из его рта брызнула кровь с желчью.

Гуан Фэн бросился к нему на колени:

— Дыши, — приказал он, жестко зажав его руками и прижав к полу. — Всё. Я с тобой. Успокойся. Дыши.

Гуай Шао затих, лишь судорожные всхлипы сотрясали его тело. Дыхание было прерывистым и хрипящим. Он уткнулся лицом в сгиб своей руки, не зная, что делать.

И Гуан Фэн, сидя с ним на полу в грязи и слезах, чувствовал ледяную тяжесть. Его взгляд был прикован к запертой двери. Тяжёлые мысли о демонах Альянса окатили его, будто холодной водой. Но тяжелее были глаза, устремленные в пустоту. Тяжелее был сломленный человек в его руках, чье горячее дыхание обжигало кожу сквозь ткань, чьи слезы и слюна оставляли влажные пятна, чья дрожь передавалась ему, раскалывая каменную маску изнутри.

— Гуай Шао. — Голос Гуан Фэна прозвучал тише. Он не ослаблял хватку, чувствуя, как под ладонями бьется бешеный пульс.

Он сам сделал глубокий, намеренно громкий вдох.

«Ты обещал себе. Никогда.»

Гуай Шао всхлипнул глубже, попытался вдохнуть, но воздух со свистом рванулся в горло, спровоцировав новый приступ кашля с кровью. Его тело выгнулось, он зашёлся, пытаясь отстраниться, но Гуан Фэн не отпустил.

— Нет! — сказал он резче, чем планировал. Гуан Фэн сжал челюсти, ощущая, как его собственные мышцы напряглись до боли.

Мысли метались. Горы тел, пустые глаза Синь Хуа, искаженное яростью и ужасом лицо Эшэ в последний миг. И поверх всего лицо Гуай Шао сейчас, искалеченное горем, беспомощное, искавшее спасения... в нем. В том, кто его оттолкнул.

Всхлипы Гуай Шао стали чуть тише, но глубже. Он снова уткнулся в плечо. Его пальцы судорожно сжимали ткань ханьфу Гуан Фэна. Дыхание все еще было прерывистым, но уже не таким хриплым. Он пытался дышать. Вдох. Выдох. Длиннее. Глубже. Слезы текли непрерывным потоком.

— Хорошо, — выдавил Гуан Фэн. Слово обожгло язык своей неестественностью.

Дрожь в теле Гуай Шао немного ослабла. Он сам продолжал дышать размеренно. Он чувствовал как грудь этого человека под его ладонями постепенно, мучительно начинает подчиняться этому ритму.

Тишина комнаты, нарушаемая только шипением нефритовых фонарей, шелестом шелков и теперь глухими всхлипами и их дыханием, стала чуть менее удушающей. Но внутри Гуан Фэна бушевало. Рука, лежавшая на спине Гуай Шао, не двигалась. Она была непомерно тяжелой.

«Он нуждается. Разбит. И ты... ты единственное, что у него осталось.»

Эта мысль была одновременно невыносимой и неоспоримой. Его взгляд упал на всклокоченные, пыльные волосы Гуай Шао. Не думая, почти против своей воли, Гуан Фэн слегка сдвинул ладонь чуть выше, к основанию шеи, туда, где пульс бился чуть спокойнее, но все еще бешено. Большой палец почти коснулся кожи у края ворота ханьфу. Гуан Фэн замер, словно обжегшись.

Гуай Шао, почувствовав это минимальное движение, этот едва уловимый сдвиг точки опоры, вжался в него сильнее. Его слезы сменились звуком бесконечной усталости и боли.

— Синь Хуа... он же... не... не вернется? Как Эшэ... тоже не... не вернется?

Гуан Фэн закрыл глаза на мгновение, не зная, как быть с этой искренностью. Он не знал ответа. Ни на один из этих вопросов. Но ложь была бы еще страшнее.

— Не знаю, — сказал он честно. — Но пока они дышат... пока есть хоть искра... мы... мы должны.

Он с трудом выговорил «мы». Мы. Ты и я. Вместе. От этих слов в горле встал ком.

— Сначала один шаг. Потом... потом следующий.

Гуан Фэн не знал, сколько времени прошло. Свет нефритовых фонарей за окном сменился ровным серым свечением предрассветья. В комнате царила неестественная, зыбкая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, но уже более ровным дыханием Гуай Шао. Тот, окончательно вымотанный слезами и болью, уснул прямо на полу, уткнувшись мокрым от слез лицом в колени Гуан Фэна. Его пальцы, разжавшиеся лишь недавно, все еще цепко сжимали складки его ханьфу, словно боясь, что опора исчезнет.

Гуан Фэн не шевелился. Он сидел, прислонившись спиной к резной ножке кровати, и смотрел в одну точку на противоположной стене. Его разум был похож на тусклое, зазубренное и бесполезное лезвие. Он перебирал обломки прошедшего дня. Пытался сложить их в хоть сколько-нибудь понятную картину, но осколки рассыпались.

Он взглянул на спящего Гуай Шао. В свете зари его лицо, запачканное слезами и кровью, казалось хрупким, почти детским. Искаженное болью и гневом, оно теперь хранило лишь следы усталости и беспомощности. Что-то острое и тяжелое, словно камень, сдвинулось в груди Гуан Фэна. Он вспомнил его дикий, отчаянный крик: «ТЫ ЖЕ ВИДЕЛ! ВИДЕЛ ЕГО ГЛАЗА!»

Он видел. В тот миг, перед самым падением, в глазах Эшэ Лина не было ни желания убийства, ни торжества. Был ужас. Было пронзительное, животное отчаяние и... ясность. Та самая ясность, что появляется за мгновение до конца, когда пелена безумия на миг рассеивается, обнажая всю чудовищность содеянного.

«Его сломали», — рыдал Гуай Шао. И, возможно, это была не истерика, а самая горькая правда.

Гуан Фэн осторожно, чтобы не разбудить, провел ладонью по взъерошенным волосам Гуай Шао. Жест был неловким и непривычным. Он дал клятву когда-то давно — никогда не подпускать близко, не позволять слабости проникнуть в его стальное сердце. Но сегодня он нарушил ее. Ради этого плачущего юнца, который сейчас беззащитно и доверчиво спал на его коленях.

Внезапно за дверью послышались шаги.

Гуан Фэн мгновенно замер. Все его чувства обострились до предела. Он не шелохнулся, продолжая сохранять полное спокойствие, но внутри все натянулось. Дверь отворилась без стука. В проеме стояли двое стражей в черных, не отражающих свет пластинах. Их лица скрывали шлемы с безликими металлическими масками. Это была личная охрана Князя Пустоши, его глаза и уши.

— Старший телохранитель Гуан, — раздался лишенный интонации голос одного из них. — Его Сиятельство Князь Пустоши приказывает вам и господину Гуай Шао явиться для дачи показаний.

Гуан Фэн медленно поднял голову. Его лицо было бесстрастным, взгляд холодным и острым, каким и должен быть взгляд элитного телохранителя Его Высочества.

— Господин Гуай Шао в невменяемом состоянии, — произнес он четко, без тени просьбы в голосе.— Он не способен давать показания. Вы можете это видеть.

Стражи не дрогнули.

— Приказ Владыки касается вас обоих, — невозмутимо ответил второй страж. — Его Сиятельство желает видеть вас немедленно. Что касается состояния господина Гуай Шао... — Его маска повернулась в сторону спящей фигуры. — ...его присутствие обязательно. Если он не может идти самостоятельно, его доведут.

В этих словах прозвучала непреклонная, ледяная воля. Спорить было бесполезно и смертельно опасно.

Гуан Фэн почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Князь Пустоши действовал быстро и жестко, как и положено правителю, чья власть дала трещину. Он благодарил небеса, что уже смог избавиться от того самого кольца. Он даже успел обругать в голове Гуай Шао, что тот стащил его. Хотя, конечно, понимал, что сделал то, что должен.

Гуан Фэн коротко и сдержанно кивнул.

— Дайте мне немного времени, чтобы привести его в чувство.

— У вас есть время до того, как солнце полностью взойдет над башней Западного Ветра, — безжизненно ответил первый страж. — Мы будем ждать за дверью.

Дверь закрылась так же бесшумно, как и открылась, оставив в комнате гнетущее ощущение заключения.

Гуан Фэн закрыл глаза, делая медленный, глубокий вдох. Он посмотрел на Гуай Шао. Тот спал глубоким, тяжелым сном. Его дыхание было ровным, а ресницы, слипшиеся от слез, лежали темными веерами на бледных щеках. Будить его казалось преступлением. Обрушивать на его хрупкое, уже искалеченное сознание новый виток кошмара жестокостью.

Но выбора не было.

— Гуай Шао, — тихо, но твердо позвал он, слегка потряхивая его за плечо. — Проснись.

Тот лишь глубже уткнулся в его колени, пробормотав что-то невнятное во сне. Гуан Фэн стиснул зубы. Боль от предстоящего сжимала его горло. Ему придется быть тем, кто разобьет этот последний приют неведения. Ему придется вести их обоих в самое пекло.

— Гуай Шао, — повторил он, и в его голосе впервые зазвучала не просто власть, а нечто иное, просящее и тяжелое. — Нам нужно идти. Проснись.

Гуан Фэн почувствовал, как тело у него на коленях напряглось, прежде чем Гуай Шао открыл глаза. Дрожь пробежала по его конечностям. Он медленно поднял веки, и взгляд, мутный от сна и слез, на мгновение стал пустым и потерянным. Потом память вернулась, и глаза наполнились таким животным ужасом, что Гуан Фэн невольно сжал его плечо.

— Тихо, — выдохнул Гуан Фэн, прежде чем Гуай Шао успел издать звук. — Стражи за дверью. Князь Пустоши требует нашего присутствия.

Слова, казалось, не доходили. Гуай Шао уставился на него, губы беззвучно шевелились, повторяя: «... Синь Хуа...»

— Сейчас не время, — отрезал Гуан Фэн. И в его голосе вновь зазвенела сталь, та самая, что позволяла ему выживать в Пустоши.

Он поднялся, заставив Гуай Шао встать вместе с ним. Тот пошатнулся, ноги подкосились. Весь его вид — перепачканное ханьфу, всклокоченные волосы, опухшее от слез лицо — кричал о неподобающем, о слабости, которую здесь приравнивали к измене.

Гуан Фэн окинул его быстрым и оценивающим взглядом. Он подвел его к медному тазу с водой у стены, влажной тряпкой грубо протер ему лицо, смахнув засохшие следы слез и крови. Пальцами попытался пригладить непокорные пряди волос. Получалось плохо. Лицо Гуай Шао оставалось бледным.

— Гуай Шао, — начал Гуан Фэн, глядя ему прямо в глаза. В его собственном взгляде не было ни капли тепла. — Что бы ни спросили, отвечай только то, что видел. Никаких догадок. Никаких слез. Понял?

Гуай Шао кивнул. Он пытался выпрямиться, втянуть плечи, придать лицу хоть тень достоинства, но тщетно. Дрожь ушла внутрь, и от этого было еще хуже, казалось, он вот-вот рассыплется изнутри.

Дверь открылась. Стражи в черных масках стояли недвижимо. Их безликие взгляды скользнули по Гуай Шао, и Гуан Фэн почувствовал, как по его спине пробежал холодок.

— Следуйте за нами, — раздался тот же безжизненный голос.

Путь по бесконечным коридорам дворца казался Гуай Шао пыткой. Ноги не слушались, ступали неуверенно, он спотыкался о воздух. Гуан Фэн шел рядом, не глядя на него, но каждый раз, когда Гуай Шао начинал заваливаться набок, его руки незаметно для посторонних выправляли равновесие. Гуай Шао пытался дышать глубже, впитывая холодный, напоенный ароматом сандала воздух дворца. Но перед глазами снова и снова вставали окровавленные плиты, пустой взгляд Синь Хуа и последний, пронзительный взгляд Эшэ Лина.

Наконец они достигли Зала Подземного Суда. Две огромные двери распахнулись беззвучно, впуская их в чертог. Зал был пуст и безмолвен. Высокий сводчатый потолок терялся в полумраке, с которого свисали огромные свитки с каллиграфическими изречениями, восхваляющими мудрость и непреклонность Пустоши. В конце зала на возвышении, больше похожем на утес, стоял простой трон из полированного черного камня. На нем восседал Князь Пустоши.

Гуан Фэн опустился на одно колено. Его движение было отточенным и безразличным. Гуай Шао последовал его примеру, но его поклон был неуверенным, почти неловким.

— Встаньте, — голос Владыки прозвучал тихо.

Они поднялись. Гуан Фэн стоял прямо, взгляд был устремлен в пространство перед троном. Гуай Шао пытался так же стоять прямо, но плечи его предательски подрагивали.

Князь Пустоши медленно перевел взгляд с Гуан Фэна на Гуай Шао. Его внимание задержалось на нем дольше. Он видел. Видел бледность, подрагивание рук, синяки под глазами. Видел тщетные попытки взять себя в руки.

— Гуан Фэн. Гуай Шао, — произнес мужчина. И в его голосе не было ни гнева, ни снисхождения. Был лишь холодный интерес. — Расскажите мне о том, что произошло? Где вы видели Эшэ Лина последний раз?

Гуан Фэн сделал шаг вперед. Его отчет был сухим, точным и лишенным каких-либо оценок. Он говорил о том, как они с Гуай Шао услышали шум, как увидели тело невесты, умирающего Ци Ланя. Он упомянул Эшэ Лина, его невменяемое состояние, его атаку. Но ничего более.

Князь Пустоши слушал не двигаясь. Потом его взгляд упал на Гуай Шао.

— Твоя очередь, юноша. Ты был близок с Эшэ Лином. Что ты видел?

Голос мужчины был все так же ровен, но в нем появилась едва уловимая острота, лезвие, направленное прямо в самое сердце.

Гуай Шао вздрогнул. Он открыл рот, но слова застряли в горле. Он попытался сглотнуть, сделать вдох.

— Я... — его голос сорвался, звуча хрипло и несвязно. — Мы подбежали... И Эшэ... он стоял... но это был не он. Его глаза... — Гуай Шао затряс головой, пытаясь отогнать образ. — Это... Это всё Чжао Син!

Он замолчал, переводя дух. Ноги снова подкашивались. Гуан Фэн, стоя рядом, не шелохнулся, но каждый мускул в его теле был напряжен до предела.

— Он не узнавал меня, — прошептал Гуай Шао, и голос его снова задрожал.

Слезы, против его воли, выступили на глазах. Он смахивал их тыльной стороной ладони, сжимая кулаки, пытаясь вернуть себе контроль. Он выглядел жалко и откровенно — юнцом, не справившимся с ужасом реальности.

Владыка наблюдал за этой борьбой с тем же бесстрастным интересом.

— Ты считаешь, что Эшэ Лин был не в себе?

— Да. — вырвалось у Гуай Шао с внезапной силой. Он поднял голову, и в его мокрых глазах вспыхнул огонек отчаянной надежды. — Он бы не стал! Никогда! Ваше Величество, я уверен! Его отравил Чжао Син.

— Уверенность, основанная на дружбе, — слабая опора в мире заговоров, — холодно заметил Князь Пустоши. — Ты ничего не слышал? Не видел ничего подозрительного в его поведении ранее?

Гуай Шао замер, пытаясь сообразить. Его мысли путались, уворачивались. Он снова покачал головой.

— Нет... Ничего. Все было как всегда.

Он больше не мог стоять. Колени подогнулись. Он рухнул бы на пол, если бы не Гуан Фэн, который молча и жестко подхватил его под локоть, заставив держаться. Стыд и отчаяние захлестнули Гуай Шао. Он провалился. Он показал свою слабость перед самым могущественным существом в Пустоши.

Наступила долгая, тягостная пауза. Взгляд Владыки Пустоши скользнул по лицу Гуан Фэна, выискивая малейшую трещину, тень обмана. Он не нашел ничего. Лишь стальную преданность и холодную ясность.

Наконец мужчина медленно кивнул, как бы про себя.

— Ваши показания... совпадают с первоначальными донесениями стражей, — произнес он, и в его голосе впервые появилась едва уловимая нота усталости, тяжелее, чем весь камень трона. — На данный момент подозрения в вашей причастности к заговору или халатности снимаются. Эшэ Лин, по всей видимости, действовал в одиночку, поддавшись чувству мести.

Гуай Шао выдохнул, звук вышел сдавленным, похожим на стон. Облегчение было таким острым, что его снова затошнило.

— Однако, — голос Владыки вновь обрел свою безжалостную твердость, — расследование далеко от завершения. Пока виновные не найдены, вы оба остаетесь под наблюдением. Вы будете находиться в своих покоях. Без моего личного приказа или сопровождения стражи покидать их запрещено. Это мера предосторожности для вашей же безопасности... и для чистоты расследования. Вас обеспечат всем необходимым.

Гуан Фэн склонил голову.

— Да, Владыка.

— Хорошо, — Князь Пустоши откинулся на спинку трона, его фигура словно растворилась в тени, отбрасываемой камнем. — Можете идти.

— Ваше Величество...

— Да?

— Принц... Он.

— Как только целители сделают все нужное, сможете его навестить. Такая преданность своему господину во истину впечатляет.

Гуай Шао поклонился:

— Благодарю, Владыка.

Стражи в масках развернулись и повели их обратно. На этот раз Гуай Шао почти не шел. Его буквально волокли.

Когда тяжелые двери Зала Подземного Суда закрылись за ними, Гуай Шао полностью обмяк. Его вес лег на Гуан Фэна, который молча, почти грубо, взвалил его на себя, обхватив рукой за талию. Они двинулись по коридору. И на этот раз стражи шли сзади, сопровождая до самых покоев.

Дверь в комнату закрылась. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине. Гуан Фэн отнес Гуай Шао к кровати и опустил его на шелковые покрывала. Тот не сопротивлялся, его глаза были закрыты. Гуан Фэн отошел к окну. Сквозь резные деревянные решетки пробивался холодный свет. Он смотрел на безжизненные сады Пустоши, на крыши башен, упирающиеся в свинцовое небо. Он снова почувствовал тяжесть на своих плечах. Князь Пустоши снял подозрения формально, но тень недоверия витала в воздухе.

Он обернулся и посмотрел на Гуай Шао. Тот лежал неподвижно, лишь легкая дрожь в плечах выдавала, что он не спит. В этом хрупком, отчаявшемся теле была искра, которую он, Гуан Фэн, поклялся когда-то защищать, даже от самого себя.

Увядшая орхидея в чертогах Пустоши. (荒殿凋兰。)

Покои Наследного Принца, обычно воплощающие мощь и сдержанную роскошь Пустоши, теперь пребывал в унынии. Воздух был густ от запахов лекарственных трав и целебных мазей. Сам он лежал на огромном ложе под балдахином из черного шелка. С него сняли окровавленные свадебные одежды, обтерли тело влажными тряпками, облачили в мягкие, просторные чёрные одежды из лечебного льна.

Лицо было мертвенно-бледное, как увядающая призрачная орхидея. Кожа была тонкой, почти прозрачной, подчеркивая синеватые тени под глазами и резкие скулы. Губы бескровные, слегка приоткрытые. Дыхание было астолько поверхностным и редким, что грудь почти не поднималась. Казалось, жизнь держится в нем на тончайшей ните.

Глаза были полуоткрыты, но взгляд был устремлен в никуда, сквозь балдахин, сквозь потолок, в какую-то невообразимую пустоту. Зрачки расширены, не реагировали на движение факелов или наклон головы целителя. В них не было ни осознания, ни страха, ни боли, а только бездонная, ледяная пустота.

Над Принцем склонились три целителя. Самый старый с седой бородой и глазами, видевшими тысячу смертей, держал руку над грудью Синь Хуа. Его пальцы излучали мягкий, золотистый свет. Он вливал поток чистой целительной энергии ци в иссохшее русло жизненных сил Принца. Но свет словно растекался, не находя ядра, не задерживаясь. Лицо целителя было напряженным, покрытым испариной. Серебряные иглы женщины-целительницы входили в акупунктурные точки с изяществом падающей росы, но не могли пробудить уснувшую циркуляцию жизненной силы. Иглы входили легко, слишком легко. Тело не сопротивлялось, не реагировало даже легким вздрагиванием кожи. Она меняла угол, глубину, шепча заклинания стимуляции, но ее губы были сжаты в тонкую линию разочарования.

Третий, молодой помощник с трясущимися руками, готовил ароматический отвар из редких, стимулирующих сознание трав. Пар поднимался густой струей от чаши, пахнущей камфарой, мятой и чем-то горьким. Он осторожно подносил чашу к лицу Синь Хуа, направляя пар к его носу. Дыхание его было столь же легким, как шепот ветра в бамбуковой роще, едва уловимым, готовым прерваться в любой миг. Пар рассеивался, не попадая в легкие в достаточном количестве.Казалось, три души и семь духов хунь-по покинули его тело, оставив лишь изящную, но пустую раковину, застывшую в ожидании, что уже не наступит.

— Энергия уходит, как вода в землю, — прошептал наконец самый старший целитель, убирая руку. Золотистый свет погас. — Нет воли к жизни. Его дух... не здесь. Он ушел слишком далеко.

В его голосе звучала глубокая тревога и страх. Лечить тело, когда душа отлетела или укрылась в неприступной крепости отчаяния, было делом почти безнадежным.

— Точки откликаются слабо, — добавила женщина, убирая последнюю иглу. — Как будто все пути к сознанию перекрыты. Завалены обломками... — Она не договорила, но все поняли.

— Что будем делать? — спросил молодой помощник, голос дрожал. — Если он не придет в себя... Органы начнут отказывать. Медленно, но тело последует за разумом.

— Он пребывает в состоянии «рассеянности духа» — шэнь чжи куй цяо. Вернется ли он, зависит лишь от того, захочет ли его душа снова нести бремя этого мира

Старейший целитель взглянул на неподвижное лицо Синь Хуа, на эту пугающую пустоту в некогда таких властных глазах.

— Поддерживать. Нужны питательные настои, согревающие компрессы, чтобы кровь не застаивалась, чистый воздух, чтобы питать мозг. И ждать. — Он тяжело вздохнул.

Они снова засуетились с новой силой...

***

Комната Князя Пустоши была кабинетом властителя – массивный стол из черного дерева, карты земель, разложенные с военной точностью, артефакты на стенах. Но сегодня воздух здесь был густ от тяжести личной катастрофы. Князь Пустоши стоял у высокого окна, спиной к дверям. Его фигура, обычно излучающая непререкаемую мощь, казалась чуть ссутулившейся под незримым грузом. За его спиной, почти не дыша, стояли трое целителей, возглавлявших борьбу за жизнь Синь Хуа. Ван Чуань выступил вперед. Его лицо было пепельно-серым от усталости. Глаза впалые, но полные тревожной решимости доложить правду, какой бы горькой она ни была.

— Ваше Величество, — голос Ван Чуаня звучал глухо, но четко, преодолевая тишину. Князь не обернулся, лишь чуть склонил голову, давая знак продолжать.

Целитель Ван сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями, как перед битвой, где поражение уже предрешено.

— Состояние Наследного Принца... — он начал, тщательно подбирая слова, — ...остается насколько возможно стабильным. Физически. — Он подчеркнул последнее слово. — Раны, полученные при падении – ушиб головы, сотрясение мозга – поддаются лечению. Отек спадает, синяки уйдут под воздействием наших сил и снадобий. Тело... тело борется за жизнь с упорством, достойным его происхождения. Сердце бьется ровно, пусть и замедленно. Легкие дышат. Органы не отказывают. Мы поддерживаем его питательными настоями, очищаем кровь и согреваем.

Он сделал паузу. Тишина в комнате стала еще гуще, давящей.

— Но вот здесь, Ваше Величество, — Целитель Ван поднес сжатый кулак к своей груди, к области сердца, — здесь лежит корень беды.

Сознание Наследного Принца... не вернулось.— Его голос стал тише, но каждое слово падало, как камень. — Он не реагирует ни на свет, ни на звук, ни на боль, ни на прикосновения. Его глаза открыты, но взгляд устремлен в пустоту. Он не говорит. Не шевелится по собственной воле. Это... это не сон. Это... бегство. бегство от мира, который оказался для него слишком невыносимым.

Целитель Ван обвел взглядом двух других целителей, ища поддержки. Женщина с острым лицом, Целительница Фа, кивнула, ее губы были плотно сжаты.

— Мы пробовали все известные нам методы стимуляции сознания, Ваше Величество, — продолжил старец Ван. — Заклинания пробуждения, ароматы сильнейших тонизирующих и стимулирующих трав, акупунктура глубочайших точек связи души и тела, даже... — он колебался, — ...даже контролируемое болевое воздействие. Ничего. Нет ответа. Нет даже намека на возвращение. Его дух, его шэнь, укрылся в самой глубинной крепости его существа, и все мосты сожжены. Он не хочет... или не может... вернуться.

Молодой целитель, стоявший позади, невольно всхлипнул, но тут же зажал рот рукой. Владыка по-прежнему не двигался, но его плечи напряглись, как тетива лука.

— Прогноз? — спросил он наконец. Голос был низким, ровным, но в нем чувствовалась стальная жила напряжения.

Целитель Ван опустил голову.

— Неблагоприятный, Ваше Величество. Крайне. Тело можно поддерживать неделями, месяцами, возможно, даже годами... пока не иссякнут наши силы или ресурсы. Но без возвращения сознания... это будет существование пустой оболочки. Растительное состояние. Живая смерть.— Мы делаем все возможное, чтобы этого не допустить, но... наша власть ограничена пределами его собственной воли. Или ее отсутствия.

Тишина повисла тяжелым грузом. Князь Пустоши медленно повернулся. Его лицо было каменной маской, но в глазах, таких же темных и бездонных, как у его сына в бессознании, бушевала буря – гнев, скорбь, беспомощность и что-то еще... холодный, расчетливый страх за будущее своего дома. Он смотрел не на целителей, а сквозь них.

— Делайте все, что в ваших силах, — произнес он наконец. Каждый звук отчеканен как удар меча по наковальне. — Обеспечьте его всем необходимым. Я не потерплю халатности. Пусть живет. Даже если это жизнь тени. Пока... пока не решится иное. Докладывайте мне ежедневно. — Он махнул рукой.

Отчет был закончен. Целители поклонились, низко, почти до пола, и поспешно ушли, оставив Владыку наедине с гнетущей тишиной.

Притворив за целителями тяжелые резные двери, Князь Пустоши замер на мгновение. Его мощный силуэт растворялся в полумраке залы. Каменная маска на его лице дала трещину. И сквозь нее на мгновение прорвалась бездонная усталость. Гнетущая тишина покоев давила на уши. И в ней ему послышался слабый, далекий эхо его собственных слов: «Пусть живет. Даже если это жизнь тени». Тень. Его сын, его гордость, его наследник — стал тенью.

Он не призвал слуг. Неспешными, тяжелыми шагами, словно каждый шаг отнимал часть его могучей ци, он направился в покои Синь Хуа. Стражники у дверей беззвучно склонились, растворяясь в тенях, почуяв волю хозяина остаться наедине.

Воздух в комнате был неподвижным. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, серебрил край огромного ложа под балдахином, выхватывая из мрака неподвижную фигуру. Синь Хуа лежал на спине. Его каштановые волосы раскинулись на подушке, словно крылья ворона. Глаза были открыты и смотрели в узоры на потолке.

Мужчина остановился у кровати. Его тень накрыла сына с головой. Он смотрел на это прекрасное, безжизненное лицо, на котором застыло выражение ледяного покоя. В горле встал ком. Он, чей гнев заставлял содрогаться кланы, чье слово было законом, сейчас чувствовал себя беспомощным, как ребенок перед запертой дверью.

— Хуа'эр... — его голос, обычно громоподобный и властный, прозвучал непривычно тихо и хрипло. Он очистил горло и попробовал снова, стараясь говорить мягче, как бывало в те редкие мгновения, когда сын был еще мальчиком. — Сын мой.

Ответом была лишь тишина. Ровное, едва заметное дыхание Синь Хуа не изменило своего ритма.

Князь Пустоши медленно опустился на край кровати. Дерево под его тяжестью тихо застонало. Он протянул руку. Его большие, покрытые шрамами пальцы осторожно, почти боязно, коснулись щеки сына. Кожа была прохладной и гладкой, как отполированный нефрит.

— Я... приказал им сделать все возможное, — заговорил он снова, глядя в ничего не выражающие зрачки. — Ты должен жить. Ты — будущее этого дома. Наша кровь не должна прерываться. — Он искал слова, которые никогда не был привык произносить. — Ты... ты силен. Сильнее этой напасти. Ты должен вернуться.

Он умолк, надеясь увидеть хоть искру — вспышку гнева, каплю боли, тень осознания. Но в глазах Синь Хуа по-прежнему лежала бездонная, ледяная пустота. Это был взгляд, обращенный внутрь себя, в такую глубину отчаяния, куда не мог дотянуться даже взор Князя Пустоши.

В груди мужчины что-то сжалось, холодной и тяжелой рукой. Гнев, всегда бывший его верным спутником, начал закипать где-то глубоко. Не на сына. На того, кто довел его до этого. На несправедливость небес. На собственную беспомощность.

— Я знаю, что тебе тяжело, — выдавил он, и эти слова дались ему труднее, чем любая битва. — Но бегство — не путь воина. Не путь Принца. Ты должен сражаться.

Его голос непроизвольно сорвался на команду, привычный металл вновь зазвенел в нем. Он сжал пальцы на плече Синь Хуа, пытаясь встряхнуть, вернуть его силой.

Тело сына податливо качнулось, как тростинка на ветру, и снова замерло. Не было ни сопротивления, ни отклика. Мужчина замер, его рука все еще лежала на холодном плече. Он смотрел, смотрел в эти пустые глаза, ища хоть намек на сына, которого знал — гордого, яростного, живого. Но нашел лишь идеальную, бездушную куклу.

И в этой ледяной пустоте внезапно вспыхнул другой образ. Образ, который он накрепко запечатал в самых глубинах своей души, словно драгоценную, но опаляющую реликвию.

Она. Её лицо, бледное, как лунный свет, и столь же недостижимое. Глаза, полные тихой печали и неземной доброты, которой не было места в суровом мире Пустоши. Она держала на руках младенца. Он был такой же хрупкий, словно сделанного из фарфора и лунного сияния. Её тонкие пальцы нежно касались щечки ребёнка, а её беззвучный шёпот, казалось, до сих пор витал в воздухе:

— Сбереги его… Сбереги нашего сына…

Он растил из него воина, наследника, сталь, закалённую в огне. Он думал, что поступает правильно. А теперь этот стальной наследник лежал перед ним, сломленный не клинком и не магией, а тишиной и болью, против которых любое оружие было бессильно.

— Он всё же унаследовал твою душу. Ту самую хрупкую душу, что не смогла вынести жестокости этого мира.

И тогда, глядя на безжизненное лицо сына, на котором застыли её черты — те же высокие скулы, тот же разрез глаз, — на суровых устах Князя Пустоши на мгновение, словно первый луч солнца на скованной льдом скале, дрогнула и расцвела мимолётная, горькая улыбка. В ней была невысказанная нежность к давно ушедшей тени и мучительное осознание собственного провала. Он сберёг тело сына, но погубил его дух, как когда-то не сумел сберечь её.

Улыбка растаяла быстрее, чем появилась, оставив после себя лишь ещё более глубокую, бездонную печаль. Она легла тяжким грузом на его плечи, ссутулив и без того отягощённую спину.

Он медленно убрал руку с плеча сына. Его пальцы сжались в тугой кулак, костяшки побелели.

— Спи, — прошептал он хрипло.

Развернувшись, Князь Пустоши тяжелыми шагами покинул комнату. Его фигура, некогда олицетворявшая несокрушимую мощь, теперь казалась одинокой и пронзительно скорбной, растворяясь в сумраке коридора.

Прошел месяц, растянувшийся в вечность для тех, кто наблюдал за живым памятником собственному крушению в покоях Наследного Принца.

Синь Хуа был восстановлен телом. Синяки сошли, ссадины зажили, бледность кожи сменилась на более здоровый, хотя все еще восковой оттенок. Целители добились своего. Тело продолжало жить. Он мог сидеть в глубоком кресле у окна, подложив под спину и шею подушки. Его кормили питательными отварами, которые вводили аккуратно, пока он безвольно позволял это делать. Его умывали, переодевали, переворачивали. Он не сопротивлялся. Не помогал. Он был куклой в руках слуг и целителей.

Он был в сознании. Глаза открыты, взгляд направлен в пространство перед собой – чаще всего на узор ковра или на игру света на стене. Иногда он медленно, с огромным усилием, словно преодолевая невероятное сопротивление, переводил взгляд в окно, на серый пейзаж Пустоши. Но в этом взгляде не было осознания, интереса, тоски. Только та же бездонная пустота. Он не видел облаков, не видел пролетающих теней демонических птиц.

Его лицо было гладким, неподвижным полотном. Ни морщинки напряжения, ни слезинки, ни тени улыбки. Даже когда Гуай Шао, придя впервые, рыдал у его кресла, рассказывая о чем-то бессвязном, умоляя откликнуться, на лице Синь Хуа не дрогнул ни один мускул. Слезы Гуай Шао капали ему на руку. Он не отдергивал ее. Крик не заставлял вздрогнуть. Слова Гуай Шао падали, как капли дождя на гладь замерзшего озера, не оставляя ни ряби, ни следа.

Он не разговаривал. Рот оставался закрытым или чуть приоткрытым, губы сухими. Целители проверяли горло. Физических повреждений не было. Он мог бы говорить, но не хотел. Или не видел смысла. Или утратил саму связь между мыслью и словом. Его молчание было громче любых криков. К нему могли приходить Гуан Фэн и Гуай Шао. Князь Пустоши, в редком порыве чего-то, напоминающего милосердие, разрешил это. Но эти визиты были пыткой для посетителей.

Гуай Шао приходил чаще. Он сидел на низкой скамеечке рядом с креслом Синь Хуа. Иногда брал его холодную, безжизненную руку в свои, гладил ее, словно пытаясь согреть. Он говорил. Бесконечно. О пустяках – о погоде, о новых цветах в саду, хотя сад был пустынным, о глупостях, которые он делал в детстве. Плакал. Умолял. Рассказывал о своих попытках выяснить что-то об Эшэ (безуспешных, тюрьма была неприступна), о своей вере в его невиновность. Его слова висели в воздухе, не встречая ни отклика, ни сопротивления. Он уходил еще более разбитым, чем приходил, с чувством, что говорит со стеной.

Гуан Фэн приходил реже. Он молча стоял у окна или у стены, скрестив руки. Его острый взгляд изучал лицо Синь Хуа, ища хоть малейшую искру, тень мысли. Он не пытался говорить с ним. Иногда он просто произносил одну фразу, например: «Ци Лань умирает». Или: «Эшэ в тюрьме». Или: «Альянс требует казни». «Князь Пустоши поймал и казнил последних людей из отряда Эшэ.» Он бросал эти фразы, как камни в бездонный колодец, слушая, не отзовется ли эхо. Но колодец оставался бездонным и беззвучным. Гуан Фэн уходил. Его лицо становилось еще жестче и печальнее.

Месяц пустоты. Синь Хуа существовал на самой грани, расплачиваясь за то, что его дух не выдержал.

Угасшая тень, разбитое отражение. (影逝镜碎。)

Комната Ци Ланя была меньше, скромнее, но не менее пропитанной запахом лекарств и боли. Рана, нанесенная Лэнхэ, была смертельной. Даже мастерство лекарей и мощные ресурсы Пустоши не могли победить разрушительную силу древней сабли и ледяной энергии ци, проникшей глубоко в органы и костный мозг. Ци Лань медленно угасал, день за днем теряя остатки жизненных сил, которые ему удалось сохранить после свадебной церемонии.

Он впадал в долгие периоды беспамятства. Страдал от жара, сменяющегося ледяным ознобом, от невыносимых болей, которые лишь частично удавалось купировать сильнейшими обезболивающими травами, превращающими его в бредящее, полубессознательное существо. Его лицо было изможденным, ввалившимся, кожа серо-желтой, прозрачной. Он был тенью тени.

И вот, на исходе того же месяца, когда Синь Хуа сидел в своей пустоте, Ци Лань дошел до конца своего мучительного пути. Главный целитель, наблюдавший за ним, разрывавшийся между двумя безнадежными больными, понял, что часы сочтены. Он отправил срочное донесение Князю Пустоши.

Князь Пустоши пришел сам. Он вошел в комнату, где воздух был густ от запаха смерти и тяжелых благовоний, пытающихся его перебить. Ци Лань лежал на кровати, почти невесомый под тонким покрывалом. Его дыхание было хриплым, прерывистым, как треск рвущейся бумаги. Глаза были полуприкрыты, взгляд мутный, невидящий.

Целитель Ван стоял у изголовья. Он молча поклонился Владыке, его взгляд говорил все. Князь подошел к кровати. Он смотрел на умирающего без особой жалости. Ци Лань был пылинкой в вихре судьбы, инструментом, а инструменты ломаются. Но была в этом зрелище какая-то гнетущая несправедливость.

— Он пришел в сознание? — тихо спросил Князь, не глядя на целителя Ван.

— Ненадолго, Ваше Величество, — прошептал целитель Ван. — Утром. Был слаб....Просил... — он запнулся, — ...просил передать Наследному Принцу, что... что в сердце своём он не держит зла. И Эшу Лину. Говорил, что... что видел в его глазах боль. Сильную боль. Просил... — голос старца Вана дрогнул, — ...просил помочь им обоим.

Князь Пустоши ничего не сказал. Его лицо оставалось непроницаемым. Помочь? Эшэ, закован в каменной тюрьме. Синь Хуа, заперт в чертогах собственного разума. Помочь им? Это было... иронично и безнадежно.

В этот момент дыхание Ци Ланя изменилось. Хрипы стали громче, чаще. Потом раздался резкий, судорожный вдох. Глаза широко распахнулись. На миг в них мелькнул просвет – чистое, осознающее выражение. Его взгляд скользнул по потолку, потом остановился на фигуре Князя Пустоши. Губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать. Но звука не последовало. Только беззвучный выдох.

Потом наступила тишина. Долгая, звенящая тишина. Грудь больше не поднялась. Взгляд застыл, остекленев, устремленный куда-то в бесконечность над плечом мужчины. Ци Лань перестал существовать. Целитель Ван осторожно провел рукой над его лицом, закрывая веки. Потом поклонился Владыке.

— Он ушел, Ваше Величество. Да упокоится его дух.

Князь Пустоши стоял неподвижно еще несколько мгновений, глядя на безжизненное лицо. Сомнительно. Душа, погибшая так, в муках, из-за предательства и безумия, вряд ли обретет покой. Он резко повернулся.

— Сделайте все необходимые ритуалы. Достойно. Он служил дому. — Его голос был лишен эмоций. — И... доложите Наследному Принцу. — Он бросил эту фразу уже у двери, зная, что это бессмысленно. Но порядок есть порядок. Даже для живого мертвеца.

Мужчина вышел, оставив целителей с телом и гнетущей тишиной смерти. Еще один обломок рухнувшего мира. Еще один груз на плечи вины Эшэ Лина. И еще одна весть, которая не достигнет сознания Синь Хуа, но, возможно, где-то в глубинах его бессознательного, добавит каплю яда в озеро его забвения.

***

Глубоко под землей, в Камере Вечного Молчания, время текло иначе. Оно застоялось, как старая кровь, тяжелое, вязкое, отравленное болью и безысходностью. Здесь не было дней и ночей, только вечная, полная тьма, давящая на веки, заполняющая легкие, проникающая в кости. И тишина, настолько полная, что в ушах стоял звенящий гул.

Эшэ Лин пришел в себя не сразу. Возвращение было мучительным, волнообразным. Сначала наступила разрывающая боль. Боль от ран, нанесенных отцом – сломанная ключица, раздробленные точки энергетических меридианов, выбитое солнечное сплетение, боль от оков Подавления. Печати на их внутренней поверхности не просто светились багровым, они жгли. Как раскаленные иглы, впивались в плоть, в сухожилия, в самые источники силы, высасывая ее, превращая каждую попытку напрячь мышцу в пытку. Боль от толстых, ледяных звеньев цепей. Каждое звено впивалось в кожу, натирая до крови, сковывая движение полностью. Боль от шипастого кольца на шее, острия которого царапали горло при малейшей попытке опустить голову. Он висел в этой сети боли, как цикада в янтаре, лишенный даже достоинства позы.

Потом пришло осознание холода. Пронизывающего, сырого, ледяного. Он шел от черного базальта стен, пола, потолка. Он пробирался сквозь тонкую ткань его изорванной одежды. С него не стали даже снимать окровавленные лохмотья  Ветер въедался в кости. Дрожь стала постоянной, неконтролируемой, сотрясающей все тело и заставляющей цепи звякать жалобно в этой тишине.

И только потом, когда боль и холод стали привычным, невыносимым фоном, пришло осознание, где он. Память, как ледяной нож, вонзилась в мозг. Прозрение было ужасающем. Оно обрушилось на него, как дождь, сокрушая остатки разума. Он увидел Синь Хуа сломленного, опустошенного, с глазами мертвеца, держащего умирающего Ци Ланя. Он уничтожил его. Он уничтожил все, что любил Синь Хуа.

— Н-нет... — хриплый стон вырвался из его пересохшего горла. — НЕ-Я! НЕ-Я! НЕ-Я!

Он попытался дернуться, рвануться, но оковы Подавления ответили волной мучительного спазма.

— Про... сти... — прорычал он. — Ци... Лань... Прости... меня...

Печати вспыхнули багровым светом, раскаленные иглы впились глубже в плоть и нервы. Он закричал. Дико, безумно, от боли и отчаяния. Звук его собственного голоса, искаженный до неузнаваемости, оглушил его в тишине камеры, отразился эхом от стен.

— Убей... убей меня, Синь Хуа... Ты должен... Должен был тогда прикончить... ЧТОБЫ Я ТАК НЕ ЖИЛ!

Он рванулся снова, со всей силой, на которую было способно его ослабленное, но все еще мощное тело. Цепи звякнули, натянулись как струны. Манжеты жгли, как раскаленное железо. Боль была невыносимой, но он не останавливался. Он бился, как зверь в ловушке, дергая руками, ногами, пытаясь вырвать кольца из стены, сорвать с себя манжеты. Кровь потекла из-под металла по рукам и ногам, смешиваясь с потом. Шипы кольца впились в шею. Слезы брызнули с его глаз от беспомощности. В этот момент ему захотелось быть маленьким ребёнком в объятиях матери.

Он кричал: «СИНЬ ХУА!». «ПРОСТИ!». «НЕ Я!». «ОТПУСТИТЕ!». «УБЕЙТЕ МЕНЯ!».

Слова перемешивались с воплями, с непонятными звуками. Он выкрикивал имя Ци Ланя, умоляя прощения у призрака. Он проклинал отца. Он проклинал себя. Он молился темным силам, о которых слышал, чтобы они пришли и прикончили. Но в ответ была только тьма, тишина, нарушаемая лишь его воплями, и неумолимая боль от печатей, гасящих каждую вспышку его внутренней энергии, каждую попытку сконцентрировать силу для взрыва.

Он бился головой о стену. Глухие, мерзкие стуки кости о камень. Раз. Два. Десять. Он хотел стереть эти образы, всплывающие на стенах, стереть себя. Но камень был прочнее. На затылке выступила кровь, заливая шею, но он не останавливался, пока сильная тошнота и головокружение не свалили его в полуобморок. Тело бессильно повисло на цепях, судорожно дергаясь в конвульсиях боли и истощения.

Попытки сбежать длились часами. От бешеных приступов ярости и попыток самоуничтожения – до полного истощения, когда он просто висел, как тряпка, лишь судорожно всхлипывая, чувствуя, как холод камня проникает все глубже, а боль от ран и оков становится фоновым гулом.

В моменты относительного затишья, когда сил не было, а боль притуплялась, приходило самое страшное – ясность. Он понимал:

Он заточен здесь навсегда. Эти цепи, эти печати, эта камера – они созданы, чтобы удерживать таких, как он.

Он не мог сбежать. Не мог умереть. Он мог только страдать от ран, цепей и холода, от осознания содеянного и потерянного. Его крики больше не доносились до поверхности. Его слезы впитывал холодный камень. Его душа медленно разрывалась на части в кромешной тьме его личной темницы.

Путь к призрачной орхидеи. (寻幽兰之路 。)

Была глубокая ночь. Гуай Шао, обессиленный бессонными дежурствами, уснул прямо на краю широкой кровати Синь Хуа, устроившись в ногах, свернувшись калачиком, как маленький белый котенок. Его дыхание было ровным, но поверхностным. Даже во сне его пальцы сжимали край покрывала принца.

Гуан Фэн дремал в кресле у стола с лекарствами. Его сон был привычно чутким. Он не спал, а лишь позволял сознанию плыть по поверхности, сохраняя тело в состоянии немедленной готовности.

Дверь отворилась беззвучно.

В следующее мгновение Гуан Фэн уже был на ногах. Сталь его сабли Мэнле блеснула в тусклом свете ночных светильников, и острие с леденящей душу точностью уперлось в горло вошедшего. Движение было одним — плавным, смертоносным и абсолютно рефлекторным.

И только тогда, когда его взгляд встретился со взглядом гостя, сознание нагнало тело. Ледяной ужас, острее любого клинка, пронзил Гуан Фэна.

Перед ним стоял Князь Пустоши.

Он не отпрянул, не изменился в лице. Его темные, бездонные глаза смотрели на Гуан Фэна с тем же невозмутимым спокойствием, с каким взирали на бушующие стихии. Он медленно поднял руку и двумя пальцами мягко, но неумолимо отвел лезвие от своей шеи.

— Бдительность, достойная похвалы, старший телохранитель Гуан, — тихо произнес Князь Пустоши. Его голос не выдал ни единой ноты испуга или раздражения.

Гуан Фэн, окаменев, опустил клинок и отступил на шаг, склонив голову в глубоком, почтительном поклоне. В горле стоял ком. Он готов был принять любое наказание за эту оплошность.

— Простите, Владыка. Я не ожидал…

— Тихо, — мужчина мягко прервал его. Его взгляд скользнул по спящему Гуай Шао. Тот даже не шелохнулся, погруженный в тяжелый, беспробудный сон. — Не буди его. Пусть спит. Такая преданность, такая самоотверженность… она редка и впечатляет. Даже в таком состоянии.

Князь сделал несколько шагов вглубь комнаты. Его длинные, богато расшитые рукава беззвучно скользили по полированному полу. Он остановился у ложа сына. Долго смотрел на его неподвижное, прекрасное лицо. В его осанке, обычно несущей лишь непреклонную власть, угадывалась тяжесть, невыразимая словами.

Затем он повернулся к Гуан Фэну. И вместо гнева или приказа, его следующая фраза прозвучала на удивление обыденно.

— На улице похолодало. Чувствуешь? Воздух стал острее. Скоро придут туманы с севера.

Гуан Фэн, все еще ошеломленный, на секунду растерялся. Он неуверенно кивнул, его разум лихорадочно пытался понять скрытый смысл в этих словах о погоде.

— Да… Владыка. Осень совсем скоро.

— Осень, — повторил Князь Пустоши, и его взгляд снова стал острым, пронзительным. — Время увядания. Но также и время сбора последних, самых ценных плодов. Я наблюдал за вами весь этот месяц, Гуан Фэн. За вами обоими.

Он подошел ближе, и его присутствие снова наполнило комнату ощущением безграничной власти.

— Целители говорят, что тело Синь Хуа стабильно. Но его дух… его сознание заперты там, куда не достать обычными средствами. Я поговорил с целителями. Один из них рассказал о цветке, что растет на склоне горы Куньлунь. Призрачная Орхидея Лунной росы. Говорят, ее аромат способен вернуть заблудшую душу, исцелить разум, разорванный на части.

Гуан Фэн замер, вслушиваясь в каждое слово. В его груди что-то дрогнуло.

— Поиски этого цветка — дело смертельно опасное. Его обитель — Земли Герцога Чжао Чжэхуна, где правят древние твари и безумные духи. Послать туда кого попало — все равно что послать на верную смерть. Мне нужны те, чья преданность не знает границ. Те, кому я могу доверить самое дорогое, что у меня есть.

Князь Пустоши посмотрел прямо на Гуан Фэна.

— Я доверяю это только вам. Тебе и Гуай Шао. Только ваша воля, ваша верность и ваша… любовь к моему сыну смогут привести вас к цели. Вы отправитесь на рассвете. Соберите все необходимое. Вам будет предоставлена карта с предположительным местонахождением орхидеи и все, что может пригодиться в пути.

Гуан Фэн опустился на одно колено, склонив голову. Голос его был тихим, но в нем звучала сталь, и внезапно вспыхнувшая надежда.

— Мы не подведем, Владыка.

— Встань, — мужчина положил руку на его плечо. Жест был тяжелым и, вопреки всему, исполненным невысказанной теплоты. — Я знаю. Позаботься о нем, — он кивнул в сторону спящего Гуай Шао. — И о себе. Возвращайтесь. Оба. С цветком.

С этими словами Владыка развернулся и так же бесшумно вышел из покоев, оставив за собой лишь легкий шлейф прохлады ночного воздуха.

Гуан Фэн остался стоять на колене, глядя в закрытую дверь. Затем его взгляд медленно перешел на спящего Гуай Шао, потом на бледное лицо принца. Впервые за месяц каменная маска на его лице дала трещину, обнажив невыносимую усталость и страх.

Он поднялся и подошел к кровати. Осторожно, чтобы не разбудить, поправил сбившееся покрывало на Гуай Шао. Его пальцы на миг задержались на взъерошенных волосах юноши.

«Слишком беззаботно.»

Через время Гуан Фэн вышел в коридор, чтобы отдать распоряжения насчет подготовки к пути. Воздух в коридоре был прохладным и едва уловимым запахом сандала. Он сделал несколько шагов, и до него донеслись приглушенные, взволнованные голоса из-за поворота. Гуан Фэн замедлил шаг и прислонился к стене.

— ...еле ноги унес, клянусь Небом! — шептал один голос, старческий и дрожащий. — Старый целитель Ван... Владыка при всех в Тронном зале... за то, что не спас Ци Ланя...

— Я слышал, — перебил его другой, более молодой и напуганный. — Говорят, кнут с шипами... Едва живым унесли в покои. А сегодня... сегодня чуть не была моя очередь.

Гуан Фэн замер в тени массивной колонны, слившись с камнем.

— Что случилось? — понизил голос первый.

— Настой для Принца! — второй голос сорвался на визгливый шепот. — Он должен быть теплым, я знаю! Но я... я отвлекся на разговор с помощником, вода в котле остыла, я подогрел... но слишком сильно! Принц, когда ему смачивали губы, обжегся... и начал кашлять, этот хриплый, сухой звук... Владыка тут же появился за моей спиной. Он сказал... сказал, что если я еще раз осмелюсь причинить его сыну даже малейший дискомфорт, он прикажет выпороть меня до тех пор, пока я не забуду, как выглядит вода.

В голосе молодого целителя слышались слезы и животный ужас.

— Он сходит с ума, — прошептал старый сановник. — Горе... горе свело его с ума. Раньше он был суров, но справедлив. А теперь... любая оплошность, любой пустяк...

— Что нам делать? — простонал молодой. — Мы все ходим по лезвию ножа. Каждый день — как последний.

Их шаги затихли, удаляясь в противоположном направлении.

Гуан Фэн стоял в тени, не двигаясь.

«Сходит с ума.»

Прошептал в его сознании чужой голос. И эта мысль, раз родившись, уже не уходила, обрастая леденящими подробностями. Он медленно выпрямился и так же медленно пошел обратно к покоям Принца. Его шаги были бесшумными, но разум бушевал.

«Он приказал пытать старого целителя. За неудачное лечение. За бессилие.

Готов заживо содрать кожу с юнца за остывший настой.

А мне… мне он положил руку на плечо. Сказал: «Позаботься о себе».»

Гуан Фэн вошел в комнату. Его взгляд упал на спящего Гуай Шао, потом на бледное, как изваяние, лицо Синь Хуа.

«Где здесь любовь?»

Внезапно, остро и беспощадно, пронеслось в голове.

«В этой ли тирании? В этом ли безумном, всепожирающем огне, в котором сгорают все вокруг?»

Он подошел к кровати, поправил складки на покрывале Принца. Пальцы сами потянулись ко лбу Синь Хуа, проверить температуру.

«Любовь ли это — сжечь весь мир на уголь, чтобы согреть одного человека?

Или это уже одержимость? Безумие, порожденное горем и всепоглощающей властью?»

Он смотрел на безжизненные черты Принца, в которых застыла вся хрупкая красота угасшего мира.

«Ты был бы счастлив таким спасением? Ценой чужой крови, чужой боли?

Ты, который всегда шептал о милосердии, когда думал, что никто не слышит…»

Гуан Фэн закрыл глаза, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Единственная опора — его долг, его клятва защищать Принца — теперь казалась зыбкой и ненадежной. Она была дана не безумному отцу, а самому Синь Хуа.

«Неважно.»

Резко отрезал он сам себя, открыв глаза. Взгляд его снова стал твердым и ясным, как отполированная сталь.

«Неважно, что движет им. Безумие, любовь, одержимость.

Мой путь неизменен. Я буду охранять тебя. Даже от твоего отца.»

Он повернулся и взглядом нашел в полумраке свою саблю. Лезвие, что несколько минут назад касалось горла Князя Пустоши.

«И если этот цветок — единственный шанс вернуть тебя, мы найдем его.»

Гуан Фэн стоял у окна, глядя на багровую полоску зари на востоке. До рассвета, данного им Князем, оставалось немного. Воздух и впрямь стал острее, предвещая осенние туманы. Беспокойство, холодной змеей, скользило у него под сердцем. Он повернулся. Его взгляд скользнул по спящему Гуай Шао, затем по неподвижной фигуре Принца. Сомнения, рожденные в коридоре, терзали сердце, но воля к действию была сильнее.

Внезапно дверь в покои бесшумно отворилась. Вошел стражник в матово-черных доспехах, без единого звука. Он молча склонился в почтительном поклоне и протянул Гуан Фэну массивный свиток, перевязанный шелковым шнуром темного, почти черного цвета.

— От Владыки, — тихо произнес стражник. — Древние записи о цветке.

Гуан Фэн кивнул, приняв свиток. Стражник так же бесшумно исчез, растворившись в предрассветном мраке коридора. Гуан Фэн развязал шнур и развернул хрупкие, пожелтевшие страницы. Бумага пахла пылью и благовониями библиотеки. Надпись была выполнена убористым, древним почерком, который, однако, еще можно было разобрать. Заголовок гласил: «Трактат о диковинных травах Западных гор. Том IV. Призрачные цветы».

Сердце Гуан Фэна учащенно забилось. Он придвинул кресло к ночному светильнику, отбрасывавшему неровный желтый свет, и погрузился в чтение.

«…И есть на самых высоких пиках Северной горы Куньлунь место, недоступное смертным и редко посещаемое даже духами. Там, за поясом вечных снегов, где воздух холоден, как смерть, а ветра поют погребальные песни скалам, лежит Лунное плато. Плато окутано туманами, что стелятся лишь в безлунные ночи, чтобы скрыть свое сокровище от глаз дневных тварей.

На нем, в расселинах голого камня, питаясь не росой земной, а эссенцией лунного света, растет цветок, которому нет равных в Поднебесной. Имя ему — Призрачная Орхидея Лунной Росы, Йинъюй Линьлань.

Цветок этот не имеет листьев. Стебель его — тонкий, прозрачный, словно выточенный изо льда, испещренный прожилками, что подобны серебряным нитям. Бутон единственный, всегда закрытый при свете дня и даже в полную луну. Раскрывается же он лишь в одну, единственную ночь в цикле луны — в ночь ущербной, умирающей луны, когда небесный свет почти угас, и мир погружен в глубочайшую тьму.

Лепестки его, когда они раскрываются, подобны крыльям мотыльков. Они полупрозрачны, мерцают и светятся холодным серебряным сиянием, освещая мрак вокруг себя на несколько шагов. В сердцевине его — капля не росы, а некоего сгустка лунного эфира, «слеза луны», что дрожит и переливается, никогда не падая. Аромат его невозможно описать словами. Он не земной, не сладкий и не горький. Говорят, это запах самой чистоты, запах забвения и воспоминания одновременно. Вдыхающий его ощущает безмятежность великого небытия и острую тоску по утраченному.

Сила его — в этом аромате. Он способен проникнуть сквозь любые преграды, сотканные магией или болезнью. Он не лечит тело — он врачует дух. Он способен вернуть душу, заблудившуюся в лабиринтах собственного сознания, разорванную проклятиями или травмой. Призвать ее обратно из самых потаенных уголков забвения. Он затягивает трещины в разуме, успокаивает безумных и пробуждает спящих.

Но добыча его сопряжена с великой опасностью и требует неукоснительного следования Законам Неба.

Время сбора: Только в ночь ущербной луны. Ни в какое иное время цветок не раскрывается, и тронувший его до срока получит лишь горсть праха и проклятие бесплодного безумия. Цветение длится от полуночи до первого луча зари. Собрать его нужно в этот краткий миг.

Способ сбора: Нельзя срезать цветка голыми руками. Плоть и тепло смертного тела оскверняют его, обращая в яд. Срывать его можно лишь инструментом из чистой белой яшмы или, в крайнем случае, серебра. Лучше всего срезать стебель особым церемониальным ножом из яшмы. Движение должно быть одним, точным и быстрым.

Хранение и использование: Сорванная орхидея не увядает, но сила ее ограничена во времени. «Слеза Луны» в его сердцевине начинает испаряться с момента срыва. Цветок должен быть доставлен и использован по назначению в течение одного полного цикла луны, то есть двадцати девяти дней. После этого он теряет свою силу, серебристый свет гаснет, а сам он рассыпается в пыль, уносимую ветром.

Для приготовления отвара его нельзя варить или настаивать на огне. Тепло убивает его сущность. Лепестки следует аккуратно отделить от стебля тем же яшмовым ножом и поместить в чашу из горного хрусталя. Затем их заливают чистейшей родниковой водой, собранной с горных вершин на рассвете. И оставляют под светом полной луны на одну ночь.

Лепестки растворятся, передав воде свою силу и аромат. Эту воду, «Лунный настой», и следует дать выпить страждущему. Глоток за глотком, пока сознание не вернется в очищенный храм тела.

Предостережение: Земли, где растет орхидея, не просто безлюдны. Они охраняются. Древние трактаты упоминают «Стражей Безмолвия» — существ, рожденных из холода и одиночества горных пиков. Они не имеют плоти. Их нельзя поразить сталью. Они питаются страхом и сомнениями путников. Лишь чистота намерений, несгибаемая воля и абсолютная преданность цели могут создать щит против их влияния. Тот, кто идет за цветком с сомнением в сердце, будет сражен ими прежде, чем увидит мерцание лепестков.»

Гуан Фэн оторвался от свитка. В горле пересохло. Он посмотрел на свои руки. Руки воина, привыкшие сжимать рукоять меча, а не хрупкий яшмовый нож. Он посмотрел на Гуай Шао, спящего с безмятежностью ребенка, не ведающего о пропасти, на краю которой они стоят.

Двадцать девять дней. Путь до Северной горы, сам поиск на проклятом плато, обратная дорога… Каждый день на счету. И эти «Стражи Безмолвия»… Как сражаться с тем, что нельзя поразить сталью?

Он снова представил себе Князя Пустоши в тронном зале, приказывающего пытать старого целителя. Безумие, порожденное горем. И этот приказ, данный им с теплотой в голосе: «Позаботься о себе». Противоречие разрывало его.

Он подошел к кровати Синь Хуа. В свете светильника лицо Принца казалось еще более хрупким, почти нереальным.

«Они питаются страхом и сомнениями…»

Пронеслось в его голове.

Гуан Фэн глубоко вздохнул и выпрямился. Он подошел к своему походному мешку и начал бесшумно готовить снаряжение. Каждый предмет проверялся с удвоенной тщательностью. Затем он разбудил Гуай Шао. Тот проснулся мгновенно, как и подобает стражнику. Его глаза, еще мутные от сна, сразу же нашли лицо Гуан Фэна.

— ?

— Вставай. Мы отправляемся, — тихо сказал Гуан Фэн, не объясняя больше ничего.

Он видел, как в глазах Гуай Шао вспыхнули вопросы, но юноша лишь кивнул, без единого слова приступив к сборам. Эта безропотная преданность тронула Гуан Фэна острее, чем любая мольба.

Когда первые лучи солнца упали на резные ставни, они были готовы. У выхода их ждал тот же безмолвный стражник. Он протянул Гуан Фэну узкий лакированный ящик. Внутри, на бархате темно-синего цвета, лежал изящный нож из молочно-белой яшмы с рукоятью из черного дерева и небольшая фляга для воды.

— Карта, — стражник вручил ему еще один сверток, на этот раз из плотной вощеной бумаги.

Гуан Фэн кивнул, спрятал ящик и карту за пазуху и бросил последний взгляд на покои Принца. Комок встал в горле. Он не знал, вернется ли он сюда с цветком, вернется ли вообще. Но он знал, что другого пути нет.

Он повернулся к Гуай Шао.

— Отправляемся.

Хрупкий лёд на лезвии ненависти. (恨刃薄冰。)

Гуан Фэн развернул карту. Чертеж был довольно простым. Извилистая линия, обозначающая путь, тянулась через предгорья, упиралась в символическое изображение заснеженной гряды с пометкой «Северная гора Куньлунь». Рядом с одной из вершин, отмеченной знаком ущербной луны, была нарисована крошечная, едва заметная орхидея. Земли Герцога Чжао Чжэхуна были заштрихованы кроваво-красным, без каких-либо деталей, лишь предупреждающие иероглифы: «Территория Забвения. Обитель Древнего Безумия».

Он показал карту Гуай Шао. Тот молча скользнул по ней взглядом, кивнул и отвернулся. Его плечи были напряжены под тонкой тканью дорожной одежды. Эта покорность, это отсутствие даже тени любопытства леденило душу Гуан Фэна острее, чем любое неповиновение. Он помнил другого Гуай Шао — веселого, язвительного, живого. Того, чьи глаза метали искры гнева и боли, когда Гуан Фэн, ослепленный яростью, оттолкнул его с силой. И прошептал сквозь зубы: «Я тебя ненавижу».

Теперь же перед ним была лишь тень. Тень, всецело поглощенная горем за Синь Хуа и, как он догадывался, за Эшэ Лина, томящегося в темнице по приказу того же человека, что послал их сюда.

«Он сходит с ума.»

Снова пробилось в сознании Гуан Фэна.

Он сунул карту в походную сумку и достал талисман, данный стражником. Это был плоский диск из черного обсидиана, испещренный мерцающими серебряными иероглифами. Это был одноразовый проход, дорогой и опасный артефакт, экономящий недели пути ценой чудовищной нагрузки на тело и дух.

— Держись за меня, — отрывисто бросил он Гуай Шао, не глядя на него.

Гуай Шао молча положил тонкую, холодную ладонь на его предплечье. Прикосновение было легким, почти невесомым, но Гуан Фэн почувствовал его сквозь ткань, как ожог. Он сжал диск так, что края впились в ладонь, и высвободил в него струю ци.

Гуан Фэн, привыкший к боли, стиснул зубы, чувствуя, как его разум цепляется за образ неподвижного лица Синь Хуа. Рядом он слышал сдавленный, задыхающийся звук. Гуай Шао пытался не закричать.

Длилось это вечность и мгновение одновременно.

Они рухнули на колени на холодную, влажную землю. Гуан Фэн едва успел выставить руку, чтобы не удариться лицом о камни. Его рвало желчью, в глазах плыли кровавые пятна. Рядом, судорожно вздрагивая, лежал Гуай Шао, бледный как луна. Его худое тело сотрясали спазмы.

Гуан Фэн сделал несколько глубоких, хриплых вдохов, заставляя дрожь в руках утихнуть. Он огляделся.

Они находились на небольшом каменистом плато. Воздух был тонким, холодным и до боли чистым. Позади них, внизу, уходили в дымку покрытые лесом склоны. Впереди же вздымались в небо Северные горы Куньлунь. Их заснеженные пики пронзали низко нависшие свинцовые тучи. Здесь уже лежал снег.

«Земли Чжао Чжэхуна.»

Подумал Гуан Фэн с тяжелым чувством.

Он встал, отряхнулся и подошел к Гуай Шао. Тот уже пытался подняться, опираясь на дрожащие руки.

— Встань, — голос Гуан Фэна прозвучал резче, чем он планировал.

«Он волнуется о принце. О Эшэ Лине. Обо всех, кроме себя».

— Проверь снаряжение, — скомандовал Гуан Фэн, отворачиваясь и доставая карту. — Двигаемся на север, вдоль хребта. До плато, судя по всему, несколько дней пути.

Гуай Шао молча кивнул и принялся проверять ремни своей походной сумки, поправлять одежду.

Они двинулись в путь. Снег скрипел под ногами. Воздух с каждым шагом становился все холоднее, обжигая легкие. Гуан Фэн шел впереди, прокладывая дорогу. Его взгляд непрестанно осматривал скалы, редкие, искривленные ветром деревья, серое небо. Он искал признаки опасности, обещанные древним трактатом.

«Древние твари и безумные духи». И «Стражей Безмолвия».

Мысли его возвращались к Князю Пустоши. К его спокойному, бездонному взгляду, когда он отвел клинок от своей шеи. К его тихому голосу, говорившему о заботе. И к перешептываниям в коридоре о старом целителе Ван и перегретом настое.

«Любовь? Или одержимость?»

Снова закружилось в голове.

Он украдкой взглянул на Гуай Шао, бредущего следом. Тот шел, опустив голову, руки сжаты в кулаки, спрятанные в рукава. Он замерзал. Гуан Фэн это видел. Легкая дрожь время от времени пробегала по его плечам. У Гуан Фэна в сумке было запасное теплое одеяло. Но он не предлагал его. Он боялся, что его забота будет воспринята как жалость, как очередное проявление того же, что привел к тому поцелую.

«Он ненавидит тебя, — сурово напоминал он себе. — Твоя задача — доставить его к орхидее живым и вернуть обратно. Все остальное не имеет значения».

Но это была ложь. И он это знал.

К вечеру первого дня они нашли узкую расселину в скале, достаточно глубокую, чтобы укрыться от ветра. Гуан Фэн развел небольшой, почти бездымный костер из сухих веток карликовой сосны, что цеплялась за камни. Пламя трепетало, отбрасывая тени на стены их убежища.

Они сидели по разные стороны огня. Гуай Шао, согнувшись, грел над пламенем руки. Его пальцы были синеватыми от холода.

— Ешь, — Гуан Фэн бросил ему полосу вяленого мяса и лепешку.

Гуай Шао молча взял еду и начал жевать, не поднимая глаз. Тишина между ними была густой и уже почему-то невыносимой. Она давила на Гуан Фэна сильнее, чем горный воздух.

Он видел, как Гуай Шао время от времени вздрагивал, и не только от холода. Его взгляд, устремленный в огонь, был пустым и в то же время полным муки. И вдруг, сам того не ожидая, Гуан Фэн нарушил молчание. Его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине пещеры.

— Эшэ Лин жив.

Гуай Шао резко поднял на него голову. Впервые за весь день его глаза, широко раскрытые, встретились с взглядом Гуан Фэна. В них был шок, недоверие и вспышка чего-то, похожего на надежду.

— ...Что? — прошептал он, и его голос был сорванным, сиплым от долгого молчания.

— Я проверил перед уходом, — сказал Гуан Фэн, снова отводя взгляд в сторону огня. Ему было невыносимо видеть этот внезапный свет в его глазах. Свет, который он не мог зажечь собой. — Его не казнили. Он всё ещё в тюрьме.

Гуай Шао не отвечал. Гуан Фэн слышал его прерывистое дыхание. Когда он рискнул снова взглянуть на него, он увидел, как Гуай Шао сжал свой кусок мяса так, что из него потекло масло.

Он больше не мог выносить этого молчания. Он встал, резко, почти грубо.

— Ложись спать. Завтра тяжелый день.

Он вышел из расселины, в ледяную мглу наступающей ночи. Ветер завывал теперь громче, забираясь под одежду, но внутренний холод Гуан Фэна был сильнее. Он стоял, глядя на чернеющую внизу долину. И его мысли путались, цепляясь за обрывки прошлого.

Он вспомнил, как впервые увидел Гуай Шао — дерзкого, яркого, с глазами, полными огня и насмешки. Как тот без тени страха спорил с самим Эшэ Лином. Как он улыбался Принцу. И в той улыбке была такая нежность, которой Гуан Фэн никогда не видел до этого. А потом его мысли возвращались к Князю Пустоши. К его безумию. К орхидее. К Стражам Безмолвия, что питаются сомнениями.

И его собственные сомнения росли, как иней на траве, окутывая его душу льдом. Но когда он представлял себе лицо Синь Хуа, бледное и безжизненное, всякая неуверенность отступала перед всепоглощающим чувством долга. Он давал клятву. Тому, чьи тихие речи о милосердии и справедливости были единственным светом в его жизни, полной крови и стали.

Он вернулся в пещеру ближе к полуночи. Гуай Шао уже спал, свернувшись у потухшего костра. Но сон его был беспокойным. Он всхлипывал, бормотал что-то невнятное. Гуан Фэн замер, прислушиваясь.

— ...Не надо... прошу... — прошептал Гуай Шао, и в его голосе была детская беспомощность. — Синь Хуа... держись... Эшэ... виноват...

Сердце Гуан Фэна сжалось. Он видел, как по лицу юноши снова текут слезы. Он не спал. Он разговаривал с кошмарами. Гуан Фэн вздохнул и снял с себя теплое верхнее одеяние, накрыв им Гуай Шао. Он сделал это быстро, почти небрежно, как будто не придавая значения.

Но его рука на миг задержалась на его плече, чувствуя дрожь, пробегавшую по худому телу.

Гуай Шао не проснулся. Но его бормотание стихло. Он глубже вздохнул. Его тело немного расслабилось, словно почувствовав долгожданное тепло и защиту.

Гуан Фэн отошел в самый темный угол пещеры, сел на корточки, обхватив колени. Он смотрел на смутный силуэт укрытого Гуай Шао, и в его душе бушевала буря. Он нарушил свое же правило. Он прикоснулся. Он проявил слабость. Но глядя на то, как тот наконец погрузился в спокойный сон, он понимал, что не может иначе. Даже если его забота нежеланна. Даже если она — лишь эхо той разрушительной страсти.

«Неважно», — снова подумал он, закрывая глаза. — «Неважно, что он чувствует ко мне.»

Рассвет второго дня встретил их ледяным ветром и колкой снежной крупой. Гуан Фэн проснулся от собственного окоченения, каждое движение отдавалось глухой болью в мышцах. Он тут же посмотрел на Гуай Шао. Тот все еще спал, закутанный в одеяло Гуан Фэна. Его дыхание было ровнее, чем прошлой ночью. На ресницах застыли крошечные кристаллики инея.

Гуан Фэн молча встал, размял затёкшие конечности и принялся сворачивать лагерь. Он не стал будить Гуай Шао, давая ему эти последние минуты покоя.

Когда всё было готово, он приблизился и негромко позвал:

— Вставай. Нам нужно идти.

Гуай Шао вздрогнул, глаза распахнулись, на мгновение в них мелькнула незащищенность, но тут же исчезла, сменившись привычной отрешенностью. Он кивнул, быстро встал, старательно сложил одеяло и протянул его Гуан Фэну. Тот взял, не глядя, чувствуя на пальцах остаточное тепло.

Они снова двинулись вверх по склону. День был тяжелее предыдущего. Тропа, если ее можно было так назвать, исчезла, уступив место осыпающимся скальным выступам и глубоким снежным расщелинам. Воздух становился все более сухим, каждый вдох обжигал легкие. Гуан Фэн продвигался медленно, тщательно проверяя каждый шаг. Он чувствовал, как за спиной дыхание Гуай Шао становится все более прерывистым и хриплым.

Внезапно Гуан Фэн замер, подняв руку в предупреждающем жесте. Гуай Шао тут же остановился позади, затаив дыхание. Впереди, из-за поворота ущелья, донесся низкий рык. Гуан Фэн медленно обнажил свою саблю. Лезвие Мэнле с глухим звоном вышло из ножен. Он сделал шаг вперед, заглядывая за выступ скалы.

Там, на небольшой площадке, стояло Существо. Оно было похоже на ожившую статую, высеченную из самого горного льда и черного базальта. Почти чжан ростом, бесформенное тело, усеянное сколами, словно глазами, из которых струился бледный свет. У него не было ни рта, ни четких конечностей, лишь массивные отростки, волочившиеся по земле. Вокруг него воздух мерцал и плыл, искажая очертания скал.

«Страж Безмолвия. Нельзя поразить сталью».

Цзиме Мо не двинулся с места. Он не нападал. Он стоял, не замечая их. Также от этого демона исходила волна тяжелейшего, давящего ци. Гуан Фэн почувствовал, как в его разуме начинают шевелиться черви сомнений.

«Он ненавидит тебя. Ты причинил ему боль. Ты недостоин его доверия».

«Безумие Князя Пустоши погубит вас всех. Ты ведешь его на смерть ради прихоти сумасшедшего».

«Синь Хуа уже не спасти. Твоя верность — всего лишь глупая привычка раба».

Голоса в голове нарастали, становясь все навязчивее. Гуан Фэн стиснул зубы, пытаясь отогнать их, сосредоточившись на образе Синь Хуа. Но образ был бледным, далеким. А голоса близкими и ядовитыми. Рядом послышался сдавленный стон. Гуан Фэн бросил взгляд на Гуай Шао. Тот стоял, прижавшись спиной к скале, глаза были зажмурены, лицо искажено гримасой ужаса. Он бормотал что-то, тряся головой.

— Нет... я не хотел... прости... Прости...

Цзиме Мо медленно повернулся в их сторону свои светящиеся «глаза». Давление стало в разы больше. Гуан Фэн почувствовал, как его воля тает, как лед на солнце. Он видел, как Гуай Шао медленно сползает по скале на колени.

Он сделал шаг не в сторону от Существа, а к Гуай Шао. Он опустился перед ним на одно колено, заслонив его своим телом от Цзиме Мо. Он не прикасался к нему, но его голос, низкий и твердый, прорезал ледяной воздух:

— Гуай Шао. Слушай мой голос.

Тот не реагировал, продолжая шептать свои кошмары.

— Гуай Шао! — голос Гуан Фэна прозвучал как удар хлыста. — Вспомни его. Вспомни Синь Хуа. Не того, что лежит сейчас. А того, кто улыбался тебе. Кто шептал о милосердии. Кто верил, что в этом мире есть место свету. Ты хочешь оставить его? Сдаться сейчас?

Гуай Шао медленно поднял на него взгляд. В его глазах был хаос и боль.

— Он... он нуждается в нас, — продолжал Гуан Фэн, и его собственный голос дрогнул, но не сломался. Он говорил это не только для Гуай Шао, но и для себя. — Это единственное, что имеет значение.

Он наконец посмотрел прямо в светящиеся пустоты «глаз» Цзиме Мо. Он не пытался атаковать. Он просто стоял на коленях, защищая того, кто, возможно, ненавидел его, и провозглашал свою верность тому, кто, возможно, уже никогда не проснется.

— Мы идем за цветком, чтобы вернуть его, — сказал Гуан Фэн, и в его голосе не осталось и тени неуверенности. — И эта тварь не помеха.

Давление внезапно ослабло. Гуан Фэн почувствовал, как тяжесть уходит из его разума. Существо медленно, почти нехотя, развернулось и поплыло прочь, растворяясь в снежной пелене, словно его никогда и не было. Наступила тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра. Гуай Шао сидел на снегу, тяжело дыша. Он смотрел на спину Гуан Фэна, на его широкие плечи, все еще напряженные в ожидании атаки.

— ...я, — прошептал он наконец, и это было первое слово, обращенное им к Гуан Фэну по собственной воле за долгие дни.

Гуан Фэн резко встал, отряхивая снег с колен. Он не оборачивался.

— Вставай. Мы теряем время.

Но в его голосе уже не было прежней суровой отстраненности. В нем слышалась усталая, обретенная в бою твердость.

Они продолжили путь. Молчание между ними теперь было другим. Оно не было больше стеной. Оно было хрупким мостом, перекинутым через пропасть.

Вечером они снова устроили привал в небольшой расщелине. На этот раз, когда Гуан Фэн разводил костер, Гуай Шао молча сидел рядом, наблюдая за его движениями.

Костер того вечера горел ровнее, а тишина между ними была уже не гнетущей, а уставшей, почти мирной. Гуай Шао сидел, сгорбившись у огня, но его плечи больше не были сведены в немом отчаянии. Он даже принял из рук Гуан Фэна чашку с горячим отваром из горных трав. Он был жесткий, горький, но согревающий изнутри. Их пальцы ненадолго встретились. И Гуан Фэн почувствовал ледяной холод его кожи.

— Пей, — без тени эмоций сказал он, отводя взгляд. — Это поможет согреться.

Гуай Шао молча поднес чашу к губам и сделал маленький глоток.

Гуан Фэн наблюдал за ним украдкой, пока тот пил. В свете пламя черты Гуай Шао казались еще более хрупкими, словно лепестки персика. Тени подчеркивали синеву под глазами, резкость скул, бледность губ. Он был похож на изящную, но надтреснутую фарфоровую куклу, которую вот-вот унесет и разобьет ледяной ветер. И все же в этой хрупкости была странная, упрямая жизнестойкость. Он выжил после предательства Гуан Фэна, после падения Синь Хуа, после пыток и атаки Стража Безмолвия. Он все еще был здесь.

Они легли спать, снова разделенные угасающими углями костра. На этот раз Гуан Фэн не выходил в ночь. Он сидел, прислонившись к стене расщелины, вслушиваясь в ровное, наконец-то спокойное дыхание Гуай Шао. Усталость медленно окутывала его. Веки отяжелели, сознание поплыло. В последний момент перед тем, как погрузиться в сон, он подумал, что должен бодрствовать, должен стоять на страже. Но тело, измученное переходом и встречей с Цзиме Мо, взбунтовалось.

Он уснул.

Их разбудил не свет, а глухой, многочисленный скрежет, словно десятки каменных глыб трутся друг о друга. Гуан Фэн вскочил на ноги в одно мгновение, с саблей в руках. Рассвет только-только занимался, окрашивая небо в грязно-серые тона. Но в этом полумраке он увидел с десяток солдат. Это были стражи Герцога Чжао Чжэхуна. Их было двадцать. Или тридцать. Снежная круть мешала сосчитать.

— Проснись! — крикнул Гуан Фэн, отступая так, чтобы прикрыть спиной еще не до конца проснувшегося Гуай Шао.

Тот встряхнул головой, и в его широко раскрытых глазах вспыхнул знакомый огонь. Он рванул с пояса свои тонкие, почти невесомые карты.

Первый Страж атаковал. Он двинулся не прямо, а, отскакивая от скал. Его обсидиановые лезвия прочертили в воздухе багровые дуги. Гуан Фэн встретил его ударом Мэнле. Сталь встретилась с магическим обсидианом, и раздался оглушительный визг. Искры, яркие и белые, осветили на мгновение его лицо, искаженное холодной яростью.

Его техника, «Танец Рассекающего Ветра», был груб и прямолинеен, лишен изящества, но наполнен сокрушительной силой. Каждый удар — это точный расчет, короткое замахивание и взрывная отдача. Мэнле описывала широкие дуги, сметая сближающихся стражей, ломая их режущие конечности. Он был как ураган, яростный и неумолимый.

Но стражи были быстры и многочисленны. Двое из них устремились к Гуай Шао. Тот отпрыгнул назад. Его тело изогнулось, став почти невесомым на ветру. Его техника, «Шепот Падающего Листа», была полной противоположностью стилю Гуан Фэна. Гуай Шао не блокировал, он уворачивался. Он скользил между смертоносными лезвиями, как тень. Его движения были плавными, почти танцующими. А потом — молниеносный выпад. Его карты не рубили плоть, они искали слабые места — щели в обсидиановой броне, тонкие жилы энергии. Он не крушил, он умерщвлял, как яд, просачивающийся в кровь. Карты вонзались в щели между частями брони.

Они сражались спиной к спине, не сговариваясь. Гуан Фэн был их щитом, принимающим на себя основную мощь атаки. Гуай Шао убивал тех, кто пытался зайти с флангов или сзади. Дыхание Гуан Фэна стало тяжелым и хриплым. Пар клубился вокруг его головы. По его щеке текла струйка крови от отскочившего куска доспехв. Он видел, как Гуай Шао, отпрыгнув от очередного удара, споткнулся. И лезвие Стража рассекло ему рукав, оставив тонкую кровавую полосу на предплечье.

— Держись ближе! — прокричал он, посылая вперед волну разрушительной ци. Воздух сгустился и с грохотом ударил по группе стражей, отшвырнув их прочь.

Они сократили число врагов вдвое. Земля вокруг была усеяна обсидиановыми осколками, мерцавшими тусклым багровым светом. Но и они сами были на пределе. Рукава Гуан Фэна были изорваны. Гуай Шао тяжело дышал, прижимая руку к кровоточащему предплечью.

И тогда послышался странный звук.

Это был звук, превосходящий любое воображение — низкий гул, от которого задрожала земля под ногами и затрепетали скалы. Гуан Фэн поднял голову. Высоко над ними, на гребне хребта, белая стена сорвалась в движение. Она неслась вниз с немыслимой скоростью, погребая все на своем пути, с грохотом ломая вековые сосны и перемалывая камни.

Не было времени на слова. Не было времени на побег. Гуан Фэн метнулся к Гуай Шао, который замер. Он не успел добежать. Лавина накрыла их.

Мир превратился в белую, ревущую тьму. Сила снега было чудовищным. Его швырнуло, как щепку, закрутило в ледяном вихре. Он пытался бороться, выставлять ци, но ничего не выходило. Что-то тяжелое ударило его по голове, и сознание уплыло в черную, беззвездную пустоту.

Непонятно, сколько прошло времени. Первым очнулось его тело, а не разум. Холод. Всепроникающий, костный холод. Тьма. Давление. Он не мог пошевелиться, не мог вздохнуть полной грудью. Он попытался дернуться, но его тело было сковано тяжестью снега.

И тогда его разум прояснился. Он лежал не на снегу. Он ледал на ком-то. Сквозь оцепенение он почувствовал под собой источник тепла. Слабый, почти угасший.

Гуай Шао.

Мысль пронзила его, как раскаленный клинок.

Паника накатила с новой силой, грозя снести последние заслоны разума. Он почувствовал, как его собственное дыхание срывается на хрип. Под ним тело Гуай Шао дрогнуло. Послышался слабый, сдавленный звук. Гуай Шао тоже пришел в себя. И осознал, в каком положении они находятся. Под тяжестью Гуан Фэна, под тяжестью снега, в темноте и холоде.

— Гуан... Фэн... — его голос был тонким, прерывающимся шепотом, в котором не было ничего, кроме чистого, неподдельного страха. — Я... не могу... дышать...

Этот шепот, этот беззащитный ужас обжег Гуан Фэна сильнее любого упрека. Он почувствовал, как его собственная паника, его собственный страх готовы вырваться наружу в немом крике.

Но он не мог позволить себе это. Не сейчас.

— Заткнись! — его собственный голос прозвучал хрипло, резко, почти свирепо в тесном пространстве. — Не двигайся. Береги воздух.

Он почувствовал, как тело под ним напряглось, замерло, подчиняясь. Паника в его собственной груди отступила, отхлынула перед железной волей. Теперь он мог думать.

Он лежал на Гуай Шао, придавленный к нему стеной снега. Он не видел его лица, но чувствовал каждую линию его тела под своим. Худоба ребер, хрупкость плеч. Он был так мал, так хрупок под его телом. И все же он был жив. Он дышал короткими, прерывистыми вздохами.

Гуан Фэн закрыл глаза, игнорируя холод, игнорируя тяжесть, игнорируя боль в собственных мышцах. Он сосредоточился на источнике ци внутри себя. На своем ядре, где копилась ци. Он не мог сделать широкий замах, не мог сконцентрировать удар в точке. Нужно было другое. Равномерный импульс. Взрыв, что не убьет того, кто был прямо под ним.

Юноша собрал всю свою волю, всю свою ярость, все свое отчаяние. Он представил, как ци вырывается из его тела, растекается равномерно во все стороны. Это была не техника разрушения.

— Прикрой лицо. — прошептал Гуан Фэн.

И выпустил энергию.

Послышался глухой, сдавленный удар, который встряхнул снежную толщу. Гуан Фэн почувствовал, как его собственное тело ломит от отдачи. Снег вокруг него треснул, уплотнился, а потом подался. Над его головой возникла узкая расселина, пропуская слабый серый свет и ледяной воздух.

Силы покинули его. Он рухнул обратно, на тело Гуай Шао, уже не в силах его держать. Его голова упала ему на грудь, а в просвете между их телами он наконец увидел его лицо.

Гуай Шао был без сознания. Вероятно, из-за отдачи или нехватки воздуха. Его лицо было мертвенно-бледным, почти прозрачным на фоне белого снега. Длинные, белые ресницы, слипшиеся от воды, лежали на щеках неподвижными веерами. Капельки тающего снега блестели на его коже, как слезы. Его губы, обычно поджатые в упрямую ниточку, были сейчас мягко приоткрыты, беззвучно выдыхая облачко пара.

В этом небытии вся его маска отрешенности и боли растаяла, обнажив то, что было скрыто глубоко внутри — бесконечную, трогательную хрупкость. Он выглядел как нежный, ядовитый цветок, проросший сквозь лед, на миг показавший свою красоту перед тем, как быть сорванным бурей. В его облике была горькая, пронзительная привлекательность, от которой сжалось сердце Гуан Фэна. Он был так беззащитен. Так прекрасен в своем небытии. И так бесконечно далек, даже сейчас, когда Гуан Фэн лежал на нем, чувствуя биение его слабого сердца.

Гуан Фэн, превозмогая невыносимую усталость и боль, медленно, мучительно начал выбираться из снежной ловушки, осторожно, чтобы не поранить того, кто лежал под ним.

Сияние ущербной Луны. (残月银华。)

Снег был тяжелым, как расплавленный металл. Каждое движение давалось Гуан Фэну с невероятным усилием. Он работал локтями и коленями, медленно, слой за слоем, расширяя образовавшуюся расселину. Снег осыпался ему за шиворот, слепил глаза, но он продолжал ползти, откапывая себя, а затем и бесформенный комок, в который превратилось тело Гуай Шао. Он не думал ни о чем, кроме, как вытащить его. Вытащить на воздух, увидеть, дышит ли он еще.

Наконец, он выбрался по пояс и, тяжело дыша, ухватился за плечи Гуай Шао. Он потянул. Тело было безвольным, неестественно тяжелым. С глухим звуком Гуай Шао был вытащен на поверхность сугроба и бессильно рухнул рядом. Он лежал в неестественной позе, лицом вниз. Его белые волосы растрепались и покрылись ледяной крошкой.

Гуан Фэн, падая рядом на колени, перевернул его на спину. Лицо Гуай Шао было того же мертвенно-фарфорового оттенка, что и под снегом. Губы посинели. Дыхания видно не было. Гуан Фэн приложил ухо к его груди, к тому самому месту, куда пару минут назад упала его голова. Сердце билось — слабо, редко, с перебоями, словно последние капли дождя.

Паника, которую он так яростно подавлял, снова поднялась в горле, грозя сорваться криком. Он схватил Гуай Шао за плечи и резко встряхнул.

— Гуай Шао! — его голос прозвучал хрипло и дико в оглушительной тишине, наступившей после лавины. — Приди в себя! Проклятье!

Ответа не последовало. Тело было обмякшим и холодным. Гуан Фэн замер, чувствуя, как последние силы покидают его. Он не спас его? Он привел его сюда, чтобы тот умер под грудой снега, раздавленный его же телом?

«Нет».

Гуан Фэн обхватил его руками за плечи, прижал к своей груди, пытаясь согреть остатками собственного тепла. Но его собственное тело тоже замерзало. Это было бесполезно. Обычные методы не работали.

И тогда он вспомнил. Вспомнил древние техники, которым обучали в «Пурпурном запрете». Это были методы спасения, когда лекарств и целителей под рукой нет. Его собственная ци была на исходе. Тело было истощено битвой и тем взрывом, что освободил их. Теперь он должен был направить ее внутрь. В того, кто, возможно, все еще ненавидел его.

Он усадил безвольное тело, повернув его к себе спиной, и уперся ладонями в центр его спины, между лопаток. Кожу он не чувствовал, лишь ледяную влажность одежды. Гуан Фэн закрыл глаза, отринув все: холод, усталость, боль, терзающие душу сомнения. Он нашел внутри себя то крошечное солнце — ядро своей ци. Оно было тусклым, потрескавшимся. Он взял его, и повел ее по своим каналам, к ладоням. Это было похоже на то, как наполнять бездонный кувшин.

— Дыши… — прошептал он, не себе, а ему, вкладывая в это слово весь свой приказ, всю свою волю.

И выпустил ци.

Поток был грубым, неотшлифованным, как и все в Гуан Фэне. Он ворвался в ледяное тело Гуай Шао. Юноша вздрогнул всем телом. Его спина выгнулась, из горла вырвался короткий, хриплый, беззвучный выдох. Гуан Фэн не останавливался. Он гнал свою энергию, чувствуя, как его собственное сознание начинает мутнеть, а в глазах темнеет. Он отдавал ему свою жизнь капля за каплей.

Вдруг он почувствовал ответное движение. Слабый, едва уловимый толчок изнутри. Холодные каналы Гуай Шао, сначала сопротивлявшиеся чужеродному вторжению, вдруг дрогнули. Его собственная ци, тонкая, изящная, похожая на шелковую нить, встретила грубый поток Гуан Фэна. Она не оттолкнула его, а… обвила, смягчила, направила. Это было похоже на танец, где его сила была неуклюжей, а ци Гуай Шао ведущей, направляющей его шаги, не давая ему растерзать хрупкий внутренний мир.

Гуан Фэн ахнул от неожиданности. Он не знал, что у Гуай Шао такая… гармоничная, исцеляющая энергия. Та, что могла бы лечить, а не убивать. И в этот момент Гуай Шао сделал глубокий, прерывистый вдох. Воздух со свистом вошел в его легкие. Он закашлялся, слабо, беспомощно, и его тело обмякло в руках Гуан Фэна.

Гуан Фэн резко прервал поток, едва не рухнув замертво сам. Голова кружилась, мир плыл. Он удержался, цепляясь за сознание. Он медленно опустил Гуай Шао на снег. Тот лежал, тяжело и хрипло дыша. Глаза были закрыты, но по лицу струилась жизнь. Слабый румянец выступил на щеках, синева с губ медленно отступала. Он был жив.

Гуан Фэн отполз на шаг и сел, опустив голову на колени. Дрожь, которую он сдерживал, вырвалась наружу. Он едва не убил его. А потом едва не сжег его внутренности своей необузданной силой. И все же… все же он выжил. Они оба выжили.

Он не знал, сколько времени прошло. Ветер стих, уступив место гнетущей, морозной тишине. Солнце, бледное и безжизненное, поднялось над пиками, окрасив снега в ослепительно-белый цвет.

Он услышал шорох. Поднял голову. Гуай Шао лежал в той же позе, но глаза его были открыты. Он смотрел в серое небо. Взгляд его был чистым, ясным, но бесконечно усталым. Он медленно повернул голову, и их взгляды встретились. Ничего не было сказано. Ни слова благодарности, ни упрека. Но в глубине темных зрачков Гуай Шао не было прежней стены. Гуан Фэн первым отвел взгляд. Он встал. Каждое движение отзывалось болью.

— Можешь идти? — его голос был хриплым от напряжения.

Гуай Шао медленно, с видимым усилием, сел. Кивнул. Он попытался встать, но ноги подкосились. Гуан Фэн, не говоря ни слова, шагнул к нему, протянул руку. Гуай Шао на мгновение замер, глядя на эту протянутую ладонь, испещренную ссадинами. Затем, так же молча, он принял ее. Его пальцы были ледяными и слабыми. Гуан Фэн потянул, поднял его на ноги. И какое-то время они стояли так, почти касаясь друг друга, Гуай Шао, опираясь на его руку, чтобы не упасть.

Потом Гуай Шао отпустил его, кивком показав, что готов. Они двинулись дальше. Путь стал кошмаром. Снег местами доходил до пояса. Каждый шаг требовал нечеловеческих усилий. Воздух был таким пустым, что голова кружилась постоянно. Гуан Фэн шел впереди, прокладывая тропу, проваливаясь в скрытые снегом расщелины. Он чувствовал, как его собственная ци на исходе. Как тело, не успев восстановиться после передачи энергии, просило отдыха. Но он не останавливался. Они не могли позволить себе остановку. Ночь ущербной луны приближалась.

Гуай Шао брел следом, упрямо, молча. Он не жаловался, не просил передышки. Лишь изредка Гуан Фэн слышал за спиной его прерывистое, хриплое дыхание. Он оборачивался и видел, как тот, бледный, с синими кругами под глазами, сжимает кулаки и делает следующий шаг. Его рукав на предплечье был прорезан, и на белом снегу иногда проступали алые капли.

К вечеру третьего дня после лавины склон начал выполаживаться. Они вышли на огромное, почти ровное плато. Воздух здесь был неподвижным и тихим. Небо, очистившееся от туч, было черным, усеянным невероятно яркими, холодными звездами. Луны не было видно. Ночь ущербной луны.

— Мы здесь, — хрипло произнес Гуан Фэн, первый за много часов нарушив молчание.

Гуай Шао остановился рядом. Его грудь тяжело вздымалась. Он окинул взглядом пустынное плато. Ничего. Лишь снег, лед и звезды.

— Согласно трактату, она раскрывается только в эту ночь, — сказал Гуан Фэн, доставая из-за пазухи яшмовый нож и карту. — Ищем расселины в скалах. Она не растет на открытом месте.

Они разделились, не сговариваясь. Гуан Фэн пошел налево, Гуай Шао, прихрамывая, направо. Поиски в кромешной тьме, под светом лишь звезд, казались безумием. Гуан Фэн шарил руками по ледяным стенам, заглядывал в каждую трещину. Его пальцы коченели. Разум затуманивался от усталости. Он уже начал думать, что все это было напрасной тратой времени, что цветок лишь миф, а они дураки, посланные на смерть безумным правителем.

И вдруг он почувствовал. Слабый, едва уловимый аромат. Не земной, не сладкий и не горький. Он был… чистым. Как запах горного воздуха после грозы, смешанный с легкой, пронзительной нотой тоски по чему-то безвозвратно утраченному. Забвения и воспоминания одновременно.

Сердце Гуан Фэна учащенно забилось. Он пошел на запах, обходя ледяную глыбу. И увидел.

В узкой, глубокой расселине, укрытой от ветра, на голом камне рос Цветок.

Он был именно таким, каким его описали в трактате. Тонкий, прозрачный стебель, словно изо льда, пронизанный серебряными жилками. Единственный бутон, крупный, все еще закрытый. Но сквозь сомкнутые лепестки, тонкие, как крылья мотылька, исходил тот самый призрачный, серебристый свет. Он освещал небольшую площадку вокруг себя, отбрасывая на лед дрожащие, невесомые тени. И от него исходил тот самый неземной аромат.

Гуан Фэн застыл, завороженный. Он обернулся, чтобы позвать Гуай Шао, но тот уже стоял в нескольких шагах, глядя на цветок широко раскрытыми глазами. В его взгляде был не страх, не трепет, а нечто похожее на благоговение.

Они молча подошли ближе. Гуан Фэн сжал в руке яшмовый нож. Он помнил все условия. Только в ночь ущербной луны. Только инструментом из яшмы. Одно точное движение.

Они ждали. Звезды медленно плыли по черному небу. Воздух был наполнен напряженным ожиданием. И тогда, словно повинуясь незримому сигналу, бутон дрогнул.

Лепестки, полупрозрачные и мерцающие, начали медленно, почти лениво разворачиваться.

Свет усиливался, заливая расселину холодным сиянием. Аромат стал гуще, опьяняюще-сладким оттенком чистой, бездонной печали. Гуан Фэн почувствовал, как разум окутывает странная безмятежность. Все сомнения, вся боль, вся усталость будто отступали, растворяясь в этом запахе. Он видел, как Гуай Шао закрыл глаза. Выражение его лица смягчилось, на нем впервые за многие дни появилось что-то, похожее на покой.

Наконец, цветок раскрылся полностью. В его сердцевине, как и было предсказано, дрожала и переливалась «слеза луны» — капля сгущенного лунного эфира, сияющая ослепительнее всех звёзд.

— Сейчас, — тихо сказал Гуан Фэн, шагнув вперед.

Он поднял яшмовый нож. Лезвие из белого камня отражало сияние орхидеи. И в этом отражении его собственная рука показалась ему неуклюжей, грубой, созданной лишь для разрушения. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять сабли с железной хваткой, вдруг предательски дрогнули. В горле встал ком. Перед глазами поплыли образы: бледное лицо Синь Хуа, искаженное яростью лицо Князя, Гуай Шао под снегом. Что, если он ошибется? Одно неверное движение, слишком сильное давление. И эта последняя надежда рассыплется в прах.

Он замер, не в силах заставить себя сделать этот простой жест. Он был воином, а не целителем. Его прикосновение несло смерть, а не спасение.

Рука с ножом так и осталась в воздухе. Он чувствовал, как драгоценные секунды утекают сквозь пальцы, но не мог двинуться с места, скованный невидимыми цепями собственного страха.

И тогда, не оборачиваясь, сквозь стиснутые зубы он произнес:

— Гуай Шао. Сделай это. Ты должен.

В его голосе не было приказа. Это была просьба, почти мольба, сорвавшаяся с губ против его воли.

Позади него послышался тихий, едва слышный вздох. Затем легкие шаги. Гуай Шао молча приблизился и, не глядя на Гуан Фэна, осторожно взял у него из неподвижных пальцев яшмовый нож. Их пальцы ненадолго встретились.

Гуай Шао шагнул к цветку. Его движения были неожиданно плавными и уверенными. В его осанке, обычно такой сгорбленной и покорной, вдруг проступила врожденная грация. Он не колеблясь, без тени страха, поднес лезвие к основанию стебля. Его дыхание было ровным, взгляд сосредоточенным. Казалось, вся его хрупкая сущность, вся его боль и отчаяние сгустились в этом одном, идеально выверенном жесте.

Лезвие скользнуло. Раздался едва слышный хрустальный звон, нежнее звона колокольчика. Стебель был перерезан. Орхидея не увяла. Она продолжала сиять в его руке, словно ничего не произошло, а «Слеза Луны» в ее сердцевине переливалась еще ярче, словно радуясь прикосновению, лишенному грубой силы.

Гуай Шао не спеша развернулся. В его лице была глубокая, безмолвная сосредоточенность. Он сам, без помощи, уложил цветок в лакированный ящик на мягкий мох, проделывая это с почти ритуальной тщательностью. Только когда крышка закрылась с тихим щелчком, его плечи слегка дрогнули, будто с них свалилась невероятная тяжесть.

Гуан Фэн смотрел на него. И в его душе бушевали противоречивые чувства. Это был жгучий стыд за свою слабость, горькое облегчение и… странная, щемящая гордость. В этот миг хрупкий юноша, которого он считал надломленным, оказался сильнее его.

Именно в этот миг абсолютной, хрустальной тишины, последовавшей за свершением, Гуан Фэн и почувствовал это. Присутствие. Холодное, безмолвное, давящее. Оно витало в воздухе, исходя не из одной точки, а отовсюду.

На горизонте выступили Цзиме Мо.

Гуан Фэн резко развернулся, заслонив собой Гуай Шао с драгоценным цветком. Он обнажил свою саблю. Лезвие Мэнле в призрачном свете, все еще витавшем в воздухе, казалось тусклым, беспомощным куском железа.

— Уходи, — прохрипел он, не оборачиваясь. — Я задержу их.

— Но...

— Я сказал тебе уходи! Я догоню тебя! — не оборачиваясь, прошипел Гуан Фэн, и в его голосе впервые зазвучала не стальная команда, а отчаянная, почти животная мольба. — Скатывайся вниз! Я их задержу!

Гуай Шао на мгновение застыл. Его пальцы судорожно сжали шкатулку с цветком. Он видел спину Гуан Фэна. Видел, как мерцающие тени Цзиме мо смыкаются вокруг. Воздух густел, становясь тягучим и ледяным, высасывая последние капли тепла и воли.

— Но ты… — начал он, и голос его сорвался.

— ВЫПОЛНЯЙ ПРИКАЗ! — рявкнул Гуан Фэн, и это был уже голос старшего телохранителя, не терпящего возражений. Он резко, почти грубо, оттолкнул Гуай Шао назад, к краю обрыва, за которым начинался крутой, заснеженный склон.

Тот, пошатнувшись, на миг встретился с ним взглядом. В темных фиолетовых глазах Гуан Фэна не было ни страха, ни сомнений. Лишь яростная, обреченная решимость. И это заставило Гуай Шао повиноваться. Он развернулся и, прижав шкатулку к груди, бросился вниз по склону.

Первый же шаг оказался падением. Ноги подкосились. И он кубарем покатился по жесткому, колкому насту. Мир превратился в мелькание белого снега, черного неба и ослепительных звезд. Он врезался в ледяной бугор, больно ударился плечом, перевернулся через голову и снова полетел вниз, бессильно раскинув руки. Но шкатулку он не выпустил. Сжал ее так, что пальцы свело судорогой, прижимая к самому сердцу, под одежду, пытаясь защитить своим телом. Снег забивался в рот, в нос, слепил глаза. Он слышал за спиной, сверху, оглушительный рев.  Слышал яростный, отчаянный крик Гуан Фэна и оглушительный звон стали, бьющейся о незримую преграду.

Он катился, теряя ориентацию, чувствуя, как синяки и ссадины покрывают все его тело. Один из переворотов был особенно жестоким. Он ударился спиной о торчащий камень, и в глазах потемнело от боли. Но даже тогда, теряя сознание, он  сгруппировался, оберегая драгоценную ношу.

Наконец, склон выположился, и его выбросило на относительно ровное плато. Он лежал на спине, тяжело и хрипло дыша, глотая ртом холодный воздух. Все тело горело и ныло одновременно. Он боялся пошевелиться, боялся проверить, цела ли шкатулка.  Медленно, преодолевая боль, он вытащил ее из-за складок одежды. Ящик был холодным, но прочным. Сквозь щель крышки пробивался слабый, едва уловимый серебристый свет. Цветок был жив.

Облегчение, острое и всепоглощающее, чуть не заставило его расплакаться. Но тут же его сменил новый страх. Он поднял голову, вглядываясь в темноту склона, с которого только что скатился. Там, наверху, все еще бушевала буря. Вспышки нездешнего света, клочья черной тьмы, рвущейся в клочья, и одинокий, яростный силуэт, отбивающийся от десятков призрачных врагов.

«Держись, — беззвучно прошептал Гуай Шао, впиваясь в склон ногтями. — Держись, Гуан Фэн».

Он не мог ему помочь. Его удар был слишком слаб против этих существ. Его присутствие лишь отвлекло бы Гуан Фэна. Его задача была сохранить цветок. Выжить. И ждать.

Прошло полчаса. Шум наверху стих. Сначала яростный, потом все более редкие и ослабевающие звуки боя. И наконец наступила тишина. Она была более пугающая, чем любой грохот.

Гуай Шао вскочил на ноги. Сердце бешено колотясь в груди. Он не видел ни движения, ни признаков жизни на склоне.

«Нет. Не может быть».

Он начал метаться у подножия горы, заходя то с одной стороны, то с другой. Его взгляд выискивал в темноте хоть что-то, хоть намек на знакомый силуэт. Он звал его, сначала тихо, потом все громче, пока голос не сорвался на хриплый, отчаянный крик, который поглотила безразличная горная тишина.

— ГУАН ФЭН!

Ответом был лишь ветер, завывавший в скалах.

Прошел час. Два. Небо на востоке стало светлеть, окрашиваясь в грязно-серые, предрассветные тона. Гуай Шао замер, прислонившись к ледяной скале. Слезы, которые он сдерживал, покатились по его грязным, исцарапанным щекам и тут же замерзали. Он остался один. С цветком, но один. И теперь ему предстояло вернуться к Князю. Одному. Сообщить, что старший телохранитель Гуан погиб. Или, что еще хуже, был поглощен Безумием Пустоши.

Он уже собрался было, сжав зубы, повернуться и идти вниз, в долину, как вдруг краем глаза заметил движение. Тень. Она отделилась от скал в четверти ли от него и медленно, с невероятным усилием, поплелась в его сторону.

Это был Гуан Фэн.

Но это была лишь тень того, кто стоял здесь несколько часов назад. Его одежда была изорвана в клочья. Сквозь дыры виднелись глубокие, странные раны — не кровоточащие, а словно тронутые инеем, мертвенно-бледные, с черными, паутинообразными прожилками. Одна рука неестественно висела. Лицо было иссеченным, губы распухли и посинели. Но глаза горели тем же неукротимым огнем. Он был жив.

Гуай Шао сделал шаг навстречу. Сердце заколотилось от прилива невыразимого облегчения.

— Нет! — хрипло бросил Гуан Фэн, поднимая уцелевшую руку в предупреждающем жесте. Его голос был похож на скрежет камней. — Не подходи. Я заражен. Держись на расстоянии.

Он добрался до Гуай Шао, но остановился в десяти шагах, тяжело опираясь на ствол обгоревшей карликовой сосны. Его грудь судорожно вздымалась.

— Цветок? — выдохнул он.

— Цел, — быстро ответил Гуай Шао, снова показывая ларец. — А ты…?

— Жив, — отрезал Гуан Фэн. Больше он не сказал ни слова о своем состоянии. Его взгляд упал на сумку Гуай Шао. — Диск. Быстро. У меня нет сил на обратный путь.

Гуай Шао торопливо отстегнул сумку и достал черный обсидиановый диск. Иероглифы на нем светились тревожным, неровным светом.

— Мы не можем… мы не знаем, куда попадем, — неуверенно произнес он, вспоминая чудовищную нагрузку прошлого раза. — В таком состоянии…

— Лучше рискнуть, чем остаться здесь, — прошипел Гуан Фэн. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, будто он все еще видел перед собой тех, с кем только что сражался. — Он ждет. Принц ждет. Дай диск.

Гуай Шао протянул ему артефакт. Гуан Фэн взял его. И его пальцы, обмотанные окровавленными тряпками, сомкнулись на холодном камне. Он кивнул Гуай Шао, приказывая подойти ближе.

— На этот раз будет… больнее.

Гуай Шао вложил свою ледяную ладонь в его руку. Прикосновение было кратким. Гуан Фэн с силой, которой, казалось, у него не могло остаться, сжал диск и высвободил в него остатки своей ци.

На этот раз боль была в разы, в десятки раз сильнее. Казалось, их тела не просто разрывает на части, а делается это всё с особой жестокостью. Гуай Шао закричал, не в силах сдержаться. Он видел, как тело Гуан Фэна корчится, а черные прожилки на его ранах расползаются. Их вырвало из реальности с такой силой, что сознание отказало почти сразу.

Очнулись они от оглушительной тишины, которая тут же была взорвана приглушенными возгласами ужаса.

Они лежали на холодном, отполированном до зеркального блеска полу. Над ними простирался высокий, сумрачный свод, поддерживаемый резными колоннами из черного дерева. По стенам мерцали факелы, отбрасывая длинные, пляшущие тени. И вокруг, на возвышении, на троне из черного нефрита сидел Князь Пустоши.

Они приземлились прямо в тронном зале, в разгар утренней аудиенции. По обе стороны от алого ковра, ведущего к трону, замерли в почтительных, но шокированных позах сановники, военачальники, придворные. Все они смотрели на двух окровавленных, покрытых грязью и обмороженных фигур, появившихся из ниоткуда в центре зала.

Гуан Фэн попытался подняться, но рухнул на колено, с трудом упираясь рукой в пол. Из его рта хлынула струйка черной, вязкой жидкости. Он тяжело дышал. Его тело била мелкая дрожь. Гуай Шао лежал рядом, тоже не в силах подняться, лишь судорожно прижимал к груди шкатулку.

На лице Князя не было гнева. Его темные, бездонные глаза скользнули по искалеченному телу Гуан Фэна, по изможденному лицу Гуай Шао, и остановились на шкатулке в его руках. Воцарилась тишина, такая густая, что в ней можно было утонуть.

И тогда Князь Пустоши поднял руку.

— Целителей, — прозвучал его голос, тихий, но прокатившийся по залу, как раскат грома. — Немедленно. Осмотреть их.

Он не спросил о цветке. Он его уже видел. Его взгляд на миг задержался на Гуан Фэне, на его ранах, тронутых тёмной ци. И в глубине его глаз что-то промелькнуло — нечто острое, пронзительное, похожее на удовлетворение, смешанное с холодным любопытством.

Придворные бросились выполнять приказ. К ним уже бежали слуги и целители. Но Гуан Фэн, превозмогая нечеловеческую боль, поднял голову и встретился взглядом с Князем. Он ничего не сказал. Задание было выполнено.

Пронзительный звон в ушах медленно отступил, сменившись приглушенным гулом голосов и торопливыми шагами. Гуай Шао почувствовал, как чьи-то руки осторожно, но настойчиво пытаются разжать его пальцы, вцепившиеся в шкатулку с призрачной орхидеей. Он инстинктивно сопротивлялся, бормоча что-то бессвязное, но силы оставили его. Шкатулку забрали. Последнее, что он увидел перед тем, как погрузиться во тьму, — это бледное, искаженное болью лицо Гуан Фэна, тоже теряющего сознание, и холодный, оценивающий взгляд Князя с высоты трона.

Очнулся Гуай Шао в полной тишине. Он лежал на мягкой, чистой постели. Боль утихла, сменившись глубокой, костной усталостью. Воздух был наполнен терпким, горьковатым ароматом целебных трав и благовоний. Он медленно повернул голову и увидел, что находится в комнате во дворце. Рядом, у изголовья, сидела придворная целительница. Ее пальцы мягко пульсировали у его запястья, проверяя поток ци.

— Лежи смирно, — тихо сказала она, заметив его движение.

Он хотел спросить о Гуан Фэне, о цветке, но язык не слушался. Веки снова налились свинцом, и он провалился в глубокий, исцеляющий сон.

Тем временем, в соседних покоях, происходило нечто более сложное. Гуан Фэн, погруженный в беспамятство, был окружен тремя старшими целителями. Его руки непроизвольно вздрагивали, а по телу, там, где были видны страшные инеевидные раны, ползли черные прожилки, словно ядовитые корни. Скверна Стражей Безмолвия впивалась в его плоть и дух с упорством змеи.

— Нельзя допустить, чтобы она достигла сердца, — сурово произнес главный целитель, старый Ван. — Придется использовать «Обряд Очищения Пламенем Пустоты».

Это был рискованный и мучительный ритуал, но другого выбора не было. Они разожгли в жаровнях особые угли, смешанные с порошком из костей феникса и пеплом, изгоняющих нечисть. Комната наполнилась едким, обжигающим дымом. Целители, распевая древние заклинания, направили потоки своей чистой ци на тело Гуан Фэна, выжигая чужеродную скверну.

Гуан Фэн, даже без сознания, застонал. Его тело выгнулось. Сухожилия на шее натянулись, как струны. Черные прожилки на его коже вспыхнули багровым светом и начали медленно отступать. Процесс был долгим и изматывающим для всех. Лишь к исходу вторых суток старший целитель, весь в поту, с дрожащими руками, наконец объявил:

— Хорошо. Скверна изгнана. Теперь его собственное ци сможет исцелить тело.

На третий день их обоих, еще слабых, но приходящих в себя, посетил лично Князь. Он вошел бесшумно, как всегда. Его присутствие наполнило комнату Гуай Шао ощущением безраздельной власти.

— Владыка, — попытался приподняться Гуай Шао, но Князь Пустоши жестом велел ему не двигаться.

— Целители доложили мне, — начал мужчина, его голос был ровным, без эмоций. — Очищение прошло успешно. Остаточная скверна в теле Гуан Фэна была полностью изгнана обрядом Очищения. Его жизненная сила восстанавливается. Твои травмы, Гуай Шао, также не представляют угрозы.

Он сделал паузу. Его взгляд упал на приоткрытую дверь, ведущую в смежные покои, где лежал Гуан Фэн.

— Вы оба проявили выдающуюся преданность и стойкость. Цветок… — тут в голосе мужчины впервые прозвучали нотки чего-то, отдаленно напоминающего удовлетворение, — уже передан моим личным целителям. Они изучают древние свитки, чтобы приготовить «Лунный настой» в точном соответствии с ритуалом.

Гуай Шао молча кивнул, чувствуя странную пустоту. Они сделали это. Цветок был во дворце. Принца должны исцелить.

Князь Пустоши, словно уловив его мысли, произнес, уже поворачиваясь к выходу:

— Теперь ваша задача — отдыхать и набираться сил. Остальное… оставьте мне.

С этими словами он вышел, оставив Гуай Шао одного.

Договор под бременем оков. (负枷之约。）

Эшэ Лин лежал на упругом мху, что сиял, словно тысяча светлячков, застывших в серебристо-голубом сиянии. Он был на вершине одного из бесчисленных островков, парящих в бескрайнем, кристально-чистом небе. Воздух был прохладным, свежим, напоенным ароматом неизвестных цветов – сладковато-терпким, как спелые ягоды, и одновременно чистым, как горный ветер после грозы. Он дышал. Глубоко, свободно, без хрипа и боли. Ни цепей, ни шипастого кольца на нём не было. Только легкая, струящаяся одежда из серебристой ткани, мягко облегавшая тело, не стесняя движений. Он был подобен лунному свету, падающему в грязную лужу, даже искаженный и разбитый, он все равно оставался светом.

Перед ним расстилались острова, словно осколки панциря Паньгу, унесенные в небеса. Они были большие и малые, поросшие лесами и пустые. Между ними струились реки… нет, не реки. Это были потоки чистейшей воды. Над всем этим сияло два солнца. Одно было золотисто-желтое, теплое и ласковое, другое серебристо-голубое, окутывающее все холодным, но не враждебным сиянием. Их свет сливался в гармоничное сияние, окрашивая мир в умиротворяющие тона.

Но все это великолепие померкло в тот миг, когда он повернул голову.

Рядом с ним, склонившись над потоком, струившимся у самого края острова, сидел Синь Хуа. Настоящий Синь Хуа. Не призрак из свадебного кошмара, не ходячий мертвец из его последних ужасных воспоминаний. Это был его Синь Хуа. Тот, чей смех был звонче горных ручьев, чьи глаза горели теплом, а не ледяной пустотой. Его коричневая ханьфу, простая и лишенная вычурности, сидела на нем так, будто была второй кожей, подчеркивая гибкость стана и линию плеч. Темные волосы, уложенные в небрежный пучок, отливали синевой, точно крыло сороки под солнцем. Вся его фигура источала безмятежное спокойствие, будто он был не человеком, а прекрасным духом этого места. Когда он опустил руку в воду, с его кончиков пальцев скатились капли, вспыхнувшие крошечными фиолетовыми звёздочками. Солнечный свет играл в его темных волосах, отливая синевой. На лице лежало выражение глубокого, безмятежного покоя.

Сердце Эшэ Лина сжалось так сильно, что ему показалось, что оно остановится. Не от боли, а от невыносимой красоты и… вины. Чистой, пронзительной вины, смешанной с таким облегчением, что он готов был зарыдать. Он не смел пошевелиться, боясь спугнуть видение, разрушить этот хрупкий мираж.

— А-Лин, проснулся? — голос Синь Хуа был таким же, каким Эшэ слышал его в лучшие времена. Спокойным, мелодичным, с лёгкой, едва уловимой усмешкой. В его взгляде не было и тени укора, лишь бездонная глубина сострадания, способного принять всю боль мира.— Ты так долго спал... Наверное, очень устал.

Эшэ не мог ответить. Ком сдавил горло. Он мог только смотреть. Смотреть на линию плеч, на изгиб шеи, на профиль, который знал лучше собственного отражения. Каждая деталь была совершенна, жива, настояща. Слишком настояща для его исковерканной души.

Синь Хуа наконец повернулся. Его глаза были глубокие, зеленые, как ночное озеро, но полные не пустоты, а спокойного, лучистого света. Они встретились со взглядом Эшэ. И в них не было ни тени укора, ни страха, ни отвращения. Эшэ задохнулся.

— А-Лин, я тут вспомнил... Мы как-то остановились в глухой деревушке по пути к мечу. Помнишь, тот старик, что утверждал, что его лапша «взмывает к небесам от вкуса»? Мы трое суток гонялись за тем демоном, почти без сна и еды. И когда мы наконец его одолели, ты, полумертвый от голода, первым делом потребовал ту самую лапшу.

Его губы тронула улыбка

— А на вкус она оказалась... просто соленой водой с куском теста. Твое лицо в тот момент... Я никогда не видел, чтобы на лице человека было столько молчаливого, сокрушительного предательства. Оно прямо как сейчас: всё в слезах, но в уголках губ — презрение к несправедливости мироздания.

Эшэ Лин замер. Этот нелепый, бытовой эпизод из их недолгого совместного пути прозвучал так неожиданно... Комок в его горле по-прежнему мешал дышать, но уголки его губ предательски дрогнули.

— Я...— наконец вырвалось у Эшэ хриплым шепотом. Он поднял руку и неуверенно протянул ее, боясь коснуться и обнаружить обман. Он был подобен сломанному мечу, вынутому из кровавых ножен и внезапно опущенному в родниковую воду.

Синь Хуа улыбнулся. Это была небольшая, теплая улыбка, от которой в глазах зажглись искорки. Он легко встал и подошел, не спеша. Его шаги были бесшумны по мягкому мху. Он опустился на колени рядом с Эшэ и взял его протянутую руку в свои. Его пальцы были теплыми и мягкими. Эшэ вздрогнул от прикосновения, как от случайно отлетевшей искры, но не отдернул руку.

— Ты помнишь? Мы мечтали о таком месте. Там у реки Пустоши...

Глаза его наполнились жгучими слезами. Он помнил.

— Да… — голос Эшэ прервался. Образ свадьбы, образ опустошенных глаз Синь Хуа, держащего умирающего Ци Ланя, пронзил его, как нож. — Синь Хуа, я… я не хотел! Клянусь всеми богами, которых я презирал! Я… я разрушил тебя! Я разрушил все!

Слезы, долго сдерживаемые, вырвались наружу. Он сжался, уткнувшись лицом в его грудь. Его плечи сотрясались от беззвучных, мучительных спазмов. Вина,которую он носил в себе, здесь, в этом месте чистоты, обрушилась на него с удесятеренной силой. Он чувствовал себя так, будто носил на спине целый колодец — неиссякаемый источник ледяной, стоячей воды, что тянул его ко дну, заставляя спину сгибаться под непосильной тяжестью. И каждый глоток воздуха, который он тут делал, был отравлен её затхлым, гнилостным вкусом. Этот колодец был вырыт его собственными руками. И теперь он был обречён вечно носить его в себе, чувствуя, как ледяная влага просачивается сквозь кожу, замораживая душу. Он был недостоин этого света, этого покоя, этого взгляда. Эшэ Лин смотрел на него и видел в этом сиянии всё ту же, нестерпимую чистоту, от которой его три яда сжигали его изнутри.

Теплая рука легла на его затылок, пальцы нежно вплелись в его волосы. Другая рука обняла его за плечо.

— А-Лин, — голос Синь Хуа был тихим, но твердым, как скала. — Посмотри на меня... пожалуйста...

Эшэ с трудом поднял залитое слезами лицо. Он чувствовал себя железной метлой, что разрушил его счастье. Их Судьба с самого начала была пурпурными облаками. Синь Хуа смотрел на него без жалости, но с бездонной глубиной сострадания.

— Ты дрожишь, — сказал Синь Хуа.

Голос сорвался.

— Это моя рука держала Лэнхэ! Моя сила разрушила зал! Я… я стал тем, кто тебя погубил! И Ци Лань… Ци Лань! Это я… я его убил!

Имя, произнесенное вслух в этом прекрасном месте, ощущалось каплей яда. Эшэ снова закрыл глаза, корчась от внутренней боли. Он варил море своих воспоминаний, пытаясь выпалить из них крупицу прощения, но получал лишь горькую соль отчаяния.

— Ци Лань… — Синь Хуа произнес имя тихо, и в его глазах мелькнула тень печали, но не разрушительной пустоты.

— Как ты можешь… смотреть на меня? Как ты можешь касаться меня после того, что мои руки сделали? Я осквернил все, что было между нами! Я разрушил твой свет! Я… я клялся защищать тебя! Клялся своей жизнью, своей кровью, своей честью! Я был твоим мечом! А стал… твоим убийцей! — Он с силой вырвал свою руку из рук Синь Хуа, отползая назад. — Нет. Нет. Я недостоин! Недостоин этого места! Недостоин твоего взгляда! Я… я чудовище!

Он поднялся на ноги, дрожа. Красота вокруг вдруг показалась насмешкой, жестокой иллюзией, созданной его больным разумом, чтобы заманить в ловушку ложного утешения. Он отвернулся, готовый броситься прочь, в пустоту, лишь бы не видеть этого прощения, этой любви, которую он предал.

— Эшэ Лин!

Голос Синь Хуа прозвучал как удар хлыста – резко, властно. Эшэ замер. Он обернулся. Синь Хуа стоял перед ним. Его лицо было серьезным, почти строгим, но в глазах горел не гнев.

— Ты клялся? — спросил Синь Хуа, делая шаг вперед. Его осанка, его взгляд – все напоминало о Наследном Принце, о той силе, которая всегда притягивала и покоряла Эшэ. — Ты клялся защищать меня? Да? И я принял твою защиту. Но клятва – это не только щит перед лицом врага! Это не только меч в твоей руке! Клятва – это стоять рядом, когда сам падаешь в бездну! Это принимать удар, но и принимать… прощение! Ты сдался?

Каждое слово било точно в душу. Эшэ стоял, опустив голову, сжав кулаки. Дрожь проходила по его телу от нахлынувших чувств.

— Ты говоришь, что недостоин? — Синь Хуа подошел вплотную. Его дыхание касалось лица Эшэ. — Тогда стань достойным!

Синь Хуа поднял руку и коснулся ладонью щеки Эшэ. Прикосновение ощутилось огненным. Эшэ вздрогнул, подняв лицо. В темных глазах Синь Хуа стояли слезы боли.

—  Поклянись мне. Поклянись снова. Поклянись бороться. Поклянись выжить.

Вся его душа, истерзанная, окровавленная, но все еще живая, отозвалась на этот зов. Он поднял свою руку, покрыл ею руку Синь Хуа, прижатую к его щеке. Его пальцы сжали ее с силой.

— Хорошо, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемых слез, но твердым, как сталь Лэнхэ. — Клянусь своей жизнью, что принадлежит лишь тебе одному. Своей смертью, что не придёт, пока ты не скажешь, что я больше не нужен. Своей кровью, каждой её каплей, что прольётся в этой битве. Я буду сражаться. Я буду дышать. Я вынесу любую пытку.

Он не говорил «я люблю тебя». Эти слова были слишком малы, слишком избиты для той бури чувств, что бушевала в нем.

Синь Хуа смотрел на него, слезы катились по его щекам, но на губах дрожала улыбка. Улыбка надежды, пробившейся сквозь отчаяние.

— Да, — повторил он тихо.

Он шагнул вперед и обнял Эшэ. Крепко. Как обнимают перед долгой разлукой. Как обнимают, боясь отпустить навсегда. Эшэ впился в него, зарывая лицо в его шею, вдыхая его запах. Это был запах солнца, чистого ветра и чего-то неуловимо своего, Синь Хуа. Он чувствовал тепло его тела, биение его сердца. Он хотел застыть в этом мгновении навеки. Забыть о темнице, о цепях, о ледяном кошмаре реальности.

Но именно в этот миг абсолютного счастья, когда его душа наконец затрепетала, мир вокруг дрогнул.

Легкая, почти неощутимая рябь пробежала по  водам. Свет двух солнц на мгновение меркнул, будто проходя сквозь дымку. Воздух потерял часть своей свежести, в нем повис едва уловимый, чуждый оттенок – запах сырого камня и… старой крови. Звук – тихий, далекий, но леденящий душу: лязг железа. Как звено цепи, ударившее о камень.

Эшэ напрягся, не отпуская Синь Хуа. Он почувствовал, как тело в его объятиях на мгновение стало… менее плотным? Как призрак.

— Нет, — прошептал он в шею Синь Хуа, сжимая объятия. — Нет, нет, нет… Не уходи. Еще немного. Пожалуйста.

Синь Хуа отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. В его взгляде была бесконечная грусть и… прощание.

— Ты слышишь? — спросил он тихо. Он снова коснулся ладонью щеки Эшэ. Его прикосновение было все еще теплым, но теперь в нем чувствовалась тень той ледяной пустоты, которая ждала Эшэ в реальности. — Не забывай своего обещания.

Вода у края острова вдруг потемнела, стала мутной, как грязный лед. Деревья вдали начали терять блеск, их листья свернулись, как от мороза. Лазурное небо потускнело, наливаясь свинцово-серым цветом. Воздух стал тяжелым, влажным, пахнущим плесенью и тленом.

— Эй Чжи! Нет, прошу, не уходи! Не оставляй меня одного! — в голосе Эшэ прозвучал животный страх.

Он попытался снова притянуть его к себе, но его руки… его руки прошли сквозь тело, как сквозь дым! Он смотрел в ужасе на свои пальцы, которые только что чувствовали тепло живой плоти, а теперь ощущали лишь холодную пустоту.

Синь Хуа стоял перед ним, но его образ мерцал, как пламя на ветру. Его улыбка была печальной и бесконечно далекой.

— Я не хочу, чтобы ты умер, — его голос звучал эхом, доносясь будто из-за толстого стекла.

Лязг! Громче, ближе. Резкий, металлический, разрывающий душу. И холод. Пронзительный, костный холод.

Эшэ Лин зажмурился от невыносимой боли. Когда он открыл глаза, Синь Хуа исчез. Исчезли острова, воды, леса. Небо свернулось в черную, удушающую пелену.

Он снова висел. Цепи впивались в запястья и лодыжки, ледяное железо Подавления жгло плоть багровым огнем. Шипастое кольцо царапало шею. Сырой, гнилостный холод Камеры Вечного Молчания обволакивал его вновь. Тишина давила.

Кошмар был здесь. Реальность была здесь.

Но на его щеке… на щеке все еще горело. Не от удара, не от ожога. Горело слабым, почти угасшим, но непокорным теплом. Теплом прикосновения.

Эшэ Лин повис на цепях. Он сжал кулаки, ощущая, как звенья цепей впиваются в израненную кожу. Боль была ужасной. Но это была его боль. Его реальность. Его поле битвы.

— Не уходи. — прошептал он беззвучно в ледяную тьму.

Он начал задыхаться, но теперь от странного, лихорадочного возбуждения. Цепи загремели, реагируя на дрожь, пробивавшуюся по его телу.

— Я должен умереть, — вырвалось у него, и в этих словах не было отчаяния, а была ужасающая ясность. — ... казнить. За то, что я сделал.

Его сознание, измученное виной, ухватилось за эту идею как за спасительную соломинку. Это был единственный способ оправдаться перед тем светлым образом. Не словами, не обещаниями, а действием.

— Синь Хуа... — он заговорил с пустотой, словно умоляя и объясняя одновременно. — Ты видишь? Я понимаю теперь. Я не могу просто... жить с этим. Я не могу «стать лучше». Любой мой вздох — это плевок на могилу Ци Ланя! Хэ-хэ-хэ!

Голос срывался, переходя в истеричный, почти восторженный шёпот.

— Меня должны судить. Публично. Объявить все мои преступления. Чтобы все узнали, что я сделал.

Он зажмурился, представляя это, и в этом образе была жуткая, извращённая надежда.

— Я требую суда и казни! Слышите! Позовите отца! Позовите...!

Он рванулся в цепях, уже не чтобы освободиться, а как бы торопя свой приговор. Слёзы текли по его лицу, но он их почти не чувствовал. Он видел только одно: как его смерть станет тем самым искупительным жестом, который наконец-то позволит ему посмотреть в глаза Синь Хуа в следующей жизни.

Плод дурного древа. (恶树之果。)

Время в Камере Вечного Молчания потеряло смысл. Печати на массивной двери из мертвого железа ненадолго ожили. Затем раздался глухой, скрежещущий звук невидимого замка. Дверь, толщиной в два роста взрослого мужчины, беззвучно поползла внутрь, открывая полосу тьмы за ней. В проеме, заливаемый тусклым светом какого-то далекого факела в коридоре, стояла фигура.

Князь Пустоши вошел один. Дверь так же беззвучно закрылась за ним, печати погасли, погружая камеру обратно в почти непроглядный мрак. Но Владыка Пустоши не нуждался в свете. Он видел. Видел Эшэ Лина, вернее, то, что от него осталось. Мужчина стоял в нескольких шагах, наблюдая за сыном. Его лицо в полумраке было непроницаемой маской. На нём не было ни отвращения, ни жалости, ни триумфа.

— Сын мой, — наконец прозвучал его голос. Он был ровным, глубоким, но лишенным тепла. — Жив. Это... хорошо.

Слово «сын» прозвучало как плевок. Он медленно, с нечеловеческим усилием, поднял голову. Шипы кольца впились глубже, но он, казалось, уже не чувствовал этой боли. Его мутные глаза нашли силуэт «отца» в темноте. Князь Пустоши сделал шаг вперед. Его тяжелые сапоги глухо ступали по ледяному полу.

— Ты дрожишь? Ты замёрз? Я принес вести о тех, кого ты... затронул.

Второй Принц напрягся. Цепи слабо звякнули. Его дыхание стало чуть чаще.

— Ци Лань, — произнес Князь Пустоши, выдерживая паузу, чтобы имя прозвучало как приговор. — Умер. Неделю назад. Его рана, нанесенная тобой, была смертельной. Целители боролись, но сила Лэнхэ и твоя ярость были слишком велики. Он гнил заживо. Страдал.

Голос Князя Пустоши не дрогнул, но каждое слово падало на разум Эшэ Лина новой раскалённой иглой.

Перед внутренним взором Эшэ расцвела картина — медленно, как распускается ядовитый цветок. Ци Лань на постели. Его кожа — не кожа, а истончившийся шёлк, под которым змеится чернота некроза. И этот шёлк рвётся. Лепесток за лепестком. Обнажая то, что уже не должно видеть света.

— Перед концом он пришел в себя. Ненадолго. — Князь Пустоши сделал еще один шаг, теперь он был в двух шагах от висящего сына. — Он просил передать Синь Хуа... и тебе... что не винит. Говорил, что видел в твоих глазах не ненависть, а боль. Просил... помочь вам обоим.

В голосе Владыки прозвучала тонкая, ледяная ирония. Помочь? Здесь? Или там, в покоях живого мертвеца?

Второй Принц замер на один долгий, звенящий вдох. А потом его начало трясти. Цепи пошли рябью, вызванивая тихий, жалобный перезвон. Второй Принц не слышал его.

«Не винит».

Его голова качнулась влево. Вправо. Снова влево. Слабо, почти незаметно, но движение нарастало. Шипы кольца царапали кожу, но он не останавливался. Он мотал головой, пытающийся вытрясти из ушей невыносимый звук.

«Не винит».

Движение стало яростным. Его губы беззвучно шевелились.

«Нет. Нет. Нет».

«Не винит».

Он зажмурился. Так сильно, что перед глазами вспыхнули алые круги. Потом зажмурился еще сильнее — так, словно мог физически выдавить из памяти лицо Ци Ланя.

— Синь Хуа, — продолжил мужчина, не давая сыну опомниться, его голос стал еще жестче. — Жив. Целители сделали невозможное, чтобы восстановить тело.

Он сделал последний шаг, встал прямо перед юношей, глядя в его заплаканные, безумные глаза.

— Но то, что ты сделал с его душой... это не лечит никто. Он сидит в кресле. Смотрит в стену, словно живой труп.

Князь Пустоши наклонился чуть ближе. Его дыхание, пахнущее дорогим вином и властью, коснулось лица Эшэ Лина.

— Он не узнает никого. Просил убить тебя.

Смотрит на стену...

Синь Хуа. Его Синь Хуа. Тот, кто никогда не сидел на месте. Кто вечно хватал его за рукав и тащил смотреть на дурацкие фокусы уличных артистов, кто смеялся, запрокидывая голову так, что солнце путалось в волосах. Тот, кто однажды шепнул ему перед рассветом: «Если я когда-нибудь перестану тебя узнавать — убей меня».

Он тогда рассмеялся и назвал его глупым.

Теперь этот смех душил его изнутри, как удавка.

Или это был не Синь Хуа?

Второй Принц не выдержал и рванулся вперед, насколько позволяли цепи, пытаясь дотянуться до отца, ударить, укусить, разорвать. Манжеты вспыхнули ослепительно багрово, шипы ошейника впились глубоко в шею, золотая кровь посачилась по шее. Боль была ужасной, но его безумие было сильнее.

— НЕ Я! — зарычал он, голос был хриплый. Слюна и кровь брызгали с губ. — ЭТО БЫЛ НЕ Я! ТЫ ЗНАЕШЬ! ЗНАЕШЬ, ЧТО ЭТО БЫЛ НЕ Я!

— Тише! Тише. Как это не ты?

Владыка не повышал тона, но в нем была такая концентрация власти и холодной ярости, что истерика юноши захлебнулась, как пламя под ведром ледяной воды.

— Твои слова — это просто удобная история для убийцы. Для труса, который прячется, чтобы не видеть последствий своей собственной Слабости. Ты стоял там. Ты держал Лэнхэ. Ты перерезал горло невесте. Ты пытался убить Синь Хуа. Ты вонзил клинок в Ци Ланя. Твои руки. Твоя воля. Твоя темная, неконтролируемая Суть. А теперь ты кричишь, как щенок, пытаясь свалить вину на кого-то другого? Ты жалок, Эшэ.

Князь Пустоши замолчал, давая словам вонзиться, как отравленным стрелам. Второй Принц задыхался. Его глаза были широко распахнуты от ужаса и непонимания.

— Да, это моя вина.

Произнес неожиданно Князь Пустоши. Его голос стал тише и печальнее. Он снова наклонился, его лицо оказалось в трёх цунях от лица Эшэ Лина.

— Моя вина в том, что я слишком долго верил, что смогу сдержать чудовище, которое породил. Что дисциплина, строгость, оковы воспитания смогут усмирить ту тьму, что кипит в твоей крови. Я недооценил тебя. Недооценил глубину твоего падения. И теперь...

Он махнул рукой, указывая на стены камеры, на цепи, на само состояние Второго Принца.

— ...теперь... Ци Лань мертв. Синь Хуа уничтожен. Мой дом обесчещен. Альянс жаждет крови. И все это — твоими руками, сын мой. Твоими руками. А моя вина лишь в том, что я дал тебе шанс. Шанс, которого ты не заслуживал.

«Нет. Нет. Нет»

Где-то на задворках его разума, тоненький, перепуганный насмерть мальчик — тот, кем он когда-то был — зажимал уши ладошками и шептал: «Это не я. Это не мог быть я. Я бы никогда... Я любил его. Я бы никогда не убил!» Но мальчика никто не слышал. Потому что его голос тонул в рёве того, другого. Того, кто стоял сейчас на его месте. С его лицом. С его руками. С его клинком. Он помотал головой. Чувство вины, и без того чудовищное, было доведено до вершины. Его душа, и без того разорванная, казалось, рассыпалась в прах. Князь Пустоши наблюдал за этой тихой борьбой несколько мгновений.

Но затем этот миг тишины разрезал животный, надрывный вой. Второй Принц рванулся с такой силой, что казалось, кости его рук треснут в оковах. Цепи взвыли, впиваясь в израненные запястья. И по рукам тут же хлынула золотая кровь. Шипы кольца вонзились глубже, разрывая плоть на шее. Кровь, горячая и соленая, хлестнула по его груди, спине, брызнула на пол.

— УБЕЙ! — завопил он. — УБЕЙ МЕНЯ СЕЙЧАС! НЕ ЖДИ! НЕ НАДО! ЗАКОНЧИ ЭТО!

Князь Пустоши, уже сделавший шаг к двери, замер. Он обернулся. Его лицо было непроницаемо, но в глазах плескался холодный рассчет. Он не сказал ни слова. Двумя быстрыми шагами он преодолел расстояние. Его рука сомкнулась на окровавленной шее Эшэ Лина.

Хватка была стальной, не оставляющей ни малейшей надежды. Пальцы впились точно между шипами ошейника, пережимая горло.

Крик Эшэ прекратился, превратившись в сиплый, булькающий хрип. Он затрепетал, пытаясь вырваться, но цепи держали его тело, а рука отца — жизнь. Воздух перестал поступать. В глазах потемнело, поплыли багровые круги. Он ловил ртом воздух, судорожно вздымая грудь, которая не могла наполниться. Владыка наклонился к самому его уху. Его голос был тихим, холодным шипением.

— Твоя жизнь, — прошептал он, — и твоя смерть — не твои. Они принадлежат Пустоши. Запомни это. В следующий раз, когда ты посмеешь просить о конце, я оставлю тебя здесь одного, истекающего кровью. Ты будешь сутками умирать от жажды в луже собственной крови. Понял?

Он не ослаблял хватку, выжидая, пока в глазах сына не начал появляться не просто ужас, но и осознание полного поражения. Только тогда он разжал пальцы. Эшэ повис на цепях, беззвучно открывая рот, с хрипом и кашлем втягивая в обожженное горло ледяной, пахнущий кровью и смрадом воздух камеры. Каждый вдох был огненной болью.

— Ты будешь жить, — произнес мужчина, его голос снова стал деловым, лишенным эмоций. — Ты предстанешь перед судом Пустоши и Альянса. Предстанешь сильным. Или тем, что от тебя осталось, но живым.

Он повернулся к двери, хотя она оставалась закрытой. Из тени за ним вышел один из Железных Теней. Безликий, закованный в черную, не отражающую свет брону, он нес в руках простую деревянную миску и ковш. Содержимое миски источало слабый, неприятный запах. Это была густая, сероватая кашица, смесь грубых злаков, перемолотого мяса и каких-то лекарственных трав, явно предназначенная для поддержания жизни, а не для удовольствия.

— Накормить его, — приказал мужчина, не глядя ни на Тень, ни на сына.

Железная Тень шагнула к юноши. Эшэ открыл глаза. В них мелькнул дикий, животный страх и отвращение. Он попытался отшатнуться, но цепи не давали сдвинуться.

— Нет! — хрипло вырвалось у него. — Не... Проваливай!

Тень проигнорировала его. Одной сильной, закованной в перчатку рукой она схватила Второго Принца за подбородок, зажав челюсти. Пальцы впились в кожу, заставляя его вскрикнуть от боли и бессилия. Вторая рука поднесла ковш с кашицей к его сжатым губам.

— Открой! — прозвучал безэмоциональный голос из-под шлема.

Юноша стиснул зубы, мотая головой из стороны в сторону, насколько позволяло кольцо. Шипы рвали кожу на шее. Он издавал хриплые, протестующие звуки. Железная Тень, видя сопротивление, сильнее сжала челюсти Второго Принца. Боль заставила его ахнуть, губы разомкнулись. В тот же миг ковш с силой всунули ему в рот, опрокидывая вязкую, безвкусную массу на язык и в горло.

— Глх!

Кашица была густой и липкой. Она забивала рот, лезла в горло. Рвотный рефлекс сработал мгновенно. Его тело судорожно дернулось, пытаясь вытолкнуть кашу. Но Тень держала его голову неподвижно, а другой рукой снова зачерпнула кашицу из миски.

— Глотай, — прозвучал тот же безжизненный голос.

Юноша захлебывался. Он пытался выплюнуть, но пальцы на челюсти не давали. Он был вынужден глотать, давясь, ощущая, как противная масса скользит в пищевод. Это было отвратительно и унизительно.

Тень методично, без тени эмоций, влила в него всю миску. Ковшом проталкивала кашицу глубже, когда он пытался вытолкнуть ее языком. Зажимала нос, чтобы он вынужден был глотнуть воздух ртом, проталкивая пищу. Второй Принц бился в ее железной хватке, как рыба на крючке, но был абсолютно бессилен. Его тело сотрясали рвотные спазмы, но из-за пустого желудка выходила лишь желчь, слизь и кровь, размазываемая по его лицу и одежде Тенью, которая равнодушно вытирала его после каждого приступа, чтобы продолжить кормление.

Когда миска опустела, Тень отпустила его. Второй Принц повис на цепях, давясь и кашляя. Изо рта и носа у него текла слюна, смешанная с остатками кашицы и желчью. Князь Пустоши наблюдал за этим действом с ледяным равнодушием. Когда Тень отошла, слившись с тенью у стены, он снова подошел к сыну.

— Каждую ночь. Каждое утро. Пока ты здесь. Ты будешь получать свою порцию жизни. Насильно. Потому что ты не заслужил права умереть по своей воле. Ты потерял это право в тот миг, когда поднял Лэнхэ на свадьбе брата.

Слова о суде висели в воздухе, как ядовитый туман. Эшэ Лин замер.

«Нет. Нет. Не сейчас. Я должен выбраться. Я должен спасти Эй Чжи!»

Князь Пустоши медленно обернулся. Его лицо в тусклом отблеске печатей на двери казалось высеченным из того же черного базальта, что и стены камеры. В его глазах не было ни капли сомнения или жалости.

— Альянс неумолим, — начал он, его голос снова стал резать тишину, как сталь по камню. — Кровь их дочери, пролитая твоей рукой, требует крови. Честь, растоптанная твоим безумием, требует искупления. Они не примут тюрьмы. Даже этой. — Он кивнул в сторону стен. — Они хотят казни. Публичной. Они хотят видеть, как искра жизни гаснет в глазах того, кто посмел осквернить их надежду и священный обряд.

Эшэ Лин сглотнул комок слизи. Его сердце бешено заколотилось, несмотря на истощение. Цепи звякнули от дрожи.

— Я, как правитель Пустоши и твой отец, — Князь подчеркнул слово «отец» с ледяной иронией, — не мог им отказать. Твои преступления слишком чудовищны. Слишком наглядны. Город видел. Весь демонический мир знает. Замалчивать или смягчать приговор — значит показать слабость. Значит посеять семена нового мятежа. — Он сделал шаг назад, к двери, его фигура казалась еще более монументальной в полумраке. — Поэтому приговор вынесен. И он будет приведен в исполнение. Публично. На главной площади Столицы Пустоши. При стечении всех кланов, всех старейшин Альянса, всех жителей, которые должны увидеть, что справедливость восторжествовала.

Он выдержал паузу, давая каждому слову вонзиться в сознание сына.

— Через месяц, — продолжил Князь Пустоши, и эти слова прозвучали как удар колокола, отсчитывающего последние часы. — На восходе солнца. Тебя выведут из этой ямы. Очистят. Оденут в простые холщовые одежды. Приведут на площадь. Привяжут к позорному столбу... и казнят. Чтобы все видели. Чтобы все запомнили. Чтобы кровь, которую ты пролил, была оплачена твоей собственной. Полной мерой.

Второй Принц замер. Весь его мир сузился до этих слов. Площадь. Толпа. Ненависть в тысячах глаз. Столб. Казнь. Мысль о публичности, о том, что его последние мгновения, его страх, его унижение увидят все, кого он когда-то знал, все, перед кем он когда-то был силен и опасен, была невыносима. Хуже самой смерти. Его тело охватила новая, ледяная дрожь, не от холода, а от чистого, животного ужаса.

Восход солнца. Когда-то он любил встречать рассветы. Там, где ветер пах полынью и свободой. Где золотые лучи красили его волосы в мëд, а он, совсем ещё мальчишка, верил, что весь мир лежит у его ног.

Теперь восход убьёт его. При свете дня на глазах у всех. И у этого восхода будет вкус меди и позора.

— Нет... — прошептал он, голос сорвался в беззвучный хрип. — Пожалуйста... не... не так... Убей здесь... Тайно... Отец... — В его голосе прозвучала мольба, последняя, жалкая попытка выпросить хоть каплю милосердия, хоть тень достоинства в смерти. — Прошу! Отец! Не надо!

Князь Пустоши смотрел на него без тени сочувствия.

— «Отец»? — он произнес слово с откровенным презрением. — Ты никогда так меня не называл. Но сейчас... Ты потерял право называть меня так, когда поднял руку на будущее этого дома.

— Дай мне поговорить с Синь Хуа! Прошу! Дай поговорить!

— Поговорить? — переспросил Князь, пробуя слово на вкус. — С Синь Хуа? О, я мог бы устроить вам свидание. Приказал бы усадить его в кресло напротив тебя. Два живых трупа друг напротив друга. Один — не может говорить. Второй — не смеет. Прекрасная вышла бы беседа. — Он помолчал. — Но он просил убить тебя, Эшэ. Не говорить с тобой. И я уважаю его желание. В отличие от тебя.

Печати на двери снова вспыхнули багровым светом. Засовы заскрежетали. Дверь начала беззвучно открываться. Мужчина вышел.

Дверь захлопнулась с окончательным, оглушительным грохотом, который отозвался болью в ушах юноши. Багровый свет печатей погас. Наступила абсолютная тьма и тишина. Словно предыдущие минуты были лишь кошмарным сном. Но вкус кашицы и желчи во рту, боль в челюстях от железной хватки, свежая кровь на шее от шипов и леденящий душу ужас от услышанного приговора были реальны.

Горечь отцовской чаши. (父辈苦酒。)

Князь Пустоши вышел из Камеры Вечного Молчания. Массивная дверь из мертвого железа бесшумно захлопнулась за его спиной, поглотив последние звуки и эмоции. Багровый свет печатей погас, оставив в коридоре лишь тусклое мерцание факелов, отбрасывающее длинные, пляшущие тени на базальтовые стены.

Почему-то он не двинулся с места сразу. Стоял, неподвижный, спиной к двери, за которой оставалось его кровь, его плоть, его величайшая ошибка и его величайшее падение. В груди что-то сжималось, холодное и тяжелое, словно осколок того самого мертвого железа. Воздух в подземелье был спертым, пахло сыростью, но сейчас он ощущал в нем привкус собственного поражения.

Он медленно провел рукой по лицу, как бы стирая с него маску непроницаемости, которую носил перед сыном. Под ладонью кожа была холодной. Он чувствовал ледяное прикосновение, но сквозь него проступал жар подавленной, растерзанной боли.

«Сын мой.»

Пронеслось в голове, но мысль оборвалась, не находя продолжения. Что он мог добавить? Жив? Это было формальностью, условностью. Эшэ Лин е жил. Он существовал. Как рана, которую нельзя залечить, но и позволить ей убить нельзя. Он был сломан, и теперь острые осколки впивались в ладонь.

Мужчина резко развернулся, не обратив внимания на лица стражников, и зашагал по коридору. Его шаги, обычно бесшумные и полные неоспоримой власти, сейчас отдавались глухим, тяжелым эхом. Он не видел вокруг ни мрачных сводов, ни застывших в почтительном поклоне стражей из числа Железных Теней, встречавшихся на пути. Он видел лишь лицо Второго Принца, искаженное болью, безумием, но в последний миг — тем самым животным, чистым ужасом перед публичным унижением. Ужасом, который он в него и вложил, слово за словом, как вкладывал когда-то уроки фехтования или управления энергией.

Он дошел до своих личных покоев, вернее, до той их части, что была отведена под кабинет. Дверь, черное дерево, инкрустированное костью божественного зверя, отворилась перед ним сама. Он переступил порог. И дверь так же бесшумно закрылась, отсекая его от внешнего мира.

Кабинет был огромным. Ничего лишнего. Массивный стол из черного камня, заваленный свитками и картами. Несколько высоких стульев для посетителей. В камине, высеченном в стене, пылал ровный, холодный огонь. Он давал свет, но не тепло. На стенах — знамена поверженных кланов, древнее оружие. Символы власти, которая сейчас казалась ему пустой и бесполезной. И несколько шкатулок с орнаментов небесных садов.

В кабинете его ждал один-единственный человек — старый советник, Лиан. Он сидел в одном из кресел. Его худая, почти высохшая фигура казалась еще меньше в огромном кресле. Руки с длинными, тонкими пальцами лежали на коленях. Его лицо, испещренное морщинами, было непроницаемо, а глаза наблюдали за мужчиной, входящим в комнату.

Советник Лиан не встал, не склонился. Их отношения уже вышли за рамки церемоний много веков назад. Он видел рождение Эшэ Лина. И он видел все, что привело к сегодняшнему дню.

Мужчина прошел к своему креслу за столом, но не сел. Оперся руками о холодную каменную столешницу, склонив голову. Плечи, всегда несшие бремя власти с непоколебимой прямотой, сейчас слегка ссутулились.

— Лиан, — голос Князя Пустоши прозвучал приглушенно и устало. В нем не было ни единой ноты того ледяного величия, что он демонстрировал в камере. — Он хочет смерти.

Старик молчал, давая Князю Пустоши сначала выговориться.

— Я только что... Я заливал в него яд. Капля за каплей. Рассказал о Ци Лане. О Синь Хуа. Я добивал его. Его дух. И видел... видел в его глазах не просто отчаяние. Я видел тот самый ужас. Перед тем, как его, некогда грозу кланов, будут видеть связанным, беспомощным, ждущим казни.

Он выпрямился и наконец повернулся к советнику Лиану. В его глазах, обычно пылающих холодным демоническим огнем, плескалась настоящая, неприкрытая боль.

— И теперь я спрашиваю себя, старый друг... Не слишком ли? Не слишком ли строг я был? В нём моя кровь. В его жилах течет не только моя сила, но и ярость, тьма, которую я надеялся обуздать. Я думал, строгость, дисциплина... что смогу выковать из него достойного преемника. Или, на худой конец, — грозное, но управляемое оружие.

Князь Пустоши зашагал по кабинету, его движения были резкими и беспокойными.

— Но посмотри, во что это вылилось! Ци Лань мертв. Сгнил заживо! Его последние слова... «не винит». На фоне моего озверевшего отпрыска. А Синь Хуа... — Мужчина с силой сжал кулак. — Синь Хуа. Мой наследник. Гордость. Разум и честь нашего рода. Теперь — пустая оболочка. Существо, которое дышит по приказу целителей. Он не узнает меня, Лиан. Не узнает никого. В его глазах пустота. И это — дело рук его брата. Рук моего второго сына.

Он остановился перед камином, глядя в холодное пламя.

— Как отец... как отец я должен был предвидеть. Должен был предотвратить. Я видел эту тьму в нем. Видел вспышки ярости. Но я верил, что контроль возможен. Я был слеп. Слеп и глуп. И теперь... теперь, как правитель, я должен исправлять ошибки. Кровь требует крови.

Он вздохнул, закрыв глаза.

— Альянс не успокоится, пока не увидит голову Эшэ на пике. Честь рода требует искупления. И я... я дал им этот приговор. Публичная казнь через месяц.

Мужчина обернулся, и его лицо исказила гримаса настоящей, неизбывной муки.

— Но скажи мне, Лиан, разве отец, настоящий отец, способен на такое? Способен ли он так методично уничтожать собственного сына? Сначала убить его дух, растоптав все, что у него оставалось, а потом тело, выставив его позор на потеху толпе? Я что... я монстр, породивший монстра? И теперь, чтобы доказать, что я не он, я должен уничтожить свое же творение самым жестоким способом?

В голосе мужчины впервые зазвучали ноты сомнения, почти что отчаяния. Он был повелителем Пустоши, существом, чья воля определяла судьбы тысяч, но в этот миг он был просто отцом, разрывающимся между долгом, виной и какой-то уцелевшей, глубоко запрятанной любовью к тому, кого он сам приговорил к смерти.

— Он просил меня убить его. Лиан, я едва не поддался. Видеть его таким... сломленным, униженным, рыдающим, как ребенок... Это было... невыносимо. Моя рука сжала его горло. Я чувствовал, как бьется его жизнь, хрупкая и отвратительная в своей слабости. И часть меня жаждала закончить все. Дать ему ту милость, которую он просил. Избавить его от дальнейших страданий. Избавить себя от этого зрелища.

Он снова подошел к столу и наконец рухнул в кресло, словно все силы покинули его.

— Но я не могу. Долг превыше всего. Долг перед родом. Перед землями. Перед памятью и перед тенью, что осталась от Синь Хуа. Его смерть должна быть уроком. Она должна укрепить мою власть и успокоить Альянс. Его страдания... его унижение... это часть цены. Цены за мою ошибку. И за его преступления.

Он умолк, уставившись в пустоту перед собой. Тишину в кабинете нарушал лишь тихий гул магического пламени. Советник Лиан вступил только тогда, когда Князь Пустоши несколько минут просто молчал. Его голос был тихим, сухим, как шелест старых страниц.

— Сихэ, ты задаешь себе вопросы, на которые нет и не может быть однозначного ответа. Ты — правитель. И ты — отец. Эти две истины всегда будут воевать в тебе. И в ситуации с Эшэ Лином... эта война достигла своего верха.

Старик медленно поднялся с кресла и сделал несколько шагов к столу.

— Был ли ты слишком строг? — Советник Лиан покачал головой. — Нет. Мягкость по отношению к Эшэ Лину после того, что он совершил, была бы проявлением не милосердия, а слабости и несправедливости к его жертвам. Ты говоришь, что добивал его морально. Но разве правда, какой бы горькой она ни была, может быть убийственной? Он должен был осознать всю глубину своего падения. Весь ужас последствий. Ты дал ему это осознание. Жестоко? Да. Но необходимо.

— Но публичная казнь... — начал мужчина, но Лиан мягко, но твердо перебил его.

— Публичная казнь — это не акт мести. Ты должен показать всем и союзникам, и врагам, что закон един для всех. Что даже сын Князя Пустоши не избежит кары за предательство и убийство. Ты должен публично отречься от того чудовища, в которое он превратился, чтобы очистить свой род. Ты должен предложить Альянсу зрелище справедливого возмездия, чтобы они насытились им и не требовали большего, например, твоего отречения или войны. Ты спасаешь Пустошь, принося в жертву своего сына. Таков твой долг правителя.

— А мой долг отца? — тихо спросил мужчина, и в его голосе звучала неподдельная, детская растерянность.

— Долг отца... — советник Лиан вздохнул. Его старые глаза смотрели на мужчину с безграничной, суровой жалостью. — Долг отца — был вырастить из него человека. Ты пытался. Потерпел неудачу. Теперь твой долг отца — обеспечить ему достойный уход. Но «достойный» в его случае — это не тихая смерть в темнице. Это принятие ответственности. Ты даешь ему шанс сделать это. Выйти на площадь. Принять свой приговор. Позволить всем увидеть, что он отвечает за свои поступки. В каком-то извращенном смысле... это последний урок, который ты можешь ему преподать. Урок чести, которую он растоптал.

Князь Пустоши закрыл глаза. Слова советника были логичны, неумолимы и... верны. Они ложились на его раны, как прижигающее железо — больно, но необходимо, чтобы остановить кровотечение.

— Он ненавидит меня. И я... я почти ненавижу его за то, во что он превратился. И за то, что он заставил меня сделать.

— Ненависть — это проще, — отозвался Лиан. — Гораздо сложнее — принять эту смесь вины, долга, утраченной любви и ответственности.

Наступила длинная пауза. Владыка сидел, погруженный в свои тяжкие думы. Он видел перед собой два образа: яростного, могущественного воина, каким был Эшэ Лин, и сломленного, затравленного зверя, каким он стал. И он понимал, что мост между этими двумя образами был построен в том числе и его, отцовскими, руками.

— Он сказал... что это был не он, — вдруг вспомнил Князь Пустоши, и его голос снова стал жестким. — Пытался свалить вину на какую-то «тьму». На свою суть. Как трус.

— А ты уверен, что это была просто ложь? — тихо спросил советник Лиан.

Князь Пустоши резко поднял на него взгляд.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что сила Лэнхэ, та самая, что течет в его жилах, — древняя и дикая. Мы никогда до конца не понимали ее природу. Ты сам говорил о «первобытной тьме». Возможно, в тот роковой миг он и впрямь... не контролировал себя полностью. К тому же Тени Луны...

— Не смей оправдывать его! — громыхнул Князь Пустоши, ударив кулаком по столу. Каменная столешница треснула. — Его руки! Его воля! Он должен был контролировать! Он слаб, и его слабость привела к катастрофе! Оправдывать его «тьмой» — значит снять с него ответственность. А без ответственности он — просто животное, которого надо прикончить. И я отказываюсь верить, что мой сын — животное. Он — убийца, ответственный за свои поступки. И понесет за них полную кару.

Советник Лиан не испугался вспышки гнева. Он лишь молча склонил голову, принимая слова.

— Как пожелаешь, мой господин. Твое решение — закон.

Владыка тяжело дышал, от всплеска ярости. Но гнев быстро угас, сменившись новой волной изнеможения.

— Распорядись, — наконец сказал он, голос снова стал официальным и холодным. — Чтобы с ним обращались... корректно. Кормить. Лечить его раны. Не допускать его самоуничтожения. Он должен предстать на казни... в форме. Сильным. Чтобы все видели — казнят не жалкую тень, а того самого Эшэ Лина, совершившего преступления. И чтобы никто не усомнился в справедливости приговора.

— Будет исполнено.

— И... — Князь Пустоши замолчал, снова глядя в пустоту. — И найди мне все свитки, все записи о силе Лэнхэ. О ее природе. О всех случаях, когда она выходила из-под контроля. Я должен... я должен понять. Может, он вовсе не был виноват... Неважно, но Наследный Принц должен знать правду.

Он сокрушенно закрыл лицо руками:

— Возможно, это поспособствует смягчению приговора. И Альянс учтёт эти обстоятельства.

Лиан снова кивнул, на сей раз с легкой, едва заметной тенью удовлетворения в глазах.

— Как прикажешь.

Советник Лиан повернулся и бесшумно направился к выходу, оставив Князя Пустоши наедине с его мыслями, его болью и его долгом.

Когда дверь закрылась, мужчина снова остался один. Он откинулся на спинку кресла. Его взгляд упал на массивный перстень-печать на его руке. Он сжимал его другой рукой, пока холодный металл не впился в плоть. Он думал о камере. О цепях. О своем сыне, который сейчас, наверное, висел в темноте, давясь слезами, желчью и горем. И он думал о площади. О толпе. О восходе солнца, которое осветит его последний путь.

Слуги, разносившие вечерние трапезы по покоям, замирали у массивных дверей кабинета Владыки, перекидываясь испуганными взглядами.

— Слышал? — шепотом, прижимаясь к косяку, молодой слуга обратился к старшей служанке. — Опять.

Из-за дверей доносились приглушенные, но яростные раскаты голоса. Изредка они прерывались звонкими ударами. Вероятно, о каменный пол летела очередная драгоценная чернильница или свиток.

— Тише ты! — прошипела служанка.— Сегодня утром за то, что вода для умывания на волосок холоднее оказалась, двоих из кухонной прислуги выпороли. Сам не свой Хозяин.

Они поспешно проскользнули дальше, к покоям Принца. Двери здесь были заперты. У входа стояли двое Железных Теней. Но даже их ледяное присутствие не могло остановить шёпот.

— Так вот. Говорят, — вновь таинственно начала служанка, понизив голос до едва слышного шепота, наклоняясь к слуге, — это случилось, когда он вернулся из Камеры Вечного Молчания. И будто бы не гневным, а... другим. Бледным, смотрящим в одну точку.

Слуга сглотнул.

— Не может быть. После всего, что Второй Принц... натворил?

— Ш-ш-ш! — женщина оглянулась на неподвижных стражей. — Слово «жалел» из уст стражника, что у двери стоял, слышала сама. Будто бы приказ отдавал о кормлении и целителе, и голос... дрожал. Будто бы...

Они прошли чуть дальше, в нишу, где их не могли слышать стражи.

— Врешь, — недоверчиво покачал головой слуга. — Князь Пустоши? Дрожал? Он из того монстра душу вытрясти готов, все об этом говорят. Публичную казнь готовят!

— Именно потому и дрожал, глупец, — в разговор вступил пожилой слуга, несший сверток с бельем. Он огляделся и присоединился к ним, его лицо было мрачным. — Отец он ему, как ни крути. Кровь. А кровь, она... она ноет. Даже если разум приказывает ей забыть.

— Так может, и казни не будет? — в голосе молодого слуги прозвучала робкая надежда. Многие из младшей прислуги помнили Эшэ Лина не только безумным убийцей, но и грозным, но справедливым воином, который мог заступиться за простого стражника.

Старый слуга горько усмехнулся.

— Будет, дитя. Будет обязательно. Потому он и кричит, и лютует. Потому что должен ее совершить. Рука не дрогнет, приказ будет отдан. Но душа... душа-то не камень. Она болит. И он изливает эту боль на нас, червей придворных. Легче разбить вазу, чем признаться, что сердце разбито.

Они замолчали, прислушиваясь к гневному гулу, доносившемуся из кабинета Князя Пустоши. Теперь этот гул обретал новый, жутковатый смысл.

— Пойдем, — торопливо прошептала служанка. — Пока нас не заметили.

Последний цветок в Лунной долине. (月谷最后的花。)

Гуай Шао лежал на столе из красного дерева. Пальцы снова запустили монету в движение. В такт ей вертелись мысли, острые и ранящие.

«Эшэ...»

Он был надменным и упрямым. Но в то же время с искрой тепла где-то в глубине темных глаз. Второй Принц мог быть невыносимым, но никогда бессмысленно жестоким. В самые темные минуты их долгого, опасного путешествия этот человек оказывался той самой скалой, о которую разбивались враги.

«Не верю. Не верю. Не верю.»

Он повторял это как заклинание, как щит от невыносимой реальности. Если поверить, то рухнет последняя опора.

Звяк. Снова упала. Гуай Шао тяжело сглотнул комок, стоявший в горле. Он приоткрыл глаза, увидел отражение своего искаженного страданием лица в полированной золотой поверхности монеты. Оно было жалкое и ничтожное.

«Ты, наверное, посмеялся бы сейчас, Эшэ, но... я тебе завидовал.»

Признание, вырвавшееся из самой глубины, обожгло стыдом.

«Завидовал всем своим чёрным, завистливым сердцем...»

Он мысленно сжался. Да, завидовал. Белой, жгучей, грызущей завистью. Завидовал тому, что у них с Синь Хуа было. Эта связь. Эта уверенность. Этот немой диалог взглядов, когда они понимали друг друга без слов. Эта яростная преданность, готовая сжечь мир дотла ради другого.

«Что у вас всё... хорошо. Было... хотя бы несколько мгновений.»

Хорошо — такое маленькое, такое неадекватное слово для того озера чувств, что он видел между ними. Озера, в котором он, Гуай Шао, был лишь одиноким островком, наблюдающим за чужим счастьем с берега одиночества. Он чуть замедлил движение пальцев. Монетка завертелась плавнее.

«Но всё же...»

Мысль пробилась сквозь зависть, как росток сквозь пыль дорог.

«Всё же я был рад. Искренне рад.»

Это была правда. Горькая, но правда. Потому что их счастье было костром, доказательством, что такое возможно. Что два таких сложных, опасных существа могут найти друг друга и создать что-то... светлое. Даже если сейчас всё плохо, но это точно временно. Он в это твёрдо верил. Пусть их свет был похож на пламя в бурю, но это был СВЕТ. В мире Пустоши, где все строилось на силе, расчете и холодной выгоде, их чувство было чудом. И он, Гуай Шао, с его вечно голодным сердцем, нуждался в этом чуде. Как путник в пустыне нуждается в видении оазиса, даже если знает, что до него не дойти.

«Принц и Ты...»

Мысль снова вернулась к нему. Он посмотрел сквозь полумрак на неподвижную фигуру на кровати, на профиль Гуан Фэна, застывший в фальшивой сосредоточенности над свитком.

«Вы есть друг у друга.»

Вот она суть. Даже сейчас, когда один был заточен в каменной клетке, а другой превратился в пустую оболочку. Даже когда между ними пролегла кровь невесты, смерть первой любви и пропасть безумия, они есть друг у друга. Эта связь не разорвана, она ранена, искалечена, но она есть.

«Даже... Даже сейчас, если захотите...»

Мысль дрогнула. Если захотите. А захотят ли? Смогут ли? Имеют ли право после содеянного? Сомнения, как змеи, обвили его сердце. Он опять тяжело вздохнул. Звук вышел сдавленным, похожим на стон. Его взгляд, сам того не желая, упал на Гуан Фэна. На его сжатые пальцы, держащие свиток. На напряженную линию плеч. На красивый и холодный профиль.

Боль кольнула в грудь. Он резко отвел глаза, пытаясь скрыть лицо за ладонью. Но было поздно. Тихое, но резкое сопение, этот предательский звук, выдавший подступающие слезы, привлекло внимание Гуан Фэна. Тот не повернул головы, но Гуай Шао почувствовал его взгляд, тяжелый, оценивающий, лишенный тепла, как игла, вонзившаяся в его и без того израненную душу.

«Почему... Почему не вышло...»

Память отбросила его назад. Не в свадьбу. Глубже. Назад в детство.

Он видел себя маленьким. Не демоном, не полукровкой еще, а просто... странным ребенком. Слишком эмоциональным. Слишком громким. Слишком любопытным. Он помнил пустые комнаты огромного чужого дома. Помнил шепот за спиной: «Чудак», «Слабак», «ненормальный». Помнил, как дети отворачивались от него, как от проклятого. Помнил одинокие вечера у окна, когда он смотрел на звезды, которых не видел никто другой. И чувствовал себя совсем-совсем одним в огромном, равнодушном мире.

Он научился прятать эту боль за сарказмом, за шутками, за маской циничного безразличия. Но внутри всегда оставался тот маленький мальчик, которого никто не понимал и не принимал. Синь Хуа, Эшэ, даже Гуан Фэн... они стали его первым и единственным «мы». Местом, где его странность не осуждали, а... терпели? Привыкли? Возможно, даже ценили в какие-то моменты? Они были его тенью спасения от вселенского одиночества.

И когда он смотрел на Синь Хуа и Эшэ, он видел не просто их. Он видел отражение того, о чем мечтал сам. Их яростная, всепоглощающая связь, их способность быть друг для друга всем миром, несмотря на все их шипы и опасность. Это было то, чего он отчаянно жаждал с Гуан Фэном. Их борьба, их страсть, их неспособность жить друг без друга. Это был идеал, пусть и опасный, пусть трудный, пусть кривой. Он переживал за них, потому что их успех был бы доказательством, что такое вообще возможно. Что любовь может выжить в их мире. Что он, Гуай Шао, не обречен на одиночество. Их счастье было его тайной надеждой.

Долгие дороги. Опасные стычки. Ночные стоянки у костра. Обмен колкостями и редкими, искренними разговорами под звездами. Все это сплело их воедино. Они видели друг друга на пределе сил, в грязи и крови, в моменты триумфа и отчаяния. Гуай Шао, со своей человечностью. Проклятие и дар его полукровья. Он чувствовал боль острее. Сопереживал чужим страданиям. Искал не только силу, но и... смысл? Красоту? Именно эта его хрупкая, ранимая человеческая душа, которую он так тщательно прятал за насмешками, и привязывала его к ним сильнее стали.

И теперь, когда его собственные мечты о Гуан Фэне разбиты вдребезги его же необдуманным поступком... Он сжался внутренне при воспоминании о том насильственном поцелуе, о ледяном шоке в глазах Гуан Фэна, о захлопнувшейся двери в его душу....Оставалась одна надежда. Если уж ему суждено быть изгоем, вечно жаждущим и не получающим тепла...

«То пусть хотя бы они... Пусть они будут вместе.»

Это стало его долгом. Его искуплением. Его последней ставкой на свет в этом погружающемся во тьму мире. Спасти их. Вернуть Эшэ Синь Хуа. Дать им шанс, которого лишен он сам. Даже если ценой будет его собственная жизнь, безопасность, последние крохи достоинства. Потому что если их свет погаснет окончательно, то и его мир погрузится в беспросветную, вечную пустоту.

Горячие и соленые слезы наконец прорвались сквозь веки. Они текли по его щекам. Капали на полированную поверхность стола, оставляя темные пятна рядом с лежащей монеткой. Он не пытался их сдержать. В этой комнате смерти и отчаяния, под тяжелым взглядом Гуан Фэна и в тени безжизненного Синь Хуа, его тихие слезы были единственным живым звуком, последним криком хрупкой, израненной души, отчаянно цепляющейся за надежду в кромешной тьме. Его пальцы сжали монетку так сильно, что края впились в ладонь, оставляя красные отметины.

«Надо найти способ поговорить с Эшэ.»

Мысль билась, как пойманная птица, о каменные стены невозможного.

«Его держат в самой жестокой и охраняемой тюрьме дворца.»

Гуай Шао мысленно видел эти мрачные своды, пропитанные страхом и болью.

«Пробраться невозможно...»

Холодное и липкое отчаяние обволакивало его сердце. Каждый путь упирался в непробиваемую стену.

— Твои мысли витают в комнате, как надоедливый дым.

Голос Гуан Фэна, лишенный всяких интонаций, разрезал тягостную тишину, словно лезвие по гнилой ткани.

— Что ты опять задумал, Гуай Шао?

Вопрос повис в воздухе, наполненный недоверием, которое жгло сильнее открытого презрения.

— Прости...

Слово вырвалось хриплым шепотом, больше похожим на стон умирающего пса. Он выдохнул, долгим, дрожащим выдохом, в котором растворились последние крохи сил. Веки, налитые свинцом горя и бессонницы, сомкнулись. Он опять уткнулся лицом в холодную, полированную поверхность стола. Лоб прижался к дереву, словно он пытался втереться в него, раствориться, сбежать от невыносимой реальности в эту темную, бездушную твердь. Холод стола проникал сквозь кожу, леденя виски, но не принося облегчения пылающему внутри огню стыда и горя.

— Думаешь про Эшэ?

Голос Гуан Фэна был все так же ровен, но в нем прозвучала неумолимая точность удара кинжалом, вонзающегося прямо в самую открытую рану. Гуай Шао едва заметно кивнул. Движение было крошечным, почти незаметным, но в нем сконцентрировалась вся тяжесть его отчаяния. Это было беззвучное признание в бессилии перед судьбой и собственной вине. Щеки, все еще прижатые к столу, стали влажными от новых, предательских слез.

— Мы не сможем ему помочь, даже если сильно захотим.

Но Гуай Шао всё продолжал думать:

«Пробраться через охрану, даже если со всеми договориться...»

Разум, несмотря на приказ, лихорадочно цеплялся за соломинки.

«Нет, слишком непредсказуемо.»

Юноша покачал головой.

«Даже если я замедлю время...»

На миг вспыхнула искра, но тут же погасла.

«Нет, не получится. Слишком сильные печати вдоль коридора.»

— Сосредоточься на уходе за Принцем, — прозвучал холодный голос Гуан Фэна.

Гуай Шао кивнул, уткнувшись ещё сильнее лицом в стол. Отчаяние снова накатило волной. Он чувствовал себя абсолютно разбитым. Внезапно он услышал шаги. Гуан Фэн встал и направился к своей шкатулке. Через мгновение что-то шлепнулось на стол рядом с его головой.

Гуай Шао поднял глаза. Рядом с его локтем лежала небольшая потрепанная книга в темном переплете.

— Твои вздохи мешают концентрации, — сухо произнес Гуан Фэн, возвращаясь на свое место. — Займись чем-нибудь полезным. Или хотя бы тихим.

Гуай Шао посмотрел на книгу, потом на Гуан Фэна. И вдруг его осенило. Это был тот самый сборник легенд о созвездиях, который он обожал в детстве! Та самая книга, о которой он однажды обмолвился у костра несколько месяцев назад.

Волна теплой благодарности захлестнула его. Не думая, не рассчитывая, Гуай Шао вскочил и бросился к Гуан Фэну, обхватив его в порывистом объятии.

— Спасибо! — выдохнул он, прижимаясь щекой к его плечу. — Я думал...!

Гуан Фэн застыл от неожиданности. Его тело напряглось, словно его обнял не человек, а раскаленная докрасна сталь.

— Отстань, — прозвучал ледяной, предупреждающий голос у самого его уха.

Но Гуай Шао уже отпрянул сам, широко улыбаясь сквозь невысохшие слезы. Его настроение совершило головокружительный поворот от полного отчаяния к безудержной радости.

— Но ты же помнил! — восторженно прошептал он, хватая книгу и прижимая ее к груди. — Все эти месяцы ты таскал ее с собой!

Гуан Фэн, все еще слегка ошеломленный, лишь поправил складки на рукаве, сглаживая невидимые морщины, оставленные объятиями.

— Это просто занимательная книга. Ничего особенного, — пробормотал он, отводя взгляд. — И не таскал я её. Попалась недавно на глаза. Вот и взял.

— Особенная! — настаивал Гуай Шао, уже листая страницы с сияющими глазами. — Смотри, здесь даже карта звездного неба над Пустошью в день моего рождения! О, а это что? Рецепт лунных пирожных с лотосовой пастой? Ты где такой нашел?

— Случайно попался, — отрезал Гуан Фэн, садясь и вновь принимаясь за свиток, но уголок его рта дрогнул почти незаметно. — И прекрати за мной ходить. Мешаешь.

Но Гуай Шао уже не слушал. Он устроился поудобнее, подложив книгу под себя, и с упоением погрузился в чтение. Комната наполнилась тихим шелестом страниц и его счастливым сопением. Ледяная стена между ними дала первую трещину, сквозь которую пробился теплый, живой свет.

— Смотри-ка! — воскликнул он, тыча пальцем в иллюстрацию. — Здесь говорится, что если в ночь падающих звезд приготовить рисовые шарики с кунжутом, то можно загадать желание, и оно обязательно сбудется!

Гуан Фэн не поднимал глаз от свитка.

— Глупости. Суеверия невежественных людей.

— А я верю! — Гуай Шао улыбался во все лицо. — Мы обязательно попробуем, когда выберемся отсюда. Я приготовлю, а ты поможешь сформировать шарики. Твои пальцы ловчее.

В комнате повисла короткая пауза. Гуан Фэн наконец поднял взгляд и уставился на Гуай Шао с невозмутимым видом.

— Ты снова забываешься.

Он снова погрузился в книгу, но через несколько минут снова нарушил тишину.

— О, помнишь, в той деревне у подножия горы Хэшань мы ели те самые паровые булочки с красной фасолью? Вот это были булочки! А местный продавец говорил...

— Гуай Шао.

— Да?

— Закрой рот и читай молча. Или я заберу книгу обратно.

Гуай Шао тут же прикрыл ладонью рот, но глаза его все так же смеялись. Он снова уткнулся в книгу, на этот раз действительно сосредоточившись на чтении.

Прошло около получаса в тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и мерцанием свечи. Внезапно Гуай Шао тихо ахнул. Он нашел между страниц засушенный цветок — маленький, нежно-синий, почти прозрачный.

— Смотри... — прошептал он, на этот раз действительно тихо.

Гуан Фэн бросил короткий взгляд. Его брови чуть дрогнули.

— Это цветок растет только в Лунной долине.

— Ты ведь был там... во время того задания в прошлом году, да? — Гуай Шао осторожно прикоснулся к хрупкому лепестку. — Ты его специально сохранил?

Гуан Фэн не ответил, снова углубившись в чтение свитка. Гуай Шао больше не задавал вопросов. Он просто сидел, держа в одной руке книгу, а в другой — засушенный цветок. Улыбка не сходила с его лица. Комната все еще была наполнена грустью и тревогой, но теперь в воздухе витало еще что-то теплое и живое, как первый луч солнца после долгой ночи.

Он украдкой взглянул на Гуан Фэна и тяжело вздохнул. Опять он наговорил лишнего.

***

Тени от пляшущих языков пламени в жаровне удлинялись и скользили по каменным стенам кабинета. Куан Нюэ, резко очерченный в полумраке, сидел за массивным столом из черного дерева. Его пальцы медленно барабанили по гладкой поверхности, когда он вопросил. Его голос был холоден и размерен, как зимний ветер над выжженной равниной:

— Как обстоят дела с Альянсом?

Стоявший напротив него демон, едва осмеливаясь поднять взгляд, ответил. В его голосе слышалась тревожная нотка, словно он боялся разбить хрупкое молчание:

— Господин, они все так же требуют скорейшего правосудия.

Уголок губ Князя Пустоши дрогнул. Он откинулся на спинку трона:

— Сообщи Альянсу, что идёт расследование. Это необходимо для суда.

— Да.

Демон поклонился и исчез в тенях, растворившись без следа. Мужчина остался один. Его пальцы снова забарабанили по столу. Он знал, что этот разговор — лишь прелюдия. Альянс не станет ждать. Они пришлют кого-то. И он знал, кого именно.

Ждать пришлось недолго.

Двери кабинета распахнулись без стука. Тяжелые створки из черного дерева ударились о стены с глухим, раскатистым гулом, от которого языки пламени в жаровне испуганно заметались.

На пороге стоял Лорд Юэ Вэньтянь, Глава Альянса Семи Кланов.

Он был высок, широк в плечах, и даже сейчас, спустя время после гибели дочери, его осанка оставалась прямой. Траурные белые одежды ниспадали с его плеч тяжелыми складками, но в них не было ни капли смирения — только холодная, застывшая ярость. Его глаза в упор смотрели на Князя Пустоши. Он не поклонился. Даже не кивнул.

Куан Нюэ не шелохнулся. Он остался сидеть. Мужчина медленно поднял взгляд, встречая гостя с выражением вежливого, почти ленивого ожидания.

— Лорд Юэ, — произнес он, и его голос был ровным, как гладь замерзшего озера. — Не ожидал вас так скоро. Прошу, присаживайтесь.

Юэ Вэньтянь не сел. Он остановился в трех шагах от стола, и его тень накрыла половину кабинета.

— Скоро? — переспросил он. — Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как твой сын перерезал горло моей дочери на свадебном алтаре. Ты кормишь нас обещаниями о «расследовании». Я пришел узнать — когда?

Князь Пустоши выдержал паузу. Его пальцы перестали барабанить.

— Через месяц, — ответил он спокойно. — На восходе. Публичная казнь на главной площади. При всех кланах, всех старейшинах, всех жителях.

Юэ Вэньтянь слегка прищурился. Его ноздри раздулись — едва заметно, но достаточно, чтобы Куан Нюэ это увидел.

— Публичная казнь? — Глава Альянса покатал слово на языке, словно пробуя его на вкус. — И как именно ты планируешь его убить?

— Чистый удар. Быстрая смерть.

В кабинете повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивает масло в жаровне.

А затем Юэ Вэньтянь рассмеялся. Это был не смех — скорее выдох, полный горечи и презрения.

— Быстрая смерть? — повторил он, и его голос зазвенел. — Моя дочь истекала кровью на полу. Она захлебывалась ею. Она смотрела на меня стеклянными глазами, и в них был вопрос: «Отец, почему?» А ты предлагаешь твоему сыну быструю смерть?

Куан Нюэ не ответил. Он ждал.

Юэ Вэньтянь сделал шаг вперед. Его ладони легли на край стола. Он навис над Князем Пустоши. Теперь их разделяло лишь черное дерево.

— Моя дочь, — произнес он медленно, чеканя каждое слово, — умирала долго. И твой сын будет умирать так же. Я хочу, чтобы его казнили методом «Тысячи порезов». Чтобы с него срезали плоть — кусок за куском. Чтобы каждый разрез длился столько же, сколько длилась агония моей дочери. Чтобы он кричал. Чтобы площадь слышала его крики. Чтобы это длилось от восхода до заката. И только тогда — смерть.

Он замолчал. Его дыхание было тяжелым, но взгляд — твердым. Он ждал ответа.

Куан Нюэ медленно встал.

Движение было плавным и текучим. Он поднялся во весь свой рост, и теперь он смотрел на Юэ Вэньтяня сверху вниз. Его тень упала на Главу Альянса, поглотив его.

Когда он заговорил, его голос был тих — тише, чем прежде. Но от этого тихого голоса пламя в жаровне дрогнуло и припало к углям, словно в испуге.

— Юэ Вэньтянь.

Он произнес это имя так, как произносят приговор.

— Ты забываешься.

Глава Альянса открыл рот, но Князь Пустоши не дал ему сказать ни слова.

— Ты пришел в мой дом. — Его голос начал набирать силу. — В мою столицу. В мой кабинет. Ты стоишь передо мной и диктуешь мне, как казнить моего сына?

Он медленно обошел стол. Каждый шаг отдавался глухим эхом. Юэ Вэньтянь инстинктивно выпрямился, но не отступил.

— Ты требуешь метода «Тысячи порезов»? — Куан Нюэ остановился в шаге от него. Его глаза, темные и бездонные, впились в лицо Главы Альянса. — Ты хочешь устроить зрелище? Хочешь, чтобы весь демонический мир смотрел, как Пустошь рвет на куски собственную плоть? Чтобы мои враги увидели мою слабость?

Его голос сорвался в рык.

— Ты. Забываешь. Свое. Место.

Давление его духовной силы обрушилось на кабинет одномоментно. Оно не было направленным — оно было везде. Жаровня погасла, задохнувшись. Свечи на стенах потухли, оставив лишь угольки. Тени взбесились, заметались по стенам, хотя источников света больше не было. Воздух стал густым, как масло. дышать стало почти невозможно.

Юэ Вэньтянь побледнел. Его спина дрогнула. Он не упал на колени, но его плечи опустились, а пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели от напряжения. Он боролся. Боролся изо всех сил, чтобы не отвести взгляд.

Куан Нюэ смотрел на него сверху вниз.

— Твоя дочь мертва, — произнес он, и теперь в его голосе не было ни капли притворного сочувствия. — Я понимаю твою боль. Я признаю твое право требовать справедливости. Но никогда — никогда, Юэ Вэньтянь, — не смей диктовать мне, как вершить правосудие в моих собственных землях.

Он сделал еще полшага вперед. Теперь их лица разделяло расстояние в ладонь.

— Ты получишь свою казнь. Публичную. На площади. Ты увидишь, как мой сын умрет. Но умрет он так, как решу я. Быстро. С достоинством. Не потому, что он его заслужил, — его губы искривились в холодной усмешке, — а потому, что я не позволю никому — ни Альянсу, ни тебе, ни самим Небесам — превращать Пустошь в балаган.

Он отступил. Медленно, величественно, он вернулся к своему креслу и сел. Давление исчезло так же внезапно, как и появилось. Жаровня снова вспыхнула сама собой, языки пламени робко потянулись вверх.

Юэ Вэньтянь стоял, тяжело дыша. Капли пота выступили на его висках. Его лицо было бледным, но в глазах, помимо страха, горела смесь ненависти и стыда.

— Казнь состоится через месяц на восходе, — подвел итог Князь Пустоши, его голос снова был спокоен и деловит. — Советую вернуться в свои земли, Лорд Юэ, и приготовиться к траурным церемониям. Я лично прослежу, чтобы тело твоей дочери было отомщено.

Он взял со стола нефритовую печать и принялся вертеть ее в пальцах, давая понять, что разговор окончен.

Юэ Вэньтянь молчал. Его челюсти были сжаты так сильно, что желваки ходили под кожей. Затем, не произнеся ни слова — ни извинения, ни прощания, — он развернулся и вышел. Его шаги были тяжелы, но уже не такими уверенными, как в начале.

Двери за ним закрылись с тихим, глухим стуком.

Куан Нюэ остался один.

Он еще несколько мгновений смотрел на закрытые двери. Его лицо было непроницаемо. Затем, почти неуловимо, уголок его губ дернулся вверх.

— Вот так, — произнес он в пустоту, — держат в узде союзников.

Он взял со стола чашу с вином, сделал глоток и задумчиво уставился в пляшущее пламя жаровни. До казни оставался месяц.

У него было время.

Пламя кленов укрывает одинокую тень. (枫火庇孤影。)

Эшэ Лин висел всё так же прикованный к цепям, словно рыба в сетке. Вдруг сквозь сомкнутые веки он ощутил яркий свет. Он обрушился на него, как кинжал из чистого пламени, буквально ослепив своей безжалостной яркостью. Глаза, привыкшие к мраку, взорвались болью, словно их коснулись раскаленным железом. Он медленно, с нечеловеческим усилием, разлепил веки и поднял голову, чувствуя, как позвоночник скрипит от неподвижности.

Перед ним, разрывая саму ткань реальности, зияла тонкая полоска разрезанного пространства. Она мерцала, как краешек ядовитой луны, источая холодное, неземное сияние. Рядом, окутанный этим призрачным светом, стоял высокий силуэт.

— Эшэ!

Голос прозвучал настолько звонко, резко и пронзительно, что Эшэ поморщился, будто звук вонзился прямо в виски. Он попытался напрячь затуманенное сознание, вырвать из клубка боли и забвения имя, но мысли путались, как пьяные мухи.

— Что они с тобой сделали?! — Голос звучал как натянутая струна цисиня, готовая лопнуть от ярости или отчаяния.

— Кх кх. Проваливай!

Из последних сил выдохнул Эшэ Лин.

— Я пришёл тебе помочь!

Цепи внезапно затрещали, не выдержав невидимой силы, и с грохотом, похожим на падение разбитой статуи, свалились на каменный пол. Эшэ Лин, лишенный их жестокой опоры, рухнул на колени вместе с ними. Колени ударили о камень. По изнеможденному телу прошлась волна новой боли.

— Хэй-хэй, ты в порядке? — В голосе прозвучала тревога.

Юноша заставил помутневший взгляд сфокусироваться на лице напротив. В размытом, колеблющемся силуэте, сквозь пелену боли и света, проступали черты... знакомые, как кошмар из прошлой жизни.

— Гуай... Гуай Шао?

Имя сорвалось с губ шепотом, полным недоверия и горькой иронии. Сердце, давно замершее во льду, дрогнуло, как при паводке.

— У нас нет времени на разговоры. Держись за меня. Я помогу тебе выбраться.

Фразы звучали отрывисто, как команды на поле боя

— Зачем ты... — Начал Эшэ, но голос предательски сорвался.

Гуай Шао, не слушая, резко схватил его под талию и потащил, почти понес, к той самой голубой, мерцающей линии, зиявшей в середине зала. Каждый шаг отдавался в теле Эшэ новой волной боли.

— Держись.

Миг невыносимого давления, падения сквозь ледяную пустоту. Они очутились в другом месте. Резкий запах земли, травы и свободы ударил в ноздри, почти болезненно. Гуай Шао, дыша чуть тяжелее обычного, усадил Эшэ спиной к старому, корявому дереву, чья кора казалась шершавым утешением после гладкого камня темницы.

— Ты выглядишь ужасно. — Гуай Шао поджал губы.

— Кх кх. — Эшэ лишь кашлянул кровью в ответ, чувствуя, как слабость разливается по телу теплой, предательской волной, грозя смыть последние остатки сознания.

— Вот я принёс тебе одежду. Не такая, конечно, как у тебя, но на первое время сойдёт. Поноси пока.

Гуай Шао протянул сверток простой ткани, вид которой был как удар по самолюбию былого величия.

— Эшэ, послушай меня пожалуйста. С Синь Хуа всё хорошо. — Имя прозвучало как заклинание, заставив Эшэ вздрогнуть всем телом. — Не возвращайся обратно. Не надо к нему идти. Не сейчас. Тебе нужно восстановиться и прийти в себя. Постарайся не встревать ни в какие неприятности.

Каждое слово падало, как тяжелая капля свинца.

— Я принёс тебе ещё еды. Возьми её тоже. Я помогу тебе обработать раны. — Он указал на еще один узелок и достал пузырёк с мутной жидкостью, запах которой щипал нос. — Этот дом вот там давно пуст. Можёшь пожить первое время там.

Взгляд Гуай Шао скользнул к покосившемуся строению в отдалении.

— Больше я ничего для тебя сделать не могу.

Фраза повисла в воздухе.

Двигаться было мучительно. Каждый шаг Эшэ отзывался в сломанном теле глухой болью. Гуай Шао, не говоря ни слова, почти понес его, взяв на себя большую часть веса. Они брели через заросший двор, где трава спорила с досками, а воздух был густым от запаха сырости. Дом, к которому они шли, был неухожен. Краска на ставнях облупилась, словно старая кожа. Крыша местами провалилась. Пыльные окна вообще выбиты. Но больше всего бросались в глаза красные клены. Они росли вокруг дома, почти касаясь ветвями покосившихся стен. Их листья, языки холодного пламени в угасающем свете, роняли алые тени на серые доски, создавая ощущение нависшей, зловещей красоты.

Гуай Шао распахнул скрипучую дверь, впустив облако пыли, заигравшей в косых лучах заката. Внутри пахло сыростью, пылью и запустением. Мебель была покрыта слоем грязи. Гуай Шао усадил Эшэ на шаткий стул возле пустого камина.

— Здесь хоть крыша есть, — пробормотал Гуай Шао, роясь в своем мешке. Он достал бутылочку с мутной жидкостью и чистую, грубую тряпицу. —Обработаю раны.

Эшэ не сопротивлялся. Он сидел, сгорбившись. Взгляд был направлен в трещины на грязном полу. Он не разговаривал. Был погружен в молчаливую пустоту, где гул боли смешивался с горечью унижения и ледяным оцепенением. Тело его было покрыто следами цепей, потертостями, темными синяками и застарелыми, воспаленными ссадинами.

Гуай Шао что-то фоново говорил. Его голос был приглушенным, словно доносился сквозь толщу воды. Он говорил о необходимости промыть раны, о том, что мазь щипать будет, но потом полегчает. Говорил о том, что дом хоть и разваливается, но здесь можно переночевать, что крыша не течет, по крайней мере, в этой комнате. Упоминал, что завтра нужно будет найти воды, что еду лучше спрятать от грызунов.

Эшэ почти не слушал. Слова скользили по поверхности его сознания, не задерживаясь, не складываясь в смысл. Он лишь ощущал холодное прикосновение тряпки, смоченной в едкой жидкости, на своей коже. Каждое касание к воспаленной плоти вызывало резкую, жгучую боль, заставляя его непроизвольно вздрагивать и глухо кряхтеть. Он стискивал зубы, впиваясь взглядом в пыль у своих ног, терпя. Его мир сузился до этой боли, до запаха лекарства и пыли, до ощущения собственной разбитости.

Гуай Шао работал молчаливо и быстро, но не без осторожности. Его пальцы, твердые и уверенные, все же старались не причинять лишних страданий. Иногда он замолкал, сосредоточенный на особенно глубокой ссадине или гнойнике. В эти паузы тишина в заброшенном доме становилась особенно гнетущей, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Эшэ и далеким шелестом красных кленов за окном. Алые листья, цепляясь за ставни, казались каплями крови на фоне блекнущего неба.

Когда обработка была закончена, Гуай Шао вздохнул. Он аккуратно сложил грязную тряпицу и поставил бутылку с остатками жидкости рядом со свертком одежды и узелком с едой на единственный относительно целый столик.

— Вот, — он кивнул на припасы. — Одевайся, когда сможешь. Поешь. Только немного. Не нагружай желудок сразу.

Его взгляд скользнул по застывшей фигуре Эшэ, по лицу, где грязь и бледность скрывали черты, знакомые как кошмар. В глазах Гуай Шао мелькнула усталость, тень вины, жесткая решимость и что-то еще, похожее на беспомощность.

— Я... ухожу, — сказал он тихо, но твердо. — Больше не смогу к тебе прийти. Помни, что я сказал. Не встревай в передряги. Отлежись. — Он сделал шаг к двери, затем обернулся еще раз. — Береги себя, Эшэ Лин.

Дверь скрипнула и захлопнулась. Звук шагов затих во дворе. В комнате воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь собственным дыханием Эшэ и шепотом кленовых листьев за окном. Он сидел неподвижно, все так же сгорбленный, глядя в пыль у своих ног. Сверток с грубой, простой одеждой лежал рядом. Узелок с едой пах вяленным мясом, рыбой и рисом. Склянка с лекарством щипала нос даже на расстоянии. Его пальцы медленно сжались в кулаки, ногти впиваясь в ладони.

