Глава 1 Злой дух прорывается через заставу, а ночью пурпурная молния бьёт в стропила

Падший бессмертный

Автор: Wu She / У И / No Shot

Аннотация:

На границе творится нечто невообразимое. Чтобы справиться с нашествием тварей запредельных и водворить порядок в охваченном беспорядками краю, юный император вынужден последовать совету истинного даоса и освободить из темниц то самое демоническое существо, что его предок заточил туда пятнадцать долгих лет назад...

Тома:

1 Том Пурпурной Звезды ( Разве в императорском дворце водятся привидения?)

2 Том Девяти Провинций ( Дядя, пойдём со мной. Вместе выметем всю нечисть с лица земли!)

3 Том Небесных Тайн. Эпизод прошлой жизни. ( Долги прошлой жизни в этой придётся возвращать сполна и с процентами.)

4 Том Подземного Мира ( Даже став призраком, я тебя не оставлю!)

5 Бонусные главы. Том Трёх Миров ( Слышали, те двое в Небесном Царстве, чья мощь за гранью вообразимого, та самая парочка проклятых мужланов!)

Важные замечания для читателя:

1.  Если наткнётесь на места, которые кажутся нелогичными или вызывают раздражение, не спешите негодовать. То, что вы видите, далеко не всегда является истиной. Если не готовы дождаться развязки, то просто закройте вкладку. Спасибо за понимание!

2.  Если ищете бодрый текст, где главный герой с первой страницы повергает врагов несокрушимой мощью и парит над миром, тоже лучше закройте, по крайней мере, до третьего тома его сила не достигнет пика.

Том Пурпурной Звезды

Глава 1 Злой дух прорывается через заставу, а ночью пурпурная молния бьёт в стропила

Ночь выдалась холодной и ветреной. Ливень не утихал уже три дня и две ночи, казалось разгневанное небо опрокинулось на землю, не жалея ни капли. В столице государства Хао, городе Лолине, все двери и ставни были наглухо заперты, улицы же превратились в бурлящие потоки, вода стояла по колено. Даже величественный императорский дворец поблёк, утратив дневной лоск, и представал в ином, зловещем обличье, мрачном и пронизанном ледяным холодом.

Главный евнух Службы церемоний Вэй Цзисян осторожно откинул жёлтый полог и тихонько окликнул:

— Ваше Величество...

Инь Сюань перевернулся на другой бок. Он засиделся в кабинете над докладами далеко за полночь, а потом ещё долго ворочался под неумолчный стук дождя в окно, прежде чем провалиться в тяжёлый, беспокойный сон.

Вэй Цзисян замешкался, а затем, собравшись с духом, позвал громче:

— Ваше Величество?

Инь Сюань как раз пребывал в той сладкой полудрёме, когда веки наливаются свинцом. Он лишь нахмурился и пробормотал сквозь сон:

— В чём дело?

— Начальник Орлиных стражей просит аудиенции. У него экстренное донесение.

Инь Сюань мгновенно распахнул глаза, резко сел и кивнул младшему евнуху, чтобы тот помог ему одеться. Сам же тем временем распорядился:

— Пусть ждёт в кабинете.

«Орлиные стражи», это сверхсекретная шпионская сеть, созданная семь лет назад по его личному указу, ещё когда он был наследным принцем. Её членов отбирали и обучали из числа гвардейцев внутреннего дворца, а командира он назначал лично. Затем их либо отправляли на ключевые пограничные заставы, либо внедряли в соседние страны, где они годами плели паутину осведомителей, действуя в тени, всё ради того, чтобы стать глазами и ушами императора Хао за тысячу ли отсюда. В открытой и тайной борьбе с другими державами они всегда были на шаг впереди.

Сейчас отношения между Хао и соседним Ваньюэ накалились до предела.

Ваньюэ раскинулось на северных пустошах, царстве бескрайних степей, а граница с Хао пролегала через цепь высоких неприступных гор. Тамошний народ славился воинственностью. Все они искусные наездники и лучники, мастера внезапных набегов, с нравами, закалёнными суровым климатом. Ещё со времён императора-основателя Хао мелкие банды кочевников с северных пустошей то и дело тревожили пограничные земли, грабя людей и имущество. В последние годы, по мере объединения племён Ваньюэ, их мощь возросла не в пример, и воздух на границе всё гуще пропитывался запахом грядущей войны.

К счастью, новый император уделял обороне особое внимание. В Хао не было недостатка в отборных войсках и умелых полководцах, которые, опираясь на две неприступные естественные преграды, заставы Чэнчун и Чжэньшань, крепко держали проходы. После того как Ваньюэ потеряло немало воинов в бесплодных штурмах, оно стало осторожнее. В последнее время стычки на границе, хоть и случались, оставались мелкими потасовками, не перерастая в полномасштабное вторжение.

Орлиные стражи в этот момент должны были действовать на границе Хао и Ваньюэ по его приказу. Но их командир примчался в столицу без высочайшего соизволения, проделав тысячу ли верхом, а это значит случилось нечто чрезвычайное, требующее личного доклада. В душе Инь Сюаня шевельнулось смутное предчувствие беды, но на лице не дрогнул ни один мускул. Он быстрым шагом направился в императорский кабинет.

Командир Орлиных стражей Яо Инцюань предстал перед ним в чёрном облегающем костюме для верховой езды, стоя по струнке. Лишь когда император вошёл, он поспешил поклониться. Инь Сюань взмахом руки остановил его:

— Церемонии потом. Говори по сути.

Лицо Яо Инцюаня отливало мертвенной бледностью, в глазах полыхали кровавые прожилки. Стиснув зубы так, что те скрипнули, он выдохнул:

— Ваше Величество, застава Чэнчун пала!

Инь Сюань как раз протягивал руку к чашке с чаем, но при этих словах она выскользнула у него из пальцев и разбилась о пол. Он сам выкрикнул в ужасе:

— Что ты сказал?!

Яо Инцюань рухнул на колени:

— Два дня назад враг напал под покровом ночи. За одну ночь Чэнчун был взят. Гарнизон понёс чудовищные потери, генерал Ло Сян пал смертью храбрых...

Лицо Инь Сюаня побледнело и он прорычал:

— Чэнчун, ведь крепость с мощнейшими стенами! Даже если гарнизон проспал атаку, она не могла пасть за одну ночь!

Яо Инцюань сжал кулаки. Голос его сорвался на хрип:

— Чэнчун действительно не взять силой человеческой. Это дело рук призраков и демонов! Те, кто шёл на штурм, не люди. Это были неуязвимые живые мертвецы!

— Вздор! — Инь Сюань с силой ударил ладонью по столу. — Яо Инцюань, ты смеешь морочить Мне голову сказками о нечисти?!

Яо Инцюань дрожащей рукой извлёк из-за пазухи железный ларец, раскрыл его и воздел над головой:

— Не увидь я это собственными глазами, и сам бы не поверил. Но Ваше Величество, взгляните на то, что в ларце, и вы поймёте, что я не лгу.

Подавив подкативший гнев, Инь Сюань поднялся и подошёл ближе, склонившись над ларцом.

Внезапно за окном вспыхнул ослепительно белый свет, и оглушительный раскат грома потряс небо, заставив Инь Сюаня невольно вздрогнуть.

В ларце лежала отрубленная, почерневшая, обугленная, с кожей потрескавшейся, как панцирь черепахи рука. В трещинах пробивалась плесень зелёного цвета, пальцы были изогнуты и остры как когти хищной птицы. Зрелище было жутким, а вдобавок от руки исходил тошнотворный смрад тления.

Инь Сюань поморщился и отшатнулся:

— Это что...

— Это генерал Ло Сян отрубил у одного из нападавших своим драгоценным жёлтым мечом. Обычные клинки солдат не могли даже царапнуть их, эти твари обладали нечеловеческой силой, они были свирепы и безжалостны, и даже... пожирали людей заживо!

Воспоминание о той кровавой ночи, когда пала крепость, заставило даже закалённого в боях командира Орлиных стражей содрогнуться.

Инь Сюань всегда относился к подобным историям о призраках и чудовищах скептически, одна часть веры против девяти частей недоверия. При дворцовых храмах и даосских обителях по традиции содержали множество монахов и истинных даосов, но то была лишь бутафория для пышных церемоний вроде молений о дожде. Басни же о даосах, что повелевают ветром и дождём или творят чудеса, он всегда считал вздором, достойным лишь презрительной усмешки.

Но теперь эта мерзость лежала перед ним воочию, и даже его трезвый ум не мог не склониться перед реальностью, добавив к вере ещё пару частей.

Достав из рукава короткий меч, Инь Сюань затаил дыхание и, используя остриё, приподнял отрубленную конечность, чтобы разглядеть её при свете лампы.

Молния вновь озарила комнату ярким светом, и уставившийся на руку Яо Инцюань вдруг резко сузил зрачки и вскрикнул в ужасе:

— Она шевельнулась!

Не успели слова слететь с его губ, как беда обрушилась. Чёрная рука вдруг изогнула пальцы и как живая, рванулась прямо к горлу Инь Сюаня!

Инь Сюань резко отшатнулся, выставив вперёд меч. Сталь клинка, скрежеща, высекла искры при столкновении с когтями, и раздался звон.

— Ваше Величество, берегитесь! — Яо Инцюань взметнулся с пола, вложив всю свою мощь в ладонь, и обрушил сокрушительный удар на отрубленную руку. Он был выходцем из мирской ветви Шаолиня, и его мастерство в боевых искусствах ставило его в первый ряд императорской гвардии, и этот удар мог расколоть камень. Но, к его изумлению, отброшенная силой удара кисть лишь перевернулась в воздухе, не получив ни малейшего повреждения, и устремилась прямиком к сердцу Инь Сюаня.

Входя в кабинет, Яо Инцюань уже сдал оружие. В отчаянии он бросился вперёд, заслоняя императора собой, и закричал что было мочи:

— Защитить императора!

Стража у дверей среагировала мгновенно, ринувшись внутрь при первом же крике, но даже их скорость не могла сравниться с дьявольской прытью отрубленной руки.

Когти были уже в сантиметре от груди Инь Сюаня. Яо Инцюань понимал, что прикасаться к этой нечисти смертельно опасно, но иного выхода не было, он ринулся в бой, пытаясь перехватить её малой хваткой.

В этот миг крайней опасности в распахнутую дверь влетело несколько алых искр и с хлёстким щелчком ударили точно в нападавшую руку.

Отрубленная рука судорожно сжалась и рухнула на пол, а в местах удара повалил едкий белый дым, будто плоть прижгли раскалённым железом.

Сине-зелёная тень пронеслась над головами стражников, и в центре кабинета возник даос в лазурных одеждах. Черты его были утончённо-прекрасны, и с первого взгляда ему можно было дать лет сорок, при втором не более тридцати, а присмотревшись, и вовсе можно потеряться в догадках. Он выглядел воплощением спокойствия и элегантности.

Даос левой рукой сложил мечевой жест и ткнул в пустоту. Алые искры, что только что жгли руку, взмыли вверх. Оказалось, это были семь медных монет, испещрённые киноварными знаками.

Медь по природе своей тверда и относится к стихии металла. Её круглый обод означает небо, квадратное отверстие землю, а иероглифы девиза императора в середине олицетворяют человека. Так в ней воплощаются три начала: небесное, земное и человеческое, что наделяет её мощной силой изгонять зло. К тому же, побывав в руках тысяч людей, она впитывает в себя полноту янской энергии смертного мира, и, будучи должным образом освящённой, способна сокрушать любую иньскую скверну.

Семь монет, зависнув в воздухе, выстроились в малый семизвёздный круг и накрыли собой отрубленную руку, которая всё ещё извивалась и ползала по полу.

Даос извлёк из рукава деревянный меч и жёлтый талисман. Вложив талисман в клинок, он произнёс заклинание:

— По велению Северного Императора встаю и сокрушаю нечисть! Всякое зло да сломится, всякая мерзость да истребится! Божественное оружие, спеши по велению закона, действуй!

Едва слова были произнесены, жёлтый талисман вспыхнул ослепительным пламенем и, увлекая за собой деревянный меч, устремился вперёд, пригвоздив уродливую лапу к полу и в мгновение ока обратив её в горстку пепла.

Даос шагнул вперёд, выдернул меч и, увидев, как по лезвию поползли чёрные трещины, покачал головой с тихим вздохом:

— Какая мощная трупная аура! Даже сердцевина персикового дерева не выдержала. — С этими словами он собрал пепел в ладонь, вернул его в железный ларец, перетянул красной нитью крест-накрест и убрал в рукав. Всё это он проделал легко и стремительно, без малейшей суеты, а затем поклонился Инь Сюаню и с невозмутимым видом произнёс:

— Нищий даос из обители Сюаньюй приветствует Ваше Величество. Ночью в обители я, применяя гадание, вычислил, что призрак чиновника в расцвете, а иньские силы посягают на императорскую звезду. В спешке, не дожидаясь доклада, я применил технику полёта, чтобы войти во дворец. Молю Ваше Величество простить моё вторжение.

Обитель Сюаньюй, императорская даосская обитель у подножия горы Цзе, в десяти ли от столицы. Она славилась точностью своих предсказаний и молитв о благополучии, и имя её было известно повсюду. Этот даос, Вэй И, получивший от предыдущего императора звание настоятеля обители Сюаньюй, помимо участия в дворцовых ритуалах, часто призывался во дворец, чтобы изгонять злых духов и молиться о здравии знати.

Инь Сюань взошёл на престол всего два года назад. Ему едва исполнилось двадцать два, но в груди его уже билось сердце человека с твёрдой и глубокой натурой, способного сохранять хладнокровие в любой беде. На его лице не осталось и следа от недавнего потрясения. Он стоял, спокойно сложив руки за спиной, и с достоинством ответил:

— Мастер обладает божественным даром и прибыл вовремя, дабы спасти императора. Это заслуга, а не проступок. Скажи, что это за иньские силы?

— Это рука цзянши. Судя по исходящей от неё ауре крови и убийств, это не простой покойник, а воин, павший в бою, которого кто-то с помощью искусства «взращивания трупа» обратил в нежить, запечатав в его семи отверстиях и на макушке всю его невысказанную ярость, а затем подчинив его с помощью марионеточных чар. Такие цзянши куда сильнее обычных, свирепости их нет предела, и куда они приходят, там воцаряется чума смерти, а все живые существа гибнут в муках. — Вэй И с мрачным видом спросил: — Осмелюсь спросить, Ваше Величество, откуда взялась эта отрубленная рука? Хоть я и оставил мирскую суету, но практикую чистый закон Небесного Сердца Высшей Чистоты Севера, и долг мой усмирять демонов и изгонять чудовищ. Я не могу допустить, чтобы подобная скверна вредила живым.

Услышав это, Яо Инцюань побелел и с грохотом рухнул на колени:

— Я преступник, достойный смерти! Это я принёс эту мерзость во дворец и подверг императора смертельной опасности! За это меня и тысячу раз казнить будет мало!

Инь Сюань и без того был изнурён тревогой, и у него не было ни малейшего желания слушать самоуничижительные речи. Он нахмурился и отрезал:

— Довольно! Сейчас не время для самобичевания!

Взмахом руки он отослал стражу, оставив при себе лишь даоса Вэй И, и после недолгого раздумья спросил:

— Эта рука прибыла с севера. Можешь ли ты, мастер, вычислить точное место?

Вэй И понимал, что император всё ещё не вполне ему доверяет. Он сложил пальцы в расчётный жест и принялся вычислять по божественному методу гадания. Спустя мгновение его лицо изменилось, и он произнёс с тяжестью:

— На севере грядёт беда, несущая кровь и смерть. И случиться этому должно на первой пограничной заставе Чэнчун!

Инь Сюань оцепенел. Теперь он не мог не поверить. Длинный вздох вырвался из его груди:

— Чэнчун пала. И теперь Чжэньшань последний оплот на подступах к сердцу Срединных земель... Против таких иньских сил воинам из плоти и крови не устоять. Но раз мастер владеет искусством укрощения нечисти, молю, не скупись на свои силы и спаси народ от бедствия. Если удастся развеять эту скверну и удержать Чжэньшань, я готов назначить тебя наставником своим и до конца жизни почитать.

Сердце Вэй И дрогнуло, и его захлестнула волна неудержимой радости. Почётный титул для даоса вроде него был пустой формальностью, но «императорский наставник» нечто совсем иное.

В былые времена, когда династия клонилась к закату, император Ли-цзун, дабы вознаградить Небесного Наставника Чжана за отвращение бедствий, даровал ему титул «Повелителя трёх гор, хранителя талисманов и управителя всеми даосскими обителями и храмами при дворе». Это перевернуло баланс сил между тремя великими школами: горой Дракона-Тигра, горой Мао и горой Гэцзао, вознеся школу Небесного Наставника с горы Дракона-Тигра на недосягаемую высоту и в итоге сделав её главенствующей во всём поднебесном даосизме.

Одна лишь капля драконьей ауры на исходе силы способна творить такие чудеса, что уж говорить о нынешних временах расцвета, когда аура нового императора подобна восходящему солнцу, полнота её силы сияет нестерпимым светом? Поддержанный такой истинной драконьей аурой, разве не сможет школа Небесного Сердца с горы Цзе возвыситься над горой Дракона-Тигра и занять место верховного лидера всего даосизма? А имя истинного даоса Вэй И в тот миг войдёт в историю, озарённое немеркнущим светом, на благо всем последующим поколениям!

При этой мысли Вэй И мгновенно воспрял, лицо его осветилось торжественной решимостью, и он величественно сложил руки и склонился:

— Нищий даос...

Но не успел он договорить, как за окном прогремел глухой удар грома, за ним ещё два, точно барабанная дробь, сотрясая воздух и запечатывая уста даоса.

Вэй И на миг опешил в растерянности, опустил руки и вновь сложил пальцы для гадания. Через мгновение по его лицу прошлась тень разочарования. К счастью, его даосское сердце уже было близко к состоянию совершенной гармонии, и он быстро обрёл равновесие, горько усмехнувшись:

— Воля небес неумолима... Тот, кто способен отогнать это зло и восстановить порядок для Вашего Величества, это не нищий даос.

Инь Сюань спросил:

— Если не ты, то кто?

Вэй И мягко прикрыл глаза, а затем внезапно указал рукой за окно:

— Этот человек находится прямо здесь, во дворце. В самом дальнем северо-западном углу.

Точно в подтверждение его слов, в небесах раскололась ослепительная молния, и оглушительный раскат грома потряс дворец. В ночи разверзлась сияющая колонна сине-фиолетового света, от которой, казалось, задрожала сама земля, издавая рёв, способный оглушить.

Во дворе поднялась суматоха, послышались крики.

Инь Сюань нахмурился и уже собирался позвать слуг, как в зал, промокший до нитки, вбежал Вэй Цзисян.

— Ваше Величество... — евнух, запыхавшись, выдавил слова. — Молния снова ударила в стропила Павильона Вечного Долголетия и обрушила его!

Это «снова» мгновенно воскресило в памяти Инь Сюаня старый дворцовый инцидент, и его лицо омрачилось.

— Что находится в северо-западном углу дворца? — резко спросил он.

Вэй Цзисян опешил, но тут же пришёл в себя:

— Северо-западный угол... Это Дворец Ваньнин, а дальше заброшенные покои и запретный сад... — Он внезапно замолчал, что-то вспомнив, и ахнул, лицо его исказила гримаса страха.

Инь Сюань побледнел:

— Тот человек... всё ещё заперт там?

Вэй Цзисян склонился в почтительном поклоне, осторожно отвечая:

— Так точно.

Инь Сюань на миг заколебался, бросил взгляд на Вэй И. Но тот сидел, сложив руки в медитации, с опущенными веками, как погружённый в глубокое созерцание монах, не ведающий о мирской суете. Инь Сюань понял, этот даос прозревает всё сердцем, и, поскольку дело касается тайны императорского рода, он не желает вмешиваться, а потому и принимает вид отрешённого от мира.

Повернувшись спиной к другим, Инь Сюань кончиками пальцев принялся отбивать дробь по столу, закрыв глаза в раздумьях.

После долгого молчания он принял решение, резко развернулся и отдал приказ:

— Готовьте императорскую повозку. Мы едем в заброшенные покои.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 2 Императорский указ даосу указывает на волю небес, в запретном саду узник рисует бессмертный талисман

Глава 2 Императорский указ даосу указывает на волю небес, в запретном саду узник рисует бессмертный талисман

Непроглядная тьма, в которой не разглядеть и собственной ладони. Лишь монотонный, редкий стук падающих капель нарушал влажную, гнетущую тишину.

Внезапно послышались торопливые шаги, сопровождаемые тусклым оранжевым светом факелов. Железная дверь подземелья с протяжным, скрежещущим звуком отворилась.

Двое императорских стражников распахнули её с небрежной наглостью. Свет факелов упал на пол, выхватив из мрака недвижимую фигуру.

Один из них зажал нос рукавом:

— Чёрт возьми, воняет, как в склепе... Скажи на милость, сколько его тут держат, и ни одна кошка не наведывалась, а тут вдруг императору взбрело в голову допросить узника?

Второй, шаркая ногами, нащупал у пояса ключ и пробурчал в ответ:

— Не умеешь говорить, так помолчи лучше! Услышат, как ты императора с кошкой сравниваешь, мало не покажется, десять голов не спасёшь... Нашёл. — Он шагнул вперёд, вставил ключ в замок кандалов на лодыжке узника и пнул его ногой:

— Эй, поднимайся! Видно, твоим предкам сегодня дым из могилы пошёл, раз сам император удостоил тебя аудиенцией. Чтоб меня, в Оплинской армии три года прослужить, и то не каждого дня императора видишь, а ты, полуживой, удостоился!

От пинка тело узника дёрнулось, он попытался приподняться, но усилие вылилось лишь в новые судороги, на большее не хватило сил.

Стражи, видя его немощь и опасаясь, как бы он не испустил дух прямо перед аудиенцией, переглянулись и, подхватив с двух сторон, потащили его прочь из подземелья.

Заброшенный дворец именовался Цинъяо (Залом Чистого Сияния), но на деле был не столько разрушен, сколько невыразимо пустынен. Поговаривали, что некогда здесь жил один из принцев, не снискавший милости покойного императора. Принц скоропостижно скончался от болезни, дворец заколотили, и со временем поползли слухи о нечистой силе, так что и вовсе никто не смел селиться поблизости.

О том, что под Цинъяо скрывалось подземелье, знали немногие. Стража получила строжайший приказ хранить молчание. Их не заботило, кем был этот единственный узник, за что его бросили в темницу, почему его держали здесь, а не в Министерстве наказаний. В императорском дворце главное, исправно нести службу, а излишнее любопытство легко стоило головы. Каждый, кто прослужил здесь достаточно долго, понимал это.

Потому даже в эту грозовую ночь, когда император в сопровождении даоса лично явился в Цинъяо, никто не посмел поднять шума.

Инь Сюань восседал в сандаловом кресле во внутренних покоях, глядя сверху на чёрную тень, распластанную на полу, больше похожую на призрака чем на человека, и нахмурился.

И это тот самый узник из подземелья? Жалок до содрогания. Обрывки грязных лохмотьев, спутанные волосы, тело, иссохшее до состояния щепы, годной разве что для растопки. Он лежал без движения, безжизненный и высохший, как обломанная ветка в зимнюю стужу.

Инь Сюань, с семью частями отвращения и тремя частями презрения, бросил на него взгляд и отвернулся, но в душе его шевельнулось смутное негодование. Пусть даже преступник совершил тяжёлое преступление, но по крови из императорской семьи! Как можно было допустить, чтобы стража довела его до такого унизительного состояния? Лицо его помрачнело, и он обратился к Вэй И:

— И это тот, о ком ты говорил? Тот, кто способен отвратить беду и восстановить порядок?

Вэй И склонил голову:

— Если нищий даос не ошибся, то именно он.

Инь Сюань холодно отрезал:

— Он и дышит-то с трудом, на волосок от смерти. Как же он поможет в беде на границе?

— Воля небес сокровенна, и в ней кроется своя мудрость. — Вэй И шагнул вперёд, не чураясь грязи и смрада, бережно приподнял узника, прижал ладонь к его груди и прошептал:

— Да снизойдёт на тебя благословение бесконечных небес. — В тело узника хлынула струя мягкой, гармоничной истинной ци, медленно протекающая по меридианам и завершающая полный великий круг.

Узник глубоко вздохнул, будто его вернули к жизни. Шевельнув губами, он сказал хриплым шёпотом:

— ...Маленький даос, ты практикуешь закон Небесного Сердца?

Маленький даос? Неужели я кажусь ему столь юным? — Вэй И опешил, едва не потянувшись к своему лицу, но кивнул:

— Да.

— Не люблю оставаться в долгу. За твою милость сегодня, завтра верну вдесятеро.

Слова звучали надменно и в его устах казались едва ли не комичными, но Вэй И не ощутил и тени раздражения.

Он не знал подлинной сути этого человека, но тот с ходу распознал его практику, значит, перед ним собрат по даосскому пути.

Будь то даосы или буддийские монахи, все они чтят законы кармы и причинно-следственных связей. Совершить благодеяние или создать долг, значит породить кармическую связь. Подобные неразрешённые узлы часто становятся для практикующего величайшим испытанием на пути. Потому даосы и монахи обычно избегают глубокого вовлечения в чужие кармические дела, разве что намеренно вступают в них, стремясь к прорыву совершенства.

Вэй И отозвал свою истинную ци, сложил руки и ответил:

— Нищий даос не стремился оказать тебе благодеяние. Воля небес указала путь, и я был вынужден найти для императора того, кто способен разрешить кризис на границе.

— Воля небес? — Узник из-под спутанных прядей взглянул на него. — Тогда скажи мне, что такое воля небес?

Вэй И выпрямился с серьёзным видом:

— Воля небес это великий путь, закон движения всех вещей, источник рождения и угасания в вечном круге перерождения.

— Ха! — Узник хрипло рассмеялся. — Маленький даос, в практике ты, видно, преуспел, но зачем же уподобляться профанам, приписывая небесам собственные мысли? Воля небес это воля небес, великий путь это великий путь, их нельзя смешивать! Великий путь не имеет ни сердца, ни воли, все вещи рождаются естественно, существуют естественно и угасают естественно, вот что значит «Путь следует естественности». А вы, люди, мнящие себя венцом творения, говорите о милосердии небес, о воздаянии по заслугам, но всё это лишь прихоти и заблуждения человеческого сердца. Так что то, что люди зовут волей небес, на деле есть воля людская!

Вэй И молчал, не находя слов, на лице его отразилось глубокое раздумье. Он пробормотал:

— Воля небес и сердце небес... всего лишь воля и сердце человеческие? Тогда та воля небес, которую мы, практикующие, стремимся постичь, чья же она?

Узник повернул голову, приподнял покрытый засохшей грязью подбородок, и обратился к Инь Сюаню, восседающему на троне:

— Молодой император, у тебя неприятности. Драконья аура твоя сильна, но между бровей вертикальная черта, как от лезвия, знак кровавой беды и дурных предзнаменований. Не развеешь её вовремя то жди войны.

Инь Сюань расхохотался от ярости:

— Одним словом я могу отправить твою голову с плеч долой! Сначала взгляни в зеркало, есть ли такая метка у тебя самого!

Узник коротко кашлянул, не обратив внимание на угрозу:

— Эта оболочка и так на последнем издыхании, бери, её если хочешь.

— Ты!.. — Инь Сюань вспыхнул, желая покарать наглеца, но на миг растерялся. Убить? Он и так при смерти, марать руки незачем. Пытать? Для умирающего это пустая забава. Истребить род? Да он и сам в этом роду единственный, кто остался... В ярости император ощутил полную беспомощность.

— Впрочем, даже если моя голова слетит с плеч, тебе от этого ни жарко ни холодно. — Узник внезапно сменил тон: — Давай сделку заключим. Ты сохранишь мне жизнь, а я помогу. Как тебе?

Инь Сюань презрительно фыркнул:

— Кто ты такой, неужели Я не знаю? Твои таланты сгодились бы разве что в борделе!

Узник пропустил его слова мимо ушей и повернулся к Вэй И:

— От тебя несёт зловонием трупной скверны. Что это за штука, покажи.

Вэй И извлёк из-за пазухи перетянутый красной нитью железный ларец, вскрыл его и протянул.

Мужчина дрожащей рукой взял ларец, поднёс к носу, понюхал, затем щёлкнул крышкой и отбросил обратно:

— Цзянши из павших воинов. Метод «взращивания трупа» очень чист, канон старого призрака из Девяти Древних Духов Нижнего Мира. Восемь шансов из десяти, что это дело рук его учеников или внуков.

Вэй И, видя, что тот определил всё без единой ошибки, подавил удивление и почтительно спросил:

— Этот человек ведёт армию цзянши и взял штурмом заставу Чэнчун. Следующей на очереди, боюсь, будет Чжэньшань. Есть ли у господина способ противостоять этому?

Ночной ветер, неся с собой холод дождя, ворвался в зал. Узник потянул на себя жалкие лохмотья, едва прикрывавшие тело, и задрожал мелкой дрожью, но голос его звучал с невозмутимостью, не сочетавшейся с жалким видом:

— Вижу, твоя практика не слаба. Неужели сам не знаешь, как с этим бороться?

Вэй И покачал головой:

— Не то чтобы нищий даос не желал вмешаться, но... воля небес неумолима.

— Всё ещё не понял. — Узник вздохнул. — Ладно, раз воля небес, так воля небес. Она велела тебе найти меня, и ты нашёл. Значит, в эту карму ты уже ввязался по уши. Сунул ногу, и хочешь выдернуть на полпути? Не бойся, своё получишь.

Вэй И, задетый за живое, не нашёл, что возразить, и лишь выдавил:

— Быть может, помощь господину и есть та кармическая нить, что уготована нищему даосу в этой жизни. — Он вновь перетянул ларец красной нитью, убрал его и продолжил: — Я намерен возвести на стенах Чжэньшань великое формирование «Небесной Коры, Атакующей Ша и Разрушающее Нечисть». В сердце его семь талисманов «Небесной Оси Пяти Громов», на флангах шесть янских артефактов для закрепления, а в центре, в качестве жертвенного артефакта, палаческий меч, срубивший девяносто девять голов злодеев. Как господину этот план?

Узник слегка кивнул:

— Сойдёт. Но талисманы «Небесной Оси Пяти Громов» маломощны. Лучше используй заклинание «Гром Девяти Небес Всеобщего Воздаяния».

— Гром Девяти Небес... — Лицо Вэй И исказила странная гримаса, а голос дрогнул. — Господин шутит? Это бессмертное заклинание, оно лишь в «Небесной Книге» упомянуто! Кто в мире смертных способен начертить его форму?

Узник одной рукой подобрал полы, если эти клочья ещё можно было назвать одеждой, а указательный палец другой руки вытянул вперёд. Ноготь на нём, почерневший от грязи и отросший за долгие годы, закручивался спиралью:

— Я начертаю один раз. Смотри внимательно.

Грязный ноготь прочертил по пыльному полу линии серой пыли. Точки разлетелись, штрихи взметнулись, похожие на беспорядочные каракули. Вэй И уставился на эти следы, и вдруг в его духовном сознании грянул взрыв, будто тысячи ослепительных вспышек разом озарили всё его существо. Тело его задрожало, а разум помутился.

Его сознание мгновенно погрузилось в состояние «даосского сердца» и помчалось вслед за каждым штрихом, с бешеной скоростью выстраивая в уме модель заклинания. После трёх тысяч шестисот циклов, когда число повторов приблизилось к пределу возможностей его разума, он всё равно не мог остановиться. Каждая черта и изгиб, нанесённые этим умирающим узником, несли в себе невообразимую мощь, казалось перед ним кружились звёзды, сменялись времена года, а весь мир расцветал и увядал. Он изо всех сил пытался угнаться за скоростью мастера.

В тот миг, когда его «даосское сердце» готово было рухнуть под непосильной ношей, узник как раз завершил последнюю черту.

Вэй И дёрнулся всем телом, испуская прерывистый, долгий выдох. С головы до ног он был покрыт ледяным потом, а в голове бушевала смесь восторга и ужаса.

Инь Сюань наблюдал за этой сценой в полном недоумении. С его точки зрения, эти двое просто сидели на полу: один царапал ногтём какие-то каракули, а второй впился в них взглядом.

— Понимание твоё хромает, но задатки неплохи. — Узник снисходительно кивнул и повернулся к Инь Сюаню: — Молодой император, не забудь распорядиться, чтобы придворные лекари вначале стабилизировали моё сердце иглами из Цветка Сливы. Иначе лекарства не успеют подействовать.

Вэй И всё ещё пребывал в трансе «даосского сердца» в оцепенении. Лишь спустя долгое время он пришёл в себя и совершил три почтительных поклона:

— Недоучившийся последователь даосских тайн склоняется перед истинным даосом! Молю, не поскупись на наставления!

Он позвал его дважды, но чёрная тень на полу не шелохнулась. Вэй И протянул руку, чтобы проверить пульс, и обнаружил, что человек без сознания.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 3 В лазурном дворце угас прежний хозяин, а алая одежда всё ещё вьётся в сновидениях

Глава 3 В лазурном дворце угас прежний хозяин, а алая одежда всё ещё вьётся в сновидениях

— Эй, разве это не юный наследник принца Цина? Что это ты тут разревелся?

Инь Сюань лихорадочно вытер лицо рукавом, поднял голову и свирепо уставился на подошедшего:

— Я не реву! Кто сказал, что я реву?!

Тот был облачён в алые одежды с широкими рукавами, по краю которых золотой нитью вились переплетённые лозы плюща. Скрестив руки на груди, он прислонился к стволу дерева и усмехнулся:

— Не ревёшь, не ревёшь. Просто лицо в кошачьей моче.

Инь Сюань упёр руки в боки и вскочил на ноги, стараясь принять самую грозную мину. Но как ни тянулся он вверх, макушка едва доставала до пояса юноши, и это вынужденное задирание головы лишь подлило масла в огонь его ярости:

— А ты-то зачем опять приперся? Отец не хочет тебя видеть, так что проваливай!

— В самом деле? А вот у меня в руках письмо, которое твой отец собственноручно написал. Три полных листа, виляет туда-сюда, но суть одна, он умоляет меня прибыть. Хочешь взглянуть? Ой, забыл, юному наследнику всего шесть с половиной, ты ещё не все иероглифы выучил. Наверное, по ночам ещё и в постель писаешься?

Лицо его сияло ехидной насмешкой. Инь Сюань не выдержал, ринулся вперёд и с размаху врезался головой в его живот, вцепился в пояс и принялся лягать в колени:

— Это ты писаешься в постель! Ты! А ещё ты с голым задом на кровати отца корчишься и визжишь, я всё видел!

Внезапно его шею сдавило. Инь Сюань почувствовал, как его резко подхватывают за шиворот, и руки-ноги мальца беспомощно забились в воздухе. Он ещё не успел вскрикнуть, как палец юноши с силой прижал его губы, и тот тихо-тихо прошептал.

На лице его всё ещё играла улыбка, и теперь Инь Сюань мог вблизи разглядеть эти чёрные, бездонные глаза. По спине мальчика пробежал холодок.

— Тш-ш-ш, юный наследник. А то волк услышит твой крик.

— Врёшь! Это дворец, откуда тут волкам взяться! — с важностью возразил Инь Сюань.

Тот снова рассмеялся:

— Как же нет? В этом дворце полно чудовищ! И волки, и тигры, и гиены, и змеи, и... призраки. — Он понизил голос до зловещего шёпота, холодного, как стрекот насекомых в ночной тьме: — Ты боишься призраков?

— Не боюсь! Я вообще ничего не боюсь! — Инь Сюань вскинул подбородок. — Отпусти!

Юноша не отпускал, продолжая вещать точно сам с собой:

— Те, кто растёт во дворце, все боятся призраков. Сейчас не боишься, так потом забоишься. Хе-хе, если, конечно, вообще вырастешь... Знаешь, какие дети не вырастают?

Инь Сюань явно не хотел с ним разговаривать, но не удержался:

— Какие?

— Те, у кого глаза слишком зоркие, а язык слишком длинный.

Мальчонка ничего не понял, но вцепился обеими руками в воротник на своей шее:

— Отпусти меня!

Тот, кажется, вздохнул и без предупреждения разжал пальцы. Инь Сюань шлёпнулся на траву и завыл от боли:

— А-а-а!

— Запомни мои слова. Закрой глаза, заткни уши, сомкни губы, и ты вырастешь во дворце целым и невредимым. Понял, юный наследник?

— Тьфу! — Инь Сюань едва сдержал слёзы от боли, и ему страстно хотелось, чтобы зубы у него отросли на три чи, тогда бы он укусил этого наглеца.

Юноша поправил одежду, но перед уходом не удержался и оглянулся, чтобы вновь поддеть:

— Юный наследник, а не тесно ли в шкафу? Если сегодня дверь опять не захлопнешь плотно, я прикажу евнухам запереть его на замок и сбросить в городской ров.

Инь Сюань оскалился и скорчил ему рожу.

Наследник третьего принца был настоящим мужчиной, не боящимся ни неба, ни земли, по крайней мере, так он сам о себе думал. Мужчина не страшится ни тьмы, ни привидений, ни запертого шкафа, ни перспективы быть в нём запертым и утопленным в реке. Инь Сюань бодро размышлял об этом, однако ночью и на пядь не приблизился к шкафу в спальне отца. Вместо этого он тайком забрался под кровать, а когда служанки удалились, затаился за многослойными занавесками.

Тот велел ему закрыть глаза, ну так он нарочно будет смотреть.

Смотреть, как эти двое, обнажённые, катаются на постели. Смотреть, как отец, приговаривая «сокровище моё, сердечко», то щиплет, то кусает того до синяков и багровых пятен. Смотреть, как тот извивается в судорогах, хрипя и визжа.

Наверное, больно? Похоже, даже больнее, чем мне сегодня на траве, — злорадно думал Инь Сюань. Но вдруг юноша повернул голову прямо к его укрытию, и пара чёрных, холодных глаз уставилась в упор на занавески.

Инь Сюань вцепился ладонями в ткань, и по телу его пробежала дрожь.

А потом тот медленно изогнул губы в безмолвной улыбке.

Инь Сюань никогда не видел улыбки прекраснее, и отчаяннее. Он изо всех сил хотел зажмуриться, но веки казалось одеревенели.

Не переставая улыбаться, юноша шевельнул губами, беззвучно складывая слова.

Инь Сюань невольно повторил одно слово за ним по слогам, едва слышно:

Кра-си-во?

Он спрашивал его. Этот тихий голос будто звучал прямо в ухе:

Юный наследник, красиво?

По телу Инь Сюаня волной прокатилась необъяснимая, дикая паника. Мальчонка, спотыкаясь, отступил на несколько шагов, а затем бросился прочь из комнаты, перекувырнувшись через порог.

В ту ночь лил сильный дождь. Инь Сюань промок до нитки, а на следующий день у него поднялась температура. Жар не спадал несколько дней, а когда пошёл на убыль, прошёл уже почти месяц.

Принц Цин навестил его, и в его глазах, в каждом изгибе улыбки, сквозила не скрываемая радость:

— Сюань-эр, ты поправился как раз вовремя... Пойдём с отцом во дворец.

— Зачем во дворец? — спросил Инь Сюань.

— Поболтать с твоим императорским дедушкой. Он тебя больше всех любит, а сегодня на осеннем пиру в честь середины осени без тебя не обойдётся.

— О чём мне с императорским дедушкой болтать?

Принц Цин ласково взъерошил волосы наследника и слабо улыбнулся:

— Просто спроси императорского дедушку: «А куда делся дядя-наследный принц?»

— Разве дядя-наследный принц не во дворце? Куда он ушёл?

— Императорский дедушка, может, скажет, что он заболел или ушёл. А ты тогда спроси: «А следующий, кто уйдёт?»

— Отец, я не понимаю...

— Ничего, не обязательно понимать. Просто делай, как отец сказал. Запомни, если императорский дедушка спросит, кто тебя этим словам научил, отвечай: «Сам придумал, никто не учил», а потом украдкой посмотри на второго дядю-принца. Запомнил?

Инь Сюань в недоумении кивнул.

Принц Цин заставил его несколько раз повторить фразу, убедился, что ни слова не перепутано, и только тогда повёл во дворец.

На пирах в честь дней рождения императора или больших праздников Инь Сюань бывал не раз, но впервые видел, чтобы все дяди-принцы сидели с такими мрачными, полными тревоги лицами. Даже наложницы в ярких одеждах улыбались через силу.

Император Миндэ заметил следующего за принцем Цином мальчика и лишь тогда тень на его лице чуть рассеялась. Он взял внука на руки, усадил на колени и велел служанкам принести целую гору сладостей. Сам же расспрашивал о болезни, о самочувствии.

Инь Сюань ответил на всё по порядку, вспомнил отцовский наказ, отложил лакомство, оглядел стол с дядями и, склонив голову набок, спросил:

— Императорский дедушка, а куда делся дядя-наследный принц?

Лицо императора Миндэ застыло, уголки губ дёрнулись, а в глазах на миг вспыхнул яростный огонь.

Четверо принцев разом опустили взгляды, затаив дыхание, отстраняясь от беды. Инь Сюань заметил, что отец невесть когда напустил на себя скорбную маску, и вся прежняя радость в его глазах исчезла.

Император Миндэ глубоко вздохнул и медленно, с запинкой, ответил:

— Твой дядя-наследный принц... тяжело заболел. Уехал лечиться в далёкие края.

Инь Сюань удивлённо возразил:

— Странно, я заболел, и дядя-наследный принц заболел... Шестой дядя тоже пропал, он что, тоже заболел?

Лицо императора Миндэ посинело. Он не проронил ни слова.

Принц Цин почувствовал, что спина у него взмокла от пота. В тот миг ему отчаянно захотелось, чтобы устами его сына говорила его собственная воля, высказав всё, что он сам не смел произнести.

Инь Сюань нежно потянул императора за рукав и с продолжил:

— Императорский дедушка, а кто заболеет следующим?

В мёртвой, повисшей в зале тишине, кто-то сдавленно ахнул.

Инь Сюань моргнул, перед глазами всё поплыло, потому что императорский дедушка сунул его в объятия евнуха.

А затем император Миндэ взорвался, одним махом опрокинув стол с яствами. Его гнев обрушился:

— Этот выродок! Чудовище! Изгнание слишком мягкая кара для его преступлений! Если Я не покараю его сурово, как развею смрад, что заполонил дворец?! Вэй Цзисян, перепиши указ! Лишить принца Инь Юньмо всех титулов, разжаловать в простолюдины, вручить чашу с отравленным вином! И похоронить не в усыпальнице принцев!

До того бледная Наложница Нин рухнула на пол, вцепилась в лодыжку императора и зарыдала в отчаянии:

— Ваше Величество! Даже тигрица не пожирает своих детёнышей! Юньмо всё же ваш приёмный сын! Он был молод и неопытен, попал под дурное влияние, вот и оступился. Умоляю Ваше Величество, вспомнить великие заслуги принца, вспомнить, как моя сестра отдала за него жизнь! Вспомните, как я пятнадцать лет растила его как родного! Сохраните ему жизнь!

Император Миндэ дёрнул рукав, пытаясь уйти, но она вцепилась мёртвой хваткой. В гневе он оттолкнул её ногой:

— «Тигрица не пожирает детёнышей»! Пятнадцать лет назад именно вы все молили Меня этими словами, и Я не размозжил его о ступени! — Дрожащим пальцем он указал на наложницу Чжанцзин, других придворных и старых евнухов: — Спроси у них! Спроси, как этот выродок появился на свет! Вэй Цзисян! Расскажи! Расскажи наложнице Нин!

Евнух Вэй Цзисян склонился в почтительном поклоне, дрожа всем телом, и, стараясь говорить ровно, произнёс:

— В восьмой год эпохи Миндэ, зимой, супруга принца Бинцзяня прибыла во дворец навестить родных. У неё начались преждевременные роды. Она мучилась два дня и две ночи, но не могла разрешиться от бремени. На третий день в полдень, в ясную погоду, внезапно поднялся ураганный ветер, сгустились тучи, тьма окутала землю, и беспрерывные раскаты грома сотрясали столицу. Один из ударов пришёлся в крышу Павильона Вечного Долголетия, обрушив стропила. Именно тогда супруга принца скончалась. Все решили, что младенец мёртв в утробе, но... но...

Вэй Цзисян задрожал и замолчал. Император Миндэ, пылая гневом, продолжил за него:

— Но вдруг раздался треск, кровь брызнула на несколько чи в высоту, залив стены багрянцем, и этот младенец, весь в крови, выполз из разорванного чрева матери! Я хотел сам размозжить эту нечисть о камень, но вы все молили на коленях, и я оставил ему жизнь. Тогда я указал на небо и сказал: «Тучи чернее чернил затмили небо, это дурное предзнаменование. Нарекаю его Юньмо (Туча-Проклятие), и да обрушатся несчастья на него одного!»

— Если бы Я тогда проявил твёрдость, наследник не... не... — Глаза императора Миндэ налились кровью, дыхание стало тяжёлым, с хрипом: — Императрица Дуаньсяо оставила мне лишь одного наследника, а теперь он погублен рукой этого выродка!

Наложница Нин рыдала умоляя:

— Юньмо последняя кровь принца Бинцзяня и моей сестры! Я бесплодна и растила его как родного сына! Если Ваше Величество убьёт его, я не переживу этого! Как я тогда посмотрю в глаза моей покойной сестре и её мужу в загробной жизни?!

Глядя на свою любимую наложницу, корчащуюся в муках, император Миндэ невольно вспомнил своего названого брата, Ци Ина, их детскую дружбу, то, как в смутные времена они вместе подняли знамёна, и тот завоевал для него половину Поднебесной; вспомнил, как тот прикрыл его от стрелы на поле боя; вспомнил его слова: «А-Ин, без тебя не было бы и меня. Даже титул принца Бинцзянь не выразит и доли моей благодарности»; вспомнил, как измождённый ранами и болезнями тот на смертном одре со слезами поручил ему свою беременную жену; вспомнил, как сам клялся у его изголовья растить их ребёнка как родного... В сердце императора закралось сомнение.

Он долго молчал, лицо его оставалось каменным. Холодным взглядом он обвёл принцев:

— Говорите, как Мне поступить с этим выродком?

Принцы украдкой переглянулись. Понимая, что взгляд императора требует ответа, они знали что придётся высказаться. Принцы Тай и Пин заговорили первыми:

— Отец-император мудр. В сердце вашем уже есть решение. Сыновья повинуются высочайшей воле и не смеют рассуждать.

Император Миндэ недовольно фыркнул:

— Сказали, и что с того! Четвёртый, пятый, вы всегда мастера мирить воду с огнём! Второй, твоя очередь!

Принц Жуй с подчёркнутой почтительностью ответил:

— Старший брат и шестой брат плоть от плоти моей. Что бы отец-император ни решил, в сердце моём лишь скорбь. Но я знаю, у императора нет частных дел. Каждый наш шаг, на виду у подданных. Сейчас важнее всего сохранить достоинство императорского рода и стабильность дома Хань, дабы не поколебать доверие народа.

Император Миндэ слегка кивнул:

— Стоит лишь издать указ о разжаловании принца, как в столице и за её пределами поднимется шум... — Он умолк, погрузившись в раздумья.

Принц Жуй замялся и тихо добавил:

— Сводное заключение придворных лекарей гласит, наследник скончался от заразной горячки, нарушившей Ци Трёх Очагов, что вызвало скопление сырости и гнили, истощение янской ци селезёнки и почек...

Принц Жуй внезапно заговорил о наследнике, и император Миндэ уловил намёк. Придать шестому принцу ту же участь, номинально умереть от внезапной болезни, чтобы замести следы.

Это позволяло разрешить ситуацию тихо, и сердце императора склонилось к согласию. Но наложница Нин, почуяв недоброе, вцепилась в подол его одеяния и завопила ещё громче, взывая к «душам сестры и зятя на небесах», к тому, что «они взирают на нас из загробного мира». Раздражённый её причитаниями Император Миндэ обвёл взглядом зал и заметил принца Цина, стоявшего в стороне безмолвно и недвижно. Он повелел:

— Третий принц, твоя очередь высказаться!

Инь Сюань не понимал, отчего императорский дедушка так разгневался, но смутно чувствовал, что дяди-принцы говорят о пропавшем наследнике и шестом дяде. Раз император обратился к его отцу, мальчик уставился на того, не моргая.

Принц Цин с невозмутимым лицом поклонился:

— У вашего подданного нет слов.

Император Миндэ нахмурился:

— Как это «нет слов»? Ты всегда славился обилием идей!

Принц Цин ответил:

— Боюсь мысли этого принца разойдутся с желанием второго брата, и слова лишь принесут лишние хлопоты. Потому лучше промолчать и последовать воле второго брата.

В душе императора Миндэ появилась настороженность, и голос его прозвучал тяжело:

— У принца Жуя свои соображения, у тебя свои. Разногласия между братьями можно обсудить, откуда же взяться «хлопотам»? Сегодня я желаю услышать твоё мнение. Говори.

Принц Цин тихо молвил:

— Мысль принца умещается в одно слово. Молю отца-императора протянуть руку.

Император Миндэ, не понимая, в чём дело, всё же подал правую руку. Принц Цин одной ладонью обхватил её, другой накрыл сверху, а указательным пальцем вывел на ладони императора несколько штрихов.

Император Миндэ закрыл глаза, долго молчал, а затем медленно убрал руку и изрёк:

— Да будет так. Объявим, что его унесла внезапная болезнь.

Инь Сюань увидел, как император высвободился из цепких объятий наложницы Нин и повернулся, чтобы уйти. Детское любопытство пересилило, и он выпалил:

— Императорский дедушка, а что отец написал у вас на руке?

Император Миндэ пристально взглянул на своего смышлёного внука и вдруг бледно улыбнулся, погладив его по голове:

— Сюань-эр, ты недавно болел, а едва попал во дворец, сразу принялся расспрашивать о наследнике и шестом дяде. Скажи императорскому деду честно, кто научил тебя так спрашивать? Не отец ли твой?

Сердце Инь Сюаня ёкнуло, он едва не бросил взгляд на отца, но вовремя вспомнил его наказ. Запинаясь, выдавил:

— Я... я сам спросил, никто не учил... — И при этом, будто невзначай, скользнул взглядом по принцу Жую.

Взгляд императора Миндэ был остёр и эта детская уловка не ускользнула от него. Брови его нахмурились, на лицо легла тень гнева. Но он не стал устраивать разборок при всех, лишь бросил на принца Жуя холодный взгляд, глубоко вдохнул, смиряя бурю в груди, взмахнул рукавом и удалился.

Вернувшись в свои покои, принц Цин запер дверь, подхватил сына на руки и расцеловал его в щёку:

— Умница! Чуть не напугал отца до смерти!

— Отец, я всё правильно сделал? — Инь Сюань вытер слюну со щеки.

— Правильно! Как нельзя лучше! Отец щедро наградит тебя, проси, чего душа пожелает!

Инь Сюань сглотнул, поднял голову и, глядя отцу прямо в глаза, выпалил:

— Хочу, чтобы отец больше не писал писем и не звал того дядю! Я не хочу его больше видеть!

Лицо принца Цина в мгновение окаменело. Он с удивлением уставился на сына, пытаясь разглядеть в этих детских чертах какой-то скрытый смысл.

Инь Сюань смотрел на него в упор, надувшись от обиды.

Спустя мгновение принц Цин смягчил выражение лица и осторожно спросил:

— Сюань-эр невзлюбил шестого дядю? Но почему?

— Он... смеётся надо мной, говорит, что я в постель писаюсь! И грозится бросить меня в городской ров!

Принц Цин расхохотался, не сдержавшись:

— Шестой принц просто дразнил тебя, играл, у него такой нрав! — Но вдруг смех угас, и голос его стал глухим: — Впрочем, отец обещает тебе, отныне я не стану звать шестого дядю, и ты больше никогда его не увидишь.

— А куда он делся?

— Отправится в место, где ему суждено быть в полном одиночестве. — Принц Цин повернулся спиной, сложив руки за спиной, и уставился в окно на ночную тьму. Этот силуэт Инь Сюань запомнил на всю жизнь.

— Бывают цветы, чья красота опьяняет, но цветут они лишь под покровом ночи. Стоит вынести их на солнце, и они обратятся в мерзость и тлен... — Размышляя вслух, принц Цин прошептал это так тихо, что слова едва долетели.

— Что это за странные цветы? — в недоумении спросил Инь Сюань.

Принц Цин не ответил, лишь стоял спиной к семилетнему наследнику, и тяжело вздохнул:

— Поймёшь, когда вырастешь.

С тех пор Инь Сюань с нетерпением ждал, когда же повзрослеет, ведь взросление открывало доступ ко множеству тайн. Казалось, они сокрыты за семью печатями, но на деле таились в укромных уголках императорского дворца, в обрывках разговоров евнухов и служанок.

Например, наследный принц умер не от почечной недостаточности, а от «апоплексического удара*1 на ложе».

Например, дворцовые лекари нашли в Восточном павильоне шкатулку с алыми пилюлями, теми самыми, что когда-то подносила императору Чэн наложница Чжао Хэдэ*2.

Например, когда наследник испускал последний вздох, рядом с ним был лишь шестой принц, лежавший в мёртвом пьяном забытьи.

Но этими секретами он не спешил делиться с отцом. Ибо отец теперь стал наследником престола. А наследник, всё же опора государства, будущий император.

В тридцать первом году эры Миндэ император скончался, получив посмертное имя Чэн-цзу. Наследник Инь Чэнь взошёл на трон, сменив девиз правления на «Цзинчэн». В тот год Инь Сюаню исполнилось пятнадцать, и он вспомнил, что шестому дяде было столько же, когда тот исчез.

Пять лет спустя император Цзинчэн умер, получив посмертное имя Ин-цзун. Наследник Инь Сюань взошёл на престол, сменив девиз правления на «Юньси».

Мгновение, и годы пронеслись, как воды реки, унося с собой воспоминания. Но порой в памяти всплывал тот юноша со скрещёнными на груди руками, прислонившийся к дереву и усмехающийся ему.

Черты его лица стёрлись в тумане времени, но алое одеяние с широкими рукавами, с узором из золотых побегов плюща по краю, стояло перед глазами так же ярко, переливаясь мягким, ослепительным сиянием...

Инь Сюань резко очнулся, обнаружив, что задремал, опершись щекой на руку за столом. Этот золотисто-алый, размытый в полусне свет оказался всего лишь пламенем свечи, пляшущим перед ним.

Ночной ливень по-прежнему бушевал. Даос Вэй И из обители Сюаньюй покинул дворец час назад, унося с собой, точно величайшую драгоценность, несколько наспех начертанных талисманов, и вместе с семью учениками помчался на север, используя технику «божественного бега».

Командир Орлиных стражей Яо Инцюань также немедля отбыл, чтобы успеть под покровом ночи достичь заставы Чжэньшань.

А он, повелитель обширной империи, отдав распоряжение о срочной отправке подкреплений на север, внезапно остался не у дел. Лишь терзался тревогой в одиночестве за дворцовыми стенами.

Бессонная ночь тянулась мучительно долго. Лишь когда рассвет начал серебрить небо, дворцовый слуга доложил. Тот, кого лечили лекари, пришёл в себя. Инь Сюань встрепенулся, с полным сомнений и смятения сердцем, и направился в Зал Чистого Сияния.

Сноски:

*1. Апоплексический удар, простыми словами инсульт.

*2. А вот тут упоминается Чжао Хэдэ, это наложница императора Чэна (династия Хань). С её именем связывают скандальную смерть императора, которую приписывали опасным «эликсирам бессмертия» или афродизиакам (часто описываемым как «алые пилюли»), подорвавшим его здоровье. Конечно это не подкреплено фактами, но в литературе упоминается в подобном ключе.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 4 Ни чистоты, ни скверны, по какому мерилу судить? Вожделение и его утоление, с кем о нём говорить?

Глава 4 Ни чистоты, ни скверны, по какому мерилу судить? Вожделение и его утоление, с кем о нём говорить?

Инь Сюань в простом одеянии, подошёл к Залу Чистого Сияния. Лёгким движением руки он остановил евнухов, готовых возвестить о его прибытии, и один вошёл во внутренние покои.

Едва он приблизился к двери, как из-за неё донесся полный отчаяния старческий голос:

— Да это же невозможно!

Инь Сюань узнал голос императорского лекаря Нань Цзяхэ, но в нём не было привычной сдержанности, лишь паника.

— Лекарство-император должно бить точно, состоять из малого числа компонентов, но в большой дозе; лекарства-подданные их чуть больше, но в меньшем количестве, дабы восполнить недостигнутое императором; лекарства-посыльные следуют за подданными, служа проводниками, и их доза ещё меньше! Такова суть врачевания со времен «Внутреннего канона», а ты всё в клочья порвёшь! Дозы спутаны, император не император, подданные не подданные, да это же яд, а не спасение! Не говоря уж о твоём истощении крови и ци, даже здоровяк от такого сляжет!

Другой, слабый и вялый голос отозвался с ленивой безучастностью:

— Ты не я, откуда тебе знать, что для одного яд, а для другого лекарство? Успокойся, старый лекарь, не кипятись. Рецепт я переписал сам, и если что случится, вина лишь на мне, тебя не тронут, не бойся.

— Да не в вине дело! Лекарь что отец и мать больному, и я не позволю тебе по прихоти всё губить! Этот рецепт менять нельзя! Если господин упорствует, прошу доложить Его Величеству для решения!

— Его Величество? Хе хе, гляди, ещё и на тебя гнев обрушит за то, что мешаешь мне тихо отойти в мир иной... Эй, шучу я, шучу, старик, не злись, злость здоровью вредит.

Пятнадцать лет в заточении, а характер ни капли не изменился! — с горьким сожалением подумал Инь Сюань. Как же вышло, что после уговоров какого-то даоса он, сам того не ведая, выпустил на волю эту напасть?

Он глубоко вздохнул, собрался с духом и резко распахнул дверь.

Нань Цзяхэ трясся от ярости, но, увидев императора с тёмным лицом, тут же поклонился, выкрикивая приветствие.

Тот, кто только что так бойко рассуждал, полулежал в изголовье и слабым голосом, казалось готовый вот-вот испустить дух, произнёс:

— Умирающий не в силах приветствовать Ваше Величество как должно.

Инь Сюань взмахом рукава сбросил на пол испещрённый пометками рецепт и отрезал ледяным тоном:

— Готовить по этому рецепту! Если умрёт, то сам виноват!

Нань Цзяхэ замешкался, хотел что-то сказать, но не посмел. Под тяжёлым взглядом императора он лишь поднял рецепт, с отчаянием вздохнул и вышел.

Инь Сюань медленно приблизился к кровати, возвышаясь над лежащим, и окинул его взглядом. Дворцовые слуги уже смыли грязь с тела, облачили его в свежее одеяние, спутанные волосы кое-как вымыли, и теперь они влажными прядями свисали на плечи. Кожа от долгого отсутствия солнца отливала мертвенной бледностью, а тело иссохло до крайности, казалось, на скелет натянули бумагу и накрыли мешковиной. Весь его облик вызывал омерзение.

В памяти Инь Сюаня черты того лица давно стёрлись, и хотя между бровей ещё угадывалась тонкая вертикальная красная чёрточка, похожая на старый шрам, он не мог сопоставить этого измождённого узника с тем самым шестым дядей-принцем, чья улыбка когда-то ослепляла. Инь Сюань нахмурился и бросил ледяным тоном:

— Инь Юньмо! Хватит корчить из себя жертву, не то верну тебя обратно!

— Инь... Юньмо... — Тот, кажется, и не услышал угрозы, ухватившись лишь за эти два слова и бормоча их. Его взгляд рассеянно блуждал в пустоте. — Знакомое имя... Наверное, мое.

— Что, в темнице до того досиделся, что даже имени своего не помнишь? — усмехнулся Инь Сюань. Сойти с ума от долгого заточения дело нередкое, но в случае с этим человеком он был уверен, это всего лишь очередная уловка.

Инь Юньмо неловко потрогал выбритый дочиста и теперь непривычно гладкий подбородок.

— Как меня не назови, всё равно собой останусь. В подземелье, кроме меня, лишь змеи да крысы, кому там меня по имени называть?

Инь Сюань с детства наслушался его странных речей, потому не стал вдаваться в слова и перешёл в нападение:

— Инь Юньмо, ты снюхался с даосом из обители Сюаньюй по имени Вэй И, научил его запугать меня сказками, чтобы выбраться из темницы. Знаешь ли, что это величайшее преступление?

Инь Юньмо изобразил искреннее удивление:

— А я-то думал, Ваше Величество из милосердия велел тому даосику подстроить всё это, чтобы помиловать и выпустить меня на свет! Выходит, я сам себя обманул.

— Ты!.. — Инь Сюань поперхнулся от злости, и ему тут же захотелось позвать стражу, чтобы выволокли наглеца обратно. Он сжал кулак в рукаве, вдруг осознавая, что эмоции берут верх.

Годы тренировок в сдержанности, годы привычки не выказывать ни гнева, ни радости, и все это рухнуло в одночасье, заставив молодого императора встрепенуться. Он вспомнил детство, как этот человек доводил его до белого каления, и в душе поднялась новая волна ненависти.

— Вэй И уже мчится на север. Можешь отпираться, но когда он вернётся в столицу, я допрошу вас обоих, пока не признаетесь!

— А если даос и вправду отведёт беду от границы, как тогда Ваше Величество со мной поступит?

Инь Сюань бесстрастно ответил:

— За заслуги перед государством даётся награда, за обман императора суровая кара. Награды и наказания по закону, заслуги и вины не взаимоисключают друг друга.

Инь Юньмо хлопнул в ладоши и рассмеялся:

— Мой Сюань-эр вырос!

— Безумец! — Инь Сюань нахмурился и рявкнул: — Я терплю тебя раз за разом лишь из уважения к императорской крови, но если ещё раз посмеешь оскорбить Меня словом, не жди пощады!

Инь Юньмо опешил, и криво усмехнулся:

— В младенчестве ты был куда милее, пухлый, как булочка, стоило протянуть руки, и ты уже тянешься к волосам, подразнишь погремушкой, и ты хохочешь без устали, а уснёшь, слюнки по подбородку... Подрос, тоже забавен, слова ещё не выговаривал хорошо, а уже бегал за мной с криком «шестой дядя», а звучало это прямо как в поговорке «хочу свинью украсть*1»... Стал постарше, и превратился в маленького хитреца, вечно с каменным лицом. Но стоило поддеть, и маска слетала, являя истинную суть, вот это было весело... А теперь, увы.

Он тяжело вздохнул и безразлично добавил:

— Ваше Величество, не пойми превратно, я не про тебя, я про племянника моего третьего брата.

Едва он заговорил о покойном императоре, как лицо Инь Сюаня позеленело от ярости.

— Ты смеешь вспоминать отца при мне... Без стыда и совести! — От гнева он даже забыл о самоназвании «Чжэнь*2», его лицо стало бледным, а зубы заскрипели. — Соблазнять старшего брата, осквернять императорский дворец... Да ты хоть знаешь, что такое долг, честь, стыд, три устоя и пять добродетелей?!

— Четыре столпа это долг, честь, стыд и совесть. Долг не выходит за рамки умеренности, честь не навязывается сама, стыд не скрывает зла, совесть не следует кривизне. Три устоя: император, образец для подданного, отец для сына, муж для жены. Пять добродетелей: человеколюбие, долг, ритуал, мудрость и верность. — Лицо Инь Юньмо не отражало ни тени раскаяния. — А Ваше Величество знает ли, кто установил эти четыре столпа, три устоя и пять добродетелей?

— Древние святые мужи!

— А до святых мужей? Когда устои ещё не были установлены, разве люди переставали быть людьми?

Инь Сюань стиснул зубы:

— То, что отличает человека от зверья, это порядок в устоях и добродетелях!

— Хорошо. Ты говоришь, что нарушение устоев, это звериное поведение. Но после сотворения мира, в первобытные времена, Нюйва и Фуси*3, брат и сестра, соединились, и лишь так родился человеческий род. Значит ли это, что эти двое божеств тоже звери?

— Боги... это боги, люди, это люди! Нельзя их смешивать!

— Ладно, оставим богов, поговорим о людях. Почему двоюродные брат и сестра могут жениться, а родные это уже мерзость?

— Родные брат и сестра одного корня, одной фамилии, это внутреннее родство, а внутреннее нельзя смешивать. Двоюродные, всего лишь внешние родственники, фамилии разные, не в одном храме предков, вот и можно.

— Человек рождается от семени отца и крови матери, наследуя от родителей поровну. Где же тут «внутреннее» и «внешнее»? Если близкое родство запрещено, то и родные, и двоюродные браки равно греховны. Неужели святые мужи не постигли столь простой истины? — Инь Юньмо разошёлся не на шутку, опёрся на изголовье и пустился в рассуждения без умолку. — В древности не знали о грехе кровосмешения, даже родные брат и сестра вступали в брак, ведь люди не знали, что от близких по крови дети часто рождаются глупыми, больными. Лишь с развитием медицины открыли: «Если брать в жёны однофамильную, супруги рождают больных, и род не умножается». То есть корень запрета на браки между братьями и сёстрами не в этике и узах, а в том, чтобы род умножался. А между теми, кто одного пола, размножения и быть не может. Какая разница в фамилиях или корнях? Главное, взаимное согласие. Он наслаждается, никому не мешает. В чём же грех?

— Никому не мешает? Твоё поведение... а как же Моя мать?!

— Третий брат мой, ветреник и ловелас. Ещё до моего заточения у него было восемь наложниц и двенадцать фавориток, не говоря о служанках и мужчинах-любовниках, которых и не счесть. Откуда Вашему Величеству знать, что без одной ночной забавы с Инь Юньмо он бы вдруг стал верным мужем твоей матери?

Инь Сюань онемел, а через миг набросился с новым упрёком:

— Достойный мужчина ростом в шесть с половиной чи*4, а пресмыкается под другим, извиваясь в наслаждении! Неужели не чувствуешь, как тело твоё погрязло в грязи и мерзости?

— Хе. Это тело нечисто. А Ваше Величество, говоря такое, сам того не зная, уже обличаешь себя. — Инь Юньмо рассмеялся и нараспев продекламировал:

Тело мужское нечистое? У меня есть, у тебя тоже.

Слюна, влага грязная? У меня есть, у тебя тоже.

Семя ян мерзкое? У меня есть, у тебя тоже.

Будда сказал, если тело нечисто, в нём вонь и тлен.

Тело лишь мешок смрадный, не достойно ни любви, ни жалости.

Даосы же тело зовут котлом, и истинный огонь плавит пилюлю,

Всё плохое очищает, и остаются чистые мысли.

В смертном мире море вожделений; от его бедствий не уйти.

Войди в желание, выйди из желания, вернись к истоку, к сути.

Инь Сюань уставился на него в оцепенении, а строки эхом отдавались в голове: У меня есть, у тебя тоже... Войди в желание, выйди из желания...

Много лет назад, та сцена, Инь Юньмо в разгаре страсти поворачивает голову к нему, эти холодные, пронизывающие глаза и внезапная улыбка, вместе с вопросом, от которого кровь стыла в жилах, всё это пронеслось в памяти вихрем.

Лишь годы спустя, когда Инь Сюань начал понимать дела мужские, он осознал смысл той картины. С тех пор он не раз просыпался в кошмарах, с этим шёпотом в ушах, в холодном поту. И с тех пор ненавидел этого человека за его бесстыдство.

И теперь эта небрежная фраза «войди в желание, выйди из желания» должна стереть всё? Всю эту детскую растерянность, смятение, шок, отвращение и затаённую злобу? Как же, держи карман шире!

— Полная чушь! — холодно отрезал Инь Сюань. — Теперь на границе беда, и сверхъестественные силы Я сам увидел. Но словам Вэй И поверю. Каковы бы ни были твои с ним отношения, пока оставлю тебя, может сгодишься как заложник. Сиди здесь, в заброшенном зале. Если ступишь за порог, Я прикажу страже в пурпурных одеждах убить без пощады!

Увидев, как император, взмахнув рукавом, уходит, Инь Юньмо вдруг вспомнил что-то важное и крикнул ему вслед:

— Не забудь велеть слугам приносить еду три раза в день!

Сноски:

*1. «Хочу свинью украсть, но не могу найти забор, чтобы привязать её», эту поговорку используют, чтобы покритиковать чьи-то непрактичные, наивные или преждевременные планы.

*2. Чжэнь это исключительное местоимение «Я» (или «Мы»), которое использовал император Китая.

*3. Нюйва и Фуси изображены как прародители, возродившие человеческий род после потопа и установившие социальные порядки. Они символизируют союз мужского и женского начал.

*4. Шесть с половиной чи в эпоху династии Тан равнялись примерно 1.92 метра.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 5 В это тревожное осеннее время страна полна забот, а стая драконов с вожаком варится в супе

Глава 5 В это тревожное осеннее время страна полна забот, а стая драконов с вожаком варится в супе

Хлеставший с неистовой силой осенний ливень наконец начал стихать. Дождь бушевал целых полмесяца.

За эти дни Инь Сюань перелопатил втрое больше докладов, чем обычно, и семь-восемь из десяти несли не радость, а новые беды. в уезде Шаньинь река Цинь вышла из берегов; на равнинах Тяньшуй полчища саранчи пожрали урожай; в Чанжоу и Сюйжоу банды конных разбойников сплотились, нападали на уезды, убивали чиновников и грабили зернохранилища; даже в пригородах столицы Ло Лин, у самого подножия имперского трона, оползень погреб под собой целую деревню, завалив её грязью и камнями.

Беды сыпались одна за другой, как будто этот бесконечный дождь принёс с собой не только пронизывающий холод, но и величайший за сто лет кризис, способный стереть с лица земли целые поколения.

— Несчастливая осень! — Инь Сюань вздохнул с тяжёлой тревогой на сердце, потянулся к фарфоровой чашке на столе, но, поднеся её к губам, обнаружил, что чай давно остыл.

Маленький евнух, прислуживающий ему, только что проснулся от дремоты и, увидев это, в панике рухнул на колени, моля о прощении.

— Ладно. — Инь Сюань не стал с ним разбираться, нахмурился и махнул рукой. — Принеси горячего чаю. И сменись.

Отправив евнуха, он отложил кисть, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, давая им отдохнуть.

Среди всех этих вестей лишь несколько тайных донесений с севера, написанных собственноручно командиром Орлиных стражей, могли хоть немного облегчить его душу.

По словам Яо Инцюаня, даос Вэй И с семью учениками начертал снаружи стен заставы Чжэньшань огромный круг, используя для линий красную селитру. Стены этой крепости сложены из гранитных блоков, скреплённых известью и рисовым клейстером, что прочнее железа. Даже мастер внешних боевых искусств не смог бы пробить их одной внутренней силой, а этот даос лёгким взмахом рукава вогнал трёхчивый призрачный нож в стену по самую рукоять.

В последующие дни вокруг Чжэньшань было затишье. По сведениям лазутчиков, те цзянши, что захватили Чэнчун, сбились в стаи в ста ли от заставы, не решаясь приблизиться. Лишь земли между двумя крепостями, некогда плодородные поля, богатые пастбища, деревни и тропы, за несколько дней превратились в мёртвую пустыню.

Вэй И прислал письмо бумажным журавлём, извещая, что этот круг способен призывать силу Небесной Коры для устрашения иньской нечисти, но это лишь временная мера. Для полного решения нужно найти того, кто стоит за созданием этих воинов, и убить его, тогда вся скверна рассеется. Поскольку он не завершил дело, то не смеет возвращаться за наградой и остаётся на севере, продолжая расследование. В конце он не забыл напомнить, что тот высокочтимый человек из подземелья связан с небесным предопределением и является ключом к разрешению кризиса, так что Вашему Величеству стоит почаще обращаться к нему за советом.

Инь Сюань прочёл это с смешанным чувством радости и гнева. Интересно, что же Инь Юньмо пообещал этому даосу, что тот устроил целое представление, — подумал он. — Не будь срочной нужды на границе, я бы точно покарал их обоих за обман Императора.

При этой мысли он подозвал стража в пурпурном, дежурившего у Зала Чистого Сияния:

— За ним есть что-то подозрительное?

Страж доложил:

— Никак нет, Ваше Величество. Сидит в Зале, ни шагу за порог. Только выпросил у лекарей красную глиняную печку и бронзовый котёл, часто сидит у садового пруда, ловит рыбу, раков, варит и ест.

— Пятнадцать лет заточения, и с голоду совсем с ума сошёл! Следи за каждым его шагом, не дай связаться с кем бы то ни было.

— Слушаюсь.

Инь Сюань отпустил его взмахом руки.

Выйдя из кабинета, он увидел, что сумерки уже сгустились, и лёгкая усталость разлилась по всему телу. Молодой император потянулся, зевнул и велел слуге распорядиться об ужине, а сам не спеша направился в сад за дворцом, где зелень ещё не увяла.

Не успел он пройти немного, как из-за искусственного холма донёсся приглушённый шёпот.

— Что делать, весь день ищем, и ни следа...

— Может, вернёмся и доложим госпоже?

— Да я же не посмею! Госпожа с меня живьём шкуру сдерёт! У-у-у...

— Тогда я ещё помогу поискать... Ой, сестрица Цзи Ну, не плачь, ты мне сердце разрываешь!

— Боюсь, мы его не найдём... В прошлый раз кошку благородной Жун тоже не нашли, а до того в Весеннем Дворце (Чуньхуа) пропала собачка, и за последнее время во внутренних покоях исчезло не меньше восьми кошек и собак, ни одна не вернулась. А вчера госпожа ещё говорила, что её Нефритовый Лев не чета уличным котам, он драгоценный, и не успела речь закончить, как кот пропал! Как мне теперь возвращаться? Лучше в озеро брошусь, умру, по крайней мере, чистой и красивой...

— Нет-нет! Сестрица Цзи Ну, не вздумай! Прошло всего полдня, может, где-то мышей ловит, ещё поищем, обязательно найдём!

— Не утешай зря! Кот госпожи даже жареной рыбы не ест, разве станет за мышью гоняться? Не слышала? По ночам то и дело доносятся кошачьи и собачьи вопли, такие жалобные, а днём ни одной! Это нечисть шалит! Может, все пропавшие кошки и собаки одичали и стали духами... И Нефритовый Лев госпожи тоже стал духом, где мне его теперь искать! У-у-у...

Инь Сюань остановился и окликнул:

— Вэй Цзисян.

Главный евнух Службы церемоний, следовавший за ним, затрусил вперёд:

— Ваше Величество, что вам угодно?

— В последнее время во дворце много кошек и собак пропадает?

— Несколько дней назад слуги и впрямь перешёптывались, что у благородных особ любимцы разбежались, но слуга подумал, что такой мелочью не стоит беспокоить Ваше Величество, и не доложил вовремя.

— Одна-две, это случайность, а восемь, это как? Иди, разузнай, в чём дело. Кто осмелился красть дворцовых кошек и собак. А тех двоих за холмом, отправь в Прачечную. Служанкам нельзя тайком встречаться с евнухом.

— Слуга немедля исполнит.

Инь Сюань потерял всякое желание гулять, развернулся, чтобы вернуться к ужину, но вдруг остановился, и на лице его промелькнула странная гримаса:

— Пропадать начали в последнее время... Неужели... собачатина куда ни шло, но кошачье мясо разве в рот возьмёшь?

Присутствующий евнух не расслышал его бормотания и колебался, спрашивать ли волю императора, но тот уже взмахнул рукавом:

— В Зал Чистого Сияния!

Едва он переступил порог, как его обдало густым ароматом готовящейся еды. Инь Сюань почувствовал, как в нём смешались насыщенная свежесть и лёгкая земляная примесь, от которой слюнки потекли. Но вдыхая раз за разом, по спине пробежал холодок.

Он нахмурился, широким шагом вышел во двор и, как и ожидал, увидел у пруда высокую, тонкую фигуру в белом халате, сидящую на корточках спиной к нему. Тот сосредоточенно одной рукой подкладывал дрова в трёхногий котёл, а в другой руке держал огромного, пушистого, белого кота.

Инь Сюань тут же узнал в нём упитанного белого кота по кличке Нефритовый Лев, любимца наложницы Хуэй, и тут же рявкнул:

— Что ты делаешь?!

Тот вздрогнул, как от испуга, и резко обернулся.

Кот тоже дёрнулся и выпрыгнул из его рук, укрывшись за ближайшим платаном.

— А, это Ваше Величество... До полусмерти напугал. — Инь Юньмо разглядел гостя и мгновение спустя расплылся в улыбке. Он не поднялся, оставаясь сидеть на корточках, и сказал: — Как раз вовремя подоспел. Я тут как раз сварил котелок супчика. Осень на исходе, зима на носу, самое время для укрепления здоровья. Этот суп разгоняет ци, оживляет кровь, питает инь, укрепляет ян, заодно прогоняет ветер и сырость, редкое целебное кушанье. Не желает ли Ваше Величество отведать чашечку?

Инь Сюань искоса взглянул на него и подумал, что за полмесяца тот заметно поправился, приобрёл человеческий вид, больше не напоминал обтянутый бумагой скелет, и на него стало приятнее смотреть. Но характер и повадки всё те же, что в юности, дикие и безрассудные, будто эти пятнадцать лет пролетели мимо, не оставив и следа.

— Что ты варишь в этом супе? — мрачно спросил император.

— Мясо на косточке. — Инь Юньмо таинственно сказал.

— Какое мясо?

— Драконье.

Инь Сюань опешил.

Инь Юньмо расхохотался:

— Шучу, Ваше Величество! Неужели поверил? — Он помешал в котле ложкой и выудил кусок белого, очищенного от кожи мяса, змеиную тушку: — В народе змей называют малыми драконами. И чем ядовитее змея, тем она полезнее, тем сильнее её действие. Эту, Гадюку, или Земляной Шёлк, я с утра в кустах поймал. В «Эръя» сказано: «Гадюка-хуэй, шириной в три цуня, с головой величиной с раскрытую ладонь», это именно она. Я в подземелье так засиделся, что ветер и сырость въелись в кости, вот и лечусь ею. Прогоняет ветер, прочищает меридианы, снимает боль, выводит яды. А то к тридцати годам ноги откажут.

Инь Сюань остался невозмутим:

— Судя по твоим словам, ты, выходит, попрекаешь Моего деда заточением?

— Вовсе нет, — Инь Юньмо постучал пальцем по колену, — просто констатирую факт.

Инь Сюань фыркнул:

— В этом твоём котле, кроме змей, судя по всему, кошки с собаками тоже успели повариться?

Инь Юньмо покачал головой:

— Собачатина острая, в зиму хороша, да я сейчас слаб, жирное не потяну. А кошатина кислая, в рот не возьмёшь. Зато кошки твари с душой. Вон тот белый уже учуял запах и примчался, ждёт, когда змеиное мясо поспеет. С таким аппетитом не удивительно, что разжирел как телёнок.

Он поддел ложкой кусок змеи и швырнул его за дерево; белый кот выскочил, прыгнул, но промахнулся, и мясо упало на землю. Однако он и ухом не повёл, прижал лапой и принялся жадно уплетать.

Инь Сюань взглянул и подумал. И впрямь, кот упитанный, только наложница Хуэй так его и нянчила, жалела что шерсть длинная, а сам худющий, вот и закормила по пять-шесть раз на дню.

Но раз скоро речь зашла о лакомствах, то этот, что перед ним, ничем не лучше кота, такой же привередливый гурман. Только вот Инь Юньмо сколько ни ел, не толстел.

