«Мужчина, у которого есть всё»

1

«Мужчина, у которого есть всё»

— Ты мне нравишься, хён.

Это признание, вырвавшееся из-за подступившего к горлу кома, было совершенно непреднамеренным. Холодная зима где-то между пятнадцатью и семнадцатью годами. Воспоминания о том дне были сплошь затуманены пеленой слёз.

Под абсолютно чёрным ночным небом, где из-за густой пыли не было видно ни единой звёздочки, на промёрзшей до дрожи детской площадке были только мы вдвоём — я и хён. И хотя из-за сильного холода цепи качелей покрылись льдом, на руках, крепко сжимавших металл, от напряжения вздулись вены.

Хён не проронил ни слова. Рядом со мной раздавался лишь тихий лязг металла из-за моего бессмысленного шарканья ногами. Повисла пугающая тишина.

Вскоре нахлынуло позднее сожаление, но дело было уже сделано. Я хотел, чтобы хён не услышал моего признания, но в то же время, как это ни парадоксально, жаждал открыть ему свои чувства.

Я не смел даже взглянуть в его сторону. Пронизывающий зимний ветер, от которого щипало кончик носа, обрушился на моё плотно укутанное тело, но холода я не чувствовал.

Мои плечи, которые сами собой начали подрагивать, затряслись ещё сильнее вперемешку с какими-то непонятными всхлипами.

Сахон-хён долго молчал. Чем дольше длилось молчание, тем труднее было сдерживать плач из-за нахлынувших чувств. Я изо всех сил старался подавить звуки, до боли прикусывая нежную плоть внутри рта, но, услышав, как голос ласково зовёт меня по имени, всё же громко шмыгнул носом.

— Чхонмён-а.

Голос Сахон-хёна был добрым, как и всегда. Я содрогнулся и низко опустил голову. Стоило лишь раз прорвать плотину, как слова, что я так долго таил в себе, полились сквозь губы непрерывным потоком, словно из сломанного радио.

— Ты мне нравишься... Хён, ты мне очень нравишься...

— Мм... Ты тоже нравишься хёну, Чхонмён.

Сахон-хён заговорил так, словно был немного озадачен, но моё сердце уже рухнуло вниз. Его тон, когда он говорил, что я ему нравлюсь, был сродни тому, как говорят «мне нравятся кошки», «я люблю суши» или мне нравится море».

Сахон-хён наверняка заметил, что я всё правильно понял. Разница в температуре наших чувств, очевидная для любого, кто бы нас ни услышал, была безжалостно холодной.

— Всё в порядке, так бывает.

Хён был добр, но при этом жестоко и самовольно препарировал мои чувства.

Он говорил, что я путаю любовь с семейной привязанностью, ведь мы выросли вместе. Что эти чувства — лишь мимолётный порыв, и когда появится человек, который будет по-настоящему любить и беречь меня, я всё пойму. Что я слишком хорош, чтобы тратить свои чувства на него...

В конце концов, я не выдержал и разрыдался в голос. После этих зимних каникул я стану старшеклассником, я уже достаточно взрослый, но именно сейчас я просто не мог не плакать навзрыд, словно маленький ребёнок. Нерешительная рука опустилась на мои волосы.

Мягкие, похлопывающие движения были поистине ласковыми, но в то же время жестокими. От спокойного прикосновения этой руки, в которой не было ни капли скрытого умысла, я с трудом подавил рвущиеся наружу слова... Мне пришлось проглотить их.

Слова о том, что мои чувства не были ложью. Что я любил его очень, очень давно. И что он — единственный человек, которого я когда-либо любил.

Но страх, что, обнажив свою душу до конца, я могу больше никогда не увидеть лицо Сахон-хёна, сковал меня по рукам и ногам. Даже собравшись с духом и выплеснув слова, которые так долго таил в себе, мне оставалось лишь спрятаться, словно трусу.

— Не плачь. Я провожу тебя. Холодно ведь.

Сахон-хён казался озадаченным, но вел себя со мной почти как обычно. Он был по-настоящему добр. Даже на пронизывающем до костей ветру он тихо утешал меня, не способного остановить слезы, и бережно вытирал мои опухшие глаза.

Убедившись, что мои окоченевшие руки спрятаны в карманы, по пути домой он не проронил ни слова.

Он не стал ругаться из-за того, что парню нравится парень, и не смотрел с презрением на то, что я столько времени питал к нему подобные чувства. Напротив, он до самого конца заботился обо мне, создавшем эту неловкую ситуацию, и вел себя так, будто ничего не произошло.

