Пролог

Глава 0. Пролог

Среда, 23 апреля 1924 года. Глубокая ночь, когда ослепительно вульгарные шоу бродвейского театрального квартала уже опустили занавес. К неприметному таунхаусу, затерянному в переулках, один за другим съезжались роскошные автомобили. Из них высыпали джентльмены в цилиндрах и дамы в вечерних платьях. Минуя парадный вход, они, словно прислуга, толпились у задней двери, осторожно в нее постукивая. В двери было прорезано окошко размером с ладонь, чтобы видеть тех, кто снаружи. После обмена коротким паролем с вышибалой, створка медленно открывалась. Спустя некоторое время дверь приоткрылась сама по себе, хотя никто не стучал. Мужчина с длинным шрамом на лице зыркнул по сторонам и распахнул ее настежь. Джентльмен крепкого телосложения, низко надвинув федору, вышел на улицу, даже не оглянувшись. За спиной барона Карлайла де Рошуре вновь наглухо захлопнулась дверь «Эльдорадо» — одного из самых печально известных спикизи Манхэттена.

Массимо, его водитель и по совместительству телохранитель, полудремавший за рулем, вздрогнул от резкого свиста.

— Вот черт...

Он растерянно заморгал и огляделся. Стоявший перед таунхаусом Карлайл свистнул еще раз. В этом звуке сквозила явная нервозность. Золотая голова волка на набалдашнике трости, которую он сжимал, свирепо блеснула в свете уличного фонаря.

— Сегодня вы вышли раньше обычного.

Заведя мотор, Массимо медленно повернул руль. Потрепанный «Форд Т», совершенно не вязавшийся с роскошным обликом хозяина, был тем самым автомобилем, который Карлайл использовал, когда хотел скрыться от чужих глаз. Но не успел Массимо затормозить, как Карлайл выскочил на проезжую часть и забарабанил в окно. Опешив от столь яростного напора, телохранитель с глупым видом уставился на него через стекло.

— Вылезай.

— ...А?

На него сверху вниз смотрели ледяные, пронзительные глаза. У Массимо аж поджилки затряслись.

Я что, слишком медленно ехал?

— Не заставляй меня повторять дважды. Вылезай.

Когда Массимо замешкался, Карлайл рывком распахнул дверь. Схватив здоровяка за грудки, он попросту вышвырнул его наружу. Пока тот, ничего не понимая, пошатывался на ногах, Карлайл уселся за руль. Почувствовав инстинктивную угрозу, Массимо бросился к пассажирской дверце. В этот момент, оглушительно взревев двигателем, автомобиль сорвался с места.

— Твою мать!

Массимо, повиснув на дверце на ходу, ввалил свое грузное тело в салон. Едва избежав столкновения с сигналящим такси, он еле втиснул ноги и поспешно захлопнул дверь. Задыхаясь, Массимо покосился на Карлайла. Он впервые видел, чтобы тот сам садился за руль. Двое здоровенных мужчин, занимавшие передние сиденья, чувствовали себя как шпроты в банке. Карлайл с окаменевшим лицом сверлил взглядом дорогу, грубо сбросил ручной тормоз и убрал ногу с левой педали. Это означало, что он намерен гнать на полной скорости. Прямо перед ними со скрежетом остановился трамвай, высекая стальными колесами голубые искры и издавая пронзительный визг. Карлайл без колебаний выкрутил руль и обогнал его. Проигнорировав сигналы полицейского на регулировочной вышке посреди дороги, он пронесся через перекресток. Вслед им еще долго неслись яростные гудки. Черный, как сама ночь, автомобиль зигзагами мчался по асфальту в Аптаун, оставляя за собой рев мотора и шлейф бензинового выхлопа.

Мотаясь из стороны в сторону и упираясь рукой в потолок, Массимо осторожно нащупал висевшую на боку кобуру. Почувствовав тяжесть кольта, он подумал:

Надо было взять побольше обойм. Кстати, если мы едем в Аптаун...

— Говорят, банда Вестсайда недавно расширила свою территорию вплоть до Гарлема. Они что, создали какие-то проблемы?

— ...

Карлайл, гнавший машину как сумасшедший и сверкающий ледяными, метающими искры глазами, хранил молчание.

***

Грубо выкрутив руль, чтобы объехать ползущий как улитка автобус, Карлайл усмехнулся. Он ехал за своей женой. А если точнее, ехал ловить свою «временную жену», которая заявилась на «петтинг-вечеринку».

— Буквально так оно и есть. Неккинг-вечеринка — это только выше шеи, а петтинг-вечеринка — уже ниже. Молодые парни и девушки меняются партнерами, целуются, ласкают друг друга. Мир так изменился, не правда ли? Как по мне, так скука смертная, но среди нынешних флэпперш это довольно популярно.

Голос Канзас, мадам из «Эльдорадо», до сих пор звенел у него в ушах. Но она говорила так только потому, что не знала, что за женщина его жена. Конелия Мейбел де Рошуре, провозглашенная дебютанткой года в нью-йоркском высшем свете, была невинной и благочестивой леди. Она, должно быть, и слыхом не слыхивала ни о каких петтинг-вечеринках. Карлайл вспомнил их первую брачную ночь, как Мейбел плакала и дрожала от страха. Она не могла пойти на такую вечеринку по собственной воле — ведь когда он пообещал подождать, пока ее тело и разум будут готовы, она испытала такое облегчение, словно спаслась от смерти.

Разве что кто-то обманом затащил ее туда.

Гребаный Лесли Уинтроп. Сын лечащего врача семьи Дарлингтон, которого Мейбел называла кем-то вроде «старшего брата». Этот ублюдок наверняка знал, что это за вечеринка. Карлайл со скрежетом стиснул зубы.

Может, обезглавить его и бросить как труп в анатомичку Колумбийского университета?

Сжимая руль так, что побелели костяшки, он размял затекшую шею.

Возможно, Мейбел уже вернулась домой. Должно быть, пришла в ужас, как только поняла, что это за место, и попыталась сбежать. Наверняка сейчас сидит в своей комнате, ворчит, что не может уснуть, и пьет теплое молоко.

Карлайл тяжело выдохнул. Мейбел была всего лишь заложницей. Он твердо решил: когда все благополучно завершится, он отпустит ее целехонькой, не тронув и пальцем. Поэтому до самого развода он был обязан защищать ее от всех мужчин, включая себя самого. Одно время он даже рассматривал Лесли Уинтропа как будущего мужа для Мейбел. Но после этой выходки он навсегда вычеркнул его из списка кандидатов.

Как можно доверять такому скользкому ублюдку, который тащит девушку вроде Мейбел на грязную петтинг-вечеринку?

— Ну и бред. Кем он себя возомнил.

Массимо презрительно фыркнул. Карлайл резко повернул голову и свирепо уставился на него.

Я что, произнес это вслух?

— Эти ублюдки из Вестсайда в последнее время совсем оборзели, бесят, сил нет.

— ...

Карлайл резко заложил вираж на углу 113-й улицы и Риверсайд-драйв. Массимо с силой ударился головой о стекло. Удовлетворенно скосив глаза на то, как тот проглотил стон, Карлайл заметил таункар Мейбел и проглотил поток грязных ругательств.

Телохранитель Фергюс слонялся под окнами таунхауса. Похоже, она все еще была внутри. Резко ударив по тормозам, Карлайл выскочил из машины, и Фергюс, обернувшись, просиял от облегчения.

— Вы приехали! Надо было еще в прошлый раз разобраться с тем придурком, когда он пил чай с баронессой в чайной возле университета. Вы приказали мне ни в коем случае не вмешиваться в личные дела, поэтому я только наблюдал, но то, как он трется возле госпожи и шепчет ей на ухо, — это просто невыносимо. Эй, вы только посмотрите на этого ублюдка!

Острый взгляд Карлайла проследовал за взглядом Фергюса прямо в окно. В свете люстры молодые парни и девушки вперемешку танцевали чарльстон, вульгарно вскидывая ноги и тряся грудью. Из окон доносились веселые ритмы джаза и развязный смех. На скамейке в затененном углу бросалась в глаза парочка, предавшаяся страсти. Парень придерживал девушку за затылок, нависнув над ней и практически подмяв под себя. Сквозь пальцы ублюдка, словно сироп, струились знакомые волосы карамельного цвета. Мейбел. В этот момент сердце пропустило удар. Восемь ступеней, ведущих к главному входу, Карлайл преодолел всего в два прыжка. Вышибала у дверей окинул его взглядом и преградил путь.

— Кто вас пригласил?

— Открывай.

— Без приглашения вход воспре... А-а-агх!

Карлайл схватил его за воротник и попросту швырнул на землю. Как только вышибала скатился с лестницы, Фергюс схватил его за шею и поволок в сторону Риверсайд-драйв. Карлайл с ноги вышиб дверь, а подоспевший Массимо загородил вход.

Внутри смешались запахи дешевого самогона из ванны, густой сигаретный дым и сводящие с ума джазовые ритмы. Он направился прямиком к скамейке.

— Я как раз говорил о том, что фиктивный брак является основанием для развода...

Парень приподнялся и продолжал лепетать что-то Мейбел. Карлайл, не дав ему договорить, схватил его за шкирку и швырнул на пол.

— Угх!

За спиной поднялся шум, но он даже не обернулся.

— Б-барон? Как вы здесь...

Мейбел поспешно вскочила и посмотрела на Карлайла. В ее фиалковых глазах мелькнуло чувство вины. Это было просто немыслимо.

Неужели... она знала, что это за вечеринка, и все равно пришла?

Сердце, полыхавшее в адском пламени, словно придавило ледяным валуном, грозясь раздавить на куски.

Карлайл окинул взглядом девушку, которая с покрасневшим лицом опустила глаза. Лиф платья был пропитан, видимо, пролитым алкоголем, и ткань непристойно облегла изгибы ее груди. Сквозь зубы процедив грязное ругательство, он расстегнул пиджак, снял его и накинул ей на плечи.

— Дела закончились раньше, чем я думал, поэтому я приехал за вами.

Он бросил взгляд на Лесли, который с ошеломленным видом пытался подняться с пола.

— Вижу, вы... отлично проводите время.

Взгляд Мейбел на мгновение задержался на Лесли, а затем снова вернулся к нему. Карлайл язвительно усмехнулся, скривив губы в холодной насмешке.

— Ну что, может, дать вам еще немного времени поразвлечься?

С ее до отвращения прелестного лица в один миг сошла вся краска.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава  1

Часть 1

Вторник, 25 марта 1919 года, вторая половина дня. Над пустым асфальтом гулял пронизывающий ветер. Но благодаря горячему возбуждению толпы, плотно заполнившей тротуары, холод совершенно не чувствовался. Юный газетчик, словно мышонок снующий сквозь людское море, сложил ладони рупором. Под мышкой он сжимал свернутую трубкой кипу газет.

— Экстренный выпуск! Экстренный выпуск «Нью-Йорк Таймс», всего два цента!

Он во всю глотку выкрикивал заголовки вечерних спецвыпусков:

— Сыновья Нью-Йорка возвращаются домой!

— Парад Победы в честь возвращения 27-й дивизии!

— Ожидается более миллиона ньюйоркцев!

Мейбел усмехнулась.

Еще пару минут назад говорили о полумиллионе.

Тому, что на этот Парад Победы собралось так много людей, была своя причина. Два года назад, сразу после того как президент Вильсон объявил войну Германии, молодые люди, движимые жаждой славы, массово записывались добровольцами в Национальную гвардию штата Нью-Йорк. Сформированные в 27-ю дивизию, в мае прошлого года они отправились на европейский фронт. И вот теперь эти юноши, одержав победу в Великой войне, возвращались домой героями. Люди, с замиранием сердца ждавшие возвращения своих любимых, высыпали на улицы.

Мейбел прислушалась к звукам, которые приносил ветер. Вдалеке слабо заиграл марш военного оркестра. Казалось, совсем скоро покажется голова колонны. Огромные звезды и полосы, вывешенные на окружающих зданиях, развевались на ветру. Из окон небоскребов, словно конфетти, сыпались золотые звезды в память о павших. На официальных трибунах, возведенных напротив Нью-Йоркской публичной библиотеки, собрались политики и бизнесмены, включая мэра и губернатора. На краю трибуны виднелись ее дядя и тетя. Уолтер Дарлингтон, начальник таможни порта Нью-Йорк, как патриот, отправивший на фронт единственного сына, стоял плечом к плечу с высокопоставленными лицами в черных цилиндрах. Сидящая рядом Милдред с тревожным лицом ждала сына, время от времени промокая глаза платком. У Мейбел тоже защипало в носу. Для нее, потерявшей родителей в пять лет в аварии с экипажем и выросшей под опекой Уолтера и Милдред, Артур, который был старше на два года, стал настоящим родным братом. Прошлой весной, переполненный патриотизмом, он тайком записался добровольцем — в неполные семнадцать лет. Оставив Мейбел свою любимую карманную камеру Kodak Vest Pocket и трогательное прощальное письмо с клятвой вернуться с боевыми наградами, он покинул дом под покровом ночи. Артур был веселым и добрым сорванцом. Именно он научил ее лазить по самому большому дубу в Центральном парке, и именно он взял на себя вину и порку, когда их поймали, когда они, перемазанные дочерна, катались по угольному желобу. Когда семья Дарлингтон обнаружила имя Артура в списке раненых, их мир рухнул. Полгода назад 27-я дивизия участвовала в прорыве линии Гинденбурга — последней линии обороны немцев. Это стало решающим моментом, принесшим победу союзникам, но в ожесточенных боях погибло множество молодых людей. Хотя вскоре пришло уведомление о том, что Артур благополучно идет на поправку, и они смогли перевести дух, полностью избавиться от тревоги было невозможно, пока они не увидят его собственными глазами.

— Мейбел, смотри!

Арабелла дернула Мейбел за рукав и указала на приближающуюся издали конницу. Вслед за ней печатал шаг военный оркестр, исполняя громкий военный марш. Мейбел достала фотоаппарат из кармана фартука, на груди которого был четко вышит знак Красного Креста, чтобы запечатлеть этот исторический момент.

— Не толкайтесь! Соблюдайте порядок!

Напряженные полицейские кричали на толпу, которая, неистово размахивая флажками, напирала на ограждения. Мейбел в очередной раз порадовалась, что может быть по эту сторону заграждения и стать непосредственной участницей парада. Спрятав камеру обратно в карман, она повесила на руку корзинку, стоявшую на земле, и встала рядом с Арабеллой. В корзинке лежали гвоздики и конфеты для марширующих солдат. Подарок и письмо для Артура она заботливо припрятала в кармане фартука.

Два года назад школа Спенс совместно с Красным Крестом организовала волонтерский отряд по сбору и отправке посылок на фронт. Арабелла Ливингстон, учившаяся на два класса старше, проводив на войну своего жениха, младшего лейтенанта Хантера А. Гамильтона, с энтузиазмом взялась за руководство отрядом. В прошлом году Мейбел стала заместителем командира, чтобы помогать ей. Война, которая раньше казалась такой далекой, с уходом Артура стала делом ее семьи. Штаб-квартира Красного Креста выделила места на официальной трибуне для приветствия командирам волонтерских отрядов школ для девочек, которые самоотверженно трудились во время войны.

Наконец, во главе колонны верхом на лошади показался генерал-майор Джон Ф. О'Райан. Оглушительный рев толпы заглушил звуки военного оркестра. Генерал-майор остановился перед памятником павшим, установленным на ступенях Нью-Йоркской публичной библиотеки, и отдал честь. Тысячи молодых людей потеряли свои жизни на чужбине за океаном и были там похоронены. Настроение в толпе стало торжественным и скорбным. То тут, то там раздавались рыдания тех, кто потерял своих близких.

Вслед за конными офицерами и военным оркестром промаршировал 105-й пехотный полк.

— С возвращением домой! — в один голос кричали Мейбел с Арабеллой, протягивая солдатам конфеты и гвоздики из своих корзинок.

Внезапно Арабелла выкрикнула дрожащим от слез голосом:

— Мейбел! Смотри, я вижу его!

В поле зрения появилась 106-я пехотная бригада. Капитан, возглавлявший роту B 1-го батальона, был женихом Арабеллы, Хантером. То, что он ушел на войну младшим лейтенантом, отличился в боях и был произведен в капитаны, перепрыгнув через два звания, было предметом величайшей гордости Арабеллы. Арабелла достала спрятанную среди гвоздик красную розу и замахала ею.

— Капитан Гамильтон!

Высокий шатен огляделся, заметил Арабеллу и, широко улыбнувшись, отдал честь.

— С возвращением домой!

Закричав, она сделала несколько шагов вперед и бросила красную розу. Капитан ловко поймал ее, поцеловал бутон и заткнул за левый карман кителя. Когда он скрылся из виду, Арабелла, счастливо улыбаясь, закрыла руками покрасневшее, словно лепесток, лицо и разрыдалась. Мейбел похлопала ее по плечу, продолжая взглядом выискивать проходящих солдат. Если прошла рота B, которой командовал капитан Гамильтон, значит, скоро должна была появиться рота D, в которой служил Артур, а именно 3-й взвод. Вдалеке показалась голова колонны. Мейбел, глотая слезы, нервно переминалась с ноги на ногу. Парад контролировался гораздо строже, чем она ожидала. Мелькнула мысль, что, поскольку Артур был рядовым, передать ему подарок лично будет сложно, если только он по счастливой случайности не окажется с краю строя.

— Арабелла, ты не знаешь, в каком звании вон тот офицер впереди?

Мейбел указала в сторону командира 3-го взвода. Арабелла нахмурилась, разглядывая знаки различия на его плечах.

— Младший лейтенант.

Мейбел искоса взглянула на полицейских. Казалось, у них не было времени следить за волонтерами Красного Креста внутри ограждения, так как они были заняты сдерживанием толпы, которая толкалась и размахивала флагами. Пока она колебалась, 3-й взвод подошел еще ближе. Сейчас или никогда. Мейбел, как и Арабелла, сделала три-четыре шага вперед и взмахнула бутоньеркой из фиолетового ириса. Она сделала ее сама, сорвав цветок на клумбе, чтобы приколоть к мундиру Артура.

— Господин младший лейтенант!

Крепко сложенный мужчина, на голову выше остальных солдат, повернул голову в сторону Мейбел. Заметив фартук Красного Креста, он быстрым шагом направился к ней. Его ловкие, сдержанные движения странно не вязались с его габаритами. Из-под глубоко надвинутой офицерской фуражки, бросавшей тень на лицо, на нее сверху вниз посмотрели холодные голубые глаза.

— В чем дело?

В его сухом, жестком тоне слышался едва уловимый французский акцент. Осознав, что натворила, она испугалась, и сердце бешено заколотилось. Мейбел опустила глаза. Поскольку ей редко доводилось разговаривать с незнакомыми взрослыми мужчинами, слова давались с трудом. Но она не могла сдаться даже не попытавшись, ведь тетя так умоляла ее об этом. Собрав все свое мужество, она с трудом выдавила:

— П-простите, вы случайно не знаете капрала Артура Дарлингтона?

— Знаю.

Он ответил не задумываясь, продолжая следить взглядом за марширующими в ногу солдатами. Мейбел, понимая, что не должна задерживать его надолго, торопливо достала из кармана коробку. В ней были любимые шоколадные конфеты Артура и письма от семьи.

— Н-не могли бы вы передать это Артуру? Я его двоюродная сестра.

Лейтенант с непроницаемым лицом взял подарок. Мейбел облегченно выдохнула. Она ожидала, что он откажет наотрез, но он оказался добрым человеком. Повинуясь внезапному порыву, она протянула отвернувшемуся было лейтенанту бутоньерку из ириса.

— Спасибо, господин лейтенант.

Он замер и опустил взгляд на цветок.

Глава 2

Он моргал с застывшим лицом, словно человек, впервые в жизни увидевший цветок. Затем он медленно поднял взгляд и впервые посмотрел Мейбел прямо в глаза. Без всякой причины у нее екнуло сердце. В его пустых голубых глазах промелькнуло пронзительное чувство, понять которое юной девушке было не под силу.

Это всего лишь цветок, неужели он его не возьмет?

Мейбел почему-то стало неловко, и она начала сбивчиво бормотать:

— Э-этот цветок... в знак благодарности за мужество и веру, которые вы проявили на поле боя...

Не договорив, она осторожно сунула бутоньерку в карман его форменного кителя, покрытого окопной пылью. От цветка еще никому не было вреда.

— Ирис — это цветок, символизирующий надежду. Пусть вам сопутствует удача во всем, что бы вы ни делали, господин лейтенант.

Мейбел робко, с дрожью в голосе улыбнулась ему. И, проявив вежливость, слегка присела в реверансе.

— С возвращением домой.

Лейтенант с непроницаемым лицом молча посмотрел на нее, а затем отступил на шаг. Отдав честь отточенным движением, он сразу же вернулся в строй.

Именно в этот момент в хвосте парада показались десятки автомобилей с открытым верхом, в которых везли раненых солдат. Мейбел внимательно вглядывалась в лица, надеясь на чудо, и вдруг ахнула от удивления. На заднем сиденье одной из машин сидел Артур.

— Артур! Артур Фредерик Дарлингтон!

Мейбел отчаянно замахала рукой, выкрикивая его имя. Но Артур, сидевший с опущенной головой и отсутствующим выражением лица, казалось, не слышал, как она его зовет.

— Артур! Она повысила голос и попыталась подойти ближе.

— Мисс, не мешайте параду!

Полицейский громко осадил ее и преградил путь.

— Извините!

Мейбел поспешно вернулась на место, в отчаянии притопывая ногами. В этот момент она увидела, как лейтенант с фиолетовым ирисом на груди подошел к машине Артура. Он передал ему коробку и указал в ту сторону, где стояла Мейбел. Сдерживая порыв запрыгать от радости, Мейбел помахала ему рукой.

— С возвращением домой, Артур!

Заметив ее, Артур широко распахнул глаза. Мейбел быстро достала камеру из кармана и сделала снимок в тот момент, когда он проезжал мимо угла 43-й улицы. Обернувшись с заднего сиденья автомобиля и провожая ее взглядом, Артур вдруг скривил лицо, как маленький ребенок, и расплакался.

***

Через неделю после парада Артур вернулся в особняк Дарлингтонов на 64-й улице Пятой авеню. Едва переступив порог, он на глазах у семьи и прислуги подогнул колени и рухнул на пол. Срочно вызванный семейный врач успокоил их, сказав, что это всего лишь недосыпание, вызванное фронтовой усталостью. Он также не забыл произнести дежурные поздравления с возвращением героя. Двое суток Артур спал беспробудным сном. Все ждали, когда он откроет глаза, с жалостью думая о том, насколько же он, должно быть, был измотан. Но проснувшись, Артур не узнал свою комнату. Зажав уши руками, он забился под кровать, дрожал всем телом и отказывался вылезать. Дворецкий Гарольд, поначалу решивший, что это чья-то дурная шутка, понял, что дело принимает серьезный оборот, и позвал Милдред. Сгорая от стыда за то, что он потерял лицо перед прислугой, она попыталась силой вытащить Артура. Тогда он, с глазами, полными ужаса, сильно оттолкнул ее. Впервые в жизни шлепнувшись на пол, Милдред тут же потеряла сознание. Она и в обычные дни затягивала корсет так туго, что ей было трудно дышать, и еще со времен своего дебюта славилась тем, что часто падала в обморок. Мода на то, чтобы падать в обморок, прикрыв рот веером, давно прошла, но Милдред продолжала придерживаться образа скромной и хрупкой леди, усвоенного в девичестве. Но даже при этом она редко теряла сознание по-настоящему. Горничная Лиззи издала сдавленный вздох, словно говоря: «Опять начинается». Гарольд кивком указал на Милдред, приказывая быстро во всем разобраться. Лиззи достала табакерку с нюхательной солью, которую всегда носила в кармане, и подняла суету.

— О, боже правый! Миссис Дарлингтон снова! Что же делать... Куда я подевала нюхательную соль...

На самом деле Милдред предпочитала, чтобы ей вливали в рот немного виски, а не совали под нос соли. Но Лиззи не хотела упустить это захватывающее зрелище, сходив за выпивкой. Обычно стоило только сделать вид, что достаешь дурно пахнущую нюхательную соль, как Милдред тут же приоткрывала глаза и начинала жаловаться, что от этой вони у нее раскалывается голова. Но на этот раз, даже когда табакерку поднесли прямо к ее носу, она так и не открыла глаз. Только тогда слуги поняли, что ситуация серьезнее некуда, и поднялась настоящая паника. Гарольд велел лакею привести врача, а сам вместе с Лиззи отнес Милдред в ее комнату. Тем временем Артур, дрожащий и смотрящий в пустоту, остался один под кроватью. Мейбел, как раз вернувшаяся из школы, выслушала рассказ экономки Хелен и осторожно постучала в дверь его комнаты.

— Артур, это Мейбел. Можно войти?

Она прождала довольно долго, но ответа так и не последовало. Она начала беспокоиться, не случилось ли чего. Мейбел колебалась, стоит ли просто открыть дверь и войти, но потом постучала еще раз.

— ...Артур? Ты спишь? Если да, я зайду попозже.

В этот момент дверь резко распахнулась. Артур смотрел на нее пустым взглядом человека, видящего галлюцинации. — Сестра...? Мейбел? Это правда ты?

Кончики его пальцев, ощупывавшие ее лицо, дрожали как осиновый лист. Мейбел кивнула.

— Да, это правда я. Твоя единственная двоюродная сестра, Конелия Мейбел Дарлингтон. Неужели ты успел меня забыть?

Ей было страшно, потому что она не понимала, что с Артуром происходит, но она сделала вид, что ничего не случилось, засмеялась и игриво посмотрела на него. Он обвел комнату мутным взглядом.

— Я... правда вернулся домой? Это не сон?

— Да, абсолютно точно. Это не сон. Я так скучала по тебе, Артур.

Взгляд Артура постепенно обрел фокус. Блуждающие глаза остановились на лице Мейбел.

— Мейбел...

Он назвал ее имя, словно желая убедиться. Она ответила с лучезарной улыбкой:

— Да, Артур.

После этих слов Артур бессильно прислонился к Мейбел и громко, навзрыд разрыдался.

— Сестра, если это сон... умоляю, не дай мне проснуться.

Артур изменился. Мальчик, который был самым жизнерадостным и храбрым из всех, вернулся с войны трусом. На его руках и ногах остались уродливые шрамы от осколков снарядов, но сами раны уже зажили. Если не считать того, что он немного похудел, а под глазами залегли глубокие тени, внешне он ничем не отличался от себя довоенного. Дядя, тетя и прислуга, ожидавшие увидеть «отважного героя», преодолевшего даже ранения, полученные как медаль за победу в Великой войне, не могли скрыть своего замешательства, не зная, как реагировать на перемены в Артуре. Тетя, опасаясь слухов среди соседей, вызвала врача издалека. Врач, осмотревший Артура, поставил диагноз: военный невроз. Он также добавил совет подумать о лечении электрошоком, если симптомы не пройдут. В худшем случае, предупредил он, его придется отправить в сумасшедший дом для умалишенных, отчего Милдред снова упала в обморок. Мейбел осторожно спросила Арабеллу, не слышала ли она о подобных симптомах.

— Хм. Звучит как «снарядный шок»...

— Снарядный шок? Тебе об этом рассказал капитан?

— Нет, я слышала это от медсестры, которая ездила на фронт волонтером от Красного Креста. Капитан... он не рассказывает мне о войне. На лице Арабеллы появилось горькое выражение.

— А что это за симптомы при снарядном шоке?

— Я и сама толком не знаю. Кажется, она говорила, что это проблемы с нервной системой из-за ударной волны от разорвавшихся поблизости снарядов. Говорила, что на фронте часто видела солдат, которые вели себя странно из-за этого снарядного шока.

Мейбел не сказала, что речь идет об Артуре, но Арабелла, похоже, уже обо всем догадалась. Она ласково погладила Мейбел по руке.

— Почему бы нам не сходить в офис Красного Креста и не спросить у них самих? Я попробую найти ту медсестру.

Вдвоем они зашли в офис Красного Креста, разузнали о снарядном шоке и получили информационные брошюры. После этого Мейбел каждую свободную минуту проводила в библиотеке, находя, читая и переписывая газетные статьи и медицинские отчеты по этой теме. Однако электрошоковая терапия, предлагаемая в качестве лечения сломанного мозга, была сродни пытке.

Это же просто угроза причинить еще большую физическую боль, если не поправишься быстро.

Было очевидно, что врачи, которым нужно было как можно скорее вернуть солдат на фронт, цеплялись за краткосрочный эффект, а не решали глубинную причину проблемы. К тому же, они не могли дать никакого объяснения, кроме симуляции или морального разложения, тому факту, что симптомы, похожие на те, что были у Артура, проявлялись даже у солдат, не находившихся на передовой. Семья вела себя точно так же. Они отказывались понимать невидимые страдания, через которые проходил Артур. Уолтер давил на него, требуя, чтобы тот не вел себя как трус, а взял себя в руки как мужчина, а Милдред, видя его, только била себя в грудь и плакала. Мейбел хотела найти способ прекратить страдания Артура. Она хотела, чтобы он вернулся к тому светлому образу, который остался в ее памяти. Именно поэтому она решила поступить в университет и изучать психологию.

Глава 3

Особняк Дарлингтонов погрузился в мертвую тишину. Все для того, чтобы не спровоцировать Артура, у которого даже звонок в дверь вызывал приступ. Слуги ходили на цыпочках, крадучись, и даже разговаривали вполголоса. Милдред, прикрываясь тем, что Артур восстанавливается после ранения, перестала приглашать гостей. Опасаясь, что кто-то станет расспрашивать о его здоровье, она свела к минимуму и светские выходы. Артур до смерти боялся выходить из дома. Однажды Уолтер заупрямился и потащил его на прогулку в Центральный парк, расположенный прямо перед домом. Но внезапно выскочившая белка так напугала Артура, что у него случился припадок. С трудом успокоив и приведя его домой, Уолтер с убитым горем лицом заявил, что электрошок больше откладывать нельзя. Однако после каждого сеанса лечения симптомы только усугублялись. Слуги хватали отбивающегося и кричащего, что никуда не поедет, Артура, связывали его, как животное, и насильно пичкали наркотическими успокоительными. Возвращаясь из больницы, куда его увозили в полубессознательном состоянии, Артур мучился от приступов крайнего ужаса. В конце концов у него начался даже лунатизм. По приказу Уолтера на дверь Артура повесили тяжелый засов. На ночь ее крепко запирали снаружи.

У Мейбел разрывалось сердце. Она умоляла Уолтера прекратить электрошоковую терапию, но он с мрачным лицом качал головой.

— Сейчас, кроме электричества, другого выхода нет.

Уолтер, словно возвращение домой стало для него пыткой, начал постоянно не ночевать дома. В те дни, когда шофер приносил его на спине мертвецки пьяным, он неизменно скандалил с Милдред. Они ругались вполголоса, но то, что Уолтер дневал и ночевал в казино, стало секретом полишинеля в доме Дарлингтонов. Единственным человеком, который относился к Артуру как прежде, была Мейбел. К счастью, хотя бы в ее присутствии он выглядел сравнительно спокойным.

Весной, когда ей исполнилось семнадцать, Мейбел, вернувшись из школы, пошла в комнату Артура, чтобы поделиться своими планами.

— Артур, я решила поступить в Барнард-колледж. Есть кое-что, что я обязательно хочу изучать.

Услышав столь неожиданное заявление, он посмотрел на нее пустым взглядом. Из-за опиумных болеутоляющих он постоянно находился в полудреме.

— ...Да? Это хорошая идея. Но почему ты говоришь об этом мне...?

— Я не уверена, что смогу убедить дядю и тетю одна. Брат, ты не мог бы мне помочь?

Медленно моргнув, Артур радостно улыбнулся.

— С тех пор как я вернулся... ты первая, кто о чем-то меня просит.

В тот же день ближе к вечеру Артур, умытый и причесанный, сказал Милдред, что хочет впервые за долгое время поужинать вместе со всеми. Ошеломленная, она тут же позвонила Уолтеру и сообщила новость. Тот отменил все встречи и поспешил домой. Ужин начался гладко. Уолтер и Милдред смотрели на Артура со смесью надежды и тревоги в глазах. Им не верилось, что он вот так спокойно сидит и ужинает вместе с ними. Довольный Уолтер, пошутив, что до вступления в силу «Сухого закона» в январе следующего года им нужно выпить все запасы, велел лакею принести из винного погреба дорогое шампанское.

— Я... хотела бы вам кое-что сказать.

Мейбел заговорила осторожно, дрожащим голосом. Встретившись взглядом с Артуром, она увидела, как он ободряюще улыбнулся и кивнул, призывая ее набраться смелости.

— После окончания школы Спенс я хотела бы поступить в университет.

Над обеденным столом повисла растерянная тишина. Вскоре Уолтер пренебрежительно махнул рукой.

— К чему тебе университет, только время зря тратить. Мужчины терпеть не могут «синих чулков». Если уж так хочется еще поучиться, пойди на годик в школу благородных девиц перед дебютом в свете. Милдред, как называлась школа, которую ты закончила?

— Школа мисс Портер. Это самый престижный пансион благородных девиц в Америке.

Милдред очень гордилась своей альма-матер. Без преувеличения можно было сказать, что выпускницы мисс Портер правили бал в высшем свете Восточного побережья.

— Пансионы — это во времена дебюта матушки. В двадцатом веке тенденция такова, что даже дочери из знатных семей идут в университет. Вы же знаете Барнард-колледж? Женский колледж напротив Колумбийского университета. В позапрошлом году сестры-близняшки Вандервик по соседству тоже туда поступили.

Артур непринужденно вмешался в разговор. Глаза Уолтера и Милдред округлились от удивления. Когда Мейбел одними губами прошептала «спасибо», он незаметно подмигнул ей.

— Д-да! Уолтер, вы же помните? Изабель и Эстель Вандервик.

Растроганная тем, что сын впервые за долгое время заговорил здраво, Милдред свирепо зыркнула на мужа, призывая его поскорее согласиться. Уолтер с неохотой кивнул Мейбел.

— Хм... Если ты так этого хочешь, так тому и быть.

Получив его разрешение, Мейбел широко улыбнулась и добавила:

— Спасибо, дядя. Обучение я оплачу из трастового фонда, который унаследовала в прошлом году.

Наследство, оставленное родителями, особняк и трастовый фонд — всем этим управлял Уолтер. Внезапно Уолтер вздрогнул и выронил нож. Серебряный прибор ударился о массивный стол из красного дерева и с громким звоном упал на пол. С лица Артура мгновенно схлынула кровь. Он вскочил, зажал уши и залез под обеденный стол. Стул с грохотом отлетел назад. Уолтер зажмурился, а затем заорал во всю глотку:

— Артур Фредерик Дарлингтон, трусливый ублюдок! А ну вылезай немедленно!

Милдред, чьи глаза наполнились слезами, с отчаянием посмотрела на мужа.

— Помолчите! И из-за кого все это...!

Она выскочила из столовой, рыдая. Вслед за ней, тяжело топая, ушел и Уолтер. Слушая удаляющиеся шаги, Мейбел тихо встала, взяв с собой тарелку. Нагнувшись, она забралась под стол и устроилась рядом с Артуром. Он лежал ничком, свернувшись в клубок и дрожа всем телом.

— Раньше скатерти были длиннее, в самый раз для пряток. Правда, Артур?

Его взгляд, лихорадочно блуждающий в пустоте, скользнул по ней и тут же вернулся обратно. Лицо Артура исказилось.

— ...Мейбел? Почему ты здесь... Что ты тут делаешь?

Мейбел через силу улыбнулась и показала ему тарелку.

— Не видишь? Я ужинаю.

Взгляд Артура постепенно прояснился. Дрожь заметно утихла. Придя в себя, он медленно сел, обхватил колени руками и низко опустил голову. Казалось, он понял, что произошло. Артур тяжело вздохнул.

— Мейбел, я... правда сошел с ума? Если так пойдет и дальше, меня ведь в конце концов запрут в сумасшедшем доме, да?

Каждый день получать удары током, жить в таких мучениях... Он не смог закончить фразу, его голос сорвался. Мейбел, сдерживая слезы, покачала головой.

— Нет. Брат, ты поправишься. Я обязательно все для этого сделаю.

Он поднял голову и горько усмехнулся.

— Ты? Но как?

Мейбел, ковыряясь вилкой в кучке красной фасоли, тщательно подбирала слова.

— ...Я еще не знаю. Но обязательно должен быть способ вылечить твои невидимые раны. Должен быть. И чтобы найти его, я иду в университет.

Она пробормотала это как клятву. Глаза Артура покраснели и наполнились слезами. Судорожно выдохнув, он потер глаза.

— Каждый раз, когда я прихожу в себя, мне хочется умереть со стыда. Для тебя я, наверное, тоже выгляжу самым жалким трусом на свете?

Мейбел решительно покачала головой.

— Нет. Брат, ты совсем не трус. Даже сейчас ты отчаянно борешься с самим собой.

Артур Дарлингтон, на которого я смотрела снизу вверх с пяти лет, по-прежнему сильный и смелый человек. Мое мнение не изменилось ни на йоту, ни на размер этой фасолинки. Мейбел наколола на вилку красную фасолину и засунула ее в рот. Сделав это, она слегка нахмурилась и искоса взглянула на Артура. Он вытер слезы и усмехнулся.

— С каких это пор ты ешь красную фасоль. Не давись, выплевывай.

Как в детстве, он подставил ладонь к ее губам. Мейбел без колебаний выплюнула целехонькую фасолину ему в руку. Глядя на нее, Артур рассмеялся вслух — впервые с тех пор, как вернулся с войны.

***

Вскоре после этого на семью Дарлингтонов обрушился грипп. Испанка, бушевавшая позапрошлом году, эпизодически возвращалась прошлой весной после возвращения солдат из Европы. Тяжелее всех грипп, который к концу эпидемии уже потерял свою силу, переносил Артур. Его дух был слишком сломлен, чтобы должным образом защитить тело. Мейбел, оправившаяся сравнительно быстро, надела маску и сидела у его постели, подменяя слуг, которые все еще продолжали кашлять. В бреду от высокой температуры Артур возвращался на кошмарное поле боя. На твердой, промерзшей, чужой земле он собирал и хоронил оторванные конечности своих товарищей. Рыдал, корчась от чувства вины после того, как по ошибке открыл огонь по своим, возвращавшимся в окопы, приняв их за врагов. В конце концов грипп перешел в пневмонию. С каждым приступом кашля Артур отхаркивал мокроту с кровью. Его губы посинели, а сильный жар даже не думал спадать. Врач констатировал, что воспаление от пневмонии распространилось на кровь. Сказав, что кроме снижения температуры им остается только молиться, он предупредил, что если так пойдет и дальше, Артур может не пережить и двух ночей. Уолтер, Милдред и Мейбел по очереди ухаживали за ним. Он упорно держался два дня, затем три, четыре. Пошел пятый день. Изнуренный жаром, он не мог ни есть, ни открыть глаза, но с трудом продолжал дышать, словно еще не мог отпустить жизнь. И вот, однажды ранним утром, он внезапно открыл глаза.

— ...Мейбел.

Глава 4

Мейбел, полулежа на кушетке и проваливаясь в беспокойную дрему, вдруг вскочила и бросилась к нему.

— Артур! Как ты?

— ...Позови... родителей.

С трудом выдавил он из себя хриплым голосом. Мейбел опрометью бросилась вон и забарабанила в дверь хозяйской спальни. Милдред с лицом, серым как свинец, распахнула дверь. Она была босиком, даже без тапочек. Позади нее суетливо появился Уолтер с покрасневшими глазами. Казалось, они оба уже предчувствовали самое худшее.

— Артур очнулся!

Услышав это, они, оттолкнув ее, помчались прямо в комнату Артура. Мейбел побежала следом. Когда все трое ввалились в комнату, Артур посмотрел на них лихорадочно блестящими глазами. Уголки его губ дрогнули, словно он пытался улыбнуться. Его взгляд остановился на Мейбел.

— ...Мейбел, моя добрая, милая сестра. Обязательно поступи в университет и найди способ вылечить эту болезнь. Умоляю тебя.

С каждым словом, которое он медленно произносил, из его груди вырывался свистящий звук, словно из проколотого легкого. Мейбел расплакалась и закивала.

— Да, брат. Я обещаю. Только, пожалуйста, поправляйся скорее.

— Мама, отец... В сухих, запавших, налитых кровью глазах Артура блеснули слезы. Уолтер стоял с убитым горем лицом, а Милдред, готовая вот-вот упасть в обморок, схватила Артура за руку.

— ...Простите, что... так вас разочаровал.

С этими словами его веки снова сомкнулись. Артур Фредерик Дарлингтон не дожил до полудня того же дня. Ему было всего девятнадцать лет.

***

Зима 1922 года. Было принято решение о «выходе в свет» (Coming-Out) Мейбел.

— В мае следующего года ты примешь участие в представлении дебютанток ко двору, организованном британской королевской семьей. Имей это в виду. Вызвав ее в кабинет, Уолтер произнес это тоном, не терпящим возражений.

— Траур по Артуру... длится уже почти два года, мы больше не можем откладывать. В следующем году тебе исполнится двадцать, и если ты к тому времени не дебютируешь, сплетники начнут чесать языками.

Поддакнула стоявшая рядом Милдред. Мейбел, опустив голову, прикусила губу. «Выход в свет» означал одновременно и совершеннолетие, и дебют в высшем обществе. Но прежде всего, это был огромный флаг, возвещающий о том, что девушка официально вступает на «брачный рынок». Но представление дебютанток ко двору британской королевской семьи?

К чему такая спешка, да еще и при наших-то нынешних обстоятельствах.

После смерти Артура финансовое положение семьи резко пошатнулось. Чета Дарлингтонов из кожи вон лезла, чтобы не показывать своей нужды. Однако количество слуг с восьми незаметно сократилось вдвое. Слуги шептались, что Уолтер, не просыхая от пьянства, спускает состояние на азартные игры и рискованные инвестиции в акции. Милдред под предлогом траура и вовсе прекратила светскую жизнь. Участие в представлении при королевском дворе требовало колоссальных затрат. Нужно было подготовить несколько платьев, да и расходы на поездку были немалыми. Мейбел пока не думала о браке. Для нее на первом месте стояло исполнение последней воли Артура. Закончив бакалавриат, до конца которого оставалось два с половиной года, она планировала поступить в аспирантуру. У нее была конкретная цель — сформулировать гипотезу в области экспериментальной психологии и доказать, что «снарядный шок» — это не просто физическое повреждение нервов, а реакция психики. Хотя пока это был секрет, о котором она никому не говорила. Она понимала, что этот путь будет нелегким. Знала, что столкнется с сопротивлением. После Великой войны мир перевернулся. Хотя женщин, поступающих в университеты и получающих профессию, стало больше, чем раньше, для женщин ее круга это по-прежнему оставалось чем-то далеким. Достаточно было посмотреть на ее одноклассниц по школе Спенс. После дебюта они в течение года или двух выходили замуж и обзаводились семьями в таунхаусах на Пятой или Парк-авеню. Прямо как Арабелла. Выйдя замуж за капитана Гамильтона сразу после окончания школы, она уже родила сына.

Если я выберу путь ученого, о замужестве придется забыть, не так ли? Как сказал дядя, вряд ли найдется мужчина, который обрадуется жене – «синему чулку».

После долгих раздумий Мейбел решила открыть Уолтеру свои планы. Если ей суждено прожить жизнь одной, она должна сама позаботиться о своем будущем. А для этого нужно было точно знать размер наследства, оставленного покойными родителями. Набравшись смелости, Мейбел постучала в дверь кабинета.

— Дядя, на самом деле я бы хотела не дебютировать в свете, а закончить университет и продолжить исследования в аспирантуре. В связи с этим, могу ли я узнать размер моего наследства?

Осторожно спросила она. Услышав это, Уолтер побагровел от ярости и обрушился на нее с упреками.

— Зачем тебе это знать?! Я из кожи вон лезу, чтобы сделать из тебя почетную королевскую дебютантку и найти лучшую партию, а ты смеешь сомневаться во мне?! Что за вульгарный и наглый вопрос дяде, который растил тебя с пяти лет! Где ты только набралась таких дурных манер!

— Ох, я вовсе не это имела в виду... Простите меня, дядя.

Шокированная Мейбел извинилась, опустив голову. Для нее Уолтер был куда больше похож на отца, чем ее родной отец, которого она даже не помнила. Она и в мыслях не держала сомневаться в нем. По крайней мере, до этого момента. Посопев некоторое время, Уолтер добавил уже более мягким тоном:

— Твои родители тоже хотели бы, чтобы наследство было потрачено на полезное дело. Запомни, все это делается ради твоего же будущего. И выброси из головы эти глупости про исследования.

Только тогда Мейбел поняла, что ее драгоценное наследство пойдет на оплату участия в представлении британскому двору, о котором она не просила и на которое не соглашалась. В итоге она так и не смогла сказать «нет». В семье Дарлингтонов «выбор» всегда оставался за дядей и тетей, а единственным вариантом для Мейбел было «повиновение». Из страха быть отвергнутой теми, кто заботился о ней вместо родителей, она даже не смела мечтать о бунте. Если ей это не нравилось, единственным выходом было выйти замуж и покинуть дом Дарлингтонов. Но это лишь означало смену объекта подчинения с дяди и тети на мужа. Она горько усмехнулась от этого удушающего противоречия.

— Подготовка к выходу в свет займет много времени, так что возьми академический отпуск на весенний семестр. Или можешь вообще бросить учебу, пользуясь случаем.

Приказ, прозвучавший для Мейбел как гром среди ясного неба, Уолтер озвучил легко, как нечто само собой разумеющееся. В качестве причины он привел необходимость в совершенстве овладеть французским языком, бальными танцами и глубоким придворным реверансом (Full Court Curtsey).

— ...Да, дядя.

С трудом выдавила из себя согласие Мейбел. Она уже знала, что Уолтер ни на грош не воспринимает ее учебу в университете всерьез. Поэтому она утешала себя тем, что не стоит принимать это близко к сердцу.

Неужели меня выберут? Там наверняка много именитых претенденток.

Поскольку это было официальное мероприятие британской королевской семьи, проводимое лишь раз в году, конкуренция за приглашения была невероятно высока. Даже в Америке каждый год дочери из самых влиятельных семей подавали заявки через королевских спонсоров, но после строгого отбора приглашения получали лишь пять-шесть человек. Семья Дарлингтонов была весьма известной и уважаемой в дипломатических и юридических кругах, но ей было далеко до таких прославленных фамилий, как Вандербильты, Асторы или Рокфеллеры. Поэтому ее никак не могли выбрать. Мейбел успокаивала себя, подавляя тревогу.

Пятница, 2 марта 1923 года. В особняк Дарлингтонов было доставлено письмо с красной сургучной печатью британской королевской семьи.

Лорд-камергер по повелению Их Величеств приглашает мисс Конелию Мейбел Дарлингтон ко Двору, который состоится в Букингемском дворце в четверг, 31 мая 1923 года, в 10 часов вечера.

Парадная форма одежды Дамы в перьях и тиарах Двери дворца откроются в 9:30 вечера.

Это было официальное приглашение от лорда-камергера (дворянина, отвечающего за протокол), который по приказу короля и королевы приглашал мисс Дарлингтон в Букингемский дворец. В плотном конверте также лежало письмо с указанием дресс-кода и мер предосторожности. Мейбел упустила из виду тот факт, что ее дед служил послом США в Великобритании. У него все еще оставались связи в лондонском королевском дворе, и спонсором, представившим ее двору, стала не кто иная, как жена нынешнего американского посла. Уолтер и Милдред радовались так, словно получили последний спасательный жилет на тонущем корабле. Мейбел же в отчаянии зажмурилась, чувствуя себя так, словно прыгала с голыми руками в бушующее море.

Глава 5

Четверг, 31 мая 1923 года. Отель «Кавендиш» (The Cavendish Hotel). Лондонский светский сезон открывался в конце мая, приуроченный к началу сессии парламента, и завершался в середине августа с открытием сезона охоты в Шотландии. Трое членов семьи Дарлингтон ступили на лондонскую землю позавчера. Из всей их короткой трехнедельной поездки на реальное участие в сезоне оставалось чуть больше недели. Отель «Кавендиш» располагался в самом центре района Сент-Джеймс, изобиловавшего дорогими ателье, сигарными лавками и закрытыми джентльменскими клубами. Это был не самый роскошный отель, но во время сезона он был переполнен провинциальными аристократами — теми, чьи кошельки были не слишком тугими, зато родословные безупречными. Троица сидела в небольшом зале для завтраков с изысканным интерьером в ожидании традиционного английского завтрака.

— Даже не смотри в сторону аристократов, остановившихся в этом отеле, Мейбел.

Предостерегающе прошептала Милдред. За несколько лет племянница расцвела так же пышно, как редкая орхидея каттлея, за которую просили по пятьдесят долларов за цветок, и теперь приковывала к себе взгляды, где бы ни появилась. Ее красота была точной копией красоты матери, которая в годы своего дебюта славилась как первая красавица Восточного побережья. Мужчины, сидевшие в зале для завтраков, откровенно пялились на Мейбел. Однако, воспитанная в строгой скромности, она этих взглядов не замечала. Стоило ей только дебютировать при королевском дворе, как ее продажа по высокой цене на брачном рынке, даже при скромном приданом, становилась лишь вопросом времени. Если все пойдет по плану, то и те мелкие... финансовые трудности, которые сейчас переживала семья Дарлингтонов, решатся сами собой. Поэтому они никак не могли отдать племянницу на растерзание нищим аристократишкам, приехавшим в столицу в надежде подцепить «американскую долларовую принцессу».

— Да, тетя.

Покорно ответила Мейбел, опустив глаза. То ли из-за усталости от смены часовых поясов, то ли по какой-то другой причине тост с апельсиновым мармеладом казался шершавым и царапал горло. Однако ее мысли были отнюдь не такими покорными.

Какое счастье, что я не родилась в Англии. Кажется, они тут все еще застряли в девятнадцатом веке.

Родившись и выросши в Нью-Йорке, она жила, не осознавая, насколько этот город опережает свое время. Но столкнувшись с придирчивыми и консервативными правилами страны, которой правят короли и аристократы, даже удушающие обычаи нью-йоркского высшего общества показались ей символом свободы. Милдред же обожала Лондон, насквозь пропитанный пережитками викторианской эпохи. Этот город чертовски подходил ее старомодной натуре: стоило ей сесть в автомобиль, как ее начинало тошнить, и она с тоской вспоминала жуткую тряску в каретах. Мейбел внутренне усмехнулась своим мыслям, но тут же прикусила губу от нахлынувшего чувства вины.

— Мейбел, только один кубик сахара! Тебе ведь скоро надевать платье.

В тот момент, когда Мейбел собиралась бросить второй кубик сахара в свой утренний чай, она замерла и отложила щипчики. Милдред удовлетворенно кивнула.

— Слушай внимательно. Для дебютантки семья и богатство — не самое главное. Конечно, это тоже имеет свой вес. Но на самом деле важнее всего две вещи. Как думаешь, какие?

Мейбел ответила медленно, заранее зная, что ее ответ будет неверным.

— ...Интеллект и характер?

Милдред презрительно фыркнула.

— Неверно. Это не имеет ни малейшего значения. Наоборот, ум лучше скрывать. И чтобы я больше не слышала ни слова об университетах и исследованиях. Возможно, это прозвучит немного меркантильно... но, учитывая обстоятельства, я буду говорить прямо.

Она искоса взглянула на Уолтера. Тот делал вид, что не слышит их разговора, покуривая сигару и уткнувшись в «Лондон Таймс». Вмешиваться или подслушивать женские разговоры было недостойно джентльмена.

— Для дебютантки важнее всего красота и репутация. С первым у тебя... всё более-менее сносно, так что заботься только о втором. Категорически запрещается оставаться наедине с мужчиной без нашего разрешения. Все эти новомодные «свободные отношения» — верный путь к репутации распутной девки. Будешь выглядеть как эти дешевые и вульгарные «флэпперши».