Инь Сюань ненадолго задумался, как вдруг перед ним возникла глиняная чаша с супом, от которого веяло чуть рыбным ароматом.

— Горячим самое то есть, когда остынет и вкус не тот.

Инь Сюань отпрянул:

— Не надо.

Инь Юньмо усмехнулся уголком рта, сам осушил свою чашу до дна, вытер её и зачерпнул новую порцию, протягивая:

— Теперь Ваше Величество спокоен?

Пар с аппетитным ароматом дразнил пустой желудок Инь Сюаня. Он помедлил и спросил:

— Правда, змеиный суп?

— Естественно. Называется «Стая драконов с вожаком».

— Стая драконов? А разве не одна гадюка?

— Эта «вожак», а вот тут «стая драконов». — Инь Юньмо помешал ложкой по дну котла и выудил несколько длинных, серовато-белых созданий толщиной с мизинец.

Инь Сюань присмотрелся и увидел, что это несколько сваренных до мягкости дождевых червей. Тут же до него дошло, откуда взялась та самая земляная нотка в аромате, что так соблазнительно щекотала ноздри, в желудке у него всё перевернулось, и он, зажав рот рукой, едва не извергнул всё на месте.

— Дождевой червь, он же земляной дракон, используется в медицине для успокоения печени, прочистки меридианов, изгнания ветра и выведения ядов, об этом немало сказано в «Бэньцзин», «Ганму» и прочих трактатах. Если судить по свойствам, то гадюка это лекарство-император, а земляной червь лекарство-подданный, и вместе они идеально воплощают ту самую «иерархию императора, подданных и послов», о которой старик Нань Цзяхэ целыми днями твердит. Ваше Величество мне не доверяете, это понятно, но разве вы не доверяете лекарям?

Зажимая рот, Инь Сюань энергично замотал головой:

— Раз уж это кушанье столь целебно, оставь его себе и употреби на здоровье! — С этими словами он перевёл дух, кивнул маленькому евнуху, чтобы тот подхватил белого кота, и, не проронив больше ни слова, развернулся и удалился во дворец.

Инь Юньмо, всё ещё с ложкой в руке, крикнул ему вслед:

— Ваше Величество, уже уходишь? В котле ещё столько супа, одному не осилить. Я вижу, эти двое у ворот на посту изрядно устают, может, угостить их по чашке?

Не оборачиваясь, Император взмахнул драконьим рукавом, то ли в знак согласия, то ли отказа, кто разберёт. Инь Юньмо счёл, что милость дарована, и с воодушевлением зачерпнул две миски, вышел к дверям зала и обратился к двум стражам в доспехах, стоявших по стойке «смирно»:

— Два генерала, Его Величество видит, как вы усердно несёте службу, и специально жалует вам по чаше змеиного супа. Пейте, пока горячий.

На дежурстве стояли два капитана Пурпурной Стражи. В отличие от стражи Илинь, охраняющей запретный город, Пурпурная Стража это личная охрана императора. Они носят императорские клинки и всегда готовы встать щитом перед троном. Их набирают из сыновей чиновников, сильных телом и статных лицом, а также из простого люда, отбирая умных и отважных юношей.

Се Юй и Цзо Цзиннянь переглянулись, в глазах их читалось сомнение. Они стояли на посту у дверей зала, не ведая дворцовых интриг, и слышали лишь, как Инь Юньмо громко предложил угощение, но ответа императора не разобрали. А императорская повозка быстро уехала, так что подтвердить, была ли это высочайшая воля или просто шутка узника, оказалось невозможно. Они стояли в нерешительности.

Инь Юньмо тоже стоял невозмутимо, держа поднос на весу и ожидая. Цзо Цзиннянь же размышлял про себя: если это и впрямь дар императора, отказ будет смертельным оскорблением; если же просто проделка этого человека, что ж, выпить не опасно, неужто он посмеет отравить их при всех?

Придя к такому выводу, он потянулся за чашей, что была ближе к нему, но пальцы едва коснулись края, как товарищ опередил его.

Оказывается, Се Юй тоже всё это время взвешивал варианты. Обе чаши дымились одинаково аппетитно, манили вкусным ароматом, но его зоркий глаз уловил, что в одной на поверхности плавали тёмно-красные крошки, в сумерках не разобрать толком, но смахивало на пыль, мошек или иной сор. Мысль мелькнула, и он, опередив Цзо Цзинняня, схватил чистую чашу змеиного супа, запрокинул голову и осушил её до дна.

Цзо Цзиннянь на миг опешил, но тут же уловил намёк и бросил на товарища многозначительный взгляд. Он взял чашу с осадком и, не меняясь в лице, тоже осушил её залпом.

Уголок губ Инь Юньмо дёрнулся в улыбке, чей смысл было не разгадать. Он забрал пустые миски и спросил:

— Смею спросить у двух генералов, каков вкус?

Се Юй причмокнул губами, смакуя послевкусие:

— Свежайший, ни с чем не сравнимый. В народе говорят: «Осенний ветер подул, и три змеи разжирели». И впрямь, в этом есть мудрость.

Цзо Цзиннянь промолчал, лишь почувствовал, как по горлу скользнула вниз горячая струя, а в животе внезапно разлилось ледяное дыхание. И тут же из этого холода вырвалось неукротимое пламя. Холод и жар столкнулись внутри, как лёд с раскалёнными углями. Он немедля пустил ци по кругу, с усилием подавляя спазмы в животе. На лбу у него проступила испарина.

Се Юй покосился на него с усмешкой, не то насмешливой, не то сочувствующей:

— Брат Цзиннянь, а ты что скажешь?

Тот ровным голосом ответил:

— Ничего.

— Вкусы разные, судьбы разные... — Инь Юньмо вдруг звонко рассмеялся, развернулся и скрылся в зале.

Два капитана Пурпурной Стражи продолжили нести караул у дверей. Се Юй, согретый в осенний холод горячей похлёбкой на пустой желудок, чувствовал себя уютно и тепло; Цзо Цзиннянь же стискивал зубы, покрытый холодным потом, боль в животе нарастала, и он едва держался на ногах.

К счастью, час смены настал быстро. Передав пост, он поспешил в боковое помещение, где отдыхала стража, пробежал в пустую каморку, запер дверь на засов и, пошатываясь, рухнул на низкую кровать. Немедля приняв позу лотоса, он пустил внутреннюю силу по кругу, пытаясь изгнать из тела проклятый змеиный суп. Но после полного цикла ничего не изменилось, похлёбка будто впиталась в плоть и кости, и вытравить её не было возможности.

Чувствовал он себя то в ледяной купели, то в кипящей воде. В холод он мёрз, как раздетый на снегу, а в жар корчился, будто в горячем котле. Он дрожал в муках, стискивая зубы, чтобы не закричать, а во рту у него появился привкус крови.

После новой волны чередования холода и жара Цзо Цзиннянь вдруг почувствовал, как под кожей зашевелилось нечто инородное, и боль стала невыносимой. В ярости он сорвал с себя одежду и в ужасе увидел, на груди вздулась шишка размером с кулак, чёрно-багровая, но меняющая форму, точно живое существо. Зрелище поистине пугало.

В шоке он выхватил острый кинжал, намереваясь разрезать плоть и вырезать эту мерзость, но под кожей вновь зашевелилось, будто стая тёмно-красных муравьёв потянулась вслед за шишкой, от левого плеча к спине.

Превозмогая боль, он вскочил, бросился к умывальнику, повернулся боком и уставился в бронзовое зеркало на своё отражение.

На спине, у правого бока, зиял старый шрам, рубцы извивались, наросты сплетались, казалось когда-то из него вырезали кусок мяса. Блуждающий нарыв, гонимый «муравьями», забился в этот уголок, не находя выхода.

Внезапно раздался глухой хлопок. Старая рана разошлась, и чёрно-багровый гной хлынул на стены и пол, наполнив воздух тошнотворным смрадом.

Цзо Цзиннянь медленно осел голым телом на холодный каменный пол и лежал, тяжело дыша от изнеможения.

Все мучительные ощущения разом исчезли. Спина, правда, горела огнём, но меридианы очистились, и внутренняя сила потекла свободно. Он понял, что беда обернулась благом.

Три года назад в спину ему вонзилась отравленная арбалетная стрела, и он висел на волоске от смерти, пока странствующий лекарь не вытащил его с того света. Жизнь спасли, но яд осел застарелым недугом, который не выводился, а боевое мастерство упало на шесть-семь частей из десяти.

И вот теперь весь накопленный яд вышел столь немыслимым путём. То ли по воле случая, благодаря странной похлёбке, то ли намеренно, по воле того, кто томится в Зале Чистого Сияния?

Если последнее, то зачем этому человеку, с которым он едва знаком, оказывать ему такую милость?

Он размышлял долго, но тщетно. Подавив все вопросы в душе, он поднялся, промыл рану, нашёл целебную мазь, нанёс на спину, перевязал её чистой тканью, вновь оделся, открыл дверь и позвал слугу для уборки.

Поднимаясь, он вдруг заметил в луже крови на полу твёрдый комочек размером с ноготь, от которого веяло холодом. Из любопытства он подобрал эту чёрную, похожую на камешек штуку, промыл её, завернул в платок и убрал в карман.

Вернувшись в свою комнату, Цзо Цзиннянь ещё с полчаса сидел на кровати, погружённый в медитацию и восстанавливая силы. Почувствовав, что они почти вернулись, он лёг в одежде, медленно закрыл глаза и принял решение. Завтра он найдёт способ выяснить у узника из Зала Чистого Сияния, что же всё это было.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 6 Что скрывает в себе давний недуг? Войдя в сон, можно обрести путь

Глава 6 Что скрывает в себе давний недуг? Войдя в сон, можно обрести путь

Солнце уже скрылось за западными горами, и багрянец заката померк, оставив на небе лишь тонкую полоску света. Та всё цеплялась за край горизонта. То слабела, то вновь разгоралась.

В лесу сгущались сумерки, но глаза ещё различали очертания. Цзо Цзиннянь шагал по ковру из поблёкшей травы и опавшей листвы, озираясь и крича:

— А-Мо! А-Мо!

Вдруг с деревьев донёсся озорной смешок.

Лицо Цзо Цзинняня озарилось. Он распахнул объятия, запрокинул голову и воскликнул:

— А-Мо!

Из густой листвы спрыгнула алая тень, прямиком в его руки.

Это был юноша лет пятнадцати-шестнадцати, одетый в ярко-красные одежды. Кожа его была бела, а широкие рукава и подол украшала золотая вышивка, переплетающиеся лозы и ветви. Длинные чёрные волосы были убраны под золотую корону с держащим в клюве свой хвост резным жаворонком. Корона открывала высокий, гладкий как нефрит, лоб, и на нём, между бровей, виднелась тонкая, похожая на шрам, красная черта.

— Сегодня ты пришёл так рано, Сяо Цзо, — с усмешкой произнёс юноша, которого назвали А-Мо.

Цзо Цзиннянь приник носом к его шее, вбирая знакомый аромат.

— Потому что спешил поделиться радостью.

— И что же случилось?

— Трёхлетний застарелый недуг исцелился в одно мгновение, без единого лекарства. Разве не чудо?

— Когда ты успел пораниться и заболеть? И где? — удивился А-Мо.

Цзо Цзиннянь протянул руку, коснулся спины сквозь ткань, почувствовав гладкую и ровную кожу. И лишь тогда до него дошло, что всё это происходит во сне.

Сон этот был загадкой, и снился каждую ночь уже целых пятнадцать лет.

Пятнадцать лет назад он был всего лишь десятилетним мальчишкой. Семья его пала жертвой ужасной трагедии, и в пламени выжил лишь он один. Сжимая в окоченевших пальцах предсмертный дар отца, родовую реликвию, он спотыкаясь, брёл сквозь метель, пока не свалился без сил в заброшенном, полуразрушенном храме в горах.

Он замёрзший и голодный, свернулся калачиком за алтарём и забылся беспамятным сном от изнеможения. Вдруг скрипнула дверь, и вошёл юноша в алых одеждах, лет пятнадцати-шестнадцати. Он взял мальчика за руку и сказал с улыбкой:

— Пойдём, найдём местечко потеплее и поедим досыта.

— Кто ты? — вспомнив родительские наставления, Цзо Цзиннянь вырвал руку и уставился на незнакомца с подозрением.

— Меня зовут А-Мо. А что это у тебя в свёртке?

Цзо Цзиннянь лишь сильнее прижал к себе свёрток, пальцы впились в деревянную шкатулку мёртвой хваткой, и процедил сквозь зубы:

— Не твоё дело! Уходи!

Юноша же продолжил улыбаться:

— Так, просто спросил. Не кипятись. Не бойся, я из тех, что как возьмутся за книгу, так и засыпают. Мне эти старые книженции ни капли не интересны, так что оставь их себе, читай на здоровье. Только подожди лет десять, прежде чем открывать.

— Почему?

— Потому что сейчас ты ещё дитя. А детям положено есть, пить и играть, такова их природа. К чему им книги?

Цзо Цзиннянь понемногу ослабил хватку и спросил уже не так резко:

— Странно ты говоришь... А едой угостишь, как обещал?

— Угощу, но здесь слишком холодно. Найдём место потеплее. — А-Мо протянул руку. — Дай-ка свою ладонь.

— Мы же даже не знакомы... Зачем тебе меня угощать?

— Как не знакомы? Ты же Цзо... И хватит вопросов! Терпеть не могу, когда дети корчат из себя взрослых. Давай руку, живее! — А-Мо, уже с нетерпением, ухватил его за локоть.

Цзо Цзиннянь почувствовал, как мир закружился в вихре света и теней, а воздух задрожал, как вода от брошенного камня. В испуге он зажмурился. А когда открыл глаза, то увидел себя у пылающего костра в ночном лесу. Неподалёку виднелась небольшая бамбуковая хижина под соломенной кровлей.

— Жареный дикий кролик, а на его косточках суп с лесными грибами? — А-Мо, держа в руке пару кроличьих ушей, с энтузиазмом поинтересовался.

Цзо Цзиннянь сглотнул слюну и энергично кивнул.

Насытившись, он повалился на спину, подложив под голову полешко, и смачно рыгнув, растянулся на траве. А-Мо щёлкнул его по лбу:

— На сегодня достаточно. В первый раз не стоит задерживаться надолго. Приходи завтра к ночи.

— О чём ты? — не понял Цзо Цзиннянь.

А-Мо рассмеялся:

— Если не проснёшься сейчас, можно и вовсе не проснуться! Запомни! Выйдешь из храма горного бога, и иди на восток. Не пройдёшь и трёх ли, увидишь дом. Там живут охотники, муж с женой, люди добрые и честные, дело своё знают. Признаешь их приёмными родителями, и будешь жить спокойно. А этот свёрток с собой лучше не носить, найди недалеко от храма укромное местечко и закопай. Выкопаешь через десять лет.

Видя, что мальчик всё ещё в оцепенении, А-Мо толкнул его в плечо и прошептал:

— Эй.

Цзо Цзиннянь резко очнулся и обнаружил себя всё тем же свернувшимся калачиком на груде прелой соломы за алтарём. Выходит, это был всего лишь сон.

Странно, но после пробуждения в животе ощущалась приятная сытость и тепло, а в теле прибавилось сил. Недолго подумав, он решил последовать совету юноши из сна. За храмом, у подножия старого дерева, вырыл глубокую яму, уложил туда свёрток, засыпал землёй, утрамбовал и тщательно замёл следы. А затем, пробиваясь сквозь северный ветер и снежную круговерть, в одиночку отправился на восток, и в самом деле вскоре набрёл на горную хижину с теплящимся в окошке светом.

Эта бездетная чета охотников приняла его с душевной теплотой. С тех пор дни его проходили в учении грамоте и боевым искусствам или в горных походах с приёмными родителями, а ночами, едва смыкая веки, он неизменно встречал во снах того самого юношу в алых одеждах.

А-Мо не обучал его ни письму, ни боевым искусствам. Он лишь водил его повсюду, предаваясь забавам и всевозможным проказам.

То уведёт под водопад, к глубокому озеру, и заставит скакать по торчащим из воды замшелым камням, а потом с хохотом наблюдать, как тот шлёпается в воду и вылезает мокрой курицей. То подстрекает карабкаться без верёвки по крутому утёсу, чтобы добыть ягоды из расщелин скалы. То привяжет к лодыжкам мешки с песком и заставит гоняться в гуще леса за оленёнком для ужина, а потом заменит песок на свинцовую дробь, а дробь, на увесистые железные болванки. Подобные «упражнения» доставляли Цзо Цзинняню немало мучений, но в них всегда находилась капля новизны и задора.

Порой Цзо Цзинняню казалось, что А-Мо попросту потешается над ним. Как-то раз глубокой ночью тот привёл его на непроглядно чёрное, дикое поле и, ткнув пальцем в небольшой земляной холмик, велел копать. В итоге Цзо Цзиннянь вырыл груду истлевших костей. Он остолбенел от ужаса, обливаясь ледяным потом, а А-мо рядом хлопал в ладоши и глумился над его трусостью. Затем он бросил ему спальный коврик и оставил ночевать в одиночку среди могил, а сам умыкнул из груды костей древний меч Циньян.

Сделав шутливый поклон, А-Мо сказал:

— Что не принёс с собой при рождении, то не унесёшь и после смерти, куда лучше отдать потомкам, да послужит вещь им впрок. А ты, маленький Цзо, не поскупись, зажги для великого воителя побольше благовоний. Отчего Цзо Цзиннянь не знал, плакать ему или смеяться.

Единственное, чему А-Мо обучал его со всей серьёзностью, было сидение в медитации, по часу каждую ночь.

Но это сидение не походило ни на обычную позу лотоса, ни на циркуляцию внутренней энергии; А-Мо называл его «сидением в забвении».

— Что такое «сидение в забвении»? — в тот год Цзо Цзинняню стукнуло двенадцать, и он уже был крепким, рослым подростком.

— В Наньхуа чжэньцзине*1 сказано: «Отвергнуть тело, отринуть ум, оставить форму и знание, слиться с Великим Путём»*2, вот что такое сидение в забвении.

— ...Не понимаю.

А-Мо вздохнул и уселся скрестив ноги:

— Ладно, попробую проще. В даосском «Наньхуа цзине», то есть в «Чжуан-цзы», есть притча: однажды Янь Хуэй пришёл к Конфуцию и сказал: «Я сделал шаг вперёд». Учитель спросил: «В чём же?» Янь Хуэй ответил: «Я позабыл о жэнь(человеколюбии) и и (справедливости)». Конфуций молвил: «Хорошо, но этого ещё недостаточно».

Через несколько дней Янь Хуэй снова предстал перед учителем: «Я сделал шаг вперёд». Конфуций снова спросил: «В чём же?» Янь Хуэй ответил: «Я позабыл о ли (обрядах) и юэ (музыке)». Конфуций сказал: «Хорошо, но этого ещё недостаточно».

Прошло ещё некоторое время, и Янь Хуэй вновь явился к Конфуцию: «Я сделал шаг вперёд». Учитель в третий раз спросил: «В чём же?» Янь Хуэй ответил: «Я достиг состояния забвения».

Удивлённый и смущённый, Конфуций спросил: «Что же такое забвение?» И тогда Янь Хуэй произнёс тот же вопрос. Конфуций воскликнул, что ученик превзошёл учителя, и пожелал следовать за ним.

— Забвение... — Цзо Цзиннянь в раздумье повторил это слово и, так ничего и не уловив, спросил: — Что именно забыть?

— Забыть вещи. Забыть небо. Забыть себя.

— Объясни ещё проще.

А-Мо улыбнулся:

— Хорошо, спрошу иначе, ты с детства занимаешься боевыми искусствами, поза лотоса и циркуляция ци для тебя не в новинку. Когда ты закрываешь глаза и медитируешь, но внутренняя сила ещё не потекла, что ты видишь? Что слышишь? О чём думаешь?

Лицо Цзо Цзинняня омрачилось, он стиснул зубы и выдавил:

— Я вижу бьющее до небес пламя и превращающийся в пепел родной дом, слышу стоны и мольбы родных в этом огне. Я вижу отца, который денно и нощно хмурится у плавильного горна, слышу его вздохи: «Дело невыполнимо! Но делать придётся, что поделаешь!». Я вижу, как в дом тайно проникают подозрительные люди в масках и ведут с отцом беседу, один из них задирает рукав, и на руке проступает кроваво-красная татуировка. Слышу, как они шепчут отцу угрозы: «Если правда выплывет, весь род будет вырезан под корень!». А думаю я лишь об одном, об отмщении! О том, чтобы рассчитаться за всё! — Он резко вдохнул и замолчал.

Юноша посмотрел на него:

— Забудь об этом.

В глазах Цзо Цзинняня вспыхнула ненависть:

— Кровную обиду, гибель отца и истребление рода? Как это можно забыть?!

— То, что благородный муж мстит, даже через десятилетие, вовсе не значит, что все эти десять лет ты должен гореть ненавистью, теряя своё истинное «Я». Пока час ещё не настал, тебе следует научиться забывать. Забыть обиду, забыть тревоги, забыть все мирские расчёты. Забыть внешние вещи, забыть небо и землю, забыть наконец и самого себя. Лишь когда забыты и вещи, и твоё «Я», когда внутри не ощущаешь тела, а снаружи не отличаешь неба от земли, когда вся твоя сущность погружается в состояние пустой ясности, без единой соринки, только тогда достигается внутреннее очищение и естественное слияние с Великим Путём. Вот в чём истинная суть сидения в забвении.

— ...А после забвения что?

— Тогда, пребывая в этой пустой ясности, ты сможешь успокоить дух и сосредоточить его в ключевых точках, то есть сфокусировать на даньтяне*3, и научишься превращать цзин*4 в ци*5. Это и есть основа алхимического пути*6, закладка фундамента.

— Фундамент... — пробормотал Цзо Цзиннянь. — Кажется где-то я это слышал... А после закладки фундамента?

А-Мо усмехнулся:

— Куда торопиться? В «Книге о Дао» сказано: «Сидение в забвении это основа долголетия». Путь от забвения до превращения цзин в ци, это лишь первый, самый начальный шаг, так называемая малая закладка фундамента. Сейчас тебе бы освоить забвение, а о превращении цзин в ци и думать пока рано.

— Почему? У меня нет способностей?

— Дело не в способностях, а есть ли у тебя сейчас та самая цзин, которую можно превращать? — А-Мо с насмешливым блеском в глазах прошёлся взглядом ниже его пояса. — Превращать цзин в ци лучше всего в момент «рождения ян», малыш. А ты вообще знаешь, что это такое «рождение ян»?

Цзо Цзиннянь проследил за его взглядом и, догадавшись, покраснел до корней волос:

— Мне уже двенадцать, я не малыш!

А-Мо расхохотался и, ловя момент, шлёпнул его между ног:

— Мал не мал, погоди, когда волосы отрастут там, вот тогда и поговорим!

Цзо Цзиннянь в смущении отпрыгнул, но увернуться не успел. Не желая сдаваться, он тут же полез в ответную атаку. Они с хохотом повалились на землю, барахтаясь и пинаясь.

Когда оба выдохлись, Цзо Цзиннянь лёг на спину, закинув руки за голову, и глядя в ночное небо, произнёс:

— В том свёртке, что оставил отец, лежали семейные алхимические манускрипты. Но он никогда не позволял мне в них заглядывать. Говорил: «Старику поздно за меч браться, ребёнку рано Дао постигать». Потому ты и велел мне выкопать их и читать только повзрослев, да? А-Мо... кто ты на самом деле? Почему мне кажется, что ты знаешь всё и можешь всё?

Юноша в алых одеждах устроил голову у него на животе и, бормоча сквозь дремоту, лениво ответил:

— Я — А-Мо Сяо Цзо. Тебе и этого достаточно.

Время мчалось вскачь, годы тянулись чередой. Во снах Цзо Цзиннянь постепенно превращался из ребёнка в статного юношу, а А-Мо по-прежнему оставался тем же пятнадцатилетним парнишкой.

Цзо Цзиннянь чувствовал в этом странность, но, размышляя, приходил к выводу, что сны по природе своей призрачны. Однако если бы кто-то сказал, что А-Мо всего лишь плод его воображения, он ни за что не поверил. Каждое его слово, каждая улыбка были полны такой живости, что не могли быть простой выдумкой! Он твёрдо верил, что где-то в этом мире существует юноша в алых одеждах и золотой короне, с лицом небожителя, и что по воле судьбы они встречаются в его снах.

— О чём задумался? — А-Мо легонько похлопал по обхватившей его талию руке намекая высокому юноше опустить его на землю.

Цзо Цзиннянь очнулся, улыбнулся и отпустил.

— Так, ни о чём. Вспомнил, как ты учил меня сидению в забвении.

— Ну и как, преуспел? — с улыбкой спросил А-Мо.

Цзо Цзиннянь в смущении потупился.

— Во время медитации могу войти в состояние, где нет ни вещей, ни себя... но до того истинного слияния с Дао, где мысли улетучиваются, мне, кажется, ещё далеко. Хотя... «рождение ян» случается со мной нередко.

А-Мо скривил губы.

— Это у тебя просто похоть разыгралась, вот ян и поднялся! А не то истинное «рождение ян», что рождается само собой из покоя и сосредоточенности!

Цзо Цзиннянь неловко рассмеялся над самим собой.

— Выходит, либо таланта у меня нет, либо путь Дао не для меня.

— Путей к Дао несчётное множество, и сидение в забвении лишь один из них, — махнул рукой А-Мо. — А вот в боевых искусствах у тебя истинный дар. Доведи их до совершенства, и сможешь войти в Дао через путь воина.

— Подождём, пока достигну совершенства. К счастью, теперь яд из тела вышел, внутренняя сила восстановилась и даже, кажется, возросла... Ладно, не будем об этом. Чем сегодня займёмся?

А-Мо таинственно прошептал:

— Сокровище украдём.

— Какое сокровище? И где?

— Не торопись, всё расскажу, когда придёт время. А сейчас я проголодался. Пошли есть.

Сноски:

*1. Классический даосский текст «Чжуан-цзы» (также известный как «Наньхуа чжэньцзин», «Истинная каноническая книга Наньхуа»), созданный около IV-III веков до н.э.

*2. «Отвергнуть тело, отринуть ум, оставить форму и знание, слиться с Великим Путём», это перевод знаменитого определения «сидения в забвении».

*3.Даньтянь, это ключевое понятие в даосской алхимии и практике цигун. Это основные энергетические центры в теле человека.

*4. Цзин, одна из трёх фундаментальных субстанций (наряду с ци и шэнь) в китайской философии и медицине. Это плотная, материальная основа жизни, унаследованная от родителей и пополняемая из еды и воздуха.

*5. Ци, это фундаментальное понятие, означающее жизненную энергию, дыхание, тонкую субстанцию, пронизывающую всю вселенную и тело человека. Ци это энергия, которая возникает из Цзин.

*6. Основа алхимического пути, здесь речь идёт о даосской внутренней алхимии (нэйдань). В отличие от внешней алхимии (вайдань), которая искала эликсир бессмертия в химических реакциях, внутренняя алхимия рассматривает тело человека как символическую «печь», а психические и физиологические процессы, как ингредиенты и этапы создания «бессмертного зародыша» и достижения просветления.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 7 Когда нисходит небесная кара, Баше становится драконом. Когда бьют молнии, крадут сокровище, и жизнь висит на волоске

Глава 7 Когда нисходит небесная кара, Баше становится драконом. Когда бьют молнии, крадут сокровище, и жизнь висит на волоске

— Полночь на подходе, пора, — А-Мо поднял голову, взглянул на луну в небе и похлопал Цзо Цзинняня по затылку. — Сяо Цзо, быстрее, быстрее! Опоздаем и зрелище упустим!

Цзо Цзиннянь пустил в ход искусство лёгкости*1 и помчался по горной тропе, неся на спине юношу. Но лицо его не покраснело, дыхание не сбилось, на лбу не выступило ни капли пота.

— У тебя ноги быстрее моих, почему сам не идёшь?

— Лень шевелиться, — без заминки ответил А-Мо . — Если можно сидеть, зачем мне стоять? Если можно лежать, так зачем сидеть? Раз есть тот кто меня поднесёт, почему бы не воспользоваться?

Цзо Цзиннянь лишь беспомощно усмехнулся и, не сбавляя темпа, взлетел на очередной холм.

— Смотри, вон в том ущелье небесные явления появились, — вдруг А-Мо остановил его, указав рукой вперёд.

Над ущельем клубились густые грозовые тучи, молнии извивались в небе, раскаты грома нарастали, один громче другого. Одна за другой молнии низвергались из туч, поражая высокие деревья, те с грохотом обращались в обугленные пни. Картина была полна небесного гнева.

Странно, но грозовые тучи покрывали лишь несколько ли в округе, а за пределами ущелья ночь стояла ясная, звёздная, с лёгким ветерком и редкими облаками.

— Что это? — изумился Цзо Цзиннянь.

— Небесная кара пурпурных молний.

— Небесная кара? Кто её навлёк?

— Баше, змея, что культивирует себя уже больше девятисот лет. Если переживёт эту кару сегодня ночью, то превратится в дракона и вознесётся на небеса.

— Неужели змея может стать драконом? — Цзо Цзиннянь вгляделся и сквозь пелену туч смутно разглядел в сполохах молний и громе нечто, что неистово извивалось и металось. Неужели это и есть та самая, жаждущая стать драконом, Баше?

— А почему нет? — А-Мо спрыгнул с его спины и встал рядом, глядя в даль. — В буддийских сутрах сказано, что драконы рождаются четырьмя путями: из яйца, из чрева, из влаги и через превращение. Змеи, рыбы и прочие твари, достигнув совершенства в культивации, могут обратиться в дракона. Вот только рыбе, чтобы перепрыгнуть Врата Дракона, грозит опасность высохнуть на мели, а змее, чтобы обрести лапы и рога, быть испепелённой молнией. Из десятка тысяч удаётся лишь одной. Но ради того, чтобы сбросить старую оболочку, переродиться и воспарить в поднебесье, эти одухотворённые существа не щадят жизни, рвутся вперёд, наперекор судьбе.

Цзо Цзиннянь с чувством вздохнул.

— Звери так яростно борются, а люди разве не так же? Бедняки дерутся за богатство, богачи за власть, а сильнейшие за влияние. Даже те, кто ни к чему не стремится, вынуждены бороться за место под солнцем.

А-Мо рассмеялся.

— Верно. Так что люди вовсе не обязательно выше тварей. Будда проповедовал «равенство всех живых существ», Лао-цзы говорил «относиться к мириадам тварей как к соломенным псам», всё про одно. Ладно, хватит болтать, дело ждёт, а то проспим самое главное. Сяо Цзо, ты смерти боишься?

— А?

— Деньги тебе нужны или жизнь?

— К чему это ты?

На лице А-Мо мелькнула хитрая усмешка.

— Как говорится, богатство и слава рождаются в опасности. Есть тут одно сокровище, но чтобы его стянуть, придётся жизнью рискнуть. Сможешь?

Цзо Цзиннянь задумался.

— Я ведь во сне. Даже если умру, то не страшно, правда?

— Сон этот не простой. Смерть во сне, и в мире явном можно концы отдать.

Цзо Цзиннянь помолчал, размышляя, затем ответил.

— Раз уж ты специально привёл меня смотреть на превращение Баше, значит, на то есть причина. И ты не дашь мне погибнуть почём зря. Рискну.

— А ты и расчётлив! — А-Мо прыснул со смеху. — С твоим нынешним умением шансов семь-восемь из десяти. Но расслабляться нельзя, иначе даже если я сам превращусь в небожителя, не спасу тебя.

— Говори, что делать.

— Когда змея превращается в дракона одухотворением, ей приходится в горниле молний и огня сбрасывать чешую, менять кожу, ломать клыки, извлекать кости. И эти чешуйки, шкура, зубы и кости, все до единого небесные дары, лучшие материалы для ковки оружия или варки снадобий. Так что отправляйся-ка в ту долину, рискуй шкурой и хватай всё, что плохо лежит. Только смотри, как бы самому не угодить под молнию, не быть раздавленным падающими дарами или не схлопотать удар хвостом от Баше. А сколько и чего наберёшь, это уж как повезёт.

Цзо Цзиннянь вздохнул.

— После твоих слов мне кажется, что это предприятие, чистой воды самоубийство.

А-Мо расхохотался.

— Ветер воет, воды холодны, вперёд, доблестный герой Цзо!

Цзо Цзиннянь подоткнул полы одежды, несколькими прыжками спустился с холма и ринулся к окутанному тучами ущелью. Глубоко вдохнув, он выжал из искусства лёгкости всё до капли, и его тело впорхнуло в ущелье лёгким дымком.

Грозовые тучи, почуяв незваного гостя, взбушевались пуще прежнего, и молнии с грохотом низвергались вниз, сияя, точно небесные столпы. Сердце Цзо Цзинняня сжалось и не смея ошибиться, он носился меж молний и пламени. То и дело уворачивался от града из падавшей с неба змеиной чешуи.

Одна чешуйка была с большую пиалу и, падая на землю, врезалась в неё на три цуня. Ударь она по человеку, и голову пополам разрубила б! Если уж чешуйка такова, то какова же сама Баше! Цзо Цзиннянь не смел и не мог поднять голову, чтобы разглядеть. Сбросил верхнюю одежду, свернул её мешком и, не тратя времени на разглядывание, что за зелёные, синие, белые, чёрные, жёлтые, всевозможных форм и размеров дары сыплются с неба, хватал на лету и пихал в него.

Гроза бушевала всё яростней, и из её сердца донёсся гневный рёв. Если бы Цзо Цзиннянь взглянул вверх, он увидел бы, что чёрное небо, как море перед бурей, вздыбилось волнами. Тучи закрутились в исполинский водоворот, бесчисленными гневными очами небес, таящими в себе невиданную, способную всё обратить в прах мощь.

— Назад, скорее! — внезапно в ухе прозвучал резкий крик. Цзо Цзиннянь весь дёрнулся, не раздумывая отпрянул, и его тело метнулось прочь.

Молния ударила точно в то место, где он стоял мгновение назад, и Цзо Цзиннянь тут же почуял неописуемый смрад гари. Стиснув зубы, он выжал из себя все силы, не жалея истинной сущности, ускорился ещё, и едва-едва успел вырваться из долины до того, как мириады молний обрушились.

Даже вернувшись на холм, Цзо Цзиннянь всё ещё дрожал от пережитого, замешкайся он на мгновение, и сейчас бы лежал там, в долине, обугленным обрубком!

— Неплохо, бегаешь шустро. С такой лёгкостью, даже если встретишь мастера высшего уровня и не победишь, всегда улизнуть сумеешь, — с деланной серьёзностью сказал А-Мо .

— Это похвала или насмешка? — Цзо Цзиннянь рассмеялся и поставил на землю туго набитый мешок.

— Посмотрим, как ты преуспел, — А-Мо присел на корточки, откинул край одежды и принялся выкладывать добычу поштучно. — Два острых клыка. Одна чешуйка зелёная. Одна чешуйка чёрная…

— Три шкуры. Два, четыре, шесть... одиннадцать позвонков! Сяо Цзо, да ты её просто ободрал!

С живым интересом А-Мо разложил белые позвонки на земле в форме извивающейся змеи, взял в руки клыки и чешуйки, повертел их, разглядывая.

— Из чешуи можно выковать два нагрудника, а будь их больше, и целый доспех, что ни клинок, ни стрела не пробьют. Шкуры годятся и для снадобий, и для внешней алхимии, припрячь их, пригодятся. Жаль, клыки для длинного меча коротковаты, едва на пару кинжалов или на трезубец хватит. А вот эти одиннадцать позвонков лучшие из лучших, да и вес солидный. Хватит на длинное оружие: копьё, алебарду, посох, пику, хлыст. Что тебе больше нравится?

Цзо Цзиннянь выпалил не задумываясь:

— Хлыст.

— А почему не копьё? Говорят, копьё царь оружия.

— Все восемнадцать видов оружия мне подвластны, но хлыст почему-то кажется самым удобным и послушным.

— Что ж, выкуем хлыст длиной в один чжан и два чи.

В это время вдали прогремело несколько оглушительных раскатов грома, а следом раздался рёв, какого Цзо Цзиннянь отроду не слыхивал, не то рык, не то громоподобный и протяжный свист, прокатившийся по небу и земле.

— Что это был за звук? — удивился Цзо Цзиннянь.

— Рёв дракона, — А-Мо поднялся и указал рукой. — Смотри, Баше наконец превратилась в дракона, в нефритового Чи.

Цзо Цзиннянь смотрел на мелькавшие в тучах чешую и когти, и потрясение его было неописуемым.

Нефритовый Чи, рассекая облака и управляя ветрами, вскоре скрылся в ночи. Грозовые тучи развеялись в мгновение ока, и над долиной вновь раскинулось чистое звёздное небо.

Помолчав, Цзо Цзиннянь опомнился и с восхищением выдохнул.

— Эта ночь стоила того! Хоть и рисковал жизнью, но стать свидетелем такого чуда дорогого стоит.

— У этой змеи была необыкновенная судьба, и то, что она сбросила, — тоже не просто дары, — А-Мо поправил одеяние и корону. — Сейчас я выкую оружие.

Цзо Цзиннянь слышал, что в даосизме есть искусство ковки орудий, но видеть, как А-Мо применяет его, довелось впервые. Он затаил дыхание в ожидании, в душе гадая, откуда в этих диких горах возьмётся печь для ковки.

Казалось прочитав его мысли, А-Мо пояснил:

— Тело это печь, разум это истинный огонь, дух рождает тройной жар, и всё в мире преображается само собой. Нет грани между вещью и «я», вещь следует воле моего сердца, божественное сознание сливается с внешним предметом, отсекает лишнее, сохраняет суть, закаляя его в духовное орудие, что связан с душой владельца. Вот что такое истинная ковка. — С этими словами он взмахнул рукавом, и позвонки взмыли в воздух, застыв.

А-Мо сложил ладони на уровне груди, глаза его прикрылись. Одиннадцать позвонков, сомкнувшись «головой» к «хвосту», закружились вокруг него, точно река Млечного Пути, испуская сияние.

Цзо Цзиннянь не отрываясь смотрел в воздух, чувствуя, как эти серо-белые кости преображаются. Но ощущение это было смутным, и выразить словами, в чём именно состоит перемена, он не мог.

Лишь спустя долгое время он смутно уловил, что они становятся текучими. Выглядя всё теми же твёрдыми позвонками, они обрели мягкость воды. Эти кости сливались друг с другом, форма менялась, цвет становился чище, с серо-белого на тёплый, нежный оттенок нефрита.

Ему показалось, что в них вдохнули душу, он ощутил, как здесь, помимо него и А-Мо , появилось ещё одно живое существо, и даже услышал из белых костей едва уловимый вздох.

А-Мо глубоко выдохнул, открыл глаза, поднял правую руку, и звёздная лента реки сама обвилась вокруг неё, точно разумное живое существо.

Цзо Цзинняню показалось, что на его руке извивается белая змея, но присмотревшись, он увидел изящный хлыст белого цвета.

А-Мо протянул хлыст ему.

— Готово. Смотри.

Цзо Цзиннянь принял его обеими руками, и внимательно осмотрел. Хлыст состоял из стыкующихся друг с другом без единого шва одиннадцати звеньев. На звеньях торчали изогнутые крючья и шипы, стоит лишь коснуться врага в бою, и тот покроется ранами, потеряв половину жизни. Истинно коварное оружие!

Он нежно провёл рукой по хлысту и вдруг почувствовал иллюзию, что под его ладонью тело прекрасной госпожи, лениво и томно стонущей от его прикосновений. Сердце его забилось чаще, он поднял голову и очень серьёзно сказал А-Мо :

— Это не просто хлыст.

А-Мо кивнул.

— В нём есть дух. Не относись к нему как к обычному оружию, взращивай его душу. Давай, покажи, на что он способен в твоих руках.

Цзо Цзиннянь собрал силу, выдохнул, и кончик хлыста дрогнул в воздухе.

С тихим, тонким свистом, в десяти шагах от них огромный валун весом в тысячу цзинь треснул пополам, и трещина ушла вглубь земли.

А-Мо чуть склонил голову.

— Ты раскрыл одну сотую его силы.

— Одну сотую? — глядя на свои руки, Цзо Цзиннянь нахмурился.

— Не забывай, это одухотворённое орудие. Им нужно управлять заклинаниями, чтобы раскрыть его истинную мощь. Кстати, стоит дать ему имя.

— Имя? Я совсем не силён в именах... — Цзо Цзиннянь долго размышлял, затем беспомощно вздохнул. — Раз он выкован из змеиных костей и цветом напоминает нефрит, назовём его... Костяным Нефритом?

А-Мо не удержался и фыркнул.

— В тебе ни капли романтики, болван! Ладно, раз уж сказал «Костяной Нефрит», пусть будет Костяной Нефрит. — Он подошёл к валуну и похлопал по трещине. — Эта метка отличная, спрячем остальное под ним, потом не забудь забрать. С моими нынешними силами я могу выковать для тебя лишь одно орудие, остальные материалы оставлю здесь. Когда ты сам овладеешь искусством ковки, в будущем сможешь создавать их по своему усмотрению.

Цзо Цзиннянь заметил, как на лице А-Мо мелькнула тень усталости.

— Одного хлыста больше чем достаточно! Знай я, что ковка так истощает силы, ни за что не стал бы просить.

А-Мо покачал головой, и выражение его лица помрачнело.

— Дело не в ковке... это моя собственная душа ранена... Этот хлыст, мой подарок тебе на прощание.

Цзо Цзиннянь в ужасе воскликнул:

— Ты уходишь? Куда?

А-Мо посмотрел на него нежным взглядом.

— Наша связь во снах иссякла. Это последняя ночь, когда мы можем видеться в этом мире.

Сердце Цзо Цзинняня сжалось.

— Иссякла... Что значит «иссякла»? Ты больше не хочешь меня видеть? А-Мо , я что, обидел тебя? Позволь мне извиниться, делай со мной что хочешь...

А-Мо улыбнулся. Пропитанный влагой тумана, ночной горный ветер колыхал его алые одежды и широкие рукава, как плывущие по небу облака. В чистом лунном свете он мягко произнёс:

— Встречи и расставания подчинены закону причин и следствий. Встретившиеся неизбежно расстаются. Не печалься об этом.

Цзо Цзиннянь швырнул Костяной Нефрит, бросился вперёд и крепко обнял его.

— А-Мо , не уходи! — Но тут же всё его тело дёрнулось, будто он падал в пропасть. Открыв глаза, он обнаружил что лежит на полу, свалившись с кровати.

В шоке, сидя на ледяных половицах, он пробормотал:

— «Встречи и расставания подчинены закону причин и следствий... Встретившиеся неизбежно расстаются...» А-Мо , неужели мы больше никогда не увидимся? Не верю! — Он поднялся, улёгся обратно, зажмурился, пытаясь силой вернуть сон. Но мысли кружились в голове, и покой не приходил.

Более часа он ворочался, пока, наконец не погрузился в тяжёлую дремоту. А когда вновь открыл глаза, за окном уже занимался рассвет.

Впервые за пятнадцать лет, засыпая, он не увидел снов. С тоской поднявшись с постели, он вспомнил юношу в алых одеждах, и в груди заныла тупая боль.

— А-Мо , А-Мо ... — Он перекатывал эти два слога на языке, казалось лишь это могло хоть немного утолить боль.

Долго просидев в оцепенении, он вдруг ощутил в уме озарение.

— Если связь во сне прервалась... то что же за пределами сна? А-Мо , твои слова ведь намёк? Неужели настанет день, когда мы встретимся в мире явном?

С этой мыслью лицо его прояснилось, и в глубине души он вознёс безмолвную молитву: Небеса, будьте свидетелями. Я, Цзо Цзиннянь, клянусь здесь и сейчас! Если в этой жизни мне вновь доведётся встретить А-Мо , то даже ценой благословений и лет жизни, какой бы ни была эта цена, я заплачу её без сожаления!

Сноски:

*1. Искусство лёгкости (цин-гун) это внутренняя дисциплина, позволяющая мастеру распределять энергию ци так, чтобы преодолевать огромные расстояния за мгновения.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 8 Из-за обиды на кровное происхождение утратила императорскую милость, и в поисках любимца в гневе ворвалась в заброшенное место

Глава 8 Из-за обиды на кровное происхождение утратила императорскую милость, и в поисках любимца в гневе ворвалась в заброшенное место

Небо уже совсем рассвело, за окном щебетали птицы. Наложница Хуэй сидела перед бронзовым зеркалом, пока служанка возилась с её причёской. В отражении смотрелось юное, цветущее лицо, но брови были гневно сведены, а во всём облике читались досада. Служанка сменила уже три или четыре причёски, но ни одна не пришлась госпоже по душе.

Раздражение копилось, и вдруг наложница Хуэй резко выдернула из волос золотую шпильку с крыльями феникса, и с силой швырнула её на пол.

— Что это за безобразие на моей голове? На старуху похоже, смотреть тошно! Неудивительно, что император прошлой ночью не остался! Неужто ты подкуплена кем-то из наложниц и нарочно меня позоришь?

Служанка в ужасе повалилась на колени, стуча лбом о пол.

— Помилуйте, госпожа! Я бы не посмела!

Чем истеричнее та рыдала, тем сильнее кипел гнев наложницы. Схватив со столика фарфоровую коробочку с румянами, она запустила ею прямо в голову служанки. Та, видя летящий предмет, не посмела уклониться, и в тот же момент с хрустом разбившегося фарфора по лицу её ручьём хлынула кровь.

— Стража! Увести её и всыпать сорок пощёчин!

Мгновенно вбежали двое евнухов, подхватили под руки рыдающую служанку и потащили прочь.

Наложница Хуэй слушала доносившиеся из залы звуки экзекуции, и её гнев понемногу остывал. Вздымавшиеся от ярости плечи расслабились, она поправила пряди у висков и, не оборачиваясь, позвала:

— Яо-эр, подойди.

Стоявшая у занавески другая служанка, лет шестнадцати, почтительно приблизилась.

— Что прикажете, госпожа?

— Ну как тебе причёска, что Сянсюэ мне соорудила? — строго спросила наложница Хуэй.

Яо-эр, как оленёнок, мягко ответила:

— На госпоже любая причёска смотрится прекрасно. Высокая по-одному хороша, низкая, по-другому: то подобна цветку, то легка как облако... Ах, не могу подобрать слов, но это как в зал Сяосян войдёшь, глаза разбегаются от такой красоты!

Зал Сяосян находился в храме Сюаньюй, где стояли восемнадцать статуй даосских бессмертных. Императрица Хуэй, не раз молившаяся в императорском храме, не могла этого не знать. Услышав такие слова, она чуть подуспокоилась и спросила:

— А теперь скажи, отчего это Его Величество не остался у меня прошлой ночью, а вернулся в Императорский кабинет?

Яо-эр с деланной невинностью ответила:

— О чём мыслит император, этой слуге не ведомо. Но если подумать... Верно, вчера не успел все доклады разобрать, а утром болтливые чиновники снова засыплют советами. Вот и вернулся в кабинет.

Императрица Хуэй расплылась в улыбке.

— Ах ты, лисица! Говоришь прямо, а слова так сладко слушать. За это я тебя и люблю. А то все остальные шепчут: «Простите, сжальтесь», головы не поднимают, так и ждут, что я их сожру, как тигрица. Одна мысль о них, и кровь закипает!

Она небрежно махнула рукой в сторону упавшей шпильки.

— Забирай себе. А теперь причеши меня как следует.

— Благодарю госпожу! — Сияя, Яо-эр подняла шпильку, покрутила её в руках, не зная куда пристроить такое сокровище, и наконец торжественно убрала за пазуху, после чего взяла гребень.

Наложница Хуэй искоса взглянула на неё и рассмеявшись, сказала:

— И не боишься уколоться, дурочка.

В покои влетел пушистый белый комок. Это был кот, Нефритовый Лев, любимец наложницы Хуэй. Не обращая ни на кого внимания, он важно подошёл к её ногам и лениво мурлыкнул. Госпожа наклонилась, подняла его на колени и принялась гладить.

— Говорят, нашли его в зале Чистого Сияния? Как угораздило его забраться в такое заброшенное место, весь перепачкался, шерсть скомкалась... И какая нерадивая служанка за ним смотрела, а? — с болью в сердце проговорила наложница, не переставая ласкать питомца.

— Та, что приставлена к Нефритовому Льву... Кажется, её зовут Цзину.

— Привести её сюда!

— Старший евнух докладывал, что вчера её наказали по личной воле императора и отправили в прачечную. Как только причешу вас, так сразу схожу.

Рука наложницы Хуэй замерла.

— Из-за одной служанки император лично приказ отдаёт? — медленно спросила она, и в глазах её блеснул холодный огонёк. — Так вот оно что! Неспроста император прошлой ночью вдруг занялся пропажей кота. Оказывается, эта подлая тварь наболтала лишнего! Не проучить её как следует, и все мои служанки потом побегут жаловаться императору на каждую мелочь! Яо-эр, вели немедля доставить ко мне эту дерзкую служанку!

— Слушаюсь, госпожа.

В последние дни наложница Хуэй была не в духе и то и дело срывалась на слугах двора. Скандалы следовали один за другим, и вести о них неизбежно доходили до императора. Однако тот, выслушав доклад, лишь отмахнулся, мол, пусть делает что хочет.

А дело было в том, что в тот день, покинув зал Чистого Сияния, императорская повозка направилась прямиком во дворец Сихэ (Дворец Светлого Спокойствия). Наложница Хуэй, обрадовавшись нежданному визиту, пустила в ход все свои чары, дабы угодить императору. Инь Сюань отужинал во дворце, и, видя, как наложница нежно льнёт к нему, изгибается в соблазнительных позах и цветёт, как весенний цветок, не удержался, взял её за руку и повёл в опочивальню.

Но едва наложница сбросила верхнее платье, обнажив расшитое золотом алое нижнее бельё, как в голове Инь Сюаня вдруг, ни с того ни с сего, всплыл образ этого проклятого человека. Тот разглагольствовал с напыщенным видом: Человек рождается от семени отца и крови матери, наследуя от родителей поровну. Где же тут «внутреннее» и «внешнее»? Если близкое родство запрещено, то и родные, и двоюродные браки равно греховны. То есть корень запрета на браки между братьями и сёстрами не в этике и узах, а в том, чтобы род умножался.

Внезапный приступ воспоминаний как демонический шёпот ударил в уши. И Инь Сюань осознал, что наложница Хуэй его троюродная сестра и племянница вдовствующей императрицы, чертами лица сильно смахивает на тётку. А если приглядеться, в ней проступало и сходство с самой вдовствующей императрицей... По спине Инь Сюаня пробежала ледяная дрожь.

… Род не умножается. — Голос в его голове настойчиво повторял это, торжествуя.

Будто с головы до ног окатили ледяной водой, весь пыл желания вмиг угас. Инь Сюань в раздражении оттолкнул наложницу Хуэй, сославшись на неотложные государственные дела, и в спешке покинул дворец.

Когда его мысли немного улеглись, он понял, что был несправедлив к наложнице. Но мысль о новом визите вызывала у него странное внутреннее беспокойство. Даже воспоминания о её красоте, не пробуждали больше ни искры желания.

Если бы не тот болтун с его вздорными речами, разве смогли бы эти мысли так овладеть его рассудком... Император в духе разгневался и приписал это на узника из зала Чистого Сияния.

Наложница Хуэй уже несколько дней не видела императора. Обида от его невнимания ещё не утихла, как случилось новое несчастье, окончательно выведшее её из себя.

Пропал её любимец, кот Нефритовый Лев.

Приставленная к коту служанка была жестоко наказана. Сотни слуг обыскали весь дворец и всё напрасно. Случайная реплика Яо-эр, «неужели опять в тот заброшенный зал Чистого Сияния забрался?», заставила наложницу Хуэй в припадке ярости сесть в паланкин и с толпой евнухов лично ринуться на поиски. Но у входа в зал ей преградили дорогу стражи в пурпурных одеждах.

— Какая наглость! Я желаю войти и найти своего пропавшего любимца, кто смеет меня остановить? — ледяным тоном произнесла наложница Хуэй из-за занавесок паланкина.

Стражник преклонил колено.

— Умоляю госпожу умерить гнев. Хотя у подчинённого не хватит духу остановить ваш паланкин, но есть высочайший указ, никому не входить в зал Чистого Сияния. Умоляю госпожу войти в положение.

— Неужели во всём дворце найдётся место, куда мне нельзя войти? Я свободно вхожу даже в дворец Шанцин (Дворец Высшей Чистоты), где пребывает вдовствующая императрица! А этот жалкий заброшенный зал, не тайный совет и не военный штаб. Почему же нельзя?

— Это... подчинённому неведомо, я лишь исполняю приказ. Умоляю госпожу смилостивиться и не ставить в неловкое положение.

— Хм! Горстка стражников, и хотят остановить меня! Сегодня я войду в этот зал, чего бы то ни стоило! Неужели вы посмеете обнажить мечи на мой паланкин? — наложница Хуэй с силой хлопнула по подлокотнику. — Не отойдёте, и головы с плеч долой!

Несколько стражников залились холодным потом. В отчаянии они, взглянув на приближающуюся смену караула, стиснули зубы, решились на отчаянный шаг и разом приставили церемониальные мечи к собственным глоткам.

— Подчинённые не смеют силой останавливать паланкин, но и ослушаться указа императора смертный грех. Раз оказались между двух огней, лучше нам самим свести счёты с жизнью, дабы отблагодарить за милость Небесного императора!

Наложница Хуэй внутренне похолодела. Как же она не знала, что эти стражи в пурпурном, личная гвардия императора, тронуть которых без причины невозможно. Но слово не воробей, отступать, значит навечно потерять лицо, и вот она уже в ловушке, из которой не видно выхода.

В этот момент караульная смена поравнялась с входом, и предводителем её был Цзо Цзиннянь.

Одним взглядом оценив обстановку, он без промедления склонился в почтительном поклоне:

— Госпожа. Чем может служить подчинённый?

Это было похоже на подушку, поданную тому, кто уже засыпает. Наложница Хуэй немедленно воспользовалась возможностью сохранить лицо. Спустившись с паланкина, она произнесла:

— Мой Нефритовый Лев пропал, и скорее всего, забрался в этот зал. Я как раз собиралась войти и поискать.

Цзо Цзиннянь задумался.

— Так этот Нефритовый Лев, большой белый кот без единого пятнышка?

— Именно он.

— Несколько дней назад в зале и впрямь нашли белого кота, потом император забрал его с собой. Если на этот раз Нефритовый Лев вновь забрался в зал, то я готов послужить госпоже, войду внутрь и произведу тщательный обыск.

Императрица Хуэй с облегчением внутренне выдохнула, смягчила выражение лица и ответила:

— В таком случае, я возлагаю эту задачу на тебя. А когда найдёшь моего Нефритового Льва, награда не разочарует.

— Повинуюсь воле госпожи. — Цзо Цзиннянь бросил взгляд на тех нескольких стражников, что стояли на коленях с мечами у горла. Те ответили ему полным благодарности взглядом, быстро убрали клинки и отступили.

Цзо Цзиннянь провёл пятерых стражников с собой. А когда он вошёл в зал, под предлогом поисков кота, незаметно прокрался в опочивальню.

Заключённый лежал на кровати, закутавшись в одеяло и мирно посапывая. Услышав шаги, он перевернулся, открыл глаза и, не найдя в госте ничего интересного, снова сонно их прикрыл.

— Что там за шум у дверей? Мешают спать, не дают человеку отдохнуть.

— Сейчас уже утро. Какой у тебя сон, дневной или ночной?

— Какая разница? Всё равно я здесь один, целый день без дела, кроме как есть, остаётся только спать. Генерал, ты ко мне по делу?

— А ты меня не помнишь? — спросил Цзо Цзиннянь.

Инь Юньмо лениво приподнял веки, смерил его взглядом с ног до головы, и только тогда на его губах проступила улыбка.

— А, это ты. — Он зашевелился, точно гусеница в коконе, уселся поудобнее, кутаясь в толстое одеяло, и опёрся спиной о изголовье. — Помню, ты тогда выпил у меня целую чашу змеиного супа.

— И правда, это просто змеиный суп?

— Ну конечно, а ты что подумал? — Инь Юньмо беззаботно махнул рукой. — Самая обычная целебная похлёбка.

Цзо Цзиннянь немного помолчал, затем внезапно отстегнул церемониальный меч и положил его на стол, после чего принялся снимать свою одежду.

Инь Юньмо в панике побледнел.

— Ты... ты... что ты задумал?!

Цзо Цзиннянь сбросил верхнюю одежду, повернулся боком, обнажив на пояснице уродливый, багровый шрам.

— Остатки яда выведены, но рана никак не заживёт. Что посоветуешь?

Инь Юньмо с облегчением выдохнул, и слова сорвались с его губ сами собой:

— Возьми череп кошки, обожги его до пепла, истолки в порошок. Потом свари вкрутую десяток яиц, вынь желтки, выжми из них масло, добавь немного белого уксуса, смешай с костяным порошком и наложи на рану, через три дня заживёт.

Цзо Цзиннянь усмехнулся.

— Если это была всего лишь обычная чаша супа, то откуда ты, господин, сразу уловил смысл моих намёков?

Инь Юньмо опешил, и на его лице появилась тень досады.

— Невнимателен... Попался в твою ловушку.

Цзо Цзиннянь натянул одежду, сложил руки и почтительно поклонился.

— Я знаю, господин, что ты человек высоких достоинств. К чему же упорно скрывать свою истинную личность? Я в неоплатном долгу за твоё благодеяние, но не знаю, как его возместить.

Инь Юньмо усмехнулся.

— Не нужно столь витиеватых речей в попытке узнать, не было ли у меня тайного умысла, когда я оказывал тебе услугу. Я узник по высочайшему указу, и видеть меня не должен никто. Если император сегодня ночью возьмёт да прикажет отрубить мне голову, я уже не увижу завтрашнего солнца. Так чего же мне можно от тебя потребовать в благодарность? Разве что надеяться, что ты вызволишь меня из этого дворца?

В глазах Цзо Цзинняня мелькнуло чувство вины. Он сжал кулаки и склонился в глубоком поклоне.

— Прошу прощения! Это я, мелочный интриган, судил о благородном господине по себе. Умоляю тебя, господин, простить мою глупость!

Инь Юньмо с равнодушием махнул рукой:

— Никакой я не благородный господин. Пустяки, не стоит благодарности.

— За каплю воды воздают источником, а ты, господин, по сути, спас мне жизнь. Я знаю, яд что был в теле, даже если сейчас не даёт о себе знать, через три-пять лет непременно проявится с новой силой, — лицо Цзо Цзинняня стало серьёзным. — Так или иначе, я обязан вам жизнью.

— Спас тебя не я, а судьба.

— Судьба?

— Две чаши змеиного супа, и именно та, в которую подмешали лечебных огненных муравьёв, досталась тебе. Разве не судьба?

Только теперь Цзо Цзиннянь понял, после того как Се Юй схватил первую, чистую чашу, тёмно-красные крошки в оставшейся, вовсе не грязь, а ключевой ингредиент.

Инь Юньмо сказал с намёком:

— Порой, чем яростнее хватаешь, тем больше упускаешь. Как говорится: «Путь Неба в пользе без вреда, путь святого в действии без борьбы». Твой нрав поистине достойный, вот судьба и улыбнулась тебе.

Цзо Цзиннянь с задумчивостью кивнул и снова поклонился:

— Благодарю вас, господин, за наставления. Признателен безмерно!

— Будет, будет! — Инь Юньмо брезгливо сморщился. — Знаешь, кого я на дух не переношу? Тех, кто как марионетка, всё по протоколу! Если за каждое моё слово ты будешь благодарить, лучше молчи с самого начала.

Цзо Цзиннянь опешил, ему вдруг почудилось, что это детское, капризное выражение смутно знакомо. Но как ни силился, вспомнить не мог, и отогнав навязчивую мысль, произнёс:

— Раз ты, господин, не любишь излишних церемоний, впредь я воздержусь от подобных слов.

Инь Юньмо довольно кивнул, поправил краешек одеяла и снова закрыл глаза:

— Я засыпаю. Ступай.

Цзо Цзиннянь невольно улыбнулся его простой, бесхитростной свободе, слегка поклонился и отступил. Сделав пару шагов, он вдруг вспомнил, достал из-за пазухи маленький тканевый мешочек, развернул его, внутри лежал чёрный предмет с палец, от которого веяло холодом.

— Осмелюсь потревожить ещё раз. Это то, что было в моей отравленной крови, что вышла из раны. Не знаешь, что это?

Не открывая глаз, Инь Юньмо спросил:

— На что похоже?

Цзо Цзиннянь опустил взгляд, внимательно разглядывая:

— Похоже... на чёрный камень для игры в Вэйцзи?

— Тогда и считай её камнем. Положи в шкатулку с чёрными камнями на столе.

Полный недоумения, но не задавая лишних вопросов, Цзо Цзиннянь открыл шкатулку и положил туда загадочный предмет. Тот слился с прочими чёрными камнями так естественно, что казалось всегда был их частью. Обернувшись, он увидел, что Инь Юньмо, кажется уже спит и тихонько вышел.

Стражи обыскали весь зал, но белого кота так и не нашли. Выслушав доклад, наложница Хуэй промолчала и в раздражении вернулась во дворец. Происшествие, занявшее не больше времени, чем сгорание одной палочки благовоний, долетело до ушей императора.

Инь Сюань был недоволен, но углубляться не стал, лишь передал устный указ страже у зала, если кто посмеет попытаться войти в зал Чистого Сияния, будь то наложница или член императорской семьи, надлежит остановить силой. Входящих вопреки указу нарушителей казнить на месте!

Услышав об этом, наложница Хуэй испугалась, и даже пропажа любимого кота отошла на второй план.

Слуги дворца Светлого Спокойствия думали, что настало затишье, но никто не ожидал, что в этот осенний год покой в императорском дворце будет всё больше напоминать зыбкую грёзу.

На следующее утро, когда император прогуливался по дорожке у озера в Императорском саду, на поверхности воды внезапно всплыл обезглавленный женский труп.

Тело лежало на воде, прямо на виду у императора, не далее чжана. Опасаясь, как бы император не перепугался, пурпурные стражи бросились вперёд, как навстречу великой опасности, и взмолились, чтобы император отступил.

Инь Сюань, не дрогнув, поднял руку, останавливая их:

— Не надо. Вытащите тело на берег и осмотрите здесь же. Убийство совершено так нагло, в этом есть вызов лично Мне. Хочу посмотреть, кто же этот кукловод за кулисами!

Личность жертвы установили быстро, служанка из прачечной по имени Цзину.

Инь Сюань смутно припомнил это имя и спросил следовавшего за ним старшего евнуха Вэй Цзисяна:

— Не та ли это служанка, что в прошлый раз встречалась с евнухом за холмом и была сослана в прачечную?

— Именно она. Тогда она ещё говорила, что если не найдёт кота наложницы Хуэй, то бросится в озеро. И кто бы мог подумать... Ах, слова её сбылись.

— Если хотела утопиться, разве стала бы сначала отрубать себе голову! Прикажи страже расследовать тщательно. Где она была, что делала, с кем общалась, когда умерла, всё до последней мелочи!

По мановению императора величественный дворец мгновенно встрепенулся, точно огромный механизм, и заработал с пугающей эффективностью. Пурпурная стража с золотыми жетонами хватала и допрашивала, и власть её была абсолютной. Менее чем за полдня они выяснили:

Цзину два дня назад была вызвана несколькими евнухами во дворец Светлого Спокойствия, после чего в прачечную она не вернулась.

Евнухи из дворца Светлого Спокойствия признались, что по приказу подвергли её тайному наказанию, но убийство отрицали. Лекарь подтвердил, на теле служанки множество следов от побоев.

Пусть и без прямых улик, но тень подозрения легла на дворец Светлого Спокойствия. Император лично явился на допрос, но наложница Хуэй уже лежала, доведённая до болезни, в беспамятстве. Даже затворница, вдовствующая императрица встревожилась, и её паланкин прибыл, дабы вступиться за наложницу Хуэй.

Расследование зашло в тупик. Император не посмел ослушаться волю вдовствующей императрицы и распорядился дождаться выздоровления наложницы Хуэй.

Но после многочисленных осмотров императорских лекарей состояние наложницы не только не улучшилось, а стало тяжелее, она металась в бреду. Вскоре поползли слухи, что во дворце Светлого Спокойствия нечисто, по ночам летает отрубленная голова, и наложницу Хуэй свела с ума месть призрака.

— Вздор! — Инь Сюань швырнул на пол доклад стражи и в гневе крикнул: — Какая месть призрака, чушь собачья! Кто-то намеренно сеет смуту. Прикажи, если во дворце услышат вновь подобные крамольные речи, казнить на месте!

Тщательно взвесив слова, Вэй Цзисян осторожно промолвил:

— Мудрец сказал: «хоть человек и не знает о странном, о смуте и духах, но есть вещи, в которые лучше верить, чем не верить». Ваше Величество, может... ну, пусть сначала придёт заклинатель из медицинского управления, проведёт обряд очищения?

При словах «о странном, о смуте и духах» Инь Сюань невольно вспомнил ту отрубленную руку живого мертвеца, что налетела в грозовую ночь. После долгих раздумий он издал указ призвать во дворец Светлого Спокойствия заклинателя из медицинского, дабы тот осмотрел и исцелил наложницу Хуэй.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 9 Собрать Инь в лук, и трупы в стрелы. Зловещее искусство повелевания духами зовётся Гуаньху.

Глава 9 Собрать Инь в лук, и трупы в стрелы. Зловещее искусство повелевания духами зовётся Гуаньху.

Дорогие читатели, если сцены насилия или жестокости вам не по душе, лучше пропустить эту главу. Мы заботимся о вашем комфорте и заранее вас предупреждаем!

***

Великий врачеватель Сунь Сымяо выделял пять врачебных методов: отвары и пилюли, иглоукалывание, заклинания и запреты, талисманы и печати, а также дыхательные практики. Заклинания и запреты, это искусство владения истинными словами и мантрами, дабы изгонять злых духов, демонов и призраков, исцеляя тем самым недуги. В трактате Цяньцзинь Ифан («Тысяча золотых рецептов») тоже есть два свитка, целиком посвящённых этому искусству. Если говорить проще, это и есть то, что в народе зовётся «фаньшу», колдовские методы врачевания.

Со времён Тан при медицинском управлении императорского двора обычно существовал отдел заклинаний и запретов, стоявший в одном ряду с отделениями врачевания, иглоукалывания и массажа. При нём состояли один врач заклинаний, несколько мастеров и подмастерьев.

Заклинатель Лу Минъянь, вернувшись после осмотра наложницы Хуэй, ожидал приема в императорском кабинете. Его лицо было мрачным, брови сдвинуты, а на лбу залегли тени тяжёлых раздумий.

— Каков недуг императрицы Хуэй? — спросил император, не отрываясь от бумаг.

Зная, что император не верит в сверхъестественное, Лу Минъянь ответил с осторожностью:

— То, что доложу, может показаться Вашему Величеству неуместным и невероятным. Молю заранее простить мне дерзость слов.

— Говори прямо.

— Болезнь, которой страдает наложница Хуэй, это не болезнь, а наваждение.

Лицо Инь Сюаня помрачнело:

— И причина этому?

— Это... пока не могу сказать точно. Но во дворце Сихэ я ощутил поток яростной злобы, что пропитал всё вокруг. Уверен, именно она корень недуга наложницы.

— Откуда же эта злоба? И как её изгнать?

— Я уже применил метод из «Книги запретов», воздвиг алтарь в покоях Вашего Величества, повесил знамёна и балдахины, возжёг благовония и светильники, прочёл тексты запретов, чтобы изгнать скверну и не дать злым духам приблизиться. Это даст Вашему Величеству несколько дней покоя. Но чтобы вырвать зло с корнем, нужно найти его источник. Слышал я, что несколько дней назад в Зеркальном озере всплыл обезглавленный женский труп...

— Так и ты полагаешь, что это призрак явился мстить? Выходит, наложница Хуэй главная виновница в том деле? — Инь Сюань усмехнулся.

Лу Минъянь в страхе опустился на колени:

— Не смею! Связь между трупом и недугом наложницы я не имею никаких доказательств, не могу строить догадок. Но вода это инь, а Зеркальное озеро всё-таки водоём искусственный, с медленным течением, место скопления иньской энергии. К тому же форма его наподобие лука, а потому легко притягивает и накапливает злых духов. Поскольку дуга озера обращена на северо-восток, прямо к внутренним покоям, осмелюсь просить Ваше Величество повелеть вскопать землю на три чи в округе и проверить, не таится ли там чего.

Инь Сюань задумался, взял со стола лист бумаги с надписью «Сюань» и протянул ему:

— Вскопать землю вдоль озера, дело нехитрое. Обозначь район.

Лу Минъянь взял кисть, распластался на полу, набросал несколько линий и подал на просмотр.

Инь Сюань увидел на бумаге очертания Зеркального озера, точь-в-точь полумесяц-лук, а район для раскопок, намеченный Лу Минъянем, тянулся от берега строго на северо-восток, как положенная на тетиву стрела. От этого плана веяло скрытой угрозой, и брови императора невольно нахмурились. Он немедля призвал отряд стражи в пурпурном и велел копать согласно плану.

Спустя немногим более часа предводитель стражи явился с докладом:

— Докладываю Вашему Величеству! Мы копали в указанных местах и на глубине в несколько чи извлекли... — он запнулся, боясь осквернить слух императора.

— Говори как есть! — сурово молвил Инь Сюань.

— Вдоль прямой линии на карте, через каждые несколько шагов, мы находили окровавленные, изувеченные трупы кошек и собак, всего двенадцать. Всем им отрублены головы острым клинком. Судя по разложению, закапывали их по одному в течение последнего месяца. Но странно, на поверхности земли нет следов вскопки, не понять, как они там оказались.

Инь Сюань тяжело вздохнул, осушил чашку чая и пробормотал:

— Трупы кошек и собак... Неужели те самые, что пропадали во внутренних покоях. — Он резко взглянул на Лу Минъяня: — К чему такая жестокость! Обезглавливать и закапывать?

Тот смущённо ответил:

— Позвольте мне сначала осмотреть эти трупы?

Инь Сюань кивнул:

— Отведите его и пусть осмотрит.

Менее чем через полчаса Лу Минъянь вернулся. Лицо его было бледным, и войдя в кабинет, он рухнул на колени:

— Собрать тьму инь в лук, закопать трупы как стрелы, нацеленные прямо на Запретный дворец! Это великая и зловещая формация, которую не воздвигнуть никому, кроме искушённого колдуна! Ваше Величество, теперь я знаю, откуда злоба во дворце Сихэ!

Инь Сюань резко встал:

— Говори!

— Этих кошек и собак ловили, закапывали в землю, оставляя на поверхности лишь головы, чтобы они днями мучились от голода и жажды, подвергая их жесточайшим истязаниям. И когда их ненависть и обида достигали предела, одним ударом отсекали голову, а душу заточали в бамбуковую трубку заклятием. Сотворённый таким образом злой дух, преисполненный ядовитой жестокости, подчиняется колдовству и может вредить людям. Если же вместо кошек, псов или лис использовать людей, сила зла будет и вовсе чудовищной! Этот метод восходит к искусствам фаньши, но из-за вредящей небесной гармонии, крайней жестокости, в мире даосов он запрещён и входит в десятку великих запретных искусств. И зовётся он...

— Гуаньху! — завершил Инь Сюань.

Лу Минъянь с удивлением воскликнул:

— Ваше... Ваше Величество, откуда вы знаете?...

Император закрыл глаза и не ответил. Спустя долгое молчание он равнодушно изрёк:

— Можешь идти. Будь наготове к вызову во дворец.

***

В зале Чистого Сияния двое беседовали, сидя у пруда под деревом.

— Как рана? — не отрывая глаз от поплавка, Инь Юньмо тихонько спросил.

Цзо Цзиннянь так же шёпотом ответил:

— Почти зажила. Секретный рецепт господина и впрямь творит чудеса.

— Тсс... — Инь Юньмо вдруг поджал губы, в глазах его вспыхнул азартный огонёк. — Клюёт, клюёт! И большая рыбища... К ужину будет тушеный карп!

Цзо Цзиннянь стоял у него за спиной и лишь улыбнулся.

Тут же натянутая леска с щелчком лопнула. Инь Юньмо проводил взглядом уплывающую добычу и с сожалением вздохнул:

— Упустил её у самого берега. — Он с видом полного безразличия отложил удочку, повернулся к Цзо Цзинняню и сказал: — Тебе пора возвращаться на пост.

— Почему? До смены караула ещё два часа.

— Если веришь мне, лучше иди.

Цзо Цзиннянь взглянул на него, кивнул и не проронив ни слова, развернулся и ушёл.

Едва он занял место у входа в зал, как вдали раздался тонкий, пронзительный голос евнуха:

— Император прибывает!

Стражи в пурпурном у входа разом преклонили колени:

— Да здравствует император!

Господин и впрямь провидец! — мелькнуло в голове у удивлённого Цзо Цзинняня. Подняв глаза, он украдкой прошёлся взглядом по мрачному лицу императора, и сердце его сжалось от тревоги за того, кто остался в зале.

Инь Юньмо тщательно завязал два крепких узла на леске, спокойно отложил удочку и обернувшись, склонился в поклоне как раз тогда, когда император приблизился на расстояние чжана.

— Приветствую Ваше Величество.

Инь Сюань стоял, заложив руки за спину, и взирал на него:

— Похоже, ты заранее знал, что я приду?

— Я не гадатель. Просто от долгого пребывания в темноте слух стал острее, чем у прочих. Поступь Вашего Величества подобна шагу дракона, её не спутаешь ни с чьей другой.

— Вот как. Помнится, больше десяти лет назад, когда я был ещё ребёнком, мы часто заключали пари в сумерках: будет ли завтра ясно, пасмурно или пойдёт дождь. И ты всякий раз угадывал безошибочно. В юности я думал, что тебе просто везёт. Но теперь, оглядываясь назад, понимаю, даже удача не бывает стопроцентной. Это смахивало на искусство прорицания.

Инь Юньмо рассмеялся:

— Ваше Величество и впрямь принимает меня за гадателя! Если уж говорить о предвидении, то все гадатели мира, вместе взятые, не сравнятся с вами.

Инь Сюань приподнял бровь:

— О?

— Те гадатели, сколь ни бьются, в лучшем случае предсказывают судьбу. А слово императора закон. Они гадают о ветре и дожде, о выигрыше и проигрыше, а вы о жизнях и смертях в Поднебесной.

— Что ты хочешь сказать?

— Разве не говорят: «Когда император, решает подданного смерти предать, подданный не смеет не умереть»? Ваше Величество словом подарит жизнь или отнимет её, невзирая на изначальную судьбу. Эти слова сильны настолько, что могут небеса перевернуть, разве это не высшее искусство прорицания?

Инь Сюань смотрел на него с ироничной усмешкой:

— Так, по-твоему, если я скажу, что ты умрёшь сегодня ночью, то ты и не доживёшь до утра?

— Именно так.

— А когда ты умрёшь, зловещее колдовство во дворце само собой рассеется?

На лице Инь Юньмо отразилось удивление:

— Откуда у Вашего Величества такие слова? Какое колдовство?

Инь Сюань усмехнулся над его притворством:

— Гуаньху, повеление духами! Об этом коварном искусстве я узнал от тебя. Помнишь, шестнадцать лет назад? Мне было шесть, тебе четырнадцать. Мы с императорским дедом поехали на осеннюю охоту в заповедные леса. Все скакали на конях, натягивали луки, а ты лишь ловушки в чащобе расставлял. И под конец поймал большую лису. Шерсть её была бела как снег, и лишь кончик хвоста с пучком рыжей шерсти, отчего вид у неё был и вовсе потрясающий. Но лапа была ранена, что делало её лишь свирепее. Ты вознамерился забрать её и приручить, потому и присел у ловушки, с лисой беседуя. Я же увидев это, нашёл забавным, разве зверь способен понять человеческую речь? И с любопытством наблюдал издали. Но сколько ты ни уговаривал, ни соблазнял: ни лаской, ни угрозами, лиса оставалась дикой. Скалила клыки, рычала и лишь ждала момента, чтобы броситься. Когда же тебе надоело упрашивать, ты с жестокой ухмылкой пригрозил, если не покорится, свяжешь её и сделаешь Гуаньху. И обстоятельно, с садистской подробностью, описал весь процесс. Лиса же, видимо понимая, затряслась вся, в глазах её появился ужас, и в конце концов она подогнула лапы, склонила голову и покорно позволила увести себя.

Инь Юньмо кончиками пальцев погладил гладкий подбородок, припоминая:

— М-да, было дело... Шёрстка у той лисы загляденье. Вымыли, причесали, и в зимние ночи она отлично грела в постели.

Уголок рта Инь Сюаня дёрнулся:

— Не увиливай! Я о Гуаньху! Откуда у выросшего во дворце юноши столь глубокое познание в таких злых искусствах? Не вздумай опять твердить, что в книгах прочитал!

Инь Юньмо хлопнул с восхищением в ладоши:

— Ах, слова Вашего Величества и впрямь бесценны, насквозь всё видишь! Точно, в книгах прочитал.

— Ты... — император не ожидал подобного бесстыдства и онемел от ярости.

— Пустословил, лишь бы напугать её. Все говорят, лисы обладают духовной силой, и похоже она понимала человеческую речь. Ваше Величество тоже ведь забавным нашло это, не так ли? Ха-ха.

Инь Сюань сжал кулаки:

— Я убью тебя.

Инь Юньмо спрятал руки в широкие рукава, и улыбнулся.

— Ваше Величество, уже поздно. Может вновь заключим пари? — Не дожидаясь ответа, мужчина продолжил: — На этот раз не на погоду, а на мою жизнь. Ставлю на то, что если ты не убьёшь меня, а позволишь расследовать это дело, то в течение трёх дней я вытащу истинного злодея на свет, свяжу по рукам и ногам и представлю перед тобой. Если же не справлюсь, то моя голова всецело в твоей воле.

— Позволить тебе расследовать? То есть выпустить тебя из зала Чистого Сияния и дать волю бродить по дворцу, где вздумается?

— Если Ваше Величество не доверяет, приставь ко мне пурпурных стражей, пусть не отступают ни на шаг от меня.

— Ха. Хитро ты подстроил, надеешься таким образом вырваться на волю, ни за что! Если и впрямь способен ты на многое, разреши этот беспорядок, не переступая порога зала! Три дня даю тебе на это. Если заклятие не рассеется, я лично отрублю тебе голову. Слово императора закон! — С этими словами Инь Сюань резко взмахнул рукавом и удалился, не оглядываясь.

Инь Юньмо запрокинул голову, глядя на угасающий закат, и пробормотал себе под нос:

— Варить кашу без риса, ловить рыбу без воды... Похоже, этот юный император и впрямь вознамерился убить меня... — Вдруг сзади послышался встревоженный голос: — Что ты сказал, господин? Император и впрямь жаждет твоей смерти?

Инь Юньмо обернулся с улыбкой.

— Чему удивляться? Я и так пленник.

Лицо Цзо Цзинняня потемнело.

— Не знаю, кто ты на самом деле и в чём провинился, но Его Величество решителен в действиях. Если решил казнить, зачем держать тебя в этом зале в мягком заточении и тянуть время? Да и не тиран он, иначе как бы он, едва взойдя на престол, сразу помиловал некоторых потомков чиновников, замешанных в деле о мятеже времён Миндэ...