Путь от детской площадки до дома был коротким. Пешком — меньше пятнадцати минут, но именно сегодня казалось, что кто-то насильно крутит стрелки часов вперед, настолько быстро пролетело время.

Было уже поздно, поэтому в лифте, который ждал нас на первом этаже, мы ехали в полном молчании. Сахон-хён заговорил снова лишь тогда, когда мы прибыли на нужный двенадцатый этаж. Я вышел из лифта, словно преступник, не отрывая взгляда от пола. За спиной раздался ласковый голос:

— Иди домой. Напиши перед сном.

Вместо ответа я едва заметно кивнул. Набравшись смелости и бросив быстрый взгляд назад, я увидел, как Сахон-хён слегка улыбнулся. Он был так красив. Мне показалось, что я вот-вот снова расплачусь. Я забежал в квартиру, словно спасаясь бегством.

Как только входная дверь захлопнулась, я бессильно сполз по ней на пол. Холод металла просочился сквозь спину. Оставшись, наконец, в одиночестве, мне приходилось давиться вырывающимися рыданиями, чтобы хён, стоящий по ту сторону двери, ничего не услышал.

Шаги Сахон-хёна, который, казалось, еще какое-то время топтался на лестничной клетке, постепенно затихли вдали. Чтобы заглушить периодически вырывающиеся всхлипы, я зажал рот рукой и крепко зажмурился. Вскоре до моих ушей донесся звук отпираемого электронного замка, а затем скрип открывающейся и закрывающейся соседней двери.

Даже после того, как хён зашел к себе, я еще долго сидел на полу, заливаясь слезами. Что-то клокочущее, словно проглоченный раскаленный ком, заполняло мое горло и грудь.

Сердце разрывалось на части. Чем больше я плакал, тем сильнее становилась боль, но попытки сдержаться причиняли такие муки, что это было невыносимо. Боясь, что родители могут услышать, я стиснул зубы, стойко перенося эту пронзительную боль, пока не выплакал все силы и в изнеможении, почти без сознания, не уснул, привалившись к двери.

Я открыл глаза только на рассвете следующего дня. Меня разбудил отец — он вышел за газетой и до смерти напугался, увидев меня, свернувшегося калачиком на полу в прихожей.

— Боже, Ли Чхонмён! Ты почему здесь спишь?!

Перепуганный отец заговорил так громко, словно отчитывал меня, но я, хоть и проснулся вздрогнув, тут же принялся шарить руками по полу в поисках телефона. Затуманенный разум отказывался соображать, но руки, казалось, сами знали, что нужно делать.

Экран телефона, на котором почти не осталось зарядки, показывал 6:30 утра. Разглядев время сквозь пелену распухших от слез глаз, я бессильно уронил голову. Чувство опустошения, казалось, вытянуло из тела последние силы. Опоздал. От отчаяния из моих слезных желез, которые, как я думал, уже иссохли, снова покатились горячие капли.

— Чхонмён-а, ты плачешь?

Увидев, как его взрослый сын льет слезы, отец обеспокоенно спросил меня, но у меня не было сил даже на ответ.

Сегодня был день, когда хён улетал в Америку. Его рейс был в 7 утра, и он говорил, что планирует собраться и выехать в 4 часа. Я, как последний дурак, упустил шанс пожелать ему счастливого пути и, поддавшись панике от мысли, что не увижу его целых три года, поспешно выпалил свое признание.

Все было окончательно испорчено.

Лишь тогда я смог вдоволь оплакать конец своей первой любви. Моя безответная любовь к парню, сладкому, как конфета, завершилась именно так. Это случилось в один из зимних дней, когда с неба падали снежные хлопья.

2

Значит, то, что мне с самого утра приснился этот сон, несомненно, было вызвано переживаниями, мучившими меня последние несколько месяцев.

Я помассировал пульсирующую переносицу, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна.

Какое-то время все было спокойно, и вот только сегодня опять начались проблемы.

Сейчас я с уверенностью могу сказать, что огрубел и стал равнодушнее, но отрицать то, что воспоминания свежи, будто это было вчера, невозможно. Я с таким трудом научился жить, забыв об этом, а когда снится подобное, остается только мучиться в одиночестве. Чувство вины зарождалось где-то внизу живота. Я с усилием потер лицо руками, прогоняя мутную пелену с глаз и стараясь окончательно проснуться.

— ...Са...

Тихое бормотание, похожее на вздох, смешалось со звуками, так и не сложившимися в чье-то имя.

***

— Проснулся?

