Глава 1 редакт

Колышутся редкие тени, плывет лунный свет, яркий, как вода, падая на окутанную сумерками землю.

Тонкий аромат разливается в воздухе, когда идёшь по уединённой садовой дорожке, нарушая лунный свет и дремлющие цветы. В тишине слышны лишь торопливые шаги и шелест дорогих тканей.

В следующий момент кто-то вышел из конца коридора.

Лунный свет, словно лента, не сравнится с безупречной красотой приближающейся фигуры; мириады звезд на небе не сравнятся с мимолетным блеском его ярких глаз; море цветов не может затмить захватывающее дух сияние его щек. Его одежды развевались, неся дуновение аромата мускуса и орхидеи, его шаги были быстрыми и стремительными, звон ее нефритовых подвесок на талии разносился тихим эхом. Вышивка шу на его одеждах открывала изысканные узоры в лунном свете. По мере того, как он приближался, становилось  очевидным его непревзойденная красота и осанка: словно высеченные из ароматного нефрита, его кожа была как весенние цветы сливы под снегом, его лицо как осенние хризантемы, покрытые инеем, его фигура как сосна, растущая в уединенной долине, его цвет лица был как сияние заката, отраженное в чистом пруду.

Его иссиня-чёрные волосы колыхались вместе с ним, словно украшенные орхидеей, делая его ещё более захватывающе красивым в ночи. Он должен был быть неземным существом, но сейчас он был холоден как лёд, его косые брови были нахмурены, а плотно сжатые губы выдавали лёгкое беспокойство.

Вскоре Чу Юй уже подошел к саду Цюнсян и распахнул дверь, чтобы войти.

Нефритовая занавеска поднялась, и, не сказав ни слова, Чу Юй сначала развязал своё роскошное верхнее одеяние, запятнанное осенней росой глубокой ночи, прежде чем поспешил внутрь. Проходя мимо нефритовой ширмы с красными рыбками, играющими с цветами лотоса, он услышала какой-то шорох, доносившийся из-под кровати.

«Чжэньэр!» — тихо позвал Чу Юй, инстинктивно раскинув руки, чтобы поймать маленькую пельменьку, которая только что встала с кровати и нетерпеливо бросилась к ней.

«Отец...» Очаровательному ребёнку на его руках, хрупкому, как снежная скульптура, было всего четыре года. Голос ее был тихим и нежным, но из-за болезни и высокой температуры он звучал слабо и бессильно.

Чу Юй с болью в сердце посмотрел на дочь, лицо которой раскраснелось от холода: «Чжэньэр, где ты себя плохо чувствуешь?»

Чжэньэр обняла Чу Юй за шею своими маленькими ручками, уткнулась лицом в грудь отца и не произнесла ни слова.

Служанки и слуги рядом с ней поспешно опустились на колени. Старшая служанка, Бию, быстро извинилась, сказав: «Второй господин, после обеда госпожа сказала, что немного устала, поэтому мы помогли ей лечь в постель. Но вечером ей стало плохо. Мы только что послали за императорским лекарем, который сказал, что погода резко похолодала, и она простудилась, отчего у неё поднялась температура. Но госпожа не хочет принимать лекарства, поэтому мы попросили управляющего вернуться и уговорить её. Прошу прощения за то, что помешала вам, и я готова принять наказание».

С тех пор, как Чу Юй женился и вошёл в дом маркиза, у него осталась только одна дочь, которую он обожал, словно драгоценность. Хотя ему было жаль её болезненный вид, он не был тем хозяином, который станет срывать свой гнев на других. Кроме того, все служанки и прислуга в комнате дочери были лично им отобраны и обучены; каждая из них была умной, дотошной, преданной и надёжной.

Когда девочка заболела, никто в доме не стал оправдываться и перекладывать ответственность на других. То ли немедленно подавали прошение о вызове императорского лекаря, то ли спешно присылали кого-нибудь за ней, но всё было сделано организованно и достойно похвалы, что само по себе свидетельствует о строгих семейных ценностях.

«Нет ничего важнее Чжэньэр. Вы все знаете, что вы поступили правильно, немедленно отправившись за мной». Чу Юй не стал ругать слуг, а просто взял подогретое лекарство с резного подноса в руках служанки.

Маленькая нефритовая чаша и тёплая нефритовая ложка сделали тёмное лекарство менее рыбным и горьким. Чу Юй сменил позу, усадив дочь к себе на колени. Он сам подул на лекарство в ложке, чтобы охладить его, а затем осторожно проверила температуру губами, прежде чем дать его Чжэньэр.

Красивые, водянистые глаза Чжэньэр слегка покраснели: «Отец...»

Холод на лбу Чу Юя полностью исчез, а глаза некогда могущественного Второго Мастера Чу наполнились нежностью. Его голос был мягок, как расплавленная красная свеча, излучая лёгкий, прекрасный цвет и тепло: «Чжэньэр, будь умницей. Послушайся отца и выпей лекарство. После того, как ты выпьешь лекарство, ты больше не будешь чувствовать себя неловко».

Обычно послушная дочь сегодня была необычайно упряма, отказывалась говорить и смотрела на отца с жалостливым выражением на своем нежном, розовом и прекрасном лице.

Когда родилась Чжэньэр, Чу Юй очень страдал. У него была дочь, которая пережила клиническую смерть, и он так сильно её любил, что не знал, что с ней делать. Видя, в каком плачевном состоянии находится дочь, он тут же сказал: «Если Чжэньэр будет послушной и будет пить своё лекарство, папа найдёт тебе всё, что ты пожелаешь».

Услышав это, влажные глаза Чжэньэр покраснели, а её розовые губы наконец приоткрылись: «Чжэньэр так много дней не видела своего прадеда... Чжэньэр скучает по своему папе...»

Чу Юй подавился, горло словно заложило, и в горле поднялся горький привкус. Но он не подал виду, нежно погладив дочь по голове: «Ладно, если Чжэньэр будет послушно принимать лекарство, папа сразу же найдёт папу».

Уговорив дочь выпить лекарство, он уложил малышку спать. Девочка, ещё несколько мгновений назад безразличная, теперь была такой энергичной, словно ей ввели куриную кровь. Она возбуждённо открыла большие, моргающие глаза и потянула Чу Ю за рукав, говоря: «Когда папа вернётся, я очень хочу сказать ему, что за последние два дня я выучила наизусть весь «Тысячеироглифический классик», и даже учительница похвалила меня за то, что я выучила всё».

Чу Юй заправил одеяло и положил ладонь на лоб дочери: «Конечно, наша Чжэньэр — самая умная девочка, никто с ней не сравнится». Как отец, он видит в своей дочери только самое лучшее.

Возможно, лекарство подействовало, Чжэньэр больше не могла сдерживаться, ее веки постепенно закрылись, и она все время бормотала: «Отец... Разве папа не любит Чжэньэр...?»

Рука Чу Юй, нежно убаюкивавшей дочь, слегка напряглась. Его тон оставался, как всегда, мягким: «Как такое возможно? Твой отец больше всех любит Чжэньэр. Он в последнее время слишком занят, поэтому не успел тебя увидеть. Чжэньэр, засыпай... Когда проснёшься, отец будет рядом...»

Пламя свечи мерцало, освещая фигуру Чу Юя прерывистым светом...

Только услышав долгое, ровное дыхание дочери, он встал и вышел на улицу.

Ночь сгущалась, осенняя роса и иней становились всё тяжелее, а холодный ветер дул в лицо. Чу Юй, одетый лишь в один слой одежды, слегка дрожал.

Управляющий вынес длинную мантию: «Второй Мастер...»

Чу Юй взял халат одной рукой и накинул его на плечи. Его брови холодно поднялись, а улыбка стала ледяной: «Пусть кто-нибудь приготовит повозку».

Стюард опешил: «Уже так поздно, неужели Второй Мастер еще выходит?»

Чу Юй даже головы не повернул: «Теперь, когда я согласился я должен пригласить нашего «чертовски занятого» Маркиза обратно...»

Старший управляющий невольно содрогнулся от этого небрежного замечания. Источаемое мастером Чу кровожадное намерение было особенно устрашающим в лунном свете, и на его прекрасном и очаровательном лице не осталось и следа той нежности, которую он проявил, глядя на дочь.

Эта враждебность была направлена не на кого-либо другого, а на другого отца его дочери, его мужа, Цинь Чжэна, молодого хозяина особняка маркиза Чжэнбэя.

Где можно найти молодого маркиза Циня? Его можно встретить в кварталах красных фонарей и борделях.

Глава 2

Расписные лодки на берегу озера, улицы, обсаженные цветами, и аллеи, обсаженные ивами, иволги и ласточки, прислонившиеся к красному и зеленому.

Это самый известный переулок столицы — переулок Сильвер-Хук. Это также крупнейшее логово беззакония в столице, пристанище удовольствий для бесчисленных вельмож и высокопоставленных чиновников.

«Zuijinlou» пользуется большой известностью в переулке Иньхоу не только потому, что девушки в здании славятся своей красотой, но и потому, что в здании находится уникальная и тщательно подобранная группа мужчин-проституток, которая привлекает многих влиятельных и богатых людей из столицы, чтобы попытать счастья в частной обстановке.

Несмотря на наступление ночи, в главном зале Цзуйцзиньлоу по-прежнему кипела жизнь, раздавался звон бокалов и непрекращающийся гомон голосов.

Маркиз Цинь Чжэн из Чжэнбэя пил и развлекался с несколькими гуляками. Его нефритовое лицо было румяным от опьянения, длинные волосы были растрепаны и слегка взъерошены, а роскошный парчовый халат был свободным и мешковатым. Эта поза придавала ему ещё более лихой и непринуждённый вид, отдавая беззаботностью и неординарностью.

«Ваше Превосходительство, вы неравнодушны к алкоголю... Позвольте мне ещё раз выпить за вас!» Несколько сыновей влиятельных и богатых семей дернули Цинь Чжэна за рукава, пьяно приговаривая:

Цинь Чжэн покачнулся, поднимая чашу, чтобы выпить, как вдруг из-за его спины вытянулась чья-то рука.

Эта рука обладает тонкой и прямой силой трех частей зеленого бамбука и безупречной прозрачностью семи частей нефрита — красотой, которая одновременно естественна и безупречна.

«Ваше превосходительство пьяно; я выпью эту чашу вина вместо вас».

Звук, подобный звуку удара нефрита по камню, нес в себе сильный сарказм, и прежде шумные люди вокруг подсознательно замолчали.

Чу Юйхао слегка повернул запястье, слегка приподнял изящный подбородок и одним глотком выпил вино из кубка.

Свет свечей в башне Цзуйцзинь был окутан дымчатыми газовыми абажурами, отбрасывая нежно-розовый оттенок, одновременно двусмысленный и манящий. Однако никакое очарование не сравнится с захватывающей дух красотой стоящей перед ним мужчины. Отблеск свечей плясал на его слегка опущенных ресницах, почти скрывая его яркие, луноподобные глаза. Губы, блестящие от лёгкого винного блеска, казались ещё более розовыми и манящими.

Чу Юй, казалось, не замечал изумления в глазах окружающих. Его прекрасные пальцы слегка разжались, и чаша с вином с грохотом разлетелась на куски у его ног.

Этот звук привел всех в чувство, и все ахнули от удивления.

В столице Чу Юя знали почти все.

Семья Чу, потомки герцога Цзинго, была богатой. Хотя старый герцог и его жена рано ушли из жизни, оставив лишь двух сыновей, их род был не слишком многочисленным. Однако оба сына обладали исключительным талантом. Ещё до того, как они достигли зрелости, оба молодых господина уже были известны как «Две драгоценности столицы».

В те времена говорили, что Чу Мин, старший сын семьи Чу, обладал лицом, прекрасным, как нефрит, фигурой, изящной, как нефритовое дерево, изысканными и элегантными манерами, был искусен в поэзии и прозе, его язык струился, словно радуга; о нём знал весь мир. Чу Юй, второй сын семьи Чу, был поразительно красив, обладал пленительной и элегантной внешностью. Он был проницателен и расчётлив, умел справляться с любыми ситуациями и был искусен в социальных маневрах; никто в мире не смел его оскорбить.

Только те, кто действительно встречался с Чу Ю, понимают, почему его называют «Второй Мастер Чу, Нож, Соскребающий Кости».

Цвет — это нож, очищающий кости...

Чу Юй саркастически сказал: «Уже поздно, господин, вам пора домой».

Услышав это, плейбои, очарованные красотой Чу Юй, тут же вернулись к реальности. О таком красавце они и мечтать не могли. Все знали, что второй молодой господин семьи Чу женился на Цинь Чжэн, молодом маркизе особняка Чжэнбэя, пять лет назад, когда ему ещё не было двадцати, а их дочери уже исполнилось четыре.

Возможно, это связано с тем, что в наши дни мужская гомосексуальность широко распространена, и даже в предыдущих династиях были случаи, когда императорами и императрицами были мужчины. Поэтому, хотя и кажется удивительным, что женщина из высокопоставленной семьи вышла замуж за мужчину и стала хозяйкой дома, это тема для разговоров только за чаем и после ужина, и она не шокирует мир.

Более того, Чу Юй уже имел репутацию ослепительно красивым мужчиной, который пленял всю страну, и другие завидовали маркизу Чжэньбэю из-за его удачи с таким мужчиной.

Хотя многие завидовали, большинство просто наблюдали с насмешкой, как будто ждали, что произойдет.

Например, прямо сейчас маркиз Чжэньбэй, у которого дома, очевидно, такой красивый супруг ,но который всё равно ходит пить и кутить, сталкивается с могущественным и проницательным Вторым Мастером Чу, обладающим значительным влиянием при дворе и мастерски владеющим светскими реалиями. Какие искры пролетят, когда они столкнутся...?

Все с нетерпением ждали новостей.

Как всем известно, с момента свадьбы между ними возникли разногласия, почти доходящие до непримиримости.

Самое главное шоу года вот-вот начнется, и я начинаю немного волноваться.

Цинь Чжэн был уже слегка пьян, и, увидев Чу Юя, тут же выразил отвращение, покачнувшись, пытаясь удержать равновесие. Его и без того растрёпанные одежды соскользнули с плеч, придавая ему ещё более неопрятный вид. Он ухмыльнулся, от него разило перегаром, и сказал: «Как странно... Разве это не Второй Молодой Господин Чу, любимец Императора... Что, ты сегодня не занят официальными делами, а нашёл время прийти в такое место? Ха-ха-ха... Интересно, очень интересно. А как насчёт того, чтобы я тебя угостил? Какая девушка нравится Второму Молодому Господину? О, нет... какой сильный мужчина нравится Второму Молодому Господину? Не стесняйся. С твоей внешностью, наверняка, найдется много мужчин, готовых тебе услужить».

Эти слова были невероятно оскорбительны, и окружавшая их группа 纨绔子弟 (сыновей богатых и влиятельных семей) мгновенно побледнела. Чу Юй теперь был главным управляющим первого класса Департамента императорского двора, назначенным Его Величеством, – личность, которую даже самые высокопоставленные придворные не осмеливались оскорбить. Более того, его старший брат был главным секретарем Академии Ханьлинь и, возможно, когда-нибудь даже станет главным секретарем. В столице ни одна уважаемая семья не осмелилась бы провоцировать семью Чу, герцога Цзинго.

Только один человек осмеливается так безрассудно провоцировать Чу Юя: маркиз Цинь Чжэн из Чжэнбэя.

Несмотря на столь резкие слова, Чу Юй внешне сохранял спокойствие, но в его сердце пылал огонь, причиняя невыносимую боль. Он не ненавидел Цинь Чжэна за оскорбления, но его бесило то, что Цинь Чжэн, будучи его супругом, даже не удосужился спросить дома о болезни дочери.

Некоторые вокруг не могли больше смотреть на это и шептали: «Мой господин, уже поздно. Почему бы вам не вернуться со Вторым Мастером Чу...»

Другие тут же подхватили: «Да, да, давайте вернемся».

«Мастер Чу очень занят, но всё равно пришёл лично повидаться с маркизом. Маркиз, пожалуйста, не сердитесь. Возвращайтесь скорее в свою резиденцию».

Хотя эти 纨绔 (плейбои) не делают регулярно ничего полезного, это не значит, что они готовы оскорбить Чу Ю. Если бы Чу Юй потребовал от них ответа, они бы не справились. Размышляя об этом, все невольно вздохнули про себя: «В самом деле... когда дело касается брака, всё дело в том, чтобы найти добродетельную жену. Жениться на хорошей, честной и послушной женщине гораздо лучше всего. Такой красавиц, как Чу Ю, с его грозными методами, кажется им благословением, которым они не смогут насладиться».

Сыновья богатых и влиятельных семей (纨绔子弟) молча зажгли в своих сердцах свечи за маркиза Чжэньбэя.

...

Увидев это, Цинь Чжэн пришел в ярость, и его охватило чувство унижения. Он тут же схватил мужчину-проститута рядом с собой и сказал Чу Ю: «Как я могу растрачивать такого красавца попусту? Боюсь, я не смогу вернуться со Вторым Мастером Чу!»

Мужчина-проститутка был одной из самых красивых мужчин в Пьяном борделе, но по сравнению с Чу Юй он сразу же стал ничем не примечательной вульгарностью. Цинь Чжэн тащил его за собой, и он очень благоразумно устроился в его объятиях, произнося мягким, кокетливым голосом: «Мой господин...»

Чу Юй улыбнулся, выбрал стул с цветочной подушкой, сел, слегка приподнял подбородок и спокойно спросил: «Что Ваше Превосходительство имеет в виду?»

Цинь Чжэн давно устал от лицемерной улыбки Чу Юя. С момента свадьбы их основной принцип заключался в том, чтобы вызывать друг у друга отвращение до смерти, унижать друг друга, никогда не смотреть друг на друга ласково, принижать друг друга и упорствовать в своей главной идее – не останавливаться до самой смерти.

Но Чу Юй безжалостен и решительный, а его действия тщательно продуманы. Сейчас он весьма влиятельная фигура при дворе. Хотя Цинь Чжэн формально является его мужем, он никогда не добивался от него преимущества. Как тут не раздражаться?

«Что ты имеешь в виду?» — Цинь Чжэн презрительно усмехнулся, взял серебряную чашу у слуги, запрокинул голову и выпил всё вино. Затем он отбросил чашу в сторону, поднял руку, ущипнул маленького красавца за нежный подбородок, обнял его тонкими губами и перенёс вино из рта к тому, что был в его объятиях перед Чу Юем.

Вокруг воцарилась гробовая тишина.

Чу Юй вдруг рассмеялся, легонько постукивая тонкими пальцами по подлокотнику ротангового кресла, и произнёс лёгким голосом: «Значит, маркиз нашёл красавца. Неудивительно, что ты не хочешь возвращаться домой. В таком случае, почему бы маркизу просто не взять его в наложники?»

На этот раз Цинь Чжэн был ошеломлён. Взять наложника? Зачем Чу Юй совершил нечто столь противоречивое?

Чу Юй уже взглянул на владельца «Зуй Цзинь Лу», который стоял позади некоторое время с несчастным выражением лица: «Неужели договор между живыми и мертвыми подписан тем, кто находится на руках у маркиза?»

Мадам на мгновение замялась, а затем поспешно сказала: «Второй Мастер... это...»

Прежде чем госпожа успела закончить говорить, Чу Юй спросил: «Тысяча таэлей серебра, этого достаточно?»

Вздохи вокруг них становились все громче; даже самая известная куртизанка в переулке Сильвер-Хук не могла этого вынести.

Неуверенность в глазах госпожи мгновенно исчезла, и она с льстивой улыбкой произнесла: «Второй Мастер — действительно Второй Мастер, этого достаточно, этого более чем достаточно! Люди, обученные нашим Цзуй Цзинь Лу, абсолютно безупречны, и они, несомненно, отныне будут исправно служить Маркизу и Второму Мастеру... Мо Юй, поторопись и подай Второму Мастеру чай!»

Цинь Чжэн, державший Мо Юй, каким-то образом отпустил егг, и его взгляд был устремлен на Чу Юй, выражение его лица было почти свирепым.

Чу Юй с гордостью встретил пронзительный взгляд Цинь Чжэна, с презрением подняв подбородок, хотя его руки, скрытые под широкими рукавами, были сжаты до тех пор, пока не побелели.

Неожиданно для себя он обнаружил проститута по имени Моюй, хитрого и самодовольного человека, который считал, что достиг высокого социального положения и теперь будет на вершине мира. Не зная, как себя вести, он тут же взял чашку чая и направился к Чу Юю.

Когда наложница подаёт чай главной жене, это является формальностью, указывающей на вход в дом. Если главная жена принимает чай, это равносильно согласию на её вход в дом.

Мо Юй, обладая исключительным опытом, обладал даром понимать людей и ситуации. Он ясно видел, что маркиз Чжэньбэй и второй мастер Чу были словно враги. Стоит ли ему войти в семью и бояться, что он окажется не в фаворе? Хорошие дни ещё впереди.

Теперь, когда Второй Мастер Чу опозорил Маркиза Чжэнбэя перед столькими людьми, Маркиз Чжэнбэй, должно быть, затаил обиду. Ему нужно помочь Маркизу Чжэнбэю потерять лицо, унизив Второго Мастера Чу. Таким образом, Маркиз Чжэнбэй только усилит свою благосклонность.

В голове Мо Юя лихорадочно кипели расчёты. Подойдя к Чу Юю, он опустился на колени, чтобы с показным почтением предложить ему чай. Однако, не успел он даже присесть, как чашка со стуком выскользнула из его пальцев. Обжигающий чай пропитал невероятно дорогую одежду Чу Юя, а вода попала ему на тыльную сторону ладони, мгновенно оставив едва заметные красные следы на его светлой, словно нефрит, коже.

...

«А!» — воскликнул Мо Юй, слегка нахмурив брови, и неискренне сказал: «Это всё моя вина, я был беспечный. Второй Мастер, вы... в порядке?»

Чу Юй не сдвинулся ни на дюйм от начала до конца. Он слегка приподнял голову, и в глазах Мо Юя явно читалась насмешка, но ему невольно захотелось устремить взгляд на румяные губы Мо Юя...

Видя, что Чу Юй молчит, Мо Юй повернулся и с жалостливым видом подошел к Цинь Чжэну. «Господин, я действительно не хотел этого. Посмотрите, как Второй Мастер посмотрел на меня... он словно хотел сожрать меня заживо. Это было поистине ужасно».

Конечно же, маленькие хитрости Мо Юя не могли укрыться от Цинь Чжэна.

Цинь Чжэн понял, что Мо Юй пытается ему понравиться. Внезапно ему показалось, что запах Мо Юй слишком сладкий и приторный. Он задумался, какими духами он пользуется, но его от них затошнило.

Чу Юй небрежно стряхнул чай с тыльной стороны ладони и сказал: «Я думал, что он внимательный и прекрасный красавиц, но кто же знал, что он всего лишь неуклюжий и грубый мужчина. Какая от него польза?»

Услышав это, Мо Юй тут же гневно возразил: «Ты...»

Чу Юй холодно взглянул на него, и Мо Юй лишился дара речи. Он почувствовал, как холодный пот выступил у него на спине, и в сердце зародилось дурное предчувствие.

Чу Юй сказал: «С древних времён ничто не обходится без правил. Изначально всё было бы нормально, если бы я был единственным членом семьи маркиза, но теперь, когда к нам присоединился ещё кто-то, эти правила, естественно, должны быть установлены. В любом случае, я был законно обвенчан с маркизом, поэтому такие мелочи во внутренних покоях должны решаться мной. Мо Юй не соблюдает правила, не воспитан и неуважительно относится к своему начальнику...»

Его взгляд нежно упал на красные губы Мо Юй, и он тихо проговорил, голосом, холодным как лед: «Будь забит до смерти».

Толпа взорвалась негодованием.

Лицо Мо Юй побледнело, и он инстинктивно еще сильнее спрятался в объятиях Цинь Чжэна, его прекрасные губы дрожали, когда она произнес: «Ты, ты смеешь...»

Чу Юй усмехнулся, глаза его наполнились весельем: «О? Кто смеет так со мной разговаривать? Неужели господин Ли из Министерства юстиции, который удалился на покой в свой родной город? Или заместитель министра Чжан из Министерства ритуалов, который уже в тюрьме?»

Услышав это, Мо Юй еще больше испугался и крепко схватил Цинь Чжэна за рукав, пытаясь обрести хоть какое-то чувство безопасности.

Холодная улыбка Чу Юй исчезла, и она спокойно сказал: «Служи с семейной дисциплиной».

Все его вассалы были рядовыми из семьи Чу, имевшими военное прошлое и подчинявшимися только главе семьи Чу. По этому приказу они тут же подошли и, не колеблясь, вырвали Мо Юя из рук правителя Цинь. Не говоря ни слова, они схватили его и начали избивать доской.

Маркиз Чжэньбэй происходил из семьи военачальников, а Цинь Чжэн с юности славился своими превосходными боевыми искусствами. Однако годы разврата и пьянства изуродовали его тело. Как бы он ни злился и ни сопротивлялся, он не мог освободиться от двух стражников, преграждавших ему путь.

Тело Мо Юя не выдержало двух ударов, и он тут же закричал: «Господин! Господин!»

Глаза Цинь Чжэна расширились от ярости, ярость пылала даже в его душе, когда он посмотрел на Чу Юя: «Если у тебя есть хоть капля злости, вымещай её на мне! Зачем вымещать её на том, кто не имеет к тебе никакого отношения!»

Чу Юй поднял крышку чашки, слегка приподнял голову и сказал: «Мой господин действительно пьян. Здесь нет посторонних. Мо Юй подал мне чай и вступил в семью Цинь. Будет правильно, если я буду его учить».

Цинь Чжэн сжал кулаки, хрустнув костяшками пальцев, но преградивший ему путь человек был невероятно искусен в боевых искусствах, и, как бы он ни сопротивлялся, ему не удавалось вырваться. Он лишь проклинал Чу Юя: «Ты гадюка! Как ты можешь быть таким ревнивым!»

Чу Юй захлопнул крышку чайника и равнодушно сказал: «Ваше Превосходительство, ты шутишь. Я просто исполняю свои обязанности и обязательства в своей должности. Будь то в суде или дома, моя совесть чиста».

Цинь Чжэн не раз ухмыльнулся: «Значит, у тебя чистая совесть! Ты прекрасно знаешь, какие отвратительные вещи ты совершил!»

«Второй мастер! Второй мастер!! Я знаю, что ошибался! Второй мастер, сохрани мне жизнь!» Мо Юй наконец понял ситуацию. Ну и что, что он маркиз? Тем, кто мог лишить его жизни одним словом, был Чу Юй.

Чу Юй наклонил голову и увидел, что кровь уже сочится из талии и спины Мо Юй, указывая на то, что Цюй Бу не проявил ни малейшего милосердия.

Сердце Цинь Чжэна загорелось тревогой: «Чу Юй!!!»

Чу Юй даже не взглянул на него: «Господин, пожалуйста, не говорите слишком громко, я вас слышу».

Крики Мо Юй становились все слабее и слабее, а нижняя часть ее тела почти полностью погрузилась в кровь, поистине ужасающее зрелище.

Цинь Чжэн внезапно взглянул на Чу Юя; расстояние между ними было небольшим. Потрясающе красивое лицо Чу Юя, если смотреть сбоку, обладало ещё более резкой и поразительной красотой, но в глазах Цинь Чжэна оно было страшнее любого демона или чудовища.

С того дня, как он вышел замуж за этого мужчину, он стал для нее кошмаром.

Чу Юй был подобен огню, сжигающему всё, что у него было. Его юношеская дерзость, нежная любовь, его высокие амбиции – всё это обратилось в пепел под этим потрясающим лицом и холодным взглядом.

«Я вернусь с тобой...» Цинь Чжэн опустился на колени, глядя на разбросанные по земле пятна крови.

Чу Юй поднял руку, и бригада прекратила избиение. Он медленно встал, подошёл к Цинь Чжэну и спокойно и мягко произнёс: «Ваше Превосходительство, вам следовало бы сделать это давно».

Цинь Чжэн презрительно усмехнулся, протянул руку и откинул упавшие на лицо волосы; его глаза, полные нескрываемой насмешки и ненависти, встретились взглядом с Чу Юем.

Чу Юй протянул руку, чтобы помочь Цинь Чжэну подняться, но прежде чем он успел даже прикоснуться к краю его одежды, он отдернул руку.

Он ничуть не смутился, спокойно убрал руку, встал и сказал: «Найдите врача, чтобы он осмотрел молодого господина Мою».

Музыканты отреагировали и ушли.

Мо Юй лежал на земле, едва живой. Когда перед ним появились парчовые сапоги Чу Юя с узором в виде облаков, он инстинктивно вздрогнул.

«Возьми этот договор. Если ты всё ещё хочешь прийти в особняк маркиза Чжэнбэя...» Чу Юй сунул договор в руку Мо Юя, но прежде чем он успел договорить, Мо Юй прервал его рыданиями.

«Второй мастер, я ошибался... Я не посмею сделать этого снова... Я больше никогда не ступлю в резиденцию маркиза Чжэньбэя...»

Чу Юй слегка изогнула тонкие губы, но больше ничего не сказал.

Луна стояла высоко в небе. Чу Юй подавил вздох и тихо сказал: «Господин, пойдём домой».

Глава 3

Карета была украшена элегантным балдахином, а горсть сандалового благовония идеально заполняла ее интерьер.

Чу Юй и Цинь Чжэн сидели друг напротив друга, но ни один из них не видел друг друга. Вагон был довольно просторным, и каждый из них сидел на мягком диване из тигровой шкуры, воздух в котором, казалось, был ледяным.

Чу Юй подпер одной рукой лоб, а другой машинально потёр догоревший пепел в пурпурно-золотой курильнице в форме девятилепесткового лотоса. Его поза была полна томности и ровной доли безразличия, словно тот, кто только что сравнял человеческую жизнь с грязью, не имел к нему никакого отношения.

Цинь Чжэн дважды двусмысленно усмехнулся.

Чу Юй, казалось, только сейчас его заметил. Он поднял голову, указал на чистую одежду рядом с собой и сказал: «Маркизу не подобает быть облитым духами. Сначала переоденьтесь».

Цинь Чжэн усмехнулся: «Второй мастер, ты весь в крови, разве тебе не следует сменить кожу?»

Чу Юй сделал вид, что не понял, но его тон стал немного холоднее: «Чжэньэр больна, и твой запах алкоголя подействует на нее».

Когда речь зашла о его дочери, лицо Цинь Чжэна похолодело, но он все равно поднял руку и начал снимать с себя одежду, от которой исходил запах алкоголя и косметики.

Сейчас в столице в моде раскованность и нетрадиционность литераторов: они носят мантии с широкими рукавами и узкой талией, двигаясь с грацией лёгкого ветерка – истинный образ утончённого учёного. Они могут легко и быстро раздеться.

Внезапно карета резко остановилась, раздался низкий звук ржания, эхом разнесшийся в ночи, а сама карета сильно содрогнулась.

Тело Чу Юя неудержимо дернулось вперед, врезавшись прямо в руки Цинь Чжэна, который только что снял рубашку и теперь был с голым торсом.

В глазах Цинь Чжэна читалось нескрываемое отвращение. Не отталкивая Чу Юя, он саркастически произнёс: «Умение Второго Мастера бросаться в объятия поразительно. Даже самый популярный мужчина-проститутка в переулке Силвер-Хук не сравнится с ним».

Чу Юй даже не нахмурился, небрежно выпрямившись. Цинь Чжэн был красив: широкие плечи, узкая талия, чёткие черты лица, но грудь его была покрыта глубокими и неглубокими шрамами – от ударов мечей и алебард.

Услышав слова Цинь Чжэна, которые были явно провокационными и оскорбительными, Чу Юй, не поднимая глаз, сказал: «Здоровье маркиза намного хуже, чем у слуг в доме».

Лицо Цинь Чжэна потемнело, и он наконец резко спросил: «Чу Юй, неужели тебе совсем не стыдно?»

Чу Ю нашел это чрезвычайно забавным; именно он высмеивал его за бесстыдство, но именно он советовал ему иметь хоть немного самоуважения.

Цинь Чжэн наконец понял, что значит не соглашаться и больше ничего не говорить. Вспомнив слова Чу Юя, он почувствовал необъяснимое отвращение, словно в сердце вонзился пучок шипов, причиняя жгучую боль.

Кучер снаружи несколько взволнованно сказал: «Второй мастер, слишком темно. Камень с земли попал лошади в ногу. С вами и маркизом всё в порядке?»

«Всё в порядке, просто будь осторожен», — небрежно ответил Чу Юй, затем откинулся на мягком диване и закрыл глаза, чтобы отдохнуть. Видя недовольство Цинь Чжэна, он почувствовал себя гораздо лучше.

...

Когда они прибыли в резиденцию маркиза, было уже за полночь.

Чжэньэр спала, но её мягкие волосы были мокрыми от пота посреди ночи. Чу Юй протянул руку и коснулся её лба; жар утих.

Это успокоило Чу Юя, он аккуратно вытер платком мелкие капли пота на лбу Чжэньэр, а затем аккуратно заправил одеяло.

Цинь Чжэн считал, что Чу Юй ведёт себя достойно только перед Чжэньэр. Он не знал, что в глубине души Чу Юй не был порядочным человеком даже перед Чжэньэр.

Возможно, из-за того, что она не спала крепко, несмотря на осторожные и нежные движения Чу Юя, Чжэньэр, которая спала чутко, все равно проснулась, открыла сонные глаза, потянула его за рукав и пробормотала: «Отец... Большой Отец пришел домой?»

Цинь Чжэн опешил, не ожидая, что его дочь действительно ждет его возвращения домой.

Чу Юй взглянул на Цинь Чжэна, затем опустил голову и тихо сказал Чжэньэр: «Конечно, я вернулся».

Услышав это, Чжэньэр мгновенно забыла о своей сонливости и с радостью встала. И действительно, неподалёку она увидела своего двоюродного деда.

«Большой папочка!» Если бы Чу Ю не успел удержать её, девочка набросилась бы на него.

Неудивительно, что Чжэньэр так возбудилась. Цинь Чжэн вёл развратную жизнь, посещая бордели. В последний раз отец и дочь виделись то ли в прошлом, то ли в позапрошлом месяце.

«Чжэньэр...» Цинь Чжэн потянулся к дочери, желая погладить ее личико, но вдруг остановился, и в его глазах мелькнуло смущение.

Как эти руки, обнимавшие бесчисленное количество танцоров и мужчин-проституток, могут коснуться его невинной и наивной дочери?

Ее мягкая маленькая ручка держала палец Цинь Чжэна, как будто она боялась, что ее папа исчезнет, с некоторой осторожностью и нежеланием.

Сердце Цинь Чжэна смягчилось, и он невольно понизил голос: «Почему Чжэньэр не спит как следует?»

«Чжэньэр хорошо спала!» Чжэньэр немного растерялась, опасаясь, что старший отец отругает её за непослушание, поэтому она быстро и серьёзно объяснила: «Я слушала отца, правильно принимала лекарства и хорошо отдохнула. Я просто хотела… хотела увидеть своего старшего отца в последний раз…»

Сказав это, она быстро съежилась и выпрямилась, словно боясь, что папа ей не поверит.

Цинь Чжэн был одновременно удивлен невинным видом Чжэньэр и ощутил укол боли в сердце.

Чу Юй протянул руку и ткнул пальцем в лоб дочери: «Ладно, ты его увидела, теперь иди спать».

Чжэньэр крепко обняла Цинь Чжэна одной рукой, а Чу Юя — другой: «Папочка, я хочу, чтобы папа обнял меня, пока я сплю».

Чу Юй всегда обожал Чжэньэр. Услышав это, он лишь вздохнул, ущипнул её изящный носик и с нежной заботой сказал: «Ты уже почти большая девочка, а всё ещё хочешь, чтобы папа обнимал тебя, пока ты спишь. Тебе не стыдно?»

Чжэньэр густо покраснела, спрятала половину лица за одеялом и пробормотала: «Только в этот раз...»

Чу Юй уже собирался согласиться, как услышал, как Чжэньэр снова спросила: «Хочешь провести время с Чжэньэр на этот раз, папочка?»

Цинь Чжэн: ...

Атмосфера, которая была вполне приемлемой, внезапно стала напряженной.

Видя, что никто из них не двигается, темные глаза Чжэньэр постепенно наполнились разочарованием, и она выглядела так, будто вот-вот заплачет, как будто она разрыдается в тот момент, когда кто-нибудь осмелится сказать «нет».

Цинь Чжэн и представить себе не мог, что когда-нибудь разделит ложе с Чу Юем, тем более не в таком трезвом состоянии, без воздействия крепкого алкоголя. Но глаза Чжэньэр, словно у жалкого зверька, умоляюще смотрели на него, надеясь, что он кивнет.

Лицо Чу Юй похолодело. Прежде чем он успел отказаться, он услышала смешок Цинь Чжэна. Подняв взгляд, он увидел, что он снял верхнюю одежду, приподнял край одеяла и лёг рядом с Чжэньэр. Он даже погладил дочь по мягким волосам, словно любящий отец.

Чу Юй невольно нахмурился и повернулся, чтобы уйти, но Чжэньэр схватил его за рукав: «Отец, поспи  со мной!»

Он невольно опустил взгляд, и с этого ракурса линия подбородка Цинь Чжэна показалась ему несколько тонкой. Заметив его взгляд, Цинь Чжэн взглянул на него, и его взгляд, как обычно, был полон провокации и насмешки.

Чу Юй снял верхнюю одежду и лёг рядом с Чжэньэром. Сквозь Чжэньэр он ясно видел красивый профиль Цинь Чжэна, наполовину не уткнувшийся в подушку. Это вызвало у него необъяснимое беспокойство, поэтому он просто закрыл глаза, скрывшись из виду и из мыслей.

У Цинь Чжэна дела шли не лучше. Чу Юй источал неописуемый аромат, напоминающий слегка кисловатые цветы магнолии или туберозу с ноткой сладости, смешанную с горьковатым оттенком бархатцев...

Чжэньэр была совершенно довольна. Она взяла обе руки отца в охапку и положила их сложенными на свой мягкий животик.

Цинь Чжэн и Чу Юй были словно замороженная соленая рыба, совершенно неподвижны.

...

Глава 4

Отдохну в этот день.

Чу Юй не мог вспомнить, как заснул прошлой ночью. Рука Цинь Чжэна горела, словно огненный шар, от кончиков пальцев до самого сердца. Он чувствовал себя оцепеневшим большую часть ночи, и наконец, возможно, не в силах бороться со сонливостью, он снова открыл глаза и увидел, что небо за окном уже освещается первыми лучами рассвета.

Чжэньэр все еще спала, ее маленькое личико уткнулось в его объятия — эта связь возникла у них еще в детстве.

Прежде чем взгляд Чу Юй успел смягчиться, упав на ее дочь, она, к своему удивлению, взглянула на правителя Циня.

Цинь Чжэн положил подбородок на маленькую головку Чжэньэр, глаза его были закрыты в глубоком сне, длинные редкие ресницы неподвижны, тонкие губы слегка поджаты, а его и без того чрезвычайно красивое лицо выглядело каким-то спокойным и кротким.

Чу Юй некоторое время без всякого выражения смотрел на Цинь Чжэна, а затем тихо встал с постели.

Не дав слугам растормошить их, он вымыл посуду один. Видя, что ещё рано, он отправился в кабинет, чтобы организовать обычный обмен подарками и другие светские мероприятия на месяц.

Управляющий семьи Цинь уже был знаком с характером Второго Мастера и не осмеливался проявлять небрежность в этом вопросе. Прежде чем Второй Мастер успел что-либо сказать, он быстро отправился на поиски госпожи Яо.

Цинь Яо — единственная родная младшая сестра Цинь Чжэна. Она недавно достигла совершеннолетия и всё ещё не замужем.

«Одно дело, когда Второй Брат встаёт раньше петуха, но зачем беспокоить людей без причины?» — холодно сказала Цинь Яо, подавляя гнев, с сонным выражением лица.

Чу Юй проигнорировал резкий тон Цинь Яо и сказал: «С сегодняшнего дня, когда бы я ни был в отпуске, ты будешь вставать в это время каждый день и учиться у меня, как вести домашние дела».

Цинь Яо тут же пришла в ярость, подняла подбородок, который только что потерял свою детскую пухлость и стал заостренным, и спросила: «Почему?»

Чу Юй провел кончиками пальцев по нефритовым счётам и спокойно сказал: «Ты достигла брачного возраста, и тебе пора остепениться. Тебе следует оставаться дома и изучать всё это, вместо того чтобы слишком часто выходить из дома».

Цинь Яо поджала бледно-розовые губы и холодно сказала: «Особняк маркиза по-прежнему носит фамилию Цинь. Не дело Второго Мастера Чу вмешиваться. Разве моя дружба с друзьями мешает Второму Мастеру Чу?»

Чу Юй не хотел спорить с этой молодой леди и прямо сказал: «Госпожа Цинь, за последние несколько лет вы только подросли, но ваш мозг совсем не развился. Заводишь друзей? Эти дамы из высшего общества считают вас подругой? Ты лжёшь мне или себе?»

Слова Чу Юй были словно жестокая рука, отнимающая у Цинь Яо последние остатки достоинства. С упадком особняка маркиза Чжэньбэя эти знатные дамы смотрели на Цинь Яо свысока, никогда не приглашая её на прогулки, не говоря уже о дружбе.

Но как Цинь Яо могла с этим смириться? Она была законной дочерью маркиза Чжэньбэя, а её дед – прославленным генералом. Когда-то она была всеобщей любимицей. При жизни деда какая знатная дама не старалась завоевать её расположение!

«Чу Юй! Кем ты себя возомнил! Какое право ты имеешь так со мной разговаривать?» — разозлилась Цинь Яо.

Чу Юй резко раскрыл холодные нефритовые счеты: «Потому что я нынешний глава семьи, и потому что ваш брат принял меня с величайшей вежливостью».

Цинь Яо сердито рассмеялась: «Мой брат тебя совсем не любит. Наверное, больше всего он ненавидит тебя. Он хочет, чтобы ты умер...»

Чу Юй помолчал, поднял бровь и сказал: «С сегодняшнего дня госпоже Яо запрещено покидать дом».

Главный управляющий особняка маркиза быстро поклонился и ответил: «Да, Второй Магистр».

Лицо Цинь Яо побледнело: «Ты... как ты смеешь!» Сказав это, она обругала старшего управляющего: «Ты управляющий особняка моего маркиза, как ты смеешь так предавать свой народ!»

Выражение лица старшего управляющего тоже было мрачным. Госпожа Яо была совершенно избалована в детстве, а теперь, казалось, совершенно не замечала происходящего. Второй Мастер был настоящим главой дома маркиза. Он заставил её научиться ведению домашнего хозяйства, чтобы она могла управлять внутренними помещениями после замужества; только мудрая и умелая матриарх могла управлять всей семьёй. Он держал её подальше от знатных дам, потому что дом маркиза, несомненно, утратил власть; намеренное общение с высшим обществом лишь навлекло бы на себя насмешки.

Но в глазах Цинь Яо Чу Юй создавал ей проблемы, косвенно мучил ее и издевался над ней за то, что она недостойна общения с знатными семьями.

Глаза Чу Юй были ледяными, и она продолжала говорить без всякой жалости: «Тебе лучше учиться усерднее. Ты должна лучше понимать текущую ситуацию в особняке маркиза».

Цинь Яо презрительно усмехнулась: «Положение семьи маркиза? Разве всё это не твоя заслуга? Если бы не твоё вмешательство, Второй Мастер Чу, мой брат давно бы стал высокопоставленным чиновником при дворе. Ты собственными руками разрушил карьеру моего брата и семью нашего маркиза».

Чу Юй скривил губы в улыбке: «Вот почему ты должен еще лучше понять, что я по-прежнему здесь главный».

Его улыбка была несколько холодной, и когда он взглянул на Цинь Яо, она почувствовала, как холодок пробежал по ее спине, и не смогла сдержать дрожь.

Чу Юй внезапно осознал, что Цинь Яо всего лишь пятнадцати-шестнадцатилетняя девчонка. Пусть она и была немного высокомерной, её не за что искупить. Стоит ей избавиться от предрассудков по отношению к нему, успокоиться и учиться у него хотя бы пару лет, и тогда она, вероятно, сможет укротить свой нрав и стать настоящей леди из почтенной семьи. А потом ей нужно будет найти достойного и достойного мужа.

Однако сейчас самое главное — убить высокомерное и беспокойное сердце Цинь Яо.

Чу Юй шаг за шагом приближался к Цинь Яо, останавливаясь перед ней. Глядя на неё сверху вниз, он холодно сказал: «Если ты будешь слушаться меня и не будешь ослушаться, я в будущем не буду относиться к тебе несправедливо. Но если ты будешь настаивать на своём…»

Он вдруг повысил голос, суровый и холодный, и сказал: «Я выдам тебя замуж за человека из бедной, скромной семьи, чтобы ты стала хозяйкой дома со множеством наложниц. Ты считаешь это хорошим? А потом посмотрим, сможет ли спасти тебя твой никчёмный братец, маркиз, или твой дед, который уже много лет как умер».

Цинь Яо отшатнулась на два шага назад, ноги её подкосились, и она рухнула на землю, лицо её было смертельно бледным. Она уже видела, насколько жесток этот человек; он всегда делал то, что обещал.

Видя, что время уже настало, Чу Юй не собирался сегодня учить Цинь Яо, как подсчитывать доходы и расходы, и решил дать ей день на размышления о своих действиях.

На улице уже было светло, так что Чжэньэр, должно быть, уже проснулась.

Он поднял руку и открыл подвесную цветочную калитку.

Цинь Чжэн стоял у двери, держа Чжэньэр на руках...

Его сердцебиение на мгновение остановилось; в воздухе воцарилась зловещая тишина.

Чу Юй изо всех сил старался встретиться взглядом с Цинь Чжэном. Неудивительно, что эти глаза были полны гнева, ненависти и отвращения…

С громким шлепком Чу Юй повернул голову набок, пошатнулся и схватился за дверной косяк, чтобы удержаться.

Цинь Чжэн почувствовал, как внутри него разгорается огонь, от которого ломит конечности. Проснувшись утром, он немного поиграл с Чжэньэр, но та настояла на завтраке с отцом. Не желая разочаровывать дочь, он взял Чжэньэр с собой в кабинет, чтобы найти Чу Юй.

Он и представить себе не мог, что как только он откроет дверь, то услышит, как Чу Юй угрожает своей сестре такими грубыми словами.

«Отец!» Чжэньэр разрыдалась, пытаясь протянуть руку и обнять Чу Юя.

Плач дочери вернул Чу Юя к жизни. Лицо горело, в глазах всё плыло, но он всё же медленно выпрямился, скрывая боль в глазах, и спокойно и равнодушно посмотрел на Цинь Чжэна.

Цинь Яо наконец поняла, что произошло, и не удержалась, чтобы не броситься в объятия Цинь Чжэна, безудержно крича: «Брат! Брат...»

Держа на руках двух девочек из семьи Цинь, большую и маленькую, Цинь Чжэн холодно сказал Чу Юю: «Я, Цинь Чжэн, ещё жив. Особняком маркиза Чжэнбэя по-прежнему правлю я».

Чу Юй хотел усмехнуться, но когда он попытался выдавить улыбку, ее губы резко заболели.

Имеет ли он последнее слово? Как он вообще может иметь последнее слово? Он столько лет вёл развратную жизнь. Если бы он не привёл особняк маркиза к быстрому и скромному отступлению, от него уже давно бы остался лишь пепел. И всё же его глупая сестра настолько глупа, что ради тщеславия провоцирует могущественную семью.

Держа Чжэнъэр в одной руке, а Цинь Яо в другой, Цинь Чжэн повернулся, чтобы уйти, но не смог удержаться от шепота: «Чу Юй, ты... тоже использовал такое же злобное лицо, чтобы заставить Хань И уйти тогда...?»

Разум Чу Юя на мгновение опустел. Он резко поднял взгляд на Цинь Чжэна, сердце его сжалось, губы побледнели. Спустя долгое время он услышал собственный голос, полный рыданий: «Нет...»

Взгляд Цинь Чжэна был лишен какой-либо теплоты.

Чу Юй почувствовал, что каждый вдох становится долгим и трудным. Он медленно поднял острый подбородок, уголки губ постепенно приподнялись, и вдруг на его лице появилась невероятно соблазнительная улыбка, словно ядовитая змея, высовывающая язык, и он сказал: «Общаться с Мэн Ханьи гораздо опаснее».

Костяшки пальцев Цинь Чжэна сжались так сильно, что, казалось, вот-вот сломаются, а в его глазах читалась неприкрытая жажда убийства.

Чу Юй спрятал улыбку и небрежно сказал: «Завтра мне нужно явиться ко двору. Вам стоит хорошенько подумать, маркиз: если Его Величество спросит о ране на моём лице, сможет ли вся семья маркиза выдержать гнев императора? В конце концов, семья маркиза всё ещё находится под вашим контролем, и это не имеет ко мне никакого отношения, Чу Юй, верно?»

Цинь Чжэн внезапно почувствовал слабость. Ядовитая змея перед ним всегда была такой, вызывая у него отвращение до глубины души, но он не мог заставить себя прикоснуться к её ядовитым клыкам.

Глава 5

Свежий лед, выбитый из ледяного погреба, прикладываем к лицу и ощущаем пронзительно холодный холод.

Главный стюард, наблюдавший за происходящим со стороны, ахнул и невольно нахмурился, сказав: «Второй магистр, почему бы нам не пойти и не поискать императорского врача, чтобы он осмотрелся?»

Чу Ю накрыл пакет со льдом и через некоторое время сказал: «Ты хочешь, чтобы люди смеялись над особняком маркиза?»

Старший стюард понял свою ошибку и быстро извинился. Чу Юй махнул рукой, не принимая это близко к сердцу.

Кончики её пальцев онемели от холода, и талая вода стекала по ним, обволакивала запястье и попадала в рукав, ощущаясь неприятно холодной и липкой. Чу Юй сделал вид, что не замечает этого, и застыл неподвижно.

Увидев это, главный стюард на мгновение замялся, а затем пробормотал: «Второй мастер... есть некоторые вещи, о которых я не уверен, стоит ли мне говорить...»

Чу Юй, казалось, вышел из оцепенения и равнодушно взглянул на главного управляющего резиденцией маркиза.

Человек передо ним— уважаемый старейшина в доме маркиза и редкая находка, обладающий таким благоразумием.

«Раз уж ты так спросил, так и скажи», — сказала Чу Юй, опустив глаза.

Главный управляющий на мгновение замялся, словно подбирая слова: «Второй господин, хотя я и не слуга, рождённый в этой семье, я наблюдал, как взрослел маркиз. Раньше маркиз был другим. Он всегда был ребёнком, который ценил верность и справедливость. После смерти старого маркиза, Мэн... кхм... боюсь, маркиз не смог преодолеть это препятствие в своём сердце, поэтому он и стал таким, какой он есть сейчас».

Чу Юй спокойно сказал: «Ты пытаешься сказать, что это моя вина, что он стал таким?»

Главный управляющий поспешно покачал головой: «Конечно, нет. Второй Магистр, сколько сил ты вложил в особняк Маркиза? Другие, может, и не знают, но вы думаете, я не знаю? Если бы Второй Магистр не поддерживал особняк на плаву все эти годы, он, вероятно, давно бы развалился... Второй Магистр, люди часто говорят, что муж и жена не таят обиды в одночасье. Между вами и Маркизом слишком много недопонимания. Если позволите мне так выразиться, Второй Магистр, почему бы вам не снизойти до уровня, не поговорить с Маркизом откровенно и не объяснить всё ясно...»

«Зачем мне унижаться?» — холодно сказал Чу Юй, его взгляд был полон сопротивления и настороженности, словно у кошки, которой наступили на хвост. «Многие хотят пресмыкаться перед Цинь Чжэном. Разве все в переулке Силвер-Хук не раболепствуют? Разве он не был достаточно возмутителен в своей повседневной жизни?»

Видя, что Второй Магистр неправильно понял его слова, главный управляющий быстро объяснил: «Второй Магистр, Маркиз — тот тип человека, который лучше реагирует на мягкость, чем на силу...»

Чу Юй внезапно встал, слегка покачиваясь всем телом, опираясь одной рукой на стол. Он опустил голову, длинные ресницы скрывали его прекрасные глаза, мешая различить его эмоции.

Спустя долгое время он тихо произнёс: «Хе, Мэн Ханьи действительно очень послушный человек. Он должен иметь возможность жениться на нем».

Услышав имя Мэн Ханьи, старший стюард тут же замолчал.

Некоторые вещи можно сказать, а некоторые — нет.

Некоторые люди могут это поднять, а некоторые нет.

Мэн Ханьи был единственным в этой семье, о ком нельзя было упоминать. Главный управляющий вздохнул про себя. Кстати, о Мэн Ханьи: он был жалким ребёнком. Родом из 52-й библиотеки, его семья пришла в упадок, и после нескольких смен хозяев он попал в руки свахи и был продан в столицу.

В то время Цинь Чжэн был ещё молод. Будучи выходцем из семьи военного, он был полон рыцарских побуждений и стремления помогать нуждающимся. Ему удалось спасти Мэн Ханьи от свахи, которая собиралась продать его в публичный дом. Мэн Ханьи был красив и утончённый, поэтому он стал его напарником по учёбе. Они выросли вместе, будучи возлюбленными с детства .

Привязанность, крепнущая годами, давно расцвела в неповторимо прекрасный цветок, подобный плющу за окном. Они полюбили друг друга и посвятили друг другу свои жизни. Но Мэн Ханьи не повезло. Накануне смерти старого маркиза к нему пришёл прославленный второй молодой господин семьи Чу.

Никто не знает, что сказал старый маркиз Чу Ю в ту ночь.

На следующий день старый маркиз созвал всех в свой особняк.

Это было начало кошмара Цинь Чжэна...

По сей день главный стюард ясно помнит события того дня.

Измождённый старый маркиз давно утратил внушительную наружность, которой он когда-то обладал на поле боя. Его глаза расширились, словно сухая кора старого дерева, а хриплый голос прозвучал глубоко и твёрдо: «После моей смерти Чжэнъэр выйдет замуж за Чу Юй. Хозяйкой особняка моего маркиза будет только Чу Юй».

Цинь Чжэн был совершенно потрясен.

У Мэн Ханьи навернулись слезы на глаза.

Только Чу Юй оставался неподвижен, как спокойное озеро.

Цинь Чжэн непонимающе смотрел на него, не понимая, что говорит отец, но он знал, что человек перед ним собирается разрушить все клятвы, которые он дал с Хань И.

Старый маркиз сильно закашлялся, чувствуя тяжесть в груди.

«Отец... Отец, что ты сказал... Отец, не уходи, отец...» Слёзы Цинь Чжэна полились неудержимо. В его сердце отец был несравненным героем, великим полководцем среди десяти тысяч людей и небом особняка маркиза.

Старый маркиз начал блуждать; мысли его, казалось, были в смятении. Он бормотал про себя: «Чжэнъэр, мой Чжэнъэр… Не бойся, иди вперёд. Чжэнъэр… Ты должен хорошо заботиться о своей матери; у неё была тяжёлая жизнь… Она так много страдала из-за меня в молодости… Это были тяжёлые времена…»

«Отец, я...» — всхлипнул Цинь Чжэн.

Старый маркиз нежно погладил Цинь Чжэна по голове: «А твоя сестра, она ещё молода и ничего не понимает. Ты должен хорошо её обучить... Чжэнъэр, когда ты собираешься выйти замуж? Твой отец ещё не видел, чтобы ты нашел себе кого-то по душе и жил с ним счастливо. Твой отец даже внука ещё не видел...»

Одной рукой он схватил руку Цинь Чжэна и вложил дрожащие кончики пальцев в ладонь старого маркиза.

Цинь Чжэн вспомнил, что рука была тёплой. Он повернул голову и сквозь слёзы увидел всё ещё нежный профиль Чу Юя, напоминавший ему профиль юноши.

Чу Юй опустился на колени перед старым маркизом и тихо проговорил: «Отец, меня здесь нет».

Старый маркиз приближался к концу своей жизни, и разум его мутился: «Чей ты молодой господин, такой красивый...»

Чу Юй крепко сжал руки старого маркиза и Цинь Чжэна: «Отец, я ваша невестка».

На лице старого маркиза отразилось чувство покоя: «Хорошо, хорошо...»

Чу Юй посмотрел в глаза старого маркиза и серьёзно произнёс: «Отец, не волнуйтесь. Я позабочусь об особняке маркиза, позабочусь о матери и сестре, позабочусь о своём муже...» Его голос вдруг стал очень мягким: «Я бы отдал за это жизнь».

Выслушав, старый маркиз внезапно замолчал, глядя на Цинь Чжэна неподвижно.

Цинь Чжэн несколько раз покачал головой, его одежда промокла от слез.

Старый маркиз умер с открытыми глазами.

Другие трижды пытались закрыть веки старого маркиза, но тщетно. Он умер с открытыми глазами, так и не получив ответа от сына.

Цинь Чжэн опустился на колени перед старым маркизом и разрыдался, восклицая: «Отец! Я послушаю тебя! Я выйду замуж за Чу Юй!»

Только услышав эти слова, старый маркиз закрыл глаза и успокоился.

Дверь захлопнулась, и Мэн Ханьи выбежал наружу.

С этого момента они вступили на путь невозврата...

После семи дней траура, на восьмой день, Чу Юй женился и вошел в семью Цинь.

После трёх лет траура свадьба считалась недостойной сына. И всё же Чу Юй был готов претерпеть осуждение и позор тысяч людей и вступить в брак с членом семьи.

В день свадьбы Чу Юй моросил дождь.

Не было ни свадебного кортежа, ни радостной музыки.

Он шел от особняка герцога Цзинго к особняку маркиза Чжэньбэя, облаченный в белые траурные одежды, а за ним шли шестьдесят восемь паланкинов приданого, покрытых белыми шелковыми цветами.

Когда старший стюард вышел поприветствовать его, он почувствовал, что мир потерял свои краски.

Одежда у него белая, а волосы черные.

Словно снежинки, падающие под легким моросящим дождем, их очертания то появляются, то исчезают.

Чу Юй первым вошел в траурный зал, даже не взглянув на Цинь Чжэна и Мэн Ханьи, дежуривших рядом с ней, и трижды глубоко поклонился.

Затем у ворот особняка маркиза Чжэнбэя поставили ротанговое кресло.

Он сидел, подперев подбородок рукой, и холодно обратился к собравшимся скорбящим, у каждого из которых были свои скрытые мотивы: «Теперь, когда я вошёл в особняк маркиза, я практически наполовину глава семьи. Кого бы ни оскорбил мой тесть при жизни, мёртвые — самые важные. Любой, кто осмелится устроить беспорядки в особняке моего маркиза Чжэньбэя, должен сначала подумать, может ли он позволить себе оскорбить особняк герцога Цзинго!»

Затем настало время траурной процессии по гробу старого маркиза. Чу Юй, одетый в белое свадебное платье, шёл в первых рядах. По пути проходили 389 домов, 120 высокопоставленных семей, 70 официальных резиденций, 20 высокопоставленных чиновников, 10 особняков герцогов и маркизов и 3 старинных рода.

Каждый из них возносил благовония и жертвы к алтарю и провожал их, когда они уходили.

В тот год Чу Юю исполнилось шестнадцать лет.

Плечи молодого человека, только начинавшие расти, поддерживали весь особняк Чжэнбэя Маркиза.

Глава 6

Мэн Ханьи ушел один.

После похорон старого маркиза он исчез. Все в усадьбе знали лишь, что Мэн Ханьи навестил Чу Юя, и они провели час наедине в комнате. После этого Мэн Ханьи исчез.

Цинь Чжэн обыскивал столицу как безумный, переворачивая её вверх дном, желая зарыть в землю глубиной в три фута. Но так и не нашёл Мэн Ханьи. Он лишь слышал от стражников у городских ворот, что он, похоже, покинул город.

Отъезд Мэн Ханьи был подобен последней капле, сломавшей спину Цинь Чжэна и погрузившей его в бездну невозврата.

Цинь Чжэн использовал бесчисленные методы, даже приставив меч к шее Чу Юя, чтобы заставить Мэн Ханьи объяснить, почему он ушел.

Чу Юй даже не моргнул и небрежно спросил: «Зачем маркиз хотел, чтобы он остался? Чтобы стать наложником? Почему он ушёл? Разве маркиз не должен был прекрасно это знать?»

Слова Чу Ю всегда способны сокрушить последнюю крупицу самообмана в сердцах людей, вытаскивая на свет тьму и пустые мечты, запрятанные глубоко внутри, и людям негде спрятаться.

Цинь Чжэн понял, что с того момента, как он согласился жениться на Чу Юй, ему суждено никогда больше не обладать Мэн Ханьи в полной мере.

Мэн Ханьи был подобен бамбуковому стеблю, хрупкому и гордому. Он щепетильно относился к своему прошлому, и каждый шаг, который он делал с Цинь Чжэном, был полон тревоги и страха... И вот этот тонкий слой льда наконец треснул с появлением Чу Юя, и его уход стал последним актом достоинства для них троих.

Цинь Чжэн просто отказался принять такой исход и не хотел смириться со своей судьбой.

Последние пять лет Цинь Чжэн каждый день бросает вызов судьбе. Его жизнь, наполненная чувственными наслаждениями и развратом в борделях, — это молчаливый протест против жестокой руки судьбы.

Цинь Чжэн может позволить себе потакать своим желаниям, а вот Чу Юй — нет.

Чу Юй никогда не забывал клятву, которую он дал старому маркизу за последние пять лет...

Вспомнив прошлое, Чу Юй закрыл глаза, глубоко вздохнул, подавил борьбу в своем сердце, а затем открыл глаза.

Когда он уже собирался идти к Цинь Чжэну, чтобы найти Чжэньэр, пришёл слуга и доложил: «Второй господин, со старой госпожой случилось что-то плохое».

Чу Юй выпрямился и небрежно спросил: «Что не так на этот раз?»

Служанка выглядела обеспокоенной: «Старушка внезапно разбила свою миску и палочки для еды посреди еды, плакала и закатила скандал, утверждая, что жизнь бессмысленна, и требуя три фута белого шелка, чтобы повеситься...»

Чу Юй глубоко вздохнул и холодно сказал: «Иди на склад и выбери десять футов простой парчи, чтобы отправить в Западный сад».

Госпожа Сунь, старая леди особняка маркиза, является матерью Цинь Чжэна и Цинь Яо и первой женой старого маркиза.

Много лет назад, когда старый маркиз сражался на Северо-Западе, он попал в окружение и едва выжил, но был тяжело ранен и потерял сознание недалеко от небольшой деревни. Его приютила Сун, деревенская девушка, которая тогда ещё была незамужней.

По воспоминаниям старого маркиза, когда он смутно очнулся, мадам Сун спорила со своей семьей.

Маленькое деревенское семейство, естественно, не желало смириться с тем, что они приютили чужака. Однако миссис Сун с некоторой сварливостью загородила дверь, уперла руки в бока и заявила: «Сегодня я вам вот что скажу, брат и невестка: пока у меня есть хоть что-то, я не позволю ему умереть с голоду. Нет никаких причин выбрасывать того, кого вы спасли!»

Свет снаружи словно позолотил миниатюрную фигурку Сан слоем россыпного золота, а грубый цветочный платок на ее голове был прекраснее любой парчи или нефрита в глазах неудачливого генерала...

Генерал женился на деревенской женщине и больше никогда в жизни не брал себе наложниц. Даже на смертном одре главным беспокойством старого маркиза была эта женщина — вспыльчивая и неотесанная, но посвятившая ему всю свою жизнь…

Из-за своего скромного происхождения, даже став женой маркиза, мадам Сунь не смогла избавиться от привычек малосемейной семьи, что делало её несколько неуместной среди высокопоставленных семей столицы. Она, казалось, понимала, что ей нечего сказать этим знатным дамам, и постепенно перестала выходить в свет.

До кончины старого маркиза мадам Сун всё ещё умела управлять домашним хозяйством и воспитывать двоих детей. Но с уходом старого маркиза мадам Сун, казалось, утратила самообладание, стала подавленной, всё более раздражительной и непредсказуемой.

Когда Чу Юй прибыл в Западный сад, мадам Сунь разбивала вдребезги фарфоровую вазу из печи Жу.

«Кажется, у мамы сегодня хорошее настроение». Чу Юй сразу же вошел в дом, словно не замечая крошек у своих ног.

В тот момент, когда мадам Сунь увидела Чу Ю, ее глаза расширились, и она рванулась вперед, пытаясь схватить Чу Ю за воротник, но была быстро остановлена слугой, стоявшим неподалеку.

Словно увидев привидение, госпожа Сунь дрожащими руками указала пальцем на Чу Юй: «Какая катастрофа! Какая катастрофа для семьи Цинь... Они спровоцировали тебя, демон-лис! Это разрушит судьбу семьи Цинь!»

Чу Юй жестом велел слугам крепко прижать госпожу Сун к стулу, а затем сказал: «Мать, поменьше слушай эти пошлые истории».

Мадам Сан закрыла лицо руками и горько заплакала: «Ты — проклятая лисица! Ты убила старого маркиза, свела с ума моего сына, а теперь пытаешься навредить моей дочери...»

Чу Юй невольно вздохнул: «Мама...»

Сунь вдруг перестал плакать и пристально посмотрел на Чу Юя: «Ты хочешь, чтобы наша семья Цинь была уничтожена».

Чу Юй слегка нахмурился.

Сунь указал на него и строго сказал: «Скажи мне! Ты хочешь, чтобы наш род Цинь прервался?»

Чу Юй поджал бледные губы и сказал: «Мать, у нас есть Чжэньэр...»

«Заткнись!» — резко перебила его мадам Сун. «Какая польза от никчемной девчонки! Эта маленькая лисица — точь-в-точь как ты, она здесь, чтобы собирать долги!»

Взгляд Чу Юй слегка похолодел. Чжэньэр была его драгоценной дочерью, и никто не мог её запугать. «Даже если особняк маркиза переживает не лучшие времена, он всё ещё сохраняет титул маркиза. Как глава особняка маркиза, ты должна воздерживаться от высказываний, не соответствующих твоему статусу, чтобы люди не смеялись над особняком маркиза. Чжэньэр — законная дочь маркиза, и даже ты не должна говорить о ней так».

Сун, проявив силу, о которой она даже не подозревала, вырвалась от слуг и бросилась на Чу Юя, пытаясь задушить его.

«Второй хозяин!» — ахнули окружающие его служанки и слуги.

Чу Юй был невероятно высоким, ему было чуть больше двадцати. Легким толчком он сбил обезумевшую Сунь Ши с ног.

Вместо того чтобы встать, мадам Сун плюхнулась на землю, демонстрируя свою сварливость, свойственную деревенской девушке, хлопая себя по бедрам и причитая: «У рая нет глаз! Некогда процветающий особняк маркиза исчез вот так просто! Этот злой лис натворил столько бед! Кто накажет этого проклятого демона!»

Она пела ряд банальных песен, а Сун хлопала себя по бедрам, наклоняясь вперед и назад в прекрасном ритме.

Чу Юй так разозлился, что рассмеялся. Он подозвал слуг, чтобы те принесли десятифутовый белый шёлк, и лично вручил его госпоже Сунь: «Вы просили три фута, но я дам вам ещё семь. Не за что».

Сердце старшего стюарда ёкнуло. Он хотел дать совет, но его остановил равнодушный взгляд Чу Юя.

Чу Юй был уверен, что мадам Сунь не хочет умирать. Осколки тарелок и мисок на полу были залиты супом, не осталось ни крупинки риса или еды. Было ясно, что мадам Сунь просто ищет неприятностей. Если она действительно не хотела жить, зачем же она так неторопливо съедала всё подряд?

