Меня зовут Павел

Меня зовут Павел Иванович Соколов.

Шш… шш…

Два потока смоляно-чёрной вязкой жидкости беззвучно сползали из специального распылительного бачка.

Павел управлял мехом, пятясь назад по устланному красным ковром коридору офицерских казарм, — каждый шаг точный, как удар межевого кола: чёрная краска ложилась равномерно на каждый дюйм пола и ковра.

Викторианские офицеры-аристократы спали крепко.

Здание было красивым.

Бронзовые настенные светильники. Бархатные портьеры. Резные дубовые дверные рамы.

Имперский вкус — настолько изысканный, что мутило.

Павел проходил мимо, не издавая ни звука.

Его мех из 404-го штрафбата носил имя «Мятежник-IV». Слепленный из всякого утиля урод — но ради сегодняшней вылазки Павел потратил целый день, вручную шлифуя каждый сустав и смазывая каждый подшипник.

Тишина.

Базовый навык выживания.

Он добрался до богато украшенной двери. Лейтенантский чин — судя по степени позолоты на ручке.

Ладно. Это моё нынешнее имя. Ещё несколько недель назад я жил в обычном современном городе. Может, был офисным планктоном, может, фрилансером… Хм, воспоминания немного размылись. Но я точно помню: у меня была медстраховка, два выходных в неделю и PlayStation 5.

Взламывать замок он не стал. Просто вылил остаток горючего прямо на дверь.

Жидкость стекала по резным узорам, в лунном свете отливая тошнотворными радужными бликами.

Я жил в северо-восточном районе города — в коттеджном посёлке… или в многоквартирном доме? Неважно.

В дальнем конце коридора, в темноте, его помощник Григорий прижимал к груди тяжёлый пулемёт и мелко дрожал.

Тёртый калач: до армии убивал и грабил без счёта, чего только не видел. Но сегодня он смотрел, как командир призраком проникает во вражеские казармы и поливает горючим пол прямо под носом у противника, готовясь подарить целому взводу тепло первых зимних дней.

Такого он ещё не видел.

Павел закончил с делом. Обернулся. Слегка наклонил голову, поднёс палец к забралу — тихо. Потом указал вниз: отходим.

Кажется, я не был женат. Дешёвых сигарет не курил, выпивал лишь изредка и в меру. Ложился в одиннадцать, спал ровно восемь часов.

Он бросил последний взгляд на масляный след. Удовлетворённо кивнул. Затем — под тяжёлым взглядом Григория — неторопливо извлёк из поясной сумки коробок спичек.

Стащенный у одного из офицеров. Дорогая вещь: ветрозащитные, горят ровно.

Перед сном я обычно выпивал стакан тёплого молока и двадцать минут делал растяжку. Просыпался без накопленной усталости и тревог — как младенец. Плановые медосмотры тоже ничего плохого не показывали.

Чирк!

Маленький оранжевый огонёк вспыхнул в темноте.

Павел держал горящую спичку и не торопился её бросать — разглядывал, как она горит, будто созерцал произведение искусства. Огонь отражался в холодном корпусе меха. За забралом — пара глаз, пугающе безмятежных.

Вот мой жизненный принцип. Не зацикливаться на победах и поражениях, не заводить врагов, из-за которых не спишь ночами. Я просто хочу жить спокойно.

Лишь когда из-за окна донёсся короткий свист, он согнул палец и щелчком отправил спичку вперёд.

Спичка прочертила изящную дугу и упала в лужу горючего у его ног.

Фух — БАБАХ!!!

Не оглушительный взрыв — нет. Что-то похожее на исполинский вздох: будто сама преисподняя набирает воздух в лёгкие. Синеватое пламя в долю секунды раздулось и рванулось по масляному следу — огненная змея, жадная и стремительная, — пожирая коридор в обе стороны.

В мгновение ока промозглый коридор превратился в жерло мартеновской печи.

— Отходим.

Голос Павла прошёл через усилитель меха — ровный, механически безучастный.

Он развернулся, толкнул оцепеневшего помощника, и два меха устремились вниз, к выходу.

На этот раз они не скрывали шагов. Тяжёлая поступь стальных машин заставляла ветхую лестницу скрипеть и стонать.

Но всё же…

В тот самый миг, когда они вырвались за дверь, со второго этажа донёсся нечеловеческий вопль.

Не такой, какой издаёт человек. Скорее — зверь, с которого живьём сдирают шкуру.

— Пожар! Горим! — Воды! Воды скорее! — Нет, это поджог! Нарочно! — Лестница занялась! Проход отрезан! — Кха-кха-кха! Глаза! Глаза горят!

Павел стоял на снегу перед зданием и обеими руками потянул тяжёлую дубовую дверь на себя.

Бух.

Глухой удар — и крики за ней поутихли.

Но этого было мало.

Павел снял с крепления на спине меха толстую цепь — из тех, что используют для буксировки орудий.

Уверенными, привычными движениями пропустил её сквозь фигурную бронзовую ручку. Один оборот. Два. Три.

Те, кто был внутри, забились в дверь с отчаянием обречённых.

Бум! Бум! Бум!

Удары отчаянные, полные предсмертного ужаса. Дверь ходила ходуном.

— Там снаружи кто-то есть! Открой! Умоляю! — Я виконт Виктории! Выпусти меня! Я заплачу! — Кха-кха! Проклятые усарские скоты!

Павел не слышал — или делал вид.

Он до отказа натянул цепь, затянул мёртвый узел, подобрал с земли обломок стальной трубы и, задействовав чудовищную мощь гидравлических рук меха, скрутил её в жгут и вбил в звенья — намертво заварив дверь.

Отступил на два шага. Как художник, любующийся только что законченным полотном.

Тем временем окна второго этажа уже лопнули под напором огня. Клубы чёрного дыма вперемешку с искрами рванулись в небо, разрывая непроглядную предрассветную тьму кроваво-красной раной.

Из окна вывалился человек — весь в огне, с воплем рухнул в снег. Снег зашипел, растаял водой. Вода стала красной.

— Усарские ублюдки! — Поджечь и заблокировать дверь — вот сволочи подлые! — Мужества хватает только прятаться снаружи?! Выйди и сразись честно! — Это тот самый Павел, да?! Я тебя знаю! Ты грязный, бесчестный… аааа!

Голоса за дверью прошли путь от криков о помощи до злобных проклятий, потом угасли в слабеющих стонах — и осталось лишь потрескивание огня, пожирающего дерево.

Григорий стоял рядом, прижимая к себе любимый пулемёт. Сглотнул. Голос сквозь шлем чуть дрожал:

— Командир… что вы там бормотали себе под нос?

Павел повернулся спиной к зданию, уже превратившемуся в живой факел.

Отблески пламени вытягивали на его броне длинную изломанную тень — точно чёрные крылья демона, расправленные за спиной.

— Ничего особенного, Григорий.

— Просто размышлял о том, почему такой добросердечный человек, как я, — миролюбивый, кроткий, готовый переживать даже за случайно раздавленного муравья…

— …раз за разом оказывается вынужден делать подобные вещи.

Гр-рох!

Позади с оглушительным грохотом рухнула крыша объятого пламенем здания. Ударная волна с искрами хлестнула по натянутому поверх брони чехлу — тот затрепетал, как флаг на ветру.

На фоне этого адского зарева Павел тихо вздохнул.

Герой штрафного батальона

Бледный рассветный свет прорезал плотный туман, пропитанный серой, и лёг на пустошь, известную как Кальдербург.

На стыке Усарского Союза и Виктории Вечная Линия обороны пересекала землю — уродливый, незаживающий шрам.

По одну сторону — усарские бетонные доты, частые, как муравейник, и кое-как сколоченные паровые трубопроводы. По другую — викторианские стальные крепости, сверкающие точно подогнанными шестернями.

А посередине — нынешний дом Павла.

Или могила.

404-й отдельный штрафбат.

Здесь каждый — либо отброс, либо подонок, либо несчастный козёл отпущения.

Снаряжение — всё подобранное с земли. Снабжение — добытое мародёрством. Даже «Мятежник-IV» прошёл через бог знает сколько рук и собран из запчастей бог знает чего.

Положение хуже некуда.

Павел вёл меха через раскисшие траншеи, то проваливаясь, то выдираясь из грязи на каждом шагу.

«Мятежник-IV», только что покрывший себя громкой «боевой славой», теперь хрипло выплёвывал чёрный дым — вылитый астматик на подъёме.

Несколько месяцев назад он ещё жил в обычном современном городе. Может, офисный планктон, может, фрилансер.

Но теперь он был Павел Иванович Соколов, рядовой, номер 404-631.

И — что важнее всего — солдат штрафбата.

Что натворил предшественник — понятия не имел.

Стащил водку у политрука? Переспал с сыном генерала?

Память — чистый лист.

Одно он знал твёрдо: здесь никто не рассчитывает дожить до следующего боя.

Хруст — чавк.

Тяжёлая гидравлическая нога меха проломила вмёрзший в дно траншеи труп. Чёрная кровяная жижа вперемешку с ледяной крошкой брызнула на броневые пластины.

Стоило им приблизиться к лагерю — со всех сторон нестройно начали подниматься крики.

Это была встреча, достойная банды обречённых.

— О! Павел вернулся! — Господи, я учуял запах жареной свинины с трёх километров! — Красиво сработано, Павел! Ах ты хитрый ублюдок, ха-ха-ха!

Несколько ветеранов штрафбата — перепачканных в масле, кто без руки, кто без ноги — от души колотили по бронепластинам на голенях меха, и те отзывались глухим гулом.

Для них «хитрый», «подлый», «жестокий» — высшая похвала.

Она означала одно: ты умеешь вытащить людей живыми. Пусть методами грязнее канализационной крысы.

Павел не замедлил шага.

Он лишь включил усилитель. Голос прошёл через фильтр и вышел наружу с металлическим, чуть искажённым тембром — не разобрать, чей.

— Вы мне льстите, господа. — Короткая пауза. — Я всего лишь немного прибавил тепла тем викторианским господам. Всё же сегодня первый день Морозного месяца — нужно беречься от простуды.

Вокруг грянул грубый хохот.

Григорий шагал следом, вздёрнув голову с видом победоносного петуха — будто это он сам поджёг здание.

Простившись с ликующей братией, Павел повёл меха в дальний угол лагеря, к ряду обветшалых ангаров.

«Ангары» — громко сказано. Несколько навесов из гофрированного стального листа: продувает со всех четырёх сторон, крыша течёт.

Технического персонала — никакого.

Хочешь выжить — чини сам.

Не починишь — следующий бой встретишь мясным фаршем в железном гробу.

Павел завёл меха задним ходом в свой отсек — тёмный, полузаброшенный закуток, который он сам дополнительно укрепил и даже кое-как обшил звукоизоляцией.

На всём пути сюда нервы были натянуты до предела.

Не из-за вражеских снарядов. Из-за самого меха.

Стоило покинуть поле боя, стоило схлынуть адреналину — и усталость до мозга костей накатывала, как прибой.

Бряк!

Он потянул за рычаг и опустил тяжёлые железные ворота. Изнутри задвинул два усиленных засова. Для верности придвинул к воротам пару выброшенных редукторных коробок.

Убедившись, что за ним никто не следит, Павел медленно выдохнул.

В ангаре стоял полумрак. Лишь слабое свечение приборной панели высвечивало пылинки, плавающие в воздухе.

— Системная диагностика завершена. Давление котла падает. Спинальный интерфейс… готов к отключению.

Снова этот момент. Самый страшный. И самый неизбежный.

В этом изломанном мире управление паровым мехом не сводилось ни к каким рычагам и штурвалам — слишком медленно, не годится для мгновенно меняющегося боя.

В погоне за предельной скоростью реакции безумные учёные разработали систему спинального прямого подключения.

Металлические зонды прокалывали кожу на спине пилота и вонзались прямо в спинномозговые нервы, сплавляя человеческий мозг с паровым ядром машины воедино.

Человек — это мех. Мех — это человек.

Павел подвёл машину к монтажной стойке в центре отсека.

Под мерзкий скрежет металла мех медленно опустился на одно колено и замер.

Рёв котла угасал. Остались лишь тихое потрескивание радиаторных пластин — и мёртвая тишина.

— Отключение.

Зззт — зззт!

Сквозь тело прошёл разряд.

И тут же — боль. Молнией. Взрывом изнутри.

Ощущение такое, будто кто-то голыми руками вырывает позвоночник из тела. Каждый нерв кричит.

Несколько нейронных зондов в спинной части кабины начали медленно втягиваться назад.

Они выходили из промежутков между позвонками Павла, увлекая за собой тягучий биогель и тонкие нити крови.

Павел стиснул зубы. Ни звука.

Пот мгновенно пропитал бинты насквозь.

Обзор переключился с панорамных мониторов на обычное зрение. Слух вернулся от усилителей к собственным барабанным перепонкам. То всесильное ощущение — когда ты и есть сталь, когда железо слушается, как собственное тело, — схлынуло в одно мгновение. На его место пришли тяжесть и слабость плоти.

Наконец вышел последний зонд.

Шшх.

Нагрудная броня меха — с хлопком стравленного давления — медленно откинулась наружу.

Из кабины хлынул клуб обжигающего пара, густо пропитанного запахом крови и дезинфицирующего раствора.

Из кабины вывалилась тщедушная фигура и с глухим ударом рухнула на ледяной пол.

Бух.

Это была девочка. На вид — едва шестнадцать.

Возможно, меньше.

Серебристые короткие волосы — поблёкшие, пожелтевшие от хронического недоедания.

Маленькое лицо в машинном масле и грязи — белое, почти прозрачное. Черты тонкие, правильные, сейчас искажённые болью.

Тело покрывали шрамы — большие и маленькие. Старые уже затянулись, стали тёмно-красными рубцами. Свежие ещё сочились кровью.

Спина — хуже всего. Вдоль позвоночника с обеих сторон — частая россыпь проколов, следы нейронных зондов. Вокруг каждого — синяки и воспалённая припухлость. Кое-где уже гноилось.

Она лежала ничком на полу и дышала — судорожно, жадно. Пот вперемешку с кровью расплывался тёмным пятном на бетоне.

Вот оно — тело Павла Ивановича Соколова.

И главная причина, по которой «он» никогда не покидал меха на людях.

Побочные эффекты — привилегия живых

Павел лежала ничком и дышала — судорожно, с хрипом.

Боль в спине не утихала. Проколы жгло, будто в каждый вбили раскалённый гвоздь. Каждый вдох тянул нервы, выжимая новую порцию боли.

Пот вперемешку с кровью расплывался широким пятном по ледяному полу.

Она стиснула зубы и попыталась подняться — руки ходили ходуном.

Локти скользили по полу, вымазанному в масле и грязи.

Две попытки — и наконец удалось сесть.

— Твою мать…

Тихое ругательство — голос такой хриплый, что почти неслышно.

В глазах плыло. Комната качалась.

Пламя керосиновой лампы дрожало, бросая на стены корявые, дёргающиеся тени.

Вдохнула поглубже, заставила себя сосредоточиться.

Взгляд пробежал по ангару и остановился на ящике с медикаментами неподалёку.

Собранный по крупицам — с прошлых вылазок и выманенный у сослуживцев. Внутри: несколько мотков бинта, бутылка дешёвого дезинфицирующего спирта, ржавые хирургические иглы и ампулы штрафбатовского препарата.

Штрафбатовский препарат.

Хорошая штука.

Один укол — и даже умирающий встанет и пойдёт.

Что там намешано — не твоё дело. Главное — работает.

Побочные эффекты?

Побочные эффекты — привилегия живых.

Павел стиснула зубы и поползла к ящику на четвереньках.

С каждым движением раны на спине расходились чуть шире, выдавливая свежую кровь.

На полу оставались кровавые отпечатки пальцев.

Наконец — дотянулась.

Щёлк.

Крышка откинулась, содержимое рассыпалось по полу.

Она нашарила ампулу. Тёмно-зелёная жидкость в металлическом шприце — густая, как промышленное масло.

Игла — толстая, длинная. Явно не для людей придуманная.

Она не колебалась.

Сорвала болтавшийся бинт, обнажила худое бедро.

Кожа в мелкой россыпи следов от уколов, кое-где — желтоватые синяки.

Прижала иглу к внешней стороне бедра. Глубокий вдох.

И —

Чвак.

Игла вошла в мышцу. Тёмно-зелёная жидкость потекла в кровь.

— Ш-ш-ш…

Сквозь зубы вырвался резкий вздох.

В месте укола вспыхнуло — будто в вену пустили горящее масло. Жар мгновенно растёкся по всему телу.

Тело скрутило.

Мышцы задёргались сами по себе. Пальцы свело в судороге — крючьями.

Зубы стучали так, что едва не прикусила язык.

Десять секунд.

Двадцать.

Тридцать.

Судороги отпустили.

Павел распласталась на полу, дыша тяжело и прерывисто. Одежда насквозь промокла от пота, волосы мокрыми прядями прилипли к лицу.

Но боль ушла.

Проколы на спине больше не жгли. Ощущение разрывающейся раны притупилось.

Вместо этого — странное онемение. Будто всё тело завернули в тонкую плёнку.

Она пошевелила пальцами.

Слушаются.

Упёрлась в пол, медленно поднялась.

Ноги ещё ватные — но держат.

— Ф-фух…

Долгий выдох. Плечи чуть расправились.

Двигаться можно.

Раны никуда не делись, но дальнейшему это не помешает.

Павел окинула взглядом своё тело.

Бледная кожа в крови и грязи. Бинты болтаются кое-как, часть насквозь пропиталась кровью.

Раны на спине ещё сочатся — но уже не так сильно.

Она скривила губы.

Вылазка завершилась полной победой — но на обратном пути без сюрпризов не обошлось.

Викторианский патруль. Выскочили будто из-под земли, едва не перекрыли дорогу.

Хорошо, что опыта по части бегства ей не занимать.

Нет — правильнее говорить: опыта тактического отхода.

Она рассредоточила бойцов, использовала развалины и воронки как укрытия и оторвалась от преследования без потерь.

Правда, несколько пуль всё же поймала. Но броню не пробили, жизненно важного не задели.

Только разошлись несколько старых ран.

Пустяки.

Павел тряхнула головой, откидывая растрёпанные пряди назад.

Сейчас было кое-что важнее, чем перевязка.

Она хотела есть.

Очень хотела.

В желудке — пусто, кишки, кажется, уже начинали сворачиваться в узел.

Когда она ела в последний раз?

Вчера утром?

Или позавчера?

Не вспомнить.

Кормёжка в штрафбате — отдельный вид пытки.

Один паёк в сутки: кусок чёрного хлеба, которым можно забить гвоздь, и миска баланды, настолько жидкой, что в ней отражалось лицо.

И это в лучшем случае.

Именно поэтому она каждый раз при случае подчищала вражеские запасы.

Викторианские пайки тоже не бог весть что — но всё же лучше усарского чёрного кирпича.

Если повезёт — консервы. Мясные, рыбные, с фасолью — без разницы.

Если очень повезёт — выпивка.

Глаза у неё загорелись.

Точно — трофеи.

Она обернулась к углу комнаты.

Там громоздились ящики и свёртки, притащенные с викторианского опорного пункта. Сослуживцы уже успели разобрать самое ценное — патроны, оружие, медикаменты. Остальное досталось ей.

Она добралась до угла на четвереньках.

Ноги всё ещё слушались плохо, но препарат постепенно брал своё — силы понемногу возвращались.

Она даже негромко затянула песню.

Старый военный марш, подхваченный где-то когда-то: бодрый мотив, непечатные слова. Пела мимо нот, но настроение было отличное.

Ещё бы — сегодня улов выдался богатый.

Она откинула крышку первого ящика.

Вперемешку: патроны, гранаты, несколько мотков бинта, ржавый штык.

Еды нет.

Отодвинула. Взялась за второй.

Одежда — несколько викторианских кителей и пара сапог, выглядевших почти новыми.

Тоже мимо.

Она нахмурилась.

Третий ящик.

Вот это уже интереснее.

Консервы.

Одна банка — мясная, с военной эмблемой Виктории. Другая — с фасолью, местами тронутая ржавчиной, но, судя по всему, ещё годная.

И бутылка.

Стеклянная, наполовину полная. Янтарная жидкость внутри.

Глаза у неё загорелись.

— Ха!

Она схватила бутылку, выдернула пробку и поднесла к носу.

Резкий спиртовой запах ударил в лицо — она закашлялась.

Чистый. Крепкий. Редкость.

Удовлетворённо отставила бутылку в сторону и продолжила разбор.

Четвёртый ящик — бумаги и карты. Бесполезно.

Пятый свёрток — тряпьё и пара носков.

Она без церемоний раскидала всё по полу. Консервы, одежда, патроны, бинты, карты — ангар быстро превратился в свалку.

Когда она потянулась к последнему свёртку, вдруг замерла.

Стоп.

Она прищурилась.

На самом дне кучи что-то светилось.

Не отблеск керосиновой лампы.

Не металлический блик.

Нечто другое — мягкое, ровное, с едва уловимой, почти гипнотической глубиной.

Будто… светлячок?

Нет. Светлячки светятся зелёным.

А это…

Золотистое.

Она замерла.

Медленно разгребла хлам и вытащила источник света.

Шкатулка.

Размером с ладонь, аккуратная, почти идеальный квадрат — похожа на ювелирную. Материал странный: не дерево, не металл — что-то незнакомое. Поверхность гладкая, как стекло, но на ощупь — тёплая.

И самое странное — она светилась.

Мягкое золотистое сияние сочилось из стыков, слишком заметное в полутёмном ангаре.

Павел уставилась на находку и моргнула.

— …Что за чертовщина?

Повертела в руках, осмотрела со всех сторон.

Никакого замка.

Никаких надписей.

Никаких меток.

Самая обычная шкатулка.

Если не считать того, что она светится.

Стоп.

«Если не считать»?

Шкатулки не светятся.

Этот мир застрял в паровой эпохе. Даже мехи здесь работают на пару — откуда взяться подобной штуке?

Она нахмурилась.

Осторожно опустила шкатулку на пол и отступила на пару шагов.

Ловушка?

Викторианцы способны на всё.

Вдруг это новая разновидность бомбы — открыл, и всё.

Но…

Зачем делать бомбу такой изящной?

И зачем ей светиться?

Она ещё какое-то время смотрела на шкатулку.

Любопытство в итоге пересилило осторожность.

— А, была не была… Взорвусь — и туда дорога.

Пробормотав это, она снова подошла и присела перед находкой на корточки.

Протянула руку.

Пальцы коснулись поверхности.

Тёплая.

Мягкая.

И ещё — странное ощущение… будто лёгкая пульсация.

Словно внутри что-то живое.

Она глубоко вдохнула.

И открыла шкатулку.

Вон отсюда! Это моё тело!

Щелчок.

Лёгкий сухой звук — и шкатулка, казавшаяся монолитной, дала трещину.

Без предупреждения. Без медленного сказочного сияния, каким в легендах открываются сокровищницы.

Просто свет.

Злой. Холодный. Не подчиняющийся никаким законам.

Не свечение — изнанка темноты, насильно вывернутая наружу.

На дне шкатулки лежал необработанный камень. Поверхность — тошнотворно тёмно-красная. Внутри — семицветное марево, тягучее, как ртуть.

Зрачки Павела резко сжались.

Но прежде чем сигнал «опасность» добрался от сетчатки до мозга, свет уже метнулся — как ядовитая змея на добычу — прямо по зрительному нерву, прямо в глаза.

— У-э…?!

Звук застрял в горле. Вышел хрипом.

Мир рухнул.

Не темнота — перегрузка. Сознание захлестнуло через край.

Если вытащенные зонды ощущались как кто-то, высасывающий костный мозг, — то сейчас тысячи ржавых крюков одновременно впились в мозг и рванули в разные стороны.

Б-БУМ!!!

У неё взорвалась голова.

Не метафора.

Буквально — ощущение, что с черепа сорвало крышку и под давлением залило внутрь что-то грязное, вязкое, с привкусом ржавчины.

— «Убей! Убей их всех!»

— «Мама… холодно… моя нога… где моя нога…»

— «За императора! За… кхе-кхе… кровь… столько крови…»

— «Не надо… не стреляй… я сдаюсь…»

— «Сожгите этих усарских ублюдков!»

Голоса без счёта.

Сотни? Тысячи?

Нет. Десятки тысяч мертвецов разом — орут, ревут, плачут, молят о пощаде прямо у неё в голове.

И каждый тянет за собой последнее, что человек чувствовал перед смертью. Острее, чем всё остальное в жизни.

Лезвие штыка перехватывает горло — горячая кровавая пена хлынула в дыхательное горло.

В следующую секунду — снаряд разносит нижнюю половину тела. Кишки на земле. Ледяной ветер гуляет в животе.

Потом — лёгкие горят от газа. Кости трещат под гусеницами. Кожа чернеет и воняет горелым под огнемётом.

— А-А-А-А-А-А!!!

Павел наконец закричала.

Не крик — вой. Последний хрип раненого зверя.

Руки, до этого удерживавшие тело над полом, дёрнулись в судороге. Её подбросило и швырнуло — она грохнулась обратно.

Тело каталось по полу.

Обеими руками она стиснула голову. Ногти вонзились в кожу, продирая борозды — будто хотела выковырять что-то, чего там нет.

— Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь! Твою мать, ЗАТКНИТЕСЬ!!!

Истошный крик. Но и он утонул во внутреннем урагане.

Больно.

Шумно.

Мозг закипает.

Сознание мутнело. Границы «я» размывались — сметаемые чужими обрывками памяти.

Она начинала становиться тем замёрзшим насмерть новобранцем. Тем ветераном, разорванным взрывом. Тем викторианским офицером, который звал маму.

Кто я?

Я — Павел…

Нет, я — Ганс… я — Иван… я…

Нет! Я, мать вашу, Павел!!

Все — подохните!

— — —『ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: обнаружено критическое ментальное заражение』— — —

— — —『Попытка активации аварийного протокола…』— — —

— — —『Загрузка… 1%…』— — —

Среди какофонии мертвецов прорезался холодный механический голос.

Павел его не слышала.

Разум сейчас был как бешеная собака. Всё, что пыталось войти внутрь — мертвецы, системные голоса, что угодно — получало в зубы без разбору.

— Вон отсюда! Это моё тело! Это мой мозг!!

Она со всей силы ударилась головой об пол.

Бум!

Глухой удар.

Лоб лопнул сразу. Кровь залила глаза.

Боль вернула крупицу ясности.

Телесная боль — по сравнению с тем, что творилось в голове, — почти ласка.

— — —『ПРИМЕЧАНИЕ: ментальное состояние носителя критически нестабильно』— — —

— — —『Принудительное вмешательство не удалось』— — —

— — —『Попытка перезапуска аварийного протокола…』— — —

— — —『Перезагрузка… 1%…』— — —

— — —『Обнаружена сильная реакция отторжения. Загрузка прервана』— — —

Бум! Бум! Бум!

Снова и снова. Голова в бетонный пол. В металл.

Только боль подтверждала, что она существует.

Только кровь отделяла реальность от бреда.

— — —『Попытка перезапуска аварийного протокола…』— — —

— — —『Перезагрузка… 1%…』— — —

— — —『Обнаружена сильная реакция отторжения. Загрузка прервана』— — —

…

Для неё время перестало существовать.

Может, минута. Может, вечность.

Голоса стали тише — отдалились. Чужие предсмертные муки всё ещё тлели где-то внутри, но уже не жгли с той первой, безумной остротой.

Но они были подавлены.

Загнаны в самую глубь сознания — той тёмной, тараканьей живучестью, которая в Павле сидела глубже любого инстинкта.

— Хх… хх… хх…

Она лежала ничком. Тело ещё подёргивалось — отголоски.

Вид — хуже некуда.

Лоб разбит в кровь. Алые струйки текли по переносице в рот — железо на языке.

Бинты снова расползлись. Раны разошлись от судорог. Свежая кровь смешалась со старым маслом и грязью — она выглядела как нечисть, выбравшаяся из мусорной ямы.

Серебристые волосы прилипли к голове — пот и кровь. Красивые глаза — в лопнувших сосудах, зрачки расплылись, но в глубине что-то острое, от чего холодеет кровь.

Она уставилась на шкатулку.

Та валялась неподалёку — проклятая светящаяся дрянь, едва не убившая её.

Камень потух. Теперь — просто булыжина.

— Ха…

Короткий звук выдавился из горла.

И следом:

— Ха… ха-ха-ха… ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Смех нарастал — выше, резче.

Она смеялась.

Как сумасшедшая.

Тело тряслось — раны тянуло при каждом спазме, больно до оскала — но остановиться она не могла.

— Твою же мать… до чего… весело…

— Ещё раз потяну руки к викторианским чудо-штукам — буду последней дурой.

…

— — —『Загрузка протокола прервана』— — —

— — —『Приостановка. Переход в режим пассивного наблюдения』— — —

Тёртый калач с чёрного рынка

Безумный смех грянул — как внезапная гроза. Налетел и стих.

Когда последнее эхо растворилось в холодном пустом ангаре, тишина навалилась снова — мёртвая.

Павел лежала на спине. Грудь ходила ходуном. Каждый вдох — как движение старых кузнечных мехов: хрипло, с натугой, с клёкотом в горле.

Шкатулка лежала рядом. Жуткое красное свечение — пропало. Семицветное марево — пропало. Просто серый невзрачный камень.

Будто всё это — предсмертная галлюцинация.

— Ха… кхе-кхе…

Она с трудом перевернулась на бок и попыталась подняться. Едва руки напряглись — голову накрыло волной головокружения.

Не боль.

Пустота.

Те несколько минут «контакта» не только разнесли её психическую защиту — они высосали последние физические силы.

Выжатый лимон. Сухой. Горький. Никчёмный.

Она потянулась трясущейся рукой к перевёрнутому медицинскому ящику.

Пальцы нащупали холодное металлическое дно.

Пусто.

Та ампула штрафбатовского препарата была последней.

Тогда, чтобы перебить боль от отключения зондов, она вколола её не раздумывая. Теперь действие заканчивалось — и фантомная боль в нервах возвращалась. С процентами.

Нервная система протестовала. Кричала.

Без пополнения запасов она не то что на следующий бой — она не переживёт само подключение к меху.

— Вот дерьмо…

Она тихо выругалась, обводя взглядом разгромленный ангар.

Помимо непонятной шкатулки — на полу трофеи сегодняшней вылазки. Офицерский викторианский пистолет. Серебряные карманные часы. Ордена в бурых пятнах.

Жизнь не спасут. Но выменять на то, что спасёт, — можно.

Из последних сил она поднялась с пола.

Дальше — самое трудное.

Павел подняла взгляд на «Мятежника-IV», неподвижно стоящего в тени.

Распахнутая кабина смотрела как пасть, готовая проглотить жертву. В полутьме тускло мерцали острые кончики нейронных зондов.

Хочешь выжить — иди на чёрный рынок.

Хочешь на рынок — надень железо.

Хочешь надеть железо — дай зондам снова войти в позвоночник.

Замкнутый круг.

Пропитанный кровью и машинным маслом.

— Мир — дерьмо.

Она сплюнула кровью, подхватила узел с трофеями и поплелась к меху.

Шшх — клац!

Гидравлические замки защёлкнулись. Тяжёлая броня кабины сомкнулась вокруг маленькой фигуры.

Следом — стон, придушённый в самой глубине горла.

Десятки зондов пробили кожу и точно вошли в щели между позвонками.

Боль — по расписанию. Но на этот раз у неё не было сил даже вздрогнуть.

Она привычно закусила загубник. Холодный пот мгновенно пропитал комбинезон. Ждала — когда пройдёт сигнал по нервам.

Гу-у-у…

Котёл разжёгся. Пар пошёл по трубам.

Панорамные мониторы вспыхнули. Размытый мир стал чётким.

Иллюзия силы снова наполнила тело. Перекрыла телесную разруху.

Ворота ангара с грохотом разошлись.

Огромный паровой мех шагнул в предрассветный туман, тяжело ступая по раскисшей земле.

За линией фронта пейзаж — по сути — ничем не отличался.

Те же поля, перепаханные снарядами. Те же реквизированные и брошенные крестьянские дома. Та же серость, та же безжизненность.

Разница одна: трупы здесь убраны. Закопаны туда, где не видно.

«Мятежник» шагал по раскисшей дороге, оставляя глубокие вмятины.

В голове гудело — будто рой мух. Последствие психической перегрузки.

Но нужно держаться.

Впереди — деревня за низкой стеной. На карте обозначена как «вспомогательный объект третьего тылового пункта снабжения».

За этим казённым названием — в самом большом амбаре — прятался самый оживлённый и самый грязный чёрный рынок во всей зоне боевых действий.

Только там её окровавленный хлам превращался в ещё несколько дней жизни.

Внутри амбар оказался куда просторнее, чем снаружи.

Бывшее зернохранилище перекроили под десятки торговых точек. Добро громоздилось горами: проржавевшие детали к мехам, заплесневевшие консервы, медикаменты сомнительного происхождения, несколько мехов, разобранных до голых рам.

В воздухе стоял запах машинного масла, гнилого зерна и дешёвого табака.

Не чёрный рынок — свалка военного мусора.

Но в этом и был смысл.

Война производит мусор. Мусор идёт в переработку. Была бы цена.

Павел прошла в глубину амбара.

В самом дальнем углу, за столом из составленных ящиков из-под боеприпасов, сидел человек — низко склонившись над бумагами, что-то считал.

— Добро пожаловать, уважаемый.

Голова не поднялась. Перо скрипело по листу.

— Что изволите? Медикаменты? Запчасти? Цены честные, обманывать не в наших правилах.

Эту присказку он повторял уже несколько сотен раз — отскакивала как вбитая в кость.

Павел не ответила.

Просто сделала шаг вперёд. «Мятежник» опустил тяжёлую ногу на деревянный пол — гулкий удар.

Человек поднял голову.

— Послушайте, уважаемый, что вам всё-таки…

Осёкся.

Павел наблюдала, как за одну секунду его лицо прошло путь от «профессиональной улыбки» до «я вижу призрака». Внутри шевельнулось что-то похожее на удовольствие.

— …

— …

— Какого хрена, ты как вообще ещё жив?!

Он вскочил со стула, чуть не выронив перо.

— Товарищ Сергей. — Голос Павла через усилитель звучал с тошнотворной теплотой. — Давно не виделись. Хорошо выглядишь.

— Нет-нет-нет-нет-нет!

Сергей замахал руками — будто отгонял нечисть.

— Держись от меня подальше! Никакой я тебе не товарищ! У нас ещё с прошлого раза счёты не закрыты!

Павел наклонила голову меха — жест полного непонимания.

— Какие счёты?

— Какие?! — Голос Сергея взлетел на октаву. — Неделю назад ты обменял коробку пустых гильз на двадцать патронов к винтовке!

— А, это.

— И две недели назад! Сказал «одолжишь» два флакона спирта — и что?!

— Я собирался вернуть.

— Да ни черта ты не собирался!

— Просто удобного случая не подворачивалось.

— А два месяца назад…

— Ладно, ладно, товарищ Сергей.

Павел перебила поток обвинений.

— Прошлое — оставим прошлому. Сегодня я пришёл по делу. Честному делу. Смотри — товар привёз.

Сергей посмотрел взглядом человека, которого только что пытались надуть.

— Ты? По-честному?

— Конечно.

— Люди из четыреста четвёртого — и честное дело?

— Ну зачем ты так. Обидно же.

Она вздохнула.

— Штрафбат репутацию бережёт.

Сергей едва не расхохотался.

Но смех застрял — потому что Павел открыла боковой отсек меха и вытащила туго набитый холщовый мешок. Небрежно бросила на стол.

Содержимое отозвалось звоном. Весомым.

— Пересчитай.

Сергей покосился на неё, потом медленно развязал мешок.

И выражение его лица изменилось.

— Это… викторианский офицерский пистолет? — Он достал отлично сделанный револьвер — корпус в тонкой гравировке, рукоять из персикового дерева. — И… семь штук?

— Восемь, — поправила она. — На самом дне ещё один. Именной, для офицеров от майора и выше — на корпусе фамильный герб. Хотел отковырять и продать отдельно, но решил — целиком дороже.

Сергей продолжал рыться. Лицо становилось всё выразительнее.

— Серебряные карманные часы… двое… серебро настоящее?

— Только корпус. Механизм обычный. Но тебе, думаю, всё равно — на переплавку пустишь.

— И… ордена? Викторианский Железный крест? Три штуки?

— Четыре. И ещё печатка виконта — с эмалевой окантовкой.

Сергей присвистнул сквозь зубы.

— Откуда это всё?

— Нашёл.

— Нашёл?!

— Ну, кое-что подарили. Вот печатку, например, — виконт сказал, что она ему больше не нужна.

Голос Павла — ровный, будничный.

— Немного огнём прихватило, но на качество не влияет.

Сергей помолчал несколько секунд.

Посмотрел на трофеи. Потом на непроницаемое забрало меха. Смирился.

— Ты… — Покачал головой. — Совсем рехнулся.

— Спасибо за комплимент.

Сергей не ответил — начал считать. Быстро, пальцы летали по товару. Изредка прикусывал, поднося к свету.

Через несколько минут поднял голову. Выражение лица — сложное.

Товар, что ни говори, стоящий. Вот только с какой стати он так не хочет эту сделку заключать…

Наконец выдавил:

— Вещи твои… нечистые, прямо скажем.

— Чушь. Сам-то чистый?

Павел закатила глаза.

— Твоё снаряжение «позаимствовано» со складов тыла. Трофеи скупаешь — снятые с мертвецов. Где в этом бизнесе хоть одно чистое звено?

Как ни крути — мне семь, тебе три

Сергей открыл рот, чтобы возразить — и не нашёл что.

— …Ладно. Убедил.

— С медикаментами проблем нет. Бинты, спирт, хирургические иглы, препарат — всё есть в наличии.

— А оружие?

Лицо Сергея стало хитрым.

— Оружие — это… — он потёр руки, — понимаешь, дружище, на фронте сейчас горячо, начальство трясёт, лишний раз товар двигать неудобно.

Ну вот.

Павел мысленно усмехнулась.

— И?

— И у меня есть небольшое предложение.

На лице Сергея расцвела улыбка прирождённого торговца. Он понизил голос и придвинулся ближе.

— За оружейную часть я хочу расплатиться информацией.

— Информацией?

— Ценной, — подчеркнул Сергей. — Очень ценной.

Павел помолчала две секунды.

Потом начала сгребать вещи со стола.

— Эй-эй-эй, погоди! — Сергей занервничал. — Дай хоть договорить!

— Незачем, — бросила Павел. — Товарищ Сергей, я пришёл торговать, а не сказки слушать. Нет реального товара — найду другого.

— Слушай, ну братуха — информация серьёзная, не выдумка. Послушай до конца.

Павел остановилась — без особой уверенности, но всё же.

— Хорошо. — Лёгкая угроза в голосе. — Одна фраза. Больше не дам.

— И прежде чем скажешь — подумай хорошенько. Зря потратишь моё время — сам знаешь, чем это кончится.

Кадык Сергея дёрнулся.

Но он продолжил.

Облизнул губы. Почти шёпотом:

— Ты знаешь, что на фронте недавно захватили партию экспериментального викторианского оружия?

Мех Павла чуть замер.

— Экспериментального?

— Именно. — Глаза Сергея загорелись. — Говорят, последняя разработка Виктории. Мощь — невероятная. Начальство в восторге — отправили под охраной в тыл, на изучение.

— Мне-то что с этого?

— Как — что? — Сергей усмехнулся с намёком. — Партия хранится на складе тут неподалёку. А я случайно знаком с человеком, который этот склад охраняет.

Павел начала понимать, к чему он клонит.

— Ясно. Ты хочешь, чтобы я украл.

— Ну что ты, это… — Сергей подобрал слово. — Позаимствовал.

— Позаимствовал?

— Именно. Вытащим несколько штук — поделим. — Он изобразил руками весы. — Ты работаешь, я даю наводку и прикрытие. После дела — один ствол тебе бесплатно, остальное делим: тебе три, мне семь.

— Три на семь?

— Ага. Тебе три, мне семь.

— Значит, — голос Павла растянулся, — ты предлагаешь мне — пушечному мясу из штрафбата — залезть на секретный склад под охраной регулярной армии, взять весь риск на себя и после этого отдать тебе семь десятых?

Улыбка Сергея застыла.

— Послушай, товарищ Сергей… — Павел шагнула вперёд. Тяжёлая нога меха продавила деревянный пол. — Ты меня за дурака держишь или за мягкотелого?

— Нет-нет-нет, дай объясню—

— Я что, по-твоему, похож на лоха, которого можно уболтать парой фраз?

— Конечно нет, но—

— Ты вообще думал, что будет, если меня схватят? — Голос — ледяной. — Хищение военного имущества, трибунал, расстрел на месте. Ты в тылу, в тепле. Я — голова на кону. Что-то пошло не так — ты руки умыл, знать не знаю. Товарищ Сергей — кем ты меня считаешь?

Сергей открывал рот и закрывал — слова не шли.

— Как ни крути — мне семь, тебе три?

— ?

— И плюс к этому — вся медицинская партия.

— Павел, ты совсем берега потерял.

— Хм? — Мех сделал ещё шаг.

— Ладно, ладно, ладно — твоё, всё твоё…

Сергей выдохнул с протяжным стоном.

— Чёрт, ну и тяжёлый же ты человек…

Павел неопределённо хмыкнула.

Его замысел она поняла ещё с первого слова. Но отказываться с самого начала и не собиралась.

Потому что подохнуть на фронте без патронов — ничем не лучше расстрела за кражу военного имущества. Второй вариант, пожалуй, даже чище.

А если это викторианское экспериментальное оружие и правда такое, как он говорит — с ним можно пережить следующий бой. И заодно вытащить из этого жулика весь товар и все сведения даром.

Чистая прибыль.

— Итак, — голос снова стал деловым, — подробности?

— Не торопись…

Сергей неспешно вытащил из-под стола мятую карту и расстелил на столешнице.

— Сейчас по порядку объясню.

— Смотри сюда…

…

Стоп… что-то не так…

Павел почувствовала смутное беспокойство: кажется, совсем недавно она давала себе какое-то обещание.

Раз уж пришла — с пустыми руками не уйду

Старый пройдоха Сергей на этот раз дал точную наводку.

Павел скрепя сердце это признала.

Она стояла перед ящиком размером с небольшой дом. Крышка снята, обломки трёх механических замков разбросаны у ног.

По пути сюда она обошла минимум три перекрёстных патруля тяжёлой пехоты, обогнула два парогидравлических датчика давления, замаскированных под вентиляционные трубы, и через давно заброшенный подземный дренажный канал аккуратно миновала две автоматические орудийные турели у главного входа — трофейные, переделанные под викторианские нужды.

Охрана — непробиваемая. Не будь на схеме Сергея одной крохотной слепой зоны — Павла изрешетили бы ещё на пороге.

Такой уровень защиты означал одно: груз — исключительной ценности.

Значит, ночь прошла не зря.

Но…

То, что лежало в ящике, оказалось совсем не тем, что она ожидала увидеть.

Меч.

Для человека — немыслимое чудовище: одна только рукоять толщиной с голень взрослого мужчины. Но для парового меха ростом под три метра — стандартный одноручный клинок. Даже изящный, пожалуй.

Он висел внутри ящика, намертво зафиксированный сложной системой зажимов из жёлтой меди и калёной стали.

Не простые крюки — целый гидравлический пресс, работающий по сей день. Десятки медных трубок толщиной с запястье тянулись к рукояти и точкам крепления вдоль клинка. Стрелки манометров дрожали у красной черты — будто оружие внутри было живым зверем, которого удерживали из последних сил.

Клинок — тускло-чёрный, матовый. Поверхность не гладкая: по металлу ветвились выпуклые теплопроводящие каналы, похожие на вены.

Режущей кромки не было. Вместо неё — частые зубья цепной пилы или что-то вроде генератора высокочастотной вибрации.

В основании клинка, там, где должна быть гарда, — компактный котёл высокого давления в режиме сна. Но массивные клапаны и широкие выхлопные патрубки говорили красноречиво: пусти в ход — мало не покажется.

Это был меч.

Мать честная — у викторианских аристократов мозги окончательно расплавились от пара?

Павел ощутила нечто близкое к абсурду.

В эпоху, когда артиллерия правит полем боя, сделать холодное оружие — это не ретро, это клиническая глупость.

Полночи в канализации. Три патруля. Два датчика.

И вот ради этого.

Она вздохнула, всё же выдвинула резак из правой руки меха и приготовилась разбирать медные трубки.

Ладно. С другой стороны — выглядит тяжело. Прочно. Если забыть про практичность — для вскрытия вражеских кабин сойдёт. Главное: раз уж пришла — с пустыми руками не уйду.

Но тут —

Глухой удар, словно из недр земли. Пол всего склада резко дёрнулся.

БА-БУМ!!!

Газовые лампы под потолком лопнули разом — стеклянный дождь.

Взрывная волна была приглушена толстыми стенами, но дрожь прошла сквозь подошвы меха прямо в позвоночник.

Артобстрел?!

Зрачки Павла сузились.

Это не лёгкий миномёт для изматывающих обстрелов. Это "Императрица" — полевая пушка Викторианской империи. И попало близко.

Она ещё не успела выровнять меха после удара, как сирены разорвали ночь.

У-у-у!

Характерный вой усарской противовоздушной тревоги — пронзительный, жуткий, как предсмертный вопль петуха с зажатым горлом.

— Всем подразделениям! Всем подразделениям! Контакт по всей линии! Повторяю — контакт по всей линии!

Из репродукторов — командирский ор, уже сорванный. На фоне — частые выстрелы и крики.

Она застыла. Резак завис в сантиметре от медной трубки.

Третий тыловой пункт снабжения… Если сюда добрался калибр такого класса…

Холод пробежал по позвоночнику до самой макушки.

Фронт прорван.

Тактику Виктории она знала наизусть.

Когда эти психи открывают огонь из пушек — следом неизбежно идёт их коронная кавалерийская атака. Разукрашенные в яркое, увешанные фамильными гербами рыцари в мехах с "фон" в имени выезжают на машинах, которые делают усарское железо похожим на мусор, и режут оборону как масло. Дальше — стремительный бросок в глубину.

Иными словами — я вот-вот окажусь в глубоком тылу врага. И нос к носу столкнусь с элитными рыцарями Виктории в мехах.

Павел посмотрела на чёрный клинок в зажимах.

Что делать? Продолжать?

Она колебалась ровно секунду.

Точнее — ноль целых восемь десятых.

Потому что всё ясно: с дряхлым железом против королевских рыцарей Виктории — шансы выжить равны нулю. А с чем-то, способным вскрыть их панцирь, — проклятые шансы могут вырасти до тридцати процентов. Или хотя бы до двадцати.

— Ха…

Из усилителя вырвался искажённый, безнадёжный выдох.

— Кто бы ни отдал приказ открыть огонь — желаю тебе сегодня обмочить постель.

Осторожность — в сторону.

Грубые механические руки «Мятежника» больше не возились с замками. Они просто сомкнулись на главном бронзовом клапане удерживающей системы — и под рёв перегруженного двигателя рванули наружу.

— А ну — выходи!!!

Металлический скрежет, от которого ломило зубы, — и чёрный клинок вырвался из захватов.

Лопнувшие медные трубки выстрелили кипящим паром и маслом — всё это хлестнуло по ржавой броне «Мятежника».

В тот самый миг, когда Павел выдернула меч —

БУМ!!!

Снаряд пробил крышу точно в центре.

На этот раз — без стен, без буфера, ничего.

Потолок обрушился мгновенно. Глыбы бетона вперемешку с арматурой падали как метеориты.

Весь мир трясся в огне — конец света, не меньше.

…

— — —『ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: критическое ментальное заражение стремительно распространяется』— — —

— — —『Текущий прогресс: 67%』— — —

— — —『ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: жизненные показатели носителя критически нестабильны』— — —

— — —『Принудительное вмешательство инициировано』— — —

— — —『Запуск аварийного протокола…』— — —

Кровавая роза

Стальной поток катился по земле. Рёв пара разрывал ночь.

Двенадцать королевских мехов Викторианской империи шли клином.

Не чета усарскому ржавью — эти боевые машины выкрашены в чёрный, суставы украшены медными накладками, на нагрудных пластинах — фамильные гербы: грифоны, розы, скрещённые мечи. В свете орудийных вспышек металл отливал холодным блеском.

Все двигались синхронно — как слаженный кавалерийский эскадрон. Каждый поворот, каждый рывок — отточены до совершенства. Фирменное искусство Виктории: групповая атака рыцарей в мехах.

На острие клина — один мех, длиннее и стремительнее остальных.

Ни капли чёрного. Кричащий алый — как запёкшаяся кровь, как раскрывшийся розовый бутон.

На левом наплечнике — фамильный герб. Чёрная роза в объятии шипов, три капли крови на лепестках. Знак дома фон Шварц.

— Двести метров, вражеская огневая точка. Одиннадцать часов.

В кабине — спокойный женский голос, холодный как лёд.

— Принято, ваша светлость, — почтительный отклик адъютанта.

— Третий взвод — обходной манёвр. Четвёртый — фронтальное давление. Остальные — за мной.

Приказ ещё не смолк, а алый мех уже рванул вперёд.

В кабине — пара льдисто-голубых глаз, не отрывающихся от поля боя.

Элеонора фон Шварц.

Временный командир Седьмого рыцарского полка Викторианской империи. Баронесса по боевым заслугам — в девятнадцать лет. Прозвище — «Кровавая роза».

Уголок рта чуть приподнялся.

— Восхитительная ночь.

Тихий шёпот, в котором слышалось нечто близкое к наслаждению.

Усарская линия обороны рассыпалась.

Эти несчастные ещё праздновали дневную «победу» — и понятия не имели, что Виктория ударит ночью с такой силой.

С первого залпа их командная система рухнула.

А теперь — рыцари в мехах на марше.

— Ваша светлость, впереди вражеские мехи! Три единицы! Пытаются выстроить оборону!

— Всего три?

Элеонора легко усмехнулась. — Усарцы становятся всё скупее.

Мех рванул к трём наспех выстроившимся машинам.

Явно наскоро собранная оборона: два старых «Стража-V» в заплатах и следах ремонта, третий — номинально боевой, но по кривой стойке видно: суставы ног полетели.