Утренний пейзаж был таким же, как всегда. По телевизору шли новости, а на обеденном столе, стоявшем в гостиной, были приготовлены хлеб и кофе.

— Доброе утро.

Поздоровавшись, я сел на свободное место и первым делом сделал глоток горького кофе. Темная, почти черная жидкость вдохнула жизнь в мое блуждающее сознание.

Поскольку оба моих родителя были учителями, единственным временем, когда мы могли видеться всей семьей с самого моего детства, был завтрак. Во время каникул и у меня, и у родителей обычно появлялось чуть больше свободного времени, но и они сегодня заканчивались.

— Вещи собрал?

— Да. Осталось только положить одежду, которая на мне.

— Вот и молодец. Отец Чхонмёна, во сколько, ты говорил, прилетает рейс капитана Квона?

— В 11:30 утра. Думаю, поедим и сразу выедем. А, нам же перед отъездом нужно будет зайти в соседнюю квартиру, так что придется поторопиться...

Отец, сидевший напротив, ответил, слушая новости и одновременно просматривая газету. Горькая жидкость, внезапно попавшая в желудок, казалось, вот-вот хлынет обратно. Я потянулся было к красиво поджаренному до коричневой корочки кусочку хлеба, но тихо опустил руку.

— Может, начнем собираться сейчас? У меня нет аппетита, думаю, мы можем сразу ехать.

— Почему? Съел бы хоть немного.

Отец, слова которого прозвучали как упрек, с виноватым выражением лица посмотрел на меня, но я действительно не мог проглотить ни кусочка. Сердце, внезапно заявившее о себе, вытеснило все внутренние органы и заняло их место.

— Отец Чхонмёна, к чему такая спешка. Поедим, а потом и поторопимся.

— Нет, я...

Мама сказала что-то укоризненно, но ее слова не доходили до моего слуха. Казалось, под учащенный стук сердца мои внутренности вот-вот выскочат наружу. Я поспешно вскочил с места.

Словно спасаясь бегством, я забежал в ванную и встретился взглядом со своим отражением — на голове было воронье гнездо. То ли из-за того, что было утро, но вид у меня был еще более изможденный. Привычно потирая указательными пальцами запавшие глаза, я вспомнил, зачем пришел в ванную, и медленно снял одежду.

Сегодня начался март, но холодный воздух все еще лип к коже. Усердно растирая ладонями руки, покрывающиеся гусиной кожей, я включил воду в душе. Вскоре теплая вода полилась мне на голову.

Плечи, незаметно для меня самого скованные напряжением, расслабились под горячими струями. Потирая щеки ладонями, словно умываясь, я с легким стуком уткнулся головой в еще холодную стену. Холодок пробежал по разогретой коже головы. Не шевелясь под струями воды, я закрыл глаза.

Я так давно не видел Сахон-хёна. Даже под теплой водой мое тело начала бить мелкая дрожь. Я и сам не понимал, от напряжения ли это или от радости.

Мою жизнь можно было условно разделить на две части: воспоминания, в которых был Сахон-хён и воспоминания, в которых Сахон-хёна не было. Причина столь радикального и простого разделения зародилась ещё до моего рождения.

В те времена, когда годы всё ещё начинались с «19**», мои родители, будучи молодожёнами, купили квартиру, лелея сладкие мечты о будущем. Квартира, ради которой им пришлось немного залезть в долги, была не в доме галерейного типа, что было обычным делом в то время, а в доме с отдельными лестничными клетками. И в квартире напротив, как раз по соседству, жила супружеская пара с двумя детьми.

Если вы спросите, что могло быть общего у молодожёнов и семьи из четырёх человек с двумя сыновьями — шестиклассником Квон Чэхоном и третьеклассником Квон Сахоном, — и как они могли сблизиться... что ж, не могу сказать наверняка, но совпадения просто наложились друг на друга.

Молодожёны-учителя поселились недалеко от школ, в которых работали, а глава соседской семьи тоже только что переехал и обосновался в Кёнгидо, где у них не было никаких связей, предпочтя его дорогому Сеулу. Две пары очень быстро сдружились.

Вскоре после того, как молодожёны переехали в новый дом, мама забеременела, и в следующем году у них родился ребёнок. Супруги назвали малыша Чхонмёном. Как вы уже догадались, этим ребёнком был я.

Соседи, которые за год стали друг другу как родные, души не чаяли в новорождённом. Особенно двое соседских мальчишек — они так полюбили новоиспечённого младшего братика, что даже придумывали ему ласковые прозвища.