В последнее время среди молодых женщин стало повальной модой стричь волосы коротко, под мальчика, носить платья, едва прикрывающие колени, каждую ночь зависать в спикизи, пить и наслаждаться свободной любовью. Таких называли флэппершами. Милдред их на дух не переносила. Она понизила голос.

— Может показаться, что такие девицы поначалу пользуются популярностью, но не обманывайся. Мужчины никогда не делают предложение легкодоступным женщинам. Ты меня поняла?

— Да, тетя.

Равнодушно ответила Мейбел. Ей было абсолютно плевать и на мужчин, и на замужество. Все, чего она хотела, — это вернуться в университет и закончить учебу.

Смогу ли я вернуться к осеннему семестру? Неужели они и правда собираются выдать меня замуж против моей воли?

Мейбел тяжело вздохнула, и ее плечи бессильно поникли.

— Конелия Мейбел Дарлингтон! Расправь плечи, выпрями спину. Держи осанку всегда и везде. Это основа для леди.

Резкий упрек хлестнул ее, словно розга.

— ...Да, тетя.

Мейбел выпрямила спину и проглотила очередной вздох.

Как только они закончили завтрак и вернулись в свой номер, в дверь постучал парикмахер, вызванный отелем. Потребовалось целых три часа, чтобы с помощью горячих щипцов уложить ее длинные волосы в «марсельскую волну» и собрать их в модную высокую прическу. В соответствии со строгим дресс-кодом она надела белоснежное атласное платье с длинным шлейфом и перчатки, доходящие до предплечий. Голову украшала жемчужная тиара, которую ее покойная мать надевала на свадьбу, а к ней крепились страусиные перья в стиле «Принц Уэльский». Из-под перьев ниспадала длинная прозрачная фата, а завершал образ букет белых калл.

— Что ж... весьма недурно.

Милдред окинула Мейбел взглядом с ног до головы и слегка кивнула. В ее устах «весьма недурно» было равносильно высшей похвале. Закончив с приготовлениями, все трое сели в арендованный за баснословные деньги лимузин «Даймлер» и направились к Букингемскому дворцу.

***

До открытия ворот оставалось еще целых три часа, но от улицы Мэлл (The Mall) перед Букингемским дворцом до Конститьюшн-хилл (Constitution Hill) уже выстроилась бесконечная вереница роскошных автомобилей. Мейбел и Милдред утоляли голод заранее припасенным печеньем и лимонадом, непрерывно обмахиваясь веерами. Воздух был влажным и душным, что неудивительно для города, где часто шли дожди. Лондонские зеваки заглядывали в окна остановившихся машин, словно разглядывали обезьян в зоопарке. И громко, не стесняясь, обменивались мнениями.

— Видел тиару на леди вон в том «Роллс-Ройсе» впереди? Кажется, она больше, чем у самой королевы.

— А вон та леди вряд ли сможет даже встать, такие тяжелые у нее украшения на платье. Как бы не шлепнулась на задницу, когда будет делать реверанс.

Толпа разразилась хохотом.

— Да уж, не все дебютантки красавицы. Леди в машине позади выглядит еще зауряднее моей сестры.

Мейбел тоже не избежала бесцеремонных и грубых оценок. Группа зевак устроила импровизированное голосование, выбирая «дебютантку года».

— Я отдаю свой голос за леди с фиалковыми глазами! Платье скромное, но лицо — ну вылитая кинозвезда.

— Кинозвезда? Где, где? А ну подвиньтесь, дайте и мне посмотреть!

Девушка, одетая как флэпперша, прильнула к стеклу так близко, что чуть нос не расплющила, разглядывая Мейбел. Сидеть с прямой спиной и делать вид, что ничего не слышишь, было непросто. Несмотря на комплименты, чувствовать себя животным в клетке было не слишком приятно.

— Мейбел, ты помнишь порядок аудиенции? Что бы ни случилось, ты не должна поворачиваться спиной к королю и королеве. И чтобы никакого позора вроде падения на собственный шлейф при движении спиной вперед!

— Да, тетя.

От этих поучений, навязших в зубах, недожеванное печенье встало колом в горле.

Ожидание, казавшееся вечностью, наконец подошло к концу, и ровно в 9:30 черные автомобили, выстроившиеся вереницей, словно жуки, медленно поползли вперед. Лимузин миновал ворота и остановился у входа во внутренний двор дворца.

— Конелия Мейбел Дарлингтон. Ты должна всё сделать безупречно. Помни, что от тебя зависит будущее семьи Дарлингтон.

С трагическим лицом напутствовал Уолтер, когда Мейбел, опираясь на руку шофера, выходила из лимузина.

— ...Да, дядя.

Она чувствовала недоумение и тревогу.

С чего бы это будущее семьи Дарлингтонов зависело от меня? Кто я такая?

— До скорой встречи.

С тяжелым сердцем Мейбел вежливо попрощалась. Затем, подхватив длинный шлейф дрожащими руками, она неуверенными шагами вошла в Букингемский дворец.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Жена американского посла Алма Харви, приехавшая заранее и уже ожидавшая их, приняла Мейбел из рук Милдред. Алма радостно поприветствовала девушку, упомянув, что ее муж работал вместе с дедом Мейбел в бытность того послом. Вдвоем они присоединились к шеренге страусиных перьев и шлейфов, двигавшейся впереди. Над парадной лестницей, у входа в бельэтаж (Piano Nobile), стояли гвардейцы в красных мундирах тюдоровской эпохи, вооруженные алебардами. Длинный коридор, ведущий в бальный зал, представлял собой великолепный, но хаотичный бедлам. Кого-то уносили в обмороке от волнения, кто-то рыдал, вцепившись в порванный шлейф. По всему коридору валялись увядшие цветы из букетов и страусиные перья, слетевшие с причесок. Мейбел то и дело глубоко дышала, стараясь взять себя в руки и не поддаться всеобщей панике. Вся эта суматоха была ничто по сравнению с тем, через что прошел Артур на войне. Дебютантки, стоявшие впереди, одна за другой исчезали в бальном зале. Наконец, подошла очередь Мейбел. Как только она встала в широко распахнутых дверях бального зала, его убранство предстало перед ней как на ладони. От ослепительного великолепия захватило дух. Десятки хрустальных люстр, свисавших с потолка, заливали зал ярким светом. Бальный зал, чьи белые стены были щедро украшены золотом, был полон роскошно одетых аристократов. Сердце бешено колотилось, во рту пересохло. В зале стояла тишина, нарушаемая лишь тихой музыкой, доносившейся откуда-то издали, и приглушенным шепотом. Кто-то перехватил шлейф ее платья и аккуратно расправил его позади нее. Не в силах даже посмотреть, кто это был, она лишь сдавленным голосом пробормотала слова благодарности. Алма протянула приглашение церемониймейстеру и вежливо представилась. Тот, в свою очередь, передал карточку лорду-камергеру. Наконец, лорд-камергер торжественно провозгласил с элегантным королевским акцентом:

— Мисс Конелия Мейбел Дарлингтон из Нью-Йорка, представлена Ее Превосходительством миссис Джордж Харви.

Мейбел вместе с Алмой вошла в зал и остановилась в шести футах от короля и королевы. Оставив Мейбел одну, Алма медленно отступила назад.

Нельзя ошибиться.

Напрягая дрожащие ноги, она сделала глубокий реверанс перед королем.

Правую ногу за левую, спину наклонить под углом сорок пять градусов, колено почти касается пола. Голову опустить, взгляд в пол, при подъеме подниматься медленно, не глядя прямо в глаза.

Она выполнила глубокий придворный реверанс безупречно, даже не пошатнувшись. Мейбел мысленно вздохнула с облегчением. Но как только она собралась сделать шаг в сторону королевы, Георг V пробормотал, то ли задавая вопрос, то ли обращаясь к самому себе:

— Дарлингтон из Нью-Йорка... Где-то я уже слышал это имя.

Мейбел так и замерла. В бальном зале воцарилась такая тишина, что было бы слышно, как падает булавка. Лорд-камергер подался было вперед, но, взглянув на короля, заколебался. Дебютанткам строжайше запрещалось разговаривать с монархами. По правилам, сделав реверанс, девушка должна была сразу же, пятясь назад, покинуть зал.

Должна ли я ответить?

По спине потек холодный пот. После короткого раздумья Мейбел решила довериться здравому смыслу. Если она нарушит протокол, зрители лишь усмехнутся, мол, «чего еще ожидать от янки», но если она проигнорирует вопрос самого короля... Вероятно, ее обвинят в вопиющей дерзости как в Америке, так и в Англии. Надеясь, что голос не дрогнет, Мейбел осторожно произнесла:

— Мой дед, Фредерик Уолтер Дарлингтон, служил послом Соединенных Штатов в Великобритании с 1893 по 1897 и с 1905 по 1908 годы. В 1908 году покойный король удостоил его чести стать почетным рыцарем Большого креста ордена Святого Михаила и Святого Георгия, Ваше Величество.

— Хм.

Король едва заметно кивнул. На этом разговор был окончен. Мейбел сделала шаг в сторону, присела в реверансе перед королевой и выпрямилась. К счастью, королева лишь молча кивнула в ответ. Она начала осторожно пятиться, чувствуя, как край шлейфа трется о каблуки. Все ее внимание было сосредоточено исключительно на том, чтобы не наступить на ткань. Когда она приблизилась к выходу, лакей подхватил шлейф и перекинул его ей через руку. Только тогда у нее начали подкашиваться колени.

Что, если я поступила слишком дерзко? Неужели я только что разрушила будущее семьи Дарлингтон?

Как только она вышла из зала, Алма, широко улыбаясь, сжала ее в объятиях.

— Это было идеально! Поздравляю с дебютом при королевском дворе, Мейбел.

***

Когда они покинули Букингемский дворец, дело уже близилось к полуночи. Мейбел направилась в район Мейфэр, чтобы посетить бал для дебютанток (After Court Ball). Это был прием, который Алма устраивала в своей частной резиденции специально для американских девушек. Вымотанная до предела, Мейбел откинулась на спинку сиденья и незаметно скинула туфли, спрятав ноги в складках платья.

— Жена посла пригласила только тех аристократов, которые благосклонно относятся к Америке. И собрала всех американских бизнесменов, приехавших на лондонский сезон. Милдред, которая обычно к десяти вечера уже клевала носом, была сегодня неестественно бодра.

— ...Вот как.

Устало отозвалась Мейбел. Слова о том, что она хочет немедленно вернуться в отель, так и вертелись на языке, но она заставила себя промолчать.

— Мейбел. Когда приедем на бал, обязательно вписывай в танцевальную карточку имена всех джентльменов, пригласивших тебя на танец. А после танца старайся запомнить их внешность и делай краткие пометки, пока не забыла.

— ...А зачем это нужно?

— Чтобы не перепутать, кто есть кто, если кто-то из них свяжется с тобой или пришлет подарок.

— А-а...

Мейбел оставалось лишь надеяться, что желающих потанцевать с ней будет немного.

— И не забудь еще кое-что. Заполни танцевальную карточку только наполовину, а в остальных строках поставь крестики. Если кто-нибудь спросит почему, отвечай, что твой дядя очень строг и ты не можешь задерживаться допоздна. Ты меня поняла?

Хотя сам Уолтер в этот момент мирно клевал носом на переднем сиденье. Мейбел нахмурилась и переспросила:

— А это еще зачем?

— Просто делай, как я говорю. Мы уедем во время антракта.

— ...Да, тетя.

Ответ показался ей странным, но Мейбел покорно кивнула. То, что они покинут бал пораньше, было, пожалуй, единственной хорошей новостью.

— Приехали. Выходим.

Мейбел подавила зевок и с трудом втиснула отекшие ноги в узкие туфли.

***

Вопреки словам Алмы о «небольшом бале», роскошный бальный зал Карлтон-хаус-террас был забит битком — собралось более трехсот высокопоставленных гостей. Танцпол напоминал гигантскую ярмарку невест, где слились воедино сливки общества Европы и Нового Света. На серебряном подносе, который держал лакей у входа, аккуратной стопкой лежали танцевальные карточки из бристольского картона. Милдред взяла одну и протянула Мейбел. Девушка надела на запястье тонкую атласную ленточку, прикрепленную к уголку карточки. Алма, едва завидев их, подошла и начала по очереди представлять Мейбел молодых аристократов и юных бизнесменов.

— Мисс Дарлингтон, не окажете ли вы мне честь станцевать с вами?

Мейбел с извиняющимся видом показала карточку, болтающуюся на запястье. Не прошло и пяти минут с момента их прибытия, как все шесть строк до антракта были заполнены.

— Мне очень жаль, но моя карточка уже полна. Мне нужно уйти сразу после антракта.

— Какая жалость... Значит, я опоздал.

Мужчина казался искренне огорченным. Мейбел чувствовала себя сбитой с толку вниманием, обрушившимся на нее, как проливной дождь. Это пугало и тяготило. Она слышала, что лондонский светский сезон называют «брачным рынком», но не ожидала, что все будет настолько откровенно.

— Глядя на мисс Дарлингтон, я понимаю, что в мире существует красота, превосходящая даже английскую розу.

— В-в-вы о-ослепительно п-прекрасны!

Мейбел неловко улыбалась и вежливо кивала. Было трудно понять, искренни ли эти приторные комплименты, от которых вяли уши, или это просто дань вежливости. Как только оркестр заиграл первый вальс, откуда ни возьмись появился ее партнер под номером один и вывел ее на танцпол. Где-то на середине мелодии кто-то похлопал мужчину по плечу. Тот слегка поморщился, но остановился. Мейбел с недоумением переводила взгляд с одного мужчины на другого. Но тут же вспомнила бальный этикет, которому ее учили. Если во время танца кто-то делал «кат-ин» (перехват), джентльмен был обязан уступить партнершу. Даме же предписывалось не отказывать новому кавалеру. Во время второго танца ситуация повторилась. А на третьем партнеры сменились дважды. Каждый раз, когда это происходило, она чувствовала на себе пристальные взгляды, отчего ей становилось стыдно и неловко. Ноги невыносимо болели, и она с нетерпением ждала антракта. Ее последним партнером по танцу оказался слегка лысеющий американский бизнесмен. Он прижал Мейбел к себе так плотно, что ей стало некомфортно. Пока он без умолку болтал, растянув губы в сальной улыбочке, его пальцы мерзко ползали вверх-вниз по ее боку. Покрывшись мурашками, Мейбел попыталась отстраниться, чтобы увеличить дистанцию. Но он, вцепившись в нее пальцами-присосками, притянул ее еще ближе. От этого нового, незнакомого чувства отвращения ее тело напряглось, и она сбилась с шага. В этот момент кто-то сзади похлопал мужчину по плечу. Тот попытался сделать вид, что ничего не заметил, и продолжить танец, но Мейбел немедленно остановилась.

Кто бы это ни был, умоляю, избавьте меня от этого типа...!

Мужчина, нехотя отпустивший ее, скривился так, словно не собирался отступать, и резко обернулся. Но тут же, словно ничего и не было, поспешно ретировался, пообещав станцевать с ней в следующий раз. Только когда он скрылся из виду, Мейбел поняла причину его бегства. Перед ней стоял мужчина подавляющего телосложения, напоминавший мифического викинга. Проводив взглядом спину убегающего кавалера, он медленно повернул голову. Его густые светлые волосы ослепительно блестели в свете люстр. Глядя на нее сверху вниз глазами цвета предзакатного неба, он стер со своего лица ледяное выражение и сменил его на безупречно вежливую, словно выверенную по линейке, улыбку. Мейбел в замешательстве захлопала ресницами. Лицо казалось смутно знакомым, но она никак не могла вспомнить его имя.

— Для меня честь познакомиться с вами, мадемуазель Дарлингтон. Я барон Карлайл де Рошуре.

В его безупречно беглом английском слышался легкий французский акцент. Как и предыдущие кавалеры, он уже знал ее имя. Однако Мейбел слышала его имя впервые. Она подумала, что он один из тех джентльменов, которых представляла Алма, но, похоже, она ошиблась.

— ...Рада знакомству, барон Рошуре.

Она ответила на приветствие, слегка присев в реверансе. В уме Мейбел мысленно вычеркнула имя, записанное под номером шесть в ее танцевальной карточке, и вписала туда новое.

Барон Карлайл де Рошуре. Блондин. Голубые глаза. Высокий, широкие плечи. Викинг? Чем-то похож на актера Ральфа Форбса.

Вместо того чтобы задавать дежурные вопросы, спрашивая разрешения, Карлайл молча протянул ей руку. На нем были белые перчатки из телячьей кожи, соответствующие строгому дресс-коду «white tie». Мейбел осторожно положила свою руку, затянутую в перчатку до локтя, поверх его. Карлайл мягко согнул длинные пальцы, крепко обхватив ее ладонь. Одновременно с тем, как она положила руку ему на плечо, он опустил ладонь ей на спину. И сразу же начал вести ее в шагах вальса. Мейбел мысленно вздохнула с облегчением. Карлайл вел ее, держась на расстоянии полушага, прямо как учитель танцев в школе Спенс. Между ними свободно поместились бы два кулака. Остальные партнеры, будь то вальс или фокстрот, при любой возможности пытались прижаться к ней. Но Карлайл танцевал элегантный и неспешный английский вальс, сохраняя широкую рамку.

Самый галантный джентльмен из всех моих партнеров по танцам.

Мейбел добавила в уме еще одно описание. Несмотря на крупное телосложение, движения Карлайла были отточенными, без единого лишнего жеста. Под ее ладонью гибко перекатывались плотные мышцы его плеча. Хотя они не касались друг друга голой кожей, от соединенных рук исходило тепло. У нее возникло странное, труднообъяснимое чувство. Возможно, из-за того, что она танцевала шесть раз подряд, ее лицо слегка горело. Слегка приподняв глаза, Мейбел украдкой взглянула на Карлайла. И тут их взгляды встретились. Она тут же опустила глаза. Ей показалось, что его пронзительный взгляд видит ее насквозь и читает мысли. В этот момент Карлайл спросил легким тоном:

— Как ваши впечатления от аудиенции у короля Георга V и королевы Марии?

— ...Они выглядят в точности так же, как на фотографиях, это так удивительно.

Сказав первое, что пришло в голову, она тут же пожалела об этом. Ей следовало бы дать более изысканный ответ, подобающий образованной леди. Мейбел тихо откашлялась и добавила:

— Величие Его Величества и безмятежное достоинство Ее Величества произвели на меня глубокое впечатление.

Слегка приподняв уголок губ, Карлайл задал следующий вопрос:

— А как вам Лондон? Вам здесь нравится?

В отличие от других партнеров, которые были слишком заняты болтовней о том, какие они важные аристократы, он, казалось, был полон любопытства по отношению к ней.

Как мне Лондон?

Честно говоря, этот город, невероятно старомодный по сравнению с Нью-Йорком, ей не слишком нравился. Но не было нужды выкладывать свои честные мысли в ответ на вопрос, заданный из вежливости. Впрочем, и лгать ей тоже не хотелось.

— Хм... По сравнению с Нью-Йорком, в Лондоне словно живет дух классической элегантности.

Карлайл усмехнулся и сменил тему:

— Где вы остановились?

Мейбел мысленно добавила слово «Прямолинейный» в свою танцевальную карточку. В отличие от тех, кто пытался выведать способ связаться с ней окольными путями, Карлайл был прямолинеен. И она ответила ему тем же.

— В отеле «Кавендиш» в Сент-Джеймсе.

— Когда вы возвращаетесь в Нью-Йорк?

Бросив на него быстрый взгляд, Мейбел мысленно дописала еще одно замечание.

Задает слишком много вопросов.

— В следующую среду.

— Хм.

Похоже, вопросы у него наконец закончились. Внезапно она поняла, что танец уже подходит к концу, но никто так и не попытался сделать «кат-ин».

А ведь на других мелодиях партнеры менялись раза по три-четыре.

Она с недоумением огляделась по сторонам. Она заметила мужчин, которые нерешительно топтались на месте, выжидая возможность вклиниться. Но почему-то никто так и не решился похлопать Карлайла по плечу. Музыка закончилась в тот самый момент, когда она, следуя его ведению, сделала поворот и вернулась в его объятия.

Кажется, на этот раз танец был особенно коротким...

В ней промелькнуло странное чувство сожаления. В этот момент Карлайл слегка склонил к ней голову. Мейбел вздрогнула и напряглась. Он произнес низким голосом, так, чтобы слышала только она:

— Ирис, если во время танца партнер распускает руки, со всей силы наступи ему на ногу. Без всякой жалости.

Она от удивления приоткрыла рот и посмотрела на него снизу вверх. Карлайл, как ни в чем не бывало, отпустил ее и слегка поклонился. Она тоже растерянно присела в реверансе. Повернувшись без малейших колебаний, он исчез в толпе. Проводив его взглядом, Мейбел взяла танцевальную карточку, висевшую на запястье, и огрызок карандаша. Она жирно зачеркнула имя в шестой строке и написала поверх него имя Карлайла. Она хотела записать его приметы в пустое место, но тут поняла, что из всего, что о нем знала, это только имя и титул. И к тому же...

Кто такая Ирис?

Мейбел надула губы. Должно быть, он перепутал ее имя с именем другой девушки, с которой танцевал. Ее приподнятое настроение сдулось, как проколотый воздушный шарик. Да и совет, который он ей бросил, был верхом бестактности.

А еще джентльменом показался.

Мейбел с силой надавила карандашом, выводя на карточке:

Назвал меня чужим именем. Хуже некуда.

***

Трое Дарлингтонов стояли перед зданием Карлтон-хаус-террас, нервно притопывая ногами. Их шофер лимузина уехал, не сказав ни слова. Уолтер вспомнил, как тот ворчал по дороге из Букингемского дворца, что время контракта истекло, так как уже перевалило за полночь. Уолтер раздраженно выудил из кармана жилета карманные часы. Было уже далеко за три часа ночи. По улице изредка проезжали лишь большие телеги разносчиков угля. Лакей из резиденции спустился к дороге, высматривая такси.

— Если мы не поймаем машину, придется идти пешком около получаса, так и знайте, — грубо бросил Уолтер Милдред.

— Вот поэтому я и говорила, что нужно было дать шоферу немного сверху...

Она начала было ворчать, но осеклась. Уолтер, чьи усы задрожали от гнева, свирепо на нее зыркнул. В последнее время он становился небывало раздражительным при любом упоминании о деньгах. Милдред издала стон и нарочито громко вздохнула. Мейбел обхватила себя руками и поежилась. Ночной воздух был промозглым. Измученные за день ноги немилосердно ныли, а страусиные перья на голове казались тяжелыми, как свинец. В этот самый момент позади них открылась дверь.

— Доброй ночи, милорд.

Кто-то вышел на улицу, принимая почтительный поклон швейцара. Одновременно с этим огромный лимузин, стоявший у обочины, плавно подъехал и остановился. Высокий мужчина, проходя мимо, слегка приподнял цилиндр.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Дарлингтоны сухо ответили на приветствие, с завистью поглядывая на лимузин. Шофер обошел машину, открыл заднюю дверцу и замер в ожидании. Мужчина широким шагом направился к автомобилю. Под светом газового фонаря его длинная тень скользнула по носкам туфель Мейбел. Прямо перед тем как сесть в лимузин, мужчина медленно повернулся.

— Если вам нужна машина, могу ли я предложить подвезти вас до вашего отеля?

Мейбел удивленно ахнула. Это был барон Карлайл де Рошуре, ее худший партнер по танцу.

— О, мы будем вам бесконечно признательны за такую услугу.

Уолтер просиял и обменялся с Карлайлом рукопожатием. Затем он жестом подозвал Милдред и Мейбел. Помог Милдред сесть в машину, Уолтер повернулся к Мейбел, чтобы тоже помочь ей. Но тут Милдред поспешно дернула его за рукав.

— Вы садитесь сюда.

Она слегка мотнула головой, указывая глазами на Карлайла. Поняв ее намек, Уолтер кашлянул и протиснулся на заднее сиденье. Наблюдавший за этим Карлайл слегка согнул руку в локте и предложил ее Мейбел.

— Мадемуазель Дарлингтон, мы снова встретились.

Мейбел легко оперлась рукой о его предплечье, твердое как камень, и склонила голову.

— Благодарю вас, барон Рошуре.

Как только она устроилась на заднем сиденье, Карлайл сел следом. Она спиной чувствовала жгучие взгляды, устремленные на нее спереди. Манжета его рукава скользнула по ее обнаженной коже над перчаткой. От этого щекочущего прикосновения по телу побежали мурашки. Ее взгляд упал на трость, небрежно прислоненную к бедру Карлайла. Набалдашник из латуни был искусно вырезан в форме волка, свирепо скалящего зубы. Почему-то это очень ему подходило.

— В отель «Кавендиш».

Карлайл тут же отдал распоряжение шоферу. Милдред, не в силах сдержать любопытство, спросила:

— Прошу прощения, но... барон Рошуре, вы тоже остановились в отеле «Кавендиш»?

Мейбел сразу уловила двойной смысл этого вопроса. Милдред не раз подчеркивала, что молодые аристократы, останавливающиеся в «Кавендише», — нищеброды, с которыми даже встречаться взглядом не стоит. Хотя сама она жила именно там. Карлайл вполоборота повернул голову и ответил:

— Я остановился в отеле «Ритц» на Пикадилли, мадам.

— О...!

Лицо Милдред заметно просветлело. Отель «Ритц» в Лондоне, открывшийся менее двадцати лет назад, был роскошнейшим заведением, славившимся тем, что во время светских сезонов там останавливались европейские королевские особы и американские магнаты.

— Но откуда же вы узнали, что мы остановились в «Кавендише»...?

Мейбел поспешно обернулась и начала сбивчиво оправдываться:

— Барон спросил меня об этом во время вальса, и я ответила.

— О-о...

Милдред понимающе закивала и заговорила еще более ласковым тоном:

— По недоразумению наш лимузин уехал раньше времени, и мы оказались в весьма затруднительном положении. Мы так благодарны вам, барон, за то, что вы любезно предложили нам свою помощь.

— Не стоит благодарности.

— В связи с этим... не могли бы вы уделить нам немного времени завтра или послезавтра во второй половине дня? Мейбел и я хотели бы пригласить вас на послеобеденный чай в знак нашей скромной признательности, прежде чем мы вернемся в Нью-Йорк.

Милдред незаметно ткнула Уолтера локтем в бок. Тот пару раз кашлянул и поддержал жену:

— Кхм. Мы в таком неоплатном долгу перед вами, что просто обязаны отплатить за вашу доброту.

Уши Мейбел запылали от их столь откровенного расчета. Зажмурившись и снова открыв глаза, она не смогла скрыть смущения и украдкой покосилась на Карлайла. Он смотрел на нее со слабой, неуловимой усмешкой. Чувства, скрывавшиеся в его глубоких синих глазах, показались ей насмешливыми, и ее лицо вспыхнуло. Мейбел резко отвернулась и уставилась в окно.

Наверняка откажется. В разгар светского сезона он, должно быть, очень занят.

Но Карлайл с готовностью принял приглашение.

— Послезавтра меня вполне устроит. Благодарю за приглашение, мадам Дарлингтон.

Плечи Мейбел вздрогнули. С шумом выдохнув задержанный воздух, она сглотнула пересохшим горлом. В груди всё сжалось, словно от укачивания. Радовалась ли она тому, что снова увидит Карлайла, или же наоборот? Она была в таком смятении, что не могла разобраться даже в собственных чувствах.

***

Люкс отеля «Кавендиш» наполнился густым ароматом цветов. На имя «мисс Дарлингтон» бесконечным потоком доставляли букеты, конфеты и дорогие подарки. На столе высилась гора подарков, подлежащих возврату, и благодарственных карточек. Милдред распорядилась отослать всё обратно, оставив лишь конфеты и цветы. Мейбел удрученно качала головой. Она танцевала с ними от силы минуту, и у нее вызывала недоумение адекватность мужчин, присылающих ей бриллиантовые броши и сапфировые браслеты. Милдред тем временем сортировала гору приглашений. Среди них были билеты в оперу и театр, а также приглашения на Королевский Аскот и в загородные поместья. Она с сожалением прищелкнула языком.

— Если бы мы могли остаться хотя бы еще на недельку.

Лондонский светский сезон был полон мероприятий с полудня и до рассвета; в день приходилось посещать до пяти разных событий. Мейбел, уже порядком уставшая от всего этого, с нетерпением ждала среды, чтобы вернуться в Нью-Йорк. Разминая затекшее запястье, она вздохнула и принялась строчить один за другим шаблонные отказы.

— Мейбел, давай спускаться. Барону Рошуре скоро пора прийти.

Благодаря рыцарскому поступку, когда он подвез их до отеля два дня назад, Карлайл заработал немало очков в глазах Милдред. Ровно в три часа пополудни они спустились во внутренний двор. Вокруг большого дерева полукругом стояли пять или шесть столиков. Едва они успели сесть, как появился Карлайл в темно-синем льняном блейзере и соломенной шляпе-канотье (Boater Hat). За ним следовал шофер в униформе, неся огромный букет цветов и коробку конфет. Милдред и Уолтер радостно поприветствовали его.

— Спасибо, что пригласили.

— Для нас огромная честь принимать вас, барон Рошуре!

Когда шофер передал подарки, Милдред всплеснула руками.

— Ну что вы, право, не стоило... Какие прекрасные фиолетовые ирисы. Не так ли, Мейбел?

Милдред незаметно втянула Мейбел в разговор.

— Да, они очень красивые.

Автоматически поддакнула она.

Даже букет — и тот из ирисов.

Хотя это были ее любимые цветы, сегодня они почему-то не казались ей красивыми. Мейбел сидела, скромно опустив глаза, но потом украдкой подняла взгляд и посмотрела на Карлайла, сидевшего напротив. Видимо, полуденное солнце, заливавшее двор, светило ему в глаза — он слегка сощурился и нахмурился. Барон Карлайл де Рошуре и изящная фарфоровая чашка с цветочным узором, наполненная светлым чаем, создавали удивительный диссонанс. Начиная от элегантной позы, в которой он держал хрупкую чашку, и заканчивая роскошным костюмом, словно сшитым на заказ на Сэвил-роу (Savile Row). Карлайл был воплощением идеального джентльмена-аристократа. Но от него исходила какая-то странная, необъяснимая, чужеродная аура. Мейбел склонила голову набок. Она не могла понять причину этого диссонанса. Внезапно ее взгляд упал на рукоять трости, которую Карлайл прислонил к бедру. Свирепо скалящий зубы, рычащий, дикий и жестокий волк. По спине почему-то пробежал холодок.

— Вы великолепно говорите по-английски, барон Рошуре.

Милдред начала разговор с комплимента.

— Моя мать была американкой.

— О...!

В юности Милдред мечтала выйти замуж за европейского аристократа. Однако те искали невест среди «американских долларовых принцесс», приносящих с собой колоссальное приданое. Для нее, дочери священника, второй сын семьи Дарлингтон был пределом мечтаний. Если мать Карлайла была богатой наследницей, это объясняло, почему он по-прежнему богат, несмотря на то что является представителем разорившегося из-за войны французского дворянства.

— Простите за любопытство, но как звали вашу матушку...?

— Вряд ли это имя вам о чем-то скажет. Ее семья из Саванны.

— О, значит, ваша матушка — южная красавица.

Он горько усмехнулась.

— ...Была ею.

Услышав ответ в прошедшем времени, Милдред тактично сменила тему.

— Вы часто бываете в Америке?

— После окончания войны я живу на два города — Нью-Йорк и Париж. Я управляю небольшой торговой компанией, но сейчас мой дом... в Нью-Йорке.

Взгляд Карлайла внезапно обратился к Мейбел. Она, потягивая чай и слушая их разговор вполуха, вздрогнула.

— Боже мой! Какое совпадение, мистер Дарлингтон как раз работает начальником таможни в Нью-Йорке.

Его взгляд тут же переключился на Уолтера. Обменявшись визитными карточками, мужчины надолго углубились в скучную беседу о тарифах и портовых профсоюзах. То ли из-за расслабляющего солнца, то ли от скуки, Мейбел изо всех сил боролась с зевотой. Словно ребенок, которого притащили на взрослое чаепитие, она просто сидела, уничтожая сконы, и никто не обращал на нее внимания. Несмотря на столь очевидные намерения, стоявшие за этим приглашением, Карлайл проявлял куда больший интерес к беседе с Уолтером, чем к Мейбел.

Наверное, он всё-таки неравнодушен к той женщине по имени Ирис.

Мейбел опустила голову и горько усмехнулась. То ли она переела сконов, то ли от чего-то еще, но у нее в груди стоял тяжелый ком.

— Уолтер, не монополизируйте барона Рошуре.

Мягко упрекнула мужа Милдред. Уолтер откашлялся, достал сигару и закурил. Воспользовавшись паузой, она задала следующий вопрос:

— Когда вы возвращаетесь в Нью-Йорк?

— Я ненадолго загляну в Шотландию, а на следующей неделе вернусь.

Милдред многозначительно перевела взгляд с Мейбел на Карлайла и обратно.

— В середине августа мы планируем устроить официальный бал дебютанток для Мейбел. Можем ли мы послать вам приглашение?

Мейбел затаила дыхание, ожидая его ответа.

— С благодарностью принимаю ваше приглашение.

Легко ответил он.

— На какой адрес нам его выслать?

— Отправьте на Пятую авеню, 79.

В этот момент все трое Дарлингтонов разом уставились на него. Любой житель Пятой авеню знал, что недавно на 79-й улице завершилось строительство роскошного особняка в стиле французского шато, спроектированного известным архитектором. Личность таинственного владельца особняка была окутана слухами, но никто не знал, кто он на самом деле. До этого момента.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 30 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Официальный бал дебютанток Мейбел состоялся в бальном зале отеля «Савой» на пересечении Пятой авеню и 59-й улицы. Еще лет десять назад отель «Савой» был роскошным местом, где останавливались европейские монархи, посещавшие Нью-Йорк. Однако, не выдержав конкуренции с огромным отелем «Плаза» напротив, он столкнулся с финансовыми трудностями и недавно сменил владельца. Поговаривали, что новый хозяин планирует в скором времени снести здание и построить на его месте гостиницу побольше. Милдред и Уолтер, воспользовавшись суматохой вокруг смены владельца, ухитрились за полцены перехватить чью-то отмененную бронь на бальный зал. Можно сказать, они нашли идеальный баланс между нижним пределом поддержания лица в высшем обществе и верхним пределом того, что позволяли их скудные финансы. Они разослали приглашения в основном незамужним девушкам и холостым мужчинам, исключив старшее поколение. Оправдывались они тем, что следуют модным тенденциям, но на деле просто пытались сэкономить и выжать максимальный эффект. К их собственному удивлению, бал имел оглушительный успех. Рассчитывая примерно на сто тридцать гостей, они разослали чуть больше двухсот приглашений, и почти все ответили согласием. Во многом этому поспособствовала статья под названием «Единственная американская дебютантка, беседовавшая с Георгом V», опубликованная в колонке светских новостей незадолго до рассылки приглашений. Фотографию Мейбел в платье в стиле британских королевских дебютанток Милдред лично предоставила газетчикам.

Когда закончилась первая часть танцев, была уже полночь. Во время антракта для проголодавшихся гостей был накрыт поздний ужин (Supper) в виде шведского стола. Мейбел, слегка перекусив, спряталась в углу, используя давно не виденную Арабеллу как щит. Иначе, как ей казалось, мужчины снова облепили бы ее, не давая ни секунды передышки. Обе девушки сели на скамейку в стиле Людовика XIV рядом с колонной из зеленого мрамора. Скульптура работы Карла Биттера, соединявшая колонну с потолком, отбрасывала на их головы тени двух пухлых херувимов. Вскоре вокруг них собрались бывшие одноклассницы по школе Спенс. Все они пришли поддержать Мейбел, которая вступила в светское общество позже всех выпускниц своего года.

— Мейбел, я умираю от любопытства. О чем ты говорила с Георгом V?

Спросила Юджиния, которая недавно обручилась.

— Да, собственно, ни о чем особенном. Он сказал, что где-то слышал фамилию «Дарлингтон», и я просто ответила, что мой дедушка служил послом в Великобритании. Вот и всё.

В последнее время Мейбел задавали этот вопрос везде, куда бы она ни пошла. Она и подумать не могла, что этот случай вызовет такой резонанс. Если так пойдет и дальше, на ее надгробии выбьют эпитафию: «Беседовала с Георгом V». В этот момент Сара ахнула:

— Ох, он пришел!

— Кто?

Девушки, проследив за взглядом Сары, разом повернули головы.

— Не пяльтесь все сразу!

Зашипела Сара, понизив голос. Вздрогнув, Мейбел выпрямилась и, делая вид, что не смотрит, украдкой покосилась на вход. Она увидела высокого мужчину, обменивающегося рукопожатием с Уолтером. В это мгновение ее сердце сбилось с ритма. Мужчина, который с опозданием заявился на ее бал, был барон Карлайл де Рошуре. В последнее время он был абсолютным центром всеобщего внимания в нью-йоркском высшем свете.

— Вы слышали эти слухи? Говорят, любовница барона Рошуре — самая красивая хористка на Бродвее. Вроде бы из труппы «Безумства Зигфелда» (Ziegfeld Follies).

— Я слышала, что она не хористка, а актриса! И что она держит известный спикизи в Мидтауне, прямо в «Мокрой зоне» (Wet Zone).

— О, я тоже это слышала. А еще ходят слухи, что у него от этой женщины незаконнорожденный ребенок! Говорят, сыну шестнадцать лет.

— Шестнадцать? А сколько же самому барону Рошуре?

— Вроде бы двадцать девять.

— Что? То есть он завел интрижку с актрисой и сделал ей ребенка в тринадцать лет? Вы сами-то в это верите?

— ...Звучит странновато, да?

В разговор спокойным голосом вмешалась Арабелла.

— Девочки, это всё пустые сплетни. Возмутилась Консуэло.

— Арабелла, может, остальное и сплетни, но то, что он ездил кататься наедине, без шаперона, с этой «вамп» Лавинией — чистая правда. Лавиния сама об этом трепалась на каждом углу, так что инфа сотка.

Она кивнула в сторону противоположного конца зала. Лавиния, окруженная мужчинами, громко смеялась. Мейбел робко добавила про себя:

Девочки, там еще какая-то «Ирис» есть.

Арабелла мягко возразила Консуэло:

— Лавинии двадцать восемь лет, и она вдова. Ей больше не нужен шаперон.

Дебютировав в восемнадцать и выйдя замуж за мужчину на двадцать лет старше, Лавиния унаследовала огромное состояние, когда ее муж погиб в Великой войне. После этого она словно с цепи сорвалась. Коротко остригла волосы, начала ярко краситься, носить платья, открывающие ноги, и наслаждаться свободной любовью. Светские дамы смотрели на нее с завистью и осуждением, за глаза называя «вамп». Это слово, сокращение от «вампир», обозначало женщину дурного поведения, которая шла до конца с мужчиной, не связанным с ней обещанием брака. Их порицали даже больше, чем модных нынче флэпперш. Мейбел лишь смутно догадывалась, где находится этот «конец» и что он собой представляет, не зная наверняка.

— Вам не кажется, что барону Рошуре... больше идет быть злодеем, чем аристократом? Особенно когда он вот так цинично ухмыляется.

Тихо слушавшая Мейбел вставила слово. Юджиния, словно только этого и ждала, тут же подхватила, пересказывая то, что услышала от своего жениха.

— Говорят, недавно в Метрополитен-клубе мужчины напились и устроили боксерский поединок на спор. Барон Рошуре и Чарльз Такер сошлись на ринге... Все же знают Такера? Третий сын семьи «Ковбоев Такеров», бывший капитан боксерского клуба Йеля.

Все закивали. Семья Такер, в которой было пятеро сыновей, в нью-йоркском высшем свете была известна как «Ковбои». Когда их дед только приехал из Техаса, все насмехались над его ковбойской шляпой, но со временем это стало визитной карточкой семьи.

— Все ставили на Такера, мол, как благородный аристократ, потягивающий шампанское как девчонка, сможет одолеть ковбоя, хлещущего жуткий бутлегерский виски как воду...

Она выдержала драматическую паузу, и Консуэло поторопила ее:

— И что? Кто победил? Не тяни, рассказывай!

— Ну, говорят, Ковбой Такер ушел в нокаут в первом же раунде. Барон Рошуре сбросил рубашку и дрался так свирепо, как какой-нибудь ирландский грузчик в порту. Все языки проглотили, подумали, сам Джек Демпси на ринг вышел.

Когда все уставились на нее округлившимися глазами, Юджиния, воодушевившись, продолжила:

— В карты режется похлеще любого шулера, а пьет как бочка — никто никогда не видел его пьяным. И это еще не всё...

Она понизила голос и поманила их пальцем. Девушки с любопытными лицами сдвинули головы.

— Говорят, он на короткой ноге с отпетыми гангстерами из Даунтауна.

Все разом ахнули.

— Ну настоящий злодей, скажите?

Дюжина глаз украдкой уставилась на Карлайла, безупречно одетого в черный фрак (tailcoat) и белоснежную рубашку. Выправка, как у военного, точеные черты лица и сияющие светлые волосы. Он выглядел как истинный аристократ.

— ...А он точно дворянин?

— Это точно. Капитан Гамильтон рассказывал, что во время Великой войны у него умер отец, и ему пришлось срочно брать отпуск и ехать в свое поместье.

Почувствовав на себе взгляды, Арабелла пожала плечами и пояснила:

— Они вместе служили в одной части во время Великой войны.

Как раз в этот момент капитан Гамильтон, заметив Карлайла, подошел к нему. Двое здоровенных мужчин обменялись рукопожатием и похлопали друг друга по спине.

— Мейбел, ты ведь говорила, что видела барона Рошуре в Лондоне? Лондонский высший свет ведь гораздо строже нашего относится к происхождению.

На этот раз стрелы вопросов полетели в Мейбел.

— Правда?

— Почему ты молчала?

Она начала оправдываться:

— ...У меня не было времени рассказать. Мы с бароном Рошуре всего лишь недолго потанцевали вальс на балу у жены посла. Я тоже о нем ничего не знаю.

Милдред, не скрывая своих намерений, пригласила его на послеобеденный чай, но в тот день Карлайл Мейбел полностью проигнорировал. То, что он не испытывал к ней ни малейшего интереса, понял бы даже дурак. И если в слухах была хоть капля правды, он явно предпочитал зрелых женщин своего возраста. Но тогда зачем он напросился на вальс на балу у жены посла, да еще и сделал «кат-ин», и засыпал ее вопросами, словно она ему интересна?

— Барон Карлайл де Рошуре. Самая большая загадка этого года...

На слова Юджинии Мейбел энергично закивала. И тут кто-то воскликнул:

— Ой, он идет сюда!

Карлайл и Хантер шли бок о бок в их сторону.

— Кажется, он идет поздороваться с Мейбел!

Девушки, расслабленно сидевшие на скамейках или опиравшиеся на мраморные колонны, разом выпрямились и начали поправлять прически.

— Боже, я впервые вижу его так близко. Аж трясет!

— Он же к Мейбел идет, чего тебя-то трясет?

— Вот именно. Юджиния, ты вообще-то уже обручена.

Арабелла сделала им замечание:

— Девочки, тсс! Что будет, если кто-нибудь услышит.

Нью-йоркский высший свет был тесным и закрытым миром. Все были настолько переплетены родственными и дружескими связями, что могли нарисовать генеалогическое древо собеседника, не прибегая к помощи третьих лиц. И в это застоявшееся болото кометой ворвался мужчина, напоминающий бога солнца. Когда выяснилось, что барон Карлайл де Рошуре, о котором было известно лишь то, что он французский аристократ, является владельцем недавно построенного роскошного «шато» на Пятой авеню, интерес к нему достиг апогея. Слухи о нем также становились день ото дня всё красочнее. Консервативные семьи, не скрывая подозрений, начали строже следить за дочерьми. Ведь в истории было немало случаев, когда мошенники, скрывающие свое истинное происхождение, проникали в высшее общество и разрушали эти неприступные крепости изнутри. Но их дочери думали иначе. Предупреждения о том, что не стоит даже смотреть в сторону незнакомца без роду и племени, были бесполезны. Высшее общество, состоявшее из семей, пустивших корни в Нью-Йорке несколько поколений назад, напоминало остров, отрезанный от внешнего мира. Устав от одних и тех же лиц, они всегда жаждали новых. Аристократ, похожий на злодея, или злодей, похожий на аристократа? Станет ли он ослепительным светом или мрачной тенью? Пока этого не знал никто. Нежные цветы Пятой авеню были безнадежно очарованы опасной аурой мужчины, балансирующего на этой тонкой грани.

Наконец, Карлайл и Хантер остановились перед ними. Мейбел медленно поднялась со скамейки и посмотрела на Карлайла. Она кожей чувствовала обжигающие взгляды затаивших дыхание зрителей.

— Искренне благодарю вас за то, что пришли на мой бал дебютанток, барон Рошуре.

Будучи хозяйкой бала, она первой поприветствовала его по всем правилам этикета.

— Для меня честь быть приглашенным, мадемуазель Дарлингтон.

Ответил он, слегка склонив голову. В этот момент оркестр заиграл вступление к первому танцу второй части вечера. Стоявший рядом с Карлайлом Хантер протянул руку Арабелле с игривой улыбкой.

— Дорогая миссис Гамильтон, вы ведь обещали первый и последний танец второй части мне?

— Ох, капитан...

Арабелла, залившись застенчивым румянцем, взяла его за руку и направилась к танцполу. Их провожали завистливые взгляды. Эти двое были примером успешного «брака по любви» (love marriage), который считался большей редкостью, чем орхидея каттлея. Мейбел с затаенной надеждой посмотрела на Карлайла.

Может быть... он пригласит меня на танец?

На этом балу она отказалась от танцевальных карточек. Поскольку партнеры всё равно будут постоянно меняться прямо посреди танца, не было смысла настаивать на строгом расписании. И как раз в тот момент, когда началась первая мелодия второй части, перед Мейбел стоял Карлайл. Если бы он пригласил ее, она была готова немедленно согласиться. Встретившись взглядом с Мейбел, Карлайл с едва заметной тенью улыбки на губах вежливо поклонился.

— Что ж, желаю вам приятно провести время.

После этого он повернулся и ушел без малейших колебаний. Мейбел растерянно моргнула, провожая его взглядом. Откуда ни возьмись выскочила Лавиния и преградила Карлайлу путь. Ее кокетливый голос донесся до Мейбел сквозь бодрый ритм фокстрота.

— Карлайл! А я уж думала, ты не придешь.

Мейбел шумно выдохнула задержанный воздух и, забыв об элегантности, плюхнулась обратно на скамейку.

— Слышали? Она назвала его «Карлайл». Похоже, они уже перешли на имена.

— ...Похоже на то.

Рассеянно согласилась Мейбел. Она прижала руку к груди, где заныла слабая боль.

Что со мной.

Видимо, когда Карлайл принял приглашение на ее бал, в глубине души у нее затеплилась надежда. Хотя она и сама не знала, на что именно надеялась. В тот момент, когда он так холодно отвернулся, ей показалось, что ее сердце рухнуло куда-то в пятки.

Неужели я расстроилась из-за того, что он не пригласил меня на танец? Но почему...?

Мейбел не была большой любительницей танцев. К тому же, желающих потанцевать с ней хватало и без Карлайла. Она была сбита с толку, не понимая природу этих совершенно новых для нее эмоций.

— А может, он метит в политику?

Внезапно выдала Юджиния.

— ...Что ты имеешь в виду?

— Насколько я знаю, большинство хозяев вечеринок, на которых барон Рошуре присутствовал в этом сезоне, связаны с политикой.

Она начала загибать пальцы:

— Конгрессмен Миллс, бывший губернатор Миллер, помощник министра Рузвельт, мэр Хайлан... А сегодня вот господин Дарлингтон, начальник таможни Нью-Йорка. Похоже, политика интересует его больше, чем женитьба.

Мейбел тихонько вздохнула и расправила плечи.

Политика или что-то еще, мне нет дела до человека, которому нет дела до меня.

Как только она поднялась с места, кто-то подошел и пригласил ее на танец.

— Мисс Дарлингтон, не окажете ли вы мне честь?

Каштановые волосы, зеленые глаза, озорная улыбка. До боли знакомое лицо. В тот же миг глаза Мейбел округлились.

— ...Лесли?

Она непроизвольно пробормотала его имя, а затем, спохватившись, прикрыла рот рукой. К счастью, никто поблизости, похоже, этого не услышал.

— Ой, то есть... мистер Уинтроп. Да, с удовольствием.

Лесли тихонько рассмеялся и предложил ей руку. Мейбел оперлась на его руку, и они направились к танцполу.

— Давно не виделись, Мейбел.

Прошептал он, забавно дернув бровью. Это было так похоже на него в детстве, что она не смогла сдержать улыбку. Лесли Уинтроп. Лучший друг Артура и сын лечащего врача семьи Дарлингтон. В детстве Лесли каждый божий день пропадал у Дарлингтонов и возвращался к себе домой, за пять кварталов от них, только к ужину. Те, кто не знал ситуации, могли бы подумать, что в семье Дарлингтонов два сына. В последний раз она видела его, когда ей было двенадцать. Она до сих пор живо помнила, как плакала от обиды, когда Артур сказал ей, что Лесли уехал в школу-пансион (boarding school) в Массачусетс. Хотя доктор Уинтроп иногда передавал от него весточки, лично они не виделись уже восемь лет.

— Тетя говорила мне, что вы поступили в медицинскую школу при Колумбийском университете... Лесл... то есть мистер Уинтроп.

— Да брось ты эти церемонии. Зови меня как раньше.

Они переглянулись и улыбнулись, но в их взглядах сквозила легкая грусть. Даже без слов было понятно, что Лесли тоже вспомнил Артура, глядя на нее. Неожиданная встреча с тем, кто разделял ее воспоминания, вызвала острую тоску, от которой защипало в носу. Когда они подошли к танцполу, Лесли окинул ее взглядом и склонил голову набок.

— А ты здорово выросла. В моей памяти ты была вот такусенькой.

Он показал рукой где-то на уровне своей талии. Мейбел незлобиво на него зыркнула.

— Я не была настолько маленькой.

Лесли вытянул руки, приняв донельзя неловкую позицию для вальса. А затем кивнул с решительным видом.

— Ну что, поехали?

— Подожди!

Мейбел поспешно остановила его. В голове вдруг всплыло одно воспоминание.

— В чем дело? Что-то не так?

Она прищурилась и посмотрела на него снизу вверх. Когда Артуру и Лесли было около двенадцати, они, вернувшись с уроков вальса в школе, решили потренироваться на ней. Сколько же раз ей тогда оттоптали все ноги.

— ...Надеюсь, с тех пор ты стал танцевать вальс получше?

С подозрением спросила Мейбел. Лесли быстро стер с лица виноватое выражение и самоуверенно улыбнулся.

— А то!

И с этими словами он браво шагнул вперед. Но не прошло и пары минут, как Мейбел прыснула со смеху прямо посреди танцпола.

— Боже мой, Лесли!

Почувствовав на себе взгляды окружающих, она прикусила губу, чтобы сдержать смех, и метнула в него свирепый взгляд.

— Прости, прости! Признаю, в последнее время я немного забросил тренировки. В медицинской школе так много задают...

Лесли виновато улыбался, пытаясь оправдаться. Затем он склонился к ней, словно собираясь открыть страшную тайну.

— По правде говоря, тот раз, когда мы тренировались с тобой в двенадцать лет, был последним. С тех пор я вообще не танцевал.

— Пффф.

— Кхм.

Они оба одновременно подавили смех. Мейбел, поджав губы, низко опустила голову, а Лесли, стиснув зубы и уставившись в потолок, трясся всем телом. Громко смеяться на танцполе и привлекать к себе внимание считалось дурным тоном. Сделав глубокий вдох и кое-как успокоившись, Мейбел подняла голову. В этот момент из-за плеча Лесли она увидела танцующую пару. Как только ее взгляд встретился с синими глазами, ее глаза, до этого весело сощуренные от смеха, заледенели.

Его холодный взгляд, казалось, задержался на ней на мгновение, но затем равнодушно скользнул мимо.