Сон был не спасением, а продолжением пытки. Темнота темницы сменялась кошмарами, где звенели цепи и смеялся холодный голос Синь Хуа. Эшэ метался на жесткой соломенной подстилке, что нашел в углу самой крепкой комнаты. Его раны горели, а горло перехватывало от немых криков. Он просыпался в холодном поту, в кромешной тьме заброшенного дома. И только далекий шелест кленовых листьев за окном напоминал, что он не в тюрьме. Дни сливались в мучительный поток времени, отмеряемый болью, глотком воды из найденного во дворе старого колодца и кусками вяленого мяса, которые он заставлял себя есть.

Но тело, измученное, но молодое и сильное от природы, начало брать свое. Острые грани боли притупились, сменившись глубокой, ноющей ломотой. Воспаление на ссадинах спало, оставив багровые и лиловые пятна, страшные на вид, но уже не такие яростные.

Однажды утром, сквозь щели ставней, пробился не просто свет, а тепло. Полоска солнечного золота легла прямо на его лицо. Эшэ замер. Он не чувствовал ничего, кроме вечного холода внутри и леденящей пустоты. Но это тепло... оно было осязаемым. Оно касалось его кожи. Он лежал, не двигаясь, впитывая его, как иссохшая земля впитывает первый дождь. Это было не ослепляющее, калечащее пламя темницы, а мягкое, ласковое прикосновение.

На следующий день он нашел в себе силы подползти к окну. Долго, превозмогая дрожь в руках и головокружение, возился с заржавевшей щеколдой. Ставень с скрипом поддался. Свет хлынул внутрь, заставив его зажмуриться. Но на этот раз боль была терпимой, привычной. Он распахнул ставень полностью.

Двор был залит солнцем. Ослепительно ярким после сумрака дома и вечной тьмы темницы. Воздух дрожал от тепла. И запахи... Земля, нагретая солнцем. Трава. Что-то сладковатое, цветущее где-то далеко. И везде красные клены. Их листья, такие зловещие в сумерках, теперь горели тысячами маленьких алых фонариков, пропуская и преломляя солнечный свет. Шелест их был постоянным и живым, таким непохожим на гул тишины или звон цепей.

Эшэ стоял у окна, опираясь о косяк. Губы его были бескровными, лицо изможденной маской с глубокими тенями под глазами. Но он стоял и смотрел. Долго. Глаза, привыкшие видеть только камень, пыль и боль, жадно впитывали буйство красок. В ослепительную синеву неба, огненную ярость кленов, изумруд зелени под ними, уже тронутый осенней желтизной.

Так прошла неделя. Он попробовал выйти. Дверь поддалась неохотно. Первый шаг на порог и колени подкосились. Он ухватился за косяк, едва удержавшись. Солнце ударило в лицо, залив глаза слепящим золотом. Он зажмурился, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Но не упал. Постоял, пока волна слабости не отхлынула. Потом сделал еще шаг на траву.

Трава под его босыми ногами была прохладной, упругой и живой. Он остановился, пораженный этим простым ощущением. Шелест листьев стал громче, окружая его со всех сторон, как дыхание леса. Ветерок, теплый и ласковый, обнял его, запутался в его спутанных, грязных волосах, коснулся щек. Он поднял лицо к солнцу. Закрыл глаза. И просто стоял.

Горячее солнце лилось на его бледную кожу, согревая ее до костей, прогоняя холод темницы. Оно не жгло. Шелест листьев был музыкой, такой простой и такой невероятной. Воздух, напоенный запахами земли, заполнял легкие, вытесняя смрад тюрьмы.

Он не улыбался. На его лице все еще лежала печать страданий и ледяного недоверия к миру. Но в сжатых кулаках уже не было той отчаянной ярости. Пальцы медленно разжались. Ладони повернулись к солнцу, будто пытаясь поймать это тепло. В груди, там, где долгое время была лишь ледяная пустота, что-то едва заметно дрогнуло. Ощущение того, что он здесь. Что он дышит.

Прошло две недели. Две недели медленного, мучительного возвращения к жизни, похожего на то, как трескается лед на замерзшей реке. Сначала тихо, а затем с громким, рвущим душу скрежетом.

Эшэ Лин все еще жил в заброшенном доме с красными кленами. Дни его были размеренны и однообразны. Он спал, просыпаясь от кошмаров, заставлял себя есть остатки припасов Гуай Шао. Пил воду из колодца, чья вода пахла железом и тиной, и часами сидел у окна, глядя на то, как ветер играет алыми листьями. Боль из острой и жгучей превратилась в глухой, привычный фон, ломоту в костях и тянущее ощущение в заживающих мышцах. Он сменил грязные лохмотья на ту простую одежду, что оставил ему Гуай Шао. Это были грубые штаны из холщовой ткани и темную, свободный серый халат, скрывавшую худобу и следы пыток. Ткань казалась наждачной бумагой на его чувствительной коже, но она была чистой и не рваной.

Он начал понемногу исследовать окрестности, не отходя далеко от дома. Неподалеку, за стеной буйно разросшихся кустов, протекала неширокая речка. Вода в ней была прозрачной и холодной, и в ней водилась мелкая, юркая рыбешка. В один из дней, когда солнце стояло в зените и заливало все вокруг яростным, почти нереальным светом, Эшэ взял заостренную палку, оставшуюся от какого-то старого забора, и отправился к реке. Сам вид этого импровизированного оружия в его руке вызывал горькую усмешку. Когда-то он держал клинки, от которых зависели судьбы, а теперь вот заостренную щепку для добычи пропитания удержать нормально не может.

Рыбалка была безрезультатной и медитативной. Он сидел на корточках на мшистом берегу, всматриваясь в текущую воду. Его сознание постепенно отключалось, растворяясь в шуме потока и шелесте листвы. Усталость, накопившаяся за дни беспокойных ночей, взяла свое. Глаза сами собой закрылись. Он не заметил как погрузился в тяжелый, безсновидческий сон прямо там, под раскидистой ивой, склонившей свои ветви к воде.

Его разбудил звук. Не громкий, но совершенно чужеродный в этой гармонии. Это был сдержанный всхлип. Эшэ мгновенно пришел в себя, каждый нерв напрягся, как струна пипы. Рука инстинктивно сжала удочку. Он приоткрыл ресницы.

Всего в нескольких шагах от него, под тем же деревом, сидел ребенок. Мальчик лет пяти. Он был худенький, в поношенной, но чистой одежонке. Его лицо было испачкано следами грязи и слез. Большие, темные глаза, полные от испуга и одиночества, были прикованы к Эшэ. Увидев, что юноша открыл глаза, мальчик не убежал, а лишь вжался в ствол дерева сильнее.

Эшэ медленно поднялся, опираясь на палку. Каждое движение все еще давалось с трудом. Он чувствовал, как подступает знакомое раздражение. Что этому ребенку нужно? Где его родители?

— Ты... кто? — голос Эшэ прозвучал хрипло и непривычно громко после долгого молчания. Он редко говорил вслух, даже в одиночестве.

Мальчик, вместо ответа, вытер лицо рукавом и спросил своим тонким, пронзительным голоском:

— Ты спишь? А почему ты тут спишь? Дома нет?

Вопросы сыпались один за другим, наивные, лишенные всякой логики взрослого мира. Эшэ поморщился. Он не был создан для разговоров с детьми. Последний раз он видел ребенка... он даже не мог вспомнить.

— Нет, — коротко бросил он, оглядываясь по сторонам в поисках взрослых. Но вокруг, кроме них, никого не было.

— А почему? — не унимался мальчик. — Твой дом сломался? А где твоя мама? Моя мама... — голосок дрогнул, — она ушла. И папа тоже. Я их не нашел.

И тут в груди Эшэ что-то дрогнуло. Не сострадание. Это чувство было выжжено в нем дотла. Не жалость. Это было что-то иное, странное и неуместное. Эта детская прямота, этот бесхитростный вопрос о матери, брошенный в самое незащищенное место его собственной, истерзанной души. У него тоже когда-то была мать. Очень давно. До того, как мир стал железом и болью.

— Они... наверное, ищут тебя, — сказал Эшэ, и слова показались ему невероятно глупыми. Он пытался говорить мягче, но получалось только скрипуче и неестественно.

— А ты их искал? Своих? — продолжал мальчик, не ведая, что каждый его вопрос, как удар тонкого лезвия по старым шрамам.

Юноша замер. Искал? Вся его жизнь была бесконечным поиском. Места, власти, мести, правды... И все это привело его в каменный мешок с цепями на стенах.

— Нет, — снова ответил он, и на этот раз в его голосе прозвучала неподдельная усталость. — Я не искал.

— А давай мы их вместе поищем! — предложил мальчик, и в его глазах внезапно вспыхнула надежда. Он уже подобрался к Эшэ ближе, совершенно забыв о страхе. — Ты сильный. Ты с палкой. Ты поможешь?

Эшэ хотелось рыкнуть, чтобы тот отстал, ушел, оставил его в покое с его болью и одиночеством. Но он смотрел на это маленькое, грязное лицо, на зелегые глаза, полные слез и внезапного доверия, и слова застревали в горле. Что-то упрямое и давно забытое шевельнулось внутри, под грудой льда и пепла. Какая-то абсурдная, нелепая ответственность.

— Как тебя зовут? — спросил Эшэ, сдаваясь.

— Сяо Вэй, — прошептал мальчик.

— Хорошо, Вэйвэй, — юноша тяжело вздохнул, чувствуя, как глупо это звучит. — Давай... поищем.

Он поднялся, ковыляя, и протянул мальчику руку. Не для того, чтобы вести, а скорее для опоры, маскируя собственную слабость. Но маленькая, теплая ладонь доверчиво вложилась в его крупную, исцарапанную руку. Прикосновение было обжигающе живым. Таким же обжигающим, как солнечный свет две недели назад.

Они пошли вдоль реки, медленно, со скоростью, удобной для хрупких ног ребенка и израненного тела Эшэ. Вэйвэй без умолку болтал, задавая свои бесконечные «почему». Почему трава зеленая? Почему вода течет? Почему у тебя на руке такие синие полосы? На последний вопрос Эшэ не ответил, лишь мрачно сжал губы. Мальчик, не получив ответа, тут же переключился на что-то другое.

Они шли почти час, и Эшэ уже начал подумывать, что это безнадежная затея, как вдруг Сяо Вэй радостно вскрикнул и рванул его за руку.

— Бабушка! Ба-а-бушка!

Из-за поворота тропинки показалась небольшая, опрятная деревушка. А на краю деревни, у крайней хижины, с крышей, покрытой желтой черепицей, стояла пожилая женщина. Она что-то подвязывала у плетня, но, услышав крик, резко обернулась. Ее лицо, испещренное морщинами, исказилось от ужаса и облегчения одновременно.

— Сяо Вэй! Где ты пропадал! Я тебя везде обыскалась!

Она бросилась к ним. Схватила мальчика в охапку, засыпая его и испуганными, и ласковыми словами. Потом ее взгляд упал на Эшэ. Она увидела его лицо — бледное, с резкими чертами и тенями под глазами. Его одежду — простую и потрепанную, его осанку — сломленную, но все еще несущую в себе отзвук былой силы. Увидела и, должно быть, прочла в его глазах что-то, что заставило ее не кричать и не звать на помощь.

— Бабушка, это он мне помог! — прощебетал Сяо Вэй, высвобождаясь из ее объятий. — Он сильный! Он с палкой!

— Молодой господин... — начала тëтушка, и голос ее дрожал. — Я... не знаю, как благодарить. Он, глупыш, наверное, за ягодами пошел и заблудился. Я одна его воспитываю... Спасибо. Большое спасибо.

Второй Принц молча кивнул. Ему было неловко. Он чувствовал себя чужим и неуместным на этом деревенском пороге, под лучами заходящего солнца и благодарным взглядом старухи.

— Заходи, прошу, — сказала она, отворяя калитку. — Ты должен быть голоден. Ты выглядишь... — она запнулась, подбирая слова, — ты выглядишь так, будто прошел через многое.

Юноша хотел отказаться, повернуться и уйти, скрыться в своем убежище среди красных кленов. Но ноги не слушались. Слабость от долгой ходьбы и странное, щемящее чувство, вызванное всей этой ситуацией, приковали его к месту. Он молча последовал за ней в дом.

Внутри пахло травами, сушеными грибами и теплом огня. Все было скромно, но чисто и уютно. Бабушка усадила Сяо Вэя за стол, сунула ему в руки шарики риса, а потом обратилась к Эшэ Лину.

— Садись, отдохни. Дай мне хоть как-то отблагодарить тебя.

Она не стала задавать лишних вопросов. Не спросила, кто он и откуда. Она лишь деловито принялась собирать узелок. Она сложила в чистую тряпицу свежие овощи, яйца, тофу и одну курицу. Потом подошла к полке, уставленной склянками и пучками трав, и стала отбирать что-то.

— Это для ран, — сказала она, протягивая ему баночку с густой, темной мазью, пахнущей мятой и чем-то горьким. — Заживляет хорошо. А это от боли в костях, если ломит. Настойка. По несколько капель в воду. — Она вручила ему маленький пузырек из темного стекла. — А это... просто, для укрепления сил. Заваривай как чай.

Она складывала все это в отдельный мешочек. Ее движения были точными и полными какого-то врожденного достоинства. Эшэ молча смотрел на нее, и внутри него бушевала странная буря. После недель жестокости, предательства и боли, эта простая человеческая доброта, оказанная без требований и условий, была для него шоком. Она раскалывала ледяную скорлупу вокруг его сердца с тихим, но оглушительным треском.

— Спасибо, — наконец выдавил он. Слово было ржавым и непривычным на его языке.

— Это мне тебя благодарить, — ответила тетушка, глядя на него прямо. В ее старых, мудрых глазах он увидел не жалость, а понимание. Она словно видела сквозь него, сквозь плоть и боль, прямо в израненную душу. — Ты теперь здесь, в старом доме Ло? — спросила она вдруг.

Эшэ Лин удивленно кивнул.

— Люди там давно не живут. Но место хорошее. Клены... они охраняют. — Она покачала головой. — Живи, если нужно. Никто тебя там трогать не будет.

Она протянула ему оба узелка — с едой и с лекарствами. Эшэ взял их. Тяжесть в руках была приятной.

— Оставайся ужинать, — сказала женщина, и в ее голосе не было места возражениям. — Я как раз собиралась готовить. Нехорошо будет, если ты уйдешь голодным после такого доброго дела.

Юноша замер у порога, чувствуя, как по спине пробегает холодок паники. Остаться? Сидеть за столом с этими людьми? Участвовать в этой... семейной идиллии? Это было за гранью его нынешних сил. Его убежище, его одиночество, его боль — вот что было ему нужно. Все остальное казалось невыносимой пыткой.

— Нет, — выдавил он, и голос прозвучал резче, чем он планировал. — Мне нужно... идти.

Тетушка повернулась к нему, и в ее глазах не было ни упрека, ни навязчивости. Была лишь тихая, непоколебимая уверенность.

— Мир не рухнет, если ты один раз поешь горячей еды, — сказала она просто, как констатирует факт. — А силы тебе еще понадобятся. Дорога до того дома не близкая. И Сяо Вэй будет рад.

Мальчик, услышав свое имя, подбежал и ухватился за грубую ткань халата Эшэ.

— Гэгэ! Гэгэ! Бабушка готовит очень вкусные пельмени!

Эшэ посмотрел на маленькую руку, сжимающую его одежду, потом на спокойное лицо женщины. Внутри все кричало, требовало бежать, спрятаться, зализывать раны в одиночестве. Но его тело, изможденное и обессилевшее, вдруг предательски сдалось. Ноги отказывались нести его обратно в холодный дом. Чувство глубочайшей, костной усталости накрыло его с головой. Он молча, почти незаметно кивнул.

Тетушка, не говоря больше ни слова, кивнула в ответ и направилась к очагу. Эшэ опустился на низкую деревянную скамью у стены, чувствуя, как каждая мышца ноет от облегчения. Он сидел, безучастно наблюдая, как она ловко орудует у печи, раскатывает тесто, замешивает начинку. Движения ее были выверенными, почти ритуальными. Сяо Вэй устроился на полу рядом с Эшэ, тихо играя с деревянной лошадкой.

Тепло от очага, густой аромат готовящейся еды и мерный стук скалки подействовали на Эшэ сильнее любого дурмага. Борьба с собой, долгая ходьба, эмоциональное потрясение — все это вытянуло из него последние крохи энергии. Веки стали невыносимо тяжелыми. Голова медленно склонилась на грудь. Он пытался бороться, сильнее сжимая кулаки, но тело больше ему не подчинялось. Мрак забвения накатил мягкой, но неотвратимой волной, и на этот раз в нем не было кошмаров.

Через некоторое время, повернувшись, чтобы сказать что-то, женщина замерла. На скамье, прислонившись спиной к стене, спал Эшэ. Его лицо, даже в забытьи, было искажено гримасой усталой боли, но дыхание было ровным и глубоким. А рядом, на полу, свернувшись калачиком у его ног и уткнувшись лицом в грубую ткань его халата, сладко посапывал Сяо Вэй. Одна маленькая ладонь лежала на его стопе, словно в поисках защиты.

Тëтушка тихо вздохнула. Она отложила нож, подошла к кровати и сняла с него одеяло, теплое и немного грубое. Осторожно, чтобы не разбудить, она накрыла им обоих: и взрослого мужчину, сломленного бурей, и маленького ребенка, нашедшего в нем неожиданную опору. Она поправила угол одеяла на плече Эшэ, и на мгновение ее пальцы коснулись ткани его халата.

Потом она потушила лишнюю лампу, оставив лишь ту, что слабо освещала очаг, и продолжила готовить, стараясь делать это как можно тише.

Эшэ проснулся от странного ощущения. Оно было теплым, тяжелым и... безопасным. Он лежал, не двигаясь, пытаясь понять, где он. Темница? Нет. Его заброшенный дом? Тоже нет. Пахло дымом, травами и чем-то невероятно вкусным — томленым бульоном и свежесваренной кашей.

Память медленно возвращалась. Река. Мальчик. Дорога. Дом доброй женщины. Стыд от собственной слабости, от того, что он остался, заснул... Он лежал на скамье, а сверху на нем было одеяло. И тогда он почувствовал второе дыхание — маленькое, ровное и теплое — у своего бока. Он осторожно повернул голову.

Сяо Вэй спал, прижавшись к нему, как щенок. Его щека покоилась на рукаве Эшэ, а ресницы, темные и длинные, лежали на грязноватых от слез щеках. Во сне он выглядел абсолютно беззаботным и защищенным.

И в этот миг что-то в Эшэ окончательно сломалось. Не с грохотом, а с тихим, щемящим звуком, похожим на треск весенней сосульки. Эта картина — он, укрытый чужой заботой, и этот ребенок, доверчиво прильнувший к нему, как к единственной скале в бушующем море, — была сильнее любого удара. Она обезоруживала. Она лишала его той яростной, одинокой силы, что держала его на плаву все эти недели.

В этот момент скрипнула дверь, и в комнату вошла женщина. Увидев, что он проснулся, она не удивилась.

— О, ты проснулся, молодой господин. Завтрак почти готов. Разбуди Сяо Вэя, пора завтракать.

Эшэ Лин кивнул, не в силах найти слов. Он осторожно, почти с опаской, тронул плечо Сяо Вэя. Тот заворочался, прошептал что-то неразборчивое и, наконец, открыл глаза. Увидев Эшэ, он улыбнулся той самой безмятежной улыбкой, что бывает только у детей, и сел, потягиваясь.

— Я голодный! — объявил он.

Старуха налила в простые глиняные пиалы густую рисовую кашу с кусочками рыбы и зеленого лука, поставила на стол миску с солеными овощами и паровые пампушки. Еда была простой, но от нее шел такой соблазнительный пар, что у Эшэ свело желудок от голода.

Они ели молча. Эшэ медленно, сдерживая себя, чтобы не наброситься на еду, как зверь. Сяо Вэй с аппетитом, размазывая кашу по щекам. Тетушка сидела напротив, попивая чай и наблюдая за ними.

Когда трапеза была окончена, Эшэ встал. Тело, отдохнувшее и согретое, слушалось его лучше. Он посмотрел на тетушку, ища слова, но их снова не было.

— Спасибо, — снова произнес он, и на этот раз слово прозвучало чуть менее чуждо. — За все.

— Береги себя, молодой человек, — повторила она, как и вчера. — Дверь этого дома всегда открыта для тебя.

Эшэ Лин кивнул. Он взял свои узелки. Теперь они казались ему втрое тяжелее, отягощенные не только едой, но и неподъемным грузом человеческого участия. Сяо Вэй помахал ему на прощание, уже полностью погрузившись в свою игру.

Трещина на нефритовой ветви. (玉枝裂痕。)

Это случилось несколько недель назад. Принц, лежавший неподвижно, как изваяние из бледного мрамора, на роскошной кровати, после дача отвара из орхидеи вдруг зашевелился. Сознание его медленно всплывало, словно увядший лотос, поднимаемый со дна тихого пруда. Слабый стон, похожий на хрип осеннего ветра в сухих листьях, вырвался из его пересохших губ.

— Я... Кх кх...

— Принц!

Гуай Шао, чье лицо только что было застывшей маской тревоги, тут же сорвался с места, словно выпущенная из лука стрела, подлетел к кровати и сжал его холодную, безжизненную руку в своих дрожащих ладонях. Голос его дрожал от нахлынувшей, почти болезненной надежды.

— Вы заговорили! Как вы себя чувствуете?!

— Гуай Шао, уметь пыл. — Голос Гуан Фэна был резок, но в глубине таил ту же тревогу. Он стоял чуть поодаль, наблюдая с напряжённым лицом.— Он только начал приходить в себя. Ты как ураган.

Гуай Шао, сжав губы, осторожно, как будто Принц был сделан из хрупкого фарфора, помог ему приподняться чуть выше, подложив под спину шелковые подушки. Принц замер. Его взгляд, мутный и невидящий, упал на собственную руку. Он медленно, с усилием, будто конечность весила сто цзинь, поднял правую руку перед лицом, внимательно изучая её бледную, почти прозрачную кожу, проступающие синеватые жилки.

— Я ещё... Жив. — Шепот был едва слышен, но в нем прозвучала не радость, а тяжелое, гнетущее изумление, смешанное с ужасом.

— Да, Принц, вы живы. — Гуай Шао ответил горячо, но тихо, пытаясь вложить в слова всю свою радость и облегчение, но его голос дрогнул, почуяв неладное.

— Зачем...

Глаза Принца, Синь Хуа, расширились, уставившись в пространство перед собой, но видя что-то ужасное, невидимое для других.

— Что? — Гуай Шао наклонился ближе, не понимая.

— Почему я ещё жив?

Вопрос повис в воздухе, холодный и острый, как лезвие. В комнате вдруг стало тихо.

— Принц... — Гуай Шао попытался что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Зачем... Зачем вы меня спасли?! — И тогда Синь Хуа взорвался. Его тело содрогнулось, как от удара.

Тихое отчаяние переросло в попытку разбить голову о стену. Он рванулся вперед, вырывая руку из хватки Гуай Шао. Его пальцы впились в шелковое покрывало. Голос, только что слабый, превратился в пронзительный, надрывный вой, полный такой боли, что стены комнаты, казалось, содрогнулись. Слезы хлынули потоком, смешиваясь с яростными, бессвязными выкриками. Лицо превратилось в непроходящую рябь. Он бился на кровати, не в силах вынести тяжести возвращенной жизни, которая для него была лишь продолжением кошмара.

— Целителя в комнату Принца, быстро! — Выкрикнул Гуан Фэн страже, его собственное лицо побелело.

Команда прозвучала резко, отрывисто, пробиваясь сквозь стену. Он метнулся к двери, его обычно непоколебимая осанка потеряла устойчивость перед этой бурей человеческого страдания. Слова Синь Хуа прозвучали как последний вопль загнанного зверя. И тут же его тело взметнулось в яростном порыве. Он рванулся с кровати, словно пытаясь сбежать от невыносимой тяжести возвращенной жизни.

— Держи его! — Голос Гуан Фэна сорвался на крик, когда он сам бросился вперед, наваливаясь на плечи принца.

Гуай Шао, ошеломленный, инстинктивно схватил его за руки. Его пальцы впились в тонкую ткань ханьфу, ощущая под ней лихорадочную дрожь и нечеловеческую силу отчаяния. Синь Хуа бился, как рыба, выброшенная на берег. Его тело извивалось, дергалось, ноги били по шелковому покрывалу, сбрасывая его на пол. Каждый мускул был напряжен до предела, каждая жила на шее вздулась от неистового усилия вырваться из плена собственной плоти и кошмарной реальности. Из его рта доносились хриплые, захлебывающиеся звуки, смешиваясь с прерывистыми всхлипами. Казалось, он пытался вытряхнуть из себя саму душу, разорванную на клочья. Стража, ворвавшаяся в комнату по приказу Гуан Фэна, растерялась на мгновение, увидев эту картину разрушения, но затем двое крепких мужчин бросились помогать, с трудом прижимая его корпус и ноги к кровати.

— Принц! Успокойтесь! Пожалуйста! — Умолял Гуай Шао, его голос дрожал. Он чувствовал, как под его руками бьется сердце, готовое разорвать хрупкую грудную клетку.

В этот хаос стремительно вошел целитель Ван. Его сумка с инструментами была уже раскрыта. Он не суетился. Его движения были точны и спокойны, как у хищника, знающего свое дело. Он быстро оценил ситуацию — дикий блеск в глазах Принца, судороги, захлебывающееся дыхание.

— Крепче держите руки!

Скомандовал он низким, властным голосом, пробивающимся сквозь шум борьбы. Подушечки его пальцев с сильным, но точным давлением нажали сначала на Тяньту, чтобы успокоить бунтующий дух и открыть дыхание, а затем на парные Цюэпэнь, чтобы ослабить оковы напряжения, сковывавшие плечи и грудь.

— Принц, простите, это необходимо. Дышите.

Тело Синь Хуа внезапно обмякло. Напряжение спало, сменившись тяжелой, почти мертвой расслабленностью. Крики сменились прерывистыми, глухими всхлипами. Глаза, еще секунду назад полные безумия, закатились, потом медленно закрылись. Слезы продолжали сочиться из-под сомкнутых век.

— Что... что с ним? — Прошептал Гуай Шао, все еще держа его безвольную руку, ощущая под пальцами слабый, но ровный пульс. Стража осторожно ослабила хватку, отступая на шаг.

Целитель Ван достал из сумки тонкую иглу. Его движения были точны, когда он ввел ее в другую точку на руке Принца.

— Он не спит, — пояснил целитель Ван, его голос был ровным, но в глубине старых глаз читалась глубокая печаль. — Я лишь снял спазм, унял бурю в нервах, чтобы тело не погубило себя в этом безумии. Теперь он в состоянии слышать, хотя и не может ответить.

Он повернулся к Гуай Шао и Гуан Фэну. Его взгляд скользнул по их изможденным, испуганным лицам.

— Вы спрашиваете, что с ним? Месяц назад его тело было на грани. Оно истощилось от отказа от пищи, воды, от желания просто... уйти. Телом мы его спасли. Сердце бьется, кровь течет, легкие дышат.

Целитель сделал паузу, его взгляд вернулся к бледному, залитому слезами лицу Принца. Он был как ночная бабочка-однодневка, что, обжегшись о пламя свечи, в отчаянии бьется о шелковую ширму, не в силах ни вернуться к огню, ни обрести покой во тьме.

— Но это тело — лишь пустая скорлупа. То, что вы видели сейчас... это не возвращение к жизни.

Целител Ван не стал называть имя Ци Ланя или Эшэ Лина, но тяжесть в его голосе была красноречивее слов.

— Его душа мертва. То, что случилось сейчас... — он кивнул в сторону принца, — Это ярость души, осознавшей, что ей отказано даже в покое смерти. Он не хочет этой жизни, господа. Он проклинает нас за то, что мы вернули его в этот мир.

Целитель Ван вздохнул, поправил иглу.

— Тело мы подлечим и сейчас. Оно будет слушаться. Но душа... душа разбита вдребезги. И как собрать осколки, когда он сам не хочет, чтобы их собирали...

Он развел руками в бессильном жесте.

— Это не моя наука. Я могу лишь унять телесную бурю. Бурю в сердце... должен утихомирить кто-то другой. Или она убьет его окончательно.

Мужчинв собрал все свои скромные пожитки в холщовый узел и бесшумно скользнул из комнаты, оставив за собой запах трав и тишину. Гуан Фэн, будто камень, опустившийся на дно, тяжело опустился рядом с неподвижным Принцем. Глубокий, надсадный вздох вырвался из его груди, сотрясая уставшие плечи.

— Я... Тебе... Может, сделать чай?

Голос Гуай Шао прозвучал робко, как первый луч солнца, пробивающийся сквозь тучи после долгой бури. Его глаза, запавшие от усталости, словно два темных уголька, прилипли к спине Гуан Фэна, выискивая малейший знак.

— Да...

Слово сорвалось с губ Гуан Фэна само собой, легкое, как пушинка. Эта мысль промчалась в голове Гуай Шао со скоростью падающей звезды. Первый раз «да» на его вопрос. Не отказ, не презрительное молчание, а согласие, хрупкое, как тонкий лед на весеннем ручье. Эта крошечная уступка прозвучала для Гуай Шао подобно далекой мелодии флейты, доносящейся из-за садовой стены.

— Я принесу с мелиссой... — предложил он, уже делая шаг, надежда теплой волной разлилась по его жилам.

— С мятой.

Гуай Шао замер на месте, будто корни проросли сквозь подошвы его ботинок. Потом уголки его губ дрогнули. На лице расцвела мягкая, почти невесомая улыбка, словно первый цветок, проклюнувшийся из промерзлой земли.

— Хорошо.

Он подошел к низкому столику. Движения его рук были осторожны и точны, как у гончара, лепящего тончайший фарфор. Он заваривал чай, стараясь не пролить ни единой капли драгоценной влаги на полированную поверхность стола. Аромат свежей мяты заполнил комнату, смешиваясь с запахом лекарств и пыли.

— Вот возьми. — Он протянул пиалу, фарфор теплый в его пальцах, парок вился легкой дымкой. Голос его был тише шелеста листьев.

Гуан Фэн поднял на него тяжелый, неоднозначный, полный недоверия и какого-то невысказанного вопроса взгляд. Но рука его, будто сама по себе, потянулась и взяла пиалу. Гуай Шао тут же отпрянул, как обжегшись, и устроился в кресле поодаль, стараясь стать невидимым, раствориться в полумраке. Молчание повисло в воздухе. Веки Гуай Шао начали тяжелеть, сознание уплывало в теплую дремоту, как вдруг голос, низкий и чуть хрипловатый, прорезал тишину:

— Чай вкусный.

Глаза Гуай Шао широко распахнулись. В них мелькнуло что-то взволнованное. Рука его неосознанно потянулась к виску, пальцы нервно закопошились в волосах. Он лишь кивнул, резко и смущенно, губы плотно сжались в тонкую ниточку, сдерживая поток слов, рвущихся наружу.

— Обыскать все покои! — вдруг донесся резкий, металлический голос из коридора, ворвавшись в хрупкий мир комнаты.

Гуан Фэн мгновенно преобразился. Все его тело напряглось. Рука инстинктивно сжала рукоять Мэнле. Он метнулся к двери, прильнул глазом к узкой щели. По коридору, гремя доспехами и оружием, промчалось с десяток солдат. Их шаги гулко отдавались в камнях стен. Лицо Гуан Фэна стало каменным. Недолго подумав, он распахнул дверь и вышел, обращаясь к страже, голос его звучал холодно и властно.

— Что здесь происходит?

— Господин, опасный преступник сбежал. — Солдат выпалил, дыхание сбито от бега.

— Преступник?

— Да. Никто не знает, как. И как это вообще возможно. — Солдат развел руками, в его глазах читался неподдельный страх.

— Кто сбежал? Какие приметы? — Гуан Фэн наклонился чуть ближе, взгляд стал острым.

— Второй Принц, господин.

Глаза Гуан Фэна расширились. Он резко развернулся и буквально ворвался обратно в комнату, дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Лицо его было бледным.

— Что случилось?

Гуай Шао вскочил с кресла. Его голос дрожал от тревоги. Он инстинктивно сделал шаг ближе к кровати Принца.

— Невозможно! — Гуан Фэн выдохнул, скорее себе, чем ему. Слова повисли в воздухе. Он чувствовал себя одинокой лодкой-плоскодонкой, потерявшей и весла, брошенную на произвол ночной грозы в бурном море.

— Что? — Гуай Шао не понимал, но ледяной тон Гуан Фэна заставил его кровь стынуть в жилах. — Что невозможно? Объясни.

Гуан Фэн начал метаться по комнате. Шаги его были резкими и беспорядочными. Он будто пытался сбить с себя оцепенение, встряхнуться, но ноги подкашивались. Внутри него бушевал ураган противоречий. Ледяной страх сковывал душу. Странное, почти предательское облегчение теплилось где-то глубоко, и дикая, неконтролируемая искра радости пыталась пробиться сквозь хаос.

— Эшэ...

Имя сорвалось с губ Гуан Фэна хриплым шепотом, будто вырвало клок его души. Лицо его исказила гримаса, в которой смешались неверие и внезапная, леденящая душу догадка.

— Эшэ?

Гуай Шао аж вытянулся, как струна перед разрывом. Весь его хрупкий стан напрягся до предела, бледность покрыла лицо, как известь.

— Он умер?! Его убили? Что случилось??! Не молчи, прошу!

Голос его взлетел до визгливой ноты. Пальцы впились в ткань собственных рукавов. Ногти белели от хвата.

— Сбежал...

Гуан Фэн произнес это слово сквозь стиснутые зубы, будто выплевывая горечь. Взгляд его стал пустым.

— Сбе... Сбежал?!

Гуай Шао вскочил. Глаза округлились до немыслимых размеров, отражая чистый ужас.

— Ты сейчас не шутишь?! Как это возможно? Из этой тюрьмы невозможно сбежать!

Его слова вырывались резко, как будто он задыхался. Каменные стены дворца, железные решетки, легион стражей — все это казалось нерушимым, а теперь рухнуло в прах.

— Гуай Шао... Я знаю не больше твоего.

Голос Гуан Фэна был глухим, как похоронный звон. Он схватился за переносицу пальцами, будто пытаясь вдавить обратно бушующую в черепе боль и хаос.

— Проклятье!

Рык вырвался из его глотки, низкий, звериный, наполненный такой яростью и бессилием, что воздух в комнате сгустился, словно перед грозой. Он ударил со всей силы по столу.

Гуай Шао осел на кресло, будто у него подкосились ноги. Силы покинули его, оставив лишь ледяную дрожь в коленях и пустоту в груди.

— Это... — Он попытался говорить, но язык заплетался, слова застревали в горле, как кость.

— Это плохо, Гуай Шао.

Гуан Фэн повернулся к нему, глаза горели мрачным огнем, в котором не было ни искры надежды. Лицо его было как высеченное из камня.

— Если Князь Пустоши его найдёт... Эшэ... Он же не сможет сражаться. — В голосе прозвучала горечь осознания беспомощности. — У нас не будет шансов помочь.

Шансы, и без того призрачные, рассыпались в прах.

— А если он снова попытается убить Синь Хуа...

— Эшэ Лин опытный воин.

Гуай Шао попытался вцепиться в соломинку, голос его дрожал, но в нем пробивалась тень былой убежденности.

— Я уверен, что он затаится, пока не восстановится.

Он говорил словно в пустоту, пытаясь убедить в этом прежде всего самого себя, заглушить нарастающую панику. Но образ израненного, обескровленного Второго Пиинца стоял перед глазами, сводя на нет все уверения.

— Черт!!!

Его кулак снова со всей яростью обрушился на массивный стол. Дерево треснуло с оглушительным грохотом. Чайная посуда подпрыгнула и со звоном разбилась о пол, осколки разлетелись в разные стороны. По его лицу пробежала чёрная тень.

— Останься с ним. Не отходи ни на шаг, — отрывисто бросил он.

Не дожидаясь ответа, Гуан Фэн резко развернулся и вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Прохлада пустынного каменного коридора обожгла его разгоряченную кожу. Он сделал несколько шагов, замедлив движение, стараясь идти ровно и бесшумно, сливаясь с полумраком. Его слух уловил приглушенные голоса у ближайшего поворота. Двое стражей, прислонившись к стене, вполголоса обсуждали новость, которая, должно быть, уже облетела весь дворец.

Гуан Фэн замер в тени массивной колонны, его дыхание стало беззвучным.

— ...ничего, абсолютно ничего, — доносился взволнованный шепот. — Стена цела, замки не тронуты...

— Не иначе как помог кто, — вторил ему другой, голос которого дрожал от суеверного страха. — Оттуда еще никто не выбирался живым. Никто.

— Князь Пустоши в ярости. Приказал удвоить, нет, утроить караулы на всех воротах и у покоев Принца. Каждого входящего и выходящего — досматривать до нитки.

Последовала пауза, и затем голос понизился еще больше, став едва слышным:

— А тех... кто был на посту у его камеры сегодня... уже повели на западный двор.

Второй стражник тяжело сглотнул.

— Казнить? Всех?

— Всех. Без разбора. Приказ уже отдан.

В ушах Гуан Фэна зазвенела мертвенная тишина, сквозь которую пробивался лишь бешеный стук его собственного сердца. Легкая дрожь пробежала по его пальцам, сжатым в кулаки. Он мысленно видел этот западный двор — вымощенный гладким камнем. Эта жестокость была знаком — знаком безумной ярости Князя Пустоши и его абсолютной решимости. Никакие оправдания, никакие прошлые заслуги не имели значения. Провал карался смертью.

Гуан Фэн резко обернулся, отшатнувшись от колонны. И вдруг ощутил, как его плечо с глухим стуком ударилось о неподвижную, твердую преграду. Он поднял взгляд и встретился с парой холодных, бездонных глаз, в которых не отражалось ничего, кроме спокойствия и абсолютной власти.

Сердце Гуан Фэна провалилось в бездну. Ноги сами подкосились. Он с тяжелым стуком рухнул на колени, ударившись о холодный камень пола. Голова его была низко опущена, дыхание перехватило.

— Встань, — голос Князя Пустоши был ровным и тихим. — Что ты здесь подслушиваешь, Гуан Фэн?

Гуан Фэн поднялся, не смея поднять глаз. Холодный пот струился по его спине.

— Я... услышал шум, Ваше Величество. Вышел узнать, в чем дело. Обеспокоился за безопасность Принца.

Мужчина медленно обошел его кругом и осматривал спину Гуан Фэна.

— Обеспокоился? Или, может быть, у тебя были другие причины выйти из покоев моего сына в такой час? Может, ты ожидал кого-то? Или... что-то замышлял?

Гуан Фэн почувствовал, как рука сжала его горло.

— Я лишь исполняю свой долг. — На сколько возможно ровно произнёс Гуан Фэн, стараясь не показывать настоящих чувств.

Князь Пустоши остановился перед ним и посмотрел в глаза.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Тогда вернись к своему посту. И запомни, Гуан Фэн, твоя жизнь и его жизнь теперь связаны прочнее стали. Если с ним что-то случится... твои страдания продлятся очень и очень долго. Ступай. Охраняй моего сына. И не отходи от него ни на шаг.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — прошептал Гуан Фэн, все еще не поднимая головы.

Он ждал, пока тяжелые, мерные шаги Князя Пустоши не затихли в конце коридора. И только тогда позволил себе сделать прерывистый, дрожащий вдох. Он выпрямился, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу, и, не оглядываясь, почти побежал обратно в комнату Принца, в единственное место, которое сейчас казалось хоть каким-то укрытием от глаз Владыки.

Дни алого шёпота. (绯红低语之日。)

Дни текли медленно, сливаясь в монотонную череду рассветов и закатов. Синь Хуа дышал. Иногда его пальцы шевелились, сминая шелк простыни. Иногда глаза открывались, но взгляд оставался устремленным в пустоту, туда, где навсегда застыл ужас свадебного пира. Он был не здесь.

Целитель Ван приходил ежедневно. Его визиты были такими же предсказуемыми, как движение солнца. Он подходил тихо, садился на низкую скамеечку у кровати, не требуя внимания. Он мог сидеть молча несколько минут.

— Ваше Высочество, — его голос был низким, ровным, как журчание далекого ручья, не нарушающим тишину, а вплетающимся в нее. — Сейчас... Утро. Вы в своих покоях. В Восточном крыле дворца. — Он давал словам осесть в сознании. — Окно открыто на восток. Слышите? Ветер шевелит листья бамбука за окном. Шуршит... Как шелк.

Его глаза внимательно осматривали лицо Синь Хуа, ища малейший отклик — дрожание века, изменение ритма дыхания. Пока ничего, но целитель Ван был терпелив.

— Ваша правая рука, — он не прикасался, только направлял внимание словами. — Она лежит на покрывале. Шелковое покрывало... голубого цвета, как небо перед рассветом. Чувствуете его под пальцами? Гладкое... прохладное? Или уже согрелось от вашего тепла?

Целитель делал глубокий, медленный вдох.

— Почувствуйте, как воздух... прохладный... наполняет грудь... живот чуть приподнимается... — Он растягивал слова. — Теперь выдох... теплый... медленно... Почувствуйте, как грудь опадает... Это ваше дыхание. Ваше тело дышит.

Цель была проста и невероятно сложна одновременно. Вернуть сознание из кошмарного прошлого и пугающего небытия в настоящее. Чтобы начать исцеление, нужно вернуться. Хотя бы частично, хотя бы на мгновение.

Однажды, через неделю таких тихих визитов, когда целитель Ван в очередной раз говорил: «Ваша рука на шелке. Гладкость...», указательный палец Синь Хуа дрогнул. Почти незаметно. Просто легкое движение кожи над костяшкой. Целитель Ван заметил. Это был первый крошечный росток!

— Да, — прошептал он, как будто подтверждая что-то само собой разумеющееся. — Вы чувствуете. Шелк. Гладкий. Прохладный утром. Теперь теплеет. — Он продолжал говорить о текстуре, о свете из окна, падающем на край кровати, о далеком крике павлина в саду.

Возвращение в тело начиналось с малого: осознания дыхания, с ощущения тяжести костей на кровати, с различия между прохладой и теплом на коже.

Предсказуемость внешнего мира начала приносить свои плоды. Синь Хуа больше не был похож на изваяние. Его глаза чаще открывались, и взгляд, хоть и туманный, иногда скользил по знакомым очертаниям комнаты — резьбе на балках потолка, узору на ширме. Он следил за движением света по стене. Тело, не подвергаемое ежедневной борьбе и не проваливающиеся в полное одиночество, начинало слабо кричать о своих потребностях. Это было крайне робко.

— Гуай Шао, — сказал целитель Ван однажды утром, наблюдая, как принц бессознательно повернул голову к слабому сквозняку от приоткрытой двери балкона. — Сегодня попробуйте не спрашивать. Просто предложите.

Гуай Шао, научившийся за эти дни почти бесшумно двигаться, подошел к кровати. В руках у него была маленькая фарфоровая пиала.

— Принц, — его голос был тихим, ровным, лишенным прежней навязчивой тревоги. — Сегодня привезли хурму. С южных склонов, где солнце самое жаркое. Она... очень сладкая. Мягкая. — Он поставил пиалу на низкий столик у кровати, на виду у Синь Хуа, если тот повернет голову. В пиале лежала половинка спелой хурмы, ее оранжевая мякоть блестела, как янтарь. — Она будет здесь, если захотите попробовать.

Он не стал ждать. Просто поставил и отошел к своему месту у стены, делая вид, что рассматривает свиток на столе.

Прошло долгое время. Синь Хуа не шевелился. Его взгляд был устремлен куда-то в пространство над пиалой. Гуай Шао сглотнул разочарование. Но целитель Ван, наблюдавший со стороны, заметил едва уловимое движение зрачков Принца. Он увидел хурму.

На следующий день Гуай Шао так же пришёл к Принцу.

— Принц, — он подошел к окну. — Солнце сегодня яркое и теплое. Оно светит прямо на вашу кровать. — Он чуть шире приоткрыл ставни, и прямоугольник золотого света упал на край кровати, почти коснувшись ноги Синь Хуа. — Может, сдвинуть покрывало?

Восстановление аппетита было ключевым. Тело нуждалось в еде. Без этого источник сил иссякнет, и дух не сможет восстановиться. Нужно мягко пробудить Селезенку и Желудок, чтобы ци снова потекла. Целитель Ван использовал очень легкие, почти неощутимые на вкус травяные настои с тонизирующим эффектом, которые Гуай Шао предлагал в маленьких чашечках:

— Принц, это просто чистая вода с каплей росы с горных трав. Освежает. Сделайте хоть глоток, если хотите.

Иногда он приносил бульон, прозрачный, как слеза, с едва уловимым ароматом трав:

— Бульон из фазана. Очень легкий. Три ложки. Чтобы силы были.

Первый раз, когда Синь Хуа, после долгого молчаливого созерцания, медленно, будто рука весила десять цзинь, поднес к губам чашку с водой и сделал крошечный глоток — Гуай Шао едва не выдал себя вздохом облегчения. Он лишь тихо сказал: «Хорошо».

Целитель Ван объяснял: «Тяжелый испуг и горе повредили шэнь. Ци Сердца застоялась, и он более не может управлять пятью душами. Его сознание, словно в тумане, застряло в том дне, и он не может вернуться в настоящее.»

Это была работа садовника, высаживающего семена на выжженной земле. Семена были крошечными: глоток воды, луч солнца на руке, запах свежего белья. И поливались они не слезами, а терпением и ненавязчивым присутствием.

Прошло несколько недель. Синь Хуа начал есть регулярно, пусть мало. Он пил воду и настои. Иногда его взгляд осознанно останавливался на Гуай Шао, когда тот входил. Однажды он сам подвинул ногу, чтобы поймать луч солнца. Но в его глазах, когда они теряли рассеянность и на миг фокусировались, жила бездонная печаль и какое-то чувство вины, как ржавчина, разъедающая душу изнутри. Целитель Ван понимал. Настало время осторожно прикоснуться к ране.

Он выбрал момент, когда Синь Хуа сидел, прислонившись к подушкам. Его взгляд был направлен в окно, на колышущиеся ветви бамбука. Мужчина сел на свою скамеечку, не напротив, а чуть сбоку.

— Ваше Высочество... — он начал тихо, его голос был похож на шорох тех самых бамбуковых листьев. — Боль, что вы несете... она тяжелее горы. Чувство, что земля ушла из-под ног, что будущее, каким вы его видели, рассыпалось в прах... И вина. — Он сделал паузу, наблюдая за профилем Принца. Бровь дрогнула едва заметно. — Вина за то, что дышите, когда дыхание другого... прервалось навсегда. Вина за то, что не предотвратили... не увидели... или даже... за то, что когда-то чувствовали что-то к тому, кто нанес удар.

Слова повисли в воздухе. Синь Хуа не шевельнулся, но его дыхание стало чуть глубже, напряженнее. Он слышал.

— Это чувство... — продолжил целитель Ван, — это частый, почти неизбежный спутник чудовищной потери. Особенно когда смерть приходит от руки того, кого... не ожидаешь.

Он замолчал, давая словам проникнуть глубже. Потом продолжил, но тон его изменился. Стал более спокойным.

— Но давайте, Ваше Высочество, попробуем взглянуть на это не через боль. Кто убил Ци Ланя? Эшэ Лин. Была ли возможность предвидеть именно этот момент предательства? Или действия Эшэ были скрыты до последнего?

Он снова сделал паузу. На лбу Синь Хуа выступила легкая испарина.

— Вы не посылали Ци Ланя на смерть. Вы не контролировали действия вашего старшего брата.

Целитель Ван наклонился чуть вперед. Его слова падали, как капли, выбивающие ложь из камня.

— Ваша жизнь — это не предательство Ци Ланя. Это стечения обстоятельств, удачи или неудачи, но не вашего выбора. Ваша боль... Ваша невыносимая боль, Ваше Высочество, — тут голос целителя смягчился, — это доказательство

вашей братской связи. Если бы вам было все равно, вы бы не страдали. Желание умереть... это не долг перед ним. Вина, которую вы несете... она не ваша по праву. Она принадлежит тому, кто нанес удар.

Целитель Ван замолчал. Синь Хуа закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза. Это была тихая, горькая слеза осознания, пробивающегося сквозь толщу сознания. Исцеление только начиналась, но камень преткновения был сдвинут.

После той тяжелой беседы Синь Хуа снова ушел в себя, но уже по-другому. Не в пустоту, а в глубокие раздумья. Его взгляд стал более сосредоточенным, хотя и не менее печальным. Он начал чуть больше обращать внимание на свое тело, на то, что его окружало. Целитель Ван увидел в этом прогресс и перешел к следующему этапу.

Травма, особенно такая, как предательство и насильственная смерть близкого на глазах, лишает человека веры в то, что он может влиять на свою жизнь. Все рушится по воле других или слепого случая. Синь Хуа чувствовал себя марионеткой. Чтобы выжить не только физически, но и душевно, ему нужно было вернуть крошечное чувство.

Первый значимый прорыв случился неожиданно. Гуай Шао, как обычно, поднес к губам Синь Хуа чашку с теплым настоем женьшеня. И вместо того, чтобы позволить напоить себя, Синь Хуа медленно, неуверенно поднял свою руку. Его пальцы дрожали, но он сам обхватил фарфоровую чашку. И сам поднес ее к губам. Сделал глоток. Поставил обратно на поднос.

Гуай Шао замер. Сердце его бешено заколотилось, но он подавил возглас. Он лишь тихо, с невероятной нежностью в голосе, сказал:

— Вы попили сами. Это... хорошо.

Гуай Шао мельком взглянул на Гуан Фэна. Тот кивнул.

Целитель Ван, узнав об этом, сказал:

— Теперь предложи ему выбор.

На следующий день Гуай Шао подошел с двумя маленькими чашками.

— Принц, сегодня настой. С мятой... или с мелиссой? Мята — свежее, мелисса — мягче. — Он показал обе чашки, поставил их на столик рядом. — Что предпочтете?

Синь Хуа долго смотрел на чашки. Потом его взгляд медленно перешел на Гуай Шао. Впервые за долгое время. Потом он едва заметно кивнул в сторону чашки с мелиссой.

Потом был выбор положения подушки: «Чуть выше? Или так?» Выбор времени проветривания: «Сейчас открыть окно? Или через час?» Выбор фрукта: «Яблоко? Или груша?» Каждый раз — два простых варианта. Никакого давления.

Шел третий месяц. Синь Хуа мог сидеть у окна, смотря в сад. Он ел сам, выбирал, что надеть из предложенного, иногда брал кисточку и проводил линию на холсте, создавая причудливый сине-зеленый узор. Он даже начал произносить короткие слова: «Вода».

«Открой». «Спасибо.» Гуай Шао ловил себя на мысли, что иногда почти улыбается. Но Целитель Ван оставался непоколебимо трезвым.

Однажды после полудня на Синь Хуа нахлынуло. Возможно, запах цветущего жасмина за окном напомнил о чем-то из прошлого. Возможно, просто накопившаяся боль. Он сидел у окна, и вдруг его плечи содрогнулись. Тихие, глухие рыдания вырвались наружу. Слезы текли по бесстрастному лицу. Он снова выглядел потерянным и разбитым.

Гуай Шао метнулся к нему, паника снова сжала сердце.

— Принц! Что случилось? Принц, я...

— Гуай Шао. — Спокойный голос целителя остановил его как стена. Старик вошел неслышно. — Не трогай его. Просто будь рядом.

Он подошел к плачущему Принцу. Сел рядом на пол и затих. Гуай Шао, сжав кулаки, последовал его примеру, сел по другую сторону, стараясь дышать ровно. Слезы длились долго. Потом сменился тихими всхлипами. Потом полной тишиной. Синь Хуа сидел, уставясь в одну точку на полу, опустошенный. Только тогда Целитель Ван заговорил, обращаясь больше к Гуай Шао, но так, чтобы слышал и Принц:

— Вот видишь, Гуай Шао. Это не провал. Раны души, — он посмотрел на Синь Хуа, — заживают не так, как раны тела. Тело сращивает плоть. Душа... она заживает шрамами. И процесс этот долгий, извилистый. Будут дни, когда кажется, что солнце светит ярче. И будут дни, как сегодня, когда боль накатывает с новой силой. И он снова чувствует себя на краю пропасти, или снова уходит в себя, в ту тихую пустыню, где нет чувств. Это часть исцеления. Волны горя. Они будут накатывать. Но с каждым разом... может быть, чуть менее высокие. И он научится... стоять под ними, не ломаясь.

Он повернулся к Синь Хуа, его голос стал мягче:

— Ваше Высочество, это нормально. Чувствовать боль нормально, даже спустя месяцы. Вы не обязаны «взять себя в руки». Вы пережили нечто... нечеловеческое. И это требует времени. Много времени. Года, может быть. Не корите себя за слезы. Они — вода, омывающая рану.

Потом целитель Ван встал и подошел к Гуан Фэну, который мрачно наблюдал за происходящим из угла комнаты.

— И вам, Господин Гуан, нужно понять самое важное, — его голос стал жестче. — Ваша задача — не вытащить его силой из этой трясины горя. Не заставить «вернуться к жизни» по вашему желанию. Ваша задача — быть рядом.

Целитель Ван вздохнул, глядя на Синь Хуа, который теперь смотрел в окно, его лицо было мокрым, но выражение не таким потерянным.

— Помните, — заключил он, — он не хочет страдать. Наша цель — не тащить его за волосы, рискуя сломать шею. Наша цель — протянуть прочную ветку, чтобы он сам, когда наберется хоть немного сил, мог за нее ухватиться и начать выбираться. Шаг за шагом. Очень медленно. Очень осторожно. Это единственный путь.

***

Холодало. Солнце светило ярко, но в тени и по ночам пробирал ледяной ветер. Залатанная одежда Гуай Шао не спасала. Окна зияли дырами, ставни не смыкались. Эшэ Лин понял: или он научится строить, или замерзнет.

Он наблюдал за кленами. Как ветер гнет их ветви, но не ломает. Как они сцеплены. Начал с крыши над своей комнатой. Нашел в пристройке старые, покоробленные доски, прогнившие балки. Оттащил их. Рубил сухостой в ближнем лесу каменным топором, который сам же и обтесал. Но каждая новая балка, вправленная на место прогнившей, была щитом против неба. Забивал щели мхом, смешанным с глиной из ручья. Пальцы, привыкшие к мечу, теперь были грубы, изрезаны, вечно в земле и смоле. Но крыша в его комнате перестала течь.

Потом окна. Выломал остатки разбитых ставней. Натянул на рамы самые прочные, просоленные на ветру шкуры пары пойманных зайцев. Света проникало мало, зато не дуло.

Очаг внутри дома был чернотой. Дымоход был забит. Эшэ рискнул. Разобрал часть завала в дымоходе. Очистил камни от сажи. Первый костер, разведенный внутри, чуть не задохнул его дымом. Но он не отступил. Перекладывал, чистил, подбирал дрова. Остановился на сухих кленовых дровах, они горели ровно и почти бездымно. Когда пламя наконец затанцевало в очищенном очаге, отбрасывая дрожащие тени на стены, Эшэ впервые за долгое время почувствовал нечто, отдаленно напоминающее уют. Хрупкий, дымный, но свой. Он сидел у огня, грея окоченевшие руки, и смотрел, как языки пламени лижут старые камни. Жар проникал глубже солнца, гнал холод из костей. Это было спасение.

Он вырезал из толстой ветки подобие ложки. Сделал таз для стирки. Из гибких корней сплел подобие корзины для сбора трав и ягод. Научился сушить грибы на растянутых у очага веревках.

Заросший сорной травой хаос начал его раздражать. Он взял найденный ржавый серп и начал выкашивать. Обнажились старые камни фундамента. Выкорчевывал особенно назойливые кусты. Складывал камни в груду — может, пригодятся. Появилось подобие порядка. Теперь от крыльца до колодца можно было пройти, не спотыкаясь о заросли крапивы.

Грубая ткань одежды Гуай Шао истрепалась. Эшэ нашел в сундуке, в дальнем углу дома, несколько полуистлевших, но толстых шерстяных одеял. Он выколотил их, выстирал в ледяной воде ручья, высушил на солнце. Потом, используя заостренный осколок кремня как иглу и тонкие, прочные волокна из крапивы как нить, и принялся с трудом шить. Получилось уродливо, стежки кривые, но это были теплые штаны и подобие короткого верхнего халата. Он носил их с каким-то ожесточенным удовлетворением. Его собственные руки сделали это из ничего.

Физически он окреп. Руки стали сильными, ладони грубыми как кора, покрытыми сетью шрамов и мозолей. Лицо потеряло мертвенную бледность, обветрилось, загорело под осенним солнцем. Тени под глазами остались, но взгляд стал другим. Не таким остекленелым. Более внимательным к деталям: к трещине на коре клена, к следу зверя на мягкой земле, к направлению дыма из его трубы.

Он соорудил дверь. Настоящую, пусть и грубую, из скрепленных корнями и смолой досок, с засовом из крепкого сука. Теперь дом запирался изнутри.

Однажды, роясь в развалинах пристройки в поисках еще досок, он нашел чудом уцелевший инструмент. Это была старая, кривая, но целая железная мотыга. Она была покрыта ржавчиной, но металл под ней был крепок. Он отчищал ее часами песком и золой, потом оттачивал о камень. Теперь копать огород стало легче.

Но память не отпускала. Особенно по ночам. Костер в очаге потрескивал, тени плясали на стенах, и вдруг раздался скрип цепи. Смех Синь Хуа, полный ненависти и боли. Предсмертный хрип Ци Ланя. Он просыпался в холодном поту, сердце колотилось как бешеное. Рука инстинктивно хваталась за заточенную палку, всегда лежащую рядом. Он вслушивался в тишину. Только ветер в кленах. Только его собственное дыхание. Он подходил к окну, смотрел на алые листья, черные на фоне звездного неба. Вина содеянного давила на плечи. Синь Хуа никогда не простит.

Осень была на пике. Клены горели неистовым багрянцем, а потом начали ронять листья. Алый дождь. Он засыпал двор, крыльцо, пробивался сквозь щели в дом. Эшэ не боролся с ним. Он сгребал листья в кучи у стен дома, как дополнительную защиту от холода. Нашел применение и внутри. Набивал ими мешки из грубой ткани, сшитые из остатков одеял, и подкладывал под свою постель из мха.

Он научился многому. Плести из лыка сети для ловли рыбы в небольшом лесном озере в получасе ходьбы. Ставить силки на мелкую дичь. Сушить мясо тонкими полосками над очагом. Солить его в выдолбленной колоде из толстого бревна, используя соль, которую нашел в забытом углу пристройки. Делать закваску из диких яблок и муки, смолотой на плоских камнях из найденного в поле овса.

В сундуке появились запасы. Это были связки сушеных грибов, мешочек с орехами, еще один с сушеными ягодами, бережно завернутые в большие листья куски вяленого мяса. Он отремонтировал еще одну комнату — рядом со своей. Вынес весь хлам, почистил, забыл мхом щели. Туда перетащил сундук с припасами и сложил запас дров.

Пока алым кленам было суждено ронять листву, он цеплялся за опору, день за днем, шаг за шагом, возвращая себе право просто быть.

Тлеющий фитиль познаёт ветер, но пепел ещё не пахнет дождём. (余烬未散时，灯芯识风，灰不识雨。）

Зал Предков клана «Ланьтянь Ци», утопавший в аромате сандала и старого дерева, обычно навевал благоговейный трепет. Сегодня же тяжёлые свитки шёлковых «чжуанцзы» на стенах казались поглощающими свет. Молодой адепт низко поклонился перед возвышением, где восседал глава Ци. Его лицо было бледное, а руки слегка дрожали.

— Господин, у меня дурные известия.

Лицо Ци Суйхэ не изменилось. Оно вообще редко менялось. Юноша за год службы видел на нём ровно три выражения: «докладывай», «пошёл вон» и «я ещё не решил, убить тебя или помиловать, поэтому стой и жди». Сейчас было третье. Адепт знал этот нюанс — уголок рта, опущенный на волосок ниже обычного, — и мысленно уже прощался с внутренними органами.

Рука Ци Суйхэ потянулась к кинжалу.

Клинок лежал на столе плашмя. Он не был украшен. Простая рукоять, обмотанная вываренным в дубильном растворе шнуром. Шнур этот когда-то был алым, теперь же цвет его напоминал запёкшуюся на бинтах сукровицу.

Глава Ци прижал подушечки пальцев к острию, так, как прижимают к виску серебряную монету, когда надеются унять жар. Металл, увы, не охлаждал. Он был комнатной температуры, словно перестоявшее на солнце масло.

— ...

Адепт сглотнул комок страха, застрявший в горле, и продолжил. Его слова были торопливы, словно он боялся, что голос его предательски дрогнет. Или из-за дурных вестей его убьют прямо на месте.

— Господин, за последнее время мы получаем тревожные вести со всех уголков земель, что происходят странные вещи.

Глава Ци наклонился вперед. Его фигура излучала нетерпение:

— Что конкретно?

— Война между кланами вспыхивает сама собой, — выпалил адепт, — словно сухая трава от случайной искры. Воины сходят с ума. Убивают, даже союзников. Без разбора, без причины! Год назад было всего несколько случаев. Потом наступило затишье.

Ци Суйхэ фыркнул. Его гнев начал клокотать под поверхностью спокойствия:

— Что же в этом необычного? Воины между кланами были всегда. Опять что-то не поделили.

— Господин глава, конечно, прав, — поспешил согласиться адепт, — но сейчас война вспыхивает буквально то там, то тут, как ядовитые грибы после ливня. И самое странное, что может произойти буквально не из-за чего-то. Ни оскорблений, ни спорных земель, лишь внезапная ярость! За этот месяц исчезло двенадцать кланов.

Ци Суйхэ смотрел сквозь адепта, куда-то за его плечо, в глубь зала, где на стене висел свиток с картой земель. Тушь на свитке когда-то легла ровно, но теперь, в дрожащем свете масляной лампы, линии казались извилинами на срезе древесного гриб-трутовика.

— Что ты предлагаешь?

Этот вопрос был похож на палочку для еды, которую надломили, но не сломали до конца. Она держится на волокне. Висит. И каждый, кто сидит за столом, знает, что палочка треснет, но не знает, когда именно — сейчас, или через мгновение, когда её случайно заденут локтем. Адепт молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы проглотить слюну.

— Я... — Он замялся, ища безопасные слова. — Может, стоит выяснить, из-за чего всё это... Истоки этой слепой ярости...

Как молния, ударившая в сухое дерево, Ци Суйхэ внезапно стукнул по столу ладонью. Громкий звук эхом разнесся по залу, заставив адепта вздрогнуть:

— Выяснять? Ты сам сказал — нет причины! На что тратить силы клана? На ловлю ветра и тени?

Адепт сглотнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Он не стал напоминать, что их собственный клановый девиз, вырезанный на арке главных ворот, гласил: «Познавший ветер познает судьбу». Он вообще много чего не стал напоминать, потому что одной из важнейших добродетелей адепта клана «Ланьтянь Ци» было умение вовремя заткнуться. Эту добродетель не преподавали. Ей обучались на практике через выживание.

Он опустил взгляд, не смея встречать гнев Ци Суйхэ. В зале повисла тяжёлая пауза. Когда Глава Ци вновь изрёк слова, голос его походил на шелест высохших листьев утун у осеннего пруда:

—...О моём брате нет вестей?

Этот вопрос повторялся с регулярностью, которой позавидовали бы водяные часы. Он спрашивал о нём раз в день, иногда дважды. Иногда посреди ночи мужчина вызывал дежурного. И смотрел на него так, будто тот лично спрятал Ци Ланя в рукаве и не сознаётся.

— Нет, Глава Ци, — ответил адепт тихо, почти шепотом. — Наши люди объездили все города на расстоянии двухста ли. Никто ничего не видел и не слышал.

Ярость, смешанная с отчаянием, вспыхнула в глазах Ци Суйхэ ещё сильнее. Он вскочил, его тень легла на стены:

— Так объездийте дальние! А не слухи мне про войны рассказывайте! Ищите! Везде!

«Везде» — это очень дорогое слово. Оно стоит денег, людей, времени и подмёток.

— Да, Господин!

Адепт, почувствовав, как будто с него сняли кожу. Он поспешно поклонился и, чуть не спотыкаясь, удалился, оставив главу клана одного в зале, погружающемся во мрак, где его гнев тлел, как не потушенный уголек.

Ци Суйхэ стоял, и ему казалось, что тишина пахнет корнем дягиля. Тем самым, который его мать заваривала от «мутной крови». Только теперь «мутной» была сама судьба клана, а заваривать её было некому.

С этого разговора прошло не так много времени.

Города, некогда кипевшие жизнью, шумными рынками, ароматами пекарен, смехом детей во дворах, теперь взвыли, захлебываясь в нашествии нечести. Декабрьский воздух, пропитанный сладковатой вонью разложения гарью руин, обжигал легкие. Улицы, украшенные остатками праздничных фонарей опустели. Тени скользили в переулках, слишком быстро, чтобы быть человеческими.

Благородные заклинатели, чьи руки еще помнили нежность прикосновений к любимым цветам, теперь были покрыты грязью и запекшейся кровью. Они сдерживали натиск, вычерчивая в воздухе дрожащие печати света. Их голоса, некогда звучавшие властно на советах, теперь хрипели от усталости и отчаяния.

Но эти твари... они были коварны, как ржавчина, разъедающая сталь. Они научились превращаться в людей. Прятались в руинах домов, которые когда-то охраняли, маскировались под перемазанных грязью беженцев, под стариков с пустыми глазами, под плачущих детей.

Превращаться в людей сложнее, чем кажется. Главная проблема не в лице, не в голосе, не в походке. Главная проблема — в неловких паузах. Люди делают много странных вещей между делом: почёсывают нос, поправляют волосы, облизывают губы перед тем, как что-то сказать. Твари это упускали. Они стояли слишком ровно. Смотрели слишком пристально. Молчали тогда, когда нормальный человек обязательно бы кашлянул или шмыгнул носом.

Один старый заклинатель — из тех, что пережили три войны и один мор, — говаривал: «Не смотри на лицо. Смотри, что человек делает, когда думает, что на него никто не смотрит. Если ничего — беги».

Говорили, что одна тварь проходила в облике деревенского дурачка почти месяц, и никто ничего не заподозрил, пока она не забыла, что люди моргают. Сидела на скомейке, смотрела на закат, и глаза её были сухи, как речная галька, которую ни разу не накрыло волной.

Люди, оглушенные грохотом рушащихся стен и предсмертными криками соседей, взвыли от таких напастей. Они жили в сырых подвалах, где плесень цвела ядовитыми узорами, чердаков, где витал призрачный запах прелого сена. Доверие, та тонкая нить, что связывала их, истончилось до предела и рвалось с каждым новым предательством существа, принявшего чужой облик.

— Господин, клан Су сегодня был уничтожен, вчера клан Цзин. Нам нужно укреплять свои позиции, иначе мы не выстоим.

Весть ударила в зал совета, как нож, брошенный в тишину. Адепт стоял, согнувшись и тяжело сглатывая. Его одежда пропахла дымом. Ци Суйхэ смотрел на карту. И в его сознании всплыла совершенно неуместная картина: повар на кухне, который щипцами вынимает из кипящего котла переваренные кости. Клан Су. Клан Цзин. Вынули. Бульон продолжает кипеть, но в нём всё меньше навара. Скоро пойдут «синие» кланы, потом «зелёные», а следом и их собственный, цвета небесной синевы — выкипит до белесой мути. Не от вторжения — от того, что кто-то выкрутил огонь под очагом до предела и ушёл, забыв закрыть заслонку.

Лицо, обычно непроницаемое, как горная гряда, дрогнуло. Глаза, глубоко посаженные, почернели. Он впился взглядом в человека, будто пытаясь найти ложь в его словах, спасительную трещину в ужасной правде.

— Ты учить меня дерзаешь?! Мне не нужны твои наставления! Приказывай готовить запасы. Уходим к подножью гор. Там будем держать оборону. Пусть эти немые твари осаждают нас. Хоть десять лет, хоть сто!

Его голос сорвался. Он вскочил, опрокинув кресло с грохотом. Кулак обрушился на дубовый стол. Дорогая древесина треснула с сухим, болезненным звуком. В его словах «хоть годами» слышалось не спокойствие, а глухое отрицание немыслимой перспективы вечной осады в каменной ловушке.

Старый советник медленно перебирал края рукавов. Эту привычку он приобрёл ещё в молодости, когда помогал писцу переписывать «Книгу Перемен» и всё думал, как выглядит процесс гадания на тысячелистнике изнутри — не со стороны предсказания, а со стороны самого стебля. Сейчас он чувствовал себя этим стеблем. Его согнули, но не сломали.

«Глава подобен человеку, который зажёг курительную свечу и не заметил, что тлеет не фитиль, а скатерть».

Но вслух сказать этого не мог. Слова застряли, как рыбья кость, не та, что удаляют уксусом, а та, что остаётся в горле навсегда и напоминает о себе только при глотании.

***

В восточных покоях «Дунгун» Наследного принца стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем водяных часов «лоухэ».

Воздух в покоях расслоился, как отстоявшаяся вода в чане для замачивания риса. Верхний слой ещё держал слабый аромат сушёной хризантемы — той, что служанки рассыпали по шёлковым мешочкам месяц назад. Нижний был густым, застойным: лекарственный отвар, выдохшийся за день, скисший пот на простынях, и ещё что-то — запах долгой неподвижности.

Сумрак раннего вечера закрадывался в углы. И сам Гуай Шао казался лишь еще одной тенью среди теней, застывшей у высокого окна, смотрящей в пустоту застывшего каменного сада. Его плечи были напряжены.

— Ты сегодня совсем не ел. Я принёс тебе сладости. — Раздался голос из-за спины Гуай Шао.

Гуай Шао резко обернулся, на миг застыв. Его глаза, обычно такие проницательные, сейчас были широко раскрыты от неожиданности. В них мелькнул смутный проблеск чего-то живого, тут же погасший, как искра в пепле. Взгляд упал на нефритовую шкатулку «тяньцзин» небесного цвета в руках Гуан Фэна, от которой исходил сладкий аромат мёда и клейкого риса.

— Это няньгао? — Голос Гуай Шао прозвучал приглушенно, словно доносясь издалека, сквозь толщу воды. В нем смешались усталость и капелька детского недоумения.

— Я подумал, что они тебе могут понравятся. Принцу взял османтусовые пирожные гуйхуагао с рынка. — Гуан Фэн сделал шаг вперед, протягивая коробочку.

Его собственное лицо было озабоченным. Тень тревоги лежала в уголках губ. Он старался казаться спокойным, но пальцы слегка постукивали по лаку. Сладкий аромат клейкого риса и тростникового сахара казался чужеродной нотой в этой холодной, пропитанной тревогой атмосфере.

— Спасибо.

Гуай Шао взял коробочку. Он провёл ногтем вдоль трещинки на крышке. Ноготь зацепился, издал тихий цокающий звук. Юноша замер, прислушиваясь к этому звуку, будто тот мог сказать ему что-то важное. В наступившей тишине напряжение висело почти осязаемо. Гуан Фэн, словно не в силах больше выносить этот гнетущий покой, нарушил его. Его голос прозвучал чуть громче, чем было нужно.

— Об Эшэ ничего не слышно. — Он отвернулся, делая вид, что разглядывает узор. — Альянс, на удивление, тоже молчит. Тишина после бури.

— А Владыка?

— Князь Пустоши после побега был в ярости. — Гуан Фэн обернулся, лицо его стало суровым. — Сейчас ежедневно отправляет людей на его поиски. Сети раскинуты широко и мелко. Скорей всего он в мире смертных.

Гуан Фэн взглянул в окно, в сгущающиеся сумерки, словно пытаясь разглядеть в них угрозу. Голос его понизился до шепота, окрашенного мрачным предчувствием:

— Будем надеяться, что его не найдут...

Гуай Шао ничего не ответил. Он открыл шкатулку. Пирожные лежали ровным рядом из пяти штук. От них поднимался слабый парок. Он смотрел на этот пар и думал о том, что тепло уходит из всего: из пирожных, из голоса Гуан Фэна, из его собственных пальцев. И где-то там, в мире смертных, — может быть, и из Эшэ Лина.

Он взял одно пирожное, надкусил. Оно было сладким. Неприлично сладким. Таким сладким, что защипало в носу. Но и эта сладость вскоре пропала. Он жевал и не чувствовал вкуса — только текстуру, зернистую, рассыпчатую, как сухая земля на могильном холмике, которую пробуешь языком по глупой детской привычке.

— Да...

Слова Гуан Фэна были полной правдой. Князь Пустоши действительно был взбешён. И каждый день плохие вести омрачняли его сердце.

Холодный мрак тронного зала, казалось, впитал сам свет, оставляя лишь смутные очертания колонн, уходящих в непроглядную высь. За столом сидела массивная фигура.

— Вэй Инцзы, — начал Князь Пустоши. — Доклад за сегодняшний день.

Из сгустившейся тени у подножия трона вышла девушка. Вэй Инцзы склонила голову. Ее черные одежды сливались с полумраком, лишь бледное лицо мерцало на фоне зала.

— Да, господин. Эшэ Лин так и не найден, — в этих словах повисла тяжесть неудачи, но она продолжила, стараясь влить в голос ноту уверенности, — но у меня для вас есть другие новости.

Тень на лице мужчины, кажется, сдвинулась.

— Скорей всего в ближайшее время у нас будут перебои с поставками рабов, — Вэй Инцзы сделала едва заметную паузу, чувствуя, как холодный взгляд повелителя нагоняет ее. — На земле поднялась смута.

Князь Пустоши медленно сомкнул пальцы на подлокотнике трона. Пальцы сомкнулись не полностью. Между указательным и средним остался зазор — примерно в толщину бамбуковой палочки для письма. Эта щель была единственным, что выдавало в Князе Пустоши не просто повелителя, а бывшего каллиграфа. Того, кто когда-то, в другой жизни, выводил кистью «вечную печаль» на рисовой бумаге и знал, что сила мазка — не в нажиме, а в паузе между нажимами.

— Что именно?

— Нечесть взбесилась, — прошептала Вэй Инцзы. — Идут ожесточённые бои с заклинательским миром. Война, что разлилась по земле как черная вода.

Она запнулась, подбирая слово. Сравнение с водой было неточным. Вода разливается и уходит, оставляя ил, из которого потом прорастает рис. Эта война была больше похожа на сухую гниль в стропилах: снаружи дом стоит, балки держат, а внутри — труха. Дунь — и провалится крыша. Но она не стала поправлять себя. Князь Пустоши не любил, когда подчинённые исправляли собственные метафоры.

— Кто стоит во главе? — Голос Владыки был ровен.

— Пока не удалось выяснить, — призналась она. — Альянс отрицает свою причастность. — Ее взгляд стал осторожным, изучающим лицо повелителя. — При нападениях участвуют крайне разные демоны от низшего до высшего ранга.

Князь Пустоши откинулся на спинку трона. Он устал. Но усталость повелителя — это не та усталость, которую можно показать. Это усталость, которую носишь под языком, как горькую пилюлю. Не глотаешь — терпишь. И говоришь ровным голосом о поставках рабов, о войне на земле, о пропавшем сыне, а пилюля всё тает и тает, и горечь заполняет рот, но ты продолжаешь говорить, потому что если замолчишь — все услышат вкус.

— Герцоги?

— Герцоги не покидали своих земель Пустоши, — Вэй Инцзы ответила быстро, словно отгоняя незримую угрозу. — Никаких слухов так же нет.

Наступила пауза. Когда Князь Пустоши заговорил снова, в его голосе появилась несвойственная ему тень чего-то, похожего на заботу, тщательно скрытую за привычной твердостью.

— Как мой сын?

Вопрос о сыне всегда застревал у него в горле чуть дольше, чем другие вопросы. Не потому что он боялся услышать ответ. Бояться Князь Пустоши разучился тогда же, когда разучился спать без оружия под подушкой. Нет. Этот вопрос имел другую плотность. Он был как глоток густого отвара, который пьют при простуде: горький, обволакивающий, оставляющий плёнку на нёбе. Мужчина делал этот глоток раз в день — всегда в один и тот же час, всегда одним и тем же тоном. Он знал, что если хоть раз изменит интонацию, то даст трещину. А трещина в нём была непозволительной роскошью.

— Восстановление Наследного Принца идёт медленно, — ответила Вэй Инцзы, выбирая слова с осторожностью ловца бабочек с опаленными крыльями. — Но он уже может сам ходить, — добавила она, и в голосе прозвучала слабая надежда, тут же погашенная следующим наблюдением: — хотя общается с кем-то крайне мало.

— Хорошо. Продолжайте поиски Второго Принца, — его голос стал резким. — И выясните, кто стоит за всем на земле. Кто затеял всё это. Вечером приходи на совет.

— Да, Господин, — Вэй Инцзы склонилась в глубоком, почтительном поклоне.

И прежде чем эхо ее слов успело растаять в холодном воздухе, ее фигура задрожала, стала мутной, как дым, и растворилась в тенях дворца, исчезнув бесследно. Лишь легкое движение мрака у подножия трона выдавало ее уход.

Мы ищем врага снаружи, а нож лежит в нашей колыбели. (向外寻敌时，刀在襁褓中。）

Вечером Князь Пустоши собрал совет. Он заговорил не сразу.

— Докладывайте по порядку. Что происходит на земле, и почему я узнаю об этом не от вас?

Генерал Юэ чуть повела плечом. Движение было едва заметным.

— Демоны на земле активизировались. Масштаб активизации — беспрецедентный. Мы фиксируем столкновения в семи регионах из двенадцати. Нападения нескоординированы, но имеют общую черту.

— Какую? — Князь Пустоши смотрел на неё в упор.

— Отсутствие требований, — ответила Генирал Юэ. — Демоны нападают на заклинательские кланы и не выдвигают условий. Никто не требует выкупа, никто не объявляет ультиматумов, никто не провозглашает себя новым владыкой. Они просто убивают. И уходят. Иногда — забирают тела. Иногда — оставляют.

— И что это значит? — спросил генерал Ши, хотя вопрос был адресован явно не ему. Девушка ответила, не глядя на него:

— Это значит, что у них нет политической цели. Или есть, но она не озвучивается. Или они действуют не по своей воле.

Князь Пустоши медленно провёл большим пальцем по подлокотнику — туда-сюда, как гладят ворс на бархате.

— «Не по своей воле»...

Генерал Юэ на мгновение задержала дыхание. Она знала, что следующие её слова могут быть восприняты как домысел, а домыслы Владыка не любил. Но она также знала, что умалчивать о домыслах, которые имеют под собой основание, он не любил ещё больше.

— Я не могу утверждать, — начала она осторожно, — но характер атак указывает на внешнее воздействие. Демоны низшего ранга не способны к организованным действиям без принуждения. Демоны среднего ранга — способны, но не заинтересованы: у них свои территории, свои источники силы, свои вассалы. Зачем им война с заклинателями? Это затратно и рискованно. Демоны высшего ранга могли бы возглавить такое, но...

— Но?

— Но герцоги находятся в своих владениях. Я проверяла. Лично. Дважды. Их границы опечатаны, воздух стоит, связь не проходит.

— Чего тогда хотят эти черви?

Генерал Юэ развела руками. Это был жест, который она позволяла себе крайне редко, потому что он означал признание собственного бессилия. Ладони её были сухи и бледны. Она не любила солнце и проводила большую часть времени в подземных залах Разведывательного Крыла, где даже свечи горели как-то неохотно.

— Этого я не знаю. Но если бы я была герцогом, я бы не запиралась в своих землях просто так. Я бы запиралась, если бы знала, что грядёт нечто, что может смести даже меня. Или если бы сама готовила это «нечто» и не хотела, чтобы мне помешали.

В разговор вступил генерал Ши. Он подался вперёд, и его начищенные сапоги скрипнули под столом.

— Владыка, разрешите заметить. Если герцоги — или кто-то из них — действительно стоят за этим, то почему они действуют через низших демонов? Почему не используют собственные силы? У них достаточно ресурсов, чтобы раздавить заклинательские кланы без всяких уловок.

Князь Пустоши перевёл взгляд на него. Генерал Ши выдержал этот взгляд. Надо отдать ему должное, он вообще хорошо держал взгляд, возможно, потому что не до конца осознавал, кто перед ним сидит. Или осознавал, но считал, что честность — лучшая защита. В Пустоши это было опасным заблуждением, но пока он был жив, а значит — либо его заблуждение работало, либо Владыка просто не находил времени его развеять.

— Именно поэтому, — сказал мужчина медленно, — я склоняюсь к тому, что герцоги здесь ни при чём.

Генерал Ши моргнул:

— Но вы же сами спросили...

— Я спросил, — перебил его Князь Пустоши, — потому что хочу исключить очевидное. Если герцоги сидят по норам, значит, либо они боятся, либо выжидают, либо им нет дела. В любом случае — они не действуют. А раз не действуют они, значит, действует кто-то другой. Кто-то, кто способен поднять демонов, не носящих опознавательных знаков. Кто-то, кто не оставляет следов. Кто-то, кого моя разведка не может вычислить уже которую неделю. — Он перевёл взгляд на генерала Юэ: — Кстати, сколько именно недель?

Генерал Юэ ответила без запинки — она ждала этого вопроса:

— Первые столкновения были зафиксированы пятьдесят пять недель назад. Оно произошло в восточных предгорьях, клан Фэй. Тогда это сочли локальным конфликтом. Клан Фэй славился тем, что ссорился со всеми соседями по очереди, иногда — с несколькими одновременно. Никто не придал значения. Через неделю был уничтожен клан Хуан на севере. Ещё через три дня — клан Линь. Но это не ударило по поставкам рабов, поэтому... Поэтому мы не сочли нужным беспокоить владыку. Сейчас же война идет повсеместно.

— Не сочли нужным? — голос Князя Пустоши стал тише, и это был плохой знак.

— Между этими событиями не было видимой связи, — ответила генерал Юэ ровно. — Клан Фэй уничтожен людьми в масках. Клан Хуан — демонами. Клан Линь — вообще неизвестно кем, потому что от него не осталось ни тел, ни построек, ни следов заклинаний. Только выжженная земля. Мы не могли сопоставить эти случаи, пока...

— То есть пока кланы не начали падать один за другим, — уточнил Владыка.

— Да... Да, мой господин.

— И сколько их теперь? Павших?

Юэ бросила короткий взгляд на генерала Цан Жу. Тот молча вынул из рукава сложенный лист бумаги и положил на стол. Бумага была серой, дешёвой — из тех, что используют для черновиков. Цан Жу никогда не тратил дорогую бумагу на доклады, которые, как он говорил, «всё равно сожгут или опровергнут». Он развернул лист и зачитал:

— Четырнадцать кланов уничтожены полностью. Девять — находятся в осаде и, по нашим оценкам, не продержатся дольше месяца. Ещё двадцать три клана объявили мобилизацию и стягивают силы к родовым поместьям. Торговля между регионами практически остановлена. Поставки рабов сократились на сорок процентов. Если тенденция сохранится, через полгода мы недосчитаемся половины всех заклинательских кланов в известных нам землях.

В зале повисла тишина. Князь Пустоши смотрел на разложенные цифры, и что-то в его лице неуловимо менялось.

— Сорок процентов рабов, — повторил он задумчиво. — Это много. Это очень много. Пустошь живёт рабами. Без рабов не работают рудники. Без рудников не выплавляется металл. Без металла не куётся оружие. Без оружия мы не воюем. А без войны...

Он не закончил. Ему не нужно было заканчивать.

Генерал Ши вежливо кашлянул в кулак

— Мой господин, позвольте вопрос.

— Говори.

— Если мы не знаем, кто стоит за нападениями, и не можем определить их мотив... может быть, нам стоит вмешаться напрямую? Отправить войска на землю и взять ситуацию под контроль? Пока заклинательские кланы ещё живы и могут быть полезны?

Генерал Юэ издала звук — что-то среднее между смешком и вздохом. Генерал Ши покосился на неё с плохо скрываемым раздражением:

— Я сказал что-то смешное?

— Нет, — ответила Юэ Нян. — Вы сказали что-то опасное. Отправить войска на землю — значит оставить Пустошь без защиты. У нас достаточно сил, чтобы держать границы здесь, но недостаточно, чтобы вести войну на два фронта — здесь и там. Если мы выведем войска, кто-то может решить, что настал удобный момент ударить по самой Пустоши.

— Кто? — спросил генерал Ши. — Герцоги? Вы же сами сказали, что они сидят по норам. К тому же, разве осмелиться они пойти против Владыки?

— Герцоги — да. Но есть и другие. Всегда есть «другие». Пустошь велика, и не все, кто в ней живёт, присягали Владыке. Вы сами знаете это не хуже меня, генерал Ши. Альянс до сих пор кипит из-за смерти Принцессы. Это отличный шанс для мести.

Генерал Ши замолчал. Князь Пустоши перевёл взгляд на Цан Жу. Тот всё ещё держал лист с цифрами, но не смотрел в него.

— Что скажешь? — спросил Князь Пустоши. — Ты молчишь. Это не похоже на тебя.

Цан Жу сложил лист и убрал обратно в рукав. Движение было таким плавным, что напоминало фокус. Казалось, бумага просто исчезла, растворилась в складках одежды.

— Я считаю, — сказал он негромко, — что мы имеем дело с силой, которая хочет, чтобы мы вмешались. Силой, которая провоцирует не только заклинательские кланы, но и нас. Которая хочет, чтобы мы вывели войска. Которая ждёт именно этого.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что демоны не носят опознавательных знаков. Это первое. Потому что нападения нескоординированы, но подчиняются единому ритму — это второе. И потому что никто не требует выкупа, не провозглашает целей, не оставляет посланий — это третье. Тот, кто стоит за этим, не хочет, чтобы его нашли. Но он хочет, чтобы его заметили. Это разница.

Князь Пустоши чуть склонил голову набок. Жест был почти птичьим — так ворон разглядывает блестящий предмет, прикидывая, можно ли его утащить в гнездо.

— Продолжай.

— Если бы я хотел уничтожить заклинательские кланы, я бы действовал иначе. Я бы нанёс один массированный удар по ключевым точкам — и закончил бы всё за месяц. Но тот, кто это делает, растягивает процесс. Он даёт кланам время осознать угрозу, объединиться, подготовиться. Он не убивает их сразу. Он держит их в страхе. А страх — это ресурс. Страх заставляет принимать неверные решения. Страх заставляет выводить войска. Страх заставляет оставлять границы без защиты.

Цан Жу замолчал. В зале снова стало тихо. Князь Пустоши откинулся на спинку трона и прикрыл глаза. Со стороны могло показаться, что он устал или задремал.

Прошло около минуты. Потом ещё одна. Генерал Ши переступил с ноги на ногу и тут же замер, поймав предостерегающий взгляд генерала Юэ. Цан Жу сидел неподвижно. И даже его дыхание, казалось, замедлилось до минимума. Он всегда экономил даже воздух.

Наконец мужчина открыл глаза.

— Итак, — произнёс он, и голос его звучал почти буднично, — мы имеем невидимого врага, который поднимает демонов без опознавательных знаков. Мы имеем четырнадцать уничтоженных кланов и сорок процентов потерь в поставках рабов. Мы имеем герцогов, которые заперлись в своих владениях и не подают признаков жизни. Также Альянс, который отрицает свою причастность — что, кстати, само по себе подозрительно, потому что Альянс обычно отрицает всё, включая собственное существование. И мы имеем совет, в котором мой начальник разведки говорит, что не может ничего выяснить. Мой начальник снабжения говорит, что цифры катастрофические, а другой предлагает вывести войска и оставить Пустошь без защиты.

Он обвёл присутствующих взглядом. Генерал Ши отвёл глаза первым. Юэ Нян выдержала, но её плечи чуть напряглись. Цан Жу просто ждал продолжения.

— Я недоволен, — сказал Князь Пустоши. — Я очень недоволен.

Он произнёс это тем же тоном, каким мог бы сказать: «Сегодня хорошая погода». Но от этого тона у генерала Ши по спине пробежал холодок, а Юэ Нян мысленно попрощалась с парой своих подчинённых — тех, что отвечали за сводки с земли. Цан Жу остался безучастен. Он знал, что его цифры верны, а за верные цифры в Пустоши не казнили.

— Я хочу, — продолжал Владыка, — чтобы к концу этой недели у меня на столе лежал полный список всех демонов, замеченных в нападениях, с указанием их ранга, вида, примерного возраста и территориальной принадлежности. Если у них нет опознавательных знаков — найдите другие способы их опознать. Шрамы. Особенности речи. Характер повреждений, которые они наносят. Запах. Демоны всегда пахнут чем-то. Если они не носят знамён, это ещё не значит, что они невидимы.

Генерал Юэ кивнула. Она уже мысленно составляла список заданий для своих разведчиков.

— Кроме того, — Князь Пустоши перевёл взгляд на генерала Ши, — я хочу, чтобы ты усилил патрули на границах с землёй. Не для вторжения — для наблюдения. Если кто-то пытается выманить нас из Пустоши, мы должны знать, кто именно и какими силами он располагает. Никаких активных действий без моего прямого приказа. Только наблюдение. Понял?

— Да, мой господин, — ответил генерал Ши и, помедлив, добавил: — А если наблюдатели заметят что-то... подозрительное?

— Тогда пусть немедленно докладывают. И пусть не геройствуют. Мне не нужны мёртвые наблюдатели. Мне нужны живые. Мёртвые не рассказывают, что они видели.

Генерал Ши кивнул. Он уже прикидывал, сколько дополнительных постов нужно выставить и кого из командиров можно отправить на границу, не ослабляя внутреннее оцепление.

— И наконец, — мужчина посмотрел на Цан Жу, — ты подготовишь мне расчёты. Что будет, если поставки рабов сократятся не на сорок процентов, а на шестьдесят? На восемьдесят? Что будет, если они прекратятся совсем? Какие ресурсы у нас есть, какие можно накопить, какие можно заменить, а какие — нельзя. Я хочу видеть наихудший сценарий. Я хочу знать, сколько у нас времени до того, как Пустошь начнёт жрать саму себя.

— Будет сделано, — ответил Цан Жу. Он уже знал ответы на половину этих вопросов, но предпочёл промолчать. Хороший начальник снабжения никогда не говорит раньше времени. Он ждёт, когда его спросят. А потом даёт цифры, которые уже никому не нравятся, но которые уже никому не оспорить.

Мужчина поднялся. Совет был окончен — это понимали все, даже генерал Ши, который не всегда понимал намёки, но ритуал завершения совещания знал назубок. Все встали. Поклонились. Князь Пустоши ответил едва заметным кивком и направился к выходу.

Он уже взялся за ручку двери, когда генерал Юэ негромко окликнула его:

— Мой господин.

Он обернулся. Лицо его было непроницаемо.

— Есть ещё кое-что. Я не стала докладывать на совете, потому что это не подтверждённая информация. Скорее... слух.

— Слухи — это тоже информация. Говори.

Генерал Юэ на мгновение замялась. Это было настолько не похоже на неё, что даже Цан Жу приподнял бровь, что для него было равносильно бурному проявлению эмоций.

— Среди демонов, участвующих в нападениях, — начала Юэ, тщательно подбирая слова, — есть те, кто говорит на языке Пустоши. Не на общем наречии смертных, а именно на нашем. На диалекте Нижних Пещер. Который знают только те, кто родился здесь и прожил здесь не меньше века.

Князь Пустоши замер. Его пальцы, сжимавшие ручку двери, побелели.

— Ты хочешь сказать...

— Среди нападающих есть демоны из Пустоши. Не из владений герцогов. Из наших земель. Это может ничего не значить. А может значить всё.

Мужчина стоял неподвижно. Молчание длилось долго. Так долго, что генерал Юэ уже начала прикидывать, успеет ли она добежать до двери, если он решит, что она сказала лишнее.

Но он не стал её убивать. Он просто отпустил ручку двери и произнёс — тихо, почти шёпотом:

— Выясни. Кто именно. Откуда. Как давно они покинули Пустошь. И кто их завербовал.

— Да, мой господин.

— И Вэй Инцзы, — добавил Князь Пустоши, не оборачиваясь к тени у двери, — ты слышала?

Из тени донёсся тихий ответ:

— Да, господин.

— Проверь по своим каналам. Независимо от генерала Юэ. Я хочу перекрёстное подтверждение.

— Будет исполнено.

Мужчина кивнул — скорее себе, чем кому-то ещё, — и вышел. Тяжёлая дверь закрылась за ним с глухим стуком, от которого по стенам Зала пробежала дрожь.

Генералы остались стоять в тишине. Генерал Ши первым нарушил молчание. Разумеется, он всегда нарушал молчание первым:

— Демоны из Пустоши? На земле? Но как?

— Вот именно это, — сказала генерал Юэ, поправляя узел на затылке, — нам и предстоит выяснить. И молиться, чтобы ответ нам не понравился. Пошли.

Плач осеннего ручья. (秋溪泣。)

Легкий ветерок, пахнущий увядающими хризантемами и старым деревом, вплыл в покои вместе с Гуай Шао. Он скользнул бесшумно, как тень, окинув взглядом застывшее великолепие комнат, где пыль ложилась на лаковые поверхности тонким, серебристым слоем. Эта пыль появлялась каждый день, сколько бы слуги ни протирали резные панели и нефритовые безделушки. Гуай Шао заметил её ещё в первый свой визит. И с тех пор не мог не замечать, как она копится снова и снова, отмечая течение времени точнее, чем водяные часы «лоухэ» в углу.

— Говорят, что после сегодняшнего совета Владыка запретил покидать всем демонам земли Пустоши.

Голос Гуай Шао прозвучал сухо. Он не смотрел на Гуан Фэна, разглядывая пылинки, танцующие в лунном луче.

— Запретил? — Гуан Фэн, стоявший у окна, похожий на темный силуэт старой сосны, лишь слегка повернул голову.

Лунный свет выхватывал резкую линию его скулы. За окном простирался каменный сад — безмолвный, застывший, где даже вода в пруду казалась чёрным зеркалом, не отражающим звёзд. Гуан Фэн смотрел в эту черноту уже битый час, пытаясь увидеть в ней ответы, которых не давали ни разведчики, ни собственное чутьё.

— Да, везде стоит охрана. Пройти незамеченным при всём желании невозможно,

Гуай Шао сделал шаг. Его фигура казалась зыбкой в полумраке, будто отражение в треснувшем зеркале. Он говорил без эмоций, но пальцы его правой руки непроизвольно сжимались и разжимались. Привычка, появившаяся после побега Эшэ и с тех пор не отпускавшая. Словно он всё ещё пытался удержать то, что утекло сквозь пальцы.

— Надо выяснить, что случилось.

— От разведчиков нет новостей? — Тихо спросил Гуан Фэн. Он наконец отвернулся от окна, и теперь они стояли друг напротив друга.

— Нет. Они обошли за это время все земли Пустоши. Каждый угол. Каждую трещину в скалах. Каждый заброшенный рудник, где могли бы прятаться беглецы. Ничего. Следов нет вообще. Я думаю, что он всё-таки на земле. — Гуай Шао замолчал. Повисла пауза, в которой было слышно, как где-то в глубине покоев капля воды ударила о каменный пол. — Как Принц?

— Как всегда. — Неожиданно ответил сам Синь Хуа.

Его голос прозвучал откуда-то из глубины покоев. Гуай Шао вздрогнул. Он не ожидал, что Принц здесь, за ширмой, в этой части комнаты, куда не долетал свет фонарей. Он думал, Синь Хуа спит — или делает вид, что спит, что в последнее время было одним и тем же.

Синь Хуа сидел за ширмой из слоновой кости с резными пейзажами Шань-Шуй. Резьба изображала горы, уходящие вершинами в облака, и одинокого путника на мосту через поток. Путник был вырезан так искусно, что, казалось, вот-вот сойдёт с костяной пластины и продолжит свой бесконечный путь. Фигура Принца была едва различима сквозь полупрозрачный шёлк хуаньбо. Это был хрупкий осколок яшмы из Хотана, почти растворившийся в полумраке. Лишь белизна его лица мерцала слабым светом.

— Вы... — Гуай Шао замер.

Его янтарные глаза широко расширились, отражая тусклый свет фонаря за окном. В них мелькнуло что-то трепетное. За те несколько часов, что он не видел Принца, Синь Хуа, казалось, стал ещё тоньше, ещё прозрачнее, если такое вообще было возможно. Гуай Шао почувствовал, как внутри что-то сжалось — то ли жалость, то ли чувство вины, то ли их смесь, которой он не знал названия.

— Хочу в южный сад, — произнес Синь Хуа.

Принц медленно поднялся, движение его было плавным, но источало глубокую усталость. Его одежды из голубого шёлка чоуфу струились по телу, огибая слабые мышцы. Лицо под темно-каштановыми волосами было бледным, почти лишенным крови. Только в глубине глаз, где-то за пеленой усталости, таился уголёк — не погасший, не разгоревшийся, просто ждущий.

— Мы вас проводим. — Гуай Шао склонил голову, смутная тень радости скользнула по его обычно усталому лицу. Хоть что-то. Хоть какое-то желание, хоть какой-то проблеск интереса к внешнему миру. Это уже больше, чем было вчера.

Принц не ответил. Он лишь грустно вздохнул. Вздох этот был тихим, почти неслышным, но в нём поместилось целое море усталости, печали и того, что Синь Хуа никогда не облекал в слова. Юноша стоял, погруженный в свои думы. Тонкие пальцы бессознательно сжимая складку рукава. Шёлк мялся под пальцами. И это было единственным движением, выдававшим внутреннюю бурю.

Тишина сгустилась вновь, наполненная лишь мерцанием пылинок в слабом свете и далеким пением цикад за окном. Цикады эти жили в саду уже второй месяц. Слуги пытались их изгнать, но Синь Хуа запретил. «Они поют», — сказал тогда Принц, и никто не осмелился спорить. С тех пор цикады пели каждую ночь. И их песня стала частью покоев, такой же неотъемлемой, как запах лекарственного отвара и шёпот встревоженных голосов за дверью.

— Можем сходить на речку. Хотите?

Гуан Фэн нарушил молчание. Его голос прозвучал осторожно и мягко. Он знал, что раньше любил Принц. Знал, что они ходили туда с Эшэ, хотя никогда не спрашивал об этом прямо. Знал по обрывкам разговоров, по случайным взглядам, по тому, как Синь Хуа оживлялся, когда речь заходила о воде. И теперь, предлагая речку, он словно протягивал тонкий, дрожащий мостик в прошлое, где Принц ещё улыбался. Он смотрел на юношу, на его тонкую шею, на прозрачность кожи у висков, где бился слабый пульс.

— Да, — ответил Синь Хуа. Это «да» прозвучало так тихо, что Гуан Фэн сначала не поверил своим ушам. Но Принц сказал это. Согласился. Сам.

— Ваше Высочество, уже довольно поздно. Владыка будет недоволен таким поздним визитом. Мы... — Гуай Шао осёкся на полуслове, поймав взгляд Гуан Фэна.

— Тогда сходим утром.

Голос Принца был ровным, но в нём прорезалась нотка, которой оба не слышали уже много дней, — слабый, но безошибочный оттенок твёрдости.

— Хорошо. — Поклонился Гуан Фэн. — Я помогу вам принять ванну.

Ночь прошла тихо. Гуан Фэн остался в покоях Принца, устроившись в кресле у двери. Он больше не доверял ночные дежурства никому, кроме себя. Гуай Шао ушёл к себе, но не спал: сидел у окна, смотрел на луну и думал о том, что утренний поход к реке может обернуться либо первым шагом к исцелению, либо новой раной. Он не знал, каким будет исход, и эта неизвестность грызла его сильнее любой определённости.

В покоях Принца горела всего одна свеча. Гуан Фэн смотрел на её колеблющееся пламя и вспоминал другое пламя — то, что полыхало в тронном зале в день, когда всё рухнуло. Он помнил крики, помнил звон клинков, помнил лицо Владыки, искажённое яростью и болью. И помнил, как Синь Хуа рухнул без сознания, словно кто-то перерезал невидимую нить, державшую его. С тех пор прошло много недель. Принц вставал, ходил, говорил, но в глазах его поселилась такая пустота, что Гуан Фэн иногда боялся в них смотреть.

Свеча догорела до половины. Гуан Фэн не гасил её. Принц не любил полной темноты. Где-то за стеной снова запела цикада, за ней присоеденился сверчок. И под эту монотонную песню Гуан Фэн погрузился в дрёму — поверхностную, сторожкую, из которой его мог вырвать любой шорох.

Утром они встали довольно рано. Час тигра ещё не закончился, небо за окном только начинало сереть, обещая пасмурный, бессолнечный день, а Синь Хуа уже сделал шаг к двери. Он почти не спал. Гуан Фэн слышал, как Принц ворочался за ширмой. Но усталость на его лице была иной, чем вчера. Не той вязкой, беспросветной усталостью, что приковывает к постели. Свет, льющийся оттуда, казалось, мог растворить его воздушную фигуру. За ним молча двинулись Гуан Фэн и Гуай Шао. Гуай Шао успел переодеться и даже, кажется, умыться, но круги под глазами выдавали бессонную ночь.

Тенистые галереи проплывали мимо. Их каменные плиты, отполированные тысячами шагов за долгие века, глухо отзывались на поступь трёх фигур. Ранний час делал дворец пустынным. Только стража на постах да редкие слуги, спешащие по своим делам. Синь Хуа не замечал их. Он шёл, глядя прямо перед собой, и в его походке появилось что-то, чего не было вчера, — направление. Не бесцельное блуждание, не покорное следование, а движение к чему-то.

Стражники, встретившие Принца, замирали, склоняясь в почтительном поклоне, будто темные ивы под внезапным порывом ветра. Их лица, скрытые шлемами, всё же выдавали удивление: Наследный Принц покинул покои на рассвете. Такого не случалось с самого дня его болезни. Их тихие и прерывистые голоса сливались в один поток:

— Принц.

— Наследный Принц.

— Как хорошо, что вам лучше, Принц.

Слова касались Синь Хуа, как капли дождя по листве. Звук был, но смысл не проникал внутрь. Он слышал их, но не слушал. Его слух был настроен на другое — на шум воды, который становился всё ближе. Он плыл сквозь галерею, утонув в себе, в той бездонной тишине, что звенела громче любых слов.

Галерея кончилась. Они вышли за пределы дворцовых построек, туда, где ухоженные сады уступали место дикому берегу. Здесь не было мощёных дорожек, только тропа, протоптанная то ли демоническими зверями, то ли теми немногими, кто искал уединения у воды. Они вышли к узкой ленте речушки, бегущей меж черных, отполированных камней.

Вода была тёмной, почти чёрной. И лишь у самого берега, где течение замедлялось, она становилась прозрачной, обнажая каменистое дно. Утренний туман стелился над водой, цепляясь за валуны влажными прядями. И там, в трещинах, будто каменные слезы, проросли странные цветы. Это были бледно-лиловые призраки, с лепестками тоньше паутины. Они росли только здесь и в землях герцога Чжао Сина. Ни в одном другом уголке Пустоши таких больше не водилось.

Они не нуждались в солнечном свете, не боялись холода, не увядали от прикосновения мрака. Казалось, они питаются чем-то иным — может быть, тишиной, может быть, печалью, может быть, самой сутью этого мира. Они едва уловимо светились. Это было единственное чудо в этом мире, выцветшем до серости. Всё остальное — камни, вода, небо, даже лица — казалось приглушённым, размытым, словно кто-то накрыл Пустошь серой кисеёй. Только эти цветы горели. Только они были по-настоящему живыми.

Синь Хуа замер. Дыхание его стало тише шелеста тех лепестков. Брови сошлись на переносице и приподнялись вверх. Он узнал их. Конечно, узнал. Память, дремавшая где-то в глубине, под толщей усталости и боли, вдруг проснулась. Он вспомнил не только цветы. Он вспомнил голос, который предупредил его о яде. Вспомнил плащ, наброшенный на плечи. Вспомнил пальцы, на мгновение задержавшиеся на шее. И сердце, которое в последние недели билось ровно, почти равнодушно, вдруг сбилось с ритма.

— Они... — прошептал он.

— Ядовитые, Принц.

Голос Гуан Фэна раздался над самым ухом. Он подошёл бесшумно, пока Принц стоял, заворожённый цветами. Гуан Фэн уже узнал их. Он знал все яды Пустоши. Это входило в его обязанности. И эти цветы значились в списке особо опасных.

«Ядовитые, Принц...»

Эхо ударило в самое нутро, холодной иглой. Знакомые слова, сорвавшиеся с других губ, в другом времени, где был смех и... боль. Синь Хуа закрыл глаза — всего на миг, — и перед внутренним взором пронеслась картина: река, тусклый свет, и он сам, стоящий перед этими же цветами, и Эшэ Лин рядом — резкий, неловкий в своей заботе, но такой настоящий. «Ядовитые. А ты как узнал? Пробовал?» — поддел он тогда, пытаясь скрыть за усмешкой что-то, что уже тогда зарождалось между ними. Что-то, чему Синь Хуа так и не дал имени.

— Не трогайте их. Их яд может парализовать дыхание.

— Оставьте меня. — Синь Хуа не обернулся, его взгляд приковало к лиловым огонькам, плясавшим в каменных щелях. В этих цветах сейчас сосредоточился весь мир. Всё остальное — дворец, совет, тревоги, бесконечные вопросы без ответов — отступило, растворилось в утреннем тумане.

— Вы уверены? — Забеспокоился Гуай Шао, его тень замерла в нерешительности.

Он сделал полшага вперёд и остановился, не зная, как поступить. Оставить Принца одного у реки, в месте, где растут ядовитые цветы? Это противоречило всем инструкциям, всем инстинктам. Но и ослушаться прямого приказа он не мог.

Принц не ответил. Казалось, он уже ушел туда, к цветам, растворился в их призрачном сиянии. Он опустился на корни старого дерева — медленно, словно каждое движение требовало усилий. И замер, обхватив колени руками. Со спины он казался почти ребёнком, потерявшимся в мире, который стал слишком большим и слишком холодным.

— Пошли.

Голос Гуан Фэна прозвучал резче, чем тот хотел. Он увлек за собой Гуай Шао, оставив Принца одного на берегу. У самого выхода на галерею он остановился и бросил последний взгляд через плечо. Синь Хуа сидел неподвижно, и вода реки равнодушно текла у его ног.

Гуан Фэн отошёл ровно настолько, чтобы не слышать разговора, но чтобы видеть Принца. Он стоял и ждал. Ждал, сам не зная чего. Может быть, слёз. Может быть, слов. Может быть, того, что Принц просто поднимется и скажет: «Идём обратно». Он не знал, сколько пройдёт времени, и не торопил.

Синь Хуа опустился на корни старого дерева и уставился на цветы. Дерево было мёртвым — во всяком случае, так казалось. Чёрная кора, ни единого листа на ветвях, корни, вросшие в камни так глубоко, что уже не разобрать, где дерево, а где скала. Но Гуан Фэн знал: оно живо. Оно просто ждёт лучших времён.

Вода журчала. Звук был тихим, монотонным и усыпляющим. Синь Хуа смотрел на лиловые огоньки в трещинах камней. И перед его глазами проносились картины — не последовательные, как в книге, а обрывочные, как разорванные свитки. Река. Цветы. Голос Эшэ Лина. Его собственный мягкий смех. Как давно он не смеялся?

Холод поднимался от воды, пробирался под одежду, но Принц не замечал его. Он ушёл в прошлое, в те дни, когда всё было иначе — опасно, тревожно, но по-другому. Когда рядом был кто-то, кто смотрел на него не как на Наследного Принца, не как на хрупкий сосуд, который страшно разбить, а как на человека. Эшэ Лин смотрел именно так. Смотрел и видел.

Воспоминание нахлынуло без предупреждения, как волна — не спрашивая, не давая подготовиться.

Подземный мир был всё тот же — вечный, неизменный. Те же камни, тот же сумрак, тот же спёртый воздух, пропитанный запахом сырости. И те же цветы — бледно-лиловые призраки, растущие в трещинах скалы. Только теперь они были не на берегу реки, а здесь, внизу, где не бывало ни солнца, ни луны.

— Ядовитые. А ты как узнал? Пробовал?

Голос Синь Хуа — тогда ещё звонкий, с лёгкой поддёвкой, — разнёсся над берегов. Он помнил, как стоял, склонив голову набок, разглядывая цветы с любопытством, а не с тоской. Помнил, как Эшэ Лин дёрнулся, услышав вопрос. Это было едва заметно, но Синь Хуа уже тогда научился читать его движения.

Второй Принц скрипнул зубами, будто глотая колкие слова. Его фигура, обычно резкая и стремительная, сейчас была напряжена по-иному. Он не любил, когда Принц говорил таким тоном — беспечным, словно речь шла не об опасности, а о безделице. Каждый раз, когда Синь Хуа так шутил, у Эшэ Лина внутри всё сжималось, потому что он слишком хорошо знал, как хрупок этот смеющийся юноша.

— Достаточно того, что я их нашел. — Голос его был сдавленным, будто камень застрял в горле. Он не сказал, как именно нашёл. Не сказал, что обшарил пол-берега, чтобы найти место, где Принц мог бы отдохнуть не в пыли, а здесь, где растут живые цветы, пусть и ядовитые. Он вообще ничего такого не говорил — не умел.

Синь Хуа повернул голову, медленно, как будто каждое движение стоило усилий. И в его взгляде мелькнуло что-то невыразимо теплое и печальное одновременно, что-то, от чего Эшэ резко отвел глаза, будто обжегшись. Он всегда отводил глаза, когда Принц смотрел так.

— Спасибо, — прошептал Синь Хуа. Он мог бы добавить что-то ещё — о том, как ценит заботу, как боится, что однажды Эшэ не вернётся, как ненавидит эту Пустошь, но не добавил. Слова были не нужны. Всё было сказано этим единственным «спасибо» и тем, как он смотрел.

Эшэ Лин не ответил. Вместо этого он резким, почти грубым движением сдернул с плеч свой плащ. И теперь, набрасывая его на плечи Принца, он словно отдавал часть себя.

— Холодно же, — пробормотал он, делая вид, что тщательно поправляет складки, хотя на самом деле его шершавые пальцы на мгновение — лишь на миг — задержались на тонкой, прохладной шее принца, проверяя пульс под прозрачной кожей. Пульс был. Слабый, но ровный. Эшэ выдохнул едва слышно, одними губами, и отдёрнул руку.

Синь Хуа не сопротивлялся. Он лишь глубже укутался в шершавую ткань, вдыхая знакомый запах. Он закрыл глаза на секунду, запоминая его. На всякий случай. Потому что никогда не знаешь, что случится завтра.

— Да, — согласился он тихо, хотя в Пустоши не было ни холода, ни жары — только вечный, гнетущий мрак, пропитывающий кости. — Очень холодно.

Воспоминание отпустило так же внезапно, как нахлынуло. Синь Хуа открыл глаза. Река. Цветы. Серое небо Пустоши. Никакого Эшэ.

Он моргнул. Внезапно, как от дуновения ледяного ветра, из глаз брызнули слезы. Чистые, жгучие капли, скатившиеся по бледным щекам, как роса по лепестку. Он не заметил, когда начал плакать. Может быть, минуту назад. Может быть, час. Слёзы текли беззвучно, без рыданий, без всхлипов. Просто текли, и он не пытался их остановить. Впервые за много недель он позволял себе чувствовать.

Принц поднял взгляд, скользнул им по свинцовой ленте речки, а потом снова вернулся к лиловым цветам-призракам. Воздух вокруг сгустился, стал ледяным, пронизывающим до костей. Это был не тот холод, от которого спасает плащ. Это был холод абсолютного, беспросветного одиночества, такого, какой бывает только в Пустоши. Он инстинктивно повернул голову направо, туда, где в памяти еще теплилось присутствие, где должна была быть другая тень, другой источник тепла... Но там была лишь пустота. Камни, вода, цветы-призраки да бесконечная, давящая тишина. Рядом никого не оказалось. Только он, холод и воспоминание, вонзившееся прямо в сердце.

Синь Хуа зажмурился, прогоняя видение. Но оно не уходило. Плащ на плечах, шершавые пальцы на шее, грубоватое «холодно же» — всё это было реальнее, чем камни под ногами, чем вода у берега, чем собственное дыхание. Прошлое накрыло его с головой. И он не сопротивлялся. Он тонул в нём. И впервые за долгое время это не пугало. Это давало силы.

Где-то далеко, у начала галереи, Гуан Фэн переступил с ноги на ногу. Его лицо оставалось каменным, но пальцы сами собой сжались в кулак. Он видел, как вздрогнули плечи Принца, как склонилась голова. Видел, но не подошёл.

Тишина у речки сгустилась, как озерный туман на рассвете. Синь Хуа сидел неподвижно. Корни старого дерева впивались в бедра, но эта боль была ничто по сравнению с ледяной пустотой внутри. Слезы высохли на щеках, оставив лишь стянутость кожи. Его пальцы бессознательно сжали холодную землю, цепляясь за реальность. Земля была влажной от утренней росы. Она пахла прелыми листьями, речной водой и чем-то ещё.

Вдалеке, у начала галереи, маячили две темные фигуры — Гуан Фэн и Гуай Шао. Гуан Фэн стоял, как высеченный из базальта, взгляд его напряженно впивался в хрупкую спину Принца. Гуай Шао же переминался с ноги на ногу. Его тревога была видимой. Он то сцеплял пальцы в замок, то разнимал их, то поправлял и без того безупречно сидящий ворот. Каждая минута ожидания давалась ему с трудом.

— Надо вернуться, — прошептал Гуай Шао, его голос сорвался на шепот, словно боялся разбить хрустальную тишину над рекой. — Он... он как свеча на ветру. Сейчас погаснет.

Гуан Фэн лишь сжал челюсть. Тень на его лице углубилась. Он видел то же: фигуру Принца, слившуюся с сумеречным пейзажем, такую же призрачную и обреченную, как те лиловые цветы в камнях. Казалось, еще одно дуновение и он растворится в этом сером мире без следа.

«Нет, — подумал Гуан Фэн, но не сказал. — Не сегодня. Сегодня он держится. Сегодня он держится крепче, чем вчера».

Холод проникал под одежду, цеплялся за кости. Утренняя сырость ползла от реки, окутывая берег влажным покрывалом. Но Синь Хуа больше не дрожал. Какое-то тихое решение начало всплывать в глубине его потухших глаз. Решение, которого он не искал. Которое пришло само, пока он сидел здесь и вспоминал. Оно не было громким, не было яростным. Оно было спокойным. Как река, которая продолжает течь, что бы ни происходило на берегах.

Он оторвал взгляд от ядовитых цветов, этих бледных напоминаний о прошлом, и медленно поднялся. Движение было плавным, но лишенным прежней усталой нерешительности. Пыль осыпалась с его одежд серебристыми искорками.

Он не оглянулся на охрану. Не посмотрел больше на речку. Его шаги, тихие, но внезапно обретшие направление, понесли его обратно по галерее, мимо черных камней и шепчущего бамбука. Бамбук и вправду шептал. Под утренним ветром его стебли тёрлись друг о друга, издавая звук, похожий на шёпот. О чём он шептал, Синь Хуа не знал. Может быть, о том же, о чём пел сверчок. О том, что всё проходит, но кое-что остаётся. Он прошел мимо Гуан Фэна и Гуай Шао, словно не замечая их. Прошёл так близко, что Гуай Шао почувствовал запах речной воды от его одежды.

— Принц... — начал было Гуай Шао, робко шагнув вперед. Он хотел спросить — что случилось? Вам плохо? Вам лучше? Но слова застряли.

— Молчи, — резко оборвал его Гуан Фэн.

Его глаза уловили перемену. Он видел, как тонкие пальцы Синь Хуа сжались в кулаки, спрятанные в широких рукавах. Белые костяшки, выступающие, как островки на бледной коже. Это было не отчаяние. Это была решимость. Та самая, которую Гуан Фэн не видел с того самого дня, когда Принц рухнул без чувств в тронном зале. Она возвращалась — медленно, неуверенно, как возвращается свет в глаза человека, который решил выжить.

Гуан Фэн не знал, что решил Принц. Не знал, куда он теперь пойдёт и что будет делать. Но он знал главное: искра, теплившаяся под пеплом, не погасла. Она разгоралась. И это меняло всё.

Каменное чрево даёт убежище, но лёд пожирает души — и вопрошать некуда.. (石腹藏身冰噬魂问无门。）

Заклинательский мир был под атаками демонов целый год.

Горное убежище, вырубленное в скалах у подножия хребта Нэчжэ, превратилось в место заточения. Первоначальное облегчение от относительной безопасности каменных стен сменилось тягостной духотой постоянного ожидания. Стены не спасали. Они просто откладывали неизбежное, как откладывает неизбежное больной, который пьёт обезболивающий отвар и знает, что к утру боль вернётся, усиленная процентами за отсрочку.

Люди в убежище жили теперь по новому, никем не утверждённому, но соблюдаемому неукоснительно уставу. Не смотреть друг другу в глаза слишком долго — в долгом взгляде мерещилась оценка: «А не ты ли следующий?» Не разговаривать о будущем — будущее съёжилось до размеров вечерней порции каши и утренней переклички. Не называть умерших по именам — имена прилипали к языку и мешали глотать.

И вот пришла новая напасть. Она не ломилась в ворота и не кричала боевых кличей. Она просочилась, как просачивается вода в прохудившуюся лодку: сперва незаметно, потом — по щиколотку, а потом уже и кричать поздно.

В кабинете, примыкавшем к главному залу, собрались те, кто ещё имел право голоса — или думал, что имеет. Старейшин осталось пятеро. Остальные либо умерли, либо умирали, либо сидели в дальних галереях и смотрели в стены с тем выражением, с каким смотрят на пустой кошелёк: не с отчаянием даже, а с тупым принятием факта.

Старый старейшина Вэнь — тот самый, что когда-то переписывал «Книгу Перемен» и приобрёл привычку перебирать края рукавов, — сидел ближе всех к двери. Он всегда садился ближе к двери, даже в мирное время, и за тридцать лет службы никто так и не понял: то ли он боится опоздать на выход, то ли ему просто нравится сквозняк.

Рядом с ним сидел старейшина Чжан — человек с лицом, напоминавшим печёное яблоко: сморщенным, но не лишённым остатков формы. Он отвечал за хозяйственные вопросы и имел неприятную привычку при любом кризисе спрашивать: «А сколько это будет стоить?» Даже когда речь шла не о деньгах.

Третьим был старейшина Ли — самый молодой из присутствующих, но уже достаточно старый, чтобы понимать: молодость в этом зале не преимущество, а повод лишний раз промолчать. Он сидел, выпрямив спину, и старался выглядеть так, будто его позвали не для мебели.

Четвёртым был старейшина Мао — начальник внутренней стражи убежища, человек с квадратными плечами и квадратными же мыслями. Он делил все проблемы на две категории: «можно ударить мечом» и «можно ударить мечом, но позже». Всё, что не попадало в эти категории, для него не существовало.

Пятым, стоявшим у стены с таким видом, будто он здесь не совсем по своей воле, был целитель Хань Циньжу. Его обычно насмешливый и высокомерный голос сейчас дрожал — не от страха, а от того особого рода усталости, какая бывает у людей, переставших считать умерших пациентов, потому что счёт перевалил за число, которое помещается в голове.

— Господин, люди начали умирать от странных ран, похожих на язвы. Холод, впившийся в костный мозг. Выжившие говорят, что видели какое-то существо. От одного его прикосновения сердце пронзает холод. Через час наступает смерть. Противоядия нет!

Ци Суйхэ сидел за столом, покрытым картами, которые теперь были лишь бесполезными рисунками на фоне непостижимого ужаса. Карты лгали. Они обещали, что мир познаваем, что у всего есть границы, что территория врага — вот здесь, а наша — вот здесь. Но у этой твари не было территории. У неё был только голод.

— Люди описывают не просто рану, а проклятие, — продолжал целитель, и его пальцы, вечно пахнущие травами и кровью, нервно тёрли друг друга, будто пытаясь отогреться. — Белую, мертвенно-холодную отметину, похожую на отпечаток пальца, выжженную холодом. Она не кровоточит, а словно высасывает жизнь, распространяя под кожей сеть синюшных, ледяных прожилок.

Он запнулся, подбирая слова. И это было скверным знаком, потому что Хань Циньжу никогда не запинался. Слова у него всегда были разложены по полочкам, как снадобья в аптечном шкафу. Сейчас он рылся в своих полочках и не находил нужного.

— Выжившие свидетели бормотали о тени, скользящей бесшумнее совиного пера, о призрачном касании, от которого кровь в жилах буквально закипала от противоречия. — Он осёкся и добавил с кривой усмешкой: — Я понимаю, что «закипала от противоречия» звучит как бред сумасшедшего, но именно так они и говорили. Я записывал. Дословно.

— Бред, — проворчал старейшина Мао, постукивая пальцами по рукояти меча. — Если бы эта тварь была из плоти, я бы её уже разрубил.

— Вот именно, — отозвался целитель, не глядя на него. — «Если бы». В том-то и дело.

— Продолжай, — приказал Ци Суйхэ. Его голос был ровным, как поверхность замёрзшего пруда. Никто в комнате не знал, насколько глубоко под этой поверхностью прячется дно.

— Был и жгучий холод, пронзающий до костей, до самой души, вызывающий парализующий ужас. И одновременно приходил жар. Смерть наступала не в битве, а в тишине, — целитель говорил, и его голос становился всё тише, будто он сам не хотел слышать то, что произносит. — Человек просто сидел у стены, смотрел в пустоту расширенными от непонимания глазами, а дыхание превращалось в иней на губах. Последнее, что он видел — не врага. Последнее, что он видел — собственный выдох, замерзающий в воздухе. Противоядия нет!

Эти слова прозвучали как приговор всему убежищу. И целитель произнёс их так, как произносят не «я не смог», а «никто не сможет». Разница была существенной. В первом случае виноват человек. Во втором — мироздание. А с мироздания какой спрос?

Ци Суйхэ медленно поднялся из-за стола. Его лицо, истасканное бессонницей и тревогой, стало землистым — того оттенка, какой приобретает старая рисовая бумага, если её слишком долго продержать в сырости. Казалось, холод от описанных ран коснулся и его. Он шагнул к целителю Хань Циньжу, и его тень поглотила хрупкую фигуру старика.

— Существо? Что за тварь из тысячи?! Где?!

Он схватил Хань Циньжу за грудки одежды, тряся его, будто пытаясь вытряхнуть из него другую более удобную правду. Такую, с которой можно что-то сделать. Целитель в свои шестьдесят с лишним весил как мокрый воробей и трясся соответственно. Однако взгляд его, устремлённый на главу, был странно спокоен. Он уже сделал свою работу. Он доложил. Дальше — не его ответственность.

— Господин! — Старейшина Вэнь подался вперёд. — Целитель Хань не враг. Он докладывает то, что видел.

— Я знаю, кто он, — отрезал Ци Суйхэ, но руки разжал. Целитель чуть не рухнул, но удержался, вцепившись в край стола. Карты предательски поехали, и он неосознанно поправил их — привычка к порядку оказалась сильнее страха смерти.

— Ожоги льда? Смерть через час?

Глава клана отвернулся, сжав кулаки. Костяшки побелели. Он ударил кулаком в каменную стену, и эхо прокатилось по залу, как звук разбитой ритуальной нефритовой подвески «би». Старейшина Ли вздрогнул. Старейшина Чжан нахмурился. Старейшина Мао одобрительно кивнул. Стук кулака о стену был ему понятнее, чем разговоры о призрачных касаниях.

— Проклятые твари! Трусы! — шёпот Ци Суйхэ был полон бессильной ярости. Даже каменная крепость не спасла. Враг нашёл лазейку. Не тараном, не подкопом, не магией, а чем-то, что просочилось сквозь камень, как просачивается запах гари сквозь закрытые ставни.

— Мы не можем сидеть сложа руки, — произнёс старейшина Ли, осмелев от того, что глава хотя бы на мгновение отвлёкся.

— А что ты предлагаешь? — тут же отозвался старейшина Чжан, не меняя выражения лица. — Выйти и попросить эту тварь уйти? Написать ей письмо?

— Замолчи, — бросил Ци Суйхэ, не оборачиваясь. Старейшина Чжан замолчал с тихим щелчком, какой издаёт захлопнувшаяся шкатулка.

Старейшина Мао, который до этого момента честно пытался перевести разговор в понятную ему плоскость, наконец не выдержал:

— Господин, нужно отправить разведчиков. Выяснить, где оно прячется. У всего есть логово. Даже у духов. Даже у проклятий. Если оно приходит и уходит, значит, где-то у него есть нора. Мы найдём эту нору — мы найдём тварь.

— У всего, кроме того, что не имеет плоти, — возразил целитель Хань, который всё ещё стоял у стола, потирая грудь там, где только что сжимались пальцы главы. За тридцать лет службы его ни разу не хватали за грудки. Кричали — бывало. Угрожали — регулярно. Но не трясли. Тряска была новой строкой в его послужном списке. — Выжившие не смогли описать существо. Вообще. Они говорили: «Оно было». И замолкали. Не потому что забыли. Потому что не за что было зацепиться взгляду.

— Тень, — подсказал старейшина Ли.

— Значит, нужно укрепить барьеры! — Старейшина Ли повернулся к главе. — Если тварь просачивается, значит, барьеры недостаточно плотные. Я знаю ритуал Пяти Печатей — он старый, но...

— Ритуал Пяти Печатей требует пяти заклинателей уровня «цзинь», — перебил его старейшина Вэнь, не поднимая глаз от своих рукавов. — У нас их осталось трое. И один из них ранен.

— Тогда усилим патрули! — предложил старейшина Мао. — Поставим по два человека на каждый пост. Будем дежурить посменно. Если тварь появляется ночью, мы встретим её...

— Ты предлагаешь поставить людей против того, что убивает одним касанием? — тихо спросил целитель Хань. — Это не битва, Мао Сы. Это загон. Твои люди умрут быстрее, чем увидят врага. У них даже мечи не успеют нагреться от их собственных рук.

Старейшина Мао открыл рот, чтобы возразить, — и закрыл. Потому что возразить было нечего. И потому что он представил своих адептов, замёрзших на посту с мечами в руках, покрытых инеем. Картина была не из тех, что вдохновляют на новые предложения.

Ци Суйхэ слушал эту перепалку и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное и вязкое. Не гнев даже, а бешенство. То самое, когда понимаешь, что все слова, которые произносятся в этой комнате — шелуха. Никто не знает, что делать. Никто не знает, кто враг. И каждый говорит только для того, чтобы заполнить тишину, потому что тишина страшнее любых слов.

— Замолчите, — сказал он.

И все замолчали. Даже старейшина Чжан, который как раз набрал воздуха, чтобы спросить, сколько будет стоить усиление патрулей, — он выдохнул, так и не издав ни звука.

Ци Суйхэ обернулся. Его глаза, глубоко посаженные, почерневшие от бессонницы, обвели присутствующих. Никто не встретился с ним взглядом. Даже старик Вэнь, который вообще-то был мастером выдерживать взгляды, опустил голову и уставился на свои руки — узловатые, с набухшими венами.

— Вы говорите так, будто у нас есть выбор, — произнёс глава клана, и голос его был тих, как шелест песка. — Выбора нет. Есть убежище, которое больше не убежище. Есть враг, которого мы не видим. Есть люди, которые умирают. И есть я, который должен что-то с этим сделать. А вы мне предлагаете «отправить разведчиков», «укрепить барьеры» и «усилить патрули».

Он обвёл взглядом старейшину Мао. Тот отвёл глаза.

— Разведчиков я отправлю, — сказал Ци Суйхэ. — Барьеры укреплю. Патрули усилю. Но ещё я скажу вам вот что. — Он сделал паузу. — Если эта тварь доберётся до моих людей ещё раз, я выйду сам. Я найду её. И я убью её. Даже если для этого придётся перерыть каждую пещеру в этом проклятом хребте.

Старейшины переглянулись. Целитель Хань открыл было рот, чтобы сказать что-то про «несовместимость человеческой плоти с ледяными проклятиями» и «отсутствие известных противоядий», но передумал. Потому что однажды — очень давно, ещё в мирное время — он видел, как Ци Суйхэ смотрит на горящий дом. Дом горел, и все вокруг кричали, и таскали воду, и молились духам, а глава клана просто смотрел. А потом вошёл внутрь. И вышел с двумя детьми под мышками и обгоревшим свитком в зубах. Целитель Хань тогда подумал: «Этот человек не умеет проигрывать». И сейчас он понял: не умеет до сих пор. И это пугало его больше, чем любая ледяная тварь.

— Господин, — тихо произнёс старейшина Вэнь, по-прежнему не поднимая глаз, — вы нужны клану живым. Если вы выйдете и не вернётесь...

— Если я не выйду, — перебил его Ци Суйхэ, — клана не станет. Разница между мёртвым главой и главой, который ничего не сделал, — примерно та же, что между трупом и покойником. Труп — это тело. Покойник — это тело и позор в придачу.

Он отошёл от стены. На каменном полу остался след — там, где он стоял, камень был чуть темнее. То ли от холода, просочившегося сквозь бойницу. То ли от чего-то ещё.

Старейшина Ли заметил это пятно и ничего не сказал. Он был молод, но уже достаточно стар, чтобы понимать: некоторые вещи лучше не комментировать.

Ци Суйхэ направился к выходу. На плечах его лежала тяжесть, которую никто в этом зале не мог ни измерить, ни разделить. У двери он остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Циньжу, ты сказал «противоядия нет». Это значит «нет известного». Так найди неизвестное. Перерой свои травники. Поговори с выжившими ещё раз. Если эта тварь — проклятие, значит, есть способ его снять. Если это холод — есть способ согреть.

— А если это смерть? — тихо спросил целитель.

Ци Суйхэ обернулся. Его лицо было бледным, но глаза горели — не яростью, а чем-то иным, что целитель не смог бы назвать, даже если бы его попросили описать это в своём бесконечном свитке.

— Со смертью я тоже как-нибудь договорюсь.

Мужчина вышел. Тяжёлая дверь закрылась за ним с глухим стуком.

В кабинете остались только старейшины и целитель. Тишина стояла такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом, но даже старейшина Мао не стал бы пробовать.

— «Со смертью договорюсь», — повторил старейшина Чжан задумчиво и покачал головой. — Интересно, в какую сумму ему это обойдётся.

— В ту же, что и всем нам, — ответил старик Вэнь, поднимаясь со своего места. — В жизнь. Свою или чужую.

Он сделал шаг к двери, но старейшина Чжан неожиданно поднял руку.

— Погоди, А-Цзюэ. Сядь.

Старик Вэнь замер. За тридцать лет службы Старейшина Чжан обращался к нему по имени от силы раз десять. И ни разу это не предвещало ничего хорошего. Он медленно опустился обратно на стул. Дерево под ним скрипнуло — жалобно, как скрипит половица под ногой человека, который крадётся по чужому дому и надеется, что его не услышат.

Старейшина Чжан обвёл присутствующих взглядом. Целитель Хань всё ещё стоял у стены, потирая грудь. Старейшина Ли замер с прямой спиной. Старейшина Мао наконец оторвал взгляд от двери.

— Мы только что видели, как наш глава пообещал лично выйти против твари, которая убивает одним касанием, — произнёс старейшина Чжан. Голос его был сух, как бухгалтерская книга. — Я, конечно, не стратег и не герой. Я всего лишь считаю деньги. Но я достаточно стар, чтобы знать: когда глава говорит «я со смертью договорюсь» — это значит, что он не планирует возвращаться.

В комнате стало тихо. Старейшина Ли открыл рот, но старейшина Чжан не дал ему заговорить:

— И я не осуждаю его. Более того — я, вероятно, на его месте сказал бы то же самое. Или что-то более пафосное. Что-нибудь про «не посрамлю предков» и «лучше умереть стоя». Но меня сейчас интересует другое. — Он положил ладони на стол — старые, в пигментных пятнах, с узловатыми пальцами, которые когда-то ловко считали серебро, а теперь годились только на то, чтобы держать чашку с отваром. — Что мы будем делать, когда он не вернётся?

— Ты говоришь так, будто он уже мёртв, — проворчал старейшина Мао.

— Я говорю так, будто он сам только что составил завещание. Устное. При свидетелях. — Старейшина Чжан кивнул в сторону двери. — И я спрашиваю: что дальше? У нас есть наследник? Нет. У нас есть цепочка преемственности? Нет. У нас есть план на случай, если глава погибнет? — Он обвёл взглядом присутствующих и сам же ответил: — Тоже нет. Потому что наш глава всегда был из тех людей, которые не планируют умирать. Это прекрасное качество для лидера. И катастрофическое — для клана, который этот лидер может оставить сиротой.

Старейшина Ли наконец нашёл в себе голос:

— Может быть, он справится. Ты же сам слышал — он сказал «договорюсь». Не «убью», не «уничтожу», а «договорюсь». Это значит, что он допускает...

— Он допускает, что умрёт, — перебил его старик Вэнь, не поднимая глаз от рукавов. — Когда человек говорит «договорюсь со смертью», он имеет в виду ровно одно: я знаю, что иду умирать, но постараюсь сделать это с пользой.

Повисла пауза. Целитель Хань, который до этого хранил молчание с упорством человека, привыкшего слушать чужие разговоры, не участвуя в них, вдруг кашлянул. Кашель был сухим, нездоровым — таким, какой бывает у людей, слишком много времени проведших в сырых подземельях.

— Я скажу вам то, что не сказал при главе, — произнёс он, и его голос звучал устало. — Эта тварь — не демон. И не дух. И не проклятие в том смысле, в каком мы привыкли понимать проклятия. Я видел раны. Я видел, как умирают люди. Это не похоже ни на что из того, с чем я сталкивался за сорок лет практики.

— А на что похоже? — спросил Ли.

— На божественное оружие, — Он замолчал, подбирая слова, как подбирают осколки разбитой склянки. — Знаете, что самое странное? У всех жертв было одно и то же выражение лица. Не ужас. Не боль. Недоумение. Как будто они не поняли, что умерли. Как будто смерть пришла не снаружи, а изнутри. И они не заметили, когда именно перестали быть живыми.

— Это меняет дело? — спросил старейшина Мао. Он всё ещё пытался найти в словах целителя что-то, что можно было бы ударить мечом.

— Это меняет всё, — ответил за целителя Хань Циньжу старик Вэнь. — Если это божественное оружие, то отследить его невозможно. Другое дело, кто его носитель? И не среди нас ли он?

Тишина, наступившая после этих слов, была удушающей. Старейшина Ли почувствовал, как по спине пробежал холодок — тот самый, о котором говорил целитель. Он неосознанно потёр грудь и тут же отдёрнул руку, поймав себя на этом движении. Старейшина Мао посмотрел на свои пальцы — не побелели ли? Старейшина Чжан сидел неподвижно, но его глаза, обычно полуприкрытые, как у сытого кота, теперь были широко раскрыты.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнёс он, — что эта тварь может быть кем-то из выживших? Кем-то, кто уже здесь, среди нас, и мы сами впустили его?

— Я хочу сказать, — ответил старейшина Вэнь, — что мы не знаем. Мы не знаем, кто это. Мы не знаем, где это. Мы не знаем, как это убивает. Единственное, что мы знаем — это то, что наш глава собирается выйти против этого с голыми руками и обещанием «договориться».

Он поднялся. На этот раз старейшина Чжан не стал его останавливать.

— И поэтому, — продолжал старейшина Вэнь, поправляя рукава, — я предлагаю не сидеть и не гадать, вернётся он или нет. Я предлагаю подготовиться к худшему. Назначить временного главу. Составить план эвакуации — на случай, если убежище падёт. Определить, кто из молодых возьмёт на себя командование, если нас всех перебьют по очереди. — Он обвёл взглядом присутствующих. — Я знаю, что это звучит как пораженчество. Но я слишком стар, чтобы бояться звучать как пораженец. Я лучше буду звучать как пораженец и спасу хотя бы горстку людей, чем буду звучать как герой и похороню всех.

Старейшина Мао хотел возразить. Это было видно по его лицу. Но он промолчал. Потому что в словах старика Вэнь Цзюэ был тот же неумолимый здравый смысл, который заставлял его проверять посты дважды в день и никогда не оставлять оружие без присмотра. Только направлен этот здравый смысл был не на мечи, а на то, что мечами не исправить.

— Я поддержу, — неожиданно сказал старейшина Чжан. — Не потому что я верю, что глава погибнет. А потому что я верю, что глава сам бы хотел, чтобы мы подготовились. Он не из тех, кто требует слепой веры. Он из тех, кто требует готовности.

Старейшина Ли кивнул. Старейшина Мао, помедлив, кивнул тоже. Целитель Хань вообще не стал кивать. Он просто прислонился спиной к стене, прикрыл глаза и подумал о том, что завтра ему предстоит перерыть весь травник в поисках противоядия, которого, скорее всего, не существует. Но это было хотя бы понятное дело. В отличие от всего остального.

— Тогда решено, — сказал старик Вэнь и направился к двери. У порога он обернулся и добавил, ни к кому конкретно не обращаясь: — И молитесь. Даже если вы не верите в духов. Даже если духи давно отвернулись от нас. Просто молитесь. Иногда это единственное, что остаётся.

И вышел в коридор, где его тут же поглотил холодный сквозняк, гуляющий по каменным галереям убежища. Остальные расходились молча. Каждый думал о своём. Старейшина Чжан — о том, сколько серебра у них осталось и на сколько дней хватит пайков. Старейшина Мао — о том, как расставить посты так, чтобы люди не мёрзли и не засыпали. Старейшина Ли — о том, что он, кажется, слишком молод, чтобы умирать, но уже достаточно стар, чтобы понимать: возраст тут ни при чём.

А целитель Хань остался в кабинете один. Он подошёл к столу, поправил карты — в последний раз, просто чтобы чем-то занять руки, — и подумал о том, что глава клана сказал напоследок. «Если это холод — есть способ согреть». Целитель Хань не знал, что это за способ. Но он знал, что если кто и способен найти его, то это тот человек, который когда-то вышел из горящего дома с детьми под мышками и свитком в зубах.

Если он, конечно, ещё жив.

Целитель Хань вздохнул, взял свой бесконечный свиток и пошёл в лечебницу. Там его ждали мёртвые, которых он уже не мог спасти, и живые, которых он ещё мог потерять. И где-то среди них — возможно — пряталась тварь, которая не оставляла следов.

Он старался не думать об этом. Но, как любой хороший целитель, знал: стараться — не значит достичь.

Иней на лепестках доверия. (信任花瓣上的霜。)

— Вэй Инцзы... — позвал Князь Пустоши.

— Да, Владыка. — Почтенно поклонилась та, шелковые складки ее одежд замерли в почтительном изгибе, словно лепестки цветка, склоненные внезапным морозом.

— Позови ко мне Гуан Фэна и Гуай Шао.

— Слушаюсь, Господин.

Вэй Инцзы быстро добралась до покоев Наследного Принца. Ее шаги были легкими и бесшумными, словно скользящая тень по лунной дорожке. Сердце ее билось чуть чаще обычного. Раздался стук в дверь. Звук, негромкий, но отчетливый, нарушил зыбкую тишину комнаты, где время, казалось, текло медленнее, омывая находящихся там своим сонным течением.

— Ваше Высочество, можно войти? — Голос ее звучал с привычной почтительностью.

Дверь открылась лишь немного. В щели показался не весь Гуан Фэн, а лишь половина его лица — один глаз, одна скула, уголок рта. Этого было достаточно, чтобы понять: входить не приглашают.

— Что ты хочешь, Вэй Инцзы? — Голос из-за двери был плоским, лишенным всякого интереса.

— Вас с Гуай Шао зовёт к себе Князь Пустоши.

Она произнесла это ровно, но слова падали в тишину комнаты, вызывая едва уловимую рябь на лице Гуан Фэна.

— Мы не можем покидать Принца.

Его удлиненная и напряженная тень лежала на полу неподвижной глыбой.

— Можете. В ваше отсутствие за ним присмотрю я. Уверена, что это не надолго.

Мягкость Вэй Инцзы всегда была обманчивой, как подушка, которой душат во сне. Уверенность в своих словах звучала, словно звон чистого колокольчика, но отзвук его был холодным. Дверь закрылась.

— Что она хочет?

Слабый и чуть растерянный голос Гуай Шао нарушил молчание.

— Князь Пустоши вызывает. — Угрюмо произнёс Гуан Фэн, его брови сдвинулись в одну тяжелую линию. Он вздохнул, и вздох его был похож на шум ветра в горном ущелье. — Принц, мы не надолго вас покинем, хорошо?

В его голосе, обращенном к Принцу, внезапно пробилась трещина тепла. Гуан Фэн не умел говорить ласково. Это слово не входило в его лексикон, как не входили в него слова «отдых», «покой» и «отступление». Но когда он говорил с Принцем, его голос сам собой становился чуть тише, чуть ниже, чуть ближе к земле, как будто он боялся ранить даже звуком.

— Да...

Ответ был тихим, полным детской беспомощности и непонимания.

— Пошли. — Гуан Фэн повернулся. Его фигура в дверном проеме на мгновение заслонила весь свет.

Они проследовали за Вэй Инцзы по длинным, сумрачным коридорам, где высокие потолки терялись в полумраке. Вэй Инцзы шла впереди. Ее силуэт скользил бесшумно. Они вошли в кабинет Князя Пустоши, после Вэй Инцзы сразу вернулась к Принцу. Кабинет, как всегда, встретил их холодом, который висел в воздухе густым, почти осязаемым туманом. Сам Владыка восседал за массивным столом. Его лицо было подобно изваянию из яшмы. Его взгляд скользнул по вошедшим.

— Владыка. — Гуай Шао почтительно склонил голову.

— Ваше Величество...

Гуан Фэн поклонился чуть медленнее. Его глаза на миг встретились с глазами повелителя.

— Гуан Фэн и Гуай Шао... — Неожиданно странным тоном начал Князь Пустоши, и в этом тоне, обычно столь ровном и безжизненном, зазвучали нотки, похожие на шелест змеиной чешуи по холодному камню. — Как состояние Наследного Принца?

— Наследный Принц восстанавливается. Процесс идет медленно, но он идёт.

Мужчина несколько раз кивнул головой.

— Хорошо-хорошо. И в этом большая ваша заслуга, но... — мужчина сделал паузу. Слово «но» прозвучало мягко, как падающий снег, но оно упало на слушателей ледяной тяжестью, предвещая лавину.

«Что ты хочешь...»

Напрягся Гуан Фэн. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки за спиной, ногти впились в ладони.

— Эти слуги всего лишь выполняют свою работу. — Гуан Фэн продолжил, стараясь, чтобы голос его не дрогнул, оставаясь гладким и холодным.

— И это похвально. — Князь Пустоши кивнул. — Но пора подумать и о себе. Вы долго верно служили моему сыну. Пора и вам отдохнуть.

— Отдохнуть?

Встревоженно вступил Гуай Шао. Его глаза расширились, отражая подступивший страх. Он не смог сдержать дрожь, пробежавшую по спине. Отдых в устах этого человека звучал как «отдых в тени коричневых османтусов».

— Служение Принцу совсем нас не обременяет.

Гуан Фэн мгновенно парировал, не изменившись в лице. Его голос зазвучал резче, обнажая стальную жилку под маской почтительности. Отказаться значило проявить неповиновение, но согласиться... Сердце его сжалось в ледяной ком.

Верность, лишённая возможности действовать, превращается в яд замедленного действия. Ты продолжаешь любить, но уже не защищаешь. Ты продолжаешь помнить, но уже не можешь вернуться. Это не жизнь и не смерть.

Самое страшное — не когда враг перед тобой. Самое страшное, когда враг говорит голосом твоего господина, а ты обязан кланяться, зная, что кланяешься собственному поражению.

— Сейчас Принц живёт в своей комнате.

Князь Пустоши махнул рукой. Жест этот отрезал Принца от мира, делал его невидимым и ненужным в глазах повелителя.

— Мне хотелось, чтобы вы сослужили мне службу в другом месте. О Принце могут позаботятся целители...

Он произнес это так, будто говорил о замене сломавшейся безделушки, а не о судьбе сына и верных стражей.

— Но! — Гуай Шао не выдержал. Его лицо побелело.

— Гуай Шао, замолчи. — едва слышно сказал Гуан Фэн, преградив ему дорогу.

— Никаких «но», Гуай Шао.

Голос Князя Пустоши опустился, став тише, но обретя режущую остроту лезвия. В кабинете стало так холодно, что дыхание застывало в воздухе белым паром.

— Скоро я отправлю вас на задание. И, надеюсь, что вы так же блестяще справитесь с ним, как верно служили моему сыну.

— Мы сможем потом вернуться на служение к Его Высочеству?

Затараторил Гуай Шао, цепляясь за эту соломинку, как утопающий. В его глазах горела смесь страха и наивной надежды.

— Конечно, — ответил мужчина, и на его губах дрогнуло подобие улыбки. — как только вы вернетесь с задания и отдохнете, непременно сможете вернуться к моему сыну.

Обещание его повисло в воздухе, красивое и пустое, как пузырь, готовое лопнуть при первом же дуновении истины. Оно было сладкой отравой, усыпляющей бдительность перед долгой дорогой в неизвестность.

— Ступайте. И хорошо подготовьтесь.

Дверь кабинета Князя Пустоши закрылась за ними с тихим, но окончательным щелчком. Холод, пропитавший кости в том ледяном логове, не отпускал их и в сумраке коридора. Они шли молча.

Только когда они свернули в безлюдный, узкий проход, ведущий обратно к покоям Принца, где стены, покрытые резными драконами, Гуай Шао резко остановился. Его рука повисла в воздухе. Пальцы сжались в кулак, но не от дрожи, а от сдерживаемой ярости.

— Гуан Фэн. «Отдохнуть». «Задание». Он просто убирает нас с дороги. Аккуратно, под благовидным предлогом, как ненужную мебель.

Гуан Фэн остановился, повернувшись к нему. Его собственное лицо было как маска из темного нефрита. Трещина ярости в уголках губ стала заметнее. Он коротко и резко кивнул.

— Да. Благовидный предлог — лучшая петля. И он знает, как ее затянуть. «Отдохнуть» после миссии? Сладкая ложь, усыпляющая бдительность перед долгим падением. Он посылает нас не отдыхать, а исчезать. Чтобы некому было спрашивать, некому было защищать Синь Хуа от его собственных «забот».

Гуай Шао беззвучно усмехнулся. Звук был похож на лязг цепи. Он откинул голову, глядя в темный свод коридора.

— «Вернетесь», — он с презрением выплюнул слово, которым их пытались купить. — Как только принесем ему головы врагов или отыщем мифический цветок? Нет, Гуан Фэн. Это дорога в один конец. Он знает нашу преданность Принцу. Она для него как кость в горле... Принц...

Слово сорвалось с губ Гуай Шао, и в нем была не растерянность, а острая, режущая боль и яростное чувство вины.

— Мы оставляем его одного. Среди этих... льдов. С Вэй Инцзы, которая лишь протянутая рука Князя Пустоши, и целителями, которые смотрят не на него, а на приказы.

Гуан Фэн закрыл глаза на мгновение. Образ хрупкого, потерянного Синь Хуа встал перед ним, усиливая горечь и бессилие. Он ощущал тяжесть долга, вбитого в плоть, и страх не за себя.

— Мы не бросаем, — проговорил он сквозь зубы, каждое слово — усилие воли. — Мы... повинуемся. Потому что открытый бунт сейчас — это мгновенная смерть. И тогда уж точно никто не прикроет его спину. — Он открыл глаза, и в их глубине тлела упрямая искра под слоем льда. — Пока мы живы, Гуай Шао, пока дышим, есть шанс выполнить его задание, выжить и найти путь обратно.

Гуай Шао глубоко вздохнул. Ярость в его глазах не угасла, но смешалась с холодной, расчетливой решимостью. Он не был наивен. Он понимал цену и вероятность.

— Значит, выжить, — произнес он твердо, уже не шепотом. Его кулаки сжались не в порыве страха, а в готовности к бою. — Выжить, чтобы вернуться.

Гуан Фэн кивнул.

— Знание и осторожность, — добавил он. — Доверять нельзя ничему исходящему от трона. Ни его сладкой лжи, ни ее шелковым уверениям. Доверять можно только себе, своей воле... — Он запнулся, бросив взгляд в сторону покоев Принца, — ...и тому, ради кого мы идем на эту игру со смертью. Идем. Нам нужно готовиться.

Воздух в покоях Принца был тихим и чуть затхлым, словно в теплице с редкими, нежными цветами. Синь Хуа сидел у окна, затянутого полупрозрачным шелком, сквозь который лился рассеянный свет, окутывая его фигуру в мягкое, золотистое свечение. Он смотрел куда-то вдаль, за пределы сада. Его пальцы бесцельно перебирали край тонкого покрывала. Когда дверь открылась, он медленно повернул голову. В его больших, ясных глазах, обычно немного туманных, мелькнул проблеск ожидания.

Гуан Фэн и Гуай Шао вошли. Шаги их, обычно такие уверенные, сейчас были нарочито тихими, осторожными, словно они боялись спугнуть хрупкую птицу. Вэй Инцзы ничего не сказала. Лишь с презрением посмотрела на них и вышла. Они остановились на почтительном расстоянии, но Гуан Фэн сделал шаг вперед. Его обычно угрюмое лицо смягчилось непривычной нежностью. Он присел на корточки рядом с креслом Принца, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Гуай Шао последовал его примеру, встал чуть позади. Его руки, сжатые за спиной, выдавали лишь легкое напряжение.

— Принц, — начал Гуан Фэн. — Мы вернулись.

Синь Хуа кивнул, едва заметно. Его взгляд перешел с Гуан Фэна на Гуай Шао и обратно.

— Нас... нас ждет небольшое задание, — продолжил Гуан Фэн, тщательно подбирая слова. Он неспешно поправил уголок покрывала на коленях Принца. Его движения были медленными, успокаивающими. — Ваш отец поручил нам одно дело за пределами дворца.

Гуай Шао сделал шаг в сторону, чтобы Принц мог видеть его лицо. Он попытался улыбнуться. Его улыбка, хоть и была чуть напряженной у уголков губ, достигла глаз, смягчая их.

— Да, Принц, — добавил он. — Это важное поручение. Нам нужно будет уехать ненадолго.

На лице Принца промелькнула тень. Его пальцы сжали край покрывала чуть сильнее. Он не произнес ни слова. Его взгляд, прикованный к лицам стражей, выражал немой вопрос и легкую растерянность, как у ребенка, которому говорят, что родители уходят в долгий путь.

— Совсем ненадолго, — поспешно, но все так же мягко добавил Гуан Фэн. Он положил свою руку поверх тонких пальцев Принца. — Мы обещаем, пока нас не будет, Вэй Инцзы и целители будут рядом. Они позаботятся о вас.

— И мы... мы будем очень спешить обратно, — вступил Гуай Шао, наклоняясь чуть ниже, стараясь поймать взгляд Принца. В его голосе звучала искренняя теплота и отчаянное желание утешить. — Как только закончим все дела. Вы же знаете, мы всегда возвращаемся.

Синь Хуа опустил глаза на руку Гуан Фэна, лежащую поверх его пальцев. Он молчал. Пылинки танцевали в луче света у окна, казалось, замерев на мгновение. Потом он медленно, очень медленно кивнул. Один раз. Его губы чуть дрогнули, но слов не последовало.

Гуан Фэн осторожно сжал его пальцы на мгновение, передавая без слов всю свою преданность.

— Мы скоро вернемся, — прошептал он. — Очень скоро, Принц.

Гуай Шао выпрямился. И на мгновенье ему показалось, что Гуан Фэн сдерживает подступающие слезы. Его сердце сжалось от щемящей боли, но на лице он сохранял мягкое, ободряющее выражение.

Уходя, мы всегда оставляем что-то важное. Но самое опасное — оставить человека в руках тех, кто называет заботой свою власть. Забота без любви — это та же рана, просто перевязанная шёлком.

Дорога в один конец отличается от дороги домой только одним — направлением взгляда. Если ты смотришь назад, ты уже не идёшь вперёд. Если ты смотришь только вперёд, ты рискуешь забыть, куда и зачем шёл.

Смирение и покорность носят одно лицо, но разное сердце. Смирение — это выбор сильного, знающего, ради чего он терпит. Покорность — это участь слабого, забывшего, ради чего он живёт. Между ними — пропасть, которую не перейти без ясной цели.

— А пока, — сказал Гуай Шао, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти весело, — Вы отдыхайте, хорошо? Набирайтесь сил. Чтобы, когда мы вернемся, вы были уже здоровым.

Синь Хуа снова кивнул, чуть увереннее. Он поднял глаза, и в них, сквозь туман привычной отрешенности, мелькнуло что-то похожее на слабую надежду. Он отпустил покрывало и очень осторожно, как будто боясь спугнуть, положил свою свободную руку поверх руки Гуан Фэна.

Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись быстрым, тяжелым взглядом над головой Принца. Не было ни единого слова, ни единого намека на истинную природу «поручения» или на ледяные тени, отбрасываемые Князем Пустоши, не коснулось хрупкого мира их Принца.

Гуай Шао пошёл собирать вещи. Мысли его путались, как шелковая нить в руках слепого. Руки тряслись и роняли то, что брали, не в силах собрать самое необходимое. Душевное состояние, этот бурлящий котел отчаяния и ярости, рьяно пыталось разбиться об острые скалы холодного рассудка, грозя захлестнуть его целиком.

В этом дворце, где даже лучи солнца лгут, преломляясь сквозь нефритовые ширмы, слово «забота» было лишь иным начертанием слова «уничтожение». И Гуай Шао, воин, прошедший сквозь пламя и пепел, сейчас чувствовал себя тем самым мотыльком, что летит на свет, зная, что свет этот — погребальный костёр. Его душа дрожала на грани разрыва, готовая исторгнуть не мелодию, а предсмертный хрип.

В какой-то момент Гуай Шао просто рухнул на стул. Мир поплыл перед глазами, расплываясь грязными пятнами. Он сдавил виски так, что в черепе зазвенело. Горло сжал горький, как желчь, ком. Он закрыл лицо ладонями, вдыхая прелый запах страха, исходящий от его собственной кожи. Внутри всё кричало. Немой, безумный вопль, разрывал его на части.

Приказ, упакованный в шёлк, остаётся приказом. Мягкость, с которой тебя отправляют на смерть, не делает смерть милосерднее. Она делает её тише — чтобы никто не услышал твоего падения.

Человек — существо, способное привыкнуть к чему угодно: к боли, к холоду, к предательству. Но привыкнуть — не значит принять. Привычка — это шрам: она закрывает рану, но не возвращает прежнюю плоть. И каждый раз, касаясь шрама, ты вспоминаешь, чем пришлось заплатить за спокойствие.

Гуан Фэн, наблюдавший за этим со стороны, стоял неподвижно. Сначала он не хотел вмешиваться. Его собственное лицо было напряженной маской. Однако он видел, как дрожь пробегает по спине Гуай Шао, как его плечи сгорбились под невидимым грузом предательства и страха за оставляемого Принца.

Когда напряжение в согнутой спине достигло пика, грозя обрушиться в бездну, Гуан Фэн сдвинулся с места. Его шаги по каменному полу были тихими. Он подошел и остановился в шаге.

— Трещина в камне не делает его слабее. Она лишь показывает, где была сила удара. — Он сделал паузу, давая словам осесть, проникнуть сквозь стену отчаяния. — Сломаться сейчас — значит дать им то, чего они хотят.

Гуай Шао не шевельнулся, лишь пальцы, прикрывающие лицо, сжались чуть сильнее, суставы побелели.

— Но мы не пыль, Гуай Шао, — продолжил Гуан Фэн. Мы — мечи, закаленные в настоящих битвах. Да, нас отправили на смерть под сладкие речи. Но пока клинок цел, пока рука держит рукоять — есть шанс. Шанс не просто выжить. Шанс вернуться. И когда вернемся... — Он не договорил. — Эта буря не поможет Принцу. Собери свою бурю внутрь. Спрячь ее, как спрятан меч в ножнах. Пусть она копится. Пусть крепнет. А когда придет время... она вырвется. Но не здесь. Не сейчас. Сейчас мы собираем вещи. Сейчас мы готовимся к пути.

Гуан Фэн замолчал. Его слова, лишенные сладких утешений, были как глоток ледяной воды.

Выжить — это не доблесть и не трусость. Это отсрочка, которую ты берёшь у судьбы под самый высокий процент. И расплачиваться придётся, если не собой, то теми, кого ты оставил ждать. Настоящий вопрос не в том, выдержишь ли ты. А в том, во что превратишься, пока будешь выдерживать.

Сила не в том, чтобы не сломаться. Вода точит камень не потому, что она сильнее, а потому, что она не останавливается. Истинная воля — это вода, а не скала. Она умеет ждать, умеет обтекать препятствия, умеет просачиваться сквозь самые узкие щели. Скала стоит гордо — но раскалывается от одного удара. А вода, даже испарившись, возвращается дождём.

Объятие, что сломало кости. (碎骨之拥)

Гуан Фэн продолжил собирать вещи. Гуай Шао поднял лицо. Вид у него был такой, будто его изнутри вывернули наизнанку, а потом завязали узлом на переносице. Морщина между бровей прорезалась глубоко, будто шрам от тупого ножа.

Гуан Фэн посмотрел на него через плечо. Взгляд был похож на холодный осколок обсидиана, вонзившийся в эту боль. Потом, преодолевая невидимую стену собственного отторжения, он двинулся. Это было крайне медленно, словно против незримого течения. Он подошёл к нему вплотную. Пламя единственной свечи на столе едва колыхалось в гнетущей тишине комнаты, делая их силуэты дрожащими тенями на стене. Он практически упёрся в Гуай Шао всем телом, оставив совсем небольшой зазор.

Гуай Шао перестал дышать.

Что он делает. Что он делает. Что он делает.

Мысль билась в черепной коробке. Больше года. Тринадцать месяцев, в течение которых этот человек не позволял себе ничего, кроме сухих фраз, брошенных будто через ледяную стену. Тринадцать месяцев Гуай Шао собирал себя по осколкам каждое утро, убеждая себя, что ему и не нужно. Не нужно тепла. Не нужно касаний. Не нужно, чтобы кто-то смотрел на него без отвращения. Он убедил себя в этом так хорошо, что почти поверил. А теперь Гуан Фэн стоял в полушаге. И вся эта ложь, которой он кормил себя пятнадцать месяцев, осыпалась прахом за один удар сердца.

«Зачем ты подходишь? Зачем ты делаешь это сейчас? Я же только научился не ждать.»

Голос Гуай Шао был похож на крайне слабый возглас, вырванный из самого нутра:

— Что ты... Что ты делаешь?

Ему почудилось, будто он стоял на самом краю пропасти, на пороге не смерти даже, а невыносимой правды. Он инстинктивно откинулся назад, закрывшись предплечьем от этой внезапной, непостижимой близости, которая обжигала сильнее любого удара. Его глаза, широкие и затемненные ужасом ожидания новой боли, заметались из стороны в сторону.

Гуан Фэн молниеносно схватил его отдернутую руку. Он сдавил запястье до хруста в костях, до белой боли, выбивающей дух. Гуай Шао почувствовал, как под кожей лопаются тонкие синие прожилки-нити, окрашивая его изнутри в цвета осеннего увядания. Боль была острой и ясной. И от этого в горле вставал сладковатый привкус, будто он разгрыз ядовитую косточку персика бессмертия.

«Гуан Фэн, ты хоть понимаешь, что ты делаешь со мной? — голос внутри Гуай Шао сорвался на крик, беззвучный, запертый под рёбрами. — Ты хоть знаешь, сколько раз я представлял это? Сколько раз я просыпался среди ночи, потому что мне приснилось — приснилось! — что ты просто положил руку мне на плечо, как раньше, как в те времена, когда между нами ещё не было всего этого? Я просыпался и лежал, глядя в потолок, и ненавидел себя за то, что не могу перестать хотеть. А теперь ты стоишь здесь и держишь меня. И я не знаю, что мне делать с этой болью! »

Он попытался вырваться, но ему не дали:

— Гуан Фэн, я... Постой. Подожди. — Шепот сорвался с пересохших губ Гуай Шао.

Его глаза, уже и без того широкие, распахнулись еще больше, отражая прыгающее пламя свечи и тень на лице Гуан Фэна. И тогда случилось невообразимое. Гуан Фэн притянул его к себе. Жестко, почти грубо, обхватив одной рукой его спину чуть ниже лопаток, а другой все еще сжимая запястье, он прижал Гуай Шао к себе.

«Вот так.»

Голос Гуан Фэна внутри собственной головы был сухим и резким, как приказ, отданный самому себе.

«Хватит. Хватит думать. Хватит взвешивать. Просто сделай это. Ты должен. Ты должен ему хотя бы это.»

Он чувствовал, как напряжённое, ошеломлённое, не верящее чужое тело застыло в его руках. Чувствовал, как бешено колотится сердце Гуай Шао. И от этого его собственное сердце, которое он полтора года держал в ледяном плену, дало трещину. Боль поползла по этой трещине. Она была не острая, а тупая, ноющая, как застарелая рана, которая вдруг решила напомнить о себе.

«Я не прикасался к нему больше года. Нет. Тот обвал. Но я тогда этого не хотел. Но боялся. Чуть не умер.»

Пальцы Гуан Фэна сжались крепче на его спине, сминая грубую ткань. Он чувствовал под ней острые лопатки. Чувствовал позвоночник. Чувствовал дрожь, которая пробегала по чужому телу, и не знал, кто дрожит — Гуай Шао или он сам.

«Я боялся, что если прикоснусь к тебе, то уже не смогу остановиться. Что если позволю себе эту малость, то захочу большего. Что если я дам тебе тепло, то отдам всего себя, а я не умею отдавать себя по частям. Я умею только целиком. И это неправильно. Это опасно. Это... Нет. Слишком опасно... Для тебя.»

Он не закончил мысль. Потому что Гуай Шао вдруг длинно, прерывисто выдохнул.

«Я убью себя, если ты сейчас отстранишься. — Гуай Шао не знал, молитва это или угроза. Он просто сжимал пальцы на его спине, вцепившись в ткань так, будто это была последняя опора в мире, который рушился. — Если ты сейчас уберёшь руки, я не переживу. Я... Я не смогу снова собрать себя. Я собирал себя полтора года по кускам. Гуан Фэн... Гуан Фэн, ты хоть знаешь, сколько во мне теперь трещин? Меня держала только привычка. Только мысль, что я должен идти дальше, даже если идти некуда и не к кому. А теперь ты обнимаешь меня. И я понимаю, что всё это было не жизнью. Я умирал каждый день, а ты просто смотрел. И сейчас ты зачем-то решил меня воскресить. Зачем? Зачем?»

Боль сдавила горло. Тело Гуан Фэна было как каменная глыба. Весь его мир сузился до этого невероятного давления. Сердце прекрасного юноши колотилось где-то в горле.

«Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.»

Гуай Шао не знал, о чём просит. Не знал, к кому обращается — к Гуан Фэну, к небесам, к самому себе. Он просто повторял это слово, как единственное, что держало его на плаву, пока мир вокруг схлопывался до размеров этого объятия. Запах сухих трав ударил в ноздри, и юноша почувствовал, как глаза застилает влажной пеленой.

«Я не заплачу. Я не заплачу. Я не заплачу. Если я заплачу, он испугается. Он отстранится. Он решит, что сделал мне больно, а он не делает мне больно. Он делает... так хорошо, что я сейчас рассыплюсь. Я не имею права плакать. Я... я должен запомнить каждую деталь. Я должен сохранить это в себе, чтобы потом, когда всё снова станет холодным и пустым, я мог достать это воспоминание и греть о него руки. Я должен...»

Когда первый ледяной шок чуть отступил, сменившись оглушительным гулом в ушах, он почувствовал свою собственную дрожь. Всё его ци трепетало, выходя из равновесия. Пальцы, будто тяжёлые от влажного цзюньци, медленно поднялись и коснулись его спины. Сначала кончиками, едва-едва, будто прикасаясь к раскаленному металлу. Пальцы впились в грубую ткань его одежды, затем ощутили под ней напряжение мышц, твердость плеча, лопатки.

«Он... »

Мысль Гуан Фэна была почти удивлённой — настолько, насколько он вообще был способен удивляться. Он не оттолкнул. Он не закричал. Он не убежал. Внутри Гуан Фэна что-то сдвинулось. Он держал себя в узде так долго, что забыл, каково это — позволить. Позволить себе чувствовать. Позволить себе быть не статуей, не командиром, не ледяным изваянием, а просто человеком, который держит другого человека и боится его сломать.

«Я мог бы держать его так вечность. Я мог бы стоять здесь и считать его вдохи. Я мог бы запоминать, как бьётся его сердце — вон там, у самого края грудной клетки. Я мог бы...»

Он резко оборвал себя.

«Нет. Хватит. Ты делаешь это не для себя. Ты делаешь это для него. Не смей превращать это в свою потребность. Ты не имеешь права хотеть. Ты имеешь право только давать.»

Объятие было странным и неудобным, как попытка уместить в один маленький рисовый бочонок два сорта разного зерна. Они смешались, но каждое зернышко все еще чувствовало свою отдельность.

«Это происходит... Со мной? С ним?»

Он моргнул.

«Происходит. С нами. Сейчас. — Гуай Шао ответил сам себе, и от этого ответа внутри всё перевернулось. — Я не сплю. Он настоящий. Я мог бы умереть прямо сейчас и ни о чём не жалеть.»

Гуан Фэн не шевелился. Его ровное и глубокое дыхание вибрировало где-то у самого виска Гуай Шао. В этом молчании, в этой жесткой, почти болезненной близости, было что-то невыносимо хрупкое и одновременно твердое. Как будто все месяца гнева, отторжения, невысказанной боли и этой странной, искалеченной преданности сконцентрировались в давлении руки на спине, в сжатии пальцев на запястье, в тепле двух тел, разделенных слоями ткани и пропастью прошлого. Но слившихся в этом отчаянном жесте перед лицом смерти.

Гуай Шао наконец немного расслабился и уткнулся лицом в его плечо, ощутив такой долгожданный покой. Гуан Фэн почувствовал, как ткань его одежды становится влажный, а дыхание человека в его объятьях ещё более горячим.

Непонятно, что произошло у него в голове, но он вдруг резко отпустил его запястье. Рука скользнула вверх, к плечу, и снова сжала, уже не так больно, но все так же властно, заставляя Гуай Шао отстраниться ровно настолько, чтобы их глаза встретились. Взгляд Гуан Фэна был тяжелым.

— Ты понял?

Он отпустил плечо и отшатнулся. Его лицо снова стало непроницаемой маской, но в уголках губ дрожала едва заметная тень. Он резко повернулся к столу, к разбросанным вещам. Он швырнул в дорожный мешок сверток с сушеным мясом, затем тыкву-горлянку.

— Собирайся, — бросил он через плечо.

Гуай Шао стоял, все еще ощущая на плече жгучую метку от пальцев Гуан Фэна, а на запястье боль от его первого прикосновения. Воздух в легких казался ледяным. Но внутри, сквозь остатки шока и накрывавшую волну стыда за свою слабость, пробивался тонкий, хрупкий росток чего-то незнакомого. Он медленно разжал кулаки, которые неосознанно сжал снова. Его взгляд упал на копьё, лежащее на стуле. Он сделал шаг, поднял оружие. Рука больше не дрожала.

— Да. — Наконец-то выдохнул Гуай Шао, начиная приходить в себя.

Луна над дворцом висела, как замерзший диск. Ее свет лизал каменные плиты балкона, куда вышел Гуан Фэн. Воздух вонзался в легкие осколками. Не то чтобы дышалось, скорее разрезал грудь ножом, по самую рукоять. Он оперся на резные доугуны, пальцы впились в камень, не чувствуя холода. Юноша чувствовал только тяжесть. Тяжесть брони, тяжесть долга, тяжесть той немой сцены в комнате, что все еще горела углями под ребрами.

Наступила тишина. Та особая, гулкая тишина, что бывает перед резней. Та, что впитывает в себя последние вздохи, последний хруст костей. Она звенела у него в ушах, сливаясь с отзвуком того хриплого шепота: «Ты понял?»

Он не оглянулся назад, в покои, где спал Гуай Шао. Спал ли он? Лицо его перед уходом было маской из белого фарфора, с трещинами у глаз. Гуан Фэн видел, как тот лег, отвернувшись к стене, плечи были острые гребни под одеялом.

Раньше Гуай Шао был другим. Его смех был, как звон разбитого фарфора — резкий, привлекающий внимание, раздражающий. Легкость, с которой он носил свою красоту была, словно дешевые бусы. Легкомыслие граничало с дерзостью. И тот поцелуй. Насильственный, пьяный выпад, попытка сорвать яблоко с чужой ветки. Гуан Фэн помнил вкус его губ — мед и что-то горькое, помнил ярость, ударившую кулаком по этому наглому лицу. «Никогда!» — слово, высеченное тогда на камне его души. Отторжение было физическим, как рвота. Каждое случайное прикосновение Гуай Шао — ожог. Каждый взгляд — пощечина.

Луна скользнула за рваную тучу. Тени в саду сгустились. Старый дуб у восточной стены скрипнул ветвью. Гуан Фэн почувствовал, как холод просачивается сквозь рукава, пробирается к костям. Резня на свадьбе. Кровь. Столько крови, что казалось, небо истекло ею. Крик господина, не человеческий, а звериный. Хаос. И Гуай Шао... Гуай Шао уже не смеялся. Его лицо было искажено не ухмылкой, а болью.

Потом — долгое восстановление. Дни, слившиеся в серую муку. Запах лекарств и гниющей плоти. Стоны. Беззвучные слезы Принца. Гуан Фэн сам был изранен, тело ныло. Он видел, как Гуай Шао, с перевязанной грудью, бледный как смерть, часами сидел у кровати Принца, меняя компрессы с ледяной сосредоточенностью. Видел, как его пальцы, обычно такие уверенные, дрожали, подавая чашку с отваром. Видел усталость, въевшуюся в его черты, глубже морщин. Легкомысленная маска треснула, как глина в печи, обнажив что-то иное. Что-то хрупкое и страшно упрямое.

Он перестал отдергивать руку, когда Гуай Шао помогал ему перевязывать рану на боку. Боль была острой, белой, но прикосновение тех пальцев... не жгло. Было просто тяжёлым и аккуратным прикосновением. Как будто Гуай Шао боялся сломать что-то внутри него или внутри себя. Гуан Фэн не смотрел ему в глаза тогда. Смотрел на свои руки, сжатые в кулаки на коленях. Но барьер... барьер дал трещину. Не рухнул. Просто треснул, как лед на пруду под солнцем.

Ветер усилился. Холод обжег ладонь. Сегодняшняя слабость. Вид Гуай Шао, сломленного не болью тела, а болью предательства, болью за оставляемого Принца. Вид его дрожащих рук, роняющих вещи. Вид той немой мольбы в глазах, когда он откинулся, ожидая удара, а не... того, что последовало.

«Почему?»

Пронеслось жгучим углем в груди. Почему он это сделал? Не рассудком. Телом. Инстинктом. Как бросаются под удар меча, чтобы оттолкнуть другого.

«Ты должен встать. Должен идти. Должен выжить. Ради Принца. Ради...»

За спиной, в комнате, послышался тихий стон. Это был звук, что издает человек во сне, когда душу рвут когтями. Гуай Шао лежал и чувствовал себя как вымытая, но не вытертая насухо миска. Гуан Фэн замер. Слушал. Дыхание за спиной было неровным и прерывистым. Он знал, что Гуай Шао не спит. Знал, что тот лежит там, притворяясь, ощущая на плече и запястье отпечатки его рук.

Он не повернулся. Не вошел. Стоял, впиваясь взглядом в чернеющий сад. Его ци бурлила, словно котёл с отваром из ядовитых трав. Старая рана на духовной основе, давно запечатанная, снова открылась. Сердце-ум сбилось с ритма очищения, поддавшись земным страстям. Он видел перед собой не того легкомысленного юнца, что когда-то нагло поцеловал его. Видел воина. Воина с потухшими глазами, но сжатыми кулаками. Воина, чья преданность Принцу была выкована в огне резни и отчаяния. Видел его измену самому себе — тому ветреному созданию, каким он был. Это преображение было страшнее любой раны.

И в этом новом Гуай Шао было что-то... невыносимо близкое. Что-то, что откликнулось в нём, слилось с его собственной болью, с его вечной готовностью умереть за господина. Они стали отражениями. Разными как луна и солнце, как огонь и вода. Но отражениями в одном и том же темном зеркале судьбы. И когда этот новый Гуай Шао дрожал на краю, Гуан Фэн не смог допустить его падения. Не смог. Тело двинулось само. Рука схватила. Притянула. Удержала. Не ради прошлого. Ради этого хрупкого, выстраданного настоящего. Ради того человека, который был ему нужен сейчас.

Он отвернулся от сада, от луны. Тихо отворил дверь и шагнул обратно в темноту комнаты. Воздух здесь был спертым. Он не подошел к кровати Гуай Шао. Остановился посреди комнаты, где тени были гуще всего. Стоял, дышал тихо, слушая то неровное дыхание у стены.

Потом, медленно, как бы нехотя, он снял свой тяжелый, прошитый стальными пластинами наруч. Металл глухо стукнул о деревянный столик. Потом второй. Он расстегнул плащ, почувствовав, как холод комнаты коснулся кожи шеи.

Он погасил последнюю, коптящую свечу. Тьма накрыла комнату. Он нащупал свою кровать у стены и наконец лег.

«Что теперь?»

Надо выжить. Это был не выбор. Это был приказ, данный самому себе. Той частью, что всегда знала дорогу сквозь тьму и кровь. Выжить. Вернуться к Принцу. И... к тому, кто лежал сейчас без сна в другом конце комнаты, дыша так неровно.

Луна, бродящая за окном, нашла щель в ставне. Тонкий серебристый луч упал на пол, осветив пылинки, кружащие в воздухе. Гуан Фэн не видел их. Он видел только эту полоску холодного света на полу. Он закрыл глаза. Заставил глубоко себя дышать, чтобы расслабить тело. Надо было поспать, хотя бы час.

Утро началось с того, что небо подхватило и размазало по горизонту грязную тряпку из серых туч. В унисон этому душа Гуань Фэна налилась свинцом, распирая ребра изнутри. Холодной, мерзкой тяжестью, от которой хотелось содрать с себя кожу. Они двигались по сумрачным покоям, как два прекрасных, отточенных призрака, рвущихся навстречу своей погибели. Без слов, лишь обменом тяжелых, понимающих взглядов, они направились сквозь лабиринт пустых коридоров к тронному залу Князя Пустоши.

Тронный зал был настолько величественным и ледяным, что у Гуан Фэна тут же возникло стойкое желание провалиться сквозь полированный пол. Желание, надо сказать, вполне оправданное, учитывая, кто восседал на том самом троне из черного нефрита.

Князь Пустоши выглядел как мечта любой невесты и кошмар любого подданного. Его красота была того сорта, что замораживает кровь в жилах и лишает разума. Гуан Фэн, человек с железными нервами, чувствовал, как по его спине бегут мурашки.

«Этому место не на троне, а в гробу, причем самом дорогом и самом проклятом.»

Промелькнула у него кощунственная мысль.

— Господин, мы готовы к вашим поручениям.

Мужчина медленно перевел на них взгляд. Его глаза скользнули по их фигурам, будто оценивая скот на убой. Уголки тонких губ дрогнули, изобразив нечто, отдаленно напоминающее улыбку.

— Всегда похвально, когда есть такое рвение. — Его голос лился, как струйка яда дуань-чан-цао. — Ваша задача будет крайне проста. В мире смертных начала орудовать нечисть. — Он сделал паузу, словно давая им ощутить всю «простоту» предстоящего. — Никто не знает, к какому альянсу она принадлежит. Из-за неё у нас большие проблемы с поставками рабов. — Слово «рабы» прозвучало как, будто речь шла о сломавшейся телеге. — Так же многие наши союзники пали от их рук. Ваша задача найти, кто за этим всем стоит.

Гуан Фэн ощущал на себе вес этого ледяного взгляда, словно иглы инея впивались в кожу. Гуай Шао стоял неподвижно, но напряжение в его сжатых кулаках за спиной было видимым.

«Что...?»

Гуай Шао моргнул и поднял глаза. Князь Пустоши заметил эту растерянность, но ничего не сказал.

— Есть ли какие-то зацепки?

Спросил Гуан Фэн, его голос оставался ровным. Вопрос был необходимой формальностью, игрой в послушание.

Мужчина лениво махнул рукой, браслеты на запястье звонко звякнули.

— Значимых зацепок нет. — Его тон был скучающим. — Только то, что на жертв кто-то напападает. Потом они долго и мучительно погибают. Так же нечисть, которая орудует, разных рангов. От примитивных до вполне себе разумных демонов. — Он снова сделал паузу, его взгляд, полный скрытой насмешки, скользнул между ними. — Хотите взять с собою кого-то для помощи? — Предложение прозвучало как отравленная конфета, щедро поданная на ладони убийцы.

Гуан Фэн чувствовал, как Гуай Шао едва сдерживает порыв. Любая «помощь» от этого человека будет петлей на шее. Они были обречены на одиночество в этой игре.

Гуан Фэн снова склонил голову. Тень упала на его лицо, скрыв истинное выражение.

— Мы думаем, что справимся сами.

Слова «справимся» и «сами» прозвучали с ледяной твердостью, почти вызовом, тщательно замаскированным под покорность. Князь Пустоши замер на мгновение. Его чёрные глаза сузились, будто пытаясь разглядеть трещину в их броне послушания. Потом та же безжизненная улыбка тронула его губы.

— Хорошо. — Он откинулся на спинку трона. — Я возлагаю на вас большие надежды.

Они стояли еще мгновение, впитывая ядовитый холод его «благословения». Потом, синхронно, как марионетки, разорвавшие невидимые нити лишь на мгновение, поклонились и пошли прочь.

Эхо человеческого сердца. (人心回响。)

Врата междумирья захлопнулись за спинами Гуан Фэна и Гуай Шао с глухим, окончательным хлопком, словно крышка гроба. Воздух мира смертных ударил в лицо — не ледяной чистотой Пустоши, а тяжелой, затхлой смесью болотных испарений, тлена и чего-то едкого, металлического. Запах крови висел здесь повсюду, густой и назойливый. Под ногами вместо звонкого камня была холодная, вязкая грязь, впитывающаяся в сапоги с мерзким чавканьем.

Они стояли на краю того, что когда-то, возможно, было дорогой. Теперь это была колея, утоптанная в черной жиже, усеянная обломками повозок. И повсюду... трупы. Не аккуратно сложенные, а брошенные, как сор, в самых невообразимых позах. Одни высохшие, обтянутые пергаментной кожей, с лицами, застывшими в немом крике. Другие еще свежие, раздутые, с синюшными пятнами и ртами, полными черной земли. Вороны, жирные и наглые, копошились в глазницах, поднимая тяжёлые крылья лишь тогда, когда путники подходили слишком близко. Их карканье рвало тишину, превращая ее в похоронную процессию.

Гуай Шао замер. Его обычно живое лицо было раздробленной маской. Он пнул ногой валявшийся череп. Тот глухо покатился по грязи, остановившись в мутной луже, где плавало что-то бесформенное и сизое.

— Действительно горы трупов, как и говорил Князь Пустоши.

Голос Гуан Фэна был плоским. В нем не было ужаса, лишь ледяная, знакомая горечь и презрение. Он окинул взглядом этот пейзаж, вытравленный самой Черной Желчью мира.

— Ох, — флегматично протянул Гуай Шао, с интересом разглядывая свою ногу, погруженную в липкую жижу. Он пытался казаться хоть немного прежним собой, но выходило плохо. Сквозь красные глаза всё равно проступала глубокая печаль. — А здесь, я смотрю, очень... уютно. Прямо как в тех банях, что наш уважаемый Владыка как-то раз назвал «оздоровительными». Только пахнет покрепче. Есть идеи, где искать главу этого пира?

Гуан Фэн стоял чуть поодаль. Его фигура казалась единственной твердой точкой в этом болоте распада. Темные фиолетовые холодные глаза скользили по деталям. По странным, выжженным на высохшей коже одного трупа знакам, похожим на спутанных змей. По неестественно вывернутым суставам другого. По следам на грязи — не только людским, но и когтистым, широко расставленным. Воздух здесь был не просто вонючим. Он был ядовитым. Каждый вдох обжигал легкие, оставляя на языке привкус меди и гнили. Тени от редких, чахлых деревьев тянулись длинными, изломанными пальцами, цепляясь за землю.

— Пока нет. — Он медленно повернулся, его взгляд встретился с глазами Гуай Шао. — Стоит собрать больше сведений о том, что здесь творится.

— Похоже, нас ждет увлекательная прогулка, — произнес он без тени эмоций, но потом его лицо слегка почернело. — Может... Я, конечно, знаю, что мы на задании, но...

Гуан Фэн повернул голову. И тут же его глаза помрачнели и пронзили Гуай Шао. Он уловил ненужную надежду, теплившуюся в этих словах.

— Если ты хочешь мне сейчас сказать про Эшэ Лина, то вряд ли мы его найдём. И вряд ли он нам после всего поможет. Поэтому стоит сосредоточиться на задании и выживании.

Гуай Шао отвёл взгляд. Его плечи под гнётом этой извращённой реальности ссутулились с такой выразительностью, какой иным актёрам не достичь за всю жизнь. В его глазах мелькнула глубокая, выстраданная печаль человека, у которого отняли последний кусок вяленого мяса и указали на тарелку с пеплом.

— Ладно, ладно, не надо тут на меня смотреть, как на осиротевшего щенка, — сказал он, сгребая рукой воображаемый хлам с лица. — Значит, не судьба нам позвать того, чьё имя нельзя называть. Будем полагаться на свои силы, как обычно.

Он даже попытался ткнуть себя в грудь пальцем для храбрости, но рука не поднялась.

Гуай Шао молча шагал по зловонной грязи. Его взгляд, скользя по искорёженным теням и обугленным деревьям, внезапно наткнулся на нечто, заставившее его внутренне содрогнуться. На обочине, почти сливаясь с чёрной землёй, лежала кукла. Это был грязный, истрёпанный комок тряпья с двумя пришитыми бусинами-глазами, одна из которых оторвалась и болталась на нитке. Какая-то девочка, должно быть, любила её до дыр, засыпала с ней, прижимая к щеке.

И вдруг, с такой ясностью, что перехватило дыхание, он их увидел тепло очага в их маленьком, пропахшем травами доме. Руки отца, шершавые и добрые, поправляющие занавеску на единственном окошке. Голос матери, напевающий простую песенку, пока она раскатывает тесто. Они стояли на пороге, махали ему. Их лица расплывались в лучах заходящего солнца.

«Хорошо, что они умерли... навярняка умерли...»

Пронеслось в голове у Гуай Шао. И эта мысль была настолько чудовищной и естественной одновременно, что его чуть не вырвало. Они видели в нём продолжателя их скромного рода, мечтали о внуках, о том, как он переберётся в город и откроет свою лавку. Они не видели этого. Они не видели, как их мальчик, чьи щёки когда-то были румяными от ветра и смеха, теперь стоит по щиколотку в гниющей плоти, в мире, где само небо выцвело и пахнет смертью. Они не видели, как в его глазах, вместо огня юности, поселилась усталая, циничная мгла. Они не видели его на коленях перед черным нефритовым троном.

Гуай Шао сгрёб пальцами влажные волосы со лба, оставив грязную полосу на коже. Едкая и знакомая горечь подкатила к горлу. Он был благодарен. Благодарен, что их могилы, если они вообще остались, за этот год заросли травой и их костям неведом позор их сына. Они унесли с собой в землю образ того Гуай Шао, каким он должен был стать, а не того жалкого подобия, в которого он превратился. И в этом — в этой страшной, разрывающей душу благодарности — заключалась самая горькая ирония его существования. Он швырнул в сторону камень, с силой вдавив его в мягкую землю.

Несколько дней они шли по этому вымершем деревням. Пейзаж не менялся, лишь становился всё безнадёжнее. Унылое серое небо давило на плечи, а болотная жижа засасывала сапоги с однообразным чавканьем, словно земля была гигантской гниющей утробой. Встречавшиеся по пути деревни были пусты, лишь изредка их нарушали пугливые, заскорузлые от страха жители, которые не могли сказать ничего внятного, кроме как бормотали о «ночных тварях» и «проклятии, что выедает душу».

И вот, в очередной раз обследуя покинутую деревню на окраине того, что когда-то было селением, они услышали тихий шорох. Не похожий на шелест грызуна или ветра. Словно кто-то маленький и испуганный затаил дыхание за развалившимся плетнем. Гуан Фэн замер, его рука уже лежала на рукояти Мэнле. Гуай Шао, обычно такой разболтанный, насторожился. Они медленно обошли угол.

Маленькая девочка, лет пяти-шести, прижалась в грязной луже, обхватив колени худыми ручонками. Платьице на ней было рваным и давно утратившим цвет, волосы спутаны в колтуны. Но самое пронзительное — её глаза. Они были огромные, полные животного, невыразимого ужаса. Она смотрела на них, этих двух высоких, мрачных фигур в чуждых ей тёмных одеждах, и не издавала ни звука. Просто смотрела, застыв в страхе, и мелкая дрожь била её по телу.

Гуай Шао сделал шаг вперёд, возможно, инстинктивно, не зная, как говорить с детьми, но чувствуя что-то щемящее в этой картине.

— Ты одна...? — начал он, и его голос, привыкший к язвительности или ледяному тону, прозвучал нелепо грубо.

В этот момент из-под груды развалин, выскочили три твари. Нечто среднее между худющей облезлой собакой и гигантской крысой. Их глаза сразу нашли девочку. Запах страха, исходивший от неё, был для них лучшей приманкой. Один прыжок — и первая тварь уже была рядом.

Гуай Шао стал неожиданно мрачен.

Это не было сражением. Это был ураган ярости, выплеск всей накопленной горечи, злобы и отчаяния, которые копились в нём, возможно, годами. Он не просто убил тварей. Он их уничтожил.

Аншуй сверкнул, и первое существо буквально разорвало пополам. Когтистые лапы разлетелись в стороны, а внутренности брызнули на грязную землю. Вторая тварь, зашипев, попыталась атаковать сбоку. Однако Гуай Шао двинулся с такой скоростью, что казался размытой тенью. Он изрубил её на куски. Его клинок с оглушительным хрустом дробил кости, пока от твари не осталось ничего. Третья, самая умная, попыталась сбежать, но Гуай Шао настиг её, вонзил копьё в основание черепа и с диким рёвом, в котором было всё — и ненависть к этому миру, и боль за свою потерянную жизнь, и ярость за испуг в глазах этого ребёнка — рассек её вдоль хребта.

Он стоял, тяжело дыша, залитый с ног до головы чёрной кровью. Воздух вокруг него дрожал от исходящей демонической ци. На его лице не было ни торжества, ни отвращения, а только пустота, в которую ушла вся буря. Девочка, все еще сидя в луже, смотрела на него, и её страх перед незнакомцами сменился шоком от увиденной бойни. Она не плакала, просто сидела, обняв себя, и дрожала.

Гуай Шао тяжёло выдохнул. Он медленно, чтобы не спугнуть, опустился на корточки. Его окровавленные пальцы нащупали что-то в складках одежды. Он достал ту самую, найденную ранее, грязную тряпичную куклу с болтающейся бусиной-глазом и протянул её девочке.

— Возьми... — его голос сорвался, стал хриплым и непривычно тихим.

Девочка с недоверием, но уже без прежнего ужаса, посмотрела на куклу, потом на его окровавленное лицо. Медленно, дрожащей ручонкой, она потянулась и взяла свою потерянную подружку, прижала её к груди.

И в этот момент, когда напряжение, казалось, хоть на миг спало, сзади, из-за угла сарая, с истошным, исступлённым криком выбежал мужчина. Оборванец, с дикими глазами, в которых читались и страх, и отчаяние, и ярость. В его руках была зажата ржавая мотыга. Он увидел окровавленного Гуай Шао, склонившегося над его дочерью. И его сознание, должно быть, нарисовало самую ужасную картину.

— Отдай мне её, чудовище! — закричал он и, не целясь, с размаху занёс мотыгу, чтобы ударить Гуай Шао в спину.

Удар не достиг цели.

Тень Гуан Фэна, до этого момента безучастно наблюдавшая за происходящим с холодной отстранённостью, качнулась. Одним резким, точным движением он перехватил руку мужчины на замахе. Его рука сомкнулась на запястье атакующего с такой силой, что послышался хруст. Мотыга с глухим стуком упала в грязь.

— Он только что спас её, — голос Гуан Фэна прозвучал ледяным и абсолютно ровным, без тени оправдания или гнева. Его фиолетовые глаза впились в лицо обезумевшего отца, парализуя его не силой, а тяжестью этого взгляда. — Прежде чем бросаться на первого встречного, научись смотреть.

Мужчина замер, тяжело дыша. Его тело обмякло в хватке Гуан Фэна. Он смотрел то на Гуан Фэна, то на Гуай Шао, который медленно поднимался, всё так же залитый чёрной кровью, то на свою дочь, прижимавшую к себе куклу. Осознание происшедшего медленно проникало в его сознание. Дикость в его глазах стала угасать, сменяясь растерянностью, стыдом и все тем же, вечным в этих краях, страхом.

Гуай Шао, не глядя на отца, вытер лицо рукавом, оставив грязный размазок. В его глазах снова была привычная усталая мгла, ярость ушла, оставив после себя лишь горький осадок. Спас ребёнка, убил тварей, и чуть не получил нож в спину. Обычный день на службе у Князя Пустоши.

Гуан Фэн наблюдал. Его взгляд не упустил ни единой детали: взрыв немотивированной жестокости, с которой Гуай Шао уничтожил тварей, и последующую, почти неловкую, нежность, с которой он вручил куклу испуганному ребенку. Эта контрастная буря, этот разрыв между яростью и пронзительной мягкостью, заставила что-то в глубине Гуан Фэна сдвинуться с мёртвой точки, словно откололся кусок векового льда.

В этой спонтанной жестокости он увидел не кровожадность, а яростное, слепое отрицание. Отрицание того мира, где дети прячутся в грязи, а их отцы бьются ужасе. Гуай Шао рубил не просто тварей. Он рубил саму безысходность, что сжимала им глотки. И в этом безрассудном уничтожении Гуан Фэн увидел отражение того, что могло бы бушевать в нём самом, если бы он хоть на миг отпустил сковывающий его стальной контроль.

Эта неумелая, почти стыдливая попытка утешить, протянутая кукла... Это была та самая, давно похороненная, человечность, которую они оба были обязаны в себе растоптать. Та самая уязвимость, что делала их мишенью для насмешек Князя Пустоши и его прихвостней. Гуан Фэн всегда считал, что в их мире нет места таким слабостям. Что это — смертельный яд.

И всё же, видя, как Гуай Шао, окровавленный и грозный, опускается на корточки перед испуганным ребёнком, он почувствовал не презрение, а нечто иное. Нечто, похожее на... гордость. Гордость за то, что его напарник, этот циничный и надломленный человек, всё ещё носит в себе ту самую, неистребимую искру, которую не смогли выжечь ни ледяные залы Пустоши, ни годы службы. В этом жесте была подлинная сила, куда более мощная, чем вся ярость, выплеснутая на тварей.

Позже, когда мужчина, униженный и растерянный, пошел прочь, уводя дочь, а Гуай Шао отряхивал с себя грязь и кровь с видом человека, только что совершившего ошибку, Гуан Фэн подошёл к нему ближе.

— Эта ярость... она делает тебя уязвимым, — произнёс Гуан Фэн, его голос по-прежнему был ровным, но в нём не было осуждения. — Но то, что последовало за ней... — он сделал небольшую паузу, его фиолетовый взгляд скользнул по кукле в руках девочки. — ... Не дай им понять это.

Гуай Шао коротко кивнул. И они отправились дальше.

Через несколько дней в мир людей пришла беда куда более приземленная, бьющая по самому больному — по желудку. Запасы, которые они собирали и берегли пуще глаза, хранившиеся в глубоких пещерах, начали вести себя крайне подозрительно. Сперва это были лишь легкие кристаллики инея на мешках с зерном. Потом плотная корка льда, покрывающая бочки с вяленым мясом. Попытки разжечь костры в хранилищах или оттаять куски у очагов в жилых пещерах привели к кошмарному открытию.