Сначала, взяв слог «мён» из имени Чхонмён, они называли меня «Мён-мён», но потом решили, что это слишком сложно выговорить, и переделали в «Мон-мон». Однако тётушка возмутилась, сказав, что так подзывают щенков, поэтому они стали называть меня «Мон-мон-и», а поскольку и это слишком напоминало о щенках, в итоге всё свелось к прозвищу «Мун-мун-и».

Поскольку оба моих родителя работали, не будет преувеличением сказать, что с самого рождения я практически жил в соседней квартире. Всё благодаря тётушке — домохозяйке, которая с радостью вызвалась присматривать за мной.

Позавтракав, сходив в школу, а затем на дополнительные занятия, я возвращался к тётушке. Мы ужинали вместе с хёнами, я играл с ними до самого прихода родителей с работы, а потом возвращался домой. И так изо дня в день. До определенного возраста наш дом был для меня лишь местом для сна.

На каникулах всё было так же. Мне больше нравилось играть с хёнами, чем со сверстниками, так что мы буквально проводили вместе дни напролёт.

Тётушка и дядюшка, Чэхон-хён и Сахон-хён. Добрые соседи по лестничной площадке, хоть и не были связаны со мной кровными узами, стали для меня ещё одной семьей. Но с каких пор я начал смотреть на этого хёна, который был мне как брат, совершенно другими глазами?

Задумчиво стоя под тёплыми струями воды, я на автомате выдавил шампунь и принялся неистово тереть голову. Белоснежная пена стекала вниз, застилая глаза, но, в отличие от волос, мысли в голове и не думали проясняться.

Разум, затуманенный тревогами, копившимися несколько месяцев, и приснившимся сегодня сном, не отмывался даже этой белоснежной пеной. Подумав, что холодная вода может помочь, я выкрутил рычаг смесителя, но от ледяного потока лишь поёжился от озноба.

Закончив принимать душ и дрожа от холода, я встретился взглядом со своим отражением в зеркале. Мои щёки предательски и жалко раскраснелись.

— Чёрт, — тихо и раздраженно выругавшись, я принялся неистово плескать в лицо холодной водой.

Температура тела, однажды упав, не спешила возвращаться в норму. Когда я вышел из ванной, громко стуча зубами и дрожа плечами, мне бросилось в глаза, как мама достает что-то из холодильника и перекладывает в термосумку.

Заметив, как я, спасаясь от холода, на цыпочках вприпрыжку бегу в спальню, она спросила:

— Чхонмён-а, если я положу хлеб, вы с хёном его съедите?

— Я поем!

Ответив почти сквозь стиснутые зубы, я быстро схватил фен. Из небольшого устройства подул теплый воздух. Озноб, от которого у меня лязгали зубы, казалось, немного отступил. Слегка переведя дух, я сел за мамин туалетный столик и начал сушить волосы.

То ли благодаря усердному обтиранию холодной водой, но румянец на щеках почти исчез. Мои пальцы, двигавшиеся так, будто я проверял, насколько красным было лицо, переместились к глазам и начали привычно массировать впалую кожу, которая придавала мне изможденный вид. Бездумно повторяя это привычное действие, я вернулся в свою комнату, как только волосы более-менее высохли.

Одежда, над выбором которой я ломал голову почти целую неделю, аккуратно лежала на столе. Результатом моих мучительных попыток найти что-то подходящее, но при этом не выглядеть так, будто я слишком старался, стали черная вязаная кофта поверх белой рубашки и джинсы. Я быстро стянул с себя пижаму и кое-как запихнул ее в чемодан.

Кожа ощутила шуршащую текстуру уличной одежды. Рубашка, застегнутая на все пуговицы до самого верха, казалось, туго сдавливала горло. Я не мог понять, было ли это из-за волнения, или воротник действительно был мне тесен.

Надев по очереди брюки и натянув кофту поверх рубашки, я взялся за нижний край верха и тупо уставился вниз. От безупречно чистой одежды исходил приятный запах свежей стирки. Внезапно подумав, не слишком ли я нарядился, я стоял, опустив взгляд, пока стук в дверь не вырвал меня из задумчивости.

— Переоделся? Если вещи собрал, давай их сюда. Я пока отнесу сумку в машину.

Отец просунул голову в приоткрытую дверь. Я отпустил черную кофту, которую теребил в руках, и передал ему чемодан.

Отец, схватившись за выдвинутую ручку чемодана, вдруг остановился на полпути к выходу и посмотрел на меня. Почувствовав неловкость от этого взгляда, я тихонько забегал глазами.