И действительно, плач Сун постепенно утих, и она взяла в руки белую шелковую ленту длиной в три метра, а ее лицо побагровело от разочарования.

Чу Юй знал, что госпожа Сунь больше не может устраивать сцен, поэтому не хотел ничего говорить. Он уже собирался отдать приказ слугам убраться, как вдруг обернулся и увидел Цинь Чжэна, стоящего у двери с побледневшим лицом...

Цинь Чжэн дрожал от ярости. Услышав, что его мать попала в беду в Сиюане, он примчался туда и стал свидетелем этой сцены. Чу Юй не только угрожал его сестре, но и пытался убить её. Он пробыл дома всего один день и уже успел повидать подобное. Как же жили его мать и сестра под надзором Чу Юя, пока его не было...?

Подумав об этом, взгляд Цинь Чжэна на Чу Юя стал яростным и полным убийственного намерения.

Чу Юй пришел в ярость. Не в силах больше терпеть, он опрокинул табуретку перед собой, потеряв самообладание, и яростно крикнул Цинь Чжэну: «Я замучу всю твою семью до смерти, ну и что!»

По воспоминаниям Цинь Чжэна, Чу Юй редко злился. Дело было не в добродушном характере, а в его чрезмерном высокомерии. Как бы ни было что-то раздражающее, в его глазах читалось лишь презрение, на губах играла холодная улыбка, а слова всегда были полны сарказма.

только……

«Чу Юй, ты правда думаешь, что я не осмелюсь тебя убить?» Цинь Чжэн протянул руку и схватил Чу Юя за шею, его глаза налились кровью. Его смертоносная аура разительно отличалась от его обычного развратного состояния. Шея под его рукой была тёплой, длинной и хрупкой; её можно было сломать одним лишь усилием.

Чу Юй улыбнулся. Казалось, этот разгневанный человек был всего лишь иллюзией Цинь Чжэна. В мгновение ока он вновь превратился в надменного Второго Мастера Чу.

«Есть ли что-нибудь, на что не осмелился бы маркиз? Маркиз, крепче обхвати, и мы встретимся в следующей жизни. После того, как задушишь меня, маркиз, не забудь убить всех в этом дворе, чтобы какой-нибудь дурак не донес префекту столицы. Пока ты занят этим, маркиз, поторопись, забирай свою драгоценную мать и сестру и беги на край света. Возьми с меня пропуск, сбеги из столицы на север, пройди перевал Яньмэнь и найди там гору повыше, и прячься там десять или восемь лет, пока останки твоей матери не смогут быть упокоены, пока твоя сестра не возненавидит тебя за то, что ты разрушил её роскошную жизнь, пока тебя, маркиз Цинь, все не бросят, и у тебя не останется ничего... кхм...»

Внезапное увеличение давления заставило Чу Юй закашляться, прервав его речь.

«Чу Юй, разве я был тебе чем-то обязан в прошлой жизни?» Руки Цинь Чжэна слегка дрожали.

Чу Юй схватил его за запястье, раздвинул его пальцы один за другим и улыбнулся, словно соблазнительное привидение: «Да».

Когда Чу Юй вышел на улицу, солнечный свет ослепил его. Он прищурился, но не опустил гордый подбородок. Возможно, потому, что он всё утро не пил ни капли воды, перед его глазами появились ореолы света, а земля казалась какой-то неровной…

«Второй мастер!» — вдруг раздался голос старшего стюарда.

Чу Юй почувствовала, как у него перед глазами все потемнело, и он потерял сознание.

Глава 7

Цинь Чжэн смотрел, как падает Чу Юй. Он невольно сделал два шага вперёд, но затем остановился.

Слуги уже помогли Чу Юю подняться. Цинь Чжэн издалека увидел, что лицо Чу Юя смертельно бледно, а с закрытыми глазами и безмолвием он, казалось, утратил всю свою внушительную наружность.

«Мой господин!» — голос управляющего вернул Цинь Чжэна в чувство.

Цинь Чжэн помолчал, а затем презрительно усмехнулся: «Возьми табличку с именем мастера Чу и пойди за императорским лекарем. Мастер Чу находится в тяжелом состоянии, и его нельзя задерживать».

Главный управляющий, проигнорировав слегка саркастический тон в словах маркиза, поспешно отдал приказ и вызвал нескольких личных телохранителей Второго магистра, чтобы отнести человека обратно в Южный сад. Когда всё было улажено, главный управляющий наконец-то смог найти своего господина.

Цинь Чжэн только что успокоил госпожу Сунь, как увидел старшего стюарда, идущего следом, и невольно поднял бровь: «Дядя Чжун, разве вы не собираетесь служить в Южном саду?»

Старший стюард поперхнулся, поняв, что маркиз затаил на него обиду. В глазах маркиза он, вероятно, уже был лакеем Второго магистра. Это заставило старшего стюарда почувствовать себя несколько неловко. После долгой паузы он стиснул зубы и сказал: «Милорд, вы, возможно, не очень-то меня слушаете, но если я не буду говорить, боюсь, я не смогу спокойно спать…»

Цинь Чжэн никак не отреагировал, но поскольку человек перед ним был давним жителем усадьбы, и ситуация была раскрыта, он не стал его ругать.

Старший стюард нахмурился, надолго затаил дыхание, а затем медленно вздохнул: «Мой господин, второму мастеру действительно пришлось нелегко в последние несколько лет...»

...

※

Наньюань был лучшим садом в резиденции маркиза.

Павильоны и башни, откуда каждые три шага открывается новый вид, парящие карнизы и зеленая черепица, изысканные и величественные.

Это главная резиденция маркиза. С того дня, как Чу Юй вошёл в семью, он поселился там открыто, словно заявляя всем о своей верховной власти и занимая самое высокое положение.

Цинь Чжэн, истинный владелец особняка маркиза, был сослан в небольшой боковой двор.

Цинь Чжэну даже казалось, что Чу Юй подобен пиону – богатому и прекрасному. Он мечтал о самой роскошной резиденции, самых изысканных и роскошных одеждах, самых ослепительных экипажах, самой естественной красоте и самых благородных и гордых манерах. Поэтому он был подобен самому яркому мазку на картине, самому ослепительному даже в великолепной столице.

Мэн Ханьи подобен нежному папоротнику-спарже, который боится засухи и не переносит ни жары, ни холода. Его бледно-зелёный цвет не бросается в глаза и не вычурный, но он создаёт ощущение исключительной элегантности и заставляет людей заботиться о нём особенно тщательно.

Они совершенно разные.

Цинь Чжэн с удивлением обнаружил, что едва помнит облик Мэн Ханьи. Его улыбка становилась всё бледнее, словно старая картина, постепенно теряющая свою первоначальную красоту. Но пион оставался пышным и ярким, глубоко укоренившись в его памяти. Эта прекрасная, но одновременно и зловещая улыбка была словно кошмар, от которого невозможно было избавиться.

Возможно, мысли его были в спутанном беспорядке, Цинь Чжэн неосознанно направился в Южный сад, размышляя над словами главного управляющего.

«Господин маркиз». Императорский лекарь Чэнь только что вышел из Южного сада, когда столкнулся с маркизом Чжэньбэем. Он слегка кивнул в знак приветствия.

Цинь Чжэн, чувствуя легкое головокружение, слегка кивнул в ответ и через мгновение пробормотал: «Он... он в порядке, не так ли?»

Врач Чэнь был ошеломлён. Вспомнив прежние слухи о раздоре между маркизом Чжэньбэем и вторым главой семьи Чу, он на мгновение замешкался, прежде чем сказать правду.

...

Когда Чу Ю проснулся, было уже поздно.

Комната была ярко освещена, но когда он пошевелил пальцами, все по-прежнему оставалось размытым, и ему потребовалось много времени, чтобы разобрать, на что он смотрит.

"Отец!"

Пальцы Чу Юй крепко сжимали две мягкие, тёплые ручки. Он слегка повернул голову и увидел  Чжэньэр, сидящую на краю кровати с глазами, опухшими, как маленькие грецкий орех.

Чу Юй протянул руку и нежно погладил маленький носик Чжэньэр, а из ее сухого горла вырвался хриплый голос: «Как наша Чжэньэр превратилась в маленького кролика?»

Чжэньэр надула губки и не смогла удержаться, чтобы не зарыться лицом в объятиях отца и не заплакать.

Чу Юйтэн погладил девочку: «Ладно, ладно, не плачь. Это всё папа виноват, что напугал нашу маленькую Чжэньэр».

«Отец... не оставляй Чжэньэр». Маленькая девочка плакала так сильно, что едва могла дышать.

Чу Юй с трудом сел, посадил Чжэньэр к себе на колени и осторожно вытер слёзы с лица девочки, чувствуя укол печали. Детские сердца хрупки; конфликт Цинь Чжэна с ней на глазах у Чжэньэр не мог не напугать девочку.

Видя напряжение и страх в глазах Чжэньэр, Чу Юй повернул к ней свое маленькое тело и серьезно посмотрел ей в глаза, говоря: «Отец не оставит Чжэньэр. Чжэньэр — самый любимый ребенок Отца, и он никогда не оставит Чжэньэр одну, что бы ни случилось».

«Но…» Чжэньэр смотрела на следы от пальцев на лице отца, ее глаза наполнились слезами.

Чу Юй выдавил улыбку, его губы слегка дрогнули. «Чжэньэр, у нас с твоим прадедушкой просто возникло небольшое недопонимание. Просто помни, твой прадедушка любит тебя больше всех. Этого достаточно».

Чжэньэр вдруг подняла свое маленькое личико: «Большой папочка... тебе действительно нравится Чжэньэр?»

Дети более чувствительны; они всегда чувствуют, кто к ним хорошо относится, а кто — нет. Дети чувствуют это своим нежным, но юным сердцем, независимо от возраста.

Кончики пальцев Чу Юй нежно коснулись шеи Чжэньэр, вытаскивая из-под её одежды локон долголетия. Он был сделан из отборного нефрита, искусно отполирован, спереди украшен узором из облаков, приносящих удачу, а сзади выгравировано имя Чжэньэр.

«Этот замок надел на Чжэньэр её двоюродный дед, когда ей был месяц. Он надеялся, что она будет жива и здорова и проживёт долгую жизнь». Чу Юй аккуратно положил замок долголетия обратно на одежду Чжэньэр и продолжил: «Поэтому, какие бы сплетни ты ни слышала, не верьте им. Твой двоюродный дед любит тебя так же, как твой отец».

Чжэньэр моргнула и понимающе кивнула.

Чу Юй погладил дочь по голове: «И твоя бабушка, и тётя тоже тебя любят. Просто иногда их беспокоят другие вещи, и они могут быть в плохом настроении, но это не относится к Чжэньэр».

Быть дочерью знатной семьи – звучит завидно, но кто знает, какие распри и конфликты кипят в этих узких кругах? Сколько семей участвуют в открытой и тайной борьбе, сколько юных девушек из знатных семей вырастают среди подобных интриг и предательств? Чу Юй надеется, что Чжэньэр никогда в жизни не будет омрачена подобным.

Даже если другие проявят к ней лишь немного доброты, он хочет, чтобы она помнила об этом в десятикратном размере. И не только потому, что надеется, что в глазах Чжэньэр мир добр к ней и терпим, и даже холодность кажется ей мягче, чем она представляла.

А что касается этих невыносимых и темных вещей, разве его спина не должна защищать от них его дочь?

...

Цинь Чжэн не знал, сколько времени он простоял у двери. Даже сквозь дверь он слышал, как Чу Юй ласково утешает Чжэньэр.

«О, почему вы стоите снаружи всё это время, господин маркиз?» — Цю Юэ, главная служанка Чу Ю, намеренно повысила голос, увидев Цинь Чжэна, стоящего перед дверью и приносящего лекарство.

В комнате воцарилась тишина.

Сердце Цинь Чжэна ёкнуло. Он хотел уйти, но чувствовал, что это будет слишком очевидно, поэтому ему ничего не оставалось, как стиснуть зубы и войти. Он обошёл внешнюю комнату и вошёл во внутреннюю тёплую комнату, где сразу же увидел Чу Юя, сидящего на кровати.

Чу Юй, сбросив свой позолоченный, словно нефрит, наряд, был удивительно худой. Белоснежный шёлковый внутренний наряд обнажал небольшую часть его груди, а длинные, струящиеся волосы плавно спадали по его тонкой спине, словно вороньи перья, разбросанные по ложу. Несмотря на бледность, его лицо всё ещё сияло, словно нефрит.

Чу Юй медленно поднял брови, и его внушительная аура вернулась к нему, заставив Цинь Чжэна вздохнуть с облегчением. Это был тот Чу Юй, которого он знал.

Что касается того, почему он почувствовал облегчение, то даже он сам не понимал этого.

«Цююэ, отведи девочку в её комнату, пусть отдохнёт». Чу Юй никогда не боялся сражаться с Цинь Чжэном насмерть, но он не хотел, чтобы вмешивалась Чжэньэр.

Цююэ согласилась и вывела Чжэньэр, которая все еще не хотела расставаться с отцом, наружу.

Чу Юй чувствовал, что даже проиграв спор, он не должен потерять лицо, но, поскольку он лежал, а Цинь Чжэн стоял, он был явно ниже ростом и чувствовал себя очень некомфортно. Поэтому он указал на вышитый табурет рядом с собой и сказал: «Сядь».

Цинь Чжэн опешил, несколько польщённый, но тут же захотел дать себе пощёчину. Это же его дом, с чего бы ему льстить?..

Чу Юй заметил, что выражение лица Цинь Чжэна постоянно меняется, и он долго сидел молча, что вызвало у него беспокойство. Он подумал: не колеблется ли Цинь Чжэн потому, что ему что-то от него нужно? Но что же могло заставить того, кто считал его врагом, склониться перед ним?

«Ты... ты убил кого-то?» — осторожно спросил Чу Ю, нахмурившись.

Цинь Чжэн тоже опешил: «Что?»

Судя по всему, этого быть не должно. Чу Юй не мог придумать никакой другой причины, если только кто-то не умер.

Цинь Чжэн понял, что происходит, и не смог сдержать гнева: «Не стоит тебе об этом беспокоиться, Второй Мастер. Если это действительно связано с убийством, я лучше проведу всю жизнь в тюрьме, чем позволю тебе что-либо сделать».

Чу Юй усмехнулся: «Очень жаль, что мы не увидим, как маркиз проведет остаток своей жизни в тюрьме».

Выражение лица Цинь Чжэна было неопределенным, и через долгое время он вдруг заговорил: «Ну... это можно считать убийством...»

Рука Чу Юй, державшая чашу с лекарством, замерла, и сердце его вдруг подскочило к горлу. Кто-то умер? Неужели кто-то действительно умер? Кто это был – обычный гражданин или член высокопоставленной семьи? Если это был обычный гражданин, он сначала успокоит семью, а затем уладит дело в частном порядке; если это был член высокопоставленной семьи, ему придётся уладить ситуацию с помощью своих связей. Он понятия не имел, насколько далеко зашли события.

В мгновение ока Чу Юй уже рассмотрел тысячу и один способ и с серьезным выражением лица посмотрел на Цинь Чжэна.

Цинь Чжэн поднял подбородок: «Смерть наступила не из-за меня, а из-за Второго Мастера».

Чу Юй был ошеломлен, не понимая почему.

Цинь Чжэн холодно спросил: «Какое лекарство, по мнению Второго Мастера, он держит в своих руках?»

Чу Юй впервые опустил голову в оцепенении. Чаша с лекарством в его руке была ещё тёплой, а тёмный суп имел резкий, горьковатый запах. Рябь на воде отражалась в его глазах.

Цинь Чжэн произнес, четко произнося каждое слово: «Мой второй господин, это чаша с лекарством от выкидыша».

Зрачки Чу Юй, отражаясь в тёмном лекарстве, внезапно сузились. Разум его помутился, а руки так дрожали, что он не смог удержать чашу с лекарством. Чаша с грохотом упала на пол, расплескав лекарство по всей кровати.

Цинь Чжэн не мог описать свои чувства. Впервые он видел Чу Юя таким растерянным. Он испытывал одновременно и презрение, и лёгкое удовольствие.

Чу Юй был слишком властным, и Цинь Чжэн всегда оставался в его тени. Цинь Чжэн мог доминировать над Чу Юем только в одном месте: в постели.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Возможно, время чашки чая прошло, а может, время ароматической палочки – прошло. Бледные кончики пальцев Чу Юй впились в постельное белье, словно он говорил сам себе: «Не может быть, я тогда пользовался противозачаточным супом».

Цинь Чжэн нахмурился, а затем тихонько усмехнулся. Он лениво опустился на расшитый табурет, но, поскольку табурет был слишком низким, его длинные ноги некуда было деть, поэтому он мог только вытянуть их перед собой. Он сказал: «Я помню, что Вторым Мастером тогда был Лорд Нин. Семья Нин контролирует соляные пути в Цзянсу и Чжэцзяне. В конце года семье Нин будет непросто получить ещё один соляной путь от Второго Мастера на торгах. А что, если у Второго Мастера не хватит сил управлять торгами Департамента императорского двора в этом году? Ему не составит труда провернуть несколько трюков в борделях и увеселительных заведениях. Кому это выгодно?»

Лицо Чу Юй побледнело, а его пальцы невольно сжались еще сильнее.

Не будучи пьяным, Цинь Чжэн, казалось, обладал совершенно новым мозгом, его мышление было таким ясным и безупречным.

Цинь Чжэн взглянул на Чу Юя и сказал: «Врач Чэнь лично осмотрел её и сказал, что она на втором месяце беременности. Если бы Второй Мастер не забрал другую женщину в промежутке, это должно было произойти тогда же».

Два месяца назад...

При воспоминании о той ночи лицо Чу Юя словно покрылось инеем.

Глава 8

Переулок Сильвер-Хук был крупнейшим логовом беззакония в столице.

С восходом луны над ветвями ив этот переулок по-настоящему начинает свой день. Высокопоставленные чиновники и вельможи, сбросив официальные одежды, становятся лишь фоном для этой улицы.

Среди звона бокалов и обмена тостами на лицах всех присутствующих были улыбки — у кого искренние,у кого притворные, — и они вели неискренние разговоры, скрывая за словами скрытые мотивы, каждый действовал в своих собственных интересах.

Чу Юй никак не ожидал столкнуться с Цинь Чжэном при таких обстоятельствах.

Хотя Департамент императорского двора не входил в число шести министерств, он был неразрывно связан с каждым из них. Чай, соль, железо, лошади и ткани имели жизненно важное значение для страны, и Департамент императорского двора отвечал за общее управление семью департаментами и тремя ведомствами.

Мир кипит, и всё ради прибыли. Департамент императорского двора распределяет свои товары среди императорских купцов по всей стране, что приводит к взаимной выгоде – выигрышу всех сторон.

Чу Юй и представить себе не мог, что окажется на этом месте. С юных лет он вместе со старшим братом посещал клановую школу, рассчитывая пойти по стопам брата и занять чиновничью должность. Но что заставило его передумать? Вид разрушающегося особняка маркиза, жгучее желание обрести власть и восстановить справедливость или желание снова защитить этого человека, как тот когда-то защитил его самого…?

Он слегка приподнял запястье, и вино из золотого кубка хлынуло ему в горло, делая и без того декадентскую сцену пения и танца ещё более размытой. Чу Юй был одет не в официальную мантию, а в длинный, с широкими рукавами, малиновый парчовый халат с узорами в виде облаков и цветов, поверх которого был накинут тёмно-чёрный шёлковый парчовый халат. Его волосы были без украшений, длинные чёрные волосы свободно спадали по спине до талии, а две тонкие пряди золотой парчи, шириной около дюйма, были завязаны на затылке и закреплены на висках.

Чу Юй и без того был необыкновенно красив, а этот непринужденный, но элегантный наряд лишь подчеркивал его ослепительную красоту, делая его похожего на распустившийся пион. Несколько служанок, подающих вино, невольно слегка покраснели, с опаской поглядывая на Второго Мастера Чу.

Он был не чужд подобным светским мероприятиям; напротив, он казался совершенно непринуждённым. Он даже небрежно распустил воротник, оставив в уголке губ капельки вина. Он подпер лоб рукой, и широкий рукав сполз вниз, обнажив его светлую, но не слишком худую руку. В том, как он поднимал бокал издали, чувствовалась та же манера, что и у плейбоев из богатых столичных семей.

Второй молодой господин семьи Чу, некогда стоявший при императорском дворе и лишенный дара речи и покрасневший от стыда из-за придворного, назвавшего себя ветераном, давно умер, не оставив следа.

«Второй господин, я хотел бы предложить вам тост». Лорд Нин, слегка пьяный, пошатнулся и чуть не упал, словно действительно не в силах удержать в себе спиртное. Чу Юй протянул руку, чтобы помочь ему, но его схватили за запястье, а Лорд Нин уже держал золотой кубок прямо перед собой.

Чу Юй улыбнулся, позволил Лорду Нину взять его за руку, а свободной рукой взял у него из руки вино.

«Вздох…» — Лорд Нин не отдал ему чашку. Вместо этого он приблизил руку с чашкой к губам Чу Юя.

В глазах Чу Юя не отразилось никаких эмоций, когда он опустил голову и отпил вина из руки Нин Бойе.

Лорд Нин рассмеялся, и окружающие присоединились к нему, некоторые искренне хвалили отличную способность мастера Чу пить.

Лорд Нин, устремив на него взгляд своих запрокинутых, словно феникс, глаз, внимательно рассматривал красавца перед собой, который, казалось, чувствовал себя непринуждённо в любой ситуации. Он наклонился и прошептал ему на ухо: «Второй господин... пожалуйста, сообщите мне заранее, сколько контрактов на поставку соли мы сможем заключить в этом году?»

Чу Юй посмотрел на него с полуулыбкой, прекрасно понимая, что с приближением конца года все тендерные проекты на этот раз отбирал лично Его Величество, и каждый из них – верный способ заработать. Многие внимательно следили за ним, пытаясь вытянуть хоть какую-то информацию.

Конечно, было много людей, которые дарили подарки открыто и тайно. Так что же хотел использовать этот правитель Нин, чтобы выудить у него информацию?

Лорд Нин, казалось, уловил вопрос в голове Чу Юя. Он усмехнулся и, воспользовавшись тем, что его одеяние было достаточно широким, чтобы загородить обзор, легонько ущипнул мочку уха Чу Юя кончиками пальцев: «Красавиц,способный рушить города и королевства, зрелище, которое стоит увидеть».

Чу Юй поднял бровь, внутренне усмехнувшись, и подумал, откуда у Нин Чжиюаня хватило смелости соблазнить его своей внешностью.

Несмотря на отвращение, Чу Юй не мог так просто порвать отношения с семьёй Нинбо. Он протянул руку, широко расставив пять пальцев, словно бабочка, порхающая среди цветов, и каждое его движение пленяло взгляд.

Сердце лорда Нина екнуло, он не мог понять, было ли это волнение от предстоящего открытия цифры или же увлечение, вызванное этими нефритовыми руками.

Чу Юй внезапно приподнял уголки губ, широко растопырил пять пальцев и легонько нажал ими на грудь господина Нина, смеясь и говоря: «Господин Нин действительно интересен. Как я мог знать заранее? Эта шутка меня напугала».

Улыбка лорда Нина застыла, и как раз когда он собирался что-то сказать, дверь за его спиной с грохотом распахнулась.

Музыка резко оборвалась.

Хозяин ресторана «Сиэйилоу» прибежал, обливаясь потом, и схватил человека у двери, умоляя, словно дедушка и бабушка: «Господин Цинь! Вы не можете этого сделать!»

Цинь Чжэн, в свободной одежде, пропахший алкоголем, пошатываясь, вошел с кувшином вина и пьяно кричал: «Отпустите меня! Хочу посмотреть, кто такой щедрый, чтобы пригласить всех красивых и талантливых девушек в павильон «Сеи»! Хм? Что? Вы что, хотите, чтобы мы умерли с голоду? Человек... человек не может быть таким властным, верно?» Затем он схватил стоявшего рядом с ним главного хозяина и сказал: «Скажите мне, разве это не так!»

«Да, да, маркиз говорит правду, но сегодня...» Глава семьи заглянул внутрь, оказавшись в затруднительном положении.

Цинь Чжэн последовал его примеру и посмотрел в ту же сторону, в которую смотрел и человек, сидевший на главном сиденье.

В комнате повисла зловещая тишина, и все вокруг замерли в изумлении.

Лицо хозяина побледнело, а затем покраснело. Что это была за ситуация? Пара познакомилась в борделе.

Это чертовски неловко.

Цинь Чжэн усмехнулся, нащупал на поясе складной веер, постучал им по лбу и, взмахнув им, встал на стол перед Чу Юем.

Чу Юй и господин Нин всего несколько мгновений назад стояли, прижавшись друг к другу, в двусмысленной позе, но теперь они оторвались друг от друга. Господин Нин скривил уголки губ, словно ничего не произошло, и неторопливо наблюдал за ними.

Цинь Чжэн наклонился вперед, приставил один конец веера к подбородку Чу Юя, приподнял его подбородок, чтобы осмотреть его со всех сторон, и произнес на толстом языке: «О, Второй Мастер принимает гостя?»

В комнате сидели либо видные деятели столицы, либо богатые императорские купцы, и никто не осмелился издать ни звука, услышав это. Даже честному чиновнику трудно улаживать семейные споры, не говоря уже о делах семьи Цинь.

Чу Юй слегка повернул голову, чтобы не коснуться веера, и тихо сказал: «Мой господин, ты пьян».

Цинь Чжэн вдруг радостно расхохотался: «Второй мастер, ты настоящий мастер! Твое появление всё нам испортило».

Чу Юй поднялся с золотым кубком в руке, поднял его к толпе и сказал: «Боюсь, мне придётся испортить всем сегодняшнее веселье. У меня есть кое-какие семейные дела. Я извинюсь перед вами, когда в следующий раз буду вести это мероприятие».

Когда шаги были разложены, все быстро обменялись любезностями, сказав: «Второй мастер, вы слишком добры», и попытались уйти.

Цинь Чжэн внезапно разбил кувшин с вином в руке: «Кто посмеет уйти!»

Группа остановилась как вкопанная.

Цинь Чжэн презрительно усмехнулся, искоса взглянув на Чу Юя: «Кто я такой, Цинь Чжэн? Как я могу испортить всем удовольствие? Ешьте, играйте, идите дальше! Второй мастер, ты  с господином Нином, тоже иди дальше, что случилось? Разве это не просто... просто... как там это слово? Сухие дрова и бушующий огонь?»

Чу Юй слегка покачнулся, его лицо похолодело.

Лорд Нин не ожидал, что Цинь Чжэн будет столь прямолинеен, поэтому ему оставалось только попытаться смягчить ситуацию, сказав: «Господин Цинь, вы неправильно поняли...»

Прежде чем он успел договорить, он почувствовал тяжесть на голове — Цинь Чжэн с силой ударил его в лицо, отчего Мастер Нин пошатнулся и упал на землю.

Цинь Чжэн, военный по крови, даже будучи совершенно пьяным, был в сто раз сильнее этих изнеженных молодых господ. Он вытер винные пятна со рта, в гневе пнул их и выругался: «Кем ты себя возомнил, Нин Чжиюань? Даже если я, Цинь Чжэн, ничто, ты не имеешь права поднимать руку на мой народ!»

Чу Юй разгневался и хотел оттащить Цинь Чжэна, но, услышав это, он замер и схватил Цинь Чжэна за рукав, но он не отреагировал.

Слуги, стоявшие позади него, бросились помогать лорду Нину подняться и оттащили Цинь Чжэна; в комнате царил полный хаос.

Грудь Цинь Чжэна тяжело вздымалась. Прежде чем он успел выплеснуть свой гнев, его силой оттащили. Повернув голову, он увидел, как Чу Юй тянет его за рукав, тупо глядя на него и не реагируя. Он невольно шлепнул Чу Юя по лбу: «Ты дурак! Разве ты не знаешь, как Нин Чжиюань разбогател? Все при дворе мертвы? Ты один остался с этим ублюдком? Чушь, с меня хватит!»

Выплеснув свой гнев на Чу Юя, Цинь Чжэн схватил его и повернулся, чтобы уйти.

Чу Юй позволил ему тащить его за собой, шатаясь, всю дорогу от одного борделя к другому, пока он не понял, что это обычное «гнездышко» Цинь Чжэна.

Воспользовавшись тем, что Чу Юй был пьян, Цинь Чжэн зашвырнул его в комнату и захлопнул за собой дверь.

Чу Юй споткнулся и потерял равновесие. Придя в себя, он не  понял, что нашло на Цинь Чжэна, и задался вопросом, какое безумие его охватило.

Цинь Чжэн приближался к Чу Юю шаг за шагом, искоса глядя на него: «Нин Чжиюань — мерзкий тип. Ты хоть знаешь, скольких людей он убил в постели... Ты сегодня спал с ним, а завтра встанешь с кровати на спине».

Чу Юй потер запястье, которое ущипнул Цинь Чжэн, и холодно спросил: «Какое тебе до этого дело, маркиз?»

Лицо Цинь Чжэна было несколько мрачным, он поджал губы и посмотрел на Чу Юй. Возможно, из-за недавней суматохи одежда Чу Юй была немного растрёпана, а когда веки были слегка прикрыты, длинные ресницы отбрасывали тень, не давая разглядеть его эмоции.

Цинь Чжэн почувствовал, будто только что выпитое вино внезапно взорвалось внутри, обжигая жаром. Он невольно сглотнул и, словно с семью частями опьянения и тремя частями гнева, спросил: «Второй Мастер всё ещё винит меня за то, что я испортил тебе удовольствие? Или Второй Мастер и вправду подобен сухой древесине, которая не терпится, чтобы её сожгли в бушующем огне?»

Чу Юй был несколько раздражён. Он понимал, что сейчас не стоит спорить с этим пьяницей Цинь Чжэном. Беспорядок в башне Сеи ещё не убрали; нужно было немедленно вернуться и умиротворить Мастера Нина. Мысли его лихорадочно метались, но ноги словно приросли к месту, отказываясь двигаться.

Больше, чем заниматься делами лорда Нина, ему хотелось узнать, что на самом деле думает Цинь Чжэн.

Видя, что Чу Юй молчит, Цинь Чжэн решил, что тот рассержен и смущён тем, что его тайна раскрылась, и ему нечего сказать. Словно подливая масла в огонь, Цинь Чжэн протянул руку и отбросил Чу Юй на кровать позади себя.

Чу Юй был застигнут врасплох и повален на кровать, сильно ударившись головой о край кровати. Он застонал, и в глазах потемнело.

Цинь Чжэн снял длинный халат и одной рукой прижал Чу Юя к кровати: «Сухая древесина? Дай-ка я посмотрю, насколько высох Второй Мастер».

Лицо Чу Ю побледнело, он стиснул зубы и ударил Цинь Чжэна по лицу: «Убирайся».

Цинь Чжэн повернул голову и, поддавшись порыву, разорвал на нем одежду Чу Юя, его улыбка была полна сарказма: «Разве Второй Мастер Чу не настаивал тогда на том, чтобы жениться на мне? Когда старик скончался, ты произнес такие красноречивые слова. Что случилось? Кости старика ещё не обратились в прах, а Второй Мастер уже передумал?»

Чу Юй не мог вырваться из рук Цинь Чжэна, который связал ему руки за спиной. Он мог лишь пинать его, крича: «Цинь Чжэн! Я не хочу с тобой спать, убирайся!»

Цинь Чжэн презрительно усмехнулся, легко усмирив сопротивляющегося Чу Юя, и даже освободил одну руку, чтобы ущипнуть Чу Юя за подбородок: «Второй мастер и Нин Чжиюань явно опытные ветераны, что это? Притворяешься добродетельным передо мной?»

Чу Юй почувствовал головокружение и тошноту, не зная, связано ли это с ударом о край кровати. Сопротивление ослабло, и он постепенно замолчал.

Цинь Чжэн не мог описать свои чувства. Когда он увидел Чу Юя и господина Нина вместе, в его голове мелькнула лишь одна мысль: уничтожить этого мерзавца Нин Чжиюаня. Но теперь, видя, как Чу Юй отказывается подчиниться, он ещё больше разволновался.

( Ненавидит Чу но в тоже время сжигает ревность)

Одежда едва прикрывала их тела, и в тусклом свете их тени, отбрасываемые на полог кровати, казались тесно переплетёнными. Аромат вина достиг своего пика, стойкий и неописуемый.

Цинь Чжэн посмотрел на Чу Юя, стоящего под ним. Во время предыдущей схватки лента, связывающая волосы Чу Юя, куда-то потерялась, и его длинные волосы закрывали половину лица. Его бледное лицо обрамляли нахмуренные брови, закрытые глаза и дрожащие ресницы. Цинь Чжэн некоторое время смотрел на него, а затем внезапно, словно одержимый, наклонился и поцеловал его в лоб.

Голова Чу Юй пульсировала от боли, и он тихо застонал. Через некоторое время он прикусил нижнюю губу и сдержал стон.

Цинь Чжэн почувствовал, что больше не может ясно видеть. Кончики его пальцев ощупали каждый сантиметр тела человека, и, приложив небольшое усилие, он оставил красные следы на изначально светлой коже.

Чу Юй вздрогнул, его разум все больше затуманивался.

Цинь Чжэн опустил голову и яростно поцеловал Чу Юя, их губы и языки переплелись, словно солдаты на поле боя, завоевывающие города и захватывающие территории, агрессивные и властные.

Чу Юй задыхался, Цинь Чжэн прижал его руки над головой, и он не мог сопротивляться. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем давление внезапно ослабло, и он начал задыхаться, сильно кашляя, а его лицо покраснело.

Цинь Чжэн надавил на плечи Чу Юй, прижимая его к себе. Он сантиметр за сантиметром массировал его позвоночник, кончиками пальцев проникая в ягодицы, заставляя его инстинктивно напрячься.

Он был обжигающе горячим, превосходящим температуру тела, но в то же время исключительно нежным, заставляющим мысли блуждать и приводящим в восторг.

Чу Юй вцепился в простыни под собой, дважды всхлипнул и время от времени говорил: «Ты ублюдок... эм, ах... не трогай меня, ты... тьфу!»

Цинь Чжэн был настолько пьян, что не мог расслышать ни слова. Полагаясь на горечь в сердце, он глубоко вздохнул и кинулся прямо к нему.

Лицо Чу Юй побледнело, и он стиснул зубы, чтобы сдержать крик боли, вырвавшийся из его уст. Спустя долгое время он наконец перевел дыхание. В его сердце кипели гнев, стыд и обида, но тело постепенно поддавалось грубым насмешкам Цинь Чжэна.

Чу Юй вспоминал их первый брачный акт. Цинь Чжэн тогда был ещё пьянее, чем сейчас, и постоянно повторял имя Мэн Ханьи, вызывая такое отвращение, что он мечтал умереть вместе с ним. Они чуть не разнесли дом, превратив его в настоящий хаос, но всё равно катались по земле и занимались любовью.

Он попытался найти немного юмора в своей ситуации, вспомнив, что на этот раз он не позвал Мэн Ханьи.

Движения Цинь Чжэна были совсем не плавными. Чу Юй чувствовал себя словно лодка в бушующем шторме, каждая волна грозила разнести его вдребезги. Липкая беловатая жидкость, с примесью крови, стекала по его ногам, оставляя грязное кровавое пятно.

Неизвестно, сколько времени прошло, но тело Чу Юй больше не двигалось. Веки были настолько тяжёлыми, что он даже не мог их открыть, и в этом туманном состоянии в голове постоянно крутилась одна и та же мысль.

Почему он злится? Цинь Чжэн видел, как он был близок с этим господином Нином, так почему же он злится? Потому что не может сохранить лицо, или... он хоть немного заботится о нём?

Глаза Чу Юй защипало, а рука, сжимавшая одеяло, медленно ослабла и соскользнула с кровати. Он почувствовал необъяснимое желание ударить себя. Почему, столкнувшись с таким обращением, он всё ещё цепляется за этот крошечный кусочек былой привязанности? Когда же эта жизнь наконец закончится?

Когда Чу Юй проснулся на следующий день, Цинь Чжэн всё ещё крепко спал. Возможно, не в силах дотянуться до человека рядом, он схватил подушку, прижал её к груди и перевернулся.

Чу Юй велел принести ему воду и одежду, а сам молча следил за ним. Он всё делал аккуратно и даже заказал миску супа с контрацептивами, который он выпил, не моргнув глазом.

После всего этого Цинь Чжэн наконец встал с постели, сонный. Он был ошеломлён, увидев Чу Юя в роскошном одеянии. Но, вспомнив всё, что произошло прошлой ночью, он неожиданно изменился в лице.

Чу Юй поставил пустую чашу из-под лекарств, которую держал в руке, взял у слуги платок, чтобы вытереть губы, затем встал, опираясь на стол, и пошел к Цинь Чжэну.

«Ты...» Цинь Чжэн только открыл рот, как Чу Юй бросил ему в лицо серебряную купюру.

Сто тысяч таэлей серебряных банкнот упали на кровать, и сквозь эти снежинки Цинь Чжэн увидел насмешку в глазах Чу Юя.

«Десять тысяч таэлей серебра было потрачено на красоту маркиза». Чу Юй достал из рукава две серебряные монеты и бросил их на землю. «Что касается поведения маркиза в постели, то две монеты — это максимум, который я могу дать».

Сказав это, Чу Юй повернулся и ушел, не оглядываясь.

Глава 9

Цинь Чжэн поднял бровь, глядя на Чу Юя, щелкнул пальцами и сказал: «Теперь ты вспомнил, мой Второй Мастер?»

Лицо Чу Ю было таким тёмным, что с него могла капать вода.

Цинь Чжэн презрительно усмехнулся: «Второй мастер, не смотрите свысока на эти две монеты». Он наконец дал волю гневу, копившемуся два месяца.

Чу Юй постепенно ослабил хватку, слегка поднял голову и посмотрел на Цинь Чжэна.

Поначалу Цинь Чжэн просто хотел получить словесное преимущество и увидеть поражение Чу Юя, но, подняв глаза и увидев, как тот пристально смотрит на него, он невольно почувствовал себя немного виноватым. Он тихонько кашлянул и сказал: «Сейчас уже поздно что-либо говорить...»

«Даже не думай об этом», — перебил Чу Юй Цинь Чжэна. «У меня есть Чжэньэр, мне этого достаточно».

Цинь Чжэн замер, на мгновение усомнившись в своих ушах, и инстинктивно спросил: «Что?»

Лицо Чу Юя побледнело, отчего его глаза казались ещё темнее и подобны бездонным озерам. Он поднял взгляд на Цинь Чжэна и произнес слово за словом: «У меня есть Чжэньэр».

Цинь Чжэн молчал, его мысли вернулись к Чжэньэр. Поначалу он спал с Чу Юй только из-за гнева; рождение ребёнка было неожиданным. К тому времени, как он узнал об этом, Чу Юй уже начал проявлять признаки беременности. Что он тогда делал? Наверное, всё ещё наслаждался в переулке Серебряного Крюка…

Он смутно помнил, как однажды Чу Юй пришел к нему с беременным животом. Возможно, не желая идти в этот бордель с ребёнком в утробе, он, не говоря ни слова, приказал своим людям сносить дома. Когда они добрались до второго борделя, хозяева переулка бросились к нему и, уговаривая и волоча, вышвырнули его вон.

Он приподнял парчовый занавес императорской кареты и увидел Чу Юй. В то время Чу Юй был уже на девятом месяце беременности, и по сравнению с другими его живот был немного меньше, и он был очень худой. Увидев его, Чу Юй, что было необычно, не стал язвить, а долго молчал, прежде чем сказать ему несколько слов.

Чу Юй сказал: «Ребёнок скоро родится».

Цинь Чжэн, не понимая, что Чу Юй имеет в виду, произнёс это равнодушно. Он взглянул на его выпирающий живот и грубо ответил: «Учитывая, что Второй Мастер Чу способен переворачивать мир с ног на голову, нужна ли вам моя помощь?»

Несмотря на это, взгляд Цинь Чжэна не отрывался от живота Чу Юй, не в силах описать свои ощущения. Этот живот тоже был наполнен его собственной плотью и кровью. От лёгкого, глубокого дыхания Чу Юй его живот слегка поднимался и опускался, мягкое, расцвеченное луной парчовое платье облегало его тело, отчего талия и живот казались мягкой, податливой массой. Цинь Чжэн почувствовал лёгкий зуд; ему захотелось протянуть руку и прикоснуться к нему. Если Чу Юй позволит ему прикоснуться к нему хотя бы раз… тогда он пойдёт домой с Чу Юй и будет рядом во время родов.

Чу Юй молчал, его глубокие тёмные глаза долго смотрели на Цинь Чжэна. Когда Цинь Чжэн уже собирался высказать своё постыдное желание, Чу Юй внезапно протянул ему руку.

В следующий момент Цинь Чжэн был застигнут врасплох Чу Юем, который с силой столкнул его с повозки. Он упал головой вперед и ударился о синие кирпичи, его лицо тут же залилось кровью.

«Пошли», — ледяной голос Чу Юя донесся из-за занавески. Кучер взмахнул кнутом, оставив Цинь Чжэна в облаке пыли.

Это был единственный раз, когда они встретились, пока Чжэньэр была ещё в утробе Чу Юй. Встреча закончилась внезапно и неприятно, но вполне ожидаемо.

Прямо сейчас, с тех пор как Цинь Чжэн узнал, что Чу Юй снова беременн, он подумал, что Чу Юй может рассердиться, возмутиться или даже заставить своих людей выгнать его, но он никогда не мог себе представить, что Чу Юй не захочет ребенка...

«В таком случае», — Цинь Чжэн, словно медленно работающие старые мехи, очнулся от своих мыслей и сухо сказал: «Решать Второму Мастеру».

Сказав это, он повернулся и ушёл. Едва он закрыл дверь, Цинь Чжэн, пошатываясь, сделал два шага, чувствуя себя совершенно опустошённым. Его грудь словно внезапно опустела, оставив его в полной растерянности. Он подумывал уговорить Чу Юя оставить ребёнка, но какое право или положение имел он, Цинь Чжэн?

Цинь Чжэн ушёл среди благоухающих цветков яблонь, его шаги были тяжёлыми и тяжёлыми. Его мысли были в смятении, словно тростник, колышущийся на ветру, и в каждом кадре перед ним возникал яркий образ Чу Юя, несущего Чжэньэр. Эта редкая, мимолётная встреча снова и снова разворачивалась перед его глазами.

Каждое едва заметное изменение в глазах Чу Юй тогда живо запечатлелось в памяти Цинь Чжэна. Неужели в глазах этого гордеца, сидевшего напротив него, после этих слов тоже мелькнуло ожидание, словно мерцание светлячков на краю глубокого пруда?

Цинь Чжэн внезапно поднёс руку к груди, сердце его бешено колотилось. Он почувствовал, что либо одержим, либо настолько бесстыден, что забыл о боли, как только рана зажила.

...

Чу Юй взглянул на черное, едкое лекарство в своей руке, глубоко вздохнул и неосознанно положил руку на свой все еще плоский живот.

Лекарство в его руке постепенно остывало. Он опустил глаза, отбросил ложку и взял чашу. Резкий, горьковатый запах ударил его в нос. Он уже собирался выпить лекарство залпом, как порыв ветра ударил ему в лицо, и чаша в его руке с грохотом разлетелась на куски, мгновенно превратившись в осколки фарфора, лежащие на полу. Лекарство из чаши вылилось на землю, словно умирая.

Чу Юй ошеломлённо поднял голову. Цинь Чжэн стоял перед ним, тяжело дыша, опираясь руками на колени и наклонившись. Его длинные волосы, слегка растрепанные от бега, закрывали половину лица.

Чу Ю нахмурился: «Что за спектакль вы задумали, господин маркиз?»

Цинь Чжэн внезапно протянул руку и схватил Чу Юя за плечи, собираясь с духом, чтобы сказать: «Второй мастер, пожалуйста, оставьте этого ребенка».

Чу Юй с некоторым удивлением посмотрел на Цинь Чжэна.

Цинь Чжэн открыл рот, чувствуя, что должен что-то сказать, но не знал, как это сделать, поэтому неловко отпустил его. Приготовившись к тому, что Чу Юй его отвергнет, он посмотрел на чашу с лекарством на полу и внезапно почувствовал себя беспомощным.

После долгой паузы Чу Юй наконец заговорил и приказал: «Цю Юэ, пусть кто-нибудь уберется здесь и пришлет миску с травяным лекарством».

Сердце Цинь Чжэна было холодным, как лед; в конце концов...

Цююэ вошла и увидела осколки фарфора и лекарства на земле. Она невольно спросила: «Второй мастер? Зачем вы снова разбили чашу? Это… Я принесу вам ещё одну чашу с лекарством, чтобы помочь беременности».

Лекарство для сохранения беременности? Это же не абортивная таблетка? Цинь Чжэн вдруг поднял голову и посмотрел прямо на Чу Юя.

Чу Юй слегка кивнул Цю Юэ, как будто он его не видел.

В глазах Цинь Чжэна мелькнула радость, и он не удержался и сказал: «Ты не...»

Взгляд Чу Юя похолодел: «Десять тысяч таэлей серебра, я уже оплатил счёт». Я не должен тебе плату за ночь. Этот ребёнок по праву мой. Останется он или уйдёт, никто не может вмешаться. Даже если я капризный, ну и что? Эта идея вполне разумна.

Впервые Цинь Чжэн обнаружил, что неразумное поведение Чу Юя не так уж и раздражает, как он себе представлял.

Глава 10

Хотя на следующий день ему уже не приходилось отдыхать, Чу Юй всё же отправил кого-то просить об отпуске. Осмотрев его накануне, императорский лекарь Чэнь оставил кому-то инструкции, сказав, что, когда Чу Юй рожал Чжэньэр, его физическое здоровье неизбежно повредилось, и теперь, когда он не позаботился о себе в первые два месяца беременности, ему  нужно сосредоточиться на восстановлении, чтобы роды прошли гладко.

Чу Юй принял на ночь успокоительное и питательное лекарство и наконец-то крепко спал. Когда он проснулся на следующий день, на улице уже было светло. Тогда он приподнял занавеску и позвал кого-нибудь, чтобы тот помог ему умыться и одеться.

Старшая служанка, Цююэ, принесла воды вместе со служанками из комнаты. Видя, что Чу Юй собирается вставать, она невольно посоветовала: «Второй господин, почему бы вам не отдохнуть ещё немного? Вчера лекарь Чэнь сказал, что вам нужно отдохнуть и восстановить силы в вашем нынешнем состоянии».

Чу Юй махнул рукой: «Отдых не означает, что нужно всё время лежать. А как же Чжэньэр?»

Цю Юэ сказал: «Мисс уехала в Сяо Наньсюань».

Сяо Наньсюань – это кабинет, специально обустроенный Чу Юем для Чжэньэр. Он был окружен бамбуковыми рощами и выходил на солнце, что делало его идеальным местом для чтения и занятий каллиграфией. Когда Чу Юй был в отпуске, он лично обучал Чжэньэр чтению.

Семья Чу на протяжении многих поколений была выдающимся родом, наслаждаясь столетием процветания и престижа. Однако в последние годы её численность сократилась, что свидетельствует о неизбежном взлёте и падении династий. Тем не менее, семья Чу подарила миру трёх императорских наставников и четырёх премьер-министров, благодаря своей родословной и учёным традициям, она стала одной из самых уважаемых семей в столице.

Чжэньэр была ещё маленькой, и Чу Юй планировал отдать её в клановую школу, когда ей исполнится семь лет. Пока что они наняли домашнего учителя. Этот учитель был учеником великого учёного Чу Мина и в то время работал в Императорской академии. Чу Юй ничуть не сомневалась в репетиторе, которого порекомендовал брат; этот учитель обладал превосходными качествами и учёностью. Однако в последние дни наставнику пришлось вернуться в родной город по семейным делам, поэтому учёба Чжэньэр была временно приостановлена.

Умывшись, Чу Юй отправился в павильон Сяонань, чтобы найти Чжэньэр. Издалека он слышал невинный детский голосок, декламирующий очень чинно: «Небо и земля были тёмными и жёлтыми, вселенная была огромной и бескрайней . Солнце и луна растёт и убывают, звёзды и созвездия выстраиваются в ряд. Холод приходит и уходит, осенний урожай и зимние запасы...»

Взгляд Чу Ю смягчился, он толкнул дверь и вошел внутрь.

Обстановка в Сяонаньсюане была довольно простой, но при ближайшем рассмотрении можно было различить скрытые тайны внутренней энергии. Письменный стол был сделан из мелколистного сандалового дерева, а за ним располагалась антикварная полка с резьбой из чёрного дерева. Каждый предмет фарфора, выставленный на нём, был бесценен. Резная нефритовая щёточка для кистей, пресс-папье из позолоченного агата, грелка для рук с перегородчатой эмалью и бамбуковая щётка с пурпурным ворсом на столе – всё это было изысканно.

За столом склонились две головы, большая и маленькая. Меньшая, Чжэньэр, держала в одной руке книгу, а в другой – ручку. Она наклонила голову, чтобы посмотреть на человека рядом. Более крупная, Цинь Чжэн, впервые за всё время собрал свои обычно растрёпанные длинные волосы, открыв красивое и утончённое лицо. Одежда на ней  тоже была надета подобающим образом, а не свободно накинута на плечи.

Цинь Чжэн, держа в руках фиолетовую кисть, что-то писал, опустив глаза. Услышав шум, он поднял голову и увидел, как снаружи входит Чу Юй.

Сегодня Чу Юй был одет в длинное одеяние из небесно-голубой парчи с цветочным узором, что делало его статным и красивым, словно сосна или бамбук. Обычно он носил тёмные цвета, потому что был слишком молод и занимал высокое положение, неизбежно вызывая презрение. Только эти мрачные цвета могли смягчить его юношескую жизнерадостность и придать ему более уравновешенный вид. Теперь, дома, ему не нужно было слишком беспокоиться, и его одежда стала более непринуждённой. В результате он выглядел менее внушительным, чем обычно, и к нему было легче обращаться.

«Отец!» — радостно воскликнула Чжэньэр, увидев Чу Юя.

Чу Юй поджал губы, слегка приподнял уголки губ, шагнул вперед и опустился на колени напротив них двоих, глядя на стол: «Что делает Чжэньэр?»

Чжэньэр, похоже, сегодня была в прекрасном расположении духа, ее брови изогнулись в форме полумесяцев: «Дедушка, научи меня писать».

Услышав это, Чу Юй посмотрел на Цинь Чжэна, который только что закончил писать каллиграфический отрывок, и гордо отложил перо.

«Дедушка, ты закончил писать?» Чжэньэр радостно взяла ручку и уже собиралась её переписать.

Чу Юй протянул руку и, взглянув на свиток каллиграфии Цинь Чжэна, выхватил его из рук Чжэньэр. Честно говоря, каллиграфия Цинь Чжэна была превосходной: каждый штрих был энергичным и мощным, словно железный крюк, словно в нём заключалась сила тысячи воинов, а его напор внушал благоговение. Судя по его каллиграфии, можно было понять, каким характером должен обладать Цинь Чжэн, жаль только…

«Нет», — Чу Юй швырнул каллиграфию Цинь Чжэна на стол и сказал: «Чжэньэр не подходит для этого стиля каллиграфии».

Цинь Чжэн холодно взглянул на него, совершенно не убежденный, и спросил: «Что в этом неприемлемого?»

Чу Юй взял учебники по каллиграфии, которыми занималась  Чжэньэр, и разложил их перед Цинь Чжэном, сказав: «Каллиграфия, которой занимался Чжэньэр, была написана моим старшим братом. Когда его оценивали в прошлом, каллиграфию брата хвалили за сильный центральный штрих, изящные боковые штрихи, скрытую глубину и сдержанность, открытость и ясность, живой дух и изящный стиль. Чжэн Юй, известный учёный из Цзяннаня, однажды написал стихотворение: «Каллиграфия Юй Юэ — шедевр, и её уникальный талант очевиден в моих ежедневных наблюдениях. Я бы с радостью стал слугой в загробном мире, чтобы переродиться под руководством этих трёх мастеров».

В этот момент Чу Юй бросил каллиграфию Цинь Чжэна ему обратно в руки и холодно, с ухмылкой, сказал: «Даже известные учёные готовы стать лакеями моего брата ради одного-единственного иероглифа. Могу я спросить, господин маркиз, откуда у вас такая уверенность, что вы заставили Чжэньэр отказаться от книг брата и обучиться вашей каллиграфии?»

Слова Чу Юя лишили Цинь Чжэна дара речи, и его прежнее самодовольство мгновенно испарилось. Чу Юй всегда был таким, не оставляя ему места для укрытия и заставляя подавлять свой гнев. Даже лицо Чу Юя, которое должно было радовать глаз, теперь казалось ему совершенно отвратительным.

Цинь Чжэн собирался возразить, но тут же вспомнил, что Чу Юй сейчас ведет себя необычно, да и беременному мужчине не помешало бы немного вспыльчивости, поэтому ему оставалось только стиснуть зубы и проглотить свои слова.

Я проглочу эту горькую пилюлю и больше никогда в жизни не выйду замуж за представителя семьи Чу.

Цинь Чжэн взглянул на каллиграфию Чу Мина, несомненно, высочайшего качества, но всё же остался несколько недоволен. Он небрежно взял с полки позади себя тетрадь Чу Юя, которую тот любил просматривать и записывать, и сказал: «Второй мастер говорит так красноречиво, так что твоя каллиграфия, должно быть, весьма хороша, верно?»

«Не двигайся, отдай мне!» Чу Юй, который всегда разбирался с любыми проявлениями несогласия, внезапно встал и попытался вырвать записку из рук Цинь Чжэна.

Цинь Чжэн инстинктивно схватил Чу Юй за запястье, но тут же увидел, что лицо Чу Юй смертельно побледнело, а глаза были полны потрясения, гнева и тревоги. Когда Цинь Чжэн заблокировал её, Чу Юй потерял равновесие и врезался в стол.

Цинь Чжэн вздрогнул, и записка из его руки упала на землю. Он обнял Чу Юя за талию и крепко прижал его к себе.

В окно дул лёгкий ветерок, и нежные цветы акации, подхваченные лёгким ветерком, тихо опустились на палисандровый стол, упав прямо на раскрытый свиток. Сквозь снежно-белые цветы проступила строка текста: «Дни подходят к концу, обещанная встреча всё ещё неуловима. Без истинной любви узы любви тщетны…»

В кабинете было так тихо, что даже шелест ветра в цветах был слышен так отчётливо. Разум Цинь Чжэна опустел, а в глазах отразились слова, написанные самим Чу Юем.

Каждое слово мощно и проникновенно, как железные крюки и серебряные нити.

Возможно ли, чтобы у двух людей в мире был абсолютно одинаковый почерк? Конечно, возможно... Если вы готовы приложить усилия и практиковаться в копировании каждый день, вы сможете писать иероглифы, неотличимые от оригинала. Письмо слегка пожелтело, что говорит о его длительности.

Чу Юй... давным-давно он скопировал почерк Цинь Чжэна.

Настолько долго, что даже Цинь Чжэн не мог себе представить, настолько долго это прошло с его детства и до нынешнего возраста.

Глава 11

Чу Юй медленно опустил руку, всё его тело напряглось. В тишине комнаты он слышал хаотичное биение собственного сердца, словно дикий кролик, которого свирепый зверь загнал на край обрыва, и чувство полного отчаяния охватило его сердце.

Открытый дневник, словно острый клинок, прорезал непроницаемую стену лицемерия, срезая слой за слоем пыль, пропитанную кровью и временем, обнажая кости и плоть, вытаскивая костный мозг, пока наконец не обнажил слабый проблеск света в самых потаённых уголках сердца. Это была крошечная, ничтожная песчинка, погребённая внутри, десятилетиями взращиваемая в жемчужину, нежная, нереализованная привязанность, томительная, нереализованная любовь.

Чу Юй никогда не чувствовал себя таким униженным. Словно вся его обычная гордость обратилась в шутку, и его раздели догола средь бела дня, и он был так пристыженный и негодующий, что готов был умереть. Если бы Цинь Чжэн воспользовался случаем слегка посмеяться над ним, он бы потерял дар речи и окончательно проиграл.

Спустя долгое время от Цинь Чжэна послышался лишь тихий смех.

Чу Юй почувствовал, как по его телу пробежал холодок.

«Что... Думаешь, у Второго Мастера такая блестящая рука? Эта каллиграфия ненамного лучше моей», — бесстыдно заявил Цинь Чжэн.

Чу Юй был поражен и невольно взглянул на Цинь Чжэна.

Цинь Чжэн сохранял спокойствие, не показывая ни малейшего намерения тонко подшучивать над ним.

Сердце Чу Юя екнуло; он знал, что у Цинь Чжэна нет причин не видеть скрытый смысл в его словах.

«Иди сюда, Чжэньэр. Ты весь день читал, папа отведёт тебя поиграть». Цинь Чжэн перестал смотреть на Чу Юя, поднял Чжэньэр, посадил её себе на шею и радостно вынес за дверь.

В кабинете снова воцарилась тишина. Спустя долгое время Чу Юй протянул руку и закрыл письмо, словно избавляясь от всей тоски по прошлому.

...

«Большой папочка! Выше, выше!» — Чжэньэр крепко ухватилась за канаты качелей и крикнула Цинь Чжэну.

«Ладно, Чжэньэр, держись крепче!» Цинь Чжэн прибавил немного силы, раскачивая качели всё выше и выше, что вызвало у Чжэньэр звонкую хриплую улыбку.

Цинь Чжэн выпрямился и взглянул на небольшой павильон вдалеке. Перед павильоном росло несколько деревьев водяной сливы. Ещё не время для их цветения. Если бы они цвели, разве не были бы они потрясающе красивы?

Раньше в доме всего этого не было. Старый маркиз не был столь щепетилен в деталях, а старушка не интересовалась уходом за цветами и растениями. Похоже, всё изменилось только после того, как Чу Юй женился и переехал в особняк маркиза.

Чу Ю...

Цинь Чжэн невольно вздохнул. Почерк его шокировал, но он не осмеливался слишком много думать об этом.

«Мой господин, второй господин сказал, что юной госпоже следует вернуться и отдохнуть». Старшая служанка, Цююэ, подошла, сначала поприветствовала Цинь Чжэна, а затем передала слова Чу Юя.

Цинь Чжэн схватил качели рядом с собой и похлопал Чжэнъэр по голове сзади: «Чжэньэр, ты устала?»

Чжэньэр энергично замотала головой: «Нет, Чжэньэр хочет поиграть с папой».

Цинь Чжэн рассмеялся. Дети обычно игривы, так зачем же следовать таким сложным правилам? Затем он сказал Цю Юэ: «Я ещё немного поиграю с Чжэньэр. Передай Второму Мастеру, чтобы не волновался. Мы всё равно никуда не пойдём. Что плохого в том, чтобы отдохнуть дома?»

Только Цююэ собралась что-то сказать, как Цинь Чжэн схватил Чжэньэр и пошёл в павильон на берегу озера, чтобы бросать камни.

Примерно через полчаса Чу Юй наконец забыл о предыдущем позоре и нашёл Цинь Чжэна и Чжэньэр. Они закатали штаны и приготовились идти ловить рыбу.

«Чжэньэр, вернись!» Чу Юй нахмурился и потянул Чжэньэр обратно.

Драгоценная девочка, которую он воспитывал с такой заботой, полностью изменилась менее чем за два часа с Цинь Чжэном.

Розовые рукава-бабочки Чжэньэр были закатаны до локтей и перевязаны лентами, обнажая её прекрасные, словно корни лотоса, руки. Её расшитые золотом туфли с нефритовыми пряжками исчезли, а мягкая, лёгкая шёлковая юбка была испачкана грязью.

«Цинь Чжэн! Что ты думаешь о своей дочери!» Чу Юй подавил гнев, опустил рукав Чжэньэр и завернул её в приготовленную ею кроличью накидку.

Цинь Чжэн отмокал на мелководье, закатывая штаны, готовясь поймать толстолобика для дочери. Услышав это, он лениво выпрямился и небрежно спросил: «Что случилось, мой Второй Мастер?»

Чу Юй холодно сказал: «Чжэньэр плохо себя чувствует, и сегодня ветрено; она легко простудится. Мне нужно отвезти её обратно».

Цинь Чжэн заправил распущенные волосы за ухо и поманил Чжэньэр: «Цц... Иди сюда, девочка, пусть твой отец увидит, что ты не такая уж хрупкая, как он говорит».

Чжэньэр действительно с энтузиазмом подбежала к нему на своих маленьких ножках, совсем как резвый маленький белый кролик, и радостно сказала: «Папа, лови рыбку, лови рыбку!»

«Ладно, смотри внимательно!» Цинь Чжэн сосредоточил энергию в ладони, его беззаботное выражение исчезло, и одним взмахом руки он ударил по поверхности воды. Мгновенно пошла рябь, всплески достигали метра в высоту, и рыбы прыгнули в воду. Цинь Чжэн заметил самую большую рыбу, вытянул длинную ногу и пнул её прямо на берег.

Глаза Чжэньэр расширились, она захлопала в ладоши и воскликнула: «Большой папочка такой потрясающий! Сегодня на ужин у нас будет рыба!»

«Я не буду есть!» Чу Юй схватил Чжэньэр, повернулся и ушел.

Кому, черт возьми, захочется есть рыбу, которую пнули?

Видя, что Чу Юй уходит без предупреждения, Цинь Чжэн быстро оттолкнулся от берега обеими руками, выпрыгнул из мелководья и преградил Чу Юю путь: «Второй мастер, это не весело».

Чу Юй взглянул на Цинь Чжэна, который был совершенно не похож на маркиза, и нахмурился, сказав: «Чжэньэр слаба и не должна вот так выходить на улицу. Отойди в сторону».

Цинь Чжэн вздохнул и нежно погладил Чжэньэр по носу: «Хорошая девочка, скажи отцу, что ты думаешь».

Чжэньэр прикусила нижнюю губу и прошептала: «Я хочу поиграть с папой».

Цинь Чжэн, словно победоносный полководец, был так самодовольен, что буквально парил в воздухе: «Посмотри на себя! Я же говорил тебе, мой дорогой Второй Мастер, что ты слишком осторожен. Держать Чжэньэр взаперти в комнате целый день – как она может быть здорова? Детям нужно много бегать и двигаться. В твоём возрасте я уже умел кататься на маленьком пони...»

С этими словами Цинь Чжэн вырвал Чжэньэр из рук Чу Юя, опустил её на землю и добавил: «Не держи её всё время на руках. Она очень живая и может бегать и прыгать сама. Лучше думай о ребёнке в животе, иначе устанешь».

Сказав это, Цинь Чжэн ударил Чжэньэр по голове: «Пойдем, девочка».

«Большой папочка, куда мы идём?» Чжэньэр выжидающе посмотрела на Цинь Чжэна.

Цинь Чжэн указал на умирающую рыбу: «Жареная рыба».

В его собственном саду установили раму, развели огонь, и Цинь Чжэн искусно потрошил рыбу. Чжэньэр был в восторге, смотрел на пламя и задавал всевозможные вопросы.

«Дедушка, рыба готова к употреблению?»

"Еще нет."

«Дедушка, рыба уже готова к употреблению?»

«Нет, это не сработает».

«Дедушка, а что сейчас?»

«Милая, подожди еще немного».

Чу Юй холодно наблюдал со стороны. Любой, кто не знал его лучше, мог подумать, что он очень строг к дочери и даже рыбу ей не даёт.

Цинь Чжэн оказался настоящим мастером своего дела: вскоре аромат жареной рыбы и поднимающийся дым наполнили воздух.

«Вот, Чжэньэр, будь осторожна, не обожгись», — Цинь Чжэн оторвал небольшой кусочек и протянул его Чжэньэр.

Чжэньэр осторожно подула на рыбу, откусила маленький кусочек и воскликнула в восторге: «Рыба, приготовленная дедушкой на гриле, даже вкуснее, чем у повара на маленькой кухне!»

Чу Юй фыркнул. Это чушь. Он потратил кучу денег, чтобы переманить шеф-повара из Цзяннаня Ипинчжая. Как Цинь Чжэн мог с ним сравниться?

В этот момент Цинь Чжэн уже приблизился к Чу Юю и протянул ему кусок рыбьего брюшка: «Второй мастер, хотите попробовать?»

Чу Ю отвернулся: «Нет...»

Чу Юй открыл рот, и на его языке оказался кусочек нежного рыбьего мяса. Чу Юй был в ярости и смущении, но тут он увидел, как глаза Цинь Чжэна засияли, как звёзды, когда он улыбнулся и мягко сказал: «Не выплевывай. Я уже удалил рыбьи кости. Второй мастер, ты оказал мне услугу».

Услышав это, Чу Юй перестал сверлить его взглядом, словно говоря: «Я просто льщу тебе, неохотно пробуя это». Поев, он взял у служанки платок и вытер масло с кончиков пальцев. Затем он опустился на колени и вытер масло с губ Чжэньэр.

«Как мои блюда могут сравниться с блюдами вашего дорогого шеф-повара?» — с гордостью сказал Цинь Чжэн.

Чу Юй ответил медленно и размеренно: «Рыба сама по себе жирная и вкусная, жаль портить такую хорошую рыбу».

Цинь Чжэн усмехнулся и сказал: «Юй, это огромная удача, что Второй Мастер смог его попробовать. Разве это можно считать жалостью?»

Чу Юй поднял брови, но ничего не сказал. Он продолжал вытирать руки Чжэньэр, но лёгкая улыбка невольно тронула его губы, когда он опустил глаза.

...

Чрезмерная радость может обернуться печалью.

После бурных игр в течение всего дня у Чжэньэр ночью поднялась температура, ее личико стало ярко-красным.

Услышав среди ночи доклад служанки, Чу Юй не стал приводить себя в порядок. Он поспешно накинул небесно-голубой халат и бросился ухаживать за Чжэньэр. Он выстирал платок Чжэньэр и приложил его ко лбу, затем подал ей чай и лекарство, проработав полночи.

Чу Юй и так была слаб здоровьем из-за беременности, а от всей этой работы его лицо стало еще бледнее, и он стал похож на больного, что ужаснуло Цинь Чжэна.

«Большой папочка...» Чжэньэр пробормотала во сне половину предложения, нахмурив брови.

Цинь Чжэн наклонился, коснулся личика своей дочери и тихо сказал: «Девочка, твой папа здесь».

Прождав долгое время, не дослушав до конца фразы, Цинь Чжэн стоял, тревожно ощущая одновременно и душевную боль, и вину. Он посмотрел на Чу Юя, стоявшего рядом, который, как ни странно, тоже смотрел на него.

Цинь Чжэн подумал, что было бы неплохо, если бы Чу Юй немного пожурил его в этот раз. Он знал, что Чу Юй несколько раз в течение дня напоминал ему, что Чжэньэр слаба и её нельзя выносить на улицу. Но он никогда не заботился о ребёнке и лишь умел выводить дочь поиграть.

Однако Чу Юй, обычно язвительный, на удивление не стал критиковать Цинь Чжэн. Он просто сказал: «Чжэньэр часто болеет, и большая, и маленькая. Когда она бредит лихорадкой, она любит звать своего прадеда. Твоя дочь скучает по тебе...»

Цинь Чжэн почувствовал стеснение в груди, тонкую, невыразимую боль. Слова Чу Юя были больнее любого упрека. Он открыл рот и после долгой паузы выдавил из себя: «Как такое возможно?.. У нас дома всё в порядке, и о Чжэньэр заботится столько людей, почему же она всегда так плохо себя чувствует?»

Глаза Чу Ю потемнели.