— Держать позицию! За Усар!!

Из динамиков — истеричный вопль командира.

Три меха вскинули оружие — два тяжёлых пулемёта и малокалиберная скорострельная пушка — и открыли огонь.

Ливень пуль.

Но —

— Тьфу.

Элеонора даже не замедлилась.

Мех чуть довернул корпус, под немыслимым углом скользнул в прогал между очередями — и правая рука потянулась за спину.

Длинное рыцарское копьё. Корпус в вязи гравировки. На острие — лёгкое голубоватое облако пара.

— Первый.

Алая молния врезалась во вражеский строй.

Копьё пробило нагрудную пластину первого «Стража-V». Пар под давлением вырвался из наконечника — всё в кабине испарилось за долю секунды.

Элеонора не остановилась. Крутнула копьё — и швырнула пронзённый мех на второго.

БУМ!

Два меха столкнулись и рухнули вместе.

Третий — с больными ногами — ещё не успел довернуть орудие. Элеонора уже была рядом. Копьё метнулось вперёд, словно змеиный бросок, — точно вошло в коленный сустав.

— АА-А-АА!!

Крик пилота в эфире.

Мех без опоры повалился, поднял тучу пыли.

От начала атаки до конца — двенадцать секунд.

— …Скучно.

Элеонора убрала копьё. В голосе — нескрываемое разочарование.

— Ваша светлость, третий взвод завершил охват, четвёртый зачищает остатки, — доложил адъютант. — Цель — практически в зоне досягаемости.

— Хорошо.

Элеонора подняла голову меха.

Деревня за низкой стеной — или, точнее, комплекс главных складов третьего тылового пункта снабжения — горел.

Артиллерия уже расчистила им дорогу.

— Всем подразделениям. — Голос Элеоноры стал ледяным. — Цель — складской район. По данным разведки, экспериментальное оружие, утраченное в предыдущем бою, с высокой вероятностью хранится именно здесь. Найти. Уничтожить или изъять. Без следов.

— Слушаюсь!

Одиннадцать голосов — разом.

— И ещё… — Элеонора сделала паузу. Уголок рта снова тронула опасная кривая. — Встретите сопротивление — не церемониться.

…

Пять минут спустя.

Деревня пала полностью.

Складские постройки — море огня, чёрный дым столбом. Редкие выстрелы ещё звучали кое-где — пехота добивала последних.

Мех Элеоноры стоял на центральной площади. Под ногами — полностью уничтоженный усарский мех.

Машина командира гарнизона. «Железный страж-III» — сносный тип, но сейчас нагрудная пластина вскрыта до кабины, пилот внутри ещё подавал слабые признаки жизни.

— Кхе… кхе-кхе…

Окровавленная голова высунулась из разбитой кабины. Взгляд — ненавидящий, в упор.

— Викторианские… псы… кхе… захватчики…

Элеонора с любопытством наклонила голову меха — так разглядывают барахтающегося жука.

— Захватчики?

Из усилителя — изящно-насмешливый голос.

— Господин командующий, это вы первыми пересекли границу. Мы лишь… забираем своё.

— Брехня… кхе-кхе… эта земля… всегда была усарской… грабители…

Командир из последних сил пытался выбраться — ноги зажало деформированным металлом, каждое движение выдавливало новую кровь.

— Урок истории излишен.

Элеонора небрежно повела копьём.

— Вы должны гордиться собой, господин командующий. Организовать достойное сопротивление в таком безнадёжном положении — для усарца это редкость.

Пауза. В голосе — тень холодного сострадания.

— Поэтому я дам вам достойную смерть.

Наконечник копья медленно развернулся к окровавленному лицу.

— …Сдохните… прихвостни Виктории…

Командир собрал последние силы и плюнул в сторону меха.

Элеонора чуть приподняла бровь.

— Упрямый.

Она уже готовилась нанести последний удар —

БУМ!!!

Оглушительный грохот справа.

Площадь вздрогнула.

Элеонора замерла. Голова меха резко повернулась на звук.

Там был разрушенный склад — груда обломков. Расщеплённые балки, покорёженное железо, горящие куски снаряжения — всё в одну кучу.

И эта куча оседала.

Горящие обломки разлетались — кто-то изнутри выдавливал их с огромной силой. Балки трещали, жесть разлеталась в стороны. Из клубов дыма медленно поднимался чёрный силуэт.

Мех.

Зрачки Элеоноры чуть сузились.

Машина — в ужасающем состоянии. Левая рука — полностью отсутствует. Нагрудная броня в пробоинах и следах огня. Правое колено при каждом движении издавало пронзительный скрежет, детали сыпались на ходу.

По окраске и силуэту — «Мятежник-IV», низший класс усарского производства. Отстаёт от «Стража-V» на целых два поколения.

Обычно такие машины используют для одного из двух: подвоз грузов или живая мишень.

Но Элеонору насторожило другое.

Отметка на наплечнике.

Небрежно намалёванный красной краской круг. Внутри — кривой «X».

Штрафбат.

— …Любопытно.

Тихий шёпот. В глазах — искра интереса.

Штрафбат — самое печально известное подразделение усарской армии.

Уголовники, бунтовщики, отбросы. Самые гнилые мехи. Самые смертоносные задания. Искупление кровью.

Выживают в штрафбате только двое: баловни судьбы с запредельной удачей — и настоящие чудовища.

А этот…

Клац.

Шатающийся мех наконец выпрямился полностью.

Огонь играл на броне.

Металл в отблесках пламени светился слабым красноватым светом — будто машина сама открыла глаза.

Элеонора чуть нахмурилась.

Что-то не так.

Опыт многих лет на поле боя. Инстинкт кричал.

Стойка — неправильная.

Обычный пилот при управлении мехом неизбежно выдаёт себя — смещение центра тяжести, микрорегулировка суставов, мельчайшие балансировочные поправки.

Но этот мех стоял иначе.

Каждый сустав — в почти идеальном положении. Будто его не вели изнутри.

Будто он встал сам.

— Ваша светлость, нужна поддержка?

Голос адъютанта в эфире.

— Не нужно. — Элеонора — ровно, без интонации. — Полудохлая штрафбатовская рухлядь. Справлюсь сама.

Шаг вперёд. Наконечник копья — на цель.

— Эй, ты там.

Из усилителя — снисходительный, полный превосходства голос.

— Ты окружён. Брось оружие, открой кабину — может, дам лёгкую смерть.

Тишина.

Штрафбатовский мех не шевельнулся. Та же странная стойка. Красный свет мониторов мигал ровно — как дыхание.

— Молчишь?

Терпение Элеоноры таяло.

— Тогда не обессудь…

Мех двинулся.

Не отступил. Не сдался.

Медленно опустил голову и посмотрел на единственную уцелевшую руку — правую.

Пальцы сжались.

В них было что-то.

Зрачки Элеоноры резко сузились.

Меч.

Точнее — меч, которому здесь не место.

Клинок — стройный, не больше двух метров. Глубокий чёрный по всей длине, по металлу текли бледно-красные прожилки — как река подо льдом.

Рукоять — в сложном механическом плетении, идеально входящем в захват руки меха. Будто этот клинок изначально делался под эту машину.

Но больше всего Элеонору удивило другое.

Знак на клинке.

Знак, который она знала как свои пять пальцев.

Клеймо Королевского исследовательского института Виктории.

— Это…!

Голос — резкий, не свойственный ей. Изящество — пропало.

Экспериментальное оружие.

То самое, потерянное несколько дней назад в бою. Разработка, на которую империя истратила колоссальные ресурсы.

Откуда оно здесь?!

Как оно в руках штрафбатовского заключённого?!

Стоп — по данным разведки, оно и должно было быть здесь.

— Проклятье…

Мысли неслись вскачь, перебирая варианты.

Но думать было некогда.

Потому что мех уже двигался.

Без замаха. Без предупреждения.

Секунду назад — стоял на месте. В следующую — был уже перед ней.

——!!

Тело среагировало раньше сознания.

Копьё — поперёк. Едва успела принять удар.

Металл ударился о металл — грохот прокатился по площади. Ударная волна взметнула пыль в небо.

Заткнись заткнись заткнись заткнись——!!

Вплотную.

Элеонора не отрывала взгляда от вражеской развалюхи — холодный пот тёк вдоль позвоночника.

Лязг металла о металл бил по ушам. Рыцарское копьё и чёрный клинок замерли в воздухе, а корпус меха стонал под чудовищным давлением.

Что за чудовище стоит напротив?

Думать было некогда.

Потому что второй удар уже падал.

— Бум!!

Копьё приняло удар — но на этот раз Элеонора отчётливо почувствовала дрожь в системе управления. Мощнее первого.

Нет.

Не мощнее.

Точнее.

Первый — чистая грубая сила, звериный бросок. Второй — совсем другое. Угол. Мощь. Момент. Всё рассчитано до миллиметра, всё пришлось точно в самую слабую точку защиты копья.

На эту перемену ушло меньше секунды.

— ——!

Элеонора стиснула зубы и резко дала рычаг вперёд — попыталась использовать массу меха, чтобы смять противника.

Но драный Мятежник уклонился вбок — легко, почти насмешливо. Совсем не как машина с одной рукой и переломанной ногой.

Третий удар.

Снизу вверх, по странной дуге — прямо в подмышечную зону её меха. Туда, где сходятся суставы. Одно из самых слабых мест в броне.

— Чёрт!

Она отступила — едва ушла от смертельного удара.

Но чёрный клинок всё же прошёлся по боковой броне, оставив глубокую борозду.

В кабине вспыхнули красные сигналы тревоги.

— — —『ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: целостность левой части брони снижена на 42%』— — —

Невозможно.

Абсолютно невозможно.

Её мех — личная машина Королевского рыцарского ордена Виктории. Шедевр лучших мастеров империи из лучших материалов.

А противник?

Списанная рухлядь штрафбата, у которой суставы вот-вот рассыплются.

Как?!

Элеонора снова отступила, пытаясь выиграть дистанцию.

Мех штрафбата не дал ей ни секунды.

Его движения были немыслимо быстры — сломанная правая нога должна была намертво сковать манёвренность, но он двигался так, словно начисто игнорировал физические законы, снова надвигаясь на неё.

Вспышка клинка.

Она подставила копьё — едва успела принять четвёртый удар.

Пятый.

Шестой.

Седьмой.

Каждый удар способен был разорвать тяжёлую броню. Каждый — под углом, от которого не спастись.

Зрачки Элеоноры начали сужаться.

Она всегда была гением.

В четырнадцать — поступила в Королевскую рыцарскую академию. В шестнадцать — окончила первой в выпуске. В семнадцать — в одиночку уничтожила три усарских ударных меха в приграничном сражении. В девятнадцать — стала самым молодым командующим в истории Седьмого полка.

Она видела бесчисленных умелых пилотов. Большинство из них она сама же и уничтожила.

Но никогда — никогда — она не видела ничего подобного.

Это было за гранью.

В атаках противника не было ничего человеческого. Никакой тактики. Никаких смен ритма. Никаких разведывательных выпадов или ложных атак.

Только чистое. Первобытное. Почти инстинктивное.

Убийство.

Как будто в кабине сидел не человек, а зверь, запертый в железной клетке.

— Хрясь——

Режущий скрежет ломающегося металла.

Чёрный клинок снёс треть её рыцарского копья.

— ——!

Не успев даже ужаснуться, она инстинктивно рванула мех в сторону.

Лезвие скользнуло по наплечнику — прочертило трещину на тщательно выгравированном родовом гербе. Глубокую. До основания.

Ещё чуть-чуть.

Ещё чуть-чуть — и надвое.

— Всем——

Элеонора наконец отбросила гордость и прокричала в канал связи:

— Окружить!! Немедленно!!

……

В это же время.

Сознание Павла парило в бескрайней тьме.

Тело не ощущалось.

Ни рук. Ни ног. Даже сердцебиения.

Только голоса.

Бесчисленные голоса.

Они нахлынули со всех сторон, как прилив, затопивший её разум.

— Дай мне… дай мне убить их…

Хриплый мужской голос шептал у самого уха.

— Мои навыки лучше твоих… позволь мне управлять этим телом…

Резкий женский голос подхватил.

— Три года… я ждала три года… я отомщу… уйди… уйди!!

Голосов становилось всё больше. Они рвали друг друга, ревели, рвались к власти сквозь хаос.

Павла накрыло острым приступом тошноты.

Не физической.

Чем-то более глубоким. Идущим из самых недр. Отвращением.

Эти твари… эти паразиты в её голове… они пытались захватить её тело.

Убивать её руками.

Смотреть на мир её глазами.

Её волей завершить свою незаконченную месть.

— Не сопротивляйся, дитя…

Дряхлый голос выплыл из тьмы — с притворным добродушием.

— Твоё тело слишком слабо. Воля — тоже… Отдай нам управление… Мы поможем тебе перебить всех этих викторианцев…

— Да… отдай нам тело…

— Отдай…

— Отдай!!

Бесчисленные голоса слились в ревущее цунами — словно тысячи рук, рвущих последнюю защиту Павла в клочья.

Но она засмеялась.

В той тьме её сознание собралось в размытый силуэт. Уголок рта дёрнулся вверх — холодно, расчётливо.

— Вы…

Голос был тихим. Почти тонул в гомоне чужих душ.

— …Вы это серьёзно?

……

— — —『ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: аномальная активность сознания носителя』— — —

— — —『Обнаружена мощная реакция отторжения』— — —

— — —『Внешний кластер сознаний пытается осуществить принудительное слияние…』— — —

— — —『Сознание носителя… оказывает сопротивление?』— — —

— — —『ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: интенсивность конфликта сознаний превышает расчётные значения』— — —

— — —『Перерасчёт распределения контроля…』— — —

……

Элеонора фон Шварц оказалась в самом трудном бою своей жизни.

Одиннадцать викторианских мехов наступали со всех сторон, беря развалюху штрафбата в кольцо.

Но тот мех не дрогнул.

Его движения становились всё быстрее. Всё жёстче. Всё менее… человеческими.

Клинок мелькал как шквал.

Первый викторианский мех попытался зайти с фланга — чёрный клинок ушёл под немыслимым углом и снёс ему голову напрочь.

Брызнули искры. Обломки металла закружились в воздухе.

— Филипп!!

Кто-то отчаянно завопил в канале связи.

— Его реакция слишком быстрая! Человек так не может——

Фраза оборвалась. Второй мех рухнул.

Клинок пробил ему нагрудную броню насквозь. Красные узоры на лезвии вспыхнули. Из кабины донёсся крик — и следом взрыв.

Лицо Элеоноры окаменело.

— Этот клинок…

Только сейчас она поняла, чем страшен этот экспериментальный клинок.

Это не просто оружие.

Оно что-то поглощало.

С каждым убийством красные узоры на лезвии разгорались ярче. А сам мех… двигался плавнее. Мощнее.

Словно клинок питался жизнями, наращивая силу своего носителя.

— Всем отступить——!!

Элеонора приняла решение.

— Не приближаться! Держать дистанцию! Подавить огнём с дальней позиции——

Она не договорила.

Мех штрафбата вдруг замер.

Все затаили дыхание.

Площадь накрыла мёртвая тишина — только трещало пламя в горящих зданиях.

Разбитый мех стоял посреди поля боя. Вокруг него — обломки четырёх викторианских машин.

В правой руке — чёрный клинок. Красные узоры на лезвии медленно текли, словно живые.

На сенсорном экране тот странный алый огонёк мигал. Разгорался. Гас. Снова разгорался.

А потом——

Смех.

Из динамиков меха вырвался низкий, хриплый смех.

Поначалу — тихий. Будто кто-то наткнулся на что-то забавное.

Потом громче. Громче. Безумнее. Всё на грани срыва.

— Ха… ха-ха… ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!

Смех разлетелся по ночному небу — и в нём было что-то такое, от чего кровь стыла в жилах.

Он не был похож на голос одного человека.

Скорее… на множество голосов, хохочущих разом.

— Вы——

Голос из динамиков — хриплый, искажённый, как металл под наждаком.

— Думаете, это меня остановит?

Мех медленно поднял голову. Алый свет в сенсорах вспыхнул — резко, почти ослепительно.

— Наивно.

— Наивно.

— Наивно!!

Голос нарастал, становился острее, как будто что-то внутри рвалось наружу.

И тогда мех снова двинулся.

Быстрее, чем раньше.

Жёстче, чем раньше.

Клинок разрезал ночь — ещё один викторианский мех разлетелся надвое.

— Нет… не подходи——!!

Отчаянный вопль в канале связи.

Но мех штрафбата не реагировал.

Он просто шёл вперёд. Наносил удары. Убивал.

А внутри его кабины——

Павел сидела, скрючившись в кресле. Пальцы намертво вцепились в рычаги управления — костяшки белые от напряжения.

Глаза распахнуты. В зрачках — отражения чужого огня.

Она смеялась.

Захлёбываясь слезами — и всё равно смеялась.

— Заткнитесь…

Голос дрожал. Но руки не отпускали рычагов.

— Заткнитесь заткнитесь заткнитесь заткнитесь——!!

Голоса в голове вопили. Молили. Пытались вырваться.

Но она не отпустит.

— Вы хотели забрать моё тело?

Тогда отдайте всё, что у вас есть.

Ваши боевые навыки.

Ваш боевой опыт.

Вашу память.

Ваши души.

Всё——

Всё — моё!!!

Клинок остановился

В кабине пахло кровью.

Из уголка рта Павла, из носа — даже из глаз — сочилась кровь.

Но она смеялась.

Как настоящая сумасшедшая.

Души, ещё недавно вопившие и требовавшие, теперь выли от ужаса.

Она рвала их одну за другой. Поглощала. Вбирала в себя.

Ветеран с тридцатью семью годами за рычагами — его опыт ближнего боя она выжала до капли.

Бывший ас-снайпер — реакция снайпера теперь стала частью Павла.

Псих, семь дней в одиночку державший позицию в приграничной войне, — его безразличие к боли сейчас держало её искорёженное тело на ногах.

Все кричали.

Все бежали.

Но никто не мог уйти.

Потому что это её голова.

Её территория.

Её поле боя.

— — —『ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: критические отклонения физиологических показателей носителя』— — —

— — —『Пульс: 187 уд/мин』— — —

— — —『Артериальное давление: критическое』— — —

— — —『Множественные разрывы капилляров』— — —

— — —『Нагрузка на нервную систему: 312%』— — —

— — —『Рекомендация: немедленно прекратить бой!!!』— — —

На этот раз Павел услышала этот странный голос совершенно отчётливо. И снова проигнорировала все предупреждения.

Она чувствовала, как лопаются сосуды — один за другим. Чувствовала, как мозг пронзают разом сотни игл.

Но эта боль…

Эта боль делала её удивительно ясно мыслящей.

Удивительно… живой.

— Давайте.

Она слизнула кровь с уголка рта и оскалилась.

……

Деревня превратилась в настоящее пекло.

Шесть мехов подкрепления из Третьего полка только что прибыли на поле боя — и тут же налетели на зверя, вышедшего из-под контроля.

Его движения были плавными, как ртуть. Безжалостными, как демон из преисподней.

Каждый удар — с волей уничтожить всё.

Каждый удар — точно в щель между пластинами брони.

— Это невозможно——! — Командир авангарда Третьего полка едва успел поднять щит, как чёрный клинок вошёл под немыслимым углом и пробил кабину насквозь.

Красные узоры на лезвии вспыхнули. Рыцарь не успел даже закричать — и обратился в огненный шар.

Второй.

Третий.

Четвёртый.

Обломки мехов падали один за другим — как срезанные колосья.

Мех штрафбата был весь в шрамах. Левая нога окончательно встала — он тащил за собой мёртвую железную культяпку. В грудной броне зияла огромная пробоина, кабели торчали наружу, как внутренности. Приводной механизм правой руки скрежетал при каждом движении, при каждом ударе разбрасывая обломки.

Но он не останавливался.

Он не мог остановиться.

Он не имел права остановиться.

— Чёрт——прикрыть командующего——!!

Два уцелевших меха Третьего полка бросились наперерез — и клинок легко смял их защиту.

Одному срубил обе руки. Второго разрубил пополам.

Элеонора снова стояла напротив этого чудовища одна.

От рыцарского копья осталась половина. Броня меха была вся в дырах.

Но она не бежала.

— Что ты такое…

Голос дрожал. В нём звенело что-то, похожее на отчаяние.

Мех штрафбата медленно развернулся к ней.

Алый огонь в сенсорах — как адское пламя — намертво зафиксировал её.

И——

Он снова бросился вперёд.

Быстрее, чем когда-либо.

Элеонора выставила копьё.

Удар оказался сильнее, чем она могла вообразить.

— Хрясь——!

Копьё сломалось.

Не только копьё.

Правая рука её меха — от локтевого сустава — слетела вместе с ним.

Металлические осколки, фонтан искр.

— ——!!

Элеонора в ужасе отшатнулась. Но чёрный клинок уже снова поднялся.

Этот удар — прямо в кабину.

Конец…

Она даже закрыла глаза.

……

И тогда произошло чудо.

Клинок остановился в полуметре от кабины.

Элеонора резко открыла глаза.

Мех штрафбата застыл в позе замаха — словно что-то его приковало. Ни единого движения.

— — —『ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: носитель на грани смерти』— — —

— — —『Расчётное время до летального исхода: 57 секунд』— — —

— — —『Зафиксировано ослабление активности сознания носителя, реакция отторжения снижена!』— — —

— — —『Активация аварийного протокола!』— — —

— — —『Принудительный перехват управления мехом…』— — —

— — —『Перехват завершён』— — —

— — —『Выполнение приоритетного приказа: отступление!!』— — —

……

В кабине Павел почувствовала, как что-то тянет её сознание прочь.

Она хотела бороться. Сопротивляться. Но тело перестало слушаться.

Картинка поплыла. Звуки искажались и таяли.

— Нет… ещё не конец…

Последним усилием она вцепилась в рычаги.

— Я ещё могу… убивать…

— Выполнение команды меха: принудительная седация —

По позвоночнику вниз прошёл ледяной разряд.

Руки бессильно соскользнули.

Темнота залила всё перед глазами, и сознание наконец провалилось в беспросветную черноту.

Последнее, что она успела увидеть, — её разбитый мех, перехваченный чужой волей, резко развернулся и с треском, почти напролом, прорвал кольцо остатков викторианских сил.

Всё уходило вдаль.

Всё расплывалось.

И потом.

Тишина.

……

— «История континентальной войны. Фронтовые хроники». Том седьмой. Глава третья. «Ночь Кальдербурга» —

403-й год Викторианской империи. Второй день месяца Инея.

Седьмой рыцарский полк Виктории совместно с авангардом Третьего полка нанёс молниеносный удар по Кальдербургу — ключевому приграничному городу Усарского Союза. Операция получила кодовое название «Рассветное копьё».

По плану: прорвать городские укрепления и взять крепость за двадцать минут. Расчистить путь для наступления основных сил.

Вышло иначе.

Согласно показаниям выживших, примерно через пятнадцать минут после начала операции в бой вмешался мех штрафбата неустановленного происхождения. Личность пилота по сей день остаётся загадкой. Известно лишь следующее: тяжело повреждённый «Мятежник» лёгкого класса, чёрный клинок в руке, и один — против объединённых сил двух викторианских рыцарских полков — у Третьего тылового пункта снабжения Усарского Союза.

Бой длился один час и семь минут.

Авангард Седьмого полка был уничтожен почти полностью. Командующий Элеонора фон Шварц получила тяжёлые ранения и покинула поле боя с двумя тяжелоранеными рыцарями. Авангард Третьего полка — шесть машин. Ни одной уцелевшей.

Итого: одиннадцать мехов Королевского рыцарского ордена Виктории уничтожены или выведены из строя.

Тщательно выверенный темп имперского блицкрига был сломан окончательно. Прорыв, рассчитанный на двадцать минут, растянулся на тридцать. Эти десять минут стали переломом всего сражения.

Резервные части Усарского Союза получили время на ответный манёвр. Тревога разлетелась по всей линии границы. Подкрепления хлынули к Кальдербургу со всех сторон. Тактическое преимущество Виктории испарилось без следа.

«Молниеносный удар» превратился в «позиционную мясорубку».

Следующие три дня район Кальдербурга стоял намертво. Обе стороны бросили в этот пятачок земли свыше двадцати тысяч солдат; потери в мехах превысили триста машин. В итоге Виктория заплатила втрое больше запланированного — и всё равно едва взяла город.

После завершения боёв военное командование Виктории провело жёсткое внутреннее расследование. Седьмой рыцарский полк был расформирован, его остатки влиты в Третий.

Командующего Элеонору фон Шварц её боевые заслуги уберегли от трибунала — однако она была отстранена от должности и отправлена на реабилитацию в тыл.

Таинственный мех штрафбата, завершив эту невероятную бойню, растворился в ночи.

Никто не знал, откуда он пришёл. Никто не знал, куда он ушёл.

Известно одно: с той ночи в обоих лагерях начала тихо гулять легенда о «Кальдербургском призраке».

Солдаты Виктории обходили это имя стороной — и считали призрака дурным знаком поля боя.

А солдаты Усарского Союза называли его между собой иначе.

«Сокрушитель рассвета».