— Господин, наши запасы превращаются в лёд! Если пытаемся их разморозить, то они мгновенно распадаются на пепел. Нам нечего есть, господин. Что же нам делать?!

Слова кладовщика, Ли Чжоу, человека, чье лицо всегда было красным от добродушия и хорошего вина, а теперь серым и впавшим, прозвучали как погребальный звон. Он протянул руку, дрожащую не от холода, а от ужаса. На ладони лежала горстка пепла, еще хранящая призрачную форму замерзшей рыбины. Он описывал абсурдное, немыслимое: лед на припасах был не простой. Он проникал в самую сердцевину зерна, мяса, сушеных овощей, вымораживая их. Любое тепло, поднесенное к такому куску, не растапливало его, а вызывало мгновенное, бездымное тление. Пища не оттаивала. Она рассыпалась в мелкий, безвкусный, мертвый прах. Голод, прежде дремавший где-то в задворках сознания, вполз в пещеры. Запах страха в убежище сменился кислым запахом отчаяния.

Ци Суйхэ сидел за своим столом с таким видом, будто на него взвалили не только груз управления этой проклятой горой, но и все грехи поднебесной. Перед ним лежал идеально чистый пергамент. Он был красноречивее любой карты сражения, символ полного и окончательного творческого кризиса. А на краю стола, словно драгоценный артефакт с помойки, покоилась горстка пепла, которую Ли Чжоу водрузил туда с почти религиозным трепетом.

Лицо Ци Суйхэ не выражало ровным счетом ничего. Ни привычного гнева, от которого трещали стены, ни театрального отчаяния. Только усталость. Такая глубокая, будто он лично тащил на себе этот каменный мешок с горой, да еще и пританцовывая. Глаза, казалось, ввалились внутрь, а новые морщины вокруг них лежали, как карта безысходных троп.

Он медленно, с видом знатока, оценивающего качество яда, протянул руку и ткнул пальцем в пепел, будто проверял, не прикипится ли эта дрянь к коже в наказание за все его прегрешения. Потом посмотрел на серый налет на кончике пальца с таким глубокомыслием, словно это была не пыль от сгнившей рыбы, а пророчество о скором конце света.

— Пепел... — его голос был тих, хрипл, лишен всяких интонаций. Сухие, потрескавшиеся губы едва шевельнулись. — Все превращается в пепел.

Он поднял взгляд на Ли Чжоу. В его глазах была пустота человека, который видел, как рушится последний столп его мира. Он горько усмехнулся.

— Что нам делать, Ли Чжоу? Жрать этот пепел?

Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза ладонью. Плечи его ссутулились. Тишина в кабинете стала давящей.

Дни сливались в серую, холодную, прогорклую лепёшку. Солнце редко пробивалось сквозь вечную пелену облаков и дыма от жалких костров, где пытались согреть то, что еще не обратилось в прах. Выживание стало рутиной.

Люди стали сходить с ума. Лишь взглянув на своё отражение в воде — в мутной луже, в ведре, в тихой заводи подземного ручья — они видели не свое изможденное лицо. Они видели всё. Все деяния, совершенные за жизнь, всплывали с пугающей ясностью. Не как смутные воспоминания, а как яркие, беспощадные сны, проступающие на дрожащей поверхности воды. Миг доброты к бездомному псу соседствовал с картиной давней мелкой кражи. Слова утешения умирающей матери — с жестоким обманом соседс в юности. Вода не судила. Она лишь показывала без жалости. И этот нескончаемый, неконтролируемый поток прошлого, обрушивающийся в момент простого взгляда на собственную тень в воде, сводил с ума. Люди начинали бояться воды, бояться собственного отражения. Они замазывали лужи грязью, отворачивались от ведер, платили страшную цену за глоток.

Но вода была лишь первым зеркалом. Безумие росло. Многие стали бояться тени за спиной. Не тени нежити или ледяного призрака, а своей собственной тени.

Убийства на фоне «за мной следят!» стали обыденностью. Человек впадал в безумие, видя, как его тень на скале шевельнулась не в такт шагу. Обвинял соседа в тёмном пути, в сговоре с тенью и в слепой ярости хватал камень, нож, обломок кости. Убежище погрузилось в хаос взаимных подозрений и немой резни, где каждый был и жертвой, и потенциальным убийцей. А главным врагом была собственная израненная душа, отражающаяся в воде и укоряющая со спины. Воздух наполнился шепотами, сдавленными рыданиями и внезапными, дикими криками насилия. Запах страха сменился запахом крови и безумия — тяжелым, медным, невыносимым.

Одного лишь слово «тени» было достаточно, чтоб кровь стыла в жилах. Те самые тени, что преследовали людей изнутри, обрели плоть. Они вышли из скал. Как черная, липкая смола, как сгустки самой тьмы. Они материализовались из трещин в камнях укрытия, из углов заброшенных тоннелей, из самой черноты за пределами чахлого света костров. Они не атаковали всех подряд. Их цель была избирательной и страшной.

— Господин, тени! Мы не можем выйти. Они сползают со скал и убивают всех, кто состоит в кланах. Что нам делать?!

Адепт, на этот раз молодой юноша, чье лицо было искажено чистым, недетским ужасом, стоял на коленях. Он весь дрожал. Его одежда была в пыли и каких-то темных, вязких пятнах. Он задыхался, пытаясь выговорить кошмар. Тени двигались бесшумно, игнорируя обычных людей, безумцев или умирающих от голода. Они находили тех, кто еще носил в душе искру клановой принадлежности. Старика, хранившего родовой амулет, женщину, тайком вышивавшую клановый символ на обрывке ткани, мужчину, чья осанка, несмотря на нищету, выдавала воина клана. И убивали.

Холодным прикосновением, высасывающим душу. Разрывая на части. Юноша не знал. Тела, не просто были мертвые, а пустые, как высушенные шкурки, с лицами, застывшими в крике, и вокруг — черные, маслянистые пятна на камнях, медленно испаряющиеся. Выход из убежища, и без того смертельно опасный, стал невозможен. Тени сторожили расселины, сползали со сводов пещер, как капли черной росы. Они методично, неумолимо выискивали и уничтожали последних носителей клановой памяти, последних хранителей того, что когда-то называлось культурой, честью, историей. Убежище стало жертвенным алтарём, где убивали последних носителей духа кланов.

Ци Суйхэ слушал, не двигаясь. Когда-то по его венам текла могучая ци, способная усмирить реки и сокрушать горы. Теперь же он чувствовал лишь ледяную пустоту застоявшейся энергии — мёртвый океан, над которым бушевала чужая тьма. Враг не атаковал их укрепления; он травил саму Небесную Основу этого мира, обращая законы Дао в прах и тлен.

Он сидел в своем кресле, погруженный в тень, которую отбрасывал единственный тусклый светильник. Когда адепт замолчал, рыдая в пол, в кабинете повисла тишина. Ци Суйхэ медленно поднял голову. Его глаза были глубоко запавшие. В них не было ни гнева, ни страха, ни даже отчаяния. Было лишь холодное, безразличное понимание конца. Понимание того, что враг, которого он пытался пересидеть в горах, оказался не глупее, а бесконечно мудрее и страшнее. Он не штурмовал стены. Он отравлял колодцы, он гноил запасы, он сводил с ума защитников. И теперь вырезал последних, кто мог помнить кто они такие. Его рука, лежавшая на подлокотнике, сжалась в кулак. Словно он пытался ухватиться за что-то последнее, что ускользало навсегда. Он вздохнул.

— Что делать? — Он посмотрел не на юношу, а куда-то в пустоту за его спиной, в темноту, где, он знал, уже скользят Тени. — Умереть. Сохранив имя.

Он не произнес это громко. Его взгляд вернулся к адепту, но не видел его. Он видел лишь нисходящую тьму. Он медленно опустил голову, и тень окончательно поглотила его черты. Он стал частью мрака, который победил. Юноша замер на мгновение. Его голос дрогнул, словно тонкий лед под чьей-то невидимой тяжестью. Воздух в пещере сгустился, пропитанный отчаянием.

— Господин, я знаю, что это прозвучит глупо, но, может...

— Что?

Голос Ци Суйхэ был сухим, как прах, оставшийся после сожжения священных свитков. В нем не осталось ни терпения, ни гнева.

— Может, зажечь благовонья и обратиться к божествам? Может, может, не все они погибли? Может, кто-то остался...

Юноша говорил так, словно боялся, что слова рассыплются у него на губах, превратившись в пыль.

— Если бы кто-то там остался, стали бы они смотреть, что происходит на земле?! Ты говоришь ерунду! Сгинули они все давно, а ты надеешься на чудо.

Юноша засуетился:

— Простите... Глава... Я... Я пойду. Простите...

Цзинь Сиюань поклонился. Его спина сгорбилась под грузом стыда. Его тень на стене дрожала, будто пыталась убежать от него самого. Затем он выбежал из пещеры.

Он шел по узкому тоннелю, будто плыл сквозь чернильные воды. Слезы оставляли на его щеках холодные дорожки, словно следы улиток на камне. Всё не могло так закончиться. Слова Главы, Ци Суйхэ, звенели в ушах: «Умереть. Сохранив имя.» Но какое имя? Имя чего? Кланов, рассыпавшихся в прах? Богов, отвернувших лица? Его собственное никому не нужное, как выцветшая вышивка на лохмотьях?

Он не дошел до общего зала. Свернул в боковую расселину, едва заметную. Здесь воздух был неподвижным и тяжелым. Под ногами хрустели осколки черепков ритуальной посуды. В дальнем углу, куда не доходил даже отсвет умирающих костров, он нащупал руками небольшое углубление в скале.

Цзинь Сиюань вполз в узкую нишу, напоминающую алтарь. Здесь, среди обломков ритуальных чаш и потрескавшихся от времени табличек с именами предков, еще сохранялся слабый отголосок святости. Он вытер лицо краем истрепанного рукава, вышитым истершимся клановым узором. Юноша старался стереть с него грязь, хотя бы символически. Даже в такие трудные времена нужно соблюдать приличия.

Из свертка, спрятанного за пазухой, он достал три уцелевшие палочки благовоний — последнее, что осталось у него. Они были старыми, но целыми. В углублении между камнями он разложил крошечный комочек тлеющего угля, завернутого в сухой мох. Руки дрожали, но движения оставались четкими. Правильный ритуал — последнее, что отличает людей от Теней.

— Предки рода Цзинь... — голос его был хриплым, но твердым. — Духи этих гор... Великий Небесный Владыка... если хоть кто-то из вас еще слышит...

Он попытался циркулировать ци, как учили предки, чтобы хоть на мгновение возжечь огонёк духовной силы в потухшем мире. Но его даньтянь был пуст и безмолвен, словно высохший колодец. Небеса больше не откликались, и энергия, питавшая все живые существа, обратилась в яд. Он поднес благовоние к углю. Дым потянулся вверх тонкой струйкой, белесой, как туман над рекой забвения.

— Мы умираем. Не от меча, не от голода — от пустоты, что разъедает наши сердца. Если вам когда-либо был дорог этот мир... дайте знак. Хоть искру. Хоть тень милосердия.

Он поклонился, коснувшись лбом камня. Холод проник в кожу, но он не шелохнулся. В ушах стоял звон — то ли от напряжения, то ли от тишины, что сгущалась вокруг. Дым клубился странно. Не рассеивался, как должно было бы быть при отвержении, но и не поднимался ровно, будто что-то невидимое мешало ему, сдерживало.

Благовоние догорало. Тлеющий кончик осыпался темным пеплом на его дрожащие пальцы, как укус мертвой мухи. Дым стал тоньше, прозрачнее, и наконец погас, оставив после себя лишь едкий шлейф тления. Тишина обрушилась на него, тяжелее, чем свод пещеры. Глубже, чем пропасть отчаяния. Ни звука. Ни шепота. Ни дуновения. Только стук его собственного сердца — глухой и беспомощный.

Ничего.

Словно сам дым высмеял его жалкую попытку. Боги не просто умерли. Они сгнили. Их кости стали прахом под ногами Теней. Их небеса рухнули и запечатали их могилу — эту проклятую гору.

Он поднял голову. Глаза, воспаленные от слез и дыма, вглядывались в темноту ниши. Там не было сияния. Не было знака. Там было только... движение. Черное начало струиться по скале, густое, обретая форму. Тень. Его собственная? Или та, что пришла за ним? Она отделилась от стены, капнула вниз, как капля чистой ночи, и поползла по камням пола к его коленям.

Цзинь Сиюань не вскрикнул. Воздух вытек из его легких беззвучно. Он смотрел, как черное пятно, холодное даже на расстоянии, подползает к его ногам. В его потухших глазах не было уже ни страха, ни надежды. Только пустота. Та самая пустота, что оставалась в мертвых телах после Теней. Его рука разжалась. Огарок благовония упал на камень с тихим, ничтожным щелчком. Последняя искра надежды погасла, оставив после себя лишь горький запах тлена и нарастающий, беззвучный шелест Тьмы, подползающей к его душе.

Доклад в пустом зале.(空庭禀报。)

Когда-то существовали Небесные Чертоги. Обитель сияющего нефрита, где фениксы заводили свои нетленные песни, где лились реки нектара, а дворцы парили на облаках, сотканных из первозвездного света.

Теперь же…

Разрушенное Величие.

Теперь же остовы дворцов, высеченных из лунного камня, чернели пустыми глазницами окон. Стены, что некогда были испещрены ликами богов, теперь покрывали глубокие трещины. Некоторые здания покосились, другие  развалились наполовину. Их обломки замерли в неестественном парении среди облаков. Мосты из божественного света, соединявшие острова-дворцы, оборвались. Их светящиеся концы беспомощно свисали вниз, мерцая угасающим светом.

Глухая, всепоглощающая, давящая тишина. Ни шелеста крыльев небесных фениксов. Их перья давно истлели в пыль. Ни переклика струн циня Нефритовой Девы. Струны лопнули, инструмент был разбит. Ни даже звона колокольчиков на поясах небесных танцовщиц. Колокольчики проржавели и замолчали. Только редкий, леденящий душу скрежет камня, когда очередной фрагмент крыши или статуи, подточенный веками забвения и пронизывающим холодом, откалывался и медленно, словно нехотя, падал вниз.

Воздух был кристально-холодным и абсолютно безвкусным. Ни запаха цветов бессмертия, ни благоухания священных курений. Лишь тонкая, едва уловимая пыль. Это был прах былых божеств, растертых временем. Она покрывала разбитые каменные полы, искалеченные статуи владык стихий, пустые троны второстепенных богов.

Света почти не было. Источники небесного сияния – гигантские светильники в виде пылающих жемчужин или захваченных миниатюрных солнц – погасли, потухли, расколоты. Лишь тускло светились сами материалы чертогов. Лунный камень призрачным серебристым отсветом, звездная пыль в инкрустациях холодными, далекими искорками. Основным «освещением» служил мертвенный свет далеких звезд, пробивающийся сквозь зияющие прорехи в некогда целостном куполе небес. Он не согревал, не ласкал взгляд.

В самом центре всего этого возвышался Главный Дворец. Он пострадал меньше других, но и его величие было призрачным. Гигантские колонны, выточенные из цельных глыб нефрита, еще стояли, но на их поверхности змеились трещины. Резные фениксы, обвивавшие колонны, потеряли лапы. Массивные двери из Золотого Дерева Весны, когда-то излучавшие тепло и жизнь, были распахнуты настежь. Их поверхность почернела, покрылась сетью трещин. За ними зияла тьма главного зала.

Зал был огромен и пуст. Необъятность его сводов терялась в непроглядном мраке. Под ногами была каменная плита, некогда сиявшая, как гладь озера под луной, теперь тусклая, покрытая толстым слоем той самой серой пыли. По краям зала, в глубоких нишах, стояли статуи прежних Небесных Императоров и Великих Богов. Теперь это были лишь темные силуэты, неясные очертания в полумраке, больше похожие на каменные гробницы, чем на изваяния властителей.

В дальнем конце зала, на гигантском возвышении, стоял Трон. Высеченный из цельной глыбы звездного сапфира. Он должен был сиять внутренним синим пламенем, олицетворяя вечность и власть. Теперь он был просто огромной, темно-синей, почти черной глыбой, холодной и безжизненной. Лучи звездного света, падавшие сверху через разлом в куполе, скользили по его граням, не задерживаясь, не оживляя его, лишь подчеркивая его мертвенную твердость и неприступность.

На троне сидел Владыка Мо Ши. Последний Бог. Или то, что осталось от шэньгэ.

Его фигура была неясной в полумраке. Он не излучал сияния. Он не источал мощи. Он был… частью тени. Одетый в одежды, которые когда-то были роскошными ритуальными облачениями цвета ночного неба, расшитыми серебряными нитями. Теперь ткани были тусклыми, потертыми временем и пылью, серебро – почерневшим, бусины – потухшими. Он сидел неподвижно. Совершенно неподвижно. Руки, тонкие и бледные, как выточенные из старой слоновой кости, лежали на подлокотниках трона. Пальцы не шевелились. Голова, увенчанная простой диадемой из тусклого, мертвого металла, была слегка склонена. Лица не было видно. Его скрывала глубокая тень от сгустившегося мрака вокруг него.

Он не дышал. Во всяком случае, движения груди не было видно. Он не моргал. Он был как еще один монумент в этом зале монументов. Время здесь потеряло смысл. В эту тишину, густую впорхнул легкий, почти неслышный звук. Не шаг, а скорее шорох – лапки по пыльному камню. Из огромного дверного проема, окутанного тьмой, появилась фигура.

Это была девушка. Или существо, принявшее облик девушки. Стройная, гибкая, двигавшаяся с невероятной грацией и осторожностью. Ее длинные волосы цвета первого инея были собраны в сложную, но слегка небрежную прическу, из которой выбивались пряди, обрамлявшие лицо необычайной, холодной красоты. Большие, чуть раскосые глаза светились в полумраке голубым светом. Именно в них, в этих глазах, была вся ее суть. В них мелькало любопытство, осторожность, тень вечной грусти и что-то неуловимо хитрое, звериное. Высокие скулы, острый подбородок. Она была одета в одежды из тончайшего белого шелка, струящиеся, как дымка, но по краям подола и рукавов виднелись потертости, следы пыли, словно она долго пробиралась через руины.

Это была Бай Яо. Тысячу лет назад она была духом-хранителем Нефритовых Скрижалей в Небесной Библиотеке, существом чистой энергии и знания. Она помнила, как переписывала судьбы, вплетая золотые нити удачи в канву жизней достойных смертных. Она помнила вкус пиров, где подавали драконьи жемчужины, начиненные эссенцией лунного света, и вино, что могло подарить мудрость на три жизни вперед.

Но Война с Эпохой Тьмы, что случилась несколько столетий назад, забрала всё. Библиотека сгорела в багровом пламени, пожирающем даже память, Скрижали обратились в пепел, а её собственная божественная сущность была серьезно повреждена, оставив ей лишь призрачную, почти смертную форму и эту древнюю, невыносимую усталость в костях, которую не мог смыть даже нектар. Она осталась не потому, что была сильнейшей, а потому, что её долг оказался крепче.

Теперь она последняя вестница. Последняя, кто еще двигался в этих мертвых чертогах. Она несла в себе странное сочетание неувядающей молодости и глубокой, древней усталости.

Она шла по широкому проходу зала. Ее бесшумные шаги оставляли едва заметные следы в пыли. Ее янтарные глаза скользили по руинам, по темным нишам с каменными богами, и в них читалась бесконечная печаль, давно ставшая привычной. Она приближалась к трону. К неподвижной фигуре Владыки.

Остановилась на почтительном расстоянии у подножия возвышения. Сложила руки в почтительном жесте, склонила голову. Ее белый хвост замер. Тишина снова сомкнулась, но теперь в ней ощущалось напряжение ожидания. Она знала, что он знает о ее присутствии. Он знал все, что происходило в пределах его Владений. Но реакция всегда была одной и той же. Вернее, ее не было.

— Владыка Мо Ши, — ее голос прозвучал в тишине, как звон хрустального колокольчика, но колокольчика треснувшего. Звон был чистым, но с глухой ноткой. — Доклад. С нижних миров. С… Мира Смертных.

Она сделала паузу, будто давая ему время ответить. Но ни движения, ни звука не последовало. Только тишина, давящая сильнее горы. Она привыкла. Сделала глубокий вдох. Ее брови нервно подрагивали.

— Хаос… — она начала, и ее голос слегка дрогнул на этом слове. — Хаос нарастает. Границы истончаются. Пустошь дышит своим морозом прямо в раны мира. Инъхай… не просто убивают. Кланы, память, имена… все превращается в пыль под их прикосновением. Люди… — она запнулась, ее взгляд на миг потерял фокус, вспоминая ужасы, виденные внизу, — Люди сходят с ума. От воды. От собственных теней. Они убивают друг друга в отчаянии. Мир погружается во тьму, которую не рассеять факелом. Это… это уже не война, Владыка.

Она снова замолчала. Она ждала, хоть слова. Хоть жеста. Хоть взгляда из-под ресниц. Ничего. Неподвижная фигура на троне была холоднее звездного сапфира, на котором восседала. Она знала, что доклады бессмысленны. Но она была Вестницей. Это было ее предназначение. Она должна была докладывать, даже мертвым богам. Даже этому последнему монументу былого величия.

— Есть… есть очаги сопротивления. Жалкие. Обреченные. — она продолжала, уже без надежды на реакцию, скорее констатируя факт. — Люди прячутся в руинах своих прежних святынь, в горах, в пещерах. Но Тени находят их. Ледяное проклятие… Оно не просто убивает урожай. Оно превращает саму пищу в пепел. В прах. Голод… и безумие довершают то, что не доделали Тени. — Она опустила голову еще ниже. — Они… они пытаются молиться, Владыка. Жгут последние благовония. Зовут имена… ваши имена. Имена тех, кто… — она не договорила. Имена тех, кто давно рассыпался в пыль на этих самых плитах или был уничтожен.

Тишина после ее слов казалась еще громче, еще невыносимее. Пыль медленно оседала на ее белые одежды. Она стояла, чувствуя, как холод камня проникает сквозь тонкую подошву ее обуви. Как безразличие Владыки проникает в самую душу, замораживая последние искры чего-то, что когда-то могло быть надеждой.

Перестать докладывать — значило признать, что Небеса окончательно мертвы. А это, в свою очередь, означало бы, что всё — любовь, жертвы, молитвы тех, кто еще остался внизу, — не имело никакого смысла. Она ненавидела его в такие моменты. Ненавидела эту неподвижную статую на троне, которая позволила всему рухнуть. Но под этой ненавистью, холодной и острой, тлела старая, как мир, искра того благоговейного трепета, что она испытывала, впервые увидев его сияющим Владыкой. И эта искра причиняла куда больше боли, чем самая черная ненависть.

— Владыка… — ее голос стал шепотом, почти мольбой, но не к нему, а скорее к самой пустоте зала. — Они умирают. Все. Мир… гаснет. Скоро некому будет даже молиться. Скоро некому будет… помнить.

Она подняла на него взгляд. Ее янтарные глаза пытались проникнуть в тень, скрывавшую его лицо. Увидеть хоть что-то. Искру осознания? Гнев? Печаль? Пустоту?

Ничего.

Бай Яо простояла так еще несколько вечностей. Потом, беззвучно вздохнув, она снова склонилась в почтительном поклоне. Ее белый хвост печально опустился.

— Доклад окончен, Владыка Мо Ши, — прошептала она, и ее слова растворились в тишине, не оставив следа.

Слова Бай Яо сорвались и разбились о каменный пол, и тишина в ответ набухла, как рана. Она была густой, липкой, заткнувшей рот самому воздуху. Пыль, кружащая в луче света, застыла, боясь пошевелиться. Бай Яо почувствовала, как ледяная тяжесть наполняет ее изнутри, подступает к горлу комом. Она уже мысленно видела, как разворачивается к выходу ни с чем. Всегда ни с чем. Ее плечи под тонким шелком предательски задрожали. Она с ненавистью к собственной слабости впилась ногтями в ладони, до крови. Еще одна капля, точащая камень его молчания. И снова впустую.

И тогда случилось до абсурда невозможное.

Не гром, не вспышка света, не содрогание земли. Лишь тихий, сухой, словно скрип давно не открывавшейся каменной плиты, звук. Он исходил от трона, от фигуры, слившейся с тенью.

Бай Яо замерла. Ее уши под инеевой прядью волн едва заметно напряглись. Янтарные глаза, полные усталости, расширились, впиваясь в неподвижный силуэт. Сердце, казалось, остановилось, а потом забилось с такой силой, что она боялась, его стук разорвет полную тишину зала.

Тень на лице Владыки сгустилась, а потом… отступила. Достаточно, чтобы увидеть нижнюю часть лица. Бледные, тонкие губы, лишенные цвета, сухие и потрескавшиеся, как пергамент, забытый на века. Они едва заметно дрогнули.

Голос был сухим, низким, лишенным былого небесного тембра. Каждое слово казалось усилием, вырванным из окаменевшего горла. Он не звучал громко, но разносился по пустому залу с леденящей ясностью, заставляя вибрировать пыль на плитах.

— Бай… Яо.

Имя, произнесенное им, прозвучало как гром среди ясного. Вестница вздрогнула всем телом, непроизвольно сделав шаг назад. Ее пальцы сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, пытаясь удержать реальность. Это случилось. Он заговорил после десятилетий молчания.

— Вестница… – продолжил Мо Ши. Голос набирал силу, но не громкость, а некую внутреннюю тяжесть, словно по трону протаскивали глыбы. – Твои доклады… как капли воды… точащие камень Вечности. Они… доходят.

Он сделал длинную паузу. Казалось, он снова застынет, но губы снова дрогнули.

— Хаос… Пустошь… Память… – он произносил слова из ее доклада. – Ты говоришь… о конце.

Его голова, увенчанная мяньгуань, медленно, с нечеловеческим скрипом поднялась чуть выше. Тень все еще скрывала глаза, но ощущение пустоты вокруг него сменилось чем-то иным. Бездонной глубиной, но вдруг пробудившейся к осознанию.

— Но даже в конце… – его голос стал чуть тверже, обретая жутковатую, ледяную четкость, – есть начало.

Он снова замолчал. Бай Яо стояла, не дыша, завороженная и ужаснувшаяся одновременно. Этот голос из прошлого мира был страшнее любой тишины. Он нес в себе холод вечности и тяжесть невыразимой потери.

— Бай Яо… – Мо Ши повернул голову в ее сторону. Тень над глазами не исчезла, но Бай Яо почувствовала на себе тяжесть взгляда. Взгляда, который когда-то видел рождение Богов, а теперь видел лишь их прах. – Ты докладываешь о болезнях… Но не о… целителях. Огонь… Хаоса требует… ответного огня. И восстановления гармонии.

Он сделал еще одну паузу, собирая слова, словно рассыпанные бусины.

— Небесные Чертоги… пали. Боги… обратились в пыль. Но войско… Войско Небес… рассыпалось… не полностью. Осколки… остались. Я чувствую. Клинки… затупившиеся, но все еще… способные резать.

Бай Яо наконец смогла вдохнуть. Воздух обжег легкие холодом. Она поняла, куда он клонит. Сердце сжалось от странной смеси надежды и ужаса.

— Владыка… – ее собственный голос звучал чужим, хриплым после долгого молчания. – Ты спрашиваешь… о Генералах?

На губах Мо Ши, бледных и потрескавшихся, дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее тень былой улыбки, но без тепла.

— Кто… остался? – спросил он. – Кто… из тех, кто когда-то… держал линию против Тьмы… еще дышит? Еще… помнит клятву?

Бай Яо закрыла глаза на мгновение, перебирая в памяти лица, имена, судьбы, разбитые вдребезги. Когда она открыла их снова, в янтарной глубине горел необычный огонек. Не надежды, нет. Скорее – решимости. Даже обреченной.

— Они… не те, кем были, Владыка Мо Ши, – начала она осторожно, но твердо. – Века забвения… раны… никого не пощадили. Но… да. Осколки остались. Не войско… а горстка.

Бай Яо сделала шаг вперед. Ее белая фигура казалась ярким пятном в мертвенном сумраке зала. Она медленно разжала пальцы. В воздухе между ней и троном замерцали призрачные образы — силуэты тех, кто когда-то стоял на страже Небесного Порядка.

«Богиня забытых языков» — её имя было стёрто из памяти, но шепот её всё ещё жив в последних храмах, где люди молятся на мёртвых наречиях. Она помнит каждое заклинание, каждую печать, что сдерживала Тьму. Но её уста сомкнуты цепями молчания, а глаза — два бездонных колодца — видят лишь распадающиеся слова.

Генерал Сюань Уши — некогда грозный посланник Чёрной Черепахи, чьи доспехи выкованы из звёздного железа, а меч рассекал демонов одним взмахом. Теперь он бродит по разрушенным небесным чертогам, сгорбленный под тяжестью собственного панциря, который треснул под ударами битвы. Его армия — лишь тени, привязанные к нему проклятием верности.

Бессмертный Бай Хэшэнь — Белый Журавль, чьи крылья когда-то застилали небо, защищая мир от скверны. Теперь одно крыло сломано, а перья почернели от яда Пустоши. Он сидит на вершине разрушенной пагоды, наблюдая, как угасают последние чистые души, и поёт песню, от которой трескается камень.

Сюэ Лунван — Снежный Дракон Севера. Ледяное дыхание этого владыки могло заморозить саму реку времени. Но теперь его чешуя осыпается, как истлевшая бумага, а когти, некогда разрывавшие горы, скованы вечными цепями из его же слёз. Он спит в сердце ледяной пустыни, и его сны — это бури, пожирающие надежду.

Небесный Лучник — его имя потеряно, как и его стрелы. Тетива его лука порвана, но он всё ещё цепляется за древнее оружие, словно оно — единственное, что связывает его с реальностью. Он стоит на краю обрыва, где небо смыкается с пустотой, и пускает стрелы вниз, пытаясь попасть в то, чего уже нет.

Бай Яо опустила руку, и образы растаяли, словно дым.

— Они сломлены, Владыка, — прошептала она. — Но не сдались.

Тень на лице Мо Ши сгустилась, а затем — впервые за века — он пошевелился. Его пальцы, похожие на ветви мёртвого дерева, сжали подлокотники трона. Раздался треск, тонкая паутина трещин побежала по сапфиру.

— Тогда… — его голос стал глубже, в нём зазвучали отголоски былой мощи, — я дам им последний приказ.

Он поднял голову. Бай Яо увидела его глаза.

— Пусть Сюэ Лунван разбудит бури. Пусть Богиня вспомнит тот язык, на котором мир был создан. Пусть Лучник найдёт одну стрелу — ту, что не может промахнуться. А ты, Вестница…

Он протянул руку, и в ладони возник маленький нефритовый колокольчик. Тот самый, что когда-то висел на поясах небесных танцовщиц.

— Ты отнесёшь им этот звон. Последний звонок Небесных Чертогов.

Бай Яо взяла колокольчик. Он был холодным, но внутри него что-то стучалось, как сердце.

— А вы, Владыка? — спросила она, уже зная ответ.

Трон заскрипел.

— Я… — Мо Ши встал. Его фигура, казавшаяся прежде иссохшей, теперь отбрасывала тень, которая покрыла весь зал, дотянулась до разрушенного купола. — Я сделаю то, что должен был сделать века назад.

Корни, прорастающие сквозь прах . (尘中生根。)

— Синь Хуа, сын мой, в последние дни, как твоё самочувствие?

Князь Пустоши показался на пороге покоев Принца. Он пришел впервые за долгие недели. Его высокая, накачанная фигура, как иссушенный бурей ствол древнего кедра, отбрасывала длинную тень, поглотившую слабый свет фонарей.

Синь Хуа стоял у окна, спиной к двери. Его стройный силуэт казался хрупким, как стебель тростника перед ураганом, но в этой хрупкости таилась неестественная, ледяная твердость. Он медленно обернулся. Лицо его было совершенно бесстрастным. Лишь в глубине темных глаз мелькнул крошечный осколок.

— Не стоит беспокоиться, отец. Я в полном здравии.

— Я вижу, что цвет твоего лица действительно лучше, чем некоторое время назад... После того бедствия.

Взгляд Князя Пустоши скользнул по сыну, выискивая малейшую трещину в маске. Он шагнул ближе, и тяжесть его присутствия стала ощутимой.

— Да...

Слово сорвалось с губ Синь Хуа едва слышным выдохом, тусклой тенью согласия. Он опустил взгляд, рассматривая собственные длинные пальцы.

— Мне безумно жаль, что с тобою такое произошло. Я должен был... Должен сдерживать это зло, этого монстра.

Его сжатый кулак дрогнул.

— Но подверг твою жизнь опасности, отправив на поиск мечей с тобой своего второго сына. Этот отец не обдумал всё, как следует. Надеюсь, сын не держит на меня обиды.

В словах прозвучала горечь, смешанная с тяжким бременем вины. Князь Пустоши неотрывно следил за каждой реакцией Синь Хуа. Но юноша оставался непроницаемым. Лишь легкая тень скользнула по его скулам.

— Сейчас же мои люди не доследили. И он вырвался на свободу.

Мужчина покачал головой и выпрямился.

— Прости, я не могу тобой рисковать, поэтому и запретил выходить за стены дворца.

— Этот недостойный сын благодарит отца за заботу.

Ответ Синь Хуа был безупречно формальным. Он склонил голову в почтительном поклоне.

— Как только Эшэ Лин будет пойман и предстанет перед судом, я лично дам тебе клинок. И ты сможешь сполна отплатить ему за всё, что он тебе сделал.

— Отец желает, чтобы сын собственноручно покончил с ним?

— Разве это не справедливо? Он убил Ци Ланя, твою невесту! Испортил праздник, превратив радость в пепел! С людьми Альянса теперь у нас немая война, если он не предстанет перед судом! Разве он не заслужил? Сколько он еще должен принести тебе боли, сколько раз должен перерезать нити твоей жизни, чтобы ты понял, что он не достоин дышать этим воздухом?!

Гнев Князя Пустоши бушевал вокруг него, как песчаный вихрь, готовый стереть все на своем пути. Синь Хуа стоял неподвижно. Его лицо по-прежнему было маской. Но если приглядеться, то белизна его костяшек, сжимающих край одежды, стала неестественной, почти прозрачной. В глубине тех темных озер, под тонким льдом, заплескалась черная, клокочущая волна.

— Ты молчишь.

Голос Князя Пустоши потерял яростный накал, став холодным и ровным.

— Разве кровь Ци Лань уже остыла в твоих жилах? Или боль от предательства того, кого ты называл братом, стерлась из твоей памяти, как рисунок ветром на песке?

Синь Хуа медленно поднял голову. Его глаза встретили взгляд отца. В их глубине не было ни слез, ни гнева, лишь бездонная, леденящая пустота. Но мужчина уловил нечто иное — едва заметную рябь на поверхности льда. Небольшую трещинку в нефритовой маске.

— Боль, — наконец произнес Синь Хуа. — Он слегка сжал кулаки, и белизна костяшек стала такой, что казалось, вот-вот лопнет кожа, обнажив чистый, холодный мрамор кости. — Как иней на лезвии перед рассветом. Острая. Четкая. Вечная.

Князь Пустоши почувствовал странное удовлетворение, смешанное с легкой настороженностью. Этот холод был предпочтительнее слезливой скорби. Но был ли он искренним? Или лишь иной формой маски? Он шагнул ближе, сократив дистанцию между ними до одного вздоха. Он обнял сына.

— Не стирается— повторил тот, обдумывая слова. — Ледяная глыба мести способна раздавить врага без единого звука. Когда Эшэ Лин будет в наших руках, ты превратишь эту глыбу в острие и вонзишь ему в сердце. Такова воля твоего отца. Такова воля Пустоши.

Он ждал подтверждения. Ждал кивка, слова, хоть какого-то знака покорности. Но Синь Хуа лишь смотрел куда-то сквозь него, будто видел призрак, танцующий в солнечном луче. Его губы, бледные, как лепестки увядшего лотоса, чуть дрогнули, но не для слов.

Через долгое время он всё же заговорил:

— Он... — голос Синь Хуа был тих. — сказал мне, что убьет. И он сделал это. Я... — он сделал паузу. — я тоже дал ему обещание. Что в следующий раз прикончу его сам без всяких судов своими руками.

Он не отводил взгляда от отца

Князь Пустоши замер. Его удовлетворение мгновенно сменилось настороженным холодом. Он отступил на шаг, и тень его отхлынула, обнажив бледное лицо сына.

— Обещание? Твоя личная месть должна подождать. Эшэ Лин — не просто твой обидчик. Он преступник перед всем Альянсом. Его судьбу будет решать суд старейшин. Его казнь должна быть публичной, демонстрацией силы и справедливости Пустоши. Не частной сведением счетов.

— Но он мой! — Впервые за весь разговор в голосе Синь Хуа прорвалась трещина. Короткая, сдавленная вспышка чего-то дикого и неконтролируемого. — Его жизнь принадлежит мне. Я должен... я должен это сделать. Должен убить сам! Один!

— Нет. — Ответ Владыки был непреступным. — Ты — наследник Пустоши. Твои действия должны служить ее интересам, а не утолять личную жажду. Ты получишь свой клинок. Ты увидишь, как он умрет. Но лишь после того, как Альянс вынесет ему приговор. Ты уступишь его правосудию кланов. Таков мой приказ.

Он видел, как по напряженным плечам сына пробежала дрожь. Видел, как челюсти Синь Хуа сжались так, что на скулах выступили белые пятна. Личная ярость против железной дисциплины. Жажда мести — против воли отца и долга. И затем, так же внезапно, как и вспыхнуло, сопротивление в нем угасло. Оно не растворилось, а ушло вглубь, в самые потаенные глубины его существа, где и копилась вся его боль.

Синь Хуа опустил голову в покорном, бесстрастном жесте:

— Как пожелает отец, — его голос вновь стал гладким и пустым. — Этот недостойный сын... подчинится.

Князь Пустоши кивнул и ушёл. Слова отца, его приказ, его —воля Пустоши— висели в воздухе невидимыми оковами.

«Его судьбу будет решать суд... Ты уступишь его правосудию кланов.»

Личная месть, та самая, что стала опорой его ледяного существования после той ночи, объявлялась незначительной. Его боль, его клятва — разменной монетой в политической игре. Но открыто перечить отцу, Князю Пустоши, было равносильно самоубийству. Его воля была законом, не терпящим возражений.

Несколько дней Синь Хуа провел в показном спокойствии. Он присутствовал на советах, слушал доклады о поисках Эшэ Лина, отдавал распоряжения. Но внутри все кипело. Сомнения, посеянные собственными наблюдениями в тот судьбоносный день, которые он месяцами подавлял, теперь, подпитанные железной волей отца, начали прорастать ядовитыми ростками. Он вспоминал глаза Эшэ Лина перед тем, как все рухнуло. Это были не глаза убийцы, полные ненависти, а глаза загнанного зверя, полные отчаяния и непонятной ему тогда боли.

Мысль зрела медленно, как зёрна риса. Было одно место, один человек, который мог знать хоть что-то. Запретный и забытый всеми. Старший брат Эшэ Лина. Юн Синьян.

Они никогда не виделись. Юн Синьян был заточен в своих покоях на дальнем конце дворцового комплекса еще до того, как Синь Хуа стал осознавать себя. Причина его пленения была окутана туманом слухов и шепотов. Говорили о неповиновении, о попытке оспорить волю Владыки, о том, что так Князь Пустоши контролирует Эшэ Лина через него. Для Синь Хуа он был призраком, именем без лица. Но он был единственным, кто знал Эшэ Лина до падения. До того, как тот стал монстром.

И вот настал день, когда большой совет кланов собрался на экстренное заседание в тронном зале. Весь дворец, от стражников до прислуги, был сосредоточен на этом событии. Это был единственный шанс.

Синь Хуа, отбросивший свои парадные одежды в пользу простого, темного ханьфу, что делало его тенью среди теней, скользнул по пустынным коридорам. Его шаги были беззвучны, дыхание ровным и тихим. Он знал путь. Знание о месте заточения брата было частью его образования как наследника — предостережением о цене неповиновения.

Покои Юн Синьяна охранялись, но не так бдительно, как того требовала бы реальная угроза. Спустя годы он стал больше формальностью, пленником привычки. Два стражника у входа, погруженные в скуку, даже не заметили, как тень наследника мелькнула в арке соседнего сада, ведущего к потайной двери для прислуги. Синь Хуа знал все ходы и выходы своего дома.

Дверь скрипнула едва слышно. Внутри пахло пылью и сушеными травами. Комнаты были просторными, но лишенными каких-либо украшений. В центре главного зала, у низкого стола, сидел человек на вид лет двадцати трёх и читал свиток. Он был одет в простое, но чистое ханьфу. Его длинные, чёрные волосы были собраны в небрежный пучок. Лицо, хотя и отмеченное годами уединения и подавленной горечи, все еще хранило следы былого благородства и силы. Оно было жестче, чем у Синь Хуа, скулы — выше, взгляд — тяжелее.

Когда Синь Хуа вошел, Юн Синьян медленно поднял голову. Его взгляд, сначала отрешенный, скользнул по незваному гостю, и вдруг замер на его шее. Там, чуть выше ворота ханьфу, виднелась небольшая метка — стилизованный знак, выжженный на коже, клеймо правящего дома, знак наследника, получаемый при рождении.

Глаза Юн Синьяна сузились. Он отложил свиток. В комнате повисло напряженное молчание.

— Так наследник почтил своим присутствием мою скромную обитель?

Голос у него был низкий, хрипловатый, от долгого молчания.

— Или Владыка наконец-то прислал того, кто закончит мою жизнь?

Синь Хуа закрыл за собой дверь, оставшись в полумраке зала. Он не подошел ближе, предпочитая держать дистанцию.

— Я пришел не от отца. Я пришел сам.

— О. Значит, тайно, — Юн Синьян усмехнулся. — Какая честь. Что ты хочешь?

Синь Хуа не ответил сразу. Его бездонные глаза изучали брата Эшэ Лина, выискивая... что? Правду? Ложь? Подтверждение своих страхов?

— Эшэ Лин, — наконец произнес он. — Ты знал его.

На лице Юн Синьяна что-то дрогнуло. Тень промелькнула в его глазах.

— Знал. До того, как этот дом сломал его, как и всех нас.

— Он сбежал, — продолжил Синь Хуа, его голос был ровным. — После того, как убил одного человека. Убил мою невесту. Прервал священную церемонию. После того, как испортил всё. А теперь, как трус, бежит, прячась по щелям. И оставил тебя здесь.

Он делал ударение на каждом обвинении, вкладывая в них всю ту ярость, которую демонстрировал отцу, наблюдая за реакцией Юн Синьяна.

Плач, что разбил нефритовую маску. (玉碎之泣。)

Юн Синьян медленно поднялся. Он был выше Синь Хуа, шире в плечах.

— Ваше Высочество пришел сюда, чтобы рассказать мне то, что и так разносят ветра? Или чтобы услышать то, что не хочешь слышать?

— Я хочу знать, куда он мог податься. У него не было союзников. Не было друзей. Кроме тебя в прошлом.

— Союзников? Друзей? — Юн Синьян горько рассмеялся. — Ты действительно ничего не понимаешь. Ты видишь только то, что тебе показывают. Эшэ Лин никогда ни к кому не бежал. Он бежал... От этого дворца. От лжи. От того, во что его превратили.

— Превратили? — холод в голосе Синь Хуа стал колючим. — Он был воспитан как наследник престола! Ему давали всё!

— Всё, кроме правды! — внезапно вспыхнул Юн Синьян. Его сдержанность дала трещину. — И кроме выбора! Его загнали в угол, как зверя, и удивляются, что он укусил!

— Он убил невинную девушку! — в голосе Синь Хуа впервые прорвалась та самая, едва сдерживаемая боль. — Он разрушил всё!

— Девушка... Ци Лань. — Юн Синьян покачал головой. Его гнев столь же внезапно сменился на усталую горечь. Он смотрел на Синь Хуа с странным сочетанием жалости и презрения. — Ваше Высочество, ты действительно веришь в эту сказку? В тот день после похода за кианитовым пламенем он пришел ко мне. Да, тюремщики закрывают глаза на некоторые визиты, когда это удобно Князю Пустоши.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Он был... он был не в себе. Раздавлен. Его глаза. В них не было ненависти, Принц. В них было отчаяние. Ужасное, всепоглощающее отчаяние. Он говорил, что все кончено. Что его использовали. Он повторял одно и то же: «Я не хотел, я не хотел этого для него.»

— Врешь! Он завидовал мне. Он ненавидел меня!

— Завидовал? — Юн Синьян фыркнул. — Он... он любил тебя, как младшего брата. Говорил, что ты единственный, кто оставался чистым в этой змеиной яме. Единственный, кого он хотел защитить. Убить тебя он бы не смог. Никогда.

Синь Хуа на мгновенье вспомнил последний взгляд Эшэ Лина полный невыносимой муки. Он вспомнил странные обстоятельства того дня, слишком удобные, слишком... спланированные.

— Зачем мне верить тебе? Предателю, сидящему в заточении?

— Потому что мне нечего терять, Принц, — тихо сказал Юн Синьян. — Подумай. Зачем Эшэ Лину убивать твою невесту? Что это ему давало? Только гнев всего Альянса и погоню до конца своих дней. Он не был дураком. А вот кому была выгодна ее смерть... и его побег... Надо выяснить. Герцоги Пустоши давно хотят захватить власть. Спланировать такое для них не составило бы труда.

— Значит его подкупили?!

— Склонили!

Синь Хуа почувствовал, как почва уходит из-под ног. Его мир, выстроенный на фундаменте из ненависти к Эшэ Лину и долга перед отцом, трещал по швам. Если брат говорил правду, то он, Синь Хуа, был всего лишь марионеткой. Его боль — инструментом. Его месть — частью чьего-то грандиозного замысла.

Но признать это вслух, тем более перед этим опальным братом, значило подписать себе смертный приговор. Это значило признать, что все эти месяцы он шел по ложному пути. Его разум метался между яростным отрицанием и ужасающим прозрением.

Он не мог позволить этим сомнениям вырваться наружу. Не здесь. Не сейчас. Ему нужно было время. Чтобы осмыслить. Чтобы проверить. Но он не мог просто так уйти, оставив Юн Синьяна с уверенностью, что его слова достигли цели. Тюремщики, слуги — кто-то обязательно доложит о его визите. А молчаливый уход после таких речей был бы равносилен признанию.

Ему нужно было сохранить лицо. Продолжить играть роль оскорбленного, яростного наследника. Лед снова сомкнулся в его глазах, но на этот раз это был лед осознанного решения, лед маски, надетой для выживания. Он выпрямился. Его хрупкая фигура вдруг обрела властную, неоспоримую твердость.

— Твои слова — яд, Господин Юн, — его голос зазвенел, как обнажаемый клинок. — Яд, который ты пытаешься влить в меня, чтобы оправдать предателя и очернить память невинной жертвы. Ты, заточённый здесь за свои прошлые грехи, пытаешься сеять смуту и в моей душе.

Юн Синьян смотрел на него без страха, с лишь легкой тенью разочарования. Он понял. Понял, что наследник не готов услышать правду. Не готов сломать свою реальность.

— Я лишь сказал то, что знал, — тихо ответил он. — А что ты сделаешь с этим знанием — твое дело. Хочешь убить его — убей. Но сможешь ли потом спать...

Синь Хуа повернулся к двери и распахнул ее. В пустом коридоре никого не было, но он знал — слухи разносятся быстрее ветра.

— Стража!

Через мгновение два стражника, сбитые с толку и испуганные появлением наследника в этом месте, подбежали к входу.

— Этот узник, — Синь Хуа указал на Юн Синьяна, не глядя на него, — оскорбил память моей невесты и пытался оправдать предателя Эшэ Лина. Он осмелился сеять клевету о Князе Пустоши.

Стражи замерли в ужасе.

Синь Хуа повернулся к ним.

— За подобную измену полагается смерть. Но из милосердия, и учитывая его кровь, я заменяю казнь наказанием. Наказать. Дайте ему стопятьдесят ударов. Прямо здесь, чтобы он запомнил цену своим словам.

Приказ был отдан холодно, четко, без единой дрожи в голосе. Это был жест правителя, наследника, твердого в своей вере. Жест, который должен был увидеть и на который должен был отреагировать весь дворец. Юн Синьян не сказал ни слова. Он лишь смотрел на спину Наследного Принца с тем же странным, печальным пониманием. Он не сопротивлялся, когда стражи грубо схватили его.

Когда первый удар бамбуковой палки со свистом рассек воздух и обжег плоть, Синь Хуа не шелохнулся. Он стоял, наблюдая, как его приказ приводят в исполнение. Его лицо ничего не выражало. Но глубоко в бездонных глазах, там, где когда-то плескалась черная волна ярости, теперь зияла новая пустота — пустота от осознания, что, возможно, он только что выпорол единственного человека, сказавшего ему правду. И что путь его отныне будет не путем слепой мести, а путем скрытого расследования в тени воли его всесильного отца.

Он повернулся и ушел, не дожидаясь конца наказания.

Шаги Синь Хуа отдавались в пустых коридорах глухим, мертвым эхом, словно он шел по дну высохшего русла реки. Звук ударов бамбуковых палок, сдавленное хрипение брата, которое он унес с собой, как занозу в сердце, все еще звенело у него в ушах. Каждый удар был не по спине Юн Синьяна, а по его собственной иллюзии, по тому прочному, казалось, миру, в котором он жил. Он шел без цели, повинуясь лишь животному инстинкту — уйти подальше от места своего малодушия, от этой демонстрации жестокости, которая должна была убедить всех, включая его самого, в его правоте.

Мысли путались, наскакивая друг на друга обрывками фраз, образов. Слова отца: «Ты уступишь его правосудию кланов». Слова Юн Синьяна: «Это спланировали Герцоги». Лицо Эшэ Лина в ту последнюю секунду — не торжествующее, а искаженное мукой. И поверх всего — прекрасное, бездыханное лицо Ци Лань, уложенное на алые шелковые подушки, как будто спящее, если бы не синеватый оттенок кожи и тонкая алая нить на шее.

Он остановился, опершись ладонью о холодную каменную стену. Голова закружилась. В горле стоял ком. Он чувствовал приступ тошноты. Ему нужно было укрыться. Спрятаться. Хотя бы на мгновение.

Его взгляд упал на массивную, почерневшую от времени дверь в боковом ответвлении коридора. Она отличалась от других, была более тяжелая, без украшений, с крошечной зарешеченной глазницей на уровне груди. Замок на ней висел ржавый, но не запертый, будто помещение за ней было настолько ничтожным или ужасным, что не требовало даже охраны. Бессознательно, повинуясь внутреннему порыву, Синь Хуа толкнул ее.

Дверь с скрипом подалась внутрь. Воздух, хлынувший навстречу, был спертым, густым и недвижным. Он нес в себе странную, отталкивающую смесь запахов: запекшейся крови, старого пота, рвоты и чего-то едкого, вроде, лекарств или, возможно, ядов.

Синь Хуа медленно переступил порог. Комната была невелика, без окон. Единственный источник света был узкая щель под потолком, выходящая, видимо, в вентиляционную тоннели.

Стены, пол и даже часть потолка были испещрены темными, почти черными пятнами — брызги, подтеки, отпечатки. Он знал, что это. Кровь. Ее было так много, что она впиталась в камень, стала его частью. В центре комнаты стояло массивное деревянное кресло с железными наручниками для запястий и лодыжек. Древесина была испещрена царапинами, сколами и вмятинами. От кресла тянулась ржавая цепь к кольцу в полу.

В углу грудились странные, пугающие своим видом инструменты. Не мечи или копья, а нечто более жуткое: щипцы с зазубренными краями, тонкие, как иглы, шила, плети с металлическими наконечниками на концах. Все было покрыто слоем пыли, но на некоторых предметах она лежала тоньше, будто их трогали не так давно.

Синь Хуа замер. Его дыхание перехватило. Ледяное спокойствие, с которым он приказал сечь брата Эшэ Лина, мгновенно испарилось, сменившись леденящим ужасом. В этот момент за спиной послышались торопливые шаги. Двое стражников, патрулировавших коридор, заметили открытую дверь и в тревоге подбежали к ней.

— Ваша светлость! — один из них, молодой и испуганный, почти выпалил. — Это место... вам не следует здесь находиться.

Синь Хуа медленно обернулся. Его лицо было бледным.

— Что это за комната?

Стражи переглянулись. Старший, мужчина с шрамом на щеке, кашлянул и неуверенно ответил:

— Это... камера для допросов, ваша светлость. Для особо опасных преступников. Но... ею уже давно не пользовались.

— Как давно? — спросил Синь Хуа, и его взгляд снова скользнул по кровавым стенам.

Около трёх лет, наверное... — старый стражник замялся, глотая слова. — Последним здесь... здесь содержали Второго Принца. Перед тем как... перед тем как его перевели в более... цивилизованные условия.

Слово «содержали» прозвучало нелепо в этом месте, пахнущем пыткой и смертью. Эшэ Лин. Имя ударило Синь Хуа в висок. Он снова окинул взглядом комнату. Теперь он видел ее иначе.

Тени сгустились, слились в знакомый силуэт. Синь Хуа увидел его. Он был прикован к тому самому креслу. Его одежда была в клочьях, лицо — бледное, исхудавшее, залитое потом и кровью. Глаза, некогда такие живые и теплые, теперь были пустыми, потухшими, как у мертвой рыбы.

— Нет...

Прошептал Синь Хуа, отступая на шаг.

Но видение не исчезало. Оно становилось ярче и детальнее. Из мрака вышли две бесформенные тени. Один из них взял с полки тонкое, длинное шило. Он подошел к прикованному Эшэ Лину.

«Оставьте его!»

Пронеслось неосознанно и одновременно пугающе в сознании Синь Хуа.

«Нет! Он убил Ци Ланя. Нет! Я его любил. Я. Я. Я. А-а-а-а-а.»

Демон медленно, почти нежно, провел острием по щеке Эшэ Лина. Тот не шелохнулся, лишь веки его дрогнули. Потом, резким, точным движением, он вогнал шило в плечо, чуть ниже ключицы. Тихий, сдавленный стон вырвался из глотки Второго Принца. Синь Хуа почувствовал острую, жгучую боль в своем собственном плече. Он ахнул и схватился за него.

Видение менялось. Теперь демон раскалил докрасна небольшой металлический прут. С шипением, выпуская облачко едкого дыма, он прижал его к обнаженной груди Эшэ Лина. Запах горелой плоти ударил в ноздри Синь Хуа, такой реальный, что у него запершило в горле. Он увидел, как кожа почернела и сморщилась, оставляя уродливый, дымящийся шрам.

— Хватит! Прекратите! Я приказываю! — закричал он, но его никто не слышал. Стражи смотрели на него в ужасе, не понимая, что происходит.

Эшэ Лин наконец поднял голову. Его взгляд, мутный от боли, встретился со взглядом Синь Хуа. И в его глазах не было ненависти. Не было упрека. Только бесконечная, всепоглощающая скорбь.

— Я не хотел... для тебя... — прошептали его бледные, потрескавшиеся губы. Голос был едва слышен, но каждое слово вонзалось в Синь Хуа, как нож.

Мир поплыл перед глазами. Звуки исказились, превратившись в оглушительный гул. Принц почувствовал, как его легкие сжались, отказываясь вдыхать этот воздух, пропитанный болью его названого брата.

— Ваша светлость! С вами все в порядке?

Голос одного из стражников прозвучал как будто издалека, сквозь толщу воды. Синь Хуа не ответил. Он схватился за голову, сжимая виски длинными пальцами, словно пытаясь выдавить из себя эти ужасные образы. Его тело содрогнулось в немом крике. Он закачался, и стражники, бросившись вперед, едва успели его подхватить, не давая рухнуть на окровавленный пол.

— Позовите целителя! Немедленно! — просипел старший стражник, а сам опустился на одно колено, поддерживая наследника. Тело Синь Хуа было напряжено, мелкая дрожь пробегала по его плечам.

Вскоре в комнату вбежал пожилой мужчина в простых, но чистых одеждах, с ящиком-сумкой через плечо. Его умные, проницательные глаза мгновенно оценили обстановку. Наследник, бледный в полуобморочном состоянии, в этой проклятой комнате. Он бросил осуждающий взгляд на стражников.

— Что он здесь делает? Быстро, несите его в комнату!

Синь Хуа на руках перенесли в его покои и уложили на кровать. Он пришел в себя, но был бледен и молчалив. Его взгляд был устремлен в одну точку на потолке, словно он все еще видел те ужасные картины. Целитель Ван осторожно осмотрел его. Проверил пульс, заглянул в зрачки, задал несколько простых вопросов. Синь Хуа отвечал односложно.

— Телом.. ваша светлость невредим, — наконец произнес целитель, отодвигаясь. Его лицо было серьезным. — Пульс учащенный, дыхание неровное. Но это следствие сильнейшего нервного потрясения.

Он помолчал, выбирая слова.

— Вам категорически нельзя волноваться, Ваше Высочество. Ваша душевная рана, оставленная трагедией, еще слишком свежа. Такие места... такие воспоминания... они как яд для незажившей души. Вам нужно покой. Умиротворение. Избегайте всего, что может пробудить те тяжелые воспоминания. Иначе... — он вздохнул, — иначе призраки прошлого станут вашими вечными спутниками, а тело ваше не выдержит такого напряжения.

Синь Хуа медленно перевел на него взгляд. В его глазах читалась такая глубокая, неизбывная усталость, что целитель невольно потупил взгляд.

— Призраки... — тихо, почти беззвучно, повторил Синь Хуа. — Они уже здесь.

Он снова отвернулся к стене. Целитель Ван понял, что дальнейшие расспросы бесполезны. Он оставил успокоительный отвар и вышел, дав знак слугам не беспокоить наследника.

Слова целителя повисли в воздухе и растворились, оставив после себя гулкую, давящую тишину. Дверь закрылась, шаги затихли. Синь Хуа остался один в своих покоях.

Он лежал неподвижно, уставившись в узор на балдахине кровати, но видел не его, а искаженное болью лицо Эшэ Лина. Запах горелой плоти стоял в ноздрях, призрачный, но оттого не менее реальный. Боль в плече уже утихла, но острая, жгучая, чужая память о ней жила, принятая его собственным телом.

И тогда внутри него поднялась буря. Та самая, что он пытался задавить ледяным спокойствием, железной волей и показной жестокостью.

"НЕТ!«— закричал в его сознании голос, знакомый до боли, пропитанный яростью и отчаянием. Голос того Синь Хуа, что остался в ночь гибели Ци Лань. — «Ненавидь его! Ты ДОЛЖЕН ненавидеть!»

Образ Ци Ланя всплыл перед ним, как видение. Его тихая улыбка, его доверчивый взгляд. А затем то же лицо, бледное, бездыханное, на алых шелках.

«Он убил его! Он отнял у тебя всё! Он разрушил будущее, опозорил наш дом, прервал церемонию! Он — чудовище! ПРЕДАТЕЛЬ! Отец прав!»

Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себе твердую почву под ногами. По пальцам потекла золотая кровь. Эта ненависть была его опорой. Она согревала его в леденящей пустоте, что осталась после той ночи. Она давала цель. Она была проста и понятна.

«Он сбежал! Как трус! Он не посмел остаться и ответить за содеянное! Он оставил тебя одного в этом ужасе, с твоей болью и с волей отца! Он бросил тебя! Ты его любил, а он!»

Но тогда почему его рука дрогнула, когда он приказывал стражникам бить Юн Синьяна? Почему образ глаз Эшэ Лина — не торжествующих, а полных муки — преследовал его все эти месяцы? Почему слова его брата о «спланированном заговоре» и «выгоде Герцогов» легли на благодатную почву сомнений, которые он сам подавлял?

И почему... почему сейчас, в полной тишине и одиночестве, когда он снова и снова пытался заставить себя ненавидеть, внутри него поднималось что-то иное? Что-то теплое, горькое и бесконечно болезненное.

Воспоминание не о смерти, а о жизни.

Эшэ Лин, еще не «монстр», не «предатель», а его старший брат. Тот, чьи глаза светились искренней радостью, когда Синь Хуа впервые удалось освоить сложное боевое движение в пустыне. Тот, кто всегда защищал его.

«Ты должен ненавидеть!»

Снова завыл голос ярости, но теперь в нем слышалось отчаянье. Синь Хуа сжал веки, пытаясь выдавить из себя эти «слабости». Но вместо тьмы за закрытыми глазами он снова увидел ту самую комнату. Призрачного Эшэ Лина в оковах. И его взгляд полный не ненависти, а скорби и... прощения.

Это было последней каплей.

Тихий, сдавленный звук вырвался из его горла. Потом еще один. Его грудь затряслась. Он повернулся лицом к подушке, пытаясь заглушить рыдания, но они рвались наружу с силой, которой он был не в состоянии управлять.

Горячие, соленые слезы хлынули из его глаз, оставляя влажные пятна на шелковой наволочке. Он не рыдал навзрыд. Его тело просто содрогалось в немом, отчаянном спазме.

Он плакал не потому, что не хотел ненавидеть. Он плакал потому, что уже не мог. Не мог с прежней силой. Сомнения, словно ядовитые корни, проросли сквозь толщу его ненависти и разрушили его изнутри.

Он плакал по Ци Ланю, по его невинной, оборванной жизни. Он плакал по Эшэ Лину — по тому человеку, которого он знал, и по тому, в кого его превратили. Он плакал по себе — по тому наивному юноше, который умер в тот день, и по тому наследнику-марионетке, которым он стал.

«Я не хотел этого для тебя...»

Слова Эшэ Лина, услышанные в видении, слились со словами Юн Синьяна. Они жгли его душу сильнее, чем любая ненависть. И когда слезы иссякли, его охватила леденящая пустота. Он лежал, обессиленный, глядя в темноту. Маска наследника окончательно треснула и развалилась, обнажив израненную, сомневающуюся душу.

Он больше не верил. Не верил в безупречную волю отца. Не верил даже в собственную боль, которая оказалась такой удобной для кого-то другого. Он медленно сел на кровати. Его заплаканное и бледное лицо в полумраке казалось лицом призрака. Он подошел к лаковому столику, где стояла чаша с водой. Заглянул в свое отражение. Глаза были красные от слез, но в их глубине больше не было слепой ярости.

Он смочил платок и вытер следы слез:

«Я должен...»

Судьба, связанная лезвием. (刃缔同途。）

Гуай Шао медленно провел взглядом по округе. Его обычно насмешливо изогнутые губы сжались в тонкую ниточку. Пепельные брови чуть сошлись на переносице. Ни тени привычной язвительности не осталось на его лице, лишь холодная настороженность.

— Пошли. — Скомандовал Гуан Фэн.

Они прошли всего два ли он остановился.

— Надо лететь дальше на мечах, иначе мы не сможем быстро всё осмотреть. — Гуан Фэн вытащил Мэнле.

Лезвие сабли, обычно сокрытое ножнами, блеснуло холодной сталью, отражая тусклый свет этого проклятого места. Он бросил оружие перед собой. Оно зависло в воздухе. Он уже сделал шаг, намереваясь взлететь, но взгляд, брошенный на Гуай Шао, остановил его. Как острый шип, вонзилось осознание. Копье Аншуй его спутника было грозным в бою, но не обладало даром небесного пути. Оно не могло парить в воздухе, как меч или сабля, оставляя Гуай Шао прикованным к этой мертвой земле.

— Лети один, а я осмотрю всё на земле... — Голос Гуай Шао прозвучал ровно, слишком ровно, скрывая под слоем практичности жгучую горечь собственной неспособности.

— Не говори глупости. — Гуан Фэн резко отвернулся, словно отшатнувшись от собственных мыслей.

Он сделал шаг в сторону, потом еще один бессмысленный шаг. Он будто метался, сражаясь сам с собой. Тень пробежала по его лицу и распалась.

— Полетим вместе на Мэнле.

Гуай Шао тут же отшатнулся. Его ум лихорадочно заработал, пытаясь найти лазейку, возражение, что угодно, чтобы избежать этой вынужденной близости, этого пылающего котла воспоминаний и неразрешенных чувств. Но Гуан Фэн всегда был на шаг впереди, в бою и в этом молчаливом противостоянии.

— Будешь держать меня за плечи. Всё. — Его приказ был короткий и не оставлял места для дискуссий.

Гуай Шао сразу представил всю эту сцену в былые времена. Вот он, стиснув зубы, взгромоздился на узкое лезвие. Его руки легли на плечи Гуан Фэна. Прикосновение сквозь тонкую ткань ощущалось как ожог. И тут он спрашивает:

— Осмелюсь спросить, гэгэ, — язвительно прошипел Гуай Шао ему в спину, — а на что, собственно, мне держаться, когда ты рванёшь вперёд со своей обычной скоростью бешеного быка? Мои пальцы вопьются тебе в плечи до крови. Или ты надеешься, что я буду висеть на твоей шее, как изнеженная наложница?

Потом Гуан Фэн резко обернулся бы, его брови грозно сошлись. Он что-то грубо пробормотал себе под нос, словно ругая самого себя, затем сорвал с пояса свой платок и, не глядя, резким движением откинул его назад.

— Держись за это. Чтобы не болтался.

Гуай Шао смотрел бы на болтающийся в воздухе шелковый платок, словно ему предложили подержать за хвост ядовитую змею. Это был самый нелепый и дурацкий способ страховки, который он видел в жизни. Но делать было нечего...

Но сейчас Гуан Фэн шагнул к сабле. Мэнле отозвалась мгновенно, вспыхнув мягким, но глубоким фиолетовым сиянием. Свет лился из клинка, окутывая Гуан Фэна туманом. Он на миг отразился в его глазах, заставив их вспыхнуть тем же фиолетовым огнем. Гуай Шао замер, почти залюбовавшись этой глубиной, затем тихо выдохнул, словно выпуская часть сдерживаемого напряжения.

Легкий румянец, едва заметный в сумраке, тронул его скулы и уши. Он опустил взгляд, будто находя внезапный интерес в пепле под ногами, но, стиснув зубы, сделал шаг вперед. Гуай Шао взгромоздился на Мэнле. Сабля под ним дрогнула и издала лёгкий, едва слышный вибрирующий звук, похожий на ворчание.

— Прекрати, — резко одёрнул оружие Гуан Фэн, чувствуя его недовольство от двойной ноши.

— А?

«Замечательно, — подумал Гуай Шао, чувствуя эту вибрацию. — Даже его кусок железа меня ненавидит. Теперь я чувствую себя полным идиотом, оседлавшим капризного и злого осла».

Мысль о необходимости лететь вместе, о неизбежном прикосновении, заставила кровь Гуай Шао броситься в лицо ещё сильнее. Но для Гуан Фэна в этот момент Мэнле была не просто куском закаленного металла. Это было продолжение его воли, часть его сущности. Он получил её не в дар от наставника и не выковал в пламени небесной кузницы. Он вырвал её из самых руин собственной гибели, и с тех пор их судьбы были сплетены в тугой узел из крови и ненависти.

Восемнадцатилетний Гуан Фэн, только что павший от руки людей из храма Цанггу, очнулся на поле, усыпанном телами. Земля, пропитанная кровью и ци демонов и людей, стонала под тяжестью тысяч смертей. Он был почти мёртв. Его человеческое сердце почти остановилось, разорванное коварным клинком. Его сознание отказалось угаснуть. Ненависть стала тем котлом, в котором его дух не растворился, а переплавился, родившись заново демоном, чьё первое дыхание было наполнено вкусом мести. Он поднялся, ощущая холод.

Именно тогда, когда его новое демоническое сердце совершило первый, оглушительно громкий удар в тишине, он почувствовал, как его ци на что-то отозвалась. Энергия исходила не от живого, а от самой земли, из самых глубоких её слоёв, пропитанных смертью. Глухой, настойчивый гул, похожий на стук в запертую дверь. Он пошёл на этот зов, без эмоций отталкивая ногой обезображенные трупы, пока не нашёл его источник.

Посреди поля, в эпицентре самого яростного побоища, там, где земля была выжжена дотла слиянием тысяч атак, торчала рукоять. Она была сделана из тёмного, пористого железа, холодного на ощупь. Никаких украшений, инкрустаций или гравировок на ней не было. Она была прекрасна в своём абсолютном уродстве.

Гуан Фэн обхватил рукоять пальцами. В тот же миг поле смерти взорвалось тишиной. Тысячи неупокоенных душ павших воинов, обрушились на него немым, но оглушительным воплем отчаяния и ярости. Их коллективная боль, ярость, страх, отчаяние и неутолённая жажда мести обрушились на его сознание ледяным, сокрушительным ураганом. Они пытались разорвать его новорождённую демоническую душу, поглотить его.

Но Гуан Фэн не дрогнул. Его собственная ненависть, только что рождённая из пепла предательства, была острее, концентрированней и сильнее. Он не стал отражать этот натиск, а поглотил его. Впитал в себя всю скорбь поля боя, всю невыплаканную боль, всю ярость прерванных жизней. Он подчинил их.

С хрустом заставил содрогнуться даже духов, блуждавших поблизости, он вытащил клинок из земли.

Это была сабля. Лезвие, откованное из обсидиана. По поверхности клинка змеились прожилки тусклого фиолетового сияния. Её имя родилось в его сознании само собой. С этого момента в его жизни не было места чему-то столь же слабому и иллюзорному, как радость. Она не была просто оружием. Способности Мэнле, как и её хозяин, были стремительными, смертоносными и не знающими пощады.

Мэнле не просто парила в воздухе, подчиняясь примитивным заклинаниям левитации. Она разрезала саму ткань небес, позволяя Гуан Фэну двигаться со скоростью непостижимой многими. Её полет был не плавным скольжением, а серией мгновенных рывков, оставлявших за собой в воздухе фиолетовые, медленно растворяющиеся шлейфы, похожие на клубы дыма после взрыва.

На высочайшей скорости Гуан Фэн и сабля становились почти невидимыми, превращаясь в едва уловимый проблеск тени, несущей безоговорочную смерть. Это делало его идеальным убийцей, способным настигнуть любую цель, сколь бы быстрой она ни была, и исчезнуть до того, как его жертва поймёт, что уже мертва.

Основной и самой часто используемой техникой Мэнле была «Нефритовая атака». При ударе лезвие передавало цели вибрацию невероятной, разрушительной мощи, исходящую из тех самых фиолетовых прожилок. Эта вибрация не разрушала тело снаружи, а атаковала изнутри. Она обращала плоть, кости, внутренние органы и даже духовную энергию противника в мелкий, безжизненный прах, похожий на пепел. От жертвы не оставалось ничего, кроме быстро рассеивающегося облачка. Прах не имел души, он был просто пылью.

Так же позже Гуан Фэн открыл ещё одну уникальную способность, унаследованную от самого места рождения сабли. По воле Гуан Фэна Мэнле могла на мгновение высвобождать часть поглощённых ею душ павших воинов. Но это не были безвольные, стенающие призраки. Они превращались в сконцентрированный «Вой Проклятых» — невидимые, пронзительные звуковые клинки, атакующие не тело, а непосредственно душу и разум противника.

Этот духовный вой вызывал невыносимые галлюцинации и ужас, заставлял слышать голоса погибших близких. Он мог довести даже самого стойкого заклинателя до полного сумасшествия, разрывая его сознание на тысячи кусков. Сильные враги теряли концентрацию, слабые просто умирали от разрыва духовных меридианов, их разум превращался в пыль.

Но самой ужасающей и редко используемой техникой, истинное вершиной мощи Мэнле, была «Клинок голодающий бездны». Встречая особо прочную защиту, будь то закаленный небесный адамант, мощнейший древний барьер, доспехи, выкованные духами, или бессмертная плоть древнего демона, Гуан Фэн мог активировать её глубинную, первородную сущность. Фиолетовые прожилки на лезвии начинали пульсировать с непостижимой скоростью.

Она не пробивала и не разрушала защиту, она пожирала её. Лезвие поглощало любую энергию, встреченную на своём пути, будь то ци, магия, свет или тьма, питаясь ею и многократно усиливаясь. После такого удара от легендарного магического щита не оставалось и следа, а божественный меч мог превратиться в горстку ржавой пыли, начисто лишённую всей своей силы и благословения.

Именно поэтому Мэнле по праву считалась одной из «лютейших» оружий. Она не оставляла следов, не давала второго шанса, не признавала ни защиты, ни бессмертия, ни самой смерти. Она была воплощённым, абсолютным концом. И Гуан Фэн, её тёмный владыка и единственный повелитель, был тем, кто направлял этот конец на всех, кто осмеливался встать перед ним.

И сейчас, чувствуя под пальцами тонкую ткань одежды Гуан Фэна и упругие мускулы его плеч, Гуай Шао не подозревал, какая буря ярости кипела в груди его спутника. Ибо мысль о вынужденной близости была лишь ничтожной искрой на фоне вечного, тлеющего гнева. Гуан Фэн чувствовал под ногами послушную сталь Мэнле. Ощущал её голод, её жажду высвободить всю свою мощь. И одновременно остро, до боли, осознавал тяжёлые, невидимые оковы, сковывающие его связь с оружием.

Он был крайне зол. Всё его существо, каждая часть его демонической сущности, рвались в бой. «Вой Проклятых» мог бы обратить целую армию в сходящих с ума животных, а «Клинок Голодающей Бездны» поглотить целые крепости, оставив после себя лишь пустоту. Но он был вынужден довольствоваться лишь жалкой тенью этой мощи. Он, один из сильнейших демонов среднего звена в иерархии демонов Пустоши, мог использовать лишь половину, в лучшем случае две трети, истинной силы Мэнле.

И причина этому была одна, унизительная и ясная — Князь Пустоши.

Тот, кому они все служили. Тот, чья воля была законом для всего демонического рода. Мудрый, древний и безмерно могущественный, Князь демонов давно осознал простую истину. Его собственная власть зиждется на том, чтобы ни один из его подданных не стал достаточно силён, чтобы бросить ему вызов. А такие демоны, как Гуан Фэн, Гуай Шао или ЭшэЛин, рождённые в ненависти и волевые до безумия, были главной угрозой.

И потому Князь Пустоши возвёл Великое Запрещение. Он не лишил своих военачальников их силы напрямую. Это было бы слишком грубо и ослабило бы всё войско. Вместо этого он наложил на весь демонический род, на саму их ци, тончайшие, но невероятно прочные оковы. Это была система сдержек и противовесов, невидимая паутина, опутавшая каждого могущественного демона. Она ограничивала поток их внутренней энергии, делая невозможным полное раскрытие потенциала в моменты наивысшего напряжения. Именно поэтому Гуан Фэн не мог вложить в Мэнле всю свою ци, чтобы активировать её самые ужасающие техники в полную силу. Ему постоянно приходилось себя сдерживать, дозировать мощь. Иначе ему становилось невыносимо больно.

Это было сделано с одной-единственной целью, чтобы никто, даже самый могущественный и амбициозный из его слуг, не смог поднять мятеж и не убил его. Потому что могли бы. Гуан Фэн с абсолютной, кристальной ясностью понимал это. Если бы с него сняли эти оковы, если бы он мог слить свою волю с волей Мэнле в абсолютной гармонии, без этого внутреннего ограничителя... он был бы способен на многое. Возможно, даже на свержение самого Князя Пустоши.

И эта мысль о его собственной, намеренно ограниченной мощи, жгла его изнутри сильнее любой магии чистого огня. Каждый бой, каждое сражение было для него не просто победой, но и постоянным, унизительным напоминанием о его истинном месте. Он был не свободным человеком, а псом на цепи. Цепь была длинной и позолоченной, но тем не менее цепью.

И Мэнле, его собственная душа, была таким же псом, чью пасть наглухо затянули. Вот почему его ярость была столь всеобъемлющей. Она направлялась не только на врагов, но и на его собственного повелителя, на всю эту унизительную систему.

Мэнле мягко поднялась вверх и устремилась вперед. Состояние мира людей с высоты открылось во всей своей леденящей душу наготе, еще более плачевное и безнадежное. Картина, одним словом — сплошное, всепоглощающее уныние. Гуай Шао, чувствуя под пальцами твердые мускулы плеч Гуан Фэна сквозь тонкую ткань, словно касался раскаленного металла, смотрел вниз. Он осматривал выжженные поля и черные очаги пожарищ.

— Есть предложения, где может быть Эшэ? — Неожиданно начал Гуан Фэн.

Гуай Шао на миг растерялся, будто получил неожиданный удар под рёбра. Он не привык, что Гуан Фэн с ним советуется. Разве у этого демона, чья воля тверже адамантина, всегда не своё, неоспоримое мнение на всё? Юноша на секунду застыл в ледяном недоумении. Гуан Фэн, спрашивающий совета? Это было так же невероятно, как цветение лотоса в огне. К тому же, не этот ли человек некоторое время назад говорил, что они не будут его искать?

— Эшэ — мастер маскировки, тень среди теней, — отозвался Гуай Шао, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи, которую вызывала близость другого тела и странность ситуации. — Если он не захочет, мы его не найдём, даже если перевернем каждую кость в этом мире. А он не захочет, это очевидно. Поэтому предлагаю не гоняться за призраком, а выяснить корень зла. И, возможно, мы встретим Эшэ где-то в пути.

Он сказал ровно то, что и Гуан Фэн несколько дней назад. Имел ли право говорить что-то иное?

— Согласен.

Внутри Гуай Шао вспыхнул ослепительный, обжигающий огонь недоумения, смешанный с тревогой. Он не спорит? Не бросает презрительный взгляд? Не говорит, какой его план убогий и наивный, как у щенка? А просто... соглашается? Это было похоже на то, как если бы солнце внезапно взошло на западе, черное стало белым, а лед загорелся пламенем. Что за туман окутал разум этого демона? Какая новая игра началась в его непроницаемой голове? Гуай Шао почувствовал, как кровь ударила ему в виски, а по позвоночнику пробежал холодок настороженности. Эта внезапная покладистость была страшнее любой ярости. Она висела между ними на узком лезвии Мэнле, зыбким и опасным перемирием. От этого откровенно захотелось сбежать.

— Я что-то увидел вон там. Давай спустимся?

Гуан Фэн лишь молча кивнул, резким движением мыслей направив Мэнле в указанную сторону. Сабля, послушная воле хозяина, ринулась вниз. Когда они коснулись земли и слезли с сабли, перед ними возвышались горы мертвецов. Запах тления и железа ударил в нос. Гуай Шао отшатнулся от Гуан Фэна, стараясь увеличить дистанцию.

Гуан Фэн, не глядя на него, резким жестом отряхал несуществующую пыль с плеч. Именно с тех мест, которого только что касались пальцы Гуай Шао. Гуай Шао, заметив этот жест, замер. Его глаза сузились до щелочек. Медленно, с преувеличенной учтивостью, он смахнул несколько воображаемых соринок со своих рук, словно стряхивая следы прикосновения чужой одежды.

«Неприятное зрелище.»

Мысль Гуан Фэна была холодна и отстраненна. Он стоял, будто высеченный из мрамора, его лицо — непроницаемая маска, лишь тень презрительной брезгливости скользнула в глубине темных глаз. Гуай Шао же, вопреки отвращению, поднявшему волну тошноты в горле, заставил себя двинуться вперед. Его взгляд скользил по каждому телу, выискивая малейшую зацепку.

— Ничего ценного, — бросил Гуан Фэн. Он уже повернулся, готовый прыгнуть обратно на узкое лезвие и уйти.

Но Гуай Шао не спешил следовать. Его внимание привлек едва заметный узор на шее одного из мертвецов. Голубо-серебристая, извилистые линии, похожие на корни ядовитого растения или застывшие молнии. Сердце его сжалось ледяным предчувствием. Он проверил другого, третьего... Такой же мерзостный рисунок был у каждого.

«Хэн, не видел никогда таких узоров. Что это за техника?»

Внутри него зашевелилось тревожное любопытство, смешанное с отвращением. Узоры казались не нарисованными, а прорастающими изнутри плоти, пожирающими ее. От тел исходил странный, противоречивый жар, обжигающий и ледяной одновременно.

— Ты идешь? — Голос Гуан Фэна вернул его к реальность.

Гуай Шао нахмурил брови, сжимая Аншуй в руке так, что костяшки пальцев побелели. Он рванулся вперед и прыгнул на саблю позади Гуан Фэна. Его движения были резки, выдавленные внутренним напряжением.

«Все известные мне демоны не владеют такими техниками. Значит, это кто-то из мира смертных?»

Его ум лихорадочно работал, перебирая архивы знаний.

«Узоры будто прорастают в плоти... На жертвах нет следов убийства мечом или когтями. Значит, убивала не сталь, а сама техника... Тела и горячие, и холодные одновременно... Как это вообще возможно?»

В его голове не было ни одной похожей записи, ни намека на объяснение. Это было как темное пятно на карте его познаний, зияющая бездна неизвестности. Внезапно его взгляд выхватил движение внизу, в стороне от горы трупов.

— Гуан Фэн, вон, смотри, там кто-то сражается!

Они тут же ринулись вниз. Внизу целая стая первобытных демонов, тварей с клыкастыми пастями и когтями, покрытыми слизью, с яростью нападала на одинокого заклинателя в уже изорванных одеждах. Когда их тени упали на поле боя, заклинатель уже безвольно рухнул на землю. Его горло было вырвано. Гуай Шао, не раздумывая, метнул веером несколько своих карт. Они со свистом рассекли воздух и перерезали глотки нескольким демонам. Те захрипели, из ран хлынула черная кровь, но... они не упали! Вместо смерти они издали истошный, безумный рев, полный нечеловеческой боли и ярости, и ринулись на них, игнорируя смертельные раны.

«Не мертвы?!»

Обычно уверенное выражение лица Гуай Шао дрогнуло. Он нахмурил брови до боли, лицо стало жестким. Юноша повторно взмахнул рукой. Еще несколько карт вонзились в тела тварей. Одновременно он швырнул Аншуй. Копье, словно серебряная молния, пронзило насквозь трех демонов подряд и вернулось в его руку с влажным хлюпающим звуком. Но и этого было недостаточно! Демоны, истекая черной жижей, с перебитыми конечностями и торчащими из тел картами, продолжали ползти и бросаться вперед с неослабевающей свирепостью.

«Эти твари почему-то сильней, чем должны быть! Их ярость... она не природная, будто... словно в них яд!»

Осознание ударило его, как холодная волна. Обычное презрение к низшим тварям сменилось ледяной настороженностью. Последняя попытка потребовала концентрации. Гуай Шао стиснул зубы. Его пальцы сложились в сложную, быструю последовательность жестов, вычерчивая в воздухе светящиеся иероглифы. С десяток печатей, вспыхнув ярким светом, устремились к демонам и вонзились им в лбы или грудь. Только тогда, с последним хриплым воплем, первобытные твари замертво рухнули на землю, наконец обретя покой.

Гуай Шао тяжело дышал, не столько от усталости, сколько от нервного напряжения. Он подошел к ближайшим трупам демонов. И, преодолевая брезгливость, тщательно осмотрел их шеи, руки и лица. Ничего. Ни малейшего намека на тот жуткий узор, что украшал шеи жертв на горе трупов.

«Странно. Почему на жертвах есть, а на убийцах — ничего? Должна же быть какая-то связь...»

Он поднял взгляд на Гуан Фэна:

— Похоже, это те же демоны, которых мы встречали в деревне Ванцзи. Те же твари, та же гниль.

— Это слишком глупые, примитивные твари, — отозвался Гуай Шао, его голос был низким и полным презрения. Он стоял, наблюдая за горизонтом, где клубился дым. — А здесь нападение... оно было явно спланировано. Координация, целеустремленность. За ними должен кто-то стоять, дергающий за ниточки. Вряд ли в мире смертных водятся такие хлипкие заклинатели, чтобы не справиться с горсткой первобытного отребья в одиночку.

Гуан Фэн помолчал, потом добавил:

— Дальше пешком.

Разбитая лиса, вбирающая лунный свет. (碎狐承月。)

Тонкая нить духовной энергии вилась змейкой сквозь сумрак разрушенных земель. Гуан Фэн и Гуай Шао двигались по ее едва уловимому следу. Нить непрерывно тянулась уже несколько ли, но она постоянно петляла, будто пытаясь сбить погоню с толку. Воздух был тяжел от смрада. В какой-то момент, огибая груду искореженных скал, они наткнулись на горстку разумных демонов. Угловатые силуэты, резко выделившиеся на фоне хаоса.

— Кто такие?! — демоны обнажили клинки, металл зазвенел, как неровный скол льда.

Глаза метались между незваными гостями. Гуай Шао приоткрыл рот, намереваясь сгладить остроту встречи, но один из демонов, коренастый и покрытый шрамами, как старым мхом, его опередил. Его взгляд скользнул по шеям людей, задержавшись на знакомых знаках.

— А, это люди Князя Пустоши. — Метки на шее Гуан Фэна и Гуай Шао говорили сами за себя, как безмолвные клейма власти. — Что вы здесь делаете?

Гуан Фэн стоял неподвижно, лишь глаза внимательно осматривали группу.

— Полагаю то же самое, что и вы. Ищем источник этих разрушений. — Начал холодно Гуан Фэн, скрестив руки на груди.

— Источник этих разрушений? Разве это не демоны кланов Пустоши? — Демон выпятил грудь. Его собратья напряглись, словно волчья стая, почуявшая угрозу.

Гуан Фэн не дрогнул. Лишь легкая тень презрения мелькнула в его взгляде.

— Демоны кланов Пустоши находятся под контролем Владыки. Куан Нюэ лично послал нас разобраться, кто стоит за всей этой разрухой в мире смертных. И, если это не демоны Альянса, и не демоны Пустоши...

Коренастый демон хмыкнул:

— Значит кто-то ещё, но почему мы должны вам верить на слово, что это не Князь Пустоши?

— Мы можем объединиться в поисках. Вам удалось что-то узнать?

Демон провел рукой по затупленному лезвию своего меча, его прищуренные глаза изучали Гуан Фэна, пытаясь разгадать подвох.

— Ничего стоящего. Демоны без каких-либо меток нападают на всех подряд. Дерут до смерти. — Он плюнул на землю. — Силы в них больше, чем обычно. Но зачем эти тупые твари начали так делать? Они нападают на простых демонов без веских на то причин. — Гнев и недоумение смешивались в его голосе, как масло с кровью.

Гуан Фэн кивнул. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах вспыхнула искра понимания.

— Границы Пустоши так же постоянно атакуются. — Подметил Гуан Фэн. Его голос был ровным, но в нем слышалась стальная решимость. — Предлагаю разделиться. Если кто-то что-то найдёт, то сообщить. Раз враг общий, нужно действовать сообща. — Слова «враг общий» прозвучали как горькое лекарство, которое все же пришлось проглотить.

Коренастый демон помедлил, обмениваясь быстрыми, молчаливыми взглядами со своими людьми. Наконец, он резко кивнул, его челюсть была сжата.

— Ладно. Мы пойдём на север. — Он махнул рукой, и его группа начала отходить, сливаясь с тенями развалин.

Гуан Фэн повернулся к Гуай Шао. Лунный свет, пробивавшийся сквозь клубящуюся пыль, лег холодными бликами на его скулы.

— Мы на запад. — Он бросил последний взгляд в сторону, куда скрылись демоны.

Гуан Фэн сделал шаг на запад. Его силуэт под холодным лунным светом казался вырезанным из ночи. Гуай Шао последовал за ним, стараясь держать дистанцию. Они шли минуту, обходя груды камней, когда луч луны, пробивший внезапно разошедшиеся клубы пыли, упал на что-то маленькое и блеснувшее у ног Гуай Шао. Он почти наступил на это. Инстинктивно пригнувшись, он подобрал предмет.

Это была крошечная фарфоровая статуэтка — лиса, с хитро поднятым хвостом и одним сломанным ухом. Совершенно бесполезная вещица, затерявшаяся в траве. Вероятно, чья-то давно раздавленная игрушка или оберег. Но что-то в ее нелепом, уцелевшем очаровании тронуло Гуай Шао. Может, напомнило что-то из далекого, почти стершегося детства, до Пустоши, до Владыки, до всей этой крови и боли. Уголки его губ дрогнули, а затем неожиданно для него самого расплылись в короткой, искренней улыбке. Она была легкой, почти невесомой, как лунная пудра. Он тут же поймал себя, улыбка погасла, сменившись привычной сдержанной маской, но момент был замечен.

Гуан Фэн, почувствовав отсутствие шагов за спиной, обернулся. Его фиолетовые глаза, обычно ледяные и оценивающие, упали сначала на Гуай Шао, замершего с опущенной головой, а затем на крошечный белый предмет, зажатый в его крупных, привыкших к оружию пальцах. Лунный свет серебрил скулы Гуан Фэна и выхватывал фарфоровую лису в руке Гуай Шао.

Гуан Фэн не сказал ничего. Не упрекнул за задержку. Не спросил, что это. Он просто смотрел. Его взгляд скользнул с безделушки на лицо Гуай Шао, будто пытаясь уловить остатки той мгновенной улыбки, поймать ее призрак. И неожиданно увидеть её вновь. В его глазах не было ни насмешки, ни привычного презрения. Было что-то крайне редкое. Маленькая трещина в его гранитной обороне. Напряженное, почти болезненное любопытство. Что-то в этом жесте — в том, как могучий демон, несущий на шее клеймо Пустоши, замер над хрупким осколком прошлого и улыбнулся — тронуло какую-то глубоко запрятанную струну в самом Гуан Фэне. Струну, которую он годами душил.

«Такую безделицу не сокрушили даже силы, обратившие храмы в прах. Или сокрушили, но не до конца, — мелькнуло в голове, странно отозвавшись. — Как и нас.»

Он не улыбнулся в ответ. Не сделал шаг ближе. Но его обычно резкий, отрезающий все вопросы тон, когда он наконец заговорил, был чуть тише, чуть более мягким, чем всегда:

— Осторожнее. Фарфор острый. — В отсутствии привычной колкости это прозвучало почти как неловкая попытка... чего-то. Его взгляд еще раз мельком скользнул по статуэтке, а затем он резко повернулся, продолжая путь. — Идем. Тень уходит.

Гуай Шао сжал фарфоровую лису в ладони, ощущая ее гладкую прохладу и острый скол. Предупреждение Гуан Фэна прозвучало не как команда, а как... что-то личное. Миг неуместной нежности в руинах, и странная, едва уловимая реакция того, кто столько лет выстраивал между ними стену. Он спрятал безделушку в складки одежды, не глядя на спину уходящего Гуан Фэна, но в груди что-то слабо и тревожно сжалось.

Часы погони растворились в пыли и лунной мгле. Тень, которую они преследовали, растаяла, как дым, оставив лишь гнетущее ощущение слежки в спину. Усталость осела на костях. Гуан Фэн остановился у подножия огромных обломков — некогда это были резные колонны храма, теперь же лишь причудливые каменные руины, утопающие в серебристом свете. Лунный диск висел прямо над ними, заливая открытую площадку перед полуразрушенным алтарем мертвенным сиянием. Здесь, среди разбитых алтарей и забытых молитв, воздух был чуть чище, тишина глубже. И пахло почему-то хвоей.

— Здесь.

Он не посмотрел на Гуай Шао. Его взгляд скользнул по теням за колоннами, оценивая возможные угрозы. Сам он прислонился к холодному камню алтарной плиты, сняв лишь плащ. Движения были точными, но в них читалась усталость, которую не мог скрыть даже он. Гуай Шао опустился на ступеньку неподалеку. Пыль оседала на ресницах. Он сжал кулаки, пытаясь унять дрожь в перенапряженных мышцах и стараясь дышать ровно, не выдавая глубину изнеможения. Здесь было холодно, из-за этого он едва заметно дрожал. К тому же присутствие Гуан Фэна, даже в тишине, все еще натягивало невидимые струны вдоль позвоночника.

Вдруг без предупреждения, без взгляда, какой-то предмет мягко упал рядом с его сапогом. Это был потрепанный кожаный мешок с водой. Гуай Шао замер. Он поднял глаза. Гуан Фэн стоял все так же, лицом к горизонту. Казалось, он не шевелился. Как будто мешок появился сам собой, по воле лунного ветра. Лишь едва заметное движение плеча выдавало то, что он сделал мгновенье назад.

Гуай Шао медленно протянул руку. Кожа мешка была прохладной. Он отпил. Вода была чистая и ледяная. Она обожгла пересохшее горло, смывая песок горечи. Он поставил мешок обратно на камень, чуть ближе к тому месту, где стоял Гуан Фэн. Минуту спустя, сверток из грубой ткани лег рядом с мешком. Опять бесшумно, словно тень его перенесла. Гуай Шао развернул. В нём были лепешки и вяленое мясо.

Именно в этот момент, когда он взял в руки лепешку, его взгляд самопроизвольно упал в сторону Гуан Фэна. Он проскользил по мускулам шеи, идеальной линии скул, мощным плечам, подчеркнутым тканью одежды... И внезапно Гуай Шао почувствовал предательский, знакомый жар внизу живота, и туда же, куда не надо, хлынула кровь.

«Черт. ЧЕРТ! — закричало у него в голове, в то время как его лицо оставалось абсолютно невозмутимым. — Нет! Контролируй себя, идиот! Не сейчас! Не здесь!»

Он резко опустил глаза вниз, уставившись на лепешку. Сердце колотилось где-то в горле. Он сделал вид, что поправляет складки одежды на бедрах, пытаясь незаметно изменить положение и ослабить внезапное, дурацкое давление.

«Успокойся. Дыши. Это просто усталость. Галлюцинации.»

Попытался он себя убедить, откусывая кусок мяса с видом человека, размышляющего о чём-то возвышенном. Он рискнул снова бросить короткий, скользящий взгляд. Гуан Фэн, закончив есть, чуть расслабился. Он запрокинул голову назад, закрыв глаза и обнажив горло.

«НЕТ! — мысленно взвыл Гуай Шао, чувствуя, как новая волна жара накатывает на него. — Не смотри на его шею, кретин! Смотри на небо! На звезды! На развалины! На что угодно!»

Он сглотнул и с невероятным усилием воли заставил себя откинуться на холодный камень ступени, делая вид, что просто устал и расслабляется. Он сосредоточился на дыхании, пытаясь сделать его ровным, пока непристойная пульсация в паху наконец не начала понемногу отступать, оставив после себя лишь чувство полного и абсолютного идиотизма.

«Прекрасно. Просто великолепно, — с горьким сарказмом подумал он, глядя в безразличное ночное небо. — В мире творится неведомая хрень, мы на пороге возможной грандиозной войны Трёх миров, а мое тело устроило не пойми что из-за пары минут молчаливого совместного ужина!»

Он продолжил есть молча, глядя на лунный свет, льющийся на остатки фресок на стенах. Краски давно выцвели, но линии угадывались — летящие журавли, плывущие облака. Рядом раздался тихий звук. Гуан Фэн опустился у края плиты, его спина все еще была прямая, но тяжесть доспехов, казалось, вдавливала его в камень чуть сильнее обычного. Расстояние между ними было чуть больше вытянутой руки.

Серебристый луч выхватил из-за шиворота Гуай Шао блеснувший край фарфоровой лисы. Он интуитивно коснулся ее, ощущая гладкость скола.

— Лунный свет здесь...— голос Гуан Фэна прозвучал неожиданно тихо, почти призрачно, нарушая тишину, но не разрывая ее. — ...падает иначе. Не как в Пустоши.

Голос был без привычной кромки льда. Гуай Шао поднял взгляд, следуя за его взглядом. Лунные лучи лежали на сломанных колоннах, как серебряная вуаль, подчеркивая изломы камня, древнюю резьбу, застывшую в вечном падении.

— Да, — ответил Гуай Шао, голос был чуть хриплый от усталости, напряжения и неожиданности. — Как в тех старых свитках... что хранились в Западной Библиотеке.

Он не уточнял, чьей библиотеки. Воспоминание витало в воздухе между ними неосязаемо. Он рискнул посмотреть на Гуан Фэна. Тот не отвел взгляда от неба, но угол его рта — обычно жестко сжатый — казалось, что-то коснулось. Тень чего-то, что могло бы быть печалью, или просто усталостью от вечного боя.

Тишина снова обволакивала их, но теперь она была не пробитой иглами невысказанных обид, а... наполненной мерцанием звезд, шепотом далекого ветра в развалинах и медленным, ровным дыханием двоих. Гуай Шао закрыл глаза, позволив лунному свету омывать лицо. Рука разжалась, выпуская фарфоровую лису. Талисман был уже не так нужен.

Вдруг тишину разрезал голос Гуан Фэна. Он не сдвинулся с места, черные зрачки все так же впивались в темноту за колоннами. Но слова упали точно в промежуток между ними.

— Гуай Шао.

— М?

Пауза неприлично растянулась. Гуан Фэн, казалось, взвешивал слова на незримых весах. Когда он заговорил снова, голос его был едва различим.

— Ты когда-нибудь жалел?

Гуай Шао нахмурил брови, потом посмотрел вниз вправо. В его голове проплыли обрывки воспоминаний: покачивание головой у порога; плач, уходящий в спину; холод полупрозрачных пальцев после первого прикосновения к иным нитям; смех деревенских ребятишек, дразнивших «старцем»... И золотистый взгляд. Уверенная улыбка. Шепот: «Ты не такой, как все.»

Холодная волна поднялась изнутри. Он открыл глаза. Серебристый свет лежал холодными бликами в янтарных зрачках. Голос, когда юноша заговорил, был ровен, почти бесцветен, но в его глубине дрожала давно схороненная, щемящая нота.

— Нет. Никогда.

Ложь — громадная, как руины вокруг — требовала всей мощи демонической воли, всей брони, выкованной за годы. Жалеть — значило признать ошибку в выборе. Признать неравноценность обмена. Признать, что где-то под пеплом Пустоши еще тлеет мальчик с книгами, отвергнутый миром, было непозволительно.

— Сила... Знание...

Он продолжил, будто оправдываясь перед призраком в собственной груди.

— Они открыли двери. Показали истинный лик мира. Не убогий мирок, где ценность меряют урожаем. Я увидел... нити. Коснулся вечности. Стал... необходимым.

Последнее слово обожгло губы. Он стал необходимым для трона Пустоши, для того темного взгляда, что разглядел его суть. Не для тех, кто отворачивался. Однако сила, купленная ценою всего человеческого, — это не сила, а лишь иная форма уязвимости. Она возвышает, но и изолирует, делая тебя чужим не только миру, но и самому себе. Истинная сила не в контроле над временем или смертью, а в способности остаться человеком посреди вселенского хаоса. Этой силы у него не было. И теперь не будет никогда.

Тишина вернулась, но иной — напряженной, звонкой от несказанного. Гуан Фэн не спорил. Не копал глубже. Лишь медленно повернул голову. Усталый взгляд скользнул по профилю Гуай Шао, по белеющим костяшкам пальцев, по напряженной линии губ, пытавшейся сковать дрожь. В этом взгляде не было осознание цены, что платится за необходимость у трона Пустоши. Была огромная печаль.

— Необходимым, — повторил Гуан Фэн.

Взгляд Гуан Фэна снова утонул во тьме. Но в этом молчании, в одном слове, было больше проникновения в суть Гуай Шао, чем во всех прежних схватках. Он увидел того юношу, что ушел когда-то с картой в руках, искавшего не только артефакт, но и то, чего ему всегда не хватало: взгляда, тепла, признания. И нашел его лишь в отражении пустоты, ценой всего, что было человечным.

Гуай Шао поднял лису и сжал ее, ощутив, как острый скол впивается в плоть ладони. Предостережение Гуан Фэна всплыло в памяти: «Фарфор острый.» Он сглотнул комок в горле, чувствуя, как предательский жар снова начинает разливаться по жилам. Это же были слова заботы. Холод камня под ним казался насмешкой. Он посмотрел на Гуан Фэна.

«Шея... — продолжил его внутренний голос — Кому вообще нужна такая... такая выразительная шея? С совершенно отчетливым кадыком! Это же прямая провокация! И губы... Черт возьми, почему они выглядят так... целеустремленно? Даже когда молчит! Это против всех правил!»

Гуай Шао закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на звуках ветра, на запахе пыли — на чем угодно, только не на фигуре в двух шагах от него. Но его разум предательски услужливо подсовывал ему воспоминание о том, как эти самые руки держали Мэнле... и как бы они могли...

«НЕТ-НЕТ-НЕТ!» — он чуть не вскрикнул вслух, едва сдержавшись. — «Прекрати это немедленно! Мы в руинах! У нас миссия! Он тебя на дух не переносит! Ну, почти... не переносит... А если и переносит, то только потому, что приказано!»

Но было поздно. Образы, однажды возникнув, уже не хотели уходить: как эти могучие плечи напрягаются под его прикосновением, как эти тонкие, жесткие губы...

«Да заткнись же ты!» — мысленно закричал он на самого себя, сжимая лепешку так, что та грозила рассыпаться. — «Он — ледяной, надменный, невыносимый Гуан Фэн! А ты... ты сейчас сгоришь заживо от стыда, если он хоть на секунду опустит взгляд!»

С невероятным усилием воли Гуай Шао заставил себя подняться, делая вид, что ему нужно поправить обувь, просто чтобы развернуться к Гуан Фэну спиной и дать своей пылающей физиономии хоть немного остыть.

«Просто пережить эту ночь, — молился он про себя всем демоническим и не очень богам. — Просто дожить до утра и не совершить ничего непоправимого.»

Цена спрятанного кинжала в сердце. (心中藏刃的代价。)

Рассветная заря медленно развернула свои опаловые крылья над миром, словно небесная феникс, роняющая перья цвета запекшейся крови и увядших лилий. Робкий свет струился сквозь пелену туч, подобно серебряным нитям, что роняла небесная ткачиха Чжи-нюй. Каждый лучик был тонок и резал глаза, напоминая о забытой чистоте. Руины под этим «светом» выглядели особенно уныло. Юноши выдвинулись в путь, ступая по земле, еще хранившей ночной холод.

Утром Гуай Шао несколько раз чихнул. Так же его несколько раз сильно передёрнуло. Это не могло не насторожить Гуан Фэна. Но тот выглядел вполне здоровым, поэтому он не стал заводить разговор про его здоровье.

— Людей вообще не видно. — Начал Гуай Шао, почесав затылок, его взгляд скользил по мертвенным холмам, усеянным тенями развалин. — Зато погода сегодня хорошая. Немного солнца в этом мире не помешает. Интересно, нашли ли что-то демоны Альянса...

Он поднял лицо к бледному, едва пробивающемуся сквозь тучи солнцу. Луч упал на него скупо, словно нехотя, но и этого хватило: белые волосы на миг вспыхнули чистым серебром, а кожа засветилась той тонкой, почти болезненной белизной, какая бывает у фарфора, если смотреть сквозь него на огонь. Янтарные глаза на секунду стали прозрачными, как застывшая смола, в которую попал свет.

Гуан Фэн поймал себя на том, что смотрит. Не оценивает обстановку, не проверяет угрозу, а просто смотрит. Это было непривычно и оттого раздражало. Он отвёл взгляд, но образ остался: белое на сером, живое посреди мёртвого. Словно кто-то обронил в пыль горсть лунного камня.

— Я думаю, что нам нужно поймать любую разумную тварь. И устроить ей допрос.

— Хорошая идея! — Отозвался Гуай Шао, в его голосе мелькнул азарт охотника, заглушающий усталость. Рука инстинктивно сжала рукоять Аншуя.

Древко отозвалось глухим, едва уловимым теплом. Копьё было под стать хозяину: длинное, гибкое, с широким листовидным наконечником, отливающим медным блеском. Вдоль лезвия змеилась гравировка — языки пламени, застывшие в металле. Если присмотреться, в глубине тёмного древка бежали тонкие золотистые прожилки, словно внутри древесины никогда не гас огонь. У основания наконечника висело кольцо из трёх маленьких колокольчиков. Сейчас они молчали, однако когда Аншуй пробуждался, они начинали звенеть сами собой.

Это копьё при использовании впрыскивало в рану чистую, концентрированную ян-ци, вытянутую из самого хозяина. Попадая в чужое тело, эта энергия пробуждала в противнике его собственную, первобытную жизненную силу. И обращала её против него. Сердце начинало биться с утроенной скоростью, эмоции выходили из-под контроля, мысли путались.

Воин забывал технику и бросался в бой как зверь. А при глубоком ранении наступал «Пожар меридианов». Ци противника воспламенялась изнутри, причиняя не столько физическую боль, сколько духовную агонию, от которой не было защиты.

Ирония заключалась в имени. Аншуй означало «Спокойный сон». Копьё, что пробуждало в жертвах неконтролируемый огонь, носило имя тишины и покоя. Тот, кто дал ему это название — то ли Владыка, то ли сам Гуай Шао в минуту горькой насмешки над собой, — хорошо понимал: спокойный сон был единственным, чего это оружие никогда не могло подарить.

Юноша провёл пальцами по древку, привычно находя вытертости от ладоней. Колокольчики качнулись, но не зазвенели.

Они отправились в путь. Искать пришлось долго до самой ночи. Из-за гребня холма повалил едкий, черный дым. Словно ответ на их намерения, они наткнулись на стаю демонов, устроивших охоту у подножия еще дымящегося поселения.

Цзичжи Мо — так называли их те немногие, кто уцелел после встречи. Обычные крестьяни часто путали их с Цзиме Мо. Но первые были намного сверепие и сообразительнее вторых.

Высокие, почти бестелесные, они напоминали человеческие тени, вытянутые до неестественных пропорций. Их тела были лишены плоти. Были только черные, перетекающие очертания, сквозь которые иногда проглядывали очертания костей, будто кто-то забыл дорисовать их до конца. Лица отсутствовали. Вместо них были лишь гладкие, будто отполированные, маски из того же черного сгустка, без ртов, без носов, без глаз. И все же они видели.

Они двигались в полной тишине. Их длинные, тонкие пальцы скользили по обугленным стенам домов, оставляя за собой странные, мерцающие узоры — будто паутина из черного света.

Гуан Фэн первым врезался в их ряды. Его клинок рассекал дымчатые тела, но раны тут же смыкались, будто их и не было. Гуай Шао попытался схватить одного. Его пальцы прошли сквозь черную массу, словно сквозь воду. И тут же он почувствовал, как что-то тянет его внутрь, к сердцевине этого существа, где, казалось, не было ничего.

Но демоны не были неуязвимы.

Гуан Фэн первым понял: их можно ранить светом, как и Цзиме Мо.

Фиолетовое пламя на клинке Гуан Фэна вспыхнуло, словно распустившийся цветок небесного лотоса, каждый лепесток которого был соткан из сконцентрированной молнии. Его свет не жёг, а очищал, заставляя тьму таять, как иней под поцелуем утреннего солнца. Там, где касался свет, оставались лишь сверкающие росинки, похожие на слёзы, что проливают звёзды, глядя на земные страдания. Первый Ткач безмолвия взвыл, если это можно было назвать воем. Звук был похож на треск рвущейся ткани и одновременно на скрежет стекла. Его тело начало распадаться, как пепел на ветру.

Остальные попытались отступить, но было уже поздно.

Теперь они лежали на земле, скованные не веревками, а нитями того же странного света, что исходил от сабли Гуан Фэна. Их черные формы пульсировали, пытаясь вырваться.

— Будете говорить сами? — Гуай Шао склонился над ближайшим демоном, его голос звучал спокойно

Маска существа дрогнула. На мгновение в ее гладкой поверхности появилась трещина, и из нее вырвался звук.

—...мы... ничего... не скажем...

Гуай Шао перевел взгляд на Гуан Фэна, затем снова на пленника.

— Вы уверены?

Ткач Безмолвия не ответил. Его маска снова стала гладкой и пустой.

Холодное любопытство в глазах Гуай Шао сменилось сталью. Он медленно выпрямился, взгляд скользнул к Гуан Фэну. Тот кивнул, почти незаметно. Слова были не нужны.

Гуан Фэн поднес конец сабли, все еще пылающей фиолетовым пламенем, к гладкой маске ближайшего Ткача. Касания не было — свет просто приблизился, почти сливаясь с черной поверхностью. И там, где фиолетовое сияние встречало черноту демона, началось... таянье. Маска будто закипела пузырьками тьмы, испаряясь под светом. Звука не было, но все существо напряглось в немом спазме. Его дымчатое тело бурлило и рвалось прочь от источника боли, но световые нити держали его крайне крепко.

— Говорите, кто вами управляет?

Ткач безмолвия молчал. Его собратья пульсировали в своих световых путах, черные формы колыхались в беззвучном крике. Гуан Фэн переместил пламя. Теперь оно коснулось длинного, тонкого пальца существа. Палец начал расплываться, как чернильная клякса на мокром пергаменте. Он терял форму, превращаясь в клубящийся туман, который тут же рассеивался светом.

Гуай Шао наблюдал. Его лицо было непреступным. Но в глубине глаз клокотало нетерпение, смешанное с отвращением к самому процессу. Он ненавидел эту тихую, безличную жестокость, но цель оправдывала средства. Всегда оправдывала.

Гуан Фэн перешел к следующему. Пламя приблизилось к тому месту, где у человека было бы сердце. Тьма заволновалась сильнее. Воздух наполнился высоким, пронзительным писком. И тогда один из Ткачей безмолвия дрогнул сильнее других. Его маска, все еще целая, но казавшаяся тоньше, будто сжалась. Гуан Фэн мгновенно перенес фокус света на него. Фиолетовое пламя заиграло в цуне от гладкой поверхности.

— Хватит! — голос, вырвавшийся из маски, был поломанным, полным нечеловеческой боли и страха. — Останови свет! Останови!

Гуан Фэн не убрал пламя, но и не приблизил.

— Ответ.

Ткач, казалось, собрал последние силы. Его маска повернулась к Гуай Шао.

— Ближе... Секрет... только для... Только для тебя...

Гуай Шао нахмурился. Глаза Гуан Фэна сузились в мгновенном предостережении. «Не надо», — казалось, говорил его взгляд. Но азарт охотника, жгучее любопытство и уверенность в своей силе перевесили. Гуай Шао презрительно фыркнул и наклонился к дрожащей черной массе. Он поднес ухо почти к самой гладкой, холодной поверхности маски.

Губы демона, хотя рта видно не было, будто приоткрылись в щель. Шепот, который вырвался наружу, был ледяным шипом, вонзившимся прямо в мозг Гуай Шао.

Время остановилось.

Все краски мира: серый пепел, бледная луна, фиолетовое пламя померкли, слившись в одну ослепительную, леденящую белую вспышку в сознании Гуай Шао. Его глаза, секунду назад полные презрительного любопытства, расширились до предела, в них отразился ужас. Лицо исказилось гримасой, в которой смешались неверие, паника и ярость, такая внезапная и всесокрушающая, что перехватило дыхание. Холод пополз по жилам, превращая кровь в застывшую нефритовую крошку. Он почувствовал, как в его груди раскрывается ядовитый цветок.

Он не думал. Не колебался. Инстинкт, загнанный в самый темный угол души этим именем, сработал мгновенно и безжалостно. Когда белый свет окутал Гуай Шао, он показался воплотившимся духом гнева, чьё тело соткано из лунного сияния и ярости первозданного пламени. Его копьë, до сих пор мирно покоившийся в земле, вспыхнуло ослепительно-белым светом. Один взмах. Один сокрушительный удар, описанный с безумной скоростью.

Светлая дуга от переизбытка вложенного в неё ци рассекла воздух. И тело Ткача рассеялось подобно аромату цветка улин, уносимому ветром в забвение. Световые путы Гуан Фэна повисли в пустоте, а потом погасли. От демонов не осталось даже пепла, только легкий запах да ощущение внезапной, гнетущей тишины.

Гуан Фэн стоял пораженный. Его фиолетовые глаза, всегда такие проницательные, были широко раскрыты от шока. Он видел реакцию Гуай Шао — этот животный ужас, эту мгновенную, неконтролируемую ярость. Он видел чистый, уничтожающий свет его копья, который он никогда раньше не видел в таком проявлении.

— Гуай Шао! — его голос, обычно ровный, сорвался. — Для чего?! Он говорил! Мы могли узнать больше!

Гуай Шао стоял, тяжело дыша. Его копьё все еще светился белым светом, но уже узким. Он медленно повернулся к Гуан Фэну. Ужас в его глазах еще не рассеялся, но поверх него уже легла плотная завеса лжи. Он насильно выпрямился, попытался придать лицу выражение презрительного спокойствия, но уголок его глаза все еще нервно подрагивал.

— Он...— голос Гуай Шао звучал хрипло, неестественно громко в наступившей тишине. Он избегал взгляда Гуан Фэна, уставившись на то место, где секунду назад был демон. — Я...

«Скажи ему. Скажи. Это важно!»

Он открыл рот — и осёкся. Перед глазами вспыхнуло лицо. Не такое, каким его рисовали приказы Владыки — жестокое, перекошенное ненавистью. А другое. Усталое. С загнанным, затравленным взглядом, какой бывает у зверя, которого годами травили, а теперь удивляются, что он кусается.

«А если он не предатель? Если его подставили?»

Он сглотнул. Во рту стоял металлический привкус.

«Если я скажу — Гуан Фэн доложит Владыке? И тогда он уже не сбежит. Его убьют. Может, даже мы сами. А если я не скажу... я предам Гуан Фэна. Утаю то, что может спасти нам жизнь.»

Две правды столкнулись в груди, как два клинка. Одна — правда долга. Другая — правда сомнения, которое он носил в себе с того самого дня.

— Гуай Шао, успокойся. Скажи, что произошло?

Голос Гуан Фэна прозвучал ровно, но без обычного холода. Это было ещё хуже. Если бы он давил, то Гуай Шао упёрся бы. Но он спрашивал почти терпеливо. И от этого врать становилось невыносимо.

«Он же чувствует, что ты что-то скрываешь. Посмотри на него. Он ждёт. Он даёт тебе шанс сказать.»

Гуай Шао тяжело выдохнул и сел на землю. Пальцы сжали колени до побелевших костяшек.

«Не говори. Ты не знаешь всей правды. Ты не имеешь права вешать клеймо, пока сам не убедишься. Сначала разберись. Сначала найди его сам. А если за это время погибнут люди? Из-за того, что я промолчал? А если он невиновен и погибнет из-за того, что я сказал?»

Он поднял взгляд на Гуан Фэна. Всего на миг. И тут же отвёл.

— Он... Он сказал, что их хозяин — Эшэ. — Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. — Всё произошло слишком быстро.

Он выпалил это и тут же понял: сказал.

— Прости! Прости! — вырвалось следом, и он сам не знал, за что просит прощения: за то, что сказал, или за то, что не сказал.

Фиолетовые зрачки, обычно такие ясные, помутнели и потемнели, словно в них высыпали пепел сожжённых доверий. Он смотрел сквозь Гуай Шао, видя не его, а ту тень, что встала между ними. Гуан Фэн проморгался и наконец открыл рот:

— Я знаю, почему ты сделал это. Но мы должны быть честны друг с другом, особенно когда дело касается него... Нам нужно двигаться. Пошли.

Долгое время они шли молча.

Гуай Шао чувствовал, как каждый его шаг оставляет кровавые следы на хрупком льду их доверия. Оно трещало, крошилось, но не ломалось окончательно, будто сама судьба насмехалась, оставляя ему призрачный шанс на исправление.

Он не мог вынести этого молчания.

— Гуан Фэн, я отойду ненадолго к реке?

— Только быстро.

Гуан Фэн даже не повернулся, продолжая смотреть вперед, будто дорога могла дать ему ответы, которых не было в словах Гуай Шао.

Гуай Шао пробирался сквозь заросли. Ветви цеплялись за его одежду и местами даже рвали ее. Река встретила его тихим журчанием. Это был единственный звук в этом мире, не зараженном ложью. Он опустил ладони в воду, и холод обжег кожу. Потом наклонился ниже, погрузил лицо.

Вода была прозрачной, но его отражение казалось смазанным, будто кто-то стер половину углем. Глаза — слишком темные, рот — слишком напряженный. Он выглядел как призрак самого себя. Юноша начал тереть лицо с неистовой силой, пока на щеках не появились кровоподтёки.

— И зачем я это сделал... Теперь он меня возненавидит. Вечно всё порчу!

Шепот растворился в течении, унесенный, как опавшие лепестки глицинии.

И тогда кусты на другом берегу дрогнули.

Тихий шелест, почти неслышный, но Гуай Шао уже рванулся вперед. Тело действовало само, опережая мысли. Вода вспенилась под его шагами. Брызги сверкнули, как рассыпанные алмазы. Он врезался в заросли, и перед ним мелькнула маленькая, испуганная тень, готовая раствориться в зелени.

— Благородный господин, прошу, не надо, не убивайте меня. Я просто искал еду! Я очень голоден!

Гуай Шао моргнул. Это был грязный, худой, с глазами, полными животного ужаса, ребёнок. Он дрожал. В его взгляде читалась готовая пролиться мольба.

— Благородный господин? Почему ты совсем один?

— Я адепт клана Ци. Вступил в него до того дня, как начала убивать нечисть. Никого из клана, кроме меня, эти твари не выпускают наружу. Я просто искал еду себе и своим братьям. Прошу не убивайте.

Голос мальчишки был тонким. Он почти срывался на плач. Гуай Шао смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается. Худые плечи, грязное лицо, глаза, в которых страх смешался с отчаянной надеждой — мальчишка напомнил ему кого-то. Кого-то, кого он давно похоронил в себе.

— Ты знаешь что-то про того, кто за всем этим стоит?

— Нет! Нет! Но я... но я видел однажды, что эти твари шли за каким-то господином. Я лишь мельком смог увидеть край его золотого одеяния.

Золотого одеяния...

Гуай Шао почувствовал, как холодная змея страха проползает по его позвоночнику. Имя снова вернулось к нему, как проклятие, от которого не сбежать. Только один человек в Пустоши носил золото, и этот человек был последним, с кем Гуай Шао хотел бы связывать происходящее.

— Гуай Шао, что ты здесь делаешь? — Гуан Фэн возник из ниоткуда. — Я же сказал, что у нас нет времени. Я...

Юноша запнулся, увидев ребёнка.

— Я заметил шевеление в кустах, подумал, что за нами слежка. Здесь оказался ребёнок. — Гуай Шао жестом указал на мальчишку, который съежился еще сильнее под тяжелым взглядом новоприбывшего. — Он говорит, что видел того, кто стоит за всем этим.

— И что он видел?

— Золотые одеяния. — Гуай Шао выпалил, почти не переводя дыхания, будто слова были раскаленными углями, которые нужно было выплюнуть, пока они не прожгли язык.

Сказав это, он почувствовал странное облегчение, смешанное с новой волной тревоги. Правда была выброшена между ними, как вся тактика партии игры в го. Гуан Фэн не шелохнулся, но его лицо стало мертвенно бледным, будто вся кровь отхлынула к сердцу, сжатому в кулак. Чёрные зрачки сузились до состояния рисинки. Тень от сосен вдруг показалась гуще, холоднее, а бледный свет, пробивавшийся сквозь облака, утратил последние остатки тепла, окрасившись в цвет серебра.

— Золотые одеяния, — повторил Гуан Фэн.

Он медленно перевел взгляд с Гуай Шао на испуганного ребенка. И в этом взгляде не было ни жалости, ни гнева, а только ледяная, бездонная пустота понимания того, на какую кровавую дорогу они только что ступили. Казалось, само имя, скрытое за сиянием золота, уже простерло над ними свою незримую, сокрушительную руку.

— Вот возьми лепëшку и уходи. — Наконец-то сказал Гуан Фэн. — Если это правда он, нам придётся с ним встретиться.

Гуан Фэн отошёл к реке. Посмотрел в её гладь. Вода текла медленно и вязко...

— Гуан Фэн, мы...!

— Не сейчас. Ты сам знаешь, что все сходится. Это не одно, и не два совпадения... Пошли.

Преграда в сердце треснула, след крови теплый. (心障裂，血痕温。)

Гуай Шао шёл молча, смотря себе под ноги, словно пытаясь найти ответы в пыли дороги. Его взгляд был мутным, а сердце — тяжелым свинцом, вязнущим в болоте собственных мыслей. Он периодически со злостью откидывал ногами камни в стороны, будто хотел разметать осколки своих сомнений.

Он злился не на Гуан Фэна. Нет. Его злость была направлена на себя. А ещё на горькое осознание, что им видимо всё таки придётся скрестить оружие с Эшэ Лином. Он этого категорически не хотел, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел. Что-то не сходилось. Не могло сходиться! Но все факты и улики указывали на него.

— Нашёл что-нибудь? — Спросил Гуан Фэн.

— Нет.

— У тех руин смотрел?

— Да.

— Тоже ничего?

— Да.

Его поток мыслей был занят всем, кроме поисков — терзаниями, сомнениями, картинами грядущего боя. Подсознательно он не желал найти Эшэ Лина, даже если тот виноват. Если виновен — его придётся убить. Если нет, то горечь разочарования и беспомощности переполнит и без того лопающийся котёл его терпения. Захотелось раствориться в воздухе, исчезнуть без следа. Его бросило в озноб, пронизывающий до костного мозга, хоть на улице было довольно жарко. Он остановился и закрыл глаза, пытаясь сдержать накатывающую волну отчаяния.

Они же почти тогда сбежали от Князя Пустоши. Почему Второй Принц пришёл так не вовремя и всё испортил? Сейчас бы они уже гуляли по свету, а не искали в грязи не пойми кого.

— Что-то нашёл?

— Нет, — прошептал Гуай Шао, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Ци в его теле, некогда чистая и сияющая река, ныне обратилась в бурлящий поток из пепла и горечи. Он еле сдерживал подступающий гнев.

— Тогда что стоишь? — Напор усилился.

— Не важно. — Он пошёл вперёд, не оборачиваясь.

Но после юноша понял, что не в силах больше терпеть. Он, не сказав и слова, рванул прочь, используя воздушную поступь. Ци хлынуло в ноги, унося его от невыносимой реальности. Полёт продолжался около двух ли. Пейзажи мелькали под ним бессмысленными пятнами. После этого Гуай Шао просто рухнул на землю и горько, надрывно, сотрясающим все тело, засмеялся.

—Хэ-хэ-хэ! Слабак, какой же ты слабак, Гуай Шао. Ищешь спасение в бегстве?

Выкрикнул он в пустоту, смех перешел в хрип. Желание исчезнуть было столь велико, что он чувствовал, как его земная оболочка начинает терять форму. Земля была холодная и мокрая, сырость лезла под одежду, заставляя его тело дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью. Он закрыл лицо руками. Пальцы впились в кожу. Юноша начал тяжело дышать, почти рыдая. Он уже не осознавал, где смех, а где слезы.

— Что это было?

Гуан Фэн стоял, оперевшись на дерево, словно вырос из тени. Его лицо не было искажено яростью, как мог ожидать Гуай Шао, скорей оно струилось неожиданным беспокойством, глубокие морщины легли вокруг глаз. Этот человек каждый раз появлялся так незаметно, что звук падающего листа был и то громче, чем его поступь.

— Ты меня преследуешь?

Гуай Шао поднялся с земли, отряхиваясь, но холод внутри не проходил. Вода и грязь пропитали спину. Но это даже было хорошо. Он думал об этой грязи, вытесняя другие мысли.

— Мы на миссии.

— Ты на миссии, а я ухожу.

Заявил Гуай Шао, и в ту же секунду взмыл в воздух, выжимая из остатков ци все соки, пытаясь убежать, как можно дальше, в надежде оставить позади и миссию, и боль. Но Гуан Фэн не был удовлетворён таким ответом. Он обнажил Мэнле. Клинок засверкал аметистовым светом. Затем юноша запрыгнул на саблю. И она, словно послушный дракон, понесла его в догонку.

Гуай Шао бежал на пределе своих сил. Ци пылала в его каналах, почти выжигая их. Ему удавалось опережать даже стремительную саблю Гуан Фэна, оставляя за собой лишь вихрь. Но ци не бесконечна. Через время силы стали его покидать, как вода уходит в песок. Дыхание стало хриплым, ноги онемели. Он спрыгнул на землю и остановился, едва удерживаясь на ногах. Сердце колотилось как бешеное. Гуан Фэн остановился в нескольких чи от него. Сабля зависла в воздухе рядом, готовая к действию.

— Что ты творишь? — спросил Гуан Фэн, не повышая голоса. Это ещё больше разозлило Гуай Шао.

В глазах юноши что-то мелькнуло — последняя искра отчаяния, готовая вспыхнуть пламенем безумия. Он обнажил Аншуй и встал в атакующую позицию. Энергия ци, хоть и ослабленная, сгустилась вокруг него угрожающим облаком.

— Предупреждаю. Если не хочешь крови, отойди. Я не хочу сраженья. Но если ты продолжишь, я не отступлю.

Он сделал шаг вперед, проходя мимо Гуан Фэна, всем телом показывая свое намерение уйти. Но тут стальная стена преградила путь. Гуан Фэн выставил навстречу ему саблю. Клинок Мэнле предостерегающе блеснул.

— Мы на миссии. Перестань себя вести, как ребёнок.

Гуай Шао медленно перевёл ошарашенный взгляд с клинка на лицо Гуан Фэна. И осознав, что свободы без боя ему не ведать, что последний мост сожжен, в его глазах вспыхнуло ожесточение. Он рванулся вперед, и начался бой. Колокольчики у основания наконечника качнулись и издали короткий, неуверенный звон — не боевой, а скорее растерянный, словно копьё не понимало, почему его направляют на того, с кем они ещё вчера делили ужин.

Аншуй взметнулся вверх, как серебряная змея, а Мэнле ответила ему движением стремительного ястреба. Их оружия скрещивались с треском искр, рассыпая вокруг снопы холодного света. Аншуй описывал в воздухе бледную дугу, словно серп месяца перед рассветом. Мгновенный выпад техники «Сто багровых жизней» оставлял после себя лишь тонкую серебряную нить ци. Быстрее вздоха, тоньше паутины.

Гуай Шао атаковал яростно, отчаянно, каждым ударом вкладывая всю свою боль и гнев. Его стиль был диким и неистовым. Гуан Фэн же парировал с каменным спокойствием и невероятной точностью. Его сабля описывала в воздухе сложные, смертоносные узоры, создавая непроницаемую сеть из стали. Это был танец смерти под аккомпанемент звонкого лязга металла. Где-то глубоко, под слоем дисциплины и долга, мелькнула мысль: «Если он сейчас не остановится — я не знаю, что буду делать». Но мысль исчезла быстрее, чем появилась.

Сабля и копьё сверкали и пели, то сближаясь в смертельном поцелуе, то расходясь, чтобы снова сойтись в вихре ударов. На миг становились видны нити, связывающие их души — переплетенные, окровавленные, но нервущиеся.

Гуай Шао прижал Гуан Фэна к дереву, но тот ударил его в живот и вырвался.

Юноша, выжимая из себя последние капли ци, рванулся ещё раз вперед. Его удары стали ещё более рискованными. Но Гуан Фэн, мастер своего дела, читал его как открытую книгу. Он видел каждое движение, предвосхищал каждый выпад. И в решающий момент, когда Гуай Шао, занесший Аншуй для широкого удара, открыл свою защиту, Гуан Фэн увидел брешь. И за долю мгновения развернул клинок плоской стороной. Мэнле, заточенная убивать, недовольно взвизгнула, но подчинилась. Удар обрушился на Гуай Шао как горная лавина.

Юноша не удержался на ногах. Аншуй вылетел из ослабевших пальцев. И он рухнул на землю. Прежде чем он смог опомниться, Гуан Фэн был уже над ним. Острие Мэнле легло ему на грудь, прижимая к мокрой, холодной земле. Вес клинка и ци мастера были неодолимы.

Гуай Шао во всей этой суматохе успел услышать только звон, с которым разбилась лиса, выпавшая из складок одежды. Он лежал на земле. Его тело дрожало от перенапряжения и полного истощения ци. Пусть лучше убьёт здесь, сейчас. И тогда его страдание, это невыносимое бремя, наконец закончится. Он засмеялся — коротким, безумным и бесконечно горьким хохотом. И из его глаз, смешавшись с грязью на щеках, брызнули слезы, последние капли его сопротивления.

— Давай... Хэ-хэ... проткни его. Сотри его в порошок окончательно! — выкрикнул он. В этих словах не было вызова. Была только отчаянная и искренняя мольба о быстрой смерти. Он не просил пощады. Он умолял о конце.

Гуан Фэн не шевелился. Его лицо оставалось непроницаемым. Но в глубине глаз мелькнуло что-то неуловимое, словно тень пролетела по зеркальной поверхности озера.

— Ты ищешь смерти? Хочешь сбежать, как трус?!

Гуай Шао закатил глаза. Губы его дрогнули в новом спазме смеха. Но звука не последовало — только прерывистый выдох, будто из него вырвался последний клочок воздуха.

— Хэ... А разве не очевидно? — прошептал он. — Я уже стёрт. Осталось только... добить.

— Почему ты так жаждешь от меня убежать?

— А разве ты сам не понимаешь? Гуан Фэн — человек, который вечно всем советует, как правильно жить. Я возвёл свои стены. Укреплял их годами, пока не появился ты. Всегда думал, что не достоин любви, что лучше быть одному. Почему в моей жизни появился ты? Каменная глыба, для которой я только удобная вещь. Может, военный союзник. Столько ночей, столько я жалел о том поцелуе, что вообще открылся тебе. Но я не сдался. Пытался быть лучше. Но каждый мой промах это десять шагов назад

Гуай Шао закашлялся. Изо рта брызнула пена.

— Я устал. Устал, что на меня смотрят, как на ничтожество. Ты играешь со мной. Специально дразнишь заботой, чтобы потом вонзить клинок поглубже. Я не хочу этого больше. Я уважаю твой выбор. И твои слова «никогда не будем вместе» вырезаны на моём сердце. Поэтому, если в тебе осталось хоть капля... капля сочувствия ко мне, отпусти. И твоя проблема больше никогда тебя не потревожит.

Гуан Фэн молчал, затвердев всем телом. Что этот человек только что сказал? Но не успел он додумать мысль, как Гуай Шао, заметив замешательство, выхватил клинок из его пояса, направив себе в ребра.

Время сжалось до ледяной точки. Когда сталь пронзила плоть, для Гуан Фэна мгновенно остановилось вращение трех светил и шести пульсаций небесного свода. Он узрел, как алый пион расцветает на одеянии Гуай Шао. Гуан Фэн даже не подумал. Рука, только что державшая Мэнле, рванулась вперед, обхватывая запястье Гуай Шао в стальное кольцо, но не полностью. Не с той силой, с какой хотел отчаявшийся. Кончик клинка все же прорвал нэй-и и кожу, впившись на пару цуней между ребер. Теплая влага немедленно пропитала ханьфу Гуай Шао темным пятном.

— ТЫ!

Его собственное дыхание пресеклось, будто незримые путы сковали оковами его горловой даньтянь. Внутри, в самой сердцевине его холодного, отточенного в тысяче битв духа, раздался звук ломающейся нефритовой сердцевины. Только потом он понял, что это был треск брошенной Мэнле, которая начала мерцать и искриться.

В этот миг Гуан Фэна не просто держал руку. Он сжимал ее так, что кости хрустнули под нечеловеческой силой, заставляя пальцы Гуай Шао разжаться. Кинжал с глухим стуком упал в грязь. Гуан Фэн не отпускал запястье. Его другое плечо врезалось в Гуай Шао, прижимая его спину к холодной земле, своим телом блокируя любую возможность движения. Его дыхание, всегда такое ровное, теперь вырывалось прерывистыми, свистящими хрипами. Глаза, широко раскрытые, впивались в лицо Гуай Шао. В них бушевал шок и невероятная боль. Это была та самая тень, что мелькала раньше. И теперь она превратилась в настоящую, всепоглощающую панику.

— Ты... Ты безумец! — Гуан Фэн прошипел, его голос дрожал, срываясь на верхние ноты. — Сперва умоляешь меня, а потом вот ЭТО?! Ты думаешь, это выход?! Это ТРУСОСТЬ! ПРЕДАТЕЛЬСТВО!

Гуай Шао ахнул от резкой боли в боку и невыносимого давления на запястье. Он задыхался, глядя в потрясенное, искаженное страхом лицо Гуан Фэна. Он ожидал равнодушия, холодного исполнения его просьбы или презрения. Но не этого. Не этого ужаса, этой... дрожи в голосе и руках, которые держали его как хрупкую, бесценную вещь, которую чуть не разбили.

— Отпусти... — прохрипел он, но это был уже не приказ, а слабый стон. — Мне больно... Ты мне не даёшь, даже умереть. Хватит надо мной издеваться! Я не могу так больше!

Гуан Фэн не ослабил хватку. Напротив, его пальцы впились в запястье Гуай Шао еще сильнее, прибивая его к мокрой земле всем весом своего тела.

— Издеваюсь?! Ты вот это назвал издевательством?! Ты вот это?!

Он резким движением головы указал на кровавое пятно на боку Гуай Шао, проступившее сквозь порванную ткань. Капли алой влаги падали на грязь, растворяясь в темной жиже. Его знаменитая невозмутимость, что была прочнее гор Тяньшань и холоднее вековых льдов Куньлуня, обратилась в прах. По лицу, обычно бесстрастному, как лик божества в храме предков, пробежала тень подлинного смятения духа. Глаза, те два отполированных обсидиана, внезапно расширились.

— Бросить всё? Сбежать от меня? И вот так вот... исполнить? Это и есть твоё решение? Твоя храбрость, Гуай Шао?!

Гуай Шао зажмурился, пытаясь отгородиться от этого взгляда, от этого голоса, пробивающего его и без того разбитую броню. Боль в запястье сливалась с жгучей болью в боку, создавая огненный вихрь, затягивающий сознание. Слова Гуан Фэна били по открытым нервам.

— Что ты... Да что ты знаешь?! — вырвалось у него хрипло. — Ты же сам сказал! «Никогда»! Ты оттолкнул! Зачем тогда преследовать? Зачем мешать уйти?! Чтобы еще раз пнуть, когда я уже на дне?! Чтобы показать, как я слаб?! Я знаю! Мне не нужно это видеть снова!

Он дернулся, пытаясь вырваться, но хватка Гуан Фэна и вес его тела были неодолимы. Это лишь вызвало новый приступ боли, заставив его застонать.

— Я не могу... — прошептал он, голос срываясь на истеричный шепот. — Не могу дышать... Не могу думать... Всё внутри... всё разорвано... Просто... отпусти... Дай уйти... Или убей... Но хватит... ХВАТИТ МЕНЯ МУЧИТЬ!

Последние слова он выкрикнул, вкладывая в них всю свою истерзанную ярость и отчаяние, всю накопленную годами боль отверженности. Его тело снова затряслось в неконтролируемой дрожи, уже не только от холода и истощения ци, но и от нервного срыва, от полной потери опоры.

— Отпусти!!!

Гуан Фэн замер. Его собственное дыхание постепенно, с усилием, начало выравниваться. Шок и паника в его глазах не исчезли, но их начало теснить что-то другое. Он смотрел на бледное, искаженное страданием лицо под ним, на слезы, смешивающиеся с грязью и кровью, на дрожь, сотрясающую изможденное тело. И что-то внутри него, каменная глыба его собственных убеждений и стен, дала огромную трещину с оглушительным внутренним грохотом.

Он медленно, очень медленно, ослабил хватку на запястье Гуай Шао, но не отпустил его полностью. Его другая рука, лежавшая на груди Гуай Шао, чтобы прижать его, сместилась к ране на боку. Ладонь легла поверх кровавого пятна, не давя, но плотно прижимаясь, пытаясь остановить сочившуюся кровь. Ци, обычно острое и режущее, на мгновение смягчилось, потеплело, просочилось сквозь ткань.

— Заткнись, — прорычал Гуан Фэн, но в его голосе уже не было прежней дикой ярости. Была усталость. Невероятная усталость. И что-то еще невыносимо сложное. — Просто... заткнись на минуту, Гуай Шао. Перестань орать. Перестань...

Он зажмурился. Из сомкнутых зубов вырвался непонятный звук. Потом его большой палец скользнул по скуле Гуай Шао, размазывая грязь вперемешку со слезами. Гуай Шао дернулся от этого прикосновения и опять закашлял от боли. Кожа под пальцем Гуан Фэна была неестественно горячей, несмотря на холодную землю.

— Ты... Ты и вправду думаешь, что я... что я могу это сделать? Просто взять и... убить тебя? После... после всего? После твоих дурацких попыток стать лучше? После твоей... упрямой, безнадежной, сводящей с ума... надежды?

Слова Гуан Фэна врезались в Гуай Шао как тупые ножи. Он замер под тяжестью тела Гуан Фэна, под его ладонью, прижимающей рану — странно теплой, несмотря на ледяное просачивание ци, пытавшейся сдержать кровь. Эта теплота, этот контакт, после слов никогда, после клинка на груди, после всех этих лет одиночества — это было невыносимо.

— Надежда?

Гуай Шао выдавил из себя хриплый шепот, больше похожий на стон. Глаза его, широко раскрытые, залитые слезами, метались по лицу Гуан Фэна.

— Какая... какая надежда?! Ты же... ты же сам ее растоптал! Своими словами! Своим холодом! Каждый раз, когда я пытался... каждый шаг вперёд... ты отбрасывал меня назад! Ледяной стеной! А теперь... теперь ты говоришь о надежде?!

Его дыхание снова участилось, переходя в прерывистые всхлипы. Паника, только что приглушенная шоком от действий Гуан Фэна, вернулась с удвоенной силой, смешиваясь с горечью и полным непониманием. Он чувствовал себя загнанным зверем, прижатым к земле, но не хищником, а... кем-то, чьи действия не укладывались ни в одну схему. Эта ладонь на ране, этот взгляд, полный не гнева, а какой-то мучительной растерянности и ярости за него — это сводило с ума.

— Ты... ты издеваешься!

Гуай Шао снова дернулся, пытаясь вырвать запястье, но Гуан Фэн, хоть и ослабил хватку, все еще крепко держал его. Боль в боку кольнула остро, заставив его ахнуть.

— Или ты... ты просто не понимаешь?! Я сгорел! Дотла! Ты видел — я хотел умереть! От твоей руки или своей — не важно! А ты... ты не дал! почему?! Чтобы продлить это? Чтобы я снова... снова начал... верить? В этот... в этот кошмар? В тебя?! Хэ!

Его смех был коротким, надрывным и бесконечно горьким. Он уже не видел его лицо, только алые пятна.

— Нет. Нет, Гуан Фэн! Я не могу! Я не выдержу! Слишком больно! Лучше клинок... лучше конец... чем эта... эта пытка ожиданием твоего следующего ледяного слова, твоего презрения!

Он зажмурился, всем телом пытаясь отвернуться, спрятаться. Но Гуан Фэн держал его, прижимая к холодной, мокрой земле. Ощущение беспомощности, полной потери контроля над собственной жизнью и даже смертью, было удушающим.

— Отпусти...

Его голос сорвался на шепот, полный отчаяния.

— Пожалуйста... Гуан Фэн... Просто... отпусти. Я не могу дышать... Ты... ты везде... Твои слова... то, что ты делаешь... они разрывают меня на части! Я не знаю... не знаю, что ты хочешь! То ты отталкиваешь, то преследуешь... то клинок к горлу... то... то ладонь на ране... Я сойду с ума! Я...

Его тело снова затряслось уже не только от холода и боли, но и от нарастающего истощения. Казалось, еще чуть-чуть — и он просто рассыплется.

— Я не могу... понять тебя... Не могу вынести... эту... эту неопределенность... Эту боль... Просто... прекрати... Пусть все... закончится...

Его голос затих, перейдя в тихие, безутешные рыдания. Он лежал, сжавшись под Гуан Фэном, дрожащий и сломленный, больше не пытаясь бороться с ним. Его душевные силы были исчерпаны до дна. Осталась только тупая, всепоглощающая боль от собственного бессилия и непонимания, что же происходит. И отчаянное желание, чтобы это хоть как-то прекратилось. Он чувствовал только тепло своей крови под чужой ладонью и холод земли под спиной.

— Заткнись, — повторил Гуан Фэн, но на этот раз его голос был не рыком, а сдавленным, хриплым шепотом, едва различимым над прерывистыми всхлипами Гуай Шао. — Я... Я не понимаю.

Он замолчал. Его взгляд, всё ещё прикованный к лицу Гуай Шао, метался, пытаясь найти хоть что-то знакомое в этом искаженном страданием образе, но находил только хаос, который он сам же, отчасти, и породил.

— Не понимаю тебя.

Продолжил он, голос набирал силу, но это была не ярость, а какая-то внутренняя борьба с самим собой, вырывающаяся наружу.

— Ты... ты сводишь меня с ума, Гуай Шао! Один день — ты бросаешься в бой с улыбкой, готовый горы свернуть. Другой — ты... вот так.— Он резко кивнул в сторону кровавого пятна. — Ты кричишь, что не достоин, что лучше одному... а потом лезешь в самое пекло, пытаясь спасти тех, кого даже не знаешь! Ты говоришь, что я оттолкнул... а сам каждый раз, каждый проклятый раз, подставляешься под удар. Когда дело касается меня или того, что мне важно! Ты строишь стены выше неба... а потом смотришь так... Так!

Гуан Фэн сжал зубы, резко оборвав себя. Его собственное дыхание стало совсем неровным. Тень, мелькавшая в его глазах, превратилась в слезы, но он не смел их показать. Со всей силы он сомкнул глаза, не дав пролиться ни единой капле.

— Ты требуешь ясности? Хорошо. А где твоя ясность, Гуай Шао?! Ты хочешь, чтобы я убил тебя? Хочешь, чтобы я отпустил? Хочешь, чтобы... что?!

Он наклонился чуть ниже. Его лицо оказалось совсем близко к лицу Гуай Шао. Он видел своё отражения в мутной плёнке на его глазных яблоках.

Гуай Шао выдохнул:

— Чтобы твоё сердце было моим.

Гуан Фэн резко замолчал. Его пальцы разжали запястье Гуай Шао, но не отпустили полностью. А потом он почувствовал, как кончик языка стал солёным. Он не плакал. Он не умел плакать. Но язык помнил этот вкус. Мэнле, лежащая в грязи в нескольких чи от них, вдруг перестала искрить. Просто погасла. Впервые за несколько лет клинок замолчал сам.

Где-то на краю сознания — там, куда он не заглядывал годами, — всплыло воспоминание: ему восемь, он держит в ладонях птенца, выпавшего из гнезда. Птенец дрожит. Он тоже дрожит — не от холода, а от ужаса, что сожмёт пальцы слишком сильно и раздавит. И тогда он впервые в жизни подумал: «Я умею только ломать». Сейчас, глядя на бледное лицо Гуай Шао, он вспомнил этого птенца.

Гуай Шао замер и закрыл глаза. Всё его тело онемело. Чтобы его сердце было его? Эти слова прозвучали так нелепо, так несовместимо с этой реальностью, что он даже не сразу осознал их.

«Не хочу открывать глаза. Не хочу. Не хочу... »

Минуту Гуан Фэн не двигался. Его большой палец лежал на запястье Гуай Шао — прямо там, где под кожей билась жилка. Он считал удары. Не осознанно — тело считало само. На восьмом ударе он понял, что не хочет, чтобы этот пульс замолчал. На двенадцатом — что скорее отрежет себе руку, чем позволит этому случиться. На пятнадцатом — резко поднялся, потянув Гуай Шао за собой. И тот, всё ещё в полуобморочном состоянии, едва удержался на ногах. Боль в боку кольнула остро, но он даже не вскрикнул. Он был слишком оглушённый, слишком сбитый с толку.

— Подожди... — Гуай Шао попытался вырваться, но его голос звучал слабо, без прежней ярости. — Что... что это значит? Куда ты...

Гуан Фэн не ответил. Он чувствовал, как Гуай Шао спотыкается, как его шаги становятся всё короче. И тогда он сделал то, чего не делал никогда: сбавил шаг. Не остановился — просто стал идти медленнее. Ровно настолько, чтобы спотыкающийся человек за спиной мог выровнять дыхание. Гуай Шао этого даже не заметил. Они миновали чащу. Вышли на узкую тропинку, ведущую к покинутой деревне.

— Гуан Фэн... — он снова попытался заговорить, но тот лишь резко дернул его за руку, заставив замолчать. — Я не могу. Я сейчас упаду. Я...

Впереди показался пустой дом — один из тех, что остались после набега демонов. Дверь висела на одной петле. Внутри царил полумрак и запах плесени. Гуан Фэн толкнул её плечом, втолкнул Гуай Шао внутрь и сам вошёл следом.

— Сядь, — приказал он, наконец отпуская его руку.

Гуай Шао не двигался. Он стоял посреди комнаты, дрожа, с глазами, полными недоумения и страха. Юноша не понимал, почему он всё ещё стоит, а не валяется без сознания в соломе.

Гуан Фэн отвернулся. Он сделал шаг к разбитому окну, ухватившись за раму пальцами, впившимися в дерево. И больно зажмурился.

— Я не могу... Не могу сейчас.

Он сжал веки ещё сильнее и резко вдохнул, пытаясь собрать себя. Однако его руки дрожали. Те самые руки, что всегда держали клинок с непоколебимой твёрдостью, сейчас не смогли бы удержать даже цветок.

Гуай Шао замер, наблюдая за ним. Впервые за всё время он видел Гуан Фэна не каменной глыбой, не непробиваемой стеной, а человеком, который тоже может дрожать. Ему почудилось, что он сейчас либо упадёт, либо сам воткнет в себя клинок.

— Гуан Фэн... — он сделал шаг вперёд, но тот резко поднял руку, останавливая его.

— Не сейчас. — Гуан Фэн сжал зубы, его голос был сдавленным. — Если ты скажешь ещё хоть слово... я не выдержу.

Он повернулся. И Гуай Шао увидел его лицо. В глазах Гуан Фэна читалось что-то невыносимое, что-то, что он отчаянно пытался скрыть.

— Сядь, — повторил он, уже тише с почерневшим лицом. — Ты истекаешь кровью.

Гуай Шао медленно опустился на грубую деревянную скамью у стены. Режущая боль в боку наконец дала о себе знать. Он зашипел, сжав зубы, но не стал жаловаться. Вместо этого он наблюдал, как Гуан Фэн, всё ещё не в силах полностью успокоиться, рылся в сумке, доставая бинты и мешок с водой.

Юноша подошёл к Гуай Шао. Опустился на колени. И, не глядя в глаза, резко дёрнул его одежду в сторону, обнажая рану. Клинок вошёл между рёбер, совсем рядом с сердцем. Ещё пол-цуня левее — и он бы уже никого не держал за запястье. Гуан Фэн ничего не сказал. Только желваки на скулах побелели. Затем молча начал обрабатывать рану. Движения его были грубыми, но при этом удивительно точными. Они не причиняли лишнюю боль.

Гуай Шао сидел, чувствуя, как холодная вода и лекарство жгут порез. Но физическая боль была ничто по сравнению с тем хаосом, что бушевал у него в груди. Он не понимал. Не понимал ни слова Гуан Фэна, ни его действий, ни того, почему тот дрожал, будто на грани. Последний узел бинта был затянут слишком туго. Гуай Шао ахнул, но Гуан Фэн даже не извинился. Он просто встал. Отбросил остатки бинтов в сторону. И отвернулся, снова сжав кулаки.

Гуай Шао наблюдал за ним сквозь пелену собственного изнеможения.

«Даже сейчас... даже после всего... он все еще борется.»

Без слов, с усилием поднявшись, Гуай Шао шагнул к нему и схватил за запястье с той же грубой решимостью, с какой хватают меч перед последней атакой.

Гуан Фэн резко поднял голову:

— Что ты?!

— Спать, — перебил Гуай Шао хрипло. На его лице проступила печаль. — Или ты собираешься и дальше дрожать тут...

Он дернул его за руку, не оставляя выбора. Гуан Фэн на мгновение напрягся, мышцы стали каменными под его пальцами. Это был старый рефлекс, привычка сопротивляться любому прикосновению. Но потом... сдался. Позволил повести себя. Они добрались до грубой соломенной подстилки в два шага. Оба едва держались на ногах. Гуай Шао рухнул на нее первым, потянув Гуан Фэна за собой. Тот упал рядом, слишком уставший, чтобы противиться.

Несколько минут они лежали спиной к спине, оба напряженные, оба притворяющиеся, что не чувствуют тепла друг друга. Потом Гуай Шао услышал, как Гуан Фэн перевернулся. Ощутил его дыхание у себя в затылке.

В соломе, запутавшись в волосах Гуай Шао, застрял крошечный осколок разбившейся лисы. Гуан Фэн увидел его. Протянул руку и, стараясь не потревожить, осторожно, двумя пальцами, вытащил. Долго смотрел на осколок на своей ладони — такой маленький и такой острый. Потом сжал в кулак, не обращая внимания на то, что фарфор впился в кожу. По пальцам потекла кровь.

— Если ты задумал меня прирезать во сне, — пробормотал Гуай Шао в подушку, — то делай это сейчас, глядя мне в глаза. Если нет, то спи.

Сон в утренней росе. (朝露同眠。)

Гуан Фэн лежал на боку, спиной к двери, лицом к спине Гуай Шао. Солома под ним кололась даже сквозь одежду. Она была жёсткая, прошлогодняя, пахнущая плесенью и землёй. Пыль висела в воздухе, танцуя в лунном свете, что пробивался сквозь щели в крыше. Где-то за стеной стрекотали сверчки. Пол был холодный, земляной, и холод этот поднимался снизу, заползал под одежду, лип к коже.

Дыхание Гуай Шао, наконец, выровнялось, превратившись в неглубокие, почти бесшумные вдохи и выдохи. Но внутри... внутри все еще бушевал хаос, только теперь он был глухим, придавленным этой невероятной усталостью, навалившейся на него после ярости и паники.

«Спит?»

Мысль скользнула тихо и осторожно. Гуай Шао лежал неподвижно. Его спина, обернутая в грубую ткань хань-и поверх бинтов, слегка вздымалась в такт дыханию. Ритм был неспокойным, прерывистым. Но уже не тем истеричным захлебом, что был на земле.

«Неужели спит? После... всего этого?»

Гуан Фэн не мог оторвать взгляда от этой линии плеча, от изгиба шеи, где грязь смешалась с бледностью кожи, от влажных прядей волос, прилипших к виску. Этот человек... этот неистовый, невыносимо сложный, сводящий с ума человек... он только что пытался умереть. Умереть от его руки. От своей руки. Словно это было решением. Окончательным ответом на все вопросы.

«Трусость. Предательство.»

Его собственные слова вернулись, отдаваясь эхом в опустошенной голове. Но теперь они звучали по-другому, не обвинением. Гуай Шао предал себя, свою силу, свою упрямую, сводящую с ума жизненную силу, которая билась в нем даже сейчас, в этом неровном дыхании.

«Как можно было...?»

Мысль оборвалась. Бесполезно. Разум пытался нащупать логику. Но натыкался на стену непонимания, выложенную из его собственных слов, поступков и ледяных барьеров.

«Никогда.»

Слово, брошенное им когда-то. Теперь оно падало обратно в его сознание. Он видел, как оно врезалось в другого. Как оно резало. Как оно стало фундаментом для этой отчаянной саморазрушительной ярости.

«Почему? Почему он так поверил? Почему вцепился в это «никогда»?»

Ответа не было. Только смутное, гнетущее осознание собственной слепоты. Слепоты к чему-то важному. К чему-то, что кричало в каждом жесте Гуай Шао, в каждом его безумном поступке, в каждом взгляде, полном этой невыносимой смеси надежды и страха.

Он вспомнил глаза Гуай Шао на земле, залитые слезами и грязью, полные такого отчаяния, что оно обжигало сильнее любого пламени. «Ты издеваешься!» — кричал он. И Гуан Фэн... Гуан Фэн не понимал. Не понимал тогда. Теперь, в этой гнетущей тишине, кусочек понимания начал прорастать сквозь каменную почву его души, медленно и мучительно. Он сжал кусочек фарфора сильнее и поморщился.

Это не было издевательством. Это было ответом. Это была истеричная, отчаянная, но реакция на его стены, на его холод, на его бегство. Он отталкивал, преследовал, прижимал клинком к земле, останавливал самоубийство и перевязывал рану. Хаос. Полный, бессмысленный хаос. И Гуай Шао, с его хрупкой, надтреснутой душой, просто... сломался. Не выдержал этой бури противоречий.

«Чтобы твоё сердце было моим.»

Шепот прозвучал в памяти снова. Гуан Фэн почувствовал, как что-то резко сжалось внутри груди. Это была не боль, а нечто другое. Глубокий страх. Страх перед этой простотой. Перед этим словом. Перед тем, что оно могло значить. Перед тем, что оно требовало. Он годами строил крепость вокруг себя. Камень за камнем. Лед поверх льда. Это было удобно, предсказуемо, без этой... уязвимости. Без этого безумия чувств, которое превращало сильного человека в дрожащую, истекающую кровью тень на земле. Ему не нужно было смотреть на других. У него была собственная рана — старая, затянувшаяся, но так и не зажившая.

Он не помнил лица своей матери.

Помнил тонкие, прохладные, с голубыми прожилками вен под бледной кожей руки. Помнил, как она поправляла ему воротник перед выходом, как заправляла прядь волос за ухо, как касалась губами лба, когда думала, что он уже спит.

Помнил запах — травяной, горьковатый, лекарственный. Запах её болезни, который въелся в дерево кровати, в занавески, в его детство.

Помнил тишину. Ту особенную тишину, которая наступила после. Она любила его. Он знал это. Она любила его так сильно, что плакала по ночам. Гуан Фэн слышал сквозь стену. Любила так сильно, что её любовь стала болью. А боль стала смертью.

И когда Гуан Фэн впервые почувствовал от Гуай Шао эту любовь, он не увидел тепла. Он увидел ту же бледную руку с голубыми прожилками. Увидел закрывающиеся глаза. Увидел, как любовь снова превращается в потерю.

«Я не могу. Я не могу снова кого-то любить. Что я делал?»

Мысль пронеслась, жестокая в своей ясности. Он играл с огнем. С этим неистовым, непредсказуемым пламенем, что звалось Гуай Шао. Он то отдергивал руку, боясь ожога. То подбрасывал дров, невольно притягиваясь к теплу. И вот пламя, доведенное до отчаяния, попыталось погасить себя само. И его первым порывом был... ужас. Чистый, животный ужас при мысли, что это пламя может исчезнуть. Навсегда. Что останется только пепел и ледяная пустота.

Гуай Шао был живым. До невозможности, до безумия живым. Как когда-то была живой она.

В этом была вся проблема. В этом было всё чудо. Он кричал, дрался, смеялся сквозь слёзы, бросался в бой, проигрывал, вставал и снова бросался. Он горел так ярко, что рядом с ним было больно находиться. Так ярко, что Гуан Фэн, привыкший к своему ледяному полумраку, щурился и отворачивался.

«Если я прикоснусь — обожгусь. Если я позволю себе — он погаснет.»

Потому что так было всегда. Потому что мать тоже была живой. Смеялась, пела, кружила его на руках. А потом начала кашлять кровью. И её живость утекала по капле, день за днём, пока не осталась только тишина.

Гуан Фэн боялся. Не клинка, не врага, не смерти. Он боялся полюбить и потерять. Боялся, что его любовь, как проклятие, убьёт всё, к чему прикоснётся.

«Я не хочу, чтобы ты умирал. Лучше я никогда тебе не скажу. Лучше ты будешь ненавидеть меня, но будешь жить.»

Гуан Фэн непроизвольно вдохнул глубже, уловив слабый запах — пыль, солома, лекарственная горечь бинтов, и под этим — едва уловимое, теплое, живое дыхание Гуай Шао. Он замер, осознав близость. Слишком близко. Он мог видеть мельчайшие детали: капли влаги на коже шеи Гуай Шао, следы высохших слез на щеке, дрожание ресниц. Видел напряжение в его плечах, даже во сне, будто тело все еще готовилось к удару, к боли.

«Он боится. Даже во сне боится... меня? »

Осознание пришло с новой волной тяжести. И виноват в этом страхе был он. Его стены. Его «никогда». Его неспособность... понять. Принять. Быть последовательным.

«Отпустить?»

Но мысль о том, что Гуай Шао снова исчезнет, возможно навсегда, на этот раз по-настоящему, вызывала ту же леденящую пустоту, что и при виде направленного клинка. Держать? Но как? Какими словами? Он был мастером клинка, стратегом и воином. Но здесь, в этой тихой хижине, перед сломленным, спящим человеком, он чувствовал себя беспомощным, как ребенок. Его привычные инструменты — сила, контроль, холодная логика — были бесполезны. Требовалось что-то другое. Что-то хрупкое и страшное.

Взгляд скользнул вниз, к бинтам на боку Гуай Шао. Под грубой тканью таилась рана. Она была неглубокая, но знаковая. Его рука помнила тот ужасный миг — рывок, хватка, ощущение того, как сталь все же вошла в плоть до сердца. Он помнил свой собственный крик. «ТЫ!» — Крик, вырвавшийся из глубины, помимо воли, помимо разума. Крик не командира, не холодного стратега, а... кого-то другого. Того, кто испугался потери до самой глубины костей.

Гуан Фэн закрыл глаза. Усталость навалилась тяжелой волной. Внутри все ныло — и от истощения ци после погони и боя, и от этого внутреннего смятения. Он хотел... не знал, чего хотел. Хотел, чтобы все это было сном. Хотел, чтобы Гуай Шао перестал быть таким... сложным. Хотел вернуть свою ледяную определенность. Но она была разбита. Разбита его же собственными действиями, его реакцией на отчаяние другого человека.

Время текло медленно, капля за каплей, измеряемое только дыханием Гуай Шао, ставшим чуть глубже, чуть ровнее. Дрожь в его теле почти утихла, сменившись тяжестью глубокого истощения.

«Нельзя.»

Нельзя больше допустить, чтобы это повторилось. Нельзя оставить его одного в этом состоянии. Нельзя... позволить этому пламени погаснуть, даже если оно обжигает. Даже если оно непредсказуемо. Даже если он сам не знает, что с этим делать.

И тогда, почти без сознательного решения, движимый этой новой, невероятно хрупкой решимостью и подавляющей усталостью, Гуан Фэн пошевелился. Очень медленно и медленно он приблизился. Сократил ту крошечную дистанцию, что еще оставалась между его грудью и спиной Гуай Шао. Пока лоб его не коснулся затылка спящего. Тепло от тела Гуай Шао сквозь тонкую ткань ханьфу коснулось его кожи. Оно было тёплое, живое и настоящее.

Он замер, затаив дыхание, ожидая... чего? Отталкивания? Вздрагивания? Продолжения боя? Но Гуай Шао лишь глубже вдохнул во сне. Его спина чуть прогнулась, как бы инстинктивно принимая это молчаливое, неуклюжее приближение. Не было никакого отпора, а только тепло и тишина. Глубокая, измученная тишина двух сломленных бурей тел, нашедших, наконец, точку опоры друг в друге, пусть даже такую шаткую и немую.

Гуан Фэн закрыл глаза. Камень в груди, казалось, чуть сдвинулся, освобождая место для чего-то нового, незнакомого и пугающе хрупкого. И впервые за долгое, долгое время, в этой гнетущей усталости и тишине, на краю пропасти, он почувствовал не лед, а слабый, едва различимый росток чего-то, что, возможно, могло быть... покоем. Или началом долгого, трудного пути обратно.

Первым ощущением наступившего утра было тепло. Оно было непривычное, почти чуждое. Гуан Фэн медленно всплывал из глубин беспамятства, похожего на сон, но не приносящего отдыха. Тепло исходило от груди, повернутой к нему, от тяжести руки, неведомо когда переброшенной через его талию, от дыхания, которое теперь струилось ему прямо в горло, под подбородок.

Он замер, сознание проясняясь с ледяной, болезненной ясностью. Проснулся. И осознал.

Они лежали лицом друг к другу. Вернее, Гуай Шао лежал на боку, спиной к стене, а он, Гуан Фэн... был снаружи. Его тело плотным щитом прикрывало Гуай Шао от хижины, от мира. Рука Гуай Шао... та самая расслабленная ладонь... лежала теперь на его спине. Пальцы были слегка согнуты, зацепившись за складки его собственной одежды. Голова Гуай Шао покоилась не на соломе, а на согнутой в локте руке Гуан Фэна. Дыхание было ровное, глубокое, спокойное — редкое после вчерашнего кошмара.

Их разделяли лишь тонкие слои ткани. Это было невыносимо близко.

Вторым ощущением стал вес на плечах. Грубая, знакомая ткань. Его собственный плащ. Он накрыл их обоих, от плеч до колен, как одеяло.

«Когда?»

Гуан Фэн не помнил этого жеста. Это было во сне на грани забытья? Он посмотрел вниз, на складки темной ткани, укрывающей тело Гуай Шао. На его же руку, обнимающую спящего. Стыд и неловкость ударили в виски горячей волной.

Перед глазами встала другая давняя ночь. Он, ребёнок, мечется в жару, а сверху опускается одеяло. Мать укрывает его, поправляет края, приглаживает волосы.

«Спи, — шепчет она. — Всё пройдёт. Мама здесь».

Тогда он верил. Тогда он засыпал спокойно.

А потом она ушла.

Гуан Фэн смотрел на спящего Гуай Шао. На его бледное лицо, на влажные ресницы, на дрожащие во сне пальцы. И с ужасом понимал: он повторил её жест. Он сделал то, чего поклялся себе никогда не делать. Потому что каждое такое прикосновение — это обещание. «Я здесь. Я не уйду». А он не мог его дать. Не имел права. Потому что все, кому он это обещал...

«Как я..?»

Третьим ощущением стал свет. Резкий, холодный утренний свет, пробивающийся сквозь щели в стенах хижины. Он выхватывал пыль, висящую в воздухе, грубые доски стен, и... лицо Гуай Шао в чи от его собственного.

Гуан Фэн затаил дыхание. Гуай Шао был бледен, под слоями грязи и высохших слез. Темные круги под глазами говорили о глубине истощения. Но черты лица в этом спокойном сне казались моложе, без привычной маски ярости или вызова. Его губы были слегка приоткрыты. Дыхание теплым облачком касалось кожи Гуан Фэна у ключицы.

Ситуация складывается унизительная. Проснётся сейчас, увидит это... переплетение тел, и пойдёт обычный танец: вспыхнет, как солома, начнёт бормотать что-то о сне и нечаянности. Будет отводить глаза и извиняться тем виноватым тоном, от которого в жилах стынет.

«Что я должен сказать: «Не волнуйся, бывает»? Или молча отодвинуться с видом человека, случайно прикоснувшегося к чему-то липкому?»

Гуан Фэн с тоской представил, как Гуай Шао, весь окрасившись в алый цвет, станет сбивчиво объяснять, что его рука сама оказалась на спине у Гуан Фэна, а голова — на его руке, по воле злых духов или сквозняка. Будет клясться, что ничего не помнит, и смотреть такими глазами, словно пойманный на краже лисёнок.

«И всё это — под укрытием моего же плаща. Будто я не просто допустил эту близость, а ещё и благословил её, укрыв, как драгоценность. Позор.»

Мысль о предстоящих извинениях вызывала странное раздражение. Гуан Фэну вдруг захотелось, чтобы Гуай Шао проснулся и сразу начал кричать. Или набросился с кулаками. Любая ярость была бы лучше этого унизительного бормотания, этих потупленных взоров и дрожащих рук.

«Нет уж. Пусть сначала он шевельнётся. Пусть сам выкручивается из этих объятий. Его ночные вольности — его и проблемы.»

С этим решением Гуан Фэн закрыл глаза, сделав вид, что ещё спит. Пусть утро начнётся с хаоса, который устроит другой. Он своё дело сделал — не дал тому умереть от ночного холода. А с остальным пусть разбирается сам виновник этого... недоразумения.

Внезапная мысль снова осенила его:

«А что, если и впрямь притвориться, что всё так и задумано? Не отдернуть руку, а напротив — притянуть его ближе? Посмотреть, как он тогда заторопится с извинениями...»

Но нет, это уже переходило все границы разумного. Хотя... мысль о том, как Гуай Шао будет пытаться сохранить лицо в такой ситуации, заставила уголки губ Гуан Фэна дрогнуть.

И тогда Гуай Шао пошевелился. Легкий стон сорвался с его губ, брови сдвинулись в привычную гримасу боли или дурного сна. Тело его напряглось, инстинктивно пытаясь отодвинуться. Но уперлось в стену. Его собственная рука на спине Гуан Фэна непроизвольно сжалась, вцепившись в ткань одежды. Янтарные глаза Гуай Шао медленно открылись. Они были мутные, невидящие от сна, полные тумана измученности. Он моргнул раз, другой. Фокус медленно возвращался. И нашел лицо Гуан Фэна в чи от своего.

Время остановилось.

Гуан Фэн увидел, как туман сна в глазах Гуай Шао сменился сначала полной, ошеломляющей пустотой, а затем медленным, ледяным ужасом. Зрачки расширились. Дыхание перехватило. Тело Гуай Шао окаменело, за исключением мелкой дрожи, пробежавшей по нему. Его рука на спине Гуан Фэна дернулась, словно обожженная, но не отдернулась. Он словно боялся пошевелить даже пальцем, чтобы не спровоцировать удар.

Они смотрели друг на друга. В свете утра не было места ночным полутонам и двусмысленностям. Была только немыслимая, неловкая и пугающая близость. Тело к телу. Дыхание к дыханию. Гуай Шао первым отвел взгляд. Его глаза скользнули вниз, по лицу Гуан Фэна, к его плечу, на котором, видимо, он спал. Затем к руке Гуан Фэна, лежащей на нем. К его собственной руке, вцепившейся в спину юноши напротив. И наконец к складкам плаща, накрывшего его, Гуай Шао, как ребенка.

Гуан Фэн видел, как в глазах Гуай Шао мелькали вопросы, слишком быстрые и мучительные, чтобы их сформулировать. Как? Почему? Что это значит? Стыд? Смущение? Неверие? А потом — та самая знакомая тень боли, когда его взгляд упал на собственный бок. Он инстинктивно попытался согнуться, защитить рану. Но движение вызвало болезненную гримасу на его лице. И он замер, стиснув зубы, снова глядя куда-то мимо Гуан Фэна, в стену хижины. Его рука наконец отдернулась с его спины, упав бессильно на солому между ними. Дрожь усилилась.

Гуан Фэн понял, что должен что-то сделать. Отодвинуться. Убрать руку. Снять этот проклятый плащ. Сказать... что? Но его тело будто окаменело. Он видел эту боль, этот страх, эти синяки от своих руку на его шее. И видел плащ — его плащ — укрывающий Гуай Шао. Этот немой контраст парализовал его.

Не уходи снова. (别再离开。)

— Прошу, не уходи снова...

Слова Гуай Шао повисли в холодном воздухе хижины. «Прошу... не уходи снова.» Голос был хриплым, сдавленным стыдом и болью, лишенным привычной дерзости или ярости. Это был шепот разбитого человека, цепляющегося за остатки жизни.

Гуан Фэн почувствовал, как каждый мускул в его теле напрягся до предела. Он видел, как дрожь, пробежавшая по Гуай Шао, усилилась после этих слов, словно он ожидал удара за свою слабость, за эту мольбу. Глаза Гуай Шао, широкие и наполненные немым ужасом, все еще смотрели куда-то в стену, избегая его взгляда. Ему казалось, что они буквально крошатся и падают на пол.

Отодвинуться? Сейчас? После этого? Мысль вызывала тошноту и головокружение. Это было бы новым ударом, новым подтверждением его жестокости, его непостоянства. Но и оставаться здесь, в этой невыносимой близости? Где каждое дыхание Гуай Шао обжигало его кожу. Где тепло его тела напоминало о доверии, которого он не заслужил... Это было пыткой.

Гуан Фэн сделал единственное возможное движение. Не назад. Не вперед. Вниз. Его взгляд скользнул к бинтам на боку Гуай Шао. Там, под грубой тканью хань-и и слоями повязки, скрывалась рана, нанесенная в порыве отчаяния, которое он сам и спровоцировал.

— Болит? — Голос Гуан Фэна прозвучал непривычно тихо.

Гуай Шао, совсем забывший об этой ране, почувствовал в том месте жжение. Его глаза на мгновение метнулись к лицу Гуан Фэна, поймав его взгляд, полный неразберихи и страха. Затем снова отпрянули. Он кивнул, почти незаметно. Губы плотно сжались, сдерживая новый стон. Его рука, лежавшая между ними на соломе, непроизвольно сжалась в кулак, захватив пару сухих травинок.

Гуан Фэн видел этот жест. Видел, как боль и стыд боролись в этом сжатом кулаке, в напряженной линии челюсти. Инстинкт командира, привыкшего действовать, требовал что-то сделать. Проверить повязку. Дать лекарство. Но его рука, та самая, что лежала под телом Гуай Шао, онемевшая и неловкая, не слушалась. Он боялся пошевелиться. Боялся нарушить этот шаткий, немой мир, возникший между ними после ночи и этой нелепой близости.

Его взгляд упал на плащ. Он помнил его запах. И теперь этот запах смешивался с запахом лекарственных трав и слабым, едва уловимым ароматом самого Гуай Шао.

— Плащ...

Гуан Фэн начал, и голос его сорвался. Он хотел сказать: «...чтобы не замерз», или «...это неловкость во сне», но слова застряли в горле. Любое объяснение звучало бы фальшиво. Жест был сделан. И он висел между ними, такой же значимый и неудобный, как их нынешнее положение.

Гуай Шао медленно, с видимым усилием, перевел взгляд на складки темной ткани, покрывающей его грудь. Его пальцы дрогнули, едва коснувшись грубой ткани. В его глазах промелькнуло что-то неуловимое — недоумение? Крайняя степень смущения? Или... крошечная искорка чего-то другого, быстро задавленная волной стыда? Он резко отвел руку.

— Не надо было... Испачкается.

Прошептал он, голос почти затерялся в тишине. Его дыхание снова стало прерывистым и поверхностным. Он пытался втянуть голову в плечи, отстраниться, но пространства не было. Только стена дома с одной стороны и недвижимая грудь Гуан Фэна с другой.

— Я... я встану. Сейчас. Место... освобожу.

Он попытался приподняться на локте, опираясь на руку, лежавшую под ним. Лицо его исказилось от внезапной острой боли в боку. Стон вырвался наружу, невольный и полный отчаяния. Силы покинули его. И он рухнул обратно, на солому, на руку Гуан Фэна, лицом почти уткнувшись в его плечо. Дрожь стала теперь чётко различимой.

— Не двигайся. — Остановил он его правой рукой.

Гуан Фэн почувствовал, как тело Гуай Шао напряглось до предела под его плащом, замерло в ожидании, возможно, крика или удара.

— Рана... откроется. — добавил он тише, пытаясь сгладить резкость. И убрал руку.

Гуай Шао лежал неподвижно, лицом в плечо Гуан Фэна. Плащ казался теперь не защитой, а ловушкой, подчеркивающей всю нелепость и унизительность его положения. Он был ранен, слаб, зависел от человека, который только что едва не убил его, а теперь... укрыл своим плащом и не отпускал.

«Он безумен. Абсолютно безумен!»

Гуан Фэн чувствовал каждую дрожь. Каждое прерывистое движение грудной клетки под своей рукой. Камень раскаяния и ответственности давил на него все сильнее. Его «никогда» разбилось вдребезги в эту ночь. Его стены рухнули под напором ужаса при мысли о потере. Но что осталось? Только эта невыносимая близость. Море невысказанного и страх сделать следующий шаг.

Он не знал, как быть. Не знал, что сказать. Не знал, как исправить содеянное. Единственное, что он знал с ледяной ясностью — отпустить сейчас, позволить Гуай Шао уползти в угол умирать от боли и стыда, было бы новым, последним предательством. Предательством того хрупкого ростка доверия, что едва проклюнулся в этой проклятой хижине. Он осторожно, с бесконечной медлительностью, повернул голову. Его губы почти коснулись височной кости Гуай Шао, спрятавшего лицо.

— Лежи. — Прошептал он так тихо, что слова слились с дыханием. — Пока... не пройдет. Пока не станет легче.

Внезапный треск за дверью разорвал хрупкую тишину хижины. Гуан Фэн взметнулся с соломы. Сабля в его руке вынырнула из ножен быстрее мысли. Холодный блеск стали резко контрастировал с тусклым утром. Он уже был готов убивать, лишь бы не пустить никаких тварей в этот закуток. Юноша покосился на Гуай Шао, потом на дверь, потом опять на Гуай Шао.

— Лежи на месте.

Боль и страх в его глазах сменились ледяной готовностью к худшему. Гуан Фэн отвернулся и бесшумно приник к гнилой древесине двери.

Пыль, взметнутая клубами, резала горло даже издалека. В ее кроваво-рыжем мареве метались силуэты. Вспышки ци — багровые, ядовито-зеленые, ослепительно-белые — рвали пространство, оставляя после себя запах гари и горячей крови. Демоны Пустоши, как стая затравленных волков, отчаянно рвали глотки демонам Альянса. Но волки были загнаны в угол. Их ряды редели под натиском превосходящих сил. Их ярость тонула в холодной дисциплине противника. Казалось, еще миг — и последнего затопчут в пыль.

Но тут пространство взвыло. Синяя вспышка рассекла поле боя. Демоны Альянса, еще секунду назад торжествующие, рухнули как подкошенные марионетки. Раздался лишь глухой звук падающих тел, треск ломающихся доспехов и хлюпанье раздавленной плоти. Мгновение — и грозная сила превратилась в груду бездыханного мяса и металла. Демоны Пустоши замерли, ошеломленные внезапной, непостижимой победой, дарованной неведомой рукой. Затем, без звука, без команды, они растворились в клубящейся пыли.

Гуан Фэн, прижатый к стене дома, задержал дыхание:

«Что за тварь ими управляет?»

Его взгляд врезался в место, откуда пришла синяя смерть. Но там ничего не было. Только пыль, оседающая на свежие трупы. На краю зрения возникла золотая вспышка. Миг, искра, как отблеск солнца на удаляющемся шлеме или клинке. Невероятно быстро и неуловимо.

«Эшэ... Он не пользовался такой техникой. Лэнхэ не способна на это. Значит они лгали.»

Он рванулся вперед. Добежал до места. Воздух здесь был густым от запаха свежей крови. Он перешагнул через тело демона Альянса. Его взгляд прилип к шее жертвы. И снова голубые трещины, как узоры мороза, но под кожей. Внешне они были целы, но внутри — мертвы. Тот же почерк. Тот же неведомый убийца. Это был шанс. Прямо здесь, пока след ещё свежий.

Рука с саблей сжалась до хруста в костяшках.

«Гуай Шао...»

Образ раненого, беспомощно лежащего в хижине, встал перед глазами ярче трупов вокруг. Если они вернутся? Те, кто только что с такой легкостью, без тени колебаний, вырезал отряд Альянса? Против них Гуай Шао в его состоянии — не боец, а лёгкая добыча. Его горло пересохло. Каждая секунда — шаг удаляющегося врага. Каждая секунда — риск для того, кого он только что поклялся, пусть и молча, не бросать снова.

— Проклятье...

Он стоял на распутье, один посреди поля смерти, разрываемый долгом командира и долгом перед тем, кого он сам довел до края. Золотая вспышка давно погасла. Следы энергии терялись в хаосе. Шанс уходил. Гуан Фэн резко развернулся. Его шаги обратно к дому были рваными.

Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, от которой он тут же отмахнулся, как от назойливой мухи: «Ты только что сбежал с поля боя. С поля боя, Гуан Фэн. Ради кого?»

Ответ был прямо перед ним. Лучше бы это была вражеская засада. К засаде он был готов.

Гуай Шао встретил его совершенно щенячьим взглядом. И, кажется, он этого даже не осознавал. Огромные, чуть влажные глаза смотрели с немым вопросом и какой-то обреченной надеждой, как у раненого зверька, ждущего: приласкают или добьют. Он силился сохранить остатки достоинства. Но тело выдавало его целиком.

Он сидел, прислонившись к стене, укутанный в грубый, темный плащ Гуан Фэна, который казался огромным одеялом на его хрупких плечах. Внизу был один слой полуоткрытого хань-и. Ткань сползла, обнажив перевязку на боку — грязноватый лоскут, туго перетягивающий плоть под которой таилась рана. Волосы, серые и беспорядочные, водопадом спадали на плечи и на грубую ткань плаща, обрамляя бледное, исхудавшее лицо с тенями под глазами.

— Что-то нашёл?

Поинтересовался Гуай Шао. Голос его был тихим, хрипловатым от недавних слез и боли.

Гуан Фэн сначала остолбенел. Этот взгляд, эта картина беззащитности под его плащом, этот тихий вопрос — всё это ударило в него с новой силой, остро напоминая, ради чего он вернулся, что оставил позади. Он зашёл внутрь. Дверь с тихим скрипом закрылась за ним. Без слов, движимый какой-то новой, незнакомой внутренней тягой, он молча подошёл и опустился на корточки перед ним. Их лица оказались почти на одном уровне.

Гуан Фэн резко, почти порывисто, поднял ладонь и прижал ее ко лбу Гуай Шао. Жест был лишенным всякой церемонии. Гуай Шао вздрогнул всем телом. Глаза его расширились от шока. Он замер, не в силах отстраниться, чувствуя, как грубая, прохладная кожа ладони Гуан Фэна прижимается к его пылающему лбу. Этот простой, бытовой жест заботы в их ситуации казался верхом абсурда и от этого был особенно оглушающим.

Гуан Фэн тоже застыл на мгновение, ощущая под пальцами исходящий от кожи жар истощения, боли и сгорающего стыда. Он резко отдернул руку, словно обжегшись самой этой немыслимой близостью.

— Горячий.

Где-то глубоко, под слоями боли и стыда, шевельнулась прежняя, ядовитая злость. Та самая, что когда-то заставляла Гуай Шао огрызаться даже под пытками.

«Горячий? А ты чего ждал? Что я буду цвести и пахнуть после всего?»

Но злость тут же погасла, не оставив сил даже на то, чтобы разжать губы. Он просто смотрел на этого невозможного человека, который сначала чуть не убил его, потом укрыл плащом, а теперь мерил ему температуру, как заботливая нянька.

«Ты хоть сам понимаешь, что творишь?»

Гуан Фэн, не дал ни себе, ни Гуай Шао опомниться от этого неловкого прикосновения. Его пальцы уже потянулись к узлу бинтов на боку, чтобы начать перевязку.

Движения его были на удивление медленными, лишенными привычной военной резкости. Пальцы двигались с осторожной, почти болезненной деликатностью. Каждое его прикосновение к краям раны, каждый легкий нажим, проверяющий, не сочится ли свежая кровь, заставлял Гуай Шао еле слышно вздрагивать. Юноша не отстранялся, лишь глубже вжимался в солому спиной. Лицо Гуан Фэна было сосредоточенным маской. Но в глазах, прищуренных от внимания, читалась глубокая, почти болезненная озабоченность.

Чтобы добраться до раны как следует, ему пришлось снять и без того единственный нижний слой одежды. Тонкая и поношенная ткань хань-и легко соскользнула с плеч Гуай Шао, обнажив торс до пояса. Гуан Фэн намеренно избегал смотреть куда-либо, кроме раны. Но боковым зрением он не мог не видеть ребра, выступившие под слишком бледной кожей, синяки и ссадины от падений и борьбы, следы своих пальцев на руке.

Гуай Шао молчал. Не потому что нечего было сказать. Потому что слова застряли где-то глубоко в горле. Он просто наблюдал. Наблюдал за сосредоточенным лицом Гуан Фэна в чи от своего лица. За осторожными движениями его сильных, но сейчас таких аккуратных пальцев. Наблюдал, как тот промокает края раны чистой, влажной тканью, смывая грязь и старую кровь. Как присыпает ее мелко истолченными сухими травами. Как берет свежий, относительно чистый лоскут.

Он видел, как мускулы на скулах Гуан Фэна напрягаются, когда тот туго, но не перетягивая, завязывает новый узел повязки. Этот молчаливый ритуал заботы, совершаемый тем, от кого он ждал только ударов и холода, был настолько странен, что юноша не знал, что и думать. Он чувствовал себя разобранным, обнаженным до самой души под этим внимательным, лишенным привычного осуждения взглядом. Единственным звуком было его собственное прерывистое дыхание да тихое шуршание ткани в руках Гуан Фэна.

«Он... Он жалеет меня? Или...»

Последний узел был затянут. Гуан Фэн отдернул руки от раны. Он не знал, что сказать. «Готово»? Звучало бы пошло. «Как себя чувствуешь»? Глупо, когда ответ очевиден по бледности лица и дрожи в руках. Тишина снова нависла между ними. Гуан Фэн оставался на корточках. Его спина начинала ныть от неудобной позы, но он не решался встать. Не решался нарушить эту хрупкую нить, протянутую через боль и перевязочную ткань. Он лишь механически вытер руки о свои штаны, глядя куда-то в солому у ног Гуай Шао, чувствуя жар собственных ушей и глухой стук сердца, слишком громкий в этой внезапной тишине.

И в этом моменте Гуан Фэн вдруг вспомнил — некстати, совершенно неуместно — как два года назад до всего этого кошмара, он точно так же стоял на коленях перед Гуай Шао. Только тогда тот сидел не на грязной соломе в заброшенной хижине, а на ступенях тренировочного павильона, и не от боли бледнел, а от злости после проигранного поединка. И Гуан Фэн, тогда ещё просто напарник, а не командир, так же молча перевязывал ему рассечённую руку. И Гуай Шао тогда, не глядя на него, процедил сквозь зубы: «Если расскажешь кому-то, что я упал, — убью».

Гуан Фэн вспомнил это. И едва сдержал улыбку. Это было в другой жизни. С другими людьми. Не сейчас. Тогда под его пальцами были крепкие мышцы тренированного бойца, горячая кожа, разгорячённая боем, и пульс — сильный, ровный, уверенный. Сейчас — хрупкие кости, липкий холодный пот и пульс, бьющийся где-то у самого горла, как у загнанного зайца.

«Что ты с ним сделал, Гуан Фэн?»

Гуай Шао смотрел на макушку склонившегося перед ним юноши. В его щенячьих глазах, помимо боли и стыда, замелькала крошечная искорка вопроса, обращенного не вовне, а внутрь этой тишины. К тому, кто только что прикоснулся к его ране с такой неожиданной осторожностью.

Гуан Фэн все еще не поднимал головы. Нужно было что-то делать. Одеть его. Отвернуться. Заговорить. Его рука, будто помимо воли, потянулась к лежавшему на соломе хань-и. Ткань была тонкой и прохладной. Он медленно, все с той же осторожной неловкостью, начал натягивать рукав на безвольно опущенную руку Гуай Шао. Пришлось слегка приподнять его локоть. И тело снова напряглось, но не сопротивлялось, лишь тихий вдох вырвался из сжатых губ. Заправляя полу за пояс, пальцы Гуан Фэна краем коснулись теплой кожи живота, и он резко отдернул руку. Он откашлялся, прикрыв глаза.

— Вода, — выдавил он наконец, хрипло, глядя куда-то поверх плеча Гуай Шао. Он схватил свою тыкву-горлянку, обнаружил, что она почти пуста после перевязки. — Найду... Сейчас.

Он поднялся. Спина болела после долгого сидения на корточках. Ему нужно было на воздух. Отдышаться. От этой немыслимой близости, от ответственности, от этого взгляда, который видел слишком много. Он шагнул к двери, но на пороге замер, не оборачиваясь. Потом услышал то, чего никак не ожидал. Гуай Шао чихнул. Из-за этого плечи Гуан Фэна едва заметно дернулись. Юноша не обернулся.

«Если он сдохнет от простуды после всего, что я сделал, чтобы вытащить его...»

Мысль оборвалась. Никакого «после». Просто — если он сдохнет.

— Не... не двигайся. Я скоро приду.

Он выскользнул наружу, в прохладный утренний воздух, оставив Гуай Шао одного в доме. Он уткнулся в носом в плащ — просто потому что не было сил держать голову прямо. И тихо, почти беззвучно, пробормотал в тёмную ткань:

— Три года мечтал, чтобы он прикоснулся ко мне. Дурак. Надо было уточнять, при каких обстоятельствах.

Холодный воздух ударил в лицо. Гуан Фэн выдохнул и только сейчас понял, что всё это время дышал через раз. Прислонился спиной к гнилой стене хижины и закрыл глаза. Тыква-горлянка в руке была пуста. Ему нужна вода. Не нужно думать о том, как под его пальцами вздрагивала кожа. Не нужно думать о том, что этот запах — травы, кровь и что-то ещё, едва уловимое, — теперь въелся в его собственные руки. Не нужно думать о том, что он только что своими руками перевязал рану, которую сам же спровоцировал, и чувствовал при этом не удовлетворение от выполненного долга, а...

«Остановись. Вода. Тебе нужна вода.»

Тёмные воды сходятся, дракон с тигром в роковой встрече. (暗潮聚，龙虎劫。)

Мрачные своды пещеры у подножья хребта Нэчжэ, будто разоренное родовое кладбище, поглощали скудный свет факелов. Люди, которые находились там, так давно не видели света и не ели свежих овощей с фруктами, что у части уже развилась цинга. Они были как черви. Только черви могли выползать на поверхность, а они нет.

— Господин Ци, кажется, мы наткнулись на след нечести!

Ци Суйхэ сидел на грубо отесанном камне. Его лицо не дрогнуло. Лишь бровь едва заметно взметнулась вверх и так же беззвучно упала.

— След нечести? Земля полна демонов. И рису некуда упасть.

Он разжал пальцы, державшие свиток, и на мгновение прижал ладонь к губам. Десны кровоточили уже две недели. Он никому не говорил. Командир, у которого шатаются зубы, не внушает доверия. Адепт, к счастью, ничего не заметил.

— Господин, прошу простить за дерзость. Этот слуга выразился неумело. Был замечен их глава. Тот, кто направляет свору демонов повсюду. — Адепт склонился ниже.

— ..!

— Мы смогли его выследить по едва заметному следу ци, которую он оставил за собой. Вчера наши люди видели, как тот направляет руку. И с десяток демонов обрушились на поселение уцелевших каким-то чудом крестьян. Всех убили.

В голосе адепта зазвенела горечь и ярость, картина резни вставала за этими словами: хлипкие дома, растерзанные тела под кровавым рассветом, торжествующие тени.

— Если господин позволит, мы могли бы воспользоваться этим случаем, чтобы нанести удар!

Ци Суйхэ сначала долго обдумывал сказанное, затем медленно поднялся.

— Хорошо. Созови всех в Центральный зал на военный совет. Пришло время выступить.

Центральный Зал, высеченный в сердце горы, был огромен и мрачен. Когда-то величественный, ныне он напоминал тухлый подвал. Собравшиеся мастера боевых искусств и старейшины уцелевших родов стояли молчаливыми, изможденными тенями. Год отчаяния и крови выгравировал новые морщины на их лицах, потушил огонь в глазах, оставив лишь угли ненависти и упрямой воли.

— Уважаемые мастера, прошёл долгий год.

Ци Суйхэ стоял в центре. Мужчина осмотрел присутствующих и зашагал по залу. На запястье, под рукавом, скользнул браслет. Он был простой, деревянный, с облупившейся резьбой, слишком маленький для взрослого мужчины. Он носил его уже год, не снимая, с тех пор, как пропал Ци Лань.

— Мы сражались из последних сил. И вот наконец корень всего зла найден.

Он сделал паузу, позволив словам осесть в сердцах присутствующих.

— Нужно собрать все уцелевшие кланы, чтобы одновременно атаковать это чудовище. И наконец прекратить это кровопролитие. Демонов без лидера убить проще.

Тишина после его слов была густой, как осадок от риса. Каждый в зале чувствовал, как хрупкий мост через пропасть вот-вот рухнет под их ногами, унося либо в бездну, либо к кровавому рассвету. Пыльный луч света, пробившийся сквозь щель где-то высоко в своде, упал на его плечо и выхватил родовую вышивку на одежде.

Тишина в зале длилась дольше, чем следовало. Затем старейшина клана Линь медленно поднял голову.

— Собрать все кланы? — Он кашлянул и покачал головой. — Глава Ци, те, кто ещё жив, разбросаны по ущельям, как перепуганные звери. А те, кто не прячется, уже стали пищей для демонов. Я не думаю...

Старейшина Линь не закончил фразу. Он просто развёл старыми, с набухшими суставами, руками, и уронил их вдоль тела.

Ци Суйхэ ждал этих слов. И всё же они ударили под рёбра. Потому что он сам думал об этом. Каждую ночь. Когда смотрел на спящих людей — бледных, с чёрными дёснами, с дрожащими руками, которые ещё вчера держали меч. «Ты ведёшь их умирать», — говорил ему внутренний голос. «Ты ведёшь их умирать не ради победы. Потому что не можешь просто сидеть и ждать».

Ци Суйхэ не отвел взгляда. Его пальцы слегка сжали край стола, оставляя на пыльном дереве едва заметные борозды.

— Тогда мы вытащим их из ущелий. Каждого, кто ещё может держать меч. Каждого, у кого хватит духу плюнуть в лицо тьме перед смертью.

Тень пробежала по лицам старейшин. Они переглядывались, будто взвешивая, стоит ли эта искра того, чтобы раздуть её в пламя. Внезапно из толпы шагнула женщина в потрёпанных доспехах. Её лицо пересекал свежий шрам.

Старейшина Линь скользнул взглядом по её лицу и на долю мгновения увидел другое лицо — гладкое, смеющееся, с ямочками на щеках. Такой она была на последнем празднике урожая чуть больше года назад. Он моргнул — и видение исчезло.

— Клан Цао готов. — Она ударила кулаком в грудь. — Мы уже потеряли всё. Но если есть шанс разорвать глотку тому, кто стоит за этим...

— Храбрые слова. — Голос раздался из дальнего угла, и все обернулись. Это был юноша лет двадцати, не больше. Его лицо было серым от многомесячного сидения под землёй, но глаза горели злостью. — Моя сестра тоже была храброй. И брат. И мать. Все храбрые. Все мертвы. Что изменится на этот раз?

Госпожа Цао повернулась к нему — медленно, как разворачивается клинок:

— На этот раз мы не будем ждать, пока они придут к нам. Мы придём к ним. И тогда...

Она не договорила. Не нужно было. Один за другим другие начали поднимать головы. Кто-то кивал, кто-то бормотал клятвы, кто-то просто сжимал оружие. Даже старейшина Линь, после долгой паузы, вздохнул и провёл рукой по лицу, словно стирая с него печать поражения.

— Хорошо. — Произнёс он наконец. — Но если это ловушка?

Ци Суйхэ повернулся к адепту, стоявшему у входа.

— Где он сейчас?

— В долине. След прерывался там. Дальше шли поселения.

Ци Суйхэ медленно закрыл глаза, словно прислушиваясь к шепоту ветра, к дрожи земли под ногами, к пульсации ци, пронизывающей мир. И на мгновение — всего на мгновение — ему показалось, что он слышит ещё голос.

«Возвращайся».

Он открыл глаза и продолжил:

— Он не ждёт нас. Он ждёт жертв, но не воинов.

Ци Суйхэ повернулся к собравшимся. Его черные одежды, казалось, впитали весь скудный свет зала, оставляя вокруг лишь сгущающиеся тени.

— Если это ловушка, тем лучше. Он уверен, что мы разобщены, что мы сломлены. Он не знает, что отчаяние — это последнее оружие тех, кому нечего терять.

Он сделал шаг вперёд.

— Мы ударим с двух сторон. Клан Цао и те, кто ещё может сражаться, пойдут через ущелье Чёрного Ветра. Остальные — со мной, через пещеры Молчаливых Духов.

Старейшина Линь нахмурился.

— Пещеры? Но там...

— Да.

Ци Суйхэ не стал уточнять. Все и так знали. Пещеры Молчаливых Духов не зря носили такое имя. Там исчезали даже тени.

Госпожа из клана Цао резко выдохнула, но кивнула.

— Мы отвлечём их. А вы...

— Мы отрежем ему путь к отступлению.

Ци Суйхэ взглянул на собравшихся.

— Готовьтесь. Мы выступаем до первых лучей солнца. Путь предстоит долгий.

Госпожа Цао задержалась у выхода. Поравнявшись с Ци Суйхэ, она не посмотрела на него — только бросила вполголоса:

— Ты хоть спал в этом месяце?

— А ты?