— Мятеж времён Миндэ? — резко перебил его Инь Юньмо. — Расскажи подробнее, что это за дело?

Цзо Цзиннянь на мгновение замялся. Мужчина поманил его пальцем, приглашая склониться для шёпота, и лишь тогда тот приблизился:

— Это когда покойный император ещё был принцем Цзин, а принц Жуй с Принцами Таем и Пином вступили в тайный сговор, желая оспорить титул наследника. А когда не вышло, подняли войска и двинулись на дворец, вот такой мятежный заговор.

Инь Юньмо опустил веки, и по уголкам его губ скользнула усмешка.

— Принц Жуй был старше по возрасту, а мать его знатнее, чем у принца Цина. С чего бы это называть «желая оспорить титул наследника»?

Цзо Цзиннянь резко схватил его за руку.

— Господин! К чему эти речи? Знаешь, что в горах водятся тигры, и всё равно туда идёшь, ты жизнь свою не ценишь!

Инь Юньмо ободряюще похлопал его по руке.

— Здесь никого нет, не тревожься так... Ладно, признаю, ляпнул сгоряча. А теперь расскажи, что сталось с принцами Жуем, Таем и Пином?

Опасаясь новых опасных вопросов, Цзо Цзиннянь ответил сжато:

— Принца Жуя казнили у полуденных ворот за мятеж; Принцев Тая и Пина осудили как сообщников, лишили титулов и сослали на юг, где они и умерли от болезни.

— Да плюс умерший рано наследный принц... Принц Цин и впрямь расчистил себе дорогу к престолу, — тихонько произнёс Инь Юньмо. На губах его всё так же играла улыбка. — Господин Цзо, а знаешь ли ты, что такое Гу?

— Гу? То которое пожирает других?

— Именно. Берут разных ядовитых тварей, сажают в один сосуд и морят голодом. Чтобы выжить, они пожирают друг друга, терзая в жёстокой схватке. В конце остаётся одна, самая свирепая, самая ядовитая, самая сильная тварь. Она восседает на груде обрубков, вознося хвалу своей победе, и не ведает, что трон её, всего лишь глиняный горшок в чужих руках... Скажи, не напоминает ли это борьбу за престол в поколениях императорских династий?

Цзо Цзиннянь оцепенел, а затем с досадой воскликнул:

— Господин!

— Шучу, шучу... Ладно, не буду больше дразнить.

— Господин, если бы ты хоть немного смягчил свой нрав, император, думаю, не стал бы...

— Уже поздно и ветер холодный, пора обратно в покои, — Инь Юньмо прервал его, повернулся и ступил на ступени внутреннего двора.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 10 Вода ушла, и явились кости. В словах прозренье, во сне испуг, и тает благовоний дым.

Глава 10 Вода ушла, и явились кости. В словах прозренье, во сне испуг, и тает благовоний дым.

Император внял прошению заклинателя Лу Минъяня. Той же ночью все выкопанные трупы кошек и собак, вместе с телом служанки Цзину, были преданы огню. Затем во дворец призвали монахов и даосов, те читали сутры, упокоивая души усопших.

Зеркальное озеро осушили в кратчайшие сроки. Его решили засыпать землёй и разбить на том месте рощу из вековых персиковых деревьев, которые уже везли со всей округи.

Когда вода ушла, наблюдавшие за работами стражи в пурпурных одеждах, заметили в илистом дне нечто странное. Присмотревшись, они обнаружили разрозненные человеческие кости. Останков было так много, что набралось бы не меньше нескольких десятков тел.

Императорский дворец стоял уже более ста лет, и каждый год в его тени бесследно исчезали люди: служанки, евнухи, стражи, а порой и наложницы. Это была тайна, которую все в душе знали, но вслух не произносили.

Даже Инь Сюань смутно догадывался, как всё обстоит на деле. Таков был закон выживания во дворце, и даже Сын Неба не в силах был его изменить. Выслушав доклад, он молча отмахнулся от стражников и велел продолжать засыпку.

В каждом уголке этого дворца, — подумал он, — под сводами галерей, у корней деревьев, на дне колодцев... даже прямо под ногами, на каждом цуне земли, неужели везде, как на дне этого озера, громоздятся груды никому не ведомых костей и полные обиды души? Инь Сюань смотрел под ноги, на плотно уложенные золотисто-голубые кирпичи.

Холодные и загадочные слова того юноши, донесённые ветром из ночи более чем десятилетней давности, проступили в памяти:

— В этом дворце полно чудовищ! И волки, и тигры, и гиены, и змеи, и... призраки..

— Ты боишься призраков?

— Те, кто растёт во дворце, все боятся призраков. Сейчас не боишься, так потом забоишься.

Инь Сюань вдруг с пронзительной ясностью осознал, что в тех чёрных, бездонных глазах его шестого дяди, которого он всегда считал чудаком и легкомысленным повесой, на самом деле таилась ранняя, леденящая мудрость. И это тогда, когда Инь Юньмо был всего лишь пятнадцатилетним отроком.

Возможно, он всё понимал с самого начала. Просто я отказывался верить, — подумал Инь Сюань.

Что же делать с ним, когда колдовство будет развеяно, а истинный виновник схвачен? Продолжать держать под замком в зале Чистого Сияния? Вернуть в подземелье? Или просто казнить, разом покончив со всей этой историей? Инь Сюань размышлял об этом, бессознательно поворачивая на большом пальце левой руки красивое кольцо из чёрного нефрита, подарок покойного отца-императора, с которым он никогда не расставался.

Постепенно его стала охватывать необъяснимая раздражительность, а в висках появилась тупая боль.

Ладно, решу, когда придёт время! — мысленно отмахнулся молодой император. С облегчением выдохнув, он вышел из кабинета.

Ночь давно опустилась на дворец Сихэ, но там по-прежнему ярко горели огни. Слуги сновали туда-сюда, неся отвары, чай, умывальные принадлежности. Суета была большая, но все ступали на цыпочках и затаив дыхание, боясь потревожить наложницу Хуэй, чьё состояние лишь недавно пошло на поправку.

Бледная, как полотно, с синеватыми губами и осунувшимся лицом, наложница полулежала на подушках и под присмотром Яо-эр едва осилила половину чаши рисовой каши, после чего слабо отстранила её.

— Довольно. Все выйдите. Я устала и хочу спать.

Держа на подносе чашу, Яо-эр почтительно склонилась:

— Спокойной ночи, госпожа.

— Постой, — внезапно окликнула её наложница Хуэй. — Пусть... пусть не уходят далеко. Пусть ждут у дверей зала... Нет! Пусть встанут за занавеской, на страже. И чтобы ни звука... Мне нужно, чтобы они были рядом, стоило позвать.

— Слушаюсь, госпожа. — Яо-эр беззвучно удалилась.

Вскоре наложница Хуэй услышала шорох одежд и различила сквозь полупрозрачную занавеску смутные силуэты двух рядов слуг. Лишь тогда она немного успокоилась и закрыла глаза.

Неизвестно, сколько длился этот сон, но наложница Хуэй очнулась от кошмаров. Она тут же почувствовала тяжесть в груди, одышку; сердце бешено колотилось. Она слабо позвала:

— Эй, кто-нибудь...

Занавеска сдвинулась, и у ложа послышался тихий женский голос:

— Что угодно госпоже?

Наложница Хуэй тыльной стороной ладони вытерла со лба холодный пот и выдохнула:

— Подай чаю.

— Но как же слуга подаст чай, если у неё нет рук... — голос прервался, а затем продолжил: — Неужели госпожа снова желает наказать эту слугу?

Наложница Хуэй в ужасе резко приподнялась на ложе и уставилась в ту сторону. Там, в воздухе, парила растрёпанная голова, которая расплылась в жутком, оскаленном подобии улыбки. Из обрубка шеи свисала длинная, сочащаяся кровью «гирлянда», приглядевшись, она увидела, что это были окровавленные сердце, печень, селезёнка, лёгкие и кишки!

— А-а-а...!

В гробовой тишине ночи дворец Сихэ пронзил душераздирающий, полный абсолютного ужаса крик.

Служанки и евнухи ворвались в покои, откинули занавеску и увидели на полу огромную лужу крови, а в ней обезглавленное тело.

Крик ужаса вторично взметнулся и пронзил ночное небо над дворцом Сихэ.

***

Зал Чистого Сияния.

Стражи в пурпурных одеждах несли вахту в глубокой осенней ночи. Они из последних сил боролись со сном, мечтая о смене и о том, как наконец вернутся в тёплые постели.

В саду внезапно зашуршали листья, и из мрака выпорхнула растрёпанная белая тень с развевающимися полами одеяний. Она стремительно неслась прямо на них. Стражи вздрогнули, мечи с лязгом покинули ножны.

— Стой! Кто идёт?!

Призрачная фигура судорожно прижала полы халата и, вся дрожа, прошептала:

— Не нужно мечей... это я. В покоях так холодно... не соблаговолите ли принести жаровню с углями?

Стражи, разглядев говорящего, расслабились и вложили клинки в ножны.

— И не зимняя ещё пора, а уже мёрзнешь так, что пальцы на ногах немеют. Проклятая погода.

— Возвращайтесь внутрь, я распоряжусь, чтобы вам приготовили жаровню, — произнёс Цзо Цзиннянь.

Не прошло времени, чтобы сгорела одна палочка благовоний, как он уже входил во внутренние покои, неся жаровню с тлеющими углями. Он поставил её на пол и быстрыми шагами приблизился к кровати.

— Господин, ты хотел меня о чём-то спросить?

Укутанный в огромное ватное одеяло, Инь Юньмо сидел на кровати и усмехнулся:

— Господин Цзо, а ты, я смотрю, проникся ко мне сердечной взаимностью.

Щёки Цзо Цзинняня чуть порозовели.

— Господин, не шути так.

Инь Юньмо стёр с лица улыбку, и серьёзно произнёс:

— Только что меня разбудил кошмар, и у меня очень, очень дурное предчувствие. В императорском дворце должно случиться нечто важное.

Цзо Цзиннянь нахмурился.

— Нечто важное? Что именно?

— Пока не знаю. — мужчина покачал головой. — Но боюсь, что ничего хорошего. Мне приснилось нечто ужасное.

При слове «приснилось» сердце Цзо Цзинняня ёкнуло, и он невольно пристальнее взглянул на человека на кровати. Тот был бледен и худой, как тростинка. Длинные волосы были распущены и ниспадали на спину, придавая ему вид усталый и отрешённый. Ничто в нём не напоминало того юношу в алых одеждах и золотой короне, полного огня и задора, из старых воспоминаний. И всё же между его бровей тоже виднелась тончайшая, похожая на шрам алая черта. Неужели отметина просто в том же самом месте? Бывают ли такие совпадения?

— Господин Цзо?

— А? — Цзо Цзиннянь вздрогнул и очнулся. — Господин часто видит такие сны? И всё, что тебе снится, сбывается?

— Нет, не часто, время от времени. Но если это вещий сон, я это чувствую. Как сейчас. Господин Цзо, я хочу попросить тебя об одной услуге.

— Проси. Ты спас мне жизнь, так что не об одной, а о десяти услугах, я сделаю всё, что в моих силах.

— Сегодня ночью непременно что-то произойдёт. Прошу тебя, завтра разузнай во дворце, что именно случилось.

— Пустяки, дело нехитрое, с утра всё разузнаю. — Цзо Цзиннянь вошёл под предлогом, что несёт жаровню, и не мог задерживаться надолго. Он уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг наклонился и потрогал край одеяла. — Одеяло не слишком ли тонкое? Я смотрю, ты всё равно мёрзнешь.

Инь Юньмо глубже укутался в одеяло, с вожделением втягивая воздух:

— Оно и так толстое. Просто у меня от природы кровь холодная. Ничего, сейчас как следует укутаюсь и согреюсь.

Цзо Цзиннянь не удержался, поправил край одеяла, заботливо пододвинул жаровню поближе к кровати и лишь тогда вышел.

***

Императора разбудили срочным донесением. Шок и сердечная боль не помутили его разум, и вскоре указ достиг дворца Сихэ: опечатать дворец, всем слугам запрещено входить и выходить без приказа, запрещено распространять слухи о событиях этой ночи. А тех, кто нарушит приказ, казнят вместе со всей семьёй.

Когда стражи в пурпурных одеждах стянулись отрядами, объявив во дворце карантин из-за «вспышки болезни», и тайно перенесли обезглавленное тело наложницы Хуэй в ледяную усыпальницу, второй указ достиг медицинского управления: заклинателю Лу Минъяню немедленно явиться к императору.

Менее чем через полчаса под конвоем стражей к императору привели человека. Но это был не Лу Минъянь, а другой заклинатель по имени Чжоу Е.

— Господин Лу уже... покинул этот мир! — Чжоу Е упал на колени, поклонилася и дрожащим голосом доложил.

— Умер? Когда? — нахмурился Инь Сюань.

— Всего полчаса назад... Господин Лу эти два дня устраивал в управлении формацию, ночами напролёт читая заклинания. Полчаса назад все лампы на формации внезапно погасли разом, и господин Лу вскрикнул, у него изо рта хлынула кровь. Когда мы подбежали, он уже был на грани смерти. Господин Лу оставил предсмертные слова: «Стыжусь своего несовершенного дао, не сумел усмирить демонов и изгнать нечисть, подвёл милость императора и должен извиняться в загробном мире. Борьба с колдовством, это борьба не на жизнь, а на смерть, противник великий мастер. Ваше Величество, умоляю, будьте осторожны, осторожны...» — и с этими словами испустил дух. — Чжоу Е, дойдя до этого места, не выдержал, снова упал на колени и разрыдался.

Инь Сюань помолчал, затем тяжело вздохнул:

— Редкая преданность. Чжоу Е, похорони его с почестями от Моего имени и хорошо позаботься о его семье.

— Подчинённый повинуется. — Чжоу Е, всхлипывая, ответил.

Император отослал его, а в душе его поднялось смятение и тревога.

Если бы здесь был даос из обители Сюанью, он бы справился... но увы, он сейчас на северной границе... Инь Сюань поразмыслил и отдал третий указ: призвать во дворец на аудиенцию четырёх старейшин из храма Тяньцзюэ.

***

— Так и случилось... — пробормотал Инь Юньмо.

Цзо Цзиннянь видел, что тот погрузился в раздумья, и его рука бессознательно гладила чёрный ларец для камней Го. Цзо Цзиннянь не хотел ему мешать и ждал, но в душе удивлялся: в последнее время господин почему-то не расстаётся с этим ларцом, казалось, хочет согреть чёрные камни теплом своей ладони.

Спустя долгое время Инь Юньмо глубоко выдохнул и неожиданно спросил невпопад:

— Какой сегодня день?

— Какой?

— Мой последний срок. Разве не говорили, что кто-то во дворце наслал заклятье? Император дал мне три дня, чтобы я, не выходя из зала, всё уладил, иначе... — он вытянул руку ладонью вверх и с усмешкой провёл пальцем по горлу, изображая резкий взмах.

Цзо Цзиннянь с тревогой сказал:

— Император слова на ветер не бросает. Неужели господин ни капли не беспокоится о своей жизни?.. Ладно, что с тобой спорить: сегодня второй день, остался только завтрашний. Господин, я думаю, тебе стоит встать на колени перед императором, покаяться и умолять о милости. Возможно...

— Возможно, завтра у меня уже будет план, — перебил его Инь Юньмо и беззаботно улыбнулся. — Ладно, не тревожься о моей шее. Она может и тощая, но на деле крепкая.

Цзо Цзиннянь беспомощно вздохнул и замолчал.

— Кстати, постарайся завтра с утра пробраться ко мне, хорошо?

— Хорошо. — Цзо Цзиннянь кивнул и, уходя, сунул Инь Юньмо в руку серо-коричневый мешочек с затяжкой.

— Что это? — Инь Юньмо пощупал его пальцами, почувствовав мягкую упругость.

— Сшил из коровьей кожи. Можно налить горячей воды и класть в постель, греть ноги. — Цзо Цзиннянь ответил с деланным равнодушием.

Инь Юньмо посмотрел на него, и на его лице медленно распустилась мягкая, тёплая улыбка. Он спрятал грелку за пазуху.

— Оказывается, господин Цзо так хорошо запоминает каждое моё слово. Такая забота ценнее супружеской верности.

Сердце Цзо Цзинняня забилось чаще, он поспешно отвёл взгляд.

— Господин, хватит дурачиться, — пробормотал он, повернулся, и вышел из покоев.

С наступлением ночи вереница служанок с фонарями бесшумно прошла по узкому проходу между двух высоких красных стен.

Одна из них, прикрыв рот тыльной стороной ладони, зевнула, но вдруг порыв ледяного ветра едва не вырвал у неё фонарь. Она быстро остановилась, ухватив тонкую ручку фонарика и проверила, не погасла ли свеча.

Сзади раздался женский голос:

— Скажи, в какой дворец Его Величество изволил отправиться на ночь?

Услышав дерзкий тон, служанка огрызнулась не менее резко:

— Куда Его Величество пожелает, туда и отправится! Откуда мне знать?

Тут же за спиной послышался резкий, шипящий звук, похожий на яростный выдох. И только тогда она вспомнила, шла-то она последней, сзади никого не должно быть!

В ужасе обернувшись, она увидела голову с растрёпанными длинными волосами и искажённым от гнева лицом, которая пристально смотрела на неё. Под парящей головой волочилась по земле «гирлянда» окровавленных внутренностей.

— Подлая служанка, смеешь дерзить своей госпоже! — прошипела голова и, оскалив два ряда острых зубов, ринулась на неё.

— А-а... — Пронзительный вопль оборвался, точно перерезанное горло, в одно мгновение.

Сглотнув кровавую пену, голова издала жалобный, плачущий шёпот:

— В какой дворец Его Величество снова ушёл... Его Величество... — И затем взмыла ввысь, растаяв в ночном мраке.

Когда впереди идущие служанки, услышав крик, вернулись, на каменных плитах лежало лишь утопающее в луже крови тело.

***

— Четыре великих монаха изо всех сил читали сутры и творили обряды, а за ночь во дворце три загадочных смерти! Ползут слухи, что призрачная голова убивает людей! Скажите, могу ли Я ещё жить в этом дворце?! — Инь Сюань с силой ударил по столу, вставая и указывая на них. — Тысячу дней кормишь войско для использования в один день! А вы в мирное время даром сжигаете благовония императорского дома, а в час нужды бесполезны!

Стоявшие внизу монахи и даосы в унисон склонили головы:

— Умоляем Ваше Величество умерить гнев!

Инь Сюань глубоко вдохнул, пытаясь подавить бурю в груди. Он и раньше сомневался, сколько истинного мастерства таят в себе эти «высокие монахи» и «истинные люди», вскормленные императорскими храмами. Теперь же убедился окончательно: все они шарлатаны, крадущие славу и обманывающие мир. В обычные дни морочат головы мелкими фокусами, рядясь в мистические одеяния, а стоит столкнуться с настоящим делом, и маска слетает, обнажая пустоту.

Один старец с седой бородой, грузный и полный, поклонился:

— Ваше Величество, это и впрямь дело рук того, кто втайне творит колдовство, управляя отрубленными головами женских трупов. Мы, смиренные монахи, осмотрев тела, единогласно полагаем, что противник может быть мастером Цзяншу*1.

— Цзяншу? — Инь Сюань нахмурился. — Лу Минъянь говорил о Гуаньху, утверждал, что преступник использовал Зеркальное озеро, чтобы воздвигнуть зловещую формацию в виде лука, и нацеленной на запретный дворец стрелы. Откуда взялось Цзяншу?

— Это... Господин Лу, основываясь на останках кошек и собак, решил, что это Гуаньху. Хотя я и усматриваю в том долю правды, но не осмеливаюсь утверждать. А сейчас, глядя на способ убийств, страшусь, что те кошки и собаки всего лишь приманка. Убийца нарочно рассеял ложные следы, сымитировав технику Гуаньху чтобы напустить туман и запутать следствие, а сам тем временем в суматохе нанёс удар.

Другой даос в сером, с метёлкой в руке, подхватил:

— Мастер Линчэн говорит истину. Ваше Величество, это колдовство, странное и зловещее искусство, в ходу на южных окраинах. Истоки его теряются в прошлом. Одни говорят, что оно зародилось из буддизма в Индии, другие, что от отщепенцев Маошань*2. Поскольку искусство в основном служит убийству и вреду, подобно проклятию вуду, оно вызывает всеобщее порицание. К тому же вредит небесной гармонии, и если заклинатель не справится, часто теряет годы жизни и благословение, а то и гибнет от обратного удара колдовства. Потому все, кто практикует это искусство, действуют в тени, втайне, и ни за что не раскрывают себя.

Прочие монахи и даосы согласно закивали, кто-то даже, ссылаясь на некий трактат, усомнился, не от учений Хинаяны*3 ли происходит Цзяншу.

Инь Сюань терпеливо выслушал их пространные цитаты из канонов и толкования, а под конец спросил:

— Раз вы все, достопочтенные мастера, столь глубоки в познаниях, так скажите же Мне, кто этот таинственный злодей, применяющий Цзяншу? Какова его цель? Как его поймать и казнить? И как развеять это проклятие?

В зале резко стало тихо. Все переглядывались, и после долгого молчания даос в сером, что так красноречиво рассуждал, нерешительно пробормотал:

— Докладываю Вашему Величеству... Цзяншу давно кануло в лету в землях Центральной равнины. Я, смиренный даос, лишь мельком видел о нём в древних свитках. Полагаю, что преступник применил саму коварную форму Цзяншу, проклятие Летающей Головы. Что же до методов развеивания... Говорят, свитки с этим были утрачены ещё в прошлую династию...

Инь Сюань усмехнулся:

— То есть вы все, каждый в отдельности, совершенно бессильны и лишь в болтовне сильны?

— Умоляем Ваше Величество о прощении! — Монахи и даосы вновь в унисон склонили головы в раскаянии.

Инь Сюань сжал губы, и его взгляд медленно прошёлся по ним.

В этот момент старший евнух Вэй Цзисян, склонив голову, вошёл в кабинет. На лице его появилось колебание, но, приблизившись, он всё же прошептал на ухо императору.

Инь Сюань в удивлении приподнял бровь, и на лице его появилось странное выражение, смесь досады и любопытства.

— Вели всем удалиться. А его позвать сюда.

Монахи и даосы в зале, казалось, получив прощение, поспешно ретировались. Следом вошёл стражник в пурпурных одеждах, преклонил колено и чётко доложил:

— Подчинённый, капитан стражи в пурпурном Цзо Цзиннянь, приветствует Ваше Величество!

Император поднялся, подошёл к нему и, заложив руки за спину, спросил:

— Ты из тех, что стерегут зал Чистого Сияния?

— Так точно.

— Говоришь, человек в зале хочет мне что-то сообщить?

— Так точно.

— У ворот столько стражников. Почему для доклада он выбрал именно тебя?

— Подчинённому неведомо. Возможно, я просто нёс вахту и стоял ближе всех.

Инь Сюань пристально взглянул на него, и затем промолвил:

— Встань. Докладывай, что он велел передать.

Цзо Цзиннянь произнёс ровно:

— «Соблаговолите, генерал, передать Вашему Величеству: в пределах трёхдневного срока я исполнил его указ. Если он желает знать способ рассеять заклятье, то пусть непременно, до наступления темноты этого дня, прибудет в зал Чистого Сияния». Это все слова.

Инь Сюань тихо фыркнул:

— «Непременно», «прибудет»... Лишь он один смеет так со Мною говорить... Ты хорошо сделал, что доложил. Впредь, если будет происходить что-то необычное, немедленно докладывай.

— Слушаюсь.

Цзо Цзиннянь почтительно поклонился и вышел. Инь Сюань стоял посреди кабинета. Служивший императору долгие годы, Вэй Цзисян знал, что государь погружён в раздумья, и потому затаил дыхание.

Спустя долгое время император внезапно спросил:

— Который час?

Сноски:

*1.Цзяншу, «Искусство Нисхождения» или «Искусство Подчинения» это зловредная магия, направленная на подчинение и порабощение (призраков, духов, трупов). В данном случае ею управляют женскими трупами для убийств («управляя отрубленными головами женских трупов»).

*2. Маошаньская магия в китайской мистической традиции, массовой культуре (сяошо, уся, кинематограф) и фольклоре это обобщающий термин для прикладных даосских практик, связанных с экзорцизмом, созданием магических талисманов, контролем над нежитью (например, цзяньши), иллюзиями и боевой эзотерикой.

*3. Хинаяна, одно из ранних направлений буддизма, сосредоточенное на личном освобождении (нирване) через строгую монашескую дисциплину и медитацию.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 11 Гу, вспоённое кровью Дракона, и призрак, что кружил во тьме.

Глава 11 Гу, вспоённое кровью Дракона, и призрак, что кружил во тьме.

Осенняя ночь выдалась холодной и долгой. Небо уже утонуло в непроглядной тьме. Цзо Цзиннянь поднял голову, вглядываясь в затянутый густыми, чернильными тучами небосвод. Потом достал из-за пазухи свёрток в промасленной бумаге, развернул, внутри лежала красная свеча с жёлтыми прожилками. Он нащупал огниво, но остановился в нерешительности.

Что же этот молодой господин задумал? — промелькнуло у него в голове. — То, что он приказал сделать свечу с примесью трупного воска, уже само по себе дико и странно. Но зачем ещё так настойчиво предупреждать: Когда зажжёшь, и услышишь за спиной голос или шаги, откликайся, но ни в коем случае не оборачивайся?

Он ломал голову, так и не найдя ответа. Решил действовать, как велено. Чиркнул огнивом, зажёг эту свечу с тяжёлым, тленным духом, вставил её в дворцовый фонарь и, держа его в руке, тронулся в путь.

Он шёл по двору медленно, нарочно выбирая самые тёмные и безлюдные уголки, и весь превратился в слух, ловя малейший шорох. Прошло, по его прикидкам, с полчаса, и вдруг воздух вокруг стал ещё холодней. Осенний ночной ветер пробирал до костей, заставляя содрогаться.

Пламя в фонаре заколыхалось, вспыхивая и угасая. Цзо Цзиннянь замедлил шаг, и сзади, прямо у самого уха, послышался пронзительный женский голос:

— Скажи, в какой дворец Его Величество изволил отправиться на ночь?

Даже отважный Цзо Цзиннянь не удержался от страха в груди. Взяв себя в руки, он ответил низким голосом:

— Сегодня его величество благоволил к залу Чистого Сияния.

— Зал Чистого Сияния? — женский голос тихо пробормотал, а затем взвился. — Как император мог пойти в заброшенный дворец? Ты смеешь обманывать госпожу!

— Этот слуга не смеет. Его Величество и вправду проследовал в зал Чистого Сияния час назад. Если ваша светлость не верит, можете сами отправиться туда и узреть.

Женский голос замолк, а затем выдохнул:

— зал Чистого Сияния!.. Так он предпочтёт пойти в этот заброшенный холод, но не заглянет во дворец Сихэ, чтобы бросить взгляд на свою наложницу? Император, как же вы бессердечны!

Цзо Цзиннянь услышал за ухом скрежет, будто два ряда острых зубов яростно тёрлись друг о друга. Холодный пот проступил на спине, промочив одежду. Рука сама потянулась к рукояти меча Фэнчэнь на поясе, уже готовая развернуться и нанести удар.

...Продолжай говорить как обычно, не провоцируй и ни в коем случае не оборачивайся! — предостережение Инь Юньмо отозвалось в памяти. Он сделал глубокий вдох и заставил пальцы разжать рукоять.

Женский голос всё бормотал что-то невнятное, то вздымаясь, то опадая, как плач вдовы в ночи или крик одинокой совы в лесу. Слов разобрать было нельзя, но в них явно звучали ноты досады и ярости.

Цзо Цзиннянь стоял недвижимо и молчал, пока голос позади не прошипел с ненавистью:

— Зал Чистого Сияния! Ваше Величество, наложница идёт к вам...

Порыв ледяного ветра рванул мимо, и вновь наступила тишина.

Спустя некоторое время Цзо Цзиннянь тяжело выдохнул и с горькой усмешкой пробормотал себе под нос:

— Господин, и что это за нечисть ты заставил меня вызвать?

***

Зал Чистого Сияния.

Внутри зала, стража в пурпурных одеждах стояла плотной стеной, руками сжимая эфесы мечей. Воздух стал густым и гнетущим.

Двери во внутренние покои были наглухо закрыты. За столом лицом к лицу сидели двое, играя в Вэйцзи.

Лицо Инь Сюаня было непроницаемо. Он взмахнул рукавом, сметая чёрные и белые камни с доски.

— Довольно пустых разговоров. Две партии сыграны, пора перейти к сути?

Инь Юньмо подобрал камни, один за другим складывая в шкатулку, покачал головой и вздохнул:

— Давно не практиковался, мастерство изрядно подрастерял.

— Оно у тебя всегда было никудышным, — брезгливо бросил Инь Сюань.

Инь Юньмо рассмеялся:

— Верно. Кое-кто с детства проигрывал во всех азартных играх, и лишь в Вэйцзи мог спасти остатки самолюбия.

— Инь Юньмо! Даю тебе последний шанс. Ты утверждаешь, что знаешь, как разрушить проклятье в дворце. Если немедленно не выложишь всё как на духу, по Моему приказу твоя голова покатится с плеч!

Убрав последние камни, Инь Юньмо небрежно подтолкнул чёрную шкатулку к противнику, а белую оставил у себя. С невозмутимым видом он чётко произнес:

— Укрощение Летающей Головы.

— Что?

— Проклятье Летающей Головы, это высшее из искусств Гу. Жертву умерщвляют тайным ритуалом, отделяют голову и особым способом очищают. Затем этой головой манипулируют, заставляя нападать по ночам. Она способна забрать жизнь даже за тысячу ли. Эту технику под силу освоить лишь могущественному мастеру Гу. Малейшая ошибка, и озлобленный дух обратится против самого заклинателя. Потому без веской причины на такое решаются редко. Но не исключено, что кого-то подкупили несметные богатства. Как говорится, люди гибнут за деньги, как птицы за корм.

Инь Сюань мысленно изумился. Он столько лет был в заточении, а слова его в точности совпали с тем, что говорил даос в сером. Неужто и впрямь такое бывает? Он спросил:

— Знаешь ли ты, кто этот заклинатель Гу? Какова его цель? И как уничтожить эту летающую голову?

Инь Юньмо взял в пальцы белый камешек, не спеша с ответом:

— Кто заклинатель, пока неведомо. Насчёт цели, есть кое-какие догадки, но их надо проверить. А что до уничтожения... до конца этой партии всё прояснится. Ваше Величество, прошу сделать ход.

Инь Сюань всегда ненавидел эту его манеру держаться отстраненно. Но сейчас, когда на кону стояло слишком многое, он терпеливо наблюдал, как тот будет себя вести. В конце концов, оставалось время лишь для одной партии.

Он открыл чёрную шкатулочку и взял камень, но вдруг чуть нахмурился. На подушечке указательного пальца зияла мелкая царапина, из которой проступила капля крови и скатилась прямо в шкатулку, алым пятном на тёмном дереве.

— А-ай, император поранился! Не приказать ли позвать придворного врачевателя? — с заботливым видом поинтересовался Инь Юньмо.

Инь Сюань заподозрил, что тот нарочно раздувает из мухи слона, чтобы позлить его. Он бросил на него взгляд и поставил чёрный камень на доску.

— Когда эта партия закончится, и если ты не дашь внятного ответа, Я убью тебя. — Он замолчал, а затем с притворной милостью добавил: — Впрочем, если в этой партии ты сумеешь одолеть Меня, Я, возможно, пощажу тебя... Инь Юньмо, советую хорошенько обдумывать каждый ход.

Император жаждал увидеть на лице оппонента тень озабоченности и смятения. И, едва он изрёк свою милость, тот и впрямь встрепенулся, напрягая все силы ума в поисках верных ходов.

Чёрные камни в этой партии ставились стремительно, будто всё было просчитано заранее; белые же метались, глядя вперёд и оглядываясь назад, и ходы их были тягостны и неуверенны. Ещё до середины игры обозначился явный перевес.

Наблюдая, как чёрные шаг за шагом зажимают белые камни в тиски, Инь Юньмо всё глубже хмурил брови. В сердце Инь Сюаня шевельнулось странное удовлетворение. Он уже собрался отпустить колкость, как вдруг почувствовал, в зале стемнело.

Свет не мерк, свечи в покоях по-прежнему горели ярко, но на душу наползала тень, та самая, что в стихах описывают: «Чёрные тучи гнетут, город к гибели идёт». Эта давящая мгла сжимала грудь, затрудняла дыхание, и по спине бежали мурашки.

Инь Сюань остро ощутил это леденящее присутствие. Пальцы его замерли, а взгляд устремился на наглухо закрытые двери зала.

За окном ветер шелестел листьями, отбрасывая на бумажные ставни беспокойные тени веток, они клубились и извивались, точно несметные полчища озлобленных духов, скаля зубы и растопыривая когти, рвущиеся сквозь дверь.

Инь Сюань пристально следил за этими зловещими очертаниями, как вдруг у самого уха раздался возглас:

— А-ах!

Он вздрогнул и обернулся.

— Нашёл! Вот где выход! — Инь Юньмо наконец поставил камень, над которым раздумывал, и поднял голову. — Ваше Величество, ваш ход.

Инь Сюань взглянул на него. Тот выглядел совершенно невозмутимым. Неужели это мне одному чудится? — мелькнуло у него в голове. Он отвёл взгляд, пытаясь сосредоточиться на доске, но смутное, тягостное предчувствие окутало его, мешая собраться с мыслями. Он сделал подряд несколько опрометчивых ходов.

В конце концов, он не выдержал:

— Тебе не кажется, что что-то не так?

— Что именно имеет в виду Ваше Величество?

— Снаружи... Не знаю что, но всё внутри у Меня сжимается.

Инь Юньмо усмехнулся:

— А, так ты про это. Да, мне тоже не по себе.

— Но ты...

— Разве Ваше Величество не слышал, что от судьбы не уйдёшь? Раз уж избежать невозможно, почему бы не встретить это с открытым сердцем? Кстати, ранее я упоминал о догадках касательно цели убийцы. Самое время их проверить. — С этими словами Инь Юньмо поставил свой камень, снимая с доски целую группу чёрных камней.

— Как проверить?

Со двора донёсся внезапный шум. Крики и возгласы стражи прорвались сквозь дверь:

— Кто там? А-ах!

— Голова... Летающая голова... Призрак!

— Стой! Куда побежал? Призрак так призрак! Мой меч и не такое рубил! Все ко мне!

— Защитить императора! Немедленно к входу!

— Луки и арбалеты наготове! Огнестрельные расчёты, занять позиции!

Инь Сюань резко встал, весь внимание, устремив взгляд на дверь.

— Вот и проверка, — невозмутимо произнёс Инь Юньмо. — Цель убийцы не служанки, не наложница Хуэй, а ты, Ваше Величество. Обезглавленные кошки и собаки, иньская ловушка лука и стрел, одна за другой летающие головы, всё это было нацелено на тебя.

Инь Сюань холодно рассмеялся:

— Видел Я убийц и с копьями наперевес, и с отравленными стрелами в засаде. Но столь искусную, многоходовую интригу наблюдаю впервые. Я Сын Неба, истинный дракон, получивший Небесный мандат! Разве какие-то зловредные духи и кривые пути могут повредить мне? Пади я жертвой происков нечисти, где же тогда был бы мой мандат?! — Он поправил корону, с достоинством вернулся на свое место и взял фигуру. — Твой ход.

Инь Юньмо взглянул на него и медленно улыбнулся:

— Истинно так. Быть повелителем людей, величайшее из благ, доступное смертному. Каждое твоё движение охраняется духами-хранителями. Если даже такое благо не способно обратить беду в удачу, значит, твой срок истёк, и никакие армии тебя не спасут. Поняв это, обретаешь невозмутимость перед лицом опасности. Однако, Ваше Величество, в этой партии ты, боюсь, проигрываешь. В середине игры ты сделал слишком много промахов.

Инь Сюань окинул доску взглядом, партия подходила к концу, и белые уверенно вели. Нехотя сказал:

— Ещё не факт. Пока последний камень не лёг на доску, всегда есть шанс обратить поражение в победу.

— Неужели проиграть мне, для тебя так невыносимо? — Инь Юньмо улыбнулся.

Император встретил его взгляд:

— Я никому не люблю проигрывать!

Внезапно он осознал, что резко стало тихо. Недавний шум, лязг оружия и крики, как и не бывали.

И в этой мёртвой тишине проступил новый звук, женские причитания, похожие на плач и жалобы, парившие в воздухе:

— Ваше Величество... ваша наложница пришла к вам... Ваше Величество, где же вы? Почему не отзываетесь... Ваше Величество...

Холодные струйки воздуха поползли вверх по щиколоткам. Инь Сюань невольно содрогнулся, повернул голову и увидел на белой бумаге, оклеивающей дверь, отражение неестественно вытянутой тени. Он затаил дыхание, вгляделся. Ясно виделся силуэт головы с растрёпанными длинными волосами, а ниже шеи вереница более длинных теней, медленно проплывавшая мимо.

— Это...

— Наложница Хуэй, — кивнул Инь Юньмо и вздохнул. — Даже после смерти она не смогла забыть тебя. В учении Будды это зовётся «привязанностью». У людей привязанность мешает обрести чистоту, а призракам трудно переродиться. Чтобы уничтожить летающую голову, нужно сначала разорвать эту привязанность.

— Как?

— Развязать узел должен тот, кто его завязал.

Плотно закрытые двери заскрипели и медленно распахнулись.

Инь Сюань прямо смотрел на приближающуюся женскую голову. Его лицо побледнело, пальцы сжали чёрный камень так, что побелели костяшки.

— Ваше Величество... ваша наложница наконец видит вас... — голова парила в воздухе, источая леденящую синюю ауру.

— Лань-эр... — кадык Инь Сюаня дрогнул. С трудом, император хрипло выдавил из себя: — Лань-эр... В последнее время Я пренебрегал тобой... Боюсь, в этой жизни нам больше не встретиться.

Голова вытаращила глаза и издала душераздирающий, нечеловеческий вопль.

Речь Инь Сюаня потекла плавнее, а взгляд на окровавленную голову смягчился:

— Лань-эр, люди и призраки идут разными путями. Наша земная связь оборвана. Если будет следующая жизнь... если нам не быть родственниками по крови, я снова возьму тебя в жены.

Со слезами на глазах, голова всхлипнула:

— С ваших слов, Ваше Величество, я обрела покой. Я готова ждать... из жизни в жизнь... лишь бы снова быть вашей наложницей...

Инь Сюань кивнул:

— Иди, и не позволяй злодеям вновь использовать тебя. Войди в цикл перерождений, не становись одиноким духом, скитающимся в мире людей, не рассеивайся, как дым.

Голова горько заплакала:

— Наложница повинуется... Наложница уходит... У-ухожу... Не могу уйти! — Женский голос внезапно взвизгнул, и вся голова затряслась, пытаясь вырваться из тисков невидимой, могучей силы, но тщетно. — Убить... Убить... Убить нынешнего императора Инь Сюаня! Убить!

— Что происходит? — воскликнул Инь Сюань, оборачиваясь к Инь Юньмо.

— Привязанность разрушена, но душа наложницы Хуэй полностью подчинена воле заклинателя. — Инь Юньмо спокойно поставил последний камень. — Ваше Величество, ты проиграл эту партию. Сдавайся.

Инь Сюань в ярости уставился на него, мышцы на скулах нервно подрагивали. Он стиснул зубы.

— Проиграл, так признай поражение. Сдавайся. Или ты хочешь, чтобы я смеялся над тобой, что ты умеешь только брать, но не отпускать? —Чёрные, холодные глаза Инь Юньмо пристально смотрели на императора, а уголки губ изогнулись в беззвучной насмешке.

В тот миг пятнадцать лет, будто прорвавшая плотину река, унеслись прочь, вернув облик того ослепительного, пылкого юноши в алых одеждах.

Инь Сюань на мгновение опешил, заворожённый этим взглядом, затем медленно протянул руку к шкатулочке и сжал в горсти несколько чёрных камней.

И тут же из уголков глаз головы потекли кровавые слёзы. Она запрокинулась, издав леденящий душу вой, обнажила два острых ряда зубов, и ринулась на Инь Сюаня.

— Сюань-эр! — крикнул Инь Юньмо. — Почему ты всё ещё не сдаешься?!

Инь Сюань вздрогнул, и горсть чёрных камней обрушилась на голову, нанося удар за ударом.

Среди этого дождя один из камней, излучавший тусклый холодный блеск, внезапно вспыхнул изнутри густым багровым светом. Его чёрная оболочка мгновенно треснула, и крошечная искорка, размером со светлячка, метнулась в воздухе, вонзилась в лоб головы и исчезла.

Всё произошло в мгновение ока.

Голова, уже почти коснувшаяся кончика носа Инь Сюаня и несущая с собой смрадное дыхание смерти, вдруг рухнула вниз, волоча за собой кровавые внутренности. Она с глухим стуком покатилась по полу и наконец, ударилась о ножку стула.

Обессиленный Инь Сюань опустился в кресло, с трудом выдохнув. Лишь тогда он заметил, что одежда насквозь пропитана липким потом, а пальцы всё ещё судорожно сжимают рукоять кинжала, спрятанного в рукаве.

— Всё кончено, заклинание разрушено, — произнёс Инь Юньмо.

— Как именно?

— Противостоять столь изощрённому злу лучше всего таким же ядом, это самый верный путь. В шкатулке с чёрными камнями было яйцо Гу, что три года зрело в теле мастера боевых искусств, а теперь, вскормленное кровью истинного Дракона, оно проклюнулось. Поглотить такую скверну для него сущие пустяки. Теперь ты, Ваше Величество, можешь отдавать приказы этому Гу и через него, заточённому в этой голове призраку.

— Приказы? Какие именно?

Инь Юньмо слабо улыбнулся:

— Любые. Даже те, что несут смерть. Разве ты забыл, что твои слова, это закон? Они вершат судьбы всех в Поднебесной. Стоит тебе отдать приказ, и нет ничего невозможного.

Инь Сюань на мгновение задумался, затем поднялся:

— Правда это или ложь, проверим. — Он указал на лежащую на полу голову, и властно произнёс: — У всякой несправедливости есть виновник, у всякого долга свой должник. Лань-эр, кто лишил тебя жизни своим колдовством? Веди меня к нему!

Плотно сомкнутые веки головы внезапно распахнулись. Она подпрыгнула и, точно обезумев, ринулась из зала, устремившись в юго-восточном направлении.

Инь Сюань вышел из покоев и отдал приказ стражам, которые непрерывным потоком вливались в зал Чистого Сияния:

— Нескольких человек оставьте убрать тела во дворе. Остальные со мной, для поимки преступника.

В окружении трёх тысяч стражей в пурпурных одеждах он сделал несколько шагов, но вдруг остановился, обернулся к всё ещё стоявшему на ступенях человеку, и спросил:

— Что уставился, как истукан? Ждёшь, пока я пошлю за тобой паланкин?

Инь Юньмо оторопело воззрился на него:

— И мне идти? Но Ваше Величество сам изволил запретить мне переступать порог этого зала даже на полшага...

— А ещё ты хвастался, что лично схватишь стоящего за всем этим главного злодея. Неужто твои слова были обманом императора?

— Этот слуга не посмел бы, — Инь Юньмо склонил голову, мысленно лихорадочно соображая: Я всего лишь сказал, что сниму заклинание. Когда это я успел дать такое обещание?

— Тогда шевелись, следуй за мной! — не оборачиваясь, Инь Сюань зашагал прочь.

Инь Юньмо всё стоял на месте, пытаясь разгадать эту внезапную перемену в настроении Сына Неба, как вдруг Цзо Цзиннянь, нарочно отставший от отряда, дёрнул его за рукав и прошептал, убедившись, что никто не слышит:

— Господин, ты всегда был прозорлив, а сейчас ослеп? Император ищет предлог, чтобы проявить милость и выпустить тебя! Какой бы проступок ты ни совершил, поимка преступника и спасение императора, это великая заслуга. Его Величество хочет, чтобы все её увидели. И когда придёт время искупить вину заслугой, у болтунов не останется аргументов.

Инь Юньмо покачал головой:

— Не всё так просто. Мысли нашего молодого императора... К тому же, мою вину не искупить и десятком спасённых императоров. Ладно, не будем об этом. Раз появилась возможность глотнуть свободы, почему бы и нет, пусть и на несколько часов? Я в этих стенах уже почти заплесневел и пророс мхом.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 12 Тот, кто мастерски плавает, однажды утонет в воде. Тот, кто упорно играет с огнем, в конце концов сгорит.

Глава 12 Тот, кто мастерски плавает, однажды утонет в воде. Тот, кто упорно играет с огнем, в конце концов сгорит.

Императорский кортеж в сопровождении трёх тысяч стражников в пурпурных одеждах устремился на юго-восток дворцовой территории.

Голова, в которую вселилось Гу, давно растворилась в ночи, но Инь Сюань, ведомый незримой путеводной нитью, безошибочно следовал по маршруту её полета. Вскоре он оказался перед глухим, мрачным двором. Резные карнизы и арки главного здания облупились и поросли мхом, а у подножия и поверх ограды жалко ютилась пожухлая трава, это место выглядело покинутым и забытым людьми.

— Что это за место?

— Докладываю вашему величеству: это двор Даньдин. Изначально здесь врачеватели из императорского медицинского управления занимались приготовлением эликсиров, но позже его забросили из-за чрезмерной сырости.

Инь Сюань отдал приказ:

— Окружите двор Даньдин плотным кольцом, не дайте никому уйти. Остальные, со мной, на обыск и поимку преступника.

Воспользовавшись светом факелов, Инь Юньмо бегло осмотрелся, и толкнул дверь. Та с грохотом распахнулась, обнажив зияющую черноту, в глубине которой, похоже, не было ни души.

Он уже сделал шаг вперед, но вдруг кто-то схватил его за запястье. Обернувшись, он увидел императора с холодным выражением лица.

— Неужели под Моим началом не осталось храбрецов, чтобы ты, человек, у которого и сил-то курицу зарезать не хватит, лез первым? — С этими словами он резко дёрнул его за руку, отбрасывая назад.

Стражи в пурпурном, сжимая рукояти мечей, ворвались во двор, зажигая огни и прочёсывая каждый угол. Вскоре один из них доложил, что в главном зале обнаружена потайная комната, а в ней подозрительный человек.

Инь Сюань немедленно повёл всех в потайную комнату. В центре на полу лежал человек в даосском халате цвета абрикоса, с растрёпанными волосами. Перед ним опрокинулся алтарь, курильница, талисманы и пепел рассыпались по земле; пол вокруг был испещрён причудливыми узорами буро-красного цвета, источающими сладковатый, тошнотворный запах, видимо их нарисовали кровью.

Стражи немедленно перевернули тело и невольно ахнули. У того не только кровь сочилась из всех семи отверстий, но и к горлу прилипла голова, волоча за собой окровавленные внутренности. Эта полная неутоленной ненависти голова, даже после смерти вцепилась в его глотку и не желала отпускать.

— Это и есть заклинатель, тот, кто применял Гу?

Инь Юньмо кивнул:

— Похоже на то. Я же говорил, что летающей головой Гу способен управлять не каждый. Даже для мастера с глубоким дао всегда есть риск, что озлобленный дух обратится против самого заклинателя.

Инь Сюань шагнул ближе и при свете факелов разглядел лицо человека. Он не смог сдержать восклицания:

— Как это может быть он?

Лежавший мастер Гу оказался «умершим» врачевателем-заклинателем запретов и проклятий, Лу Минъянем!

— Значит, он инсценировал собственную смерть, чтобы скрыться и манипулировать событиями из тени.

— Кажется, в нём ещё теплится жизнь. Ваше величество, прикажите сначала... голове, то есть наложнице, отступить, — Инь Юньмо наклонился к уху императора и прошептал.

Инь Сюань распорядился, чтобы несколько доверенных стражников завернули голову в парчу, очистили и тайно доставили обратно во дворец Сихэ, чтобы пришить её к телу обезглавленной наложницы Хуэй. Затем он сам наклонился к Инь Юньмо:

— А что с Гу? Как с ним поступить?

— Если ты желаешь его оставить, можешь забрать себе и подкармливать каплей своей крови. Если же считаешь его оскверняющим, лучше передай мне и я с ним разберусь.

— Пусть этим займёшься ты. Какого чёрта Мне растить какое-то насекомое!

Инь Юньмо невольно рассмеялся:

— Справедливо. Вашему величеству подобает растить разве что золотых насекомых.

Обдумав его слова, Инь Сюань уловил скрытый подтекст и неодобрительно посмотрел на него:

— И не стыдно тебе, в твоём-то возрасте, болтать всякие глупости?

— Я? Говорю совершенно серьёзно. Иногда дело не в том, что говорят, а в том, что слышат. Как говорится: «Говорящий не имел в виду, слушающий придал смысл».

— Ты...

Стражи в комнате, видя, как император и незнакомый мужчина шепчутся, почти касаясь висками, все как один уставились в пол или на собственные сапоги, делая вид, что ничего не замечают, как бы ненароком не нарушить императорскую тайну и не поплатиться за это головой.

В этот момент неподвижно лежавший мастер Гу внезапно издал хриплый звук из своего изуродованного горла, судорожно вздохнул и медленно открыл глаза. Стражи обнажили мечи и, как перед лицом лютого врага, приставили лезвия к его шее.

Заклинатель перевёл взгляд на Инь Сюаня, стоявшего в центре в окружении толпы. Его залитое кровью и скрытое спутанными волосами лицо не позволяло разглядеть выражение.

— Жаль... Все наши усилия были напрасны... — прошептал он, с трудом шевеля губами.

— Лу Минъянь! — Инь Сюань нахмурился. — Ты, злоупотребляя своей должностью, творил во дворце колдовство, отравлял и убивал слуг, убил императорскую наложницу и даже посягал на жизнь императора! Каждое из этих преступлений тянет на казнь с истреблением рода! Кто твой сообщник? Говори правду, и я дарую тебе быструю смерть!

— Никто... не стоял за мной... Разве что... ненависть... и кровная вражда... — Лу Минъянь с нечеловеческим усилием приподнялся и сел, тяжело дыша. — Казни я не боюсь... Истребление рода? Ха! Мой дом давно лежит в руинах, ближайшие три рода уничтожены. Даже если вашему величеству захочется истребить оставшиеся шесть, мне всё равно...

Инь Сюань нахмурился, пристально глядя на него:

— Так кто же ты на самом деле?!

— Кто я... Я не Лу... Я младший сын бывшего министра чинов Хуан Цяня, Хуан Яо... Единственный, кому удалось выжить, когда вырезали шестьдесят восемь человек семьи Хуан и триста семьдесят человек наших трёх родов...

— Министр чинов Хуан Цянь... Когда этот старый хрыч умер, и за что истребили три его рода? — тихо спросил Инь Юньмо.

Инь Сюань произнёс:

— В тридцать первом году правления Миндэ, по делу о мятеже принца Жуй, он был осуждён за пособничество бунтовщикам и казнён через «разрубание пополам»*1 с истреблением трёх родов. Таков был указ покойного императора. Разве у тебя есть возражения?

— Нет-нет, как я могу осмелиться на возражения, когда моя собственная голова едва держится на плечах.

— Рад, что ты это понимаешь. — Император хмыкнул и приказал страже: — Немедленно объявить указ: преступник Хуан Яо, замышлявший покушение на Его Величество, использовавший демонические чары для убийства наложницы и дворцовой прислуги, повинен в тягчайших злодеяниях. Приговорить его к смерти от тысячи порезов*2. Казнить завтра в полдень. Таково моё повеление.

Тяжелораненого Лу Минъяня подхватили под руки стражи и потащили прочь. Но он, не смиряясь, всё бормотал, захлёбываясь кровью и ненавистью:

— Поражение... на пороге успеха... Совсем чуть-чуть... Небеса слепы... Я вернусь... даже призраком... Ждите... Ждите...

Инь Юньмо покачал головой и обратился к Инь Сюаню:

— За покушение на императора по закону полагается казнь с истреблением девяти родов. Я полагал, Ваше Величество прикажет истребить и оставшиеся шесть.

Инь Сюань, взметнув рукавом, вышел из потайной комнаты:

— К чему это? Те дальние родственники, с которыми он и десятой степени родства не делил, разве станут рисковать головой ради него? Истребить хоть десять его родов, для меня дело одного слова. Просто не хочу плодить новых Чжанов Яо или Ли Яо, что принесут хлопот моим сыновьям.

— Ваше величество милостив.

— Милостив? — Инь Сюань усмехнулся. — Неужели ты и вправду думаешь, что Я ограничусь лишь его казнью? — Он подозвал начальника стражи и приказал: — Немедленно проверьте: после того, как этот Хуан Яо сменил имя, были ли у него жена, дети, близкие родственники. Всех, с кем он тесно общался, особенно даосов и колдунов, выкорчевать подчистую.

— Слушаюсь!

— Ну что, всё ещё считаешь меня милостивым? — спросил Инь Сюань, повернувшись к Инь Юньмо.

Тот сохранил невозмутимость:

— Чрезмерная милость рождает слабость, чрезмерная жестокость, тиранию. Ваше Величество искусно соблюдает равновесие, действуя решительно и мудро. В тебе подлинная стать просвещённого правителя.

Инь Сюань искоса взглянул на него и медленно улыбнулся:

— Что, немного погулял на свободе и уже не хочешь возвращаться в свой зал Чистого Сияния? Не думай, что парой льстивых слов ты Меня разжалобишь.

— Говорят, лесть не порок, а если и порок, то с тысячью дырок. Вдруг Ваше Величество и впрямь смягчится и отпустит меня?

— Вот она, одна из дыр! Кто так разговаривает с императором? Разве так вымаливают прощение?

Инь Юньмо потёр подбородок, подумал и вздохнул:

— На большее моя лесть не способна. Если Вашему Величеству угодно нечто более слащавое, уж лучше вели отправить меня обратно.

Император, поперхнувшись, на мгновение застыл, а затем рявкнул:

— Катись обратно в зал Чистого Сияния!

— Но сначала мне нужно во дворец Сихэ, чтобы извлечь дух Гу Чицзин. Вы же не хотите, чтобы нетленное тело наложницы Хуэй превратилось в рассадник насекомых?

— ...Подать повозку! Во дворец Сихэ!

***

Час Инь*3 подходил к концу. На востоке ещё не занималась заря, но чернильная мгла ночи уже начинала бледнеть, переходя в цвет индиго. В саду трава и листья, покрытые инеем, дрожали, воздух был влажным и морозным.

Выйдя из ледяной усыпальницы, где хранилось тело наложницы Хуэй, Инь Сюань распорядился, чтобы Министерство ритуалов подготовило церемонию похорон по рангу дворцовой наложницы, и послал кого-то уведомить вдовствующую императрицу. Дабы не тревожить её, он велел сказать, что наложница Хуэй скончалась от внезапной болезни, умолчав о колдовстве.

Когда всё было улажено и повозка уже готовилась к возвращению в дворец Цяньцин для подготовки к утреннему приёму, явился стражник с докладом: одна из служанок дворца Сихэ умоляет об аудиенции, но отказывается сказать, по какому делу.

Инь Сюань велел ввести её. Перед ним предстала девушка лет пятнадцати-шестнадцати, стройная, со светлой кожей, на редкость миловидная. Его тон смягчился:

— Как тебя зовут? Что ты хотела доложить?

Девушка, хотя и выглядела опечаленной, ничуть не нервничала.

— Я Яо-эр, личная служанка покойной наложницы. Незадолго до... несчастья, госпожа приказала мне передать некое послание лично Вашему Величеству. Но я не успела... а теперь... Хотя госпожи больше нет с нами, порученное ею должно быть исполнено. Умоляю Ваше Величество не карать меня за эту дерзость.

Инь Сюань кивнул:

— Ты проявляешь верность своей госпоже. Я ценю это. За что же Мне карать тебя? Говори смело, что за послание поручила тебе передать наложница?

Яо-эр почтительно склонилась в поклоне, затем поднялась, подобрав полы платья, и сделала шаг вперёд. Но тут же послышался грозный окрик стражников:

— Стой! Как смеешь приближаться к Его Величеству!

Девушка в отчаянии расплакалась; её глаза наполнились слезами, а губки задрожали от обиды.

— Я не смею оскорблять Ваше Величество! Но это был прямой приказ госпожи, и слова эти, только для ушей Его Величества! Это тайные слова! Разве вы не понимаете, что такое тайные слова?!

Инь Сюань, глядя на её детскую наивность, на то, как она в волнении кружится на месте, показавшейся ему ещё более забавной, просто махнул рукой, отсылая стражу и слуг.

— Хорошо, хорошо. Какие же тайные слова завещала наложница? Подойди и расскажи, чтобы никто посторонний не услышал.

Яо-эр мгновенно просияла, слёзы сменились улыбкой. Грациозной походкой она приблизилась к столу, на мгновение задумалась и снова спросила:

— Ваше Величество, можно ли подойти ещё ближе? Боюсь, что они всё равно подслушают.

Инь Сюань невольно взглянул на Инь Юньмо. Тот стоял, спрятав руки в широких рукавах, с опущенными глазами, неизвестно, в каких далёких небесах витал его дух. В сердце императора шевельнулось смутное, необъяснимое раздражение.

Он всё же кивнул Яо-эр. Обрадованная девушка обошла трон и приблизилась к нему сбоку, встала на цыпочки, ладонью прикрыла его ухо и начала тихо, нежно нашептывать...

Что-то здесь не так.

Инь Юньмо лихорадочно соображал, пытаясь ухватить неуловимое ощущение. Что именно?

Хуан Яо, младший сын бывшего министра кадров Хуан Цяня... Младший сын...

В двадцать втором году Миндэ министр кадров, обретя поздно сына, был вне себя от радости, попросил у императора трёхдневный отпуск и задал грандиозный пир... Нет, стоп! Это был не сын!

Хуан Яо... Яо... Яо-эр?!

Он резко поднял голову и вдруг остолбенел. Левая рука Яо-эр всё ещё прикрывала ухо императора, но правая, скрытая за резной спинкой трона, находилась в мёртвой зоне, куда не проникал взгляд даже самой зоркой стражи.

— Осторожно! — крикнул Инь Юньмо.

И с этим словом нежный шёпот девушки коснулся уха Инь Сюаня:

— Госпожа велела передать... Спускайтесь вниз и составьте ей компанию!

Отливающий ядовито-синим блеском кинжал скользнул из ажурного отверстия в спинке трона, точь-в-точь как ядовитая змея, и рванулся прямо в спину Инь Сюаня.

Сноски:

*1. Историческая казнь через разрубание осуждённого пополам в области поясницы. Одна из самых мучительных и позорных казней в императорском Китае, применявшаяся за тягчайшие государственные преступления.

*2. Знаменитая китайская казнь, известная как «смерть от тысячи порезов» или «линчи». Представляла собой длительную и мучительную процедуру, в ходе которой палач тонко срезал с тела осуждённого небольшие фрагменты плоти. Применялась за особо тяжкие преступления.

*3. Час Инь, время 3-5 часов ночи.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 13 Метнуть цитру*1, лишь желая, чтобы отмщение свершилось; принять смерть, лишь сожалея, что замысел не осуществлён.

Глава 13 Метнуть цитру*1, лишь желая, чтобы отмщение свершилось; принять смерть, лишь сожалея, что замысел не осуществлён.

Всё случилось слишком внезапно. Никто из стражников не успел и глазом моргнуть. В мгновение ока Инь Сюань совершил движение, на которое обычный человек был бы не способен: оттолкнувшись от ножки трона, он резко откинул спинку назад. Казалось, он сам подставляет себя под клинок, но на деле использовал ажурную резьбу спинки, чтобы на долю секунды задержать острие кинжала.

Этого опытному мастеру боевых искусств хватило с избытком. Ближайший страж в пурпурном взмыл в воздух, его силуэт ещё застыл в прыжке, а клинок уже сверкнул в ножнах. Отблеск догорающей свечи скользнул по стали, выпустив в воздух полосу ослепительного холода, метившую прямо в глаза убийцы.

Яо-эр резко прикрылась рукавом, и её правая рука с кинжалом, вслепую, по памяти, нанесла второй удар. Но лучший момент был упущен. Инь Сюань воспользовался задержкой, чтобы, опрокинув трон, откатиться в сторону. Тут же стражи ринулись вперёд, сомкнувшись вокруг него плотным защитным кольцом.

Тем временем в воздухе уже свистел меч, и Яо-эр пришлось парировать его кинжалом, ввязываясь в яростную схватку. Тот страж в пурпурных одеждах, что бросился первым, не только отреагировал быстрее всех, но и искусство владения мечом у него было поистине выдающимся. Он полностью игнорировал её коварные, ядовитые приёмы и отчаянную готовность погибнуть, и уже через несколько выпадов выбил отравленный кинжал из её руки, а затем рукоятью меча поразил несколько ключевых акупунктурных точек, с лёгкостью нанеся удар по внутренним органам.

Яо-эр с хрипом выплюнула большой сгусток крови, и в ту же секунду её ноги онемели в районе точек Хуаньтяо*2. Она нехотя рухнула на колени, и сколько ни пыталась вырваться и подняться, всё было тщетно.

Страж взмахнул клинком, приставив острие к шейной артерии. Ещё чуть-чуть, и кровь брызнет на три чи.

Когда в покоях наконец улеглись смятение и ужас, все стражи как один опустились на колени:

— Мы не сумели защитить императора! Наша вина стоит десяти тысяч смертей!

— Произошедшее было внезапным, его нельзя было предвидеть. Вина лежит не на вас одних. Но если вы не усвоите этот урок и не усилите бдительность, в следующий раз готовьтесь искупить вину головами! — голос Инь Сюаня был суров и тягуч. Стражи, услышав это, прониклись страхом и благодарностью, ударились лбами о пол и вознесли хвалу за милость.

Затем Инь Сюань обернулся и смерил Яо-эр ледяным взглядом сверху вниз:

— Кто ты такая и почему пыталась убить Меня?

Яо-эр, с бледным лицом и посиневшими губами, уставилась на него полным ядовитой ненависти взглядом, стиснула зубы и не проронила ни слова, а затем резко рванулась вперёд, намереваясь броситься на клинок и покончить с собой.

Страж в пурпурном, обезвредивший её, был зорок и быстр. Он мгновенно отвёл острие, и её бросок ушёл в пустоту.

— Похоже, она не заговорит даже под страхом смерти, так что позвольте мне сказать за неё. —Спрятав руки в рукава, Инь Юньмо сделал шаг вперёд и заговорил ровным, бесстрастным тоном. — Её зовут Хуан Яо, она младшая дочь бывшего министра чинов. Что касается мотива покушения, полагаю, Ваше Величество уже и сам всё понял.

— Хуан Яо? — Инь Сюань был несколько шокирован. — Тогда кто тот Лу Минъянь, которого мы схватили ранее?

— Лу Минъянь, возможно и есть настоящий Лу Минъянь. Врачи и мастера запретов при дворе проходят многоступенчатый отбор и строжайшую проверку, их родословная прослеживается до третьего колена. Разве так просто подделать личность? А вот условия для отбора служанок гораздо мягче. Они прибывают со всех концов, их множество, и если есть умысел, подделать происхождение и проникнуть внутрь не составит труда.

Будучи проницательным, Инь Сюань тут же всё понял:

— Значит, Лу Минъянь, этот мастер Гу, без причины пошёл на покушение, а перед смертью ещё и скрыл её личность, взяв всю вину на себя... Он действовал по её указке?

— Весьма вероятно. По крайней мере, между ними была тесная связь. — Инь Юньмо повернулся к девушке, распростёртой на полу в изнеможении. — Госпожа Хуан Яо, мне любопытно: вы не владеете магией, не обладаете властью. Как вам удалось заставить Лу Минъяня подчиняться вам до такой степени, что он не пощадил даже своей репутации в мире совершенствующихся, раскрыв себя как мастера Гу?

Яо-эр с ненавистью посмотрела на него, и всё её милое, детское выражение лица растворилось в этом змеином взгляде:

— Если бы не ты, всё испортивший, я бы уже отомстила за великую вражду! Замышляя покушение, я давно готова была умереть вместе с этим императором-собакой! Меня хоть на тысячу кусков режьте, я ничего не скажу! Так что гадайте себе дальше!

— Даже если ты не скажешь, я всё равно догадаюсь. Для юной прелестной девы, желающей подчинить себе невзрачного мужчину средних лет, есть лишь один верный способ. Твой язык может хранить тайну, но твоё тело не солжёт. — Инь Юньмо сделал два шага вперёд, наклонился и взял её за запястье, чтобы пощупать пульс.

Яо-эр в панике попыталась вырваться, но было поздно. Этот мужчина с утончёнными чертами лица и ленивыми манерами крепко держал её пульс и с улыбкой произнёс:

— Пульс округлый, плавный, скользящий, точно жемчуг, катящийся по тарелке... Это пульс радости. Поздравляю, должно быть, уже второй-третий месяц?

Она яростно закусила губу, её полный ненависти взгляд стал ещё свирепее, а пальцы скрылись в рукаве.

Когда Инь Юньмо отпустил её руку и выпрямился, стоявший рядом страж в пурпурном, не терявший бдительности, внезапно взмахнул клинком и с криком боли девушки пригвоздил её кисть к каменной плите пола.

— И ты ещё смеешь пытаться ранить кого-то скрытым оружием перед лицом императора! — гневно произнёс страж.

Инь Сюань почувствовал, как холод пробежал по спине. Он увидел, как из её пальцев выпали несколько тонких игл иссиня-стального цвета, мгновенно окрасивших хлеставшую кровь в чёрно-фиолетовый оттенок. Его взгляд упал на Инь Юньмо, стоявшего к ней спиной, и внезапный, леденящий страх, которого он не испытывал даже в момент покушения на себя, сжал ему горло, а ладони покрылись холодным потом.

Тёмный гнев нахлынул в его глаза.

— Стража! — прорезал воздух его крик. — Увести её и немедленно казнить!

Инь Юньмо сложил руки перед императором:

— Умоляю Ваше Величество проявить милосердие и оставить её тело целым. Плод в её чреве уже сформирован. Если тело матери будет разрублено, ша-ци*3 клинков и топоров обрушится на дух младенца: в лучшем случае ему будет трудно переродиться, в худшем, он станет злобным призраком, несущим беды.

Инь Сюань, всё ещё не остывший от гнева, сердито взглянул на него, и наконец нехотя изрёк:

— Ладно. Пусть будет удушение. Немедленно привести приговор в исполнение!

Несколько стражей хором отозвались: «Повинуемся!» — и тут же поволокли Хуан Яо прочь из покоев.

— Благодарю Ваше Величество, — Инь Юньмо склонился в церемонном поклоне.

Инь Сюань проигнорировал его, повернувшись к тому самому стражнику, что отличился при задержании.

— Твоё лицо мне знакомо. Как звать?

— Докладываю Вашему Величеству: этот ничтожный слуга, капитан стражи в пурпурных одеждах Цзо Цзиннянь.

— Цзо Цзиннянь... Я припоминаю. Действуешь с умом, знаешь меру в наступлении и отступлении, искусен в бою. А теперь ещё и спас императора, заслужив высшую заслугу. Желаю тебя наградить. Объявить указ: повысить Цзо Цзинняня до звания генерала стражи в пурпурных одеждах, жалованье увеличить на три ступени.

Цзо Цзиннянь поспешно поклонился:

— Благодарю за небесную милость Ваше Величество! Да здравствует император десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч лет!

Инь Юньмо в стороне что-то негромко пробормотал себе под нос.

— Что ты сказал? — император резко повернул голову.

— Ничего.

— Я отчётливо слышал. Как смеешь ты обманывать императора?

— Этот слуга не смеет. Слуга лишь сказал, что император поступает справедливо, награды и наказания распределяет ясно и четко.

— Мне ясен смысл твоих намёков. Но выпрашивать награду, это ещё смотря, соизволю ли Я её дать! — император холодно хмыкнул. — В этой жизни тебе и быть в Зале Чистого Сияния. Сиди там смирно и не выходи, меньше будешь навлекать беды на людские головы! Цзо Цзиннянь!

— Слуга здесь!

— Возьми людей и отведи его обратно в зал Чистого Сияния. Охраняй строго.

— ...Повинуемся указу.

Выйдя из дворца Сихэ, Цзо Цзиннянь велел остальным стражам идти вперёд, а сам намеренно отстал на несколько шагов и шёпотом обратился к Инь Юньмо:

— Господин, умоляю тебя, перестань нарочно злить императора!

— О? Ты меня раскусил? — Инь Юньмо рассмеялся. — Я же говорил, мысли нашего молодого императора не так-то просты. Видишь, я угадал, он и не думал позволять мне искупить вину заслугами.

В глазах Цзо Цзинняня мелькнула досада:

— Господин, ты... ты ради того, чтобы доказать свою правоту, готов гневить Сына Неба? Ты... ты такой человек, который...

— Который?

— Который... Просто не заставляй людей лишний раз о тебе беспокоиться, хорошо?

Инь Юньмо улыбнулся и взял его за руку:

— Если господин Цзо беспокоится обо мне, это счастье для меня.

Даже невозмутимый Цзо Цзиннянь вышел из себя, отдёрнул руку и широкими шагами ринулся вперёд, оставив его позади.

Инь Юньмо ничуть не обиделся и так же неспешно и беззаботно поплёлся следом.

Пройдя некоторое расстояние, Цзо Цзиннянь не выдержал, оглянулся и увидел, что Инь Юньмо отстаёт всё сильнее, а походка его кажется неуверенной. Он замедлил шаг, затем вернулся назад и спросил:

— Господину нехорошо?

— М-м, слишком долго стоял, колени ноют, — беззаботно ответил Инь Юньмо. — Старая болезнь, следствие долгих лет в подземелье. Скоро стану дряхлым стариком с ревматическими ногами! Не беда, господин Цзо, иди вперёд, я слово даю, не сбегу.

Цзо Цзиннянь нахмурился, молча подставил плечо, обвил его рукой вокруг своей шеи и осторожно повёл вперёд.

— Господин обладает глубинными медицинскими познаниями, почему же не пропишет себе снадобье?

— Прописывал. Но болезнь уходит, как вытягивают шёлковую нить. Разве может быть быстрый эффект? Это же не эликсир бессмертия. Ах, кстати, об эликсирах... У меня припрятано одно древнее средство, как раз для трудноизлечимых болезней, но готовить его нужно по методу внешней алхимии. Жаль, в этом я не силён. Придётся подождать, пока не встретится подходящий человек, сведущий в искусстве создания пилюль.

Внешняя алхимия... искусство создания пилюль... Цзо Цзиннянь вдруг вспомнил. Перед гибелью семьи отец тысячу раз наказывал ему бережно хранить тот свёрток, что до сих пор зарыт под старым деревом у разрушенного храма горного бога. Он так и не выкопал его. Отец говорил, что эти трактаты по созданию пилюль. Сокровище их рода, в которое предки вложили всю жизнь и все силы, и надеялся, что сын будет прилежно их изучать. Увы, когда случилась беда, он был ещё ребёнком. Пожалуй, пора уже откопать тот свёрток. Если подсчитать, прошло целых пятнадцать лет! Пятнадцать лет, каждую ночь встречаясь в снах, и вот, внезапная разлука в один вечер. А-Мо... Неужели ты и впрямь существуешь в этом мире? И если да, то где же ты теперь? А-Мо, А-Мо...

В душе Цзо Цзинняня всколыхнулись давние чувства, и он не смог сдержать глубокого вздоха.

Инь Юньмо повернул голову, взглянул на его мужественный профиль, на мгновение задумался, и на его губах мелькнула и погасла понимающая улыбка.

Его лежавшая на плече Цзо Цзинняня рука ободряюще похлопала по нему.

— Не тревожься. Когда лодка подойдёт к мосту, она сама выпрямится.

— А? Что господин сказал? — Цзо Цзиннянь очнулся. — Ты знаешь, о чём я беспокоюсь?

— Я говорю о своих старых костях. А ты о чём подумал?

— Ни о чём... Вечером я постараюсь пробраться в твои покои и попробую прочистить твои меридианы Ци.

— Господин Цзо так ко мне расположен, а я лишь жалею, что не родился девицей, чтобы отблагодарить тебя сполна.

— ...

Неужели господину так скучно, что он лишь и делает, что дразнит меня? — Цзо Цзиннянь очень хотел спросить, но в то же время совсем не хотел услышать в ответ «да». Оставалось лишь в бессилии смолчать.

Сноски:

*1. Отсылка к историческому преданию о музыканте Гао Цзяньли, метнувшем цитру в императора в попытке мести.

*2. Хуаньтяо, это парная акупунктурная точка в традиционной китайской медицине, расположенная в области тазобедренного сустава. Точечное поражение используется в боевых искусствах для мгновенного обездвиживания противника.

*3. Ша-ци «убийственная/зловещая энергия». В данном контексте метафизический след насильственной смерти от клинка, опасный для тонких сущностей, таких как дух нерождённого младенца.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 14 Идущие по пути зла достойны смерти; различна вина вора, укравшего пряжку, и вора, укравшего царство.

Глава 14 Идущие по пути зла достойны смерти; различна вина вора, укравшего пряжку, и вора, укравшего царство.

Дело о дворцовых убийствах с применением тёмной магии было наконец раскрыто. Преступница Хуан Яо, ввиду своей беременности, получила смягчение казни и была немедленно удушена. Другой преступник, Лу Минъянь, был публично казнён через «тысячу порезов» на рыночной площади, в назидание и устрашение. Стражи в пурпурном, исполняя императорский указ, тайно провели расследование и среди близких Лу Минъяню лиц действительно обнаружили нескольких алхимиков и колдунов. Все они были казнены вместе с семьями. Однако при обыске в доме Лу обнаружилась новая зацепка, давшая делу неожиданный поворот.

— Кормилица? — Инь Сюань отложил кисть с красными чернилами и произнёс сурово. — Что это значит? Говори ясно.

Докладывающий страж почтительно ответил:

— Мы отправились в дом Лу для ареста его родни, но вторая жена преступника, женщина по фамилии Инь, заявила... что она является кормилицей Вашего Величества. В подтверждение своих слов она предъявила нефритовую подвеску с изображением синей птицы, несущей в клюве красный плод, и сказала, что это дар покойного императора. Я тщательно проверил, вещь действительно из бывшей резиденции принца Цин. Мы не посмели действовать самовольно и докладываем вашему величеству для решения.

Инь Сюань нахмурил брови, на несколько мгновений погрузившись в раздумья.

— Как зовут эту Инь и сколько ей лет?

— Докладываю вашему величеству: Инь Чуньнян, сорок один год.

— Инь Чуньнян... — что-то припоминая, Инь Сюань кивнул. — Это дело не разглашать. Сначала возьмите Инь под стражу, обеспечьте ей хорошие условия и строгую охрану. Решение я приму сам.

— Повинуемся указу.

Стражник уже собрался отступить, но Инь Сюань остановил его:

— Постой. Есть ещё одно поручение. Тщательно расследуй всю жизнь Инь Чуньнян за последние десять лет, особенно после замужества за Лу Минъянем. Всё проверь досконально и доложи.

На закате Инь Сюань в простой одежде, без лишней свиты, покинул дворец. Он проследовал несколько ли, после чего вошёл в тщательно охраняемый стражами в пурпурном двор.

В боковой комнате женщина средних лет, полная тревоги, по окрику стражей поспешно опустилась на колени и поклонилась.

Инь Сюань увидел, что её черты ему до боли знакомы. Хотя время избороздило её лицо морщинами, родинка у уголка губ оставалась яркой и узнаваемой. Так и есть, это была та самая кормилица Инь Чуньнян, что вскормила его собственным молоком и растила до семи лет, прежде чем покинуть резиденцию принца Цин. Он всё ещё помнил, как в детстве она ухаживала за ним с безграничной нежностью, как за родным сыном: во время его болезней не отходила от постели. Его привязанность к ней мало чем уступала сыновней любви.

В резиденции принца Цин Инь Чуньнян, хоть и была по статусу служанкой, пользовалась всеобщим уважением. Даже покойный император говорил с ней мягко, а юный Инь Сюань и вовсе называл её «няня».

Взмахом руки Инь Сюань отослал стражу, подошёл и сам помог женщине подняться. Голос его прозвучал тепло и ласково:

— Няня, не надо лишних церемоний. Садитесь. Если есть что сказать, говорите сидя.

Польщённая, Инь Чуньнян присела на краешек стула:

— Благодарю молодого господина... ах, простите, благодарю Ваше Величество.

— Пятнадцать лет назад няня покинула резиденцию принца, не попрощавшись, и с тех пор о вас ни слуху ни духу. Не скажете, по какой причине?

Инь Чуньнян замешкалась:

— Тогда в семье случилось несчастье. Мне пришлось срочно вернуться на родину, я оставила письмо и ушла. Потом ещё напали разбойники, и я скиталась, не имея возможности вернуться в столицу... Не смогла лично извиниться перед принцем... то есть перед покойным императором. В сердце моём всегда жили вина и раскаяние. А теперь, оказавшись в таком положении, мне и впрямь нет лица предстать перед Вашим Величеством... Если бы не крайняя нужда, я ни за что не стала бы предъявлять вещь, подаренную покойным императором...

Инь Сюань смотрел на её седые виски, на испещрённое следами невзгод лицо, и понимал, что эти десять с лишним лет ей пришлось несладко. В сердце его шевельнулась жалость.

— Няня, эти годы вам пришлось тяжело.

— Какими бы тяжёлыми ни были, всё ничто по сравнению с тем, что доверилась не тому человеку. — Лицо Инь Чуньнян потемнело. — Первый муж умер рано. Выйдя за Лу, я думала обрести покой на склоне лет, но и представить не могла, что он окажется злодеем, практикующим тёмные искусства, и совершит такое чудовищное преступление... — Она поднялась и снова опустилась на колени. — Я не смею просить пощады для нечестивого мужа, лишь умоляю Ваше Величество, памятуя о прошлом, пощадить жизнь мне и моей малолетней дочери. Мы, мать и дочь, будем вечно благодарны, в следующей жизни станем волами и лошадьми, чтобы отплатить вашему величеству! — Она снова и снова поклонилась, слёзы ручьём текли по её лицу.

Инь Сюань закрыл глаза и безмолвствовал. Лицо его было непроницаемо. Лишь спустя некоторое время он открыл глаза, поднялся и снова помог Инь Чуньнян подняться.

— Няня не ведала о преступлениях Лу Минъяня, и по чувству долга, и по закону я должен проявить милость...

На лице Инь Чуньнян блеснула надежда, но император продолжал:

— Няню можно освободить от вины. Но дочь Лу Минъяня я оставить не могу.

Услышав это, она побледнела, снова рухнула на колени и рыдая, взмолилась:

— Ваше Величество, сердце ваше полно милосердия, пощадите мою малышку! Сын от первого мужа умер во младенчестве. Теперь у меня осталась лишь эта капля крови...

— Ей всего четырнадцать! Она ещё дитя, ничего не понимает! Преступления её отца не должны пасть на её голову, умоляю вас, Ваше Величество!

Видя, что император остаётся непреклонен, Инь Чуньнян в отчаянии заговорила, не выбирая слов:

— Я... я ничего ей не расскажу о делах её отца! Мы... мы сменим имена, уйдём в глушь, будем жить в безвестности! Я никогда не позволю ей лелеять в сердце обиду, не дам ей пойти по стопам отца...