— А наш сын красавец. Новую одежду купил?

— А, нет, это старая.

— Да? Очень тебе идет. Долго хёна не видел, вот и принарядился? Рад?

Отец, знавший, что я с самого детства хвостиком бегал за Сахон-хёном, дразняще хихикнул. Мне оставалось лишь натянуть на лицо донельзя неловкую улыбку.

Тревоги, лишавшие меня сна на протяжении нескольких месяцев, зародились именно в этом несоответствии.

Всё началось после окончания вступительных экзаменов. К счастью, я прошел в университет, в который подавал документы больше в надежде на удачу, и мне оставалось лишь соответствовать минимальным проходным требованиям, так что я успешно и без проблем завершил вступительную кампанию.

Родители-учителя, втайне сильно переживавшие за меня, были так счастливы, что сын поступил в приличный университет, что разносили эту новость направо и налево. Разумеется, тетя и дядя, жившие по соседству и бывшие нам как вторая семья, узнали об этом первыми.

— Корейский городской университет? Как здорово, Чхонмён-а! На какой факультет, говоришь?

— Французского языка и литературы.

Мама была так взволнована, что ответила вместо меня. На мамин ответ — она даже слегка раскраснелась, сама того не замечая, — тетя отреагировала еще более бурно:

— Здорово, здорово. Просто отлично! Но Хансидэ... туда же на автобусе часа два ехать?

— Ну, зато всего с одной пересадкой.

— С одной пересадкой-то да, но до автобуса еще дойти надо. Чэхон тоже сначала ездил, а в середине первого семестра не выдержал и стал жить отдельно. Вы не думаете снять ему жилье?

— Он же еще совсем ребенок. Мне как-то боязно...

Мама замялась, видимо, тоже не находя подходящего решения. Я же, не знавший всего ужаса двухчасовых поездок, просто радовался поступлению и молча следил за течением разговора между мамой и тетей. Это было моей ошибкой.

Тетя, казалось, глубоко задумалась, а потом хлопнула в ладоши, словно нашла выход:

— А что, если поселить его с Сахоном?

Я чуть не поперхнулся соком, который пил в этот момент. Мама от неожиданно предложенного решения округлила глаза и стала внимательно слушать.

— С капитаном Квоном?

— Да, да, помните же новый жилой комплекс в районе Магок? Сахон там живет. Я слышала, если сесть на автобус прямо перед домом, до любого сеульского университета можно доехать минут за тридцать. И до Хансидэ тоже должно быть удобно. Наверняка туда ходит транспорт.

— Ой, правда? Да нет, что вы. Как-то неудобно.

— Ничего, ничего страшного! Он живет один в такой огромной квартире, кошмар просто. Будет здорово, если он уступит Чхонмёну одну из пустующих комнат.

Так мама и тетя начали строить планы о моем переезде без моего и Сахон-хёна согласия. Они обсуждали всё в деталях: сколько платить за аренду, сколько времени займет дорога, — но я и представить себе не мог, что это действительно сбудется.

Тем более что мама просто из вежливости поддакивала. Позже, когда они с отцом обсуждали проблему моих поездок, они скорее склонялись к покупке подержанной машины в качестве подарка на поступление, раз уж я получил права, и ни словом не обмолвились о Сахон-хёне.

Однако тетя действительно связалась с Сахон-хёном, и хён согласился жить со мной.

Когда всё зашло так далеко, отказываться стало просто неудобно.

Мама, не ожидавшая, что тетя действительно заговорит об этом, видимо, почувствовав неловкость, отдельно связалась с Сахон-хёном и предложила арендную плату выше рыночной в том районе, но хён отказался. Пока я, оказавшись меж двух огней, не знал, что делать, единственным компромиссом, к которому они пришли, было то, что расходы на проживание мы будем оплачивать раздельно. Однако в решении вопроса о моем месте жительства мое мнение вообще не учитывалось.

Тем не менее, когда решение было принято, мама, похоже, отнеслась к моей жизни с Сахон-хёном положительно. Несомненно, ей было спокойнее отпустить своего единственного сына жить с хёном, который вырос по соседству как член семьи, чем позволить ему жить одному.

Взрослые никак не могли знать, что я оказался перед угрозой жить с человеком, которому признался в любви и который меня отверг. С того дня в спокойном и безмятежном море моей души разразился настоящий шторм.

Мое признание Сахон-хёну зимой, когда мне было между шестнадцатью и семнадцатью годами, отчасти было вызвано прорвавшимися чувствами, которые я так долго подавлял, но также и шоком от осознания того, что я не увижу его лица несколько лет.