Ведь именно этот мех неизвестного происхождения своей рукой разбил вдребезги тщательно скованное Викторией «Рассветное копьё».

Лучше не давай мне повода сожалеть

Ситуация вышла из-под контроля окончательно.

Элеонора фон Шварц никогда не видела такого хаоса на поле боя.

Огонь — повсюду.

Взрывы — повсюду.

Крики и стоны — повсюду.

Чёткая блицкриг-тактика рассыпалась и забурлила — как каша, которую забыли снять с огня.

Эфир разрывался от помех и обрывков переговоров:

— Северный фланг прорван! Четвёртая мех-дивизия перерезала линию снабжения!

— Восточному флангу нужна поддержка! Повторяю — нужна поддержка! Три пехотных полка берут нас в кольцо!

— Говорит западный фланг — по нам открыли огонь! Свои или чужие?! Чёрт, свои или чужие?!

— Всем подразделениям: главные силы вынуждены разделиться. Повторяю — главные силы вынуждены разделиться!

Весь тактический замысел строился на скорости.

Стремительный прорыв.

Стремительное рассечение.

Стремительное уничтожение.

Взять Кальдербург за двадцать минут — и расчистить путь для дальнейшего наступления.

Но проклятый штрафбатовский мех всё сломал.

Всего десять минут задержки.

Десять минут.

Которых командованию Усарского Союза хватило, чтобы воспользоваться этим невозможным шансом.

Мех Элеоноры пересекал поле боя в таком состоянии, какого она себе никогда не позволяла.

Правой руки не было.

Рыцарского копья тоже.

Броня в клочья, тяговая система еле тянула на минимальной мощности.

Мониторы захлёбывались предупреждениями — перегрев, утечка масла, структурные повреждения, боеприпасы на нуле…

Она уже не помнила, как выбралась из той деревни.

Когда чудовище исчезло, ей показалось — самое страшное позади.

Она ошиблась.

Усарские мехи хлынули со всех сторон.

Остатки Седьмого рыцарского мех-полка смяли и рассеяли.

Она собственными глазами видела, как один за другим падают её сослуживцы.

Мех Генриха атаковали трое — пробили кабину насквозь. Мех Йоргена подорвался на мине, пока прикрывал её отход, — обе ноги снесло под корень. А Андреас…

Она даже не заметила, когда пропал Андреас.

В эфире осталось только шипение помех.

Связи не было ни с кем.

— Чёрт…

Элеонора сжала зубы и уклонилась от очередного залпа — израненный мех еле слушался рычагов. Ударная волна вздыбила кресло, вой сирен бил по ушам.

— — —『ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: критический перегрев силового ядра』— — —

— — —『Сбой системы охлаждения』— — —

— — —『Расчётное время работы: 4 минуты 17 секунд』— — —

Четыре минуты.

У неё осталось четыре минуты.

Элеонора быстро осмотрелась.

Везде обломки и огонь.

Вдали приближались усарские мехи — не меньше трёх, может, больше.

Не отобьётся.

В нынешнем состоянии она не справится даже с одним.

— …Проклятье.

Она приняла решение.

Нагрудная броня резко откинулась — вслед за ней поднялся люк кабины.

Элеонора спрыгнула вниз.

В момент приземления правую ногу пронзила острая боль — где-то в ходе боя осколок металла вошёл в бедро, она даже не заметила когда.

Но сейчас было не до этого.

Она обернулась и последний раз посмотрела на мех, с которым прошла долгие годы.

Для рыцаря Викторианской империи мех — продолжение себя самого.

Но сейчас пришлось его бросить.

— Прости, — тихо сказала она.

И шагнула в темноту, не оглядываясь.

Идти пешком через поле боя оказалось куда тяжелее, чем она думала.

Везде обломки.

Мехов, бронемашин, чего-то ещё — не разобрать.

Металлические осколки усыпали землю и мерцали в свете пожаров каким-то потусторонним блеском.

Везде мертвецы.

В викторианской форме, в усарской, а некоторые — обгоревшие до неузнаваемости: уже не поймёшь, чьи.

Они лежали в самых нелепых позах: одни — запрокинув голову, уставившись пустыми глазами в небо, другие — скрючившись, будто всё ещё молились.

Везде бродили разрозненные солдаты, потерявшие своих.

Они шли мимо Элеоноры как ходячие мертвецы — остеклевшие взгляды, никого не видят. Некоторые что-то бормотали себе под нос, но так тихо, что слов было не разобрать.

Усарские мехи время от времени появлялись вдали.

Каждый раз Элеоноре приходилось падать в груду тел, задерживать дыхание и лежать не шевелясь, пока стальные исполины не скрывались из виду.

При ней были только рыцарский меч и табельный пистолет.

На этом поле боя, где хозяйничали мехи, — всё равно что игрушки.

Правая нога болела всё сильнее.

С каждым шагом — как будто раскалённым прутом в рану.

Кровь уже пропитала сапог и оставляла на земле прерывистый след.

Она не знала, сколько ещё продержится.

Не знала даже, в какую сторону идёт.

Сколько прошло времени — она не понимала.

Час, может, два.

Элеонора перестала это чувствовать.

Она знала одно: надо идти.

Дойти до своих позиций.

Дойти до безопасного места.

Дойти до…

Нога подогнулась — Элеонора рухнула в груду обломков.

— Агх… — Она попыталась оттолкнуться руками, но те будто лишились всех сил и не слушались.

Рана на правой ноге пульсировала, боль разлилась по всему низу тела.

Может, полежать немного…

Она устало закрыла глаза.

Может, это конец…

Именно тогда она услышала звук.

Тихий.

Слабый.

Похожий на скулёж умирающего зверька.

Элеонора резко открыла глаза — рука уже сжимала пистолет на поясе.

Она настороженно обшарила взглядом пространство вокруг.

И увидела среди обломков неподалёку чей-то силуэт.

Точнее…

Ребёнок.

Элеонора с трудом подползла ближе — каждое движение отдавалось в ране. Но когда разглядела, кто это, у неё перехватило дыхание.

Девочка лет пятнадцати-шестнадцати, не больше.

Скрючилась среди щебня, вся в крови — раздавленная, как насекомое.

Почти без одежды.

Тело кое-как обмотано окровавленными бинтами — не перевязано, а именно обмотано: наспех, бестолково, без всякого толку.

Бледная почти до прозрачности кожа покрыта синяками и рваными ранами.

Не меньше трёх сквозных: в плечо, в живот, в бедро.

Тело мелко тряслось — неестественно, словно был повреждён позвоночник.

Страшнее всего выглядело лицо: у уголков глаз, у ноздрей, у губ — засохшая кровь. Будто совсем недавно было сильное внутреннее кровотечение.

Но она была жива.

Грудь ещё поднималась — едва заметно, через силу.

Дыхание, которое могло оборваться в любую секунду.

Первым делом Элеонора насторожилась.

Внимательно осмотрела всё вокруг, затем — саму девочку.

Никакого оружия.

Ничего подозрительного.

Это и правда просто… ребёнок?

Нет.

Элеонора мотнула головой и заставила себя думать трезво.

Даже если так — не её дело.

Как рыцарю Викторианской империи ей нужно добраться до своих.

Тащить на себе тяжелораненого — значит идти медленнее и рисковать быть обнаруженной.

К тому же…

Она покосилась на истрёпанные бинты.

Не стандартное снаряжение викторианской армии.

Значит, девочка, скорее всего, из Усарского Союза.

Враг.

Разум говорил: уходи.

Разум говорил: добей и уходи.

Живых не оставляют — азбука войны.

Но…

Элеонора смотрела на это бледное, залитое кровью лицо.

На котором ещё не успела сгладиться детская мягкость черт.

Тот возраст, когда сидят за партой, капризничают дома, смеются с подругами на улице.

Каким-то образом оказавшаяся на этом поле боя, похожем на ад.

Она вспомнила сестру.

Ту, что всегда бежала следом и кричала: «Сестра, сестра!»

Если бы это была она…

Если бы она лежала здесь…

— …Проклятье.

Элеонора тихо выругалась.

Сама не зная на кого.

Может, на собственную чёртову нерешительность.

Она вздохнула.

Нагнулась и подняла девочку на спину.

Неожиданно лёгкая.

Лёгкая как бумага.

Элеонора чувствовала под руками выпирающие лопатки и рёбра — ребёнок страшно отощал, будто давно не ел нормально.

Тело ледяное. Только слабое сердцебиение говорило о том, что жизнь ещё не ушла.

— Лучше не давай мне повода сожалеть, — тихо сказала Элеонора — не зная, слышит ли её кто-нибудь.

Глубокий вдох. Она потащила раненую ногу вперёд.

Груз на спине давался с каждым шагом тяжелее, правая нога протестовала.

Но бросить девочку она не собиралась.

Так же, как больше не собиралась сдаваться сама.

Под оранжевым ночным небом

— Кто вообще разрешил штрафбату участвовать в операции?! Эти психи превратили поле боя в кашу!

— …Вы сами разрешили, господин командующий.

— …В протоколе это место вычеркнуть.

— Запись переговоров штаба Третьего армейского корпуса Усарского Союза (удалено)

Канонада не умолкала.

Горизонт пылал оранжевым — будто кто-то поджёг весь лес до последнего дерева. Вспышки взрывов кромсали ночное небо на куски.

Элеонора не знала, сколько идёт.

Может, час.

Может, два.

Правая нога совсем онемела, девочка на спине казалась лёгкой как пёрышко, а мир вокруг окончательно сошёл с ума.

Сколько врагов она убила — Элеонора уже не считала.

Первый попался на углу у развалин. Усарский солдат — и сам не ожидал встретить здесь кого-то. Пуля прошла сквозь горло раньше, чем он успел поднять винтовку.

Второй и третий — на разбитой улице. Двое отставших, рылись в чужом имуществе. Можно было обойти — но стояли прямо на пути.

Три выстрела.

Два тела.

Четвёртый…

Пятый…

Шестой…

Патронов в магазине становилось всё меньше. Последний ушёл на снайпера, попытавшегося зайти сзади.

Щелчок.

Боёк ударил в пустоту. В ночной тишине звук был особенно резким.

— …Проклятье.

Ещё какое-то время спустя Элеонора наконец нашла относительно безопасное место.

Подвал взорванного здания.

Когда-то, наверное, погреб или кладовая.

Вход прикрывала полуобрушившаяся стена — если не знать, ни за что не заметишь.

Идеальное укрытие.

Она собрала последние силы и втащила себя и девочку в темноту.

Потом привалилась спиной к стене и медленно осела на пол.

В подвале было темно.

Только сквозь вход просачивался слабый отсвет пожаров, окрашивая всё в тёмно-красный.

Пахло плесенью и пылью — но не кровью.

Не порохом.

Тихо.

Элеонора дышала тяжело, с надрывом — казалось, лёгкие вот-вот разорвутся.

Она глянула на правую ногу: штанина насквозь пропиталась кровью, осколок так и торчал внутри — с каждым вдохом ощущалось, как он шевелится в ране.

Нужно заняться этим.

Но сначала…

Она повернула голову к девочке, лежавшей на земле.

В полумраке та выглядела ещё больше как мертвец.

Бледная кожа, засохшая кровь, почти неощутимое дыхание.

Жива ли?

Элеонора протянула руку и нащупала пульс на сонной артерии.

Есть.

Слабый, но есть.

— Значит, ещё не умерла…

Тихо сказала она — не поймёшь, к кому обращалась: к девочке или к себе.

— Тогда живи дальше.

Элеонора выложила из поясной аптечки всё содержимое.

Жгут, бинты, дезинфицирующая вата, пинцет, маленький флакон спирта, несколько шприцов.

Стандартный полевой набор.

Немного — но должно хватить.

Сначала занялась своей ногой.

Зажала пинцетом осколок, глубоко вдохнула и резко потянула —

— Угх—!

Сжала зубы. Крик проглотила.

Крови вышло меньше, чем она ожидала.

Быстро перетянула бедро жгутом, прижала к ране дезинфицирующую вату, замотала бинтом.

Грубо, но работает.

По крайней мере, от потери крови теперь не умрёт.

Потом взялась за девочку.

Размотала кое-как намотанные бинты.

И остановилась.

— …Господи.

Элеонора выдохнула — тихо, невольно.

Впервые за этот вечер она по-настоящему оторопела.

Тело девочки было…

Живой картой шрамов.

Свежие раны поверх старых.

Старые — поверх ещё более старых.

Одни уже затянулись уродливыми рубцами, другие сочились кровью, третьи начали гноиться.

Кожа переливалась всеми оттенками боли: синева кровоподтёков, тёмно-красные корки, розоватые полосы заживающей ткани, белёсые старые шрамы.

Как лоскутное тряпьё — которое бесконечно рвали и бесконечно кое-как сшивали снова.

Сквозное ранение в плечо.

Сквозное в живот.

Сквозное в бедро.

Это — сегодняшние. Самые страшные.

Но помимо них…

На рёбрах — следы явных переломов, не меньше трёх, сросшихся криво, со смещением.

По всей спине — тёмные кровоподтёки, как от многократных ударов чем-то тяжёлым.

На обоих бёдрах — россыпь крошечных точечных проколов, частых и ровных, похожих на какой-то болезненный узор.

Элеонора видела войну.

Она видела всякие ранения.

Но такого тела — никогда.

Что пришлось пережить этому ребёнку?

Элеонора заставила себя собраться.

Сейчас не время задавать вопросы.

Сначала нужно вытащить ребёнка живым.

А потом… потом разберёмся.

Она принялась за раны.

Начала с плечевого сквозного: пуля вошла спереди, вышла сзади, крупные сосуды не задела, но мышцы разворотило серьёзно. Пинцетом тщательно выбрала из раны осколки и грязь, промыла спиртом, туго забинтовала.

Потом живот.

Здесь сложнее. Траектория уходила вниз — возможно, задело внутренние органы.

Элеонора не врач. Что делать с внутренними повреждениями, она не знала. Оставалось одно: промыть как следует, прижать бинтом и надеяться, что у ребёнка хватит везения.

Последней — рана на бедре.

Тоже сквозная.

Бедренную артерию не задело — иначе девочка давно бы умерла.

На всё ушёл почти час.

Когда Элеонора наконец завязала последний бинт, руки у неё дрожали.

Не от усталости.

От того, что она увидела в процессе.

Старые раны.

То, как с ними обращались…

Хуже некуда.

Некоторые зашиты без какой-либо дезинфекции — отсюда тяжёлые воспаления. Переломы не вправляли — кости так и срослись криво, со смещением. Ожоги не обрабатывали — просто замотали грязной тряпкой, оставив уродливые рубцы.

Элеонора не понимала, как этот ребёнок вообще дожил до сегодняшнего дня.

По всем меркам любая из этих ран могла убить. Но девочка не только выжила — она ещё и…

Ещё и что?

Элеонора вдруг замерла.

Взгляд упал на спину девочки.

Точнее — на позвоночник.

Там тянулся ровный ряд шрамов.

Не боевые.

Не от пыток.

Это были…

Следы от разъёмов спинального интерфейса.

Кровь как будто остановилась.

Она прекрасно знала эти следы.

Как пилот меха — слишком хорошо знала.

Нейронная система управления мехом требует прямого соединения с нервной системой пилота. Самая эффективная точка подключения — позвоночник: здесь сходятся все нервные пути, здесь проще всего обеспечить контакт.

Но —

Вводить зонды прямо в позвоночник без подготовки — смертельно опасно.

Дикая боль. Возможные необратимые повреждения нервной системы.

Именно поэтому все штатные пилоты проходят через хирургическую имплантацию: в позвоночник встраивают специальный разъём, и подключение становится безопасным, безболезненным, надёжным.

Это норма. Это закон.

И Виктория, и Усар — все мех-подразделения без исключения соблюдают это правило.

Никто не сажает в кабину пилота без имплантата.

Это всё равно что убийство.

Но на позвоночнике девочки…

Никаких следов имплантации.

Зонды вводили напрямую —

Без ничего —

Прямо в позвоночник.

И вытаскивали.

Без анестезии.

Без амортизации.

Без какой-либо защиты.

Раз за разом.

Раз за разом.

У Элеоноры зашевелились волосы на затылке — от одной только мысли об этой боли.

Она сама проходила через нейронное подключение в Королевской рыцарской академии. Даже с полноценным имплантатом в первый раз едва не откусила себе язык.

…Что пришлось пережить этому ребёнку?

Элеонора мотнула головой и заставила себя не думать об этом.

Сейчас главное — выжить.

Подождать, пока хаос на поле боя немного уляжется.

Тогда можно попробовать выйти на связь со своими — или найти безопасный путь для отхода.

Что делать с девочкой…

Она ещё не решила.

Лучше бы тогда и умерла

Павел очнулась из темноты.

Нет — не «очнулась». Скорее, её выдернули из одного кошмара прямо в другой.

Оглушительный взрыв вырвал её из беспамятства.

В голове — как будто набили ватой, а потом ещё на всякий случай прошлись молотком.

Каждый сантиметр тела болел — той привычной, неотступной болью.

Она к ней привыкла.

До такой степени, что почти не замечала.

Она вяло перевернулась на другой бок.

Каждая мышца орала в голос, но Павел не обратила внимания.

Попыталась подняться — руки оказались ватными, без костей.

Голова мотнулась, мир перед глазами расплылся чёрным пятном.

Где она?

Что случилось?

Где мех?

Где бой?

Воспоминания возвращались осколками.

Ангар.

Рыцарский полк.

Бой.

Тот… тот рыцарь в богато украшенной броне.

А потом… потом боль.

Бесконечная боль.

Она помнила кровь.

Очень много крови.

Помнила крики.

Несчётное множество криков.

А потом…

Она умерла?

Нет.

Боль всё ещё есть.

Мёртвые не чувствуют боли.

Значит, живая.

Глаза наконец начали привыкать к темноте.

Каменные стены.

Подвал?

Из проёма сочился слабый свет.

Отблески огня.

Или луна?

На ней лежала чья-то шинель.

Такой у неё не было.

И тогда она увидела человека.

Женщина.

Сидит у стены, опираясь на меч.

Форма — изодранная в клочья.

На ноге бинт с тёмно-красными пятнами.

На груди — знак.

Орёл с двумя головами, крылья распростёрты.

Золотой.

Мерцает даже в полутьме.

Эмблема Викторианской империи.

— …

В голове у неё на секунду всё встало.

Потом всплыла мысль.

Вот и приехали. Лучше бы тогда и умерла.

Совсем рядом грохнул взрыв — подвал ощутимо тряхнуло.

Элеонора резко сжала рукоять меча и напряжённо уставилась на вход.

Никто не ворвался.

Очередной залп, только и всего.

Она выдохнула и потянулась было снова прислониться к стене —

Тихий шорох.

Элеонора обернулась.

Девочка шевелилась.

Вяло перевернулась с боку на бок, с трудом, как раненый зверёк, начала подниматься с пола.

Движения скованные, замедленные — каждый сустав беззвучно протестовал.

Девочка тряхнула головой. Короткие серебристые волосы были в пыли и засохшей крови.

Потом подняла взгляд.

Эти глаза —

Бледные, усталые, с какой-то острой пронзительностью —

Встретились с взглядом Элеоноры.

Элеонора видела, как взгляд девочки скользнул с её лица вниз — к знаку на груди.

Эмблема Королевского рыцарского мех-полка Викторианской империи.

Чёрный фон, золотая кайма, в центре — золотой двуглавый орёл с распростёртыми крыльями.

Зрачки девочки резко сузились.

Тело застыло.

Элеонора отчётливо видела, как по лицу прошла волна — сначала растерянность, потом недоумение, потом испуг от внезапного понимания, и наконец…

Наконец — опустошённое смирение.

Это выражение отчего-то кольнуло Элеонору.

«Ну вот, так и знала» «Хорошего не жди» — вот что оно говорило.

«Судьба любит издеваться» — привычная, намозоленная мысль.

Девочка не закричала. Не забилась. Даже не попыталась сбежать.

Просто сидела тихо и смотрела на Элеонору — спокойно, почти безжизненно.

Как на вынесение приговора.

Элеонора открыла рот — хотела что-то сказать.

Но девочка опередила её.

Хриплый, слабый голос:

— …Так что вы собираетесь со мной делать?

Без страха.

Без мольбы.

Только странное, усталое спокойствие.

Как будто давно приготовилась к любому ответу.

Элеонора моргнула.

Она ожидала слёз, криков, попытки вырваться — в конце концов, пусть и враг, но всё же ребёнок лет пятнадцати-шестнадцати.

Но эта реакция…

Совсем не детская.

— Или убейте. — Девочка с этим легла обратно, голос ровный. — Только если можно — побыстрее. Я сегодня и так измоталась.

Элеонора долго смотрела на неё.

Потом рассмеялась.

— …Чего смеётесь?

Девочка нахмурилась, в глазах мелькнула настороженность.

— Ничего. — Элеонора покачала головой и убрала меч в ножны. — Просто ты совсем не такая, какой я тебя представляла.

Она привалилась к стене и продолжала изучать девочку.

— Захоти я тебя убить — сделала бы это, пока ты была без сознания.

Девочка поморгала — видно было, что переваривает услышанное.

— …Тогда чего вы хотите?

— Хороший вопрос. Элеонора усмехнулась — с горьковатой иронией.

— Честно говоря, сама не знаю.

Ад

Павел долго смотрела на викторианского рыцаря.

Мысли ворочались туго.

Не от боли — к боли она давно привыкла.

Просто происходящее было слишком абсурдным.

Её спас враг.

Рыцарь Викторианской империи.

Спас её.

Человека из усарского штрафбата.

Это нормально?

Это ненормально.

Это вообще ни в какие ворота не лезет.

В голове стремительно замелькали варианты.

Ловушка?

Мягкость перед допросом?

Или… какая-то извращённая прихоть?

Она украдкой изучала женщину.

Изодранная форма.

Бинт в крови.

Усталый взгляд.

Поза у стены — кажется, расслабленная, но рука в любой момент готова потянуться к мечу.

Нет.

На ловушку не похоже.

Скорее похоже на… такую же потрёпанную, как она сама.

— Что снаружи?

Павел спросила первой.

Что бы ни происходило — сначала разобраться в обстановке.

Элеонора чуть приподняла бровь.

— Ты на удивление спокойна.

— Я всегда спокойна. — Павел смотрела без всякого выражения. — Ответьте на вопрос.

Тяжелораненая, без оружия, в руках у врага — и разговаривает приказным тоном.

Зрелище то ещё.

Но Элеонора не разозлилась.

Только снова тихо усмехнулась.

— Снаружи?

Она кивнула в сторону входа.

— Ад.

Очередной взрыв — со стен подвала посыпалась пыль.

— Поле боя полностью вышло из-под контроля. — Элеонора продолжила, в голосе — лёгкая горчинка. — Должна была быть идеальная блицкриг-операция: двадцать минут на прорыв, тридцать на захват, чисто и быстро.

Она помолчала.

— В итоге — вот это всё.

Павел слушала молча.

Она смутно помнила тот бой — натиск рыцарского полка, шквал орудийного огня и… голоса. Те, что с криком ломились в её голову.

Пальцы сами собой сжали шинель.

— Сейчас обе стороны дерутся за эти руины. — Элеонора говорила дальше. — Мои люди рассеяны, связь уничтожена, нога…

Она посмотрела на перебинтованную правую ногу, и губы скривились в невесёлой усмешке.

— …не особо слушается.

Взгляд Павел задержался на бинте.

Уже пропитан кровью — судя по цвету краёв, ранению несколько часов. Осколочное. Она таких навидалась.

Не смертельно. Но хлопотно.

Особенно без нормальной обработки.

— Значит, вам нужно пройти через всю зону боевых действий, чтобы добраться до своих.

Павел констатировала — без вопроса.

— Да.

Элеонора кивнула.

— Одной, с раненой ногой, через три километра войны.

Она откинулась на стену, в глазах мелькнула усталость.

— Звучит увлекательно, правда?

Павел не ответила.

Три километра. Зона боёв.

Рыцарша — боец, это без вопросов. Но нога выбьет её из строя: ни скорости, ни выносливости.

А сама она…

Павел взглянула на себя.

На ней лежала чужая шинель — явно с этой женщины. Под ней — только бинты, причём уже перемотанные заново.

Пошевелила пальцами — слушаются.

Согнула колено — сгибается.

Больно до чёртиков, но работает.

Только вот сейчас она одна, изранена, без оружия, в руках у врага.

Захочет убить — сдачи не даст.

Захочет взять в плен…

Павел вспомнила про лагеря военнопленных.

Кое-что о викторианских лагерях она слышала.

Говорят, после таких рассказов жизнь в штрафбате начинает казаться не такой уж плохой.

— Может, я помогу вам.

Павел сказала это неожиданно — даже для себя.

Элеонора опешила.

— Что?

— Провести через поле боя. — Голос у неё по-прежнему ровный. — Я хорошо знаю этот район. Знаю, где патрули, где минные поля, где можно укрыться.

Правда. Окрестности Третьего тылового пункта снабжения она изучила вдоль и поперёк ещё перед той вылазкой.

Бой многое изменил — но рельеф остался прежним.

Элеонора прищурилась.

— К чему ты клонишь?

— Сделка. — Павел смотрела ей прямо в глаза. — Я провожу вас — вы не убиваете меня и не сдаёте в лагерь.