Она издала звук, отдалённо похожий на смешок. И вышла. На столе, где только что лежали свитки и карты, остался маленький узелок из грубой ткани. Кто-то из ополченцев оставил его — может, как подношение духам пещеры, может, просто забыл. Внутри была горсть сырого риса и крошечный, вырезанный из щепки амулет на верёвочке. Такие вешали на шею младенцам, чтобы отогнать злых духов. Младенцев в пещере не было уже полгода.

Небесные войска были так же не многочисленны, как и людские. Однако каждый воин излучал ауру неукротимой силы и преданности. Все они пришли на зов Владыки Мо Ши. Как река, впадающая в океан, они без промедления явились. Их фигуры, закованные в сияющие доспехи, отражали свет звезд. Они выстроились перед троном, синхронно поклонившись. Их поклон был подобен единому порыву ветра, склоняющего вершины священных деревьев — глубокий, исполненный безграничного почтения перед величием, восседающим на непоколебимом троне из белого нефрита и лунного света.

— Владыка.

На троне восседал Владыка Мо Ши. Его облик был окутан легкой, но непроницаемой дымкой власти. Глаза скользили по войскам, заставляя даже самых стойких ощутить ледяное дуновение. Лицо его, совершенное и бесстрастное, словно выточенное из горного хрусталя, не выражало ничего, кроме бездонного спокойствия вечности.

— Я рад, что вы пришли сегодня сюда. Мир смертных переживает тяжёлые времена.

Он произнес это так, будто говорил о трещинах на хрупком сосуде, которому грозила неминуемая гибель. Мо Ши сделал паузу — на долю удара сердца длиннее, чем требовалось. Никто из стоящих перед троном не посмел бы заметить это вслух. Но И Вэнь, единственная, кто смотрела не на трон, а на того, кто на нём сидит, увидела: пальцы Владыки чуть сжали подлокотник. Всего на миг. Словно он проверял, на месте ли ещё мир за пределами этого зала.

— И нам, как хранителям мира и покоя, надлежит вмешаться в весь этот беспредел.

Аура Владыки сгустилась. Из неё, будто из тени проступили еще четыре фигуры, расположенных полукругом. Один из них заговорил первым. Его голос был грубым и неторопливым.

— Вмешательство. Слово, которое легко слетает с языка, но тяжело ложится на чаши весов. Каждая трещина на сосуде смертных — это след их собственного выбора. Мы — хранители покоя, а не садовники, выпалывающие сорняки.

С противоположной стороны раздался звук, похожий на звон хрустальных струн. Фигура, от которой исходило мерцание, склонила голову.

— Выбор, о котором ты говоришь, часто делается в темноте, которую они не выбирали. Болезнь расползается глубже, чем просто дурные решения. Я чувствую ее холодное дыхание. Это не сорняк. Это яд. — Медленно произнёс Бай Хэшэнь.

Третий, чьи очертания пульсировали теплым, янтарным светом, подобным спелому плоду, сделал мягкий, но весомый жест.

— Яд или нет, но рука, протянутая для исцеления, не должна быть закована в железо. Наше вмешательство должно быть... точечным. Устранение корня, а не выжигание поля. Иначе мы станем еще одним бедствием для них.

— Точечным? — Голос четвертого был резким. Его форма напоминала застывшую молнию, собранную в человеческое подобие. — Когда лес охвачен пламенем, ты не ищешь одну искру. Ты останавливаешь огонь. Ищи корень? Он уже дал побеги. Их нужно вырвать. Все.

Первая, единственная богиня среди них, до этого момента пребывавшая в молчании, наконец заговорила. Голос И Вэнь был тихим, как шелест листьев, но он заполнил собой все паузы между словами, придав им новый смысл.

— Вы все смотрите на следствие, а не на источник. Пламя, яд, трещины... Это симптомы. Владыка прав. Нужно искать корень. Но вопрос не в том, как вмешаться. Вопрос — почему этот корень пустил ростки именно сейчас? Что изменилось в балансе? Что ослабело или, наоборот, усилилось?

Ее слова повисли в воздухе, заставив ненадолго замолчать даже самого резкого из собравшихся. Холодные глаза Мо Ши скользнули по ней, и в них на мгновение мелькнуло нечто, похожее на одобрение.

— Разумный вопрос. Это не просто всплеск хаоса смертных. За этим стоит... смещение. Нарушение изначальных договоренностей.

Генерал Сюань Уши проворчал:

— Договоренности... Они существуют, пока есть сила их охранять. Если кто-то из нас решил их пересмотреть за спинами, используя мир смертных как поле битвы...

Сюэ Лунван чуть заметно поморщился — так, что заметил бы только тот, кто знал его не первую тысячу лет.

— Ты говоришь так, словно мы никогда не выжигали поля дочерна. И словно это никогда не оборачивалось против нас.

Сюань Уши не повернул головы, но тени в углах зала дрогнули.

— Мы потеряли Восточный предел не из-за того пожара. Мы потеряли его потому, что кто-то колебался.

— Обвинения без доказательств — это тот же яд, — мягко, но твердо парировал Сюэ Лунван.

— Тогда давайте найдем доказательства, — отчеканил Генерал Сюань. — Мои оставшиеся Небесные Войска могут начать с самых темных щелей мира.

Мо Ши наблюдал за дискуссией, его бесстрастное лицо было непроницаемой маской. Наконец, он поднял руку, и спор мгновенно смолк.

— Вы все будете действовать. Но не как пять сил, а как пять пальцев одной руки. — Его взгляд обвел каждого. — Земля определит точки напряжения. Молния обеспечит скорость и силу ответа. Жизнь проследит за связями и последствиями. Знание исследует истоки и законы. А интуиция... — Он на секунду задержал взгляд на богине И, — будет вести вас сквозь туман чужих замыслов. Найдите корень. Определите, кто осмелился раскачивать основы.

Он откинулся на троне, и дымка вокруг него сгустилась, знаменуя конец совета.

— Идите. Пусть мир смертных увидит в вашем приходе не гнев небес, но их суд.

— Да, Владыка Мо Ши!

Когда последний воин покинул зал и эхо шагов растворилось в нефритовых переходах, Мо Ши остался один. Он сидел неподвижно, и только теперь, когда никто не видел, позволил себе прикрыть глаза — на миг, на кратчайший миг, который для смертного длился бы один вдох.

Затем сунул руку в складки одежды — туда, где у смертных бьётся сердце, — и извлёк маленький, стёртый почти до гладкости камешек. Такие лежат на берегу любой реки в мире людей. Он носил его с собой с тех пор, как пали небеса.

Он посмотрел на камешек и убрал обратно.

Где-то далеко, на востоке, в мире смертных занимался рассвет. Первый или последний — этого пока не знал никто, даже он.

Этот Принц ненавидит тебя, Этот Принц умоляет тебя, Этот Принц ждет тебя. (本宫恨你，本宫求你，本宫等你。）

Ночь опустилась на дворец Пустоши, как тяжелое, черное покрывало, подбитое пухом из тишины. Коридоры, днем полные шепота и шагов, теперь лежали пустыми, лишь редкие фонари отбрасывали дрожащие лужицы света. Он лежал, глядя в потолок, и считал трещины. Насчитал сорок три. На сорок четвёртой сбился — сердце пропустило удар, потом ударило дважды подряд, как будто хотело вырваться из грудной клетки и уползти в темноту. Отвар целителя остыл. Синь Хуа сел, спустил ноги на ледяной пол и понял: если он пробудет в этой комнате ещё минуту, то задохнётся.

Стены покоев давили, воздух казался спертым, хотя окна были открыты в сад. Ему нужно было двигаться. Бежать. Он сам не знал, куда именно. Синь Хуа вышел в коридор. Его босые ступни бесшумно ступали по ледяному камню. Юноша не чувствовал холода. Медленно, шаг за шагом, он брел, ведомый не разумом, а каким-то животным инстинктом, зовом, бьющимся в самой глубине грудной клетки.

Постепенно шаг его ускорялся. Тихая, крадущаяся поступь сменилась быстрой, почти летящей походкой. Темное ханьфу тащились за его фигурой с лёгким шорохом. Он не знал, куда идет, но ноги несли его сами, прочь от покоев, прочь от тронного зала, прочь от камеры с кровавыми стенами. Все выше и выше, по узким лестницам, предназначенным для слуг, через заброшенные галереи, пока он не оказался перед низкой, обитой железом дверью.

Он толкнул ее.

В лицо ударил ветер — колючий, ледяной, несущий колючие иглы снега. Синь Хуа вышел на открытый балкон, расположенный на самом верху одной из старых, полузаброшенных башен дворца. Это место называли «балконом Забытой Луны». Никто не помнил, почему. Говорили, что когда-то здесь любила сидеть одна из наложниц Князя Пустоши, тоскуя о родине, где царила вечная зима.

Теперь это место было его — его и призраков.

Перед ним, насколько хватало глаз, простиралась Пустошь, укутанная в вуаль вечной метели. Снег шел всегда. Крупные, тяжелые хлопья падали с черного, беззвездного неба, гонимые завывающим ветром. Они не были похожи на нежные снежинки из детских сказок. Это были острые ледяные лезвия, безжалостно секущие камень, песок и плоть. Вечная зима, в которой не было места ни теплу, ни надежде.

Синь Хуа подошел к самому краю перил и остановился. Ветер немедленно вцепился в его каштановые волосы, распуская их по плечам, затем хлестнул по лицу подолом ханьфу. Он не шевелился. Его глаза смотрели в ревущую белизну, но видели совсем иное.

— Ненавидь!

Голос ярости все еще бился внутри, но теперь он звучал жалко, как почти сдохшая рыба. Синь Хуа сжал перила так, что побелели костяшки. Он пытался. Он так отчаянно пытался удержать эту ненависть. Она была его щитом, его мечом, его единственной опорой в мире, который рухнул в один миг.

— Он убил Ци Ланя. Он предал тебя. Он монстр. Чудовище! Он...!

Да. Все так. Все правильно. Именно эту мантру он повторял себе месяц за месяцем. Эта мантра позволяла ему вставать по утрам, носить маску спокойствия, отдавать приказы.

Но теперь перед его внутренним взором снова встало лицо Эшэ Лина. Не то, искаженное гримасой ярости, которое он так старательно рисовал в своей памяти. А другое. Настоящее. То, что он видел в видении в камере пыток. Измученное, бледное, с потрескавшимися губами. И глаза. Эти невозможные, полные всепоглощающей скорби глаза.

«Я не хотел... для тебя...»

Пронеслось вновь в голове.

— Ложь! — прошептал Синь Хуа в ветер, но его голос сорвался, не прозвучав убедительно даже для него самого. Его со всей силы ударило порывом ветра. — Это все ложь! Ты должен ненавидеть! Ты должен!

Но ненависть утекала, как вода сквозь пальцы. Она таяла под лучами безжалостного солнца правды. И из-под этого льда, из самой сердцевины его существа, поднималось то, что он так долго и упорно хоронил. То, что причиняло боль в тысячу раз более сильную, чем любая ненависть.

Любовь прорвалась не огнем, а слезами. Первая слеза скатилась по щеке, обжигая лицо от глаза до подбородка. За ней скользнула вторая и третья. А потом его тело содрогнулось. И из груди вырвался сдавленный звук. Он упал на колени прямо на заснеженный камень балкона, вцепившись пальцами в собственные волосы. Слезы хлынули потоком, который он был не в силах остановить. Они смешивались со снегом, падающим на его лицо, и замерзали на щеках ледяными дорожками.

Обрывки мыслей, каркас его разбитого мира, закружились в голове, складываясь в горькую, бессвязную молитву.

«В небо ветер взмыть помог цветам.

Там среди звезд сияет вновь луна...

В вихре облаков спрячется она.

В вихре чувств совсем одна...»

Вся его боль, вся его ярость, вся его любовь — все это было единым вихрем, в центре которого стоял Эшэ Лин. Всегда только он. С первой их встречи, когда Синь Хуа был еще шестнадцатилетним ребенком, а Эшэ Лин — опасным, но таким надежным старшим братом.

— А-Лин, давай всё вернем все, как было...Я... Я...

Исходная точка — день, когда они были просто братьями. Не наследником и «вторым принцем», не женихом и предателем, а просто Синь Хуа и Эшэ Лином. Разве не этого он хотел больше всего? Вернуться туда, где не было лжи, политики и приказов отца? А возможность просто убежать от всего мира. И остаться вдвоём навсегда.

Он горько усмехнулся:

— Как теперь сказать тебе... прости...

Это слово, сорвавшееся с губ, было адресовано не только Эшэ Лину. Он просил прощения у Ци Ланя, чью смерть он, возможно, использовал как предлог для своей слепой ненависти. У Юн Синьяна, которого он только что приказал выпороть. У самого себя — того чистого юноши, которого он предал, надев маску бездушного наследника.

— Я... я не могу теперь без тебя, даже после всего. Но в моей душе нет света. Совсем нет. — Он стиснул зубы, закрыв глаза ладонью. — Мне так нужен твой свет.

Он вспомнил, как однажды Эшэ сказал ему: «Если ты потеряешься в Пустоши, не бойся. Ищи мой след. Я всегда оставлю его для тебя». Теперь мир рухнул. Его личный мир разлетелся на осколки. Но даже среди этих осколков он будет искать его. Он не мог иначе.

Синь Хуа замер. Ему показалось — на один безумный миг, — что там, внизу, на бескрайнем снежном поле, темнеет цепочка следов. Уходящая прочь от дворца. Он моргнул — и видение исчезло.

— Даже после того, как ты сбежал, среди тысяч я продолжаю видеть лишь тебя. «Упади звездой, ты в сердце мне надолго.»

Он не помнил, в какой книге прочëл эти строчки, но почему-то именно они сейчас бились в его сердце.

— Ты уже упал, — прошептал он, прижимая ладонь к груди, где бешено колотилось сердце. — Ты прожег меня насквозь. И я не могу... не могу вырвать тебя оттуда. Как бы ни старался.

Он засмеялся сквозь слезы. Это был страшный, истерический смех, полный горечи и облегчения одновременно. Он больше не мог лгать себе. Маска окончательно разбилась. Ослепляющая ненависть ушла, и на ее месте осталась только обнаженная, кровоточащая любовь. Любовь, которая делала его уязвимым, слабым, но в то же время — странным образом — живым.

— Кто под маской...?

Он сам был тем, кто носил маску месяцами. Но теперь горизонт, пусть и пугающий, открылся перед ним. Он увидел правду — или, по крайней мере, ее возможный контур, нарисованный словами Юн Синьяна.

Любовь ослепила его. Но это ослепление было иного рода. Оно не погружало во тьму, а, наоборот, заставляло видеть то, что он отказывался замечать раньше. И он сорвался. Сорвался с высоты своей ледяной крепости в бездну сомнений и чувств.

Он чувствовал себя возрожденным в пыли. Все его старые убеждения, его вера в отца, его роль — все обратилось в прах. И из этого праха, сквозь разорванную завесу долгой ночи заблуждений, пробивался новый, слабый, но упрямый росток.

Эшэ убил Ци Ланя. Потом чуть не убил его. И все же в этом ужасе, в этой ледяной пустыне, его сердце горело. Горело воспоминанием о тепле, которое ему когда-то подарили.

— Эшэ, я прощу тебя... только... только оставь всё, чтоб начать всё под новой луной...

Сколько еще лет этой боли и этого расследования ему предстоит? Сколько времени пройдет, прежде чем он сможет найти Эшэ Лина? Он не знал. Но он знал одно: он начнет сначала. Он оставит все — притворство, слепую веру, навязанную месть — и начнет свой собственный путь. Под той самой луной, что сияет где-то за плотной завесой снежных туч.

Его жизнь теперь будет хождением по огню. Каждый шаг — риск. Каждое слово — потенциальное предательство. Но его упрямое сердце забилось громче вопреки всему. Оно забилось не для мести, а для правды и любви.

— Не беги от меня. Пожалуйста. Позволь мне войти в твою реку....

Он протянул руку в пустоту, туда, где кружились снежные вихри. Конечно, там никого не было. Лишь ледяной ветер обжег его ладонь. Но в своем воображении, в своем сломленном, но возрождающемся сердце, он почувствовал ответное пожатие. Призрачное, почти неощутимое. Но его было достаточно, чтобы сделать следующий вдох.

Он снова издал этот смех, больше похожий на всхлип. Стены его новой реальности, выстроенные вокруг израненного сердца, скрипели и стонали под напором урагана. Но они стояли. Они выдержат. Отец сделал его пешкой. Герцоги, возможно, убили его невесту, чтобы подставить его брата. Его любовь стала причиной невыносимой боли. Но он примет это. Примет, как дар. Потому что только через эту боль он прозрел.

Он поднялся с колен. Медленно, опираясь на перила, он встал. Ноги дрожали, лицо опухло от слез, замерзшие пряди волос хлестали по щекам. Но в его глазах, все еще влажных, больше не было той леденящей пустоты. В них горел новый свет — холодный, как далекая звезда, но его собственный. Он не сдастся. Он пройдет через эту вечную зиму. И, возможно, однажды, где-то в конце его пути, его ждут не только снега, но и лесные краски.

Принц поднял голову и глубоко вдохнул:

— Феникс нам осветит тысячу ли...

Он пришел в эту заброшенную башню, ища выход своему горю. Но в этих разрушениях, в обломках своей души, он нашел нечто иное — тени любви. Той самой, что он похоронил. Теперь у его пути была цель. И эта цель была проста, как биение его сердца.

Тихий, мелодичный смех разрезал тишину ночи.

— Какие трогательные слова, Ваше Высочество. Поистине, даже камень бы прослезился.

Синь Хуа вздрогнул. Мгновение — и вся его уязвимость, все обнаженные чувства схлопнулись внутрь, спрятавшись за непроницаемой стеной. Он медленно обернулся. В дверном проеме, закутанная в темный плащ с капюшоном, стояла Вэй Инцзы. Ледяной ветер трепал край ее одежды, но она, казалось, вовсе не замечала холода. Ее глаза, блестящие в полумраке, смотрели на него с выражением, которое он не мог до конца разгадать. Там была насмешка? Любопытство? Или что-то иное, более темное?

Она сделала шаг вперед, ступая по заснеженному камню балкона, и капюшон упал с ее головы, открывая аккуратно уложенные волосы.

— Я не хотела подслушивать, — произнесла она, хотя ее тон ясно говорил об обратном. — Но слова... Они были так красивы. «Позволь мне войти в твою реку». Это же стихи, верно? Вы всегда были так поэтичны, когда дело касалось его.

Синь Хуа молчал. Каждый мускул в его теле напрягся, превращая его в статую изо льда и камня. Только пальцы, все еще сжимавшие перила, побелели еще сильнее. Вэй Инцзы подошла ближе, остановившись в двух шагах от него. Ее голос, когда она заговорила снова, утратил всю свою напускную легкость. Он стал ниже, жестче, в нем зазвенел металл.

— Вы говорите о прощении, о любви... о том, чтобы начать все сначала. Это очень возвышенно, Ваше Высочество. Но не кажется ли вам, что в своих грезах вы забыли кое-что важное?

Она сделала еще полшага. Ее глаза, не отрываясь, следили за его лицом, выискивая трещину в его броне.

— Ци Лань мертв.

Синь Хуа не шелохнулся.

— Он мертв, а на руках Эшэ Лина — его кровь. Вы помните это? Помните тот день? А ещё бледное лицо вашей невесты, ее застывший взгляд? И его саблю... Его саблю, с которой еще капала алая влага, когда он повернулся к вам.

Она говорила размеренно, почти ласково, но каждое слово было отравленной стрелой, нацеленной точно в сердце.

— Вы можете повторять себе все эти красивые слова. Можете плакать здесь, на краю мира, и просить луну о прощении. Но правда не изменится. Эшэ Лин — предатель и убийца. Он украл вашу невесту. Он разрушил вашу жизнь. И вы готовы все это забыть? Ради чего? Ради «новой луны»? Ради призрачного тепла, которого, возможно, никогда и не существовало? Не забывайте, кем он стал. Не забывайте, что он сделал. Он не заслуживает ваших слез. Он заслуживает лишь вашей ненависти и клинка, который вы ему должны.

Внутри Синь Хуа бушевал пожар. Каждое ее слово, такое точное, такое логичное, било по самым больным, самым свежим ранам. Она вонзала нож в его сомнения и проворачивала его, пытаясь снова разжечь то пламя ненависти, которое он только что с таким трудом погасил. Она хотела, чтобы он возненавидел снова. Она хотела, чтобы он остался слепым орудием мести, пешкой в игре, правил которой он не знал.

Гнев поднимался из самой глубины его существа. Но этот гнев был направлен не на Эшэ Лина. Он был направлен на нее. На ее сладкий, ядовитый голос. На ее дерзость. На ее попытку манипулировать им, наследным принцем, в его собственном дворце, в момент его величайшей уязвимости.

Он слушал ее молча. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он позволил ей договорить, позволил ее словам повиснуть в морозном воздухе. Тишина, наступившая после, была оглушительной.

Медленно, очень медленно, Синь Хуа выпрямился во весь рост. Он отпустил перила и повернулся к Вэй Инцзы всем корпусом. Все следы слез и боли исчезли с его лица, сменившись маской ледяного, императорского величия. В этот момент перед ней стоял не сломленный юноша, оплакивающий свою любовь. Перед ней стоял Наследный Принц Пустоши.

Он не сказал ни слова. Его движение было единственным, быстрым и неотвратимым, как бросок змеи. Раздался резкий, хлесткий звук пощечины, разрезавший вой ветра. Тяжелая ладонь принца обрушилась на щеку Вэй Инцзы с силой, которая была рождена не просто гневом, а осознанием собственной абсолютной власти.

Удар был такой силы, что девушка, не ожидавшая его, не устояла на ногах. Она рухнула на заснеженный каменный пол балкона. Ее темный плащ взметнулся и опал бесформенной кучей. На ее бледной щеке мгновенно начал проступать алый, горящий след. В ее расширенных глазах застыло потрясение. Она подняла руку к лицу, не в силах поверить в произошедшее.

Синь Хуа смотрел на нее сверху вниз. В его взгляде не было ни капли сожаления, только холодная, безграничная ярость, закованная в броню императорского достоинства. Когда он заговорил, его голос был тих.

— Ты забываешься, Вэй Инцзы. Забываешь, с кем говоришь и где находишься.

Он сделал паузу, давая своим словам проникнуть в самое ее нутро.

— Не смей указывать императорской семье. Не смей диктовать мне, кого ненавидеть, а кого прощать. Ты — лишь тень у подножия трона. Помни свое место.

Не удостоив ее больше ни единым взглядом, он развернулся. Его босые ступни бесшумно заскользили по камню, оставляя следы на тонком слое снега. Он прошел мимо распростертой на полу фигуры и скрылся в темном проеме двери.

Синь Хуа не помнил, как спустился с башни. Ноги сами несли его вниз по бесконечным лестницам, пока он не оказался в обитаемой части дворца. Его лицо не выражало ничего — ни гнева, ни боли, ни сожаления. Только холодную, безжизненную пустоту. Принц остановил первый же патруль стражи, попавшийся ему на пути. Трое воинов в темных доспехах замерли, вытянувшись по стойке смирно перед наследным принцем, который стоял перед ними босой, с распущенными волосами и в одном лишь тонком ханьфу.

— За мной, — произнес он. Голос его был тих и ровен. Ни единой лишней эмоции.

Стражники переглянулись, но не посмели ослушаться. Они последовали за ним, звеня оружием, обратно тем же путем — вверх, к заброшенной башне, к балкону Забытой Луны.

Когда они вошли, Вэй Инцзы все еще стояла там, потирая горящую щеку. Увидев принца в сопровождении стражи, она замерла. Ее глаза расширились, в них промелькнуло нечто похожее на удивление, но она быстро взяла себя в руки, выпрямив спину и вздернув подбородок.

Синь Хуа ничего не сказал. Он просто посмотрел на нее — долгим, тяжелым, безмолвным взглядом.

— Взять ее, — произнес он.

Двое стражников шагнули вперед и крепко схватили Вэй Инцзы за руки. Она дернулась, но вырываться не стала — слишком хорошо понимала, что это бесполезно. Только ее глаза, горящие смесью негодования и неверия, впились в лицо принца.

— Ведите ее за мной.

Он развернулся и пошел прочь. Стражники с пленницей последовали за ним.

Их процессия двигалась по коридорам дворца, и весть о происходящем разносилась быстрее ветра. Слуги жались к стенам, кланяясь до земли. Придворные выглядывали из-за дверей. Из-за углов, из тени колонн неслись приглушенные, взволнованные перешептывания.

— Это же госпожа Вэй...

— Правая рука самого Владыки...

— Что такого она сделала?

— Наследный принц сам ведет ее... В таком виде...

— Быть беде...

Вэй Инцзы шла с высоко поднятой головой, но ее шаг был скован, а лицо, несмотря на всю напускную гордость, было бледным. Она не понимала. Не понимала, как все обернулось так быстро. Только что она была той, кто направлял, кто вкладывал нужные слова в нужные уши, кто дергал за ниточки. А теперь ее тащили по коридорам, как преступницу.

Она не выдержала.

— Владыка будет крайне недоволен, когда узнает об этом, Ваше Высочество! Вы совершаете ошибку. Я служу вашему отцу верой и правдой многие годы. Я — его доверенное лицо. Вы не можете просто так...

Синь Хуа остановился. Мгновение — и весь мир вокруг, казалось, замер вместе с ним. Он медленно обернулся. Его лицо по-прежнему было маской, но в глубине его глаз вспыхнуло нечто темное, заставившее Вэй Инцзы осечься на полуслове.

Он шагнул к ней, приблизив свое лицо почти вплотную к ее лицу. Его голос был тих, почти ласков.

— А как же Владыка узнает об этом... — прошептал он, — если тебе будет нечем говорить и слушать?

Кровь отхлынула от лица Вэй Инцзы. Она открыла рот, но не смогла издать ни звука. Принц отвернулся и пошел дальше. Стражники, чьи лица тоже заметно побледнели, потащили пленницу следом.

Они спускались все ниже и ниже. Знакомые коридоры, знакомые повороты. Синь Хуа вел их туда, куда редко заходили даже слуги. Туда, откуда не доносились звуки. Туда, где воздух был тяжелым и спертым, а стены, казалось, все еще хранили отголоски чужой боли.

Он остановился перед той самой неприметной дверью и толкнул ее.

Камера пыток встретила их темнотой и холодом. Факелы на стенах горели тускло, едва разгоняя мрак. Посередине стояло деревянное сооружение для порки — та самая конструкция, на которой когда-то, израненный и сломленный, висел Эшэ Лин. Инструменты на стенах — кнуты, цепи, клещи — отбрасывали длинные, уродливые тени. Засохшая кровь на камнях пола потемнела от времени, но ее очертания все еще были видны.

Вэй Инцзы, увидев это место, наконец-то потеряла самообладание. Она начала вырываться, но стражники держали крепко.

Синь Хуа прошел в центр комнаты и повернулся. Он посмотрел на стражников, потом на пленницу. Его лицо не выражало ничего.

— Сто пятьдесят плетей, — произнес он ровным, лишенным интонаций голосом. — Приступайте.

— Ваше Высочество! — выкрикнула Вэй Инцзы, но ее уже тащили к деревянной раме. — Вы пожалеете! Вы...!

Он не слушал. Он стоял и смотрел. Стоял и слушал — ровно до тех пор, пока первый удар не опустился на спину девушки, и ее сдавленный голос не наполнил камеру. Лицо принца оставалось безучастным.

Сто пятьдесят раз воздух рассекал свист кнута. Сто пятьдесят раз эхо разносило по каменным стенам звук удара и сдавленный крик. Синь Хуа наблюдал за всем этим не отрываясь. Он впитывал каждое мгновение этого жестокого действа. И что-то странное шевелилось в его душе. Возможно, это было чувство справедливости. Возможно, доказательство того, что он больше не пешка.

Когда наказание было завершено, и стражники опустили окровавленный кнут, Вэй Инцзы уже не кричала. Она висела на раме, тяжело дыша, по ее спине расползались алые полосы. Синь Хуа развернулся и, не проронив ни слова, вышел из камеры. С тем же каменным, непроницаемым лицом он зашагал прочь от этого страшного места.

В коридоре около двери он неожиданно встретил своего отца. Князь Пустоши стоял, заложив руки за спину, окруженный парой безмолвных теней-охранников. Увидев сына — босого, в развевающемся ханьфу, с пятнами чужой крови на подоле — он не выказал ни удивления, ни гнева.

— Сын мой, — произнес Владыка. Голос его был спокоен. — Я слышал тревожные вести. Что происходит?

Синь Хуа остановился перед отцом. Он поднял голову и встретил его взгляд прямо и открыто. Его голос был таким же ровным и безжизненным, как прежде.

— Эта женщина пренебрегла своими обязанностями. Она должна была следить за мной по вашему приказу, но не уследила. По ее вине я едва не погиб, — он сделал короткую паузу. — Теперь она получает наказание.

Взгляд Князя Пустоши скользнул по лицу сына. Что-то промелькнуло в его глазах — не раздражение, не гнев, а скорее одобрение, приправленное тенью удовлетворения. Тонкая, едва заметная улыбка тронула его губы. Он медленно перевел взгляд на дверной проем, за которым все еще слышались приглушенные стоны.

— Понятно, — произнес он наконец. Затем снова посмотрел на сына. — Это правильное решение. Наказание за небрежение долгом должно быть неотвратимым. Ты поступил так, как и подобает наследному принцу.

Он сделал жест рукой, отпуская свою свиту, и повернулся к Синь Хуа.

— Ты выглядишь утомленным. Позволь мне проводить тебя до твоих покоев.

Синь Хуа коротко кивнул. Дойдя до дверей покоев принца, Князь Пустоши остановился.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра у нас много дел. И не беспокойся о Вэй Инцзы. Я пришлю тебе новую стражу, пока Гуан Фэн и Гуай Шао отсутствуют.

Синь Хуа склонил голову в легком поклоне и скрылся за дверью. И только когда тяжелые створки закрылись, отделив его от отца и от всего мира, он позволил себе выдохнуть. Он прижался спиной к двери и закрыл глаза. Где-то далеко, на балконе Забытой Луны, ветер заметал следы его босых ног. К утру их не останется. Никто не узнает, что он там был. Все его слова забрал беспокойный ветер. И Принц отчаянно надеялся, что их он донесёт до такой же израненной души.

Солнечный котёнок. (日光幼猫。)

Этой ночью он не смог уснуть. Ходил туда-сюда по комнате. Потом наконец остановился.

«Их нет так долго. Всё не может так продолжаться.»

Синь Хуа замер у окна в сумраке покоев. Остановился, потому что левая ступня вдруг напомнила о себе тупой болью в кости. Ночью он не заметил, как обморозил ноги. Заметил только сейчас, когда не смог наступить на пятку.

Густая тишина, как неочищенное масло, впитывала в себя каждый звук, оставляя лишь мерный стук капель. Долгий, дрожащий выдох вырвался из груди, унося горечь прошедшего года. Ветер шевелил каштановые пряди волос, но не мог развеять тягость. Он поднял бледное от нехватки солнца лицо и вдохнул полной грудью. Затем несколько раз кашлянул. Всё таки он успел простудиться на том балконе.

Прошел год. Целый год, за который даже самая тупая сталь ненависти должна была заостриться о точильный камень времени. Но в его душе теперь не бушевал ураган мщения, не рвался наружу огонь ярости. Лишь бездонное, молчаливое озеро терпения плескалось у него внутри. Горло сжалось. Донесся лишь горячий беззвучий выдох. Взгляд, уставленный в пустоту за окном, помутнел.

— Не спас... Не смог...

Вдруг всплыло воспоминание. Искры, взлетавшие к небу, словно огненные мотыльки, и смех Эшэ Лина. Он дурачился в пустыне, когда Гуай Шао и Гуан Фэн не видели. И как тогда уголки его, Синь Хуа, губ сами, против воли, изгибались в улыбке. Тепло тех мгновений, тепло понимания без слов, прожигало теперь ледяную броню настоящего, оставляя на душе болезненные, зияющие ожоги. Болезненная усмешка тронула его губы.

— Найти. Надо найти.

Не для пустых оправданий и не для суетных объяснений. Чтобы увидеть своими глазами. Узнать своим сердцем. Вернуть утраченную ноту в мелодию их судеб или смириться с вечной дисгармонией. Чтобы рука, протянутая в пустоту, нащупала наконец опору — или навсегда убедилась в пропасти.

Думая теперь о лице того, кого искал, Синь Хуа не ощущал жгучего жала несправедливости или леденящего дыхания ненависти. В груди его разливалось странное, теплое чувство, словно он оберегал хрупкий росток воспоминания от суровых вихрей реальности. Даже самые острые, самые болезненные зарубки на древе их прошлого теряли свою ядовитость, смягченные этим нежданным состраданием.

И словно в ответ на это безмолвное решение — тонкий, упрямый луч восходящего солнца, золотой, как расплавленная пилюля бессмертия, пробил толщу свинцовых туч. Он упал на его щеку, озарив бледное, усталое лицо, и заставил мириады пылинок закружиться в священном танце. Синь Хуа моргнул, ослепленный этим нисхождением света. Крохотный островок тепла вливал в его жилы новую силу, пробуждая долго спавшее под грудой пепла желание двигаться вперед. Он медленно разжал кулак, в котором незаметно для себя сконцентрировалась вся его воля, и повернулся лицом к свету, как цветок подсолнуха, взыскующий своего небесного покровителя.

Мысли о правоте или предательстве отступили. Его разум наконец пребывал в покое.

Свиток его разума, испещренный сложными иероглифами сомнений и долга, медленно свернулся, уступив место чистому, готовому к письму пергаменту решимости. Он знал: отцу о своем выборе не расскажешь. Родительская воля тяжела, а запрет покинуть дом висел в воздухе незримыми, но несокрушимыми цепями Сюаньтянь.

Он молча отвернулся от этой давящей грозовой тучи и опустился на колени. Пальцы скользнули по пыльной поверхности, словно змеи, ищущие лазейку в каменной темнице, и нашли в углублении под ложем сверток. Свёрток с Теневым клинком, на удивление, до сих пор был у него. Ткань была грубой и холодной. Она пахла пылью и чем-то, от чего у Синь Хуа свело живот, а горло перехватило раньше, чем он понял — почему.

Сердце Синь Хуа рванулось вперед, ударившись о ребра. Это был шанс. Шанс уйти и начать всё сначала. Но тут же его накрыла волна сомнения. Но где он будет его искать? Эшэ Лин... Человек-призрак, исчезающий в дымке рассвета, человек, которого можно найти только, если он сам захочет быть найденным. От этой мысли резко перехватило дыхание, горло сжалось так, что не продохнуть.

— Спокойно.

Сначала нужно было собрать всё необходимое с собой, невзначай сказать слугам принести побольше разной еды под предлогом тщательного выбора. А потом... Потом раствориться в сумерках, бежать. Бежать, оставив позади каменные стены отчего дома. И надеяться, что отец найдёт его позже, чем он Эшэ Лина.

Вдруг в мозгу больно кольнуло:

— А вдруг он мертв? Или захочет убить меня?

Синь Хуа заторопился, движения стали ещё более резкими и порывистыми. Он лихорадочно собрал все нужные вещи — немного одежды, деньги, скудные пожитки — в небольшой узел. Затем, стараясь, чтобы голос не дрогнул, приказал дежурившей у дверей страже принести побольше разной еды, объясняя это внезапным капризом или желанием устроить маленький пир в одиночестве.

Время шло слишком медленно. Почему они так долго сегодня готовили? Шорохи за дверью, шаги слуг — каждый звук заставлял его внутренне вздрагивать и оборачиваться. Он расковырял ранку на руке, а потом стоял, пытаясь остановить ртом текущую кровь.

Каждая потерянная секунда могла стать роковой. Образ отца, его лица, непроницаемого, как личина божества-покровителя, вставал перед ним, отбрасывая тень, в которой тонули все надежды. Что, если он заподозрит? Что, если придет сейчас? Что если Вэй Инцы проболтается? Достаточно ли хорошо ее выпороли, чтобы та молчала.

— А вдруг его прямо сейчас убивают?!

Принц закрыл глаза, пытаясь отогнать страшные картины, но они назойливо лезли в сознание. Эшэ Лин, бледный и бездыханный, в грязи переулка. Его упрямый взгляд, навеки погасший. Его тело, брошенное где-то в безвестности...

Он снова коснулся ранки на руке — той самой, которую расковырял в ожидании. Она всё не заживала. Каждые несколько часов он сдирал корочку, просто чтобы чем-то занять руки. Просто чтобы чувствовать хоть что-то, кроме этого липкого, всепоглощающего ожидания.

Синь Хуа резко вдохнул, чувствуя, как холодный пот выступил на спине под одеждой. Нет. Он не мог позволить этому случиться. Или... или хотя бы узнать правду. Эта неизвестность грызла его изнутри, не давая сосредоточиться. Наконец прозвучал долгожданный стук в дверь. Синь Хуа вздрогнул всем телом.

— Войдите!

Дверь скрипнула, и в комнату вошли двое слуг, неся огромные подносы, ломящиеся от яств. Ароматы жареного мяса, пряных соусов, свежего риса и сладостей мгновенно наполнили затхлый воздух, создавая оглушительный контраст с его внутренней бурей. Он видел, как их взгляды скользнули по его лицу, по скромному узлу с вещами, лежавшему у ног кровати — заметили ли они что-то? Подозревают? Его ладони стали влажными.

— Молодой господин, еда, как вы приказали, — один из слуг почтительно склонил голову, ставя поднос на стол.

Его глаза были опущены, но Синь Хуа почувствовал на себе тяжесть этого молчаливого внимания. Пылинки, поднятые движением, танцевали в косом луче света, проникшем сквозь щель в ставне, как золотая пыль над бездной.

— Хорошо. Оставьте. И... и я не хочу, чтобы меня беспокоили. Никто. Понятно? Передайте страже.

Слуги обменялись быстрыми, ничего не значащими взглядами.

— Как прикажете, молодой господин, — ответил тот же слуга. Они поклонились и поспешно ушли, оставив его одного в комнате, внезапно показавшейся огромной и пугающе тихой.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Сердце Синь Хуа бешено заколотилось. Он снова потёр ранку большим пальцем. Кожа вокруг покраснела и воспалилась. «Перестань», — приказал он себе. Рука не послушалась. Продолжала теребить край болячки, как будто эта маленькая боль могла заглушить большую.

«Сейчас.»

Он окинул взглядом подносы — горы еды, бесполезной роскоши, ставшей его ширмой. Схватив свой узел и почти не глядя, он стал сгребать в мешок из плотной ткани самые сытные, долгохранящиеся припасы: лепешки, вяленое мясо, рис в маленьком мешочке. Руки дрожали, пальцы путались. Мысль об отце, о его гневе, который обрушится, как оползень, когда он обнаружит исчезновение, заставляла кровь кипеть от гнева. Но сильнее был другой страх — страх никогда не узнать, что случилось с Эшэ. Страх вечно грызущего «если бы».

— А что, если он не захочет слушать? Что, если захочет убить? Нет. Не захочет. Это был не он. Гуай Шао сказал, что это не он. Точно не он.

Он замер.

Что стоила его жизнь? Вес мешка в руке? Золото, что он оставлял? Заложник собственного положения. Камни стен, титул, ожидания отца — все это сдавило грудь, знакомой тяжестью. Смерть... Он её не боялся. Больше нет. Страх перед ней растворился за этот год молчаливого ожидания, сменившись усталой готовностью. Если таков его путь, он примет его. Бегство больше не было вариантом. Не от клинка Эшэ, не от гнева отца. Он не хотел больше бежать от него. Бежать от самого себя.

Всплыло мимолетное видение: суета дворца, интриги, погоня за милостью императора, за призрачным одобрением отца. Вся жизнь — суета и погоня за ветром. Горькая усмешка тронула его губы. В этом мире довольно страданий и боли. Он видел ее в глазах Гуан Фэна и Гуай Шао перед ее уходом, в спине согбенного слуги, в застывшей маске отцовского лица. Что раньше казалось игрой, то давно не игра. Люди могут добро причинять по неволе. И творить только кромешное зло, всем искренне желая добра. Отец... запрещая ему искать, думая о благе сына и рода. Эшэ... исчез, чтобы уберечь или просто сбежал, не выдержав? Или наоборот? Печали никого, увы, не красят. Его собственное отражение в пыльном зеркале было бледное и изможденное

Он рванул мешок на плечо. Боль ударила в лопатку. Свет вдруг стал тусклым, но всё же. Тот упрямый луч, что коснулся его щеки, казался теперь призрачным пятнышком на полу. Исход их сражения не ясен. Мысль стучала в такт его бешено колотящемуся сердцу. Не ясен, как путь во тьме. Люди насильно себя загоняют в пределы. Куда логичнее было бы сузить выбор от тысячи до одного. Между злом и добром, между чёрным и белым, слишком много всего. Он всегда был «благородным сыном», Эшэ — «бродягой», «опасностью». Но где эта граница? В том тепле у костра? В том, что он не уберег? Слишком много оттенков, полутонов и невысказанного.

О мотивах нередко по внешности судят. И об этом всем сердца жалеют потом. Он видел его на свадьбе и... не помог. Могут демоны быть человечней, чем люди, и наоборот...

— Только кто ему поверит? Пожалуй, никто.

Образ Эшэ Лина возник перед ним — не призрачный убийца, а тот, кто корчил лица у костра. Демон, чья человечность была спрятана за маской насмешки и опасности. Демон, в которого, возможно, никто, кроме малого количества людей, не верил.

Можно долго идти, но не сделать и шага. Тот, кто медлил, объявится вдруг впереди. Год ожидания впустую. Или это был необходимый путь к этой самой готовности? Всё, что виделось в этом человеке злом, вдруг оказалось благом. А добро отца мерзкой жижей. И тут же его прошибла другая страшная мысль: а что, если его поиски, его желание узнать, принесут Эшэ лишь новую беду? Или ему самому?

— Тогда... Тогда мы умрём вместе.

Он шагнул к окну, отодвигая тяжелую ставню. Утро встретило его сырым, приятным дыханием земли.

Люди среди идеалов и мер ненадёжных упускают суть самых обычных вещей. Если зло от добра отличить невозможно. Значит их не бывает на свете вообще. Эшэ Лин не демон и не человек. Существо из теней и внезапного смеха. Тот, кого ненавидит весь мир. И тот, за которого готов умереть самый невезучий человек этого мира.

— Захочешь ли ты убить своё отражение...?

Когда смотришь в зеркало достаточно долго, перестаёшь различать, где ты, а где отражение. Кто из них двоих — свет, а кто — тень? Кто спасал, а кто нуждался в спасении?

Синь Хуа вспомнил костёр в пустыне. Вспомнил, как Эшэ Лин, не глядя на него, подвинулся, освобождая место рядом. Совсем чуть-чуть — но подвинулся. И этого «чуть-чуть» хватило, чтобы сердце Синь Хуа пропустило удар.

Глубокий, ровный вдох наполнил грудь утренним воздухом.

— Эшэ... Так нелегко во мраке ночи помнить о погожих днях. Тени прошлых заблуждений пляшут на седых камнях. Но я обещаю, что правда вспыхнет там, где места нет для лжи.

Дрожь в руках утихла. Страх перед вопросами «что если» не исчез, но отступил, уступив место холодной, кристальной ясности. Он взглянул вниз, на темную ленту сада. Время утекало, как песок. Отец. Стража. Цепи ожидания. Они больше не имели власти.

Синь Хуа перекинул мешок удобнее, ощутив вес своего выбора.

— Пора...

Привкус поражения каждому знаком. Боль, как отражение в зеркале кривом. Мнится людям вечностью, разрушая всю жизнь. Счастье переменчиво, как весенний бриз. Пусть сменилась белая чёрной полосой... Но не всё потеряно. И он будет бороться за это до конца. И от дурного поступка в глазах его отца его удержит только не страх.

У самого порога он замер. Обернулся. Взгляд скользнул по разорённому столу, по нетронутым блюдам, по пыльному прямоугольнику на полу — там, где ещё недавно лежал свёрток. Всё было чужим. Или это он стал чужим — всему?

За этот год стены впитали его молчание, его шаги из угла в угол, его дыхание в бессонные ночи. Они были немыми свидетелями его медленного умирания. И вот теперь, кажется, провожали его с тем же безучастным безмолвием. Дальше он помнил только, как вынул клинок и зажмурил глаза.

Теневой клинок перенёс Синь Хуа, куда тот пожелал. Вернее — куда пожелало его сердце, потому что разум по-прежнему не знал дороги. Когда юноша вышел из тонкой полоски, разрезающей пространство он очутился в какой-то деревушке, утопавшей в пламени осени. Повсюду росли красные клёны. Их листья, словно капли застывшей крови или увядающие багровые бабочки, тихо дрожали на ветру.

Солнце здесь, на удивление, светило мягко и тепло, как растопленный мед, льющийся сквозь ажурную листву. А воздух казался свежим, пропитанным сладковатой горечью опадающей листвы и сырой землей. Трава под ногами чуть заметно шуршала, цепляясь за его сапоги своими холодными, влажными язычками. Он шёл медленно. Его тонкая и бледная тень стелилась за ним по земле, растворяясь в багряных сумерках кленовой рощи. Его бледное лицо, лишенное румянца, как фарфоровая маска, ярко контрастировало с буйством огненных красок окружающей природы, казалось призраком, заблудившимся среди живых красок.

Синь Хуа замер. Его бледное, лунное лицо застыло в немом вопле благоговения. Он поднял голову, подставив лучам солнца горло. После леденящего душу мрака подземелий и скрипучего, вымораживающего до костей холода чертогов, это солнце было не просто светом. Оно было почти пыткой. Пыткой такой сладостной, что он готов был истечь кровью из-под век и испустить дух прямо здесь, под его ласковым, безжалостным взглядом.

«Я думал, что здесь война... Все во дворце о ней только и говорили. Почему же здесь так хорошо...?»

Тепло обволакивало его, как влажный, шёлк, прилипая к коже, которая год знала лишь колючий иней. Оно струилось по его конечностям томной, тяжёлой волной. Синь Хуа чувствовал, как с каждым ударом сердца внутри него что-то тает. Лёд, копившийся в костях, в жилах, в самых потаенных чертогах мозга, теперь плавился, превращаясь в горячие, стыдливые ручейки. Ему казалось, будто тысячи невидимых пальцев касаются его одновременно — нежно и властно, разминая окостеневшие мускулы, вливаясь под кожу, наполняя его до краёв густым, золотым нектаром.

Он чувствовал, как это жгучие железо добирается до самого даньтяня, до его духа, где так долго тлела лишь горстка пепла. И теперь там, в этом святилище, вспыхивало пламя. Оно было маленькое, но яростное. Тепло разливалось изнутри, встречаясь с тем, что лилось снаружи. В этом сиянии было что-то постыдное и блаженное одновременно, словно его насиловал сам свет.

В этой истоме, в этом тихом безумии, его израненная, уставшая от вечного сопротивления душа вдруг обмякла. Она больше не была скалой, противостоящей ветру. Она стала тем самым опавшим лепестком, что, измотанный долгим падением, наконец-то ложится на плодородную, тёплую землю, чтобы стать её частью. Чтобы быть поглощённым. И в этом поглощении — обрести, наконец, покой.

— Надо обойти все дома.

Красота этого места была невыносимой. Она причиняла боль — ту самую, которую чувствуешь, когда видишь что-то слишком чистое, слишком правильное, слишком не предназначенное для твоих осквернённых глаз. Синь Хуа вспомнил, как в детстве украдкой смотрел на цветущую сливу в саду — и думал, что никогда, никогда не сможет стать частью этой гармонии.

И всё же он шёл. Шёл, потому что где-то там, за этой красотой, за этими клёнами и этим солнцем, был человек, который тоже не вписывался. Которого мир отверг. Которого Синь Хуа почему-то не мог выбросить из сердца — сколько ни пытался.

Юноша осмотрел найденные им дома, заглядывая в каждый. Но не находил в них совершенно никого. Окна были темны и пусты. На фоне лишь пели птицы, да шелестел ветер.

— Клинок не мог ошибиться... значит где-то рядом.

Горечь разочарования, терпкая как неспелая хурма, подступила к горлу. Он прошёл чуть глубже в лес, где стволы деревьев смыкались теснее, а свет солнца пробивался редкими золотыми лучами, но и там никого не нашёл. Только корни, переплетенные как змеи, да замшелые камни.

— Неужели этот меч меня привёл не туда? — прошептал он, вздыхая.

Вдруг откуда-то издалека раздался очень глухой звук, будто кто-то настойчиво, с тупой упертостью, бил в дверь кулаком, обернутым в ткань. Синь Хуа пошёл на источник звука. Его шаги стали чуть увереннее, но путь оказался не из лёгких. Много деревьев, чьи ветви цеплялись за его одежду, травы, стелющиеся по земле холодными волнами, кустарников с колючками. Они будто не хотели, чтобы он дошёл до цели, оплетая тропинку живой, сопротивляющейся стеной. В какой-то момент на его пути он встретил котёнка. Он был совсем маленький, крошечный комочек жизни среди осеннего увядания. Он беззаботно игрался с высокой травинкой, ловя солнечных зайчиков.

— Что ты здесь делаешь, малыш?

Синь Хуа наклонился. Тень его фигуры легла на котенка, как прохладное облачко. Он хотел его уже погладить, но тот испугался, выгнул спинку дугой и зашипел на него, крошечные зубки белели в полутьме подлеска.

— Хэй, не бойся. Я тебя не обижу.

Голос его смягчился.

Котёнок был совсем крохой. Его шерстка сияла ярко-пшеничным цветом, словно жидкое золото, выплеснувшееся на траву. На него смотрела пара огромных, зелёных глаз.

— Хочешь со мной поиграть? — Предложение прозвучало почти робко, с легкой ноткой надежды в этой пустоте.

Синь Хуа сел на землю, холод земли сразу пробрался сквозь ткань. Юноша отломил длинную и гибкую травинку. И стал ей водить туда-сюда, рисуя в воздухе невидимые узоры. Котёнок сначала боялся, жался к корню дерева. Его зеленые глаза следили за движением с настороженностью дикого зверька, но потом любопытство пересилило.

Он вышел из своего укрытия, начал аккуратно, с грацией маленького хищника, бить лапкой по травинке. Через несколько минут он осмелел ещё сильней, его движения стали резвее, задорнее. Потом он вообще подошёл ласкаться и тереться о ногу Синь Хуа. Послышалось мягкое мурчание.

— Какой ты милый. — Ладонь Синь Хуа нежно коснулась мягкой, теплой шерстки. И на миг печаль в его глазах отступила, уступив место тихой нежности. — Ты не видел здесь человека? Я ищу вот такого высокого в золотых одеждах. — Он сделал широкий жест рукой, изображая рост.

Котенок звонко мяукнул и чихнул.

— Хэ-хэ. Конечно, ты не скажешь. Ты же котёнок. — Легкая улыбка тронула его бледные губы. — Пойдёшь со мной его искать?

Котёнок, будто отвечая «да», снова звонко мяукнул. И, вильнув хвостом, как маленьким золотым знаменем, устремился вперёд по едва заметной дорожке, петляя между деревьями с удивительной уверенностью. Синь Хуа последовал за этим живым золотым комочком. Его сердце забилось чуть быстрее, смутная надежда теплилась внутри. Через некоторое время они дошли до одиноко стоящего дома, затерянного на опушке. Дом выглядел покинутым, окна были темны, а звуки стука уже прекратились, уступив место все той же гнетущей, настороженной тишине.

Воздух здесь был пропитанный дурманящим ароматом перезрелых, подгнивающих плодов, падавших с дикой яблони, что раскинула свои корявые ветви у самого края участка. Её плоды, красно-бурые и мягкие, лежали в траве, как капли запекшейся крови, приманивая ос сладким, пьянящим соком. Солнечный свет, пробиваясь сквозь ажурную листву клёнов, терял свою ярость и дробился на тысячи золотистых лучиков, которые ложились на землю живыми, трепещущими пятнами.

— Может, мне показалось?

Подумал Синь Хуа, и тень разочарования снова легла на его лицо. Котёнок, не раздумывая, юрко запрыгнул на подоконник, исчезнув в темном прямоугольнике окна, как капля солнца, утонувшая в чернилах.

— Подожди! Нельзя заходить в чужой дом!

Синь Хуа сделал шаг вперед. Его рука инстинктивно потянулась, чтобы остановить беглеца, но было поздно. Она ухватила только кончик хвоста. И то он быстро выскользнул из его ладони.

— Хэ-хэ. Какой ты негодник. — В его голосе звучали и досада, и тревога, и капелька невольного восхищения наглостью малыша.

Синь Хуа подошёл к старой, потемневшей от времени двери, на которой к тому же было пару трещен. Затем остановился, ощущая холодное дыхание заброшенности, исходящее от порога. И тихо постучал.

— Простите, здесь кто-то живёт?

Ответа не было. Только эхо его собственных слов отозвалось где-то внутри. Он постучал еще, и ещё, настойчивее, но никто не ответил. Зато изнутри, из черной глубины дома, донесся внезапный шум — резкий, как падение чего-то тяжелого, и сразу же — тихий, испуганный писк.

— Выходи! Не прячься там!

Голос Синь Хуа окреп. Он замялся, стоя на пороге чужого жилища. Нужно было что-то делать. Вдруг он что-то сломает у хозяев... или там кто-то нуждается в помощи? Тревога за котенка кольнула сердце. Он поджал губы и нахмурился.

— Быстро заберу и выйду. Никто и не заметит.

Принц глубоко вдохнул и толкнул дверь. Старые петли издали протяжный, мучительный стон и открылись. Вопреки внешней обветшалости, внутри царил неожиданный уют. Солнечные лучи, словно золотистые шнуры, пронизывали пыльный воздух сквозь высокие узкие окна, освещая парящие в нем мириады пылинок. Они ложились теплыми прямоугольниками на широкие, темные половицы, отполированные временем до мягкого блеска, и на мебель, покрытую толстым, бархатистым слоем пыли.

Комната была просторной и несомненно, уютной. У стены стоял массивный деревянный стол, рядом крепкие стулья. На каменной печи лежали какие-то припасы. В углу виднелась плетеная корзина. Полки, пустовавшие или хранящие несколько потрескавшихся глиняных горшков, тянулись вдоль стен. Воздух был густым, пропитанным запахом древесины и трав. Но сквозь эту запустение проступали очертания былого тепла.

— Ми-ми-ми? Где ты? — Голос Синь Хуа, приглушенный тишиной, прозвучал неестественно громко. Его взгляд метнулся по углам, выхватывая из полумрака знакомый золотистый отблеск.

Котенок сидел посреди комнаты, прямо в луже солнечного света, превратившей его шерстку в жидкое сияние. Рядом с ним валялись осколки разбитой фарфоровой чашки. Видимо, это был источник того самого шума и писка. Малыш, казалось, совсем не испугался, а лишь с любопытством тыкал лапкой в ближайший осколок. Его зеленые глаза были широко распахнуты.

— Ай-я, негодник! Вот что ты натворил! — Синь Хуа поспешил к нему, сердце сжалось от внезапной тревоги. Он осторожно отодвинул котенка ладонью от опасных осколков. — Порезаться можешь, глупыш. Разве можно так?

Котенок жалобно мяукнул, словно оправдываясь, и потёрся теплой мордочкой о его пальцы. Вибрация крошечного мурлыканья, такого живого и нелепого в этой мертвой тишине, немного смягчила досаду Синь Хуа.

— Ладно, ладно, — вздохнул он, и тень улыбки снова мелькнула на его бледных губах. Он провел рукой по теплой спинке, ощущая под пальцами биение маленького сердца. — Но баловаться с посудой нельзя. Хозяева... если они вернутся... расстроятся. — Его голос затих, слова повисли в пыльном воздухе, звуча неубедительно даже для него самого.

Он осторожно прижал котенка к груди, где тот сразу устроился в складках одежды. Мурлыканье усилилось. Малыш тыкался влажным носиком в его шею, словно ища защиты.

— Пора уходить отсюда, — прошептал Синь Хуа, ощущая, как холод начинает пробираться под кожу, несмотря на теплое солнце и живой комочек у сердца. Он оглядел комнату в последний раз. Его взгляд упал на осколки чашки, белеющие на темном полу. — И это... надо убрать. Хотя бы из приличия.

Синь Хуа осторожно посадил котенка на пол, тот тут же уцепился за его штанину. Юноша покачал головой.

— Что за негодник?

Он собрал крупные осколки руками, стараясь не порезаться. Мелкие черепки он аккуратно сгреб ладонью. И, кажется, все таки один успел его кольнуть. Не найдя ничего подходящего, он завернул опасные останки в носовой платок и сунул сверток в сумку.

— Вот и все, — выпрямился он, чувствуя странную тяжесть в кармане и на душе. Пошли, малыш.

Он повернулся к выходу, к двери, за которой бушевали краски осеннего леса. Котёнок увязался за ним, но на полпути к двери вдруг замер. Уши его встали торчком, хвост напрягся. Синь Хуа нахмурился:

— Ты чего?

И тут Принц услышал какой-то звук.

Узел из полыни и орхидеи. (艾兰结。）

Дверь подалась с тихим, протяжным звуком. И в проёме, залитом солнцем, встала тень.

Сначала Синь Хуа увидел только силуэт — высокий, неестественно тонкий, с плечами, укутанными в тёмный, выцветший плащ. Край плаща колыхался, подхваченный сквозняком. А потом незнакомец шагнул внутрь, и свет упал на его лицо.

Синь Хуа застыл на пороге комнаты, ещё сжимая в руке край носового платка с осколками чужой чашки. Его пальцы разжались. Узелок упал на пол с глухим, окончательным стуком. Черепки внутри хрустнули, часть из них рассыпалась в мелкую пыль. Звук этот был единственным, что нарушило звенящую тишину.

Эшэ Лин стоял в дверях — живой, настоящий, сотканный не из воспоминаний и ночных кошмаров, а из плоти и крови. Он стоял и смотрел. Его зелёные глаза, те самые, что преследовали Синь Хуа в каждой бессонной ночи, в каждом рассвете, когда он, срываясь с постели, выглядывал в окно с ненавистью, — эти глаза сейчас были широко распахнуты. В них застыло что-то, чего Синь Хуа никогда раньше не видел. Это был чистый, обнажённый ужас пополам с благоговением.

Юноша замер на пороге, одной рукой всё ещё придерживая дверной косяк. Он не верил. Синь Хуа видел это по тому, как дёрнулся его кадык, как побелели его губы. Эшэ смотрел на него так, будто перед ним был мираж, что вот-вот растает в лучах заходящего солнца. Будто одно неверное движение, один громкий звук — и всё исчезнет.

И тогда что-то внутри Синь Хуа надломилось. Он дышал часто или не дышал вовсе. Он так и не понял.

— Ты...

Одно слово. Всего одно — и внутри всё взорвалось.

Сердце ударило в рёбра с такой силой, что потемнело в глазах. Год он хоронил его. Год просыпался с этим именем на губах и засыпал с ним же, ввинчивая ненависть в подушку до скрипа зубов. Год учился дышать заново, сращивая переломанные кости души голыми руками.

И вот он стоит живой.

«Ты жив...»

Синь Хуа смотрел на его кадык, дёрнувшийся в глотке, и чёрные мысли неожиданно пронзили его череп:

«Не пришёл. Оставил меня подыхать в этой тишине, и я подыхал — слышишь? — каждый день, каждый проклятый день я умирал по капле, а ты... Ты даже не представляешь, сколько раз я представлял, как убиваю тебя.»

Он стоял и смотрел на Эшэ Лина — и не понимал, что делать с собственными руками.

Пальцы помнили. Помнили тяжесть чайника — того, старого, с отбитым носиком, — которым можно было бы запустить сейчас прямо в это бледное, неверящее лицо. Помнили, как сжимались в кулак бессонными ночами, когда он лежал в темноте и представлял, как медленно душит его, чтобы хрустнуло. Чтобы эти зелёные глаза расширились от ужаса, а потом погасли — навсегда, наконец-то, насовсем.

Он просыпался каждое утро — и первая мысль: «Я ненавижу тебя». Каждую ночь засыпал — и последняя мысль: «Где ты». Он выжег в себе всё живое, вытравил, выскоблил до кости, а теперь этот человек стоит на пороге, живой, дышит, и от него пахнет полынью и дорожной пылью.

Он представил — и его замутило. Представил мёртвое лицо, застывшее навечно. Представил, как будет сидеть над телом и выть, царапая ногтями пол. Потому что одно дело — ненавидеть призрака, и совсем другое — убить живого. Пальцы задрожали. Он смотрел на человека в дверях. Ненависть и любовь душила его. Обе они сцепились в его горле, не давая дышать.

Потом он увидел, как дрожит его кадык. Как побелели губы. И вспомнил вдруг не пустыню, не расставание, а совсем другое — как этот же кадык дёргался от смеха, когда они...

«Нет! О чём ты вообще думаешь?! Ты искал его не для этого. Ты...»

Эшэ Лин не помнил, как шёл сюда. Не помнил дороги, не помнил дней, не помнил, ел ли, пил ли, дышал ли. Был только этот порог, дверь и Синь Хуа.

«Опять. Опять этот сон. Сейчас он...»

Словно сорванный ветром лист, Принц бросился вперед, протянув руки, чтобы коснуться, обнять, наконец-то ухватиться за него. Но в тот миг, когда его пальцы уже готовы были сомкнуться на рукаве Эшэ Лина, тот резко вздрогнул. Глаза, только что застывшие в немом изумлении, дико расширились, наполнившись паникой, слишком глубокой и старой, чтобы ее можно было осознать.

Он рванулся назад, пятясь по сырой земле, спотыкаясь о разбросанные глиняные осколки. Дыхание его превратилось в хриплые, короткие всхлипы, грудь вздымалась под плащом с такой силой, будто он бежал много ли, а не просто отшатнулся на шаг. Весь его вид кричал об одном желании — бежать, скрыться, раствориться в осеннем воздухе, потому что явление этого человека из прошлого было чудом слишком страшным, чтобы в него поверить.

— Постой... — успел выдохнуть Синь Хуа.

Эшэ сделал порывистое движение в темноту леса за домом. Но ноги, изменившие ему, запутались в мокром подоле плаща. Этого мгновения нерешительности хватило. Синь Хуа нагнал его в два прыжка и впился в него сзади, обхватив так крепко, будто хотел вдавить в себя, слиться воедино, сковать стальными обручями рук, чтобы больше никогда не отпустить. Его ладони сомкнулись на груди юноши, чувствуя под тонкой тканью бешеный, хаотичный стук сердца. Пальцы впились в ткань плаща, дрожа, передавая всю тоску, весь леденящий ужас новой потери, всю внезапно нахлынувшую, сокрушительную и теперь отчаянную радость.

«Нет, я его люблю. Не ненавижу. Это не мои мысли! »

Эшэ Лин замер, ошеломленный. Его попытка бежать вырвала из легких весь воздух. Теперь он стоял, тяжело и шумно дыша. Мир сузился до этого железного обхвата сзади, до тепла, которое жгло сквозь одежду, до прерывистого шепота и горячих слез, капавших ему на воротник. Он не мог вымолвить ни слова.

— Не убегай. Прошу! Хочешь — убей, но не бросай меня снова!

— Я никогда не желал тебе смерти! — проорал Второй Принц. И тут же его согнуло пополам.

Прошла вечность, наполненная лишь их дыханием. Паралич медленно отступал, уступая место мелкой, неконтролируемой, пронизывающей все тело, дрожи. С диким, почти физическим усилием Эшэ Лин подавил остатки паники, заставив ледяные волны отступить от сердца. Он не разворачивался, но его руки — сначала неуверенно, будто движимые собственной волей, — поднялись и накрыли сжатые на его груди кисти Синь Хуа. Пальцы юноши дрожали, когда они скользнули по костяшкам, по тонкой коже запястий, чувствуя живую, горячую плоть, пульс, бьющийся в такт его собственному хаосу.

— Пойдём в дом... — тихо, почти неразборчиво прошептал Синь Хуа в складку плаща у его плеча. — Пожалуйста.

— Эй Чжи... я...

Имя сорвалось с губ Эшэ Лина хрипло. Но в нём было все: бездонное облегчение, тлеющий упрек за страх, и бескрайнее, немое «ты здесь». Он повернулся с трудом к нему лицом. Его пальцы впились в спину Синь Хуа, ощущая под тонкой тканью дрожь. Глаза Второго Принца, широко распахнутые, были влажными и красными.

Котенок на пороге дома замер, склонив мордочку. Его зеленые глаза-озерца с любопытством наблюдали за двумя слившимися тенями.

Из глаз Эшэ Лина медленно покатились слезы. Они струились тяжелыми каплями по запыленным скулам, оставляя блестящие тропинки, словно следы дождя на сухой земле. Он не верил. Не верил до самого последнего мига, до того самого мгновения, когда его собственные пальцы, дрожащие и неуверенные, смогли наконец прикоснуться к плечу Синь Хуа. Ощутить под тонкой тканью реальность тепла и жизни, а не призрака, сотканного из его безумных надежд.

Синь Хуа отстранился чуть. Его собственные глаза были затянуты влажной пеленой, но он улыбался:

— Ты похудел. У тебя тени под глазами. Ты не спал?

Его пальцы впились в рукава Эшэ Лина.

Юноша опустил глаза и едва слышно прошептал:

— Разве... Мой вид тебя не отпугивает?

Синь Хуа покачал головой:

— Почему ты ушёл тогда? Тебя так долго не было...

— Я... не верю. Как это можешь быть ты...

Шепот Эшэ Лина был полон благоговейного ужаса и сокрушительного, почти непереносимого облегчения. Он поднял дрожащую руку, кончиками пальцев коснулся слезы на щеке Синь Хуа. И тот прикрыл глаза.

Котенок у их ног смотрел на плачущих людей своими огромными изумрудными глазами, тихонько мурлыча. Багряные клены шелестели осенней листвой.

— Ты искал... Меня?

Но не успел Эшэ Лин договорить, как за их спинами послышался резкий крик. Второй Принц мгновенно напрягся. Его пальцы впились в плечи Синь Хуа с такой силой, будто он уже видел, как кто-то снова забирает его у него.

— Пошли в дом.

— Хорошо.

Синь Хуа улыбнулся, положив руку на его плечо.

— Пошли.

Дверь захлопнулась за их спинами с глухим стуком, словно отрезав их и от прошлого, и от теней, что тянулись за ними по пятам. Эшэ Лин обернулся. Его глаза скользнули по лицу Синь Хуа, выискивая на нем следы ран, страданий, хоть что-то, что могло бы объяснить это невозможное возвращение. Но перед ним стоял он — целый, настоящий, живой. Юноша сглотнул ком в горле. И на миг ему показалось, что во рту поднялась желчь. Второй Принц снова потянулся к Синь Хуа, втянув в себя запах его волос. Это был до боли знакомый запах орхидеи. Из-за этого снова захотелось плакать.

Синь Хуа, не выдерживая этого напора, опустил глаза. Его взгляд упал на низкий столик у очага, где стояла простая глиняная чайная пара и деревянная коробочка с чаем. Движимый потребностью сделать что-то простое и правильное, он шагнул к очагу.

— Сначала — чай, — тихо сказал он, не глядя на Эшэ. — Я замёрз.

Он присел на корточки, подбросил в огонь щепочку. Его пальцы, привыкшие к нефритовым чашкам дворца, к удивлению, ловко управлялись с грубым глиняным гайванем. Он ополоснул посуду горячей водой из котла, отсыпал щепотку темных скрученных листьев, которые пахли дымом и сушеными персиками. Первую бледно-янтарную заварку он вылил на пол у порога. Вторую — уже густую, цвета темного меда — налил в пиалу и протянул дрожащими человеку.

Пока Синь Хуа сосредоточенно занимался чаем, мир сузился до треска огня, шипения воды и аромата, наполнявшего хижину. Не нужно было слов.

— Ты голодный? Хочешь, я что-нибудь тебе приготовлю?

Голос Синь Хуа прозвучал так легко, так естественно, словно между ними не пролегли месяцы разлуки, словно они просто встретились после долгого дня. Разум Эшэ, привыкший к боли, к вине, к бесконечному ожиданию расплаты, отказывался понимать эти простые слова. Он готов был к упрекам, к проклятиям, к слезам — но не к этому. Не к «ты голодный?».

«Его послал Князь Пустоши? Сам решил убить? Или...»

Юноша схватился за переносицу и указал в угол:

— Я... Кролик в сумке.

Синь Хуа быстро вытер ладонью мокрые от слез глаза. Его пальцы скользнули по плечам Эшэ, а затем он коротко и решительно кивнул, словно все в мире вдруг встало на своë место.

— Хорошо.

Он задвигался по кухне с такой уверенностью, будто прожил здесь всю жизнь, а не оказался впервые в этом доме. Его руки, привыкшие к изяществу дворцовых залов, теперь ловко орудовали ножом. Он промыл мясо в чистой воде с щепоткой соли. Аккуратно отложил печень — самую нежную часть. Кости не выбросил, а сложил в маленькую миску — на бульон завтра.

В горшке на дне очага уже шкварчало ложка утиного жира. Он бросил туда ломтики старого имбиря и два зубчика чеснока. Только когда аромат стал золотистым и сладким, он заложил кролика. Бросил щепотку усяньмяня. Через время пару красных сушеных перчиков, и ложку желтого вина для глубины вкуса.

Эшэ Лин сидел и думал, что он точно ударился головой. Он посмотрел на свою ладонь и сжал её перед собой, выдохнув.

— Когда ты...

— Научился? Пока жил во дворце. Мне нечем было заняться, поэтому попросил местного повара научить меня. Никто не был против. К тому же мне было недостаточно прошлых твоих уроков. Пришлось нагонять упущенное.

Голос Синь Хуа звучал легко, но в глубине его глаз таилась тень воспоминаний, от которых приятно щемило сердце. Когда всё было готово, Принц разложил кролика по двум тарелкам. Затем без всяких слов юноша принялся его поедать. Эшэ посмотрел на кролика, медленно взял палочки и положил один кусочек в рот. Он ел, и каждый кусочек обжигал его, не только специями, но и странным, почти болезненным ощущением. Он снова чувствовал вкус еды!

— Чем ты занимаешься? — невзначай спросил Синь Хуа.

— Я? Хм. В основном ловлю рыбу, дичь и строю дом. Большего мне не нужно... — Второй Принц выдохнул, хотев начать разговор про то, что случилось, но ему не дали. — Эй Чжи, я...

— Здесь очень красиво.

Синь Хуа улыбнулся. В этот момент через окно пробился луч закатного солнца, осыпав его лицо золотыми бликами. Никто не понял, как этот день так быстро подошел к концу.

— Я бы здесь жил. В разы лучше, чем во дворце. Если сможешь поймать утку, то я сделаю много вкусных блюд. И можно сделать сладости!

Юноша улыбнулся и засунул очередной кусок кролика в рот.

— Я хочу разобраться с тем, что происходит на земле, а потом отправиться в путешествие. Что думаешь?

Эшэ Лин молчал. Его атаковали сотни мыслей одновременно. Он был настолько обескуражен, что с него сыпалась стеклянная крошка. Это случилось всё на столько быстро и неожиданно, что он предпочёл бы продолжать жить один.

— Это сон. Хэ-хэ. Это не может быть правдой. Я сплю. Ты мне чудишься. Или я пьян? — Эшэ закрыл лицо руками и со всей силой сжал глаза.

Котенок в углу звонко мяукнул. Синь Хуа ахнул. И тут же в его сторону было кинуть несколько кусочков кролика. Он их поймал на лету. И тут же довольно начал умывать носик.

— Хэ-хэ. Это ты, негодник! Он привёл меня сюда. Я шёл за ним от леса. Видимо, знал, куда вести.

Голос Синь Хуа прозвучал тепло, с лёгкой ноткой удивления, будто он только сейчас осознал, что путь его сюда был не просто случайностью. Хотя, конечно, это была не случайность. Теневой клинок мог перемещать туда, куда пожелает сердце владельца. Но одно дело знать, а другое верить в это. Когда Принц сюда пришёл, он уже подумал, что эта железяка ошиблась. Но, к его счастью, клинок сработал, как надо.

Юноша наклонился, подхватил котенка на руки. Его пальцы утонули в мягкой, пшеничной шерстке. Котенок довольно замурлыкал, словно маленький хранитель этого дома, наконец-то выполнивший свою миссию. Эшэ Лин молчал, и улыбка Синь Хуа медленно начала таять. В его взгляде появилась трещина.

— Эшэ...

Он произнёс его имя шёпотом, но от этого слова в воздухе словно застыли капли дождя, готовые обрушиться в любую секунду.

— Не уходи снова. Прошу.

Голос его дрогнул, как лепесток персека. В этом коротком предложении было столько мольбы, что юноша почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Эшэ Лин тяжело сглотнул, пытаясь протолкнуть ком, застрявший в горле. И шагнул вперёд. Его движения были медленными, будто он шёл сквозь густой туман. Когда он оказался рядом, его дрожащие руки сами потянулись к Синь Хуа.

— Больше никогда...

Ночь медленно опускалась на землю, словно черное шёлковое покрывало, расшитое серебряными звездами. Красные клёны, озаренные последними лучами заката, пылали, как капли застывшей крови. Их листья, кружась в танце увядания, ложились у подножия деревьев, образуя алые озера, будто сама земля истекала рубиновыми слезами.

Синь Хуа вышел на улицу. Его тень вытянулась, сливаясь с наступающими сумерками. Он опустился на порог, ощущая под собой шероховатость старого дерева, и устремил взгляд вдаль.

Наступила полная тишина.

Давно забытое чувство мира и покоя окутало его душу. Здесь, в этом мгновении, не было ни тревог, ни сожалений, только тихое биение сердца, сливающееся с шепотом опадающих листьев.

Через несколько минут появился Эшэ. Его шаги были неслышными, словно тень, скользящая по земле. Он присел рядом, протягивая Синь Хуа пиалу с чаем. Пар поднимался клубами, обжигая лицо сладковатым ароматом трав.

— Возьми. Ночи здесь холодные. Можешь простыть.

Синь Хуа принял пиалу. Тепло тут же разлилось по его ладоням, согревая озябшие пальцы. Он сделал глоток. Сладковато-горький вкус разлился по языку. Чай будто вобрал в себя солнечное тепло горных склонов. Отставив пиалу в сторону, он потянулся к Эшэ. Его рука легла на плечо, а голова опустилась, будто цветок, склоняющийся под тяжестью росы. Их пальцы переплелись и наконец замерли.

— Хэ-хэ, я вспомнил, как ты ехал мимо болот, а потом свалился с лошади. Ты был весь в тине, а сверху сидела лягушка.

Эшэ невольно поджал губы.

— А я помню, как ты перепутал две нефритовые коробочки с лекарствами. И потом мы останавливались у каждого дерева!

— Это жестоко! — Синь Хуа толкнул его, но в его голосе не было обиды, только игривая искорка плясала на кончике языка.

— Ничего подобного!

— Хэ-хэ! Эшэ...

Имя, произнесенное этим тоном, заставило Второго Принца застыть. Он знал. Он чувствовал. В его груди опять всё сжалось. Синь Хуа долго молчал, прежде чем продолжить.

—... Ты сильней, чем думаешь. Я поклялся тебе защищать... тогда в пустыне...

Эшэ резко повернулся и уставился на его лицо. Он не помнил этого. Разве мог он такое забыть?

— Будь сильным, чтобы забыть всё прошлое и двигаться со мной по жизни в настоящем. Без сожаления... в сердце. — Его взгляд был устремлён на всплывающую луну.

Эшэ опустил глаза и нервно вздохнул. Дерево под ним теперь казалось каким-то неуютным.

— Я хочу собрать дров на ночь. Составишь мне компанию?

Синь Хуа кивнул, поднялся с порога. Они вместе направились к опушке леса, где сухие ветви лежали, погребенные под слоем опавших листьев. Воздух был напоен запахом прелой листвы и древесной смолы. Вдали, среди стволов, уже танцевали первые светлячки.

Когда они дошли до места, то услышали непонятный шум. Синь Хуа присмотрелся. Он уже хотел отодвинуть листву, но его опередили. Из-под куста выскочил котенок. Он игриво подпрыгнул и принялся гоняться за собственным хвостом. Его ярко-зеленые глаза сверкали в полумраке. Каждое движение было наполнено беззаботной грацией. Принц подумал, что он безусловно похож на Эшэ. Теперь, когда они были рядом, он видел маленькую копию этого большого человека.

— Смотри, — улыбнулся Синь Хуа, указывая на зверька. — Совсем как ты, когда пытаешься поймать свою тень.

Эшэ Лин фыркнул, но уголки его губ дрогнули. Он наклонился, подобрал с земли сухую ветку и бросил ее в сторону котенка. Тот мгновенно забыл про хвост, насторожил уши и рванул за новой добычей, неуклюже подпрыгивая на мягких лапках.

— Глупый, — пробормотал Второй Принц.

Они молча собирали хворост, изредка перебрасываясь словами. Котенок то и дело мелькал у них под ногами, то забираясь на груду веток, то внезапно замирая, будто зачарованный невидимой добычей. Однажды он так увлекся погоней за воображаемой мышью, что врезался в Синь Хуа, обвился вокруг его ноги и тут же отскочил, широко раскрыв глаза от собственной дерзости.

— Наглец, — рассмеялся Синь Хуа, почесывая его за ухом. Котенок тут же замурлыкал и принялся тереться о его ладонь.

Эшэ наблюдал за ними. А потом его лицо ненадолго потухло.

— Если бы все в жизни было так просто, — вдруг сказал он, глядя, как котенок кувыркается в листве.

Синь Хуа поднял голову, встретив его взгляд. Ветер шевельнул их волосы. На миг показалось, что между ними протянулась незримая нить.

Котенок, словно почувствовав настроение, подбежал к Эшэ и легонько ткнулся мордочкой в его сапог, оставив на пыльной коже мокрый след от носа. Юноша моргнул, затем медленно опустился на корточки и протянул руку. Котенок обнюхал его пальцы, а потом неожиданно лизнул, словно давая понять: «Ты тоже свой».

— Глупый, — прошептал он, гладя котенка по спине.

Синь Хуа наблюдал за ними. В его сердце, таком тяжелом еще несколько минут назад, стало легче. Ночь сгущалась. Звезды зажигались одна за другой. Где-то вдали, за лесом, закричала сова. Но здесь, у их ног, в круге света от будущего костра, было тихо и спокойно.

— Пойдем, — сказал он, подбирая последние ветки. — Пора греться. Хуаинь, ты тоже.

Котенок, словно поняв, прыгнул за ними. Его крошечные лапки шуршали по листьям, а хвост гордо торчал вверх. И в этот миг, под покровом опускающейся ночи, казалось, что даже самые тяжелые мысли могут подождать до утра.

— Хуаинь?

— Да, это его имя. Я нашёл его в цветах.

— Он очень милый.

Они дошли до дома. Теплый свет очага встретил их медовыми тенями на стенах. Котёнок — теперь уже Хуаинь — юркнул внутрь первым. Его пшеничная шкурка сливалась с соломенными циновками на полу.

Эшэ замер на пороге, вдруг осознав неловкость момента. Его пальцы сжали край плаща, когда он пробормотал, избегая взгляда Синь Хуа:

— Кровать... одна. Ты ложись. Я на полу.

Голос его звучал неестественно ровно, будто он заранее отгородился от возражений. Он уже наклонился, чтобы достать запасное одеяло, но Синь Хуа резко перехватил его запястье.

— Не смей даже помышлять о таком.

Синь Хуа шагнул ближе. Теперь их тени слились в одну длинную и узкую, как путь, который они прошли вместе.

— Ты же знаешь, что я не позволю.

Эшэ попытался отвести глаза, но Синь Хуа мягко прикоснулся к его подбородку, заставив встретиться взглядами. В его зрачках, таких тёплых, несмотря на ночь за стенами, отражались искры очага — и упрямство, знакомое ещё с пустыни.

— Или ты думаешь, — продолжил Синь Хуа, и в уголках его губ заплясала та самая искорка, что всегда предвещала шалость, — что я не догадался? Ты просто боишься, что я украду всё одеяло.

Хуаинь, словно поддерживая его, запрыгнул на кровать и улёгся ровно посередине, свернувшись в золотистый комок.

— ...Ты и правда украдёшь.

— Тогда делим, — Синь Хуа развязал пояс халата, будто вопрос решён, и бросил подушку в Эшэ. — Пополам.

Юноша застыл у края кровати, словно тень, застигнутая рассветом. Его пальцы впились в подушку до скрипа ниток. Взгляд метнулся к двери. Но бежать было некуда. И не от кого.

— Я... — голос сорвался, стал хриплым шепотом. Он отступил на шаг, спиной нащупав прохладную твердь стены. — Пол... сойдет.

Синь Хуа видел, как дрожали ресницы Эшэ, как напряглись мышцы челюсти. Он опустился на край ложа, устроившись рядом с мурлыкающим солнечным комком Хуаинем. Затем легко похлопал ладонью по соломе рядом с собой.

Эшэ Лин замер, как раненая птица перед теплом человеческих рук. Грудная клетка поднималась и опускалась с почти болезненной резкостью. Широко раскрытые глаза метались от Хуаиня, мурлыкающего на подушке, до Синь Хуа, сидящего на краю кровати с невозмутимым спокойствием, которое вдруг стало невыносимым.

«Пол... сойдет».

Он повторил про себя, пытаясь вбить это решение в дрожащее сознание. Но слова потеряли вес. Они рассыпались, как сухая глина, перед теплым светом очага, перед этим настойчивым, но не давящим ожиданием в глазах Синь Хуа, перед глупым, доверчивым мурлыканьем посреди простыни.

Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль была острой и ясной. Он сосредоточился на ней, пытаясь отогнать образы: как будет садиться, как тепло тела рядом просочится сквозь одежду, как тишина комнаты станет громогласной, наполненной каждым их вдохом и выдохом.

Хуаинь потянулся, зевнул, обнажив крошечные розовые десны, и перекатился на спину, подставив теплый животик свету очага. Это было так просто и так беззаботно. Но эта простота казалась Эшэ недостижимой роскошью, миражом в пустыне его существования.

Синь Хуа не двигался. Не торопил. Его похлопывание по кровати висело в воздухе не приглашением, а молчаливым вопросом: «Доверишься? Хотя бы на эту ночь?»

Второй Принц зажмурился. Перед глазами мелькнули картины: холод пустыни, рев ветра, одиночество. И потом этот недавний взгляд Синь Хуа в сумерках, когда он сказал: «Будь сильным, чтобы забыть всё прошлое и двигаться со мной по жизни в настоящем. Без сожаления... в сердце.»

Сила. Где она сейчас? Заперта в страхе?

Он сделал шаг. Не вперед, к кровати. Просто шаг, чтобы вырваться из плена стены. Шаг, который пошатнул его. Он едва удержал равновесие. Он бросил еще один взгляд на Синь Хуа. На его спокойное, терпеливое лицо.

«Будь сильным... в настоящем...»

Эшэ выдохнул длинно, с дрожью. Его плечи ссутулились. Он не смотрел на Синь Хуа, когда заговорил. Его голос был тихим, хриплым, вырванным из самой глубины:

— ...Только... не посередине. — Он кивнул в сторону Хуаиня, который уже сладко посапывал. — И... одеяло... крепче держи.

Он подошел к кровати, все еще избегая прямого взгляда, и сел на самый ее край, так далеко от Синь Хуа, как только позволяла кровать. Он уставился на свои колени, на зажатые между ладонями пальцы, которые все еще дрожали. Готовность Синь Хуа принять его колебания без упреков, эта тихая настойчивость, сломила последнюю стену. Теперь оставалось только дышать.

Возвращение под сень красных клёнов. (归红枫荫下。)

Кровать прогнулась под его весом. Эшэ сидел на краю. Спина была прямая. Он не ложился. Не мог. Просто сидел, уставившись в грубую ткань своих штанов. Пальцы все так же белели на коленях. Расстояние между ним и Синь Хуа казалось пропастью, заполненной теплом очага и безмятежным мурлыканьем Хуаиня.

Синь Хуа не настаивал. Он аккуратно отодвинулся к стене, освобождая больше места, и потянул одеяло до пояса. Его движения были медленными и аккуратными. Он устроился на боку, лицом к Эшэ, но не смотря прямо на него. Его взгляд скользил по потолку, где плясали тени от огня.

Потом он даже заметил пару светлячков, залетевших внутрь дома. Один практически погас. Но второй подталкивал его под брюшко, не давая упасть. Так они кружились несколько минут, пока не вылетели обратно на улицу.

— Ветер усиливается, — тихо заметил он, просто чтобы заполнить тишину.

Эшэ кивнул, не поднимая головы. Да, ветер выл в щелях, напоминая о бескрайнем холоде снаружи. Здесь же, в этой тесной комнате с трещащим очагом, было... слишком тепло, мягко и безопасно. Это ощущение парализовало сильнее любой угрозы.

Одна кровать. Одно одеяло. Одно дыхание.

Мысль ударила с новой силой. Он почувствовал, как по спине проползает что-то скользкое. Лечь — значило расслабить эту стальную хватку контроля, которой он держался месяцами. Значило позволить теплу проникнуть сквозь броню вновь в такую свежую рану. А что, если каменная скорлупа — это все, что у него есть? Что если под ней... ничего?

— На улице очень опасно. Это единственное место, куда демоны не проходят.

— Ты знаешь, кто стоит за этим?

— Нет. Мне не удалось выяснить за год.

— Вот как...

Юноша не заметил, как затаил дыхание. Он резко вдохнул, и воздух обжег горло. Потом выдохнул дрожью еще раз глубже. С каждым вдохом напряжение в плечах чуть ослабевало, сковывающий обруч вокруг ребер понемногу расширялся. Он рискнул оторвать взгляд от коленей. Увидел край одеяла. Увидел свою руку, все еще сжатую в кулак. Пальцы онемели. Медленно, с усилием, как будто разгибая заржавевшие суставы, он разжал пальцы. Ладонь была влажной, с голубыми прожилками. Он положил руку на одеяло рядом с собой.

«Чего я боюсь. Его? Нет. Он не может меня ранить. Не этим.»

Синь Хуа наблюдал за этим маленьким движением краем глаза. Уголки его губ дрогнули в почти неуловимой улыбке. Он не сказал ничего. Просто перевернулся на спину, устроившись удобнее и уставившись в потолок. Его рука лежала поверх одеяла, ладонью вверх, расслабленная, в нескольких цунях от руки Эшэ на матрасе. Эшэ посмотрел на эту руку. На знакомые линии ладони, на шрамы от старых порезов, на безмятежность ее положения. Его собственные пальцы снова задрожали от невыносимого желания проверить. Коснуться. Убедиться, что это тепло настоящее. Что он не спит и не сходит с ума от одиночества.

Он замер. Веки тяжелели от усталости, накопившейся за долгие дни и бессонные ночи. Тело молило о покое, о горизонтальном положении, о сдаче на милость этого тепла и темноты. Разум цеплялся за последние островки контроля. Ветер снова ударил в ставни, жалобно завыв. Хуаинь во сне перевернулся, уткнувшись розовым носом в бок Синь Хуа. Эшэ закрыл глаза. Сделал еще один глубокий, дрожащий вдох и почувствовал запах дыма, старых бревен и травяного чая.

Мышцы спины, наконец, сдались. Медленно, словно падающая башня в пустыне, он стал опускаться назад. Плечи коснулись грубой ткани кровати. Голова утонула в подушку. Тело вытянулось вдоль самого края кровати, сохраняя максимальное расстояние от Синь Хуа. Он лежал на спине, глаза были широко раскрыты. Каждый звук в комнате — треск полена, дыхание Синь Хуа, мурлыканье кота — казался оглушительным.

Через время его рука непроизвольно сдвинулась на цунь. Потом еще на один. Кончик его мизинца едва коснулся края ладони Синь Хуа, лежавшей так открыто и беззащитно. Прикосновение было мимолетным, случайным, легче цветочной паутинки. Но Эшэ вздрогнул. Он замер, ожидая... отторжения, насмешки или вмешательства. Но ничего не было, только тепло. Большой палец Синь Хуа слегка, почти незаметно, коснулся его мизинца в ответ.

Синь Хуа медленно повернул голову. Эшэ лежал на спине у самого края. Его глаза были широко открыты, смотрели в темноту. В них не было прежней дикой ярости или ледяной отрешенности, которые он помнил. Был глубокий, животный страх быть снова отвергнутым, страх, что эта хрупкая близость рассыплется. И в глубине крошечная, едва теплящаяся искра надежды, которую он сам не смел признать.

Синь Хуа неожиданно для Эшэ начал двигать руку к нему. Медленно, давая время отпрянуть. Рука скользнула по кровати, миновала расстояние между ними и поднялась вверх. Ладонь, та самая, с шрамами и знакомыми линиями, мягко коснулась щеки Эшэ.

Прикосновение было как удар и как падение в пух. Эшэ ахнул, коротко и беззвучно. Его рука инстинктивно взметнулась вверх, накрыла ладонь Синь Хуа, прижала ее к своей щеке с такой силой, будто боялся, что земля уйдет из-под ног. Синь Хуа смотрел прямо на него. И в уголках его глаз, в самой глубине зрачков, жила мягкая, безмерно терпеливая улыбка. Этот взгляд, эта улыбка, это тепло ладони на щеке — что-то внутри Эшэ надломилось. Стальная хватка ослабла на миг. И этого мига хватило.

Синь Хуа не сказал ни слова. Он начал двигаться, подползая ближе по простыне с невероятной осторожностью. Затем скользнул рукой, которую Эшэ держал у щеки, за его шею, а другой осторожно обвил его плечи. Принц не приложил и толики силы — лишь призрачно очертил объятие, но Эшэ, будто лишённый хребта, подался вперёд и рухнул в него, запрятав лицо глубоко в складках чжунъи на груди. Его лоб уперся в твердую кость ключицы. Кончик носа уловил прохладный, стойкий аромат орхидей. Тело Второго Принца всё ещё сотрясала мелкая дрожь. Юноша сжимал плечи и спину, мечтая обратиться в горстку пепла, и всё же не в силах был противиться жадной тяге к теплу, исходившему от чужого тела.

Синь Хуа не спешил. Его рука медленно гладила напряженную спину Эшэ. Ладонь скользила от лопаток к основанию шеи и обратно, бесконечно терпеливыми кругами. Другой рукой он придерживал его затылок. Пальцы слегка вплетались в пшеничные пряди волос. В каждом жесте сквозила та особенная невозмутимость, что взращивается лишь в благородных, знатных домах.

Постепенно дрожь в теле Эшэ стала стихать. У человека, годами закалявшего тело в боевых искусствах, плоть должна быть жёсткой. Однако теперь, под этими неторопливыми, размеренными поглаживаниями, напряжение сходило слой за слоем. Сперва разгладились выступавшие бугры лопаток, затем — углубления вдоль позвоночного столба, желобок за желобком. Подушечки пальцев Синь Хуа двигались вдоль меридианов: от точки Да-чжуй у основания шеи вниз — и до точки Чжи-ян, и обратно. Он позволил голове стать тяжелее на груди Синь Хуа. Позволил векам опуститься, хотя бы на миг.

Синь Хуа почувствовал это расслабление. Его рука на затылке Эшэ слегка подвинулась. Пальцы нежно коснулись линии подбородка, направляя его лицо чуть вверх к себе. Эшэ не сопротивлялся. Его глаза, когда он открыл их, были огромными, темными озерами, в которых плавала уязвимость. Синь Хуа смотрел в эти глубины. Его собственный взгляд был бездонно мягким, полным безмолвного обещания. Он наклонился бесконечно медленно. Его дыхание, теплое и ровное, коснулось губ Эшэ прежде, чем сами губы. Юноша замер. Весь мир сжался до этого пространства между их лицами, до взгляда, который не отпускал. Он видел каждую ресницу Синь Хуа, каждую мельчайшую черточку его лица в мерцающем свете очага.

Губы Синь Хуа коснулись его губ с такой нежностью, что это было скорее ощущение дуновения, чем поцелуй. Легкое прикосновение, как будто он прикасался к самому нежному и бархатному лепестку персика. Эшэ вздрогнул всем телом. Пальцы тут же вцепились в ткань чжунъи Синь Хуа на его спине.

— Подожди... Я...

Синь Хуа повторил прикосновение. Оно было чуть увереннее и дольше, но все такое же нежное. Его губы были теплыми, сухими, невероятно реальными. И что-то надломилось внутри Эшэ. Что-то глубокое, загнанное в самый дальний угол его существа. Страх, лед, одиночество — все это треснуло под теплом этого невероятно нежного прикосновения. И тогда... он ответил. Сначала неуверенно, почти робко. Его губы дрогнули, чуть приоткрылись, отвечая на ласковое давление. Потом сильнее и глубже.

Инициатива медленно перетекла от одного человека к другому. Рука Второго Принца, сжимавшая спину Синь Хуа, потянула его ближе. Что-то между ними треснуло и с невероятным грохотом разрушилось. Он впился в губы Синь Хуа. Тело прижалось всем весом, стирая последние крохи дистанции. Принц принял этот шквал без сопротивления, лишь глубже впуская его в объятия. Их дыхание смешалось, стало одним — прерывистым у Эшэ, ровным и успокаивающим у Синь Хуа. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до тепла рук, до звука их слившегося дыхания и вечного бум... бум... бум... сердца под его щекой.

Поцелуй почти что вытаскивал его с того света, давал ему новую жизнь. Но Эшэ чувствовал лишь, что падает. Что тонет. Что все его внутренности смяли и собрали заново одной лишь этой рукой, одними этими губами.

И вот тогда, в самом разгаре этого глубокого, медленного, спасительного поцелуя, по щеке Эшэ скатилась первая слеза.

Потом вторая.

Третья.

Беззвучно, точно ночная роса, оседающая на холодной стали. Влажные дорожки прочертили скулы и смешались с тёплым дыханием того, кто был напротив. Они беззвучно заливали лицо, затекали в шов между сжатыми губами. Синь Хуа чувствовал дрожь, эту немую бурю отчаяния и доверия. Его губы отвечали на яростный голод Эшэ нежным, но неотступным давлением. Он принимал его слезы, целуя мокрые ресницы, уголки глаз, скулы, куда скатывались соленые капли. Его рука на затылке Эшэ была непоколебимой опорой.

Спустя несколько минут поцелуй изменялся. Отчаянная хватка Эшэ ослабла. Его губы все еще искали тепла, но теперь это были не атаки, а изнуренное прикосновение, полное благодарности. Он больше не впивался, а приникал. Дыхание его выравнивалось. Веки стали невыносимо тяжелыми. Они слипались от слез и предельной усталости. Синь Хуа почувствовал, как тело в его объятиях становится тяжелее. Он сам замедлил поцелуй, превратив его в легкое, почти невесомое касание губ, затем в едва уловимое прикосновение к уголку рта Эшэ. Потом просто в тепло дыхания на его коже. Он не отрывался далеко. Его лоб мягко касался лба человека напротив.

— Не могу больше. Я сейчас задохнусь... — прошептал Второй Принц, практически во сне.

— Ты можешь перестать сражаться.

Его пальцы нежно провели по виску Эшэ, сметая остатки влаги. Юноша не ответил. Он лишь глубже уткнулся лицом в шею Синь Хуа. Нашел там впадину у ключицы, где биение сердца под кожей было особенно явным. Другой рукой, дрожащей и неуверенной, он нащупал руку Синь Хуа, лежавшую на его спине. Коснулся пальцами, как бы проверяя, что она все еще там. Что он не один.

Синь Хуа накрыл его руку своей, сплетя их пальцы вместе на своей груди. Тепло ладоней слилось. Он не двигался, просто дышал, позволяя Эшэ впитывать тишину, тепло, его присутствие. Ветер за окном все выл, но теперь это был лишь далекий фон, подчеркивающий уют внутри. Даже треск дров в очаге стал ритмичным, убаюкивающим. Хуаинь, почувствовав движение, перевернулся и устроился у их ног.

Осторожно, чтобы не нарушить хрупкий покой, Синь Хуа повернулся на бок, притягивая Эшэ еще ближе, обвивая его полностью своими руками. Второй Принц не сопротивлялся. Его тело послушно следовало движению, укладываясь в естественную нишу между плечом и грудью Синь Хуа.

Принц смотрел в темноту над его головой. Впервые за долгий год он мог обнять его так, не боясь быть отвергнутым или убитым. В груди, под тяжестью доверчивой головы Эшэ, разливалось тихое, щемящее тепло, будто замерзшая земля оттаивала под первым лучом солнца после долгой зимы. Он прижал губы к макушке Эшэ и ещё раз поцеловал его.

— Я буду рядом, когда ты проснёшься...

Юноша лежал еше несколько минут, просто смотря перед собой, пока сон наконец не накрыл его.

На следующий день они проснулись довольно поздно. Час змеи был в самом разгаре. Солнечные лучи, словно золотые нити, пробивались сквозь щели ставней, рассыпаясь по полу искрящейся пылью.

Эшэ Лин лежал на спине. Его тело сейчас было расслаблено. Он перевел взгляд направо. На его груди мирно спал Синь Хуа. Поверх одеяла, словно живое облачко, расположился котенок. Он тихо мурлыкал и лапками мял перед собой одеяло.

Эшэ прильнул к голове Синь Хуа. Вдохнул запах его волос. Человек, лежавший перед ним, был не из этого мира. Когда он впервые увидел его в своей комнате, тот был комком страхов и спутанных мыслей, дрожащим в углу и готовый рассыпаться от малейшего прикосновения. Но потом... Синь Хуа не просил ничего. Ничего в обмен на свою доброту, которая лилась из него, как свет из одинокой звезды в бездонной ночи.

Им же самим интересовались только из-за выгоды. Князь Пустоши из-за похоти и его силы, словно он был не человеком, а какой-то железякой, отточенным для чужих рук. Другие из-за защиты. Но Синь Хуа... Синь Хуа смотрел на него так, будто видел не оружие, не тень, а просто человека — израненного, но живого, с сердцем, что все еще билось под грубыми шрамами.

Он отдал бы все свои силы, всю свою мощь, лишь бы скрыться от всех глаз, уйти в далекие горы с этим человеком. Там, где они были бы свободны. Там, где не было бы ни прошлого, ни долга, ни этой вечной войны. Возможно ли это вообще? Он качнул головой, словно отгоняя наваждение.

Синь Хуа не говорил о прошлом. Боялся? Не хотел? Думал, что Эшэ не выдержит? А нужно ли это? Мир смертных умирал. Демоны рыскали за стенами, а он... а он лежал здесь, с этим человеком, который тихо сопел ему в грудь, теплый и живой, как последний огонек в кромешной тьме, обещающий, что рассвет все же наступит.

Эй Чжи.

Его Эй Чжи, каким он знал его до всего этого ужаса — чистым, как горный ручей, и таким же далеким, как луна за облаками. Тот, кто когда-то дал ему надежду, что не весь мир — зло, что даже в самой густой тьме может найтись искра, способная разжечь пламя. Он думал, что Синь Хуа будет нуждаться в нем, но оказалось... это он нуждался в этом свете. Цеплялся за него, лишь бы не упасть в море отчаяния и смерти, где волны воспоминаний тянули его на дно с каждым вздохом.

Синь Хуа чуть пошевелился, будто услышав его мысли, почувствовав их тяжесть даже сквозь сон. Его нос ещё глубже утонул в грубой ткани одежд Эшэ. А на губах заиграла едва заметная улыбка.

«Неужели в этом есть предопределенность...»

Почему Синь Хуа цеплялся за того, кого раньше даже не любил? За того, кто убил его первую любовь? Из-за кого он перенес столько боли, что она въелась в костный мозг, как ржавчина в сталь?

Почему?

Он хотел узнать ответы, но так же отчаянно боялся, будто за правдой скрывалась пропасть, готовая поглотить последние осколки его мира.

Лучше спрятаться.

Лучше скрыться от всех глаз.

— Не смогу тебя потерять ещё раз... — Тихо прошептал тот.

Нежное сопение Синь Хуа, смешанный с урчанием Хуаиня на его груди, вернул Эшэ из глубины тяжёлых мыслей обратно в комнату, наполненную утренним солнцем. Он осторожно приподнял голову. Луч света, пробившийся сквозь щель в ставне, золотой нитью лег на ресницы Синь Хуа. Эшэ замер, наблюдая, как они дрогнули, а потом медленно приподнялись, открывая сонные глаза.

— Ммм... — пробормотал Синь Хуа. Его голос был хрипловатым от сна. Он потянулся, как котёнок, едва не сбросив Хуаиня, который недовольно «муркнул» и перекатился на бок, подставляя солнцу пушистый животик. — Какое... красивое утро. — Взгляд его упал на Эшэ. В уголках глаз тут же заплясали знакомые искорки. — А ты уже пялишься...

Эшэ фыркнул, но рука его, лежавшая поверх одеяла на талии Синь Хуа, лишь легонько сжала ткань.

— Не пялюсь. Просто... свет мешает.

— Да, — Синь Хуа усмехнулся и вдруг чихнул. — Хуаинь! Твой хвост у меня в носу!

Котёнок, словно поняв упрёк, встал и грациозно выгнул спинку в потягивании. Потом спрыгнул с кровати и направился к двери, громко мяукая и оглядываясь на них с немым вопросом:

«А завтрак?»

— Видишь? Он голодный, — Синь Хуа сел, зевнув во всю ширь рта. — Пора вставать. И проветрить тут надо. Воздух спёртый.

Они поднялись, двигаясь в утренней тишине с неспешной синхронностью, выработанной за время пути. Синь Хуа открыл ставни. В комнату ворвался поток свежего, прохладного воздуха, пахнущего прелой листвой и чем-то чистым, горным. Яркий свет заставил обоих прищуриться. Эшэ подошёл к очагу, раздул тлеющие угли и подбросил щепок. Скоро зашипел чайник.

Пока заваривался чай, а Хуаинь с громким мурлыканьем поглощал свою порцию, Синь Хуа выглянул на улицу из окна. Его лицо вдруг озарилось детской радостью.

— Эшэ! Смотри!

То, что вчера было алой росой под ногами, сегодня превратилось в настоящее озеро. Ночной ветер согнал почти все листья с ближайших клёнов. И теперь перед домом лежал толстый ковёр из багрянца и золота. Солнечные лучи пробивались сквозь редкую листву оставшихся деревьев, зажигая на этом ковре миллионы искр.

— Пойдём, пока не размокло! — Синь Хуа уже натягивал сапоги. Его глаза сияли азартом.

Второй Принц хмыкнул, но последовал за ним. Хуаинь, насытившись, юркнул следом, с любопытством обнюхивая новый мир. Воздух был звенящим, холодок щекотал щеки. Они вышли на крыльцо. Синь Хуа сделал первый шаг в листву. Сухой, шелестящий звук под сапогом заставил его рассмеяться.

— О! — Он сделал ещё шаг, потом ещё, погружаясь в листья почти по щиколотку. — Это же... невероятно! — Он наклонился, схватил две огромные горсти алых листьев и подбросил их в воздух. Листья закружились в медленном танце, осыпая его золотом и багрянцем. — Эшэ! Попробуй!

Юноша стоял на крыльце, наблюдая. Уголки его губ непроизвольно дрогнули. Он осторожно ступил в листву. Шелест был громче, чем он ожидал. Он наклонился, взял один идеально сохранившийся, огромный кленовый лист. Рассмотрел его прожилки, игру оттенков от ярко-красного до нежно-желтого.

— Бросай же! — подзадорил Синь Хуа, уже собравший новую охапку.

Эшэ метнул лист в его сторону. Но лист лишь лениво упал на землю, не прилетев всего несколько цуней.

— Неплохо! Но вот так лучше! — И Синь Хуа запустил в Эшэ целый веер листьев.

Второй Принц пригнулся, но несколько листьев всё же зацепили его по плечу и голове. На его обычно строгом лице мелькнуло что-то вроде растерянности, а потом редкая, почти неуловимая улыбка. Он нагнулся, набрал полные пригоршни листьев.

— Ваше Высочество, вы сами этого захотели! — предупредил он, но голос его звучал уже без привычной резкости, скорее с игривым вызовом.

Началась битва. Они швыряли друг в друга горсти листьев, смеясь, как дети, уворачиваясь, прячась за стволами деревьев. Листья хрустели, шуршали, летали золотыми и алыми бабочками. Хуаинь, поддавшись всеобщему веселью, носился между ними, яростно атакуя падающие листья, кувыркаясь в пушистой массе и громко мяукая от восторга. Его пестрая шкурка сливалась с осенним ковром, а зеленые глаза сверкали азартом.

— Сдаюсь! Сдаюсь! — наконец выдохнул Синь Хуа, отряхиваясь от листьев, забившихся за воротник и впутавшихся в волосы. Он сидел прямо в листве, опираясь на руки. Его лицо было румяным от смеха и свежего воздуха, глаза сияли чистым, беззаботным счастьем. — Хуаинь! Прекрати! Это мой рукав, не птичка! — Он отмахнулся от котёнка, вцепившегося зубами в его широкий рукав и отчаянно дёргавшего.

Эшэ подошёл, остановившись рядом. Он тоже был слегка запыхавшимся, в волосах и на плечах торчали листья. Он смотрел на Синь Хуа, валяющегося в листве и отбивающегося от игривого котёнка. И что-то внутри него, какая-то глубокая, вечная скованность, вдруг ослабла. Отступила, уступив место этому простому, солнечному моменту.

— Вставай, — сказал он. В его голосе была непривычная нежность. Он протянул руку Синь Хуа. — Здесь сыро. Ци холода проникнет в кости.

Синь Хуа ухватился за его руку, но вместо того, чтобы встать, резко дёрнул Эшэ вниз.

— Попался!

Юноша не удержал равновесие и с мягким «уф!» повалился рядом в море листьев, подняв целое облако золота и багрянца. Хуаинь с восторженным мяуканьем запрыгнул ему на грудь.

— Предатель! — пробормотал Эшэ, но его рука уже сами собой потянулась погладить пушистый бок котёнка. Хуаинь тут же улёгся, замурлыкав.

Синь Хуа заливисто рассмеялся, перекатываясь на бок, чтобы лучше видеть Эшэ, лежащего в листьях с котом на груди.

— Вот видишь? — Синь Хуа улыбнулся, его глаза щурились от солнца и смеха. — Иногда нужно просто упасть в листья. И всё становится... проще.

Юноша посмотрел на небо, где сквозь редкие ветви клёнов светило яркое, уже почти полуденное солнце. Он почувствовал тепло его лучей на лице, шелест листьев под спиной, тяжёлое, довольное тепло котёнка на груди и тихую радость, исходившую от Синь Хуа рядом. Холодная скованность в груди таяла, как иней под этим солнцем. Он закрыл глаза, вдыхая чистый, прозрачный воздух, напоённый запахом осени и бесконечной возможностью этого утра.

— Может быть, — тихо согласился тот.

И в его голосе, впервые за долгое время, звучал не натянутый покой, а настоящее, ленивое умиротворение. Он не спешил вставать. Прямо сейчас, здесь, в этом алом и золотом море, с теплом жизни на груди и теплом Синь Хуа рядом, было совершенно достаточно. Все остальные вопросы могли подождать.

Яшма, погружающаяся в золотые волны. (金波沉璧。)

На следующий день, когда солнце поднялось уже высоко, разливая по небу густое, почти янтарное сияние, они собрались за пополнением припасов. Воздух, промытый ночной прохладой, был прозрачен и звонок, словно горный хрусталь. Каждый вдох обжигал лёгкие чистотой, пахнущей прелой листвой, влажной землёй и далёким, едва уловимым дымком.

Синь Хуа, ступая по узкой, едва заметной тропинке, что вилась меж кленов, не мог наглядеться. Сквозь кружева уже поредевшей листвы пробивались лучи, рассыпаясь на земле россыпями движущихся золотых монет. Где-то в глубине леса стучал дятел, а высоко в небе, задевая крылом лазурь, проплыла одинокая цапля.

«Здесь... будто и времени нет.»

Подумалось ему. Всё дышало неторопливым покоем, далёким от суеты дворцовых коридоров, от шепота интриг и тяжкого груза ответственности.

— Эшэ, — тихо окликнул он, оборачиваясь к тому, кто шёл позади, неся на плече простую холщовую сумку. — Неужели здесь, в этих краях, совсем нет людей? Никто не забредает?

Эшэ Лин, чей взгляд до того скользил по окрестностям с привычной, настороженной осмотрительностью, ненадолго задержался на профиле Синь Хуа, освещённом солнцем.

— Редко, — ответил он. — за год был всего один человек.

Синь Хуа окинул взглядом окружающую красоту. Где-то внизу, в расщелине между холмов, серебрилась лента речки. Воздух дрожал от пения цикад. Разве может место, где так явственно чувствуется пульс самой земли, быть дурным? Но он лишь кивнул. В этой изолированности была своя горькая сладость. Они были одни. Совершенно одни.

Они двигались дальше. Синь Хуа, с детской жадностью открывателя, принялся собирать всё, что попадёт на глаз. Под старым дубом, укрытые шапкой пожухлой травы, он нашёл упругие, коричневые грибы шиитаке, пахнущие древесиной и дождём. Чуть поодаль, на солнечном припёке, алели ягоды годжи. Он аккуратно срывал их, складывая в плетёную корзинку, что нёс в руках. Эшэ в это время, метким ударом, сбил нескольких жирных горных фазанов, прятавшихся в зарослях папоротника.

Была в этом занятии простая, почти медитативная радость, как в тот раз с поиском кроликов. Никаких изысков, никакой сложной утвари — только земля, лес и их собственные умения. Синь Хуа поймал себя на мысли, что улыбается, а сердце его бьётся ровно и спокойно, как никогда за последний год. Он украдкой поглядывал на Эшэ. Тот, казалось, тоже постепенно сбрасывал с себя тень вечной настороженности. Движения его стали плавнее, взгляд, скользя по знакомым деревьям и утёсам, терял былую остроту охотника, в нём появлялось что-то вроде... признательности.

И тогда тропа вывела их из-под сени леса на открытое пространство.

Синь Хуа замер на краю, и дыхание его захватило.

Перед ним расстилалось поле. Не просто поле — а бескрайнее, зыблющееся море из чистого, солнечного золота. Это была пшеница. Созревшая, тяжёлая, отливающая на солнце то бледным жемчужным, то густым, почти медным светом. Колосья, полные зерна, склонялись под лёгким ветерком. Волны бежали по этому живому озеру, от одного края горизонта до другого, с тихим, бархатным шелестом, похожим на вздох. Воздух здесь был тёплым, густым, напоённым сладостью, от которой кружилась голова и щемило в груди от необъяснимой нежности.

— Это... — вырвалось у Синь Хуа шёпотом. Он не мог оторвать глаз. — Это... кто?..

Эшэ остановился рядом, стряхнув с рукава прицепившуюся пчелу. Его плечо почти касалось плеча Синь Хуа. Он молча смотрел на поле. В его обычно тёмных, невыразительных глазах плеснуло что-то сложное.

— В тот год, когда я пришёл сюда, её никто не собрал, — проговорил он наконец, голос его звучал приглушённо. — Урожай пропал. Птицы склевали часть, остальное полегло под снегом. А весной... она взошла сама. Из тех зёрен, что упали. Я лишь... помогал. Пропалывал сорняки, отгонял полевок. Не мог позволить ей пропасть вновь.

Синь Хуа слушал, и сердце его сжалось. В этих простых словах — «не мог позволить ей пропасть» — был весь Эшэ Лин. Даже здесь, в изгнании, среди хаоса и упадка, он бережно сохранял островок жизни, порядка, простой и ясной красоты. Это поле было не просто едой. Оно было молчаливым свидетельством его борьбы, его упрямого желания не сдаваться самой тьме.

Без лишних слов, движимые одним порывом, они ступили в золотые волны. Пшеница была по пояс. Её колосья цеплялись за одежду, оставляя на ткани мелкие зёрнышки пыльцы. Синь Хуа шёл медленно, проводя ладонями по тяжёлым метёлкам, и каждое прикосновение рождало в душе непривычное, щемящее чувство.

А потом он обернулся. В его глазах вспыхнула озорная искра.

— Эшэ! — крикнул он. — Догонишь?

И прежде чем тот успел что-либо сообразить, Синь Хуа рванул с места, скрываясь в золотой чаще, оставляя за собой лишь колышущуюся борозду и звонкий, беззаботный смех.

На миг Эшэ застыл, ошеломлённый, вспомнив поле цветов и змей. А потом что-то в нём дрогнуло. Каменная маска спала. И на его лице, освещённом солнцем, мелькнуло выражение, которое можно было назвать лишь смущённой растерянностью, быстро сменившейся ответным азартом. Он бросился вдогонку.

Бег по бескрайнему полю превратился в хаотичный, полный восторга танец. Они петляли меж золотых стеблей, то появляясь на открытых участках, то снова ныряя в море пшеницы. Синь Хуа, ловкий и быстрый, как лань, то и дело выскакивал из засады, дотрагивался до плеча Эшэ и снова исчезал с хохотом. Эшэ, могучий и стремительный, как барс, настигал его, но в последний миг всегда замедлялся, позволяя увернуться, и погоня начиналась снова.

А между ними, яростно мяукая и подпрыгивая, чтобы разглядеть их поверх колосьев, носился Хуаинь. Его пшеничная шкурка сливалась с полем. И лишь два изумрудных огонька да взметающийся пушистый хвост выдавали его местоположение. Порой он, увлёкшись, врезался в ноги то одному, то другому, кувыркался, встряхивался и с новым энтузиазмом бросался в безумную скачку. Шум их бега, смех, прерывистое дыхание и звонкое мяуканье нарушали тишину поля.

В конце концов, силы оставили их. Синь Хуа, задыхаясь от смеха и бега, просто повалился на землю в небольшой ложбинке, где пшеница образовывала естественное, уютное гнездо. Через мгновение рядом, с глухим стуком, рухнул и Эшэ, откинувшись на спину и заслонив глаза от солнца согнутой в локте рукой. Грудь его вздымалась часто. На губах, что было величайшей редкостью, играла улыбка.

Тишина вернулась, но теперь она была иной — тёплой, наполненной их дыханием, блаженной усталостью в мышцах и сладким, хлебным запахом. Хуаинь, измотавшийся не меньше своих двуногих спутников, устроился между ними, свернувшись тёплым, мурлыкающим комочком. Синь Хуа лежал, глядя в высокое, бездонное небо, где плыли редкие, пушистые облака. Обычно тревожные мысли теперь текли медленно и плавно.

Он повернул голову, чтобы взглянуть на Эшэ. Тот лежал с закрытыми глазами, но по лёгкому движению ресниц Синь Хуа понял, что он не спит. Просто отдыхает, впитывая покой. Солнечный свет золотил его резкие черты, сглаживая привычную суровость, делая их беззащитнее. На его виске, у линии волос, Синь Хуа разглядел тонкий, почти белый шрам. Он знал, что таких шрамов на этом теле много.

Каждый — история боли, выживания, одиночества. Того, что разъедает душу изнутри, когда вокруг тысячи людей, но нет ни одного, кто увидел бы не оружие, не силу, а просто человека. Нежно, почти невесомо, Синь Хуа протянул руку. Его пальцы коснулись того шрама на виске. Провели по нему легчайшей линией, словно стирая не сам след, а боль, что за ним стояла.

Юноша вздрогнул, глаза его открылись. Они устремились на Синь Хуа. В них не было ни тревоги, ни вопроса. Был лишь тихий, бездонный покой, и в самой глубине крошечное, трепетное пламя, зажжённое этим прикосновением. Синь Хуа не отводил глаз. Он приподнялся на локте, склонился над Эшэ. Его тень упала на лицо лежащего, но глаза Второго Принца продолжали светиться тем же смиренным, доверчивым светом.

— Эшэ... — прошептал Синь Хуа, и его голос прозвучал хрипловато от нахлынувших чувств. — Я бы хотел... остаться. Навсегда. В месте, похожем на это. Только мы.

Он видел, как в глазах человека напротив что-то дрогнуло. Как по его лицу пробежала тень старой, привычной боли — боли от невозможности, от груза обязательств, от страха снова всё потерять. Но Синь Хуа не дал этой тени разрастись. Он опустился ниже, и его губы коснулись губ Эшэ. Это было медленное, невероятно нежное прикосновение, полное тихой, непоколебимой уверенности. В нём была прохлада горного ручья и тепло солнца на спелых колосьях. В нём было будущее, которое Синь Хуа видел так ясно, будто оно уже наступило.

Эшэ замер на миг, вновь боясь, что малейшее движение разрушит хрупкую иллюзию. А потом ответил так же медленно и так же осторожно. Его губы были сухими, чуть шершавыми, но отзывчивыми. Он приподнял руку, большая, сильная ладонь легла на затылок Синь Хуа, не притягивая, а просто держа, задерживая этот миг, это прикосновение, эту немыслимую реальность. Они целовались долго, под открытым небом, под безмолвным взором золотого поля и далёких гор. Это был поцелуй, в котором растворялось время, стирались границы между «я» и «ты», оставалось лишь «мы» в этом бескрайнем, благостном пространстве.

В этой точке вечной гармонии, где время утратило власть, Эшэ почувствовал не столько желание, сколько глубочайшую, почти потребность. Его рука медленно двинулась. Пальцы скользнули от висков Синь Хуа вниз, по линиям скул, едва касаясь кожи, словно боясь стереть нанесённую Небом краску. Она остановилась у ворота ханьфу, на тщательно завязанном узле из шёлкового шнура.

Синь Хуа не шелохнулся. Он лишь смотрел вверх из полу открытых ресниц в тёмные, бездонные зрачки юноши. В его собственном взгляде не было ни страха, ни нетерпения, лишь тихое, полное разрешения ожидание. Он видел, как в глазах Эшэ борются последние тени сомнения с нарастающей волной нежности, и сам своим молчаливым взором давал этой волне перелиться через край.

Пальцы наконец развязали узел. Движение было настолько лёгким, что шнур разошёлся сам, словно только и ждал этого прикосновения. Затем ладони легли на парчовые полы одеяния и медленно, бесконечно медленно, повели их в стороны, обнажая то, что было скрыто.

Сначала открылись ключицы — хрупкие, изящные, как очертания флейты из яшмы. Потом плавный изгиб плеч, гладкий и прохладный на ощупь. Ткань сползла ниже, к локтям, обнажив грудную клетку, бледную, почти светящуюся в солнечных лучах, идущих сквозь золотые колосья.

Воздух, пахнущий пыльцой и землёй, коснулся обнажённой кожи. Синь Хуа содрогнулся от щемящей новизны ощущения. Второй Принц замер. В его груди что-то перевернулось, сжавшись в тугой, горячий ком. Перед ним была не просто плоть. Это была карта всех его тоскований, воплощение всех тех бестелесных грёз, что согревали его в ледяные ночи одиночества. Каждая линия, каждый изгиб казались ему совершенными и в то же время невероятно хрупкими. Он боялся дышать, боялся, что от его дыхания эта хрупкая красота рассыплется в прах.

Первое прикосновение его губ было к центру лба Синь Хуа. Место, где, как говорят, обитает дух, место высшей мудрости и чистоты. Поцелуй был лёгким, сухим, как прикосновение лепестка, но в нём заключалась вся благодарность мира за то, что этот дух, этот свет, существует.

Синь Хуа закрыл глаза. Губы Эшэ, обычно сжатые в жёсткую линию, сейчас были мягкими и невероятно тёплыми. Каждое их прикосновение оставляло на коже невидимую печать, которая не жгла, а излучала тихое, проникающее в самое нутро тепло. Потом губы спустились ниже, к веку, кончиком языка едва коснувшись влажных ресниц. Синь Хуа почувствовал, как по его щеке скатывается слеза от переполняющей, невыразимой нежности. Эшэ поймал эту слезу, принял её, словно драгоценную росу.

Он целовал уголки губ. Потом спустился к подбородку, к ямочке под ним, задержавшись там на миг дольше, ощущая под губами лёгкую дрожь. Касания опускались по линии шеи, исследуя биение пульса у её основания.

Ощущения Эшэ были сродни погружению в целительный, тёплый источник после долгого пути по выжженной пустыне. Каждый чи открытой кожи Синь Хуа под его губами был невероятен. Он чувствовал тончайшую текстуру, тепло, исходящее изнутри, лёгкий солоноватый вкус кожи, смешанный со сладковатым ароматом мыла из трав и чего-то неуловимо сладкого.

Его собственное тело, привыкшее быть сталью, теперь растекалось, становилось мягким, тяжёлым, укореняясь в этой земле, в этом моменте. В груди горел тихий, ровный огонь. Это было не пламя страсти, что опаляет, а огонь очага, что согревает и даёт свет. Он чувствовал, как тает лёд в его собственной душе. Слышал тихий треск отступающих боли и одиночества. В этом нежном исследовании было исцеление. И бесконечное удивление: как может что-то столь прекрасное, столь беззащитное, довериться ему, чьи руки знают только грубость меча и тяжесть смерти?

Ощущения Синь Хуа были подобны пару. Каждый поцелуй, каждое ласкающее дуновение дыхания Эшэ на его коже были каплей тёплого воска, которая падала на него и растекалась, сковывая в сладостном параличе. Он не думал, не хотел думать. Он чувствовал, как его тело, годами бывшее лишь инструментом для выполнения долга, сосудом для воли других, наконец-то обретало собственный смысл. Быть источником радости, объектом такого трепетного внимания. Прикосновения Эшэ дарили ощущение ценности, значимости, желанности не как принца, не как носителя титула, а просто как человека.

Тепло разливалось из каждого места, которого касались губы, растекаясь по жилам, достигая самых дальних уголков его существа, смывая остатки дворцового холода и страха. Он чувствовал, как его душа, словно цветок, долго пребывавший в бутоне, начинает медленно, под этим ласковым солнцем, раскрывать свои лепестки. Была лёгкость, была полная безопасность, и в самой глубине тихая, ликующая радость от того, что он может дарить эту близость, что его близость желанна и принимается с таким благоговением.

Эшэ добрался до ключиц, задержался на их хрупких выступах, а потом спустился ещё ниже, к центру груди. Здесь, где под тонкой кожей билось живое, трепетное сердце, он приложился ухом и замер. Звук был глухим и мощным. Бум-бум. Бум-бум. Это было самое прекрасное, самое умиротворяющее звучание из всех, что он когда-либо слышал.

Его ладони, лежавшие по бокам от тела Синь Хуа, теперь тоже пришли в движение. Большие пальцы медленно, с бесконечной осторожностью, стали проводить по рёбрам, ощущая их форму под кожей, затем поднялись к соскам, уже напряжённым от прохлады воздуха и волны чувств. Он лишь обвёл подушечками пальцев, наблюдая, как кожа под его прикосновением покрывается пупырышками, а дыхание Синь Хуа срывается на короткий, прерывистый вздох.

Губы ласкали плоть живота, чувствуя, как мышцы под ними непроизвольно вздрагивают от щекотки и наслаждения. Эшэ целовал каждый цунь. Его движения были ритуально медленными, полными сосредоточенного внимания.

Синь Хуа лежал, откинув голову назад, в золотую щетину пшеницы. Сквозь полуприкрытые ресницы он видел размытое золото неба и склонившуюся над ним тёмную голову. Мир сузился до этого круга ощущений: шелест стеблей, далёкий крик птицы, тёплое дыхание на своей коже, нежные поцелуи.

Потом, уже не целуя, а просто соприкасаясь губами, они замерли, глядя друг другу в глаза. Эшэ опустился обратно, прильнув к Синь Хуа всем телом, уткнувшись лицом в его шею. Принц обнял его, крепко, безнадёжно, будто и вправду хотел вобрать в себя, сковать стальными обручами рук, чтобы ничто и никогда не могло разлучить их вновь.

Когда тени начали удлиняться, окрашивая золото поля в багряные и лиловые тона, они поднялись. Молча, в полном понимании, собрали рассыпавшиеся корзинки и добычу. Хуаинь, выспавшийся и бодрый, побежал впереди, выслеживая в траве кузнечиков.

Обратный путь они проделали не спеша, наслаждаясь вечерней прохладой и тишиной, что снова опустилась на лес. В руках у них была не просто еда. Было чувство, что они несли с собой кусочек того солнечного поля, того безмятежного будущего, которое сами себе начертили в сердце.

Дом встретил их тёплым сумраком и запахом старого дерева. Они принялись готовить ужин вместе, движения их были слаженными, будто они делали это бок о бок всю жизнь. Синь Хуа чистил грибы и овощи, Эшэ ощипывал фазанов. В горшке на очаге зашипел утиный жир, а потом пошёл аромат жареного мяса, имбиря и дикого чеснока.

За едой, при свете масляной лампы, они изредка перекидывались взглядами. И в этих взглядах не было ни вчерашней бури, ни сегодняшней игривой беззаботности. Позже, лёжа в постели, прислушиваясь к ночным звукам леса и ровному дыханию Хуаиня в ногах, Синь Хуа снова почувствовал на своей щеке лёгкое прикосновение. Эшэ, уже почти засыпая, во сне, искал его присутствия. Синь Хуа улыбнулся в темноте и накрыл его руку своей.

Безмолвный клинок и подвешенное сердце. (沉默的刀锋与悬停的心。)

Гуан Фэн тяжело шагнул в дом, где раньше жили крестьяне. Спина его гнулась под весом охапки сухих дров, пахнущих смолой. Дверь скрипнула. Гуай Шао даже не шевельнулся, застыв за грубым деревянным столом.

— Завтра утром выдвигаемся.

Гуан Фэн бросил дрова в угол. Они рассыпались с сухим треском. Гуай Шао лишь прохрипел в ответ, даже не повернув головы, словно слова были камнем, который нельзя было выплюнуть.

— Как рана? Не болит?

— Нет.

Ответ был коротким и сухим. Гуан Фэн стиснул зубы, чувствуя, как холодный ветер пробирается сквозь щели старого дома и обвивает его ноги. В груди юноши бушевал собственный, невидимый шторм. Ему было на столько плохо, что периодически ему хотелось биться головой о стенку. Но он не мог себе этого позволить.

Беспомощность грызла его изнутри больнее любых ледяных кровяных мух. Видеть, как Гуай Шао иссыхает, словно великое дерево, подточенное невидимым червем, было пыткой хуже смерти. Каждое хриплое дыхание отзывалось в его собственном даньтянь почти разрывом меридиан. Он, всегда готовый принять удар на себя, сейчас был бессилен. И это бессилие жгло ему душу, превращаясь в немую, яростную мольбу к безжалостным Небесам.

— Демоны подозрительно начали активничать. Ещё я почувствовал странную энергию недалеко.

Гуай Шао наконец пошевелился. Его пальцы сжались в кулак.

— Герцоги?

— Нет. Это что-то странное. Никак не могу понять.

Тень пробежала по лицу Гуай Шао:

— Я могу посмотреть.

— Твоя рана может закровоточить.

Гуан Фэн не хотел уступать. Не для этого он ухаживал за ним все эти дни.

— У нас есть выбор?

Гуан Фэн вздохнул, потом ещё несколько мгновений его взгляд блуждал по полу, но в итоге он кивнул. Они вышли наружу. Юноша то и дело бросал на Гуай Шао тревожные взгляды, но тут же отводил глаза, стоило светловолосому демону посмотреть в его сторону.

— Да, здесь и правда что-то странное и непривычное.

Энергия ци вилась в воздухе, но не рассеивалась, а клубилась. Гуай Шао стоял неподвижно. Его глаза сузились.

— Знаешь, что это может быть? — Спросил Гуан Фэн.

— У меня есть предположения, но не уверен, что оно верное.

— Какое?

— Похоже на след Лэнхэ, но какой-то странный. Будто... Будто сильней и искаженнее.

Это была ци, не знающая узды, дикая и надменная, будто взгляд повелителя, взирающего с Нефритового престола на прах смертных. Она не текла, а властно царила, заставляя сам воздух трепетать в благоговейном ужасе. В ней угадывалось благородное происхождение — холодная ясность священного артефакта, — но искаженное всепоглощающей гордыней, превратившей чистый лунный свет в ослепительную, режущую глаза белизну.

Гуан Фэн почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Лэнхэ — божественное оружие. Что может быть сильней?

— Не знаю...

Ветер завыл снова. Гуан Фэн поморщился от холода. Он всегда легко заболевал из-за переохлаждения.

— Пошли. Иначе завтра не сможем встать.

Гуай Шао кивнул. И они вернулись в дом.

В это время не так далеко от них развернулось целое историческое событие.

— Глава Ци, мы почти добрались. Недалеко найдены тела нескольких заклинателей из разных школ.

— Пусть наши люди почтят их и заберут для погребений. — Ответил мужчина в чёрных одеяниях на воронном коне.

— Да. Разведчики доложили, что нечисть сегодня особенно активна. Нападают на расстоянии четверти ли.

— Пусть держатся от них подальше. Нам нужно убить их лидера. А потом... Потом мы вернёмся за ними.

— Вы слышали? Тот человек сказал, что мы почти на месте! Неужели скоро всё это закончится?! — начались перешептывания в толпе адептов.

Надежда дрожала в их голосах. Кто-то сжимал кулаки, кто-то бросал взгляды в сторону тьмы. Все они были измучены этим годом, но все были готовы сейчас или выиграть, убив тайного убийцу. Или наконец с честью умереть.

— Год эта тварь не показывала носа, прикрываясь своими приспешниками. Но удача нам благоволит. Видимо Небеса нас услышали. Скоро будет мир и покой.

Но даже в этих словах таилась тень сомнения. Ибо что такое покой в мире, где сама земля дышит ненавистью, а небо слепо к мольбам смертных?

Вдруг воздух, и без того пропитанный смрадом разложения и предчувствием смерти, внезапно сгустился. Далекие крики превратились в оглушительный рев. Темный горизонт не просто шевелился. Он рванулся на них, как живая, грохочущая стена. Это были десятки разных тварей. Низшие демоны с кожей, покрытой язвами, существа, сплетенные из теней и шипов, несущиеся с немыслимой скоростью.

— Мечи! Копья! — крикнул один из командиров отряда. Его голос, обычно спокойный, сорвался на визг. — Мастера, прикрытие!

Седовласый старейшина школы Огненного Ветра, Вань Цзюнь, вонзил посох в землю.

— Стойко! Помните — за вашими спинами не только наши жизни, но и честь предков наших школ! Не дайте этой скверне осквернить их память!

Люди, закаленные в десятках стычек, но все равно смертельно бледные, сомкнули ряды. Металлический лязг мечей слился в единый гул. Первые ряды нечисти врезались в эту стену с чудовищной силой. Копья входили в гнилую плоть с тем приятным, глуховатым звуком, с каким палочки входят в переспелую дыню. Мечи рубили по костям, отскакивая с таким звоном, будто резали сахарные трости. А нечисть всё лезла и лезла — глупая, бесчувственная, навязчивая, как осенние мошки.

Сердца адептов, некогда пылавшие праведным гневом, ныне сжимались в грудях, словно заледеневшие плоды. Их дух, тот самый несгибаемый стержень, что возносился к Небесам в молитвах, теперь гнулся под тяжестью безысходности, грозя сломаться. Предсмертные крики братьев и сестёр звенели в ушах похоронным колоколом по их собственным надеждам. В этом аду из плоти и стали они видели не просто гибель тел. Они видели, как медленно, неотвратимо гаснет свет их школ, их учений, их тысячелетних традиций, поглощаемый ненасытной пастью абсолютного Зла.

— Не отступать! — прогремел голос старшего заклинателя школы Огненного ветра.

Сотни «Огненных Когтей» — базовой техники его школы — взмыли в небо стаей багровых фениксов и обрушились на демонов. Это было не то подношение духам, не то сигнал к ужину. Они лениво проплыли над головами людей, одарив тех не столько поддержкой, сколько чувством, будто ты стоишь спиной к распахнутой печи. Пафосно, жарко и очень дымно.

Кто-то из заклинателей Школы Благородного феникса попытался крикнуть:

— Очищение разума! Держите образ чистого озера в сердце! — но его голос потонул.

А потом этот праздничный салют аккуратно приземлился в гущу наступающих «гостей».

Бах-бах-бах! Получились не взрывы, а какие-то аплодисменты! Кусочки тел, обугленные и дымящиеся, взметнулись ввысь. Воздух мгновенно пропитался ароматами высшего сорта: нота подпаленной кожи, шлейф горелого копыта, и густой, как бульон, запах прелой плоти, внезапно обретшей пикантную жареную корочку. Целая полоса атаки превратилась в один большой, чадящий костер.

Адепты на передовой, почувствовав на своих спинах этот неестественный, щекотный жар, крякнули от надежды. Но их радость, как и положено в приличной трагедии, была короткой. Из-за завесы дыма и живописного частокола горящих тел уже выползала, точнее, валом валила новая волна. Она с лёгкостью, без тени уважения, топтала своих поджаренных предшественников. Хруст обугленных косточек под тысячами ног создавал ритмичный, мерзкий сопутствующий звук.

— Мастер! — крикнул разведчик. Его лицо было искажено ужасом. — Они идут! Сзади и с флангов!

Из самой земли, из клубов дыма, начали подниматься ещё фигуры. Высокие, почти чжан роста, с телом, будто выкованным из черного обсидиана. Их глаза светились холодным, фиолетовым светом. Всего их было трое. Каждый излучал давление ци, от которого у обычных адептов подкашивались ноги. Один нес двуручный меч, пылающий зеленым пламенем. Другой сжимал тонкие пальцы, от которых струился дым. Третий, самый высокий, просто стоял. Пространство вокруг него мерцало, искажаясь, как над костром.

— Школа «Долина сходящих туманов»! Школа Тайцзы! На фланги! — скомандовал седовласый заклинатель из школы Огненного ветра. — Остальные — на центр! Не дать им прорвать строй!

Заклинатели Школы Долины сходящих туманов, облаченные в стальные доспехи, вышли вперед. Их старший, мужчина с лицом, которое не выражало эмоций, ударил ногой.

Дзынь!

Земля перед ними вздыбилась. Сотни стальных шипов, острых как чешуя дракона, вырвались из земли, образуя смертельную изгородь перед правым флангом наступающих воинов. Тварь с зеленым мечом лишь усмехнулась и взмахнула клинком. Волна зеленого пламени обрушилась на шипы, заставляя металл плавиться и гнуться с жутким скрежетом.

На левом фланге заклинатели Школы Тайцзы, в зеленых одеяниях, сплели руки в сложных жестах. Из земли взметнулись лозы толщиной в руку, обвитые шипами и светящиеся ядовитой зеленью. Они обвились вокруг демона, пытаясь сдержать его. Тварь издавала громкие звуки, разрывая лозы когтями, но яд шипов, кажется, действовал. Её кожа дымилась, движения становились чуть медленнее.

Невидимый удар, сконцентрированная волна чистой силы тьмы, обрушился на центр обороны. Щиты адептов рассыпались, как фарфоровое блюдце. Люди были отброшены назад. Их кости ломались с приятным хрустом. Линия обороны треснула. Заклинатели, пытавшиеся парировать удар щитами из ци или льда, просто отлетели. Кровь хлынула у них из носа и ушей. Один, юный ученик Школы Долины сходящих туманов, не успевший среагировать, просто... исчез, сметенный в ничто этим ударом, не оставив даже кровавого тумана.

— Держаться! — прокричал седовласый заклинатель школы Огненного ветра. Его лицо побагровело от напряжения. Он с силой вогнал свой посох в землю.

Ситуация стала катастрофической. Фланги едва сдерживались. Центр был прорван. Ряды адептов редели с пугающей скоростью. Заклинатели были ранены. Их ци таяла. Хрупкий лед надежды начал трещать.

— Духовные Атаки! Очищение разума! — закричал кто-то из заклинателей Школы Благородного феникса, но его голос потонул в общем хаосе.

Несколько заклинателей попытались создать барьеры чистой энергии, но ничего не выходило. Адепты начали ломаться. Строй рассыпался окончательно. Холодное и липкое отчаяние поползло по рядам, глядя на неостановимых командующих и этого нового, непостижимо могущественного врага. Даже самые стойкие заклинатели бледнели.

Седовласый старейшина школы Огненного ветра, пытаясь собрать ци для нового заклинания, вдруг закашлялся кровью. Его внутренние повреждения были слишком велики. Тварь с зеленым мечом, почти расправившись с шипами школы Тайцзы, занесла свой клинок для удара по группе раненых заклинателей. Командующий в центре снова поднял руку, готовясь стереть оставшихся защитников.

— Небеса, взгляни на своих детей...

Прошептал он, смотря на меч.

Казалось, еще мгновение — и демоническая волна сомкнется над остатками отряда. Но в тот миг, когда зелёное пламя уже опалило брови Вань Цзюня, пространство над полем боя зазвенело. Резкий, пронзительный звук, подобный аккорду, сыгранному на нефритовой пластине, прорезал хаос.

Вслед за ним в гущу демонов вонзился луч чистого и холодного света. Нечисть на его пути не испарялась. Она рассыпалась в прах, словно глиняные чаши о каменный пол. Тварь с зеленым мечом взревела, отшвырнутая назад ударом ци такой чистоты, что он ощущался как глоток ледяного родникового воздуха посреди смрада.

Из клубов дыма, неспешно, словно прогуливаясь по саду, шагнул Бай Хэшэнь. На нём были простые белые одежды, но выправка выдавала в нём мастера высочайшего уровня. Он даже не взглянул на командующего демонов. Лишь провёл рукой по воздуху, будто смахивая пыль со стола. Не было ни взмаха меча, ни громовых заклинаний. Просто стена нечисти в десяти шагах перед ним перестала существовать, обратившись в чёрный пепел, закрутившийся вихрем.

Лишь тогда он медленно повернул голову и бросил взгляд на Вань Цзюня. Взгляд был пустым и даже скучающим. Ни слова не сказав, он шагнул в сторону и исчез, будто растворившись в самих солнечных лучах, пробивавшихся сквозь пепельную мглу.

Наступила практически полная тишина.

Дым рассеивался медленно. Там, где только что стоял Бай Хэшэнь, воздух ещё дрожал, будто само пространство не могло оправиться от его присутствия.

Никто не двигался. Кто-то ещё сжимал меч, не в силах разжать пальцы. Кто-то стоял на коленях, глядя в чёрную землю, усыпанную пеплом их врагов и их товарищей.

Старейшина Вань Цзюнь хотел что-то сказать — и осёкся. Слова застряли в горле. Он только шумно выдохнул и закрыл глаза.

Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то за холмом осыпается пепел. Никто не нашёл в себе сил заговорить первым. Потому что сказать «мы выжили» было правдой, а сказать «мы победили» — ложью.

— Кто это был? — Начались перешептывания в толпе.

— Он... — голос сорвался. Юный заклинатель из Школы Долины сходящих туманов так и не договорил. Он просто смотрел туда, где мгновение назад стоял человек в белых одеждах. Туда, где воздух ещё звенел от невыносимой, ослепляющей чистоты.

— Этот господин невероятно силён.

— Мы... должны найти его... — прошептал кто-то за спиной.

Вань Цзюнь покачал головой. Не сейчас. Таких не находят. Такие приходят сами. Или не приходят вовсе.

— Господа, мы все выстояли до конца. Память о погибших всегда останется в наших сердцах, но пора продолжить путь. Солнце клонится за горизонт. Путь не закончен. Кем бы ни был этот господин, мы найдём его. И потом сполна отблагодарим. Но не сейчас. Сейчас нам нужно искоренить зло.

— Поднимайте раненых, — хрипло бросил другой старейшина. Голос не слушался. — Забирайте... забирайте всех. Кто может идти — идёт. Кто не может — несём. До темноты нужно уйти за холмы.

Люди переглянулись и начали поспешно собираться. Путь предстоял не самый близкий.

А потом стих и ветер. И осталась только тишина. Та самая тишина, которая наступает, когда мир ещё не знает, что это сражение наконец закончилось.

Синь Хуа и Эшэ не ведали об этой тишине. О пепле, что осыпался на траву в десятках ли от них. О сотнях мёртвых глаз, ещё смотрящих в небо. О том, что мир сегодня стал чуть беднее.

В их комнате горела одна-единственная свеча. И тишина здесь была совсем другой. Плотно поужинав, они легли на широкую кровать. Синь Хуа, словно ища спасения от мира за дверью, придвинулся еще ближе, уткнувшись лицом в грудь Эшэ. Руки Второго Принца обвили Синь Хуа с нежностью, граничащей с благоговением, как будто он держал самое хрупкий фарфор. Уголки его губ дрогнули, сложившись в мягкую улыбку. Это был цветок, распустившийся только для одного.

В сердце Эшэ, в самой его глубине, где царил вечный сумрак, медленно, как капля нектара, растеклась мысль:

«Как будто солнце сошло с небес и легло в мои объятия...»

— Нам нужно... — Голос Синь Хуа прозвучал необычно трепетно. — Нам нужно найти источник разрушения на земле. И уничтожить его дотла. А потом... Потом я обещаю, мы спрячемся от всего мира.

Второй Принц лишь медленно и одобрительно моргнул. Его взгляд скользнул по лицу Синь Хуа, задержался на его губах — таких знакомых, таких манящих, розовых, как лепестки пиона на заре. Притяжение между ними стало осязаемым. Они приблизились друг к другу неспешно. И слились в поцелуе. Время потеряло смысл, остались лишь прикосновения, жар и тихий стон, застрявший в горле.

Когда губы разомкнулись, между ними повисла тончайшая серебряная нить, словно красная нить двух возрожденных душ. Вкус был одновременно сладким, как нектар персиков бессмертия, и горьким, как прах воспоминаний.

— Хорошо, — прошептал Эшэ, когда их губы едва разомкнулись. Дыхание было спутанное и горячее.

В объятиях Синь Хуа он, павший в бездну демон, обретал подобие утраченной благодати, будто иссохший корень. Эта близость была и бальзамом, и огнем, опаляющим душу мучительной нежностью, от которой хотелось и зарыдать, и вознести хвалу всем богам, которых он когда-то презирал. Его собственное сердце, черное и сморщенное, билось в унисон с этим светлым ритмом, робко надеясь на невозможное прощение.

— Пообещай... — Синь Хуа прижался лбом к его плечу. — Пообещай... что впредь моё сердце будет в покое рядом с тобой...

Внутри Эшэ все сжалось. Старая рана, казалось, затянувшаяся, разверзлась снова, обнажая сырую, ноющую плоть. Воспоминания о причиненной когда-то боли — преднамеренной или нет — ударили с двойной силой. Он почувствовал, как по его спине пробежали иглы стыда и страха. Юноша крепче, почти отчаянно, прижал Синь Хуа к себе.

— Да...

Два ворона в осенней дымке. (双鸦渡秋烟 。)

Гуан Фэн и Гуай Шао выдвинулись в путь очень рано, оставляя за собой следы на влажной от росы траве. Гуай Шао шёл медленнее, стиснув зубы так крепко, что казалось, они вот-вот раскрошатся. Каждый шаг отдавался в его теле глухой болью. Она была похожа на тупой удар глиняного кувшина о камень. Гуай Шао не подавал виду. Лишь тень страдания мелькала в его глазах, словно пойманная в ловушку молния.

— Эта нить энергии ведёт севернее, — проговорил Гуан Фэн. Его голос звучал приглушенно.

— Да, она начала ощущаться сильнее, — кивнул Гуай Шао, прислушиваясь к пульсации энергии в воздухе. Его пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь ухватить невидимые нити энергии. — Но ты чувствуешь?

— Что? — Гуан Фэн остановился. Его брови сдвинулись, образовав маленький холмик на переносице.

— В воздухе витают странные нити энергии... — Гуай Шао провёл рукой перед собой.

— Наверняка от божественного оружия.

— Возможно... — прошептал Гуай Шао.

Гуан Фэн резко повернулся. Его плащ взметнулся и осёл обратно.

— Сейчас мир людей на грани смерти. Явно есть убитые заклинатели, которых не спасло даже божественное оружие.

— Я тут подумал... — Гуай Шао внезапно рассмеялся, но смех его был хриплым и болезненным. — Представь, если мы вернёмся к Князю Пустоши живыми? Какое у него будет лицо!

Его улыбка растянулась, обнажая сжатые зубы. В ней читалось что-то горькое, почти безумное, как будто он пытался шуткой придавить ту боль, что точила его изнутри.

Гуан Фэн резко развернулся и встал перед ним, как стена, внезапно перекрывшая свет. Его взгляд вонзился в глаза Гуай Шао, отчего юноша невольно попятился.

— Как у тебя сейчас? — На его лице заиграла хитрая маска.

Удивление на лице Гуай Шао было во истину неподдельное. Он не ожидал, что эта стена поддержит шутку. Он тут же махнул рукой:

— Нет!

Но отведя взгляд, он выдал свое смятение.

Гуан Фэн не отступал.

— Сначала нужно выжить. И найти.

Гуай Шао глубоко вдохнул, будто пытаясь втянуть в себя всю твердость кианита, и выдохнул снова той надрывной ухмылкой:

— Да... Но мы неплохо справляемся?

— Неплохо...

Гуан Фэн бросил это слово, явно думая, что бы сказать еще. Однако Гуай Шао вдруг погрустнел. Его взгляд ускользнул куда-то вдаль на горизонт.

— Интересно, как там Принц...

— Синь Хуа справится. Ты же знаешь, какой он упрямый.

Гуай Шао вскинул брови, и прежде чем мозг успел остановить язык, слова уже сорвались с губ:

— Да, как ты...

Осекшись, он заморгал, будто пытаясь схватить вырвавшиеся слова и затолкать их обратно.

— Прости-прости! — юноша замахал перед собой руками, а потом и вовсе закрыл глаза ладонями.

Но Гуан Фэн не рассердился. Вместо этого его губы дёрнулись в той самой игривой ухмылке, что всегда доводила Гуай Шао до посинения лица.

— Упрямый из нас двоих здесь так точно ты.

Он ткнул пальцем в грудь Гуай Шао.

— Ты самый упрямый человек, которого я только встречал в своей жизни.

— Ай-я, больно! Больно же! Между прочим у меня был хороший учитель.

Гуан Фэн покачал головой и пошёл дальше.

Гуай Шао последовал за ним. Его взгляд скользнул по опавшим листьям, кружащимся на ветру. Тишина между ними была не тяжёлой, но наполненной невысказанным. Вдруг Гуай Шао нагнулся, подобрал ярко-красный кленовый лист, похожий на язычок пламени, и начал вертеть его в пальцах.

— Знаешь, Шуянь, — начал он, голос его был непривычно искренним.

Он не смотрел на спутника, а изучал прожилки на этом большом листе.

— Осень... всегда казалась мне самым честным временем года. Всё на виду. Ничего не скроешь под пышной зеленью.

Он щёлкнул по стеблю листа, заставив его закружиться быстрее.

— В детстве... я любил такие листья. Собирал самые необычные. Пёстрые, как павлин, или кривые, будто смеющиеся рожицы.

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Приносил домой... целые охапки. Раскладывал на столе. Думал, вот, сейчас все увидят, какая красота, какая... забавная штука получилась.

Гуай Шао замолчал, сжал лист в ладони. Хруст был едва слышен.

— А они... — он сделал паузу, будто подбирая слова, которые не обожгут. — ...говорили: «Опять мусор тащишь? Выбрось, места занимает». Или: «Не балуйся, иди собирай урожай»."

Он бросил смятый лист под ноги. Тот упал на влажную землю, ярким пятном на фоне серости. Гуан Фэн заметил, как его лицо тут же потускнело. И почему-то это его очень сильно задело.

— А я ведь... просто хотел показать. Что это не просто лист. Что он может быть смешным. Или красивым. По-другому. Иногда... шутил. Глупости какие-нибудь. Думал, ну сейчас все засмеются, станет... легче дышать.

Голос его стал тише, почти шёпотом, как будто он боялся, что даже эти слова сейчас вонзят в него обратно.

— А в ответ — тишина. Или вздох. Или: «Не говори чепухи, Линь Шао.» Будто мои слова... были этими самыми листьями.

Он рискнул глянуть на Гуан Фэна краем глаза. Тот шёл молча, но слушал. Всё его внимание было направлено на спутника, хоть он и смотрел вперед.

— Казалось... что я говорю на каком-то другом языке. Шумлю в пустой комнате.

Гуай Шао горько усмехнулся. Затем потер предплечье рукой.

— Потом понял: проще молчать. Или... шутить так, чтобы смеялся только я сам. Будто играешь в какую-то игру в одиночку. Смех в своей голове.

Гуан Фэн вдруг остановился. Не поворачиваясь, протянул руку назад. Гуай Шао замер, глядя на эту ладонь. Потом, медленно, словно преодолевая невидимый барьер, он вытащил из кармана другой лист, жёлтый, с рваным краем, похожим на ухмылку. Положил его на ладонь Гуан Фэна.

Тот сжал пальцы, аккуратно убирая лист в складки своей одежды, не глядя на него. Продолжил путь.

— Не бросай слова на ветер, Гуай Шао,— наконец произнёс Гуан Фэн. — И листья. Кто-то их всё равно подберёт.

На следующий день Гуай Шао и Гуан Фэн ступили на вытоптанную тропу, ведущую в очередную покинутую деревню. Воздух здесь был густым, пропитанным дрожащими всполохами дикой ци. Полуразрушенные дома стояли в тишине.

Гуай Шао сжал кулаки, ощущая, как холодное раздражение ползёт по его спине. Сколько уже таких мест они обошли? Сколько раз надежда вспыхивала, лишь чтобы угаснуть в пыли заброшенных улиц? Он пнул камень. Тот с глухим стуком отскочил от покосившейся стены, будто даже нежить здесь смеялась над их бесплодными поисками.

Гуан Фэн, напротив, двигался спокойно. Его взгляд скользил по развалинам с холодной методичностью охотника. Он приоткрыл дверь первого дома, и тухлый запах плесени ударил ему в лицо. Внутри царил хаос — перевёрнутая скамья, разбитый кувшин, тряпьё, брошенное впопыхах. Следы бегства, но не борьбы. Ни крови, ни когтей, ни намёка на демоническое присутствие. Лишь тихий шепот ветра, пробивающегося сквозь щели.

— Опять пустая деревня, — вздохнул Гуай Шао. — Может, нам просто открыть лавку по продаже пыли? Здесь её набралось бы на целое состояние.

— Проверишь дома справа? Я осмотрю те, что слева. — Попросил Гуан Фэн, уже двинувшись дальше.

— Хорошо

Гуай Шао вошёл в первый дом справа. Пальцы его непроизвольно сжали Аншуй. В груди лишь пульсировала знакомая горечь разочарования. Внутри было темно, даже дневной свет будто боялся проникать в это место. Пол скрипел под ногами. Он отшвырнул ногой разорванную циновку. Под ней была лишь пыль да паутина.

— Сколько мы уже в мире смертных... И так никого толком не встретили. Как будто все здешние демоны от нас сбегают.

Гуан Фэн вышел из соседнего дома, смахнув с рукава паутину. Его лицо оставалось невозмутимым, но Гуай Шао знал, что тот тоже раздражён.

Он попытался подбодрить спутника:

— Мы осмотрели ещё мало земель. Они могут следовать за людьми, а те отсюда явно сбежали.

Они последовали дальше.

Гуай Шао уже собирался выйти из очередного дома, когда в углу что-то шевельнулось. Тень дёрнулась, сливаясь с развалинами, но его взгляд, закалённый в сотнях схваток, уловил движение. Он резко шагнул вперёд. Из-под груды тряпья с визгом вырвалось маленькое существо — не выше колена, с кожей цвета болотной тины и горящими глазками. Демонёнок попытался юркнуть в щель, но Гуай Шао был быстрее. Он наклонился и схватил демонёнка за шиворот, приподняв его так, чтобы тот не сбежал. Существо болталось в воздухе, сердито дрыгая ногами.

— Постой! — прошипел он, чувствуя, как под пальцами пульсирует дрожащая плоть.

— Хэй, больно! Я же просто спал! — демонёнок скорчил рожицу, больше похожую на обиженного ребёнка, чем на испуганную нечисть.

Гуан Фэн подошёл, скрестив руки на груди, и холодно окинул пленника взглядом.

— Ты что здесь делаешь?

— Ничего! Просто спал! А вы кто такие?! — демонёнок заёрзал, но хватка Гуай Шао была железной.

— Охотники, — коротко бросил Гуан Фэн. — И если не хочешь, чтобы твою шкуру пустили на новый плащ, лучше говори быстро. Где люди?

— Какие люди?! Все давно сбежали! — демонёнок закатил глаза, но Гуай Шао лишь сильнее сжал пальцы.

— Врёшь. Мы чувствуем следы. Кто-то здесь был недавно.

— Ладно, ладно! — захрипел демоненок — Была тут одна деревня... дальше к востоку. Люди, вроде как, прячутся. Но это не я их пугал! Это большие демоны!

— Какие большие демоны? — Гуан Фэн наклонился ближе, от чего тот застыл.

— ... демоны! Сильные! Злые! — демоненок замахал руками. — Они там хозяйничают! А я... я просто маленький, меня даже есть не за что!

Гуай Шао усмехнулся:

— И что, они тебя не взяли с собой?

— Меня?! Я им не нужен! Они только сильных собирают...

— Значит, ты нам нужен, — Гуан Фэн выхватил его из рук Гуай Шао, пристально всматриваясь в его жёлтые, полные страха глаза. — Покажешь дорогу.

— А если не покажу?

— Тогда мы проверим, правда ли демоны такого размера годятся разве что на подкладку для сапог.

Гуай Шао едко усмехнулся про себя.

«Ловля демонских дворняжек.»

До такого даже в самых нелепых кошмарах он бы не додумался. Какое падение...

Демонёнок замолчал, потом недовольно выдал:

— Ладно... Идите на восток. Там будет старая тропа. Но если вас съедят — я не виноват!

Гуан Фэн бросил его на землю, но не отпустил совсем, лишь позволил идти впереди, как жалкому проводнику.

— Иди. И не вздумай убегать.

— Куда уж мне... — проскрёб тот, потирая шею.

Тропа вилась между покосившихся сосен. Солнце пробивалась сквозь рваные тучи. Воздух все еще густел дикой ци. Однако теперь его гнетущую тишину нарушал непрерывный поток слов, льюшийся из маленького, болтающегося впереди существа.

— ...а потом я увидел этого большого духа Шаньсяо, правда-правда! Он был размером с дом! Ну, может, с сарай... — демонёнок, которого Гуан Фэн назвал Маоэр, что явно задевало его демоническое достоинство, семенил впереди, поспешно оглядываясь. — Он храпел так, что листья с деревьев сыпались! Я тихонько хотел его ботинок... Этот, один... стянуть, он же спит! А он как чихнет! Фу-у-у! Меня ветром аж к сосне прибило! Вот так я и попал в ту деревню, где вы меня нашли. Не повезло!

Гуай Шао шёл следом, мрачно ковыряя Аншуем засохший мох на древнем стволе. Каждый новый нелепый рассказ Маоэра действовал ему на нервы сильнее скрипа нечисти.

— И что, этот Шаньсяо тебя не съел за такие попытки? — процедил он сквозь зубы.

— Ай-я! — Маоэр гордо вскинул голову, чуть не споткнувшись о корень. — Я быстрый! Юркнул! А он, большой да неуклюжий, только мычал. Тут главное — не шуметь и не пахнуть страхом. Хотя... — он смущённо почесал затылок, — от вас я, кажись, немного напугался. Но это нормально! Вы же охотники! Опасные! У вас мечи! А у меня что? Только коготки... — он жалобно показал крошечные чёрные коготки на тонких пальцах.

Он замолчал ровно на три шага, осматривая старую каменный столб у дороги, покрытый стёртыми иероглифами.

— О! Смотрите! Это же камень старому герою! — воскликнул он с внезапным благоговением. — Говорят, он тут целую орду демонов... ну, или банду разбойников... одним пальцем разогнал! Пальцем! Представляете? Я бы так хотел уметь... — он задумался. — Хотя нет, пальцем — это сложно. Я бы, наверное, напугал их страшной рожей! Вот так! — Маоэр скорчил поистине ужасающую гримасу, высунув язык и закатив глаза так, что виднелись только жёлтые белки. — Ну как? Страшно?

Гуай Шао просто застонал, закрывая лицо ладонью. Гуан Фэн же шёл чуть сбоку. Его лицо, как всегда, было бесстрастной маской, но уголки губ были чуть менее напряжены, чем обычно. Маоэр, не получив должной реакции на свою «страшную» рожу, продолжил:

— А вы знаете, почему в покинутых деревнях всегда так много пыли? Потому что демонам лень убирать! Серьёзно! Большие демоны, о которых я говорил, они только и могут, что рычать да требовать еды. А пыль? Пф! «Это, — говорят, — пусть люди убирают, когда вернутся». Они-то не вернутся! Вот пыль и копится! Я бы убирал... если бы мне дали что-нибудь вкусненькое. Страх, например. Ммм, свежий человеческий страх... — он облизнулся, но тут же спохватился, взглянув на суровые лица за спиной. — Эээ... я имею в виду... страх мышей! Да! Очень вкусный, нежный!

— Маоэр, — внезапно раздался спокойный голос Гуан Фэна, — твой язык развязан хуже, чем у старой сплетницы у колодца в седьмой деревне. Только и успеваешь, что трещать без умолку.

Маоэр замер, обиженно надув щёки:

— Я не сплетница! Я... делюсь полезной информацией! Предупреждаю об опасностях! Вот, например, вон там, в тех кустах... — он таинственно понизил голос, — ...живёт очень злой ёж! Правда! Он прошлым летом мне в нос иголку воткнул, когда я грибы искал! Вот злюка!

Гуай Шао не выдержал:

— Ёж?! Да я его... — он занёс Аншуй, но Гуан Фэн едва заметно качнул головой.

— Спокойно, Гуай Шао. Пусть болтает. По крайней мере может сболтнуть что-то важное.

Гуан Фэн сделал паузу. Его взгляд скользнул с болтающего Маоэра на хмурого спутника. Впервые за долгое время в его глазах мелькнул едва уловимый, но самый настоящий огонёк искренней, хоть и сухой, усмешки.

— Хотя, глядя на вас двоих, я начинаю думать, что демонёнок — это просто твоя уменьшенная, более юркая копия по части разговоров. Такой же неугомонный. Разве что уши у него острее.

Гуай Шао резко обернулся. Глаза его округлились от негодования и глубочайшей обиды.

— Что?! — его голос сорвался на октаву выше. — Он?! Моя копия?! Этот... этот мешок с костями и болтовнёй?! Гуан Фэн, ты сегодня что, тухлых чайных листьев на завтрак переел?! Я — воплощение сдержанности! Я... АААРГХ!

Он пнул очередной камень, который со свистом улетел в чащу, вызвав испуганный писк какой-то птицы. Маоэр же, услышав сравнение, сначала надулся ещё сильнее, обиженный «прыщавым мешком», но потом его жёлтые глазки хитро блеснули.

— Ооо! Значит, гэгэ тоже любит поговорить? — он засеменил ближе к Гуай Шао, смотря снизу вверх с внезапным любопытством. — А о чём? О драках? О сокровищах? О красивых духах-лисицах? Я знаю одну, она в горах западных живёт, хвост пушистый...

— Замолчи! — рявкнул Гуай Шао, нависая над демонёнком. — Или я проверю, годится ли твой язык на что-нибудь полезное, кроме болтовни! Например, на щётку для сапог!

Маоэр мгновенно прижал лапки ко рту, издав лишь испуганный писк. Гуан Фэн лишь молча покачал головой. В его глазах ещё теплился отблеск той недавней усмешки. Тишина, воцарившаяся после угрозы Гуай Шао, продержалась недолго. Уже через пару минут Маоэр, шедший теперь с преувеличенной осторожностью, забормотал себе под нос, глядя наверх:

— ...вот и солнце смотрит, как меня обижают... а я всего лишь хотел рассказать про ту лисицу... и про её норку с золотыми листьями... которые она, конечно, не отдаст... но поглядеть-то можно...

Гуай Шао просто зарычал в ответ. Они поднимались на небольшой холм. Сквозь редкие деревья внизу, в долине, уже виднелись тёмные очертания крыш. Больше домов, чем в прошлой деревне. И стояли они теснее. И самое главное — в воздухе висел не только запах пыли и забвения. Зловещий холодок дикой ци, смешанный с едва уловимым, но от этого ещё более отвратительным душком тления.

Маоэр внезапно поморщился. Его болтовня оборвалась на полуслове. Он робко ткнул пальцем вперёд, в темноту долины.

— Вон... вон она. Деревня. — Его голосок дрожал, потеряв всю прежнюю легкомысленность. — Большие... они там. Чуете? Страшно...

Гуан Фэн остановился на гребне холма. Его взгляд скользил по тёмным силуэтам домов, по неестественно пустым улицам. Он кивнул, не отрывая глаз от цели.

— Чуем. — Его голос был тихим, но в нём снова зазвучала сталь. — Теперь тихо, Маоэр. Тише мышиного писка. Или мышь останется без языка.

Демонёнок лишь кивнул, прижав лапки ко рту так сильно, что костяшки побелели. Весёлая болтовня сменилась леденящим страхом. Взгляд Гуан Фэна, холодный и оценивающий, вонзился в спину деревни.

— Иди обратно. Дальше мы сами.

— Но...

— Вот тебе вяленое мясо за помощь, а теперь иди.

— Жаль, если они вас съедят. — Он схватил кусок мяса и побежал обратно

— Идем.

Чай на пепелище, или нити ци между пальцами.(灰烬中的茶，或指间的气脉。)

Очередная деревня оказалась...

— Пусто! Опять!

Взвыл Гуай Шао, сжимая кулаки так, что кости затрещали. Его глаза, горящие яростью и разочарованием, метались по опустевшим улочкам, где лишь ветер шептал пеплом былой жизни. Его тело и душа всё ещё ужасно болели после того случая, поэтому передвижения и неудачи ощущались особенно остро.

— Когда мы успели растерять всю удачу?!

Гуан Фэн стоял неподвижно. Его взгляд плавно скользил по разрушенным домам, желая, чтоб хоть что-то было. И хотя бы что-то порадовало человека рядом с ним.

— Почему ты так сильно огорчён? — спросил он, и его голос звучал спокойно.

— Я надеялся… — Гуай Шао резко развернулся. — Хотя бы здесь мы могли найти… хоть что-то!

Гуан Фэн медленно провёл ладонью по обугленному дереву. Его пальцы почувствовали отзвук ци.

— Нить ци становится ещё сильнее, — прошептал он. — Если мы проследуем дальше, то настигнем источник ещё до полудня.

— Да...

Они двинулись дальше, следуя за нитью ци, петляющая меж деревьев. Эта нить была не просто следом. Она пульсировала с тонкой и настойчивой частотой. В местах, где она проходила, даже трава склонялась в ее сторону, впитывая остаточное сияние. Постепенно угрюмые, заросшие чащей тропы сменились солнечными полянами, где трава отливала изумрудом. Даже воздух здесь был чище.

— Смотри, — пробормотал Гуай Шао, разглядывая алые клёны, растущие по краям тропы. — Как будто кто-то вычистил всю грязь и мрак. Удивительно. Почему это место никто не тронул?

Гуан Фэн не ответил. Однако его шаги стали осторожнее, а взгляд внимательнее. Они поднялись на небольшую возвышенность. Перед ними открылся вид на одинокий дом, стоящий на окраине поля. Дом был простым, сложенным из обычного дерева, но крепким, с крышей, покрытой тёмной черепицей. Вокруг него росли красные клёны.

— Тут так красиво...Кто-то тут живёт. И, вероятно, не демоны. Иначе это место бы давно превратилось в болото.

— И не обычный человек, — добавил Гуан Фэн, замечая едва уловимые узоры защитных печатей, спрятанных в резьбе на дверях. — Довольно редкие печати и крайне мощные.

Двор дома был уютным и обжитым, словно каждый его уголок дышал спокойствием и размеренной жизнью. Вокруг него ци текла невидимыми, но упорядоченными потоками, образуя естественный барьер. Под клёнами, чьи листья отливали багрянцем и золотом, стоял простой деревянный стол с двумя скамьями. Одна была чуть потертая, будто использовалась чаще. На столе лежала плетёная корзина с недоеденными лепёшками, рядом глиняный кувшин с водой и чашки с остатками чая, ещё хранящего лёгкий пар.

У стены дома, под навесом, аккуратно стояли дрова, сложенные в ровную поленницу, а чуть поодаль каменная ступка с пестиком, припорошённая следами растёртых трав. Возле неё на низкой табуретке лежали пучки сушёных растений, связанные тонкой бечёвкой: мята, полынь и цветы хризантемы. Всё было аккуратно подготовлено для будущих отваров.

На верёвке, натянутой между двумя столбами, сушилась одежда. Простые холщовые халаты и широкие штаны, слегка колышущиеся на ветру. Под ними, на земле, стоял деревянный таз с мыльной водой, где плавало ещё не выстиранное бельё. У дальнего угла двора виднелся небольшой огород. Там находились грядки с зеленью, луком и перцем, аккуратно огороженные плетнём. Рядом с ними, врытый в землю чан для воды, а над ним на крюке виделась бамбуковая ложка.

Всё здесь говорило о простом, но продуманном быте: ни роскоши, ни беспорядка, лишь тихое, умелое обустройство жизни в гармонии с природой.

— Кто бы здесь ни жил, — пробормотал Гуай Шао, — он явно не торопится никуда уходить.

Гуан Фэн кивнул. Его взгляд скользнул по двору, отмечая каждую деталь.

— И не просто выживает, — добавил он, — а живёт. Я зайду первым, ты за мной.

Гуан Фэн смог пройти сквозь печати, применив несколько техник.

«Знакомые печати. Я где-то их уже встречал.»

Дверь дома тихо открылась, пропуская струйку теплого воздуха, пахнущего дымом очага и чем-то свежим, зеленым. Гуан Фэн молниеносно обнажил Мэнле. Клинок замер в воздухе. Перед ними, спиной к дверям, стоял человек в простых, но безупречно чистых одеждах. Его руки двигались с отточенной грацией. Тонкий нож превращал лук в полупрозрачные кружева, падающие на доску с едва слышным шепотом.

— Ты вернулся? — Голос человека прозвучал мягко и нежно. Он обернулся – и время словно споткнулось.

— Пр... Принц?!  Что вы... — Гуай Шао выскочил из-за спины Гуан Фэна. Глаза его стали огромными, словно вобрали в себя весь свет. — Принц, что вы тут делаете?! Как... Как вы тут оказались?! — Его голос дрожал.

— Вы... Вы живы?! Как вы тут оказались? Мой отец вас послал за мной?!

В голове Синь Хуа мелькнула тень паники. Он тут же подошёл ближе и обеспокоенно посмотрел на них.

— Нет, мы на задании Князя Пустоши. Ищем источник всех разрушений, если так можно сказать. — Гуай Шао запнулся, его брови сдвинулись в узел недоумения. — Подождите, но вы тут что делаете?!

— Сейчас готовлю завтрак. — Синь Хуа махнул рукой, и в этом жесте была непринужденность человека, нашедшего покой в простых вещах. — А вообще ушёл вас искать, но похоже, что вы сами меня нашли, и поиски мои увенчались успехом. Проходите в дом. Уже почти всё готово.

Юноши обменялись взглядом и шагнули внутрь. Ароматы обволакивали их плотнее тумана – дымчатый запах готовящейся еды, свежая зелень и что-то теплое, хлебное.

— Вот, попробуйте.

Синь Хуа поставил перед ними несколько тарелок, и каждая казалась маленьким очагом уюта. На одной – золотистые лепешки, хрустящие по краям, словно подрумяненные солнцем, а внутри воздушные и мягкие, сдобренные искрами кунжутного масла. На другой – миска прозрачного супа, где тонкие ломтики бамбуковых побегов и грибов шиитаке плавали, словно лодочки в тихой заводи. И третья – пиалы с дымящимся чаем.

— Очень вкусно, Принц! — Гуай Шао схватил лепешку, и первый же укус заставил его глаза засветиться теплом, будто он нашел забытый уголок беззаботности. — Уроки не прошли зря.

— Принц...

Гуан Фэн не притронулся к еде. Его пальцы сомкнулись вокруг чашки, но взгляд был прикован к Синь Хуа.

— Ммм?

— Этот дом... Здесь крайне много печатей, отгоняющих нечисть. Это вы поставили? Печати требуют крайне продвинутых навыков.

Мимолетная тень скользнула по лицу Синь Хуа. Но уже в следующий миг он рассмеялся.

— А что, разве Принцу не положено уметь такое? — Он поднял чашку и отпил.

— Князь Пустоши вас сам отпустил одного?!

Гуай Шао резко вскочил, чуть не опрокинув скамью, его глаза метались по лицу Синь Хуа, ища следы лжи или безумия. Этого не могло быть. Этот человек никогда бы так не сделал, а значит за ним точно кто-то следит. Кто-то, кто может доложить Князю Пустоши.

— Признаться честно, я убежал. — Синь Хуа сделал еще глоток. Его губы тронула лёгкая, чуть виноватая улыбка, словно он говорил о детской шалости. Он махнул рукой, будто отгоняя докучливую муху. — Хэ-хэ. Устал сидеть в стенах дворца. Захотелось глотка свежего воздуха. Настоящего.

— И вы пришли в мир смертных, — Гуан Фэн произнёс это тихо, — где каждый куст сейчас может таить смертельную опасность?

— Да... — Синь Хуа вздохнул. — Но куда лучше, чем жить в затхлой комнате, пусть и золотой. — Он разлил по чашкам свежий чай. — Вот думаю здесь остаться. Надеюсь, что отец найдет меня не слишком быстро.

— Безумие...

Прошептал Гуан Фэн. Его рука непроизвольно сжала эфес Мэнле, лежавшего на коленях, костяшки пальцев побелели. Тень упала на его лицо, делая его черты ещё острее, ещё жестче.

— Нечисть на земле не просто опасна. Она как болезнь — множится, пожирает всё живое и бьёт без разбора. Никакие стены, даже с печатями, не гарантия.

За окном, в солнечном дворе, вдруг показалось движение, лишь тень от пролетающей птицы, но оба демона напряглись, словно почувствовали присутствие прихвостней Князя Пустоши.

— А вы...Удалось найти зацепки, кто стоит за всем этим?

Синь Хуа поставил чайник на стол. Его голос прозвучал спокойно и даже благородно. Пар от чая вился тонкими змейками, растворяясь в прохладном воздухе комнаты.

— Мы следуем за тонкой нитью ци, — пояснил Гуай Шао. — Она нас и привела сюда. На убитых демонах есть странные узоры на теле. Это единственная пока зацепка.

— Принц, я думаю, что Вам... — начал Гуан Фэн, его взгляд приковался к Синь Хуа. Но слова замерли на губах.

***Х-БА-БАХ!***

Отдаленные звуки взрывов прорвались сквозь стены дома, словно гневные удары гигантского барабана. Чашки на столе дрогнули и повалились на бок. Гуан Фэн вскинулся. Тело инстинктивно шагнуло вперед, заслоняя Синь Хуа широкими плечами.

— Возможно, это источник той ци. Пошли проверим.

— Я с вами.

— Принц... — Гуан Фэн уже хотел сказать, как это опасно, но его перебили.

— Не обсуждается.

Отрезал Синь Хуа. Он уже шел к двери.

Они выбежали на улицу. Покой двора сменился грохочущим хаосом. За деревьями, там, где еще недавно шелестели листья кленов, небо рвали разноцветные вспышки заклинаний – кроваво-алые шары огня, ядовито-зеленые молнии и ледяные голубые копья. Земля под ногами вздрагивала от ударов. Воздух гудел, как гигантский растревоженный улей.

— Держитесь за нами, Принц! Не вступайте в бой! — Гуан Фэн бросил команду через плечо. — Гуай Шао...

— Я в порядке! — Гуай Шао, бледный, но сжавший кулаки, рванул следом. — Пошли!

Они добежали до опушки. Поле битвы представляло собой бурлящий котел смерти. Земля была изрыта воронками от взрывов, черная от огня и пропитанная чем-то темным и липким. Воздух гудел от визга демонов, криков людей, лязга стали и шипения ци. Сотни солдат и заклинателей сражались в отчаянном бою.

— Не отступать! Биться до конца! — ревел седой мастер. Его руки чертили в воздухе сложные печати, создавая мерцающий голубой барьер, который трещал под ударами демонических атак.

— Лучники! Вторая линия! Целиться в суставы! — неслось откуда-то с фланга.

Десятки стрел, оплетенных синими печатями, взвились в задымленное небо. Одни впивались в плоть с глухим стуком, другие взрывались при ударе, разбрасывая искры и клочья плоти. Но демоны, казалось, лишь зверели от боли.

— Что они тут делают?!

Прошипел Гуай Шао, прижимаясь к стволу огромного клена. Его лицо было белым, глаза бегали по полю боя, пытаясь охватить необъятный ужас.

В голове Синь Хуа поселился непросветный мрак:

«Эшэ сказал, что здесь не бывает нечести...»

Контраст между тихим домом и этим ужасом был оглушителен.

— В бою эти демоны совершенно не думают. Только пытаются убить больше людей, — прокричал Гуай Шао, перекрывая шум. — И что за странная оранжевая энергия на их когтях? — Он ткнул пальцем в ближайшего демона, чьи когти при ударе о меч оставляли оранжевые следы.

— Энергия? — Гуан Фэн резко повернул голову, его брови сошлись в жесткую складку. Он прищурился, вглядываясь сквозь пыль и блеск стали. И вдруг замер. — Действительно! Я раньше не замечал этого. Оранжевые сгустки... как скопление ци.

— Да, она есть у всех! Присмотрись!

Настаивал Гуай Шао, указывая на тушу, чьи бугры слабо светились тем же цветом, и на теневика, у которого оранжевое мерцание было на кончиках когтей.

Синь Хуа сделал шаг вперед.

— Надо им помочь!

Гуан Фэн резко развернулся к нему, его лицо стало каменным.

— Помочь? Принц, это не наше дело, пока на нас не нападают! Здесь сотни заклинателей! Дела людей – не наша забота! Вы забыли, что сами являетесь демоном?

Синь Хуа встретил его взгляд. В его глазах вспыхнула не боль, а яростная, неистовая правда.

— Но я был человеком! И вы тоже!

— Никаких сражений, Принц! Это опасно! — Гуан Фэн шагнул ближе, пытаясь физически преградить путь. Его рука снова легла на Мэнле. — Эшэ бы...

— Эшэ бы меня послушал и помог с этим разобраться! — выпалил Синь Хуа.

В его голосе впервые прозвучала не просто обида, а горькое разочарование. Он отстранил руку Гуан Фэна. Его взгляд был устремлен туда, где под натиском трех демонов вот-вот должен был пасть голубой барьер мастера.

— Эшэ Лина здесь нет. Есть вы.

Гуан Фэн встал перед Синь Хуа вплотную, его тень накрыла принца. Голос его был низким, густым и таким же несгибаемым. Он не отводил глаз, в них горел холодный, неумолимый огонь долга, смешанный с тенью страха потери.

— Если с вами что-то случится, как мы посмотрим в лицо Эшэ? Я не позволю вам сделать этот шаг. Даже если за это мне потом придётся ответить головой!

Синь Хуа сжал зубы так, что на скулах выступили белые гребни мышц. Его взгляд уперся в спины сражающихся людей, в падающих под натиском демонов. Он видел, как голубой барьер мастера треснул, как тонкий лед, под ударом демона, чьи оранжевые когти впились в энергетическое поле, оставляя тлеющие трещины. В горле стоял ком горечи, беспомощности, ярости против этой железной воли, что держала его здесь, в безопасности, и которая казалась позором. Земля под ногами содрогалась от очередного взрыва где-то совсем рядом.

— Ваша жизнь не стоит этого, Принц...

Гуай Шао проговорил тихо, почти шепотом, но слова прозвучали с неожиданной тяжестью. Он стоял чуть позади, сжатый между приказом Гуан Фэна и полем боя. Его взгляд скользнул по лицу Синь Хуа. Поймал ту боль, ту неистовую жажду действия. В его глазах мелькнуло что-то вроде сострадания, быстро задавленное грузом ответственности.

Он видел то же самое: как лучник, зазевавшись, был сбит с ног теневиком, как черная слизь облепила его, и руки тварей уже впивались в незащищенную шею. Гуай Шао сглотнул. Его рука тоже дрогнула у карт за поясом, но он не двинулся с места.

Выметая нефрит пыльную. (扫玉尘。)

Синь Хуа, будто гора, обрушенная внутренним землетрясением, сидел, сгорбившись, спиной к полю боя. Пальцы его болезненно впились в виски, пытаясь сдавить навязчивый гул в черепе. Это был страх не за себя, а за того, кого не было рядом.

«Где же Эшэ...»

Мысль билась, словно цикада, запертая в фарфоровом кувшине.

«Надеюсь, он не ввязался в это всё... Или отец его не выследил, когда сюда пришли Гуай Шао и Гуан Фэн.»

Гуай Шао прищурился и подался чуть вперёд:

— А это кто?

Несколько фигур, до этого момента невидимых, словно выплыли из самой тени разрушенных стен или материализовались из клубящейся пыли сражения. Они не суетились, не метались. Их движения были размеренными, как течение глубокой реки, но каждый шаг, каждый жест излучал невероятную мощь.

— Хэн... Техники довольны сильны. Наверное, заклинатели высшего уровня.

Волна демонов, низкорослых, покрытых грубой шерстью цвета запекшейся крови, с клыками, торчащими, как обломки кремня, и горящими желтыми глазами-щелками, ринулась на них. Они визжали, как стая затравленных кабанов. Их когтистые лапы поднимали тучи пыли.

— Смотри! — Палец Гуай Шао дрогнул, указывая за холмы.

Оттуда выползли десятки иных существ. Не просто демоны, а отмеченные меткой Пустоши. Из трещин в земле вылезли чи-гоу — псы-землерои с чешуйчатыми спинами, лишенные глаз, но с пастями, способными перемолоть камень. Их когти оставляли на почве дымящиеся борозды.

С неба, разрезая кровавый туман, слетели фэй-яо — твари с крыльями летучей мыши, но телами, сплетенными из сухих ветвей и колючек. От их криков хотелось зажмуриться и кататься по траве. А по земле, тяжело переваливаясь, шли ту-по — демоны, тела которых были слеплены из ила и костей. Их движения были медленны и неуклюжи. Удары их кулаков сносили несколько рядов заклинателей. Все они вливались в бойню, как голодные гости, забывшие о хозяине, подчиняясь лишь зову разрушения.

— Они будто сюда на пиршество пришли. — Гуай Шао стиснул зубы, наблюдая, как ту-по сметает группу воинов, словно сухие листья. — И на всех метка Пустоши. Почему же эта низшая нечисть взбесилась...? Гуан Фэн, те демоны, что мы встречали в деревне проклятых. Разве не они вон там стоят поотдаль?

— Точно они. Значит к этому причастны те девушки?

Воздух гудел от свиста клинков. Заклинатели высшего уровня действовали как единая сила. Один, в одеждах цвета горной лазури, взмахнул руками, использовав технику Шилинь Цзюэ. Земля перед ним вздыбилась каменными шипами, пронзая демонов снизу. Другой, облаченный в пламя, что лизало его плечи, не обжигая, применил технику Яньлун Чжужан, принявший форму яростного дракончика. Он пронесся сквозь строй фэй-яо, оставляя за собой шлейф пепла и паленого мяса. Третий с неподвижным лицом провел пальцами по воздуху. Пространство вокруг него исказилось. Удары демонов проходили навылет, словно сквозь мираж.

— Грязные твари, где ваш лидер?! — Голос Мастера школы Огненного ветра, обычно громоподобный, теперь был хриплым от боли и ярости. Его схватили двое чи-гоу. Их клыки впились в его плечи. — Посылает кого-то за себя, а сам нос не показывает!

Он дернулся с силой отчаяния. Мышцы и вены на шее налились кровью. Изо рта хлынула алая пена, но он смог вырваться, оставив клочья плоти в пастях тварей. Он шатался, лицо его было белым.

— Бойся своих желаний.

Донёсся голос откуда-то сверху. Он звучал насмешливо, холодно, лишенный всякой человечности.

Демоны, воины, даже могучие ту-по — все замерли на мгновение. И даже те, кто продолжал сражаться, остановился, когда увидел, что все замерли. Все взоры устремились вверх. На вершине полуразрушенной каменной колонны, уцелевшей от древнего храма, чьи боги давно отвернулись от этого места, возвышалась фигура. Какая-то фигура стояла спиной к ослепительному, кроваво-красному солнцу, закатившемуся за дымную завесу. Свет лился из-за него, окутывая силуэт сияющим, слепящим ореолом. Лик был скрыт в тени, лишь два холодных огонька мерцали в глубине капюшона, неотличимого от теней.

— В бой... — прозвучал шёпот тише шелеста крыльев бабочки, но он эхом отозвался в каждой тваре на поле.

Армия демонов взревела, рванувшись вперед с удесятеренной, безумной яростью. Хаос вспыхнул с новой, невиданной силой.

— Смотрите! — Прошептал Гуай Шао, его пальцы непроизвольно сжали Аншуй так, что вены на запястье посинели. Он действительно испугался этой мощной ци.

— Такая сильная демоническая аура. — Гуан Фэн прикрыл глаза, пытаясь «ощупать» эту мощь своим духовным чувством. Это было похоже на стояние у края пропасти, когда холодный ветер бьет в лицо, а глубина манит и ужасает одновременно. — Вероятно, мы шли по ней. Этот след... он вел сюда. К нему.

— Однозначно. Она идентична той. Но нам же проще будет, если они все друг друга здесь поубивают. — В его голосе звучала слабая надежда, но сам он в нее не верил. Существо на колонне излучало не просто силу, а нечто большее — контроль. Этот человек не был частью этого хаоса. Он управлял им.

Пять заклинателей, как по незримому сигналу, развернулись к новой угрозе. Их взгляды, полные решимости скрестились на фигуре, царящей над полем боя. Они начали действовать с убийственной синхронностью.

Первый, мастер взметнул руки. Камни с окрестных руин, обломки колонн, даже сама почва задрожали и взлетелись в воздух, формируя гигантский кулак, размером с дом. Он обрушился на колонну с грохотом, способным разбудить древних духов гор.

Второй сконцентрировал всю свою ци в точку перед грудью. Родился шар белого пламени, чистого и нестерпимо яркого, с шипением испаряющий пыль вокруг. Он метнул его, как стрелой, прямо в тень, скрывавшую лицо демона.

Третий, очевидно, специалист по пространственным искажениям, создал вокруг колонны мерцающую сферу, пытаясь сжать пространство, раздавить врага силой.

Четвертый испустил ливень ледяных игл, нацеленных в единственную видимую точку — мерцающие глаза.

Пятый, самый незаметный ранее, скользнул в тень у подножия колонны. Его оружием были тени.

Демон на колонне не шелохнулся. Он просто поднял руку. Ладонь встретила каменный кулак. Послышался лишь глухой хруст, будто ломается гигантский кусок льда. Каменный кулак рассыпался на миллионы безвредных осколков, прежде чем достиг цели. Белый шар пламя он... поймал. Сгусток невероятного жара замер в его сжатой руке, как пойманная птица, лишь слабо пульсируя, прежде чем погаснуть с тихим шипением, словно его душили.

Пространственная сфера дрогнула, как пузырь, и лопнула беззвучно, не причинив вреда. Ледяные иглы испарились в цзине от его капюшона, превратившись в холодный пар. А тенистые руки, коснувшись его сапог, отшатнулись и растаяли.

— Он безумно силён. — Заключил Гуан Фэн, голос его был сух и лишен эмоций.

Он видел мастерство заклинателей, их слаженность, их мощь. И видел, как все это рассыпалось в прах перед безмятежным могуществом того, кто стоял выше.

— Его техники превосходны. — Гуай Шао не мог оторвать взгляда. — Нет ни одного прокола. Ни суеты, ни напряжения. Эти пятеро будто дети, играющие с огнем, на его фоне. — В его голосе звучало не только отчаяние, но и странное восхищение перед совершенством силы. — Хотел бы я увидеть его ближе. Ничего отсюда не видно, кроме этой... тени в свете.

Заклинатели не сдавались. Один из мастеров яростно топнул ногой. Земля у подножия колонны вздыбилась, пытаясь опрокинуть ее, вырвать из-под ног демона. Другой выдохнул пламя сплошной, ревущей рекой, стремящейся сжечь все вокруг колонны, лишить опоры. Мастер пространства сконцентрировался на ногах демона, пытаясь разорвать его на части. Четвёртый пытался заморозить саму ци, текущую в нем. А мастер теней слился с тенями самой колонны, пытаясь нанести удар изнутри, пронзить спину кинжалом из сгущенной тьмы.

Демон сделал шаг. Всего один шаг вперед. Он сошел с колонны не падая, а ступив на воздух воздушной поступью. Его плащ колыхнулся. Он парил в нескольких чжан над землей, над ревущим пламенем и над вздымающимися камнями. Его рука описала короткую, невероятно точную дугу. Казалось, он просто отмахнулся от паука, который повис перед ним на паутинке.

Пространство перед ним схлопнулось. Воздух с хлопком сжался в ударную волну невиданной силы. Она ударила во всех пяти заклинателей одновременно. Чистая, неистовая сила сжатого до предела воздуха. Броня первого мастера треснула, как яичная скорлупа. Он отлетел назад, выбивая вздыбившуюся полосу в земле. Мастер, направляющий поток огня, был сбит с ног, а сам поток погас. Мастер пространства вскрикнул, хватаясь за голову. Его собственное искаженное поле ударило по нему сокрушительной обратной силой. Ледяной кокон разлетелся на осколки, а сам мастер замер, покрываясь инеем от собственной же силы, вырвавшейся из-под контроля. Теневик материализовался в трёх чжанах от демона, он кричал от боли. Его теневая форма была насильственно разорвана, оставив на теле глубокие, дымящиеся порезы.

Один удар — и пять мастеров высшего уровня лежали, корчась от боли или пытаясь подняться с немым ужасом в глазах. Демон плавно опустился на землю, на то самое место, где бушевало пламя и вздымались камни. Теперь там была лишь ровная площадка. Он стоял, недвижимый. Его взгляд скользнул по поверженным заклинателям.

— Хэн, вы скучны и слабы.

Демон прыгнул на своё оружие, лёгким движением ци взмыв в воздух. Его тень на мгновение перекрыла кровавое солнце, прежде чем он снова опустился на одну из уцелевших колонн, покрытых трещинами. Камень под его ногами не дрогнул.

— И эта вся мощь заклинательского мира? Смех да и только!

Он опустился на край колонны, свесив одну ногу, будто небожитель, наблюдающий за смертными со своих небесных чертогов. Его пальцы лениво барабанили по камню. Внизу бушевала битва. Демоны рвали плоть, заклинатели отчаянно сражались, но всё это казалось ему теперь жалким спектаклем, разыгранным бездарными актёрами.

Его глаза в очередной раз скользнули по полю боя. Вдруг в них мелькнуло раздражение. Ему наскучило это зрелище. С лёгкостью тени, скользящей по воде, он перелетел на крышу разрушенного храма, где когда-то молились забытым богам. Теперь здесь царил лишь ветер да запах крови. Он начал ходить туда-сюда.

— Вам, наверное, интересно, почему я это делаю? — Он обвел взглядом поле, словно взирая на муравейник. — Вопрос довольно интересный, не находите, господа?!

— Потому что ты само зло! — выкрикнул кто-то из толпы, голос дрожал от ненависти и страха.

Демон замер, его губы искривились в улыбке, лишённой тепла.

— Зло? — Он произнёс это слово так, будто пробовал его на вкус, как гурман, оценивающий дешёвое вино. — А разве вас, чистейший заклинательский мир, не творит зло веками? Почтенные бессмертные с Южной Горы, прошу прощения за беспокойство. Вы так спешили на этот пир тщеславия... Неужто забыли, что случилось с вашим старшим братом по школе у Источника Холодного Пламени? Он тоже любил поучать... пока его сердце не перестало биться от одного моего взгляда.

— Ты!

— Не вы ли можете пройти мимо беды сироты? Не вы ли надеваете на себя маски благодетелей, посвящаете самосовершенствованию всю жизнь, а потом...

Он намеренно замолчал, давая своим словам проникнуть в сердца слушателей, как нож в плоть.

— А потом такие, как вы, правят Небесами! Ложь, предательство и смерть у вас в крови!

Его голос на мгновение превратился в рык, от которого задрожали камни, но тут же вновь стал спокойным, почти ласковым.

— Я лишь... Я лишь очищаю этот мир от этой грязи.

— Ты убиваешь невиновных! — крикнул другой человек, падая на колени.

— Как и вы.

— Не жалеешь даже детей!

— Как и вы.

— Лжец!

— Как и вы! — Он медленно повернул голову. — Разве не вы, господин Чан, неделю назад назвали ребёнка «нечистью» за кусок мяса, который принесла ему мать?

Человек, стоявший в первых рядах, замер. Его лицо побледнело, глаза расширились. В них читался ужас узнавания.

— Ты! — голос воина дрогнул.

— А вы, — демон медленно повернулся к девушке в потрёпанных доспехах, её пальцы судорожно сжимали рукоять меча. — Не вы ли вышвырнули из укрытия старика, чтобы скрыться? И этого старика убили демоны?

Её губы задрожали, но слов не было. Только тень стыда и страха скользнула по её лицу.

— Вы говорите о зле? А разве не вы, праведники с Нефритового двора, три года назад ради Книги Вечной Яшмы вырезали всю деревню Лунцюань, включая младенцев в колыбелях? Вы — грязь этого мира. Я — лишь метла.

Демон развёл руки, будто обращаясь ко всем сразу.

— Вы — кучка людишек, возомнивших себя богами!

Ветер подхватил его слова. Разнёс их над полем, где кровь смешивалась с пылью, а крики умирающих сливались с рёвом демонов.

— Ты! Спустись и сразись один на один! — Выкрикнул один из пяти сильнейших мастеров на поле.

Демон улыбнулся и тут же мягко опустился на землю. Перед ним стоял мастер, что был всего на полголовы ниже его.

— Хэ.

Демон надменно прикрыл глаза и скрестил руки. Затем слегка наклонил голову, будто уклоняясь от назойливой мухи. Мастер от такой наглости взревел и обрушил град ударов. Но демон... он просто шагал. Делал легкие, едва заметные движения — поворот плеча, наклон корпуса, шаг в сторону. Казалось, он знал каждый удар еще до того, как меч начинал движение.

— Стой спокойно! — взбесился мастер, его лицо побагровело от напряжения.

Глаза демона вспыхнули алым. Внезапным движением он схватил мастера за грудки. Его пальцы впились в промокшую ткань.

— Спокойно?! — его голос прорвался сквозь зубы.

Удар в солнечное сплетение прозвучал как звук, с которым разламывается краб. Мастер рухнул на колени. Из его рта хлынула струя крови, смешанная с осколками зубов. Он захрипел, пытаясь вдохнуть, но его грудь отказалась вздыматься.

— Я же сказал, что скучно. — Демон отряхнул руку, будто стряхивая пыль. — Кто следующий?

Один за другим мастера бросались в бой. Второй пытался опутать его водными цепями, но демон просто проходил сквозь них, оставляя после себя дымящиеся обрывки ци. Третий, вооруженный парными крюками, атаковал с яростью тигра, но каждый его удар встречал лишь пустоту, пока демон не прижал его ногой к земле, сломав три ребра.

Когда очередь дошла до четвертого, демон вдруг замер. Его взгляд остановился на человеке в белых одеждах, стоящем в стороне.

— Скучно. — Он отряхнул рукав. — Небеса нынче нищают. Шлют старую дрянь.

Мастер побледнел, его руки задрожали. В глазах отразился ужас. Тот самый, что испытывает заяц, увидев тень ястреба.

— Неужели Владыка послал сюда почти мёртвого лучника, иссохшего дракона и ещё пару никчемных божеств? — Демон закатил глаза, его голос наполнился театральным разочарованием. — Жалкие насекомые.

— Ты! — прохрипел Бай Хэшэнь и упал на колени, когда его настигла волна ци.

Пепельные цветы на алтаре вечности. (永恒祭坛上的灰烬之花。)

Где-то вдалеке догорали деревья. Их черные скелеты торчали из земли, вцепившиеся в серое, низкое небо. Ветер шевелил клочья тумана, смешанного с дымом, и сквозь эту пелену мерцали блеклые отблески умирающих пожаров.

— Чего ты добиваешься?! — Закричала И Вэнь.