Сахон-хён, с детства говоривший, что хочет управлять самолетами, неплохо учился и с легкостью поступил в университет на пилота. Пережив несколько разлук, пока хён учился в университете, служил в армии и, наконец, выпускался, я, очевидно, в глубине души надеялся, что этот выпускной станет последним расставанием.

Но я ошибался. Услышав, что для того, чтобы набрать необходимые часы налета, требуемые авиакомпанией, в которую он хотел устроиться, ему придется провести в летной школе в США как минимум три года, я перестал соображать от паники.

После того как хён отверг меня, я плакал, пока не иссякли все силы. В итоге я был настолько истощен, что мне пришлось несколько дней провести в больнице, но благодаря этому эмоции улеглись, и я понял, какую безрассудную глупость совершил.

Я совершил абсолютно безумный поступок. Это было настолько сумасшедшим шагом, что я теперь не знал, как смотреть в глаза не только Сахон-хёну, но и Чэхон-хёну, тете и дяде.

Не в силах вынести неловкость, каждый раз, когда Сахон-хён возвращался в Корею, я придумывал отговорки про друзей и оставался в другом месте. Даже если возникла неловкость, нужно было встретиться лицом к лицу и все прояснить, но время шло, и это чувство неловкости просто затвердело, как камень. Даже после того, как хён устроился работать вторым пилотом и часто навещал родительский дом, я всегда первым избегал встреч с ним.

А это означало, что сегодня я увижу Сахон-хёна впервые со дня того признания.

Причем в состоянии, когда мои чувства к нему не угасли ни на мгновение даже после того, как он меня отверг.

- Мон-мон/Мун-мун (멍멍/뭉뭉) — в корейском языке это звукоподражание собачьему лаю, аналог русского «гав-гав». Мальчики исказили слог имени «мён», превратив его в щенячью кличку, что подчеркивает их умиление и отношение к нему как к забавному младшему питомцу.

- Сунын (수능) — южнокорейский аналог ЕГЭ, общенациональный стандартизированный тест для поступления в университеты.

- Хансидэ (한시대) — сокращенное разговорное название Корейского городского (муниципального) университета.

3

Поразмыслив, стоит ли брызгаться парфюмом, подаренным на день рождения, я решил спокойно отложить его в сторону. Из-за двери доносились суетливые звуки перетаскивания вещей.

Сидеть безвылазно в комнате было некомфортно, поэтому я тихонько открыл дверь и вышел.

— Ты уже собрался?

Выйдя в гостиную, я увидел вещи, стоявшие у входа. Коробка с одеялами и зимней одеждой. Не так уж много, но и не мало. Когда я увидел эти предметы, похожие на вещи для переезда, выстроившиеся в прихожей, то, что я действительно уезжаю, вдруг ощутилось как реальность. Сердце, которое, как мне казалось, уже успокоилось, забилось так сильно, словно готово было проломить ключицы.

— Больше ничего не берешь? Ничего не забыл?

— Нет, ничего.

— Ну, если что-то забыл, пришлем потом. Тогда, может, отнесем все это в багажник и зайдем попрощаться с соседями?

Я послушно кивнул. Отец потер ладони, а затем склонил голову набок, словно раздумывая, за какую часть коробки лучше ухватиться.

— Мы заходим~

Сквозь приоткрытую для переноски вещей входную дверь донесся радостный голос. Это была тетя. Отец тут же вскинул голову, приветствуя соседей.

— О, вы пришли? Ох, мы же сами собирались зайти. Зачем вы вышли?

— Услышала, что Чхонмён уезжает, вот и не смогла усидеть на месте.

Дядя широко улыбнулся. В руках он держал огромную термосумку. Мама, хлопотавшая на кухне, тут же подбежала, завидев гостей.

— Мы же сами собирались к вам зайти!

Повторив слова отца слово в слово, мама тем не менее не стала мешать им войти. Дядя, с облегченным вздохом водрузив термосумку поверх вещей, которые мы должны были забрать (видимо, она была очень тяжелой), произнес:

— Я тут приготовил немного гарниров, чтобы вы с Сахоном поели. Разные виды намуля*, кимчи, основные закуски... и еще чеюк-поккым**, чтобы вы там пожарили. Немного увлекся, вот и вышло тяжеловато.

Новым хобби дяди, вышедшего на пенсию несколько месяцев назад, стала готовка по кулинарным книгам. Проблема заключалась лишь в том, что он готовил с большим размахом и никак не мог рассчитать правильное количество порций.