Тишина.

Элеонора разглядывала её, и в ледяно-голубых глазах мерцало что-то сложное.

— Ты знаешь, кто я?

— Пилот боевого меха Викторианской империи. — Без паузы. — По знаку — явно не рядовой рыцарь. Скорее всего, из знати.

Знать, чтущая честь, слова своего не нарушит — даже данного врагу. Если она согласится, выход есть.

Павел помолчала секунду.

— Судя по ранениям — уцелели в бою на мехе и сами покинули машину. Тот, кто ничего из себя не представляет не выживет.

Элеонора слегка удивилась.

Наблюдательность и аналитические способности этого ребёнка совершенно не вязались с её возрастом.

— Глаз у тебя острый. — Элеонора произнесла ровно. — Раз уж ты это поняла, должна понимать и другое: человек моего положения не заключает сделок с врагом.

— Но вы спасли меня. — Павел возразила. — Намеревались бы соблюдать правила — добили бы, пока я была без сознания. Или просто бросили умирать в развалинах.

Она чуть склонила голову.

— Но вы не бросили. Спасли. Перевязали. Укрыли своей шинелью.

Пауза.

— Вы уже нарушили правила.

Элеонора поморщилась.

Она была права.

С той самой секунды, как она взвалила девочку на спину, она уже отступила от принципов имперского рыцаря.

Тишина.

Обе смотрели друг на друга, пытаясь угадать мысли.

— …Значит, штрафбат?

Элеонора наконец заговорила — в голосе промелькнула нотка, которой она сама не заметила.

— Я видела твои раны…

Только там могли оставить такие следы на теле ребёнка.

Лицо девочки дёрнулось.

— Да.

— 404-й отдельный штрафбат. — Элеонора произнесла медленно. — Пушечное мясо из уголовников и смертников.

— Разведка у вас точная. — Павел вздохнула. — Хотя я предпочитаю называть его учреждением прогрессивной альтернативной коррекции.

Элеонора на секунду лишилась слов.

Не поймёшь — издевается или у ребёнка правда такое своеобразное чувство юмора.

Или голова уже не совсем в порядке.

— За что попала?

— Это важно? — Павел ответила вопросом.

— Нет… пожалуй, не важно. — Элеонора согласилась.

И правда — не важно.

Важно другое: эта девочка — в возрасте, когда сидят за партой и капризничают дома, — носит на себе шрамы, каких иной ветеран не видывал.

Важно, как она говорит — с холодным, почти бесчувственным спокойствием, не по-детски, а как человек, насмотревшийся смерти.

Важно…

— Если я соглашусь на твои условия, — Элеонора заговорила медленно, — что ты будешь делать, когда мы доберёмся до наших позиций?

Павел моргнула. Хороший вопрос.

Она давно его себе задавала.

— Вы отпустите меня, — сказала она. — Дадите уйти. Всё просто.

— И ты вернёшься в штрафбат?

Павел запнулась, но продолжила.

— Смотря по обстоятельствам.

— По каким?

— По тому, признали меня погибшей или нет.

Элеонора нахмурилась.

— Погибшей?

— Правила штрафбата. — Начала объяснять. — Пропал в бою дольше положенного — считаешься убитым. Штрафбату не нужны выплаты семье, паёк мертвеца делят живые, его номер отдают следующему бедолаге. Очень экономно.

— А если «мертвец» вдруг объявится живым? — спросила Элеонора.

Павел посмотрела на неё — в глазах промелькнуло что-то странное.

То ли горькая насмешка, то ли усталая безнадёга.

— Тогда два варианта.

Один палец. — Первый: самовольное оставление позиции с инсценировкой гибели.

Второй палец. — Второй: захвачен в плен и отпущен после вербовки.

Она опустила руку.

— В любом случае исход одинаковый.

— …Расстрел?

— Расстрел. — Павел подтвердила кивком. — Если повезёт — взвод. Если нет…

Пауза.

— Есть очень творческие люди с богатой фантазией.

Элеонора замолчала.

Абсурд продолжал нарастать.

Этот ребёнок рассуждал о собственной возможной казни — с таким же спокойствием, с каким говорят об ужине.

Ни страха, ни злобы, ни единой жалобы.

Только глухое, въевшееся смирение.

— Значит, твой план: провести меня через поле боя, а потом…

— Потом проверить, числюсь ли я уже «мёртвой». — Павел подхватила. — Если нет — вернусь. Если да…

— Придумаю что-нибудь.

— Что именно?

— По обстановке.

Павел потянулась, разминая тело.

— Я умею находить выход.

Элеонора смотрела на неё и не знала, что сказать.

Сделка была абсурдной.

Рыцарь Викторианской империи и штрафной солдат Усарского Союза прокладывают путь через поле боя вместе.

Попадись они любой из сторон — обеим не поздоровится. Её отдадут под трибунал за пособничество врагу. А девочке…

Впрочем, девочке и без того было особо нечего терять.

Элеонора посмотрела на свою ногу. Под бинтом рана ныла не переставая.

Она чувствовала, что там сделали осколки: разорванная мышца, возможно лёгкая трещина кости.

Идти — можно. Бежать — нет. Долго маршировать — тем более.

А снаружи — настоящая преисподняя.

Обе стороны режутся в развалинах, снаряды падают куда попало.

Пройти через это в одиночку?

Не невозможно.

Но с проводником — лучше, чем без.

— Хорошо. — Элеонора наконец произнесла. — Согласна на твои условия.

— Ты ведёшь, я прикрываю. Когда доберёмся до наших позиций — отпускаю тебя.

Она чеканила слова.

— Но если попробуешь выкинуть что-нибудь —

— Убьёте меня.

Павел кивнула.

— Знаю.

— Хорошо.

Элеонора тоже кивнула.

— Когда выдвигаемся?

Павел прислушалась.

Канонада не умолкала, но паузы между залпами стали длиннее.

Самый жаркий ночной бой, похоже, уже позади.

— Подождём, пока стихнет, — сказала она. — Скоро должно.

— …Как тебя зовут? — вдруг спросила Элеонора.

Павел на секунду замерла.

Этого вопроса она не ожидала.

— Павел, — сказала она. — Меня зовут Павел Иванович Соколов.

Элеонора кивнула.

— Я — Элеонора фон Шварц.

— Фон Шварц? — Павел приподняла бровь. — Значит, всё-таки из знати?

— Да. — В голосе Элеоноры промелькнула какая-то сложная нота. — Хотя сейчас я просто рыцарь, проигравший сражение.

Павел не стала развивать тему.

— Ну что ж, фройляйн Шварц.

Павел откинулась на стену и закрыла глаза.

— Пока не вышли — советую отдохнуть. Дорога будет нелёгкой.

Свидетельство о смерти

«404-631 Павел Иванович Соколов

Статус: погиб(ла) (подтверждено)

Примечание: обломки меха возвращены. Тела в кабине не обнаружено. Предположительно испарилось или уничтожено артиллерийским огнём.»

Павел смотрела на бумагу, и бровь у неё дёргалась.

Какого хрена, я ещё живая.

Она сидела на корточках в развалинах полуобрушившегося узла связи, сжимая в руках мятый, заляпанный кровью листок.

Десять минут назад она подобрала его у тела связного.

Бедолага, видно, поймал шальную пулю при отходе — и до последнего не выпускал сумку с документами. Внутри оказались сводки потерь и списки личного состава.

Павел листала просто так, чтобы понять, что творится, — и вдруг наткнулась на своё имя.

«Предположительно испарилось или уничтожено артиллерийским огнём.»

Она перечитала строчку ещё раз.

Испарилась.

Уничтожена.

Будто она кусок мыла, брошенный в плавильную печь.

Павел невольно оглядела себя.

Руки на месте.

Ноги на месте.

Болит всё так, словно переехал грузовик, — но в целом она определённо цельная, из плоти и крови.

— …Я, блин, дышу ещё, — пробормотала она тихо.

Но бумага не врёт.

Для штрафбата — точно не врёт.

Павел Иванович Соколов, номер 404-631, геройски пал(а) в бою такого-то числа.

Обломки меха возвращены — значит, её «маленькое чудовище» уже разобрали на запчасти.

Тела в кабине не обнаружено — значит, никто не почесался её искать.

Предположительно испарилась — значит, даже на мешок для трупа не потратились.

Чисто.

Эффективно.

В полном соответствии с обычаями штрафбата.

Павел долго смотрела на листок.

Лицо перекошено.

Внутри что-то клокотало — что-то, чему она не могла подобрать название.

Не злость.

Злость — роскошь. Она давно научилась не тратить на неё силы.

Не горе.

Горе требует, чтобы было что оплакивать, — а в штрафбате она не нажила ничего, о чём стоило бы жалеть.

Тогда что?

Павел подумала.

Наверное… что-то вроде тихого внутреннего обвала.

Всё, что она выстраивала в том аду — неизвестно сколько времени — её номер, её место, хрупкое взаимопонимание с этими людьми, правила выживания, которые она вычислила с таким трудом, —

Обнулилось.

Из-за одного тонкого листка с печатью.

Что будет, если она вернётся?

«Докладываю, господин командир: я живая, в донесении ошибка.»

И что дальше?

Дальше — запишут в дезертиры, или в предатели, или в тех и других сразу.

Дальше — поволокут на середину лагеря и расстреляют на глазах у всех.

Если не повезёт — «творческие люди» ещё что-нибудь придумают.

Павел вдруг почувствовала, что ей хочется смеяться.

Она умерла.

Павел Иванович Соколов умерла.

Чисто. Без остатка. Даже целого тела не оставила.

Ну и ладно.

У мёртвых нет хлопот.

Мёртвым не надо выполнять задания, не надо думать, где взять следующий паёк, не надо ждать, что ночью разбудят прикладом.

Мёртвые могут тихо лежать в каком-нибудь углу, и никакая дрянь их больше не касается.

Единственная загвоздка —

Эта мертвечиха всё ещё дышит, рёбра всё ещё болят, и сидит она в разбитом узле связи, держит в руках собственный некролог.

Павел сложила листок вдвое и сунула в карман.

Сама не понимала зачем.

Может, на память.

Может, когда-нибудь расскажет как анекдот.

«Эй, смотрите — вот моё свидетельство о смерти. Официальное, с печатью.»

Она встала, покрутила затёкшей шеей.

Раз дорога в Усар закрыта — остаётся только одно.

Идти с викторианской рыцаршей. Хотя бы пока не найдётся новый выход.

Придётся пока побыть призраком.

Павел выбралась через пролом в стене.

Снаружи небо было тёмно-красным — отблеск горящих вдали зданий, отражённый в облаках.

В воздухе стоял запах пороха, горелого и той сладковатой гнили, которую она знала слишком хорошо.

Запах войны.

Она быстро пошла обратно тем же путём.

Шаги — лёгкие, почти беззвучные.

Павел почти никогда не выходила из меха, но на этом поле боя чувствовала себя как рыба в воде.

Элеонора ждала на прежнем месте.

Рыцарша полулежала за обломком стены, сжимая подобранную с чьего-то трупа винтовку, и настороженно смотрела по сторонам.

Увидев Павел, чуть расслабила взгляд.

Совсем чуть.

— Ну? — вполголоса спросила Элеонора.

Павел не ответила сразу.

Присела напротив, достала из кармана сложенный листок и протянула.

Элеонора взяла, развернула, пробежала глазами.

Лицо осталось почти непроницаемым. Только бровь слегка приподнялась.

— «Предположительно испарилось или уничтожено артиллерийским огнём», — прочитала она вслух. — Красиво погибла. У вас в Усаре писари не без воображения.

— Да, — ответила Павел так же ровно. — По-моему, в этом есть своя литературность.

Элеонора вернула ей листок.

— Итак, ты официально мертва.

— Насквозь. — Павел аккуратно сложила бумагу и убрала в карман. — Официально, с печатью.

Помолчали.

Вдали редко постреливали — зловещий аккомпанемент.

— И что ты теперь собираешься делать? — спросила Элеонора.

Павел посмотрела на неё.

В глазах не было почти ничего лишнего.

— Возвращаться, похоже, некуда. — Она опустила взгляд, и голос у неё был такой, будто сообщала чужую новость. — Пойду с вами.

Элеонора приподняла бровь.

— Это не то, о чём мы договаривались.

— Не то, — согласилась Павел. — По плану я должна была довести вас до позиций, а потом вернуться и разведать обстановку. Обстановка выяснилась — я мертва, мёртвым возвращаться некуда.

Пауза.

— Значит, план меняется.

— На что?

— На то, что я довожу вас до своих, а потом… — Павел подумала. — Потом видно будет.

— Видно будет? — повторила Элеонора. — Это ты называешь планом?

— Очень гибким планом, — ответила Павел с невозмутимым видом. — Я же говорила: умею находить выход.

Элеонора долго смотрела на неё.

В ледяно-голубых глазах мелькало что-то сложное — то ли оценивающее, то ли безымянное.

— Ты понимаешь, что это означает? — произнесла она наконец — тихо. — Пойти со мной, на викторианские позиции… ты понимаешь, что это значит?

— Что я окончательно предала Усар. — Без паузы. — Что из «погибшего штрафного солдата» превращусь в «перебежчицу из штрафбата» — и если меня когда-нибудь узнает хоть один усарец, умру куда хуже, чем написано в этой бумажке.

Она чуть склонила голову.

— Что-то ещё упустила?

Элеонора не нашлась что ответить.

Она смотрела на эту девочку — только что узнавшую, что собственная страна объявила её мёртвой, — и та говорила о своём «предательстве» голосом, в котором не было почти ничего живого.

Ни колебаний.

Ни борьбы.

Ни тени угрызений совести.

Словно речь шла не о предательстве и не о жизни и смерти, а о том, какой дорогой идти сегодня.

— Тебя не… — Элеонора подбирала слова. — Тебя совсем не беспокоит предательство? Своей стороны?

Павел моргнула — похоже, и правда обдумывала вопрос всерьёз.

— Моя страна по каким-то своим причинам бросила меня в штрафбат. — Голос без злобы — только странное, ровное спокойствие. — Моя страна посадила меня в рассыпающийся мех и отправила в расход. Моя страна объявила меня испарившейся — не прошло и нескольких часов с момента пропажи — и даже тела не стала искать.

Пауза.

— Я не очень понимаю, чем такая страна заслуживает верности.

Элеонора открыла рот — и не нашла что сказать.

— К тому же, — продолжила Павел, — я, наверное, и не патриот вовсе. На фронт попала через штрафбат, а не потому что рвалась защищать родину. Дралась, потому что иначе — смерть, а не ради каких-то высоких идеалов.

Она пожала плечами.

— Так что слово «предательство» для меня… ничего не значит.

— Ты очень странный человек, — сказала Элеонора.

— Знаю. — Мне уже говорили.

Элеонора вздохнула.

— Ладно. Если ты уже решила — мне нечего добавить.

— Тогда когда выходим? — спросила Павел прямо.

Элеонора поднялась — движение скованное: раненая нога давала о себе знать.

— Сейчас, — сказала она. — Пока не рассвело — уйдём как можно дальше.

Павел тоже встала.

— В каком направлении?

Элеонора указала на северо-запад.

— Главные силы Виктории там. Около трёх километров, как я и говорила.

Она нахмурилась.

— Но по прямой не пойдём. Нужно обойти как минимум три зоны активных боёв.

— Понимаю.

Павел подобрала с земли винтовку у чьего-то тела, проверила магазин — семь патронов.

На безрыбье и рак рыба.

— Следуйте за мной, ступаете след в след. Расположение мин на этом участке я примерно помню.

Элеонора слегка удивилась.

— Откуда?

— Я их и ставила.

Похороны

В паузах между артиллерийскими залпами мир затихал так, словно только что засыпали огромную братскую могилу.

Учитывая, что именно слоями лежало в глубине болота под ногами, это сравнение было не метафорой, а самым что ни на есть буквальным описанием.

Воздух пропитался удушающей смесью запахов: железистая вонь сырой земли, едкий серный остаток, приторно-сладкий душок разложения и ржавый привкус крови.

Павел лежала за остатком бетонной стены — та держалась из последних сил и была испещрена пулевыми отверстиями, как кусок сгнившего сыра, проеденного жучками.

Сквозь неровную щель она изучала рельеф местности впереди.

Лунный свет, холодный и безжалостный, расплёскивался по земле мертвенно-белой пеленой.

Там, где прежде золотилась пшеница, теперь раскинулась чёрная дымящаяся топь. Воронка в воронку — как гниющие язвы на теле земли; в стоячей воде отражалась раздробленная луна.

Трупы лежали не вразброс — они громоздились друг на друге, как брошенная после жатвы солома. Одни уже обратились в обугленный прах, другие ещё удерживались клочьями разодранных мундиров, и в ночной тишине зрелище было по-настоящему жутким.

— Отсюда до следующего укрытия — примерно сорок метров, — вполголоса сказала Павел. — Посередине пересекаются два маршрута патрулей, но сейчас должна быть смена — усарские болваны всегда меняются ровно в ноль минут, как по часам. Ах да, и ещё: левее на три метра стоит прыгающая мина. Я её заложила две недели назад. Должна быть нетронутой.

— Ты помнишь, где закладывала мины две недели назад? — в голосе Элеоноры прозвучало неподдельное изумление.

— Разумеется, — Павел не обернулась. — Каждую мину, которую я заложила своими руками, я помню: место, тип, чувствительность взрывателя. Это же вещи, которые спасают жизнь.

Она помолчала, и голос её сделался каким-то рассеянным:

— К тому же я с ними разговариваю, пока закладываю. Что-то вроде: «Лежи тихо», «взорвёшься, когда придут плохие» — ну и в таком духе.

Элеонора долго не отвечала.

Павел чувствовала, как взгляд за спиной становится всё более странным.

— …Ты ненормальная, — наконец вынесла Элеонора взвешенный приговор.

— Спасибо на добром слове.

Павел выглянула из-за обломка стены — убедилась, что вдали нет движущихся огней — и обернулась, сделав знак рукой.

— За мной. Ступай след в след.

Они прошли сквозь руины как два призрака.

Павел шла впереди — шаги невероятно лёгкие, каждый точно выверен: она обошла камень, на вид ничем не примечательный, перешагнула мелкую канаву, протиснулась боком между двумя обломками стен.

Три мины осталось позади — натяжная, нажимная и акустический сигнализатор.

Элеонора двигалась следом; рана на правой ноге сковывала движения, но годы тренировок позволяли ей в точности повторять каждый шаг. Она заметила, что дыхание у девочки ровное, движения — плавные. И даже… лёгкие?

— Ты выглядишь довольной, — тихо сказала она.

Павел остановилась у края воронки и оглянулась.

В лунном свете на бледном маленьком лице мелькала слабая улыбка.

— Потому что я мёртвая.

— …Что?

— Официально мёртвая, — пояснила Павел, приседая и ощупывая землю у края воронки. — Погибла, подтверждено, предположительно испарилась. Чисто и аккуратно. С концами.

Она встала, отряхнула ладони от грязи.

— Понимаешь, когда ты пушечное мясо, каждое утро просыпаешься с одной мыслью: умру сегодня или нет? И каждую ночь засыпаешь с другой: доживу ли до завтра? Провалишь задание — смерть. Выполнишь — тоже, может быть, смерть. Перехватят снабжение — смерть. Доставят — а в посылке яд. Попадёшь в немилость — смерть. Окажешься слишком полезной и захотят сделать козлом отпущения — тоже смерть.

Она прыгнула в воронку. Приземлилась почти бесшумно.

— Но теперь всё иначе. Я уже мёртвая. Чего бояться мёртвой?

Павел запрокинула голову и посмотрела на Элеонору снизу вверх — с искренней улыбкой.

— Это самый лёгкий день за всё то время, что я живу.

Элеонора помолчала, потом тоже прыгнула в воронку.

Приземлилась не так ловко — правую ногу прострелило болью, но она не издала ни звука.

— Ты и правда странная, — сказала она.

— На этот раз мне больше нравится слово «особенная».

— Нет. Странная.

Элеонора прислонилась к стенке воронки и размяла правую ногу.

— Нормальный человек, которого бросило государство, почувствует злость, отчаяние, сломается. А ты радуешься, будто в лотерею выиграла.

— Потому что я никогда туда и не принадлежала, — негромко ответила Павел, привалившись к противоположному откосу. — С самого начала не принадлежала.

Произнося это, она смотрела куда-то вдаль — взгляд ускользал в какое-то далёкое, невидимое место.

Элеонора нахмурилась.

Она уже собиралась спросить, но вдруг из темноты послышались шаги.

Обе мгновенно собрались.

Шаги приближались, вместе с ними — лязг металла. Пехотный патруль усарцев.

Павел сделала Элеоноре знак молчать и вся ушла в самую глубокую тень воронки.

Элеонора тоже вжалась пониже.

Воронка была небольшой — вдвоём они едва помещались, плечо к плечу.

Павел чувствовала рядом чужое тепло — намного больше своего.

Она уловила запах пороха, крови и ещё что-то… лёгкий аромат? Едва уловимый.

Держать при себе духи посреди поля боя — это умеют только викторианские аристократки.

Шаги — совсем близко.

— Чёрт, угораздило же заступить здесь…

— Заткнись. Смотри, нет ли викторианских стрелков.

— Каких стрелков, их основные силы прут вперёд по центру. Кто вообще будет сидеть в воронке…

Голоса отдалились.

Павел отсчитала тридцать секунд, убедилась, что патруль ушёл, и выдохнула.

— Пронесло.

Она повернулась и наткнулась на взгляд Элеоноры — странный, с трудом поддающийся описанию.

— Что?

— Твой пульс, — сказала Элеонора. — Не изменился ни разу.

Павел моргнула.

— И что в этом странного?

— В такой ситуации у любого человека участится сердцебиение, собьётся дыхание. Даже у опытного солдата будет хоть какая-то реакция на стресс. Но ты…

Ледяно-голубые глаза Элеоноры смотрели изучающе.

— Ты спокойна, как будто вышла на прогулку после обеда.

Элеонора упёрлась рукой в стенку воронки, попытавшись встать, — и правая нога тут же подогнулась. Она едва не упала.

Чья-то рука вовремя подхватила её за локоть.

Павел стояла рядом — когда успела подняться, непонятно — и смотрела на неё.

— При случае познакомлю тебя с буднями штрафбата. После этого перестанешь удивляться по пустякам.

— Рана опять открылась?

Элеонора опустила взгляд на правую ногу: так и есть — бинт снова пропитался кровью.

— Пустяки, — сказала она. — Идти могу.

— Хорошо.

Павел убрала руку, но наверх не полезла — снова опустилась на дно воронки.

— Всё равно лучше подождать. Этот патруль сделает круг и минут через пять вернётся с другой стороны. Сейчас выходить — прямо им навстречу.

Элеонора помедлила и тоже села.

— Ты знаешь и их маршруты?

— Разумеется, — сказала Павел тоном человека, говорящего о само собой разумеющемся. — Я сама их и разработала.

По крайней мере, в её обрывочных воспоминаниях было именно так.

— …

За сегодняшний вечер Элеонора узнала столько невероятного, что уже почти утратила способность удивляться.

— Ладно. — Она глубоко вдохнула и решила сменить тему. — Что ты собираешься делать? Когда доберёмся до наших позиций?

Павел не сразу ответила.

Она запрокинула голову — смотрела на маленький клочок ночного неба над воронкой.

— Ещё не решила, — наконец сказала она. — Сначала уйти с этого поля. Потом… найти спокойное место. Жить тихо.

— В статусе усарской беглянки?

— Я погибшая, — поправила Павел. — Официально подтверждённая. Беглянки — это живые. Я мёртвая.

Она встретилась взглядом с Элеонорой.

— Мёртвая может отправиться куда угодно и стать кем угодно. Разве это не романтично?

Лунный свет падал в воронку сверху, ложась на бледное маленькое лицо.

Серебристые короткие волосы. Ясные глаза. Лёгкая улыбка в уголках губ.

В этот момент Элеоноре вдруг показалось, что перед ней не солдат, прошедший через всю эту грязь и кровь, — а странник из какого-то далёкого края, который просто оказался здесь проездом, среди горы трупов и луж крови.

— Ты правда странная, — повторила она.

— Ты уже второй раз это говоришь.

— Потому что ты правда странная.

Павел рассмеялась — тихо, едва слышно, но это был настоящий смех.

— Фройляйн Шварц, — сказала она. — Позвольте нескромный вопрос: вы помолвлены?

Элеонора едва не поперхнулась.

— …Зачем ты спрашиваешь?

— Просто подумала, — в голосе Павел не было ни тени смущения. — Сидеть плечом к плечу с аристократкой из враждебной страны, прятаться от патруля, над головой — канонада, вокруг — трупы, да ещё и придавила мне руку — это ведь можно считать свиданием? Причём довольно захватывающим.

Элеонора опустила взгляд: пола её мундира и правда лежала на левой руке Павел.

Она тут же убрала ногу. Кончики ушей слегка обожгло.

— О чём ты вообще думаешь?

— О том, встретились ли бы мы иначе, не будь мы военными.

Павел убрала руку и размяла пальцы.

— Например, на балу? Ты в красном платье, я в… ну, наверное, тоже в красном. И мы танцуем вальс — вместо того чтобы прятаться в воронке от пуль.

— Ты умеешь танцевать вальс?