Партнершей Карлайла, как и ожидалось, оказалась Лавиния. Они танцевали вальс безупречно и даже с каким-то налетом интимности.

А когда он танцевал со мной, держал такую дистанцию, что между нами мог бы поместиться еще один человек.

С точки зрения Мейбел, они прижимались друг к другу почти непристойно.

Лавиния, склонив голову к плечу Карлайла, вздернула подбородок. И в то же время обхватила его за плечи обеими руками.

Мейбел тихонько ахнула.

Это было настолько откровенное соблазнение, что оно вполне могло спровоцировать скандал. Однако Карлайл, вместо того чтобы отстраниться от Лавинии, продолжал вальсировать с бесстрастным лицом.

Мейбел отвернулась, делая вид, что не смотрит. Внезапно под ложечкой заныло.

А мне он говорил: «Если партнер распускает руки, наступи ему на ногу без всякой жалости».

Ее гордость была уязвлена тем, что Карлайл так откровенно относился к ней как к ребенку. И она даже не могла ничего возразить, ведь это была чистая правда — она была намного младше него.

Карлайл и Лавиния отлично смотрелись вместе.

Оба высокие, примерно одного возраста... и с одинаково скверной репутацией.

Сделав этот язвительный мысленный выпад, она тут же со вздохом устыдилась себя.

Хуже некуда.

Карлайл или она сама.

Она и сама не знала, к кому из них двоих относилось это осуждение.

***

Среда, 12 сентября 1923 года

Дневник светских наблюдений Чолли Никербокера

(Cholly Knickerbocker Observes)

Рейтинг дебютанток 1923 года: В поисках единственной «белой лилии» посреди хаоса

Автор: ЧОЛЛИ НИКЕРБОКЕР

Каждый год в это время я, вооружившись пером и чернилами, вынужден совершать мучительный, но абсолютно необходимый ритуал: сортировать только что распустившихся в высшем свете дебютанток, присваивая им классы от «А» до «D».

Некоторые светские матроны, возможно, будут взывать к небесам из-за этой жестокой классификации, но разве не должен кто-то отделять зерна от плевел ради моих дорогих читателей?

Составляя список этого года, я впал в глубочайшее отчаяние.

Потому что наступила эпоха, когда джаз вытеснил вальс, вместо корсетов носят мешковатые платья, напоминающие картофельные кули, а женские колени больше не являются тайной.

Большинство дебютанток опустились до уровня класса «C» или, о чем даже стыдно упоминать, до класса «D», превратившись во флэпперш.

Они называют себя современными женщинами. Курят сигареты, пьют коктейли и наслаждаются легкомысленными ритмами чарльстона, вульгарно тряся телом. Они путают элегантность со старомодностью, а вульгарность принимают за свободу.

Но в эту смутную эпоху я обнаружил один благородный цветок белой лилии, распустившийся словно чудо.

Прямо сейчас я представляю вам «Дебютантку года», единственную, чье имя украшает категорию «Престиж» в этой строгой рейтинговой таблице.

Мисс Конелия Мейбел Дарлингтон

Если вы спросите, в чем больше всего нуждается Нью-Йорк 1923 года, я без колебаний укажу на Конелию Мейбел Дарлингтон.

Корона уже нашла свою владелицу. Эта прекрасная леди — грациозный лебедь, одиноко плывущий среди стаи несносно гогочущих гусей.

Родословная семьи Дарлингтон безупречна.

Ее дед, Фредерик Дарлингтон, был выдающимся дипломатом, защищавшим национальные интересы по обе стороны Атлантики, между Вашингтоном и Европой. Ее отец, Джеймс Дарлингтон, чья безвременная кончина в трагической аварии с экипажем повергла Нью-Йорк в скорбь, был самым молодым судьей Верховного суда. В настоящее время ее опекуном является Уолтер Дарлингтон, начальник таможни, страж морских ворот Нью-Йорка.

Однако решающей причиной, по которой я отнес мисс Дарлингтон к категории «Престиж», является не только ореол ее семьи.

В прошлом сезоне она официально дебютировала перед королем Великобритании Георгом V.

Возможно, короля также впечатлили ее загадочные фиалковые глаза? Мисс Дарлингтон стала единственной американской дебютанткой, удостоившейся личной беседы с ним во время представления ко двору.

Она не остригла волосы коротко (о Боже!), не использует вульгарный сленг, а подол ее юбки по-прежнему изящно покачивается у самых лодыжек.

Я осмелюсь утверждать.

Мисс Дарлингтон — это истинная дебютантка, которую потеряла наша эпоха. Она — последняя гордость рушащейся «Старой гвардии» (Old Guard) и символ элегантности, которую мы обязаны сохранить в надвигающуюся эпоху варварства.

Совершенно очевидно, что все неженатые джентльмены Нью-Йорка будут из кожи вон лезть, чтобы вписать свое имя в ее танцевальную карточку.

Но помните.

Тот, кто пожелает сорвать эту благородную белую лилию, должен обладать соответствующим ей достоинством и статусом.

Ибо счастливчик, которому она достанется, не просто получит жену, но и удостоится чести обладать элегантностью, символизирующей целую эпоху.

Выдержка из газеты New York American

***

Мейбел чувствовала себя живым трофеем. После колонки светского хроникера Чолли Никербокера подобные статьи посыпались одна за другой.

В особняк Дарлингтонов потоком хлынули любовные послания и предложения руки и сердца от мужчин, которых она даже в глаза не видела. Она также получила десятки писем от юных поклонниц.

Ездить на светские мероприятия, куда ее тащили силой, становилось всё мучительнее. Куда бы она ни пошла, вокруг нее, словно рой пчел, вились мужчины, расточающие ей дифирамбы.

И тем холоднее становились взгляды женщин. Каждый раз, когда она замечала, что враждебные взгляды, раньше направленные на Лавинию, теперь устремлены на нее, у нее сжималось сердце.

По крайней мере, Лавиния живет той жизнью, которую выбрала сама.

Мейбел же, покорно подчиняясь чужому выбору, барахталась в бурном потоке, в который ее затянуло. Она чувствовала себя жалкой и никчемной.

После долгих раздумий Мейбел постучала в дверь кабинета Уолтера. В последнее время дядя и тетя каждый вечер запирались там, сортируя предложения руки и сердца и о чем-то перешептываясь.

— Дядя, тетя. Это Мейбел. Можно войти?

Разговор внутри резко оборвался, и послышался торопливый шорох перебираемых бумаг.

— Подожди минутку.

Раздался голос Милдред, а спустя мгновение Уолтер, откашлявшись, позвал ее.

— Входи.

На столе Уолтера ярко горела настольная лампа с зеленым абажуром, а из-под наспех закрытой папки с документами торчал уголок конверта.

Милдред, сидевшая на приставном стуле рядом со столом, спросила:

— Что случилось в такой поздний час?

Тем временем Уолтер достал из ящика стола сигару, прикурил и затянулся.

Мейбел дрожащим голосом начала:

— Я... мне нужно серьезно поговорить с вами, дядя и тетя.

— О чем? Говори быстрее. Мы сейчас немного заняты.

Поторопила ее Милдред.

— Я хочу обязательно вернуться в университет в весеннем семестре следующего года. Пожалуйста, разрешите мне. И нельзя ли... отложить свадьбу до окончания учебы?

Милдред усмехнулась.

— Боже, что за детские глупости...

Мейбел, поддавшись порыву, выпалила:

— Я хочу сама выбрать, за кого выйду замуж. Это мое будущее, моя жизнь!

В кабинете повисла мертвая тишина.

Уолтер, пускавший клубы сигарного дыма, уставился на нее с открытым ртом.

Мейбел опустила голову и прикусила губу. Она не собиралась говорить даже это.

Она еще ни разу в жизни не позволяла себе так дерзить. Сердце болезненно сжалось от страха.

Уолтер и Милдред смотрели на нее с нескрываемым возмущением.

— Конелия Мейбел Дарлингтон! Если ты собираешься нести подобную неблагодарную и дерзкую чушь, убирайся из этого дома немедленно!

Яростно заорал Уолтер, тяжело дыша. Кончики его закрученных усов мелко дрожали.

Милдред, прищелкнув языком, принялась отчитывать ее:

— И с чего это она вдруг выкидывает такие номера, отродясь такого не было...

С лица Мейбел схлынула кровь. На ее больших глазах навернулись крупные слезы.

Увидев это, Милдред, видимо, смягчилась и попыталась успокоить мужа.

— Уолтер, не будь к ней так строг. Все девушки перед свадьбой хоть раз задумываются о таком. Ей просто страшно покидать родной дом, вот она и капризничает. Будь снисходительнее.

Уолтер, по привычке погладив усы, громко откашлялся. И добавил уже более мягким тоном:

— Вопрос с университетом больше не в моей компетенции. Это будет решать твой будущий муж. А теперь возвращайся в свою комнату. И если ты еще раз осмелишься нести эту наглую чушь про «выберу мужа сама» и «моя жизнь», можешь паковать вещи и убираться из этого дома немедленно!

В итоге он закончил угрозой.

— Мейбел, быстро извинись перед дядей!

Милдред послала ей красноречивый взгляд, призывая не поднимать шум.

Мейбел, сдерживая горькие слезы, опустила голову.

Этот дом оставили мне родители, так почему это я должна из него убираться?

Она с трудом проглотила слова, уже вертевшиеся на кончике языка.

— ...Простите меня, дядя.

— Ладно, ладно. Ступай уже. И ты тоже успокойся.

Милдред жестом велела ей поскорее выйти.

Выйдя из кабинета, Мейбел бессильно прислонилась к стене и вытерла слезы.

Она не видела ни единого выхода из этой ситуации. Прожив двадцать лет, полностью полагаясь на выбор других, она ненавидела себя за то, что ничего не могла сделать сама.

В этот момент сквозь щель в закрытой двери кабинета донесся голос Уолтера:

— На чем мы остановились?

Подняв голову, Мейбел затаила дыхание и прислушалась.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 40 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

— Вот эти трое. Мы отобрали кандидатов, которые не требуют приданого и предлагают крупную сумму отступных для нашей семьи.

Продолжала Милдред.

— Этот мне не нравится. Он слишком стар, да еще и имеет троих сыновей, которые старше Мейбел. Каким бы богатым он ни был, если мы отдадим «Дебютантку года» ему в третьи жены, что станет с нашей репутацией? Все решат, что мы продали Мейбел за деньги.

— Тогда этого убираем.

Послышался шорох бумаги.

— Из этих двоих, хм...

— Если выбирать только между ними, то этот, конечно, лучше... Но ходят упорные слухи, что он страшный бабник.

Уолтер цокнул языком и осадил ее:

— Да где ты видела джентльмена без таких грешков? Какое отношение мелкие интрижки имеют к браку! Пусть у него хоть дюжина любовниц, лишь бы он не переписал наследство на незаконнорожденного ублюдка, и проблем не будет.

— ...Но там есть и другие, не менее пугающие слухи.

Робкое возражение Милдред Уолтер отверг на корню.

— Чушь собачья! Это всё пустые сплетни.

Мейбел, подслушивающая под дверью, закрыла глаза и издала отчаянный стон.

Мало того, что у него есть женщины, так еще и пугающие слухи.

Уолтер громко откашлялся.

— Кхм, и дело не только в размере отступных. Эта партия не только не запятнает честь нашей семьи, но, скорее, наоборот — принесет пользу.

— И то верно. Как-никак, он французский аристократ. Когда Мейбел узнает, что станет баронессой, она перестанет ныть и проситься в свой университет.

— Еще бы. Она до конца своих дней должна быть нам благодарна, кхм.

Мейбел замерла.

...Барон?

Насколько она знала, в нынешнем нью-йоркском высшем свете был только один неженатый французский барон.

Запутанные связи с женщинами и пугающие слухи...

Ее ноги подкосились. Мейбел, словно сползая по стене, осела на пол и пробормотала:

— Не может быть...

***

Слух о том, что барон Карлайл де Рошуре сделал предложение «Дебютантке года», взбудоражил весь высший свет. Поскольку между этими двумя, казалось, не было ничего общего, шок и резонанс были колоссальными.

Ходили даже слухи, что Лавиния, узнав эту новость, впала в отчаяние.

Но почему?

Мейбел задавала себе этот вопрос по несколько раз на дню.

Мужчины, которые вились вокруг нее на балу, по крайней мере, не скупились на выражение симпатии. Они беспрестанно осыпали ее комплиментами и из кожи вон лезли, чтобы привлечь ее внимание.

Накопив такой опыт, Мейбел научилась распознавать взгляды мужчин, которым она нравилась.

Но взгляд Карлайла был либо как на маленького ребенка, либо равнодушно скользящим мимо.

Он никогда не проявлял не то что симпатии, но даже малейшего интереса.

После долгих раздумий Мейбел пришла к выводу. Похоже, он искал ту, чья репутация могла бы послужить щитом, чтобы прикрыть циркулирующие в обществе негативные слухи о нем самом. Если цель была такова, то его предложение «Дебютантке года» обретало смысл.

Вся эта суматоха вокруг нее заставляла Мейбел чувствовать себя ничтожной.

Это было всё равно что выпустить единственного олененка в охотничьи угодья в разгар сезона и устроить соревнование. В такой гонке симпатия или интерес к добыче — дело десятое.

Карлайл, вступивший в эту охоту, просто подстрелил оленя и забрал трофей. А как он распорядится этим трофеем — зависело исключительно от его милосердия.

Взгляда, которым капитан Гамильтон смотрел на Арабеллу, ей, наверное, не дождаться до конца своих дней.

Было очевидно, что она будет молча глотать унижение, терпеть его бесконечных женщин и в конце концов просто увянет в равнодушии.

Мейбел закрыла лицо руками и тихонько заплакала.

Милдред перестала таскать Мейбел по светским мероприятиям. Это был верный знак того, что под поверхностью уже происходят вещи, о которых ей знать не полагалось.

Милдред лишь твердила ей, чтобы она вела себя скромно и ждала.

— Имей в виду, оставшаяся часть твоего наследства пойдет на подготовку твоего свадебного сундука (Trousseau).

Равнодушные слова Уолтера разрушили ее последнюю надежду. Теперь у нее отняли даже наследство, которое могло бы ее защитить.

Единственным выходом, оставшимся у Мейбел, был брак по принуждению с человеком, за которым тянулся шлейф дурных слухов и любовниц.

***

В один из октябрьских осенних дней, когда желтые и красные листья, перелетая через каменную ограду Центрального парка, кружились над Пятой авеню, Милдред постучала в дверь Мейбел.

— В эту пятницу мы пригласили барона Рошуре на званый ужин. Перед ужином мы оставим вас вдвоем, чтобы вы могли пообщаться. Ты понимаешь, что это значит?

— ...

— Почему молчишь?

— ...Да, тетя.

Наконец-то этот день настал.

Приглашение неженатого мужчины на ужин в дом, где есть девушка на выданье, было сродни тщательно отрепетированному танцу.

А уж предоставление им времени наедине, без шаперона, и вовсе не оставляло простора для иных толкований.

Оставалось всего четыре дня.

Если за это время она не придумает выход, ее просто потащат к алтарю. Но всё, что приходило в голову, было слишком радикальным.

Собрать вещи и сбежать в другой штат, или выбрать того, кто прислал самое красивое письмо, и тайно сбежать с ним, чтобы обвенчаться.

В этот момент раздался стук в дверь.

— Мисс Мейбел?

— Входи, Хелен.

Хелен робко просунула голову в дверь.

— Вас к телефону.

— Меня? Кто это?

— Сказали, мисс Пайпер.

Услышав неожиданное, но радостное имя, Мейбел просияла.

— Кто такая эта мисс Пайпер? Впервые слышу.

Подозрительно прищурившись, начала допытываться Милдред.

— ...Это моя подруга из Барнард-колледжа.

— Из какой она семьи?

— Насколько я знаю, ее отец работает врачом в больнице Маунт-Синай.

Мейбел осторожно покосилась на Милдред.

Больница Маунт-Синай (Mount Sinai) спонсировалась состоятельными евреями Нью-Йорка, и большинство врачей там тоже были евреями. Какими бы богатыми они ни были, в высшем свете им были не рады.

Милдред резко переспросила:

— Да? И где они живут?

— ...На Риверсайд-драйв.

Риверсайд-драйв был престижным жилым районом, но там селились в основном «Нувориши» (Nouveau Riche) — новые богатые, которых не принимали в высшее общество Ист-Сайда.

Милдред презрительно фыркнула с видом «я так и знала».

На мгновение к горлу Мейбел подкатил ком гнева, но она крепко сжала губы. Она боялась, что если начнет пререкаться, ей вообще запретят подходить к телефону.

Милдред с кислым лицом кивнула.

— Иди ответь.

— Да, тетя.

Мейбел выскочила из комнаты, словно спасаясь бегством, и быстрым шагом направилась по коридору.

В конце коридора, на маленьком консольном столике, стоял телефон-подсвечник (Candlestick). Она поднесла длинный микрофон ко рту и плотно прижала к уху маленькую чашечку наушника.

— Алло?

— Святые угодники! Мейбел, ты жива! Сколько лет, сколько зим? Так рада слышать твой голос!

Сквозь треск помех в трубке раздался звонкий, полный энергии голос Луизы.

Мейбел тихонько рассмеялась и ответила:

— Лулу, я тоже безумно рада! Как ты? Что случилось, почему звонишь?

— Я сейчас в чайной отеля «Плаза». Вспомнила, что ты говорила, будто твой дом совсем рядом. Решила на всякий случай позвонить, и, как видишь, мне повезло.

— Вот как... Спасибо, что позвонила. Я как раз очень хотела тебя увидеть.

— Тогда, может, выйдешь ненадолго? Прогуляемся по Центральному парку.

— Эм... Сможешь подождать минутку? Мне нужно спросить разрешения у тети...

— Чего? Чтобы погулять перед собственным домом, нужно разрешение?

Мейбел горько усмехнулась.

— ...Да, извини.

— За что ты извиняешься? Жизнь дебютантки — не сахар, я понимаю. Ладно, давай, спрашивай разрешения и приходи.

— Минутку.

Повернувшись, Мейбел замерла.

Милдред не вернулась в свою комнату, а так и стояла в коридоре. Видимо, ей было до смерти любопытно, о чем племянница будет говорить с подружкой-«нуворишем».

— Тетя, моя подруга сейчас в отеле «Плаза», можно я схожу с ней погулять в Центральный парк?

— ...Прямо сейчас?

Мейбел поспешно попыталась ее успокоить:

— Да, мы не пойдем далеко. Просто пройдемся по аллее до зверинца и вернемся к лестнице у Арсенала.

Зверинец (Menagerie) и здание Арсенала (Arsenal) в Центральном парке находились прямо напротив особняка Дарлингтонов.

Надув губы и немного поразмыслив, Милдред кивнула Хелен.

— Хелен, проводи Мейбел до отеля «Плаза».

Проверив время на напольных часах у лестницы, Милдред взяла с Мейбел обещание:

— В последнее время темнеет уже после пяти. В без десяти пять я пришлю Хелен к лестнице Арсенала, возвращайтесь вместе.

— Да, тетя! Спасибо, что разрешили.

Сообщив Луизе радостную весть, Мейбел пулей вылетела из особняка Дарлингтонов, боясь, как бы Милдред не передумала.

Луиза была живым воплощением слова «флэппер».

Распахнутое пальто открывало дерзкий вид на платье длиной до колен и шелковые чулки, спущенные гармошкой. При каждом шаге мелькавшие голые коленки притягивали взгляды прохожих.

На стрижку боб, обрезанную по линии ушей, была глубоко надвинута шляпка-клош (Cloche), а под густо накрашенными тушью ресницами озорно блестели янтарные глаза. Губы, следуя последнему писку моды, были накрашены красной помадой так, чтобы выделялась только их середина — «губки бантиком».

Какое счастье, что до отеля «Плаза» ее провожала Хелен. Будь это Милдред, она бы, едва завидев Луизу, тут же развернулась и утащила Мейбел обратно домой.

Каково это — жить, не спрашивая ни у кого разрешения выйти из дома, водить машину и ехать куда глаза глядят?

Она могла только смутно фантазировать об этом, ведь такая жизнь была ей недоступна.

Наверное, Луиза выйдет замуж за того, кого любит?

Мейбел завидовала свободе, которой наслаждалась Луиза.

Отец Луизы действительно был известным врачом в больнице Маунт-Синай. Но ее мать была знаменитой бывшей шоугелз с Бродвея.

Когда они только поступили в Барнард-колледж, они вместе посещали общеобразовательные предметы и естественно сблизились.

Ближе к летним каникулам Луиза призналась Мейбел, что она дочь любовницы. Она сказала, что рано или поздно это всё равно всплывет, поэтому она хочет рассказать правду до того, как они сблизятся еще больше. И добавила, что поймет, если Мейбел решит, что им лучше перестать общаться.

Услышав это признание, Мейбел прониклась еще большей симпатией к честной и смелой Луизе. Искренность и отсутствие двойного дна были редкой добродетелью.

С тех пор они стали лучшими подругами.

— Дебютантка года! Какая честь для моего скромного рода — лицезреть саму мисс Мейбел Дарлингтон!

Луиза в шутку изобразила глубокий реверанс.

— Перестань издеваться, Лулу.

— Ты хоть представляешь, как я обалдела, когда увидела статью? Моя подруга Мейбел Дарлингтон — «Дебютантка года»! И что вообще нужно сделать, чтобы получить такой титул? Я бы тоже хотела прославиться, как ты. «Флэпперша года», мисс Луиза Пайпер!

Луиза не унималась.

— И ты туда же.

Мейбел незлобиво зыркнула на нее, и Луиза, весело рассмеявшись, подняла руки сдаваясь.

— Ладно, ладно, больше не буду дразнить.

Девушки неспешно прогуливались по аллее вдоль края Центрального парка.

— Кстати, значит, с возвращением в университет всё покончено? Говорят, дебютантки обычно выходят замуж в течение года-двух.

— ...

Мейбел с потемневшим лицом опустила голову. Тогда Луиза потянула ее к скамейке.

Едва они сели, Луиза достала из сумочки портсигар, но, передумав, убрала его обратно. Вместо этого она достала пачку жвачки и протянула Мейбел.

— Будешь?

Мейбел покачала головой.

— Нет, спасибо.

Тут Луиза хлопнула себя по лбу.

— Ах да, ты же говорила, что никогда не пробовала жевательную резинку.

Милдред всегда говорила, что ее тошнит при виде людей, жующих жвачку. Она все уши прожужжала Мейбел о том, что настоящая леди не должна вести себя так вульгарно.

Для Мейбел жевать что-то с открытым ртом на людях, да еще и причмокивая, было настолько дико, что она даже не помышляла об этом.

Мейбел колебалась, но потом протянула руку.

— Я передумала. Давай попробую.

Это был крошечный акт бунта, зародившийся в глубине ее души.

— ...Правда?

Хихикнув, Луиза положила целую пачку жвачки на ладонь Мейбел.

— Держи, забирай всю. Только не пытайся жевать прямо сейчас, потренируйся сначала одна. А когда станешь профи, начнешь жевать перед дядей и тетей, широко открывая рот и громко чавкая. А если еще надуешь огромный пузырь и лопнешь его прямо перед ними — вообще красота будет! И не забудь слизать языком прилипшие к лицу куски жвачки и снова засунуть в рот.

Мейбел представила, как она демонстративно жует жвачку и надувает пузыри перед Уолтером и Милдред, и прыснула со смеху. На душе почему-то стало странно легко.

— Спасибо, Лулу.

Она бережно спрятала пачку жвачки в карман пальто.

— Эх...

Когда Мейбел тяжело вздохнула, Луиза склонила голову набок.

— Мейбел, тебя что-то тревожит?

Она задумчиво посмотрела на Луизу.

Казалось, если она изольет душу этой свободомыслящей и лишенной предрассудков подруге, ей станет хоть чуточку легче. К тому же Луиза была аутсайдером, не имеющим общих знакомых с ее кругом общения, что делало ее идеальной наперсницей.

— Лулу, пообещай, что никому не расскажешь то, что я тебе сейчас скажу.

Луиза серьезно кивнула.

— Не волнуйся. У меня нет других друзей, кроме тебя.

Мейбел в подробностях рассказала ей обо всем, что произошло за последнее время. Луиза, молча выслушав ее, осторожно спросила:

— И чего же ты сама хочешь?

Мейбел прикусила губу.

— Не знаю... Кажется, то, чего я хочу, не имеет никакого значения. Всё равно меня никто не слушает.

Она грустно улыбнулась и добавила:

— Кроме тебя, Лулу.

Луиза пожала плечами.

— Как знать, лучше скажи. Иногда просто выговориться уже помогает найти решение. Когда я рассказала тебе про свою маму, я была готова к тому, что ты станешь меня презирать. И посмотри на нас. Мы всё еще подруги.

Глаза Мейбел подозрительно заблестели. Сглотнув пару раз, она с трудом заговорила:

— Я... на самом деле я хочу вернуться в университет. Хочу исполнить последнюю волю Артура. Хочу жить немного свободнее. Хочу заниматься чем-то по-настоящему значимым, а не быть просто «Дебютанткой года».

Стоило только начать, как всё, что накипело в душе, полилось само собой.

— Если уж мне суждено выйти замуж, я хочу, по крайней мере, сама выбрать себе мужа. Я хочу, чтобы это был человек, с которым мы сможем разделить взаимное уважение и любовь. Поэтому я хочу, чтобы эта помолвка расстроилась. Я молюсь, чтобы барон Рошуре передумал. А если нет, я готова сбежать из дома посреди ночи.

Выпалив всё это на одном дыхании, Мейбел тяжело задышала. По щекам катились слезы.

— Вау.

Выдохнула Луиза то ли с удивлением, то ли с восхищением и протянула Мейбел свой носовой платок.

Мейбел вытерла слезы уголком изящно вышитого платка и горько усмехнулась.

— Знаю. Я хочу слишком многого. Наверное, в итоге меня просто потащат к алтарю в слезах. Как и многих других дебютанток до меня.

Луиза с тяжелым сердцем произнесла:

— ...Честно говоря, я всю жизнь завидовала таким «Принцессам Пятой авеню», как ты. Жизнь законных дочерей моего отца казалась мне такой ослепительной. Но сейчас я понимаю, что такой человек, как я, ни за что не выдержал бы того, через что приходится проходить тебе. Только сегодня до меня это дошло.

Девушки ненадолго замолчали, глядя на шуршащие под ногами сухие листья и погрузившись каждая в свои мысли.

Мейбел посмотрела на наручные часы и нехотя поднялась.

— Мне, пожалуй, пора. Хелен должна подойти к лестнице Арсенала без десяти пять. Спасибо огромное, что вытащила меня сегодня на прогулку. Благодаря тебе я смогла хоть немного перевести дух.

Луиза тоже встала.

— Давай я провожу тебя до лестницы. Кто знает, когда мы теперь увидимся.

— ...Угу. Спасибо.

Они пошли бок о бок по аллее.

Внезапно Луиза произнесла:

— Мейбел, я против побега из дома. Это слишком опасно.

Она тщательно подбирала слова.

— Если только ты не сбежишь с кучей денег, у тебя будет не так много способов заработать на жизнь. Хорошо, если найдешь место гувернантки с проживанием или секретарши, но такие вакансии на вес золота. Большинство заканчивают швеями или на грязной работе, а потом... скатываются на самое дно. Особенно такие красотки, как ты.

Луиза горько усмехнулась.

— Хотя ты, наверное, даже не представляешь, о чем я говорю. В любом случае, пообещай мне, что не сбежишь без надежного плана.

Она с тревогой посмотрела на Мейбел.

— Не волнуйся, Лулу. Забудь всё, что я наговорила. Это я просто сгоряча ляпнула, от безысходности.

В этот момент Луиза резко остановилась. Ее янтарные глаза словно заплясали в лучах послеполуденного солнца.

— Мне тут в голову пришла одна безумная идея, хочешь послушать?

Мейбел тихонько рассмеялась и кивнула.

— Угу, какая?

— Как насчет того, чтобы стать флэппершей?

— ...Что?

— Ты же сама сказала, что этот баронишка хочет на тебе жениться, потому что ему нужна «Дебютантка года», чтобы прикрыть свою дурную славу. Так что если... мы просто лишим его этой причины?

Лишившись дара речи, Мейбел, забыв об элегантности, уставилась на нее, открыв рот как рыба.

— Если ты, которую все считали скромной и элегантной невестой, вдруг заявишься в образе флэпперши, это никак не поможет его репутации. Европейские аристократы ведь еще более консервативны, чем наши. Разве он не отменит помолвку тут же? И тогда твоя главная проблема будет решена.

Это было безумное... нет, радикальное решение.

И потому оно звучало так убедительно.

Мейбел, растерянно моргая от шока, спросила с тревогой в голосе:

— Думаешь, я... я тоже смогу стать флэппершей?

Луиза прищурилась и окинула ее взглядом с головы до ног.

— Это будет нелегко.

А затем широко, во все зубы, улыбнулась.

— Но у тебя же есть «Флэпперша года»! Я сделаю так, что нас с тобой будет не отличить. Можешь на меня положиться!

***

— Я ушла.

— Будь осторожна. И не опаздывай.

— Да, тетя.

Сразу после обеда Мейбел вместе с Хелен покинула особняк Дарлингтонов. Милдред записала ее на массаж лица и укладку перед званым ужином.

С тех пор как Милдред уволила личную горничную, занимавшуюся их нарядами и прическами, перед каждой вечеринкой они пользовались услугами недавно открывшегося салона красоты на Пятой авеню.

По пути в салон Елены Рубинштейн на 57-й улице Мейбел остановила Хелен на углу 59-й.

— Хелен, тут осталось всего два квартала, я дойду сама, так что можете возвращаться. У вас, должно быть, много дел перед сегодняшним ужином.

Хелен не смогла скрыть радости.

У нее и так была гора дел из-за первого за долгое время званого ужина в доме Дарлингтонов, а тут еще Милдред поручила ей роль шаперона для Мейбел, добавив хлопот.

— Вы уверены, мисс Мейбел?

— Да. И когда всё закончится, не нужно приходить за мной. Тут всего семь кварталов до дома. Так и передайте тете.

Поколебавшись, стоит ли слушаться Мейбел, Хелен в конце концов кивнула.

— Хорошо, мисс Мейбел.

Мейбел чувствовала угрызения совести, но на кону стояла ее жизнь, поэтому другого выхода не было.

Проводив взглядом спешащую обратно Хелен, она завернула за угол, чтобы скрыться из виду. А затем помахала рукой проезжающей машине.

Желтое такси тут же затормозило прямо перед ней.

Она впервые ехала в такси одна. Зная, что ничего страшного не случится, она всё равно чувствовала, как от тревоги колотится сердце.

Мейбел нерешительно потопталась, а затем осторожно села на заднее сиденье.

— Куда прикажете, мисс?

Вежливо спросил таксист, обернувшись.

— На Риверсайд-драйв, 190.

Водитель с силой потянул рычаг на счетчике, раздался щелчок, и на табло высветилось 30 центов.

— Поехали.

Прибыв на Риверсайд-драйв, Мейбел огляделась. Луиза жила в недавно построенном высотном многоквартирном доме на берегу реки.

В последнее время даже на Пятой авеню всё чаще сносили старые особняки и строили на их месте такие роскошные апартаменты. Уолтер и Милдред часто возмущались, что это идеальная среда для проникновения всяких залетных нуворишей.

Но Мейбел хотелось хотя бы раз пожить в таком доме.

Слуги, работающие в доме, брали на себя уборку и стирку, так что не было нужды нанимать собственную прислугу, а наличие ресторанов и клубных комнат облегчало светскую жизнь. Но больше всего она завидовала тому, что там круглый год была горячая вода.

Ее подруги, собиравшиеся замуж, тоже предпочитали начинать семейную жизнь в удобных апартаментах, а не в огромных особняках, требующих больших затрат на содержание.

Мейбел сообщила швейцару, что пришла к мисс Пайпер, и зашла в лифт.

По правде говоря, она боялась лифтов. Когда лифтер тянул за рычаг, маленькая кабинка с грохотом взмывала вверх. От этого непривычного чувства у нее подкашивались ноги.

Усевшись на угловую скамейку и крепко вцепившись в поручень, Мейбел поспешно выскочила наружу, бормоча слова благодарности, как только лифтер открыл двери.

В этот момент открылась дверь в конце коридора, и оттуда высунулась голова Луизы.

— Сюда, Мейбел!

Квартира Луизы была обставлена в современном стиле. Из окон гостиной, декорированной в модном нынче геометрическом дизайне, открывался потрясающий вид на реку Гудзон и пейзажи Нью-Джерси.

— Лулу, у тебя просто потрясающая квартира!

Восхитилась Мейбел.

— Спасибо. Мама выклянчила ее у отца в качестве моего приданого. Он из тех, кто откупается от чувства вины деньгами. Хотя я вообще-то сторонница свободной любви.

Луиза взяла Мейбел под руку и повела в свою комнату. Мейбел неуверенно остановилась.

— Лулу, сначала нужно поздороваться с твоей мамой...

— Мама недавно переехала к своему новому любовнику. Сказала, что в этот раз обязательно добьется предложения руки и сердца, так что посмотрим.

— А-а...

Не зная, что на это ответить, Мейбел промолчала.

Как только Луиза открыла дверь в свою комнату, Мейбел ахнула. По всей комнате в полном беспорядке валялись яркие платья и украшения.

Если бы Милдред увидела это, она бы в обморок упала.

— У меня тут немного не убрано, да? Утром приходила горничная, но я уже успела навести бардак.

Луиза смущенно рассмеялась и перебросила ком платьев с дивана на кровать.

— Садись здесь. Принести чаю или содовой?

— Нет, спасибо, я не хочу.

— Тогда подожди минутку. Сейчас я преображу тебя с головы до ног.

Луиза вышла из гардеробной, примыкающей к комнате, с платьем в руках.

— Та-дам! Купила его, но ни разу не надела, потому что оно мне не идет.

У платья был глубокий V-образный вырез, а подол едва доходил до колен. Мелкий бисер, расшитый по мотивам черного кружева шантильи (Chantilly), мягко поблескивал.

Как только Мейбел увидела платье, ее решимость испарилась.

— Т-тебе не кажется, что оно слишком короткое?

— Вовсе нет. Ты чуть ниже меня, так что колени примерно прикроет.

Так это и означает «короткое».

— А в черном платье я не буду выглядеть так, будто иду на похороны...?

Черный цвет был цветом униформы горничных в доме Дарлингтонов.

— Ты что, еще не слышала? Черный — сейчас самый модный цвет в Париже. Это платье из универмага «Бонвит Теллер» (Bonwit Teller), они скопировали новейшие выкройки знаменитого кутюрье мадемуазель Коко.

Мейбел растерянно пробормотала:

— Оно же кружевное, всё насквозь просвечивать будет...

— Поэтому к нему в комплекте идет шелковая комбинация!

Луиза помахала перед ней комбинацией телесного цвета. Затем, положив вещи на стол, уперла руки в бока.

— Мейбел, подумай сама. Чтобы этот мужчина был в таком шоке, что отменил помолвку, всё нужно сделать по-настоящему. Полумеры тут не сработают.

Мейбел задумчиво прикусила губу, а затем со вздохом сдалась.

— Ты права.

Луиза строго спросила:

— Значит, с этого момента делаешь всё, как я скажу? Без возражений.

— Да, договорились.

Мейбел кивнула с решительным видом.

Ярко-красные губы Луизы изогнулись в хитрой улыбке.

— Отлично. Тогда снимай немедленно этот бабушкин корсет, Мейбел Дарлингтон.

Спустя некоторое время слегка бледная Мейбел вышла из гардеробной и предстала перед Луизой.

— Святые угодники! (Holy Smoke!)

— ...Плохо выглядит? Наверное, это была плохая идея.

Луиза поспешно схватила Мейбел, которая уже собиралась развернуться.

— Какое там «плохо», тебе слишком идет, вот в чем проблема. Это просто пчелиные коленки (The Bee’s Knees)!

— ...Пчелиные коленки?

Луиза активно закивала.

— Модный сленг. Означает «высший класс», «потрясающе».

— А-а...

— Я не шучу, что мы будем делать, если этот баронишка увидит тебя в таком виде и влюбится еще сильнее, и потребует пожениться прямо сейчас?

Мейбел усмехнулась этой нелепице.

— Да ну, глупости.

Она слегка расслабила напряженные плечи.

— Лулу, без корсета так удобно, мне кажется, я вообще без одежды.

Она сделала глубокий вдох и покружилась на месте.

Луиза хихикнула.

— Правда же? Стоит один раз снять корсет, и ты больше никогда его не наденешь. А теперь — время макияжа.

Она ловко припудрила лицо Мейбел белой пудрой и густо накрасила ресницы тушью. Нанесла яркие румяна, а в завершение, взяв кисточку, накрасила ей губы красной помадой, нарисовав их гораздо меньше естественного контура, в форме маленького, кокетливого бантика.

— Готово!

Посмотрев в зеркало, Мейбел непонимающе склонила голову.

— Эм... Это сейчас модно — так красить губы?

— Да. Как губки, вытянутые для поцелуя. Разве не сексуально?

Она вытянула губы трубочкой.

— ...Правда?

Мейбел посмотрела в зеркало и робко вытянула губы. По правде говоря, выглядело это немного комично, но раз модно, она решила смириться.

— Итак, остался последний и самый важный шаг на пути к превращению во флэппершу.

Луиза посмотрела на Мейбел с серьезным лицом.

— Что это...? А!

Мейбел побледнела.

В мире не существовало флэпперш с длинными волосами. Но волосы, в отличие от одежды или макияжа, обрезать можно было только один раз — пути назад не было.

— Возле Бродвея есть один барбершоп, куда я постоянно хожу.

— Барбершоп? Но туда же ходят только мужчины.

Мейбел спросила, округлив глаза, а Луиза лишь пожала плечами.

— Стрижку боб соглашаются делать только в барбершопах, так что выбора нет. Когда я два года назад впервые решила подстричься, мне отказали в десяти салонах красоты. Сказали: «Если хотите стать мужчиной, идите в барбершоп!»

Она презрительно фыркнула.

— Я им высказала, мол, «да вы просто не умеете», и ушла, но потом меня отшили еще в двух барбершопах. К счастью, в последнем, куда я зашла, согласились. Как оказалось, туда часто ходят бродвейские шоугелз. И стригут там неплохо. Ну что, морально готова?

— Ох...

Когда Мейбел не смогла сразу ответить, Луиза лукаво подмигнула.

— Мейбел? Напомню тебе то, о чем ты, кажется, забыла... волосы отрастут снова.

Чтобы превратиться во флэппершу, это всё равно нужно было сделать. Мейбел слабо улыбнулась и кивнула.

— Теперь готова.

— Отлично! Поедем на моей машине.

В этот момент зазвонил телефон. Извинившись перед Мейбел, Луиза вышла в гостиную, чтобы ответить.

Вернувшись через некоторое время, она со вздохом извинилась:

— Мейбел, мне так жаль... но мне придется просто высадить тебя у барбершопа и сразу ехать к маме. Она там в истерике, поссорилась со своим любовником.

— Всё в порядке, Луиза! Спасибо огромное за помощь. Я этого никогда не забуду.

— Какие счеты между подругами. Обязательно расскажи потом, как всё прошло!

***

Мейбел покинула обшарпанный барбершоп, оставляя позади запахи дешевых сигар, жирной помады для волос и пряного лосьона после бритья «Bay Rum».

Она сделала глубокий вдох, но тут же в нос ударил едкий запах бензина от проезжавшего мимо автомобиля. Спасаясь от черного выхлопного дыма, она отвернулась.

Хотя она родилась и выросла на Манхэттене, она впервые оказалась в «Адской кухне» (Hell's Kitchen) — районе ирландских иммигрантов.

По правде говоря, сегодняшний день вообще состоял из сплошных «впервые в жизни».

Мейбел достала из сумочки шляпку-клош и глубоко надвинула ее на голову. Короткие пряди волос скользнули сквозь пальцы.

Замерев, она неловко ощупала свою обнаженную шею.

Что же я натворила...

Как только она села в красное кожаное кресло парикмахерской, ее роскошные золотисто-каштановые волосы, спускавшиеся ниже талии, полетели на пол целыми прядями.

Она не могла смотреть на это и крепко зажмурилась. Сожалеть о волосах было глупо, но от леденящего звука щелкающих ножниц она дрожала всем телом.

Но жалеть было поздно — дело сделано.

Навстречу ей шла группа мужчин в выцветших синих рубашках, перепачканных строительной пылью. Заметив ее, стоящую перед барбершопом, они разом замедлили шаг.

Спасаясь от их взглядов, полных непристойного любопытства, Мейбел почти бегом бросилась прочь. Но вдруг замерла, ошеломленно озираясь по сторонам.

Бродвей не зря прозвали «Великим белым путем» — сотни лампочек на театральных вывесках беспрерывно вспыхивали и мерцали.

Мейбел заметила пустое такси перед театром Нью-Амстердам и подошла к передней дверце. Таксист откровенно окинул ее оценивающим взглядом.

— Куда едем?

Опешив от столь бесцеремонного тона, с которым она никогда раньше не сталкивалась, Мейбел на мгновение замялась.

— ...На Пятую авеню, 64, пожалуйста.

Как только она села на заднее сиденье, такси сорвалось с места с оглушительным ревом двигателя. Водитель, лавируя в потоке машин на перегруженном Бродвее, то и дело поглядывал на нее через плечо.

— Вы, случайно, не «девушка Зигфелда»? Кажется, я видел вас на афише...

От столь нелепого вопроса Мейбел не знала, смеяться ей или злиться.

«Безумства Зигфелда» (Ziegfeld’s Follies) было самым знаменитым шоу на Бродвее. Хористок из этого шоу называли «девушками Зигфелда», и они славились своей красотой.

Они, как и мать Луизы, часто становились любовницами богатых мужчин, а если везло, пробивались в киноактрисы.

Мейбел горько усмехнулась.

Из «Дебютантки года» в «девушку Зигфелда».

Это было лучшим доказательством того, что ее преображение удалось.

Миновав отель «Плаза», такси высадило ее на углу 64-й улицы. Перед особняком в стиле эдвардианского таунхауса, построенным из красного кирпича и известняка, был припаркован черный как смоль «Роллс-Ройс Сильвер Гоуст».

Мейбел посмотрела на наручные часы.

Половина девятого.

Хозяин этого лимузина, должно быть, прибыл полчаса назад.

Стоя перед арочными воротами, Мейбел положила палец на кнопку звонка и сделала глубокий вдох. Сердце колотилось так сильно, что в груди отдавалось болью.

О боже, что делать. Я не смогу.

Простояв так в нерешительности довольно долго, она повернулась и порылась в сумочке. Достав серебряную фляжку размером с два пальца, она прикрыла ее пальто и отвинтила крышку.

Это дала ей Луиза прямо перед уходом, сказав выпить, если понадобится смелость.

Оглядевшись и убедившись, что никого нет, Мейбел прижала фляжку к губам и запрокинула голову. Дешевое виски, явно сваренное в ванне какого-нибудь бутлегера, на вкус было просто отвратительным.

Зажав рот рукой, Мейбел содрогнулась и зашлась в кашле. Резкий запах алкоголя, заполнивший рот, парализовал обоняние. В горле пожар, тело обдало жаром.

— Ху-у...

Она снова сделала глубокий вдох и положила палец на звонок. Пока она колебалась, нажимать или нет, у нее закружилась голова. Видимо, сказалось то, что она выпила крепкий алкоголь залпом.

Пошатнувшись, она случайно нажала на кнопку звонка.

Вздрогнув, Мейбел хотела было развернуться и убежать, но дверь тут же распахнулась, словно ее только и ждали.

Она так и застыла на месте.

— Добрый вечер, резиденция Дарлингтонов. Чем могу быть полезен?

Сухо спросил Гарольд, не узнав ее.

Мейбел, чувствуя, как скрипят колени, медленно повернулась.

— ...Это я, Гарри.

Глаза дворецкого Дарлингтонов едва не вылезли из орбит.

— М-мисс Мейбел? Где же вы были всё это время...!

Он поспешно втянул ее внутрь. Затем, словно боясь, что ее кто-то увидит, огляделся по сторонам и захлопнул дверь.

Мейбел сняла пальто и шляпку и протянула их ему. Гарольд взял их машинально, но его лицо побледнело как полотно.

— Боже правый, на кого вы похожи...!

Он осекся, не договорив, и откашлялся.

— Все, все очень волновались. Барон Рошуре недавно поднялся в салон. Мисс Мейбел, вам нужно немедленно переодеться и спуститься к нему.

— Нет. Уже поздно, я пойду прямо так.

Мейбел покачала головой и упрямо сжала губы. Судя по тому, что они переместились в салон недавно, тетя с дядей тянули время в приемной до последнего, а затем сдались и поднялись наверх.

— Матушки мои!

Раздался громкий звон.

Обернувшись, они увидели Хелен, которая смотрела на Мейбел, разинув рот. У ее ног валялся масляный кувшин с длинным носиком. Видимо, она несла керосин, чтобы заправить лампы в доме, но от испуга выронила его.

— Хелен!

Гарри указал на пол, и Хелен, спохватившись, подняла кувшин. Резкий запах наполовину пролитого керосина ударил в нос.

Воспользовавшись суматохой, Мейбел быстро взбежала по лестнице.

По привычке она хотела приподнять юбку, но, увидев, что подол задрался до самых бедер, в испуге отпустила ткань.

Без длинной юбки, путающейся в ногах, идти было намного легче. А благодаря отсутствию корсета она даже не запыхалась, взбежав по лестнице.

Мейбел вдруг обернулась.

Ошеломленные слуги провожали ее взглядами, словно пришибленные. Судя по их реакции, у нее появилась надежда, что план сработает.

Подойдя к дверям салона, Мейбел заправила за ухо растрепавшуюся прядь волос. Сквозь щель доносились звуки ужасающей игры на пианино. Похоже, Милдред в ожидании Мейбел решила продемонстрировать свои заржавевшие навыки.

В этот момент послышались торопливые шаги Гарольда, поднимающегося по лестнице. Он явно шел, чтобы заставить ее переодеться.

Мейбел, призвав на помощь жар от виски, разлившийся по телу, смело постучала в дверь салона. И, не дожидаясь ответа, тут же распахнула ее и вошла.

Из-за громкой игры на пианино никто не заметил ее появления.

Уолтер, развалившись в огромном клубном кресле, попивал виски с таким лицом, словно готов был заткнуть уши. Напротив него на диване чинно сидел барон Карлайл де Рошуре, глядя на рояль.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 50 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Карлайл, одетый во фрак и белый галстук-бабочку, был безупречен, как и всегда. От макушки до пят от него исходило безукоризненное аристократическое благородство.

Мейбел внезапно передернуло от странного чувства диссонанса. Это было похоже на инстинктивное предупреждение об опасности, словно она увидела пиратский флаг, поднимающийся из-за горизонта: беги.

Она сжала дрожащие пальцы в кулаки, подавляя чувство тревоги.

Слишком поздно отступать. Как сказала Луиза: если уж делать, то до конца.

— Добрый вечер.

Мейбел заговорила спокойным голосом.

— Дядя, тетя и... барон Рошуре. Прошу прощения за опоздание.

Вместо традиционного реверанса она лишь слегка кивнула им головой.

Беспорядочное бренчание на пианино резко оборвалось, и образовавшуюся тишину заполнил сдавленный визг Милдред. С посиневшим лицом она, забыв о присутствии гостя, забилась в истерике.

— Боже правый, Конелия Мейбел Дарлингтон! Что это за платье, а волосы...?! Ииии!

Сквозь ее побелевшие губы со свистом вырвался воздух.

— Как ты смеешь... заявляться в таком виде, ииии, позорить семью Дарлингтонов... Иииик!

Милдред закатила глаза и пару раз качнулась взад-вперед. А затем рухнула лицом прямо на клавиши. По салону разнесся оглушительный диссонансный аккорд.

Уолтер, смущенно покосившись на Карлайла, нехотя поднялся. Цокнув языком и вздохнув, он только тогда повернулся к Мейбел и скомандовал:

— Мейбел, позови Хелен, пусть принесет нюхательную соль...

Уолтер не договорил и часто заморгал. Его выпуклые глаза, казалось, вот-вот вывалятся из орбит.

С побагровевшим лицом, тряся усами, он заорал во всё горло:

— На кого ты похожа! Ты что, с ума сошла?! В таком вульгарном и непристойном... Угх!

Он схватился за заднюю часть шеи, пошатнулся и плюхнулся обратно в кресло. Одновременно с этим стакан выскользнул из его руки.

Его любимый хрустальный стакан разлетелся вдребезги. Драгоценный шотландский виски — «настоящий Маккой», привезенный печально известным контрабандистом капитаном Маккоем, — лужей растекся по полу, а отскочивший кубик льда скользнул прямо к ногам Мейбел.

В салоне повисла жуткая тишина.

Милдред всё еще лежала лицом на пианино, не подавая признаков жизни. На этот раз это явно не было притворством.

Уолтер, с багрово-синим лицом, откинул голову на спинку кресла, держась за шею, прямо как в тот день, когда узнал, что Артур тайно ушел на Великую войну.

Мейбел стояла как вкопанная, переводя испуганный взгляд с одного на другого.

Она была так сосредоточена на том, чтобы заставить Карлайла отменить помолвку, что совершенно не подготовилась к реакции Уолтера и Милдред. Она наивно полагала, что эти люди, так дорожащие своей репутацией, отложат гнев и наказание до ухода гостя.

— Добрый вечер, мадемуазель Дарлингтон.

От внезапного приветствия Мейбел вздрогнула и повернула голову.

Карлайл, как ни в чем не бывало, неспешно поднялся и вежливо поклонился ей. Затем он подошел к камину и невозмутимо нажал кнопку вызова прислуги.

— Ууу...

В этот момент Милдред со стоном приподняла голову. Ее нос покраснел и распух. Пошатываясь, она моргнула, словно у нее кружилась голова.

Из ноздри потекла струйка крови и закапала на белые клавиши. Увидев это, Милдред снова лишилась чувств и рухнула лицом на клавиатуру.

Тут же раздался стук в дверь.

— Войдите.

Коротко ответил Карлайл.

Войдя, Гарольд мгновенно оценил ситуацию. Он тут же приказал Хелен, подслушивавшей под дверью, позвать остальных слуг. Вскоре один за другим ввалились повар и лакеи.

Карлайл отдал распоряжение слугам:

— Отнесите хозяев в их комнаты и вызовите врача.

Суетящиеся слуги подхватили Уолтера и Милдред под руки и вынесли из салона.

Пока длилась эта суматоха, Мейбел стояла с отсутствующим видом, лишь растерянно моргая. И вдруг до нее дошло, что она осталась в салоне наедине с Карлайлом, без всякого шаперона.

Ее сердце на мгновение замерло, а затем пустилось вскачь, готовое разорваться. Чувство, которое невозможно было определить — страх это был или возбуждение, — раскаленной лавой потекло по венам.

Карлайл повернул к ней голову. Как только их взгляды встретились, она застыла на месте, словно олень, почуявший опасность.

Не сводя с нее глаз, он медленно двинулся в ее сторону. Это походило на бесшумные шаги охотника, осторожно подкрадывающегося к добыче перед тем, как выпустить стрелу.

Карлайл остановился в шаге от нее. Полурастаявший кубик льда хрустнул под его туфлей.

Вздрогнув, Мейбел подняла голову и попыталась прочесть выражение его глаз. Она искала в них презрение и отвращение.

Но в его всегда равнодушном взгляде не было и намека на эмоции.

— К сожалению, ужин придется отложить, мадемуазель Дарлингтон.

Заговорил Карлайл легким тоном, словно обсуждал погоду.

Не отменить, а отложить? Неужели он собирается жениться на мне даже после того, как увидел меня в таком виде?

Словно прочитав мысли Мейбел, он медленно окинул ее взглядом с головы до ног.

Казалось, в его взгляде были крошечные шипы — там, где он скользил по ней, кожу слегка покалывало. Тонкие волоски на затылке встали дыбом.