Услышав это, Цююэ невольно сказал: «У госпожи слабое здоровье; это врожденная болезнь. Когда Второй Мастер рожал её, он очень страдал и пережил много бед, прежде чем...»

«Хватит!» — Чу Юй прервал Цю Юэ, махнув рукой и сказав: «Вы все можете спускаться. Я буду охранять это место».

Цю Юэ сделал реверанс и тихо вышел.

Сквозь свет свечи Цинь Чжэн вдруг ощутил, что профиль Чу Юя был настолько тонким и изящным, что это разрывало сердце...

Глава 12

Когда Чу Юй проснулся, небо за окном уже слабо освещалось рассветом. Одеяние с него сняли, оставив только нижнее бельё, которое, должно быть, ему переодели накануне вечером.

Он смутно помнил, что не спал полночи, присматривая за Чжэньэр, и ко второй половине ночи уже не мог бодрствовать, поэтому прислонился к спинке кровати и закрыл глаза, чтобы немного вздремнуть. Кто знает, может быть, едва он закрыл глаза, он тут же уснул. Во сне он смутно почувствовал, как кто-то поднял его. Он хотел открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно набитыми песком, поэтому он мог лишь позволить этому человеку делать всё, что тот захочет.

Чу Юй знал, что именно Цинь Чжэн вернул его к жизни; никто больше не осмелился бы потрогать его живот после того, как он вернет его обратно.

Лихорадка у Чжэньэр спала. Хотя её лицо немного бледное, настроение у неё хорошее. Цинь Чжэн кормил дочь кашей с ложечки, когда увидел вошедшего Чу Юй и с лёгким удивлением спросил: «Почему ты так рано проснулся?»

Чу Юй оперлся о дверной косяк и оглядел Цинь Чжэна с ног до головы.

Цинь Чжэн поднял бровь и сказал: «Почему ты смотришь на меня, Второй Мастер? Может быть, ты уже успел влюбиться в мои чары этим утром?»

Чу Юй поднял бровь: «Какое бесстыдство».

Цинь Чжэн развел руками и сказал: «Мое лицо никчемное, как оно может сравниться со Вторым Мастером?»

Чжэньэр взглянула на отца, затем на старшего дядю. Хотя их тон был не слишком приятным, они не выглядели по-настоящему сердитыми. Несмотря на юный возраст, она была достаточно проницательна, чтобы читать выражения взрослых. Она знала, что её старший дядя и отец часто ссорятся, и бабушка с тётей, похоже, не очень её любят. Отец обожал её, как и её соседи по комнате, Цююэ и Биюй. Хотя старший дядя улыбался ей, он был очень занят и часто отсутствовал дома…

Видишь ли, в глубине души она всё понимает. Иногда она очень сильно скучает по своему старшему отцу и тайком льёт слёзы по ночам, но не смеет ему об этом сказать. Её сестра Бию сказала ей, что она единственная законная дочь в особняке маркиза, и многие будут относиться к ней хорошо. Но это другое... Она не может сказать, в чём именно, но какая-то доброта другая.

Конечно, не все аргументы одинаковы. Например, сейчас Чжэньэр совсем не волнуется. Она поднимает личико и улыбается отцу.

Чу Юй вздохнула, протянула палец и ткнула Чжэньэр в лоб, говоря: «Теперь ты знаешь, что это больно? Ты так веселилась вчера, что этому не было конца».

Чжэньэр схватила Чу Юя за палец, потрясла его и кокетливо сказала: «Отец, не сердись. Чжэньэр знает, что была неправа».

Выражение лица Чу Юй слегка смягчилось: «Твое отношение приемлемо».

У некоторых людей просто нет правильного настроя.

Цинь Чжэн быстро опустил голову и сказал: «Я размышлял об этом всю ночь вчера. Это моя вина».

«Где ты ошибся?» Чу Юй взял у Цинь Чжэна маленькую белую нефритовую чашу, зачерпнул ложкой кашу, подул на неё губами и скормила Чжэньэр.

Цинь Чжэн невольно содрогнулся, ощутив странный страх, словно когда отец ругал его за ухо. Прежде чем он успел что-либо подумать, его губы послушно произнесли: «Ошибка была в том, что я не послушал Второго Мастера, из-за чего Чжэньэр так страдала».

Чу Юй поставил пустую миску, достал платок, чтобы вытереть рот дочери, и, услышав это, равнодушно взглянул на Цинь Чжэна: «Ну и что?»

Губы Цинь Чжэна двигались быстрее, чем мысли, и он выпалил: «Я больше никогда не осмелюсь так поступить». Сказав это, он был ошеломлён и пожалел, что не может ударить себя.

Прежде чем Цинь Чжэн успел договорить, губы Чу Юя изогнулись в едва заметной улыбке, подобной нежному весеннему ветерку, скользящему по лотосу в ледяной пещере, пленяющему даже равнодушные сердца.

Лёгкое сожаление в его сердце мгновенно улетучилось. Цинь Чжэн с удовлетворением расслабил поясницу и сказал: «Логично. Вчера я был неуправляем, но тебе всё равно нужно заниматься спортом. Нельзя полагаться только на лекарства. Не торопись».

Чу Юй не ответил. Он приказал слугам в комнате Чжэньэр позаботиться о ней. Закончив с этим, он встал и собирался уходить. Хотя он был в отпуске, дела в Департаменте императорского двора всегда были многочисленными и сложными, в отличие от других государственных учреждений, где царило спокойствие. У него не было времени на отдых.

«Второй мастер, не мог бы ты уделить мне минутку?» — обратился Цинь Чжэн к Чу Юю.

Чу Ю на мгновение замер, затем повернулся и ушел, не обращая на него внимания.

Цинь Чжэн воспринял это как молчаливое одобрение и последовал за ним.

Придя в кабинет, Цинь Чжэн сел рядом с Чу Юй. Как только Чу Юй взял в руки кисть, он по собственной инициативе начал растирать тушь.

В кабинете было тихо, нарушалось лишь глубокое, равномерное скольжение чернильницы по тушечнице.

После долгой паузы Цинь Чжэн заговорил: «Второй мастер, почему ты вообще решил жениться и попасть в особняк маркиза?»

Чу Юй на мгновение замер, у него перехватило дыхание. После долгих раздумий он серьёзно сказал: «Наверное, это потому, что мой мозг залит водой».

«Второй мастер, я пытаюсь поговорить с тобой вежливо», — беспомощно сказал Цинь Чжэн.

Чу Юй небрежно бросил ручку в руку: «Я тоже никогда не был с тобой небрежным».

У Цинь Чжэна не было выбора: «Тогда забудь, давай не будем об этом говорить. Второй господин, я не буду ходить вокруг да около, Чжэньэр — моя дочь, и ребёнок в твоём животе также является прямым потомком семьи маркиза... Второй господин, какие бы разногласия у нас ни были в прошлом, я прошу у тебя прощения, и отныне мы будем жить вместе достойно, ты согласен?»

Чу Юй усмехнулся: «Не боишься, что я теперь буду пытать твою мать и сестру?»

Лицо Цинь Чжэна застыло, и спустя долгое время он сказал: «Дядя Чжун рассказал мне всё... Особняк маркиза достиг этого благодаря упорному труду Второго Мастера. Яо'эр молода и ничего не понимает, а её мать — старейшина, так что, пожалуйста, не держи на них зла».

Чу Юй взглянул на Цинь Чжэна; Цинь Чжэн впервые за пять лет склонил перед ним голову. Ради этого человека он отказался от официальной карьеры, чтобы поступить на бюрократическую службу , превратившись из чистого и благородного человека в человека, оскверненного деньгами. Он бросил вызов морали, женившись в белых одеждах и претерпев насмешки тысяч. Он даже познал загробную жизнь, дав жизнь своему потомству.

После тринадцати лет тоски он получил в ответ лишь слова Цинь Чжэна: «Давайте жить вместе хорошей жизнью».

Чу Юй вдруг почувствовал пустоту в сердце. Он хотел сказать Цинь Чжэну, что с самого начала мечтал о хорошей жизни с ним. Но как всё так обернулось?

Видя, что Чу Юй молчит, Цинь Чжэн догадался, что тот затаил обиду. Он невольно схватил Чу Юя за рукав и сказал: «Эти слова — не просто пустые слова, чтобы умилостивить Второго Мастера. Я серьёзно...»

Я действительно хочу отпустить прошлое и прожить хорошую жизнь с Чу Ю.

Чу Юй, который тащил за собой Цинь Чжэн, вышел из оцепенения и легонько оттолкнул руку Цинь Чжэна.

«Второй мастер?» — опешил Цинь Чжэн. С его точки зрения профиль Чу Юй напоминал тщательно прорисованный пейзаж, с перемежающимися степенями лёгкости и тяжести, яркими и нежными красками. На фоне алой кисеи он казался ещё более изящным и очаровательным.

«Измельчи его», — тихо сказал Чу Юй.

Цинь Чжэн тихонько усмехнулся: «Да, мой Второй Мастер. Ты хочешь сказать, что я добавляю аромат в твою жизнь?»

Чу Ю:......

С цветами в волосах и чернильницами, прозрачной бумагой для отражения наших сердец и стеклянной лампой мы готовы пить вино и стареть вместе. Под звуки цитр и лютней всё наполняется миром и безмятежностью.

Глава 13

Закончив просматривать меморандумы и сделав несколько пометок, Чу Юй наконец выкроил свободную минутку. Он невольно взглянул на стоявшего рядом Цинь Чжэна:

— Если вам так скучно, маркиз, шли бы вы поиграли с Чжэнь-эр. Что вы всё время здесь стоите?

Выражение лица Цинь Чжэна было суровым. Услышав это, он приподнял полы халата, сел рядом с Чу Юем и строго спросил:

— Ты действительно едешь в Сучжоу?

Чу Юй отложил перо, налил чашку чая и передал её Цинь Чжэну со словами:

— Приказ императора незыблем, как гора.

Цинь Чжэн взял чашку, отставил её в сторону и, схватив Чу Юя за запястье, сказал:

— Неужели ты не можешь отказаться? При дворе полно людей, да и в Департаменте императорского двора чиновников достаточно. Почему ты должен ехать один? Твой организм не выдержит такой нагрузки. Когда тебя навещает императорский врач Чэнь, он всегда советует тебе беречь себя. А ты сам идешь навстречу неприятностям.

Видя, что Цинь Чжэн выпалил это на одном дыхании, Чу Юй не нашел иного выхода, кроме как снова протянуть ему фарфоровую чашку. Цинь Чжэн принял её и осушил одним глотком, после чего вздохнул.

— Какая жалость... Этот чай с восьми императорских деревьев бесценен, — Чу Юй покачал головой, искренне жалея переведенный впустую продукт.

Цинь Чжэн раздраженно усмехнулся. Ухватив Чу Юя за изящный подбородок, он заставил того посмотреть себе в глаза:

— Мой Второй господин привык носить изысканную парчу, украшать себя редким нефритом, разъезжать в роскошных экипажах и окружать себя красавицами-служанками. С чего бы вдруг ему бросать столь упоительную жизнь ради такой черной работы?

Чу Юй небрежно оттолкнул его руку:

— Не говори глупостей. Ты думаешь, казенный паек так легко достается?

Цинь Чжэн мгновенно посерьезнел:

— Скажи Его Величеству правду: ты уже на третьем месяце и просто не выдержишь этот путь. В крайнем случае, поговори с братом — пусть пришлют кого-то другого.

Чу Юй неосознанно коснулся своего слегка округлившегося живота. Помолчав, он сухо отрезал:

— Печать уже получена. Выдвигаемся немедленно.

Цинь Чжэн тяжело вздохнул:

— С нашим Вторым молодым господином сладу нет. Раз так, мне ничего не остается, кроме как поехать с тобой.

Чу Юй вскинул брови:

— И кто же тебе позволил?

Цинь Чжэн хитро улыбнулся и по-хозяйски приобнял его за талию:

— Если этот маркиз не предложит себя в качестве «грелки для постели», разве Второй господин не заскучает в одиночестве?

Чу Юй звонко шлепнул его свернутым свитком по лицу:

— Бесстыдник!

Цинь Чжэн был хорош собой, а когда он вот так лукаво щурился, от него исходило почти порочное обаяние.

— Пусть Второй господин знает: те две монеты за мои услуги были форменным грабежом.

Чу Юй лишь холодно усмехнулся:

— Мало показалось?

Цинь Чжэн скрестил руки на груди и сладко причмокнул:

— О, мне до безумия нравится, когда Второй господин унижает меня деньгами.

Чу Юй не сдержал ухмылки:

— Что ж, раз маркиз так жаждет стать моей «прекрасной служанкой», я, так и быть, неохотно возьму тебя с собой.

Цинь Чжэн приобнял его за плечи:

— Второй господин, а вы не боитесь, что очаровательное личико вашей новой служанки станет причиной больших неприятностей?

— Если уж Ваше Превосходительство готовы примерить роль роковой красавицы, то я готов сопровождать вас в этом приключении, — Чу Юй положил руку на плечо Цинь Чжэна и мимолетно поцеловал его, задев кончиком языка сережку-гвоздик в его ухе. Затем он поднялся и направился к выходу, лишь у самых дверей бросив: — Сегодня вечером я отправлю весточку в Восточный дворец, нужно переговорить с братом. Не ждите меня с Чжэнь-эр к ужину.

Только когда Чу Юй ушел, Цинь Чжэн пришел в себя. Он коснулся губ кончиками пальцев и выдохнул:

— И кто тут из нас обольститель? Это просто смертельно опасно...

Он решил про себя, что за эту привычку — сначала раздразнить, а потом сбежать — Чу Юю еще стоит преподать урок.

※

Три дня спустя Чу Юй получил официальный указ отправиться в префектуру Цзянго, что в Сучжоу, для сбора годовой нормы тканей. Однако существовал и тайный приказ: захват поместья Цзянъюань, где скрывалась частная армия, что считалось актом измены.

Путь из столицы в Сучжоу по Великому каналу занимал чуть меньше месяца.

За это время Чу Юй в полной мере познал, что значит «день за год». Постоянная качка на воде лишь усугубляла непрекращающийся утренний токсикоз. Он целыми днями чувствовал сонливость и апатию; пока живот медленно рос, сам Чу Юй пугающе худел.

Перед самым рассветом Чу Юй проснулся от очередного приступа тошноты. Не имея сил подняться, он перевесился через край кровати, и его начало рвать. Ветер, усилившийся в последние два дня, раскачивал лодку, превращая его состояние в настоящую пытку.

Широкая ладонь бережно похлопала Чу Юя по спине, помогая восстановить дыхание. Цинь Чжэн с трудом разлепил глаза и, поддерживая супруга одной рукой, произнес хриплым со сна голосом:

— Будь осторожнее, иначе тебя будет рвать до тех пор, пока снова не разболится живот.

Чу Юй прижал ладонь ко лбу, пытаясь прийти в себя. Цинь Чжэн подхватил лежавшую рядом одежду, накинул её на плечи Чу Юя, после чего поднялся и налил ему чашку теплого чая.

Чу Юй принял чашку, чувствуя, как ладони наконец начинают согреваться. Вздохнув, он негромко произнес:

— Позови кого-нибудь, пусть приберут здесь.

Цинь Чжэн выглянул в окно:

— Еще даже не рассвело, все спят. Не беспокойся, я сам во всем соберусь.

— Маркиз... — окликнул его Чу Юй.

Цинь Чжэн остановился и обернулся:

— Что такое?

Чу Юй потер виски и устало заметил:

— Может, ты всё же накинешь что-нибудь, прежде чем выходить?

Цинь Чжэн усмехнулся:

— О, неужели Второй господин меня жалеет?

С этими словами он послушно вернулся, набросил халат и вышел, чтобы принести земли и убрать следы рвоты.

Цинь Чжэн справился с уборкой на удивление быстро. Чу Юй молча прислонился к изголовью кровати, наблюдая за его суетой, и вдруг негромко сказал:

— Кажется, тебя совсем не смущает эта грязь. Жаль только, что маркизу приходится выполнять работу слуги.

Цинь Чжэн поднял взгляд и легонько щелкнул Чу Юя по лбу:

— Что за чепуху ты несешь? Вечно твои слова колют, словно иголки.

Он помолчал, а затем добавил уже серьезно: — Я и не думал, что вынашивать ребенка так тяжело. Когда ты был беременен Чжэнь-эр...

Он не смог договорить. В последнее время, стоило ему вспомнить прошлое, как чувство вины накрывало его с головой. Ему хотелось лишь одного — крепко обнять Чу Юя и окружить его заботой.

Чу Юй почувствовал легкое жжение на лбу там, где его коснулся Цинь Чжэн, и поспешил сменить тему:

— Открой окно, в комнате душно.

Цинь Чжэн приоткрыл створку наполовину, после чего подошел и поправил одеяло на коленях Чу Юя:

— На воде сильный ветер, не простудись.

Чу Юй с облегчением выдохнул:

— К счастью, мы почти на месте.

Цинь Чжэн заправил выбившуюся прядь волос Чу Юю за ухо:

— Как прибудем в Сучжоу, хорошенько отдохни. Ты всё-таки императорский посланник — имеешь полное право вести себя высокомерно и требовать покоя.

Чу Юй усмехнулся:

— Вечно ты несешь чепуху. Если бы я и впрямь принялся безжалостно эксплуатировать народ, в столице гора жалоб на меня выросла бы в человеческий рост.

Цинь Чжэн игриво ущипнул его за побледневшую щеку:

— Чего тебе бояться? Мой Второй господин — человек высокого полета. Благородное происхождение, брат наследной принцессы, любимец императора... Куда бы ты ни прибыл, тебя обязаны принимать как особу королевской крови.

Чу Юй оттолкнул его руку:

— Маркиз, кажется, от былого величия у вас остался один только длинный язык.

Цинь Чжэн рассмеялся, склонившись к самому его уху:

— Хотите, я докажу вам обратное, Второй господин? Помимо красноречия, у меня припасено немало других талантов.

Чу Юй отстранился, решив прекратить шутки:

— Ладно, дай мне отдохнуть в тишине. Голова идет кругом. Вели принести горячей воды: не выношу это ощущение липкости на коже.

Цинь Чжэн знал, как Чу Юй помешан на чистоте — даже в тяжелых условиях на судне он не мог отказать себе в омовении дважды в день.

Рано утром над рекой стоял густой туман, скрывая берега за белесой пеленой. Цинь Чжэн оделся и вышел на палубу подышать свежим воздухом, попутно распорядившись подготовить воду для Чу Юя. Там он заметил группу людей, столпившихся у борта.

— Господин маркиз, — рулевые поклонились, выражая почтение.

Цинь Чжэн задумчиво прищурился, глядя на незнакомцев:

— Что здесь происходит?

Старший на судне подбежал к нему с докладом:

— Мой господин, на рассвете к нам причалили две лодки. Оказалось, это торговый караван, державший путь в Сучжоу. Говорят, по дороге на них напали речные пираты, они лишились всех товаров. Им чудом удалось спастись, и теперь они молят подвезти их до города.

Лицо Цинь Чжэна мгновенно похолодело:

— Тщательно проверьте, кто они такие. Не стоит слепо верить каждой байке. На этом судне находится императорский посланник, любая ошибка может стать фатальной. Установите за ними круглосуточное наблюдение.

— Слушаюсь, мой господин!

Проверка подтвердила, что спасенные действительно были известными в округе купцами. Весь день они вели себя тихо и почти не покидали палубу, лишь изредка прося еды и пресной воды.

Вечером Чу Юй, как обычно, принял ванну и отдыхал, пока служанка бережно вытирала его мокрые волосы. Вошедший Цинь Чжэн жестом велел ей удалиться и сам взял полотенце, принимаясь просушивать пряди супруга.

Чу Юй подпер голову рукой, а другую неосознанно положил на округлившийся живот. Лениво приоткрыв глаза, он пробормотал:

— Будь ты и впрямь служанкой с такими навыками, я бы не задумываясь сослал тебя в конюшню — кормить лошадей.

Цинь Чжэн присел рядом и усмехнулся:

— Не слишком ли расточительно — отправлять такого красавца к коням?

Чу Юй улыбнулся одними уголками губ. Он притянул Цинь Чжэна за подбородок к себе и медленно подался навстречу. Но стоило их губам почти соприкоснуться, как в дверь постучали:

— Второй господин, ваше лекарство готово.

Не в силах больше сдерживаться, Цинь Чжэн властно перехватил затылок Чу Юя и запечатлел на его губах глубокий поцелуй. Лишь после этого, с явным неохотой, он бросил:

— Входи.

Слуга вошел, низко склонив голову. Он собирался поднести чашу Чу Юю, но Цинь Чжэн остановил его коротким жестом.

— Дай мне.

Цинь Чжэн принял чашу, осторожно подул на темную жидкость и передал её Чу Юю. В этот момент они обменялись мимолетными взглядами, и лица обоих мгновенно помрачнели. Как только Чу Юй взял чашу с настоем для сохранения плода, Цинь Чжэн резко обернулся и столкнулся с ледяным, полным ненависти взглядом слуги.

— Как ты смеешь! — прогремел Цинь Чжэн. — Кто подослал тебя убить имперского чиновника?

Чу Юй, не медля ни секунды, швырнул чашу с лекарством прямо в лицо лже-слуге. Тот ловко уклонился, на лету выхватил из-за пояса гибкий меч и с яростным криком бросился на Чу Юя.

Цинь Чжэн рывком стащил Чу Юя с кушетки, задвигая его себе за спину, и мощным ударом ноги отшвырнул тяжелый стол, преграждая путь убийце.

— Стража! — ледяным тоном скомандовал Чу Юй.

Снаружи тут же донеслись звуки ожесточенной схватки — судно было окружено.

Нападавшие явно были профессионалами высокого класса. Облаченные в маски из человеческой кожи, они обладали пугающим мастерством. План был безупречен: сначала расправиться с настоящими купцами и присвоить их подорожные, затем под этим прикрытием проникнуть на корабль и дождаться ночи, когда бдительность охраны ослабнет. Очевидно, за этим покушением стояла долгая и тщательная подготовка.

Воспользовавшись секундным затишьем, Цинь Чжэн сорвал со стены меч и, отбиваясь от наседающих врагов, потянул Чу Юя к выходу. Снаружи уже кипела схватка — гвардейцы и слуги маркиза сошлись в клинках с нападавшими. В этот момент к ним прорвались еще двое убийц; Цинь Чжэн сражался из последних сил, и на его одежде один за другим расцветали алые пятна от ран.

Ладони Чу Юя покрылись холодным потом. Он внезапно воскликнул:

— Так вот как поместье герцога распоряжается своей тайной армией!

Это был блеф, но он сработал: убийцы на мгновение опешили, решив, что их наниматель раскрыт, и их ярость лишь удвоилась.

Пока враги пребывали в замешательстве, Цинь Чжэн резким выпадом сразил одного из них. Однако, когда он попытался вернуть оружие, клинок — лишь декоративное украшение, не предназначенное для настоящего боя — намертво застрял в кости убитого. В то же мгновение меч другого нападающего, словно ядовитая змея, метнулся к затылку маркиза.

— Цинь Чжэн!

Цинь Чжэн почувствовал, как чье-то тело навалилось на него, сбивая с ног и заставляя повалиться на бок. В ушах зашумело, и он смутно расслышал приглушенный стон боли, сорвавшийся с губ Чу Юя.

— Второй господин!.. — Цинь Чжэн мгновенно перекатился, накрывая Чу Юя собой, и встретился взглядом с его бледным, но пугающе спокойным лицом.

Чу Юй не успел произнести ни слова: убийца за их спинами уже заносил меч для последнего удара. Цинь Чжэн наотмашь рубанул мечом, задетым плечо нападавшего, и, подхватив Чу Юя на руки, без раздумий прыгнул за борт.

Ледяная речная вода обжигала до самых костей. Чу Юй, не умевший плавать, дрожал всем телом и мертвой хваткой вцепился в Цинь Чжэна.

Цинь Чжэн на мгновение приник к его губам, делясь остатками воздуха, прежде чем мощным рывком вынырнуть на поверхность. Подошедшая вовремя малая лодка приняла их на борт. Тем временем на большом корабле ситуация стабилизировалась — охране удалось взять убийц в кольцо.

Чу Юя била крупная дрожь, внизу живота запульсировала тупая боль. Из последних сил сопротивляясь забытью, он прошептал:

— Оставьте их... в живых...

Цинь Чжэн прижал его к груди, до боли сжимая его холодные пальцы:

— Не волнуйся. Никто из них не уйдет.

Чу Юй почувствовал ледяную ярость в его голосе. Он хотел что-то добавить, но силы окончательно покинули его, в глазах потемнело, и он обмяк на руках Цинь Чжэна, потеряв сознание.

Глава 14

Все окна и двери в комнате были плотно закрыты, и воздух насквозь пропитался терпким запахом лекарств.

Сквозь полузадернутую нефритовую занавеску было видно, как бледен человек, лежащий на кровати. Цинь Чжэн взял у служанки отжатое полотенце и осторожно отер пот со лба Чу Юя. Хоть тот и не получил серьезных травм, из-за пережитого потрясения возникла угроза выкидыша, а ледяная речная вода вызвала сильный жар, отчего Чу Юй впал в беспамятство.

Цинь Чжэн не отходил от него уже несколько дней, и тревога в его душе росла. Если с Чу Юем что-нибудь случится… Эта мысль сжимала сердце, не давая покоя ни на миг.

Чу Юй с трудом принимал лекарство. Скормив ему последнюю каплю, Цинь Чжэн мимолетно коснулся губами его губ, после чего отставил чашу и аккуратно вытер платком подбородок Чу Юя.

— Второй мастер... — тихо позвал Цинь Чжэн и вздохнул, на мгновение задохнувшись от нахлынувших чувств.

Внезапно ресницы Чу Юя дрогнули, он приоткрыл рот, что-то шепча.

— Второй мастер? Чу Юй! — Цинь Чжэн склонился ниже, зовя его снова и снова, но тот так и не пришел в себя. Почти прижавшись к его лицу, Цинь Чжэн услышал слабый, прерывистый шепот.

Только затаив дыхание, он смог разобрать слова:

— Брат Цинь Чжэн...

Чу Юй звал его братом.

Цинь Чжэн замер, ошеломленный; в его памяти внезапно всплыли картины далекого прошлого.

Юность Цинь Чжэна можно было описать лишь одним словом: спесь. В те бунтарские годы он искренне верил, что рожден для спасения мира. Его взгляд был устремлен в небеса, а каждый шаг дышал превосходством. Золотые кубки и нефритовые яства мало заботили юношу — он упорно изучал военную стратегию, до изнеможения упражнялся в фехтовании, и кровь его кипела от пыла, в котором смешались неповторимая юношеская надменность и бесстрашное невежество.

Среди знати часто устраивались пышные приемы и банкеты. Пока взрослые произносили тосты и осушали чаши, дети и подростки собирались вместе. Обычно всё начиналось с бахвальства — каждый старался приукрасить свои подвиги, — а после, разбившись на компании, они расходились играть.

Цинь Чжэн уже тогда знал Чу Юя. Точнее, братьев Чу знали абсолютно все. Даже самый невежественный человек не смог бы пройти мимо этих двоих, прекрасных, словно редкие цветы.

Чу Мин, старший сын семьи Чу, славился безупречным воспитанием. Даже в юности каждое его движение источало благородство и пленительное изящество. Чу Юй же разительно отличался от брата. Хотя он сидел чинно, как и подобало, его взгляд выдавал совсем иную натуру. Казалось, дивные цветы перед ним были для него лишь бумагой и шелком, а музыка — шелестом ветра в увядшей листве. Легкий, чуть надменный разрез его глаз выдавал неописуемое высокомерие.

Оба брата были подобны драгоценному нефриту. Но если Чу Мин напоминал теплый и безупречный нефритовый кулон, то Чу Юй был подобен заколке — как бы изысканно и тонко она ни была вырезана, ей не под силу скрыть остроту своего таланта.

Красота всегда притягивает взоры, и Цинь Чжэн не скрывал, что в детстве часто тайком наблюдал за братьями Чу вместе с друзьями. Но как бы он ни восхищался их изяществом, Цинь Чжэн никогда не считал их родственными душами и никогда с ними не играл.

В день празднования юбилея вдовствующей императрицы все гражданские и военные чиновники, а также именитые семьи столицы присутствовали на дворцовом банкете. После пиршества во дворце установили подмостки: в течение трех дней должны были давать представления. Ставили классику — почтенные оперы вроде «Магу дарует долголетие». Чу Юю было скучно это смотреть, поэтому под предлогом легкого недомогания он отослал слуг и отправился в сад, чтобы побыть в тишине.

В саду раскинулось озеро Биюэ. Стояло начало лета, и лотосы как раз вошли в самую пору цветения. Глядя на их высокие, изящные стебли, Чу Юй не удержался — ему захотелось сорвать один цветок, чтобы показать брату.

Накануне прошел дождь, и размокший берег не выдержал веса ребенка. Стоило Чу Юю протянуть руку, как нога соскользнула, и он упал в воду.

Чу Юй не умел плавать. Прежде чем он успел вскрикнуть и позвать на помощь, вода сомкнулась над его головой. Она заливала глаза, нос и рот, вытесняя из легких последний воздух. Беспомощность и первобытный ужас сковали его сердце. Несмотря на свой не по годам острый ум, тогда он был всего лишь семилетним ребенком.

Когда он уже был на грани жизни и смерти, чья-то рука подхватила его. Чу Юй, словно за спасательный круг, мертвой хваткой вцепился в талию своего спасителя, и тот вытащил его на поверхность.

Цинь Чжэн никак не ожидал, что его тайная вылазка ради праздного любопытства обернется таким происшествием. Вытащив утопающего на берег, он узнал в нем молодого господина из поместья герцога Цзинго. В собственных глазах он тут же превратился в великого воина, спасающего прекрасную деву.

К счастью, Чу Юй не успел нахлебаться воды. Его била дрожь, но он оставался в сознании. Бледный, с мокрыми прядями волос, прилипшими к телу, он выглядел совершенно беспомощным.

Цинь Чжэн решил, что тот просто до смерти напуган, поэтому притянул его к себе и принялся неловко, но ласково похлопывать по спине:

— Все хорошо, все хорошо. Не бойся, теперь ты в безопасности.

Чу Юй уткнулся подбородком в плечо Цинь Чжэна. Ему было не по себе, но в этих детских объятиях он внезапно почувствовал себя под защитой.

Видя, что Чу Юй молчит, Цинь Чжэн на мгновение задумался, затем решительно снял со шеи нефритовый кулон с изображением Гуаньинь и обмотал шнурок вокруг запястья мальчика.

— Этот кулон моя матушка привезла из храма Фоинь. Его освятил сам мастер Пучжи. Теперь он твой. Под защитой Бодхисаттвы с тобой больше не случится беды.

Опасаясь, что Чу Юй откажется, Цинь Чжэн поспешно заправил кулон ему под одежду и даже легонько похлопал того по груди, облегченно выдохнув. В конце концов, он сделал это вовсе не потому, что спасенный был так красив.

Чу Юй глубоко вдохнул, унимая затаившийся в сердце страх.

— Благодарю... — тихо проговорил он. — Из какой вы семьи, молодой господин? Вернувшись, я обязательно попрошу отца отблагодарить вас.

Цинь Чжэн поднялся и с той самой самодовольной улыбкой, что так свойственна незрелым подросткам, провозгласил:

— Истинному герою не нужно имя! Спи спокойно, красавица моя, еще свидимся!

Едва сдерживая ликование, он заложил руки за спину и, гордо вышагивая, скрылся из виду.

Чу Юй: «...»

После долгого молчания он тяжело вздохнул:

— Ладно, вернусь — спрошу у отца. Не думаю, что среди знатных семей столицы найдется много таких дураков.

В тот день, когда Чу Мин и Чу Юй прибыли с ответным визитом, Цинь Чжэна как раз нещадно пороли.

Длинная скамья, доска шириной в ладонь — старый лорд Цинь, даже в гневе сохраняя величественную выправку, лупил сына с поистине яростной силой.

Братья Чу замерли, ошеломленные. Герцог Цзинго был человеком ученым, и в его доме никто никогда не видел подобного зрелища — чтобы сына истязали прямо перед главным залом, на глазах у всех.

Лорд Цинь покосился на двух статных красавцев перед собой, на мгновение замешкался, но тут же снова с силой приложился доской к заду Цинь Чжэна:

— Говори! Во что ты вляпался на этот раз?!

— Отец! Я ничего не делал! — взревел Цинь Чжэн.

Лорд Цинь снова обрушил доску:

— Ничего не делал? Если бы ты не натворил дел, разве наследники герцога Цзинго пришли бы к нашему порогу?

Цинь Чжэн почувствовал себя настолько обиженным, что готов был расшибить лоб о скамью и тут же помереть.

Чу Мин первым пришел в себя и поспешно шагнул вперед:

— Господин, что здесь происходит?..

Лорд Цинь тяжело вздохнул:

— Молодой господин Чу, скажите мне прямо: этот негодяй снова доставил вам неприятности?

Чу Мин покачал головой и уже открыл рот, чтобы объяснить цель их визита, как вдруг увидел, что Чу Юй присел на корточки прямо перед Цинь Чжэном. Тот потянулся к разметавшимся по земле волосам Цинь Чжэна и принялся лениво перебирать пряди пальцами.

Чу Юй заглянул Цинь Чжэну прямо в глаза и с легкой улыбкой произнес:

— Я слышал, молодой господин Цинь сегодня не поладил с Нин Чжиюанем, старшим сыном господина Нина? Говорят, вы его поколотили. А господин Нин души не чает в своем первенце, так что он, разумеется, этого так просто не оставит.

Услышав это, Цинь Чжэн заерзал на скамье и сердито воскликнул:

— Что ты смыслишь! Нин Чжиюань сам во всем виноват, он...

— Господин Нин сейчас в милости у императора, и даже поместью маркиза Чжэньбэя приходится с этим считаться, — перебил его Чу Юй. Он бросил взгляд на замершего рядом маркиза Циня: — Его Превосходительство, разумеется, понимает последствия, а потому решил нанести удар первым. Прежде чем господин Нин успеет пожаловаться Его Величеству, нужно преподать молодому господину Циню суровый урок. Тогда императору нечего будет возразить. Это создаст впечатление, что семья маркиза честна и строга, в то время как господин Нин лишь попусту тревожит государя из-за пустячной детской ссоры.

Цинь Чжэн опешил и невольно взглянул на отца. Лицо маркиза оставалось холодным и суровым, но он не проронил ни слова в ответ на это разоблачение.

Чу Юй протянул свой тонкий, словно из белого нефрита, палец и легонько ткнул Цинь Чжэна в лоб.

— Молодой господин, — произнес он с полуулыбкой, — вы знаете лишь то, что Нин Чжиюань издевается над слабыми, а вы восстановили справедливость. Когда маркиз наказывает вас, вы чувствуете лишь горькую обиду. Но вы и не догадываетесь, как у маркиза болит сердце. Вы думаете, он вытащил вас к самому входу в зал и велел пороть прилюдно только ради того, чтобы опозорить? Вовсе нет. Он просто хотел, чтобы все соседи услышали ваши крики, и Его Величество узнал: в поместье Чжэньбэя умеют держать своих детей в узде.

Чу Юй склонился к самому уху Цинь Чжэна и едва слышно прошептал:

— Глупый мальчишка.

— Юй-эр! — Чу Мин поспешно поднял младшего брата с земли и отодвинул его себе за спину. Затем он низко поклонился и произнес: — Мой брат еще слишком мал и не следит за своим языком. Пожалуйста, не гневайтесь на него, господин Цинь.

Лорд Цинь окинул сыновей герцога Цзинго сложным взглядом. Чу Мин был воплощением вежливости и изящества, а Чу Юй — острого ума и проницательности. «Вот уж действительно... чужие дети», — с горечью подумал он.

Стоило ему взглянуть на собственного отпрыска, витающего в облаках, как сердце маркиза наполнялось досадой. Сравнение было явно не в пользу Цинь Чжэна.

— Молодые господа Чу, прошу, входите в дом, — тихо вздохнул лорд Цинь. Он отшвырнул доску и приказал слугам унести Цинь Чжэна в комнату, чтобы обработать раны лекарством.

...

Объяснив цель визита и вручив подношения, братья Чу покинули резиденцию маркиза Чжэньбэя.

В экипаже Чу Мин легонько постучал пальцами по столику и с укором произнес:

— Юй-эр, ты совсем не следишь за языком. Если ты всё понимаешь, зачем же говорить это в лицо маркизу? К счастью, маркиз Чжэньбэй — человек широкой души. Будь он ограниченным и подозрительным, он бы мигом заподозрил наш дом в недобром умысле. Тебе ведь в будущем еще иметь с ними дело.

Чу Юй слушал нотации брата без особого интереса, но, услышав последнюю фразу, вдруг выпрямился и встревоженно спросил:

— Правда?

Чу Мин, подавив улыбку, кивнул.

Чу Юй нахмурил тонкие брови и задумчиво пробормотал:

— Тогда я больше не буду так делать. Мне просто показалось забавным, что Цинь Чжэн — такой глупый маленький дурачок, который ничего не смыслит. Вот я и решил его немного подразнить.

Чу Мин не выдержал и усмехнулся:

— Теперь он у тебя «маленький дурачок». А кто сегодня вскочил ни свет ни заря и заставил служанку перерыть весь гардероб, лишь бы выглядеть безупречно?

Чу Юй аккуратно разгладил едва заметную складку на своих новых одеждах:

— Брат, что за чепуху ты несешь? Это лишь визит к нашему спасителю, мы не должны казаться невежливыми.

Чу Мин лишь улыбнулся, не став разоблачать маленькую хитрость брата.

Старые истории всплывали в памяти одна за другой, воскрешая трепет тех первых встреч, что когда-то были забыты и погребены под пылью времен.

Острому уму Чу Юя было суждено столкнуться с предательством лишь потому, что Цинь Чжэн оказался бессердечным глупцом.

В те годы молодой наследник маркиза Чжэньбэя жил на широкую ногу: сегодня он вылавливал кого-то из реки, завтра выкупал бедняка у свахи; сегодня ловил воришку на восточной улице, а на следующий день поучал избалованного сынка на западной. Список его «добрых дел» мог бы дважды опоясать всю столицу. И так как он свято верил, что истинному герою не пристало хвалиться подвигами, он постепенно и вовсе забыл о той встрече с Чу Юем.

В памяти Цинь Чжэна Чу Юй остался лишь гордым и прекрасным молодым господином из дома герцога Цзинго — тем, кем можно восхищаться издалека, но к кому не смеешь подойти.

Они и представить не могли, что десять лет спустя станут супругами, делящими одну постель. И уж тем более никто не ожидал, что простое обращение «Брат Цинь Чжэн» заставит мертвую, казалось бы, память о той судьбоносной встрече ожить вновь.

Фитиль громко треснул, и пламя свечи дрогнуло.

Цинь Чжэн внезапно очнулся, его глаза были широко распахнуты от изумления. Лунный свет, пробивавшийся сквозь тонкие, как туман, занавеси, отбрасывал на пол его застывшую тень.

После долгого молчания Цинь Чжэн едва слышно прошептал:

— Чу Юй... Чу Юй...

Он взял холодную ладонь Чу Юя в свои руки, медленно поднес её к губам и запечатлел на ней нежный поцелуй.

Глава 15

Когда Чу Юй пришел в себя, ему потребовалось немало времени, прежде чем взгляд обрел четкость. Он чувствовал во всем теле пугающую слабость; как ни пытался он сесть, сил не хватало даже на то, чтобы пошевелить пальцем.

Цинь Чжэн дремал рядом, подперев голову рукой. Сон его был беспокойным. Малейшее движение Чу Юя заставило его вздрогнуть и резко открыть глаза.

— Цинци, ты наконец-то очнулся! — увидев, что Чу Юй пытается приподняться, Цинь Чжэн порывисто подался вперед и бережно придержал его за плечи, помогая опереться на себя.

Чу Юй замер, ошеломленный. Его родители ушли из жизни рано, близких родственников почти не осталось, и мало кто смел называть его по имени. За годы службы чиновники привыкли обращаться к нему лишь по официальному титулу. Вне службы его звали еще более отстраненно — «Второй мастер». Поэтому такое интимное обращение в миг сбило его с толку.

Цинь Чжэн взял висевший рядом халат, набросил его на плечи Чу Юя и подал ему чашку теплого чая.

Чу Юй принял чашу, сделал глоток и внимательно посмотрел на Цинь Чжэна.

Вид у того был неважный: Цинь Чжэн казался совершенно изможденным, глаза его покраснели от бессонницы, а на подбородке пробилась щетина.

— Который час? — спросил Чу Юй и сам поразился тому, насколько слаб его голос. Он невольно коснулся ладонью низа живота. Под его рукой разливалось тепло, а живот стал заметно округлее, чем был несколько дней назад.

Цинь Чжэн обнял его, тяжело вздохнув:

— Мой дорогой господин, вы меня до смерти напугали! Ты пробыл без сознания целых четыре дня. Если бы ты не очнулся сегодня, даже лекари оказались бы бессильны.

Чу Юй нахмурился и слабо оттолкнул его. Потирая виски, он спросил:

— Где мы сейчас?

— Все еще на корабле, — тихо ответил Цинь Чжэн. — Пока ты был в забытьи, никто не осмеливался брать на себя ответственность и продолжать путь в Сучжоу. К тому же последние два дня ветер был неблагоприятным, так что задержка оказалась нам только на руку.

Прежде чем Чу Юй успел задать следующий вопрос, Цинь Чжэн, словно предугадав его мысли, понизил голос:

— Те убийцы были хорошо обучены, у каждого в зубах был спрятан яд. Твои люди среагировали мгновенно: они вывихнули наемникам челюсти, благодаря чему двоих удалось взять живыми. Ты был не в том состоянии, чтобы отдавать приказы, поэтому Ту Цзяо последние несколько дней лично ведет допрос.

Ту Цзяо был верным телохранителем Чу Юя, и тот полностью ему доверял. Чу Юй молча кивнул.

Цинь Чжэн не знал, удалось ли Ту Цзяо что-то выведать — тот не доверял Цинь Чжэну и ничего бы не рассказал. Чу Юй тоже не спешил раскрывать истинную цель поездки в Сучжоу; Цинь Чжэн же был достаточно благоразумен, чтобы не расспрашивать лишнего.

В комнате на мгновение воцарилась тишина.

— Цинци, почему ты оттолкнул меня в тот день? — Цинь Чжэн внезапно перехватил руку Чу Юя, сменив серьезную тему на этот, казалось бы, простой вопрос.

Чу Юй на мгновение напряг пальцы, но затем медленно произнес:

— Ничего особенного. Просто не хотел становиться вдовцом.

Цинь Чжэн громко рассмеялся, в его голосе прозвучало прежнее самодовольство:

— А если бы со мной и правда что-то случилось, сколько бы ты хранил по мне траур?

Чу Юй вскинул бровь и отчеканил:

— Семь дней, не больше. Как только маркиза предадут земле, я заберу Чжэнь-эра и вернусь в поместье герцога Цзинго.

Цинь Чжэн не упустил случая: он придвинулся ближе и, коснувшись ладонью бледной щеки Чу Юя, вкрадчиво спросил:

— И так-то ты встречаешь своего «брата Цинь Чжэна»?

Чу Юя передернуло от того, с каким приторным изяществом тот произнес это «брат Цинь Чжэн». Он попытался оттолкнуть его:

— Держись от меня подальше.

Цинь Чжэн перехватил запястье Чу Юя и склонился к самому его лицу:

— Насколько далеко? Пары дюймов хватит?

Чу Юй был слишком слаб, чтобы вырваться, поэтому ему оставалось лишь нахмуриться и бросить:

— Веди себя пристойно.

Цинь Чжэн усмехнулся и прошептал ему на ухо:

— Второй мастер, во сне ты так отчетливо звал «брата Цинь Чжэна». Почему же теперь, очнувшись, ты все отрицаешь?

Чу Юй замер. Волна жара прилила к его лицу, окрашивая бледную кожу в алый цвет; даже кончики ушей вспыхнули румянцем.

Цинь Чжэн перевел взгляд на шею Чу Юя, потянул за красную нить и извлек на свет нефритовый кулон с изображением Гуаньинь.

Бодхисаттва, взирающая на мир с бесконечным состраданием, еще хранила тепло тела Чу Юя. Цинь Чжэн нежно поцеловал прохладный камень и спрятал его обратно под одежду супруга.

— Чу Цинци, я хочу увидеть тебя в свадебном одеянии, расшитом утками-мандаринками и цветами граната.

Чу Юй весь напрягся, щеки его горели, а мысли в голове спутались. Прежде чем он успел вставить хоть слово, Цинь Чжэн заставил его замолчать поцелуем.

В отличие от их прежней грубой страсти, этот поцелуй был пугающе нежным — легким, едва ощутимым касанием он скользнул от губ к межбровью. Наконец Цинь Чжэн отстранился, обнял ошеломленного Чу Юя и с тихим смешком спросил:

— Ну так что, мы все еще держим путь в Сучжоу?

Чу Юй пришел в себя. Взглянув на повязку на руке Цинь Чжэна, он язвительно усмехнулся:

— Конечно. Те, кто посмел поднять на меня руку, должны за это заплатить.

На следующий день флотилия Чу Юя прибыла в Сучжоу.

Толпы людей выстроились вдоль набережных и улиц, повсюду царило небывалое оживление. Горожане с румяными лицами, в приподнятом настроении, присоединялись к общему ликованию, приветствуя прибывших.

Цинь Чжэн опустил занавеску экипажа, впервые в полной мере ощутив всё величие статуса императорского посланника.

Чу Юй, прикрыв глаза, полулежал, прислонившись к груди Цинь Чжэна. Он сонно спросил:

— Мы скоро будем на месте?

Цинь Чжэн обнял его крепче и подтянул повыше одеяло, укрывавшее ноги супруга:

— Еще не скоро. Спи, я разбужу тебя, когда приедем.

Чу Юй пару раз кашлянул и нахмурился:

— Разбуди меня заранее.

Цинь Чжэн коротко отозвался и замолчал, боясь потревожить его сон. С тех пор как Чу Юй оказался в ледяной воде, здоровье его пошатнулось. Возможно, из-за того, что он наглотался речной воды, его мучил кашель и постоянно держался легкий жар. Цинь Чжэн неустанно заботился о нем, а когда Чу Юй приходил в себя — дразнил его «братцем». Это так раздражало Чу Юя, что тот то и дело запускал в него подушкой, но после таких всплесков эмоций ему, как ни странно, становилось легче.

Примерно через полчаса Цинь Чжэн разбудил его.

— Сучжоу и впрямь оправдывает славу процветающего края. По пути я видел лишь довольных жизнью людей, — заметил Цинь Чжэн, поправляя растрепавшиеся волосы Чу Юя.

Чу Юй уже облачился в официальное чиновничье одеяние. Услышав слова супруга, он обернулся и спокойно произнес:

— Говорят, когда люди сыты и живут в тепле, они помышляют о добродетели, а когда голодны и замерзли — о воровстве. Однако всегда найдутся те, чей аппетит безмерен. Они жаждут того, что им не принадлежит, проявляя ненасытную алчность.

Цинь Чжэн сделал вид, что не заметил скрытого смысла в его словах. Он перехватил запястье Чу Юя, притянул его к себе и двусмысленно прошептал:

— Совсем как я в моем влечении ко Второму мастеру...

Чу Юй решительно убрал руку Цинь Чжэна со своей талии:

— Разве вы не хотели испытать, каково это — быть облеченным властью, господин маркиз? Что ж, пришло время показать, на что вы способны.

Цинь Чжэн усмехнулся:

— И чего же мой супруг ждет от меня?

Чу Юй ответил совершенно серьезно:

— Просто будьте собой.

Цинь Чжэн задумчиво потер подбородок:

— Значит, мне нужно явить им свою безупречную внешность и необузданный нрав?

Чу Юй покачал головой:

— Нет, ты должен явить им свои бесполезные привычки: страсть к певчим птицам и праздное посещение опер.

Цинь Чжэн: «...»

※

Префект Сучжоу и герцог Цзян уже давно ждали их у поместья. Когда Чу Юй вышел из экипажа, оба поспешили навстречу, выказывая глубочайшее почтение.

Чу Юй придержал Цинь Чжэна за руку, помогая тому сойти на землю, и окинул поместье герцога Цзяна внимательным взглядом. Нарочито изобразив изумление, он произнес:

— Поговаривают, что Сучжоу процветает пуще столицы. Увидев всё это своими глазами, я и впрямь поражен. — Он холодно улыбнулся и добавил: — Оба наших дома служат государству, однако поместье герцога Цзяна выглядит куда величественнее, чем дом моего отца, герцога Цзинго.

Герцогу Цзяну было около сорока лет, он обладал весьма благородной и изысканной внешностью. Услышав это, он лишь мягко улыбнулся:

— Господин Чу слишком добр к нам. Столица находится под самым взором Императора, а особняк герцога Цзинго — средоточие истинного богатства и почета. Как может наша маленькая удаленная префектура сравниться с ним? Господин Чу молод и многообещающ, и его проницательность делает ему честь.

Некоторое время Чу Юй и Цзян Юань обменивались любезностями, прежде чем войти в дом.

Уже внутри, за беседой о традициях и нравах Сучжоу, речь зашла о водных путях. Лицо Чу Юя внезапно помрачнело. Он с силой хлопнул ладонью по столу:

— Кстати говоря, по дороге сюда мне довелось столкнуться с пренеприятнейшим обстоятельством...

Цзян Юань на мгновение замолк, но выражение его лица осталось невозмутимым:

— Что же стряслось с господином Чу?

Тут в разговор вмешался Цинь Чжэн:

— Мы проявили беспечность! По пути на нас напали речные пираты... — Он принял разгневанный и раздосадованный вид и даже бесцеремонно задрал рукав, демонстрируя герцогу Цзяну повязку на ране.

Чу Юй взял чашку чая, молча наблюдая за тем, как Цинь Чжэн мастерски разыгрывает гнев и страх. Только когда тот закончил свой эмоциональный рассказ, Чу Юй поставил чашку на стол и ледяным тоном произнес:

— В конце концов, это земли Сучжоу. И то, что подобное здесь произошло... Господин Цзян, вам стоит проявить бдительность. Иначе безопасность жителей Сучжоу начинает вызывать серьезные опасения.

Герцог Цзян нахмурился и с подобающей торжественностью ответил:

— Неужели подобное злодейство и впрямь имело место? Не извольте беспокоиться, господин Чу. Я лично проведу тщательное расследование и предоставлю отчет и вам, и всему народу Сучжоу.

Лицо Чу Юя слегка просветлело:

— Разумеется, я верю в таланты герцога и префекта. Иначе великий Сучжоу не был бы столь процветающим. Даже Его Величество высоко отзывается о вашем правлении, что поистине достойно доброй зависти.

Обменявшись еще парой любезностей, Чу Юй извинился и удалился, чтобы умыться и отдохнуть в приготовленных для него покоях во внутреннем дворе.

...

Внутренний дворик оказался очень ухоженным, в каждом его уголке чувствовался изыск и утонченная атмосфера.

Чу Юй полулежал, опершись о край ванны, его лицо раскраснелось от горячего пара. Он прикрыл глаза и тяжело вздохнул, чувствуя, что силы окончательно его покидают.

Цинь Чжэн плеснул на него водой и принялся разминать ему плечи:

— Устал?

Чу Юй тихо хмыкнул и, приоткрыв глаза, произнес:

— Цзян Юань — настоящая старая лисица, хитрая и осторожная.

Цинь Чжэн усмехнулся:

— Какая жалость, что этой лисе попался такой зубастый лисенок, как ты.

Чу Юй коснулся пальцами лба:

— Похоже, покушение было делом не его рук. Цзян Юань слишком расчетлив для столь безрассудного поступка. Давай сделаем вид, что ничего не знаем, и выложим ему всё как есть. Раз он догадывается о моих намерениях, пусть попытается меня прощупать. Старый лис? Ха... рано или поздно любая лиса покажет свой хвост.

Цинь Чжэн зашел спереди, приподнял его подбородок и запечатлел на губах быстрый поцелуй.

Чу Юй обнял Цинь Чжэна за шею и предупредил:

— На сегодняшнем приветственном банкете может скрываться какой-нибудь подвох, так что будь начеку.

— Хм? — Цинь Чжэн вопросительно вскинул бровь.

Чу Юй поднялся из ванны, опираясь на руку Цинь Чжэна. Оказавшись перед ним обнаженным, он предупредил:

— Будь начеку, чтобы старый лис не обвел тебя вокруг пальца. Он может расставить ловушку и подослать к тебе записных красавиц Цзяннаня, чтобы соблазнить.

Капли воды стекали по тонкой шее Чу Юя, скользили по стройному телу, вдоль длинных ног к самым лодыжкам. Цинь Чжэн не выдержал: сорвал висевший рядом халат, обернул им супруга и, подхватив на руки, понес к кровати.

— Все соблазны мира — ничто по сравнению со Вторым мастером, — с жаром выдохнул Цинь Чжэн, увлекая Чу Юя за собой на постель.

Чу Юй легонько пнул его в голень:

— Не смей, у меня сегодня важные дела.

Цинь Чжэн принялся осыпать его поцелуями, словно нетерпеливый щенок:

— Второй мастер, умоляю, сжальтесь надо мной.

Чу Юй нащупал мягкую подушку, подложил её под поясницу и, погладив выступающий живот, обхватил талию Цинь Чжэна длинными ногами.

— Только один раз.

Цинь Чжэн так обрадовался разрешению, что казалось, он вот-вот завиляет хвостом.

...

Пока в одной части поместья разыгрывалась страстная сцена, в другой — атмосфера была мрачнее тучи.

Лицо герцога Цзяна потемнело. Он процедил сквозь зубы:

— Вы слишком безрассудны. Если с императорским посланником что-то случится в Сучжоу, разве ваше начальство не сделает вас крайним?

Префект Сучжоу утер пот со лба:

— Ваше Превосходительство, я лишь хотел решить проблему раз и навсегда...

Герцог Цзян был в ярости. Иметь дело с таким бестолковым союзником — сущая головная боль. Помолчав, он произнес:

— Забудьте. Этот Чу Юй не так опасен, как шепчутся в столице. Обычный молодой господин из знатного рода — высокомерен и нетерпелив. Даже если Его Величество действительно что-то подозревает, способностей Чу Юя не хватит, чтобы подобраться к нам.

Префект Сучжоу немного приободрился:

— Что же вы задумали, Ваше Превосходительство?

— Мы должны встретить их со всем возможным радушием... — На губах герцога заиграла холодная улыбка.

Ужин.

Сидя за столом, Чу Юй то и дело невольно тянулся рукой к пояснице, пытаясь найти опору.

Цинь Чжэн виновато усмехнулся про себя, но тут же поймал на себе гневный взгляд супруга.

— Это и впрямь было... — Цинь Чжэн не успел договорить: под столом Чу Юй больно ущипнул его за тыльную сторону ладони.

«Не смог сдержаться...» — мысленно повинился Цинь Чжэн и принялся осторожно массировать поясницу Чу Юя, скрыв это движение краем скатерти.

Перед началом банкета гости обменивались подобающими случаю любезностями. Чу Юй не скрывал своего положения и наотрез отказался от алкоголя, поручив Цинь Чжэну брать все тосты на себя.

Какой же банкет обходится без музыки? Народные песни Цзяннаня обладали своим, неповторимым очарованием.

Внезапно герцог Цзян произнес:

— Столичная опера — вершина исполнительского мастерства. Напевы Цзяннаня под аккомпанемент шелка и бамбука вряд ли могут претендовать на звание высокого искусства. Прошу прощения за столь скромное представление, господин Чу. Недавно у меня появилась наложница, чей голос особенно искусен. Позвольте ей спеть, чтобы вино сегодня казалось еще слаще.

Чу Юй поднял чашу с чаем:

— Господин Цзян, вы слишком скромны. Сучжоу издревле славится талантами и прекрасными видами.

Стоило ему договорить, как музыка стихла. Из глубины зала раздались чистые, как звон нефрита, и глубокие, подобные рокоту дракона, звуки цитры.

Прекрасная певица медленно вышла вперед. Ее голос, словно жемчуг, рассыпавшийся по нефритовому блюду, зазвучал нежно и чисто:

— На весеннем пиру пригублю я хмельное вино и песню спою... Поклонюсь я трижды и три желания загадаю...

Звуки были подобны легкому ветерку над горным ручьем или мелкому дождю, кропящему лазурный камень; чистому потоку, что несет опавшие цветы и едва уловимый аромат.

Но взгляд Чу Юя был прикован к музыканту, сидевшему на самом последнем месте...

Тот был облачен в белоснежные одежды, грациозный, словно ива на ветру. Лицо его сияло, подобно ясной луне. Тонкими пальцами он перебирал струны нефритовой цитры — каждая нота была безупречна, а помыслы, казалось, чисты. И манеры, и внешность его были исключительны.

— Первое желание: пусть любимый мой живет тысячи лет...

— Второе желание: пусть тело его не знает недугов...

Эта фигура заставила Чу Юя замереть, по его спине пробежал холодок.

Какой дивный музыкант!

Какая искусная «медовая ловушка»!

Какой... Мэн Ханьи.

Чаша выскользнула из пальцев Цинь Чжэна. Прозрачное вино, подобно слезам, брызнуло на Чу Юя, рассыпавшись по его темным одеждам пятнами, похожими на семена кунжута.

Музыка оборвалась, в зале воцарилась тяжелая тишина. Чу Юй медленно закрыл глаза.

Последняя нота «Весеннего пира» еще дрожала в воздухе, а за ней эхом прозвучали заключительные слова песни:

— Мое третье желание: чтобы двое были подобны ласточкам под одной крышей — неразлучны вовек.

Вы и впрямь были очень похожи.

Глава 16

Высокий светильник горел одиноко, отбрасывая на стену длинную тень Чу Юя.

Подсвечник был работы искусной: основание из сине-белого фарфора, оправа из золотистой бронзы, в которой теплились шесть алых свечей. Чу Юй держал в руке изящные серебряные ножницы и после долгого раздумья медленно подрезал фитиль.

Когда банкет закончился, он сразу ушел к себе, даже не обратив внимания на пятна вина на одежде.

Лишь обернувшись у порога, он осознал, что Цинь Чжэна за его спиной больше нет.

Чу Юй поочередно подрезал фитили всех шести свечей, и на лезвиях ножниц остались капли бледно-красного воска. Он принялся неспешно счищать их пальцами, кусочек за кусочком — словно от невыносимой скуки, лишь бы занять руки.

Когда Ту Цзяо бесшумно скользнул в комнату, он застал Второго мастера за этим занятием: тот соскребал воск аккуратно подстриженными ногтями, низко опустив голову, так что длинные ресницы отбрасывали густые тени. Ту Цзяо поначалу списал это на отблески свечей, но когда Чу Юй поднял взгляд, стало ясно — его глаза слегка покраснели.

— Второй мастер? — негромко позвал Ту Цзяо.

Чу Юй отложил ножницы и коротко отозвался:

— Хм.

Ту Цзяо невольно покосился на окно и еще сильнее понизил голос:

— За садом присматривают люди Цзян Юаня. Их довольно много.

— Знаю, — холодно хмыкнул Чу Юй. — Пусть следят, не обращай внимания. Скажи нашим людям, чтобы были осторожнее и не выдали себя.

Ту Цзяо кивнул:

— Второй мастер, с чего прикажете начать?

Чу Юй задумчиво постучал кончиками пальцев по подлокотнику.

— Не трать время на официальные книги, там всё вычищено до блеска. Сосредоточься на потоках казенной соли, фарфора и чая — на всем, что проходит через его руки. Годами Цзян Юань докладывал двору о набегах пиратов и выбивал средства на создание военных поселений. Все эти годы он твердил о засухах и наводнениях, требуя серебро на помощь голодающим. Мне нужно знать, в чьих карманах в итоге осели эти деньги.

— Будет исполнено, Второй господин, — отозвался Ту Цзяо, запоминая указания.

Чу Юй прижал ладонь ко лбу и нахмурился:

— Ни одна тайна не может храниться вечно. Начни с его непутевых сыновей, с его приближенных, жен и наложниц. В их словах и тратах всегда найдутся лазейки.

Ту Цзяо кивнул. Он уже собирался уйти, но, поколебавшись, тихо добавил:

— Второй господин, на вас лица нет. Может быть, всё же вызвать лекаря?

Чу Юй устало прикрыл глаза и махнул рукой:

— Со мной всё в порядке, иди.

Ту Цзяо замялся, но всё же решился пробормотать:

— Второй мастер... а как же маркиз?

Внизу живота Чу Юя снова возникла тупая, тянущая боль, заставив его сильнее свести брови к переносице. Спустя долгое мгновение он тяжело вздохнул:

— Оставь его. Пусть делает, что хочет.

Ту Цзяо не посмел больше спорить и бесшумно отступил.

Чу Юй снова остался один. Откинувшись на спинку кресла и чувствуя навалившуюся истому, он положил руку на живот, пытаясь успокоить ребенка.

Внезапно он резко выпрямился. Глаза его расширились от изумления, а пальцы, прижатые к животу, мелко задрожали. Его четырехмесячный живот уже заметно округлился, и эта едва уловимая дрожь под ладонью была первым робким «приветом» от малыша.

Эти мягкие, но отчетливые толчки отозвались трепетом в самом сердце Чу Юя. Он осторожно, почти боясь спугнуть, погладил себя. Спустя минуту ребенок ответил снова — словно маленькая улитка коснулась его изнутри своими нежными усиками и тут же спряталась.

— Дитя моё... — голос Чу Юя дрожал от невольного трепета. Опираясь на поясницу, он поднялся и сделал шаг вперед. Дойдя до выхода, он распахнул резные двери. Ночной ветер тут же растрепал его длинные волосы и легкие одежды, небрежно накинутые на плечи.

Внезапно в глазах Чу Юя всё прояснилось, а рука, сжимавшая створку двери, мелко задрожала. Не тратя времени на плащ, он лишь приподнял полы халата и переступил порог, скрываясь в ночи. Сердце бешено колотилось, а нефритовый кулон Гуаньинь, который он неизменно носил у самого сердца более десяти лет, казалось, раскалился, обжигая кожу, словно на грудь выплеснули кипящее масло.

— Цинь Чжэн... — Чу Юй оставил служанку далеко позади. Прислонившись к дереву, чтобы перевести дух, он едва слышно прошептал: — Брат Цинь Чжэн...

Сжимая в руках фонарь, выхваченный у служанки, он еще отчаяннее всматривался в сумерки.

Он уже горько пожалел о своей холодности. Если бы он не отвернулся тогда от Цинь Чжэна, а крепко сжал его руку, разве пропустили бы они вдвоем первое движение их ребенка? Сможет ли он теперь найти его, если снова позовет?

Он любил Цинь Чжэна тринадцать долгих лет. Кто такая эта Мэн Ханьи? Почему он должен отступать перед ней?

Ни за что! Ни за что!

※

Цинь Чжэн небрежно прислонился к старой акации и, скрестив руки на груди, прищурился. Мыском сапога он задумчиво ковырял выступающий из земли корень, не сводя взгляда с человека перед собой.

Мэн Ханьи остался прежним: утонченным и изысканным. Лунный свет, словно прозрачная вода, омывал его фигуру, делая её еще более призрачной и пленительной.

— Ты совсем не изменился, — неопределенно бросил Цинь Чжэн.

Мэн Ханьи опустил глаза и, поджав губы, тихо отозвался:

— А маркиз стал совсем другим.

Цинь Чжэн потер подбородок и усмехнулся:

— Что, выгляжу мужественнее, чем раньше?

Мэн Ханьи коснулся струн пятиструнной цитры, которую держал в руках, и после долгого молчания произнес:

— Помнишь, ты зачитывался народными сказами? Тебе так нравились истории о благородных героях, что летают по крышам и карают злодеев. А я любил читать о нежных чувствах под сенью цветов и луны. Ты всегда смеялся над этой «чепухой», но посмотри на нас, Байлуань... жизнь оказалась именно такой историей.

Лицо Цинь Чжэна помрачнело, а пальцы, скрещенные на груди, невольно впились в собственные плечи.

Мэн Ханьи поднял взгляд и горько, печально улыбнулся:

— Цинь Байлуань, моё сердце осталось прежним. А вот твоё — изменилось.

Что я отредактировал:

Цветочная дверь: В китайской архитектуре это chuihuamen (подвесная цветочная дверь). Я сохранил «резные двери», чтобы передать эстетику.

Мэн Ханьи: Я перевел обращения к нему в мужском роде, так как в предыдущем фрагменте Чу Юй называл его «музыкантом», а Цинь Чжэн говорил о «красавицах Цзяннаня» как об угрозе. В таких новеллах это часто персонаж типа «белый лотос». Если же Мэн Ханьи всё-таки женщина, скажите — я верну женский род.

Байлуань (Bailuan / 白鸾): Это «второе имя» (zi) Цинь Чжэна. Я оставил его, так как оно подчеркивает их прошлую близость.

Чувства Чу Юя: Добавил «холодность», чтобы объяснить его раскаяние. Он понял, что из-за своей гордости оттолкнул мужа в руки человека из прошлого.

Кулон: Сравнение с «кипящим маслом» подчеркивает, как сильно жжет его старая обида и нынешняя ревность.

Ситуация критическая: Чу Юй бежит по ночному саду с ребенком под сердцем, а Цинь Чжэн слушает упреки первой любви. Что будем делать дальше? Выведем Чу Юя к ним или оставим его подслушивать?

Сердце Цинь Чжэна пропустило удар. Он резко вскинул голову и увидел, что Мэн Ханьи, подхватив цитру, собирается уйти.

— Ханьи... — Цинь Чжэн безотчетно подался вперед, чтобы удержать его. Он не ожидал, что каждый шаг будет даваться Мэн Ханьи с таким трудом. От этого резкого движения цитра с глухим стуком выпала из его рук на землю; сам он пошатнулся и едва не рухнул вслед за ней.

Цинь Чжэн подхватил его. Тело Мэн Ханьи было пугающе худощавым, словно стебель бамбука, готовый сломаться от малейшего порыва ветра.

В памяти Цинь Чжэна всплыли дни, когда он прогуливал занятия и уговаривал Мэн Ханьи бежать вместе с ним. Цинь Чжэн с детства обучался боевым искусствам и легко перемахивал через заборы, но Мэн Ханьи каждый раз в нерешительности замирал на стене, боясь прыгнуть.

«Прыгай! Я поймаю тебя, обещаю!» — он протягивал руки навстречу худому мальчишке, что дрожал, вцепившись в край кладки.

И Мэн Ханьи, зажмурившись, прыгал, не раздумывая. Цинь Чжэн крепко прижимал к себе дрожащего друга и шептал: «Раз уж я поймал тебя, то больше никогда не отпущу».

Мэн Ханьи почувствовал на лице легкую прохладу — он и не заметил, как по щекам потекли слезы. Все эти долгие годы он жил лишь этой единственной фразой Цинь Чжэна.

Сердце Цинь Чжэна стало тяжелым, как камень. Ощутив на своей шее тепло чужих слез, он медленно, но крепко обнял Мэн Ханьи в ответ, бережно поглаживая его по спине.

...

В саду семьи Цзян росло множество кленов. Их багряная листва полыхала, словно огонь, а ветви были перевязаны золотыми шнурами с серебряными колокольчиками. Стоило подуть ветру, как сад наполнялся тонким, мелодичным перезвоном. Под ярким светом луны эта картина казалась воплощением совершенства.

Цинь Чжэн замер, беспомощно наблюдая, как из тени красных кленов выходит Чу Юй.

Его алая мантия, расшитая золотыми облаками, сидела на нем слишком свободно. Нефритовая заколка исчезла, и длинные волосы черным водопадом рассыпались по плечам до самого пояса. Фонарь в его руке мерно покачивался, бросая дрожащие блики на лицо. Чу Юй походил на прекрасного духа из древних преданий — жуткого в своем великолепии.