Демон медленно повернул голову. Его изумрудные глаза сузились, будто разглядывая нечто смехотворно-жалкое.

— Чего добиваюсь? Неужели твой разум столь ограничен, что верит в простоту этого мира?

Толпа буквально окаменела. Даже демоны, рычащие на поле боя, на мгновение притихли, будто почувствовав тяжесть его слов.

— Эшэ Лин! Кем ты себя возомнил?! — раздался выкрик из толпы.

Синь Хуа вздрогнул так резко, что чуть не упал. Его лицо побледнело. Гуан Фэн заметил это и инстинктивно подставил руки, чтобы, если что, поймать Принца.

Гуай Шао воскликнул:

— Эшэ?!

Гуан Фэн поспешил его успокоить:

— Успокойся. Мы догадывались.

— Но он... Как он... Он не может быть так силен! Это не он!

— Лучше смотри. Если не можешь, не смотри.

В этот момент из рядов заклинателей выступила Вэй Инцзы. Её тонкая фигура казалась хрупкой на фоне бушующего хаоса.

— Что ты здесь устроил?! Князь Пустоши крайне недоволен всем этим!

Эшэ Лин медленно склонил голову. Его губы растянулись в улыбке, полной ядовитого сарказма. Она его совершенно не интересовала. Он даже не считал эту пыль угрозой.

— О? Мои незначительные забавы уже потревожили покой дорогого отца? Хэ-хэ... Сия отеческая забота трогает до слёз.

— Если ты разрушишь мир, всё будет бессмысленно! — прошипела Вэй Инцзы.

Эшэ Лин внезапно переменился в лице. Всё веселье исчезло.

— Твоё рвение похвально, но неуместно. У меня есть для тебя выбор: тихо отбыть в небытие... или же стать наглядным пособием о тщете вмешательства в дела, что превышают твоё понимание. Ты достаточно мешалась мне за последние несколько лет.

Он сделал шаг вперёд. Земля под ним на мгновение почернела и пошла голубыми трещинами.

— Я с удовольствием сломаю тебя, как щепку.

— Значит, Князь Пустоши выпустил такого монстра?! — Донёсся яростный голос.

И в этот момент на горизонте заколебались новые тени — демоны Альянса.

Гуай Шао, до этого молча наблюдавший, схватился за голову:

— Да что за сборище сегодня здесь?!

Эшэ Лин лишь рассмеялся, развернулся к новым гостям и распахнул руки, будто встречая старых друзей.

— О-о, и эти пришли! Ну что, господа, давайте наконец перейдем к сути!

И тогда весь мир вокруг них взорвался в огне и крови.

Кровь лилась рекой, окрашивая бесконечные поля в багровые тона. Эшэ Лин бил и бил без остановки, используя разрушительные техники. Его чёрные одежды, затканные золотистыми узорами туманных гор, оставались девственно чистыми. Ни единая капля, ни единое пятнышко не осмелилось осквернить их. Он был подобен холодной, отточенной до совершенства жемчужине, брошенной в котёл с грязной краской, но не принявшей её. Его лицо, прекрасное и бесстрастное, как лик божества в забытом храме, не отражало ни ярости, ни отвращения.

Заклинатель, чьи пальцы уже сложились в начало взрывного печати, внезапно замер. Его глаза, широко раскрытые, успели отразить лишь мелькнувшую, изящную, почти невесомую траекторию руки Эшэ. Это был не удар, а лёгкое касание, подобное тому, как аристократ проводит кистью по шелку. Но в следующее мгновение тело заклинателя обратилось в фарфоровую статую, пронизанную миллионом тончайших трещин. И рассыпалось в облако сверкающей пыли, которое медленно осело на землю, смешавшись с пеплом.

Тогда на него ринулись остальные. Заклинания, окрашенные в ядовитые зелёные и кроваво-алые тона, демонические когти, рвущие пространство, тучи отравленных игл. Весь этот адский вихрь обрушился на одинокую чёрную фигуру. Эшэ Лин лишь слегка приподнял веки.

Он вытянул руку ладонью небу, будто собираясь принять дождевую каплю. И сжал пальцы в кулак.

**Бум.***

Стена незримой ци расцвела от его кулака. Камни под ногами не трескались, а превращались в мелкий, однородный песок. Демоны просто распадались на части. Кровь испарялась, не успев окрасить землю, оставляя лишь ржавые узоры на мгновение почерневшей почве. Эшэ Лин сделал шаг вперёд. Враги, охваченные животным ужасом, отступали, но отступать было некуда. Пространство вокруг него само стало ловушкой.

Один из старших демонов Альянса, собрал всю свою ци, бросил её в юношу в чёрном. Эшэ Лин посмотрел на неё. Просто посмотрел. И сфера, долетев до середины расстояния между ними, остановилась. Задрожала. И, повинуясь его воле медленно протянулась к нему, растворившись в его груди без следа. Демон застыл. На его лице замерла гримаса недоумения. Потом из него хлынул чистый, холодный, серебристый свет. Он наполнил демона изнутри, и тот стал прозрачным, на миг показав бьющееся в панике черное сердце, прежде чем обратиться в дождь сверкающих осколков.

Когда последний крик оборвался, сменившись гнетущим, звенящим безмолвием, он всё ещё стоял там же. Белый, нетронутый и прекрасный. Багровая земля у его ног будто стыдилась своей грязи, светлея и твердея, покрываясь тонким инеем. Он медленно опустил руку.

Он методично, безупречно и без малейших усилий очистил это место, как садовник, выпалывающий сорняки. Такой силе было совершенно всё равно, на что обрушить свою кару. Сегодня — на этих. Завтра — на весь мир.

И тогда, когда казалось, что ничто не сможет остановить этот кровавый танец, пространство перед ним вздрогнуло.

Воздух раскололся, как шёлковая завеса, и в прорехе явился Владыка Небес Мо Ши. Его появление не сопровождалось громом или вспышками света. Он просто был, как будто всегда стоял на этом месте. Одежды его переливались всеми оттенками белого и золотого. Мужчина нахмурил брови и оглядел всё поле.

— Довольно. — Одно слово, и земля замерла.

Эшэ Лин медленно поднял голову. Его губы растянулись. Со стороны было видно, как он смакует от его появления.

— Наконец-то.

На мгновение воцарилась такая тишина, что был слышен лишь шелест пепла, оседающего на окровавленную землю. А потом толпу пронзил сдержанный и нарастающий гул.

— Владыка... Владыка Небес... — прошептал седой заклинатель в разорванных одеждах, и в его голосе было не облегчение, а благоговейный ужас. — Я... я... Он сам... Сошёл с Небесного Престола...

— Значит, правда... — молодой воин вытер окровавленный подбородок, его глаза забегали от неподвижной фигуры в белом к искажённому лицу Эшэ Лин. — Это же конец. Для всех!

— Не конец! — рявкнул демон Альянса. — Мо Ши явился к нему. Он пришёл судить выродка Князя Пустоши! Может, теперь у нас есть шанс...

— Глупец! — шипя перебил его другой демон из Альянса. — Ты думаешь, он будет разбираться? Он видит одно: скверну. Демонов. Заклинателей. Он пришёл не спасать, он пришёл выжечь это место до основания. Мы все — сор в его глазах!

Этот шёпот покатился по остаткам армий, смешивая надежду с отчаянием. Кто-то падал на колени, молясь. Кто-то пятился назад, ища спасения в бегстве, но понимая, что от взгляда Владыки Небес не скрыться. Даже самые свирепые демоны притихли, инстинктивно чувствуя присутствие силы, перед которой их собственная ярость была лишь детской вспышкой гнева.

Только безмозглые низшие демоны продолжали своё бессмысленное сражение. Впрочем... Стоило Мо Ши пустить один единственный поток ци, как эти твари замертво упали.

И прежде чем между Эшэ Лином и Мо Ши вспыхнуло столкновение, на краю поля боя произошло движение. Синь Хуа, до этого момента замерший в ужасе, вдруг рванулся вперёд. Его сердце бешено заколотилось, дыхание спёрло в груди, но он бежал, пробираясь сквозь хаос.

— Эшэ!

Гуай Шао первым заметил его исчезновение.

— Синь Хуа?! — Его глаза расширились. — Куда он?!

Но было уже поздно.

Синь Хуа мчался, спотыкаясь о камни и трупы, не сводя глаз с фигуры в центре. Его руки дрожали, в голове пульсировала одна мысль:

«Эшэ... Это правда ты?»

А впереди, перед лицом Владыки Небес, Эшэ Лин усмехнулся и беззаботно зашагал. Его изумрудные глаза пристально изучали Владыку Небес. В них не было страха, а только холодное, почти любопытствующее ожидание.

— Владыка Мо, какой неожиданный визит... Давай посмотрим, чья правда окажется крепче.

Мо Ши не ответил. Он лишь поднял руку с двуручным мечом. Пространство содрогнулось, когда мужчина использовал технику «Тысяча миров».

Во всё стороны разлетелся ослепительный, выжигающий зрачки до боли, свет. Эшэ Лин даже не успел отреагировать. Удар сбросил его в землю. Грудь сжало так, что легкие отказали. В ушах зазвенело, а перед глазами поплыли чернильные пятна. Он лежал в кратере, глубина которого росла с каждой секундой. Мо Ши просто давил его вглубь, одним лишь взглядом.

— Так вот каков Владыка Небес... — Эшэ скрипнул зубами, пытаясь подняться. Его кости трещали, суставы горели, но он заставил себя встать.

В этот момент весь заклинательский мир взревел от радости. Волна прокатилась по их рядам. Они начали с удвоенной силой бить нечисть.

Мо Ши взмахнул рукой.

С неба обрушились молнии. Живые змеи божественного наказания, каждая толщиной в дерево, каждая жаждущая сжечь плоть и испепелить душу.

Эшэ Лин стиснул зубы, резанул Лэнхэ воздух и исчез с места. Молнии били в землю, оставляя после себя дымящиеся пропасти. Он уворачивался. Его тело двигалось с нечеловеческой скоростью, но...

Одна всё же настигла его.

— Грх...!

Он рухнул на колено. Кожа на плече и спине обуглилась, но уже через мгновение тьма обволокла раны, затягивая их.

— Ты силён... Но недостаточно.

Эшэ Лин поднял голову и ударил в ответ.

Из-под его ног вырвались тени. Они рванулись к Мо Ши. Владыка Небес даже не пошевелился.

Он взмахнул Тяньдао. Реальность перед ним сложилась, как пергаментная бумага. Тени рассыпались в прах, не долетев. Однако Эшэ уже был рядом, ударив со всей силой.

Мо Ши парировал ладонью. Мир вокруг них треснул.

Ударная волна разметала всё в радиусе ли. Земля вздыбилась, камни взлетели в воздух, а слабые демоны и заклинатели просто испарились, не выдержав силы столкновения.

Эшэ Лин отлетел, перевернувшись в воздухе, но тут же ринулся вновь.

Сначала казалось, что юноша побеждает.

Он бил быстрее.

Он бил жестче.

Каждый его удар заставлял Мо Ши отступать на шаг.

Но...

В этой картине была трещина. Её мог заметить лишь тот, кто следил не за полётом тел, а за тишиной между ударами. С каждым отступлением Мо Ши его стопа опускалась на землю с предельной точностью, не оставляя вмятины, а лишь уплотняя почву. Его белоснежные одежды, взметнувшиеся от взрывной волны, замирали в следующее же мгновение, как будто сама реальность торопилась вернуть их в состояние безупречного покоя. Каждый сокрушительный удар Эшэ Лина он принимал в себя, и оттуда, из этой бездонной глубины, не было ответного эха усталости или гнева. Только молчаливое, безразличное поглощение.

Синь Хуа, вцепившийся в холодный камень на окраине поля, почувствовал это раньше, чем понял. Его собственное сердце бешено колотилось в такт атакам Эшэ, но в груди нарастала ледяная тяжесть. Он видел, как изумрудные вспышки в глазах демона — сперва ликующие, почти торжествующие — начали метаться. Как в идеальном плане его атак появилась первая, невидимая глазу, заминка. Пауза, будто тело натыкалось на незримую стену и требовало доли секунды, чтобы перестроиться. Иллюзия триумфа длилась ровно три удара сердца Принца. Три тяжелых, гулких толчка, наполненных безумной надеждой.

И разбилась.

Это был мыльный пузырь, лопнувший от одного прикосновения неопровержимой истины.

Потому что побеждать начал Мо Ши.

Первый удар не был похож на яростный выпад Второго Принца. Это был тихий, почти церемонный жест. Ладонь, обращённая вперёд, мягкий толчок, который даже не потревожил воздух. Но в тот миг, когда он коснулся груди Эшэ, раздался звук. Не грохот, а сухой, чёткий щелчок, как будто ломали не кость, а старую, высохшую ветку. Юноша замер, его глаза расширились от чисто физического изумления, прежде чем волна боли наконец докатилась до мозга и отбросила его назад.

— Средь прочей нечисти — мощь твоя примечательна. Однако ж, идущий против Воли Небес — идёт в никуда. Ныне я очищу сей мир от скверны.

Эшэ Лин захрипел, пытаясь вырваться, но...

Его тело не слушалось.

Даже тьма внутри него отступила, подавленная чистым светом Небес.

И тогда...

Кто-то крикнул.

— Эшэ!!!

Эшэ Лин вздрогнул, тяжело моргнул. Взгляд его устремился в сторону звука:

«Эй... Эй Чжи?! »

Его глаза, уже затянутые пеленой боли, встретились с его взглядом.

Мо Ши занес руку для последнего удара, не обратив на эту драму никакого внимания.

— ...

Свет собрался в ладони Владыки.

Но прежде чем удар обрушился...

Из груди Эшэ Лина вырвалось чёрно-голубое пламя.

Оно впилось в руку Мо Ши.

Владыка Небес впервые за всю битву отпрянул.

А Эшэ Лин рассмеялся, встал и зашагал в сторону мужчины.

— Хэ-хэ-хэ! Ты думал... это я с тобой дрался?

Кто мог подумать, что этот дикий кот будет таким хитрым? И что вообще будет притворяться?

В это время в ли от этого места раскинулась своя драма:

— Принц! — Гуан Фэн и Гуай Шао наконец нагнали его.

— Гуай Шао, хватай его!

— Нет! Мне нужно к Эшэ! Не трогайте меня!

Синь Хуа отшатнулся. Его пальцы сжались в кулаки. Он действительно сейчас был готов ударить этих двоих. Но Гуан Фэн уже действовал. Верёвки опутали его руки. В следующее мгновение они уже мчались на Мэнлэ. Ветер свистел в ушах, вырывая слёзы из глаз Принца.

— Нет! Отпустите меня! Отпустите! Мне нужно к нему! Я должен!

Синь Хуа бился о его спину, не сдерживая сил. Его тело извивалось, мышцы горели от напряжения. Пальцы, окровавленные и дрожащие, царапали ладони оставляя за собой алые дорожки.

— Вы не понимаете! — Его голос разорвался, как барабанная перепонка под криком ярости. — Он там один! Он...

Гуан Фэн резко развернул саблю, и ветер хлестнул Синь Хуа по лицу, заставив его стиснуть зубы. Боль пронзила кожу, но она была ничто по сравнению с огнём, пожиравшим его изнутри. Гуай Шао поморщился от боли, чуть не упав вниз.

— Ваше Высочество! Вы умрёте. А он — уже мёртв. Он вас в тот раз хотел убить! О чем вы вообще думаете!?

Внизу, среди моря трупов и сломанных доспехов, тьма клубилась и сгущалась ещё больше. Из её пасти доносился глухой, безумный знакомый смех. Он вибрировал в костях, проникал в самое нутро, напоминая о том, что некоторые раны не заживают никогда.

Эшэ Лин, поднятый с земли черным вихрем своей собственной энергии, парил в воздухе. Его тело уже не напоминало человека — трещины, словно прожилки молний, расходились по его коже, из них сочился густой, черный дым. Его глаза, горящие изумрудным пламенем, теперь были почти полностью поглощены тьмой.

— Ты знаешь, кто я такой...— Его голос рассыпался на тысячи шёпотов. — Но ты так и не понял, зачем я здесь.

Мо Ши не ответил. Его лицо оставалось непроницаемым, словно высеченным из горного хрусталя. Но в глубине его золотых зрачков мелькнул интерес. Он сжал кулак. Пространство схлопнулось. Сабля Гуан Фэна, несущая троих, дрогнула, а затем выскользнула из-под ног.

— Держитесь! — Гуай Шао успел схватить Синь Хуа за руку, но сила удара отбросила их, как щепки. Они рухнули на землю, врезаясь в склон холма, покрытого пеплом.

Все трое юношей были оглушены. Мир перед ним резко плыл.

— Грх...!

Синь Хуа откашлялся. Его рот наполнился вкусом крови и земли. Глаза залило темнотой, но он заставил себя подняться. И это было настолько немыслимо, что Гуан Фэн практически не поверил это, увидев, как тот встаёт.

— Эшэ!!! Остановись! Пожалуйста!

Голос его сорвался в беззвучный вопль. Он вдохнул, и пепел впился в легкие, заставив закашляться, но он не отводил глаз. Он не видел ни воронки, ни неба — только одну черную точку в центре хаоса. Вдалеке, там, где еще секунду назад было поле боя, теперь зияла воронка. Глубиной в десятки чжан, с идеально гладкими стенками, будто вырезанными гигантским лезвием. Над ней, в клубящемся мареве, висели две фигуры.

«Я не могу! Не могу его потерять. Я должен. Должен спасти его! »

Пепел кружил в воздухе, словно снег в Диюе. Земля, некогда твердая и нерушимая, теперь представляла собой лишь выжженную пустошь, испещрённую трещинами и кратерами. Две фигуры стояли друг против друга, разделённые лишь несколькими шагами, но между ними лежала целая пропасть.

Эшэ Лин выпрямился. Его грудь тяжело вздымалась, из уголков губ стекала струйка золотой крови. Но вместо того чтобы вытереть её, он лишь ухмыльнулся, обнажив зубы.

Голос его был хриплым, но в нём по-прежнему звенела та самая ядовитая насмешка:

— Что это, почтенный? Дыхание твоё стало тяжелым, а поступь — не столь незыблемой. Неужто бремя Небесного долга столь тягостно, что истощает даже тебя?

Мо Ши не ответил. Его золотые глаза изучали Эшэ с невозмутимым спокойствием. Лишь лёгкий ветерок шевелил его белоснежные одежды, не тронутые ни пылью, ни кровью.

Эшэ Лин склонил голову, притворно озадаченно:

— Безмолвие — это тоже ответ. Но какой? Ответ мудреца, обдумывающего ход? Или растерянность стража, обнаружившего, что ключ не подходит к его же собственной темнице? Как забавно наблюдать, как Путь разбивается о простую, неудобную реальность.

Он рассмеялся, но смех его был коротким, прерывистым, будто даже дыхание давалось ему с трудом. Мо Ши наконец пошевелился. Он медленно поднял руку, и пространство вокруг неё исказилось, сгустившись в мерцающий сгусток энергии.

— Ты говоришь слишком много для того, кто уже проиграл.

Второй Принц фыркнул.

— Проиграл? — Он сделал шаг вперёд, несмотря на то, что каждая мышца в его теле горела. — Я — не враг, пришедший извне. Я — невыплаченный долг, тень от брошенного тобою же камня. Ты не можешь сражаться со мной, не сражаясь с отражением собственных решений. А они... они всегда настигают.

Мо Ши не дрогнул. Но в его взгляде, на мгновение, мелькнуло недоумение и раздражение.

Второй Принц тут же уловил это.

— Да! Ты наконец-то задумался. Кто я? Почему я так силён? Почему твои удары не могут меня уничтожить?

Он распахнул руки, будто предлагая Мо Ши ещё один шанс.

— Давай, спроси. Быть может, я даже удостою тебя ответом.

Затем Мо Ши опустил руку.

— Твои пустые речи не достойны моего слуха.

Эшэ Лин замер на секунду, а потом расхохотался, будто услышал лучшую шутку в своей жизни.

— Хэ-хэ-хэ! — Он едва не согнулся пополам, хватаясь за бок. — Конечно, конечно. Ведь если признать, что ты чего-то не знаешь, весь твой образ мудрого и всесильного Владыки Небес рассыплется, да?

Мо Ши не ответил. Но в воздухе что-то изменилось. Давление вновь возросло. Эшэ Лин почувствовал это, но лишь ухмыльнулся ещё шире.

— О, вот оно! — воскликнул он, разводя руками. — Когда слова заканчиваются — начинается грубая сила. Хорошо... Повторим, что было много сотен лет назад.

Он резко выпрямился, и тьма вокруг него опять сгустилась.

— Давай, покажи мне, на что способно Небо.

Мо Ши ударил.

Мир взорвался в ослепительном свете.

Человек, Сын Неба, Сын Пустоши. (人, 天之子,空虚之子。)

В груди Синь Хуа взошла алое полнолуние. С каждым ударом оно изливало в жилы не нектар, а жгучий, расплавленный свет. Дыхание его стало подобно дыханию дракона, попавшего в сети из облачной стали. Каждый вздох вырывался с хрипом, обжигая изнутри лютым холодом забытых заклинаний. Перед глазами, будто тончайший шёлк, затканный киноварью, заколебался воздух.

— Эшэ! Зачем ты это делаешь? Ты же говорил! Клялся!

Голос Синь Хуа был срезан, словно стебель тростника. То, что вырвалось из гортани, уже не было криком, а лишь хриплым выдохом, тут же поглощённым воем. Он побежал, не разбирая дороги, кашляя от дыма. Сапоги заскользили по обломкам павильонов и острым осколкам яшмы, поднятым взрывом. Пыль застилала глаза, ресницы стали тяжёлыми от золы. Но сквозь эту слепящую пелену, он видел только фигуру.

Она стояла в самом эпицентре, там, где небо сходилось с землёй в спираль разноцветных молний. Его чёрные одежды, обычно недвижные теперь полыхали серебром, подхваченные бешеными потоками энергии.

— Принц, остановитесь!

Гуан Фэн ринулся следом. Рука, выброшенная вперёд, схватила лишь пустоту. Он успел ощутить лишь шелковистый разрыв рукава Синь Хуа и вихрь чужой ци.

Синь Хуа же был уже вне досягаемости. Он нёсся не как человек, а как стрела, выпущенная из тетивы собственного духа. Ветер свистел в ушах единым нарастающим звуком, заглушающим всё. И в самой глубине, под рёвом этого ветра, он услышал тихий, чистый хрустальный звон. Звон лопающегося льда. И одновременно острую, белую вспышку холода в груди, будто сердце его коснулось остриём безупречного лезвия с горных пиков.

«Безумец!»

Мысли его путались и рвались, однако одна пронзила сознание с ясностью смертельного удара. Они лишь хотели жить. Не геройствовать, не постигать великий Путь, а просто жить тихим днем под сенью старой сливы.

Губы Синь Хуа обожгла горькая желчь. Этот человек... этот демон в эпицентре бури... разве это Эшэ? Разве лицо, над которым он смеялся до слёз, могло носить такую отвратительную маску?

Он врал. Каждое слово. Каждая улыбка, что согревала холодные ночи в глухой деревушке... всё было ложью? И самый страшный вопрос, ледяным червем проникший в самое нутро:

«Этот ад на земле... он устроил его?»

А потом — тише, беззвучно:

«Ведь я же... я же люблю его.»

— Лови его, Гуай Шао!

Гуан Фэн обернулся, его лицо исказилось от ярости и бессилия.

— Я... Кх... кх...

Гуай Шао внезапно согнулся пополам. Его тело содрогнулось в приступе кашля. Ладонь, прижатая к боку, моментально окрасилась алым. Кровь сочилась сквозь пальцы, падая тяжёлыми каплями на пыльную землю. Он пошатнулся и рухнул на колени, а затем и вовсе на землю, сдавленно застонав.

— Хэйянь!

В глазах Гуай Шао плескалась боль, но сквозь неё пробивалось ещё упрямство. Его взгляд, мутный от страдания, нашёл лицо Гуан Фэна.

— Ты как? Принц! Проклятье!

Губы Гуай Шао дрогнули, собираясь в горькую усмешку, которую тут же скосила новая судорога. Он сделал едва заметное, резкое движение головой — прочь. И выдохнул, уже почти беззвучно, обречённо и повелительно одновременно:

— Иди.

— Но ты! — Прорычал Гуан Фэн. Перед глазами сразу всплыли картины из прошлого. Занесённый клинок. Крики. — Я не могу! — Гуан Фэн резко поднял голову. — Синь Хуа, вернись!!!

Его крик, пропитанный духовной силой, рванул вперёд, сминая клубы дыма, но растворился в грохоте бури, не долетев.

— Иди, пока этот слепой щенок не убежал в самое пекло! — выплюнул Гуай Шао, и на его губах выступила новая алая роса. — Или он умрёт от собственной глупости!

— Если я пойду за ним сейчас, — голос Гуан Фэна стал низким, хриплым от сдерживаемой ярости, — умрёшь ты.

Он замолчал, ошеломлённый собственными словами. Щёки его вспыхнули не стыдом, а бессильной яростью — на ситуацию, на долг, на этот невыносимый выбор. Он проклял всё на свете.

— Какая разница! Принц важнее, чем я!

— Кончай нести чушь! Ты не умрёшь. Мы идём к укрытию. Вставай и держись за меня.

Синь Хуа мчался, словно его пятки касались не земли, а огненной реки. Кожа на ногах была содрана о щебень и опалена летящим пеплом, каждый шаг отзывался тупой болью в костях. Но он не останавливался. Казалось, не он бежал. Его влекла невидимая нить, привязанная к солнечному сплетению. Но сквозь этот хаос, как серебряная игла сквозь грубую ткань, пронзительно и ясно звучало в его сознании лишь одно:

«Эшэ.»

Имя висело перед внутренним взором, написанное пламенем по чёрному шёлку ночи. Оно било в виски, синхронно с бешеным стуком сердца.

В это время Эшэ Лин и Мо Ши сталкивались снова и снова. Второй Принц был уже почти неузнаваем. Его тело покрывали чёрные узоры. Глаза неестественно полыхали уже голубым светом.

— Твои удары так же ничтожны, как удар ребенка!

Мо Ши не отвечал. Его лицо оставалось бесстрастным. Он поднял руку, и пространство сжалось вокруг Эшэ Лина, готовое раздавить его в пыль.

Синь Хуа закричал.

— Эшэ! Остановись! Пожалуйста!

Но его голос потерялся среди сотен демонов и людей. Он ударялся в них и падал, падал и ударялся, пока приближался к этому эпицентру.

Воздух застыл. Над полем боя, прямо между Эшэ Лином и Мо Ши, разверзлась тьма. Из которой медленно выступила высокая, величественная, облачённая в чёрные и багровые одежды, фигура. Её лицо скрывалось за серебряной маской, из-под которой струились длинные черные волосы.

Этот человек зарычал:

— Ты... — Он сделал шаг вперёд, но тут же отпрянул, слово обжёгся. — Нет, даже ты не способен на такое! Ты уничтожил мой будущий мир. Я планировал править здесь, а не царствовать над пеплом!

Он осмотрелся. Картина, открывшаяся взору, вонзилась в сердце железным прутом. Эшэ Лин стоял напротив Владыки небес Мо Ши, непоколебимый и странно безмятежный посреди этого представления, им же сотворенного. С Лэнхэ, великой реки скорби, слетали серебристые капли. Лицо Второго Принца было довольным и совсем не напуганным.

Юноша, когда услышал это, то медленно перевёл взгляд на этого человека:

— О! Дорогой отец пришёл посмотреть на наше сражение...

— Всё, что происходит на земле, твоих рук дело?!

Его взгляд скользил по руинам, где камень плавился, а деревья стояли черными, обугленными тенями былой жизни.

— Ты уничтожил принцессу Альянса. Ты почти убил своего младшего брата. А теперь я узнаю, что за всеми этими разрушениями стоишь ты!

— Именно, дорогой отец. — Эшэ Лин подтвердил, и его улыбка стала шире. — Я решил, что, раз мне нет места в Пустоши... Устрою себе свою.

Великий Князь Пустоши замер. Мир под ногами его перестал быть твердым. Казалось, само небо отступило, оставив его стоять на зыбкой дымке. Его взгляд медленно скользил по тому, что ещё вчера было местом его пиршества.

Везде было уныние.

Там, где небо некогда сияло чистотой отполированного нефрита, теперь висела густая, живая чернота, как будто саму ткань мироздания прожгли дырой в тьму. Земля, которую он веками лелеял, что дышала запахом влажного риса и цветущих слив, теперь была лишь пеплом.

Повсюду... тела. Заклинатели в расшитых золотых ханьфу, навеки застыли в боевых позах. Ничего не осталось. Ни башен, что пронзали облака, ни библиотек. Всё было сглажено, будто по земле прошлось колесо небесной колесницы, оставив после себя только плоское, безжизненное тленье. И в центре этого немого ада, на едва заметном холме из щебня и праха, стояла одна-единственная фигура.

Стоял его названный сын.

Ветер не смел тревожить полы его простых одежд. Пепел не смел запачкать его волосы. И его спина, прямая и безмятежная, была обращена к Князю Пустоши.

— Князь... Князь Пустоши... — губы какого-то заклинателя задрожали от горького, беззвучного смеха. — Сначала сын Небес, теперь — владыка Тьмы. Весь ад вывалился на нашу голову разом. Игра богов. А мы... мы просто муравьи под их ногами!

Рядом с ним, молодой ученик в порванной синем ханьфу, весь трясясь, прижал к груди обломок нефритового талисмана.

— Учитель... но... но зачем ему сюда? Разве ему мало своей Пустоши?

В его голосе звенел детский, непонимающий ужас. Он еще верил в логику, в причины и следствия, в то, что у таких существ должны быть цели, амбиции, что-то, что можно понять. Старик Ли медленно повернул к нему голову. Взгляд его был пустым.

— Зачем? Мальчик мой, ты все еще ищешь смысл? Посмотри вокруг. Здесь больше нет смысла. Есть только аппетит. Аппетит к разрушению. Князь Пустоши пришел не за землей. Он пришел поглазеть на пир, который устроил его... его отродье. Или, может, подобрать объедки. Наш мир для них — просто блюдо, которое подают к столу вечности.

С другой стороны груды обломков, там, где кучка демонов низшего ранга пыталась слиться с тенями, тоже поднялся шепот. Но он был не горьким, а животным, полным инстинктивного страха, смешанного с внезапным, дикой надеждой.

— Хозяин... Хозяин сам вышел? Значит... значит, мы победим? Он сокрушит этих небесных червей!

Более старый демон ударил его по затыку тупой стороной своего когтя.

— Дурак! — прохрипел он. — Ты думаешь, он пришел за нами? Посмотри на него! Он смотрит на Второго Принца. На Эшэ Лина. На того, кто выжег мир. И на Владыку Небес. Мы для него — пыль. Меньше, чем пыль. Когда дерутся боги... от демонов и людей остается одинаковый мокрый след.

— Но... но мы служим Пустоши! — не унимался молодой демон, в его красных глазах вспыхивала тупая, упрямая преданность. — Мы его армия!

— Были армией, — мрачно поправил старый демон. Его единственный глаз, желтый и мутный, следил за величественной, окутанной тьмой фигурой Владыки. — Теперь мы — свидетели. Свидетели того, что не должны были видеть. И знаешь, что обычно делают с ненужными свидетелями?

Молодой демон бессильно облизнулся, вдруг осознав глубину своей ошибки. Они не были на стороне сильных. Они оказались в самом центре бури, где не было сторон, где каждый вихрь мог смести их в небытие, и никто — ни Князь Пустоши, ни Второй Принц — даже не заметит.

Среди людей снова поднялся ропот. Женщина в обгоревших лохмотьях вдруг закричала.

— Так сожгите же все! Сожгите дотла! Вы, боги, вы, демоны... вы все одно лицо! Лицо смерти! Зачем вы нужны, если все, что вы можете — это уничтожать?! Ответьте!

Никто не ответил. Ни Небеса, ни Пустошь. Только ветер, пахнущий гарью и смертью, провел по ее запекшимся волосам.

Воин из стражи Альянса, потерявший шлем и с глубокой раной на щеке, медленно опустил цзянь. Лезвие со звоном ударилось о камень. Он посмотрел на своих соучеников, таких же изувеченных, таких же потерянных.

— Что нам делать? — спросило его хриплым шепотом молодое, испуганное лицо. — Против одного Эшэ Лина мы были пылью. Теперь их... их трое. И двое из них правят мирами. На что нам надеяться?

Один из сидевших на земле демонов выдохнул, и в этом выдохе ушла вся его жизнь, вся вера и ярость.

— Мы можем надеяться только на то, что они перебьют друг друга. На то, что хоть кто-то из нас выживет, чтобы рассказать об этом. Больше нам надеяться не на что.

Пока внизу шептались о конце всего сущего, Князь Пустоши посмотрел чуть левее себя.

— Жу Лань... и ты...— он увидел тело одного из своих военачальников. И на лице вспыхнуло сожаление перемешанное со злостью. — Если ты всё разрушишь и убьёшь всех, то кем ты будешь править?!

Владыка обратился к сыну. Голос его дрогнул, пробиваясь сквозь ком в горле.

— Этому ли я тебя учил? Можно было сразу понять, кто стоит за подобным. Я был слеп, занимаясь восстановлением своего сына.

— Хэн. — Эшэ Лин лишь издал этот короткий, ничего не значащий звук.

Князь Пустоши, ощущая, как мир рушится не только вокруг, но и внутри него, перевел ошарашенный взгляд на Владыку Мо Ши.

Небо колыхалось, как грязное, тяжелое полотно, которое вот-вот прорвется под тяжестью скопившегося ужаса. Иногда в этой пелене вспыхивали призрачные отблески — не молнии, а отражение разрушительных заклинаний где-то высоко-высоко. Казалось, само небо истекает черной кровью.

— Ты!

Мо Ши был удивлён не меньше Князя Пустоши.

Все было окутано монотонной, гнетущей полутьмой, где фигуры Эшэ Лина, Мо Ши и Князя Пустоши вырисовывались лишь как более темные силуэты на фоне всеобщего мрака, подсвеченные лишь их внутренней энергией. Изумрудной яростью Эшэ Лина, холодным золотом Мо Ши, глубокой чернотой вокруг Князя Пустоши. Цвета мира сошли на нет, оставив лишь оттенки серого, черного и багрово-красного от пожаров, которые уже не пылали, а тлели.

— Как ты смог выйти из Пустоши? — начал Владыка Мо. Голос его звучал приглушенно, словно он все еще пытался осознать невероятное.

— Весь подземный мир содрогнулся от вашей битвы. Древние печати, которые сдерживали Пустошь десятки лет и которые не смогли пробить тысячи демонов, рассыпались в прах под вашими ударами. Я пришел. И что же узрел?

Его речь оборвалась, словно шелковая нить, перерезанная клинком. Он присел. Его могучая фигура вдруг согнулась под тяжестью увиденного. Мужчинв взял прах в руки. Черный, холодный пепел, бывший когда-то жизнью, землей, деревьями, людьми, просыпался сквозь пальцы.

— Ты смотрел, как уничтожается мой мир! — зарычал Князь Пустоши, поднимаясь. Ярость его, наконец, прорвалась наружу. — Владыка Небес, разве не твоя кровь течёт в этом разрушителе миров? Или Небеса так боятся правды, что даже ты отрекаешься от собственной плоти?

Мо Ши, Владыка Небес, чье лицо лишь мгновение назад отражало шок и растерянность от появления Князя Пустоши, теперь превратился в изваяние из ледяного непонимания. Его золотые глаза, всегда такие властные и незыблемые, сузились до щелочек. В них не было ни отцовской нежности, ни даже гнева, лишь отрицание.

Он медленно, с нечеловеческой скованностью, повернул голову от Князя Пустоши к Эшэ Лину. Его взгляд скользнул по знакомым, но искаженным чертам, по трещинам тьмы, по безумному спокойствию на лице. Челюсть Мо Ши сжалась так, что послышался тихий скрежет.

— Твои слова...

Где-то на краю этой воронки из пепла и тьмы споткнулась одинокая фигура. Но никто не заметил. Синь Хуа замер, не добежав совсем немного. Глаза, широко раскрытые, больше не видели разрушения вокруг. В них отражался только Эшэ Лин, окутанный тьмой, с трещинами, ползущими по лицу. Кровь отхлынула от лица, застыв ледяной слякотью в жилах.

«Сын... Мо Ши... Владыки Небес...»

Он пошатнулся:

— Не правда. Не может быть правдой. Это ложь, очередная отравленная стрела в ядовитой игре.

Но... его тело уже знало. Оно знало раньше разума. Та мучительная, хрустальная вспышка холода в груди, когда он бежал сюда — это был не предвестник беды. Это был отзвук. Отзвук той же силы, что сейчас клубилась вокруг каменной фигуры Владыки Небес.

Все встало на свои места с ужасающей, четкостью. У Эшэ Лина было слишком много знаний. Слишком совершенное владение ци, истоками, о которых не пишут в демонических свитках. Та затаенная, всепроникающая печаль в глазах Второго Принца, которую Синь Хуа принимал за боль изгнанника Пустоши. Это была не боль изгнания. Это была скука. Скука бессмертного, обреченного на жизнь среди насекомых. Или... одиночество сына, отвергнутого своим отцом?

«Ведь я же... я же люблю его. Зачем...»

Эта мысль, прозвучавшая в нем чуть раньше, теперь обернулась против него с новой, издевательской силой. Кого он любил? Тень? Искусно сотканную маску? Ласковый смех в полутьме их хижины. Теплые пальцы, поправляющие прядь его волос. Шепот: «С тобой мир обретает краски, Синь Хуа». Ложь. Каждый жест, каждый вздох, каждый поцелуй — все было частью чего-то большего. Частью спектакля, который был написан задолго до их встречи. Он был не любовником. Он был декорацией. Уютным, трогательным фоном для чьего-то падения. Или, что еще страшнее, — последним слабым искушением, которое нужно было преодолеть.

Перед глазами поплыли пятна. Гул в ушах нарастал, заглушая даже шум битвы. Он смотрел на Эшэ Лина — на это существо из трещин и изумрудного пламени, стоящее в эпицентре бури с лицом довольного творца. И видел другое лицо. То, что склонялось над ним ночью, отражая лунный свет. «Какая разница, кто ты и кто я? Здесь и сейчас — есть только мы».

Разница, оказывается, была огромной. Он — смертный прах, поднятый ветром. Эшэ Лин — дитя самого неба и самой бездны.

Горло сжал спазм. Он попытался вдохнуть, но не смог. Любовь, которую он носил в себе как самый святой дар, как свое единственное сокровище, переродилась в нечто уродливое, ядовитое, полное стыда и ослепляющей ярости. Он любил. Он верил. Он отдал всего себя. А тот... тот лишь использовал эту любовь, как используют тихий ручей, чтобы утолить жажду на пути к своей великой, чудовищной цели.

«Эшэ...»

Снова позвало его сердце, по старой, предательской привычке.

— Нет. Неправда! Это ложь!

Он замотал со всей силой головой. Голоса, эти шипящие змеи в его сознании, не без усилий, но смолкли. Они были слишком ядовиты, слишком... удобны. Слишком похожи на то, что хотел бы внушить Князь Пустоши или Мо Ши, чтобы всех их поссорить.

Синь Хуа заставил себя дышать. Глубоко, через сжатые зубы, втягивая воздух. Он не был мудрецом, не был богом. Он был лишь человеком, который любил. И если эта любовь была хоть чуточка настоящей, а он знал, что да, она была самой настоящей вещью в его жизни, то она заслуживала не недоверия, а правды.

«Услышать обвинение — не значит узнать истину».

Он вспомнил глаза Эшэ. Не те, что горят сейчас изумрудным пеклом. А те, что смотрели на него в их доме. Глубокие, полные тихой тоски, которую ни одна маска в мире не смогла бы подделать. Он вспомнил дрожь в тех руках, когда юноша рассказывал о своём одиночестве. И своё собственное обещание, данное шепотом в темноте: «Я никуда не уйду».

Что, если он и есть тот, кто уходит сейчас? Уходит в сторону от правды, поддавшись на первый же ядовитый намёк? Он выпрямил спину. Пепел всё ещё резал глаза, ветер рвал одежду. Но он твёрдо решил, что не поверит своим глазам еще раз.

— Я уже ошибся однажды. И теперь поверю только тому, что ты скажешь мне сам. Даде если весь мир будет против нас, я не усомнюсь в твоей доброте.

Это было безумием. Гораздо проще было принять горькую «правду», сломаться и ненавидеть. Гораздо тяжелее — потребовать ответов. Рискуя узнать нечто ещё более страшное. Рискуя быть окончательно разбитым.

Но он уже не мог иначе. Он побежал сюда не для того, чтобы стать зрителем в театре чужих откровений. Он побежал, чтобы добраться до своего Эшэ. И он не остановится, пока не услышит его голос. Не голос Принца Пустоши или сына Небес. А голос того человека, чьё дыхание он чувствовал на своей коже.

Змеиный шёпот отступил, заглушённый нарастающим гулом его собственной воли. Он сделал шаг вперёд, сквозь пелену пепла и увидел его. Эшэ Лин стоял в эпицентре хаоса. Его фигура, окутанная черными клубами дыма, казалась чуждой и незнакомой. Это был не его Эшэ. Не тот, кто шептал ему слова любви в тишине ночи, не тот, чьи руки согревали его в самые холодные дни.

Умирающий заклинатель школы Огненного ветра, пытавшийся сжать последний оберег, разжал пальцы. Оберег скатился в черную жижу из пепла и крови. Его стеклянный взгляд, устремленный в затянутое пеплом небо, отражал не страх смерти, а крах веры. Какой смысл сражаться с демонами, если само Небо породило величайшее чудовище?

Молодой ученик, прижимавший рану на боку, замер, широко раскрыв глаза. В них не было слез. Они закончились, когда он похоронил сестру. Один из старейших военачальников, опиравшийся на обломок копья, сгорбился еще больше. Его седая борода, покрытая сажей, дрожала от горького, беззвучного смеха над абсурдом всего. Они сражались за порядок, за Небеса... а главная угроза оказалась плотью от плоти их повелителя.

— Что?! — вырвалось из кровавого рта старейшины. Он уставился на Эшэ Лина, потом на каменное лицо Мо Ши, потом снова на Эшэ Лина. — Сын... Владыки Небес? Это... это бессмыслица! Гнусная ложь!

— Ложь? — прошипел рядом старый мастер Фэй, его пальцы сжали амулет с символом Небес. Он смотрел на Второго Принца, на эти черты, на эту ауру разрушения, ища сходство. И, кажется, находил. Его лицо побелело. — А если нет?.. Взгляни на Владыку Мо Ши. Он не отрицает. Он... молчит. Боги всемогущи, разве стали бы они молчать, если это клевета?

— Не может быть! — вскрикнула девушка. По её щекам текли слезы. Они оставляли белые полосы на ее закопченном лице. — Наш Владыка... святой, чистый! Он не мог породить такое... такое чудовище! Это провокация Пустоши! Они хотят сломить нашу веру!

— А кто, по-твоему, мог сотворить ЭТО? — грубо перебил ее Ци Суйхэ, махнув рукой на море руин. Он наконец пробрался к эпицентру сквозь поле сражения. — Простой демон? Князь Пустоши? Тут мощь другого порядка. Небесного. Может, этот демон и правду глаголет. Может, это и есть их настоящая суть — разрушать, что бы они там ни провозглашали.

Негодование прошлось и по рядам демонов.

— Сын... Небес? Хозяин... с ума сошёл? От ярости, что ли? Принц — наша плоть! Как он может быть от той, выбеленной солнцем, гнили?

— Молчи, насекомое! Это провокация! Хозяин бьёт его цепи! Видишь?! Он наказывает его за предательство, вот и врёт, чтобы больнее было! Слышишь, как он кричит на того каменного идола? Это игра!

— Игра? — из клубов чёрного дыма проступило бледное, похожее на лицо человека, существо. — А ты никогда не задумывался, крысёнок, почему Второй Принц другой? Почему его мощь пахнет не гнилью и страхом, а ледяной пустотой? Тем самым холодом, что идёт от трона Мо Ши? Почему хозяин, всесильный, всегда смотрел на него так... будто боялся!

— Ты что, веришь в эту чушь?! Он растил его! Вкладывал в него силу! Зачем растить сына врага?! Чтобы предать потом самому себя? Это безумие!

Князь Пустоши тем временем шагнул вперёд. Его тень, растянувшаяся по выжженной земле, казалось, поглощала последние остатки света.

— Ты думал, что сможешь уничтожить всё и остаться безнаказанным? Даже если ты — кровь Мо Ши, даже если ты сильнее всех в трёх мирах... ты забыл одно.

Эшэ Лин медленно повернул голову. Его изумрудные глаза встретились с взглядом отца. В них не было никакой почтительности к этому человеку.

— Что же я забыл, отец?

Князь Пустоши сжал кулаки, и пространство вокруг него затрещало, как лёд под повозкой.

— Ты забыл, что я — единственный, кто знает, как сломать тебя!

В тот же миг тени вокруг них ожили, сплетаясь в чёрные цепи, которые с хрустом впились в тело Эшэ Лина. Юноша лишь слегка скривился, будто испытывал досаду, а не боль.

Те немногие, кто еще держался на ногах, отшатнулись от Эшэ Лина. Низкорослый демон с обожженной кожей, только что рвавшийся в бой, вдруг уронил окровавленную саблю. Звук металла о камень прозвучал оглушительно громко в этой новой тишине. Другой, с перебитой ногой, издал протяжный, визгливый стон. Они чувствовали источник тьмы в Эшэ Лине теперь иначе — не как собрата или даже принца Пустоши, а как нечто чуждое и бесконечно более страшное, порожденное самим Владыкой Небес.

Князь Пустоши приблизился к Мо Ши. Глаза мужчины впивались в каменное лицо Верховного Владыки.

— Это твой сын! Твоя плоть, твоя кровь. Посмотри, что он сотворил. Сын Верховного божества выжег весь мир смертных!

Мо Ши стоял неподвижно, словно статуя из древнего мрамора, окутанная сиянием не столько власти, сколько немыслимой древности. Его фигура не дрогнула. Лишь в глубине его взгляда промелькнула тень.

— У меня не было сыновей. Твои слова бессмысленны.

Князь Пустоши лишь продолжил говорить:

— Это твой сын. Поэтому я даже не буду мешать ему убивать тебя. А, может... Может, это ты спас его из тюрьмы Пустоши? Место, откуда невозможно выбраться. Как он это смог без помощи? Хэ-хэ! Ты решил разрушить этот мир, чтобы он не достался не тебе, не мне, дорогой брат?!

Демоны и люди вновь посмотрели сначала направо, потом налево.

— Ваш Верховный Владыка наплевал на вас. Годами смотрел, как вы здесь мучайтесь. До вас не было никакого дела.

Один из заклинателей с трудом выпрямился, опираясь на обломок меча. Его глаза, мутные от боли и пепла, вспыхнули последним угольком ярости. Это было немыслим.

— Тебе ли говорить о злодеяниях?!

Князь Пустоши медленно повернул к нему голову. В его взгляде было холодное любопытство.

— Что страшнее? Тот, кто заносит меч, или тот, кто, имея силу остановить его, лишь наблюдает? Когда в Поднебесной узнают, что прекрасное является прекрасным, появляется и безобразное? Вы с вашей праведностью породили это безумие!

Среди людей прошел шепот. Кто-то бессильно опустился на колени в липкий, черный пепел. Кто-то засмеялся из-за абсурдности ситуации. Мо Ши же стоял неподвижно. Его аура, обычно ровная и незыблемая, едва заметно мерцала. В его каменном спокойствии читалось глухая, всепоглощающая ярость.

Тени, оставшиеся от некогда великих божеств, поднялись. Их тела были изранены. Их силы иссякали, но в глазах ещё горел огонь преданности Мо Ши. Они не могли позволить, чтобы их Владыку обвиняли в том, чего он не совершал.

Первой заговорила И Вэнь:

— Подлая ложь.

Все обернулись.

— Ты лжёшь, как лгали все, кто пытался свергнуть Небеса.

Князь Пустоши засмеялся, посмотрев на девушку.

— Ты, чьи слова стёрты из истории, смеешь обвинять меня? И Вэнь, ты всегда была передана моему брату.

— Я помню. А ты... ты забыл, что значит носить имя.

Генерал Сюань Уши шагнул вперёд. Его меч, некогда сверкавший звёздной пылью, теперь был тусклым

— Владыка Мо Ши не предавал мир. Он правил. Он защищал. А ты... ты всегда жаждал разрушения. Ты ненавидишь его не за то, что он сделал, а за то, что он — всё, чем ты не смог стать.

Князь Пустоши приблизился на несколько шагов:

— Ты, жалкий осколок былой славы, смеешь судить меня?

— Да. — просто сказал Сюань Уши.

Бессмертный Бай Хэшэнь, сидя на обломке пагоды, поднял голову:

— Ты говоришь, будто Мо Ши должен был знать. Но разве не ты сам скрывал правду? Разве не ты прятал Эшэ Лина в глубинах Пустоши, зная, что он — не просто демон? Ты боялся. — продолжил Бай Хэшэнь. — Боялся, что если Небеса узнают, они заберут его у тебя. И тогда... тогда у тебя не останется ничего.

Яшма гибнет в гное сердце. (玉殒脓心。)

Эшэ Лин, что стоял как нефритовый надгробный столб, не дернулся. Однако дернулась его та самая жила, что тянется от печени к самому черному пузырю души, где веками кисла желчь. Рука с Лэнхэ сжалась. А потом сабля ринулась в бой и начала рубить. Не по-книжному, а как пьяный мясник в лавке, которому сказали, что последнюю свиную ногу сосед увел. Никакого фэн-юнь лю-шуй, одно сплошное цу-на-ма-дао-би. Ярость из него прела, как тухлые бобы в забытой кадке, и теперь этой вонью на весь белый свет потянуло.

Князь Пустоши не без усилий, но парировал удар. Металл скрежетал о Баоин, высекая искры.

— Хэ-хэ... Отец, почему твои шаги вдруг обрели грацию отступающего дракона? Или мое присутствие — это ядовитый туман, оскверняющий твой Нефритовый Путь?

Голос его, что обычно звенел яшмовыми колокольчиками, теперь хрипло рвал горло, будто шершавая точильная бумага скребла по загнившим нервам. А в глазах и вовсе ничего человеческого не осталось. Одно чистое безумие, вывернутое наизнанку, как снятая с живого зайца шкура, чтобы внутренности наружу вывалились. Рана, что вечно сочится и вечно не заживёт.

— Этот мир прогнил... — прошептал он. — Заклинатели убивают невинных, Небеса равнодушны, а демоны — лишь инструмент в их играх...

Он повернул голову. Его взгляд вонзился в Синь Хуа. Принц стоял и не двигался. Его лицо было бескровным, в глазах виднелась только пустота.

— Я хотел сжечь ложь... чтобы родилось что-то новое... для тебя...

Слова его вышли почти ласково, как в те ночи, когда чай еще не остывал, а мир не был расколот. Сейчас же в этой ласке слышалось лишь одно — отчаяние сумасшедшего, который уже пальцем в небеса не тычет, а просто гребет в пустоте, зная, что берега все равно не будет.

— Вы полагаете, одна трещина может обрушить зал, чьи опоры давно точит червь лицемерия?

Он рассмеялся так, будто глотнул уксусу вместо вина. Воздух вокруг завилял, точно над миской с дымящимся жиром. А пепел, этот вечный бездельник, круживший тут без спросу, вдруг прилип к земле. Видимо, испугался, что его сейчас заставят подметать последствия этого представления.

— Мо Ши разрешил мне это... Он хотел увидеть, насколько хрупок его мир...

Эшэ Лин застыл посреди всего этого бардака.

— Вы все так боитесь правды... — прошептал он, и его голос вдруг стал мягким. — Что предпочтете? Удобную ложь или горькое прозрение?

Князь Пустоши сделал шаг назад, его тени пошли рябью. Даже Владыка Мо Ши слегка дёрнул бровью. Для него это было равноценно тому, чтобы вскочить и закричать.

— Посмотрите...— Эшэ Лин поднял свободную руку. И в воздухе заплясали тени прошлого. — Кто из вас чист? Кто не лгал? Кто не предавал?

Гуан Фэн, все еще поддерживающий раненого Гуай Шао, вдруг вскрикнул. Сила Второго Принца затронула и его. Среди теней он увидел собственное лицо, искаженное ненавистью. Богиня забытых языков в ужасе закрыла лицо руками. Ее древние свитки вспыхивали и рассыпались в пепел. Даже Князь Пустоши отвернулся, не в силах выдержать собственное отражение.

Только Мо Ши продолжал смотреть прямо перед собой, но его золотые глаза вдруг потускнели, затянутые пеленой. Эшэ Лин развел руки, и вокруг него вспыхнули последние огни разрушенных городов.

— Вот лик вашего мира. Прекрасная яшмовая маска, под которой течёт гной неразрешённых кармических узлов. Я лишь... приподнял её кончик.

Внезапно его взгляд снова нашел Синь Хуа. В глазах его мелькнуло что-то действительно живое. Прямо как та капля соевого соуса, что случайно упала в чан с прогорклым маслом. Та самая нежность, что когда-то связывала их... ну, как верёвка связывает мясо для копчения.

— Прости меня... Я возжелал невозможного — чтобы твои глаза стали первыми, что увидят, как тает иней, покрывающий Зеркало Кармы.

Мо Ши повернулся в его сторону и сказал:

— Твоё существование — изъян в Полотне Небес. Оно будет выправлено. Ты недостоин называться моим сыном, даже если в тебе течёт моя кровь.

Затем он повернул голову чуть правее. Его глаза выхватили Князя Пустоши.

— Ты... будешь вновь заточён в Пустоши.

Толпа демонов и людей замерла, затаив дыхание. Потом по ней прокатилась волна.

— Если этот демон и вправду сын Владыки, то почему он выжег дотла наши города? Почему наши дети умирали в огне, а он наблюдал за этим с пустым взглядом?!

Мо Ши не удостоил их ответом. Лишь кончик век едва заметно дрогнул.

— Этот выродок убил моего брата в Лунном ущелье! — закричала молодая госпожа. Лицо ее, залитое слезами, было настолько худым, что под кожей проступали кости. — Его проклятые тени проглотили его заживо!

— А моя сестра! — подхватил другой голос. — Она молилась Владыке, думая, что он божество! А его сын лишь рассмеялся и разорвал её на части!

Каждое обвинение било прямо по Мо Ши. Его лицо оставалось неподвижным, но в глубине вечно спокойных глаз что-то дрогнуло. Будто внутрь наливалась чёрная, болотная вода.

— Владыка Мо! Безумие, пожирающее Поднебесную, взращено в твоей сфере «сань-цай»! Ты должен дать ответ не нам, а Небесному Провидению, чей мандат ты, казалось, нёс! — Прокричал монах.

Толпа-то, та самая, что ещё вчера готова была лизать ему полы одежды, забурлила, как вонючий котёл с супом на помойке. Глаза у людей, ещё недавно умильные, как у накормленных щенков, теперь пылали гневом. Да не праведным гневом, а той самой желчной, кислой ненавистью, что копится годами, как плесень под половицей.

— Тридцать зим я возжигал благовония перед твоим алтарём... — старый мастер школы Огненного ветра говорил медленно. — Тридцать зим верил, что тень твоей руки защитит нас!

Он поднял дрожащие руки и ткнул во Владыку Мо.

— А теперь я вижу — ты лишь смотрел, как твой сын губит мир! Почему?! Почему ты не остановил его?!

Мо Ши хранил молчание.

— Он даже не отрицает! — взревел кто-то, и голос его был полон ярости, рвущейся наружу.

Первыми полетели камни. Затем вспыхнули боевые заклинания. И наконец полилась кровь.

Князь Пустоши тихо смеялся, наблюдая за этим со стороны.

Эшэ Лин отряхнул свой рукав:

— Как вам, Владыка, новое подношение? Вкус «амрита», обращённой в «виша», слаще ли был, когда её лили те же уста, что ныне изрыгают проклятия? Отец, вкусивший плод с Древа Молчания в Саду Небесного Спокойствия... разве вы не знали, что в его сердцевине зреет семя Безумия?

Он сделал паузу, наслаждаясь моментом.

— Ты слишком много говоришь.

Владыка Мо Ши обнажил меч. Увидев это, Синь Хуа помчался из последних сил. Земля ускользала из-под ног. В ушах стоял пронзительный свист ветра. Он впивался в горло, жег легкие, но Принц не смел остановиться. Он бежал к центру бури, которая вновь от него удалялась.

Впереди, в самой её сердцевине, вновь сталкивались две силы. Мо Ши двинул ладонью вперед, простым, почти небрежным жестом. Но из этого движения родилась «Ладонь Умиротворяющих Небес» — волна чистейшей, сжимающейся силы. Пространство перед ней схлопнулось, будто гигантская рука сжала его в кулак. Камни, еще не испарившиеся от предыдущих ударов, превратились в пыль. Земля просела на десятки чжан, образуя идеально гладкую впадину.

Эшэ Лин едва успел среагировать, выбросив перед собой клубящуюся «Стену Плача Погибших Душ» — барьер из сгущенного мрака и стенаний поглощенных тенями. Стена треснула, как черное стекло, но выдержала первый натиск, хотя сам Второй Принц откатился назад, оставляя на земле борозды от сапог.

На этот раз Эшэ Лин атаковал первым. Он взмахнул руками. Из трещин на его теле вырвались десятки «Теней Ненасытной Луны». Они пронзали бегущих на него людей и демонов с невероятной скоростью. Каждая тень стремилась не просто ударить, а поглотить, высосать жизненную силу и саму духовную основу.

Мо Ши не отступил ни на шаг. Вокруг него вспыхнули десятки, сотни «Нефритовых Пальцев Изначального Порядка» — сгустков концентрированной небесной энергии, похожих на гигантские фаланги пальцев из светящегося нефрита. Они двигались с ужасной точностью, блокируя и ломая руки тьмы. Каждое столкновение порождало ослепительные вспышки и оглушительные хлопки сжатого воздуха. Черная «кровь» Пустоши шипела и испарялась при контакте с небесной чистотой, оставляя в воздухе приторный запах горелого сахара и паленых волос.

Пространство вокруг них корчилось и трескалось, обнажая зияющую пустоту за гранью реальности. Из этих ран мироздания сочился не свет, а холод, от которого замерзала душа, и шепот, сводящий с ума.

Мо Ши двигался с ледяной, бездушной грацией, воплощением неумолимого закона. Каждое его движение было выверено. Его золотые глаза, обычно отражавшие лишь безмятежность вечного неба, пылали теперь холодным огнем ярости за оскверненный Порядок, за дерзкую попытку Эшэ Лина поставить под сомнение само Небо. Он шагнул вперед, и под его ногами расцвели сияющие лотосы из сгущенного небесного света — «Шаги по Пути Небесного Мандата». Каждый шаг накладывал невидимые, но невероятно тяжелые оковы на пространство вокруг Эшэ Лина, пытаясь заморозить его и ограничить.

Эшэ Лин отбивался, но сила покидала его. Трещины тьмы, зияющие на его истаявшей коже, расширялись. Из них сочилась густая, чёрная жижа. Дыхание его стало прерывистым и хриплым. В безумном блеске глаз, помимо пламени, проступила тень нечеловеческой усталости. Не той, что лечат сном, а той, что похожа на черную заплесневелую корку на дне чана с прокисшим соевым соусом. Он сжал кулаки и обрушил на Мо Ши град ударов «Кулаками Разбитой Луны». Воздух вокруг его кулаков помутнел и рассыпался.

Мо Ши парировал. Его ладони, окутанные золотистым, ровным сиянием, описывали в воздухе сложные траектории — «Танец Отражения Солнца в Тихом Озере». Казалось, он не столько блокирует удары, сколько перенаправляет их разрушительную силу в пустоту или обратно на Эшэ Лина. Когда же он сам атаковал, его пальцы складывались в замысловатые жесты.

Один жест — и с неба, сквозь клубящийся пепел, обрушился луч ослепительно-белого света, сконцентрированный в толщину волоса — «Игла, Прошивающая Небеса». Она пронзила плечо Эшэ Лина, не оставив кровавой раны, но выжигая канал в его даньтянях и вызывая волну мучительного спазма. Другой жест — и пространство вокруг Эшэ Лина сжалось, пытаясь раздавить его, как насекомое — «Печать Сжимающейся Горы».

Эшэ Лин, задыхаясь, выкинул перед собой черно-золотую печать — «Дыхание Нихэ, Пожирающей Миры». Туман не просто обжигал. Он разъедал пространство, свет, саму духовную энергию Мо Ши. Владыка Небес лишь слегка поморщился. Он сложил ладони вместе. Затем резко развел их. Между ладонями вспыхнула и взорвалась миниатюрная «Сфера Изначального Хаоса», породившая ударную волну чистой созидательной силы. Волна смела ядовитый тумании вновь отбросила Эшэ Лина, заставив его споткнуться о руины.

Юноша вскинул руки к небу. Из его трещин и из самого воздуха вокруг него стали вырываться и сгущаться сферы нестабильной, пульсирующей тьмы — «Слезы Минг-цзян, Плачущей Луны». С диким воплем он швырнул их градом в Мо Ши. Владыка Небес встретил атаку с непоколебимым спокойствием. Его руки двигались так быстро, что сливались в сияющий ореол. Он не уклонялся, а принимал удары, используя технику высочайшего мастерства — «Водоворот Тысячи Отражений».

Каждая сфера тьмы, попадая в этот сияющий водоворот, не взрывалась сразу, а начинала бешено вращаться. Ее разрушительная энергия частично поглощалась, частично перенаправлялась по спирали вниз, в землю, или в стороны, в руины. Земля вздымалась черной энергией ци, а вокруг Мо Ши образовалась яма. Однако сам он оставался невредимым в эпицентре созданного шторма. Лишь несколько сфер, проскочивших сквозь защиту, взорвались рядом, но их силу Владыка Небес погасил, выставив вперед ладонь, покрытую сияющим узором — «Щит Непоколебимой Звезды». Взрывы оставили лишь легкую рябь на его защите.

И вот, в последней попытке переломить ход боя, Эшэ Лин собрал остатки своей утекающей силы. Он выпрямился во весь рост, игнорируя боль и разрушение собственного тела. Трещины на его лице засияли голубым светом, сконцентрировавшись в его единственном уцелевшем глазу. Глаз этот превратился в «Око Всепожирающей Пустоты». Из него вырвался вихрь энергии. Все, что попадало в него, просто переставало существовать. Вихрь помчался к Мо Ши.

Владыка Небес впервые за весь бой показал тень концентрации. Он не стал уклоняться или блокировать в привычном смысле. Вместо этого он сложил пальцы в сложную мудру перед грудью. Затем резко выбросил обе руки вперед, ладонями наружу. Из его ладоней, из его груди, из самого его существа хлынул поток не просто света, а «Река Звездного Истока» — первозданной, созидательной энергии, из которой когда-то родились миры. Через мгновенье два потока — всепожирающая пустота и созидающий исток — столкнулись в центре между ними.

Пространство в точке столкновения изогнулось. Затем раздался звук и пронеслась энергетическая волна такой мощи, что все уцелевшие руины в радиусе ли превратились в песок, а земля на многие ли вокруг встала дыбом. Синь Хуа был сбит с ног и отброшен, как щепка. Было удивительно, что он вообще дышит.

Когда пыль начала рассеиваться, стало видно: «Река Звездного Истока» медленно, но неуклонно теснила черный вихрь. Созидание побеждало уничтожение. Поток света докатился до Эшэ Лина. Трещины на его коже засияли изнутри белым огнем, который пожирал черноту.

С тихим, мерзким хрустом, с каким улитку давят в скорлупе, свет Владыки просачивался в каждую пору его существа, выедая тьму.

Мо Ши опустил руки. Его сияние немного померкло, но осанка оставалась безупречной. Он медленно шагнул вперед по воздуху, подходя к корчащемуся сыну. Его холодная ярость сменилась ледяным презрением к побежденному врагу Порядка.

Танец тени среди пепла небес. (天灰中的影舞。)

Одежда Эшэ Лина, когда-то дорогой дуаньцзы, была как рассыпавшийся пепел от благовоний, вроде бы цела, но от малейшего движения осыпалась тонкой серой пылью. Синь Хуа вновь бросился вперед, сквозь клубы пепла и вихри рассеянной духовной энергии. Он упал на колени. И сухая, растрескавшаяся земля вмялась под ним, как обожженная лепешка куньбао, рассыпаясь мелкой крошкой. Пальцы его впились в эту пыль. Она забилась под ногти. Его тело, израненное, покрытое ожогами и пылью, дрожало от напряжения, но он не отступил.

— Не трогайте его!

Воздух стоял густой, как остывший мясной бульон после долгой варки. В нем висела гарь, сладковатый запах тления тел и горьковатая пыль размолотых камней. Пейзаж вокруг напоминал уродливую картину. Земля, разорванная в клочья, небо, затянутое кроваво-чёрными тучами, и остатки былого величия.

Но стоило небожителям увидеть Синь Хуа, как между ними пошло шептание:

— Ты?! Как это возможно?

Их взгляды, полные недоумения и ужаса, впились в Синь Хуа, которого ранее они просто не замечали. Он стоял перед ними, как живое воплощение невозможного. Его одежда теперь была пропитана кровью, а длинные каштановые волосы, вырвавшиеся из когда-то аккуратного пучка, развевались, словно спутанные нити. Лицо его было бледным, но не от слабости, а от ярости, сконцентрированной в каждом мускуле.

— Хватит! Оставьте его!

Он стиснул зубы, чувствуя, как кровь стучит в висках. Перед ним лежал Эшэ Лин, обессиленный юноша. Трещины на его коже светились неярко, как прожилки голубоватого фарфора в тонком сосуде, сквозь который пробивался огонь масляной лампы. Его дыхание было прерывистым, а пальцы слабо сжимались, будто пытаясь ухватиться за лежащую на земле Лэнхэ.

Синь Хуа посмотрел на Эшэ Лина, потом поднял глаза на Мо Ши. Пепел, кружащийся в воздухе, был подобен пеплу сгоревшей рисовой бумаги. Он был легкий, едкий, оседал на ресницах тонким инеем и прилипал к влажной от пота коже, словно рисовая пудра на праздничных сладостях няньгао.

— Вы все — великие божества. Что вы здесь устроили?!

Все стоящие, казалось, не слушали то, что говорил этот человек. Одно его явление было уже величайшим потрясением.

— Но ты же... ты же мёртв...

И Вэнь сделала шаг вперед. Её золотистые глаза расширились, отражая хаос вокруг. Она протянула руку. Пальцы дрогнули, едва коснувшись его щеки, словно она боялась, что он рассыплется в прах при прикосновении.

— Тогда... Как ты можешь быть жив?

Синь Хуа резко отстранился, отшвырнув её ладонь. Она отдёрнула руку, сжав пальцы в кулак, будто пытаясь удержать это невозможное ощущение. Её взгляд метнулся от своих кончиков пальцев к его лицу, ища следы иллюзии и не находя ничего, кроме горькой, осязаемой правды. В ладони Синь Хуа вспыхнул Теневой клинок.

— Синь Хуа? Это и вправду ты?

Голос Мо Ши, всегда бесстрастный и гладкий, как отполированная нефритовая плита, дал трещину. Звук вышел срывающимся, будто что-то зацепилось за горло изнутри. Его брови, обычно лежащие ровными тёмными линиями, взметнулись вверх и замерли. Мужчина сделал шаг вперёд, его доспех жалобно скрипнул.

— Неужели это он?

Сюэ Лунван переглянулся с Бай Хэшэнем. Оба божества выглядели так, будто увидели то, чего никогда не было. Их молчаливый взговор длился дольше обычного. «Ты тоже это видишь? Значит, я не сошел с ума от битвы».

— Вы хотели его уничтожить? Тогда вам придётся пройти через меня. Вы вообще его не знаете!

Князь Пустоши двинулся бесшумно, оторвавшаяся от хаоса разрушенного мира. Его фигура, обвёрнутая в развевающиеся лоскуты тьмы, сливалась с клубящимся пеплом, делая его почти невидимым. Лишь мерцание бледных глаз выдавало его присутствие.

Он рванул вперёд.

Пространство вокруг Мо Ши исказилось. Мо Ши едва успел отпрянуть, но лезвие Баоин всё же задело его плечо. Золотая кровь брызнула на землю

Мо Ши отлетел назад. Мужчина поднял руку, и пространство перед ним сжалось, сформировав барьер из сгущённого света. Однако Князь Пустоши уже исчез, лишь отзвуки его смеха пронеслись в воздухе.

А затем он ударил снова.

На этот раз — снизу. Мо Ши взревел, и золотой свет вспыхнул вокруг него, разрывая оковы, но было уже поздно. Князь Пустоши снова исчез, растворившись в клубах пепла.

Он появился за спиной Мо Ши.

Его рука с кольцами на пальцах пронзила воздух, направляясь прямо к спине Владыки Мо Ши. Клинок уже почти коснулся ткани его одежды, когда Сюэ Лунван рванулся вперёд. Ледяные кристаллы взметнулись из-под его ног, формируя стену между Мо Ши и тенью, но Князь Пустоши лишь усмехнулся.

Клинок пронзил лёд.

Осколки разлетелись в стороны. Атака не замедлилась. Мо Ши резко развернулся, затем ударил ладонью вперёд. Ударная волна божественной энергии рванула навстречу Пустоши.

Владыка Пустоши не стал уворачиваться.

Вместо этого он развёл руки в стороны, и пространство перед ним прогнулось. Ударная волна Мо Ши врезалась в эту невидимую преграду и отразилась обратно, усиливаясь, наполняясь гнилостной энергией Владыки Пустоши.

Мо Ши отпрыгнул в последний момент, но отражённый удар всё же задел его. Край его одежды обратился в прах, а кожа на боку покрылась чёрными прожилками.

Князь Пустоши выпрямился. Его бледные глаза и аристократическое лицо сверкнули торжеством. Он сделал шаг вперёд. Глаза его, полные ярости, блестели, как отполированные водой речные камни, внезапно оказавшиеся на солнце.

— Дагэ, как на вкус, сражаться с тем, кто тебе ровня?

Трещины на коже Эшэ Лина, до этого лишь слабо мерцавшие остатками угасающей тьмы, вдруг ожили. По ним побежали синие прожилки, как молнии по ночному небу.

Юноша поднялся, чуть пошатываясь.

А затем он двинулся.

Синь Хуа закричал:

— Эшэ, нет! Не надо. Прошу!

Но он уже не слышал.

Один шаг — и земля под ним треснула, выпуская вверх вихрь голубоватого пламени. Второй — и он уже был перед Владыкой Мо Ши. Его рука, окутанная синим сиянием, взметнулась вверх.

Мо Ши едва успел поднять руку, чтобы блокировать удар, но сила, стоящая за этим движением, была нечеловеческой. Воздух взорвался. Божество отлетело назад. Его тело прочертило борозду в разрушенной земле.

Эшэ Лин не остановился.

Он шёл вперёд, и с каждым шагом голубые всполохи вокруг него становились ярче, формируя вокруг его фигуры мерцающий ореол.

Князь Пустоши стоял в стороне. Его бледные глаза были прищурены, тонкие губы растянулись в едва уловимую ухмылку. Он не вмешивался, лишь наблюдал, скрестив руки на груди и поглаживая родинку чуть выше подбородка. Его ногти слегка постукивали по рукаву.

Эшэ Лин поднял руку. Его пальцы, сжимающие рукоять Лэнхэ, были белыми с золотыми кровоподтеками. Однако в них ещё была невероятная мощ.

Золотая энергия Мо Ши вспыхнула, пытаясь противостоять сокрушающей силе. Сюэ Лунван рванулся вперёд. Его ледяные клинки, похожие на когти, взметнулись в воздух, направленные в спину Эшэ Лину. Бай Хэшэнь развернул веер, и тысячи бумажных талисманов взвились в воздух, формируя сеть сдерживающих печатей.

Но ничто из этого не имело значения.

Потому что Эшэ Лин обернулся. Его голубые глаза вспыхнули ярче.

Синь Хуа рванулся вперед:

— Отец! Останови их!

Принц чувствовал, как его собственное сердце бьётся слишком быстро, слишком громко, будто вот-вот разорвётся. Князь Пустоши лишь медленно повернул голову. Его бледные глаза скользнули по сыну с холодным любопытством.

— Остановить заслуженное возмездие? Эшэ Лин имеет полное право убить Владыку Мо. Я... разве стану мешать такому справедливому зрелищу?

Он произнёс это легко, почти небрежно, будто обсуждал погоду, а не судьбу божества, чья смерть могла перевернуть Небеса. Его пальцы лениво переплелись перед собой. Он потянулся и продолжил смотреть дальше.

Синь Хуа почувствовал, как ледяная волна прокатывается по его спине. Его гнев был подобен кипящему отвару в плотно закрытом котле. По едва уловимому свисту пара и дрожанию медной крышки было ясно, что еще миг — и он сорвет ее и ошпарит все вокруг.

Синь Хуа всегда знал, что Князь Пустоши — не тот, кто станет спасать, не тот, кто будет жалеть. Но сейчас, глядя в эти пустые, светящиеся глаза, он утвердился в глубине этой безучастности. Его отец не просто позволял убийству случиться. Он наслаждался зрелищем.

— Ты... Ты же знаешь, что будет, если Эшэ убьет его!

Князь Пустоши наклонил голову:

— И что же будет? Небеса рухнут? Мир погрузится в хаос? — Он рассмеялся. — О, это будет прекрасно!

Но не успели эти слова слететь с его уст, как последовали новые. Кровь застыла в жилах Синь Хуа, когда И Вэнь, приблизившись, заговорила.

— Почему ты зовёшь это порождение зла своим отцом?

Принц не хотел отвечать, поэтому коротко кинул:

— Кровные узы... разве их выбирают?!

На миг между небожителями воцарилась тишина. В эту тишину медленно упали три взгляда.

Сюэ Лунван отвернулся. Его аристократический профиль вдруг дрогнул. Взгляд, отягощённый странной, непривычной горечью, будто вкусом перестоявшегося чая, нашёл глаза Бай Хэшэня. В его глазах пробежало сожаление. Сожаление бывалого воина, который видит, как новобранец сам, по неведению, наступает на скрытый в траве шип.

Бай Хэшэнь не отводил глаз. Его тонкие губы, похожие на два лепестка тёмного пиона, слегка сомкнулись. Белые волосы качнулись и замерли. Он медленно, едва заметно, покачал головой, будто говоря: «Ты сам признал эти оковы своей судьбой. И теперь удивляешься, что они впиваются в плоть? Какая... бесполезная горечь».

Но самый сокрушительный удар пришёл от И Вэнь. Она не смотрела на других. Только на него. И в её золотых глазах, всегда ясных, как осеннее небо, не было ни гнева, ни укора. Они были полны глубокой, бездонной скорби. Словно она видела не юношу с мечом, а ребёнка, который в страхе обнимает ствол ядовитого дерева, принимая его за защиту.

Из её глаз, не моргнувших, скатилась одна-единственная слеза. Она проложила по запылённой щеке чистый, сверкающий путь и застыла на подбородке. Она не произнесла ни звука. Но в этой молчаливой слезе была вся горькая правда. «Я вижу твою боль. И оттого, что ты называешь её долгом, моё сердце разрывается на части.»

Их безмолвный ответ, этот обмен взглядами, полными не гнева, а ясного понимания тупика, ударил Синь Хуа сильнее любых непонятных объяснений. Юноша проморгался, нахмурив брови.

— Нет, ты не осознаешь... Ты должен нам помочь! Ты...!

И Вэнь протянула руку, но не успела коснуться его. Воздух взорвался от энергии меча Князя Пустоши, который со всей силы был воткнут в землю.

— Всё он ясно осознает, небесные собаки! Эшэ, убей его!

Второй Принц резко дернулся. Его тело, еще секунду назад согнутое от боли, выпрямилось. В глазах не осталось ничего человеческого, лишь усилилась слепая ярость, направленная на уцелевших богов.

Принц закричал, согнувшись:

— Отец, во имя чего ты это творишь?!

— Синь Хуа, не позволяй посеять семя сомнения этим небесным ничтожествам в твою голову.

— Ты... Ты!

Синь Хуа рванулся за Эшэ Лином, но мир вокруг него вдруг замедлился, словно он бежал сквозь густой мед. Его крик застрял в горле, когда он увидел, как Эшэ Лин обрушивается на божеств.

Князь Пустоши тем временем медленно, словно наслаждаясь моментом, приближался к Владыке Мо Ши. Его шаги были бесшумными, словно он не касался земли, а скользил над ней, не желая заморать сапог.

— Дагэ, тебе нравится?

Мо Ши поднял голову:

— Синь Хуа, посмотри на себя. В кого он тебя превратил.

Юноша остановился, схватившись за голову. В висках застучало. Мир вокруг расплывался. В ушах звенело, словно тысячи колокольчиков смеялись над его беспомощностью. Он почти свалился на колени, но устоял.

Мо Ши посмотрел на младшего брата:

— Что ты сотворил?

Князь Пустоши рассмеялся и продолжил приближаться:

— Что я сотворил?!

Он сжал кулак. Эшэ Лин согнулся пополам.

— Эшэ! Очнись! Посмотри на меня!

Синь Хуа, увидев это, бросился к нему. Он почти полз, но внутри билось лишь одно единственное желание. Однако Эшэ Лин отшатнулся. Его глаза, полные боли и безумия, метались между Мо Ши и Князем Пустоши.

— Аааааа! Ото... Отойди... Я... Я... Себя... Не контролирую!

Его пальцы впились в волосы. Он ходил на месте, пытаясь выдрать их с корнями.

— Какой яд ты в него влил?! Эшэ... Эшэ! Посмотри, посмотри на меня!

Синь Хуа схватил его за плечи, но кожа под его пальцами была холодной, будто перед ним уже был мертвец.

— Ты чудовище!

Князь Пустоши не сделал ровным счётом ничего.

— Я чудовище?

Он шагнул вперед. Взгляд его скользнул по лицам богов, как взгляд покупателя на рынке рабов, примеряющего, на что годится тот или иной товар.

— Эшэ Лин, знаешь ли ты, как погибла твоя мать Бинь Тянь?

После этого вопроса случилось невероятное.

Синее пламя в глазах Эшэ Лина дрогнуло и заколебались. В зрачках, сузившихся до размера макового зёрнышка, мелькнуло что-то непонятное для Синь Хуа. Это был обрывок чувства: тепло очага в прохладной комнате, запах сушёных хризантем и ладанного дыма, ощущение тяжёлых, расшитых серебром занавесей у кровати. Обрывок колыбельной с горы Цюйфэн, слов которой он не помнил, но чей напев отзывался где-то под сердцем смутной, ноющей нотой.

— Затк... нись... — вырвалось у него, но звук был уже не рыком опасного зверя, а хриплым шёпотом. Рана, проступившая в его взгляде, медленно закровоточила. — Не смей... говорить о ней...

Он рванулся вперёд, но движение это было уже не ударом сабли, а судорожным взмахом, будто человек, пытающийся стряхнуть с лица грязь, которую не видит, но чувствует кожей. Князь Пустоши лишь поднял руку. И Эшэ Лин вновь согнулся пополам.

Нефритовый пир при свете рождающейся звезды. (初星映玉宴。)

— Почтенный брат! — воскликнул Мо Сихэ, и его голос, подобный звону серебряного колокольчика, растаял в прозрачном воздухе Небесных чертогов.

Небесные чертоги сияли, словно выточенные из самого света. Их белоснежные стены, отполированные веками, отражали переливы заката, окрашивая землю в теплые тона меда и янтаря. Высоченные колонны, увенчанные резными капителями, тянулись к куполу, где витали легкие, как дымка, облака. Они переливались перламутром, словно чешуя небесного дракона, лениво извивающегося в вышине. Свет лился сквозь ажурные арки, падая на пол, выложенный плитами молочного нефрита, отчего казалось, будто сам воздух наполнен золотистой пылью.

— Мо Сихэ, что ты здесь делаешь?

Спросил Владыка Мо Ши. Его голос, глубокий и размеренный, разнесся под сводами. Он стоял, облаченный в одеяния цвета ночного неба, расшитые серебряными нитями, изображающими пятипалого дракона.

— Я бы хотел поговорить с почтенным братом наедине, — ответил Мо Сихэ, слегка склонив голову.

Его длинные, как шелковые нити, волосы, перехваченные нефритовой заколкой, мягко колыхнулись от движения. В его глазах, напоминающих две косточки персика, плескалось беспокойство, словно подернутая рябью вода. Владыка Мо Ши сделал кивок головой. Стража, стоявшая за ним, бесшумно растворилась в воздухе. Их доспехи, отливающие холодной сталью, на мгновение сверкнули в последних лучах солнца, прежде чем исчезнуть за тяжелыми занавесями из парчи.

— Старший брат уже слышал о новой госпоже?

Глаза Мо Сихэ струились нетерпением, словно два живых родника, готовых выплеснуться через край. Его тонкие и изящные пальцы слегка сжали край рукава, выдавая внутреннее волнение.

— Бинь Тянь — выдающаяся самосовершенствующаяся, — произнес Владыка Мо. — Такое раннее возвышение воистину удивительное явление.

Ветер, донесшийся с высот, ласково коснулся их лиц, принеся с собой аромат цветущих лотосов и едва уловимый запах звездной пыли. Где-то вдали, за кружевными облаками, проплывали огромные острова, медленно плывущие в бескрайнем океане небес.

— Я хотел бы устроить пир в её честь. Дозволит ли мне почтенный брат? — Мо Сихэ поднял глаза. В них вспыхнули искорки надежды, словно первые звезды на вечернем небе.

Владыка Мо Ши медленно повернулся к огромному окну, обрамленному резными деревянными рамами, и посмотрел на закатное солнце. Оно висело над горизонтом, как огромный пылающий шар, окрашивая небо в багряные и пурпурные тона. Длинные тени от колонн легли на пол, словно черные реки, текущие по мрамору. Где-то в вышине пролетела стая журавлей. Их крылья, подсвеченные алым светом, казались огненными всполохами. Воздух в чертогах был наполнен тишиной. Даже эхо их шагов, ступающих по холодному нефриту, звучало приглушенно.

Где-то в глубине залов, за тяжелыми занавесями, сотканными из лунного света, мерцали огоньки фонарей, похожие на пойманные звезды. Их мягкое сияние смешивалось с золотыми бликами заката, создавая причудливую игру теней на стенах.

Мо Сихэ замер, не смея нарушить молчание Владыки. Его сердце билось быстро. В груди теснилось странное чувство — смесь трепета и предвкушения. Он знал, что от следующего слова его старшего брата зависит многое. Быть ли небесам озаренными новым праздником или же все останется, как прежде, в бесконечном круговороте вечности.

— Пусть будет так, — произнес Владыка Мо Ши, и его слова, словно теплый ветер, коснулись сердца Мо Сихэ. — Ты можешь устроить пир в честь Бинь Тянь.

Глаза Мо Сихэ вспыхнули, как две яркие звезды, и губы его дрогнули в сдержанной, но искренней улыбке. Он склонился в глубоком поклоне. Его длинные волосы, подобные шелковому водопаду, рассыпались по плечам.

— Благодарю тебя, почтенный брат! Я позабочусь, чтобы этот пир стал событием, достойным её славы.

Владыка Мо Ши слегка кивнул. В его обычно холодных глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее одобрение.

— Пусть Небеса возрадуются новому свету, — произнес он, и его слова, словно печать, утвердили решение.

Мо Сихэ уже представлял, как зал чертогов преобразится: нефритовые столы, уставленные яствами из диковинных плодов и нектара бессмертия, гирлянды из цветов, сотканные из утренней росы, музыканты, чьи мелодии рождаются из шепота ветра и пения птиц. А в центре — сама Бинь Тянь, сияющая, как восходящая луна, окруженная вниманием и восхищением.

— Я отправлюсь немедля, — сказал он, едва сдерживая нетерпение. Его легкие шаги зазвучали по нефритовому полу, словно переливы гуциня.

Владыка Мо Ши остался стоять у окна, наблюдая за горизонтом.

«Иногда даже вечность нуждается в празднике.»

Подумал он, и в уголке его губ дрогнула тень улыбки.

Как только разрешение Владыки Мо Ши было получено, Мо Сихэ, словно вихрь, наполненный вдохновением, устремился в глубины Небесных чертогов, чтобы начать подготовку к грандиозному пиру. Его сердце билось в унисон с ритмом небес. Каждая мысль была направлена на то, чтобы этот вечер стал поистине незабываемым.

Первым делом Мо Сихэ поднял руку. В воздухе перед ним вспыхнули золотые искры, сложившись в изящные иероглифы — призыв. В мгновение пространство вокруг него затрепетало. Из тончайшего тумана материализовались небесные слуги. Это были эфирные существа в струящихся одеждах, сотканных из утреннего света. Их лица были полупрозрачны, словно вырезаны из лунного камня, а движения бесшумны и грациозны, как падение лепестков сливы.

— Готовьте Главный Зал! Пусть каждый уголок сияет, как само солнце!

Слуги склонились в почтительном поклоне. И в тот же миг закипела работа. Главный зал Небесных чертогов, обычно исполненный строгого величия, начал преображаться.

Пол, выложенный молочным нефритом, был усеян лепестками золотого лотоса, которые не увядали, а лишь сияли ярче с каждым мгновением, испуская тонкий аромат, напоминающий смесь меда и звездной пыли.

Стены, отполированные до зеркального блеска, теперь украшали живые фрески — изображения мифических существ, которые оживали при приближении, переливаясь перламутровыми оттенками. Драконы извивались среди облаков, фениксы расправляли крылья, осыпая зал искрами. Потолок, обычно скрытый в дымке, теперь был усыпан подвесными светильниками в форме цветов пиона, внутри которых будто мерцали пойманные звезды. Они мягко колыхались, отбрасывая на гостей причудливые тени.

В центре зала возникли нефритовые столы, выточенные из цельных глыб драгоценного камня. Их поверхность была настолько гладкой, что отражала лица, как вода горного озера.

На них появились золотые блюда с яствами, которые могли отведать лишь бессмертные:

Плоды Долголетия — персики, светящиеся изнутри, словно в них заключено маленькое солнце.

Нектар Бессмертия — искрящийся напиток, меняющий цвет от лазурного до пурпурного в зависимости от угла зрения.

Пирожные из Лунного Света — тающие во рту, оставляющие послевкусие сладких снов.

Между блюдами стояли фарфоровые чаши, наполненные росой с Небесных полей.

Мо Сихэ вспомнил, что ни один пир не обходится без музыки, и потому призвал Небесных Музыкантов.

Из-за облаков спустились существа с инструментами. Они были совершено разными:

Цинь из Лучей Заката, чьи струны пели голосами ветра.

Флейта, вырезанная из Ледяного Кристалла, чьи звуки заставляли воздух дрожать, как крылья стрекозы.

Барабаны из Грома, покрытые кожей небесных быков.

Они заняли место на воздушных платформах, парящих над залом, и первые ноты полились, переплетаясь с шепотом ветра.

Чтобы добавить торжественности, Мо Сихэ велел соткать украшения. Это были:

Цветы, которые никогда не увядают. Их лепестки были вышиты из утренней зари.

Светлячки, пойманных в садах Луны. Они мерцали, создавая живой узор в воздухе.

Оставалось самое важное — пригласить саму Бинь Тянь и прочих почетных гостей.

Мо Сихэ взял кисть из фениксовых перьев и, окунув ее в тушь, смешанную с золотом, написал на шелковых свитках приглашения. Каждый иероглиф слегка подсвечивался.

Для Бинь Тянь свиток был перевязан лентой из лунного света, а печать сделана из застывшей капли звездного нектара.

Для других божеств — менее роскошные, но не менее изысканные, с печатями из яшмы и серебра. Свитки свернулись сами собой и, превратившись в золотых журавлей, устремились в небеса, чтобы доставить послания. Когда все было почти готово, Мо Сихэ остановился посреди зала и окинул взглядом свое творение. Воздух был наполнен ароматом цветущих садов и легким холодком высоких сфер. Свет мерцал, играя на драгоценных украшениях.

Осталось лишь дождаться гостей.

Мо Сихэ подошел к огромному окну, выходящему на восток, откуда должна была появиться Бинь Тянь. Небо там уже начало темнеть, но на горизонте еще алели последние отблески заката. Где-то вдали, за облаками, мелькнул серебристый свет.

— Скоро начнется...— прошептал Мо Сихэ, и его губы тронула улыбка.

В этот момент первая звезда зажглась на небе, словно сигнал к началу праздника.

— Госпожа Бинь идет!

Голос одного из слуг прозвучал, как шелест крыльев мотылька, но Мо Сихэ услышал его отчетливо. Сердце его учащенно забилось и затрепетало. Он выпрямился, поправил складки своих небесных одеяний — шелк цвета весенней сливы, расшитый серебряными узорами, — и сделал шаг вперед.

На восточном горизонте, где небо уже окрасилось в глубокие синие тона, появилось сияние. Сначала — едва заметное, как первый проблеск зари, но с каждой секундой оно росло, разливалось по небу, словно жидкое серебро.

Бинь Тянь медленно приближалась.

Ее силуэт вырисовался вдали — стройный, словно молодая ива. Она шла по воздуху по невидимой дорожке из лунного света, и с каждым шагом ее аура становилась ярче.

— Приготовьтесь встречать! — Мо Сихэ поднял руку, и в тот же миг музыканты заиграли торжественную мелодию.

Звуки пипы из лучей заката слились с переливами флейты, создавая мелодию, от которой дрожал воздух. Барабаны из грома забили мерный ритм, словно сердце самого неба.

Бинь Тянь вступила в зал.

Она была одета в платье, сотканное из тысячи переливчатых нитей. Оно меняло цвет от нежно-голубого до глубокого фиолетового, в зависимости от того, как падал свет. Ее пшеничные волосы были убраны в высокую прическу, украшенную шпильками из застывшего звездного света. Лицо — безупречное, словно выточенное из фарфора, с губами цвета граната и глубокими зелёными глазами.

Гости, уже собравшиеся в зале, замерли в почтительном молчании. Даже самые высокопоставленные божества не могли скрыть восхищения.

Мо Сихэ сделал шаг вперед и склонился в изысканном поклоне.

— Добро пожаловать, Госпожа Бинь Тянь. Сегодняшний пир в вашу честь.

Она улыбнулась, и казалось, что зал стал светлее.

— Вы слишком любезны, Ваше Высочество. — Ее голос был мягким, как шепот ветра в ветвях сливы. — Я не ожидала такого приема.

— Вы заслуживаете большего, — ответил он, поднимая глаза. В них горел неподдельный восторг. — Ваш путь к бессмертию восхищает всех нас. Сегодня небеса празднуют ваше возвышение.

Он подал знак, и слуги тут же поднесли ей чашу с нектаром бессмертия. Бинь Тянь взяла его изящными пальцами. Свет напитка отразился в ее глазах, словно вспыхнули две новые звезды.

— Выпьем же! — провозгласил Мо Сихэ, поднимая свой кубок.

— За новую госпожу! — подхватили гости, и их голоса слились в единый гул, который, казалось, услышали даже в самых дальних уголках неба.

Музыка зазвучала громче, наполняя зал гармонией. Облака под ногами гостей стали мягкими, позволяя им парить в танце. Даже Владыка Мо Ши, обычно невозмутимый, слегка кивнул в такт мелодии, наблюдая за празднеством.

Бинь Тянь сделала первый шаг в танце. Цветы распускались у нее под ногами, а светлячки выстраивались в узоры, повторяющие ее движения.

Мо Сихэ не мог отвести глаз.

— Ты создал нечто прекрасное, — раздался рядом низкий голос.

Он обернулся. Это был Владыка Мо Ши. Его темные глаза, обычно холодные, сейчас казались почти теплыми.

— Это все ради нее, — тихо ответил Мо Сихэ. — Она... особенная.

Владыка слегка улыбнулся.

— Будь осторожен, брат. Даже небеса иногда завидуют смертным чувствам.

Но Мо Сихэ уже не слышал. Он смотрел, как Бинь Тянь кружится в танце, и думал только об одном:

«Пусть этот вечер длится вечно.»

А где-то в вышине, над чертогами, зажглась новая звезда — яркая и неукротимая, как сама Бинь Тянь.

После пира, когда последние звуки музыки растворились в ночном воздухе, а гости постепенно разошлись, унося с собой отблески вечера, Мо Сихэ остался стоять у порога, окутанного серебристым светом луны.

Бинь Тянь тоже не спешила уходить. Она подошла к резным перилам, оперлась на них и загляделась вдаль, где небо сливалось с бескрайними просторами Небесных садов. Ее профиль, освещенный лунным сиянием, казался вырезанным из перламутра.

— Госпожа Бинь Тянь, — тихо произнес Мо Сихэ, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, без дрожи. — Если вы не устали... Я могу показать вам окрестности. Здесь есть места, достойные вашего внимания.

Она повернула голову. В ее глазах, глубоких, как ночное небо, вспыхнул любопытный огонек.

— С удовольствием, — ответила она, и ее улыбка была мягкой, как прикосновение лепестка магнолии.

Мо Сихэ слегка взмахнул рукой. Перед ними возникла узкая тропинка, выложенная светящимися камнями. Воздух здесь был напоен ароматом ночных цветов. Их лепестки, серебристо-белые, раскрывались только под луной, источая сладкий, почти дурманящий запах. Ветви деревьев, усыпанные хрустальными плодами, склонялись над тропой, образуя свод, сквозь который пробивался лунный свет. Он дробился на тысячи искр, рассыпаясь под ногами, как россыпь жемчужин.

— Это Лунные сады, — пояснил Мо Сихэ, идя чуть впереди, но постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что Бинь Тянь идет за ним. — Здесь время течет иначе. Один час здесь, словно миг, за который можно прожить целую жизнь.

Она шла рядом. Ее платье теперь казалось сотканным из самого лунного света. Ее шаги были бесшумны, словно она не касалась земли, а лишь скользила над ней.

Тропа вывела их к озеру, вода в котором была настолько прозрачной, что отражала не только луну, но и звезды, будто в его глубинах скрывалось второе небо. По поверхности скользили кувшинки с жемчужными лепестками. В толще воды мелькали светящиеся рыбки. Их чешуя переливалась, как драгоценные камни.

— Озеро Вечных Отражений, — прошептал Мо Сихэ. — Говорят, если заглянуть в него в полнолуние, можно увидеть то, что дороже всего сердцу.

Бинь Тянь замерла на берегу, ее глаза затуманились.

— А вы пробовали? — спросила она, не отрывая взгляда от воды.

— Нет, — признался он. — Боялся разочарования.

Она улыбнулась, но ничего не ответила. Ветер, игривый и ласковый, подхватил ее волосы, и несколько прядей выскользнули из шпилек, рассыпавшись по плечам.

Мо Сихэ сжал пальцы, чтобы не протянуть руку и не поправить их.

Они молча стояли у озера, и только шепот воды нарушал тишину.

Потом он повел ее дальше — к мосту, перекинутому через ручей, где вода пела, как флейта, и к поляне, усыпанной цветами, которые светились изнутри, будто в них заключены крошечные звезды.

— А это? — Бинь Тянь остановилась перед деревом, ствол которого был увит золотыми лозами, а с ветвей свисали плоды, напоминающие хрустальные шары. Внутри каждого мерцал огонек, словно пойманная молния.

— Древо Желаний, — объяснил Мо Сихэ. — Если сорвать плод и загадать желание, оно сбудется... но только если оно искреннее.

Она протянула руку, но остановилась в фэне от ближайшего плода.

— А что загадали бы вы? — спросила она, глядя на него.

Он замер. В груди что-то сжалось — теплое и тревожное одновременно.

— Я... — он запнулся, затем улыбнулся. — Боюсь, если скажу, оно не сбудется.

Бинь Тянь рассмеялась, и этот звук был похож на звон колокольчиков, разносившийся по саду.

— Тогда я тоже промолчу.

Она опустила руку, но взгляд ее оставался на нем — изучающий, чуть насмешливый, но в то же время теплый.

Луна плыла над ними, освещая их лица, а где-то вдали, за деревьями, пролетела стая светлячков, оставляя за собой мерцающий след.

Мо Сихэ окончатильно понял, что больше никуда не хочет идти.

Этот миг — здесь, сейчас, под звездами, в ее присутствии — был совершенным.

И, кажется, она думала то же самое.

Удушающая сладость. (窒息般的甘美。)

Они медленно шли обратно по светящейся тропе. С каждым шагом воздух вокруг становился прохладнее, наполняясь тонким ароматом ночных цветов. Мо Сихэ чувствовал, как время словно замедлилось. Даже падающие лепестки сливы застывали в воздухе, будто не решаясь коснуться земли в ее присутствии.

— Позвольте проводить вас до ваших покоев, — наконец произнес он, и его голос прозвучал тише, чем обычно, почти неуверенно.

Бинь Тянь кивнула. В ее глазах мелькнуло что-то неуловимое, словно легкая тень удивления или, может быть, одобрения.

— Благодарю вас, Ваше Высочество.

Они свернули на одну из высоких галерей, оплетенных живым серебром. Тонкие нити металла вились по аркам, переплетаясь с ветвями вечноцветущего жасмина. Под ногами струился холодный и шелковистый туман, но он расступался перед ними, открывая путь.

Чем ближе они подходили к покоям Бинь Тянь, тем больше менялось пространство вокруг. Стены галереи, сначала белоснежные, постепенно приобретали легкий голубоватый оттенок, словно выточенные из утреннего льда.

Наконец перед ними возникли высокие врата — не из золота или нефрита, а из матового лунного камня, испещренного тончайшими прожилками, будто морозными узорами. Они не были украшены резьбой или драгоценными инкрустациями, но в их простоте чувствовалась недосягаемая элегантность.

Бинь Тянь подняла руку, и врата бесшумно распахнулись.

Мо Сихэ замер на пороге.

Ее чертоги были непохожи ни на что, что он видел раньше.

Просторный зал, освещенный не лампами или светильниками, а живыми звездами — крошечными, словно пойманными в стеклянные сферы. Они парили под потолком, медленно вращаясь и отбрасывая мягкие блики на стены. Пол был выложен плитами прозрачного льда, но под ногами он не таял, а лишь слегка пружинил, как плотный шелк.

Стены были не гладкие, а словно сотканные из застывшего ветра. Если присмотреться, можно было увидеть, как в их глубине переливаются струйки тумана. В центре зала стояло невысокое ложе, покрытое покрывалом из лепестков хризантем, но они не увядали, а лишь слегка колыхались. Но самое удивительное было в глубине покоев — огромное окно, занимавшее всю стену, за которым... не было ничего.

Точнее темнота, усыпанная звездами. Иногда среди этого моря пробегали серебристые всполохи.

— Вы... создали себе окно в пустоту? — не удержался Мо Сихэ.

Бинь Тянь улыбнулась. В этот миг одна из звезд в окне вспыхнула ярче, осветив ее лицо.

— Это не пустота. Это — свобода.

Она сделала шаг вперед. Её платье замерцало, как будто впитало свет далеких созвездий.

— Когда я только начала восхождение, мне часто снилось, что я падаю. — Она провела рукой по воздуху, и звезды за окном дрогнули, выстроившись в новый узор. — Потом я поняла — если нельзя перестать падать, нужно научиться лететь.

Мо Сихэ молчал. В горле стоял ком, и он боялся, что если откроет рот, то скажет что-то глупое.

Бинь Тянь повернулась к нему.

— Спасибо за сегодня. За пир. За эту прогулку.

Он поклонился, скрывая внезапно вспыхнувшее на щеках тепло.

— Это была честь для меня, госпожа.

Она кивнула. В ее глазах читалось что-то, что он не мог распознать.

— Доброй ночи, Ваше Высочество.

Врата начали медленно закрываться, и последнее, что он увидел, как звезды в ее покоях замерцали в такт ее дыхания, будто все это пространство жило только для нее одной.

А потом он остался один в тишине галереи, с сердцем, полным странного, сладкого безумия, и с мыслью, которая не давала покоя:

«Я обязательно вернусь сюда.»

С тех пор как врата чертогов Бинь Тянь сомкнулись за ним, оставив лишь холодок звездной пустоты на коже и сладкую горечь ожидания в сердце. Мо Сихэ перестал принадлежать себе. Его дни, прежде размеренные как движение небесных светил, наполнились единой, всепоглощающей стихией — мыслями о ней. Бинь Тянь. Имя это стало ритмом его дыхания, тканью его снов, навязчивой мелодией, звучащей даже в гулкой тишине залов Владыки.

Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь ажурные решетки его покоев, уже не просто озаряли нефритовый пол. Они напоминали ему сияние, исходившее от неё в день пира, то самое, что заставило даже суровых небожителей замереть. Мо Сихэ открывал глаза, и первое, что видел внутренним взором — не расписной потолок с парящими фениксами, а её профиль, вырезанный лунным светом на фоне бесконечности её окна. «Свобода», — эхом звучало её слово, и в груди что-то сжималось, сладкое и щемящее.

Омовение в водах Источника Утренней Росы, обычно ритуал очищения и сосредоточения, превратилось в акт воспоминания. Холодные струи на коже — это её взгляд, проницательный и глубокий, как озера в её глазах. Аромат цветов лотоса, плавающих в бассейне — слабый отголосок её присутствия, того неуловимого запаха звездной пыли и чего-то ещё, сугубо её, что он уловил в Лунных садах. Слуги, подающие одеяния цвета весенней сливы, были для него лишь тенями. Его пальцы, застегивая замысловатые застежки из белого золота, вспоминали изящную линию её запястья, когда она брала кубок нектара.

Утренний доклад Владыке Мо Ши стал испытанием. Мо Сихэ стоял в Зале Небесного Величия, где колонны уходили ввысь, теряясь в облаках, а пол из черного обсидиана отражал, как зеркало, парящие фигуры младших божеств. Он произносил слова о балансе стихий, о движении звездных карт, о делах поднебесных — всё, что требовалось от Небесного Принца, Утренней Звезды. Голос его звучал ровно, как и подобает, переливаясь знакомым серебристым тембром. Но внутри бушевало море.

Владыка Мо Ши сидел на троне из цельного сапфира. Его одеяния мерцали созвездиями. Его взгляд, холодный и всевидящий, скользил по брату. Мо Сихэ чувствовал этот взгляд на себе, словно тонкое лезвие.

«Он знает.»

Пронеслось в голове.

«Знает, что я здесь, лишь телом. Духом я там, у её врат, у озера Вечных Отражений...»

Он ловил себя на том, что вместо звездных карт видит отражение её улыбки в темной воде озера. Вместо доклада о дождевых драконах Восточного Моря слышит её смех — легкий, как звон колокольчиков, но такой... наполненный силой. «Будь осторожен, брат. Даже небеса иногда завидуют смертным чувствам». Слова Владыки обжигали теперь с новой силой.

— Твои мысли рассеяны, Второй брат, — прозвучал наконец голос Владыки, глубокий и неспешный, как движение островов под Небесными Чертогами. — Ты говоришь о Южном Ветре, а взгляд твой устремлен на Восток.

Восток... Откуда она пришла. Откуда сияло её появление. Мо Сихэ опустил голову в кратком, почтительном поклоне.

— Прошу простить, Почтенный Брат. Ночь была... беспокойной.

Полуправда. Ночь была наполнена ею. Её образом в звездном окне, вопросом о Древе Желаний, ощущением её близости на светящейся тропе.

После доклада предстояла работа в Небесной Канцелярии. Горы шелковых свитков, испещренных иероглифами, повествующими о делах всех миров. Распоряжения, указы, отчеты духов гор, рек, ветров. Мо Сихэ брал кисть с фениксовым пером, окунал её в тушь, смешанную с золотой пылью, и... замирал. Кончик кисти касался шелка, и вместо предписанных иероглифов «Распределение Дождей» или «Усмирение Земных Демонов», его рука выводила тонкие, изящные линии, складывающиеся в очертания её лица, в изгиб её шеи, в складку её платья из фениксовых перьев. Он ловил себя на этом, стирал золотое наваждение волной руки. Иероглифы исчезали. Мо Сихэ снова пытался сосредоточиться. Но через мгновение перо снова тянулось нарисовать шпильку из звездного света в её волосах или отражение созвездий в глубине её глаз.

Слуги, приносящие новые свитки или уносящие завершенные, казались ему особенно бесшумными. Он ловил их полупрозрачные взгляды.

— Принц, послание от Хранителя Западных Гор.

Мо Сихэ брал свиток, разворачивал, и иероглифы плыли перед глазами, сливаясь в два темных озера, в которых плескалась рябь беспокойства... Её беспокойства, которое он видел в самом начале.

Теперь он понимал его глубину. Понимал её путь. Самосовершенствующаяся. Поднявшаяся из низших миров? Из смертных? Какие бездны она преодолела? Какие битвы выдержала? Мысль о её силе, её несгибаемости заставляла его сердце биться чаще, смешивая восхищение с каким-то почти болезненным восторгом. Он хотел знать всё. Каждый миг её прошлого. Каждую мысль настоящего.

Обед в уединенном Павильоне Поющих Ветров, где столы были выточены из розового кварца, а мелодию создавали сами ветра, играя на хрустальных подвесках, потерял всякий вкус. Яства из плодов долголетия казались безвкусной пылью. Нектар бессмертия — просто водой. Он отодвигал золотые блюда. Его взгляд блуждал по саду за ажурными окнами. Цветущая слива... Её лепестки, опадая, застывали в воздухе, как в тот вечер, когда они шли рядом. Он вставал и выходил к воротам.

Он шел по тем же тропам Лунных садов, которыми водил её. Но теперь сады были другие. Без неё они потеряли волшебство. Светящиеся камни тропинки мерцали тускло. Озеро Вечных Отражений показывало лишь холодную, безжизненную гладь и его собственное, одинокое отражение. Он смотрел в воду, напрягая взгляд, как тогда советовал ей.

«Можно увидеть то, что дороже всего сердцу».

Раньше он боялся разочарования. Теперь он боялся увидеть. Увидеть её лицо, такое близкое и такое недосягаемое, и понять всю бездну своего безумия. Или не увидеть ничего. И тогда ощутить пустоту еще острее. Он отворачивался.

Он подходил к Древу Желаний. Золотые лозы обвивали могучий ствол, хрустальные плоды с пойманными молниями внутри тихо позванивали на ветру. Он протягивал руку, но не смел сорвать. Какое желание он мог загадать? Увидеть её сейчас? Но это было бы мелко, эгоистично. Чтобы она... чтобы она чувствовала то же? Страшная, непозволительная мысль. Небесный Принц, одержимый новой Богиней? Скандал. Нарушение всех канонов гармонии.

«Только если оно искреннее...»

Эхом звучали его собственные слова.

Его желание было слишком искренним, слишком огромным, слишком опасным. Он отдергивал руку, словно обжегшись. Вместо этого он шел к поляне светящихся цветов. Садился на камень, покрытый мхом, излучающим мягкое бирюзовое сияние, и закрывал глаза. И представлял. Представлял её здесь, рядом. Её шаги, бесшумные, словно скользящие над землей. Её голос, задающий вопросы о каждом растении, каждом камне. Её смех, разрывающий тишину сада.

Он ловил аромат ночных цветов — тот самый, что был тогда. И вдыхал его глубоко, пытаясь уловить едва уловимый шлейф её присутствия, который, ему казалось, все еще витал здесь. Иногда ветер приносил лепесток серебристого цветка. Он ловил его, зажав в ладони, как драгоценность, как частичку того вечера.

Вечерние часы он часто проводил в Беседке Шепчущих Струн, высоко на облачной платформе, откуда открывался вид на бескрайние Небесные Просторы. Он брал свою цинь — инструмент, вырезанный из древесины Мирового Древа, струны из сплетенных лучей первых зорь. Раньше его музыка была воплощением гармонии, успокаивающим и возвышающим. Теперь пальцы сами находили новые, странные мелодии. Тоска. Вопрос. Тревожное ожидание. Порыв. Мелодия кружилась, взлетала, как жаворонок, и падала вниз, как камень, замирала в тишине, полной немого зова. Он играл для неё в пустоту. В надежде, что ветер донесет эти звуки до её чертогов, до её окна в бесконечность.

Иногда к нему присоединялись Небесные Музыканты. Пипа из Лучей Заката, Флейта из Ледяного Кристалла, Барабаны из Грома. Они чутко улавливали его настроение, его новую, сбивчивую музыку сердца. Звуки переплетались, создавая музыку невысказанной тоски и робкой надежды. Музыка лилась в опустевшие сады, растворялась в облаках. Мо Сихэ смотрел в ту сторону, где знал, находятся её покои. Сияют ли там звезды сейчас? Смотрит ли она в свою бездну? Вспоминает ли тот пир? Ту прогулку? Его?

Если музыка не приносила успокоения, он шел в Библиотеку Вечных Летописей. Башня, уходящая ввысь через все слои небес. Полки из черного дерева, до самого невидимого потолка, заставленные свитками, кристаллами памяти, светящимися сферами с голосами древних богов. Он искал всё, что могло быть связано с самосовершенствующимися, с их путями, испытаниями и с самой Бинь Тянь.

Он перебирал свитки, исписанные древними, почти забытыми иероглифами. Вглядывался в мерцающие кристаллы, пытаясь разглядеть в их глубине хоть намек на её прошлое. Слушал голоса, запечатленные в сферах. Это были рассказы о невероятных подвигах, о преодолении невозможного. Каждое упоминание о трудностях на пути к бессмертию заставляло его сердце сжиматься.

— Прошла ли она через это?

Каждая история о силе духа зажигала в нем гордость за неё. Он искал упоминания о Бинь Тянь, но это имя, новое для небес, не значилось ни в одной летописи. Она была загадкой. Тайной, которую он страстно жаждал разгадать. Сидя в луче холодного лунного света, пробивавшегося сквозь высокое окно библиотеки, окруженный мудростью веков, он чувствовал себя глупым юнцом, одержимым одной-единственной, недосягаемой мыслью.

«Что видели твои глаза до того, как они стали отражать вечность?»

Ночь не приносила покоя. Сон был лишь продолжением бодрствования, но без контроля разума. Картины смешивались, искажались, обретали пугающую или блаженную ясность.

Мо Сихэ видел её снова у Озера Вечных Отражений. Он смотрел в воду и видел не себя, а их — идущих вместе по светящейся тропе. Их руки почти соприкасались. Или видел её одну, стоящую на краю бездны за её окном, обернувшуюся к нему с улыбкой, прежде чем шагнуть вниз. Принц бросался вперед, кричал, просыпался в холодном поту, сердце колотилось, как пойманная птица.

Другой сон: он срывал плод с Древа Желаний. Хрустальный шар был теплым в руке, молния внутри билась, как его собственное сердце. Он загадывал желание... и врата её чертогов распахивались перед ним. Она стояла там, в сиянии своих звезд, протягивая руку. Мо Сихэ делал шаг... и падал в черную пустоту за её окном, падал бесконечно. Её фигура становилась все меньше и меньше, пока не исчезала в точке света. Он просыпался с ощущением леденящего холода пустоты и невыносимой тоски.

Или блаженный сон: они снова в Главном Зале после пира. Музыка играет, но кроме них никого нет. Они танцуют. Не парят, как другие божества, а именно танцуют, ступая по холодному нефриту, который под их ногами становится теплым и мягким. Её рука в его руке — реальная, весомая. Её смех звучит прямо у него над ухом. Он видел мельчайшие детали: искорку в её глазу, легкую тень ресниц на щеке, как трепещет полупрозрачная ткань её одеяния в такт движениям. Этот сон он ненавидел больше всего. Потому что пробуждение из него было самым жестоким. Открыв глаза и увидев знакомые очертания своих покоев, а не её звездный зал, он чувствовал, как что-то рвется внутри. Физическую боль утраты чего-то, чего никогда не было.

И тогда Мо Сихэ вставал. Подходил к окну, выходившему на восток — на её сторону. Смотрел на темный горизонт, где когда-то появилось её сияние. Ждал. Безумно ждал, что вот-вот, сейчас, в ночи вспыхнет тот самый серебристый свет, и она появится. Или что золотой журавль с посланием от неё прилетит и постучит клювом в нефритовую раму. Но ночь была глуха и нема. Лишь звезды холодно мигали в бескрайнем небе, напоминая о её окне, о её свободе, которая была для него тюрьмой ожидания.

Каждая мелочь его существования оказалась опутана паутиной мыслей о Бинь Тянь.

Облака, проплывающие за окнами Канцелярии облачные формации — это очертания её профиля, складки её платья, дракон, напоминающий изгиб её брови.

Звезды и вечерний небосвод — это карта её возможных путей. Каждая новая, яркая звезда — это она? Или знак? Принц ловил себя на том, что ищет созвездия, напоминающие иероглиф её имени.

Запах цветущего жасмина в саду — это отголосок её присутствия. Дымок благовоний в храме Предков — напоминание о тонком запахе звездной пыли, что он уловил рядом с ней. Даже запах свежего пергамента в библиотеке мог неожиданно вызвать в памяти аромат лотоса из её сада.

Беседы с другими небожителями, даже самыми мудрыми и древними, казались пустыми, лишенными смысла. Он ловил себя на том, что мысленно сравнивает их с ней. Этот слишком многословен, а её слова были точны и полны скрытой силы. Та слишком жеманна, а её элегантность была естественна, как дыхание. Он искал повод ввернуть её имя в разговор, просто чтобы произнести его вслух, почувствовать его звучание на своих губах.

— Да, Хранитель Южных Морей, это напомнило мне о метафоре, которую использовала Бинь Тянь на прошлом Совете Стихий...

Она не использовала. Принц выдумал. И видел, как собеседники удивленно поднимают брови.

Еда потеряла вкус. Мо Сихэ ел, лишь бы поддерживать форму. Нектар казался пресным без возможности поднять чашу в её честь, как на том пиру. Плоды Долголетия не радовали, потому что не могли разделить их с ней.

Время исказилось. Часы в Зале Вечного Движения текли мучительно медленно, когда он ждал хоть какого-то знака, хоть мимолетной возможности увидеть её мельком. Но мгновения, когда он погружался в воспоминания о их прогулке, о её словах, о её улыбке, пролетали с пугающей быстротой.

Владыка Мо Ши больше не упоминал его рассеянность напрямую. Но его взгляд, холодный и всепонимающий, чаще останавливался на брате. Он поручал Мо Сихэ сложные, требующие предельной концентрации задачи — усмирить разбушевавшегося Духа Полярного Вихря, отправиться с инспекцией в дальние, беспокойные рубежи Небесного Царства, провести неделю в медитации в Пещере Безмолвного Постижения.

Мо Сихэ выполнял всё безупречно. Его сила, его умения были незыблемы. Но Владыка видел. Видел, как после победы над Вихрем, Мо Сихэ, вместо того чтобы принять благодарности, устремлял взгляд вдаль, туда, где находились её покои. Видел, как вернувшись из дальних рубежей, покрытый звездной пылью и аурой битвы, он первым делом не явился с отчетом, а прошел через Лунные сады к её вратам. Видел, как из Пещеры Безмолвия Мо Сихэ вышел не просветленным и умиротворенным, а с еще более горящим, почти лихорадочным блеском в глазах. Неделя в тишине лишь углубила его наваждение.

— Ты идешь по лезвию меча, Второй брат, — сказал как-то Владыка неожиданно, когда они остались вдвоем в Зале Карт Мироздания, глядя на мерцающие проекции бесчисленных миров. — Чувство — это энергия. Она сильная, но неуправляемая. Она может вознести. А может испепелить. И не только тебя.

Голос разума внутри самого Мо Сихэ тоже не молчал. Он шептал о долге, гармонии, недопустимости такой всепоглощающей страсти для бессмертного и ответственного за миропорядок. О том, что он ставит под удар не только себя, но и её — новую, еще не укрепившуюся полностью в иерархии небес госпожу.

«Остановись. Отстранись. Уйди в долгую медитацию. Забудь».

Но как забыть солнце? Как забыть воздух? Она стала частью его небес. Её отсутствие было физической болью, пустотой, которую ничто не могло заполнить. Разум был бессилен против этого наводнения чувств, смывавшего все берега.

Прошли недели или месяцы. Время потеряло четкие очертания. Однажды, глубокой ночью, когда даже звезды в его покоях казались сонными, Мо Сихэ не выдержал. Тишина давила, воспоминания душили. Принц встал. Облачился не в парадные одежды, а в простые шелковые одеяния цвета ночной синевы, почти сливающиеся с тенями. Без свиты, без предупреждения, он вышел.

Он шел по безлюдным галереям, освещенным лишь мерцанием светлячков в хрустальных шарах. Его шаги были бесшумны, как у слуг-туманов. Он миновал Лунные сады, где светящиеся цветы грустно поникли в ночи. Он вышел к знакомой галерее, стены которой отливали лунным льдом. И остановился перед вратами из матового лунного камня. Вратами Бинь Тянь.

Принц не постучал. Не осмелился. Он просто стоял. Прислонившись к холодной, испещренной морозными узорами поверхности врат. Закрыв глаза. Мо Сихэ чувствовал пульсацию пространства за ними. Тот особенный холодок бесконечности, смешанный с теплом её присутствия. Он представлял её спящей на ложе из хризантем. Или бодрствующей, смотрящей в свою звездную бездну. Думает ли она? Думает ли... о нем?

Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках. Это было безумие. Если его увидят... Но он не мог уйти. Стоять здесь, на пороге её мира, её свободы, её тайны, было единственным утешением, на которое он был способен. Принц шептал в холодный камень, зная, что звук не проникнет внутрь:

«Бинь Тянь...»

Имя, ставшее молитвой и проклятием одновременно.

«Я здесь.»

Он не знал, сколько простоял так. Час? Мгновение? Но когда первые, самые смелые лучи зари начали золотить края облаков на востоке, он оттолкнулся от врат. Лицо его было бледным. Глаза горели лихорадочным огнем, но в душе бушевал странный покой. Он сделал шаг назад, затем еще один. Потом развернулся и пошел прочь, растворяясь в предрассветных тенях галереи, унося в сердце не боль, а твердую, безумную решимость. Пусть весь Небесный Свод рухнет. Он найдет способ. Он увидит её снова. Он должен.

Тропа, сотканная из падающего света. (坠光织径。)

Каменная решимость, рожденная в предрассветных сумерках у ее врат, не угасла. Она переродилась внутри Мо Сихэ, превратив томительную тоску в ясный, отточенный план. Он больше не мог существовать в этом вечном «почти», в этом мучительном ожидании. Но просто прийти? Нет. Для нее, для Бинь Тянь, вознесшейся из бездны к звездам, требовалось нечто... соответствующее. Нечто, что говорило бы на языке ее свободы, ее силы, ее уникальной сути.

Дни превратились в тщательно продуманную стратегию. Каждое его действие, каждое распоряжение, даже видимая погруженность в дела Небесной Канцелярии — все служило одной цели. Он изучал. Изучал ее. Наблюдал издалека, когда она появлялась на редких Советах Стихий. Ее манера держаться — не горделиво, но с незыблемым внутренним стержнем. Ее немногословность. Каждое слово было точное, весомое, как удар меча. Ее взгляд, всегда устремленный куда-то вглубь, за пределы видимого, в ту самую бесконечность ее окна.

Он заметил, как она иногда задерживалась у Звездной карты в Зале Карт Мироздания. Её пальцы едва касались её. Увидел, как в Лунных садах она не любовалась светящимися цветами, а присела у ручья, слушая его песню с сосредоточенностью. Она не искала красоты. Она искала суть, гармонию, скрытый смысл всего. И Мо Сихэ понял. Его приглашение должно быть не просто романтическим жестом. Оно должно быть... путешествием.

Он отказался от золотых журавлей и шелковых свитков. Это было слишком... обыденно. Слишком небесно в привычном, устоявшемся смысле. Вместо этого он отправился в Запретную Сокровищницу Времени. Это было место, куда даже ему, Принцу, вход был дозволен лишь по особому разрешению Владыки, которое он, с тяжёлым сердцем, добился под предлогом изучения древних артефактов гармонии.

Там, в пульсирующем сердце кристалла Вечности, он нашел то, что искал: Осколок Рождающейся Туманности. Не драгоценный камень, а сгусток первозданного хаоса, света и тьмы. Он мерцал изнутри переливами невиданных цветов. В его глубине клубились миниатюрные зарождающиеся звезды.

Работа требовала предельной концентрации. Мо Сихэ отгородился в своей мастерской, отменив все аудиенции. Он не использовал кисть или резец. Он использовал чистейшую энергию сердца. Кончиками пальцев, излучавшими тончайшие нити золотистого сияния ци, он выпестовал внутри осколка туманности. Миниатюрную спираль из звездной пыли и света, вращающуюся вокруг центра — крошечной, но невероятно яркой точки, напоминающей ее ауру в день пира.

Готовое приглашение было не предметом, а явлением. Мо Сихэ вложил его в простую сферу из абсолютно прозрачного кристалла, не скрывающего, а лишь обрамляющего чудо внутри. Передать его лично он не осмелился. Вместо этого, в час, когда солнце только касалось горизонта, а луна еще не набрала силу, он тихо появился у ее врат из лунного камня. Не прикасаясь, не стуча, он лишь поднес ладонь к холодной поверхности и... отпустил сферу. Она зависла в воздухе перед вратами, пульсируя своим внутренним светом. И растворился в наступающих сумерках, оставив лишь легкое дрожание воздуха на месте своего присутствия.

Следующие часы были ужасом утонченного ожидания. Мо Сихэ сидел в своей Беседке Шепчущих Струн, но цинь молчала. Он смотрел не на звезды, а в темноту, туда, где были ее покои. Каждое мгновение растягивалось в вечность. А вдруг она не поймет? А вдруг сочтет дерзостью? А вдруг... просто проигнорирует? Страхи, как ядовитые змеи, обвивали его разум. Он представлял сферу все еще висящей перед глухими вратами, ее свет угасающим от невостребованности. Представлял ее руку, берущую сферу, и холодное равнодушие в ее глазах при виде его творения. Разум твердил о безумии затеи, о возможном гневе Владыки, узнай он о таком вторжении. Но сердце... сердце бешено стучало одним именем:

«Бинь Тянь.»

Когда ночь достигла своей самой глубокой, почти цвета лаковой шкатулки черноты, он увидел. Не у ее врат, а высоко в небе, над Краем Падающих Звезд. Одинокая, ослепительно яркая полоса света прочертила небосвод. Серебристый, светящийся путь в ночи, ведущий вниз, к тому самому месту на границе Небесных Чертогов и Бездны, что звался Краем Падающих Звезд.

Сердце Мо Сихэ остановилось, а потом рванулось в бешеной скачке.

«Это ответ.»

Звездный путь, проложенный для него. Кратчайшая дорога через вечность. В ее манере — мощно, безмолвно, с размахом, достойным богини, шагнувшей из бездны.

Он не помнил, как взлетел. Сила его желания выбросила его из Беседки. Он помчался по небесным просторам, не касаясь облаков, следуя за угасающим, но все еще видимым шлейфом звездной пыли. Ветер свистел в ушах, срывая с головы нефритовую заколку, распуская его длинные шелковые волосы. Он летел, не думая о последствиях, о приличиях, о чем-либо, кроме точки впереди — точки, где угасла падающая звезда и где... она должна была ждать.

Край Падающих Звезд был не местом в привычном смысле. Это был разлом, крайняя точка Небесного Плато, где твердь под ногами истончалась, переходя в вихревой поток чистых энергий, в воронку, ведущую в бесконечность. Здесь пространство искривлялось. Время текло неровно. Обычно это место пустовало. Оно было слишком нестабильным, слишком опасным для неосторожных. Но сегодня... сегодня оно было преображено.

Мо Сихэ приземлился на самом краю, где камень плато переходил в мерцающую дымку. И замер.

Она стояла спиной к нему, на самом острие бытия, где энергетические вихри лизали края ее платья. Но она не боялась. Она была центром в этом хаосе. Ее фигура, облаченная в простые одеяния глубокого индиго, расшитые лишь тончайшей серебряной нитью, повторяющей карту неизвестных созвездий, казалась частью этого места. Она была частью этой бушующей вечности. Ее пшеничные волосы, свободно распущенные по плечам, колыхались в невидимых потоках энергии. В руках она держала ту самую сферу.

Она медленно обернулась. И в ее глазах — тех самых глубоких озерах, отражающих все небо — не было ни удивления, ни смущения.

— Ваше Высочество, — ее голос был тише обычного, но от этого лишь сильнее резал тишину, перекрывая гул энергетического водоворота под ними. — Ваше приглашение... необычайно красноречиво.

Мо Сихэ сделал шаг вперед. Его сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Тысячи тренировок, безупречный самоконтроль — все рухнуло в одно мгновение перед ее взглядом.

— Госпожа Бинь Тянь, — он поклонился, глубже, чем требовал этикет. Не из почтения к рангу, а из почтения к ней. — Я... боялся, что вы не поймете. Или... не захотите прийти.

Она подняла сферу, и свет туманности внутри озарил ее лицо.

— Понимание пришло не сразу. Но... — она чуть наклонила голову. — Оно дышит той же свободой, что и мое окно. Как можно отказаться от путешествия к Краю? — Ее губы тронула едва заметная улыбка. Нежная, но исполненная силы, как первый луч солнца, пробивающий толщу океана. — Особенно если проводник столь... настойчив.

Мо Сихэ подошел ближе, остановившись в шаге от нее. Ближе, чем когда-либо осмеливался. Он чувствовал исходящее от нее тепло, смешанное с прохладой звездной бездны. Чувствовал едва уловимый аромат.

— Я хотел показать вам... не пир, — начал он, его голос звучал хрипловато от волнения. — Я хотел показать вам... музыку. Настоящую музыку. Ту, что слышна лишь здесь, на краю всего.

Она кивнула, не отрывая взгляда от водоворота под ногами.

— Это... музыка, рожденая из хаоса.

Она сделала шаг к самому краю. Ее носок уже нависал над бездной. Мо Сихэ инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать, но остановился, не коснувшись. Она не нуждалась в поддержке. Она была устойчива, как скала. Она принадлежала этому месту.

— Вы не боитесь? — вырвалось у него.

Она обернулась к нему. В ее глазах вспыхнул тот самый огонь, что он видел в падающей звезде — неукротимый и свободный.

— Я давно разорвала свои цепи, Ваше Высочество. — Она посмотрела вниз, в бурлящую многоцветную бездну. — Падение — это лишь начало полета. Вы же знаете мои сны.

«Вы же знаете мои сны.»

Эти слова прозвучали как молния. Она знала. Знает. Знает о его снах, о его страхах, о его... одержимости. И не осуждает. Возможно... понимает.

— Я знаю, — тихо ответил он. — И я завидую вашей свободе. Вашей силе.

— Сила? — Она слегка усмехнулась, и звук был похож на звон разбитого небесного нефрита. — Это не сила. Это... путь. Каждый миг выбирать не цепляться за твердь, а довериться потоку. Как здесь. — Она махнула рукой в сторону водоворота. — Попробуйте.

Мо Сихэ посмотрел на бушующие энергии, на абсолютную бездну под ними. Страх, холодный и липкий, сжал горло. Он — Принц, Утренняя Звезда, его место — на твердой земле, поддерживающей порядок, а не в этом хаосе.

Но ее взгляд... В ее взгляде не было насмешки. Было доверие. Или просто любопытство — способен ли он?

Он сделал шаг вперед к краю. Его ботинок встал на самый край камня. Вибрации бездны бились о его ауру, как волны о скалу. Он глубоко вдохнул. Закрыл глаза на мгновение, отгоняя вековые инстинкты самосохранения. И открыл их, глядя не вниз, а на нее.

— Довериться потоку... — повторил он.

Она улыбнулась по-настоящему, широко и открыто. И в этой улыбке было столько света, что она затмила очередную падающую звезду, вспыхнувшую над их головами. Она протянула руку. Ее пальцы были тонкими, но сильными. Он взял ее руку в свою. Ее кожа была прохладной, как лунный свет, но в точке соприкосновения вспыхнула искра тепла, пробежавшая по его жилам.

В тот миг пространство вокруг них изменилось. Вихревые потоки энергии успокоились, образовав под их ногами нечто вроде мерцающей, прозрачной платформы из сжатого света. Они стояли не на краю бездны, а над ней, в самом эпицентре вечного движения. Падающие звезды замедлили свой бег, превратившись в россыпь медленно плывущих огней. Гул стих, сменившись глубокой пением. Это и была та самая музыка, о которой он говорил, но в тысячу раз мощнее и гармоничнее.

— Это... — он не мог найти слов. Восторг, благоговение, невероятное чувство единения с ней и со всем сущим переполняли его.

— Гармония хаоса, — закончила она за него, ее глаза сияли, отражая танцующие вокруг них звезды. — Ваша стихия, Ваше Высочество. Просто... в ином проявлении.

Они стояли так, рука в руке, слушая мелодию. Никаких слов больше не было нужно. Все было сказано их соединенными ладонями, общим дыханием в такт музыке. Их взглядами, которые находили друг друга в этом ослепительном свете и говорили больше, чем тысяча стихотворений.

Прошло время. Бинь Тянь первая осторожно высвободила свою руку, но не отошла. Она стояла так близко, что он чувствовал легкое движение воздуха от ее дыхания.

— Ваше приглашение... оно было не только сюда, — сказала она тихо, глядя не на него, а на медленно вращающуюся в ее ладони сферу.

Мо Сихэ замер. Весь его мир сузился до этой сферы, до двух точек света внутри нее, до ее лица, ожидающего... чего?

— Нет, — прошептал он, и его голос сорвался. — ...с тех пор, как вы вошли в Зал в сиянии нового восхода.

Он собрал всю свою смелость, всю ту безумную решимость, что привела его к ее вратам и сюда, на край света.

— Оно было криком души, которая... Которая тосковала не по пиру, а по... по этому.

Он махнул рукой, указывая на окружающее их чудо.

— По возможности стоять рядом. Дышать одним воздухом вечности. Видеть мир вашими глазами... Бинь Тянь.

Он назвал ее впервые без титулов по имени. И это прозвучало, как падение в бездну, но падение без страха, с полной верой.

Она подняла на него глаза. В их бездонной глубине бушевало удивление. Она долго молчала, а он стоял, переживая вечность ожидания, готовый к любому ответу, даже к ледяному отказу.

Потом она поднесла сферу к губам и... тихо подула на нее. Золотистый свет вспыхнул ярче, заиграл новыми оттенками, и тончайшая нить его сияния потянулась из сферы... прямо к его груди. Он почувствовал тепло, нежное, как прикосновение солнечного луча, проникающее сквозь одежду, прямо в сердце.

— Мои глаза видели много бездн, Принц, — ее голос был тихим, но каждое слово падало, как камень в воду, создавая круги понимания. — Видели страх, одиночество, борьбу. Видели холод. Но они... — она сделала паузу, и в ее взгляде появилась какая-то новая, невиданная мягкость, — ...никогда не видели такого упорства. Такой... небесной наивности, смешанной с силой, способной усмирять вихри. — Она коснулась пальцем точки его света в сфере. — Ваша бездна... она светлая. Неожиданно светлая. И пугающе... искренняя.

Она сделала шаг к нему. Совсем близко. Теперь их разделяли цуни. Он видел каждую ресницу, отражение звезд в ее зрачках, легкую дрожь на ее губах.

— Путь Неба извилист. Но сегодня его свет упал на тебя.

И прежде чем он успел осознать, понять, прореагировать, она поднялась на цыпочки и коснулась своими губами его губ. Это было легко и мимолетно, как прикосновение крыла бабочки. Но в этом прикосновении было столько тепла, что мир Мо Сихэ взорвался в миллиардах новых звезд.

Он не двинулся с места, боясь спугнуть миг. Боясь, что это сон. Но ее тепло на его губах, ее рука, снова нашедшая его руку и сжавшая ее с неожиданной силой. Её дыхание, смешавшееся с его дыханием. Это все было реально.

— Этот вечер, Принц, — сказала она, и в ее голосе впервые прозвучала легкая, почти озорная нотка, — был... превосходен.

Он рассмеялся. Звонко, искренне, как не смеялся, кажется, со времен своего детства, до того, как груз ответственности лег на его плечи. Звук его смеха смешался с пением далеких звезд и шелестом энергий под ногами.

— Превосходен? — он все еще держал ее руку, не желая отпускать. — Я стремился к большему... К «незабываемому».

— О, это было незабываемо, — она улыбнулась, и в этой улыбке была вся обещанная свобода и капля только что родившейся нежности.

Управления Уставом, хитроумный план для защиты сердечной связи. (司律突稽查,巧计护心缘。)

В Небесных чертогах царила привычная, торжественная скука. Облака, взбитые в строгом соответствии с указом «О регламенте кучевых облаков для парадных залов», неподвижно висели под сводами. Фениксы щипали перья, а придворные небожители вполголоса обсуждали последний циркуляр из Департамента Небесной Дисциплины о норме выдачи нектара на душу населения.

Именно в этой атмосфере утонченного безделья и зародилась искра, способная спалить все небесные архивы сплетен.

— Вы слышали, господа, что ныне под луной сошлись новые судьбы? — начал Бай Хэшэнь, мастерски изобразив на лице выражение человека, который только что проглотил государственную тайну и теперь боится, что она вырвется наружу в виде икоты.

Он сидел на резной нефритовой скамье в Саду Вечного Благоухания, где божества среднего ранга коротали время между сменой. Рядом окаменел бог деревьев и весны Гоу Ман, только что поливавший свою любимую золотую яблоню.

— Кто же это, брат Бай? — Раскрыл от удивления глаза Гоу Ман.

— О! Как вы могли не слышать. Младший брат Верховного Владыки! — Бай Хэшэнь понизил голос до шепота, хотя вокруг в радиусе трех ли не было ни души, кроме статуй.

— Неужели Второй Принц? — прошипел Гоу Ман, и яблоня за его спиной тут же выпустила бутоны от возбуждения.

— Чщщ! Не кричи так, брат Гоу. — Бай Хэшэнь огляделся с преувеличенной опаской. — Я слышал, что недавно они побывали над самой Бездной Забвения. Вместе. Ночью. Без свиты.

— Только сплетни распускаешь. — К ним присоединился бог реки Хэ Бо, вытирая подбородок, мокрый от пробного нового вина из погребов Лунного дворца. — Второй Принц Мо Сихэ? Тот, чей взгляд способен заморозить? Тот, кто однажды отчитал саму богиню радуги за «недостаточно линейное распределение цветов»? У него роман? Да он, кажется, даже тень свою считает слишком фамильярной и заставляет ее держаться на расстоянии трех чи!

— Именно он! — оживился Бай Хэшэнь. — А объект его... внимания — та самая новая небожительница, Бинь Тянь! Та, что поднялась из мира смертных за подвиг утихомиривания Огненного Пула в южных горах.

— А, эта... — кивнул Хэ Бо, наливая себе еще. — Видел как-то. Улыбается часто. Солнечная такая. Весь Западный павильон, когда она проходит, будто подсвечивается. Совсем не наш, небесный, пыльный люд.

— Вот-вот! Холодная луна и тёплое солнце! — воскликнул Бай Хэшэнь, довольный эффектом. — Представляете сцену? Она, сияя: «Не волнуйся, принц, я согрею только тебя!» И он... оттаивает! По чуть-чуть! Словно лёд под первым лучом весеннего солнца — кап-кап, и уже лужица!

Гоу Ман захихикал, и с его одежды посыпались лепестки вишни.

— Брат Бай, у тебя талант! Тебе бы в Отдел Небесных Летописей — они там такие сухие отчеты пишут, а ты бы оживил историю! «В день такой-то, Принц Ледяного Спокойствия был замечен в компании Богини Яркого Тепла. Наблюдалось непредвиденное таяние...»

— Да тише вы! — В беседу вмешалась богиня тканей и парчи, Сюй Нюй. Она подсела, отложив в сторону облако, на котором вышивала очередного феникса. Глаза ее блестели любопытством. — Это не просто сплетни. Моя племянница, та, что служит в Сокровищнице, видела, как Принц лично отбирал там кусок лунного шелка цвета утренней зари. Не для себя же! А потом, третьего дня, моя сестрица из Службы Погодного Регулирования жаловалась: над Озерами Западного Края внезапно образовался туман необычайной романтичности, да такой густой, что даже утки-мандаринки заблудились. А когда туман рассеялся, на берегу нашли оброненную нефритовую шпильку Бинь Тянь!

Слушатели ахнули в унисон. Это уже был не уровень «слышал от кого-то», а почти материальные улики!

— Но как они могут? — прошептал Гоу Ман. — Его брат, Верховный Владыка... Он же планировал стратегический брак с дочерью Драконьего Короля Восточного моря для укрепления межстихийных связей!

— Хэн! Драконья принцесса? Та, что вечно хвалится своими новыми жемчужинами и может одним взглядом вызвать цунами истерики? Рядом с ней наш Принц бы не растаял, а испарился от раздражения, и от него осталась бы лишь лужица высокомерия. Нет, Бинь Тянь — это другое. Она же из смертных. Знает цену простым вещам. Может, она ему пельмени лепит? Или рассказывает смешные истории из жизни людей? А он, делая вид, что слушает из вежливости, потихоньку уголки губ кверху тянет!

В этот момент мимо их уютного кружка проплывал, вернее, пробегал, бог скорости и посыльный высшего ранга Лан Шэнь со своей верной собакой. Заметив кучку сплетников, он замедлил шаг.

— Опять языками мелете? — бросил он, не останавливаясь. — Департамент Небесной Дисциплины к концу недели готовит внезапную проверку на предмет праздного времяпрепровождения. Лучше бы по делам своим ходили!

— Бежим, бежим, — отмахнулся Бай Хэшэнь. — А мы тут как раз обсуждаем дело небесной важности. Говорят, ты видел, как на Мосту Сороки они за руки держались?

Лан Шэнь споткнулся, чуть не упав, и ускорился, бормоча что-то о «распущенности нравов» и «недоработке Инквизиционного бюро». Его собака, однако, обернулась и одобрительно вильнула хвостом в сторону болтунов.

— Видел? Видел! — зашептал Гоу Ман. — Он покраснел! Его уши покраснели! Значит правда!

Слухи, запущенные Бай Хэшэнем, стали расползаться по Небесным чертогам с божественной, то есть невероятной, скоростью. Они обрастали деталями, как небесный конь обрастает гривой из звездной пыли.

В Саду Нефритовых Карпов две девы-прислужницы, поливая пионы, вздыхали:

— Говорят, Принц ради нее лично усмирил Разгневанный ветер у Восточных ворот, который портил ей прическу. Не казненным мечом, а просто посмотрел на него... и ветер застенчиво свернулся в тучку и укатился просить прощения.

— А еще, слышала, она ему подарила платок, вышитый своими руками. И он его... ХРАНИТ ПРИ СЕБЕ! Представляешь? Его ледяное сердце!

В Зале Небесных Пиров повара ломали голову:

— Принц запросил рецепт имбирных пряников со сливовой начинкой. Человеческий рецепт! Где мы тут имбирь человеческий возьмем? Придется просить у садовника Гоу Мана вырастить что-то похожее...

—А для Бинь Тянь из Палаты Холодной Ясности пришел заказ на мороженое из лепестков хризантемы. Два порционных облачка. Романтично!

Даже величественный и грозный Нефритовый Император якобы как-то на совете с министрами спросил, слегка отвлекаясь от доклада о восстании демонов на седьмом уровне преисподней: «А что это у Восточного флигеля в последнее время так красиво сияет по вечерам?» На что его главный советник, старый и хитрый Лao Цзюнь, покашляв в кулак, ответил: «Достоверно неизвестно, Ваше Величество. Говорят, то ли новая система освещения, то ли... личное солнце кого-то из обитателей».

Кульминацией всего стала история, которую принес бог домашнего очага Цзао Шэнь, вернувшийся с ежегодного отчета о делах в мире смертных. Он, красный от волнения, ворвался в ту же беседку, где все и началось.

—Вы не поверите! — выпалил он, не здороваясь. — Я был в столице! Так вот, в самом дорогом постоялом дворе «Небесный дворец на земле»... Сидят двое в маскировочных заклятьях! Но мои глаза, братья, мои глаза, десятилетиями вглядывающиеся в домашние алтари, меня не обманешь! Он заказал острый суп «Лапша дракона»! И съел! И даже не поморщился! А она... она заказала ледяной десерт «Дыхание северного ветра»! И хрустела им, как орехами! Они же меняют друг друга! Вот что значит истинная гармония противоположностей!

Все замерли в благоговейном ужасе и восторге. Принц Мо Сихэ, эталон аскезы и сдержанности, ест острую уличную еду! Это было невероятнее, чем если бы сам Верховный Владыка отплясывал танец.

Бай Хэшэнь довольно вздохнул с чувством выполненного долга:

— Видите, господа? Я же говорил. Любовь — она даже Небеса способна сдвинуть с места. И сделать нашего Ледяного Принца немного... человечнее. Или, по крайней мере, очень голодным.

— Но что будет, когда об этом узнает официально? — озабоченно спросил Гоу Ман. — Ведь разразится скандал!

— А мы, — таинственно подмигнул Бай Хэшэнь, — будем наблюдать. И, конечно, в случае чего, создадим такое общественное мнение, что даже Верховный Владыка не посмеет идти против «воли небожителей». В конце концов, мы все тут романтики в душе. А против романтики, подкрепленной сплетнями, не устоять даже самому грозному указу.

И божества, согласно кивнув, продолжили свою «важную работу» — наблюдать за развитием самой захватывающей истории в Небесных чертогов под названием «Сосна на зимней скале и Цветущая слива!». А где-то далеко, на облачной террасе, откуда был виден весь мир, Мо Сихэ и Бинь Тянь молча смотрели на закат, и их тени на пушистых облаках незаметно для них самих переплелись в одно целое.

А в Департаменте Небесной Дисциплины тем временем лысеющий начальник в недоумении разглядывал резко возросшие показатели по статье «Несанкционированное скопление и оживленные дискуссии в неположенных местах». «Что происходит в моих спокойных чертогах? — думал он. — И почему все внезапно так интересуются кулинарными рецептами смертных?»

Слухи, подобно особо цепкой небесной лиане, оплели все чертоги. Они дошли даже до ушей Старшего Принца, Мо Ши, который лишь усмехнулся и приказал слуге: «Приготовь брату в подарок лучший согревающий нефрит. Похоже, ему вскоре пригодится... для защиты от сплетен, конечно же».

Но там, где царит романтика и всеобщее умиление, обязательно найдется место бюрократии, а особенно Небесной.

В Отделе Внутреннего Надзора и Этики зазвенела тревожная нефритовая плита. Главы отдела, бог Чжан Дацюань, чьё лицо всегда носило выражение человека, учуявшего запах горелой жертвенной бумаги, изучал отчёт.

«Резкий всплеск неформального общения в рабочее время. Падение эффективности в Службе Погодного Регулирования. Несанкционированный расход облаков первой категории пушистости в Саду Вечного Благочания — используются для создания укромных уголков. Запросы на экзотические земные продукты в Кухонном Управлении, не согласованные с Планово-Экономическим Управлением...»

Чжан Дацюань потер виски. Всё это пахло не просто нарушением. Это пахло веянием. А веяния, как известно, подрывают устои. Особенно если источником веяния был Второй Принц, чья безупречность ранее была эталоном для всех в Отделе Внутреннего Надзора и Этики.

— Инспекция! — рявкнул он, и с полки упала стопка древних свитков. — Внезапная и тотальная! Особое внимание — покоям Второго Принца и... этой новой небожительнице, Бинь Тянь! Проверить всё: наличие неуставных предметов, следы несанкционированных визитов, нарушения в ведении журнала личных аур!

Весть о готовящейся проверке, как это всегда бывает в бюрократических небесах, просочилась мгновенно. Её принес не кто иной, как Лан Шэнь, которого начальник Отдела Внутреннего Надзора и Этики попытался привлечь для быстрой доставки предписаний.

— Брат Лан, срочно в Палату Холодной Ясности и в Покои Тёплого Сияния к Бинь Тянь! — просил Чжан, протягивая свитки с печатями.

— Мне сегодня нездоровится. вообще, я вне политики. Бегите сами. У вас же ноги есть.

Помотал головой он и направился прямиком в Сад Вечного Благоухания.

— Господа! — объявил он, застав всё ту же троицу за обсуждением последней новости, будто бы Мо Сихэ улыбнулся, увидев, как Бинь Тянь кормит карпов. — Отдел Внутреннего Надзора и Этики! Завтра утром. С проверкой. Цель — найти компромат.

Бай Хэшэнь, вместо того чтобы запаниковать, засиял, как нефритовый светильник в день фестиваля.

— Прекрасно! Это же шанс!

— Шанс на что? На собирание наказаний за препятствование следствию? — мрачно спросил Хэ Бо, уже предвкушая, как у него будут проверять кувшины с вином на предмет «неучтённых градусов радости».

— Нам выпала честь стать покровителями этой небесной судьбы! Мы должны помочь сохранить эту драгоценную связь — пафосно воскликнул Бай Хэшэнь. — Нам надо помочь нашим влюблённым! Надо спрятать улики!

— Какие улики? — удивился Гоу Ман. — Ты же сам говорил, что кроме платка и пары взглядов ничего нет.

— Брат, для Отдела Внутреннего Надзора и Этики взгляд, длящийся на секунду дольше положенного, — уже доказательство преступного сговора! А платок? Это же вещественное доказательство номер один! Его нужно спрятать!

Так была создана миссия по уничтожению улик. План был гениален в своей простоте, как всё гениальное, придуманное на скорую руку под действием панического восторга.

Пункт первый: нейтрализация платка. Богиня тканей Сюй Нюь, узнав о проблеме, пришла в священный ужас.

— Вышивала она его золотыми нитями по синему шелку, с узором «плюща под луной»! Уникальная работа! Его в два счета опознают! — заломила она руки. — Надо его... временно трансформировать!

Идею подбросил Хэ Бо: «А давайте на время проверки сделаем его... например, ножнами для церемониального меча Принца!» Идею отвергли — слишком бросается в глаза. «Тогда, — предложил Бай Хэшэнь, — заставим его пахнуть архивной пылью. И скажем, что это тряпка для протирки древних свитков из личной коллекции Принца!»

В итоге призвали мелкого домового духа из свиты Цзао Шэня, мастера по маскировке. Тот, попыхтев, на время превратил романтический платок в... невзрачную, но идеально чистую салфетку для протирки особо важных стёкол. «Лежит себе в кабинете, — рассудили они, — среди прочих тряпочек. Самый неприметный предмет!»

Пункт второй: создание альтернативной истории. Нужно было объяснить все косвенные улики. Почему Принц заказывал пряники? «Он изучал кулинарные традиции южных смертных для доклада о межкультурных влияниях!» Почему Бинь Тянь брала рецепт мороженого? «Она разрабатывала новую технику медитации через контроль холода!» Туман над озером? «Спонтанное явление вызванное... ммм... экспериментом Принца по управлению водой!»

Пункт третий, самый важный: отвлечение внимания проверяющих. Эту миссию взял на себя Бай Хэшэнь. «Я займу Отдел Внутреннего Надзора и Этики в покоях Бинь Тянь, — заявил он. — У меня там припасён один «артефакт»...»

Настало утро аудита. Отряд Отдела Внутреннего Надзора и Этики во главе с Чжан Дацюанем, с каменными лицами и свитками для протоколов, первым делом направился в покои Мо Сихэ.

Принц встретил их у дверей. Его лицо было холоднее, чем обычно. Воздух вокруг застыл.

— Входите, — сказал он тоном, от которого у одного из младших инспекторов задрожали колени.

Они вошли. В покоях царил идеальный, порядок. Книги стояли по хронологии. Меч лежал под точно выверенным углом. На столе не было ни пылинки. Инспекторы рыскали, заглядывая в каждый сосуд, перетряхивая каждую стопку бумаг с разрешения Принца, полученного ледяным кивком. Платок-салфетка лежал в ящике с измерительными инструментами и не вызвал ни малейшего подозрения.

Чжан Дацюань чувствовал себя глупо. Но сдаваться не собирался.

— Ваше Высочество, — начал он, — имеются сведения о несанкционированных... посещениях ваших покоев.

— Кем? — один только взгляд Принца заставил инспектора отступить на шаг.

—... вообще... то есть... возможными визитерами женского пола.

Мо Сихэ медленно поднял бровь. В воздухе записались первые кристаллики инея.

— Единственное женское существо, регулярно посещающее эти покои, — сказал он ледяным тоном, — это служанка раз в десятилетие. Вы хотите проверить, как она исполняет свои обязанности? Ее визиты утверждены в Управлении Хозяйственного Обеспечения, дело четыре тысячи восемьсот пятьдесят один.

Инспекторы поспешно ретировались.

А вот в покоях Бинь Тянь их ждал настоящий спектакль. Богиня встретила их с такой солнечной, открытой улыбкой, что у Чжан Дацюаня на миг дрогнула даже его каменная маска.

— Входите, пожалуйста! Я как раз разбирала кое-какие реликвии со времён жизни в мире смертных!

Покои были уютными, светлыми и... слегка захламлёнными милыми безделушками: засушенные цветы, красивый камень с реки, пёстрые лоскуты. Всё это было опасно, но не криминально. И тут на сцене появился Бай Хэшэнь, якобы зашедший «уточнить по поводу символики одного земного оберега».

— О, инспекция! — радостно воскликнул он. — Как раз вовремя! Богиня, покажите-ка им ту диковинную вещицу, что вы мне вчера показывали! Необычнейшая реликвия!

Бинь Тянь, чуть смутившись, достала из шкатулки... странный предмет. Это была маленькая, тщательно вырезанная из яшмы фигурка. Но фигурка эта представляла собой гибрид панды и карпа, сидящего в позе лотоса. Выражение её морды было до предела сосредоточенным и глупым одновременно.

— Это... что это? — не удержался Чжан Дацюань.

— А это, — с важным видом вступил Бай Хэшэнь, — так называемый «Небесный Дух-Хранитель Домашнего Уюта и Изобилия», культ которого был широко распространён в одной отдалённой горной деревушке! Богиня, как ответственный небожитель, изучает локальные верования! Предмет абсолютно неканонический, конечно, но как памятник народного творчества...

Он пустился в получасовую лекцию о мифической символике пандокарпов, настолько занудную и насыщенную выдуманными деталями, что глаза инспекторов начали стекленеть. Они механически записывали что-то в свитки, полностью потеряв нить поисков «улик романтического характера».

Пока Бай Хэшэнь рассказывал о «тайном смысле пятнышек на брюхе пандокарпа как отражении звёздной карты седьмого неба», один из младших инспекторов, роясь в углу, наткнулся на маленький глиняный горшочек с растущим цветком.

— А это что? — спросил он.

— О! — Бинь Тянь всплеснула руками. — Это моё упражнение по контролю над стихией земли! Я пытаюсь вырастить цветок, поливая его только росой, собранной с лепестков лотоса в пятый лунный день! Это очень сложная духовная практика!

Инспектор потрогал лепестки и с сомнением отступил. Всё звучало благочестиво и невинно.

Через два часа измученные господа из Отдела Внутреннего Надзора и Этики покинули покои Бинь Тянь, унося с собой лишь головную боль от лекции Бая Хэшэня и полную уверенность, что Второй Принц и новая богиня — это просто два невероятно трудолюбивых и слегка чудаковатых небожителя, поглощённых исключительно служением и саморазвитием.

Миссия прошла блестяще.

Вечером того же дня тесная компания вновь собралась в Саду.

— Брат Бай, — спросил Гоу Ман, разливая всем нектар. — Ты доволен?

— Доволен как... — Бай Хэшэнь задумался, подыскивая сравнение. — ...как господин, не нашедший ни одной провинности! Но главное — мы помогли. Наши утки-мандаринки в безопасности. По крайней мере сейчас.

— А что это за пандокарп такой был? — поинтересовался Хэ Бо. — Я впервые о таком слышу.

— Да я его вчера вечером из тыквы вырезал, пока ты вино пил, — беззастенчиво признался Бай Хэшэнь. — И название придумал по ходу дела. Главное — сработало!

Они рассмеялись. Где-то вдали, на лодке из облака, двое влюблённых смотрели на звёзды, даже не подозревая, какую эпическую битву с небесной бюрократией выиграли за них сегодня их друзья-сплетники. А платок, уже вернувший свой истинный облик, был снова на своём законном месте — бережно спрятан близко к сердцу.

В отчёте Отдела Внутреннего Надзора и Этики, лёгшем потом на стол Нефритовому Императору, значилось:

«...признаков недостойного поведения не выявлено. Отмечается повышенная увлечённость Второго Принца прикладными исследованиями в области смертной кулинарии и метеорологии, а новой небожительницы Бинь Тянь — изучением обычиев смертных и экспериментами с растениями. Рекомендуется поощрить их рвение дополнительной выдачей исследовательского облачного фонда».

Лунный камень немых врат. (玉门无声。)

Владыка Мо Ши наблюдал. Его всевидящий взгляд, бесстрастный и всепонимающий, замечал каждую тень на лице брата, каждую задержку в докладе, каждый неосознанный вздох, когда ветер доносил аромат жасмина из садов, соседствующих с покоями новой Богини. Молчание Владыки было тяжелее любого упрека. Оно висело в воздухе, давящее, предвещающее бурю. С каждым днём оно лишь набирало вес, когда до него стали доходить сплетни.

Они снова были в Зале Карт Мироздания.

Мо Сихэ отчетливо ощущал, как под ногами вибрирует энергия самого фундамента Небесных Чертогов. Владыка Мо Ши, облаченный в синие одеяния, изучал карту Южных земель земного мира.

— Второй брат, — голос Владыки разрезал тишину, как лезвие из черного льда. Он не поворачивался. — Наблюдения Духа Горы Клык Дракона вызывают тревогу. Баланс Инь и Ян в регионе реки Линхуа нарушен катастрофически. Источник Чистой Воды осквернен.

Мо Сихэ внутренне напрягся. Задача была серьезная. Осквернение Источника Чистой Воды — это не просто локальная проблема. Это как язва на энергетическом меридиане земли, из которой сочится скверна, отравляющая землю, воду, души смертных и низших духов. Она могла породить нечисть, вызвать мор, иссушить урожаи на огромных территориях.

— Я понимаю, Почтенный Брат, — ответил Мо Сихэ, стараясь, чтобы голос звучал ровно, аристократично. — Необходимо выявить источник осквернения и уничтожить его. Отправлю опытных Чиновников Небесной Канцелярии...

— Нет. — Владыка наконец повернулся. Его глаза, лишенные привычного отблеска созвездий на одеждах, были темными, бездонными, как те пропасти, что зияли за окном Бинь Тянь. — Эту задачу выполнишь ты лично и немедленно.

Мо Сихэ почувствовал, как земля уходит из-под ног. Немедленно. На Землю. Вдаль от Небес. От... нее.

— Но... Почтенный Брат, — он едва не сбился, заставляя разум работать, искать аргументы. — Мои обязанности здесь... Совет Стихий на следующей луне... Надзор за...

— Всё будет исполнено другими, — отрезал Владыка. Его голос не повысился, но в нем зазвучала сталь, не терпящая возражений. — Твоя сила, твоя связь с фундаментальными энергиями необходимы там. Источник осквернен не просто скверной. Чиновники не справятся. Только Утренняя Звезда может рассеять эту тьму.

Логика была безупречной, неоспоримой и истинной. Сила Мо Сихэ действительно была уникальна для подобных миссий. Но пойти сейчас? Это был приговор его надеждам, его едва начавшемуся, хоть и безумному, счастью.

— Как долго...? — начал Мо Сихэ, ненавидя слабость в собственном голосе.

— Столько, сколько потребуется, — ответил Владыка, снова поворачиваясь к карте. Его профиль был резок, как грань скалы. — Пока скверна не будет изгнана до последней капли, пока река Линхуа не запоет чистыми струями вновь. Готовься. Отправляйся с закатом. Иди.

Последнее слово прозвучало как щелчок захлопнувшейся ловушки. Мо Сихэ поклонился, низко, скрывая лицо, искаженное смесью ярости, отчаяния и горького понимания. Он вышел из Зала, чувствуя на спине ледяное прикосновение всевидящего взгляда Владыки.

Весь оставшийся день был кошмаром. Приготовления — выбор оружия. Доспехи из закаленного лунного света, меч, чей клинок был выкован из первой утренней зари, амулеты стабилизации. Отдача последних распоряжений в Канцелярии — все делалось само собой. Разум был парализован одной мыслью:

«Она. Я должен увидеть ее. Хотя бы на мгновение. Объяснить... Предупредить...»

Он метался по своим покоям, как зверь в клетке. Отправить золотого журавля с посланием? Слишком рискованно, слишком заметно. Попытаться прорваться к ее вратам? Безумие, особенно сейчас, под пристальным взором Владыки. Время текло, как расплавленный свинец. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая облака в кроваво-золотые тона. Наступил закат и время отправляться.

Отчаяние придало ему безумной храбрости. Он не пошел к Вратам Нисхождения, откуда небожители обычно спускались на Землю. Вместо этого, окутав себя пеленой маскировочным заклинанием, искажающей свет и внимание, он ринулся в Лунные Сады к Озеру Вечных Отражений.

«Может быть... может быть она вышла...»

Удача? Он увидел ее. Бинь Тянь стояла у самого края озера, там, где вода была черной и бездонной. Она была одна, одетая не в роскошные одеяния, а в простые серебристо-серые шелка, сливавшиеся с вечерними тенями. Она смотрела не в воду, а куда-то вдаль, за горизонт, туда, где горел закат. Ее профиль на фоне пламенеющего неба был совершенен и бесконечно одинок. В ее позе, в склоне головы была та самая неуловимая тень, что он ловил раньше, но теперь она разлилась глубокой, тихой грустью.

Сердце Мо Сихэ сжалось, потом забилось с бешеной силой. Он сбросил маскировку, шагнул из-за арки, увитой жимолостью.

— Бинь Тянь!

Она вздрогнула, обернулась. Увидев его, глаза ее на мгновение расширились — в них мелькнуло теплое удивленное. Но тут же, словно по приказу, опустились ставни. Выражение стало отстраненным, вежливым, холодным, как лунный камень ее врат.

— Ваше Высочество, — ее голос был ровным, мелодичным, но лишенным каких-либо оттенков, как звон льдинки.

Он подбежал, забыв о дистанции и приличиях. Его дыхание сбилось.

— Меня... меня отправляют на Землю сейчас. Срочное задание. Я не знал... Я не хотел... — слова путались, вырываясь сдавленно.

— Желаю вам успеха в вашей миссии, Ваше Высочество, — она поклонилась, легкий, безупречный поклон. Ни капли волнения, ни тени сожаления. Только ледяная вежливость. — Небесный долг превыше всего.

— Но я... я вернусь! — вырвалось у него, почти отчаянно. — Как только смогу!

Она подняла на него глаза. Взгляд был глубоким, как всегда, но теперь он казался бездонным колодцем, куда упал камень и не было слышно всплеска. Никакого отклика. Только та же непроницаемая вежливость.

— Ваше Высочество, путь ваш важен и труден. Не отягощайте себя излишними мыслями. — Она снова отвела взгляд к закату. — Прощайте.

Где-то в вышине прозвучал низкий, властный гонг. Это был сигнал к его отправке. Звук вонзился в тишину сада. Бинь Тянь даже не вздрогнула. Она просто стояла, словно изваяние из белого яшмового камня, излучающее тихую скорбь и печали.

— Прощайте, госпожа, — прошептал он, голос сорвался. Он поклонился, глубоко, дольше, чем требовал этикет. Она не двинулась. Не взглянула. Он выпрямился, развернулся и пошел прочь. Шаг его, обычно легкий и бесшумный, теперь был тяжелым, как будто он тащил на плечах всю тяжесть небес. Он не оглядывался. Не мог. Боль была слишком острой, слишком унизительной.

Он не видел, как только когда его фигура скрылась за поворотом тропы, Бинь Тянь закрыла глаза. Как тонкие пальцы ее вцепились в складки платья, пока не побелели костяшки. Как по ее безупречно холодной щеке скатилась одна-единственная, крошечная, искрящаяся, как звездная пыль, слеза. Она упала на темный камень у воды и исчезла без следа.

Нисхождение на Землю было настоящим падением. Дух его рухнул в бездну, глубже той, что зияла за окном Бинь Тянь. Вид Земли, обычно вызывавший в нем чувство ответственности, а иногда и снисходительного любопытства, теперь был оскорбителен в своей грубости. Грязь дорог после недавних дождей. Резкий запах дыма, гниющих растений и человеческих поселений вместо тонких ароматов небесных садов. Крик птиц, лай собак, плач детей — все это било по слуху после небесной музыки. Даже ци здесь была густой, нечистой, она обволакивала тело липкой пеленой.

И река Линхуа... То, что когда-то было Жильной Артерией Чистоты, теперь было гниющей раной. Вода текла густая, маслянисто-черная, местами с багровым отливом. На поверхности пузырилась мерзкая пена. Берега, некогда покрытые цветущими лотосами, были усеяны дохлой рыбой, трупами мелких животных. Их раздувшиеся бока кишили насекомыми. Воздух над рекой висел тяжелым, сладковато-тошнотворным смрадом. Скверна ощущалась, как липкая паутина, опутывающая кожу, пытающаяся проникнуть в легкие.

Задача Владыки была не наказанием. Она была пыткой. Сосредоточиться? Найти источник? Когда внутри все выжжено ее ледяным «прощайте»? Когда каждое мгновение он ловил себя на том, что мысленно возвращается к тому последнему взгляду, к той стене вежливости, ища хоть малейшую трещину, хоть намек, что это не навсегда? И не находя.

Но долг был железным обручем. И гнев — гнев на Владыку, на обстоятельства, на саму Бинь Тянь за ее непроницаемость — давал ясность, пусть и жестокую. Он был Утренней Звездой. Его сила была нужна здесь, чтобы остановить это бедствие.

Мо Сихэ встал на середину реки, на черную, зловонную воду. Его наручи светились мягким золотом, отталкивая грязь. Он поднял руки, и энергия чистой звездной силы хлынула из него, как водопад света, вонзаясь в отравленные воды. Река взревела. Из черной глубины взметнулись тени — не духи, не демоны в привычном смысле, а сгустки древней скверны, порождения первобытного хаоса, пробудившиеся от осквернения Источника. Они набрасывались, пытаясь затянуть его свет в свою липкую тьму.

Меч Сягуан взревел в его руке, рассекая тени вспышками чистого пламени. Он парил, вращался, бил ногами и ладонями, излучая волны силы, выжигающие скверну. Вода вокруг него кипела и шипела. Чернота отступала, оставляя временные островки чистой, хотя и мутной воды. Тени редели, но не сдавались, черпая силу из самого Источника.

Следовать за рекой вверх по течению было невозможно. Скверна искажала пространство, создавая болотистые топи-ловушки и миражные протоки. Мо Сихэ взмыл в небо. С высоты картина была ужасающей. Черная лента Линхуа тянулась через некогда плодородные долины, теперь покрытые серой плесенью и чахлой растительностью. Деревни стояли полупустые. Он летел низко. Его чувства, обостренные яростью и болью, просматривали землю, ища зерно зла. Его аура, как щит, отталкивала летучих тварей, порожденных скверной. Он заметил участок леса у подножия Горы Клык Дракона, где деревья были скручены в жуткие формы, пульсирующие темной энергией ци. Он направился стремительно вниз.

Пещера, из которой когда-то бил кристальный ключ, теперь зияла черной дырой, изрыгающей смрад. Внутри царила кромешная тьма. Мо Сихэ вошел, зажигая перед собой шар из чистой ци. Стены пещеры были покрыты склизкими, пульсирующими наростами, похожими на внутренности. Воздух дрожал от низкого гула, от которого немело сердце и стыла в жилах кровь. Перед ним мелькнула тень. Фигура из сгущенной тьмы и отраженной скверны, но с его лицом и искаженными, грязными доспехами. Теневое Отражение улыбнулось его же улыбкой, но полной злобы и отчаяния.

— Ты пришел уничтожить ту боль, что гложет тебя изнутри? — голос Тени был шепотом тысячи гниющих листьев, но он узнавал в нем свои собственные самые мрачные мысли. — Она отвергла тебя. Ты никому не нужен. Ни ей, ни Небесам. Здесь, в этой грязи, твое истинное место.

Поединок был яростным, зеркальным кошмаром. Каждый удар Меча Сягуан парировался Черным Клинком. Каждую вспышку света Тень поглощала или отражала. Они бились в тесной пещере, сокрушая пульсирующие стены, заливая пол мерзкой жижей. Тень знала его стиль, его слабости, его боль. Она била по душевным ранам, отвлекая, ослабляя концентрацию. Мо Сихэ кричал от ярости и признания правды в словах противника. Он был разбит. Он чувствовал себя ненужным. Это порождение скверны, питалось его отчаянием!

Собрав всю волю, всю ярость, всю невысказанную любовь и боль, он сконцентрировал силу Утренней Звезды не в мече, а в себе. Он вспыхнул. Свет сжег Тень дотла с оглушительным воплем. Наросты на стенах ссохлись, почернели и осыпались. В глубине пещеры, под грудой обугленных камней, забил слабый, но чистый родник. Источник начал очищаться. Скверна была отсечена от корня.

Работа заняла недели. Недели битв с порождениями скверны, помощи обессилевшим местным духам, тяжелейших ритуалов очищения земли и воды. Физически он был измотан. Душевно опустошен еще больше. Очищение Источника не принесло облегчения. Оно лишь подчеркнуло пустоту внутри. Единственной мыслью, гнавшей его вперед, было:

«Закончить. Вернуться. Встретиться.»

Когда река Линхуа запела чистыми струями, а над долиной снова зазеленела трава, Мо Сихэ, не дожидаясь формального отчета или одобрения, взмыл в Небеса. Его восхождение было стремительным, яростным, как полет раненой птицы к гнезду. Он миновал Врата Восхождения, не обращая внимания на почтительные поклоны стражей. Он не пошел к Владыке. Он не пошел в свои покои. Он летел, как одержимый, к галерее с ледяными стенами, к вратам из матового лунного камня.

«Бинь Тянь. Сейчас. Сейчас она должна понять. Я вернулся. Я сделал это. Я преодолел. Мы должны поговорить.»

Он приземлился перед вратами. Его доспехи, выгоревшие в битвах, еще пахли дымом и землей, контрастируя с безупречной чистотой места. Он поднял руку... и замер. Нужно ли постучать или просто стоять? Его сердце колотилось, смешивая надежду с леденящим страхом перед повторением той ледяной сцены у озера.

Врата оставались закрытыми, неподвижными и безмолвными. Из них не было ни звука. Только холодная, совершенная, отстраненная красота лунного камня.

— Бинь Тянь! — его голос, хриплый от земных бурь, громко прозвучал в тишине галереи. — Это я! Мо Сихэ! Я вернулся! Откройте! Пожалуйста! Мы должны поговорить!

Никакого ответа не последовало. Ни шепота, ни шагов, ни щелчка открывающегося замка. Только эхо его собственного голоса, глухо отразившееся от ледяных стен и бесследно исчезнувшее. Он стучал кулаком в холодный камень. Сначала сдержанно, потом отчаяннее, яростнее.

— Бинь Тянь! Ответьте мне! Что случилось?! Почему?! Я... я не понимаю!

Камень оставался немым и твердым. Ни единой царапины, ни малейшей вибрации не было. Врата были не просто закрыты. Они были запечатаны. Отчаяние, копившееся неделями, смешанное с усталостью, болью и яростью, накрыло его с головой. Принц прислонился лбом к ледяному камню, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Глухой стон вырвался из его груди.

«Почему?!»

Мо Сихэ простоял так долго, пока холод камня не начал проникать через доспехи, леденить кости. Надежда угасала, сменяясь горечью и бессильной яростью. Принц оттолкнулся от врат, его лицо было искажено гримасой боли и гнева. Он оглянулся на эти проклятые, прекрасные врата в последний раз. И увидел... ничего. Только камень и ледяную пустоту за ним, которую он когда-то принял за свободу.

Мо Сихэ медленно отступил от дверей. Шум в ушах заглушал тишину галереи, а в висках стучала одна-единственная мысль, тупая и тяжелая:

«Она не откроет. Она никогда не откроет».

Именно тогда мимо него, словно холодные струи воды в подземной реке, начали проплывать фигуры. Сначала одна, потом другая, целый бесшумный поток небожителей в ослепительно белых и серебристых одеяниях. Они шли на совет, на празднество, по своим вечным, неспешным делам. Их взгляды скользили по его закопченным доспехам, по искаженному лицу, по всей этой неприличной, земной, шумной картине отчаяния у врат Госпожи Бинь.

И шепоток поплыл за ним, звонкий, как падение иглы в бездонном колодце Небес.

— Смотри-ка, Второй Принц вернулся... И сразу к её покоям. Какая настойчивость. Или наглость?

— После всего, что было? Прямо с поля брани, воняет прахом смертных... И думает, что двери для него отворят. Бесстыдство.

— Говорят, она ещё тогда у озера дала ему понять всё, что о нём думает. А он всё лезет и лезет. Навязчивый, как муха.

— Стыд для императорского дома. Ведёт себя как раненый зверь, а не как Принц. Посмотрите на него.

— Бедная Госпожа Бинь Тянь. Ей, наверное, так неловко и страшно за него. Принуждают её, наверное, терпеть эти ухаживания из уважения к статусу брата...

— А месяцем ранее мы им ещё помогали! Знал бы я, что скрывается за этой улыбкой. Как бы теперь не накликать гнев Владыки после такого.

Он не слышал. Их слова разбивались о броню его собственной боли, не долетая до сознания. Он видел лишь размытые силуэты и холодное безразличие мрамора вокруг. Если бы он услышал... Если бы хоть одно слово долетело до него сквозь гул в ушах, он бы, наверное, горько и яростно рассмеялся. Или сжёг бы всю галерею одним взглядом.

Потому что они не знали. Они и представить не могли, каково на самом деле обстояло дело с Бинь Тянь. Они не видели её истинного лица, скрытого за маской безупречной госпожи. Не знали о той цене, которую она за всё заплатила, и о той страшной цене, которую он заплатил за своё возвращение. Они шептались о «бедной, стесняющейся госпоже» и «назойливом принце», даже не подозревая, кто на этой небесной доске был настоящей пленницей, а кто разменной фигурой, рвущейся к ней сквозь огонь, чтобы вызволить.

Они бы никогда не помогали ему, если бы знали правду. Они бы отвернулись. Они бы возненавидели. Они бы встали на сторону того безупречного, холодного порядка, который он теперь, стоя у этих врат, поклялся в душе разрушить.

Мо Сихэ выпрямился. Последняя тень надежды испарилась с его лица, уступив место чему-то твёрдому, тёмному и безжалостному. Он бросил последний взгляд на немые врата. Затем развернулся и пошёл прочь, не обращая внимания на шепотки, на взгляды, на весь этот прекрасный, лживый и жестокий небесный мир.

Его доспехи звенели тяжёлым, небесному изяществу чуждым звоном. Он шёл в единственное место, куда его ноги понесли сами, почти против воли, Каменный Сад Владыки. Это было место тихое, уединенное, где Мо Ши иногда медитировал или размышлял. Место, где они иногда говорили как братья, а не как Владыка и Принц.

Каменный Сад был воплощением сдержанной мощи. Гигантские, причудливо выветренные камни, привезенные с границ миров, стояли среди карликовых сосен и моховых полян. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь шелестом хвои и журчанием крошечного ручья, бегущего по черным камням. Владыка Мо Ши сидел на плоском камне у воды. Его фигура казалась неотъемлемой частью пейзажа. Он не медитировал. Он смотрел на воду. Его лицо было непроницаемым, но в глазах, казалось, отражалась тяжесть всех миров.

Мо Сихэ остановился на краю поляны. Он не поклонился. Не сказал ни слова. Он просто стоял, весь вид его — запачканные землей доспехи, растрепанные волосы, глаза, горящие лихорадочной болью и немым вопросом — был красноречивее любых слов. Владыка медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по брату, оценивая состояние, задерживаясь на глазах. Ни тени удивления, ни упрека не скользнуло по лицу.

— Задание выполнено? — спросил Мо Ши, его голос был тихим, как шелест песка в ручье.

— Источник очищен. Скверна изгнана. Река течет чистая, — ответил Мо Сихэ. Его голос звучал чужим, сдавленным. — Баланс восстанавливается.

Владыка Мо медленно и значительно кивнул.

— Ты справился, как и ожидалось. Ты выглядишь... измотанным.

Это было все, что он сказал о внешнем виде, о явных следах тяжелой битвы и душевного смятения. Никаких вопросов о деталях. Никаких похвал. Никаких упреков за состояние. Он смотрел в лицо брата, Владыки Небес. И видел ту же непроницаемую стену, что и у Бинь Тянь, но только другую. Не ледяную, а каменную. Непреодолимую. И бесконечно усталую.

Он сглотнул ком в горле. Сжал кулаки. Сил не было ни на обвинения, ни на мольбы. Только на немое признание поражения, на разделение этой тяжести. Он подошел и опустился на камень напротив Владыки, не на почетное место, а просто на землю, у его ног, спиной к другому валуну. Он сгорбился, уронив голову на руки. Доспехи лунного света, обычно излучающие мягкое сияние, теперь казались тусклыми, мертвыми.

Тишина сада сгустилась вокруг них. Не неловкая, а... разделенная. Груз скверны с Земли, груз невысказанной боли, груз власти Владыки — все висело в воздухе. Мо Ши не утешал, не задавал вопросов. Он просто сидел. Его молчание было не жестокостью, а... странной формой милосердия. Он не лгал. Не давал ложных надежд. Он просто был рядом, разделяя тяжесть момента, не требуя объяснений и не давая их.

Мо Сихэ сидел, глядя сквозь пальцы на черную землю сада. Мысль «Я обязательно вернусь сюда» теперь звучала как горькая насмешка. Он вернулся. И нашел ледяную и неприступную стену. Он не знал, сколько просидел так. Но когда он поднял голову, Владыка все так же сидел напротив, смотрящий вдаль. Их взгляды встретились. В глазах Мо Ши не было осуждения. Не было и ответа, что произошло. Было лишь понимание той бездны, в которую смотрел его брат.

Мо Сихэ встал без слов. Поклонился, неглубоко, скорее формально. И пошел прочь из Каменного Сада.

Отражение, расколотое на тысячи острых осколков. (碎成千刃的镜影。)

Мрак, в который погрузился Мо Сихэ после посещения Каменного Сада, был глубже любой бездны. Пустота пожирала его изнутри, оставляя лишь тлеющие угли ярости и ледяное, режущее непонимание. Он бродил по безлюдным галереям Небесных Чертогов, не видя сверкающих камней под ногами, не слыша мелодичного звона источников. Его доспехи, опаленные земной скверной, были единственным реальным ощущением. Это был груз, напоминающий о бессмысленной победе.

Остановившись у огромного окна, открывавшего вид на бушующее море облаков, окрашенных в багрянец вечерней зари, он уставился в бездну.

— Это... разве таков Небесный Путь?

Тишина ответа была громче любых вычурных слов. В ней проступили очертания иной истины, той, что знали, но не произносили мудрецы Поднебесья.

Небесный Путь безличен. Он — великий цикл Инь и Ян, смена дня и ночи, спокойное течение рек и внезапная ярость грозы. В его законах нет места для слез ребенка или горя одного человека. Добро и зло — это мерцающие тени, отбрасываемые мелкими душами на стены их тесного мира, пока великое Дао безмолвно совершает свой оборот.

Что есть добро? Порядок, установленный сильными. Иероглиф «добродетель» часто пишут одной рукой, держащей меч другой. Благо для Небес — это устойчивость мироздания, даже если для её поддержания нужно сжечь дотла целую обитель земных желаний. Жертва единицы во имя целого — не зло, а суровая необходимость, горькое лекарство для Вселенной.

А зло? Это хаос, семя разрушения, которое сеют те, кто ставит своё «я» выше ритма Небес. Но разве ярость несправедливо обиженного — это чистое зло? Или это тоже часть Пути, обратная, тёмная сторона Силы, без которой не было бы движения? Слишком яркое пламя добродетели отбрасывает самые чёрные тени.

Вот он стоит, опалённый «скверной», которая пахнет болью, предательством и правдой. Разве то, что он видел в Саду, не было правдой? Но правда, не покрытая лаком должного, ядовита. Она разъедает душу. Возможно, истинное знание — это не свет, а лезвие, которое разрезает тебя пополам.

И тогда приходит понимание, холодное, как горный источник:

Высшее милосердие Небес выглядит как жестокость в глазах смертных. Оно подрезает слабые ростки, чтобы сильные могли расти. Оно допускает страдание, чтобы закалить дух. Оно посылает испытания, словно мастер закаляет клинок в огне и воде. Боль — это цена за осознание. Разрушение — предвестник нового порядка.

Но в его пустоте тлел вопрос иного рода: а если этот «порядок» лжив? Если Небеса сами погрязли в лицемерном спокойствии, предпочитая удобную тьму неудобному свету?

Тогда тот, кто несёт свет, в глазах Небес становится величайшим злом. А тот, кто защищает тьму, может рядиться в одежды добродетели.

Мрак внутри него сгущался, переставая быть просто болью. Он кристаллизовался в новое знание. Путь — не дорога в сияющих облаках. Это узкая тропа над пропастью, где каждый шаг есть выбор между падением и падением. Выбираешь лишь вид пропасти и сторону, на которую упадёшь.

Он отвернулся от окна. Багрянец зари угасал, уступая место глубокой, беззвёздной синеве. В его глазах, отражавших эту надвигающуюся тьму, больше не было недоумения.

Была лишь решимость.

Он понял, что истинное добро и зло познаются не в трактатах, а в сердце, обожжённом огнём неправедного страдания. И его сердце, опустошённое, теперь было готово принять новый огонь — не очищения, а возмездия. Или, быть может, того единственного света, который он теперь мог признать. Света своей собственной, личной правды.

Вопрос, разрывавший душу на части, снова и снова бился о стену молчания Владыки, молчании Бинь Тянь. Он не мог так жить. Не мог принять эту стену. Ему нужна была правда, даже если она убьет последнюю искру в его груди.

Мысль о прямом вопросе к Мо Ши вызывала лишь холодное презрение. Ответ будет очередной игрой слов, полуправдой или приказом, заморозившим кровь. Нет. Ему нужна была она. Он должен был увидеть ее глаза. Услышать ее голос, даже если это будет лишь ледяное «прощайте». Но как это сделать? Врата запечатаны, вероятно, самим Владыкой. Любой посланник будет перехвачен. Маскировочные печати — слишком ненадежны под всевидящим оком Владыки.

И тогда его взгляд упал на само море облаков. На вихри стихий, бушующие на границах Небес. Это было Запястье Мира. Так называли нестабильную зону на стыке Небесных Сфер и Эфирных Пустот. Там пространство было тонким, текучим, пронизанным слепыми пятнами для даже самого проницательного взора Владыки, потому что сама природа хаоса скрывала это. Это был путь безумный, смертельно опасный. Один неверный шаг. И его разорвут на клочья эфирные бури или сбросят в небытие. Но другого выхода не было. Отчаяние придало ему холодной, отточенной решимости.

Подготовка заняла остаток ночи. Он сбросил тяжелые доспехи, облачился в простые, темные одежды из ткани, сотканной из теней. Взял лишь Меч Сягуан. Начертал на коже предплечья сложнейшие защитные печати, питающиеся его собственной жизненной силой. Ритуал был мучительным, каждый символ выжигал плоть и дух, но он стиснул зубы, сосредоточившись на одном образе — ее лице у Озера Вечных Отражений, в момент, когда мелькнуло что-то теплое, настоящее.

На рассвете, когда первая струйка света коснулась крыш Чертогов, Мо Сихэ шагнул в бездну у Запястья Мира. Мир взорвался хаосом. Его бросало, как щепку, в вихрях раскаленного эфира и ледяных потоков материи. Печати на руке пылали, сдерживая распад. Меч Сягуан вибрировал, прорезая путь сквозь невообразимые пространственные складки. Он плыл, падал, карабкался по граням несуществующей реальности, ориентируясь лишь на слабый, едва уловимый звук — отголосок ее чистой, лунной энергии, запечатанной за вратами. Это было путешествие длиною в вечность, выжигающее последние силы. Он терял кровь, сознание, ощущение себя.

И вот твердь под ногами и давящая тишина. Послышался холодный, знакомый аромат лунных лилий и инея. Он упал на колени, едва не теряя сознание, на гладкий, сияющий пол. Он был внутри в галерее перед личными покоями Бинь Тянь. Запечатанные врата остались снаружи. Он прорвался через тыл ее владений, через сад, который был зеркальным отражением пространства за стенами. Его одежда дымилась. Кожа была покрыта кровавыми ссадинами и кристалликами луны. Руны на руке потускнели, почти погасли. Но он был здесь.

Тишина была гнетущей. Он поднялся, опираясь на меч. Шагнул к резной арке, ведущей во внутренние покои. Сердце колотилось так, что, казалось, разорвет грудину.

— Бинь Тянь? — его голос был хриплым шепотом, разорванным болью и усилием. — Я... я здесь. Прости... что так...

Он замер на пороге. Сцена, открывшаяся ему, вонзилась в сердце острее любого клинка.

Бинь Тянь стояла у большого окна, выходящего в тот самый Лунный Сад к Озеру Вечных Отражений. Но она не смотрела на зарю. Она стояла спиной, плечи были неестественно напряжены, голова опущена. И он услышал тихий, сдавленный, невыразимо мучительный звук. Плач. Это было тихое, отчаянное всхлипывание, будто душа разрывается изнутри, но не имеет права кричать. Ее тонкие пальцы вцепились в подоконник так, что казалось, мрамор треснет.

— Бинь Тянь... — Мо Сихэ шагнул вперед, забыв о собственной боли, о риске. — Что... что случилось? Прошу, скажи мне!

Она вздрогнула и резко обернулась. Он увидел ее лицо. Навсегда запечатлел в памяти. Безупречные черты были искажены страданием. Глаза, всегда такие глубокие и непроницаемые, были красными, опухшими от слез. По щекам струились влажные дорожки, блестящие в утреннем свете. В них не было ни капли ледяного величия Богини. Была лишь голая, беззащитная, сокрушительная боль женщины, доведенной до предела. Увидев его, она вскрикнула от невыносимого стыда и отчаяния. Она попыталась отвернуться. Закрыть лицо руками, но он был уже рядом.

— Не смотри! Уйди! — ее голос сорвался на визгливый шепот. — Уйди, прошу тебя! Он... он запретил! Запретил тебя видеть! Говорить с тобой! Если узнает, что ты здесь... что я...

Мо Сихэ схватил ее за плечи, нежно, но твердо, заставив встретиться взглядом. Его собственные глаза горели.

— Кто запретил?! Мо Ши?! — в его голосе зазвенела сталь. — Почему?! Что он сделал, Бинь Тянь?! Говори! Я не уйду! Я должен знать! Я прорвался через Запястье Мира ради этого! Скажи мне правду!

Его слова, его прикосновение, сама его явленность здесь, в запретном месте, сломали последнюю преграду. Она задрожала и вдруг обмякла, упав вперед, уткнувшись лицом в его запачканную кровью грудь. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания.

— Он... он пришел... — слова вырывались сквозь рваные, прерывистые спазмы. — Когда ты был внизу... на задании... первые недели... Он приходил... Сначала говорил... о долге... о порядке... Потом... приказал слугам уйти... Запечатал покои... — Она вжалась в него, будто пытаясь спрятаться. — Я... я не смогла... Его сила... Воля Владыки... Она... она подавляет... как гора... Я пыталась... клянусь, пыталась сопротивляться! Но он... он...

Она не могла сказать это слово. Но по тому, как содрогнулось ее тело, по животному ужасу в ее глазах, когда она откинула голову, глядя на него с немым воплем, Мо Сихэ понял. Каждый ужасающий, мерзостный кусочек правды. Мир перевернулся. Кровь ударила в виски с такой силой, что он ослеп на мгновение. В ушах зазвенело. Гнев поднялся из самых глубин его даньтяней.

— Он... осквернил твою лунную суть? — его собственный голос прозвучал чужим, низким, как скрежет камней под ледником.

Она кивнула, снова спрятав лицо, ее пальцы впились в его спину, как когти.

—... Пока ты был там... Он приходил... Он... называл это «правом очищения»... говорил, что мой свет... слишком привлекал тень... и его долг — вернуть этот свет... в лоно Небес... под его... контроль.— Она захлебнулась слезами. — Я... я грязь... Я не могу... не могу смотреть на тебя... Уйди... пожалуйста... Он убьет тебя... если узнает...

Мо Сихэ стоял, окаменев. Он обнимал ее, чувствуя, как ее худенькое тело бьется в конвульсиях горя и стыда, но сам он был пуст. Вся его ярость, весь гнев схлопнулись в одну, крошечную, ледяную точку в центре души. Точку абсолютной ненависти. Мо Ши. Его брат. Владыка Небес. Тот, кто говорил о долге, порядке, чистоте.

— Потом... — всхлипнула Бинь Тянь, оторвавшись, ее глаза были полны нового, смертельного ужаса. — Потом... когда ты задержался... очищая Источник... Он... он объявил... О помолвке. Нашей. Его и моей. Через две луны... свадьба.

Мо Сихэ отшатнулся, будто получив пощечину.

— Хэ... Так вот оно что. Сначала отнять... затем — закрепить за собой узами «законного брака».

— Я не могла отказать! — закричала она, голос сорвался. — Он Владыка! Его слово — закон! Он сказал... что это... искупление... за... за мое «соблазнение» его брата... за отвлечение тебя от долга... Что это единственный способ сохранить лицо... и для меня... и для Небес... Он сказал... что если я откажусь... или скажу тебе... он... он уничтожит твою звезду... изгонит тебя в самые темные бездны... или... — Она не договорила, но страх в ее глазах был красноречивее слов. — А потом... ты вернулся... вчера... И сегодня утром... он объявил всему двору... что свадьба... завтра. На закате. Досрочно. — Она снова зарыдала. — Завтра... Мо Сихэ... Завтра я стану его... навеки. И ты... ты должен уйти... Сейчас же! Пока не поздно! Он знает, что ты в Чертогах... он не даст...!

Слова обрушивались на него лавиной. Помолвка, о которой он не знал. Свадьба... ЗАВТРА. И причина — чудовищное насилие, прикрытое ложью о «соблазнении» и «искуплении». Его брат не просто отнял у него любовь. Он сломал, осквернил ее. И теперь собирался довершить свое владение, навсегда запечатав ее в свой дворец под видом законной жены.

— Завтра... — прошептал Мо Сихэ. Ледяная точка ненависти в его душе начала пульсировать, разрастаться, заполняя все пустоты холодным, смертоносным светом. — Он думает... что завтра все будет кончено?

Внезапно раздался легкий, испуганный шорох у входа во внутренние покои. Маленькая дрожащая служанка с лицом, искаженным страхом, опустилась в глубокий, дрожащий поклон.

— Госпожа... Ваше Высочество... — девушка едва могла говорить. — Владыка... Владыка Мо Ши... он... он требует вашего немедленного присутствия... в Зале Небесного Благословения... для... для окончательной примерки брачных ритуальных одеяний... — Она бросила испуганный взгляд на изможденного, запачканного Мо Сихэ. — И... и стражники Владыки... они... они ищут Принца Утренней Звезды... Владыка приказал... доставить вас к нему... немедленно по обнаружении... — Голос служанки прервался. Она явно видела следы его опасного пути.

Бинь Тянь вскрикнула, отпрянув от Мо Сихэ. Ее лицо стало мертвенно-бледным.

— Иди! — зашептала она отчаянно. — Ради всего святого, иди! Он убьет тебя здесь и сейчас!

Но Мо Сихэ не двигался. Он выпрямился во весь рост. Казалось, раны на нем затянулись, а грязь осыпалась. Он был сосредоточен, холоден и опасен. Его глаза, обычно теплые и глубокие, теперь сияли мертвенным светом. Он посмотрел на Бинь Тянь. В его взгляде не было отчаяния. Была лишь абсолютная, непоколебимая решимость.

— Примерка? — его голос прозвучал странно спокойно, почти мягко, но от этого еще страшнее. — Хорошо. Иди. Примеряй.

Бинь Тянь смотрела на него, не понимая.

— Но... ты...?

— Не бойся за меня, — он сделал шаг назад. Его взгляд скользнул к окну, к бушующему зареву над облаками. — Иди. Выполни приказ Владыки. — Он подчеркнул последнее слово с ледяной язвительностью.

— Но стражники... они уже близко! Я слышу их!

— Пусть ищут, — Мо Сихэ повернулся к окну. Его профиль на фоне багрового неба был изломлен. В нем не было и тени прежней потерянности. — Скажи Владыке... — он бросил последний взгляд на Бинь Тянь, полный обещания и невыразимой боли, — ...что Принц Утренней Звезды... вернется ровно к закату. Завтра. У него... есть свой долг. И он его исполнит.

Он не стал ждать ответа. Шагнул в пустоту за окном. Не вниз, а вовне, в бурлящий хаос, откуда только что пришел. Ткань теней межзвездной пустоты сомкнулась вокруг него, поглотив его фигуру, как только за дверями галереи послышались тяжелые шаги и звон доспехов стражников Владыки.

Бинь Тянь стояла у окна, глядя в пустоту, куда он исчез. Слезы еще текли по ее щекам, но теперь к тоске добавился ещё и ужас. Не за себя, а за него. За то, что он задумал.

Служанка робко коснулась ее руки.

— Госпожа... мы... мы должны идти... Владыка ждет...

Бинь Тянь медленно обернулась. Она вытерла лицо краем рукава, движение было неосознанным. Маска холодной, покорной Невесты Владыки скользнула на ее лицо, но глаза... глаза оставались огромными, темными, полными немого вопля.

— Идем, — ее голос был безжизненным. Она позволила служанке накинуть на плечи легкий плащ, символ ее нового статуса. Последний раз взглянула в пустое окно. Завтра. Закат. Слова висели в воздухе, как клинок над шеей.

Белизна Пламени, Чернота Лжи. (白焰鉴黑心。)

Зал Вечной Гармонии сиял ослепительно. Казалось, все светила небесной сферы были собраны здесь. Стены из перламутра и лунного камня отражали мерцание тысяч нефритовых светильников. Пол, выложенный плитами чистейшего горного хрусталя, был усыпан лепестками золотых лотосов и серебристого жасмина, источающего дурманящий аромат. Воздух дрожал от торжественных аккордов небесных циней и флейт.

Собравшиеся боги и бессмертные представляли собой зрелище немыслимого величия. Старейшины Небесной Канцелярии в тяжелых парчовых одеяниях, усыпанных иероглифами судьбы. Повелители Стихий в доспехах из живого пламени, текучей воды, закаленного ветра и драгоценных камней земли. Девы Цветущих Садов в шелках, сотканных из радуг. Духи Грозных Вершин в шкурах божественных зверей. Лица — маски вечной юности или мудрой старости, все сияли благоговейным ожиданием, подобающим бракосочетанию Владыки Небес.

— Видел ли кто-нибудь из древних столь сияние? — прошептал старый дух Громовой Горы, не сводя глаз с центра зала.

— Это закономерно, — кивнула Дева Изумрудных Виноградников, и ее серьги из капель застывшего дождя зазвенели. — Когда союз благословлен самим Небом, гармония становится видимой. Смотри, как мерцают стены!

Повелитель Южных Морей, от которого пахло солью и далекими бурями, удовлетворенно хмыкнул:

— Мой дар принят. Волна, застывшая из хрусталя и пены у трона, будет вечно напоминать о глубине чувств. Ни один смертный жених не получал подобного.

— А мои фениксы? — с легкой гордостью в голосе вступила Хранительница Солнечных Гнезд. — Они поют не по приказу, а от избытка радости. Их песня сложилась сама собой, лишь когда Владыка Мо Ши взял руку своей избранницы. Это высшая форма благословения.

Мудрец из Канцелярии, внимательно наблюдавший за церемонией, сделал пометку в свитке из сияющего тумана.

— Клятвы записаны. Каждое слово теперь — часть небесной канвы. Этот брак — не просто союз.

Владычица Мерцающих Созвездий, чье платье было ночным небом, улыбнулась, и по ткани пробежали вспышки новых звезд.