— Ваш новый образ...

Он поднял взгляд и посмотрел ей в глаза. На его губах промелькнула легкая усмешка.

Она поспешно опустила глаза.

Что бы он ни сказал, я не должна обижаться. Я в порядке. Я правда в порядке...

Готовясь к потоку оскорблений, она затаила дыхание.

— Вам очень к лицу.

Медленно произнес Карлайл.

Мейбел заметно вздрогнула. Мне послышалось?

— Ч-что вы сейчас сказали...?

Он замер на мгновение, а затем склонился к ней.

Мейбел в испуге затаила дыхание. Они ведь даже не танцевали вальс, но лицо Карлайла оказалось слишком близко.

Кончик его носа остановился в миллиметре от ее щеки. От него исходил терпкий, приглушенный аромат взрослого мужчины — смесь кожи, сигар и ветивера.

Мысли, роившиеся в голове, мгновенно испарились, а сердце подпрыгнуло к самому горлу.

Карлайл коротко вдохнул, словно принюхиваясь. Спустя мгновение, показавшееся ей вечностью, он медленно отстранился.

И в этот самый момент уголки его губ изогнулись в изящной улыбке.

Мейбел завороженно смотрела на него. В ледяных глазах промелькнули смешинки и блеснули на долю секунды.

Внезапно она поняла, что задыхается. Осознав, что всё это время не дышала, она отвернулась и судорожно выдохнула.

— А-а... Теперь всё понятно.

Карлайл еще раз окинул ее фигуру взглядом. И спросил с откровенным весельем:

— Вы, случайно, не думали, что, явившись в таком виде, сможете избежать помолвки?

Мейбел прикусила губу. К ее щекам прихлынул жар.

Наблюдая за ней, Карлайл рассмеялся. От его низкого смеха у нее завибрировали барабанные перепонки.

— Я думал, вы уже взрослая, но вам еще расти и расти.

Пробормотал он, посмеиваясь.

Это было в высшей степени оскорбительно и бесцеремонно. Долг джентльмена — сделать вид, что он ничего не заметил, даже если ложь и уловки леди раскрыты.

Она хотела что-то возразить, но язык словно онемел, и она не смогла вымолвить ни слова.

Пристально разглядывая лицо Мейбел, Карлайл достал из нагрудного кармана белоснежный платок. Его взгляд остановился на нелепо нарисованных красных губах.

Внезапно он протянул руку и приподнял ее за подбородок.

Глаза Мейбел округлились до предела.

Ни один мужчина еще никогда не прикасался к ее лицу подобным образом. Более того, он даже не спросил разрешения.

Пока Мейбел пребывала в смятении, Карлайл поднес платок к ее губам.

— Мадемуазель Дарлингтон, кажется, вы себя недооцениваете.

От неожиданности ее губы сами собой приоткрылись.

Он замер на секунду, а затем оторвал взгляд от ее приоткрытых губ.

Их взгляды встретились.

Твердые пальцы, обернутые в прохладный шелк, мягко скользнули по нижней губе. От этого щекочущего прикосновения кончики ее пальцев закололо.

Пока Карлайл стирал помаду, Мейбел, словно под гипнозом, лишь смотрела на него, не смея даже вздохнуть.

Когда его пальцы наконец оторвались от ее губ, она закрыла рот и сглотнула пересохшим горлом.

Что это было за странное действо?

Это было похоже на то, как взрослый вытирает рот ребенку. Но ей уже двадцать, она больше не ребенок.

Вернув испачканный красным платок в нагрудный карман, Карлайл достал что-то из внутреннего кармана пиджака.

В его руке ослепительно сверкнуло кольцо.

— Прошу прощения.

В манере, напрочь лишенной какой-либо романтики, он поднял левую руку Мейбел. Она испуганно вскрикнула:

— П-подождите...!

Карлайл безжалостно надел кольцо ей на палец.

Мейбел в ужасе посмотрела на Карлайла. Кольцо с огромным бриллиантом было таким большим, что закрывало ее тонкий палец.

— Ч-что это значит...?

— Мы с вашим дядей уже обо всем договорились.

Карлайл, проигнорировав даже формальное предложение руки и сердца, сослался на договоренность с Уолтером. Он не собирался скрывать тот факт, что в этом браке Мейбел была лишь объектом сделки, право собственности на который переходило к нему за определенную плату.

В груди кольнуло, словно что-то острое полоснуло по сердцу.

Взгляд Мейбел снова упал на безымянный палец. Ей нужно было вернуть кольцо, пока не стало слишком поздно.

Она попыталась выдернуть руку, которую держал Карлайл. Но он, словно прочитав ее мысли, не отпускал.

Его сухая, теплая ладонь крепко сжала ее похолодевшие пальцы. Это была большая мужская рука с выступающими на тыльной стороне венами.

Мейбел вдруг судорожно вздохнула. В суматохе она не сразу поняла, но они оба были без перчаток.

Она впервые касалась голой мужской руки. Пальцы с загрубевшими мозолями скользнули по ее мягкой ладони. От этого странного ощущения кончики ее пальцев закололо.

Но в отличие от нее, для такого мужчины, как Карлайл, держаться за руки явно ничего не значило. Мейбел почему-то стало обидно.

Карлайл, пристально наблюдавший за ней, тихонько вздохнул. Он вел себя так, словно перед ним был непонятливый ребенок.

— Нет нужды...

Его насмешливый взгляд скользнул по ней.

— ...откладывать помолвку из-за столь пустякового... инцидента. Я не люблю тратить время впустую.

Тратить время впустую...?

Мейбел потеряла дар речи и лишь беззвучно шевелила губами. Для нее это был вопрос жизни и смерти, от которого зависело счастье всей ее жизни.

— Помолвка состоится по плану. Так что, пожалуйста, не тратьте силы попусту.

Бросив быстрый взгляд на настенные часы, Карлайл продолжил деловым тоном:

— В ближайшие несколько месяцев я буду довольно занят... Как насчет того, чтобы сыграть свадьбу в середине февраля следующего года?

Она хотела отказаться, но от страха голос пропал.

Внешне он вежливо спрашивал ее мнения, но его холодные глаза говорили о том, что всё уже решено.

Это был странный опыт.

Он не угрожал ей открыто, не использовал властный тон, но невидимая сила давила ей на плечи.

По традиции дату свадьбы назначала сторона невесты. То, что он проигнорировал даже эту условность, было красноречивым знаком того, за кого он ее держит и как собирается с ней обращаться в будущем.

Карлайл, склонив голову набок и сделав вид, что ждет ответа, в одностороннем порядке завершил разговор:

— Что ж, будем считать, что вы согласны...

Закончив с делами, он отступил на шаг и учтиво приподнял ее руку с кольцом.

Их взгляды встретились.

Не сводя с Мейбел глаз, Карлайл медленно наклонил голову.

Она затаила дыхание в ожидании.

Его губы, изогнутые в плавной линии, на долю секунды коснулись костяшек ее пальцев и оторвались. Кольцо на безымянном пальце ослепительно сверкнуло.

— Увидимся на свадьбе, мадемуазель Дарлингтон.

Наконец отпустив ее руку, Карлайл просто развернулся и ушел.

Как только его спина скрылась из виду, ее ноги подкосились. Мейбел, пошатываясь, подошла к скамейке у окна и бессильно опустилась на нее.

Над разгромленным салоном повисла тяжелая тишина.

— Ха...

Она горько усмехнулась от абсурдности происходящего.

Мейбел подняла дрожащую руку. Бриллиант модной нынче изумрудной огранки (emerald cut) излучал холодный свет.

Она грубо сорвала кольцо с пальца. Ей хотелось открыть окно и вышвырнуть его на проезжую часть Пятой авеню. Но она не осмелилась, боясь последствий.

Вместо этого она сжала бриллиант в кулаке так сильно, словно хотела его раздавить. Острые грани впились в нежную ладонь.

Прокручивая в голове всё то, что Карлайл только что сделал, Мейбел непроизвольно дотронулась до своих губ.

На кончиках пальцев всё еще чувствовалось его горячее дыхание. Охваченная странным чувством вины, она поспешно отдернула руку. На пальцах остался слабый след помады.

Хаос непрожитых эмоций захлестнул ее с головой. После каждой встречи с Карлайлом она пребывала в таком же смятении.

Неужели я действительно выйду замуж за барона Рошуре вот так?

Мейбел была уверена, что Карлайл торопится со свадьбой ради политической карьеры. Только так можно было объяснить логику, по которой ему требовался щит в виде скромной и добродетельной жены, чтобы обелить свою дурную репутацию.

Но он даже глазом не моргнул, увидев ее в образе легкомысленной флэпперши. От отчаяния она даже коротко остригла волосы, но все ее усилия пошли прахом.

Если не из-за политики, то ради чего еще...?

Всё, что она могла предложить, — это уважаемая в дипломатических кругах фамилия «Дарлингтон» и титул «Дебютантка года».

Вопросы роились в голове один за другим, но ответов на них не было.

Было ясно лишь одно: Карлайл не испытывал к ней ни малейшей симпатии. Только что надел ей на палец обручальное кольцо и заявил, что увидится с ней на свадьбе, сославшись на занятость.

Она не ждала романтичного предложения на одном колене с клятвами в вечной любви. Но она никак не ожидала, что Карлайл будет вести себя настолько односторонне и бесцеремонно.

Сегодня вечером Мейбел смутно осознала истинную причину того чувства диссонанса, которое всегда исходило от Карлайла. Ему было абсолютно плевать на нормы высшего общества, к которому он принадлежал.

Как он может так поступать?

В этом закрытом обществе нарушение даже малейшего правила грозило потерей всего, что у тебя есть.

Мейбел вспомнила аристократов, которых встречала в Лондоне.

В их сознание глубоко въелись консервативные обычаи и строгий этикет. Поэтому их поведение редко выходило за рамки предсказуемого.

Стоило лишь переступить черту, как на тебя ставили клеймо «изгоя» (Rogue) и подвергали остракизму. Было почти невозможно восстановить репутацию и вернуться в эксклюзивный круг после изгнания.

То же самое касалось и нью-йоркского высшего света.

Даже печально известные своим свободомыслием братья «Ковбои Такеры» предавались распутству лишь в дозволенных рамках, никогда их не переступая.

Барон Карлайл де Рошуре внешне казался одним из них. И когда было нужно, он умел вести себя как безупречный джентльмен.

Но сегодня он вел себя как человек, для которого не существует никаких границ.

Люди наблюдали за Карлайлом со смесью испуганного любопытства и смутных фантазий. Они были безнадежно очарованы его двойственностью, одновременно боясь его и остерегаясь.

И что же мне... делать?

Издалека донесся слабый шум автомобильного двигателя. Мейбел выглянула в окно.

Под уличным фонарем она увидела Карлайла, курящего сигару. Бледный дым клубился за его спиной, словно туман. Полы пальто, небрежно накинутого на широкие плечи, развевались на ночном ветру.

В свете фонаря тень Карлайла раздвоилась. Одна была густой и черной, а вторая — слабой, словно исчезающий след.

Карлайл, слившийся с темной улицей, казался куда более естественным, чем в безупречном наряде, танцующий вальс на балу.

Стоявший на углу «Роллс-Ройс» медленно сдал назад и остановился прямо перед ним. Прямо перед тем как сесть на заднее сиденье, Карлайл вдруг поднял голову. Его взгляд метнулся прямо к окнам салона на втором этаже.

Мейбел, завороженно наблюдавшая за ним, вздрогнула и вскочила со скамейки.

Когда их взгляды встретились, на губах Карлайла появилась усмешка. Он слегка приподнял цилиндр, сдвинутый набекрень.

Мейбел отпрянула от окна, словно спасаясь бегством. Ее лицо горело, будто ошпаренное. Сердце билось так сильно и болезненно, что ей пришлось остановиться, чтобы перевести дух.

Вскоре звук автомобильного двигателя затих вдали.

Мейбел медленно разжала крепко сжатый кулак. Ладонь пронзила тупая боль. Прозрачный, как лед, бриллиант отбрасывал холодные блики на ее покрасневшую кожу.

Зажмурившись, Мейбел пробормотала:

— Что же мне теперь делать...

***

Мейбел посадили под домашний арест на месяц. И по иронии судьбы, избежать более сурового наказания ей удалось лишь благодаря обручальному кольцу Карлайла.

Уолтер и Милдред испытали явное облегчение от того, что барон не передумал жениться, несмотря на то что она предстала перед ним в таком ужасном виде.

В то время как Мейбел не находила себе места, целыми днями расхаживая по комнате.

План, в успехе которого она не сомневалась, с треском провалился, и теперь у нее оставался лишь один выход.

С глубоким вздохом Мейбел посмотрела на цифры, аккуратно выписанные в блокнот. Это был расчет ее ежемесячного пособия, поступавшего на банковский счет из трастового фонда со стороны матери.

Помимо этих денег, единственным, что можно было продать, оставались драгоценности матери и ее дебютантское платье.

Хватит ли мне этого, чтобы продержаться одной, пока я не найду работу...?

Не зная нужды всю свою жизнь, она не могла даже примерно этого представить.

Как раз в этот момент из коридора донесся голос Милдред. Тетя, стерегшая Мейбел как надзирательница, судя по всему, собиралась ненадолго отлучиться.

Мейбел, спрятавшись за портьерой, дождалась, пока та выйдет из дома, и тут же выскользнула из своей комнаты.

Уход Милдред стал долгожданной передышкой и для слуг, поэтому коридоры были пусты.

Мейбел на цыпочках, крадучись, подошла к телефону в конце коридора.

— Назовите номер.

Раздался в трубке сухой голос телефонистки.

— Риверсайд, 9-0712, пожалуйста.

Мейбел нервно ждала ответа, то и дело оглядываясь.

— Соединяю.

После щелчка трубку сняла Луиза.

— Алло?

— Лулу, это я! Мейбел.

— Мейбел! Я как раз собиралась тебе звонить. Ну как всё прошло в тот день?

Мейбел пробормотала унылым голосом:

— ...Провалилось.

— Проклятье! Я так и знала, что что-то пойдет не так. То платье тебе слишком шло, я еще тогда подумала, что эффект может быть обратным.

Мейбел рассказала Луизе обо всем, что произошло в тот вечер, и о том, что ее посадили под домашний арест.

— Лулу, можно тебя кое о чем спросить? Мне больше не к кому обратиться с таким вопросом.

— О чем? Если знаю — отвечу без проблем.

— Сколько нужно денег, чтобы снять комнату? Можно даже комнату с кем-то напополам, как в общежитии.

— Ты что, правда решила сбежать?

— ...У меня не осталось другого выхода.

На другом конце провода повисло недолгое молчание.

— Алло? Лулу?

Подумав, что связь прервалась, Мейбел плотнее прижала трубку к уху.

— Да, я тут. Просто задумалась на секунду.

А затем Луиза уверенно заявила:

— Раз уж ты так твердо решила, переезжай ко мне. О плате за комнату даже не думай.

От столь бескорыстной доброты на глаза Мейбел навернулись слезы.

— ...Лулу, спасибо тебе огромное даже просто за эти слова. Но я не могу так сильно тебя обременять.

— Какое там «обременять». Мне как раз было скучно, и я подумывала найти соседку, так что с тобой мне будет не так одиноко. Мамина комната всё равно пустует, так что можешь занять ее.

Мейбел не знала, с чего начать, но теперь ей казалось, что перед ней забрезжил просвет.

— Так когда ты ко мне переберешься?

Мейбел замялась. Конкретного плана действий у нее еще не было.

— Эм... Для начала мне нужно продать кое-какие вещи, чтобы раздобыть денег. Ты говоришь, что платить не нужно, но я не могу жить у тебя совсем бесплатно. Сейчас я под домашним арестом и не могу выйти из дома, так что, наверное, не раньше чем через месяц?

В трубке раздался звонкий смех.

— Ты собираешься сбежать из дома, но при этом говоришь о домашнем аресте? Брось, сбегай прямо сегодня ночью. Такие вещи нужно делать сразу, как только решилась. Будешь тянуть время — в итоге всё сойдет на нет.

У Мейбел екнуло сердце.

— ...Сегодня ночью?

Не слишком ли быстро?

— Да, сегодня ночью!

Ладонь, сжимавшая микрофон, вспотела.

Мейбел виновато огляделась по сторонам. В висевшем на стене коридора зеркале отразилась ее фигура в платье до лодыжек.

И короткие волосы, совершенно не подходившие к этому платью.

Она сделала глубокий вдох. Ребра сдавило корсетом, перехватывая дыхание. Она вдруг с тоской вспомнила то чувство свободы, которое испытала, надев платье флэпперши.

За всю свою жизнь она ни разу не принимала импульсивных решений. Ведь до сих пор выбор всегда оставался за дядей и тетей.

Смириться с несчастьем, проживая жизнь, навязанную другими?

Или же терпеть трудности, но прожить жизнь, выбранную самой?

Когда эти два варианта предстали перед ней со всей очевидностью, думать больше было не о чем.

Мейбел решительно произнесла:

— ...Увидимся сегодня ночью, Лулу.

— Пчелиные коленки! (Bee's Knees!)

***

Когда время перевалило за полночь, Мейбел, уже одетая для выхода, нервно мерила шагами комнату.

Каждый раз, когда она приоткрывала дверь, до нее доносились звуки ссоры Уолтера и Милдред. В отличие от обычного, голос Милдред то повышался, то понижался, срываясь на крик.

— Всё еще ругаются...

Судя по всему, Милдред отказали в кредите в ее любимом универсальном магазине (General Store), и она испытала огромное унижение на глазах у соседей.

У двери стоял кожаный чемодан. Хотя она взяла только драгоценности, которые можно было продать, немного наличных и предметы первой необходимости, он оказался довольно тяжелым.

Пока она собирала вещи, в ее голове сложился некий план.

Она слышала, что некоторые студентки работают в библиотеке Барнард-колледжа или в общежитии и получают за это стипендию. Оценки у нее были хорошие, поэтому, как только она устроится, она собиралась первым делом узнать насчет стипендии.

Как-нибудь да выживу.

Если ей удастся незамеченной добраться до отеля «Плаза», расположенного в пяти кварталах от особняка Дарлингтонов, побег можно считать успешным.

Перед отелем всю ночь горели яркие огни, и даже в столь поздний час там стояла вереница пустых такси. Добраться оттуда до Риверсайд-драйв, где находилась квартира Луизы, было самой простой частью плана.

Что же делать...? Выходить сейчас?

Возможно, лучше уйти именно тогда, когда они ругаются. Их крики наверняка заглушат любые случайные звуки.

Мейбел медленно обвела взглядом свою комнату. Осознание того, что она действительно покидает этот дом, наполняло сердце тревогой.

Она написала короткое письмо и оставила его на столе, точно так же, как когда-то сделал Артур перед уходом.

Глубокоуважаемые дядя и тетя,

Прошу прощения за мой внезапный уход.

Я искренне благодарна вам за то, что вы растили меня и заботились обо мне всё это время.

Я не прощаюсь навсегда.

Когда я достигну того, к чему стремлюсь, я обязательно вернусь, попрошу прощения за сегодняшний поступок и отплачу вам за вашу доброту.

Со мной всё будет хорошо. Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне слишком сильно.

Молюсь о вашем здравии до нашей следующей встречи.

С любовью, Мейбел

Завтра за завтраком, не обнаружив Мейбел, кто-то из слуг зайдет в ее комнату и найдет это письмо.

С тяжелым сердцем выключив лампу, Мейбел взяла чемодан и осторожно вышла из комнаты.

Скрип дверной петли заставил ее замереть. Удары собственного сердца эхом отдавались в ушах, напоминая шаги.

Затаив дыхание, она прислушалась к звукам в коридоре. Были слышны лишь голоса Милдред и Уолтера да тиканье напольных часов.

Крепко сжав ручку чемодана обеими руками, Мейбел пересекла коридор. То ли из-за тяжести чемодана, то ли еще почему, деревянный пол жалобно скрипел под ее шагами, хотя она шла на цыпочках.

Она с напряжением смотрела в сторону хозяйской спальни. Возвращаться в свою комнату было уже поздно. Какое счастье, что на лестнице лежала толстая ковровая дорожка.

Спустившись на первый этаж и оказавшись перед входной дверью, она почувствовала, как на лбу выступила испарина.

Стерев пот тыльной стороной ладони, она потянула за тяжелую железную щеколду. Металлический лязг разнесся по холлу с оглушительным грохотом.

Зажмурившись и снова открыв глаза, Мейбел осторожно приоткрыла дверь.

Снаружи было темно, дул пронизывающий ветер.

Наконец выбравшись из особняка Дарлингтонов, она бесшумно закрыла за собой дверь, повернулась и прислушалась. К счастью, погони за ней не было.

— Ху-у...

Мейбел прислонилась к двери и с облегчением выдохнула. Но медлить было нельзя. Надвинув шляпку-клош пониже, она опустила голову и зашагала в сторону отеля «Плаза».

Пятая авеню была самым безопасным районом Манхэттена.

За всё время, что Мейбел здесь родилась и выросла, она ни разу не чувствовала себя в опасности. Но теперь она поняла, что это было лишь потому, что она никогда не гуляла одна по ночным улицам.

Стук ее каблуков казался неестественно громким. Холодный ветер остудил пот, и по телу пробежала дрожь.

Тьма была идеальным укрытием для опасности.

Казалось, в тени, куда не доставал свет фонарей, затаилось нечто, готовое в любой момент наброситься на нее. Все ее нервы были натянуты как струна.

Подобно ежу, выпустившему колючки, Мейбел пугливо озиралась по сторонам, мертвой хваткой вцепившись в ручку чемодана, в котором лежало всё ее состояние. Но не прошла она и квартала, как рука чуть не отвалилась, и ей пришлось переложить чемодан в другую.

Когда она свернула на 63-ю улицу, издалека послышались размеренные, ритмичные шаги.

Сердце ухнуло вниз.

Мейбел, опустив голову, лишь исподлобья смотрела из-под полей шляпки. Навстречу ей со стороны 62-й улицы шел мужчина в надвинутой федоре.

Было слишком темно, чтобы разглядеть его лицо.

Шаг Мейбел сбился.

Успокойся. Это просто кто-то из соседей возвращается домой.

Она ускорила шаг, еще ниже опустив голову, боясь, что он может ее узнать. Шаги мужчины звучали всё громче.

Длинная тень мужчины вдруг изменила направление и легла косой линией прямо на нее. Мейбел отшатнулась и свернула в сторону, чтобы обойти приближающуюся тень. Но тень тоже сменила направление, следуя за ней.

Поняв, что происходит что-то неладное, Мейбел запаниковала. Сердце подпрыгнуло к горлу.

Шаги мужчины зазвучали совсем близко.

Как только Мейбел снова попыталась свернуть, мужчина, оказавшийся прямо перед ней, быстро преградил ей путь.

Не успев даже вскрикнуть, она рефлекторно развернулась и бросилась бежать обратно к особняку Дарлингтонов.

Точнее, попыталась побежать, но чемодан был слишком тяжелым, поэтому она лишь заковыляла, переваливаясь с ноги на ногу. Даже если бы ей пришлось вернуться домой, она не могла позволить украсть чемодан со всем своим состоянием.

Мужчина неспешным шагом пошел за ней.

Спрыгнув на проезжую часть 63-й улицы, Мейбел в панике оглянулась, и в этот момент ее ноги оторвались от земли. Мужчина обхватил ее за талию сзади и легко приподнял в воздух.

— Ааа...! Ммпф!

Мягкая кожаная перчатка, пахнущая сигарами, плотно зажала ей рот.

Отчаянно вырываясь, Мейбел выронила чемодан. В ту же секунду автомобиль, несшийся на полной скорости со стороны Мэдисон-авеню, врезался в него и резко вильнул в сторону.

Подлетевший в воздух чемодан с глухим стуком грохнулся на асфальт. Помятый, с изуродованными углами, он покатился по дороге.

Мейбел смотрела на это в оцепенении.

В этот момент над ее ухом раздался тихий свист. Плечи мужчины, к которым она была плотно прижата спиной, слегка дрогнули — казалось, он беззвучно смеется.

По всему телу пробежали мурашки.

Мейбел снова начала сопротивляться. Болтая ногами, она царапала руку в перчатке и яростно мотала головой. Но мужчина лишь крепче прижал ее к себе.

— Добрый вечер, мадемуазель Дарлингтон... Отличная погода для ночных прогулок, не находите?

Издевательски прошептал мужчина ей на ухо.

Услышав знакомый голос, Мейбел мгновенно перестала вырываться.

***

«Мокрая зона», спрятанная за театральным кварталом Бродвея вокруг Таймс-сквер, была секретом полишинеля на Манхэттене.

Когда яркие шоу опускали занавес, один за другим зажигались огни подпольных спикизи «Мокрой зоны». И до самого рассвета ночи напролет лился алкоголь и царило веселье.

Черный «Форд Т» остановился перед зданием из коричневого песчаника на 52-й улице. Поскольку каждый второй автомобиль на улицах был модели «Т», это была идеальная машина для тех случаев, когда не хотелось привлекать к себе внимание.

Перед тем как выйти, Карлайл приказал шоферу Массимо:

— Возвращайся, не жди меня.

Закончив дела, он планировал прогуляться до дома пешком, чтобы подышать свежим воздухом. В последнее время в голове роилось слишком много мыслей.

— Но...

Массимо обернулся, чтобы возразить, но, увидев ледяное выражение лица Карлайла, проглотил слова. Его босс не терпел повторять дважды.

— ...Будьте осторожны.

Проворчал Массимо, который был еще и верным телохранителем.

Тихо усмехнувшись, Карлайл надвинул федору и вышел из машины. Он встал перед ничем не примечательной дверью и постучал, после чего в ней открылось маленькое окошко.

— Пароль.

Донесся из окошка хриплый, булькающий голос.

— Открывай.

Коротко приказал он.

Он не знал часто меняющихся паролей, да и не было нужды.

Сквозь железную решетку блеснули чьи-то глаза, подозрительно уставившись на него. Затем эти глаза чуть не вылезли из орбит. Тут же раздался лязг металла, и дверь распахнулась.

— Вы пришли! Остальные прибыли пятнадцать минут назад и ждут вас.

Вышибала почтительно поклонился, после чего снова закрыл дверь и задвинул засов. Он поспешил к пустому пространству под лестницей, открыл дверь, замаскированную под стену, и сделал шаг назад.

Карлайл вошел в узкий, тускло освещенный туннель, освещаемый лишь парой тусклых лампочек накаливания. Туннель вел в коридор соседнего здания.

Поднявшись по лестнице, соединявшейся с коридором, он оказался перед еще одной дверью. Охранник, дежуривший перед ней, едва завидев его, торопливо распахнул дверь и отвесил глубокий поклон.

— Добрый вечер, сэр!

Клуб «Эльдорадо» еще не открылся.

Несколько завсегдатаев с дурной репутацией уже заняли места в кабинках и лениво болтали, угощая дорогим шампанским шоугелз, закончивших репетицию.

Не снимая федоры, Карлайл поднялся по лестнице в мезонин.

В мезонине располагалась отдельная VIP-комната, откуда как на ладони была видна сцена. Окна были задернуты красными бархатными шторами, так что снаружи ничего не было видно.

Как только Карлайл вошел внутрь, оживленный разговор разом стих. Густой сигарный дым клубился под потолочными светильниками, словно облака.

— Так, так, девочки, на выход. Живо!

Сальваторе махнул рукой шоугелз в ярких сценических костюмах. Они толпой потянулись к выходу, бросая на Карлайла кокетливые взгляды.

Трое мужчин, сидевших в VIP-комнате, одновременно поднялись со своих мест, чтобы поприветствовать его.

Карлайл занял оставленное для него место во главе стола и снял федору. Затем он обвел их взглядом, кивком головы заменяя приветствие.

Он сразу же перешел к делу, обратившись к Бенджамину:

— Бенни, я же, кажется, велел не устраивать проблем на территории Мэддена.

Бенджамин, несмотря на смазливое лицо, славился вспыльчивым, огненным нравом и мог взбеситься из-за малейшего оскорбления. За это он получил прозвище «Бешеный Пес», но в глаза его так почти никто не называл. Потому что из тех, кто осмеливался произнести это прозвище вслух, мало кто оставался в живых.

Бенджамин возмущенно заворчал, словно его несправедливо обвинили:

— Шестерки Мэддена первыми начали докапываться до наших парней. Грёбаные ирландские картофелеводы, сидели бы в своей «Адской кухне» и жрали картошку молча.

Сразу после введения Сухого закона только в штате Нью-Йорк появилось более 20 тысяч спикизи. Самые крупные из них контролировались итальянскими, ирландскими и восточноевропейскими еврейскими бандами, которые негласно поделили территорию.

В результате этого хрупкого сосуществования перед лицом бизнеса, приносящего колоссальные прибыли, территориальные войны между бандами вспыхивали чаще, чем когда-либо.

В последнее время еврейские банды начали внедряться в бизнес спикизи и подпольных казино в «Адской кухне», что привело к частым столкновениям с ирландскими бандами, которые традиционно базировались там.

Карлайл занимал уникальное положение: он не принадлежал ни к одной из группировок, но в то же время имел влияние на все. Благодаря этому он выступал в роли их неофициального банкира, а порой и брал на себя роль посредника.

Словно ему было лень объяснять дальше, Карлайл потер виски и кивнул Максиму:

— Макс, объясни.

Максим, оправдывая свое прозвище «Цифры», обладал врожденным математическим талантом и вел бухгалтерию организации.

Он был полной противоположностью боевику Бенджамину, но они были друзьями детства, выросшими вместе в еврейском гетто в Нижнем Ист-Сайде.

— Ох, ну ты и тупица. У Мэддена — пиво, у нас — шотландский виски и марочные вина. Наши рынки не пересекаются, я же говорил тебе не лезть и не выебываться на их территории!

Оуни Мэдден, недавно вышедший из тюрьмы Синг-Синг, сразу же занялся спикизи и бутлегерством и в мгновение ока подмял под себя «Адскую кухню».

Конечно же, деньги на всё это ему ссудил Карлайл.

— Чего? Тупица?! Ах ты ж очкастый ублюдок, который даже пистолет нормально держать не умеет!

Бенджамин вскочил, выхватил пистолет и приставил его к виску Максима. Максим, закатив глаза в стиле «опять начинается», грубо оттолкнул ствол.

— Убери это, сумасшедший сукин сын.

— Максим Баски! Ты сейчас назвал меня сумасшедшим сукиным сыном? О-о, да. Может, если этот сумасшедший сукин сын всадит пару пуль в твою умную башку, ты заткнешься? Хм, я всажу в тебя ровно столько пуль, сколько дюймов в твоем члене, то есть ровно одну. Как тебе такое?

— Сядь.

За секунду до того, как Бенджамин окончательно слетел с катушек, Карлайл осадил его ледяным тоном.

Тот осекся и воровато стрельнул глазами в сторону Карлайла. А затем, тяжело дыша, плюхнулся обратно на стул.

Со времен юности, когда всё решала лишь грубая сила, Карлайл вбил в него иерархию так глубоко в кости, что теперь он был единственным, кто мог натянуть поводок на этого взбесившегося пса.

Бенджамин с неловким видом потихоньку сунул пистолет обратно в кобуру.

Едва достигший двадцати четырех лет Бенджамин благодаря Карлайлу уже стал миллионером. Каким бы бешеным псом он ни был, он никогда не кусал руку, которая его кормит.

Карлайл сверлил Бенджамина взглядом, а затем тихо вздохнул. Бенджамин с виноватым видом отвел глаза.

— Бенни, что я ненавижу больше всего?

— ...Шум.

Пробормотал Бенджамин.

— Если хочешь от кого-то избавиться, сделай так, чтобы он тихо испарился, чтобы никто не узнал. Чтобы на следующее утро в утренних газетах не было ни строчки. Понял?

— ...Понял.

Карлайлу стоило немалых трудов по-тихому замять скандал, который Бенджамин устроил в спикизи в «Адской кухне».

Сальваторе осторожно вмешался:

— Шэдоу, Джо Босс недавно прибрал к рукам бордели в районе Тендерлойн...

Не дослушав, Карлайл поднял руку, обрывая его на полуслове.

— Сальваторе, я что, непонятно выражаюсь?

Сальваторе смущенно замахал руками.

— Нет, нет! Я знаю, что ты в такие дела не лезешь. Просто... говорят, он теперь и в «Мокрую зону» в Мидтауне сунулся, и прибыль там бешеная... Вот и всё.

Он был одним из немногих, кто знал, почему Карлайл установил жесткое правило: никогда не финансировать проституцию и наркотики.

В юности, встретившись на улицах Нижнего Ист-Сайда, они вдвоем состояли в банде «Файв-Пойнтс» и работали вместе.

Всех троих мужчин, находившихся сейчас здесь, объединяло одно: в юности они были обязаны Карлайлу жизнью. В честь его прозвища они называли себя «Тенями», что всегда жутко его раздражало.

Однако когда Карлайл ввязался в одну историю и ушел на Великую войну, они лишились своего стержня и разбежались кто куда.

Сальваторе сейчас был капореджиме в «Семье Массерия» — крупнейшей группировке, контролирующей Нижний Ист-Сайд, и выполнял для них самую грязную работу. Максим и Бенджамин сколотили собственную банду, названную их именами, и промышляли как решалы и наемники.

После окончания Великой войны Карлайл, которого они считали погибшим, предстал перед ними в качестве бизнесмена. И они, ни секунды не колеблясь, каждый по-своему поклялись ему в верности.

В мире, где сегодня вы зовете себя «Семьей», а завтра стреляете друг другу в спину, преданность тому, кто спас тебе жизнь, была вполне естественной.

Карлайл сказал им засунуть свою преданность куда подальше, заявив, что предлагает лишь вести совместный бизнес, но для этой троицы это было одно и то же.

В мире, где они выросли, насилие было самым универсальным языком, хаос означал возможности, а деньги были властью.

Карлайл, которого они знали с юности, в случае необходимости мог стать более хладнокровным и жестоким, чем кто-либо другой. К тому же он обладал блестящим умом. И самое главное — он никогда не давал обещаний, которые не мог выполнить.

Благодаря этому за последние несколько лет они сколотили огромное состояние на спикизи и бутлегерстве.

Карлайл строго придерживался роли инвестора и посредника, не вмешиваясь в фактическое управление. А если случались проблемы, он тихо улаживал их, используя свои связи с «большими людьми».

Но было два вида дел, которые он категорически отказывался разгребать: проституция и наркотики.

— Проблемы с бухлом решаю я. Но проституция и особенно наркотики — это война с федералами. Если вам за это пулю в лоб пустят, мне будет плевать, так что разбирайтесь сами.

Холодно предупредил Карлайл.

— Не волнуйся, Шэдоу. Моя цель — умереть естественной смертью богатым стариком, нянчась с внуками. А этот бешеный пес наверняка схлопочет пулю гораздо раньше.

Максим с ухмылкой, по привычке, задел друга.

— Чего? Хочешь сдохнуть от моей пули прямо сейчас, не дожидаясь старости?

Вспылив, Бенджамин снова выхватил пистолет.

Сальваторе покачал головой и цокнул языком.

— Ну и придурок.

— Чё! Ты кого сейчас придурком назвал?

— А то что, и в меня выстрелишь? Ну давай, стреляй. Давненько я так не развлекался.

Сальваторе, который на самом деле был таким же вспыльчивым, как и Бенджамин, за что и получил прозвище «Спусковой крючок», со смехом спровоцировал его.

Вспыхивающий быстрее спички Бенджамин был самым младшим из них, поэтому часто становился мишенью для насмешек.

— Сядь!

Рявкнул Карлайл грубым голосом, словно отдавая команду цепному псу.

Бенджамин посмотрел на него с обиженным видом, но нехотя опустился на стул.

Из-за своего взрывного темперамента он часто доставлял неприятности, но был предан до мозга костей. Ради Карлайла он готов был броситься в огонь и в воду, не жалея себя. Благодаря этой прямолинейной и безрассудной решимости другие банды избегали его со смесью страха и отвращения.

Карлайл медленно потер виски и подавил вздох.

— Бенни... Пистолет — это крайняя мера, поэтому эффектнее всего доставать его без предупреждения, когда собираешься стрелять. Если ты еще раз ослушаешься меня и устроишь шум на чужой территории так, что твое имя попадет в газеты... Я лично сделаю из твоей смазливой мордашки первоклассное решето, так что заткнись и убери пушку.

На первый взгляд это могло прозвучать как дружеский совет. Но Карлайл слов на ветер не бросал.

Бенджамин, понимая, что своей выходкой серьезно разозлил Карлайла, опустил голову, как нашкодивший ребенок.

— ...Простите.

Карлайл перевел взгляд на Сальваторе.

— Ты, наверное, уже знаешь, что Фрэнки Йель вышвырнул ирландцев из Ред-Хука в Бруклине и полностью подмял под себя портовый профсоюз. Я пообещал ему монополию на транспортировку грузов в Чикаго, так что он скоро с тобой свяжется.

Фрэнки Йель был боссом итальянской группировки, базирующейся в Бруклине. Внешне он был обычным владельцем сигарной лавки, но на деле держал в своих руках все бруклинские спикизи и портовые профсоюзы.

— В Чикаго? Груз для «Скарфейса» (Лицо со шрамом)?

Спросил Сальваторе.

Когда Карлайл кивнул, тот покачал головой.

— Этот ублюдок Аль Капоне... Сбежал в Чикаго и вон как поднялся. Только языком трепать и умел, а драться — ни в какую. Разве мыслимо, чтобы бывший вышибала из сигарной лавки Фрэнки за пару лет подмял под себя целый город? У них там в чикагских бандах что, все в юбочках ходят?

Комната взорвалась смехом.

Аль Капоне, который в свои неполные двадцать шесть лет захватил Чикаго и стал боссом Семьи, в юности тоже состоял в банде «Файв-Пойнтс» вместе с ними.

Работая на Семью Фрэнки Йеля, он совершил убийство и бежал в Чикаго, где начал расширять свое влияние. Сальваторе питал к нему скрытое чувство соперничества.

Карлайл отдал распоряжение Максиму:

— В следующем месяце через остров Сен-Пьер и Микелон в Канаде на пирс 75 прибудет партия первоклассного шотландского виски с винокурни, которую мы купили в мае. Подготовь всё как обычно.

Покончив с делами, он снова надвинул федору на глаза. Он планировал покинуть клуб до полуночи.

В этот момент Сальваторе указал на наручные часы Бенджамина и захихикал:

— Бенни, ты что, браслетик нацепил? Того и гляди, начнешь в юбке ходить, как эти чикагские гангстеры.

В последнее время среди молодых гангстеров стало модно носить наручные часы вместо карманных. Но многие по-прежнему воспринимали их скорее как украшение, вроде браслета. Сальваторе, который считал себя продвинутым малым, тоже придерживался такого мнения.

— Ха, да вы просто ничего не понимаете. Кто сейчас вообще носит эти старые, дедовские карманные часы? Это же прошлый век. Может, еще и усы отрастите, как старикашки?

Огрызнулся Бенджамин.

Усы когда-то были символом мафиози старой закалки, на которых они в юности смотрели снизу вверх.

Карлайл, вставая из-за стола, взглянул на свои наручные часы. До полуночи оставалось пятнадцать минут.

Сальваторе и Максим, только что с упоением советовавшие Бенджамину надеть платье, замерли и уставились на запястье Карлайла. Познакомившись с наручными часами еще в армии, Карлайл теперь носил их постоянно, если только не требовалось соблюдать строгий формальный дресс-код.

— Ха!

Торжествующе воскликнул Бенджамин.

— Ну что, давайте, предложите Шэдоу тоже платьице примерить!

— Я ушел. И смотри, без фокусов.

Карлайл строго сдвинул брови, глядя на Бенджамина.

— Бенни, где ты их купил?

— Дорогие?

Усмехнувшись, Карлайл вышел из комнаты, оставив позади перепалку троицы. Как раз в этот момент внизу у лестницы появилась мадам Канзас из «Эльдорадо». В руках она несла серебряный поднос с дорогим шотландским виски.

— Ой, вы уже уходите?

Карлайл кивнул. Тогда она передала поднос шедшей за ней шоугелз и отправила ее наверх, в мезонин.

Коротко стриженная блондинка Канзас в ослепительном платье, расшитом серебряными пайетками, была красивой женщиной лет под сорок. В прошлом комедийная актриса, благодаря своему дерзкому языку и чувству юмора она прославилась скорее как лицо спикизи, чем как театральная звезда.

— Барон, я тут слышала совершенно невероятный слух...

Канзас пошла рядом с ним, пересекая сцену.

Карлайл не стал ее прогонять. Слухи о том, что он ходит в «Эльдорадо» ради встреч с ней, были ему только на руку, помогая поддерживать прикрытие.

— Это правда, что вы скоро женитесь?

✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

— Канзас.

Вместо ответа Карлайл произнес ее имя, и в его голосе прозвучало предупреждение.

— Тебе есть что мне сказать?

Она с виноватым видом начала оправдываться:

— Нет, ну вы поймите... Я вовсе не специально, просто столько всего навалилось, вот и вылетело из головы! Я была абсолютно уверена, что заплатила...

Под его тяжелым взглядом Канзас осеклась.

— Ты хоть понимаешь, что каждый раз, когда тебя вот так забирают в участок, расходы на то, чтобы всё замять, в десять раз превышают сумму взятки?

Резко осадил ее Карлайл.

— Я спрашиваю: ты представляешь, какие убытки мы несем из-за приостановки работы?

— ...

Она прикусила губу и отвела взгляд.

Месяц назад в «Эльдорадо» нагрянула полиция с облавой. Причиной стала неуплата взяток за два месяца подряд.

Когда полицейские ворвались в клуб, Канзас приказала оркестру играть «Песню заключенного» (Prisoner’s Song).

Сухой закон был лишь красивым фарсом, а «Эльдорадо» — элитным клубом, где только за вход брали двадцать долларов. Канзас, возглавив толпу пьяных клиентов из высшего общества, с песнями отправилась в полицию, словно на праздник.

Перед тем как сесть в автозак, Канзас, одетая в платье с золотыми пайетками, посылала воздушные поцелуи зевакам, скандировавшим ее имя.

Даже оказавшись в камере, она созвала репортеров и устроила настоящее шоу. Она знала, что стоит ей день-другой посидеть за решеткой, флиртуя с молодыми полицейскими, как Карлайл так или иначе вытащит ее оттуда.

Журналисты обожали ее. Фотография Канзас, лучезарно улыбающейся даже в момент ареста, украсила первые полосы газет.

В результате клуб «Эльдорадо» закрыли на месяц, и именно сегодня он должен был открыться вновь. В такие дни отбоя от клиентов не было, и за одну ночь они могли заработать в десятки раз больше суммы взятки.

— Не создавай мне больше проблем.

Холодно предупредил Карлайл.

— Да, молодой господин ... Ой, то есть господин барон.

Он поморщился от ее неосторожной оговорки.

— Никто не слышал.

Канзас с невинным видом сделала жест, словно застегивает рот на молнию.

— Мы подготовили специальное шоу в честь открытия, может, останетесь и посмотрите...?

Она пошла за ним к выходу, чтобы проводить, и с сожалением продолжила:

— Мы поставим в центре сцены ванну, наполненную шампанским. И одна из наших шоугелз залезет туда и...

Карлайл поднял руку, прерывая ее.

— В конце следующего месяца будет еще одна облава, так что подготовься. Если появится информация о Глендинге, передай ее через Массимо.

Она кивнула, а в ее глазах вспыхнуло любопытство.

— Кстати, раз вы не отрицаете слухи, значит, и правда женитесь?

— Канзас.

Мгновенно уловив уровень угрозы в голосе Карлайла, она тут же захлопнула рот. А затем, как в старые добрые времена, сделала легкий книксен.

— Доброй ночи.

И игриво добавила одними губами:

— Молодой господин!

***

Выйдя из «Эльдорадо», Карлайл пошел пешком, наслаждаясь прохладным ночным воздухом.

Отсюда до его дома на 79-й улице Пятой авеню было меньше двадцати минут ходьбы. Поднимаясь по проспекту, он шаг за шагом раскладывал по полочкам роившиеся в голове мысли.

Благодаря Сухому закону он за короткий срок сколотил колоссальное состояние. Находились глупцы, верившие, что этот неработающий закон продлится вечно, но он думал иначе.

Пройдет от силы лет десять, прежде чем они признают, что Сухой закон был глупейшей ошибкой. Поэтому пора было готовиться к эпохе легализации алкоголя.

Чтобы вырваться вперед в дистрибьюторской гонке, в первую очередь необходимо было закрепить за собой надежные каналы поставок, а также обзавестись складами и запасами, способными удовлетворить взрывной спрос.

Когда в мае прошлого года он ездил в Шотландию покупать винокурню, ему пришлось конкурировать на торгах с американскими бизнесменами. Это означало, что люди, мыслящие так же, как он, уже начали тайно и быстро действовать.

На губах Карлайла появилась горькая усмешка.

Бизнесмены, строящие из себя добропорядочных граждан, за спиной у всех зарабатывали на бутлегерстве, гребя деньги лопатой. А если возникали проблемы, они пускали в ход свои связи и легко выходили сухими из воды.

В то время как в тюрьму, служа живым щитом для богачей, отправлялись низовые гангстеры — те самые, что держали спикизи, гнали пойло на подпольных фабриках и развозили ящики с контрабандным алкоголем по всей стране.

Именно по этой причине он начал появляться в кругах высокопоставленных политиков и бизнесменов под видом барона Рошуре. Отмывая прибыль от бутлегерства через инвестиции в легальные инфраструктурные проекты, такие как нефть, энергетика и связь, он естественным образом обзаводился связями.

Свет и тьма.

Это была опасная акробатика на тонком канате, натянутом между двумя совершенно разными мирами. Один неверный шаг — и он сорвется в пропасть.

Но было дело, которое он должен был исправить собственными руками. Поэтому он не мог остановиться. Пока он не достигнет своей цели, ему придется использовать все доступные средства.

Внизу — подконтрольные бандам портовые профсоюзы грузчиков и контрабандные каналы сбыта алкоголя.

Наверху — боссы Таммани-холла (Tammany Hall), полиция, мэр и даже губернатор.

На данный момент самой необходимой связью для него был Уолтер Дарлингтон, начальник таможни Нью-Йорка. Когда масштабы компании «Рошуре Трейдинг» за несколько лет выросли в геометрической прогрессии, подозрительных взглядов в его сторону стало больше.

Однако Уолтер был придирчив, консервативен и подозрителен, так что подобраться к нему было непросто.

Карлайл хорошо знал эту породу людей. Попытка всучить взятку человеку, вооруженному гордостью и честью честного аристократа, привела бы лишь к обратному результату. Поэтому действовать нужно было осторожно.

Проведя расследование, чтобы найти слабое место Уолтера, он выяснил, что после трагической гибели сына тот пристрастился к азартным играм.

Не прошло много времени с тех пор, как Карлайл расставил ловушку, и Уолтер спустил всё свое состояние в казино при отеле, которое тайно финансировал Карлайл. Пытаясь расплатиться с долгами за счет рискованных инвестиций в акции, он промотал и трастовый фонд своей племянницы. В конце концов дело дошло до того, что он заложил особняк, принадлежавший Мейбел.

Трагедия семьи Дарлингтон стала для Карлайла возможностью.

Он прекрасно знал, какие слухи о нем ходят. За исключением преувеличенных похождений с женщинами, большинство из них были правдой, так что обижаться было не на что.

То, что высокомерные старики из высшего общества не теряли бдительности по отношению к нему, было вполне естественно. Но если бы эти подозрения продолжались, они могли бы помешать достижению его цели.

Самый простой способ пробить эту прочную стену и проникнуть внутрь — стать одним из них через брак.

И тут выясняется, что у Уолтера Дарлингтона, начальника таможни и выходца из старинной, пустившей глубокие корни в нью-йоркском высшем свете семьи, как раз есть племянница на выданье. Лучшего совпадения и придумать было нельзя.

Он получил и предлог для сближения, и заложницу одновременно.

Карлайл появился как спаситель, предложив сделку, которая спасла лицо Уолтера. Загнанный в угол Уолтер поспешно ухватился за протянутую руку.

Карлайл внезапно замедлил шаг.

Он уже дошел до 59-й улицы, где виднелась вывеска отеля «Савой». Именно там проходил бал дебютанток его невесты.

Перед мысленным взором возникло юное лицо с ясной улыбкой, танцующее вальс с ровесником.

В его досье не был указан ее точный возраст, но, судя по традиции дебютировать в восемнадцать лет, ей должно было быть около того.

Шаги Карлайла становились всё медленнее.

Она была скорее девочкой, чем женщиной.

...Как жаль.

Это было странное чувство.

Стоило ему вспомнить ее чистые фиалковые глаза, как чувство вины, которое он считал давно исчезнувшим, шевельнулось в нем, словно издавая последний вздох. Дядя был Уолтером Дарлингтоном, но сама девочка ни в чем не была виновата.

В груди стало тесно. Раз уж у него появляются такие непозволительно роскошные эмоции, значит, жизнь и впрямь налаживается.

Карлайл слегка повел затекшими плечами, разминая мышцы.

К сожалению, судьба по своей природе несправедлива.

Срок полномочий Уолтера был связан со сроком полномочий нынешней администрации. Так что ему оставалось максимум полтора года. Когда Карлайл возьмет таможню под свой контроль и надобность в Уолтере отпадет, его племянницу можно будет...

Просто тихо отпустить, выплатив достойную компенсацию.

Отбросив неуместные эмоции, Карлайл с легким сердцем прошел мимо отеля «Савой».

Пройдя еще пару кварталов на север, он увидел особняк Дарлингтонов. Его невеста, должно быть, сейчас мирно спит в своей комнате.

Говорили, что ее наказали и посадили под домашний арест, как маленького ребенка.

— ...Домашний арест, надо же.

Он усмехнулся.

Когда Мейбел появилась с короткой стрижкой, это было довольно забавно. Для него, которого мало чем можно было удивить, это стало весьма освежающим опытом.

Суматоха, устроенная чопорной четой Дарлингтонов, и этот взгляд, полный бунтарства, в глазах дрожащей, бедной девочки с нелепым макияжем.

Это была настоящая комедия.

Ему было интересно, почему она решила, что если заявится в таком виде, он отменит помолвку.

Поскольку цель этого брака была предельно ясна, Карлайлу было абсолютно всё равно, как выглядит Мейбел. Никто, оказавшись на его месте, не стал бы отзывать предложение, увидев ее такой.

С длинными волосами или с короткими.

В длинном платье или в коротком.

Прекрасная девочка в конце концов станет прекрасной женщиной.

Хотя сама она, похоже, этого совершенно не осознавала.

Блуждающий взгляд Карлайла вдруг остановился на одной точке.

— Ха...

Глубокой ночью на тротуаре Пятой авеню появилась маленькая фигурка. Прямо перед особняком Дарлингтонов, в двух кварталах впереди.

Женщина в длинной юбке и пальто, глубоко надвинув шляпку-клош, наполовину скрывавшую лицо, тащила тяжелый кожаный чемодан.

Карлайл недоверчиво моргнул.

Да ладно.

Прямо перед тем как она собралась переходить улицу, свет фонаря осветил ее лицо. Смертельно перепуганная, она тревожно озиралась по сторонам.

Карлайл едва не рассмеялся вслух.

— ...Забавно.

Его невинная и целоломудренная невеста, провозглашенная «Дебютанткой года», решилась на столь дерзкий ночной побег.

Видимо, перспектива брака с ним претила ей настолько сильно.

Впрочем, он мог ее понять. Мейбел тоже была для него не самым удобным вариантом.

Была бы она вдовой или разведенной женщиной его возраста, всё прошло бы гораздо проще. Можно было бы напрямую обсудить условия сделки, избежав утомительной эмоциональной возни.

Карлайл тихонько цокнул языком.

Опасаясь, что эта девочка, выросшая как тепличный цветок, испугается и сбежит, он проявил чудеса терпения и вел себя максимально по-джентльменски, но, похоже, это не особо помогло.

Этот маленький бурундук явно не осознавал, насколько опасную игру затеял.

Если бы она случайно не попалась мне на глаза...