В голове Цинь Чжэна на мгновение воцарилась гулкая пустота, пока, наконец, не оформилась одна единственная отчетливая мысль:

«Не поздно ли уже падать на колени?»

Глава 17

Чу Юй крепче сжал фонарь, на сердце у него похолодело. Он поднял руку, заправляя за ухо растрепавшуюся прядь длинных волос и открывая бледное в ночном свете лицо.

— Цинци… — Сердце Цинь Чжэна болезненно сжалось. Он не сводил глаз с тонких, чуть изогнутых губ Чу Юя. Эти губы были поистине прекрасны: тонко очерченные и резкие, они казались холодными и притягательными одновременно.

Чу Юй не оправдал его ожиданий и заговорил ледяным тоном:

— Неужели в семье Цзян столь странные правила гостеприимства, или нравы Цзяннани стали чересчур вольными? С каких это пор прислуга позволяет себе среди ночи зажимать высокопоставленных гостей в объятиях?

Мэн Ханьи замерла, до боли вонзив ногти в ладони. Лишь спустя долгое время она поклонилась Чу Юю, подняла с земли цитру и, вскинув голову, произнесла:

— Второй господин Чу, вы ошибаетесь. Я благодарна господину Цзяну за то, что он приютил меня и позволил остаться здесь в качестве музыкантши. Но, во-первых, я не подписывала кабального договора, так что не являюсь служанкой в доме Цзян. А во-вторых, в моей встрече с маркизом не было ничего предосудительного — мы лишь беседовали.

Прежде чем она закончила, Чу Юй негромко похлопал в ладоши:

— Недурно. А ты делаешь успехи.

Подбежавшая служанка приняла фонарь из рук хозяина и набросила ему на плечи легкую меховую накидку. Чу Юй плотнее закутался в мех и невольно закашлялся. Холодный ветер настиг его, когда он бежал сюда, и теперь даже ребенок внутри начал беспокойно толкаться. Чу Юй слегка согнулся, прижимая ладонь к округлившемуся животу и сдерживая кашель — он не желал выказывать слабость перед Мэн Ханьи.

— Второй господин Чу, прошу вас, берегите себя, — взгляд Мэн Ханьи упал на живот Чу Юя, и в глазах ее мелькнула горечь.

Чу Юй лишь тихо усмехнулся:

— Уж я-то поберегусь. Я ведь не чета молодому господину Мэну, который настолько нежен и хрупок, что падает от малейшего прикосновения.

Цинь Чжэн подался вперед, инстинктивно пытаясь объясниться:

— Второй господин!

— Замолчи, — Чу Юй холодно оборвал его. — Ты не имеешь права перебивать.

Цинь Чжэн осекся и замер.

Мэн Ханьи опустила голову и горько усмехнулась:

— Второй господин Чу, прошли годы, а вы всё такой же… властный, как и прежде.

Чу Юй выпрямился и кивнул:

— И молодой господин Мэн всё тот же. Сколько лет прошло, а вы всё так же принимаете всё близко к сердцу. Только тогда вы не смели даже взглянуть мне в глаза. Теперь же, под покровительством семьи Цзян, вы заметно набрались смелости. Полагаю, здесь к вам относятся более чем благосклонно.

Лицо Мэн Ханьи изменилось, она слегка пошатнулась.

При упоминании событий тех лет Цинь Чжэн резко вскинул взгляд на Чу Юя.

Тот без колебаний выдержал его пристальный взор и спокойно произнес:

— Я, Чу Юй, никогда не совершал поступков, в которых побоялся бы признаться. Ты хочешь знать, почему Мэн Ханьи бросил тебя тогда? Хочешь знать, что именно я ему сказал? Что ж, сегодня я повторю это в его присутствии.

— Нет! — в ужасе воскликнул Мэн Ханьи. Он дрожал всем телом, словно лист на ветру, страшась того, что сейчас сорвется с губ Чу Юя.

Чу Юй высокомерно поднял голову. Глядя на Цинь Чжэна и Мэн Ханьи свысока, он отчеканил каждое слово:

— Род Чу, герцогов Цзинго, служил шести династиям. Наш предок был великим конфуцианским ученым и наставником трех императоров. Шесть поколений Великих Секретарей из нашего рода были столпами государства. Мой отец занимал пост Великого Секретаря, а моя мать, госпожа Ван, была последовательницей школы Гуйгуцзы. Мой старший брат в семнадцать лет поступил на службу и возглавил Академию Ханьлинь. Семья Чу хранит три тома императорских указов, а наш «Драконий кнут» наделен правом карать тиранов и предателей. Сам Император-Основатель собственноручно начертал надпись на мемориальной доске нашей резиденции. Из поколения в поколение моя семья Чу несет волю Небес, хранит судьбу народа, сберегает мудрость предков и созидает мир для будущих поколений.

Лицо Мэн Ханьи смертельно побледнело. Он подсознательно отступил на два шага. Тень прошлого вновь наслоилась на образ Чу Юя, стоящего перед ним — этот кошмар преследовал его годами, заставляя вечно чувствовать себя ничтожеством. Будь то высокомерный юноша из былых времен или властный муж сегодня, оба были благородными фигурами, до которых ему никогда не дотянуться.

Глаза Чу Юя, подобные осколкам льда, сверкнули насмешкой:

— Я — самый никчемный в своем роду, всего лишь чиновник второго ранга, заслуживший лишь то, что и гражданские, и военные мужи при встрече выражают мне почтение. Но ты, Мэн Ханьи... что ты можешь мне противопоставить?

Вопрос, заданный пять лет назад, вновь обрушился на Мэн Ханьи. Чувство унижения, испытанное тогда, захлестнуло его с новой силой, заставляя дрожать от бессилия.

Чу Юй взглянул на луну, и на его губах заиграла едва заметная улыбка:

— Тогда у тебя было преимущество: ты был рядом с ним, делил с ним дни и ночи, и он оберегал тебя как драгоценный камень. Если бы ты тогда осмелился пойти против меня, я бы тебя уважал. Будь в тебе истинная гордость и смелость, ты бы не бросил его из-за пустяковых обид. Почему ты не верил, что он исполнит клятву вечной любви? А раз не верил тогда, зачем ищешь встречи теперь? Я назову тебя бесстыдным! Кого ты пытаешься обмануть своими напускными страданиями!

Лицо Мэн Ханьи почти посинело. Он инстинктивно спрятался за спину Цинь Чжэна, но, сколько ни ждал, не дождался от него ни слова утешения, ни теплых объятий.

Чу Юй бросил на Цинь Чжэна яростный взгляд:

— Ты так и будешь стоять? Собираешься здесь Новый год праздновать?

Мысли Цинь Чжэна смешались. Он послушно двинулся следом за Чу Юем и, заметив, что накидка на плечах того соскользнула, поспешно поправил ее.

Чу Юй не оборачивался, не желая даже смотреть на оставшегося позади Мэн Ханьи. Отойдя на приличное расстояние, он внезапно замер и холодно посмотрел на Цинь Чжэна.

— Цинци… — тихо пробормотал тот.

В глазах Чу Юя отразилось отвращение:

— Раздевайся.

Цинь Чжэн остолбенел.

— Снимай, я сказал! — прикрикнул Чу Юй.

Цинь Чжэн быстро принялся стягивать одежду: сначала верхнюю, затем нижнюю, пока не остался по пояс обнаженным. Он немного поколебался и смущенно произнес:

— Цинци, штаны здесь тоже снимать?

Не успел он договорить, как Чу Юй прижался к нему и слабо выдохнул:

— Ты обнимал его. Твоя одежда пропахла им. Сожги ее.

Цинь Чжэн напрягся, а затем молча обнял Чу Юя за плечи.

— Отнеси меня обратно, — велел Чу Юй.

Не говоря ни слова, Цинь Чжэн подхватил его на руки и понес вперед.

Чу Юй уткнулся лицом в его грудь. Поздняя осенняя ночь была студеной, но кожа Цинь Чжэна всё еще обжигала жаром.

Тогда, в прошлом, Цинь Чжэн готов был бросить всё и скитаться по миру вместе с Мэн Ханьи, но взамен получил лишь предательство. Слова Чу Юя острым кинжалом перечеркнули тысячи оправданий, которые он годами придумывал для Мэн Ханьи. Эта так называемая нерушимая любовь оказалась не более чем шуткой.

— Чу Цинци, ты действительно мне так доверяешь? — голос Цинь Чжэна был едва слышен.

Если тот, кого он тогда так ценил и любил, не нашел в себе сил поверить ему, откуда у Чу Юя взялась смелость верить, что сегодня он не совершит очередную глупость?

Чу Юй выглядел изнуренным, его голос звучал совсем слабо:

— Дурак… если бы я тебе не доверял, зачем бы я вообще за тебя пошел?..

Цинь Чжэн не расслышал и хотел было переспросить, но, заметив, что Чу Юй неподвижно затих у него на руках, оставил эту затею.

Когда они вернулись в покои, яркий свет свечи выхватил безжизненное лицо Чу Юя и его лоб, уже покрытый холодным потом. Перепуганный Цинь Чжэн поспешно уложил его на кровать и, схватив за руку, позвал:

— Второй господин? Второй господин!

Чу Юй глухо застонал и свернулся калачиком, инстинктивно обхватив живот руками.

Сердце Цинь Чжэна ушло в пятки. Он быстро приподнял одежду Чу Юя и увидел на его нижнем белье едва заметное красное пятно.

Глава 18

Возможно, именно эта сгорбленная поза давала ему чувство безопасности — словно, крепко обхватив себя, он мог за что-то удержаться. Чу Юй уткнулся лицом в одеяло, на носу выступила испарина. Даже когда боль стала невыносимой, он лишь сильнее сжимал пальцами простыни, не проронив ни звука.

Когда прибыл запыхавшийся врач, Цинь Чжэн несколько раз позвал Чу Юя, но не смог его добудиться. В конце концов ему пришлось силой разжать его руки.

Чу Юй внезапно открыл глаза, моргнул, смахивая пот с ресниц, и смутно разглядел лекаря. Только тогда он медленно выпрямился и лег на спину, позволяя измерить пульс.

Цинь Чжэн вытер пот со лба Чу Юя платком. Подавляя тревогу и напряжение, он попытался успокоить его:

— Всё в порядке. Ты просто уснул?

Чу Юй едва заметно качнул годовой и хрипло произнес:

— Ужасно болит… я будто в бреду.

Сердце Цинь Чжэна сжалось; он хотел что-то сказать, но смолчал, боясь помешать врачу.

Одежда Чу Юя была расправлена, и лекарь положил руку на его округлившийся живот. Тело Чу Юя, изнеженное, но лишенное болезненной хрупкости, было прекрасно; кожа белела, словно снег, и даже изгиб живота казался совершенным. Видеть, как под пальцами врача на этой коже остаются следы от нажатий, для Цинь Чжэна было невыносимо.

Чу Юй лишь хмурился. Если бы Цинь Чжэн не сжимал его ладонь так крепко и не чувствовал, как тот дрожит от боли, теряя последние силы, он бы и не заметил никакой внешней реакции.

Этот врач был из тех, кому Чу Юй доверял безоговорочно — он привез его из родного дома. Не будь лекаря рядом, Цинь Чжэн вряд ли удержался бы от попыток самому растереть живот Чу Юя, чтобы унять боль. Спустя время, за которое успевает остыть чашка чая, врач выписал рецепт и приступил к иглоукалыванию. Чу Юй всё это время лежал с закрытыми глазами, и Цинь Чжэн не понимал, спит он или нет.

Только когда кровотечение прекратилось, лекарь поднялся и прошептал:

— Господин, мы можем поговорить наедине?

Цинь Чжэн кивнул и уже собрался выйти, когда услышал слабый голос Чу Юя:

— Доктор Чу, не нужно меня обходить… говорите прямо.

Лекарь на мгновение замялся, но продолжил:

— Второй господин, вы ведь прекрасно знаете свое состояние. Беременность — это баланс инь и ян, а холод для вас губителен. С тех пор как вы оказались в речной воде, вас преследуют боли, жар и озноб, плод беспокоен, а в области пупка не проходит холод. Еще после прошлых родов остались осложнения, и несколько императорских врачей предупреждали вас… Ваше тело не вынесет новой беременности. Вы просто не выдержите. Но…

— Доктор Чу, как мне спасти этого ребенка? — Чу Юй едва разбирал слова, слыша лишь отдаленный гул. У него не было сил выслушивать долгие объяснения.

Лекарь потерял дар речи. Смысл слов Второго господина был ясен: он даже не спрашивал, возможно ли это, он спрашивал — как именно.

Тем не менее доктор Чу заставил себя произнести:

— Второй господин… по моему глубокому убеждению, вы не сможете сохранить эту беременность.

У Цинь Чжэна зазвенело в ушах; он вскинул голову, словно в забытьи.

Чу Юй лишь криво усмехнулся:

— Перестань нести чушь.

Доктор Чу вытер пот со лба и с трудом выдавил:

— Второй господин, если вы продолжите настаивать на вынашивании, то неизбежно погубите себя. Даже если плод удастся доносить до срока, боюсь, у ребенка будут… врожденные пороки…

Чу Юй поднял руку, приказывая ему замолчать; он уже всё для себя решил.

Лекарь был бессилен. На самом деле он ожидал такого исхода. Он попытался переубедить Чу Юя, но если бы тот поддался уговорам, он не был бы самим собой.

Руки Цинь Чжэна стали ледяными. Слова о «врожденных пороках» тяжелым камнем легли на сердце, мешая дышать. Он знал, что Чу Юй ежедневно принимает снадобья для сохранения плода, но не подозревал, насколько всё плохо. Он-то полагал, что это лишь укрепляющие средства, и даже не догадывался, что жизнь ребенка в утробе поддерживается исключительно на лекарствах.

— Цинци, я… — Цинь Чжэн только хотел заговорить, но увидел, как Чу Юй приложил палец к губам, призывая всех к тишине.

Цинь Чжэн послушно умолк, не отрывая взгляда от глаз Чу Юя. Спокойствие, разлившееся в этом взоре, казалось, постепенно унимало тяжесть в его груди.

Чу Юй взял руку Цинь Чжэна, завел ее под парчовое одеяло и осторожно положил себе на живот.

Из-за иглоукалывания Чу Юй был без одежды. Его нежная кожа и округлость живота заставляли Цинь Чжэна замирать — он не смел даже шевельнуться, боясь причинить боль. Он лишь едва касался его, чувствуя под ладонью живое тепло, совсем не похожее на обычно холодные руки Чу Юя.

Сердце Цинь Чжэна дрогнуло.

Чу Юй молча прикрыл глаза, словно чего-то выжидая. Спустя долгое время он приподнял веки, но прежде чем успел заговорить, услышал резкий вдох Цинь Чжэна.

— Цинци! Цинци! Он шевельнулся! Там внутри кто-то толкнулся! — воскликнул Цинь Чжэн, не скрывая изумления.

Чу Юй кивнул, глядя, как тот радуется словно ребенок.

Уголки губ Чу Юя невольно изогнулись в улыбке, и он тихо произнес:

— Он еще совсем крошечный. Когда подрастет, станет толкаться сильнее, и тогда ты будешь чувствовать его куда отчетливее.

Улыбка на лице Цинь Чжэна медленно погасла, а блеск в глазах померк.

Чу Юй понимал его страхи и спокойно произнес:

— Не принимай слова врача близко к сердцу. Когда я был беременен Чжэнь-эр, все дворцовые лекари в один голос твердили, что сердцебиение плода слабое, это верный выкидыш и я его не выношу. Позже, когда настал срок, они пугали меня неправильным предлежанием и тяжелыми родами. Чжэнь-эр росла слабенькой, и за спиной даже шептались, что она не жилец…

Цинь Чжэн молча сжал кулак так, что хрустнули костяшки.

Чу Юй негромко усмехнулся:

— Но посмотри на нее теперь. Я сам ее воспитывал. Пусть она немного хрупкого здоровья, зато куда умнее и очаровательнее других детей.

— Цинци… — Глаза Цинь Чжэна защипало. Он взял руку Чу Юя и прижал ее к своей щеке.

Чу Юй был совершенно измотан. Он прикрыл глаза, и голос его становился всё тише:

— Это моё дитя, и никто не сможет его у меня отнять… — Судьба непостижима, но даже так, за нее стоит побороться.

Спустя долгое время Цинь Чжэн заботливо укутал Чу Юя одеялом, чувствуя, как сердце переполняет необъяснимая нежность и тоска.

※

Чу Юй сослался на недомогание из-за смены климата и воды, решив остаться в поместье Цзян, чтобы спокойно восстановить силы и подготовиться к родам.

Цзян Юань постепенно перестал его опасаться, что позволило Ту Цзяо беспрепятственно пробираться в дом по ночам. Впрочем, стражники снаружи доставляли Ту Цзяо куда меньше хлопот, чем маркиз, обосновавшийся внутри.

Каждый раз, когда Ту Цзяо приходил к Чу Юю с докладом, их разделяла лишь ширма. Но даже так он кожей чувствовал взгляд маркиза — тот был подобен невидимому лезвию. Ту Цзяо старался отчитаться как можно быстрее и поскорее убраться восвояси.

Когда Ту Цзяо ушел и в комнате воцарилась тишина, Чу Юй отставил подсвечник, сбросил с плеч накидку и снова нырнул под одеяло.

Цинь Чжэн сидел рядом, напряженный и явно чем-то недовольный.

Чу Юй почувствовал, как через щель в одеяле пробивается сквозняк. Раздраженно подоткнув край, он толкнул супруга:

— Если не собираешься ложиться, проваливай.

Цинь Чжэн перехватил его запястье, прижал к себе, а затем склонился и жадно поцеловал.

Чу Юй лишь диву давался такому поведению. Он прекрасно знал, что сейчас его тело не вынесет близости, но Цинь Чжэн упорно продолжал эти ласки, пока оба не теряли голову от возбуждения. После этого маркиз шел обливаться ледяной водой и возвращался, дрожа от холода. Он не смел сразу прикоснуться к Чу Юю, долго грелся под своим краем одеяла и лишь глубокой ночью наконец притягивал его к себе. Знай Чу Юй, что всё закончится именно так, он бы уснул гораздо раньше.

Но маркиз и слышать об этом не желал.

Чу Юй обнял Цинь Чжэна за шею и какое-то время ластился к нему, прежде чем мягко отстранить.

Цинь Чжэн обхватил пальцами его острый подбородок и попытался снова прильнуть к губам, но Чу Юй щелкнул его по лбу:

— Довольно. Кое-что «маркизское» уже уперлось мне в живот.

Цинь Чжэн в замешательстве отпрянул, но, немного помолчав, всё же пробурчал с недовольством:

— Неужели этот охранник Ту так часто заявляется к вам посреди ночи?

Чу Юй раздраженно усмехнулся:

— А иначе зачем бы тайной страже называться «тайной»? Чтобы докладывать о делах среди бела дня?

Цинь Чжэна захлестнула ревность:

— Но вы же остаетесь в комнате наедине…

Чу Юй перебил его:

— Разве? Что-то я не заметил, чтобы маркиз нас покидал.

Цинь Чжэну нечего было крыть, и он поспешно ушел принимать холодный душ.

Глава 19

За полмесяца Чу Юй восстановил силы, и цвет его лица заметно улучшился. Выбрав день, когда Цинь Чжэн был в отъезде, он вместе с господином Цзяном отправился на склад, чтобы проверить ткани для ежегодной дани — формально исполняя свои чиновничьи обязанности.

Видя, что Чу Юй пребывает в благодушном настроении, господин Цзян пригласил его на прогулку, чтобы тот мог проникнуться очарованием Сучжоу. Чу Юй, казалось, был искренне заинтересован: изысканные прогулочные суда, расписные баржи, чашка отменного чая и мягкие, певучие звуки сучжоуского диалекта пришлись ему по душе.

Чу Юй легонько постукивал кончиками пальцев по резному столу в такт тихой мелодии и как бы невзначай заметил:

— Я слышал, в Сучжоу есть мастерская по изготовлению мечей под названием Мэйцзяньчи.

Господин Цзян слегка приподнял бровь:

— Неужели лорд Чу интересуется оружием?

Чу Юй опустил глаза и улыбнулся:

— Я человек мирный и мало что смыслю в клинках. Однако в моем доме пустует слишком много оружейных стоек, что не радует глаз.

Господин Цзян понимающе кивнул:

— Значит, ищете драгоценный меч в подарок герою?

Чу Юй погладил край чаши из пурпурной глины и с улыбкой произнес:

— Давным-давно царь Чу искал самое совершенное оружие в поднебесной. Кузнец, взяв лучшее железо с пяти гор и чистейшее золото из шести пределов, выковал знаменитые мечи Гань-цзян и Мо-е. Женский меч был отдан царю, а мужской мастер оставил себе. За это царь казнил Гань-цзяна. Шестнадцать лет спустя его сын по прозвищу Мэйцзяньчи пришел в столицу и убил царя, мстя за отца. Говорят, нынешняя мастерская — то самое место, где потомки Мэйцзяньчи веками хранят свое мастерство. Раз в три года они выковывают по одному клинку, ради которых герои со всего мира готовы склонить головы.

Господин Цзян усмехнулся:

— К чему же клонит лорд Чу?

Чу Юй аккуратно расправил рукава и, взяв нефритовыми пальцами чайник из пурпурной глины, наполнил чашу.

— Не окажете ли вы мне милость, — произнес он, — чтобы я смог преподнести господину маркизу главный трофей этого года?

Господин Цзян не боялся, что Чу Юй что-то попросит; он боялся, что тот не попросит ничего. Прямая просьба успокоила его, и он с готовностью согласился.

Спустя час слуга внес знаменитый меч, на ковку которого ушло три года. Чу Юй невольно отметил про себя, что Цзян Юань в Сучжоу — сущий самодержец. Сокровище, за которое бились бы все кланы в мире боевых искусств, досталось ему так легко. Это действительно впечатляло.

В черном футляре покоился клинок длиной около метра и шириной в два пальца. Ножны, темные как тушь, украшала резьба в виде трех ветвей зимней сливы в позолоте. Чу Юй вынул меч: лезвие тонкое, словно ивовый лист, обух изящно изогнут, а острие слегка закруглено.

— Он вполне оправдывает свою славу, — Чу Юй медленно убрал клинок в ножны и поднял взгляд. — Как его имя?

— Господин, этот меч выкован из черного железа и зовется «У-гоу», — ответил слуга.

Кончики пальцев Чу Юя скользнули по ножнам:

— «Почему бы мужу не взять крюк У и не покорить пятьдесят провинций за перевалом?»

Меч был хорош, но чего-то не хватало. Пальцы коснулись навершия рукояти, где виднелось небольшое пустое отверстие.

Взгляд Чу Юя дрогнул, и он мысленно вздохнул.

Если к навершию привязана подвеска-кисть, клинок называют «гражданским мечом». Он не служит для убийств и войн в хаотичном мире, а используется лишь для защиты того малого пространства, на котором стоит его хозяин.

...

Господин Цзян ожидал, что визит Чу Юя обернется какими-то хлопотами, но за целый день тот не сделал ничего важного: пил чай, гулял, любовался картинами и слушал музыку. Ах да, еще выманил баснословно дорогой меч. И в завершение всего заставил отвести себя в лавку, чтобы полдня провозиться с изготовлением подвески.

Тонкие руки Чу Юя оказались на редкость ловкими. Выслушав наставления хозяина веерной лавки, он принялся выбирать нити и плести шнур. Его пальцы порхали, точно бабочки среди цветов, ослепляя окружающих своим изяществом.

Теперь господин Цзян окончательно убедился, что Чу Юй — не более чем изнеженный щеголь. Видимо, легендарный столичный «Мастер ножа» на деле не представлял собой ничего особенного, раз предпочитал заниматься столь пустяковыми делами. Цзян решил, что своим положением Чу Юй обязан исключительно славе предков.

Методично затягивая узел, Чу Юй как бы невзначай взглянул на господина Цзяна. Заметив, что лицо того стало безразличным, он слегка поджал губы и с еще большим усердием сосредоточился на работе.

※

Северный сад поместья.

Цинь Чжэн распахнул увитую зеленью калитку. Дворик был тихим и уединенным, а в углу разрослась жимолость.

Кто-то позади него произнес:

— «Цветы жимолости нежны, а их нефритовая красота не уступит благородному хризантемому саду. Когда наступит март и жимолость зацветет, два цветка на одном стебле образуют неразлучную пару».

Цинь Чжэн обернулся: позади стоял Мэн Ханьи. На нем было лишь тонкое синее одеяние; несмотря на холод, он был без плаща, и лицо его побледнело.

Цинь Чжэн открыл было рот, но тут же осекся, проглотив готовый сорваться вопрос о том, почему тот не оделся теплее.

Мэн Ханьи улыбнулся и жестом указал на каменный стол во дворе:

— Пожалуйста, господин, присаживайтесь.

Цинь Чжэн не шелохнулся, лишь приподнял зажатые в руке струны:

— Ханьи, зачем ты пришел?

Мэн Ханьи уставился на эти струны, на мгновение застыв в оцепенении.

Когда они были еще юны, Цинь Чжэн подарил Мэн Ханьи три струны для цитры в знак своей преданности.

«У цитры пятьдесят струн — к чему гадать, зачем? Каждая струна, каждая подставка бередят память о минувшем». Годы прошли, оставив лишь эти вещи, приносящие сердцу одну печаль.

— Однажды маркиз сказал, что исполнит три моих желания в обмен на три струны. Первое желание простое: чтобы маркиз немного послушал мою игру, — горько усмехнулся Мэн Ханьи.

Цинь Чжэн долго молчал, но в итоге сел за каменный стол. Мысли его невольно вернулись к взгляду Чу Юя, и по спине пробежал холодок, словно он сидел на иголках.

Мэн Ханьи скрылся в боковой комнате и вернулся спустя время, неся чашу из сине-белого фарфора.

На каменный стол легла селадоновая миска с лапшой. Тщательно вымешанная, сваренная до прозрачной желтизны и обжигающе горячая, она источала тонкий аромат. Сверху красовалось яйцо, украшенное россыпью ярко-зеленого лука, — всё выглядело точь-в-точь как много лет назад.

— Сегодня твой день рождения, — негромко произнес Мэн Ханьи и протянул Цинь Чжэну бамбуковые палочки.

Так было каждый год в их прошлом.

Цинь Чжэн глубоко вздохнул. Его рука слегка дрогнула, когда он брал палочки. Он принялся жадно есть «лапшу долголетия», набивая рот и не замечая жара. Пар застилал взор, и когда их глаза встретились, в них обоих блеснули невольные слезы.

Дерево османтуса во дворе качалось на ветру, роняя лепестки, похожие на рассыпанную золотую пыль.

Цинь Чжэн не помнил, как ушел. На обратном пути он был словно в забытьи, а последние слова Мэн Ханьи всё еще звучали в ушах: «Наши клятвы неизменны, так стоит ли бояться сурового восточного ветра?»

...

Чу Юй, пробродив весь день на ногах, чувствовал изнеможение. Ему хотелось лишь лечь и уснуть, но футляр с мечом, лежащий рядом, не давал покоя.

Малыш в утробе разошелся и то и дело толкался. Чу Юю пришлось отодвинуть футляр подальше. Говорят, острое оружие создано для убийства, и беспокойство ребенка может быть вызвано его тяжелой аурой. Чу Юй не знал, насколько это правда, но всё же решил не рисковать. Он с трудом поднялся и медленно перебрался на низкую кушетку, чтобы передохнуть.

Стоило ему присесть, как вернулся Цинь Чжэн, принеся с собой отчетливый аромат османтуса.

Чу Юй окинул его взглядом:

— Где ты был? Я тебя искал.

Цинь Чжэн, казалось, только сейчас заметил присутствие супруга. Он вздрогнул и машинально ответил:

— Нигде.

Чу Юй слегка приподнял бровь, глядя на его отсутствующий вид.

— Но второй господин исчез сегодня ни свет ни заря. Разве вы не должны заботиться о своем здоровье? Неужели трудно было просто отлежаться еще несколько дней? — произнес Цинь Чжэн, приходя в себя.

Чу Юй встал и неспешно подошел к нему, смягчив тон:

— Я не посылал к тебе вестовых, потому что решил самолично осмотреть ткани для дани.

Цинь Чжэн нахмурился и обнял Чу Юя за талию, поддерживая:

— Ты и впрямь считаешь, что сейчас вокруг всё спокойно? А если бы что-то случилось? Впредь, если надумаешь куда-то идти, я обязательно буду тебя сопровождать, иначе мне не видать покоя.

Чу Юй улыбнулся и, постукивая кончиками пальцев по футляру для меча, тихо заметил:

— Но если ты будешь следовать за мной на каждом шагу, не нарушит ли это твои собственные планы, господин маркиз?

Цинь Чжэн опешил, не понимая, к чему он клонит.

В мгновение ока трехфутовый клинок покинул ножны. Холодная сталь вспыхнула в воздухе и замерла у самого горла Цинь Чжэна. Чу Юй сжимал в руке «У-гоу», его улыбка стала ледяной и безразличной:

— Цветы османтуса — не из этого бренного мира. Позвольте спросить, маркиз, какая красавица так очаровала вас, что вы посмели явиться ко мне, не вытерев губы после краденого лакомства?

Цинь Чжэна обдало холодом:

— Цинци…

Чу Юй усмехнулся:

— В поместье герцога всё четко разделено: персики на юге, османтус на севере, сливы на востоке и лотосы на западе. Похоже, маркиз заглянул в Северный сад. А ведь там живут лишь советники да гости. Если память мне не изменяет…

— Чу Цинци! — перебил его Цинь Чжэн, сжимая кулаки и не находя слов для оправдания.

Чу Юй стер с лица насмешливую улыбку. Его черты окаменели, став еще холоднее, и лишь мелькнувшая в глазах боль тут же бесследно исчезла.

— Цинь Чжэн! — окликнул его Чу Юй. Меч едва заметно коснулся кожи, оставив на шее тонкий порез, из которого выступила кровь.

Цинь Чжэн не шелохнулся. Холод в его душе был куда невыносимее, чем лезвие у горла.

Меч «У-гоу» выскользнул из его рук, и нефритовая подвеска-кисть разлетелась вдребезги. Он потратил целое состояние, чтобы раздобыть этот легендарный клинок, но так и не смог завоевать сердце человека.

Чу Юй прошел мимо Цинь Чжэна и скрылся, бросив напоследок лишь одну фразу:

— Больше это не повторится.

Глава 20

Луна светила ярко, но звёзд на небе было мало; городские огни казались сочными и ослепительными.

Цю Юэ поправила фитиль в лампе и невольно взглянула в окно. Чу Юй всё ещё писал докладную записку. Он уже трижды растирал чернила, но длинный текст так и не был окончен.

В полумраке от его красоты веяло какой-то туманной, пленительной аурой. Даже Цю Юэ, которая служила Чу Юю с самого детства, на мгновение засмотрелась и погрузилась в свои мысли. Спустя долгое время Чу Юй медленно отложил кисть.

— Второй господин, — она протянула ему заранее подготовленное теплое полотенце, — уже поздно.

Чу Юй потер виски. На его лице читалась сильная усталость, а внизу живота и в пояснице нарастала тянущая боль. Он взял у Цю Юэ горячее полотенце, прижал к лицу и негромко, слегка гнусаво произнес:

— Надо же, как поздно…

— Да, — тихо отозвалась Цю Юэ и после недолгого колебания добавила: — Второй господин, маркиз стоит во дворе уже полночи.

Чу Юй убрал полотенце от лица, сделал глоток из чашки с горячим чаем и холодно ответил:

— Это не наш дом. Если маркизу хочется стоять, мы не вправе ему мешать. Пусть стоит.

С тех пор как Чу Юй узнал о тайной встрече Цинь Чжэна с Мэн Ханьи, эта новость засела в его сердце острой занозой. Он больше не желал его видеть. Чу Юй и раньше прекрасно знал, что Цинь Чжэн предан лишь Мэн Ханьи. Он глубоко обижался на него, временами ненавидел, но, несмотря ни на что, всё равно был не в силах его отпустить.

Чу Юй горько усмехнулся, поднял руку и коснулся своего округлого живота. Нежность, которую он ощущал в последние дни, почти заставила его поверить, что тучи наконец рассеялись и на небе показалась луна.

Однако в конечном итоге новая привязанность, даже если она бесценна, не идет ни в какое сравнение с прежней любовью, которая прочно укоренилась в самом сердце.

За окном вспыхнул серебристый свет молнии, словно высохшая рука, скользнувшая по занавеске. Мгновение спустя раздался глухой раскат грома.

Цю Юэ вздрогнула, прижала руку к груди и сказала:

— Второй господин, кажется, погода вот-вот испортится.

Чу Юй слегка отвел взгляд. Он оперся рукой о поясницу и медленно поднялся со стула:

— Цю Юэ, не нужно дежурить сегодня ночью. Ложись спать.

Цю Юэ поспешила поддержать своего господина:

— Второй господин, вы неважно себя чувствуете. Кто-то обязательно должен остаться на дежурстве.

— Всё в порядке, иди, — Чу Юй махнул рукой, отпуская её.

Зная характер своего господина, Цю Юэ не стала спорить:

— Если второму господину что-нибудь понадобится, только позовите. Я буду в боковой комнате.

Чу Юй тихо угукнул в ответ, едва скрывая сильную усталость.

Цю Юэ бросила взгляд в окно и невольно воскликнула:

— Второй господин, на улице, кажется, собирается дождь…

Чу Юй ничего не ответил и ушел во внутреннюю комнату.

Цю Юэ тихо вздохнула, взяла в сенях зонт и вышла во двор.

Там, прямо на земле, сидели человек и собака.

Халат Цинь Чжэна развевался на ветру, отчего его силуэт казался необычайно худым. Рядом с ним примостился маленький щенок, взявшийся невесть откуда. Должно быть, он принадлежал кому-то из служанок семьи Цзян, убежал поиграть и потерялся. Цинь Чжэн стащил из маленькой кухни два тонких ломтика говядины и скормил их щенку, после чего тот увязался за ним и наотрез отказался уходить.

— Цю Юэ! — глаза Цинь Чжэна загорелись, он быстро поднялся и чуть ли не на цыпочках заглянул в дом. — Ваш господин согласился меня принять?

Цю Юэ прикрыла за собой дверь и протянула зонт, который держала в руках:

— Второй господин уже лег спать. Ваше превосходительство, вам тоже стоит вернуться к себе и отдохнуть. Не хватало еще простудиться.

Огонек в глазах Цинь Чжэна медленно угас. Спустя долгое время он тихо спросил:

— Второй господин… он что-нибудь передал?

Цю Юэ на мгновение замялась, но всё же ответила:

— Второй господин сказал, чтобы вы здесь не стояли.

Цинь Чжэн горько усмехнулся. Он осторожно стряхнул со штанины маленького щенка, который пытался на нее взобраться, и вздохнул:

— Ну как же. Будь это в его характере… он бы скорее сказал: «Пусть себе стоит, сколько влезет».

Цю Юэ беспомощно вздохнула:

— Раз вы так хорошо знаете нрав Второго господина, зачем же так себя изводить?

Цинь Чжэн промолчал и зонт так и не взял. Он лишь негромко произнес:

— Уже слишком поздно. Юэ-нян, возвращайся к себе и отдыхай.

Цю Юэ ничего не оставалось, кроме как слегка поклониться и уйти.

Стоило ей скрыться из виду, как с неба сорвались первые капли, и почти сразу хлынул проливной дождь.

Цинь Чжэн распахнул полы халата, пряча от непогоды прижавшегося к его ногам щенка, и негромко пробормотал:

— Так тебе и надо, непослушный… Теперь не можешь найти дорогу домой, верно?..

— Гав… — щенок дважды жалобно тявкнул, склонив голову и принимаясь грызть вышивку на его сапоге.

Дождевая вода струями стекала по лицу Цинь Чжэна. Он небрежно смахнул её ладонью и увидел, как в комнате погасла последняя свеча.

— Гав-гав, — щенок, которого крепко погладили по голове, преданно уставился на своего нового хозяина.

Цинь Чжэн слегка щелкнул его по маленькому носу. Наблюдая, как пес чихает и трясет головой, он невольно криво усмехнулся:

— Ну вот, сегодня нас никто не приютит.

Щенок, словно почувствовав, что от Цинь Чжэна тоже веет одиночеством бродяги, сочувственно ткнулся мордой в тыльную сторону его ладони.

Спустя какое-то время сквозь плотный шум ливня донесся едва слышный скрип открывающейся двери. Цинь Чжэн резко вскинул голову.

На пороге стоял Чу Юй. На его плечи была накинута великолепная мантия, под которой виднелось лишь тонкое белоснежное нижнее белье, облегающее круглый, заметно выпирающий живот. Длинные волосы были распущены и свободно развевались на ветру. На ногах были лишь домашние туфли, приоткрывающие точеные, светлые, словно чистейший нефрит, лодыжки.

Цинь Чжэну показалось, будто глаза затуманились от заливающего лицо дождя, и он с силой потер их ладонями.

Чу Юй окинул его холодным взглядом, повернулся обратно вглубь дома и небрежно бросил:

— Входи.

Цинь Чжэн и собака переглянулись, словно пытаясь понять, кого именно из них двоих позвал Чу Юй.

В следующее же мгновение и мужчина, и пес дружно бросились в дом.

…

Маленький щенок быстро отыскал мягкую подушку, забрался на нее и принялся вылизывать промокшую шерсть. Заметив стоящего рядом Цинь Чжэна, он дружелюбно завилял хвостом, будто великодушно уступая ему половину своего спального места.

Цинь Чжэн презрительно взглянул на щенка. Он был амбициозным человеком — зачем ему какая-то мягкая подушка? Развернувшись, он бесшумно прокрался во внутреннюю комнату и тихо подошел к постели Чу Юя.

Чу Юй, только что побывав на холодном ветру, почувствовал озноб и невольно тихонько закашлялся.

Цинь Чжэн взял полотенце, чтобы вытереть воду с собственного тела, осторожно похлопал Чу Юя по спине и налил ему чашку теплого чая.

Чу Юй ничего не ответил. Он просто отвернулся и затих, лежа спиной к Цинь Чжэну.

Цинь Чжэн крепче сжал чашку в руке и тихо произнес:

— Второй господин, я прошу у вас прощения.

— Цинци… — Цинь Чжэн порывался обнять Чу Юя, но, вспомнив, что сам еще насквозь мокрый, вынужден был отдернуть руку. — Если ты злишься, вымещай всё на мне. Я не против, если ты ударишь меня ножом еще несколько раз, только не держи эту обиду в себе…

Не успел Цинь Чжэн договорить, как Чу Юй внезапно сел и резко повернулся к нему.

В комнате не горели свечи, а из-за проливного дождя за окном не было даже намека на лунный свет. И всё же Цинь Чжэну казалось, что он отчетливо видит решительное, застывшее выражение лица Чу Юя.

Чу Юй протянул руку и кончиками пальцев коснулся раны на шее Цинь Чжэна. Порез до сих пор не затянулся, а из-за ледяного дождя кожа вокруг него побледнела и слегка припухла. Цинь Чжэн даже не поморщился; он просто покорно сидел рядом с Чу Юем, не отрывая от него взгляда.

Вдруг Чу Юй с силой надавил пальцами прямо на рану. Цинь Чжэн вздрогнул от резкой боли и глухо застонал. В то же мгновение Чу Юй крепко перехватил его за подбородок.

В кромешной тьме Чу Юй прижался своими губами к губам Цинь Чжэна, страстно и яростно целуя его. Его язык ворвался между зубами, безжалостно подчиняя себе каждое мгновение этого поцелуя, словно жестокий кредитор, требующий немедленной выплаты долга. Цинь Чжэн оцепенел, на секунду потеряв дар речи. Чу Юй резко укусил Цинь Чжэна за язык, и по их переплетенному поцелую разлился металлический привкус крови. В этот поцелуй Чу Юй вложил всю свою обиду, ярость и глубокую горечь.

Он был настолько тяжелым и удушающим, что обоим стало трудно дышать.

В тот самый момент, когда Цинь Чжэн, поддавшись порыву, прижал Чу Юя за плечо и рванул ворот его одежды, Чу Юй резко и грубо оттолкнул его от себя.

— Цинци… — дыхание Цинь Чжэна сбилось, а голос звучал хрипло, с явным оттенком вспыхнувшего вожделения.

Чу Юй вскинул руку и намертво перехватил Цинь Чжэна за запястье. Его голос прозвучал отстраненно и далеко, словно эхо из глубокого ущелья:

— Цинь Чжэн, в этом мире искренняя, глубокая привязанность — это то, на что никто другой не смеет посягать даже в малейшей степени.

Он медленно переместил ладонь и прижал её к груди Цинь Чжэна, прямо напротив сердца:

— Но ты, Цинь Чжэн… осмелишься ли ты сказать, что для него здесь больше нет места?

Рука Цинь Чжэна, лежавшая на плече Чу Юя, медленно опустилась…

В комнате снова воцарилась оглушительная тишина.

После долгого молчания Чу Юй тихонько усмехнулся, поправил растерзанный воротник и хриплым голосом произнес:

— Убирайся.

Сердце Цинь Чжэна похолодело. Он понимал, что не в силах вычеркнуть прошлое из памяти. Он не мог забыть Мэн Ханьи, но и отпустить Чу Юя был не в состоянии.

Казалось, у Чу Юя больше не осталось сил на злость. Впервые в его голосе прозвучала отчаянная слабость:

— Цинь Чжэн, умоляю тебя… уйди.

Он бессильно уткнулся лбом в колени. Спустя долгое время до его слуха донеслись тяжелые шаги, которые сначала приблизились, а затем стали затихать, пока наконец не хлопнула дверь и всё вокруг не погрузилось в безмолвие.

Эта любовь должна была длиться вечно. Но раз ты меня не любишь, я сдаюсь.

Глава 21

Цинь Чжэн замолчал, уставившись на изысканный узор на ширме у кровати. Спустя долгое время он хрипло ответил:

— Я ничего не помню.

Мэн Ханьи глубоко вздохнул, взял чашку с остывшим отваром и протянул ему:

— Выпей лекарство, пока оно совсем не остыло. Лекарь сказал, что ты сильно простудился, и если жар не спадет к вечеру, дело примет скверный оборот.

Цинь Чжэн послушно взял чашку, сделал несколько глотков, но горький вкус заставил его поморщиться. Он вернул чашку и откинулся на подушки, чувствуя, как голова раскалывается от боли. В мыслях то и дело всплывал холодный, отстраненный взгляд Чу Юя и его жесткие, безжалостные слова.

Мэн Ханьи забрал чашку, аккуратно поправил одеяло на его груди и тихо произнес:

— Раз уж ты пришел ко мне, оставайся здесь и поправляйся. Не думай больше ни о ком.

Цинь Чжэн закрыл глаза, решив ничего не отвечать, но в груди у него все сильнее разрасталась давящая, невыносимая тоска.

Цинь Чжэн потерял дар речи. В его голове царила полная пустота, он не мог вспомнить ни единой детали.

Мэн Ханьи покачал головой и тихо вздохнул:

— Забудь об этом, если не можешь вспомнить, просто забудь. Но... что бы это ни было, зачем ты так мучаешь себя? Это только причинит боль твоим близким и радость твоим врагам.

Цинь Чжэн почувствовал стеснение в груди, словно его заклеймили словами «враг скоро придёт», а во рту становилось всё горше.

Мэн Ханьи взял баночку с лекарством, которая грелась на маленькой плите, и медленно, через сито, перелил отвар в сине-белую фарфоровую чашу. Он осторожно проверил температуру белой нефритовой ложкой, прежде чем поднести ее к губам Цинь Чжэна.

Цинь Чжэн не шевелился.

Мэн Ханьи мягко прижал ложку к его губам.

— Шипение… — выдохнул Цинь Чжэн от боли.

Мэн Ханьи сделал вид, что не заметил следа от укуса на губе Цинь Чжэна, и тихо сказал:

— Выпей лекарство.

Цинь Чжэн откинул одеяло и, пошатываясь, направился к выходу. Но не успел он подняться, как почувствовал тяжесть на плечах. В ноздри ударил едва уловимый аромат гардении, и прежде чем он успел ощутить его сладость, ему пришлось проглотить горький целебный отвар. Сердце замерло, и он инстинктивно оттолкнул Мэн Ханьи.

Мэн Ханьи отступил на шаг, глядя на него так, словно ничего не произошло.

— Кхе… — Цинь Чжэн почувствовал, как во рту становится все горше.

Мэн Ханьи протянул руку и нежно вытер кончиками своих светлых пальцев следы лекарства с уголка губ Цинь Чжэна:

— Ты сам меня этому научил.

Цинь Чжэн промолчал. Тогда, в прошлом, этот озорной мальчишка изо всех сил старался обманом заставить любимого юношу сблизиться с ним. Один-единственный глоток лекарства заставил бледное лицо того мальчишки вспыхнуть багровым румянцем. Это был первый раз, когда их губы и языки переплелись — невинно и неуклюже, но тот вкус остался незабываемым.

Годы пролетели как в тумане, всё волнение превратилось в горсть желтой земли, а сладость прошлого сменилась горечью сегодняшнего дня.

Легкий вздох нес в себе невыносимую тяжесть. Мэн Ханьи отвернулся. Каждое едва уловимое изменение в лице Цинь Чжэна было подобно лезвию, тонкому, как крыло цикады, полосующему его сердце.

Цинь Чжэн проследил взглядом за Мэн Ханьи и заметил две веточки дикой орхидеи в селадоновой вазе; их нефритовые лепестки блестели от капель воды, указывая на то, что их сорвали совсем недавно. Он долго молчал, прежде чем наконец глухо заговорил:

— Цзяннань — это место прекрасных гор и рек. Тебе здесь хорошо живется?

Слабая улыбка Мэн Ханьи застыла, и он тихо произнес:

— Хорошо…

— Тогда… — Цинь Чжэн облизнул пересохшие губы и с трудом выдавил: — После того, как ты ушел…

Мэн Ханьи горько усмехнулся, поднял голову, посмотрел прямо в глаза Цинь Чжэну и сказал:

— Мир коварен. Я должен был понимать это с самого детства, но позабыл, потому что ты слишком хорошо оберегал меня все эти годы. Я отправился на юг, желая покинуть это мучительное место — столицу, но в конце концов мне не удалось избежать встречи с бандитами и бедствий, сотворенных людскими руками.

Цинь Чжэн резко вскинул голову и уставился на него.

Мэн Ханьи тихонько рассмеялся, подшучивая над собой:

— Я остался нищим, какой от меня теперь толк?

Лицо Цинь Чжэна мертвенно побледнело, и он крепко перехватил Мэн Ханьи за руку.

Мэн Ханьи опустил глаза, глядя на их сложенные руки:

— Изначально я хотел покончить с собой, чтобы со всем покончить и чистым уйти в подземный мир. Но меня спас господин Цзян. В этом огромном мире у меня, Мэн Ханьи, наконец-то появилось место, где я могу просто жить.

Глаза Цинь Чжэна слегка покраснели. Чем более безразличной была улыбка Мэн Ханьи, тем сильнее становилось его собственное внутреннее смятение. Чувство вины и затаенный страх, смешанные с прежними чувствами, словно кипящее в кувшине вино, жгли до боли и подступали к глазам горячими слезами.

— Танлан, ты говоришь, что Цзяннань — хорошее место, но помимо тех ужасных воспоминаний, здесь остались лишь одиночество и бесконечные кошмары жизни под чужой крышей. Скажи мне, что же здесь для меня хорошего? — вопрос Мэн Ханьи лишил Цинь Чжэна дара речи.

Много лет назад Цинь Чжэн ласково уговаривал его, называя своим любимым, но тот больше никогда не станет прежним юным господином из рода Се. Мэн Ханьи опустил голову и выдавил горькую улыбку:

— Снова идет снег. Пять лет назад мы вместе посадили сливу. Будем ли мы и в этом году стоять здесь, у воды, и смотреть на падающий снег?

Сказав это, Мэн Ханьи поднялся, забрал пустую баночку из-под лекарства и произнес:

— Маркиз, пожалуйста, отдохните еще немного. Я больше не стану вас беспокоить.

Дверь тихо закрылась, оставив в комнате лишь едва уловимый аромат гардений.

Цинь Чжэн медленно опустил взгляд и вспомнил, что на запястье Мэн Ханьи была намотана струна от цитры.

Моё сердце подобно двойной сети с тысячами узлов внутри.

Вторая нить, цветы сливы у воды, символизирует надежду на долгожданное возвращение домой.

Цинь Чжэн вдруг вспомнил, как в пьяном беспамятстве выкрикивал имя Мэн Ханьи и силой заставил себя прийти сюда. Он ведь шел ради того, чтобы сказать ему… что старые друзья изменились, прошлое осталось в прошлом, и теперь всё кончено.

Но как он мог сказать это теперь?..

Обвив невидимые струны вокруг кончиков пальцев, Цинь Чжэн медленно сжал кулак и сильно прижал его к сердцу.

Они не могли позволить себе снова оказаться в неоплатном долгу друг перед другом.

Глава 22

Запечатано сургучом, срочно отправлено издалека.

Когда Чу Юй передавал секретное письмо, кончики его пальцев слегка задрожали.

Телохранитель Ту Цзяо спрятал секретное послание в бамбуковый тубус. Подняв глаза, он заметил в его взгляде тревогу:

— Второй господин, вам следует как можно скорее покинуть это место.

Чу Юй кивнул и низким голосом произнес:

— Я знаю, что происходит. Все говорят, что жадность подобна змее, пытающейся проглотить слона, и что в конце концов это обернется историей о богомоле, который ловит цикаду, не ведая о птице позади. Цзян Юань амбициозен. Он смеет использовать пиратство как предлог для вымогательства денег у императорского двора, пока втайне собирает собственную частную армию. Он использует их методы, чтобы отточить свой собственный клинок. Действительно хитер.

Хотя Ту Цзяо смутно предчувствовал, что ситуация окажется сложной, он всё же был потрясен раскрывшейся правдой. Раз Цзян Юань осмелился питать мятежные намерения, он определенно не был глупцом без собственного мнения. Все его отчеты были тщательно подготовлены, и за полмесяца люди Чу Юя ничего не смогли разузнать.

Но поскольку речь шла о заговоре, подробный учет и переписка были просто необходимы, а секреты не могут оставаться скрытыми вечно. В ходе тайного расследования они наконец обнаружили, что у Цзян Юаня был фаворит, которого тот нежно обожал. Этим фаворитом оказался красивый молодой человек, внешностью ничем не примечательный, но с улыбкой, чистой и белой, словно цветущие груши в апреле.

Чу Юй приказал своим людям незаметно приблизиться к юноше. Возможно, Цзян Юань слишком хорошо оберегал своего возлюбленного, сохранив в нем неземную невинность, из-за чего подобраться к нему оказалось относительно легко. Позже они действительно обнаружили в доме юноши секретные письма Цзян Юаня с предательскими заявлениями и сомнительные записи о его частной армии.

Чу Юй быстро запечатал второе секретное письмо и передал его Ту Цзяо, сказав:

— Вот приказ Канлуна, который Его Величество вручил мне перед моим отъездом. Увидеть этот приказ — всё равно что увидеть самого императора. В критический момент с его помощью можно мобилизовать войска для решения неотложных задач. Ты должен передать это секретное письмо и приказ Канлуна генерал-губернатору Лянцзяна. В настоящее время Цзян Юань, очевидно, всё еще находится на стадии сбора сил и, скорее всего, не планирует действовать в ближайшее время. Однако нам всё же следует перестраховаться. Цзян Юань всегда осторожен. Если он почует неладное и решится на отчаянный шаг, у нас будет готов запасной план.

Ту Цзяо принял секретное послание, лицо его было предельно серьезным.

После того как Чу Юй закончил всё детально организовывать, он проводил взглядом Ту Цзяо, который тихо растворился в ночи. В тот момент, когда открылось окно, ворвался холодный ветер. Слабый огонек свечи не выдержал порыва, дважды сильно вздрогнул и погас, оставив после себя лишь тонкую струйку дыма.

В темноте Чу Юй оперся о стол, холодный пот крупными каплями стекал по его лбу и лицу. Он опустил голову, подавляя сильное головокружение, и до крови прикусил язык, чтобы вернуть ясность мыслей. Его тонкая ладонь медленно поглаживала вздутый живот. Прежде беспокойный плод, казалось, утихомирился от этого мягкого прикосновения и постепенно успокоился.

В тихой комнате раздался горький смех, но он резко оборвался. Чу Юй выпрямился, снял с плеч мантию и отложил её в сторону. Сбросив домашние туфли, он приподнял одеяло и лег в постель.

Комната хорошо согревалась горящим в жаровне высококачественным углем «серебристый иней», поэтому в ней не было холодно. Но стоило Чу Юю лечь, как он необъяснимо вздрогнул и свернулся калачиком. Пролежав с закрытыми глазами какое-то время, он, словно внезапно о чем-то вспомнив, резко сел. Протянув руку к столу, он нащупал пиалу с остывшим лекарством для сохранения беременности.

Раздался звонкий чистый звук — это нефритовый кулон с изображением Гуаньинь, который он носил на груди, выскользнул из одежды и слегка ударился о фарфоровую пиалу, когда Чу Юй наклонился.

Чу Юй на мгновение замер, затем протянул руку и сжал кулон в ладони. Качественный нефрит, согретый теплом тела, приятно ласкал кожу. Спустя долгое время он спрятал кулон обратно под одежду, запрокинул голову и залпом выпил остывшее лекарство для сохранения беременности.

Пустая пиала осталась стоять на маленьком столике. Чу Юй был слишком измучен, чтобы открыть глаза. Он поплотнее завернулся в парчовое одеяло и провалился в тяжелое, полузабытое состояние. Сознание угасало, но сквозь прохладу ночи и ноющую боль в животе наружу прорвалась горькая мысль, которую он никогда не высказал бы вслух…

«Цинь Чжэн, у тебя совсем нет совести».

※

Феникс, о феникс, вернись на родину, борозди четыре моря в поисках своей второй половинки.

Когда время было неподходящим, мне некуда было идти; как мог я знать, что сегодня поднимусь в этот зал?

Пальцы порхали по струнам, словно бабочки, и музыка плыла в воздухе. Исполняемая им мелодия называлась «Феникс в поисках пары», но звучала она на редкость вяло и бездушно.

Наконец Мэн Ханьи не выдержал, нахмурился и прижал ладонью струны, обрывая музыку. Он поднялся, сделал два шага к Цинь Чжэну и резко схватил его за запястье.

Поднесенный к губам бокал с вином дрогнул, и капли напитка пролились. Цинь Чжэн, слегка захмелев, поднял глаза и посмотрел на Мэн Ханьи с совершенно бесстрастным выражением лица.

— Хотя рисовое вино с юга не очень крепкое, если выпить слишком много, всё равно опьянеешь, — вздохнул Мэн Ханьи. Он забрал бокал из рук Цинь Чжэна и тихо добавил: — Будь осторожен, иначе завтра утром у тебя разболится голова.

Полупьяный Цинь Чжэн пробормотал:

— Это цзяннаньское вино, сделанное из цветов и фруктов, слишком мягкое и нежное. Ему не сравниться с пряным и обжигающим вкусом шанцзинского цинцзю…

Сказанное мимоходом ранило слушателя в самое сердце. Выражение лица Мэн Ханьи слегка изменилось, и он крепко сжал пальцы в ладони.

Цинь Чжэн потер лоб, прищурился, глядя на темнеющее небо за окном, и сказал:

— Уже поздно, тебе пора отдохнуть.

С этими словами он поставил кувшин с вином и поднялся, собираясь уйти.

— Бай Луан! — Мэн Ханьи подсознательно схватил Цинь Чжэна за рукав.

Цинь Чжэн замер, и в то же мгновение чьи-то руки обхватили его сзади. Мэн Ханьи прижался к его спине, крепко обнимая за талию, и их пальцы переплелись, словно они отчаянно пытались удержать ускользающее счастье.

— Когда же подует восточный ветер и принесет тебя ко мне, на мою подушку? — прошептал Мэн Ханьи.

Прежде чем Цинь Чжэн успел хоть что-то ответить, он развернул его за плечи, приподнялся на цыпочках и поцеловал.

Длинные, редкие ресницы Цинь Чжэна слегка вздрогнули. Прикосновение чужих губ было невероятно мягким и источало лёгкий аромат цветов. Совсем рядом он видел покрасневшие глаза Мэн Ханьи. На таком интимном расстоянии все эмоции в его взгляде были обнажены; они были пугающе настоящими. Даже спустя пять лет Мэн Ханьи так и не смог отпустить Цинь Чжэна по-настоящему.

Цинь Чжэн понимал, что в этот момент ему следовало обнять человека перед собой, прошептать ласковые слова утешения, а затем...

И что дальше?

Цинь Чжэн внезапно почувствовал внутри лишь глухую пустоту и ужасную скуку.

Халат Мэн Ханьи соскользнул с плеч до самых локтей, обнажая его прекрасную фигуру, излучающую утонченную элегантность, присущую уроженцам региона Цзяннань. На его плече алела родинка, яркая, словно капля крови, добавляя его облику пленительного очарования. Камин в комнате жарко горел, создавая манящую, душную атмосферу. Рука Мэн Ханьи медленно скользнула под халат Цинь Чжэна…

Внутри Цинь Чжэна нарастала пустота, в его памяти оставались лишь глаза Мэн Ханьи.

В этих глазах всё еще читались чистота и невинность прошлых лет, а когда они слегка изгибались, в них таилось застенчивое очарование. Чем больше Цинь Чжэн был очарован этими глазами тогда, тем больше тоски и одиночества он чувствовал сейчас в своем сердце.

Так это не работает.

Цинь Чжэн рассеянно подумал: «Так быть не должно».

Какими должны быть те самые глаза? Словно осенняя лужа, отражающая прохладу: три части томного очарования, три части насмешки, три части притягательности, а оставшаяся часть — чистая, непоколебимая преданность, скрытая глубоко внутри.

Цинь Чжэн почувствовал, как по спине пробежал холодок, от ног до самой головы. Он оттолкнул Мэн Ханьи, отшатнулся на два шага назад и недоверчиво, тяжело задышал.

В его воображении отчетливо предстали глаза Чу Юя.

Одежда Мэн Ханьи была растрёпана, он словно в оцепенении посмотрел на Цинь Чжэна:

— Бай Луань…

Цинь Чжэн плотнее запахнул свою длинную мантию и с силой распахнул дверь. Ворвавшийся холодный ветер мгновенно развеял остатки хмеля, сделав его пугающе трезвым.

— Цинь Чжэн! — голос Мэн Ханьи слегка дрожал. — Куда… куда ты идёшь…

Цинь Чжэн не обернулся, но ночной ветер донес его слова до ушей Мэн Ханьи:

— Уже поздно, тебе следует отдохнуть.

Он вышел со двора, ни разу не оглянувшись, поэтому не смог разглядеть ни почти искаженную боль в глазах Мэн Ханьи, ни последний проблеск нежности и надежды, которые только что безвозвратно погасли.

…

В комнате всё ещё витал стойкий запах дешевых трав.

Чу Юй спал плохо. В последнее время его преследовало странное беспокойство. Ему едва удавалось игнорировать его, когда Цинь Чжэн был рядом, но теперь эта тревога становилась всё более очевидной. Она нарушала его сон, заставляя хмуриться и лишая покоя.

В темноте Чу Юй смутно почувствовал чье-то прикосновение к своему лбу, что тут же заставило его насторожиться. Он попытался открыть глаза и увидел размытый, но до боли знакомый силуэт… Возможно, он слишком устал, или, быть может, это присутствие показалось ему слишком привычным. Чу Юй закрыл глаза и просто снова заснул, решив это проигнорировать.

Когда Чу Юй проснулся на следующий день, уже совсем стемнело. Он подсознательно повернулся и осмотрел постель рядом с собой, но там никого не было. Он подумал, что ночная тень, скорее всего, просто привиделась ему в полусне. Теперь он жил не просто в особняке гуна, а в самом логове драконов и тигров; удивительно, что он вообще ухитрился проспать всю ночь.

После ночного отдыха Чу Юй почувствовал, что мысли его прояснились, и ему открылись детали, которые он упустил из виду во время вчерашних поспешных приготовлений. В Поднебесной всё еще сохранялась видимость мира и процветания, и, учитывая богатство Цзян Юаня, тот не мог быть настолько глуп, чтобы в одиночку претендовать на трон. Его амбиции были бы незаконными и неоправданными; даже имей он в сто раз больше смелости, это выглядело слишком нереалистично.

Наиболее вероятное объяснение заключалось в том, что он выбрал сторону в борьбе за власть, надеясь заслужить милость будущего правителя и поддержать его восхождение на престол. Это означало, что при императорском дворе есть кто-то, кто преследует великие цели и тайно замышляет переворот уже очень давно.

Теперь, когда Чу Юй уже целый месяц вел эту опасную игру с Цзян Юанем, пришло время уходить. Но прежде чем он успел решить, когда лучше всего уехать, из дома доставили срочное письмо…

Внутреннее беспокойство, терзавшее Чу Юя в последние дни, наконец вылилось в дурное предчувствие. Руки его дрожали, когда он распечатывал семейное послание.

Чернильные строки на бумаге были лаконичны и били в самое существо.

Его старший брат, Чу Мин, находился в критическом состоянии из-за тяжелых родов.

Холодный пот с ладоней мгновенно пропитал короткую записку. Перед глазами Чу Юя всё поплыло, но он сильно стиснул зубы и заставил себя выдержать этот удар.

В тот же вечер Чу Юй поспешно выехал из Сучжоу в столицу, намного раньше запланированного срока.

Перед самым отъездом он отдал последний секретный приказ: велел своим охранникам непрерывно следить за фаворитом Цзян Юаня, надеясь, что эта зацепка может пригодиться в критической ситуации. У каждого человека есть свои слабости, и именно это уязвимое место в итоге могло стать причиной гибели врага.

Глава 23

На двадцать седьмом году правления Чанву одно событие всколыхнуло весь императорский двор.

Герцог Динго, Цзян Юань, тайно собирал частную армию, и его нелояльные намерения стали очевидны. Император поручил Чу Юю расследовать это дело. Получив неопровержимые доказательства, Его Величество пришел в ярость и приказал генерал-губернатору Лянцзяна задействовать флот Цзянчжэ, чтобы подавить мятеж в резиденции герцога Динго, где скопилось подозрительно много войск.

В феврале того же года, зажатый в тиски и лишенный надежды, Цзян Юань покончил с собой. Так внезапно оборвался переворот, который еще даже не успел начаться.

Все понимали: за этим кроется нечто большее. Кто стоял за спиной Цзян Юаня? И как назревающая буря могла утихнуть так быстро? Ситуация при дворе мгновенно накалилась до предела.

Императорский кабинет, Амбра.

На полу, словно лепестки распустившихся пионов, были разбросаны кораллово-красные придворные одежды с павлиньим узором. Посреди них, опустившись на колени, замер Чу Ю.

Чу Юй низко склонил голову, и сапфир на его позолоченной бронзовой шапке блеснул холодным светом. Однако даже это ослепительное украшение меркло, стоило ему поднять взгляд: его природная красота затмевала любую роскошь.

Император, восседавший за столом в облачении с золотым драконом, источал ауру властности. Даже несмотря на бледность, предвещавшую скорую смерть, он внушал такой трепет, что никто не смел выказать и тени пренебрежения.

— К чему эти пышные церемонии? Вставай, присаживайся, будем говорить.

Едва император закончил фразу, главный евнух, стоявший поблизости, бросился вперед, чтобы лично помочь Чу Юю подняться, а затем приказал слугам принести расшитый табурет.

— Благодарю, Ваше Величество.

Чу Юй без колебаний поднялся, не желая лишний раз перечить. От недолгого пребывания на коленях в пояснице уже начало ныть, а в животе возникло неприятное тянущее ощущение.

Из груди императора вырвался приглушенный кашель. Спустя некоторое время он медленно произнес:

— Последние дни выдались для тебя нелегкими. Ты заметно осунулся. Если бы твой брат увидел тебя таким, он наверняка затаил бы на меня обиду.

Чу Юй ответил мягкой улыбкой:

— Слова Вашего Величества вызывают у меня тревогу. Ваше доверие — великая честь для меня. Как мой брат может быть недоволен тем, что я служу вам?

Люди старшего поколения обычно ценят привлекательных и рассудительных юношей, которые умеют держать тонкий баланс между государем и подданным, между почтительностью и близостью. Это дарит правителю, достигшему вершин власти, чувство, что он не одинок и не вызывает лишь слепого страха. Нынешний император питал симпатию к братьям Чу именно по этой причине.

Император мысленно вздохнул:

— Если бы все при дворе были подобны вам с братом, как бы это было замечательно.

Чу Юй поспешно опустил голову:

— Ваше Величество слишком добры. Мы с братом еще молоды и неопытны, где нам тягаться со старыми сановниками?

Император внезапно холодно фыркнул:

— Способные сановники! Если бы вы не проявили бдительность и не вскрыли сомнительные финансовые дела Цзян Юаня, я бы сам вырастил тигра, который рано или поздно вцепился бы мне в горло!

Чу Юю не оставалось ничего, кроме как снова опуститься на колени и совершить земной поклон:

— Ваше Величество, прошу, умерьте гнев. Небеса благословляют нашу династию. Разве мог подобный негодяй пошатнуть её устои? Не стоит он вашего гнева.

Император вновь зашелся в сильном кашле, и ему потребовалось немало времени, чтобы перевести дух. Лицо его стало еще бледнее, словно он в одночасье постарел на десятилетие. Дрожащей рукой он потянулся к Чу Юю, и в его голосе зазвучало уныние:

— Цинци, подойди ближе.

Чу Юй поднялся и осторожно взял императора за руку:

— Ваше Величество?

Глаза императора были полны усталости. Он тихо вздохнул и положил вторую руку на плечо Чу Юя:

— Ты так быстро повзрослел. Я до сих пор помню, какими вы с братом были в детстве… Я обыскал всю столицу, но так и не нашел других детей, столь же красивых.

Взгляд Чу Юя смягчился:

— Я тоже помню. Незадолго до смерти моего отца Ваше Величество забрали нас с братом во дворец. Помню, как ночью приказали зажечь молитвенные фонари. Вы тогда сказали, что среди всех огней в мире всегда найдется один, зажженный для нас.

Доброта императора была незабываема. Тот, кто держал в своих руках бразды правления, когда-то ласково гладил их по головам и молил небеса о мире и счастье для двух осиротевших детей, единственной опорой которых был друг для друга.

— Я старею, — промолвил император с беспомощным вздохом и медленно покачал головой.

Чу Юй поднял глаза:

— О чем вы, Ваше Величество? Вы будете править этой землей и оберегать её процветание еще тысячи лет.

Император с облегчением похлопал его по руке:

— Отрадно видеть, что вы стоите на страже этого мира. Цинци, ты в последнее время слишком много работал. С сегодняшнего дня ступай домой и отдохни, чтобы должным образом позаботиться о своей беременности.

Сердце Чу Юя пропустило удар. Он резко поднял взгляд на императора и встретился с его глазами — подернутыми пеленой возраста, но все ещё удивительно ясными.

Чу Юй стиснул зубы. Смысл слов государя был прозрачен: дело герцога Динго закрыто, и дальнейшее расследование запрещено. А ведь он был всего в одном шаге от того, кто стоял за всем этим. Одного кивка императора хватило бы, чтобы выкорчевать остатки мятежников и навсегда избавить двор от предателей!

Все было так близко — как можно позволить преступникам уйти безнаказанными?

— Ваше Величество… — начал было Чу Юй, но осекся.