— Скорее всего, нет, — призналась Павел без малейшего смущения. — Но желание учиться — это уже что-то.

Элеонора не удержалась и фыркнула.

— Ты самый невоенный военный из всех, кого я видела.

— Потому что я никогда и не была военной, — сказала она. — Просто хороший человек, которого однажды запихнули в мундир.

И добавила:

— Теперь покойный.

На этот раз Павел заметила, что дыхание Элеоноры стало ровнее, а мышцы — не такими напряжёнными.

Похоже, шутка сработала.

Когда шаги окончательно стихли, Павел первой поднялась на ноги.

— Можно идти.

Она протянула Элеоноре руку.

— Дальше будет опаснее — придётся пересечь зону боевых действий. Мне нужно, чтобы ты прикрывала.

Элеонора взялась за протянутую руку.

Маленькая. Костлявые суставы. Хрупкая.

Не рука бывалого солдата — рука девочки-подростка.

— Элеонора.

— Что?

— Просто Элеонора, — сказала та. — «Фройляйн Шварц» туда-сюда — так мою мать зовут.

Павел на секунду опешила, потом тоже улыбнулась.

— Тогда зови меня Павел. Или Павлушка — но это только для близких.

— А мы близкие?

— Вместе переждали патруль в воронке. Разве этого мало?

Павел говорила, уже помогая Элеоноре выбираться наверх.

— По меркам штрафбата — мы уже побратимы.

Элеонора выбралась на край воронки и открыла было рот, но Павел резко сделала знак молчать.

Взгляд мгновенно заострился — она смотрела куда-то в темноту.

— Что-то не так? — вполголоса спросила Элеонора.

— Огонь, — сказала Павел. — Не артиллерийский. Костёр. Кто-то развёл огонь в развалинах.

Она сощурилась, не отрывая взгляда.

— Усарские стрелки. Человек пять-семь. Скорее всего, регулярники, отбившиеся от части, — не штрафбат.

— Откуда знаешь?

— Штрафбатовский не станет разводить костёр на поле боя, — сказала Павел. — Это только если жить надоело.

Она повернулась к Элеоноре — во взгляде был вопрос.

— Обойти — полчаса лишних, и придётся идти через минное поле. Прорваться напрямую…

— Семеро против двух, и ты ранена, — спокойно подытожила Элеонора. — Не невозможно, но хлопотно.

— Я тоже за обход, — кивнула Павел. — Только твоя нога…

— Я уже сказала — пустяки.

Павел посмотрела на неё. В глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Крепкая аристократка.

— Это не упрямство, — сказала Элеонора. — Это необходимое условие выживания.

Павел оскалилась в усмешке.

— Тогда мы с тобой похожи.

Она развернулась и пошла в другую сторону — шаги всё такие же лёгкие.

— За мной, — бросила через плечо. — Поведу тебя дорогой с видами.

— На поле боя есть виды?

— Разумеется. — Голос Павел донёсся из темноты впереди, с ноткой чёрного юмора. — Вон та горящая груда мехового металлолома — чем не красота? Как фейерверк.

Элеонора подняла взгляд: вдали и правда полыхало. Усарский мех — модель не разобрать, но по размерам обломков — линейный.

— Жаль только, что это не праздничный салют.

— Это похоронный.

Шварц и мертвец

За эту ночь Элеонора фон Шварц узнала многое.

Например, как наступить на труп и не издать ни звука.

Секрет в том, чтобы ступать на грудную клетку, а не на живот: в брюшной полости скапливается газ — и он выйдет.

Например, как определить, безопасны ли развалины.

Смотреть на крыс. Если в руинах есть крысы — засады нет. Если даже крысы не суются — обходить стороной.

Например, как нащупать безопасный путь в разрывах между боевыми порядками.

— Не ищи безопасную дорогу, — объяснила Павел. — Ищи ту, которую обе стороны поленились перекрыть. У людей есть инерция, особенно после целого дня боёв. Патруль сам собой обходит самые труднопроходимые места, командир сам собой бросает зоны без стратегической ценности. Вот из этого и складывается наш маршрут.

Говорила она об этом так, будто делилась бытовыми советами — как выбирать фрукты или объезжать пробки.

Но Элеонора понимала: каждый из этих «советов» оплачен кровью.

Чьей-то — или её собственной.

Первая зона боевых действий — заводские развалины, перепаханные артиллерией.

От цехов остались несколько скрученных стальных балок да половина дымовой трубы. По земле были рассыпаны шестерни, трубы и детали, которые могли принадлежать как машинам, так и людям. Здесь когда-то шли жестокие уличные бои между викторианцами и усарцами — теперь обе стороны отступили, оставив после себя гильзы и ещё не успевшую остыть кровь.

Павел остановилась у обломка стены, присела и коснулась пальцем лужи на земле.

— Тёплая, — сказала она. — Бой закончился не больше двадцати минут назад.

Элеонора нахмурилась.

— Тогда нам—

— Всё в порядке. — Павел перебила её и встала. — Победители уже ушли, побеждённые уже мертвы. Самое опасное здесь сейчас — неразорвавшиеся снаряды. Но если их не пинать, они первыми не полезут.

И пошла вглубь развалин.

Элеонора двинулась следом; правая нога ныла, но терпимо.

Она заметила, что Павел идёт странно — не по прямой, а по кажущейся произвольной, но на самом деле точно выверенной кривой, каждый раз обходя определённые места. Сначала Элеонора решила, что это мины, но быстро поняла: Павел обходит трупы.

Не все. Только некоторые.

— Почему именно эти? — вполголоса спросила она.

— Их убило взрывной волной, — ответила Павел, не оборачиваясь. — Внутренности разорваны, кожа цела. Наступишь — как на водяной шар.

У Элеоноры что-то перевернулось в желудке.

— Как ты это определяешь?

— По позе. Убитые взрывной волной застывают расслабленно — будто спят. Но если посмотреть на глаза, видно, что глазные яблоки—

— Хватит.

Павел обернулась. Увидела бледное лицо Элеоноры — и, кажется, искренне удивилась.

— Прости, — сказала она с подлинной растерянностью. — Я думала, раз ты рыцарь, ты к такому привыкла.

— Привыкнуть — одно, — Элеонора глубоко вдохнула, подавляя тошноту, — а слушать, как тебе об этом рассказывают таким тоном, — совсем другое.

Павел склонила голову — похоже, так и не поняла.

Но пожала плечами.

— Ладно. Буду иметь в виду.

Вторая зона — пересохшее русло реки.

Метров десять в ширину, берега — трёхметровые откосы. Из-за низкого рельефа это место стало естественной мишенью для артиллерии обеих сторон: дно усеяно воронками, в некоторых стоит чёрно-красная жижа.

Павел пролежала на откосе добрых пять минут, наблюдая за противоположным берегом.

— Что-то не так? — Элеонора пригнулась рядом.

— За тем берегом кто-то есть, — голос Павел был едва слышен. — Минимум трое, может, больше.

— Противник?

— Свои. — В тоне Павел было что-то странное. — Усарцы.

Элеонора поняла, что она имеет в виду.

Для Павел слово «свои» стало понятием со сложным содержанием. Те солдаты — бывшие сослуживцы, и в то же время те, от кого теперь нужно прятаться.

— Можно обойти?

— Можно. Метров двести вниз по течению — там берег обрушился, можно пройти через завалы. — Павел помолчала. — Только с твоей ногой…

— Я уже сказала — пустяки.

Павел взглянула на неё. Во взгляде мелькнуло что-то трудноопределимое.

— Знаешь, — тихо сказала она, — это твоё «пустяки» мне кого-то напоминает.

— Кого?

— Себя.

Больше она ничего не добавила — развернулась и пошла вниз по течению.

Элеонора двинулась следом, но слова остались с ней, и она невольно думала о них.

Двести метров — звучит немного. На таком рельефе каждый шаг — пытка.

Правая нога распухла всерьёз. Бинт насквозь пропитался кровью уже дважды. Каждый раз, когда приходилось сгибать колено, в ногу впивалась острая боль.

Но Элеонора стиснула зубы и не отставала.

Фон Шварцы не падают от таких ран.

Третья зона оказалась самой трудной.

Это было кладбище мехов.

Элеонора насчитала не меньше пятнадцати остовов, разбросанных по всей округе — и викторианских, и усарских.

У одних уцелела только нога. Другие разорваны пополам. Третьи — будто вывернуты изнутри: броневые листы раскрылись наружу, как лепестки.

В воздухе стоял запах машинного масла, ржавчины и гари.

Павел остановилась у края развалин. Впервые за эту ночь лицо её стало серьёзным.

— Что-то не так?

— Здесь не должно быть столько обломков. — Павел нахмурилась. — По моим данным о расположении линии фронта, этот район должен был находиться в зоне огневого прикрытия Виктории. Усарцы не могли продвинуть сюда мехи.

— Линия сдвинулась.

— Слишком сильно.

Павел обвела взглядом поле обломков.

— И следы… странные.

Элеонора посмотрела туда же — и зрачки у неё сузились.

Следы на броне — не от снарядов, не от парового оружия, не от обычного оружия ближнего боя.

Порезы.

Чистые, точные, почти идеальные — словно огромной бритвой резали масло.

Элеонора уже видела такие следы.

Совсем недавно точно так же была срублена правая рука её меха.

Она невольно взглянула на Павел — но лицо той ничего не выражало.

Павел только хмурилась, будто решала задачу по математике.

— Похоже, у вас там было горячее, чем я думала, — сказала она. — Та ночная битва… что-то особенное произошло?

— Да.

— Что именно?

— Чудовище.

Павел повернула голову — в глазах под тусклым рассветным небом мерцало любопытство.

— Чудовище?

— Усарский мех, — медленно произнесла Элеонора. — Окраска штрафбата. Самый низший класс. Он в одиночку сдержал весь наш рыцарский полк. Убил одиннадцать рыцарей. Нашим же экспериментальным оружием.

Лицо Павел не изменилось.

— Звучит внушительно.

— Очень. — Голос Элеоноры стал тише. — И очень страшно. Этот мех двигался не как машина под управлением человека — скорее как выпущенный на волю демон. С каждым убитым он становился сильнее. В конце скорость и мощь уже превышали теоретические пределы для мехов.

Она помолчала, глядя на профиль Павел.

— Пилота одни описывали как мужчину, другие — как женщину. Но все сходились в одном: когда из кабины раздался смех, он звучал так, будто кто-то выбрался из ада наружу.

— И что дальше? — спросила Павел. — С этим мехом что стало?

— Ушёл. До прихода подкрепления. — В голосе Элеоноры было что-то неопределённое.

— Вот как.

Павел отвернулась и снова посмотрела на кладбище мехов впереди.

— Жаль… что не удалось захватить.

— Идём, — сказала Павел. — Обходить этот участок — не меньше часа. Хорошая новость: живых внутри, скорее всего, нет.

Небо на востоке начало светлеть, когда они наконец увидели викторианскую оборонительную линию.

Окопы, колючая проволока, паровые батареи — всё это проступило из рассвета стальными силуэтами.

Знамя с двуглавым орлом Империи хлопало на утреннем ветру; фигуры часовых двигались у орудий.

В груди у Элеоноры поднялось что-то тяжёлое и сложное.

Она вернулась.

— Дальше я не пойду.

Голос Павел вернул её из мыслей.

Они стояли у края развалин — до первого викторианского окопа оставалось несколько сотен метров.

Павел прислонилась к обломку стены. Серебристые волосы в свете раннего утра чуть поблёскивали. На бледном лице — усталость: впервые за всю ночь.

— Отсюда сама разберёшься, — сказала Павел. — Иди прямо. Дай часовым разглядеть знаки различия — стрелять не станут.

Элеонора кивнула.

— А ты?

— Я? — Павел усмехнулась. — Найду, где залечь. Подожду темноты, тогда и двинусь. Мертвецам не к лицу разгуливать средь бела дня — людей пугать.

— Спасибо, — сказала Элеонора. — Без тебя я бы не прошла через эти зоны.

— Это была сделка, — Павел пожала плечами. — Ты тоже держала слово: не убила и в лагерь военнопленных не сдала.

— Это было не—

Элеонора хотела сказать: это был не уговор, а выбор.

Но слова не пришли.

— Прощай, фройляйн Шварц. — Павел махнула ей рукой. — Или всё-таки Элеонора? Надеюсь, нога быстро заживёт, без последствий. Викторианские военврачи должны быть лучше наших — хотя бы не колют эту зелёную отраву.

— …Береги себя.

Элеонора повернулась и пошла к викторианской линии обороны.

Павел прошла уже несколько шагов, когда за спиной вдруг послышался голос.

Шаги давались с трудом — и дело было не только в раненой ноге. Что-то ещё тяжело лежало внутри, не поддавалось названию.

Ночь выдалась слишком долгой. Слишком много всего произошло — столько, что требовалось время осмыслить это.

Она прошла шагов пятнадцать и вдруг остановилась.

— Павлушка.

— Что?

— Если будешь искать безопасное место…

Элеонора не обернулась.

— На юге Виктории есть городок — Эльвин. Далеко от линии фронта, гарнизона нет, тихо. Там есть трактир — «Красная луна». Хозяин — старый слуга нашей семьи. Он мне должен.

— Ты хочешь сказать—

— Я ничего не хочу сказать. — Голос Элеоноры был тихим. — Просто говорю вслух кое-что бесполезное. То, что мертвецы всё равно не услышат.

Сзади донёсся тихий смешок.

— Поняла, сестрёнка Элеонора. — В голосе Павел было что-то тёплое.

— Спасибо.

Элеонора больше ничего не сказала и пошла вперёд.

Утренний свет становился ярче. Тень за её спиной вытянулась длинной полосой.

И тут она услышала.

Скрежет металла под чем-то тяжёлым.

Шипение вырвавшегося пара.

И — щелчок суставов меха, поворачивающегося в боевое положение.

Элеонора резко обернулась.

В свете занимающегося рассвета из развалин за спиной Павел поднималась огромная тёмная туша.

Усарский линейный мех. Железный страж-III. Камуфляж облупился, броня в выбоинах и копоти — но паровой котёл ревел, и прожектор уже зажигался.

Оружие — исполинский паровой молот и тяжёлый пулемёт — смотрело в сторону Павел.

Мех явно их заметил.

Точнее — заметил Павел.

Человека без мундира. Маленького. Одного. Посреди поля боя.

Луч прожектора прошёлся по развалинам и замер на серебристоволосой девушке.

Павел стояла на месте. Не шевелилась.

Утренний свет поднимался у неё за спиной, окаймляя силуэт золотом — и от этого тень меха казалась ещё гуще, ещё тяжелее.

Со стороны меха отчётливо лязгнул досылатель.

У Элеоноры оборвалось что-то внутри.

Павела фон Шварц

Тело Элеоноры среагировало раньше, чем голова успела что-то решить.

В ту же секунду, когда ствол тяжёлого пулемёта Железного стража-III начал раскручиваться, она уже бежала.

Раненая нога взвыла — она не обратила внимания.

Павел стояла на месте. Не шевелилась.

Не потому, что не успевала.

А потому, что и не собиралась.

Элеонора увидела выражение её лица.

Не страх. Не растерянность. Даже не оцепенение.

Спокойствие.

Почти умиротворённое — спокойствие человека, принявшего то, что должно было случиться.

Чёртово спокойствие.

Будто она давно знала, что этот момент придёт — и вот он пришёл.

— Ты—

Ругательство потонуло в грохоте пулемётной очереди.

Элеонора бросилась на Павел — и в ту же секунду за их спинами пули рассыпали по развалинам дорожку искр.

Осколки брызнули во все стороны. Поднялась пыль.

Обе вместе скатились в воронку.

Элеонора накрыла Павел собой. Что-то чиркнуло по плечу — камень или рикошет, она не разобрала и не пыталась.

— Ты что, совсем рехнулась?!

Пулемёт замолчал.

Элеонора поднялась, схватила Павел за ворот и рывком поставила на ноги.

— Почему ты не бежала?! Почему стояла и ждала смерти?! Ты что, правда хочешь умереть?!

Павел моргнула.

Она выглядела… растерянной.

— Ты зачем вернулась?

— Ещё спрашиваешь!

— Нет, правда — зачем?

Вопрос выбил Элеонору из колеи.

И правда — зачем?

Она уже почти дошла. До безопасной зоны оставались десятки метров. Ещё немного — и она была бы под прикрытием своих позиций.

Усарский мех туда не сунется.

Просто продолжить идти — и она выживет.

Но она вернулась.

Ради кого?

Противника?

Пленного?

Проводника?

Или…

— Потому что ты идиотка! — Элеонора произнесла это сквозь зубы. — И я не хочу быть в долгу у идиотки.

Уголки губ у Павел чуть дрогнули.

— Объяснение… если честно, так себе.

— Заткнись!

Шаги меха приближались.

Земля дрожала — каждый удар как стук великана в дверь.

Элеонора отпустила ворот, вскинула подобранную с трупа винтовку.

Семь патронов.

Против линейного меха.

Пожалуй, худшее соотношение сил за всю её военную карьеру.

— Есть план? — голос Павел снова обрёл ту самую невыносимо спокойную интонацию; она тоже уже держала пистолет наготове.

— «Не стой столбом и не жди смерти» — сойдёт за план?

— Это приказ, не план.

— Считай приказом.

Павел тихонько хмыкнула.

— Есть, сестрёнка Элеонора.

Железный страж-III — линейный мех усарской армии, на два класса выше Мятежника-IV, которым когда-то управляла Павел.

Броня держит огонь обычной пехотной винтовки. Паровой двигатель разгоняет его до скоростей, которых от такой машины не ждёшь.

Вооружение: паровой молот, способный проломить стену насквозь, и тяжёлый пулемёт, способный выкосить пехотное отделение за три секунды.

Двое раненых. Две винтовки. Четырнадцать патронов.

Против такого меха.

Прежняя Элеонора сочла бы это самоубийством.

Но после этой ночи она начинала понимать: слово «разумно» рядом с Павел не имеет смысла.

— Слабые места — суставы, — послышался голос Павел. — Колени, локти, сочленение шеи. Там броня тоньше всего.

— Знаю.

— Кабина пилота — в груди, чуть левее центра. Двадцать сантиметров композитной брони. Из винтовки не пробить.

— Тоже знаю.

— Тогда чего ты не знаешь?

— Зачем ты ещё разговариваешь.

Павел оскалилась.

— Жду, пока он дойдёт вон до того места.

Она кивнула в сторону развалин метрах в двадцати от края воронки.

— Там под землёй противомеховая мина. Не моя. Но хватит, чтобы оторвать ногу.

Элеонора посмотрела на развалины, потом на надвигающийся мех.

— И откуда ты знаешь, что там мина?

— Ну, это…

Павел не договорила.

Прожектор снова пошёл по дуге — она мгновенно замолчала, и обе прижались к стенке воронки.

Луч прошёл над головами и ушёл дальше.

Мех продолжал движение. Каждый шаг — толчок земли.

Пятнадцать метров.

Двенадцать.

Десять.

— Не наступит, — тихо сказала Элеонора. — Маршрут не тот.

— Угу.

— Тогда—

Павел прыгнула из воронки.

— Ты куда—

Она уже бежала — прямо в сторону меха.

Не отступала.

Шла в атаку.

Девушка — на вид меньше шестнадцати — с расшатанной винтовкой наперевес, против трёхметровой стальной махины.

Наверное, самое безумное, что Элеонора видела в жизни.

Но двигалась Павел на удивление плавно.

Не по прямой — зигзагом, с внезапными сменами направления; каждый раз она уходила в сторону ровно на долю секунды раньше, чем туда приходила очередь.

Пули вздымали дорожку пыли за её спиной — и ни одна не попадала.

Так не уворачиваются. Это не реакция.

Это… предвидение?

Павел, кажется, знала, куда ляжет каждая пуля, — и делала шаг в сторону заранее.

Элеонора вспомнила ту ночь.

Тот штрафбатовский мех.

Он двигался точно так же — не как человек, а как что-то, переступившее пределы обычного.

Но думать об этом было некогда.

Замысел Павел читался ясно: тянуть на себя внимание меха, вести его к мине.

А задача Элеоноры — не дать Павел превратиться в решето раньше, чем та успеет это сделать.

Она вскинула винтовку, прицелилась в голову меха — туда, где располагались сенсоры.

Выстрел.

Пуля попала. Серьёзного вреда не нанесла, но достаточно, чтобы на долю секунды замутить картинку в кабине пилота.

Мех дёрнулся.

Вот этой доли секунды и хватило.

Павел воспользовалась моментом, сменила направление и побежала прямо к развалинам, под которыми лежала мина.

Мех развернулся следом.

Восемь метров.

Пять.

Три—

Бах.

Вспышка взрыва залила рассвет.

Ударная волна подбросила Павел в воздух. Она перевернулась несколько раз и тяжело упала на землю.

Но своего она добилась.

Мина сработала прямо под левой ногой меха и разнесла стальную конечность вдребезги.

Потеряв опору, машина рухнула на завалы — взметнулось облако пыли.

— Павлушка!

Элеонора выскочила из воронки и бросилась туда, где упала Павел.

Та лежала лицом вниз, вся в крови, — но шевелилась.

Попыталась встать — и не смогла: правая рука не слушалась, взрыв отбил плечо.

— Не двигайся. — Элеонора подбежала и попыталась её поднять. — Я тебя—

— Осторожно.

Голос Павел был едва слышен — но Элеонора услышала.

Обернулась.

Мех лишился ноги, но не вышел из строя.

Верхняя часть корпуса ещё работала. Правая рука поднимала паровой молот.

И молот шёл вниз — прямо на Элеонору.

Уйти она не успевала.

Правая нога уже давно отказала — никакого рывка в сторону.

Она смотрела на падающий молот, и в голове вспыхивало сразу всё—

Что-то ударило её в бок.

Павел.

Откуда только взялись силы — своим израненным телом она вышибла Элеонору с траектории удара. И одновременно—

Ствол её винтовки смотрел в сочленение между кабиной пилота и шейной бронёй.

Самое уязвимое место на всём мехе.

И самое трудное для попадания.

Прежде чем молот достиг её, Павел нажала на спуск.

Хлоп.

Пуля прошла сквозь щель и вошла в кабину.

В тот же момент молот достиг Павел.

Не в полную силу — краем, вскользь.

Но даже скользящего удара хватило, чтобы бросить хрупкую девушку в воздух.

Павел прочертила дугу и упала в развалины метрах в пятнадцати от места удара.

Тишина.

— …!

Элеонора с трудом поднялась и рванула вперёд.

Но мех ещё двигался.

Правая рука снова вздымала молот — второй удар.

Из кабины донёсся стон: выстрел Павел не убил пилота, только тяжело ранил.

Но этого было мало.

Недостаточно, чтобы остановить машину.

Элеонора подняла упавшую винтовку Павел.

Проверила магазин.

Один патрон.

Всего один.

Она глубоко вдохнула и вскинула оружие.

Там, куда попала пуля Павел, щель теперь разошлась шире. Это была уже не щель.

Дыра.

Элеонора фон Шварц никогда не отличалась меткостью в стрельбе из винтовки.

Её стихия — ближний бой на мехе, удар рыцарским копьём на полном ходу.

Но в Королевской рыцарской академии её оценка по стрельбе никогда не опускалась ниже девяноста девяти.

Никогда.

Она прицелилась в дыру.

Выстрел.

Пуля прошла сквозь повреждённую броню и вошла в кабину.

На этот раз стон оборвался.

Рука меха опала. Молот ударился о землю и поднял последнее облачко пыли.

Потом всё стихло.

Элеонора добралась до Павел — спотыкаясь, дважды упав: правая нога совсем отказала, но она каждый раз поднималась и шла дальше.

Павел лежала в развалинах, не шевелясь.

Серебристые волосы разметались по лицу. Бледная кожа в крови и пыли.

Правая рука вывернута неестественно — вывих, а может, хуже.

Левый бок — сплошной багровый кровоподтёк: туда пришёлся скользящий удар молота.

Элеонора опустилась рядом и дрожащей рукой проверила дыхание.

Есть.

Слабое — но есть.

— Павлушка? Павел!

Ответа не было.

Элеонора подняла её и прижала к себе. Снова почувствовала, какая та лёгкая — до невозможного.

Слишком лёгкая.

До боли лёгкая.

— Идиотка, — голос Элеоноры дрожал, — кто тебя просил снова лезть меня спасать? Наша сделка закончилась, ты мне ничего не должна, ты—

Слова кончились.

Потому что в памяти всплыли слова Павел.

Чего бояться мёртвой?

Она и правда не боялась.

Не притворялась — по-настоящему, до самого дна не заботилась о собственной жизни.

От этого понимания Элеонору пробрало до костей.

Вдали послышались крики.

— Это госпожа Шварц! Госпожа Шварц!

Викторианские солдаты с позиций — взрыв и стрельба наконец привлекли их внимание.

Элеонора подняла голову: отряд бежал в их сторону. Впереди — молодой лейтенант. Она его знала — из третьего рыцарского полка.

— Госпожа Шварц, вы не ранены? Мы услышали—

Лейтенант подбежал и встал как вкопанный.

Он увидел девушку у Элеоноры на руках.

— Господи, это… кто?

Элеонора обдумывала ответ одну секунду.

За эту секунду в голове промелькнуло многое.