— Няня прекрасно разбирается в тонкостях положения, не зря выросла в резиденции принца Цин. — На этот раз Инь Сюань не стал поднимать её. Его лицо оставалось бесстрастным. — Дочь Лу и впрямь молода, это верно. Но насчёт её неведения... позвольте усомниться. Мне донесли, что она с детства была обручена с одним юношей и ждала достижения возраста для свадьбы. Но тому юноше приглянулась её двоюродная сестра, и он тайно собирался расторгнуть помолвку. В итоге меньше чем через месяц двоюродная сестра заболела, всё тело покрылось ядовитыми язвами, и она скоропостижно скончалась. Смерть её была странной и ужасной, за полдня тело разложилось до неузнаваемости...

Инь Чуньнян с каждым словом бледнела всё больше. Пальцы её впились в подол одежды, суставы побелели.

— Более того, дочь Лу повсюду распространяет слухи, что она перерождение небесной девы Сюаньнюй*1. Она устраивает алтари, проводит ритуалы, «исцеляет» болезни, сжигая талисманы и растворяя пепел в воде. Невежественная чернь почитает её как божество. Она расхаживает по улицам в белых одеждах, и многие падают ниц прямо на дороге, взывая: «Ниспошли нам благословение, о госпожа Сюаньнюй!» Было ли такое?

Распростёртая на полу, Инь Чуньнян вся дрожала, не смея издать ни звука.

— Я приказал страже обыскать дом Лу. В покоях твоей дочери тоже нашли немало материалов для ритуалов и наложения проклятий. Видно, твоя дочурка, хоть и юна, но переняла от отца всё его «мастерство»! — Инь Сюань внезапно ударил по столу. — Инь Чуньнян! Я, памятуя о прошлом, пощадил тебя и даже готов обеспечить тебя до конца дней. Если ты понимаешь ситуацию, не проси больше о пощаде для дочери Лу!

Инь Чуньнян на коленях подползла вперёд, ухватилась за полу императорского халата и зарыдала в голос:

— Ваше Величество... это моя родная дочь, плоть от плоти моей! Я, как мать, обязана спасти её! Если она умрёт, какой смысл мне жить?! Умоляю, взгляните не на меня, а на того, кто даровал вам эту подвеску! — В панике она вытащила нефритовую подвеску и воздела её дрожащими руками. — Ради этой вещицы, подаренной покойным императором, пощадите мою дочку!

Инь Сюань покачал головой:

— Знаешь, что я ненавижу пуще всего? Колдовство, яды и чары! Демонические речи, что смущают умы народа! Под личиной богов и бессмертных творить дела злых духов, ради своей выгоды губить жизни, это полбеды. Но смущать умы народа, вот главное зло! Таких злодеев я, встретив одного, казню одного, и никогда не прощу!

Будто поражённая громом, Инь Чуньнян обмякла на полу, бессвязно бормоча:

— Всё равно хочет убить... всё равно хочет убить мою дочь... Мужа нет, дочери нет, дом разрушен, люди погибли... зачем мне жить... Янь-эр, мама подвела тебя... — В её глазах загорелся безумный, яростный блеск. Казалось, неведомая сила влилась в её тело. Она внезапно вскочила, выхватила нефритовую подвеску и что есть силы швырнула её о пол. Нефрит со звоном раскололся надвое.

— Каков отец, таков и ребёнок! Янь-эр и впрямь пошла в отца, любит колдовать и ритуалы творить. А вы, Ваше Величество? Вы, вылитый ваш отец! Холодны и безжалостны, ради цели не брезгуете ничем, готовы погубить даже кровных родных! — Инь Чуньнян с полными ярости глазами, кричала в истерике.

— Ты безумна? — холодно спросил Инь Сюань.

— Я не безумна! Я всё понимаю! Иначе пятнадцать лет назад моё тело было бы зарыто в безымянной могиле где-то за резиденцией принца Цин, разве дожила бы я до сегодняшнего дня?! — Лицо Инь Чуньнян было мертвенно-бледным, но на скулах горели два ярких пятна румянца, а в глазах плясали призрачные огоньки. — Если бы я не сбежала тогда, разве принц Цин отпустил бы меня? Я знала его грязные тайны, более того, была их соучастницей! Мне был уготован лишь один конец!

— Как смеешь ты клеветать на покойного императора! — гневно крикнул Инь Сюань. — Замолчи, не то Я передумаю, невзирая на прошлые заслуги!

Инь Чуньнян издала пронзительный, хриплый смех:

— Вы, принцы и императоры, высоко восседаете: одной рукой небо закрываете, другой — землю переворачиваете! Жизни таких, как мы, в ваших глазах, что жизнь муравья, захотите, да раздавите! Вы говорите, мой муж и дочь злодеи. А спросили ли вы своего отца, принца Цин, каким путём шёл он? Моя дочь прокляла двоюродную сестру, преступление ужасное. Но принц Цин, одурманив снотворным, снасильничал собственного приёмного брата! Какое наказание полагается за это?

Потрясённый до глубины души, Инь Сюань нахмурился:

— Что... что ты несёшь?!

— Что несу? То, что совершил принц Цин в те годы, и я была тому свидетельницей... Принц Ли был тогда совсем ребёнком, немногим старше моей дочери, но он всё равно покусился на него! — тяжело дыша, Инь Чуньнян уставилась на Инь Сюаня полным отчаяния и ненависти взглядом. — Ваш отец под предлогом дня рождения заманил принца Ли в уединённый павильон и подмешал ему в вино снотворное. Но у принца Ли тогда болело горло, и он не пил вина. Тогда принц Цин приказал мне срочно приготовить отвар из фритиллярии и мушмулы, куда я и подсыпала зелье... и той ночью он надругался над потерявшим сознание принцем Ли! Скажите, каким путём шёл он?! Какое наказание за это полагается?! А в итоге? Принц остался принцем, а потом и вовсе стал императором, и все величают его просвещённым правителем! Где небесная справедливость?! Если в этом мире нет ни справедливости, ни закона, и сильный может творить что угодно, тогда в чём вина моей дочери? В чём её вина?!

Инь Сюань позволил ей дёргать себя за халат, оставаясь недвижимым. Его лицо было землисто-серым, источая ледяной холод, похоже, слова женщины заморозили его изнутри.

— Я знаю, что мне не жить, — бормотала растрёпанная Инь Чуньнян. — Те, кто знают слишком много, в конце концов всегда кончают плохо. Я бежала пятнадцать лет, но в итоге всё равно угодила в пасть тигра. Если бы не моя бедная дочь, если бы не эта частичка плоти и крови... — Её рука, сжимавшая край одежды Инь Сюаня, медленно разжалась. Она отступила на несколько шагов, и в её руке внезапно появился короткий ослепительно-белый клинок, извлечённый из рукава.

— Маленький принц и впрямь не изменился с детства: всё так же прячет в рукаве короткий меч для самообороны.

— И ты тоже покусишься на императора? — медленно, по слогам, произнёс Инь Сюань.

Полная отчаяния, Инь Чуньнян покачала головой. В её глазах читалась полная безысходность.

— Я... пойду вперёд... дочери фонарём посвечу. — Она изо всех сил вонзила клинок себе в живот. Из уголка рта потекла алая пена. — Боюсь, там темно, она споткнётся, упадёт, будет плакать... — нежно пробормотала она в забытьи и медленно осела на пол. Тело её дёрнулось несколько раз и затихло.

Инь Сюань с каменным лицом смотрел на её тело. В голове у него всё смешалось, обрывки мыслей давили друг друга, выливаясь в нарастающую, разрывающую боль.

Простояв в оцепенении неведомо сколько, он деревянной походкой вышел из комнаты и приказал ожидавшим во дворе стражам:

— Похороните её с почестями.

Он направился к ожидавшему у ворот экипажу, поднялся внутрь и опустил все занавеси.

В полной, давящей темноте, под монотонный стук колёс, он стиснул зубы, терпя боль, не позволяя себе издать ни звука.

Сноски:

*1. Одна из важнейших богинь даосского пантеона, покровительница воинских искусств, стратегии, сексуальных практик и алхимии. Часто изображается как наставница и дарительница сакральных знаний.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 15 Жемчужина, затерявшаяся в траве*1, оставляет по себе лишь пустую тоску. Дела минувших дней тают в сновидениях, безвольно уходя из сердца.

Глава 15 Жемчужина, затерявшаяся в траве*1, оставляет по себе лишь пустую тоску. Дела минувших дней тают в сновидениях, безвольно уходя из сердца.

На столе громоздились яства, щедрые дары гор и морей. В зале кружились в ослепительном танце песни и пляски. Шестилетний Инь Сюань, полный детского любопытства, водил по сторонам широко раскрытыми глазами. Вся эта шумная, яркая картина наполняла его маленькое сердце неописуемой радостью и восторгом.

— Сюань-эр, — окликнул его с главного места принц Цин.

— Отец звал? — Мальчик подбежал к отцу и, запрокинув голову, уставился на него.

— Твой шестой дядя говорит, что у него воспалилось горло, и пить вино он не может. Я велел Чуньнян приготовить отвар из фритиллярии и мушмулы, отнеси ему. — Принц Цин с улыбкой вручил сыну поднос с небольшой пиалой и кивнул в сторону слева от себя.

— Фри... что?

— Лекарство от горла. Относи быстрее, пока не остыло, своему шестому дядюшке.

Инь Сюань осторожно понёс красный лаковый поднос и, благополучно миновав зал, подошёл к одному из столов:

— Шестой дядя, отец велел передать тебе лекарство. Выпей, пожалуйста.

Юноша в одеждах цвета алой киновари посмотрел на густую коричнево-жёлтую массу в пиале и улыбнулся ему:

— Не надо. Я уже принял снадобье, что прописал придворный врачеватель.

Инь Сюань оглянулся на отца, тот одобрительно кивнул. Мальчик повернулся обратно и настоял:

— Это отвар из мушмулы. Он совсем не горький. Выпей, дядя, пока горячий, и горло сразу пройдет.

Юноша в алом посмотрел на него мягким, тёплым взглядом, и голос его прозвучал хрипловато и приглушённо: — Сюань-эр так настойчиво просит?

Инь Сюань серьёзно кивнул.

— Что ж, ладно. — Юноша взял пиалу, поднял со стола ложку и одну за другой проглотил всё до дна, после чего поставил пустую посуду на поднос. — Готово. Можешь идти и докладывать отцу.

Выполнивший важное поручение, Инь Сюань вернулся к отцу с сияющим лицом, полный ожидания похвалы.

— Умница. — Принц Цин одобрительно погладил его по голове, но взгляд его был устремлен туда, где сидела фигура в алом, и в уголках его губ дрогнула лёгкая улыбка. Он хлопнул в ладоши дважды, и песни с танцами в зале мгновенно смолкли.

— Сегодняшний пир был прекрасен. На этом разрешите завершить.

Большинство гостей были придворными, что льнули к принцу, а потому, уловив намёк, один за другим стали складывать руки в прощании и удаляться.

Лишь юноша в алом по-прежнему сидел на своём месте, оцепенев. Увидев, что все поднимаются и уходят, он растерянно встал и сам, но ноги его заплелись, он пошатнулся и чуть не упал, но его успела подхватить стоявшая рядом служанка.

— Что с дядей? — удивился Инь Сюань. — Он как пьяный. Но он же не пил вина.

— Твой шестой дядя просто устал. Я распоряжусь, чтобы ему помогли дойти до покоев. А тебе, Сюань-эр, тоже пора спать. — Принц Цин взглянул на стоявшую рядом кормилицу.

Инь Чуньнян подхватила мальчика на руки:

— Пойдём, маленький принц, няня уложит тебя спать.

Инь Сюань кивнул, обвил её за шею ручками, и она унесла его в его покои.

После такого веселья и волнения сон обычно бывает крепким и глубоким. На следующий день Инь Сюань проснулся, когда солнце было уже высоко. Служанки помогли ему одеться и умыться, и он вспомнил, что отец обещал сегодня прокатить его на жеребёнке. Даже не позавтракав, полный энтузиазма, он помчался в покои принца Цина.

Едва он толкнул дверь, как увидел, что шестой дядя и отец с силой толкают друг друга, точно в ссоре. Шестой дядя и впрямь со всей мочи ударил отца кулаком, так что тот отшатнулся. Инь Сюань бросился вперёд, пытаясь растащить их:

— Не деритесь! Шестой дядя, не смей обижать моего отца!

Шестой дядя стоял с бледным лицом и покрасневшими глазами, свирепо уставившись на принца Цина, будто хотел сожрать его заживо. Инь Сюань никогда не видел на его лице такого ужасного выражения и в испуге съёжился.

— Не пугай Сюань-эра. Если есть что сказать, давай обсудим с глазу на глаз... — проговорил принц Цин почти умоляюще.

Инь Сюань тоже никогда не слышал, чтобы отец говорил так униженно и покорно. Глядя на них двоих, ведущих себя совсем не как обычно, он чувствовал лишь полную растерянность.

Шестой дядя посмотрел на Инь Сюаня, смотрел долго и пристально, пока наконец его взгляд не смягчился. Затем он холодно ответил принцу Цину:

— О чём тут ещё говорить! Отныне я просто буду считать, что у меня не было третьего брата! — С этими словами он взмахнул рукавом и пошатываясь, вышел.

Инь Сюань смотрел, как алое, пламенеющее одеяние скрылось за дверью, и дёрнул отца за рукав: — Отец, шестой дядя на тебя разгневался?

Принц Цин с горькой усмешкой прошептал:

— Не просто разгневался. Он готов был меня убить!

— Неужели так сильно? Тогда спрячься, отец! А я пойду и уговорю его не сердиться. Дядя меня очень любит, он меня послушает.

— Не надо. Он сам всё поймёт. — Принц Цин одним движением подхватил сына на руки. — Кроме того пути, что я ему предложил, у него просто нет иного выхода.

— Отец, о чём это ты?

— Ни о чём... Кстати, ты же хотел покататься на жеребёнке? Пойдём, я свожу тебя.

Инь Сюань тут же снова оживился, и та странная, мимолётная ссора между шестым дядей и отцом не оставила в его детском сердце глубокого следа.

Спустя несколько дней он случайно вспомнил об этом и побежал к шестому дяде с вопросом:

— Дядя, ты всё ещё сердишься на отца?

Шестой дядя уставился на него своими тёмными глазами, так пристально, что у мальчика по коже побежали мурашки, а потом медленно улыбнулся:

— А по-твоему, я похож на сердитого?

— ...Не похож.

— Сюань-эр, — дядя, улыбаясь, погладил его по щеке. — Запомни, во дворце, на кого бы ты ни злился, как бы сильно ни был зол, ты должен показывать ему только улыбающееся лицо. Разве что...

— Разве что что?

Дядя присел на корточки, наклонился к его уху и прошептал:

— Разве что ты станешь императором. Тогда никто не посмеет тебя разгневать.

— Почему?

— Потому что цена гнева императора слишком высока. Никто в этом мире не сможет её заплатить.

***

— А быть императором, это хорошо? — вдруг спросил семилетний Инь Сюань отца.

Принц Цин как раз наклонялся, чтобы поправить на нём парадные одежды перед пиром по случаю Праздника середины осени. — Конечно, хорошо. Став императором, все будут тебе подчиняться... Ладно, всё, что я тебе наказал, запомнил?

— Запомнил, — кивнул Инь Сюань. — Спросить у дедушки-императора: «А куда делся дядя-наследный принц», «А следующий, кто уйдёт?» — и украдкой посмотреть на второго дядю. А если дедушка спросит, кто меня этому научил...

— Умный мальчик. — Принц Цин с удовлетворением погладил его по голове.

Тогда Инь Сюань ещё не знал, что после того, как он произнесёт эти слова, он не увидит шестого дядю целых пятнадцать лет.

Спустя несколько дней после награды им овладело раскаяние. Он подбежал к отцу и заявил:

— Отец, я передумал.

— О чём?

— Я хочу увидеть шестого дядю. Я по нему соскучился.

— А не ты ли говорил, что ненавидишь его? Он смеялся над тобой, что ты описался, грозился кинуть тебя в реку. Разве забыл?

— Я... я тогда просто разозлился! Я не хотел видеть дядю... в твоём ложе...

Принц Цин резко зажал ему рот ладонью.

— Тсс! Забудь всё, что подглядел или подслушал! — Его лицо исказила мрачная тень, а голос прозвучал так сурово, что у Инь Сюаня ёкнуло сердце. — Не научишься держать язык за зубами, и я от тебя отрекусь!

Инь Сюань смертельно перепугался и, заикаясь, прошептал:

— Пон... понял, отец! Никогда больше не скажу! Не бросай меня!

Только тогда принц Цин смягчился, погладил его по голове и тихонько молвил:

— Будь умницей.

Шестой дядя был прав: чтобы выжить во дворце и вырасти, нужно закрыть глаза, заткнуть уши и накрепко сомкнуть губы... Инь Сюань сидел у озера, прислонившись спиной к дереву, на которое так часто взбирался его дядя. Он жевал травинку, вспоминая его слова, и вдруг с небывалой остротой осознал, как сильно по нему тоскует.

Он тосковал по его пламенеющим, шитым золотом одеждам, по его смеющимся глазам и бровям, по его странным речам, по тому, как он целыми днями играл с ним, нарочно дразнил, а потом смешил до слёз...

Он вспомнил даже то, как тот, обнажённый, извивался на постели, задыхаясь и крича...

Как тот резко откинулся назад и внезапно уставился прямо в его укрытие. Его чёрные, холодные глаза впились в занавес, а уголки губ изогнулись в беззвучной усмешке.

Инь Сюань, сжимая в ладони край занавеса, оцепенел от страха. Он хотел закрыть глаза, но веки не слушались... Он почувствовал, как внизу живота появилось странное ощущение, и невольно опустил другую руку...

А шестой дядя, всё так же улыбаясь, шевельнул губами, беззвучно выговаривая слово:

— Красиво?

Он спрашивал его. Этот голос прозвучал прямо у уха:

— Ваше Величество, красиво?

В ужасе Инь Сюань посмотрел на своё зрелое, крепкое, полное мужской силы тело...

— А-а-ах! — Инь Сюань рывком поднялся, тяжело дыша, с струящимся по вискам потом.

В поле зрения попал ярко-жёлтый балдахин. Лишь тогда он понял, что это его опочивальня во дворце.

Ему снился сон. Долгий, беспорядочный сон, ясный, как вчерашний день. Настолько ясный, что вытащил из глубин памяти давно позабытые обрывки детства, всколыхнул дно сознания, и они всплыли, подобно жемчужинам, затерянным в траве, мерцающим крошечными искорками.

Пропитанная потом исподняя одежда остыла и липла к спине, покрытой мурашками. Он сидел в оцепенении, чувствуя в паху тёплое и влажное. Не веря себе, он протянул руку и коснулся, а затем с отвращением разглядел на пальцах белёсую жидкость. Его лицо скривилось от стыда и брезгливости.

То, что совершил в те годы принц Цин, и я была тому свидетельницей... — Слова Инь Чуньнян звучали в ушах, точно навязчивое заклинание.

Совершил принц... и я... Сюань-эр так настойчиво просит... Готово. Можешь идти... Бесчисленные голоса гудели в голове.

— Люди! — крикнул он внезапно.

Тотчас же вошёл слуга:

— Что угодно императору?

— Сколько я спал? Который час?

— Ваше Величество отдыхали всего два часа, сейчас конец часа хай-ши*2. Вы ещё не изволили ужинать. Прикажете приготовить да подать?

— Не надо, — Инь Сюань уже полностью овладел собой и говорил ровным, спокойным голосом. — Приготовьте омовение и переоденьте меня.

***

— Кто-то идёт! — У ворот зала Чистого Сияния один из стражников в пурпурных одеждах толкнул локтем товарища, который уже начал клевать носом. — Кто это поздно ночью бродит по дворцу?

Другой прищурился, всматриваясь в два приближающихся огонька фонарей:

— Это... сам император! Но почему с ним лишь два евнуха? Где же стража? Ведь недавно было покушение...

— Неважно! Быстро, на выход!

Инь Сюань приблизился:

— Я просто прогуливаюсь. Не сообщать о моём прибытии.

Тот страж, что первым его заметил, услышав «просто прогуливаюсь», взглянул на двери зала, император видимо хотел войти, но медлил. Сообразительный страж шагнул вперёд:

— Ваше Величество, мы несём службу день и ночь, не смея расслабиться. Не изволите ли войти и удостовериться, что всё в порядке?

Император кивнул:

— Оставайтесь здесь. Без вызова не входить.

— Слушаемся!

Двери зала тихо отворились и так же тихо закрылись. И тут первый стражник внезапно вспомнил нечто и шепнул на ухо товарищу:

— Брат Цинь, а разве генерал Цзо не вошёл в зал некоторое время назад? Говорил, что несёт лекарство от дворцовых врачевателей.

— Точно. Уж с полчаса прошло, а его всё нет.

— Как думаешь, он не... столкнётся там с императором? Его Величество строго-настрого запретил нам вступать в контакт с узником. Если что...

— Если император застанет его, генералу несдобровать!

— Теперь не предупредишь. Что ж, остаётся лишь молиться, чтобы тому повезло.

Сноски:

*1. Жемчужина, затерявшаяся в траве. Идиома означает упустить или не разглядеть талантливого человека или что-то ценное, часто из-за невнимательности или потому, что это скрыто от глаз (как жемчужина в густой траве). Здесь метафорически передаёт чувство утраты, сожаления о чём-то драгоценном, что было рядом, но утеряно.

*2. Хай-ши (Дословно «час Свиньи») двенадцатый период суток в традиционном китайском исчислении времени, соответствует девяти-одиннадцати вечера.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 16 В единстве жизни и смерти следуй зову сердца без колебаний.

Глава 16 В единстве жизни и смерти следуй зову сердца без колебаний.

Инь Сюань, с единственным дворцовым фонарём в руке, вступил в зал Чистого Сияния.

Холодный ночной ветер, мрачные тени деревьев, смешанные с эхом его шагов, опутывали его со всех сторон паутиной. Он вдруг осознал, как холодно и пустынно должно быть тому, кто обречён жить в этом зале в полном одиночестве, без единой души рядом.

В саду вода в пруду стояла недвижимо и безмолвно, а платаны шелестели уныло. Из внутренних покоев пробивался тусклый свет, похоже, обитатель этого места ещё не сомкнул глаз в глубокую ночь.

Инь Сюань поднялся по ступеням, постоял у двери и после мимолётного колебания, наконец постучал костяшками пальцев.

Из-за двери донёсся шум, что-то тяжёлое опрокинулось и с грохотом упало на пол.

Спустя мгновение из комнаты донёсся ленивый голос:

— Кто это среди ночи тревожит чужой сон... хм-м. — В конце фразы послышался откровенный зевок.

Притворяется. Ясно, что не спал.

— Это я! — отрезал Инь Сюань тяжёлым голосом.

Дверь мгновенно распахнулась. На пороге стоял Инь Юньмо в белых исподних одеждах, наскоро накинув поверх халат, взгляд его был замутнённым ото сна.

— Оказывается, сам император. Почтительно приветствую Ваше Величество.

Инь Сюань окинул его оценивающим взглядом с головы до ног и шагнул в покои:

— Ты ещё не спал. Я видел свет.

— Уже поспал, проснулся, увидел, что лампа не погашена, встал потушить, а тут как раз твой стук в дверь.

Инь Сюань взглянул на смятые одеяла, и впрямь, кто-то только что поднимался с постели, и произнёс небрежно:

— Если не делал ничего дурного, чего ж бояться ночного стука в дверь?

Инь Юньмо усмехнулся:

— Я здесь один, в этом заброшенном зале, что я могу такого натворить? А император почти что за полночь пожаловал... Неужели по столь важному делу?

Инь Сюань медлил с ответом, и лишь спустя долгое время выдавил:

— Я... хочу поговорить с тобой.

— Император хочет говорить со мной? С тем, кто отрезан от всего мира?

— Моя кормилица умерла. Несколько часов назад. От моей руки. Её звали Инь Чуньнян.

Инь Юньмо мгновенно преобразился в лице, став серьёзным:

— Прими мои соболезнования, Ваше Величество.

— Ты не спросишь, как она умерла? Ты тоже считаешь, что я бессердечный тиран, способный убить даже ту, что вскормила меня своим молоком?

— Рождение человека, это собрание ци: соберётся, и рождается жизнь, рассеется, и наступает смерть. Стоящий на стороне жизни видит в смерти лишь конец; стоящий на стороне смерти, глядя на жизнь, разве знает, что это не есть утрата? Видимо, жизнь и смерть лишь перемена формы, и мне не важно, как жить и как умирать. — Инь Юньмо поправил полы халата и добавил бесстрастно: — Что до чувств и бессердечия, у каждого своя мера. Говорят: «Нет ничего безжалостней императорского дома», но есть и другое: «Не люблю реки и горы, люблю лишь красавиц». Император может следовать зову сердца, к чему тревожиться о суждениях других?

— Следовать зову сердца? — Инь Сюань пристально уставился на него; в его взгляде бушевала буря чувств. — Легко сказать. А ты, дядя, в те годы разве не следовал зову сердца?

Лицо Инь Юньмо на мгновение окаменело.

— Инь Чуньнян перед смертью рассказала мне одну старую историю. Знаешь, какую?

Мужчина медленно покачал головой.

Инь Сюань произнёс слова медленно, с расстановкой:

— Отвар из фритиллярии и мушмулы.

Раздался оглушительный стук, это на пол упал подсвечник. Инь Юньмо отшатнулся, спиной ударившись о край стола.

— Ваше Величество... давай выйдем поговорить, — прошептал он, и лицо его заметно побледнело.

Инь Сюань взглянул на его тонкую одежду, затем на жаровню в углу:

— Снаружи холодная ночь, пронизывающий ветер. Говори здесь.

— Ваше Величество! — на лице Инь Юньмо мелькнула гримаса боли. — Император непременно желает вести этот разговор в спальне, у самой постели?

Инь Сюань оцепенел, в глазах его появилось что-то похожее на раскаяние. Маскируя смущение, он сдёрнул с вешалки толстый парчовый халат и швырнул тому:

— Надень. Я подожду в саду. — И резко развернувшись, вышел из покоев.

Инь Юньмо беззвучно выдохнул, накинул халат, тщательно притворил дверь и спустился по ступеням.

Император ожидал под платаном, сцепив руки за спиной, уставившись в чёрную гладь пруда. Они стояли в трёх шагах друг от друга, в гнетущем молчании, ни один не решался заговорить первым.

Наконец Инь Юньмо тихонько вздохнул:

— Что император хочет сказать, так говори.

Всё ещё стоя к нему спиной, Инь Сюань помолчал ещё несколько мгновений и произнёс:

— Почему в те годы ты всё стерпел и не сказал ни слова?

— Кому? Отцу императору, что никогда не удостаивал меня прямым взглядом? Нин Фэй, что днями напролёт оплакивала покойную сестру и смотрела на меня с укором? Братьям, что только и делали, что интриговали друг против друга? Или тебе, маленькому племяннику, что случайно всё подглядел, а потом лишь сторонился меня и взирал с неприязнью? — Голос Инь Юньмо звучал ровно и бесстрастно, будто речь шла о чём-то совершенно постороннем.

— А те полгода после? Я видел! Ты, кажется, и сам наслаждался этим! — голос Инь Сюаня внезапно сорвался.

Инь Юньмо горько усмехнулся:

— Император отлично меня знает. Знает, что я всегда улыбаюсь, но не плачу, ищу лишь удовольствий и бегу от страданий.

Инь Сюань стиснул зубы, сдерживая ярость, и произнёс ледяным тоном:

— Неудивительно, что потом ты нашёл такое удовольствие в постели наследного принца! Отличный ход, убийство без единой капли крови.

— Подданный знает свою вину. И никогда не заявлял о невиновности.

Инь Сюань резко обернулся и впился в него взглядом:

— Значит, если я снова брошу тебя в подземелье, запру до старости и смерти, у тебя не будет никаких претензий?

Мужчина опустил веки, да спрятал руки в рукава; его голос прозвучал холодно и отрешённо:

— Решение остаётся за императором. Ваша воля, это закон. Ваше Величество волен следовать зову своего сердца.

Загнанный в угол, Инь Сюань тяжело вздохнул, и прохрипел:

— Ты думаешь, я не вижу, что эта поза мученика точь-в-точь как у Лу Минъяня? Я не хочу вдаваться в подробности, не заставляй меня говорить всё напрямки! Добровольно ты это сделал или нет, но наследный принц мёртв, и наказание от деда императора не было совсем уж несправедливым.

Инь Юньмо медленно улыбнулся:

— Император не желает вдаваться, подданный тоже не хочет. Почему бы не оставить всё как есть? Пусть старые дела покоются под слоем пыли. Нет нужды их ворошить.

Инь Сюань смотрел на его спокойное, безмятежное лицо, и у него возник жгучий вопрос: зачем ты взял вину отца императора на себя? Разве ты не понимал, что он использовал тебя, а потом сделал козлом отпущения? Неужели он стоил такой жертвы?

Но он не мог задать этот вопрос вслух. Император есть император, подданный есть подданный, отец есть отец, сын есть сын. Подобный вызов попрал бы тысячелетние устои сыновней почтительности. Если все деяния покойного императора, это преступления, то на каких правах стоит его, Инь Сюаня, трон? Должен ли он уступить его дядям принцам?

Тысяча сомнений и узлов в сердце так и остались безмолвными.

После долгого молчания он, как ведомый незримой силой, спросил:

— Почему ты тогда выпил тот отвар? Не верю, что у тебя не было ни малейших подозрений.

— Почему? — Инь Юньмо задумчиво провёл рукой по подбородку. — Наверное, потому, что тот ребёнок смотрел на меня полными ожидания глазами и ждал, пока я всё проглочу. Я просто не смог отказать ему с жестоким сердцем.

Слова повисли в звенящей тишине. Даже шелест осенней листвы затих.

Свет из зала мягко струился во двор.

Император не проронил ни слова, резко развернулся и ушёл.

Инь Юньмо, стоя под сенью дерева, тяжело вздохнул, поднялся обратно в покои, плотно притворил дверь, подошёл к постели и хлопнул по вздыбленному одеялу:

— Выходи. Ушёл.

Цзо Цзиннянь сбросил одеяло, он был полностью одет, в сапогах, и спрыгнул на пол. На его лбу выступили капельки пота, то ли от духоты, то ли от страха.

— И зачем императору понадобилось являться в такой час! — выдохнул он, всё ещё дрожа, и вытер пот. — Хорошо, что ничего не заподозрил.

—Господин Цзо боится, что император застанет нас в одной постели? — Инь Юньмо произнёс это с улыбкой.

Цзо Цзиннянь опешил, затем торопливо ответил:

— Господин стоит прямо, идёт своим путём, чист душой и телом, и всегда любит отпускать такие двусмысленные шуточки!

— Ладно, ладно, знаю, что ты не любишь подобные намёки. — Инь Юньмо усмехнулся. — Но если бы наш маленький император и впрямь нас застукал, нам не оправдаться. Я, как простой узник, и так в долгах как в шелках, мне нечего терять. Но у господина Цзо впереди блестящее будущее, не стоит рушить свою Великую Стену из-за такого, как я. Думаю, тебе лучше пореже наведываться в зал Чистого Сияния.

Цзо Цзиннянь помрачнел:

— Господин, что значат эти слова? Если я тебе в тягость, скажи прямо, и я больше не потревожу. Но говорить так отчуждённо, ты что, считаешь меня трусом, который боится трудностей и печётся лишь о собственной шкуре?

Инь Юньмо не ожидал что тот разозлится. Он удивился, а затем улыбнулся:

—Ты же понимаешь, я не это хотел сказать. Просто в этих пустых покоях я скучаю, и моё желание видеть тебя, думаю, равно твоему.

— Тогда умоляю господина, не говори больше о «блестящем будущем». И ещё, умоляю, не зови меня господин Цзо.

— А как же? Страж Цзо? Генерал Цзо?

Увидев, как в уголках губ собеседника распускается улыбка, прекрасная, как весенние цветы, Цзо Цзиннянь понял, его снова дразнят. Он лишь беспомощно покачал головой и рассмеялся:

— Господин, можешь звать меня просто Цзиннянь.

— Цзиннянь, Цзиннянь... — Инь Юньмо, точно смакуя ароматный чай, негромко повторил несколько раз, отчего Цзо Цзиннянь смутился.

— Осмелюсь спросить имя господина?

Инь Юньмо улыбнулся:

— Тебе лучше его не знать.

Цзо Цзиннянь немного помедлил и тихонько спросил:

— Господин, не Хуан ли ваша фамилия, а имя Шу?

Инь Юньмо остолбенел, а затем рассмеялся:

— И да, и нет. Будда говорит о дяде императоре, но он не дядя император, а зовётся дядей императором... Ха-ха! Это имя не всякому дано произносить, уж лучше зови меня просто господином.

Цзо Цзиннянь ничего не понял, но видя, что тот не желает распространяться, больше не настаивал и вместо этого сказал:

— После нескольких сеансов прочищения меридианов и изгнания холода и сырости, кажется, есть улучшение. Завтра ночью я снова приду. Может, господин чего-нибудь желает? Я всё принесу с собой.

Инь Юньмо сунул руку под одеяло, потрогал, там ещё сохранилось тепло, с довольным видом сбросил верхний халат и нырнул под одеяло:

— Сей господин ни в чём не нуждается. Разве что... в том, кто будет греть ему постель по ночам. — Он довольно хмыкнул, заставив Цзо Цзинняня покраснеть до самых ушей. Совершенно смутившись и заплетаясь в словах, тот поспешил попрощаться и ретироваться.

***

— Ваше величество... — Слуга почтительно посмотрел на силуэт у окна. Император стоял, заложив руки за спину, и смотрел на луну.

— Уже почти час Чоу*1. Не угодно ли вам будет отойти ко сну?

Инь Сюань очнулся от раздумий и, не оборачиваясь, произнёс:

— В услугах не нуждаюсь. Все вон. Я хочу побыть один.

— Слушаюсь.

— ...Стой!

— Что угодно императору?

— Немедленно вызови ко мне Вэй Цзисяна.

Вскоре великий евнух Управления церемоний Вэй Цзисян, семеня, вбежал в покои и склонился в почтительном поклоне:

— Старый слуга явился по вашему указу, Ваше Величество.

Инь Сюань обернулся и смерил взглядом этого вечно сгорбленного, осмотрительного в словах и поступках старого евнуха. Со времён правления Миндэ к Цзинчэн, а теперь к Юньси, он пережил уже три правления, повидал несчётное количество дворцовых тайн. В кровавых бурях и ветрах многие, мнившие себя властителями судеб, сложили головы, а он благодаря осторожности, осмотрительности и умению хранить секреты, медленно, но верно поднялся до главы внутренних слуг. Инь Сюань, как и два предыдущих императора, отлично понимал, что «в слишком чистой воде рыба не водится*2». На его неизбежные мздоимство*3 и интриги он смотрел сквозь пальцы. Именно поэтому дела, которые император предпочитал не выносить на свет, всё равно доверялись этому старому евнуху.

— Говорят, сыновний долг обязывает сына искупить вину отца. Что думаешь, Вэй Цзисян?

Вэй Цзисян не ожидал такого вопроса. Пытаясь угадать высочайшую волю, он ответил:

— Ваше Величество, отношения императора и подданного, отца и сына, это основа всех устоев. Соответственно, и долг сына искупить вину отца является незыблемым законом и естественным порядком вещей.

Император холодно возразил:

— Выходит, те убийцы, что мстя покойному императору, посягают на мою жизнь, тоже следуют незыблемому закону?

Вэй Цзисян с глухим стуком рухнул на колени, и принялся биться лбом о пол:

— Помилуйте, Ваше Величество! Старый слуга не то имел в виду! Император велит подданному умереть, и подданный не смеет не умереть; отец велит сыну погибнуть, и сын не смеет не погибнуть. Вот незыблемый закон! Те же, кто осмеливается посягнуть на императора, слепы к долгу перед правителем и отцом, великие изменники, чьих жизней не хватит, чтобы искупить вину!

Он выпалил это на одном дыхании и видя, что гром не грянул, позволил себе немного выдохнуть. Его Величество, хоть и молод, всегда был скрытен и сдержан... Отчего сегодня его настроение столь переменчиво?

Инь Сюань помолчал и внезапно сменил тему:

— Вэй Цзисян, помнишь то дело пятнадцатилетней давности, на Праздник середины осени?

Сердце Вэй Цзисяна беспорядочно забилось, он распростёрся на полу:

— Старый слуга... помнит.

— Хорошо. Ты старожил при дворе, не стану с тобой лукавить, скажу прямо. Месяц назад я освободил того человека из подземелья, ты был там. Недавние события тебе тоже известны. В те времена даос Вэй И, узрев волю небес, сказал, что этот человек сможет отогнать злых духов и укрепить империю. Как видно, слова его не были ложны. Потому я желаю... вернуть ему титул принца, позволить законно присутствовать при дворе, чтобы он и далее служил на благо империи. Как полагаешь, как это лучше устроить?

Вэй Цзисян подавил удивление, на его лице отразилось затруднение:

— Вы, Ваше Величество, властитель всей Поднебесной. Заточить или освободить кого-либо вам не составляет труда. Но беда в том, что покойный император Сяньцзун своим указом объявил шестого принца скончавшимся от болезни. Если вдруг явится живой и невредимый принц Ли... боюсь, это вызовет пересуды среди чиновников и простонародья, посеет смуту в умах. Не избежать и тех, кто вознамерится копаться в делах прошлого правления...

Инь Сюань и сам понимал последствия, иначе зачем бы ему вызывать этого старого евнуха для совета.

— Я поручаю тебе исполнить это дело, — произнёс он тоном, не терпящим возражений. — Мне неважно, каким способом. Нужно и заткнуть болтливые рты, и вернуть принца Ли ко двору в кратчайшие сроки. Если услышу малейшую сплетню, порочащую императорский дом, меня или принца Ли, предам тебя смерти тысячей порезов!

Вэй Цзисян побледнел, и ударился лбом о пол:

— Умоляю дать старому слуге немного времени! Я непременно найду способ, который устроит всех!

— Хорошо. Я жду. Можешь идти.

Вэй Цзисян, с пропитанной холодным потом одеждой, отступил.

Инь Сюань снова повернулся к окну, вглядываясь в тьму, и вспомнил ту ночь на Праздник середины осени, когда ему было семь лет. Принц Цин так же стоял у окна, руки за спиной, и его силуэт был полон тяжелых дум.

— Бывают цветы, чья красота опьяняет, но цветут они лишь под покровом ночи. Стоит вынести их на солнце, и они обратятся в мерзость и тлен... — тихо бормотал принц Цин, казалось, разговаривая сам с собой.

Тогда он совсем не понимал смысла этих слов, но теперь внезапно прозрел.

Не цветы обращаются в мерзость и тлен, а сердца людские. Отец император, — сказал он в глубине души, — в этом мы с тобой решительно расходимся. Сын не вправе судить отца, но то, в чём ты провинился перед шестым дядей, позволь мне исправить.

Сноски:

*1. Час Чоу (Час Быка) время с часу до трёх ночи. Согласно традиционному китайскому времяисчислению, сутки делятся на 12 двухчасовых периодов, каждый из которых связан с одним из животных восточного зодиака.

*2. «В слишком чистой воде рыба не водится», идиома, восходящая к историческим хроникам. Означает, что чрезмерная строгость, принципиальность и непримиримость к мелким недостаткам мешают практическим делам и взаимоотношениям.

*3. Мздоимство означает получение взятки, подкуп должностного лица.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 17 Вновь обретя свободу, вкусить мирской пищи. Притворяясь ценителем прекрасного, любоваться божественной красотой

Глава 17 Вновь обретя свободу, вкусить мирской пищи. Притворяясь ценителем прекрасного, любоваться божественной красотой

В зале Чистого Сияния дворцовая прислуга сновала туда-сюда, беспрестанно внося и вынося сундуки. Инь Юньмо задумчиво наблюдал за этой вереницей.

— Господин... Господин? Вы слушаете? — передавший указ евнух не выдержал и окликнул его.

— А? — Инь Юньмо очнулся. — Слушаю, слушаю. Господин евнух сказал, что Его Величество спрашивает, не нужно ли мне чего ещё. Нет-нет, всё для жизни: еда, одежда, утварь, это в избытке. — Он говорил так, но в душе подумал: Скажи я, что мне не хватает того, кто бы согревал постель по ночам, разве смог бы ты пожаловать мне наложницу или служанку?

— В таком случае, я возвращаюсь с докладом.

— Передайте мой поклон.

В покоях мгновенно стало тихо. Инь Юньмо размышлял о внезапно свалившейся на него милости. Неужели вчерашний разговор и впрямь пробудил в юном императоре чувство вины? Знай я заранее, не стал бы говорить так легко и поверхностно. Изобрази я тогда глубокие страдания, терпение унижений и тяжкой ноши, «незапятнанного, вышедшего из грязи», «все мутны, я же один чист», быть может, сегодня меня уже выпустили бы из дворца... Промах! Он с досадой хлопнул ладонью о ладонь и тяжело вздохнул.

— О чём сожалеешь? Если есть нужда, говори прямо.

— А, император пожаловал. — Услышав голос, Инь Юньмо обернулся, и лицо его осветила радостная улыбка. — Раз Ваше Величество соизволил открыть золотые уста, подданный почтителен, но лучше повинуется. Подданный желает…

— ...Кроме выхода из дворца. — Инь Сюань неторопливо договорил.

Инь Юньмо мгновенно скрыл улыбку:

— Тогда у подданного нет ни желаний, ни нужд.

— Неужели? Не верю. — Инь Сюань подошёл на несколько шагов ближе, заложив руки за спину. — Не верю, что некогда знатный принц так легко откажется от шелков и яшмы, коней и резных колесниц, чтобы вести жизнь простолюдина среди дров, риса, масла и соли.

Инь Юньмо покачал головой:

— На твоём месте я бы тоже не поверил. Но Ваше Величество, кажется, забыл, что в глазах всего мира этот принц давно мёртв. Если не жить как простолюдин, то разве что лечь в императорской усыпальнице.

Инь Сюань опешил, а затем произнёс твёрдо:

— В этом деле у меня свои соображения. Не тебе беспокоиться.

— Само собой, под небесами всё повинуется воле императора. — Инь Юньмо спрятал руки в рукавах, и лицо его выразило полную отрешённость.

Инь Сюань, глядя на него, почувствовал раздражение, но лелея надежду наладить отношения с шестым дядей, испорченные более десяти лет назад, был вынужден проглотить обиду и, сменив тактику, сказал:

— По крайней мере, открыто нельзя.

В глазах Инь Юньмо мгновенно вспыхнул огонёк, как долгожданный дождь после засухи:

— Ваше Величество имеет в виду?

С трудом сдерживая улыбку, Инь Сюань кивнул:

— Во-первых, не выходить за пределы столицы. Во-вторых, за тобой будут следовать. В-третьих, до наступления темноты нужно вернуться во дворец.

— Пусть будет и четвёртое, и пятое, и шестое, я на всё согласен!

— Больше ничего.

Вне себя от радости, мужчина сделал несколько кругов на месте:

— Так я могу идти сейчас же?

***

Столица Лолин, Восточный рынок.

На восточной стороне проспекта Чжуцюэ стояло оживление и суета: экипажи и лошади запрудили улицу, лавки и лотки стояли вплотную друг к другу. Крики зазывал то раздавались, то затихали. Чего тут только не было: яства и вина, утварь и безделушки, детские игрушки, пудра и ткани, драгоценности и старинные вещи... Всё в изобилии.

Инь Юньмо переходил от одного лотка к другому, ощущая и знакомство, и новизну. Он поднял голову к высокому осеннему небу, окинул взглядом сновавших туда-сюда прохожих. Давно позабытое дыхание человеческой жизни ударило ему в лицо.

— Только гуляешь, а купить ничего не хочешь? — поинтересовался голос рядом.

Инь Юньмо дёрнул того за рукав:

— На мели я, на мели.

Тот улыбнулся:

— Деньги у меня есть.

Богат-то ты богат, да только какое мне до того дело? Я всего лишь хотел прогуляться, а ты, переодетый, следуешь за мной по пятам, ещё боишься, что я сбегу! Инь Юньмо с покорностью произнёс:

— Тогда почему бы самому императору ничего не купить? Ах, я спутал, если Ваше Величество что приглянется, к чему платить? Стоит лишь приказать, и кто-то непременно поспешит преподнести даром.

В словах его слышался колкий намёк, но Инь Сюань сегодня был в духе и не стал придираться:

— Я и сам немало обошёл этих рынков, здесь ничего особенного. И если ещё раз назовёшь меня императором, мы немедленно возвращаемся во дворец.

— Хе-хе... Смотри, вон та лавочка, больше десяти лет прошло, а всё та же, ничуть не изменилась. — Инь Юньмо сухо рассмеялся, меняя тему. — У них пельмени что надо! Раньше я частенько сбегал из дворца, чтобы полакомиться. Ну, что, угощу тебя на вкус простого народа?

Инь Сюань улыбнулся, потянул его за собой, прошёл и уселся на скамью у уличного столика.

Хозяин, сухопарый старик лет пятидесяти, выглядевший добродушным и честным, живо подошёл. Одной рукой энергично вытирая стол тряпкой, другой уже привычно заговорил:

— Господин Юнь, сколько лет, сколько зим! Изволили пожаловать, да ещё и друга привели. Чего изволите: пельмени со свининой и грибами или же с курицей и грибами?

Инь Сюань кивнул:

— По одной порции каждого.

— Сейчас, сию минуту!

Инь Юньмо не удержался от смеха:

— Выходит, и ты здесь завсегдатай?

— В те годы ты, сбегая тайком перекусить, никогда не забывал прихватить порцию и для меня. Забыл?

— Точно! — Инь Юньмо хлопнул в ладоши. — И ты запомнил тот вкус, а потом разыскал её?

— Не только её, — сказал Инь Сюань. — Все угощения, что ты тогда приносил, я разыскал. За эти годы одни лавки закрылись, другие стали лишь процветать. Торговля и товарооборот в столице, общую картину можно увидеть и по этим рыночным лавчонкам.

Инь Юньмо кивнул:

— «Один лист опадает, и знаешь, что осень пришла». Таков путь правителя. Не то что, простой смертный: люблю лишь вкусно поесть, погулять, порадоваться жизни.

— Но и мудрец говорил: «Пища и красота, естественная природа человека». Разве есть в этом вина?

С момента их новой встречи двое впервые беседовали столь непринуждённо, невольно переглянулись и улыбнулись.

Пока они разговаривали, подали пельмени. Инь Юньмо нетерпеливо зачерпнул один, отправил в рот и воскликнул:

— А в эти со свининой и грибами когда кукурузу добавили? Я же всегда говорил, что с кукурузой было бы ещё вкуснее, жаль, не догадался тогда шепнуть хозяину.

Хозяин лавочки, улучив момент, вставил слово:

— Выходит, и вы, господин, наш постоянный клиент. А добавлять кукурузу в свинину, это как раз совет господина Юня; в куриные тоже по его просьбе водяные каштаны добавили. Гости все хвалят, что вкуснее стало, старик ещё должен поблагодарить господина Юня.

Инь Юньмо и Инь Сюань в один голос удивились:

— Много лет назад я просто так, к слову, обмолвился, а ты запомнил? Услышал и не забыл, память у тебя завидная.

Инь Сюань произнёс как бы невзначай:

— Какое там «услышал»... Просто потому, что это сказал ты.

Мужчина уловил в этих словах скрытый смысл, но не стал вдаваться, всё его внимание теперь поглотили пельмени.

Инь Сюань тоже не спеша съел полмиски, заметил, что у того тарелка уже почти пуста, и невольно подумал: За эти пятнадцать лет в заточении он, наверное, ни одного приличного обеда не видел. На сердце шевельнулась жалость, и он сам того не заметив, переложил свои оставшиеся пельмени в его миску, тихонько добавив:

— Ешь помедленнее, не подавись.

Тук! Пара палочек для еды стукнулась о край стола и упала на землю.

— Ослеп я, что ли? Император на самом деле... Вы только поглядите, это ведь правда? — Неподалёку за другим столиком сидели четверо, у каждого по миске супа с лапшой. Это были стражи в пурпурном, переодетые в простую одежду для охраны императора. Один из них вытаращил глаза, и торопливо позвал товарищей шёпотом.

Другой тоже обернулся посмотреть, и на его лице отразилось полное неверие:

— И впрямь... А знаете, кто этот господин в синем, что удостоился такой милости от императора?

— Какая там милость! Вы видали, чтобы кто-то из подданных ел с императором из одной миски? Увидят это болтливые языки, слюной затопят. — Третий тяжко вздохнул.

Первый, что заговорил, размышлял вслух:

— Делить пельмени, всё равно что делить персик... Разве нет... Нет, погодите, мы сколько лет служим императору, а и не ведали, что Его Величество склонен к мужской красоте!

— Что за вздор! — Другой неодобрительно покосился на него. — Мужская красота, что в том дурного? Нынче у кого из знатных домов нет нескольких любимчиков? Скажу вам, даже у здешних известных певцов, восемь из десяти их покровителей это придворные чины. А всё потому, что по законам чиновнику, пойманному в борделе, полагается шестьдесят палок! Раз уж к девушкам из увеселительных домов ходить нельзя, то если не заводить певцов, то кем тогда тешиться? Вот и вошло в моду; поэты даже изящное название придумали «лунная романтика Ханьлиня».

— Брат Линь так осведомлён, небось, и сам предаётся этой «изящной любви»? — поддразнил его товарищ.

Тот, не смутившись, признал:

— Предаюсь. Попробуй и тебе понравится. А император, что ни говори, император: либо не заводит, а уж если завёл, то самого что ни на есть отборного. Хвастаюсь, что повидал немало красавцев, но, увидев этого господина в синем, понимаю, все прочие цветы перед ним как бумажные, искусственные. Где уж им сравниться с его живостью и утончённостью? И что редкость! Ни капли пудры. Честно говоря, если бы он не был человеком императора, я бы не пожалев полжизни, подумал, как его заполучить...

Хлоп! Раздался резкий звук, ещё одна пара палочек упала на стол, на этот раз их швырнули с силой. Человек с лицом, потемневшим от ярости, и едва сдерживаемым гневом в глазах тихо процедил:

— Вы что, забыли, зачем мы здесь? Если такие речи долетят до слуха императора, сколько у вас голов, чтобы их сложить?

Остальные трое оторопели. Они думали, что с этим новым начальником у них давние приятельские отношения, и можно поболтать без последствий, но не ожидали, что всегда спокойный и решительный Цзо Цзиннянь вдруг разразится гневом.

Трое переглянулись и склонив головы, стали извиняться:

— Генерал прав в своём упрёке, подчинённые признают свою ошибку.

Цзо Цзиннянь глубоко вздохнул, смягчил выражение лица и сказал:

— Мы все братья. Дело не в том, что я люблю поучать. На службе самые опасные, три слова: «беда изо рта»! Вы что, забыли, что сталось с бывшим великим канцлером, господином Фаном?

Все невольно вспомнили события семилетней давности. Император Цзинчэн желал назначить наследником второго сына, нынешнего императора; великий канцлер Фан Жуюнь выступил в зале с возражением: «С древних времён наследует старший, а не младший; если нарушить порядок, навлечёте беду.» Покойный император не внял его словам, твёрдо назначил наследником Инь Сюаня, а старшему сыну, Инь Хую, пожаловал титул принца Су и отослал охранять Учжоу. Фан Жуюнь был недоволен и втайне часто возмущался. Однажды, выпив лишнего, он проговорился, намекнув, что привязанность императора ко второму сыну выходит за все рамки. Об этом донесли заинтересованные лица. Император Цзинчэн в гневе лишил его поста и по обвинению в клевете на правителя сослал за три тысячи ли. В конце концов тот скончался на чужбине.

Урок был ещё свеж в памяти: о дворцовых делах не так-то просто болтать, кто знает, сколько ушей подслушивают за стенами? Если с великим канцлером так поступили, что уж говорить о простых стражах. Все прониклись страхом и настороженностью и один за другим снова искренне извинились перед Цзо Цзиннянем.

С одной стороны, Цзо Цзиннянь успокаивал их, а с другой, в глубине души чувствовал тайное смущение. Его гнев загорелся не из-за опасений, что их слова навлекут беду, а потому, что его господина оценили полным вожделения взглядом, это вызвало в нём редкую, необузданную ярость; ему едва не захотелось обнажить меч и броситься в бой. С другой стороны, внезапная перемена в отношении императора к его господину, отдававшая двусмысленностью, вызывала в нём ещё большее беспокойство.

Не успел он разобраться в своих сложных, запутанных чувствах, как на рынке внезапно поднялся шум и гам.

С дальнего конца улицы во весь опор мчался гнедой конь, несясь по людной полной прохожих дороге, не сбавляя хода. Всадник был облачён в пурпурный халат с вышитыми писяо*1 и тиграми, что под солнцем отливали ослепительным блеском; на поясе у него висел меч Фэнчэнь длиной в три чи и четыре цуня, в ножнах из кожи питона, с окованным жёлтой медью наконечником. При каждом ударе о седло он издавал звук, подобный чистому и резкому звону нефрита о металл.

Один прохожий, едва увернувшийся от конских копыт, весь в пыли, отряхивая полы одежды, уже собрался разразиться бранью, но подняв голову и увидев на всаднике пурпурные одежды, мгновенно проглотил все слова.

— Страж в пурпурных одеждах!

— Даже личная охрана императора выехала...

— В столице опять что-то стряслось?

Прохожие перешёптывались, склоняя головы друг к другу.

Тот страж и впрямь обладал выдающимся мастерством верховой езды, ибо промчался без единой жертвы. Он остановился у лавочки с едой, спрыгнул с коня и обратился к одному из четверых, сидевших за столом:

— Подчинённый приветствует господина генерала.

Цзо Цзиннянь нахмурился:

— Что за срочное дело, что пришлось нестись по людному рынку, тревожа народ?

Тот страж наклонился к его уху и прошептал несколько слов.

Цзо Цзиннянь кивнул:

— Я сейчас же доложу. Возвращайся обратно.

Страж принял приказ, вскочил на коня и мгновенно умчался прочь.

Все окружающие едоки смотрели на эту четвёрку с почтительным страхом.

Цзо Цзиннянь поднялся и позвал:

— Хозяин, рассчитай.

Хозяин лавочки, весь трепеща, ответил:

— Господа генералы почтили мою убогую лавку, это великая честь! Я не смею с вас брать деньги! Несколько мисок лапши, это скромное подношение от меня.

Цзо Цзиннянь не стал с ним спорить, вынул пригоршню медяков, рассыпал их по столу и вместе с остальными тремя быстро скрылся в толпе.

Свернув за угол и убедившись, что никто не следит, Притворившись обычным посетителем, Цзо Цзиннянь вошёл в другую лавчонку и, приблизившись к Инь Сюаню, что-то прошептал ему на ухо.

Выражение лица того на мгновение изменилось, но он тут же овладел собой и обратился к Инь Юньмо, который всё ещё с неутолённым любопытством разглядывал лавки:

— Пора возвращаться.

— Так скоро? Что-то случилось?

— Вэй И только что вернулся с северной границы в столицу, он тяжело ранен.

Инь Юньмо оцепенел, его лицо стало серьёзным:

— Вэй И хоть и молод, но его мастерство не слабое. Чтобы тяжело ранить того, кто на поздней стадии превращения ци в дух, противник, несомненно, не простой смертный.

Инь Сюань, хоть и не понимал, что такое «превращение ци в дух*2», тоже почувствовал, что дело не только в ранах Вэй И. На северной границе, видимо, произошли перемены, и вскоре там снова могут подняться дым и пыль войны.

Сноски:

*1. Писяо (貔貅, píxiū), мифическое существо-страж в китайской традиции, символ воинской победы и охраны. Обладает аппетитом только к золоту и драгоценностям, потому также считается талисманом богатства.

*2. «Превращение ци в дух». Термин даосской алхимии и внутреннего совершенствования, обозначающий высокую стадию духовного развития.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 18 Меч, пронзивший небо и землю. Однорукий, постигший Дао меж бедой и удачей

Глава 18 Меч, пронзивший небо и землю. Однорукий, постигший Дао меж бедой и удачей

Сумрак сгущался, когда Инь Сюань поспешно направился в Императорское медицинское управление навестить раненого Вэй И. У постели хлопотали несколько придворных врачевателей. Заметив императора, те тотчас пали на колени.

— Не в церемониях сейчас дело, — отмахнулся Инь Сюань. — Как больной?

— Докладываем Вашему Величеству, — ответил врач Нань Цзяхэ. — Раны крайне тяжелы. Правая рука отсечена под корень острым клинком, внутренние органы повреждены ударной волной ци. Но жизни, к счастью, ничто не угрожает.

— Вылечите его во что бы то ни стало. Мне нужно его допросить.

— Приложим все усилия.

Раны Вэй И уже перевязали, сам он был без сознания. Один из врачевателей неспешно вводил в его тело иглы. Не говоря ни слова, Инь Юньмо шагнул вперёд, отстранил того, достал из игольника шестнадцать длинных игл и, двигаясь точно ветер, вонзил их в ключевые точки на теле Вэй И.

Все шестнадцать игл в мгновенье ока погрузились в плоть на целый цунь. Нань Цзяхэ смотрел на это, и глаза его готовы были вылезти из орбит.

— Остановитесь! — в панике воскликнул старый врачеватель. — Эта «волчья» акупунктура и впрямь способна мгновенно вернуть сознание, но она подобна осушению озера ради поимки рыбы или выжиганию леса на охоте! Она неминуемо подорвёт жизненные силы пациента и не имеет ничего общего с истинным врачеванием!

— Всё верно, — усмехнулся Инь Юньмо. — Его тело и так сильно повреждено, а такой метод лишь окончательно истощит основу его жизни.

— Тогда зачем вы… — Нань Цзяхэ от ярости затряс седой бородой.

Но Вэй И уже медленно выдохнул и с усилием приподнялся.

— Благодарю господина, — прошептал он. — Вы вернули мой разум. Окажись я в плену иллюзий ещё немного, моя изначальная душа была бы обречена.

— Неужели ты до сих пор не преодолел цзе иллюзорного мира? Не мудрено, что твоё культивирование застряло на поздней стадии превращения ци в духа и ты не можешь пробудить душу Ян, — заметил Инь Юньмо.

На лице Вэй И мелькнула тень стыда.

— Этот недостойный ученик глуп и невежественен. Господин вправе смеяться надо мной.

Горькая улыбка тронула губы Инь Юньмо.

— Какое уж тут право смеяться. Моё положение и того хуже твоего.

— Почему господин так говорит?

Инь Юньмо присел на край постели.

— Используй божественное сознание. Исследуй меня.

Вэй И протянул палец и коснулся красной отметины на его лбу. И тут же отпрянул.

— Господин! Ваша душа…

Инь Юньмо кивнул и обернулся к императору.

— Прошу Ваше Величество отпустить врачевателей. С ним всё будет в порядке.

Получив кивок императора, те откланялись и покорно ретировались. Уходя, Нань Цзяхэ бормотал себе под нос:

— Изначальная душа… Божественное сознание… Душа… Непостижимо…

— Что ж, рассказывай, что случилось, и какие вести с северной границы? — спросил Инь Сюань.

Вэй И попытался сложить руки в приветствии, но вспомнив об отсутствующей правой, с сожалением опустил левую.

— Докладываю Вашему Величеству. По прибытии в крепость Чжэньшань я установил на стенах формацию «Небесной Коры», дабы подавить ша и цзянши. Чтобы искоренить зло полностью, я преследовал его несколько сотен ли и выследил того, кто управлял мертвецами с помощью искусства лянь ши. Как и предполагал господин, это был наследник секты Девяти Древних Духов Нижнего Мира. От имени всего мира культивирования я очистил от этого отродья мир совершенствования и собственноручно уничтожил этого злодея.

— Если это всего лишь наследник Девяти Нижнего Мира, он не мог тебя одолеть, — вмешался Инь Юньмо. — Чья же рука нанесла тебе эти раны?

— Ничья! — тяжело вздохнул Вэй И.

— Ничья?

— Именно. То, что меня покалечило, — был меч. Меч, пришедший с небес. Вначале он был огромен, точно сам небосвод: Млечный Путь казался его лезвием, луна его гардой, а сияние звёзд холодным отблеском на острие. Но тут же он обрёл форму клинка длиной в семь чи с серебряной гардой и чёрным лезвием. Я не видывал меча, столь насыщенного ша-ци! Будто вся убийственная сила Поднебесной была в нём заключена. Когда он является, всякая жизнь вокруг гибнет, и в мире не остаётся ничего, кроме одного-единственного слова: «Смерть».

— Неужели в Поднебесной существует подобное оружие? — удивился Инь Сюань.

— Ваше Величество, это уже не просто оружие. Это магический артефакт.

— Магический артефакт?

— Нет, не только. Я выставил семь магических артефактов для защиты, но ци меча обратила их все в прах в одно мгновение. Не убеги я без оглядки, мне не избежать смерти от его удара, — на лице Вэй И появилось волнение. — Эта мощь превосходит любые магические артефакты. Ни один смертный совершенствующийся не способен выковать такой клинок. Этот меч по праву зовётся божественным артефактом!

— Божественный артефакт… — задумчиво протянул Инь Юньмо. — Таков меч. А что насчёт того, кто им управляет?

Вэй И покачал головой.

— Был лишь меч. Управляющего видно не было. Я всё ломал голову, что это за существо, способное направлять божественный клинок на расстоянии? Неужели бессмертный с небес? Более того, я чувствую, что остался в живых лишь потому, что меч намеренно позволил мне вернуться. Будь удар полным, от меня не осталось бы и праха.

— Намеренно позволил вернуться… чтобы ты доложил мне? — Инь Сюань задумался. — Выходит, этот удар, потрясший небо и землю… Вызов и демонстрация силы лично мне? — Он взмахнул рукавом и рассмеялся. — Как раз хотелось бы взглянуть в лицо этому мастеру клинка и узнать, откуда он явился!

— Ваше Величество, есть ещё кое-что, — истощённый долгим рассказом, Вэй И начал задыхаться.

— Говори.

— Это случилось на землях Ваньюэ. Я заподозрил их причастность и послал учеников разузнать. И верно: Ваньюэ стягивает войска, точит мечи и откармливает коней. Готовятся к чему-то великому.

Инь Сюань отметил, что слова даоса совпадают с донесением начальника Орлиных стражей Яо Инцюаня. Подозрения о грядущей войне на границе окрепли.

— Война, это бич государства, и бездумное её применение приносит лишь несчастья. Но если без неё не защитить страну и не дать мир народу, я не пощажу и этого бича! — твёрдо произнёс он. — Присутствующие! Огласите мой указ: собрать двести тысяч воинов из трёх столичных гарнизонов. Назначить генерала кавалерии Цинь Янъюя главнокомандующим, а Хэ Ляньси и Ли Бэня, его заместителями. Пусть готовят войска в ожидании приказа. Немедленно начать заготовку провианта, доспехов, оружия и прочего снаряжения для похода. Всем провинциям и уездам надлежит набрать носильщиков из крестьян и в течение месяца доставить всё в полном объёме в Чжэньчжоу. Также передать приказ в Учжоу: пусть принц Су ведёт свои шестьдесят тысяч личных войск, спит с оружием в руках и стоит на страже, чтобы отразить внезапное нападение врага.

— Принято! —Страж в пурпурном склонился и удалился для составления указа.

Ин Сюань снова обернулся к Вэй И:

— На этот раз ты сослужил великую службу, даос. Останься в Медицинском управлении, выздоравливай как следует. Когда поправишься, я щедро тебя награжу.

Вэй И склонил голову в благодарности.

— Нищий даос не смеет мечтать о щедрых наградах. Осмелюсь просить Ваше Величество об одном одолжении.

— В чём дело? Говори прямо. Я сделаю всё возможное.

— Нищий даос просит у Вашего Величества одного человека.

— Какого?

— Его. — Вэй И указал взглядом на Инь Юньмо.

Инь Сюань опешил.

— Его? Зачем он тебе? Неужто хочешь, чтобы он ушёл с тобой и стал даосом? Нет, я категорически против! — Он уже пожалел, что так легко согласился выслушать просьбу. В голове мелькнула мысль, и он с напускной улыбкой сменил тон: — Он ведь всего лишь временно помилованный преступник. Чем он мог тебя заинтересовать? Я уже дал слово, если ты уничтожишь нечисть и защитишь крепость Чжэньшань, Я назначу тебя Великим Наставником. Сравни сам, почётное звание императорского учителя и какой-то узник, что весомее?

— Этот даос понимает, — без тени сомнения ответил Вэй И. — И всё же прошу Ваше Величество исполнить мою просьбу.

Инь Сюань в душе рассвирепел от такой несговорчивости, но не мог высказать это прямо. Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину, и спросил угрожающе:

— Значит, даос пренебрегает постом Великого Наставника?

— Этот даос не смеет и помыслить о таком! Я всего лишь светлячок в глуши, не смеющий прибавлять сияния солнцу и луне. Я всегда полагался на своё мастерство, но теперь узнал, что за небом есть небо, и исполнен стыда. Этот господин редчайший мастер в Поднебесной. И я желаю стать его учеником. Прошу Ваше Величество даровать своё согласие.

— А, так ты хочешь стать его учеником, — лицо Инь Сюаня просветлело. Он повернулся к Инь Юньмо: — А ты что на это скажешь?

Тот усмехнулся.

— Между нами нет отношений «наставник-ученик». Я не могу стать твоим наставником на Пути. Разве что… случайным благодетелем. Что ж, Я дарую тебе одну ночь. До рассвета. Сколько сумеешь постичь, будет зависеть от твоей удачи.

— Всего одна ночь? — Вэй И воодушевился и разочаровался одновременно.

— Если есть прозрение, хватит и ночи. Если его нет, то и жизни мало. Довольно, — хлопнул в ладоши Инь Юньмо. — Этой ночью я остаюсь здесь. Прошу Ваше Величество на то разрешения.

Оба говорили загадками, с намёками, непонятно для постороннего уха, но похоже, понимали друг друга с полуслова, как горошины в одном стручке. Инь Сюань в душе кипел от недовольства, но они разыгрывали представление о передаче учения и постижении Дао, так что он не мог им помешать. С неохотой он ответил:

— Разрешаю! — Взмахнул рукавом и вышел.

За дверью он знаком подозвал начальника стражи Цзо Цзинняня и прошептал:

— Стой здесь в карауле всю ночь. И смотри в оба, что они там будут делать.

— Слушаюсь.

Инь Сюань подумал и добавил:

— Особое внимание… движениям в покоях.

— Принято.

— Ты точно понял? — Император искоса взглянул на него.

— Точно понял.

Император похлопал его по плечу, с внезапным чувством глубокого духовного родства.

— Служи мне верно, и я тебя не забуду.

***

Золотые звёзды померкли, утренняя заря разгоралась, и алое солнце поднялось над горизонтом.

Двери распахнулись, и из покоев вышел Вэй И в свежем синем даосском одеянии. Он выглядел бодрым и отдохнувшим, будто все его раны зажили за одну ночь.

Простоявший на посту всю ночь, Цзо Цзиннянь с удивлением оглядел его с ног до головы.

— Даос Вэй… Ваша рука… Она что, отросла?

Вэй И улыбнулся.

— Человек, не ящерица. Отрубленная конечность не может отрасти. Это всего лишь иллюзия для глаз. — Он небрежно встряхнул правым рукавом, и Цзо Цзинняню на мгновение померещилась… но нет, рукав был пуст. Не сдержавшись, он воскликнул: — Даос, это же настоящее волшебство!

Вэй И сдержанно покачал головой.

— Мои жалкие умения перед искусством господина, что грязь под ногами перед облаками в небе.

Цзо Цзиннянь не удержался и спросил о том, что не давало ему покоя:

— Даос, скажите прямо… кто же этот господин на самом деле?

Вэй И вздохнул.

— Ты спрашиваешь меня? А кого спросить мне самому?

— Даже вы не знаете?

— Я лишь чувствую, что господин подобен небесному колодцу, кажется мелким, не глубже пальца, а заглянешь — бездонный.

— Что вы имеете в виду? Господин и вправду настоящий бессмертный?

Вэй И согнул пальцы для гадания и многозначительно посмотрел на него.

— Нищий даос видит, что у вас с господином глубокая карма. Не стану скрывать, в господине нет ни капли магической силы, телосложение его слабее, чем у обычного человека, и в судьбе его множество бед. Если ты и впрямь о нём заботишься, оставайся рядом и охраняй его как следует.

Цзо Цзиннянь почтительно сложил руки.

— Благодарю за наставление. Теперь я знаю, что делать.

Вэй И запрокинул голову и громко рассмеялся, удаляясь:

— В этой бренной жизни, кто из нас по-настоящему знает, что ему делать? Нищему даосу не пристало так говорить. На сей раз я получил великое благословение, мне бы следовало прикусить язык и возвращаться в свою обитель, тайно радуясь. Ха-ха-ха!

***

В коридоре за залом Вэй Цзисян, возглавляя группу евнухов в одеяниях с узорами из подсолнухов на воротниках, неожиданно столкнулся с Вэй И. Обе стороны, каждая со своей метёлкой (пусть и разного назначения), в полном согласии начали уступать друг другу дорогу:

— Евнух Вэй, прошу вас.

— Даос Вэй И, проходите первым.

Обменявшись любезностями, они разошлись. Вэй Цзисян сделал несколько шагов, и вдруг на него озарение снизошло. Он с силой хлопнул себя по бедру:

— Есть! — Резко развернулся и чуть не сбил с ног следовавшего за ним молодого евнуха.

Евнухи, едва поспевая, засуетилась:

— Господин, куда это вы?

Вэй Цзисян, не оборачиваясь:

— На аудиенцию к императору!

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 19 Хитрый расчёт: под покровом бессмертия душа возвращается, дабы ожидать триумфа

Глава 19 Хитрый расчёт: под покровом бессмертия душа возвращается, дабы ожидать триумфа

Если говорить о самой легендарной фигуре в истории Хао, то никто не сравнится с принцем Ли, Инь Юньмо, пережившим правление императоров Чэнцзу, Инцзуна и Минцзуна. Не только официальная «История Хао» в разделе биографий принцев отвела ему немало страниц, но и в народных сказаниях его образ густо замешан на самых ярких красках, ему приписывали облик неземной красоты и способности, коими не наделён смертный, будто он и впрямь был бессмертным, сошедшим с небес. А самой известной в народе стала невероятная история о воскрешении принца Ли и его триумфальном возвращении в столицу.

Согласно легенде, поздней осенью второго года правления Юньси император Минцзун в припадке внезапной прихоти поднялся со свитой из сотни чиновников в башню Мотянь в восточной части города. Внезапно он узрел на юго-востоке, среди горных хребтов, клубящиеся облака багрового и золотого оттенков, что пронзали небо и не рассеивались в туманной дымке. Император призвал чиновника Управления астрономии Ди Сюэина и велел ему истолковать это небесное знамение.

Ди Сюэин доложил:

— Горы и реки все испускают ци. Хотя ци эфемерна и неуловима, она является небесным знамением, предвещающим счастье и беду. С древности различают ци благоприятную, радостную, победную, демоническую, трупную, ци первого министра, ци полководца и так далее… Все они различны. А ещё существует ци Сына Неба. Согласно записям историков, когда Ваше Величество соизволили родиться, над резиденцией принца Цин взвилось облако пяти цветов: зелёного, жёлтого, красного, белого и чёрного, оно проникло в пурпурный дворец, сомкнулось в виде балдахина, явив узоры дракона и феникса. То и была ци императора.

Император спросил:

— Рассмотрев сегодняшнюю ци, что ты скажешь об этом знамении?

Ди Сюэин ответил:

— Эта ци похожа на дым, но не дым; на облако, но не облако, густая и клубящаяся. Судя по багровому с золотым оттенку и форме, напоминающей дракона, это благоприятная ци. Когда является благоприятная ци, императора должно ожидать радостное событие. В этой благоприятной ци проступает ци принца, что вздымается прямо к звёздам Фан и Синь*1. Это указывает: радостное событие исходит от императорского дома. Этот ничтожный слуга, не страшась, просит Ваше Величество послать людей разведать место, где появляется ци, не затерялся ли кто из императорских потомков среди простого народа.

Император велел стражам в пурпурном отправиться на разведку. Те донесли, что в десяти ли к юго-востоку, у подножия горы Цзе, витает благоприятная ци. Там же находилась знаменитая даосская обитель, пожалованная императорским указом, Сюаньюй.

Настоятель обители, даосский патриарх Вэй И, увидев стражей, прибывших по императорскому указу, щёлкая пальцами, рассмеялся:

— Время пришло.

Он не спеша предстал перед императором и сказал:

— Благоприятная ци явилась на горе Цзе, такова воля небес. Тот, кто соответствует этой ци, может появиться на свет.

Император спросил:

— На кого же указывает она?

Вэй И ответил:

— На сына от главной жены принца, равного императору, того, кого особо жаловал Чэнцзу, даровав императорскую фамилию и приняв в императорский род, его высочество принца Ли.

Эти слова повергли всех чиновников в смятение. Ведь каждый знал, что в годы Миндэ принц Ли скончался в пятнадцать лет, и в том же году умер наследный принц Чжанчэн. Откуда же, спустя пятнадцать лет, взялся принц Ли?

Император также был удивлён до крайности. Вэй И предъявил тайный указ императора Чэнцзу и промолвил:

— Мой покойный наставник Сюаньцзицзы предсказал: судьба принца Ли отмечена семью убийствами, и если не отречься от фамилии, не сменить имя и не удалиться в затвор, ему не миновать преждевременной кончины. Покойный император, снедаемый печалью, вместе с моим учителем составил план инсценировать смерть принца Ли, скрыть его от мира, чтобы избежать беды. Он же повелел моему учителю тайно приютить Его Высочество в обители Сюаньюй и ждать, пока через пятнадцать лет бедствие не минует, и лишь тогда он сможет явиться в мир. Теперь время пришло, когда Его Высочество вновь предстанет перед светом. Прошу Ваше Величество решить, примете ли принца Ли обратно в столицу?

Император, держа в руках тайный указ, спросил:

— Что скажут все?

Чиновники предались долгим спорам, мнения разделились; некоторые сомневались в подлинности принца Ли. Главный министр Фан Ми первым подал голос:

— Завещание императора Чэнцзу мы, слуги, обязаны чтить. Ослушавшиеся будут обвинены в неповиновении указу. Старый слуга недостойно занимает место при дворе более тридцати лет. Если это и впрямь принц Ли, я узнаю его с первого взгляда.

Император кивнул:

— Хорошо! Выберем благоприятный день, и все последуют за мной в обитель Сюаньюй, чтобы приветствовать императорского дядю.

На следующий день, в назначенный час, император повёл сотню чиновников к горе Цзе. Вся гора была окутана облаками, в вышине лежала длинная радуга, сияющий ореол переливался влажным блеском, казалось они вступали в обитель бессмертных. У ворот Сюаньюй, что были распахнуты настежь, их взглядам предстал мужчина с распущенными чёрными волосами, в одеянии белее снега, и соломенных сандалиях. Длинные рукава развевались, и он приближался, будто плывя по облаку или туману; он оказался перед императором, почтительно сложил руки в даосском приветствии, улыбнулся, но хранил молчание.

Фан Ми вгляделся в него, черты лица прекрасны, но лишены изнеженности, явно на семь-восемь десятых схож с покойным принцем, равным императору и в сердце он уже поверил. Взгляд его упал на алую вертикальную отметину на лбу. Брови и выражение лица не оставляли сомнений. Окончательно убедившись, он внезапно воскликнул:

— Его Высочество принц Ли, тысяча лет, тысяча тысяч лет!

Несколько старых министров, также узревших истину, поклонились следом:

— Да здравствует принц Ли!

Чиновники один за другим поклонились, и вмиг возгласы «Да здравствует принц Ли» прокатились эхом по подножию горы.

Император шагнул вперёд, взял принца за руку и, сдерживая слёзы, произнёс:

— Увидеть шестого императорского дядю при жизни, величайшее счастье для меня! — С этими словами он горько заплакал. Тут же приказал омыть улицы чистой водой, устлать их жёлтой землёй, и с почётом, проводил принца Ли через южные ворота Лолина в императорский город.

Менее чем за день данное событие облетело всю столицу, обрастая на пути всё новыми живописными подробностями. Принца изображали то воскресшим из мёртвых, то сошедшим с небес бессмертным. А число благовоний в Сюаньюй на горе Цзе внезапно возросло в несколько раз.

— Слишком фальшиво, — Инь Юньмо, поправляя новое одеяние принца с короной, покачал головой. — Слишком уж театрально.

Ин Сюань, сидя в кресле и потягивая поданный в качестве дани чай, был другого мнения.

— Нет способа правдоподобнее. Я наконец понял, чем причудливее выдумка, тем охотнее в неё верят. Этот Вэй Цзисян и впрямь полон хитроумных идей.

— Я о твоих слезах. Слишком фальшиво. На моём рукаве до сих пор пахнет перцем.

Лицо Инь Сюаня застыло.

— Ты думаешь, при виде твоей физиономии у меня могли бы возникнуть настоящие слёзы?

— Что это за «физиономия»? Император изволит выражаться весьма неэлегантно. Или с моим лицом что-то не так? — Инь Юньмо приблизился к нему, приподняв подбородок.

Инь Сюань резко отвернулся. Взгляд его упал на гладкую и блестящую вазу из нефрита цвета бараньего жира на полке, и он невольно нахмурился. Затем перевёл взгляд на чёрный лакированный ларец с резьбой в виде благоприятных облаков, и на сердце стало ещё тяжелее. В конце концов, он вынужден был закрыть глаза, запрокинуть голову и осушить чашу чая одним глотком. Поставив чашу, он наконец унял непонятное сердцебиение и равнодушно произнёс:

— Разнузданное поведение перед императором, какое наказание за это положено?

Инь Юньмо рассмеялся:

— Надлежит вернуться в покои и, стоя лицом к стене, размышлять о своём проступке. Кстати, император, а я могу не являться на банкет? Всё равно он лишь для видимости, чтобы отмыть от пыли. Я в курсе дела.

— Нельзя, — решительно отверг Инь Сюань. — Ты принц крови, и неважно, какое у тебя поколение или статус, твой вес огромен. Как можно относиться к этикету с такой небрежностью? — Он помолчал и добавил с намёком: — На банкете будут горные деликатесы и морские диковинки. Неужели не хочешь попробовать?

— Есть-то я люблю, но не люблю, когда на меня пялятся, пока я ем. Или может, мне взять всё с собой?

— Не разрешаю.

Инь Юньмо скрипнул зубами:

— Я ведь твой дядя! Хоть немного уважения прояви к старшим.

— Не родной, — буркнул Инь Сюань, косясь на него. — И смотри, ни с головы до ног в тебе нет ни капли дядиной солидности.

Инь Юньмо с досадой отвернулся, вновь и вновь поправляя и без того безупречно лежавшие складки одежды.

В глазах Инь Сюаня проскочила усмешка.

— Почему сменил на тёмно-синий? Красное больше не будешь носить?

— Ваше Величество полагает, я всё ещё тот легкомысленный пятнадцатилетний юнец? — Наконец Инь Юньмо поправил свою золотую корону с девятью нефритами; четырёхпалый золотой дракон на парадном облачении сиял так ярко, что готов был разорвать парчу и улететь в небеса. Он окинул себя оценивающим взглядом. — Ну как?