Давно забытое чувство холодной угрозы неприятно резануло по притупившимся нервам. Он не мог позволить, чтобы почти завершенное дело сорвалось в самый последний момент.

...Надо было её как следует припугнуть.

По правде говоря, это было бы куда эффективнее. Страх всегда был самым надежным инструментом контроля.

Надвинув федору пониже, Карлайл специально начал ступать тяжелее, чтобы шаги звучали громче, и двинулся к ней.

Заметив незнакомого мужчину, она в панике замерла. Ее шаги сбились. Он продолжал идти за ней, не сбавляя скорости.

В тот момент, когда Карлайл оказался прямо перед ней, Мейбел с перекошенным от ужаса лицом резко развернулась и бросилась бежать.

Он нахмурился и покачал головой.

Бросай чемодан и беги, Ирис.

Это до глупости наивное поведение всколыхнуло давно сгнившие воспоминания. Карлайл с досадой вздохнул.

Наверняка она воображала, что самое страшное, что может случиться, — это встреча с мелким воришкой.

Откуда было «Дебютантке года» знать, какие кошмары могут поджидать молодую девушку, гуляющую в одиночестве по ночному городу.

Ему нужно было преподать ей урок: если темной ночью к тебе приближается незнакомец, нужно бросать всё, что есть в руках, и спасать свою жизнь.

Карлайл спокойным шагом пошел за Мейбел. Прихрамывая и спотыкаясь под тяжестью чемодана, она выбежала на проезжую часть.

В этот самый момент со стороны Мэдисон-авеню на полной скорости вылетел автомобиль. Мейбел, то и дело оглядываясь на бегу, даже не заметила его.

— Проклятье.

Карлайл сквозь зубы процедил ругательство.

Догнав ее в один прыжок, он обхватил Мейбел за талию и рывком поднял в воздух. И одновременно зажал ей рот, не давая закричать.

В тот момент, когда она, вырываясь, выпустила из рук ручку, автомобиль врезался в чемодан. С глухим стуком чемодан подлетел в воздух и с грохотом приземлился посреди дороги.

Когда счет на доли секунды миновал, Карлайл со свистом выдохнул, чувствуя облегчение. От нелепости ситуации из его груди вырвался нервный смешок.

Придя в себя, Мейбел снова попыталась закричать и забилась в его руках.

— Добрый вечер, мадемуазель Дарлингтон. Отличная погода для ночных прогулок, не находите?

Издевательски прошептал он ей на ухо.

Она внезапно затихла. Похоже, узнала его голос. Сквозь руку, обнимавшую ее тонкую талию, он отчетливо чувствовал ее частое, прерывистое дыхание, словно биение сердца пойманной птички.

— Обещаете вести себя тихо — и я вас отпущу.

Она отчаянно закивала.

Карлайл медленно убрал руку от губ Мейбел и опустил ее на землю под светом уличного фонаря.

Он тут же вернулся на проезжую часть, поднял искореженный чемодан и невозмутимо спросил:

— Чемодан довольно тяжелый, так что позвольте мне его понести. Куда вы направлялись?

Мейбел, всё еще не оправившаяся от шока, стояла с отсутствующим видом, но затем, вздрогнув, покачала головой.

— Н-нет!

Карлайл слегка приподнял поля федоры и посмотрел на нее сверху вниз. Встретившись с ним взглядом, она поспешно опустила глаза.

— То есть... я вам очень благодарна, но я сама могу его нести. Г-господин барон наверняка занят, так что не смею вас задерживать...

Голос, готовый вот-вот сорваться на плач, бессильно затих.

— Не стоит отказываться. Я как раз тоже вышел прогуляться перед сном.

Непринужденно ответив, Карлайл сделал широкий шаг к ней. Мейбел с побледневшим лицом в ужасе отшатнулась.

— П-правда, не стоит беспокоиться...

Он внезапно протянул руку, схватил ее за подбородок и приподнял ее лицо.

— Боже мой, вы так бледны.

Он разглядывал ее с деланным беспокойством. Длинные, густые ресницы над ее дрожащими глазами трепетали, словно крылья бабочки на ветру.

Карлайл пробормотал, словно разговаривая сам с собой:

— Еще бы не испугаться. Вас ведь едва не сбила машина насмерть... Или же вы могли закончить как этот чемодан — с переломанными костями, оставшись калекой на всю жизнь.

Глаза Мейбел расширились от ужаса, и она искоса взглянула на лежащий на земле чемодан. Он был наполовину приоткрыт, а его углы были вмяты внутрь.

— Какое счастье, что я наткнулся на вас, мадемуазель Дарлингтон, во время своей ночной прогулки. Для меня огромная честь спасти вам жизнь.

Продолжал Карлайл издеваться, прикрываясь преувеличенной вежливостью.

Мейбел с обреченным видом прикусила губу. Похоже, до нее дошло, что он раскусил ее попытку сбежать.

Но он не собирался ни признавать этого, ни обсуждать вслух. Так было проще держать ее на коротком поводке, используя ее же слабость.

— И раз уж я вас спас, позвольте мне, как вашему жениху, добавить кое-что...

Карлайл продолжил ледяным тоном:

— Знаете ли вы, что самое милосердное может случиться с одинокой девушкой, гуляющей по темным улицам?

— ...

Мейбел с дрожащими губами опустила голову.

— Быть насмерть сбитой пьяным водителем и умереть без мучений. Потому что прямо сейчас, в темных переулках...

Карлайл сжал пальцы на ее подбородке, заставляя смотреть ему прямо в глаза. И, медленно склонившись к ней, угрожающе прошептал:

— ...Творятся вещи настолько жестокие, что смерть покажется избавлением.

Он на мгновение заглянул в ее полные слез фиалковые глаза. Что-то в этом взгляде заставило его почувствовать себя некомфортно.

Карлайл отвел взгляд и отпустил ее подбородок.

— Вы очень удачливы, мадемуазель Дарлингтон.

Склонив голову набок, он медленно окинул ее взглядом. Она стояла, дрожа и крепко вцепившись в полы своего пальто.

— Ваш чемодан немного помялся, но ваша тонкая шея всё еще цела, и ни одна косточка не сломана.

Она зажмурилась, со всхлипом сглотнув воздух.

— ...Всхлип.

Слезы, стоявшие в ее огромных глазах, в конце концов покатились по щекам. Опустив голову, она беззвучно плакала, изо всех сил стараясь сдерживать рыдания.

Карлайл коротко цокнул языком.

То самое неприятное чувство тяжести в груди вернулось. Он чувствовал себя так, словно дразнил ребенка и в итоге довел его до слез.

Ему казалось, что он не сказал ничего настолько ужасного, чтобы она так горько плакала.

Клянусь, за всю его жизнь это была самая вежливая и тактичная угроза, которую он когда-либо произносил. Да и совет ей был жизненно необходим.

— Ха...

Карлайл тяжело вздохнул.

На сегодня, пожалуй, хватит.

Судя по тому, как возросли его терпение и снисходительность, жизнь в последнее время определенно стала проще.

Карлайл достал из кармана пальто носовой платок и протянул его Мейбел. Он ожидал, что она в гневе оттолкнет его руку, заявив, что ей ничего не нужно, но она покорно приняла платок.

— С-спасибо... всхлип...

Ее стремление соблюдать манеры даже в такой ситуации показалось ему забавным.

Он вновь осознал, что перед ним всего лишь девочка, не обученная даже самым банальным женским уловкам, вроде тех, что пускают в ход, плача перед мужчиной. От чувства собственной низости у него заныло в затылке.

— Итак... куда вы направлялись?

Спросил он куда более приветливым тоном.

— Всхлип, домой...

Смиренно всхлипнула Мейбел.

— Понятно. Позвольте вас проводить?

Не поднимая головы, она тихо кивнула. Слезы градом падали на асфальт.

Когда Карлайл поднял чемодан и предложил ей руку, она послушно оперлась на нее.

Должно быть, она всю жизнь была такой послушной хорошей девочкой.

До того момента, пока не решила сбежать из дома, чтобы не выходить за меня замуж.

Настроение почему-то испортилось.

— Идемте.

Но не успели они сделать и пары шагов, как Мейбел пошатнулась. Видимо, у нее подкосились ноги.

Карлайл с длинным вздохом остановился.

— Прошу прощения.

Он наклонился и легко, как ребенка, подхватил ее на руки. И широким шагом двинулся вперед.

Испуганная Мейбел, озираясь по сторонам, задергалась в его руках.

— Ч-что вы делаете! Немедленно опустите меня. А вдруг соседи увидят...

— Тсс, вы что, хотите разбудить всех соседей?

Тихо предупредил Карлайл, и Мейбел тут же замолчала.

Желтоватый свет уличного фонаря осветил ее лицо. Щеки со следами слез раскраснелись, а маленькие капельки, повисшие на кончиках ресниц, блестели в свете фонаря.

Вскоре они оказались перед воротами особняка Дарлингтонов. Карлайл опустил Мейбел на землю и поставил рядом чемодан.

Не смея даже поднять голову, она пробормотала тихим голосом:

— Спасибо, что проводили, барон Рошуре. Желаю вам приятной... прогулки.

— Спокойной ночи, мадемуазель Дарлингтон.

Он слегка кивнул.

Но даже попрощавшись, Мейбел не спешила заходить в дом, а продолжала нерешительно топтаться на месте.

Неужели она всё еще не сдалась?

Карлайл, неспешно скрестив руки на груди, остался стоять перед воротами.

— Уже поздно и опасно, поэтому я уйду только после того, как вы зайдете внутрь.

Мейбел, заламывая руки, облизала пересохшие губы. Простояв так в нерешительности довольно долго, она вдруг подняла голову. Ее влажные фиалковые глаза сверкали, как аметисты.

— Если мы вступим в брак без любви... не будем ли мы оба несчастны всю оставшуюся жизнь?

Удивившись столь неожиданному вопросу, Карлайл спустя секунду тихонько усмехнулся. Только теперь он понял истинную причину всей этой суматохи.

«Брак по любви» (Love marriage).

Абсолютно девчачья фантазия. Много ли в их кругах пар, которые женятся по любви?

Для Карлайла Мейбел была лишь заложницей, которую он взял ради выгоды. У него не было ни желания, ни времени воплощать в жизнь ее девичьи фантазии.

В любом случае, в их отношениях не существовало слова «всю жизнь». Так что предположение о том, что они могут быть несчастны всю жизнь, было пустой тревогой.

Когда это дело будет благополучно завершено, он собирался дать ей крылья, чтобы она могла улететь куда угодно и делать всё, что ей вздумается. Поэтому...

— Любовь можете требовать от своего следующего мужа, а не от меня.

Равнодушно бросил Карлайл.

У Мейбел отвисла челюсть. На ее лице читался явный шок.

Не став больше ждать, он потянул за ручку ворот. Как он и ожидал, дверь оказалась не заперта.

Занеся чемодан внутрь, он широко распахнул дверь и кивнул головой.

— Заходите.

Мейбел с поникшими плечами, шаркая ногами, поплелась внутрь.

Как только она вошла, Карлайл без колебаний закрыл дверь. Но не ушел сразу, а остался молча ждать.

И действительно, вскоре дверь приоткрылась. Фиалковые глаза выглянули наружу сквозь щель. Карлайл наклонился, чтобы быть на уровне ее глаз. Их взгляды встретились.

— Ах!

Раздался резкий вдох испуга, и дверь тут же захлопнулась. Послышался щелчок замка, а затем лязг задвигаемого засова.

Только тогда Карлайл отошел от ворот особняка Дарлингтонов и пробормотал:

— ...Придется приставить к ней охрану.

***

Мейбел, напрягая дрожащие ноги, прислонилась к двери.

Когда их взгляды встретились сквозь щель в двери, она так испугалась, что ей показалось, будто сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Прижав руку к груди, она ждала, пока бешено колотящееся сердце, отдававшееся болью под ложечкой, успокоится.

Мало того, что ее поймал при попытке ночного побега не кто иной, как ее собственный жених, так ее еще и чуть не сбила проезжающая машина.

Напуганная до смерти, она рыдала прямо перед Карлайлом, а потом он нес ее домой на руках, как маленького ребенка.

Это была ночь, которая войдет в историю как самый унизительный момент в ее двадцатилетней жизни.

Внезапно ее взгляд упал на чемодан, стоявший у ног. Его жалкий вид заставил ее осознать, что исчезла ее последняя надежда. Слезы, которые на мгновение прекратились, снова навернулись на глаза.

Тихо проглатывая слезы, Мейбел потянула чемодан за ручку. И в этот момент кожаный ремень, удерживавший наполовину открытый чемодан, лопнул.

Бам. С глухим стуком одна половина чемодана рухнула вниз. Все вещи, лежавшие внутри, в беспорядке вывалились на пол. Ее сердце тоже рухнуло.

Мейбел в панике начала собирать разбросанные вещи и запихивать их обратно. Она порезала ладонь о разбитое стекло фоторамки, но даже не почувствовала боли.

Кое-как запихнув всё обратно, она подхватила чемодан и бесшумно поднялась по лестнице.

Отпинывая длинную юбку, путающуюся в ногах, она осторожно делала шаг за шагом, как вдруг из кабинета донеслись резкие голоса Уолтера и Милдред. Судя по всему, они всё еще ругались.

Достигнув верхней площадки лестницы, Мейбел замерла на мгновение, чтобы перевести дух. А затем на цыпочках направилась к своей комнате.

В этот момент пронзительный голос Милдред эхом разнесся по коридору.

— Думаешь, я не знаю? Что ты запустил лапу в наследство Мейбел, чтобы расплатиться с карточными долгами!

— Замолчи! Хочешь, чтобы слуги услышали? Мы потратили уйму денег, чтобы вырастить эту девчонку, так что часть ее наследства по праву принадлежит нам.

Мейбел, застывшая, забыв даже как дышать, непроизвольно повернула в сторону кабинета.

Послышался плачущий голос Милдред.

— Ты должен был оставить хотя бы немного денег на приданое (Trousseau) этой бедной девочке! Это единственное, что оплачивает сторона невесты. А теперь еще и особняк Дарлингтонов заложен. Если мы потеряем этот дом, нашей репутации конец. Это всё равно что смертный приговор!

На резкие обвинения Милдред Уолтер отвечал молчанием.

— Я лучше умру, чем увижу, как по высшему свету поползут слухи о нашем банкротстве. Так что лучше сразу застрели меня. А потом застрелись сам.

Поскольку Уолтер продолжал молчать, Милдред зарыдала в голос.

— Ну скажи же что-нибудь, Уолтер! Пообещай мне, что убьешь меня первой. Хныыы...

— Успокойся, Милдред. Деньги на приданое я как-нибудь найду. Главное, чтобы состоялась свадьба, а на те деньги, что пришлет барон Рошуре, мы снимем закладную с дома и раздадим долги. Как только потушим этот пожар, с остальным я справлюсь на свою зарплату.

Уолтер пытался успокоить жену удрученным голосом.

— Если ты еще хоть раз переступишь порог казино, я с тобой разведусь.

— Что?

— Я не шучу, Уолтер Дарлингтон. Если ты снова возьмешься за карты, можешь стареть и умирать в этом доме один, я уйду. Поклянись! Что больше никогда не будешь играть.

Уолтер ответил угрюмым голосом:

— Да понял я! Клянусь, так что хватит уже. Как бы там ни было, нам повезло, что барон не отменил помолвку, даже увидев Мейбел в таком виде. Всё будет хорошо.

Всхлипывания Милдред и уговаривающий голос Уолтера продолжали доноситься из кабинета.

Мейбел, забыв даже о том, что нужно ступать тихо, тяжело побрела в свою комнату. Ее тело стало ледяным.

Поставив помятый чемодан на пол, она включила лампу. Чемодан раскрылся, словно разломленный надвое. Мейбел села рядом с ним и подняла фоторамку с фотографией родителей.

Она долго смотрела на выцветшую фотографию. Она чувствовала лишь смутную тоску, но не могла вспомнить ни единого момента.

Долгие годы Уолтер и Милдред заменяли Мейбел родителей.

Они были строгими людьми, скупыми на проявление чувств. Но они вырастили ее, оставшуюся круглой сиротой, ни в чем не отказывая. Они стали для нее надежной опорой.

Но сегодня ночью эта опора рухнула в одночасье.

Только теперь она поняла, почему они так спешили с ее дебютом и так торопились с этим нежеланным браком.

Милдред была права. В высшем свете объявление о банкротстве было равносильно смертному приговору.

Какой бы знатной ни была семья, в момент банкротства они превращались в объект жалости и избегания. Ведь они могли попросить взаймы или стать поручителями по кредиту.

— Я лучше умру. Так что застрели меня первой. А потом застрелись сам.

Голос Милдред звенел у нее в ушах.

Мейбел прекрасно знала, что после смерти Артура у них осталась лишь безупречная репутация Дарлингтонов.

Страх потерять их навсегда пересилил даже злость за то, что они промотали всё ее наследство.

Твердый комок, стоявший в горле, с силой подкатил к самому рту. Мейбел уткнулась лицом в ладони и беззвучно зарыдала.

Слезы попадали на глубокий порез от стекла на ладони, заставляя его саднить.

Но сердце болело так же сильно, словно его тоже изрезали осколками.

***

Пятница, 15 февраля 1924 года.

Наступила последняя ночь Мейбел в доме Дарлингтонов. Сидя на краю кровати, она обводила взглядом комнату.

Она до сих пор не могла поверить в происходящее.

Когда завтра утром она выйдет из этого дома на собственную свадьбу, она навсегда простится с комнатой, в которой жила с самого рождения.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

В тот день, когда Мейбел узнала, что семья Дарлингтонов по уши в долгах, она решила смириться с браком с Карлайлом.

Это было решение, близкое к отчаянию.

Он по-прежнему оставался для нее чужим и пугающим.

«Любовь можете требовать от своего следующего мужа, а не от меня».

Она не знала, как воспринимать мужчину, который заговорил о разводе еще до свадьбы.

Значит ли это: если я потребую любви, он угрожает развестись?

Были времена, когда развод в высшем обществе был колоссальным скандалом, о котором трубили все газеты, и несмываемым позором для семьи. Но в нынешние времена развод больше не был абсолютным табу.

Однако предубеждение против разведенных женщин всё еще существовало. Мейбел пока не могла решить, что хуже: поддерживать брак без любви или жить с клеймом разведенки.

Может быть, у него есть женщина, которую он любит?

Где-то в глубине души неприятно кольнуло.

Она была прекрасно наслышана о запутанных связях Карлайла с женщинами. Это было лишь одно из того многого, что ей придется терпеть, чтобы спасти семью Дарлингтонов от банкротства.

В любом случае выбора у нее не было. Поэтому она решила не совершать опрометчивых поступков и не требовать от него любви. Когда она твердо решила довольствоваться тем, что имеет, на душе стало немного легче.

За всё время подготовки к свадьбе Карлайл посетил особняк Дарлингтонов лишь однажды. И то только для того, чтобы согласовать детали церемонии.

Он сказал, что был очень занят, мотаясь по делам между Францией, Англией и Канадой.

Он подарил Милдред шарф и духи, привезенные из Парижа, а Уолтеру — каттер для сигар и визитницу из чистого золота. А Мейбел он преподнес до абсурда дорогие ювелирные украшения.

После ухода Карлайла Мейбел спросила Милдред, не стоит ли вернуть драгоценности.

Милдред, завороженно разглядывая бриллиантовое колье, лишь ахнула от восхищения.

— Боже мой, здесь наверняка больше пятидесяти карат.

А затем с радостным лицом авторитетно заявила:

— Принимать украшения, подаренные женихом, не противоречит правилам этикета.

Мейбел тяжело вздохнула.

Даже сейчас, если неженатые мужчина и женщина ужинали в ресторане вдвоем или отправлялись за город на машине без шаперона, это вызывало осуждающие взгляды.

Однако пообедать или выпить чаю с женихом не считалось зазорным. Посещение оперы или театра также допускалось.

Но Карлайл ни разу никуда ее не пригласил. Казалось, он вообще избегает оставаться с ней наедине.

А ведь после свадьбы нам придется прожить вместе всю жизнь.

Мейбел было трудно даже представить свое будущее рядом с этим незнакомцем, с которым она едва перекинулась парой слов.

Внезапно раздался стук в дверь.

Мейбел, сидевшая на краю кровати, от неожиданности вскочила. Маленькие настольные часы показывали уже десять минут двенадцатого.

— Мейбел, это я.

Это был голос Милдред.

Мейбел поспешно открыла дверь. На пороге стояла Милдред в толстом бархатном халате и ночном чепце.

— Тетя, что привело вас в такой поздний час...?

Губы Милдред дрогнули в неловкой улыбке.

— Я пришла, потому что мне нужно кое-что тебе сказать. Это не займет много времени. Нам обеим завтра рано вставать.

Войдя в комнату, Милдред села за небольшой столик и указала на стул напротив.

— Подойди, присядь.

Когда Мейбел села, Милдред начала нервно теребить свой ночной чепец. Несвойственно для себя, она отводила взгляд, словно не зная, куда смотреть.

— Дело вот в чем... Кхм.

Милдред откашлялась.

Мейбел, подавляя тревогу, ждала, когда она заговорит.

— Когда я выходила замуж за твоего дядю... у меня не было матери. Она умерла рано.

Мейбел знала, что мать Милдред рано умерла от пневмонии.

— Поэтому в ночь перед свадьбой не было никого, кто мог бы рассказать мне об этом.

Мейбел даже представить не могла, о чем пойдет речь.

— Через два года после рождения Артура у меня родилась девочка. Она прожила всего несколько дней и покинула этот мир... Когда нам поручили воспитывать тебя, я была счастлива, мне казалось, что моя дочь вернулась. Это вовсе не значит, что я радовалась трагедии, постигшей твоих родителей. Ты понимаешь, о чем я?

Мейбел удивленно кивнула.

— Да, тетя.

— Иногда я думаю, не слишком ли строго я тебя воспитывала. И я благодарна тебе за то, что ты выросла такой хорошей девочкой...

Это был первый раз, когда Милдред вот так открыто выражала свои чувства.

Выросшая в семье строгого протестантского пастора, она свято верила, что чрезмерное проявление любви портит ребенка.

Она была невероятно скупа на похвалу и проявление эмоций, но то же самое касалось и ее родного сына Артура. Поэтому Мейбел никогда не чувствовала себя обделенной.

Единственное отличие в воспитании заключалось в том, что девочкам, по мнению Милдред, следовало остерегаться тщеславия, поэтому Мейбел редко разрешалось смотреться в зеркало.

— Я не могу утверждать, что растила тебя точно так же, как родная мать. Но я делала всё, что в моих силах. И я хочу, чтобы ты знала: учитывая обстоятельства... я старалась найти для тебя лучшую партию.

Голос Милдред дрогнул, и она снова откашлялась, словно у нее пересохло в горле.

— Много лет назад я твердо решила: если у меня будет дочь, я обязательно должна предупредить ее кое о чем перед свадьбой.

Милдред на мгновение замялась, словно подбирая правильные слова. Затем, смущенно потирая лицо, она произнесла:

— Когда вы с бароном Рошуре станете мужем и женой... вы будете проводить ночи в одной постели. Ты ведь это знаешь?

Мейбел, густо покраснев, неуверенно кивнула. Только теперь она поняла, зачем Милдред пришла к ней в такой час.

Для дебютанток из высшего общества чистота и скромность по-прежнему считались высшими добродетелями. Разговоры об интимной стороне супружеской жизни были строжайшим табу.

Познания Мейбел о супружеских отношениях были весьма ограничены. Она лишь смутно догадывалась, что муж и жена должны ложиться в одну кровать, но что именно там происходит, не имела ни малейшего понятия.

Мы будем целоваться или обниматься? А что потом...?

От одной только мысли о том, что она будет делать это с Карлайлом, казалось, сердце вот-вот разорвется. Ей было страшно, но в то же время любопытно, словно она стояла перед ящиком Пандоры.

Лицо Милдред покраснело не меньше, чем у Мейбел.

— Когда наступит ночь, тщательно вымойся и переоденься в ночную сорочку, которую мы положили в твое приданое (Trousseau). А потом, когда ты ляжешь в постель и укроешься простыней... всё остальное барон Рошуре сделает сам.

Поколебавшись, она добавила:

— Первая брачная ночь... неизбежно будет болезненной. Поэтому постарайся расслабиться, лежи смирно и будь покорна мужу. Закрой глаза и тихонько считай про себя, и всё быстро закончится. Как бы стыдно тебе ни было, это долг, который необходимо исполнить, чтобы родить наследника...

Лицо Мейбел побледнело.

Она смутно припомнила, как подслушала шушуканье замужних подруг о первой брачной ночи. Они сравнивали этот процесс с вырыванием здорового зуба без наркоза.

Что же такое они делают, раз это так больно? Волна первобытного страха накрыла ее.

— И... до скольки нужно считать...?

Милдред замялась и ответила с неуверенностью в голосе:

— Ну... до ста или двухсот?

Так много... Лицо Мейбел стало белым как мел.

— Я пришла именно для того, чтобы рассказать тебе об этом. Если бы ты прошла через первую брачную ночь, ничего не зная, как я в свое время, это стало бы для тебя слишком большим шоком.

— ...Спасибо вам, тетя.

Милдред поднялась с места и жестом велела Мейбел ложиться.

— А теперь ступай в постель. Завтра будет долгий день.

— Да, тетя.

Мейбел послушно подошла к кровати и натянула одеяло до самого подбородка. Милдред, как в детстве, выключила лампу, тихо вышла и закрыла за собой дверь.

Мейбел свернулась калачиком и обхватила колени руками. Слезы, которые она так долго сдерживала, наконец прорвались наружу.

Если завтра она появится в церкви с опухшими глазами, люди наверняка начнут строить догадки и сплетничать.

Будь что будет.

Она грубо вытерла глаза тыльной стороной ладони.

Она не хотела покидать особняк Дарлингтонов, где родилась и выросла. Ей было страшно и до боли обидно. Она не хотела испытывать боль и унижение первой брачной ночи.

Ах, если бы только мне удалось сбежать в ту ночь так, чтобы Карлайл меня не поймал.

От одной только мысли о том, что ей придется делить постель с мужчиной, который пугает ее даже на расстоянии, Мейбел ворочалась всю ночь, так и не сомкнув глаз.

Суббота, 16 февраля 1924 года, 11 часов утра.

К особняку Дарлингтонов подъехал таун-кар «Пирс-Эрроу» (Pierce-Arrow).

Члены семьи Дарлингтон, уже готовые отправиться в церковь на полуденную церемонию венчания, вышли на улицу и обступили машину. Таун-кар кремового цвета с коричневыми крыльями, идеально гармонирующими с кузовом, имел конструкцию, в которой, как в карете, место шофера было полностью отделено от пассажирского салона.

— Это свадебный подарок от барона Рошуре для баронессы.

Доложил Уолтеру и Милдред шофер Фергюс Уолш с грубым ирландским акцентом.

Мужчина с рыжевато-каштановыми волосами и зелеными глазами был поистине огромного роста. Несмотря на аккуратную униформу шофера, от него исходила суровая аура, словно от невыделанной буйволиной кожи.

Милдред удовлетворенно улыбнулась и кивнула.

— Боже мой, как щедро с его стороны.

В период помолвки список подарков, которые леди могла принять от своего жениха, был строго ограничен.

Допускались украшения вроде ювелирных изделий или шарфов, а также предметы для хобби — картины или книги. Однако принимать в дар одежду или такие предметы обихода, как автомобиль, считалось табу.

Считалось, что получать или просить финансовую поддержку до брака — удел содержанок.

Но примерно через час барон Рошуре станет мужем ее племянницы. Поэтому Милдред самовольно решила, что с сегодняшнего дня Мейбел может принимать любые блага, предоставляемые ее мужем.

Карлайл оказался в финансовом плане чрезвычайно щедрым племянником. Благодаря его тайной финансовой поддержке, не ронявшей достоинства семьи Дарлингтонов, по мере приближения свадьбы лицо Милдред становилось всё светлее.

В последнее время она при каждом удобном случае расхваливала себя, заявляя, что даже родные родители Мейбел не смогли бы найти ей лучшего жениха.

— Мейбел, поезжай в этой машине. Иветт, хорошенько позаботься о леди.

— Да, тетя.

— Bien Sûr (Конечно), мадам Дарлингтон.

Одновременно ответили Мейбел и Иветт.

Иветт Ренар была личной горничной (Lady’s Maid) Мейбел, которую Милдред выбирала с особой тщательностью. Поскольку зарплату всё равно будет платить Карлайл, она не поскупилась и наняла француженку, считавшуюся лучшей в своем деле.

Иветт, которой было чуть за тридцать, имела впечатляющее резюме. В юности она работала подмастерьем в доме моды Поля Пуаре в Париже, где обучилась шитью, поэтому ее навыки были безупречны.

Она служила личной горничной у одной графини, но когда графский род разорился после Великой войны, Иветт перебралась в Америку.

Умелая и гордая Иветт была весьма воодушевлена тем фактом, что ей снова предстоит служить аристократке, а не какому-нибудь вульгарному американскому нуворишу, у которого много денег, но нет вкуса.

Мейбел, накинув поверх свадебного платья накидку из белого горностая, подошла к таун-кару. Фергюс, вытянувшись по стойке смирно, открыл заднюю дверцу и поклонился.

— Я Фергюс Уолш, отныне буду служить баронессе.

— Рада знакомству, Фергюс. Надеюсь на вашу помощь.

Слабо улыбнувшись, Мейбел протянула руку для рукопожатия.

Фергюс неуклюже протянул свою руку, похожую на медвежью лапу, и осторожно пожал ее пальцы, словно боясь их сломать, а затем тут же отпустил.

Иветт, придерживавшая длинный шлейф платья, чтобы он не волочился по земле, поторопила ее:

— Мадемуазель, ветер холодный. Вы простудитесь. Садитесь в машину, Vite (быстро)!

Хотя это был просто набор английских слов с сильным французским акцентом, этого оказалось достаточно, чтобы прозвучать как ворчание.

Мейбел вздрогнула — каждый раз, когда Иветт называла ее «мадемуазель», она вспоминала Карлайла.

Как только она села на заднее сиденье, Иветт передала Фергюсу сумки с вещами и села следом. Она разложила маленькое откидное сиденье на перегородке, отделяющей водительское место от пассажирского салона, и устроилась на нем.

Едва Фергюс занял свое место в открытой водительской кабине, напоминающей козлы кучера, Иветт скомандовала в латунную переговорную трубу на стекле:

— Поехали, месье Фергюс!

— Я Фергюс, а не Фергюс, мисс.

Проворчал Фергюс, заводя мотор.

— Да-да, месье Фергюс.

Игриво пробормотала Иветт и лукаво улыбнулась.

Мейбел тоже заставила себя улыбнуться. Она была благодарна горничной за чуткость — та явно заметила, что Мейбел плакала перед сном, и пыталась поднять ей настроение.

Ранним утром, когда Иветт разбудила Мейбел, чтобы начать приготовления, она, увидев ее опухшие глаза, разразилась потоком охов и ахов на смеси французского и английского.

Она прикладывала к ее глазам марлю, смоченную в розовой воде, и серебряные ложки, охлажденные в ледяной воде, чтобы снять отек. А затем умелыми движениями нанесла элегантный и сияющий макияж, полностью скрыв все следы слез.

Иветт понравилась Мейбел.

Вернувшись из свадебного путешествия, ей придется сразу же привыкать к незнакомому особняку Рошуре, и то, что у нее появился человек, на которого можно опереться, служило ей хоть каким-то утешением.

Таун-кар тронулся с места.

Мейбел прильнула к окну, глядя, как особняк Дарлингтонов всё дальше и дальше скрывается из виду.

— Всхлип...

Короткий всхлип сорвался с ее губ. Мейбел до боли прикусила дрожащую губу.

— О-ля-ля! Мадемуазель, вам нельзя плакать. Представьте: жених поднимает фату, а невеста похожа на банши... О, Quelle catastrophe (какая катастрофа)!

Иветт всплеснула руками, картинно изображая ужас.

Представив, как Карлайл после клятв поднимает фату и в ужасе отшатывается от невесты, похожей на банши из-за потекшей туши, Мейбел прыснула со смеху, и слезы высохли.

Через пять минут таун-кар прибыл на пересечение Пятой авеню и 53-й улицы.

Церковь Святого Фомы, величественное каменное здание во французском готическом стиле, часто становилась местом венчания нью-йоркских светских львов.

Вокруг церкви собралось больше зевак, чем обычно — прошел слух, что выходит замуж «Дебютантка года».

Мейбел, опустив на лицо фату, вышла из машины. Со всех сторон посыпались поздравления.

Ее свадебное платье было перешито из того самого наряда, в котором она была на балу дебютанток при британском дворе. Украшенное по вырезу и подолу венецианским кружевом и жемчугом, которые Милдред бережно хранила, оно превратилось в совершенно новое платье.

Сама церемония пронеслась как в тумане, словно далекое воспоминание.

В тот момент, когда Мейбел под величественные звуки органа вошла в церковь под руку с Уолтером, она заметила, что он дрожит. Мейбел, изо всех сил старавшаяся сохранить самообладание, тоже почувствовала, как у нее подкашиваются ноги.

У алтаря стоял Карлайл, одетый в визитку (утренний сюртук). Полуденное солнце, пробиваясь сквозь темно-синие витражи, лилось на его светлые волосы, создавая ослепительный ореол.

Уолтер дрожащей рукой передал руку Мейбел ему. Карлайл без колебаний взял ее руку. От его твердой, непоколебимой руки исходило странное чувство надежности. Дрожь Мейбел тоже постепенно улеглась.

Перед тем как объявить их мужем и женой, священник обратился к Карлайлу:

— Берете ли вы эту женщину в законные жены, чтобы жить с ней в святом союзе брака? Клянетесь ли вы любить, утешать, уважать ее в болезни и в здравии? И, отвергнув всех других, хранить ей верность, пока смерть не разлучит вас?

— Да, клянусь.

Низкий голос Карлайла разнесся под сводами церкви.

Мейбел очень надеялась, что он не забудет эту клятву, данную перед Богом. А больше всего — клятву отвергнуть всех других женщин и хранить ей верность.

Когда он надел ей на палец кольцо, священник объявил их мужем и женой. Преклонив колени и получив благословение священника, они поднялись и повернулись друг к другу.

Карлайл взял фату, скрывавшую лицо Мейбел, и медленно откинул ее назад.

Как только фата была поднята, расплывчатый мир вокруг обрел четкость.

Первое, что увидела Мейбел, было лицо Карлайла, с которым она теперь была связана узами брака.

Их взгляды встретились.

В холодных синих глазах, смотрящих на нее сверху вниз, на мгновение мелькнули сложные эмоции.

Только сейчас она до конца осознала, что стала женой человека, которого едва знает. Сердце бешено колотилось, а в душе отчаянно перемешались надежда и отчаяние.

Карлайл предложил Мейбел руку. Она оперлась на нее и с каменным лицом повернулась к гостям.

Под торжественные звуки органа новобрачные медленно пошли по длинному проходу к выходу.

Что ждет их в конце этого пути, пока не знал никто.

Свадебный прием проходил в бальном зале на втором этаже «Колони-клуба» на Парк-авеню, 62.

«Колони-клуб» был закрытым женским клубом, вступить в который можно было только по рекомендации действующих членов — женщин из самых знатных семей.

Семья Дарлингтонов сохраняла членство с тех самых пор, как бабушка Мейбел вступила в клуб при его основании. Милдред то и дело подчеркивала, что это место куда престижнее любого отеля, который могут снять нувориши, просто заплатив деньги.

За обедом, который по традиции назывался «свадебным завтраком», последовало разрезание торта. Мейбел от волнения так тошнило, что она почти не притронулась к еде.

Каждый раз, когда гости подходили к ним с банальными комплиментами, называя их идеальной парой, словно сошедшей с картины, она отвечала лишь неловкой улыбкой.

В четыре часа дня Мейбел, извинившись перед гостями, вместе с Иветт направилась в дамскую комнату. Ей нужно было переодеться в дорожный костюм для свадебного путешествия. Луиза пошла с ними, предложив свою помощь.

Океанский лайнер «Париж», на котором они отплывали, отчаливал в шесть, а регистрацию нужно было пройти до пяти, так что времени оставалось в обрез.

Сняв свадебное платье, Мейбел переоделась в комплект из бархатного платья и болеро, накинула пальто с отделкой из лисьего меха и надвинула шляпку-клош.

Иветт, поправив ей макияж, торопливо ушла, сказав, что нужно проследить за погрузкой багажа в машину.

Оставшись в дамской комнате наедине с Мейбел, Луиза шмыгнула носом.

— Мейбел, я сейчас расплачусь. Я и не думала, что венчание — это так трогательно. От всего сердца поздравляю тебя.

— Спасибо, Луиза.

Когда Мейбел попросила ее стать подружкой невесты, Луиза тоже разразилась слезами. Сейчас она, словно смутившись, вытерла уголки глаз кончиками пальцев и лукаво посмотрела на Мейбел.

— И вообще, ты же не говорила, что твой барон ТАК выглядит! Ты так отчаянно не хотела за него замуж, что я представляла себе худшее, но боже мой! Когда он вошел в церковь, я чуть не упала — думала, кинозвезда пожаловала!

Луиза, которая еще недавно презрительно называла Карлайла «баронишкой», теперь не скрывала своего восторга.

— Чем он тебя вообще не устраивает? Высокий, красивый, богатый аристократ.

Мейбел, поправлявшая прическу перед зеркалом, пробормотала упавшим голосом:

— ...Ходят слухи, что он страшный бабник.

Луиза смущенно цокнула языком.

— Тск, ну да, с таким-то лицом грех не гулять.

Мейбел повернулась к ней.

— На самом деле... Я вообще не понимаю, почему он решил жениться на мне. Луиза, я говорю это только тебе, но, по-моему, барон не то что не испытывает ко мне симпатии, я ему вообще безразлична.

Она вздохнула и грустно улыбнулась.

— Раз уж мы поженились, я бы хотела, чтобы он порвал со всеми другими женщинами... Как думаешь, я слишком многого прошу?

Луиза серьезно задумалась, а затем осторожно заговорила:

— Спасибо, что поделилась со мной. Хм... Даже не знаю, стоит ли мне передавать тебе советы человека со столь бурной судьбой, как у моей мамы. Мне немного стыдно, но раз уж на то пошло, хочешь послушать?

— ...О чем?

— О том, как удержать богатого, женатого мужчину из высшего общества.

Мейбел потрясенно ахнула.

Луиза тут же замахала руками.

— Нет, нет! Я не предлагаю тебе соблазнять женатого мужчину. Я про то, как сделать так, чтобы твоего мужа не увела такая женщина, как моя мама! Но если тебе неприятен этот разговор, я прошу прощения. Я прекрасно понимаю, что тебе может быть тяжело это слушать.

Она опустила голову с горькой усмешкой.

Мейбел поспешно взяла ее за руку.

— Луиза, как удержать мужа... То есть, если есть способ заставить мужа хранить мне верность, я очень хочу его узнать.

Луиза медленно подняла голову.

— ...Ты уверена? Сразу предупреждаю, подробности могут быть слишком откровенными и показаться тебе непристойными. Тебе придется настроиться. Скажи, когда будешь готова.

Мейбел сделала глубокий вдох, отбрасывая колебания. И с решительным видом кивнула.

— Я... готова.

Получив согласие, Луиза слегка покраснела. Несколько раз шевельнув губами, она с трудом начала:

— По маминым словам, благородные дамы из высшего общества в постели ведут себя как бревна. Просто лежат и ждут, когда этот... унизительный акт поскорее закончится. Мужчинам, конечно, приходится посещать спальни своих жен ради продолжения рода, но они не испытывают от этого никакого удовольствия, воспринимая это как повинность.

С лица Мейбел схлынула кровь. Она тут же вспомнила вчерашние наставления Милдред.

Тетя ведь так и сказала: если она будет смирно лежать и делать то, что велит муж, боль и унижение быстро закончатся.

— Моя мама ни разу не была замужем, но любовников у нее была тьма. Стыдно признаться, но половина из них были женаты. Мама говорила, что чем меньше мужчина удовлетворен в постели с женой, тем активнее он ищет такую страстную любовницу, как она.

Луиза нахмурилась.

— Не пойми меня превратно, я ни в коем случае не считаю это правильным. Лично я думаю, что лучше прожить всю жизнь одной, чем выйти за такого мужчину, как мой отец.

Затем она смущенно и торопливо добавила:

— Я имею в виду... если только это не неизбежно, как в твоем случае. Ты же понимаешь, о чем я?

Мейбел кивнула, внимательно слушая эту неприкрытую правду, которую могла рассказать только Луиза.

— Мама всегда повторяла: в постели нужно сбрасывать стыд вместе с платьем. Нужно активно пробовать всё подряд, чтобы понять, что тебе самой нравится. И она говорила, что нет на свете ничего более несправедливого и обидного, чем позволить наслаждаться только мужчине.

Увидев, что Мейбел ушла в свои мысли и молчит, Луиза неловко рассмеялась.

— И зачем она только рассказывала всё это дочери? Ведет себя как ребенок, не думая о последствиях. В общем, просто прими к сведению, что есть и такое мнение. Твой барон наверняка по уши в тебя влюблен, раз женился. Мейбел, ты же «Дебютантка года», будь увереннее в себе!

Закончила она, подбадривая Мейбел.

— Тебе, должно быть, было нелегко об этом говорить. Огромное спасибо, Луиза. Мне это очень помогло. Эм... если это не слишком бестактно, может, твоя мама давала какие-нибудь советы по поводу первой брачной ночи?

Убедившись, что Мейбел восприняла ее рассказ без всякого предубеждения, Луиза с облегчением кивнула.

— Это вряд ли можно назвать советом... Мама сама терпеть не может вспоминать свой первый раз. Говорит, это было так ужасно, что даже думать тошно. И что если бы она знала тогда то, что знает сейчас, ей не было бы так больно и унизительно.

Лицо Мейбел стало белым как мел.

Луиза поспешила ее успокоить:

— Не переживай так сильно. Моя мама любит всё преувеличивать, так что не принимай всё за чистую монету. Она говорила, что даже в первый раз всё проходит гораздо лучше, если мужчина уделяет женщине время и проявляет нежность. Если к этому прилагается размер и техника — вообще сказка, но, по ее словам, такие мужчины встречаются реже, чем жирафы в зоопарке, так что лучше особых надежд не возлагать.

Когда Мейбел лишь растерянно захлопала глазами, Луиза покраснела и замахала руками.

— У меня самой опыта нет, так что подробнее объяснить не смогу. Но одно можно сказать точно: первый раз неизбежно будет болезненным. Но, наверное, она имела в виду, что боль можно немного смягчить, если партнер будет внимательным и постарается... Вроде того.

— А-а...

Мейбел уныло закивала. Похоже, избежать боли было невозможно.

Луиза подытожила:

— Говорят, чем активнее женщина, тем приятнее становится процесс, так что постарайся не бояться и расслабиться.

В этот момент раздался стук в дверь. Обе девушки, увлеченные секретным разговором, вздрогнули и посмотрели на дверь.

В щель просунулась голова Иветт, торопя Мейбел:

— Мадам, пора спускаться. Барон ждет вас на первом этаже.

— Уже иду. Я запомню твои советы, Луиза. Спасибо тебе огромное!

Они обнялись на прощание.

— Счастливого свадебного путешествия, Мейбел. И приятной вам первой брачной ночи.

Прошептала Луиза ей на ухо, подмигнув.

Карлайл в шерстяном костюме и пальто с меховой подкладкой ждал ее в вестибюле. Когда Мейбел появилась на вершине лестницы, гости разразились восторженными криками.

Пройдя сквозь толпу, Карлайл встретил Мейбел у подножия лестницы. Затем он подвел ее к Уолтеру и Милдред, которые ждали их в стороне.

— Что ж, увидимся через месяц.

— Доброго вам пути.

Ответил Уолтер на прощание Карлайлу.

— ...Я поехала.

Когда Мейбел попрощалась, Милдред неловко обняла ее и похлопала по спине. Это было впервые в ее жизни.

— Как доберетесь, пришли хоть открытку. И хорошего вам путешествия.

— ...Да, тетя.

Мейбел боялась, что если встретится с Милдред взглядом, то расплачется, поэтому так и не подняла глаз.

После прощания они направились к выходу, где их ждали гости, выстроившиеся в две шеренги.

В тот момент, когда они выходили из здания, гости дружно осыпали их рисом. «Рисовый душ»  был старой традицией, символизирующей пожелание молодоженам счастья и процветания.

Карлайл приподнял свою федору над головой Мейбел, защищая ее от падающего дождем риса.

Сев в ожидающий их лимузин, они отправились на Пирсы Челси, чтобы начать свой месячный медовый месяц.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 80 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Океанский лайнер «Париж» (SS Paris), пришвартованный у 57-го пирса Челси и направляющийся в Гавр, заслужил прозвище «Аристократ Атлантики».

Мейбел сидела на диване в гостиной «Гран Люкс Сьюта» — самого роскошного из всех номеров первого класса — и листала информационную брошюру для пассажиров.

Она слышала, что лайнеры «Френч Лайн» славятся своей роскошью, но это место было совершенно иного уровня по сравнению с пароходом до Лондона, на котором она плыла прошлой весной.

Как только они прошли регистрацию, Карлайл, сославшись на срочные дела перед отплытием, взял папку с документами и спустился в телеграфную рубку.

Неужели он так занят...

Ей было немного обидно, что в первый же день свадьбы муж оставил невесту одну и ушел работать, но Мейбел изо всех сил старалась найти ему оправдание.

Говорили, что торговая компания «Рошуре» импортирует европейские предметы роскоши и поставляет их в универмаги по всей Америке. Учитывая, что за последние несколько лет масштабы бизнеса резко выросли, а французские предметы роскоши они и вовсе почти монополизировали, неудивительно, что Карлайл был так занят.

Мейбел тяжело вздохнула.

Если так пойдет и дальше, то ее желание узнать мужа получше во время свадебного путешествия вряд ли осуществится.

Но раз уж она поклялась перед Богом провести с ним всю жизнь, пути назад не было.

Оставалось только стараться изо всех сил.

Преодолеть страх перед первой брачной ночью было первым испытанием. Однако советы Милдред и Луизы были настолько диаметрально противоположными, что она совершенно запуталась, чьему из них следовать.

Надо было расспросить Луизу поподробнее, что именно нужно делать «активно».

От одной только мысли о том, что ей придется лечь в одну постель с Карлайлом, сердце сжималось, а к горлу подкатывала тошнота.

Раздался громкий гудок, и корпус судна слегка завибрировал. Вздрогнув, Мейбел выглянула в окно.

— О-ля-ля! Мы отплываем?

Иветт с предвкушением на лице выглянула из каюты. Она как раз разбирала гардероб Мейбел.

Камердинер Карлайла, Айзек, который разбирал вещи в каюте напротив, тоже прервал работу, вышел и заглянул в гостиную.

В каждой каюте были небольшие иллюминаторы, но в гостиной имелись большое окно и маленькая терраса, откуда открывался панорамный вид.

— Я собираюсь выйти на террасу, хотите посмотреть со мной?

На предложение Мейбел Айзек, словно только этого и ждал, подошел и открыл дверь на террасу. Как только Мейбел вышла наружу, Иветт тут же принесла пальто из горностая и накинула ей на плечи.

В эту поездку с ними отправились трое слуг: Айзек, Иветт и Фергюс. Мейбел была рада, что даже если Карлайл оставит ее одну, ей не будет одиноко.

Опершись на перила, Мейбел смотрела, как «Париж» отходит от пирса.

Манхэттен с его лесом небоскребов выглядел еще прекраснее издали. Близился закат, и зажигающиеся в окнах зданий огни создавали фантастическое зрелище.

Внезапно она пожалела о том, что Карлайл пропускает этот великолепный вид.

Наверное, он задержится.

— Айзек, как думаете, когда вернется барон?

Спросила Мейбел, и Айзек ответил с легким замешательством:

— Эм... Я думаю, он вернется к ужину, мадам. Спуститься в телеграфную рубку и узнать?

Слуга, видя равнодушие хозяина, только что сыгравшего свадьбу, осторожно наблюдал за реакцией невесты.

Мейбел с горькой улыбкой покачала головой.

— Нет, всё в порядке. Когда закончите с вещами, идите отдохните. Если мне что-то понадобится, я позову.

Как только Мейбел дала разрешение, они быстро закончили распаковку и удалились в свои каюты во втором классе.

Оставшись одна, Мейбел села на диван и открыла брошюру. Немного поколебавшись, она осторожно сняла туфли, вытянула ноги на диване и откинулась на спинку.

— Ха-а...

Она пошевелила пальцами ног, которые весь день страдали в тесных туфлях.

Если бы Милдред увидела это, она бы пришла в ужас, но здесь не было никого, кто мог бы отчитать ее и приказать сидеть ровно. Да и впредь не будет.

Внезапно она почувствовала странное освобождение.

Может быть, брак — это не так уж и плохо.

Когда она расслабилась и напряжение ушло, она наконец почувствовала голод. В животе заурчало.

— Во сколько там начинается ужин...?

Осознав, что со вчерашнего вечера у нее маковой росинки во рту не было, Мейбел снова открыла брошюру. Там было написано, что ужин подают с 7 часов вечера.

Вино

Во время плавания вино к обеду и ужину подается бесплатно. Особые сорта шампанского, виски, аперитивы и прочее просим заказывать за столиком.

Мейбел была наслышана о репутации французских лайнеров «Френч Лайн».

Бесплатное вино на корабле, отплывающем из Америки, где действует Сухой закон.

Ее друзья, путешествовавшие в Европу на пароходах «Френч Лайн», в один голос твердили, что все шесть дней пути пассажиры были пьяны, и атмосфера напоминала непрекращающийся праздник.

— Может, мне тоже выпить бокальчик вина...

Пробормотала Мейбел.

Возможно, чтобы преодолеть страх перед первой брачной ночью, ей придется позаимствовать немного смелости у алкоголя. Справится ли она?

— Чтобы сделать что-то хорошо, нужно хоть что-то об этом знать.

Проворчала она с самоиронией. Ей казалось, что она борется с невидимой тенью. На душе снова стало неспокойно.

— Успокойся, Конелия Мейбел Дарлингтон.

И тут до нее дошло, что она больше не Дарлингтон, а Конелия Мейбел де Рошуре, и эта мысль снова повергла ее в шок.

Мейбел вдруг обессиленно откинулась назад, потеряв всякую осанку. Вытянув ноги и положив голову на подлокотник, она снова открыла брошюру, словно пытаясь отогнать лишние мысли.

Каждый день в 5 вечера в кинотеатре показывали фильмы, а после ужина, с 9 до 11 вечера, устраивали танцы.

Мейбел перевернулась на живот и в сердцах застучала ногами по дивану. Ей вспомнился Карлайл, танцующий вальс, тесно прижавшись к Лавинии.

Надув губы, она язвительно пробормотала:

— Выглядели такими влюбленными...

В этот момент дверь в номер распахнулась. Карлайл, войдя внутрь, замер, увидев ее лежащей на животе на диване.

Мейбел в ужасе вскочила и поспешно одернула задравшуюся до колен юбку. Ее лицо вспыхнуло.

Уже наполовину войдя в комнату, он запоздало постучал в открытую дверь.

— Прошу прощения.

Мейбел облизала пересохшие губы, обмахиваясь брошюрой, как веером.

— ...В-входите.

Дверь закрылась со щелчком. Мейбел вздрогнула.

Они впервые остались наедине со дня их помолвки. Просторная гостиная вдруг показалась ей крошечной.

— ...Вы закончили все дела?

— Срочные — да.

Карлайл снял федору и направился в свою каюту. В руке он держал толстую папку с документами.

— ...Слава богу.

Робко пробормотала Мейбел ему вслед.

Когда Карлайл был рядом, ей почему-то становилось трудно дышать. Наверное, лучше было бы спрятаться в своей безопасной каюте... то есть немного отдохнуть и выйти прямо перед ужином.

Но как только Мейбел поднялась с дивана, Карлайл вышел из своей каюты.