Можно сказать — военнопленная. Усарская. Захвачена в ходе боя.

Можно сказать — случайная. Гражданская, оказалась на поле по стечению обстоятельств, ничего особенного.

Всего этого было бы достаточно — каждый вариант сделал бы её положение проще.

— Это моя…

Она чуть помедлила. Голос стал твёрдым.

— Это моя сестра.

Лейтенант опешил.

— Сестра? Но, госпожа Шварц, ваша сестра же не—

— Приёмная.

Элеонора подняла голову и посмотрела на лейтенанта — ледяными голубыми глазами, в упор.

— Приёмная дочь дома Шварц. Её зовут…

Она опустила взгляд на бледное лицо у себя на руках.

Серебристые волосы. Точёные черты. Хрупкое тело.

— Её зовут Павела. Павела фон Шварц.

Лейтенант открыл рот — и закрыл. Все вопросы остались при нём.

Этот взгляд он знал.

Взгляд старшей дочери дома фон Шварц.

Не допускающий ни сомнений, ни возражений.

— Слушаюсь, госпожа. — Лейтенант вытянулся и козырнул. — Ваши приказания?

— Санитара. Лучшего. Немедленно.

— Есть!

Лейтенант развернулся и побежал к позициям.

Элеонора опустила голову — смотрела на бесчувственную девушку у себя на руках.

— Слышишь? — тихо сказала она. — Теперь ты из дома Шварц.

— «Мёртвая может отправиться куда угодно и стать кем угодно»…

— Ты сама так сказала.

Утренний свет становился ярче.

Имперское знамя развевалось вдали.

А Элеонора фон Шварц шла к своим позициям — и несла на руках мертвеца.

Добро пожаловать в Викторию, барышня Павела

Ей снова снился сон.

Огонь, крики, тысячи искажённых лиц.

Они хлынули из темноты — наперегонки, стремясь ворваться в её тело.

Кто-то шептал в ухо, кто-то ревел внутри черепа, кто-то водил ледяными пальцами вдоль позвоночника—

— Выпусти меня.

— Дай мне ожить.

— Отдай нам тело—

Павел хотела закричать — голоса не было.

Хотела бежать — ноги точно вбиты в землю.

Голоса нарастали, приближались, сливались в оглушительный поток, который накрыл её с головой—

Она распахнула глаза.

Перед ней покачивался потолок.

Деревянный, выкрашенный тёмно-коричневым лаком, по краю — изящная полоска латунного орнамента.

Потолок качается.

Нет — не потолок. Это она качается.

Вернее — то, на чём она лежит.

В ушах стоял ритмичный стук: «та-дам, та-дам, та-дам» — металл о металл, под ним — низкий гул.

Поезд.

Она в поезде.

Мозгу понадобилось ровно три секунды, чтобы это осознать.

Затем всплыла первая мысль:

Я ещё не умерла?

Это ощущение было странным.

Не разочарование и не облегчение — просто чистое, незамутнённое… недоумение.

Она помнила мех. Помнила паровой молот. Помнила секунду, когда толкнула Элеонору.

По всем законам физики человеческое тело весом меньше сорока килограммов, которое задел молот боевого меха, должно было превратиться в кашу.

Но она жива.

И едет в поезде.

Не особенно научно.

Павел попробовала пошевелиться.

Хорошая новость: все четыре конечности на месте.

Плохая: она не была уверена, что они ещё работают как надо.

Она попыталась сесть — рёбра немедленно взбунтовались.

Боль была одновременно знакомой и свежей: будто кто-то разжёг огонь у неё в грудной клетке, а потом залил его ледяной водой.

Она всё равно села.

Боль — старая подруга. Поздороваться и двигаться дальше.

Усевшись, она наконец смогла осмотреться.

Кровать.

Не походная раскладушка, не носилки — настоящая кровать с белоснежным бельём.

Мягкий матрас. Пышная подушка. Чистое одеяло.

Всех трёх вещей разом она не видела уже очень давно.

Тело обмотано бинтами.

От шеи до щиколоток — почти каждый сантиметр кожи под белыми полосами ткани.

Она выглядела как запакованный… груз? Мумия? Какой-то хрупкий предмет, требующий особых условий транспортировки?

Но намотано было профессионально.

Натяжение выверено, позиции точные, шины на переломах — под правильным углом.

Явно работа военврача с настоящей подготовкой — не штрафбатовская самодеятельность из серии «бинтов нет, рвём рубаху».

Павел оглядела себя.

Серебристые волосы всклокочены, но кто-то их вымыл — многослойный жир и кровяная корка исчезли.

На ней была белая больничная рубаха — мягкая ткань, мелкие аккуратные стежки. На усарском чёрном рынке за такой материал дали бы три банки тушёнки.

Она понюхала себя.

Никакого запаха гнили. Никакого гнойного душка. Даже лёгкий аромат трав.

Кто-то обработал раны.

Кто-то сменил повязки.

Кто-то забрал её с поля боя, уложил в поезд и окружил лучшей медицинской помощью, какая только нашлась.

Виктория так обращается с военнопленными?

Или она уже умерла — и это какой-то странный загробный мир?

Павел обвела взглядом купе в поисках подсказок.

Частное купе.

Небольшое, но обставленное со вкусом. Стены обиты тёмно-красным бархатом. Плотные шторы на окне. В углу — маленький столик и два мягких кресла.

На столике — заварной чайник, две чашки и тарелка с чем-то похожим на печенье.

Ну, не арестантский вагон.

В арестантском вагоне не бывает бархатных обоев и чайных принадлежностей.

Тогда кто она здесь?

Почётная гостья?

Невозможно — штрафбатовскому пушечному мясу из Усара никаких почестей не полагается.

Заложница?

Тоже нет — заложника не нужно так лечить.

Тогда…

Додумать она не успела: дверь купе отворилась.

— Проснулась.

Знакомый голос.

Павел подняла голову.

В дверях стояла Элеонора фон Шварц — в ледяно-голубых глазах мелькало что-то похожее на облегчение.

Она сменила одежду: вместо изодранного полевого мундира — тёмно-синий китель с безупречной посадкой. Эполеты с золотым шитьём, какой-то знак отличия на груди — словно сошла с обложки военного альманаха.

Но она опиралась на трость.

Правая нога плотно забинтована; идя, она заметно прихрамывала.

— Твоя нога… — голос у Павел был хриплым, будто горло обработали наждаком.

— Получше, чем твои рёбра.

Элеонора вошла в купе, закрыла дверь и опустилась в кресло у кровати.

— Врач говорит: минимум три сломанных ребра, правое плечо вывихнуто, левое запястье треснуло, плюс лёгкое сотрясение. Как ты вообще выжила на этот раз?

Павел подумала.

— Возможно, дело в весе. Лёгкая — значит меньше сопротивление воздуха. Когда тебя сдувает, удар выходит относительно слабее.

Элеонора смотрела на неё с выражением, которое трудно было описать.

— Тебя отбросило на несколько метров ударом молота боевого меха, ты упала на щебень — и ты говоришь мне про сопротивление воздуха?

— А что ещё остаётся? — Павел пожала плечами и тут же пожалела об этом: правое плечо пронзила острая боль. — Повезло? Живучая? В прошлой жизни заслужила?

— У тех, кто заслужил в прошлой жизни, нет причин оказаться в штрафбате.

— Тоже верно.

Павел откинулась на подушку и закрыла глаза — качание поезда убаюкивало.

Через минуту открыла.

— Так кто я теперь? — в голосе было искреннее недоумение. — Военнопленная? Заложница? Какой-то опасный груз, требующий особого обращения?

Элеонора не ответила сразу.

Она поднялась и, опираясь на трость, подошла к окну. Шторы были задёрнуты наглухо — сквозь щель пробивалась лишь тонкая полоска света, чертившая на полу золотую линию.

— Ты помнишь, что было, прежде чем ты потеряла сознание?

Павел нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— Помню… тот мех. Помню мину. Помню, как толкнула тебя. А потом…

Она замолчала.

— Ты была без сознания три дня, — тихо сказала Элеонора. — Врач сказал, что то, что ты вообще очнулась, — чудо.

Три дня.

Павел переварила это.

За три дня многое успевает случиться. Бой заканчивается. Линия фронта устанавливается. Кое-кто принимает кое-какие решения.

— Что с пилотом того меха?

— Мёртв, — ровно сказала Элеонора. — Твоя пуля вошла в кабину, он был тяжело ранен. Я добила.

— Спасибо.

— Ты первой спасла меня.

Павел слабо улыбнулась и промолчала.

Тишина расстелилась по купе.

Поезд шёл вперёд, отсчитывая стыки.

Наконец Элеонора снова заговорила.

— Павел Иванович Соколов.

Она произнесла это имя странным тоном.

— Этого человека больше нет.

Павел моргнула.

— Я знаю. Сама читала донесение.

— Нет, я не об этом.

Элеонора обернулась.

Свет просачивался сквозь щель в шторах у неё за спиной, окаймляя силуэт золотом, — но лицо оставалось в тени.

— Павел Иванович Соколов, рядовой 404-го отдельного мехового штрафбата Усарского Союза, личный номер 404-631. Этот человек официально погиб три дня назад.

Пауза.

— Но Павела фон Шварц три дня назад официально появилась на свет.

Павел опешила.

— Что?

— Ты сама говорила, — голос Элеоноры потеплел. — Мёртвая может отправиться куда угодно и стать кем угодно.

— Я имела в виду—

— Знаю, что ты имела в виду. — Элеонора её перебила. — Но я предпочла понять буквально.

Она вернулась к кровати, достала из кармана кителя бумагу и положила перед Павел.

Та опустила взгляд.

Официальный документ. Печать с двуглавым орлом Викторианской империи. Плотный юридический язык, аристократические титулы — но суть простая:

Свидетельство об усыновлении.

Усыновитель: Элеонора фон Шварц, исполняющая обязанности командира Седьмого мехового рыцарского полка.

Усыновлённая: Павела, женский пол, шестнадцать лет, беженка без гражданства.

Дата: 5 дня месяца Инея, 403 года Викторианской империи.

Павел смотрела на документ. Мозг снова завис.

— Ты сумасшедшая?

Единственная мысль, которая нашлась.

— Возможно. — Элеонора опустилась в кресло; лицо её было безмятежно — пугающе безмятежно. — Но это самое простое решение.

— Самое простое… — Павел глубоко вдохнула. — Ты имперская аристократка, командир рыцарского полка. Я — штрафбатовское пушечное мясо из Усара, не знаю даже, в чём меня обвиняли, и у меня ещё…

Она запнулась.

— Ещё много всего, чему я не могу дать объяснение.

— Например, шрамы на позвоночнике?

— Например.

Элеонора смотрела на неё — в ледяно-голубых глазах стояло что-то, чего Павел не умела прочитать.

— Я не буду спрашивать, как ты выжила. Не буду спрашивать, почему у тебя нет спинального имплантата. И не буду спрашивать про…

Недосказанное повисло в воздухе.

Павел открыла рот — и Элеонора тут же её опередила:

— Но одно я знаю точно. — Она смотрела Павел в глаза. — Ты меня спасла. Ты могла сидеть в воронке и дать мне умереть — но снова бросилась вперёд.

— Это потому что—

— Почему?

Павел открыла рот.

И закрыла.

Из нежелания быть в долгу?

Нет — до такого ей никогда не было дела.

Тогда почему…

Она вспомнила тот момент.

Звук раскручивающегося пулемёта. Луч прожектора. И то, что она просто стояла — и не двигалась с места.

О чём она тогда думала?

Ни о чём.

Вернее — она уже не хотела ни о чём думать.

После той ночи она всё время была невыносимо уставшей.

Не тело — что-то глубже. Усталость, которой не было названия.

Крики душ никуда не исчезали — они просто уходили на дно сознания, как звери, запертые в клетке. Она постоянно держала их под контролем, постоянно удерживала шаткое равновесие, не давая себе захлебнуться.

Это изматывало.

Когда появился тот мех, первой её реакцией был не страх.

Облегчение.

Умереть вот так — наверное, тоже неплохо.

Хотя бы не придётся больше видеть те сны.

Но Элеонора вернулась.

Человек, который мог спокойно идти дальше и уйти в безопасность, — вернулся.

Ради неё.

Ради противника. Ради пленной. Ради чужой, которую знала без двух суток.

Это было абсурдно.

И невыносимо тепло.

— Не знаю.

В конце концов Павел сказала правду.

— Правда не знаю, почему полезла тебя спасать. Может, импульс. Может, инстинкт. Может, у меня просто что-то в голове сломалось.

Она подняла взгляд на Элеонору.

— Но твоя причина возвращаться была точно глупее.

Элеонора на секунду опешила — и засмеялась.

Не светская улыбка — не та выверенная, аристократически-безупречная. Настоящий смех, идущий изнутри.

— Да, — согласилась она. — Моя причина была действительно глупая.

— Потому что ты идиотка.

Элеонора моргнула.

— Ты опять меня ругаешь.

— Хм. Вот это и есть причина, по которой я тебя спасла.

Элеонора встала и подошла к окну.

— Ты самый странный человек, которого я встречала. То, как ты говоришь. То, как ты смотришь на мир. То, как ты относишься к жизни и смерти — всё это ненормально. Но именно поэтому…

Она потянулась и взялась за край шторы.

— Мне хочется посмотреть, какой ты будешь, когда всё это закончится.

И резко раздвинула шторы.

Солнечный свет хлынул в купе.

Павел невольно зажмурилась — она давно не видела такого яркого света. В штрафбате небо всегда было серым, на поле боя — затянутым дымом. Она почти забыла, что солнечный свет бывает таким.

Золотым. Тёплым. Как растопленный мёд.

Потом она увидела то, что было за окном.

Горы.

Огромные, бесконечные горы.

Вершины уходили в облака, покрытые вечным снегом — на солнце они слепили серебром. Склоны до половины укутывал хвойный лес, тёмно-зелёные кроны лежали мягким ковром. Ниже — широкие луга, изумрудная трава в пёстрых пятнах полевых цветов, будто кто-то опрокинул палитру.

У подножия бежала река.

Вода прозрачная до дна, на солнце — синяя.

На берегу стояло несколько деревянных домиков; из труб вился дымок, на дворе у одного кто-то развешивал бельё.

За рекой — равнина.

Золотая пшеница колыхалась на ветру, как море. Среди полей — вьющиеся тропинки, разбросанные фермы, коровы и овцы на пастбищах.

Ни одной воронки.

Ни одного трупа.

Ни обугленных руин, ни запаха пороха.

Синее небо. Белые облака. Солнце. Зелень. Живые.

Мир.

Павел смотрела на всё это и не находила слов.

Перед ней промелькнуло многое: грязь и вонь штрафбата, кровь и отчаяние поля боя, мёртвые и те, кто ещё не умер, — и собственные слова: хочу жить тихо.

Это оно и есть?

Вот то, что она искала всё это время?

— Это Альпийский хребет, — произнесла рядом Элеонора. — Хребет Виктории. Самые высокие горы империи. Мы проходим через Центральный коридор. Ещё несколько часов — и будем в столице, Викторианне.

Павел не оборачивалась.

Взгляд — в окно, в горы.

— Красиво, — тихо сказала она.

— Да.

— Намного красивее Вечной Линии обороны.

— Ещё бы. Вечная Линия — это ад. А здесь — рай.

Павел наконец повернулась.

Солнечный свет лёг на молодое лицо Элеоноры. Ледяно-голубые глаза в этом свете казались особенно яркими; в уголках губ — лёгкая улыбка.

Павел — нет, теперь, пожалуй, Павела.

Она смотрела на Элеонору. На горы за окном. На солнечный свет в купе.

И тоже улыбнулась.

— Значит, — сказала она, — я теперь твоя сестра?

— Приёмная дочь.

— Есть разница?

— Юридически — есть. А в остальном… — Элеонора чуть пожала плечами. — Называй как хочешь.

Павела подумала.

— Тогда мне называть тебя сестрой?

— Если хочешь.

— Сестрёнка Элеонора?

— …Ты уже так называла меня раньше.

— Правда? — Павела изобразила самое невинное выражение лица, какое только смогла. — Не помню. Наверное, последствия сотрясения.

Элеонора смотрела на неё с усталым смирением.

— Твоё сотрясение, судя по всему, избирательно бьёт по памяти.

— Да. Только по той, что мне невыгодна.

— …Ты в штрафбате научилась так нагло отпираться?

— Нет, это у меня с детства.

Павела снова повернулась к окну.

Поезд проходил по мосту; под ним текла та самая синяя река. Солнечные блики плясали по воде, рассыпаясь тысячей острых искр — будто кто-то бросил в реку горсть бриллиантов.

Она глубоко вдохнула.

Трава. Земля. Солнечный свет.

Запахи, которых она не чувствовала очень, очень давно.

— Элеонора.

— Что?

Павела не обернулась — взгляд остался в окне.

— Спасибо.

На этот раз в голосе не было ни насмешки, ни шутки. Только правда.

Элеонора тоже подошла к окну — опираясь на трость — и посмотрела туда же.

— Добро пожаловать в Викторию.

— Барышня Павела фон Шварц.

Новая жизнь

Купол центрального вокзала Викторианны уходил на шестьдесят метров вверх — тысячи стеклянных панелей в стальном каркасе. Солнечный свет сочился сквозь пар и оседал на всём вокруг золотистым маревом.

Павела сидела в кресле-каталке и смотрела на этот свод из шестерёнок, заклёпок и стекла — смотрела и смотрела, пока мысли не поплыли куда-то в сторону.

Несколько минут назад она попыталась встать и выйти из вагона самостоятельно.

— Ноги у меня целые, — заявила она тогда.

После чего получила щелчок по затылку.

— Три сломанных ребра, правое плечо вправлено меньше недели назад, четыреста миллилитров кровопотери и лёгкое сотрясение, — голос Элеоноры сверху не допускал возражений. — То, что ты вообще очнулась, — чудо. То, что ты можешь самостоятельно есть, — милость Господня. И ты хочешь ходить?

Павела открыла было рот.

— Сидеть.

И она села.

Теперь на ней был просторный серый больничный костюм — одолженный, судя по всему, у военврача; размером на двоих таких, как она. Элеонора везла её через гудящую толпу.

Центральный вокзал Викторианны был одним из самых грандиозных зданий, которые Павела видела в жизни.

Вернее — в этой жизни.

Двенадцать путей в ряд, на каждом — паровоз. Огромные часы висели в самом центре купола; стрелки двигал точный шестерёночный механизм, и каждый щелчок отдавался в воздухе чистым металлическим звуком. Перила из литого железа и медные поручни вдоль платформ — начищены до зеркального блеска, отражающего прохожих.

Носильщики в форме катили тележки с горами багажа. Дамы плыли под кружевными зонтиками. Господа в цилиндрах обменивались кивками. Паровые трубопроводы пронизывали пол во всех направлениях и то и дело выдыхали клубы белого пара — казалось, весь вокзал дышит.

Павела моргнула.

Последний раз она видела столько живых людей в одном месте, когда—

Нет. Лучше не вспоминать.

— Что с тобой? — донеслось сзади. — Уже зависла?

— Нет, — Павела отвела взгляд. — Просто думала — какой чистый пол.

— Что?

— Не хватает остроты ощущений. Раньше под ногами попадались мины, кровь, кусочки чего-нибудь интересного — а тут ничего такого. Ай…

Элеонора убрала руку, которой только что щёлкнула Павелу по макушке.

— Ты можешь говорить нормально?

— Я и говорю нормально…

Каталка ехала дальше — через турникеты, к главному выходу.

И тут Павела увидела то, что было снаружи.

На секунду дыхание остановилось.

Викторианна.

Сердце Викторианской империи. Город стали и роз. Самый блестящий город на континенте — без исключений.

Широкие проспекты уходили вдаль — восемь карет в ряд разъедутся не потеснившись. По обе стороны теснились здания: готические шпили мирно уживались с паропанковскими трубами, каждый дом — будто вышел одновременно из сказки и из чертежей механика.

Огромные паровые омнибусы тяжело выдыхали пар — тёмно-красные, с медными накладками, из труб на крышах валил белый дым. Фонари вдоль тротуаров были газовыми: каждый — на изящной чугунной стойке с вычурным узором на плафоне.

Прохожие одеты с иголочки. Мужчины — в строгих сюртуках и пальто. Женщины — в многослойных юбках с затянутыми талиями. Почти на каждом — какой-нибудь головной убор: цилиндр, котелок, дамская шляпка, — будто появиться на улице без шляпы было здесь непростительным преступлением.

Вдали, в самом центре города, высилась огромная башня с часами — диаметр циферблата не меньше двадцати метров, стрелки ходили на паровой тяге и при каждом ударе посылали в воздух едва слышный гул.

В воздухе мешались угольный дым, духи и запах свежего хлеба.

Павела глубоко вдохнула.

Не кровь.

Не порох.

Не та приторная трупная вонь, когда тела подолгу лежат на солнце.

Просто… запах города.

Живого города.

— Павлушка?

Голос Элеоноры вернул её обратно.

Павела обнаружила, что пальцы сжимают подлокотники каталки — она и не заметила, когда успела.

— Всё хорошо, — она разжала руки. — Просто…

Просто такого она не видела очень, очень давно.

В памяти — и этой жизни, и той, прошлой — понятие «город» давно стало чем-то бесконечно далёким.

В прошлой жизни она, должно быть, видела города куда ярче и больше этого.

Но те воспоминания расплылись, как силуэты за матовым стеклом, — остались только осколки.

А в этой жизни в памяти было одно: грязь, окопы, горящие мехи и бесчисленные мертвецы.

Поэтому сейчас, глядя на этот сияющий, нарядный город, она чувствовала странную отчуждённость.

Ощущение ненастоящего.

— Павлушка.

Элеонора снова позвала — на этот раз в голосе мелькнула тревога.

— Правда всё хорошо, — Павела изобразила улыбку. — Просто думаю — народу-то сколько.

— Столица, конечно, людей много.

— Я не об этом, — Павела смотрела на текущую мимо толпу. — Я говорю… как же здесь много людей.

Живых.

Которые ходят, говорят, смеются, хмурятся, переживают из-за всяких мелочей.

Не трупы.

Не то, что остаётся от людей после снаряда.

Не тени, кричащие в огне.

Просто… обычные люди.

Элеонора ничего не сказала — только тихо сжала ей плечо.

В этот момент раздался гудок.

Павела обернулась: к ним медленно подкатывал чёрный паровой автомобиль. Низкий, обтекаемый, лак — как зеркало. На радиаторной решётке из жёлтой меди выгравирован герб — чёрная роза в объятии терновника, три капли крови на лепестках.

Герб дома фон Шварц.

Автомобиль остановился. С переднего пассажирского места вышел мужчина средних лет в чёрном фраке и почтительно поклонился.

— Барышня Элеонора. — Голос ровный, сдержанный. — С возвращением домой.

— Ганс. — Элеонора кивнула. — Спасибо, что приехал.

— Это честь для меня. — Мужчина выпрямился. Взгляд скользнул на Павелу; в глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство — и тут же растворилось в профессиональном спокойствии. — А это, должно быть—

— Моя сестра, — ровно и без обсуждений сказала Элеонора. — Павела фон Шварц.

Лицо Ганса осталось непроницаемым. Он снова поклонился.

— Барышня Павела. Добро пожаловать в дом Шварц.

Павела моргнула.

Дом Шварц.

Она теперь из дома Шварц.

Приёмная дочь одного из знатнейших родов Виктории.

Три дня назад она была штрафбатовским пушечным мясом.

Жизнь умеет удивлять.

— Спасибо.

Она улыбнулась — подобающе, сдержанно. Это выражение лица она долго отрабатывала перед зеркалом ещё в вагоне.

— Рада знакомству.

Ганс помог поднять кресло-каталку в салон.

Внутри оказалось просторнее, чем она ожидала. Сиденья из мягкого бархата; в воздухе — едва уловимый запах кожи и сандала.

Элеонора устроилась рядом, автомобиль плавно тронулся.

За окном поплыли улицы Викторианны.

Витрины магазинов — шёлк, ювелирные украшения, механические часы, кожаные изделия. На открытых верандах кафе господа и дамы не спеша пили послеполуденный чай. На углах мальчишки-газетчики потрясали свежими листами и что-то выкрикивали.

Всё было таким… обычным.

Мирным.

Будто из другого мира.

— Великая победа! Империя штурмом взяла Кальдербург! Захвачены вражеские мехи—

Павела расслышала выкрик газетчика.

На секунду замерла.

Великая победа?

В памяти всплыло то, что творилось той ночью.

Великая?

Она покосилась на прохожих за стеклом.

На их лицах — лёгкие улыбки, шаги неторопливые. Судя по всему, самая большая неприятность в их жизни — погода или выбор блюда к ужину.

Павела попыталась что-то изобразить на лице. Не получилось.

Она просто смотрела в окно.

Автомобиль перебрался через мост — под ним широкий канал, грузовые баржи и прогулочные лодки. Потом дорога расширилась, здания по сторонам стали представительнее.

Торговые улицы сменились кварталом особняков.

У каждого здания — свой двор за оградой, на чугунных воротах — родовые гербы. В садах фонтаны выбрасывали вверх прозрачные струи; кусты подстрижены в чёткие геометрические фигуры.