— Вот потому я и говорила тебе готовить поменьше. Сколько там эти двое съедят-то?

— Так пусть встретится с Чэхоном и отдаст ему половину.

— Да всё скиснет к тому времени.

В ответ на ворчливые причитания тети в суету переезда вплелся тихий смешок: «Ха-ха». Мама, проверив принесенные дядей контейнеры, похоже, отказалась от идеи собирать еду самой. Вытирая влажные руки о фартук, она сказала:

— Проходите. Может, выпьете кофе?

— Нет, что вы. Вы, наверное, заняты перетаскиванием вещей, так что мы как-нибудь в другой раз зайдем. Сегодня мы просто хотели передать еду.

Тетя рассмеялась, замахав руками. Заметив меня, неловко переминающегося с ноги на ногу в стороне от прихожей, она тут же подошла и ласково, но сильно взъерошила мне волосы.

— Наш Чхонмён-и уже и в университет поступил, и из дома уезжает. Когда ты успел так вырасти, а?

Я слегка согнул колени, чтобы тете было удобнее трепать меня по волосам. В какой-то момент наши взгляды встретились — теперь мне приходилось смотреть на нее сверху вниз. Она широко улыбнулась и поправила растрепанные волосы.

— Позаботься там о Сахон-хёне. Он только с виду взрослый, а ведет себя как сущий ребенок. Небось, и дома не убирался. Я ему все уши прожужжала, чтобы он нормально питался и прибирался, раз уж будет жить с тобой, Чхонмён.

— Это мы должны просить вас позаботиться о нем. Раз уж он будет жить на всем готовом, он, конечно же, должен отрабатывать свой хлеб. Правда, сынок?

Отец громко рассмеялся, похлопывая меня по плечу. Я же пробормотал что-то невнятное, что не было ни согласием, ни отказом, тихим голосом, который, казалось, тут же заполз обратно в горло.

— Наверное, вам уже пора выезжать? Давайте мы поможем отнести вещи.

— Да нет, что вы. Их тут всего ничего, мы сами справимся.

Несмотря на препирательства о том, стоит ли помогать с вещами, в итоге мы все вместе спустились на подземную парковку.

Когда мы спустились на подземную парковку в лифте, который был слишком тесен для такой толпы, мы увидели машину, припаркованную недалеко от дверей. Отец открыл багажник и начал аккуратно складывать вещи, которые мы принесли — по одной на каждого человека.

Когда в багажник погрузили коробку с зимней одеждой, чемодан и термосумку с едой, он оказался забит под завязку. Окинув взглядом пол, словно проверяя, не забыли ли мы чего, отец с силой захлопнул крышку. По подземной парковке разнеслось глухое «бух».

— Спасибо за помощь. Благодаря вам управились за один раз.

— Да не за что. Раз уж Чхонмён уезжает, это сущие пустяки.

Тетя снова погладила меня по голове. Поскольку она подкралась со спины неожиданно, мои волосы растрепались во все стороны. Когда я рефлекторно слегка согнул колени, чтобы ей было удобнее меня гладить, тетя и дядя одновременно рассмеялись.

— Наверное, вам сейчас тяжело на душе.

Ее рука, гладившая меня так, будто я щенок, стала двигаться мягче. Легко похлопав меня пару раз, тетя убрала руку и продолжила:

— Чэхон и Сахон уже давно живут отдельно, но если и Чхонмён уедет, на двенадцатом этаже станет совсем тихо. Что же мы будем делать?

— Да ну что вы. Я, наоборот, чувствую облегчение, ведь я его уже вырастил.

Отец сказал это, но в его выражении лица проскользнула доля горечи. Мои родители и эти «вторые родители» на мгновение замолчали, словно погрузившись в воспоминания.

Их чувства, должно быть, были весьма сложными и тонкими: они встретились впервые после переезда сюда, где ни у кого не было связей, и теперь наблюдали, как самый младший из детей становится независимым. Мама хлопнула в ладоши, словно пытаясь развеять эту подавленную атмосферу, и привлекла к себе внимание.

— Ох, где моя голова. Разве рейс капитана Квона не прибывает в полдвенадцатого? Если мы сейчас не выедем в аэропорт Инчхон, времени может в обрез остаться.

— Ой, и правда. Нужно ехать прямо сейчас. Ах, учитель*. Спасибо, что согласились поехать за Сахоном. Вам ведь не обязательно ехать в такую даль, могли бы сразу пойти домой.