— Где ваш паспорт?

От неожиданного вопроса она суетливо огляделась по сторонам.

— М-мой паспорт? Он в сумочке...

Мейбел достала паспорт из сумочки, лежавшей на консольном столике. После Великой войны пограничный контроль в Европе ужесточился, поэтому паспорт был обязателен для въезда.

Она очень гордилась тем, что у нее есть собственный независимый паспорт на ее имя. Большинство женщин были вписаны в паспорта отцов или мужей.

Еще во время поездки в Лондон Мейбел была лишь строчкой «племянница Уолтера Дарлингтона» в паспорте Уолтера. И только перед свадебным путешествием ей сделали собственный паспорт.

Неужели теперь, когда я вышла замуж, мне снова придется стать лишь строчкой «жена Карлайла де Рошуре» в паспорте мужа?

Ей этого совсем не хотелось.

— А зачем вам вдруг понадобился мой паспорт...?

Мейбел замялась, а он широким шагом подошел к ней и протянул руку.

— Нужно кое-что проверить.

Вздрогнув, она тут же протянула ему паспорт.

Когда Карлайл подходил близко, его подавляющая аура заставляла ее колени подкашиваться. Хотя он двигался бесшумно, скрывая свое присутствие, она ощущала исходящее от него тяжелое давление.

Поэтому вместо того чтобы отказать, она изо всех сил подавляла желание куда-нибудь спрятаться.

Карлайл развернул аккуратно сложенный паспорт и, словно иммиграционный офицер, переводил взгляд с документа на нее.

Мейбел, не понимая, в чем дело, напряглась, как иммигрантка перед инспектором.

— С моим паспортом что-то не так...?

Он тихо усмехнулся.

— Значит, вам двадцать один.

— Да...?

— В паспорте указана дата рождения 7 февраля 1903 года. Вы уверены, что эта дата верна?

Растерявшись, Мейбел начала сбивчиво объяснять:

— А-а, на самом деле... В свидетельстве о крещении из церкви датой моего рождения значится 14 февраля, а в свидетельстве о рождении — 7 февраля. Кажется, в одном из документов допустили ошибку, но родители умерли, так что проверить невозможно. Но мне сказали, что в паспорт обычно вписывают дату из свидетельства о рождении...

Карлайл, нахмурившись, окинул Мейбел недоверчивым взглядом. Под этим обвиняющим взглядом она невольно сжалась, хотя ни в чем не была виновата.

— Это может стать проблемой?

С тревогой спросила она.

— ...Это не большая проблема.

А затем добавил непререкаемым тоном:

— Да и ничего не меняет.

Мейбел склонила голову набок и посмотрела на него снизу вверх.

Не может быть.

— Вы что... до сих пор даже не знали, сколько мне лет?

Его глаза на мгновение дрогнули, но он тут же стер все эмоции с лица и бесстыдно ответил:

— Документы для брака оформляли адвокаты. К тому же, спрашивать возраст у леди — дурной тон в любой ситуации, не так ли?

Он был прав, но ей всё равно стало неприятно.

Насколько же ему было плевать, раз он даже не знал возраста женщины, на которой женится.

В этот момент по кораблю разнесся мелодичный звон гонга. Это был сигнал к началу ужина.

— Пойдемте, мадам?

Карлайл, словно только этого и ждал, предложил ей руку. Мейбел, плотно сжав губы, оперлась на нее.

Ей не нравилось, когда к ней относились как к ребенку, но и это чрезмерно формальное обращение «мадам» ей тоже было не по душе. Ей казалось, что он делает это не из уважения, а скорее насмехаясь над ней.

Я видела, что мои замужние подруги обращаются к мужьям по имени, без всяких церемоний.

К чему следовать этим устаревшим аристократическим правилам только в таких мелочах? Может, это потому, что он намного старше?

Ворча про себя, Мейбел направилась в обеденный салон первого класса под руку с Карлайлом.

***

Гранд Дайнинг Салон (Grand Dining Salon), занимавший три палубы в высоту, поражал своим простором и высокими потолками. Свет люстр, отражаясь от великолепных витражей на потолке, мягко рассеивался по всему залу.

Стюарды, проходя между столиками, объявили, что судно вошло в международные воды, и с этого момента они официально находятся на территории Франции.

Одновременно с этим поднялись жалюзи бара в конце салона. Когда бармен начал выставлять на стойку бутылки с алкоголем, пассажиры разом разразились восторженными криками и аплодисментами. Наконец-то можно было пить легально.

Карлайл наблюдал за Мейбел, сидевшей напротив.

Как ни крути, она совершенно не выглядела на свой возраст. Видимо, это было следствием того, что она выросла под строгим контролем и защитой, видя только всё самое прекрасное.

Она наверняка даже краем уха не слышала о безжалостной и жестокой жизни на самом дне.

Мейбел сидела элегантно, словно картина, лишь вяло ковыряясь в тарелке и почти ничего не съев.

Ужин на лайнере «Париж» состоял из восьми перемен блюд и включал русскую икру, суп из морской черепахи, лобстера «Термидор» (Lobster Thermidor) и филе-миньон с трюфелями. Это было меню, не уступающее лучшим ресторанам Парижа.

Учитывая, что днем она клевала как птичка, а сейчас к ужину почти не притронулась, аппетит у нее был весьма привередливый.

Как раз в этот момент к их столику подошел пожилой сомелье, толкая перед собой тележку с вином. Это было шампанское, которое Карлайл заказал немного импульсивно, отказавшись от бесплатного домашнего вина.

Мейбел удивленно посмотрела на сомелье. На шее у него висела серебряная чаша для дегустации — тастевен (Tastevin).

— Месье, ваш «Шатильон-Вильер» (Châtillon-Villières) 1911 года. Для меня огромная честь представить вам это редчайшее шампанское, единственную бутылку на нашем корабле.

Он продемонстрировал Карлайлу этикетку и умелым движением откупорил пробку.

— Это легендарный винтаж, переживший трагедию Великой войны. Последнее наследие Прекрасной эпохи (La Belle Epoque). Лето 1911 года в Шампани выдалось необычайно жарким и долгим, благодаря чему баланс сладости и кислотности здесь просто идеален. Я уверен, что столь совершенного шампанского не появится еще лет сто.

Мейбел с любопытством следила за плавными движениями рук сомелье. После ритуала дегустации, в котором чувствовалось почти благоговение, он по очереди наполнил их бокалы-купе.

Карлайл поднял свой бокал. Мейбел с растерянным видом последовала его примеру. Их бокалы приблизились друг к другу, едва не соприкоснувшись, а затем разошлись.

Он произнес многозначительный тост:

— À la nôtre (За нас).

И это было искренне.

По крайней мере полтора года этот брак должен был просуществовать без проблем.

— А ла нотр.

Мейбел повторила его тост едва слышным шепотом.

Хотя она еще не успела опьянеть, ее бледные до этого щеки залились румянцем. Она украдкой поглядывала на него своими фиалковыми глазами, но стоило их взглядам встретиться, как она поспешно опускала ресницы.

Она покусывала пухлые губы и прикасалась тыльной стороной ладони к пылающим щекам. По какой-то причине она казалась смущенной.

Карлайл тихо вздохнул.

Будь Мейбел женщиной, искушенной в общении с мужчинами, он бы счел эти жесты кокетством.

В той среде, где он вырос, девочки считались взрослыми уже в тринадцать лет. Отчаянно борясь за выживание среди бесчисленных угроз, они быстро превращались в хитрых и прожженных женщин.

Смотреть на мужчину таким чистым, прозрачным взглядом, не скрывая любопытства и восхищения, они уже не могли.

Собираясь расписаться в свидетельстве о браке, Карлайл был искренне потрясен, увидев цифру в графе «Возраст на последний день рождения» (Age at Last Birthday) рядом с именем Мейбел.

Двадцать один год.

Карлайл склонил голову набок, пристально глядя на Мейбел.

Из-за гиперопеки старомодной четы Дарлингтонов она наверняка впервые в жизни сидела в ресторане наедине с мужчиной.

Эта юная невеста, впервые смущающаяся перед кем-то, воспринимая его как мужчину, была для него обузой и раздражала. Любой другой мужчина на его месте невольно поддался бы этому невинному соблазну, но только не он.

Проклятье.

Поскольку разница в их возрасте сократилась с двузначной цифры до однозначной, предлог избежать первой брачной ночи испарился сам собой.

«Тебе всего восемнадцать, так что заводить детей еще рано. Из уважения к тебе я наберусь терпения и подожду, пока ты не станешь совершеннолетней — до двадцати одного года».

Он планировал отделаться от нее этой снисходительной, джентльменской отговоркой.

Такие тепличные девочки из высшего общества, как Мейбел, обычно были сексуально безграмотны. А уж воспитанная Милдред Дарлингтон, вдалбливавшей ей викторианские идеалы покорности и целомудрия, — и подавно.

Было очевидно, что она будет лишь благодарна мужу за терпение и уж точно не осмелится сама просить о близости.

Ее ценность как заложницы иссякнет максимум через полтора года. Так что нужно было лишь как-то продержаться это время.

Мейбел, безвинно втянутой в эту игру, он собирался дать щедрые отступные при разводе. Молодая, богатая разведенная женщина — самое свободное существо в высшем обществе.

Ей больше не придется плясать под дудку родственников, и финансово она будет обеспечена.

Независимо от того, будет она в разводе или нет, найдется бесчисленное множество мужчин, желающих такую женщину, как Мейбел. И в следующий раз она вполне сможет выйти замуж по любви за того, кого выберет сама.

У него даже мелькнула несвойственная ему совестливая мысль: будет правильно, если свой первый опыт она тоже получит со следующим мужем.

И что мне теперь придумать?

Карлайл с обеспокоенным видом наблюдал за Мейбел.

К счастью, редкое и дорогое шампанское явно пришлось ей по вкусу, и она то и дело прикладывалась к бокалу.

В этот момент в голову пришла идея на скорую руку.

— Кажется, шампанское вам понравилось.

— А...?

Мейбел посмотрела на свой наполовину пустой бокал, и ее глаза округлились.

Шампанское было сладким, освежающим и пользовалось большой популярностью у женщин. Как и сладкие коктейли, модные нынче в спикизи, это был напиток, с которым трудно было рассчитать меру, пока хмель не ударит в голову.

Карлайл достал бутылку шампанского из ведерка со льдом, стоявшего на приставном столике, и до краев наполнил бокал Мейбел.

— Выпейте еще.

На губах Карлайла появилась расчетливая улыбка.

Пока он не придумает другой способ защитить жену от самого себя, он решил для начала выиграть немного времени.

После двух бокалов шампанского Мейбел внезапно стала разговорчивой. Карлайл, посмеиваясь про себя, вполуха поддакивал ее болтовне.

Судя по ее состоянию, она должна была отключиться в стельку пьяной еще до того, как они допьют бутылку.

— Вы тоже должны быть осторожны, барон. Я читала в брошюре, что, по данным полиции, на океанских лайнерах часто промышляют профессиональные картежники. На самом деле, мой дядя в мае прошлого года тоже проиграл кучу денег в карты на пароходе по пути в Лондон.

— Вот как.

— Да, тетя потом всю поездку пилила его за это.

— Какая жалость.

Карлайл снова наполнил ее бокал.

Мейбел с покрасневшими щеками застенчиво улыбнулась.

— Мелси, мусью.

Карлайл изо всех сил сдерживал рвущийся наружу смех. Честно говоря, ее произношение было максимально далеко от французского.

— Мерси.

Не выдержав, он поправил ее произношение.

Мейбел, с серьезным видом уставившись на его губы, повторила как попугай:

— Ме-эрси.

— Ме-р-си. (С грассирующим «р»).

— Ме-р-р-р-си.

Карлайл стиснул зубы и прикрыл рот кулаком. Отвернувшись, чтобы сдержать смех, он откашлялся, а она тем временем тихонько хлопнула в ладоши.

— Ах да. Чуть не забыла! Ни в коем случае не выставляйте обувь за дверь. Чистят ее, конечно, бесплатно, но если она пропадет, ответственности они не несут. Где это видано — такой безответственный сервис.

Подавляя подергивающиеся уголки губ, он ответил с предельно серьезным лицом:

— ...Я учту.

— А еще... Говорят, на корабле есть филиал универмага «Лувр». Кажется, там можно купить открытки и сувениры. Я хочу купить открытки и отправить их Арабелле, Луизе и домой, Дарлингтонам.

— Отличная мысль.

Воспользовавшись тем, что Мейбел глубоко задумалась, Карлайл вылил остатки шампанского в ее бокал.

Она открыла было рот, словно собираясь что-то сказать, но снова закрыла.

Похоже, чтение брошюры произвело на нее глубокое впечатление, и ему было любопытно, о чем еще она так долго мнется рассказать.

После долгих колебаний она, опустив глаза на край стола, спросила:

— ...Барон, вы знали, что на корабле есть кинотеатр?

— Правда? Не знал.

Карлайл без зазрения совести солгал. Пересекая Атлантику на этом судне по четыре-пять раз в год, он уже знал все его удобства и услуги наизусть.

— Так вот... Не составите ли вы мне компанию для п-просмотра...

Мейбел облизала пересохшие губы и робко посмотрела на него.

Карлайл с бесстрастным лицом откинулся на спинку стула.

— Если вы не слишком заняты... Но вы ведь будете заняты, верно?

Ее голос становился всё тише. Он отрезал:

— Буду занят.

И это не было ложью.

Хотя бутлегерство по-прежнему приносило ему самую большую прибыль, он постепенно увеличивал долю легальной торговли, которая только-только набирала обороты.

По прибытии в Париж ему предстояли переговоры с несколькими поставщиками об эксклюзивных правах на дистрибуцию, а в окрестностях Эперне (Épernay), в регионе Шампань, он планировал купить две винодельни, разрушенные во время войны.

Возможно, ему удастся отдохнуть пару дней, если он поедет на свою виллу на юге Франции, но он не был там с 1903 года, и в каком состоянии она находится после войны — было неизвестно. Если потребуется капитальный ремонт, ему снова придется погрузиться в работу.

У него не было времени на праздные развлечения с юной женой. И для нее же было лучше с самого начала научиться ничего от него не ждать.

Мейбел, покусывая губу, низко опустила голову. Ее плечи заметно поникли.

— А-а... Я так и думала. Тогда в кино я пойду с Иветт...

Глядя на ее унылый вид, он почувствовал себя так, словно пнул щенка, мокнущего под дождем.

— Постараюсь выкроить денек.

Мейбел удивленно вскинула голову, а затем, густо покраснев, закивала.

Сказав это, он тут же пожалел о своем импульсивном решении. Внезапно в горле пересохло, и он смочил его шампанским, к которому до этого почти не притрагивался.

Он и сам в какой-то мере осознавал, что относится к Мейбел с необычайной снисходительностью.

Всего на полтора года, но всё же она моя законная жена, и... я в долгу перед «Ирис».

Карлайл оправдывал себя этими сомнительными отговорками.

Мейбел, с решительным видом осушившая три бокала шампанского до дна, пошатнулась, как только они вышли из Гранд Дайнинг Салона.

— Осторожно. Вы в порядке?

Спросил Карлайл, крепко схватив ее за плечи.

Мейбел с трудом подняла голову и медленно моргнула. Расфокусированными фиалковыми глазами она уставилась на него, словно видела впервые.

— ...Что?

Переспросила она с запозданием.

— Я спросил, сможете ли вы идти.

— Д-да, да-а...

Карлайл усмехнулся.

— Отвечать вы горазды.

Но стоило ему убрать руки с ее плеч, как ноги Мейбел запнулись друг за друга. И она, рухнув прямо в его объятия, потеряла сознание.

План удался.

Взвалив Мейбел на руки, Карлайл вернулся в каюту и уложил ее на кровать. Повернувшись, чтобы уйти, он остановился, опустил голову и тяжело вздохнул.

Вернувшись к кровати, он снял с нее туфли. Подол юбки задрался выше колен, обнажив силуэт стройных ног и подвязки, державшие чулки.

Карлайл грубым движением одернул юбку до самых лодыжек. Затем, сев на край кровати, он обнял ее за плечи и слегка приподнял.

Ему нужно было снять с нее болеро, которое шло в комплекте с платьем. Обилие замысловатых украшений как спереди, так и сзади выглядело весьма неудобно.

— Хм-м... Мне страшно, барон...

Когда он стянул один рукав, Мейбел пробормотала это сквозь всхлипы.

Карлайл, всё еще наполовину обнимая ее, замер как вкопанный. Пару раз шмыгнув носом и горестно всхлипнув, она уронила голову ему на грудь.

Он почувствовал ее мерное, спокойное дыхание. Видимо, она говорила во сне.

Что я такого с ней делал в ее сне?

То ли ей было неудобно, то ли еще что, но Мейбел завозилась и уткнулась в него сильнее.

Темная, тесная каюта.

От ее мягкого, податливого тела исходил запах кожи, напоминающий пудру, и аромат свежесрезанных ландышей. Ее горячее тепло прильнуло к его груди.

От этого незнакомого ощущения волоски на его теле встали дыбом. Мерно бьющееся сердце пропустило удар и сбилось с ритма.

Сквозь стиснутые зубы он выдавил беззвучное ругательство.

Карлайл отстранил Мейбел от себя и стянул второй рукав. Уронив ее обратно на кровать, он резко вскочил.

Он шумно, коротко выдохнул, испытывая острое напряжение, какого не чувствовал даже под дулом пистолета. Нервным жестом он откинул волосы со лба. На лбу выступила легкая испарина.

Карлайл, не оглядываясь, пулей вылетел из каюты Мейбел и принялся мерить шагами гостиную.

— Проклятье.

Чувство, больше похожее на ощущение собственной греховности, чем на вину, сдавило ему горло.

Череда событий, пережитых им в процессе взросления, намертво сковала его желания и инстинкты, взяв их под абсолютный контроль. До сих пор множество женщин пытались его соблазнить, но ни одной это не удалось.

Он никогда не испытывал сексуального возбуждения или эрекции при виде обнаженного женского тела. Наоборот, он становился холодным как лед.

Это не значило, что у него вообще не было сексуального влечения. Просто эти грязные потребности он удовлетворял в одиночестве, и этого было достаточно.

От одной только мысли о том, чтобы спроецировать эту грязную похоть на кого-то другого, к горлу подступала тошнота.

Просто игнорируй это.

Карлайл сделал глубокий вдох, чтобы успокоить дыхание. Внезапно его взгляд упал на портсигар и зажигалку, лежавшие на консольном столике.

Он достал сигару из портсигара и вышел на террасу. Опустившись в плетеное кресло, он подставил лицо холодному ветру, остужая пылающее тело.

Зажав в зубах толстую сигару, он щелкнул «окопной зажигалкой». Зажигалка, сделанная из двух сцепленных гильз от винтовочных патронов, не гасла даже на ветру. Ее сделал и подарил ему Айзек, бывший его денщиком во время войны, в знак благодарности за спасенную жизнь.

Запах бензина и металла щекотнул ноздри и рассеялся над океаном. Шум турбин парохода заглушал рокот волн. Низко висящая луна отбрасывала тусклый молочно-белый свет на чернильно-черную воду, едва очерчивая горизонт.

Вместе с бледным дымом, растворяющимся в небе, сознание Карлайла блуждало над Атлантикой, возвращаясь на двадцать с лишним лет назад.

Казалось бы, за это время воспоминания должны были поблекнуть.

Но стоило ему подняться на борт парохода, курсирующего между Францией и Нью-Йорком, как он вспоминал мать, которая могла часами смотреть на океан глазами, полными волнения, как сами волны.

Глядя на море, она вдруг словно вспоминала, что рядом кто-то есть, и бросала на него косой взгляд. А потом неизменно тяжело вздыхала.

Ему было страшно, что океан в любой момент может проглотить его мать, утянув ее в бездонную пучину. И еще страшнее от того, что она, казалось, сама этого желала.

Карлайла преследовало удушающее чувство опасности, и он ни на шаг не отходил от нее.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Сигарный дым, выпущенный вместе со вздохом, рассеялся в воздухе, словно туман над водой.

Теперь он мог понять, что чувствовала его мать, когда в столь юном возрасте ее выдали замуж за чужого человека, к которому у нее не было ни любви, ни привязанности, и заставили делить ложе с мужем, любившим другую женщину.

В своем намерении использовать Мейбел он ничем не отличался от своего отца.

От отвращения к самому себе у него свело желудок.

— Salaud (Ублюдок).

Было неясно, кому адресовано это ругательство — отцу или самому себе.

Затушив сигару в пепельнице, Карлайл заглянул в гостиную через окно. Его взгляд остановился на двери каюты Мейбел.

— Ха...

Видел ли он в Мейбел свою мать, или же в себе — своего отца?

Или и то, и другое.

На его губах появилась кривая усмешка.

В памяти живо всплыл интерьер первого класса парохода «Ла Савойя» (La Savoie). В те времена о приватных террасах не могло быть и речи.

Карлайл снова перевел взгляд на чернильно-черный океан. Если бы тогда существовала такая терраса — стало бы это трагедией или благословением?

Иногда он жалел о том, что ходил за матерью по пятам, словно надзиратель, боясь, что она бросится в море.

***

Этель Гертруде Ланкастер было всего восемнадцать, она только дебютировала в свете, когда вышла замуж за графа Этьена Филиппа де Шатильон-Вильер.

Такова была воля ее отца, Дугласа Ланкастера, человека, сотканного из амбиций.

Дуглас родился от связи портового грузчика в Саванне, штат Джорджия, и прачки из семьи французских землевладельцев-креолов (Creole). Южане называли таких, как они, «белым мусором».

Лет с шести-семи Дуглас хвостиком ходил за отцом, выполняя мелкие поручения в порту. Он был сообразителен, хорошо считал и схватывал всё на лету.

Набравшись от карибских моряков грубого французского диалекта — патуа (Patois), в пятнадцать лет он устроился помощником на склад компании, занимавшейся комиссионной продажей хлопка.

Темно-синие глаза, точеный нос, рост в шесть футов и крепкое телосложение, закаленное портовой работой, — Дуглас был не только прилежным, но и хватким работником.

Завоевав полное доверие босса, он использовал свою привлекательную внешность как оружие и соблазнил его дочь Эдну. Забеременевшая Эдна стала его билетом в брак, и Дуглас наконец осуществил свою мечту о повышении социального статуса.

Однако для него стало шоком то, что его тесть, который казался ему небожителем, среди высокомерной и консервативной элиты Саванны презрительно именовался «нуворишем» (Nouveau Riche) и подвергался остракизму.

Накануне Гражданской войны тесть скончался. Наконец-то Дуглас унаследовал компанию и занял столь желанное кресло «босса».

Во время войны он сколотил огромное состояние, прорывая блокаду для экспорта хлопка и занимаясь контрабандой товаров первой необходимости. Вскоре Дуглас Ланкастер стал самым богатым человеком в разоренной войной Саванне.

И именно по этой причине его стали отвергать еще сильнее.

Побывав по делам в Нью-Йорке, он решил оставить позади удушающую зацикленность Саванны на происхождении и переехать в город янки, где деньги были главным мерилом статуса.

Перевезя всю семью в Нью-Йорк, Дуглас основал судоходно-торговую компанию «Ланкастер Шиппинг энд Трейдинг». Компания росла как на дрожжах, и вскоре он встал в один ряд с нью-йоркскими миллионерами.

Но и снобизм нью-йоркского высшего света оказался не менее суровым.

— Вульгарные янки, которых в Саванне пустили бы разве что через черный ход в дом бедняков за пределами площадей.

Каждый раз, когда им пренебрегали, Дуглас повторял это как заезженную пластинку. При этом он делал вид, что не замечает того факта, что и сам никогда не переступал порог парадного входа ни в один из особняков элиты Саванны.

Тем временем он замечал, как другие нувориши в похожем положении выдают своих дочерей за европейских аристократов и проникают в высшее общество.

Это был своего рода входной билет в высший свет, который можно было купить за деньги.

Отвергнув английских аристократов, которых предпочитало большинство из-за языковой и культурной близости, Дуглас остановил свой выбор на французском дворянине. В этом выборе отразилось его давнее, скрытое восхищение элегантной и утонченной культурой креольских землевладельцев Саванны.

С неукротимым напором он организовал брак своей единственной дочери Этель.

Тем временем тридцатидвухлетний граф Этьен Филипп де Шатильон-Вильер находился на грани банкротства.

Из-за долгов, накопившихся в результате небрежного управления винодельнями его предшественниками и неудачных инвестиций, он оказался в шаге от продажи родового поместья.

Однако у Этьена была любимая любовница, которая фактически играла роль его жены. Это была бывшая горничная из поместья, с которой они вместе выросли.

Этьену предстояло сделать выбор. Он не мог сохранить и поместье с титулом, и свою любовь с гордостью одновременно.

После долгих раздумий он согласился на предложение американского магната.

Дуглас с радостью выплатил колоссальное приданое в обмен на брак дочери с французским аристократом. И, наконец, под статусом «отца графини» он триумфально вошел в нью-йоркское высшее общество.

Это было проявлением его застарелого комплекса неполноценности и одновременно моментом исполнения мечты всей его жизни.

Однако для Этель, наивной и гордой единственной дочери, которую всю жизнь баловали и берегли от любых бед благодаря отцовским деньгам, это стало началом трагедии.

***

Этель часто жаловалась Карлайлу, цепляясь за него:

— Я лучше бы умерла, чем вышла замуж за твоего отца. Он намного старше меня, и нам совершенно не о чем поговорить. На пароходе по пути в Гавр я несколько раз пыталась броситься за борт. Но каждый раз меня останавливали. Я проклинаю тех, кто меня спас. Если бы они просто оставили меня в покое, до такого бы не дошло.

Этель с мрачным лицом обвиняла отца, а затем, захлебываясь эмоциями, заливалась слезами.

Каждый раз в такие моменты Карлайл не знал, что делать, испытывая растерянность и странное чувство вины.

Каждый февраль семья Шатильон-Вильер проводила зиму на своей вилле в Эз (Èze), деревне на скалах Лазурного Берега (Côte d’Azur) на юге Франции.

С наступлением весны они присоединялись к разгару светского сезона в Париже. А в июне переезжали на курорт в Довиль (Deauville), небольшой городок в Нормандии, и оставались там до августа.

— Карлайл, умоляю, скажи отцу, чтобы мы остались здесь подольше. Ты же знаешь, он меня не слушает. Я не хочу ехать в поместье. Это место... оно просто ужасно.

Отец всегда рвался вернуться в поместье еще до наступления осени, а мать всеми силами пыталась этого избежать.

— Твой отец хочет вернуться к этой женщине. К той, что, будучи жалкой служанкой, заняла флигель и на каждом шагу смеется надо мной.

Тогда Карлайл еще не до конца понимал смысл ее слов. Он лишь смутно догадывался, что мать недолюбливает поместье из-за одной служанки, которая была подозрительно близка с отцом.

Но самому ему в поместье нравилось.

Поднявшись на шпиль замка Шато-де-Вильер, возвышающегося на холме в Шатильон-сюр-Марн (Châtillon-sur-Marne), можно было охватить взглядом бескрайние виноградники, раскинувшиеся вдоль реки Марны, и небольшую деревушку.

Он носился по открытым полям на лошади и играл в прятки со слугами в замке.

У Карлайла не было причин не любить это место.

Подрастая, он начал замечать, что слуги в поместье относятся к его матери как-то странно. Они открыто насмехались над французским акцентом Этель, а между собой пренебрежительно называли ее «американкой». Однако он еще не понимал, что именно молчаливое попустительство отца поощряло их дерзость.

Когда конфликты между Этель и Этьеном затягивались, Дуглас Ланкастер лично приезжал во Францию, чтобы стать посредником. В каждый свой приезд он всучал зятю огромные суммы денег с просьбой позаботиться о его единственной дочери.

На эти деньги Этьен отремонтировал поместье, построил новую виллу в Эзе и купил роскошную квартиру в Париже для своей любовницы.

Карлайл любил деда.

Дуглас одевался слишком вычурно, а его французский был грубым, под стать марсельским портовым грузчикам.

Но каждый раз, приезжая во Францию, он привозил с собой полные руки редких игрушек. И обращался к маленькому внуку исключительно почтительно — «господин барон Рошуре». Он смотрел на него с нежностью и гордостью, улыбаясь так, словно владел всем миром.

У Этьена, помимо его основного титула графа де Шатильон-Вильер, был еще один, второстепенный титул барона, передававшийся в семье из поколения в поколение.

Одним из условий, выдвинутых Дугласом при переговорах о приданом, было присвоение этого второстепенного титула законному старшему сыну Этель.

И хотя это была лишь номинальная почесть, по сути, Дуглас купил титул за деньги и подарил его своему внуку.

В тот год, когда Карлайлу исполнилось девять лет, Дуглас в последний раз посетил Францию. Он привез с собой молодую горничную, чтобы та стала компаньонкой для Этель, страдавшей от депрессии после мертворождения.

У миловидной горничной с роскошными светлыми волосами было имя Ада Уилкинс, и она была родом из Канзаса. Эта веселая и взбалмошная девчонка не знала ни слова по-французски, но называла Карлайла «молодым господином» и охотно с ним играла.

Двое детей, родившихся у Этель после Карлайла, появились на свет недоношенными и умерли вскоре после рождения. Из-за череды выкидышей она больше не могла иметь детей.

— Как только твой отец узнал, что я больше не могу рожать, он тут же побежал к этой служанке, словно только этого и ждал. Скоро у них родится бастард. Возможно, у тебя появится живой брат или сестра, Карлайл... Молю Бога, чтобы это был не мальчик.

Этель плакала, удушающе крепко обнимая Карлайла.

В год, когда Карлайлу исполнилось десять, эта женщина родила сына. А затем, как гром среди ясного неба, из Нью-Йорка пришла трагическая весть.

Компания «Ланкастер Шиппинг энд Трейдинг» обанкротилась, а разорившийся Дуглас Ланкастер застрелился из револьвера.

Огромное состояние испарилось в одночасье, а высокомерный, пышущий жизненной силой мужчина покончил с собой. В эту новость было невозможно поверить.

Этель твердила, что этого не может быть, плакала и то и дело падала в обморок.

Карлайл, меряя шагами коридор перед комнатой матери, услышал, как проходящие мимо слуги перешептываются: «Наконец-то развод». Они прекрасно видели, что он их слышит, но всё равно болтали, что раз у графа появился еще один сын, то ему уже всё равно.

Спустя несколько дней Этель, похудевшая до неузнаваемости, позвала его.

— Карлайл, мы едем домой. В Нью-Йорк...

Это прозвучало странно.

Его домом был особняк в Париже, Шато-де-Вильер и вилла в Эзе. Нью-Йорк был лишь городом, где жил дедушка, совершенно незнакомым для него местом.

— Но наш дом здесь, мама.

Этель резко вскрикнула:

— Нет! Это место — ад. Мой единственный дом — особняк Ланкастеров в Нью-Йорке. Это место никогда не было для меня домом.

— Но...

— Карлайл, ты должен поехать со мной. Твой отец пойдет на всё, чтобы передать титул сыну этой служанки. Если ты останешься один, то и ты...

Она не смогла договорить и схватила его за руку.

— Весть о смерти дедушки — это ложь. Я не верю ни единому слову твоего отца. Я поеду и проверю всё сама.

А затем процедила сквозь стиснутые зубы:

— Голодранец, у которого за душой нет ничего, кроме родословной. Жил припеваючи на деньги моего отца, а как только заимел сына от служанки, мы стали ему помехой.

Изможденное лицо Этель исказилось.

— Запомни, Карлайл. Титул, поместье, состояние. Всё это должно стать твоим. Твой дед заплатил этому ублюдку огромные деньги, чтобы купить всё это. Я ни за что не дам ему развод. Не доставлю ему такой радости!

Суббота, 9 апреля 1904 года.

Этель и Карлайл поднялись на борт океанского лайнера «Ла Савойя» (La Savoie), направлявшегося в Нью-Йорк. Это был тайный побег, совершенный, пока Этьен ненадолго отлучился.

Этель забрала все свои драгоценности и наличные, хранившиеся в парижской квартире. Она отобрала лишь самых надежных слуг, которых Дуглас когда-то привез из Нью-Йорка, и они поспешно отправились в путь.

До самого момента посадки на пароход она ни разу не оглянулась.

Она нервничала, пока не раздался гудок и судно не покинуло порт, и лишь когда береговая линия скрылась из виду, она с проклятием выплюнула в сторону Франции:

— Я больше никогда не вернусь в эту проклятую страну. Клянусь.

***

Пятница, 15 апреля 1904 года.

«Ла Савойя» прибыла на 57-й пирс Челси на Манхэттене.

Группа Этель вместе со слугами состояла из шести человек. Стоя на пронизывающем ветру пирсе, они озирались по сторонам в поисках до нелепого роскошного экипажа семьи Ланкастер.

Однако пассажиры первого и второго классов уже сошли на берег, и даже когда началась высадка пассажиров третьего класса, они так никого и не увидели.

— Странно... Мы ведь заранее телеграфировали дату и время прибытия.

Почесав затылок, виновато произнес лакей Фред.

— Мадам, видимо, произошла какая-то ошибка. Прикажете вызвать хэнсом-кэб (Hansom Cab) и граулер (Growler)?

— ...Вызывай.

Вскоре он привел со стоянки два экипажа.

Пока Карлайл и Этель ждали, сидя в хэнсом-кэбе, кучер и слуги загрузили багаж на крышу четырехколесного граулера.

По пути на 52-ю улицу Пятой авеню, где располагался особняк Ланкастеров, Карлайл смотрел по сторонам, открыв рот от удивления.

Нью-Йорк не был похож ни на один город, который он видел прежде. Возносящиеся в небо здания, шумные улицы, где экипажи смешались с автомобилями, — всё это произвело на маленького мальчика неизгладимое впечатление.

Завороженный видами, он лишь спустя долгое время заметил, что сидящая рядом Этель дрожит, а ее взгляд расфокусирован.

Вскоре экипаж остановился на 52-й улице. Фред, вышедший первым, нажал на звонок величественного особняка во французском замковом стиле.

Дверь открыл один из слуг и удивленно окинул взглядом внезапных визитеров. Было очевидно, что об их прибытии никто не знал.

Фред, почтительно указав на Этель и Карлайла, обратился к слуге:

— Из Франции прибыли графиня де Шатильон-Вильер и барон Рошуре. Доложите мистеру Ланкастеру и пришлите пару лакеев помочь с багажом.

Поскольку Этель отказывалась верить в смерть Дугласа, слугам приходилось вести себя так, словно он жив.

Никто не смел произнести вслух, что если бы он действительно был жив, то первым бы примчался в порт встречать возвращение единственной дочери.

Слуга, склонив голову набок, слегка поклонился Этель и Карлайлу.

— Подождите минуту, пожалуйста.

Но даже когда все сундуки были сняты с крыши граулера, массивные ворота оставались наглухо закрытыми и не собирались открываться.

— Фред, нажми на звонок еще раз.

Приказала Этель, сверля ворота взглядом.

Ее пальцы так сильно сжимали руку Карлайла, что ему было больно, но он не проронил ни звука. Побледневшая мать выглядела такой хрупкой, словно могла упасть от малейшего дуновения ветра.

Внезапно отшвырнув руку Карлайла, Этель, пошатываясь, подошла и встала прямо перед воротами. Она принялась исступленно жать на звонок, а затем забарабанила в дверь кулаками.

— Откройте! Этель Ланкастер, дочь Дугласа Ланкастера, вернулась домой!

Закричала она, почти срываясь на визг.

Карлайл, замерев от шока, лишь хлопал глазами.

Этель, кричащая надрывающимся голосом и ведущая себя как неотесанная деревенщина, казалась ему чужой. От предчувствия, что произошло что-то непоправимое, у него скрутило живот.

Прохожие останавливались и глазели на происходящее. Слуги тоже начали перешептываться, охваченные тревогой.

Вскоре дверь приоткрылась, и на пороге появился пожилой мужчина, похожий на дворецкого. С окаменевшим лицом он поклонился.

— ...Мадам, мне очень жаль, но прежний хозяин, мистер Ланкастер, скончался в прошлом месяце. Новым владельцем этого особняка является мистер Глендинг.

Этель сильно пошатнулась, и Фред едва успел ее подхватить. Дворецкий продолжил:

— Мистер Глендинг просил передать: помня о былых связях, он был бы рад приютить вас, пока вы не найдете жилье, однако ваш визит столь внезапен, что в доме не нашлось свободных комнат. Он выражает свои глубочайшие сожаления.

— ...Глендинг? Морис Глендинг, этот нищеброд, который приживалой жил в нашем доме, теперь хозяин особняка Ланкастеров?

Пробормотала Этель, неверяще качая головой.

— Этого не может быть. Он же был камердинером моего отца. Откуда у него такие деньжищи, чтобы купить наш дом... Это немыслимо.

В этот момент дверь широко распахнулась, и появился мужчина средних лет, одетый в дорогой костюм. Его улыбающееся лицо на первый взгляд казалось добродушным, но холодный, маслянистый блеск в глазах вызывал странное чувство отторжения.

— Боже мой, давно не виделись, графиня. Кажется, прошло почти двенадцать лет? Вы всё так же прекрасны.

— Морис, что всё это значит? Это правда, что мой отец умер? И почему вы — новый хозяин этого дома? Откуда у вас деньги, чтобы...

В этот момент Морис швырнул что-то, что держал в руке, прямо в Этель. Повисла гробовая тишина.

Ее взгляд упал на тяжелый сверток, приземлившийся у ее ног.

— Что это...?

— Какая невоспитанность и наглость. Твой отец, не вынеся позора банкротства, пустил себе пулю в лоб. Теперь это не твой дом, а мой. Никакого наследства тебе не осталось, так что убирайся обратно во Францию прямо сейчас!

Продолжал Морис со злобной усмешкой.

— Я слышал, как только твой отец умер, муж тебя тут же бросил. Если не хочешь стать жалкой разведенкой без гроша за душой, советую тебе прямо сейчас ползти к мужу на коленях и умолять о прощении. В память о былых временах я собрал вам щедрую сумму на обратную дорогу, так что бери и не строй из себя гордячку.

Он указал на сверток, брошенный к ее ногам. А затем, оглядев тревожно перешептывающихся слуг, неодобрительно цокнул языком.

— Даже не понимает, в каком она положении. Притащила с собой целую свору слуг... Всё еще мнит себя принцессой Ланкастер, тск!

Морис развернулся и холодно бросил дворецкому:

— Прогони их всех. Никого не впускай.

— Да, мистер Глендинг.

Как только он зашел внутрь, дворецкий поспешно закрыл двери. Раздался громкий звук задвигаемого засова.

Этель и слуги стояли как вкопанные, словно пораженные молнией, не в силах ни пошевелиться, ни вымолвить ни слова.

— ...Мама?

Осторожно позвал Карлайл. Вздрогнув и обернувшись, Этель тут же вздернула подбородок и выпрямила спину. Ее побелевшие губы дрожали, но она скомандовала спокойным тоном:

— Фред, иди поймай два экипажа. Мы едем в отель «Уолдорф-Астория».

Садясь в экипаж, Карлайл случайно оглянулся и увидел, как Фред тайком подбирает брошенный на землю сверток. Он хотел было сказать об этом матери, но, увидев ее профиль со стиснутыми челюстями и сдерживаемыми слезами, промолчал.

Отель «Уолдорф-Астория» на 34-й улице Пятой авеню был первоклассным заведением, по роскоши не уступавшим Версальскому дворцу.

Заселившись в люкс, Этель заперлась в своей комнате и не выходила. Приглушенные рыдания, доносившиеся из-за двери, тяжелым грузом висели в воздухе гостиной.

Пока слуги, собравшись в кружок, тревожно перешептывались, лишь Ада оставалась рядом с Карлайлом, составляя ему компанию.

На следующее утро Фред исчез. На следующий день пропала личная горничная. Вместе с ней бесследно исчез и чемодан с дорогими платьями и меховыми манто.

Услышав эту новость, Этель, лежа в постели, долго смотрела пустым взглядом в потолок, а затем с головой накрылась одеялом и снова разрыдалась.

Месяц спустя они перебрались в отель «Бреслин» на 28-й улице Бродвея. Это был не самый роскошный, но вполне приличный отель.

Этим переездом они были обязаны Аде, которая где-то услышала и шепнула им, что отель предоставляет скидки на люксы для постояльцев, останавливающихся на долгий срок.

После уроков с гувернанткой, мисс Дженнингс, Карлайл вместе с Адой целыми днями бродили по Манхэттену.

С тех пор как они приехали в Нью-Йорк, она взяла на себя роль его компаньонки и няни, обучая его «уличной жизни», о которой не рассказывала гувернантка.

Нью-Йорк был городом, полным стимулов и бесконечных зрелищ.

Они разглядывали новые театры на Лонгакр-сквер (Longacre Square: прежнее название Таймс-сквер), где возвышалось уходящее в небо здание «Нью-Йорк Таймс», или шли пешком до Центрального парка, чтобы посмотреть на животных в зверинце, и время пролетало незаметно.

Они часами катались на втором этаже трамвая, изучая географию Манхэттена, а когда проголодались, покупали сосиски в тесте или крендели с солью у уличных торговцев.

Ада обладала отличным чувством юмора, умела находить выход из любой ситуации и была гораздо умнее, чем казалась. Хотя ее и утомляли настойчивые расспросы Карлайла, она всё равно находила ответы, даже если для этого приходилось останавливать прохожих.

Недавно они услышали слух о здании, похожем на утюг, и отправились в Даунтаун. Осмотрев необычный фасад Флэтайрон-билдинг, они непроизвольно пошли на юг и заблудились в лабиринте узких улочек.

Это место совершенно не походило на тот Нью-Йорк, который Карлайл видел до сих пор. Для мальчика, прожившего на свете всего десять лет, это стало самым шокирующим зрелищем в жизни.

— Ада, кто живет в таком грязном месте? Угх, и этот запах...

Он зажал нос рукой.

— Бедняки, молодой господин. Скорее всего, в основном иммигранты.

— Иммигранты — это те, кто переехал из других стран?

С момента приезда в Нью-Йорк его английский заметно улучшился.

— Да, верно.

— ...Тогда получается, я тоже иммигрант?

— Ну, не знаю. Молодой господин — француз, но наполовину американец... Так что вроде и иммигрант, а вроде и нет. Как-то всё запутанно.

Карлайл был глубоко потрясен видом детей, младше его самого, которые в лохмотьях и босиком бродили по улицам, продавая газеты и чистя обувь. Эти дети улиц, пропитанных запахом мочи и гниющих отбросов, выглядели изможденными и старыми, как старики.

— ...Почему эти дети делают такую работу?

Ада ответила с таким лицом, словно услышала несусветную глупость:

— Потому что они бедные.

— А почему они бедные?

— Что за странный вопрос. Потому что родились в бедности. Не всем же суждено родиться аристократами, как молодому господину.

Ада, видя замешательство Карлайла, добавила:

— Матери этих детей берут шитье на дом или работают служанками, а отцы гнут спину на стройках или в порту. Им и так с трудом удается сводить концы с концами. Высокооплачиваемая работа не достается иммигрантам, которые даже по-английски ни говорить, ни читать не умеют.

Она вздохнула с обеспокоенным видом.

— Кстати, графине тоже пора бы поскорее найти богатого любовника или вернуться в Париж. Наши сбережения тают на глазах, это лишь вопрос времени. Боюсь, как бы мы все вместе не оказались на улице...

Ада осеклась и прикрыла рот рукой. А затем испуганно посмотрела на Карлайла.

— Эм... Считайте, что вы этого не слышали, молодой господин.

— Я уже услышал.

— Ох, что же делать с моим длинным языком. Вы не должны говорить графине, что я такое сказала! Пожалуйста...

— Я не скажу, но при условии, что ты честно ответишь на мои вопросы. Иначе я передам ей всё слово в слово.

От угрозы Карлайла Ада надула губы.

— В такие моменты молодой господин — вылитый мистер Ланкастер. И что же вы хотите узнать?

Он спросил с серьезным лицом:

— Что значит «любовница»? Расскажи мне всё, что знаешь об отце и «той женщине».

Карлайл лишь строил догадки на основе обрывочных фраз Этель, но подробностей не знал. В его присутствии все, словно сговорившись, держали язык за зубами.

Он хотел вернуться домой. Он скучал по парижской квартире, бескрайним полям поместья и вилле с видом на Средиземное море.

Было очевидно, что причина, по которой мать решила сбежать, связана с «той женщиной». Поэтому прежде, чем вернуться, он должен был точно знать, кто она такая.

— Расскажу, как только мы выберемся из этого района. Мне до смерти страшно здесь долго находиться, вдруг что-то случится.

Внезапно она почувствовала на себе косые взгляды со всех сторон.

Лишь после того, как они быстрым шагом вернулись той же дорогой, Ада выложила всё, что знала, во всех подробностях.

Только тогда пазл, который долго не складывался, наконец-то сошелся.

— ...Поэтому графиня сбежала... то есть уехала, отказавшись давать развод, чтобы после смерти графа молодой господин мог унаследовать всё. Чтобы сыну любовницы ничего не досталось.

Она тяжело вздохнула.

— Но судя по тому, как идут дела, графиня окажется на улице гораздо быстрее, чем умрет граф, и это меня беспокоит... Матушки мои, молодой господин! Забудьте то, что я сейчас сказала!

***

Время шло, их жизнь в отеле затягивалась, и наличные начали заканчиваться. Этель, видимо, тоже почувствовавшая угрозу, поймала Карлайла и неуверенно пробормотала:

— Карлайл, как думаешь, может, нам лучше снять таунхаус, чем продолжать жить в отеле? Я могла бы продать пару драгоценностей, и этого бы хватило...

Карлайл был ошарашен тем фактом, что мать задает подобные вопросы ему, десятилетнему ребенку. У него даже закралось подозрение, что она понимает в этой жизни не больше, чем он сам.

— Думаю, это хорошая идея, мама.

Осторожно ответил он.

Дело в том, что он случайно подслушал разговор гувернантки мисс Дженнингс с Адой.

— Жить в люксе отеля с кучей слуг, не имея никакого дохода, — это просто глупость. Если она не начнет экономить прямо сейчас, то в один прекрасный день окажется на улице. Она же женщина, которая всю жизнь жила как принцесса, не зная нужды в деньгах. Когда она опомнится, будет уже слишком поздно. Ада, к тебе это тоже относится. Ищи новую работу, пока не поздно.

Мисс Дженнингс была высокообразованной гувернанткой, которую Дуглас лично выбрал и прислал для обучения Карлайла английскому языку. По слухам, она происходила из разорившейся знатной бостонской семьи.

После занятий она открывала газету и внимательно изучала колонку с вакансиями. Казалось, она даже не пыталась скрыть, что ищет новую работу.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Ада, то ли в силу своего беззаботного характера, то ли просто по недомыслию, пропустила предупреждение мисс Дженнингс мимо ушей.

Тем временем Карлайлу, после того как он увидел трущобы Даунтауна, стали часто сниться кошмары. Ему снилось, как он, одетый в лохмотья, босиком просит милостыню вместе с детьми из трущоб.

В такие дни его тревога достигала предела.

Живя во Франции, Карлайл никогда не задумывался о деньгах. Для него деньги были чем-то вроде бесконечного ресурса, который, как только его потратишь, снова откуда-то берется.

Оглядываясь назад, он понимал, каким нелепым было это заблуждение.

То, что если только тратить и ничего не зарабатывать, деньги рано или поздно закончатся, было очевидной истиной, которую можно понять, зная лишь простейшую арифметику.

— Ада, а что будет, если деньги совсем закончатся... То есть, если мы станем бедными?

Ада ответила так, словно он спрашивал о само собой разумеющихся вещах:

— Нам будет холодно, голодно и мы станем жалкими. Хватит задавать такие вопросы, молодой господин. Вы меня пугаете... Я даже думать о таком не хочу.

Карлайлу казалось странным, что мать и Ада ведут себя так, словно проблема решится сама собой, если закрыть на нее глаза.

В комнате стоял огромный слон, и от того, что они притворялись, будто его не видят, он никуда не исчезал.

Казалось, нужно срочно что-то предпринять, пока всё не стало еще хуже, но десятилетний мальчик ничего не мог сделать, и от этого он чувствовал удушающее бессилие.

— Разве этого можно избежать, просто закрыв глаза? Не думаю. Что будет, когда мы потратим все деньги от продажи маминых украшений? Если мы станем бедными, нам тоже придется жить в тех грязных и вонючих трущобах в Даунтауне? Отвечай честно, живо! Иначе я скажу маме, чтобы она немедленно тебя уволила.

На угрозы Карлайла Ада захныкала:

— Да что ж вы только ко мне-то придираетесь? Молодой господин, в вашем возрасте вредно так много беспокоиться. Если продать все драгоценности графини, нам хватит еще года на четыре или пять. Так что перестаньте задавать такие вопросы.

Она избегала подозрительного взгляда Карлайла и добавила с надеждой в голосе:

— Графиня очень красива, так что до тех пор она наверняка что-нибудь придумает. Либо снова выйдет замуж, либо найдет покровителя.

Вскоре Этель начала подыскивать жилье. Она занималась этим впервые в жизни.

— Мисс Дженнингс, я ничего в этом не понимаю, не могли бы вы пойти со мной? Прошу вас.

— Ох. Как не вовремя, мадам. У меня ужасно болит голова... Прошу прощения.

Мисс Дженнингс каждый раз отказывала Этель, прикрываясь головной болью.

Этель была недовольна ее дерзким поведением, но гувернантка не была служанкой, поэтому она не могла ей приказывать. В итоге ей пришлось ездить осматривать дома в компании Ады и Карлайла.

В день, когда они собирались подписать договор аренды небольшого таунхауса на Парк-авеню, Этель, оглядев окрестности, удовлетворенно кивнула.

— Карлайл, тут неподалеку есть престижная школа для мальчиков. Как жаль, но мисс Дженнингс придется уволить. Тебе всё равно уже пора заканчивать занятия с гувернанткой.

Она достала из сейфа на стойке регистрации отеля шкатулку с драгоценностями и продала свое любимое кольцо с сапфиром, чтобы внести залог. Шкатулку она спрятала глубоко в шкафу своего гостиничного номера, чтобы потом оплатить остаток.

Это был опрометчивый поступок.

Вернувшись после подписания договора и открыв шкаф, Этель закричала и упала в обморок. Шкатулка исчезла, как и мисс Дженнингс.

Они сразу же заявили в полицию, но сделать уже ничего было нельзя.

Этель расторгла договор на таунхаус, но залог ей не вернули. Слегши от шока, она с трудом поднялась с постели лишь месяц спустя.

Полиция сообщила, что мисс Дженнингс уже отплыла на корабле в Южную Америку.

Какое счастье, что в тот день на Этель было несколько украшений. Продав их все, она сняла двухкомнатную квартиру неподалеку от Юнион-сквер.

— Ада, на сколько нам хватит оставшихся у мамы денег? Отвечай честно.

Глядя на лицо Карлайла, который изо всех сил старался казаться стойким, Ада уткнулась лицом в передник и расплакалась.

— Уууу... Я не знаю, молодой господин. Перестаньте задавать мне сложные вопросы. Что же мне теперь делать...

Карлайл больше не угрожал ей увольнением.

Одним из качеств и обязанностей аристократа, которым его учили во Франции, было чувство ответственности за своих слуг. Считалось, что хороший хозяин должен гарантировать своим подчиненным работу и безопасность, а также не проявлять перед ними своих эмоций — ни радости, ни гнева, ни печали.

От чувства беспомощности и вины за то, что он не в силах защитить даже одну горничную, Карлайл опустил голову.

В день, когда они переезжали из отеля в квартиру, Этель протянула Аде немного наличных и сняла со своего пальца золотое кольцо.

Это было проявлением долга работодателя по отношению к горничной, которая помогала им с переездом и оставалась верной до самого конца.

— Ада, спасибо тебе за всё. Можешь оставаться с нами, пока не найдешь нового работодателя.

В памяти Карлайла этот момент остался последним, когда его мать выглядела настоящей «графиней».