— Цинци, скажи, чего еще я могу желать в моем возрасте? — в тоне императора сквозило то ли непоколебимое величие, то ли смирение перед неумолимым течением времени.

Чу Юй смотрел на императора. На публике это был его государь, которому он не смел перечить. В частной жизни — старший, которому не мог противостоять.

Время стерло не только былой облик государя, но и его некогда решительное, безжалостное сердце. Случись такое десять лет назад, император, несомненно, довел бы следствие до конца.

Но когда он позволил себе настолько уйти в самообман? Даже родственные узы в императорской семье исказились, превратившись в нечто нелепое. Император состарился — состарился до такой степени, что и сердце его обмякло.

— Ваш подданный покорно принимает указ, — склонился Чу Юй.

Сын должен отдать жизнь за отца, а подданный — за страну. Если император не желал собственноручно карать другого своего сына, что оставалось остальным? Лишь притворяться слепыми и глухими, молясь, чтобы сегодняшняя близорукость не обернулась катастрофой в будущем.

Покинув дворец, Чу Юй нетвердой походкой опирался на перила из белого нефрита. Почти полгода он играл роль, притворяясь растерянным; трудно было сказать, кто из них — он или правитель — выглядел более жалко и нелепо.

Пока он был занят делом, усталость отступала, но стоило бремени спасть, как навалилось полное изнеможение. Ноги едва держали.

Прошло больше месяца с тех пор, как он вернулся из Сучжоу, и все это время он был охвачен вихрем дел. Кроме реорганизации двора, в голове не было иных мыслей; он даже в резиденции маркиза бывал редко. Поэтому, когда слуга спросил, куда направляться, Чу Юй на мгновение замешкался.

— Домой, — тихо ответил он после короткой паузы.

Если это место еще можно было назвать домом — пусть пока остается таковым.

Глава 24

Карета была устлана толстыми коврами из оленьих шкур, а внутри уже была приготовлена мягкая кушетка. На низком столике стояла изящная нефритовая ваза с тремя ветвями цветущей красной сливы. В углу тлела серебряная жаровня, отчего в карете было теплее, чем весенним днем.

Чу Юй едва успел устроиться, как тут же провалился в глубокий сон. Он не проснулся даже тогда, когда карета остановилась у ворот резиденции маркиза. Цю Юэ, глядя на изможденное лицо господина, не решалась его потревожить.

Однако спать в карете было нельзя, и ей ничего не оставалось, как тихо позвать:

— Второй господин? Второй господин?

Лишь после десятого оклика Чу Юй сонно открыл глаза. На его лице отразилось замешательство, он не сразу понял, где находится.

— Что?.. — пробормотал он.

Цю Юэ знала, что у её господина чуткий сон, и раз он проспал так крепко, значит, был до предела истощен. С болью в сердце она протянула ему горячее полотенце:

— Второй господин, мы дома.

Чу Юй взял платок, прижал его к лицу, а затем отложил. От горячей ткани его бледная кожа слегка порозовела. Цю Юэ накинула на него лисью шубу и бережно застегнула завязки.

Чу Юй попытался подняться, но почувствовал, что сил в теле совсем нет. Руки не удержали, и он, потеряв равновесие, соскользнул с кушетки прямо на пол.

— Второй господин! — Цю Юэ перепугалась до полусмерти. Она бросилась к нему, дрожащими руками хватаясь за рукав, чтобы поддержать его.

Чу Юй почувствовал, как всё тело обмякло, а спустя мгновение в нижней части живота вспыхнула острая, невыносимая боль.

— Второй господин, что с вами?! — Цю Юэ побледнела. Она видела, как господин, скорчившись от муки, прикусил губу и схватился за округлившийся живот.

Чу Юй склонил голову, сжимая в руке край халата, не в силах вымолвить ни слова. Он прижал ладонь к животу — тот внезапно стал твердым, как камень, что вызвало у него невольный страх. Живот напрягся, и ребенок внутри начал неистово биться, словно тоже испугавшись случившегося.

Юная Цю Юэ, не в силах поднять господина в одиночку, хотела было броситься за помощью, но Чу Юй перехватил её за рукав.

— Второй господин! Я сейчас же позову людей! — воскликнула она.

Чу Юй лишь вяло махнул рукой, пытаясь перевести дыхание.

— Все в порядке, я просто оступилась. Дай мне немного передохнуть… — Чу Юй нахмурился, перебарывая резкую боль, от которой даже кожа головы онемела. Спустя некоторое время он смог выдохнуть.

Цю Юэ, не переставая тревожиться, промокнула платком пот с его лба:

— Второй господин, как можно это терпеть? Нужно немедленно позвать врача или отправить кого-нибудь за лекарем из императорского двора.

Чу Юй пришел в себя. Острая боль, едва не лишившая его самообладания, начала отступать. Он взял Цю Юэ за руку и медленно поднялся:

— Сейчас уже легче. Если ты так беспокоишься — пусть будет по-твоему.

Он не смел проявлять легкомыслие, когда речь шла о ребенке: лучше лишний раз перестраховаться.

Слуга поставил табурет и помог Чу Юю выбраться из кареты. Одной рукой он поддерживал живот, другой опирался на слугу. Карета была невысокой, но из-за выступающего живота он почти не видел землю под ногами, и впервые в жизни простейший выход из экипажа стал для него настоящим испытанием.

— Второй господин, осторожнее, — шептала Цю Юэ.

Наблюдая, как он, стараясь сохранить достоинство, ступает на подставку, как время от времени хмурится, поджимая тонкие губы, чтобы не выдать мучений, Цю Юэ почувствовала горький укол в сердце. Если бы не этот ребенок, Второй господин никогда не показал бы такой слабости.

Оказавшись снаружи, Чу Юй замер. Лунный Новый год только закончился: ворота особняка пестрели свежими парными надписями, изображениями духов-хранителей и амулетами из персикового дерева. От главных ворот до теплого павильона — везде алели шелковые ленты и ряды фонарей, создавая атмосферу шумного праздника. Если бы не знание того, что в резиденции маркиза вряд ли кто-то решится строить козни у него под носом, он бы всерьез решил, что Цинь Чжэн готовится к свадьбе.

Мэн Ханьи приехала вместе с Цинь Чжэном из Сучжоу в столицу. В то время Чу Юй был настолько поглощен государственными делами и проблемами брата, что совсем упустил из виду, что происходит в его собственном доме.

Заметив сомнение на лице господина, Цю Юэ тихо пояснила:

— Второй господин, сегодня день рождения старой госпожи.

Чу Юй припомнил это и, повернувшись к главному стюарду, вышедшему их встретить, поинтересовался:

— В этом году все идет своим чередом?

Управляющий кивнул:

— Будьте спокойны, всё организовано по обычаю, с минимальными изменениями. Все семьдесят два стола накрыты поварами, ранее служившими при императорской кухне. Полуденное представление дает труппа «Цин Лиюань». Если бы не ваша милость, пригласить их было бы почти невозможно — их расценки сильно выросли, поговаривают, даже графы не смогли договориться о выступлении.

Чу Юй, с трудом сдерживая усталость, потер переносицу:

— Праздник должен быть праздником. Приготовь золотые «дынные семечки» для награды слугам — пусть все будут довольны, никто не должен остаться обделенным.

— Слушаюсь, Второй господин. Но… вы хорошо себя чувствуете? — Управляющий замялся, а затем осторожно спросил: — Направитесь в сад Суншоу?

В прошлые годы банкеты в честь госпожи Сунь всегда проходили именно там.

Чу Юй колебался. По обычаю, если он приходил — это лишь провоцировало насмешки со стороны мадам Сунь; если не приходил — она же за спиной корила его в неблагодарности. В прошлые годы он просто приходил и смиренно выполнял свой долг, стараясь никого не задеть. Стоило ли сейчас нарушать этот порядок и портить всем настроение?

— Пойдем взглянем.

Чу Юй подпер поясницу, чувствуя тяжесть в груди и ноющую боль внизу живота. Правое веко несколько раз нервно дернулось. Он нажал на него пальцем и направился в сад Суншоу.

Сад утопал в зелени сосен и кипарисов. Теплые залы и павильоны были украшены глазурованной плиткой и перилами из белого нефрита. По обеим сторонам дорожек на экзотических цветах были развешаны золотые и серебряные колокольчики — при каждом дуновении ветра они издавали чистый, мелодичный звон, словно приглашая в сказочную страну. Слуги, одетые в новые стеганые куртки, выглядели свежими и радостными, создавая картину процветания.

Еще до входа в теплый павильон доносились смех и оживленная беседа.

Стол, сервированный с безупречностью, был невелик — как раз для семейного круга. Атмосфера царила гармоничная, почти уютная. Мадам Сунь сегодня выглядела особенно хорошо: румянец на щеках и ясная улыбка делали её похожей на довольную жизнью знатную даму. Рядом сидела старшая дочь семьи Цинь — Цинь Яо. Девушка была в расцвете красоты, облаченная в тонкий шелк, с множеством заколок и нефритовых браслетов; она что-то шептала мадам Сунь на ухо, вызывая у той непрекращающийся смех.

Цинь Чжэн сидел слева от мадам Сунь, рядом с Мэн Ханьи.

Похоже, у Мэн Ханьи дела шли прекрасно. Лицо её, гладкое, как нефрит, излучало безмятежность, а платье, расшитое горными пейзажами, делало её похожей на лунный свет — мягкий, не ослепляющий, но притягивающий взгляд. Она придерживала рукав левой рукой и, взяв тонкие нефритовые палочки, бережно положила кусочек еды в чашу Цинь Чжэна, что-то прошептав ему с такой близостью, что их лбы едва не соприкасались. Сам Цинь Чжэн выглядел безукоризненно — статный и обаятельный, он казался истинным наследником благородного дома. Чжэньэр, сидевшая у него на коленях, играла с шелковой лентой на его рукаве, перебирая её крошечными пальчиками.

Чу Юй остановился у цветочной ограды, наблюдая за этой сценой. Управляющий и Цю Юэ рядом с ним помрачнели, но молчали. Чу Юй вдруг почувствовал себя до предела изможденным. Это чувство навалилось тяжелой волной — ему безумно захотелось просто развернуться, найти тихое место и уснуть, забыв обо всем на свете. Какое ему дело до того, что происходит в мире, если бы даже случился потоп?

Но события развивались иначе. Впервые Чу Юю было настолько лень вступать в пререкания, но всё пошло не по его сценарию.

— Отец!

Чжэньэр увидела его первой. Цинь Чжэн почувствовал, как дочь, только что послушно сидевшая у него на коленях, выскользнула из рук, спрыгнула на пол и стремглав бросилась к дверям.

Чу Юй внезапно пришел в себя, и по спине пробежал холодок. Он осознал, что только что был на грани безумия — как он мог позволить себе забыть о дочери и оставить ее здесь на произвол судьбы?

С некоторым трудом он наклонился и подхватил бросившуюся к нему Чжэньэр. Цю Юэ, наблюдавший за этим в ужасе, тут же поспешил на помощь:

— Второй господин, будьте осторожны!

Чу Юй опустил взгляд: глаза девочки покраснели, и гнев, поднимавшийся в его груди, стал почти невыносимым. Он поднял голову и холодно обвел взглядом сидящих за столом. В одно мгновение в теплой комнате повеяло таким холодом, что праздничная атмосфера развеялась без следа.

— Папа, Чжэньэр так скучала по тебе, — прошептала малышка, вцепляясь в его руку, словно хотела высказать все накопившиеся обиды разом.

Чу Юй ласково коснулся её личика:

— Сегодня день рождения бабушки. Будь умницей, Чжэньэр, не плачь.

Девочка послушно кивнула, изо всех сил сдерживая слезы. Цю Юэ осторожно забрал ее, вытер платочком слезинки и тихо заговорил:

— Не надо, маленькая госпожа, сердце разрывается, когда ты так плачешь.

— Что еще за сцены? — послышался недовольный голос мадам Сунь. — Только что была в порядке. Кто её обидел? Теперь она разыгрывает обиду, чтобы все решили, будто мы её здесь притесняем.

Чжэньэр было уже пять лет — возраст, когда дети всё запоминают. Чу Юй не хотел, чтобы она видела этот фарс, и от слов мадам Сунь его взгляд стал еще ледянее.

Цю Юэ понял его без слов:

— Второй господин привез для юной госпожи много подарков, они сейчас в главном зале. Пойдем посмотрим?

Чжэньэр не хотелось отпускать отца, но она чувствовала, что ему нужно остаться, и, то и дело оглядываясь, послушно пошла вслед за Цю Юэ. С уходом ребенка напряжение в павильоне стало почти осязаемым, словно перед грозой.

Мэн Ханьи поднялась и с улыбкой произнесла:

— Раз уж вы пришли, присаживайтесь, Второй господин. Старушка на днях обмолвилась, что скучает по простой каше и закускам из родных мест, поэтому я велела поварам подать блюда по-домашнему. Если не возражаете, попробуйте? Эй, принесите палочки и чашу для Второго господина.

Чу Юй слегка изогнул губы в холодной усмешке. Мэн Ханьи держалась так, будто была хозяйкой дома, а он — лишь незваным гостем.

Мадам Сунь, не удержавшись, добавила:

— Ханьи такая внимательная. Я уже немолода, к чему мне эти пышные банкеты из семидесяти двух блюд? Я не из тех знатных особ, чтобы расточительствовать. Мне вполне достаточно этих простых домашних яств.

Цинь Яо подхватила:

— Матушка больше всего ценит заботу брата Мэна, который готовит для неё лично. Другим до него далеко.

Мадам Сунь бросила взгляд на Чу Юя и недовольно процедила:

— Тебя дома неделями не дождешься, а как вернешься — вечно стоишь с кислой миной. Не знаю, кого ты пытаешься впечатлить. О том, чтобы прислуживать старшим, я уж молчу, но ты даже нормальную еду обеспечить не можешь. И чем наша семья Цинь провинилась в прошлой жизни, что нам досталась такая болезная невестка, а теперь еще и эта маленькая пакостница на шее…

— Матушка! — внезапно оборвал её Цинь Чжэн.

Цинь Яо тут же вступилась:

— На что ты кричишь, брат? Разве матушка сказала неправду? Только с возвращением брата Мэна усадьба снова стала похожа на дом. Брат всегда любил только его, разве это не правильно? Это поместье Цинь, а не семья Чу. Почему я не могу говорить правду?

Мэн Ханьи слегка нахмурилась:

— Яоэр, не говори так…

Мадам Сунь решила больше не ходить вокруг да около и прямо заявила:

— Пока я жива, не найти времени лучше нынешнего. Давайте уладим вопрос со свадьбой и выберем благоприятный день, чтобы Ханьи вошел в дом официально. Семье Цинь пойдет на пользу, если у нас скорее появится наследник, а то всё наше состояние разбазарят чужаки.

— Матушка, что за чушь ты несешь! — Цинь Чжэн смешался и невольно бросил взгляд на Чу Юя.

Чу Юй же стоял неподвижно, словно сторонний наблюдатель. Он с равнодушием взирал на разыгрывающуюся перед ним драму и лишь подумал, что нанимать труппу «Цин Лиюань» было пустой тратой денег: собственная домашняя труппа играла куда изысканнее.

По сравнению с гордым и отстраненным Чу Юем, кроткий и услужливый Мэн Ханьи, естественно, был куда ближе сердцу мадам Сунь. Обычно говорят: «жену бери из семьи рангом ниже», но семья Чу была слишком влиятельна, и мадам Сунь никогда не чувствовала себя уверенно рядом с Чу Юем. С Мэн Ханьи всё было иначе. Не имея за душой ни гроша, он мог лишь цепляться за семью Цинь, как плющ за полусгнившее дерево.

Что до Цинь Яо, то Чу Юй всегда ограничивал её общение с дамами из высшего столичного света. Во-первых, из-за её вздорного характера — она вечно оскорбляла людей; во-вторых, из-за природного высокомерия. Он боялся, что, вращаясь в высших кругах, она станет еще более надменной. Чу Юй хотел закалить её характер, а затем найти достойную партию, чтобы обеспечить ей спокойную и безопасную жизнь.

Но Цинь Яо категорически противилась этому. Мэн Ханьи, напротив, поощрял её светские выходы и даже подарил роскошное украшение из перьев зимородка, сделав её центром внимания на приемах. Она была уверена: стоит лишь убедить брата развестись с женой и жениться на Мэн Ханьи, как её собственная жизнь превратится в нескончаемый праздник.

Мать и дочь пустили в ход всю мудрость, накопленную за полжизни.

У Чу Юя от этого шума начала пульсировать голова. Он протянул руку, с трудом опустился на стул, но в этот момент живот пронзила резкая тупая боль. Пришлось сжать зубы, чтобы не вырвался стон. Это молчание лишь подзадорило мадам Сунь.

— Поскольку ты вечно занят и не находишь времени для семьи, не нужно тебе впредь вмешиваться в домашние дела. Всю отчетность по доходам поместья передай нам, — отрезала она.

Цинь Яо, едва сдерживая торжество, добавила:

— Отец оставил множество лавок и земель! Он вел строгий учет. Если кто-то запустил руку в казну, это сразу будет видно.

— Яоэр права, — тут же подхватила мадам Сунь. — Нельзя оставлять семью Цинь в руках чужаков. Сегодня же разберемся со всеми доходами за эти годы!

Чу Юй поднял глаза на стоявших перед ним родственников, но в душе его царил холодный покой. Старший управляющий с лицом, залитым краской стыда, прошептал:

— Второй господин, это…

Чу Юй перевел взгляд на зеленые банановые листья за окном и произнес:

— Откройте кладовую. Достаньте все годовые отчеты за последние шесть лет.

Стол выдвинули в центр, зажгли благовония, разложили свитки, а рядом поставили нефритовые счеты. Чу Юй открыл бухгалтерскую книгу, положил ладонь на счеты и медленно поднял взгляд на мужа:

— Я замужем за владельцем этого дома шесть лет. За всё это время ты ни разу не любовался со мной закатом и ни разу не спросил, тепла ли моя каша. Как ты думаешь, чего я хотел от семьи Цинь? Горы золота или серебряного рудника?

Он едва заметно усмехнулся, подавляя очередной спазм в животе, и начал читать записи одну за другой:

— На двадцать первый год правления Чанву, после смерти старого маркиза, усадьба была в упадке. Пять лавок, десять гектаров земли, пять поместий — всё приносило одни убытки. Третий год подряд — дефицит, казна пуста. Старый маркиз был героем на поле боя, но в делах ничего не смыслил. Он оставил после себя руины — не на что было даже купить еды.

Когда старого маркиза перевели в столицу, он оскорбил всю знать, устроив чистку в армии. Император использовал его как меч для борьбы с коррупцией, но в итоге Цинь Чжэн остался лишь с враждебным двором и обветшалым особняком. Виски старика побелели от бессилия, пока однажды не пришел я.

В тот день, полный юношеской самоуверенности, я сказал ему: «В столице нет никого, кроме Чу Юя, кто смог бы спасти поместье, защитить семью Цинь и обеспечить будущее Бай Луань».

Обещание дано — и оно остается в силе.

Я хотел украсить этот дом золотом и нефритом, хотел возвысить Цинь Чжэна, сделать его великим полководцем, облаченным в пурпур и серебро. Я думал, что за десять лет упорного труда все мои мечты воплотятся в жизнь.

Он знал, что этот путь будет тернист, и был готов к любым невзгодам и опасностям. Но он никак не ожидал, что в конечном итоге самым тяжким испытанием станет всего лишь один холодный, равнодушный взгляд Цинь Чжэна.

Зрение Чу Юя затуманилось, мысли спутались, а острая боль в животе сменилась тяжелым онемением. Однако пальцы, словно живя собственной жизнью, с молниеносной скоростью порхали по костяшкам счетов.

— На двадцать второй год правления Чанву: пять лавок, десять гектаров земли. Доход возрос до девятисот девяноста таэлей, баланс к концу года — более тысячи ста.

— На двадцать третий год: лавок семь, земли двенадцать гектаров, годовой профицит — две тысячи семьсот восемьдесят таэлей серебра…

— На двадцать четвертый год: лавок шестнадцать, земли тридцать гектаров, чистая прибыль — шестнадцать тысяч девяносто таэлей…

— На двадцать пятый год: двенадцать поместий, тридцать лавок, три ломбарда, сто гектаров угодий…

— На двадцать шестой год: тридцать семь поместий, шестьдесят две лавки, семь ломбардов, триста гектаров земли и три горячих источника…

— На двадцать седьмой год: пятьдесят поместий, семьдесят девять лавок, двенадцать ломбардов, пятьсот гектаров земли, пять источников и…

Слеза упала на нефритовое зернышко счетов, дробясь на мелкие капли. Она прилипла к кончику пальца, и её тепло мгновенно улетучилось, сменившись ледяным холодом.

Звонкий стук бусин внезапно стих.

Чу Юй безучастно смотрел на влажный след на своих пальцах, словно очнувшись от долгого, душного сна. Он поднял взгляд. Цинь Чжэн стоял всего в трех шагах, но эта дистанция теперь казалась непреодолимой пропастью.

Чу Юй понял: пожалуй, дольше десяти лет он здесь не продержится.

Глава 25

Бухгалтерские книги шелестели на ветру, словно насмехаясь над тщетными попытками алчных людей.

Цинь Яо, ослепленная видом огромного богатства, крепко сжала руку матери и многозначительно подмигнула ей. Госпожа Сунь поняла её без слов. Сегодня она нанесла Чу Юю непоправимое оскорбление, пути назад не было, и теперь от невестки нужно было избавиться раз и навсегда. Как только он уйдет, Цинь Чжэн возьмет управление в свои руки, и им с дочерью больше не придется ни от кого зависеть.

Цинь Чжэн смотрел на следы слез на лице Чу Юя, и в его душе царила пустота. Он инстинктивно шагнул вперед, желая подойти к нему, но в этот момент почувствовал крепкую хватку на запястье. Тепло руки вернуло его к реальности. Он обернулся. Мэн Ханьи стоял бледный, с покрасневшими глазами, выдавливая из себя горькую улыбку, прежде чем медленно разжать пальцы.

Цинь Чжэн замер. Взгляд Мэн Ханьи был подобен кандалам. Невинное, беспомощное выражение лица скрывало в себе что-то ядовитое и острое, словно серебряные гвозди, вонзающиеся в кости. Сделай он еще шаг — и рухнул бы в бездну.

Мадам Сунь хлопнула ладонью по столу:

— Чу Юй, как ты смеешь! Шесть лет назад ты вошла в наш дом, а теперь заслуживаешь семикратного развода! Если мы оставим тебя безнаказанной, предки семьи Цинь не обретут покоя!

Старая женщина, не сдерживая ярости, тыкала пальцем в сторону Чу Юя, перечисляя свои обвинения:

— Ты неблагодарна! Постоянно пререкаешься со мной. Где твоя сыновняя почтительность? Неудивительно, что твои родители из семьи Чу скончались молодыми — вероятно, ты довела их до гроба!

— Ты бесплодна, а теперь еще и «родила» девочку! В других семьях жена сама подбирает мужу наложниц, чтобы продолжить род, а ты — настоящая змея, мечтающая извести наш род под корень! Ты ревнива и коварна, — продолжала она, повышая голос. — Если бы не твои запреты, Чжэнъэр не искал бы утешения в борделях! Всё, до чего он дошел — твоя вина, твоя никчемность!

— А твои ночные вылазки? Кто знает, с кем ты там водишь шашни? И этот ребенок в чреве, и сама Чжэньэр — чьи они бастарды? В твоем роду Чу всегда ценили умение торговать красотой ради милостей императора. Яблоко от яблони недалеко падает! Твой брат — истинный лицемер, разве он не подлыми методами пробрался в постель к наследному принцу? Только пустые слухи…

— Наглость! — Чу Юй с силой швырнул нефритовые счеты об пол.

Раздался оглушительный треск — нефрит разлетелся на тысячи осколков. В порыве ярости Чу Юй потратил последние силы; во рту разлился металлический привкус, а в ушах зазвенело.

От этого крика все в комнате оцепенели. Осколок разбитой бусины ударил мадам Сунь в лицо, разрезав кожу, и алая кровь мгновенно залила её щеку.

— А-а-а! — взвизгнула мадам Сунь, отпрянув назад. Она схватилась за лицо и зашлась в истерическом плаче: — Убийство! Неужели на свете нет справедливости?! Она смеет покушаться на собственную свекровь! Где же небесная кара?! Муж мой, открой свои очи на небесах и посмотри, какую «чудесную» невестку ты мне выбрал!

Цинь Чжэн хотел было броситься к Чу Юю, но, увидев состояние матери, был вынужден вначале заняться ею. Поддерживаемая сыном, мадам Сунь осмелела, ткнула пальцем в сторону Чу Юя и закричала:

— Ты, порочное отродье! Если сегодня же не уберешься из нашего дома, я пойду к главе префектуры Шуньтянь и буду бить в барабан, обвиняя тебя в надругательстве над свекровью!

Лицо Чу Юя было белее мела. Услышав её слова, он вдруг рассмеялся. Сначала смех был тихим и надломленным, но вскоре перешел в маниакальный хохот. Он поднялся, окинув присутствующих безумным взглядом: острый язык мадам Сунь, недалекая Цинь Яо, нерешительный Цинь Чжэн, торжествующий Мэн Ханьи…

Мир предстал перед ним во всей своей мерзости, которую он так долго отказывался видеть из-за собственной слепоты и глупости.

— Если префект Шуньтянь не примет дело, я сам постучу в ворота Чанъаня и ударю в барабан для петиций, — проговорил он, чеканя каждое слово. — Я приму пятьдесят ударов плетью, если потребуется. Никто, кроме Его Величества, не смеет судить меня. Имя семьи Чу не будет запятнано этой грязью. Если ваша семья Цинь жаждет суда — встретимся в Золотом дворце.

С этими словами Чу Юй развернулся и решительно зашагал к выходу.

— Не смей! — сердце Цинь Чжэна упало в ледяную бездну. Он бросился вперед и схватил Чу Юя за руку.

Чу Юй уже был на грани, держась лишь силой воли. От резкого рывка он пошатнулся, отступил назад и с силой ударился поясницей об угол стола. Последние искры сознания погасли, глаза расширились, и он, больше не в силах сопротивляться, медленно осел на пол…

Лишь тогда Цинь Чжэн заметил, что место, где только что стоял Чу Юй, окрасилось ярко-алым.

Глава 26

Золотые колокольчики, некогда украшавшие цветущие ветви, больше не звенели с той чистой, мелодичной грацией, что прежде.

Цинь Чжэн почти в панике вынес Чу Юя из сада Суншоу. Что это было — вина, сожаление, ненависть, шок или целый вихрь эмоций, бушевавших в его сердце и в конечном итоге слившихся в одну-единственную мысль: забрать его с собой?

Уйти отсюда. Любой ценой.

Чу Юй прижался лбом к груди Цинь Чжэна. Перед глазами всё кружилось, а сердце мужчины колотилось, словно безумный барабан. В ушах до сих пор эхом отдавались злобные слова Сунь Ши. Приоткрыв глаза, Чу Юй посмотрел через плечо Цинь Чжэна и увидел одинокую птицу, летящую по серому небу. Внезапная острая боль в животе вернула его в реальность. Его слабая, безвольная рука на шее Цинь Чжэна резко сжалась, задев рану.

— Цинь Чжэн... — с трудом выдавил Чу Юй сквозь болезненный стон, произнося имя человека перед собой.

Стиснув зубы, Цинь Чжэн прибавил шагу и отнёс Чу Юя в Северный сад, где обычно жил сам. Когда он уложил его на кровать, то увидел, что подол ярко-красного официального халата Чу Юя насквозь пропитан кровью. Простое белое парчовое одеяло мгновенно окрасилось в багровые тона.

— Эй, кто-нибудь! Живо зовите императорского лекаря! — растерянно закричал Цинь Чжэн, бессвязно отдавая приказы слугам. Он крепко сжал руку Чу Юя, а дрожащими пальцами другой руки принялся осторожно гладить его бледное лицо.

Чу Юй испытывал такую сильную боль, что едва не терял сознание. Он помнил, что срок беременности составлял всего семь месяцев. Ситуация была настолько критической, что он не на шутку испугался за жизнь ребенка.

— Цинци! — Цинь Чжэн поспешно вытер рукавом холодный пот со лба Чу Юя, умоляя тихим, дрожащим голосом: — Цинци, держись! Я уже отправил людей в Императорскую лечебницу за лекарем. Ты должен держаться... Цинци... Цинци, пока ты жив, мне плевать на всё остальное. Я заберу тебя, я больше никогда тебя не оставлю...

— Хе-хе... хе-хе... э-э... а-а... — Чу Юй мертвой хваткой вцепился в матрас, стиснув зубы, чтобы перетерпеть очередную волну боли. Слушая бессвязные обещания Цинь Чжэна, он невольно захотел рассмеяться. Из его груди вырвалось два тихих, горьких смешка, которые тут же сменились мучительными стонами.

— Чу Цинци, я ублюдок, — Цинь Чжэн обхватил ладони Чу Юя своими и прижался лбом к тыльной стороне его рук, словно истовый верующий, вверяющий божеству всю свою жизнь.

Но Чу Юй не был сострадательным Бодхисаттвой на алтаре. Шести лет ему вполне хватило, чтобы осознать: он — обычный смертный со своими эгоистичными мотивами и амбициями. Слава, богатство, власть, роскошь — в этом мире бесчисленное множество соблазнов, ради которых люди рискуют всем. Но сам он выбрал путь, который сулил меньше всего счастья.

Собрав последние силы, Чу Юй осторожно вырвал свои пальцы из хватки Цинь Чжэна.

«Цинь Чжэн, я не могу спасти других. И себя спасти я тоже не могу».

...

В комнате, пропахшей кровью, царил хаос.

Госпожа Сунь заметно нервничала. Цинь Яо, стоявшая рядом, испуганно опустила голову и крепко прижалась к матери.

— Неужели действительно случилось что-то страшное... — Цинь Яо придерживала платок у раны на лице госпожи Сунь. В этот момент та, казалось, совсем не чувствовала жгучей боли от пореза — её мысли были заняты другим. Она лишь хотела проучить и оттолкнуть Чу Юя, но никак не ожидала, что всё обернется такой трагедией.

Мэн Ханьи брезгливо отпихнул ногой расколотые нефритовые бусины от счетных досок, валявшиеся под ногами. Глядя на то, как испачканные в крови бусины катятся в угол, он презрительно скривил губы, будто отшвырнул какую-то мерзость.

— Брат Мэн, что нам делать дальше?! — в панике спросила Цинь Яо.

Чу Юй был главной опорой всего особняка маркиза. И теперь они собственными руками разрушили эту опору. Не успев даже насладиться местью, они застыли в ужасе и растерянности перед лицом надвигающейся катастрофы.

Но стоило Мэн Ханьи повернуться к ним, как холодная усмешка мгновенно исчезла с его губ, сменившись выражением глубокой тревоги. Он тихо произнес:

— Госпожа, похоже, Чу Юй не намерен спускать это на тормозах. Вы ведь сами только что слышали: разве осталась в нем хоть капля прежней привязанности? Каков статус семьи Чу при дворе? Его Величество определенно примет его сторону. В конце концов, боюсь, сильнее всего пострадает сам маркиз.

— Что же нам делать! — госпожа Сунь уже вовсю раскаивалась в содеянном. Ей явно не следовало устраивать эту сцену. Если в дело действительно вмешаются власти, разве она не погубит собственного сына?

Мэн Ханьи вздохнул и добавил:

— В конце концов, старший сын семьи Чу — законный супруг маркиза, его официальная жена. Если он решит защищать интересы своего клана, а не здравый смысл, и если это разгневает императорскую семью, боюсь, маркиза уже никто не спасет.

Цинь Яо ошеломленно уставилась на Мэн Ханьи. Тот обладал утонченной, почти неземной внешностью, но от его слов по коже пробегал мороз. Она невольно вздрогнула, заметив в его глазах странный, пугающий блеск.

Мэн Ханьи медленно подошел к матери и дочери, слегка наклонился к ним и прошептал:

— Как только Чу Юй переступит порог дома семьи Цинь, вашей семье придет конец. Он уничтожит вас своими руками...

Цинь Яо не сдержала слез и, разрыдавшись, спросила:

— Брат Мэн, неужели нам придется просто сидеть и ждать смерти?

Мэн Ханьи протянул свою длинную, тонкую, бледную руку и нежно погладил Цинь Яо по голове:

— Глупая девочка, разве можем мы просто стоять и смотреть, как семья Чу губит маркиза?

Госпожа Сунь и Цинь Яо теперь смотрели на Мэн Ханьи как на единственную спасительную соломинку.

Мэн Ханьи опустил глаза, и его голос зазвучал невероятно мягко, вкрадчиво:

— Роды — это всегда шаг в объятия смерти. Второй молодой господин Чу слаб здоровьем, и трудно сказать, сможет ли он выжить. Это действительно вселяет тревогу...

Мать и дочь замерли от шока, но предпочли трусливо промолчать.

Под управлением Чу Юя особняк маркиза превратился в неприступную крепость, пробить которую за один день было невозможно. Однако в последний месяц Чу Юй был слишком занят делами при дворе и запустил домашнее хозяйство. Мэн Ханьи воспользовался этим и начал тайно действовать. У каждого слуги есть свои слабости: кто-то жаден до денег, кто-то падок на плотские утехи. Именно через эти слабости он постепенно подтачивал особняк маркиза изнутри, и теперь оставалось лишь нанести этот последний, самый жестокий удар.

Мэн Ханьи собрал нескольких старших слуг особняка маркиза.

Двери и окна были плотно закрыты, и в комнате царила крайне гнетущая атмосфера. Все опустили головы, боясь издать хоть звук, отчего даже дыхание казалось затрудненным.

Мэн Ханьи, сидя на почетном месте, осторожно поставил чашку чая, окинул взглядом опытных слуг резиденции и тихо произнес:

— Все эти годы вы натерпелись немало бед, пока второй господин Чу управлял домом. Я наслышан о методах второго господина Чу, и уверен, что вы знаете их даже лучше меня. Позвольте мне сегодня заявить еще яснее: это резиденция маркиза Чжэньбэя. Какими бы могущественными ни были чужаки, в конце концов, это место принадлежит семье Цинь. Вы все прекрасно понимаете, какое место второй господин Чу занимает в сердце маркиза… Но сейчас второй господин Чу, возможно, уже не жилец. Если кто-то из вас не верит, ступайте в Северный сад и послушайте сами. Особняк маркиза Чжэньбэя в будущем претерпит кардинальные изменения. Вы люди прагматичные, так что более я ничего не скажу. Думайте сами.

Эти слова, сотканные из угроз и соблазнов, явно носили характер призыва к действию, но лишь тонко намекали на грядущее, одновременно пугая слуг и маня их выгодой.

...

Снаружи резиденции Бэйюань.

Её струящиеся одежды, словно легкий ветерок, скользили мимо лакированных красных колонн, когда Цююэ, крепко сжимая официальный жетон Чу Юя, поспешила к внешнему двору. Однако её остановили прежде, чем она успела добраться до главных ворот.

— Что вы задумали?! — сердце Цююэ ушло в пятки. Она окинула взглядом группу стоявших перед ней людей: одни были слугами из особняка маркиза, других же она видела впервые.

Один из старых слуг резиденции сложил руки в вежливом жесте и произнес:

— Госпожа Цююэ, старая госпожа требует, чтобы вы немедленно явились к ней.

Цююэ настороженно нахмурилась и резко ответила:

— Я выполняю личное поручение второго молодого господина. Прочь с дороги! Дело второго молодого господина не терпит отлагательств!

Люди переглянулись, и один из них процедил:

— В таком случае, госпожа Цююэ, не обижайтесь на грубость!

— Возмутительно! Кучка предателей! — вскрикнула Цююэ, отступая на два шага. Оглядевшись по сторонам, она с ужасом осознала, что вокруг царит странная, мертвая тишина — поблизости не было ни единой живой души.

— Если госпожа Цююэ будет вести себя смирно, мы не причиним ей вреда, — несколько крепких слуг из поместья маркиза внезапно бросились вперед. Они зажали Цююэ рот и грубо заламывали ей руки.

Прежде чем Цююэ успела издать хоть звук, она потеряла сознание от удушья. Жетон выскользнул из её безвольных пальцев, упал на землю, и кто-то из нападавших в спешке наступил на него ногой.

Родовой жетон семьи Чу — кованое железо, покрытое киноварью и заключенное в золотую оправу — веками нес в себе несравненную славу древнего и знатного рода.

Но стоило ему упасть в грязь, как он мгновенно покрылся дорожной пылью.

Глава 27

Его нефритовая корона съехала набок, черные волосы рассыпались по кровати, словно водопад, а крупные капли пота пропитали каждую прядь, отчего они мгновенно промокли насквозь.

Грудь Чу Юя бешено вздымалась. Каждый вдох отзывался долгой, невыносимой болью, словно тупой зазубренный нож кромсал каждый сантиметр его живота и дробил кости в пояснице. Мука лишала его возможности даже закричать. Он лишь отчаянно хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба в предсмертной агонии.

Ладони Цинь Чжэна были ледяными. Липкий холодный пот пропитал его собственную одежду, которая становилась всё холоднее и холоднее, пока он окончательно не перестал понимать, откуда исходит этот пронизывающий холод — от спины или от самого сердца.

Лицо Чу Юя бледнело всё сильнее, между бровями залегла глубокая, словно прорезанная лезвием ножа, складка. Уткнувшись лбом в мягкую подушку и вцепившись зубами в край парчового одеяла, он подавлял крики боли, из-за чего из его груди вырывались лишь прерывистые, глухие рыдания.

Время, за которое обычно выпивают чашку чая, сейчас казалось бесконечным, и было уже трудно отличить день от ночи.

Наконец дверь распахнулась. В комнату торопливым, но легким шагом вошел императорский лекарь, за которым следовали три молодых помощника, а следом — служанки и слуги с тазами и полотенцами.

Цинь Чжэн тут же схватил лекаря за руку и в панике выкрикнул:

— Быстрее, осмотрите Цинци!

Императорский лекарь вздрогнул и, поспешно опустив голову, ответил:

— Маркиз, пожалуйста, отойдите немного в сторону, чтобы я мог провести осмотр.

Цинь Чжэн отодвинулся, но по-прежнему мертвой хваткой держал Чу Юя за руку, отказываясь отпускать, словно этот жест мог удержать ускользающую жизнь.

Чу Юй застонал, слегка сжавшись от боли. Кто-то положил руку на его большой, выпирающий живот — с каждым нажатием пальцев мука лишь усиливалась. Едкий пот щипал глаза, вызывая жжение. Сквозь пелену на ресницах он смутно разглядел лицо императорского лекаря, и в тот же миг ему показалось, будто вся кровь в его жилах заледенела.

Маркизы третьего ранга и выше имели право вызывать императорских врачей, но круг этих лекарей всегда был строго определен. Человек же, стоявший перед Чу Юем, был ему абсолютно незнаком. Хотя боль почти парализовала разум, острое политическое чутье заставило Чу Юя инстинктивно сделать глубокий вдох и резко крикнуть:

— Кто ты такой?!

«Императорский лекарь» и без того изнывал от чувства вины, а испугавшись прямого вопроса, он лишь сильнее занервничал и грубо надавил на живот Чу Юя.

— А-а... ты... — вырвалось у Чу Юя. Стиснув зубы, он с трудом приподнял голову и окинул взглядом заполонивших комнату слуг. По его телу пробежал смертельный холодок.

Рядом с ним не было ни одного его человека.

Эта мысль усугубила подступивший ужас. Собрав последние силы, Чу Юй резко сел, крепко обхватив живот руками и уворачиваясь от пальцев лжелекаря. Пот крупными каплями стекал по его подбородку, а мокрое белоснежное нижнее белье плотно облегало тело, подчеркивая стройную фигуру.

— Цинци! — в шоке воскликнул Цинь Чжэн и поспешил поддержать Чу Юя.

— Убирайся! Уф... — Чу Юй с силой оттолкнул руку Цинь Чжэна. От резкого движения боль вспыхнула с новой силой, заставив его потерять равновесие, но он не смел оставаться в особняке этого безжалостного маркиза ни единой секунды. Он дрожал всем телом, словно умирающий дикий зверь, который до последнего вздоха защищает своего еще не родившегося детеныша. Даже с содранными когтями, выбитыми клыками и израненным телом, он все еще внушал первобытный страх.

«Императорский лекарь» побледнел, кончики его пальцев неистово затряслись. Он торопливо затараторил:

— Маркиз, умоляю, удержите второго молодого господина Чу! Если он продолжит сопротивляться, это приведет к гибели и родителя, и ребенка!

В мгновение ока Чу Юй, проявив поразительную силу воли, вскочил с постели. Спотыкаясь и шатаясь, он бросился к двери. От самой кровати за его босыми ногами тянулся страшный, ярко-красный кровавый след.

У Цинь Чжэна перехватило дыхание. Слова лекаря чуть не довели его до безумия. Он рванулся вперед и крепко обнял Чу Юя, пресекая любые попытки вырваться.

Чу Юй беспомощно смотрел на темную дверь, украшенную изящной резьбой в виде переплетающихся цветов. Сквозь бледно-голубые марлевые занавески в комнату пробивалось лишь несколько тонких лучей света, в которых кружились пылинки. Но стоило тяжелым тучам за окном окончательно заслонить солнце, как эти последние крупицы тепла исчезли без следа, унося с собой его последнюю надежду…

— Я хочу домой... — дрожащим, угасающим голосом умоляюще прошептал Чу Юй, бессильно уткнувшись в плечо Цинь Чжэна.

Цинь Чжэн решил, что Чу Юй бредит от невыносимой муки. Он принялся нежно гладить его исхудавшую, костлявую спину и торопливо зашептал:

— Хорошо, хорошо... Как только ребенок родится, я сразу отвезу тебя домой...

Кое-как подавив панику, лжелекарь крикнул:

— Маркиз, вы должны крепко держать его! Не позволяйте второму молодому господину Чу шевелиться, иначе он навредит себе!

Цинь Чжэн силой уложил Чу Юя обратно и мертвой хваткой сжал его тонкие запястья, лишая малейшей возможности сопротивляться.

Боль в животе, казалось, достигла своего пика, окончательно сокрушив его волю к борьбе. Чу Юй широко раскрыл глаза. В его зрачках, словно смертный приговор, отражалось лишь лицо Цинь Чжэна. Кровотечение не прекращалось, а ребенок внутри него отчаянно бился, цепляясь за призрачный шанс выжить.

Из его пересохшего горла вырвался поток всё более пронзительных криков. Пальцы Чу Юя вонзились в ладонь Цинь Чжэна, раздирая её в кровь, а крики мешались с отчаянными рыданиями:

— Цинь Чжэн, отпусти меня домой… Цинь Чжэн! Отпусти меня! Брат…

У Цинь Чжэна защемило в глазах, и его собственные слезы закапали на лоб Чу Юя.

Казалось, ребенок в утробе опускался всё ниже, и его крошечное тельце обладало страшной силой, способной раздвинуть кости таза. Чу Юй неосознанно выгнулся; его тонкая шея напоминала шею раненого лебедя на пороге смерти. Слезы непрерывно катились из некогда пленительных глаз, пачкая виски и исчезая в промокших волосах.

Чу Юй издал душераздирающий вопль, но в этот момент ему в рот грубо запихнули скрученную ткань.

Лжелекарь торопливо вытер холодный пот со лба и бросил Цинь Чжэну:

— Не давайте второму молодому господину прикусить губу или язык…

В глазах Цинь Чжэна стояла невыносимая боль, но он лишь молча кивнул, удерживая ткань.

Чу Юй медленно закрыл глаза, и последние крохи сил мгновенно покинули его тело. Если бы Небеса дали ему еще один шанс, он предпочел бы умереть в водах безмятежного озера еще в те далекие, невинные и беззаботные годы юности.

Это было бы куда лучше, чем вот так погибать от твоих рук.

Глава 28

Пот затуманил ему зрение. После того как его в третий раз вырвало лекарством, которое насильно влили в рот, в горле появился стойкий металлический привкус. Он тихо закашлялся, и мелкие капли крови брызнули на тонкую шелковую наволочку. Стоявший рядом лжелекарь казался бездушной ледяной статуей. Если с Чу Юем действительно случится непоправимое, все спишут на то, что он сам замучил себя до смерти.

В этом состоянии полного изнеможения Чу Юй продолжал отчаянно сопротивляться любому вмешательству, словно в этом неповиновении заключалась его последняя крупица свободы. Его тело, охваченное лихорадкой, едва находило силы для борьбы, но взгляд, когда он не был скрыт за пеленой слабости, оставался непокорным. Он отворачивался от предлагаемых снадобий, не желая принимать помощь из рук тех, кто довел его до этого предела.

Цинь Чжэн, не отходя от него ни на шаг, пытался унять дрожь в своих руках. Его голос, обычно властный и холодный, теперь звучал надломленно:

— Пожалуйста, не нужно этой борьбы. Ты изнуряешь себя до крайности. Ради всего, что нам еще дорого, прими помощь лекаря. Не позволяй гневу и гордости разрушить то последнее, что еще можно спасти.

Но Чу Юй лишь плотнее кутался в одеяла, стараясь отгородиться от всего мира. Тонкие ткани его одеяний были в беспорядке, подчеркивая хрупкость его фигуры. Каждое движение давалось ему с огромным трудом, а дыхание становилось всё более прерывистым. В этой тишине, нарушаемой лишь его тяжелыми вдохами, чувствовалось колоссальное напряжение. Несмотря на мольбы Цинь Чжэна, Чу Юй оставался безмолвным, сосредоточив все свои тающие силы на внутреннем сопротивлении, не желая сдаваться даже перед лицом неизбежного.

Ребенок в утробе был подобен новорожденному ростку: его крошечное, хрупкое тело пробивалось сквозь твердый песок и камни, раздвигая мешающие кости, прорываясь сквозь переплетенные ткани, освобождаясь от оков матки и протискиваясь в узкий проход, совершая свою последнюю борьбу.

Чу Юй больше не мог свести ноги. Кровь, смешанная с околоплодными водами, непрерывно хлестала наружу. С сильной предсмертной схваткой он внезапно приподнял верхнюю часть тела, отчего его тонкий позвоночник вытянулся в красивую и резкую дугу. Кровотечение усилилось, и в родовых путях показалась крошечная головка плода — из небольшого бугорка торчал пучок мягких, влажных эмбриональных волос.

— Уф... — простонал Чу Юй. Воздуха в легких не осталось, и он потерял сознание.

— Цинци! — у Цинь Чжэна едва не разорвалось сердце. Он дрожащими руками обнял обмякшего Чу Юя, безумно боясь, что тот закроет глаза и больше никогда не очнется.

Лжелекарь весь покрылся холодным потом, осторожно касаясь живота Чу Юя, который оставался пугающе тяжелым. Он прекрасно понимал всю сложность ситуации: даже без его тайных уловок, как бы ни были милосердны небеса, при таком кровотечении им вряд ли удалось бы избежать гибели и родителя, и ребенка. Но человек, лежавший на кровати, не был обычным смертным. Это был прямой потомок семьи герцога Цзинго, младший брат супруга наследного принца, высокопоставленный чиновник и доверенное лицо Его Величества…

Взятки за человеческую жизнь — такое, к сожалению, слишком часто случалось в особняках богатых и влиятельных вельмож. У кого в их профессии не было на счету нескольких загубленных жизней? Глядя на угасающего Чу Юя, лжелекарь испытал смешанные чувства и невольно вздохнул. Какой смысл этим людям быть такими блистательными и безупречными снаружи? Обладая огромной властью и потрясающей красотой, они все равно бесславно умирают на этой окровавленной, грязной постели.

Серебряная игла длиной в дюйм скользнула к нижней части живота и пронзила тонкую, натянутую кожу. Плод почувствовал острую боль и инстинктивно отказался двигаться вперед. Малыш лишь сильнее захотел спрятаться обратно в мягкое чрево своего отца в поисках защиты, повинуясь первобытным инстинктам.

Чу Юй резко пришел в себя от этой вспышки боли, его пальцы впились в простыни, разрывая ткань. И без того истощенное из-за сильной потери крови и ци, его тело едва выдерживало эту пытку. Прерывистые стоны были хриплыми и невнятными. Головка ребенка, которая уже начала выходить, стала медленно скрываться обратно, а новые схватки накатывали с такой силой, что не оставляли ни секунды на передышку. Мука в нижней части тела была настолько невыносимой, что Чу Юй желал лишь одного — умереть. Спустя буквально три вдоха он окончательно сломался. С безумным видом прижимая руки к животу, он истерически закричал, и в этом крике была неописуемая, запредельная боль.

В одно мгновение слуг в комнате охватила паника. Серебряный таз с грохотом опрокинулся на пол, и грязная кровь хлынула вниз, мгновенно пропитав вышитый пионами дорогой парчовый ковер. Вырезной табурет из ценного палисандра перевернулся, а половина красной шелковой занавески была безжалостно сорвана и растоптана грязными ногами.

Внезапно чистый, резкий свист стали нарушил царящий в комнате хаос — Цинь Чжэн с налитыми кровью глазами рывком выхватил меч из ножен.

Все находившиеся в доме заговорщики и слуги, преследовавшие свои скрытые цели, оцепенели от ужаса.

— Я хочу, чтобы Цинци жил, — Цинь Чжэн дрожал всем телом, но его рука, сжимавшая рукоять меча, оставалась неподвижной. Его хриплый голос едва выдерживал тяжесть слов, но в каждом звуке клокотала безумная ярость. Он направил лезвие на толпу: — Если он умрет, сегодня отсюда никто не выйдет живым.

Рука лжелекаря, спрятанная в широком рукаве и державшая серебряные иглы, мелко задрожала. Почувствовав, как по спине пробежал смертельный холодок, он на мгновение замешкался, а затем незаметно спрятал иглы обратно. Никакие богатства не стоили собственной головы. Он лишь брал чужие деньги, а маркиз Чжэньбэй сейчас требовал их жизни.

Глаза Чу Юя слегка приоткрылись, зрачки были расфокусированы, отчего взгляд казался мутным и тусклым, словно сквозь него больше не проникал свет. Его тонкие пальцы судорожно сжимались, изредка подергиваясь. Он был слишком слаб, чтобы кричать от боли; бледные, потрескавшиеся губы безжизненно приоткрылись. Огромный живот жалобно вздымался при каждом слабом вздохе.

Снадобья одно за другим вливали в рот Чу Юя, не щадя запасов, насильно удерживая его ускользающую жизнь, пока он был не в силах сопротивляться. С наступлением ночи казалось, что это долгое, кошмарное испытание еще далеко от завершения…

Небо окончательно затянуло тучами, и слабые сумерки безжалостно рассеивались холодным ветром.

Уютный павильон в Западном саду.

Ветер яростно развевал детский плащ Чжэньэр из кроличьего меха. Малышка запрокинула голову, её глаза покраснели от слез. Прикусив нижнюю губу, она крикнула еще по-детски слабым, но строгим голосом:

— Прочь с дороги! Я иду искать отца!

Несколько высоких и крепких слуг стеной преградили выход из двора и сухо ответили:

— Молодая госпожа, вам лучше вернуться и отдыхать. По приказу второго хозяина, сегодня никому не позволено покидать павильон.

Лицо Биюй побледнело. Она поспешно опустила голову, поправила плащ на плечах Чжэньэр и, крепко обняв девочку, прошептала:

— Госпожа, давайте сначала вернемся в дом.

Она не знала, что именно стряслось, но Западный сад был заблокирован с самого утра. Слуг во дворе под разными предлогами отсылали прочь, и теперь рядом с ними почти не осталось верных людей. Определенно назревала беда. Биюй вспомнила о тяжелом сроке второго молодого господина Чу, и её лицо стало ещё более мрачным, а сердце сковал липкий страх.

Чжэньэр обычно была доброй и послушной девочкой, но сегодня она проявила упрямство и была полна решимости найти отца. Биюй стало искренне жаль малышку, которая так долго простояла на холодном ветру, совершенно не понимая, что происходит. Она укутала её, уговорила вернуться в дом и налила чашку горячего чая. Вложив её в маленькие детские ручки, Биюй утешительно прошептала:

— Не бойся, молодая госпожа. Второй молодой господин, должно быть, сейчас очень занят важными делами. Чуть позже он обязательно придет к вам сам.

Чжэньэр безучастно смотрела на чашку в своих руках. Глаза девочки щипало от слез, которые беззвучно катились по щекам и падали прямо в чай, пуская по воде крошечные круги.

Биюй поспешно вытерла слезы Чжэньэр шелковым платком и со сжавшимся от боли сердцем ласково сказала:

— Ну же, не плачьте, молодая госпожа. Со вторым молодым господином все будет в порядке.

Чжэньэр тихо всхлипнула:

— Сестра Биюй, неужели папа больше не любит Чжэньэр? Папе теперь нравится тот добрый старший брат, и он не хочет, чтобы Чжэньэр была рядом… Чжэньэр всего лишь девочка, бабушка и тетя её совсем не любят. Папа и бабушка сегодня снова сильно поссорились… Это ведь из-за Чжэньэр?

Биюй нахмурилась и строго оборвала её:

— От кого вы наслушались подобных глупостей, молодая госпожа? Как можно нести такую чушь?

Чжэньэр лишь покачала головой. Она не просто слышала это от слуг — она видела отношение к себе своими глазами.

В глазах Биюй мелькнула невыразимая печаль. Она прижала к себе испуганную девочку и нежно погладила её по спине:

— Молодая госпожа — законная дочь второго молодого господина Чу, внучка герцога Цзинго и родная племянница супруга наследного принца. Никто в этом мире не смеет подвергать сомнению ваш статус. У них просто нет на это права. Даже… даже старая госпожа маркиза не имеет права так с вами поступать.

Эти слова граничили с дерзостью. Биюй всегда отличалась умом, осмотрительностью и никогда бы не позволила себе подобных речей в обычное время. Но сейчас её сердце пылало от гнева, тревоги и глубокой обиды.

Она выросла в поместье герцога Цзинго и была лично выбрана Чу Юем, отправившись за ним в качестве слуги из приданого. После рождения Чжэньэр именно она взяла на себя заботу о девочке. Чжэньэр была любимицей второго молодого господина и драгоценной внучкой для всего клана Цзинго. Кем возомнила себя эта семья из особняка маркиза Чжэньбэя, раз они посмели так обращаться с родным ребенком Чу Юя?

Небо за окном становилось всё более зловещим и мрачным. Биюй безмолвно молилась про себя, лишь бы её молодой господин остался цел и невредим.

...

Расплавленный воск капля за каплей стекал вниз, покрывая тонким слоем золотые узоры, вырезанные на подсвечнике...

Скрученная шелковая ткань, которую Чу Юй сжимал зубами, промокла насквозь. Он весь был покрыт липким потом, словно его только что вытащили из воды. Глаза едва приоткрылись, дыхание оставалось пугающе слабым. Спустя долгое время из его груди вырвалось лишь несколько невнятных, задушенных стонов. Тонкая грудная клетка едва вздымалась. Промокшие одежды задрались, обнажая огромный живот, который теперь деформировался и странно обвис. Вся нижняя часть живота покрылась жуткими багрово-синими кровоподтеками.

Целые сутки схватки становились всё медленнее и слабее. Лжелекари были вынуждены безжалостно давить на живот Чу Юя, силой проталкивая плод в родовые пути. Однако напуганный ребенок словно противился этому, застревая всё сильнее. Повитухам-самозванцам пришлось вручную стимулировать роды, что едва не стоило Чу Юю жизни.

Все вокруг дрожали от ужаса, понимая: если с Чу Юем что-то случится, стоящий рядом безумный маркиз в приступе ярости устроит кровавую резню во всем особняке.

За эти день и ночь Цинь Чжэн сполна познал, что такое абсолютное отчаяние и беспомощность. Каждый стон Чу Юя вонзался ножом в его сердце, подвергая медленной пытке. Он невольно вспомнил, как Чу Юй рожал Чжэньэр. Тогда Цинь Чжэн ясно заметил мимолетный отблеск уязвимости и страха в его глазах, но малодушно сделал вид, будто ничего не произошло.

В день отъезда Цинь Чжэна у Чу Юя как раз начались роды, и спустя три дня мучений на свет появилась Чжэньэр.

А в день, когда праздновалось первое полнолуние малышки Чжэньэр, Цинь Чжэн вальяжно отдыхал на мягкой кушетке в башне Цзуйсян и слушал музыку. Тамошняя куртизанка слыла утонченной особой. По красоте она не шла ни в какое сравнение с Чу Юем — не стоила и сотой его доли, — но Цинь Чжэну импонировала её кроткая, покорная манера поведения, столь непохожая на навязчивый крикливость девиц из переулка Иньгоу.

Однако в тот день она играла на пипе слишком небрежно, и в конце концов Цинь Чжэн просто прижал струны ладонью, прерывая мелодию.

— Я слышала, что сегодня в особняке маркиза Чжэньбэя празднуют полнолуние молодой госпожи. Маркиз не желает вернуться и взглянуть? — небрежно спросила куртизанка, откладывая инструмент.

Цинь Чжэн тогда не проронил ни слова. Он лишь молча перевернул бокал, выплеснув вино на стол.

Куртизанка достала из-под трюмо резную шкатулку из сандалового дерева и поставила её перед Цинь Чжэном, заметив:

— Должно быть, это девочка. Если она унаследовала хотя бы каплю черт господина Чу, то в будущем непременно станет первой красавицей.

Цинь Чжэн протянул руку и открыл сандаловую шкатулку. Изнутри она была обита золотистым бархатом, на котором лежал изящный нефритовый замок долголетия с шелковой кисточкой.

— Юную госпожу следует баловать и ценить, точно золото и нефрит.

Позже этот маленький замок долголетия действительно повесили на шею Чжэньэр. И он стал единственной вещью, которую Цинь Чжэн подарил своей дочери за все эти годы.

...

— Ах... — Чу Юй издал короткий, болезненный стон, вцепившись бледными пальцами в край подушки. Боль в нижней части тела вспыхнула с новой, сокрушительной силой, заставив содрогнуться его уже онемевшее тело.

Мысли Цинь Чжэна мгновенно вернулись в реальность. Он бессильно прислонился к изголовью кровати, по-прежнему крепко сжимая руку Чу Юя, и хрипло прошептал:

— Цинци… Чжэньэр всё ещё ждет тебя…

Чу Юй резко выгнулся, крепко зажмурив глаза, а зажатая между его зубами шелковая ткань издала глухой хруст от того, как сильно он стиснул челюсти. Имя «Чжэньэр», донесшееся сквозь пелену бреда, вернуло ему остатки ускользающего сознания.

— Уф... А-а! — Чу Юй внезапно напрягся всем телом, его кости раздвинулись до предела, и из родовых путей наконец показалась влажная головка младенца.

Лжелекарь засуетился, опасаясь, что Чу Юй окончательно лишится сил и упустит этот единственный шанс. Он быстро протянул руки и подхватил головку ребенка, одновременно с силой надавив другой ладонью на верхнюю часть живота. К счастью, малыш был совсем крошечным. Свернувшись калачиком, он буквально выскользнул наружу вместе с хлынувшим потоком крови, являя собой глубоко жалкое зрелище.

Воск от свечи полностью вытек, оставив багровые наплывы по всему столу.

В комнате воцарилась мертвая тишина...

Крошечные пеленки, расшитые изображениями играющих в воде карпов кои, окутывали холодное тельце. Хотя младенец пробыл в чреве Чу Юя всего семь месяцев, в его облике уже смутно угадывались нежные и милые черты. Если бы он вырос, то непременно стал бы очаровательным ребенком, подобным изящной нефритовой скульптуре. Но всё это вмиг обернулось иллюзией. Его жизнь оборвалась в то самое мгновение, когда он покинул тело отца, и ему уже суждено было никогда не проснуться.

Мучительная боль, казалось, врезалась Цинь Чжэну в самые кости. Вся его прежняя эгоистичная скорбь теперь казалась лишь пустым звуком. Только сейчас маркиз по-настоящему понял, что такое истинное страдание. Оно подкралось бесшумно, но безжалостно разрывало сердце на части, лишая его дара речи…

Измученный Чу Юй, вопреки всему, внезапно пришел в себя. Он широко раскрыл глаза и хриплым, едва различимым голосом спросил:

— Где ребенок?..

Слуги в комнате в ужасе опустились на колени, боязливо косясь на своего господина.

Обескровленные губы Цинь Чжэна судорожно задрожали. Он отчаянно покачал головой и лишь крепче прижал к себе безжизненное дитя.

— Мой ребенок... отдай мне... — Чу Юй лежал на кровати среди разметавшихся длинных волос, наполовину испачканный в крови и едва дыша. Его посиневшие пальцы слабо приподнялись в умоляющем жесте.

Цинь Чжэн стиснув зубы отступил на шаг назад. Передать сейчас этого мертвого младенца Чу Юю означало собственноручно вручить ему смертный приговор.

Чу Юй на мгновение уставился на Цинь Чжэна — во взгляде его мешались безумие и ошеломление. Приподнявшись на локтях, он дрожащим голосом произнес:

— Цинь Чжэн, отдай мне ребёнка…

— Цинци... — Цинь Чжэн с трудом сдерживал слезы и не мог продолжать. Ему было невыносимо стыдно оставаться перед Чу Юем даже на мгновение.

Чу Юй не слышал плача младенца и прекрасно понимал, что произошло. Из его груди вырвался отчаянный, полный скорби крик:

— Отдай мне ребенка, позволь мне просто подержать его на руках…

Цинь Чжэн почувствовал, будто его сердце сжали раскаленными тисками, его охватила невыносимая тупая боль. В конце концов он пересилил себя и развернулся, чтобы уйти.

— Цинь Чжэн!! — Чу Юй, словно безумный, сорвался с кровати. Он мертвой хваткой вцепился в рукав Цинь Чжэна и, задыхаясь от слез, взмолился: — Я больше не буду тебя удерживать... Я больше ничего не буду просить... Я просто хочу увидеть его... Пожалуйста, позволь мне увидеть его... Пожалуйста...

Это был ребенок, которого он с таким трудом вынашивал семь месяцев. Его родная кровь, его единственная надежда и его жизнь.

Слезы окончательно затуманили зрение. Чу Юй крепко сжимал ткань чужого рукава, оседая на колени у ног Цинь Чжэна. Он проявил такое смирение, какого никогда прежде в жизни себе не позволял. Гордость, высокомерие и былая непреклонность, которые он когда-то демонстрировал, теперь казались ничтожными, словно пух.

Однако Цинь Чжэн не уступил ему, безумно опасаясь, что этот страшный образ навсегда превратится в кошмар, который окончательно погубит разум Чу Юя. Он рванулся вперед, высвобождая рукав.

Чу Юй рухнул на пол. Проползя два шага на коленях вслед за уходящим мужчиной, он в полном отчаянии закричал:

— Брат Цинь Чжэн! Я ошибся… Я кругом ошибся!..

Он ошибся. Ошибся, поступив опрометчиво в молодости; ошибся, проявив высокомерие и тщеславие позже; ошибся, глупо поверив, что искренность может быть взаимной.

Цинь Чжэн резко дернул рукавом, и сердце его осталось твердым, как железо.

— Брат Цинь Чжэн! — снова жалобно закричал Чу Юй, распластавшись на полу и дрожащими пальцами цепляясь за лодыжку уходящего мужчины. — Я ревнив, неблагодарен и не принес тебе потомства… Я совершил все семь грехов, за которые полагается развод… Я согласен на развод! Больше я не стану препятствовать твоему браку с Мэн Ханьи… Умоляю, просто отдай мне ребенка, и мне больше ничего не нужно…

Каждое слово ранило хуже ножа, и Цинь Чжэн едва не потерял равновесие. Перед ним на коленях умолял тот самый, когда-то столь высокомерный второй молодой господин Чу.

Побелевшие пальцы один за другим разжимались, теряя опору. Чу Юй беспомощно смотрел, как Цинь Чжэн уходит, так ни разу и не оглянувшись. За ним по полу тянулся длинный, прерывистый след из темной крови.

В то самое мгновение, когда Цинь Чжэн переступил порог дома, позади него раздался пронзительный, истошный вопль.

Даже спустя много лет, всякий раз просыпаясь посреди ночи насквозь пропитанным потом, Цинь Чжэн до мельчайших подробностей помнил ту кромешную тьму, лишенную звезд и луны, и тот скорбный, леденящий душу крик, в котором, казалось, исходила кровью сама жизнь.

Глава 29

Печальная песня льется скорбью, а взгляд, устремленный вдаль, возвращает домой.

Цинь Чжэн вышел из особняка маркиза в оцепенении. Он не знал, куда идти, подобно крошечной душе на его руках, которой не осталось места в этом мире. Он крепче прижал к себе младенца, завернутого в пеленки. Побледневшее, синеватое личико малыша казалось удивительно нежным, но потрескавшиеся губы выглядели настолько измученными, что смотреть на них второй раз было невыносимо.

Старики называют таких «детьми-призраками», веря, что они рождаются лишь ради мучений своих родителей. Говорят, что эти младенцы, умершие в столь юном возрасте, полны обиды, а потому их нельзя хоронить в родовых могилах. Вместо этого их заворачивают в соломенные циновки и бросают в дикой глуши на растерзание зверям и птицам.

Цинь Чжэн прислонился лбом к пеленкам, ссутулив плечи. Спустя долгое время из его груди вырвались прерывистые, глухие рыдания. Он знал, что всё это ложь. Этот ребенок был очень послушным, пока Чу Ю вынашивал его — даже толкался нежно и осторожно, ни разу не причинив Чу Ю и малейшей боли. Как мог столь мягкий и кроткий малыш явиться в этот мир, чтобы мучить Чу Ю? Это было дитя, которое Чу Ю с таким трудом носил под сердцем и оберегал, один из немногих островков тепла, что у него оставались.

Приход этого ребенка и его внезапный уход были чистой случайностью, но они лишили Чу Ю последней надежды.

В конце концов, по настоянию Цинь Чжэна, сюда привезли маленький погребальный гроб, ставший для младенца последним пристанищем. В этом живописном месте Цинь Чжэн лично похоронил своего старшего сына, а вместе с ним — и многолетнюю вражду между собой и Чу Ю.

Чу Юю снился долгий сон, переносящий его в далекое прошлое.

Во сне он был облачен в белые траурные одежды, а лоб перевязывала поминальная лента шириной в пару пальцев. В тот год ему исполнилось четырнадцать. Его отец, старый герцог Цзинго, скончался, а менее чем через три месяца ушла и мать. Супруги упокоились в одном гробу, оставив после себя двоих сыновей.

Белые шелковые цветы свисали с эбенового экипажа. Чу Юй погасил огонь в курильнице, прижав крышку в форме лотоса и прервав непрерывную струйку сандалового дыма.

— Я слишком долго вдыхаю этот запах, давай откроем окно, — Чу Юй небрежно отодвинул курильницу. Все последнее время он соблюдал траур в храме, и ему казалось, что аромат сандала въелся намертво, постоянно напоминая о скорби по ушедшим родителям.

Цю Юэ послушно приоткрыла окно кареты. Но не успела она обернуться, чтобы попросить молодого господина одеться потеплее, как снаружи раздалось конское ржание, и экипаж резко тряхнуло.

Чу Юй инстинктивно уперся рукой в стенку, удерживая равновесие, и спросил:

— Что случилось?

Кучер семьи Чу отозвался снаружи:

— Второй молодой господин, дорогу перегородили чужие экипажи, нам не проехать.

Эта улочка, вымощенная голубым камнем, и без того была узкой. Если бы Чу Мин утром по дороге в Академию Ханьлинь не забыл документы, а Чу Юй не стремился поскорее передать их брату, он бы ни за что не выбрал этот путь.

— Тогда давай свернем в переулок и переждем, чтобы не сталкиваться, — без колебаний распорядился Чу Юй.