— Стройный, как нефритовое дерево на ветру.

— Я про одежду спрашиваю.

— Сидит не очень. Тебе бы немного пополнеть.

Инь Юньмо ослабил нефритовый пояс на один цунь, но так и не смог скрыть тонкую талию. Он вздохнул:

— Постараюсь.

— Все сановники уже собрались. Пора идти, — Инь Сюань поднялся.

Мужчина сделал пару шагов, затем внезапно остановился.

— Скажи, а вдовствующая императрица будет сегодня на банкете?

— Что, совесть заговорила?

— Нет. Просто третья невестка вечно смотрит на меня недоброжелательно. Боюсь, при всех даст пощёчину.

— Знать бы заранее, чем всё кончится, не лез бы в эту историю! — холодно бросил Ин Сюань. — То и дело бегал в резиденцию принца Цина. Пусть отец скрывал, как мог, разве императрица ничего не заподозрила?

— Ну… она же, наверное, не знает, — рассмеялся Инь Юньмо. — К тому же, при народе нужно сохранять репутацию императорской семьи.

Инь Сюань уставился на него и сказал с предельной серьёзностью:

— Правду знают лишь мёртвые и те, кто скорее умрёт, чем проговорится. Братья отца, наложницы деда, погребённые с ним, исчезнувшие тогда евнухи из дворца и резиденции, моя кормилица Инь Чуньнян, это первые. Ты, я и старый евнух Вэй Цзисян, что собственноручно составил подложный указ императора-деда, это вторые. Третьих не будет! — Орлиные стражи, охранявшие подземелье, уже были тайно уничтожены по его приказу. Даже стражей в пурпурном, стерегущих зал Чистого Сияния, он подумывал устранить, но не решился на столь резкий шаг и всё ещё обдумывал варианты. Но чтобы Инь Юньмо об этом знал, не хотел.

Мужчина потёр подбородок.

— Боюсь, в мире нет стен, сквозь которые не просочился бы ветер.

— Это вопрос достоинства императорского дома! Если кто посмеет распускать слухи, обвинение его в мятеже не минует. Я выстрою стену из костей и крови и посмотрю, просочится ли сквозь неё хоть что-то! — Лицо Инь Сюаня стало холодным, в глазах на мгновение появилась убийственная аура. Он не повышал голоса, но от его слов становилось жутко.

Инь Юньмо на секунду опешил, затем с улыбкой похлопал императора по плечу:

— Ладно, дело-то небольшое. Нечего заранее переживать.

Император взглянул на руку, лежавшую на его плече, которая по всем канонам совершала «дерзость» и «оскорбление Величества», взгляд его потемнел, но он отвёл глаза, сделав вид, что ничего не заметил.

— Пойдём. Императорская повозка задерживается. Боюсь, сановники с пустыми животами уже втайне ругают меня.

А ты думаешь, все такие же, как ты? — про себя усмехнулся император. Остряк, привереда, лентяй… Ладно, хоть бы растолстел немного, чтобы на него смотреть было приятно!

***

В этой династии принцы по достижении совершеннолетия выходили из дворца и строили собственные резиденции. Получив удел, они должны были отбывать в свои земли, большей частью расположенные в отдалённых пограничных районах, можно сказать, охранять ворота империи для императора. Например, старший брат нынешнего императора, принц Су, получил удел на северной границе, в Учжоу, что по соседству с ключевой крепостью Чжэньчжоу.

Поскольку принц Ли «скончался от болезни» несовершеннолетним, в столице для него не строили резиденцию, и удел не определяли. Инь Сюань, преодолевая сопротивление, прежде чем начать строительство резиденции принца Ли, специально позволил ему временно проживать во дворце.

Некоторые чиновники, ссылаясь на установления предков, пытались его отговорить. Инь Сюань не разгневался, а лишь равнодушно сказал:

— Если я последую совету, то куда же поселить принца Ли? В резиденцию принца Цин, где жили два поколения императоров? Или в резиденции мятежных принцев Жуй, Тай или Пин? А может, в вашу усадьбу? — Напуганный чиновник затрясся, упал на колени, вымаливая прощение, и больше не смел слова сказать.

И вот временное пристанище Инь Юньмо переместилось из зала Чистого Сияния во дворец Ваньнин. Расстояние было небольшим, зато пейзажи стали куда живописнее, да и оживлённее. Самым же приятным оказалось то, что у ворот не стояла стража в пурпурных одеждах, что позволяло свободно выходить и заходить. Правда, с одним условием, не приближаться к покоям наложниц.

Дворцовые слуги суетились, обустраивая покои. Инь Юньмо, от нечего делать и не желая, чтобы за ним ходили по пятам, засунул руки в рукава и отправился бродить вокруг. Вдали он заметил отряд стражей в пурпурном. Увидев его, те разом склонились в поклоне:

— Принц, тысяча лет!

Инь Юньмо слегка кивнул и подозвал начальника стражи:

— Ты, подойди. У меня есть к тебе дело.

На лице начальника стражи мелькнула мрачная тень. Он опустил голову:

— Приказывайте.

Он последовал за Инь Юньмо во дворец Ваньнин и свернул вслед за ним в пустующий внутренний зал. Заметив, что принц остановился, он тут же замер, не смея пошевелиться, устремив взор в пол.

Склонив голову набок, Инь Юньмо разглядывал его и вдруг усмехнулся:

— Неужели и впрямь в столб превратился? А ведь ты всегда жаждал узнать моё подлинное имя. Теперь-то, надеюсь, понимаешь, что фамилия моя не Хуан, а имя не Шу.

Цзо Цзиннянь опустился на колени:

— Виновен! Оскорбил высочайшую особу, оскорбил принца. Прошу назначить наказание!

Инь Юньмо неторопливо обошёл его кругом.

— Какое уж там оскорбление… Ты даже в постель ко мне забирался. Скажи на милость, если император узнает об этом, какое наказание тебя ждёт?

Цзо Цзиннянь сжал кулаки, почти касаясь лбом холодного пола.

— Вина моя столь тяжела, что и десяти тысяч смертей мало! Умоляю, прикажи казнить меня немедленно. Только не доводи до сведения императора, чтобы не запятнать репутацию принца.

С этими словами он извлёк из-за пояса кинжал и с покорностью воздел его над головой.

Инь Юньмо принял клинок, покрутил в пальцах. Видя, что Цзо Цзиннянь не шелохнулся, застыв в ожидании смертельного удара, он вдруг рассмеялся и поднял его:

— Шучу я! Столько времени со мной общаешься, железное дерево бы уже зацвело, а ты всё за слова цепляешься, и принимаешь всё за чистую монету.

Цзо Цзиннянь смотрел на него в оцепенении.

— Принц, этот слуга…

Инь Юньмо приподнял бровь:

— Какой ещё «слуга»? Раньше я не позволял тебе унижаться, а теперь ты совсем разошёлся. Даю последний шанс: ошибёшься с обращением, и ты меня больше никогда не увидишь. Как меня звать?

Цзо Цзиннянь выдохнул почти беззвучно:

— Прин… Господин.

Инь Юньмо нахмурился:

— Я не принц.

Цзо Цзиннянь, собравшись с духом, сквозь зубы выдохнул:

— Господин!

Инь Юньмо рассмеялся и вложил кинжал обратно в ножны у его пояса.

— Вот так-то лучше! Когда мы наедине, для тебя я господин, а ты Цзиннянь. Запомнил?

В сердце Цзо Цзинняня бушевала буря чувств, грудь сдавило, и каждый вздох обжигал горечью.

— Запомнил, — твёрдо ответил он, подняв голову и глядя Инь Юньмо прямо в глаза.

Но этот взгляд обрушился на него, как удар обухом. Мужчина перед ним в золотой короне и парче, с насмешливой улыбкой в уголках губ… Будь он чуть полнее, чуть моложе, и был бы вылитый А-Мо из его снов!

Принц Ли… Инь Юньмо… А-Мо… Как он раньше не догадался?! Одна лишь весть о том, что таинственный узник из зала Чистого Сияния, это императорский дядя, лишила его сна. Он хотел держаться подальше, но не мог не искать его взглядом в толпе. А теперь эта догадка вонзилась в самое нутро, как отточенный клинок, разрывая внутренности невыносимой болью.

А-Мо… Неужели это он? Если нет, откуда это поразительное сходство? Если да, почему он ничего не помнит? Тот сон и впрямь растаял, не оставив следа? Или… он просто не хочет вспоминать, и их встреча для него ничто?

Цзо Цзиннянь стоял недвижимо, не в силах различить, что терзает его сильнее: гнев, обида или боль. Он чувствовал лишь оцепенение.

— Что с тобой? — Инь Юньмо взмахнул ладонью перед его лицом. — Эй, душа, вернись.

— …Ничего, — Цзо Цзиннянь медленно выдохнул, и на лице его появилось странное спокойствие.

— Очнулся наконец, — Инь Юньмо улыбнулся и легонько хлопнул его по руке. — Боялся, ты тут у меня навеки в столб превратишься.

Сквозь толстую ткань одежды Цзо Цзиннянь почувствовал тепло его ладони, то самое, когда он обнимал А-Мо во сне. Сердце сжалось от боли, и он невольно отпрянул на полшага.

Инь Юньмо, похоже, не заметил этого и размышлял вслух:

— Резиденцию достроят через пол года, и тогда свободно не смогу слоняться по дворцу. В лучшем случае раз в год увидимся… Может, выпросить тебя у императора? — Он тут же покачал головой. — Нет, это погубит твою карьеру. Эх…

Цзо Цзиннянь почувствовал, как лёд в груди подтаял от этих слов, сменяясь давно забытым теплом.

— Я согласен! — вырвалось у него.

— На что?

Цзо Цзиннянь сделал глубокий вдох, обретая твёрдость.

— Я хочу служить тебе. Что мне эти чины да звания, всё равно что облака проплывают. Если господин не гнушается, я готов последовать за тобой до конца жизни.

Инь Юньмо внимательно посмотрел на него, в глазах его читались и утешение, и радость. Не сдержавшись, он протянул руки, обнял его и крепко прижал к себе.

— Сколько лет прошло, а ты ни капли не изменился, — тихонько вздохнул он.

Цзо Цзиннянь оцепенел в его объятиях. Сердце забилось в бешеном ритме, кровь прилила к лицу, в ушах стоял такой гул, что он едва расслышал те тихие слова. Принц… Господин… А-Мо… В вихре мыслей он не знал, как обратиться к нему.

К счастью, Инь Юньмо вскоре отпустил его.

— Если ты и вправду хочешь этого, я что-нибудь придумаю.

Цзо Цзиннянь воспользовался моментом, чтобы отступить на шаг, пытаясь перевести дух. Даже уши его запылали.

— Как прикажете, господин, — произнёс он, складывая руки в приветствии, чтобы скрыть смущение.

— Возвращайся на пост, а то вызовешь лишние вопросы, — сказал Инь Юньмо.

Цзо Цзиннянь кивнул. На душе было и сладко, и горько. Он задержал на нём взгляд на мгновение дольше, чем следовало, развернулся и ушёл.

Сноски:

*1. Фан и Синь, это созвездия в фигуре небесного Дракона (Цанлун) в китайской астрономии.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 20 Ни рыба, ни мясо, или Причина и следствие. Воля Небес в каждом глотке и каждом клевке

Глава 20 Ни рыба, ни мясо, или Причина и следствие. Воля Небес в каждом глотке и каждом клевке

Ночью в заброшенном уголке императорского сада, у подножия стены, в густой листве да в цветах, затерялся сдержанный шёпот мужчины и женщины.

— Ты точно всё услышала? — донёсся мужской голос.

Женщина, с шуршанием поправляя одежду, ответила голосом, в котором ещё таилась томная истома после ласк:

— Не ошиблась. Принц вызвал его наедине во внутренние покои, а я притаилась за дверью и подслушивала. Слышала, они говорили про «оскорбление», про «карьеру»…

— Какое оскорбление? Какая карьера? Говори подробнее!

— Принц вроде бы сказал, что дело не просто в оскорблении, а в том, что тот… забирался к нему в постель, и какое за это наказание… А, ещё сказал, что придумает, как выпросит его у императора. А господин Цзо в ответ, что желает служить принцу всю жизнь и тому подобное…

Мужчина с раздражением оборвал её:

— Что за обрывки? Ни одного цельного предложения не расслышала?

Женщина обиженно надулась:

— Я же не могла подойти слишком близко, чтобы не заметили. Вдруг принц обнаружит, что я подслушиваю? На месте прибьёт! Я ради тебя жизнью рисковала!

— Ладно, ладно, не дуйся. Знаю, ты ко мне хорошо относишься.

Женщина всхлипнула:

— Тогда пообещай, что придумаешь, как вызволить меня из дворца. Чтобы я могла за тебя выйти замуж.

— Не тревожься, дело-то пустяковое, всего лишь отпустить служанку на волю. Выберу день, когда у императора настроение хорошее, выпрошу для тебя милость, и дело с концом, — мужчина сдерживал нетерпение, на словах успокаивая её.

— Правда? — женщина аж подпрыгнула от неожиданной радости.

— Честное слово. Ладно, сейчас иди, не привлекай лишнего внимания. И не забудь, продолжай вынюхивать. Обнаружишь что, сразу ко мне.

— Тогда… я пойду первой, — нехотя проговорила она.

Мужчина кивнул, проводил её взглядом: та выскользнула из кустов, огляделась по сторонам, подобрав подол, и пустилась бежать мелкими шажками. Он же лишь фыркнул себе под нос:

—Глупая баба.

Он сам оделся как следует, обогнул стену и вышел из галереи. Это был капитан стражи в пурпурном, Се Юй.

Он шёл и обдумывал в уме: те обрывки фраз, хоть и смутные, но если сложить их вместе, вырисовывалась любопытная картина. Выходит, когда принц Ли томился в заточении в зале Чистого Сияния, у него с Цзо Цзиннянем была связь. Теперь он хочет выпросить его у императора. И Цзо Цзиннянь, видать, не против, раз говорит о службе и преданности.

— Тьфу! — с презрением плюнул Се Юй. — Какая там преданность, какие заслуги в спасении императора! Всё на продажном теле выстроено! Недаром он тогда так часто наведывался, месяц поразвлекался и три повышения подряд схлопотал. Ловкач! — Хотя тон его был презрительным, на душе скребли кошки, ведь тогда среди всех стражей, что несли караул, принц отметил лишь двоих, поделившись змеиным супом. Значит, и к нему, Се Юю, благоволил. Но этот Цзо Цзиннянь сумел подсуетиться и обошёл его. Не будь его, сейчас генералом был бы он, Се Юй!

Им овладели досада и чувство несправедливости. При воспоминании о внешности принца Ли сердце его ёкало от зависти, а к Цзо Цзинняню он питал лютую ненависть.

Тайная связь с узником, соблазнение принца, разврат во дворце… Любого из этих преступлений хватит, чтобы казнить его без права на погребение! Если император прознает, и десять принцев не спасут. Осталось лишь найти способ донести до сведения императора так, чтобы самому остаться в тени и извлечь выгоду… Се Юй зловеще поджал губы.

***

В императорском кабинете Инь Сюань в глубокой ночи при свете лампы просматривал доклады.

По дворцовому уставу, доклады шести министерств сначала поступали во Внутренний кабинет, где три великих министра просматривали их, прилагали свои мнения по решению, так называемые «пяо ни»*1, и лишь затем представляли императору для утверждения алой кистью. Это значительно облегчало бремя государственных дел. Но два вида докладов никто, кроме самого императора, видеть не смел: секретные донесения от стражей в пурпурном и орлиных стражей.

Перед Инь Сюанем как раз лежало одно такое секретное донесение. Он прочёл его от начала до конца, слово за словом, затем медленно сдвинул брови и холодно усмехнулся:

— Я ещё не начал действовать, а уже нашлись выскочки.

Стоявший рядом и растиравший тушь, Вэй Цзисян осведомился:

— В страже в пурпурном завёлся нечистый на руку?

— Это мой шестой дядя нечист на руку, — Инь Сюань постучал пальцем по докладу. — Гляди, пишут, что он в тесных отношениях с одним из стражей, что ранее охранял зал Чистого Сияния. А сегодня он ещё и осмелился послать к командующему стражи с требованием передать того ему. Командующий не посмел решать сам и прислал донос. Угадай, о ком речь?

— О ком?

— О том самом, которого я недавно повысил, Цзо Цзинняне.

— Это… кажется несколько неправдоподобным, — осторожно заметил Вэй Цзисян. Если принц Ли и впрямь желает взять стража в услужение, стоило ли обращаться к главнокомандующему? Проще было попросить напрямую у императора.

— Дыма без огня не бывает. Я как раз погляжу, насколько тесны их отношения, — равнодушно проговорил Инь Сюань.

— И как Ваше Величество намерены поступить?

— Выждать. Понаблюдать за развитием событий.

— Выждать?

— Если донос правдив, принц Ли сам заговорит со мной об этой просьбе. Если ложен, значит, кто-то намеренно клевещет. В любом случае, будь то человек со связями или клеветник, все они из той группы стражей, что охраняли зал Чистого Сияния. Ты в прошлый раз говорил, сколько их всего?

— Пятьдесят два человека.

Инь Сюань медленно улыбнулся:

— Я уже решил, как распорядиться этой группой.

Вэй Цзисян склонил голову:

— Уничтожить?

— Нет. Я пожалую их принцу Ли в личную охрану.

— Мудрое решение! Став личной охраной принца, они не посмеют болтать лишнего о своём господине. А если язык распустят… Ваше Величество сможет устранить их от имени самого принца Ли, не вызывая волнений в рядах всей стражи в пурпурном. Как это слуга сам не додумался до столь изящного хода!

— Однако я передам в его руки только пятьдесят человек.

Вэй Цзисян мысленно перебрал все варианты и содрогнулся от глубины замысла молодого императора. Из пятидесяти двух будут изъяты двое: один, это непременно Цзо Цзиннянь. Правдив донос или ложен, неважно, у императора уже зародились подозрения. Если принц Ли не станет просить о нём, что ж, император ценит таланты и возьмёт его к себе. Если же попросит, то смерть Цзо Цзинняню. Второй же, вероятно, сам доносчик. Как бы глубоко он ни прятался, император вытащит и уничтожит его без труда.

Когда дело касалось принца Ли, император не знал милосердия. Эта мысль заставила Вэй Цзисяна внутренне содрогнуться и ещё раз напомнить себе: молчи, если жизнь дорога.

***

На следующий день под вечер Инь Сюань, прогуливаясь по Императорскому саду, заметил вдали одинокую фигуру Инь Юньмо, сидевшего у пруда с удочкой. Знаком велев слугам остаться здесь, он бесшумно подошёл и остановился позади.

— Как ты думаешь, Ваше Величество, смогу ли я поймать сегодня большую рыбу? — спросил Инь Юньмо, не оборачиваясь.

Инь Сюань вспомнил его странные рассуждения о «золотых устах» и усмехнулся про себя:

— Сможешь.

— Какого цвета?

— Хочешь поспорить? Ставлю на красного.

Инь Юньмо рассмеялся:

— Так уверен? Неужто все карпы в этом пруду красные?

— Я хоть раз должен тебя обыграть. Идёт?

— Ладно, ставлю на… чёрного, — сказал Инь Юньмо. — На что спорим?

— Если выиграешь, что ни пожелаешь в этом дворце, твоё. Если я… я попрошу тебя об одном деле, и ты не посмеешь отказаться.

— О каком деле?

— Позже решу.

Инь Юньмо покачал головой:

— Хитрец. Ладно, по рукам.

Вскоре поплавок дёрнулся.

— Клюёт! — воскликнул Инь Юньмо, подскакивая и дёргая удочку. — Силён, должно быть, здоровяк! — Он выуживал добычу, повернувшись к Инь Сюаню с торжествующим видом. Внезапно леска рванула с такой силой, что он пошатнулся и чуть не полетел в воду.

— Осторожно! — Инь Сюань правой рукой обхватил его за талию, удерживая, а левой схватил удочку, помогая выуживать.

Рыба билась до изнеможения, и лишь спустя время её удалось вытащить на берег.

— Смотри-ка, чёрная! Цзиней на десять! Ваше Величество, ты снова проиграл, ха-ха… Не горюй, вечером зажарю в красном соусе, поделюсь, — Инь Юньмо опустил рыбу в таз с водой.

Инь Сюань с досадой уставился на угольно-чёрную тушку:

— Не может быть! Весь пруд заселён красными карпами… Ты это подстроил!

— Даже если бы и подстроил, разве мог гарантировать, что клюнет именно она? — Инь Юньмо рассмеялся. — Раз проиграл, то выполняй.

Инь Сюань недовольно осмотрел чешую, не найдя следов подлога, и нахмурился:

— Ладно, на этот раз ты вновь необъяснимо выиграл. Говори, чего хочешь.

— Император сказал, что угодно в этом дворце?

— Верно. Моё слово закон.

— Дай-ка подумать… — Инь Юньмо задумчиво потёр подбородок.

Инь Сюань не сводил с него пристального взгляда, пытаясь прочесть в этом рассеянном выражении лица сокрытые мысли.

— О? — Инь Юньмо вдруг наклонился к тазу, будто что-то привлекло его внимание. Он присел на корточки, потрогал извивающуюся голову рыбы и пробормотал: — Странно…

— Что такое?

— Это не рыба.

Инь Сюань наклонился ближе:

— Чешуя есть, хвост есть… Если не рыба, то что?

— Водяной дух. Дух, взывающий о несправедливости.

Инь Сюань с удивлением посмотрел на него:

— Что за бред? Как рыба может быть духом? О какой несправедливости речь?

— Не рыба стала духом, а дух вселился в рыбу, потому и почернела она. Говорит, вчера некий человек принудил его совершить некое дело: согласится, и даст слиток серебра, откажется, и его убьют. Он подчинился, но в конце концов всё равно был убит и брошен на дно этого пруда.

Видя, что тот говорит серьёзно и с подробностями, Инь Сюань невольно спросил:

— Кто принудил? И что за дело?

— Говорит, что я вступиться не могу, и только Ваше Величество восстановит справедливость. — Инь Юньмо указал на таз и усмехнулся: — Может, Ваше Величество сам спросит?

Инь Сюань выпрямился, лицо его стало ледяным:

— Ты смеёшься надо мной?!

Инь Юньмо отступил на шаг, пяткой задев влажную землю у кромки воды:

— Я? Никогда! Откуда у меня смелость…

Император усмехнулся, схватил его за ворот и толкнул от себя.

Прямо за спиной была лазурная вода пруда. Потеряв равновесие, Инь Юньмо с испуганным вскриком отчаянно вцепился в драконий рукав императора.

— Что, испугался? А? — Инь Сюань рассмеялся, притянув его обратно. Он и не думал отпускать, всё ещё сжимая ворот в кулаке.

Лицо мужчины побелело:

— В такую-то стужу… Я ведь плавать не умею! Ваше Величество, это опасная шутка!

— Пусть будет тебе уроком. В следующий раз, когда вздумаешь мной помыкать, я ногой столкну тебя в воду, — не отпуская, Инь Сюань отвёл его на несколько шагов от берега и лишь тогда разжал пальцы. На его лице играла довольная улыбка: — Не думай, что я всё ещё тот ребёнок, которого ты мог дурачить. Не затевай ничего против императора, а не то найду, как тебя укротить!

Инь Юньмо скривился, отряхивая помятый ворот.

— Понял, понял. В следующий раз не буду с тобой шутить… Но пари всё равно в силе.

— Я сказал: слово императора закон. Чего ты хочешь?

— Раз Ваше Величество изволил сказать, «что угодно в этом дворце», то и люди считаются?

— Люди? — Инь Сюань медленно прищурился, точно хищник, учуявший добычу. — Раз сказал, значит, считаются. Кого хочешь.

— Личного стража. Искусный в бою, выносливый, чтобы мог и подставить плечо, и удар принять. Плавать чтобы умел, на случай, если меня в воду столкнут. И с лёгкой поступью, для поручений. Как Ваше Величество смотрит на это?

— Неплохо. Есть подходящая кандидатура?

— Если говорить о мастерстве, то лучшие во дворце стражи в пурпурных одеждах. Но они личная охрана императора…

— Не беда. Я разрешаю, — не моргнув глазом, повторил Инь Сюань. — Назови имя.

Инь Юньмо усмехнулся:

— Се Юя.

Услышав это имя, Инь Сюань не выдал и тени удивления, лишь кивнул:

— Хорошо. Завтра же прикажу ему явиться к тебе.

***

Се Юй быстрым шагом вошёл в покои и, завидев в кресле Вэй Цзисяна, почтительно склонился:

— Чем обязан вниманию господина Вэя? Подчинённый одновременно польщён и встревожен.

На лице его играла подобострастная улыбка, однако на душе было неспокойно. Он вновь и вновь прокручивал вчерашние события, пытаясь найти возможные промахи ночью.

Тот мелкий евнух из дворца Ваньнин, что передавал устный приказ принца Ли командующему стражи, уже лежал на дне пруда с камнем на шее. Тело не найдут, скорее, запишут как пропавшего без вести. Во дворце такие случаи не редкость. Подумав, Се Юй счёл, что всё чисто, и немного успокоился.

Вэй Цзисян отставил чайную чашу и с напором произнёс:

— Польщён-то как раз я, полковник*2 Се.

— Полковник? — Се Юй опешил. — Господин ошибается, я всего лишь капитан.

— Уже нет, — многозначительно протянул Вэй Цзисян. Он взмахнул рукой.

Молодой евнух приблизился с подносом, на котором аккуратно лежала парадная форма полковника стражей в пурпурном с поясной табличкой.

Се Юй онемел от радости:

— Это… что значит?

— Небесная милость безмерна! Благодарите императора!

Всё ещё не веря своему счастью, Се Юй поклонился. Неужели император уже знает, что автором анонимного доноса был он? Должно быть, так. Цзо Цзиннянь, уличённый в тайной связи с принцем Ли, неминуемо должен был быть казнён. А он, Се Юй, за свою проницательность получил повышение.

С ликующим сердцем он принял поднос. Тут же евнух поднёс ему агатовую чашу с искрящимся вином, аромат которого ударил в нос.

— Кроме того, пожаловано императорское вино. Да послужит это тебе напутствием, не посрамить высокого доверия и верно служить императору.

Се Юй снова поклонился:

— Этот ничтожный слуга не посрамит милости Вашего Величества! — С этими словами он осушил чашу одним махом.

— Отправляйтесь же с миром, господин полковник, — на испещрённом морщинами лице Вэй Цзисяна появилась услужливая и леденящая улыбка.

Отправляться? Куда? — хотел было спросить Се Юй, но вместо слов из его горла хлынула тёмная кровь, смешанная с клочьями плоти…

Яд! — пронеслось в сознании, и следующее мгновение его поглотила невыносимая, разрывающая внутренности боль.

***

— Умер? — Инь Юньмо широко распахнул глаза. — Внезапно? Как это возможно?

Инь Сюань отхлебнул чаю и равнодушно произнёс:

— Врачеватели осмотрели тело, сказали, старая болезнь, о которой он не знал. Внезапный приступ.

— Жаль, — вздохнул Инь Юньмо. — А я уже было собрался взять его в охранники.

— Видно, не судьба ему была, не выдержал бремени милости. Что ж, в компенсацию я пожалую тебе пятьдесят стражей в личную охрану. Как тебе? — Инь Сюань протянул жёлтый шёлковый свиток. — Вот список. Смотри.

Инь Юньмо принял его, пробежал глазами и с неохотой кивнул:

— Один на пятьдесят… Выходит, я всё же не в накладе. Ладно.

— Какое уж там «не внакладе»!! Это ты у меня выиграл, — усмехнулся Инь Сюань. — Кстати, насчёт той чёрной рыбы… Ты говорил, зажаришь в красном соусе и поделишься?

— Э… Я её уже съел.

…Ответ был вполне ожидаем. Император молча отвернулся.

***

После ухода Инь Сюаня Инь Юньмо вышел в сад и глядя на гладь пруда под сенью деревьев, тихо проговорил, точно самому себе:

— Несправедливость исправлена, месть совершена. Можешь спокойно отправиться на следующий круг.

Чёрная рыба всплыла на поверхность и будто кланяясь, несколько раз кивнула головой, после чего легким взмахом хвоста скрылась в тёмной глубине.

Инь Юньмо достал из рукава шёлковый свиток, взглянул на список имён и вздохнул:

— Из-за всей этой суматохи мой Сяо Цзо теперь неизвестно когда ко мне вернётся.

***

Инь Сюань вернулся в покои и приступил к омовению. Внезапно в покои, согнувшись в почтительном поклоне, вбежал Вэй Цзисян.

Император, сидя в горячей воде, с раздражением плеснул водой.

— Что опять стряслось?

— Докладываю Вашему Величеству! Срочное донесение с шестьсот ли*3! — Вэй Цзисян, не поднимая головы, подал его.

Пробежав глазами донесение, Инь Сюань резко вскочил, подняв громкий всплеск. Обычно скрытый императорскими одеяниями, его стройный стан обнажил крепкую, играющую мускулатуру. Капли воды скатывались по гладкой коже и падали обратно в воду.

— Эти конные разбойники совсем обнаглели! Посмели ограбить повозки с военными припасами для Чжэньчжоу! — с гневом воскликнул он. — В Чанчжоу и Сюйчжоу годами орудует этот Син Литянь! Сколько раз я приказывал уничтожить их, но этот гнойник до сих пор не выжжен! Неужели придётся посылать столичных воинов, чтобы с ними справиться?!

Редкая ярость императора заставила Вэй Цзисяна припасть к земле.

— Ваше Величество, укротите гнев… Ваше драконье здоровье важнее…

Инь Сюань глубоко вздохнул, постепенно унимая бушующий гнев.

Он уже давно не был в таком бешенстве. Настало время напомнить всем, какова цена императорского гнева.

***

Конец первого Тома Пурпурной Звезды (Разве в императорском дворце водятся привидения?)

***

Сноски:

*1. Пяо ни, это система предварительного рассмотрения докладов (мемориалов), существовавшая в центральных правительствах Китая в поздние периоды династий Мин и Цин. Она была ключевым элементом административного процесса, позволявшего эффективно управлять огромным потоком документов.

*2. Ланцзян это старший офицерский чин в императорской гвардии, примерно соответствующий званию полковника или командира отдельного подразделения.

*3. Срочное донесение с шестьсот ли означает, что посыльный менял лошадей и мчался с максимальной скоростью.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 21 Пурпурная звезда*1 выходит за пределы ограды, небесные светила приходят в движение. Святой не умирает, великий разбойник процветает

Глава 21 Пурпурная звезда*1 выходит за пределы ограды, небесные светила приходят в движение. Святой не умирает, великий разбойник процветает

Зимой на второй год правления Юньси в государстве Хао случилось событие невероятной важности.

Сам император отправился в инспекционную поездку на север. Его сопровождали пять тысяч стражников в пурпурных одеждах и пять тысяч столичных гвардейцев. Путь лежал из столицы Лолин на запад, через Хуэйян в префектуре Чжунпин, затем через Чанчжоу и Сюйчжоу в префектуре Шаньинь, далее на север вдоль реки Циньшуй вплоть до заставы Чжэньшаньгуань в префектуре Чжэнь. В свите, помимо части чиновников из министерств финансов, работ и военного ведомства, находился и недавно вернувшийся ко двору дядя императора, принц Ли.

Покойный император в своё время тоже совершал инспекционные поездки, и шатры, экипажи и кони его не отличались особой роскошью. Нынешний император, не желая превзойти предшественника, взял с собой лишь самый необходимый минимум охраны, регалий и церемониальных принадлежностей. Из-за этого растянувшийся на всём пути кортеж с драконьими флагами, балдахинами с фениксами, императорскими повозками и скакунами занимал всего несколько ли.

Пусть императорский кортеж и был скромен, чиновники в каждой префектуре и уезде, готовясь к приёму императора, ни в коем случае не смели проявить нерадивости. Все они изощрялись кто во что горазд, поднося местные деликатесы, яства, редкие сокровища и диковинки, горы накопленных даров возвышались, заполняя всё вокруг.

Императорская повозка в этом непрерывном потоке приветствий и подношений двигалась по намеченному маршруту не спеша.

С наступлением зимы выпало несколько обильных снегопадов. Горы и реки укрылись серебристым покровом, превратившись в бескрайний мир ослепительной белизны. Снег, утяжеливший ветви деревьев вдоль дороги, то и дело заставлял их с резким хрустом ломаться.

Яньлайчжэнь был небольшим городком на границе Хуэйяна и Чанчжоу. Единственная местная гостиница с самого утра оказалась полностью занята компанией из двадцати с лишним человек. Эти постояльцы прибыли на роскошных повозках, были одеты в изысканные одежды и не скупились на траты. Во главе стояли двое юных господ знатного вида, а остальные походили на их слуг и охранников. Хозяин заведения, редко видевший таких щедрых гостей, подгонял прислугу, заставляя кипятить воду, убирать комнаты, подавать чай и еду, да ещё и по первому требованию менять подушки и одеяла, все крутились, не касаясь ногами земли.

В самой просторной комнате под названием «Небесные чертоги» Инь Юньмо, закутавшись в ватное одеяло и накинув поверх лисью шубу, с белой повязкой на вспотевшем лбу, вяло полусидел, опираясь на изголовье кровати.

Инь Сюань сидел на краю постели с мрачным видом.

— Неужели из-за первого снега тебя обуяла такая детская радость, что ты носился по сугробам, пока не довёл себя до такого состояния?

Инь Юньмо, которого только что отпустила лихорадка, чувствовал слабость во всём теле, и даже голос его звучал тихо и без привычной энергии:

— И из-за такой ерунды, как лёгкая простуда, ты поднял панику? Пара порций отвара, и всё как рукой снимет. А от твоих нравоучений мне действительно становится не по себе.

Инь Сюань пришёл в ярость от этих слов и уже было потянулся, чтобы ущипнуть дядюшку, но тот внезапно закашлялся. Пришлось передумать и вместо этого приняться похлопывать его по спине.

— Первый господин, отвар готов, — Цзо Цзиннянь вошёл, держа в руках пиалу с желтовато-коричневой жидкостью, от которой исходил едкий горький запах.

Инь Сюань принял пиалу и с недовольным видом приказал:

— Пей.

Инь Юньмо с отвращением отвернулся:

— До чего же воняет... Будь мой рецепт, я бы не только горечь убрал, но и силу лекарства удесятерил.

— В этом захолустье даже в аптекарской лавке толком трав нет. До Чанчжоу ещё далеко, поэтому я считаю, лучше отправить тебя назад в Хуэйян, чтобы придворный врачеватель как следует тебя подлечил, — заявил Инь Сюань.

— Я не вернусь. Обычная простуда, не стоит делать из мухи слона. К тому же, ты сам, недавно отбросив регалии и свиту, едешь тайком. Почему бы тебе самому не вернуться? — Инь Юньмо с насмешливой ухмылкой потянулся за пиалой.

— Не лезь, прольёшь на постель, — Инь Сюань отстранил его руку, сам зачерпнул ложку отвара и поднёс к его губам. — Зачем я путешествую налегке, ты и сам прекрасно знаешь. Чиновники в префектурах и уездах только и умеют, что льстить и скрывать реальное положение дел. Останься я в императорской повозке, мне показали бы лишь сладкие сказки о всеобщем процветании. Какой тогда смысл в этой инспекционной поездке?

Морщась, Инь Юньмо глоток за глотком проглатывал противное лекарство.

— Ты презираешь этих подхалимов, а я разве нет? Что бы ты ни говорил, я не вернусь.

— Вернёшься, хочешь ты того или нет! Кто здесь главный? — Инь Сюань с тёмным лицом поставил пустую пиалу на стол и приказал Цзо Цзинняню: — Второго господина поручаю тебе. Возьми половину людей и доставь его обратно в Хуэйян целым и невредимым.

Цзо Цзиннянь почтительно сложил руки:

— Слушаюсь.

Инь Юньмо неохотно пробормотал:

— Почему ты «Первый господин», а я «Второй»? В конце концов, я же дядя этому господину!

Инь Сюань бросил на него взгляд, и улыбнулся.

— А ты посмеешь быть старше меня?

— Ладно, так уж и быть, «Второй» так «Второй». Всё равно я не выгляжу как твой младший брат.

— Лекарство сейчас подействует, так что поспи немного. Я распоряжусь, чтобы всё подготовили. В повозке потерпи денёк-другой, и будешь в Хуэйяне, — сказал Инь Сюань, поднимаясь и выходя из комнаты.

Цзо Цзиннянь подал Инь Юньмо воду, чтобы тот прополоскал рот, и мягко уговаривал:

— Господин, послушайся императора, вернись сначала в Хуэйян. Небольшая болезнь, если её запустить, может превратиться в серьёзную.

Инь Юньмо тяжело вздохнул:

— Рука не переломит бедро. Раз надо возвращаться, значит, возвращаюсь. Да и без него мне будет спокойнее. Я засыпаю. Когда экипаж будет готов, просто отнеси меня.

Цзо Цзиннянь кивнул.

Инь Юньмо погрузился в неглубокий, беспокойный сон. В полудрёме ему почудилось, что его подхватили и перенесли в повозку, где колёса мерно застучали, увозя вперёд. В этом туманном состоянии он схватил за руку тот самый силуэт, собиравшийся уйти, и пробормотал, не открывая глаз:

— Не уходи... послужи мне подушкой.

Силуэт опешил на мгновение, затем медленно разжал его пальцы, вцепившиеся в рукав, и наклонился, прошептав на ухо:

— Снаружи чужие глаза. — Ведь эти стражи в пурпурном, каждый императорский соглядатай. Последнее осталось невысказанным. Он лишь мягко высвободился, приподнял занавеску и вышел из повозки.

Поток холодного воздуха ворвался внутрь, и Инь Юньмо плотнее закутался в лисью шубу, пробормотав то ли во сне, то ли в полусне, со вздохом:

— Испокон веков не было императора, лишённого подозрительности...

— В путь! — Цзо Цзиннянь вскочил в седло и скомандовал остальным десяти гвардейцам.

Повозка ехала несколько часов. Благодаря прочным стенам и невысокой скорости тряска была почти неощутима. Инь Юньмо провёл в забытьи всю дорогу, а когда очнулся, повозка уже стояла.

— Уже доехали до Хуэйяна? — лениво спросил он.

— Докладываю господину, ещё нет, — донёсся из-за занавеси голос одного из охранников. — Впереди дорогу завалило сухими деревьями и камнями, повозка не проедет.

— А когда мы сюда ехали, всё было в порядке. С чего это вдруг завал?

— Ваш слуга не знает. Несколько братьев уже отправились на разведку.

Вскоре Цзо Цзиннянь отодвинул дверцу и вошёл в повозку. Выражение его лица было серьёзным.

— Господин, дело принимает дурной оборот. Я только что осмотрел завал, эти деревья срублены недавно, и уж точно не снегом их придавило. А большие и малые камни явно сброшены с обоих склонов.

— Хочешь сказать, дорогу перекрыли намеренно? — Инь Юньмо приподнялся, опираясь на низкое сиденье, застланное толстым мехом. Доносившийся снаружи шум привлёк его внимание. — А это что за голоса?

— Караван торговцев. Похоже, из крупной торговой гильдии: человек сорок, большая часть из них вооружённые охранники. Шесть повозок с товарами. Они тоже в западне. Сейчас совещаются, как расчистить завал.

Инь Юньмо кивнул:

— По крайней мере, рук хватает. Идите, помогите им, быстрее разберём завал. А у меня на душе... неспокойно, будто что-то не так.

Цзо Цзиннянь тоже кивнул:

— У меня то же чувство. Господин, оставайся в повозке, не выходи. Мы постараемся управиться быстро. — С этими словами он выпрыгнул, плотно прикрыл дверцу, оставил одного гвардейца в охране, а остальных послал на помощь.

Главный охранник каравана как раз распоряжался, сгоняя с десяток подчинённых таскать брёвна и откатывать камни. Увидев, что на подмогу идёт группа крепких парней, он обрадовано сложил руки в приветствии.

— Благода...

Но последний слог так и не сорвался с его губ. В воздухе просвистела острая стрела, и вонзилась ему в грудь, оставив снаружи лишь половинку оперения, что трепетало на его одежде.

Стрела пронзила сердце, и он мёртвым грузом упал на землю.

Все оцепенели, но первыми опомнились хорошо обученные стражи в пурпурном. С лязгом обнажив клинки, они стремительно сомкнулись вокруг повозки, вскочили в сёдла и выстроились двумя полукругами, ощетинившись сталью.

Охранники каравана тоже пришли в себя, закричав в едином порыве:

— Нападение! — И, судорожно хватая оружие, приготовились к бою.

На склонах холмов с обеих сторон дороги выросли толпы всадников, не менее двух-трёх сотен голов. Вид у них разнился: кто в ватной одежде и с растрёпанными волосами, кто в сапогах и самодельных кожаных доспехах. В руках сабли, алебарды, а у иных утыканные гвоздями дубины. С первого взгляда сброд, оборванцы.

Но лица охранников каравана исказились ужасом, будто перед ними была не шайка разбойников, а стая голодных волков. В голове у каждого проскочила одна и та же мысль: любой бы враг, но только не этот! Их взоры устремились к всаднику на склоне, восседающему на вороном коне без единого пятнышка. Его половину лица скрывала уродливая бронзовая маска, и от всей его фигуры веяло ледяным смертельным холодом.

— Син Литянь! — чей-то крик разорвал тишину, казалось возвещая о приходе самого владыки преисподней.

Тот, что на вороном коне, убрал за спину свой невероятно длинный лук. Из-под бронзовой маски прорвался голос, похожий на удар весеннего грома, выкрикнувший всего одно слово:

— Вперёд!

Стоявшие за ним разбойники погнали коней и единым потоком хлынули вниз по склону, подобно приливной волне.

Внешний вид у этих всадников был самый разномастный, но движения слаженные, как по военному уставу, видимо они прошли суровую выучку. В мгновение ока они оказались в ста шагах, на расстоянии, удобном для стрельбы.

Охранники каравана, отчаянно вскочив в сёдла, образовали треугольный строй, прикрывая собой гружёные повозки и съёжившихся за ними торговцев. С отчаяньем в глазах они приготовились встретить противника, превосходящего их числом в несколько раз.

Торговцы, хоть и были в панике, не потеряли головы, быстро собравшись за повозками, они, обхватив головы руками, присели на корточки, сбившись в кучку.

По неписаным законам караванной торговли, при встрече с разбойниками, если торговцы не оказывают сопротивления, их жизни, как правило, ничего не угрожает. Разбойники жаждут лишь добычи, а убивать торговцев, всё равно что резать курицу, несущую золотые яйца. Сопротивляться, дело наёмной охраны. Именно на такие случаи караваны и тратят огромные деньги, нанимая опытных бойцов, а самые крупные даже содержат собственные дружины. Для охранников и разбойников это работа со смертельным риском, та самая истина: «за деньгами хоть на смерть».

Но на сей раз этому каравану, похоже не везло на все восемь поколений вперёд. Мало того, что разбойников было две-три сотни, так ещё и одно имя «Син Литянь» было сродни заклинанию, призывающему саму смерть!

Несколько охранников лишь на мгновение задумались о бегстве, ещё не успев перейти к действиям, как услышали крик:

— Огонь!

Десятки оперённых стрел, сопровождаемые сухими щелчками тетив, взвились в воздух и в мгновение ока унесли шесть-семь жизней.

Всадники оказались уже совсем близко, но в первой атаке было чуть больше сотни, а вторая половина оставалась на склоне в резерве, считая, что и этого с лихвой хватит. Эти сто всадников, не давая опомниться, молниеносно прорвали оборону охраны и начали почти что одностороннюю бойню.

Вообще, среди охранников каравана были и искусные бойцы. Но, во-первых, их было меньше, во-вторых, их боевой дух был подорван самим именем «Син Литянь», а в-третьих, они сразу понесли потери. Оставшиеся двадцать с лишним, видавшие виды ветераны, отчаянно контратаковали: сабли сверкали, луки натягивались до предела, и в считанные мгновения с коней рухнуло с десяток разбойников. Один из охранников, с клинком, сверкающим как молния, наклонился в седле и рубанул по боку всадника на вороном коне, надеясь захватить главаря и обезглавить всю банду.

Мужчина в бронзовой маске громко рассмеялся, сорвался со стремян и взмыл вверх. Его фигура изогнулась, он на мгновение опёрся носком на седло, а затем всей тяжестью обрушился на клинок. А после, в обратном движении, как орёл, хватающий кролика, он провёл своим оружием по шее противника. Блеснула сталь, и голова, оставляя за собой кровавое облако, взлетела в воздух.

Не прошло и времени на одну чашу чая, как пал последний охранник, попытавшийся бежать. Торговцы, обхватив головы, жались друг к другу, как перепуганные цыплята, притворяясь глухими к предсмертным стонам и крикам на поле боя, и лишь молили судьбу, чтобы отделаться только имуществом, сохранив жизни, ведь «пока есть жизнь, есть и надежда».

Разбойники не стали сразу связываться с торговцами. С полными смертоносной решимости лицами они повернулись к повозке, застрявшей посреди дороги.

Повозка был отделана с изысканным мастерством и явной роскошью, с первого взгляда выдавая в хозяине человека из высшего общества, обладающего огромным богатством и влиянием. А вокруг него плотным кольцом стояли одиннадцать слуг в дорожной форме, с оружием наготове.

Даже когда они попытались было отступить под прикрытием суматохи, их наглухо заблокировал ливень стрел. Но эти слуги сохраняли хладнокровие и выдержку, взмахами мечей они отбивали летящие стрелы, защищая повозку, и ни на одном лице не было и тени паники. Что примечательно, никто из них не был ранен.

Предводитель в бронзовой маске, держа поводья, выехал на несколько шагов вперёд и с нескрываемым любопытством принялся разглядывать эту так яростно оберегаемую повозку.

Неужели это и есть Син Литянь? — мрачная догадка сжала сердце Цзо Цзинняня. От этого человека исходила такая густая, осязаемая аура смерти, что стало ясно, этот главарь конных разбойников, о котором ходили легенды по всем префектурам, отнюдь не заурядный головорез, а обладатель выдающегося мастерства, причём как внешнего, так и внутреннего.

Обычный человек, способный натянуть двухданный лук*2 и бить на сотню шагов, уже считался силачом. А лук за спиной этого человека, стальной, сложносоставной, был и вовсе девятиданным, не меньше. С пятисот шагов одна его стрела пронзила врагу грудь, это была сила, превосходящая человеческие пределы!

А теперь его оружие, длинный меч с узким клинком, известный как «модао». Длина клинка в пять чи, спинка прямая, остриё скошенное, с обеих сторон, долы для стока крови. Выкованный по технологии многослойной стали, он обладал исключительной прочностью и остротой, по праву считаясь императором среди мечей. Подходящий как для конного, так и для пешего боя, он обладал чудовищной убойной силой и столь же высокой стоимостью, даже государство могло позволить себе производить его лишь в ограниченных количествах для армии.

Императорские мечи «фэнчэньдао», что были на вооружении у стражников в пурпурных одеждах из внутренней охраны, представляли собой укороченную версию именно этого оружия.

Цзо Цзиннянь, заметив, что модао в руках этого человека соответствует армейскому стандарту, подумал, что та партия зерна и припасов, пропавшая при транспортировке через Чанчжоу, действительно была захвачена этим самым Син Литянем.

Проблема была в том, что на сей раз они путешествовали скрытно, и три основных вида оружия стражников в пурпурном при них не было. Иначе эти одиннадцать человек, вооружившись «фэнчэньдао» со скрытыми механизмами, могли бы выстроить оборонительную формацию, и тогда, возможно у них был бы шанс против этой сотни всадников.

Пока Цзо Цзиннянь изучал Син Литяня, тот в свою очередь, внимательно смотрел на него и с первого взгляда определил в нём главу охраны. Сидя в седле, он протянул руку, и остриё меча указало прямо на Цзо Цзинняня:

— Кто в повозке?

Голос Цзо Цзинняня прозвучал твёрдо:

— Мой господин.

Син Литянь усмехнулся:

— Снаружи кровь рекой, а он всё отсиживается в своей повозке? То ли трус несусветный, то ли спесь заела? Пускай вылезает!

Цзо Цзиннянь сжал рукоять меча, но лицо его оставалось невозмутимым:

— Мой господин нездоров и следует на лечение. Потому и просит извинить, ему вреден холодный ветер. Вы ищете богатства, мы ищем исцеления. Пути наши не пересекаются. Спасение человека, добродетель выше всех. Мы готовы предложить сто лянов чистого серебра за десять ли свободного пути. Вы и труд свой избежите, и добрую карму себе накопите. Неужели это не выгодно обеим сторонам?

Речь его была выверенной, без высокомерия, но и без вызова. Он не просто предлагал выкуп, а представлял дело так, будто взяв серебро и пропустив их, разбойники совершат благое дело.

Он уже всё взвесил, даже если одиннадцать человек и сумеют продержаться против этих всадников, на склоне всё ещё дожидается вдвое больше. И даже если они, не щадя жизней, отобьют эту атаку, в кровавой мясорубке невозможно гарантировать безопасность господина.

Как говорится, и муравей может льва одолеть. Сейчас перевес не на их стороне, и безопасность господина превыше всего. Всё остальное можно принести в жертву.

С этими словами он кивнул одному из слуг. Тот быстро юркнул к задней части повозки, достал свёрток и передал ему.

Цзо Цзиннянь метнул свёрток в сторону противника. Тяжёлый свёрток, как пёрышко, описал в воздухе дугу и мягко приземлился прямо на седло Син Литяня.

В этом броске был скрыт тонкий расчёт и предупреждение: среди нас тоже есть мастера, и лёгкой победы не жди. Если дойдёт до боя, исход ещё неизвестен.

Син Литянь подхватил свёрток, взвесил на ладони. Узел на ткани сам собой распустился, обнажив ослепительные слитки чистого серебра. На солнце они заиграли таким соблазнительным блеском, что у стоящих рядом разбойников послышались сдержанные вздохи и они сглотнули слюну.

Сто лянов чистого серебра в богатой и процветающей империи Хао, сумма немалая. Хватило бы, чтобы простая семья жила безбедно несколько лет.

— Ну, парень, вижу, знаешь порядки и слова подбирать умеешь. Мы, благородные разбойники зелёных лесов, грабим богатых, чтобы помогать бедным, вершим справедливость по воле Неба, а не какие-то кровожадные убийцы. Раз уж добровольно платишь за проход, мы не станем чинить препятствий тем, кто ищет спасения. Однако... — Син Литянь даже не взглянул на серебро, его взгляд был прикован к занавеске повозки. — Пусть сидящий внутри покажется. Хочу своими глазами убедиться, что ты не лжёшь, не считаешь нас за простаков!

Цзо Цзиннянь внутри напрягся, и на лице выступила холодная решимость:

— На улице ветрено и морозно, к чему тревожить больного? Мой господин слаб здоровьем, малейшая простуда может усугубить. Нам, слугам, не сумевшим исполнить свой долг, останется лишь смертью искупить промах.

Фраза была облечена в почтительные формы, но сквозь них явственно проступала угроза: если вы посмеете потревожить господина, мы будем драться насмерть.

Хотя Син Литянь и испытывал некоторую опаску к его мастерству, но имея за спиной подавляющее численное превосходство, счёл своё требование более чем разумным и надменно провозгласил:

— Чтобы мы, несколько сотен человек, посторонились, а вы даже на шаг не сдвинуться не хотите, где ж тут логика?! Сегодня из этой повозки выйдут, хотите вы того или нет! Рассердите меня, привяжу вашего хлипкого хозяина к хвосту коня и протащу восемь-десять ли! Тогда уж точно ни к какому врачевателю не понадобится ехать! Братья, я прав?

— Верно! — Точно, старший брат! — Разбойники дружно подхватили, начав галдеть:

— Выходи, не тяни!

— Хватит прятаться, как баба!

— А может, там и правда баба? Если красавица, старший брат из милости возьмёт её в наложницы!

Эти слова взбесили не только Цзо Цзинняня. Взоры остальных слуг вспыхнули яростью. Все руки сжали рукояти мечей, а кони под ними, будто заразившись гневом хозяев, беспокойно забили копытами и зафыркали.

— Постойте.

Голос из повозки прозвучал тихо, но властно. И этого было достаточно, чтобы Цзо Цзиннянь замер с уже наполовину выхваченным клинком.

Голос был негромким, чистым, с благородными интонациями. Даже разбойники на мгновение притихли.

— Мы гости здесь, на чужой земле. Показать хозяевам своё лицо, дело простое и правое.

Цзо Цзиннянь пришпорил коня, встав между дверцей и разбойниками:

— Но ваша болезнь, господин...

— Пустяки, всего лишь лёгкий озноб. — Послышался сдержанный кашель, и тонкая, почти бескровная рука отодвинула занавеску.

Сноски:

*1. Пурпурная звезда, в китайской астрономии обозначает Полярную звезду и окружающий её астеризм, который считался Небесным Чертогом (дворцом) Небесного Императора. Его смещение с привычного места трактовалось как крайне неблагоприятный знак, предвещающий смуту для земного императора.

*2. «Двухданный лук», в древнем Китае сила натяжения лука измерялась в данях, где 1 дань условно равнялся силе, необходимой для поднятия гири весом около 60 кг. Двухданный лук требовал усилия около 120 кг для натяжения тетивы.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 22 Скрежет клинков и отсветы стали. Слабое дыхание больного стоит десять тысяч лянов золота

Глава 22 Скрежет клинков и отсветы стали. Слабое дыхание больного стоит десять тысяч лянов золота

Взгляд Син Литяня первым делом выхватил руку на косяке повозки, с длинными пальцами, где гармонично сочетались тонкость кости и изящество плоти, будто выточенную из белого нефрита.

Затем из повозки вышел молодой господин в шубе с лисьим воротником.

Его распущенные волосы ниспадали на спину, как струящийся чёрный шелк, а на лбу была повязана лента лунно-белого цвета. В окружении белоснежных пейзажей он сиял, точно жемчужина, брошенная на снег, красотой, от которой невозможно было отвести взор.

Если бы не сдержанный кашель, возвращавший его с небес на землю, вся шайка разбойников, пожалуй, почувствовала бы себя ущербной и жалкой.

Однако, когда это чувство прошло, его сменили зависть и ненависть.

Син Литянь громко рассмеялся и ткнув пальцем в лисью шубу, провозгласил:

— Ну и ну! Вот это по-настоящему богато! Одна эта шуба тянет на пару-тройку сотен лянов серебра! А ты откупиться от нас жалкими грошами собрался? Да это же прямая насмешка!

Бандиты дружно подхватили:

— Верно, насмешка!

— Бросай всё добро!

— И повозку тоже!

— Терпеть не могу этих изнеженных молодых господ! Раздевай его догола и в сугроб, пусть пешком топает обратно!

Син Литянь поднял руку, и шум мгновенно стих.

— Сегодня проезд будет подороже. Даю вам два пути. Первый: как сказали братья, бросаете повозку, лошадей, ценности, раздеваетесь догола и уходите пешком. Второй: прошу этого господина погостить у нас в лагере. Плата за постой смешная, всего десять тысяч лянов. Заплатите,и свободны!

На лице Цзо Цзинняня вспыхнула смертельная тень. Взмахнув мечом, он указал на разбойника:

— Тогда сперва спроси у моего клинка, согласен ли он! — Не успели слова слететь с его губ, как он взмыл ввысь, точно молния, рассекающая небо. Вспышка меча устремилась на Син Литяня в самой гуще толпы.

Удар был невероятно стремителен. Даже Син Литянь не был уверен, что сумеет его парировать.

Мгновение, и он отпустил поводья, всем телом съехав к конскому брюху. Бледно-голубое сияние меча просвистело мимо, а позади взметнулся кровавый фонтан. С криками агонии трое разбойников свалились с коней.

Цзо Цзиннянь, хоть и не задел Син Литяня, но аура меча пронзила насквозь троих. Такая сила была поистине удивительной и ужасающей. разбойники замерли в страхе.

— ...Аура меча! Ты достиг уровня, когда сила ци управляет клинком! — Син Литянь, извиваясь, как дракон, вновь вскочил в седло. В его голосе не осталось и следа пренебрежения, лишь холодная собранность перед грозным противником. — С такими навыками тебе не быть безымянным в мире мастеров. Кто ты на самом деле?!

Нанеся удар, Цзо Цзиннянь отвёл меч и вернулся в седло. Он холодно ответил:

— Я всего лишь слуга моего господина. Советую, в людях нельзя исчерпывать всё до дна, в делах доводить до края. Сегодня ты уже получил немало. Продолжишь жадно хватать, смотри, как бы не подавиться.

Острый, безумный, почти осязаемый взгляд Син Литяня из-под уродливой полумаски вспыхнул.

— А если доведу? Думаешь, ваша жалкая горстка устоит против моих трёх сотен всадников? Неважно, откуда вы, раз попали в мои руки, живёте по моим правилам! Братья, хватайте его! Кто встанет на пути, рубите, оставьте одного живого, чтобы выкуп принёс!

По его приказу толпа всадников, как стая голодных шакалов, с воем и рёвом, размахивая оружием, ринулась в яростную атаку. Мгновенно пространство наполнилось ослепительным блеском стали, кровавым дождём и зловещим вихрем резни.

Полагаясь на численный перевес, грубую силу и дикую отчаянность, разбойники бесстрашно, не зная страха смерти, сомкнули кольцо окружения. Охранники, хоть и владели искусством куда выше, один за другим срубая противников с коней, вынуждены были постоянно отвлекаться на защиту господина. К тому же враги менялись, применяя тактику изматывания. Даже имея сейчас преимущество, силы людей не беспредельны, рано или поздно наступит истощение.

Син Литянь, видя, как за считанные мгновения полегла добрая треть из сотни всадников, почувствовал в душе тревогу. Он издал пронзительный свист, и двести всадников, ждавших на склоне, обрушились вниз, вливаясь в кровавую сумятицу.

Охранники тут же почувствовали, что давление удвоилось. Им ничего не оставалось, кроме как стиснуть зубы и отчаянно рубиться, кладя по двое, а то и больше.

Видя, что ситуация становится всё опаснее, Цзо Цзиннянь тайком приказал двоим из своих взять господина на коня и воспользовавшись моментом, прорвать окружение, пока остальные прикрывают отступление ценою жизней.

Увы, Син Литянь раскусил их манёвр. Он уже натянул тугой лук, зажав между пальцами четыре стрелы, и выпустил их разом.

Четыре железных наконечника с воем рассекли воздух, оставляя за собой слабый багровый след. Те двое слуг, широко раскрыв глаза, увидели, как стрелы несутся на них, подобно яростному урагану, уклониться или парировать было невозможно. В ужасе и смятении они были пронзены насквозь и рухнули на землю вместе с конями.

Инь Юньмо, которого один из них прикрывал собой, тоже свалился в снег и несколько раз перекатился.

— Господин! — в отчаянии крикнул Цзо Цзиннянь, больше не думая об остальных. Он вдохнул поглубже и выпрыгнул из бойни. Его силуэт метнулся в воздухе, и он уже был рядом с Инь Юньмо, торопливо осматривая его. — Господин, ты не ранен?

Инь Юньмо покачал головой, лицо его оставалось невозмутимо спокойным.

— Нет, всё в порядке.

— Теперь не до остальных. Сперва нужно обеспечить твою безопасность. — Цзо Цзиннянь даже не оглянулся на товарищей, всё еще отчаянно сражавшихся, а просто подхватил Инь Юньмо на руки и приготовился применить искусство лёгких шагов для бегства.

— Не двигайся! Мои стрелы не разбирают, куда лететь. — Позади прозвучал низкий, полный угрозы густой голос.

Одной рукой сжимая меч, а другой прижимая к себе господина, Цзо Цзиннянь ответил:

— Твои стрелы «струи огня и вереница жемчуга»*1, хоть и сильны, но меня им не удержать.

— Остановлю я тебя или нет, неважно, —усмехнулся Син Литянь. — Но если твой господин получит хоть царапину... не вини, что не предупредил, наконечники пропитаны смертельным ядом. Даже если твоё мастерство достигло предела, неся на руках человека, не владеющего боевыми искусствами, и используя лёгкие шаги, едва ли ты сможешь гарантировать ему полную безопасность. Неужели хочешь поставить жизнь господина на кон в этой игре со мной?

В душе Цзо Цзинняня не могло не возникнуть сомнение.

Он знал, Син Литянь говорит правду. Один, с мечом в руке, он мог бы пробиться сквозь тысячу всадников и ливень стрел. Но чтобы уберечь господина... в этом у него не было полной уверенности.

К тому же, искусство стрельбы у этого Син Литяня было поистине выдающимся. Если бы он вознамерился убить, прорыв господина оказался бы под большой угрозой. Даже если риск составлял один шанс из ста, он не смел ставить жизнь господина на кон!

В глубине души он корил себя, годы тренировок, а так и не сумел переступить пределы смертного тела. Если бы он, как говорил А-Мо, достиг единения с Дао, научился управлять оружием и летать, то одним движением пальца обратил бы сотню всадников в пепел, и не пришлось бы теперь терзаться этой беспомощной яростью!

Цзо Цзиннянь разрывался от боли и нерешительности, мечась меж двух огней.

Звуки боя на поле постепенно стихли. Оставшиеся восемь слуг, положившие десятки врагов, в конце концов и сами пали, иссеченные клинками.

Син Литянь с оставшейся сотней разбойников держали луки наготове, жадно и хищно уставившись на них.

— Отпусти. Я сам с ним поговорю, — вдруг сказал Инь Юньмо, похлопав Цзо Цзинняня по руке.

Рука, обхватывающая его талию, невольно ослабла, и Инь Юньмо высвободился из-под его защиты. Он отряхнул снег с плеча и неспешной походкой направился к коню Син Литяня.

— Если ты хочешь пригласить меня в гости, в этом нет невозможного, — он прикрыл рот кулаком, подавив приступ кашля. — Десять тысяч лянов серебра, сумма немалая. Мне придётся постараться, распродавая семейное имущество, чтобы её собрать. Так что отпусти его собирать деньги, а я последую за тобой и погощу несколько дней.

Син Литянь, глядя на него сверху вниз, уставился пристальным взглядом. Из-под бронзовой маски медленно расползлась самодовольная усмешка:

— Я только что сказал «десять тысяч лянов», но не уточнил... Я хочу десять тысяч лянов золота.

Цзо Цзиннянь взорвался от гнева:

— Ты с ума сошёл! Десять тысяч лянов золота! Десять самых богатых семей вместе не соберут столько! Ты несёшь чушь!

— Боюсь, твой господин, не просто отпрыск знатной семьи, — процедил Син Литянь. — Чушь это или нет, но раз я сказал, что вы заплатите, значит, заплатите! Даю вам десять дней. Десять тысяч лянов золота. Если не донесёте хоть лян, не видать вам человека. Опоздаете на день, лишу его какой-нибудь части тела. Если не хотите, чтобы ваш господин остался без руки или ноги, привозите выкуп в срок в то горное ущелье. — Он указал на западный склон. — Там вас будут ждать.

Наклонившись, он легко взметнул Инь Юньмо на седло перед собой и приставил лезвие клинка к его горлу.

— А ты чего медлишь? Иди собирать деньги!

Цзо Цзиннянь сжал рукоять меча так, что кости затрещали. Зубы были стиснуты до боли, но страх за жизнь господина не позволял ему сделать и шага.

— Иди, — мягко кивнул ему Инь Юньмо. — И возьми с собой моего Тэншуанбай.

Цзо Цзиннянь, тяжёлыми шагами побрёл к месту побоища, усеянному телами.

Конь Тэншуанбай, шерсть которого отливала белизной, беспокойно ржал и бил копытом, чуя запах крови. Увидев приближающегося, он повернул голову, похоже узнал его и склонил голову.

Цзо Цзиннянь поднял поводья и вдруг заметил на снегу странные следы. Присмотревшись, он разглядел четыре слова, небрежно начертанных ногой: «Ван Бу Лю Син».

Это... место, где только что стоял господин.

Мысли помчались вихрем. Он разглядел и зарубил на сердце эти загадочные слова, после чего вскочил в седло, дёрнул поводья, и Тэншуанбай плавно рванул с места.

Проскакав немного, он развернулся и снова подскочил к толпе разбойников. Его лицо было мрачным и грозным, когда он обратился к Син Литяню:

— Если ты жаждешь богатства, даже не думай причинять вред. Если с головы моего господина упадёт хоть один волос, ты не только не получишь ни ляна, я вернусь с войском, сравняю с землей Чан и Сюйчжоу, превращу твоё логово в кровавую баню, и ты умрёшь без целого тела! Клянусь в этом, и да будет мой меч свидетелем!

С этими словами он взмахнул рукавом, и острый клинок, испуская голубоватое сияние, метнулся вперёд.

Син Литянь резко отдёрнул поводья, и вороной жеребец встал на дыбы с испуганным ржанием.

Меч с гулом, подобным драконьему рёву, вонзился в землю у передних копыт коня, уйдя в грунт по самую рукоять, и взметнул в воздух вихрь серебристого снега.

В кружащейся ледяной пыли Цзо Цзиннянь умчался прочь.

Лица разбойников побелели от ужаса. Даже сам Син Литянь почувствовал ледяную дрожь в душе, не имей противник веских причин себя сдерживать, и этот удар, будь он на два чи ближе, несомненно поразил бы его насмерть или тяжело ранил одной лишь аурой меча.

Боевое мастерство этого человека было пугающе высоким, а он всего лишь слуга. И он осмелился поклясться сравнять с землёй два уезда... Выходит, молодой господин, что попал к ним в руки, обладал статусом куда более высоким, чем он предполагал.

При этой мысли он невольно взглянул на Инь Юньмо. Та изысканная красота, то умиротворённое и собранное выражение лица, полное недосягаемого благородства, сошедшего с небес бессмертного, всё это лишь укрепляло его в догадке.

Что же это в итоге: обжигающая руки картошка, от которой лучше избавиться, или же ниспосланный небом дар, сулящий несметные богатства?

Син Литянь погрузился в раздумья, как вдруг в его памяти появилось пророчество, обронённое кем-то несколько месяцев назад...

— Третий, какой сегодня день? — Он внезапно схватил за плечо стоявшего рядом и тряхнул его.

— День, когда мы разбогатеем! Ха-ха-ха! — Сюэ Кан оскалился во весь рот. — Десять тысяч лянов золота! После этого вся добыча с каравана, так, мелочь!

Син Литянь шлёепнул его по затылку:

— Я спрашиваю по небесным стволам и земным ветвям*2!

— А... — Сюэ Кан почесал в затылке. — Кажется, день Гэн Инь*3.

— Белая гора, красная дорога, день Гэн Инь, десять смертей и одна жизнь, небесная судьба возвращается... — Син Литянь пробормотал что-то себе под нос.

— Что за белая гора, красная дорога, старший брат? Ты о чём? — с любопытством спросил Сюэ Кан.

Син Литянь не ответил ему. Он поднял голову, окинул взглядом заснеженные хребты, потом опустил его на дорогу, утопающую в крови после резни. В его глазах загорелся лихорадочный блеск, и вдруг он громко, почти исступленно расхохотался:

— Понял! Наконец-то понял!

Разбойники в недоумении переглядывались. Неужели большая добыча так вскружила голову их старшему брату, что он повредился рассудком от жадности?

Син Литянь между тем одним точным движением усыпил дорогого пленника, перекинул его через седло своего коня, хлестнул поводьями и помчался прочь, бросив на ходу:

— Я в лагерь! А вы тут разберитесь!

Сюэ Кан толкнул локтем Лэ Чжунтяня:

— Второй брат, что с старшим братом?

— Откуда мне знать, — Лэ Чжунтянь скривил лицо в похотливой ухмылке. — Может, слишком долго сдерживался.

Сюэ Кан удивленно воззрился на него:

— В каком смысле? Я за старшим братом такого не замечал!

— А ты видел женщин красивее, чем этот господин? — спросил Лэ Чжунтянь.

Сюэ Кан задумался, затем покачал головой:

— Нет.

— И старший брат тоже нет.

Они переглянулись, и тут же, забыв о странностях, бросились делить добычу с разграбленных повозок.

***

Цзо Цзиннянь мчался без оглядки, проскакав несколько ли, и лишь тогда осадил коня. Глядя на бескрайнюю, безмолвную снежную гладь, он почувствовал, как в груди всё сжимается. Он открыл рот, и на белый снег брызнула алая кровь.

Он знал, это от ярости и отчаяния, спаливших ему душу и повредивших внутренние меридианы. Но ему было не до себя. Он думал лишь о том, что делать дальше.

Когда они покидали Яньлайчжэнь, император тоже двинулся в Чанчжоу и возможно, всё ещё был в пути.

Сначала найти императора, доложить, затем вернуться в Хуэйян за подмогой, на это уйдет уйма времени. Если же мчаться прямиком в Хуэйян и предъявив жетон генерала, собрать отряд стражников в пурпурных одеждах, но их будет слишком мало, чтобы штурмовать логово разбойников и спасти господина.

Оба пути вели в тупик. Положение было отчаянным.

Что же означали те четыре слова, начертанные господином на снегу? Была ли в них подсказка?

— Ван Бу Лю Син, Ван Бу Лю Син... — сидя в седле, он хмурился и бормотал про себя. — «Ван» — это обращение к господину? Тогда «Бу Лю Син» — «не оставляй следов»? То есть действовать в тайне? Или же «не задерживайся» и спеши за подмогой? Что же это значит...

— Это название травы, — послышался у него за спиной старческий голос.

Цзо Цзиннянь вздрогнул и очнулся от раздумий. В нескольких шагах от него стоял седой старик в поношенной одежде и холщовой повязке на голове, да с вязанкой хвороста за спиной.

— Дедушка, что ты сказал? — Цзо Цзиннянь спешился и подошёл ближе.

Старик поправил ношу за спиной, окинул взглядом его богатые одежды и породистого коня и ответил с робостью:

— Слышал, господин, всё твердит «Ван Бу Лю Син», вот этот старик и вставил словечко...

— Ничего, ничего! Я только благодарен. Что ты сказал про траву?

Видя его мягкость, старик успокоился:

— Ван Бу Лю Син, это то же, что и Цзиньгунхуа, или Цзиньчжань Иньтай. Её сушеные семена используют в лекарства, трава самая обычная. Я, когда хворост собираю, попутно и травы собираю, вот немного разбираюсь.

— Обычная лекарственная трава? — Цзо Цзиннянь задумчиво повторил, и вдруг его осенило. — Скажи, дедушка, какая отсюда ближайшая деревня или город, где есть лавка с травами?

— Дай вспомнить... Цинтяньчжэнь.

— Ты уверен?

— Как не уверен? Я тут все пятьдесят лет прожил, все окрестные селения знаю.

Цзо Цзиннянь сложил руки и поклонился:

— Благодарю за наставление! — Он нащупал за поясом несколько кусочков серебра и сунул их старику. — Это тебе.

Не дожидаясь ответа, он вскочил в седло, взмахнул поводьями и помчался прочь.

Старик стоял с тяжёлыми кусками серебра в руке. У него немного закружилась голова: да тут же добрый десяток лянов! Ему со старухой на год жизни хватит!

— Бессмертный повелитель и впрямь чудотворец, — пробормотал он. — Позагадывал о богатстве, и вот оно... Ай, скорее бы домой, за старуху, идти обет исполнять! — Он торопливо перехватил свою скромную вязанку хвороста и засеменил прочь.

Сноски:

*1. «Струи огня и вереница жемчуга» название особой техники стрельбы из лука в жанре уся. Дословно описывает её суть: стрелы летят с такой скоростью и силой, что подобны потоку огня, а выпускаемые одна за другой, нанизанному жемчугу. Техника подразумевает мгновенную и непрерывную стрельбу несколькими стрелами, создающими неотразимую и разрушительную атаку.

*2. «Небесные стволы и Земные ветви» это древняя китайская система обозначения времени (годов, месяцев, дней и часов), сочетающая циклы из 10 и 12 знаков. Аналогично тому, как мы говорим «понедельник, 13-е», в древнем Китае могли сказать «день Гэн Инь». Сверка с этой системой часто использовалась в гаданиях и предсказаниях, чтобы определить судьбоносные моменты.

*3. «День Гэн Инь», указание на дату в древней китайской системе летоисчисления. День «Металлического Тигра» считался временем для решительных и опасных действий, когда решаются судьбы.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 23 Именем Небесной Воли вершатся дела людские, В пустых речах ищут сокровенный смысл

Глава 23 Именем Небесной Воли вершатся дела людские, В пустых речах ищут сокровенный смысл

Гора Дацзюэ была всего лишь одной из многих вершин в обширной горной цепи на границе Чанчжоу и Хуэйяна. Не самая высокая, не самая живописная, зато с извилистыми тропами, петлявшими по хребтам, и с таким переплетением дорог, что из десяти чужаков, осмелившихся войти сюда, девять навсегда оставались в глубине древних лесов и непролазных чащоб.

Лагерь Линъюньчжай располагался у подножия, надежно укрытый густой растительностью. Изначально его основали пять главарей, собрав под своим началом восемьсот разбойников, промышлявших мелкими, но дерзкими грабежами. За несколько лет слава о них разрослась.

Всевозможные беглые преступники, опальные герои и отвергнутые судьбой бунтари стекались сюда толпами. Численность Линъюньчжая постепенно перевалила за десять тысяч человек. Из мелких воришек они превратились в грозную шайку, что осмеливалась убивать чиновников, нападать на уезды, грабить казённое зерно.

Императорский двор не раз приказывал их усмирить, но пограничные войска раз за разом терпели неудачи. Дело было не в нерадивости солдат, а в том, что предводитель разбойников, Син Литянь, отнюдь не был простым человеком.

Мужчина он был амбициозный, коварный и расчётливый. Введя для своих строгий устав и железную дисциплину, он превратил эту сбродную толпу в грозное, молниеносное войско.

Шайка обосновалась в префектурах Чан и Сюй, по-прежнему грабя на дорогах, но иногда творя и нечто вроде «справедливости», захватывая зерно у богачей и раздавая его голодающим.

Жители двух префектур никак не могли решить, кто же перед ними: благородные разбойники, грабящие богатых ради бедных, или же жестокие тираны. Они рукоплескали, когда те казнили коррумпированного чиновника, но, едва заслышав о приближении разбойников, в страхе запирали дома и трепетали.

Именно эта шайка, что наводила ужас на чиновников и сводила с ума пограничные войска, теперь осмелилась на неслыханное, ограбить императорский обоз с провизией и снаряжением для войск на границе!

Из-за этого и без того мутные воды в двух префектурах окончательно взбаламутились. Различные силы, явные и тайные, пришли в движение, и в воздухе повисло зловещее предчувствие грядущей смуты.

Впрочем, зачинщикам бури не было дела до чужих мнений. Их волновали лишь полные карманы и сытая жизнь.

А сегодня они провернули дело по-настоящему крупное. Представив золото, которое можно было мерить возами, разбойники Линъюньчжая ликовали и готовились к грандиозной пирушке.

Однако, как водится, радость одного, это горе другого. Лю Мацзы с грохотом вылетел из двери, а из всех семи отверстий на голове валил пар от ярости. Он ругался на чём свет стоит:

— Чёрт побери! Это ж пленник у нас, связанный по рукам и ногам, или священный Будда, которого на руках носят? Не прикажи главный, я бы его на восемнадцать кусков изрубил, только так сердце и успокоится!

Он продолжал нести чепуху, сыпля проклятиями, пока один из стоявших рядом не спросил:

— Мацзы, чего это тебя так разобрало? Дали тебе лёгкую работенку за пленником приглядывать, а ты ещё и недоволен. Хочешь, поменяемся? Ступай коней мой да корми, а я тут посижу, без дела.

— Какую ещё лёгкую! Хэ Лаоци, хорошо тебе зубы точить, самому не пробовать. Хочешь меняться? Давай! Я к лошадям пойду, а ты иди, нянчиться с этим изнеженным молодым господином! — Лю Мацзы с ненавистью изливал душу. — Чёрт его подери, назло мне, что ли? То сквозняк из щели дует, он требует бумагой заклеить; то бумага толстая, света мало и требует свечу; то свеча коптит, и требует лампу. Еду принёс, так говорит, вчерашняя, есть не станет; свежую сготовил, так ему слишком жирная; постную принёс, и опять невкусно. С горем пополам успокоился меньше, чем на время одной чаши чая, и опять: болезнь, мол, обострилась, лекарство подавай. Сварил отвар, принёс, а он, чтоб ему пусто было, всё на пол выплеснул! Говорит, «шарлатанское варево»! Скажи на милость, у наших братьев, когда заболит голова или горячка накатит, кто этим отваром не лечится? А этот неженка, то не так, это не эдак! Я уж нож выхватил, прикончить его хотел, а он, руки в рукава спрятав, говорит: «Одним ударом ножа, и десяти тысяч лянов золота как не бывало. Подумай, герой». Чёрт бы его побрал, не прикажи старший, я бы его давно изрубил, никакие деньги не заставят меня такое унижение терпеть!

Хэ Лаоци злорадно рассмеялся:

— Раз так, меняться я передумал. Продолжай прислуживать своему господину. Смотри только, в гневе не заруби его по-настоящему, а то старший тебя самого на восемь частей изрубит и у ворот лагеря на шесте вывесит.

Лицо Лю Мацзы перекосилось, но он стиснул зубы и с трудом подавил ярость:

— Ладно, всего десять дней. Когда выкуп принесут, даже если старший захочет его отпустить, я позабочусь, чтобы он из этих гор живым не вышел!

Оставим Лю Мацзы кипеть от злости.

С наступлением ночи в лагере запылали костры, и разбойники собрались отрядами вокруг огня. Они пили вино большими чашами, жрали мясо огромными кусками, горланили песни, хохотали и предавались разгулу.

Однако Дун Лун, четвёртый предводитель, известный в лагере как Четвёртый господин, не стал пировать с подчинёнными. Вместо этого он уединился в своей комнате в поисках плотских утех.

Дело в том, что в ограбленном караване оказалась женщина, переодетая мужчиной.

По обычаям, в торговых караванах женщин не возили, но один торговец приобрёл по пути шестнадцатилетнюю дочь рыбака, намереваясь сделать её наложницей. Потому и заставил переодеться.

Четвёртый господин Дун, будучи большим охотником до женского пола, с первого взгляда распознал подмену и прихватил её с собой в лагерь.

Этой ночью ему было не суждено удовлетворить свою похоть. Беда была не в том, что он захотел ею завладеть, а в том, что позвал двоих подручных, чтобы те разделили с ним «удовольствие».

Хотя девушка и согласилась стать наложницей торговца, мысль быть отданной на поругание шайке разбойников оказалась для неё невыносимой. В приступе стыда и ярости она ударилась головой о стену, мгновенно оборвав свою юную жизнь.

У Дун Луна, чьи желания были в самом разгаре, это вызвало приступ бешенства. Ему отчаянно захотелось найти кого-нибудь, на ком можно было бы выместить и злобу, и неутолённую похоть.

Неизвестно, кто из подручных надоумил его, но он вспомнил о пленнике, что стоил десять тысяч золотых. Тот, конечно, не был женщиной, но красотой превосходил многих, да и знатность происхождения придавала его осквернению особую остроту.

Не брезгующим ни мужским, ни женским полом, похотливец Дун Лун при этой мысли уже не мог совладать с горящей в нём страстью, отбросив приказ старшего брата.

Наскоро накинув одежду, он помчался к отдельному двору, где содержали важного пленника. Накричав на охранявшего дверь Лю Мацзы, он ворвался внутрь.