Несмотря на то, что Ада рыдала, умоляя не прогонять ее, всего через неделю она устроилась горничной в дамскую комнату одного из бродвейских театров. Она сказала, что жалованье там небольшое, но чаевые очень щедрые, так что это довольно выгодное место.

— Молодой господин, когда вы снова станете богатым, обязательно заберите меня. Я ненавижу тяжелую работу. Мне гораздо больше подходит быть горничной-компаньонкой.

— ...Посмотрим.

Карлайл с трудом выдавил из перехваченного спазмом горла одно лишь грубое слово.

— Молодой господин, хоть вы еще и ребенок, но у вас внутри есть эдакая суровая жилка, так что, когда вы вырастете, вы обязательно станете богатым. Я в это верю! Так что пообещайте мне прямо сейчас!

Заставив его, стиснувшего зубы, чтобы не заплакать, выслушать это странное прощание — то ли проклятие, то ли комплимент, — Ада всё-таки вырвала у него обещание. И, обливаясь слезами, покинула их.

В первый вечер, когда они остались вдвоем, Этель подвела Карлайла к грубому деревянному столу, одиноко стоявшему посреди гостиной. Квартира выглядела еще более пустой, чем хижина фермера-арендатора в их поместье в Эперне.

Этель протянула Карлайлу кружку подогретого молока и с трудом начала говорить. Молоко было слишком горячим, но Карлайл удивился уже тому факту, что она вообще умеет что-то разогревать на плите.

— Карлайл, от твоего отца пришли вести. Я объяснила ему ситуацию и... попросила о помощи.

Он старался не показывать своей радости, ожидая продолжения.

Неужели мы наконец-то сможем закончить это кошмарное путешествие в Нью-Йорк и вернуться домой? Сердце заколотилось от предвкушения и надежды.

— Твой отец... согласен принять тебя обратно. Так что, если хочешь, можешь вернуться во Францию.

В словах Этель не хватало чего-то очень важного.

Карлайл без колебаний переспросил:

— А вы, мама?

Она облизала пересохшие губы, избегая его взгляда.

— Я... Я вряд ли смогу поехать с тобой. Твой отец согласился принять тебя, но взамен потребовал развод. Он не желает, чтобы я возвращалась во Францию.

Воодушевление в одночасье испарилось. Карлайл пристально посмотрел на Этель.

Что станет с мамой, если я уеду...?

Ее взгляд был в точности таким же, как тогда, когда она стояла у перил парохода и смотрела на океан.

Он отбросил сомнения и твердо заявил:

— Если вы не едете со мной, то и я не поеду.

Он не знал, что она может с собой сделать, если он оставит ее одну. Сейчас, когда рядом никого не было, он был единственным, кто мог защитить мать.

Он успокаивал себя мыслью, что раз отец согласился его принять, он сможет вернуться туда в любой момент, когда захочет, пусть даже не прямо сейчас.

Этель посмотрела на него со сложным выражением лица. Казалось, она одновременно испытала облегчение и боль.

— Есть и одна обнадеживающая новость. Я вспомнила, что в год твоего рождения дедушка открыл на твое имя трастовый фонд на 100 тысяч долларов. Поэтому я сходила к адвокату твоего отца. Он сказал, что ты сможешь получить эти деньги, как только тебе исполнится двадцать один. До этого времени никто не сможет к ним прикоснуться...

Карлайл не знал, что такое трастовый фонд, но учитывая, что небольшой таунхаус на Парк-авеню стоил 20 тысяч долларов, 100 тысяч хватило бы на пять таких домов.

— Давай попробуем как-нибудь продержаться до того времени.

— ...Да, мама.

Но одиннадцать лет — это больше, чем он прожил на свете. Ждать так мучительно долго.

Карлайл искренне молился о том, чтобы он смог вернуться домой раньше этого срока.

Этель устроилась гувернанткой и преподавательницей французского к детям из богатой купеческой семьи. Это были типичные нувориши, не имевшие никаких связей с высшим светом.

Не желая раскрывать свое истинное положение, она взяла псевдоним Гертруда Джексон — сочетание своего второго имени и девичьей фамилии бабушки по материнской линии.

Карлайл пошел в местную среднюю школу.

Их квартира, расположенная между Ирвинг-Плейс и Третьей авеню, находилась на тонкой грани между районами среднего класса и трущобами.

К северо-западу от Ирвинг-Плейс жили «белые воротнички» среднего класса, а к юго-востоку от Третьей авеню раскинулись трущобы «Газового квартала» с тянущимися рядами резервуаров для угольного газа.

Даже в школе эти два сословия не смешивались. Дети из трущоб то и дело лезли в драку.

Немецкие и ирландские дети держали власть и диктовали свои порядки, ожесточенно стыкаясь с быстро растущим числом итальянцев и евреев.

Карлайл, не принадлежавший ни к одной из групп, считался белой вороной.

Он был одет чище и богаче всех в классе, а по оценкам намного опережал сверстников.

Узнав, что он владеет французским и латынью, учителя предложили перевести его через класс. Он оказался среди мальчишек на год-два старше, но благодаря крепкому телосложению избежал травли.

Преимуществом юного возраста были забывчивость и способность к адаптации.

Спустя год жизни в Нью-Йорке Франция казалась потускневшим сном. Порой он даже не мог сразу вспомнить знакомые французские слова.

Следы той жизни, где всю грязную работу выполняли слуги, а он наслаждался лишь лучшим, сохранились только в его прямой осанке, манере речи и безупречном поведении за столом.

Крошечное жалованье Этель почти целиком уходило на квартплату, а на жизнь они тратили деньги с продажи драгоценностей и ценных вещей. Жизнь была несравнима с прежней, но позволяла сохранять хотя бы остатки гордости.

К одиннадцати годам Карлайл почти догнал Этель в росте. У привезенной из Франции одежды пришлось выпустить все швы и подгибы до самого предела. Но вот туфли носить стало совершенно невозможно.

В конце летних каникул Этель, собравшись с духом, купила ему крепкие кожаные ботинки. Они были огромными, почти как у взрослого мужчины, но если надеть несколько пар носков и туго затянуть шнурки, ходить было можно.

По пути домой Этель взволнованным голосом указала на тележку с «Хоки-поки» (Hokey Pokey — мороженое, продававшееся с лотков) перед Юнион-сквер.

— Карлайл, купить тебе хоки-поки?

Это сладкое мороженое в форме кирпичика, завернутое в вощеную бумагу, Этель любила даже больше, чем Карлайл. Не дожидаясь ответа, она, словно завороженная, направилась к тележке.

Стоял знойный день, и им как раз очень хотелось пить.

— Порция хоки-поки — один пенни, а новый рожок с мороженым — всего два пенни! Molto delizioso (Очень вкусно)!

Во всё горло кричал продавец-итальянец, мешая английский с итальянским.

Тем летом огромную популярность обрел новый вид мороженого — шарики клали в свернутый рожком вафельный конус. В подтверждение этого тележку облепила толпа детей, с хрустом уплетавших рожки.

— Ах... Так вот он какой, этот «рог изобилия» (Cornucopia)!

Этель назвала рожок с мороженым этим возвышенным словом.

Карлайл искоса посмотрел на нее. Было видно: ей хочется попробовать, но цена кусается. Из хорошего и дешевого она всегда выбирала хорошее.

— Мама, может, купим один рожок и съедим напополам?

— ...Давай?

Этель улыбалась, счастливая, как ребенок, и Карлайл ел мороженое вместе с ней.

— Твой дедушка строго-настрого запрещал мне есть мороженое у уличных торговцев.

Она впервые за очень долгое время вспоминала детство с улыбкой.

— Почему?

— В те времена это называлось «пенни-лик» (Penny Lick): за один пенни давали шарик мороженого в маленьком стеклянном стаканчике. Ты всё слизывал, возвращал стаканчик, его наспех споласкивали в ведре с водой и давали следующему покупателю. Наверное, поэтому каждый раз после мороженого у меня болел живот.

— Фу...

Брезгливый Карлайл сильно поморщился, и Этель, звонко рассмеявшись, взъерошила ему волосы.

— Знаешь, когда ты так хмуришься, ты вылитый дедушка.

— Я?

По дороге домой Этель рассказала ему историю успеха деда: как из презираемого в Саванне «белого мусора» он пробился на вершину в Нью-Йорке.

Для Карлайла, считавшего Дугласа просто богатым бизнесменом, это было весьма увлекательно.

— Я дочь того самого Дугласа Ланкастера... Значит, и я смогу всё выдержать. И ты, так похожий на него, со мной.

Поднявшись по узкой, крутой лестнице на четвертый этаж, они с недоумением переглянулись: дверь их квартиры была распахнута настежь.

— Разве я забыла запереть дверь?

— ...Не может быть.

Лицо Этель мгновенно побледнело. Она бросилась внутрь. Карлайл поспешил за ней, и только тогда заметил, что дверной замок наполовину вырван с корнем.

Внутри царил разгром. Немногочисленные пожитки были разбросаны, а маленький кувшин, где они обычно хранили наличные на расходы, разбит вдребезги.

Пошатываясь, Этель пошла в свою комнату.

Карлайл знал, где мать прячет основные сбережения. Его сердце ухнуло вниз.

Помня о массовых банкротствах банков в 1893 году, погубивших многие знатные семьи, Этель не доверяла банкам. Оставшиеся наличные она прятала под матрасом, доставая понемногу.

Увидев перевернутый, наполовину сползший на пол матрас, Карлайл замер как вкопанный.

— Всхлип... Этого не может быть. Куда уж хуже. Где, в какой момент моя жизнь пошла под откос...

Этель осела на дощатый пол. Забыв даже о присутствии сына, она зарыдала в голос, как маленький ребенок.

Карлайл опустился рядом на колени и обнял ее за плечи. Она приникла к сыну, сотрясаясь от рыданий.

То, что Этель оказалась не такой уж большой, каким он ее себе представлял, стало для него шоком. Ее плечи, вздрагивающие от горя, были такими маленькими и худыми, что ему вдруг стало страшно.

Мать, которая еще несколько месяцев назад казалась ему взрослой, недосягаемой величиной, теперь выглядела слабее него, одиннадцатилетнего мальчика.

Сквозь сладость во рту проступила желчь. Мимолетное счастье растаяло на языке, словно мороженое, оставив после себя лишь горькое послевкусие.

У мальчика, оказавшегося в столь критической ситуации, не оставалось иного выхода, кроме как повзрослеть в один день.

Долгий, мучительный процесс взросления и осознания того, что родители — всего лишь несовершенные люди, порой совершающие роковые ошибки, ему пришлось перепрыгнуть, пропустив все этапы.

— ...Всё хорошо, мама. Не волнуйся. С этого дня я тоже буду зарабатывать деньги.

***

Всё чаще им приходилось засыпать в холоде и голоде. И каждый раз в ушах Карлайла звучал голос Ады:

«Нам будет холодно, голодно и мы станем жалкими».

После долгих раздумий Карлайл спросил Этель:

— Мама, может, нам переехать? Говорят, если пройти квартал-другой на восток от Третьей авеню, квартплата будет вдвое меньше. В нашем положении две комнаты нам ни к че...

— Карлайл, нет. Там слишком опасно.

Этель, отдававшая свою еду растущему сыну и иссохшая, как ветка, ответила категорическим отказом. Третья авеню, казалось, стала ее последним психологическим рубежом, который она не могла пересечь.

После школы Карлайл бродил по району, наблюдая, чем зарабатывают другие дети.

По словам одноклассников, лучшими считались места «кэш-боев» (посыльных) в универмагах или мальчиков на побегушках в офисах.

За них стабильно платили два-три доллара в неделю, да и работать можно было в помещении. За эти места шла жесткая конкуренция, и поскольку никто добровольно не увольнялся, шансов туда попасть почти не было.

Следом шли курьеры, развозившие документы или телеграммы на велосипедах. Но для этой работы велосипед был обязателен.

Карлайл решил поработать разносчиком газет, пока не накопит на велосипед. Он купил порцию «хоки-поки» однокласснику-газетчику и выведал у него всю необходимую информацию.

Пропустив один послеобеденный урок, Карлайл побежал на запад от Юнион-сквер, чтобы получить первый выпуск вечерней газеты, выходящий в два часа.

В подземном распределительном пункте уже выстроилась очередь из ньюсбоев (разносчиков газет). За лучшие, не помятые газеты шла ожесточенная борьба локтями. Старшие мальчишки отбирали газеты у младших.

Оглядевшись, Карлайл незаметно втиснулся между крупными парнями. И, отдав огромную для него сумму в 12 центов, скопленную с денег на обеды, купил 20 экземпляров «Нью-Йорк Геральд» (The New York Herald).

Оптовая цена составляла 0,6 цента за штуку, так что, продавая газету за 1 цент, можно было получить 0,4 цента чистой прибыли.

«Нью-Йорк Геральд» была газетой для высшего общества, которую обычно читала Этель. Утонченный вкус, взращиваемый ею всю жизнь, не мог измениться в одночасье только из-за отсутствия денег.

Примерно представляя, кто является целевой аудиторией этой газеты, Карлайл сунул под мышку стопку еще теплых, пахнущих свежей типографской краской газет и побежал к универмагу, расположенному в нескольких кварталах оттуда.

Встав у входа, Карлайл быстро распродал двенадцать экземпляров вечернего выпуска выходящим с покупками женщинам. Он полностью окупил свои вложения.

Мальчишка, слонявшийся неподалеку с теми же газетами под мышкой, на вид был на год-два младше Карлайла. Видимо, ничего не заработав, он бросил на Карлайла испепеляющий взгляд и куда-то убежал. Видимо, решил, что вступать в спор здесь бесполезно.

— Ничего сложного.

Пробормотал Карлайл с легкой улыбкой.

Даже если подол его одежды был слегка потерт, он выглядел чистым и опрятным, поэтому было очевидно, кого выберут покупательницы, выходящие из дорогого универмага, если им предложат газету он или тот оборванец.

От мысли, что теперь каждая проданная газета будет приносить чистую прибыль, у него поднялось настроение.

Но в этот момент из ниоткуда появились пятеро ньюсбоев и окружили его. Карлайл с недоумением оглядел их.

Лицо одного из них показалось ему знакомым. Это был тот самый грязный мальчишка, который недавно убежал.

— Ты кто такой? Кто тебе разрешил здесь торговать?

Спросил самый крупный из них с жутким акцентом Нижнего Ист-Сайда.

Он был примерно одного роста с Карлайлом. С кривыми зубами и сломанным, свернутым набок носом он выглядел весьма устрашающе.

— А что, чтобы продавать здесь газеты, нужно разрешение?

Ответил вопросом на вопрос Карлайл, и мальчишки, показывая на него пальцами, рассмеялись.

— Это новенький?

— То-то я смотрю, нагло торгует здесь без всякого спроса.

— Я же говорил.

— Вилли, ну что, будешь учить новенького правилам?

Тот самый грязный мальчишка, сверля Карлайла взглядом, подначил высокого.

— Конечно.

Вилли выхватил газеты из-под мышки Карлайла и швырнул их в грязную лужу на дороге.

— Что ты делаешь?

Когда Карлайл толкнул Вилли, чтобы поднять газеты, тот крикнул:

— Взять его!

Все пятеро набросились на него разом.

Карлайл видел, как дерутся дети из трущоб, но сам никогда в этом не участвовал. Оказавшись совершенно беззащитным, он принял на себя град жестоких ударов.

Со всех сторон сыпались удары кулаками и ногами. Ему разбили губу и порвали одежду.

— Эй, сначала заберите деньги!

— И ботинки вроде ничего, а? За них можно неплохо выручить.

— Пиджак мой.

— За то, что торговал без уплаты за крышу, вся сегодняшняя выручка конфискуется... Ааа!

Карлайл схватил руку, потянувшуюся к карману с деньгами, и с силой ударил Вилли головой в челюсть. Это была инстинктивная самооборона.

Пока опешившие мальчишки на секунду замешкались, он заломил руку Вилли за спину и начал душить его.

Кровь, текущая из разбитой губы, отдавала во рту металлическим привкусом. В голове всё помутилось от ярости, словно вспыхнул пожар.

С момента приезда в Нью-Йорк он потерял всё, что у него было.

Всё, что у него осталось, — это одежда на нем да 12 центов в кармане, и когда он оказался перед угрозой лишиться даже этого, страх и гнев смешались, вызвав странную химическую реакцию.

— Кх, кх-х... О-отпусти... помоги... те!

— Только попробуйте подойти! Я вам всем руки переломаю!

Карлайл с силой дернул заломленную руку, и с громким хрустом плечевой сустав Вилли выскочил из суставной сумки. Тот издал душераздирающий вопль.

Только тогда Карлайл отпустил его и швырнул на землю. А затем начал методично пинать корчащегося и держащегося за плечо Вилли.

Один, два, три раза...

Вилли закатил глаза и потерял сознание.

Карлайл, тяжело и хрипло дыша, как загнанный зверь, поднял голову. Дети, в ужасе наблюдавшие за этой сценой, вздрогнули и попятились.

Он окинул их поочередно взглядом, а затем указал на того самого грязного мальчишку.

— Ты. Как тебя зовут?

— ...М-меня? Сальваторе Романо.

Сальваторе боязливо огляделся, словно готовясь дать деру. Но заметив, что остальные мальчишки смотрят на него с любопытством, он нехотя расправил плечи.

Если он сейчас струсит и сбежит, среди ньюсбоев поползет слух, что он трус, и тогда его ни во что не будут ставить.

— Сальваторе, сколько ты платишь этому ублюдку за крышу?

Карлайл и сам мысленно удивился тому, как естественно из его уст полился сленг и акцент трущоб. Видимо, часто слыша его в школе, он впитал его сам того не замечая.

— 2 цента...

— Плати мне по 1 центу в день. И я гарантирую, что этот кусок дерьма больше тебя не тронет. Вдобавок я научу тебя, как быстро продавать газеты.

Кто-то рядом презрительно усмехнулся:

— Совсем идиот? Зачем учиться продавать газеты у новенького?

— Заткнись!

Сквозь зубы рявкнул Сальваторе. Ведь это он был тем, кто своими глазами видел, как Карлайл в мгновение ока продал двенадцать газет, в то время как он сам не смог продать ни одной.

Сальваторе подозрительно посмотрел на Карлайла, затем перевел взгляд на Вилли, который катался по земле со стонами. Затем он достал из кармана 1 цент и медленно протянул его Карлайлу.

Карлайл взял монету, сунул в карман и поочередно встретился взглядом с остальными мальчишками. Переглянувшись, они один за другим отдали ему дань.

— Завтра в 1:45 собираемся у распределителя «Нью-Йорк Геральд». Но при условии, что вы будете чисто вымыты и одеты в свою лучшую воскресную одежду. Если заявитесь грязными, я верну вас под начало этого ублюдка.

Карлайл искоса посмотрел на Вилли, который с кряхтением пытался подняться, и пнул его еще раз. Вилли, жалуясь на боль в вывихнутой руке, разрыдался, как маленький ребенок.

— Ты больше не продаешь газеты в этом районе. Проваливай, сукин сын.

Затем он сплюнул скопившуюся во рту кровь. Он впервые в жизни ругался матом и плевался на землю, но ему было уже плевать.

Больше я никому не отдам то, что принадлежит мне.

Карлайл крепко стиснул зубы.

Он поклялся себе, что если кто-то попытается украсть у него хоть что-то, он достанет его хоть из-под земли и сделает с ним то же самое, что и с Вилли.

Карлайл развернулся, чтобы уйти, но кто-то окликнул его.

— Эй, постой!

Он обернулся, нахмурив брови. Это был Сальваторе.

— А как тебя зовут?

Карлайл слегка опешил.

Он не хотел никому называть свое чересчур помпезное имя «Этьен Карлайл де Шатильон-Вильер».

— А тебе какое де...

Внезапно его взгляд упал на заголовок газеты, валяющейся в грязи.

«БОГАТСТВА НЬЮ-ЙОРКА ОТБРАСЫВАЮТ НА БЕДНЯКОВ ГЛУБОКУЮ ТЕНЬ»

— ...Шэдоу (Shadow / Тень).

Бросив это первое пришедшее в голову слово, он развернулся и расправил плечи. И, изо всех сил стараясь не хромать, покинул это место.

По пути домой прохожие оборачивались на него. Но он решил, что больше никогда не будет обращать внимания на чужие взгляды.

Его жизнь как сына графа де Шатильон-Вильера сегодня закончилась. Вместо этого он решил стать внуком Дугласа Ланкастера, сына портового грузчика и прачки.

***

Когда Карлайл, весь в синяках и ссадинах, вернулся домой, Этель чуть не упала в обморок от ужаса и осела на пол.

— Карлайл! Что... что это такое?!

— ...Я упал.

Этель дрожащими руками попыталась взять его за подбородок, чтобы осмотреть раны, но Карлайл отстранил ее руки.

— Ничего страшного, мама.

— Что случилось, немедленно рассказывай!

Когда Карлайл заявил, что собирается начать работать, она категорически воспротивилась, сказав, что в этом нет нужды. Она настаивала на том, чтобы он сосредоточился на учебе до окончания средней школы.

— Этьен Карлайл де Шатильон-Вильер. Не забывай, что это твое имя. Сейчас мы живем так, но когда-нибудь ты вернешься на свое законное место. Так что прекрати заниматься опасными вещами, ты меня понял?

— Мама, титул и гордость нас не накормят.

Глухо ответил он сквозь разбитые губы.

Столкнувшись со столь спокойным, почти циничным тоном сына, Этель не нашла что ответить и лишь опустила голову.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

На следующий день Карлайл встретился со вчерашними мальчишками перед пунктом распределения «Нью-Йорк Геральд». Их число увеличилось с четырех до шести.

— А это еще кто?

Спросил он, нахмурившись, глядя на Сальваторе. За спиной того прятались двое совсем маленьких детей, лет шести-семи на вид.

Сальваторе грубо вытащил их вперед и поставил перед собой.

— Мелюзга из нижнего района. Они так ныли, просили взять их в газетчики, вот я и привел их в качестве помощников. Это Максим, а это Бенджамин.

Он легонько шлепнул их по затылкам.

Карлайл от нелепости происходящего лишь тихонько усмехнулся. Но времени на пререкания не было — скоро должны были начать выдавать газеты.

Как он и велел накануне, мальчишки умыли лица и были одеты в поношенную, но чистую одежду.

— Впредь всегда ходите в таком опрятном виде. Мы будем продавать вечерние выпуски «Нью-Йорк Геральд» посетительницам универмагов.

Никто из них, казалось, не уловил связи, но все дружно закивали.

— Кто из вас умеет читать?

После недолгого колебания двое неуверенно подняли руки. Это были Сальваторе и Максим.

— Я только алфавит знаю, а вот он по-настоящему читать умеет. Хоть и не понимает, что читает.

Сальваторе указал на Максима.

Карлайл вздохнул, спросил, кому сколько экземпляров нужно, и собрал с них деньги, сказав, что купит газеты сам.

Как только в пункт доставили свежие газеты, он, грубо расталкивая конкурентов плечами, пробился вперед. Какое счастье, что он унаследовал от деда крупный костяк и высокий рост.

Получив в первых рядах пачку хрустящих, чистых газет, Карлайл раздал их мальчишкам и проинструктировал:

— Я скажу вам заголовки, которые вы должны выкрикивать, так что запоминайте хорошенько. Поняли?

Все с ожиданием закивали.

Карлайл знал, какую страницу «Нью-Йорк Геральд» Этель открывала в первую очередь. Быстро пробежавшись глазами по тексту, он выбрал пару заголовков и скомандовал:

— Вы кричите: «Последний писк парижской моды — платья от Поля Пуаре!»

— А? Что это значит? Звучит как-то странно...

— Без лишних вопросов, делайте, как я говорю.

— А вы кричите: «Новость о помолвке мисс Алисы Рузвельт!»

— А кто это?

— Дочь президента. Времени нет, хватит вопросов, бегом к универмагу!

Толпой они помчались на торговую улицу, известную как «Дамская миля», и заняли места перед входами в магазины. А затем начали выкрикивать заголовки, которым их научил Карлайл.

В тот день Карлайл продал все 40 своих газет, заработав 16 центов чистой прибыли. Кроме того, он получил по 1 центу с четверых мальчишек, а с новеньких Максима и Бенджамина взял всего по полцента со скидкой. Итого его «дань» составила 5 центов.

Всего через три месяца под началом Карлайла работало уже двенадцать газетчиков.

Помимо «Нью-Йорк Геральд», они начали продавать и «Нью-Йорк Ивнинг Джорнал» (The New York Evening Journal), газету, печально известную своими скандальными статьями.

«Нью-Йорк Ивнинг Джорнал» продавали не у универмагов, а у входов на трамвайные станции к юго-востоку от Юнион-сквер, в районе Газового квартала.

В свободное время Карлайл учил Максима и Сальваторе читать. Максим оказался довольно смышленым и, когда Карлайл показал ему основы арифметики, быстро во всем разобрался.

Карлайл уговорил Максима пойти в школу, пообещав освободить его от ежедневной платы за крышу, если тот будет прилежно учиться. Мальчишка, умеющий читать и считать, был редкостью, и Карлайл подумал, что когда-нибудь это может ему очень пригодиться.

Сальваторе он периодически давал пинка под зад, веля не только шляться по улицам, но и заглядывать в школу. Что касается Бенджамина, то этот мелкий паршивец обладал характером злее питбуля, поэтому Карлайл таскал его везде за собой и раздавал подзатыльники каждый раз, когда тот ввязывался в неприятности.

Карлайл решил не работать посыльным на велосипеде. Действовать сообща оказалось куда выгоднее, чем работать в одиночку.

Он даже купил подержанный велосипед. Дав взятку работнику распределительного пункта, он получал газеты самым первым и грузил их на багажник. А затем развозил их своим газетчикам, уже ждущим на своих точках, передавая им свежие газеты и главные заголовки дня раньше всех конкурентов.

За это время Карлайл трижды или четырежды оказывался втянут в территориальные разборки.

Он никогда не начинал драку первым. Просто кто-то, заметив, что в его районе газеты разлетаются как горячие пирожки, решал прибрать эту территорию к рукам, собирал своих мальчишек и нападал.

Карлайл не обращал внимания на мелкую сошку и бил только главарей.

Когда он дрался с главарями, которые были крупнее его, ему тоже сильно доставалось. Но уж если он вцеплялся в кого-то, то не отпускал, пока один из них не терял сознание. Он догонял даже тех, кто пытался сбежать, и обязательно что-нибудь им ломал.

Видя, как их лидер бьется не на жизнь, а на смерть, остальные мальчишки тоже воодушевлялись и яростно скалили зубы. Улицы перед «Дамской милей» стали их законной территорией и средством к существованию.

После того как Карлайл преподал пару таких наглядных уроков, ньюсбои, пытающиеся посягнуть на территорию «Шэдоу», исчезли. Газетчиков, работавших под его защитой, прозвали «Тенями» (The Shadows).

Каждый раз, когда Карлайл слышал это прозвище, у него по рукам и ногам бежали мурашки от стыда, и он начинал чесаться. Но поскольку это оказалось отличным способом сплотить газетчиков, для которых драки каждый сам за себя были обычным делом, он решил закрывать на это глаза — при условии, что они не будут называть себя так при нем.

Среди ньюсбоев даже пошла мода называть свои территории прозвищами своих главарей.

А затем однажды к Карлайлу подошел мужчина, который иногда покупал у него газету, давал доллар и говорил сдачу оставить себе, и начал задавать разные вопросы.

Он был одет чисто и дорого, не хуже джентльменов из Аптауна, но его манеры и акцент были далеки от джентльменских.

— Слышал, ты тут главный среди газетчиков.

— Мы просто вместе продаем газеты.

Осторожно ответил Карлайл. Он подозревал, что мужчина с высокой долей вероятности принадлежит к какой-нибудь банде.

Мужчина громко рассмеялся.

— А ты дерзкий малый. Слышал, детишки зовут тебя каким-то необычным именем.

— ...Шэдоу.

— Кличка?

— Да.

— Шэдоу. Хорошая кличка. Если захочешь заработать... настоящие деньги, а не эти копейки, приходи по этому адресу.

Он протянул визитку вместе с 10-долларовой купюрой. Это был первый человек, который, покупая газету за 1 цент, расплатился не долларом, а целой десяткой.

— Сдачи не надо.

— ...Спасибо.

Как только Карлайл взял деньги и визитку и поклонился, мужчина небрежно махнул рукой и ушел.

Едва он скрылся из виду, Сальваторе с вытаращенными глазами подбежал к Карлайлу и начал его трясти.

— Шэдоу, о чем вы с ним говорили?

В последнее время Сальваторе таскался за ним повсюду, как привязанный.

— ...Ни о чем особенном. Спросил мою кличку, я и сказал.

— Ты хоть понимаешь, кто это был?

— Гангстер какой-нибудь.

Карлайл ответил равнодушно, и Сальваторе, словно из него выпустили воздух, разочарованно цокнул языком.

— Тск, ну откуда ты вечно всё знаешь? Как догадался?

— По нему же видно, что гангстер. Но кто именно, не знаю.

— Это же сам Джонни Торрио (Johnny Torrio)! Правая рука Пола Келли (Paul Kelly), босса банды Файв-Пойнтс!

Взволнованно закричал Сальваторе.

С недавних пор он только и твердил о том, что хочет вступить в печально известную банду Файв-Пойнтс из Нижнего Ист-Сайда.

— А он... случайно не звал тебя к себе?

Гангстеры в безупречных костюмах, выставляющие напоказ свое богатство и внушающие страх безжалостной жестокостью, были объектом поклонения для детей из трущоб.

Вступление в банду означало повышение социального статуса. Это был единственный выход из нищеты, где каждый день приходилось бороться за кусок хлеба.

— Иди продай еще одну газету. А я пойду поймаю этого бешеного пса.

Карлайл холодно оборвал его и оттолкнул. И, пока они отвлеклись, пошел и схватил за волосы Бенджамина, который снова успел ввязаться в драку, и швырнул его на землю.

— Ай! Больно, Шэдоу!

Но Сальваторе всё равно плелся следом, продолжая трещать без умолку.

— Эй, Шэдоу! Только попробуй вступить в банду один, понял? Меня тоже обязательно возьми с собой!

Карлайл, сделав вид, что не слышит, сжал губы и наступил ногой на барахтающегося Бенджамина, прижав его голову к земле.

— Бенни, я же велел тебе не создавать проблем.

Пусть они и барахтались на самом дне, но продажа газет была честным трудом. А вот стать гангстером — это падение совершенно иного рода.

Запястье Карлайла, висящего над пропастью, было обвито полуистлевшей веревкой его гордости. Он из последних сил цеплялся за нее, твердя себе, что ниже падать нельзя, сдерживая свое падение.

Когда Этель устроилась гувернанткой и стала оплачивать аренду, а Карлайл взял на себя расходы на жизнь, ночи, когда они засыпали на голодный желудок, остались позади.

Это была снежная зимняя ночь, незадолго до его двенадцатилетия.

Карлайл расхаживал по гостиной, дожидаясь Этель, которая необычно задерживалась. Обычно она возвращалась домой самое позднее к семи, но время близилось к девяти, а от нее не было ни весточки.

Недавно одного знакомого ему газетчика насмерть сбила машина. Его привезли в больницу со сломанным позвоночником и раздробленными ногами, и через два дня он умер.

Неужели с ней тоже произошел несчастный случай?

Сердце ухнуло вниз. На ходу натягивая пальто, Карлайл выбежал из дома.

Потоптавшись у входа, он вдруг вспомнил, что Этель говорила, будто семья, где она работает, живет на 30-й улице Парк-авеню. Решив дойти туда пешком, он сделал шаг, как вдруг вдали показалась маленькая фигура.

Карлайл прищурился, вглядываясь в силуэт. Хрупкая женщина без верхней одежды, шатаясь, брела сквозь метель.

Когда она проходила мимо газового фонаря, его глаза расширились.

— Мама!

Карлайл в один миг подбежал к ней.

Пуговицы на груди ее блузки были оторваны, ткань разорвана, а подол измятой юбки висел лохмотьями. Щека распухла, словно от удара, на губах запеклась кровь.

— Мама, что... что случилось?!

— ...Карлайл?

Медленно подняв голову, Этель прошептала сорванным голосом. Ее глаза закатились, и она рухнула прямо на него.

— Мама!

Испуганный Карлайл едва успел ее подхватить, а затем взвалил потерявшую сознание, обмякшую мать на спину.

В состоянии шока он даже не почувствовал ее веса, взбежал на четвертый этаж и уложил ее на кровать. Что-то капнуло ему с подбородка, и, проведя тыльной стороной ладони, он понял, что весь взмок от пота.

Только тогда у него подкосились ноги.

Что же с ней случилось? Что теперь делать? Нужно позвать врача. Но где его найти в такое время...?

Пока он метался в панике, раздался тихий стон.

— Мама! Вы в порядке?

Слегка приоткрыв глаза и увидев Карлайла, Этель разрыдалась. Она свернулась калачиком и, дрожа всем телом, зашлась в таких отчаянных, мучительных рыданиях, что у него сжалось сердце.

Карлайл подошел к кровати и положил руку ей на плечо. Она вздрогнула и отшатнулась от его прикосновения. Испугавшись, он поспешно убрал руку.

Она еще и плечо повредила?

— Сильно болит? Как только рассветет, пойдем к врачу.

— Всхлип, нет...

— Почему?

Закрыв лицо руками, она всхлипнула и с трудом выдавила:

— Я... я просто упала с лестницы... всхлип. У-у, всё в порядке.

Карлайл с недоумением посмотрел на нее. Как ни крути, она не выглядела как человек, получивший травмы при падении.

Но у матери не было причин ему лгать.

Этель, всё так же закрывая лицо руками, пробормотала:

— Карлайл, сходи на кухню и набери воды в лохань. Я хочу помыться.

Мыться в такой ситуации?

Это была странная просьба.

Но Карлайл молча кивнул. Наполнив деревянную лохань рядом с кухонной раковиной, он вскипятил воду на чугунной печке и плите, чтобы разбавить холодную.

Всё это время приглушенные рыдания Этель не прекращались.

Приготовив воду для мытья, он постучал в ее дверь.

— Мама, вода готова.

Рыдания резко оборвались, и Этель, откашлявшись, ответила:

— Иди спать. Тебе завтра в школу.

— ...Мама, вы точно в порядке?

— Не беспокойся обо мне, иди ложись.

— ...Хорошо, мама.

Неохотно ответив, Карлайл пошел в свою комнату, но прислушивался к звукам, доносящимся из кухни.

Вскоре послышался скрип деревянных половиц. За ним последовал звук задергиваемой занавески, закрывающей лохань.

Во время мытья Этель снова начала плакать. Она плакала так жалобно, словно ей было невыносимо больно.

Карлайл проворочался всю ночь от беспокойства.

На следующее утро, выйдя в гостиную, чтобы собираться в школу, он увидел Этель, сидевшую за столом с отсутствующим видом. Она подняла голову.

— Работать гувернанткой... я больше не смогу.

Ее слова прозвучали пусто, словно эхо.

— Почему?

Она так и не назвала причину.

О том, что именно произошло с Этель в тот день, он догадался лишь спустя некоторое время.

***

Какое-то время Этель почти ничего не ела и не спала. Карлайл, изводясь от тревоги, предлагал пойти в больницу, но она категорически отказывалась.

Она не могла работать и лишь плакала целых два месяца.

С наступлением весны у них накопился долг по квартплате.

Пришел домовладелец и пригрозил выселить их, если они не заплатят долг в течение недели.

Только тогда Этель поднялась с постели и устроилась на близлежащую швейную фабрику вышивальщицей. Однако ее недельного заработка катастрофически не хватало на оплату квартиры стоимостью 28 долларов в месяц.

Одолжив где-то денег, Этель расплатилась с долгами по квартплате. А после работы на фабрике она начала ходить в вечернюю школу, обучаясь машинописи и стенографии. Она сказала, что как только набьет руку, сразу же найдет работу в офисе и расплатится с долгами.

Карлайл каждый день клал по 20 центов в мамин кувшин для наличных. В удачные дни он клал 30 центов, а в плохую погоду — 10.

Вскоре на швейной фабрике, где работала Этель, вспыхнул пожар. К счастью, она сидела у двери и успела выбежать одной из первых, не пострадав физически. Но зрелище того, как ее коллеги, охваченные пламенем, выбрасывались из окон, повергло ее в глубокий шок.

Этель решила воспользоваться этим случаем и попытаться найти офисную работу, начав ходить по собеседованиям. Однако без опыта ее никуда не брали.

Как раз в это время Карлайл вспомнил, что у матери скоро день рождения, и решил подготовить подарок, чтобы немного ее подбодрить.

На заработанные в тот день деньги он купил у уличного торговца на Юнион-сквер букетик фиалок за огромную сумму в 5 центов. Он смутно помнил, что во времена их жизни во Франции мать любила цветы фиолетового оттенка. Зайдя в кондитерскую, он также купил шоколад за 10 центов.

Когда он неожиданно протянул ей букет вместе с шоколадом, глаза Этель расширились от удивления.

— С днем рождения. Это ваши любимые фиолетовые цветы.

— Боже мой, ты это помнил... Это же фиалки?

Этель прижала цветы к груди, и на ее глазах выступили слезы.

— ...Разве не они?

Она рассмеялась сквозь слезы и покачала головой.

— То были ирисы. Но фиалки тоже очень красивы. Это мой любимый цвет. Спасибо, Карлайл.

Как он и ожидал, Этель уткнулась носом в букет, не имевший никакой практической пользы, кроме красоты, и выглядела самой счастливой на свете.

Для их положения это была непозволительная роскошь, но Карлайл был весьма доволен тем, что смог заставить мать улыбаться на заработанные им деньги.

Может, проблема была в том, что он снова почувствовал, будто жизнь налаживается?

На следующий же день в их квартиру вломились гангстеры.

Двое мужчин чуть ли не выбили дверь ногами и по-хозяйски прошлись по гостиной. Они перевернули обеденный стол и разбили кувшин с наличными об пол.

— Долг миссис Гертруды Джексон составляет целых... 180 долларов 30 центов. Сегодня мы собрали 3 доллара 21 цент наличными, так что... Эй, Билли, сколько там осталось?

Из-под распахнутого пиджака мужчины виднелся револьвер, небрежно заткнутый за пояс.

Мужчина, названный Билли, начал загибать пальцы, а затем смущенно усмехнулся.

— Да хрен его знает.

Дрожащим голосом Этель запротестовала:

— Но я же брала в долг только пятьдесят долларов! Я и проценты платила, с чего вдруг долг вырос до ста восьмидесяти?

— Ну, этого я не знаю. Мы просто пришли получить 180 долларов и 30 центов.

Мужчина с мерзкой усмешкой шагнул к ней.

Карлайл незаметно выступил вперед, заслонив мать собой, и мужчина, оскалив желтые зубы, расхохотался. Он похлопал Карлайла по щеке ладонью.

— Какой смелый сынок. Когда я был маленьким, если родители не могли отдать долг, приходила «Ла Мано Нера» (La Mano Nera: печально известная мафиозная группировка 19-го века, «Черная рука») и отрубала детям кисти рук. Чик, чик.

Он провел ребром ладони по руке Карлайла, словно отрубая ее.

— А если и после этого не отдавали, рубили по лодыжки, запихивали детей в бочки из-под сахара, засыпали песком и — плюх! — в Ист-Ривер!

Смертельно перепуганная Этель оттащила Карлайла назад.

— Я... я всё верну!

— Ого, и как же?

— Я обязательно найду работу и начну отдавать со следующего месяца! Только не трогайте моего сына.

Мужчина презрительно фыркнул.

— Это не мои проблемы. Я пришел передать великодушное предложение: если пойдешь работать «официанткой» в ресторан отеля нашего босса, твой долг будет списываться по доллару в день...

Он швырнул клочок бумаги к ногам Этель и пригрозил:

— Если хочешь сохранить сыночку ручки, завтра к шести вечера будь по этому адресу.

На следующий день после обеда Этель, не сомкнувшая глаз и бледная как смерть, вышла из дома.

Она успокаивала Карлайла, обещая, что всего за шесть месяцев работы в ресторане отеля сможет расплатиться с долгами. И добавила, чтобы он ложился спать и не волновался, если она задержится.

На рассвете Этель вернулась в таком виде, словно ее жестоко избили. Набрав воды в деревянную лохань и принимая ванну, она снова горько плакала.

С какого-то момента, возвращаясь с работы, она смотрела расфокусированным, лихорадочно блестящим взглядом. Иногда она дрожала, как эпилептик, и скручивала самокрутки. Дым от них пах иначе, чем сигары или обычный табак.

Карлайл был шокирован тем, что его мать курит, как мужчина, но делал вид, что ничего не замечает. Потому что после курения ей, казалось, становилось немного легче.

Прошло несколько месяцев, и Этель стала ходить с отсутствующим видом даже днем. Иногда у нее случались галлюцинации, словно она видела призраков.

Она говорила, что расплатится с долгами за шесть месяцев, но о том, чтобы бросить работу, не было и речи. Когда Карлайл спрашивал ее об этом, она лишь повторяла, чтобы он не волновался.

Работая газетчиком, Карлайл часто сталкивался с людьми, опустившимися на самое дно. Увидев симптомы, похожие на те, что были у его матери, у наркоманов-«джанки» (Junkie), он начал подозревать неладное.

После долгих раздумий Карлайл решил тайно проследить за Этель до ее отеля.

Ближе к вечеру ее шаги привели к обшарпанному двухэтажному зданию недалеко от парка Корлирс-Хук (Corlears Hook). Хотя на вывеске и значилось слово «Отель», на первом этаже располагался грязный кабак, а вид людей, входивших и выходивших оттуда, не предвещал ничего хорошего.

Казалось, кто-то раздавил его сердце тяжелым камнем.

Хукер (Hooker).

Слово, которому он научился на улицах.

Даже в трущобах Нижнего Ист-Сайда, переполненных бедными иммигрантами, существовала своя иерархия. Район Корлирс-Хук возле доков был самым дном, печально известным районом красных фонарей.

«Хукер» означало проститутку, работающую в районе Корлирс-Хук.

Хотя власти Нью-Йорка снесли бордели и разбили на их месте парк, в старых зданиях вокруг Уотер-стрит остатки этого бизнеса по-прежнему висели в воздухе, словно зловоние.

Карлайл, увидев подъехавшую к отелю повозку, спрятался за ней. Кучер слез, сгрузил на дорогу несколько деревянных ящиков и начал перетаскивать их внутрь.

Карлайл незаметно подошел, подхватил один из ящиков и встал перед входом. Здоровенный вышибала бросил на него быстрый взгляд и кивком велел проходить.

Сердце бешено колотилось.

Видимо, из-за раннего времени в кабаке было мало посетителей, кроме нескольких мужчин, похожих на моряков.

Карлайл быстро обвел помещение взглядом, пытаясь найти мать. И вдруг заметил, как подол ее платья исчезает за поворотом деревянной лестницы.

— Эй! Кухня вон там.

Карлайл хотел было направиться к лестнице, но кто-то хлопнул его по плечу и указал на кухню за барной стойкой. Карлайл, низко опустив голову, побрел в сторону кухни.

Поставив ящик у двери на кухню, он уже собирался развернуться, как вдруг замер, услышав голоса изнутри.

— Так когда нам уже дадут попробовать эту графиню?

— Какую еще графиню?

Карлайл застыл на месте как вкопанный.

— Говорят, стоит ей нажраться дури, как она начинает нести бред, что она французская графиня. Но, надо сказать, кожа у нее такая нежная, прямо как вареное яичко, и впрямь как у аристократки!

Раздался взрыв грубого хохота.

— И долго босс будет держать ее при себе?

— Говорят, он щедро подкладывает ее одному богатенькому постоянному клиенту, который платит хорошие деньги.

— Черт. Без денег в этом мире хоть помирай.

— Знаешь, сколько сил он потратил, чтобы ее сюда затащить? Говорят, целый год ловушку готовил. Вот поиграют с ней, а как совсем сломается, глядишь, и до нас очередь дойдет. Каждый раз, как ее вижу, она всё больше не в себе, так что недолго осталось.

— А я как посмотрю на нее, так у меня сразу в штанах тесно становится... Ох, сил моих нет.

Они снова загоготали.

В тот момент, когда Карлайл осознал, что мужчины, работающие на кухне кабака, обсуждают Этель, он почувствовал себя так, словно его сильно ударили по затылку. Перед глазами посыпались искры.

Его элегантная и гордая мать, графиня Этель Гертруда де Шатильон-Вильер.

Как они смеют относиться к ней как к проститутке и нести эту грязную, отвратительную пошлятину? У него перехватило дыхание, словно кто-то сдавил ему горло.

Но медлить было нельзя. Нужно было немедленно вытащить мать из этого грязного места.

Карлайл, миновав барную стойку, взбежал по лестнице, за которой скрылась Этель.

— Эй, ты! Ты куда пошел!

Окликнул его кто-то снизу, но он даже не обернулся.

По обе стороны узкого коридора на втором этаже располагались двери комнат. В нос ударил резкий запах дешевого алкоголя, смешанный с тошнотворной вонью и ароматическими маслами. Сизый дым от самокруток клубился из-под дверей, окутывая настенные газовые рожки.

Где-то раздался женский крик. Карлайл вздрогнул.

— Мама...?

Грубая ругань, стоны и похотливые, животные звуки вызывали приступ тошноты. Зажав рот рукой, он несколько раз содрогнулся от спазмов.

В этот момент раздался крик, полный боли. На этот раз это точно был голос Этель.

Карлайл бросился в сторону крика и распахнул дверь. Незнакомые мужчина и женщина, сплетенные на кровати, испуганно закричали.

Захлопнув дверь, он дернул ручку соседней комнаты. Заперто. Карлайл начал колотить в дверь кулаками.

— Мама! Вы там? Мама!

Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появился свирепого вида мужчина с повязкой на одном глазу.

— А это еще что за херня?

Карлайл оттолкнул его и ворвался в комнату.

Этель, лежавшая на полу с растрепанными волосами, посмотрела на него пустым взглядом, лишь медленно моргнув. Ее щека была красной и распухшей, а на лодыжке, словно у рабыни, были застегнуты кандалы.

Мужчина схватил остолбеневшего от шока Карлайла за волосы и вытащил в коридор.

— Эй, там, внизу, никого нет?! Чем вы там занимаетесь, раз эта мелкая крыса пробралась аж сюда!

Когда мужчина швырнул Карлайла в коридор, прибежавший по лестнице подручный пнул его ногой.

Только тогда Этель, придя в себя, пронзительно закричала:

— Шмидт! Пожалуйста! Это мой сын. Не бейте его!

Этель попыталась броситься к Карлайлу, но споткнулась о цепь и с грохотом упала. Ползая по полу, она зарыдала:

— Я сделаю всё, что вы скажете, Шмидт! Умоляю...

Шмидт цокнул языком и отдал приказ своему подручному. Это был тот самый человек, который когда-то пришел выбивать долг и угрожал отрубить Карлайлу руки.

— Избей его как следует и вышвырни, чтобы больше сюда не совался.

И с силой захлопнул дверь.

— Мама!

Карлайл бросился к двери, но подручный схватил его за шею и потащил вниз. Карлайл, у которого помутилось в голове, сначала даже не сопротивлялся, но потом вырвался из хватки мужчины и снова побежал вверх по лестнице.

В голове билась только одна мысль: он должен вытащить отсюда мать.

— Ха, а мелкий ублюдок силен.

Выругавшись, мужчина схватил его за шиворот, дернул на себя и столкнул с лестницы. Карлайл кубарем полетел вниз.

Мужчина спустился следом, схватил барахтающегося на полу Карлайла за волосы и поволок к выходу. Дотащив его до дверей, он поднял мальчика на ноги и безжалостно ударил ногой в живот.

Издав сдавленный стон, Карлайл рухнул на землю.

Отряхнув руки, мужчина предупредил вышибалу у входа:

— Этого крысеныша внутрь ни под каким предлогом не пускать.

Боль была такой, словно ему переломали все кости, он не мог даже вдохнуть. Кое-как поднявшись на дрожащих ногах, Карлайл снова направился к двери, но вышибала швырнул его обратно на землю.

После нескольких попыток вышибала, взбешенный до предела, приставил дуло пистолета ко лбу Карлайла.

— Слышь, щенок, я тебя жалел, потому что ты малой. Хочешь, чтобы я сделал в твоей башке огромную дыру?

Только тогда Карлайл оставил попытки прорваться внутрь и решил ждать Этель на улице. Доковыляв до угла улицы, он вцепился в газовый фонарь и выблевал всё, что было в желудке. Он блевал и блевал, пока из него не начала выходить бледно-зеленая желчь.

Карлайл стоял там, дрожа от неконтролируемой ярости и бессилия, и ждал Этель до самого рассвета.

Когда она наконец вышла из отеля и увидела его, она подошла молча. Ее лицо выглядело не менее избитым, чем у него.

Мать и сын, поддерживая друг друга, в полном молчании дошли до дома.

Этель, вытирая его раны смоченным в воде полотенцем, непрерывно плакала.

— Карлайл, никогда... Никогда больше не приходи туда. Пообещай мне, умоляю...

Карлайл, избегая ее взгляда, промолчал.

В этот момент он принял решение опуститься еще ниже того дна, на котором они находились. И сам, добровольно, отпустил ту единственную веревку, которая всё это время едва удерживала его от падения.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

На следующий день Карлайл прогулял школу и отправился в ресторан Джонни Торрио, который, как говорили, по ночам превращался в подпольное казино.

Джонни узнал его и радостно поприветствовал:

— А, это ты. Шэдоу, верно? Погоди-ка, а сколько тебе лет?

— ...Пятнадцать.

Карлайл расправил плечи, прибавив себе три года.

Джонни громко расхохотался.

— Ну, с твоим телосложением в это можно поверить. Ладно, выкладывай, чего ты хочешь.

— ...Денег и защиты.

— Дерзкий щенок. А что ты можешь дать мне взамен?

— Информацию о передвижениях полиции, политиков и враждебных банд.

— Ого, информация. Ценный товар.

Работая газетчиком, он сталкивался с самыми разными людьми. Изо дня в день наблюдая за ними, Карлайл научился определять профессию человека и его предпочтения в прессе лишь по внешнему виду.

Будь то полицейский, политик, бизнесмен или гангстер — все они относились к ньюсбоям как к пустому месту. Точно так же, как аристократы относились к слугам, как к мебели.

В какую сторону направляется полицейский патруль, на какую территорию нацелилась враждебная банда.

Газетчики, продавая газеты, постоянно болтали и делились подслушанными обрывками сплетен. Если собрать эти обрывки воедино и отсеять лишнее, получалась весьма ценная информация.

— Какая жалость, что ты не итальянец — такой талант пропадает. Хорошо. Я щедро заплачу за твою информацию. Но...

Джонни сделал паузу и пронзил Карлайла острым взглядом.

— Если ты хочешь нашей защиты, отныне ты должен доверить свою жизнь мне и моей Семье. Ты понимаешь, что это значит?

— ...Понимаю.

Спокойно ответил Карлайл.

***

В следующем году численность «Теней» возросла до восьмидесяти человек. Вся информация из Даунтауна Манхэттена стекалась к Карлайлу в первую очередь.

В тот год он сильно вытянулся, перемахнув отметку в 6 футов. Ушла детская припухлость, сломался и огрубел голос.

По первому зову Джонни Карлайл мчался к нему и выполнял любые поручения. Вскоре поползли слухи о дерзком и бесстрашном мальчишке, который следует за Джонни Торрио, как его собственная тень.

В спортзале, которым владел босс Пол Келли, он брал уроки бокса у ирландского боксера Фергюса Уолша. Там часто проводились подпольные боксерские поединки со ставками, и Карлайлу поручали следить за тем, чтобы не нагрянула полиция.

Вскоре он добыл информацию о том, что один из капитанов банды Файв-Пойнтс, подкупленный враждебной группировкой, планирует убить Пола Келли. Он немедленно сообщил об этом Джонни.

Как только предатель попытался осуществить свой план, заранее подготовившийся Пол Келли нанес ответный удар и устранил его.

Вскоре после этого инцидента Пол вызвал Карлайла в свой клуб.