— Слушаюсь, второй молодой господин, — ответил кучер и уже собирался развернуть лошадей, как вдруг отчетливый голос спросил: — Это карета семьи Чу?

Чу Юй отложил свиток с документами и жестом приказал Цю Юэ приподнять занавеску.

За окном моросил легкий дождь, отчего каждый синий кирпич мостовой казался сочным, изумрудно-зеленым, будто его только что вымыли. Напротив стоял роскошный экипаж с парчовыми шторами и великолепным балдахином, источавший благородство. Из него вышел красивый юноша в парчовых одеждах и нефритовой короне. Он направился к карете Чу Юя и слегка поклонился.

Узнав молодого господина из семьи Нин, Чу Юй ответил на приветствие:

— Молодой господин Нин.

Глаза наследника Нин загорелись. Он часто слышал шутливую поговорку о том, что траурная простота лишь подчеркивает истинную красоту. Чу Юй в своей скромной одежде выглядел еще пленительнее, чем прежде. Его юное лицо всё еще хранило мягкость с легким оттенком андрогинного очарования. Строгое платье и темные волосы на фоне моросящего дождя делали его похожим на изысканную картину, полную глубокого смысла и притягательной силы.

— С молодым господином Чу всё в порядке? — спросил наследник Нин, сделав два шага вперед. Он осторожно уперся рукой в стенку кареты и слегка наклонился, сокращая расстояние между ними.

Чу Юй опешил. Особняк герцога Цзин и особняк графа Нина никогда не были близки, а сам он знал наследника Нина лишь поверхностно. Столь интимный вопрос показался ему странным. Однако безупречное воспитание заставило его подавить желание отшатнуться. Он сдержанно ответил:

— Всё в порядке. Благодарю за заботу, наследник Нин.

Тот прищурился, внимательно разглядывая Чу Юя. Семья Чу занимала высокое положение и славилась строгими правилами. Однако оба брата были настолько красивы, что невольно приковывали к себе взгляды. Раньше никто и помыслить не смел о том, чтобы посягнуть на кого-то из этого клана. Теперь же, когда юноши лишились опоры и защитить их было некому, у многих неизбежно начали зарождаться грязные мысли.

— Дорога в переулке Цинши слишком узкая, две повозки здесь ни за что не разминутся, — тихо произнес наследник Нин, а в его глазах блеснула улыбка.

Чу Юй невольно нахмурился. От собеседника разило густым, приторным ароматом пудры и румян, столь популярных сейчас среди столичных щеголей. С трудом перенося этот запах, он лишь спокойно повторил:

— Ничего страшного, моя карета просто свернет в соседний переулок.

Наследник Нин вдруг ухмыльнулся и, подавшись еще ближе, возразил:

— Как можно? Кем тогда будут считать нас, если мы заставим отступить молодого господина из великого особняка герцога Цзинго? Люди решат, что в семье Нин не знают правил приличия.

— Это лишь ради удобства, наследник Нин, вы слишком усложняете, — Чу Юю больше не хотелось тратить время на пустые разговоры, и он приказал кучеру: — Дядя, сдавай назад.

Увидев это, наследник Нин резко перехватил руку Чу Юя, лежавшую на краю каретной дверцы, и развязно бросил:

— Второй молодой господин, куда же вы так спешите? Я ведь сказал — отступать не нужно. Раз уж никому из нас не хочется пятиться, почему бы просто не оставить повозки здесь? Будет куда лучше, если вы пересядете в мой экипаж.

— Как ты смеешь! — гневно воскликнул Чу Юй, пытаясь вырвать запястье.

Пользуясь превосходством в силе и возрасте, наследник Нин попытался силой вытащить Чу Юя из кареты и прижать к себе.

Чу Юй стиснул зубы, дрожа от ярости. Семья Чу из поколения в поколение славилась как династия великих ученых, владевшая пятьюдесятью двумя библиотеками. Пока их родители были живы, даже принцы в императорском дворце выказывали ему и его брату глубокое уважение. Теперь же, когда родителей не стало, какой-то лощеный столичный плейбой посмел так бесстыдно над ним издеваться. Как тут было не прийти в ярость?

В тот самый миг, когда их противостояние зашло в тупик, воздух с резким свистом рассек удар кнута. Наследник Нин вскрикнул от боли и тут же выпустил запястье Чу Юя. На тыльной стороне его ладони мгновенно вздулся багровый кровавый след.

— Какая слепая тварь это сделала?! — взревел наследник Нин. Выросший в роскоши и избалованный семьей, он совершенно не привык терпеть обиды.

— Какая же слепая свинья сама подставилась под мой кнут? — раздался насмешливый, дерзкий смех, заставивший Чу Юя вскинуть голову.

Его взгляду предстал великолепный скакун. Могучая спина с тигровыми отметинами, безупречная стать, развевающаяся на ветру грива цвета молодой зелени — это был чистокровный, бесценный ферганский конь, казавшийся выходцем из легенд о драконах. Всадник был облачен в короткий приталенный халат из малиновой шуйской парчи, который идеально подчеркивал его статную фигуру. Рукава стягивали позолоченные наручи, на ногах красовались атласные сапоги в серебряных стременах, а талию обвивал нефритовый пояс, удерживающий темно-синий плащ. Длинные волосы черным водопадом спускались до самого пояса, а в слегка приподнятых разрезах глаз цвета цветущего персика читалось безграничное высокомерие. В одной руке юноша держал поводья, а в другой небрежно покачивал гибкий кнут, обвитый золотой нитью. От всей его фигуры веяло необузданной, бьющей через край энергией.

— Цинь Чжэн! — узнав заносчивого молодого тирана, наследник Нин до боли стиснул зубы и процедил его имя сквозь вырвавшийся рык.

Цинь Чжэн наклонил голову, вздернул бровь и ухмыльнулся:

— А, так это ты. И кого же я тут, по-твоему, задел?

Наследник Нин взбесился:

— Цинь Чжэн, как ты смеешь нападать на меня прямо посреди улицы?!

Цинь Чжэн в ответ лишь громко расхохотался, но его смех оборвался в одно мгновение. Его золотой кнут, быстрый как молния, обвился вокруг талии наследника Нина и резко дернул того на себя. В ту же секунду Цинь Чжэн бросил поводья, выхватил из ножен трехфутовый меч и хладнокровно приставил лезвие к шее обидчика. Перегнувшись из седла, Цинь Чжэн заглянул прямо в бледное лицо наследника Нина и прошептал ему на самое ухо:

— Ну и что с того, что ты наследник титула? Кем ты себя, черт возьми, возомнил?

Наследник Нин опешил от такой грубости и застыл, безучастно уставившись на Цинь Чжэна и потеряв дар речи.

Цинь Чжэн небрежно похлопал его по щеке плоской стороной клинка:

— И не смотри на меня так. С твоей-то рожей я бы на тебя в жизни не позарился.

Наследник Нин захлебнулся от ярости:

— Цинь Чжэн! Как ты смеешь меня унижать!

Цинь Чжэн затянул кнут на его талии так сильно, что тот не смог вымолвить больше ни слова:

— А чего мне бояться? В худшем случае, вернувшись домой, получу нагоняй от отца. Каким бы несносным я ни был, я всё же лучше тебя — зверюги в человеческом обличье, которая средь бела дня пристает к людям на улице.

Наследник Нин покраснел от гнева, но возразить не решился. Цинь Чжэн разительно отличался от остальных столичных бездельников: если этот безумец давал волю гневу, его уже ничто не могло остановить.

Увидев, что лицо обидчика окончательно побагровело, Цинь Чжэн наконец ослабил хватку, убрал кнут, вложил меч в ножны и натянул поводья.

— Погоди у меня! — едва восстановив дыхание, выкрикнул наследник Нин и сердито развернулся, чтобы уйти. Но стоило ему сделать шаг, как пояс ослаб, и штаны с глухим стуком упали на землю. Оказалось, Цинь Чжэн умудрился незаметно перерубить своим гибким кнутом ремень, удерживающий его одежды.

— Ха-ха-ха!.. — Цинь Чжэн расхохотался так заливисто, что едва не свалился с седла. Не дав наследнику Нину опомниться и разразиться проклятиями, он пришпорил коня и рванул прочь.

Чу Юй беспомощно смотрел вслед Цинь Чжэну, чья фигура стремительно растворялась в пелене моросящего дождя. Капли воды, летевшие с развевающихся длинных волос всадника, казалось, коснулись губ самого Чу Юя, оставив на них ощущение мимолетного холода.

— Брат Цинь Чжэн… — сорвалось с губ Чу Юя, но перед глазами уже была лишь удаляющаяся спина. Однако в тот миг, когда он решил, что юноша уехал насовсем, тот внезапно обернулся в седле.

С легкой улыбкой в ясных глазах цвета цветущего персика, Цинь Чжэн шевельнул губами, беззвучно передавая ему всего два слова.

«Уходи скорее».

Глава 30

Облака заслоняют небо, и звезда судьбы скрыта во тьме.

Ярко-красные шелковые цветы на воротах особняка маркиза давно сняли, а слуги, приходящие и уходящие по двору, сменили наряды на простые траурные одежды. Даже золотые колокольчики, что прежде так ярко блестели среди ветвей в саду, утратили былое сияние. Казалось, всё здешнее великолепие увяло вместе с угасающим Чу Юем.

Восточное крыло.

— Чжэнь-эр сегодня так просила снова впустить её к тебе, — Цинь Чжэн бережно вытер шелковым платком каждый палец Чу Юя, после чего, сжимая ткань в ладони, тихо добавил: — Но я не позволил. Боялся, что она испугается…

Лицо Чу Юя оставалось мертвенно-бледным. Последние два дня его жизнь поддерживали лишь благодаря редчайшим целебным травам. И всё же его пульс, слабеющий с каждой минутой, походил на иссякающие песочные часы, готовые вот-вот уронить последнюю песчинку.

Цинь Чжэн прикрыл глаза, прижал прохладную ладонь Чу Юя к своей щеке и прошептал:

— Цинци, люди из семьи Чу снова приходили, но я приказал их не пускать… Прости меня, Цинци… Пожалуйста, прости…

Если бы клан Чу узнал о том, что творилось здесь последние два дня, они бы точно не оставили это просто так. Цинь Чжэн не боялся их гнева или осуждения, но до ужаса боялся, что семья Чу заберет Чу Юя навсегда. Если они вмешаются, он окажется совершенно бессилен.

— Прости меня, Цинци… — голос Цинь Чжэна сорвался, он задыхался от мучительных, рвущих грудь рыданий. — Я уже потерял нашего ребенка… Я не смогу… Я просто не переживу, если потеряю еще и тебя.

Чу Юй лежал с плотно сомкнутыми веками, отвечая Цинь Чжэну абсолютным, оглушительным молчанием. Но в этом молчании больше не осталось прежней ледяной гордости — теперь оно казалось пугающе хрупким, готовым оборваться в любой миг.

— Для него? — Мэн Ханьи до боли вонзил ногти в ладони и крепко сжал кулаки.

Цинь Чжэн лишь глухо ответил:

— Я слишком о многом сожалею.

Мэн Ханьи горько рассмеялся, и с каждым смешком из его глаз катились слезы:

— А как же я? Что будет со мной?

Цинь Чжэн хранил тяжелое молчание.

Мэн Ханьи опустил взгляд, и его лицо подернулось тенью глубокой печали:

— Я ему не ровня, — с самого первого появления Чу Юя он втайне понимал, что никогда не сможет с ним сравниться. Просто он был слишком горд, чтобы смириться с судьбой. По происхождению, внешности и таланту Чу Юй превосходил его во всем. Единственное, чего Чу Юю всегда не хватало — это искренней, нежной любви Цинь Чжэна.

«И посмотри, к чему всё пришло: теперь у меня не осталось вообще ничего».

— Ханьи, Цинци — мой законный супруг, супруг Цинь Чжэна и полноправный хозяин особняка маркиза. В прошлом я причинил ему слишком много зла, и даже всей оставшейся жизни мне не хватит, чтобы искупить эту вину. Отныне я никому не позволю нанести ему и малейшую обиду.

Слова Цинь Чжэна звучали предельно жестоко и ясно: он не просто разрывал отношения с Мэн Ханьи, это было прямое и суровое предупреждение.

Мэн Ханьи медленно поднялся, пристально вглядываясь в лицо Цинь Чжэна, словно пытаясь навечно выжечь эти черты в своей памяти. Спустя долгое время он тихо произнес:

— В тот год ты сказал мне, что у тебя в этой жизни есть всего три желания, и что я разделю их с тобой. Первое — чтобы слава твоего рода длилась вечно во имя предков. Второе — чтобы ты никогда не предал мою любовь. Третье — чтобы мы плечом к плечу сражались за нашу страну. Сейчас особняк маркиза неколебимо выстоял сквозь годы и бури, ты не посрамил предков. Ты был готов забрать меня из Цзяннаня, чтобы исполнить мою мечту, и здесь ты тоже меня не предал. Но теперь ты требуешь, чтобы я ушел. Боюсь, это расставание станет для нас последним. У меня больше никогда не будет возможности увидеть, как ты держишь в руках меч Юлун. Я буду сожалеть об этом до конца своих дней.

Когда речь зашла о былых временах, во взгляде Цинь Чжэна на мгновение мелькнуло смятение.

— Весенняя охота уже началась. Я лишь хочу напоследок увидеть, как ты мчишься на коне, натягиваешь лук и бьешься за добычу. Пусть это станет последним мазком кисти на картине лет, что мы провели вместе, — Мэн Ханьи разжал ладонь, и струны его цитры тускло блеснули, словно шелковые нити.

Однако третья струна уже безмолвно пела о вечном прощании.

Пока вокруг распускались первые весенние цветы, Цинь Чжэн мысленно оборвал последнюю нить привязанности, связывавшую их долгие годы.

«Отныне ты возвращаешься в прах, а я — в песок».

Глава 31

В третий месяц весны Цинь Чжэн бодро отправился в столицу. В палящую июльскую жару он пил вино и вел беседы на расписной лодке у реки. В сентябре, получив новое облачение, он вернулся с отцом из инспекционной поездки по границе, гордо стоя среди толпы в боевых доспехах и серебряной мантии…

Чу Юй нечасто встречался с Цинь Чжэном, но, оглядываясь назад, он отчетливо помнил каждую из этих встреч. Цинь Чжэн был подобен капле чернил, которая легла на холст не совсем удачно и выбивалась из общего ряда, но неизменно приковывала к себе всё его внимание.

Так он любил его — невинно и беззащитно на протяжении всей своей юности. Он упорно отказывался изучать знаменитый каллиграфический стиль семьи Чу, вместо этого скрупулезно копируя детский, но непринужденный почерк Цинь Чжэна. Он также написал сотни проникновенных писем и прятал их под подушкой, сохраняя гордую сдержанность и так никогда их не отправив.

— Если он не знает, что у тебя на сердце, к чему забивать письмами постель? — так однажды беззлобно поддразнил Чу Юя его старший брат.

Теперь, оглядываясь назад, Чу Юй понимал, что всё, чем он восхищался и чему следовал, было лишь ложным образом. Иллюзией, которую он сам тщательно создавал тонкими мазками, и тем самым отражением, в непоколебимость которого он слепо верил все эти годы.

Иначе как они могли потерять надежду, привыкнуть к бесконечным разочарованиям и вкусить смертельное отчаяние всего за несколько лет брака?

В тот момент, когда Чу Юй начал отрицать самого себя, вся любовь, глубоко запрятанная в его сердце, рухнула. Мечты исказились и перевернулись, в конце концов, совпав с черным днем смерти старого маркиза...

Чу Юй преклонил колени перед умирающим старым маркизом и поклялся Небесам:

«Я буду беречь особняк маркиза, буду заботиться о матушке, сестре и о своем муже. Я готов отдать за это жизнь».

Старый маркиз смотрел на него со слезами на глазах. Лицо старика было пепельным и безжизненным, как у мертвеца, но он отказывался закрывать глаза и лишь тихо, беспомощно рыдал…

Эти слезы стали кандалами, навек приковавшими Чу Юя к земле. Холодный пол, серые стены и эти умоляющие глаза — бесчисленные колючие лозы обвились вокруг его лодыжек, поползли к поясу, стиснули грудь и закрыли рот, нос, брови и глаза. Они не давали ему вырваться, дышать, сопротивляться…

Дыхание Чу Юя становилось всё слабее, невыносимая боль пронизывала грудь, но он упрямо отказывался склонить голову. Он сохранял прямую осанку, пока его сердце заполняли меланхолия и смертная тоска.

Жизнь… Разве он уже не отдал её семье Цинь? Он был на седьмом месяце беременности, и всё же потерял ребенка из-за семьи Цинь. И если этого было мало…

Что ж, пусть он просто умрет здесь.

Сквозь заросли лиан и колючек старый маркиз всё еще лежал неподвижно, с широко открытыми от предсмертной агонии глазами, затуманенными слезами.

Время словно покрывалось ржавчиной, всё вокруг увядало и разрушалось. Это тянулось бесконечно — день, год или даже дольше.

Чу Юй видел во сне множество людей и вещей, но в конце концов все они исчезали, как мимолетные тучи. По мере того как его настигала смертная усталость, он наконец почувствовал, что достиг самого конца…

Внезапно сквозь забытье донесся плач маленькой девочки. Её голосок был хриплым и полным страха перед неизвестностью.

Чу Юй вздрогнул. Перед его глазами, до этого совершенно черными, пробился слабый луч света. Он пронзил клубящиеся темные облака и проник в самое сердце, заставив распуститься хрупкий цветок повилики.

Чжэнь-эр!

Когда сковывающие его шипы ослабли, Чу Юй судорожно выдохнул. Старый маркиз всё еще смотрел на него со слезами на глазах. Клятвы, данные им когда-то, эхом отдавались в голове, а крики Чжэнь-эр становились в ушах всё отчетливее.

Чу Юй протянул руки, вцепился в колючие лианы и с силой разорвал их. Он повторил: «Я буду защищать семью Цинь, даже если это будет стоить мне жизни».

По крайней мере, он должен выжить, чтобы еще хоть раз увидеть Чжэнь-эр!

Шум в ушах постепенно стих, и тяжелые веки с трудом распахнулись. Чу Юй посмотрел на шелковые занавески, висящие над его головой, и почувствовал себя так, словно перенесся в другой мир.

— Папа! — Чжэнь-эр бросилась в объятия Чу Юя. Дрожа и сжавшись в клубок, она отчаянно надеялась, что отец снова сможет её обнять.

Цю Юэ быстро, но бережно отодвинула девочку немного в сторону. Увидев, что её молодой господин наконец пришел в себя, она не выдержала — её глаза покраснели, и из них хлынули слезы.

Чу Юй не знал, сколько времени пробыл без сознания. Он попытался приоткрыть рот, но у него не нашлось сил вымолвить ни слова. Внезапно боль, охватившая всё его измученное тело, вспыхнула с новой силой, едва не заставив его снова провалиться в небытие. Чу Юй из последних сил прикусил язык, удерживая ускользающее сознание, и слабо протянул руку к Цю Юэ.

Служанка тут же перехватила его ладонь и, хрипло всхлипывая от подступивших слез, прошептала:

— Второй молодой господин… вы наконец-то проснулись…

Чу Юй едва заметно взмахнул ресницами, переводя взгляд на Цю Юэ. Многолетнее молчаливое понимание между господином и преданной слугой позволило Цю Юэ мгновенно угадать его желание и помочь ему приподняться в постели. От этого рыдания девушки стали еще более безутешными: Чу Юй настолько исхудал, что на него было больно смотреть. Опираясь на её плечо, он казался слабым и безжизненным, словно увядший лотос в начале осени, готовый рассыпаться от малейшего порыва ветра.

Чжэнь-эр уютно устроилась на груди Чу Юя. На её бледном личике выделялись опухшие, покрасневшие глаза, что делало девочку еще более жалкой.

Служанка по имени Би Юй торопливо подала пиалу с чаем. Цю Юэ взяла её и стала бережно, каплей за каплей, поить Чу Юя.

Глоток прохладного чая, подобно благодатному спасительному дождю, впервые заставил Чу Юя почувствовать, что он действительно вернулся в мир живых.

В комнате находились лишь несколько старых слуг, преданных Чу Юю с самого детства; все они были людьми из клана Чу, его личными доверенными лицами. В этот момент за закрытыми дверями покоев послышался какой-то приглушенный шум и грохот, но было совершенно непонятно, что именно там происходит.

— Папа… — Чжэнь-эр не смела плакать в голос, беззвучные слезы просто катились по её щекам.

Чу Юй нашел в себе силы поднять руку и нежно коснулся макушки дочери, прошептав едва слышным, надтреснутым голосом:

— Папа тебя сильно напугал? Всё хорошо, Чжэнь-эр, с папой всё в порядке.

Услышав его голос, девочка наконец не выдержала и громко разрыдалась, еще крепче прижимаясь к отцу. Последние дни превратились для неё в сплошной кошмар, полный ужаса. Она умоляла впустить её к отцу, но Цинь Чжэн сурово запрещал ей это. Вокруг были лишь чужие, незнакомые люди особняка маркиза, и никто не обращал внимания на её просьбы. Только сегодня Цю Юэ тайно пробралась и привела её сюда, но папа лежал с закрытыми глазами и совсем не реагировал на её плач.

Чжэнь-эр никогда прежде не видела своего всесильного отца в таком состоянии. Лицо его было мертвенно-бледным, он молчал, а его некогда округлый, большой живот теперь бесследно исчез.

«А как же младший братик?..»

Живота у папы больше нет, но куда же делся тот маленький братик, которого он носил внутри?

Малышка Чжэнь-эр ничего не понимала; она лишь безумно боялась, что её отец больше никогда не откроет глаза.

Чу Юй склонил голову и нежно поцеловал Чжэнь-эр в лоб, а затем крепко обнял её:

— Чжэнь-эр, ты скучаешь по дяде?

Девочка согласно кивнула:

— Да, очень. И по Сюнь-эру тоже скучаю. Я видела его в прошлый раз — он был такой маленький, мягкий и милый.

Губы Чу Юя тронула едва заметная улыбка, которая тут же сменилась глубокой горечью:

— Папа тоже по ним скучает. Чжэнь-эр, не могла бы ты сначала съездить к дяде?

Чжэнь-эр нервно сжала пальцы Чу Юя, и на её маленьком личике отразилась немая мольба:

— А папа разве не поедет вместе с Чжэнь-эр?

Чу Юй нежно погладил дочь по спине, мягко утешая:

— Ступай вперед, папа обязательно приедет к тебе позже. Просто у меня еще остались здесь дела. Чжэнь-эр, ты ведь поедешь первая, верно?

Девочка долго и внимательно всматривалась в лицо Чу Юя. Ей совершенно не хотелось расставаться с отцом, но она очень хотела быть послушной, поэтому в конце концов кивнула:

— Хорошо.

Чу Юй медленно разжал объятия, передал дочь Би Юй и со всей серьезностью приказал служанке:

— Возьми мой личный жетон и немедленно отправляйся в Восточный дворец на поиски наследной принцессы. Я уже отослал туда Ту Цзяо. Забирай остальных слуг и уходи с ними.

Би Юй до боли стиснула зубы и с глубоким почтением склонилась перед Чу Юем:

— Слушаюсь, второй молодой господин.

Закончив говорить, она плотно укутала Чжэнь-эр в плащ и вышла из покоев, ни разу не оглянувшись.

Чу Юй смотрел вслед удаляющейся фигуре дочери. Не в силах больше сдерживаться, он мертвой хваткой вцепился в одеяло, сжимая пальцы до побелевших костяшек и отчаянно подавляя рвущиеся наружу рыдания.

Ни одного из его детей больше не осталось рядом с ним.

…

— Второй молодой господин… — Цю Юэ осторожно придержала дрожащее тело Чу Юя и тихо позвала его.

Чу Юй на мгновение замер, а затем медленно поднял веки. Его взгляд теперь казался абсолютно холодным и застывшим.

— Что случилось? — Чу Юй заставил себя остаться в сознании. Он осторожно накрыл ладонь Цю Юэ своей рукой, ободряюще похлопав служанку по пальцам.

Почувствовав поддержку господина, Цю Юэ постепенно взяла себя в руки и произнесла:

— Второй молодой господин, с семьей Цинь что-то произошло.

Чу Юй спокойно кивнул:

— Я знаю. Иначе ты бы ни за что не смогла сейчас стоять передо мной. Раз уж люди из клана Цинь умудрились запереть и удержать тебя в самый день моих родов, с чего бы им так просто отпускать тебя теперь? Времени у нас совсем мало, поэтому говори только о самом главном.

Что касается всего остального, он вполне способен разобраться во всем самостоятельно.

Цю Юэ прикусила нижнюю губу и поспешно заговорила:

— Это главный управляющий тайно выпустил меня, воспользовавшись суматохой. Вчера на весенней охоте маркиз Цинь взял с собой Мэн Ханьи. Услышав, что Мэн Ханьи занял первое место в состязании, Его Величество пришел в полный восторг и в знак особого расположения позволил Мэн Ханьи сопровождать его во главе свиты. Однако Мэн Ханьи замышлял измену и совершил покушение на жизнь императора! Маркиз Цинь в самый решительный момент успел закрыть государя и отразил скрытую стрелу. Тем не менее Его Величество был так сильно потрясен, что лишился чувств и до сих пор не пришел в себя.

Всего несколько фраз, но от них перехватывало дыхание.

Увидев, что Чу Юй хранит молчание, Цю Юэ отчаянно нахмурилась:

— Второй молодой господин! Вам нужно как можно скорее бежать. Отправляйтесь в Восточный дворец к старшему молодому господину или возвращайтесь в особняк герцога Цзинго! Хотя императорский указ еще не оглашен, измена Мэн Ханьи — дело решенное. Особняк маркиза Чжэньбэя виновен как минимум в укрывательстве государственного преступника, и его неизбежно казнят или сошлют вместе с ним. Нам нельзя здесь оставаться! Карета уже ждет у черного входа. Второй молодой господин, уезжайте скорее вместе с малышкой Чжэнь!

Чу Юй медленно выпрямился, по-прежнему не проронив ни звука.

Слезы Цю Юэ катились из глаз, точно бусины с разорванной нити, насквозь пропитывая её платье:

— Второй молодой господин, семья Цинь совершенно бессердечна к вам…

На протяжении многих лет она видела, через что пришлось пройти Чу Юю. Он был её господином, её опорой, её небом. Рожденная служанкой клана Чу, она и после смерти останется преданным призраком этой семьи. Она беспрекословно подчинялась любому решению Чу Юя, но сегодня наконец решилась высказать то, что копилось в её душе долгие годы.

Семья Цинь бессердечна.

Семья Цинь несправедлива.

Чу Юй слегка покачнулся, но крепко уперся ладонью в край кровати, сохраняя равновесие. Он поднял голову, и в его глазах застыло абсолютное, пугающее спокойствие. Он произнес:

— Я дал обещание. Обещание, что стоит тысячи золотых монет и давит на мое сердце тяжелее горы Тайшань. Мне от него уже не освободиться.

— Второй молодой господин! — в глубокой скорби воскликнула Цю Юэ.

Чу Юй мягко поднял руку, прерывая её, и распорядился:

— Принеси мое парадное придворное облачение. Помоги мне умыться и переодеться.

Глава 32

Черно-золотая табличка с особняка маркиза Чжэньбэй лежала на земле расколотой. Один из углов отломился, а величественные иероглифы покрылись тонким слоем пыли. В прошлом предки семьи Цинь охраняли границы, изгоняли сюнну и проливали кровь, защищая эти земли. Даже самые искусные серебряные штрихи каллиграфии не могли в полной мере передать непоколебимый дух этого рода.

Как жаль, что три поколения верных и гордых воинов пришли в упадок за один день.

Внутрь ворвались солдаты в легких доспехах, вооруженные длинными алебардами. Драгоценные цветы были безжалостно растоптаны и смешаны с грязью под их ногами. Золотые колокольчики на ветвях деревьев потеряли былой звон — их безжалостно срывали и прятали по карманам. Нефритовые львы, покрытые красным лаком колонны с позолотой — повсюду, где проходили солдаты, оставались лишь руины.

Особняк грабили безжалостно. Слуг семьи Цинь согнали в углы, а любого, кто осмеливался сопротивляться, забивали до смерти на месте. Солдаты без зазрения совести пользовались беззащитностью молодых служанок. Крики и стоны разносились по всему двору, погружая некогда величественное поместье в полный хаос.

Семья Цинь когда-то обладала огромным влиянием. После смерти старого маркиза они утратили былую славу, но благодаря поддержке Чу Юя никто не осмеливался причинять им вред. И хотя молодой маркиз в последние годы не имел реальной власти при дворе, благодаря заботам и управлению Чу Юя дела семьи с каждым годом шли всё лучше.

Однако у слуг дома Цинь были свои скрытые мотивы. Как ни крути, второй господин Чу был всего лишь мужчиной, вошедшим в эту семью через брак. Настоящим хозяином особняка оставался Цинь Чжэн, а больше всего на свете хозяин любил Мэн Ханьи. Именно этой слабостью тот и пользовался, пытаясь завоевать расположение слуг.

Мэн Ханьи казался добрым и нежным, и подчиняться такому хозяину было, естественно, гораздо приятнее, чем всегда строгому Чу Юю. Слуги дома Цинь поддались этому влиянию и помогли Мэн Ханьи в его обмане, который едва не стоил Чу Юю жизни. Теперь же, когда Чу Юя не стало, они оказались в ловушке посреди этого хаоса, сокрушаясь о содеянном.

...

Антикварная витрина была опрокинута, и драгоценный фарфор разлетелся мелкими осколками по всему полу — зрелище было удручающим.

— Что вы делаете?! Это резиденция маркиза Чжэньбэй! — закричала Цинь Яо, поддерживая Сунь Ши и изо всех сил пытаясь перекричать свирепых солдат.

Возглавлявший их офицер махнул рукой, и стражники бесцеремонно выволокли мать и дочь из клана Цинь во двор.

Прожив всю жизнь в роскоши и почете, женщины семьи Цинь никогда прежде не сталкивались с подобным унижением. Они тут же залились слезами и принялись истошно кричать. Из доходивших до них слухов мать и дочь постепенно начали понимать всю тяжесть своего положения. Сердца их переполняла жгучая ненависть к безжалостному Мэн Ханьи, который предал и растоптал семью Цинь, и дикий страх, что Цинь Чжэна действительно казнят. Только в этот миг они в полной мере осознали, насколько беспомощными и одинокими остались перед лицом беды.

Их семья лишилась своей главной опоры.

Глядя на дрожащую от страха дочь, госпожа Сунь была охвачена горем. Она потеряла мужа, сын оказался в тюрьме, и она осталась совсем одна. Прежде ее жизнь была столь безмятежной, что она позабыла, на ком на самом деле всё держалось.

Эту опору, поддерживавшую семью Цинь, они срубили собственными руками.

— Какая спесь для особняка маркиза Чжэньбэй! — презрительно усмехнулся командующий офицер и добавил: — Намерение Мэн Ханьи убить императора очевидно. Сегодня ни одна душа в этом доме не спасется!

— Чушь! Мой покойный супруг был абсолютно предан государству, а мой сын честен и чист! Как вы смеете так клеветать на нас?! — вспыльчивый нрав госпожи Сунь взял верх, и на мгновение она позабыла о страхе, выругавшись и уперев руки в бока.

Генерал нахмурился, и от него повеяло свирепой угрозой. Он холодно произнес:

— Что за чушь ты несешь, невежественная женщина? Думаешь, ваша семья Цинь неприкосновенна? Раз Мэн Ханьи сопровождал Цинь Чжэна на весенней охоте, значит, он связан с вашей семьей Цинь тесными узами. Думаешь, тебе удастся оправдаться за столь тяжкое преступление? Люди, взять всю семью Цинь! Любого, кто посмеет сопротивляться, казнить на месте!

Не успел он договорить, как двое пытавшихся сопротивляться слуг мгновенно лишились жизней, а их головы отлетели в сторону.

После минутной немой паузы Цинь Яо истошно закричала, съежившись в объятиях матери и залившись слезами. Глаза госпожи Сунь расширились, дыхание перехватило. Она не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться; ей хотелось упасть в обморок, но от дикого ужаса рассудок её оставался необычайно ясным. Только сейчас она осознала, что за всем этим богатством и властью скрывались опасности, которых она, женщина, запертая во внутренних покоях, никогда прежде не видела. Просто раньше от нее так тщательно скрывали эту коварную, хищную сторону жизни, что она считала благополучие чем-то легким и естественным.

Цинь Яо безутешно рыдала. В конце концов, ей было всего пятнадцать-шестнадцать лет. Как и другие знатные барышни из высокопоставленных семей столицы, она росла избалованной, высокомерной и слишком защищенной от невзгод. Внезапный крах, произошедший на ее глазах, разрушил весь ее привычный мир. И чем более высокомерной она была в прошлом, тем более отчаянным было ее положение сейчас.

Мать и дочь были словно ряска на воде — беспомощные и одинокие. Им оставалось лишь горько рыдать.

Взгляд генерала был полон убийственного намерения. Он равнодушно посмотрел на лежащую на земле табличку резиденции маркиза Чжэньбэй, наступил на неё, ломая окончательно, и холодно приказал:

— Увести всех. Тех, кто сопротивляется — убить! Тех, кто пытается бежать — убить! Даже если нам придётся сегодня вырезать всю семью Цинь, мы обязаны найти доказательства измены Цинь Чжэна!

Стоило прозвучать этому жестокому приказу, как весь дом Цинь наполнился скорбными криками. Слуги и служанки по всему особняку заголосили от ужаса. Мать и дочь семьи Цинь в отчаянии зажмурились, и слёзы хлынули по их лицам с новой силой.

— Прошло немало дней с нашей последней встречи, генерал Минюань, а ваш крутой нрав, кажется, стал еще более свирепым.

Эти слова, произнесенные легко и безжизненным тоном, прозвучали на удивление ровно и твёрдо. Они подействовали подобно защитному заклинанию, рассеявшему большую часть мрачной и удушающей атмосферы, и всеобщий плач мгновенно стих.

Все инстинктивно повернулись на звук.

Чиновничьи сапоги из парчи с облачным узором ступали прямо по руинам особняка маркиза. Малиновое одеяние с цветочными узорами, нефритовый пояс, вышитая жимолость по подолу и пионы на лацканах — это была парадная одежда придворного министра. Лицо вошедшего было бледным, отчего глаза казались еще чернее; в них не было прежней остроты, они походили на черный лак или на безлюдную пустыню, не знавшую ни ветра, ни дождя, ни солнца.

— Если особняку маркиза суждено быть уничтоженным, пусть Юй падет первым.

Чу Юй говорил с непоколебимой убежденностью, шаг за шагом приближаясь к главнокомандующему, генералу Минюань Фань У. В последнее время он ужасно похудел, и некогда ладная одежда теперь свободно свисала с его плеч, подчеркивая истощение. И всё же его прямая спина вселяла в семью Цинь неописуемую надежду, став для них словно свеча в беспросветной тьме или спасительная соломинка в грязи.

Глаза госпожи Сунь и Цинь Яо вновь наполнились слезами, которые хлынули безудержным ручьем.

Генерал Фань нахмурился, слегка кивнул Чу Юю и всё тем же властным, высокомерным тоном произнес:

— Значит, второй господин Чу всё ещё здесь. Однако мы лишь выполняем приказ. Второй господин Чу, пожалуйста, не создавайте мне трудностей.

Во дворе семьи Цинь стояло кресло из ротанга и розового дерева. Чу Юй взмахнул широким рукавом, приподнял подол халата и сел. Слегка изогнув бледные губы, он небрежно постучал по подлокотнику и сказал:

— Раз уж мы действуем беспристрастно, давайте обсудим это дело официально. Прежде чем начать, могу ли я задать генералу Минюаню вопрос? Согласно придворному этикету, вы занимаете военную должность четвертого ранга. Я же — Великий министр второго ранга и наследный герцог третьего ранга... — он сделал паузу, и его взгляд внезапно обдал собеседника ледяным холодом: — То, что генерал Минюань до сих пор не поклонился мне... крайне дерзко.

— Ты!.. — лицо генерала Минюаня исказилось от ярости. Он был одним из немногих военачальников при дворе, вышедших из низов. Храбрый и сильный на поле боя, в жизни он не отличался великодушием и больше всего ненавидел, когда аристократы давили на него своим происхождением. Но гордый Чу Юй не просто использовал свой статус, он буквально лишал его возможности поднять голову.

Чу Юй, продолжая тихо постукивать кончиками пальцев по подлокотнику, ровно произнес:

— Какое прекрасное выражение — «исполнение долга». Могу я спросить, чьи именно приказы вы исполняете, генерал? Судебного приказа, командующего Девятью Вратами или Императорской Гвардии? Есть ли у вас при себе указ Его Величества или официальные документы от вышестоящих ведомств?

Покойный старый маркиз, некогда занимавший пост Великого командующего армией Северных Врат, в прошлом оскорбил слишком многих. И теперь, когда семья Цинь так крупно оступилась, толпа завистников поспешила воспользоваться ее несчастьем. Хотя никаких официальных приказов или распоряжений сверху еще не поступало, вина клана Цинь по принципу соучастия была очевидна. Схватив их сейчас, генерал Фань обеспечил бы себе огромное преимущество и шанс выслужиться перед императором в будущем. Именно поэтому, едва прослышав о случившемся, генерал Минюань со своими людьми поспешил явиться сюда, чтобы растоптать особняк Цинь...

Видя, что собеседник молчит, Чу Юй с силой хлопнул по подлокотнику и строго отчеканил:

— Я еще не в гробу и по-прежнему остаюсь половиной хозяина этого дома! Любой, кто посмеет бесчинствовать в особняке маркиза Чжэньбэй, должен сперва взвесить, по плечу ли ему такая ноша!

Поднявшийся порыв ветра заставил одежды Чу Юя затрепетать. Он замер — точно так же, как и шесть лет назад, когда, одетый в белоснежное одеяние, с иссиня-черными волосами, он в одиночестве стоял перед воротами и объявлял: «С этого дня я беру на себя управление этим домом».

Цинь Яо сквозь слезы смотрела на его прямую спину, не в силах вымолвить ни слова. Ей оставалось лишь бережно поддерживать госпожу Сунь, шаг за шагом пробираясь поближе к Чу Юю.

Цю Юэ холодно взглянула на мать и дочь, после чего молча встала подле Чу Юя, заслоняя своего господина от них.

Прикрыв рот ладонью, Чу Юй несколько раз глухо покашлял, а затем спокойно произнес:

— Раз генерал Минюань так долго безмолвствует, значит, и сказать ему нечего? Откуда же тогда у вас взялось столько наглости, чтобы угрожать расправой всему особняку маркиза?

Лицо генерала Минюаня потемнело от злости:

— Чу Юй, прекрати разводить пустые споры! Семья Цинь замыслила поднять мятеж и совершить покушение на императора. Раз уж ты сам признал себя хозяином этого дома, то и тебе не избежать ответа! Стража, взять их всех!

Чу Юй тихо усмехнулся, и лицо его сделалось леденящим:

— Я хоть и занемог в последнее время, но еще не ослеп и не оглох. Мой супруг годами оставался ослеплен коварством злодея и по глупости держал этого предателя подле себя. Этот мерзавец и впрямь числился слугой в нашем поместье, но не более. Во время покушения мой супруг, рискуя собственной жизнью, заслонил императора — иначе злоумышленник давно бы преуспел. Даже если бы былые заслуги и этот проступок уравновешивали друг друга, воля Его Величества до сих пор доподлинно неизвестна. Как же вы, генерал, посмели самолично вынести приговор нашему особняку?

Превышение полномочий — обвинение было слишком серьезным. Генерал Минюань мгновенно побледнел и поспешно возразил:

— Всё вовсе не так, вы...

Чу Юй резко ударил ладонью по столу, поднялся на ноги и оборвал его на полуслове:

— А если это не так, то сегодняшнее самоуправство генерала Минюаня переходит все границы! Пусть Цинь Чжэн сейчас и брошен в тюрьму, его титул всё еще при нем. Пока Его Величество лично не лишит его звания, это место останется резиденцией маркиза Чжэньбэй! Героические души, защищавшие наши рубежи, до сих пор взирают на нас. Родовой зал семьи Цинь полон поминальных табличек — не меньше сотни мужей пролили кровь на полях сражений и отдали жизни за Отечество. Их очи до сих пор смотрят на вас сверху. Как вы смеете проявлять подобную дерзость!

Его голос был негромким, но в нем чувствовалась оглушительная ярость, мгновенно ошеломившая генерала Минюаня и его солдат. Все они были военными и с благоговением относились к павшим героям; теперь же ни один из них не смел пошевелиться.

— Генерал Минюань, пожалуйста, соберите своих людей и отступите на десять чжанов. Пока это дело не будет улажено, не смейте причинять вред ни одной душе в доме Цинь! В противном случае… — Чу Юй не стал договаривать, его леденящего взгляда было достаточно для предупреждения.

Генерал Минюань пришел в ярость. Стиснув зубы, он процедил:

— Второй господин Чу, у вас весьма своенравный характер. Надеюсь лишь, что после оглашения указа Его Величества вы сможете говорить с прежней спесью.

Чу Юй грациозным жестом указал на выход, словно провожая гостя, и ответил:

— Генералу не стоит беспокоиться. Я немедленно отправлюсь во дворец, чтобы узнать волю Его Величества.

Лицо генерала Минюаня то бледнело, то багровело от злости. Он резко взмахнул рукой и скомандовал:

— Все назад! Отступить на десять чжанов!

За воротами солдаты по-прежнему плотным кольцом окружали резиденцию маркиза. Поступи сверху хоть малейший сигнал к аресту, они бы тотчас ворвались внутрь. Но, по крайней мере, сейчас особняк Цинь был в безопасности.

В этот критический момент, когда на счету была каждая секунда, Чу Юй не посмел медлить и немедленно приказал подать карету, чтобы отправиться во дворец.

— Второй брат Чу!.. — воскликнула Цинь Яо, ее голос дрожал от рыданий.

Не в силах смотреть Чу Юю в глаза, госпожа Сунь могла лишь прислониться к дочери и безмолвно плакать, закрыв лицо руками.

Цинь Яо прикусила нижнюю губу, а затем с глухим стуком опустилась на колени. Сдерживая слезы, она взмолилась:

— Пожалуйста, спаси моего брата…

Чу Юй даже не обернулся, а в его голосе не прозвучало ни капли эмоций:

— Твой брат не умрет раньше меня.

У него самого осталась всего одна жизнь, в которой он едва удерживал душу. Он не мог позволить себе давать пустые обещания, да и не желал этого.

...

Оказавшись внутри кареты, Чу Юй практически рухнул на руки Цю Юэ.

— Второй господин! — ладони Цю Юэ стали ледяными, она с трудом удерживала Чу Юя и едва не кричала от ужаса.

Лицо Чу Юя было смертельно бледным, глаза — полузакрыты. С трудом переведя дыхание, он зашелся в тихом кашле. С каждым выдохом он бледнел всё сильнее, и вскоре из уголка его губ потекла кровь. Цю Юэ испугалась так, что едва не закричала, но Чу Юй быстро прикрыл ей рот ладонью.

— Не бойся, я сам прикусил язык и губу, — Чу Юй глубоко вздохнул. Резкая боль помогла ему немного прийти в себя и прояснить рассудок.

Глаза Цю Юэ покраснели от слёз. Налив чаю из стоявшего сбоку чайника, она протянула чашку Чу Юю.

Тот протянул дрожащую руку и взял её, расплескав немного на одежду. Он наотрез отказался от помощи Цю Юэ, сам поднес чашку к губам и зловещим глотком выпил полчашки чая, смешавшегося с кровью.

— Второй господин, зачем вы так мучаете себя... — Цю Юэ не выдержала и, с трудом сдерживая рыдания, тихо упрекнула его.

Чашка выскользнула из ослабевших пальцев Чу Юя. Он откинулся на мягкие подушки дивана, так и не ответив. Лишь устало прошептал:

— Я ненадолго закрою глаза. Когда приедем, обязательно разбуди меня. Если же я сам не очнусь, ты...

Его голос становился всё тише, и прежде чем он успел договорить, Чу Юй потерял сознание. Цю Юэ натянула одеяло, укрывая его, а затем платком бережно стерла кровь с его губ. После долгого гнетущего молчания она наконец не выдержала и тихо, горько разрыдалась.

Однако Чу Юю, чьи мысли были полностью поглощены спасением семьи, не суждено было спокойно поспать. Он очнулся сам, еще до того, как Цю Юэ собиралась его разбудить — прямо перед дворцовыми воротами. Взяв из рук служанки влажный платок, он прижал его к лицу. Спустя некоторое время ему удалось вернуть себе самообладание, после чего он приподнял занавес и вышел из кареты.

Перед ним предстали величественные дворцовые чертоги с высокими изогнутыми карнизами, над которыми в тяжелом, свинцовом небе кружили птицы.

Чу Юй предъявил свой чиновничий жетон, прося об аудиенции, но, как и ожидал, вскоре получил отказ.

Главный евнух Ван, прислуживавший императору, в прошлом не раз получал от Чу Юя щедрые милости. Видя, как теперь второй господин рискует собой в этот критический момент, он не смог остаться равнодушным. Подойдя ближе, он понизил голос и прошептал Чу Юю на ухо:

— Господин Чу, вам лучше вернуться в герцогскую резиденцию. Его Величество сейчас ни за что вас не примет... Дело принимает слишком серьезный оборот, Его Величество в неописуемой ярости...

Чу Юй принял это предостережение, благодарно кивнул и произнес:

— Спасибо за ваши добрые слова, почтенный мастер Ван. Мой супруг был ослеплен вероломным предателем и совершил непоправимую ошибку. Я не дерзаю просить Ваше Величество о полном прощении для особняка маркиза Чжэньбэй. Я лишь молю пощадить жизнь моего супруга, дабы он получил шанс искупить свои грехи.

Сказав это, Чу Юй опустился на колени прямо перед главным залом и трижды отвесил низкий поклон в сторону императорских покоев.

Главной дворцовой прислуге не оставалось ничего другого, кроме как вернуться во дворец и доложить о случившемся государю.

Чу Юй настаивал на том, что Цинь Чжэна обманули, и тот ничего не знал о заговоре. Он отчаянно цеплялся за эту ложь, надеясь, что она даст хоть какую-то надежду сохранить жизнь его супругу.

Он стоял на коленях с полудня до самого заката, но из дворцовых покоев по-прежнему не доносилось ни звука. Чиновники то и дело входили и выходили, и каждый видел Чу Юя, замершего на белых нефритовых ступенях перед залом.

Те, кто не был с ним знаком, держались в стороне. Они указывали на него пальцами и перешептывались, боясь навлечь на себя неприятности, и не смели подойти ближе. Некоторые придворные, с кем он прежде был в хороших отношениях, подходили, чтобы дать пару тихих советов. Другие же, кто давно таил на него обиду, приближались лишь ради саркастических замечаний.

Чу Юй продолжал покорно стоять на коленях, слегка кланяясь в ответ на слова утешения и молча принимая чужие насмешки. Некогда познав и величайшую славу, и позор, теперь он пребывал в состоянии глубокого, отрешенного спокойствия.

Шепот вокруг становился всё громче. Похоже, никого не волновало, что второй господин может их услышать. А возможно, эти слова и предназначались именно для его ушей.

— О, неужели это сам второй господин Чу? Зачем же он здесь покорно стоит на коленях? — саркастический голос прозвучал излишне резко.

Чу Юй даже не поднял головы, когда перед ним остановилась пара расшитых облаками чиновничьих сапог, отбросив на него тень. Собеседник попытался бесцеремонно поддеть пальцем его заостренный подбородок, но Чу Юй инстинктивно увернулся.

Перед ним на корточки присел лорд Нин. Он некоторое время разглядывал Чу Юя с полуулыбкой, а затем разочарованно покачал головой, цокнул языком и выплюнул:

— Столь благородный муж, а связался с бунтовщиками. Какая жалость.

Чу Юй поджал сухие, потрескавшиеся губы и хриплым от долгого молчания голосом произнес:

— Я не понимаю, на что вы намекаете, милорд.

Лорд Нин усмехнулся и едко продолжил:

— Цинь Чжэн — государственный изменник, замысливший поднять мятеж, разве нет? И как прикажете понимать то, что вы сегодня за него умоляете? Неужели вы хотите, чтобы весь мир восхвалял второго господина Чу за его непоколебимую верность, и явились просить Его Величество воздвигнуть в вашу честь памятную арку? Кто бы мог подумать, что второй господин Чу окажется столь слепым в своей любви влюбленным дураком…

Лицо Чу Юя сделалось смертельно бледным, он судорожно прижал руку к груди и зашелся в тяжелом кашле.

Лорд Нин собирался сказать что-то еще, но краем глаза заметил фигуру, приближающуюся сзади. Ему ничего не оставалось, как быстро подняться на ноги и бросить напоследок многозначительную фразу:

— Что ж, не стану более мешать второму господину спасать своего мужа. Желаю вам удачи в этом безнадежном деле…

Чу Юй уперся одной рукой в холодный камень, а другой прикрыл рот, тщетно пытаясь подавить кашель. Зрение его затуманилось, как вдруг чьи-то пальцы мертвой хваткой сжались на его запястье. Он пошатнулся — неизвестный сильным рывком едва не поднял его с колен.

— Чу Юй, вставай, — сверху раздался голос, в котором отчетливо слышался гнев.

Человеком, который силой пытался поднять Чу Юя на ноги, был не кто иной, как его старший брат, Чу Мин.

Глава 33

Сознание Чу Юя на мгновение опустело, и он тихо позвал:

— Брат...

Чу Мин дрожал от ярости. Он не отдыхал с тех пор, как вернулся с охоты. Изначально он думал, что Мэн Ханьи — обычный фаворит Цинь Чжэна. Хотя его глубоко возмущало то, как Цинь Чжэн обходился с его младшим братом, он никогда бы не подумал, что маркиз посмеет замыслить убийство императора.

До того, как Чжэнь-эр в сопровождении служанок семьи Чу была доставлена в Восточный дворец, Чу Мин всё еще пытался спасти жизнь Цинь Чжэна. Но едва главная служанка Биюй рассказала ему о том, что творилось в особняке маркиза, Чу Мин искренне пожелал, чтобы все обитатели этого дома немедленно сдохли.

— Пойдем со мной домой! — строго приказал Чу Мин, его глаза слегка покраснели от гнева.

Чу Юй попытался высвободить запястье, но оставшихся сил не хватало, поэтому ему оставалось лишь умолять:

— Брат... пожалуйста, не вмешивайся в это...

Услышав эти слова, Чу Мин пришел в ярость. Он высоко замахнулся, его ладонь едва не обрушилась на лицо Чу Юя, но в самый последний момент он сдержался. В итоге он лишь с силой оттолкнул Чу Юя, резко взмахнув рукавом.

Чу Юй упал на землю, но с трудом поднялся. Он снова опустился на колени, теперь уже перед Чу Мином, низко склонив голову и подавляя горькие слезы.

— Мне на тебя наплевать… Я виню только себя за то, что недостаточно о тебе заботился, — Чу Мин, пошатываясь, сделал несколько шагов назад и выдавил горькую улыбку. Его глаза покраснели, добавив глубокой печали его благородному лицу. — Если бы я тогда тебя удержал, ты бы не настоял на браке с Цинь Чжэном в период траура, погубив свою репутацию. Если бы я тогда тебя удержал, ты бы не бросил свою государственную карьеру и не погряз в интригах императорского двора, лишив себя возможности подняться на самую вершину власти. Если бы я и сейчас о тебе не позаботился, ты бы и вовсе расстался с жизнью!

В академию Ханьлинь могли поступить только те, кто блестяще сдал императорский экзамен, и только выпускники Ханьлинь имели право войти в Великий секретариат. В шестнадцать лет Чу Юй получил высший балл на провинциальных испытаниях, став лучшим учеником. Его эссе по вопросам государственного управления поразило всю столицу — новость разлетелась мгновенно, и в городе за одну ночь из-за переписчиков возникла нехватка бумаги. Все пророчили, что Чу Юй пойдет по стопам своего старшего брата и добьется той же великой чести, вновь став лучшим из лучших.

Он лично присутствовал на банкете Цюнлинь, проехал на коне по Императорской улице, поступил в Академию Ханьлинь и вошел в Великий секретариат, утвердившись как благородный муж, почитаемый всеми. Так и должно было быть, так было предначертано судьбой. Но никто не мог предвидеть, что в решающий момент Чу Юй выйдет замуж в траурных белых одеждах, нарушив общественные устои и моральные нормы. Он выбрал брак, невзирая на жесткую критику со стороны ученых по всей стране. Потеряв безупречную репутацию, он лишился шанса получить высший ранг на императорских экзаменах; даже благосклонность императора была бессильна изменить его судьбу.

Чу Мин бесчисленное количество раз пытался вразумить младшего брата:

— Если ты действительно восхищаешься молодым господином из семьи Цинь, тебе не нужно губить свое будущее и так спешить. Лучше дождись окончания дворцовых экзаменов, а затем составь долгосрочный план.

Но тогда Чу Юй упрямо заявил:

— Если я не могу быть рядом с ним в моменты его наибольшей уязвимости, какое право я имею говорить, что люблю его? Даже если меня ждет целая жизнь славы, какой в ней толк? В конце концов, это будет означать лишь то, что я не сумел должным образом его защитить.

Позже Чу Юй так и не смог поступить в Академию Ханьлинь и упустил возможность попасть в Великий секретариат. Чтобы проложить Цинь Чжэну путь при дворе, он вызвался служить в Императорском дворцовом управлении с его запутанной сетью интриг, даже если ради этого приходилось потакать чужим капризам.

В народе говорили, будто мастер Чу по прозвищу «Костяной нож» бессердечен, льстит начальству, безжалостен к подчиненным и сеет смуту при дворе. Но они не знали, что он просто был одержим своими чувствами и не желал признавать очевидную истину.

У Чу Мина был только один младший брат. После смерти родителей старший брат стал для Чу Юя и отцом, и матерью, больше балуя его, чем воспитывая. Он позволил Чу Юю вырасти таким, и теперь его сердце было полно жгучей обиды на семью Цинь и боли за младшего брата. Если бы Чу Юй сегодня просто смирился и поделился с ним хотя бы одной из своих обид, Чу Мин заставил бы семью Цинь заплатить за их кровавый долг, не оглядываясь назад.

И всё же, будучи униженным до крайней степени, Чу Юй всё равно преклонял колени перед дворцом и терпел презрительные взгляды окружения ради семьи Цинь. Как мог Чу Мин не испытывать гнева, ярости и обиды!

— Вековая честность семьи Чу не потерпит твоего самоуничижения. Если ты всё ещё человек из семьи Чу, если ты всё ещё признаёшь меня своим старшим братом, тогда немедленно иди со мной домой! С этого дня семья Цинь не имеет к тебе никакого отношения. Их жизнь и смерть — в руках провидения, и тебе нет нужды вмешиваться! — Чу Мин, сдерживая боль в сердце, холодно посмотрел на младшего брата.

Чу Юй стиснул зубы. Голос брата то доносился до него, то исчезал, а зрение затуманивалось. Он крепко сжал ладони, низко склонился и принялся раз за разом бить поклоны, пока на лбу не выступила кровь. Спустя долгое время ему удалось выдавить из себя несколько слов:

— Чу Юй виновен перед императором, виновен перед предками, виновен перед моим отцом и братьями…

Это было всё, что он мог сказать, но смысл оставался предельно ясен.

Чу Мин дрожал всем телом. Разгневанный отсутствием гордости у брата и опечаленный его несчастьем, он произнес с глубокой скорбью:

— Ты готов предать весь мир, лишь бы не предать его. У меня больше нет такого брата, как ты, и в семье Чу нет такого потомка!

Чу Юй почувствовал, как кровь приливает к груди, а во рту появился металлический привкус. Он медленно закрыл глаза и промолчал.

Чу Мин резко взмахнул рукавом и ушел, не оглядываясь, но его шаги были тяжелыми и неверными.

Чу Юй, глядя на удаляющуюся фигуру брата, сглотнул подступившую к горлу кровь. Он медленно выпрямил спину и почтительно поклонился в ту сторону, куда ушел Чу Мин. Вина клана Цинь по принципу соучастия была очевидна. Раз уж он решил заступиться за них, то был готов разделить с ними эту участь. Лучшим выходом сейчас было разорвать все связи с семьей Чу и братом, чтобы избавить их от позора и не пятнать честное имя Чу Мина.

...

Луна сменяла солнце, а вдали глухо вторили друг другу вечерний барабан и утренний колокол.

Чу Юй держал под языком ломтик женьшеня, который ему тайком передала Цю Юэ. Горький вкус заполнил рот, но, кроме этой горечи, он больше ничего не чувствовал. Его тело окончательно онемело. Сперва затекли колени, затем ноги, и теперь единственным, чем он мог шевелить, оставались глаза. Время от времени он слегка прикрывал веки, и его длинные ресницы дрожали на ветру, скрывая потускневший взгляд.

— По велению Небес, Император постановляет...

Высокий, пронзительный голос главного евнуха, казалось, доносился издалека, из самых облаков. Он пронзал барабанные перепонки и слово за словом проникал в измученное сердце Чу Юя.

— Маркиз Чжэньбэй, Цинь Чжэн, был ослеплен вероломным и беспринципным предателем. Однако, учитывая его заслуги при спасении Его Величества, двор заменяет смертную казнь милостью: лишить Цинь Чжэна титула маркиза, разжаловать в простолюдины и сослать на три тысячи ли в Лянчжоу...

— Объявить об этом всему миру, дабы каждый ведал.

...

Звуки начали угасать, и Чу Юй уже не мог разобрать, что еще говорил евнух, но смутно понимал главное: Цинь Чжэн будет жить.

«Я не умру раньше него».

Чу Юй слегка приоткрыл губы, желая вознести благодарность, но не смог издать ни звука. Он склонился в поклоне, чувствуя, как кости внутри него стали подобны иссохшему, гнилому дереву, готовому разлететься в щепки от малейшего порыва ветра. Его лоб тяжело опустился на каменные ступени. На белом нефрите осталось влажное пятно, а во рту скопился приторно-металлический привкус крови.

Спешащие шаги, кто-то в панике зовет его по имени, крепко обнимая. В воздухе разлился легкий аромат чернил, вытесняя удушливый запах крови. Глаза Чу Юя защипало, что-то прохладное скользнуло по его шее, и несколько едва различимых слов сорвались с его онемевшего, скованного горечью языка:

— Старший брат...

— Иди домой...

※

В мире смертных все апрельские цветы уже отцвели.

Легкий моросящий дождь бесшумно сбивал редкие лепестки персика с ветвей во дворе. Ранним утром служанки и слуги торопливо проходили по саду, и их расшитые туфли безжалостно втаптывали опавшие цветы в грязь.

Последние несколько дней стояло тепло, и Чжэнь-эр рано сняла свою стеганую куртку. Выходя утром, она надела лишь новое жукун гусино-желтого цвета, сшитое в этом году. Но внезапно начавшийся дождь принес с собой прохладу. К счастью, это стало отличным поводом прокрасться в покои к отцу, и девочка мгновенно юркнула внутрь.

Чу Юй небрежно приобнял малышку, ласково погладил её по голове, а затем прикрыл глаза и тихо произнес:

— Через два года ты станешь совсем взрослой, почему ты всё ещё так цепляешься за отца? Какая избалованная девчонка.

Маленькое личико Чжэнь-эр, скрытое под мягким одеялом, слегка покраснело. Немного неохотно она тихонько пробормотала:

— Холодно же…

Чу Юй тихо усмехнулся, намереваясь подразнить её, но вместо слов из его груди вырвался глухой хрип. Ему оставалось лишь нахмуриться, прикрывая рот ладонью и тщетно пытаясь сдержать подступающий кашель.

— Папа! — маленькие ручки Чжэнь-эр на удивление умело принялись гладить Чу Юя по спине, а затем начали нежно похлопывать.

Чу Юй слабо махнул рукой, перехватил слегка прохладную ладошку Чжэнь-эр и согрел её в своих руках:

— Всё в порядке... кхе-кхе... кхе-кхе...

Цю Юэ, ожидавшая в соседней комнате, услышала шум и поспешно вошла, неся чашу с лекарством, которую ей только что передала служанка. Покои мгновенно наполнились тяжелым, горьким ароматом трав.

— Второй господин, поберегите себя, не тревожьте рану, — Цю Юэ шагнула вперед, поставила чашу на столик, помогла Чу Юю приподняться и внимательно осмотрела его лоб.

Лоб Чу Юя обвивала белая повязка шириной в три пальца — след от тяжелых поклонов перед залом Тайхэ более месяца назад. Рана оказалась слишком глубокой; к тому же он получил серьезную травму головы, из-за чего почти полмесяца пролежал без сознания. Всё это время Чу Мин почти не снимал одежды, неотлучно ухаживая за младшим братом. Все лекари из Императорской медицинской палаты пребывали в панике, опасаясь, что со вторым господином Чу случится непоправимое — ведь это могло навлечь на них гнев наследного принца.

К счастью, после полумесячного забытья Чу Юй, сильно похудевший, наконец-то пришел в себя. Первые несколько дней он был невероятно слаб, и потребовалось немало времени, прежде чем к нему начали возвращаться силы. Многочасовое стояние на коленях подорвало его здоровье, а из-за долгого пребывания на холоде он едва не лишился ног — тело было истощено до предела.

Больше всего пугало тяжелое душевное состояние Чу Юя. Он становился всё более молчаливым и замкнутым, отказываясь разговаривать даже с братом — лишь безмолвно лежал или спал. Чу Мину не оставалось ничего другого, кроме как попросить Чжэнь-эр почаще оставаться подле него.

Бедная Чжэнь-эр каждый день преданно сидела у постели отца. Сдерживая слезы, она заботилась о нем так послушно, что сердце разрывалось от жалости. Своими маленькими ручками она держала большую чашу с лекарством, дула на него, чтобы остудить, и бережно, ложка за ложкой, кормила отца. После этого она прижималась к его груди и пересказывала все истории, которые когда-либо слышала, надеясь, что папа скоро поправится.

Лишь бы ее отец выздоровел — больше она ничего не желала: ни изысканных шёлковых нарядов, ни золотых украшений, ни сахарных фигурок от уличных торговцев, ни круглых вееров из вышивальной мастерской, ни даже своего отца…

В конце концов, именно маленькая Чжэнь-эр разделила с Чу Юем его самые тяжелые дни.

Когда лепестки персика начали увядать, рассудок Чу Юя окончательно прояснился, и он больше не погружался в прежнюю беспросветную меланхолию. Наряду со слабым здоровьем, к его взгляду вернулось былое душевное спокойствие. Однако он ни разу не расспрашивал о семье Цинь и ни единым словом не упоминал кого-либо из этого клана.

Казалось, все эти годы были лишь затянувшимся кошмаром.

...

— Добродетель укрепляет репутацию, форма безупречна, а облик праведен. Звук разносится в пустой долине и слышен в тихом зале. Несчастье проистекает из накопленного зла, а удача приходит от добрых дел… — Чжэнь-эр достала из рукава тонкую книжицу, свесила маленькие ножки с постели и прижалась к отцу, прилежно читая строчку за строчкой.

Осушив чашу с лекарством, Чу Юй сделал два глотка чая, протянул руку и ласково погладил нежную головку дочери. Он вдруг осознал, какое это благословение — провести столь безмятежные полдня в своей некогда суетливой жизни.

В это время служанки стирали пыль с антикварных полок. Одна из них была совсем молода и не слишком сообразительна — неловким движением она случайно опрокинула шкатулку из сандалового дерева. Резкий стук мгновенно нарушил тишину покоев.

Цю Юэ нахмурилась и строго спросила:

— Что происходит?

Перепуганная служанка тут же с глухим стуком опустилась на колени. Она принялась испуганно бить поклоны, лепеча:

— Второй господин, пожалуйста, простите меня! Госпожа Цю Юэ, умоляю, не сердитесь!

Цю Юэ взглянула на Чу Юя и пояснила:

— Нам казалось, что эта девица довольно смышленая, оттого её и перевели сюда для уборки. Кто же знал, что она окажется столь неуклюжей? Второй господин, пожалуйста, не принимайте близко к сердцу. Мы отправим её на пару лет на обучение в дальний сад.

Чу Юй слабо махнул рукой:

— Всё в порядке, распорядись, как сочтешь нужным.

Несмотря на строгие порядки в герцогском доме, здесь никогда не стали бы жестоко карать слуг за простую оплошность.

Цю Юэ почтительно кивнула и бросила на служанку суровый взгляд, давая знак немедленно уйти. После этого она наклонилась, чтобы прибрать рассыпавшиеся вещи.

Чу Юй невольно опустил взгляд и заметил, что от удара сандаловая шкатулка приоткрылась. Из-под черного бархатного отреза показался край вещицы: алый шелковый шнур и теплый нефритовый кулон, мерцающий едва заметным, мягким блеском...

То, что было намеренно или ненамеренно предано забвению, подобно старым рукописям, погребенным за высокой стеной сердца. Стоит налететь легкому ветерку, как он вновь взметнет их, застилая глаза и переполняя душу.

Лицо Цю Юэ мгновенно побледнело. Она поспешно завернула кулон в ткань и спрятала обратно в шкатулку. Из-за охватившего её волнения движения служанки выглядели даже более неловкими, чем у давешней девицы, что лишь подчеркивало её отчаянную попытку скрыть вещь от чужих глаз.

Но стоило ей потянуться, чтобы вернуть шкатулку на полку, как бледная и худая рука Чу Юя остановила её.

— Второй господин... — Цю Юэ замерла, став мертвенно-бледной.

Чу Юй слегка кивнул. Кончиками пальцев он приоткрыл сандаловую крышку, осторожно достал нефритовый кулон с изображением Гуаньинь и положил его на ладонь.

Оказалось, что притворное равнодушие было всего лишь самообманом. В этот миг Чу Юй наконец осознал, что обязан дать самому себе честный ответ.

Глава 34

Экипаж с навесом медленно двигался по улице Гайд-стрит. Прошлой ночью шел дождь, и плиты из голубого камня приобрели насыщенный, темный оттенок. Издалека они казались огромными кусками нефрита, разбросанными по всей многокилометровой улице и расколотыми на сотни частей. В них отражались шаги редких пешеходов, создавая унылую и мрачную картину.

Два каменных льва, некогда гордо охранявшие вход в особняк маркиза Чжэньбэй, теперь лежали разбитыми, окончательно утратив былое величие и внушительный вид. Ворота, лишенные именной таблички, покрылись слоями паутины, а красные чиновничьи печати сиротливо трепетали на ветру…

Цю Юэ протянула руку и опустила плотную занавеску, скрывая от взора резиденцию маркиза Чжэньбэй. Она негромко произнесла:

— Второму господину не стоит оставаться на сквозняке.

Чу Юй медленно убрал руку от окна, больше не настаивая.

После долгого молчания Цю Юэ продолжила:

— Всех слуг семьи Цинь продали с торгов, а имущество полностью конфисковали. Мать и дочь Цинь пытались искать убежища в нашем доме, но старший господин принял их без всякого радушия. Вся семья сейчас в ужасе, что женщины клана Цинь навлекут на них беду. Из-за столь тяжкого государственного преступления их неизбежно ждет суровый ответ. Мать и дочь Цинь много дней умоляли главу нашей семьи, пока тот наконец не сжалился и не выделил им крошечный клочок земли для пропитания и крова. На сей раз они полностью оказались во власти чужих людей, и я боюсь, что их ждет безрадостное будущее.