В это время Инь Юньмо, накинув на плечи лисью шубу, в позе полного безмятежного отдыха полулежал на кушетке, подперев голову рукой. В другой руке он держал книгу.

На столе горели две свечи, но света всё равно было маловато. Услышав, как дверь распахивается, он даже не поднял головы, перевернул страницу «Наньхуа цзин*1» и равнодушно сказал:

— Света недостаточно. Принеси лампу.

Дун Лун оторопел, он никогда не видел настолько спокойного и невозмутимого пленника.

А когда при свете свечей разглядел лицо, выточенное из нефрита, и ленивую позу, напоминающую пробуждение от весеннего сна, его похоть разгорелась с новой силой. В три шага он оказался у кушетки и громко рассмеялся:

— Хватит света! Ночь и так коротка, зачем эту дребедень читать! — Он вырвал книгу из рук Инь Юньмо и швырнул её на пол, нетерпеливо усевшись на край кушетки и потянувшись к его поясу. — Господин со мной позабавится. Будь хорошим, не дёргайся и не кричи. Тогда я буду помягче, и тебе меньше достанется. А если силой возьму, хуже будет.

Увидев, как в комнату врывается здоровенный детина, швыряет его книгу и начинает стаскивать с него одежду, Инь Юньмо после мимолётного испуга не стал оказывать бесполезного сопротивления. Он лишь закашлялся, не в силах остановиться.

— Я болен.

— Знаю, простуда, от неё не умирают, — проворчал Дун Лун, развязывая его пояс и полы халата и торопливо стаскивая с себя собственную одежду.

— Это смотря кто болен. С детства я слаб, даже лёгкий недуг часто оборачивается тяжёлым. А теперь... Не говоря уж о том, чтобы быть прижатым и силой взятым сзади, даже просто раздеться на холодном сквозняке, и болезнь обострится так, что к утру я, чего доброго, отправлюсь к предкам... А говорил ли ваш старший, можно ли мой труп обменять на выкуп?

Он говорил это убедительно и обстоятельно, но тоном холодным и отстранённым, с лицом абсолютно бесстрастным, будто речь шла не о нём. Его слова подействовали как ушат ледяной воды на голову, напрочь охладив весь пыл. Дун Лун пришёл в ярость и рявкнул:

— Что за чушь ты несёшь? Разве так просто умирают? Думаешь, ты фарфоровый?

Инь Юньмо покачал головой:

— Я не фарфоровый, я больной человек. Советую вам быть осмотрительнее: одно прикосновение и болезнь усугубляется, несколько прикосновений, и золото, что у вас почти в руках, улетучится. Десять тысяч лянов золота! На них можно скупить всех красавиц на всём Шаньиньском тракте. И меняя по одной в день, не повторяясь, можно забавляться до семидесяти-восьмидесяти лет, пока силы не иссякнут. К чему же в спешке, этой самой ночью, убивать курицу, несущую золотые яйца?

Дун Лун от этих слов опешил:

— Это... В этом есть резон.

Инь Юньмо неторопливо и аккуратно запахнул полы халата.

— Что важнее, а что второстепенно, полагаю, вам в душе ясно. К тому же ваш старший уже подошёл ко двору и сейчас войдёт.

Дун Лун остолбенел, затем зловеще процедил:

— Этот детский обман, и ты пытаешься провести меня? Вижу, тебе просто хорошая взбучка нужна...

Не успели слова слететь с его губ, как дверь с грохотом распахнулась от мощного пинка, и послышался громовой голос:

— Это тебе, я вижу, взбучка нужна!

Дун Лун в ужасе подскочил и обернувшись, ахнул:

— Старший, старший брат!

— Раз зовёшь меня братом, почему же ослушался моего указа? Я как раз, зная твою старую слабость, предупредил, а ты оказывается, неисправим и для больших дел не годишься!

Дун Лун побагровел от брани, но не посмел возразить, лишь опустив голову, бормотал что-то невнятное.

— Одеваться не собираешься и убираться? Позорище!

Дун Лун натянул штаны, накинул верхнюю одежду, даже не завязав пояс, и выскочил из комнаты, будто по полу валялись раскалённые угли.

Син Литянь носком сапога прикрыл дверь, подождал, пока Инь Юньмо полностью оденется и приведёт себя в порядок, и лишь тогда переступил порог.

— Это я плохо управляю подчинёнными. Прошу прощения у господина за причинённый испуг.

Инь Юньмо при свете лампы разглядел его яснее: сейчас на нём не было той уродливой бронзовой маски, и лицо его оказалось довольно приятным, с мечевидными бровями и ясными глазами. Но в складке между бровями таилась глубокая жестокость, отчего всё лицо выглядело мрачным и закрытым.

Видимо, он примчался прямиком с празднества, поскольку в одной руке сжимал кувшин вина, а в другой, глиняную чашу. Полы его одежды были распахнуты, обнажая крепкий торс, пышущий жаром, с рельефными мышцами цвета тёмной бронзы.

Увидев, что Инь Юньмо молчит, он сам поставил кувшин и чашу на стол, наклонился и поднял с пола книгу.

— «Наньхуа цзин»? Неужели господин увлекается поисками бессмертия и Дао?

— Это «Чжуан-цзы». А здесь у меня ещё «Лао-цзы*2» и «Ле-цзы*3». — Инь Юньмо достал ещё две книги в обложках «Дао Дэ Цзин» и «Цин Сюй Цзин». — Взял с собой, чтобы в дороге время коротать.

Син Литянь усмехнулся и вернул ему книгу.

— Я даосские книги не читаю. Из всех ста школ больше всего презираю конфуцианцев и даосов: одни учат управлять с помощью ритуалов, другие с помощью не действия.

Инь Юньмо удивился, что предводитель разбойников хоть немного начитан. Он поднялся, принял книгу и пояснил:

— Когда даосы говорят о не действии, они не имеют в виду полное бездействие, а действие, согласное с природой. Подобно тому, как следуют небесным циклам и земным условиям: трудятся днём и отдыхают ночью, сеют весной и жнут осенью, это и есть не действие. Если же насильно идти против пути Неба, действовать наперекор, то действие принесёт не пользу, а вред.

Син Литянь пристально посмотрел на него, изучающе, во взгляде таилась некая глубина:

— Мне не важно, действие это или не действие. Но в одном я согласен, нужно следовать воле Неба. Если Небо желает, чтобы я свершил великое дело, а я буду пребывать в сомнениях, бояться волка впереди и тигра позади, то ничего не достигну. Разве не так?

Инь Юньмо подумал и кивнул:

— Можно сказать и так. Но не «воля Неба», а «воля человека».

Син Литянь не стал спорить о словах. Он достал из-за пазухи сложенный вчетверо листок бумаги и протянул ему:

— Посмотри, что значат эти четыре строчки?

Инь Юньмо взял, развернул и увидел белый лист с чёрными иероглифами, написанными в четыре строки, точно некое пророчество:

Белая гора, красная дорога,

день Гэн Инь,

десять смертей и одна жизнь,

небесная судьба возвращается.

Он тихо прочёл про себя и покачал головой:

— Слова бессвязные, не понимаю их смысла.

— Я и сам постиг его лишь сегодня. Сегодня как раз день Гэн Инь. «Белая гора, красная дорога» это заснеженные горы и дорога, залитая кровью. «Десять смертей и одна жизнь», точь-в-точь твои одиннадцать слуг. Ты сегодня почти ушёл, но по стечению обстоятельств остался со мной, это и есть воля Неба! — Син Литянь говорил, не отрывая пристального взгляда от малейших изменений в его лице. — Тот, кто должен помочь мне свершить великое дело по воле Неба, это ты!

Инь Юньмо внимательно посмотрел на него, а затем громко рассмеялся:

— Воля Неба, воля Неба... Сколько человеческих дел вершат, прикрываясь твоим именем! — Он смеялся, прикрывая рот рукавом, и закашлялся так сильно, что едва мог дышать.

Разбойник сделал два шага вперёд, желая похлопать его по спине, чтобы облегчить кашель, но рука его остановилась в нерешительности, это показалось ему неуместным и слишком внезапным. Тут же он опустил руку, а Инь Юньмо с трудом подавил приступ, согнувшись пополам и тяжело дыша.

— Осмелюсь спросить, откуда взялись эти четыре строчки на бумаге?

Син Литянь замялся, а затем в свою очередь спросил:

— Ты слышал о Бессмертном Владыке Линьяне?

— О каком Бессмертном Владыке? — Инь Юньмо резко поднял голову.

— Владыка Линьян, золотой бессмертный из свиты Великого Небесного Владыки Полярной Звезды и Пурпурного Запрета*4. Ныне он пребывает в землях Чанчжоу, — с невозмутимым видом произнёс Син Литянь.

Инь Юньмо не сдержал усмешку:

— Разве может бессмертный снизойти в мир смертных?

— Это не истинное тело золотого бессмертного, а земное воплощение, глава секты Тяньган, достопочтенный Су Инфу.

— Этот достопочтенный Су сам так себя величает, и вы все верите?

— Уши могут слышать ложь, но глаза видят правду, как же мне не верить? Видал ты когда-нибудь, чтобы бессмертный в мире смертных являл сточжановое божественное тело? Оно предстало в пустоте над горной вершиной, окутанное золотым сиянием и дымкой, подпираемое пятицветными благодатными облаками. Тысячи, десятки тысяч простолюдинов, собравшихся там, видели это собственными глазами. С того дня в Чанчжоу в каждом доме почитают Бессмертного Владыку Линьяна. Все знают, что достопочтенный Су, бессмертный, принявший человеческий облик. А влияние секты Тяньган возросло так, что никто не может с ней сравниться! — Син Литянь схватил кувшин, налил вина и осушил чашу залпом, казалось, воспоминание о том дне всё ещё волновало его. — Эти четыре строчки пророчества я несколько месяцев назад выпросил у достопочтенного Су, заплатив немалые деньги, чтобы он открыл небесную тайну, и сегодня они действительно сбылись!

Инь Юньмо медленно убрал руки в рукава, опустил веки, погрузившись в раздумья, и лишь спустя некоторое время улыбнулся:

— В даосских трактатах и впрямь записаны случаи, когда бессмертные отсекают воплощения, дабы войти в мир смертных, для испытаний, самосовершенствования, разрешения кармических уз, накопления добродетелей и искупления грехов. Так что достопочтенный Су вполне может быть воплощением Бессмертного Владыки Линьяна в этом мире. Однако то, что старший брат Син называет меня человеком небесной судьбы, я отнюдь не считаю верным. Я всего лишь праздный бездельник из богатой семьи, даже руками-ногами, не утруждаю себя трудом, как же могу я помочь кому-то в великих свершениях? — Он сказал и покачал головой. — «Небесная судьба» в пророчестве, вероятно, указывает на кого-то другого, и старший брат Син понапрасну тратит время на меня.

Син Литянь нахмурился, твёрдо уверенный в своей правоте, и даже не стал рассматривать его возражения:

— Веришь ты или нет, но человек небесной судьбы это ты. Сейчас ты, быть может, ещё не понимаешь, но последуй воле Неба, останься в лагере, и когда придёт время, сам всё осознаешь.

Инь Юньмо помрачнел:

— Десяти тысяч лянов золота разве недостаточно, чтобы купить свободу для этого больного тела? Старший брат Син, вы слишком завышаете цену!

Разбойник усмехнулся:

— Теперь дело уже не в выкупе, сколько бы там ни было. Скажу тебе прямо: мне нужны и деньги, и человек. Считай, что ты вместе со всем своим добром пришёл ко мне, чтобы помочь в великом деле. Когда всё свершится, ты станешь главным заслуженным сановником, и я ни в чём тебя не обделю!

— И как именно «не обделите»? — не отступал Инь Юньмо.

Син Литянь сделал ещё шаг вперёд, и от него повеяло густым, сладковатым запахом вина, ударившим в нос:

— Второй после меня, а над тобой десятки тысяч, — шёпотом произнёс он ему прямо в ухо.

Я и сейчас второй после одного, а надо мной и десять тысяч, и сто тысяч! — мысленно парировал Инь Юньмо. Этот разбойник с непомерными амбициями то ли бредит, то ли и впрямь замыслил нечто, связанное с узурпацией трона, но вникать в это сейчас ему не хотелось. Он лишь чувствовал, как холодеют руки и ноги, а голова становится тяжёлой и мутной, видимо болезнь и впрямь обострялась. Он невольно вздрогнул, плотнее кутаясь в лисью шубу:

— Не будем говорить о далёком будущем, сначала нужно пережить нынешнее. Тот ваш врачеватель никудышен, неужели в лагере нет другого, порядочного?

Син Литянь опешил:

— Его отвары не помогают? Тогда я прикажу людям спуститься с горы и пригласить другого лекаря.

— «Пригласить»? — Инь Юньмо покачал головой. — Ладно, не нужно. Я немного разбираюсь в медицине. Сейчас напишу рецепт, будьте добры, пошлите кого-нибудь в аптеку, чтобы собрали нужные травы.

Син Литянь подумал и кивнул:

— Хорошо. До ближайшей лавки лекарств, туда и обратно, всего два часа. Дай рецепт, я отправлю людей.

Инь Юньмо быстро набросал рецепт и вручил ему.

Син Литянь взял, пробежался глазами и увидел обычные названия трав, ничего похожего на тайное послание. Он сунул бумагу за пазуху, но у самой двери вдруг остановился, обернулся и спросил:

— Кстати, ещё не смел спросить, как зовут господина?

Инь Юньмо улыбнулся:

— Меня зовут Ци Юньмо.

Сноски:

*1. Наньхуа Цзин это одно из канонических названий фундаментального текста даосизма, более известного как «Чжуан-цзы».

*2. Лао-цзы это легендарный основоположник даосизма, автор «Дао Дэ Цзина».

*3. Ле-цзы (Лецзы) это даосский философ, автор одноимённого трактата с притчами о свободе и путешествиях духа.

*4. Чжунтянь Бэйцзи Цзывэй Дади (кит. 中天北极紫微大帝) — одно из высших божеств даосского пантеона, Небесный Владыка, правящий центром мироздания с Полярной звезды. Его обитель Пурпурно-Запретный чертог (Цзывэй Юань), сокровенный дворец в сердцевине звёздного неба.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 24 Золотая чаша и серебряный поднос открывают следы, святое явление и весть о бессмертном задевают драконью чешую

Глава 24 Золотая чаша и серебряный поднос открывают следы, святое явление и весть о бессмертном задевают драконью чешую

С самого раннего утра в лавке трав городка Цинтянь появился посетитель: невысокий, с острым подбородком и обезьяньими скулами, всё лицо в оспинах. Он швырнул на прилавок смятый клочок бумаги и грубо рявкнул:

— Собирай лекарство!

Хозяин лавочки, видя, что посетитель непростой, расплылся в улыбке и взял бумажку:

— Сейчас, господин, погодите малость, дайте-ка я гляну, всё ли в моей лавке найдётся.

Тот нетерпеливо прорычал:

— Ну что, всё есть?

— Есть, есть! — поспешно закивал хозяин и между прочим поинтересовался: — Рецепт-то этот, похоже, от простуды и кашля. Неужели кто-то из семьи господина простудился?

— Собирай быстрее, к чему разговоры разводить!

— Сейчас, сейчас, собираю. — Хозяин передал бумажку стоявшему рядом подручному, а сам направился в заднюю комнату. — Одна травка в передней лавке кончилась, я с задней полки возьму. Господин, обождите малость.

Он торопливо прошёл во внутренний двор, к молодому человеку в дорогих одеждах, сидевшему под деревом в позе для медитации.

— Господин, господин! Тот, кого вы велели караулить, пришёл. Сейчас в передней, рецепт принёс от простуды и кашля. Я поглядел, рецепт составлен искусно, прямо рука мастера, но вот незадача, одну травку подмешали, что к симптомам совсем не подходит.

Цзо Цзиннянь вскочил.

— Какая именно?

— «Ван бу лю син». Трава это для оживления крови, прочищения каналов, стимуляции родов и молока, в рецепте от простуды ей делать нечего... — Хозяин, поглаживая бороду, уже собирался блеснуть познаниями, но Цзо Цзиннянь сунул ему в руки два слитка чистого серебра и вихрем вылетел из двора.

***

Инь Юньмо в своей комнате от нечего делать лениво перелистывал книгу, как вдруг услышал сдержанный стук в дверь. Он удивился, неужели этот грубиян-охранник вдруг обрёл манеры, и произнёс:

— Войди.

Вошёл подручный в серой одежде и войлочной шляпе, с миской каши в руках, но сложением он был совсем не похож на Лю Мацзы. Лицо желтоватое, скулы высокие, а на них проступало тёмно-фиолетовое клеймо, след карающей татуировки. Потому-то он и отпустил на щёки пряди волос, чтобы скрыть это.

Он осторожно поставил миску на стол и хрипло проговорил:

— Господин, кушайте.

Инь Юньмо взглянул на него и как бы невзначай спросил:

— Сменили человека?

Тот кивнул, уставившись в пол и сгорбившись.

— Я на горе новичок, меня определили в задний отряд под начало брата Лю, вот он мне это дело и поручил.

Инь Юньмо перевёл взгляд обратно на книгу.

— Понял. Ступай. Позову, если понадобишься.

В глазах вошедшего мелькнуло что-то похожее то ли на разочарование, то ли на облегчение. Он уже повернулся уходить, как вдруг за спиной прозвучал небрежный оклик:

— Цзиннянь... — И он застыл на месте.

Инь Юньмо закрыл книгу и рассмеялся:

— Думал, я не узнаю?

Цзо Цзиннянь резко обернулся. Его опущенные брови взлетели, а потухший взгляд загорелся. Один лишь вздёрнутый подбородок и расправленные плечи, и весь его облик преобразился. Одежда и лицо те же, а человек уже совсем другой.

— Господин! — В два шага он оказался рядом с Инь Юньмо, с трудом сдерживая волнение, и окинул его взглядом с ног до головы. — С тобой всё в порядке?

— Что со мной-то будет? Деньги с меня хотят выжать, вот и прислуживают смиренно. — Инь Юньмо схватил его за руку. — А вот ты... и не знал, что у тебя талант к перевоплощениям.

Цзо Цзиннянь покраснел.

— Но господин меня сразу раскусил, видно, работа грубая.

— Вовсе нет. Искусно. Знаешь, главное в маскировке не лицо, а дух. Я тебя узнал, потому что знаю как облупленного. Чужой бы и в упор не различил. — Инь Юньмо отбросил книгу, обнял его и с напускной пафосностью вздохнул: — Теперь я по-настоящему понял, что значит «день разлуки кажется тремя осенями». Хорошо ещё, что мой Сяо Цзо не промах!

— Этот слуга осмелился... — Цзо Цзиннянь покраснел ещё пуще, не зная, куда деть руки, и даже не уловил странного обращения в его словах.

Инь Юньмо, смеясь, похлопал его по спине.

— Ты меня не оскорбляешь, это я тебя оскорбляю.

От этих слов Цзо Цзиннянь пришёл в ещё большее смятение. В его объятиях он не знал, вырываться ли, и всё тело его задеревенело.

Инь Юньмо вдоволь насмеялся и лишь тогда отпустил. На лице его всё ещё играла озорная улыбка.

— Здесь чужих глаз нет? чего ты оробел?

Цзо Цзиннянь потупил взгляд.

— Господин драгоценное тело, я же простой стражник. Между нами пропасть, нельзя переступать черту.

— Ах ты, дубина неотёсанная! — Инь Юньмо тихо вздохнул. — Ладно, время ещё не пришло.

Цзо Цзиннянь не посмел развивать эту тему и перевёл разговор:

— Я уже разведал обстановку. Сейчас переодену господина, стащим лошадь и выберемся из разбойничьего логова. Если кто заметит, убью, прежде чем успеет поднять тревогу, и обеспечу господину безопасный спуск с горы. Прошу господина не беспокоиться.

Инь Юньмо выслушал его и покачал головой.

— А я уходить пока не хочу.

— Не хочешь? — Цзо Цзиннянь удивился. — Почему?

— Есть тут одно дело, что меня весьма заинтересовало. Хочу задержаться на денёк-другой, поболтать подольше с этим главой разбойников Син Литянем. — Инь Юньмо потрогал подбородок.

Цзо Цзиннянь чуть замялся:

— Господин остаётся... из-за Син Литяня?

— И да, и нет. В общем, одно дело с ним связано. Я здесь ещё немного побуду, а ты ступай, не привлекай внимания. Не беспокойся, даже если выкуп не заплатят, Син Литянь со мной ничего не сделает. Желание удержать меня у него куда сильнее, чем моё собственное желание уйти.

Слыша его уверенный тон, Цзо Цзиннянь, хоть и безгранично доверял прозорливости господина, всё же не мог успокоиться:

— Я не могу уйти один. Сколько господин пробудет здесь, столько и я буду рядом.

Инь Юньмо подумал и кивнул:

— Ладно. Всё равно ненадолго. Когда придёт время уходить, всё равно придётся на тебя полагаться.

Пока Син Литянь день за днём уговаривал Инь Юньмо присоединиться к нему, тот, уводя разговор в сторону, заводил неторопливые беседы о Чанчжоу и секте Тяньган, а Цзо Цзиннянь в обличье простого разбойника вёл разведку внутри лагеря и за его пределами, повозка, в которой ехал Инь Сюань, в сопровождении десятка слуг въехала в город Чанчжоу.

Чанчжоу занимал ключевое положение в Срединных землях: на востоке граничил с Хуэйяном, на севере соединялся с Сюйчжоу. С древних времён славился плодородием и судоходными путями; река Циньшуй, протекая через две префектуры, у границы Чанчжоу поворачивала и устремлялась на восток, к морю.

Древний город, основанный более восьмисот лет назад, многократно достраивался и расширялся при разных династиях. К нынешнему дню он разросся до внушительных размеров, являя собой картину процветания и богатства.

В тот день повозка, запряжённая резвыми скакунами, украшенная шёлком и парчой, в окружении свиты слуг въехала в городские ворота Чанчжоу. Не успела она проехать и немного по главной улице, как впереди раздались оглушительные звуки барабанов и музыки. Люди и лошади поспешно расступались, а горожане толпами сбегались к обочинам, вставая на цыпочки и вытягивая шеи.

Инь Сюань приподнял занавеску повозки и взглянул, собираясь послать слугу разузнать, в чём дело. Но тут сквозь шум музыки раздался громкий возглас:

— Секта Тяньган совершает обряд призвания и введения в лоно веры всех живых существ! Просьба посторониться!

— Старший господин, прикажете вашему слуге пройти вперёд и разузнать? — Хуа Линь, генерал стражников в пурпурном, переодетый в обычные одежды, почтительно сложил руки.

Инь Сюань медленно покачал головой:

— Сначала, как все, отъедем к обочине и понаблюдаем в тишине.

Слуги по его приказу отъехали к краю улицы, и вскоре по мостовой величественно выдвинулась процессия: слева — шеренга даосов, справа — шеренга даосок. Все с облачными головными повязками, с метёлками из конских хвостов в руках, в жёлтых даосских одеяниях. Шаги их были легки и невесомы, они ступали, не касаясь земли.

Впереди процессии шли мальчики и девочки с корзинами, разбрасывающие цветы; позади, музыканты, играющие на флейтах и шэнах*1. А в центре три повозки с лёгкими шёлковыми занавесями. Вблизи сквозь тонкую ткань отчётливо виднелись сидящие внутри юноши и девушки, все с ясными глазами, белыми зубами, необычайно прекрасные.

Вот это свита! Но что это за секта Тяньган и откуда она взялась? — в мыслях отметил Инь Сюань. Он вышел из повозки и среди ближайших зевак нашёл пожилого человека в одежде учёного.

— Господин, я человек приезжий, не знаком с местными обычаями. Осмелюсь спросить, что это за шествие?

Старец, не отрывая глаз от зрелища на улице, боясь упустить хоть мгновение, ответил довольно охотно:

— Это обряд введения в веру секты Тяньган. Те, кто в повозках, юноши и девушки, что были избраны Бессмертным Владыкой как имеющие связь с ним. Один лишь магический знак, ниспосланный в дом, и родители с радостью и ликованием отправляют детей в повозке для введения, чтобы те стали учениками, встав на путь самосовершенствования. Если повезёт и они привлекут внимание Бессмертного Владыки, то удостоятся передачи Пути, обретут долгую жизнь, а в будущем займут место среди бессмертных. Это поистине удача! В моём скромном доме тоже есть сын и дочь, но увы, не удостоились взора Бессмертного Владыки. Ах, всё решают судьба и удача!

Инь Сюань нахмурился:

— Бессмертный Владыка? Какой ещё Бессмертный Владыка?

— Как какой? Бессмертный Владыка Линьян из небесного дворца Цзывэй! Кто ж не знает, что предводитель секты Тяньган, истинный Су, земное воплощение Бессмертного Владыки Линьяна? — Старец добродушно посоветовал: — Молодой человек, вижу, вы издалека. Наверняка ещё не лицезрели облик Бессмертного. Почему бы не отправиться в храм Цзыцин на горе Тяньлин, помолиться? Если посчастливится услышать от Бессмертного Владыки слово наставления, это будет благо, накопленное за всю жизнь!

Инь Сюань сложил руки в благодарности и безразличным тоном произнёс:

— Благодарю уважаемого старца за наставление. — Он больше не смотрел на длинную процессию на улице, развернулся и вернулся в повозку.

Видя, что шествие прошло, а зеваки понемногу расходились, Хуа Линь постучал в оконце:

— Первый господин, куда теперь?

Инь Сюань с лицом тёмным, как вода, изрёк:

— Мы из столицы, откуда ж нам было слышать, что этот предводитель Тяньган, воплощение какого-то Бессмертного Владыки?

Хуа Линь знал, что император больше всего на свете ненавидит, когда кто-то, прикрываясь магией и суевериями, сеет ложные слухи, смущает умы народа и обманывает людей. То, что сам император называл «идущих путём зла». Казнённая наложница из рода Лу была тому подтверждением.

А теперь этот настоятель Тяньган осмеливается обманывать народ, провозглашать себя бессмертным и разъезжать по городу с такой помпой. Это прямо-таки задевало драконью чешую. Хотя император сейчас и не показывал гнева, в сердце его наверняка кипела ярость.

Он осторожно ответил:

— Это происки колдунов, которым невежественные слепо поклоняются. Дела их слишком мелки, чтобы достигнуть Сына Неба, потому в столице о них и не слышали. Если императору неугодно, что этот человек вводит народ в заблуждение, прикажите, и мы схватим его.

Инь Сюань усмехнулся:

— Не колдун, а бессмертный! Раз говорят, что сильный дракон не станет давить змею на чужой территории, тем более бессмертного. Если и так, выберем благоприятный день и отправимся в храм Цзыцин к этому Бессмертному Владыке Линьяну! — Он отмахнулся, отпуская Хуа Линя, и приказал: — Сперва найди постоялый двор для размещения.

Сноски:

*1. Шэн это древний китайский духовой язычковый инструмент из бамбуковых трубок. Обладает чистым, «небесным» звуком, способен извлекать несколько нот одновременно.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 25 Шутки ради, о делах бессмертных, вздохнув о тщетности их столетних заслуг

Глава 25 Шутки ради, о делах бессмертных, вздохнув о тщетности их столетних заслуг

Юанькэлай была крупнейшей постоялой гостиницей в Чанчжоу, трёхэтажное зелёное здание, стоявшее у реки. На первом этаже располагался просторный зал для трапез, а по бокам были отведены уголки для чайной и винной лавки; второй и третий этажи были отданы под комнаты для постояльцев.

Был час Вэйши*1, послеполуденная суета уже стихла, и народу, зашедшего перекусить, осталось немного. Зато в чайной было оживлённо: все места заняты любителями послушать истории под чашку хорошего чая, стоял сдержанный гул.

С третьего этажа спустилась группа постояльцев, похоже, богатый молодой господин со свитой. Они заняли три стола, заказали с дюжину блюд, мяса и овощей в меру, и теперь неспешно ели, лишь вполуха прислушиваясь к голосу рассказчика, доносившемуся из чайной.

Сам рассказчик был мужчиной лет тридцати, с утончёнными чертами лица и тремя прядями длинной бороды, ниспадавшей на грудь. От него так и веяло лёгкой даосской отрешённостью и налётом бессмертной благодати. Как раз подходила к концу история о «десяти испытаниях, которые Чжунли Цюань послал Люй Дунбиню»*2, и слушатели отвечали бурными одобрительными возгласами.

Дойдя до конца, где «дабы не вводить в заблуждение потомков, отказался изучать искусство превращения в золото и серебро, и Люй Дунбинь, совершив три тысячи добрых дел и восемьсот подвигов, наконец поклонился Чжунли Цюаню в ученики, прилежно практиковал и обрёл истинное бессмертие», рассказчик щёлкнул сяньму*3 и неожиданно предложил:

— Уважаемые гости, у вашего покорного слуги есть одна загадка, связанная с Восемью Бессмертными. Кто угадает, получит скромный подарок.

Публика, почуяв интерес, дружно поддержала:

— Какую загадку? Давай, выкладывай!

Рассказчик погладил бороду и с улыбкой произнёс:

— Есть у меня кролик, весит три цзиня. Передам я его вам в руки, а он уже пять цзиней*4. Почему так?

— Растолстел за дорогу!

— Нет, в животе крольчата!

— Весы у тебя неправильные!

Посыпались догадки. Рассказчик лишь качал головой, сохраняя загадочную улыбку.

— Хань Сянцзы, — раздался вдруг низкий, густой мужской голос.

— Именно Хань Сянцзы из Восьми Бессмертных! Этот господин угадал, — в глазах рассказчика загорелся интерес. Он взглянул в зал и увидел чрезвычайно статного и холодноватого на вид молодого человека, сидевшего в одиночестве за столиком и неторопливо трапезничавшего. За двумя соседними столами расположились десять молодых людей, одетых как слуги; они смотрели на рассказчика со скрытой, но явной настороженностью.

С первого взгляда стало ясно, этот молодой господин либо очень богат, либо знатен. Желая заслужить «щедрое вознаграждение», рассказчик почтительно поднял приготовленный «скромный подарок», им оказался пушистый, упитанный кролик в бамбуковой клетке, и понёс его через зал.

Слушатели разразились добродушным смехом.

Инь Сюань с ироничной усмешкой окинул взглядом рассказчика, а затем и кролика. Зверёк был светло-серый, с круглым брюшком, на редкость миловидный. А на лбу у него белело пятнышко, похожее на растянутый серп молодой луны. В душе Инь Сюаня что-то шевельнулось; он кивнул Хуа Линю, чтобы тот принял подарок, а сам достал из рукава вознаграждение и положил на поднос рассказчика.

Публика, разглядев, что на подносе лежит не медь и даже не серебро, а золотой листок, дружно ахнула. Мысленно все поражались: вот это щедрость!

Сам рассказчик тоже вздрогнул от неожиданности, но пересилив волнение, с благодарностью сложил руки:

— Благодарю господина за щедрость! Ваш покорный слуга сразу узрел, что перед ним не обычный человек, а настоящий дракон среди людей, с неисчерпаемой знатностью на всю жизнь!

Инь Сюань слегка улыбнулся:

— Золотой листок можешь оставить себе. Но я хочу, чтобы ты рассказал ещё одну историю.

Рассказчик тут же согласился:

— Не вопрос, господин. Какую историю желаете услышать? Только прикажите.

— Раз уж ты так мастерски повествуешь о делах бессмертных, зачем ходить далеко? Не станем говорить о Восьми Бессмертных. Расскажи-ка лучше историю о том, как обрёл бессмертие повелитель Линьян. Что скажешь?

Лицо рассказчика мгновенно изменилось; пальцы, державшие поднос, задрожали, будто на нём лежал не золотой листок, а раскалённый уголь.

Казалось, он хотел вернуть этот дар, но никак не мог на это решиться. Его полный внутренней борьбы взгляд метался между золотом и Инь Сюанем.

Вся чайная затаила дыхание.

Наконец, он тяжело вздохнул:

— Говорят, благородный муж прям и твёрд, нет у него дел, которые он скрыл бы от людей. С бессмертными, думаю, то же. Ладно… В конце концов, это не клевета какая, а всего лишь старинные предания, шутки ради пересказываемые уже тысячу лет. Если повелитель бессмертный, парящий в облаках, и узнает, не станет он с простыми смертными считаться, лишь усмехнётся да забудет.

Он сложил руки, обратившись к небу, убрал золотой листок, вернулся за свой столик, отпил несколько глотков чая, ударил в ляньхуабань*5 и начал:

— Чтобы постичь причины и следствия обретения золотого бессмертия, перенесёмся на тысячу с лишним лет назад. Было это тысяча семьсот лет тому, когда девять провинций погрузились в войны, Поднебесная раскололась на десятки империй, герои сражались за власть… а власть в конце концов досталась империи Цзюнь. Правитель Ле-Ди*6 той империи был воином отменно искусным и удачливым, подчинил все стороны света, и по праву звался императором-воителем. Но был у него один порок, который многие осуждали: любил он женщин до безумия. Когда Цзюнь напала на малое государство Циньян, Ле-Ди услышал, что старшая гунчжу*7 красоты неземной, и велел правителю Циньян отправить дочь ко двору в наложницы. Правитель, страшась за жизнь, ослушаться не посмел. Но кто бы мог подумать, что его дочь, с виду хрупкая, окажется столь твёрдой духом? Она поклялась не идти в наложницы к врагу, что страну её разрушил, и сказала посланнику: «Хоть и не властна я над судьбой, но над жизнью своей властна». И перед строем двух армий бросилась с городской стены, оборвав жизнь в самом расцвете.

Слушатели, дойдя до этого места, дружно вздохнули, и о верности девушки, и о печальной участи красавицы.

— Ле-Ди, узнав о том, пришёл в ярость и намеревался вырезать весь город правителя Циньян. Но тут кто-то подал ему мысль, сказав, что у погибшей принцессы есть младший брат, тринадцати лет от роду, красоты небесной, чья прелесть даже сестрицу затмевает. Ле-Ди повелел правителю Циньян отправить принца ко двору в качестве пленника. Увидев его, он остолбенел, будто перед ним явилось неземное видение: душа его взметнулась, покоя не знала, и возжелал он всей душой приблизить к себе эту красоту, пусть даже для этого пришлось бы перевернуть все устои.

В чайной молодой человек в одежде странствующего воина не выдержал и перебил:

— Гунчжу, будучи женщиной, проявила верность и погибла за страну. Почему же принц не последовал её примеру?

Другой, полный мужчина средних лет, возразил:

— Жизнь мужчины стоит тысячи золотых, разве можно ею так легкомысленно разбрасываться? Принц, стерпев унижение и войдя во дворец, наверняка замыслил убить Ле-Ди и отомстить за государство.

Рассказчик покачал головой:

— Покушения принц не совершил.

— Значит, он просто трус, жизни жалеет, — с презрением сказал боец. — Чтобы выжить, продал и тело, и честь.

— Нет-нет. Чтобы поступки человека понять, нужно вглядеться в состояние его духа, — рассказчик щёлкнул Ляньхуабань. — Малое имя принца было И Линь. С детства стремился он к Дао и бессмертию. Однажды, пробудившись ото сна, объявил, что сам Великий Император Цзывэй, Владыка Полярной звезды, явился ему в видении, передал учение, даровал просветление и оставил три свитка даосских канонов и одну книгу заклинаний для практики. При дворе отмахивались, считая это детскими бреднями. И вот, после того как принц попал во дворец Цзюнь, поведение его оставалось неизменным, лицо безмятежным: внешние обстоятельства, казалось, не касались его вовсе. Любовь Ле-Ди разгоралась всё сильнее, но он не смел принуждать, только изо дня в день придумывал, как угодить, подносил сокровища ради одной улыбки, но так и не удостоился благосклонного взгляда. Со временем в сердце императора закипели досада и гнев, вознамерился он казнить весь род правителя Циньян, чтобы сломить волю юноши, и тогда принц заключил с ним договор.

— Какой договор? — не удержались слушатели, увлечённые повествованием. Даже Инь Сюань слушал с возрастающим интересом, находя, что этот принц Циньян обладает каким-то сверхъестественным спокойствием, не радуется вещам и не печалится о себе, что вполне соответствует даосскому принципу не деяния.

— Принц попросил Ле-Ди воздвигнуть огромный ритуальный альтарь высотой в сто чжанов. В день завершения строительства он взойдёт на него, дабы изложить три свитка даосских канонов для десятков тысяч людей, направляя живые существа к постижению истины и накоплению благодати. И лишь после этого добровольно послужит правителю. Ле-Ди согласился, согнал на работы мужчин со всей империи. Но странность была в том, что алтарь всякий раз возводился до девяноста девяти чжанов, и внезапно рушился. Перестраивали вновь, и снова, без видимой причины, он обваливался. И так не единожды. Потратили несколько лет, извели миллионы средств, а алтарь всё не стоял: казна пустела, народ роптал, и всё из-за этого алтаря.

Ле-Ди, узнав о бедах, решил, что народ нерадив, а мятежные чиновники саботируют. В гневе обрушил суровые кары и ужесточил законы, и тут же под суд попали тысячи. Принц же лишь молча наблюдал, не проронив ни слова в защиту, отчего и при дворе, и в народе зрела ненависть.

После тысяч тягот и лишений алтарь наконец был возведён. К тому времени принцу минуло шестнадцать. С распущенными волосами, босой, в белом халате, с тремя свитками: «Дао Дэ Цзин», «Наньхуа Цзин» и «Цинсюй Цзин», он взошёл на вершину. Алтарь вздымался на сто чжанов. Голос принца, казалось, терялся в вышине, но внизу каждое слово было слышно ясно и отчётливо, а звук чист, точно звон каменного гонга, будто небеса ему вторили. С каждым произнесённым им словом алтарь чуть подрастал на один чи. От восхода и до заката он вознёсся уже в самые облака, и вершины его не было видно.

Тотчас с небес полилась музыка бессмертных и небесное пение; в вышине засияли мириады золотых лучей, благодатные туманы заструились в тысячу потоков; в облаках проступили чертоги из киновари и самоцветов, в садах благоухали чудесные деревья и яшмовые цветы; золотые юноши и нефритовые девы выстроились в ряд для встречи. Принц ступил в пустоту, будто поднимаясь по незримым ступеням, и в мгновение ока скрылся в облачной выси. Видение бессмертных промелькнуло и исчезло: мир Дхармы*8 раскрылся и вновь сомкнулся. Десятки тысяч людей, узрев небесное знамение, пали на колени и воззвали: «Да снизойдёт благословение вечной жизни Небесного Владыки!»

Ле-Ди в горькой скорби закричал, ринулся к платформе, но небесный алтарь шаг за шагом уменьшался, возвращаясь к ста чжанам. Ле-Ди ждал всю ночь, не дождался возвращения принца и лишь тогда понял, что небеса и смертные разделены навек. От тоски и ярости впал в болезнь и не дожил до конца года.

В чайной одна женщина, слушая, покраснела глазами и тихо проговорила:

— Ле-Ди любил искренне, но был брошен безжалостно… Как же жалко…

Другая женщина подхватила:

— Именно! Принц с виду чист, а на деле холоден; проповедует не привязанность, а в сердце эгоистичен. Он достиг совершенства, но сколько живых существ из-за его желания пострадало, разве так подобает бессмертному?

Её муж, похожий на учёного литератора, возразил:

— Невеждам лучше помолчать! Даосский путь это бескорыстие, которое ведёт к подлинной пользе, и польза эта нелицеприятна. Свободен и от страстной привязанности, и от холодного безразличия. Всё течёт своим чередом, каждый следует своей судьбе. Ле-Ди, снедаемый любовной страстью, стремился силой завладеть другим, не думая о его желаниях, как дикий огонь, всё пожирающий. Принц же был подобен воде, что покоряет огонь, чистому потоку, что заливает пламя. Так на кого пенять за оставшийся пепел?

Рассказчик хлопнул в ладоши:

— Верно подметил господин! Как говорил Великий Предок: «Мягкое и слабое одолевает твёрдое и сильное. Уступчивое и гибкое — спутники жизни, непреклонное и жёсткое — спутники смерти».

— И после вознесения принц стал Бессмертным Владыкой Линьяном? — спросил кто-то.

— После вознесения принц стал истинным бессмертным, принятым в ученики Великим Императором Цзывэем, который даровал ему даосское имя «Линьян». Он совершал практику в безграничных и таинственных землях, и спустя несколько сотен лет достиг плода золотого бессмертия*9, с тех пор его и стали называть Бессмертным Владыкой Линьяном. Поскольку пробуждение нисходило на него во сне, впоследствии он в совершенстве овладел искусством входа в сны живых существ и выхода из них, чтобы устанавливать связи и передавать Учение. Поэтому у него есть и другое прозвище «Бессмертный среди снов».

— А Ле-Ди? Что сталось с империей Цзюнь после его кончины?

Повелитель пал, и со всех сторон взметнулся дым войны, империя рассыпалась в мгновение ока, точно башня из песка. Спустя же лет пятьдесят возвысилось могучее царство И. Оно объединило Срединные земли на пятьсот с лишним лет, но и его в конце концов поглотил огонь междоусобиц. Такова судьба мирских дел: долгий раздор неизбежно сменяется единством, а долгое единство ведёт к распаду. И лишь вырвавшись из пут перерождений, вознесясь и обретя бессмертие, можно вкушать вечное блаженство и обрести подлинную жизнь без конца.

В зале повисло молчание, и казалось, все в нём размышляли об одном. Пройдя свой век, смертный вновь возвращается в колесо перерождений, и жизнь начинается сначала. Так к чему тогда вся эта суета в красной пыли мира?

Инь Сюань откинулся на спинку стула, полуприкрыв глаза, будто отдыхал, а может, размышлял. И спустя долгое время поманил пальцем.

Хуа Линь подошёл и склонился к его уху:

— Господин, какие будут приказания?

— Завтра я намерен посетить храм Цзыцин, устрой всё как подобает, — шёпотом сказал Инь Сюань.

— Слушаюсь.

***

На следующий день, в час Чэнь*10, Инь Сюань в повозке направился в окрестности Чанчжоу, к горе Тяньлин. По мере пути в горы открывались леса, камни, ручьи и источники; пейзажи были прекрасны. По сторонам шумели хвойные рощи, глубокие долины окутывали туманы, клубящиеся как море, поистине земля благодатная, небесные врата.

Храм Цзыцин был построен на солнечном склоне у подножия горы. С одной стороны его защищали горные хребты, подобные Чёрной Черепахе*11, а с другой, его опоясывала река, точно парящий Алый Феникс*12. Это было место, где сходились потоки земной энергии, духовный узел, где туман обнимал зарю, подлинная сокровищница фэншуй.

Повозка остановилась у сосновой тропы позади храма. Хуа Линь пошёл вперёд разузнать, но увидел, что у ворот пусто, нет паломников. По расспросам выяснил, сегодня Бессмертный Владыка принимает новых учеников в секту, храм Цзыцин на день закрыт для мирских гостей.

Хуа Линь вернулся к повозке и доложил, спросив:

—Господин, не вернуться ли нам в город и приехать в другой день?

Инь Сюань лишь усмехнулся:

— А я разве гость мирской?

Хуа Линь в страхе тут же попросил прощения.

Не удостоив его взглядом, Инь Сюань махнул рукой:

— Раз я гость мирской, то и поступать буду по-мирски. Возьми тысячу лянов чистого серебра, отнеси настоятелю и попроси его доложить о нас и принять. Пусть бессмертные и презирают эту презренную мерзость, но разве смертные не гоняются за ней?

И действительно, не прошло и получаса, как ворота храма широко распахнулись. Настоятель-даос лично с группой монахов вышел навстречу, и с полагающимися почестями проводил Инь Сюаня внутрь.

Настоятель храма Цзыцин был мужчиной лет сорока, с бледным лицом и длинной бородой. Благодаря долгой практике у него был здоровый, румяный цвет лица. Сейчас же он смотрел на Инь Сюаня как на ходячую золотую статую и с подобострастной улыбкой сказал:

— Почтенный гость выбрал не самый удачный день. Бессмертный Владыка сегодня закрыл врата, и ваш покорный слуга, хоть и настоятель, не смеет ослушаться воли бессмертного.

Инь Сюань окинул взглядом резные балки и расписные колонны главного зала и с видом неподдельной искренности произнёс:

— Я давно наслышан о чудесах Бессмертного Владыки, приехал издалека поклониться, а завтра уже снова в путь. Упущу эту возможность, и буду жалеть всю жизнь. Давайте так: вижу я, храм ваш хоть и величествен, но кое-где нуждается в обновлении. Готов пожертвовать ещё тысячу лянов серебра на благовония и свечи, и прошу вас, даос, помочь с допуском.

Настоятель расцвёл, с трудом сдерживая радость:

— С такой искренностью почтенного гостя ваш покорный слуга, конечно же, приложит все старания. Прошу пройти в гостевую комнату, отдохнуть немного, а я отправлюсь спросить волю бессмертного и вернусь с ответом.

Инь Сюань в гостевой комнате выпил две чаши чая, когда увидел входящего настоятеля с улыбкой:

— Почтенному гостю повезло, Бессмертный Владыка сказал, что сегодня может сделать исключение и принять одного человека.

— Благодарю вас, даос. — Инь Сюань встал, собираясь следовать за ним, но тут тот вынул из-за пазухи медное зеркало размером с ладонь, отпустил, и зеркало повисло в воздухе, сияя, как полная луна.

Настоятель щёлкнул пальцами, золотистый круг света мгновенно расширился, превратившись в ворота в форме полной луны, сквозь которые мог пройти один человек.

— Это заклятье, дарованное Бессмертным Владыкой. Почтенный гость, не извольте удивляться, прошу войти в эти врата для аудиенции.

Инь Сюань, видавший и когти цзянши, и летающие головы гуй, уже не изумлялся подобному искусству сотворения врат в пустоте. Однако интерес в нём проснулся, какого же уровня практикующий скрывается за этими вратами? Сможет ли он разглядеть его истинную сущность? С мыслью это проверить, он кивнул страже оставаться на месте и шагнул в лунные врата.

Кругом расстилалась густая белая пелена тумана, невозможно было понять, где север, а где юг. Инь Сюань опустил взгляд к ногам, под ними тоже клубился туман, однако ступни чувствовали под собой твёрдую и устойчивую опору, похожую на землю. Внезапно повеял свежий ветерок, и белая мгла разом рассеялась. Инь Сюань обнаружил, что оказался в беседке на воде, где по всем стенам ниспадали занавеси из шёлка и газа, сверкающие и невесомые, точно утренний туман. Сквозь них смутно виднелись безбрежные водные просторы, утопающие в дымке. Внутри беседка была уставлена сверкающими яшмовыми и нефритовыми изделиями, украшена редкими цветами и диковинными травами, великолепие было доведено до совершенства.

Рядом с нефритовым столом стоял юноша лет шестнадцати-семнадцати в снежно-белом даосском халате, с длинными тонкими бровями и яркими глазами. Он встретил его приветливой, тёплой улыбкой.

И сразу же Инь Сюаня накрыла волна потрясающей, волнующей душу красоты, от которой окружающие чудесные цветы поблекли, а прекрасный нефрит померк. Казалось, во всём мироздании существовала лишь эта одна, тщательно выписанная кистью, нежная и свежая внешность с изысканными чертами, а всё остальное превратилось в размытый фон, тускнеющий мазками туши.

Юноша взмахнул рукавом, и на столе возникли две нефритовые чаши, где в воде плавали зелёные чайные листья с серебристыми ворсинками, источая горячий пар и свежий аромат.

— Незваный гость ступил на порог, следует подмести снег и заварить чай для встречи, — произнёс он с улыбкой, и голос его был мелодичным, как звук струны.

Лишь тогда Инь Сюань окончательно пришёл в себя и сложив руки, почтительно поклонился:

— Незваный гость осмелился вторгнуться в ваши драгоценные владения, и всё ещё не спросил уважаемое имя хозяина.

Юноша непринуждённо опустился в кресло, взял чашу:

— Я Су Инфу. В мире зовут меня Владыкой Су, истинным Су, пока я неосторожно не явил в этом мире облик Линьяна.

Инь Сюань с подобающей серьёзностью вновь сложил руки:

— Так это сам бессмертный снизошёл в мир. Ваш нижайший слуга сегодня удостоился лицезреть облик бессмертного, это величайшая честь для простого смертного.

Су Инфу пригласил его сесть:

— Будь вы простым смертным, вы бы не смогли переступить порог этого бессмертного края Цзыцин. Я давно знал, что сегодня в храм явится человек незаурядный. Тысяча золота, всего лишь проявление искренности, и похоже, я не ошибся.

Инь Сюань поднял чашу и сделал маленький глоток, аромат чая тёплым потоком влился в горло, проникая в кости свежестью и чистотой, мгновенно проясняя разум и бодря дух. Когда он поставил нефритовую чашу на стол, вода в нём сама собой наполнилась вновь, по-прежнему источая лёгкий пар. В душе он удивился, но лицо сохранило безмятежность:

— Я всего лишь мирской гость. Даже если у меня побольше жёлтого и белого металла, это ещё не делает меня человеком незаурядным. Вы, Бессмертный Владыка, слишком лестно обо мне судите.

Су Инфу произнёс:

— Говоря о незаурядности, я имею в виду не мирской статус, а даосские кости и корни бессмертного в вас. Если есть устремление к бессмертным, вознесение в этой жизни не составит труда.

— Слова эти означают, что вы желаете меня просветить?

Су Инфу кивнул:

— В прошлой жизни вы были бессмертным в лазурных небесах, но из-за неусмиренного мирского сердца Нефритовый император временно сослал вас в мир. Срок изгнания подходит к концу. У меня с вами в прошлой жизни была старая связь, и на этот раз я помогу вам вернуться в Пурпурный дворец, чтобы обрести необыкновенный плод.

Позволь хоть кому в мире быть твёрдым духом, но услышав такое от бессмертного, не обрадоваться бы сверх всякой меры. Однако Инь Сюань всегда испытывал некое необъяснимое отвращение к делам сверхъестественных сил и богов. И даже видя всё своими глазами, сохранял твёрдость сердца и самообладание. Подавив лёгкое беспокойство, он с бесстрастным лицом произнёс:

— Всё, что было в прошлых жизнях, в этой неведомо и не нужно знать. Мне лишь любопытно, как бессмертные проводят просветление людей?

В глазах Су Инфу мелькнуло одобрение, и он мягко ответил:

— Пути просветления у бессмертных не ограничены одним стилем. Разве могут смертные постичь их? Лишь те, кто имеет связь, верят без сомнений, и могут достичь просветления. Разве не слышали вы о великом генерале Западной Хань Хо Цюйбине*13? Он молился в храме Божественного Владыки, и тот явил облик, желая разделить с ним ложе. Но Цюйбин в великом гневе удалился. Позже, когда болезнь его обострилась, он вновь послал людей умолять Божественного Владыку о спасении. И тот сказал: «Генерал Хо слаб телом, я желал восполнить его небесной иньской сущностью и энергией, но генерал не понял, счёл это похотью и отверг меня. Нынешняя его болезнь неизлечима». И Хо Цюйбин умер.

Инь Сюань призадумался:

— Стало быть, облака и дождь с горы У*14, тоже способ просветления смертных?

— Именно так. Увы, правитель Сян*15 не имел связи с путём бессмертных. Но с вами дело иное, корни бессмертного в вас уже есть, не хватает лишь нити божественной ци. Я могу передать вам бессмертный метод, чтобы помочь очистить сухожилия и промыть костный мозг, сменить тело и переродить кости.

— Неужели и впрямь есть столь чудесный способ? Хотел бы услышать об этом удивительном методе бессмертных.

Су Инфу взглянул на него, и в уголках губ мелькнула лёгкая улыбка, полная соблазна и очарования, той прирождённой прелести, что проникает в самую душу:

— Когда кожа бессмертного и смертного соприкасается, божественная энергия начинает естественную циркуляцию. Если вы сможете соединиться со мной на семь дней и ночей, то естественным образом исполнитесь божественности и ци, сбросите мирское тело и обретёте новое тело бессмертного.

Инь Сюань опешил, а затем громко расхохотался:

— Неужели и у бессмертных есть сердца, полные мирской любви и желания?

— Для смертных это выглядит как извращённая страсть, а в глазах бессмертных лишь прилив и отлив кармических связей. — Су Инфу протянул руку и схватил его за запястье, и из мужского облика превратился в женский, став девушкой ослепительной красоты. — Бессмертные не привязаны к внешности, им неведомы различия между телами и формами. Если в глазах господина всё ещё есть разделение на мужское и женское, я сменю облик, как пожелаете?

Инь Сюань помрачнел, стряхнул его руку и встал:

— Простите, моё мирское сердце ещё не успокоилось, и принять это бессмертие я не могу. Извините за беспокойство, я ухожу.

Лицо Су Инфу слегка изменилось, но затем он улыбнулся:

— Господин желает повторить ошибку генерала Хо?

Инь Сюань холодно усмехнулся:

— Будь Божественный Владыка искренен в своём желании, генерал Хо не обязательно удалился бы в гневе. Полагаясь на даосские пути, свысока, с видом милости и принуждения домогаться близости, как мог согласиться гордый человек, каковым был генерал Хо? Я слышал о вознесении Бессмертного Владыки тысячу лет назад, думал, что путь его чист и лёгок, не запятнан мирской пылью, достоин восхищения. Но, увидев сегодня, оказывается, облик его таков. Похоже, связи между мной и Бессмертным Владыкой нет, так что прощайте.

Лицо Су Инфу то бледнело, то алело, и даже красота его поблекла на треть. Он вздохнул:

— Хоть вы и бесчувственны, я не могу отказаться от долга старой дружбы. Всё же должен попытаться… взгляните в мои глаза.

Инь Сюань в душе лишь хотел отвернуться и уйти, но едва услышал эти слова, ноги намертво приросли к месту. Взгляд его, против воли, утонул в тех янтарных глазах. Они были как морские водовороты, и неодолимая немая сила потянула его сознание в пучину...

Сноски:

*1. Вэйши (未时) — традиционный китайский двойной час, соответствующий примерно с 13 часов до 15 по современному времени.

*2. история о «десяти испытаниях, которые Чжунли Цюань послал Люй Дунбиню» — классический эпизод даосской агиографии, входящий в цикл преданий о Восьми Бессмертных. В ней повествуется о том, как бессмертный наставник Чжунли Цюань подвергает будущего ученика, Люй Дунбиня, серии суровых испытаний (искушений богатством, страхом, похотью), чтобы проверить чистоту его помыслов и готовность к Пути.

*3. Сяньму — деревянный брусок, которым рассказчик щёлкает, чтобы привлечь внимание, начать или закончить выступление.

*4. Загадка построена на игре слов. Фраза «а он уже пять цзиней» (变五斤, biàn wǔ jīn) звучит практически идентично имени одного из Восьми Бессмертных Хань Сянцзы (韩湘子, Hán Xiāngzǐ). Отгадка не логическое объяснение, а имя даосского святого.

*5. Ляньхуабань — деревянные пластины сказителя для отбивания ритма. Их размер и форма (часто напоминающая цветок лотоса) позволяли создавать как тихий, так и резкий, привлекающий внимание звук.

*6. 烈帝 (Liè Dì) Ле-ди или как здесь, по моему выбору Ле-Ди — посмертный храмовый титул правителя.

*7. Гунчжу (公主) — почётный титул дочери правителя (вана) или императора. В данном контексте старшая дочь правителя вассального государства.

*8. Мир Дхармы (法华世界) в буддийской традиции означает высшую, просветлённую реальность, истинную природу всех явлений. В тексте используется как поэтический образ чудесного, сакрального измерения, ненадолго открывшегося взору смертных во время вознесения.

*9. Золотое бессмертие (цзиньсянь) — высшая ступень в даосской иерархии бессмертных.

*10. Час Чэнь — традиционный китайский двойной час, соответствующий 7-9 часам утра.

*11. Чёрная Черепаха (Сюаньу) — в китайской космологии и фэншуй один из четырёх священных животных-стражей, символизирующий север, зиму, воду и защиту.

*12. Алый Феникс (Чжуцюэ) — в китайской космологии и фэншуй один из четырёх священных животных-стражей, олицетворяющий юг, лето, огонь и процветание.

*13. Хо Цюйбин — легендарный полководец эпохи династии Западная Хань, прославившийся победами над кочевниками-сюнну. Умер молодым от болезни.

*14. «Облака и дождь с горы У» восходит к поэме Сун Юя «Гаотан фу». В ней описывается как правитель встретил на горе У богиню, вступил с ней в связь, после чего та превратилась в облака и дождь. Выражение стало поэтическим эвфемизмом для любовной близости.

*15. Правитель Сян, это он вступил в связь с богиней.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 26 Одна искра в мыслях, и пламя уже не укротить

Глава 26 Одна искра в мыслях, и пламя уже не укротить

Юноша всем телом изогнулся дугой, резко повернув голову в сторону, где затаился наблюдатель. Его взгляд, чёрный и холодный, впился в полог занавеси. Губы изогнулись усмешкой.

В ладонях Инь Сюаня судорожно сжалась тонкая бахрома парчового полога. От этой усмешки сердце заколотилось; он отчаянно хотел зажмуриться, но веки будто окаменели.

— Красиво? — Юноша, не меняя выражения лица, беззвучно шевельнул губами, складывая слово, а затем внезапно возвысил голос:

— Ты уже пятнадцать лет прячешься за этой занавесью и подсматриваешь. Сколько ещё тебе надо?

Инь Сюань с ужасом осознал, что на ложе никого нет. Пятнадцатилетний Инь Юньмо поднялся, подобрал с пола алое одеяние и с полным бесстрастием накинул его на обнажённое тело, направившись вглубь покоев. Не в силах сдержаться, Инь Сюань откинул полог и последовал за ним.

В купальне с горячими источниками клубился густой пар. Инь Юньмо опустил на край источника светлые, как нефрит, руки; мокрые чёрные волосы, гладкие как шёлк, рассыпались по спине, а жаркий пар окрасил щёки в соблазнительный румянец.

— Сюань-эр, ты всё ещё не ответил мне, — лениво прищурившись, произнёс он.

— Я… видел всего пару раз, — смущённо пробормотал Инь Сюань.

— Врёшь. Ты подсматривал всегда, — Инь Юньмо открыл глаза и загадочно взглянул на него. — В глубине твоего сердца эта картина никогда не стиралась. Она оседала день за днём, год за годом в самых потаённых уголках сознания, и ты думал, я не знаю?

Инь Сюаня внезапно охватила паника, он забормотал:

— Шестой дядюшка…

— Не называй меня шестым дядюшкой. Ты вылитый твой отец-правитель, — холодно отрезал Инь Юньмо.

— Нет! Ничего подобного… — Инь Сюань уже собирался оправдываться, но увидел, как Инь Юньмо протягивает к нему руку, с которой скатываются прозрачные капли по гладкой, безупречной коже.

— Помоги мне выйти.

Инь Сюань замешкался, но всё же взял его за руку. Однако тот внезапно дёрнул с такой силой, что совершенно неподготовленный Инь Сюань полетел в источник. Он наглотался горячей воды, но тут же ощутил, как гибкие обнажённые конечности в воде обвили его.

— Твои губы могут лгать о невинности, но здесь-то не обманешь.

Инь Сюань в шоке почувствовал, как в ладони противника его нижняя часть тела вздыбилась, как пробудившийся зверь. Под прилипшей мокрой одеждой вырисовался твёрдый, упругий бугор, неизвестно когда тело отрока превратилось в крепкое, зрелое мужское, и под напором звуков, красок и желаний янская энергия бурлила, вызывая нестерпимый жар.

— Ты…

Лицо Инь Юньмо оказалось так близко, что его дыхание касалось губ, волосы у висков намокли, алые уста приоткрылись, а фениксовы глаза затуманились страстью. Инь Сюань онемел от смятения.

— Если хочешь доказать свою чистоту, просто оттолкни меня и уйди, — Инь Юньмо обнял его, шепча прямо в ухо.

Тёплый аромат, исходящий от соприкасающихся волос и щёк, медленно разлился в воздухе, и одна глубоко запрятанная искра мыслей мгновенно разгорелась лесным пожаром, а тысячи изощрённых грёз хлынули неудержимым потоком. Инь Сюань резко перевернулся, прижав юношу из своих объятий к краю источника, склонился и жадно поцеловал, сплетая губы и языки.

Юноша изогнул ногу, обвив ею его талию, и из горла его вырвался сладкий, опьяняющий стон.

— Юньмо, Юньмо… — Инь Сюань в забытьи целовал гладкую, нежную кожу, отбросив прочь все мирские нормы и запреты. Юноша в его объятиях стал для него целым миром блаженства; он жаждал проникнуть в него, завладеть им, и даже если это ввергнет в вечные муки, он ни за что не отступит.

***

— Кто бы мог подумать, что в этом разбойничем логове на диких горах таится такая чарующая красота, — в сливовой роще на задней горе Дацзюэ Инь Юньмо, едва оправившийся от болезни, и Цзо Цзиннянь в облике разбойника неспешно прогуливались друг за другом. Перед лицом ослепительного зрелища красных цветов сливы на снегу даже всегда равнодушный к цветам и ветрам Цзо Цзиннянь не удержался и тихо воскликнул, но вдруг увидел, как Инь Юньмо резко повернул голову, уставившись вдаль и погрузившись в задумчивость.

— Господин, господин! — Он окликнул его несколько раз, и только тогда Инь Юньмо очнулся, указав рукой на сливовую рощу:

— Цзиннянь, скажи, что же на самом деле завораживает больше: снег или цветы?

Цзо Цзиннянь ответил:

— Должно быть, их гармоничное слияние, когда снег и цветы оттеняют друг друга, и есть самое чарующее.

Инь Юньмо слабо улыбнулся:

— А я думаю, что этот снег и эти цветы, всего лишь отражения в сердце. Глаза видят пустоту, а сердце наполняет цветом, и в этом смысле буддийские истины имеют свой резон. Как говорится, вино не пьянит — человек сам себя опьяняет, — и внезапно тон его стал тяжёлым, как звон колокола: — Красота не соблазняет — человек сам себя губит!

— Красота не соблазняет — человек сам себя губит! — Холодный крик прогремел в ушах Инь Сюаня, будто расколов череп надвое и опрокинув на него ушат ледяной воды. Он резко очнулся, разум мгновенно очистился от тумана, и волны ясности захлестнули сознание.

Подняв голову, пробуждаясь как ото сна, он увидел полуподнятый шёлковый балдахин, серебряный крюк, свисающий под углом, нефритовый столик, с которого поднимался ароматный дымок благовоний. Воздух был пропитан неуловимым тёмным ароматом, а тем, кто на парчовом ложе переплетался с ним в страстных объятиях, оказался Су Инфу, называющий себя бессмертным в мире людей!

Инь Сюань оттолкнул обвивающие его юношеские руки и ноги, с лицом, посиневшим от ярости, вскочил и стал натягивать одежду, скрипя зубами:

— Ах ты, бесстыжий развратник, так называемый Бессмертный Владыка!

Су Инфу лежал на боку, опираясь на руку, его обнажённое тело бесстыдно раскинулось, излучая природную, небесную прелесть тёплого нефрита. Он, казалось, вовсе не обиделся на упрёки Инь Сюаня и лишь с сожалением в голосе произнёс:

— Я хотел помочь тебе переродиться через ритуал единения в мире людей, но увы, всё пошло прахом… Если ты так и не отрешишься от мирских предрассудков, то в этой жизни тебе и правда не суждено коснуться Дао.

Инь Сюань усмехнулся:

— Такое вот Дао? Не надо мне его! Прощаюсь, не стану мешать твоим бессмертным практикам!

Су Инфу сказал:

— Ты сейчас в моём Пурпурном Нефритовом Бессмертном дворце, и если я не отпущу тебя, то никогда не выберешься.

Инь Сюань разорвал вокруг все шёлковые пологи, и перед глазами раскинулось бескрайнее море, уходящее к горизонту; весь павильон казался одинокой лодчонкой, плывущей по поверхности. Не веря до конца, он нагнулся и коснулся рукой, и правда, это была настоящая, холодная вода.

Су Инфу, опираясь на изголовье, усмехнулся:

— Я не обманул тебя. Даже если прыгнешь в воду и будешь плыть три дня и три ночи, всё равно останешься здесь.

— Что же ты в конце концов хочешь от меня? — Инь Сюань с трудом сдерживал гнев.

***

— В словах господина сквозит некий дзэнский оттенок, который мне не постичь, — сказал Цзо Цзиннянь.

— Посмотри на него, и ты поймёшь смысл моих слов, — Инь Юньмо указал на фигуру в глубине сливовой рощи. — Старший предводитель Син бесстрастен к цветам, поэтому и ломает их без жалости, сбивая с ветвей для практики стрельбы.

Цзо Цзиннянь давно заметил, как Син Литянь упражняется в лесу. Его зрение было острым, и он видел, как с порывом энергии взвивается опавший лепесток, не успевший коснуться земли, и его тут же пригвождала к стволу летящая стрела; одновременно вылетали четыре стрелы с одной тетивы, и каждая находила свою цель, и впрямь невиданное мастерство.

Инь Юньмо кивнул:

— Хоть и не достиг вершин, но уже заглянул за порог управления стрелой через ци. Этот Син Литянь и правда самородок. Если эти четыре стрелы полетят разом, сможешь ли ты отбить их одним клинком?

Цзо Цзиннянь подумал и ответил:

— С трудом, но смогу.

— Тогда ты недалеко от истинного искусства управления оружием, — слегка улыбнулся Инь Юньмо. — Побудь здесь, а мне нужно побеспокоить старшего, заодно одолжу у него одну стрелу.

Цзо Цзиннянь остался за деревом, как было велено, тревожно наблюдая издали. Смотрел, как господин подошёл, поговорил с Син Литянем несколько мгновений, и тот передал ему свой лук, а потом встал сзади и показывал, как правильно натягивать тетиву и целиться, держа его за руки.

Цзо Цзиннянь верил замыслам господина и спокойно выжидал. Вдруг увидел, как длинная стрела с рёвом дракона и рыком тигра вырвалась вперёд; в воздухе вспыхнул сгусток яркого красного света, несущийся к северо-западу, и вскоре исчез из виду.

Син Литянь запрокинул голову, следя за тем, как стрела рассекает воздух; на лице его отразилось удивление. Он опустил лук и произнёс:

— Какая божественная, сверхъестественная стрела! Господин Ци, вы...

Инь Юньмо в удивлении взмахнул рукой:

— Ничего подобного, это не я, это ты выстрелил. Я даже силы не приложил.

— Я выстрелил? — Син Литянь разглядывал свои руки, с трудом веря. — Невозможно, как моя внутренняя сила вдруг взлетела до небес...

Инь Юньмо, хитро улыбаясь, спрятал руки в рукава:

— Может, как говорят у вас, практикующих боевые искусства, настал момент прорыва через узкое горлышко. Старший, разбирайтесь потихоньку, а я пойду отдыхать.

Син Литянь рассеянно кивнул, все мысли его сейчас утонули в пути воина. Он снова и снова натягивал тетиву, пытаясь поймать то ощущение.

Цзо Цзиннянь последовал за Инь Юньмо, покидая сливовую рощу, и не выдержал:

— Господин, эта стрела была так быстра, что даже я не разглядел, кто же стрелял? А тот красный свет не похож на энергию стрелы, но кажется знакомым, только не пойму, что это.

Инь Юньмо рассмеялся:

— Чтобы выпустить такую стрелу, ему не хватало просветления, а мне силы. Вместе объединились, и вот результат. А тот красный свет, это твой старый знакомый, вспомни как следует.

Он снова повернулся, взглянул на небо и пробормотал себе под нос:

— Я сделал всё, что мог, теперь дело за твоей волей. Если в сердце хоть капля привязанности, так и будешь там сидеть, тьфу.

— О ком господин говорит? — непонимающе спросил Цзо Цзиннянь.

Инь Юньмо скривил губы:

— О юноше, заблудившемся в глубинах лотосового озера.

***

— Что, господин ещё и оружием на меня замахнётся? — Су Инфу, не обращая внимания на то, как Инь Сюань незаметно сжал рукоять меча в рукаве, небрежно накинул на себя снежно-белый даосский халат и шаг за шагом приблизился к нему.

Инь Сюань холодно ответил:

— Хоть у тебя сотня заклинаний, я не испугаюсь сразиться.

— Зачем же? Моя искренняя забота обернулась твоей враждебностью, — вздохнул Су Инфу. — Ладно, раз в этой жизни тебе не суждено бессмертие, нельзя насильно...

Он приближался, говоря, а Инь Сюань бдительно отпрыгнул в сторону на несколько шагов, не осмеливаясь смотреть ему в лицо. В сердце его зародились беспомощность и тревога.

Тут же под ногами внезапно раздался толчок, за ним затряслись свод и стены, вокруг загремели взрывы, будто небо рушилось и земля разверзалась. Су Инфу резко изменился в лице, воскликнув:

— Кто-то пытается разрушить мою защитную преграду! — Он в панике поднял голову и увидел на своде скопление звёздных искр, которые выросли до размера кулака, а в следующий миг до колокола, и в чёрном тумане они извергли ослепительный красный свет.

Инь Сюань пришёл в себя от странного явления, увидел, как вокруг искажается свет: свисающие пологи, парчовые ложа, нефритовые столики и бессмертные травы растворяются в дымке. Он всё больше убеждался, что всё это иллюзорный обман, стиснул зубы, зажмурился и бросился к воде за павильоном. И правда, не упал в воду, а ступил на твёрдую землю, шагая по волнам. Позади смутно донёсся разъярённый голос Су Инфу:

— Это насекомое Гу, вскормленное драконьей кровью, и он решился использовать его для разрушения преграды! Раньше сказал бы, и обменяли бы на человека, а так расточительство небесных даров...

Перед глазами замелькали блики света, и тотчас он очутился в полях за городом. Вдали виднелись крыши с загнутыми карнизами, похоже, недалеко до даосского храма. Инь Сюань пешком добрался до повозок, стоявших на сосновой тропе у храма, и велел слуге, охранявшему их, войти в храм и позвать Хуа Линя и остальных, ожидавших в боковых покоях.

Стражники в недоумении видели, как Инь Сюань исчез в комнате, а через полдня появился снова с мрачным лицом, и сел в повозку. Никто не осмелился расспрашивать, и они развернули экипаж прямиком в город Чанчжоу.

В городской гостинице Инь Сюань немедленно вызвал нескольких верных стражников и приказал им проникнуть в народ, разузнать о секте Тяньган. Менее чем через час они вернулись с отчётами: учение о том, как Истинный Су являет чудеса в мире, известно всем, не шарлатанство. Это Инь Сюань уже испытал на себе и отнёс его к роду злых демонов и лжедаосов. Другая весть насторожила его: губернатор Чанчжоу Сюй Чэнцзян тоже приверженец секты Тяньган, часто пренебрегает делами, уходит в храм Цзыцин на пост и практики. В народе зовёт Су «Бессмертным Владыкой», почитает чрезмерно, ежегодно выделяет средства якобы на ремонт храма и помощь монахам, а на деле всё идёт на нужды секты. Поговаривают, стал личным учеником Истинного Су, втихую подаёт ему чай, массирует плечи, прислуживает усерднее слуг.

— Несусветное дело! Чиновник пятого ранга унижается перед бродячим колдуном, теряя лицо двора! Нарушение закона, пренебрежение долгом, слепая глупость, полное отсутствие чести, и такой человек управляет народом Великого Хао? Позор моему правлению! Я мог бы сурово наказать его, отрубить голову, но в тринадцати префектурах и ста восьмидесяти уездах Великого Хао сколько ещё таких чиновников разгуливает безнаказанно? — с болью в голосе произнёс Инь Сюань.

Стражники, видя гнев императора, в страхе упали на колени и кланялись, умоляя унять праведный гнев.

Инь Сюань не желал вымещать злобу, махнул рукой, чтобы встали. Его всегда прямая спина откинулась на спинку кресла, он прижал пальцами пульсирующие виски и почувствовал на плечах гору тяжестей, усталость такая, что хотелось сбросить всё и наконец отдохнуть по-настоящему. Но кому он мог бы передать эту ношу?

Сейчас первоочередное, вырвать с корнем опухоль Тяньган и навести порядок в управлении Чанчжоу.

— Хуа Линь, когда тыловой отряд в десять тысяч достигнет Чанчжоу?

Хуа Линь призадумался и доложил:

— Ваше Величество, примерно через полмесяца.

Инь Сюань кивнул:

— Тогда сначала прощупаем этого чиновника Сюй Чэнцзяна, посмотрим, до какой степени он прогнил.

— Ваше Величество раскроет личность?

— Пока нет. Сначала пошли людей разузнать, где он в последние дни и чем занят.

Хуа Линь ответил утвердительно и направился к двери. Но Инь Сюань окликнул его:

— Ещё пошли всадника галопом в Хуян, узнать, поправился ли принц Ли. Если всё ещё болеет, то прикажи придворным врачевателям лечить изо всех сил. Какие травы нужны, доставить немедленно.

— Повинуюсь высочайшему повелению.

Хуа Линь с почтением поклонился и вышел. В глубине души он подумал: холодный и суровый нрав у нашего императора. Когда он проявлял такую искреннюю заботу о ком-либо? Принц Ли видимо, и впрямь удостоен милости небывалой. Хоть и принц он, и красив лицом, но признаться, всегда какой-то чудаковатый. То таинственничает, точно бродячий прорицатель, то говорит, не соблюдая должного почтения. А император, представьте, всё это терпит!

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 27 Волчьи помыслы алчут трона, Девятихвостый лис крадёт имя бессмертного

Глава 27 Волчьи помыслы алчут трона, Девятихвостый лис крадёт имя бессмертного.

С того дня, как его привезли в разбойничий лагерь, минуло уже пятеро дней. Инь Юньмо исправно принимал прописанные снадобья, и простуда его отступала. Казалось, он превратил заснеженную гору Дацзюэ в место для безмятежных прогулок, предаваясь праздности и ленивому покою. Старший главарь относился к нему с подчёркнутой учтивостью, и вся шайка, не разобравшись в его сути, не смела обижать пленника. Они лишь, следуя приказу несли караул, чтобы тот не сбежал.

В тот день Цзо Цзиннянь, переодетый вновь принятым в шайку новеньким, был вызван главарём Лю Мацзы для совместного спуска с горы за припасами. Ему пришлось на время оставить Инь Юньмо без защиты. Син Литянь обучал новеньких, вероятно, желая похвастаться силой и впечатлить гостя, и потому послал людей пригласить господина Ци для наблюдения.

Инь Юньмо, не выдержав настойчивых уговоров, вынужден был накинуть шубу и выйти из покоев. Но едва он приблизился к краю поля, как увидел длинные вереницы даосов и даосок, извилисто тянущиеся от ворот лагеря. В центре их возвышались чрезвычайно роскошные носилки. Они парили в воздухе, будто подпираемые лёгким ветерком, а с четырёх сторон тонкие, как крылья цикады, занавеси струились и вились, подобно облакам и текущей воде, порхая с грацией паланкина бессмертного.

— ...Это Бессмертный Су!

— Бессмертный Владыка соизволил прибыть!

Разбойники один за другим побросали оружие, упали на колени и склонились в поклонах. Кто молился, кто загадывал желания, и на поле мгновенно стало шумно.

Син Литянь тоже проявил радостное удивление и поспешил навстречу. Юноша лет семнадцати в белых даосских одеждах грациозно спустился из паланкина. Его облик был поистине прекрасен, а во взгляде таился божественный свет, заставляющий трепетать в благоговении и одновременно рождать в душах томные, волнующие грёзы.

Инь Юньмо незаметно отступил на несколько шагов и укрылся за углом стены.

— Великий приезд Бессмертного Владыки озаряет наш лагерь. То, что мы не устроили встречи за десять ли, наша вина, — произнёс Син Литянь, сложив руки в приветствии.

Хотя он и кланялся с почтением, в нём не было подобострастия, что у остальных. Су Инфу с интересом взглянул на него, улыбнулся обворожительно и ярко, отчего все разбойники помутились рассудком и могли лишь глупо таращиться в оцепенении.

В глазах Син Литяня тоже мелькнуло восхищение красотой, но он не потерял самообладания, опустил голову и спросил:

— Бессмертный Владыка соизволил прибыть. Какие будут наставления?

Су Инфу извлёк из рукава стрелу:

— Это твоя?

Син Литянь взял её в руки, осмотрел и увидел, что это действительно его особая стрела. Он кивнул:

— Так и есть. Но не ведаю, отчего она оказалась у Бессмертного Владыки... — Он внезапно вспомнил ту стрелу, что двумя днями ранее пронзила небеса и исчезла без следа, и невольно воскликнул: — Неужели это та самая?

— Та самая? Кто её выпустил? — спросил Су Инфу.

— Помнит ли Бессмертный Владыка предсказание, дарованное мне полгода назад? «Белая гора, красная дорога, день Гэн Инь, десять смертей и одна жизнь, небесная судьба возвращается», — в глазах Син Литяня вспыхнул жаркий блеск. — Он и есть человек моей небесной судьбы.

Су Инфу подмигнул, улыбнулся и сказал:

— Тогда поздравляю Старшего Сина. Почему бы не позвать его сюда, посмотреть, кто это?

В душе Син Литяня промелькнуло смутное сопротивление. Он сам не понимал, отчего не желает, чтобы этот человек попал на глаза Су Инфу. Но приказ бессмертного ослушаться нельзя, и он сказал одному из подручных:

— Господин Ци всё ещё не прибыл? Ступай ещё раз, поторопи.

Инь Юньмо уже повернулся, чтобы уйти, но разбойник, что раньше приходил звать его, очнулся и толкнул:

— Не слышал, что ли? Старший брат зовёт!

Видя, что уклониться невозможно, он вынужден был шагнуть вперёд и приблизиться к ним обоим.

Су Инфу оглядел его с ног до головы, невольно нахмурился, и во взгляде мелькнуло недоумение. Он смотрел так некоторое время, и вдруг лицо его побелело:

— Ты! Ты...

Инь Юньмо бесстрастно произнёс:

— Помнишь ли искусство управления лисьим духом?

Истинный Су, золотой бессмертный в мире людей, будто увидел призрак, резко изменился в лице. Внезапно он обратился в струйку сизого дыма и стремительно умчался прочь, бросив даже паланкин, свиту и всё своё величие.

Син Литянь в изумлении стоял на месте, взглянул на небо, потом на Инь Юньмо:

— Это... что произошло? Почему Бессмертный Владыка внезапно скрылся?

Инь Юньмо усмехнулся:

— Наверное, боится, что я снова брошу его в котёл и ошпарю.

Син Литянь в недоумении сжал стрелу в кулаке, смутно осознав, что этот господин, которого он силой приволок в лагерь, возможно, имеет происхождение куда более значительное, чем он представлял. Если бы он встал на мою сторону, всем сердцем помогал мне, то разве не свершилось бы великое дело? — думал главарь разбойничьего лагеря, и взгляд его на Инь Юньмо становился всё жаднее, будто он готов был проглотить его живьём.

Инь Юньмо невольно плотнее запахнул шубу, поёжился от холода и сказал:

— Ветер сильный, небо холодное. Если больше ничего, я вернусь в комнату.

— Подожди! — окликнул его Син Литянь, велел прислужникам продолжать тренировку, а сам схватил Инь Юньмо за запястье. — Иди со мной.