— Смотрите, — тихо сказала она. — Небо откликается. Рождаются новые светила в честь этого часа. Их будут называть «Сердце Владыки» и «Взгляд Супруги». Я уже вижу их место на небосводе.

— Все это величественно, — произнес древний дух, чье тело напоминало корни древнего кедра. — Но я слышу в музыке не только ликование. Слышите?

Все небожители в благоговейном молчании склонили головы, внимая музыке и величию.

На возвышении, под сводом Мироздания стояли жених и невеста.

Мо Ши, Владыка Небес, был воплощением незыблемой власти. Его традиционные синие одежды, усыпанные холодными звездами, сменились на облачение красного цвета, затканные золотыми нитями. На голове — диадема чистейшего адаманта. Лицо его было спокойно, как поверхность глубочайшего озера. Ни тени волнения, ни намека на что-либо, кроме исполнения высшего долга и укрепления Небесного Порядка. Его взгляд был устремлен в вечность, поверх голов собравшихся.

Бинь Тянь, Новая Богиня, Невеста Владыки, была статуей из льда и лунного света. Ее свадебный наряд, шедевр небесных ткачих, струился вокруг нее, как застывший туман. Ткань, сотканная из лунных лучей, переливалась всеми оттенками алого и красного. Голову венчал убор из кристаллов инея, мерцающих холодным огнем. Но под этим ослепительным великолепием было Лицо. Безупречная маска, лишенная эмоций.

Глаза, некогда глубокие, как ночное небо, теперь были пусты, словно выжженные пустоши. Она смотрела прямо перед собой, не видя ни Владыку, ни зал, ни будущего. Каждое ее движение во время церемонии было точным и выверенным, как тому подобает этикет. Она произносила положенные клятвы вечности и верности голосом, лишенным интонаций, мелодичный звон которого теперь звучал как погребальный колокольчик. Она была не невестой, а жертвой, задрапированной в шелка и драгоценности.

Мо Сихэ не было видно. Его отсутствие висело тяжелой, неозвученной тенью над празднеством. Шепотки о его внезапном возвращении накануне и столь же внезапном исчезновении ползли по залу, но были заглушены торжественной музыкой и важностью момента. Владыка не упомянул о брате. Казалось, он стер его из картины этого дня.

— Не вижу Мо Сихэ, — пробормотал Повелитель Южных Морей, нахмурив смуглый лоб. — Брат Владыки не почтил своим присутствием его бракосочетание. Это позор.

— Или благословение, — тихо отозвалась Дева Изумрудных Виноградников, прикрыв веером лицо. — После той наглости, что он позволил себе, навязываясь невесте... Его отсутствие — дар для всеобщей гармонии. Боюсь, его взгляды омрачили бы сияние этого дня.

— Слышал, он вчера вернулся, — вполголоса вступил старый дух Громовой Горы. — И снова пытался добиться аудиенции у Бинь Тянь. На пороге ее чертогов его остановила стража. Лицо Владыки, говорят, было подобно грозовой туче, когда ему донесли.

— Ему бы следовало знать свое место, — качнул ветвистой головой дух, похожий на древний кедр. — Его дерзость переходит все границы. Хорошо, что его здесь нет. Иначе его взоры, полные недостойной страсти, снова бы оскверняли ту, что теперь под защитой Владыки.

— Позор для их рода, — кивнула Хранительница Солнечных Гнезд, слегка морща нос, будто чувствуя дурной запах. — Но сегодня он бессилен. И слава Небесам за это. Пусть его бесславное отсутствие говорит само за себя.

Церемония была долгой и невероятно сложной. Обмен символами власти. Клятвы на крови первозданных драконов, капнувшей на свиток Небесного Закона. Спиральные танцы стихий, закручивающиеся вокруг возвышения. Благословения старейших богов, голоса которых звучали как скрип деревьев.

Бинь Тянь выдержала все. Она кланялась, принимала благословения, позволяла возлагать на себя символы новой власти — ожерелье из слез океана, браслеты сплетенные из корней Мирового Древа. Ее рука в руке Мо Ши была холодной и безжизненной, как мрамор.

И вот настал кульминационный момент. Верховный Жрец Древних Ритуалов, существо, казавшееся высеченным из горного хрусталя, воздел руки. Музыка стихла. Гул толпы замер. Тишина стала осязаемой, напряженной, как тетива лука.

— Силой Неба и Земли, Водой и Огнем, Дыханием Вечности и Молчанием Бездн! — голос жреца прокатился громом, хотя звучал негромко, проникая в самую душу. — Объявляю вас, Мо Ши, Владыка Небес, Повелитель Порядка, и тебя, Бинь Тянь, Владычица Лунного Света, Хранительница Вечного Холода, — МУЖЕМ И ЖЕНОЙ! Да будут ваши судьбы сплетены, как нити Великого Полотна! Да укрепится через ваш союз Небесный Порядок!

Последние слова повисли в воздухе. Жрец сложил руки в древний знак единения. Мо Ши слегка, почти незаметно, наклонил голову в знак принятия. Бинь Тянь... сделала мелкое движение подбородком. Казалось, все закончено. Напряжение начало спадать. По залу прокатился вздох — облегчения, восхищения, покорности. Рты уже начали раскрываться для первых поздравлений, спины сгибаться для поклонов...

В этот миг тишину разрезал хриплый, срывающийся от нечеловеческого накала голос:

— ЛОЖЬ!

Звук донесся не со входа, не из толпы. Он упал сверху, с самого свода. Все головы взметнулись вверх. Там, среди изображений стояла фигура Мо Сихэ.

Он не был похож на Принца Утренней Звезды. Он был похож на гнев самого неба, материализовавшийся в человеческой форме. Его одежда — простые темные ткани — были порваны и опалены, обнажая кожу, покрытую свежими шрамами и мерцающими, еще не остывшими талисманами. Лицо — исхудавшее, загорелое в неземных огнях, искажено не яростью, а ледяной, всесокрушающей ненавистью и невероятной болью. В руках он сжимал Меч Сягуан, но клинок не горел привычным утренним светом. Он пылал белым пламенем — ослепительным, холодным, готовым испепелить все вокруг. Его глаза, сиявшие тем же нестерпимым белым светом, были прикованы не к Владыке, а к Бинь Тянь.

— Ложь! — повторил он.

Его голос сотряс Зал Вечной Гармонии. Мозаики затрещали. Светильники погасли. Лепестки цветов взметнулись в воздух вихрем.

— Этот союз — не укрепление Порядка! Он — осквернение! Позор! Он скреплен не клятвами, а НАСИЛИЕМ И СТРАХОМ!

Владыка Мо Ши повернул голову. Впервые за всю церемонию на его бесстрастном лице появилось выражение. Это был не гнева, не страха. Это было холодное, бездонное удивление, словно он увидел муравья, поднявшего скалу. Его рука, все еще державшая руку Бинь Тянь, сжалась сильнее. Бинь Тянь коротко, сдавленно вскрикнула от боли и ужаса. Она попыталась вырваться, но была прикована к месту, как к позорному столбу. Ее ледяная маска треснула, обнажив ужас.

— Мо Сихэ! — голос Владыки грянул, как удар гонга, наполненный властью, призванной подавить любое сопротивление. — Ты оскверняешь Священный Обряд! Ты безумен от скверны Земли! Стражи! Взять его! Немедленно!

Но стражи, стоявшие у колонн, замешкались. Шок от явления, от слов, от силы, исходящей от Принца, был слишком велик.

— Безумен? — Мо Сихэ засмеялся. — О, я видел скверну, старший брат! Я выжигал ее из самого сердца мира! Но самую гнусную, самую отвратительную скверну я нашел здесь на Небесах в твоих покоях, Владыка! — Он сделал шаг вперед по воздуху, как по невидимой лестнице, спускаясь к возвышению. Белое пламя на мече и в глазах полыхало ярче. — Пока я проливал кровь, очищая Источник Чистой Воды, пока я верил в твою мудрость и Небесный Порядок, ТЫ, МОЙ СТАРШИЙ БРАТ, ВЛАДЫКА НЕБЕС, ОСКВЕРНИЛ ТУ, КОТОРУЮ Я ЛЮБИЛ!

Наступила тишина. Тысячи глаз, полных непонимания, шока, неверия, уставились сначала на Мо Сихэ, потом на Мо Ши, потом на Бинь Тянь.

— Он приходил к ней! Запечатывал ее покои! Ломал ее волю силой Владыки! Осквернял! Снова и снова! Пока я не был здесь, чтобы защитить ее! А потом... потом, чтобы скрыть свой мерзкий поступок, чтобы навеки запечатать ее уста и сделать ее своей вещью, он объявил о помолвке! О СВАДЬБЕ! ЭТО НЕ СОЮЗ! ЭТО ПЛЕН! ЭТО ГРЯЗНАЯ СДЕЛКА, СКРЕПЛЕННАЯ КРОВЬЮ И СЛЕЗАМИ НЕВИНОВНОЙ!

Бинь Тянь громко и надрывно зарыдала всем телом. Она больше не могла стоять. Она рухнула на колени. Еë роскошные свадебные одежды раскинулись вокруг нее, как лепестки умирающего цветка. Этот крах, эти слезы, этот безмолвный крик отчаяния были красноречивее любых слов для многих присутствующих.

Мо Сихэ обвел взглядом оцепеневший зал, его голос, полный горького презрения:

— Вы все говорите о Порядке! О Гармонии! Но какой порядок зиждется на беззаконии?! Какая гармония рождается из насилия?! Вы поклоняетесь белому одеянию, не замечая, что оно сшито из самой чёрной лжи! И пока вы слепы, ваш «Порядок» — всего лишь красивая клетка для зла!

Тысячи взглядов, полных шока и непонимания, метались от исступленного лица Мо Сихэ к непроницаемой маске Владыки Мо Ши, к скорбной фигуре Бинь Тянь.

Но потом тишина взорвалась хаосом криков:

— ЛОЖЬ! КЛЕВЕТА! — загремел гневный голос Старого Бога Войны, верного пса Владыки, выхватывающего свой меч. — Он оскверняет Владыку! Убить мятежника!

— Посмотрите на нее! — вскричала молодая Богиня Весенних Ручьев, ее лицо было залито слезами сострадания, указывая на рыдающую Бинь Тянь. — Разве это лицо лжи?! Разве это слезы счастья?! Он говорит правду!

— Невозможно! — ахнул мудрый Чиновник Небесной Канцелярии, роняя свиток. — Владыка... такой поступок... немыслим! Это подрывает сами основы Порядка!

— А если это правда?! — прошипел Повелитель Подземных Огней, его глаза пылали алым. — Тогда какой он Владыка?!

— Следите за словами!

— Схватить его! — кричали сторонники Мо Ши, мечи и сабли уже сверкали в руках стражей. — Защитить Владыку!

— Защитить Принца! Защитить Бинь Тянь! — кричали другие, преимущественно молодые боги и духи, потрясенные откровением и видом страдающей богини. Они сбивались в кучки, выставляя барьеры из силы воли или стихий.

Зал Вечной Гармонии превратился в поле битвы. Боги разделились на глазах:

Старейшины Канцелярии, Боги Войны и Строгого Порядка, многие духи Грозных Вершин. Они отказывались верить в немыслимое. Для них обвинение было чудовищной клеветой, попыткой мятежа, осквернением святыни. Они кричали: «Владыка — воплощение Порядка! Его слово — закон! Уничтожить клеветника!» Они рвались вперед, к возвышению, чтобы схватить Мо Сихэ. Их ауры пылали гневом и праведным негодованием.

Молодые божества, многие девы, духи рек и лесов, некоторые Повелители Стихий, а особенно Огня и Воды, были на стороне Мо Сихэ. Их потряс вид Бинь Тянь, ее крах был слишком искренним. Слова Мо Сихэ, его собственная израненная ярость и отчаяние, находили отклик. Они требовали расследования, справедливости. «Правда превыше слепой веры! Защитить невинную!» Они вставали на пути старых богов, создавая живой барьер между Мо Сихэ и его врагами.

— Мо Сихэ! Ты подлый лжец! Мы помогали тебе, не ведая, что твоё сердце отдано той, что по праву была будущей супругой Владыки! Твои пути оскверняют небесный порядок! — Выкрикнул Бай Хэшэнь.

Некоторая часть божеств и небожителей метались, не зная, кому верить. Шок парализовал их. Одни плакали, другие просто стояли в оцепенении, глядя на рушащийся на их глазах Небесный Порядок. Их охватывал ужас перед грядущей войной, перед потерей стабильности.

— Что теперь будет? Кому верить? Конец Небес?

Владыка Мо Ши стоял на возвышении, как скала посреди бушующего моря. Его лицо вновь стало непроницаемым, но в глазах, таких же темных, как бездна за окном Бинь Тянь, бушевал холодный, расчетливый план. Он видел раскол. Видел панику. Видел, как его безупречный образ Владыки трещит по швам. Он не оправдывался. Он не отрицал.

— Мятежник Мо Сихэ! — его голос, усиленный до небесных громов, перекрыл весь шум. Зал содрогнулся. — Ты не только осквернил Священный Обряд, ты отравил сердца собравшихся гнусной клеветой! Твои слова — порождение скверны, что въелась в тебя на Земле! Ты — угроза самому существованию Небесного Порядка! — Он поднял руку, и в ней вспыхнул меч Тяньдао превратившись в оружие чистой силы. — Силы Порядка! Во имя Небесного Закона! УНИЧТОЖИТЕ ЭТОГО ВЫРОДКА! А всех, кто встанет на его путь — считать соучастниками мятежа!

Стражи Владыки, его сторонники, с криком бросились вперед. Их боевые кличи смешались с криками возмущения и страха тех, кто встал на защиту Мо Сихэ и Бинь Тянь. Первые вспышки ци — ослепительные молнии, сжимающие пальцы из камня, ледяные шипы, снопы пламени — взметнулись в зале. Загремели первые удары о щиты и барьеры.

Мо Сихэ не ждал. Он видел ярость брата. Видел бросающихся на него стражей. Видел Бинь Тянь, все еще рыдающую у ног Владыки. Белое пламя на его мече вспыхнуло с новой силой.

— Ты назвал меня выродком, Старший брат?! Но кто посеял здесь Хаос?! Кто осквернил Небеса?!

Мо Сихэ направил острие Сягуана, пылающего белым пламенем, прямо на Владыку Мо Ши. И ринулся вперед, как падающая звезда, несущая гибель. Его цель была одна — пронзить сердце лжи и осквернения. Пусть и ценой собственной жизни или ценой всего.

Белый луч смерти и ярости устремился к возвышению. Владыка Мо Ши, лицо которого исказила наконец холодная ярость, встретил атаку, подняв Тяньдао. Два невероятных потока силы — яростная, разрушительная энергия Хаоса и Возмездия против холодной, всепоглощающей мощи Небесного Порядка — столкнулись прямо над склоненной фигурой Бинь Тянь.

Зал Вечной Гармонии не выдержал.

Истекающее золотой кровью небо. (天泣金血。)

Столкновение мечей Мо Сихэ и Мо Ши породило взрыв, который потряс самые основы Небес. Белое пламя Возмездия и холодный свет Порядка сшиблись в ослепительной вспышке. Волна энергии прокатилась по Залу Вечной Гармонии, разрушив нефритовые светильники и перламутровые стены. Пол, выложенный горным хрусталем, треснул, как тонкий лед. Лепестки золотых лотосов взметнулись в вихре, превратившись в пепел.

Бинь Тянь, все еще стоявшая на коленях между ними, вскрикнула, когда ударная волна отбросила ее прочь. Ее свадебный наряд вспыхнул, как паутина из лунного света, и она рухнула на треснувший пол. Кровь выступила на ее губах. Но ни Мо Ши, ни Мо Сихэ уже не смотрели на нее. Их взгляды были прикованы друг к другу, а между ними клубился марево ци.

— Ты думал, что я позволю тебе править, запятнав Небеса кровью невинных? — прошипел Мо Сихэ, его голос был словно скрежет стали.

— Ты — всего лишь мятежник, ослепленный земной скверной, — ответил Владыка. — Тебе не место на небесах!

Зал Вечной Гармонии больше не был местом торжества. Он стал полем боя.

Когда нефритовые колонны, веками хранившие тишину, крошатся под ударами, разве несёт в себе благо та сила, что их оберегала? А та, что их рушит — однозначно ли несёт зло?

Порядок, скреплённый немотой, и хаос, рождающий крик, — оба они пьют из одной чаши. Один желает сохранить совершенство картины, даже если краски на ней давно выцвели и потрескались. Другой — разорвать холст, чтобы увидеть, какая ткань скрывается под ним.

Истина же всегда где-то посередине, в пыли, что клубится между сталкивающимися клинками. И пока боги спорят, чья правота белее снега, эта пыль, серая и безликая, — единственное, что остаётся от размолотых в прах сердец.

Ответ знает только треснувшее небо. И оно молчит, истекая золотой кровью

Сторонники Мо Ши — старые боги, верные догмам Небесного Порядка — сплотились вокруг Владыки. Бог Войны поднял свой двуручный меч и обрушил его на группу молодых духов, вставших на защиту Мо Сихэ. Удар расколол воздух. Три божества рассыпались в прах. Их сущности были поглощены силой древнего оружия.

Но сторонники Мо Сихэ не отступали. Повелитель Подземных Огней, чье тело было сплетено из огня и теней, вытянул руки. Из-под хрустального пола вырвались змеи пламени. Они обвили стражей Владыки, превращая их доспехи в раскаленные ловушки. Вопли наполнили зал, смешиваясь с грохотом рушащихся колонн.

Богиня Весенних Ручьев, чьи слезы могли исцелять раны, теперь метала ледяные кинжалы, каждый из которых пронзал врагов с убийственной точностью.

— Они называют нас мятежниками, но кто истинный предатель?! — кричала она, отступая под натиском Небесных Стражей.

— Суд Небес: Разлом Вечности! — провозгласил Мо Ши.

Его клинок вспыхнул сиянием тысячи запрещающих печатей. Они рвались наружу, чтобы сковывать, дробить, стирать все, что осмелилось противиться Владыке.

Мо Сихэ не отступил. Его меч, пропитанный яростью угнетенных, ответил:

— Возмездие Проклятых: Клинок Разрушенных Клятв!

Белое пламя пожирало печати, превращая их в пепел. Величественные залы, некогда сиявшие нетленным блеском, теперь трещали по швам, как глиняные сосуды, брошенные в пламя. Взрыв, порожденный столкновением двух клинков, разорвал саму ткань Небес. Волны ци покатились сквозь бескрайние чертоги, разрушая все в пределах досягаемости.

Первым пал Зал Вечной Гармонии. Его нефритовые колонны, испещренные золотыми узорами, начали крошиться. Перламутровые стены, отражавшие свет десяти тысяч звезд, лопались. Пол, выложенный горным хрусталем, вздыбился. Огромные плиты взлетали вверх, разрываемые силой, бьющей из глубин.

Лотосы, выкованные из чистого золота, плавились. Их лепестки стекали на землю жидким металлом, испепеляя все, чего касались. Божественные фрески, запечатлевшие историю Небес, вспыхивали и рассыпались в прах, словно их поглотило пламя забвения.

За пределами зала рухнул Нефритовый Мост, соединявший чертоги Владыки с Садами Бессмертия. Его арки, выточенные из цельных глыб священного камня, треснули. Обломки рухнули в бездну, увлекая за собой стражей, еще пытавшихся удержать позиции. Вода из Небесных Рек, некогда кристально чистая, теперь бурлила, вскипая от энергии битвы. Её брызги превращались в лезвия, рассекавшие все живое.

Далее волна разрушения докатилась до Башни Судеб. Это было место, где хранились свитки с предначертаниями всех живых существ. Ее крыша, упиравшаяся в самое сердце Небес, дрогнула. Затем накренилась, как дерево под ударом топора. Свитки вспыхивали один за другим. Их пепел кружился в вихре, смешиваясь с искрами от столкновения мечей. Боги Судьбы, пытавшиеся спасти хоть часть записей, рассыпались в прах, когда на них обрушилась колонна, вырванная с корнем ударной волной ци.

Следом пали Сады Бессмертия. Деревья, чьи плоды дарили вечную юность, засохли в одно мгновение. Их ветви почернели и обратились в пепел. Рубиновые яблоки лопались. Их сок, густой, как кровь, стекал по трещинам в земле. Пруды, в которых купались небожители, испарились, оставив после себя лишь пустые ямы, покрытые сетью трещин.

Дворец Утренней Зари, чьи стены были сотканы из первых лучей солнца, рухнул, как бамбуковая ширма. Его витражи разлетелись на осколки. Зал Тысячи Зеркал, где боги созерцали прошлое и будущее, взорвался. Осколки, отражавшие теперь лишь хаос, разлетелись по всему Небесному Граду.

Между бьющимися силами образовался разлом. Это была огромная черная трещина, разрывающая небо пополам. Боги, затянутые в эту бездну, исчезали без следа.

Храм Вечного Молчания. Место, где даже время замирало в благоговении, не устоял перед всеобщим крушением. Его алтари, высеченные из лунного камня, раскололись. Тишина, хранимая веками, была разорвана грохотом обрушивающихся сводов. Статуи древних божеств падали. Их лики, некогда бесстрастные, теперь искажались в последнем выражении ужаса.

Даже Река Забвения, чьи воды стирали память любого, кто осмеливался перейти ее, начала высыхать. Ее течение замедлилось. Затем вовсе остановилось. Русло покрылось трещинами. Духи, обреченные вечно брести по ее дну, вырвались на свободу. Их тени сливались с клубящимся дымом разрушенного мира.

Последним пал Трон Владыки. Его ступени, вырезанные из нефрита, раскололись. Сам трон, сиявший холодным светом абсолютной власти, дал трещину. Его спинка, украшенная символами Вечного Порядка, разломилась пополам и пал.

И среди этого всеобщего крушения лишь двое все еще стояли друг против друга. Их клинки — единственное, что не поддалось разрушению.

Но даже боги не вечны.

Разлом между мирами зиял, как открытая рана, поглощая обломки разрушенных чертогов. Воздух дрожал от напряжения, насыщенный энергией ци. Мо Ши и Мо Сихэ стояли в эпицентре хаоса.

Голос Владыки прозвучал ледяным эхом:

— Твои идеалы — лишь пепел на ветру.

— Пепел, который задушит твои Небеса, — Мо Сихэ оскалился. Его белое пламя взметнулось выше, выжигая последние следы запрещающих печатей.

Они сошлись снова.

Клинок Мо Ши, Тяньдао, рассек воздух, оставляя за собой мерцающий шлейф из льда и звезд. Каждое движение Владыки было безупречным, выверенным тысячелетиями абсолютной власти. Мо Сихэ парировал, но сила удара отбросила его назад. Золотая кровь стекала по его руке, капая на треснувший хрусталь пола. Его пламя дрогнуло.

— Ты слаб, — Мо Ши сделал шаг вперед. Его тень поглотила свет. — Потому что ты верил в них. В этих жалких духов, в этих ничтожные души. Они предали тебя еще до начала.

— А ты верил только в себя, — Мо Сихэ вытер кровь с губ. — И поэтому ты один.

Внезапно он рванулся вперед. Его меч вспыхнул ослепительной вспышкой. Удар был отчаянным, яростным. Клинок вонзился в плечо Владыки, впервые за всю битву пробив его защиту.

Небеса содрогнулись.

Но триумф длился мгновение.

— Глупец, — прошептал Мо Ши.

Его свободная рука сжалась в кулак. Печать Вечного Порядка вспыхнула у него в ладони. Он ударил Мо Сихэ в грудь.

Раздался хруст.

Ребра сломались. Плоть прогорела. Белое пламя погасло.

Мо Сихэ рухнул на колени. Его меч выскользнул из ослабевших пальцев. Кровь хлынула изо рта, смешиваясь с золотой пылью разрушенного зала.

— Посмотри вокруг, — Мо Ши встал над ним, его голос звучал почти... сокрушенно. — Ты разрушил все, что хотел спасти.

Мо Сихэ поднял голову.

Небеса горели.

Колонны рушились.

Небо трескалось.

Даже воздух распадался на частицы тьмы и света. Его сторонники — те, кто еще остался в живых — были рассеяны, добиты, обращены в прах. Богиня Весенних Ручьев лежала недвижима. Ее тело пронзено десятками копий Стражей. Повелитель Подземных Огней был скован цепями из застывшего света. Его пламя угасало.

— Это... не конец, — хрипло прошептал Мо Сихэ.

Бинь Тянь, лежавшая среди обломков, с трудом приподнялась на дрожащих руках. Её свадебные одежды, некогда сиявшие лунным светом, теперь были разорваны и покрыты пылью. Губы, запекшиеся кровью, шевелились беззвучно, а глаза, полные отчаяния, следили за тем, как Мо Ши возвышался над поверженным мятежником.

Она поползла вперед, превозмогая боль, оставляя за собой кровавый след на потрескавшемся хрустале. Достигнув подножия трона, она протянула руки, не в силах подняться, но всем существом умоляя о милосердии. Её пальцы вцепились в край плаща Владыки, словно последнюю надежду. Взгляд, полный слёз, говорил то, что не могли выразить слова.

Но Небеса больше не слушали молитв.

Мо Ши даже не взглянул на неё. Его холодный, безразличный жест отбросил её прочь, словно ветер сметает пылинку. Она упала навзничь. В этот момент она увидела, как стражи схватили Мо Сихэ, его израненное тело, лишённое силы, но не ярости. Его глаза ещё горели.

— Прошу, не убивай его! — Голос Бинь Тянь дрожал, но в нём слышалась не только мольба, а и последняя искра непокорности. Она подняла голову, смотря прямо в ледяные глаза Владыки. — Он... он твой младший брат!

Мо Ши замер. На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое. Это была тень давно забытой боли. Но уже в следующий момент оно исчезло, растворившись в бездне его власти.

— Младший брат? — Он медленно повернулся к ней, и его голос был тише шелеста падающего пепла. — Нет. Он — ошибка. А ошибки исправляют.

Его пальцы сжали эфес Тяньдао. Клинок замер в воздухе, готовый обрушиться на шею Мо Сихэ.

Но Бинь Тянь в последнем порыве бросилась вперёд, цепляясь за руку Владыки.

— Тогда убей и меня! — выкрикнула она, её ногти впились в его доспехи. — Если он должен умереть за то, что осмелился любить меня — значит, и я виновата!

Мо Сихэ резко поднял голову, его глаза расширились.

— Бинь Тянь... нет... — хрипло прошептал он, но она не слушала.

Мо Ши наконец взглянул на неё. Его лицо оставалось каменным, но в глубине зрачков бушевала буря.

— Ты... — он произнёс это слово так, будто впервые видел её. — Ты готова умереть за него?

— Не слушай её! — Вступил Мо Сихэ. — Она бредит, не знает, что говорит. Её разум затуманен. Она никогда меня не любила!

Бинь Тянь ошарашенно посмотрела в его сторону.

— Хочешь убить меня? Убивай. Её не трогай.

Мо Ши молчал. Потом раздался приказ:

— Вы хотели свободы? — его голос стал тише, но от этого лишь страшнее. — Я изгоняю вас — из Небес. Вы станете тенями, блуждающими в разломе между мирами. Никто не вспомнит ваших имён. Никто из смертных не вознесёт молитв.

Мо Ши опустил меч, но его решение уже было произнесено. Небеса повиновались.

Разлом между мирами зиял, как раскрытая пасть. Стражи Владыки схватили Мо Сихэ. Его тело, истерзанное в бою, больше не сопротивлялось. Лишь глаза, полные ярости и боли, сверкали в темноте, когда его волокли к пропасти.

Мо Сихэ бросил последний взгляд на Бинь Тянь. Это был взгляд, в котором смешались отчаяние, гнев и... что-то еще. Что-то, что заставило её сердце сжаться. Бинь Тянь стояла на коленях. Её руки дрожали. В глазах стояли слёзы, которые не смели упасть. Вокруг неё рушился мир. Последние обломки Небесного Града падали в пустоту. Воздух был наполнен пеплом былого величия.

Мо Ши медленно повернулся к ней. Его взгляд был холоден, но в нём не было ненависти.

— Ты остаешься, — сказал он.

Она подняла на него глаза.

— Почему?

— Потому что ты — часть Небес.

Бинь Тянь хотела крикнуть. Хотела броситься к Мо Сихэ, но её тело не слушалось. Она чувствовала, как что-то внутри неё ломается.

— Изгнать, предателя. — Скомандовал Мо Ши остаткам стражей.

Стражи, чьи доспехи были покрыты трещинами, а лица скрыты под шлемами с безликими масками толкнули его вперед. Небо над ним разорвалось. Последнее, что он увидел перед падением, — это Бинь Тянь, стоявшую на коленях среди руин. Её руки были протянуты к нему. Губы шептали что-то, но слова терялись в рёве разрушающихся Небес.

Ветер выл в ушах, рвал одежду, смешивался с кровью на его губах. Обломки Небесного Града падали вместе с ним, вспыхивая и рассыпаясь в пепел. Внизу проносились облака, разрываемые его телом, холодные и влажные, как слезы.

Земля приближалась.

Он не закрыл глаза.

Тело вонзилось в землю, оставив после себя огромную яму, из которой взметнулся столб пыли и камней. Кости треснули, но не сломались. Божественная плоть, даже изгнанная, не могла быть уничтожена так легко. Мо Сихэ лежал на спине, глядя в небо, которое теперь было для него закрыто. Там, в вышине, разлом медленно затягивался, как рана, оставляя лишь бледный шрам среди облаков.

Он остался один.

Без сил.

Без меча.

Но с яростью, которая всё ещё тлела в груди.

И с именем на губах, которое он не смел произнести вслух.

***

— Скажи мне, брат, разве я не имел право на месть?! Разве не ты сломал всё, что было мне дорого?! — прошептал Князь Пустоши. Его голос, словно развеял тяжелое безмолвие после рассказа.

Глаза его были устремлены в небо, где когда-то сияли золотые чертоги Небожителей. Теперь же там оставался лишь пепел былой славы. Его черные доспехи, покрытые трещинами, скрипели при малейшем движении.

Все вокруг замерли.

— Князь Пустоши... это бывший брат Верховного Небожителя? — прошептал Гуай Шао, его пальцы непроизвольно сжали край одежды. — Это... это...

— Теперь понятно, почему он так хочет его уничтожить, — добавил Гуан Фэн, его взгляд скользнул по ране на боку Гуай Шао. — Как твоя рана?

— Я в порядке, — сквозь зубы процедил Гуай Шао, но бледность его лица выдавала истинную слабость. — Но, Гуан Фэн, он... Как он мог быть Принцем Небес? Почему?

У Гуан Фэна тут же всё сложилось в голове:

— Та надпись в подвале и те небожители, что мы видели. Вероятно, это изгнанники.

— Ты хочешь сказать, что...

— Князь Пустоши не прекращал волнения и пожары не по тому, что не знал о них, а потому что сам их устроил. Он всех обвёл вокруг пальца!

Гуай Шао закашлялся и ужасом посмотрел на Гуан Фэна.

— Ты в порядке? — Забеспокоился Гуан Фэн.

Юноша покачал головой и вновь принялся смотреть за тем, что происходило в эпицентре.

— Если ты пал, а Бинь Тянь осталась на небесах... — Синь Хуа нахмурился, — то как с этим связан Эшэ Лин? Зачем тебе кровный сын твоего брата?

Князь Пустоши медленно повернул голову в сторону сына. В его взгляде мелькнула тень старой боли, воспоминание о временах, когда он еще верил в братскую преданность.

Его голос дрогнул.

— Даже в бездне предательства есть вещи, которые нельзя забыть...

***

Падение было стремительным и беспощадным, будто сама небесная твердь отвергла их, лишив благодати и милости. Осколки божественного могущества, некогда сиявшие в их руках, теперь лишь жалко мерцали среди пыли и крови. Остатки небесного войска, некогда их братья по оружию, теперь преследовали их с холодной жестокостью, добивая, как назойливых мух. Им не оставалось ничего, кроме как бежать — вглубь забытых земель, туда, где даже небеса не осмеливались простирать свой взор.

Приют им нашёлся только в землях подземного мира Пустоши.

Безжизненные просторы стали их новым домом. Здесь не было ни света, лишь бескрайние пустыни и шепот ветра, несущего отголоски былых войн. Но именно здесь, среди руин и пепла, Мо Сихэ нашел силу, о которой даже небеса не смели помыслить.

На восстановление ушли годы.

Годы боли, отчаяния и ярости. Годы, когда каждый день был битвой. Мо Сихэ не сдался. Он собирал вокруг себя таких же изгоев — падших небожителей, отвергнутых духов, демонов, проклятых вечным изгнанием. Он говорил им о новом мире, о порядке, который они построят сами, без оглядки на небеса. И они верили.

Постепенно он завоевал авторитет не только среди своих, но и у подземного мира.

Темные владыки глубин, демонические князья и древние тени признали его силу. Он стал не просто изгнанником. Мо Сихэ стал правителем. Он принял решение. Если небеса отвергли его, он создаст свой мир. Теперь он стал правителем Пустоши, Куан Нюэ.

Небесные генералы, некогда гнавшие его, теперь склонили головы, став его подчинёнными. Их гордость была сломлена, но в глазах горела новая преданность — тому, кто дал им новую цель. А четверо самых могущественных из павших небожителей возвысились, став четырьмя герцогами земель Пустоши.

Каждый из них правил своей частью этого нового царства. И так, среди разрушения, родилась новая империя. Небеса больше не были единственной властью. В Пустоши поднялось царство изгнанников, готовое бросить вызов самому небу.

***

— Твои слова сочятся ложью! — Прорычала И Вэнь

Её голос, обычно спокойный и холодный, теперь дрожал от ярости. Глаза, подобные двум лезвиям, сверкали в полумраке. Если присмотреться, даже можно было заметить огонёк над её головой.

— Ты стёр из-за глупой мести целый мир!

Осколки разрушенного храма валялись под ногами. Вдалеке, за клубящимся пеплом, всё ещё полыхали остатки некогда великого города.

— И стёр бы ещё раз.

Князь Пустоши стоял неподвижно. Его тень, искажённая тёмной ци, растягивалась по земле. Его голос звучал спокойно, почти монотонно, но в каждом слове чувствовалась убеждённость.

— Этого недостаточно, чтобы старший брат прочувствовал всё на себе.

Он медленно поднял руку, и в ладони вспыхнуло пламя.

— Его прекрасные небеса теперь в руинах. Мир, который он так любил, пылает в огне. Та небольшая кучка последователей разочарована в своём божестве. А его сын...

Его взгляд скользнул к Эшэ Лину. В глазах мужчины мелькнуло что-то странное — не то торжество, не то боль.

— Порождение зла! Я буду продолжать, пока не сотру тебя в порошок, как ты стёр Бинь Тянь!

И Вэнь вздрогнула при этом имени. Её дыхание участилось, но она не отступила. Вместо этого она резко повернулась к Синь Хуа.

— Синь Хуа, ты ещё считаешь это зло своим отцом? — прошептала она, и в её словах была не только злость, но и что-то похожее на жалость.

Синь Хуа посмотрел на неё и попятился назад.

— Я...

Он не успел договорить.

— Ты почтенный сын величайшей школы заклинателей, — продолжала И Вэнь, шагнув ближе. — Почему ты преклоняешься перед этим чудовищем!

Количество откровений за сегодняшний день уже перевалило за неприличное число. Синь Хуа хотелось лишь истерично рассмеяться. Что ещё скрывали все эти люди вокруг?

— Хэ-хэ! Он почтенный сын школы заклинателей? Он раб. Всю свою жизнь был рабом, пока не вернулся в свой родной дом.

Его рука резко протянулась к Синь Хуа.

— Мой утерянный сын в битве с небесами.

— Довольно лгать! — Бай Хэшэнь, до этого молчавший, резко вступил в разговор. Его голос, обычно мягкий, теперь гремел, как гром. — Ты знаешь, что это не так. У тебя не было сыновей!

Синь Хуа медленно поднял голову. Его глаза метались между ними. Это было настолько абсурдно, что он уже не понимал, кто он на самом деле. Вся ещё жизнь превратилась в один сплошной поток лжи.

Принц еле из себя выдавил:

— О чём вы говорите?

Все взгляды устремились на него.

Гуан Фэн, лёжа за камнем вместе с Гуай Ша сначала впал в ступор от этих слов, потом незаметно для себя подумал:

«Самые крепкие цепи куются не из ненависти, а из искажённой любви.»

Отец, мстящий за мать, используя сына как орудие против своего же брата. Какая извилистая, тёмная река течёт в этой семье! В ней смешались кровь обид, яд ревности и слепой, всепоглощающий огонь желания отомстить.

«Мой утерянный сын в битве с небесами» — в этих словах нет отцовской нежности. Есть холодная стратегия. Сын становится продолжением меча, живой печатью на проклятье. Разве это не самое страшное зло — рвать душу ребёнка, натравливая его прошлое на его же настоящее?

Но где же здесь добро? В том, чтобы открыть ему глаза? А что, если правда убьёт его веру, а вместе с ней — и его самого? Иногда ложь, в которой есть место надежде, милосерднее правды, не оставляющей камня на камне.

Возможно, истинное добро и зло в этой истории — не в битве божеств, а в тихой войне внутри юноши, который вдруг обнаружил, что его жизнь — всего лишь строка в древнем свитке чужой ненависти.

Расцвет среди девяти небес. (九霄绽华。)

Школа Небесного Лотоса была местом, куда стремился весь заклинательский мир. Окружённая облаками, парящими среди гор, она излучала благородное сияние. Её павильоны, украшенные резными узорами из белого нефрита, казались творением небожителей. Ароматы священных цветов наполняли воздух. Звон колокольчиков, колеблемых ветром, очищал душу. Здесь учились лишь избранные, те, чьи корни уходили в древние рода или чья одарённость потрясала мир.

Во главе школы стоял Синь Юйсяо — благородный муж, чьё имя произносили с трепетом. Его серебристые волосы, собранные в высокий пучок, и проницательные глаза цвета тёмного янтаря выдавали в нём мудреца, прошедшего через тысячи битв. Он был учителем сотен самосовершенствующихся, отцом Синь Хуа — юного гения, чьи достижения уже в шестнадцать лет затмевали многих старцев.

— Сегодня церемония демонстрации сил, — мягко начал Синь Юйсяо.

Его пальцы с длинными ухоженными ногтями, перебирали свитки с золотыми иероглифами.

— Да, отец. — Голос Синь Хуа был спокоен, но в его тёмных, как ночное небо, глазах вспыхивали искры решимости. — Этот сын долго готовился. И теперь готов продемонстрировать всему миру мощь Школы Небесного Лотоса.

Он стоял в белоснежных одеждах, вышитых серебряными нитями, изображающими цветы лотоса. Его длинные каштановые волосы, струящиеся как шёлк, были подхвачены нефритовой заколкой. Это был подарок матери.

Синь Юйсяо подошёл к сыну. Его широкие рукава колыхались, словно крылья журавля. Он положил руку на плечо Синь Хуа. В этот момент пространство вокруг них слегка дрогнуло — такова была сила их духовной связи.

— Твоя мать несомненно будет гордиться, — произнёс он, и в его обычно невозмутимом голосе прозвучала тень нежности.

— Сын не достоин похвалы, — склонил голову Синь Хуа.

Величественное Поле Небесного Откровения, расположенное в самом сердце Школы Небесного Лотоса, издревле использовалось для демонстрации высших техник заклинателей. Это было обширное пространство, высеченное прямо в склоне священной горы, окружённый девятью нефритовыми стелами, на которых были выгравированы древние защитные печати.

Прежде чем начать, старшие ученики в белых одеяниях с вышитыми золотыми узорами провели ритуал очищения. Они шествовали по периметру поля, разбрасывая лепестки алого лотоса и окуривая пространство благовониями из «Душистой сандаловой смолы» — редкого ингредиента, способного отгонять злые помыслы.

Земля под их ногами слегка светилась, активируя скрытые защитные формации. Воздух наполнился мелодичным звоном подвесных колокольчиков, каждый из которых был зачарован для подавления хаотичной энергии. Чтобы зрители не пострадали от возможных последствий демонстрации силы, три старейших наставника школы вставали по краям поля и синхронно проводили рукой по воздуху, выписывая сложные печати.

Барьер «Небесный Купол» — полупрозрачная золотая мембрана, похожая на перевёрнутую чашу, накрыла арену. Формулы подавления ци были нанесены на землю, чтобы энергетические всплески не разрушили окружающие павильоны. На возвышенных террасах, окружающих поле, собирались знатные гости, мастера других школ и старшие ученики. Благородные дамы в шелках с веерами в руках оживлённо перешёптывались. Младшие ученики, ещё не достигшие высокого уровня, толпились на дальних скамьях. Их глаза горели восхищением и завистью.

Синь Хуа медитировал в небольшом павильоне неподалёку. Его дыхание было ровным, а циркуляция ци безупречной. Его обычные белые одеяния сменились на боевой костюм — лёгкий, но прочный шёлк, усиленный нитями из «Лунного паука», делал его неуязвимым для случайных энергетических всплесков.

На поясе висел меч Сяньу, клинок которого был соткан из тумана, добытого в Сердце Северного Ветра. На запястье блестел браслет «Умиротворённого Духа», помогающий контролировать мощные техники.

Перед тем как выйти на поле, Синь Хуа услышал лёгкий стук в дверь павильона. Едва он успел обернуться, как створки тихо распахнулись. В проёме возникла знакомая стройная фигура.

— Ци Лань... — его голос дрогнул, но лишь на мгновение.

Юноша вошёл. Дверь тут же закрылась за ним, отсекая внешний мир. Его тёмно-синие одежды, расшитые серебряными волнами, подчёркивали благородную осанку, а высокий пучок волос, перехваченный нефритовой шпилькой, придавал ему вид неприступного наследника великого рода. Но в глазах Ци Ланя, обычно холодных и отстранённых, сейчас плясали тёплые искорки.

— Ты не должен был приходить, — прошептал Синь Хуа, но в его голосе не было упрёка.

— Пришёл посмотреть, как наше сокровище Школы Небесного Лотоса будет сиять. Не разочаруй. — Ци Лань улыбнулся. И этот редкий, как весенний цветок, знак нежности заставил сердце Синь Хуа учащённо биться.

Они стояли так близко, что Синь Хуа чувствовал лёгкий аромат сандала, исходящий от Ци Ланя — тот же, что остался на его одежде после их тайных встреч в тени бамбуковой рощи.

— Если кто-то увидит... — начал Синь Хуа, но Ци Лань перебил его, сделав шаг вперёд.

— Никто не увидит. Старшие заняты подготовкой, а ученики толпятся у арены. — Его пальцы осторожно коснулись тыльной стороны руки Синь Хуа, скользнув по тонким шрамам от тренировок. — Ты готов?

Синь Хуа сжал его пальцы в ответ.

— Да. Сегодня я покажу всем, что достоин не только имени своего отца, но и... — он запнулся, но взгляд Ци Ланя заставил его закончить мысль, — ...и твоего выбора.

Ци Лань тихо рассмеялся. Звук был похож на звон хрустального колокольчика.

— Разве моё отношение к тебе когда-либо менялось? Сегодня ты просто напомнишь всем, почему Школа Небесного Лотоса — лучшая. — Он наклонился чуть ближе, и его шёпот обжёг Синь Хуа, как пламя: — А после... мы встретимся у нашего озера.

Прежде чем Синь Хуа успел ответить, Ци Лань ловко выскользнул из его хватки, оставив в ладони лишь шёлковый шарф с вышитым знаком их тайной связи — сплетённые стебли лотоса и волны.

Дверь снова закрылась. Синь Хуа остался один. Однако теперь его сердце горело не только стремлением, но и тихой радостью. Он бережно спрятал шарф в ткани одежд, прямо рядом с подвеской, подаренной матерью.

— Пора, — прошептал он и вышел из комнаты.

Поле Небесного Откровения замерло в ожидании. Воздух, наполненный благовониями и энергией защитных формаций, дрожал от напряжения.

Синь Хуа ступил на выложенный белым нефритом круг в центре арены. Его фигура, облачённая в боевые одеяния, казалась одновременно лёгкой и незыблемой, словно он был не просто человеком, а воплощением самой воли небес. Длинные каштановые волосы, свободно ниспадающие до пояса, колыхались в такт едва уловимому движению ци. Меч Сяньу на его поясе излучал туманное сияние, напоминающее лунный свет на воде.

Три старших наставника, стоявшие по краям поля, синхронно подняли руки, активируя последние защитные печати. «Небесный Купол» сгустился. Его золотистый отблеск отражался на лицах зрителей, затаивших дыхание. Синь Хуа закрыл глаза, погружаясь в медитативное состояние. Его ци, чистая и безграничная, как горный поток, начала циркулировать по особым меридианам, пробуждая древние техники, переданные ему отцом.

Его ступня коснулась земли. В тот же миг пространство вокруг него исказилось. В воздухе возникли десятки иллюзорных копий, каждая из которых повторяла его движения с идеальной точностью. Это была «Тень Рассечённого Эха» — техника, которую даже мастера высшего уровня осваивали десятилетиями. Но Синь Хуа исполнил её с такой лёгкостью, будто сама природа подчинялась его воле.

Безмолвный приказ. И все копии синхронно взмыли в воздух. Их движения сливались в единый танец, напоминающий полёт журавлей сквозь облака. Внезапно иллюзии рассыпались в сверкающую пыль, а сам Синь Хуа, словно разорвав пространство, появился в центре круга. Его пальцы сложились в сложную печать.

Как только десятки безупречных иллюзий Синь Хуа растворились в сверкающей пыли, на террасах возник гул сотен перешептываний. Глаза старейшин, обычно непроницаемые, как глубокие озера, расширились на мгновение.

— «Тень Рассечённого Эха... Но он же исполнил её с полным контролем «Внутреннего Взора»! Каждая копия дышала самостоятельной циркуляцией ци, а не была просто миражом, — прошептал седовласый мастер из Школы Алых Облаков своему соседу. — Моему лучшему ученику понадобилось тридцать лет, чтобы достичь такого уровня иллюзии... А ему шестнадцать?

Молодые наследники знатных родов, сидевшие рядами, обменялись красноречивыми взглядами. В их восхищении уже проглядывала первая трещинка — осознание пропасти. Один из них, сын владыки восточных земель, бессознательно сжал рукоять своего драгоценного кинжала. Его отец потратил состояние на духовные сокровища, чтобы ускорить его культивацию. И всё это теперь казалось детской забавой.

«Небесный Вихрь» — техника, создающая смерч из сгустков сжатого воздуха и духовной энергии.

Земля под его ногами затряслась, а с небес, будто призванные его волей, спустились серебристые потоки энергии. Они закрутились вокруг него, образуя вихрь, который с каждой секундой набирал мощь. Камни, лежащие на поле, поднялись в воздух. Но, прежде чем они могли разлететься, Синь Хуа сжал кулак. Вихрь мгновенно схлопнулся, оставив после себя лишь тишину и лёгкое свечение.

Когда вихрь из серебристой энергии, способный сокрушить скалу, послушно схлопнулся в ладони Синь Хуа, воздух на поле сгустился от вырвавшегося у зрителей единого вздоха.

В ложе почётных гостей поднялась с места почтенная госпожа Линь, чья семья владела секретами управления ветром. Её морщинистые пальцы вцепились в резную ручку трости.

— Такой контроль... Он не подавил энергию, он её проглотил и усмирил внутри себя. Это уровень понимания стихии, который достигается лишь слиянием с природой... или рождением с душой, уже познавшей её тайны, — её голос, тихий от изумления, был тем не менее слышен в внезапно наступившей тишине.

Старшие ученики Школы Небесного Лотоса, те, кто считался элитой, молчали. Они-то знали цену этой технике. Многие из них годами пытались освоить хотя бы создание устойчивого вихря, не говоря уж о его мгновенной аннигиляции без обратного удара.

Не давая толпе опомниться, Синь Хуа выхватил меч Сяньу.

Клинок, сотканный из тумана Северного Ветра, в его руках ожил, превратившись в гибкую ленту света. Он не рубил — он плелся, как шёлковая нить, оставляя за собой след из мерцающих иероглифов.

Это был «Танец Тысячи Лунных Отражений» — техника, требующая не только безупречного владения мечом, но и абсолютного контроля над собственной духовной энергией. Каждое движение Синь Хуа было отточенным, как удар мастера, и в то же время плавным, как течение реки. Он шагнул вперёд. Пространство перед ним раскололось.

Затем последовал удар.

Клинок пронзил воздух. В тот же миг десятки зеркальных копий меча материализовались вокруг, образуя смертоносную сеть. Если бы это был настоящий бой, противник был бы изрублен в мгновение ока. Но Синь Хуа не собирался останавливаться.

Он отпустил меч — и тот завис в воздухе, словно обладая собственной волей.

«Зеркало Души и Меча» — высшая форма владения оружием, когда заклинатель и клинок становятся единым целым.

Синь Хуа поднял руку. Меч взмыл ввысь, оставляя за собой шлейф из ледяных кристаллов. На пике полёта он раздробился на сотни игл света, которые дождём обрушились вниз, но, коснувшись земли, рассыпались в безвредные искры.

Дождь из ледяных игл, обрушившийся и рассыпавшийся в безвредные искры, стал каплей, переполнившей чашу. Сдержанность и этикет были забыты.

— Меч, ставший продолжением духа! — воскликнул знаменитый странствующий заклинатель-мечник, приглашённый в качестве гостя.

Его собственный клинок, висевший на поясе, дрогнул в ножнах, отзываясь на демонстрацию высшего мастерства.

— Я читал об этом в древних свитках, но считал утраченным искусством! Школа Небесного Лотоса не просто воспитала гения... они... они!!!

Слухи, словно испуганные птицы, уже начали разлетаться за пределы поля. Младшие слуги и ученики низших рангов, наблюдавшие издалека, бежали к воротам школы, чтобы первыми передать новости ожидавшим адептам из других кланов и гильдий.

«Он парил! Меч парил сам по себе, а потом стал как стая светящихся рыб!» — неслось со всех сторон.

Именно в этот момент многие из присутствующих старейшин мысленно поставили крест на планах своих наследников когда-либо сравниться с Синь Хуа. Теперь речь шла не о конкуренции внутри школ. Теперь они думали о том, как их род или школа будут выстраивать отношения с будущей силой, которая однажды, без сомнения, будет определять судьбы заклинательского мира.

Но истинное испытание было ещё впереди.

Синь Хуа опустился на колени. Его ладони легли на землю. Он закрыл глаза, и в этот момент его ци изменилось.

Если раньше она была стремительной, как ветер, то теперь она стала глубокой, как озеро.

Из-под его пальцев потянулись тонкие нити света, сплетаясь в сложный узор. Они расходились по полю, образуя гигантскую печать, которая медленно оживала.

Это была «Формация Пробуждённого Лотоса» — техника, которой владел лишь сам Синь Юйсяо.

Лепестки из чистой энергии начали раскрываться, поднимаясь от земли к небу. Каждый из них сиял, как утренняя заря, и в то же время был острее меча.

Синь Хуа встал.

Один шаг — и первый лепесток взмыл в воздух, разрезая пространство с тихим звоном.

Второй шаг — второй лепесток последовал за ним.

К третьему шагу весь узор пришёл в движение.

Лотос расцвёл.

Гигантский цветок из энергии поднялся над полем. Его лепестки мерцали, переливаясь всеми оттенками золота и серебра. Он парил в воздухе, осыпая землю дождём из светящихся частиц. Даже защитный барьер дрогнул под его мощью.

Старейшины Школы Небесного Лотоса, включая членов Совета, встали как один. Их лица, вековые маски спокойствия, отражали настоящее потрясение.

— «Пробуждённый Лотос»... — пробормотал один из них, и его голос сорвался. — Синь Юйсяо позволил ему изучить это сейчас? И он... он осуществил это?

Госпожи в шелках забыли о веерах. Мужчины — о достоинстве. Защитный «Небесный Купол» дрожал, а по его поверхности бежали радужные переливы, поглощая колоссальную энергию. Некоторые гости из враждебных или нейтральных школ побледнели. Они приехали оценить потенциал наследника, а увидели рождение такой силы. Эта формация была не просто техникой. Это был символ абсолютной власти. Квинтэссенция учения Школы Небесного Лотоса, явленная миру в руках шестнадцатилетнего юноши.

Синь Хуа сомкнул ладони. Лотос схлопнулся, превратившись в крошечную точку света и исчез.

Наступила тишина.

А потом раздался гром аплодисментов.

Когда Синь Хуа открыл глаза, он увидел, что все зрители встали. Старейшины, обычно сдержанные и невозмутимые, смотрели на него с открытым восхищением. Младшие ученики застыли в немом благоговении.

Но его взгляд искал лишь одного человека.

На дальних террасах, слегка отстранённый от толпы, стоял Ци Лань. Его губы тронула едва уловимая улыбка.

«Ты сделал это.»

Синь Хуа опустил голову в почтительном поклоне.

Первыми двинулись старейшины Школы Небесного Лотоса — почтенные мастера, чьи имена внушали трепет даже за пределами их мира. Их длинные, вышитые золотом рукава колыхались, когда они спускались с возвышенных террас, направляясь к арене.

Глава Совета Наставников, седобородый старец с лицом, изборождённым морщинами, первым склонился в глубоком поклоне.

— Школа Небесного Лотоса обрела нового алмаз в своей сокровищнице, — произнёс он. Его голос, тихий, но пронизывающий, донёсся до каждого уголка поля.

За ним последовали остальные. Один за другим, мастера, десятилетиями оттачивавшие свои техники, выражали почтение юноше, который сегодня превзошёл даже их ожидания. Синь Хуа отвечал каждому поклоном, но его спина оставалась прямой.

На террасах знатные гости, до этого лишь перешёптывавшиеся за веерами, теперь не скрывали восхищения.

— В шестнадцать лет — и уже владеет «Формацией Пробуждённого Лотоса»... Невероятно, — прошептала одна из дам, её тонкие пальцы сжимали нефритовый веер так крепко, что костяные рёбра трещали.

— Говорят, он медитирует с пяти лет без сна и отдыха, — добавил мужчина в парчовом халате, его взгляд жадно скользил по фигуре Синь Хуа, будто пытаясь разгадать секрет его силы.

— Нет, дело не только в тренировках. Это дар. Такое не купишь ни годами упорства, ни редкими сокровищами, — возразил третий, и в его голосе звучала лёгкая горечь.

Но больше всего говорили не слова, а взгляды. Взгляды молодых наследников, сыновей и дочерей великих родов, которые ещё час назад считали себя избранными. Теперь их глаза горели смесью зависти, восхищения и... страха.

Он уже превзошёл нас. Насколько же далеко он зайдёт?

Младшие ученики, толпившиеся на дальних скамьях, сначала застыли в оцепенении. А затем — ринулись вперёд, как стая птиц, сорвавшихся с ветки. Они не смели подойти слишком близко — дистанция между ними и Синь Хуа была не просто физической. Но их голоса слились в единый восторженный гул:

— Старший брат Синь, мы в восхищении!

— Как ты смог контролировать столько ци одновременно?

— Научи нас хоть чему-нибудь!

Один мальчик, лет двенадцати, с горящими глазами и неубранными в пучок волосами, даже упал на колени, ударив лбом о землю.

— Возьмите меня в ученики!

Синь Хуа лишь слегка наклонил голову в его сторону, но не остановился.

Синь Юйсяо ждал его у края арены. Его серебристые волосы, освещённые закатным светом, казались платиновыми, а тёмно-янтарные глаза были непроницаемы.

Они смотрели друг на друга.

Не было ни слова, ни намёка на эмоцию.

Но когда Синь Хуа склонился перед отцом, тот положил руку ему на голову — жест, который он не совершал с тех пор, как сыну исполнилось семь лет.

— Ты не уронил достоинство нашей школы и нашего рода, — тихо сказал Синь Юйсяо.

Рядом с непоколебимой фигурой Синя Юйсяо появилась женщина, чье присутствие заставило воздух замереть в почтительном трепете.

Это была Се Ванцин.

Ее называли Жемчужной Школы Небесного Лотоса, и не только за редкую красоту, пережившую десятилетия. Ее имя помнили по битвам, где ее ледяные формации сокрушали целые армии тьмы. Она редко появлялась на публике, предпочитая уединение павильона среди бамбуковых рощ. Но сегодня она была здесь.

Одетая в струящиеся одежды цвета лунной пыли, расшитые тончайшей серебряной нитью, она шла бесшумно, словно не касаясь земли. Каштановые волосы были убраны в изысканную прическу, которую украшала лишь одна шпилька из бледно-голубого нефрита. Это был тот самый, что когда-то держал волосы ее сына. Лицо ее, с высокими скулами и глазами, напоминающими глубокие горные озера, было бесстрастно. Но в этих глазах, когда они упали на Синь Хуа, бушевала целая буря.

Она остановилась в шаге от сына. Воздух вокруг них наполнился тонким ароматом цветущей сливы. Он был ее личный, ни на чей не похожий след.

Синь Хуа, увидев мать, замер в еще более почтительном поклоне, чем перед отцом. В его железной выдержке вдруг возникла едва уловимая трещинка — робость мальчика, жаждущего одобрения самой важной в мире женщины.

Се Ванцин не сказала ни слова. Она подняла руку. Но не коснулась его головы, как отец. Вместо этого ее кончики пальцев легли ему на лоб и на миг задержались там. От этого прикосновения по коже Синь Хуа пробежала волна чистейшей, умиротворяющей ци — той самой, что когда-то лечила его детские ссадины и убаюкивала ночами.

— «Тень Рассечённого Эха»... — наконец заговорила она. Ее голос был тихим, как шелест листьев, но каждый звук обладал поразительной ясностью. — Ты добавил спиральное движение на третьем шаге. Это мое исправление к старому свитку.

Она сделала паузу. В глубине ее озер-глаз вспыхнула искорка, похожая на отражение далекой звезды.

— «Лотос»... — ее голос дрогнул, всего на мгновение, будто ледок на весеннем озере. — Он цвел... именно так, как я всегда его видела. Только в мечтах.

И тогда, перед изумленными взорами еще не разошедшихся старейшин, женщина позволила себе улыбнуться. Это не была широкая улыбка. Всего лишь легкий изгиб губ. Тень тепла в уголках глаз. Но для тех, кто знал ее, это было равноценно ликованию.

Она опустила руку и взяла руку сына, положив свою ладонь на его тыльную сторону.

— Ты превзошел не отца, — тихо сказала она так, чтобы слышал только он. — Ты превзошел мои самые смелые надежды, сын мой.

Отпуская его руку, она кивнула Синь Юйсяо. Между супругами промелькнул мгновенный, безмолвный диалог. В глазах читалась целая история общей гордости и тихой печали о том, как быстро летит время. Затем она повернулась и стала удаляться той же бесшумной поступью, оставив за собой шлейф аромата сливы и невысказанной, но пронзительной нежности.

Ее появление и уход длились не более нескольких минут. Но для Синь Хуа это затмило все овации мира.

Потом Синь Хуа поднял глаза и увидел его.

Ци Лань стоял в тени нефритовой стелы, слегка отстранённый, будто случайный наблюдатель. Но его губы были тронуты той самой улыбкой, которую никто, кроме Синь Хуа, не умел разгадывать.

Их взгляды встретились.

Синь Хуа отвел глаза первым, но в его груди, рядом с шёлковым шарфом, что лежал у сердца, что-то вспыхнуло.

«Озеро.»

Когда шествие поздравляющих начало расходиться, а солнце склонилось к горам, Синь Хуа остался один на опустевшем поле.

Его тень, удлинённая закатом, тянулась далеко вперёд, как дорога, которую ему только предстояло пройти.

Он сжал ладонь, чувствуя, как послушная и мощная ци отзывается в его даньтянях.

Внутренний сад в сердце ледяной бури. (冰暴心中，自有暖庭。)

В Школе Скрытого Ветра говорили, что у Ци Ланя в жилах течет лед, а вместо сердца бьется холодный нефрит. Он редко улыбался. Почти никогда не повышал голоса и смотрел на мир глазами, которые видели не людей, а их скрытые мотивы и слабости. Шестнадцать лет, а он уже носил титул «Несравненного Алмаза» — самого талантливого наследника за три поколения. Его школа, расположенная в восточных горах, славилась техниками иллюзий, управления ветром и, что важнее всего, искусством политических интриг.

Школа Скрытого Ветра была полной противоположностью Небесного Лотоса. Если Лотос сиял открытой благородной силой, то Скрытый Ветер предпочитал тень. Ее павильоны были высечены прямо в скалах, соединены висячими мостами, которые терялись в облаках. Архитектура — строгая, минималистичная, без излишеств. Белые стены, темное дерево, иероглифы, выгравированные серебром, а не золотом. Здесь ценили не яркость, а изящество. Не мощь, а точность.

Семья Ци правила школой четыреста лет. Их родовая техника — «Зыбкий сон» — позволяла оглушать человека всего в несколько ударов.

Ци Лань родился в ночь полнолуния, когда ветер выл так, будто хотел сорвать гору с основания. Говорили, что он не заплакал, а открыл глаза и уставился на повитуху таким взглядом, что та выронила его и чуть не упала в обморок. Его отец, Ци Цзунлинь, холодный и расчетливый правитель, увидел в сыне идеальный инструмент. С трех лет Ци Лань учился медитировать в ледяных пещерах. В пять — впервые создал устойчивый воздушный щит. В восемь — победил на внутренних соревнованиях учеников вдвое старше себя. В десять — освоил все базовые техники рода.

Но настоящий талант Ци Ланя лежал не в силе, а в контроле. Там, где другие ученики создавали яркие, шумные ветра, он творил тонкие, почти неощутимые потоки. А его «Зыбкий сон» был не бурей, а туманом, просачивающимся в разум незаметно, пока жертва сама не начинала верить в ложь. Старейшины шептались, что он, возможно, первым за века полностью овладеет легендарной техникой «Вечный Сон».

Однако за этим холодным лицом скрывалось иное. Ци Лань с детства ненавидел одиночество ледяных пещер. Он мечтал о тепле, о цветах, о чьем-нибудь искреннем смехе. Но показывать это было нельзя. Слабость в Школе Скрытого Ветра приравнивалась к предательству. Его отец неоднократно повторял: «Эмоции — это трещины в броне. Враг вгонит в них клинок и расколет тебя изнутри».

И Ци Лань научился носить маску. Безупречную, красивую и абсолютно непроницаемую.

С Синь Хуа они повстречались пять лет назад, на Собрании Десяти Великих Школ. Это было событие, которое проводилось раз в десятилетие — формально для обмена знаниями, а на деле для демонстрации силы и вербовки талантов.

Одиннадцатилетний Ци Лань сопровождал отца как наследник. Его задача была проста: наблюдать, оценивать будущих союзников и врагов, ни в коем случае не выделяться. Школа Скрытого Ветра предпочитала оставаться в тени.

Синь Хуа, тогда одиннадцатилетний же, был полной его противоположностью. Он сиял, как будто внутренний свет прорывался сквозь кожу. Он стоял рядом со своим отцом, Синь Юйсяо, и с любопытством, лишенным всякого страха, разглядывал павильоны, старейшин, сложные защитные формации. Когда его представляли другим мастерам, он кланялся с такой естественной грацией, что даже седовласые старцы не могли сдержать улыбки.

Ци Лань наблюдал за ним с дальнего балкона, спрятавшись в тени колонны. Он чувствовал странное раздражение. «Слишком ярко. Слишком открыто. Глупец. Его сожгут первого же в настоящей битве», — думал он, но глаза не отводил.

Судьба свела их в саду духовных трав. Ци Лань ушел от давящей толпы, чтобы перевести дух. Он нашел тихий уголок с прудом, где росли лунные лилии. И замер.

На мостике через пруд стоял Синь Хуа. Он не медитировал, не тренировался. Он просто кормил золотых рыбок, достав из складок одежды крошки духовного печенья. Его лицо было сосредоточенным и в то же время безмятежным. Он что-то шептал рыбам. Они толпились у его ног, их чешуя переливалась в свете фонарей.

Ци Лань хотел уйти незамеченным, но камень под его ногой хрустнул.

Синь Хуа обернулся. Их взгляды встретились.

— Ты кто? — спросил Синь Хуа. — Ты тоже сбежал от этих скучных разговоров про «циркуляцию ци по второстепенным меридианам»?

Ци Лань молчал. Он привык, что с ним заговорить боялись. Его холодная аура отталкивала людей.

— Я Синь Хуа, — продолжил мальчик, не смутившись. — Из Небесного Лотоса. А ты?

— Ци Лань. Школа Скрытого Ветра, — ответил он наконец, стараясь, чтобы голос звучал отстраненно.

— Скрытый Ветер? — Глаза Синь Хуа загорелись любопытством. — Говорят, вы умеете ходить сквозь стены и становиться невидимыми! Это правда?

— Не совсем, — сказал Ци Лань, и к его собственному удивлению, в голосе прозвучала тень чего-то похожего на веселье. — Это техника иллюзий.

— Впечатляет! — искренне сказал Синь Хуа. Он отломил еще кусочек печенья и протянул. — Хочешь покормить? Они любят, когда крошки падают прямо с моста.

Ци Лань посмотрел на печенье, на протянутую руку, на открытое лицо. Что-то в нем дрогнуло. Он медленно подошел и взял крошку. Его пальцы случайно коснулись пальцев Синь Хуа.

И тогда произошло нечто странное. Аура Синь Хуа, обычно яркая и теплая, на мгновение словно увидела его. Не внешнюю оболочку, а то, что скрывалось внутри. Как будто он посмотрел сквозь лед и увидел одинокого мальчика, который тоже устал от одиночества.

Ци Лань резко отдернул руку, как от огня.

— Что такое? — нахмурился Синь Хуа.

— Ничего, — пробормотал Ци Лань. Его сердце, этот холодный нефрит, вдруг забилось с незнакомой силой. — Мне пора. Отец ждет.

Он развернулся и ушел, не оглядываясь. Но чувство того мимолетного прикосновения, того немого понимания, жгло ему кожу весь оставшийся вечер.

После Собрания их школы разъехались. Но образ мальчика с лотосами на одежде и теплыми глазами не отпускал Ци Ланя. Он находил оправдания, чтобы отец отправил его с дипломатическими миссиями в регионы, близкие к владениям Небесного Лотоса. Он изучал все, что мог, о Сине Хуа: его тренировки, его успехи, даже слухи о его доброте к младшим ученикам.

И однажды, два года спустя, их пути снова пересеклись. На соревнованиях юных талантов «Постижение Пути». Ци Лань участвовал по приказу отца. Нужно было показать силу, но не всю. Он легко дошел до полуфинала, где его противником оказался Синь Хуа.

Бой был... прекрасным. Синь Хуа атаковал с открытой, почти наивной прямотой. Его техники сияли чистой энергией. Ци Лань парировал иллюзиями, заставляя мечи пролетать сквозь миражные копии, опутывая пространство невидимыми нитями. Синь Хуа однако ответил похожей техникой с копиями, но уже самого себя.

В решающий момент Синь Хуа использовал технику «Лотосовый Взрыв». Волна энергии вырвалась из его ладоней, сметая иллюзии. Ци Лань, вместо того чтобы уклоняться, сделал нечто неожиданное. Он впустил энергию внутрь созданного им карманного пространства, сжал его и... вернул обратно, усилив собственной силой.

Судьи ахнули. Такого контроля над пространством не демонстрировал никто в его возрасте.

Синь Хуа парировал отраженную атаку, но был отброшен к краю арены. Он встал, отряхнулся, и вместо злости или разочарования на его лице расцвела улыбка.

— Ци-сюн, — сказал он громко, так что все услышали. — Это было потрясающе!

Ци Лань выиграл тот бой по очкам. Но, принимая награду, он чувствовал только странную пустоту. Победа не принесла ожидаемого удовлетворения. Его взгляд снова и снова возвращался к Сину Хуа, который искренне поздравлял своих побежденных соперников.

Вечером, когда Ци Лань бродил по лагерю вдали от костров, он услышал легкие шаги сзади.

— Ци-сюн...

Он обернулся. Синь Хуа стоял, держа в руках две чашки дымящегося чая.

— Я подумал, ты, наверное, не любишь шумных пиршеств, — сказал он, протягивая одну чашку. — Это «Снежный улун» с горы Куньлунь. Должен тебе понравиться.

Ци Лань взял чашку. Тепло обожгло пальцы.

— Зачем? — спросил он прямо. — Я тебя победил.

— Да. — Синь Хуа присел на камень, отхлебывая свой чай. — Ты победил честно. И показал мне слабые места в моей технике. За это стоит сказать спасибо. Отец говорит, настоящий мастер растет только тогда, когда видит, кто сильнее его.

Ци Лань молча пил чай. Аромат был чистым, холодным, с легкой сладостью. Как будто кто-то поймал в чашку первый зимний снег.

— Ты не такой, как все, — сказал Синь Хуа задумчиво, глядя на звезды.

— Ты тоже, — вырвалось у Ци Ланя прежде, чем он успел подумать.

Синь Хуа рассмеялся. Звук был таким же теплым и ясным, как тогда, пять лет назад.

— Может, поэтому наши дороги пересеклись? — сказал он просто.

И с этой ночи началось их тайное общение. Сначала это были случайные встречи на нейтральной территории — в заброшенных храмах, на вершинах гор, куда они могли добраться на своих летающих мечах. Потом появились талисманы связи — зачарованные нефритовые пластинки, позволявшие обмениваться короткими мыслями.

Они говорили обо всем: о техниках, о скучных уроках этикета, о книгах, о мечтах. Ци Лань узнал, что Синь Хуа боится разочаровать отца, что он любит поэзию, но стыдится этого, считая недостаточно мужественным. Синь Хуа узнал, что Ци Лань ненавидит политические интриги своей школы, что он тайно выращивает в своем внутреннем мире сад из теплолюбивых цветов, которые не выжили бы в ледяных горах Скрытого Ветра.

И с каждым разом холод в груди Ци Ланя осторожно, по крупицам таял. Он начал улыбаться. Сначала только когда был один, глядя на нефритовую пластинку, светящуюся теплым сообщением. Потом в присутствии Синь Хуа. И эти улыбки были настоящими, не отточенными годами тренировок масками.

Любовь пришла незаметно, как туман, окутывающий гору. Однажды Ци Лань осознал, что думает о Сине Хуа не как о друге, а как о чем-то гораздо более важном. Как о свете, который он, житель вечной тени, никогда не надеялся обрести. Это осознание испугало его. Любовь была самой опасной трещиной. Она делала его уязвимым. Она давала врагу рычаг.

Он пытался отдалиться. Перестал отвечать на сообщения. Избегал встреч.

Через месяц Синь Хуа появился на границе их владений. Он стоял под холодным дождем, не используя ци для защиты, и смотрел прямо на окно павильона Ци Ланя.

— Что случилось? — спросил он через талисман, и в его мысленном голосе звучала боль, которую Ци Лань чувствовал физически. — Если я сделал что-то не так... скажи. Я...

Ци Лань не выдержал. Он спустился вниз, отвел его в пещеру, где когда-то медитировал ребенком, и сказал правду.

— Я боюсь, — признался он, и слова дались ему невероятно тяжело. — Боюсь, что кто-то узнает и использует тебя против меня. Или меня против тебя. Наши школы... они не союзники. Они наблюдают друг за другом. Отец мой считает Небесный Лотос потенциальной угрозой.

Синь Хуа слушал молча. Потом взял его руки в свои. Ладони у Синь Хуа были теплыми, с шершавыми подушечками от тренировок с мечом.

— Я тоже боюсь, — тихо сказал он. — Боюсь, что мой свет когда-нибудь ослепит тебя и ты уйдешь обратно в тень. Но... — он поднял глаза, и в них горела такая решимость, что у Ци Ланя перехватило дыхание, — но я готов рискнуть. Ради тебя. Если ты... если ты тоже хочешь попробовать.

И Ци Лань, наследник Школы Скрытого Ветра, сделал самый иррациональный поступок в своей жизни. Он кивнул.

С тех пор они встречались тайно. Их озеро — небольшой водоем в нейтральных землях, скрытый иллюзионной формацией, которую они создали вместе. Там Ци Лань позволял себе быть собой. Смеяться. Говорить о своих страхах. Держать Синь Хуа за руку. Целовать его, когда луна отражалась в воде, превращая ее в серебряное зеркало.

Он знал, что это опасно. Что если отец узнает... Последствия будут ужасны. Но он не мог отказаться. Синь Хуа стал его личным солнцем, согревающим лед в его душе.

После церемонии показания сил Ци Лань покинул Школу Небесного Лотоса одним из первых, как и подобало сдержанному гостю. Он сделал вид, что уезжает по срочным делам школы, вежливо попрощался с хозяевами, не подав и виду, что его взгляд на секунду задержался на Синь Хуа дольше, чем того требовал этикет.

Его лодка, выполненная в стиле Скрытого Ветра — из темного дерева с серебряной инкрустацией, бесшумно скользнула по реке. Ци Лань стоял на носу, не чувствуя порывов ветра благодаря защитному барьеру. Его мысли были там, на Поле Небесного Откровения.

Он видел каждое движение Синь Хуа. Каждый блик света на лезвии Сяньу. Каждую искру рассыпавшейся формации. И гордость, которую он испытывал, была такой острой, что почти причиняла боль.

Но вместе с этим пришла и тревога. Чем ярче горит свет, тем больше теней он отбрасывает. И тем больше желающих его погасить. Демонстрация такой силы в шестнадцать лет... Это не просто талант. Это был вызов. И врагам, и завистникам, и даже тем, кто пока считает себя союзниками.

Ци Лань мысленно прокрутил лица в толпе. Старейшины из враждебных Школы Багрового Кинжала. Наследник Школы Железной Горы, который сжал кулаки так, что побелели костяшки. Даже некоторые старейшины Небесного Лотоса смотрели не только с восхищением, но и с расчетом. Синь Хуа стал не просто учеником. Он стал оружием.

«Я не позволю им тебя использовать.»

Подумал Ци Лань, и его глаза, обычно холодные, сузились.

«Я буду тенью, что защитит твой свет. Даже если для этого мне придется стать тьмой».

Лодка прибыла к подножью горы Школы Скрытого Ветра уже глубоким вечером. Воздух здесь был разреженным и холодным, пахло хвоей и снегом. Факелы, зачарованные вечным пламенем, освещали строгие линии павильонов.

Ци Ланя встретил главный управляющий, старый слуга с лицом, похожим на высохшую грушу.

— Молодой господин, ваш отец ждет вас в зале Холодных Размышлений.

Ци Лань кивнул, не меняя выражения. Маска снова легла на его лицо безупречно. Внутри все сжалось. Отец редко вызывал его сразу после возвращения. Значит, у него были соглядатаи на церемонии. Значит, он уже знает.

Зал Холодных Размышлений находился в самом сердце скалы. Стены были отполированным черным камнем, в котором отражался свет холодных светильников. В центре на циновке сидел Ци Цзунлинь. Он не был старым — ему едва перевалило за сорок, — но седина уже пробивалась в его черных как смоль волосах, собранных в тугой пучок. Его лицо было красивым и безжалостным, как лезвие.

— Отец, — Ци Лань склонился в почтительном поклоне.

— Встань, — голос Ци Цзунлиня был ровным, без интонаций. — Как прошла церемония?

— Как и ожидалось. Школа Небесного Лотоса продемонстрировала выдающегося наследника. Синь Хуа владеет «Формацией Пробуждённого Лотоса».

— Я знаю, — сказал Ци Цзулинь. Его темные глаза впились в сына. — Мои источники сообщили детали. Это... впечатляет. И вызывает опасения.

Ци Лань молчал, заставляя свое сердце биться ровно.

— Ты общался с ним? — спросил Ци Цзунлинь вдруг.

— Немного. Приветствия, как того требует этикет. Ничего более, — ответил Ци Лань, и это была правда. На глазах у всех они действительно общались «минимально».

Отец изучал его несколько долгих секунд. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Синь Хуа теперь главная фигура на доске. Его сила может изменить баланс между Великими Школами. Наш долг — обеспечить, чтобы это изменение было в нашу пользу.

— Каковы будут указания? — спросил Ци Лань нейтрально.

— Сблизься с ним.

Ци Лань почувствовал, как лед пробежал по спине. Не от страха, а от предчувствия.

— Отец?

— Ты одного возраста. У тебя схожий статус. Это естественно. Завяжи дружбу. Узнай его слабости. Его страхи. Его амбиции. Школа Небесного Лотоса всегда была неприступной крепостью, но у каждого крепости есть слабое место. Возможно, этот мальчик и есть тот самый лаз, через который мы сможем проникнуть внутрь.

Ци Лань стоял неподвижно, чувствуя, как внутри него разрываются два мира. Часть его, воспитанная отцом, холодный стратег, уже анализировала возможности. Да, дружба с Синь Хуа даст невероятный доступ. Да, это разумный ход. Но другая часть, та, что хранила тепло у озера и шепот среди бамбука, кричала от ужаса. Предать его доверие? Использовать его чувства как оружие?

— Ты колеблешься? — голос отца стал тише, но от этого только опаснее.

— Нет, отец. Я просто обдумываю лучший подход. Синь Хуа не наивен. Он окружен защитниками. Подобраться близко будет непросто.

— Но возможно, — заключил Ци Цзунлинь. — И ты сделаешь это. Потому что будущее нашего рода зависит от того, насколько хорошо мы сможем управлять силами, которые вот-вот проснутся в этом мире. Синь Хуа — одна из таких сил. Лучше иметь его под контролем, чем в стане врагов.

— Понимаю.

— Иди. Отдохни с дороги. Завтра начнешь составлять план.

Ци Лань поклонился и вышел. Его шаги эхом отдавались в пустом каменном коридоре. Он добрался до своего павильона — маленького, аскетичного помещения с видом на пропасть. Слуга уже зажег светильники и приготовил чай. Ци Лань отпустил его и остался один.

Он снял внешние одежды, остался в простых белых штанах и рубахе, подошел к окну. Он достал из потайного кармана шёлковый шарф — тот самый, что оставил сегодня Синь Хуа. Сплетенные стебли лотоса и волны. Их тайный знак. Он прижал ткань к лицу, вдыхая слабый, почти уловимый аромат — смесь сандала и солнечного света

Мысли неслись вихрем.

«Отец приказал сблизиться. Но мы уже близки. Ближе, чем кто-либо мог представить. Что, если я использую это? Что, если наша тайная связь станет прикрытием для шпионажа?»

Он сжал шарф в кулаке. Нет. Он не может. Не позволит.

«Но если откажусь, отец заподозрит. Он начнет собственное расследование. И тогда он обнаружит все. Наши встречи. Наши чувства. И использует их против Синь Хуа куда более жестоко.»

Ци Лань закрыл глаза. Он оказался в ловушке. Любое движение — риск. Молчание — тоже риск.

Он вспомнил сегодняшний день. Как Синь Хуа сиял на арене. Как его глаза искали его в толпе. Как он улыбнулся, увидев его. В этом взгляде было столько тепла, доверия... любви.

Ци Лань открыл глаза.

Хорошо. Он будет сближаться. Он станет для Синь Хуа не шпионом, а щитом. Он будет использовать ресурсы и информацию отца, чтобы защищать его. Предупреждать об опасностях. Убирать угрозы с его пути. Он будет той самой тенью, что охраняет свет.

Это будет опасно. Игра на два фронта. Если отец раскроет его истинные мотивы... Ци Лань не хотел думать о последствиях.

Он подошел к стене, коснулся скрытой печати. Каменная плита бесшумно отъехала, открыв вход в его личное пространство — комнату, о существовании которой не знал никто. Даже отец, со всей его сетью шпионов.

Комната была маленькой, но здесь царила совершенно иная атмосфера. Воздух был теплым и влажным, пах землей и цветами. Свет исходил от светящихся мхов, покрывавших потолок. А по стенам, в специальных горшках из духовной глины, росли цветы. Настоящие, живые. Орхидеи, пионы, даже несколько кустов чайной розы. В центре на столе лежали свитки — не боевые техники, а поэзия. Стихи о любви, о тоске, о красоте мимолетных мгновений.

Здесь, в этом тайном саду, Ци Лань был собой. Здесь он позволял себе чувствовать.

Он сел на циновку, взял кисть и тонкую бумагу. И начал писать. Простые, идущие от сердца строки.

«Сегодня я видел, как расцвел лотос посреди зимы.

Его лепестки были из света, а сердцевина — из решимости.

Он парил над миром, не зная, что его красота рождает не только восхищение,

но и желание сорвать, присвоить, сломать.

А я стоял в тени, и моя тень стала длиннее,

чтобы укрыть его корни от мороза, что подкрадывается из глубин.

Пусть снег бушует снаружи.

Пока я жив, ни один ледяной ветер не коснётся его лепестков.

Пока я дышу, его свет будет гореть.

Даже если мне суждено стать той самой тьмой,

что поглощает все другие тени,

чтобы только его сияние оставалось чистым...»

Он дописал последний иероглиф и отложил кисть. Потом аккуратно свернул бумагу, поднес к светящемуся мху и поджег. Пепел упал в горшок с белой орхидеей — любимым цветком Синь Хуа.

«Я сделаю это.»

Мысленно пообещал он тому, кто сейчас, наверное, тоже думал о нем.

«Я защищу тебя. Любой ценой. Потому что твой свет — это единственное тепло в моем вечно холодном мире. И я готов ради него сгореть».

Он погасил свет в тайной комнате и вернулся в свой аскетичный павильон. Через несколько минут он подготовил всё так, чтобы все думали, что он спит. Сам же он отправился обратно на встречу с Синь Хуа.

Нефрит под снегом, огонь под пеплом. (雪中玉,灰下火。)

Лёгкий туман стелился по кромке воды, будто небесные облака спустились на землю, чтобы укрыть их встречу от посторонних глаз. Воздух был наполнен свежестью ночи и тонким ароматом цветущего лотоса, чьи белоснежные лепестки мерцали в лунном свете, словно жемчужины, рассыпанные по тёмной глади.

Синь Хуа стоял на берегу. Его церемониальные одежды уже сменились на простые, но изысканные одеяния с едва заметной вышивкой серебряными нитями. Он не стал убирать волосы в привычный пучок. Сейчас они свободно ниспадали по плечам, мягко колышась на вечернем ветру.

Он закрыл глаза, вдыхая прохладный воздух. Но внезапно он ощутил лёгкое дуновение, от которого по коже пробежали мурашки.

— Ты заставил себя ждать, — раздался тихий голос, такой знакомый, что сердце Синь Хуа дрогнуло, будто коснулось струны циня.

Он обернулся.

Ци Лань стоял в двух шагах от него. Его стройный силуэт, будто выточенный из черного нефрита, выделялся на фоне ночи. В его распахнутом халате и растрепанных волосах была нарочитая небрежность небожителя, спустившегося с гор. Отсветы луны скользили по его обнаженной коже, подобно жидкому серебру, подчеркивая каждый совершенный изгиб. Он был воплощением соблазна и опасности, невероятно красивым, как запредельное искусство.

— Я не мог уйти раньше, — ответил Синь Хуа, и его голос звучал чуть хрипловато от сдерживаемых эмоций. — Отец... старшие... они все хотели говорить.

Ци Лань шагнул ближе. Он бесшумно ступал по влажной траве, оставляя лёгкие следы.

— А ты? — прошептал он. — Ты хотел говорить с ними?

Синь Хуа не ответил. Вместо этого он протянул руку. Его пальцы коснулись пряди волос Ци Ланя, скользнув по ней, как по воде.

— Нет.

Это слово прозвучало так тихо, что его едва можно было расслышать. Но Ци Лань услышал. Его губы дрогнули в улыбке. Он наклонился, пока их лбы почти не соприкоснулись.

— Тогда зачем мы тратим время на слова?

Их губы встретились в поцелуе, лёгком, как дуновение ветра, но от которого всё внутри Синь Хуа вспыхнуло, будто он снова выпустил «Формацию Пробуждённого Лотоса». Только на это время — это было не разрушение.

Ци Лань отстранился на мгновение. Его дыхание участилось, а глаза, обычно холодные и отстранённые, теперь пылали тёплым золотом.

— Пойдём, — прошептал он, взяв Синь Хуа за руку.

Они двинулись вдоль берега, к небольшой беседке, скрытой в зарослях бамбука. Это место знали только они. Беседка была крошечной. Пол был устлан мягкими циновками, а в углу стояла низкая жаровня, в которой тлели угли, наполняя воздух ароматом сандала.

Ци Лань вошёл первым и обернулся. Его пальцы уже развязывали пояс халата. Облик Синь Хуа был подобен благородному нефриту под первым снегом. Он был безупречный, ясный и несущий в себе тихую, сокровенную теплоту. Его лицо, с правильными, будто выточенными из тонкого фарфора чертами, напоминало цветок дикой орхидеи: высокий, чистый лоб, изящная линия носа и губы, имевшие оттенок спелого персика, мягкие на вид, но скрывавшие непреклонную волю.

Глаза же были подобны двум глубинам старого, спокойного озера — цвета темного нефрита, в которых в лунном свете отливало серебром. Его длинные волосы, цвета вызревшей пшеницы с отливом каштанового мёда, рассыпались по плечам шелковистыми волнами, каждый локон будто хранил солнечное тепло. Кожа была светлой и чистой, как лепесток магнолии, а когда он волновался, на скулах проступал легкий румянец, подобный утренней заре над вершинами облачных гор. В каждом его движении читалась врожденная благородная осанка — прямая, как ствол бамбука, но гибкая, как ива у воды.

— Ты сегодня был прекрасен, — сказал он. В его голосе зазвучало восхищение, смешанное с жадностью. — Все смотрели на тебя. Все хотели тебя.

От него веяло ароматом ночных цветов и холодной стали, смешанным с едва уловимым, пьянящим запахом опасности.

Синь Хуа почувствовал, как по его спине пробежал озноб.

— Но ни у кого нет шанса, — продолжил Ци Лань, приближаясь.

Его халат соскользнул на пол. Синь Хуа замер, впитывая взглядом каждый изгиб его тела — гладкую кожу, тонкую талию, длинные ноги...

Он не мог больше ждать.

Они упали на циновки, как два спелых персика, сорванных ветром с одной ветки, чтобы разбиться о землю, смешав свой сладкий сок. Их тела сплелись, подобно корням дерева и молодой глицинии.

И вот, наследник школы, чья гордость и честь измерялись чистотой крови и безупречностью ци, с наслаждением ронял своё достоинство на грубые циновки в заброшенной беседке. А наследник другой школы, чьё имя уже гремело как будущее всего мира саньцзе, позволял обрывать на себе одежды, стоившие целое состояние, лишь бы почувствовать на коже не шёлк, а прикосновения того, кого нельзя было касаться.

«Великий Путь? — усмехнулся бы тут злой внутренний голос. — Какой уж там Великий Путь, когда весь путь вашей высокой судьбы ведёт прямиком в эту каморку, где пахнет сыростью и вожделением. И ради этого мгновения они готовы перечеркнуть планы отцов, гнев кланов и саму логику.

Губы Ци Ланя были прохладными, но поцелуй жёг изнутри, словно огненный перец, заставляя Синь Хуа задыхаться. Его ответный поцелуй был слаще мёда и терпким, как незрелая хурма, заставляя его сердце сжиматься от болезненного удовольствия. Их дыхание смешалось, превратившись в пьяный аромат, напоминающий тот самый винный напиток, что подавали на их неудавшейся свадьбе в прошлой жизни.

Его пальцы скользили по его спине, словно аристократ, выводящий иероглифы на тончайшем шёлке, оставляя следы-печати цвета цветов сливы. Завтра эти знаки придётся прятать под многослойными одеждами, как прячут тайное послание от посторонних глаз. Но под тканью они будут светиться, как созревшие в темноте ягоды годжи, наполненные целительной и губительной силой.

Ци Лань сейчас был подобен бамбуку — стройный, несгибаемый, с острой гранью скрытой силы. Синь Хуа же как ветка цветущей сливы, гибкий и нежный, готовый осыпать его дождём лепестков под малейшим дуновением. В их смертельном танце, напоминавшем сражение на парных клинках, не было победителя. Только падение в бездну, сладкую, как забродивший нектар, и неизбывную, как судьба, записанная в небесных свитках.

Когда его ногти впились в его плечи, оставляя следы, похожие на раны от когтей духа-лисы, Ци Лань только глубже втянул в себя его стон, прикрыв глаза. Это была сладкая боль, как кожица персика, под которой уже забродила мякоть.

— Я хочу, — прошептал Ци Лань между поцелуями, его губы скользили по шее Синь Хуа, заставляя того содрогаться. —...хочу, чтобы ты забыл сейчас обо всём. О школе. Об отце. О славе.

Синь Хуа закрыл глаза, чувствуя, как его разум тонет в ощущениях.

— Я... уже забыл.

Лунный свет, просачивающийся сквозь редкие стебли бамбука, рисовал на их телах узор из серебристых полос. Они то исчезали, то проявлялись вновь с каждым движением. Воздух в беседке был густым от аромата нагретой кожи, сандала и едва уловимой горьковатой ноты пота.

Пальцы Ци Ланя скользили по выступу ключицы Синь Хуа, повторяя изгиб. Каждое прикосновение оставляло за собой невидимый след. Ногти, чуть длиннее положенного по уставу школы, едва касались кожи, вызывая мурашки, бегущие вниз по животу. Синь Хуа откинул голову назад, обнажая белоснежное горло. Его каштановые волосы рассыпались по циновке, смешиваясь с темными прядями Ци Ланя, создавая иллюзию, будто тени сами тянутся к свету.

Дыхание их учащалось. Грудь Синь Хуа вздымалась резко, прерывисто, когда ладонь Ци Ланя медленно скользила вниз, обходя шрам от тренировочного меча на ребре.

Одежды, некогда столь тщательно подобранные, теперь лежали беспорядочными складками у края циновки. Синий шелк Ци Ланя, подхваченный случайным дуновением ветра, зашевелился, прежде чем окончательно затихнуть на бамбуковом полу. Жар от их тел смешивался с прохладой ночного воздуха, создавая поразительный контраст, будто две стихии, обычно противоборствующие, нашли здесь, в этой скрытой от мира беседке, свое равновесие.

Серебристый узор от бамбука плясал на согнутых спинах. Он сливался на стыках обнаженных бедер. Затем растворялся во влажном тепле, поднимавшемся от нагретой кожи. Тишину нарушало лишь прерывистое дыхание и едва слышный шелест циновки под сдвигающимися, липкими коленями.

Синь Хуа, задыхаясь, уткнулся лицом в сгиб шеи Ци Ланя, вдыхая запах переспелого персика. Его пальцы впились в напряженные мышцы спины, изучая тот самый рельеф, что он видел столько раз во время тренировок. И от которого не мог отвести глаз. Ци Лань двигался медленно, но глубоко. Юноша застонал от удовольствия и головокружения.

На запястье Синь Хуа браслет «Умиротворенного Духа» звенел при каждом движении человека сверху. Однако теперь его магия была направлена не на сдерживание энергии, а на удержание этого мгновения.

Туман с воды медленно заполнял пространство между бамбуковыми стеблями, окутывая их полупрозрачной пеленой. Их тени на стене беседки сливались в единое целое. Движения, сначала осторожные, теперь обрели уверенность. Лунный свет, смущаясь, коснулся нефритовой подвески Синь Хуа, лежащей на груди. Это был подарок матери, обычно скрытый под одеждами. Камень, нагретый кожей, излучал тусклое зеленоватое свечение.

Напряжение достигло пика. Тела выгнулись в едином порыве. Лунный свет на мгновение застыл на линии вдоль позвоночника Ци Ланя, на капле пота, скатившейся с виска Синь Хуа. Мир сжался до точки соприкосновения, до жара внизу живота, до немого крика, застрявшего в сжатом горле.

Браслет на запястье Синь Хуа издал один чистый, высокий звон, будто его хрупкая магия не выдержала натиска этой чистой, дикой силы, вырвавшейся на свободу из самых глубин. Дрожь, вначале мелкая и частая, переросла в долгие, глубокие спазмы, заставившие мышцы живота напрягаться и расслабляться под ладонью Ци Ланя, которая теперь не гладила, а крепко прижимала его к себе.

Синь Хуа лежал на спине, чувствуя, как медленно возвращается в свое тело. Его пальцы все еще были вцеплены в циновку. Сердце билось так, будто он только что закончил сложнейшую тренировку. Он чувствовал, как болит то самое место, но от этого его улыбка становилась только шире. Юноша почти смеялся от удовольствия.

Ци Лань лежал рядом на боку, подперев голову рукой. Его свободная ладонь медленно выписывала круги на животе Синь Хуа. Каждый вдох этого человека заставлял юношу чувствовать легкое смущение внутри. Он обвил ногами его бедра, стопы скользнули по икрам, зацепившись, чтобы притянуть ближе и глубже. Синь Хуа слабо выгнулся. Его шея изогнулась изящной линией, словно изгиб лепестка лотоса. Губы Ци Ланя опустились на пульсирующую точку у его ключицы, заглушив тихий стон, сорвавшийся с губ.

— Ты задумался, — сказал Ци Лань. Его голос был низким, чуть хрипловатым.

Синь Хуа повернул голову, встречая его взгляд. В темноте глаза Ци Ланя казались почти черными, но в глубине все еще тлел тот самый золотистый огонь.

— Что будет завтра, — признался Синь Хуа.

Ци Лань нахмурился, его пальцы на мгновение замерли.

— Завтра?

— После всего этого. Мы не можем...

— Мы не можем что? — Ци Лань приподнялся чуть сильнее, его тень накрыла Синь Хуа. — Говори прямо.

Синь Хуа закрыл глаза.

— Мы не можем продолжать вот так. Отец уже подозревает. Старший наставник Ли следит за мной. А если узнают про тебя...

— Пусть узнают.

Синь Хуа резко открыл глаза.

— Ты шутишь?

— Нисколько. — Ци Лань наклонился. Его волосы скользнули по плечам Синь Хуа, как шелковая завеса. — Мне надоело скрываться.

Он поцеловал юношу, но Синь Хуа сел и отстранился.

И вот он, тот самый монолит — Синь Хуа, «Несравненный Лотос», сияющий наследник, чья сила уже сейчас будоражила умы старейшин. Внутри же этого идиллического фасада бушевал самый обычный, человеческий ураган сомнений. Он был уверен в траектории меча, в циркуляции ци, в том, как отстроить формацию. Но как быть уверенным в этом? В чувстве, которое было ярче любого лотосового взрыва и опаснее любого поединка на жизнь?

Его учили сражаться, вести переговоры, управлять. Но никто не учил его, как любить того, кого любить нельзя. Как нести этот свет, не обжигая им единственного, кто видел в нём не символ, а человека? Эта неуверенность грызла его изнутри, делая могучего воина беззащитным мальчишкой, который боялся не боли, а потери. И это, пожалуй, было самой большой его слабостью.

— Ты знаешь, что будет, если нас уличат? Ты готов потерять все?

Ци Лань замер, его лицо стало непроницаемым.

— А ты?

Синь Хуа сжал кулаки.

— Я не знаю.

Ци Лань резко встал. Его силуэт на фоне лунного света казался острым, но в то же время мерцающим алыми тонами.

— Вот в чем разница между нами, — произнес он тихо. — Я знаю.

Он начал быстро одеваться. Синь Хуа наблюдал, как скрывается под одеждами каждая полоска кожи, которую он только что касался. Маска снова легла на его лицо — та самая, безупречная и ледяная, которую он носил с детства. Если бы кто-то взвесил её, она оказалась бы тяжелее горного хребта.

Но Ци Лань носил её так легко, что даже сам иногда забывал, где заканчивается маска и начинается он. А может, уже и не начинался. Может, тот мальчик, что когда-то хотел тепла, давно задохнулся под этим красивым, идеальным панцирем. И внутри осталась только пустота, жаждавшая одного-единственного света. Но свет этот теперь говорил об «осторожности». Самое прочное оказывается самым хрупким.

— Подожди, — наконец вырвалось у него.

Ци Лань остановился, но не обернулся.

— Что?

Синь Хуа встал, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Я не...

Ци Лань наконец повернулся.

— Что ты предлагаешь?

Синь Хуа сделал шаг вперед.

— Давай просто... будем осторожнее.

Ци Лань рассмеялся. Это было унизительно.

— Осторожность.

— Ци Лань...

— Нет. — Тот поднял руку, прерывая его. — Я понял.

Он повернулся и вышел из беседки. Его фигура растворилась в тумане, прежде чем Синь Хуа успел что-то сказать. Остался только запах персика следы пальцев на коже и странное чувство.

Если бы существовало искусство «Упрямства как принципа бытия», Ци Лань достиг бы в нём Просветления. Его можно было бы назвать Мастером Непрогибаемого Осла. Раз уж он что-то решил — всё, точка. Логика, доводы, даже угроза смерти отступали перед этой гранитной, отполированной до блеска волей. «Нельзя» было для него не запретом, а вызовом. «Опасно» — не предупреждением, а приглашением. Его любовь к Синь Хуа была такой же: раз избран — значит, навеки. Без полутонов, без отступлений, без этой дурацкой «осторожности».

Он был готов идти напролом, сжечь мосты, взорвать скалу, лишь бы быть рядом. И эта ослиная прямолинейность, восхитительная в своей безрассудности, одновременно пугала и притягивала Синь Хуа. Потому что в мире, полном компромиссов и двусмысленностей, такая слепая, яростная определённость была либо спасением, либо гибелью. Третьего Ци Лань не давал.

Синь Хуа опустился на циновки, сжимая в руках нефритовую подвеску.

— Подожди... я.

— Что ты?

— Я боюсь...

Ци Лань замер. Его плечи напряглись, словно он готов был в любой момент шагнуть в темноту и исчезнуть навсегда. Но что-то — может быть, дрожь в голосе Синь Хуа — заставило его обернуться.

— Ты боишься? — Он произнес это так, будто услышал нечто невозможное. — Синь Хуа, который прошел сквозь «Каньон Плачущих Духов» в одиночку. Который сразил мастера Ло без единого шага назад. Ты говоришь мне о страхе?

Мир заклинателей держался на правилах. На сыновней почтительности и верности клану. На том, чтобы подавлять своё «хочу» ради общего «должен». И эти два юных гения, эти столпы будущего, здесь, в этой конуре, своим телом и душой пытались развалить всю эту многовековую конструкцию к чертям. И знаете, что было в этом самом смешного? Что они оба были абсолютно правы. Синь Хуа был прав, говоря о катастрофе. Ци Лань был прав, говоря о рабстве. И эта двоякая правда разрывала их на части куда эффективнее любого магического клинка. Любовь в их мире никогда не была просто чувством. Это был акт тихого, личного бунта. И самый страшный приговор — не смерть от руки врага, а приговор самому себе: «Я предал либо свой долг, либо своё сердце. Выбирай, кем ты станешь — несчастным героем или счастливым изгоем?»

Лунный свет выхватывал из тумана резкие черты его лица — сжатые челюсти, тень ресниц на щеках, тонкую линию губ, которую Синь Хуа только что целовал с такой жадностью.

— Страх перед смертью — это одно, — прошептал Синь Хуа. Он поднялся, чувствуя, как дрожат его колени. — А страх потерять тебя...

Ци Лань резко вдохнул, будто эти слова ударили его в грудь.

— Ты уже теряешь меня. С каждым днем, с каждой этой... осторожностью. — Он сделал шаг назад. Тень бамбука легла между ними, словно трещина. — Я не могу жить вполовину. Не с тобой.

Ци Цзунлинь был, без сомнения, гениальным стратегом. Он взрастил из сына идеальное оружие: холодное, острое, лишенное сантиментов. Он выморозил из него все «лишнее» — жалость, нерешительность, глупые мечты. И как же иронично, что именно это безупречное оружие теперь поворачивалось против своего создателя. Потому что Ци Цзунлинь, в своем стремлении создать совершенный инструмент, забыл одну простую вещь: даже у самого острого лезвия есть обух. И теперь этот обух был направлен прямо в сердце его планов.

Отец хотел, чтобы сын подобрался к Синь Хуа поближе? Что ж, Ци Лань подобрался так близко, как только возможно. Слишком близко. Достаточно близко, чтобы забыть, кто ты, и помнить только, кого любишь. Великий мастер интриг не учел самого непредсказуемого фактора — человеческого сердца. А ведь это первое правило любой игры: никогда не недооценивай глупость влюбленных. Они способны на такое, до чего не додумается ни один стратег.

Синь Хуа сжал кулаки.

— А если кого-то из нас убьют? — Голос его сорвался. — Если тебя изгонят, или...

— Тогда мы будем драться. — Ци Лань внезапно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то дикое и опасное. — Разве не этому нас учили? Сражаться до конца.

Он протянул руку. Пальцы его были бледными в лунном свете, с едва заметными шрамами от тренировочных мечей.

Синь Хуа посмотрел на эту руку, потом на свое запястье, где браслет «Умиротворенного Духа» все еще слабо светился.

Он снял его.

Металл упал на циновку с глухим звоном. И в тот же миг Ци Лань схватил его за руку, сжал так сильно, что кости хрустнули.

Звёздный Договор Сковывает, Лунная Клятва Обесценивается. (星契缚，月誓空。)

Запах гари ударил в лицо Синь Хуа. Он вздрогнул. Голова сейчас настолько болела, что он не понимал, где сейчас находится. Захотелось практически плакать. Как он мог это забыть? В этих воспоминаниях было что-то, что так яростно пробивалось сквозь щели разума, подобно упрямому ростку, ломающему каменную плиту. Ци в его даньтяне заклубилась беспокойным вихрем, реагируя на острые обрывки прошлого. Он чувствовал, как по меридианам проплывает стеклянная крошка, царапая каналы.

И Вэнь покачала головой:

— Мы смогли восстановить небесные чертоги, но ненадолго...

***

Величественные своды, ещё недавно зиявшие трещинами, вновь сомкнулись над головой. Нефритовая плитка пола лежала неровно. Кое-где мастера ещё не успели заменить выщербленные пластины. Но света было много: сотни фонарей-звёзд парили под потолком, заливая зал холодным серебристым сиянием. Бессмертных было мало. Они терялись в просторе огромного пространства. Ветер пронесся по залам, сметая пыль забвения. Золотые драконы, вышитые на шёлковых занавесях, словно ожили, а аромат божественных цветов разлился в воздухе.

Владыка Мо Ши сидел на своём троне, подпирая лоб рукой. Его взгляд был полон безмолвной скорби. Лицо, прекрасное, словно выточенное из нефрита, хранило печать вековой усталости. Фигура, облачённая в роскошные одеяния, расшитые золотыми узорами драконов, излучала подавляющее величие.

— Бай Ху...

— Да, Небесный Император...

Из тени шагнула девушка в белоснежных одеждах. Еë серебристые волосы ниспадали волнами. Она стояла тихо, закусив кончик губы. Одна рука чуть поглаживала предплечье.

— Мои чертоги полны уныния после Великой войны.

Мо Ши медленно поднял взгляд. В его зрачках мелькнули картины былых сражений — реки крови, павшие боги, разрушенные небеса.

— Мир смертных лишился множества богов. Я слышу их молитвы, но некому их исполнить.

Мо Ши был величайшим актёром во всех мирах. Его роль называлась «Нефритовый Император, Несущий Бремя Мира». Он играл её так убедительно, что даже сам иногда в это верил. Скорбь в его глазах? Она была настоящая. Усталость? Самой что ни на есть подлинная. Но за этим фасадом скрывалась простая, циничная логика управления. Нужны новые люди. Старые разбились в Великой Войне, как фарфоровые чашки.

Пустующие троны — это не только грусть по погибшим. Это места, которые надо срочно закрыть, пока вся система не рухнула. А где взять лучших? Конечно, среди тех, кто ещё не знает, что «вечная жизнь» и «вечное счастье» — это не одно и тоже. Среди тех, кто полон амбиций, огня и глупой, прекрасной уверенности, что они-то точно всё исправят. И Мо Ши с настоящей грустью смотрел на них, зная, что через тысячу лет в их глазах будет гореть тот же самый усталый огонь.

— Остался ли кто-то в мире людей, идущих по пути самосовершенствования?

Бай Ху склонилась в почтительном поклоне, еë голос звучал твёрдо:

— Ваше Величество, мир людей, как вы и сказали, скорбит. Великая война затронула многих. Но есть среди них те достойные, кто готов был бы занять место павших богов и небожителей.

В еë словах чувствовалась надежда. Где-то внизу, среди смертных, уже поднимались новые звёзды — молодые таланты, чьи сердца горели жаждой величия.

Мо Ши задумался на мгновение, затем его губы тронула едва заметная улыбка.

— Тогда найдите их. Небеса не падут.

Он поднял руку, и пространство вокруг затрепетало.

— Они озарятся новой славой.

Бай Ху опустилась на одно колено и поклонилась:

— Слушаюсь, Владыка.

И в тот же миг еë фигура растворилась в золотистом свете, уносясь в мир смертных — на поиски тех, кому суждено изменить судьбу Небес...

Задача Бай Ху была проста и ужасна: найти самых ярких, самых талантливых, самых живых существ в мире смертных и предложить им... стать частью этих прекрасных, мёртвых небес. Это всё равно что выбрать самый сочный, ароматный персик в саду, чтобы аккуратно засушить его и поместить под стеклянный колпак для вечного созерцания. «Ты особенный, — шептала она им. — Ты достоин большего». И они верили! Они же не знали, что «большее» на Небесах — это не безграничная свобода, а бесконечная ответственность. Не полёт, а золотая клетка невероятного размера.

Бай Ху не лгала. Она просто... упускала некоторые детали. Например, что чувство одиночества на Небесах в миллион раз острее, потому что вокруг тебя такие же одинокие бессмертные, которые уже забыли, как это — просто дышать полной грудью, не думая о последствиях для мироздания.

Той ночью, после триумфа на Поле Небесного Откровения и встречи с Ци Ланем, Синь Хуа не смог уснуть. Он лежал на циновке в своих покоях, прислушиваясь к шелесту бамбука за окном. В груди, под тонкой тканью хань-и, всё ещё теплилось чувство от прикосновений Ци Ланя. Но даже это не могло унять странное беспокойство, сверлящее его разум.

«Ты сделал правильный выбор» — слова отца звучали в ушах, но что они значили? Была ли это просто похвала... или нечто большее?

Усталость наконец сомкнула его веки, и Синь Хуа погрузился в сон.

Синь Хуа очнулся стоящим среди облаков.

Под ногами не было земли, а лишь бескрайняя лазурь. Облака плыли неспешно, цепляясь за его щиколотки мягкими прядями тумана. Воздух был прохладным и удивительно чистым. Каждый вдох отдавал вкусом талой воды и едва уловимой сладостью, как от лепестков белого лотоса. В вышине, насколько хватало глаз, не было ни солнца, ни луны — только ровное серебристое сияние, льющееся сразу отовсюду.

— Где я?

Его голос растворился в пустоте, но ответ пришёл не извне, а из самого пространства.

«Ты достиг предела мира смертных, Синь Хуа из Школы Небесного Лотоса»

Перед ним материализовалась фигура.

Белая лиса, размером с гору. Её шерсть переливалась лунным светом, а глаза горели, как два солнца. Она ступала по облакам, не проваливаясь. С каждым шагом воздух звенел, будто задевая невидимые струны циня.

— Бай Ху... — имя сорвалось с его губ само собой, словно он всегда знал его.

Лиса склонила голову. Её голос прозвучал в его сознании, мягкий и властный одновременно:

«Небеса опустели после Великой Войны. Но ты... ты заставил их дрогнуть»

Она сделала шаг вперёд. Облака расступились, открывая зеркальную поверхность. В ней отражался не он сам, а его дух — сияющий кокон из золотых нитей, пронизанный тремя великими печатями: Печать Лотоса. Печать Северного Ветра и Печать Тайного Обета

— Что это?..

«Твоя суть. Ты готов к большему, чем просто земное бессмертие.»

Бай Ху подняла лапу. Зеркало взорвалось миллионами осколков. Каждый из них показал мгновение его жизни:

Мальчик, медитирующий под дождём, когда другие спали. Юноша, тайком читающий запретные свитки при свете светляков. Его рука, сжимающая меч, когда он впервые вызвал «Танец Тысячи Лунных Отражений».

Последний осколок застыл перед ним. В нём было лицо Владыки Мо Ши.

«Он зовёт тебя»

Прошептала Бай Ху.

Синь Хуа протянул руку. Осколок вонзился ему в ладонь.

Его пронзила боль. Душевная, как будто кто-то вырвал из него часть самого себя и заменил её звёздным огнём. На его запястье вспыхнула отметина — миниатюрный лотос, сплетённый с узором волн.

Это была Печать Небожителя.

— Что... что я должен сделать?

Бай Ху уже отступала, её фигура таяла в сиянии:

«Ты уже выбрал. Теперь — просыпайся»

Синь Хуа резко сел на циновке.

За окном ещё звенели ночные цикады. Луна висела в том же положении, что и до сна. Не прошло и часа, но его тело горело. Он взглянул на запястье. Знак был там. Тот самый лотос и волны.

В этот момент дверь его покоев распахнулась.

На пороге стоял Синь Юйсяо.

Его отец никогда не входил без стука.

— Отец.

— Ты видел сон.

Синь Хуа медленно кивнул.

— Белую лису?

— Да.

Синь Юйсяо закрыл глаза, как будто взвешивая что-то. Потом произнёс:

— Они пришли за мной так же тридцать лет назад. Но я отказался.

Синь Хуа замер.

— Почему?

Отец посмотрел на него, и в его взгляде впервые читалась уязвимость:

— Потому что здесь оставалась твоя мать.

И вот наступил кульминационный момент жизни любого амбициозного культиватора! Призыв на Небеса! Мечта, ради которой ломают кости в тренировках, отрекаются от мирских радостей, глотают горькие пилюли. И что же чувствует Синь Хуа в этот великий миг? Не чистейшую радость, а ёмкое, пахнущее землёй и предательством слово: «Проклятье». Потому что он успел полюбить. Полюбить того, кого нельзя будет взять с собой. Небеса предлагали ему всё. Абсолютно всё, кроме единственной вещи, которая имела для него значение. Ирония судьбы достигла своего предела. Стать богом означало для него потерять единственного человека, который делал его живым.

В голове Синь Хуа пронёсся короткий, язвительный внутренний диалог.

«Вот видишь, — сказал ему голос. — Даже твой отец, Глава Небесного Лотоса, когда-то выбрал любовь. Он предпочёл теплоту одной женщины холодному сиянию бессмертия. А теперь смотрит на тебя с укором и надеждой одновременно. «Не повторяй мою ошибку, иди выше. Но если повторишь... я пойму».

Это был ужасный выбор. Стать тем, кем отец не смог, и тем самым превзойти его. Или стать тем, кем он был, и тем самым... понять его. В любом случае будет проигрыш. Потому что идеального выбора здесь нет. Есть только выбор между двумя видами потерь: потеря себя или потеря другого. И почему Небеса не могут просто оставить людей в покое с их земными глупостями?

Бай Ху вернулась на Небеса, как только выполнила все поручения.

— Ваше Величество...

Бай Ху склонилась перед троном, словно ива под тяжестью лунного света. Её серебристые волосы, ещё хранящие отблески звёздного ветра, коснулись мраморных плит, как лепестки лотоса водной глади.

Мо Ши медленно поднял голову.

— Голос твой, как весенний ручей. Но что за тайну он несёт?

Зал дрогнул, и даже золотые драконы на шёлковых занавесях замерли.

Бай Ху подняла лицо. Её лицо залилось улыбкой. Девушка заговорила с благоговейным трепетом:

— Владыка, я нашла алмаз среди речного песка. Он не сверкает — он горит.

Её пальцы разомкнулись. В воздухе расцвёл образ — Синь Хуа, стоящий среди облаков. Его дух, окутанный тремя печатями, сиял, словно утренняя звезда, пробивающаяся сквозь туман.

— Сын Синь Юйсяо... в нём говорит само Небо.

Мо Ши слегка наклонился вперёд. Тень от его короны легла на пол, как крыло феникса.

— Печать Небожителя... принял ли он её, как дождь принимает земля, или как меч — рука воина?

— Он принял её, как бамбук принимает ветер. — Глаза Бай Ху вспыхнули. — Он видел ваше величие, Владыка, и не закрыл глаза, а спросил: «Какой путь ведёт к вершине?»

Тишина в зале стала густой, словно туман перед рассветом.

Мо Ши поднялся.

— Ты говоришь, он готов... но готов ли он, как готово семя к расставанию с цветком?

— Он несёт в себе три печати — Лотоса, что цветёт в грязи, Северного Ветра, что знает цену холоду, и Тайного Обета, что тяжелее свинца. Разве не так рождаются те, кто меняют судьбы миров?

Тень скользнула по лицу Владыки.

— Но?..

— Но в его сердце живёт цветок, что тянется к солнцу... а не к звёздам.

Мо Ши закрыл глаза. На миг его черты стали острее.

— Ах... Значит, он стоит на распутье, где одна тропа ведёт к небу, а другая — в объятия земли.

Бай Ху склонила голову.

— Владыка, разве не на таких перекрёстках, рождаются настоящие алмазы?

Мо Ши повернулся к окну, где персиковые облака всё ещё плыли по небосводу.

— Ты веришь, что он изберёт высший путь?

— Я верю, что он — как молния, что рассекает тьму. И если позволите... я стану тем ветром, что направит его полёт.

Владыка задумался, затем коротко кивнул.

— Пусть будет так. Но помни. Бай Ху... даже самый крепкий бамбук может сломаться, если ветер дует не в ту сторону.

Она опустилась в почтительном поклоне:

— Тогда я стану дождём, что смягчит его падение.

И прежде чем исчезнуть в золотистом вихре, она бросила последний взгляд на образ Синь Хуа. Он ещё не знал, что его судьба — не тропа, а целая река... А затем просто растворилась.

После этого разговора прошло не так много времени. Синь Хуа стоял на краю обрыва. Внизу, далеко-далеко, серебристой змейкой извивалась река. Ночь была тихой, лишь ветер щекотал уши.

У него сводило желудок. Во рту стоял горький привкус, будто он жевал листья кудина. Мысли метались, цепляясь за обрывки: холодный, важный голос Бай Ху; тепло ладони Ци Ланя, запомнившееся с прошлой встречи; строгий, полный ожидания взгляд отца. Он сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как под ногтями впивается влажная земля.

С одной стороны — головокружительная перспектива, от которой кружилась голова: сила, признание, вечность. С другой — конкретная боль здесь и сейчас: понимание, что если он скажет «да», то завтра этой привычной тропинкой к обрыву будет идти уже один Ци Лань. А он, Синь Хуа, будет смотреть на эту землю с высоты, где даже запах сосны не долетает. Выбор был между оглушительным грохотом будущей славы и приглушенным, но привычным стуком сердца в груди рядом с другим человеком.

Он сжал запястье, где под рукавом скрывалась Печать Небожителя. Она всё отчётливее жгла кожу.

— Синь Хуа...

Голос Ци Ланя раздался за спиной, и Синь Хуа обернулся. Тот стоял в тени сосны. Он был без оружия, без доспехов, лишь в простом тёмном халате, подпоясанном серебряным шнуром.

Синь Хуа сделал шаг вперёд. И сразу перешёл к сути.

— Я должен тебе кое-что сказать.

Ци Лань скрестил руки на груди, брови слегка приподнялись:

— Вот как.

Сердце Синь Хуа бешено заколотилось, но он не мог больше молчать. Не после того, как Бай Ху явилась ему во второй раз — уже не во сне, а наяву, когда он медитировал у водопада. Её слова звучали в его ушах:

«Ты должен решить. Они ждут тебя».

— Ци Лань... — он начал, затем запнулся.

Как сказать такое? Как объяснить, что его зовут туда, где нет места земным привязанностям?

— Говори, — Ци Лань шагнул ближе, всматриваясь в его глаза. — Что случилось?

Синь Хуа глубоко вдохнул и поднял руку, откинув рукав. Печать Небожителя светилась в темноте, как крошечная звезда, вплетённая в кожу.

Ци Лань замер. Вся кровь отхлынула от лица, оставив кожу сероватой и натянутой на скулах. Глаза широко распахнулись. Он сделал шаг назад, будто отшатываясь от чего-то заразного. Вся его поза выражала не горе, а готовность к драке. Он чувствовал не предательство, а глупое, обидное поражение в схватке с тем, чего даже нельзя ударить — с какой-то абстрактной «судьбой» или «призванием». И ему было ясно одно: его променяли. Променяли на какую-то сказку о бессмертии.

— Это...

— Меня призвали, — прошептал Синь Хуа. — Небеса опустели после Великой Войны. Им нужны новые небожители.

Взгляд, только что мягкий от ночной тишины и доверия, вдруг стал настолько разбитым, что стало не по себе. Его предали. И предал тот, кому он клялся в любви. С кем он хотел провести всю свою оставшуюся жизнь.

— Так вот как. Не хватило просто стать лучшим. Не хватило затмить всех на этом проклятом поле. Нет. Надо было зацепиться за самое высокое, самое недосягаемое. Небеса. Конечно. Для кого-то вроде золотого юноши Школы Небесного Лотоса даже бессмертие обычных культиваторов уже тесновато. Надо выше. Холоднее. Дальше от всего земного. От таких, как я!

Он почувствовал, что сейчас из него вырвется дракон и сожрет Синь Хуа целиком:

— Тебя призвали? Да не призвали тебя! Ты согласился. Хоть на миг, хоть в глубине души, но ты уже посмотрел туда, в эти сияющие чертоги, и подумал: «А что, если?» И эта метка — лишь формальность.

Внешне Ци Лань не шелохнулся. Лишь скулы напряглись под кожей, да пальцы, спрятанные в широких рукавах, впились в ладони так, что под ногтями выступила влага.

— Ци Лань...

— Как красиво звучит — «призвали». На деле просто очередной побег. Побег от ответственности, от боли и от... меня. Трусость, прикрытая самой величественной из возможных причин. Небесный призыв. Как удобно. Не надо ничего объяснять, не надо выбирать. Судьба, мол, такая. Сними с себя всё человеческое, как старую одежду, и воспари, не оглядываясь на тот мусор, что остался внизу.

И в этом кипящем котле ярости возникла одна-единственная, отточенная до стальной остроты мысль:

— Ты принял это? Говори!

— Я... не дал ответа.

— Но ты хочешь его дать.

Синь Хуа закрыл глаза.

— Я не знаю.

— Ложь. — Ци Лань резко подошёл вплотную, его дыхание обожгло кожу. — Ты всегда знаешь, чего хочешь. Скажи мне правду.

— Хорошо! Да, я хочу этого. Это — высший путь для культивации! Сила, которую даже представить нельзя! Но...

— Но?

— Но там нет тебя.

Синь Хуа отвернулся от него и сделал пару шагов.

Ци Лань отшатнулся и засмеялся. Вот оно самое отвратительное оправдание из всех возможных. Он уже всё для себя решил. Уже посмотрел в ту сияющую даль и сказал «хочу». А эти слова... это просто последние муки совести перед прыжком. Сентиментальная записка, оставленная на краю пропасти. «Прости, мне надо туда, в горние выси, но я буду скучать!»

— Значит, выбор прост. Или я... или Небеса.

Синь Хуа развернулся и схватил его за руку.

— Выбирай, Синь Хуа. Ты ведь любишь ясность. Так произнеси это. Скажи, что весы качнулись, и на чаше с надписью «вечность и могущество» не хватило гирьки под названием «я». Сделай это. И тогда... тогда я хотя бы буду знать, на каком берегу реки судьбы я остался стоять. И перестану ждать лодки, которая никогда не придёт.

— Нет! Я найду способ! Может быть, они позволят...

— Что позволят? — Ци Лань резко вырвался. — Чтобы ты приходил ко мне раз в сто лет, как милость? Чтобы я старел и умирал, а ты оставался всё тем же?

— Я не позволю тебе умереть!

— Ты не бог, Синь Хуа!

Голос Ци Ланя дрогнул. Синь Хуа увидел в его глазах не злость, а тщательно скрываемую боль.

— Я не просил тебя выбирать, — прошептал Ци Лань. — Я просто хотел знать правду.

Он отступил на шаг, и между ними снова возникла эта невидимая пропасть длиною в предательство. Юноша выдохнул и, не смотря в глаза, спросил.

— Когда ты уходишь?

— Они дали мне три дня.

— Три дня... Хорошо. Как щедро.

— Я не хочу прощаться.

— Тогда не прощайся.

Ци Лань посмотрел ему прямо в лицо.

— Три дня, чтобы перечеркнуть всё, что было между нами. На то, чтобы твоё «не хочу прощаться» рассыпалось в прах под тяжестью «не могу остаться». Щедрость Небес — это всегда издевательство. Дают тебе последний глоток воздуха перед тем, как заткнуть рот и утопить. Дают время — не для решения, а для медленного, мучительного прощания, чтобы каждая секунда доставляла невыносимые муки. Чтобы ты успел запомнить всё: шероховатость пальцев, запах дождя в волосах, тепло дыхания на своей шее. И чтобы потом, через тысячу лет, когда ты уже забудешь моё имя, эти воспоминания вонзались в тебя по ночам, не давая уснуть, напоминая, что я был всего лишь временной остановкой на твоём великом пути к бессмертию.

Он попятился назад, качая головой.

— Как щедро...

— Подожди! — Синь Хуа бросился за ним, схватил за плечо. — Я не хочу!

Ци Лань резко, почти грубо, схватил Синь Хуа за подбородок, притянул к себе и прижался губами к его губам. Губы Ци Ланя были сухие и холодные. В поцелуе не было ни нежности, ни страсти, а только жесткое, отчаянное давление, будто он хотел не поцеловать, а оставить синяк, метку, доказательство того, что это было реально.

Длилось это всего пару секунд. Ци Лань оторвался так же резко, как и начал. На губах у Синь Хуа осталось ощущение соли — то ли от пота, то ли от чего-то другого.

— Тогда докажи, — прошептал он, отрываясь. — Небеса или нет... но если ты решишь уйти, я не буду ждать.

Он посмотрел на Синь Хуа так, что у юноше перехватило дыхание. Юноша действительно испугался.

«Я не дам тебе этой лёгкости. Не дам утешиться мыслью, что мы расстались красиво, с горькой нежностью. Я оставлю в твоих губах вкус соли и стали.

Я не стану тем призраком, что маячит на горизонте твоей вечности. Не буду тем, о ком вспоминают с тихой грустью, попивая нектар из нефритовых чаш. Если ты сделаешь этот шаг, то я исчезну. Сожгу все мосты. Стану для тебя не памятью, а пустотой. И пусть эта пустота гложет тебя, если у тебя хватит наглости однажды оглянуться назад.

Выбирай. Но знай: если выбор падёт не на меня, то второго шанса не будет. Ни в этой жизни, ни в следующей.»

Ци Лань отступил на шаг, и тьма между соснами сомкнулась за ним, поглотив его фигуру без следа. Только ветер ещё несколько мгновений доносил знакомый запах, а потом и он растаял. Синь Хуа остался один. Луна равнодушно освещала пустой обрыв и серебристую змейку реки далеко внизу.

Разрушение ковра из лунного света. (月光毯的破碎。)

После того как Мо Ши сам вырезал половину небожителей, а вторую половину довёл до того, что они предпочли бежать, ожидать в тронном зале праздника было бы, мягко говоря, самонадеянно. Великий Владыка устроил грандиозную войну, а теперь грустит, что в отмытых до блеска залах слишком тихо.

У озера, вода в котором давно потеряла прозрачность, застыла Бинь Тянь. Некогда это место называлось Озером Вечных Отражений. Теперь оно не отражало ничего — лишь мутная, зеленоватая вода лениво лизала потрескавшийся нефрит берегов. Лотосы, что цвели здесь когда-то, почернели и полегли. Их стебли торчали из воды сухими палками. Сад вокруг умирал молча: сухие ветви слив не гнулись под ветром, а лишь скрипели, задевая друг друга. Небо над чертогами было серым, беззвёздным — ни намёка на закат или рассвет. Только бесконечные, равнодушные сумерки, в которых тонули очертания разрушенных павильонов. Тишина стояла такая, что Бинь Тянь слышала собственное дыхание. Птицы здесь больше не пели.

Ее стройная и хрупкая фигура казалась вырезанной из слез. Она была холодной, неприступной, но готовой растаять от одного прикосновения. Ее пальцы сжимали край одежды. В глазах отражалось такое презрение, что кто-то мог и позавидовать этому виду.

Тень накрыла ее, прежде чем она услышала шаги. Бинь Тянь не успела обернуться. Не успела даже напрячься, а он уже был здесь, уже стоял позади, и его присутствие давило на плечи так, как давит небо в те дни, когда оно решает опуститься чуть ниже обычного. Чёрные одежды Мо Ши сливались со стенами разрушенного дворца — со всеми этими выщербленными колоннами, обугленными балками, с темнотой, которая давно уже поселилась здесь и никуда не собиралась. Лишь золотая вышивка — тонкая, безупречная, ненавистная — поймала откуда-то взявшийся свет и блеснула с той холодной надменностью, от которой у Бинь Тянь уже давно сводило желудок. Его лицо, обычно бесстрастное, теперь с интересом изучало игрушку.

— Всё думаешь о нём? — Спросил Владыка Мо.

Бинь Тянь сжала зубы и ничего не ответила.

— Сколько ты ещё будешь думать об этом ничтожестве?

Девушка развернулась, взмахнув рукавом.

— Это ничтожество — твой младший брат.

— Ложь! У меня больше нет братьев. Он мятежник, который вечно будет изгнанником.

— Лучше бы ты изгнал меня с ним. Мне противно видеть твоё лицо!

Лицо Мо Ши окончательно почернело.

Его рука схватила ее за волосы, нежно, почти ласково. Затем рванула назад, обнажая тонкую шею, на которой была всего одна родинка. Она не вскрикнула. Лишь губы ее дрогнули, но не от страха, а от ещё большего презрения. Мо Ши поволок ее по залам. Покои, некогда принадлежавшие ей, теперь были клеткой. Шелковые покрывала, некогда нежные, как ее кожа, теперь рвались под его руками. Золотые застежки в виде птиц, когда-то ласкавшие ее тело, отлетали в темноту с тихим звоном.

Больше никаких улыбок в тронном зале, никаких намёков, никаких ядовитых комплиментов. Была лишь голая, неприкрытая грязь. Как интересно, что ритуал всегда один и тот же, будь ты богом или деревенским скотником: хватать, рвать и вламываться. Величие Небес свелось к скрежету застёжек по каменному полу.

Мо Ши ничего не говорил. Однако каждое прикосновение было унижением, каждое движение напоминанием, что она больше не богиня. Он хотел растоптать её.

Владыка Мо Ши в своей ярости и похоти опустился до уровня самого примитивного, самого жалкого смертного захватчика. Он не покорял её дух. Он ломал дверь в опустевший дом. Триумф победителя? Нет. Это был акт отчаяния того, кто знает, что его власть над ней это иллюзия, существующая только до тех пор, пока она позволяет. И сегодня она позволила. Но в её молчании, в её сухих глазах, смотрящих в никуда, было больше победы, чем во всех его грубых усилиях.

Её ноги скользили по мрамору, оставляя грязные, ржавые полосы. В этом был весь ужас и вся правда. Не было ничего возвышенного, никакой трагической красоты. Была просто грязь, насилие и холодный пол. Величайший из небожителей, повелитель закона и гармонии, в момент истины оказался банальным насильником в пустом доме. И его величайшая власть проявилась не в созидании миров, а в умении рвать шелк и оставлять синяки. Какое ничтожество. И какое освобождение — увидеть это ничтожество без масок.

Мо Ши закончил с тем же беззвучным усилием, с каким начал. Отстранился, поправил сползший с плеча рукав своей чёрной одежды. Мужчина смотрел на девушку, лежащую на полу среди клочьев шелка. Его дыхание выровнялось. Лицо было пустым, даже скучающим. Ему не понравилось.

— Ты — моя. И будешь моей, пока я не соскучусь.

Владыка Мо Ши повернулся и ушёл. Его шаги медленно затихли в коридорах. Мужчина не оглянулся, не запер дверь. Он знал, что ей некуда бежать. Или ему было всё равно. Именно эта уверенность и стала кинжалом, перерезавшим последние нити её оцепенения. Он не бросил её. Он выбросил, как использованную вещь. И это молчаливое пренебрежение стало толчком, который заставил её встать.

Бинь Тянь собрала все свои силы и ночью бежала. Барьер поддался не сразу. Сначала он был лишь дрожащей золотой плёнкой под её пальцами. Бинь Тянь надавила сильнее, вложив в ладони остатки своей лунной силы. Плёнка пошла трещинами, загудела — низко, тревожно, — и лопнула с тихим звоном, осыпав её золотой пылью. В тот же миг её тело рванулось вниз. Небо закружилось, превратившись в мешанину из серых облаков и чёрной пустоты.

Ветер ударил в лицо, выбивая слёзы, рвал одежду, свистел в ушах. А потом наступила тишина. Она почувствовала запах сырой земли, прелой листвы и далёкого дыма. Девушка упала на колени в мокрую траву где-то на краю смертного мира. Небеса остались наверху — недосягаемые и безразличные. Владыка Мо благо не заметил её побега. Его дворец безмятежно спал под холодным светом небесных светил, не ведая о побеге.

Некогда небесный шёлк, сотканный из лунного света и облачной росы, теперь впитывал дорожную пыль, пот страха и грязь отчаянных ночёвок в канавах. Бинь Тянь смотрела на потёртые рукава и думала с горькой усмешкой: вот истинный облик падшего божества. Не величественное изгнание в сияющих лучах, а медленное, постыдное превращение в бродяжку. Раньше она боялась испачкать подол, ступая по росе. Теперь она спала на голой земле. Ирония была настолько полной, что в ней даже была какая-то чистота. Наконец-то внешнее соответствовало внутреннему — такая же изношенная, такая же грязная, как и её душа после его прикосновений.

Она долго искала Мо Сихэ, но никто его не видел и не знал. Она стучалась в ветхие двери заброшенных храмов. Шла пыльными дорогами, спускалась в дымные подземелья. Везде ее встречали лишь пустые взгляды или сочувственные покачивания голов.

С каждым новым холмиком у дороги её сердце сжималось не от страха найти его здесь. Оно сжималось от ужасающей перспективы. Возможно, так и должно было закончиться. Не в битве, не в осаде Небес, а вот так — тихо, в придорожной канаве, под пылью, унесённой первым же проезжающей телегой. Умереть без имени, без памяти, как кончали все те, чьи молитвы он когда-то не услышал. Богиня, ставшая призраком, ищет призрака, который, возможно, стал прахом.

— Прошло так много времени, жив ли он?

Этот вопрос вбивался в сознание всё сильнее и сильнее. Возможно, смерть была бы милостью. Но она боялась не его смерти. Она боялась найти его живым, но сломленным, опустившимся, забывшим. Боялась, что её последняя надежда окажется пустым местом, заросшим чертополохом отчаяния. И тогда её побег, её унижение, вся эта грязь на платье — всё это потеряет последний смысл. Она шла к доказательству, что за пределами дворцовой позолоты ещё осталось что-то настоящее, что не сгнило...

Когда она уже отчаялась найти его, один из бывших придворных небожителей, а ныне демонов встретил её, когда совершал набег на деревню. Картина была ужасна. Соломенные крыши пылали. Оранжевое зарево рвалось в предрассветную тьму. Отовсюду слышались крики и плач. Фигура в истертой, некогда роскошной одежде, рылась в награбленном добре посреди пепелища. Она увидела, как этот человек схватил кусок лепёшки и жадно поедает.

— Сяо Цици?

Ее голос прозвучал неуверенно. Сяо Цици, некогда небожитель, чьи пальцы перебирали струны лунного циня, теперь был вынужден довольствоваться тем, что имеет. Бинь Тянь смотрела на него без осуждения. Они все пали. Падали по-разному: кто в грязь, кто в прах, кто в землю. Быть демоном, грабящим деревни, возможно, было честнее, чем быть богом, насилующим бывшую возлюбленную брата в пустом дворце. По крайней мере, демон не притворялся благодетелем.

— Госпожа Бинь? Что вы здесь делаете?

Демон резко обернулся. Глаза расширились от изумления и чего-то похожего на стыд. Он поспешно убрал награбленное. Лепёшку бросил на пол. Мешок с тряпьем и скудной провизией упал в черную от сажи лужу. Она не стала спрашивать о том, почему он стал демоном и творит этот ужас. Ответ был написан на его изуродованном лице, в его позе, в самом воздухе, пропитанном отчаянием и тленом. Ее интересовало только одно.

Вопрос вырвался наружу не потому, что она надеялась. Надежда умерла где-то между третьей и четвёртой безымянной могилой. Он вырвался потому, что был последней невыполненной формальностью перед тем, как окончательно сдаться:

— Мо Сихэ, ты видел Мо Сихэ?!

Сяо Цици сделал шаг вперёд:

— Мо Сихэ... Господин... Господина так уже давно не зовут. Теперь он Владыка Пустоши.

Сяо Цици произнес титул с благоговейным ужасом. Его голос понизился до шепота.

— Владыка Пустоши? — девушка испугалась, но потом, задумавшись, продолжила. — Ты... Ты сможешь меня проводить к нему?

Сяо Цици слегка замялся, но всё же ответил положительно. Его взгляд скользнул по ее изможденному лицу, по истертым одеждам. В нем мелькнуло что-то вроде старой преданности или жалости.

Бинь Тянь подняла глаза к небу, где когда-то сияли звезды Небесного Дворца. Там, где раньше переливались созвездия и плыли серебристые облака, теперь висела лишь черная пелена.

«Если небо не видит... то увидит Пустошь.»

Мысль эта была горькой пилюлей, последней ставкой отчаявшейся души.

Дорога в Пустошь была путем в иную жизнь. Воздух сгустился, стал тяжелым и едким, с привкусом гари и тления. Песок здесь был не золотым, а черным, словно пропитанный скверной. Он обжигал подошвы, цеплялся за одежду. Вдали, среди бескрайних дюн, возвышался черный дворец. Это был обитель того, кого когда-то звали Мо Сихэ. Смотровые башни рвали низкое, багровое небо

Бинь Тянь шла по песку босиком. Ее ноги, израненные и покрытые корочкой засохшей крови и грязи, погружались в раскаленную черную массу. Каждый шаг обжигал, оставляя на коже новые золотые отметины. Но боль была ничто по сравнению с тем, что грызло ее изнутри. Страх, стыд, горечь предательства и тлеющая искра надежды. Все это клубилось в ней, вселяя ещё больший страх.

Стражи у ворот зарычали при ее приближении, но не остановили. Их глаза с любопытством следили за ее жалкой фигуркой, бредущей к неприступным вратам. Они почуяли ее гнев. Гнев, который был последним щитом ее измученной души. Шепот прошел по их рядам, смешанный с рычанием и скрежетом зубов. Имя Бинь Тянь все еще что-то значило даже здесь, на краю гибели.

Из верхнего дворца они спустились в подземный мир Пустоши. Её проводили в зал. Внутри дворца царил полумрак, прерываемый лишь голубым светом факелов, вставленных в отверстия на стене. Дверь тихо открылась. Звук эхом покатился по мраморному, покрытому трещинами и пятнами, полу огромного тронного зала.

Когда она подняла изумрудные глаза то увидела его, но уже не прежнего. Он восседал на троне, вырезанном из огромной черной глыбы, в глубине зала. Теперь его одежды были чёрные, струящиеся и тяжелые. Лицо, когда-то знакомое до каждой черточки, было бездушным. Во взгляде не было ни тепла, ни узнавания, а только ледяное пламя власти и бездонная глубина пережитого ужаса. Он посмотрел на неё. Его карие глаза расширились. На долю секунды в них мелькнуло неверие, а потом сокрушительная волна чего-то невыразимого.

— Все вон! — Прорычал Князь Пустоши.

Слуги и стража тут же испарились. Шаг за шагом, растворяясь в тенях коридоров, оставив их одних в огромном зале.

— Бинь Тянь!

Его крик был полон такого потрясения и тепла, что и не скажешь, что этот человек вырезал сотню жизней. Мо Сихэ бросился к ней. Он резко и стремительно сбросил с плеч незримую тяжесть власти, как сбрасывают промокший плащ. За одно мгновение он преодолел разделявшее их пространство.

Его руки обняли её с осторожностью, граничащей с благоговением. Одной ладонью он прижал её голову к своей груди, а другой мягко, почти невесомо обхватил её спину, будто боялся, что от более сильного прикосновения она рассыплется. Он склонил голову, прижавшись щекой к её грязным, спутанным волосам. Его плечи слегка содрогнулись.

Со стороны могло показаться, что этот человек высеченный из тьмы и ярости, вот-вот заплачет. И это было правдой. В его горле стоял ком, сдавливая дыхание, а веки горели сухим жаром. Но слёзы не потекли. Они застыли где-то внутри, превращаясь в новые грани той ледяной крепости, что была его сердцем.

— Как долго я тебя не видел!

Его руки сомкнулись вокруг нее чуть сильнее.

— Я не могу больше. Спаси... Спаси меня пожалуйста. Он... Он оскверняет меня каждый день! Я больше не выдержу!

Слова вырывались сквозь слезы. Она прижалась лицом к его одежде, словно ища защиты от кошмара, который преследовал ее. Он посмотрел на её тонкие руки. На них виднелись синяки. Это были темно-фиолетовые, желтеющие по краям отпечатки пальцев. Каждый синяк был как нож, вонзающийся в его сердце, напоминая о том, что он не смог защитить её от собственного старшего брата.

— Бинь Тянь...

Голос его хрипел. Он видел ее боль. Читал ее унижение в каждом синяке, в каждой дрожащей реснице.

Бинь Тянь наконец оторвалась и с ужасом посмотрела в его лицо:

— Будь осторожен. Он собирает новых небожителей.

— Небожителей?

— Я боюсь за тебя. Он убьёт тебя! Сихэ, тебе нужно...!

— Убьёт меня?

Мо Сихэ отступил на шаг. Говорят, что в древние времена демоны высшего ранга не нуждались в оружии. Говорят, им достаточно было взгляда.

Мо Сихэ посмотрел. Под тонкой кожей у переносицы обозначилась едва уловимая складка. В этом движении было столько скрытой силы, сколько не бывает в иных криках и проклятиях, сотрясающих своды залов. Тень от его высокого силуэта, удлинилась и заколебалась на пыльном полу.

— Молодые дарования от всех сторон смертного мира.

Бинь Тянь подняла руку.

Жест был торопливым — почти грубым, совсем не таким, каким подобает быть движениям воспитанной девицы. Тыльная сторона ладони прошлась по щеке, собирая влагу. На коже остался бледный, смазанный след, как строчка в свитке, написанная второпях и уже пожалевшая о своей поспешности. Грязная полоса пролегла наискось, от скулы к подбородку. И отчего-то именно эта нелепая, некрасивая полоса говорила больше, чем все слова, которые Бинь Тянь могла бы произнести.

— Один... Один настолько выдающийся, что он решил его возвысить до твоей былой славы.

Она замолчала и посмотрела на Мо Сихэ. Черты, и без того высеченные с холодной безупречностью, застыли окончательно. Затвердели. Превратились в нечто, чему уже не шло слово «лицо» — скорее личина, скорее маска из чёрного обсидиана, отшлифованная до такой степени, что в ней отражалось всё, кроме того, что было внутри.

Комок поднялся по горлу Бинь Тянь. Она тихо, с усилием, которое далось ей дороже, чем она готова была показать, сглотнула его.

— А твоё имя стереть из небесных чертогов.

Охота на «рассвет Небес».(狩猎天之黎明。)

— Собрать всех военачальников в главном зале! — Скомандовал Князь Пустоши. — Тяньтянь, иди отдохни. Тебя проводят. Я скоро вернусь.

Он повернулся к ней. На мгновение в его глазах, еще полных не утихшей бури ярости от услышанного, промелькнуло что-то мягкое, почти уязвимое — островок прежнего Мо Сихэ в море Владыки Пустоши.

Он обнял её и с неохотой отпустил. Его объятие было крепким, почти болезненным. Потом руки разжались на мгновение позже, чем следовало. Чуть помедлили, прежде чем опуститься. Как будто что-то в нём противилось этому разрыву. Когда он отстранился, пространство между ними снова заполнилось ледяным воздухом Пустоши.

— Садись рядом со мной.

Девушка кивнула и послушно села.

Главный зал, где только что звучали отчаянные признания Бинь Тянь, преобразился. Голубой свет факелов горел теперь ярче. Воздух дрожал от сдержанной мощи ци, исходившей от Владыки. Зал наполнился военачальниками Пустоши. Они молчали, но их взгляды — холодные, алчущие, безумные — были прикованы к трону, где восседал Владыка Пустоши.

Объятие, в которое он на миг заключил Бинь Тянь, было островком тишины в бушующем море его души. Ее тепло, хрупкое и настоящее, на секунду отогнало призраков прошлого. Она была единственной нитью, связывающей его с чем-то человеческим, с теми далёкими временами, когда мир имел краски, а не только черное, багровое и пепельное.

Но стоило ей отдалиться от его сердца, как холод хлынул обратно с удвоенной силой. Запах ее волос, тонкий и чистый, мгновенно растворился в тяжелом смраде Пустоши. То мягкое, что мелькнуло в его глазах, было сметено новой волной тьмы. И это был не просто гневом властителя, а личной, почти истекающей кровью обидой преданного сына, чьего отца поспешили забыть, заменив новыми, более послушными детьми.

Когда все наконец собрались, Князь Пустоши поднялся с трона. Лицо было непроницаемой маской, но в глазах, которые он медленно провел по собравшимся, была какая-то брезгливость. Тот нежный огонек, что светился для Бинь Тянь, погас. Осталась лишь жажда мести.

— В Небесном Дворце готовится великое кощунство.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание собравшихся.

— Владыка Мо Ши собирает новых Небожителей.

Он произнес это слово с таким презрением, что оно прозвучало как ругательство. Слова «новые небожители» пробежались шёпотом между стоящими. Это было не пополнение рядов, а осквернение самой памяти. Будто на могилах павших сажают яркие, чужие цветы. Для этих демонов, чьи души были вывернуты наизнанку войной, это был плевок на их могилы ещё до того, как они окончательно истлели.

Один из военачальников, чье лицо было покрыто шрамами от небесного пламени, с грохотом ударил кулаком о свой нагрудник.

— Новых? Пока мы гнием здесь, в забвении, он набирает щенков, чтобы дать им наши имена?

Князь Пустоши добавил:

— Один из них — его новый любимец. Тот, кем он хочет заменить даже память о нас.

— Значит, наши жертвы, наши павшие братья и сестры, для него — просто пыль, которую можно смести и заменить новым ковром? Мо Ши думает, что Небеса — это винная лавка, где можно менять вывеску?

Вокруг Чжи Лянь задрожал воздух.

В след за этим в глазах Князя Пустоши вспыхнул огонь немыслимой обиды. Трон под ним снова затрещал, и трещины поползли по каменному полу вокруг него.

— Они будут пить нектар на пирах, восседая в наших чертогах? — проревел ещё один военачальник. — Дышать воздухом, который помнит наш смех? Их вознесут над алтарями, политыми нашей кровью? Этого не будет. Не будет, пока я могу сжимать меч!

— Их вознесение — не просто пополнение рядов врага. Это плевок в наше прошлое. Это попытка окончательно стереть наши имена, нашу славу, нашу самую суть из памяти небес!

— Наши троны еще теплы, а он уже ищет, кому их отдать!

Голос Владыки Пустоши нарастал:

— Они еще не вознеслись. Они еще смертны. Они еще уязвимы.

Он резко махнул рукой. В центре зала, над каменным полом, вспыхнуло багровое сияние. Появилась карта. Ярко светились Небеса, окруженные золотыми барьерами. Ниже, как гниющая рана, раскинулась Пустошь. А между ними — пестрый ковер Смертных Земель. На нем горели несколько ярких точек — золотистых, чистых, но хрупких. Это были места отбора и подготовки избранных дарований.

— Это будущие небожители.

Князь Пустоши указал на точки.

— Ваша задача — не допустить их вознесения. Ни одного. Найти. Уничтожить. Стереть в прах.

Он обвел взглядом своих военачальников, и в его взгляде не было места пощаде или сомнению.

— Особое внимание — вот этому.

Одна из золотистых точек на карте вспыхнула ярче других, почти ослепительно.

— Его судьба — быть уничтоженным без жалости. Медленно и болезненно. Чтобы его крики долетели до самого Небесного Дворца и напомнили ему, что значит гневить Пустошь!

Он произнёс это почти бережно, почти ласково — так, как произносят имя человека, которого уже похоронили в мыслях задолго до того, как тот успел умереть. Уголок губ едва дрогнул. Едва — почти ничего. Но те, кто знал Князя Пустоши достаточно долго, чтобы научиться бояться именно этого движения, невольно опустили взгляды. В зале повисло молчание.

— Не разочаруйте ее. Не разочаруйте меня.

Князь Пустоши опустился на трон и кивнул охраннику, стоящему у дверей, указав на Бинь Тянь. Демон, низко склонив голову, а потом повел ее по лабиринту каменных коридоров. Его поступь была бесшумной, лишь легкий шелест грубой ткани да скрежет его доспехов нарушал гнетущее молчание. От главного зала, где бушевала энергия ярости, они углублялись в сердце дворца. Звуки стихали, сменяясь глухим, давящим безмолвием. Воздух здесь был стоячим, холодным и безжизненным.

Он остановился у высоких двустворчатых дверей, вырезанных из темного, почти черного дерева. Резьба на них была изысканной, сложной, напоминающей замерзшие волны или сплетение мертвых корней. Ни золота, ни перламутра, а только глубокая, поглощающая свет факела текстура дерева. Демон толкнул дверь. Она открылась беззвучно, впуская ее внутрь.

Первое, что поразило Бинь Тянь, была тишина. Она была густой и осязаемой. И второе — холод. Комната была просторной, даже огромной. Все в ней было сделано из того же красного, почти черного дерева, что и двери. Стены, пол, потолок — везде полированные темные панели, в которых тускло отражался свет одиноких светильников.

Этот дворец был красив, но красота его была мертвой, застывшей, лишенной души. В Небесных чертогах все сияло: белый нефрит, золотые инкрустации, шелка цвета рассвета и заката. Там воздух был напоен ароматом персиковых цветов и легким звоном колокольчиков. Здесь же царила монументальная, угрюмая торжественность. Роскошь без радости, порядок без жизни.

Вдоль стен стояли тяжелые резные шкафы и сундуки. На столе из цельного темного дерева лежал прибор для письма: тушь, тяжелый пресс-папье из обсидиана, свертки бумаги цвета слоновой кости, слишком белой для этого места.

У дальней стены возвышалась кровать под балдахином. Шелк пологов был густого, темно-синего цвета, как ночное небо в беззвездную полночь, а покрывало — черным, тяжелым, расшитым серебряными нитями в виде различных узоров, напоминающих то ли звезды, то ли оковы. Ни ярких красок, ни мягких линий. Все углы были четкими, поверхности — гладкими и холодными.

Единственным источником тепла был камин, встроенный в стену. Но и он казался чуждым. Пламя в нем горело не привычным желто-оранжевым цветом, а странным, глубоким багрянцем, почти фиолетовым, не дающим уюта, лишь подчеркивая неестественность всего вокруг. Его свет дрожал на полированных поверхностях, создавая скользящие, неверные тени.

Демон молча указал на кровать, на столик, где стоял кувшин и чаша, затем, не поднимая глаз, отступил к двери, чтобы занять пост снаружи

Как только дверь закрылась, оставив ее в этой гнетущей, величественной тишине, вся сила, все напряжение последних дней, недель, месяцев — рухнули. Бинь Тянь не дошла до кровати. Она просто опустилась на холодный, отполированный до зеркального блеска пол, прислонившись спиной к резной ножке стола. Ее кости, казалось, превратились в воду, мышцы — в тяжелую, влажную тряпку.

Ноги, изрезанные и обожженные черным песком, пульсировали тупой, ноющей болью. Пыль едкая и мелкая пыль Пустоши въелась в кожу, в волосы и под ногти. Она чувствовала себя не богиней, не беглянкой, а просто грязным, изношенным сосудом, который вот-вот треснет.

Глубже лежала усталость души. Усталость от страха, который стал ее постоянным спутником с того самого дня, когда тень Мо Ши накрыла ее у озера. Усталость от унижения, которое оставило на ее коже не только синяки, но и невидимые, гноящиеся шрамы. Усталость от бега, от необходимости каждую секунду быть начеку, притворяться, выживать.

А еще усталость от самой надежды. Она оказалась самым тяжелым грузом. Потому что надеяться — значит бояться разочарования. И сейчас, достигнув цели, найдя его, она чувствовала не облегчение, а новую, более тонкую тревогу. Он был здесь. Он обнял ее. Он все еще заботился. Но он был другим. Это был Князь Пустоши. В его объятиях чувствовалась и сила, и дрожь, и море непролитых слез, и озеро непролитой крови. Она нашла убежище, но убежище это находилось в самом сердце бури.

Она уронила голову на колени. Шелк ее истерзанного платья, некогда небесный, теперь грубый и пропахший пеплом, был единственным, что напоминало о прошлом.

«Что теперь?»

Она спаслась от одного тирана, но привела сюда ярость другого. Она принесла весть, которая разожгла пламя войны. И теперь ее хрупкое тело и измученная душа стали одной из ставок в этой новой, ужасной игре.

Мысли путались, набегали волнами. Образ Мо Сихэ — прежнего, с мягкой улыбкой и теплыми глазами, накладывался на образ владыки в черном, с каменным лицом и взглядом, полным ледяного огня. Где тот юноша, который когда-то дарил ей цветы лунного лотоса?

Тишину комнаты нарушил тихий скрип двери. Вошел другой демон. В руках он нес простой деревянный поднос с легкой пищей: пиала рисовой каши, сяолунбао и маринованные овощи. Он поставил поднос на стол и снова направился к выходу.

— Подожди, — хрипло произнесла Бинь Тянь, не поднимая головы.

Демон замер. Он медленно повернулся. В свете багрового камина его лицо, покрытое тонкими шрамами и отметинами падения, казалось вырезанным из старого дерева. В его глазах не было той дикой ненависти, что пылала в глазах военачальников в тронном зале. Скорее, усталая покорность и тень былой учтивости.

— Ты служил при Дворе, — Она узнавала в нем манеры, осторожность взгляда, даже то, как он держал руки.

Су Лиянь кивнул, один раз, резко.

— Да, госпожа. Когда-то я был... хранителем свитков в Западной библиотеке.

— Как... — она сглотнула, подбирая слова, боясь спросить, но не в силах удержаться. — Как они к нему относятся? Те, кто пал с ним?

Демон, бывший хранитель свитков, замер. Казалось, он смотрит в те глубины, где еще хранились обрывки прошлого. Его голос, когда он заговорил, стал тише, лишенным скрипучести, почти человеческим.

— Он — причина, по которой они все еще существуют, а не рассеялись прахом от обиды и отчаяния.

Су Лиянь сделал паузу, глядя на багровое пламя в камине, словно видя в нем отблески прошлого.

— Вы видели их в зале. Они — осколки. Осколки былой славы, разбитого достоинства, растоптанной веры. Мы все потеряли дом, имя, суть. И когда мы падали, нас встречала холодная, режущая ненависть нового порядка Мо Ши. Нас вышвыривали как мусор.

Он поднял взгляд на Бинь Тянь, и в его глазах вспыхнула искра чего-то живого.

— А он... Владыка Пустоши... Он был первым, кто упал. Но он не сгнил. Он не позволил себе растаять в слезах или сгореть в бессильной ярости.

Слова лились теперь свободнее, будто давно запертый внутри поток нашел щель.

— Он построил этот дворец. Он стал нашим мечом и нашей стеной. Мы преданы ему не из страха, госпожа. Страх тут у всех свой, и он глубже любого наказания. Мы преданы ему, потому что он — единственный, кто не счел нас окончательно сломленными. Он видит в нас не жалких изгоев, а воинов. Он помнит наши имена, наши прежние титулы, даже когда мы сами стараемся их забыть. Он говорит с нами не как господин с рабами, а как полководец с солдатами, разделяющими одну судьбу.

Бывший хранитель свитков выпрямился, и в его позе на мгновение мелькнул отблеск утраченного достоинства.

— Мы знаем, что его ярость — это отражение нашей собственной. Его боль — наша боль. И его победа, если она когда-нибудь наступит, то будет нашей единственной возможностью доказать, что наше падение не было концом.

Су Лиянь замолчал, словно исчерпав все слова. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена смыслом сказанного.

— А он... — прошептала Бинь Тянь, глядя в пол. — Нужна ли она ему? Или он одинок среди всех вас?

Демон покачал головой, и в его взгляде появилась тень странной печали.

— Он несет бремя не только своего падения, но и нашего. Он любит Пустошь, как мать любит уродливого, израненного ребенка, потому что это ее дитя.

Юноша поклонился, уже снова превращаясь в безмолвного слугу. Но даже в его поклоне угадывалась отточенная годами форма придворного этикета, теперь искаженная демоническим перерождением

— Отдохните, госпожа. Вы в безопасности. Пока вы здесь, вы под защитой его воли. А его воля — это закон для всей Пустоши.

Су Лиянь вышел, снова оставив ее одну в огромной, красивой, мертвой комнате. Слова падали в ее сознание, как камни в черное озеро ее усталости, создавая круги новых мыслей, новых страхов и новой тоски.

«Он одинок».

Эти слова отозвались в ней особенной болью. Она знала его одиночество и раньше, когда он был вторым сыном, вечно в тени блистательного, безжалостного старшего брата. Но то было одиночество юноши, которое можно было разделить, согреть. Теперь это было одиночество скалы, вознесшейся посреди мертвого моря. Его преданные видели в нем меч. Она же, в его объятиях, на миг ощутила трепет человека. Того самого человека, который, возможно, все еще был там, за броней Владыки.

Но если он позволит этой человечности вырваться наружу ослабит хватку, что тогда? Его армия призраков держится на его несгибаемой воле, на его ярости. Стоит им уловить слабину, тень сомнения или жалости — и вся эта хрупкая конструкция из гнева и мести может рухнуть. Он не может себе этого позволить. Значит, и она не может позволить себе быть для него этой слабиной.

Горькая ирония ситуации сдавила ей горло. Она бежала к нему за спасением, за защитой. И нашла их. Но теперь понимала, что ее присутствие — угроза для него. Бинь Тянь медленно поднялась с пола. Ноги дрожали, но держали. Она подошла к окну, ухватилась пальцами за раму.

Ее отражение дрожало в темном, отполированном дереве стены. Бледное лицо, огромные глаза, полные усталости. Бинь Тянь не могла сражаться мечами. Она не могла строить коварные планы. Но она могла помнить. Помнить и того юношу, и того Владыку.

Карта, горящая багровым светом в тронном зале Князя Пустоши, стала сигналом к началу Великой Охоты. Военачальники растворились в тенях дворца так же быстро, как и появились, унося с собой смертоносные намерения своего Владыки.

Первой жертвой пал юный каллиограф из Царства Нефритовых Рек, Линь Фэн. Его дар был уникален: иероглифы, написанные его кистью, оживали, материализуя образы и даже слабые сущности духа. Его нашли Ин Мэй и Ма Мэн. Убийство было бесшумным и точечным, как укол отравленной иглы. Скромная хижина на берегу реки, залитая лунным светом. Внутри, за низким столом, склонился юноша. Его кисть парила над свитком, излучая едва заметное золотистое сияние. Воздух пах тушью и свежей бумагой.

Ин Мэй просочился сквозь щели в полу, приняв форму колеблющейся тени на стене. Ма Мэн остался снаружи, создав барьер, поглощающий звук. Когда Линь Фэн вывел иероглиф «Защита», и золотой щит начал мерцать перед ним, Тень на стене сжалась, а затем ринулась вперед. Она обволокла юношу, проникнув в рот, нос, уши. Его глаза расширились от немого ужаса. Он не мог крикнуть, не мог пошевелиться. Тень вытягивала из него всё, оставляя лишь пустую оболочку. Золотистое сияние погасло. Иероглифы на свитке расплылись в черные кляксы. На рассвете нашли лишь иссохшее тело, лицо которого было искажено немым криком. Вокруг не было ни следа борьбы, лишь легкий запах тлена и пепла. Первая точка на карте Князя погасла.

На Великих Равнинах тренировался Бао Ху. Кузнец, чьи молоты могли ковать не только металл, но и сгустки чистой энергии, создавая доспехи невиданной прочности. Не Бяньхуа выбрал тактику прямого, сокрушительного удара. Раскаленная кузница находилась посреди бескрайней степи. Гигантский наковальня, горны, пылающие пламенем. Бао Ху в фартуке из шкуры быка поднимал огромный молот над заготовкой, которая светилась белым жаром. Рядом стояли уже готовые латные рукавицы, мерцающие защитными печатями.

Земля задрожала. Бао Ху оглянулся — на горизонте, окутанный клубами черного дыма и искр от трения стали о камень, шел Не Бяньхуа

Его оружие горело алым светом. Кузнец, почуяв угрозу, схватил свое оружие. Герцог Не не замедлил шага. С диким ревом, сотрясающим небо, он ударил по наковальне Е Ходао. Ударная волна, видимая как багровый полукруг, снесла стены кузницы, погасила горны. Бао Ху отбросило, его щиты треснули. Прежде чем кузнец поднялся, демон развернулся. Из него вырвались сгустки чистой энергии. Они ударили не в кузнеца, а в его инструменты. Молот расплавился в лужу. Наковальня испарилась. Доспехи обратились в пыль. Бао Ху, лишенный своего дара и оружия, попытался броситься врукопашную. Однако Не Бяньхуа просто наступил на него, превратив в кровавое месиво вместе с каменным полом. На месте кузницы осталась лишь воронка, заполненная дымящимся мясом и обломками. Вторая точка погасла.

Дева Жу стояла у подножия древнего Дубового Стража, положив ладонь на его корни. Дерево шевелило ветвями. Лес внезапно затих. Пение птиц сменилось тревожным щебетом, затем — полной тишиной. Из-за вековых стволов, бесшумно скользя, выплыла Ху Цинэ. Ее лозы тянулись к земле, жадно впитывая соки. Дева Жу вскрикнула. Ху Цинэ засмеялась. Звук был похож на треск ломающихся веток. Она вытянула руки. Они пронзили дерево. Черная, вязкая субстанция из шипов впрыснулась в древесину. Его листья почернели и осыпались мгновенно. Кора покрылась язвами, из которых сочилась черная смола.

Дерево превратилось в марионетку. По команде Ху Цинэ, он схватил деву Жу своими огромными, почерневшими сучьями. Дева кричала, пытаясь успокоить его, но тщетно. Демоница Ху приблизилась. Ее лозы обвили Деву Жу, сливаясь с ее телом, проникая под кожу. Это был медленный, мучительный процесс поглощения жизненной энергии. Когда процесс закончился, от Девы Жу не осталось и следа. Дерево рухнуло, рассыпаясь в труху. Ху Цинэ ставшая чуть крупнее и темнее, с довольным шипением растворилась в лесной чаще. Третья точка погасла.

Остров Песчаных Заклинаний, где юная Ван Ли управляла песчаными бурями и могла создавать города из песка за мгновение, пал под натиском Цзю Лина. Его стихия была полной противоположностью ее контролируемому хаосу. Золотые дюны под палящим солнцем. Ван Ли, легкая как ветерок, в развевающихся одеждах цвета песка, танцевала на гребне самой высокой дюны. Песок вихрился вокруг нее, формируя стены и арки. Ее смех звенел в воздухе.

Солнце померкло от черной, гудящей тучи, накрывшей остров. Ван Ли вскрикнула, подняв руки. Мощный вихрь песка взметнулся навстречу змеям, пытаясь сбить их. Но змеи не боялись песка. Они проносились сквозь вихрь. Их чешуя выдерживала удары песчинок. Ван Ли отчаянно пыталась перехватить контроль, но ее магия песчаных духов натыкалась на безумную коллективную волю змей, направляемых Повелителем. Он стоял в эпицентре. Его размытый контур пульсировал золотом. Стая змей сомкнулась вокруг Ван Ли. Она кричала, отбиваясь потоками песка, но змеи лезли в рот, в нос, в уши, под кожу. Ее тело вздулось, зашевелилось изнутри, кожа стала темнеть, покрываться чешуйками. Через мгновение на месте девушки стояло лишь бесформенное, пульсирующее скопление песка и змей, которое медленно поползло к воде и рассыпалась. Четвёртая точка погасла.

Особое внимание уделилось Цзинь Луну, Золотому Дракону. Юноша из знатного воинского рода, обладатель невероятной силы духа, чистоты помыслов и боевого дара, затмевающего в потенциале даже молодого Мо Сихэ. Его готовили в специальном, скрытом высоко в горах Храме Восходящего Феникса, охраняемом десятком опытных наставников и древними защитными барьерами. На него шли Ма Мэн, Ин Мэй, Цзю Лин, Цзюнь Туань и Фу Ван.

Храм, парил на облаке между пиками. Беломраморные стены, золотые крыши. Внутри, в Зале Первоначального Огня, Цзинь Лун медитировал. Его тело излучало мягкое золотое сияние. Воздух звенел от ци и концентрации чистой небесной энергии. Наставники наблюдали со строгими лицами.

Ин Мэй проник первым. Он нашел слабое звено — наставника, в чьем сердце таилась тень зависти к таланту ученика. Тень проникла в эту зависть, раздула ее до безумия. Наставник внезапно атаковал мастеров, сея панику и ослабляя защитные ритуалы. В этот момент барьеры дрогнули. Этим воспользовался Фу Ван. Он вскинул руки. И из его пальцев вырвались Те Чжао, стальные когти длиной в локоть. Они пронзили фундамент храма. Наставники бросились на защиту. Те Чжао были быстры и смертоносны. Их острия пробивали доспехи. Яд парализовал и разъедал небесную плоть. Цзинь Лун вскочил. Его золотое сияние вспыхнуло ярко. Он выхватил меч, клинок которого горел чистым пламенем духа.

— Ты мог бы сиять, — прошипела она. — Но твой свет нужен Пустоши.

Он не стал атаковать напрямую. Те Чжао ударили в сам Храм, в его магические узлы. Мрамор почернел, стал пористым, как гниль. Золото покрылось язвами. Защитные печати извратились, превратившись в багровые ловушки. Сам воздух стал ядовитым для людей. Цзинь Лун почувствовал, как его золотое сияние гаснет, подавляемое чуждой силой. Его меч потускнел. Фу Ван засмеялся, засадив когти ему под рёбра.

Цзинь Лун закричал. Его кожа потемнела, покрывалась прожилками черного дерева. Из ран прорастали черные шипы. Его золотое сияние погасло, сменившись багровым мерцанием. Его дух, его дар — все перемалывалось. Наставники, видя это, в отчаянии попытались наложить на него печать уничтожения. Ма Мэн действовал быстрее. Он стянул кольца дыма, и то, что было Цзинь Луном, рассыпалось в прах. Храм Восходящего Феникса рухнул в пропасть, увлекая за собой останки наставников. Пятая, самая яркая точка, погасла. Весть об этом достигла Небесного Дворца мгновенно, вызвав гул ужаса и гнева.

Школа Лотоса в Огне Пустоши. (业火中的莲瓣。)

В Школе Небесного Лотоса царило спокойствие и тишина, как в глубоких водах. Пиры только начинались в главных павильонах. Звуки музыки, смех, восхищенные речи в адрес Синь Хуа и его отца наполняли воздух. Синь Юйсяо, сохраняя достоинство, принимал поздравления гостей, но его проницательный взгляд иногда скользил к окну, в сторону гор. Что-то сдавило сердце. Едва уловимое искажение в потоке духовной энергии мира. Как тончайшая струна, натянутая до предела и издавшая предсмертный звон. Синь Хуа стоял у окна, глядя на бамбуковую рощу, ведущую к озеру. Печаль от разговора никак не покидала сердце.

Через несколько часов в самый разгар пришёл Ин Мэй.

Он просочился через самые слабые точки в древних защитных формациях Школы. Не через мощные барьеры «Небесного Купола» над полем или главными зданиями, а через щели в периферийных заслонах, там, где энергия поддержания слегка ослабла во время празднеств. Где чья-то зависть или мелкая обида создала наитончайшую брешь. Тень скользнула по стене дальнего склада трав, где хранились редкие ингредиенты для пилюль. Стражник у входа, молодой ученик, зевнул. На миг ему показалось, что факел погас сильнее обычного, но он списал это на усталость. Тень обволокла его, проникнув в уши, нос, рот. Беззвучный вдох — и адепт осел, как тряпичная кукла. Его жизненная сила и скромный дар были поглощены за мгновение. Ин Мэй получил «ключ» — отпечаток энергии Школы. Теперь он мог двигаться быстрее, маскируясь под ее собственные вибрации.

Сигнал тревоги подал не человек, а Священные цветы Лотоса, украшавшие пруды и вазы, вдруг начали увядать с неестественной скоростью. Их лепестки почернели и осыпались, стебли сгнивали на глазах. Пение Небесных Пересмешников, обычно мелодичное и успокаивающее, сменилось пронзительным, истеричным визгом. Воздух, напоенный ароматами, приобрел сладковато-тошнотворный привкус тлена.

Несколько юных учениц, только что с восторгом наблюдавших за цветением лотосов у пруда, застыли в ужасе. Одна из них, Хэ Цици, с криком отпрянула от вазы, где за секунду почернел и рассыпался Небесный Лотос. Она схватилась за горло, чувствуя, как сладковатая горечь тлена скребет в горле.

— Учитель, что с цветами? — ее тонкий голосок потонул в нарастающем гуле.

Рядом старший ученик, Чжан Вэй, известный своим интересом к защитным формациям, побледнел от осознания.

— Нет... Энергетический баланс... Он нарушен. Как будто корни Школы... — он не успел договорить.

В этот момент Небо над Школой... треснуло.

Гигантская рука, сотканная из черного пламени, обрушилась сверху на все еще активный, но ослабленный праздничной суетой «Небесный Купол» над центральным зданием. Это был Не Бяньхуа. Его появление было подобно падению горы. Удар Е Ходао по барьеру был сокрушителен. Золотистая мембрана купола вздулась пузырем, покрылась паутиной багровых трещин и с оглушительным грохотом, похожим на лопнувшую небесную твердь, разлетелась на миллионы искр. Ударная волна снесла крыши ближайших павильонов, выбила витражи, опрокинула учеников и гостей, выбежавших посмотреть на странное увядание цветов.

В зале для пиров воцарилась мгновенная, оглушительная тишина, сменившаяся ужасом. Знатный гость из соседней Школы, сидевший с чашей вина, застыл с идиотской улыбкой, пока осколок нефритовой колонны не снес ему половину роскошной прически. Блюда с диковинными фруктами и духовным мясом оказались засыпаны штукатуркой и пылью. Молодой ученик, который всего час назад с гордостью демонстрировал отцу свои успехи в каллиграфии, теперь ползал под столом, всхлипывая и прижимая к груди испачканный тушью свиток — единственное, что он успел схватить. Единство и праздник вмиг распались на сотни островков личного, животного страха.

Хаос начался мгновенно. Крики ужаса смешались с ревом обрушивающихся конструкций. Защитные формации на земле вспыхнули тревожным светом, но они были рассчитаны на сдерживание внутренних энергетических всплесков учеников, не на внешний удар демонической мощи.

Из тени разрушенного павильона материализовалась Ху Цинэ. Ее смех, похожий на скрип сухих ветвей, прорезал шум разрушения. Она протянула руки к ближайшей роще Священного Бамбука — месту силы Школы, источнику чистой энергии. Ее лозы впились в землю. Бамбук, секунду назад изумрудный и гибкий, начал чернеть, скручиваться, издавая жуткий хруст. Листья осыпались, превращаясь в ядовитую пыль. Сами стебли лопались, и из трещин сочилась липкая черная смола. Ожившие, оскверненные стебли бамбука с хрустом ломались и, словно копья, летели в толпу растерявшихся учеников, пронзая насквозь.

С неба обрушился Цзю Лин. Его змеи впивались в плоть, вползали в уши, носы, рты, под кожу, отравляя, сводя с ума, высасывая ци. Ученики, пытавшиеся поднять защитные барьеры, обнаруживали, что их энергия рассеивается. Цзю Лин, его размытая сущность пульсируя в центре, направляла их к местам скопления жизни — к переполненным павильонам, к лазаретам, куда уже несли первых раненых.

У входа в павильон младших учеников стоял Ли Фэн — коренастый, добродушный юноша, известный своей силой, но нерасторопностью. Он сбивал летящие черные копья-бамбуки своим мечом, прикрывая более слабых учеников.

— Бегите к Центральному залу! К наставникам! — орал он, его лицо было пурпурным от напряжения.

Он не заметил, как одна из змей Цзю Лина, тонкая и быстрая, как тень, проскользнула у него за спиной и впилась в шею его подопечному — худощавому мальчишке по имени Эрцзы, которого Ли Фэн всегда опекал. Мальчик не закричал, а только удивленно ахнул, широко раскрыв глаза. Черные прожилки поползли от ранки по его лицу. Ли Фэн обернулся на тихий стон. Увидел стекленеющие глаза. Его собственный боевой клич замер в горле, превратившись в хриплый, бессильный вой. В этот миг черный шип бамбука, который он уже не думал парировать, пронзил ему грудь.

Синь Юйсяо появился на центральной площади как гром среди ясного неба. Его серебристые волосы развевались. Лицо было каменной маской гнева и решимости. Его мощь, мощь Главы Школы, обрушилась волной на ближайших демонов. Несколько змей Цзю Лина испарились с шипением, лозы Ху Цинэ, тянувшиеся к главному храму, обуглились и отдернулись.

— Все ученики ко мне! Защищать священные земли Школы! —Его голос, усиленный духовной энергией, заглушил грохот и крики, на миг вдохнув надежду в сердца защитников.

Старшие наставники, оправившись от первого шока, начали организовывать оборону. Зазвучали команды, вспыхнули защитные печати, мечи и сабли засверкали в руках опытных воинов.

Но Пустошь не давала им собраться. Ин Мэй, используя хаос и полученный ключ, проникал в ряды защитников. В одном из внутренних двориков группа учеников под руководством молодого, но талантливого наставника Лань пыталась активировать стационарную защитную стелу. Их пальцы выводили дрожащие, но верные печати. Вдруг наставник Лань почувствовал ледяной укол в виске — мимолетный, как воспоминание о давнем унижении, когда Синь Хуа, будучи младше, с легкостью победил его на соревнованиях.

Тень под его ногами на миг стала гуще. Наставник Лань замер. Его взгляд, полный решимости, помутнел. Вместо того чтобы закончить печать, он резко обернулся и ударил ладонью, наполненной духовной энергией, в спину своему самому усердному ученику.

— Ты всегда смотрел на него! На Синь Хуа! — прохрипел наставник Лань. — А я? Я ничего для вас не значу!

Затем пришел Ма Мэн. Он шел через главные ворота Школы, которые уже были вывернуты и исковерканы ударом Не Бяньхуа. Дымные зелёные кольца, окутывавшие его, расширялись, превращаясь в движущиеся стены тумана. Все, что касалось этого тумана, начинало гнить с невероятной скоростью. Нефритовые статуи, столетия излучавшие защитную энергию, темнели, покрывались язвами и рассыпались в пыль. Беломраморные стены плавились, как воск. Цветы, деревья, даже каменные плиты — все превращалось в труху под сокрушительным воздействием его силы распада. Его туман настигал отступающих учеников. Их кожа сморщивалась. Волосы седели и выпадали, плоть истончалась, обнажая кости, которые тоже крошились. Смерть от Ма Мэна была медленной и мучительной.

Синь Хуа выбежал из своих покоев, услышав грохот и крики. Увиденное заставило его кровь застыть. Мир, в котором он вырос, который только что прославил, превращался в ужас. Его отец, Синь Юйсяо, сражался как небожитель. Его техники сметали десятки змей, выжигали лозы Ху Цинэ, заставляли Ин Мэй отступать вглубь теней. Но противников было четверо, и они действовали как единое целое. Не Бяньхуа, отринув мелочь, направился прямо к Главе Школы. Их столкновение сотрясло уцелевшие здания. Донёсся удар Е Ходао против Чжан Сюя Синь Юйсяо. Вспышка света ослепила на миг всех.

— ОТЕЦ! — закричал Синь Хуа, рванувшись вперед.

Его меч Сяньу уже был в руке, туманный клинок загорелся яростным белым пламенем. Синь Хуа исчез и появился вновь, используя «Мерцание Солнечного Отражения в Воде». Черный шип бамбука, выросший у него под ногами, пронзил лишь пустоту, оставив после себя рябь в воздухе, словно от камня, брошенного в гладь озера. В следующее мгновение Синь Хуа материализовался на три шага дальше.

Его меч, описав ослепительную дугу «Танца Тысячи Солнечных Отражений», рассеял в прах десяток шипящих змей, даже не коснувшись их. Тень, пытавшаяся сомкнуться с его собственной, отпрянула с тихим шипением, обожженная аурой его духа.

— Синь Хуа! Сюда! — Он услышал знакомый голос.

Ци Лань отбивался у входа в библиотечный павильон. Его синие одежды были порваны, лицо в саже, но меч в его руках выписывал точные, смертоносные дуги, срезая змей и отсекая черные лозы. Его взгляд встретился с взглядом Синь Хуа. В нем не было страха, только решимость.

В этот момент Ху Цинэ, почуяв двух мощных источника чистой энергии, обратила на них свое внимание. Она шикнула, и земля вокруг них вздыбилась. Корни оскверненных деревьев, почерневшие и острые, вырвались, пытаясь пронзить их. Одновременно Ин Мэй материализовался позади Ци Ланя. Его теневая сущность потянулась к спине юноши.

— ЦИ ЛАНЬ! Позади!

С силой, от которой треснула каменная плита, он воткнул клинок Сяньу в землю между собой и Ци Ланем.

«Корень Серебряного Лотоса!»

Из точки удара, с мелодичным звоном разбивающегося фарфора, вырвался и мгновенно распустился лотос, целиком сотканный из солнечного света. Его сияющие лепестки были не мягкими, а острыми. Они, вращаясь с невероятной скоростью, создали сферу. Черные лозы Ху Цинэ, тянувшиеся к ним, были изрублены в липкую черную труху. Тень Ин Мэя, коснувшаяся границы сияния, отдернулась с дымящейся раной, будто от прикосновения к раскаленному железу. На миг вокруг двух юношей воцарилась тишина.

К его сожалению, Ин Мэй был тенью. Его черная рука, обойдя сияющий барьер снизу, коснулась спины Ци Ланя.

Ци Лань, почуяв его, успел развернуться. Его меч, окутанный энергией воздушной стихии, блеснул. Он прошел сквозь Ин Мэй, лишь слегка нарушив его форму. Но этого мгновения хватило. Вместо спины, теневая рука впилась Ци Ланю в плечо. Юноша вскрикнул от леденящего холода и пустоты, мгновенно расползающейся по телу. Его яркие глаза потемнели. Жизненная сила стала высасываться с ужасающей скоростью.

— НЕТ! — крик Синь Хуа был полон такой силы, что ближайшие змеи Цзю Лина лопнули, как пузыри.

Он кинулся к Ци Ланю, забыв обо всем. Его меч Сяньу прочертил ослепительную дугу, направленную на Ин Мэй. Тот, почуяв угрозу, отпрыгнул, отрываясь от Ци Ланя, но успев вырвать кусок его энергии. Ци Лань рухнул на колени. Его лицо стало мертвенно-бледным, дыхание — прерывистым. Синяя одежда на плече почернела и истлела, обнажая кожу, покрытую черными прожилками.

— Не закрывай глаза! — Синь Хуа прикрыл его собой, его меч создавал вихрь защиты. Он пытался передать Ци Ланю свою ци, но черные прожилки пожирали ее, как яд. — Я не позволю тебе умереть!

Но взгляд Ци Ланя был уже не здесь. Он смотрел куда-то вдаль. Его губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать. Пальцы слабо сжали руку Синь Хуа. И тогда Синь Хуа почувствовал едва уловимое, но неумолимое угасание. Искра жизни, которая была Ци Ланем, таяла на глазах. Улыбка, та самая редкая и драгоценная, тронула его бледные губы. Он сплюнул кровь.

— Нет! Вставай, пожалуйста, вставай!!!

Его собственная ци, обычно чистая и контролируемая, взорвалась белым пламенем отчаяния. Пространство вокруг него исказилось, каменные плиты взлетели в воздух и рассыпались в пыль. Слезы, горячие и соленые, текли по его лицу, смешиваясь с пеплом и сажей.

Не Бяньхуа, отбросивший израненного, но не сломленного Синь Юйсяо, обернулся. Ма Мэн остановил свое ядовитое шествие. Ху Цинэ замерла. Цзю Лин сконцентрировал часть роя. Ин Мэй отплыл в сторону. Все взгляды военачальников Пустоши устремились на одинокую фигуру юноши, стоящего над телом возлюбленного.

— Он, — проскрежетал Ма Мэн.

— Живым. По приказу Владыки, — отозвался голос Не Бяньхуа, звучащий как шелест гниющих листьев.

Они двинулись к нему неотвратимой волной.

Синь Юйсяо, истекая кровью из множества ран, увидел сына, окруженного демонами. Он увидел тело Ци Ланя. И в его глазах, всегда таких мудрых и сдержанных, вспыхнула та же ярость отчаяния, что и у сына. Он поднялся. Его ци, казалось, выжгло последние резервы. Он сложил руки в самую сложную, самую запретную печать Школы Небесного Лотоса — «Жертвенный Корень Вечного Лотоса».

— СИНЬ ХУА! — Его голос прозвучал как последний удар гонга. И тогда от его тела во все стороны рванулись корни чистого, ослепительно-белого света. Они пронзили пространство, не причиняя вреда уцелевшим ученикам. Но для демонов Пустоши это было как раскаленные копья.

Не Бяньхуа взревел, отшатываясь. Его броня дымилась там, где свет коснулся ее. Ма Мэн сжался. Его дымные кольца рассеялись под лучами. Ху Цинэ завизжала. Ее лозы обуглились. Цзю Лин отдернул рой. Ин Мэй растворился в самой глубокой тени. Печать Синь Юйсяо создала временный, но мощный барьер света вокруг Синь Хуа, оттесняя демонов.

Но цена была страшна. Сам Синь Юйсяо начал светиться изнутри. Его плоть становилась прозрачной, а затем рассыпалась в мириады светящихся частиц, как лепестки гигантского лотоса, уносимые ветром небытия. Он отдал всю свою суть, всю свою душу, всю мощь Главы Школы, чтобы дать сыну шанс. Шанс, которого, как он знал, не было. Но он был отцом.

— ОТЕЕЕЦ! — Синь Хуа рухнул на колени. Его крик был полон такого отчаяния, что даже демоны на миг замерли.

Световой барьер дрожал, питаемый угасающей силой жертвы. Синь Хуа обнимал тело Ци Ланя. Его серебристые одежды пропитались кровью. Он был один. Школа горела и рушилась вокруг. Крики защитников стихали, заглушаемые жадным шипением змей, треском пожираемого Ма Мэном камня, смехом Ху Цинэ. Небесный Лотос умирал.

Световой барьер, созданный последней жертвой Синь Юйсяо, начал меркнуть. Частицы света таяли, как снежинки в пламени. Демоны Пустоши, оправившись от шока, снова сомкнули кольцо вокруг Синь Хуа. Их взгляды были прикованы к нему. Не Бяньхуа шагнул вперед. Е Ходао горел багровым отсветом. Ма Мэн выпустил новые кольца тлена, которые начали разъедать угасающий свет барьера с шипением. Ху Цинэ протянула черные лозы. Цзю Лин сгустил над головой юноши черную тучу из змей.

— Живым, — прошипел Ма Мэн. — Но... сломленным.

Синь Хуа поднял голову. Его лицо, еще недавно сияющее гордостью и юношеской красотой, было искажено гримасой невыносимой боли, гнева и... пустоты. Слезы смешались с сажей и кровью, оставив грязные полосы. Но в его глазах не было страха. Там горел холодный, безжалостный огонь презрения. Он медленно встал, оторвавшись от Ци Ланя. Его пальцы сжали рукоять меча Сяньу так, что кости побелели. Туманный клинок отозвался жалобным звоном, но в нем уже не было прежней чистоты. Он был омрачен смятеньем и яростью хозяина.

— Вы...!

Вспышка отчаяния и ярости выплеснулась наружу. Он ринулся вперед. Его движение было невероятно быстрым, искаженным горем и остатками мощи, унаследованной от отца. «Тень Рассеченного Эха» слилась с отчаянием, создав десятки миражей, которые бросились в разные стороны. Настоящий Синь Хуа, ведомый слепой яростью, метнулся к Не Бяньхуа. Меч Сяньу, окутанный теперь бело-черным пламенем, был нацелен в сердцевину демона.

— Жалкий червь! — взревел Не Бяньхуа, встречая удар.

Меч Е Ходао сошелся с Сяньу. Взрывная волна отбросила Синь Хуа, как щепку. Он кувыркнулся по земле. Кровь хлынула у него изо рта. Меч вылетел из рук. Разница в мощи с бывшим небожителей была непреодолимой. Но он тут же вскочил, вытирая кровь рукавом. Глаза по-прежнему горели безумием и ненавистью. Он был готов снова броситься в бой.

Но демоны не хотели его смерти. Ма Мэн махнул рукой. Кольца тлена обвили ноги Синь Хуа. Леденящий холод и невероятная слабость пронзили его. Он рухнул на колени, пытаясь вырваться, но черные прожилки тлена уже ползли по его коже, высасывая силу, причиняя мучительную боль распада изнутри. Ху Цинэ обвила его шею и руки своими шипастыми лозами, впиваясь ядовитыми шипами. Цзю Лин направил поток змей. Их шипение вводило в оцепенение, туманило разум.

Но Синь Хуа не сдавался. Даже когда леденящие кольца тлена Ма Мэна сжали его ноги, высасывая силу, он не выпустил меч. Сквозь стиснутые зубы он выдохнул последний слог заклинания. Его собственная жизненная сила, которую уже тянул к себе Ма Мэн, на миг стала оружием.

Из его груди, прямо перед собой, вырвался и тут же лопнул «Однолепестковый Лотос» — крошечный, размером с ладонь, но невероятно плотный сгусток всего, что в нем оставалось от чистоты Небесного Лотоса. Он не нанес урона. Он лишь на долю секунды очистил пространство перед ним. Кольца тлена на его руках истерлись, лозы Ху Цинэ ослабли, дав глоток воздуха. В этом кратком просвете его взгляд, полный немой, леденящей ненависти, встретился с взглядом Не Бяньхуа.

Этого мгновения хватило. Ху Цинэ, взбешенная сопротивлением, вогнала в его тело новые, отравленные шипы. Цзю Лин опутал его змеями с ног до головы. Силы окончательно оставили Синь Хуа. Меч Сяньу выпал из ослабевших пальцев с жалобным звоном.

Синь Хуа задыхался. Он не мог пошевелиться. Он мог только смотреть, как последние защитники Школы гибнут под ударами демонов. Как рушится храм, где он медитировал. Как сгорает библиотека с древними свитками. Как оскверняется священное озеро, куда он так стремился. Как трупы учеников и наставников покрываются чернотой Ма Мэна или становятся гнездами для змей Цзю Лина. Школа Небесного Лотоса, обитель чистоты и знания, превращалась в гниющую, дымящуюся пустошь, отравленную демонической энергией.

— Достаточно, — прозвучал скрипучий голос Не Бяньхуа. — Он едва держится. Князь Пустоши ждет.

Демоны начали оттягивать свои силы. Змеи Цзю Лина сбились в плотную тучу. Лозы Ху Цинэ отдернулись от Синь Хуа, оставив на его шее и руках кровавые проколы и черный яд. Кольца тлена Ма Мэна рассеялись, но слабость и боль остались. Ин Мэй по-прежнему держал его тень. Не Бяньхуа подошел вплотную. Его рука схватила Синь Хуа за грудь одежд, легко приподняв изможденное, окровавленное тело, как тряпичную куклу.

— Ты будешь развлечением для Князя Пустоши. Перед тем, как умереть.

Синь Хуа не сопротивлялся. Физических сил не было. Но его взгляд, полный немой ненависти, был устремлен не на демона, а на разрушенные останки Школы, на место, где лежало тело Ци Ланя, уже скрытое обломками и чернотой. Он хотел умереть. Однако демоны лишили его даже этой милости.

Воздух внезапно содрогнулся. Пространство сгустилось, завихрившись темной пеленой, и перед ними появился Князь Пустоши и Бинь Тянь. Владыка, облаченный в одеяния цвета ночи, излучал леденящее душу величие и презрение. Он осмотрел разрушенную школу. Его взгляд скользнул по руинам, поглощая картину гибели, и тихо посмеялся.

— И этот щенок — нефрит небес? Больше похож на червяка, ползающего в грязи.

Синь Хуа с нечеловеческим усилием поднял глаза, не мигая, полные бездонной ненависти, взглянув ему в бездонные, лишенные искры жизни, глаза.

— Ещё есть силы смотреть мне в глаза? — Князь Пустоши слегка склонил голову, будто изучая редкое, но жалкое насекомое. — Посмотри, Бинь Тянь, — он широким жестом обвел руины, — весь заклинательский мир содрогнулся. Не прекрасное ли зрелище? Зрелище нашей абсолютной победы?

Но не успел он договорить, как услышал голос из-за спины:

— Я совершил ошибку, помиловав тебя тогда.

Кровь застыла в жилах Синь Хуа. Этот голос он ни с кем не перепутает никогда.

Князь Пустоши повернулся и оскалился:

— Старший брат.

Перед ними стоял Владыка Мо Ши.

Небо в тот миг, говорят, переменилось.

Сначала лишь дрогнула тьма на краю горизонта. Потом воздух сгустился. А затем сверху хлынуло сияние. Мо Ши не двигался. Ему не нужно было двигаться.

Фигура его, обычно являвшая миру то совершенное, отточенное спокойствие, что достигается не годами, а тысячелетиями культивации, тысячелетиями выжигания из себя всего лишнего, всего человеческого, всего слабого, — сейчас пылала. Это была благородная ярость, поднявшаяся из таких глубин, куда не добирается ни одна техника подавления духа, ни одна медитативная практика, описанная в древних трактатах. Та ярость, что рождается не от слабости, а от силы, которую слишком долго держали в узде.

Лицо его было высечено из камня.

Нет — камень слишком груб для этого сравнения. Скорее — из того белого нефрита, что добывают только в горах Сюйкун, только раз в тысячу лет, только когда луна стоит в определённой точке неба. Безупречные черты. Ни единой лишней линии. Ни единого движения, которое не было бы намеренным. Мастера древности, создавая статуи небесных владык, видели, должно быть, именно такое лицо. И всё равно не справлялись. Камень не умеет хранить в себе то, что хранил Мо Ши.

В янтарных глазах бушевала буря.

Не та, что приходит с севера осенью и гонит по земле сухие листья. Не та, что моряки видят у берегов южных морей и успевают спастись, если повезёт. Это была буря из тех, что описаны лишь в самых старых свитках — тех, которые хранятся в запечатанных залах небесных библиотек и которые не выдают послушникам, потому что некоторые знания меняют человека необратимо. Тёмные зрачки вмещали в себя всё разом — и молнию, и штиль перед ней, и ту оглушительную тишину после, когда понимаешь: мир, который существовал до удара, больше не вернётся.

Духовная сила поднималась от него невидимыми волнами. Но те, чья культивация достигла определённого предела, чувствовали её кожей, костями, самим основанием своего золотого ядра. Она давила вниз, к земле, напоминая каждому присутствующему о том, какое расстояние пролегает между ними и этим человеком.

Владыка Мо Ши смотрел вперёд.

И небо за его спиной всё никак не могло успокоиться.

— Синь Хуа, — проговорил Владыка Мо Ши, — мне жаль, что тебе и твоей школе довелось такое пережить. Жаль этой напрасной гибели, этого моря страданий. С этих пор я не буду милосерден.

— Почему? — Прохрипел Синь Хуа, пытаясь приподняться на локте, его пальцы впились в траву.

— Твой ценный нефрит — жалкий червь. Я раздавил его без всяких усилий. Твои небеса — ничтожества. Прах на ветру истории.

— Ты не смеешь тронуть его! — Мо Ши сделал шаг.

Князь Пустоши резко шагнул к Владыке Мо Ши. Та самая небрежность — красивая, отточенная, надетая поверх всего остального как парадный халат поверх доспехов — исчезла без следа. Он прищурился. Уголки губ Князя Пустоши дрогнули — едва, почти незаметно.

— Он тебе дорог... — протянул Князь Пустоши, делая паузу для усиления эффекта. — Да... Он тебе дорог. Хэ-хэ! Посмотрите! Владыка Небес себе нашёл новую игрушку! И такую трогательно-жалкую! — Он язвительно склонил голову в сторону Синь Хуа. — Что ты готов предложить в обмен на эту жалкую жизнь? Пожертвуешь остатками своей Империи? Своим титулом? Из-за тебя пострадали небеса, земля, люди, а ты всё так же несгибаем.

Клинок, познавший рукоять. (识柄之刃。)

Имя Бинь Тянь врезалось в разум Эшэ Лина как заноза. Золотая птица, возлюбленная Князя Пустоши... матушка.

Второй Принц замер.

Словно ледяная волна накрыла его с головой, выбив воздух из легких. В этот момент было непонятно, что тяжелее — удар меча, что рассекает плоть, или одно-единственное слово, что рассекает всю твою прошлую жизнь, как гнилой плод? Всё вокруг — руины, пепел, напряженные лица Гуай Шао, Гуан Фэна, Синь Хуа, И Вэнь — поплыло, потеряло четкость. В ушах зазвенело. Внутри все сжалось в один тугой, болезненный узел. Он не сдержал рвотный позыв. Его вывернуло кровью.

Мы строим себя из обломков прошлого: теплый взгляд, запах ладана в храме, колыбельная, что помнится скорее кожей, чем ушами. Эшэ Лин думал, что его сосуд наполнен горечью предательства, холодом стали, шепотом лести. И вот дно проваливается. И весь этот песок, вся конструкция «я» утекает в бездну, а на дне оказывается не пустота, а ядовитая, кипящая смола иного прошлого. Ты думал, что твоя боль — твоя. А она оказалась наследством. Самое страшное рабство — это когда оковы отлиты из костей твоей же матери.

«Стер Бинь Тянь... Порождение зла...»

Слова Князя, ядовитые и точные, вонзились прямо в самое сердце. Он знал. Всегда знал, что Куан Нюэ — не его кровный отец. Знание это было горьким, но привычным, как шрам. Оно не делало годы в Пустоши менее реальными, власть Князя Пустоши — менее абсолютной, его влияние — менее глубоким. Эшэ Лин был его орудием, его приёмным сыном. Но откуда его кровь? Многие люди строят свой дом на песке лжи, называя его скалой. И когда песок уходит из-под ног, падают в пропасть, которую не замечали все эти годы.

И вот ответ. Яркий, как вспышка молнии в кромешной тьме, и ужасный, как падение под лёд. Мо Ши, Владыка Небес, один из тех, кто преследовал падших. Чей голос звучал приказами, обрекавшими изгоев на смерть. И этот человек являлся его кровным отцом!

Слово обожгло изнутри.

«Кровь от крови, плоть от плоти — разве это не самое прочное из уз?»

Пронеслось в его помутневшем сознании.

Но что если узы эти — из смолы унижения и страдания? Тогда быть плодом такого древа — не благословение, а проклятие.

Ярость вспыхнула мгновенно — как небесный огонь, что разрывает тучи и обжигает небосвод до самого горизонта.

Его мать... Его ни в чём не повинная мать, чей образ теплился в самых сокровенных уголках его памяти — нежный, как лепесток лотоса на рассветной воде, чистый, как вершина Яшмовой горы, куда не ступала нога смертного. Её улыбка была единственным светочем в бесконечной тьме его детских лет, единственным, что удерживало его душу от падения в бездну.

Она была у Мо Ши в плену.

Унижена.

Изнасилована.

Стёрта.

И этот... этот демон в доспехах Небесного Императора — тот, чья воля была тяжелее горы Куньлунь и неотвратимее небесного трибунала — был причиной.