И это было еще мягко сказано. Скромная маленькая каморка на чердаке, содрогающаяся от ветра и протекающая во время дождя, — всего лишь пара метров пространства, стол да кровать. Ветхая одежда, изношенные одеяла и бесконечное презрение со стороны слуг герцогского дома — теперь каждый прожитый день оборачивался для матери и дочери Цинь непрекращающейся пыткой.

Цю Юэ просто поленилась говорить что-то ещё — лишняя многословность лишь оскорбила бы слух второго господина.

Услышав это, Чу Юй никак не отреагировал. Он лишь слегка кивнул, плотнее закутался в плащ и тихонько закашлялся.

Цю Юэ быстро налила ему чашку горячего чая и подала, нежно поглаживая Чу Юя по спине:

— Второму господину не стоило сегодня выходить. Последние несколько дней погода стоит прохладная.

Губы Чу Юя оставались безжизненными, отчего всё его лицо казалось белоснежным. Только глаза были темными и глубокими, словно бездонные омуты, по которым невозможно было разгадать его мысли.

Цю Юэ замолчала. Она, разумеется, прекрасно понимала, ради чего Чу Юй проделал весь этот долгий путь.

Наступал Праздник холодной пищи. В пору, когда опадают цветы и в праздник Цинмин заряжают проливные дожди, осужденных изгнанников из императорской тюрьмы отправляют в путь одной большой группой. Стоит им покинуть городские ворота, как впереди их обожжет долгое, изнурительное путешествие без единой надежды на возвращение домой.

За городскими воротами простирался официальный тракт, бесконечно извиваясь на сотни ли вперед. За закованными в тяжелые кандалы каторжниками следовали конвойные чиновники в черных мантиях с золотыми поясами на талии. Весенние цветы, распустившиеся вдоль дороги, были не в силах рассеять царящую над этой процессией мрачную атмосферу. Каждый шаг отдалял несчастных от родных мест.

На улице Чжэлюпо за чертой города стояла карета, явно поджидая кого-то.

Богато одетый слуга преградил путь чиновнику, прошептал ему несколько слов, а затем достал из рукава увесистый серебряный слиток и вложил его в чужую ладонь. Хмурые брови стражника тут же разгладились, он довольно улыбнулся и кивнул в знак согласия. После этого он выкрикнул имя одного из арестантов в толпе позади себя и дал конвою знак притормозить.

...

Грязная тюремная роба была покрыта пятнами, длинные волосы растрепались. Запястья и лодыжки сковывали тяжелые кандалы, а некогда высокая, статная фигура теперь казалась ссутуленной. Шаги Цинь Чжэна были неверными и тяжелыми — возможно, из-за многочисленных ран, скрытых под рубищем. И лишь когда он поднимал взгляд, в его лице всё еще угадывалась былая, суровая привлекательность, которая, впрочем, не могла скрыть абсолютную пустоту в глазах. Из них исчезла всякая жизнь.

— Господин Цинь, мой хозяин просит вас подойти, — тон слуги оставался внешне уважительным, но в его манерах сквозило высокомерие.

Цинь Чжэн медленно поднял голову и тихо, горько усмехнулся:

— Я больше не маркиз. Интересно, кто же твой хозяин?

В императорскую тюрьму не пускали даже близких родственников. Кто же мог обладать такой властью, чтобы преградить путь конвою за чертой города?..

Слуга лишь отрезал:

— Господин Цинь сам всё поймет, когда подойдет.

Цинь Чжэн больше не задавал вопросов. С каждым движением кандалы издавали резкий, холодный звон. Он шаг за шагом поднимался по ивовому склону Чжэлюпо. Но едва завидев перед каретой родовой герб особняка герцога Цзинго, он словно прирос к земле, не в силах сделать больше ни шага.

Бледные, изящные пальцы, приподнявшие плотную занавеску кареты, казались пугающе тонкими — будто тонкий слой белоснежной кожи едва обтягивал хрупкие кости.

Чу Юй предстал перед ним в снежно-голубом халате, темно-сером нижнем одеянии и белоснежном плаще. Иссиня-черные волосы свободно ниспадали на спину. Черты его лица ничуть не изменились, и лишь повязка шириной в три пальца на лбу придавала облику отстраненный, леденящий вид. Когда он поднимал глаза, легкие облака в вышине, зеленый мох под ногами и пышные ветви ив вокруг замирали, превращаясь в изысканное полотно, где сам он оставался главным средоточием утонченной, неизменной элегантности.

— Цинци... — губы Цинь Чжэна пересохли, а кадык дважды судорожно дернулся, когда он произнес это имя.

Чу Юй смотрел на человека, стоявшего в пяти шагах от него, чувствуя себя так, словно они оказались в разных мирах. Всё прошлое промелькнуло перед его мысленным взором и тут же растаяло, оставив лишь этот миг: их взгляды встретились, и оба потеряли дар речи. С самой юности и до сей поры их обиды и привязанности вели к этому исходу: Мэн Ханьи казнен, Цинь Чжэн отправлен в изгнание, особняк маркиза конфискован. В конечном счете — крах семей и потеря близких. Отныне они больше не смогут увидеться.

Легкий ветерок шелестел в ветвях ивы. Чу Юй нарушил тишину тихим кашлем.

Цю Юэ достала резной поднос из черного дерева, на котором стояли стеклянный кувшин для вина и пара золотых кубков.

Чу Юй медленно поднял кувшин, наполнил обе чарки и протянул одну Цинь Чжэну. Он смотрел, как Цинь Чжэн тянет к нему скованные руки — от дрожи в пальцах вино едва не выплеснулось на землю.

Вдали раздался крик кукушки, лишь усиливая ощущение полного опустошения. Оба прекрасно понимали, что это конец.

Чу Юй сжал золотой кубок, подавил подступающий кашель и, опустив глаза, произнес:

— Цинь Чжэн, вчерашние события подобны вчерашней смерти, а сегодняшние — сегодняшнему рождению. Наш путь длиною более чем в десять лет наконец подошел к концу. Но я всё еще благодарен тебе.

— Первый бокал — в знак благодарности за то, что мы встретились в юности, и ты спас мне жизнь.

— Второй бокал — в знак благодарности за то, что ты взял меня в супруги и подарил мне дочь.

— Третий бокал — в благодарность за былую нежность и за прекрасную мечту.

Осушив три кубка вина, Цинь Чжэн разрыдался. Дело было не в том, что он не любил, и не в том, что никогда не думал о заботе об этом человеке. Он не собирался так жестоко его предавать… Но почему же он шаг за шагом отталкивал его всё дальше? Почему драгоценная жемчужина, которую он держал в руках, оказалась разбита вдребезги? Только теперь он осознал, что все эти годы именно этот чистый, сияющий свет безмолвно озарял каждый его шаг.

Золотой кубок выскользнул из ослабевших пальцев. Чу Юй нахмурился, сильно наклонился вперед и зашелся в тяжелом кашле. Его истощенное тело едва ли могло вынести три бокала вина подряд…

Цинь Чжэн инстинктивно сделал шаг вперед, протягивая к нему руки, но Чу Юй резко отшатнулся назад, не позволив изгнаннику коснуться даже края своего одеяния.

Мои кончики пальцев пусты; кроме горного ветра, в них больше ничего нет.

Чу Юй, пошатываясь, сделал два шага назад, выпрямился, и его дыхание прервалось. Он долго смотрел на Цинь Чжэна, прежде чем заговорить вновь:

— Но, Цинь Чжэн, у меня также есть три сожаления. Во-первых, я сожалею, что ты всегда был хладнокровен и проявлял ко мне лишь три доли нежности. Во-вторых, я сожалею, что у тебя есть дочь, но ты не воспитал её должным образом. В-третьих, я сожалею, что ты столь безрассудно спас мне жизнь, когда мы были молоды.

Каждое слово пронзало сердце, словно нож. Цинь Чжэн задрожал всем телом и упал на колени, не в силах вымолвить ни слова от невыносимого страдания. Спустя долгое время ему удалось лишь выдавить из себя глухое рыдание сквозь стиснутые зубы…

Горный ветер безжалостно уносил этот плач. Люди веками отламывали ивовые ветви, отдавая их уходящим в дальний путь. Но сколько из них действительно дорожили этими тонкими прутьями? Если сердце человека остыло, разве можно его удержать?

Раз уж чувства не сберечь, значит, так тому и быть.

Чу Юй тихо усмехнулся, не выказывая ни радости, ни печали. Достав из рукава сложенную бумагу, он наклонился и положил её перед Цинь Чжэном.

— Цинь Чжэн, все эти годы я жил подобно посмешищу, — спокойно произнес Чу Юй. — Пора положить этому конец.

Цинь Чжэн поднял взгляд, его зрение затуманилось от слёз. Он не сводил глаз с Чу Юя, но так и не смог подобрать нужных слов. Сказать, что он чувствует вину — слишком легкомысленно; сказать, что любит его — слишком поверхностно; а обещать искупить всё в следующей жизни — чересчур самонадеянно. Поэтому он вымолвил лишь одно слово:

— Хорошо.

«Хорошо, я исполню твое желание».

Цинь Чжэн прижал испачканный в крови палец к соглашению о разводе.

Слова на белой бумаге, выведенные чернилами, были омыты кровавыми слезами.

В шестнадцать лет я вошел в твой дом супругом, но долгие годы оставался импульсивным и наивным, так и не сумев понять твоих истинных помыслов, что и привело к этой горькой доле.

В семнадцать лет я познал предначертанное, но наши сердца так и не смогли сойтись вместе. Плывущие облака заслонили яркое солнце, но я не собирался сворачивать с избранного пути.

В восемнадцать лет я всё еще думал о тебе, пока ты становился старше; годы пролетели в одно мгновение. Но наши души оказались разделены горами и морями, и эти преграды невозможно сровнять с землей.

Я оставался твоим законным супругом шесть лет, и с каждым годом наша вражда лишь крепла. Раз уж мы не можем прийти к согласному миру, я желаю лишь одного — расставания.

Вьюнок ярко сияет, его пять цветов превосходят простую белизну; звучат цитра и лютня, и новые напевы сменяют старые.

Струны цитры порвались, зеркало разбилось, утренняя роса высохла, и теперь каждый из нас возвращается на свой собственный путь.

...

Разве мог этот хрупкий клочок бумаги запечатлеть всю историю их трагического начала и горького конца? В конечном счете их пути разошлись навсегда.

Цинь Чжэн неотрывно смотрел на удаляющуюся фигуру Чу Юя — белоснежный плащ, снежно-голубой халат, серое нижнее одеяние, — пока ярко-красная дверца кареты не оборвала этот последний взгляд. Он опустил глаза на нефритовую статуэтку Гуаньинь, оставшуюся в его ладони. Спустя столько лет лик божества всё так же источал милосердие и сострадание, с жалостью взирая на всех живых существ. Это было последнее и единственное, что Чу Юй оставил ему на прощание.

Резкий звон кандалов эхом разносился по ивовому склону Чжэлюпо. Прощание, ставшее единственным итогом их роковой встречи.

Осужденные изгнанники побрели дальше по пыльному тракту, навсегда покидая родные края.

Чу Юй, который до этого неподвижно сидел в карете с закрытыми глазами, внезапно резко открыл их и распахнул окно. Две или три птицы, испугавшись, взмыли в серое небо, а официальная дорога за ними оставалась абсолютно пустынной…

Это был не сон. Всё действительно закончилось.

Без любви нет зла; без желаний обретается сила. Отныне я одинок, и да пребудет эта стойкость со мной навечно.

Глава 35

Северная граница безлюдна, и историкам трудно задокументировать её прошлое.

Одинокий дикий гусь пролетел по небу, исчезая в лучах заходящего за длинную реку солнца. Дым от костров мерцал на стене, и лишь северный ветер рассеивал его.

Чжэн Байху прогуливался вдоль городской стены, лениво пиная подчинённых, пока те, морщась, не начинали молить о пощаде. Только тогда он остановился. Собравсь уже спускаться, Чжэн Байху заметил приближающуюся вдали группу людей, поднимавшую клубы пыли. Он прищурился. Прежде чем он успел хоть слово сказать, командир отряда Чжао Ху вмешался:

— О боже, глазам не верю! Это что, чиновники из столицы?

Чжэн Байху присмотрелся повнимательнее и фыркнул:

— Теперь видно чётко. Это конвой из императорской тюрьмы.

Чжао Ху цокнул языком:

— Господин, вы правы, точно они…

Солдаты сразу всё поняли. Все, кого ссылали после императорской тюрьмы, были сыновьями высокопоставленных чиновников. За тяжкие преступления их лишали титулов и разжаловали в простолюдины. И все они походили друг на друга: одни после ссылки становились трусливыми и жалкими, другие — оставались амбициозными и всё ещё жаждали вернуть прежнее богатство и власть. Ни с теми, ни с другими совладать было непросто.

Чжэн Байху насмотрелся на таких и ничуть не удивился. Он махнул рукой:

— Займись ими.

Чжао Ху сощурил свои треугольные глаза, обнажил в усмешке ряд жёлтых зубов и, подобострастно склонившись, зашептал:

— Будет сделано, господин. Вот увидите, я преподам им незабываемый урок.

Чжэн Байху не стал связываться с Чжао Ху. Этот парень был настоящим местным головорезом, и все знали, как он издевается над новобранцами. Но на северной границе царила суровая безжалостность, а Чжао Ху к тому же отличался умом, так что управлять им было легко.

Получив приказ, Чжао Ху немедленно принял людей у стражников из императорской тюрьмы и велел своим подчинённым отвести группу ссыльных на тренировочную площадку.

С наступлением сумерек солнце окрасило землю в кроваво-красный цвет, добавив атмосфере зловещего гнёта. Песок и гравий всё ещё дышали дневным зноем, источая беспокойную и угрожающую ауру.

Чжао Ху приказал принести шаткий стул и с грохотом поставил его посреди площадки. Он усадился, скрестив ноги, и принялся высокомерно разглядывать заключённых своими прищуренными треугольными глазами.

Тяготы долгого пути, ветер и дождь явно изнурили их: запястья и лодыжки покрылись толстыми мозолями от кандалов, лица осунулись от истощения, а сами они казались ходячими мертвецами. Они почти никак не реагировали на пристальный взгляд Чжао Ху, лишь изредка озираясь по сторонам, словно проверяя, живы ли ещё.

Чжао Ху сплюнул и указал своим толстым, пожелтевшим пальцем на толпу арестантов:

— С сегодняшнего дня вы переходите под моё начало. Богатств у меня нет, но правила вам выучить придётся. Забудьте о том, кем вы были раньше. Даже те, кто кормился от самого императора, теперь гниют здесь, ясно вам? Знай своё место — и не придётся страдать. Раз уж я ваш командир, то обязан о вас позаботиться, но и вы должны быть благоразумнее.

Слова «быть благоразумнее» он выделил намеренно, чтобы намёк понял каждый.

Двое из сосланных заключённых быстро оценили ситуацию и почтительно протянули командиру последние оставшиеся у них ценности. Чжао Ху ухмыльнулся, подумав про себя, что среди этой отары всё же нашлось несколько сообразительных людей.

Лица многих заключённых помрачнели. Конвоиры обчистили их ещё по дороге; откуда у них могло что-то остаться? Двое прихвостней Чжао Ху пошли по рядам, обыскивая каждого, и, если человек не мог ничего отдать, его тут же без лишних слов били по лицу. Толпа замерла от страха, и люди поспешно отдавали последнее.

— Кто не слушает добрых советов, тот платит своей шкурой! — усмехнулся Чжао Ху.

Солдаты продолжали обыск, как вдруг хриплый, но холодный голос коротко отрезал:

— Денег нет.

Все ошеломлённо замерли в ужасе, не смея издать ни звука.

Чжао Ху резко поднял голову и прищурился, высматривая говорившего.

Этот человек был на голову выше остальных, но из-за сильной сутулости это не сразу бросалось в глаза. Теперь же, когда под чужими взглядами он постепенно выпрямился, стало очевидно, насколько он высокий. Он был худым, но не казался слабым. Длинные растрёпанные волосы закрывали большую часть лица, на котором виднелась тёмная щетина. Лишь глаза, тускло поблёскивавшие сквозь колтуны, выдавали затаённую мрачную злость.

Чжао Ху с первого взгляда понял, что этот парень — из упрямых. Командир ухмыльнулся, похрустел костяшками пальцев, подошёл к нему вплотную и, вытянув шею, процедил:

— Повтори-ка, что ты там вякнул?

Цинь Чжэн медленно поднял взгляд, приоткрыл потрескавшиеся губы и тихо повторил:

— Денег нет.

Не успел он договорить, как Чжао Ху с размаху ударил Цинь Чжэна под дых. Тот согнулся пополам, задыхаясь от боли, и долго не мог проронить ни звука.

— Ну что, щенок, повторишь? — Чжао Ху пнул Цинь Чжэна в грудь. Тот повалился навзничь, но не успел он подняться, как грязный, стоптанный сапог командира с силой наступил ему на голову, втаптывая лицо в грязь.

Прошло немало времени, прежде чем из уголка губ Цинь Чжэна наконец потекла кровь.

Из-под ворота его одежды выскользнул шнурок, на котором висел кусок киноварного нефрита, тёплый и маслянисто-блестящий.

— Мать твою! — глаза Чжао Ху алчно вспыхнули. Он рванулся, чтобы сорвать кулон с шеи Цинь Чжэна, но не успел дотронуться, как земля ушла у него из-под ног. Растоптанный им арестант внезапно рванулся вверх и сделал резкую подсечку.

Застигнутый врасплох Чжао Ху с грохотом повалился на землю. Подняв голову сквозь клубы пыли, он увидел, как этот человек слегка приподнял подбородок и медленно прижал ладонь к нефриту на груди.

— Бунт! Ублюдки, вы совсем страх потеряли?! — взревел Чжао Ху, взмахнув рукой. Солдаты позади него тут же бросились вперёд, обрушив на строптивца град ударов кулаками, ногами и дубинками.

Цинь Чжэн плотно сжал губы. Он вскинул закованные в кандалы руки, блокируя удар, уклонился от выпада со спины и оттолкнул одного из нападавших. Но долгий путь истощил его силы. Измученный старыми и новыми ранами, разве мог он в одиночку противостоять целой толпе? В мгновение ока он получил тяжёлый удар в спину и рухнул на землю.

— Бейте его! Забейте до полусмерти! — злобно сплюнул Чжао Ху, утирая рот.

Это был пограничный военный лагерь за тысячи миль от столицы. Здесь дрались не так, как изнеженные столичные мальчишки, — здесь били наотмашь, со всей дури. От звука ломающихся костей сводило зубы.

Жёлтая земля под телом Цинь Чжэна быстро пропитывалась кровью, превращаясь в липкую грязь...

Чжао Ху, стиснув зубы, ещё пару раз пнул свернувшегося калачиком парня. Затем наклонился, рывком поднял его за шиворот и с такой силой съездил по лицу, что у самого онемела ладонь.

— Слушай сюда, щенок. Раз уж ты перешёл мне дорогу, сегодня ночью будешь выть вместе с шакалами и дикими псами.

Договорив, Чжао Ху посмотрел на едва живое тело и снова потянулся к нефриту. Но Цинь Чжэн намертво зажал кулон в кулаке — с такой силой, словно готов был раздавить камень в порошок.

Чжао Ху яростно вскинул брови, швырнул Цинь Чжэна обратно и с размаху наступил на него:

— Упрямый, значит? С упрямыми у меня разговор короткий! Эй, разнимите ему пальцы! Не выйдет — рубите к чёртовой матери ножом!

Сквозь растрёпанные волосы, лежа в окровавленной грязи, Цинь Чжэн видел лишь закатное солнце, сочащееся багровой кровью. Его губы беззвучно шевелились. Когда удары кулаков, сапог и дубинок посыпались с новой силой, он уже ничего не чувствовал. Лишь его рука, намертво сжимавшая нефрит, оставалась неподвижной.

...

Внутри северного лагеря дым от костров поднимался всё выше. Несколько старых, немощных солдат тащили ведро с водой, опасно покачиваясь из стороны в сторону.

— Слышал? На третьей тренировочной площадке вовсю вправляют мозги новеньким.

— Это тем самым арестантам, которых сегодня привезли?

— А кому ещё? Не повезло им попасть к командиру Чжао. Говорят, один парень попался упрямый, наотрез отказался отдавать личные вещи. Ему уже кости переломали, а он всё равно не выпускает.

— Эх, разве может быть что-то важнее жизни?

— Кто знает? Может, семейная реликвия какая.

— Думаешь, предки благословили её какими-то сверхъестественными силами?

Двое ветеранов что-то пробормотали себе под нос, покачали головами и побрели дальше...

Позади них красивый молодой человек слегка нахмурился. Он бросил взгляд в сторону тренировочной площадки, поправил корзину с лекарствами за спиной и направился туда.

Когда последние лучи заходящего солнца скрылись за горизонтом жёлтого песка, на земле остались лишь багровые пятна крови.

— Командир сказал, что сегодня мы должны утвердить списки сосланных преступников для прохождения военной службы. Убивать их нельзя, это будет нарушением, — раздался чёткий, чистый голос. Но в ушах Цинь Чжэна стоял лишь глухой гул, он не смог разобрать ни слова.

Похоже, Чжао Ху и его банда стали препираться с пришедшим, и какое-то время между ними шёл яростный спор.

Спустя долгое время шаги наконец затихли, сопровождаемые тихими проклятиями.

— Эй, ты живой? — кто-то протянул руку и аккуратно откинул в сторону спутанные, пропитанные кровью пряди волос. Последний отблеск угасающего солнца упал на глаза раненого, окрашивая весь мир в багровые тона.

Окровавленные пальцы бессильно разжались, и нефритовый кулон с изображением Гуаньинь упал на землю.

Милосердная и сострадательная, спасающая мир от страданий.

Его тонкие, испачканные в крови губы слегка изогнулись в слабой улыбке, и он едва слышно прошептал два едва различимых слова:

— Цинчи...

※

Ночь была окутана туманом, и сквозь оконную занавеску доносилось стрекотание насекомых.

Капля холодного пота скатилась с его лба на фарфоровую подушку. Дыхание внезапно участилось. Чу Юй резко поднялся с постели, дрожащими кончиками пальцев медленно прижав ладонь к сердцу. Сухость в горле отзывалась резкой болью.

За пологом послышались шаги, и раздался тихий голос Цююэ:

— Второй молодой господин проснулся?

Чу Юй перевёл дыхание, поднял руку, потирая лоб, и спросил:

— Который час?

— Отвечаю Второму молодому господину, сейчас как раз начался час Инь.

Чу Юй на мгновение замолчал, затем откинул полог и приказал:

— Приготовь воду для умывания.

Приближалось время утренней императорской аудиенции.

Глава 36

После окончания аудиенции Чу Юй снова направился в Императорский кабинет.

Даже сквозь закрытые двери до него доносилась какофония голосов, напоминавшая хаотичный рыночный спор. Чу Юй нахмурился, и в нём проснулось отчаянное желание поскорее вернуться домой. Но это было невозможно. Стоило дверям распахнуться, как шум внутри мгновенно утих.

Все присутствующие повернулись к выходу. Только что взошедшее солнце заливало комнату ярким светом. Чу Юй был облачён в алую чиновничью мантию с вышитым павлином, его талию стягивал длинный пояс из рога носорога, а волосы были собраны в позолоченную нефритовую корону. В его глазах отражались лучи рассвета; он был потрясающе красив, но при этом сдержан.

— Ваш подданный приветствует Ваше Величество, — Чу Юй почтительно опустился на колени. Спадающие слоями полы его мантии напоминали внезапно распустившийся пион, источая неописуемое изящество.

Министры, только что яростно спорившие друг с другом, притихли. Они невольно принялись судорожно соображать, остались ли в их кланах незамужние благородные девицы. Чу Юй, министр доходов, был молод, перспективен, влиятелен и пользовался безграничной благосклонностью императора. Он обладал и редкой красотой, и выдающимся талантом. Даже несмотря на неудачный прошлый брак, он оставался завидным женихом — достаточно было посмотреть на толпы свах, осаждавших его поместье.

— Чу Цин, присядь, — наконец произнёс человек, сидевший во главе зала.

Чу Юй поднял голову и встретил неоднозначную улыбку Янь Чэнци.

Год назад Чу Юй развёлся с Цинь Чжэном и вернулся в поместье гуна, унаследовав титул предков. Его дочь сменила фамилию и вошла в его клан. В то время Чу Юй был тяжело болен и поддерживал жизнь лишь с помощью дорогостоящих лекарств. Из-за этого он подал прошение об отставке и уехал восстанавливать силы в своё загородное имение. Позже седьмой принц Янь Тэнцин поднял мятеж, и Чу Юй мобилизовал все частные войска семьи Чу. Вместе со своим старшим братом Чу Мином он в критический момент сорвал заговор Янь Тэнцина, сумев продержаться до возвращения наследного принца в столицу.

В ту ночь грандиозный пожар окрасил небо над столицей в багровый цвет, а на рассвете старая династия пала.

Пока Поднебесная погрузилась в траур, новый император взошёл на престол. В ночь коронации Чу Юй, облачённый в парадные одежды, по поручению старшего брата явился в главный зал, чтобы передать прошение Чу Мина об отставке. Для него это было привычным делом — опыт прошлых отказов от должностей научил его твёрдости.

После тех событий Чу Юй полагал, что его чиновничья карьера окончена. Однако неожиданно он получил императорский указ. Вместо желанного покоя в загородном имении Чу Юя перевели в Министерство доходов и назначили министром.

На следующий день он удостоился аудиенции императора в зале Минтан.

Даже сквозь высокие ступени из белого нефрита Чу Юй отчётливо видел глаза Янь Чэнци, который из-под короны с двенадцатью кисточками смотрел на него со странной, едва уловимой улыбкой.

Чу Юй знал, что Янь Чэнци, вероятно, намеревался использовать его по полной.

И действительно, с тех пор, независимо от масштаба задач, Чу Юя неизменно привлекали к их решению. Деваться было некуда, и ему оставалось лишь трудиться на износ. Во-первых, обязывал долг: семья Чу никогда не оставалась в стороне от государственных дел — в смутные времена они рисковали жизнями на полях сражений, в мирные — отдавали себя службе. Во-вторых, его старший брат уехал сопровождать старшего принца. Если никто из клана Чу не закрепится прочно при дворе, кто знает, что их ждёт в будущем?

Поэтому теперь Чу Юй был уже не тем праздным и отстранённым от дел господином, что раньше, а главой Министерства доходов и преданным министром Янь Чэнци.

— Благодарю, Ваше Величество, — Чу Юй поднялся, поклонился и сел на отведённое место, после чего внимательно оглядел присутствующих. Заметив заместителя министра военного ведомства Хань Шэна, министра общественных работ Фу Сю, а также великих секретарей Чжэна и Лю, он сразу понял, к чему идёт дело.

Янь Чэнци легонько постучал кончиками пальцев по столу и пододвинул к Чу Юю стопку докладов:

— Чу Цин, ознакомься для начала.

Чу Юй кивнул, взял свитки и бегло пролистал их. Выражение его лица оставалось бесстрастным. Наконец он тихо вздохнул и произнёс:

— Ваше Величество, я прочёл.

Янь Чэнци кивнул и обратился к собранию:

— И что вы думаете по этому поводу?

Словно камень, брошенный в стоячую воду, эти слова растормошили чиновников. До этого молчавшие сановники снова заговорили наперебой, споря, преувеличивая масштабы бедствий и одаривая друг друга колкими взглядами. Каждый пытался перекричать соперника и выслужиться перед императором.

Если говорить вкратце: на севере — засуха, на юге — наводнение, на западе нужно рыть каналы, а на востоке идёт война.

И всем им до зарезу нужны были деньги.

Откуда взяться деньгам? Разумеется, из Министерства доходов. Но чтобы получить их оттуда, одного лишь желания императора было мало — требовалось ещё и согласие Чу Юя.

Крышка чайной пиалы тихонько звякнула, прервав спор. Янь Чэнци спокойно посмотрел на Чу Юя:

— А что думает Чу Цин?

Чу Юй уже привык к подобным откровенным попыткам переложить на него всю ответственность. Он обвёл взглядом министров и невозмутимо произнёс:

— Засуха и наводнения губят урожай, истощают страну и приносят страдания народу. Крайне важно принять беженцев, открыть государственные амбары для раздачи зерна и выделить средства на помощь пострадавшим регионам.

Услышав это, великие секретари облегчённо вздохнули.

Чу Юй продолжил:

— Японские пираты постоянно совершают набеги на наши рубежи, тревожа мирных жителей и подрывая величие государства. Ради безопасности населения выделение средств на военные нужды необходимо.

Заместитель министра военного ведомства тут же притих и расслабился.

Чу Юй добавил:

— Строительство каналов и дамб принесёт пользу как государству, так и простым людям на долгие годы вперёд. Это начинание тоже нельзя откладывать.

Министр общественных работ наконец перевёл дух.

Все получили удовлетворительный ответ, и от былой базарной атмосферы в кабинете не осталось и следа.

Янь Чэнци слегка приподнял бровь. Напряжение спало, и, пусть он был немного удивлён такой покладистостью, исход его вполне устраивал. Лицо императора смягчилось, и он уже готов был огласить решение:

— Раз министр Чу согласен, тогда…

— Ваше Величество, у Министерства доходов нет денег, — спокойно перебил его Чу Юй.

...

...

...

Великий секретарь Чжэн даже поковырял в ухе, гадая, не подводит ли его на старости лет слух. Все присутствующие в полном недоумении уставились на Чу Юя.

Чу Юй опустил глаза и беспомощно улыбнулся:

— В Министерстве доходов нет ни гроша.

На протяжении всей истории должность министра доходов никогда не была завидной. Их постоянно осаждали со всех сторон. Стоило проявить хоть каплю слабости, как тебя тут же задавили бы авторитетом, пытаясь выжать казну досуха. Когда государь требовал средств, а казначейство пустовало, каждому чиновнику приходилось изворачиваться, чтобы объяснить нехватку денег. И если посмотреть на всех министров доходов прошлого, то главным навыком, которым владел каждый из них, было умение виртуозно прибедняться.

Теперь становилось очевидно, что министр Чу этот предмет с треском провалил.

Единственным, кто осмеливался прямо в лицо императору заявить: «У меня нет денег», был стоящий перед ним юноша. Лицо Янь Чэнци заметно помрачнело.

Заметив, что государь вот-вот вспылит, Чу Юй поспешил продолжить, опережая его гнев:

— Сначала казна истощилась из-за подготовки к строительству мавзолея покойного императора, затем последовали грандиозные расходы на церемонии восшествия Вашего Величества на престол и инвеституру, да и на борьбу с нашествием саранчи в прошлые годы ушло немало средств. Теперь же финансирования требуют абсолютно все ведомства. Даже будь государственная казна полна до краёв, мы бы не смогли разорваться на всё сразу, что уж говорить о нынешнем положении?

В Императорском кабинете вновь воцарилась гробовая тишина.

Чу Юй твёрдо стонал на своём: денег нет. И даже если бы они нашлись, собрать столь колоссальную сумму в один миг было невозможно. Однако главы ведомств не желали уступать. Они спорили, препирались, и каждый доказывал, что именно его вопрос не терпит отлагательств. Обстановка в кабинете грозила вот-вот окончательно погрузиться в хаос.

Чу Юй опустил глаза, лениво водя кончиками пальцев по вышивке на широком рукаве. Он слушал этот шум вполуха, пропуская взаимные упрёки мимо себя. Наконец, когда министры окончательно погрязли в обвинениях, он тихо произнёс:

— Думаю, вместо того чтобы сотрясать воздух бесконечными спорами, нам стоит вместе подумать, как поступить.

Таковы были суровые будни Министерства доходов. Чу Юй не мог сотворить золото из воздуха, поэтому, сколько бы чиновники ни ругались между собой, им всё равно придётся искать реальный выход из тупика.

Янь Чэнци, до этого момента молчавший, наконец медленно произнёс:

— Ликвидация последствий стихийных бедствий — наша первоочередная задача. В пострадавших землях необходимо немедленно открыть государственные амбары для раздачи зерна, принять беженцев и обеспечить их горячей пищей. Коррупцию пресекать жесточайшим образом. С любого, кто осмелится посягнуть на выделенный для помощи хлеб и средства, заживо содрать кожу, набить её соломой и выставить на всеобщее обозрение. Для нужд армии я открываю личную казну — эти деньги пойдут в первую очередь на подавление набегов японских пиратов и обеспечение безопасности жителей вдоль водных путей в Цзянсу и Чжэцзяне. Что касается возведения каналов, проекты по охране водных ресурсов должны осуществляться стабильно и непрерывно.

Великие секретари и министры тут же склонились в глубоком поклоне, хором воскликнув:

— Ваше Величество мудр и милосерден!

Янь Чэнци устало махнул рукой:

— Можете идти.

Получив чёткие указания, довольные министры не посмели задерживаться и поспешно затрепетали:

— Мы покидаем Ваше Величество.

— Чу Цин, останься, — негромко добавил Янь Чэнци.

Чу Юй: ...

В Императорском кабинете из изящной эмалированной курильницы плавно поднимались сизые струйки дыма. Янь Чэнци закрыл глаза, тяжело вздохнул и нахмурился. Спустя долгое время он наконец заговорил:

— Министр Чу, при таком количестве придворных чиновников вы могли бы проявить ко мне хотя бы каплю уважения.

Чу Юй слегка приподнял брови:

— Ваше Величество слишком добр ко мне. Ваш подданный не смеет проявлять излишнюю самоуверенность.

— Я же вижу, что ты намеренно изводишь меня, ты... — Янь Чэнци внезапно замолчал, сдерживая рвущиеся наружу слова о Чу Мине. Его сердце переполняла горечь.

В конце концов, перед ним сидел правитель государства. И как бы ни была глубока затаённая обида, Чу Юй понимал, что переступать черту нельзя. Он решил сменить тему:

— Использование Вашим Величеством средств из личной казны для нужд государства — не выход в долгосрочной перспективе. Государственная казна и личные средства императора должны быть чётко разделены. Если сейчас создать подобный прецедент, боюсь, в будущем чиновники начнут бессовестно посягать и на личные сбережения государя.

Если императора то и дело будут заставлять тратить личные сбережения, а тех, кто отказывается, клеймить равнодушными к судьбе страны и её народа, то даже при огромных богатствах правитель в конце концов рискует пойти по миру с протянутой рукой.

Янь Чэнци, разумеется, прекрасно понимал все недостатки такого подхода, но это была крайняя, вынужденная мера ради решения насущных проблем.

— Есть ли у министра Чу иное решение?

Чу Юй на мгновение задумался, а затем произнёс:

— На протяжении всей истории ключ к пополнению государственной казны всегда сводился к четырём словам: увеличение доходов и сокращение расходов. И раз уж нам необходимо сократить расходы, правитель должен подать пример своим подданным.

Иными словами: Вашему Величеству впредь следовало меньше есть, меньше пить и поумерить траты. Не набирать наложниц, не возводить новые дворцы и не закладывать пышные сады. Лучше всего — безвылазно сидеть во дворце за чтением книг.

Янь Чэнци: ...

Чу Юй продолжил:

— Поскольку Ваше Величество подаст благородный пример, все министры и чиновники будут обязаны последовать ему и раз и навсегда отказаться от расточительного образа жизни.

И первым делом стоило прикрыть этот рассадник порока в переулке Иньгоу — он уже давно намозолил всем глаза.

Янь Чэнци хранил молчание, что означало его молчаливое согласие.

— Это что касается сокращения расходов. Однако в конечном итоге, чтобы по-настоящему наполнить государственную казну, нам всё равно необходимо увеличить доходы...

В Императорском кабинете государь и его министр спокойно обсуждали новые пути поиска средств. Ань Инъюань молча налил им свежего чая и, подав пиалы, отступил в сторону. Он наблюдал за тем, как эти двое препираются, но при этом сообща ищут решение.

Ближе к вечеру Чу Юй прервал разговор глухим кашлем. Если присмотреться, его губы заметно побледнели.

Янь Чэнци слегка нахмурился:

— Из Императорской лечебницы для вас доставили все самые редкие целебные травы, но почему ваше здоровье до сих пор не улучшается?

Чу Юй прикрыл рот ладонью, подавляя тихий кашель, и спокойно произнёс:

— Жизнь и смерть предопределены судьбой, ничто нельзя изменить силой.

— Чу Цин ещё так молод, к чему эти упаднические речи? — Янь Чэнци, видя, что посторонних в кабинете нет, устало откинулся на спинку дивана и подпёр лоб рукой. Не скрывая изнурения, он небрежно добавил: — Будет время, пусть кто-нибудь приведёт Чжэнь-эр к вдовствующей императрице. У меня нет детей, и матушка сильно из-за этого переживает. Чжэнь-эр прекрасно воспитана, рассудительна и очень нравится старушке.

Намёк был предельно ясен: раз твой старший брат увёз с собой старшего внука покойного императора, тебе следовало отправить дочь развлекать вдовствующую императрицу. Не зря же ей пожаловали титул уездной владетельницы.

Чу Юй: ...

Янь Чэнци на мгновение замялся, а затем, слегка запинаясь, спросил:

— Как в последнее время дела у тебя в поместье?

Ресницы Чу Юя дрогнули. Ничуть не удивившись, он поднял глаза, и на его лице появилась точно такая же едва уловимая улыбка, как у государя:

— Благодарю за заботу, Ваше Величество. Всё в порядке.

— Я имею в виду… как поживают остальные члены твоей семьи? — голос Янь Чэнци стал ещё тише.

Чу Юй спокойно посмотрел на императора и отчеканил:

— В моём доме живём лишь я да Чжэнь-эр. С нами обоими всё в порядке.

Янь Чэнци открыл было рот, но затем, стиснув зубы, переменил тему:

— Недавно с юга доставили в качестве дани чай «Серебряные иглы с гор Цзюньшань». Чу Цин, возьми немного с собой.

Чу Юй вежливо улыбнулся:

— Премного благодарен за вашу щедрость, Ваше Величество.

Янь Чэнци не стал допытываться, но, набравшись решимости, добавил:

— Там ещё есть дерево из красного коралла. Толку от него мало, но выглядит красиво. Позже я прикажу слугам перевезти его в поместье гуна для тебя.

— Ваше Величество, ваш подданный трепещет от страха перед такой милостью, — однако в глазах Чу Юя не было и следа испуга.

Янь Чэнци почувствовал укол досады, но всё же продолжил:

— Есть ещё счёты, вырезанные из тёплого нефрита Ланьтянь, весьма изысканная работа. Их я тоже дарю Чу Цину.

Чу Юй заинтересованно моргнул, а затем поднялся, чтобы выразить благодарность:

— Благодарю, Ваше Величество. Все члены моей семьи здоровы, где бы они ни находились — в столице или… где бы то ни было ещё.

Янь Чэнци долго сидел молча. Он чувствовал, что обмен стольких редких сокровищ всего на одну фразу Чу Юя действительно того стоил. Простые слова «всё хорошо» едва не заставили его разрыдаться, и ему потребовалось некоторое время, чтобы взять себя в руки.

— Всё хорошо… Главное, чтобы и ты был здоров… — пробормотал себе под нос Янь Чэнци, затем вдруг кое-что вспомнил и поспешно добавил: — С приближением конца осени и наступлением холодов мне недавно доставили несколько лисьих шуб. Пожалуйста, возьми их с собой, Чу Цин. Если… если кто-нибудь в семье замерзнет, отошли им парочку. Если не хватит, у меня найдутся ещё.

Улыбка на губах Чу Юя угасла. Спустя долгое время он медленно поклонился и тихо произнёс:

— Благодарю Ваше Величество.

Эта благодарность была искренней.

Дело было не в том, что он забыл обиду на человека, предавшего преданность его брата. Хотя они уже целый год разыгрывали роли правителя и подданного при дворе, в его сердце всё ещё сидела заноза. Но со временем Чу Юй постепенно понял, что даже столь запоздалое раскаяние может быть искренним.

Он лишь никак не мог взять в толк, почему люди в этом мире всегда начинают сожалеть о чём-то лишь после того, как безвозвратно это потеряют.

Когда он вышел из Императорского кабинета, перед ним предстал величественный дворец, похожий на тридцать три небеса Разлуки и Скорби, где на ветру развевались широкие одежды дворцовых слуг.

Ветер усиливался.

Чу Юй слегка нахмурился, почувствовав тупую боль в колене.

Заметив это, Ань Инъюань не удержался и спросил:

— Господин Чу, не прикажете подать паланкин?

Чу Юй махнул рукой:

— Спасибо за заботу, евнух Ань, но я не могу это принять.

Он мог вести себя как угодно своенравно наедине с Янь Чэнци, но существовали незыблемые правила, которые он ни в коем случае не стал бы нарушать прилюдно.

Ань Инъюань мысленно вздохнул и больше ничего не сказал, лишь молча провожая взглядом Чу Юя, который медленно и тяжело спускался по ступеням.

После того долгого стояния на коленях у Чу Юя развился хронический недуг, из-за которого ему теперь было трудно ходить, особенно в сырую погоду.

Глава 37

Одинокая луна висела над городской стеной за Великой стеной.

Деревянная дверь медленно распахнулась с тяжёлым скрипом, и в лунном свете на неровную землю легла длинная тень.

Дан Юй вздрогнул от неожиданности. Сквозь туманное сияние луны он увидел человека, стоявшего в дверном проёме. Тот прислонился к косяку, его худая фигура была слегка согнута, а длинные растрёпанные волосы свисали колтунами.

— Брат Цинь? — Дан Юй поднялся с постели и поспешил к нему. Но стоило ему подойти, как Цинь Чжэн, словно подкошенная гора, рухнул прямо на него.

Дан Юй едва успел подхватить Цинь Чжэна. Почти на себе дотащив его до кровати, он почувствовал, как в нос ударил тяжёлый запах крови.

— Брат Цинь… ты ведь не… — голос Дан Юя резко оборвался, стоило ему зажечь свечу.

После недолгой паузы из груди Дан Юя вырвался дрожащий, полный ужаса вздох.

— Они… они зашли слишком далеко… — губы Дан Юя дрожали. Он медленно сжал кулаки и рванулся к выходу: — Я найду их!

— Вернись, — Цинь Чжэн протянул руку и силой удержал разгневанного лекаря. Глядя на разъярённого мальчишку, Цинь Чжэн невольно дёрнул уголком рта, отчего рана на лице лопнула. Он нахмурился и прохрипел: — Ш-ш… Пойдёшь туда — сам пострадаешь…

— Но нельзя же это так оставлять!

Цинь Чжэн перебил его:

— Всё в порядке, кхм… кхм… кхм…

Дан Юй поспешно и осторожно похлопал его по спине, но случайно задел одну из свежих ран, отчего брови Цинь Чжэна сошлись у переносицы ещё сильнее.

— Но, брат Цинь, они постоянно тебя изводят! Ты весь в шрамах, а они всё не унимаются, — Дан Юй вспомнил, каким впервые увидел Цинь Чжэна: тот был буквально на волосок от гибели, и парень думал, что арестант не протянет и ночи. Кто же знал, что спустя несколько дней он чудесным образом выкарабкается? И всё же Чжао Ху и его банда не давали Цинь Чжэну покоя, постоянно издеваясь над ним и заставляя старые раны открываться снова и снова.

Будучи молодым и импульсивным, Дан Юй всем сердцем ненавидел Чжао Ху с его прихвостнями. Ему было невыносимо жаль Цинь Чжэна, и он не сдержался:

— Брат Цинь, может, тебе… просто извиниться перед Чжао Ху?..

Цинь Чжэн молча вскинул брови и пристально посмотрел на юношу.

Встретившись с этим тяжёлым взглядом, Дан Юй мгновенно вспыхнул и проглотил оставшиеся слова.

Цинь Чжэн с трудом приподнял руку и слабо похлопал Дан Юя по плечу:

— Не бойся, от такого не умирают.

Глаза Дан Юя налились слезами, и он зло добавил:

— Вот вернётся мой отец, они сразу поумерят свою спесь!

Его отец был глубоко уважаемым военным врачом, к которому с почтением относился даже тысячник. Однако несколько дней назад он ушёл с передовыми отрядами на фронт и до сих пор не вернулся.

— Угу, — отозвался Цинь Чжэн, лишь бы утешить мальчишку.

Дан Юю стало немного легче. Он принёс таз с водой и принялся аккуратно стирать засохшую кровь с лица Цинь Чжэна. Как раз когда он собирался что-то сказать, до него донеслось глубокое, мерное дыхание…

Цинь Чжэн уже спал, крепко закрыв глаза.

Лунный свет лился сквозь окно, отчего его свежевымытые щёки казались невероятно бледными. Длинные ресницы подрагивали с каждым вздохом, отбрасывая лёгкую тень.

У Дан Юя перехватило дыхание. Он подумал про себя: «А он действительно красив. Во всех окрестных деревнях не сыскать никого красивее».

Брови Цинь Чжэна внезапно дрогнули, и Дан Юй испугался, что тот вот-вот проснется. Но арестант лишь нахмурился ещё сильнее, и последняя крошечная слеза скатилась из уголка его глаза, затерявшись в волосах у виска.

Дан Юй моргнул, решив, что ему показалось.

Побледневшие тонкие губы спящего едва слышно прошептали:

— Цинчи…

Дан Юй почесал затылок и пробормотал себе под нос:

— Опять этот Цинчи?

...

Когда небо затянуло тучами, над лагерем загремели боевые барабаны, разрывая рассветные сумерки.

На тренировочном плацу солдаты отрабатывали боевые приёмы, их низкие выкрики разносились в прохладном утреннем воздухе. Из казарм вышел Чжао Ху, лениво жуя какую-то травинку. Утреннее пение птиц звучало чисто и отчётливо, словно их голоса ещё не успели забиться жёлтым песком северной границы. Несколько полувысохших деревьев уныло тянули к небу корявые ветви.

Цинь Чжэн сидел на корточках у ручья, низко сгорбившись. Рядом с ним рядами стояли ночные горшки. Чжао Ху гнусно ухмыльнулся, тихо подошёл со спины и с силой пнул один из них. Раздался глухой удар, нечистоты разбрызгались во все стороны, и воздух мгновенно наполнился зловонием.

Цинь Чжэн зажмурился. Грязная вода стекала по его волосам, а над ухом эхом разносился издевательский хохот Чжао Ху.

— Ну что, теперь-то ты понял, кто ты здесь такой? — Чжао Ху самодовольно разглядывал Цинь Чжэна. — Вытирай давай, усерднее. Это я ещё расщедрился и доверил тебе чистить горшки, другие бы и мараться о тебя не стали, кусок дерьма…

С самого первого дня Чжао Ху невзлюбил Цинь Чжэна. Этот бывший столичный господин, выросший в роскоши, вызывал у него лишь глухую ярость.

Выплюнув ещё парочку саркастических замечаний и увидев, что Цинь Чжэн по-прежнему молча сидит на корточках, Чжао Ху заскучал. Он подтянул штаны и повернулся, чтобы уйти. Но стоило ему сделать шаг, как за спиной раздался короткий, леденящий душу смешок. Прежде чем командир успел яростно обернуться, ему на голову вылили целую бочку помоев, а само тяжёлое деревянное ведро с грохотом нахлобучили сверху. Чжао Ху задохнулся, выплевывая грязную воду и судорожно кашляя. Он даже не успел сорвать ведро с головы, как получил мощный пинок под зад и с громким плеском улетел прямиком в сточную канаву, полную экскрементов.

— Цинь Чжэн! Мать твою запутаю! — Чжао Ху стошнило зловонной жижей. Он извивался, рычал и исступлённо матерился на чём свет стоит.

Цинь Чжэн стоял у края канавы. Он поднял руку, вытирая лицо, и его бледные губы на мгновение изогнулись в холодной улыбке, которая тут же растаяла. Он медленно выпрямил спину, наклонил голову и подобрал лежавший неподалёку толстый бамбуковый шест. Коротко взмахнув запястьем, он с резким свистом рассёк воздух.

Стоило Чжао Ху приподнять ведро, как бамбуковая палка с размаху прилетела ему по запястью. Командир взвыл от боли. Следующий удар пришёлся по колену — ноги Чжао Ху подогнулись, и он снова рухнул в сточную жижу, истошно воя. Бамбуковый шест опускался на него быстро и точно, словно кузнечный молот, превращая пограничного задиру в побитую тонущую собаку.

— Цинь Чжэн! Ну погоди у меня! — Чжао Ху исходил злобой и трусостью одновременно. Ему хотелось разорвать наглеца на куски, но он не смел даже высунуться из канавы.

Не успел он докричать, как точным движением бамбукового шеста Цинь Чжэн подцепил и перевернул один из ночных горшков, нахлобучив его прямо на голову Чжао Ху. Прежде чем тот успел хоть что-то сообразить, он ощутил леденящий холод у шеи — в его сознании вспыхнул первобытный ужас перед смертью. Заострённый конец расщеплённого бамбука замер в каком-то дюйме от его кадыка.

Ругательства Чжао Ху резко оборвались. Он пошатнулся, отпрянув на пару шагов назад, и сквозь стекающее по лицу зловонное месиво встретил ледяной, мёртвый взгляд Цинь Чжэна.

— Командир отряда Чжао, — Цинь Чжэн медленно опустил бамбуковый шест, а затем с сухим треском переломил его пополам голыми руками. — Не злите тех, кому нечего терять.

Чжао Ху проглотил язык и невольно задрожал всем телом.

Цинь Чжэн разжал пальцы, и обломки бамбука глухо упали на землю. Он развернулся и пошёл прочь, даже не взглянув на барахтающегося в грязи командира. Краем глаза он заметил лишь нескольких одиноких серых птиц, свободно парящих в вышине. Прошлые дни развеялись, словно пески северной пустыни, слой за слоем погребая под собой прежнюю изнеженность, расточительность и разврат столичной жизни. Ссылка и нищета сломили его былую спесь, но так и не смогли выжечь последнюю каплю упрямой гордости в его сердце.

...

Расплата настигла Цинь Чжэна в тот же день после обеда, прямо во время рубки дров. Чжао Ху вырос перед ним с перекошенной от злобы физиономией, покрытой свежими синяками.

Цинь Чжэн взглянул на плотную толпу за спиной Чжао Ху и поудобнее перехватил топор.

— Ты… ты что задумал! — Чжао Ху попятился на два шага и налетел на стоявших позади солдат. Смутившись, он злобно кашлянул и выкрикнул: — Цинь Чжэн, сегодня у нас кавалерийские учения. Живо на плац!

Цинь Чжэн едва приподнял веки. Он не знал, какую пакость на этот раз выкинул Чжао Ху, но понимал, что добром это не кончится.

Его не стали слушать: банда Чжао Ху силой поволокла и вытолкнула Цинь Чжэна на тренировочную площадку. Командир отряда важно выступил вперёд и с мерзкой ухмылкой объявил:

— Сегодняшние кавалерийские учения — боевые. Ты встанешь на четвереньки и будешь изображать коня.

Стоило ему договорить, как прихвостни разразились издевательским хохотом.

Цинь Чжэн лишь плотно сжал губы и бесстрастно посмотрел на Чжао Ху.

Этот холодный взгляд мгновенно разжёг затаённую злобу в сердце командира. Он выхватил у стоявшего рядом солдата копьё и с размаху ударил древком Цинь Чжэна по коленям:

— А ну прекрати так пялиться, тварь!

Словно по команде, толпа мужчин бросилась вперёд, обрушив на арестанта град кулаков и дубинок. По лицу Цинь Чжэна тут же потекла кровь, но он, стиснув зубы, вцепился в одного из нападавших и принялся яростно избивать его, не обращая внимания на чужие удары. Он давно уяснил: слабость и уступки приведут лишь к тому, что его растопчут окончательно. Если хочешь выжить — нельзя бояться смерти. Пока в груди есть хоть один вздох, пока рука способна нанести удар, он не сдастся.

Эта дикая, звериная безжалостность Цинь Чжэна не на шутку испугала солдат. На мгновение даже стало неясно, чья возьмёт, пока тяжёлая дубинка с глухим стуком не обрушилась Цинь Чжэну прямо на затылок...

Глаза Цинь Чжэна залило кровью, в ушах раздался пронзительный звон, и мир вокруг погрузился в кромешную тьму. Он несколько раз пошатнулся, принимая на себя новый бесчисленный град ударов. Ноги подогнулись, и он рухнул на колени, подняв облако пыли.

— Я тебя научу гонор показывать! Забейте его к чёртовой матери! — ухмыльнулся Чжао Ху, в его голосе сквозило самодовольство.

Тяжёлый удар обрушился на плечо Цинь Чжэна. Звук ломающейся кости заставил присутствующих содрогнуться. Цинь Чжэн глухо вскрикнул, но его окровавленная рука мёртвой хваткой вцепилась в одну из дубинок и силой вырвала её у нападавшего. Резким ответным взмахом он наотмашь съездил кого-то по лицу — солдат с криком повалился на землю.

Кровь полностью затуманила зрение, Цинь Чжэн ничего не видел. Он поднял дрожащую руку и прижал её к груди, нащупав под пальцами едва уловимое тепло.

«Я не хочу умирать».

«Я не должен умереть».

Он отбивался с такой яростью, что у свидетелей кровь стыла в жилах. Это был бой на износ, где он калечил врагов, не щадя собственной жизни и не думая об отступлении. Спустя мгновение люди Чжао Ху невольно попятились. Они окружили Цинь Чжэна плотным кольцом, но подходить ближе панически боялись.

Чжао Ху пришёл в ярость и уже собирался приказать конвою идти на таран, как вдруг на плацу раздались редкие, размеренные хлопки в ладоши.

— Какой ослепший ублюдок… — Чжао Ху осёкся на полуслове. Его ноги задрожали, и он рухнул на колени: — Генерал…

Все присутствующие мгновенно побледнели, испуганно отпрянули назад и повалились ниц, не смея издать ни звука.

Тысячник Чжоу даже не взглянул на Чжао Ху и его банду. Вместо этого он с огромным интересом разглядывал окровавленного арестанта.

— Как твоё имя?

Цинь Чжэн не мог различить лица стоявшего перед ним человека. Чтобы удержать ускользающее сознание, он со всей силы прикусил язык и прохрипел:

— Цинь Чжэн.

Тысячник Чжоу громко рассмеялся:

— Неплохо.

Всего одно слово заставило солдат Чжао Ху побелеть от ужаса.

— Твоя звериная хватка мне по душе, — с улыбкой произнёс тысячник Чжоу, наклоняясь с седла. — Парень, пойдёшь ко мне в подчинение?

Порыв ветра всколыхнул его пропитанные кровью одежды. Цинь Чжэн поднял руку, стирая застилающую глаза юшку, медленно склонил голову и чётко произнёс:

— Готов служить вам, генерал.

Он прекрасно понимал: это единственный шанс на спасение, который даровала ему судьба.

...

У входа в Министерство доходов, расположенное у подножия тысячеступенчатой галереи столицы, царило оживление.

Ли Цзы опустил голову, бережно расправил помятые манжеты и нервно спросил стоявшего рядом заместителя министра Суня:

— Господин Сунь, министр действительно выбрал меня? Неужели здесь нет никакой ошибки?

После бесчисленных расспросов заместитель министра Сунь не выдержал и рассмеялся:

— Если ты мне так не веришь, сможешь сам спросить об этом господина Чу чуть позже.

Ли Цзы смущённо улыбнулся, его приятное лицо слегка покраснело, и он больше не докучал расспросами.

Молодой человек произвёл на заместителя министра Суня хорошее впечатление, поэтому тот мягко похлопал Ли Цзы по плечу:

— Не робей. Каким бы отстранённым ни казался господин Чу внешне, в общении он человек вполне мягкий.

Ли Цзы улыбнулся в ответ на доброту старшего чиновника, но не успел он поблагодарить его, как заместитель министра Сунь коротко постучал, доложил о прибытии, рванул на себя дверь, втолкнул Ли Цзы внутрь и мгновенно испарился.

От неожиданного толчка Ли Цзы едва не растянулся на полу. Он с трудом удержал равновесие и поднял голову.

Кабинет министра был обставлен предельно просто и изысканно: тонкие шторы из зелёного газа, сандаловый стол, нефритовая чернильница и кисть с фиолетовым ворсом. Сидевший за столом человек медленно поднял голову на шум. Мягкий свет проникал сквозь зелёную марлю, осыпая его длинные ресницы золотистой пылью. Его алые губы были слегка приоткрыты, тонкие запястья скрывались в широких рукавах мантии, а стройную талию перетягивал расшитый узорами пояс. Эта красота по-настоящему захватывала дух.

Сознание Ли Цзы мгновенно опустело, и он начисто позабыл все слова приветствия, которые до этого судорожно повторял про себя.

Чу Юй, опершись локтем о стол, подпёр подбородок тыльной стороной ладони и некоторое время с недоумением разглядывал стоявшего перед ним юношу. Он ведь видел этого парня на банкете Цюнлинь, и тогда тот буквально лучился энергией. Почему же сейчас он казался таким робким и растерянным? Неужели Чу Юй разглядел его издалека и ошибся в своей оценке?

Прошло немало времени, но, видя, что гость по-прежнему безмолвствует, Чу Юй лишь тихо вздохнул и мягко позвал:

— Цинсян.

Ли Цзы резко пришёл в себя, словно на его голову пролилась благодатная роса, а в мыслях восторженно пронеслось: «Господин… Господин действительно знает моё второе имя!»

Глава 38

Шелковый свиток медленно разворачивался, и нежное мерцание скользило по строкам мелких символов.

Чу Юй осторожно вел кончиком зеленой бамбуковой ручки по крошечным иероглифам. Когда он дочитал до середины, перед ним внезапно раздался громкий голос:

— Мой господин!

Бамбуковая ручка дрогнула, едва не выскользнув из пальцев. Чу Юй тихо вздохнул и небрежно коснулся мочки уха.

Ли Цзы тяжело дышал; щеки молодого ученого раскраснелись, а глаза сияли, словно яркие звезды. Поняв, что потерял самообладание, он слегка поджал губы, и кончики его ушей тоже окрасились румянцем.

— Земля и вода Цзяннаня поистине благословенны, раз взрастили столь выдающегося и талантливого человека, — Чу Юй слегка приподнял уголки губ. Хотя слова звучали дружелюбно, его голос был слишком холодным, а улыбка — отстраненной, лишенной всякого тепла.

Ли Цзы взял себя в руки. Слегка нахмурившись, он опустил взгляд, не смея долго смотреть на стоявшего перед ним министра, и смиренно произнес:

— Ваше Превосходительство льстит мне. Я недостоин такой похвалы. Я лишь выходец из бедных и глухих мест.

Чу Юй прекрасно знал прошлое Ли Цзы. Свиток в его руках раздобыли специально: там во всех подробностях описывались происхождение и биография юноши. Если говорить кратко, тот был человеком из низов.

Ни клана, ни поддержки, ни даже дальней родни. Родители умерли рано, оставив его без крыши над головой. Он вырос исключительно благодаря милосердию односельчан, грамоте обучился у деревенского учителя, а позже привлек внимание наставника. Настоящее чудо, что с тех пор он неизменно добивался успехов в учебе.

Чу Юй не сомневался, что Ли Цзы обладает исключительным интеллектом.

Но если кто-то считает себя самым талантливым и выдающимся...

— Цинсян, я вызвал тебя сегодня, чтобы спросить, — Чу Юй сделал паузу, — не согласишься ли ты пойти в Министерство доходов, чтобы вникать в государственные дела, и стать моим учеником?

Эти слова прозвучали как раскат грома среди ясного неба. Ли Цзы от неожиданности едва не споткнулся. Его глаза расширились, в них отразилась тысяча вопросов.

Не дождавшись быстрого ответа, Чу Юй в замешательстве спросил:

— Ты не хочешь?

— Нет, нет! — поспешно и немного бессвязно выдохнул Ли Цзы. — Дело вовсе не в том, что я не хочу признавать вас своим учителем, просто... просто у меня есть сомнения.

Чу Юй слегка кивнул, позволяя ему продолжать.

Хотя Ли Цзы и смутился, он все же ответил предельно откровенно:

— Я тугодум. Хоть я и сдал императорский экзамен, но оказался в самом низу третьего класса. Я не так одарен, как три лучших выпускника, и уступаю многим из второго класса. Даже среди учеников третьего класса полно людей, которые одновременно добродетельны и талантливы. Поэтому я не понимаю, почему вы, господин, обратили внимание именно на меня.

Эти слова были сказаны прямо и честно. Ученые мужи часто горды, высокомерны и склонны кичиться своими познаниями. И все же Ли Цзы, получив столь редкую возможность попасть в Министерство доходов и приобщиться к государственным делам, смог открыто признать свои слабости. Это не могло не тронуть.

В глазах Чу Юя мелькнула легкая улыбка.

— Тогда позволь мне задать тебе еще один вопрос. Люди обычно считают лучшими те глубокие, изящные и изысканные эссе, что охватывают самые разные темы — от древности и современности до политики, жизни народа и войны. Почему же в своей экзаменационной работе ты отказался от блестящего и витиеватого слога? Почему сделал своим оружием простые, понятные слова и выбрал для рассуждения тему деловой этики? Ты пытался использовать неординарный подход, чтобы привлечь внимание?

Ли Цзы слегка нахмурился, твердо покачал головой и ответил:

— Дело вовсе не в желании выделиться. Все, что я написал в свитке, — это мои истинные мысли. Хотя торговлю принято считать низким занятием, если она способна принести мир и процветание стране, почему мы должны ее избегать? Мало кто понимает, что вечная суета, притоки и оттоки прибыли могут стать мощным оружием. При правильном использовании выгода от этого непредсказуема. Я глуп, и мое рассуждение о принципах ведения бизнеса вышло слишком упрощенным. Надеюсь, вы простите мое невежество.

Внешне Чу Юй оставался невозмутимым, но внутри был чрезвычайно доволен. Среди цзиньши хватало талантливых людей, но лишь Ли Цзы обладал столь ясным, проницательным умом и осмеливался говорить столь откровенно. Вот почему Чу Юй сразу заметил этого младшего цзиньши, на которого остальные смотрели свысока.

— «Используя соль и железо в качестве приманки, разделенные на миллионы долей, можно побудить торговцев доставлять зерно на границу в обмен на эти товары». Это то, что ты написал в своей экзаменационной работе. Как именно ты видишь осуществление этого замысла? — спросил Чу Юй.

Ли Цзы почувствовал, как по спине пробежал холодок, осознав, что будущий учитель подвергает его серьезному испытанию.

— Позвольте привести пример, — начал юноша. — Предположим, купцы сдадут один ши риса в зернохранилище Датуна и один ши и три доу риса в зернохранилище Тайюаня. Взамен им выдадут именное разрешение на перевозку хуайской соли. Как только купцы распродадут товар, они обязаны вернуть оригинал разрешения местным властям. Император одобрит это решение и привлечет торговцев к снабжению окраин зерном, а взамен обеспечит их солью. Из-за климатических различий в провинциях и приграничных районах множество купцов откликнутся, чтобы везти зерно на приграничные склады. Объемы поставок составят от пяти ши до одного ши в зависимости от дальности пути…

Под карнизом висела клетка, сплетенная из ивовых ветвей, внутри которой сидел красноклювый зеленый попугай. Наклоняя голову и моргая маленькими черными глазами, он с любопытством заглядывал в комнату.

Теплый чай источал приятный аромат. Чу Юй сделал небольшой глоток и поставил чашку. Слушая рассуждения о стратегии, он все больше убеждался в способностях Ли Цзы. Тот был рассудительным и решительным, умным и проницательным. Несмотря на юный возраст, юноша отличался поразительным спокойствием и уравновешенностью. Со временем он непременно добьется больших успехов.

— Мой господин… — Ли Цзы попытался продолжить, но Чу Юй прервал его легким жестом руки.

— Всё ещё не желаешь присоединиться к моему Министерству доходов? — спросил Чу Юй.

Скромное положение Ли Цзы в обществе не оставляло выбора: если он упустит эту возможность, его, скорее всего, просто отправят на мелкую должность в глухую провинцию.

Жар, который только что утих, внезапно снова прилил к лицу Ли Цзы:

— Я согласен.

Чу Юй приподнял уголки губ:

— В таком случае не называй меня господином. Отныне я буду считать тебя своим учеником.

— Учитель! — руки Ли Цзы, спрятанные в широких рукавах, невольно сжались в кулаки. Сдерживая ликование, он почтительно склонился перед Чу Юем, совершая обряд признания наставника.

Чу Юй был искренне рад, что наткнулся на такое сокровище — настоящий драгоценный нефрит, сокрытый под грубой оболочкой. Он медленно поднялся и толкнул дверь. Ли Цзы последовал за ним.

Заходящее солнце окрашивало небо в багровые тона, подчеркивая пленительную красоту черт лица Чу Юя. Даже в строгом официальном одеянии он источал несравненную элегантность.

Ли Цзы застыл, словно завороженный. Он и представить не мог, что в мире существует столь безупречное, превосходящее любое описание зрелище. Чу Юй напомнил ему безымянный цветок, который он видел в детстве на отвесной скале — тот рос в полном одиночестве, но его аромат оставался невероятно стойким. Манящий, захватывающе красивый, но словно принадлежащий совсем другому миру. Ли Цзы хотелось вытянуть шею и встать на цыпочки, чтобы сократить разделяющее их расстояние хотя бы на вершок.

— Время службы подошло к концу. Пойдем, я отвезу тебя домой, — едва Чу Юй договорил, как позади раздался громкий хлопок.

Обернувшись, он увидел, что Ли Цзы споткнулся и растянулся прямо на пороге.

Чу Юй: «...»

※

Шел март, и весенняя прохлада еще не отступила. Чу Юй был гораздо чувствительнее к холоду, чем остальные.

Ли Цзы отчетливо видел, как Чу Юй, едва выйдя на улицу, поплотнее закутался в теплую лисью шубу. Его длинные, похожие на белый нефрит пальцы вцепились в меховой воротник и слегка дрожали.

Покинув ямэнь, они направились к выходу, где карета семьи Чу уже довольно долго ждала снаружи.

— Второй господин! — слуга, заметив его издалека, поспешно подбежал, достал из-за пазухи изысканную грелку для рук и вложил ее в ладонь Чу Юя.

Чу Юй слегка кивнул и поднялся в карету. Мягко повернув голову, он жестом пригласил Ли Цзы следовать за ним.

— Господин… — Ли Цзы не двинулся с места, а лишь почтительно поклонился, стоя у колеса. — Господин, поезжайте первым. Я доберусь до дома сам.

Чу Юй приподнял занавеску и произнес:

— Все в порядке, мне пока не к спеху возвращаться в поместье. Сначала я подвезу тебя.

— Господин, в этом нет нужды… — Ли Цзы занервничал и уже собирался снова вежливо отказаться.

— Садись, — спокойно перебил его Чу Юй.

Ли Цзы растерялся, почувствовав себя непослушным учеником. Больше не осмеливаясь перечить, он послушно забрался в карету и скромно примостился с краю.

Уголки губ Чу Юя на мгновение дрогнули, а в глазах промелькнула едва заметная улыбка.

Карета семьи Чу снаружи выглядела неприметно, но внутри все было устроено совершенно иначе. Стены были обиты мягкой оленьей кожей, пол выложен ценным красным деревом, а под ногами лежал персидский ковер, расшитый крупными изысканными цветами — заморская дань уважения. На небольшом резном столике стояла позолоченная бронзовая курильница размером с ладонь, выполненная в виде девятилепесткового лотоса, из которой струился нежный аромат орхидеи. В углу стояла изящная ваза в технике перегородчатой эмали с несколькими едва распускающимися ветками белого персика.

Чу Юй опустился на мягкий диван. Откинувшись назад в редкий момент расслабления, он сбросил привычную строгость, и на его лице проступила легкая, томная усталость.

Ли Цзы словно околдовали. Он поспешно опустил глаза, не смея больше смотреть на сидевшего на почетном месте наставника, отчаянно боясь, что это чужое расслабленное обаяние окончательно лишит его разума.