Инь Юньмо спотыкаясь и ковыляя, позволил ему втащить себя в ближайшую хижину. Но он не боялся, что тот замыслил что-то дурное, от него веяло не похотью, а потоком одержимости, проникающей до мозга костей, яростной и дерзкой.

— Господин Ци, как ты думаешь, мир под небесами сейчас спокоен? — серьёзно спросил Син Литянь.

— Спокоен ли? — Инь Юньмо потрогал подбородок. — На северной границе всё время война с Ваньюй. Слышал, в этом году год неурожайный, много наводнений и бедствий. В многих уездах бесчинствуют конокрады и разбойники. Старший ведь и сам из их числа.

Син Литянь был весьма недоволен этим «из числа», но не стал придираться и спросил снова:

— А что ты думаешь о нынешнем Сыне Неба?

Инь Юньмо подумал и честно выдал:

— Он в последнее время довольно невезучий.

— Все говорят, что если Сын Неба без Дао, то Небеса насылают бедствия в наказание. Раз так, почему бы нам не исполнить волю Небес, подняться с войском и свергнуть неспособного правителя? Я верю, если кто-то поднимет знамя и призовёт, откликнется вся Поднебесная! Тогда я продолжу набирать войска, и великое дело свершится! — тон Син Литяня был полон надменности. — Знаешь ли ты, что Бессмертный Владыка предсказал мне судьбу, сказал, что во мне есть дух императора? Происхождение из низов, да что с того? Какой основатель династии не завоевал Поднебесную на коне с луком и мечом? Дом Инь смог вырвать Поднебесную, разве я, Син Литянь, не смогу?!

Инь Юньмо с полуулыбкой кивнул:

— Верно, в тебе и впрямь есть дух императора. — Но вторую половину фразы оставил при себе: жаль только, что срок истёк тысячу семьсот лет и теперь ничего не значит.

Лишь теперь он наконец понял, зачем эта проклятая «воля Небес» устроила их встречу: он должен ему ответ, из-за чего тот впал в одержимость. Хотя совесть его чиста, но кармическая связь всё же была посеяна. Не сломав эту одержимость, нельзя завершить запутанность тысячелетней давности. Поэтому ему приходится принять на себя эту кармическую тягость (цзе), сломать, а потом восстановить.

Син Литянь, услышав его согласие, пришёл в неописуемый восторг и расхохотался:

— Хорошо! Хорошо! Я и вправду не ошибся в тебе! Юньмо, с этого дня оставайся в лагере. Не беспокойся, в этих диких горах и лесах мы не задержимся надолго. Скоро весь Чанчжоу станет нашим!

— Чанчжоу? Разве там не стоят два гарнизона войск? Как его легко захватить?

— Хмф, говорят два гарнизона, а половина пустые пайки. К тому же губернатор Сюй Чэнцзян послушен лишь воле Бессмертного Владыки, а тот сказал, что во мне дух императора. Как он посмеет ослушаться небесной судьбы! Когда я соберу достаточно войск и подойду к городу, он непременно откроет ворота и сдастся. Захватив Чанчжоу, соседний Сюйчжоу окажется в наших руках. Тогда с двумя префектурами я расширюсь, воспользовавшись вторжением Ваньюй и тем, что неспособный правитель, зажатый с двух сторон, не сможет совладать. Быстро проглочу весь Шаньиньфу. Тогда Поднебесная погрузится в беспорядки, герои будут сражаться за трон, и мои шансы на победу, естественно, возрастут.

Инь Юньмо выслушал его грандиозный план, перспективы которого были поистине великолепны, и улыбнулся:

— Все выгоды достаются тебе, а мне что?

Син Литянь схватил его за плечи и беспечно произнёс:

— Разве я не обещал? Один подо мной, а под ним десять тысяч. Если я взойду на трон, ты станешь первым министром, главой кабинета. Если это не по душе, то пожалую тебе титул принца не из императорского рода.

Инь Юньмо едва не расхохотался, но ухватился за его руку, приняв позу братского рукопожатия:

— Ах, принц и прочее — это слишком большая честь для меня. Дай просто какой-нибудь чин второго или третьего ранга, и ладно. О, заодно награди меня теми десятью тысячами лянами золота, а?

Син Литянь фыркнул:

— Подожди, пока я стану императором, а сейчас нет. Твои родные что-то не торопятся, почему про выкуп ни слуху ни духу?

***

Тем временем Бессмертный Су в виде сизого дыма вернулся в свою пещеру на горе Тяньлин. В тайной комнате он расхаживал взад-вперёд в сильном беспокойстве, бормоча себе под нос:

— Как он выбрался? Разве не говорили, что заточат до старости? Похоже, он меня узнал, что же теперь делать... — После тревоги в нём вспыхнула ненависть: — За эти годы я поглотил столько жизненной энергии смертных, практика почти достигла великого совершенства. Разве я боюсь какой-то пустой оболочки! Теперь он точно не сможет меня одолеть. Даже если разоблачит моё прошлое, никто не поверит. Чего мне его бояться? Найду случай и прикончу одним ударом!

Успокоившись, он вновь обрёл свой привычный вид, томный и полный надменного очарования, будто излучающий ту самую бессмертную ауру, перед которой все должны пасть ниц.

***

Офицер Чэнь Ши из стражей в пурпурном, посланный в Хуэйян, на полпути повернул назад и в великом волнении доложил Инь Сюаню. На горной дороге он обнаружил повозку, разбитую в щепки, и десятки трупов, разорванных дикими зверями до неузнаваемости. Большинство тел были раздеты, трудно опознать, но после тщательного осмотра он с ужасом понял, что несколько трупов, это именно те стражи, которым было приказано сопровождать принца Ли обратно в Хуэйян!

Инь Сюань не дослушал до конца, лицо его изменилось, он вскочил со стула:

— А принц Ли? Видел ли принца Ли?

Чэнь Ши покачал головой:

— Не видел принца, и генерал Цзо тоже не найден. Ваш покорный слуга расспросил вокруг и услышал, что несколько дней назад шайка разбойников перекрыла дорогу и напала на караван, а главарь именно этот Син Литянь. Ваш покорный слуга опасается, что принц... похищен разбойниками, и потому немедля вернулся доложить.

— Син Литянь! — Инь Сюань в ярости рассмеялся. — Ах ты, пёс, дерзнувший замахнуться на небо! Ещё и выкуп с меня вздумал требовать! — Чем острее была ситуация, тем спокойнее он становился, и голос его прозвучал холодно: — Если принц Ли действительно похищен Син Литянем, то Цзо Цзиннянь, с его высочайшим мастерством и преданностью, непременно сражался бы насмерть. Поскольку на месте нет его тела, значит, либо он похищен вместе, либо отступил за подкреплением. Но он всего лишь генерал, без моего приказа не может командовать войсками, поэтому должен был сначала догнать меня и доложить. По его спешке он давно должен был прибыть в Чанчжоу. Почему до сих пор нет вестей?

— Возможно, генерал Цзо тоже похищен? — предположил Чэнь Ши.

Инь Сюань закрыл глаза, тут же приняв решение:

— Гарнизон Чанчжоу ненадёжен. Хуа Линь с двумя разведчиками остаются здесь, остальные следуют за мной немедля. Быстрее скачем в Хуэйян. Я лично поведу войска, сровняю гору Дацзюэ с землёй и спасу принца Ли! — В его глазах сверкнула смертоносная ярость: — Если с дядюшки хоть волосок упадёт, я истреблю всех, кто связан с Син Литянем, не пощажу ни кур, ни собак.

***

Цзо Цзиннянь, переодетый разбойником, едва вернулся в лагерь, как нашёл возможность навестить Инь Юньмо. Увидел, что тот всё так же беспечно возлежит на ложе с книгой, и не удержался от увещевания:

— Господин, неужели ты совсем не тревожишься? Здесь нельзя задерживаться!

— Я, конечно, знаю, потому и ждал твоего возвращения, — Инь Юньмо отложил книгу, аккуратно сложил три тома даосских писаний и убрал за пазуху. — Всё, что нужно, я прочёл и уяснил. Этой ночью мы покинем разбойничье логово.

— У господина есть хитрый план?

— Плана нет, — сказал Ин Юньмо. — Я полагаю, генерал Цзо, чья доблесть не знает равных под небом, без труда смог бы вывести меня из разбойничьего логова. Вспомни, как Чжао Цзылун*1 семь раз прорвался сквозь бесчисленное войско, чтобы спасти своего господина. Не попробовать ли и нам теперь?

Цзо Цзиннянь подумал и очень серьёзно ответил:

— Если Син Литянь отдаст приказ не вредить жизни господина, то я уверен, что смогу вывести. Опасаюсь лишь, что он задумает нас убить, тёмные стрелы трудно предугадать. Моя смерть пустяк, но нельзя допустить, чтобы пострадал ты.

Инь Юньмо расхохотался:

— Ты что, и впрямь поверил! Как я могу позволить моему Сяо Цзо голыми руками сражаться против десяти тысяч разбойников?

Цзо Цзиннянь думал, что после стольких насмешек уже привык, но всё равно покраснел, опустил голову и сказал:

— Прошу господина объяснить ясно.

— Раз ты владеешь искусством перевоплощения, почему не переодеть меня под разбойника? И под покровом ночи мы смешаемся с толпой и уйдём.

Цзо Цзиннянь внезапно просветлел:

— Верно, как я не подумал. — Но снова нахмурился: — Только ночью охрана ворот строга, без пропуска не выпустят.

— Это как раз несложно, — сказал Инь Юньмо. — Иди сейчас на кухню, зачерпни ковш воды и вылей её в двух чи перед очагом. Потом спрячься в укромном месте и наблюдай.

Цзо Цзиннянь хоть и не понял замысла, но словам его верил безоговорочно и немедля отправился.

На кухне было темно и пусто. Цзо Цзиннянь зачерпнул ковш снега, растопил его внутренней силой, вылил воду на пол перед очагом, а сам затаил дыхание и спрятался за поленницей.

В морозную ночь тот ковш воды быстро покрылся тонким льдом. Спустя ещё немного он услышал за дверью шаркающие шаги: кто-то напевал себе под нос весёлую песенку, толкнул дверь и вошёл. Это был Лю Мацзы с раскрасневшимся лицом. Он потёр окоченевшие пальцы, подошёл к очагу, приподнял крышку котла, заглянул внутрь и заворчал:

— Шайка лентяев, только жрать и могут! Ясно велел оставить мне еды, а они опять забыли!

В ярости он повернулся, хотел откинуть корзину с овощами в углу, но поскользнулся и грохнулся навзничь. Это разожгло его гнев ещё сильнее, он, потирая ушибленные места, разразился руганью, проклиная всех, кто ведает кухней, от предков до восемнадцатого колена. Поругиваясь так долго, он всё не унимался, встал, держась за поясницу, пнул дверь и вышел разбираться.

Когда шаги затихли вдали, Цзо Цзиннянь вылез из укрытия и тут же наткнулся ногой на что-то твёрдое. Он нагнулся, подобрал и рассмотрел, это оказалась пропитанная жиром пропускная табличка из финикового дерева. Видимо, вещь, которую всегда носил при себе Лю Мацзы, ведавший тылом, вывалилась при падении.

Он в очередной раз молча восхитился: господин и вправду обладает божественной проницательностью. Сунув табличку в рукав, он быстрым шагом удалился.

***

С помощью свиной кожи, печной золы, мази, травяного сока и прочего он нанёс простой грим, переоделся в поношенный ватный халат, а сверху нахлобучил серую, пыльную шапку, и вот уже благородный принц превратился в невзрачного разбойника. Они вдвоём взяли лошадь и без особых происшествий, предъявив пропуск, вышли за ворота лагеря.

Горная дорога была погружена в кромешную тьму, извилиста и труднопроходима, но, к счастью, снег отражал слабый свет, а глубокое внутреннее мастерство Цзо Цзинняня наделяло его острым зрением. Так что он смутно различал путь, и они с Инь Юньмо, сидя на одной лошади, сбавили ход и направились вниз по склону.

Противостоя ветру и снегу, они упорно продвигались целых два часа, прежде чем достигли подножия горы. А там, пройдя сквозь густой лес, уже можно было разглядеть уездную дорогу. Когда тропа стала чуть шире, Цзо Цзиннянь осмелился хлестнуть кнутом и погнать лошадь галопом в направлении Чанчжоу. Он уже во время закупок успел разведать окрестности и знал, что по сравнению с далёким Хуэйяном Чанчжоу находится всего в трёх-четырёх сотнях ли отсюда. К тому же, прикинув путь, он понял, что императорская повозка уже прибыла туда, так что лучше всего сначала доставить господина к императору.

Они скакали менее получаса, как вдруг лошадь под ними громко фыркнула, начала в панике перебирать копытами, похоже её жестоко напугало какое-то невидимое существо. Цзо Цзиннянь немедля попытался успокоить её, погладив по шее, но лошадь забилась ещё яростнее, чуть не сбросив их обоих. Он тут же крепко обнял Инь Юньмо, оттолкнулся и спрыгнул с седла.

Однако ступни его коснулись не твёрдой земли, а чего-то мягкого и скользкого, похожее на извивающихся змей или насекомых. А в окружающей ночи раздался шорох и шелест, который при внимательном слушании оказался бесчисленными жуткими смешками, всхлипами, скрипящими звуками... Звуки то удалялись, то приближались, сплетаясь в единую сеть, которая будто огромная паутина накрыла их двоих в царстве призраков, заставляя волосы вставать дыбом, а по всему телу пробегать ледяные мурашки ужаса.

Сноски:

*1. Чжао Юнь, также известный как Чжао Цзылун — прославленный полководец царства Шу эпохи Троецарствия, один из «Пяти генералов-тигров».

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 28 Некогда расколовший камень для клятвы, ныне извлекающий духовное оружие навстречу врагу

Глава 28 Некогда расколовший камень для клятвы, ныне извлекающий духовное оружие навстречу врагу

— Кто здесь притворяется призраком? Покажись! — гневно крикнул Цзо Цзиннянь, в мгновение ока выхватывая меч. Лезвие сверкало, как вспышки молний в ночной грозе, а волна исходящей от него ци развеяла жалобные завывания, погрузив всё вокруг в чистую, звенящую тишь.

С того момента, как Инь Юньмо пленили, прошло всего несколько дней, но Цзо Цзиннянь уже достиг вершины мастерства, где энергия направляет клинок, и даже начал смутно прозревать путь к Дао, где одним ударом можно сокрушить мириады законов.

Внезапно с небес опустился ослепительно белый свет и обернулся человеческой фигурой. Это был сам Истинный Су, верховный наставник секты Тяньган, в снежно-белых даосских одеждах. Его взгляд, устремлённый на Инь Юньмо, был полон сложных чувств: в нём читались и след былого ужаса, и затаённая, выстраданная ненависть, а через мгновение на губах расплылась улыбка, исполненная самой чистой злобы и ехидства.

— Шестой принц… Ой, простите, теперь уже шестой дядюшка. Как провели эти пятнадцать лет в подземелье? Не слишком ли докучали голод, холод, змеи, пауки, мыши да крысы?

Инь Юньмо ответил ровно и бесстрастно:

— Хорошо или плохо, всё уже позади. А вот ты передо мной стоишь. Неужели не знаешь, какая участь ждёт слугу, предавшего господина?

Су Инфу залился пронзительным, язвительным смехом:

— Ты всё ещё думаешь, что я тебя боюсь? В ту пору, когда моя кровь ещё не пробудилась, ты заманил меня в ловушку, пленил, унижал сотнями способов, заставил служить, чтобы выжить. Теперь же кровь Цинцю во мне пробудилась, магическая сила велика и неукротима, а ты всё та же пустая оболочка. Как думаешь, чего я теперь хочу?

Его лицо стало мрачным, и он с хрустом стиснул зубы:

— Хочу сожрать тебя живьём. Высосать кровь, перемолоть мясо, а из костей магические артефакты сделать.

Цзо Цзиннянь пришёл в неописуемую ярость. Холодное сияние на кончике его меча вдруг вытянулось на несколько чи, казалось в руке он сжимал не клинок, а светящееся копьё, пронизанное убийственной аурой, — и он решительно направил его на Су Инфу:

— Мерзкий даос-оборотень, прими смерть!

Су Инфу бросил на него томный взгляд, угроза его нисколько не задела:

— Откуда этот мелкий разбойник с большой дороги взялся? А ведь ты, природный сосуд для взращивания духа*1. Не волнуйся, как только его съем, сразу за тебя примусь.

Не успели слова замереть в воздухе, как из рук Цзо Цзинняня хлынул поток света меча. Он нёсся, как стремительный водоворот, полный леденящей убийственной мощи, прямо на противника. Северный ветер, подхваченный этой ужасающей аурой, взвыл с удвоенной силой, вздымая вихри песка и камней, ломая ветви и сбивая снег. Это был удар, резонирующий с внешним миром, отзывающийся в небесах и на земле, в точности как говорится в даосских писаниях: Один камень, брошенный в воду, рождает волны по всему озеру. Волны множатся, круги расходятся, питая сам источник*1, — усиливая остроту убийственной ауры в десятки, если не в сотни раз.

На этот раз даже Су Инфу слегка переменился в лице. Он взмахнул рукавом, и в его руке появилась белая гибкая плеть с алым, как пламя на снегу, кончиком. Мягкое тело плети свернулось в кольцо, и в воздухе возник светящийся щит, подобный водному зеркалу, который полностью отразил ауру меча, не подпуская её ни на шаг.

— И плетью ещё пользуешься! — яростно выкрикнул Цзо Цзиннянь, сливаясь с мечом в единую вспышку молнии. Он нёсся с мощью, способной рассечь волны и разрубить потоки, обрушивая удар прямо на голову Су Инфу.

Тот ответил смешком:

— Жалкая железяка*3, и ты смеешь бросать вызов моему магическому артефакту! — Он встряхнул мягкую плеть, высвобождая бесчисленные зелёные световые лезвия. Они закружились вихрем, обрушившись на двоих, точно град.

Раздалась резкие, хрустящие звуки, и длинный меч Цзо Цзинняня разлетелся на куски. Он поспешно отступил, прикрывая Инь Юньмо остатком клинка, и принял удар на себя. Светящиеся лезвия впились в его плечи и бёдра, и кровь хлынула ручьями.

— Господин, я подвёл… — тихо выдохнул он, левой рукой подхватывая Инь Юньмо и крепко прижимая к спине, а затем повернулся к Су Инфу. — Хочешь тронуть его? Сначала перешагни через мой труп!

Су Инфу издал мелодичный, кокетливый смешок, как хищник, забавляющийся с добычей, и начал медленно приближаться шаг за шагом:

— Какая трогательная парочка уток-мандаринок. Что ж, господин милостиво исполнит ваше желание, отправит вас обоих ко мне в чрево, там и будете вместе летать*4.

Цзо Цзиннянь выставил перед собой обломок клинка, а в душе его клокотала жгучая ярость: будь у него подходящее оружие, он мог бы ещё побороться, дело не зашло бы так далеко!

Инь Юньмо, сидя на спине Цзо Цзинняня, поднял голову и уставился в чёрное ночное небо, где мерцали редкие звёзды, с видом человека, чей ум витает в облаках, и пробормотал сам себе:

— Тьфу, всё время кажется, что я что-то забыл…

— А, точно, — вдруг воскликнул он и похлопал Цзо Цзинняня по затылку. — Сяо Цзо, беги. Беги быстрее, а то этот лис сожрёт нас с потрохами.

Цзо Цзиннянь, услышав этот знакомый тон, почувствовал, как глаза его на мгновение наполнились слезами. Невольно вырвалось:

— А-Мо, куда бежать-то?

— На юго-восток. В ущелье.

Цзо Цзиннянь, не раздумывая, взвился вверх, собрав всю свою внутреннюю силу, и ринулся на юго-восток с головокружительной скоростью.

— Искусство лёгкости что надо! — усмехнулся ему вдогонку Су Инфу. — Только ты правда думаешь, что уйдёшь из моих рук?

Его шаги стали призрачными, будто он не шёл, а скользил по воздуху, неспешно и с невозмутимой уверенностью. Он не отставал ни на шаг, как тень, прилипшая к пяткам. Су Инфу был уверен, что эти двое никуда не денутся, и смерти им было мало, хотелось сначала хорошенько поиздеваться, почувствовать их унижение.

Цзо Цзиннянь, с Инь Юньмо за спиной, выдал из своего искусства лёгкости всё. Он мчался, как туча, гонимая ветром, оставляя за собой лишь размытый след. Лишь спустя миг после того, как тень проносилась мимо, на белый снег падали алые капли крови, зрелище жуткое и прекрасное одновременно. Внешние раны ныли, внутренняя сила таяла на глазах, в теле нарастала свинцовая усталость. К счастью, вскоре Инь Юньмо прошептал ему на ухо:

— Впереди поверни направо, в то ущелье.

Рванув за скальный выступ, Цзо Цзиннянь увидел мыс во всей его полноте. После долгих снегопадов весь мир вокруг утонул в сугробах, но дно этого ущелья было черно и голо. Земля обуглилась, опалённая небесным огнём, не дававшим снегу задержаться. Ни деревца, ни травинки, лишь мёртвая, выжженная пустошь.

Что-то знакомое... Мысль мелькнула, но раздумывать было некогда. Несколькими отчаянными прыжками он скатился вниз и, следуя указаниям Инь Юньмо, замер у подножия огромного почерневшего валуна. Посередине камня зияла ровная, глубокая трещина, точь-в-точь как будто его рассёк удар гигантского божестенного меча.

Цзо Цзиннянь уставился на эту трещину, и сознание его поплыло, он проваливался в забытьё.

Су Инфу, поспешив следом, ступил в ущелье, но тут же остановился в воздухе, брезгуя коснуться скверной земли.

— Устали бегать? А я как раз заигрался. Шестой принц, — обратился он к Инь Юньмо, — советую подойти с повинной. Быть может, я смилостивлюсь и дарую тебе быструю смерть.

— Это... то самое ущелье, где Баше стала драконом? — очнулся Цзо Цзиннянь.

Инь Юньмо слабо улыбнулся:

— Помнишь оружие, что я для тебя выковал?

Су Инфу, видя, что эти двое ведут свой разговор, будто его и нет вовсе, вспыхнул от бешенства. Он встряхнул рукой, и белая мягкая плеть извилась в воздухе, как живая змея, целясь в Инь Юньмо.

Цзо Цзиннянь резко оттолкнул господина в сторону, приняв удар на себя. Плеть швырнула его на несколько чжанов назад, он тяжело ударился о валун, и из его горла хлынул густой ком крови. Не обращая внимания на боль, он всадил обломок меча в ту самую трещину, влил в него весь остаток внутренней силы и рванул на себя с криком:

— Взрывайся!

Раздался оглушительный грохот, от которого содрогнулась земля. Валун взорвался, выбросив в небо смерч из камней и пыли. Инь Юньмо мгновенно прижался к земле. Даже Су Инфу не посмел встретить этот удар в лицо и в спешке отлетел на десятки чжанов.

В оседающей каменной пыли проступила фигура Цзо Цзинняня. Он шагнул вперёд, навстречу Су Инфу. Его правая рука была опущена, и вокруг неё клубилось нечто, напоминающее туманность, но присмотревшись, можно было разглядеть длинный, костяного цвета кнут из одиннадцати безупречно сочленённых звеньев. Каждый из них был увенчан крючьями и шипами, дышавшими холодной смертью.

Цзо Цзиннянь щёлкнул пальцами. Кнут ответил низким, яростным гулом, точно дух, заключённый внутри, жаждал крови и добычи.

Су Инфу уставился на орудие в его руке, и глаза его полыхнули алчным огнём. Он не удержался от возгласа:

— Кости Баше... Нет, это же её кости, сброшенные при превращении в дракона! Ха-ха-ха! Мелкий разбойник, да ты мне ценный подарок преподнёс!

Лицо Цзо Цзинняня оставалось каменным, но от него исходила такая леденящая, беспощадная аура убийства, что будто сама ночь сгустилась и нависла непереносимой тяжестью. Улыбка слетела с лица Су Инфу. В смятении он отступил на шаг, а звериный инстинкт внутри завыл в панике: Нельзя сражаться! Беги!

Он повиновался. Его тело обратилось в клубящийся синий дым, рванувшийся прочь. Но тотчас длинный кнут вспыхнул яшмово-белым сиянием, как лента Млечного Пути, и с лязгом, похожим на рык тигра и рёв дракона, обрушился на него, сметая всё на своём пути!

Воздух прорезал пронзительный, полный боли вой. дым яростно затрепетал, едва не рассеявшись, но всё же вырвался из смертельной дуги и в панике исчез в темноте.

В воздухе распылился кровавый туман, пролившийся на землю багровым дождём. Разорванная надвое белая плеть упала в грязь, обнажив свою истинную суть, пушистый лисий хвост, ослепительно белый, с кончиком рыжим, как пламя. Теперь же он лежал, перепачканный в крови и земле, жалкий и бессильный.

Звёздное сияние кнута померкло. Оружие обвилось и втянулось в мышцы руки хозяина, будто его и не было. Цзо Цзиннянь сделал глубокий, прерывистый выдох, и из уголков его рта снова потекла кровь. Ноги подкосились, и он упал бы на землю, если бы Инь Юньмо не подхватил его.

Инь Юньмо приложил пальцы к его запястью, нащупал пульс и с облегчением выдохнул:

— Магическая сила истощена до предела, но если как следует отдохнёшь несколько дней, поправишься.

— Магическая сила? — переспросил Цзо Цзиннянь, с трудом фокусируя взгляд. — А не внутренняя?

Инь Юньмо рассмеялся:

—Сяо Цзо, ты и впрямь тугодум. Если бы ты не перешагнул границу смертного, как бы ты смог управлять этим кнутом из костей и так потрепать того девятихвостого лиса?

Перешагнул границу смертного? Цзо Цзиннянь не мог в это поверить.

— Но я ведь ещё не постиг «сидения в забвении» и «рождения ян»... — запнулся он.

Инь Юньмо расхохотался ещё громче:

— Я же говорил: путей к просветлению тысячи. Не только через «сидение в забвении». Ты довёл боевое искусство до предела, вернулся к простоте и истине, вот и вошёл в Дао через боевые искусства.

Цзо Цзиннянь задумался, но ненадолго. Вопрос, который глодал его изнутри, был куда важнее:

— А-Мо... господин. Ты и правда тот А-Мо, что являлся мне во снах?

— Если ты веришь, что это так, значит, так оно и есть.

— Пятнадцать лет назад, если бы не ты... если бы твоя душа не вошла в мой сон и не спасла, от меня бы и могилы не осталось... Я всего лишь простолюдин. Зачем ты спас меня? Зачем являлся каждую ночь, наставлял в Дао, передавал знания?

— О, смертный! Узрел я в тебе кости, достойные бессмертия, узрел связь с Дао, и снизошёл, дабы наставить тебя на путь к небожителям. Хочешь услышать такую прекрасную ложь? — ответил Инь Юньмо с ехидной улыбкой.

Цзо Цзиннянь смущённо потупился:

— Я знаю, что способности мои скупы, и внимания твоего я не стою. Так... в чём же правда?

— Меня заточили в подземелье. Холодное, сырое, тёмное. Голодное. И провести там нужно было ровно пятнадцать лет, ни днём раньше срока. Скука смертная. Вот я и решил поискать себе игрушку. Когда засыпал, душа моя бродила по свету и набрела на храм горного бога. Увидела там мальчишку, глаза полные ярости и упрямства, точно у загнанного котёнка. Показалось забавным, — Инь Юньмо весело щипнул его за кончик носа, — вот и выбрал тебя.

— Тебя заточили в подземелье на пятнадцать лет?! Значит, все слухи об уединении в горах Цзе для «избежания бед» чистейшая ложь? — Цзо Цзиннянь возмутился. — Ты высокого происхождения, из императорской семьи! Зачем император Чэнцзу*5 посадил тебя в тюрьму?

Инь Юньмо криво усмехнулся:

— А ты знаешь, как умер в те годы наследный принц Чжан Чэн?

Цзо Цзиннянь ответил:

— Говорят, от внезапной болезни почек, скоропостижно.

— Какие там почки! «Ветер в седле»*6 это был. — Инь Юньмо фыркнул с презрением. — Беда в том, что все решили, будто это я его убил. Отец-император, братья, даже мой маленький племянничек! Никто не поверил в мою невиновность. Впрочем, винить их не стану: любой, кто увидел бы ту сцену на ложе принца в миг его кончины, решил бы, что я развратный демон.

Цзо Цзиннянь нахмурился, и слова вырвались сами:

— Тот, кто был на ложе принца, точно не ты!

— Ты веришь мне?

— Верю безоговорочно!

Инь Юньмо усмехнулся и вздохнув, похлопал его по плечу:

— По-настоящему знает меня, выходит, только ты... На той постели был лис-оборотень Яньвэй, которого я когда-то приручил. Но его переманили, и он с тем человеком сговорился меня подставить.

— Кто этот человек? Ты, кажется, знаешь. Почему же не сопротивлялся, не контратаковал? — спросил Цзо Цзиннянь.

— Знать-то знаю. Но пойми: некоторые вещи не спрашивают, хочешь ты их принять или нет. Они просто приходят. И когда приходят, остаётся лишь смириться. Как говорят в миру: «Воля небес неисповедима». — Произнося «воля небес», Инь Юньмо скривил губы в насмешливую усмешку.

Цзо Цзиннянь не до конца понял смысл этих слов, но почувствовал, что собеседник не хочет развивать тему. Он подумал про себя: наверное, я ещё не заслужил его полного доверия. Когда придёт время, он сам всё расскажет. Поэтому он не стал настаивать и спросил:

— Что будем делать теперь?

Инь Юньмо ответил:

— Яньвэй тяжело ранен, в ближайшее время не побеспокоит. Твоя основа только заложена, состояние ещё не устойчиво, нужно помочь тебе его отрегулировать. Ближе всех отсюда Чанчжоу. Город богатый, травы там есть. Отправимся туда и задержимся на несколько дней.

Цзо Цзиннянь кивнул, потом, подумав, добавил:

— Императорский кортеж тоже в Чанчжоу. Я сначала доставлю вас к нему.

Инь Юньмо указал на звезду Цзывэй в ночном небе:

— Взгляни, императорская звезда сместилась к югу. Сюань-эр, должно быть, уже покинул Чанчжоу. Если судьба будет благосклонна, мы ещё встретимся с ним по дороге.

— Тогда я найду лошадь, и сразу в путь. — Цзо Цзиннянь встал и слегка присел, приготовившись снова нести его на спине.

Инь Юньмо без лишних слов взобрался ему на спину, обвив руками шею:

— И не забудь остатки: две чешуйки, два клыка и три змеиные шкурки.

Сноски:

*1. 炉鼎 (Лудин, «печь») — термин из даосской алхимии. Изначально обозначал сосуды для приготовления эликсира бессмертия. Во внутренней алхимии (нэйдань) символизирует тело человека. В контексте некоторых магических или эротических практик может означать партнера, используемого для «выплавления» эликсира или накопления энергии (часто с негативным, эксплуататорским оттенком).

*2. Один камень, брошенный в воду, рождает волны по всему озеру. Волны множатся, круги расходятся, питая сам источник — Это фраза из даосской философии, описывающая принцип резонанса, взаимосвязи и распространения энергии или действия в мире.

*3.Дословно «обычное железо» — пренебрежительное название для оружия простых смертных или низкого качества в противовес «магическому» или «духовному оружию».

*4. 双宿双栖 — буквально переводится как «вдвоём ночевать и вдвоём гнездиться». Еще одно выражение о неразлучной паре.

*5. 成祖皇帝 Чэнцзу — посмертное храмовое имя императора, присваиваемое потомками в знак признания его великих заслуг.

*6. 马上风 — дословно «ветер на лошади». Разговорное и эвфемистическое выражение, означающее смерть от сердечного приступа, апоплексического удара или коллапса во время полового акта.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 29 Зверь в клетке бьётся до последнего, а сороконожка, даже сражённая, не сразу умирает

Глава 29 Зверь в клетке бьётся до последнего, а сороконожка, даже сражённая, не сразу умирает

День уже вступил в свои права, и в лагере витали оживление и привычный утренний беспорядок. Разбойник, разносящий еду, как всегда грубо распахнул дверь и зашёл внутрь. Увидев на кровати беспорядочный бугор одеяла, за которым угадывалась спящая фигура пленника, он скривился. Принявшись расставлять миски, он буркнул, будто ругая кого-то постороннего:

— Во дворе куры давно поднялись, а ты всё спишь? Вставай давай, ешь!

Позвал пару раз, но ответа не последовало. Разозлившись, он подскочил к постели и дёрнул одеяло на себя. Под ним оказались лишь набитые тряпьём подушки. Никакого пленника.

— Ёмаё! — выругался разбойник, швырнул поднос с едой и бросился прочь сломя голову докладывать старшему.

Син Литянь как раз раздумывал, как бы ещё поторопить молодого господина Ци, чтобы тот написал домой и выкуп прислали поскорее. Эта весть застала его врасплох. Ярость его не знала границ:

— Безмозглые твари! Десятки здоровых мужиков не уследили за одним беспомощным пленником! Немедленно обыскать всю округу! Обыщите гору, но найдите его!

Весь лагерь тут же погрузился в суматоху. Разбойники бросились на поиски, но нигде не было и следа беглеца. Вдруг братья, что прошлой ночью стерегли ворота, вспомнили: в сумерках двое подручных Лю Мацзы сказали, что у них дело за пределами лагеря. Неужто это и были пленник с пособником? Выслушав доклад, Син Литянь немедленно призвал Лю Мацзы и потребовал предъявить пропускную табличку. Тот замялся, запинаясь:

— Не… не знаю, куда она делась… Вчера вечером ещё была при мне…

Син Литянь одним шлепком отбросил его на пару чжанов и рявкнул:

— Собрать тысячу человек! За мной, в погоню!

На горной тропе снег лежал толщиной в чи, и следы конских копыт, оставленные глубокой ночью, ещё просматривались смутно. Син Литянь повёл своих людей по этим следам. Они вышли на уездную дорогу за густым лесом, где следы терялись. Пока он колебался, куда двигаться дальше, в голову внезапно пришёл образ бессмертного Су.

Почему он бежал не раньше и не позже, а именно после его встречи с бессмертным? Син Литянь нахмурился. Неужели бессмертный Су что-то ему нашептал? Теперь, вспоминая, странным казалось и то, как смотрел на него бессмертный, и его внезапное исчезновение… Тут явно был подвох.

Чем больше он думал, тем сильнее становились подозрения. Решил сперва направиться в Чанчжоу, разыскать бессмертного Су и выпытать у него правду. В крайнем случае, можно будет попросить его применить свои искусства, чтобы отыскать беглеца.

Так огромная шайка и тронулась в путь. По дороге подручные, пользуясь данным им правом на обыски, вовсю грабили дома и чинили беспорядки. С громом и треском они помчались в сторону Чанчжоу.

Тем временем Су Инфу, окровавленный, вернулся на гору Тяньлин. Он кипел от ярости из-за утраты главного хвоста, готов был сойти с ума от злобы, но при этом вынужден был прятаться от повсюду слоняющихся верующих, чтобы те не увидели его в таком жалком виде. Спотыкаясь и пошатываясь, он ввалился во внутренний зал храма и почти столкнулся нос к носу с губернатором Чанчжоу Сюй Чэнцзяном, который с усердием начищал курильницу.

Сюй Чэнцзян с полуседыми волосами, козлиной бородкой, худой, в мешковатом восьмитриграммном одеянии*1, походил на обнищавшего старика даоса. Увидев, что всегда величественный Су Ичжэнь предстал в таком виде, он остолбенел. Су Инфу, уже решив про себя впоследствии прикончить этого свидетеля, не стал церемониться и, тяжело дыша, приказал:

— Приведи ко мне сорок девять…нет, восемьдесят одного ученика, только юношей и девушек. Я ухожу в уединение, чтобы передать им Дао.

Сюй Чэнцзян остолбенел ещё больше, но в глазах его вспыхнула жадная надежда. С подобострастным видом он придвинулся:

— Бессмертный господин, учитывая моё рвение в служении вам все эти годы… нельзя ли и меня включить в число избранных?

Су Инфу взглянул на его старое, сморщенное лицо и с отвращением сказал:

— Катись прочь!

Униженный, Сюй Чэнцзян покинул храм. Подумав, что сейчас Бессмертный Владыка явно не в духе, и соваться к нему опасно, он в раздражении сел в повозку и вернулся в город, решив заглянуть в давно покрытое пылью здание своей управы.

Эта поездка привела его прямиком в дом для утех. Едва успел он пропустить пару чаш вина в обществе «цветочных» девиц, как к нему ворвался тот, кого также отослали подобру-поздорову.

Син Литянь в сопровождении нескольких свирепых разбойников без стука ввалился в уютный будуар губернатора Сюя и с порога спросил:

— Почему Бессмертный Владыка внезапно ушёл в уединение?

Губернатор Сюй был пьян, даже к «императрице цветов» притронуться не мог, и ответил заплетающимся языком:

— Бессмертный Су … ра… ик… ранен, весь в крови… Отобрал несколько десятков учеников для… ик… для тайного совместного совершенствования.

Разве может бессмертный, сошедший в мир, получить рану? Кто вообще способен его ранить? Син Литянь прищурился, в душе у него зашевелились смутные догадки. Зная, однако, что Сюй Чэнцзян ревностный приверженец секты Тяньган, он не стал высказываться прямо, а лишь спросил:

— Бессмертный Владыка сказал, когда выйдет?

Сюй Чэнцзян замотал головой, отчего у него закружилась голова, и с глухим стуком повалился навзничь на циновку.

Син Литянь, не добившись толку, с досадой вышел, отшвырнул в сторону завертевшуюся вокруг него сводню, упавшую в позе «четыре копыта кверху», и приказал подручным:

— Идите к городским воротам, обойдите все гостиницы. Выясните, не видел ли кто молодого господина Ци.

Получив приказ, подручные разошлись. Син Литянь, оставшись без дел, выбрал себе знаменитую куртизанку и принялся снимать напряжение вином и изливать страсть.

***

Тем временем Инь Сюань в сопровождении семи-восьми стражей в пурпурном на лёгких скакунах мчался к Хуэйяну. За два дня они покрыли расстояние, на которое обычный путник потратил бы пять-шесть дней, и наконец на полпути по уездной дороге издали увидели авангард с драконьими знамёнами.

О том что Его Величество покинул дворец, знали лишь несколько высших сановников. Увидев, что император вернулся целым и невредимым, они не смогли сдержать слёз и принялись упрашивать:

— Ваше Величество, умоляем, не подвергайте себя такой опасности впредь! От этих мыслей у ваших слуг сердце разрывается от страха.

Инь Сюань отмахнулся от их слов и тут же отдал приказ Ли Хао, командующему столичной гвардией, и Юй Цунцзюню, командующему стражей в пурпурных одеждах, привести войска в боевую готовность. Когда люди, лошади, провиант и снаряжение были готовы, император лично повёл более десяти тысяч воинов в стремительный бросок к горе Дацзюэ, вновь оставив за спиной рыдающих сановников из шести министерств вместе с императорскими повозками.

Столичная гвардия и стражи в пурпурном и без того были цветом армии. Хотя гора Дацзюэ со своими извилистыми тропами и кручами представляла собой естественную твердыню, она не устояла перед натиском этой карающей силы. По личному указу императора на пути были один за другим стёрты с лица земли более десятка мелких разбойничьих лагерей, без пощады и без права на сдачу. Три дня спустя армия, ведомая захваченными проводниками, молниеносно и без предупреждения обрушилась на самую крупный и сильный лагерь Линъюнь, где сосредоточились большинство разбойников.

В лагере Линъюнь, без своего столпа Син Литяня, трое оставшихся предводителей никогда не видели такого размаха. В панике они собрали людей, пытаясь держать оборону, опираясь на природные укрепления. Они продержались полдня, потеряв семь-восемь человек из каждых десяти, но и нанеся столичному войску потери более чем в тысячу воинов.

Командующий столичной гвардией, Ли Хао не привык к таким потерям. С одной стороны, он в бешенстве ругал упрямых разбойников, засевших в своём углу, с другой — обрушил на них шквал огня из громовых пушек, ручных орудий. Стражи в пурпурном тем временем разбились на мелкие отряды, ведя подвижную войну. За несколько часов они сравняли лагерь Линъюнь с землёй. Оставшиеся разбойники, видя что дело дрянь, кто сдался, кто побежал врассыпную, как испуганное зверьё.

Император лично допросил нескольких захваченных разбойников. Все они подтвердили, что дней десять назад они и впрямь похитили молодого господина из богатой семьи. Хотя он и был пленником, с ним обращались хорошо, безо всяких обид. А несколько дней назад этот господин каким-то образом сбежал ночью, после чего старший повёл в погоню больше тысячи человек, и до сих пор не вернулся.

— И как же это «хорошо»? — холодно спросил император. От недосыпа под его глазами залегли глубокие тени, но аура была по-прежнему грозной, как бездонная пропасть или неподвижная скала.

Один глуповатый, но бойкий разбойник, разносивший еду, поспешил ввернуть своё слово:

— Не били, не ругали, кормили-поили отменно. Лекарства, если надо было, в подгорье за ним бегали. Чем это не хорошее обращение? Ночью то жару в жаровне убавить просил, то одеяло потолще, чего ни попросит, старший всё исполнял. Вы видели, чтобы с пленником так обращались?

Выслушав, император помрачнел ещё больше:

— Ваш предводитель и вправду был к пленнику необычайно внимателен. Боюсь, он замышлял не только о выкупе! — Затем он повернулся к Юй Цунцзюню: — Казнить всех до единого.

С этими словами он взмахнул рукавом и удалился.

Ещё когда столичное войско только пошло на лагерь Линъюнь, второй предводитель Лэ Чжунтянь отрядил горстку разбойников спуститься с заднего склона и во весь опор мчаться в Чанчжоу, предупредить Син Литяня.

И вот, пока эта горстка неслась к Чанчжоу, не зная ночи и дня, люди Син Литяня уже выведали новость: молодой господин, подходящий под описание, вместе с юношей, одетым в охранника, остановился в маленькой гостинице на западной окраине города.

Син Литянь тут же вскочил на коня и помчался туда, но на полпути столкнулся с посыльными с горы. Услышав, что на Линъюнь идёт императорское войско, даже всегда считавший себя храбрецом Син Литянь побледнел.

Конечно, раньше он водил свои шайки по двум провинциям, ничуть не боясь местных войск, разболтанных и слабых. Да и губернатор Сюй, трусливый и осторожный, погружённый в даосские практики, никогда не смел ему перечить, разве что для виду устраивал карательные походы, чтобы отписаться ко двору. Потому-то он и позволял себе убивать чиновников, грабить казённое зерно, захватывать военные припасы… Делал что хотел. Но теперь в поход выступил сам император, лично ведущий в бой огромное войско. Боевая мощь столичной гвардии и стражи в пурпурном не шла ни в какое сравнение с местным войском-сбродом. Линъюнь был на краю гибели!

— Старший, нужно спешить назад, на выручку лагерю! — тревожно сказал подручный.

Первым порывом Син Литяня тоже было броситься на помощь. Но мгновение спустя он передумал: даже если скакать без устали, потребуется минимум два дня. К тому времени Линъюнь наверняка падёт, и его тысячу с лишним человек просто казнят, какой в этом прок? Сейчас надо действовать иначе: во-первых, сохранить костяк, чтобы потом вновь набрать людей и коней; во-вторых, воспользоваться этим и захватить Чанчжоу. Губернатор Сюй ведает и военными делами, под его началом два гарнизона, не меньше семи-восьми тысяч человек. Вместе наберётся едва ли десять тысяч, но за крепкими городскими стенами можно попытаться дать бой.

А если не выйдет, ведь бессмертный Су всё ещё на горе Тяньлин, за городом! Пусть даже он в уединении и не жаждет вмешиваться в мирскую суету, но разве останется безучастным, если разорят его секту Тяньган? Тогда стоит ему лишь применить свою магическую силу, кто знает, может, прямо среди десятка тысяч воинов срубит голову этому тирану. Разве не проще и удобнее?

Так рассудив, он немного успокоился и уже не спешил хватать молодого господина Ци. Вместо этого вернулся, чтобы разыскать пропойцу губернатора Сюя, намереваясь любым способом: угрозами, посулами, мягкостью или силой, заманить этого чиновника на «свой корабль».

В благоухающей спальне дома для утех Сюй Чэнцзян всё ещё спал мёртвым сном, как вдруг его окатили тазом ледяной воды. Он затрепыхался в судорогах, но прежде чем успел вознегодовать, Син Литянь опередил его, громко провозгласив:

— Великая беда на пороге, а Ваше Превосходительство и ухом не повёл?!

— Ка-какая беда? — испуганно запинаясь, спросил Сюй Чэнцзян.

— Императорские войска уже на подходе, чтобы покарать вас за непокорность!

Сюй Чэнцзян аж подпрыгнул:

— Что?! Врёшь! Императорский кортеж прибудет в мой Чанчжоу только через месяц! Все внутренние и внешние дела я уладил, заранее посылал людей в уезды, где кортеж уже принимали, — все говорят, нынешний император расточительность не любит. Никаких пышных встреч устраивать не велел, а то хуже будет. О какой непокорности речь?

Он сердито встал, отряхивая с рукавов капли воды:

— Кого винить, так это вас, разбойников, что сбились в стаю в горах! Син Литянь, ах, Син Литянь, я тебя давно предупреждал, во всём знать меру надо, путь к отступлению оставлять. А ты взял да ограбил казённое зерно и оружие для пограничных войск, ты ищешь смерти! Теперь я тебя не спасу. Скорее возвращайся в свой Линъюнь и жди конца!

Син Литянь усмехнулся, в глазах его мелькнула убийственная искорка:

— Господин Сюй, вы думаете, вас это не коснётся? Оставим в стороне, накажет вас император или нет. Первым вас не пощадит бессмертный Су! Разве вы своими ушами не слышали, как он изрёк, что я истинный сын Небес? Вы посмеете пойти против предсказания бессмертного, против воли Неба? Жизнь надоела?

Сюй Чэнцзян уставился на него с лицом землистого оттенка.

Син Литянь смягчил выражение и рассмеялся:

— На деле всё не так страшно, как кажется. Этот тиран, покинувший золотой дворец, всего-навсего двадцатилетний мальчишка, а с ним жалкие несколько тысяч солдат. Если мы объединим силы, у нас наберётся куда больше десяти тысяч! Да ещё и бессмертный Су за спиной. Стоит ему применить магию бессмертного, и все эти смертные обратятся в прах и пепел! Сейчас как раз твой шанс отличиться перед Су Ичжэнем. Заложишь себе тем самым вечную жизнь, избавишься от мук перерождений. Разве не в миллион раз лучше твоего нынешнего жалкого существования?

Сюй Чэнцзян, слыша эту решительную и убедительную речь, подкреплённую силой, почувствовал, как в его душе шевельнулось искушение.

Син Литянь, куя железо пока горячо, продолжил:

— Как ни крути, а тиран лично ведёт войска и наверняка уже пронюхал о нашей с тобой связи. Едва армия войдёт в город, тебя тут же схватят, осудят, даже слова не дадут сказать. Веришь? Даже если не восставать, тебя всё равно ждёт казнь. Так уж лучше восстать по-настоящему и бороться за жизнь что есть мочи!

— Бороться за жизнь что есть мочи... — задумчиво повторил Сюй Чэнцзян, и выражение его лица медленно менялось от ужаса к безумному, исступлённому рвению. — Ты прав! Даже если не восставать, император меня не пощадит. Даже если пощадит, всего лишь снимет с должности, отправит домой влачить жалкое существование ещё десяток лет, а конец всё тот же, горсть жёлтой земли. Так почему бы не бороться изо всех сил! Если уж повезёт заслужить милость Бессмертного Владыки, и он вознесёт меня на небеса, вот тогда мои заслуги будут полны. Ха-ха-ха...

Он захохотал, будто в припадке безумия и исступления. Син Литянь же холодно наблюдал за ним, и на его губах проступила жестокая усмешка.

Сноски:

*1. Багуапао — традиционное ритуальное одеяние в даосизме, расшитое символами Восьми Триграмм, т.е. восьми комбинаций сплошных и прерванных линий, представляющих фундаментальные силы вселенной (небо, землю, огонь, воду и т.д.).

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 30 Чёрные тучи над городом, мечи и копья подняты; старый друг в час беды вдруг встречается

Глава 30 Чёрные тучи над городом, мечи и копья подняты; старый друг в час беды вдруг встречается

Цзо Цзиннянь вернулся с рынка в гостиницу, запер за собой дверь на засов и сообщил Инь Юньмо:

— Господин, в городе творится неладное. Похоже, надвигается большая беда.

— В чём дело? — спросил Инь Юньмо.

— Все четверо ворот внезапно усилили охрану, запретили горожанам вход и выход. На стенах начали готовиться к обороне. Я поднялся тайком и видел, как расставляют котлы с кипящим маслом, огненные стрелы, камнемёты и прочее. Ров за городом уже был, а теперь днём и ночью роют ещё один, кладут стену из мешков с землёй. Губернатор ещё и комендантский час объявил. — Цзо Цзиннянь нахмурился. — Это ведь подготовка к осаде. Но с кем воевать? Что задумал губернатор Чанчжоу?

Инь Юньмо слегка стукнул его по руке книгой:

— «Надвигается ливень и темнеют тучи».

— Неужели… Сюй Чэнцзян замышляет восстание? — воскликнул Цзо Цзиннянь. — Это дело государственной важности! Мне нужно немедля доложить императору! — Он взглянул на Инь Юньмо и замешкался. — Господин искусен в предсказаниях. Не мог бы ты посчитать, где сейчас следует императорский кортеж?

Инь Юньмо усмехнулся:

— Сяо Цзо, хочешь бросить меня и уйти? Истинно предан императору и империи.

Эти слова, колющие каждый по-своему, заставили Цзо Цзинняня мгновенно опуститься на одно колено:

— Этот слуга давно принадлежит господину, живёт и умрёт для господина. Как же я могу оставить тебя! Просто не в силах смотреть, как разгорается война и страдает народ, и хочу лишь исполнить долг, и как человек, и как подданный.

Инь Юньмо опешил, шутливая насмешка слетела с его лица. В глазах мелькнула тень вины. Он поднялся, чтобы помочь ему встать, и вздохнул:

— Сяо Цзо, у тебя по-настоящему доброе сердце. Не то что я, эгоистичный и бесчувственный.

Цзо Цзиннянь не поднимался и с жаром произнёс:

— Господин, зачем такие слова! Господин лишь кажется холодным, а на деле душа у тебя глубокая. Ты всю жизнь никого не предавал, это тебя другие всегда предавали!

— Ошибаешься. Что есть глубина чувств, а что бесчувственность? Небо и Земля длятся вечно именно потому, что не рождают себя, и потому способны длиться. Именно потому, что не имеют личной выгоды, достигают её. Нам, идущим по Пути, следует учиться у Великого Предка забывать о чувствах. Это забвение не отсутствие их, но свобода от их оков, независимость даже от бесчувствия. Способность свободно входить и выходить, быть непринуждённым и открытым, обретать чувства и забывать их, возвышаясь над миром.

Цзо Цзиннянь в замешательстве спросил:

— Тогда господин в итоге полон чувств или бесчувствен? «Обретать чувства и забывать их, возвышаясь над миром», достиг ли ты этого?

Инь Юньмо усмехнулся:

— Достигни я уровня Великого Предка, зачем бы мне было нисходить в этот мир и проходить через всё это! Не будем об этом. В Чанчжоу вот-вот вспыхнет огонь войны, демоны и чудовища пойдут в ход. Если Сюань-эр не подготовится, попадёт в большую беду. Однако я вижу: императорская звезда в эти дни полна победного сияния. Её энергия подобна бамбуку, рассекающему всё на пути, так что в ратном деле беспокоиться не о чём. Опасаться стоит лишь переменных.

— Переменных императора? Что это?

— Возможно, вещь. Возможно, человек. Даже одно слово или мысль в сердце. Но я пока не прозрел это. И даже прозрев, сказать не смогу.

Цзо Цзиннянь кивнул:

— Понимаю. Небесные тайны не разглашаются.

Инь Юньмо рассмеялся:

— Думай так, если хочешь.

— Тогда что нам теперь делать?

— Спокойно наблюдать за переменами и ждать подходящего момента.

Цзо Цзиннянь молча кивнул.

Инь Юньмо приподнял ногу и легонько потыкал его в бедро, на котором тот стоял:

— Всё ещё не встаёшь? Ждёшь, пока я тебя на руках подниму?

Цзо Цзиннянь поспешно вскочил, глянул на след от обуви на штанине, и уши его снова заалели.

Не только Цзо Цзиннянь, но и оставшиеся в городе на разведку Хуа Линь с двумя стражами в пурпурном уловили эти приготовления, когда «надвигается ливень и темнеют тучи». Хуа Линь немедля приказал двоим подчинённым оставаться в городе, а сам под покровом ночи выскользнул за стены, чтобы отыскать императорский кортеж.

В это время почти десять тысяч воинов под личным началом Инь Сюаня уже стёрли с лица земли гору Дацзюэ, сравняв лагерь Линъюнь с землёй. Теперь, приведя доспехи и оружие в порядок, они двинулись на город Чанчжоу.

В сотне с лишним ли к югу от города они как раз и наткнулись на авангард с драконьими знамёнами. Хуа Линь, предъявив печать стража в пурпурных одеждах, лично доложил императору о странностях в городе.

Выслушав до конца, Инь Сюань не изменился в лице и спросил:

— Синь Литянь и его шайка в городе?

Хуа Линь ответил:

— Вошли два дня назад, не менее тысячи человек. Ваш слуга не получил высочайшего приказа, потому не посмел спугнуть змею, ударив по траве.

— Правильно поступил. Пусть попрыгает. Вытащим редьку, вытащим и землю. Посмотрим, сколько мятежников и разбойников мы выкорчуем для меня!

— Сюй Чэнцзян замышляет злое. Ваше Величество, не издать ли указ о его аресте?

— Думаешь, если я сейчас прикажу ему связать себя и явиться с повинной, он послушается?

— Ваш слуга не смеет гадать.

Инь Сюань хмыкнул:

— Не явится. Этот человек впал в одержимость, его не спасти. Остаётся лишь взять город, казнить главарей разбойников и мятежников, чтобы развеять демоническую мглу и миазмы Чанчжоу! Хуа Линь, возвращайся в строй под начало Юй Цунцзюня.

— Слушаюсь.

Инь Сюань в предрассветных сумерках устремил взгляд на север и вновь вспомнил Инь Юньмо, чьё местонахождение оставалось неизвестным. С тревогой подумал: Шестой дядюшка, где же ты? Я уже разорил разбойничье логово, теперь веду войска в Чанчжоу, перевернув две провинции вверх дном. Удастся ли мне найти твой след?

***

Губернатор Сюй стоял на городской стене, лично наблюдая за приготовлениями к обороне. В душе его снова накатывали волны пустоты, а в груди теснилась тревога, заставляя в зимнюю пору обливаться холодным потом. Увидев, что Синь Литянь с каменным лицом стоит у стены, он не выдержал и подошёл ближе:

— Старший, как вы полагаете, каковы наши шансы? Может, ещё раз послать кого-нибудь проверить, не вышел ли бессмертный Су из уединения?

Синь Литянь был в полных доспехах, с длинным луком на поясе, колчаном за спиной и рукой, опёртой на эфес иноземного меча. Утреннее солнце озаряло его, придавая сходство с золотым богом войны, а на лице читалось безумное боевое упоение.

— Битва близится, а ты всё колеблешься и оглядываешься назад! Войска расставлены и укрепления подготовлены по моему плану?

Сюй Чэнцзян растерянно кивнул.

— Тогда жди его прихода. — Синь Литянь вдруг прищурился. — Он здесь!

Со стены, глядя на юг, можно было смутно различить приближающееся огромное войско. Знамя авангарда было подлинно императорским, с драконом. Тысячи воинов и коней подходили всё ближе, наконец остановившись за пределом выстрела от городских ворот, и развернулись для осады.

Один воин выехал вперёд и выстрелил свистящей стрелой на стену. Стража извлекла её с привязанным жёлтым шёлком и передала губернатору. Сюй Чэнцзян развернул шёлк, взглянул и чуть не расплакался:

— Государь повелевает мне выйти из города, сдаться и молить о прощении... Может, и вправду не стоит сражаться?

Синь Литянь выхватил шёлк, в два движения разорвал его в клочья и холодно усмехнулся:

— Война любит обман. Верь или нет, но стоит воротам открыться, и твоя голова слетит с плеч!

Сюй Чэнцзян побелел от страха и запричитал:

— Что же делать-то?

Синь Литянь увидел в центре вражеского строя высокое знамя. Под ним стояла фигура в чёрных боевых доспехах, окружённая кольцом всадников в пурпурном, сердцевина армии. Расстояние до стены он прикинул больше чем в пятьсот шагов, далеко за пределами двухсотшаговой дальности обычных луков и арбалетов. В душе его загорелась радость, на лице мелькнуло самодовольство. Осмелился меня недооценить, так тебе и суждено пасть здесь! Немедля он снял с пояса стальной лук, обратным движением выхватил из колчана за спиной стрелу с железным древком и чёрным драконом, натянул тетиву до предела и прицелился.

Послышался резкий металлический звон. Стрела, преследующая звезду, рванула вперёд, разрезая воздух с шипящим свистом. Она несла в себе силу, способную пробить облака и расколоть скалу, и неслась прямиком к силуэту в чёрных доспехах в центре строя.

Стрела пролетела двести шагов, не сбавляя хода. Четыреста, и её наконечник уже искрился от трения о воздух. Пятьсот, и она лишь слегка ослабела, но сохраняла силу, достаточную, чтобы пробить прочную древесину. Мощь этого выстрела была попросту чудовищной, давно переступившей грань человеческой!

Инь Сюань как раз думал, что в этот северный инспекционный кортеж не взяли тараны, катапульты, осадные лестницы и прочие приспособления для штурма. Стены Чанчжоу крепки, атака обернётся огромными потерями... Внезапно он услышал в воздухе пронзительный свист. Не успел поднять голову, как увидел стрелу с железным древком, вспыхнувшую, точно с небес, яростно вонзившуюся в его доспехи...

***

В комнате гостиницы Инь Юньмо вдруг вскочил, и книга упала на пол.

Цзо Цзиннянь поднял её и с тревогой спросил:

— Господин, что случилось?

Инь Юньмо с необычайно серьёзным лицом произнёс:

— Пойдём, поднимемся на стену, посмотрим! — С этими словами он схватил Цзо Цзинняня за руку и поспешно вышел из гостиницы.

Едва они завернули за угол, как сзади раздался тихий голос:

— Генерал Цзо? Это генерал Цзо впереди?

Цзо Цзиннянь настороженно обернулся и увидел двух торговцев в простой одежде. Приглядевшись, узнал двоих стражей в пурпурном под началом Хуа Линя.

— Почему вы не при императоре, а здесь? И где генерал Хуа?

Те подошли ближе и сказали:

— Нам приказано остаться в городе, следить за действиями Сюй Чэнцзяна. А генерал Хуа прошлой ночью ушёл за стену, чтобы найти императора и доложить. — Один из них ткнул пальцем в сторону ворот и понизил голос: — У Сюй Чэнцзяна в подчинении восемь тысяч солдат, и разбойники Синь Литяня, вместе почти десять тысяч. Все четверо ворот теперь под охраной. Но северные врата самое слабое место, стена там ещё не до конца починена.

— Императорский кортеж подходит с юга, так что на севере и правда будут послабее, — в голове Цзо Цзинняня мелькнула мысль. — Может, смешаемся с их воинами, ночью нападем на стражу, убьём, откроем северные врата и впустим братьев из столичной гвардии?

— Прекрасная мысль! — один из стражников хлопнул в ладоши. — Можно ещё подсыпать чего в их еду или воду, чтобы сил у них поубавилось.

— Тогда действуем немедля, — подал голос другой.

Цзо Цзиннянь оглянулся на Инь Юньмо. Тот, не дожидаясь вопроса, улыбнулся и махнул рукой:

— Идите. Я в гостинице спокойно подожду, пока вы, герои, вернётесь с победой.

Цзо Цзиннянь немного замялся и с беспокойством сказал:

— Господин, оставайтесь в гостинице и ждите. Ни в коем случае не выходите без меня. Всё подождёт до моего возвращения.

Инь Юньмо скривил губы:

— Не тревожься, я не ребёнок, чтобы трижды напоминать.

Цзо Цзиннянь мысленно вздохнул: вот кто бы говорил, иной раз ты куда больше ребёнка беспокойства причиняешь...

— Идите, идите уже! — Инь Юньмо отослал троих, постоял немного и, засунув руки в рукава, неспешно двинулся по улице, но не к гостинице.

Цзо Цзиннянь с товарищами ушёл на север, а он направился на юг. Прошёл через перепуганный рынок и чуть не был сбит несколькими скачущими галопом боевыми конями.

Всадник на коне протянул руку, ловко подхватил его и усадил перед собой, с удивлённым возгласом:

— Эй, да это же наш сбежавший пленник! Неужто здесь! Истинно! Ищешь в железных сапогах, не найдёшь, а оно само в руки идёт! — Рядом его товарищи захохотали: — Старший брат сказал, кто найдёт этого господина, тому сто лянов серебра награды. Братья, разбогатеем! Быстрее вези его на стену, к старшему за наградой!

Чтобы пленник не сопротивлялся, один из бандитов спрыгнул с коня, намереваясь найти на ближайшем прилавке верёвку или тряпицу, чтобы связать ему руки. Неожиданно пленник весело рассмеялся:

— Не надо связывать, не надо. Я как раз Синь Литяня и ищу. Потрудитесь, братья, подвезти.

Несколько разбойников переглянулись, первый раз видят такого сговорчивого пленника, прямо-таки нетерпеливого.

***

Под крики ужаса стражей в пурпурном Инь Сюань откинулся назад, сбитый с коня мощным ударом стрелы. Не успев коснуться земли, он был подхвачен десятками рук. Крики «Ваше Величество!», «Император ранен!», «Скорее врачевателя!» не смолкали.

Инь Сюань глубоко выдохнул, поднял руку, требуя тишины, и держась за левое предплечье, отдававшее тупой болью, поднялся на ноги. Оказалось, тогда, когда стрела прилетела, он поднял руку для блока. Наконечник пробил рукав, вонзился точно в ножны рукавного меча, продырявил кожу черепахового панциря и был остановлен чёрным железным клинком, так и оставшись торчать наискось на рукаве.

Все дружно выдохнули с невероятным облегчением, тесно окружив императора и намереваясь отвести его в тыл, подальше от опасности. Но Инь Сюань решительно остановил их:

— Если я отступлю, это поколеблет дух войска и посеет смуту в сердцах воинов. Я истинный сын Небес, и само Небо хранит меня неумолимой силой. Раз первая стрела мятежного разбойника не достигла цели, то и следующие окажутся тщетны. Сперва передайте мой приказ Юй Цунцзюню, пусть плотно окружит все четверо ворот, найдёт самые слабые места в обороне, проведёт ложную атаку в одном направлении, чтобы отвлечь силы противника, и нанесёт скрытный удар в другом.

Посыльный, получив указ, немедленно помчался исполнять. Инь Сюань устремил пристальный взгляд на городскую башню, где смутно вырисовывалась мощная фигура в полных доспехах. Он предположил, что это и есть тот самый грозный предводитель Синь Литянь, от одного имени которого жители двух провинций трепещут. Он прищурился ещё сильнее, стремясь разглядеть лучше, и вдруг заметил, что рядом с этой фигурой возникла ещё одна.

Эта фигура была облачена в длинную одежду небесно-голубого цвета. Черты лица из-за расстояния разобрать было трудно, но осанка и весь силуэт казались ему до боли знакомыми. Инь Сюань бросил всего один взгляд ,и сердце его едва не выпрыгнуло из груди:

— Шестой дядюшка!

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 31 Место, где находят и теряют в жизнях прошлых и нынешних, где долг и привязанность сходятся

Глава 31 Место, где находят и теряют в жизнях прошлых и нынешних, где долг и привязанность сходятся в неразрешимом тупике

— Принц Ци, не попрощавшись, ушёл, устроив в лагере Линъюнь переполох, — произнёс Син Литянь, вглядываясь в Инь Юньмо, которого не видел несколько дней. На его лице смешались радость и досада. Императорские войска напали не раньше и не позже, а как раз после того, как он похитил этого знатного господина. Если он до сих пор не догадался, с кем имеет дело, то ему и правда остаётся со всего маху удариться головой о городскую стену. — Фамилия Ци, имя Юньмо… То же имя, что у принца Ли, та же фамилия, что у вана, стоявшего плечом к плечу с основателем династии… Почему с самого начала не сказал, что ты нынешний шестой императорский дядя?

— А если бы сказал, ты бы не пленил меня?

— Нет. Если сказал бы, и убил бы тебя на месте, чтобы раз да навсегда избавить от будущих бед.

Инь Юньмо рассмеялся:

— Так что же теперь замышляет старший предводитель, убить меня или отпустить?

— Все твердят, что принц Ли пользуется особым благоволением императора. Что ж, проверим это сейчас же, — ответил Син Литянь. Он протянул руку и, с яростью на лице, сжал горло Инь Юньмо, подняв его целиком в воздух. Голос его, подобный грому, грянул с крепостной стены вниз: — Неразумный правитель! Твой любимый дядя здесь! Не отведёшь войска из Чанчжоу, заставлю его кровью три чи земли обагрить!

Истинная энергия его была полна, крик прокатился по всем трём войскам. В толпе тут же поднялся тревожный шёпот и вздохи. Лицо Инь Сюаня побелело, под рукавом мантии его кулак сжался так, что костяшки захрустели.

По закону и по рассудку он отлично понимал: жизнь одного человека в сравнении с безопасностью двух провинций и спокойствием Поднебесной, ничтожная малость. Теперь стрела на тетиве, и если отступить из-за угрозы разбойников лишить жизни одного человека, куда денется боевой дух войска? Куда денется авторитет императора?

Но это же Юньмо! Его шестой дядюшка! Как можно так жестоко отвернуться, оставить его на произвол судьбы? Или даже, подобно императору Гао-цзу из Хань*1 в былые времена, спокойно усмехнуться и сказать: — Если сварят моего отца, пришлите и мне чашу супа!

Чего ты медлишь?! Я учил тебя искусству императорского сердца, пути управления, и всё впустую! — корил его в мыслях голос покойного императора Инь Чэня. Такая нерешительность и мягкотелость! Ты даже хуже своего брата Инь Хуэя! Это меня крайне разочаровывает!

Инь Сюань не в силах был сдержаться, прижал кулак ко лбу. Череп будто резало ножом, боль была нестерпимой… Если бы это был отец-император, он, наверное, не терзался такими сомнениями? — в мучениях смутно подумал он. В сердце отца-императора Поднебесная всегда была на первом месте. Будь то наложницы, сопровождавшие его день и ночь, мимолётные утехи или даже родные сыновья, ничто не весило для него так, как одно слово: Поднебесная.

Если бы это был отец-император…

Пятнадцать лет назад он смог лично отправить Инь Юньмо в подземелье. А теперь, спустя пятнадцать лет, разве не смог бы без тени волнения смотреть, как тот проливает кровь на месте, явив всю мудрость и хладнокровие, поставив во главу всего великое дело, в лучших традициях истинного императора? С детства он восхищённо взирал на фигуру отца-императора, полный сыновней почтительности, намеренно ему подражая.

Но в конце концов он, не отец-император.

У него лишь черты покойного императора, а в глубине души он оставался тем семилетним мальчишкой, который не мог отказаться от личных привязанностей, раскаивался и кричал:— Хочу, чтобы шестой дядюшка вернулся, я по нему скучаю!

Пятнадцать лет бурь и испытаний, возможно, выковали в нём железную хватку и сердце холодное, как камень. Но перед шестым дядюшкой он навсегда оставался тем Сюанем, который злился на него, ненавидел его, но при этом тосковал по нему и не мог отпустить.

Голова раскалывалась от боли, в глазах у Инь Сюаня всё поплыло. Но он всё же заставил себя поднять кулак, медленно разжал пальцы и показал знак: отступить.

Шестой дядюшка… Сейчас я ради тебя терплю унижение и отвожу войска. Может ли это хоть немного искупить грехи прошлого?

Ноги Инь Юньмо болтались в воздухе, руки вцепились в твёрдое и сильное запястье Син Литяня, пытаясь вырвать себе глоток воздуха. Когда лицо его побагровело от удушья, а в голове помутилось, он успел разглядеть знак императора в строю под стеной. В глазах его мелькнуло удивление, смешанное с гневом, а в гневе таилась нить смятения. Если бы не близкое удушье, он наверное выкрикнул бы: Сюань-эр! Мягкосердечие, слабость, импульсивность в делах, это не путь императора!

Син Литянь, увидев, как передовые отряды войска медленно отступают, разжал пальцы и расхохотался:

— Неразумный правитель, вот он каков!

Инь Юньмо упал, опёрся на зубец стены, тяжело дыша. Но вдруг услышал округлый голос, доносящийся издалека, с эхом, подобным отзвуку в пустом ущелье. Голос сказал:

— Син Литянь. Отдай этого человека мне.

На крепостной стене воины лишь почувствовали, как перед глазами мелькнул белый свет. Из ниоткуда появился юноша в снежно-белом даосском одеянии, с чертами прекрасными, но кожа его была болезненно-прозрачной, казалось, недуг ещё не отступил.

— Бессмертный Су!

— Приветствуем бессмертного!

Верующие один за другим падали на колени и кланялись. Но тот не удостоил их взглядом, сказав Син Литяню:

— Отдай Инь Юньмо мне.

Син Литянь схватил Инь Юньмо за ворот, оттащил за спину, подавляя недовольство, почтительно сложил руки:

— Бессмертный однажды предрёк мне, что он, человек моей небесной судьбы. Коль это судьба от небес, боюсь, её не так-то просто отдать. Прошу Ваше Бессмертие понять.

Су Инфу холодно усмехнулся:

— У меня настроение скверное, времени на препирательства нет. Отдай его мне. Хочешь небесную судьбу? Я дам тебе небесную судьбу. — Он протянул из-под снежного рукава тонкую руку, указывая на войско внизу. Из-за его внезапного появления ситуация на поле резко переменилась, император остановил отступление и похоже, теперь ждал развития событий. — Разве не жаждешь занять его место? Сегодня я могу помочь тебе уничтожить эти тысячи всадников и воинов внизу, даже одним ударом снести голову правителя. Отдашь Инь Юньмо за это? Что скажешь?

Син Литянь поколебался мгновение, затем спросил:

— Почему бессмертный так настойчиво желает заполучить именно его?

Тот нетерпеливо сказал:

— К чему столько вопросов! В конце концов, отдаёшь или нет?

Син Литянь увидел в его глазах обнажённую жажду убийства, густую ненависть. Ясно было, с Инь Юньмо у него большая вражда. Если отдать, Инь Юньмо, наверное, не сможет ни жить, ни умереть, конец его будет крайне мучительным. Но условия обмена, предложенные бессмертным, были необычайно щедры. Это было то, о чём он мечтал день и ночь. С одной стороны, так называемый «человек небесной судьбы», с другой — настоящая выгода прямо перед глазами. Менять или нет?

В раздумьях Син Литянь повернул голову, взглянул на Инь Юньмо. Тот всё ещё выглядел рассеянным, будто душа витает в облаках. Не мог не нахмуриться и подумал про себя: Он дядя императора, пусть и не родной. Мысли его всё равно не на моей стороне. На что мне такой бесполезный? Лучше отдать бессмертному в обмен на голову неразумного императора, и одолжение сделаю, и выгоду получу.

Едва мысли эти устоялись, Инь Юньмо, почувствовав это, поднял глаза и странно, с усмешкой, что была и не усмешкой, уставился на него:

— Ваше Величество уже принял решение? И ни капли не сожалеет?

Это «Ваше Величество» заставило Син Литяня вздрогнуть, почувствовать, что что-то не так. Мысли его, точно беспомощная рука, заблудившаяся в безбрежном море, судорожно хватались за что-то, но вновь натыкались на пустоту. Он глубоко вздохнул, отбросил внезапную тревогу и с силой толкнул Инь Юньмо вперёд!

Бессмертный Су расхохотался.

Инь Юньмо тоже расхохотался.

Бессмертный мгновенно стёр улыбку, скрежеща зубами:

— На пороге смерти, и ещё смеёшься!

Инь Юньмо не обратив на него внимания, торжественно совершил глубокий поклон Син Литяню:

— Сегодня я жизнью расплачусь. Причина и следствие завершены. Отныне мы друг другу ничего не должны.

— …Что? Что это значит? Объясни ясно! — В глубине души Син Литяня поднялась необъяснимая паника. Он шагнул вперёд, наступая.

— В прошлой жизни ты из-за меня утратил Поднебесную, в этой жизни из-за Поднебесной отрёкся от меня. Путь Небес движется по кругу, причина и следствие, воздаяние. Ты возвёл для меня алтарь в сто чжанов, а я должен был тебе объяснение. Теперь я отвечаю телом за бедствие, искупаю кармический долг, накопленный тысячу семьсот лет назад. А ты, Ваше Величество Ле-Ди, я тоже дал тебе возможность выбрать заново, в итоге ты выбрал честолюбивую борьбу за Поднебесную, — проговорил Инь Юньмо, подойдя вплотную к зубцу стены.

— В последний раз дам тебе совет: раз уж прояснил свои устремления, не позволяй личным чувствам связывать себя. В делах этого мира, где есть обретение, обязательно есть и утрата.

Он отклонился назад и с высоты в четыре чжана внезапно рухнул вниз с крепостной стены.

Син Литянь издал пронзительный вопль:

— Я вспомнил! Я вспомнил!

Он безрассудно бросился вперёд, пытаясь схватить край одеяния Инь Юньмо, но ухватил лишь воздух. Повалившись на зубец стены, он рыдал и выл, точно безумный.

— Вернись! Вернись ко мне! Я снова возведу для тебя алтарь в сто чжанов, в тысячу чжанов… Не уходи! Слышишь?! Я не позволю тебе уйти, иначе убью! Нет-нет, я не убью, не погублю твоё государство… Умоляю, вернись! Вернись!

Его раздирающие душу вопли, это одержимость героя целой эпохи, пылавшая, как огонь, и доносившаяся из северного ветра тысячу семьсот лет назад. Её уже стёрло течением дней и ночей до тончайшей остаточной мысли. Но даже этой слабой остаточной мысли достаточно, чтобы взволновать душу этого мира и нанести тяжёлый удар его разуму.

Син Литянь внезапно поднял голову. Пара глаз, алых, как у свирепого зверя, мёртвым взглядом уставилась на бессмертного Су, заставив того невольно содрогнуться, казалось, на него уставился самый жестокий демон. Ладони его даже покрылись холодным потом.

— Во всём твоя вина! Если бы не ты, кто заставил меня, как бы я отказался от него! — яростно заорал Син Литянь, выхватил чужой меч и бросился на бессмертного.

А тот злобно усмехнулся:

— Тысяча ошибок, десять тысяч ошибок, всё чужие ошибки, сам ни капли не виноват. Ты точно такой же отвратительный, как тот недолговечный принц Цин. О, по крайней мере, он в конце концов стал императором, куда успешнее тебя.

Он легко отразил атаку Син Литяня, взмахнул рукавом и отбросил его, ударив о стену, а сам прыгнул вниз с зубца.

Когда Инь Юньмо падал со стены, Инь Сюань издал беззвучный рёв. Его голова готова была взорваться от бурлящих чувств, бесчисленные острые, колющие боли в итоге собрались в центре лба, будто лезвие разрезало плоть, изнутри жестоко пробиваясь наружу!

Он рукою крепко прижал лоб, чувствуя под ладонью гладкую, холодную, твёрдую поверхность. А под этой холодной твёрдостью бурлил прилив силы из хаоса вселенной, готовый разорвать всё его тело!

Он взглянул на падающего Инь Юньмо, всего один взгляд, и та небесно-голубая фигура внезапно исчезла в воздухе, а в следующий миг вновь появилась, уже безмятежно лежа на земле перед его глазами.

— Ваше Величество, Ваше лицо… — ближайший к Инь Сюаню страж в пурпурных одеждах вырвался было, но был сражён выплеснувшимся божественным сознанием и тут же лишился чувств.

Инь Сюань в невыносимой боли снова прижал точку меж бровей. Гладкая холодная твёрдая поверхность быстро исчезла, а вместе с ней постепенно утихла и острая боль. Та страшная сила в его теле медленно затихла, казалось, гигантский дракон ушёл в спячку в бездну.

***

Бессмертный Су спрыгнул со стены, выпустил из рукава полосу зелёного дыма, направив её к падающему Инь Юньмо, но тут же с удивлением увидел, что фигура противника внезапно исчезла.

Кто под самым его носом применил заклинание, да так, что он ничего не заметил, даже не почувствовал ни малейшей волны магии? Су Инфу был и потрясён, и разъярён. С развевающимися рукавами он парил в воздухе, злобно оглядывая окрестности, но пренебрёг лишь тем, что позади. Возможно, потому что никогда не считал тех смертных на крепостной стене достойными внимания, но забыл, что есть ещё Син Литянь, постигший вершины в боевых искусствах, на полшага вошедший в Дао.

Син Литянь уже отбросил меч, натянул лук, сплавил внутреннее дыхание и внешнюю силу в стрелу, вытянул небесную душу и судьбу в тетиву, вложив всю свою сущность, энергию, дух в этот потрясающий небеса выстрел.

Никто из присутствующих не смог разглядеть траекторию этой стрелы, только почувствовали, как мощь разбила пустоту, красная молния рассекла небосвод. В миг жизни и смерти молния пронзила тело, вылетела спереди, пробив в груди бессмертного Су дыру размером с морскую чашу!

Снежно-белое даосское одеяние мгновенно пропиталось кровью, но из огромной раны не вытекли разорванные органы, будто внутренности, кости и плоть были этой ужасающей силой стрелы измельчены в порошок, стёрты в пыль.

Бессмертный недоверчиво опустил взгляд на свою грудь, холодный ветер свистел сквозь дыру в центре тела. Он запрокинул голову к небу, издал пронзительный звериный вой, рухнул на землю и в рассеивающемся сиянии превратился в огромного белого лиса. Восемь хвостов разной толщины, самый толстый в середине отрезан у корня, рана ещё не зажила.

Все вокруг в ужасе закричали:

— Лис!

— …Лис-оборотень! Бессмертный Су на самом деле лис-оборотень!

— Тьфу! Какой там святой, бессмертный всего лишь распутный лис, взращивающий дух! А я ещё кланялся ему, стыд-то какой!

Длинные хвосты бессильно повисли на спине, янтарные зрачки лиса-оборотня переполняли ярость, нежелание и ядовитая злоба. Он последними силами повернул голову, посмотрел на своего врага и медленно сомкнул веки.

Длинный лук выпал из рук Син Литяня. Эта стрела призвала духовные силы неба и земли, повелела ветром и громом, чтобы сокрушить десять тысяч законов, и давно превзошла пределы того, что может вынести тело простого смертного. Чтобы выпустить её, он не только сжёг всю свою сущность, энергию и дух, но и полностью истощил свой жизненный срок.

— В следующей жизни… — он упал навзничь, обратив лицо к небу, где неспешно плыли белые облака, и прошептал, — в следующей жизни я вновь возведу алтарь, достигающий небес, шаг за шагом взойду на него… и отправлюсь на небеса искать тебя.