Ци в меридианах юноши взбунтовалась, ударила в точку Тянь-мэнь. И едва не разорвала тело изнутри. Сто восемь каналов вспыхнули разом, словно нити расплавленного золота. Воздух вокруг него задрожал, пространство скрипнуло и задрожало.

«Его плоть. Его кровь.»

От этого чудовища.

Истина упала в его сознание без предупреждения, без жалости, раскалывая всё, что казалось незыблемым. Фундамент его «я» треснул. Мироздание, которое он выстраивал долгие годы, рухнуло в единый миг.

Он не заплакал.

Тот, у кого в груди горит ярость в десять тысяч жаров — не плачет. Он перековывается.

— ТЫ! — Голос Эшэ Лин вырвался не криком, а хриплым рычанием, полным такой холодной ненависти, что даже И Вэнь невольно отшатнулась.

Его тело напряглось, готовое ринуться вперед, к тому, кого он теперь видел не Небесного Императора, а человеком, осквернившим самое святое. Взгляд был прикован к Мо Ши.

— ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО С НЕЙ! ТЫ... ОТЕЦ?!

В слове Отец звучала не сыновняя любовь, а бездонная пропасть отвращения и ярости.

Князь Пустоши наблюдал. В его глазах, поверх ледяной ярости, направленной на Мо Ши, мелькнуло удовлетворенние. Его рука с черным пламенем оставалась поднятой, но пальцы чуть сжались. Вдруг, Эшэ Лин почувствовал жгучую волну жара, прокатившуюся по жилам. Его мышцы на мгновение свело судорогой, дыхание перехватило. Это было знакомо. Знакомо и ненавистно. Та самая внутренняя узда, которая всегда сдерживала его самые темные порывы... или направляла их. Сейчас она толкала ярость на Мо Ши.

Но затем пришло странное осознание.

Оно пронзило белую ярость. Князь Пустоши... ЗНАЛ. Все эти долгие, долгие годы. Он знал, кто его настоящий отец. Знал, что творилось с его матерью у Мо Ши. Эшэ Лин думал, что нашел правду и обрел свободу. А на самом деле он просто перешел из одной клетки в другую. И тот, кто держал ключ от первой, все это время с улыбкой наблюдал за его мучениями, зная, что дверь во второй заперта накрепко.

Куан Нюэ использовал это. Использовал его, как орудие, как... Камень в своей бесконечной игре мести против своего старшего брата. Новая волна ярости поднялась из глубин. Она была направлена на фигуру в черных доспехах. Все эти годы Князь Пустоши был водой, что несла его лодку сквозь хаос. А теперь он понимал: это была вода ледяного, бездонного омута, что с самого начала готовилась поглотить его без остатка.

Этот человек знал правду о его происхождении, о позоре его крови, о страданиях его матери. Он знал и молчал. Манипулировал. Направлял его ненависть, как меч, куда было нужно.

— Ты... — Эшэ Лин повернул голову к Князю Пустоши. Голос его был уже другим. В глазах, еще секунду назад пылавших ненавистью к Мо Ши, теперь бушевал ураган иной ярости, смешанной с болью и омерзением. — Ты всегда знал...

Он не успел договорить. Жгучая волна в жилах вспыхнула с новой, сокрушительной силой. Она ударила по горлу, сдавила грудь. Эшэ Лин беззвучно согнулся в немом крике, который не вырвался наружу, потому что тело отказало ему в этом последнем праве. Слова застряли где-то между сердцем и языком, замёрзли, окаменели, стали частью той невысказанной боли. Он мог только смотреть. Смотреть на Куан Нюэ, чье лицо оставалось каменной маской. Ни дрогнувшее веко, ни стиснутая челюсть, ни единая трещина, сквозь которую мог бы прорваться свет — или тьма.

В Поднебесной говорят: «Убить сердцем». Это когда гнев внезапно оборачивается тупой, тягучей тяжестью в груди. Это осознание, что мир устроен не как поединок на мосту, где враг напротив, а как лабиринт зеркал. Ты бьешь по отражению, а удар принимает на себя твоя же спина. Ты ненавидишь убийцу за гору трупов, а потом видишь в луже крови свое отражение — и понимаешь, что твои жилы налиты той же кровью. Ненависть к отцу священна. Но что делать, когда понимаешь, что твой спаситель, давший тебе меч для мести, сам был тем, кто сковал цепями твою мать? Тогда ярость, лишенная единственного выхода, закипает внутри, грозя разорвать сосуд, в который заключена.

Взгляд Эшэ Лина метнулся к Синь Хуа. К тому, кого он любил. К тому, чью прошлую жизнь, чью истинную сущность стер и переписал этот же самый человек в черных доспехах. В нём промелькнула тень сострадания и сожаления.

Если отец — насильник, тот, кто взрастил — лжец, а любовь проросла сквозь толщу забытья, как цветок сквозь трещину в каменном полу темницы. Что из этого истинно? Цветок — реален. Его аромат — реален. Но корни его пьют воду, смешанную со страданием невинной души, чье имя стерто. Можно ли сорвать этот цветок, не совершив нового преступления? Или должно сгоряча выжечь всю темницу дотла, вместе с цветком, собственной болью и памятью о той, чьего лица ты не помнишь? В этом — высшая жестокость мастера лжи. Он заставляет тебя сомневаться в единственной чистой воде в твоем колодце.

«Раб по рождению... Мой утерянный сын в битве с небесами...»

Слова Князя Пустоши вновь отозвались в его сознании. Он смотрел на растерянное, искаженное болью и сомнениями лицо Синь Хуа. На того, кем тот был сейчас, кого Эшэ Лин полюбил. Он понимал, что этот Синь Хуа, его Синь Хуа, тоже был создан ложью и насилием Куан Нюэ. Его любовь... их боль... все это было построено на пепле чужой, уничтоженной жизни.

— ...И использовал... — вырвалось у Второго Принца сквозь стиснутые зубы, сквозь невидимую хватку, сковывавшую его тело и волю. Голос был хриплым шепотом. — ...нас...

Он не смог закончить. Судорога снова скрутила его, сильнее прежней, выбивая последние силы. Тёмная ци прошлась по его меридианам раскалённым прутом, выбивая последние силы, вытаскивая их из самого дна Нижнего Даньтяня. Он едва устоял на ногах, опираясь на обломок колонны. Пальцы впились в камень до крови. Его плечи тряслись от невыраженной, подавленной ярости, направленной теперь на две фигуры: на Мо Ши — источник его позорной крови и страданий матери, и на Князя Пустоши — источника всех его бед.

Тишина снова воцарилась над руинами, но теперь она была тяжелой, звенящей от невысказанного ужаса и прозрений. Казалось, что черное пламя в руке Князя Пустоши стало гореть тише, поглощая этот новый порыв, рожденный в сердце его самого опасного оружия. Ветер лишь шевельнул пеплом у их ног.

— Ты не смеешь... ослушаться мой приказ, Эшэ Лин! — Он стоял недвижим, лишь черное пламя в его руке взметнулось выше. — Ты был рождён для этого места. Клинком. Моим клинком.

Второй Принц выпрямился, оттолкнувшись от обломка колонны. Каждое движение давалось через боль, через жгучую волну, сжимавшую его внутренности. Его тело предательски дрожало, но глаза, полные мрака и ярости, горели непримиримо.

— Сначала...

Эшэ Лин выдохнул слова, словно выплевывая яд. По костяшкам пробежали судороги — ци металась в закупоренных меридианах, билась о собственные стены.

— ...я убью тебя... Он бросил взгляд на Князя Пустоши. — Потом этого зверя...— Взгляд метнулся к Мо Ши. — И мир... наконец выдохнет от зла!

В этих словах было что-то от того юноши, что стоял когда-то на вершине Серебряного Пика и верил, что праведность — это не пустое слово. Что мир можно очистить. Что зло имеет лицо, и это лицо можно найти.

Он рванулся вперед. Не изящно, не с небесной грацией, которую когда-то в нем подозревали, а как загнанный зверь, израненный и обезумевший. Удар кулаком, заряженный демонической силой Пустоши, которую он впитал за годы, понесся к голове Куан Нюэ.

Мужчина лишь усмехнулся. Легкий, почти невесомый сдвиг корпуса — и кулак Эшэ Лина просвистел в цуне от его виска. Одновременно Князь Пустоши двинул ладонью с черным пламенем. Эшэ Лин вдруг опять согнулся. Его ноги подкосились, как будто сухожилия на мгновение разорвались. Он едва удержал равновесие, развернувшись рывком.

— Эшэ, разве так я учил тебя? — прошипел Князь Пустоши. — Твоя ярость слепа. Как и ты сам.

Второй Принц атаковал снова. Серия молниеносных, разрушительных ударов обрушилась в его сторону. Казалось, он нашел ритм, превозмогая внутреннюю дрожь, эту предательскую тяжесть в конечностях, которая возникала в самые критические мгновения. Один удар едва не достиг цели, черный доспех Князя Пустоши звякнул под касанием. Но что-то шло не так.

Есть ярость разрушения, что сжигает все дотла. Как пожар в степи. Она чиста в своем безумии. Но есть иная ярость — ярость того, кто увидел силки среди травы. Она холодна и беспощадна. Она направлена не вовне, а внутрь лабиринта. Эшэ Лин думал, что его путь — это стремительный полет сокола к цели. Теперь он узнал, что летал все время по кругу, на привязи у хозяина. Его новый порыв — это не полет. Это отчаянный рывок, чтобы перегрызть собственную узду, даже если с ней связаны сухожилия на крыльях. Он готов упасть камнем, лишь бы не сделать больше ни одного витка по этому проклятому кругу. В этом есть отчаяние, но и последняя, горькая чистота: лучше смерть в падении, чем жизнь в неволе, притворяющаяся полетом.

Князь Пустоши не отступал. Он парировал, отклонял, уворачивался с пугающей, почти бестелесной легкостью. Его движения были точны и неторопливы. Каждый раз, когда Эшэ Лин, казалось, находил брешь, внутренний спазм, выбивал его из колеи на долю секунды. Этого было достаточно, чтобы мужчина мог нанести ответный хлесткий удар ребром ладони по плечу, или толчок ногой в грудь.

— Чувствуешь? — Князь Пустоши пропустил очередной яростный выпад юноши мимо себя, ловко зайдя ему за спину. — Это не просто гнев. Это твоя суть. Хаос. И он принадлежит мне.

Эшэ Лин с криком развернулся. Его атака была отчаянной, мощной, он забыл про защиту, про боль. На мгновение он добился своего. Его кулак, окутанный черной аурой, врезался в доспех Князя Пустоши на уровне сердца. Раздался глухой удар. Князь Пустоши впервые отступил на шаг. На его каменном лице мелькнуло нечто вроде удивления, смешанного с одобрением.

— Хорошо... Очень хорошо. Но недостаточно.

В этот миг Эшэ Лин почувствовал, как внутри него что-то сжимается. Не боль, а внезапная, сокрушительная слабость, как будто все мускулы разом утратили силу. Его колени подогнулись. Он попытался подняться, но тело не слушалось. Юноша уставился в землю, открыв рот.

Князь Пустоши не стал медлить. Он шагнул вперед, не спеша. Его рука, все еще сжимающая черное пламя, опустилась. Он схватил Эшэ Лина за горло и с нечеловеческой силой вдавил его в землю. Камни под спиной Второго Принца впились ему в лопатки.

Эшэ Лин задыхался. Не только от захвата, но и от волны внутреннего огня, который внезапно вспыхнул и тут же погас, оставив оцепенение. Он не мог пошевелиться, не мог крикнуть. Он мог только смотреть снизу вверх на лицо Князя Пустоши, нависшее над ним. Мужчина наклонился ниже. Дыхание коснулось лица юноши. В глазах Куан Нюэ было холодное, безжалостное торжество.

Тигр, хоть и свиреп, не съедает своего детеныша. Но Князь Пустоши был хуже тигра. Он был Цзинь — хищным Златокогтем, что в мифах пожирал своих отпрысков, дабы те не превзошли его в силе. Все эти годы откорм был лишь подготовкой к пиршеству. Но в старых трактатах умалчивают: а что чувствует детеныш? В нем ведь уже бьется сердце хищника. Его когти остры, клыки прорезались. Инстинкт велит ему защищаться, стать сильнее отца, занять его место на утесе.

Но вместе с молоком он всосал иное знание — что вершина утеса отравлена, что плоть его рода горька, и что единственный способ выжить — это самому совершить первый укус. Но разве от этого твой собственный оскал станет менее отвратителен? Ты рожден клинком. Твое предназначение — резать. Но когда ты понимаешь, что рукоять вложили в руку твоему убийце, а острие направлено в твою же утробу — что тогда? Сломаться? Или, даже ломаясь, все же попытаться повернуть лезвие?

— Сначала ты убьёшь его...— прошипел Князь Пустоши. Он посмотрел прямо в расширенные от боли и ярости глаза Эшэ Лина.

Затем сделал паузу, наслаждаясь моментом и предвкушая разрушительную силу своих слов.

—... а потом Синь Хуа. Тогда, может быть, ты поймёшь, что кроме этой ненависти, кроме этой боли, у тебя в этом мире ничего и не было. И не будет. Хэ-хэ-хэ! Но сначала дослушай...

Пустоцвет хоронит сердце. Начинается вечная тишина.(空花葬心 。永寂始。)

Владыка Мо Ши стоял неподвижно посреди догоравшей школы Небесного лотоса. Сверху падали хлопья сажи, кружась на ветру, прежде чем осесть на его темные одежды. Они не смели коснуться белого и безжизненного, как лунный камень, лица. Его взгляд был устремлён к Князю Пустоши, чья фигура, искаженная маревами жара, казалась воплощением самой погибели, живой трещиной в ткани мира.

— Дорог? Младший брат, всё ещё мыслишь привязанностями? Это твоя слабость.

Голос Мо Ши прозвучал мертвенно-ровно, катясь по руинам, как гробовая плита. Однако в глубине его зрачков заплясали первые, едва уловимые искры чего-то запретного.

Пространство перед Бинь Тянь сжалось со стоном и разорвалось, как гнилая ткань. Он материализовался прямо за ней, нависнув над хрупким, трепещущим цветком. Его рука, обернутая в белую, шипящую энергию, сжала ее тонкое горло, не оставив места для воздуха, только для хриплого отчаяния.

— Сихэ... а-а... Сихэ-э!

Из перекошенного ротика выплеснулась не мольба, а нечто животное и слепое. Она не видела ничего, кроме темнеющих перед глазами пятен. И в этом чернеющем мире единственной соломинкой было это имя.

— Сихэ. Сихэ. Сихэ.

— Моя воля — закон, Мо Сихэ. Разве ты забыл? — Голос Владыки Мо на миг показался другим.

Князь Пустоши не поддался на порыв.

Его движение было стремительным. Клинок вонзился в сердце Синь Хуа с хлюпающим звуком рвущейся плоти. Он медленно прокрутил его в ране.

— А! — Лицо Синь Хуа вытянулось.

Его глаза были широко распахнутые. Тело судорожно выгнулось, а потом обмякло, как сломанная, выброшенная тростинка. Золотая кровь хлынула на обугленную землю.

— Ты!

Впервые за бесчисленные века на его лице, этом непроницаемом каменном лике абсолютной, ледяной власти, вспыхнуло что-то живое. Владыка Мо Ши закрыл глаза. Казалось, само небо содрогнулось. Через мгновенье по его беззвучному, но всесокрушающему призыву, земля под ногами вздыбилась. Из зияющих трещин поднялись фигуры. Это были остатки небожителей. Призрачные, полуистлевшие, сияющие тусклым, мертвенным светом забвения, словно лунные блики на старых, выбеленных временем костях.

Их доспехи были расколоты, тела — изъедены, но в пустых, бездонных глазницах горели неумолимые точки бездушного повиновения приказу Владыки.

— Уничтожить их! Всех! — голос Мо Ши прокатился по руинам.

Начался бой. Призрачные небожители двинулись вперед. Они сомкнули ряды и начали читать техники хором — беззвучно, одними губами, синхронно, как читают мантры каменные стражи у врат забытых святилищ.

Затем строй рассыпался и сомкнулся иначе, образуя живую восьмиугольную печать. Благословенная энергия потекла по невидимым линиям между ними, связала их в единый организм, щит и копьё. Каждый удар, что принял один — принимали все девять. Каждый удар, что наносил один — наносили все девять разом.

От запястий передних воинов сорвались нити сгущённого мёртвого света, потянулись вперёд, ища плоть и меридианы. Попасть под них — значило почувствовать, как твои каналы запираются один за другим, как ци застывает в жилах янтарём, как тело забывает, что умеет двигаться.

Князь Пустоши встретил их с диким, безумным хохотом — тем смехом, что не знает ни страха, ни притворства, ни расчёта. Смехом человека, которому давно нечего терять и который нашёл в этом не трагедию, а свободу.

Баоин взметнулся вверх.

Меч рассекал воздух со свистом, от которого крошился камень в радиусе десяти чжанов. Не потому что удар был силён, потому что сам клинок был голоден. Баоин был выкован не из металла — из уплотнённой воли, из тысячелетней ярости Пустоши, из всего того, что небеса отвергли и выбросили вон. Он помнил каждую нанесённую рану.

Куан Нюэ бросил меч в широкую дугу. И вокруг него поднялось кольцо искорёженной, ядовитой энергии Пустошной ци в высшей концентрации. Той, что не просто разрушает плоть, но выедает саму структуру пространства. Остатки стен осыпались пылью и пеплом. Земля под ногами небожителей пошла трещинами. Двое из них потеряли равновесие. И строй Девяти Врат дрогнул.

Свободная рука Князя Пустоши прочертила в воздухе иероглиф, которого нет ни в одном своде небесных техник, потому что его написал он сам, кровью и отречением, в ту ночь, когда сжёг своё имя в списках живых. Чёрное пламя выплеснулось широкой волной, прошло сквозь строй небожителей не разрушая, а разрезая их. Разрезая связи между ними. Рвя нити Девяти Врат, как ветер рвёт паутину.

Небожители среагировали немедленно. Перед ними возник Щит Тысячи Жизней. Это был полупрозрачный, переливающийся тем мёртвым зелёным, от которого у живых сводит зубы, купол. Каждая атака, коснувшаяся купола, дробилась на осколки и возвращалась вовне. Трое небожителей в центре строя опустились на колени, питая щит собственной энергией.

Демоны Пустоши бросились навстречу призрачной армии. Они не строились. Не читали техник. Не синхронизировались. Они просто шли — каждый со своей тьмой, со своим голодом, со своей особой формой разрушения, накопленной за годы скитаний по выжженным землям Пустоши. Там, где небожители были одним целым, демоны были хаотичной лавиной.

Небо над ними — то немногое, что ещё оставалось небом над этим местом — налилось чернотой с одной стороны и мёртвым зелёным с другой. Две силы столкнулись. И в точке столкновения пространство просто перестало быть ровным. Оно пошло рябью, как вода от брошенного камня, только камнем была сама битва.

Мо Ши не двигался с места, но вокруг него бушевал настоящий ураган ци. Щиты дрожали, отражая атаки. Молнии по его мановению сшибали тварей с ног, обращая их в пепел. Его взгляд был прикован к Князю Пустоши.

— Старший брат, твои призрачные небожители, эти жалкие тени былой славы, крошатся под натиском Пустоши, как фарфор под молотом.

Их тусклый свет гас, поглощаемый всепожирающей тьмой клинков демонов Пустоши и самого их Владыки. Каждый павший призрак отзывался в Мо Ши глухим ударом, сотрясая его и без того израненную душу. Его щиты трещали под градом атак. Темные молнии, высекаемые его волей, уже не сносили врагов с ног, а лишь обугливали. Горечь поражения впилась ему в горло. В какой-то момент его взгляд скользнул к хрупкой, трепещущей фигурке, которую он все еще держал в своей хватке.

Наконец-то поднялось отчаяние. Оно затопило разум, вытесняя ярость, оставляя лишь ледяную, расчетливую жестокость выживания. Если величие пало, если закон его воли рухнул, оставалось лишь последние оружие. Оружие, которым так ловко играл его брат.

— Сихэ!

Мо Ши резко дернул Бинь Тянь, выставив ее, как живой щит, между собой и Князем Пустоши. Девушка вскрикнула, коротко и безнадежно. Её тело стало бессильной марионеткой в его железной руке.

— Остановись. Или я сотру ее в пыль здесь и сейчас! Я вырву каждую искру жизни из ее хрупкого сосуда!

Его пальцы, обернутые энергией, сжали горло Бинь Тянь сильнее. Хрящи хрустнули с тихим звуком. Глаза девушки налились кровью. Рот беззвучно открылся в последней попытке вдохнуть, но в него лишь хлынула гарь и пыль. Ее пальцы царапали руку Мо Ши, но это было смешно.

Князь Пустоши замер. Его дикий хохот, еще секунду назад рвущий воздух, застрял в горле. Вся его уверенность в победе испарились, оставив лишь ледяную пустоту. Он видел, как синеет лицо Бинь Тянь, как ее глаза, полные немого ужаса и предательства, обращены к нему.

— МО ШИИИИ!

Он забыл о призрачных небожителях, о самой битве. Весь мир сузился до фигуры брата и умирающей девушки в его руке. Его клинок, черный и мерцающий безумием, взметнулся вверх. Он занес его над головой, намереваясь сделать удар, чтобы добраться до Мо Ши. Но Мо Ши был готов. В его глазах, где мгновение назад бушевало отчаяние, вспыхнул холодный, безжалостный огонек. Он увидел замах. Увидел мгновенную потерю контроля, ту самую слабость, о которой говорил. И в этот миг Мо Ши совершил то, что было его истинной целью. Его рука, сжимавшая горло Бинь Тянь, не ослабила хватку. Она дернулась запредельной силой.

Раздался страшный, влажный хруст. Шея Бинь Тянь сломалась, как сухая ветка. Ее тело мгновенно обмякло, став безжизненным грузом в руке Владыки Небес. Последняя искра в ее широко раскрытых глазах погасла. Мо Ши отшвырнул хрупкое тело прочь, как ненужный хлам. Оно упало на обугленную землю с глухим стуком, безжизненное и жалкое, яркое пятно на фоне всеобщего разрушения. Алое ожерелье на ее шее лопнуло, бусины покатились по пеплу.

Замах Князя Пустоши замер в самой высшей точке. Весь его порыв, вся неистовая ярость застыли, как вода, превращенная в абсолютный лед. Его дикий взгляд устремился к бездыханному телу Бинь Тянь. Его лицо, искаженное гримасой бешенства, вдруг стало пустым. Глаза, пылающие ненавистью, стали стеклянными, мертвыми. Клинок Баоин в его руке дрогнул. Его черное сияние померкло. Вся аура разрушительной силы схлопнулась, оставив лишь фигуру в разорванных одеждах, стоящую посреди руин. Он медленно опустил руку с клинком. Оружие больше не казалось продолжением его воли. Оно было тяжелым и бесполезным.

Наступило Затишье.

Звуки сражения — крики тварей, звон призрачного оружия, треск ломающихся камней — оборвались, как перерезанная струна. Демоны Пустоши замерли. Глаза тупо уставились на своего повелителя и на безжизненное тело. Призрачные небожители, те немногие, что еще держались, застыли в последних позах борьбы, их мертвый свет едва теплился. Пыль и пепел, кружившие в вихре, начали медленно оседать. Единственным звуком был тихий, прерывистый хрип самого Князя Пустоши, как будто его легкие отказывались наполняться воздухом этого нового, невыносимого мира, где не было Бинь Тянь. По щеке скатилась едва заметная слеза.

Мо Ши стоял, тяжело дыша. На его лице не было радости. Он переступил последнюю черту. Его брат был сломлен. Пустота в глазах Князя была слаще любой ярости.

С тихим, леденящим душу звуком, как ломается лед под ногами, Князь Пустоши поднял голову. Его стеклянные глаза нашли Мо Ши. В них не было ни боли, ни ненависти в привычном смысле. Он не произнес ни слова. Он просто... встал. Выпрямился. Его фигура, искаженная маревами жара, стала четкой и монолитной. Баоин, который секунду назад казался беспомощным, вспыхнул снова. Слова были излишни. Ответ был один. Воля Мо Ши, истерзанная, но не сломленная, сжалась в кулак. Его энергия выплеснулась наружу, сформировав вокруг его руки Тяньдао.

Они двинулись навстречу друг другу.

Они шли медленно. Расстояние между ними сокращалось. Демоны Пустоши отползали, чувствуя смертельную опасность. Призраки небожителей рассыпались в прах.

Тяньдао и Баоин скрестились не с оглушительным звоном, а с тихим, глубоким гулом.

Волна ци, искажающая саму ткань реальности, хлынула во все стороны. Она прошла сквозь руины Небесного Лотоса, сквозь замерших демонов, сквозь падающий пепел. Все, чего она касалась, не исчезало, а... мерцало. Камни, обугленные балки, тела — все на мгновение стало прозрачным, затем снова плотным, но уже другим. Цвета сползали, как краска с мокрой стены. Теряли очертания, плавились Пространство изогнулось, как разогретое железо. Время спуталось в клубок. Можно было видеть, как падающая капля крови зависает в воздухе, а рядом с ней — уже разлетающиеся в пыль останки призрачного воина.

Волна белого света докатилась до самого горизонта, смывая картину разрухи. Пепельное небо разорвалось, как кожица яблока. Сквозь прорыв хлынул чистый, ясный свет настоящего дня. Обугленная, израненная земля затягивалась живой зеленью — сначала тонким, изумрудным мхом, затем сочной травой, пробивающейся сквозь трещины. Руины растворялись, уступая место нетронутым холмам, увенчанным молодой листвой деревьев. Воздух, еще секунду назад пропитанный гарью и смертью, наполнился ароматом влажной земли, хвои и цветов.

Мо Ши и Князь Пустоши стояли посреди этого нового мира на коленях, все еще скрестив клинки, но сила, питавшая оружие, иссякла. Клинок Мо Ши треснул. Клинок Князя Пустоши померк и стал просто холодным, мертвым металлом. Они были измождены до предела. Каждая часть их божественных тел горела от перенапряжения. Кровь сочилась из многочисленных ран, нанесенных не оружием, а силой их столкновения. Но в глазах Мо Ши, помимо боли и истощения, тлела последняя искра воли. Он видел новую реальность. Видел мир без разрухи, мир, который он, ценой неимоверной жертвы и чудовищного преступления, возможно, спас от окончательного уничтожения Пустоши. И он видел своего младшего брата, сломленного, опустошенного, но все еще несущего в себе семя мести.

«Великое преобразование подобно смерти и новому рождению».

Но что рождается из смерти двух богов? Новая реальность, пришедшая на смену руинам, не была ни победой Неба, ни победой Земли. Мир, уставший от их борьбы, словно отбросил обе крайности. Зелень, затягивающая раны земли, — это не милость Мо Ши и не капитуляция Пустоши. Это мир, в котором больше нет места для столь абсолютных страстей. Их столкновение очистило небо от пепла, но ценой стало их собственное изгнание из ткани этого нового, более простого и жестокого в своей простоте мира.

Князь Пустоши поднял голову. Его глаза, все еще пустые, скользнули по зеленеющим холмам, по чистому небу. Этот мир не был его миром. Его мир умер с Бинь Тянь.

Говорят, самое страшное в мире — это ярость. Но это ложь. Ярость — это огонь. Она горит, светит, она может испепелить, но она жива. Страшнее ярости — ее отсутствие. Когда внутри гасится последний огонек, и остается лишь абсолютный холод, где не звучит даже эхо собственного сердца. Мо Сихэ обнаружил, что разрушить можно всё, кроме пустоты. Она не сопротивляется. Он выжег миры, но не мог выжечь память о тепле. И когда последний источник этого тепла был угашен на его глазах рукой того, кто должен был хранить свет, в нем погасло всё. Остался не гнев, а понимание, что вся его бесконечная война, весь его мятеж против Неба — была лишь долгим, отчаянным, кривым путем к этому единственному цветку. А путь оказался тупиком. Что остаётся второму по силе существу на земле, достигшему конца пути? Только стать тишиной.

Взгляда хватило. Мо Ши собрал последние крохи своей силы. Он поднял дрожащую руку. Его пальцы с трудом сложились в древний, запретный знак. Знак светился тускло, как умирающий уголь, вытягивая из него последние капли жизни. Голос Владыки Мо, когда он заговорил, был едва слышным.

— Живи. Когда-то мы сразимся вновь.

Это не милосердие. Это высшая жестокость и высшая мудрость, слитые воедино. Убить младшего брата — значит признать его конец, дать ему покой. Приказать жить — значит обречь на вечное существование в пустоте, которую тот сам и породил, но которая теперь стала его тюрьмой. Мо Ши не простил. Он оставил ему вечность для осознания потери, для лелеяния мести, которая уже не имеет смысла. Это месть более изощренная, чем любое убийство. И в то же время — это признание. Они — две стороны одной монеты. Уничтожить одну — значит обесценить другую. Их вечная вражба — теперь его опора, последний смысл, уцелевший в руинах его морали.

Князь Пустоши не сопротивлялся. Он даже не посмотрел в его сторону. Его взгляд был устремлен сквозь зеленые холмы, в то место, где упало и исчезло тело Бинь Тянь. Он не произнес ни слова. Он просто позволил силе знака, последней воле Мо Ши, подхватить его. Его фигура, лишенная теперь даже ауры разрушения, просто истала на границе дыры, как дым, затянутый в воронку. Одежды, оружие — все растворилось без следа. Затем дыра сомкнулась с тихим хлопком, как лопнувший мыльный пузырь, не оставив и намека на свое существование.

Люди строят шатры из воспоминаний, разводят костры из привязанностей, называюь тропинки привычек — дорогами. И всё это — в тени спящей горы, имя которой «Прошлое». Они думают, что знают её очертания. Они даже могут не подозревать о её истинной природе. А потом происходит толчок. Из трещины выползает одно-единственное слово. И правды начинает течь, не спеша и неотвратимо. Она не спрашивает, хочешь ли ты знать. Она просто приходит. И смывает твой хрупкий лагерь, оставляя лишь обожженную, дымящуюся породу, на которой ничего не может расти, кроме ярости и пустоты.

Мо Ши рухнул на колени, потом навзничь на мягкую, прохладную траву. Он лежал, глядя в безмятежную синеву нового неба. В ушах еще стоял звон от столкновения, тело горело и ныло. Глубокая, черная усталость, тяжелее всех миров, навалилась на него. Он спас мир? Он уничтожил брата? Он убил невинную душу ради сомнительной победы? Была только тишина нового мира, щебет птиц, шелест травы и холодная, бездонная пустота внутри него самого, зеркало той, в которую он вверг своего младшего брата.

Нефрит разбился, родилась грязь. (玉碎秽生。)

Вернувшись в Небесные чертоги, Владыка Мо Ши не обрёл покоя. В его сердце не было ни лёгкости триумфа, ни горечи утраты, а лишь глухая, как камень на дне колодца, опустошённость. Мраморные залы, сиявшие некогда холодным, неприступным величием, теперь казались ему огромной, пустой скорлупой. Воздух, пропитанный ароматом вечноцветущих лотосов и звёздной пылью, был тяжек и безжизнен, будто пар от остывающего чая в заброшенном павильоне.

Каждый шаг его сапог по отполированному до зеркального блеска полу отдавался гулким эхом. Он шел, не видя роскоши вокруг, не чувствуя под ногами тверди. Его душа была подобна высохшему руслу Небесной реки: лишь потрескавшаяся глина, да память о том, как когда-то текла вода. Ветер шептал лишь одно имя — Бинь Тянь. Та самая, что сейчас ждала в своей позолоченной клетке. Та, которая после переписывания вселенной переродилась, но всё равно зовёт его младшего брата в своём сердце.

Дверь в её покои растворилась перед ним беззвучно, подчиняясь его воле. Комната была исполнена изящества. Шёлк струился занавесей. Мерцали яшмовые подвески. Пахло нежными хризантемами. И посреди всего этого стояла Бинь Тянь. Она была бледная, как лилия под снегом, в легком одеянии цвета утренней зари.

Её огромные глаза, обычно полные тихой прелести или нежности, сейчас отражали лишь животный ужас, увидев его фигуру, заполнившую проем. Она отшатнулась. Спина наткнулась на холодную мраморную стену. Казалось, она пыталась раствориться в ней, стать частью безмолвного камня.

— Ты...

Голос Мо Ши прозвучал не громко, но с такой леденящей ненавистью, что воздух в комнате словно схватился морозом. Он сделал шаг вперед. Пространство вокруг него сгустилось, стало вязким.

— Ты ответишь за всё. За всё, что пришлось пережить мне. За гибель моего мира. За кровь, что пролилась рекой. За брата... которого я...

Голос его сорвался, в горле встал ком невысказанной агонии. Но ярость, черная и всепоглощающая, тут же залила трещину.

— Шлюха!

Бинь Тянь, всё ещё не пришедшая в себя после перерождения мира, вжалась в стену сильнее. Тонкие плечи затряслись. Её губы беззвучно шевелились, но звука не было, лишь короткий, перехваченный стон.

Он не стал медлить. Его движение было стремительным и неотвратимым, как падение скалы. Рука все еще хранящей запах гари и крови, взметнулась. Пальцы впились в тонкую ткань её наряда у плеча. Раздался резкий звук рвущегося шелка. Бинь Тянь коротко и пронзительно вскрикнула. Он рвал, не глядя, движимый слепой яростью, превращая изысканное одеяние в лоскуты. Алая, голубая, золотая ткань падала к её ногам, как опавшие лепестки. Она пыталась прикрыться руками, отшатнуться, но его вторая рука обхватила её за талию, притягивая к себе с силой, ломающей сопротивление.

— Нет! Пожалуйста! — Её мольба была хриплой, отчаянной, слезы хлынули по бледным щекам, смешиваясь с тушью. — Я не... не хочу! Сихэ...

— Молчи! — Его рык сотряс хрустальные подвески. — Как ты смеешь звать его?!

Он прижал её к себе так, что кости её хрупкого тела болезненно хрустнули. Его лицо, обычно бесстрастное как маска, было искажено гримасой ненависти и чем-то мучительным.

— Твоим сладким, ложным ароматом ты отравила его разум! Твоим притворным теплом ты выморозила в нём всё человеческое! Ты — червь, вгрызшийся в сердцевину Небесного древа! — Его горячее дыхание обжигало её кожу. — Из-за тебя пали небеса! Из-за тебя он стал чудовищем! Из-за тебя я...

Он не договорил. Вместо слов его руки продолжили своё дело. Остатки ткани соскользнули, обнажая хрупкие плечи, изгиб спины и тонкую шею. Его пальцы оставляли на её нежной коже красные полосы, синяки, которые уже проступали багровыми тенями.

Бинь Тянь больше не кричала. Её тело превратилось в тряпичную куклу в его руках. Слёзы текли беззвучно, большими каплями, падая на его темный ханьфу, оставляя темные пятна. Глаза её, широко распахнутые, смотрели куда-то в пустоту за его плечом, в тот момент, где не было ни боли, ни страха, лишь глубокая, бездонная пустота. Она не сопротивлялась. Силы были слишком неравны. Её душа, казалось, отступила куда-то далеко, оставив лишь оболочку, терпящую надругательство. Её дыхание было частым, поверхностным.

Мо Ши не видел её слёз, не видел пустоты в её глазах. Он видел перед собой лишь воплощение всех своих потерь, всех страданий. Он видел лицо брата в момент убийства Синь Хуа. Видел падающие небеса. Видел холодную пустоту в глазах Князя перед заточением. И вся эта круговерть вины, горя и ярости находила выход в насилии над тем, кто, по его искаженному восприятию, был корнем всего зла.

Его действия были лишены желания, лишены страсти. Это было разрушение её невинности, её достоинства, её самого существования как чего-то ценного и неприкосновенного. Он прижал её к стене своим телом. Его тяжесть была невыносима. Мрамор стенки был холоден под её обнаженной спиной, контрастируя с жаром его ненависти. Он говорил ей что-то, слова, полные горечи и проклятий, но она их не слышала. Звуки сливались в один оглушительный гул в её ушах.

Он требовал признания, требовал, чтобы она почувствовала хоть крупицу того, что пожирало его изнутри. Его прикосновения стали еще жестче, еще безжалостнее. Мир сузился до этой комнаты, до стены, до хрупкого тела, которое он пытался сломать, чтобы доказать что-то самому себе. Чтобы заглушить вопль пустоты внутри. Но чем яростнее он действовал, тем глубже становилась эта пустота.

Ярость не приносила облегчения, лишь оставляла горький пепел и чувство глубочайшего осквернения — не только её, но и самого себя. Он осквернял память брата, осквернял свое достоинство Владыки, осквернял сам смысл своего спасения мира. Но остановиться он уже не мог. Это был путь в бездну, и он шагал по нему.

Когда наконец его ярость иссякла, сменившись ледяной, всепоглощающей опустошенностью, он отстранился. Бинь Тянь сползла с кровати на пол, как бесформенный комок изорванной ткани и дрожащей плоти. Она не плакала. Она сидела, прижав колени к груди, склонив голову так, что длинные, растрепанные пшеничные волосы скрывали её лицо.

Только мелкая, непрекращающаяся дрожь выдавала, что в ней еще теплилась жизнь. На её коже цвели синяки. Клочки одежды лежали вокруг. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь её прерывистым, поверхностным дыханием. Запах страха, слез и его гневного пота висел в воздухе, смешиваясь с ароматом хризантем.

Мо Ши стоял над ней, глядя вниз. Его дыхание тоже было тяжелым, но в глазах не было удовлетворения, лишь глубокая, бездонная усталость и отвращение. Отвращение к ней. К себе, ко всему. Он сделал шаг назад. Его сапог наступил на клочок голубого шелка. Он посмотрел на него, словно не понимая, что это. Потом медленно повернулся и пошел к выходу.

Его темная фигура растворилась в дверном проеме, не оглянувшись. Он оставил за собой не побежденного врага, а сломанную жертву и непоправимую грязь на собственной душе. Спасенный мир казался теперь бесконечно далеким и чужим. А Небесные Чертоги, его обитель, навсегда пропитались холодом и отголосками её беззвучных рыданий.

Война закончилась, но мир не вернулся в Небесные чертоги. Вернее, вернулся, но иной — треснувший, обугленный по краям, наполненный призраками былого величия. Мраморные плиты, отполированные до зеркального блеска, теперь хранили глубокие шрамы от небесного огня и ударов темного оружия. Золотые инкрустации были выщерблены.

Яшмовые колонны почернели в некоторых местах. По бесконечно высоким сводам расползалась паутина тончайших трещин, сквозь которые просачивался пепельный свет. Воздух, прежде пропитанный ароматом лотосов и звёздной пыли, теперь пах гарью. Небеса залечивали раны, и процесс этот был мучителен и непригляден.

И среди этих руин, в мерцающем свете поврежденных светильников, двигалась одинокая фигура Бинь Тянь. Она ходила по залам, словно тень, не поднимая глаз. Её легкие одежды, скромные и однотонные, скрывали синяки, которые всё еще цвели на её коже подобием увядших фиалок. Движения её были плавными, но безжизненными. Она не искала ничего. Не смотрела на восстанавливающихся небожителей, снующих с камнями и волшебными растворами.

Она просто ходила, будто измеряя шагами бездну своего нового существования. Её лицо, бледное, как лунный диск за пеленой тумана, было пустым. Глаза, некогда сравниваемые с глубокими озерами, отражали лишь осколки разбитых мозаик на полу. В них не было ни боли, ни стыда, ни гнева. Лишь ледяное, всепоглощающее безразличие. Она была подобна прекрасной вазе, из которой не только выплеснули содержимое, но и выжгли изнутри, оставив лишь хрупкую, бесчувственную оболочку.

Шёпот начался сразу, как только она впервые показалась после... всего. Он зародился в самых дальних, еще дымящихся уголках чертогов. Он был тихим, шипящим, как ядовитый ручей, и столь же неизбежным.

— Видели? Выйти посмела. Смотреть в глаза нам.

— А на что ей смотреть? На свою совесть? Да её нет, она с младшим братом Владыки на дно низости ушла.

— Говорят, сам Владыка... навестил её. После возвращения. Вид у него был... ледяной. Наверняка знает всю правду.

Правда, в понимании небожителей, кристаллизовалась быстро и удобно. Сложная, мучительная паутина предательств, любви, манипуляций и политических игр, что привела к падению, была сведена к простой и ясной формуле: женщина. Одна женщина, своим коварством и красотой, сгубила двух могущественных братьев и едва не уничтожила мироздание. И никто не подозревал, что их память уже давно была переписана.

Шёпот набирал силу, обрастая дикими, порочными подробностями.

— Мой слуга слышал от слуги садовника, что она сама пришла ко Второму Принцу тогда, в Саду Вечных Снов. Шёлковый шарф сбросила, будто случайно...

— А я слышала, что это она подливала отвар в вино Владыки, чтобы разум его помрачить. Чтобы он увидел в брате соперника.

— Она между ними металась, как змея! Сегодня улыбка одному, завтра — взгляд другому. Игрушка изощренная. И оба попались.

Её прошлая невинность, тихая прелесть, теперь трактовалась как искусная маска. Её молчаливость, как признак скрытности и коварства. Даже её красота, когда-то воспетая небесными певцами, теперь обрела оттенок чего-то опасного, разъедающего душу, как слишком сладкий яд.

Сначала остатки богов шептались за её спиной. Потом просто приглушенно, когда она проходила в отдалении. А вскоре, убедившись в её абсолютной отрешенности, перестали стесняться. Её безразличие восприняли не как следствие глубокой травмы, а как наглость, как бесстыдство падшей твари, которой нечего терять.

Однажды, когда Бинь Тянь медленно шла вдоль длинной галереи с выбитыми витражами, мимо неё прошла группа молодых духов, несущих корзины с цветами для украшения покоев новой, временно исполняющей обязанности, наложницы Владыки. Увидев её, они замерли, затем одна, с острым личиком, громко, нарочито сказала подруге:

— Смотри-ка, ходит тут, будто ни в чём не бывало. Тряпки бы на себе собрала, да в угол вымела, чем по залам шляться. Заразу разносит.

Бинь Тянь прошла мимо, не повернув головы. Её взгляд скользнул по ним, не увидев.

— Наглая! — фыркнула другая. — И глаза опустить не хочет. Думает, всё ещё Императрица? Клетка позолоченная — её удел. И то милость Владыки.

В другом конце чертогов, в зале Нефритового Совета, где теперь несколько уцелевших богов и духов решали вопросы восстановления, старый дух рек говорил, кивая в сторону окна, за которым мелькнула бледная тень:

— Она — сердце того хаоса. Пока она здесь, в самом сердце небес, рана не затянется. Напоминание живое о нашем позоре. О том, как мы позволили шлюхе... простите, этой... особе, вскружить головы двум столпам мироздания.

Его поддержали кивками. Идея изгнать её, запереть подальше, звучала всё чаще. Но все знали — её судьбой распоряжался только Владыка Мо Ши. А он хранил ледяное молчание. И это молчание тоже интерпретировали по-своему: как знак глубочайшего презрения, как отсрочку вечной казни, как оставление её на растерзание общественному мнению.

Остатки слуг, всегда чуткие к ветру с высших этажей, стали относиться к ней с демонстративным пренебрежением. Еду в её покои приносили холодной и самую простую. Шёлковые покрывала на ложе меняли редко. Однажды служанка, убирая комнату, где всё ещё витал едва уловимый запах страха и разбитой роскоши, позволила себе вслух, стоя над остывшим чаем, пробормотать:

— Настоящий-то цветок лотоса грязи не боится, а грязный — так и сгниёт в ней. И правильно.

Бинь Тянь сидела у окна, глядя в пустоту, и, казалось, не слышала. Но, возможно, слышала. Просто звуки больше не достигали того места, куда отступила её душа. Они разбивались о ледяную толщу, которую она возвела вокруг себя как последнюю защиту. Каждое злое слово, каждый презрительный взгляд были лишь еще одним камнем в стене её добровольной тюрьмы. Они подтверждали ту истину, которую внушил ей Мо Ши своим насилием. Она была ничтожна. Была грязью. Была причиной всего. И раз так, то что для грязи значат шепотки или крики?

Иногда её путь пересекался с путями богов, переживших войну. Те не опускались до открытых оскорблений, но их молчание было красноречивее любых слов. Они отворачивались, собирали складки своих безупречных, восстановленных одежд, будто боясь, что её скверна коснётся края ткани. Их взгляды, полные холодного, бездушного осуждения, скользили по ней. В их глазах она читала не просто ненависть, а глубокое отвращение к тому, что вышло за рамки, нарушило порядок, приведя к кровопролитию. Она была живым символом хаоса. И в упорядочивающемся после ужаса мире таким символам не было места.

Даже низшие духи воздуха, порхавшие в садах, казалось, сторонились её. Вихрь, игравший лепестками сливы, затихал, когда она приближалась. Ручьи, вечно журчавшие под мостами, будто делали звук тише.

А Бинь Тянь продолжала ходить день за днем. Из своих покоев, всё больше напоминавших могилу, в разбитые сады, оттуда — в пустующие залы для пиров, где на столах всё ещё лежала пыль от рассыпавшихся в прах яств. Она ходила по самым людным маршрутам и по самым заброшенным закоулкам. Было впечатление, что она ищет что-то. Или ждет. Может быть, ждала, что с небесных сводов рухнет последний, забытый осколок и положит конец этому бессмысленному шествию. А может, надеялась встретить в очередном повороте коридора взгляд — не ледяной, не ненавидящий, не осуждающий. Взгляд человека, который увидит не «причину падения», не «шлюху», не «предательницу», а просто её. Ту, что любила смотреть, как распускаются бутоны ночных лилий, и боялась грозы.

Но такого взгляда не было. Были только стены, испещренные трещинами, да шепот, следовавший за ней по пятам, как ядовитый туман.

— Из-за неё мой брат, воин Западных Врат, погиб. Сгорел в черном пламени.

— Из-за неё священные свитки библиотеки Сюаньхуа обратились в пепел. Тысячелетия мудрости!

— Из-за неё Владыка... изменился. Стал как ледяная гора. Ни улыбки, ни слова лишнего. Будто сам не живой.

Всё было «из-за неё». Она стала той, в которую можно было вылить весь ужас, всю боль, всю растерянность от пережитого кошмара. Обвинить сложные политические интриги, жажду власти, изъяны в системе небесного правления — было трудно. Обвинить же одну хрупкую женщину было просто и понятно. Мир рухнул не потому, что в нём что-то было фундаментально непрочно, а потому, что в него проникла скверна в облике красавицы. И теперь, изгоняя, унижая эту скверну, небожители очищались. Их сплетни были ритуальным заклинанием, их презрительные взгляды — оберегами от нового падения.

Однажды, в сумерках, когда длинные тени от треснувших колонн ложились на пол, как полосы тюремной решетки, Бинь Тянь остановилась посреди огромного, полуразрушенного зала Небесных Откровений. Когда-то здесь звучали мелодии и провозглашались указы, меняющие судьбы смертных. Теперь здесь была только пыль, да ветер, гуляющий через разбитые окна.

Из-за груды мраморных обломков вышли два юных стражника. Их доспехи, некогда сиявшие, были потерты и тусклы. Увидев её, они переглянулись. Один, с дерзким огоньком в глазах, громко, чтобы она наверняка услышала, сказал:

— Хэн, смотри-ка. Говорят, она и мертвых смутить может. Не то взглядом, не то... другими заклинаниями.

Второй стражник сухо хмыкнул, не сводя с неё оценивающего, циничного взгляда:

— От неё ничего не осталось. Выжали всё, что было. Одна шелуха. Пустая скорлупа. Жалко, что Владыка не приказал вымести её за пределы небес. Портить вид.

Бинь Тянь стояла, повернувшись к ним профилем. Луч угасающего света падал на её щеку, высветляя идеальную, мёртвенно-бледную линию. Она не дрогнула. Не ускорила шаг. Она просто медленно повернула голову и посмотрела прямо на них. В её взгляде не было ничего. Была лишь пустота. Такая глубокая, что дерзкий страж невольно отступил на шаг, почувствовав внезапный холод. Она смотрела сквозь них, будто они были такими же безжизненными обломками, как мрамор вокруг.

Потом так же медленно отвела взгляд и пошла дальше, вглубь зала, к огромной, треснувшей пополам фреске. Её тонкая фигура растворялась в сумеречном мраке, становясь частью разрухи.

Стражи молча постояли, потом первый добавил:

— И правда, нежить.

Но в его голосе уже не было прежней уверенности. Был смутный, неприятный осадок. Будто он оскорбил не живую женщину, а пнул надгробие. А шепот тем временем продолжал расползаться по всем уцелевшим покоям Небесных чертогов.

Грех нефрита, что стало скорбью. (孽玉成殇 。)

Время в Небесных чертогах, особенно для тех, кто пребывал в состоянии полусна-полусмерти, текло странно. Оно могло тянуться, как сироп, когда Бинь Тянь часами сидела у окна, наблюдая, как тень от треснувшей башни ползет по разбитым садам. А могло пролетать мгновенно – стоило ей, в редкие минуты, когда лед внутри давал трещину, вспомнить запах персиковых цветов в Саду Вечных Снов или тепло руки, что некогда поправляла ей прядь волос с такой нежностью, от которой щемило сердце. Тогда день сжимался в болезненную точку и гас.

Физические признаки проявились не сразу. Её тело и без того было чужим, израненным сосудом, полным незнакомых болей. Тошнота, легкое головокружение, обострившееся обоняние, которое теперь улавливало не только запах гари, но и мельчайшие, тошнотворные оттенки в пище. Всё это она приписывала последствиям насилия и общей слабости. Своеобразной мести плоти за содеянное души, которые ей приписали. Её тело, как и душа, отказалось от естественных циклов, замерло в ожидании конца.

Осознание пришло тихо и ужасающе. Однажды утром, когда служанка, брезгливо швырнув на стол простую деревянную миску с кашей, вышла, хлопнув дверью, Бинь Тянь поднесла ложку ко рту. И вдруг её накрыла волна такой пронзительной, физической тошноты, что мир поплыл. Рука инстинктивно потянулась к низу живота. И там, сквозь тонкую ткань халата, она ощутила не боль, не дискомфорт, а едва уловимую, но безусловную перемену. Ладонь, прижатая к низу живота, встретила не мягкость, а крошечный, чужой узел жизни. Твёрдый, как незрелая косточка персика, тёплый, как капля только что пролитой крови. Узел, завязанный из ненависти и боли. Внутри неё поселился зародыш ночи, и он начинал расти.

В её сознании, затянутом туманом, сверкнула молния. Она замерла, ложка выпала из ослабевших пальцев, звякнув о край миски. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком её собственного сердца, которое вдруг ожило, чтобы биться в панике.

«Нет. Нет, нет, нет, нет.»

Перед глазами поплыли обрывки. Его перекошенное яростью лицо, холод пола, впивающийся в спину, рывки, боль, запах его — пепел и хвоя, и что-то тёмное, горькое. И этот запах теперь... теперь пустил корни внутри неё.

Мысли неслись обрывками, рваными, как те клочки шёлка на полу в ту ночь. Его лицо, искаженное ненавистью. Боль. Холод мрамора.  И… время. Прошло достаточно времени.

Она медленно, будто боясь раздавить что-то хрупкое внутри, встала. Подошла к большому, тусклому зеркалу из полированного нефрита, стоявшему в углу. Оно отражало призрака: бледное лицо с огромными, пустыми глазами, тонкую шею, хрупкие ключицы, выступающие под кожей. Она медленно расстегнула пояс халата, позволила ткани соскользнуть с плеч. Повернулась боком к холодной поверхности зеркала. И увидела едва заметный, но неоспоримый изгиб. Нежный, плавный выступ там, где её талия всегда была ивовой. Он был ещё крошечным, но он был живым доказательством того кошмара. Плодом ненависти и насилия.

Земля ушла из-под ног. Она схватилась за край зеркального столика, чтобы не упасть. Дыхание перехватило. В ушах зазвенело. Весь тот ледяной покров, что защищал её, треснул и разлетелся вдребезги, обнажив сырую, кричащую плоть ужаса. Она думала, что достигла дна, что ниже уже некуда. Но Небеса, казалось, нашли для неё новую, более глубокую бездну.

Это был ребёнок...Его ребёнок.

Мысль обожгла мозг. Это был не просто плод. Не просто последствие. Кровь от крови того, кто её уничтожил, кто смотрел на неё с таким отвращением, будто она была червём. Кто считал её грязью. А теперь эта грязь, это осквернение пустило внутри неё корни, росло и жило.

Волна отвращения, острого и физического, подкатила к горлу. Она закашлялась, судорожно сглотнув горькую слюну. Её руки дрожащими пальцами впились в едва заметную выпуклость живота, будто пытаясь вдавить её обратно, уничтожить, выдавить из себя это существо. Но пальцы встретили лишь теплоту собственной кожи и ту самую, мягкую твердость жизни. Насильственной, нежеланной, чудовищной жизни.

Что делать?

Мысль повисла в пустоте. Сказать кому-то? Кому? Тем, кто шептался за её спиной и мечтал выбросить её за пределы небес? Они бы только злорадствовали. Увидели бы в этом новое доказательство её развратности. «Зачала от того, кто её возненавидел. Какая мерзость», – сказали бы они. Или, что ещё страшнее, могли бы увидеть в этом ребёнке нечто иное. Например, потенциального наследника или игрушку для политических манипуляций. Её единственное, хрупкое связующее звено с Владыкой, который презирал её больше всех.

Сказать ему?

Картина возникла перед мысленным взором с пугающей ясностью. Его омерзительный взгляд, устремлённый на её живот. Взгляд, в котором ненависть смешалась бы с чувством нового, ещё более глубокого осквернения? Он ненавидел её за то, что она, как он считал, погубила его младшего брата. Что он почувствует, узнав, что его собственная плоть, его продолжение, растёт в утробе той, кого он считал ядовитой змеёй? Он мог приказать избавиться от этого немедленно и без тени сомнения. Или… или мог оставить. Как вечное доказательство своего господства, своего права карать и миловать. Как живой трофей, как отметка на её теле и душе навсегда.

Она медленно опустилась на пол, спиной к холодному зеркалу. Колени подтянула к груди, обхватив их руками. Но теперь этот привычный жест защиты казался ничтожным. Её тело больше не было только её. Оно было захвачено. Осквернено изнутри. Она была в ловушке. Её собственное тело стало её тюрьмой и орудием пытки. Каждый новый день будет отмечен не просто презрением окружающих, а тихим, внутренним ужасом перед тем, что растёт внутри. Она будет чувствовать каждый толчок, каждое движение. И каждый раз это будет напоминать ей о нём. О его руках. О его ненависти.

Она сидела так до тех пор, пока свет из окна не сменился густыми сумерками. Мысли, сначала хаотичные и панические, постепенно утихли, сменившись странным, тяжелым оцепенением. Возникло осознание полной, абсолютной беспомощности. Её судьба, её тело, даже жизнь этого зарождающегося существа – ничто из этого не принадлежало ей. Она была сосудом. Сначала для чужой любви, которую истолковали как предательство. Потом для чужой ненависти и насилия. Теперь для плода этой ненависти.

Она подняла голову и посмотрела в темнеющее окно. Где-то там, в бескрайних просторах отстроенных залов, восседал на своём нефритовом троне Владыка Мо Ши.

Рано или поздно её тело выдаст её. От неё отвернутся даже те немногие, кто, возможно, испытывал жалость, видя её бледную тень. Беременность от Владыки, наступившая после его возвращения… это вызовет новую бурю. Одни сочтут её расчётливой женщиной, пытающейся укрепить своё положение. Другие – несчастной жертвой, что лишь усилит их молчаливое осуждение Владыки, которое они никогда не осмелятся высказать вслух. Третьи увидят в ребёнке угрозу.

Бинь Тянь медленно встала. Ноги дрожали. Она снова подошла к зеркалу, накинула халат, плотно затянула пояс, стараясь скрыть, сгладить тот зловещий изгиб. Пока ещё можно, но ненадолго.

Теперь её бесцельные прогулки по чертогам обрели новый, жуткий смысл. Она не просто ходила, она прислушивалась. Каждый приступ тошноты, каждая волна слабости были одновременно и доказательством её кошмара, и тайной, которую она отчаянно пыталась сохранить. Она стала избегать людных мест, выбирая самые заброшенные коридоры и заросшие сады. Её взгляд, прежде пустой, теперь иногда мельком опускался на собственный живот. В нём вспыхивала быстрая паника, прежде чем снова погрузиться в привычную пустоту.

Потребность избавиться от этой частицы тьмы внутри себя была первым, единственным желанием. Мысль о том, чтобы носить это, растить, выпустить в мир, была чудовищнее всего, что можно было придумать.

Она действовала методично, с холодной, отчаянной жестокостью по отношению к себе. Её разум, замороженный страданием, вдруг проявил ледяную изобретательность. Она вспоминала обрывки знаний, подслушанные когда-то в разговорах служанок или мельком прочитанные в старых свитках по медицине. И она применяла их.

Она собирала травы в заброшенных уголках небесных садов. Не те, что лечили, а те, что были колючи, горьки, с дурной славой. Листья, от которых у животных случался выкидыш. Горькие коренья, что вызывали жар и судороги. Она варила из них отвары в своём покое, над маленькой жаровней, которую использовала для курильниц. Вода в чайнике превращалась в тёмную, зловонный настой. Она пила её, залпом, стиснув зубы, пока горло не сжималось от рвотных спазмов.

Яд обжигал изнутри, кружил голову, сводил живот мучительными спазмами. Она падала на пол, корчась в беззвучной боли, впиваясь пальцами в циновку, пока волны боли накатывали и отступали. Она надеялась, что они унесут с собой и маленькое, нежеланное существо. Но когда боль стихала, оставляя после себя только слабость и горький привкус во рту, внутри всё оставалось на месте. Тошнота возвращалась по утрам с прежней силой, а едва заметная выпуклость под сердцем, казалось, становилась лишь упрямее.

В самые глубокие ночи, когда Небесные чертоги замирали в лунном свете, Бинь Тянь подолгу лежала в ледяной воде озера в своём саду. Лёд, сформированный ци вечной зимы, ещё не растаял по краям. Она погружалась в воду целиком, с головой, задерживая дыхание до тех пор, пока в лёгких не начинало взрываться, а сознание не мутилось. Она надеялась на холод, убивающий всё живое. Она прижимала к низу живота куски этого льда. Оборачивая их в тонкую ткань, пока кожа не немела и не синела. Она молилась, чтобы холод проник глубже, достиг того тёплого гнезда и заморозил его. Но её собственное тело, даже в его полумёртвом состоянии, упрямо защищало зарождающуюся жизнь. После каждого такого купания её била такая дрожь, что казалось, кости развалятся, но внутри по-прежнему теплилась та же упрямая искра.

Однажды, в приступе особого отчаяния, она подняла тяжёлый нефритовый подсвечник и со всей силы ударила себя в живот. Удар был оглушительно болезненным, вырвал из груди хриплый стон. Она согнулась пополам, увидев звёзды перед глазами. Синяк потом расцвёл на коже зловещим фиолетовым цветком, но внутри опять не изменилось ничего. Ребенок, казалось, был защищен печатями. Он был частью проклятия, наложенного на неё самим Небом или его Владыкой, и просто так не сдавался.

Попытки избавиться становились всё отчаяннее и опаснее. Она голодала, отказываясь от скудной пищи, которую ей приносили, надеясь уморить нежеланного жильца голодом. Но её собственное тело истощалось быстрее. Щёки впадали, глаза становились ещё больше и пустыннее, а слабость валила с ног. Жизнь внутри, будто высасывала силы из её иссохшей плоти, но не отпускала.

Отчаяние достигло такой глубины, что она стала думать о смерти как о единственном способе избавиться от этого. Но и здесь её останавливало нечто. Не страх смерти. А смутное, ледяное понимание. Даже если она бросится с нефритовой скалы или найдёт клинок, её смерть не будет тихой. Её тело найдут. И тогда все узнают о беременности. И начнутся вопросы, догадки, позор, который ляжет уже не только на неё, но и на… на него. Или, что ещё хуже, если она погибнет, а ребёнок внутри каким-то чудом выживет… Эта мысль была невыносима. Она не могла допустить, чтобы частица её, смешанная с его ненавистью, продолжала существовать в мире без неё.

Так она зашла в тупик. Её собственное тело стало неприступной крепостью, тюрьмой, из которой не было выхода. Война, которую она вела изнутри, была проиграна прежде, чем началась.

Однажды, после очередной мучительной попытки изгнать плод травяным отваром, она лежала на полу, прижав ладони к влажному от пота и слёз лицу. Спазмы утихли, оставив после себя пустоту, более глубокую, чем когда-либо. И в этой пустоте всплыло слово.

«Эшэ.»

Оно повисло в сознании. Потом к нему прилипло другое. Почему-то она была уверена, что родился мальчик.

«Лин.»

Могильный холм, под которым погребено всё отвратительное, что с ней случилось.

Это не было именем в человеческом понимании. Это было проклятье, вывернутое наизнанку и навешенное на того, кто был его живым воплощением. Назвав так это существо, она делала его не ребёнком, не наследником, не человеком. Она делала его надгробием своей прежней жизни, своей невинности, всей той небесной красоты, что обратилась в пепел. И в этом был её последний, отчаянный жест сопротивления. Если она не могла уничтожить ребёнка, она уничтожит его суть, его саму возможность быть кем-то. Он будет ходячим напоминанием о падении для неё. И если кто-то когда-нибудь узнает, то и для всех.

С этого момента она мысленно обращалась к своему животу не иначе как «Эшэ Лин». «Опять ты, Эшэ Лин, мучаешь меня тошнотой». Она шептала это имя в темноте. В её голосе не было ничего, кроме леденящего равнодушия и едва уловимой, горькой иронии. Это была не связь матери и дитя, а связь жертвы и неотвязного, уродливого призрака, привязанного к ней против её воли.

Мысль о том, что кто-то может догадаться о происхождении этого ребёнка, приводила её в ледяной ужас. «Эшэ Лин» был её тайной, её проклятием. Пусть все думают, что отец – кто-то другой. Падший воин. Темный дух. Случайный прохожий в её коротком побеге на землю. Что угодно, только не Владыка Мо Ши. Потому что если узнают правду, то ребёнок… ребёнок превратится из её личного проклятия в орудие политики, в разменную монету, в объект чужого интереса. Этого она допустить не могла. «Эшэ Лин» должен был быть только её кармой.

Побег на землю родился как последнее спасение. Когда её тайна стала уже слишком явной, чтобы скрывать её под просторными одеждами, когда косые взгляды стали задерживаться на её фигуре чуть дольше, в них появилось недоумение, а затем и догадка, перерастающая в новый виток злословия. Бинь Тянь поняла, что оставаться значит обречь Эшэ Лина на жизнь под перекрёстным огнем ненависти и расчёта. Но не это было главным. Главным было то, что она не могла родить здесь, среди этих мраморных стен, пропитанных памятью о насилии. Она не могла позволить, чтобы первым воздухом, который вдохнёт этот ребенок, был воздух Небесных чертогов. Она не могла отдать его, или её, им.

Она не стала дожидаться удобного случая, не строила хитроумных планов. Она просто однажды ночью, воспользовавшись суматохой какого-то мелкого небесного празднества, накинула темный плащ, скрывавший и лицо, и фигуру, и прошла через полузаброшенные, неохраняемые ворота, что вели в мир смертных. Её останавливала только слабость и тяжесть в животе, но движимая слепым, животным порывом, она почти не чувствовала боли.

Земля встретила её сыростью, грязью, шумом и невероятной, оглушительной жизнью. После мёртвой тишины Небес это было потрясением. Она нашла пристанище в глухой деревушке, затерянной среди лесов и гор, где люди были слишком заняты выживанием, чтобы интересоваться прошлым странной, молчаливой, красивой женщины с пустыми глазами. Они приняли её за беженку из разорённых войной земель — и не слишком ошиблись.

Роды случились в жалком доме, который она снимала за последние несколько монет, выменянных на нефритовую шпильку. Помогла ей старая повитуха, глуховатая и подслеповатая, которая ворчала, что никогда не видела такой молчаливой роженицы. Бинь Тянь не кричала. Она стискивала зубы, впиваясь пальцами в грубые доски. Каждая схватка была для неё последней, жестокой попыткой тела отвергнуть ребёнка внутри. Когда всё было кончено, и в убогой комнате раздался слабый, недовольный плач, Бинь Тянь, вся в поту и крови, отвернулась к стене.

— Мальчик.— пробурчала повитуха, заворачивая крошечное тельце в чистую тряпицу. — Слабенький, но живой. Держи. Приложи к груди.

Бинь Тянь не шевельнулась. Старуха, хмыкнув, положила свёрток рядом с ней на лежанку.

— Холодный какой. Отоспись, потом очнёшься.

Когда дверь захлопнулась, в доме воцарилась тишина, нарушаемая только квохтаньем куриц за стеной и тем самым тихим, жалобным плачем. Бинь Тянь медленно, с невероятным усилием повернула голову. Рядом с ней лежало нечто маленькое, красное, сморщенное. Оно шевелило крошечными кулачками и хмурило личико. В нём не было ничего от величественной жестокости Владыки Мо Ши. Не было и её былой, небесной красоты. Это был просто новорождённый, беспомощный и требующий заботы.

И в этот момент Бинь Тянь не почувствовала ничего. Ни материнского порыва, ни жалости, ни даже той острой ненависти, что горела в ней все эти месяцы. Там была только пустота.. Это был Эшэ Лин. Теперь он лежал здесь, во плоти, отделённый от неё, но навеки привязанный.

Она не притронулась к нему. Не попыталась накормить. Она просто смотрела. Её взгляд был пустым, как поверхность мёртвого озера. Ненависть, о которой она думала, что питает её, оказалась слишком живым, слишком затратным чувством. Для ненависти нужны силы, а у неё не было даже сил на то, чтобы ненавидеть. Было только ледяное безразличие.

С этого дня началась её новая жизнь. Она кормила его, потому что инстинкт и упрямая воля к выживанию, которой не коснулось даже это падение, заставляли её это делать. Она меняла пелёнки, обтирала маленькое тельце, но делала так, как выполняла бы любую другую утомительную повинность — носить воду, колоть дрова. Её прикосновения были лишены тепла. Она никогда не улыбалась ребёнку, не пела колыбельных, не качала на руках, чтобы утешить. Эшэ Лин рос тихим, болезненным созданием, чьи большие, зеленые глаза с самого начала научились смотреть на мир с настороженной, недетской тоской. Он редко плакал, будто понимал, что слёзы ничего не изменят.

Бинь Тянь называла его по имени лишь тогда, когда это было необходимо. «Эшэ Лин, ешь». «Эшэ Лин, спи». Голос её был ровным, монотонным и без интонаций. Для окружающих это было просто странным, чуждым именем, данью суеверию матери, желающей отогнать злых духов от хрупкого дитя. Никто и подумать не мог, что за ним скрывается.

И хотя Бинь Тянь верила, что скрыла свою тайну, что никто не узнает о происхождении мальчика, её холодное сердце иногда сжималось от страха. Она видела, как тëтушки на улице перешёптывались, глядя на тёмные, слишком проницательные глаза Эшэ Лина, на его необычайно тонкие, изящные черты, которые никак не вязались с простотой её одежд.«Не здешняя кровь», — говорили они. Бинь Тянь ловила эти взгляды и замирала внутри. Она научила ребёнка молчать, не привлекать внимания, быть тенью.

Но больше всего она боялась, что в Эшэ Лин проявится что-то от него. Какая-то черта, жест, выражение глаз, вспышка гнева или властности. Она наблюдала за ним с ледяной, пристальной внимательностью. И когда в три года Эшэ Лин, не заплакав, молча и упрямо отказывался съесть горькую лечебную траву, сжав маленькие кулачки, Бинь Тянь увидела в этом не детское упрямство, а страшное, знакомое своеволие. И её охватил такой холодный ужас, что она, впервые за долгое время, резко одёрнула мальчика, почти швырнув его от себя. «Не смей!» — вырвалось у неё хриплым шёпотом, и в её глазах мелькнуло что-то дикое, что заставило ребёнка замолчать и замереть, глядя на мать широко распахнутыми, полными непонятного страха глазами.

С тех пор страх стал постоянным спутником её безразличия. Она ненавидела не самого Эшэ Лина. Бинь Тянь видела в нем лишь продолжение своего кошмара, доказательство. Она ненавидела ту кровь, что текла в его жилах. Ненавидела сам факт его существования. И больше всего ненавидела ту тихую, необъяснимую связь, которую даже её ледяное сердце не могло полностью отрицать. Связь плоти и крови, слившихся в этом хрупком, беззащитном создании.

Зерно в каменной почве. (石中穗。)

В то время Синь Хуа и Эшэ Лин не знали о существовании друг друга, хотя жили относительно недалеко.

Юный Сяо Хуа, худенький и смуглый от постоянного солнца, как росток риса, тянущийся к свету, усердно помогал дядюшке Лю на бескрайнем поле. Ему было всего девять лет.

День стоял не просто жаркий. Он был раскаленным, как печь. Солнце висело в безоблачном, выцветшем до белесости небе, беспощадно выжигая все живое. Воздух над полем дрожал, колыхался горячими волнами, делая очертания далеких холмов зыбкими и нереальными. Липкий пот заливал глаза. Струился по спине под тонкой, пропотевшей насквозь одеждой, оставляя соленые дорожки на запыленной коже. Каждый вздох обжигал горло горячей пылью, смешанной с терпким запахом нагретой земли и созревающего риса. Работать под таким небом было пыткой, поэтому перерывы приходилось делать часто, почти каждые полчаса.

Сяо Хуа падал в тень низкорослого тутового дерева на краю поля, чувствуя, как земля под ним горяча даже сквозь тонкую ткань штанов. Он жадно глотал глотками теплую воду из глиняного кувшина. Его маленькие руки, уже покрытые тонкими царапинами от жестких стеблей, дрожали от усталости.

— Дядюшка Лю! Дядюшка Лю!

Раздался его фарфоровый голос, чистый и звонкий, как журчание горного ручья, пробивающегося сквозь камни. Звук этот казался чудом в этой удушливой тишине полуденного плена, нарушаемой лишь монотонным стрекотом цикад, сливавшимся в один непрерывный, оглушающий гул. Сяо Хуа вскочил, отряхнул со штанов прилипшие пылинки и соломинки и побежал по меже, осторожно переступая через кочки и борозды, к согнутой фигуре старика.

— Вот я принёс тебе воды!

Он протянул старому Лю тяжелый кувшин. Его глаза, темные и живые, как у пойманной полевой мышки, сияли заботой. На шее у мальчика, на грубой бечевке, болтался маленький, потускневший от времени деревянный амулет в виде рыбки — единственная вещица, оставленная родителями.

Старик медленно выпрямился, с трудом разгибая спину, скованную десятилетиями непосильного труда. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, как высохшая земля в засуху, расплылось в теплой, доброй улыбке, от которой глаза почти исчезли в складках кожи. Он снял с головы широкополую плетеную шляпу и вытер рукавом пот со лба, оставив грязную полосу.

— Спасибо, Сяо Хуа — прохрипел он, принимая кувшин.

Его руки, узловатые и сильные, покрытые старческими пятнами и свежими ссадинами, бережно обхватили глину. Он сделал несколько долгих глотков. Сяо Хуа видел, как напряглись сухожилия на его худой шее. Вода, казалось, на мгновение вернула старику немного сил. Он присел на корточки, опершись спиной о ствол дерева. И тяжело задышал, глядя на бескрайнее желтеющее поле. Солнце играло бликами на каплях пота, застрявших в его седых бровях.

Сяо Хуа примостился рядом, поджав под себя ноги. Он сорвал травинку и начал ее жевать, чувствуя горьковатый сок. Тишина повисла между ними, наполненная только стрекотом и жаром. Мальчик посмотрел на старика. Потом перевел взгляд на пыльную дорогу, убегавшую за холмы в сторону большого города, куда когда-то ушли его мама и папа. Глубоко в груди у него что-то болезненно сжалось.

— Дядюшка Лю, скажи, а родители скоро вернуться? — спросил он тихо, почти шепотом, как будто боялся спугнуть хрупкую надежду. В его голосе слышалась знакомая нота тоски, смешанной с детским упрямством.

Он задавал этот вопрос бесчисленное количество раз за последние месяцы. Но каждый раз получал один и тот же, словно выученный наизусть ответ. Дядюшка Лю вздохнул, глубоко и устало. Он положил свою большую, шершавую руку на тонкую, хрупкую плечо мальчика. Рука была теплой и тяжелой.

— Скоро, Хуа’эр. Конечно, скоро, — проговорил старик, глядя куда-то поверх головы ребенка, в туманную даль за полями. Его глаза, обычно такие живые и хитрые, сейчас казались мутными и усталыми. — Осталось потерпеть совсем немного. Вот кончим уборку, продадим рис, и они вернутся. Обязательно вернутся.

Он говорил это с убежденностью, но в его голосе, где-то в глубине, таилась неуловимая тень сомнения, которую не мог уловить только ребенок.

— Да? — Печально, как эхо, каждый раз отзывался Сяо Хуа. Он опустил голову, разглядывая свои босые ноги, покрытые слоем серой пыли и прилипшими колючками репейника. — Их нет так давно... Уже и дожди прошли, и рис почти созрел... Куда же они пропали...

Он умолк, сглотнув комок, подступивший к горлу. Его маленькие пальцы сжали амулет-рыбку так сильно, что суставы побелели. Ему вспомнились мамины теплые руки, папина смешная песня, которую он пел, работая в поле, и запах их одежды — совсем не такой, как у дядюшки Лю. Он снова поднял глаза на старика, ища подтверждения, утешения, хоть крупицы уверенности в том, что «скоро» — это не просто пустой звук.

Дядюшка Лю видел этот немой вопрос, эту боль в глазах мальчика. Сердце старика сжалось. Но что он мог сказать ребенку? Правду? Разрушить его последнюю надежду? Он резко встал, отряхивая штаны. Старые кости заныли, но он сделал вид, что не замечает. Надо было отвлечь мальчишку, дать ему дело, чтобы тоска не разъедала душу.

— Давай, иди помоги своему дядюшке, — сказал он бодрее, чем чувствовал сам, указывая рукой на участок нескошенного риса, золотистые метелки которого тяжело клонились к земле под палящим солнцем. — Нам нужно закончить сбор риса побыстрее. Иначе солнце совсем высушит зерно, да и дожди могут прийти нежданно. Иначе... — он сделал паузу, — иначе нам нечем будет платить, не на что будет купить еды. Труд кормит, Хуа’эр. Трудолюбие — это не просто сила рук, это твой щит и твоя еда. Оно поможет тебе во все времена, что бы ни случилось. Помни это.

Он протянул мальчику короткий, остро заточенный серп с гладкой деревянной ручкой, отполированной годами работы.

— Держи крепче, срезай под корень, да смотри не порежься. Собирай в снопы покрепче.

Сяо Хуа кивнул, стараясь вобрать в себя слова старика. Он чувствовал тяжесть серпа в руке, его прохладную металлическую поверхность. Взгляд его еще раз скользнул по дороге, такой пустынной и безжизненной под солнцем. Затем уперся в золотое море риса. Тоска не ушла. Она сжалась где-то глубоко внутри, превратившись в тихую, ноющую тяжесть. Но сейчас нужно было работать. Работать, чтобы выжить, чтобы дождаться.

Он глубоко вдохнул раскаленный воздух, почувствовал запах пыли, сухой травы и созревшего зерна. И шагнул вперед, навстречу колосящемуся золоту. Его маленькая спина выпрямилась с каким-то новым, недетским усилием. Серп блеснул на солнце, разрезая первый стебель с тихим, сухим шелестом. Тяжелая метелка риса легла ему на ладонь. Работа началась снова, под непрекращающийся, оглушительный хор цикад, под безжалостным оком июльского солнца.

На следующий день солнце встало такое же беспощадное, будто сама земля задыхалась от его зноя. Сяо Хуа проснулся раньше обычного. Он лежал на тонкой циновке в углу хижины, слушая, как дядюшка Лю кряхтит, разжигая огонь для утренней каши. Дым от очага стелился по низкому потолку, щипал глаза, но мальчик не шевелился. Он смотрел на трещину в стене, через которую пробивался тонкий лучик света. И думал о том, что сегодня нужно успеть дожать тот дальний участок, иначе зерно осыплется.

Но еще до того, как каша успела закипеть, снаружи раздался грубый окрик, а затем тяжелые шаги, от которых задрожали хлипкие половицы. Дверь распахнулась с таким треском, что Сяо Хуа вздрогнул и вжался в стену. На пороге стояли трое: двое здоровых мужчин в потертых одеждах, с лицами, загорелыми до черноты, и третий — тощий, с хищными глазами и тонкими губами, сжатыми в ниточку. Сяо Хуа сразу узнал его. Это был Ван Лу, тот самый, кому дядюшка Лю был должен.

— Ну что, старик, — прошипел Ван, даже не поздоровавшись. — Где мои деньги?

Дядюшка Лю медленно поднялся с колен, вытирая ладони о заплатанные штаны. Его лицо оставалось спокойным, но Сяо Хуа видел, как дрогнули его пальцы.

— Господин Ван, — начал он тихо, почти вежливо. — Урожай еще не продан. Дайте еще немного времени...

— Времени?! — Ван Лу засмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья. — Я тебе давал время! Три месяца! А ты что? Опять пустые обещания?

Один из его людей пнул глиняный горшок с кашей. Он разбился с глухим звоном, и горячая похлебка растеклась по полу. Сяо Хуа невольно вскрикнул. Они столько работали, чтобы было что поесть...

— Тише, щенок, — огрызнулся второй мужчина, оскаливая желтые зубы.

— У меня нет денег, — сказал дядюшка Лю твердо. — Но через неделю...

— Через неделю ты сбежишь, как в прошлый раз! — Ван Лу внезапно ударил старика по лицу. Тот пошатнулся, но не упал. Сяо Хуа бросился вперед, но один из мужчин схватил его за шиворот и отшвырнул в угол.

— Дядюшка! — закричал мальчик, но его голос потонул в громких ругательствах.

— Если нет денег, значит, расплачиваешься по-другому, — Ван оглядел хижину, но здесь не было ничего ценного. Тогда его взгляд упал на Сяо Хуа. — Мальчишку заберем. В городе за него дадут хоть что-то.

— Нет! — Дядюшка Лю вдруг ожил, бросился вперед, цепляясь за рукава Ван Лу. — Он не виноват! Берите меня, я отработаю!

— Ты? — Ван скривился. — Ты уже ни на что не годен, старик.

И тогда случилось то, от чего мир Сяо Хуа перевернулся.

Один из мужчин выхватил из-за пояса нож.

— Дядюшка Лю! — Сяо Хуа рванулся вперед, но его схватили, скрутили руки. Он бился, кричал, но все было как в страшном сне — звуки приглушенные, движения замедленные.

Дядюшка Лю стоял на коленях. Он не просил пощады. Он смотрел на Сяо Хуа. В его глазах не было страха, а только бесконечная печаль.

— Хуа’эр... беги...

Сяо Хуа не помнил, как его тащили по полю, как он вырывался, как его ударили по голове, и мир погрузился во тьму.

Очнулся он уже в телеге, среди мешков с зерном. Его руки были связаны, во рту — вкус крови и пыли. Телега тряслась по ухабистой дороге, увозя его все дальше от дома, от поля, от того места, где лежал дядюшка Лю с пустыми, смотрящими в небо глазами.

На девятый день девятого месяца третьего года правления под девизом «Вечное Спокойствие» на рынке в восточной части города Линьань стояла необычайная жара. Воздух дрожал над каменными плитами, пропитанными запахами пота, специй и чего-то кислого, что исходило от клеток с людьми. Сяо Хуа стоял на деревянном подмостке в одном истлевшем халате, который когда-то был синим, как небо после дождя.

Его запястья были обернуты грубой веревкой, оставлявшей красные рубцы на детской коже. Торговец — толстый мужчина с родимым пятном на щеке — поднял его подбородок тупым концом бамбуковой трости.

— Посмотрите, какой крепкий мальчик! Может работать в поле, может служить в доме. Цена — пять лянов серебра.

Сяо Хуа не плакал. Слезы закончились две недели назад, когда он увидел, как кровь дядюшки Лю растекается по земляному полу их хижины. Старик лежал лицом вниз. Его седые волосы слиплись от темной жидкости, а в спине торчала рукоять кинжала с нефритовой рукоятью в форме лотоса. Сяо Хуа навсегда запомнил этот кинжал.

— Молчи, и ты выживешь, — прошептал тогда один из убийц. — Твоя судьба — быть проданным.

Так он оказался здесь, на этом рынке, где люди торговали людьми, словно овощами или скотом. Его купил первый хозяин — старый красильщик тканей по имени Мастер Фэн. Цена составила четыре с половиной ляна.

В доме Мастера Фэн Чжэиня Сяо Хуа научился молчать. Красильщик был не жестоким, а безразличным. Мальчик таскал воду, развешивал ткани, смешивал краски до тех пор, пока его руки не становились синими, красными или желтыми, в зависимости от дня. По ночам он спал в углу мастерской, завернувшись в обрезки ткани, которые пахли уксусом и камнями.

Именно здесь он начал видеть сны — странные, яркие сны, где он держал в руках меч, легкий как перо и острый как мысль. В этих снах он парил над полями лотосов, разрезая воздух так, что даже туман расступался перед ним. Он просыпался с сердцем, бьющимся как птица в клетке, и руками, сложенными так, будто все еще держал оружие.

— Чего ты пялишься? — как-то утром спросил его один из подмастерьев, пинком отправляя ведро с водой в его сторону. — У тебя вид, будто ты принц, а не раб.

Сяо Хуа промолчал, опустил голову и принялся за работу. Слова осели где-то глубоко внутри, как семя в каменистой почве. Мастер Фэн умер через два года от болезни легких. Его наследник продал Сяо Хуа торговцу, который вез товары на юг.

Второй хозяин оказался совсем другим. Его звали Ло Болун. Он был владельцем небольшой чайной на окраине города Цзянъинь. Ло был человеком с быстрыми глазами и быстрыми руками. Когда Сяо Хуа разбил фарфоровый чайник в первый же день, хозяин ударил его так, что мальчик упал, и звон в ушах не стихал три дня.

— Ничего не стоишь, — шипел Ло, заставляя его работать с раннего утра до поздней ночи. — Даже чайник донести не можешь.

Сяо Хуа научился двигаться бесшумно, как тень. Он научился читать настроение хозяина по малейшим изменениям в выражении лица, по тому, как он держал веер или поправлял рукава. Он стал тихоней не из-за природной скромности, а потому что каждое лишнее движение, каждое случайно произнесенное слово могло обернуться болью.

Однажды ночью, когда чайная уже закрылась, а Ло Болун ушел в свои покои, Сяо Хуа остался мыть полы. Луна светила в окно, отбрасывая серебристые прямоугольники на деревянные доски. И вдруг его тело двинулось само — плавный поворот, шаг вперед, рука, описывающая дугу в воздухе. Он замер, смущенный, сердце колотилось в груди. Это было похоже на фрагмент из тех снов, но теперь это происходило наяву.

С того дня он начал тайком повторять эти движения по ночам, когда никого не было вокруг. Это было все, что у него осталось — призрачная память тела о чем-то, чего он никогда не знал.

Третий хозяин нашел его, когда Сяо Хуа было тринадцать. Ло Болун проигрался в кости и продал всех слуг, чтобы оплатить долги. Новым владельцем мальчика стал цирюльник по имени Чжан Хэ, который также занимался не вполне законными делами — передачей сообщений между разными клиентами.

В доме Чжан Хэ Сяо Хуа впервые увидел дорогие книги. Хозяин, как ни странно, ценил грамотность и заставлял мальчика читать вслух, пока он брил клиентов или готовил травяные отвары. Сяо Хуа научился читать быстро, жадно поглощая иероглифы, как голодный — пищу. В одной потрепанной книге по истории боевых искусств он нашел упоминание о Школе Лотоса — древней секте, чьи последователи владели мечом так, будто он был продолжением их воли.

— Школа Лотоса, — усмехнулся однажды Чжан Хэ, услышав, как Сяо Хуа читает этот отрывок. — Говорят, они все вымерли много лет назад в какой-то внутренней распре. Их последний великий мечник исчез без вести. И правильно сделал — времена сейчас не для мечтателей с мечами. А вообще книгу эту писал человек, потерявший рассудок. Никаких доказательств существования такой Великой школы не найдено.

Сказал он больше для себя, чем для мальчика.

Сяо Хуа почувствовал странную тяжесть в груди, как будто кто-то положил камень на его сердце. Он продолжил читать, но слова плясали перед глазами, не складываясь в смысл.

Чжан Хэ оказался вовлечен в опасные игры. Однажды в дом ворвались люди в черном. Сяо Хуа спрятался в большом сундуке для одежды, прислушиваясь к звукам борьбы, крикам, а затем — к тишине. Когда он выбрался, то увидел тело Чжан Хэ на полу, а рядом кинжал. Рукоять была холодной на ощупь, когда он взял его в руки.

Он бежал, прихватив с собой кинжал.

Последующие годы Сяо Хуа провел, переходя от одного хозяина к другому. Он работал носильщиком, подметальщиком улиц, помощником повара в дешевой закусочной. С каждым годом он становился все тише, все более невидимым. Его взгляд, когда-то живой и любопытный, теперь чаще всего был опущен к земле. Лишь изредка, глядя на отражение в воде или в полированном металле, он замечал в своих глазах какую-то глубину, которая не соответствовала его положению. И вот наконец он попал в поместье семьи Ци.

Не кровь, а стужа сделала нас братьями. (非血寒盟。)

Зима в тот год пришла рано и неожиданно холодной. Холод, пронизывающий до костей. Он ощущался как злая воля Небес, наказывающая смертных за какие-то неведомые прегрешения. Ветер с северных гор нёс с собой не только снег, но и тонкую ледяную пыль, которая забивалась в складки одежды, проникала в легкие и заставляла сжиматься даже самые выносливые сердца.

По заснеженной дороге, больше похожей на волчью тропу, чем на человеческий путь, брели двое. Впереди шла женщина. Её стройная фигура скрывалась под потрёпанным плащом из грубой ткани. За ней, стараясь попадать в её следы, шагал мальчик. Он был худой, с большими зелеными глазами, в которых застыла смесь усталости и недетской решимости.

Они шли уже третью неделю, с тех пор как покинули последнюю деревню, где Бинь Тянь нашла временную работу в постоялом дворе. Но хозяин, узнав, что она — нелёгкая, изгнал её с позором, несмотря на то, что она работала честно и усердно. Таков был удел женщин её положения — вечное бегство, вечные подозрения, вечное одиночество. Если не считать сына...

— Мама, я устал, — тихо сказал Эшэ Лин, его голос был хриплым от холода.

— Ещё немного. До рощи. Там можно будет укрыться от ветра, — ответила Бинь Тянь, не оборачиваясь. Её собственный голос звучал устало, но в нём была стальная нота — та самая, что держала её на ногах все эти годы скитаний.

Эшэ Лин кивнул, хотя знал, что мать не видит этого. Он привык к таким переходам, к холоду, к голоду. Родившись в разрушенном доме и проведя первые годы жизни в скитаниях, он рано понял, что мир несправедлив.

Они достигли рощи, когда солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая снег в кровавые оттенки. Деревья здесь были высокими и древними. Их ветви скрипели под тяжестью снега и льда, издавая звуки, похожие на стон. Но хотя бы ветер здесь был слабее.

— Разожги огонь, я поищу что-нибудь съедобное, — сказала Бинь Тянь, сбрасывая с плеч потрёпанный плащ.

Эшэ Лин молча принялся за работу. Он был искусен в разведении костра даже в такую погоду. Годы скитаний научили его этому. Пока мать ушла вглубь рощи, он собрал сухие ветки, защищённые от снега под низко нависшими еловыми ветвями. Высек искры с помощью огнива и бережно раздул первый огонёк. Пламя, такое хрупкое и такое необходимое, затанцевало в наступающих сумерках.

Потом он решил помочь матери и пошёл в другом направлении, надеясь найти хотя бы замёрзшие ягоды или грибы. Шёл недолго, может, полчаса, когда его нога наткнулась на что-то твёрдое под снегом. Мальчик наклонился, разгрёб снег рукой и замер.

Под снегом лежал человек. Вернее, то, что ещё могло считаться человеком. Лицо синевато-бледное, ресницы и брови покрыты инеем. Одежда — хорошая, дорогая когда-то, но теперь порванная и промокшая. Мальчик лет двенадцати, не больше.

Эшэ Лин осторожно дотронулся до щеки незнакомца. Она была холодная, как лёд. Но под пальцами едва уловимо дрогнуло что-то — слабый пульс или просто показалось? Мальчик приложил ухо к груди незнакомца. Да, сердце бьётся. Очень слабо, едва-едва, но бьётся. Не раздумывая, Эшэ Лин сбросил с себя свой собственный потрёпанный плащ и укутал в него незнакомца. Потом начал растирать ему руки, дышать на его лицо, пытаясь отогреть. Сам он начал дрожать от холода, но не останавливался.

— Держись, — шептал он. — Держись, я сейчас позову маму. Она поможет. Обязательно поможет.

Когда Эшэ Лин вернулся к костру, волоча за собой бесчувственное тело, Бинь Тянь как раз возвращалась с парой замёрзших кореньев и тремя жалкими шишками. Увидев сына, а затем и его ношу, она замерла на месте, и её лицо стало каменным.

— Что это? — спросила она холодно, указывая на незнакомого мальчика, которого Эшэ Лин осторожно уложил у огня.

— Он живой, мама! Еле-еле, но живой. Надо помочь, — задыхаясь от быстрой ходьбы и волнения, сказал Эшэ Лин. Он уже снова растирал руки незнакомца, пытаясь вернуть в них жизнь.

Бинь Тянь подошла ближе, внимательно осмотрела мальчика. Её взгляд был беспристрастным. Годы жизни научили её оценивать людей с первого взгляда. Хорошая одежда, дорогая даже в таком состоянии. Черты лица тонкие, благородные. Руки без мозолей — никогда не работал. Это не простолюдин. Это чей-то сын, вероятно, из знатной семьи. И такие люди приносили только проблемы.

— Нет, — твёрдо сказала она. — Мы не можем его брать.

Эшэ Лин поднял на неё глаза, полные недоумения и обиды.

— Почему? Он умрёт!

— Потому что он чужой. Потому что у нас еды и так мало. Потому что если он из знатной семьи, за ним могут идти поиски. И нас обвинят в его похищении или убийстве. Потому что мы сами едва выживаем! — голос Бинь Тянь звучал резко, но в нём слышалась усталость и горечь. — Мир жесток. Мы не можем спасать всех.

— Но мы можем спасти этого одного, — настаивал Эшэ Лин. Он редко перечил матери, зная, как тяжело ей приходится. Но сейчас что-то внутри него восстало против её решения. — Он же совсем мальчик.

Бинь Тянь вздрогнула, как от удара. Она посмотрела на своего сына — худенького, с большими тёмными глазами, в которых отражался огонь костра. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула.

— Хорошо. Но только до тех пор, пока он не придёт в себя. Потом он идёт своей дорогой.

Эшэ Лин кивнул, сдерживая улыбку.

Они вдвоём — в основном Эшэ Лин под руководством матери — принялись отогревать незнакомца. Бинь Тянь достала из слоёв одежды свой последний пузырёк с лекарственной настойкой. Аккуратно влила несколько капель в рот мальчику. Потом велела Эшэ Лину продолжать растирать его конечности, а сама приготовила подобие супа из тех скудных припасов, что у них были.

Ночь опустилась на рощу, холодная и беззвёздная. Эшэ Лин не спал, сидя рядом с незнакомцем и следя, чтобы огонь не погас. Он разговаривал с ним, хотя тот и не слышал.

— Не умирай, ладно? Мы же тебя отогрели. Мама даже лекарство своё отдала. Оно горькое, правда? Но помогает. Мне в прошлом году, когда я заболел, она тоже давала. Я тогда думал, что умру, но выжил. И ты выживешь. Обязательно.

Бинь Тянь наблюдала за сыном из темноты, куда отползла, чтобы он не видел слёз на её глазах. Этот ребёнок был слишком добрым для этого мира. Слишком мягким. Эта доброта однажды его погубит.

Под утро незнакомец застонал. Сначала тихо, потом громче. Эшэ Лин сразу же встрепенулся.

— Мама! Он приходит в себя!

Бинь Тянь подошла, снова став собранной и строгой. Она приложила руку ко лбу мальчика. Температура была почти нормальной, хотя тело всё ещё дрожало.

— Дай ему супа. Тёплого, но не горячего.

Эшэ Лин осторожно приподнял голову незнакомца и поднёс к его губам деревянную чашку. Тот сделал несколько глотков, кашлянул, открыл глаза.

Глаза были тёмными, почти чёрными, полными смятения и боли. Он посмотрел на Эшэ Лина, потом на Бинь Тянь, потом снова на Эшэ Лина.

— Кто... вы? — прошептал он, голос был хриплым и слабым.

— Мы тебя нашли в лесу. Ты замерзал, — объяснил Эшэ Лин. — Меня зовут А-Лин. Это моя мама, Бинь Тянь.

Незнакомец медленно кивнул, как будто это простое движение требовало от него невероятных усилий.

— Юн... Юн Синьян. — Он снова закрыл глаза, как будто даже эти несколько слов истощили его.

— Отдыхай, — мягко сказал Эшэ Лин. — Ты в безопасности.

Бинь Тянь ничего не сказала, но её взгляд стал немного мягче. Она видела в глазах этого мальчика — Юн Синьяна — не только боль, но и что-то ещё. Что-то знакомое. Ту же самую потерянность, что была в её собственных глазах много лет назад, когда она впервые осознала, в каком мире живёт.

Следующие несколько дней были тяжёлыми. Юн Синьян то приходил в себя, то снова проваливался в беспамятство. У него началась лихорадка. Бинь Тянь, скрепя сердце, отдала ему почти все свои лекарственные запасы. Эшэ Лин не отходил от него почти ни на шаг, меняя холодные компрессы, кормя его тем скудным бульоном, который они могли себе позволить.

— Почему ты так заботишься о нём? — спросила как-то вечером Бинь Тянь, наблюдая, как Эшэ Лин осторожно поправляет одеяло на Юн Синьяне.

Эшэ Лин задумался на мгновение.

— Не знаю. Просто... кажется правильным. И ещё... — он замолчал, подбирая слова. — Когда я на него смотрю, мне кажется, что он очень одинокий. Как я. Но у меня есть ты. А у него, наверное, никого нет.

Бинь Тянь вздохнула. Её сын был слишком проницательным для своих лет. И он был прав — за те дни, пока Юн Синьян болел, он ни разу не назвал ни одного имени, не попросил никого позвать. Только иногда в бреду бормотал: «Не надо... прошу... не бейте...»

На пятый день Юн Синьян окончательно пришёл в себя. Он сидел у костра, закутанный в общее одеяло, и молча смотрел на пламя. Его лицо было бледным и худым, но в глазах появилась ясность.

— Спасибо, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от огня. — Вы спасли мне жизнь.

— Как ты оказался один в лесу?

Юн Синьян напрягся. Его пальцы сжали край одеяла так, что кости побелели.

— Меня... выгнали, — наконец выговорил он. — Из дома. Сказали, что я позорю семью.

Эшэ Лин с интересом смотрел на него. Он сам знал, что значит быть изгоем, но его изгнание было связано с происхождением матери. А вот Юн Синьян... он выглядел как благородный молодой господин. Что мог он сделать такого, чтобы его выгнали в зимний лес на верную смерть?

— Почему? — спросил Эшэ Лин прямо, без обиняков.

Юн Синьян вздрогнул, затем медленно повернул голову и посмотрел на него. В его взгляде была такая боль, что Эшэ Лин пожалел о своём вопросе.

— У меня... нет духовного корня, — прошептал Юн Синьян. — Я не могу культивировать. В семье Юн все были могущественными культиваторами. Все, кроме меня. Я — позор. Пятно на репутации рода. Поэтому, когда я не прошёл испытание в двенадцать лет... меня выгнали. Сказали, чтобы я никогда не возвращался и не называл себя Юн.

Наступило тяжёлое молчание. Бинь Тянь перестала помешивать еду. Эшэ Лин смотрел на Юн Синьяна с внезапным пониманием. Он сам не был культиватором. У них с матерью не было ни ресурсов, ни учителей для этого. Но он понимал, что значит быть другим. Быть тем, кого презирают за то, чем ты являешься от рождения.

— Это глупо, — вдруг сказал Эшэ Лин. — Ты же не виноват, что у тебя нет духовного корня.

Юн Синьян удивлённо посмотрел на него.

— Ты... так думаешь?

— Конечно! Мама говорит, что каждый человек ценен сам по себе, а не из-за того, что он умеет или не умеет делать.

Бинь Тянь кашлянула, немного смущённая.

— Не перевирай мои слова.

Но она не стала спорить. Вместо этого она налила супа в три деревянные миски и раздала их.

— Ешь. Потом решим, что делать дальше.

За едой Юн Синьян рассказал больше. Он был младшим сыном в семье Юн, некогда могущественного культиваторского рода, который теперь находился в упадке. Его отец, глава Юн, возлагал на него большие надежды. Все предыдущие дети погибли в битвах или от болезней. И когда выяснилось, что у последнего сына нет духовного корня... Старейшина не выдержал позора. Вместо того чтобы отправить Юн Синьяна в мир смертных подальше от глаз, он велел слугам отвезти его в глухой лес и оставить там.

— Они думали, я умру быстро и бесследно, — тихо закончил Юн Синьян свою историю. — Почти так и вышло.

— Но ты не умер, — твёрдо сказал Эшэ Лин. — Ты выжил. Значит, судьба приготовила для тебя что-то ещё.

Бинь Тянь посмотрела на обоих мальчиков — на своего сына с его непоколебимой верой в добро, и на этого изгнанного юношу, чья жизнь только что перевернулась. И в её сердце, защищённом годами разочарований и боли, что-то дрогнуло.

— Ты можешь остаться с нами, пока не окрепнешь, — сказала она. Её собственный голос прозвучал для неё незнакомо. — Но предупреждаю — жизнь с нами нелёгкая. Еду будешь искать сам.

Юн Синьян поднял на неё глаза. В них не было ни осуждения, ни отвращения, а только усталость и благодарность.

— Меня уже выгнали из собственной семьи, госпожа Бинь. Мне некуда идти. И если вы позволите мне остаться... я буду работать. Я научусь делать всё, что нужно. Я не хочу быть обузой.

Эшэ Лин заулыбался, широко и искренне.

— Значит, ты останешься! Это прекрасно! У меня никогда не было старшего брата.

Бинь Тянь вздохнула. Возможно, это и вправду была судьба. Возможно, этот изгнанный мальчик был послан, чтобы скрасить одиночество этому мальчику с такой судьбой.

— Хорошо, — сказала она. — Но ты должен слушать меня.

Юн Синьян кивнул, и в его глазах впервые за все эти дни мелькнула искорка надежды.

— Хорошо, госпожа Бинь.

— Зови меня тётя Бинь. Раз уж он решил, что ты теперь его старший брат.

Эшэ Лин сиял, как маленькое солнце. Он пересел поближе к Юн Синьяну и осторожно тронул его руку.

— Значит, теперь у меня есть старший брат?

Юн Синьян улыбнулся — слабо, неуверенно, но это была настоящая улыбка.

— Если ты хочешь.

— Хочу! Очень хочу!

Первые недели вместе были временем привыкания и взаимного изучения. Юн Синьян, выросший в роскоши, не умел делать элементарных вещей — развести костёр, починить одежду, отличить съедобные коренья от ядовитых. Эшэ Лин с удивлением обнаружил, что его новый старший брат, хоть и был на три года старше, во многих практических вопросах был полным невеждой.

— Ты никогда не готовил? — с изумлением спросил Эшэ Лин однажды, наблюдая, как Юн Синьян пытается почистить редис и отрезает себе палец.

Юн Синьян покраснел, сосредоточенно давя на порез тряпкой, чтобы остановить кровь.

— У нас были слуги. Мне даже одеваться помогали до десяти лет.

Эшэ Лин покачал головой. Взял у него нож и ловко продемонстрировал, как правильно чистить овощи.

— Вот смотри. Не против себя, а от себя. И не так сильно нажимай.

Юн Синьян внимательно наблюдал, потом осторожно попробовал снова. На этот раз получилось лучше.

— Спасибо, — сказал он, и в его голосе была искренняя благодарность. Не только за урок, но и за то, что Эшэ Лин не смеялся над его неумением.

Бинь Тянь наблюдала за ними со стороны, пряча предательскую улыбку. Её опасения по поводу того, что Юн Синьян станет обузой, постепенно рассеивались. Да, он многого не умел, но учился быстро и старательно. И что важнее всего — он был искренне добр к Эшэ Лину. Не смотрел на него свысока, не презирал за происхождение матери. Относился как к равному.

Постепенно Юн Синьян стал осваивать навыки выживания. Он научился разводить огонь даже в сырую погоду, ставить простейшие ловушки на мелкую дичь, шить распорвавшуюся одежду. Его руки, когда-то мягкие и белые, покрылись мозолями и мелкими шрамами. Но он не жаловался. Наоборот, казалось, физический труд приносил ему какое-то странное утешение. Как будто, работая руками, он избавлялся от боли, которая сидела глубоко внутри.

Однажды вечером, когда они уже покинули рощу и двигались в сторону ближайшего города в надежде найти временную работу, Эшэ Лин спросил:

— Гэгэ, тебе грустно из-за того, что с тобой сделала семья?

Они сидели у костра, Бинь Тянь уже спала, завернувшись в одеяло. Юн Синьян долго молчал, глядя на пламя.

— Иногда — да, — наконец признался он. — Особенно ночью, когда не могу уснуть. Но потом я смотрю на вас с тётей Бинь и думаю... может, это и к лучшему. Если бы меня не выгнали, я бы никогда не встретил вас. И умер бы по-настоящему — не телом, а душой. Стал бы таким же жестоким и холодным, как мой отец. А так... — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то горько-сладкое. — Я жив. И у меня теперь есть семья.

Эшэ Лин подвинулся ближе и осторожно обнял его за плечи.

— Мы всегда будем вместе. Я обещаю.

Юн Синьян похлопал его по руке.

— Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, А’Лин. Мир меняется. Люди меняются.

— Но некоторые вещи не должны меняться, — настаивал Эшэ Лин. — Например, братство. Ты мой старший брат, и это навсегда.

Юн Синьян ничего не ответил, только притянул его ближе. Они так сидели молча, глядя на огонь, каждый думая о своём, но чувствуя невидимую связь, которая уже начала формироваться между ними.

Через две недели они добрались до небольшого городка у подножия гор. Бинь Тянь надеялась найти здесь работу на пару месяцев — достаточно, чтобы пережить остаток зимы и собраться с силами перед дальней дорогой.

Но город встретил их недружелюбно. Как только жители узнали, что Бинь Тянь — нелёгкая, а она никогда не скрывала своего прошлого, считая, что лучше честность, чем позорное разоблачение позже, двери перед ними начали захлопываться. Никто не хотел давать работу «падшей женщине», даже если эта работа была самой чёрной и низкооплачиваемой.

Они три дня ночевали на окраине города, в полуразрушенном сарае, который нашли заброшенным. Еда заканчивалась. Настроение падало. Даже вечно оптимистичный Эшэ Лин начал терять надежду.

На четвёртый день Юн Синьян исчез на несколько часов. Вернулся он с странным выражением лица — смесь решимости и стыда.

— Я нашёл работу, — сказал он, не глядя им в глаза. — Мыть посуду и подносить дрова.

Бинь Тянь насторожилась.

— Почему ты так говоришь? Что не так?

Юн Синьян помялся.

— Хозяин... он узнал, откуда я. Сказал, что слышал о семье Юн. И... — он замолчал, покраснев. — Сказал, что возьмёт меня на работу, только если я буду делать самую грязную работу и не буду поднимать глаз на гостей. Чтобы я «знал своё место».

Эшэ Лин возмутился.

— Это несправедливо! Ты не виноват...

— Но он даст работу, — перебил его Юн Синьян. — И платить будет едой и немного деньгами. Этого хватит, чтобы продержаться до весны.

Бинь Тянь смотрела на него, и в её глазах было что-то сложное. Она знала, каково это — гнуть спину перед теми, кто презирает тебя. И видела, что Юн Синьян готов на это ради них.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Но если будет слишком тяжело...

— Я справлюсь, — твёрдо сказал Юн Синьян. — Я должен.

Так начались тяжёлые недели работы. Юн Синьян уходил на рассвете и возвращался затемно, уставший, в грязной одежде, часто с синяками. То хозяин ударит за медлительность, то пьяные гости толкнут. Но каждый раз он приносил с собой немного еды. Это были остатки с кухни, которые ему разрешали забирать, и несколько медяков.

Эшэ Лин не мог сидеть сложа руки. Пока мать пыталась найти подработку шитьём или стиркой, что удавалось редко. Её репутация шла впереди неё. Он решил помогать Юн Синьяну. Сначала тайком, потом открыто.

Однажды, когда Юн Синьян тащил огромную корзину с грязной посудой из главного зала на кухню, он споткнулся о ногу гостя — местного мальчишки, который любил издеваться над «изгоем из знатного рода». Корзина упала, посуда разбилась с оглушительным грохотом.

Хозяин, толстый и злой мужчина по имени Гуань, тут же появился на шум.

— Опять ты! — заорал он, хватая Юн Синьяна за ухо. — Это уже третья тарелка за неделю! Знаешь, сколько они стоят? Сейчас я тебе...

— Это не он виноват! — раздался звонкий голос.

Все обернулись. В дверях стоял Эшэ Лин, красный от возмущения.

— Этот человек сам подставил ему ногу! Я видел!

Гуань презрительно фыркнул.

— А это кто ещё? Убирайтесь оба, пока я вас не выпорол!

Юн Синьян пытался что-то сказать, защитить Эшэ Лина, но в этот момент произошло неожиданное. Один из гостей, пожилой мужчина в простой, но опрятной одежде, поднялся со своего места.

— Хозяин Гуань, — сказал он спокойно, но так, что его было слышно через весь зал. — Я тоже видел, как этот человек подставил ногу мальчику. И если ты уволишь невинного, я расскажу всем в городе, как ты ведёшь свои дела. Думаю, у тебя давно не было проверки на соблюдение правил торговли, верно?

Хозяин Гуань побледнел. Старый гость говорил тихо, но в его словах была явная угроза. И что-то в его осанке, в его взгляде говорило, что это не простой смертный.

— Ладно, ладно, — проворчал Гуань, отпуская Юн Синьяна. — Но посуду он заплатит из своего жалованья.

Когда инцидент был исчерпан, а гость вернулся к своей еде, Юн Синьян и Эшэ Лин вышли на задний двор.

— Зачем ты вмешался? — с упрёком, но без злости спросил Юн Синьян. — Он мог тебя ударить.

— А он тебя ударил! — горячо возразил Эшэ Лин. — И это несправедливо. Ты же не виноват.

Юн Синьян смотрел на него, и в его глазах что-то таяло.

— А’Лин... ты правда считаешь меня своим братом?

Эшэ Лин удивлённо нахмурился.

— Конечно. А что?

— Просто... — Юн Синьян отвернулся, но Эшэ Лин успел заметить блеск в его глазах. — В моей прежней жизни никто бы за меня не заступился. Даже если бы видел несправедливость. Все думали только о себе.

— Я не такой, — твёрдо заявил Эшэ Лин. — И ты тоже. Помнишь, на прошлой неделе ты отдал свой ужин той старой нищенке у моста? Хотя сам был голоден.

Юн Синьян улыбнулся.

— Это другое.

— Это то же самое. Мы семья. Семья защищает друг друга.

Юн Синьян обнял Эшэ Лина, быстро, по-мужски, чтобы скрыть эмоции.

— А’Лин... спасибо.

— Не за что.

Семя, призванное спалить Небеса. Часть 1. (焚天之种。)

Одиннадцать долгих лет она жила в тени ненависти, в лачуге, что притаилась у подножия гор, как стыдливая рана на лице земли. Каждый взгляд на мальчика — его высокие, гордые брови, точь-в-точь как у отца, твёрдый, пронзительный взгляд, даже его молчаливый, замкнутый нрав — всё било по её душе, напоминая о том, кого она когда-то любила до безумия, до забвения себя.

Ребёнок рос, как тонкий росток в каменистой почве, не понимая, почему мать смотрит на него с таким ледяным холодом в глубине некогда тёплых глаз. Её сердце, некогда нежное, как лепесток весенней сливы под утренней росой, теперь черствело, сжималось в комок, как лёд в глухую зиму, непроницаемый и колючий. И даже то, что сейчас он проводил очень много времени со своим названным старшим братом, ей не помогало.

И когда слухи о Князе Пустоши достигли её ушей, она наконец решилась увидеться с ним через столько лет. Все эти годы Мо Сихэ думал, что она мертва. Она не смела показать ему своё лицо. Не могла.

Демоны Пустоши собирали рабов. Среди них её сын станет самым ценным трофеем, семенем разрушения, которое она посеет в сердце врага.

В тот день небо было серым, тяжёлым, как свинцовая плита. Ветер, несущий с собой запах грядущей бури, трепал их жалкие одежды. Бинь Тянь крепко, почти до боли сжала тонкую, ещё детскую руку ребёнка, ведя его к гибели. Или это была месть? Её шаги были тверды, но внутри бушевал ураган давней, тлеющей ярости, готовый вырваться наружу. Её пальцы дрожали, но не от жалости, а от этого всепоглощающего огня, что годами горел в её груди.

— Мама, куда мы идём? — спросил он, голос его был чистый, как горная вода, пробивающаяся сквозь камни, не ведая о грязи, которую она несет.

Она не ответила. Её губы были сжаты в тонкую, безжалостную нить. Они шли уже несколько часов, оставив за спиной не только ветхий дом, но и последние признаки человеческого жилья. Эшэ Лин то и дело оборачивался. Его взгляд искал вдали знакомый силуэт. Внутри клубилось смутное, гнетущее предчувствие, которому он не мог дать имени.

— Мама, а почему старший брат не идёт с нами? — спросил он снова, когда они поднялись на каменистый увал, откуда их пристанище было уже не разглядеть. — Ты сказала, что он пошёл в лес за дровами. Но мы уходим так далеко... Как он найдёт нас?

Бинь Тянь остановилась. Ветер рвал её простые одежды, отчего её фигура казалась ещё более хрупкой и в то же время неестественно прямой. Она смотрела не на сына, а куда-то вдаль, туда, где серое небо сливалось с зубчатым гребнем Чёрных гор.

— Он не должен найти нас, — её голос прозвучал чужим, плоским, лишённым всех привычных оттенков — ни усталости, ни той сдержанной нежности, что иногда прорывалась сквозь ледяную корку. — У него своя дорога. У нас — своя.

Эшэ Лин почувствовал, как холод, куда более пронзительный, чем если бы он провалился под лед, пробрался ему под кожу.

— Что... что это значит, мама? Мы же семья. Мы всегда вместе. Ты сама сказала, что весной двинемся на юг, все втроём.

«Семья».

Это слово, словно раскалённый уголёк, упало на подготовленный трут в её душе. Вспыхнул знакомый, ядовитый огонь. Она резко обернулась. В её глазах, наконец, мелькнуло то, что так долго копилось под спудом. Это был не холод, а бешеная, невысказанная боль, искривлённая годами одиночества в ненавистную решимость.

— Семья? — она горько рассмеялась. — Какая может быть семья у таких, как мы? Он — отверженный щепка ненавистного рода. А я... я — тень, которая слишком долго цеплялась за призраки. Пора положить конец этому.

Эшэ Лин отшатнулся и захлопал зелёными глазами. Он видел её уставшей, суровой, молчаливой, но никогда — такой: с искажённым болью лицом, с глазами, полными не материнской любви, а какой-то ужасающей, окончательной целеустремлённости.

— Мама... я не понимаю...

— Ты и не должен понимать! — её голос сорвался, превратившись в шёпот. Она схватила его за плечи. Её пальцы впились в тело с такой силой, что ему стало больно. — Всю свою жизнь я была игрушкой в чужих руках. Любила — меня выбросили, как мусор. Родила тебя — и каждый твой взгляд, каждая черточка в твоём лице стали для меня пыткой. Напоминанием о нём. О том, кто стёр меня из своей жизни, как со стола стирают пыль.

Жгучие и горькие слезы наконец хлынули из её глаз, но это были не слёзы раскаяния. Это были слёзы давней, выстраданной ярости.

— Я отослала Юн Синьяна подальше специально. Чтобы он не видел. Чтобы не мешал. Он... он слишком привязался к тебе. Слишком много в нём этой глупой, ненужной доброты. Он попытался бы остановить меня. А я ждала этого дня слишком долго.

Эшэ Лин слушал, не в силах пошевелиться. Мир, и без того неустойчивый, рушился у него на глазах, обнажая страшную, чудовищную правду. Мать, его опора, его тихая гавань, оказалась незнакомкой, ведомой какой-то тёмной, неумолимой силой.

— Остановить... от чего? — еле выдохнул он.

Бинь Тянь вытерла лицо рукавом. Ее черты снова застыли в маске ледяного спокойствия. Она отпустила его и указала рукой в сторону гор.

Когда они добрались до места, там было много детей. Они кричали, плакали. Эшэ резко дёрнулся и попятился в ужасе, когда демон указал на него.

— Мама-мама, нет! Не отдавай меня! Мама!

— Замолчи!

Бинь Тянь, чьи черты напоминали изломанный клинок, дёрнула его за руку с такой силой, что кости хрустнули. Её лицо исказилось, как бумага, сгорающая в огне. Губы растянулись в оскале. В глазах вспыхнули лиловые искры.

— Заткнись!... Весь в своего отца! Бесполезный, неблагодарный щенок! Исчезни с моих глаз! Я не хочу тебя видеть!

Каждое слово падало, как тяжёлый камень в воду, оставляя круги боли в её душе. Мальчик попятился. Его дыхание стало частым и прерывистым.

— Мама!

Когда демоны приняли мальчика в свои цепкие руки, она оставила лишь письмо, написанное дрожащей кистью на клочке пожелтевшей бумаги, пропитанной горечью и отчаянием:

«Нам не суждено быть вместе. Когда ты прочтёшь эти строки, моя душа уже рассеется, как утренний туман под первыми лучами солнца, не оставив и следа. Но знай — этот ребёнок не простой раб. Он — сын Владыки Мо Ши, плоть от плоти его, кровь от крови. В его жилах течёт древняя, дикая сила, способная разорвать оковы и разрушить Небеса до основания. Взрасти её. Отомсти за нас. За нашу растоптанную любовь, за наши слёзы, что стали морями печали, за Небеса, что отвергли меня, как ненужный сор.

Твоя Бинь Тянь.»

И прежде чем демоны, опомнившись от неожиданности, успели узнать и схватить её, она разрезала собственное горло тонким кинжалом, спрятанным в рукаве — кинжалом, который когда-то был подарком любви. Резкий, металлический запах крови смешался с песком. Она сделала это быстро, решительно, чтобы даже дух её не мог вернуться в мир живых, чтобы не было пути назад даже для её страданий.

— МАМА! Нет! Мама!

Её тело, легкое, как лепесток, рухнуло на иссохшую, безжизненную землю Пустоши. Последняя мысль, пронесшаяся в угасающем сознании, была не о сыне, не о прошлом, а о багровом зареве пожаров, пожирающих Небесные Чертоги, и о том, как сладка, как нектар из ядовитых цветов, будет её месть, даже оплаченная вечным небытием.

Пусть Небеса горят.

***

Князь Пустоши, увлёкшись ядовитой нитью воспоминаний, неосознанно разжал пальцы. Эшэ Лин рухнул на колени. Из-за резкой боли его лицо на миг искривилось. Тело скрутило в беззвучном спазме. Князь Пустоши же, не замечая этого, ходил по выжженному плато. Синь Хуа смотрел на него. Сначала просто смотрел. Потом в уголке его рта что-то дрогнуло. Потом брови чуть сошлись. И с каждой секундой на его лице проявлялось всё больше отвращения.

— ...И она бросила его, как щенка! Свою же плоть и кровь! Ради чего?

Голос у Князя Пустоши был странный — не громкий, не тихий. Тёмные глаза были устремлены в пепельное небо, где когда-то сияли чертоги его старшего брата. Теперь там висел лишь дым и позор.

Эшэ Лин сидел на коленях в пыли. Его взгляд, потерянный и разбитый, метался между фигурой Князя Пустоши и призрачным образом Владыки Мо Ши. В какой-то момент он перестал понимать, что из этого настоящее. Вдруг юноша схватился за грудь. Пальцы сами нашли ткань и стянули её в кулак.

— А-а-а-а-а!!!!

Эшэ Лин рванул руки к собственной голове, готовый вырвать пряди волос, чтобы хоть как-то отвлечься от сокрушительного удара правды, разбивающего его мир вдребезги.

«Нет. Нет. Нет. Это неправда!»

Синь Хуа стоял неподвижно. Его лицо так же было мертвенно-бледным. Пальцы были бессознательно сжаты в кулаки. Шок прокатился по его меридианам подобно потоку ледяной ци, на миг остановив само биение жизненных точек. Но в самой сердцевине оцепенения, там, где даже великие мастера не всегда находят опору — в той точке, что зовётся жэнь, затеплился огонёк.

Не к нему ли самому так же пришел Князь Пустоши когда-то? Собрав всю силу воли, каждое движение даваясь с неимоверным трудом, словно против шквала стрел, он сделал шаг. Потом другой. Подошел к содрогающемуся Эшэ Лину и просто обнял его. Притянул к себе обеими руками, сжав так, как сжимают не пленника и не брата по оружию, а того, кого нельзя отпустить в бездну. Не говорил ничего. Просто стал живым щитом от ярости мира и собственного отчаяния.

Эшэ Лин вцепился в него и замер. Предательство матери, равнодушие отца, чудовищная ложь всей его жизни. Он задыхался от яда правды, оказавшейся страшнее всего, что он мог представить. Ветер, обычно свободно гулявший по выжженным землям, снова завыл. Даже Князь Пустоши, на миг прервав свой яростный монолог, обернулся.

Его ленивый взгляд скользнул по двум сцепившимся фигурам. В глазах Князя Пустоши, кроме привычной ярости, мелькнуло что-то неуловимое. Может быть, тень сомнения, может, отголосок той самой старой боли, что когда-то сломала и его самого. Но лишь на мгновение. Пепел былой славы Небожителей безмолвно падал вокруг.

Мужчина замер и довольно закивал головой. Затем медленно приблизился к Синь Хуа.

— Ты все видел. Ты все слышал. Теперь ты знаешь, из какой грязи вылеплен этот сосуд ярости. И ты знаешь, что я сделал с тобой, чтобы залатать его трещины.

Синь Хуа не чувствовал своего тела.

Это было странно. Раньше он всегда чувствовал его. Каждый меридиан, каждый поток ци, каждое дыхание. Внутри бушевала буря из обрывков чужих воспоминаний, вспышек боли и этого нового и чудовищного знания. Он чувствовал взгляд И Вэнь, полный сострадания и ужаса, ощущал напряжение Гуай Шао и Гуан Фэна, даже на расстоянии. Но все это было далеким гулом. Здесь и сейчас был только он, Князь Пустоши и разбитый человек в его руках.

— Не смотри на него так.

Князь Пустоши произнёс это почти лениво. Так, как говорят о вещи, которая давно перестала быть интересной. Он сделал легкий жест рукой.

— Он — орудие. И, как любое орудие, должен быть закален в огне страдания. Ты думаешь, я был к нему жесток? Ты думаешь, я — чудовище?

Он шагнул ближе, и его тень накрыла Синь Хуа.

— Ответь мне, Синь Хуа. Оглянись на свою подлинную жизнь. Ты, чья душа была выскоблена дочиста, чья память переписана, чья судьба исковеркана... Разве мой старший брат, святой Владыка Небес Мо Ши, поступил с тобой иначе? Разве он не сломал тебя, не стер, не использовал как камень в своей игре, чтобы укрепить свою власть и избавиться от угрозы?

Эшэ Лин сидел в пыли, уткнувшись в плечо Принца, не в силах пошевелиться. Он столько раз произносил слово «мама» — в детстве шёпотом, в юности с болью, потом уже почти без боли, как произносят имя того, кого давно отпустил. Он думал, что отпустил. Думал, что та рана зарубцевалась — некрасиво, криво, но зарубцевалась. Думал, что помнит её такой, какой она была: сломленной, напуганной, загнанной в угол обстоятельствами, которые были сильнее неё.

— Мама. Мама... — прошептал он, ещё больше уткнувшись в Синь Хуа.

— Я здесь, — сказал Синь Хуа, не зная, слышит ли Эшэ. Просто сказал. Как говорят ребёнку, который заблудился в темноте. — Я здесь.

И где-то там, на самом дне сознания, куда не дотягивалась даже боль, всплыло воспоминание. Оно было непрошеное, ненужное и жестокое в своей неуместности.

В тот год была зима. В доме было холодно так, что пар валил изо рта. Очаг почти погас. Бинь Тянь сидела на полу, скрестив ноги, и расчёсывала ему волосы деревянным гребнем с отломанным зубцом. Медленно, прядь за прядью. От её пальцев пахло сухими травами.

— У тебя такие мягкие пряди, — говорила она, и голос у неё был не ледяной, а просто усталый, почти живой. — Совсем как шёлк. Ни у кого таких нет.

Эшэ Лин замер, боясь спугнуть это тепло. Он не помнил, чтобы она говорила с ним когда-то без отстранённости. Всего несколько слов, а ему хотелось запомнить их навсегда, вырезать на внутренней стороне век.

— Правда? — спросил он тихо-тихо, почти не дыша.

Она не ответила. Но её рука на секунду задержалась на его затылке.

На следующий день лёд в её глазах вернулся. А через месяц она отвела его к демонам.

Эшэ с силой зажмурился, прогоняя видение. Но оно уже сделало своё дело. Показало, что именно он потерял. Не просто мать. А ту женщину, которая однажды, в промёрзшей лачуге, одним прикосновением подарила ему надежду, что он может быть любим.

Эшэ Лин оправдывал её.

Все эти годы — оправдывал. Тихо, про себя, в те ночи, когда не спалось. Говорил себе: она не хотела. Говорил: она не могла иначе. Говорил: если бы у неё был выбор.

Выбор у неё был.

Это и было самым страшным. Не то, что она отдала его, не то, что ушла. А то, что уходя — говорила. Что слова были. Что она нашла их — именно те, последние, окончательные. И вложила в них всё, что накопила. Всю ненависть к отцу, к небу, к собственной судьбе — и к нему тоже, к нему, к своему сыну, которого она носила девять месяцев и которого отдала с проклятием на устах.

Князь Пустоши внимательно наблюдал за Синь Хуа. Потом перевёл взгляд на Эшэ Лина:

— Видишь? Ты всегда был орудием. Сперва в её руках. Теперь — в моих. Единственная разница в том, что я дал тебе силу, а не просто выбросил, как щенка.

Эшэ Лин беззвучно шевельнул губами, но звука не было.

— Зачем вы это говорите ему? — голос Синь Хуа дрогнул. — Разве недостаточно было... всего остального?

— Достаточно? — Князь Пустоши поднял бровь. — Нет, Синь Хуа. Недостаточно. Ты должен понять корень. Причину. Почему я сделал с тобой то, что сделал. И почему ты, в своей нынешней оболочке, потерпел неудачу.

— Неудачу? — Синь Хуа сжал челюсти. — Ты это называешь неудачей?

— В управлении им. В использовании его. — Князь Пустоши кивнул на Второго Принца. — Я дал тебе всё. Его доверие. Его... привязанность. Самый острый клинок в Пустоши был вложен в твою руку. И что ты сделал? Ты позволил клинку затуманить свой разум. Ты смотрел на него и видел не оружие, а... что-то ещё.

Синь Хуа молчал. Внутри него всё кричало от боли, но слова не шли.

— Мо Ши.

Князь Пустоши выпрямился. Его голос приобрёл философский, почти бесстрастный оттенок, как у наставника, объясняющего простую истину упрямому ученику.

— Мой великий, мудрый, добродетельный старший брат. Он отнял у меня всё. Любовь. Положение. Будущее. Он оклеветал, изгнал, обрёк на вечное скитание в небытии. И знаешь, что было самым горьким? Не его ненависть. Нет. А его... жалость. Его снисхождение. «Ты оступился, младший брат. Я вынужден наказать тебя ради общего блага». Эта ложь, этот лицемерный сахар, которым он присыпал яд предательства!

Чёрное пламя в руке Князя Пустоши вспыхнуло ярче, отражаясь в его глазах.

— И вот я спрашиваю тебя, Синь Хуа. Оказавшись на моём месте... Зная, что рядом с тобой растёт, набирает силу тот, в чьих жилах течёт кровь твоего злейшего врага... Тот, кто по праву рождения должен ненавидеть тебя... Тот, кого сама судьба подкладывает тебе как идеальное орудие мести... Разве ты не поступил бы точно так же? Разве ты не выковал бы из него клинок? Не направил бы всю его ярость, всю его боль на того, кто сломал твою жизнь?

Семя, призванное спалить Небеса. Часть 2. (焚天之种。)

Синь Хуа нахмурил брови так, что невозможно было понять, где начинается одна, а заканчивается другая. Он посмотрел на плечо Эшэ Лина, который, кажется, перестал дышать, слушая их. Но всё ещё отчаянно цеплялся за него, ещё сильнее вжавшись. Его дыхание было настолько горячем, что непонятно было, почему этот юноша ещё не потерял сознание.

— Кровь Мо Ши. Убийца Ци Ланя. Тот, кто разрушил алтарь, сорвал свадьбу, обрек тебя на позор.

Синь Хуа долго думал. Потом прижал Эшэ сильнее, будто говоря: «Что бы не случилось, я с тобой.»

— Он не виноват в том, кем родился, — его собственный голос показался ему слабым и наивным.

— А я виноват?! Я виноват в том, что был рождён вторым? В том, что был любим? В том, что мой старший брат увидел во мне угрозу? Нет, Синь Хуа! Вина — удел слабых, кто ищет оправданий! Сильные принимают правила игры. А правило простое: выживает тот, кто использует всё, что есть под рукой. Убивает первым. Любит только себя. Мой старший брат использовал против меня мою же честь, мою любовь к нему. Я использовал против него его же сына. Это справедливо. Это правильно.

Он снова сделал шаг вперёд:

— Но ты. Ты должен был поступить точно так же. Он убил твою наречённую. Он отнял у тебя последние остатки лица в глазах Поднебесной. Он был рядом. И ты должен был взрастить в его сердце такую ненависть ко всему, что связано с Мо Ши, а потом направить её. Заставить его разорвать Небеса изнутри. А вместо этого... — Князь Пустоши презрительно фыркнул. — Вместо этого ты впустил его в своё сердце. Дал ему тепло. Позволил ему... привязаться. Даже после того, как я стёр тебе память. Ты повёл себя не как правитель, не как мститель, а как... как его мать в самые слабые её моменты. Или как тот самый Юн Синьян, которого Бинь Тянь отослала, чтобы не мешал.

Синь Хуа сжал плечи Эшэ сильнее. Бинь Тянь была женщиной, чья тень только что прошла перед ними, оставив после себя пепел и мёртвое тело у подножия гор.

— Ты говоришь о ней так, будто она была твоей союзницей. Будто вы вместе плели эту месть. Но я слышал её письмо. Я видел её конец. И знаешь, что я думаю?

Князь Пустоши чуть сузил глаза, но промолчал, позволяя ему говорить.

— Ты вообще любил её?

Синь Хуа почти выплюнул эти слова. В этот момент Эшэ сжал руку Принца практически до кости. Но он продолжил говорить.

— Или ты точно так же использовал её, как сейчас используешь его? Как использовал меня? Она отдала тебе своего сына. Своего! Она перерезала себе горло твоим кинжалом ради твоей мести! А ты? Ты хоть раз искал её после перерождения мира? Хоть раз вспомнил о ней не как об инструменте, а как о женщине, которая любила тебя до безумия?

Что-то дрогнуло в лице Князя Пустоши. На один краткий миг — такая крошечная трещина в маске, что заметить её мог только тот, кто смотрел в упор. Синь Хуа смотрел.

— Ты не искал её, — продолжил он, и голос его окреп, наливаясь яростью, которая, наконец, нашла выход. — Ты не пытался её спасти. Ты не попытался её переродить. Ты просто... забыл. Как забывают отслуживший своё клинок. А теперь ты стоишь здесь и рассказываешь мне о «поэзии мести»? О «справедливости»? Ты ничем не лучше своего старшего брата! Ты точно такое же чудовище. Только прикрываешься не долгом, а обидой!

Князь Пустоши молчал. Его лицо застыло. Но пальцы, унизанные кольцами, сжались в кулак.

— Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Нет, знаю! Я знаю, что ты сделал с ней. Ты дал ей надежду. Ты заставил её поверить, что её боль имеет значение, что её жертва будет отомщена. А потом ты просто... выбросил её. Как ты выбрасываешь всех. Потому что тебе не нужны люди. Тебе нужны орудия!

Князь Пустоши медленно выдохнул. И краем глаза посмотрел в сторону Мо Ши.

— Ты сказал, что я должен был взрастить в нём ненависть. Направить на отца. Но ты даже не понимаешь, что ненависть — это не сила! Это яд, который пожирает того, кто его носит! Ты отравил Бинь Тянь этим ядом — и она умерла. Ты отравил меня — и я... я почти потерял себя. А теперь ты хочешь отравить его до конца? Чтобы он сгорел, как сгорела она, а ты стоял и смотрел? Красиво? Поэтично?

Он перевёл дыхание. Пальцы, сжимавшие плечо Эшэ, дрожали. Голос упал почти до шёпота:

— Ты не мститель. Ты — убийца. Ты убил её так же верно, как если бы сам держал тот кинжал. Просто сделал это чужими руками. Её собственными.

После этих слов Синь Хуа неожиданно за всё время ясно увидел в глазах Князя Пустоши не только манипуляцию и ярость, но и... разочарование. Глубокое, почти отцовское разочарование учеником, который не оправдал ожиданий.

— Я лишил тебя всего. Ты должен был воспылать к нему ненавистью. Должен был жаждать использовать его и сломать, как сломали тебя. Это был бы самый сладкий финал моей мести. Видеть, как сын моего старшего брата становится убийцей своего же отца по твоей воле. Гармония. Поэзия мести. Но ты... ты сломал стихотворение!

Синь Хуа поднял взгляд. Он нашел ответ. Не в ненависти и не в расчете. А в чем-то, что было сильнее всех стираний памяти, сильнее всей лжи Князя Пустоши.

— Потому что мы — это не вы! Вы смотрите на людей и видите инструменты, камни, орудия мести. А я... увидел в нём того, кто сломался, как сломался я сам. И ненависть... она просто кончилась. И осталось только... понимание. Ты мог бы поступить так же!

— Понимание, — повторил Князь Пустоши без интонации. — Какая бесполезная, роскошная вещь. Она не спасает мира. Не приносит победы. Она лишь делает боль острее.

Может быть, Князь Пустоши был прав — в этом, в одном только этом. Понимание не останавливает клинок. Не возвращает стёртую память. Не воскрешает мёртвых. Не делает ложь правдой и не делает предательство — любовью.

Но Синь Хуа сейчас думал не об этом.

Он думал об Эшэ.

Он думал о нём. И внутри что-то сжималось так, что перехватывало дыхание.

Когда это случилось?

Он не знал. Не мог назвать момент. Не было такого утра, когда он проснулся и сказал себе: вот, теперь так. Это вошло в него тихо — как входит рассвет, не спрашивая разрешения. Через все эти моменты, которые казались незначительными — через злость Эшэ, такую прозрачную, такую защитную, за которой прятался кто-то совсем другой. Через его смех — редкий, почти случайный, как просвет в тучах. Через то, как он смотрел на мир — с той особенной смесью высокомерия и тайной растерянности, которая бывает только у людей, которых когда-то очень сильно обманули и которые с тех пор никому не верят.

«Я видел тебя», — подумал Синь Хуа. — «Всё время видел. Даже когда не понимал, что смотрю.»

Синь Хуа вдруг осознал — с той ясностью, которая приходит только в самые страшные моменты, когда всё лишнее выгорает и остаётся только суть — что он не просто хочет его защитить. Что это не долг и не решение. Что он не сможет не защитить его. Что если сейчас с Эшэ что-то случится, то что-то внутри самого Синь Хуа тоже окончательно сломается без возможности восстановления.

Он любил его.

Не знал, с какого момента. Не знал как. Не умел ещё, наверное, не научился, слишком много в нём было выскоблено и переписано, слишком много мест, где что-то должно было быть и не было. Но это было живое и тёплое. Настоящее, как ничто другое в его перекроенной, перелатанной, чужими руками собранной жизни.

«Ты сидишь в пыли», — думал он, глядя на Эшэ. — «Думая, что теперь знаешь правду о себе. Что твоя мать ненавидела тебя. Что отец не видел тебя. Что ты был один — всегда, с самого начала, и всегда будешь один. Ты сейчас строишь из этого знания клетку и собираешься в ней жить.

Я не позволю.»

Это было не из жалости. Жалость — это когда смотришь сверху вниз. Синь Хуа смотрел иначе. Он смотрел — и видел себя. Видел того, кем мог стать, если бы тогда, в его собственной темноте, тоже никто не пришёл. Видел человека, который заслуживает — не спасения. Нет. Эшэ Лин бы ненавидел слово «спасение». Он просто заслуживает того, чтобы кто-то просто был рядом без условий и без цены, без того, чтобы это рядом потом превратилось в долг или оружие.

«Я буду рядом», — сказал он себе. — «Пока ты не захочешь, чтобы я ушёл. И даже тогда — немного подожду, на всякий случай.»

Что-то почти похожее на улыбку тронуло его изнутри — слабое, нелепое, совершенно неуместное здесь, на этой мёртвой земле, под взглядом Князя Пустоши.

Князь Пустоши медленно поднял руку с чёрным пламенем:

— Синь Хуа, ты думаешь, что мой старший брат тебя ценил? Ценил, как способ починить небеса. Ведь твоя энергия совершенно чистая и возвышенная... — Он протянул руку, пальцы сжались в воздухе, будто ловя невидимые нити. — Никогда ещё у смертных не было такой великой силы. Он убил бы тебя, как только достал до последней капли. Но сейчас... Хэ-Хэ-Хэ.

Неожиданно раздался голос Владыки Мо Ши, который до этого стоял безмолвно.

— Синь Хуа, твой долг спасти этот мир и Небеса.

В его голосе не было тепла, лишь безжалостный долг, не оставляющая места сомнениям. Он даже не пытался сочувствовать двум людям, сидящим у их ног.

— Твоя энергия может всё переродить и исцелить.

Синь Хуа почти рассмеялся:

— Помочь? Тебе?!

— Тебе было суждено его спасти. Исполни свой долг.

Голос Владыки звучал всё настойчивее, будто вплетаясь в разум Синь Хуа, пытаясь снова затянуть его в паутину повиновения.

Князь Пустоши поднял руку и посмотрел на свои кольца:

— Ты думаешь, что это возможно? Старший брат, ты такой наивный. Ты не сможешь восстановить Небеса.

Осознание слов произошло не сразу. Наконец, Владыка Мо Ши перевёл на него взгляд. Его глаза встретились с глазами младшего брата. В воздухе повисло напряжение. Все взгляды устремились на этих двух богов. Князь Пустоши улыбнулся в ответ. Мо Ши повернулся к Эшэ Лину, протянул к нему руку. Затем глаза Мо Ши вспыхнули яростью. В разгаре битвы он совсем этого не заметил!

Тело Эшэ Лина в объятьях Синь Хуа напряглось. В глазах, еще мгновение назад затуманенных слезами, вспыхнуло холодное, жестокое понимание, сжигающее остатки иллюзий.

— Это... Ты всё подстроил... — слова сорвались с губ Эшэ Лина хриплым шепотом. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. А мир превращается в гигантскую сомкнувшуюся ловушку. — Я чувствовал, что что-то не так...

Синь Хуа, ощутив внезапную дрожь в теле Эшэ, отстранился от него. Он заглянул в глаза, пытаясь найти в их темной, бурлящей глубине ответ, который еще не мог осознать.

— О чем ты говоришь?

Князь Пустоши внимательно наблюдал за этой сценой. Уголки его губ дрогнули, а зрачки сузились. Он шагнул вперёд, оттолкнув чей-то труп у своих ног.

— Хорошо, что понял. Плохо, что поздно и уже всё зря. — В глазах Князя Пустоши вспыхнул мимолетный огонек разочарования, быстро поглощенный привычной ледяной пустотой. — А я на тебя возлагал такие надежды. Так заверши начатое.

— Эшэ, про что вы говорите?

Эшэ Лин словно не услышал вопроса. Вся его фигура сжалась, превратившись в комок ненависти и боли. Он медленно, с трудом повернул голову. Его взгляд был направлен на того, кто превратил его жизнь в кошмарную партию сянци. Стиснутые зубы скрипели, челюсти были напряжены до боли. Его тело дрожало от сдерживаемого порыва броситься вперед.

Он поднялся с колен. Хлопья от сажи осыпалась с его одежд. Затем со всей силы толкнул Синь Хуа в плечо, прокричав:

— Это ты виноват, что моя жизнь превратилась в это!

Синь Хуа был настолько ошарашен, что не знал, что и сказать. Несколько секунд он просто смотрел снизу вверх на Эшэ, не понимая ещё, что произошло. В ушах стоял звон. Слова ещё не дошли до него — только удар и перекошенное лицо напротив.

— ... что ты... Что ты говоришь такое?! — Синь Хуа вскочил на ноги. — Твой рассудок помутнен.

Он почувствовал, как печень медленно нагревается, а в какой-то момент перекручивается.

— Если бы не ты... Старый мир был бы жив! И моя мать тоже! Из-за тебя! Зачем ты вообще родился?!?!!!

— Это причина твоей боли! — Прорычал Князь Пустоши, стоявший чуть поодаль. Его голос, усиленный демонической силой, вонзился в Эшэ Лина до самого костного мозга. — Тот, из-за кого ты так страдал!

Эшэ Лин скривился. Ему будто выкрутили все конечности разом. Он начал медленно, с неотвратимостью наступать на Синь Хуа.

— Старший брат, посмотри же, как твой сын убивает единственный ключ к спасению Небес.

Взгляды людей и демонов разделились. Кто-то смотрел на Мо Ши, кто-то на Князя Пустоши. Но Гуай Шао, притаившись за камнем, смотрел на Эшэ Лина.

«Что-то не так...»

Мысль промчалась слишком быстро. Его разум был затуманен от боли ранения. И сквозь этот туман пробивалось навязчивое ощущение дисгармонии. Что-то пульсировало перед его внутренним взором, невидимое глазу, однако ощутимое для его уникального восприятия течения времени.

Это было похоже на сбой в ритме великого барабана, на едва уловимую задержку между вспышкой ярости в глазах Эшэ и движением его мускулов, на микроскопическое искажение в потоке энергии вокруг его сердца.

— Эшэ, подожди! Послушай меня!

Синь Хуа отступал, поднимая руки в безоружном жесте. Он не хотел сражаться, не хотел верить в происходящее. В его глазах читалась мольба, смешанная с ужасом перед тем, во что превратился любимый человек. Каждый шаг назад давался ему с невероятным трудом, будто он увязал в трясине.

Но Эшэ Лин был глух к мольбам. Его мир сузился до Синь Хуа, олицетворения всех его страданий. С резким, звенящим звуком, похожим на крик журавля, он обнажил Лэнхэ. Клинок сабли вспыхнул ослепительно-холодным светом. Морозные искры заплясали в воздухе, оставляя за собой мимолетные узоры инея. Воздух вокруг лезвия мгновенно похолодел, покрываясь ледяной росой. Без тени сомнения, с силой обрушенной скалы, юноша нанес стремительный, точный, смертоносный и направленный прямо в сердце удар.

Синь Хуа, движимый инстинктом выживания, чудом смог увернуться. Голубое лезвие просвистело в цуне от его груди, оставив на одежде тонкую линию инея. Ткань почернела.

— Ему надо защищаться! — Чуть ли не закричал Гуай Шао, подпрыгивая на месте.

Он видел, как Синь Хуа отчаянно уворачивался, но не наносил ни одного ответного удара. Это была не схватка равных, а преследование. Эшэ Лин двигался с яростной, почти нечеловеческой скоростью и силой. Его атаки были хаотичными и невероятно мощными. Лэнхэ выписывала в воздухе дуги и спирали, пытаясь загнать Синь Хуа в угол. С каждым ударом ярость Эшэ, казалось, только росла, подпитываемая невидимым источником, делая его движения все более резкими, почти неуправляемыми в своей разрушительности.

Синь Хуа же метался, как тень. Его дыхание сбивалось. На лбу выступил холодный пот. Он ловил каждый взгляд Эшэ, пытаясь найти в них проблеск, знакомую искру. Однако видел только слепую ярость и жажду убийства. Он парировал удары вспышками своей чистой энергии, создавая щиты, отбрасывающие атаки. Но щиты трескались под неистовым напором. Они были ничтожно слабы. Синь Хуа пытался говорить, кричать его имя. Но его слова тонули.

Гуай Шао с болью в ране и сердце смотрел на это одностороннее сражение. Он видел бегающего Синь Хуа. Его отчаянное нежелание причинять вред, и слепую, всесокрушающую ярость Эшэ Лина. Он ждал чуда. Чтобы Синь Хуа обрел силу сдержать его, чтобы Эшэ очнулся, чтобы вмешался хоть кто-то... Но чуда не происходило. Была только пыль, лед, ярость и отчаяние под пепельным небом. И это ощущение неправильности, этого крошечного, но неумолимого разрыва в естественном течении энергии и времени вокруг Эшэ Лина, не отпускало Гуай Шао, как назойливый комар. Это было похоже на едва видимую дрожь воздуха над раскаленным камнем.

«Откуда эта сила? Почему ритм движений такой рваный?»

И вот, в финальном, отчаянном рывке, Эшэ Лин, использовав момент, когда Синь Хуа споткнулся о камень, преодолел последние цуни. Его рука, движимая нечеловеческой силой и ненавистью, молниеносно выбросилась вперед. Пальцы впились в тонкую шею Синь Хуа с такой силой, что хрустнули кости. Что-то сломалось в Принце раньше, чем ноги оторвались от земли.

Он успел увидеть лицо Эшэ — совсем близко, на долю мгновения. Горло перехватило. И это было не от страха. Страх он знал, умел с ним обращаться. Это было другое — что-то, у чего не было названия, что-то, что жило глубже слов.

Он был поднят в воздух, как тряпичная кукла.

— Я знаю, кто ты. И я ни о чем не жалею!

Эшэ Лин замер на мгновение. А затем с ревом, в котором смешалась вся его сломленная жизнь, со всей силы швырнул Синь Хуа о землю. Тело ударилось о камни с глухим, кошмарным звуком, подняв облако пепла. Лицо Синь Хуа болезненно вытянулось и задрожало.

Прозрение Ценой Сердца. (以心为代价的洞见。)

Гуай Шао ахнул, сглотнув ком боли и ужаса, подступивший к горлу. Его собственное ранение, тупая ноющая пульсация в боку, на мгновение померкло перед этим зрелищем.

Время вокруг Эшэ Лина... рассыпалось.

Не просто замедлилось или ускорилось. Нет. Оно будто порвалось в том месте, где Эшэ стоял над распростертым телом Синь Хуа. Гуай Шао, чье восприятие было вплетено в саму ткань временных потоков, чувствовал это кожей, каждой частью своего демонического существа.

Момент удара, тот самый, когда Эшэ схватил Синь Хуа и швырнул его, отозвался в его сознании не плавной волной, а серией рваных, резких скачков. Как будто кто-то вырвал несколько моментов из реальности и склеил их грубо и неровно. Одно мгновение — пальцы впиваются в шею. Следующее — Синь Хуа уже в воздухе. Промежутка — нет.

Ритм — вот что сводило Гуай Шао с ума. Естественный ритм битвы, пусть и яростный, пульсировал в такт ударам сердца, дыханию бойцов, всплескам энергии. Но вокруг Эшэ Лина бился другой ритм. Он был глухой и назойливый. Он врезался в гармонию мира навязчивым и чужим стуком. Этот ритм диктовал движения Эшэ, делая их чуть не такими, лишенными той спонтанной ярости, что должна была бы бушевать в нем от осознания правды.

Перед его внутренним взором пульсировало темное пятно, не видимое глазу, но отчетливо ощутимое для его дара. Оно располагалось в центре груди Эшэ, там, где должно биться сердце. Но это было не сердце. Это была дыра. Маленькая, холодная, бездонная точка из «ничего», пожирающая время вокруг себя. Из нее тянулись невидимые, тончайшие нити, сплетающиеся в паутину, которая окутывала Эшэ. Она управляла им, искажая его восприятие, подливая масло в огонь его ненависти. Эти нити вибрировали в такт тому самому чужеродному ритму.

И когда Эшэ Лин замер над поверженным Синь Хуа, с подрагивающим клинком в руке, с лицом, искаженным яростью, но с тенью пустоты в глазах — эта паутина, эта связь, она натянулась до предела. Гуай Шао буквально слышал ее натяжение. Это был тонкий, высокий звук, похожий на звон лопнувшей струны, но раздающийся только в измерении времени.

Нити трепетали, готовые либо порваться, либо... протащить свою жертву еще глубже. От этого черного узла в груди Эшэ по временному полю разошлись паутинные трещины, невидимые для всех, кроме него и Мо Ши. Мир в этом месте стал хрупким, готовым рассыпаться от одного неверного движения.

Гуай Шао почувствовал тошноту. Не от боли в ране, а от этого чудовищного искажения. Этот холод пустоты, пожирающий время, был... противен ему на глубоком, инстинктивном уровне, как гниль для живого.

Он видел ярость Эшэ. Видел его боль. Но сквозь стекло своих способностей он видел и кукловода. Того, кто дергал за эти нити из тени. Того, чье присутствие ощущалось как тяжелый, маслянистый холодок, стелющийся по земле от фигуры Князя Пустоши. И понимание этого, смешанное с беспомощностью и с острой жалостью к обеим жертвам на поле боя.

— Он не сам... Он не виноват...

Пронеслось в его сознании, отчаянная попытка оправдать неоправдываемое. Но факт оставался фактом. Время лгало вокруг Эшэ Лина, изнасилованное чужой волей. Гуай Шао был, возможно, единственным, кто это видел. И единственным, кто пока был бессилен это остановить. Эта бессильная ясность была хуже любой физической боли. Она оставляла во рту вкус пепла и беспросветной горечи.

«Надо остановить это. Надо разорвать связь. Почему Мо Ши ничего не делает? Неужели это оружие настолько сильно?»

Силы были на исходе. Двигаться было больно, каждое движение — это нож в боку. Гуан Фэн был рядом. Его пальцы впились в рукав Гуай Шао с силой отчаяния.

«Видимо, это конец...»

Слова Гуан Фэна эхом отдавались в его памяти.

Гуан Фэн видел только безысходность, неминуемую гибель, если они обнаружат себя. Он был прав, с точки зрения разума и инстинкта выживания. Гуан Фэн никогда не пустит его туда. Он будет цепляться, возможно, даже ударит, лишь бы удержать, спрятать, сохранить хоть одну жизнь.

«Он не поймет.»

С горечью подумал Гуай Шао.

«Не почувствует этого разрыва, этой лжи во времени. Для него Эшэ — просто враг, одержимый яростью. А Синь Хуа... уже почти труп.»

Гуан Фэн видел мир проще: друг, враг, выжить. Он не чувствовал той мерзкой, ледяной пустоты, пожирающей мгновения вокруг Второго Принца.

Гуай Шао перевел взгляд на Гуан Фэна. Тот смотрел вниз, на поле боя. Глаза были широкие, полные ужаса и безнадежности. Его губы были плотно сжаты, челюсть напряжена. Каждый мускул его тела кричал о желании отползти подальше. Стать невидимым. Переждать бурю. Он был готов в любой момент рвануть Гуай Шао назад, силой, если понадобится.

«Прости. Я должен...»

Решение созрело мгновенно. Он не мог объяснить. Не было времени. Любая попытка убедить Гуан Фэна обернется только потерей драгоценных секунд и, скорее всего, крепче вцепившейся хваткой. Он должен был действовать сейчас, пока Эшэ не добил Синь Хуа. Пока тот черный узел не втянул его окончательно в небытие или не заставил совершить непоправимое.

Силы едва хватало, чтобы дышать. Его силы... восприятие времени... они не были оружием. Как разорвать паутину, которую видишь, но не можешь коснуться? Гуай Шао напрягся. Осмотрел все вокруг. И, да, смог уловить источник! Он находился в рукаве Князя Пустоши. Это был сгусток энергии.

Гуай Шао посмотрел напоследок на Гуан Фэна. Тот посмотрел на него. И в ту же секунду понял, что этот человек сейчас сотворит что-то такое, из-за чего они больше никогда не увидятся.

— Нет! Не смей!

Гуан Фэна попытался его ухватить. Он вложил всю силу в этот захват, готовый вывихнуть ему плечо, сломать руку, но удержать. Но Гуай Шао взорвал время вокруг себя.

Он выжал из своего истерзанного демонического сердца последние крохи сил, сконцентрировав его на действии. Мир вокруг — Гуан Фэн, его хватка, падающая пыль, даже вибрация боли в боку — все это погрузилось в густой, тягучий сироп. Звуки растянулись в низкий, гудящий гул.

Движение Гуан Фэна, начавшееся как рывок, чтобы прижать его к земле, стало мучительно медленным. Но самому Гуай Шао это замедление далось ценой ужасной боли.

Рана в боку вспыхнула белым огнём — не вспышкой, а медленным, разворачивающимся взрывом, который прокатился по рёбрам, добрался до позвоночника, впился в лопатку. Будто кто-то всадил раскалённый нож и начал проворачивать его, не спеша, со знанием дела. Внутри что-то тянуло, рвалось, мокро и горячо.

Он застонал. Но Гуай Шао двигался. Вырвал руку из ослабевшей хватки Гуан Фэна.

Затем проваливался сквозь слои замедленного времени. Перед ним, погруженный в тягучую медлительность, стоял Князь Пустоши. Его маска бесстрастия чуть дрогнула. В глазах мелькнуло сначала недоумение, потом ледяное осознание угрозы. Его рука, та самая, в рукаве которой пульсировал источник, начала подниматься с медлительностью. У Гуай Шао были мгновения.

Он вложил всю остаточную силу, всю ярость от увиденного искажения, всю боль в один рывок. Аншуй сверкнул, когда Гуай Шао находился в чжане от Князя Пустоши. И точно попал в ткань рукава, ту самую, где клокотала чужая сила. Лезвие, однако, встретило неожиданное сопротивление, будто резало не тень, а кусок железа.

В его руку упал небольшой, холодный, но излучающий колоссальную, сконцентрированную мощь артефакт. Он ощутил его вес, странную вибрацию — знакомую и пугающую одновременно. Взгляд скользнул по нему, и ледяной ужас смешался с невероятным изумлением. Это было...

«Кианитовое Пламя?! »

То самое, что они добыли около полутора лет назад. Оно... Оно было причиной ненависти Эшэ Лина!

В этот миг замедление лопнуло. Время рванулось вперед с яростью. Гуай Шао почувствовал, как реальность ударила его по лицу. Боль в боку обрушилась всей своей тяжестью, выбивая дыхание. И он увидел лицо Князя Пустоши в нескольких цунях от своего. Маска бесстрастия исчезла. На смену ей пришла чистая, первобытная ярость, смешанная с шоком.

— Жалкий червь!

Что ж... положим, червь. Гуай Шао не стал бы спорить. Он и сам, признаться, чувствовал себя сейчас примерно как существо, живущее в земле и питающееся тем, что под ногами. Однако же именно этот червь только что вырвал руку из хватки самого Князя Пустоши. Именно этот червь, истекающий кровью, с дырой в боку, умудрился замедлить время. И всё это был маленький, жалкий, совершенно ничтожный червь.

Впрочем, додумать эту мысль до конца он не успел.

Рука Князя Пустоши, та самая, чей рукав был срезан, метнулась вперед с грубой, сокрушительной силой. Пальцы сомкнулись вокруг его горла. Гуай Шао не успел даже вдохнуть. Удушающая хватка вырвала стон. Кианитовое Пламя, только что обретенное, выскользнуло из его ослабевших пальцев. Оно падало вниз, вращаясь. Синяя сердцевина пылала в полумраке, оставляя за собой шлейф голубого света, а не чёрного, каким раньше отвлекал всех мужчина

— ГУАЙ ШАО! — крик Гуан Фэна пробился сквозь гул в ушах.

Отчаяние и ярость в этом крике были сильнее страха. Он забыл о скрытности, о неминуемой гибели. Он рванулся вперед, но Князь Пустоши уже не обращал внимания на падающий артефакт. Весь его гнев был сосредоточен на дерзком существе, осмелившемся посягнуть на его власть, на его тайну. Он дернул Гуай Шао на себя, а другой рукой, сжатой в кулак, обрушил удар ему в живот — туда, где зияла рана.

Белая, ослепляющая боль, затмила все — искажения времени, крик Гуан Фэна, падающее Пламя. Гуай Шао согнулся пополам, захлебываясь кровью, которая хлынула ему в горло. Он видел только искаженное яростью лицо Князя Пустоши, чувствовал только ледяную хватку на горле и огонь, пожирающий его изнутри.

Падающее Кианитовое Пламя не достигло земли. В последний момент, быстрее мысли, рука схватила его. Гуай Шао, теряя сознание от боли и удушья, сквозь пелену крови увидел это. Видел, как Эшэ сжимает Пламя. Видел, как Князь Пустоши, почуяв невероятную угрозу, бросает его, полуживого, на землю и поворачивается к Эшэ, поднимая руки для нового удара. Видел, как Гуан Фэн, забыв обо всем на свете, бросается к нему, к его окровавленному, изуродованному телу. Затем всё померкло.

Гуан Фэн не помнил, как преодолел расстояние между ними. Время для него не замедлилось. Оно сжалось, превратившись в один сплошной рывок, в котором не было ни мысли, ни тактики, ни страха. Только бешеная, неконтролируемая ярость, впервые в жизни затопившая его разум.

Он поймал Гуай Шао, уже падающего, окровавленного, с перекошенным от боли лицом. Его пальцы впились в плечи, не давая ему рухнуть на землю. Кровь — слишком много крови — сочилась сквозь разорванную ткань.

— Гуай Шао!

Голос Гуан Фэна был хриплым и сдавленным. Он не знал, что делать дальше. Не знал, как спасти его. Но он держал. Гуай Шао захрипел, пытаясь что-то сказать, но вместо слов из его горла вырвался лишь кровавый пузырь. Его глаза, обычно такие живые, острые, теперь мутнели, теряя фокус.

Гуан Фэн сжал зубы.

— Хэйянь, не смей! Слышишь, не смей!

Он не умел говорить о чувствах. Не умел объяснять. Но сейчас, в этом ужасе, где время рвалось, а Эшэ Лин сжимал в руке Кианитовое Пламя, а Князь Пустоши готовил новый удар — он заставил Гуай Шао услышать.

— Ты не умрешь.

Он рванул его за собой, оттаскивая от сердцевины боя.

«Не отпущу.»

Гуай Шао обмяк в его руках. Дыхание стало прерывистым и слабым. Гуан Фэн почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот.

— Слушай мой голос.

Он не знал, слышит ли он его, но говорил. Потому что больше не мог молчать.

— Ты не имеешь права.

Где-то рядом раздался грохот. Князь Пустоши обрушил на Эшэ Лина очередную атаку, но Гуан Фэн даже не обернулся. Его мир сузился до одного человека.

— Я не позволю.

И в этот момент, сквозь шум битвы, сквозь боль и кровь, Гуай Шао шевельнулся. Его пальцы дрогнули, сжавшись в кулак.

«Жив.»

Гуан Фэн почувствовал, как сердце его сжалось до размера персиковой косточки. Гуай Шао был слишком легким в его руках, словно жизнь уже наполовину покинула его тело. Кровь продолжала сочиться сквозь пальцы, пропитывая одежду, капая на пыльную землю.

— Дыши, — прошипел он, прижимая его ближе, как будто мог силой воли заставить его легкие работать.

Но дыхание Гуай Шао было едва уловимым — поверхностным, прерывистым. Каждый вдох давался с трудом, словно его рёбра выкручивали по одному. Лицо его побелело. Губы посинели. Веки задрожали, будто он из последних сил пытался не провалиться в темноту.

Гуай Шао посмотрел на Гуан Фэна невидящим, плывущим взглядом, в котором читался уже не вопрос, а обреченность. Его губы дрогнули, исторгнув еле слышный, почти детский шепот:

— Шуянь... Я умру?

И через секунду, еще тише, на грани слышимости:

— Мне так страшно...

Гуан Фэн, видевший десятки смертей, никогда не слышал, чтобы кто-то признавался в этом так — без пафоса, без бравады, с какой-то обезоруживающей, жуткой искренностью.

— Не засыпай! — Гуан Фэн тряхнул его, грубо, отчаянно, не в силах сдержать нарастающую панику.

Пальцы Гуай Шао судорожно схватили рукав Гуан Фэна, но сил на большее не было. Глаза теперь смотрели сквозь него.

«Он умирает... нет... Он не может умереть...»

Гуан Фэн ощутил, как мир вокруг сузился до одной этой точки — до хриплого, едва слышного дыхания, до крови на своих руках, до стремительно ускользающего тепла. Где-то рядом бушевала битва — грохот ударов, ледяные вихри, яростные крики Эшэ Лина. Но все это сейчас было неважно.

— Ты... обещал... — прошептал Гуай Шао, голос его был слабым, почти интимным.

— Что? — Гуан Фэн наклонился ближе, задержав дыхание.

— Не... дать... мне... умереть... — Гуай Шао попытался улыбнуться, но вместо этого из уголка его рта потекла тонкая струйка красной крови.

Гуан Фэн оцепенел.

— Дыши, — прошипел он, впиваясь пальцами в его плечи. — Или я пойду за тобой в самый ад и вытащу обратно.

Гуай Шао слабо дрогнул и закрыл глаза.

— ХЭЙЯНЬ!

Угасшая звезда не падает, чтобы освещать лишь тебя. (残星不坠 — 为照君一人。）

Гуан Фэн не знал, что ему делать. Эта растерянность была настолько редким, почти забытым чувством, что временами ему начинало казаться, будто он действительно неуязвим. За годы службы в «Пурпурном запрете» он научился принимать решения быстрее, чем билось сердце. Он мог разрубить горло врагу, не дрогнув лицом, мог выдержать многочасовой допрос под психологическим давлением Князя Пустоши и не выдать ни единой эмоции. Но вся эта броня, ковавшаяся годами дисциплины и боли, рассыпалась в прах, стоило лишь этому несносному человеку второй раз за столь короткое время попытаться умереть у него на руках.

Смерть была его ремеслом, но сейчас она пришла не как работа, а как личное оскорбление.

Гуан Фэн никогда не умел любить. Это слово было для него пустым звуком, вычитанным в старых свитках, но не познанным сердцем. Единственным человеком, вызывавшим в его душе настоящий трепет, тепло и безусловную нежность, была покойная матушка. Она ушла слишком рано, оставив в его памяти лишь смутный запах травяного чая и ощущение мягкой ладони на макушке. После её смерти он похоронил саму мысль о возможности подобной привязанности. Любовь стала для него синонимом потери, а потерь в его жизни и так было с избытком.

В каком-то извращенном, глубинном смысле они с Эшэ Лином были до жути похожи. Но если Второй Принц, несмотря на все свои шипы и ядовитый характер, всё же впускал в сердце избранных. Носил их там, словно драгоценные осколки, боясь пошевелиться. То Гуан Фэн не делал этого совсем. Его сердце было глухо запертой комнатой, ключ от которой он выбросил в пропасть. История с Ся Иньхуа прочно засела в его мозгу, словно костяная игла, которую невозможно вытащить. Он не мог смириться с его потерей, с этим нелепым мальчишкой, смотрящим на мир распахнутыми, наивными голубыми глазами. Его образ до сих пор стоял перед внутренним взором Гуан Фэна: яркий, живой и бесконечно далекий. Укор совести, который не вытравить ни временем, ни вином.

Гуан Фэн боялся признаться себе в правде, которая клокотала где-то под ложечкой. Что когда-то в его очерствевшей душе для Ся Иньхуа нашлось место. Теплое, спрятанное в тени. Когда-то он испытывал к нему трепетные, согревающие чувства, похожие на робкий рассвет, но так и не посмел их проявить. Может, из-за вездесущей тени Эшэ Лина, которая накрывала любого, к кому прикасался Второй Принц. Может, потому что боялся впускать свет внутрь, зная, что за светом всегда приходит тьма.

Но Гуай Шао...

Этот человек стал исключением из всех его правил, буйным весенним ветром, который без стука и спроса ворвался в его пыльную, темную жизнь. Он не просился внутрь, он просто выбил дверь плечом и остался там, насвистывая какую-то дурацкую мелодию. Сколько раз Гуан Фэн пытался возвести между ними стену? Сколько ночей он провел, глядя в потолок и доказывая самому себе, что это лишь физиология, лишь временная блажь, что он не любит его? Что он не вздрагивает каждый раз, слыша этот глупый, заливистый смех. Но на деле... На деле он любил его с такой яростной, собственнической силой, что боялся даже стоять рядом слишком долго. Ему казалось, что эта любовь, словно чёрная немочь, может передаться по воздуху и уничтожить Хэйяня. Разве мог такой человек, как он — глыба, убийца, тень на службе Империи — внести в жизнь Гуай Шао хоть каплю счастья?

Рядом с Гуан Фэном всегда стояла смерть. Она дышала ему в затылок, цеплялась за полы его плаща холодными пальцами. За годы безупречной службы счет врагов, желающих содрать с него кожу за принципиальность и неподкупность, перевалил за сотни. Враги внутренние, враги внешние, интриганы из Земель Альянса и просто мстители, чьих родственников он отправил в Небесные Чертоги. Если бы Гуан Фэн позволил себе слабину, если бы завел семью, узы, привязанности — это стало бы его концом. Вернее, не его. Это стало бы приговором для его близких. Враги ударили бы не по нему, а по тому, кто спит в его постели. И если бы с головы Гуай Шао упал хоть один волос по его вине, Гуан Фэн этого бы не пережил.

Князь Пустоши был параноидально строг к стражам «Пурпурного запрета». Элитный караул не имел права на слабости. Никаких семей, никаких любовниц, никаких теплых привязанностей. Только долг, только холодный разум. Подобные связи, узнай о них начальство, прервались бы мгновенно и самым жестоким образом. Стражей просто переводили, а объект их страсти исчезал без следа, списывался как «сопутствующая потеря». Только вот, что делать, если сердце Гуан Фэна, вопреки всем приказам и логике, так отчаянно искало тепла? Что делать, если эта проклятая мышца в груди каждый раз пропускала удар, когда Гуай Шао случайно касался его пальцев, передавая чашу с вином?

Он никогда не показывал этого. Дисциплина, вбитая наставниками палками, держала лицо каменной маской. Но он всегда краем глаза следил за тем, что делал Гуай Шао. Этот его дурацкий хвост, вечно растрепанный. Эти искры в глазах, когда он во время обеда выпрашивал добавку. Гуан Фэн улыбался краем губ, отвернувшись в тень, пока тот не видел. Всегда накладывал ему большие порции, сгружая в его тарелку лучшие куски мяса, а себе оставляя похлебку. Отдавал самое теплое одеяло, самую удобную подушку. Но мечтать о том, что они будут вместе жить долго и счастливо, сидеть на скамейке под цветущей сливой и смотреть на звезды — с их работой, с их вечным бегом по лезвию ножа — он себе не позволял. Это было бы слишком жестоко по отношению к самому себе. Мечты ранят больнее ножа.

До того момента, как в Пустоши не появился Синь Хуа.

Этот загадочный, невероятный по духу мальчишка перевернул всё вверх дном. Он был зачинщиком хаоса, искрой, упавшей в сухую траву. По плану он должен был стать погибелью совсем для другого человека, но судьба карты спутала. И в тот самый момент, когда Синь Хуа, сверкая своими зелёными глазами, небрежно бросил идею о побеге, о том, чтобы послать всё к демонам и убраться из этой проклятой Пустоши, в сердце Гуан Фэна зародилась крошечная, но ядовитая искра мятежного желания. Свобода — слово, которое он даже произносить запрещал себе.

Но сейчас всё это не имело ровно никакого значения. Все эти мысли, страхи, планы и несбыточные мечты рассыпались, как нефритовые бусы с разорванной нитки. Сейчас на его скрещенных руках лежит человек, который истекает кровью. Теплая, почти горячая влага пропитала ткань его собственных рукавов до самого локтя. Липкая, густая, она пахла железом и утекающей жизнью. Человек, который вот-вот закроет глаза. И тогда уже не будет иметь значения, о каком будущем мечтать — будущего просто не станет. Всё сожмется в черную, беззвучную точку.

Гуан Фэн попытался собрать свои мысли в кулак. Военный опыт орал ему в голову приказы: жгут, давящая повязка, оценить количество крови, найти артерию, пережать. Но мысли путались, налезали одна на другую, как испуганные овцы. Руки дрожали. У него, у Гуан Фэна, чьи руки никогда не дрожали даже под пыткой, сейчас не могли зафиксироваться на месте.

Он прижал ладонь к бледной, влажной от испарины щеке Гуай Шао. Кожа обожгла его ледяным холодом, словно он прикоснулся не к живому человеку, а к птице с перебитым крылом, погибающей на морозе. От этого холода у Гуан Фэна внутри всё оборвалось в вязкую пустоту.

— Ты весь холодный, — прошептал он севшим, чужим голосом, который даже не узнал как свой.

— Кх... — Гуай Шао дернул головой, пытаясь сфокусировать взгляд. Кашель был сухим и страшным, больше похожим на спазм. Из уголка рта потекла новая струйка крови, ярко-алая на белой коже. — Артефакт... он упал...

— Неважно! — рявкнул Гуан Фэн, сжимая его плечо так, словно хотел удержать душу в теле голой силой. Какое ему сейчас дело до артефакта, когда в его руках умирает любимый человек?

— Нет, упал... — Гуай Шао упрямо нахмурился. Его брови сошлись на переносице, как будто он силился разглядеть что-то в густом тумане. Мысль ускользала, проваливалась в темноту. — Эшэ его... надо поднять... он разбился...

— Молчи, — голос Гуан Фэна дрогнул. — Береги силы. Молчи, Хэйянь.

— Я видел нити, — пробормотал он невпопад, глядя в затянутое тучами небо. Его глаза, обычно такие живые и насмешливые, сейчас были стеклянными, смотрели сквозь Гуан Фэна куда-то в вечность. Зрачки были расширены, почти поглотив радужку. — Серебряные... Ты не видел. Никто не... кх... — Он поморщился от боли, пронзившей внутренности. Его спина выгнулась дугой, пальцы вцепились в рукав Гуан Фэна с неожиданной, предсмертной силой. Затем тело обмякло, он замолчал на несколько секунд, только частое, поверхностное дыхание говорило о том, что он еще борется.

— Хэянь?!

Потом, спустя долгую паузу, наполненную лишь свистом ветра в камнях, он добавил уже тише, почти без интонации. Голос был похож на шелест сухих листьев:

— Прости.

Слово ударило Гуан Фэна под дых и выбило воздух. В нем было столько вины и прощания, что воздух вокруг стал вязким.

— За что? — с трудом выдавил он, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнотворный ком.

— Я вырвал руку. — Голос Гуай Шао был совсем тихий, почти растворяющийся в шуме ветра. Каждое слово давалось ему с усилием, дыхания не хватало. — Ты держал. Крепко держал. А я вырвал... и шагнул...

Гуан Фэн не ответил. Его челюсти сжались так, что заскрипели зубы. Он боялся, что если откроет рот, то скажет что-то, чего говорить нельзя. Что-то злое, обвиняющее, уродливое, рожденное из его собственного ужаса. Или того хуже — скажет что-то настоящее. Что-то, что обнажит его душу полностью, без защиты. «Я держал, потому что не могу без тебя дышать, глупый ты мальчишка. Потому что вся моя жизнь — это ты». Но эти слова застряли в глотке, раздирая её изнутри острыми гранями.

— Холодно, — выдохнул Гуай Шао. Его зубы начали выбивать мелкую дробь. — Очень... холодно...

— Я... я... подожди немного. Прошу, только не закрывай глаза.

Гуан Фэн судорожно, дергаными движениями сорвал с себя тяжелый дорожный плащ, подбитый мехом. Ткань была ещё теплой от его собственного тела. Он накинул её на Гуай Шао, стараясь укутать плотнее, словно этот кусок шерсти мог остановить внутреннее кровотечение, удержать уходящее тепло. Он подоткнул края под плечи юноши, чувствуя, как дрожит промокшая от крови одежда под его пальцами.

— Шуянь... — веки юноши задрожали. Взгляд заметался, в нем промелькнуло что-то похожее на мучительное воспоминание. — Я не хотел тебя тогда... в тот раз... я просто боялся. Боялся, что ты поймешь... и прогонишь... я просто...

Он потерял мысль. Нить рассуждения оборвалась, и сознание начало погружаться в темную воду. С уголков глаз покатились слезы, оставляя чистые дорожки на испачканных пылью и кровью щеках. Губы еще шевелились — беззвучно, словно он молился или продолжал бесконечный разговор с самим собой. Потом замерли, чуть приоткрытыми, ловя ртом воздух.

— Гуай Шао, — позвал Гуан Фэн, но его голос прозвучал глухо, утонул в тишине.

Юноша не ответил. Его белые ресницы, длинные и мокрые от слез, перестали трепетать.

— Хэйянь! — Гуан Фэн грубо и отчаянно тряхнул его за плечи. — Смотри на меня! Открой глаза! Я приказываю тебе!

Он наклонился ниже, заслоняя собой бледное лицо от падающего сверху мутного света. Гуан Фэн провел ладонью по его щеке, стирая кровь и слезы, чувствуя под пальцами ледяную кожу. Он прижался лбом к его лбу, надеясь передать хоть частицу своего жара, своего бешеного сердцебиения, которое колотилось в груди испуганной птицей.

— Ты не должен засыпать, слышишь? — его шепот был хриплым, срывающимся. — Если ты уснешь... Если ты посмеешь меня оставить сейчас, я пойду за тобой. Я найду тебя даже в Преисподней и убью снова, понял меня?

Его рука нащупала запястье Гуай Шао, надавливая на точку пульса, пытаясь поймать под пальцами хоть какой-то намек на биение жизни. Слабая, почти неуловимая ниточка пульса еще дрожала, цепляясь за этот мир. Гуан Фэн прикрыл глаза всего на секунду, позволяя себе этот крошечный миг облегчения, но тут же распахнул их снова. Время для передышки еще не пришло. Оно вообще редко приходило в его жизни.

Гуай Шао лежал неподвижно, закутанный в плащ. И выглядел так, словно уже перешагнул черту, за которой начинается иной мир. Гуан Фэн подполз ещё ближе. Взял его ледяную ладонь в свои руки и начал растирать, пытаясь согреть. Ладонь была узкой, изящной, с длинными пальцами скорей музыканта, а не воина. Как ему вообще удавалось держать меч такими руками?

— Помнишь, как ты в первый раз пришел в тренировочный зал? — заговорил Гуан Фэн, сам не зная зачем. Просто тишина была невыносимой. Просто ему казалось, что если он будет говорить, Гуай Шао будет держаться за звук его голоса, как мост над пропастью. — Ты тогда споткнулся о порог и растянулся прямо перед строем. Все смеялись. А ты встал, отряхнулся и сказал: «Я просто проверял, крепкий ли у вас пол». Дурак. Какой же ты дурак, Хэйянь.

Он говорил и говорил, перескакивая с одного воспоминания на другое. О том, как Гуай Шао стащил с кухни целый поднос с пирожными, потому что «у них срок годности истекал». О том, как он вызвал на поединок элитного воина Князя Пустоши, будучи еще новобранцем, и проиграл, но встал и потребовал реванша. О том, как он пел пьяные песни на празднике Середины Осени и перепутал все слова, но всё равно выглядел так, будто выступает перед Императором.

— Ты не можешь умереть, — сказал он глухо, глядя в бледное лицо. — Ты слышишь меня, Гуай Шао? Ты не имеешь права. Я тебе запрещаю. Я... — он запнулся, подбирая слова. — Ты нужен мне.

Гуай Шао застонал, но ничего не ответил. Он был в бреду.

Ледяные струны разрываются. Часть 1. (寒冰断弦,宿命火焚)

Сражение между Эшэ Лином и Князем Пустоши продлилось всего несколько ударов сердца, но каждый из них был наполнен сокрушительной силой, способной обращать горы в пыль, а реки — в пар. Теперь они замерли друг напротив друга, разделенные лишь зыбким маревом искаженного пространства. Воздух трещал от остаточной энергии ци, потрескивая голубыми искрами, которые жадно лизали каменные плиты под ногами, оставляя на них оплавленные борозды.

Князь Пустоши, надо отдать ему должное, стоял прямо. Его спина была подобна натянутой тетиве лука — ни намека на дрожь или слабость. Он всегда стоял прямо, возвышаясь над миром, словно колонна из черного нефрита, неподвластная ни времени, ни чужой воле.

Увы, маска ледяного спокойствия — та самая, которой он, по всей видимости, дорожил куда больше, чем следовало — сейчас держалась с большим трудом. По безупречному фарфору его лица расползалась микроскопическая сеть трещин, выдавая колоссальное внутреннее напряжение. Под ней двигалось что-то тёмное, некрасивое и совершенно не предназначенное для посторонних глаз. Что-то скрученное в тугие жгуты подавленной ярости и уязвленной гордыни.

— Это пламя... — неожиданно начал Владыка Мо Ши, и его голос, обычно лишенный эмоций, прозвучал с оттенком давно забытого трепета. — Я чувствовал его все годы, но оно...

Князь Пустоши натянул улыбку. Он повернулся к старшему брату. Движение было резкое, лишенное текучей плавности, присущей истинным небожителям, — совершенно не аристократичное.

—... хэ-хэ-хэ, было скрыто, почтенный брат, — прошипел он, растягивая слова, словно смакуя каждое из них, но за этим смакованием скрывалась горечь разочарования. — Запечатано, заточено, спрятано от глаз, что жаждут его силы. Упрятано в такие глубины души, куда даже я не мог дотянуться без риска сломать саму игрушку. И если б не этот жалкий, издыхающий червь, — он бросил короткий, полный брезгливого презрения взгляд в сторону окровавленной кучи, где Гуан Фэн, сам едва стоя на ногах, пытался заткнуть рваную рану Гуай Шао, пальцы которого судорожно скребли по камням, — то... Уже неважно.

Фраза повисла в воздухе. Безразличие было фальшивым, нарисованным поверх спекшейся крови, сквозь него прорывалась бешеная ярость от упущенного, от того, что многолетний план пошел трещинами. Князь Пустоши сделал едва заметное движение рукой. Это был всего лишь поворот кисти, легкий, как взмах веера. Пальцы сжались в воздухе, будто выжимая невидимый плод. И Эшэ Лин тут же согнулся пополам, словно невидимый кулак вонзился ему под дых.

Синева Кианитового Пламени в его руке вспыхнула ярче и загудела. Внутренний холодный узел в его груди, свитый из чужой воли и подавленных желаний, сжался с новой силой, вытягивая из него последние крохи послушания, превращая мышцы в камень.

Синь Хуа, едва державшийся на ногах, истекающий кровью, струящейся по виску и заливающей глаз золотым, увидел этот спазм — эту чудовищную гримасу муки на лице того, кого он поклялся защищать даже ценой собственной души. Не раздумывая ни секунды, он бросился на перерез Князю Пустоши, сокращая дистанцию в отчаянном, самоубийственном рывке. Теневой клинок, выскользнув из запястья, обнажился, вобрав в себя окружающий мрак. Лезвие рассекло воздух с тихим, многообещающим шепотом, устремившись точно к открытому горлу Владыки Пустоши.

— Хэ-хэ, а ты смешон, наследник школы Небесного лотоса, — Князь Пустоши даже не шелохнулся, лишь уголок его рта дернулся в жестокой усмешке. — Вот так, с последними каплями ци в жилах, на последнем издыхании, пойти в открытую против Императора демонического города. Ты — тень былого величия, жалкое эхо отгремевшей песни, бросающая вызов грозе. Твое упрямство достойно лучшего применения.

— А ты глупец, возомнивший себя Богом! — голос Синя Хуа сорвался на крик, звонкий, полный отчаянной решимости, разнесся под сводами небес. — Ты не тронешь его!

— Не трону?

Князь Пустоши приподнял бровь. Это движение было исполнено такого уничтожающего сарказма, что могло бы заставить пасть ниц целые армии. Он не отступил ни на шаг, позволив черному лезвию замереть в нескольких фэнях от своей бледной кожи.

— Сколько раз он хотел убить тебя, Синь Хуа? Вспомни. Сколько раз его клинок, ведомый моей волей, но его рукой, жаждал твоей крови? Сколько раз ты заглядывал в его остекленевшие глаза и видел там лишь свое отражение, искаженное предсмертной агонией? Сколько раз это почти получалось? И ты всё ещё думаешь, что человек за твоей спиной, этот одержимый кусок плоти и ненависти, достоин жизни, любви и сострадания?

Последнее слово он выплюнул, как нечто отвратительное, как протухшую пищу, от которой сводит скулы. Казалось, сам воздух вокруг него осквернился от этого звука.

— Ты должен был прикончить его, как только выпал шанс! Вырвать гниющую занозу из своего сердца. Это было бы милосердием. И для него, и для тебя! Единственным истинным проявлением твоей хваленой доброты!

— Ложь! — Синь Хуа выпрямился во весь рост, превозмогая дрожь в разбитых коленях. Теневой клинок в его руке дрожал, но острие было непоколебимо направлено точно в межбровье Князя Пустоши. Казалось, сам клинок жил гневом своего хозяина. — Ты разрушил Небеса, превратив их в прах, который до сих пор оседает на языках выживших. Ты сломал жизни людей, перетер их судьбы в жерновах своих амбиций. Ты украл мою жизнь...

Голос его дрогнул, пошел трещинами, как пересохшая земля, но не сломался, выстоял под напором подступающих слез.

— ...ЕГО жизнь! Затоптал всё светлое, что в нем было, превратил в орудие боли, в слепое орудие для убийств! Но я...

Он сделал шаг вперед, оставляя на камне кровавый след от босой ступни. И казалось, что пламя его духа, вырывающееся из последних резервов даньтяня, вспыхнуло ярче, заставив тени вокруг испуганно шарахнуться.

— Но я, в отличие от тебя, выбрал другой путь. И если мне суждено пасть от его рук, так тому и быть. Пусть это станет моим искуплением. Но больше ты не посеешь смуту в моём сердце. Ни капли сомнения, ни искры той гнили, что ты несешь в мир. Никогда!

Эшэ Лин стоял, сжимая в кулаке синеющее Кианитовое Пламя. Его грудь тяжело вздымалась, со свистом втягивая спертый воздух. В воспаленных глазах, метавшихся от Синь Хуа к Князю Пустоши, нарастало осознание — чудовищное, выворачивающее наизнанку, заполняющее сознание острыми осколками забытых чувств. Его пальцы сжались вокруг артефакта, будто это единственная опора в рушащемся мире, последняя безделушка, удерживающая его от падения в бездну безумия. Что-то пыталось разорвать его изнутри, пробивая ледяную корку навязанного безразличия. Он не мог понять.

Синь Хуа, увидев эту борьбу, отраженную на лице Эшэ Лина гримасой почти животной муки, прокричал:

— Перестань это делать! Борись! Не дай ему снова победить!

Эшэ Лин попытался проморгаться, но даже это простое усилие заставило голову закружиться, а картинку перед глазами — поплыть кровавыми разводами. Он с трудом сфокусировал взгляд на Синь Хуа и ужаснулся тому, что увидел. Юноша был весь в крови, золотой и бурой, своей и чужой.

Его одежда висела клочьями, обнажая страшные раны. И это он сделал своими руками? В который раз? Спазм самобичевания скрутил внутренности Эшэ Лина. Но в глазах Синь Хуа не было ни страха, ни отвращения, ни тени упрека. Принц просто смотрел на Князя Пустоши. Взляд его был чистым и ясным, как утреннее небо после грозы.

— Синь Хуа, — голос Князя Пустоши упал до интимного, почти ласкового полушепота, от которого мороз пробирал до костей. — Сможешь ли ты выдержать поток правды, который я тебе открою? Сможешь ли ты устоять на ногах, когда я сорву последнюю пелену с твоих слепых глаз?

Он знал, что сейчас скажет, знал, как это подействует — словно раскаленная игла, вонзенная в самое уязвимое место. И ждал с каким-то почти голодным, садистским интересом, когда же Синь Хуа или Эшэ Лин наконец сломается под тяжестью откровения, когда рухнет этот жалкий дом, построенный на вере и жертвенности.

— Помнишь ли ты, как ты попал ко мне, Хуа’эр? С чего начался твой путь в моей тени?

Князь Пустоши сузил глаза, превратив их в две щелочки, сочащиеся ядом. И увидел, как Синь Хуа пытается перебрать события в памяти, как дрогнули его ресницы, как побелели костяшки пальцев, сжимающих клинок.

Поместье Ланьтянь Ци...

Тяжелый, сладковатый аромат благовоний, дорогих и приторных, висел в душном воздухе покоев главы Ци, смешиваясь с терпким запахом подогретого рисового вина, от которого першило в горле. Сам глава Ци, тучный мужчина с одутловатым лицом и сальными глазами, небрежно раскинулся на расшитой шелками кушетке, подобно увядшему пиону, брошенному на парчу небрежной рукой. Его дорогие одежды из пурпурного шелка с золотой вышивкой были распахнуты на груди, обнажая холеное, лишенное мускулов тело и мягкий живот, что вздымался и опадал в такт тяжелому, хмельному дыханию.

В одной руке он лениво сжимал нефритовую пиалу, почти полную янтарной жидкости, которая подрагивала от нетвердой хватки. Капли вина, словно тягучие слезы, срывались с края и падали на дорогую обивку цвета слоновой кости, оставляя на ней темные, расползающиеся отметины. Взгляд его, мутный от вина и предвкушения, блуждал где-то у резного потолка, следя за причудливой игрой теней от масляных ламп, в то время как пальцы другой руки бесцельно водили по шелку, сминая и поглаживая его. Он дожидался Синь Хуа. Это ожидание было густым, пропитанное томной, порочной уверенностью обладателя власти, уверенностью хищника, знающего, что жертва уже загнана в угол.

На пороге, словно возникший из самого сумрака коридора, показался невысокий юноша. Он двигался бесшумно, словно призрак, ступая по полированному дереву. В руках он бережно держал пипу. Его тонкая фигура казалась еще хрупче в простых одеждах из грубого хлопка на фоне кричащей роскоши покоев. Свет масляного светильника, замерцав от сквозняка, задрожал на его лице, выхватывая из тьмы тонкие черты и бледную, почти прозрачную кожу, но не достигая глубины глаз, которые оставались в тени.

— А, Хуа’ер, ты пришёл, — голос главы Ци был сиплым от вина и томной неги, слова выходили из горла с влажным, булькающим присвистом. — Я так давно тебя ждал. Иди сюда, не стой на пороге, словно нищий. Сыграй мне. Развей тоску этого вечера.

Уголки губ «Синь Хуа» плавно поползли вверх, сложившись в вежливую, почтительную, отточенную до совершенства улыбку. Точно такую же, какую дарил настоящий Синь Хуа второму господину Ци каждый вечер. Но в его зрачках, когда он поднял голову и свет наконец упал на его лицо, на миг промелькнуло что-то нечеловеческое. Оно было холодное и лишенное самой способности к состраданию.

Эта мимолетная вспышка застыла в воздухе, как капля яда в прозрачной воде. Глава Ци, пытаясь сфокусировать пьяный взгляд, уловил эту перемену, этот чужеродный блеск. Его брови поползли вверх, сознание попыталось пробиться сквозь алкогольную пелену и подать сигнал тревоги. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но было уже поздно. Его глаза больше не открылись. Чужеродная тень скользнула вперед, и струны пипы вздрогнули, издав фальшивый, режущий ухо аккорд.

Существо, носившее личину Синь Хуа, смотрело на обмякшее тело с брезгливым любопытством, словно разглядывая раздавленное насекомое. Оно аккуратно, почти педантично, опутало шею главы Ци тонкой струной ци. Струна впилась в плоть, создавая иллюзию удушения руками, оставляя характерный, извилистый след, похожий на объятие змеи из черного шелка. А после, для верности, оно выпустило микроскопическую ледяную иглу, которая пронзила блокированный меридиан, вызвав мгновенную остановку сердца. Глава Ци дернулся лишь раз, судорожно скребнув пальцами по шелку.

— Глупый старик, — произнесло существо голосом Синь Хуа, но интонация была чужой, надтреснутой, словно кто-то говорил из глубины заброшенного храма. — Тебя сгубила твоя же жадность. Твое жалкое вожделение сделало тебя слепым. Ты не заметил, что пригласил в свои покои не того мальчика.

Убийца отступил в тень, и его черты поплыли, меняясь. Иллюзия спадала слоями, как сгнившая кожа. Тонкий стан исказился, одежда сменилась черным ханьфу, а на бледном лице проступили совсем другие черты — лицо одного из слуг Князя Пустоши, демона-перевертыша, способного принимать любое обличье.

Предрассветный сумрак еще цеплялся за углы поместья Ланьтянь Ци, разбавляя ночную тьму робкими проблесками серого света, когда пронзительный, полный нечеловеческого ужаса крик разорвал утреннюю тишину. Слуга, молодой парнишка, принесший кувшин с теплой водой для умывания, выскочил из покоев главы, споткнувшись о порог. Лицо его было искажено гримасой чистого, животного страха. Кувшин выпал из ослабевших пальцев и разбился вдребезги, разлив воду по каменным плитам.

— Глава Ци убит!!! — его крик пронесся по коридорам, всполошив охрану и прислугу.

Там, в роскошных покоях, на той же самой кушетке, теперь безвольно раскинулось тело, лишенное жизни и достоинства. Поза была неестественной, застывшей в последнем судорожном движении. Одна рука была вывернута, пальцы скрючены. Кожа лица приобрела оттенок мертвенного воска, синеватые губы были приоткрыты, обнажая зубы. На шее, там, где прежде лежала тяжелая цепь власти, темнел страшный, извилистый синяк — точь-в-точь след от удушения.

Капля крови, темная и густая, застыла на уголке его рта. Воздух, еще вчера пропитанный благовониями и вином, теперь нес в себе тяжелый, металлический запах смерти. А настоящий Синь Хуа в это время спал в своей каморке на заднем дворе, не ведая, что его судьба уже решена. И что в этот самый момент стражники врываются в комнату прислуг, чтобы схватить «убийцу» с поличным.

Сделав свою работу, демон вернулся в Пустошь:

— Владыка, дело сделано. Глава Ци мёртв. Подозрения падут на мальчишку. Всё обставлено так, как вы и приказывали. Стража уже схватила его. Улики неоспоримы.

Князь Пустоши, чья фигура в тот момент была окутана дымкой от благовоний, медленно, задумчиво провел пальцем по краю подлокотника. Его губы тронула тень улыбки.

— Хорошо. Ты справился именно так, как я и ожидал. Теперь приступаем к последнему. Немедленно отправь весть работорговцам из нижних кварталов. Дай им полное описание Синь Хуа: его возраст, рост, разрез глаз, даже дрожание ресниц. Пусть они приведут его ко мне. Они знают, что делать.

Он помолчал. Взгляд его, обращенный в пустоту, стал острым и цепким, словно он уже видел разворачивающуюся перед ним сцену.

— А Ци Суйхэ... Я сам подтолкну его к нужному решению. Он мнителен и злопамятен. И он жаждет мести за смерть родича. Я шепну ему на ухо, что Синь Хуа опасен, что его лучше не казнить прилюдно, а продать туда, откуда не возвращаются. Что это будет лучшей расплатой — стереть его из этого мира, не оставив даже могилы. Ци Суйхэ с радостью ухватится за эту мысль. Он сам, своими руками, избавится от мальчишки... и сам же передаст его мне.

Демон поклонился и растворился в коридорах.

— Вот так всё и было, Хуа’эр, — прошелестел Князь Пустоши, наслаждаясь каждой секундой разворачивающейся драмы. — Ты не убивал его. Ты вообще не был на это способен в ту пору, маленький, сломленный мальчик с душой, полной песен. Но весь мир, включая тебя самого, поверил в обратное. Я лишь немного помог тебе в этом убедиться, когда вытащил из лап разъяренной стражи. Стал бы такой упёртый осел, как Ци Суйхэ, просто так тебя отпускать? И этот подарок, этот груз вины, что ты несёшь столько лет... он был моим даром тебе. Даром, который привел тебя ко мне. И только что ты обнажил клинок, чтобы защитить истинного убийцу от моего справедливого гнева. Как символично.

— Так это ты?!

Голос Синь Хуа взрезал тишину, подобно тому, как зимний ветер вспарывает небесный свод над горой Куньлунь. В этом крике не осталось ни капли сдерживаемой почтительности, ни тени прежнего страха перед Императором демонического города. Только обнаженная, кровоточащая правда, которая жгла горло хуже расплавленного железа.

Князь Пустоши медленно перевел дух. Он шагнул вперед. Край его ало-черного одеяния скользнул по земле, не потревожив и пылинки. Остановившись, он поднял руку и небрежно отряхнул широкие, ниспадающие тяжелыми складками, расшитые серебряными нитями рукава. Жест был исполнен такого пренебрежения, будто небеса и земля, свидетели этой сцены, были лишь пылью на его одежде.

Он обвел взглядом всех стоящих перед ним.

Эшэ Лин — застывший, с потемневшим лицом, на котором залегла тень между бровей. В его глазах, еще недавно пустых, теперь билось синее пламя. И в этом пламени Князь Пустоши увидел то, чего опасался больше всего: пробуждение.

Синь Хуа стоял бледный, с приоткрытыми губами, по которым, казалось, вот-вот потечет кровь. Его трясло, но не от ран, а от осознания. От той горечи, что разъедает кости изнутри, как яд гу, сваренный в чреве черной гадюки.

Владыка Мо Ши был молчаливый. Его присутствие давило, но лицо оставалось непроницаемым, словно створки небесных врат.

Их лица говорили сами за себя. На них читалось то, что не выразить словами: ужас, запоздалое прозрение и медленно закипающий гнев. Этот человек, стоящий перед ними с ленивой грацией, был не просто воином или правителем. Он был стратегом такого уровня, что даже Небесный Император в своем Золотом дворце, вершащий судьбы смертных, не смог предвидеть его ходов. Воистину, Небеса лишились самого ценного нефрита, когда он сошел во тьму. Из него мог выйти тот, кто пишет историю кистью, а не тот, кто перекраивает ее кровью.

«Он специально подставил меня, чтобы...»

Мысль пронеслась в голове Синь Хуа, как стрела, пущенная в полной темноте. Но теперь эта стрела нашла цель. Он вспомнил тот рассвет, когда его, еще отрока, выволокли из каморки, пропахшей сыростью и старым деревом. Вспомнил лицо хозяина — перекошенное, с выпученными глазами, полными не страха даже, а брезгливости. Вспомнил тяжесть цепей на запястьях, которые были слишком тонкими, чтобы выдержать такой груз. Все части этого кошмара, все осколки разбитой пиалы его прошлого, теперь сложились в единую, чудовищно стройную картину. Узор, вытканный не на шелке, а на его собственной душе.

— Ци Суйхэ... — выдохнул Синь Хуа, и это имя упало с его губ, как ком запекшейся крови.

— Ци Суйхэ был лишь камнем в моей партии сяньци, — произнес Князь Пустоши, и в его голосе не было ни торжества, ни злорадства.

Только скука мастера, объясняющего прописные истины. Так садовник, вырастивший тысячу пионов, смотрит на еще один распустившийся бутон — без удивления, без восхищения, лишь с холодным удовлетворением от того, что его расчет оказался верен.