— Цинсян, где твой дом? — устало и слегка гнусаво спросил Чу Юй.

Он прижал ладонь к пояснице, а затем, сжав кулак, легонько постучал по ней. Однако это едва ли принесло облегчение. Было очевидно, что он страдает от застарелого недуга, из-за которого долгое сидение превращалось в муку: поясницу то и дело пронзало игольчатой болью, сковывавшей движения, а ноги, и без того слабые, неприятно ломило.

Ли Цзы резко поднял голову и после недолгой паузы тихо произнес:

— Южная улица Нинъань, переулок Кошачий Глаз.

Чу Юй взглянул на него, кивнул и велел кучеру ехать по указанному адресу. Теперь он понимал, почему юноша так упорно отказывался от предложения подвезти его.

Переулок Кошачьего Глаза оказался невероятно узким — едва ли там могли разминуться два пешехода. Огромная министерская карета точно не смогла бы туда протиснуться. Ли Цзы уже собирался сойти, чтобы попрощаться с наставником, как вдруг заметил, что Чу Юй тоже направляется к выходу.

— Господин, на улице холодно, вам лучше поскорее вернуться в поместье, — попытался остановить его Ли Цзы.

Чу Юй мягко отстранил его руку и коротко бросил:

— Идем.

Ли Цзы лишь молча последовал за учителем, чувствуя полное бессилие перед его упрямством.

У входа в переулок весело играли дети. Хлопая в ладоши, они звонко распевали:

— На юге улочка, на севере дом, рушим восточную стену — латаем западную! Выстроить в ряд мотыги да плуги, но никому не сравниться с Чу Эрланом, министром доходов!

Лицо Ли Цзы мгновенно побледнело. Он неосознанно шагнул к ребятишкам, и те с криками бросились врассыпную.

Чтобы пополнить пустующую государственную казну, Чу Юй втянул в свои дела Министерство юстиции и Суд по судебному пересмотру. Последние два года юристы отвечали за конфискацию имущества, а Министерство доходов — за учет и прием изъятых ценностей. В одночасье вся столичная знать замерла в напряжении, до смерти боясь безжалостного министра, способного пустить их по миру. Чу Юй неизбежно нажил себе врагов. Выбрав путь единоличного реформатора, он прекрасно понимал, что удержаться в паутине власти и чужих интересов будет ничуть не легче, чем в бытность его Великим министром.

Когда переходишь дорогу стольким влиятельным людям, репутация неизбежно страдает, а имя обрастает как хвалой, так и грязной руганью. Дошло до того, что даже уличная детвора теперь распевала саркастические куплеты о его жестких методах.

— Господин… — Ли Цзы почувствовал себя крайне неловко.

Чу Юй сохранил абсолютно невозмутимое выражение лица и просто шагнул вглубь переулка:

— Все в порядке, идем.

Переулок был узким, а земля под ногами — грязной, ведь здешние жильцы привычно выплескивали помои прямо на улицу. Каждый шаг Чу Юя заставлял Ли Цзы буквально дрожать от страха. Он отчаянно боялся, что белоснежные нефритовые сапоги наставника испачкаются в нечистотах, а дорогая лисья шуба покроется пылью.

— Господин, мы пришли! — Ли Цзы с облегчением вздохнул и указал на небольшой дворик впереди. Заметив тень сомнения на лице Чу Юя, он поспешно пояснил: — Хозяин выделил мне отдельную комнату, так что здесь довольно тихо.

«А главное — очень дешево», — Ли Цзы с трудом сдержал эти вертевшиеся на языке слова.

Чу Юй кивнул. Ему не нужно было заходить внутрь, чтобы понять всю скудность быта своего ученика.

— Прежде для учебы это место годилось, но теперь тебе не стоит здесь оставаться. Нужно подыскать другой дом.

Ли Цзы лишь молча кивнул. Вот только денег на покупку жилья у него не было.

Недвижимость в столице стоила баснословно дорого. С его нынешним скромным чиновничьим жалованьем Ли Цзы, возможно, сумел бы скопить на домик где-нибудь на самой окраине разве что лет через десять.

Чу Юй прекрасно понял причину его заминки и мягко успокоил:

— Я поручу людям присмотреть для тебя подходящее жилье. Отсюда слишком далеко добираться, тебе будет неудобно каждый день ездить в Министерство доходов. А пока перевези вещи ко мне в герцогскую резиденцию.

Не успел он договорить, как Ли Цзы снова с грохотом запнулся о деревянный порог и едва не растянулся на земле.

Чу Юй посмотрел на злополучный низкий порог и мысленно отметил, что его ученик, похоже, совершенно не умеет через них ходить. Стоит запомнить, что при выборе нового дома нужно искать место без порогов.

Ли Цзы же пребывал в глубоком шоке. Наставник пригласил его жить в свое поместье... Что же ему теперь делать?

...

Ли Цзы не мог отказаться от любезного предложения Чу Юя, да и не смел этого сделать.

Стук копыт эхом разносился по улице: карета везла Ли Цзы и все его нехитрое имущество — несколько ящиков с книгами да немного одежды — прямиком к герцогской резиденции.

Выйдя из экипажа, Ли Цзы все еще заметно нервничал:

— Господин, не обременю ли я вас своим присутствием?

Чу Юй ответил:

— Вовсе нет. В резиденции живет мало людей, многие дворы пустуют и стоят без дела. Сейчас в столице непросто найти готовый дом, так что пока оставайся здесь, — он сделал короткую паузу и добавил: — Только будь осторожнее при ходьбе, здешние пороги довольно высокие…

Ли Цзы: «...»

Чу Юй только вернулся домой и еще даже не успел устроить Ли Цзы, как вдруг раздался чистый, звонкий детский голос:

— Отец!

Перед глазами Ли Цзы замелькало что-то желтое, и в следующую секунду к Чу Юю подбежала маленькая девочка. Присмотревшись, юноша разглядел на ней яркий желтый жуцюнь. Пышная накидка из белого лисьего меха выгодно подчеркивала ее нежное, изысканное личико. Сияющие глаза девочки лучились живым очарованием, а розовые губки были забавно надуты, что делало ее невероятно милой.

— Чжэнь-эр, — Чу Юй мягко опустил ладонь на подбежавшую малышку и легонько щелкнул по подвеске на ее заколке, отчего та забавно закачалась, а девочка завертела головой, словно погремушка.

Тут Чжэнь-эр заметила незнакомца, стоявшего за спиной отца. Ее щечки мгновенно порозовели, и она, тут же приняв вид благовоспитанной молодой барышни, скромно поклонилась.

Ли Цзы застыл в оцепенении. Услышав обращение «отец», он осознал, что перед ним дочь Чу Юя, и внутри у него болезненно переплелись самые противоречивые чувства. Впрочем, все было закономерно: человек столь высокого положения обязан был давным-давно обзавестись семьей.

Поприветствовав гостя, Чжэнь-эр вновь крепко обняла Чу Юя и спросила:

— Отец, ты сегодня сегодня задержался.

Рядом с дочерью Чу Юй становился совершенно иным человеком, сбрасывая маску отстраненности. Он слегка наклонился к ней, и его взгляд наполнился бесконечной нежностью:

— Появились неотложные дела, потому я немного припозднился.

— А лекарство ты принял вовремя? — Чжэнь-эр убрала ладошку из руки Чу Юя, спрятала руки за спину и спросила на редкость серьезным тоном.

Чу Юй послушно кивнул:

— Разумеется.

Чжэнь-эр сделала еще два шага ближе к отцу, задрала личико вверх и снова строго спросила:

— Точно вовремя?

Чу Юй на мгновение запнулся:

— Да.

Чжэнь-эр нахмурилась и слегка повысила голос:

— Отец, ты действительно принял его вовремя?

Чу Юй невольно усмехнулся:

— Я был занят делами, так что отвар успел немного остыть.

Чжэнь-эр топнула ножкой, отчего лепестки цветов и золотые колокольчики на ее расшитых туфельках звонко зазвенели:

— Лекарь Лян говорил, что лекарство должно быть теплым на семь десятых, ведь холод вредит селезенке и желудку! Как отец мог проявить такую беспечность?

Чу Юй, не смея перечить любимой дочери, поспешно примирительно произнес:

— Это вина отца. Впредь подобного не повторится.

— Точно?

— Точно.

Только тогда Чжэнь-эр снова протянула свою ладошку, которую тут же мягко сжала слегка прохладная рука Чу Юя.

Глядя на эти две фигуры — большую и маленькую, — Ли Цзы почувствовал, как прежнее смятение отступило, сменившись внезапным приливом зависти. Он искренне произнес:

— Ваша дочь столь умна и очаровательна. Должно быть, это заслуга прекрасного воспитания, полученного от вас, господин, и вашей супруги.

Это мимолетное замечание вмиг стерло улыбку с лица Чу Юя.

Чжэнь-эр взглянула на отца, слегка прикусила розовую губу и тихо сказала:

— Господин, у Чжэнь-эр нет матери.

Ли Цзы вздрогнул, осознав, какую оплошность совершил. Мысленно отругав себя за излишнюю болтливость, он поспешно открыл рот, чтобы принести извинения, но Чу Юй прервал его.

— Чжэнь-эр — только моя дочь, — коротко отрезал он.

Ли Цзы не до конца уловил скрытый смысл этих слов, но развивать тему не решился.

Чу Юй поручил слуге проводить Ли Цзы в отведенный ему двор, чтобы тот мог обустроиться и отдохнуть, после чего добавил:

— Если тебе что-нибудь понадобится, просто пошли за мной. Если где-то будет неуютно, сразу говори. В моей семье почти никого нет, так что забудь об излишних церемониях.

— Премного благодарен за вашу доброту, господин, — Ли Цзы снова отвесил глубокий поклон и последовал за слугой.

Чу Юй проводил взглядом статную фигуру Ли Цзы, после чего медленно повернулся и снова нежно погладил дочь по голове.

Чжэнь-эр подняла на него глаза и тихо позвала:

— Пойдем, отец.

Чу Юй тепло улыбнулся:

— Хорошо.

— Сегодня нам нужно переписать шестнадцатый том «Сутры Нирваны», — Чжэнь-эр принялась загибать пальчики, ведя подсчет.

Чу Юй бережно сжал ее маленькую ручку в своей ладони:

— Отец сегодня немного устал.

Чжэнь-эр на мгновение заколебалась:

— Но настоятель из монастыря Юньшань говорил, что отец слишком много думает и скорбит сердцем. Вам нужно каждый день переписывать буддийские сутры, чтобы успокоить разум и укрепить дух.

Чу Юй не мог видеть беспокойства в глазах дочери. Украдкой помассировав ноющую поясницу, он кивнул:

— Хорошо, тогда перепишем еще один свиток.

Распустившаяся ветка коснулась их одежд, оставив на ткани едва уловимый аромат. Легкий ветерок сорвал несколько лепестков, и они тихо опустились на волосы двух идущих рядом людей — взрослого и ребенка…

Герцогская резиденция, сад Сыши.

Старшая служанка, Фэн Дун, закончила приводить комнату в порядок, почтительно поклонилась и произнесла:

— Господин, вы можете пока отдохнуть. Чуть позже вам принесут ужин.

— Премного благодарен, барышня, — Ли Цзы вежливо ответил на приветствие.

Фэн Дун поспешно отступила назад:

— Что вы, господин, не стоит! Вы смущаете меня подобными обращениями.

Ли Цзы покачал головой:

— Господин Чу проявил безграничную доброту, позволив мне остаться в герцогском поместье. Простите за доставленные неудобства, сестрица.

— Вы — почетный гость Второго господина, пожалуйста, не говорите так, — видя, что Ли Цзы не только хорош собой, но и исключительно благовоспитан, Фэн Дун не удержалась и добавила: — Ваше Превосходительство, эта служанка позволит себе сказать пару слов, только не взыщите за дерзость.

Ли Цзы ответил:

— Прошу, говорите свободно, барышня.

Фэн Дун слегка понизила голос:

— Смею спросить, господин ведь не из столицы?

Ли Цзы кивнул.

— Неудивительно, что вы ничего не знаете о нашем Втором господине… — вздохнула Фэн Дун.

Вспомнив недавнюю сцену, Ли Цзы забеспокоился:

— Неужели я сказал что-то неподобающее?

Фэн Дун покачала головой:

— Вашей вины здесь нет, господин. Вы просто не в курсе прежних событий.

— Прошу, просветите меня, барышня, — умоляюще произнес Ли Цзы.

Фэн Дун поспешно замахала руками:

— Вы льстите мне, господин… — она сделала небольшую паузу и тихо пояснила: — Барышня Чжэнь-эр — дочь моего Второго господина.

— Это я знаю… — слова Ли Цзы оборвались на полуслове, а глаза внезапно широко раскрылись.

Ранее он не до конца уловил истинный смысл фразы Чу Юя. Но теперь, когда Фэн Дун с особым нажимом повторила эти слова, до него наконец дошло.

Чжэнь-эр была дочерью Чу Юя.

Чжэнь-эр была родной дочерью Чу Юя.

Увидев, что Ли Цзы всё понял, Фэн Дун продолжила:

— Второй господин давным-давно расторг тот злополучный брак, а барышню Чжэнь-эр вернули в родословную семьи Чу. И хотя в поместье никто не держит на нее обиды за прошлое, говорить об этом вслух никто не смеет. Я рассказала вам это лишь из добрых побуждений, так что, пожалуйста, просто примите к сведению…

Ли Цзы долго молчал. Лишь после того как Фэн Дун ушла, он в полном смятении опустился на стул. Мысли юноши то и дело возвращались к первой встрече с Чу Юем, а во рту постепенно появлялся горький привкус. Неужели этот безупречный, величественный человек когда-то принадлежал кому-то другому и был вынужден производить на свет потомство?

Но кто же был тот безумец, что посмел осквернить этот чистейший, недосягаемый цветок?

Глава 39

Весенний ветер не достигает перевала Юмэнь.

Была лишь ранняя весна, и солнце еще не пекло в полную силу, но люди все равно изнывали от жары.

На тренировочной площадке солдаты уже разошлись парами и тройками, ища тень, чтобы укрыться от зноя. Лишь один человек остался в самом центре. Он непрерывно взмахивал копьем, нанося удары с поразительной точностью. К его ногам были привязаны тяжелые мешки с песком, а снятая рубаха небрежно покоилась на талии. С каждым выпадом рельефные мышцы — от спины до плеч, от запястий до шеи — перекатывались, образуя плавную, безупречную дугу.

С его лба градом катился пот. Длинные волосы, собранные в пучок, промокли насквозь и липли к лопаткам. Должно быть, это мешало: он резко перебросил пряди вперед и прикусил их губами. Повернувшись к слепящему солнцу, мужчина нахмурил длинные, доходящие до висков брови. В его глазах — разрезом напоминавших цветки персика — не осталось и следа прежнего легкомыслия. Теперь в них читалась лишь суровая, жесткая решимость.

С низким рычанием он сделал резкий выпад. Сила удара, казалось, затмила само солнце. Раздался громкий треск — древко переломилось пополам. Вокруг воцарилась оглушительная тишина…

— Цинь Чжэн! — яростно рявкнул издалека командир гарнизона Тан. — Ах ты щенок, опять казенное имущество портишь?! Думаешь, оружие бесплатное?! Раз дури много, марш рубить дрова! Чтобы до вечера обеспечил все пять батальонов!

Цинь Чжэн выплюнул волосы, заткнул сломанное древко за пояс и молча развернулся.

— Ты куда пошел?! — крикнул ему вслед командир.

Цинь Чжэн даже не обернулся. Он лишь лениво вскинул руку:

— Командир, я пошел рубить дрова.

Если бы не это вежливое «командир», его манеры легко можно было принять за повадки изнеженного столичного дворянина.

Впрочем, перечитать ему никто не стал. Цинь Чжэна многие недолюбливали, но поделать с ним ничего не могли. Объективно говоря, он был поразительно, редкостно красив, но в то же время от него исходила необъяснимая аура, которая отталкивала окружающих. Когда он только прибыл в войска командующего Чжоу, новобранца многие пытались проучить.

Его заставляли выполнять всю грязную и тяжелую работу, придирались без повода и использовали любую малейшую оплошность, чтобы поиздеваться.

Командующий Чжоу закрывал на это глаза, делая вид, что ничего не замечает, пока обходилось без смертей. Порой даже его заместитель не выдерживал и несколько раз заводил об этом разговор.

Но командующий Чжоу лишь отмахивался: «Ему не хватает стойкости, пусть закаляется. Он слишком высокомерен, спесь нужно сбить. Не лезь к нему. Пока он сам хочет жить, не умрет. А если сломается, то и на поле боя от него не будет проку — одна показуха без стержня».

После этих слов вмешиваться больше никто не смел. Однако вся прелесть издевательств заключается в том, чтобы видеть страх и покорность жертвы, но со временем солдаты поняли, что от Цинь Чжэна этого не дождаться.

Цинь Чжэн оставался непоколебим, как скала, и упрям, как тростник, попросту игнорируя нападки. Если мог победить — дрался, если силы были равны — терпел. А на следующее утро с первыми лучами солнца снова выходил на тренировочную площадку. Ни в лютый мороз, ни в палящий зной он ни разу не сдался.

Даже те, кто сильнее всех недолюбливал Цинь Чжэна, были вынуждены признать его упорство.

В этом бешеном, на износ, труде никто не мог с ним сравниться.

Постепенно, с течением времени, Цинь Чжэна, которого прежде все презирали, понемногу приняли в лагере Чжоу Цяньху. И пусть близких друзей он не завел, его по крайней мере оставили в покое.

Когда солнце начало клониться к закату, небо пронзил долгий, протяжный рев рога.

Цинь Чжэн занес топор над очередным поленом, но замер и поднял голову, всматриваясь в даль…

Войско, ушедшее в поход полгода назад, возвращалось.

Когда протрубили в третий раз, все бросились к городским воротам. Протяжные звуки рогов расчищали путь, а поднявшаяся за стенами пыль несла с собой тяжелый, удушливый запах крови.

Цинь Чжэн стоял позади всех. Он видел израненных, покрытых запекшейся кровью коней и осунувшееся лицо старого генерала, чьи волосы побелели от седины. Из тех, кто ушел на эту древнюю битву, назад вернулись лишь единицы.

Этот поход обернулся сокрушительным поражением, вынудившим армию отступить на сто ли назад.

— Отец! Отец! — Дан Юй протискивался вперед, его маленькая, худая фигура едва виднелась в толпе. Он протянул руку и ухватился за раненого солдата, ковылявшего в хвосте колонны: — Дядя, где мой отец? Вы видели его?!

Но окружающим было не до него. Все суетились, унося раненых в лагерь, и в этой неразберихе Дан Юя просто оттолкнули в сторону.

Мальчик потерял равновесие и едва не рухнул навзничь, но чья-то крепкая рука вовремя подхватила его. Он обернулся, его глаза уже покраснели от слез:

— Брат Цинь, я не нашел отца…

— Здесь слишком много людей, поищем еще, — Цинь Чжэн перехватил Дан Юя за запястье и повел сквозь беснующуюся толпу.

Дан Юй крепко стиснул зубы, его сердце разрывалось от дурного предчувствия.

Они расспросили многих, но никто ничего не знал. Цинь Чжэн покосился на Дан Юя, который то и дело украдкой утирал слезы, и молча направился прямиком к знаменосцу, шедшему во главе выживших.

— Брат Цинь! — Дан Юй попытался удержать его, его пальцы мелко дрожали.

В руках знаменосец нес свиток белого шелка, куда заносились имена тех, кто навсегда остался на поле боя.

Цинь Чжэн высвободил руку и шаг за шагом пошел навстречу белому свитку…

Дан Юй смотрел на удаляющуюся спину Цинь Чжэна, и весь гул толпы вокруг него словно затих. Не осталось ничего, кроме серого неба и этого холодного силуэта впереди.

Никогда прежде он не испытывал к Цинь Чжэну такой глухой, отчаянной ненависти…

Он думал: если бы Цинь Чжэн не сделал эти несколько шагов, разве пришлось бы ему узнать жестокую правду прямо сейчас? Если бы Цинь Чжэн остановился, разве не мог бы он и дальше притворяться, что отец просто отстал? Ведь отец уже стар, ноги у него слабые, нет ничего удивительного в том, что он не поспел за молодыми и сильными солдатами.

Перед глазами Дан Юя все плыло. С трудом разомкнув воспаленные веки, он сквозь подступающие слезы уставился на подошедшего к нему Цинь Чжэна:

— Не нужно было мне тогда помогать тебе… Я ненавижу тебя…

— Хм, — безучастно отозвался Цинь Чжэн и тяжело опустил ладонь на плечо Дан Юя.

Слезы Дан Ю хлынули с новой силой. В горле словно застряли песок и гравий, а сердце сжималось от невыносимой боли. Задыхаясь от рыданий, он выдавил:

— Мой отец просто идет медленно…

— Хм.

— Он до сих пор не может понять, где находится.

— Хм.

— Они могли просто сбиться с пути.

Цинь Чжэн крепче сжал плечо Дан Юя:

— Возможно.

Дан Юй долго стоял, опустив голову, а его воротник уже насквозь промок от слез.

— Неужели у меня больше совсем не осталось семьи?..

Цинь Чжэн покачал головой:

— Зови меня братом.

«Я — твоя семья».

Эти слова окончательно разрушили последнюю надежду мальчика. Дан Юй уткнулся лицом в грудь Цинь Чжэна и разрыдался так горько, словно весь мир вокруг него в один миг потерял свои краске.

Цинь Чжэн медленно обнял его и тихо, но твердо произнес:

— Дан Юй, я отомщу за него.

…

Глава 40

Ветер поднимал тучи желтого песка, ослепляя охранявших город солдат и неистово трепля их одежду. Из-за плотной пыльной завесы даже флагов на стенах не было видно издалека — они полностью скрылись в этой желтизне.

На третий год правления под девизом Юнъань тяжелый песок, казалось, окутал сердца всех людей.

В последние годы на северо-западных границах не было мира. Лянчжоу граничит со множеством мелких государств. Долгие годы они сдерживали друг друга, пока несколько десятилетий назад царство Жунлу не собрало армию. Постепенно оно поглотило соседей, став единственной доминирующей силой. Теперь приграничные земли больше не могли удовлетворить амбиции Жунлу, и его взор обратился на обширные, богатые Центральные равнины. Эта благодатная земля, несомненно, представлялась им лакомым куском, вызывая у правителей Жунлу непреодолимую жажду наживы.

В период смены династии новый император был полностью поглощен стабилизацией власти при дворе. Ему не хватало сил заниматься границами, что и развязало Жунлу руки.

За последние два года Жунлу совершил несколько мелких набегов ради разведки, но в последнее время стал действовать все более высокомерно и агрессивно, разворачивая полномасштабные военные кампании.

Армия Лянчжоу потерпела ряд поражений, и ее боевой дух был окончательно сломлен.

Той осенью Жунлу предпринял очередное крупномасштабное вторжение, и его натиск был сокрушительным. За пределами Лянчжоу оставалось всего несколько десятков ли свободной территории и пара мелких городков. Генерал Сун Чи из Динъаня был в ярости — ему до смерти надоели непрекращающиеся набеги. Он немедленно повел войско на передовую, решив одним махом разбить армию Жунлу.

В день выступления армии Цинь Чжэн явился к командующему Чжоу и вызвался служить в авангарде.

Командующий Чжоу ответил отказом. Цинь Чжэн был многообещающим талантом, но, к сожалению, с клеймом на прошлом. Статус каторжника обрекал его на долю простого рядового. И все же Чжоу своими глазами видел упорство и успехи Цинь Чжэна, понимая, что тот достоин большего.

«Какая жалость, — подумал про себя командующий Чжоу. — Было бы слишком обидно, погибни он на поле боя вот так. Как говорится, редкие таланты нужно беречь. Кто знает, может, в будущем ему представится случай все изменить».

Приняв решение, командующий Чжоу не пустил Цинь Чжэна на передовую.

…

Последние несколько дней погода стояла беспросветно пасмурная, а к вечеру стало ясно, что надвигается буря.

Сушившиеся на полках травы опрокинуло ветром и разбросало по всей земле. Дан Юй так рассердился, что, топнув ногой, бросился собирать их в корзины, но в мгновение ока ветер перевернул еще одну.

Ворота со скрипом отворились. Вошедший Цинь Чжэн увидел маленького военного лекаря, который едва не плакал, мечась по двору.

— Брат! — позвал Дан Юй, не прерывая своего занятия.

Цинь Чжэн наклонился, чтобы собрать грубое лекарственное сырье, а затем развернул Дан Юя и подтолкнул к дверям:

— Заходи, здесь слишком ветрено.

Дан Юй тяжело вздохнул, собрал растрепанные ветром длинные волосы и заново перевязал их.

Цинь Чжэн привел двор в порядок и только тогда вошел в дом. Дан Юй налил ему чаю, протянул пиалу и потянул за рукав:

— Брат, ты в порядке?

Цинь Чжэн послушно остановился и отмахнулся:

— Что со мной сделается?

Дан Юй осмотрел Цинь Чжэна с ног до головы и с облегчением выдохнул, лишь убедившись, что тот цел и невредим. Раньше Цинь Чжэн вечно возвращался в ранах. Теперь, полгода спустя, старые шрамы затянулись, и он наконец мог ходить, не хромая и не пряча покалеченные руки.

Цинь Чжэн погладил Дан Юя по голове:

— Не волнуйся, сейчас в армии меня уже никто не одолеет.

Если не хочешь, чтобы тебя травили, нужно стать сильнее. А затем — еще сильнее.

Дан Юй энергично кивнул и уже собирался что-то сказать, когда снаружи громыхнуло, и на землю обрушился яростный ливень.

Цинь Чжэн поднялся и, нахмурившись, поглядел в окно на потемневшее небо. На сердце у него стало тяжело.

Дождь лил два дня без перерыва, словно вознамерившись полностью затопить мир.

На третий день с передовой наконец прилетели вести о великой победе. Войско Жунлу было разгромлено в пух и прах, а уцелевшие враги разбежались кто куда.

Армия Янь, стремясь сполна выместить накопившийся гнев и навсегда отбить у Жунлу желание нападать, бросилась в погоню, развивая наступление.

Весь город Лян охватило ликование; даже непрекращающаяся хмурая темень не могла омрачить радость жителей.

Оставшийся за главного командующий Чжэн приказал солдатам праздновать три дня. Официально это преподносилось как молитва о благополучии ушедшего вперед войска, но на деле он лишь искал повод, чтобы вытрясти побольше щедрых подношений из местных богатеев. Чжэн всегда отличался ненасытной алчностью, да и подчиненные у него были под стать — сплошь подлецы вроде Чжао Ху. Пока в городе стоял великий генерал, они не смели распускать руки, но стоило тигру уйти из горы, как обезьяна объявила себя царем. Теперь для них стало привычным делом безнаказанно запугивать горожан, вымогая деньги и ценности.

Предвкушая, как набьет карманы, командующий Чжэн пребывал в полнейшем восторге и каждый день пьянствовал и пировал вместе с гарнизоном.

Небо темнело все сильнее, а проливной дождь и не думал утихать.

Глядя на пустые, почти безлюдные городские стены, Цинь Чжэн чувствовал, как в груди нарастает глухое беспокойство.

На седьмой день непрерывного ливня беда все-таки грянула.

В то утро настала очередь Цинь Чжэна нести стражу. Небо заволокли тяжелые тучи, из-за чего вокруг стояла полутьма.

Старый солдат, тоже дежуривший на стене, протянул ему пиалу с горячим чаем:

— На, согрейся.

Цинь Чжэн принял ее, обхватив замерзшими ладонями, и тихо спросил:

— Дядя, почему сегодня так мало людей на постах?

На городской стене выстроилось лишь несколько стражников. Из-за ливня они кутались в плотные соломенные дождевики, отчего издалека казались безжизненными стогами сухой травы.

Старик вздохнул:

— Сам ведь видишь, что творится в городе последние дни. И плевать всем, что битва выиграна.

— Раз победили, надо радоваться. Чего же ты вздыхаешь, дядя? — Цинь Чжэн сделал глоток, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло.

Ветеран забрал пустую пиалу и лишь покачал головой:

— Не к добру все это… Сердце не на месте.

Цинь Чжэн молча проводил взглядом его удаляющуюся фигуру.

Дождь сегодня лил с неистовой силой, и к полудню вокруг по-прежнему стояла кромешная тьма. Цинь Чжэн достал из-за пазухи лепешку и принялся жевать, запивая остатками горячего чая.

Дважды откусив от лепешки, он съел уже половину, когда на изломе показались ярко-красные стручки чили. Цинь Чжэн только собрался укусить снова, как вдруг заметил вдали смутное мерцание. Решив, что из-за стены проливного дождя ему привиделось, он потер веки, едва не занеся острый перец с пальцев прямо в глаза.

В мгновение ока огней стало больше; поначалу виднелись лишь разрозненные точки, но они стремительно множились.

Всего за несколько вдохов вопреки ливню эти искры слились в величественного огненного дракона!

Сердце Цинь Чжэна пропустило удар. Нахмурившись, он поднялся и шагнул к краю стены. Перегнувшись через зубец, он всмотрелся в темноту. Огненный дракон двигался, подбираясь все ближе и ближе.

Может, это возвращается их армия?

Но донесение с фронта пришло всего три дня назад. Разве войско не должно было преследовать разбитых беглецов Жунлу? Даже пожелай они повернуть назад, они никак не могли добраться так быстро!

В груди Цинь Чжэна зародилось недоброе предчувствие, сердце заколотилось, словно в него били громовые раскаты. Сквозь пелену дождя и ветра он видел лишь бесконечную огненную змею. Переведя дыхание, он развернулся и бросился вниз со стены — нужно было срочно найти командующего.

Все это выглядело слишком подозрительно!

Командующий Чжэн вчера вечером изрядно перебрал и сейчас беспробудно спал. Стоило Цинь Чжэну прибежать к его покоям, как дорогу ему преградил Чжао Ху.

— Ба, да кто это у нас? Неужто сам молодой господин Цинь? Какими судьбами? — процедил Чжао Ху с колкой усмешкой.

Цинь Чжэн смахнул с лица дождевую воду и нахмурился:

— Командир Чжао, командующий Чжэн у себя? Мне нужно срочно доложить о ситуации у ворот.

— О надо же, обычный караул у нас теперь зовется важным делом? Погляжу я, служба у генерала Чжоу совсем вскружила тебе голову, — Чжао Ху хмыкнул, намертво перекрывая дверной проем.

Цинь Чжэн насупился еще сильнее:

— Дело не терпит отлагательств. Прочь с дороги.

Лицо Чжао Ху перекосилось от злости:

— Ах ты щенок! Возомнил себя важной птицей под крылом Чжоу? Я командир отряда, а ты — каторжник, как ты смеешь указывать мне!

В глазах Цинь Чжэна потемнело. Не говоря больше ни слова, он резко выкинул ногу вперед и с одного пинка свалил болтливого командира на землю.

Чжао Ху взвыл от неожиданности. Он попытался подняться и ринуться в драку, но Цинь Чжэн наступил ему на поясницу и жестко вывернул руку за спину. Раздался отчетливый хруст, и от резкой боли Чжао Ху чуть не взмолился о пощаде.

Цинь Чжэн в два счета скрутил Чжао Ху, после чего переступил порог и глухо произнес:

— Я был излишне резок. Командующий Чжэн у себя?

Чжэн Байху уже проснулся от шума за дверью. Разбуженный в скверном расположении духа, он, даже не глядя, швырнул фарфоровую подушку туда, откуда доносились голоса.

Цинь Чжэн уклонился от удара и сухо доложил:

— Командующий, к городу подошло огромное войско.

— К черту войско! Ты не видишь, я сплю?! — процедил Чжэн Байху сквозь зубы.

Но стоило ему поднять глаза, как он увидел прямо перед собой стражника, с которого ручьями текла вода — тот даже не успел снять плащ.

— Ты!.. — Чжэн Байху уже готов был разразиться бранью, как вдруг до его затуманенного алкоголем разума дошел смысл сказанного. Он опешил: — Что? Наша армия вернулась?

Цинь Чжэн сделал шаг ближе и коротко поклонился.

Чжэн Байху невольно замер. От стоявшего перед ним юноши пахло сырой землей и дождем. Его длинные волосы вымокли насквозь, а прилипшие ко лбу пряди оттеняли бледность щек. Тонкие, юные черты лица казались поразительно красивыми, но глубокие, темные глаза смотрели так пристально и тяжело, что у командующего по спине пробежали мурашки.

— Это не наша армия, — ледяным тоном произнес Цинь Чжэн, едва шевеля бледными губами.

В голове у Чжэн Байху вмиг прояснилось, а сердце бешено заколотилось.

Случилась катастрофа.

…

В ту же ночь армия Жунлу осадила город.

Этот тактический ход застал защитников врасплох. Враг с самого начала спланировал масштабное наступление лишь ради того, чтобы выманить армию Янь в полном составе. Затем они инсценировали поражение и силами авангарда втянули основные силы противника в затяжную партизанскую войну, заманивая их все глубже на свою территорию. Тем временем главное войско Жунлу обошло армию Янь с тыла и ударило по беззащитному Лянчжоу, намереваясь одним махом захватить ключевую крепость.

В тот момент в Лянчжоу оставалась лишь горстка немощных стариков и новобранцев, которые не могли оказать достойного сопротивления армии Жунлу. В городе мгновенно вспыхнула паника.

На следующий день в полдень, под непрекращающимся проливным дождем, Жунлу пошли на штурм. В первом же столкновении оборонявшиеся понесли тяжелые потери, но город удалось удержать лишь потому, что Лянчжоу был природной крепостью — его было легко оборонять и трудно атаковать.

Воины Жунлу отличались свирепостью и отвагой, а защитников в городе оставалось меньше тысячи. За три дня боев половина из них была убита или ранена.

Затяжной ливень наконец утих, но над стенами все еще витал пороховой дым. Запах трупов смешался со зловонием сырой грязи, а земля была усеяна костями. В мрачном небе кружили черные вороны и стервятники, оглашая окрестности хриплым, зловещим клекотом.

Цинь Чжэн облизнул пересохшие губы, чувствуя во рту горький привкус крови и гари. Взмахом меча он отбил три летящие в него стрелы, как вдруг чья-то рука крепко схватила его за плечо и дернула назад. Обернувшись, он узнал старого стражника. Цинь Чжэн позволил увлечь себя под навес сигнальной башни.

— Парень… Цинь! — тяжело дыша, старик изо всех сил тряхнул его за плечи.

В ушах у Цинь Чжэна звенело, и лишь спустя мгновение взгляд обрел четкость:

— Дядя, зачем ты меня утащил? Враг штурмует стены, мне нужно вернуться.

Ветеран зашелся в тяжелом кашле, мертвой хваткой вцепился в его руку и с трудом выговорил:

— Ты три дня не спускался со стены! А командующий Чжэн видит, что дело дрянь, и собирается сдать город и бежать!

Все эти три дня Цинь Чжэн видел, как мимо свистят шальные стрелы, как товарищи один за другим замертво падают на каменные плиты. Разве они проливали кровь не ради того, чтобы отстоять Лянчжоу и дождаться возвращения основных сил с фронта?

Бежать? Как у Чжэна только рука повернулась?!

Зрачки Цинь Чжэна резко сузились. Он резко вскочил:

— Лянчжоу — ключевая застава. Если город падет, весь регион Хэси окажется под ударом! Оставить его — значит подарить врагу девятнадцать городов Северо-Запада! Как он смеет!

С этими словами Цинь Чжэн развернулся и бросился вниз со стены. Он был полон решимости любой ценой помешать трусливому командующему сбежать.

Командующий Чжэн расхаживал взад и вперед по шатру, его лицо исказила тревога. Сигнальные огни горели уже несколько дней, но гонцы с просьбами о подкреплении словно сквозь землю провалились. Кто знает, быть может, всех их перехватили лазутчики Жунлу? В городе осталось всего несколько сотен уцелевших, так что удерживать стены дальше было несбыточной мечтой.

Воины Жунлу всегда отличались безжалостностью. Кто поручится, что они не устроят в городе резню, едва ворвутся внутрь? Вместо того чтобы оставаться здесь и покорно ждать смерти, не лучше ли бросить все и бежать?

Чжэн Байху принял решение. Он уже собирался выйти, чтобы проверить готовность повозок и коней, когда в шатер кто-то вошел. Решив, что это один из его личных стражей, командующий рявкнул:

— Все готово?

Цинь Чжэн только что спустился со стены, от него разило кровью и гарью. Услышав вопрос, он медленно поднял голову. Его глаза, воспаленные и налитые кровью после трех бессонных ночей, яростно блеснули. Слова Чжэн Байху подтвердили, что старик не солгал — трусливый командир действительно собирался сдать город.

— Ты… — Чжэн Байху вздрогнул, разглядев, что перед ним вовсе не телохранитель. Наконец он узнал юношу: — Ты же часовой! Почему ты здесь, а не на стенах?

Цинь Чжэн молчал, лишь его пальцы сильнее сжали рукоять клинка. Когда он заговорил, его сорванный, охрипший голос прозвучал зловеще:

— А почему вы, командующий, назначенный самим императорским двором, вместо защиты города собираетесь бежать?

Командующий Чжэн пришел в ярость:

— Ах ты паршивый каторжник! Как ты смеешь перечить командиру?! Стража!

Цинь Чжэн нахмурился, но тут же опустился на одно колено:

— Командующий Чжэн, если вы сбежите, что станет с жителями Лянчжоу? Что станет с восемнадцатью городами за его пределами? Что станет с воинами, которые сейчас проливают кровь на передовой? Лянчжоу нельзя сдавать!

Чжэн Байху всегда был труслив и эгоистичен, а свое воинское звание унаследовал лишь благодаря связям предков. Увидев, что Цинь Чжэн стоит перед ним на коленях и умоляет, он ни капли не смягчился:

— Какое право ты, безродный изгнанник, имеешь указывать мне?! Прочь с дороги!

Пальцы Цинь Чжэна судорожно сжались, на запястьях вздулись вены. Он склонил голову еще ниже:

— Командующий, умоляю, измените свое решение!

Разъяренный Чжэн Байху с силой пнул Цинь Чжэна в грудь, выкрикивая:

— Пошел вон! Если тебе так хочется сдохнуть на этих стенах — подыхай один, не смей тянуть меня за собой!

Правитель, лишенный человечности. Генерал, лишенный верности.

Такой человек…

В глазах Цинь Чжэна вспыхнула убийственная решимость. Лянчжоу нельзя было обрекать на гибель.

Внезапно Чжэн Байху ощутил, как по спине пробежал неестественный холодок. Повинуясь инстинкту, он шагнул к выходу из шатра, но после второго шага в груди разлилась ледяная стужа. Опустив взгляд, он увидел торчащее из собственной груди окровавленное острие клинка.

Из горла Чжэн Байху вырвалось лишь глухое хрипение, и он замертво рухнул на землю, не успев произнести ни слова.

Цинь Чжэн медленно вынул меч, резким движением стряхнул кровь с лезвия, а затем сорвал с пояса покойного командующего военный жетон и крепко зажал его в ладони.

…

В охваченном хаосом городе жители забаррикадировали двери своих домов. Со стен непрерывным потоком уносили мертвых и раненых.

Цинь Чжэн, с ног до головы испачканный в чужой крови, созвал остатки гарнизона. Подняв вверх командующий жетон, он объявил:

— Во время вражеского штурма командующий Чжэн тяжело занемог и лишился чувств, а потому временно передал командование войсками мне. С этого часа все вы будете разбиты на новые отряды для посменной обороны стен. Любой, кто дрогнет и побежит с поля боя, будет казнен на месте. Любой, кто посмеет сеять смуту и панику, будет казнен на месте. Любой, кто попытается нарушить покой больного командующего Чжэна, будет казнен на месте! Через пять дней основные силы армии Янь вернутся, и тогда осада Лянчжоу будет снята!

Не успели затихнуть его слова, как в толпе поднялся ропот. Кое-кто отказался верить в столь внезапную болезнь командира, и несколько солдат решительно двинулись в сторону главного шатра, намереваясь лично во всем убедиться.

Лицо Цинь Чжэна заледенело. Почти затупившийся клинок в его руке взметнулся быстрее, чем солдаты успели среагировать, и мгновенно оборвал жизни двоих смутьянов.

С лезвия стекала теплая кровь, придавая лицу Цинь Чжэна поистине демонический вид.

— За открытый бунт и неповиновение приказу их головы будут выставлены у ворот в назидание остальным, — леденящая душу улыбка тронула губы Цинь Чжэна, чьи доспехи были залиты кровью, а черные волосы растрепались от ветра.

Но там, где рождалось недовольство, находились и те, кто готов был пойти за ним. Многие отважные воины прожили в Лянчжоу десятилетия и предпочитали смерть в бою позорной сдаче города. Им было плевать, жив командующий Чжэн или мертв; пока Цинь Чжэн вел их за собой, они были готовы подчиняться.

Опираясь на поддержку преданных солдат, Цинь Чжэн быстро навел порядок. Он полностью вырезал личную охрану Чжэн Байху во главе с Чжао Ху, а затем без колебаний казнил еще нескольких трусов, пытавшихся сбежать со стен. Вскоре у городских ворот качался целый ряд окровавленных голов, зловеще развеваясь на ветру.

Жестокость Цинь Чжэна ужасала. Вдобавок к казням он пошел на хитрость — сфабриковал запечатанное воском военное донесение, в котором якобы говорилось, что основные силы уже на подходе и приказывают продержаться еще несколько дней.

Эта ложь подарила защитникам призрачную надежду. Но даже ее едва хватало: число погибших росло с каждым часом. Дан Юй разрывался между ранеными и не смыкал глаз сутками, отчего сильно похудел и осунулся.

Вскоре Цинь Чжэну не осталось ничего другого, кроме как призвать к оружию простых горожан. Для них Лянчжоу был не просто военной крепостью, а родным домом, где были их корни.

К пятому дню на защиту стен поднялись все — мужчины, женщины и дети…

Кровавое марево окрасило небо над Лянчжоу.

Рассвет все не наступал.

Вечером пятого дня, когда Цинь Чжэн с трудом открыл глаза, он увидел Дан Юя, который смотрел на него покрасневшими, как у кролика, глазами.

— Брат, ты очнулся! — Дан Юй поспешно поднес к его губам пиалу с водой и осторожно придержал за плечи, помогая напиться.

Все тело Цинь Чжэна было покрыто ранами, но мысли его оставались на поле боя:

— Сколько я пробыл без чувств?

Дан Юй шмыгнул носом и вытер лицо пыльным рукавом:

— Всего один час.

Цинь Чжэн тяжело закашлялся, и из уголка его губ потекла струйка крови. Он прижал ладонь к груди, гадая, не отбиты ли внутренние органы.

— Брат… — голос Дан Юя едва заметно дрогнул. — Наша армия… она ведь правда придет?

Цинь Чжэн с трудом поднялся на ноги. Его ложь не могла длиться вечно; уже сегодня ночью последние надежды рухнут. И все же…

Он не имел права сдаваться. Не имел права упасть.

Окровавленные пальцы потянули багряный шнурок, увлекая за собой скрытую на груди нефритовую статуэтку Гуаньинь. На лике божества застыло сострадание ко всему живому.

Цинь Чжэн поднес ее к губам, благоговейно поцеловал и крепко прижал к бешено бьющемуся сердцу. Он прикрыл глаза, и его голос, тихий, но твердый, прозвучал в полутьме:

— Придет.

…

Затупившийся клинок переломился надвое. На рассвете Цинь Чжэн вскинул лук и натянул тетиву так, что она выгнулась подобно полной луне.

В этот миг взгляды почти всех защитников были прикованы к нему. На него смотрели умирающий на каменных плитах боец, хромой старик-стражник, искалеченный воин без руки. Смотрела седая мать, потерявшая в этой бойне двоих сыновей и добравшаяся до стен лишь ради того, чтобы умереть, забрав с собой врага. Пожилая чета, торговавшая вонтонами, хозяин кондитерской лавки, мясник из северных кварталов и мальчишка-посыльный с южной окраины…

Многие из них отродясь не держали в руках оружия, но сейчас неуклюже сжимали мечи — и все ради Лянчжоу. Их вера и отчаяние легли на плечи Цинь Чжэна неподъемной скалой.

Он почувствовал эту сокрушительную тяжесть, но изо всех сил выпрямил спину и отпустил тетиву. Стрела с черным оперением сорвалась с места подобно молнии. Описав в воздухе сложную дугу, она с невероятной силой вонзилась прямо в плечо вражеского генерала.

Тот явно не ожидал удара. Вскрикнув от боли, военачальник Жунлу ухватился за древко, а затем яростно взмахнул уцелевшей рукой, приказывая войскам начать решающий, беспощадный штурм.

Этот тактический ход застал защитников врасплох. Враг с самого начала спланировал масштабное наступление лишь ради того, чтобы выманить армию Янь в полном составе. Затем они инсценировали поражение и силами авангарда втянули основные силы противника в затяжную партизанскую войну, заманивая их все глубже на свою территорию. Тем временем главное войско Жунлу обошло армию Янь с тыла и ударило по беззащитному Лянчжоу, намереваясь одним махом захватить ключевую крепость.

В тот момент в Лянчжоу оставалась лишь горстка немощных стариков и новобранцев, которые не могли оказать достойного сопротивления армии Жунлу. В городе мгновенно вспыхнула паника.

На следующий день в полдень, под непрекращающимся проливным дождем, Жунлу пошли на штурм. В первом же столкновении оборонявшиеся понесли тяжелые потери, но город удалось удержать лишь потому, что Лянчжоу был природной крепостью — его было легко оборонять и трудно атаковать.

Воины Жунлу отличались свирепостью и отвагой, а защитников в городе оставалось меньше тысячи. За три дня боев половина из них была убита или ранена.

Затяжной ливень наконец утих, но над стенами все еще витал пороховой дым. Запах трупов смешался со зловонием сырой грязи, а земля была усеяна костями. В мрачном небе кружили черные вороны и стервятники, оглашая окрестности хриплым, зловещим клекотом.

Цинь Чжэн облизнул пересохшие губы, чувствуя во рту горький привкус крови и гари. Взмахом меча он отбил три летящие в него стрелы, как вдруг чья-то рука крепко схватила его за плечо и дернула назад. Обернувшись, он узнал старого стражника. Цинь Чжэн позволил увлечь себя под навес сигнальной башни.

— Парень… Цинь! — тяжело дыша, старик изо всех сил тряхнул его за плечи.

В ушах у Цинь Чжэна звенело, и лишь спустя мгновение взгляд обрел четкость:

— Дядя, зачем ты меня утащил? Враг штурмует стены, мне нужно вернуться.

Ветеран зашелся в тяжелом кашле, мертвой хваткой вцепился в его руку и с трудом выговорил:

— Ты три дня не спускался со стены! А командующий Чжэн видит, что дело дрянь, и собирается сдать город и бежать!

Все эти три дня Цинь Чжэн видел, как мимо свистят шальные стрелы, как товарищи один за другим замертво падают на каменные плиты. Разве они проливали кровь не ради того, чтобы отстоять Лянчжоу и дождаться возвращения основных сил с фронта?

Глава 41

Луч утреннего света пробился сквозь оконную сетку.

— Рассвело, — Ли Цзы бросил взгляд на окно, затем медленно поднял руку и осторожно приложил тыльную сторону ладони ко лбу Чу Юя. Выдержав короткую паузу, он опустил руку и с облегчением выдохнул: — К счастью, жар спал.

Чу Юй слегка нахмурился и попытался сесть, но зрение на мгновение затуманилось. Он прикрыл глаза, а когда открыл их, негромко произнес:

— Его Величество уже привык к тому, что я каждые несколько дней беру отгулы. Никто при дворе и слова не скажет. Но зачем тебе, Цинсян, пропускать утренний прием вместе со мной?

— Я беспокоюсь, когда вы остаетесь дома один, наставник, — Ли Цзы поднял глаза на бледное лицо Чу Юя и тихо вздохнул. — Мне спокойнее самому сидеть у вашего изголовья.

Чу Юй лишь мягко улыбнулся, не став спорить. За год совместной жизни он успел досконально изучить характер Ли Цзы. Тот был упрямее всех, кого он знал: даже если Чу Юй высказывал недовольство, Ли Цзы все равно поступал по-своему. Впрочем, это было даже к лучшему — Чу Юй вовсе не стремился подавлять его натуру. При дворе и без того хватало бесхребетных угодников, так что этот юноша — внешне мягкий, но с несгибаемым внутренним стернем — казался глотком свежего воздуха в удушливой атмосфере столицы.

— Наставник… — Ли Цзы запнулся, явно колеблясь.

Чу Юй слегка приподнял изящные брови:

— Цинсян, говори прямо, к чему эти недомолвки?

У Ли Цзы не было связей в столице, поэтому наставник оставался его единственной опорой, самым близким и доверенным человеком. За долгие годы они стали по-настоящему родными людьми.

Сегодня на красивом лице Ли Цзы отразилось сложное выражение, от которого у Чу Юя перехватило дыхание.

— Наставник, прошлой ночью у вас был сильный жар, и вы бредили... Вы постоянно звали кого-то по имени, — Ли Цзы опустил глаза, помедлил и, собравшись с духом, спросил: — Наставник, вы все еще не можете его отпустить?

Чу Юй замер, и ему потребовалось немало времени, чтобы осознать смысл этих слов. Смятение чувств сковало его, заставив хранить молчание.

Ли Цзы укорил себя за несдержанность. Он прекрасно знал, что эта тема для Чу Юя под запретом, и теперь злился на собственное малодушие — из-за глупого вопроса он поставил учителя в неловкое положение.

— Цинсян… — тихо позвал Чу Юй.

Ли Цзы невольно поднял голову и посмотрел на него.

В лучах рассвета длинные волосы Чу Юя тяжелыми прядями ниспадали по стройной спине, сиротливо ложась на фарфоровую подушку. Выступивший от лихорадки холодный пот заставил мокрые локоны прильнуть к бледным щекам. Болезнь угасила его былую утонченную красоту, оставляя лишь хрупкость, внушающую глубокую жалость. Белоснежное шелковое белье слегка распахнулось, приоткрывая ключицы и край груди…

Чу Юй потянулся к вороту, коснувшись тонкими пальцами завязок. Стоило ему слегка потянуть за них, как тонкий атлас медленно соскользнул ниже, обнажая безупречную белизну кожи.

В мыслях Ли Цзы воцарился полнейший хаос, взгляд его затуманился от замешательства.

Чу Юй поднял руку и подушечками пальцев медленно обвел место чуть ниже правого плеча, где виднелся едва заметный шрам. Он не выглядел пугающе, но отчетливо выделялся на бледной, точно нефрит, коже.

— Это… — Ли Цзы опомнился и попытался отвернуться, но шею словно сковало, не позволяя сделать даже движение.

Чу Юй кивнул:

— В детстве, когда в нашем поместье перестраивали крыло, я тайком пробрался к рабочим. По неосторожности оступился и упал. На полу лежала старая балка, которую обтесали для ремонта. Острый обломок дерева длиной с локоть вонзился мне прямо под плечо, едва не лишив меня руки.

— Наставник, вы действительно… — Ли Цзы был потрясен его рассказом. Сердце сжалось от тревоги за Чу Юя, но в то же время он едва сдержал улыбку: трудно было представить, что этот благородный, элегантный господин в детстве был таким проказником.

Чу Юй тихо вздохнул:

— С тех пор стоит мне увидеть любой острый предмет, как под плечом разливается тупая боль. И за последние десять лет ничего не изменилось…

Сердце Ли Цзы замерло, когда до него наконец дошел скрытый смысл слов наставника. К горлу подступил горький комок, а на глаза навернулись слезы.

Чу Юй запахнул одежды, и его тихий, прерывистый вздох растворился в тишине комнаты:

— Если даже телесные раны оставляют такой глубокий след, то насколько же сильнее должны болеть раны на сердце?

※

Несмотря на то, что всю ночь Чу Юй мучился от лихорадки, утром он чувствовал себя на удивление бодрым. Тяжесть в груди, изводившая его последние несколько дней, отступила, а после горячего купания и вовсе исчезли остатки слабости.

В Министерство доходов Чу Юй сегодня не поехал. Вместо этого он приказал запрягать лошадей и покинул столицу еще до рассвета.

Внутри экипажа.

Ли Цзы, опустив голову, сосредоточенно чистил апельсин; тонкая золотисто-красная кожура раскрывалась в его ладонях, точно лепестки лотоса. Он аккуратно поддевал ногтями белые волокна, делая сочные дольки почти прозрачными, похожими на мерцающий красный нефрит. Тщательно очистив каждый кусочек, он поднял взгляд.

Чу Юй к этому времени уже сменил чиновничье одеяние на простое платье. Заметив на себе взгляд Ли Цзы, он безуспешно попытался застегнуть пояс, а затем просто помахал рукой:

— Цинсян, подойди, помоги мне.

Ли Цзы от неожиданности едва не раздавил апельсин. Поколебавшись мгновение, он послушно придвинулся ближе.

Чу Юй все еще возился с узлом. В самой завязке не было ничего мудреного, но наставник привык к парадным нефритовым поясам и пряжкам из резного рога носорога, поэтому грубая холщовая ткань казалась ему непривычной и неудобной.

Ли Цзы опустил глаза, пряча за густыми ресницами глубину своих чувств, и перехватил концы пояса из рук Чу Юя, чтобы завязать их самому.

— Наставник, вы похудели, — тихо обронил Ли Цзы, глядя на его талию, которую, казалось, можно было легко обхватить одной рукой.

Чу Юй ответил что-то невпопад — все его мысли уже занимала предстоящая проверка на окраинах города.

Стоило им выехать на проселочную дорогу, как карету опасно качнуло. Колесо, судя по всему, угодило в глубокую выбоину, и удар был сокрушительным.

— Наставник, осторожнее! — инстинктивно вскрикнул Ли Цзы.

От резкого толчка Чу Юй потерял равновесие и едва не вылетел с сиденья. Ли Цзы крепко перехватил его за талию, утягивая обратно на мягкие подушки.

Даже сквозь грубую ткань одежды Ли Цзы отчетливо ощутил ладонями тонкий стан наставника и исходящее от него живое тепло. У юноши перехватило дыхание. Но не успел он разжать пальцы, как повозку тряхнуло еще сильнее, и она накренилась, едва не перевернувшись навзничь.

Чу Юй все еще не оправился от испуга. Совершенно застигнутый врасплох, он потерял равновесие и повалился прямо в объятия Ли Цзы. Тот рванулся навстречу, крепко прижимая его к себе и заслоняя своим телом, отчего спина самого Ли Цзы с глухим стуком врезалась в стенку экипажа.

— Цинсян! — воскликнул Чу Юй, пытаясь выпрямиться. Его ладони, не найдя другой опоры, неосознанно уперлись в грудь юноши. Забыв о приличиях, он поспешно подался вперед, чтобы проверить, не расшибся ли его спутник.

Желая избежать лишнего внимания, они намеренно выбрали старую, неприметную повозку с жесткими деревянными стенами, в которой не было и следа роскоши карет дома Чу, обычно обитых мягкой оленьей кожей. Ли Цзы действительно принял весь удар на себя — его спина мгновенно онемела от острой боли.

Чу Юй опустил одну руку на плечо Ли Цзы, а вторую завел ему за спину:

— Где ушибся? Ну же, дай посмотрю.

— Наставник! — уши Ли Цзы вспыхнули пунцовым пламенем. Он перехватил ладони Чу Юя и, с трудом переводя дыхание, поспешно заверил: — Все в порядке. Правда.

Видя, что Ли Цзы лишь крепко держит его за руки и не позволяет осмотреть ушиб, Чу Юю ничего не оставалось, как отступить. Немного отстранившись, он спросил у кучера, что произошло.

Водитель приоткрыл дверцу экипажа и виновато доложил:

— Второй господин, после недавних ливней дорогу размыло, и колесо намертво увязло в трясине. Боюсь, быстро нам его не вытащить.

Ли Цзы первым спрыгнул на землю. Внимательно осмотрев колесо, он обернулся:

— Наставник, карету и впрямь так просто не сдвинуть. К счастью, поселение беженцев уже совсем близко. Не хотите пройтись со мной пешком?

Чу Юй кивнул:

— Хорошо, — но стоило ему примериться, чтобы выйти, как Ли Цзы преградил ему путь.

— Земля впереди — сплошное грязное месиво. Позвольте, я перенесу вас на спине, — твердо произнес Ли Цзы.

Чу Юй опешил:

— С чего бы это? Всего лишь обычная грязь.

Ли Цзы покачал головой и упрямо отрезал:

— Наставник только после болезни, вам нельзя утомляться.

К тому же, как он мог позволить дорожной грязи испачкать белоснежный подол его одежд? Эти слова юноша оставил при себе, но сдвинуться с места Чу Юю так и не дал.

Чу Юю ничего не оставалось, как уступить:

— Ну хорошо, но только до сухой дороги. Как только начнется нормальная тропа, опустишь меня, и я пойду сам…

Ли Цзы кивнул и осторожно принял Чу Юя на спину. Наставник показался ему совсем невесомым, отчего у юноши болезненно сжалось сердце.

Чу Юй обхватил Ли Цзы за плечи. Путь по раскисшей глине и впрямь давался кучеру тяжело. Чу Юй покрепче обнял ученика за шею и тихо прошептал ему на ухо:

— Знай я, что дорога окажется такой трудной, ни за что не взял бы тебя с собой.

Ли Цзы лишь мягко улыбнулся:

— Наставник, вы слишком добры.

В тот год из-за свирепой засухи случился неурожай, и толпы беженцев, лишившись крова, потянулись к столице. К счастью, император проявил милосердие и велел немедленно открыть казенные амбары для раздачи зерна. Средства на помощь голодающим выделяло Министерство доходов, а двор назначил чиновников, ответственных за обустройство людей. Целью приезда Чу Юя как раз и была тайная проверка этого процесса. Чтобы не привлекать внимания, он взял с собой одного лишь Ли Цзы и умышленно переоделся в простое платье, прежде чем отправиться в лагерь переселенцев.

На нем была рубаха из грубого льна с глубоким запахом, подпоясанная на талии, простые холщовые штаны и скромные туфли на многослойной подошве. Длинные волосы наставник перехватил обычной шелковой лентой шириной в палец. Весь его облик дышал простотой.

Ли Цзы не мог подобрать слов, но в этот миг наставник казался ему невероятно, пронзительно красивым. В этой невзрачной одежде он лишился своего привычного столичного блеска, став похожим на благородную белую камелию, источающую чистое и освежающее очарование.

Чу Юю не слишком нравилось, когда Ли Цзы нес его на спине. Тот хоть и был его верным учеником, но подобная близость все же заставляла наставника чувствовать себя неловко. Стоило им миновать размытые выбоины, как Чу Юй поспешно спрыгнул на землю, подвернул холщовые штанины и, осторожно ступая вслед за Ли Цзы, вошел в лагерь.

Ли Цзы опустил взгляд и невольно замер. Из-под закатаных синих брюк показалась обнаженная, белоснежная лодыжка Чу Юя, которая в лучах солнца казалась полупрозрачной, точно чистейший нефрит. Однако летящие из-под ног брызги грязи быстро запятнали эту безупречную белизну, пробуждая в юноше непреодолимое желание немедленно стереть с нее каждую пылинку.

Чу Юй, разумеется, и не подозревал, какая буря перфекционизма бушует в душе его драгоценного ученика. Все его мысли занимала проверка: действительно ли выделенные казной средства дошли до нужд беженцев? Если да — это было бы идеальным исходом. Если же нет — он без колебаний привлек бы Министерство юстиции, чтобы перевернуть вверх дном дома столичных взяточников.

…

На окраине города раскинулись десятки таких поселений, приютивших около трех тысяч человек, которых позже планировали направить на полевые или городские работы. Когда Чу Юй и Ли Цзы добрались до места, солнце уже стояло в зените. В лагере как раз приготовили обед, и беженцы чинно выстроились в очередь у полевых кухонь.

Ли Цзы без труда затерялся в толпе и вскоре вернулся с миской каши и двумя паровыми лепешками. Чу Юй разломил одну из них — хлеб оказался плотным и сытным, а палочка, опущенная в кашу, стояла ровно и не падала, что говорило о хорошей густоте похлебки.

Ли Цзы, успевший проголодаться после долгой дороги, принялся за еду. Чу Юй же осилил лишь пару скромных кусочков, после чего молча переложил остаток своей порции в руки ученика.

Ли Цзы не сдержал мягкой улыбки:

— Наставник, вам и впрямь не по вкусу такая простая пища.

Чу Юй, привыкший к изысканным яствам и тончайшим столичным деликатесам, не нашелся что возразить — ему оставалось лишь смущенно промолчать.

Они еще немного побродили среди навесов и заметили, что, хоть переселенцы все еще выглядели исхудавшими, из их глаз исчезла былая безнадежность. Это доказывало, что чиновники на местах не занимались пустой показухой, а исправно выдавали пайки. Ли Цзы завел непринужденный разговор с парой стариков и услышал, что жизнь в лагере действительно наладилась: пусть работу еще приходится искать, но крыша над головой и горячая еда у них есть всегда.

Чу Юй наконец почувствовал, как с сердца спал тяжкий груз. Он уже собирался уходить вместе с Ли Цзы, как вдруг заметил оживление у дальней стены, где собралась небольшая толпа.

Издалека было трудно разобрать, что происходит, но несколько мужчин явно окружили женщину. Та сжалась в комок, и ее хрупкая фигура полностью скрылась за их широкими спинами. Один из негодяев протянул руку, бесцеремонно ущипнув бедняжку за талию, после чего мужчины зажали ее в самый угол.

Чу Юй нахмурился, а Ли Цзы, не говоря ни слова, решительно двинулся вперед.

Стоило им приблизиться, как до них донеслись тихие женские рыдания, перемешанные с сальными смешками.

— Что здесь происходит?! — грозно окрикнул их Ли Цзы.

Мужчины вздрогнули и резко обернулись. Перед ними стояли двое: статный молодой человек и утонченный господин, чью благородную выправку не могла скрыть даже грубая холщовая одежда.

Они поспешно отступили в сторону, и Чу Юй наконец смог разглядеть женщину. Издалека он лишь смутно угадал знакомый силуэт, но теперь, когда она оказалась прямо перед ним, он ошеломленно замер — это была Цинь Яо.

После нескольких лет разлуки она изменилась до неузнаваемости. Прежде Цинь Яо была очаровательной барышней, выросшей в холе и роскоши, отчего неизбежно казалась избалованной и высокомерной. В свои четырнадцать-пятнадцать лет она напоминала едва распустившуюся розу, нежную и пленительную. Теперь же ее волосы были небрежно стянуты в пучок, а сама она исхудала и высохла под палящим солнцем, став похожей на сухой бамбуковый шест. Лицо ее осунулось от вечной печали, глаза потускнели, а погрубевшие, опухшие пальцы выдавали в ней простую деревенскую труженицу.

Чу Юй едва сумел узнать в ней прежнюю Цинь Яо.

— Чу… Второй брат Чу… — бледные губы Цинь Яо дрогнули, глаза мгновенно налились слезами.

Она поспешно опустила голову, не в силах вынести его взгляда. В памяти тут же всплыло, как они с матерью когда-то жестоко обошлись с ним, фактически лишив сына. С какими глазами ей теперь стоять перед ним?

Чу Юй и не подозревал, что Цинь Яо успела выйти замуж. Несколько лет назад Цю Юэ упоминала, что мать и дочь из семьи Цинь уехали искать прибежища у дальних родственников, но он понятия не имел, какими путями они в итоге оказались в этом лагере для беженцев.

— Не лезь не в свое дело! Что, тоже положил глаз на эту девку? — усмехнулся заводила, сплюнув на землю застрявшую в зубах шелуху от грубого риса. Он с важным видом шагнул к Ли Цзы и похабно ухмыльнулся: — А давай поменяемся? Девку забирай себе, зато красавчик позади тебя пускай повеселится с нами…

Услышав это, Ли Цзы пришел в ярость и без лишних слов с размаху съездил наглецу в челюсть.

Бандит никак не ожидал, что этот с виду хрупкий юноша окажется столь свирепым в драке. Пропустив тяжелый удар, он на мгновение совсем оглох и потерял в пространстве ориентацию.

— Цинсян, назад! — Чу Юй не ожидал от ученика такой импульсивности и, испугавшись, что тот пострадает, поспешил его остановить.

Сообщники побитого, естественно, не собирались спускать это на тормозах и скопом бросились вперед.

Пропустив пару ударов, Ли Цзы окончательно поддался гневу, повалил одного из нападавших и принялся безжалостно его дубасить. Попутно, улучив момент, он изо всех сил оттолкнул Чу Юя подальше от свалки.

Чу Юй, не отличавшийся крепким сложением, не удержался на ногах от этого толчка. Отлетев на несколько шагов, он повалился на землю и охнул от резкой боли — судя по всему, сильно вывихнул лодыжку.

— А ну прекратить! Что здесь за погром?! — раздался грозный окрик издалека.

Среди переселенцев то и дело вспыхивали беспорядки, поэтому лагерь круглосуточно патрулировали военные. Заметив драку, стражники немедленно поспешили к месту событий.

Чу Юй с ледяным лицом вытащил из широкого рукава личный судейский жетон и бросил его прямо в руки командиру караула:

— Подавить бунтовщиков. Живо!

Стражники даже не успели толком разглядеть золотую гравировку на пластине, но одного лишь властного, аристократического тона Чу Юя хватило, чтобы они инстинктивно подчинились. В несколько счетов патрульные скрутили и прижали головорезов к земле.

— Цинсян, ты как? — Чу Юй поспешил помочь Ли Цзы подняться.

Хотя на лице юноши красовалось несколько свежих царапин, в остальном он держался уверенно — кулаками махать он определенно умел.

— Все в порядке, наставник, — выдохнул Ли Цзы и, все еще не утолив гнев, с силой пнул одного из поверженных негодяев.

Стражники, прекрасно знавшие этих местных головорезов, почтительно обратились к Чу Юю:

— Господин, приносим извинения за то, что они посмели вас потревожить.

Лицо Чу Юя потемнело от гнева:

— Выделенные Министерством доходов средства предназначены для спасения голодающих, а не для того, чтобы вы здесь откармливали это отребье.

Командир патруля мгновенно побледнел и поспешно закивал:

— Слушаюсь, господин. Виноваты.

В глазах Чу Юя застыла мрачная решимость. То, что бандиты посмели оскорбить его, означало, что поблажек не будет. Теперь ему определенно следовало вызвать к себе начальника лагеря и потребовать от него внятных объяснений. Этот вопрос не закроется, пока в поселении беженцев не наведут самый жесткий порядок.

…

Впрочем, сейчас патрульных вокруг было слишком мало, чтобы начинать масштабную чистку или перестановки среди надзирателей. Чу Юй развернулся, собираясь уйти, но тихий всхлип за спиной заставил его задержаться.

— Второй брат Чу… — лицо Цинь Яо было мокрым от слез. Она сделала пару неверных шагов вперед и замерла перед ним.

Чу Юй лишь нахмурился, разглядывая ее, но не произнес ни слова.

Цинь Яо утерла слезы грязным рукавом и отвесила ему глубокий, благодарный поклон:

— Большое спасибо, второй брат Чу.

Чу Юй слегка отступил в сторону, уклоняясь от ее поклона и не желая принимать такую благодарность.

Глаза Цинь Яо совсем покраснели, и она еще ниже опустила голову:

— Второй брат Чу… Мы могли бы поговорить… хотя бы минутку, с глазу на глаз?

Чу Юй отрезал сухо и холодно:

— Исключено.

Страница книги Чжао Цинь Му Чу в интернете

Table of Contents

Глава 1 редакт

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

О книге