В дорогом костюме с бабочкой и доброй улыбкой на лице он выглядел как успешный бизнесмен.

— Ты еще слишком молод, чтобы я мог доверить тебе свою территорию, но проси любую награду, я всё исполню.

Карлайл ответил без колебаний:

— Я хочу квартиру в здании на нашей территории.

Пол с легким удивлением посмотрел на него, а затем усмехнулся.

— Это всё?

— Мой друг, Сальваторе Романо, хочет вступить в Файв-Пойнтс. Это он передал информацию о готовящемся покушении.

— Вот как? Приведи его как-нибудь ко мне.

Карлайл почтительно поклонился.

— Спасибо, босс.

Пока Карлайл понемногу наращивал свое влияние, Этель увядала, как иссохший осенний лист. Ее долги не только не уменьшились, но из-за трат на наркотики выросли почти до тысячи долларов.

Отели и кабаки в районе Корлирс-Хук контролировались еврейской бандой Истмана (The Eastmans) — давними соперниками банды Файв-Пойнтс.

Владелец заведения, где работала Этель, также принадлежал к банде Истмана.

Обеспечив себе квартиру в районе, куда они не могли сунуться, Карлайл решил немедленно привести свой план в исполнение. Тянуть время было нельзя — с каждым днем Этель разрушала себя всё больше.

Чтобы не привлекать внимания, он надел костюм, сменил привычную кепку-восьмиклинку на надвинутый на глаза котелок и направился в Корлирс-Хук.

Во внутреннем кармане пиджака были спрятаны острый нож-стилет, подаренный Джонни в знак благодарности за спасение жизни босса, и дубинка, утыканная металлическими шипами.

В качестве платы за протекцию при вступлении в банду Файв-Пойнтс ему помогал Сальваторе. Он должен был украсть небольшую повозку своего отца и ждать Карлайла за углом в соседнем квартале.

Карлайл без проблем прошел мимо вышибалы, который когда-то приставлял пистолет к его лбу. Тот явно не узнал в рослом юноше мальчишку годичной давности.

Сев за столик, он заказал бокал виски. А когда официантка принесла заказ, как бы невзначай спросил:

— Я ищу графиню.

— Ха. И как только все узнают, что сразу спрашивают графиню. Она стоит дорого. И поскольку она любимица босса, он редко отдает ее кому попало...

Недовольно проворчала официантка.

Карлайл крепко стиснул зубы, чтобы не поддаться гневу. Для того чтобы всё прошло гладко, ему нужно было сохранять хладнокровие. Он не мог повторить ошибку годичной давности.

— Деньги — не проблема, я заплачу сколько угодно.

Он сунул долларовую купюру в карман ее фартука. Официантка тут же расплылась в улыбке и закивала.

— Я сейчас же пойду спрошу, мистер!

Его ладонь, сжимающая стакан с виски, вспотела. Озираясь по сторонам, он делал вид, что пьет. Спина взмокла от пота, и рубашка неприятно липла к телу.

Вскоре официантка вернулась.

— 20 долларов вперед. Графиня сейчас немного занята, так что поднимитесь в самую крайнюю комнату справа минут через пятнадцать. Деньги отдадите прямо боссу.

Как только официантка ушла, Карлайл тихо встал и поднялся по лестнице.

Остановившись перед дверью последней комнаты в коридоре, он осторожно потянул за ручку. Заперто. Лучше всего было бы ворваться внезапно, чтобы всё прошло бесшумно, но выбора не было.

Игнорируя болезненные стоны, доносящиеся изнутри, Карлайл тихонько постучал. Дверь тут же распахнулась.

— Опять ты! Если еще раз помешаешь, я тебе глотку...

Одноглазый Шмидт, на огромном, как винная бочка, животе которого трещала единственная накинутая рубашка, замер, увидев его.

Карлайл, сделав растерянный вид, извинился:

— Ох, простите. Официантка сказала мне подняться прямо сейчас...

— Ха, вот дура... Я скоро закончу, так что подождите внизу минут десять.

— Раз уж я поднялся, может, закончите прямо сейчас? Я заплачу втрое больше.

Шмидт на мгновение задумался, цокнул языком и кивнул.

— Ладно. Я только оденусь и выйду. Деньги вперед.

Оставив дверь открытой, он повернулся спиной. Карлайл, шагнув следом за ним, одновременно закрыл дверь и выхватил дубинку. И со всей силы обрушил ее на затылок Шмидта.

Крак! — раздался громкий, тошнотворный хруст дубинки о череп.

— Кх!

Наполовину осевший вперед Шмидт схватился за голову и обернулся. Карлайл, вложив в удар всю свою ярость, отчаяние и боль утраты, со всей мочи ударил дубинкой прямо по искаженному от боли лицу.

Брызги крови попали Карлайлу на щеку.

Когда Шмидт рухнул на пол, Карлайл безжалостно начал пинать его ботинками. Он наступил ногой прямо ему на лицо, и с приятным хрустом сломалась переносица.

Достав из-за пазухи стилет, Карлайл схватил болтающееся между раздвинутыми ногами мужское достоинство и одним движением отсек его. Из обрубка фонтаном хлестнула кровь.

Шмидт, пуская пену изо рта, забился в конвульсиях и потерял сознание.

Карлайл брезгливо бросил окровавленный кусок плоти на пол и с силой растер его подошвой ботинка в кровавое месиво.

Затем он поднял голову.

Этель, прикованная цепью, как животное, смотрела в пустоту. Казалось, она даже не поняла, что только что произошло. Вокруг нее валялись инструменты, назначение которых он не хотел знать.

Скрипя зубами, Карлайл нашел связку ключей на поясе брюк валяющегося на полу Шмидта и расстегнул кандалы.

Увидев висящее на вешалке пальто Этель, он завернул ее в него. Только тогда она моргнула и посмотрела на него.

Слабой рукой Этель коснулась лица Карлайла.

— Карлайл, у тебя на лице кровь... Ты ранен? Ты в порядке?

Стиснув зубы, он проглотил комок, подкативший к горлу.

— ...Я в порядке. Мы уходим отсюда.

Он подтащил бесчувственное тело Шмидта и закинул его на кровать. Выключив настенный газовый рожок, он вылил остатки керосина из него на простыни. А затем бросил керосиновую лампу, стоявшую на тумбочке, прямо на кровать. Пламя вспыхнуло мгновенно.

Убедившись, что простыни занялись огнем, Карлайл подхватил Этель на руки. Выскочив из комнаты, он громко закричал:

— Пожар! Спасайтесь!

Пробегая по коридору, он с силой пинал двери и кричал, и из комнат в панике начали выскакивать полуголые люди.

Пожары в борделях случались так часто, что даже не попадали в газетные сводки. Карлайл, затесавшись в толпу бегущих людей, благополучно покинул отель.

Добравшись до новой квартиры на повозке Сальваторе, он уложил мать на диван и набрал воды в ванную.

— Мама, вода готова.

Вымыв так и не пришедшую в себя Этель и надев на нее чистую одежду, Карлайл уложил ее в постель. А затем, крепко сжимая ее руку, проглотил горькие слезы.

с С этого дня я буду защищать вас. Только, умоляю, просто живите.

В тот год Карлайлу исполнилось тринадцать лет.

— О-ля-ля! Мадам, но-но-но! Не двигайтесь, отдыхайте. Иветт здесь. Скажите, если вам что-нибудь нужно.

На следующий день после обеда Иветт, поднявшись в каюту и увидев Мейбел, которая со стонами лежала в постели, сделала совершенно неверные выводы.

Собирая разбросанную по полу одежду, она тихонько проворчала по-французски:

— Барон тоже хорош... Мог бы и понежнее в первый-то раз.

Всё было совсем не так...

Мейбел, густо покраснев, отвернулась к стене.

Головная боль, от которой череп раскалывался надвое, и тошнота, словно от сильной качки, были невыносимы, но хуже всего было сгорать от стыда.

Как мне теперь смотреть в глаза барону...

Прошлой ночью Карлайл повел себя как идеальный джентльмен. Он лишь снял с мертвецки пьяной невесты болеро и туфли, чтобы ей было удобнее спать, и, совершенно очевидно, даже пальцем к ней не притронулся.

Ерзая в постели, она уткнулась пылающим лицом в подушку.

Ранним утром Мейбел проснулась от жуткой жажды. Но стоило ей сесть на краю кровати, как к горлу подступила тошнота.

Опустошив желудок в уборной, она почувствовала, что хмель немного отступает. Шатаясь, она сняла платье, переоделась в сорочку и выпила стакан воды. А затем снова заползла под одеяло и с трудом открыла глаза только к полудню.

В памяти всплывали лишь обрывки воспоминаний о том, как она, не в силах вынести неловкости от пребывания наедине с Карлайлом, болтала без умолку.

Вообще-то она была совсем не из болтливых. Обычно она держала всё в себе и открывала рот только по необходимости.

Из-за нежелания привлекать к себе внимание и строгой атмосферы в семье Дарлингтонов она привыкла больше слушать, чем говорить.

Попытка вести себя несвойственным образом заставила ее нервничать и пересохнуть в горле. Именно поэтому она пила шампанское бокал за бокалом.

Проблема была в том, что произошло потом. Она совершенно не помнила, когда и как они ушли из обеденного салона и вернулись в каюту.

Мейбел издала отчаянный вздох.

— Невеста-алкоголичка...

Какое счастье, что они были не в Нью-Йорке, иначе она стала бы главной героиней всех светских сплетен. Она лишь молилась, чтобы вчерашний позор видело как можно меньше людей.

Когда-то давно, попробовав виски из фляжки, которую дала ей Луиза, она почувствовала лишь легкое головокружение. Поэтому она наивно полагала, что у нее хорошая переносимость алкоголя.

— Наверное, то виски было разбавлено водой...?

То, что бутлегеры разбавляют виски водой, было общеизвестным фактом.

После этого Мейбел три дня не выходила из каюты, ссылаясь на морскую болезнь.

И это не было симуляцией. Жуткое похмелье смешалось с морской болезнью, и она не могла есть ничего, кроме сухих тостов и воды.

Всё это время Карлайл уходил рано утром и возвращался поздно ночью.

У нее даже закралось подозрение, что он тоже избегает ее. Но когда она осторожно расспросила Айзека, тот ответил, что барон с ног сбился, разбираясь с накопившимися делами, курсируя между кабинетом и телеграфной рубкой.

Немного придя в себя, Мейбел поняла, что больше не может выносить скуку взаперти в люксе.

Решив прогуляться по палубе, она потянулась к кнопке вызова стюарда у кровати, чтобы позвать Иветт, но вдруг замерла.

— Погодите-ка... Раз я вышла замуж, значит, мне больше не нужен шаперон?

Осознав этот факт, Мейбел вскочила и быстро надела пальто. И даже не забыла положить в сумочку фотоаппарат.

Она может гулять одна, без чьего-либо надзора! Это была всего лишь прогулка, но сердце взволнованно забилось.

В предвкушении Мейбел решительно распахнула дверь каюты и... тут же застыла на месте.

Карлайл, неизвестно когда вернувшийся, вальяжно сидел на диване, закинув ногу на ногу, и читал газету.

Встретившись с ней впервые за три дня, он, даже не оторвав взгляда от газеты, спокойно поздоровался:

— Доброе утро, мадам. Как ваша морская болезнь?

Уши Мейбел густо покраснели.

Она была втайне благодарна ему за то, что он назвал это морской болезнью, а не похмельем.

— ...Уже прошло. Спасибо.

— Вот и славно.

На этом разговор закончился, и в гостиной повисла неловкая тишина. Шуршание переворачиваемых страниц газеты казалось неестественно громким.

Нерешительно помявшись и покосившись на него, Мейбел тихонько отвернулась. Стараясь держаться от него подальше и не шуметь, она направилась к выходу.

Взявшись за дверную ручку, она на мгновение замялась и оглянулась. Ей показалось, что будет правильным хотя бы сообщить, куда она направляется.

— Тогда я... пойду прогуляюсь по променадной палубе.

В тот момент, когда она повернула ручку, раздался резкий звук сминаемой газеты.

Мейбел вздрогнула и повернула голову.

Карлайл, сильно нахмурившись, смотрел на нее поверх газеты. Его ледяные синие глаза, казалось, пронзали ее насквозь.

— ...Вы идете одна?

Плечи Мейбел заметно поникли.

Видимо, теперь вместо разрешения тети ей нужно было просить разрешения у мужа. Оживление на ее лице тут же угасло.

— Да. Звать Иветт — это лишние хлопоты... Я несколько дней сидела в каюте, мне стало немного душно. Я не задержусь. Можно мне пойти?

Карлайл аккуратно сложил газету и положил ее на стол. Взяв с вешалки пальто и федору, он подошел к ней.

— Я как раз тоже собирался прогуляться. Отлично. Идемте вместе.

***

Мейбел и Карлайл бок о бок шли по длинной променадной палубе.

Это было закрытое панорамными окнами пространство с видом на океан, где пассажиры первого класса могли гулять в любую погоду.

По одной стороне палубы элегантно одетые пассажиры сидели за чайными столиками и беседовали. Другие расположились в шезлонгах с книгами.

Но Мейбел не могла расслабиться и наслаждаться прогулкой.

Пассажиры, покончив с обедом, словно сговорившись, высыпали на променадную палубу, поэтому там было не протолкнуться.

Навстречу им шли люди. Карлайл слегка положил руку ей на спину и, повернувшись спиной к прохожим, мягко прикрыл ее собой, пропуская их.

Его широкие плечи заслонили ей обзор. Оказавшись так близко, что они почти соприкасались, Мейбел уловила тонкий аромат его лосьона после бритья.

Она знала, что Карлайл просто следует правилам этикета, но ее лицо всё равно залилось румянцем.

— С-сегодня такое чудесное солнце. Прямо как весной.

Попыталась она завести разговор о погоде, чтобы скрыть неловкость.

— Действительно.

— Я впервые еду во Францию, поэтому очень жду этого. Какое оно, ваше поместье в Эперне (Épernay)?

— Красивое.

— А-а...

Отчаянно ища новые темы для разговора, Мейбел мысленно вздохнула.

Карлайл оказался гораздо более неразговорчивым, чем она думала. Он всегда отвечал на вопросы односложно и никогда не хвастался собой, как это делали другие мужчины.

Она искренне не понимала, зачем мужчина, который, судя по всему, не любит ни гулять, ни общаться, вообще пошел с ней.

Мейбел оставила попытки завести разговор и молча пошла дальше.

В конце променадной палубы друг напротив друга располагались двери, ведущие во внутренние помещения и на открытую палубу.

Оказавшись на развилке, Мейбел замедлила шаг. Карлайл, который как ни в чем не бывало направился к двери внутрь, оглянулся на нее.

— Я хочу немного подышать свежим воздухом на открытой палубе. Я могу пойти одна. Вы, наверное, заняты работой, не стоит тратить на меня свое вре...

Бесстрастное лицо Карлайла дало трещину.

— Срочные дела я закончил еще утром. Идемте.

Его тон прозвучал так, словно он был рассержен.

Мейбел, ожидавшая, что он вернется в каюту, немного удивилась, но повода для отказа у нее не было.

Небо было ясным, без единого облачка. Полуденное солнце заливало светом до блеска надраенную палубу. Ветер всё еще был холодным, но благодаря теплому солнцу казалось, что наступила весна.

Мейбел подбежала к перилам и оперлась на них. Вырвавшись наконец на открытое пространство, она почувствовала свободу. Прекрасный вид растопил неловкость и напряжение, сковывавшие ее сердце.

Она перегнулась через перила и сделала глубокий вдох. Свежий воздух, пахнущий морем, наполнил ее легкие до краев.

— Ха-а-а...

Как раз в тот момент, когда она подумала, что выйти было отличной идеей, кто-то обхватил ее за талию и рывком поднял в воздух. Ее ноги оторвались от палубы и повисли в воздухе.

— Ах!

Воздух разом вышибло из легких, словно она врезалась в твердую стену.

— Что ты творишь!

Закричал Карлайл у нее за спиной.

Это был тот самый вопрос, который хотела задать она.

— Я... я просто дышала.

Еле выдавила из себя Мейбел, задыхаясь.

Тело Карлайла, плотно прижатое к ее спине, застыло как камень. Его тяжелое, прерывистое дыхание успокоилось, и он, ослабив хватку, осторожно опустил ее на палубу.

Медленно повернувшись, она непонимающе посмотрела на него снизу вверх.

Карлайл в замешательстве отвел взгляд, избегая смотреть на Мейбел. Такое с ним было впервые. Прикрыв рот кулаком, он откашлялся, его лицо слегка побледнело.

Мейбел указала на перила.

— Теперь можно подойти?

Карлайл приоткрыл было губы, собираясь сказать «нет», но со вздохом промолчал. А затем, сильно нахмурившись, строго предупредил:

— ...Опасно опираться на перила, если судно качнет. Вам лучше держаться за поручень.

То, что мужчина, который, казалось, в любой момент готов перемахнуть через борт и вступить в бой на мечах с пиратами, может быть таким же осторожным и ворчливым, как Милдред, стало для нее полной неожиданностью.

С серьезным лицом Мейбел кивнула и покорно ответила:

— Да, барон.

Урок, усвоенный ею за годы выслушивания нотаций Милдред, заключался в том, что послушно соглашаться куда важнее, чем действительно следовать указаниям.

— Обещаю, я буду только дышать.

Подойдя к ограждению, Мейбел демонстративно ухватилась за поручень.

Карлайл встал вплотную к ней, сверля ее острым взглядом. Он выглядел так, словно был готов снова схватить ее в любую секунду.

Океан был бескрайним и невероятно умиротворенным. Вокруг огромного лайнера, идущего со скоростью 21 узел, пенилась белая вода, поднимая невысокие волны.

Мейбел никогда не видела Карлайла расслабленным. Иногда он казался настолько напряженным и острым, словно был готов разрубить всё, что приблизится к нему.

Она вдруг задумалась: было ли у него беззаботное детство, когда он смеялся и дурачился? Были ли моменты, когда он мог просто расслабиться и наслаждаться тем, как безмятежно течет время?

Представить себе такое было трудно.

Покосившись на него краем глаза, Мейбел слегка перегнулась через перила. Плечи Карлайла тут же вздрогнули. Едва сдерживая смех, она прикусила губу и выпрямилась.

Посмотрев на море еще немного, она снова резко подалась вперед. Карлайл рефлекторно вытянул руку, преграждая ей путь.

Рассмеявшись, Мейбел вернулась в исходное положение.

Он медленно опустил руку и смерил ее сердитым взглядом, а затем издал недоверчивый смешок.

— О чем вы вообще думаете?

Она и сама не понимала, откуда у нее взялась смелость на такие дерзкие выходки. Видимо, ей просто хотелось увидеть, как этот взрослый мужчина, который всегда относился к ней как к ребенку, теряет самообладание.

Как и светские дамы, шептавшиеся о Карлайле, она одновременно боялась и восхищалась им.

Но сегодня, казалось, она увидела неожиданную сторону барона Карлайла де Рошуре, в броне которого до этого не было ни единой бреши.

Расслабившись, Мейбел улыбнулась так, что в уголках ее глаз собрались морщинки, и выдала совершенно нелепый ответ:

— Я подумала, что океан так прекрасен. Разве солнце, сверкающее на волнах, не похоже на россыпь драгоценных камней?

С легкой улыбкой на губах Мейбел снова посмотрела на воду.

Карлайл, всё еще хмурясь, с недоумением проследил за ее взглядом.

Долго глядя на море, он пробормотал:

— ...Вот как.

Он тихо вздохнул и горько усмехнулся.

Так они простояли какое-то время бок о бок, глядя на океан.

— Ах да!

Мейбел достала из сумочки фотоаппарат.

В тот момент, когда она взяла камеру обеими руками и поднесла видоискатель к глазу, судно сильно качнуло. Она потеряла равновесие и пошатнулась.

— Прошу прощения.

Тихо пробормотал Карлайл, подхватывая ее за талию.

— ...Спасибо.

Мейбел спрятала пылающее лицо за камерой. Ее сердце подпрыгнуло, как лодка на волне. Руки дрожали так сильно, что она сомневалась, получится ли сделать нормальный снимок.

Даже когда качка прекратилась, он не убрал руку с ее талии. Сквозь толстое пальто она чувствовала жар его большой, твердой ладони.

Щелкнув затвором наугад, Мейбел поспешно отстранилась.

Только тогда Карлайл отпустил ее. Она вдруг почувствовала странную потерю. Облегчение это было или пустота — она не могла понять, и это ее смутило.

— Я... я пойду посижу на скамейке.

Указала она на скамейку в центре палубы, и Карлайл, доведя ее до нее, вернулся к перилам.

Сказав ей, что стоять у перил опасно, он сам облокотился на них и безотрывно смотрел на океан.

Мейбел незаметно подняла камеру и поймала его спину в видоискатель.

Это была спина человека уверенного, непреклонного и ничего не боящегося. И всё же она выглядела странно одинокой.

Словно тяжесть, давившая на его широкие плечи, была невыносимой, он тяжело вздохнул и опустил голову. Он стоял так долго, будто искал что-то, потерянное в морских глубинах.

У Мейбел странно защемило в груди, словно она подсмотрела то, чего не должна была видеть.

Может, предложить ему вернуться?

В этот момент Карлайл поднял голову и обернулся. Встретившись с ней взглядом, он неожиданно спросил:

— Вы говорили... что хотите в кино?

***

Карлайл привел Мейбел в кинотеатр, расположенный рядом с лаунжем первого класса.

В небольшом зале, рассчитанном всего на полсотни мест, сидело около десяти зрителей. Поскольку фильм крутили один и тот же, большинство пассажиров его уже посмотрели.

— Я так хотела посмотреть этот фильм.

В голосе Мейбел явно слышалось воодушевление.

— Вот как.

Она горячо закивала.

— Да! А вы уже видели его, барон?

— Пока нет.

Карлайл спокойно солгал.

«Доктора Джекила и мистера Хайда» крутили на пароходах между Европой и Нью-Йорком постоянно, и он смотрел его уже в четвертый раз.

Днем управляя торговой компанией, а ночью контролируя нелегальный рынок алкоголя, он разрывался на части. Времени на праздные походы в кино у него не было.

Однако во время пересечения Атлантики, чтобы отогнать призраков прошлого, которые неизбежно преследовали его на корабле, он частенько заходил в местный кинотеатр.

— Раз уж вы так хотели его посмотреть, почему не сделали этого раньше? Насколько я знаю, он вышел в прокат довольно давно.

Мейбел горько усмехнулась.

— Тетя не разрешала. Говорила, что этот фильм слишком жестокий и страшный для юных леди. Ходили слухи, что на сеансах женщины падали в обморок или в слезах выбегали из зала.

Она нервно моргнула.

Видимо, перспектива наконец-то посмотреть этот печально известный фильм всё же немного пугала ее.

Карлайл, склонив голову набок, пристально посмотрел на Мейбел. Он впервые разглядывал ее так внимательно и с такого близкого расстояния.

Это было чистое, прелестное лицо с идеально гармоничными, тонкими чертами. Огромные фиалковые глаза придавали ей таинственную ауру.

Теперь он понимал, почему она стала знаменитостью и получила титул «Дебютантки года».

Ее слегка разрумянившиеся щеки и губы выглядели так, словно, если взять ее за подбородок и жадно впиться в них поцелуем, из них брызнет приторно-сладкий сок.

Карлайл, представив, как этот сладкий нектар стекает по ее губам и капает с подбородка, внезапно осекся. Сглотнув скопившуюся во рту слюну, он почувствовал острый укол вины.

Это были крайне неподобающие фантазии в присутствии Мейбел.

Карлайл, нахмурившись, скрестил руки на груди, и Мейбел, видимо, решила, что он ей не верит.

Повернувшись к нему всем телом и широко распахнув глаза, она с жаром стала доказывать:

— Это правда! Вы и сами удивитесь, барон. Говорят, превращение Джона Бэрримора в Хайда настолько ужасно, что потом снится в кошмарах. Его красивое лицо искажается до неузнаваемости, голова становится заостренной. Он горбится, а его пальцы превращаются в мерзкие паучьи лапы.

Карлайл, привыкший к грубой речи людей с социального дна, крепко стиснул зубы от щекочущего чувства. Казалось, если бы она произнесла угрозу убийства таким нежным, тихим голосом, она прозвучала бы как сладкие слова любви.

— ...Звучит и впрямь ужасно.

Ответил он, подыгрывая.

— Правда? Каждый раз, когда мои подруги, посмотревшие фильм, поднимали шум, мне было так любопытно, что я места себе не находила. Как же я рада, что наконец-то смогу его увидеть.

Мейбел, сцепив руки в замок, ослепительно улыбнулась.

Карлайл прищурился и вскинул бровь. Как ни крути, это совершенно не вязалось с ее образом.

— ...Вы уверены, что всё в порядке?

— Да? В смысле?

Она округлила глаза и переспросила.

— Вам не будет страшно?

Мейбел вздрогнула и выпрямила спину. А затем, элегантно улыбнувшись, покачала головой.

— Это же просто кино. И доктора Джекила, и мистера Хайда играет один и тот же актер, Джон Бэрримор. Я уже вышла из того возраста, чтобы бояться таких вещей.

Если бы ее фиалковые глаза не отвели взгляд так поспешно, он бы почти ей поверил.

— ...Хм, вот как?

— Чистая правда.

Совершенно серьезно повторила Мейбел.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

— Я верю вам безо всяких сомнений, мадам.

Когда Карлайл согласился с ней излишне вежливым тоном, Мейбел подозрительно прищурилась, изучая его лицо.

Он пытался сохранить серьезное выражение, но сдержать подергивающиеся уголки губ было непросто. В конце концов он не выдержал и рассмеялся.

Лицо Мейбел мгновенно вспыхнуло красным. Она резко отвернулась, и как раз в этот момент свет погас.

В оркестровой яме сбоку от сцены заняли свои места пианист и музыканты со струнными инструментами. Как только на экране появилось название фильма, оркестр начал играть.

Карлайл, подперев подбородок рукой, оперся на подлокотник и сел вполоборота.

Наблюдать за Мейбел, которая с трепетом смотрела на экран, было куда интереснее, чем пересматривать фильм, в котором он знал наизусть каждую сцену и субтитры.

Похоже, ее слова о том, что она очень хотела посмотреть этот фильм, не были пустой болтовней — она быстро погрузилась в происходящее на экране.

Наконец, сцена превращения доктора Джекила в Хайда заполнила весь экран. Актер Джон Бэрримор, которого Мейбел назвала «красивым», гротескно исказив лицо, уставился в камеру.

Мейбел начала медленно крениться в сторону Карлайла. Она сидела, вжав голову в плечи и наполовину отвернувшись.

От того, что ты смотришь одним глазком, исподтишка, менее страшно не станет.

Карлайл беззвучно посмеивался, наблюдая за ней.

Подглядывая на экран, Мейбел зажмурилась на моменте, когда пальцы доктора Джекила удлинились, став похожими на паучьи лапы. Не в силах сдержать любопытство, она приоткрыла один глаз, но, увидев, что безумие Хайда достигло апогея, в ужасе снова зажмурилась.

Глядя на нее, прижавшую руку к часто вздымающейся груди, Карлайл слабо усмехнулся.

Не будет страшно, как же.

То ли из-за того, что она выросла в тепличных условиях, не видя ничего грязного и пугающего, но Мейбел оказал ась весьма пугливой. Впрочем, благодаря этому ему было не скучно.

«Доктор Джекил и мистер Хайд».

Эти два существа на экране были похожи на него. Поэтому он не любил этот фильм.

И всё же единственная причина, по которой он, словно по привычке, приходил посмотреть его снова и снова, заключалась в том, что ему нравился неизбежный финал, где смерть Хайда влекла за собой смерть доктора Джекила.

Он тоже когда-то давно, чтобы выжить, отбросил самого себя и стал жить как бесплотная тень.

Прошло уже тридцать лет с тех пор, как «Карлайл де Рошуре» и «Шэдоу» сосуществовали, разделенные, как Джекил и Хайд.

Теперь он и сам не мог с уверенностью сказать, кто из них настоящий.

Когда он достигнет своей цели, одному из них, вероятно, придется исчезнуть. И он пока не знал, какой выбор сделает, когда придет время.

Впрочем, исчезнуть обоим, как в финале фильма, тоже не так уж плохо.

Карлайл оторвал взгляд от экрана и посмотрел на Мейбел. Ему вдруг вспомнились ее слова на палубе.

«Я подумала, что океан так прекрасен. Разве солнце, сверкающее на волнах, не похоже на россыпь драгоценных камней?»

Его губы искривились в пустой, горькой усмешке.

Тогда он так долго смотрел на море, потому что просто не мог понять ее слов. Он чувствовал себя так, словно его сильно ударили по затылку.

Для него океан был монстром, разинувшим пасть, чтобы поглотить его мать, желавшую расстаться с жизнью. Это было существо, подарившее ему бесконечный кошмар.

Он пошел с ней на незапланированную прогулку только потому, что боялся: если оставить Мейбел, оказавшуюся в похожем с Этель положении, одну, она может совершить импульсивный поступок.

Но вопреки его ожиданиям, она смотрела на океан, шутила и смеялась. И этого ей было мало, она еще и болтала всякую чушь о том, что море прекрасно, что оно похоже на драгоценные камни.

Сколько бы он ни вглядывался в океан, он никогда не казался ему красивым.

Но в одном он был уверен точно: Мейбел — не Этель.

Она просто хотела запечатлеть «прекрасный океан» на фотопленку, и, казалось, у нее и в мыслях не было бросаться в его воды.

В тот момент, когда к нему пришла эта уверенность, океан показался ему другим.

Мрачный призрак, таившийся на задворках его памяти, шагнул в эти воды. И исчез, до нелепого бессильно смытый накатившей волной, не оставив после себя и следа.

Карлайл пристально смотрел на Мейбел.

Тяжесть воспоминаний, сдавливавшая ему горло, немного отпустила. То, что он непреднамеренно оказался в долгу перед ней уже дважды, приводило его в замешательство.

Сама она понятия не имела, что сделала, но Карлайл терпеть не мог оставаться в долгу ни в каком виде.

Немного поразмыслив, он решил отплатить ей материально.

Может, купить ей драгоценностей по прибытии в Париж? Столько, чтобы, продав их, она могла с легкостью купить десяток таунхаусов на Парк-авеню.

Придя к такому выводу, он почувствовал, как на душе стало легче.

Прийти в кино с Мейбел, прикрываясь обещанием, данным ею в пьяном угаре, которое она даже не помнила, было явно импульсивным поступком. Но теперь, сидя здесь, он подумал, что иногда полезно просто отключить мозги и немного отдохнуть. Ведь с тех пор, как он начал работать ньюсбоем, у него не было ни одного спокойного дня.

Скрипач внезапно заиграл тревожную мелодию.

Мейбел нервно заерзала, но не могла оторвать взгляд от экрана. Содрогнувшись при виде того, как доктор Джекил снова превращается в Хайда, она округлила глаза и зажала рот рукой.

— Нет...!

Прошептала она испуганным голосом.

Карлайл, переведя взгляд на экран, сразу понял причину. Это была сцена, где Хайд жестоко убивает сэра Дэнверса Кэрью.

Он взял лежавшую рядом федору и заслонил ею обзор Мейбел за мгновение до начала кровавой сцены.

Каждый раз, когда Хайд взмахивал тростью, пианист с силой бил по клавишам, а скрипач дергал струны, играя пиццикато. В зале то и дело раздавались вскрики и ругательства.

Мейбел прошептала со смесью страха и любопытства:

— Уже всё?

Видимо, ей не хватало смелости выглянуть из-за полей шляпы.

Карлайл мельком глянул на экран и наклонился к ее уху.

— Еще нет.

Мейбел, тревожно покусывая нижнюю губу, встретилась с ним взглядом и робко опустила глаза.

Длинные ресницы, опустившись, словно веер, отбросили густую тень на ее округлые щеки. Искусанные красные губы, слегка припухшие, были влажными от слюны.

Карлайл, медленно окинув взглядом ее лицо, облизал пересохшие губы. Лишь спустя долгое время после того, как жестокая бойня Хайда закончилась, он убрал федору.

Фильм, достигнув кульминации, завершился смертью Хайда и доктора Джекила. Оркестр замолк, и в зале снова зажегся свет.

Мейбел шмыгнула носом и промокнула уголки глаз платочком.

Карлайлу вдруг стало любопытно.

— По кому вы плачете?

На его взгляд, смерть была весьма подходящим концом для них обоих.

Она смущенно улыбнулась и ответила:

— По обоим.

Это был неожиданный ответ.

— Почему же? Хайд — это абсолютное зло, монстр, совершивший убийство.

Мейбел с серьезным видом тщательно обдумала ответ.

— Но ведь Хайд изначально был частью доктора Джекила. Я верю, что всё существующее имеет свою причину. То, что совершил Хайд, непростительно, но мне жаль его, потому что он стал таким не по своей воле.

Она склонила голову набок и добавила:

— Мне кажется, доктор Джекил просто не умел любить себя целиком. Если бы он не отвергал Хайда как монстра, а принял бы его как часть себя, возможно, трагедии, где они оба погибли, можно было бы избежать.

Карлайл с горькой усмешкой на губах тихо протянул:

— ...Вам легко говорить.

Мейбел наморщила покрасневший носик.

— Это же просто фильм. Какое счастье, что эта ужасная история — выдумка.

Карлайл молча смотрел на нее, затем встал и протянул руку.

— Уже поздно. Пора возвращаться в каюту.

***

«Капитанский ужин» в обеденном салоне первого класса был главным событием последнего дня плавания.

Два дня назад старший стюард лично навестил люкс барона и баронессы Рошуре, чтобы вручить им приглашение за «Капитанский стол».

Быть приглашенным за Капитанский стол считалось огромной честью. И не столько из-за престижа самого капитана, сколько потому, что это была редчайшая привилегия, доступная лишь избранным пассажирам первого класса.

Большинство из тех, кто удостаивался места за этим столом, были аристократами, светскими львами, а также крупными политическими и деловыми фигурами, поэтому само приглашение служило мерилом социального статуса.

Во время плавания в Лондон Милдред даже пыталась дать взятку старшему стюарду, но так и не получила приглашения за Капитанский стол, и ей пришлось довольствоваться местом за соседним столиком.

Учитывая статус мероприятия, Карлайлу и Мейбел, которые всё плавание избегали светских контактов, пришлось в этот вечер присоединиться к обществу.

Тем, кто больше всех обрадовался этому приглашению, была Иветт. Решив, что это отличный шанс в полной мере продемонстрировать свое мастерство, она с самого утра не давала Мейбел покоя.

— Иветт, тебе не кажется, что юбка коротковата? И вырез слишком глубокий...

Растерянно пробормотала Мейбел, разглядывая себя в зеркале.

Иветт положила глаз на смелое платье, подаренное Луизой на свадьбу, и настойчиво рекомендовала его, уверяя, что для сегодняшнего вечера оно подойдет идеально.

Это было платье, полностью отражающее вкус Луизы, модной флэпперши.

Вырез был глубоким, V-образным, а подол заканчивался чуть ниже колена. Тонкая бахрома длиной с ладонь, пришитая по низу, кокетливо покачивалась при каждом движении, обнажая белые колени.

Нижнее белье, шедшее в комплекте, тоже было более чем скромным: узкий кружевной бюстгальтер-бандо и шелковые шортики степ-ин, едва прикрывающие ягодицы.

Если бы Милдред увидела этот наряд, она бы посадила Мейбел под домашний арест как минимум на месяц, но тетя была далеко и больше не могла указывать ей, что носить.

— Иветт, я не выгляжу слишком вызывающе...?

Иветт плотно сжала губы и с упрямым видом вздернула подбородок. Похоже, сейчас последует длинная тирада на французском.

С тех пор как Иветт узнала, что Мейбел неплохо понимает французский, она стала использовать родной язык чаще, чем английский.

— Ничуть, мадам! Это платье — самый писк парижской моды. У нас во Франции традиционно именно аристократки задают тон самым смелым и новаторским трендам. Так что забудьте о тех девчоночьих платьях, которые вы носили во времена дебюта!

Махнув рукой и презрительно фыркнув, Иветт похлопала круглой пуховкой по носу Мейбел и с пафосом добавила:

— Я, Иветт Ренар, клянусь, что сделаю из моей маленькой и милой баронессы восходящую звезду парижской моды...

Подавленная ее боевым настроем, Мейбел не смогла отказаться и лишь нервно сглотнула.

Хотя ей было немного не по себе, она не могла не оценить искренность стараний Иветт.

— Ме-эрси, Иветт. Ой, то есть ме-р-р-р-си.

***

Капитан лайнера «Париж», Морис Торрю, поднялся с бокалом шампанского, открывая ужин.

— За прекрасную Францию, за эту великолепную ночь и за тех, кто так изящно пересекает этот океан. Ваше здоровье!

После поэтичного тоста пассажиры, заполнившие обеденный салон, разом подняли бокалы.

Беседа за Капитанским столом протекала в дружелюбной атмосфере; главной темой стали Восьмые Олимпийские игры, которые должны были пройти в Париже в июле.

— А каких соревнований вы ждете больше всего, баронесса?

Спросил мужчина, сидевший рядом с ней, на безупречном английском. При знакомстве он представился весьма внушительно: Жорж Луи Андре дю Мотье, маркиз де Лафайет.

— Женский теннис. Я очень хочу, чтобы мисс Хелен Уиллз, которая в прошлом году выиграла Открытый чемпионат США, взяла золотую медаль. Она полностью оправдывает свое прозвище «Маленькая мисс Покерфейс» — как бы сильна ни была ее соперница, она всегда играет хладнокровно, и это восхищает. Она моя любимая теннисистка.

— Вот как. Мне тоже нужно будет внимательнее присмотреться к женскому теннису.

Он слегка откашлялся и добавил:

— Мадам, вы уже определились со своими планами в Париже? Через три дня я планирую устроить небольшое суаре в зимнем саду моего особняка. Если вы будете в Париже, я был бы счастлив, если бы вы почтили нас своим присутствием.

Мейбел смущенно покосилась на Карлайла.

Он был поглощен разговором с капитаном о скорости судов. Речь шла о разнице в скорости между грузовыми и пассажирскими судами, о печально известных пиратах Карибского моря и о новых скоростных катерах — о вещах, в которых она ничего не смыслила.

— Благодарю за приглашение, маркиз. К тому времени мы планируем быть в Париже, но будет ли невежливо с моей стороны дать вам ответ после того, как я обсужу наши планы с бароном?

— Разумеется, нет.

Жорж ответил с теплой улыбкой.

На вид он был примерно одного возраста с Карлайлом. Светло-русые волосы, яркие зеленые глаза, высокий рост и изысканные манеры. Он был типичным сердцеедом, прекрасно осознающим свое обаяние.

— А что привело вас в Нью-Йорк, маркиз?

— Я занимаюсь гостиничным бизнесом. Недавно я открыл отель «Терраса Лафайета» на Деланси-стрит, поэтому часто бываю в Нью-Йорке.

— Понятно.

— Заглядывайте как-нибудь. Там находится самый скрытный спикизи в Даунтауне Манхэттена. Пароль для входа...

Прикрыв рот рукой, он наклонился к Мейбел. Поддавшись любопытству, она тоже наклонилась к нему, и он с озорной улыбкой прошептал:

— «Меня прислал Жорж».

От столь неожиданного ответа Мейбел не выдержала и рассмеялась.

В этот момент взгляд Карлайла, беседовавшего с капитаном, метнулся к ней, словно стрела. Он медленно и сухо смерил взглядом их двоих, склонивших головы друг к другу.

Мейбел вздрогнула и поспешно выпрямилась. Карлайл, как ни в чем не бывало, отвел взгляд и продолжил разговор с капитаном.

На самом деле она ждала, когда ужин наконец закончится. Из-за бала, который должен был состояться после. Во время танца с Карлайлом она хотела кое-что проверить. И сказать ему кое-что важное.

Они так и не провели свою первую брачную ночь.

Благодаря джентльменской деликатности Карлайла, который дал ей время оправиться от похмелья и морской болезни, это событие было отложено на несколько дней, но вечно избегать супружеского долга было невозможно.

Узнав его поближе, она поняла, что он не такой уж страшный, как ей казалось. Когда в кино показывали жестокие сцены, он заботливо закрывал ей глаза федорой, так что в нем была и нежность.

Говорят, мужчины очень требовательны в этом плане, и она была искренне благодарна ему за терпение и заботу.

Значит, теперь моя очередь набраться смелости.

Мейбел плотно сжала губы и мысленно дала себе обещание.

Наконец Капитанский ужин завершился, и оркестр заиграл первую танцевальную мелодию. Карлайл, поднявшись с места, протянул Мейбел руку.

— Могу я пригласить вас на танец, мадам?

— Да, с удовольствием.

Подавляя колотящееся сердце, Мейбел взяла его за руку и встала.

Это был их первый совместный танец со времен приема в британском посольстве. В ее памяти всё еще был жив образ Карлайла, танцующего вальс с Лавинией.

Теперь мы муж и жена, так что всё будет иначе, верно?

Выйдя на паркет, он положил руку ей на талию и легко взял ее вторую руку. И тут же начал танец.

Увлеченная за собой Карлайлом, Мейбел напряглась и моргнула.

Что-то не так.

Он всё еще держал ее на таком расстоянии, что между ними мог бы протиснуться еще один человек.

В тот момент, когда Карлайл, закружив ее, потянул на себя, Мейбел попыталась прижаться к нему ближе. Но, следуя за его шагами, она снова оказалась на прежнем расстоянии.

После нескольких безуспешных попыток Мейбел всё поняла. Карлайл совершенно не собирался танцевать с ней «близкий» вальс.

Ей было невыносимо обидно и досадно.

Почему он всё еще относится ко мне как к ребенку? Он же знает, что мне уже двадцать один. Неужели ему и правда нравятся только такие зрелые женщины, как Лавиния?

Она даже почувствовала себя жалкой от мысли, что Карлайл не находит в ней никакой привлекательности.

Опустив голову с поникшим видом, она вдруг услышала его вопрос:

— О чем вы беседовали с маркизом де Лафайетом?

Мейбел, избегая его взгляда, ответила вяло:

— Он устраивает суаре в зимнем саду своего особняка через три дня и сказал, что хотел бы пригласить нас.

Всё равно он откажется, сославшись на занятость.

Она без всякого энтузиазма перебирала ногами в такте вальса. Так сильно ждала этого танца, а теперь хотела, чтобы он поскорее закончился.

После недолгого молчания Карлайл равнодушно спросил:

— ...Вы хотите принять приглашение?

Мейбел удивленно посмотрела на него.

Он хочет пойти со мной, если я соглашусь? Стараясь не обнадеживать себя слишком сильно, она осторожно подбирала слова.

— Говорят, в зимнем саду он устроил сад в восточном стиле с красным мостиком. И пруд с карпами кои, и редкие дикие орхидеи... Так что мне бы хотелось взглянуть, но...

Лицо Карлайла едва заметно напряглось.

Мейбел, стушевавшись, поспешно опустила глаза. Холодный взгляд, вонзавшийся ей в макушку, обжигал.

Мало того, что она, не ведая стыда, несколько раз пыталась прижаться к нему во время вальса, так еще и сунула ему это приглашение на суаре, совершенно не считаясь с его расписанием.

Ей стало стыдно от мысли, что она докучает ему из-за своей глупой иллюзии, будто они стали немного ближе.

— П-подумав хорошенько, в Париже вы, наверное, тоже будете очень заняты. Так что я схожу одна...

Голос Мейбел сошел на нет.

Карлайл ничего не ответил.

Зря я вообще об этом заговорила...

Мейбел с сожалением прикусила губу. У нее не хватило смелости взглянуть на его лицо.

Карлайл, покружив ее, снова притянул к себе. И равнодушно ответил:

— В тот день после обеда я планирую посетить ювелира. Зайдем туда, а затем отправимся на суаре.

Мейбел резко вскинула голову. Она была уверена, что он наотрез откажется, и этот неожиданный ответ вызвал на ее лице улыбку, которую было трудно скрыть.

— ...Спасибо, барон.

Пытаясь придумать, чем бы еще его заинтересовать, она добавила:

— Маркиз занимается гостиничным бизнесом. У него есть отель на Деланси-стрит в Даунтауне Манхэттена, и он сказал, что там находится самый тайный спикизи в Нью-Йорке. Он даже специально сказал мне пароль, так что он, кажется, очень милый человек.

Карлайл саркастично фыркнул.

— Мадам, если вы так хотите посетить спикизи...

В этот момент кто-то легко похлопал Карлайла по плечу. Это был сигнал «кат-ин» — просьба уступить партнершу.

Прервавшись на полуслове, Карлайл остановился и обернулся. Видимо, не привыкнув к подобным помехам, он на мгновение недовольно нахмурился, но тут же скрыл это.

Мейбел тоже прикусила губу от досады.

Он же мог предложить пойти в спикизи вместе, к чему было прерывать нас именно сейчас.

Она слегка вытянула шею и выглянула из-за плеча Карлайла. В поле зрения появилось смазливое лицо Жоржа.

— Прошу прощения. Не окажете ли вы мне честь потанцевать с баронессой?

Мейбел переводила взгляд с бесстрастного Карлайла на расслабленно улыбающегося Жоржа. Между двумя крупными мужчинами повисло странное напряжение.

Она знала, что Карлайл не позволит себе нарушить этикет, но из-за внезапно похолодевшей атмосферы ей почему-то стало не по себе.

Считалось, что истинный джентльмен должен гордиться тем, что его жена выглядит привлекательной в глазах других, и охотно уступать ее для танца. Проявлять недовольство или ревность считалось дурным тоном.

Конечно, Карлайл не стал бы ревновать к Жоржу, но всё же.

Как она и ожидала, Карлайл сдержанным движением отступил и передал ее руку Жоржу.

— ..Разумеется.

Ответ был безупречно вежливым, но ледяным.

Однако Карлайл не ушел сразу. Поднеся руку Мейбел к своему лицу, он едва коснулся губами тыльной стороны ее ладони в перчатке.

— Желаю вам приятно провести время, мадам.

Бросив эту холодную фразу, он покинул танцпол.

Пока удивленная столь несвойственным для Карлайла провокационным жестом Мейбел смотрела ему вслед, Жорж властно притянул ее за талию. Как раз в этот момент оркестр закончил играть вальс и перешел к чувственному танго.

Не дав ей и слова сказать, Жорж уверенно повел ее в ритме танго.

***

Стоя у стены с бокалом виски, Карлайл сверлил взглядом танцпол и сардонически усмехался.

С маркизом де Лафайетом он был знаком.

В прошлом году капитан Гамильтон представил их друг другу, сказав, что маркиз — друг его семьи. Краем уха Карлайл слышал, что, хотя маркиз и не женат, его связи с женщинами по обе стороны Атлантики весьма запутаны.

Тогда он не придал этому значения, но сейчас этот человек вызывал у него беспричинное раздражение и откровенно бесил.

Карлайл тихо цокнул языком.

Будь этот тип гангстером, он бы легко от него избавился просто потому, что тот мозолит глаза.

Может, перекрыть поставки алкоголя в его спикизи?

В этот момент Жорж, заглянув в глаза Мейбел, что-то ей прошептал. И без слов было понятно, что это комплимент. Потому что она смущенно улыбнулась и опустила глаза.

Взгляд Карлайла остановился на руке Жоржа, обнимавшей тонкую талию Мейбел. Они танцевали танго, прижавшись друг к другу до опасного близко.

В отличие от Америки, французские аристократки традиционно были гораздо свободнее в любовных делах. Соблазнить замужнюю женщину и сделать ее своей любовницей было для аристократов таким же обычным хобби и спортом, как и охота.

Карлайл смерил Жоржа критическим взглядом.

Богатство, титул и крепкое для чистокровного француза телосложение — за это можно было накинуть ему пару баллов. Но он был явно не тем мужчиной, с которым могла бы справиться эта до нелепости наивная женщина.

К тому же он был слишком стар для нее. Конечно, не ему было об этом говорить, но он-то был всего лишь временным мужем.

В любом случае, маркиз де Лафайет совершенно не годился Мейбел в партнеры для «брака по любви».

Нет, он был худшим вариантом.

Следующий муж Мейбел должен быть надежным, без грязных связей с женщинами, держаться подальше от алкоголя и азартных игр, быть ее ровесником и иметь достаточное состояние.

Внезапно в памяти всплыло расплывчатое лицо парня, с которым она танцевала на балу дебютанток. Тогда Мейбел звонко смеялась и дружелюбно называла его по имени.

Карлайл медленно кивнул сам себе.

Да. Уж лучше тот слабак.

Каждый раз, когда Жорж делал смелый выпад в танго, сквозь похожую на занавес бахрому платья мелькали белые колени Мейбел.

Неизвестно, какую уловку он применил, но она вдруг издала задыхающийся смешок. На ее щеках расцвел розовый румянец. Взгляды всех окружающих мужчин разом устремились к ней.

Карлайл поднес бокал к губам и осушил его одним глотком. Задержал во рту холодный кубик льда.

Несмотря на то, что он почти никогда не пьянел, всё его тело горело. Он подавил в себе желание сорвать удушающую бабочку и швырнуть ее на пол.

Потерев виски, он почувствовал, как под набухшими венами пульсирует кровь. Лед во рту уже растаял.

— Ху-у...

Когда чертово танго закончилось, из его груди непроизвольно вырвался вздох облегчения.

Карлайл уже собирался шагнуть на паркет, как вдруг другой мужчина пригласил Мейбел на танец. Замерев на мгновение, он снова прислонился к стене.

Он на время забыл, кем она была на балах.

Карлайл с силой опустил бокал на поднос проходящего мимо официанта. По спине катился пот. Спертый воздух, пропитанный запахами парфюма, сигар и алкоголя, душил его.

— Ха.

Карлайл усмехнулся и стиснул зубы. Этот наглый Лафайет снова пытался сделать «кат-ин».

Как и всегда, вины Мейбел в этом не было. Быть красивой — не преступление.

Но он чувствовал себя так, словно отчаянно пытался выиграть кулачный бой, зажав в руке сырое яйцо и стараясь его не разбить. А теперь, будто насмехаясь над ним, другие ублюдки пытались выхватить это яйцо и мять его как им вздумается. Смотреть на это было невыносимо, внутри всё кипело.

Какой смысл мне быть осторожным, если всё идет вот так?

В конце концов Карлайл пришел к выводу, что лучше всего будет оградить Мейбел от всех мужчин, включая самого себя.

Защитить ее, чтобы после развода она смогла невредимой уйти к следующему мужу.

Таков был его минимальный долг и обязанность как человека, который силой втянул ее в это дело.

Мысль о том, что это какая-то сомнительная софистика, на мгновение промелькнула в голове, но он решил ее проигнорировать. В мире было немало вещей, которые невозможно объяснить одной лишь логикой.

Карлайл без колебаний вышел на танцпол, похлопал Жоржа по плечу и безапелляционно заявил:

— Уже поздно, поэтому я пришел забрать свою жену.

Он и не думал просить у другого мужчины разрешения на действия, касающиеся его собственной жены, прикрываясь правилами приличия.

Жорж, слегка удивленный, вскинул бровь, но затем, как истинный джентльмен, отступил и протянул руку для рукопожатия.

— Баронесса сказала, что вы примете приглашение на суаре. Что ж, до встречи.

Обменявшись с ним рукопожатием, Карлайл широким шагом подошел к Мейбел. Ее плечи вздрогнули.

Поддавшись импульсу, он обхватил ее за талию и притянул к себе.

Так близко, что их тела соприкоснулись.

— Ах...

Тихо ахнув, Мейбел округлила глаза и посмотрела на него.

Карлайл сжал ее руку и вдруг замер. Там, где они соприкасались, он отчетливо чувствовал каждый изгиб ее тела.

Мейбел, чье лицо застенчиво запылало, прикусила губу и отвела взгляд.

Карлайл проглотил ругательство, уже готовое сорваться с кончика языка.

Кажется, это была плохая идея.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Страница книги В тень в интернете

Table of Contents

Пролог

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

1 - 42

1 - 43

1 - 44

О книге