Он в полном изнеможении выдохнул последний глоток жизненной силы и до самой смерти не желал закрыть глаза.

Сноски:

*1. Это отсылка на известный исторический (или полулегендарный) эпизод, описанный в «Исторических записках» Сыма Цяня. Во время борьбы за власть между Лю Баном (Хань) и Сян Юем (Чу) Сян Юй захватил в плен отца Лю Бана и пригрозил сварить его, если Лю Бан не сдастся. В ответ Лю Бан, как утверждается, сказал что-то вроде: «Когда-то мы с тобой клялись быть братьями, значит, мой отец, это и твой отец. Если ты всё-таки решишь сварить своего отца, не забудь отослать и мне чашу супа».

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 32 Сокровенное при дворе, и у трона один император, и в свите свои люди

Глава 32 Сокровенное при дворе, и у трона один император, и в свите свои люди

Инь Юньмо поднялся с земли, отряхнул с одежды песок и пыль, поднял взгляд на императора, восседающего на коне, и улыбнулся:

— Сюань-эр, вовремя ты подоспел. Не будь тебя, кости дядины от такого падения наверняка бы рассыпались.

Инь Сюань смотрел на него с каменным лицом, но в уголках глаз и бровей пробивалась искорка радости. Он пришпорил коня, сделав пару шагов вперёд, протянул руку и втащил его в седло, усадив перед собой.

Императорский скакун, никогда не носивший второго всадника, беспокойно забил копытом и тряхнул гривой. Инь Сюань, опасаясь, как бы сидящий впереди не упал, обхватил его за талию, и на ощупь почувствовал приятную, гармоничную стройность. Оказалось, тот набрал немного плоти с тех пор и больше не выглядел истощённым болезнью.

Тотчас перед его внутренним взором вновь возникло тело пятнадцатилетнего юноши, прекрасное, но ещё слегка незрелое: обнажённая кожа, гладкая, точно нефрит; чёрные, мокрые волосы, расползающиеся по спине, будто шёлковые ленты; лицо, раскрасневшееся от пара; и фениксовы глаза, затуманенные влагой. Тот юноша тёрся о него и шептал на ухо, а от него исходил естественный, холодный и соблазнительный аромат:

На словах ты так невинен… а вот здесь не обманешь.

Если хочешь доказать свою невинность, оттолкни меня. Выйди отсюда.

Но он не мог оттолкнуть. Даже если это повергнет его в вечные муки, он должен был нырнуть в эту неотвратимую бурю страсти…

— Сюань-эр? — Инь Юньмо, видя, что тот долго не шевелится, обернулся и позвал.

Инь Сюань вздрогнул и очнулся, мгновенно покрываясь холодным потом. Что он творит! Прямо на глазах у всей свиты он вожделел обнажённое тело своего шестого дяди в юности, мечтает о том, как возлежать с ним на ложе!

Тот иллюзорный мир в Цзыцингуане он ещё мог себе простить, мол, попал под чары лиса-оборотня, воля была не его. Но эта внезапно нахлынувшая похоть сейчас… как её объяснить? Неужели правда, что он и покойный император одной крови, как говорила Инь Чуньнян?

Инь Сюань, как обжёгшись, отдёрнул руку. Из-за резкого движения ничего не подозревавший Инь Юньмо едва не потерял равновесие и не съехал с коня. Пришлось снова подхватить его, на сей раз лишь слегка придерживая за талию.

Инь Юньмо же сам откинулся к нему навстречу, вздохнув:

— Истинно: ушедшие уходят, как речная вода, не жалея ни дня, ни ночи. И Сюань-эр мой вырос таким… плечи уже шире, чем у дяди.

Инь Сюань сглотнул, сердце колотилось, и насильно успокоил себя:

— Всего на восемь лет старше, ровесник принца Су. Зачем же изображать дряхлого старца, полного осенней печали? Сиди смирно. У Бэньлэй Чи нрав горячий, будешь вертеться, упадёшь, и я поднимать не стану.

В словах этих он незаметно отодвинулся назад, стараясь как можно дальше отвести свой живот и промежность от спины и бёдер собеседника.

Инь Юньмо расхохотался:

— А я вот вспомнил, как ты впервые сел передо мной на коня и свалился с него кувырком, точь-в-точь неповоротливый осёл!

Окружающие стражи в пурпурных одеждах с крайним смущением отвернулись, делая вид, что не слышат позорных историй из детства Сына Неба. Слушая этот бесцеремонный, насмешливый хохот, Инь Сюаню снова захотелось его придушить.

Предводитель разбойников и даос оборотень были мертвы. Сюй Чэнцзян, потерявший семь душ из десяти, немедля со слезами и соплями распахнул городские ворота и пополз навстречу, кланяясь и благодаря за спасение. Инь Сюань не стал с ним церемониться, прямо приказал стражам скрутить его и повёл войско через южные ворота в Чанчжоу.

А до того Цзо Цзиннянь с двумя командирами стражников в пурпурном тихо прикончили троих конных разбойников, переоделись в их одежду, взяли их жетоны и из лавки с травами прихватили изрядное количество веществ крайней холодности и сильной ядовитости, намереваясь незаметно подмешать их в питьё и еду стражи северных ворот. Втроём они проникли на кухню и увидели, что только что вынутые паровые булочки уже сложены в большие корзины, а один повар помешивает в огромном котле кашу с мясным фаршем.

Цзо Цзиннянь подмигнул своим двум спутникам, готовясь подкрасться и бесшумно прикончить того повара, как вдруг заметил, что тот достал из-за пазухи большой свёрток, высыпал содержимое в котёл с кашей и принялся усердно мешать ложкой, что с виду походило на тайное отравление.

Что за дела? Свой? Два командира в удивлении переглянулись, затем уставились на Цзо Цзинняня.

Тот покачал головой, давая понять, что не знает. Враг ли, друг ли, сначала обездвижить. Он прыгнул вперёд и ткнул пальцем в заднюю часть шеи повара. Действуя всегда осторожно, он не стал наносить смертельный удар, а планировал сначала захватить и допросить.

Однако повар тот тоже оказался мастером боевых искусств. Услышав свист воздуха за спиной, он тут же рванул длинной рукоятью ложки назад, превратив её в грозное остриё меча. Одновременно носком ноги поддел корзину с мукой и швырнул её за себя.

Белой пыли, однако, не взметнулось. Повар внезапно обнаружил, что вся цепочка его защитных действий так и осталась мыслью, в реальности он не успел сделать ни движения. Он даже глазом моргнуть не успел, как тот палец вонзился в меридиан и точку, вызвав обратный ток крови, и всё его тело окаменело.

Скорость, недостижимая даже для призрака… Это выходит за пределы всех известных боевых искусств! — в ужасе подумал повар, но даже мышцы лица не слушались, и он лишь отчаянно завращал глазами, пытаясь разглядеть нападавшего.

Два стража в пурпурном вышли из укрытия. Один из них взял ложку, зачерпнул немного мясной каши, понюхал и усмехнулся:

— Хорошая вещь. Чистый костный яд. Этого котла хватит, чтобы уложить сотню человек, не меньше.

Другой с подозрением вглядывался в лицо повара, почёсывая подбородок:

— А мне он кажется знакомым…

Повар изо всех сил заморгал ему глазами. Того стражника внезапно осенило:

— Ты же тот рассказчик из чайной! Без бороды чуть не признал.

— Какой рассказчик? Ты его знаешь? — спросил Цзо Цзиннянь.

— Несколько дней назад в городской чайной истории рассказывал. Ещё для Его Величес… для старшего господина повествовал о происхождении Бессмертного Владыки Линьяна. Но кто он на самом деле, неизвестно, — пояснил стражник.

Цзо Цзиннянь подумал и кончиком пальца провёл по горлу повара. Тот тотчас обрёл дар речи и поспешно затараторил:

— Я уже прежде докладывал нынешнему императору! Я тоже из свиты!

Два стража удивились:

— Из какого лагеря? Какого отряда?

— Без лагеря, без отряда. Но как только император увидит метку на моём теле, он сразу поймёт, кто я, — с предельной искренностью заявил повар. — Услышал, что кортеж приближается, увидел, что Сюй Чэнцзян вступил в сговор с конными разбойниками и замышляет великое предательство. Потому, не дожидаясь приказа, самовольно вмешался, исключительно из преданности Великой Хао, покойному императору и нынешнему. Если трое господ не верите, можете связать меня и представить пред глазами Сына Неба. Если император меня не узнает, я добровольно приму смерть от тысячи порезов!

Он говорил убедительно. Трое слушали, полуверя, полусомневаясь, и как раз собирались допросить его подробнее, когда с городской стены неподалёку донёсся стройный клич «Да здравствует император!», подхваченный эхом. Один из стражников вышел осмотреться и вернулся с радостным лицом:

— Дела мирские и вправду меняются в мгновение ока! Тот, что рядился богом, Бессмертный Владыка Су, оказался всего лишь оборотнем лисом. Син Литянь прикончил его одной стрелой. Да и сам Син Литянь мёртв! Императорская армия как раз входит в город через южные ворота. Давайте-ка схватим этого и пойдём встречать кортеж, посмотрим, врёт он или нет.

Тот повар, услышав это, тоже просиял:

— Да здравствует наш император! Прошу вас троих поскорее проводить меня на аудиенцию.

Когда четверо прибыли на главную южную дорогу, императорский кортеж как раз в окружении войска величественно приближался. Цзо Цзиннянь с его острым зрением заметил, что перед императором в седле сидит ещё один человек, и это же принц Ли! Только вот не мог понять, почему господин, пообещавший вернуться в гостиницу, оказался здесь? Взглянув на императора, с которым тот делил коня, он увидел его лицо бесстрастным, холодным и суровым, как всегда, но в позе и осанке сквозили забота и внимание, казалось, он в любой миг готов был подхватить принца Ли, витавшего в облаках, если бы тот пошатнулся.

Эти едва уловимые защитные движения Цзо Цзиннянь разглядел отчётливо. С одной стороны, он искренне радовался за своего господина, лишь столь глубокая императорская милость могла обеспечить ему в дворцовых стенах вечный покой, безопасность и почёт. С другой же, в глубине души он ощущал лёгкую потерю, будто долг и место, которые по праву должны были быть его, внезапно и необъяснимо занял кто-то другой. Даже если этим другим был нынешний император, объект его клятвенной верности, эта мятежная мысль не уходила, повергая его сердце в смятение и муку.

Два командира стражников повели того повара вперёд доложить, Цзо Цзиннянь же отступил на несколько шагов, растворившись в толпе, и молча наблюдал.

— Ты из свиты? Я тебя никогда не видел. Зачем ты, переодевшись рассказчиком, приблизился ко мне? — Инь Сюань с высоты своего коня бросил на повара холодный взгляд. Как раз сейчас он жаждал побыть наедине с шестым дядюшкой, расспросить, не пострадал ли тот во время плена, и эта помеха вызывала в нём глухое раздражение.

Повар на коленях прополз несколько шагов, затем осторожно закатал рукав на левой руке, обнажив на коже фрагмент метки кроваво-алого цвета.

Едва взгляд Инь Сюаня упал на неё, он опешил, а затем лицо его постепенно стало серьёзным. Медленно стянув с большого пальца левой руки чёрное нефритовое кольцо, некогда дарованное ему покойным императором-отцом, он протянул его. Повар с глубочайшим почтением склонил голову и трижды громко ударился лбом о землю, прежде чем обеими руками, дрожа, принять кольцо. Затем он прокусил кончик пальца, размазал выступившую кровь по рельефной поверхности кольца и, наконец, с силой прижал его к центральному пустому пространству метки на своей руке.

Рельефные узоры отпечатались на коже, слившись с узорами метки в единое целое изображение кроваво-красного скорпиона с загнутым жалом. Повар вновь склонился в поклоне и произнёс:

— «Кровавое жало», Сюаньцзы Саньци*1, приветствует Сына Неба.

Когда взгляд Цзо Цзинняня упал на эту кроваво-красную метку, его тело будто пронзила молния, сковав оцепенением. Вал шока и воспоминаний с рёвом обрушился на сознание, вытаскивая из глубин памяти давно похороненные образы и сокрушительной силой ударяя в самое сердце! Вид этой метки он не мог забыть, все эти пятнадцать лет снова и снова мысленно перерисовывал её, неразрывно связывая с яростным пламенем, поглотившим его семью, и с душераздирающими криками, что без конца звучали в его ушах, не давая покоя ни днём, ни ночью.

Если бы не встреча с А-Мо, я наверняка давно сошёл бы с ума от этой всепожирающей ненависти и погиб в её объятиях.

Даже когда А-Мо убедил его отложить месть до подходящего времени, он всё равно не сумел вырвать её из сердца, потому и не смог до конца постичь искусство «сидения в забвении» и слияния с Дао. Мысль отомстить за зверски убитых родных и смыть кровь укоренилась в его душе, как древний кедр, вцепившийся корнями в скальные расселины, корни эти проросли глубоко, превратившись в неистребимую навязчивую идею, которую не сломить ни ветрам-кинжалам, ни морозам-мечам.

А теперь этот человек с такой же кровавой меткой на руке утверждает, что тоже служит при дворе? Значит, гибель его родителей и всей семьи была не случайной, а по чьему-то приказу, но чьему именно?

Он поднял глаза, в которых постепенно закипала ярость, кровавым оттенком наливаясь, и устремил их прямо на нынешнего Сына Неба, на которого прежде никогда не смел смотреть в упор.

Инь Сюань когда-то слышал от отца-императора о Кровавом жале. Подобно тому, как Орлиные стражи были тайной организацией, созданной им самим, Кровавое жало являлось скрытым оружием в руках покойного императора, о котором не полагалось говорить вслух. Разница была в том, что Орлиные стражи специализировались на шпионаже и разведке, тогда как Кровавое жало, верные своему названию, служили для тайного устранения препятствий, когда император не мог действовать открыто, и они не гнушались разжигать кровавые бури и смертоносные вихри. Хотя стражи в пурпурном и считались личной гвардией императора, их преданность была привязана к трону, при смене властителя они без колебаний переходили на службу к новому. Но тайные стражи, создаваемые каждым императором лично, были иными: они подчинялись только одному человеку, будучи абсолютно преданными «мёртвыми душами», и если император умирал, то без особого завещания они все до одного следовали за ним в могилу.

Когда покойный император Инь Чэнь скончался, Инь Сюаню было уже двадцать, и он кое-что знал о тайных стражах отца. Однако Инь Чэнь не приказал всем Кровавым жалам покончить с собой: казнил лишь тех, кто знал слишком много, остальных же повелел рассеять среди народа, передав Инь Сюаню нефритовое кольцо для проверки подлинности, в этом, несомненно, скрывалась забота о сыне, желание заранее подготовить ему опору.

Но Инь Сюань никогда не питал склонности к путям призрачных интриг и скрытных убийств, поэтому он не ожидал, что сегодня встретит одного из этих людей.

— Встань, — произнёс он ровным, безразличным тоном, принимая обратно тщательно очищенное кольцо и вновь надевая его на палец. — Продолжай заниматься своим делом. Без особого вызова не смей появляться передо мной.

Сюаньцзы Саньци склонил голову в знак благодарности, низко согнулся и, пятясь, отступил, мгновенно растворившись из виду.

Инь Сюань обвёл взглядом десяток окружавших его стражников в пурпурном, ставших свидетелями этой сцены, и ледяным тоном изрёк:

— Обо всём этом, ни слова. Кто осмелится разгласить, казню без промедления и пощады!

Все в страхе склонились в поклоне, хором подтверждая повиновение. Цзо Цзиннянь тоже опустился на колени, выполняя поклон, но из его тела, подобного бездушному изваянию, постепенно начало исходить безумное и острое сияние глаз.

Инь Юньмо рассеянно перебирал пальцами гриву скакуна Бэньлэй Чи, беззвучно вздохнул и лениво протянул:

— Сколько ещё тут топтаться будете? Я уже с голоду помираю.

Инь Сюань тут же распорядился слугам приготовить трапезу и, обращаясь к шестому дяде, которого держал в объятиях, произнёс ласковым голосом:

— Одежда у тебя в пыли, сперва сходи помойся и переоденься. Кстати, у меня для тебя подарок есть.

— А что это? Съедобное? — небрежно, не задумываясь, спросил Инь Юньмо.

Инь Сюань весьма естественно шлёпнул его по животу и, не удержавшись, рассмеялся:

— Вечно у тебя на уме одна еда.

— Никакого уважения к старшим, всё-таки я тебе дядя, — проворчал недовольно нынешний императорский дядя, после чего сжал бока коня ногами, направляясь к месту трапезы.

Нынешний же император подумал, что ощущение от того шлепка было весьма приятным, и захотелось повторить, но опасаясь разжечь огонь, который мог опалить его самого, с сожалением отказался от этой мысли.

Сноски:

*1. Сюаньцзы Саньци — кодовое имя члена тайной императорской гвардии Кровавое жало. «Сюаньцзы» (досл. «Знак Сокровенного») указывает на его подразделение, а «Саньци» («Тридцать Семь») его порядковый номер. Звучит как «Кровавое жало, знак Сюань, номер Тридцать Семь».

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 33 Скрытая нить, как след змеи в траве; взаимная благодарность, как проблеск чувств

Глава 33 Скрытая нить, как след змеи в траве; взаимная благодарность, как проблеск чувств

Насытившийся едой Инь Юньмо развалился на кушетке Лохань*1, покрытой сычуаньской парчовой тканью, и с блаженством в руках потягивал чай для пищеварения.

Инь Сюань, вымыв руки и прополоскав рот, подошёл ближе и произнёс:

— Ни осанки, ни манер. Куда подевались все уроки придворного этикета, что ты в детстве изучал?

— Могу лежать, и не сяду, могу сидеть, и не встану. Зачем мне эти пустые церемонии, чтобы себя мучить? — Инь Юньмо лениво зевнул. — Дела в Чанчжоу наконец улажены. Конных разбойников ты всех перебил, а жалкие остатки уж волны не поднимут.

Инь Сюань кивнул:

— Планирую оставить здесь и в Сюйчжоу по два чиновника из Министерства чинов и Министерства работ, чтобы навели порядок и разобрались с последователями секты Тяньган. Войско отдохнёт здесь три дня, затем двинемся дальше на север, осмотреть самое опасное место прорыва дамбы на реке Циньшуй, участок тот зовётся Тунъуцзян.

— Тунъуцзян? Слышал, — Инь Юньмо опёрся локтем на подлокотник, повернулся на бок, полностью отдавшись комфорту. — Дамбу ту перестраивали заново лет пятнадцать с лишним назад. Надзирал за работами потомок Ли Бина, говорят, чиновник был толковый. Получил тогда похвалу от отца-императора, да и сам с уверенностью заявлял, что «дамба сия и столетний потоп выдержит». Как же вышло, что через столько лет она не устояла?

— Было дело такое? — Инь Сюань нахмурился, погрузившись в раздумья. — Тут, пожалуй, тайна кроется.

— Потому Сын Неба и отправляется в дальний путь, не жалея сил, дабы лично всё осмотреть. Такие дела, требующие огромных умственных и телесных усилий, естественно, на плечах императора. А мне, праздному принцу, довольно едой-питьём да забавами заниматься, жалованье получая. — Инь Юньмо с улыбкой махнул рукой, полный игривой беззаботности. — Что, жалеешь теперь о решении тех лет?

Инь Сюань на его ленивую манеру реагировал смесью досады и нежности. Услышав эти слова, он опешил:

— О каком решении?

— Забыл? — Инь Юньмо внезапно выпрямился, уставившись на Инь Сюаня полным упрёка взглядом. — Когда тебе шесть с половиной было, ты сказал мне: «Шестой дядюшка, ты прав, стану императором, никто меня дразнить не посмеет. Шестой дядюшка, я императором быть хочу!» Я каждое слово помню, а ты, выходит, забыл?!

Инь Сюань был поражён. Смутно припоминая, осознал, что действительно было так. Ребёнком он был, наивным и несмышлёным. Детские слова без оглядки: думал, стань он императором, все его слушаться будут, и тогда видеться с шестым дядюшкой сможет когда захочет. А запретит он дядюшке к отцу ходить, тот и не посмеет. Лучше этого в мире ничего нет.

— Ты сказал, императором быть хочешь! — совсем утратив достоинство, Инь Юньмо зарычал и начал колотить по подлокотнику. Лицо его исказилось яростью и отчаянием. — Инь! Сюань! Если сейчас посмеешь мне сказать что-то вроде: «То шуткой было, трон мне не нужен», я тебя сию же минуту на перерождение отправлю!

Инь Сюань слегка испугался его выражения. Хоть и не любил, когда Инь Юньмо выставлял себя мудрецом-шарлатаном, но эта истеричная манера сейчас беспокоила его ещё больше, не с ума ли тот спятил от даосских практик? Он поспешил подойти, сел на край кушетки и крепко схватил руки Инь Юньмо:

— Шестой дядюшка! Шестой дядюшка, успокойся! Я тогда не шутил и сейчас сбрасывать эту ношу не собираюсь.

Услышав это, лицо Инь Юньмо вдруг смягчилось. Он глубоко вздохнул с облегчением и, как в прежние времена, прижал голову Инь Сюаня к своей груди, опустив подбородок на его макушку. Чувствуя неудобство из-за разницы в росте, он лишь теперь по-настоящему осознал, человек в его объятиях уже не тот маленький Сюань-эр, что любил с ним спорить и в то же время к нему прилипать. В смятении чувств он с грустью и усталостью тихонько вздохнул:

— Чуть не заставил мои пятнадцать лет трудов пропасть даром...

Инь Сюань от этого внезапного близкого контакта весь напрягся. Услышав эту едва слышную фразу, он вдруг, сам не зная почему, испытал озарение.

После той ночи, полной унижения, почему шестой дядюшка всё же пошёл к отцу-императору? Что именно сказал ему отец-император, или быть может, пообещал, на что обменял?

Если копнуть глубже, порядок старшинства строг. Отец-император, даже если и любил его больше, чем Инь Хуэя, зачем бы ему пренебрегать предками и престижем, противостоять целой группе старых сановников при дворе, непременно утверждая его наследным принцем, да ещё и сослав главу кабинета Фан Жуюня, возглавлявшего оппозицию?

Отец-император однажды сказал: «Кроме пути, что я ему указал, иного у него нет». Инь Сюань думал, что это путь к отцовскому трону, но выходит, вёл он к его собственному трону!

Шестой дядюшка... неужели ради него зашёл так далеко? Теперь, вспоминая всё понемногу, это как змеиная трава, серая нить, сокровенная жила, что тянулась неизвестно сколько лет! В четыре года он капризничал, требуя выйти из дворца поиграть, шестой дядюшка тайком вывел его, за что был наказан императорским дедом, простояв на коленях всю ночь в храме предков. В пять лет он услышал, что еда в народе вкуснее дворцовой, шестой дядюшка каждый день ходил на рынок, по лавкам собирая и принося ему различные яства. В шесть с половиной лет он сам подал ту пиалу с отваром из фритиллярии, шестой дядюшка подозревал неладное, но чтобы не огорчить его, всё же выпил, попав в западню отца-императора и обрекая себя на пятнадцать лет страданий... Все эти счёты, в конечном итоге, должны быть записаны на его счёт!

Шестой дядюшка... зачем ему было ради него заходить так далеко!

Инь Сюань почувствовал, как душа и сердце его дрожат, будто железный молот бьёт по каждой кости, по каждому куску плоти, выбивая наконец в груди пустоту, из которой сочится капля густой сердечной крови, вываренная из бесконечной вины, умиления, восхищения, любви, желания, жажды...

Эта капля крови жгла, как огонь бедствия, прожигая его тело и душу, а вместе с ними, и ту глубокую рассудительность, рациональность и хладнокровие, что он всегда держал под контролем, сжигая всё в прах.

Он крепко обнял Инь Юньмо, уткнувшись лицом в его грудь. Горло хрипело и сжималось, почти не в силах издать звук, чтобы задать этот невероятный, но столь важный вопрос:

—Шестой дядюшка, почему ты...

— Ради тебя, конечно же, — Инь Юньмо нежно погладил его волосы на затылке, отвечая просто. — Ты говоришь, что хочешь, я иду и добываю для тебя. Разве не всегда так было все эти годы?

Инь Сюань в его объятиях резко вздрогнул.

Инь Юньмо слегка улыбнулся. Выражение его лица было точно горы, сокрытые облаками и туманом, невозможно разглядеть истинный облик за этой белой пеленой неясности.

— ...А в будущем? — снова спросил Инь Сюань.

— В будущем, то же самое. Пока ты не скажешь мне: «Хватит, мне больше от тебя ничего не нужно» или «Отныне мы ничего друг другу не должны».

Как это возможно! Шестой дядюшка с таким трудом вернулся к нему, не говоря уже об этой жизни, даже после смерти он утянет его с собой! Инь Сюань поднял голову. Глаза его от душевного волнения налились кровью и покраснели, взгляд стал ещё более упорным и цепким.

— Шестой дядюшка, я люблю тебя, — произнёс он низким голосом, обхватив Инь Юньмо ещё крепче, заявляя о своих правах, почти полностью навалившись на него сверху.

— Я тоже люблю Сюань-эра, — Инь Юньмо всё так же мягко и нежно улыбался. — Помню, в четыре года ты уже это говорил и повторял через день.

Он похлопал по широкой и крепкой спине Инь Сюаня:

— Только тогда ты не был таким тяжёлым, я легко мог тебя поднять. Ослабь хватку, я почти не могу дышать.

Инь Сюань упёрся руками по бокам от него, поставил одно колено на край кушетки, приподнял верхнюю часть тела, отбрасывая тень вниз и полностью накрывая собой человека, точно ястреб, схвативший добычу, которую непременно получит:

— Не та любовь, что в детстве. Не та.

— А какая же? — Улыбка на губах Инь Юньмо постепенно стала холодной. Чёрные глаза отражали фигуру мужчины сверху, как два глубоких пруда с застывшей водой. — Как у твоего отца-императора?

Инь Сюань внезапно вздрогнул!

Как у отца-императора? Говорить сладкие слова, но обращаться с ним, как с женщиной, бесстыдно изливая на него свою похоть?

— Достойный мужчина ростом в шесть с половиной чи, а пресмыкается под другим, извиваясь в наслаждении! Неужели не чувствуешь, как тело твоё погрязло в грязи и мерзости? — Это ведь слова, что сам император изрёк мне в назидание, не так ли? — Инь Юньмо усмехнулся.

Инь Сюань почувствовал, как его будто ударили по лицу. Щёки горели от стыда, некуда было деваться от позора.

Не смея встретиться взглядом, он закрыл глаза, глубоко вздохнул, склонил голову, упёршись лбом в лоб Инь Юньмо и смягчился:

— Нет, я не таков, как отец-император. Шестой дядюшка, не смотри на меня так.

Инь Юньмо тоже вздохнул, потрепал его по макушке, решив на этом закончить.

Приняв болезненное решение, Инь Сюань поднялся, заодно приподняв и Инь Юньмо:

— Не ложись сразу после еды, вредно для желудка и селезёнки. Пойдём, посмотри подарок, что я тебе приготовил.

Он приказал слугам принести деревянный ящик. Инь Юньмо заглянул внутрь и с удивлением вытащил пушистого светло-серого кролика:

— Ого, откуда кролик?

— Выиграл в  разгадывании загадок, — улыбнулся Инь Сюань. — Я увидел, что у него на лбу вертикальная белая полоска, немного похожая на отметину у тебя между бровей, потому и взял. Велел хорошо кормить. Ты ведь раньше держал большого белого лиса, потом он куда-то сбежал. Я пока белого лиса не поймал, пусть этот серый кролик временно его заменит.

Инь Юньмо расплылся в улыбке:

— Кролик лучше лиса. Лис слишком хитрый, ещё и кусает хозяина.

Он погладил пузатый животик кролика и с удовлетворением сказал:

— Откормили толстым, мясистым.

Инь Сюань вспомнил тот котёл супа «стая драконов с вожаком» и сразу помрачнел:

— Это я тебе подарил. Посмеешь съесть?

— Не посмею, не посмею, — Инь Юньмо спрятал кролика в объятия, тепло и нежно прижимая. — Что угодно съем, только не его.

Инь Сюань смотрел, как кролик копошится у него на груди, точно бесстыжий развратник, и вдруг пожалел, зачем не позволил ему его сразу съесть.

Инь Юньмо сказал:

— У меня тоже есть дар в ответ императору.

Он велел Инь Сюаню вытащить рукавный меч из ножен и внимательно посмотреть на лезвие.

Инь Сюань лишь теперь заметил, что на клинке есть тонкая трещина, вероятно, от той стрелы, что выпустил Син Литянь со стены. Даже на исходе сил тот сумел оставить зазубрину на стали. Даже Инь Сюань вынужден был признать, что предводитель разбойников, настоящий бог-стрелок.

— Лезвие с зазубриной при ударе легко сломается. Я подарю императору короткий меч, — Инь Юньмо порылся в рукаве, достал короткий меч простого вида, тусклого цвета и тяжёлого, добротного качества. На первый взгляд ничего особенного, но при внимательном рассмотрении ощущалась великая искусность, сокрытая в простоте.

Инь Сюань с первого взгляда полюбил его. Нежно погладил поверхность, покрытую ромбовидным узором, почувствовал пронизывающий до костей холод. Действительно редкий хороший клинок.

— Есть надпись? — Он внимательно осмотрел полосу, пять маленьких иероглифов, похожих на очень древнюю письменность. С детства учился у великих конфуцианцев, читал немало древних текстов, немного разбирался в старых письменах. Медленно разобрал: — Циньян... ван... и... цзянь.

— Неужели меч, выкованный в древнем царстве Циньян тысячу лет назад? Циньян славилось искусством ковки оружия, жаль, те древние методы давно утрачены. Посмотри на слова «ван и»: чтобы именоваться «ваном», это как минимум удельный принц. Правящий род Циньян носил фамилию «Циньян», а род «И», должно быть, это меч, принадлежавший отпрыску правящей семьи, — Инь Сюань всё больше проникался любовью к клинку и спросил: —Шестой дядюшка, откуда этот древний меч?

Инь Юньмо улыбнулся, но улыбка его не была радостной:

— Я заставил одного упрямого юнца выкопать его из кучи костей. Осмелишься принять?

Инь Сюань громко рассмеялся:

— Как не осмелиться! Я немедля прикажу изготовить для него ножны.

— Носи с собой, но лучше, чтобы не пришлось использовать, — императорский дядя швырнул обратно в ящик кролика, который слишком уж бесстыдно копошился у него на груди. — Это кролик или поросёнок, так и норовит зарыться.

— Тогда съедим его, — немедля подхватил император.

Сноски:

*1. Кушетка «Лохань» (罗汉榻, luóhàn tà) — традиционная китайская мебель древних эпох. Представляет собой низкую деревянную кровать-лежанку с невысокими бортиками по трём сторонам.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 34 Десять лет в забытьи, но не забыв ненависти. Ныне, задержавшись в беде, разлука тоже трудна

Глава 34 Десять лет в забытьи, но не забыв ненависти. Ныне, задержавшись в беде, разлука тоже трудна

Сюаньцзы Саньци вернулся в свой дом на северо-востоке города. Обдумав всё, он понял: сегодня, перед толпой стражников в пурпурном, он себя раскрыл. Новый император явно проникся к нему с ледяным презрением. Задерживаться в Чанчжоу не стоило, лучше уйти поскорее, пока беда не настигла.

Он спешно начал собирать вещи, но вдруг почувствовал, в комнате кто-то есть. Чужое присутствие возникло за спиной бесшумно, неся с собой остроту отточенного клинка и явственную убийственную ауру. Ужаснее всего было то, что он не уловил ни малейшего движения, как тот вошёл. Десятилетия высших боевых искусств оказались бесполезны, сейчас он будто оглох и ослеп. Сердце его налилось беспросветным отчаянием.

Руки Сюаньцзы Саньци замерли. Он медленно обернулся и тут же узнал пришедшего, тот самый генерал в пурпурных одеждах, что сковал его одним пальцем, доверенное лицо нынешнего императора.

Увидев его каменное лицо, первой мыслью было: новый император решил от имени усопшего императора устранить его, свидетеля. В душе он не сдержал горькой усмешки: если этот день всё равно настал, зачем было позволять ему влачить жалкое существование эти два года! Когда почивший император отдал богу душу, стоило лишь приказать, и он, не проронив ни слова, перерезал бы себе горло.

— Господин принёс тайный указ или устное повеление? — спросил он с мёртвым сердцем.

Цзо Цзиннянь внутренне вздрогнул, но мгновенно понял суть и решил сыграть роль:

— Устное повеление. Император приказал мне допросить тебя о старых делах. Ни малейшей лжи или утайки.

Сюаньцзы Саньци совершил поклон, подобающий для выслушивания воли императора, поднялся и сказал:

— Спрашивайте, господин. Этот ничтожный человек расскажет всё, что знает, ничего не утаив.

— Кому подчинялось «Кровавое Жало»?

— Естественно, покойному императору Цзинчэну. Но мы, оставшиеся в живых, по его завещанию служим новому императору и готовы быть для него и щитом, и конём.

— Пятнадцать лет назад, в пригороде Лолина, на горе Гэхуншань, жил великий мастер алхимии Цзо Цю. В одну ночь всю его семью вырезали под корень. Это дело рук «Кровавого Жала»?

— Да.

Цзо Цзиннянь с чудовищным усилием подавил бурю внутри. Кулак за спиной сжался так, что побелели костяшки, но лицо оставалось непроницаемым. Он спросил ровно:

— В чём провинилась семья Цзо?

Поскольку дело касалось тайн покойного императора, Сюаньцзы Саньци замешкался, не вполне понимая, как глубоко можно пуститься в объяснения.

— Почивший император уже в мире ином, Поднебесная ныне принадлежит другому императору. Неужели ты не знаешь, когда надо смотреть по обстоятельствам? Или хочешь всю жизнь проторчать в чайной, рассказывая сказки? — Цзо Цзиннянь говорил полуубеждением, полуугрозой, полный решимости вытянуть правду. — Разгневаешь императора, и речь пойдёт не только о твоей жизни.

Сюаньцзы Саньци вынужден был ответить прямо:

— В том деле я сам не участвовал, всего не знаю. Только слышал, что покойный император, тогда ещё принц Цин, велел Цзо Цю изготовить снадобье, продлевающее жизнь. Но тот увиливал и отнекивался. В конце концов… нехотя согласился. Позже принц Цин заявил, что мастер подменил лекарство ядом, желая ему вреда, и потому привлёк «Кровавое Жало», чтобы тайно истребить весь его род.

Цзо Цзиннянь стиснул зубы так, что заныли дёсны. Во рту расползся металлический привкус крови. Он изо всех сил сдерживался, и голос прозвучал хрипло:

— То, что велел изготовить покойный император… действительно было продлевающим жизнь снадобьем?

— Я лишь передаю слухи, а истинная подоплёка мне неведома! — Сюаньцзы Саньци, почувствовав смертельную опасность, в напряжении отступил на шаг и склонился в низком поклоне. — Этот ничтожный человек не смеет утаить ни единого слова! Прошу господина доложить императору всю правду.

Когда он поднял голову, перед ним уже никого не было. Генерал в пурпурном явился и исчез, казалось весь этот разговор был лишь тяжким, полным ужаса сном.

Здесь нельзя оставаться ни мгновения! — Сюаньцзы Саньци даже не взглянул на собранные вещи, в панике выпрыгнул в окно и бросился прочь.

***

В поле Цзо Цзиннянь нёсся на коне сквозь густой снегопад, не разбирая пути. Кровь в жилах кипела, сердце разрывалось от боли, ярости и скорби, которые давили на грудь невыносимой тяжестью.

Впереди вырос густой лес. Видя, что вот-вот врежется в него вместе с конём, он даже не подумал свернуть. Левая рука вспыхнула духовным светом, собравшимся в длинный хлыст цвета слоновой кости и нефрита, величавый, с рёвом дракона. Он взмахнул им горизонтально, и целая полоса деревьев перед ним рухнула, рассечённая пополам. С грохотом падающих стволов взметнулись в небо сучья и снежная пыль.

Хлыст носился, как разъярённый змей, круша лес в щепки, разбрасывая обломки во все стороны. Но даже это не могло рассеять удушливую злобу в груди. Не в силах сдержаться, он запрокинул голову и издал долгий, пронзительный крик, полный муки, отчаяния и неукротимой ярости.

Свалившись с седла, он зарылся в ледяной снег, надеясь хоть немного утолить боль, пламя ненависти жгло его изнутри.

Ненависть за убийство отца и гибель семьи… Не отомстить, значит, зря родиться мужчиной… Император велит слуге умереть, и слуга не смеет не умереть… Сын должен заплатить долг за отца, таков закон Неба и Земли…

Бесчисленные мысли, как обвалы камней и раскаты грома, сталкивались у него в голове. Он сжался калачиком, обхватив голову руками, и в буре ветра и снега всхлипывал, как загнанный зверь.

Спустя долгое время ветер стих, снег прекратился. Он медленно поднялся, лицо его было бесстрастно. Стряхнул с себя остатки снега, и в глазах застыла острая решимость, казалось пыль окончательно осела и всё стало ясно.

Сняв одеяние Пихуфу*1, меч Фэнчэнь, всё, что было даровано императорским домом, он снимал по одной вещи и бросал в снег. Отныне он больше не высший страж в пурпурных одеждах, не приближённый Сына Неба.

Он Цзо Цзиннянь, свободный от всяких оков.

Хотя враг мёртв, его сын жив. Хотя Инь Сюань тогда был всего семи лет и ничего не знал, но младенец из семьи Цзо, лежавший в пелёнках, в чём был виноват он? Если долг отца падает на сына, то пусть нынешний император примет на себя вину усопшего и выдержит его удар, полный всей мощи. Один удар, и неважно, жив останется Инь Сюань или мёртв, этот счёт ненависти будет закрыт!

Цзо Цзиннянь молча погладил хлыст, обвившийся вокруг левой руки, и хлыст Костяной Нефрит тут же скрылся в теле. Это духовное оружие, созданное для него лично А-Мо. Даже если оно ему подходит, он не станет использовать его против номинального племянника своего господина.

С его нынешним уровнем мастерства, когда суть превращается в энергию, даже обычный клинок в его руках обретает силу магического артефакта.

Единственное, что тревожило, это господин… Разгневается ли он, опечалится ли из-за этого? Между мной и Инь Сюанем на чью сторону он встанет? Цзо Цзиннянь горько усмехнулся про себя: Я и вправду возомнил о себе слишком много, раз осмеливаюсь сравнивать с императором. Господин — его шестой дядя, из императорского дома, конечно, будет на его стороне. А я всего лишь забава в его сновидениях, попутчик в мимолётном мире иллюзий, и ничего более. Господин и А-Мо одно лицо, но в то же время и нет. Отныне, боюсь, моя связь с господином прервётся. Жив буду или мёртв, в сердце своём сохраню лишь А-Мо!

***

Один из стражей в пурпурном преклонил колени перед императорским троном, не смея дышать громко, весь дрожа от страха.

Инь Сюань нахмурился:

— Ты и вправду не помнишь, каким было выражение лица у меня тогда?

Тот в ужасе приник к земле:

— Виноват перед смертью, не смею обманывать императора! Этот ничтожный слуга совершенно не помнит, что тогда произнёс. Лишь по намёкам других узнал о своей дерзости, о том, что оскорбил небесное величие. Этот ничтожный слуга и сам не ведает, что на него тогда нашло…

Судя по выражению лица и манере, он не лгал. Инь Сюань не смог выудить ничего полезного и махнул рукой, отпуская его.

— Я желаю побыть в одиночестве. Уйдите все.

Остальные слуги тоже по приказу покинули покои. Император остался сидеть за письменным столом один, вспоминая, как Инь Юньмо сорвался со стены, и те странные изменения, что произошли с его собственным телом… Кажется, в области лба? Он потянулся рукой и прикоснулся: межбровье было гладким и тёплым. То ощущение ледяного холода и твёрдости, та древняя, бездонная, почти вышедшая из-под контроля таинственная сила, что бушевала из глубины тела, похоже всё это было лишь иллюзией.

Но шестой дядя и вправду был спасён им, исчез в одно мгновение и появился в другое, не получив ни царапины. Что же всё это значит?

Инь Сюань размышлял снова и снова, чувствуя, что голова вот-вот расколется. В конце концов решил не ломать её: если это благо, тем лучше, если беда, то от неё не уйти. Если повторится, тогда и разберусь, спешить некуда.

Он как раз собирался встать, чтобы пойти в задний двор к пруду, найти Инь Юньмо, который ловил рыбу, и вместе отправиться на ужин, как вдруг целое окно рядом взорвалось внутрь. В вихре летящих щепок холодная вспышка клинка прорвалась сквозь стену, как молния. В тишине покоев взметнулись бурлящие волны воздуха, с силой, способной расколоть горы, обрушиваясь на него!

Инь Сюань не успел даже подумать, тело среагировало само. Левая рука молниеносно выхватила из рукава древний меч Циньян, встречая этот дух захватывающий удар.

Ветер от клинка коснулся ножен, и те, сшитые из кожи гигантской черепахи, рассыпались в пыль. Холодная вспышка тут же настигла его, упёршись прямо в лезвие Циньяна. Инь Сюаня отбросило взрывной волной. Столы, стулья, шкафы, занавеси за его спиной разлетелись в щепки. Твёрдая плитка пола под ногами, задетая силой удара, раскололась на устрашающую трещину шириной в ладонь. Инь Сюань был точно лодчонка в урагане, отступая снова и снова, пока не пересёк зал шириной в несколько десятков чжанов и спиной не упёрся в толстую кирпичную стену.

Цинь, Ян, Ван, И, Цзянь! На пяти надписях на лезвии древнего меча мелькнул бледно-голубой призрачный свет, едва выдержав последний порыв той грозной атаки. В то же время тело Инь Сюаня, стиснутое между силой клинка и стеной, сотрясалось. Грудь ныла так, что казалось, вот-вот вырвет. Если бы давление усилилось хоть на часть, внутренние органы неминуемо были бы тяжело повреждены.

Но та мечевая волна в конце концов исчерпала силу и остановилась, беспомощно замерев в полушаге от жизни своей цели.

С глухим стуком на пол упал обычный длинный меч, утративший весь свой блеск и ауру. Человек в шляпе и маске, державший его, издал долгий вздох, не стал добивать, развернулся и выскочил в разбитое окно.

Инь Сюань одной рукой крепко сжимал древний меч, другой прижимал грудь, изо всех сил унимая бушующую кровь, и тут же бросился в погоню.

Вся эта внезапная атака, от взрыва окна, взмаха клинка, вихря силы, разрушения вещей, трещины в плитке до того, как противник бросил меч и скрылся, уложилась в несколько мгновений.

Стражи в пурпурном, отвечавшие за охрану, услышав шум, бросились на место. Но тот, кто покусился на императора, уже несколькими прыжками перемахнул через стену и устремился в задний двор.

Инь Сюань лишь тогда изменился в лице, крикнув толпе стражей:

— Принц Ли в заднем дворе! Быстрее, защищайте его!

Под старым деревом сливы, источающим густой аромат, у пруда Инь Юньмо беззаботно ловил рыбу. Когда серая тень, несущая с собой ветер и снег, пролетела мимо, слегка задержавшись, лицо под шляпой повернулось к нему.

Инь Юньмо тоже склонил голову набок, глядя в ту пару глаз, что виднелась над чёрной маской.

— Оказывается, перемена Сюань-эра, это ты, — произнёс он с вздохом. — После этого удара вы квиты, да?

Человек в маске взглянул на него полными беспомощной и предрешённой печали глазами, казалось вычерпав из себя всю жизненную силу. Глубоко посмотрел на него одним-единственным взглядом, затем кончиком ноги, как ласточка, скользнувшая по воде, оттолкнулся от каменной ступени, и в два прыжка его силуэт растворился в небе.

— Зачем бежать так стремительно, будто я не смогу тебя защитить… Неужели я, как хозяин, настолько ненадёжен? — пробормотал Инь Юньмо, глядя на исчезающую спину, с досадой и унынием.

Обернувшись, он увидел, как толпа стражей хлынула сюда, и равнодушно махнул рукой:

— Не преследуйте. Всё равно не догоните.

Инь Сюань схватил его за плечи обеими руками, осмотрел сверху донизу несколько раз. Увидев, что тот невредим, его полный тревоги взгляд смягчился. Он повернулся к командиру пурпурных стражей Юй Цунцзюню и приказал:

— Отправь отряд с высоким мастерством, чтобы выследили этого человека. Я желаю знать, кто столь смел, что решился под самой строгой охраной покуситься на Сына Неба!

— Ладно, в конце концов, с тобой ничего не случилось, — протянул Инь Юньмо.

Инь Сюань посмотрел на него с неудовольствием и подозрением:

— Я подвергся покушению, едва не погиб, а ты не беспокоишься о мне, а говоришь так, будто защищаешь убийцу! Скажи, это не ты опять какую-то проделку затеял!

Инь Юньмо скривил губы:

— Я ловил рыбу у пруда, какое мне до этого дело!

Инь Сюань внутренне разозлился:

— Безопасность моя разве не твоё дело?

— Безопасность императора, то что лежит на сердцах всех подданных Поднебесной. Разве это касается лишь меня одного?

— Я не спрашиваю других, спрашиваю только тебя!

Стоявший рядом в свите Хуа Линь едва выдерживал это, чувствуя, что нынешний император и принц, один перепуганный, другой голодный, увязли в какой-то нелепой перепалке.

Сноски:

*1. 貔虎服 (Пихуфу) — в данном романе парадная форма элитного гвардейца, названная в честь мифических свирепых зверей.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 35 Воды Циньшуй бушуют у Тунву, за стенами Юньцзэ зреют перемены

Глава 35 Воды Циньшуй бушуют у Тунву, за стенами Юньцзэ зреют перемены

От Чанчжоу на север, вдоль течения Циньшуй, миновав западные земли Сюйчжоу и пройдя ещё более сотни ли, попадаешь в места, что в старину звались Юньмэнцзэ. Некогда бесчисленные озёра давно пересохли, песчаные земли осели, превратившись в необозримые плодородные равнины. Позднее люди воздвигли здесь богатые города, омываемые величайшей рекой Срединных земель, Циньшуй. А поскольку к юго-востоку стоит гора Тунву, этот участок реки и прозвали «Тунъуцзян».

С той поры как на Тунъуцзяне прорвало дамбу, поля и поселения, лежащие в низинах по обоим берегам, обратились в сплошную водяную гладь. Однако горная гряда Тунву послужила естественным заслоном, удержав паводок в своих пределах и не дав ему хлынуть на земли Сюйчжоу.

Десятитысячное войско, дойдя до этого места, уперлось в преграду. Либо тратить втрое больше времени, обходя хребет Тунву, либо бросать повозки и пересаживаться на лодки, пускаясь в рискованное плавание по разливу.

Разведчики доложили о состоянии пути и запросили высочайшего решения. Инь Сюань, немного помедлив, отдал приказ:

— Речная флотилия с севера не поспеет. Конфискуйте в округе все суда, способные взять хотя бы сотню человек. Остальных людей и лошадей ведите по суше, в обход хребта Тунву. Встретимся в городе Юньцзэ.

Сопровождавшие сановники, услышав указ, вновь принялись за своё: слёзно увещевать, опасаясь, как бы с императором, покинувшим охрану основных сил, не приключилось беды. Но император, хоть и молод, привык властвовать единолично и в суждениях своих был твёрд. Где уж тут позволить министрам поколебать свою волю! Он неуклонно отослал их, не оставив места для дальнейших препирательств.

К полудню воины раздобыли четыре большие рыбачьи лодки с навесами. Командир Юй Цунцзюнь лично отобрал с особым тщанием чуть более сотни стражников в пурпурных одеждах. К слову, генерал Цзо Цзиннянь изначально тоже входил в этот отряд, но после покушения на императора бесследно исчез. Юй Цунцзюнь посылал людей на поиски, но тщетно. Неизвестно, пал ли тот жертвой или дезертировал. Однако сопровождение императора в северной инспекции было важнее, потому, следуя обычаю, объявили генерала в розыск, а дело временно отложили.

Инь Сюань в окружении свиты взошел на борт, обернулся и увидел, что Инь Юньмо всё ещё стоит на берегу в нерешительности. Спросил:

— Шестой дядя, почему не на лодке?

Инь Юньмо посмотрел на необозримое пространство мутной воды, да сухо усмехнулся:

— Меня на воде укачивает. Лучше пойду с остальными по суше.

Инь Сюань рассмеялся:

— Дядя боится воды, что ли? Не бойся, не дам тебе упасть! — И, подойдя, взял его за руку.

Инь Юньмо, исполненный внутреннего сопротивления, так и был, против воли, водворён императором на борт.

Пик паводка миновал месяц назад, но течение по-прежнему оставалось бурным, вода мутной, видимость не превышала трёх чи. По поверхности плыли обломки веток, коряги, остатки домов, а то и раздувшиеся до неузнаваемости трупы.

Инь Сюань с суровым лицом вглядывался вдаль, но видел лишь серую, бескрайнюю водную гладь, казалось, погрузившись в один из кругов ада. Куда ни кинь взор, всюду страдания, бедствие, трагедия и беспомощность.

Чем провинился народ, чтобы терпеть такое наводнение? Если дамба была крепкой, как она не выдержала и десяти лет! Тут явно кроется тайна... Инь Сюань мрачно, с подозрением посмотрел в сторону уезда Юньцзэ. Построенный на горном склоне, он стал одним из немногих городов в округе, не затопленных паводком. Стоял теперь, как изможденный остров посреди вод.

Внезапно днище лодки содрогнулось от явственного толчка, и все на борту пошатнулись. Инь Юньмо ухватился за императорский халат, и всё лицо его сморщилось, будто он откусил лимон:

— Отойди, не то сейчас извергну на твой парадный наряд!

Инь Сюань с усмешкой обнял его за плечи:

— Ты вцепился так, будто жизнь от этого зависит, как же я отойду?

Инь Юньмо напряженно произнес:

— А если не вцеплюсь и свалюсь за борт, тогда что!?

Тогда я прыгну за тобой и выловлю, — едва не сорвалось с уст Инь Сюаня, но наблюдавший страж, перегнувшись через борт, доложил:

— Ваше Величество, под лодкой прошёл большой косяк рыб. Видимо, спасались от какого-то хищника и в панике ударились о днище.

Пока он говорил, сотрясение уже прекратилось. Инь Сюань вздохнул с облегчением, но руку с плеча Инь Юньмо не убрал.

Инь Юньмо дёрнулся пару раз, но высвободиться не смог и усмехнулся:

— Император больше всех блюдёт приличия, даже мою посадку критикует, а теперь эти объятия и ласки, это что за этикет такой?

Инь Сюань с серьёзным видом ответил:

— Если я тебя не придержу, а лодка снова качнётся, отправишься на корм рыбам. Неблагодарный!

Высоко в небе раздался пронзительный крик. Все подняли головы. Над ними парил орлан.

Тот скосил взгляд на четыре рыбачьи лодки, казавшиеся ему четырьмя листками на воде. А прямо под этими листками, в мутной, неясной глубине, начала проступать огромная, невероятных размеров тень, медленно и извилисто плывущая. Тень занимала едва ли не половину речного русла, по сравнению с ней лодки были просто ничтожными водомерками, которые могло смести одним дуновением.

Орлан, охваченный внезапным страхом, взмахнул крыльями и взмыл выше, испустив на прощанье жалобный, полный ужаса крик.

Лодки шли против течения, стремясь вперёд изо всех сил. На северо-востоке в вечерних сумерках смутно вырисовывался силуэт Юньцзэ на склоне горы, до него, по расчётам, оставалось чуть больше получаса.

Один из гребцов-стражей внезапно почувствовал удар в весле. Вытащил его и увидел, что оно наполовину  сломано. Обломок был неровным, с торчащими деревянными занозами, острыми, как рыболовный гарпун. Он тут же оживился. Несколько дней жевал сухой паек, теперь будет повод поймать рыбину и приготовить. Ухватив обломок весла, он пристально вгляделся в воду у борта. Заметив мелькнувшую в глубине тень, подумал: Какая здоровая рыбина! — и изо всех сил вонзил обломок в воду.

Удар пришёлся во что-то твердое, как в камень. Не успел гвардеец опомниться, как вода вокруг забурлила. На поверхности стремительно возник огромный водоворот, будто в глубине шевельнулся исполинский зверь, раздражённый укусом насекомого. Вслед за тем бесчисленные толстые столбы воды взметнулись в небо, яростный ветер поднял устрашающие волны. Вся гладь реки в мгновение ока пришла в движение, обратилась в кипящий котел.

Люди не успели даже вскрикнуть от удивления. Четыре лодчонки, точно скорлупки в урагане, взлетели в воздух и тут же разлетелись в щепки. Более сотни человек, как горсть песка, рассыпанная с гигантской ладони, разметались во все стороны и попадали в воду.

В миг катастрофы Инь Сюань успел лишь обхватить Инь Юньмо за талию. Вместе они были подхвачены вздыбившейся волной, взлетели и рухнули вниз, ударившись головой о бурлящую воду.

Инь Юньмо, захлебываясь, выплюнул глоток за глотком грязной воды, едва не отправившись на тот свет. Выбравшись на каменистый берег, он яростно закашлял, корчась от муки, в то время как пенистые волны накатывали сзади, то и дело лизали его ноги, казалось сожалея, что добыча, уже бывшая почти в пасти, ускользнула.

— Шестой дядюшка, ты жив! — Вокруг стояла кромешная тьма. Он услышал обрадованный возглас Инь Сюаня и в то же время почувствовал, как по спине ему похлопали с умеренной силой, помогая откашлять воду.

Инь Юньмо тяжело дышал, всё тело его била дрожь, зубы выбивали дробь, когда он выдавил:

— За-замёрз... Замёрз насмерть. Где мой халат?

Инь Сюань ответил:

— Промок насквозь, стал тяжёлым, ещё в воде скинул. — И обнял его своим промокшим телом. Инь Юньмо обнаружил, что на императоре тоже осталось лишь нижнее одеяние. В эту ледяную, пронизывающую зимнюю ночь тот тоже изрядно продрог, но температура его тела всё же была ощутимо выше.

— На реке внезапно поднялись гигантские волны, лодки перевернуло. Остальных, боюсь, разметало. Неизвестно, куда нас вынесло и как далеко теперь до Юньцзэ. — Инь Сюань, полуобнимая, полуподдерживая Инь Юньмо, помог ему подняться. — Ты только что оправился после тяжёлой болезни, нужно срочно найти укрытие, развести огонь, обсушиться.

Инь Юньмо чувствовал, будто по жилам течёт ледяная вода, руки и ноги не слушались. Но кое-как переставляя ноги, он вместе с Инь Сюанем, поддерживая друг друга, побрёл прочь от берега. Подняв голову к звёздам, сказал:

— Пойдём на юго-запад.

Инь Сюань без раздумий послушался. Спотыкаясь, они прошли половину ли и действительно увидели маленькую деревушку в семь-восемь дворов. В одном из окон тускло мерцал огонёк. Они тотчас направились туда и постучали в деревянную дверь.

Её открыл старик с масляной лампой в руке, закутанный в поношенный ватный халат. Увидев двух молодых господ, похожих на мокрых кур, которые представились братьями, чья лодка перевернулась, а слуги пропали, он заметив, что те, хоть и в плачевном виде: волосы всклокочены, верхней одежды нет, но лица и оставшаяся одежда благородны и никак не похожи на злодейские, поспешил позвать жену, чтобы та приготовила сухие одежды и дала гостям обогреться и переодеться.

Приведя себя в порядок, они получили от старухи, дрожащими руками подавшей угощение, две миски остывшей каши из батата и тарелку солёной вяленой рыбы. Она смущённо предложила это «знатным гостям». Таких светлокожих, прекрасных юношей она отроду не видывала. Даже в грубой одежде, с веткой вместо шпильки в волосах, они выглядели точно сошедшие с храмовой фрески. Наверное, так выглядят сошедшие на землю небожители. Подавать таким гостям столь незатейливую пищу старухе было так неловко, что лицо её покраснело.

Инь Сюань, однако, ничуть не смутился, даже проникся жалостью к старикам. Еды впроголодь, одежда едва греет, соломенная хижина с деревянной дверью не защитит и от крупного града. Вот он, один из уголков Поднебесной, жизнь простого люда. Как правитель, Сын Неба, он ощутил тяжесть ответственности и горечь стыда.

Безвкусно пережёвывая во рту еду, он повернулся к Инь Юньмо. Сперва беспокоился, что его разборчивый в еде дядя не стерпит грубой пищи. Но увидел, что тот, обхватив руками миску с отбитым краем, поедает холодную кашу с видом величайшего удовольствия. Даже вяленую рыбку жуёт так, что косточек не остаётся. В конце, вытерев рот рукавом Инь Сюаня, он с улыбкой произнёс:

— Благодарим стариков за угощение. Мы с братом до смерти проголодались, эта каша настоящее спасение.

На морщинистом лице старушки тут же появился живой блеск. Она забормотала:

— Нечем потчевать, простите великодушно, — и поспешила убрать миски и палочки, чтобы вымыть.

Старик, видя, что ночь глубока, а гости измотаны, начал хлопотать об устройстве их на ночлег. Увы, в хижине было лишь две комнаты: одну занимали они сами, другую, пустовавшую, кое-как прибрали. Пришлось двум гостям потесниться. С великим трудом отыскали ещё и два залатанных ватных одеяла.

Инь Сюань и Инь Юньмо поблагодарили, взяли одеяла и забрались на кан. Тот был невелик и не протоплен, на холодной твёрдой поверхности лежал тонкий, как бумага, матрас. А одеяла, с слежавшимся ватным подбоем, не могли удержать тепло в эту морозную ночь.

Не раздеваясь, Инь Юньмо закутался в тонкое одеяло и свернулся калачиком. Но даже спустя полчаса руки и ноги оставались ледяными. Он подтянул колени, пытаясь выжать хоть каплю тепла из собственного тела, лучше, чем ничего. И в то же время с тоской вспоминал большого лиса, Сяо Цзо и всех прочих, кто мог бы согреть ему постель. Хоть тот лис и был негодяем, но пушистым и горячим, обнимать его зимой вместо подушки было по-настоящему уютно.

— Шестой дядюшка, тебе очень холодно? — раздался с другого конца кана заботливый голос Инь Сюаня.

Инь Юньмо невнятно промычал в ответ. С одной стороны, отчаянно хотелось, чтобы тот пришёл и согрел его, с другой — он чувствовал опасность разжечь огонь, который может выйти из-под контроля. Маленький император, кажется, возгорелся к нему плотским желанием. И если тот, презрев узы родства, вздумает искать с ним утехи, Инь Юньмо, даже не желая того, едва ли сможет отказать. Хотя тело всего лишь оболочка, которую не жаль, но боль будет настоящая, его собственная. Вспоминая ту раздирающую, пронизывающую боль прошлых лет, Инь Юньмо до сих пор чувствовал, как мороз пробегает по коже.

Инь Сюань, видя, что тот не шевелится, помолчал, затем подвинулся ближе и накрыл его сверху своим одеялом. Но сшитое в целях экономии одеяло было коротким и узким, на двоих не хватало. Инь Юньмо спросил:

— А ты сам?

Инь Сюань ответил:

— Я всегда крепок здоровьем, как-нибудь посплю просто в одежде.

Северный ветер выл и стонал, бьясь о оконную бумагу. Хмурясь, Инь Юньмо ворочался с боку на бок и наконец, сдавшись, вздохнул и приоткрыл край одеяла:

— Забирайся, будем греться вместе.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 36 Доброго дракона и злого змея не различить, истинного божества и ложного божества не разделить

Глава 36 Доброго дракона и злого змея не различить, истинного божества и ложного божества не разделить

Инь Сюань тут же скользнул под одеяло, обхватив Инь Юньмо с таким усердием, будто тот самый сын, что зимой растопил лед, чтобы добыть для матери карпа. Сердце его расцветало от радости, но терпеть было неимоверно тяжело.

— Шш-ш… Шестой дядя, да от тебя… ни капли тепла, как от призрака, — прошептал он, дрожа, и поймал ступни Инь Юньмо да прижал их к своим бедрам. Согревать следовало постепенно, иначе такого ледяного прикосновения и впрямь было не вынести.

— Призракам ещё легче, по крайней мере, душа у них цела. — Инь Юньмо едва слышно пробормотал это про себя, жадно обхватывая горячую спину императора, и поддразнил:

— Не зря император истинный дракон, Сын Неба: кровь и энергия бурлят, вся огненная добродетель династии, видно, в тебе одном и сосредоточена.

Инь Сюань недовольно ущипнул его за талию:

— Зови меня Сюаньэр-ом.

От щипка Инь Юньмо затрясся от сдерживаемого смеха, извиваясь, чтобы увернуться.

Инь Сюань же весь напрягся, чувствуя, как собственный жар не уходит по мере того, как согревается другой, а напротив, разгорается всё нестерпимее. Внизу живота встал столбом, твёрдый и набухший до боли.

Он не выдержал и потёрся об Инь Юньмо. Тот вздрогнул, разжал объятия и отчаянно попятился назад. Инь Сюань лишь крепче притянул его и продолжил тереться. Инь Юньмо отталкивался руками и ногами, отползая. Так один наступал, другой отступал, и снова, и снова. После трёх таких «атак» и «отходов» они оба, вместе с одеялом, с глухим стуком свалились с кана.

Оба замерли в удивлении. Первым не выдержал Инь Юньмо, он расхохотался. Инь Сюань же с лицом темнее тучи длинными руками легко водрузил его обратно на кан, вместе с одеялом, и злобно процедил:

— Спать!

После такого препятствия весь пыл Инь Сюаня, полный сердечного жара и телесных сил, но не находивший выхода, обратился в глухую, подавленную ярость. «Драконий стержень» не утихал до глубокой ночи. Наутро, поднявшись, лицо его отливало ещё более свинцовой синевой от неудовлетворенности. Старик принял это за знак, что постель была слишком убогой и он пренебрёг гостями, и принялся извиняться снова и снова.

За завтраком они разговорились и узнали, что семья носит фамилию Чжун и живёт рыбной ловлей. Было у них два сына: старший, Юэчу, ушёл служить на границу, в Учжоу, а младший, Юэмо, пропал без вести во время прошлого прорыва дамбы, видимо, утонул. Старые супруги проплакали больше месяца, да волей-неволей смирились.

— Дамба на Тунъуцзяне была крепкой, как же её смыло? — спросил Инь Сюань.

На тёмном, высохшем лице старика Чжуна появилась гримаса горя и гнева:

— Камни-то с неё все повытаскивали, чтобы храм императору Драконов отстроить! Как же ей было не рухнуть!

— Камни с дамбы, да на храм? Кто это сделал, старик, расскажи поподробнее, — настаивал Инь Сюань.

Старик Чжун вздохнул:

— Дело-то долгое. У нас в этих краях из поколения в поколение передают, будто на дне реки лежит зелёный дракон, что реку смиряет. Он и есть речной бог, наш заступник. В уезде Юньцзэ не один храм императору Драконов выстроен, именно ему и молятся. Этого зелёного дракона я в глаза не видел, но Тунъуцзян каждый год в половодье разливается. Благодаря дамбе, что господин Ли в былые годы возвёл, деревни и города по берегам жили спокойно, без бед. А нынешней осенью, неизвестно с чего, небо прорвало, ливень лил несколько дней и ночей без перерыва. Вода поднялась бурная, рыбаки и те на лодках выйти не могли. Настоятель из храма императора Драконов в Юньцзэ объявил, что речной бог разгневался, и жертвы надо принести. Трёх животных в реку кинули, а дождь не унялся. Тогда настоятель сказал, людей надо. Уездный глава и молился, и говорили, чуть сам на костре из дров не сгорел, чтобы дождь прекратить, но ничего не помогло. Волей-неволей послушался настоятеля: вытащили из тюрьмы двух приговорённых к казни, да в реку их… И знаете что? Дождь и впрямь прекратился!

Инь Сюань и Инь Юньмо переглянулись, в глазах друг друга прочли одну мысль: Водяной демон бесчинствует, преступление его достойно казни.

Старик Чжун отхлебнул слабого чаю и продолжил:

— Народ обрадовался, но не прошло и десяти дней затишья, как снова ураган с ливнем поднялся. Настоятель говорит, снова людей надо. В тюрьме приговорённых к казни не осталось, глава уезда вынужден был выбрать двух злодеев покрупнее, да и их в реку… Только тогда дождь унялся. Так раз за разом, всего восемь человек принесли в жертву. Во всём уезде даже воришки, что по мелочи крали, исправились, честными стали. А зелёный дракон-речной бог всё не унимался. Тогда настоятель и объявил, что этот зелёный дракон вовсе не бог, а злой дракон, что беды насылает. Его, мол, казнить или изгнать надо, тогда в нашем Юньцзэ и спокойные дни настанут.

— Поворот любопытный! — заметил Инь Сюань. — А настоятель-то разве не служитель императора Драконов? Предыдущие жертвы тоже по его слову были. Почему вдруг на другую сторону переметнулся?

— Настоятель сказал, что и его злой дракон тот обманул. Дескать, вовремя прозрел, взмолился небесам и уж тронул самого истинного дракона. Истинный дракон явился на облаках и тумане, превратился в божественного владыку и сошёл на молельный алтарь.

— Истинный дракон? — Инь Юньмо с усмешкой, но не улыбкой, взглянул на Инь Сюаня. — Старик, а вы видели, как тот истинный дракон выглядит?

Старик Чжун оживился:

— В тот день я в город за рисом ходил, удалось краешком глаза, всего краешком, взглянуть. Больше он, чем тысячелетнее дерево у нас на въезде в деревню, нет, больше, чем вся улица! В небе, в облаках-туманах то появлялся, то исчезал, настоящий пятикоготный белый дракон! Потом серебряный свет на молельный алтарь метнулся и обратился во владыку в серебряных доспехах. Сказал, что он и есть речной бог Тунъуцзяна, небесным двором назначенный. Хочет, дескать, изгнать злого дракона, и вернуть нам земли да воды в покое. Настоятель повёл толпу прозревших верующих, первым делом статую зелёного дракона в храме разбили, заменили на белую. Дело это от одного к десяти, от десяти к сотне пошло. Многие в уезде к новой вере примкнули, но немало и таких, кто в того злого дракона упёрто верил. Никак не хотели слушать, вот стороны и схлестнулись.

— Больше месяца назад верующие с обеих сторон снова подрались. Слышал, самый древний храм императора Драконов, где тому молились, разрушили. Верующие той стороны, злые да обиженные, ночью камни с дамбы повытаскивали, чтобы храм заново отстроить. После той-то ночи дамба и рухнула, вода на Тунъуцзяне поднялась. Большая вода затопила, и не счесть, сколько деревень да городов. Мест не тронутых, кроме самого уездного города, по пальцам пересчитать. Сколько народу погибло, грех один! Даже мой младшенький в том потопе пропал… — Глаза старика Чжуна налились кровью, он вздохнул и всхлипнул.

Инь Юньмо утешил его как мог, и они с Инь Сюанем вышли во двор поговорить.

— Нашу лодку перевернуло странно, неужто тоже проделки того злого дракона под водой? — нахмурился Инь Сюань. — Я не раз строжайшие указы отдавал: в народе самовольно скверных святилищ не ставить. Жители Юньцзэ правительственных запретов не слушали, злому духу поклонялись, вот и навлекли великую беду. Осмелились даже камни с дамбы на храм растащить, из-за чего дамба на тысячу ли рухнула. Глупы до безнадежности!

Инь Юньмо задумчиво произнёс:

— Если тот белый дракон и впрямь речной бог Тунъуцзяна, небесным двором назначенный, то золотая табличка божественного назначения у него должна быть. Не говоря уж о казни зелёного дракона, изгнать его и вовсе было бы раз плюнуть. Почему же они до такого дошли, что и смертных верующих в распри втянули?

Инь Сюань покосился на него:

— Какая ещё «золотая табличка»? Говоришь, будто и глазами её видел, что тот призрачный небесный двор тебе как свой дом знаком. Опять кого-то дурачить вздумал?

Инь Юньмо рассмеялся:

— Да-да, виноват, осмелился святого и просвещённого Сына Неба одурачить.

Инь Сюань взглянул на него с ещё большим подозрением:

— Смеёшься, а в глазах хитрость! Предупреждаю, на этот раз имеем дело с людоедом-демоном, не с конными разбойниками, которых можно жалеть. Ни на шаг от меня не отходи, и никаких своих выдумок!

Услышав, что двое гостей собираются на противоположный берег, в уездный город Юньцзэ, старик Чжун, полный простого гостеприимства и радушия, вызвался перевезти их на своей лодке.

— Наводнение не спало, перевозов по реке нет. Моя лодочка хоть и старая, но доставить гостей до города без труда сможет. — Он развязал верёвку. — Добравшись до города, если не найдете своих слуг, сходите в храм Белого Дракона, помолитесь речному богу. Даже если не снизойдет его благосклонность, настоятель там человек способный, на просьбы отзывается. Гостям стоит попробовать.

Инь Сюань и Инь Юньмо поблагодарили, взошли на рыбацкую лодку и отправились на другой берег.

На середине реки Инь Сюань коснулся пустого рукава, вспомнив, что меч Циньян был утерян во вчерашнем кораблекрушении. Вода бурлила, наверное, найти уже не удастся. На сердце стало тяжело и горько, а мысль о том, что это был первый по-настоящему личный подарок от шестого дяди, лишь усилила досаду.

Инь Юньмо, увидев его мрачное лицо и действие, угадал причину и улыбнулся:

— Потерял, так потерял. Не такая уж великая драгоценность. Потом подарю другой, получше.

Инь Сюань промолчал, но подумал, что «получше», не значит «тот самый». По натуре он был упрям и своенравен, раз сердце признало тот меч, другие клинки, даже самые великолепные и чудесные, уже не впечатляли.

Вскоре лодка причалила к пристани. Прощаясь, Инь Сюань торжественно и почтительно сложил руки в поклоне перед стариком Чжуном:

— Милость в трудный час нельзя оставить без благодарности. Пожалуйста, возвращайтесь с миром домой. Благодарные дары я позже непременно пришлю. О вашем старшем сыне на границе тоже распоряжусь и по возможности позабочусь.

Старик Чжун замахал руками:

— Помочь человеку — доброе дело, пустяк, какая тут благодарность! Разве что о старшем сыне… если благородный гость и вправду сможет присмотреть хоть немного за ним, старик будет безмерно благодарен.

Он оттолкнулся палкой и, напевая хрипловатым голосом простую рыбацкую песню, медленно скрылся в серой пелене дождя.

Едва Инь Сюань и Инь Юньмо ступили на улицы уездного города, как их встретили переодетые стражи в пурпурном на повозке. Во вчерашнюю бурю, хоть ветер и был яростен, а волны высоки, эти тщательно отобранные стражники обладали немалым мастерством, да и большинство плавали отлично. Пропало всего трое-пятеро. Остальные выбрались на берег в разных местах, обыскали окрестности в поисках императора и договорились встретиться в Юньцзэ. В городе их уже ждал Хуа Линь с отрядом, охранявший каждый причал. Увидев, что император и принц Ли живы-здоровы, он едва не заплакал от радости.

В просторной повозке, запряжённой четверкой лошадей и завешенной парчой, Инь Сюань и Инь Юньмо сбросили грубые холщовые одежды, облачились в пропитанные благовониями халаты. Растрёпанные волосы расчесали гребнем заново, аккуратно собрали в пучок, и водрузили нефритовые короны. Они вновь превратились в воплощение высочайшего благородства, достойных высокопоставленных персон.

Хуа Линь уже заранее оплатил за самый большой постоялый двор в городе и распоряжался уборкой внутри и снаружи, чтобы принять императора. Уездный город, конечно, не мог сравниться с префектурой в процветании, да к тому же пережил потоп. Весь он выглядел вялым, утратившим живость. Постоялый двор, даже после всех стараний, был лишь более-менее сносным. Хуа Линь очень переживал. Но Инь Сюань велел ему не усердствовать сверх меры, чтобы не тратить казённые деньги попусту, и отправил людей с богатыми дарами на тот берег к семье Чжун. После чего поселился с Инь Юньмо в тихих покоях заднего двора.

Задний двор представлял собой небольшой садик со скудной растительностью, самым заурядным пейзажем. Под деревьями в восьмиугольной беседке виднелся древний колодец с искрящейся водой. Каменный сруб его был выветрен, мох въелся глубоко, возраст его чувствовался.

После ужина, когда сгустились сумерки, император начал играть в вэйцзи с дядей, который, к слову, не умел этого делать. Вдруг послышался тихий стук в дверь, дважды. За дверью послышался звонкий, но какой-то не по-детски отстранённый голосок:

— Ваше Величество, я по велению господина принёс табличку с изъявлением почтения. Просит дозволения явиться к вам завтра.

Голос этот был как человеческий, но не вполне, неземной, как дымка. Инь Сюань настороженно взглянул на дверь. Инь Юньмо усмехнулся, встал и открыл:

— И даже довольно учтив.

За дверью никого не было. Тонкий серебристый свет изящно впорхнул внутрь, закружился над столом. Инь Сюань пригляделся: это был маленький, полупрозрачный, светящийся мягким светом белый дракончик. С верблюжьей головой, оленьими рогами, змеиной шеей, рыбьей чешуёй, коровьими ушами и орлиными когтями, точь-в-точь как истинный дракон из древних свитков. Но этот дракончик был толщиной не больше палочки для еды, крошечный и очень миловидный. Повиснув в воздухе и слегка пошевелившись, свет и тень рассеялись, превратившись в тонкую нефритовую табличку. На ней переливалась радужным светом строка иероглифов: «Речной бог Тунъуцзяна, белый дракон Владыка Цзиюй почтительно уведомляет».

Инь Сюань взял белую нефритовую табличку и с немалым любопытством повертел в руках. Буквы вместе с табличкой рассеялись, как дым. Он спросил Инь Юньмо:

— Неужели в этом мире и впрямь водятся драконы?

Инь Юньмо рассмеялся:

— Как же нет? Предо мной разве не истинный дракон?

Инь Сюань усмехнулся:

— Все говорят, император, это истинный дракон, сошедший с небес. Но это лишь метафора: он получает Небесный мандат. С точки зрения даосских законов и долголетия император всего лишь смертный, это я знаю. А теперь настоящий белый дракон хочет прийти ко мне. Не могу не чувствовать ожидания. Шестой дядя, разве тебе не любопытно?

— Ещё как любопытно. — Инь Юньмо снова сел за доску, с улыбкой поставив белый камешек. — Владыка Цзиюй, имя хорошее.

Инь Сюань опустил взгляд на доску и вдруг обнаружил, что этот ход, хоть и создавал лишь ложную «точку жизни», но чёрные не могли её разрушить. В итоге большая группа белых оживала чисто, получалась редкая «драконья» партия, разительно отличавшаяся от обычного стиля игры собеседника, как небо и земля.

Инь Юньмо уставился на доску, пересмотрел ещё раз и вдруг воскликнул:

— Ах, слепой кот нашёл мышь, эту партию я, кажется, выигрываю! — Он возбуждённо схватил руку Инь Сюаня, держащую камень. — Не ставь, давай сначала о ставке договоримся, хе-хе.

Не в силах сдержаться, Инь Сюань закатил глаза:

— Шестой дядюшка, лучше сначала верни десять предыдущих проигранных ставок, а уж потом поговорим!

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Страница книги Падший бессмертный в интернете

Table of Contents

Глава 1 Злой дух прорывается через заставу, а ночью пурпурная молния бьёт в стропила

Глава 2 Императорский указ даосу указывает на волю небес, в запретном саду узник рисует бессмертный талисман

Глава 3 В лазурном дворце угас прежний хозяин, а алая одежда всё ещё вьётся в сновидениях

Глава 4 Ни чистоты, ни скверны, по какому мерилу судить? Вожделение и его утоление, с кем о нём говорить?

Глава 5 В это тревожное осеннее время страна полна забот, а стая драконов с вожаком варится в супе

Глава 6 Что скрывает в себе давний недуг? Войдя в сон, можно обрести путь

Глава 7 Когда нисходит небесная кара, Баше становится драконом. Когда бьют молнии, крадут сокровище, и жизнь висит на волоске

Глава 8 Из-за обиды на кровное происхождение утратила императорскую милость, и в поисках любимца в гневе ворвалась в заброшенное место

Глава 9 Собрать Инь в лук, и трупы в стрелы. Зловещее искусство повелевания духами зовётся Гуаньху.

Глава 10 Вода ушла, и явились кости. В словах прозренье, во сне испуг, и тает благовоний дым.

Глава 11 Гу, вспоённое кровью Дракона, и призрак, что кружил во тьме.

Глава 12 Тот, кто мастерски плавает, однажды утонет в воде. Тот, кто упорно играет с огнем, в конце концов сгорит.

Глава 13 Метнуть цитру*1, лишь желая, чтобы отмщение свершилось; принять смерть, лишь сожалея, что замысел не осуществлён.

Глава 14 Идущие по пути зла достойны смерти; различна вина вора, укравшего пряжку, и вора, укравшего царство.

Глава 15 Жемчужина, затерявшаяся в траве*1, оставляет по себе лишь пустую тоску. Дела минувших дней тают в сновидениях, безвольно уходя из сердца.

Глава 16 В единстве жизни и смерти следуй зову сердца без колебаний.

Глава 17 Вновь обретя свободу, вкусить мирской пищи. Притворяясь ценителем прекрасного, любоваться божественной красотой

Глава 18 Меч, пронзивший небо и землю. Однорукий, постигший Дао меж бедой и удачей

Глава 19 Хитрый расчёт: под покровом бессмертия душа возвращается, дабы ожидать триумфа

Глава 20 Ни рыба, ни мясо, или Причина и следствие. Воля Небес в каждом глотке и каждом клевке

Глава 21 Пурпурная звезда*1 выходит за пределы ограды, небесные светила приходят в движение. Святой не умирает, великий разбойник процветает

Глава 22 Скрежет клинков и отсветы стали. Слабое дыхание больного стоит десять тысяч лянов золота

Глава 23 Именем Небесной Воли вершатся дела людские, В пустых речах ищут сокровенный смысл

Глава 24 Золотая чаша и серебряный поднос открывают следы, святое явление и весть о бессмертном задевают драконью чешую

Глава 25 Шутки ради, о делах бессмертных, вздохнув о тщетности их столетних заслуг

Глава 26 Одна искра в мыслях, и пламя уже не укротить

Глава 27 Волчьи помыслы алчут трона, Девятихвостый лис крадёт имя бессмертного

Глава 28 Некогда расколовший камень для клятвы, ныне извлекающий духовное оружие навстречу врагу

Глава 29 Зверь в клетке бьётся до последнего, а сороконожка, даже сражённая, не сразу умирает

Глава 30 Чёрные тучи над городом, мечи и копья подняты; старый друг в час беды вдруг встречается

Глава 31 Место, где находят и теряют в жизнях прошлых и нынешних, где долг и привязанность сходятся

Глава 32 Сокровенное при дворе, и у трона один император, и в свите свои люди

Глава 33 Скрытая нить, как след змеи в траве; взаимная благодарность, как проблеск чувств

Глава 34 Десять лет в забытьи, но не забыв ненависти. Ныне, задержавшись в беде, разлука тоже трудна

Глава 35 Воды Циньшуй бушуют у Тунву, за стенами Юньцзэ зреют перемены

Глава 36 Доброго дракона и злого змея не различить, истинного божества и ложного божества не разделить

О книге