— Эй, ну как можно заходить в пустой дом без хозяина? Капитан, должно быть, устал с дороги, будет здорово, если мы его подвезем. Отец Чхонмёна, если все вещи погружены, поехали.

Прощание, которое вроде бы подходило к концу, вспыхнуло с новой силой из-за дяди, доставшего бумажник, чтобы дать мне карманные деньги.

В итоге победителем вышел дядя. Тетя с дядей, сунув в мой карман свернутые рулончиком десятитысячные купюры, на корню пресекли любые возражения, сославшись на то, что мы опаздываем на самолет.

Когда эта возня с виноватыми лицами закончилась, я по очереди обнял маму, тетю и дядю. И хотя я уезжал не навсегда, уходить мне совсем не хотелось.

Эта троица продолжала махать нам руками, пока мы с отцом не сели в машину и не выехали с парковки. Глядя на них то в зеркало заднего вида, то в окно, я тоже непрерывно махал рукой и кланялся.

Машина, медленно ползшая до дороги перед домом, выехав на широкую улицу, начала постепенно набирать скорость. Отец воспользовался остановкой на светофоре, чтобы задать в навигаторе пункт назначения — аэропорт Инчхон.

Механический голос оповестил о расчетном времени прибытия. Внезапно чувство реальности, о котором я на время забыл, нахлынуло на меня, как цунами. Казалось, мое сердце ухнуло куда-то вниз.

Машина, свернув налево на перекрестке, вскоре выехала на скоростную автомагистраль.

Отец, прибавив скорость по сравнению с обычной дорогой, включил радио. Тишину в салоне разбавила тихая музыка.

Я бессмысленно смотрел на знакомые улицы за окном. Возможно, из-за того, что было утро буднего дня, дороги были совершенно свободны от пробок, и мы мчались вперед. Отец, посмотрев в зеркало заднего вида и заметив, что я сижу весь напряженный, положив руки на колени, заговорил со мной.

— Ты уже посмотрел, как добираться от дома хёна до университета?

— Угу... на автобусе номер 3300.

— До ориентационного собрания еще есть время, так что погуляйте с хёном по округе. Изучи район, посмотри, что там где находится. Помогай хёну с домашними делами. И раз уж ты, Чхонмён-и, хорошо готовишь, следи, чтобы вы оба нормально питались.

На этот непрерывный поток наставлений я лишь молча кивал. Увидев мою реакцию в зеркало, отец приподнял уголки губ в озорной улыбке.

— Давненько ты не виделся с Сахон-хёном, да? Года три прошло?

— Да.

Я промямлил это и умолк. Отец, мягко сжимая руль, продолжил:

— А ведь и правда, каждый раз, когда Сахон-хён возвращался в Корею, у тебя всё время находились какие-то дела, и вы не виделись. С Чэхоном-то ты пару раз встречался...

Я неловко улыбнулся. Единственной причиной, по которой у меня «находились дела», было то, что я сам их выдумывал, но отец, не видя моего лица, продолжал говорить.

— Помнишь, когда ты был маленьким, ты постоянно твердил, что выйдешь замуж за Сахон-хёна?

— Не помню.

Я пошел на попятную так быстро, что это показалось даже мне подозрительным. На мгновение я испугался, что прокололся, но отец, казалось, не заметил ничего странного.

— Не помнишь? Ты до самого детского сада каждый божий день повторял, что выйдешь за него. Ты был таким милым тогда, а теперь вот уже в университет поступаешь...

Отец, похоже, заговорившись, вдруг погрузился в воспоминания. Будучи учителем корейского языка, он всегда отличался сентиментальностью, и сейчас, превратившись в одинокого водителя, он плотно сжал губы. Для меня, так откровенно солгавшего, это было настоящим спасением.

- Намуль (나물) — традиционные корейские закуски из бланшированных или обжаренных овощей, зелени, кореньев и ростков, заправленных кунжутным маслом, соевым соусом и специями.

- Чеюк-поккым (제육볶음) — популярное блюдо корейской кухни: острая жареная свинина, замаринованная в соусе на основе кочхуджана (острой перечной пасты).

- Учитель (선생님 / Сонсэнним) — уважительное обращение, которое тетя использует по отношению к отцу Чхонмёна, подчеркивая его профессию учителя. В Корее это распространенная форма вежливого обращения к педагогам даже во внерабочей обстановке.

Страница книги Сладкий искуситель в интернете

Table of Contents

1 «Мужчина, у которого есть всё»

1 - 2

1 - 3

О книге