Он медленно перевел взгляд в сторону, где среди груды тел, сраженных и поверженных, лежал человек. Лицо его, даже в смерти искаженное недоумением, было обращено к небу. Одежды, некогда богатые, пропитались кровью и утратили всякий цвет, кроме алого.

— Вдохнуть мысль в его пустую голову было не труднее, чем задуть одинокую свечу на осеннем ветру, — продолжил Князь Пустоши. Его тонкие пальцы, унизанные кольцами из черного золота, слегка дрогнули, будто он вспоминал то самое мгновение. — Мне нужно было лишь намекнуть. Всего один шепот, брошенный как зерно в благодатную почву. Я сказал ему: «Казнь — это слишком быстро. Слишком просто. Продай мальчишку туда, откуда не возвращаются, и пусть он сгниет заживо, день за днем теряя рассудок». И Ци Суйхэ ухватился за эту мысль, как голодный карп хватает наживку, не видя крючка.

Он замолчал на мгновение, и в этой тишине слышно было только тяжелое, прерывистое дыхание Синь Хуа.

— Этот Ци Суйхэ... — Князь Пустоши позволил себе легкую усмешку, едва заметную, как рябь на поверхности озера от упавшего лепестка. — Он даже не настоящий брат Ци Ланя. Он был ничтожеством. Вся его жизнь была фарсом. И его месть была фарсом. И все поместье Ци — его стены, его сады с искусственными ручьями, его залы, полные дыма благовоний, — всё это было выстроено только для того, чтобы однажды, в нужный час, там появился ты. Чтобы ты прошел через унижения, страх и тьму и стал тем, что ты есть сейчас.

В его интонации сквозила усталость мастера, который потратил тысячу лет на огранку нефрита и наконец видит готовый камень.

— Поэтому я «случайно» оказался у тебя!

Голос Синь Хуа сорвался на крик, хриплый, как стон умирающего журавля, в которого попала стрела. Он чувствовал, как старая рана на его душе — та, что была перевязана шелком надежды и смочена слезами Эшэ Лина, — сейчас разверзлась снова. Края ее разошлись, обнажая то, что он прятал даже от себя.

— Из-за тебя погиб Ци Лань! — его пальцы, сжимавшие рукоять Теневого клинка, побелели, и костяшки выступили так, будто кожа вот-вот порвется. — Он был единственным во всем поместье, кто видел во мне человека, а не вещь! Если бы не ты... если бы не твои просчитанные ходы...

Он задохнулся. Слова застряли в горле, как рыбья кость. И сколько бы он ни пытался сглотнуть, они не шли. Весь его путь — от каморки раба до поля, где он сейчас истекал кровью, — был не его путем. Это была дорога, мощенная чужими костями, по которой его вели на невидимой нити. Он был марионеткой в теневом театре. И только сейчас свет упал на руки кукловода.

Князь Пустоши перевел на него взгляд. Он чуть склонил голову набок, разглядывая Синь Хуа с тем же выражением, с каким ученый муж разглядывает редкий свиток, испорченный чернильной кляксой. Жаль, но не более того.

— Смерть одного раба, — произнес он тихо, почти задумчиво, и слова его упали в тишину, как лепестки отцветшей хризантемы падают в стоячую воду, не вызывая даже кругов. — Разве можно считать смертью? Мотылек, летевший на свет и опаливший крылья. Чжуан-цзы, проснувшись, не помнит, кем он был во сне. Ци Лань был никем. Пылинка в вихре сансары. Его исчезновение не изменило узора мироздания.

Он сделал паузу.

— Тысячи рождаются, тысячи умирают. Имена их стираются прежде, чем высохнут чернила в храмовых книгах. Ты же... ты был создан для великого. И всё, что случилось, было лишь подготовкой к твоему истинному предназначению.

Ледяные струны разрываются. Часть 2. (寒冰断弦,宿命火焚)

Эшэ Лин думал о своём. Он прошептал:

— Значит, поход за Кианитовым пламенем...

Его пальцы, сжимающие синеющий артефакт, были настолько черны, что он их не чувствовал. Они казались ему чужими, вырезанными из обугленного дерева и приставленными к его телу чьей-то жестокой прихотью. Синеватое свечение Пламени обвивало их, как змея, заползающая на мертвую ветвь, и в этом свете чернота казалась еще глубже.

Он поднял глаза и встретился взглядом с Князем Пустоши. И ужаснулся глубине расчетливости, которая открылась ему в этих зрачках. Там, на дне, не было ни гнева, ни безумия. Там был идеальный порядок. Доска, на которой каждая фигура уже заняла предписанное ей место за тысячу лет до начала партии.

— Постой. Нет... — слова сорвались с его губ, обжигая горьким вкусом нового, немыслимого прозрения. — Это подло... даже для тебя!

Он отшатнулся. Ноги, ослабевшие от ран и потрясения, не удержали его. Пятка зацепилась за что-то мягкое и неподатливое — чью-то руку, безвольно лежащую на каменных плитах. Он споткнулся и едва не рухнул наземь, лишь чудом удержав равновесие. Тело, которому принадлежала эта рука, уже остыло. Имя его, скорее всего, было забыто еще до того, как последний вздох покинул грудь. Еще одна пылинка в вихре чужих амбиций.

И тогда тишину разорвал новый звук — тяжелый, мерный шаг. Мо Ши, чья фигура до сих пор была незыблемой, неожиданно вышел вперед. Его бело-золотые одежды, даже не шелохнулись. Только ци вокруг него сгустилась, и воздух стал плотным. Из-за чего мелкие демоны схватились за головы.

Он сказал:

— Кианитовое пламя появилось в результате перерождения мира и тысяч судеб. В нем горит боль разрушенного Неба и надежда тех, кто еще не родился. Оно не должно было попасть в твои руки. Ты не смеешь...

— А ты? — перебил его Князь Пустоши.

Он впервые за долгое время поднял взгляд на старшего брата.

— Ты говоришь о пламени. О надежде. О тысячах судеб, что сгорели в пожаре, который якобы устроил я. Но скажи мне, почтенный брат, — ты сам искал это пламя? Ты снаряжал экспедиции в нижние миры? Ты прочесывал руины Небес, перебирая обугленные кости, чтобы найти хотя бы искру?

Он шагнул вперед:

— Ты не искал. Ты сидел в своем разрушенном дворце и ждал, когда мир сам поднесет тебе ответ.

Князь Пустоши остановился. Его рука взметнулась, указав куда-то в пустоту — туда, где за каменными сводами, за демоническими землями, за пеленой времени лежали руины Золотого дворца.

— Ты не искал и Бинь Тянь.

Имя сорвалось с его губ, как лепесток, сорванный ветром с ветки.

— Когда ты издевался над ней каждый день, она бежала. Босая, в разодранных одеждах, с волосами, полными пепла, она пересекла земли смертных, чтобы дойти до моих дверей. Не до твоих — до моих! — Князь Пустоши повысил голос, и в нем зазвенело то, что он прятал столетиями. — Она стояла там перед вратами демонического города с твоим сыном.

Он выдохнул, и выдох этот был похож на шипение остывающей стали.

— Ты знал. Ты всё знал. Знал, куда она бежит. Знал, чем это кончится. И ты не остановил ее ни словом, ни шагом, ни тенью, посланной вдогонку. Ты просто сидел и смотрел, как твоя драгоценная Бинь Тянь перерезает себе горло на моем пороге.

Он замолчал. Зубы его были стиснуты, но даже через них пробивалась боль.

— Тебе не нужно было ни Небо, ни Бинь Тянь, ни пламя, ни истина, — произнес он уже тише, почти устало. — Тебе не нужно было ничего, что требовало бы от тебя действия. Ты решил, что всё разрешится само. Что кто-то другой найдет пламя. Что кто-то другой спасет Бинь Тянь. Что кто-то другой разберется с последствиями. А когда всё рухнуло окончательно, ты нашел виноватого. Удобно, правда?

Мо Ши стоял неподвижно. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас напоминало маску, вырезанную из цельного куска белого нефрита. Он не ответил.

Эшэ Лин прокричал:

— Ты сам не искал её!

Голос его сорвался в хрип, полный не столько гнева, сколько отчаяния человека, который только что осознал: перед ним стоят не боги. Перед ним стоят двое братьев, одинаково сломленных одной и той же женщиной, одинаково виновных в её смерти.

Князь Пустоши метнул в его сторону взгляд. И этот взгляд был совсем иным, чем прежде. Он был не холодным, не расчетливым, не отстраненно-любопытным. В нем плескалась старая, застарелая, загнанная глубоко под ребра и оттого ставшая только ядовитее боль. Так гной, не найдя выхода, разъедает плоть изнутри. Человек привыкает жить с этой болью, забывая, что когда-то мог дышать без нее.

— Я не знал, что она жива! — выкрикнул он, и голос его дал трещину. Ту самую, которую он прятал за масками, за холодными усмешками, за партиями сяньци длиною в столетия. — Твой отец убил её у всех на глазах перед всем Небесным двором. Передо мной. Я видел это своими глазами — как падает её тело, как гаснет свет в её глазах. Я видел!

Он перевел дыхание, и воздух со свистом вырвался сквозь стиснутые зубы.

— Как я мог знать, что она прячется в мире смертных? Как? Пустошь была запечатана. Твой отец лично наложил печать — такую, что даже я, Император демонического города, не мог пробить. Я не мог попасть наружу. Я не мог послать никого. Я сидел в этой проклятой Пустоши и перебирал воспоминания, зная только одно: она мертва. Мертва!

Гуан Фэн, замерший с клинком в руке, смотрел на Князя Пустоши и впервые за всё время видел перед собой не кукловода, не демонического императора и не стратега, что просчитал судьбы мира на тысячу лет вперед. Он видел того, кем Владыка Пустоши был до всего этого — младшего брата, что стоял перед запертой дверью и не мог выйти. Мужчину, который узнал о том, что любимая женщина была жива все эти годы, только тогда, когда её кровь уже запеклась на его пороге.

И от этого понимания становилось только хуже.

Потому что в этом и заключалась самая страшная трагедия всего случившегося. Никто из них не был чудовищем по рождению. Каждый был сломан. Каждый был обманут. Каждый принял свою боль за истину и построил на ней мир. А миры эти столкнулись лбами. И в щепки разлетелись судьбы тысяч невинных, даже не подозревавших, что они всего лишь пыль на доске, где брат идет против брата, а за спинами обоих стоит призрак женщины с перерезанным горлом.

Синь Хуа, слушая этот крик, полный такой неприкрытой, обнаженной муки, — почувствовал, как что-то внутри него надломилось. Он ненавидел Князя Пустоши. Ненавидел каждой каплей пролитой крови, каждой бессонной ночью. Но сейчас перед ним стоял не всемогущий Император. Перед ним стоял тот, кто тоже когда-то любил. И эта любовь, искалеченная, изуродованная, превратилась в то, что пожирало мир вот уже много веков.

Вот что бывает с богами, когда они забывают, что умеют чувствовать. Вот что бывает с любовью, когда ее запирают в клетку из гордыни и молчания. Она не умирает. Она перерождается в нечто уродливое. И однажды вырывается наружу — но уже не светом, а пламенем, что сжигает всё на своем пути.

— Это не оправдание, — произнес Синь Хуа тихо. — Ты не знал, что она жива. Допустим. Ты не мог выйти из Пустоши. Допустим. Но когда она пришла к твоим дверям...

— Всё было не так, — перебил его Князь Пустоши.

Мо Ши улыбнулся и чуть приподнял подбородок.

— Ты думаешь, она пришла ко мне за спасением? Она пришла не за этим. Она пришла, чтобы отдать мне его.

Он перевел взгляд на Эшэ Лина. И в этом взгляде читалось то, чего никто из присутствующих никогда не видел в глазах Владыки Пустоши.

— Твой отец убил Бинь Тянь. После перерождения она бежала в мир смертных, унося под сердцем тебя. Она пряталась несколько лет. Родила. Растила. Она привела тебя к моим дверям, потому что знала, что твой отец вырастит тебя, чтобы убить меня.

Князь Пустоши замолчал, и в этой паузе слышно было только тяжелое дыхание Эшэ Лина.

— Демоны, что собирали детей для моего города, — продолжил он, и каждое слово давалось ему с трудом, — были у врат в тот день. Она передала тебя им. Вложила им в руки письмо. Я до сих пор помню каждую черту каждого иероглифа.

Князь Пустоши опустил взгляд. Его пальцы, до этого сжатые в кулак, разжались, и ладонь легла на грудь — туда, где под слоями черного шелка, под кожей, под ребрами до сих пор хранился тот самый клочок бумаги с её изящным почерком.

— Она не ждала, что я выйду, — прошептал он. — Она не просила впустить ее. Она не умоляла о прощении. Она отдала тебя. А потом перерезала себе горло. Демоны даже не успели остановить ее. Она сделала это мгновенно — одним движением, будто репетировала этот миг все годы своего бегства.

Мужчина едва слышно выдохнул.

— Так что не смей говорить, что я виноват в ее смерти. Я не открыл дверь не потому, что боялся. Не потому, что стыдился. А потому, что когда демоны наконец решились войти и доложить мне о случившемся, она уже была мертва.

Он перевел дух, и плечи его, всегда расправленные, всегда гордые, едва заметно опустились.

— Я не виноват, что она умерла. Но я виноват в том, что не смог ее спасти. И этот груз я несу до сих пор.

Тем временем Гуан Фэн, уложивший Гуай Шао так бережно, как только позволяли обстоятельства — подложив под голову свернутый плащ и поправив сбившуюся прядь волос с бледного лица, — медленно выпрямился. Каждое движение давалось ему с трудом. Раны ныли, истощение навалилось тяжким грузом на плечи, а в висках стучала кровь. Но он обнажил Мэнле — клинок, чье лезвие блеснуло в сумраке холодной лунной сталью, — и направился на поле боя.

Он вставал плечом к плечу с Синь Хуа, чья кровь все еще капала на камни, и с Эшэ Лином, чьи черные пальцы сжимали синее пламя.

— Поэтому ты придумал этот грустный план? Вот почему все эти книги... Все рассказы очевидцев....Все свитки в библиотеке... не складывались в картину. Несостыковки, которые мы списывали на ошибки переписчиков...

Он собирал обрывки воспоминаний в своей голове. И каждый из них вставал на свое место с тихим, леденящим душу щелчком. Так закрываются двери одна за другой в длинном коридоре, отрезая путь к отступлению. Картина ужасающего масштаба манипуляции складывалась перед его внутренним взором.

Князь Пустоши посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. А затем, вновь нацепив маску, усмехнулся. В какой-то степени это даже пугало. Никакой нормальный человек не способен так быстро это делать.

— Если переписываешь реальность, — произнес он нараспев, как читают строки из древнего канона, — нужно позаботиться и о будущем. Нельзя оставлять хвостов. Нельзя позволить истории помнить то, чего не должно было случиться. Поэтому я позаботился о том, чтобы в каждой книге, в каждом свитке, в каждой легенде, что дойдет до потомков, Синь Хуа был лишь бродягой, рабом, ничтожеством без роду.

Он сделал паузу, и его усмешка стала шире, обнажив край белых зубов.

— Кто мог вообще поверить, что такой, как он, является моим сыном? Смешно.

Глаза Эшэ Лина заметались, не в силах остановиться на чем-то одном. Он смотрел то на Князя Пустоши, то на Синь Хуа, то на синее пламя в своих мертвых пальцах. В груди его разрасталась пустота. Та самая, что приходит на смену рухнувшим истинам. Пальцы, все еще сжимающие Кианитовое Пламя, дрожали так сильно, что синеватый свет прыгал нервными бликами по его осунувшемуся лицу, выхватывая из темноты то острые скулы, то закушенную губу, то воспаленные глаза.

Секреты Владыки Пустоши лежали в прошлом толстым, недвижным слоем пыли на полках заброшенной кладовой. Никто не смел туда заходить. Никто не решался провести пальцем по этой глади. И теперь кто-то грубо прочертил по ней, обнажив не дерево, но глянцевую, идеально отполированную ложь.

— Пламя никогда не было украдено, — произнес Гуан Фэн, и его голос дрогнул, наткнувшись на острие собственной догадки. — Оно было...

Он запнулся. Слово застряло в горле, как кость, потому что произнести его означало признать масштаб катастрофы.

— Гуан Фэн, — Князь Пустоши перевел на него взгляд, и в этом взгляде сквозило нечто, отдаленно похожее на уважение. — Ты воистину удивительно догадливая личность. Был бы сговорчивее, дошёл бы до вершин. Жаль, что прозрение пришло так поздно. Если бы ты сложил части раньше, возможно, всё сложилось бы иначе. А может, и нет.

Он повел плечом. Это движение получилось легкое, почти неуловимое, подобное тому, как ива колышет ветвями над прудом.

— Пламя было спрятано. Не украдено. Не утеряно. Спрятано мной. И все эти годы оно дожидалось своего часа, тихо тлея в том месте, куда я его поместил. Я думал, когда вы наткнетесь на останки Небожителей во втором походе, которые не должны были попасться вам на пути, то сразу всё поймете. Но я переоценил вашу гениальность. Вы, словно слепые котята, тыкались носами в улики и не видели дальше собственных ресниц.

Он вздохнул — почти театрально, почти разочарованно.

— Впрочем, ничего страшного. Вэй Инцы прекрасно справилась с сокрытием улик. Она всегда была талантлива в такого рода деликатных поручениях. Убрать то, что вы могли найти. Подменить то, что вы уже нашли. Оставить ровно столько правды, чтобы вы не заподозрили подвоха, но ровно столько лжи, чтобы вы блуждали в потемках.

Князь Пустоши стоял неподвижно, и только его тонкие, бледные, с длинными пальцами руки, унизанными перстнями из черного золота, то и дело приходили в движение. Он показывал что-то, чего никто, кроме него, не видел. Разводил ладони, будто раскрывая невидимый свиток. Сводил пальцы, будто передвигал незримые фигуры на доске. Он лишь завершал то, что начал много веков назад. И каждое его движение было последним штрихом на давно готовой картине.

— Ты послал меня и Синь Хуа, чтобы твой план начал действовать...

Эшэ Лин подхватил нить мысли. Его голос окреп, наполнившись очередным прозрением. Он повернулся к Синь Хуа. Во взгляде мелькнуло что-то невыносимое — понимание цены, заплаченной за их слепоту.

— Ведь Синь Хуа был чистой энергией. Он мог перенести пламя. А Князь Ло был лишь твоей игрушкой.

Рядом Синь Хуа, бледный от потери крови, резко кивнул. Все кусочки, все несостыковки того давнего «побега» вдруг обрели чудовищный смысл.

— Поэтому нас тогда так просто отпустили. И Ци Лань... Оказался там не просто так. Ты убрал барьер подавления сил. Ты изначально хотел стереть Синь Хуа память!

Эшэ Лин ощутил вкус того, что их величайшая удача была лишь расчетливой уступкой в чужой игре, шагом, предопределенным задолго до их рождения.

— Мо Сихэ, на сколько же велики твои злодеяния!

Прокричал Синь Хуа.

Теперь, когда все нити были видны, весь замысел казался чудовищным, но сшитым кривыми и спешными стежками. Великая месть, а держалась на таком ненадёжном шве.

Князь Пустоши закинул руки за спину и медленно зашагал:

— Все ваши жизни ничто перед моей местью брату. Он должен полностью испить вино своих же рук.

Обида на старшего брата сидела в нём, как корявый, волокнистый корень старой редьки, вросший глубоко в землю души. Вытаскивая его, он рвал всё вокруг

— Князь Ло нашёл это пламя. Старый пёс не захотел его отдавать. И я подумал, что это могло бы стать хорошим поводом. Если я заберу пламя и оно окажется в Пустоши, то старший брат несомненно заинтересуется. Но если помогу спрятать так, где никто не найдет до нужного момента...

Синь Хуа моргнул, открыв рот.

— Синь Хуа, разве четыре Герцога демонического мира не смогли бы его достать для меня? Четыре божества, что жили под сенью моего дома и были подвластны мне. Смешно. — Он шепнул последнее слово на ухо.

От этих слов Эшэ Лин вздрогнул, даже на расстоянии, но вовсе не от этих слов. Где-то в глубине памяти мелькнуло теплое прикосновение, голос, напевавший колыбельную...

— Моя мать... — сорвалось с его губ само собой, словно мальчишка звал на помощь.

Князь Пустоши перевёл на него взгляд:

— Она боялась тебя. Видела в тебе Его. — Он кивнул в сторону Мо Ши.

Клинок Эшэ Лина дрогнул. Он знал, что это правда, потому что именно так смотрела на него мать в последний день.

— Врешь! Она любила меня!

Воспоминания о матери были скудны и горьки, как крошечные кусочки обугленного риса на дне глубокого котла. Их не разжевать, но и выплюнуть нельзя. Слова Князя Пустоши входили в сознание, как дубовый клин, вбитый в сырое сосновое полено. Они не убеждали, а медленно, с противным хрустом, раскалывали его память вдоль волокон.

Синь Хуа истерически засмеялся.

— Стирание памяти, то, что было у Герцогов это всё твоих рук дело? Какой же я глупец! Ты специально подговорил Не Бяньхуа, чтобы...

— Разве вы не прекрасно провели ту ночь? — Князь Пустоши остановился и разочарованно добавил. — Но ты... Даже после этого ты смог его простить.

Синь Хуа схватился за голову, будто пытаясь удержать разлетающиеся осколки собственного разума. Неожиданно Владыка Мо Ши, который всё это время слушал его молча, повернулся к Синь Хуа.

— Твоя энергия всё так же чиста. — Его голос звучал почти... восхищенно. — Мы сможем восстановить Небеса. Раньше я сомневался, но теперь...

— Ты не приблизишься ко мне! — Синь Хуа отшатнулся и посмотрел из-под нахмуренных бровей. — Даже смотреть в мою сторону не смей.

Владыка Мо Ши сделал шаг вперед. Его движения были плавными, как течение реки, несущей к пропасти.

— Разве ты не хочешь спасти мир? — спросил мужчина, и в его голосе звучала почти искренняя убежденность. — В твоём роду были боги. Это твой долг.

— Спасти мир? Чтобы потом им управлял кто-то из вас? Я лучше умру, чем позволю всему этому свершиться.

Князь Пустоши рассмеялся.

— Видишь, дагэ. Твоя последняя надежда рухнула... Хэ-хэ-хэ!

— Как давно? — прошептал Синь Хуа. — Сколько лет Эшэ был всего лишь камнем в этой игре?!

Князь Пустоши встал прямо перед ним и прошептал:

—... И даже сейчас...

Резким движением мужчина сжал кулак. Эшэ Лин снова сложило пополам. Его тело скрутилось в мучительном спазме. Ощущение в груди было странным, будто он годами носил в себе не пламя, а твёрдую, чужую косточку персика. И только сейчас она двинулась с места, царапая внутренности.

Синь Хуа попятился назад:

— Когда он исчез? Да? Когда он исчез?

— Ваше Высочество, твоя преданная собака сбежала от тебя. Было довольно занимательно выслушивать доклады Вэй Инцзы.

Владыка Мо Ши протянул руку в сторону Эшэ Лина:

— Отдай мне пламя!

Его пальцы дрожали от нетерпения, от жажды завершить то, что длилось веками.

Эшэ Лин схватился за голову. Его мысли были как спутавшийся моток овечьей шерсти после дождя. Чем больше он тянул, тем туже затягивался узел.

Голоса вокруг звучали, но он их уже не понимал:

«Для ритуала... готово.»

Ответ прозвучал сухо, без эмоций:

«Хорошо.»

Его обмякшее и беспомощное тело висело на цепях. Холодные металлические звенья впивались в запястья, оставляя кровавые борозды. В голову были воткнуты иголки. В ушах стоял пронзительный звон, будто тысячи крошечных колокольчиков звонили внутри черепа, возвещая о конце чего-то важного.

Внезапно он почувствовал, как что-то чужеродное, огненно-холодное, медленно проникает в его тело. Второй Принц закричал от боли, но его голос растворился в стенах темницы. Сознание ускользало от него, пока черные волны не накрыли с головой.

Где-то в отдалении, сквозь беспамятство, пробивались обрывки воспоминаний:

«Через... он очнётся?»

«Предположительно... дней.»

«Докладывайте... мне изменениях.»

Тьма сомкнулась над ним окончательно, как крышка гроба, похоронив последние проблески сознания.

Следующее, что он помнил, была комната Ци Ланя.

Эшэ Лин двигался, не разбирая пути. Его тело, когда-то безупречно послушное, теперь было чужим, наполненным чем-то липким и чуждым, что шептало в его уши, заставляло руки сжиматься в кулаки. Ноги шагать вперед, к тому, кого он не хотел видеть.

Ци Лань лежал на кровати и спал после визита целителя. Через мгновение пальцы Эшэ Лина сомкнулись на его горле. Со стороны могло казаться, что это его воля, однако в глубине души этого юноши сейчас что-то кричало.

— Когда-то я тебе говорил...

Ци Лань распахнул глаза, но увидел лишь мутный силуэт.

— Эшэ... Синь Хуа! Что... Что ты делаешь..?

Голос Ци Ланя был едва разборчивым.

Где-то на задворках сознания кричал другой голос:

«Почему он не бьётся? Почему не...»

Эшэ Лин чувствовал, как тепло живого тела пульсирует под его пальцами. Как слабый, прерывистый вздох Ци Ланя обжигает ему кожу.

А потом пронесся удар.

Тело юноши отлетело и ударилось о стену. Второй Принц едва заметно моргнул. Лишь это выдавало сейчас то, что он действует против своей воли.

— Я говорил тебе не подходить к нему!

Ци Лань кашлянул. Алая ниточка крови выскользнула из уголка его губ.

— Эшэ, ты не так всё понял. Синь Хуа... Он!

Но Второй Принц уже не слышал. Пламя заглушало все звуки.

«Нет! Я не хочу!»

Последний слабый порыв сопротивления угас. Он схватил Ци Ланя и понёс его в главный зал.

«Я... не хочу...»

Вспышка.

Купол.

Ловушка.

Синь Хуа.

Его голос.

— Что ты сделал?! ТЫ!

Эшэ Лин не мог крикнуть. Не мог сказать и слова.

— Я искал тебя! Перерыл весь свет, но не нашёл! Каждый день! Каждую ночь!

Синь Хуа шагнул вперед.

— Он помогал тебя искать! Не спал ночей! Рисковал своей жизнью, своей душой, чтобы Я нашел ТЕБЯ!

«Помо... Помоги мне. Прошу.»

Голос Синь Хуа сорвался:

— А ты... Ты взял и убил его! Своими руками! ДА КЕМ ТЫ СЕБЯ ВОЗОМНИЛ?!?!?!??

Второй Принц почувствовал, как что-то внутри него ломается.

«Я... Не... Хотел...»

Но слова не выходили.

Только беззвучный крик.

Только боль.

Он не мог двигаться.

Первый удар был в солнечное сплетение. Боль пронзила тело, выбив воздух. Второй — по ключице. Раздался треск. Третий пришелся в основание черепа. Наступила темнота.

«Уб... Убей меня, Синь... Хуа.»

Лотос, рожденный в огне. (劫焰生莲。)

Кианитовое пламя тревожно переливалось в руках Эшэ Лина. Его холодные голубые языки лизали пальцы, оставляя за собой не ожоги, а странное онемение, будто плоть на мгновение забывала, что она живая. А затем, без предупреждения, жар прокатывался по меридианам, обжигая изнутри, словно раскалённая игла прорвалась сквозь точку Шэнь-мэнь и вонзилась прямо в костный мозг, где дремлет изначальная ци.

Оно было и горячим, и холодным одновременно — точь-в-точь как его душа.

Говорят, Кианитовое пламя рождается на границе между жизнью и смертью — там, где ни то, ни другое не желает уступать. Оно не выбирает хозяев. Оно выбирает раны. И чем глубже рана, тем ярче горит синева.

После череды озарений, что обрушились на Эшэ Лина подобно горному селю, его духовный корень дал трещину. Море разума бурлило, словно сосуд даньтяня, переполненный духовной энергией, которой некуда выйти. Юноша стоял на пороге духовного краха. Того самого состояния, которое наставники называют помрачением сердца-разума: когда человек теряет путь не от слабости тела, а от того, что Небо показало ему слишком много. И душа не выдержала веса увиденного.

Эшэ пытался унять подступающий хаос, циркулируя ци по малому небесному кругу. Однако меридианы отзывались неровными толчками, будто нити жизненной силы спутались в колтун, который не распутать голыми руками.

Он, чьё сердце годами было подобно зеркалу горного озера, сейчас дрожал от переполняющих его эмоций. Зеркало шло трещинами.

Где-то в глубине духовного моря поднималась волна. Он прислушался к себе. И смог предположить, что это пламя. Оно не просто горело в его ладонях. Оно настойчиво, почти осознанно стучало, будто духовный артефакт, почуявший резонанс с душой хозяина в момент её наибольшей уязвимости.

Когда он поднял веки, мир снаружи просто... исчез. Он отступил, как отступает берег, когда тело уходит под воду. Эшэ Лин стоял уже не на залитом кровью поле, а внутри себя. В том особом пространстве, куда не доходит шум битвы и куда не добраться ни одному врагу, — в чертоге собственного духовного моря. И там, в синеватом полумраке, его ждало пламя. Он судорожно выдохнул.

«Что ты хочешь?»

Пламя дёрнулось, будто удивлённое, метнулось вверх. На мгновение Эшэ увидел в нём нечто большее, чем просто огонь: тень, очертания, напоминающие лицо. Но прежде чем он успел вглядеться, синева сжалась, уменьшилась до размеров обычного пламени, лишь чуть ярче, чуть неправильнее. Оно мерцало и тянуло за собой мысли в какую-то бездну, где не было ни времени, ни боли, ни его самого.

«Помоги мне...»

Шёпот сорвался с его губ без мысли, почти беззвучно, будто не он сам это сказал, а кто-то другой. Тот мальчик, что когда-то верил, что мир можно исправить одним лишь желанием. Пламя дрогнуло. На миг ему показалось, что оно откликнулось.

Зачем оно пришло в этот мир? Кто его создал — и для чего? Насколько велика его сила на самом деле?

Эшэ не знал. Но теперь, когда он держал его в руках, ему казалось, что ответ где-то рядом — за тонкой плёнкой реальности, которую можно разорвать одним лишь движением.

«Ты не просто артефакт...»

Прошептал Эшэ Лин, чувствуя, как пламя отвечает жаром на его слова.

Он сделал несколько шагов. Обошёл пламя со всех сторон, завороженно смотря на его голубые очертания. И почему-то почувствовал что-то схожее в себе.

«Чтобы подчинить эту силу, нужно не сломать ее, а... договориться?»

Кианитовое пламя помнило каждую измененную реальность, каждый переписанный момент. Оно хранило в себе боль всех, кого коснулось. Эшэ Лин медленно сжал пальцы. Пламя вспыхнуло ярче. И в его синеве мелькнули образы:

Бинь Тянь шла сквозь золотое море пшеницы. Каждый шаг давался ей с трудом, будто ноги сами увязали в этой позолоте предательства. Ветер играл спелыми колосьями. Они шептались за её спиной, осуждающе покачиваясь. Она крепче сжала маленькую руку в своей ладони, но мальчик даже не пискнул.

«Я...»

Голос в её мыслях дрогнул. Она не смела оглянуться. Боялась, что если увидит лицо сына сейчас, то рассыплется в прах прямо здесь, среди этого бескрайнего поля. И ветер развеет её останки вместе с шелухой от зёрен.

Эшэ шёл рядом, не подозревая, что мать ведёт его туда, где больше нет их двоих. Его босые ноги оставляли лёгкие следы на растрескавшейся земле. Взгляд ловил каждую бабочку, каждую тень облака, скользящего по золотым волнам. Он был живым воплощением того света, который сама Бинь Тянь давно перестала видеть.

«... Не смогла тебя полюбить, как должна была. Ты будешь ненавидеть меня всю жизнь за это.»

Собственные мысли, словно прожорливые черви, сжирали её изнутри. Она беззвучно сглотнула, чтобы Эшэ не услышал, как сжимается её глотка. Но мальчик, казалось, и не замечал её смятенья. Его глаза, широкие и ясные, как два осколка летнего неба, были полны сдерживаемых слёз, но не от горя, а от восторга перед миром, который он только начинал познавать.

А потом он сорвался с места, как воробушек, вырвавшийся из клетки. Беспечно прыгал между колосьев, смеялся, подбрасывая в воздух горсти золотистой шелухи, которая кружилась вокруг него, как благословение. Когда он вернулся, в его руках был небрежный букет — колосья, сорванные наугад, с торчащими во все стороны стеблями.

«Мама, это тебе. Смотри-смотри, как красиво!»

Его голос струился солнечным светом. Он тыкал букетом ей в лицо. И запах тёплый, земной пшеницы, бесконечно далёкий от тех кровавых планов, что роились в её голове — на миг заставил её забыть, куда и зачем они идут.

Бинь Тянь посмотрела на него. На эти доверчивые зелёные глаза, на солому, застрявшую в растрёпанных волосах. К горлу подступил ком осознания, что через час, через два, этот свет в его глазах погаснет навсегда по её вине. Она ничего не ответила. Просто взяла букет. Её пальцы сжали стебли так крепко, что зёрна посыпались на землю, как слёзы, которые она не позволила себе пролить.

«Ты должен понять. Он найдёт тебя и убьёт. Вырасти сильным, чтобы восстановить справедливость в мире.»

Мысли текли, как яд по жилам. Она знала, что он не услышит. Не поймёт. Да и как объяснить ребёнку, что его дарят, ради какой-то призрачной «справедливости»?

Пшеница шуршала вокруг, но Эшэ только смеялся, бежал вперёд, не зная, что в конце этого пути его ждёт не новая игра, а холодные руки Князя Пустоши. Бинь Тянь шла следом. С каждым шагом её сердце превращалось в тяжёлый, чёрный, бесконечно одинокий камень.

Через час Бинь Тянь разжала пальцы. И маленькая ручка выскользнула из её ладони.

— Мама-мама, я не хочу! Мама!

Его пронзительный и тонкий голос, как треснувшее стекло, вонзился ей в грудь. Он цеплялся за её одежду, маленькие пальцы сжимали складки ткани с силой отчаяния, оставляя морщины, которые так и не расправятся. Его глаза, ещё минуту назад сиявшие, как два солнца, теперь потемнели от ужаса, отражая лишь тени приближающихся демонов.

Сердце внутри неё сжалось до иголки — крошечной, острой, впивающейся в плоть с каждым ударом. Ещё миг — и из её глаз брызнули бы расколенные слёзы, но она не позволила себе даже этого. Вместо этого она ощутила, как холодное лезвие реальности прорезает её душу, оставляя за собой лишь пустоту.

«Пожалуйста, спаси нас всех...»

Лезвие пришлось по её горлу. Оно расчертило мир на до и после, оставив за собой лишь тонкую золотую нить. Она не закричала. Не упала. Лишь стояла, чувствуя, как жизнь утекает из неё вместе с кровью, а перед глазами плывёт последний образ. Его лицо, искажённое страхом, его ручки, тянущиеся к ней, его голос, зовущий её...

Но она уже не могла ответить.

Эшэ Лин стоял с широко открытыми глазами. Его пальцы дрожали, но не отпускали кианитовое пламя. Синева лизала его кожу, но теперь боль казалась ничем по сравнению с тем, что разрывало его изнутри.

Он тихо прошептал:

«Мама...»

Это слово сорвалось с его губ тихо, как лист персика, сорванный с ветки. Он не звал её. Она была мертва. Он знал это. Эшэ Лин всегда это знал. Но теперь он видел её лицо в последние мгновения её жизни. Её глаза, полные не любви, а ледяного отчаяния. Видел, как её пальцы разжались... как она отпустила его.

Пламя пульсировало в его ладонях. В его глубинах снова мелькнули неясные, но знакомые тени. Он видел себя маленького, босого, с растрёпанными пшеничными волосами, цепляющегося за её платье. Видел, как демоны Князя Пустоши тянули его за руки, а он кричал. Кричал так, что, казалось, само небо должно было расколоться от этого звука.

Но небо молчало.

И она — тоже.

Эшэ вдруг сжал челюсти и прошипел:

«Так это правда? Ты... избавилась от меня...»

Пламя вдруг вспыхнуло ярче, и в его синеве проступили новые образы:

Он, уже постарше, в чёрных одеждах ученика Князя Пустоши, стоит над телом убитого им впервые человека. Кровь на руках ещё тёплая. Глаза жертвы широко раскрыты. А за спиной Эшэ — тень Князя Пустоши с холодной ухмылкой.

«Ты рождён для этого, мальчик. Ты — орудие. И орудие не задаёт вопросов».

Князь Пустоши был терпеливым учителем. Он никогда не торопил. Он знал: сломать человека быстро — значит получить обломки. Сломать медленно, методично, с улыбкой — и получишь оружие, которое само себя затачивает. Эшэ Лин был его лучшим учеником. Он так и не понял, что это не комплимент.

От испуга Эшэ резко сжал пламя. Боль пронзила его до самого сердца. Юноша поморщился.

«Ты не виноват.»

Юноша долго не мог понять, чей это голос. Но когда он повторил то же самое, до него дошло. Это был его голос. Но не тот, что привык рычать от ярости, а другой — тот, что он заглушал годами.

«Ты не обязан оставаться таким.»

В синеве вспыхнуло бледное, почти прозрачное лицо. Губы дрогнули, и голос, похожий на шелест опавших листьев, просочился в сознание:

«Мальчик мой... »

Юноша отпрянул. Он знал этот голос. Даже через годы, даже сквозь ярость, которая годами горела в его груди.

«Ты... Ты не имеешь права так называть меня!»

«Я знаю.»

Тонкие пальцы Эшэ Лина отчаянно впились в синеву, пытаясь раздавить этот образ. Стереть его, как стирал всё, что напоминало о прошлом. Но пламя лишь взбурлило в ответ, а голос продолжил говорить:

«Ты ненавидишь меня.»

Юноша закричал:

«Ты отдала меня Ему! Ты смотрела, как они тащат меня, а потом... »

Он мотнул головой резко из стороны в сторону. И опять увидел самого себя. Перед глазами был золотой песок, маленькие руки, впившиеся в её платье и крики.

«Мама-мама, я не хочу!»

Впервые за все эти годы в его сознании голос матери дрогнул:

«Я... сожалею.»

Кровь ударила в виски. Мир на миг поплыл перед глазами. Эшэ ощутил, как что-то горячее и солёное подкатывает к горлу.

«Сожалеть? Ты думаешь, твоё «сожаление» что-то изменит?»

Пламя дёрнулось, и вдруг он почувствовал её руки. Тонкие, холодные пальцы, обхватывающие его лицо, как тогда, в последний миг перед тем, как она... Он рванулся назад, но призрачное прикосновение не исчезло.

«Не трогай меня! Ты потеряла это право!»

Образ в пламени померк, но голос продолжал звучать, теперь едва слышный:

«Позволь мне хотя бы... »

«Нет! Не позволю! — он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Кровь медленно стекала по пальцам. — Ты хочешь, чтобы я простил? Чтобы сказал «всё в порядке»?»

«Я хочу, чтобы ты перестал носить эту боль в себе, — прошептало пламя её голосом. — Она убивает тебя... А-лин.»

Что-то в груди Эшэ сжалось, заставив на миг забыть, как дышать. Он хотел закричать. Хотел разбить это пламя, растоптать, стереть в порошок. Но вместо этого он сказал.

«Ты не называй меня так, — его собственный голос прозвучал чужим, сломанным. — Ты не знаешь, через что мне пришлось пройти. Что Он... что они...»

Образы хлынули в его сознание. Тёмные комнаты. Боль. Крики — свои и чужие. Руки, оставляющие синяки и шрамы не только на теле. Князь Пустоши, срывающий с него одежду, завязывающий руки и лицо. Пламя вдруг погасло, оставив после себя лишь слабый отблеск в воздухе. Эшэ Лин стоял, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу. Где-то глубоко внутри что-то рвалось на части, оставляя после себя пустоту.

Тишина после вспышки прошлого была оглушительной. Не пламя, не голос матери — лишь пустота, звонящая в ушах и тяжелым камнем лежащая на груди. Дрожь, пробежавшая по телу юноши, сменилась онемением, куда более страшным, чем прежняя боль от пламени. Он стоял, сжав окровавленные кулаки, глядя на то место, где сияла синева, а теперь висел лишь призрачный отсвет.

«Нет! Прочь. Прочь! Уходи. Уходи! Я не хочу тебя видеть... »

Она не стала спорить. Не стала просить ещё раз. Лишь медленно и почтительно склонился голову, как склоняют голову перед алтарём, принимая приговор божества. Синева вокруг неё начала истончаться, терять плотность. Черты лица поплыли.

Эшэ Лин остался один в чертоге собственного духовного моря. Тишина обрушилась на него бурным горным потоком. Он стоял на коленях в пустоте с окровавленными ладонями, которые он всё ещё сжимал в кулаки.

В мире смертных учат, что помрачение сердца-разума настигает слабых. Однако это не является правдой. Оно настигает тех, кто слишком долго был сильным. Тех, кто нёс непосильное молча, улыбался там, где следовало кричать, и называл это стойкостью. Небо не карает слабость. Оно карает тех, кто забыл, что они — не Небо.

В какой-то момент в Эшэ что-то сломалось.

Та самая стена, которую он возводил годами. Та самая плотина, что сдерживала океан невыплаканных слёз. Она дала трещину и его накрыло. Сначала от упал на пол без сил, сжался в тугой узел и затем зарыдал сквозь стиснутые зубы.

Есть плач, который видят все. И есть тот, который человек прячет даже от себя. Загоняет под рёбра. Запирает на все засовы. Называет слабостью и трусостью. А потом однажды ночью или в тишине собственного духовного моря засовы ломаются. И тогда выясняется, что за ними не слабость. За ними — всё то, что делает человека живым.

Это не были скупые мужские слёзы, что скатываются по щекам двумя дорожками. Тело сотрясалось, грудную клетку разрывало изнутри. Он задыхался, не мог надышаться. Он плакал о матери, которую ненавидел и любил одновременно. О детстве, которого у него не было. О каждом убитом им человеке. О Ци Лане, чьё горло он сжал собственными руками. О Синь Хуа, которого он предавал раз за разом и который всё равно продолжал стоять рядом.

Сколько это длилось, он не знал. Время в духовном море течёт иначе. Может быть, мгновение. Может быть, вечность. В конечном итоге Эшэ Лин просто лежал на полу, смотря перед собой и слезы беззвучно скатывались по его лицу.

Где-то краем сознания он услышал звук. Это были лёгкие шаги. Кто-то бежал босыми пятками по невидимому полу и смеялся. Эшэ Лин вздрогнул и поднял опухшие, мокрые от слёз глаза. Перед ним стоял мальчик.

Он был маленький, худой, в вылинявшей одежде, что болталась на плечах. Его ноги были испачканы пыльцой. В растрёпанных волосах застряли колоски пшеницы. А светящиеся зелёные глаза смотрели на него без тени страха или осуждения. В них было только любопытство.

Юноша замер, приоткрыв рот и растерянно посмотрев на мальчишку.

Мальчик склонил голову набок. Помолчал. А потом что-то сказал. Голос его звенел тем самым ручьём, который Эшэ Лин давно похоронил внутри:

— А почему ты плачешь?

Эшэ открыл рот шире и не смог ответить. Он просто смотрел на этого ребёнка и чувствовал, как новая волна слёз подступает к глазам. Мальчик сделал шаг ближе. Потом ещё один. Он не боялся. Не отшатывался. Просто подошёл и сел на корточки прямо перед ним. Это было так близко, что Эшэ почувствовал запах пшеницы и летней земли, исходящий от его волос.

— У тебя руки в крови, — заметил мальчик без всякого упрёка. — Ты поранился?

Эшэ Лин посмотрел на свои ладони. Чёрные, обожжённые пламенем, с запёкшейся кровью в трещинах. Он сглотнул.

— Да, — прошептал он.

Мальчик понимающе кивнул. А потом протянул руку и осторожно коснулся его щеки. Той самой, по которой текли слёзы.

— Ничего, — сказал он серьёзно, но глаза его лучились. — Я с тобой. Хочешь, я покажу тебе что-то красивое? Дай мне руку.

Мальчик протянул ему маленькую ручку и улыбнулся. Эшэ посмотрел сначала на неё, потом на его лицо. Затем вложил свою ладонь в его. Мальчик сжал его пальцы — крепко, по-детски неуклюже, всей пятернёй.

Собственное прошлое — жестокий собеседник. Оно является именно тогда, когда меньше всего ждёшь, садится напротив, смотрит ясными глазами и задаёт единственный вопрос, на который у тебя никогда не было ответа.

Мир вокруг них изменился.

Пустота духовного моря вдруг наполнилась тёплым, земным, пропитанным солнцем запахом.

Они стояли посреди бескрайнего, золотого, уходящего за горизонт поля. Спелые колосья кланялись под тяжестью зёрен. Ветер, пробегая по ним, поднимал волны. Небо над головой было таким синим, что резало глаза точь-в-точь как в тот самый день.

Он ошеломлённо огляделся. Пальцы сами разжались. Одна единственная слеза скатилась с его щеки. Мальчик посмотрел на него, засунув один палец в рот.

— Пойдём.

Колосья доставали до пояса. Земля под ногами была тёплой и мягкой, проседала под сапогами. Он чувствовал её даже сквозь подошву. Всё было настоящим.

— Я...

Мальчик всё ещё держал Эшэ за руку. Но что-то в нём изменилось. Он солнечно улыбнулся, разжал пальцы и через мгновенье сорвался с места. Побежал прямо сквозь пшеницу, раздвигая колосья плечами, как нос лодки раздвигает воду.

— Догоняй!

Эшэ Лин моргнул и посмотрел ему в след. А потом, сам не понимая зачем, побежал следом. Они неслись через поле. И золотая шелуха взлетала в воздух, кружилась вокруг них, оседала на волосах и одежде. Мальчик звонко и заливисто смеялся, тем самым смехом. Это был именно тот смех, который Эшэ Лин помнил где-то под коркой лет, под слоями боли и гнева. Он бежал босиком, ловко перепрыгивая через пучки травы. Эшэ бежал за ним, задыхаясь от нахлынувших чувств.

Они бегали так около пяти минут, пока мальчик вдруг не остановился. Эшэ едва не врезался в него. Он тоже замер. А когда поднял глаза, то увидел силуэт, залитый солнцем.

Чуть поодаль, на пригорке, стоял ещё один мальчик. Он был повыше ростом и постарше. Темные волосы были собраны в небрежный хвост. Его взгляд был спокойным, почти взрослый. Он не бегал. Не смеялся. Просто стоял и смотрел на них — так, будто ждал.

Эшэ узнал его. Это был Юн Синьянь. Тот, кто когда-то учил его держать кисть. Тот, кто закрывал собой, когда они работали на кухне. На этом поле он был свободен. Просто стоял и ждал.

Маленький Эшэ издал радостный вопль и бросился к нему. Юн Синьянь улыбнулся — мягко, чуть уголками губ, как улыбался всегда. Протянул руку, взъерошил мальчику волосы, вытряхивая из них солому. Потом они обменялись парой слов. Эшэ их не слышал. Не знал, о чём они говорят, но видел, как двигаются их губы. И прежде чем он успел что-то сказать или сделать, оба мальчика побежали дальше.

Эшэ дёрнулся было следом, но остановился. Что-то удержало его на месте. Он понял, что не должен. Что это не его дорога. Что эти двое — они принадлежат прошлому. Их время ушло. А его время — ещё нет.

Он стоял на пригорке и смотрел им вслед. Две маленькие фигурки удалялись, исчезая в золотых волнах. Они уходили всё дальше и дальше. И вместе с ними уходила та часть его души, которую он так долго держал взаперти. Она не умерла, не исчезла. Просто наконец-то получила свободу.

Эшэ Лин не заметил, как слёзы снова потекли по его щекам. Он моргнул. Поле исчезло. Вместо золота перед ним снова была синева. Вместо ветра — дрожащий воздух, пропитанный остаточной ци. Он снова стоял в чертоге духовного моря. А перед ним, на расстоянии вытянутой руки, горело Кианитовое пламя. Теперь оно не жгло.

Он ещё долго не мог прийти в себя. Просто стоял и смотрел. Так долго, что слезы на его щеках успели высохнуть.

Ненависть была его единственной правдой все эти годы. Она согревала в холодные ночи под властью Князя Пустоши. Придавала силы, когда руки дрожали от усталости после убийства. Была единственным памятником тому мальчику с поля, которого предали. Отпустить боль — значит предать его снова. Значит признать, что все страдания, вся пролитая кровь и чужая, и его собственная — были... напрасны. Или что хуже — необходимы? Нет. Невозможно.

Он попытался снова разжечь в себе гнев, ту знакомую ярость, что выжигала все на своем пути. Вспомнить холод ее рук, отпустивших его. Вспомнить ухмылку Князя Пустоши, первый удар, первую смерть по его приказу. Но образы были блеклыми, как выцветшая ткань. Ярость не приходила. Вместо нее — лишь глухая, всепоглощающая усталость от ношения этого каменного сердца, от вечного бдения, от нескончаемой войны с призраками прошлого. Она оседала на костях, делая каждое движение невыносимо тяжелым. И лицо Синь Хуа...

Он ощущал, как боль выедала его изнутри, как она искривляла каждый его шаг, отравляла каждый миг настоящего. Он был не воином, не орудием мести. Он был тюрьмой. Тюрьмой для самого себя. И ключ... был не снаружи. Он был здесь, в этой невыносимой тяжести, в этом парализующем осознании, что продолжать так — значит умирать медленно, день за днем.

Его путь был предначертан кровью и предательством. Но предначертанное — не значит единственное. Даже Небо оставляет щель для перемен. Что, если это был просто шаткий, болезненный мост, чтобы привести его сюда, к этому выбору.

В его голове вновь раздался голос:

«Разве огонь, сжигающий, и лёд, сковывающий — не одно начало? Ты ищешь покой в борьбе, но покой — это не отсутствие бури, а её глаз».

Взгляд Эшэ упал на слабый, почти угасший отблеск пламени. Он не мог бороться за боль больше. Не было сил. Медленно, будто против собственной воли каждого мускула, его окровавленная ладонь разжалась. Он перестал сжимать кулак. Перестал удерживать стену. И в этот миг полной, беззащитной опустошенности...

Синева смягчилась, стала теплее. Она больше не жгла, а согревала. И с каждым вдохом синева становилась прозрачнее, словно очищаясь от скопившейся боли. В его глубине теперь виднелось нечто новое — не тени прошлого, а... отблески.

Он увидел себя, но другого.

Того, кто не сжимал кулаки от ярости, а протягивал руку. Того, чьи глаза не пылали ненавистью, а светились тихим пониманием. Того, кто стоял не на пепелище, а среди ростков, пробивающихся сквозь трещины в камне.

Он протянул пальцы и пламя раскрылось, как цветок. В центре, среди переплетения огненных языков, возник крошечный ключ, сотканный из мягкого жёлтого света.

Князь Пустоши говорил, что любовь — слабость, иллюзия для глупцов. Ненависть — единственная правда. Но что, если всё наоборот? Что если сердце человека — это не кувшин, который можно разбить, и не камень, который нельзя сточить. Это вода. Она принимает форму любого сосуда, в который её помещают. Вот только воду нельзя уничтожить. Можно лишь заморозить. И ждать весны, которая придёт независимо от того, веришь ты в неё или нет.

Путь к себе — самый долгий из всех путей совершенствования. Его не найти в трактатах. Его не пройти за одно затворничество. Он начинается не тогда, когда ты становишься сильнее врага. Он начинается тогда, когда ты наконец перестаёшь быть врагом самому себе.

Яшма разбивается, душа возвращается [к истоку].(玉碎魂归，天劫夺嫡。)

Синева кианитового пламени ещё дрожала в его зрачках. Он не угасал, а оседал вглубине, точно река, нашедшая наконец своё русло. Она больше не рвалась наружу, не жгла меридианы изнутри. Она просто была, как второй даньтянь, проснувшийся после долгого, неестественного сна. Впервые за долгие годы Эшэ почувствовал, где заканчивается он сам и где начинается всё остальное. Граница была тонкой, как лезвие. И он стоял прямо на ней.

Взгляд его спокойно, без спешки скользнул вперёд. Владыка Мо Ши застыл в полушаге. Его духовная мощь клубилась вокруг тёмным облаком. Пространство вокруг него прогибалось, не выдерживая давления божества высшего ранга. Само небо, казалось, помнило этого человека — и предпочитало не связываться.

Эшэ смотрел на него без трепета.

Он видел трещины.

Это были тонкие, почти невидимые линии, по которым мир расходился, как старый шёлк по живой нитке. Места, где равновесие держалось на одном дыхании. Где достаточно было одного движения, и всё рассыплется.

Чуть поодаль стоял Князь Пустоши.

Эшэ не торопился смотреть на него. Он намеренно, почти жестоко позволил себе эту паузу. Когда взгляд всё же упал на этого человека, Эшэ увидел то, чего не видел никогда прежде за все годы под его властью.

Лицо Князя Пустоши было искажено.

И это был не гнев. Гнев он умел носить красиво, как парадные одеяния. И это было не презрением. Презрение было его любимым оружием, отточенным до блеска. Под тщательно выверенной маской, за слоями божественной мощи и веками холодного расчёта пряталось нечто другое. Нечто, чему не было места в лексиконе Князя Пустоши.

Он боялся.

Это был страх человека, который всю жизнь дёргал нити — и вдруг почувствовал, что нити дёргают его. Контроль уходил. Эшэ Лин это чувствовал так же ясно, как чувствуют приближение рассвета — не видя солнца, но зная: темноте осталось недолго.

Он не улыбнулся.

Не произнёс ни слова.

Просто стоял.

Он перевёл взгляд на Синь Хуа. Тот стоял бледный, с потухшим взглядом. Эшэ Лин позволил губам дрогнуть — слабо, как будто от боли. Рука с пламенем опустилась, будто силы покинули его. Он сделал шаг назад и пошатнулся.

— Эшэ! — Синь Хуа рванулся вперед, но Гуан Фэн резко перегородил ему путь.

— Не подходи! — прохрипел Гуан Фэн. — Он не в себе.

Князь Пустоши резко и высокомерно рассмеялся.

— Верно! Ты думал, он сможет совладать с Кианитовым Пламенем? Оно сожжет его душу дотла!

Мо Ши наблюдал молча, но пальцы его сжались. Его величие обволакивало воздух, как аромат старого сандалового дерева в заброшенном храме. От его неподвижной фигуры исходило приглушённое золотистое сияние, словно солнечный луч, пробившийся сквозь толщу пыли на алтарных свитках. Там, где его энергия касалась земли, разбросанные каменные плиты не трескались, а лишь слегка темнели.

Эшэ Лин упал на колени, но в последний момент резко вскинул голову.

Голос его дрожал:

— Я не справился...

Князь Пустоши замер.

— ?

— Я не смог... — юноша сжал пламя в кулаке, борясь с его давлением.

Мерцающая синева Кианитового Пламени в глазах Эшэ Лина погасла, сменившись ледяной пустотой озера в безлунную ночь. Князь Пустоши, тень с гордым изгибом губ, скользнул за его спиной, как змея по камню. Его пальцы впились в подбородок Эшэ, заставив того запрокинуть голову с безвольной покорностью марионетки.

— Месяцы работы не прошли зря.

Сердце Синь Хуа, уже истерзанное до лохмотьев, истекло кровью. Он сделал шаг вперед, но Гуан Фэн рванулся наперерез, заслонив его собой.

— Синь Хуа, уходи!

— Нет!

Гуан Фэн резко обернулся. На его скулах играли желваки. А в широко распахнутых глазах мелькнуло внезапное, страшное прозрение. Голос сорвался с губ хриплым шепотом.

— Синь Хуа! Проклятие. Почему ты такой упрямый?!

Через несколько долгих секунд, показавшихся вечностью, голос Гуан Фэна громыхнул, как обвал, обрушивая на Князя Пустоши всю тяжесть догадки. Он попытался выиграть хоть немного времени, чтобы обдумать план.

— Значит... Те демоны. Ты перебил сотни своих людей!

Князь Пустоши лишь усмехнулся. Легкое движение брови выражало презрение.

— Лишь мусор.

Князь Пустоши сжал кулак. И Эшэ Лин, его прекрасное, бездушное оружие, послушно направил лезвие Лэнхэ прямо на грудь Гуан Фэна. Холодный свет сабли отразился в широких, полных неверия глазах телохранителя.

Князь Пустоши провел свободной рукой по пшеничным волосам Эшэ Лина.

— Ты прекрасен.

Его голос смягчился, стал почти нежным.

— Гуан Фэн, разве ты не знаешь? Слабым положено гореть, чтобы сильные шли вперёд. Они выбрали эту судьбу, когда приняли мою власть. Эшэ Лин — мой самый дорогой нефрит. Как я мог подвергнуть его опасности?

Гуан Фэн, не отрывая взгляда от смертоносного острия, выдавил сквозь стиснутые зубы:

— Поэтому ты ловил сотни демонов с Пустоши?

— Весь этот шум, вся эта боль, которую он чувствовал... это был лишь эхо, отголосок тех, кто был недостаточно силен, чтобы служить мне иначе. Их крики, вплетенные в пламя, создавали нужную... картину для моего дорогого нефрита. Эшэ Лин всегда был предназначен для величия, а не для грязных опытов.

Острие Лэнхэ не дрогнуло. Эшэ Лин стоял неподвижно. Лицо было идеальной маской, вырезанной из белой яшмы. Лишь в глубине глаз, там, где еще минуту назад мерцала освобождающая синева пламени, тлела крошечная, почти невидимая искра сопротивления, задавленная ледяной волей Князя Пустоши. Юноша улыбнулся и чуть склонил голову на бок.

Князь Пустоши наслаждался моментом. На его лице, как солнечные зайчики на поверхности старинного лакового стола, заплясали искорки одобрения. Ярость легла на его скулы лёгким румянцем, будто он только что вышел из купальни. А страх притушил блеск в глазах, сделав их матовыми. Его улыбка была тонкой, как грань веера, готовая раскрыться и отсечь всё лишнее.

— Лишь мусор, Гуан Фэн. Дрова для великой цели. Их крики... они стали тканью иллюзии, сотканной для моего драгоценного Эшэ. Чтобы он чувствовал боль, веря, что она его собственная.

Он повернул голову своего названного сына, заставляя того смотреть прямо на Синь Хуа, чье лицо сейчас казалось маской мертвеца.

— Видишь, Синь Хуа? — Князь Пустоши говорил мягко, с отвратительной нежностью. — Он мой. Всегда был. Все эти твои попытки спасти его... детские игры. Он — идеальное орудие. Очищенное болью, закаленное предательством. И сейчас он убьет за тебя. Убьет твоего верного пса.

Гуан Фэн стиснул зубы. Он не двинулся, заслоняя Синь Хуа телом. Его взгляд был прикован не к острию Лэнхэ, а к пустым глазам Эшэ Лина.

— Эшэ... — хрипло выдохнул Синь Хуа. Он услышал звук собственного надтреснутого голоса. Юноша сделал шаг вперед, пытаясь обойти Гуан Фэна. — Эшэ, посмотри на меня! Это не ты! Он в твоей голове!

Гуан Фэн резко оттолкнул его назад:

— Он не слышит тебя, Синь Хуа! Не видишь? Он — пустая скорлупа. Уходи, пока есть шанс!

Князь Пустоши усмехнулся. Он сделал легкое движение пальцем. Эшэ Лин, как кукла пи-ин, сделал шаг вперед. Лезвие Лэнхэ приблизилось к груди Гуан Фэна на волосок.

— Шанс? — Князь Пустоши поднял бровь с театральным недоумением. — Какой шанс? Вы оба — лишь помехи на пути. Мой сын устранит их. Как устранял сотни других. Разве не так, мой нефрит?

Он ждал ответа. Ждал подтверждения или холодное, бездушное слово. Но Эшэ Лин молчал. Его губы были плотно сжаты.

Лезвие Лэнхэ незначительно, почти незаметно дрогнуло. Но Князь Пустоши почувствовал это — легкое, предательское сопротивление в мышцах руки, которую он считал своим абсолютным продолжением. Его пальцы, впились в подбородок юноши сильнее. В глазах мелькнуло недоверие, быстро перерастающее в холодную ярость.

— Избавься от них!

Эшэ Лин медленно, с видимым усилием сделал шаг вперед. Его движения были лишены привычной грации убийцы. Той текучей, почти танцевальной лёгкости, что в иное время заставляла противников усомниться: человек перед ними или наваждение, принявшее человеческий облик. Сейчас каждый шаг давался с усилием, которое он не скрывал и не пытался скрыть. Гуан Фэн почему-то это чётко заметил.

Лэнхэ все так же была направлена в сторону его груди. Клинок из лунного железа, закалённый в воде трёх священных источников, хранил в себе память о каждом, кого он коснулся. О каждой жизни, оборванной его лезвием. О каждой крови, впитанной в сталь, что давно перестала быть просто сталью. Вдоль клинка едва заметно пульсировал остаточный отсвет Кианитового Пламени, просочившийся из духовного моря хозяина в металл.

От вида оружия Гуан Фэн не отступил. Его мускулы напряглись до предела, готовые к броску, к отчаянной попытке парирования. Но в его глазах, прикованных к лицу Эшэ Лина, не было ненависти. Там читался лишь ужас осознания и глубокая печаль. Мысленно он уже готовился к сражению, которое продлится недолго. Если раньше он выигрывал за счёт стечения множества обстоятельств, то сегодня удача его точно покинула. Гуан Фэн лишь надеялся, что уйдёт с достоинством, защитив Синь Хуа и Гуай Шао.

— Эшэ... — имя сорвалось с губ Синь Хуа точно ветер, подхвативший лепесток орхидеи.

Он попытался снова шагнуть вперед, но Гуан Фэн резко, почти грубо, оттолкнул его локтем дальше за свою спину, не отводя взгляда от приближающейся угрозы.

Эшэ Лин сделал еще шаг.

Расстояние сокращалось.

Давление воли Князя Пустоши было не таким, каким бывает давление бури или горного обвала. Те грубые, но честные в своей разрушительности. Оно было обволакивающим. Таким, какими бывают объятия человека, который улыбается тебе в лицо и одновременно считает твои рёбра — где тоньше, где слабее, куда удобнее всего будет вонзить нож.

Гуан Фэн начал медленно, осторожно отступать, прижимая Синь Хуа к себе, заставляя его двигаться назад. Его взгляд впился в Эшэ Лина, ища малейший признак слабины, возможность для контратаки или хотя бы для того, чтобы отвести удар от жизненно важных органов Синь Хуа. Он знал, что шансов мало. Этот человек был смертоносен даже без контроля Князя Пустоши.

— Не приближайся... Синь Хуа, — прошипел Гуан Фэн, его голос был хриплым от напряжения. — Это не он. Это... тень.

Эшэ Лин был уже в двух шагах. Его пустой взгляд скользнул по лицу Гуан Фэна, по его напряженной позе, защищающей хрупкую фигуру за его спиной. Что-то дрогнуло в глубине этих мертвенных озер. Что-то, похожее на... боль? На мгновение его веки дрогнули.

«Сейчас»

Мысленный приказ Князя Пустоши обрушился в его сознание.

И Эшэ Лин бросился в атаку, как ему было велено. Гуан Фэн уже мысленно готовился к смерти, как заметил невероятное. Бывший Второй Принц совершил невероятно быстрый, плавный разворот вокруг корпуса к Князю Пустоши. Движение было таким стремительным и таким неожиданным, что Гуан Фэн выдохнул со звуком. Рука с Лэнхэ описала широкую, ослепительную дугу в воздухе, мерцающую холодным сиянием.

Губы Князя Пустоши уже изогнулись в улыбке, предвкушая хруст костей и сладкий запах крови врага. Он уже видел, как Синь Хуа падает на колени. Его «нефрит» был безупречен. И когда плечи Эшэ дрогнули, он принял это за замах. Он понял свою ошибку, лишь когда увидел собственное отражение в широко распахнутых, живых глазах своего творения — за миг до того, как это отражение залило золотом. Эшэ смотрел прямо на него, не как раб. А как человек, который наконец-то освободился. И в этом взгляде не было ни страха, ни мольбы. Только ледяное, спокойное прощание.

И даже после этого лезвие не вошло ни в одного рядом стоящего. Оно проскользнуло по его собственной шее. Острота Лэнхэ, способная рассечь камень, коснулась плоти юноши у основания горла. Раздался влажный, резкий звук рассекаемой плоти и хряща. Ярко-золотая струя крови брызнула в воздух. Она была ослепительно-яркой на фоне мертвенной белизны кожи Эшэ Лина. Она достигла лица Князя Пустоши, застилая его глаза золотом и капая с его оскаленных зубов. Кианитовое пламя в зрачках юноши угасло, оставив взгляд пустым и холодным, как гладь замерзшего рисового поля в безлунную ночь.

Князь Пустоши замер.

Его рука, еще мгновение назад властно сжатая в кулак, дернулась. Пальцы разжались в бессмысленном движении. Его глаза, залитые кровью собственного сына, расширились до немыслимых пределов. В них не было триумфа. Там был только чистый, животный, немыслимый шок. Его идеальное орудие, его бесценный нефрит, его продолжение — только что уничтожил себя на его глазах.

Его лицо, искаженное кровью и невероятностью происходящего, стало маской абсолютной потери. Он не кричал. Он не мог издать ни звука. Он просто стоял, облитый кровью своего творения. Смотрел на падающее тело и не верил своим глазам. Весь его мир, его тщательно выстроенная башня власти и контроля, рухнула в одно мгновение с этим ударом сабли.

Говорят, что сломанный меч бесполезен. Говорят, что треснувший нефрит — лишь красивый мусор. Те, кто так говорит, никогда не видели, как осколок нефрита вонзается в горло тому, кто держал его в руках двадцать лет и так и не удосужился спросить: а больно ли ему?

Гуан Фэн издал звук, похожий на сдавленный вопль. Его защитная стойка рассыпалась. Руки, готовые к бою, бессильно опустились. Он видел струи крови. Видел, как свет угасает в глазах бывшего Второго Принца. Как его тело теряет силу и начинает падать. Все его тело охватила паника. Он видел смерть сотни раз, но эта... эта была невыносима. Предательство, ненависть — все померкло перед этим актом абсолютного, бессмысленного самоуничтожения. Его разум отказывался верить. Он мог только смотреть, как человек, которого он знал почти всю жизнь, умирает у его ног.

Синь Хуа, стоящий за его спиной, не издал ни звука. Воздух вырвался из его легких беззвучным выдохом, словно кто-то выбил из него все дыхание разом. Его кожа стала полупрозрачной, словно лепесток белой магнолии на рассвете, ещё не тронутой солнцем. Даже губы потеряли синий оттенок, став похожими на слегка подкрахмаленный шёлк. И только тени под глазами выдавали то, что сейчас было в его душе.

Он видел золотое пятно, растекающееся по траве. Видел падающее тело. Видел кровь на лице Князя Пустоши. Мир вокруг разом потерял цвет, звук и смысл. Осталась только эта картина: Эшэ, режущий себе горло. Его ноги сделали один неверный, спотыкающийся шаг вперёд к телу. К тому, что от него осталось. Он не осознавал этого движения. Но силы оставили его. Он рухнул бы на колени, если бы не Гуан Фэн, который инстинктивно поддержал его, сам находясь в шоковом оцепенении.

Владыка Мо Ши, наблюдавший эту сцену с отстраненным, почти скучающим величием, среагировал первым. Он не был шокирован смертью. Его расчетливый ум мгновенно оценил смену власти и отчаяние, охватившее противников. Нужно действовать сейчас, пока Князь Пустоши парализован, пока Гуан Фэн и Синь Хуа в смятении.

Тело Владыки Мо Ши исчезло с места в вихре золотой энергии и появилось позади Синь Хуа быстрее, чем моргание глаза. Его рука обхватила горло юноши. Холодное лезвие божественного меча легло на шею Синь Хуа, чуть врезаясь в кожу.

Его голос разнесся по застывшей тишине, возвращая всех к жестокой реальности:

— Его жизнь теперь в моей руке.

Владыка Мо Ши прожил достаточно, чтобы знать: чужое горе — это просто ещё одна переменная. Он не был жесток. Он был точен. А точность в нужный момент выглядит так похоже на жестокость, что разницу замечают лишь те, кому уже всё равно.

Гуан Фэн вздрогнул, словно очнувшись, когда Владыка Мо Ши выдернул из его рук Синь Хуа. Его взгляд, полный боли и растерянности, метнулся от окровавленного тела Эшэ к бледному лицу бывшего Принца. Ярость вспыхнула в его глазах. Однако она тут же натолкнулась на холодную реальность лезвия у горла Синь Хуа. Он замер, сжав кулаки до хруста костяшек. И в какой-то момент из его рта хлынула красная струйка крови. Он был в ловушке, зажат между смертью одного и неминуемой гибелью другого.

Синь Хуа не сопротивлялся. Он даже не почувствовал лезвия на своей коже. Его душа всё ещё стояла в двух шагах позади, над телом Эшэ Лина, и не могла вернуться в эту реальность. Взляд был прикован к быстро растекающемуся по земле темно-золотому пятну.

Князь Пустоши наконец пошевелился. Кровь на его лице смешивалась с лёгким слоем пудры на коже, создавая оттенок, напоминающий цвет увядающего пиона. Он медленно поднял окровавленную руку и смахнул струйки с лица. Его глаза, очищенные от золотой пелены, уставились на тело Эшэ Лина с немым, непостижимым выражением. Там не было горя. Не было и потери. Там была ярость невыносимого предательства судьбы и его собственного безупречного плана. Его идеальное орудие сломало само себя. И это было хуже, чем любое поражение.

По его щеке, смешиваясь с кровью Эшэ Лина, скатилась единственная, бессильная капля бешенства. Он потерял больше, чем солдата. Он потерял часть самого себя. И эта потеря была невосполнима. Он стоял, облитый кровью своего павшего «нефрита», и весь его мир был окрашен в цвет ярости и бессилия. Контроль был потерян. И он даже не мог понять, как это произошло.

«А-Тянь, я не смог. Я не мог просчитаться. Нет. Всё было идеально!»

Судьба редко утруждает себя предупреждениями. Она просто однажды является — в самый неудобный момент, с самым неудобным лицом — и молча указывает на счёт, который давно следовало оплатить. Князь Пустоши всю жизнь полагал, что счета выставляет он. В этот день выяснилось, что он ошибался.

Лезвие ещё не опустилось, а сердце уже разбилось о золотую заводь. (刀锋未落，心已先碎于金泊。）

В последний миг жизни Эшэ Лин не смотрел ни на Синь Хуа, ни на Князя Пустоши, ни на демонов вокруг. Он смотрел куда-то вдаль, будто видел то, чего не видел никто другой. Губы его дрогнули в чём-то, что могло быть улыбкой. Потом раздался только грубый вздох, вырвавшийся из разрезанного горла. Тело упало слишком легко, как будто душа ушла ещё до удара.

Он лежал так, словно просто устал и лёг отдохнуть, если не смотреть на шею. Если не смотреть на то, как шёлк одежд прилипает к коже, напитавшись золотом. Волосы рассыпались по земле, несколько прядей упали на лицо, скрывая его. Духовная ци, что годами копилась в его меридианах, не желала уходить просто так. Она мерцала в разлитой золотой луже слабыми, угасающими вспышками.

В воздухе, прямо над золотой лужей, всё ещё кружилась одинокий листок клёна. Он был крошечным, почти невесомым. И ветер боя тщетно пытался унести его прочь. Но он всё кружил и кружил, пойманный в ловушку восходящих потоков тепла от угасающей духовной ци. Листок не тлел от жара. Он просто танцевал свой последний, никому не нужный танец над телом того, кто уже не мог её увидеть. И в этом танце было больше жизни, чем в распростёртом на земле силуэте.

Синь Хуа буквально стек спиной вниз по Владыке Мо Ши, словно его кости растворились. Его ноги, предательски подкошенные ударом реальности, отказались удерживать вес тела. Владыка Мо Ши не стал что-то предпринимать, лишь слегка опустил руку, остановив лезвие Тяньдао у его горла. Синь Хуа всё ещё смотрел на Эшэ Лина, приоткрыв рот и пытаясь собрать разлетевшиеся осколки мыслей в целое. Однако... картина дробилась, как кривое зеркало.

«Я... Ты... Эшэ...»

Бессвязные и беспомощные обрывки фраз кружились в его голове, как мотыльки вокруг угасающего света.

Гуан Фэн не смел сделать и шага. Каждая часть его тела кричала, что нужно что-то сделать, но разум, скованный страхом за Синь Хуа, парализовал волю. Это было слишком рискованно и опасно. Что хочет Владыка Мо Ши? Выйдя из шока, Князь Пустоши зарычал. Ярость исказила его лицо, залитое застывшей кровью его же павшего орудия.

Он притянул Теневой клинок Синь Хуа одним резким жестом и резанул по воздуху. Из черной трещины, как гной из вскрывшегося нарыва, через мгновение посыпались сотни демонов. Демонические Герцоги Не Бяньхуа, Бэй Фэйгэ, Чжао Син и Чжао Чжэхун тоже были приглашены. Их искаженные тени возникли из клубов тьмы. Князь Пустоши указал клинком на Владыку Мо Ши.

— Ты посмеешь вновь возвести Небесные чертоги?!

Цзю Лин, Фу Ван, Ма Мэн и Цзюнь Туань, которые пришли раньше герцогов, переглянулись. В их взгляде мелькнуло нечто большее, чем просто готовность к бою. Это была тлеющая десятилетиями ненависть, зрелая месть, наконец увидевшая цель. Они так долго жаждали отомстить Мо Ши за свержение с небес, за унижение и изгнание. И вот наконец он стоит перед ними.

У всех четверых были руки человека, привыкшего держать небесную печать — широкие запястья, прямые пальцы. Теперь эти руки просто висели вдоль тел. Небесных печатей у них давно не было. Но осанка осталась — та самая, от которой простые смертные инстинктивно опускали глаза.

Первым, кто появился из герцогов, был Не Бяньхуа. И первое, что узрел его всеоценивающий взгляд — золотую лужу и в ней бездыханное тело Второго Принца. Его тонкие брови дрогнули на миг, лишь на миг. Маска равнодушия на лице слегка искривилась. Но не состраданием, а расчетливой переоценкой ситуации. Кукла сломана. Главный камень Князя Пустоши выбит с доски.

Взгляд его тут же метнулся к Синь Хуа — бледному, безвольному, прикованному холодным лезвием к могучей фигуре Владыки Мо. И второй нефрит в чужих руках. Игрушка разбита, а сокровище уже готовы подобрать. Губы Не Бяньхуа сложились в едва уловимую, безрадостную черту. Расчеты рушились. Поле битвы резко изменилось. Мужчина моргнул ровего один раз. Это было единственное, что он позволил себе — один короткий провал в темноту и обратно, за которым скрылось всё, что не предназначалось чужим глазам.

Чжао Син на секунду задержал взгляд на теле Эшэ Лина. А затем переметнулся к Теневому клинку.

«Сам перерезал себе глотку.»

Он посмотрел на Синь Хуа, на его стеклянные, ничего не видящие глаза.

«Мусор. Не сумел сделать даже этого.»

Чжао Чжэхун оскалился, увидев мертвого Эшэ Лина. Марионетка порвала нитки.

«Какая досада. Теперь некому будет тешать Владыку.»

Он смерил Синь Хуа взглядом.

«А этот наполовину в царстве теней.»

Его пальцы пошевелились, будто желая уже сейчас вцепиться во что-то более ценное, чем сломанные игрушки.

Взгляд Бэй Фэйгэ прошел мимо тела Эшэ Лина почти не задерживаясь. Смерть воина — обыденность.

«Хэн. Сильный зверь предпочел смерть рабству.»

Зато Синь Хуа, прижатый лезвием к Владыке Мо, заставил его нахмуриться. Духовный источник и ключ к Небесам. И он теперь в лапах самого могущественного бога. Его рука сжимала рукоять меча У Цзянь Чжан чуть крепче. Поле боя сузилось до одного человека, держащего на кончике клинка жизни многих.

Цзю Лин, Фу Ван, Ма Мэн и Цзюнь Туань просто тихо посмеялись. Наконец-то этот полубог мертв. Но их внимание было недолгим. Синь Хуа в плену у Мо Ши был куда более интересней. Очищенная ци в одном шаге от восстановления былого величия Небес.

Владыка Мо Ши, казалось, не замечал ни демонов, ни свергнутых небожителей. Его одежды не шевелились. Ни от ветра, ни от выброса чужой ци, прокатывавшегося волнами по всему полю. Белый шёлк лежал так, словно был вырезан из камня. Взгляд был прикован к бледному лицу Синь Хуа.

Мужчина наклонился к Синь Хуа и прошептал:

— Синь Хуа, последний выбор. Отдай чистую ци сам, или я вырву её. И тогда для тебя больше не будет рассвета. Никогда.

Голос Владыки Мо Ши был прямо над ухом, но Синь Хуа слышал другое. Он слышал, как шёлк одежд Эшэ Лина, напитавшись кровью, с влажным, чмокающим звуком отлипает от раны на шее. Беззвучный крик ткани, которую больше некому носить. Этот липкий, почти непристойный звук забился в его сознание, вытеснив смысл слов.

Не Бяньхуа хлопнул в ладони несколько раз и выступил вперед. Его ало-черный ханьфу струился живым, переливающимся пламенем.

— Владыка Мо, давно не виделись. Как поживаете?

Чжао Чжэхун сделал несколько шагов вперёд:

— Как иронично. Теперь ты стоишь перед нами совсем один. И где же твоё небесное войско, о Владыка Небес? Один, как побитая собака.

Чжао Син, не отрывая пылающего жëлтым ненавистью взгляда от Мо Ши, провел длинным, изящным пальцем по рельефной флейте.

— Шестьсот лет назад твое величие ослепляло. А ныне... что за жалкая тень пред нами?

Владыка Мо Ши, незыблемый, как утес среди бушующего моря, лишь слегка повернул голову.

— Вы будете повержены, как и тогда.

Князь Пустоши улыбнулся:

— Старший брат, ты и в правду решил одолеть мою армию в одиночку?

Из сгустившейся за спиной Князя Пустоши тьмы демонов донёсся глухой и полный презрительной усмешки голос:

— Впрочем, как и ты, не выглядел таким жалким.

Князь Пустоши медленно, с мертвенной плавностью, развернулся. Он разворачивался так, будто у него было время. Будто армия за спиной ещё была его армией, будто кровь на лице была чужой и необязательной, будто всё происходящее было лишь досадным отклонением от плана, а не его концом. Это была самая страшная вещь в нём — эта неспособность выглядеть застигнутым врасплох. Бэй Фэйгэ вышел из тени. Его фигура была воплощением демонической мощи. В руке он держал меч У Цзянь Чжан. Он обнажил его с шипящим звуком.

— Желаешь услышать это вновь? Или... испытать на себе?

Тишина после слов Бэй Фэйгэ длилась лишь мгновение. Князь Пустоши повернулся к нему.

— Твои ли губы изрекли это? Ты, жалкий пес, которого я подобрал из грязи?!

Но прежде чем Князь Пустоши мог двинуться, случилось нечто неожиданное. Чжао Син, стоявший чуть поодаль, вдруг резко выпрямился. Его пальцы сжались в воздухе, совершая сложный, стремительный жест. На его запястье вспыхнул тусклый символ.

— Вернись!

Теневой клинок, который Князь Пустоши только что притянул, вздрогнул в его руке. Он завибрировал и внезапно вырвался из хватки мужчины. Как черная молния, он пролетел через пространство и вонзился в землю у ног Чжао Сина, испуская волны холодной, угрожающей энергии ци. Чжао Син схватил рукоять, и его аура мгновенно усилилась.

— Ты... — прошипел Князь Пустоши, шокированный не столько потерей оружия, сколько явным сопротивлением. Его расчеты рушились один за другим.

Не Бяньхуа сделал шаг вперед.

— «Дрова для великой цели»? «Мусор»? — он кивнул в сторону огромного демонического войска, которое уже заволновалось, слыша слова своего Герцога. — Это были МОИ воины, Мо Сихэ! Мои подданные, которых ты выкрадывал под покровом ночи! Ты лгал нам, что это делают небесные псы или люди! А сам... сам ты сажал их в клетки, ломал их души, чтобы соткать свою грязную иллюзию для своего «драгоценного нефрита»!

Бэй Фэйгэ поднял свой У Цзянь Чжан, указывая им на Князя Пустоши.

— Слышите его? Он называл вас МУСОРОМ! Той плотью, что годится лишь на то, чтобы гореть в его печах! Он приказал нам издеваться над Синь Хуа, играть в его игры! — он бросил яростный взгляд на бледного, почти бесчувственного Синь Хуа в руках Мо Ши. — А взамен? Взамен он резал НАШИХ собратьев за нашей спиной! Убивал НАШУ силу, чтобы усилить свое оружие!

Чжао Чжэхун сказал:

— Мы думали, что служим сильнейшему. Тому, кто поведет нас к господству! А он... он использовал нас, пока сам копал могилы нашим кланам!

Цзю Лин, Фу Ван, Ма Мэн и Цзюнь Туань наблюдали эту вспышку демонического бунта с холодным удовлетворением, стоя за спинами герцогов. Их ненависть к Мо Ши никуда не делась, но крах Князя Пустоши был сладким зрелищем.

Князь Пустоши стоял посреди нарастающего хаоса. Его великолепные одежды были запачканы кровью Эшэ Лина. На лице застыла маска оскорбленного величия. Его армия демонов, только что готовая ринуться в бой, теперь хотела убить его же самого. Это было слышно раньше, чем видно. Звук изменился. Строй перестал дышать в унисон. Там, где прежде была одна воля, теперь появились узлы. И каждый тянул в свою сторону.

Взгляды тысяч демонических глаз, полные недоверия и зарождающейся ненависти, были обращены на него. Предательство Герцогов, этих столпов его власти в Пустоши, было ударом в спину, которого он не ожидал. Он потерял свое главное оружие. И теперь его собственная армия колебалась.

— Молчать!

Его голос, усиленный остатками могущества, прокатился громовым раскатом, на мгновение заглушив ропот. Его глаза обратились на Герцогов.

— Вы, жалкие твари, осмеливаетесь бросать мне вызов? Я дал вам силу! Я дал вам Пустошь! Вы — лишь инструменты в моей игре! И если вы сломались...

Он медленно поднял руку, на которой начали клубиться сгустки чистой, разрушительной энергии.

— ...я найду новых! А вы... вы сгниете здесь!

Но было уже поздно. Личная армия Не Бяньхуа и Бэй Фэйгэ, подстрекаемая яростью своих повелителей, зарычала в ответ. Волна ненависти, направленная теперь на своего бывшего повелителя, покатилась по их рядам. Чжао Син, сжимая свой возвращенный Теневой клинок, приготовился к прыжку. Его взгляд был устремлен только на Князя Пустоши. Бэй Фэйгэ принял боевую стойку. У Цзянь Чжан жаждал крови предателя.

— Жаль, что Синь Хуа не успел тебя отравить тогда. Но ничего. Мы закончим за него!

Владыка Мо Ши, все еще держащий Синь Хуа с мечом у его горла, наблюдал этот демонический раскол с каменным лицом. Его глаза скользнули по лицу Князя Пустоши, по бунтующим Герцогам, по готовым к мятежу войску. Уголок его губ дрогнул в едва заметном подобии холодного удовлетворения. Хаос, который он предвидел, достиг вершины. Его голос снова прозвучал, на этот раз обращаясь ко всем присутствующим, бросая вызов в самое пекло разгорающейся гражданской войны Пустоши:

— Это должно было случится. Жаль, что так поздно.

Над полем, залитым кровью его сына и кипящим от предательства и ярости, повисла невыносимая пауза. Судьба Синь Хуа висела на волоске. Судьба Князя Пустоши была под вопросом. А армии демонов и свергнутых небожителей готовились ринуться в бой. Где-то в дальнем конце поля одинокий демон низшего ранга — маленький, с мутными глазами — осторожно попятился назад и растворился в темноте. Никто не остановил его. Никто не заметил. Великие решали судьбы трёх миров, а он просто ушёл — тихо, бочком, пока никто не смотрел.

Синь Хуа сидел. Мир рассыпался, как корка засохшей крови на старой ране — так же бесшумно и так же бесполезно, превращаясь в мелкую, удушливую пудру. Эта пудра забивала ему горло, нос, глаза. Он видел все сквозь серую, мертвенную дымку, где лишь одно пятно горело невыносимо ярко. Золотое. Как сок переспелого персика.

«Эшэ... Она не дрогнула... Твоя рука.»

Тело падало не с грацией воина, сраженного в бою, не с тяжестью поверженного героя, а как мешок с рисом. Голова запрокинулась, открывая рану во всей ее леденящей завершенности. Шелк одежд мгновенно пропитался золотой кровью, расползающейся еще более темным пятном по груди и животу.

Звук, разрезаемой плоти, все еще звенел в ушах. Он был громче криков, громче визгов демонов, громче голоса Владыки Мо у самого уха. Он заглушал все. Это был звук конца. Потому что с Эшэ Лином уходил и свет. Черное небо, белая кровь? Нет. Все серое. Пепельное. Как после пожара, уничтожившего все дотла. Остался только золотой цвет полосы на шее Эшэ на сером фоне.

«Убьёт...»

Взгляд уперся в пятно. Оно росло. Растекалось по земле с ужасающей скоростью. Темно-золотая лужа. В ней отражались клубящиеся тени демонов и вспышки заклинаний.

«Не подходи! Он не в себе!»

«Гуан Фэн... он знал? Чувствовал?»

Его собственные руки висели плетьми. Он не чувствовал пальцев. Не чувствовал ладоней. Они были ледяные.

«Твои руки... они были такими холодными, когда Князь Пустоши держал тебя? Или теплыми в последний миг, когда ты... решился?»

Дышать было настолько тяжело, что он практически не чувствовал, как это делает.

«Посмотри на меня! Это не ты!»

«Крик. Ты не услышал. Или услышал... и это стало последней каплей?»

В голове Синь Хуа проносились бесконечные воспоминания. Они были яркие и непрерывные. Эшэ смеющийся. Эшэ, бросающийся между ним и теми, кто хочет его убить. Он делал это всегда молча и без колебаний. Эшэ, читающий свиток при тусклом свете лампы. Тепло его плеча рядом в долгие ночи. Доверие в его взгляде, когда он передавал ему чашу с лекарством.

«Не защитил... »

Вот что было несправедливо: он помнил слишком много хорошего. Было бы легче, если бы помнил только плохое. Тогда эта золотая лужа на земле была бы просто концом истории. Но память упрямо подсовывала другое — тепло плеча, тихий смех, взгляд, в котором на миг, на один короткий миг, не было ни боли, ни ненависти. Был только этот момент. И теперь эти воспоминания были острее любого лезвия, потому что они никуда не денутся. А человек, которому они принадлежали, уже ушёл.

Запах крови стал приторным, сладковато-медным. Его тошнило. Спазмы сжимали желудок, но рвоты не было. Только сухие, мучительные позывы. Глаза горели сухо и жгуче, как будто в них насыпали пепла.

Шум вокруг нарастал. Сквозь толщу воды доносились крики демонов, рев Бэй Фэйгэ, холодный голос Не Бяньхуа, угрозы Князя Пустоши.

Голос Владыки Мо, достиг его сознания:

«...либо я заберу её силой. И тогда ты больше не увидишь рассвет. Никогда».

Рассвет начал пробиваться сквозь серую пелену туч. Небо не знало, что происходит внизу. Ему было всё равно. Оно розовело на горизонте с той же равнодушной красотой, с какой розовело вчера и позавчера и тысячу лет назад. Рассветы не отменяют смерти. Они просто продолжаются. И это, пожалуй, было самым жестоким из всего, что Синь Хуа чувствовал в тот момент.

«Ты любил рассвет. Тишину утра. Свет, пробивающийся сквозь туман. Теперь ты не увидишь его. А я... увижу ли? И зачем? Чтобы видеть мир без тебя?»

Один из солнечных лучей, прорвавшись сквозь пелену туч, упал на рукоять меча Владыки Мо Ши. Металл вспыхнул холодным, ослепительно-белым огнём. Этот луч скользнул дальше, мазнул по скуле Синь Хуа, но тот не почувствовал тепла. Свет казался ему стеклянным и мертвым. Как будто само солнце отныне могло лишь освещать, но не согревать.

Рука Владыки на его горле была лишь досадным фоном. Он не чувствовал страха перед ней и перед смертью. Смерть казалась... милосердием. Возможностью перестать чувствовать эту боль. Страшно не умереть. Страшно проснуться завтра и обнаружить, что мир продолжается — шумит, движется, требует от тебя присутствия. А ты стоишь посреди него с дырой в груди и не понимаешь, как вообще дышать. Смерть по крайней мере не требует от тебя ничего. Она просто забирает. А жизнь — жизнь оставляет тебя со всем, что ты не просил нести.

«Если он заберет ци... если я умру... я увижу тебя? Или твоя душа... она сгорела в Кианитовом Пламени? Осталось ли что-то... что могло бы меня узнать?»

Он увидел взгляд Гуан Фэна, пойманный краем глаза. Глаза, полные не ярости, а слома и безумной, непонимающей скорби.

«Он пытался меня защитить... От тебя?»

Синь Хуа повёл головой и резко несколько раз выдохнул.

«Это я убил тебя. Не он. Я...»

Холод лезвия на горле стал ощутимее. Владыка Мо ждал. Синь Хуа почувствовал слабый трепет в своих руках. Взгляд снова пополз к золотой луже, к силуэту, лежащему в ней. Знакомые очертания, искаженные неестественной позой. Лужа успела потемнеть по краям. Ци уходила из неё неравномерно — пятнами, как уходит тепло из остывающего очага. Центр ещё светился. Тускло, почти незаметно, но светился. И Синь Хуа не мог отвести от него взгляд с той же беспомощностью, с какой не могут отвести взгляд от огня, даже зная, что он жжёт.

Крики демонов накатывали волнами и откатывали, как прибой. В промежутках между ними слышалось дыхание — чьё-то чужое, чьё-то близкое, чьё-то совсем далёкое. Синь Хуа не мог разобрать, чьё именно. Он не был уверен, что дышит сам.

«Эшэ... прости. Я не смог. Не был тем, кто нужен тебе. Ты умер, чтобы я наконец увидел правду? Правду о том, что спасти тебя было нельзя?»

И в этот момент к нему подлетел листок клёна. Синь Хуа взял его, стиснув зубы. Посмотрел на него. Потом закрыл глаза. Веки стали невыносимо тяжелыми. Мир сузился до ощущений: холод стали, запах меди и смерти, солоноватый привкус собственных слез, которых все еще не было, но чей вкус он уже чувствовал на языке.

Кровавое море пожирает небеса. (血海焚天劫。)

Слова Бэй Фэйгэ стали искрой, брошенной на поле соломы. Шопот демонов превратился в рев. Он исходил не только от солдат Не Бяньхуа и Бэй Фэйгэ, но и от тех, кто еще секунду назад слепо подчинялся Князю Пустоши.

— Твои печати, сдерживающие наши силы, пали. Ты слаб...

Не Бяньхуа первым начал атаковать. Его меч Е Хо Дао вспыхнул ослепительным багрово-черным сиянием. Он взмахнул им широким, сметающим движением, ведя за собой волну своих демонов.

— Смыть позор кровью предателя! А потом... я лично вырежу сердца обоих братьев.

Огненный вихрь устремился к Князю Пустоши, выжигая воздух. Бэй Фэйгэ так же двинулся в атаку. У Цзянь Чжан изверг несколько ослепительных вспышек.

— Твоя Пустошь проглотит тебя первой!

С мощным толчком, оставившим трещину в камне, он ринулся напрямую на Куан Нюэ. Его движение было воплощением разрушительной мощи. Чжао Син, сжимая возвращенный Теневой клинок, издал пронзительный свист.

— Разорвите его!

Его демоны, которые наконец были освобождены после падения печатей, были более ловкие и тенеподобные, чем солдаты других. Они рассыпались, словно рой ядовитых насекомых, растворяясь в тенях и трещинах, чтобы атаковать Князя Пустоши со всех сторон. Вторая волна менее разумных демонов направилась для атаки Мо Ши. Но скорей для отвлечения внимания.

Чжао Чжэхун захохотал снова:

— Хэ-хэ-хэ! Слушай стоны своих жертв! Пусть они растерзают твою душу! — Его меч Хун Цзе Чжу ударил оземь.

Волна грязной, угнетающей энергии ци, покатилась от него, сковывая движения всех, кто не был под его защитой. В первую очередь его атака была направлена на Князя Пустоши и его ближайшее окружение. Он сам двинулся вперед, не спеша, наслаждаясь хаосом.

Изначально солдаты Князя Пустоши стояли как живая стена. Их строй напоминал идеальные ряды воинов, только дышащих и излучавших темную ци. Их лаковые латы из чёрного бамбука и коровьей кожи отливали синевой. В руках они держали цзи. Они двигались как один, подчиняясь беззвучным командам барабанного боя, который отбивали демоны с огромными барабанами, обтянутыми кожей.

Однако когда волна безумия Чжао Чжэхуна и ярости герцогов ударила по ним, строй дрогнул. Барабанная дробь сбилась, превратившись в хаотичный грохот. Солдаты, чьи лица за секунду до этого были неподвижными масками, исказились. У одного задёргался глаз. Другой заскрипел зубами, словно пережёвывая невидимый рис. Третий слюняво облизнулся, глядя на спину собрата.

Князь Пустоши стоял в эпицентре бури. Его рука, все еще сжатая в кулак, где клубилась энергия кианитового пламени, дрожала.

«ПРЕКРАТИТЕ! УБЕЙТЕ ИХ!»

Его приказ, усиленный остатками власти, обрушился на толпы демонов, все еще, возможно, послушных ему, тех, кого он считал своими бездумными марионетками. Но демоны, на которых обрушились волны ярости от герцогов и угнетающая аура Чжао Чжэхуна, взбунтовались. Контроль Князя Пустоши, ослабленный потерей Эшэ Лина и шоком от предательства герцогов, дал трещину. Вместо того чтобы атаковать герцогов Пустоши и их солдат, многие демоны, с кровавой пеной у ртов и безумием в глазах, развернулись.

— Чей ты ублюдок?!

— Моя очередь пировать!

Они набросились друг на друга, на ближайших стражей Князя Пустоши. А некоторые, самые обезумевшие, ринулись на него самого. Мужчина отшатнулся, впервые за годы почувствовав искру настоящего страха под слоями ярости.

— Убейте их! Бинь Тянь не должна умереть просто так!

Его кулак, заряженный энергией ци, разрядился в ближайшую группу нападающих демонов. Серия мелких атак обратила их в пыль и пепел. Но на место павших тут же лезли другие, подстегиваемые общим безумием и указами герцогов. Защитный барьер из его личных стражей трещал под натиском своих же.

— Держите строй! Убейте этих бешеных псов.

На запястье одного из павших стражей Князя Пустоши, почти невидимая под застывшей кровью, болталась вышитая шелком красная нить-браслет. Кто-то явно завязывал её второпях. Узел был кривой, совсем неумелый. Такой вяжут не мастера, а матери. На нём висели крошечные серебряные амулеты: «яошоу», колокольчик в форме персика и миниатюрный демон из тыквы. Безделушки, которые плетут детям или возлюбленным для защиты в пути. Они позвякивали при каждом последнем конвульсивном вздохе хозяина.

Другой демон, корчась под звуками песни Бессмертного Бая, вырвал из-за пазухи пригоршню сушёных ягод годжи и в отчаянии швырнул их в сторону небожителя. Это была тщетная попытка грубой деревенской магии против бессмертной силы.

Посреди этого ада продолжалась своя, малая жизнь. Раненый демон, сидя с перерубленной ногой, судорожно завязывал над раной жгут из собственного кожаного ремня, на котором ещё болталась маленькая фляжка с дешёвым байдзю. Он таскал её с собой и для обработки ран, и для храбрости.

Другой демон, оглушённый ударом, ползал на четвереньках, разыскивая в грязи свой выбитый передний зуб. Это было не из сентиментальности, а потому что он верил, что если его не похоронить с телом, то после смерти душа будет немой.

По краям поля боя уже кружили самые мелкие и трусливые твари, похожие на помесь крысы и тигра, которые начинали обгладывать ещё тёплые трупы.

Князь Пустоши вынужден был уничтожать собственные войска, чтобы просто устоять на ногах. Его идеальная армия рассыпалась, пожираемая им же созданным хаосом. Энергетические волны от удара Чжао Чжэхуна и первых столкновений демонов достигли дальних уголков поля боя, где лежали сметенные предыдущими ударами фигуры.

Тело И Вэнь, закутанное в серые одежды, вздрогнуло. Она медленно поднялась и обнажила меч. Ее пальцы совершили сложный жест, нарисовавший печать. Воздух перед ней запел на мертвом наречии. И невидимые силы сгруппировали распадающиеся слова-крики в острый, вибрирующий клинок тишины, который она направила в сторону ближайшего демона. Удар был беззвучным. Однако демон схватился за голову и рухнул. Из ушей и глаз хлынула черная жижа. Его разум был уничтожен забытым слогом.

Генерал Сюань Уши поднял голову. Его огромный и тусклый меч, все еще несущий отблеск звездного железа, заскрежетал, выходя из ножен. Сюань Уши двинулся вперед неуклонным, сокрушающим шагом. Его первый удар мечом был широким и медленным. Он рубил пространство перед собой, отправляя в небытие с десяток мелких демонов, попавших под размашистый взмах.

— Мой меч помнит твоё имя!

Песня, которую тихо напевал Бессмертный Бай, сидя в отдалении, оборвалась на высокой ноте. Его голова резко повернулась в сторону основного побоища. Он увидел скверну Пустоши, сгущающуюся над полем боя. Увидел угасающие чистые души: агонию Синь Хуа, ярость Гуан Фэна.

— Довольно...

Песня, которую он запел теперь, была не скорбной, а пронзительной. Это была «Бэйцюй Гэ» в её самой разрушительной форме — «Ваньгу Сычоу». Волны чистого, резонирующего звука, наполненные скорбью и гневом за все потерянное, устремились к демонам. Там, где звук достигал цели, демоны корчились. Их аура пульсировала и рвалась, как гнилая кожица персика.

— ...Слушайте расплату!

Герцоги, развязав войну против Князя Пустоши, быстро поняли, что Владыка Мо Ши — угроза, равная, если не большая. Его спокойствие посреди этого ужаса было пугающим.

— Сначала старик!

Прокричал Чжао Син, уклоняясь от демонов Князя Пустоши, которые все еще пытались атаковать его. Он метнул Теневой клинок не в бывшего хозяина, а в спину Владыки Мо Ши. Теневой клинок превратился в сгусток чистой энергии, летящий совершенно беззвучно. Однако не достиг цели, влетев в голову какого-то человека.

Рядом с теневым клинком обезумевший мелкий демон, некогда бывший, возможно, поварёнком, размахивал не оружием, а огромным черным чугунным воком, сорванным с полевой кухни Князя Пустоши. Он глухо гремел, как колокол, отражая удары, а брызги раскалённого масла и остатки соевого соуса летели во все стороны, обжигая и пачкая всех вокруг.

Не Бяньхуа, ведя атаку на Владыку Мо, сделал отвлекающий маневр. Пламя Е Хо Дао внезапно раздвоилось. Один поток продолжал выжигать пространство вокруг мужчины. А другой, более тонкий и коварный, проскользнул по земле, целясь в ноги Владыки Мо, чтобы поджечь его или нарушить его концентрацию на куполе.

Бэй Фэйгэ, сошедшийся в яростном клинковом бою с личной гвардией Куан Нюэ, увидел атаку Чжао Сина. Он не стал помогать напрямую, но его У Цзянь Чжан в следующем ударе не просто рассек демона. Он оставил после себя маленькую трещину в реальности, которая начала притягивать и усиливать теневое лезвие Чжао Сина, направляя его вторую атаку с большей точностью к цели.

— Лови, старик! Сгниешь заживо в своих мыслях!

Он направил волну угнетающей энергии от Хун Цзе Чжу не только на Князя Пустоши, но и распылил ее по всей площади, включая пространство вокруг Владыки Мо и купола. Он не пытался пробить защиту. Он пытался отяготить дух Владыки, внести разлад в его концентрацию. Сделать его восприимчивее к другим атакам.

Владыка Мо Ши наблюдал за разворачивающимся хаосом с невозмутимостью горной вершины. Атаки герцогов не застали его врасплох. Теневое лезвие Чжао Сина, усиленное трещиной Бэй Фэйгэ, достигло его спины за мгновение до удара. Но Мо Ши даже не обернулся. Пространство за его спиной искривилось, как зеркало под ударом. Теневой клинок соскользнул по невидимой кривизне, вонзившись в землю рядом. Огненная змея Не Бяньхуа наткнулась на подобный барьер у его ног. Пламя вспыхнуло ярко и погасло, поглощенное внезапно возникшей пустотой.

Однако угнетающая аура Чжао Чжэхуна была тоньше и настойчивее. Она просачивалась, как ядовитый туман, пытаясь найти щель в его безупречной броне. Мо Ши почувствовал ее давление на свой разум. Оно было легкое, но раздражающее, как назойливый комар. Мужчина посмотрел на Синь Хуа в своих руках. Юноша был бледен. Дыхание было поверхностное, глаза остекленевшие, смотрящие в никуда, на золотую лужу перед собой. Он был беспомощен.

Решение было молниеносным и безжалостным. Пальцы Мо Ши, держащие Синь Хуа за горло дрогнули. Они впились в точки Цзянь-цзин и Байхуэй на теле юноши. Через Байхуэй на макушке он ощутил пульсацию сознания Синь Хуа и обрушил на нее всю тяжесть своей воли, словно накрыв черной тканью. В конце через Цзянь-цзин он послал сокрушительный импульс, парализующий тело.

— Спи.

Синь Хуа даже не вздрогнул. Его тело полностью обмякло. Дыхание стало ровным и глубоким, но неестественно замедленным. Пальцы Мо Ши, еще мгновение назад сокрушающе давившие на Цзянь-цзин, скользнули к лучезапястью юноши и намертво запечатали «Врата Духа» на канале сердца, а затем легли ледяным отпечатком на его лоб — в Шэнь-тин. Все внешние признаки сознания исчезли. Его душа была погружена в бездонный, искусственный сон.

Освободив одну руку, Владыка Мо взмахнул своим легендарным мечом Тяньдао. Меч зазвучал. Звук был низким, резонирующим, как удар гигантского колокола. Вокруг него и бесчувственного Синь Хуа пространство сжалось. Затем вытолкнулось наружу, формируя плотный, сияющий тусклым золотым светом купол. Звуки битвы приглушились до далекого гула. Вибрации атак гасли, касаясь его поверхности, как волны о скалу. Даже угнетающая аура Чжао Чжэхуна отскочила, не в силах проникнуть внутрь. Внутри купола царила неестественная тишина и покой. Мо Ши опустил Синь Хуа на землю внутри купола, у ног. Теперь его руки были свободны. Его глаза окинули поле боя.

На миг — на один совершенно неуместный миг — поле боя звучало только ветром. Потом Владыка Мо Ши поднял Тяньдао.

— Будь по-вашему.

Гуан Фэн едва успел осознать самоубийство Эшэ Лина, как мир вокруг него взорвался войной. Шок сменился яростью. Это была яростью не только за предательство Князя Пустоши, но и за бессмысленность смерти Эшэ Лина, за боль Синь Хуа. Он увидел, как Мо Ши погружает Синь Хуа в сон и возводит купол. Мэнле уже была в его руке. Он не стал бросаться в гущу боя против Князя Пустоши или Герцогов. Его цель была ясна. Защитить купол. Защитить спящего Синь Хуа и Гуай Шао. Он встал перед золотистой сферой. Его стойка была широкой. Сабля была готова парировать или нанести сокрушительный удар.

Первыми к нему устремились не разумные герцоги или небожители, а обезумевшие от хаоса демоны. Пара мелких тварей ринулась на него с визгом. Гуан Фэн встретил их без колебаний.

— Прочь!

Мэнле сверкнул в воздухе дважды. Последовало два быстрых, точных ударов. Два демона рухнули, рассеченные пополам. А по шее поползли фиолетовые узоры. Их темная кровь брызнула на камни. Гуан Фэн даже не сдвинулся с места.

Тень от удара плети Чжоу Хуан Бянь, которую использовал Цзю Лин, метнулась в его сторону. Гуан Фэн не стал уворачиваться. Он встретил тень плети своим клинком.

Ткш!!!

Раздался оглушительный лязг и вспышка искр, когда сталь столкнулась с чистой энергией. Гуан Фэн почувствовал онемение в руке, но устоял. Плеть отскочила. Цзю Лин, мельком взглянув на него, скривился в подобии улыбки.

— Крепкий...

Плеть продолжила свой танец смерти в другом направлении.

Волна угнетающей энергии от Хун Цзе Чжу, хотя и ослабленная куполом Мо Ши, все же накрыла Гуан Фэна. Он почувствовал, как тяжесть опускается на плечи. В голову полезли мрачные мысли о безысходности. Он стиснул зубы. Он встряхнулся, как мокрый пес. Мэнле в его руке вспыхнул ярче. Его воля была его второй саблей.

Ему дали отдохнуть не более двух минут. Крупный демон из орды Не Бяньхуа, похожий на скалу с клыками, прорвался сквозь суматоху, привлеченный золотым сиянием купола. Он ревел, замахиваясь огромной саблей. Гуан Фэн встретил саблю своим клинком в момент наивысшего размаха, направляя силу удара вниз и в сторону. Сабля с оглушительным грохотом и снопом фиолетовых искр врезалась в камень рядом, застряв в земле. В тот же миг Мэнле описала молниеносную дугу. Удар был снизу вверх, в подбородок демона. Клинок, усиленный яростью Гуан Фэна, прошел сквозь кость и плоть как сквозь масло.

Умирая от удара Мэнлэ, демон выронил из-за пазухи небольшой завёрнутый в лотосовый лист свёрток. Он развернулся, и на окровавленные камни выпали несколько сушёных плодов шибинь, сморщенных и тёмных, как старый янтарь. Он собирался съесть их после боя, как сладкую награду. Теперь они катались в грязи. И на одну из них упала чёрная капля его же крови, будто поставив клеймо «потреблено» на так и не сбывшемся удовольствии. Гуан Фэн раздавил его и пошёл дальше.

____

Бэйцюй Гэ / «Ваньгу Сычоу» — Песня, которую использует Бессмертный Бай. Сначала это была скорбная песня («Песня Северных Земель»), но в разрушительной форме она превращается в «Вечную Песнь Скорби», где звук становится оружием, разрывающим ауру и разум демонов.

*

Трещина в реальности (от У Цзянь Чжан) — Продвинутая техника, временно ослабляющая ткань пространства, чтобы искажать и усиливать другие атаки.

*

Искривление пространства (защита Мо Ши) — Высшее мастерство контроля над пространством, создающее невидимые барьеры, которые перенаправляют любые атаки.

*

Точки акупунктуры (Цзянь-цзин, Байхуэй, Шэнь-тин) — Мо Ши использует знание энергетических каналов тела:

Байхуэй — точка на макушке, «собрание ста ян», связана с сознанием и духом.

Цзянь-цзин — точка на плече.

Шэнь-тин — точка на лбу, «зал духа».

Через них он сначала подавляет сознание Синь Хуа, а затем запечатывает «Врата Духа» на канале сердца — то есть полностью блокирует поток ци и сознания, погружая в искусственный сон-стазис.

*

Яошоу, колокольчик-персик, демон из тыквы — Маленькие амулеты-обереги, которые в Китае дарят детям для защиты от злых духов. Их наличие у демона-солдата — сильный драматический прием, показывающий, что даже у этих существ была своя жизнь, семья, надежды.

*

Годжи (ягоды годжи) / Шибинь (сушеный фрукт, возможно, хурма) — Традиционные китайские сухофрукты. Первые часто используются в народной медицине, вторые — как лакомство. Их появление на поле боя подчеркивает бытовой, человеческий уровень трагедии.

*

Байдзю — крепкий китайский спиртной напиток. Демон использует его и как антисептик, и для храбрости.

*

Обычай хоронить зуб с телом — отсылка к народным поверьям, что если часть тела не захоронена, душа будет неполной в загробном мире (немой — без зуба).

*

Вок — Китайская сковорода. Использование поварского инвентаря в качестве оружия — частая ирония в таких романах.

Долг против верности: одинокий клинок плачет. (忠义两难 · 孤刃泣。)

Битва продолжалась уже несколько часов. Гуан Фэн отшвырнул очередного демона. Мэнле измозолила ему всё руки, но он он только крепче сжал эфес. В какой-то момент его взгляд, по привычке проверяющий поле боя на предмет угроз, скользнул в сторону. Туда, где должен был быть второй, меньший купол — тот, что он набросил на беззащитного Гуай Шао.

Сердце Гуан Фэна остановилось. Потом рванулось в бешеном ритме, ударяя по ребрам изнутри. Паутина из тонких, светящихся разломов, как лопнувшее стекло, расходилась по поверхности защитной сферы. Три... нет, пять крупных трещин, и десятки мелких. Очередная волна энергии от атак Бэй Фэйгэ и Цзюнь Туаня ударила в него. И золотистый свет купола погас на мгновение, снова вспыхнув тускнее и неровнее. Паника сжала горло так, что из него потекла кровь. Они были оба под угрозой. Синь Хуа здесь, за спиной, в крепком куполе, спящий и защищенный. И Гуай Шао — там один раненый. Его щит рушился прямо сейчас.

Долг кричал одним голосом. «Нужно защитить Принца. Синь Хуа — твоя главная клятва! Ты стоишь здесь именно для этого! Не сдвигайся!» Образ Синь Хуа, бледного, с глазами, полными пустоты после смерти Эшэ Лина, встал перед внутренним взором. Он доверился. Он здесь, потому что ты должен его защитить.

Страх шептал другое. «Гуай Шао. Тот, кого ты тоже обязан защитить. Его щит падает сейчас. Один удар — и его не станет.» Он видел, как падают. Он видел Эшэ. Воспоминание о том, как золотые капли брызнули из горла, пронзило мозг до позвоночника. Он не мог потерять еще одного человека. Тело Гуай Шао, неподвижное за трескающимся куполом, казалось таким хрупким, что Гуан Фэн не мог отвести взгляда.

Секунды растянулись в вечность мучительного выбора. Стратегический разум пытался анализировать.

«Купол Мо Ши крепче. Он выдержит дольше. Шанс, что кто-то другой поможет Гуай Шао — минимален.»

Демоны, небожители... все заняты своей резней. Но тут же его настигало.

«А если ловушка? Отвлечь от Принца? Что, если купол Мо Ши не так крепок?»

Он не видел его пределов. Трещина... может быть глубже, чем кажется. Он представлял сцену с жестокой четкостью: Отвернется — и в спину куполу Синь Хуа ударит теневое лезвие или огненный шквал. Или тот демон, которого он только что свалил, окажется не мертв... Пальцы сами собой сжали Мэнле. По ним потекла кровь. Порядок действий должен быть правильным, точным и безупречным. Но как выбрать безупречно?!

Внешне он был статуей. От него не доносилось ни крика, ни суеты. Можно было видеть только глаза, метавшиеся от одного купола к другому, которые фиксировали каждую новую трещину на щите Гуай Шао. Пять крупных трещин стало шестью... Семь... Одна пересекла почти полсферы. Свет погас еще на треть.

И тогда он увидел, как из клубов дыма и теней, метнулся Чжао Чжэхун. Его цель была очевидна: треснувший, мерцающий купол над Гуай Шао. Демон несся с яростью голодного тигра, видя легкую добычу. Расстояние сокращалось. Меч уже был занесен для удара. До купола Гуай Шао оставалось всего три прыжка.

Время кончилось.

Мысли оборвались. Анализ, долг, страх — все рухнуло под грузом одного неоспоримого факта: ПРЯМО СЕЙЧАС ГУАЙ ШАО УМРЕТ.

Тело Гуан Фэна среагировало раньше сознания. Инстинкт, глубже клятв, глубже разума, глубже всех навязчивых страхов, вырвался наружу. Он РВАНУЛСЯ, не думая, не оглядываясь на купол Синь Хуа. Не рассчитывая шаги или последствия. Просто прыгнул ВПЕРЕД!

Мэнле взвыла в его руке, рассекая воздух. Он мчался сквозь хаос, как стрела, игнорируя удары демонов рядом, вспышки энергии над головой. Его мир сузился до двух точек: Чжао Чжэхуна и треснувшего купола. На миг запахло жасмином и старой кровью — запах, который он не нюхал пятнадцать лет. Он тряхнул головой, издав лёгкий всхлип.

«СИНЬ ХУА!»

Мысль пронзила его уже после того, как он сорвался с места. Чувство глубочайшего предательства, ужасающей ошибки обожгло душу. Оставил его. Оставил одного. Нарушил клятву. Если сейчас... если в купол ударит... Но оглянуться — значило потерять драгоценную долю секунды. Потерять Гуай Шао. Он стиснул зубы до боли, загнав крик отчаяния внутрь. Взгляд был прикован к цели.

Гуан Фэн не успевал перехватить удар.

Он быстро переписал план. Вместо того, чтобы встретиться с оружием непосредственно в лоб, он выпустил Мэнле. Клинок, заряженный его отчаянием и мощью, помноженной на скорость броска, превратился в серебристо-фиолетовую молнию. Он пронзил руку Герцога Чжао насквоз, с такой силой, что отбросил его в сторону, прочь от купола.

Гуан Фэн приземлился в скольжение на колено, точно между Герцогом Чжао и куполом Гуай Шао. Его рука инстинктивно потянулась к ножнам за запасным кинжалом. Мэнле торчала в земле в десяти шагах. Он был здесь. Он защитил Гуай Шао. Но он был безоружен. И он оставил Синь Хуа. Холодная и тошнотворная паника накатила новой волной. Он резко обернулся и огляделся. Глаза в ужасе искали золотой купол сквозь дым и всполохи битвы.

«Прости... прости... прости...»

Бессвязно стучало в висках.

Он сделал выбор. И теперь боялся, что этот выбор навсегда сломает что-то внутри него, независимо от исхода. Главное, чтобы купол продержался хотя бы еще мгновение. Хотя бы пока он не доберется обратно... Но путь назад был перекрыт новой схваткой, разгоревшейся прямо между ним и принцем.

Горячая, соленая струйка крови стекала по виску Гуан Фэна, заливая левый глаз. Он резко дернул головой, отбрасывая липкую красноту прочь. Пустота в руке, где должна быть Мэнле, жгла открывшиеся раны. Чжао Чжэхун, отброшенный броском клинка, уже поднимался. Его безумный хохот снова разорвал воздух. Однако теперь в нем слышалось нечто большее, чем привычное безумие.

— Думаешь, твоя палка может меня остановить?! — Герцог рванулся вперед, не к Гуай Шао, а прямо на безоружного Гуан Фэна.

Хун Цзе Чжу свистнул, выписывая в воздухе сложную, гнетущую траекторию, из которой вырвались три сгустка грязно-багровой энергии. Гуан Фэн почувствовал, как темные волны накатывают на разум, пытаясь вырвать из памяти образ Эшэ Лина, падающего в золотую лужу, лицо Синь Хуа с пустыми глазами.

Гуан Фэн вжал пятки в камень, впиваясь взглядом в несущиеся сгустки. Он не мог уйти. За ним был треснувший купол Гуай Шао. Его тело среагировало само. Он сделал резкий рывок влево, падение на предплечье с перекатом. Два сгустка пронеслись над головой, ударив в камень и оставив после себя пятна запекшейся черноты и слабые стоны. Третий чиркнул по плечу. Это было будто прикосновение гниющего болота. Мысли на миг спутались, в ушах зазвенел навязчивый шепот:

«Бесполезно... Все умрут... Синь Хуа уже мертв...»

Он встряхнулся, отбрасывая морок, но этого мига хватило. Чжао Чжэхун был уже рядом. Меч был направлен острием прямо в грудь Гуан Фэна. Юноша инстинктивно рванулся назад, пытаясь уйти с линии атаки, поднять руки для парирования... Его взгляд метнулся в сторону золотого купола Мо Ши.

«Цел?»

Но тут... Чжао Чжэхун вдруг замер. Его глаза, секунду назад готовые к триумфу, скользнули куда-то в сторону, за спину юноши. Туда, где Князь Пустоши, отбивавшийся от войска Не Бяньхуа и Бэй Фэйгэ, получил мощный удар пламенем Е Хо Дао прямо в спину. Его защита дрогнул. Черный плащ вспыхнул и сгорел. Он отшатнулся, роняя сгусток ци, который разорвал десяток демонов, но не достиг Герцога Не. В глазах Князя Пустоши мелькнула крайняя, отчаянная уязвимость.

И Чжао Чжэхун это увидел. Его губы растянулась в широченной ухмылке. Безумие сменилось хищным азартом.

— СИЯТЕЛЬНЫЙ МУСОР! — рявкнул он, и весь его вес, вся ярость развернулись от Гуан Фэна. Хун Цзе Чжу взметнулся, собирая вокруг себя вихрь угнетающей энергии и потерянных душ. — ТВОЯ ДУША БУДЕТ ГОРЕТЬ В МОЕМ ОЧАГЕ!

И он ринулся мимо Гуан Фэна к гораздо более лакомой, ослабевшей добыче. Гуан Фэн едва успел пригнуться, чувствуя, как вихрь энергии Герцога Чжао рвет края его одежд. Он стоял на коленях, оглушенный этой внезапной переменой цели. Кровь капала с подбородка на камни. И в этот момент раздался звук.

Тссссссссссссссссссссссссссссск!

Как миллион тончайших игл, вонзающихся в стекло.

Он обернулся.

Купол над Гуай Шао не просто треснул. Он рассыпался с жалким, высоким звоном, словно разбивался фарфоровый шар. Золотистые осколки энергии вспыхнули на миг и погасли, обратившись в пыль. Защита пала.

— ГУАЙ ШАО! — Голос Гуан Фэна сорвался в хрип.

Он забыл про боль, про безоружность, про Чжао Чжэхуна. Он вскочил и рванул вперед, спотыкаясь на неровных камнях, залитых кровью и остатками демонов. Расстояние в несколько шагов казалось пропастью. Он рухнул на колени рядом с неподвижным телом.

Гуай Шао лежал на боку. Лицо было мертвенно-бледное под слоями пыли и пепла, дыхание поверхностное и прерывистое. Рана на груди, которую Гуан Фэн запечатал раньше, снова сочилась темным алым сквозь пропитанную кровью ткань. Но хуже всего были глаза. Они были приоткрыты, но не видели ничего. Зрачки были расширены, без фокуса, плавающие в белесой мути.

Гуан Фэн схватил его за плечо, осторожно, боясь повредить.

— Гуай Шао! Слышишь? Это я! — Его пальцы впились в ткань ханьыу. — Очнись!

Тело под его рукой вздрогнуло. Глаза Гуай Шао метнулись. Поймали лицо Гуан Фэна, склонившееся над ним. На миг в них мелькнуло узнавание или надежда. Но тут же утонуло в волне бреда. Губы Гуай Шао шевельнулись. Голос был тихим, хриплым, словно скрипом несмазанных петель, но пронзительно ясным в грохоте битвы:

— ...Эшэ...? — Он смотрел сквозь Гуан Фэна, в какую-то ужасную пустоту позади него. — Ты... вернулся...? Я ждал... Так долго ждал... — На бледных губах дрогнула слабая, безумная улыбка. — Холодно... здесь... Так холодно... Ты... принес свет?

Гуан Фэн замер. Удар был сильнее любого клинка Чжао Чжэхуна. В бреду, на краю гибели, Гуай Шао видел Эшэ Лина, а не его. Того, кто только что перерезал себе горло. Того, из-за кого все рухнуло. Боль, вина, ярость — все смешалось в ледяной ком в груди Гуан Фэна.

— Нет, — прошептал он, голос сорвался. — Нет, это не Эшэ. — Он потряс его за плечо, резче, чем хотел. — Держись! Слышишь? ДЕРЖИСЬ!

Гуай Шао не слышал. Его взгляд снова поплыл, утратив и тот мимолетный проблеск. Губы беззвучно шептали:

— ...Лезвие... блестит... как луна... на озере... Ты уходишь... опять? Не уходи... Очень... больно... — Слеза, единственная, чистая, смешалась с грязью и потом на его щеке. — ...Прости... что не спас... Синь Хуа. Я обещал... Он... А я... сломался...

Гуан Фэн сжал зубы так, что заныли челюсти. Еще одна капля его крови упала на руку Гуай Шао, ярко-алая на фоне мертвенной бледности. Он оглянулся. Герцоги рвали Князя Пустоши. Демоны резали друг друга. Небожители бились в своих углах. Никто не смотрел в их сторону. Никто не придет на помощь. Синь Хуа был в куполе Мо Ши, но как долго он простоит? Гуай Шао умирал у него на руках, называя его именем мертвеца. А он... он был без сабли, ранен, загнан в угол.

Он снова посмотрел на лицо Гуай Шао, на ту единственную слезу. Его рука, все еще лежащая на его плече, сжалась в кулак. Ярость начала вытеснять отчаяние. Он не смог спасти Эшэ Лина. Не мог быть в двух местах сразу для Синь Хуа и Гуай Шао. Но здесь, сейчас, он мог сражаться, пока дышал, пока кровь текла в жилах. Он взял Гуай Шао под мышки, стараясь не задеть рану. И потащил его к ближайшей груде обломков — жалкому укрытию от летящей энергии и мечей.

Гуан Фэн прижал ладонь к его щеке, стирая грязь. Кожа под пальцами была ледяной, но для него, как ожог.

— Не теряй сознание, — прошептал он, не находя больше слов.

Тишина упала внезапно, как раскат грома, перерубив грохочущий ужас. Воздух, еще секунду назад рвущийся от криков демонов, свиста клинков и рева энергии, застыл густым, тягучим сиропом. Гуан Фэн медленно поднял голову. Поле боя, изуродованное до неузнаваемости, предстало во всей своей леденящей, живописной мерзости.

Земля была лоскутным одеялом из разрухи. Трещина шириной в телегу уходила от оплавленного пятна, где только что бился Князь Пустоши. Гуан Фэн проследил её взглядом и осознал: небо тоже было разорвано. Огромные площади превратились в озера оплавленного гранита и мрамора. По ним струилась алая и черная кровь, смешиваясь в отвратительные лужицы, бурлящие от остаточной демонической энергии.

Там, где пламя Не Бяньхуа выжгло все дотла, зияли угольно-черные проплешины, испускающие едкий запах гари. Обломки колонн, фрагментов стен лежали повсюду. Тела демонов, стражей, павших бывших небожителей усеивали это пейзаж. Одни были целые, но пустые, другие разорванные, оплавленные, обезображенные до неузнаваемости. Воздух над землей колыхался от жара, поднимающегося от оплавленных участков.

Запах висел плотным, удушающим покрывалом: сладковато-медная вонь крови, перемешанная с едкой гарью сожженной плоти и камня. Пыль и пепел медленно оседали, покрывая все серым инием. Они мерцали в редких лучах света, пробивавшихся сквозь трещины в небесном своде. Само небо было чудовищно изуродовано. Огромные шрамы-разломы, как на земле, зияли в облаках, открывая взгляду хаотичные всполохи энергий и мертвенные пустоты. Они пульсировали, шипели, искрили, отбрасывая на поле боя призрачные, искаженные тени. Солнца не было видно, только мутный, больной свет, просачивающийся сквозь эту паутину ран мироздания.

В эпицентре этого нарисованного ужаса, посреди самого большого озера оплавленного камня, замерли фигуры. Владыка Мо Ши стоял непоколебимо. Тяньдао был поднят наверх. Лезвие излучало тусклое, золотое сияние. Его холодные глаза, лишенные всякой ярости, лишь глубокой, ледяной расчетливости, были устремлены на противника. Князь Пустоши, напротив, был воплощением ярости и надлома. Его роскошные алые одежды обгорели и были порваны. Лицо залито собственной золотистой кровью, смешанной с чужой алой. Его кулак, сжимающий сгусток клубящейся ци, дрожал. В его глазах читалась паника, шок от полной потери контроля и неистовая жажда мести.

Не Бяньхуа, Бэй Фэйгэ, Чжао Син и Чжао Чжэхун стояли полукругом. Клинки были направлены на Князя Пустоши. Однако их взгляды метались между ним и Мо Ши. Их демонические ауры, еще минуту назад ревущие яростью, теперь напряженно сдерживались.

Гуан Фэн замер у груды обломков, за которой укрыл тело Гуай Шао. Его собственная кровь стекала по виску, заливая левый глаз, смешиваясь с потом на лице. Он только что судорожно нащупал пустые ножны, когда тень упала на него. Он поднял взгляд.

Перед ним, из клубов оседающей пыли и мерцающих остатков демонической энергии, возникла Вэй Инцзы. Ее темные, практичные одежды были в пыли и мелких порезах. Однако сама она казалась невредимой. Ее лицо было маской ледяного спокойствия. Лишь в глубине узких, темных глаз горел холодный, методичный огонь ненависти и презрения. В ее руке был тонкий, изогнутый клинок, напоминающий клык ядовитой змеи. Острие этого клинка было направлено точно на горло Гуан Фэна. Один резкий толчок и все кончено.

Их взгляды встретились. В глазах Гуан Фэна не было страха. Там бушевала ярость за преданного Эшэ, за умирающего Гуай Шао, за оставленного Синь Хуа, за всю эту кровавую бойню. Он сглотнул комок пыли и крови, ощущая холодное прикосновение стали на своей коже. Его пальцы сжались в кулаки. Мышцы напряглись, готовые к последнему, безнадежному рывку. Он не отводил взгляда от ее глаз.

— Какая трогательная картина, Гуан Фэн. Пёс, прикрывающий своего издыхающего друга. Жалко. Так жалко, что тошнотворно.

Она наклонилась чуть ближе. Ее темные глаза, лишенные всякого тепла, пронзали его, выискивая трещины в его ярости. Хриплое дыхание Гуай Шао за спиной Гуан Фэна стало чуть громче и болезненнее.

— Ты всегда был таким, Гуан Фэн? — продолжила она, ядовито растягивая слова. — Вечно цепляешься за то, что тебе не принадлежит. За друзей, которые предают. За мечты, которые рассыпаются в прах. За него... — Ее взгляд скользнул в сторону груды обломков, за которой лежал Гуай Шао. — ...который уже наполовину мёртв.

Гуан Фэн стиснул зубы до хруста. Капли крови и пота стекали по его щеке. Он рванулся было вперед. Но лезвие мгновенно впилось чуть глубже, остановив его. Острая боль пронзила шею.

— Хэ-хэ-хэ, — насмешливо цокнула Вэй Инцзы, качая головой. — Не спеши умирать. Смерть — это милосердие. А ты его не заслужил. — Ее голос понизился до зловещего шепота, полного сладострастной жестокости. — Ты знаешь, что самое смешное? Ты верил. Верил, что можешь что-то защитить. Что твоя жалкая преданность что-то значит. Посмотри вокруг! Твои союзники. Прах. Твои друзья? Лижут раны или ждут своего часа. Твой драгоценный Эшэ? Предал тебя с улыбкой. А этот... — она снова кивнула в сторону Гуай Шао, — ...этот кусок мяса, за которым ты так тщетно ползаешь... Он последнее, что у тебя осталось.

Она замолчала на мгновение, наслаждаясь отчаянием и бессильной яростью в его глазах. Шипение разломов на небе казалось теперь фоном.

— И знаешь, что я сделаю, Гуан Фэн? — прошептала она. В ее глазах вспыхнул настоящий восторг. — Я заберу его у тебя. Не просто убью. Нет. Я возьму у тебя самое дорогое. Последнее, ради чего ты еще дышишь. Я заставлю тебя смотреть, как жизнь покидает его. Медленно. Очень медленно. Ты будешь слышать каждый его хрип. Видеть, как гаснет свет в его глазах... и ты будешь знать, что это я сделала. Потому что ты ничтожество. Потому что ты не смог.

Она выпрямилась. Её клинок оставался недвижим у его горла, но вся ее поза, каждый мускул лица кричали о непреклонном намерении. Взгляд ее скользнул мимо Гуан Фэна, к беззащитному телу Гуай Шао.

— Прощайся, Гуан Фэн.

Холод лезвия на горле сливался с ледяным взглядом Вэй Инцзы. Каждое ее слово вонзалось глубже стали, разрывая душу. «Заберу у тебя самое дорогое... Заставлю смотреть...» Этот шепот стал последней искрой в соломенном поле его сознания. Отчаяние и ненависть спрессовались в один ослепительный, белый шквал.

Но вдруг его застигла вспышка памяти. Гуай Шао, еще не изувеченный, с привычной кривой усмешкой, сует ему что-то в слои одежды. «Возьми. На всякий случай. Мои счастливые карты.» Легкомысленный жест, едва заметный стук костяных пластин о стальные наручи под рукавами. Гуан Фэн тогда отмахнулся, но спрятал. Спрятал глубже, в потайной слой одежды. Сейчас это была единственная соломинка над бездной.

Взгляд Вэй Инцзы уже скользнул к Гуай Шао. Её пальцы чуть сжали рукоять сабли Юн Е Фэн для удара. В этот миг, в долю мгновения до ее движения Гуан Фэн сделал резкое движение. Он не кричал. Звук застрял где-то в разорванной груди, вырвавшись лишь сдавленным хрипом. Его правая рука рванулась не вперед, не вверх — а вовнутрь. Пальцы, обожженные и окровавленные, с нечеловеческой силой впились под стальную пластину, вырвав оттуда три карты Гуай Шао. Черные, с изящными узорами, мерцающие остаточной удачей их владельца.

Вэй Инцзы только начала поворот. Ее глаза, полные холодного торжества, мельком поймали движение. Гуан Фэн выпустил карты. Всей яростью, всем отчаянием, всей мощью разбитого тела, он направил этот сгусток сквозь сгущающийся воздух. Послышалось тихое шипение, как разрезаемый шелк.

Вэй Инцзы замерла. Ее поза, полная готовности к убийству, превратилась в падающую башню. В глазах застыло непонимание. Как будто реальность дала трещину именно в этот миг. Потом ее голова запрокинулась назад. По горлу поползла алая нить. Она расширялась, превращаясь в темный поток, хлынувший на ее темные одежды. Золотые узоры карт Гуай Шао, мелькнувшие в воздухе, уже падали вниз, окрашиваясь багрянцем.

Она беззвучно рухнула, подняв облачко пепла и пыли. Клинок выскользнул из ее ослабевшей руки, звякнув о камень. Но Гуан Фэн не видел падения. Его сознание погрузилось в кровавый туман.

Он навалился на Вэй Инцзы. Его кулаки, его ноги, обломки камней рядом — все стало орудием. Лицо Вэй Инцзы исчезло. Взошла кровавая луна, разбитая на куски. Алый туман поднимался вокруг него, смешиваясь с пеплом, поглощая мерцание разломов. Дыхание вырывалось хриплыми, животными рыками. В глазах не было ничего, кроме пустоты, залитой кровью. Это длилось вечность или мгновение. Пока бешеный ритм его движений не начал замедляться. Пока влажный хруст не сменился глухим шлепком по уже бесформенному. Пока ярость, выплеснутая до дна, не оставила после себя только леденящую пустоту и дрожь в изможденных мышцах.

Он не помнил, сколько раз ударил.

Помнил только, как карта прилипла к щеке Вэй Инцзы, намокла и сползла вниз, оставляя на коже чистую полосу, тут же залитую новым. Как хрустнуло что-то под костяшками — может, её скула, может, его собственный сустав. Как за спиной Гуай Шао всхлипнул во сне, и рука сама собой опустилась ещё раз.

Он отпрянул. Взгляд упал на то, что осталось. На изуродованную плоть, алая и черная, бессмысленная россыпь на сером камне. Россыпь темного шелка и сломанных веток. Над ней, как насмешка, мерцали в пыли три игральные карты, залитые кровью. Их золотые узоры были почти неразличимы.

Гуан Фэн больше не чувствовал ни пальцев, ни ткани. Он перевёл взгляд на свои руки, и не узнал их. Они были мокрыми. Красное забилось под ногти, запеклось в тонких трещинах ссадин, растеклось по тыльной стороне ладоней до самых костяшек. Это была кровь Вэй Инцзы. Та, что хлестала из перерезанного горла.

Гуан Фэн уставился на свои пальцы. Они дрожали. Словно тело отказывалось признавать, что это его пальцы только что сомкнулись на чужом горле, вонзились, рванули, разорвали живое на части.

Он никогда не видел свои руки такими.

Он видел их с мечом, с кистью, с чайной пиалой — всегда собранными, точными, даже в гневе не теряющими формы. А сейчас они тряслись. Пальцы кривились, как у старика, как у того, кого сломали.

Гуан Фэн попытался разжать хватку. Ткань его одежды выскользнула, но пальцы продолжали сжиматься и разжиматься сами.

Он сделал судорожный вдох. И на фоне этой боли дрожь в руках стала только сильнее.

— Всё хорошо. Хорошо. Он жив. Он здесь. Ты справился.

Он медленно обернулся к груде обломков, к хрипящему, едва живому Гуай Шао. Потом сделал шаг. Рука, только что убившая Вэй Инцзы, потянулась к Гуай Шао. Пальцы дрожали.

— Хэйянь...

Имя сорвалось с губ хрипом, едва отличимым от предсмертного дыхания того, к кому он тянулся. Он не был уверен, что Гуай Шао услышал. Но его пальцы — разбитые, в чужой крови — сами собой нащупали край рукава Гуай Шао и сжали.

Старая клатва разбита: тепло в ладони. (旧誓碎 · 掌心温。)

Кровь на руке Гуан Фэна была липкой и теплой, смешиваясь с холодным потом. Хрипы Гуай Шао были теперь тише, прерывистыми, словно жизнь цеплялась за него лишь кончиками ногтей. И этот запах... Он пробился сквозь пекло поля боя, как игла сквозь гнилую ткань, и вонзился прямо в самую незаживающую рану его души. Мир вокруг поплыл, потерял резкость. Звуки приглушились, превратившись в далекий, монотонный гул. Его зрение сузилось до щелки, в конце которой не было Гуай Шао. Там была одна единственная фигура.

Комната была маленькой, пропахшей пылью, сушеными травами и сладковатой тяжестью болезни. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в ставне, пылил золотыми мошками. Он освещал столик и узкую кровать, где лежала мама.

Ее лицо... Гуан Фэн, тогда еще просто Лин Хуай, маленький, тонкий, как тростинка, запомнил его навсегда. Не то, каким оно стало потом — восковым, ввалившимся, с синевой под огромными, лихорадочно блестящими глазами. Он помнил ее живую. Щеки, чуть полноватые, с ямочкой справа, когда она улыбалась. Глаза — теплые, карие, как спелый каштан, с лучиками смешинок у уголков. Густые брови, которые она строго хмурила, когда он шалил, но тут же расправляла, не в силах долго сердиться. И улыбка широкая, чуть неловкая, обнажавшая чуть неровные зубы. Улыбка, которая согревала холодные ночи, когда ветер выл в щелях их бедной комнаты. Улыбка, обещавшая, что все будет хорошо, даже когда еды не хватало...

Сейчас на кровати лежала лишь тень той женщины. Кожа была натянута на скулах, прозрачная, как рисовая бумага. Глаза казались огромными в исхудавшем лице, но тепла в них почти не осталось, только лихорадочный блеск и глубокая, пугающая усталость. Ее дыхание было поверхностным, свистящим, как ветер в тростнике. На губах засохла розовая пена. Запах — тот самый, сладковато-терпкий запах гниющей плоти и лекарственных трав, смешанный воедино — висел в комнате тяжелым одеялом.

Маленький Хуай’эр сидел на низенькой табуретке у кровати, сжимая в руке ее горячую, костлявую кисть. Он боялся сжимать сильно, казалось, кости вот-вот сломаются. Но боялся и отпустить. Как будто его хватка была единственной нитью, связывающей маму с этим миром.

— Мама? — его собственный голосок звучал чужим, сиплым от слез, которые он постоянно глотал. — Мама, выпей воды?

Она слабо покачала головой, даже не открывая глаз. Ее губы шевельнулись беззвучно.

Лин Хуай оглянулся на глиняный кувшин у двери. Вода в нем была теплая и несвежая. Монахи обещали помочь. Обещали прислать сильного целителя. Они брали последние монеты, последнюю еду — «на пожертвование, для благих молитв». Хуай’эр бегал к ним каждый день, карабкаясь по крутой тропе, стирая коленки в кровь. Он стоял перед огромными, резными воротами. Такими высокими и неприступными, что голова кружилась, и умолял. Умолял их...

— Почтенный! Моя мама... ей хуже! Пожалуйста, позовите целителя! Вы же обещали!

— Терпение, дитя, — голос был гладким, как отполированный камень, и таким же холодным. — Великий Наставник молится о твоей матери. Карма ее сложна. Нужно время.

— Но она умирает! Сейчас! — слезы текли по грязным щекам мальчика, оставляя белые дорожки. — Пожалуйста! Я все сделаю! Буду работать! Буду слугой!

— Работа и служение — это благо, — монах кивнул, но не двинулся с места. Его взгляд скользнул мимо Лин Хуайя, куда-то вдаль, поверх головы. — Но решение принимает Наставник. Возвращайся завтра.

Завтра. Потом еще завтра. И еще. Монахи в своих сияющих, чистых одеждах, с благоухающими четками в руках, казались Хуай’эру почти богами. Они ходили по монастырским дворам размеренно. Их лица были спокойны и отрешенны. Они говорили о сострадании, о спасении всех живых существ. Им приносили дары — фрукты, рис, ткани. Они принимали их с легкой, благословляющей улыбкой. Почему же они не видят? Не видят, как его мама, самая добрая, самая нежная на свете, превращается в тень? Почему их «молитвы» не работают?

Однажды, отчаявшись, Сяо Хуай пробрался глубже, мимо монаха, во внутренний двор. Он увидел молодого послушника, поливающего цветы лотоса в мраморном бассейне. Вода журчала так чисто, так беззаботно.

— Почтенный брат! — Сяо Хуай бросился к его ногам. — Помоги! Моя мама... она очень больна! Умоляю, скажи Наставнику!

Послушник вздрогнул, оглянулся по сторонам. Его лицо, совсем юное, сморщилось в гримасе не то жалости, не то страха.

— Уйди, мальчик! Тебе нельзя здесь быть! — прошептал он, пытаясь отстраниться. — Наставник сказал... твоя мать... ее карма слишком тяжела. Болезнь — это очищение. Мы не можем вмешиваться в волю Небес.

Великое учение подобно чистому роднику. Но прежде чем достичь уст жаждущего, оно течет по каменным желобам монастырских правил, отстаивается в резервуарах догм и разливается по чашам, размер которых определен иерархией. К устам ребенка часто доходит лишь мутный осадок. Мальчик просил о сострадании — одной из главных добродетелей. А в ответ получил «карму» и «волю Небес» — тяжелые, отполированные камни, которые монахи, сами того не замечая, давно уже использовали не как ступени для восхождения, а как оружие для отгона назойливой мирской скверны. Они охраняли не учение, а свой покой. И в этой охране сама суть учения выветривалась, оставляя лишь удобную, красивую скорлупу.

— Волю Небес? — Лин Хуай вскочил, ярость внезапно прорвавшая отчаянье, сжала его горло. — Она умирает! Она никого не обидела! Она всю жизнь работала! Почему?! Почему вы не помогаете?! Вы же должны!

Его крик, тонкий, истеричный, прокатился по тихому двору. Появились другие монахи. Их лица были не сострадательными, а недовольными, даже раздраженными. Старший, с седой бородкой и глазами, как щелки, подошел.

— Увести его, — сказал он просто, без гнева, без эмоций. — И запри ворота получше. Суета мирская не должна тревожить покой обители.

Сильные руки схватили Лин Хуайя за плечи. Он вырывался, как бешеный зверек, кусался, царапался, вопил, захлебываясь слезами и яростью:

— Отпустите! Мне нужен целитель! Мама! Спасите маму! Вы обещали! Лгуны! Лицемеры! Проклятые лицемеры! Верните деньги! Верните еду! Спасите еë!!!

Его вышвырнули за ворота. Огромные створки захлопнулись с глухим, окончательным стуком. Он бился в них кулачками, пока костяшки не содрались в кровь. Кричал до хрипоты, до боли в горле. Никто не ответил. Только ворота, холодные и бездушные, да далекий, размеренный стук монастырского колокола, звавшего к очередной молитве. Молитве о чем? О своем благополучии? О чистоте своего лотоса, поливаемого водой, пока у их стен дети теряли матерей?

Колокол звонил, призывая к совершенству. Монахи шли на молитву. Их молитвы были красивы, слова — глубоки. Они молились об избавлении всех живых существ от страданий, о просветлении, о великом сострадании. Но страдание, вопившее у их самых ворот, было для них уже не страданием живого существа, а досадной помехой на пути к их собственному духовному идеалу. Они молились о «всех», чтобы не видеть конкретного «него». Так священный текст становился заклинанием, отгораживающим от мира, а не ключом к нему. Лотос в мраморном пруду цвел, не ведая о грязи, из которой вырос. И монахи, поливая его, давно забыли запах той самой грязи — человеческой, отчаянной, настоящей.

Он сполз по резному дереву на землю, беззвучно рыдая. Солнце палило немилосердно. В его душе что-то сломалось. Вера в доброту, в справедливость, в то, что сильные помогут слабым. Он понял: мир жесток. Он равнодушен. Доверять нельзя никому. Любовь — это слабость. Любовь — это боль. Любовь — это дверь, через которую входит смерть и отчаяние, пока другие спокойно молятся своим каменным богам.

Вернувшись в дом в тот день, он застал маму в страшных мучениях. Ее тело выгибалось. Хриплый стон рвался из горла. Он бросился к ней. Схватил за руку. Прижался щекой к ее горячему лбу.

— Мама! Мама, держись! Я здесь! Я с тобой!

Ее глаза открылись. На миг в них мелькнуло осознание. Тот самый, родной, каштановый взгляд. Он поймал в нем бездонную боль, страх и... пронзительную, невыносимую жалость к своему оставляемому сыну. Ее губы дрогнули, пытаясь сложиться в ту самую, неловкую улыбку утешения и прощания.

— Хуай’эр... — выдохнула она, и это было последним, что он услышал от нее внятно.

Потом последовали только хрипы. Слабые попытки сжать его руку в ответ. А он сидел, прижавшись к ней, заливая ее руку своими слезами, шепча бессвязные слова любви, мольбы и отчаяния. Он молился всем богам, о которых слышал, всем духам. Молился так же истово, как молились монахи в своем чистом монастыре. Но ответом была только наступающая тишина. Ее дыхание становилось все реже, все тише. Глаза застыли, смотря в пустоту, но в них навеки запечатлелся тот последний взгляд — любовь, смешанная с ужасом и бесконечной жалостью.

Она остывала у него на руках. Тепло уходило, сменяясь страшным, неживым холодом. Он держал ее, не веря, не понимая. Пока соседка, привлеченная тишиной, не заглянула в хижину и не вскрикнула. Ее оттащили от тела. Он не сопротивлялся. Он просто стоял посреди комнаты, смотря на пустую кровать, на лицо матери, уже незнакомое, застывшее в маске страдания. Внутри него была только черная, ледяная пустота. И клятва, выжженная раскаленным железом в самой глубине души:

«Никогда больше. Никогда не подпускать близко. Никогда не любить. Любовь — это смерть. Любовь — это предательство тех, кто должен защищать. Любовь — это боль, которая разрывает тебя на части, пока лицемеры в чистых одеждах молятся о своей безупречности.»

Запах трав и смерти все еще висел в ноздрях Гуан Фэна, смешиваясь с реальной вонью разрухи. Он стоял на коленях. Перед ним не было кровати в бедной хижине. Было поле, усеянное мертвыми и умирающими. Но внутри — та же самая ледяная пустота. Тот же ужас. Тот же безмолвный крик: Нет! Только не снова!

Человек — это сосуд. Одни наполняют его любовью с детства, и тогда, даже проливаясь, он оставляет за собой влажный след, в котором могут прорасти семена. Другим с самого начала в горлышко забивают лед страха и предательства. И тогда внутри намерзает вечный лёд. Сосуд кажется полным, но это полнота осколков, колющих изнутри при каждом движении. Гуан Фэн был таким сосудом. Он думал, что лед — это и есть его суть, его сила. А сейчас этот лёд таял от внешнего жара, обнажая дно, на котором не осталось ничего, кроме старой, выжженной клятвы.

Он видел не обожженную, разбитую грудь Гуай Шао. Он видел восковое лицо матери. Слышал не хрипы Гуай Шао, а ее последний, хриплый выдох. Чувствовал не жар битвы, а холод ее уходящей руки. «Никогда больше. Никогда не любить.» Эта клятва, его доспех, его тюрьма, рухнула, когда появился этот безумный, вечно улыбающийся безумец.

Что сильнее: стена, которую строили годами, камень за камнем или семя, которое ветер занес в трещину у самого основания? Семя не спрашивает разрешения. Оно просто пускает корень, тонкий и хрупкий, и начинает медленно раскалывать камень изнутри. Гуай Шао был таким семенем. Беспокойным, живучим, нелепым. И Гуан Фэн, охраняя свою стену, не заметил, как она превратилась из крепости в живого человека, а зеленый росток внутри уже обвил его сердцевину.

Гуай Шао ворвался в его жизнь, как ураган, сметая все запреты. Он лез в душу, не спрашивая разрешения. Дразнил, провоцировал, спасал, подставлял плечо. Он стал... родственной душой. Стал тем, кого Гуан Фэн, сам того не желая, впустил за высокие стены своей крепости отчаяния. И вот теперь... история повторялась. Он снова бессильно стоял на коленях у постели умирающего. Оставленный и преданный миром и его ложными обещаниями.

Глаза Гуан Фэна, налитые кровью и безумием после расправы над Вэй Инцзы, теперь были просто... пусты. Пусты и бездонно глубоки, как те трещины в небе. В них плавился весь ужас шестилетнего мальчика, потерявшего все.

— Ма... — сорвалось с его запекшихся губ шепотом, обращенным не в настоящее, а в прошлое, в ту душную комнату. — ...не уходи... прошу...

Он наклонился ниже. Его плечи содрогнулись. Его дрожащая рука наконец опустилась, чтобы коснуться плеча Гуай Шао. Чтобы почувствовать этот жар жизни, который вот-вот угаснет. Чтобы еще раз пережить муку прощания.

И тут он заметил слабое, едва уловимое движение под своей ладонью. Гуан Фэн замер. Его дыхание остановилось. Пустота в глазах дрогнула, сменившись шоком.

Пальцы Гуай Шао, обожженные и окровавленные, дрогнули и сдвинулись. Медленно, с нечеловеческим усилием, преодолевая боль и тяжесть смертельных ран, они проползли по обломку камня, оставив слабый кровавый след, и... накрыли его руку.

Прикосновение было ледяным и обжигающе горячим одновременно, но живым, настоящим, не воспоминанием. Гуан Фэн вскинул голову. Его взгляд, только что утонувший в тенях детства, с фокусирующимся ужасом впился в лицо Гуай Шао.

Веки Гуай Шао дрогнули. С величайшим трудом, словно поднимая каменные плиты, они приподнялись. Маленькая щель, из которой блеснул знакомый, острый взгляд, сейчас был тусклый, затуманенный болью и близостью конца, но узнаваемый. В нем не было страха. Не было паники. Была... усталая ясность и что-то, что заставило сердце Гуан Фэна, замершее во льду, судорожно дернуться.

Губы Гуай Шао, потрескавшиеся, в запекшейся крови, шевельнулись. Звук не вышел, лишь беззвучный выдох, шевелящий частицы пыли. Но Гуан Фэн прочел по губам. Прочел знакомую, вечно насмешливую, а сейчас невыносимо хрупкую и бесконечно важную кривую улыбку в глазах и форму губ.

Прикосновение Гуай Шао было слабым, но оно вонзилось в Гуан Фэна и осталось в нём навечно. Пустота, только что заполнявшая его взгляд, треснула. В щели хлынул поток — не ярости, не ненависти, а чистой, невыносимой боли шестилетнего мальчика, смешанной с осознанием: «Он здесь. Он еще жив. Он видит меня.»

Гуай Шао видел этот тусклый взгляд из узкой щели век видел все. Видел кровавое тело, бывшее Вэй Инцзы, в нескольких шагах. Видел дрожь в руке Гуан Фэна, замершую над его раной. Видел... слезы.

Они потекли сами. Тихо, предательски горячие на ледяном от пыли и ужаса лице Гуан Фэна. Смешиваясь с кровью на его виске. Они оставляли чистые дорожки на грязной коже. Гуан Фэн даже не почувствовал, как это случилось. Просто давление внутри, этот сжатый в тисках детского кошмара и взрослого отчаяния пузырь лопнул. Впервые за долгие годы, с тех самых пор, как он вырыл могилу для матери своими детскими руками и поклялся никогда больше не чувствовать, стена дала трещину. И сквозь нее хлынула вода.

Кровавый поцелуй, отлитый в погибель: падение двух звёзд. (血吻铸劫 · 双星坠。)

Гуай Шао замер. Его едва заметное дыхание, казалось, остановилось на миг. В его затуманенном болью взгляде мелькнуло нечто абсолютно немыслимое, чуждое его природе: чистый шок.

«Ты. Гуан...»

Это нарушало все законы мироздания, которые Гуай Шао знал. Стратег, железный Гуан Фэн, чей рассудок всегда превосходил эмоции, чей характер проявлялся в бесконечном анализе рисков и контроле над мельчайшими деталями, чтобы не допустить хаоса... Этот человек плакал над ним.

Память резко ударила Гуан Фэна, как обухом. Это была не комната, а более близкое прошлое. Тень прохладной пещеры, запах мха и дерзкий крик Гуай Шао. И затем – наглый, неожиданный, насильный поцелуй. Вспышка ярости Гуан Фэна, его ледяные слова, отрезающие все пути: «Больше никогда. Между нами ничего не будет и не может быть. Забудь.» Он видел тогда, как на миг дрогнула привычная маска насмешки на лице Гуай Шао, как в глазах мелькнуло что-то раненое, быстро спрятанное за очередной колкостью.

Те слова висели между ними месяцами. Неприступной стеной, возведенной Гуан Фэном из страха. Страха перед этой всепоглощающей, разрушительной силой привязанности. Его разум шептал о рисках, о неизбежной боли, о потере контроля. Любовь была хаосом. А хаос был его личным ужасом. Гуай Шао, со своей анархичной душой и вечной игрой, был воплощением этого хаоса. И поэтому – запретен.

Но сейчас, на этом краю ада, среди оплавленных камней и шипящих ран мира, все его стратегии, все его контролирующие ритуалы рассыпались в прах. Осталась только голая, дрожащая правда. И эта правда смотрела на него угасающим, шокированным взглядом из-под полуприкрытых век.

«Никогда больше не будет.»

Его же слова. Его клятва самому себе. Ложь.

Гуан Фэн не думал. Мышцы, напряженные до предела, вдруг обмякли. Его ум, всегда просчитывающий десятки шагов вперед, отключился. Остался только инстинкт. Желание дотронуться. Достучаться. Нарушить последний барьер.

Он медленно, преодолевая сопротивление каждого сустава, наклонился. Его окровавленная рука, только что совершавшая немыслимое насилие, поднялась, дрожа. Пальцы, липкие от крови Вэй Инцзы и своей собственной, коснулись лица Гуай Шао. Обвели контур скулы, стерли кроваво-пыльную полосу на щеке с нежностью, немыслимой минуту назад. Он чувствовал под пальцами холод кожи, слабую вибрацию жизни, едва теплящейся внутри.

Гуай Шао не шевелился. Он просто смотрел. Его взгляд, затуманенный, цеплялся за лицо Гуан Фэна, за эти предательские, немыслимые слезы. В его глазах не было насмешки, не было привычной игры. Был только немой вопрос, смешанный с потрясением и... испуганным ожиданием. Расстояние между ними исчезло. Гуан Фэн закрыл глаза. Его дыхание, прерывистое и хриплое, смешалось с едва слышным хрипом Гуай Шао. А потом его губы коснулись губ Гуай Шао.

Это не был поцелуй страсти. Это было «прости и не уходи» и «я не смог защитить», слитое в одно мгновение. Губы Гуай Шао были сухими, потрескавшимися, холодными. На вкус ощущалась кровь, пыль и горечь. Но для Гуан Фэна это был первый глоток воздуха после долгого удушья. Его клятва рухнула, и на ее обломках не было страха. Только огромная, разрывающая грудь боль и... странное, хрупкое облегчение. Он сделал это осознанно. Нарушил свой главный запрет.

Гуай Шао вздрогнул всем телом. Слабый, почти неслышный стон вырвался у него из груди – не от боли ран, а от потрясения. Его пальцы, все еще лежавшие на руке Гуан Фэна тут же сжались, впиваясь ногтями в кожу. Он пытался приподняться, оторвать затылок от камня. Глаза широко распахнулись, полностью потеряв тусклость, залитые чистым, немым изумлением.

«Что... Ты... Делаешь?»

Это было непостижимее, чем его собственная близость к смерти. Это ломало все его представления о мире и о человеке перед ним.

Поцелуй длился мгновение – вечность. Гуан Фэн оторвался, словно обожженный. Он не отводил взгляда от лица Гуай Шао, от этих широко открытых и потрясенных глаз. Его собственные слезы текли беспрестанно, тихо, беззвучно, омывая грязь на его лице. Внутри бушевал хаос: стыд за свою слабость, ужас от содеянного, остатки ярости, всепоглощающая боль и сквозь все это – жгучее, неотменимое да. Он не жалел.

— Ты... — Гуай Шао прошептал хрипло, голос был едва слышен, обрывист. Он пытался улыбнуться, собрать привычную маску, но получилось лишь болезненное подергивание губ. —...плачешь? — В его глазах, помимо шока, загорелся слабый, знакомый огонек дерзости, цепляющийся за жизнь. — Я... наверное... уже... умер?

Он попытался шутить, как всегда, но голос сорвался на хрипе. Он закашлялся. Слабая дрожь пробежала по его телу. Однако взгляд его не отпускал Гуан Фэна, впиваясь в его мокрое, искаженное болью лицо, пытаясь осознать невозможное.

Гуан Фэн не ответил. Он просто сжал руку Гуай Шао в своей, крепче, чем когда-либо смел. Его разум кричал о беспорядке, о риске, о непоправимости шага. Но он заглушал этот крик простой, непреложной истиной, пробившейся сквозь все его защиты: «Он здесь. Он еще дышит. И я... не хочу его терять. Никогда больше.»

Время сплющилось. Грохот битвы, шипение разломов, даже стоны раненых – все это отступило, превратившись в глухой, далекий гул, словно они погрузились на дно бурного болота. Существовал только этот крошечный островок среди обломков: два израненных тела, слившихся в отчаянном объятии.

Гуан Фэн вжался всем весом, всей дрожью, всем накопленным ужасом в Гуай Шао. Как будто хотел втереть себя в него, стать щитом из плоти и костей, раствориться, лишь бы не отпустить. Его руки обхватили его торс с такой силой, что кости Гуай Шао хрустнули под давлением. Слабый, болезненный звук, заставивший Гуан Фэна чуть ослабить хватку, но не отпустить. Голова Гуан Фэна уткнулась в то место, где шея Гуай Шао переходила в плечо, скрывая лицо, залитое слезами и кровью. Он дрожал – мелкой, непрекращающейся дрожью, как в лихорадке.

Гуай Шао замер на мгновение, потрясенный этой немой бурей отчаяния и потребности. Боль от сжатых ран пронзила его снова, но он закусил губу, подавив стон. Его широко открытые глаза, еще полные шока от поцелуя, смягчились. Блеск уступил место чему-то глубокому, теплому, почти невыносимому в своей нежности. Он увидел не железного стратега, не безупречного защитника. Он увидел заблудившегося, истерзанного, плачущего ребенка, который наконец разрешил себе чувствовать.

И Гуай Шао ответил. Слабо, медленно, преодолевая слабость и боль, он поднял свою менее поврежденную руку. Пальцы его, обожженные и окровавленные, дрожали. Они нашли голову Гуан Фэна, вцепившуюся в его плечо, нежно и осторожно, как прикасаются к редчайшему, хрупкому фарфору. Его ладонь легла на затылок Гуан Фэна. Пальцы впутались в спутанные, пыльные пряди волос.

Он начал гладить, медленно и ритмично, от затылка вниз, к основанию шеи, и снова вверх. Каждое движение было усилием.

— Всё хорошо... — прошептал Гуай Шао, его голос был хриплым шелестом, едва различимым над прерывистым дыханием Гуан Фэна и далеким гулом битвы. Его пальцы слегка сжали прядь волос. — ...Я... еще...не умер...

Он не мог сказать больше. Силы не было. Но его рука продолжала свое движение. Это было мягкое, успокаивающее поглаживание по затылку, по виску, вытирая смесь слез, крови и грязи нежным движением большого пальца. Он чувствовал, как под его ладонью дрожь Гуан Фэна постепенно, еле заметно, начала стихать. Напряженные мышцы спины, выгнутые дугой, чуть-чуть расслабились. Горячее, влажное дыхание на его шее стало чуть глубже и ровнее.

Воздух вокруг них казался густым и неподвижным. Пылинки, поднятые битвой, замерли в лучах призрачного света, пробивавшегося сквозь разломы в небе, танцуя в медленном, почти невесомом падении. Тень от груды обломков надежно укрывала их, создавая иллюзию уединения. За его пределами бушевала война богов и демонов, решалась судьба миров, но здесь, в этом тихом пространстве, существовали только они.

Гуан Фэн не поднял голову. Он лишь глубже уткнулся в плечо Гуай Шао, как будто пытаясь вдохнуть его запах. Его руки все еще сжимали торс, но теперь не с безумной силой отчаяния, а с потребностью чувствовать живое тепло, доказательство присутствия. Каждое медленное движение руки Гуай Шао по его голове, каждое осторожное поглаживание, било по его сжатой в комок душе, как теплая волна, растапливая вечный лёд изнутри. Это было невыносимо. Это было единственное, что имело смысл. И он этого желал сам.

Сил у Гуай Шао практически не осталось. Но его слабая и дрожащая рука не прекращала своего медленного, успокаивающего движения по голове Гуан Фэна. Он чувствовал, как под его ладонью дрожь постепенно стихает, сменяясь тяжелой, влажной тишиной едва слышных всхлипов, которые Гуан Фэн больше не мог сдерживать.

— Гуан Фэн... — его голос был едва слышен. Но в нём была глубокая, пронзительная серьезность. — Я... был глупцом...

Гуан Фэн вздрогнул всем телом, но не поднял головы, лишь глубже уткнулся в его плечо, как будто пытаясь спрятаться от этих слов.

— Легкомысленный... ветер... — продолжил Гуай Шао, прерываясь на хриплый вдох. Боль сжимала грудь, но он заставил себя говорить. — Играл... как будто жизнь... вечная шутка... Дразнил... смеялся... над тобой... — Его пальцы чуть сильнее сжали прядь волос Гуан Фэна. — Не видел... что под льдом...

Он замолчал, собираясь с силами. Воспоминания пронеслись перед его внутренним взором: тысячи колкостей, подстроенных ситуаций, намеренных провокаций, чтобы вывести его из себя. Увидеть хоть искру эмоции. Он думал, это игра. Битва умов. Он не понимал, что колет открытую рану. Что за каждым его «несерьезным» жестом Гуан Фэн видел угрозу хаоса, который когда-то поглотил все его детство.

— Прости... — выдохнул Гуай Шао, и в этом слове была вся тяжесть осознания. — Прости... что не понимал... как... это больно... для тебя... — Его голос сорвался. Он кашлянул, и алый пузырь выступил на уголке его губ. Он смахнул его тыльной стороной руки, улыбнувшись и продолжая смотреть в серые волосы Гуан Фэна. — Ты... самый важный... — Шепот стал еще тише. — Важнее... всех в этом мире.

Он осторожно, превозмогая слабость, попытался приподнять голову Гуан Фэна. Тот сопротивлялся, цепляясь за его плечо.

— Посмотри... на меня... Посмотри пожалуйста. — прошептал Гуай Шао.

С огромным усилием Гуан Фэн оторвал лицо от его плеча. Его глаза были опухшими, красными, залитыми слезами и кровью, но уже не пустыми. В них бушевали стыд, боль, страх потерять и глубочайшая, немыслимая раньше уязвимость.

— Я... дорожу тобой...

Сказал Гуай Шао, глядя прямо в эти искаженные страданием глаза. Его собственный взгляд был мягким, усталым, но невероятно теплым.

— Больше... чем своей... глупой... жизнью...

Попытка шутки сорвалась на хрипе, но в глазах вспыхнула искра знакомой дерзости, быстро погасшая под грузом серьезности.

— Хочу... быть твоей... тихой гаванью... а не... бурей...

Его пальцы дрожащей рукой осторожно коснулись мокрой щеки Гуан Фэна, стирая смесь слез и грязи.

— Хочу... оберегать... тебя... от всего... этого...

Он едва заметно кивнул в сторону непрекращающийся битвы

— От боли... от предательства... от... одиночества...

Он замолчал, дыхание стало еще более прерывистым. Силы покидали его. Но он собрал последние крохи, впиваясь взглядом в Гуан Фэна, в этого сильного, сломленного человека, который только что нарушил все свои правила ради него.

— Хочу... чтобы ты...знал... что ты.. не один... Что я... никуда... не уйду... Пока... дышу...

Его рука ослабела, соскользнула с лица Гуан Фэна и упала на грудь. Веки задрожали, угрожающе закрываясь. Но он заставил их остаться приоткрытыми, цепляясь за сознание, за образ человека перед ним.

— Обещаю...Стану... твоей... крепостью... Гуан Фэн...

Тихий островок, сотканный из дрожи рук и смеси слез с кровью, был сметен в мгновение ока. Гуан Фэн не успел ничего ответить. Воздух сгустился, стал тягучим и тяжелым, как расплавленный свинец. Четыре Герцога, Мо Ши и Князь Пустоши сошлись в клинч. Силовая волна ци прошлась по всему полю. Гуай Шао, чье дыхание только начало чуть ровнеть под ладонью Гуан Фэна, вдруг замер. Его глаза, еще секунду назад теплеющие, расширились до бездны, отражая нечто чудовищное, надвигающееся сзади.

— Сзади! — Его крик был не громким, а вырванным, как последний стон перебитого горла, полным чистого, животного ужаса.

Рефлекс сработал раньше мысли. Гуан Фэн рванулся вокруг, отрываясь от Гуай Шао. Инстинкт бросил его тело как щит. Руки, окровавленные, изможденные, взметнулись вверх. Он выжал из себя ВСЁ. Каждую каплю ци, каждый обломок воли, каждую искру жизни, что еще теплилась в разбитой груди. Серебристо-фиолетовый свет, тусклый и неровный, рванулся из его ладоней, пытаясь сплести хлипкий купол над ними обоими.

Но было слишком поздно. Было слишком мало времени.

Барьер Гуан Фэна вспыхнул ярко-фиолетовой вспышкой отчаяния и рассыпался. Как фарфоровая ваза под ударом меча. Не грохотом, а жалким, высоким звоном лопающихся пузырей энергии. Импульс вогнал его обратно в Гуай Шао. Кости затрещали. Его мир превратился в белую вспышку боли и оглушительного гула. Будто голову засунули в колокол во время удара.

Гуан Фэн попробовал поднять голову. Шея не слушалась. Казалось, череп наполнен расплавленным свинцом. Он уткнулся лицом в пыль и кровь, в холодное плечо Гуай Шао. Мир качался. Он понял, что не слышит ни гула битвы, ни хрипов Гуай Шао, ни собственного стонущего дыхания.

Инстинкт выживания, сильнее страха, сильнее боли, заставил его дернуться. Он рванул голову в сторону, туда, где должен был сиять золотой купол Мо Ши над Синь Хуа. Вместо него была угасающая энергия. Огромные оплавленные камни на месте бывшей защиты. Ни купола, ни Принца не было, а только мрак и пепел.

Тошнотворная паника поднялась по горлу. Он рванул голову в другую сторону, к Гуай Шао. Тот лежал неподвижно, лицом вниз, рука, что только что гладившая его по голове, была безвольно вывернута. Не было ни единого вздрагивания, ни хрипа, только мертвенная бледность кожи под слоем копоти и крови.

— Кх… кх… — Собственный кашель вырвался спазмом, горло заполнило теплая кровь.

Он сплюнул кровь. Силы, создавшей барьер, не было. Сил подняться – не было. Сил даже крикнуть имя – не было.

«Проклятье...»

Мысль пронеслась, как холодная искра в пепле сознания. Он не уберег никого. Синь Хуа растворился в хаосе. Гуай Шао – разбитая кукла у его ног. Его клятвы, его броня, его последняя, отчаянная попытка защитить хоть что-то – рассыпались в прах, как и его жалкий барьер. Он лежал, прибитый к земле невидимым грузом поражения и собственной немощи, оглохший, истекающий кровью. И наблюдал, как мир, который он должен был охранять, окончательно рушится в багрово-черное ничто. Он не мог пошевелить пальцем. Не мог позвать. Не мог даже заплакать. Только лежать и смотреть.

Мысли растворились, как дым. Мир не просто качался. Он опрокидывался в черную бездну. Гул в ушах достиг пика, вытесняя саму возможность мысли. Гуан Фэн попытался вдохнуть, но воздух не шел. Веки стали невыносимо тяжелыми. Он увидел, как оплавленный камень под его рукой поплыл, расплываясь серой дымкой. Потом заметил искры. Мириады крошечных, холодных искр, посыпавшихся из темнеющего неба прямо в его сознание.

Ноги онемели окончательно, перестав чувствовать землю. Последнее, что он ощутил перед тем, как тьма накрыла с головой: Удар. Не резкий, а глухой, тонущий. Как падение в глубокий снег после долгого полета. Тело Гуай Шао смягчило падение, приняв на себя тяжесть его спины, его отчаяния. Он почувствовал слабый, неровный подъем грудной клетки Гуай Шао под своим весом. Едва уловимое движение. Признак жизни, такой же хрупкий, как последняя нить. Его голова запрокинулась назад, безвольно качнувшись на груди Гуай Шао.

Где-то там, за клубящейся пеленой праха, энергии и боли, где небо рвалось в клочья, а земля плавилась под ногами, четыре Герцога вновь и вновь смыкались и расходились. Один обрушивал град ледяных шипов, пронизывающих пространство со свистом рассекаемого воздуха. В тот же миг, словно из тени первого, вырывался второй. Его меч, обернутые черным пламенем, бился в упор, заставляя Мо Ши отшатываться.

Его золотой свет дрожал и гас на мгновение. Третий Герцог, подобно землетрясению, вызывал трещины под ногами Князя Пустоши, пытаясь нарушить его равновесие. В то время как четвертый парил выше. Его руки взметались. С небес обрушивались молнии, окрашенные в ядовито-лиловый цвет, каждая из которых стремилась пробить ослабевший купол или найти щель в обороне.

Золотое сияние Мо Ши, некогда ослепительное, струилось из него неровно, как пламя на сильном ветру. Лицо, обычно бесстрастное и властное, было искажено гримасой предельного напряжения. Каждое парирование, каждый контрудар требовал невероятных затрат силы ци. Его дыхание, ранее незримое, теперь вырывалось прерывистыми клубами пара, смешиваясь с гарью.

Он больше не атаковал, а отражал бесконечный поток атак. Золотой купол над Синь Хуа рассыпался не просто так. Он выжал из него все резервы для защиты Принца, а теперь платил за это, сдерживая демонов. Его движения, всегда совершенные, стали на долю секунды медленнее, расчет – чуть менее точным. Каждая вспышка золотого света давалась ему все тяжелее, как поднятие непомерной горы.

Князь Пустоши начал уставать в борьбе против четырех источников хаоса, бьющих без передышки. Тени сгущались вокруг него, пытаясь поглотить атаки. Но ледяные шипы пронзали их насквозь. Черное пламя второго Герцога пожирало саму Тьму Князя Пустоши. Молнии четвертого разрывали теневые покровы. Его лицо, скрытое обычно маской, было видно – бледное, с тонкой струйкой золотой крови, стекающей из уголка рта. Глаза светились теперь лишь холодным, усталым гневом. Он вынужден был отступать. Каждый шаг назад оставлял на земле пятно расплавленного камня. Его мощь была бездонна, но скорость, с которой Герцоги вынуждали его ее тратить, была чудовищной. Он чувствовал, как она истощается под этим бешеным напором.

Герцоги же... Они не уставали. Они не замедлялись, наоборот, видя ослабевающее сопротивление, их атаки становились еще яростнее, еще безжалостнее. Они не давали ни секунды передышки. Как стая голодных псов, почуявших слабину у тигра, они рвали свою добычу. Их движения были лишены изящества Мо Ши или гнетущей мощи Князя Пустоши. Удар – отскок – новый удар под другим углом. Как только Мо Ши концентрировался на ледяном натиске одного, другой бил ему в спину черным пламенем, заставляя прерывать концентрацию. Когда Князь Пустоши пытался поглотить молнии четвертого, третий Герцог обрушивал на него град камней, вырванных из земли силой мысли, нарушая его фокус.

Они снова сомкнулись для нового, сокрушительного совместного удара. Волна искаженной энергии, смесь льда, тьмы, молний и чистой силы удара, рванула вперед. Мо Ши скрестил руки перед собой. Золотой свет вспыхнул ярко, но дрогнул, отбросив его на шаг назад. Лицо его побелело. Князь Пустоши вскинул руки. Остаток ци прошелся по его защите, заставив его согнуться и выплюнуть сгусток золотой крови. Его тени на мгновение рассеялись.

Они стояли теперь спиной друг к другу, Мо Ши и Мо Сихэ, разделенные лишь несколькими шагами, но каждый вел свою отчаянную войну на износ. Между ними лежала полоса выжженной, исковерканной земли. Ничейная земля, куда тут же рванулся один из Герцогов, пытаясь расколоть их и добить поодиночке.

Страница книги По ту сторону дождя в интернете

Table of Contents

Пролог

1 - 2 Удача свалилась с неба(好运从天而降)

1 - 3 Неожиданный поворот волей небес. (天意弄人。)

1 - 4 Сердце меча. Где грань между ненавистью и... (剑心·恨与爱的边缘)

1 - 5 Кровавые тени былого(往日的血影)

1 - 6 Красные ленты на ветру. （风中的红丝带。众神祝福我们相遇的地方）

1 - 7 Тьма сгущается. (黑暗渐浓) 18+

1 - 8 Приказ клана. Меч, направленный в спину(家族令。背后之剑)

1 - 9 Ты желаешь именно этого? (这就是你想要的吗？)

1 - 10 Обучение. (教育)

1 - 11 Пробуждение. Теперь ты оружие. (觉醒之时，汝已成刃。)

1 - 12 Разрушенная печать. Шёпот падших богов. (破碎的封印。堕落之神的低语。）

1 - 13 Нет предела. Учись, даже в смерти.( 学无止境。学习，直至死亡。)

1 - 14 Золотоволосый демон. Улыбка, скрывающая тысячу кинжалов.( 金发恶魔。笑容背后，暗藏千刃。）

1 - 15 Ты подчинишься. Преклони колени или исчезни! (你们必须屈服。要么跪下，要么消失！)

1 - 16 Не дразни зверя божественного ранга(不要挑衅神级的野兽)

1 - 17 Луч света в пепле. Но не надейся на спасение. (灰烬中的微光,唯无望自救)

1 - 18 Конец пути или начало кошмара? Часть 1. (旅程的终结还是噩梦的开始?)

1 - 19 Конец пути или начало кошмара? Часть 2. (旅程的终结还是噩梦的开始?)

1 - 20 Лабиринт часть 1. (迷宫)

1 - 21 Лабиринт часть 2. (迷宫)

1 - 22 Лабиринт часть 3. (迷宫)

1 - 23 Лабиринт часть 4. (迷宫)

1 - 24 Свинцовая Легкость Безысходности. Часть 1.(铅绝之轻)

1 - 25 Свинцовая Легкость Безысходности. Часть 2. (铅绝之轻)

1 - 26 Лик в тумане. То, кого не должно было существовать. Часть 1. (雾中怪客。本不应存在之人)

1 - 27 Лик в тумане. То, кого не должно было существовать. Часть 2. (雾中怪客。本不应存在之人)

1 - 28 Клятва сквозь тысячу жизней. Часть 1. (千世誓约)

1 - 29 Клятва сквозь тысячу жизней. Часть 2. (千世誓约)

1 - 30 Тени вопрошают Изначальное Сердце. (影问本心。）

1 - 31 Холод оттолкнувшей ладони. Часть 1. (被推开的手的冰冷)

1 - 32 Холод оттолкнувшей ладони. Часть 2. (被推开的手的冰冷)

1 - 33 Одинокая тень входит в Пустошь. (孤影入荒)

1 - 34 Порог вечности. Часть 1. (永恒的边缘。)

1 - 35 Порог вечности. Часть 2. (永恒的边缘 。)

1 - 36 Дотанцевав до конца, в стершемся гриме, обняв тень — уснуть. Часть 1. (舞尽残妆抱影眠。）18+

1 - 37 Дотанцевав до конца, в стершемся гриме, обняв тень — уснуть. Часть 2. (舞尽残妆抱影眠。）18+

1 - 38 Меж бровей и в сердце. (眉间心上。）

1 - 39 Двери сердец разделены [надвое].(心门两隔。）

1 - 40 Тайное течение всколыхнулось. (暗潮涌动。）

1 - 41 На чужой дороге — разные пути. (陌路殊途。）

1 - 42 Цена последнего воспоминания.(最后记忆的代价)

1 - 43 Милость без Благодарности. (无恩之义。)

1 - 44 И в этом мы с ним, как две капли схожи. (在这一点上，我和他如出一辙)

1 - 45 Демонический рынок. (魔市)

1 - 46 Как червь дерзнул указывать. (蚍蜉妄指)

1 - 47 Когда великий план дает трещину. Часть 1(当伟大的计划出现裂痕时。)

1 - 48 Когда великий план дает трещину. Часть 2(当伟大的计划出现裂痕时)

1 - 49 Где спят бессмертные. (埋名地。）

1 - 50 Играющий с бездной не ведает её глубины. (戏渊者不知渊深。）

1 - 51 Дождь залил пустой дом, скрывая старые следы. (雨没空宅隐旧痕。）

1 - 52 Ускользнувшая сквозь пальцы правда. (从指缝间溜走的真相。）

1 - 53 Шаг за грань, где гордость стоит жизни.(迈过界限，骄傲的代价是性命。)

1 - 54 Один лист закрывает сердцу свет, десять тысяч звуков обращаются в скорбный плач. (一叶障心目，万籁作悲声。）

1 - 55 Там, где дети плачут и смеются, десять тысяч бедствий устремляются в обитель тьмы. (群童啼笑处，万劫赴幽冥。）

1 - 56 Клинок, что пламенем сжигает сердце, жизнь на весах — цена за этот миг. (烈火焚心刃，浮生换此身。）

1 - 57 Шаци, опутавшая сердце. (煞气缠心)

1 - 58 Ничтожество, осмелившиеся поднять голову. (你这个卑贱的东西，竟敢抬头!)

1 - 59 Туман сплетает то, что не распутать . (雾锁千结，解无可解。）

1 - 60 В ту ночь нефрит раскололся о мрамор, и шелк стал путами, а голоса застыли в крике 是夜玉碎寒阶，锦缎成缚，万籁俱噤

1 - 61 Тот, кто не кланялся никому, познал вкус пола, а тот, кто ждал — обрел лишь горечь. 从不折腰者终知膝下寒，久候者唯得

1 - 62 Взгляд равного рушит стены дворца. (平视摧宫墙。）

1 - 63 Вода смывает кровь, но не бесчестье. (水洗残血，难涤此辱。）

1 - 64 Белая собака, что приручила серого кота. (白犬驯灰猫。）

1 - 65 Ядовитые цветы одного корня. ( 同根毒华。)

1 - 66 То, что мы не смели назвать, уходит с тенью. (未敢言说之物，随影入长夜。）

1 - 67 Собака, что выбирает больные души.(择病犬。）

1 - 68 Тень минувшего ложится на след, прерывая затишье. (往事之影落于迹上，断此宁寂。）

1 - 69 Бирюза в волосах матери и тень, что не забыла. (母发间之碧玉，与未忘之影。）

1 - 70 За жизнь семьи платят серебром и тишиной. (为家人的性命付以白银与沉默。）

2 - 71 Стены помнят лица, но губы навсегда запечатаны. (壁藏千面，唇封万语，无人可诉。)

2 - 72 Расстались, чтобы каждый нёс свою тьму в одиночку.(分道各负暗，独行向深渊，不相送。)

2 - 73 В своём доме она не боится даже Принца.(陋室女不惧，王血染榻前，自煮药。)

2 - 74 Та, что назвала братом, и тот, кто вспомнил, как смеяться.(女唤兄，冰面裂，笑从病骨生。)

2 - 75 Чем выше в горы, тем легче дышится тем, кто устал быть принцем.(攀高忘冠冕，风洗尘中骨，人始轻。)

2 - 76 Гребень в руках чужой женщины пахнет матерью, которой нет. (他乡女梳发，齿间留母香，故人亡。)

2 - 77 Краска, что залила щёки в ущелье, — дороже всех румян во дворце. (峡中红染颊，羞胜宫妆艳，无人知。)

2 - 78 Свет, что течёт по стенам, как слёзы богов, что пали когда-то. (壁中流光似神泪，昔年坠，今犹温。)

2 - 79 Восемьсот тридцать семь лживых улыбок — и одна, что не заплакала. (八百笑藏刀，一女泪不落，骨比铁坚。)

2 - 80 Восемьсот тридцать семь молчаливых тел — и один, кто осмелился говорить ложь. (八百默僧围，一舌敢欺天，簪泄密。)

2 - 81 Он назвал её «мэймэй» — и этим словом разбил то, что не решался сказать.(一声妹，千言碎，未语人先散。)

2 - 82 Тот, кто был псом у ворот, согрелся в чужих руках. (在他者掌中得暖，于旧门之外成霜。)

2 - 83 В чужих руках покой, но сердце просит своего. (他人掌中暂安，故人心上长留。)

2 - 84 Когда молчание стало ложью, а правда — пощёчиной. (默成伪时，真化掌掴。)

2 - 85 О том, кого не помнят, и тех, кто помнит слишком много. (所忘之人，所忆之甚。)

2 - 86 Там, где расходятся дороги, остаются те, кого не забыть. (路分两处，难忘之人留于心上。)

2 - 87 Когда гнев распускает алый цветок на снегу лица. (当怒火在面庞的雪地上绽开赤红之花。）

2 - 88 Сквозь грязь и боль — лекарство, что не для тебя. (泥泞之中，予你之药非我所愿。）

2 - 89 Глупости лечат там, где молчание убивает. (蠢话能治沉默杀人之伤。）

2 - 90 Где реальность расходится швом. Часть 1. (现实崩裂之处)

2 - 91 Где реальность расходится швом. Часть 2. (现实崩裂之处)

2 - 92 Яд в золотой пиале. (口蜜腹剑)

2 - 93 Даже мои слëзы стали твоим трофеем. (我的泪水竟也成了你的奖杯)

2 - 94 Молодой тигр ломает кости, заточённый в золотой клетке. (幼虎断骨，囚于金笼。）

2 - 95 Разобью хоть девятнадцать — стоит ли о чём говорить. (碎尔十九，何足挂齿。）

2 - 96 Лучше разбиться, чем встать на колени — как такого называть наследником?(宁碎不跪，何以为嗣？）

2 - 97 Четырнадцать вёсен и осеней — сто ударов, ни о чём не жалея. (十四春秋，百斩不悔。）

2 - 98 Он учился стоять на коленях, чтобы потом убить. (跪中学立，为杀而跪。)

2 - 99 Отца не выбирают, но убить можно любого.(父不可择，刃可择人。)

2 - 100 Ржавый лотос цветёт там, где сгнили мосты.(锈莲开处，断桥之下骨已寒。)

2 - 101 Учись играть, но будь готов любить. (学笛为名，倾心为实。)

2 - 102 Разве моё сердце этого заслужило?(难道我的心就该受这种苦吗? )

2 - 103 Пятьсот лотосов расцвели кровавым цветом.(五百血莲，开于疯魔心。)

2 - 104 Клинок, пожирающий сны. (吞噬梦境的利刃)

2 - 105 Выход из теневых троп.( 走出阴影之路)

2 - 106 Кровавые фонари деревни проклятых. (血色灯籠的诅咒之村)

2 - 107 Колкие грани молчания. Часть 1.(沉默的锋芒。)

2 - 108 Колкие грани молчания. Часть 2 (沉默的锋芒。) 18+

2 - 109 Ты просишь завтрак — я соглашаюсь жить. (君求晨食 — 吾许余生 。）

2 - 110 Тишина в двух комнатах после долгого дня. (长日沉眠 — 双室寂静。）

2 - 111 Трёхдневный дождь не смывает старых шрамов на сердце. (三日夜雨洗不尽心头旧痕。）

2 - 112 Три украденных тёплых дня стоят половины жизни в холоде.(偷来的三日暖抵过半生寒。）

2 - 113 Кролик не пойман, но сердце в силках. (捕兔未成心网已自缚。）

2 - 114 Когда кровь залила поле, он вытер твоё лицо. (血染紫原后以掌心拭君颜。）

2 - 115 Тот, кто защитил меня клинком, на коленях молил о прощении. (血刃护我者跪地求我恕他。）

2 - 116 Ты сказал: «Красота — обман», и мне стало горько. (君道美景皆虚妄我闻此言悲。）

2 - 117 Снял плащ и укрыл твои плечи, не думая о завтрашнем дне. (解衣覆君肩不问明朝何如。）

2 - 118 Под пеплом распустился цветок, не спросив о жизни и смерти. (灰烬之下有花不问生死而开。）

2 - 119 Цветы во тьме, дрожащие на ветру. Часть 1. (随着风的出现，花朵开始摇曳。）

2 - 120 Цветы во тьме, дрожащие на ветру. Часть 2. (随着风的出现，花朵开始摇曳。）

2 - 121 Пламя, что не может сгореть.Часть 1. (无法燃尽的火焰。）

2 - 122 Пламя, что не может сгореть.Часть 2. (无法燃尽的火焰。）

2 - 123 Сломанный меч ждет, пока луна станет полной. Часть 1. (断刃待月圆。）

2 - 124 Сломанный меч ждет, пока луна станет полной. Часть 2. (断刃待月圆。）

2 - 125 На острие тумана. Часть 1. (霧之鋒)

2 - 126 На острие тумана. Часть 2. (霧之鋒)

2 - 127 Перед ликом грядущей бури. (面对迫在眉睫的风暴 。)

2 - 128 Горький осадок невысказанного. Часть 1. (无言之苦)

2 - 129 Горький осадок невысказанного. Часть 2. (无言之苦)

2 - 130 Тень в углу пещеры. Часть 1.(洞穴角落的阴影。)

2 - 131 Тень в углу пещеры. Часть 2. (洞穴角落的阴影。)

2 - 132 Тень Аншуя над пиром скверны(安睡之影临秽宴。)

2 - 133 Слепой феникс в тумане. (雾中盲凤。)

2 - 134 Зеркала, разбитых в прах забвений. (破碎于遗忘尘埃中的镜子。)

2 - 135 Князь лжи, Принц пепла. (谎言公爵，灰烬王子 。)

2 - 136 Там, где музыка не кончается, мы встретимся. Часть 1. (曲未尽处，我们终会重逢。）

2 - 137 Там, где музыка не кончается, мы встретимся. Часть 2. (曲未尽处，我们终会重逢。）

2 - 138 Весенний ветер не спрашивает, когда треснет лёд, — просто веет. (春风不问冰何时碎，只是吹拂。）

2 - 139 Запёкшаяся кровь на лбу, новый снег не знает холода старого клинка. Часть 1. (额间旧血，新雪不识旧刃寒。）

2 - 140 Запёкшаяся кровь на лбу, новый снег не знает холода старого клинка. Часть 2. (额间旧血，新雪不识旧刃寒。）

2 - 141 Флейта из чёрного сандала поёт о долге и яде. Часть 1.(黑檀长笛吹响责任与毒药的歌谣。）

2 - 142 Флейта из чёрного сандала поёт о долге и яде. Часть 2.(黑檀长笛吹响责任与毒药的歌谣。）

2 - 143 Яд в чаше доверия. (信任之杯中的毒药。)

2 - 144 Семь дней до плена. (七日为囚之期。)

2 - 145 Три маски одного момента. (三个面具，同一时刻。)

2 - 146 Ледяное очищение. (洁净化。)

2 - 147 Час, когда падают стены. (心防倾颓的时刻。)

2 - 148 Тяжесть Покрова и Воли. (被褥与意志之重。)

2 - 149 Яд, что зреет в зрачках. (眸中酿毒 。)

2 - 150 Шëлк, пропитанный ядом. (浸毒之绸 。)

2 - 151 Яд, зашитый в кольцо молчания. (沉默指环毒。)

2 - 152 Падение жемчужного зала (珠殿倾。)

2 - 153 Грань вечного молчания. (永寂之端。)

2 - 154 Падение трёх Солнц. (三阳同坠。)

2 - 155 Корни ядовитого древа. (毒树之根 。)

3 - 156 Увядшая орхидея в чертогах Пустоши. (荒殿凋兰。)

3 - 157 Угасшая тень, разбитое отражение. (影逝镜碎。)

3 - 158 Путь к призрачной орхидеи. (寻幽兰之路 。)

3 - 159 Хрупкий лёд на лезвии ненависти. (恨刃薄冰。)

3 - 160 Сияние ущербной Луны. (残月银华。)

3 - 161 Договор под бременем оков. (负枷之约。）

3 - 162 Плод дурного древа. (恶树之果。)

3 - 163 Горечь отцовской чаши. (父辈苦酒。)

3 - 164 Последний цветок в Лунной долине. (月谷最后的花。)

3 - 165 Пламя кленов укрывает одинокую тень. (枫火庇孤影。)

3 - 166 Трещина на нефритовой ветви. (玉枝裂痕。)

3 - 167 Дни алого шёпота. (绯红低语之日。)

3 - 168 Тлеющий фитиль познаёт ветер, но пепел ещё не пахнет дождём. (余烬未散时，灯芯识风，灰不识雨。）

3 - 169 Мы ищем врага снаружи, а нож лежит в нашей колыбели. (向外寻敌时，刀在襁褓中。）

3 - 170 Плач осеннего ручья. (秋溪泣。)

3 - 171 Каменное чрево даёт убежище, но лёд пожирает души — и вопрошать некуда.. (石腹藏身冰噬魂问无门。）

3 - 172 Иней на лепестках доверия. (信任花瓣上的霜。)

3 - 173 Объятие, что сломало кости. (碎骨之拥)

3 - 174 Эхо человеческого сердца. (人心回响。)

3 - 175 Доклад в пустом зале.(空庭禀报。)

3 - 176 Корни, прорастающие сквозь прах . (尘中生根。)

3 - 177 Плач, что разбил нефритовую маску. (玉碎之泣。)

3 - 178 Судьба, связанная лезвием. (刃缔同途。）

3 - 179 Разбитая лиса, вбирающая лунный свет. (碎狐承月。)

3 - 180 Цена спрятанного кинжала в сердце. (心中藏刃的代价。)

3 - 181 Преграда в сердце треснула, след крови теплый. (心障裂，血痕温。)

3 - 182 Сон в утренней росе. (朝露同眠。)

3 - 183 Не уходи снова. (别再离开。)

3 - 184 Тёмные воды сходятся, дракон с тигром в роковой встрече. (暗潮聚，龙虎劫。)

3 - 185 Этот Принц ненавидит тебя, Этот Принц умоляет тебя, Этот Принц ждет тебя. (本宫恨你，本宫求你，本宫等你。）

3 - 186 Солнечный котёнок. (日光幼猫。)

3 - 187 Узел из полыни и орхидеи. (艾兰结。）

3 - 188 Возвращение под сень красных клёнов. (归红枫荫下。)

3 - 189 Яшма, погружающаяся в золотые волны. (金波沉璧。)

3 - 190 Безмолвный клинок и подвешенное сердце. (沉默的刀锋与悬停的心。)

3 - 191 Два ворона в осенней дымке. (双鸦渡秋烟 。)

3 - 192 Чай на пепелище, или нити ци между пальцами.(灰烬中的茶，或指间的气脉。)

3 - 193 Выметая нефрит пыльную. (扫玉尘。)

3 - 194 Пепельные цветы на алтаре вечности. (永恒祭坛上的灰烬之花。)

3 - 195 Человек, Сын Неба, Сын Пустоши. (人, 天之子,空虚之子。)

3 - 196 Яшма гибнет в гное сердце. (玉殒脓心。)

3 - 197 Танец тени среди пепла небес. (天灰中的影舞。)

3 - 198 Нефритовый пир при свете рождающейся звезды. (初星映玉宴。)

3 - 199 Удушающая сладость. (窒息般的甘美。)

3 - 200 Тропа, сотканная из падающего света. (坠光织径。)

3 - 201 Управления Уставом, хитроумный план для защиты сердечной связи. (司律突稽查,巧计护心缘。)

3 - 202 Лунный камень немых врат. (玉门无声。)

3 - 203 Отражение, расколотое на тысячи острых осколков. (碎成千刃的镜影。)

3 - 204 Белизна Пламени, Чернота Лжи. (白焰鉴黑心。)

3 - 205 Истекающее золотой кровью небо. (天泣金血。)

3 - 206 Расцвет среди девяти небес. (九霄绽华。)

3 - 207 Внутренний сад в сердце ледяной бури. (冰暴心中，自有暖庭。)

3 - 208 Нефрит под снегом, огонь под пеплом. (雪中玉,灰下火。)

3 - 209 Звёздный Договор Сковывает, Лунная Клятва Обесценивается. (星契缚，月誓空。)

3 - 210 Разрушение ковра из лунного света. (月光毯的破碎。)

3 - 211 Охота на «рассвет Небес».(狩猎天之黎明。)

3 - 212 Школа Лотоса в Огне Пустоши. (业火中的莲瓣。)

3 - 213 Клинок, познавший рукоять. (识柄之刃。)

3 - 214 Пустоцвет хоронит сердце. Начинается вечная тишина.(空花葬心 。永寂始。)

3 - 215 Нефрит разбился, родилась грязь. (玉碎秽生。)

3 - 216 Грех нефрита, что стало скорбью. (孽玉成殇 。)

3 - 217 Зерно в каменной почве. (石中穗。)

3 - 218 Не кровь, а стужа сделала нас братьями. (非血寒盟。)

3 - 219 Семя, призванное спалить Небеса. Часть 1. (焚天之种。)

3 - 220 Семя, призванное спалить Небеса. Часть 2. (焚天之种。)

3 - 221 Прозрение Ценой Сердца. (以心为代价的洞见。)

3 - 222 Угасшая звезда не падает, чтобы освещать лишь тебя. (残星不坠 — 为照君一人。）

3 - 223 Ледяные струны разрываются. Часть 1. (寒冰断弦,宿命火焚)

3 - 224 Ледяные струны разрываются. Часть 2. (寒冰断弦,宿命火焚)

3 - 225 Лотос, рожденный в огне. (劫焰生莲。)

3 - 226 Яшма разбивается, душа возвращается [к истоку].(玉碎魂归，天劫夺嫡。)

3 - 227 Лезвие ещё не опустилось, а сердце уже разбилось о золотую заводь. (刀锋未落，心已先碎于金泊。）

3 - 228 Кровавое море пожирает небеса. (血海焚天劫。)

3 - 229 Долг против верности: одинокий клинок плачет. (忠义两难 · 孤刃泣。)

3 - 230 Старая клатва разбита: тепло в ладони. (旧誓碎 · 掌心温。)

3 - 231 Кровавый поцелуй, отлитый в погибель: падение двух звёзд. (血吻铸劫 · 双星坠。)

О книге