Потом автомобиль свернул в аллею.

По обе стороны — высокие дубы, кроны сплелись в зелёный свод над головой. Солнечный свет дробился в листве и рассыпался по земле мозаикой теней и бликов.

В конце аллеи — огромные железные ворота.

Герб на них Павела уже знала: чёрная роза в терновнике, три капли крови.

Ворота медленно раскрылись, автомобиль въехал.

Павела увидела…

Она не знала, как это назвать.

Поместье?

Особняк?

Замок?

Трёхэтажный главный корпус из серовато-белого камня. Витражи в окнах — на солнце вспыхивали всеми красками. Портик на шести коринфских колоннах с акантовой резьбой на капителях. По обе стороны от главного здания — симметричные флигели; каждое окно смотрело как молчаливый глаз.

Перед домом — безупречно стриженый газон. В центре — белый мраморный фонтан; на вершине — женская фигура с розой в руке.

Павела прикинула на глаз: от ворот до портика — не меньше двухсот метров.

Двести метров. Ничего себе.

— Приехали, — голос Элеоноры вернул её из раздумий. — Это моя резиденция.

Павела открыла рот.

— …Это та самая «одна из» резиденций?

— Да.

— А сколько их всего?

— Три. Но в двух других я почти не бываю — семейные владения, перешли по наследству.

Элеонора чуть помолчала.

— Эту я купила сама. На жалованье и боевые премии. Здесь мы и будем жить — я и моя сестра.

Павела помолчала.

— Вам жалованье тоннами выплачивают?

Элеонора засмеялась — тихо, но как-то сразу мягче.

— Не настолько, — сказала она.

Автомобиль остановился у портика.

Ганс вышел и почтительно открыл дверцу.

Павелу выкатили на кресле-каталке. Она снова задрала голову — смотрела на здание.

Солнце грело.

В воздухе — цветы, свежескошенная трава и едва уловимый запах чая, долетавший, должно быть, из глубины дома.

— Я думаю об одной вещи, — вдруг сказала она.

— О чём?

— Думаю, — взгляд Павелы остановился на белом мраморном фонтане, — не умерла ли я. И не сон ли это.

Элеонора везла каталку к ступеням портика; в голосе — лёгкая усталость.

— Ты не умерла.

— Откуда ты знаешь?

— Если бы умерла, в таком сне ты бы не ехала в кресле-каталке, которое везу я.

Пауза.

— И если бы это был сон, мне бы не пришлось ухаживать за раненой с острым языком.

Павела подумала и решила, что логика железная.

— Ну и хорошо, — она откинулась на спинку. — А то я уже решила, что Господь и правда пустил меня в рай.

— Это не рай.

— Для тебя — конечно. — Павела смотрела на поместье впереди. — Но для меня…

Слишком похоже.

До такой степени, что становилось немного не по себе.

По всему её опыту: чем красивее — тем вернее ловушка.

Но сейчас солнце грело. Воздух был чистым. И рядом был человек, который заслонил её собой от боевого меха.

Может быть…

Может быть, один раз поверить в то, что бывает хорошо, — это не так уж страшно?

Каталку подняли на ступени портика.

Тяжёлые дубовые двери медленно распахнулись перед ней.

Павела фон Шварц — прежде Павел Иванович Соколов, личный номер 404-631 —

вошла в свою новую жизнь.

Насколько могут быть страшны аристократы?

— — —『Перезапуск системы завершён.』— — —

В голове у Павелы неожиданно прозвучал холодный механический голос.

— — —『Режим гибернации деактивирован. Диагностика текущего состояния…』— — —

— — —『Физиологическое состояние носителя: восстановление』— — —

— — —『Индекс ментального заражения: 52% (снижение на 7%)』— — —

— — —『Стабильность доминирующей личности: 71% (повышение на 8%)』— — —

— — —『Оценка угрозы окружения: крайне низкая』— — —

— — —『Рекомендация: поддерживать текущий режим восстановления, избегать физических нагрузок.』— — —

Павела мысленно закатила глаза.

Ну вот, опять очнулась.

Она уже знала, что эта непонятная штуковина прочно обосновалась у неё в голове.

Смутно помнилось: в ту кошмарную ночь среди воплей мёртвых душ пробился чей-то голос — отдельный, инородный. А потом, на второй день после того, как она пришла в себя в поезде, посреди ночи, когда кошмар снова вырвал её из сна, этот голос прорезался в сознании — чётко и отчётливо.

Тогда он произнёс:

— — —『Обнаружено стрессовое состояние носителя. Активировать протокол успокоения?』— — —

Первой мыслью Павелы было: я сошла с ума.

Второй: погоди-ка. Я и так уже давно не в себе, ничего нового.

Третьей: чёрт, это наверняка опять та проклятая драгоценность воду мутит.

Она пробовала выйти на контакт — мысленно задавала вопросы: «Кто ты?», «Откуда взялась?», «Чего хочешь?» — и даже заигрывала по-всякому: спрашивала, какая завтра погода, что на ужин и какой у Элеоноры обхват бёдер в сантиметрах.

Система неизменно молчала.

Каменная глыба: сигналы посылает, а принимать не умеет.

В конце концов Павела пришла к выводу: либо это тупая программа слежки, либо она нарочно строит из себя недотрогу. Так или иначе — тратить на неё мысли больше не хотелось.

Тем более что ничем зловредным, кроме периодических отчётов непонятно откуда с непонятными же данными, система себя пока не проявляла.

Мало того — в ту ночь в Кальдербурге она перехватила управление телом Павелы и вытащила её с самого края.

Правда, Павела до сих пор не решила: благодарить её за это или проклинать за то, что не дала умереть по-человечески.

Но сейчас…

— Павела, пожалуйста, поднимите руку.

Тихий голос оборвал мысли.

Она очнулась и обнаружила, что стоит перед огромным трюмо. А отражение в нём…

Хм.

Это ещё кто?

На неё смотрела растерянная девушка в бледно-голубом вечернем платье. Наряд выглядел издевательски пышным: слои воздушной тюлевой юбки, тонкое кружево по краям, расшитый жемчугом и хрусталём корсет, шёлковые ленты, свисающие с плеч.

А выражение лица у девушки — как у рыбы на разделочной доске.

— Павела?

Горничная окликнула снова.

Только теперь до Павелы дошло: эта несчастная — она сама.

Она механически подняла руку и позволила трём горничным хлопотать вокруг себя. Одна поправляла юбку, другая разглаживала манжеты, третья втыкала ей в волосы какие-то немыслимые сверкающие украшения.

Взгляд Павелы скользнул поверх их голов — и упёрся в человека на диване.

Элеонора фон Шварц сидела в тёмно-синем мундире безупречного кроя. Нога на ногу, чашка чаю в руке, на губах — едва заметная улыбка.

А в ледяных синих глазах читалось ровно два слова: наслаждаюсь зрелищем.

Всё самообладание, какое у неё было, Павела вложила в то, чтобы не броситься к ней и не выплеснуть чай в лицо.

— Элеонора. — Слова процедились сквозь зубы. — Почему тебе не надо всё это на себя напяливать?

— Потому что я военная. — Элеонора изящно пригубила чай. — Офицерам дозволено появляться на официальных мероприятиях в мундире. Привилегия, закреплённая законами империи.

— …

— К тому же, — улыбка стала чуть шире, — смотреть на тебя в этом куда занятнее, чем напяливать самой.

Павела медленно и глубоко вдохнула.

Спокойно.

Спокойно.

Она тебе жизнь спасла.

Нельзя её трогать.

По крайней мере — не при горничных.

— Кстати, — Элеонора, похоже, вовсе не замечала, что Павела мысленно её уже убила, — одной из главных причин, по которым я пошла в армию, было именно нежелание больше носить эти громоздкие наряды, в которых и шагу не ступишь.

— …

— Аристократки, знаешь ли, начинают учиться этому с двенадцати лет. Как правильно облачаться, как держаться с достоинством, как ходить в трёх слоях юбок, как дышать в корсете…

— Я сейчас тоже не очень-то дышу. — Павела покосилась на собственную грудь. — Это чудовище меня буквально душит.

— Привыкнешь.

— Не хочу привыкать.

— Выбора нет. — Элеонора поставила чашку. — Сегодняшний приём — открытие светского сезона в Викторианне. Будут все аристократические семьи. Ты официально признанная приёмная дочь дома фон Шварц — ты обязана появиться.

Взгляд Павелы стал по-настоящему скорбным.

— Может, сослаться на болезнь?

— Нет.

— Притвориться мёртвой?

— Тем более нет.

— А можно мне…

— Нет.

Элеонора отрезала прежде, чем та успела договорить.

— Что бы ты ни собиралась предложить, ответ — «нет».

Павела замолчала. Она уставилась на Элеонору взглядом, в котором без труда читалось сразу несколько смыслов: «ты не человек», «я это запомню» и «вот выздоровею — тогда посмотрим».

Элеонора получила все эти сигналы.

И с улыбкой сделала ещё глоток чая.

— Готово, госпожа.

Старшая горничная отступила на шаг и с удовлетворением оглядела плоды своих трудов.

— Можете посмотреть в зеркало.

Павела повернулась к трюмо.

И замерла.

В зеркале стояла девушка. Бледно-голубое платье сидело так, будто его шили специально для неё: на его фоне кожа казалась белой, почти фарфоровой. За дни отдыха лицо утратило мертвенную бледность, оставшуюся с поля боя, — теперь на щеках проступал лёгкий живой румянец.

Серебристые короткие волосы тщательно уложили: бриолин пригладил их гладко и блестяще, несколько прядей свободно упали на лоб — от этого черты лица стали ещё тоньше.

Само лицо…

Павела впервые рассмотрела его по-настоящему. В штрафбате зеркал не было. В редких лужах мелькало что-то смутное — грязное, бесполое пятно, не заслуживающее внимания.

Но сейчас…

Глаза оказались большие, радужка — светло-серая с синевой, как подёрнутая льдом озёрная гладь в зимнее утро. Уголки чуть приподняты, но из-за самих глаз — слишком открытых, слишком широких — взгляд выходил не хищным, а скорее удивлённым, хотя острота в нём всё равно была.

Нос — небольшой, прямой. Губы — ни тонкие, ни полные, цвета размытого лепестка розы. Подбородок мягких очертаний; щёки от долгого недоедания слегка запали, отчего скулы и линия челюсти выступили резче — и это добавляло чему-то хрупкому в её облике ещё больше хрупкости.

Всё лицо выглядело…

Павела долго подбирала слово.

Послушным.

Вот именно: послушным. Из тех лиц, при взгляде на которые сразу думаешь: ну, эта точно не доставит хлопот, — и хочется потрепать по голове. А ещё эта истощённо-тонкая фигура, чуть покатые плечи, запястья, которые, кажется, переломятся от неловкого движения…

Не открой она рот — милая беззащитная девочка, и всё тут.

Павела долго смотрела на своё отражение. Потом повернулась к Элеоноре.

— Это точно я?

— Ты.

— Нет, не я. — Павела ткнула пальцем в зеркало. — Эта выглядит как человек, которому нужна защита.

— Тебе и нужна защита.

— Ага, а ещё я могу отправить рыцарский мех в металлолом.

Сказала — и сразу пожалела.

Выражение лица Элеоноры чуть изменилось.

— …То есть если бы у меня был мех, — поспешно добавила Павела. — Но его нет. Я совершенно обычная, слабая и безобидная…

— Павлушка.

Элеонора перебила.

— Что?

— Знаешь, — она встала и подошла ближе, — в платье ты куда красивее, чем я ожидала.

Павела моргнула.

— …Спасибо?

— Фигура у тебя хорошая. — Взгляд Элеоноры скользнул от плеч к талии. — Худовата, но пропорции правильные. Поправишься — будет ещё лучше.

Павела не нашлась что ответить. Её никогда так не оценивали. В штрафбате самыми частыми словами в её адрес были «хитрая», «беспринципная», «безжалостная» — и всё это произносилось с уважением. Слово «красивая» в её словарь не входило никогда.

— И ещё… — На губах Элеоноры появилась та самая улыбка, от которой у Павелы чесались кулаки. — Вот это твоё обиженное лицо — оно прямо-таки напрашивается на что-нибудь нехорошее.

Кулаки и правда сжались.

— Повтори.

— Я говорю, — Элеонора чуть наклонилась, — ты сейчас вылитая бездомная кошка, которую нарядили в аристократку. Всем нутром сопротивляешься, а возразить не смеешь — только смотришь на хозяйку с укором.

— Я не кошка!

— Глаза кошачьи.

— Я могу царапаться!

— Кошки тоже царапаются.

Павела медленно и глубоко вдохнула.

Хорошо.

Отлично.

Она это запомнит.

Вот заживут рёбра — она объяснит Элеоноре, что бывает, когда кошку загоняют в угол.

— Барышни, — голос Ганса донёсся из-за двери как нельзя кстати, — экипаж подан.

Элеонора отступила на шаг и мгновенно сменила личину: снова безупречная, снова — само благородство.

— Пойдём. — Она направилась к выходу. — Пора познакомить свет Викторианны с новым членом семьи фон Шварц.

Павела осталась стоять посреди комнаты и уставилась на слои юбок вокруг своих ног.

Сделала шаг.

Ткань прошуршала — будто мышь завозилась в складках.

Сделала ещё один.

Едва не запуталась в подоле.

— Помочь? — Элеонора обернулась от двери.

— Не надо. — Павела стиснула зубы. — Справлюсь.

Она три дня и три ночи подряд вела бой в мехе.

Она выстояла против линейного меха с десятью снарядами.

Она два километра ползла по полю, где стелился отравляющий газ.

Это всего лишь юбка.

Не победить её она не имеет права.

Павела подхватила подол и осторожно двинулась к двери.

Три шага.

Снова чуть не упала.

Элеонора вздохнула, вернулась и взяла её под руку.

— Неужели так трудно позволить себе опереться на кого-то?

— Я привыкла ходить сама, — буркнула Павела. — На войне никто не поддержит.

— Здесь не поле боя.

— Знаю.

— Тогда опирайся на меня. — Голос Элеоноры стал мягче. — Ты моя сестра. Поддержать младшую — обязанность старшей.

Павела подняла на неё взгляд.

Солнечный свет падал из окна и ложился на лицо Элеоноры, окаймляя черты тонкой золотистой полосой. Выражение было серьёзным — не насмешка и не игра, просто желание помочь.

Павела помолчала немного.

— Ладно. — Она сдалась. — Но только сегодня.

— Только сегодня. — Элеонора кивнула.

Они вышли из комнаты и двинулись по коридору к лестнице. Шаг у Павелы всё ещё был неуверенным, но с опорой на руку Элеоноры хотя бы не приходилось бояться упасть.

— Кстати, — вдруг вспомнила она, — кто будет на этом приёме?

— Весь свет Викторианны. — Элеонора чуть усмехнулась. — Герцоги, маркизы, графы, виконты, бароны — и их супруги с детьми.

— Звучит невыносимо скучно.

— Так и есть.

— Тогда зачем идти?

— Потому что не пойти — хуже.

В голосе Элеоноры промелькнула лёгкая усталость.

— Свет устроен именно так. Не появишься — начнут говорить. Что высокомерна. Что невежлива. Что за тобой что-то скрывается. Лучше заткнуть им рты прямо там, чем потом слушать, что шепчут за спиной.

Павела задумалась.

— Значит, ты берёшь меня, чтобы они увидели новую приёмную дочь фон Шварц?

— И ещё затем, — взгляд Элеоноры чуть заострился, — чтобы они поняли: ты из нашей семьи. Кто осмелится тронуть тебя — идёт против всего дома фон Шварц.

Павела помолчала.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Не за что. — Элеонора сжала её руку. — В семье «спасибо» не говорят.

Они спустились по лестнице, прошли через просторный вестибюль и вышли в крытый подъезд.

У входа уже ждал чёрный экипаж. На лакированном борту был выгравирован герб дома фон Шварц.

Кучер почтительно распахнул дверцу и опустил подножку.

Павела глубоко вдохнула и с помощью Элеоноры поднялась в карету. Внутри всё было обито тёмно-красным бархатом; сиденья — мягкие, утопающие. Она опустилась осторожно — боялась смять юбку.

Элеонора села напротив и стукнула по стенке.

Карета тронулась.

Павела откинулась на спинку и стала смотреть в окно. Улицы Викторианны — всё такие же шумные. Прохожие — всё такие же неспешные. Солнце — всё такое же тёплое.

А внутри сидело что-то смутное и неназываемое.

Тревога.

Первый раз в жизни она выходит к людям как Павела фон Шварц.

Справится ли она с этой ролью?

— — —『Зафиксировано незначительное учащение пульса носителя.』— — —

Снова голос системы.

— — —『Рекомендуется глубокое дыхание для стабилизации эмоционального состояния.』— — —

Павела мысленно закатила глаза.

Спасибо, в советах не нуждаюсь.

— — —『Отклик носителя зафиксирован.』— — —

…И когда это она успела стать такой болтливой?

Карета катила вперёд, в сторону делового центра Викторианны.

Что ждёт её там — Павела не знала.

Но что бы это ни было — она справится.

В конце концов, после штыков и снарядов на поле боя — насколько могут быть страшны аристократы в нарядных платьях?

Уверенность у неё есть.

…

Наверное.

Нет, нет, нет — так и знала, что не справлюсь.

Нет, нет, нет.

Так и знала, что не справлюсь.

Павела застыла на месте с отрепетированной до автоматизма светской улыбкой и беззвучным воплем внутри.

Она совершенно не могла с этим совладать!

Приём проходил в особняке герцога Гринвуда. Громада втрое больше резиденции фон Шварц: один вестибюль вместил бы два меха. Под куполом гроздьями свисали хрустальные люстры — каждая в полроста Павелы, — и свечи, преломляясь в тысячах граней, заливали зал светом, будто снаружи стоял полдень. В углу играл оркестр — что-то классическое, ей незнакомое. Между гостями скользили официанты с серебряными подносами, уставленными изящными закусками и бокалами шампанского.

Людей было — не протолкнуться.

В роскошных нарядах.

С фамильными гербами.

С заготовленными светскими репликами, половину которых она не понимала.

Павела готовилась. Готовилась основательно. Она — окопная крыса с передовой, наспех обученная азам этикета. Акцент не тот, осанка не та, правила аристократических игр — тёмный лес. Она ждала скептических взглядов. Ждала вопросов: «Откуда вы родом?» Ждала, что кто-нибудь примется разглядывать каждое её движение с придирчивым прищуром, что за спиной зашепчутся: зачем фон Шварцам понадобилась эта девица непонятного происхождения?

Ко всему этому она была готова.

В штрафбате она научилась выживать во враждебной среде. На войне — сохранять голову под огнём. Ну и что ей несколько колких замечаний? Она видела злобу куда серьёзнее.

Но она ошиблась.

Жестоко ошиблась.

— Батюшки, так вот она — новая младшая сестричка из семьи Шварц!

Пожилая дама с совершенно белыми волосами — вдова какого-то графа, как успела шепнуть Элеонора, — смотрела на неё почти с материнской теплотой. Унизанная кольцами рука потянулась и легонько ущипнула её за щёку.

— Какой прелестный ребёнок.

Улыбка на лице Павелы окаменела.

Прелестный?

Она?

— Посмотрите на эти глаза — совсем как у котёнка! — Дама продолжала с нескрываемым восхищением. — Элеонора, где ты только нашла такую красавицу?

— Подобрала на поле боя, — ответила Элеонора с лёгкой улыбкой, тоном человека, рассказывающего о подобранном бездомном котёнке. Что, по сути, было недалеко от правды.

— Ах, бедное дитя. — Взгляд дамы потеплел ещё больше. — Война — это так страшно. Но теперь у тебя есть дом, и всё будет хорошо.

Она снова ущипнула Павелу за щёку. Павела держала улыбку и терпела. Хотелось убрать эту руку, но — нельзя. Затем подошли виконт, баронесса и какая-то тётушка не то лорда, не то непонятно кого. Каждый встречал Павелу с совершенно неумеренным радушием.

— Какая послушная девочка.

— С таким личиком вырастет настоящей красавицей.

— Элеонора, береги её хорошенько.

Лицо у Павелы уже почти не слушалось.

— Ну как? — тихо спросила Элеонора, и в голосе её слышалось что-то похожее на злорадство. — Каковы ощущения?

— Такое ощущение, что мои щёки скоро отвалятся, — так же вполголоса ответила Павела. — Почему они все меня щиплют?

— Потому что у тебя щипабельный вид.

— …Что?

— К тому же, — уголок губ Элеоноры чуть приподнялся, — со мной в детстве так никто не обращался.

Павела выразила взглядом полное недоверие.

— Правда. — Элеонора пожала плечами. — Я с малых лет выглядела… резковато. Никто не осмеливался меня щипать.

Ну, в это Павела поверила. Ледяные синие глаза Элеоноры действительно не располагали к подобным вольностям.

— Значит, ты просто наслаждаешься зрелищем?

— Я восхищаюсь твоей способностью адаптироваться, — поправила Элеонора. — Ты держишься отлично.

— Я держусь как марионетка.

— Очень милая марионетка.

Павела твёрдо решила придумать что-нибудь в отместку, как только они вернутся домой. Но додумать план не успела — надвигалась новая угроза.

— Элеонора!

Из толпы прорвался звонкий голос. Павела обернулась: к ним шли несколько девушек в нарядных платьях. Впереди — золотоволосая, с зелёными глазами, лет шестнадцати-семнадцати, в бледно-жёлтом шёлке. Когда она улыбалась, из-под губы выглядывали два маленьких клыка.

— Сколько лет, сколько зим! Говорят, ты была ранена — уже лучше?

— Уже всё в порядке. — Элеонора слегка кивнула. — Виктория, ты сегодня прекрасно выглядишь.

— Ещё бы! — Девушка гордо выпрямилась. — Я так долго ждала этого приёма — ой…

Взгляд её упал на Павелу, и глаза тут же вспыхнули.

— Это и есть твоя новая сестрёнка?

— Да. Павела фон Шварц. — Элеонора повернулась к Павеле. — Павела, познакомься — Виктория фон Хорнхайм, дочь маркиза Хорнхайма.

— Здравствуйте. — Павела сделала безупречный поклон. — Очень приятно познакомиться.

— Боже, она такая милая!

Виктория не сдержала восклицания и тут же, без лишних церемоний, схватила Павелу за руку.

— Сколько тебе лет? Выглядишь такой маленькой! Какие у тебя красивые глаза! Волосы от природы такого цвета? Ты откуда? Что любишь есть? Ты…

Павелу накрыло шквалом вопросов, и голова пошла кругом.

— Э-э, я…

— Виктория, ты её пугаешь.

Вмешался другой голос. Павела обернулась: черноволосая девушка смотрела на Викторию с терпеливым укором. Лет пятнадцати-шестнадцати, в бледно-лиловом платье, с выдержкой, совершенно не вязавшейся с её возрастом.

— Сесилия права, — подхватил ещё один голос. — Ты так реагируешь каждый раз, когда видишь что-нибудь хорошенькое.

Это сказала рыжеволосая девушка примерно того же возраста, в тёмно-зелёном платье, с чуть насмешливой улыбкой в уголке губ.

— Неправда, не каждый раз! — возразила Виктория, но руку Павелы так и не выпустила. — Просто она и правда очень милая!

— Павела, — продолжила Элеонора, — это Сесилия фон Линдберг, вторая дочь графа Линдберга. А это Шарлотта фон Розенталь, дочь виконта Розенталя.

Сесилия слегка наклонила голову, окинув Павелу быстрым, оценивающим взглядом.

— Добро пожаловать в Викторианну, Павела. — Голос у неё был мягкий. — Надеюсь, вы здесь освоитесь.

— Спасибо. — Павела попыталась высвободить руку из захвата Виктории. Безуспешно.

— Не напрягайтесь, — засмеялась Шарлотта. — Виктория всегда такая. Увидит что-нибудь милое — и всё, пропала. Радуйтесь, что она вас хотя бы на руки не подхватила.

— Ну, я же не стала бы… хотя, честно говоря, могла бы, — призналась Виктория без малейшего смущения. — Но сдержалась!

Павела не нашла, что сказать. Это было совсем не то, чего она ожидала. Она готовилась к скептицизму, к враждебности, к колкостям. Но к такому она не была готова совсем.

— Элеонора, — вдруг спросила Шарлотта, — вы не позволите нам забрать вашу сестрёнку ненадолго?

— Конечно.

Ответ прозвучал немедленно.

— Подождите…

Договорить Павела не успела: Виктория уже тащила её в другую сторону.

— Идём, идём, я тебя со всеми познакомлю!

Павела обернулась и бросила Элеоноре отчаянный взгляд. Та стояла с бокалом шампанского и слегка улыбалась. Потом повернулась и направилась к другой группе — видимо, к своему кругу общения.

Павела была брошена на произвол судьбы.

Три аристократки тащили её сквозь толпу к дальнему краю зала. Там собралось ещё больше молодых девушек — от тринадцати-четырнадцати до семнадцати-восемнадцати лет, все в нарядных платьях, как стайка ярких бабочек.

— Смотрите! — провозгласила Виктория. — Вот она — новая младшая сестрёнка из семьи Шварц!

Все взгляды обратились на Павелу. Она почувствовала себя экспонатом на витрине. Нет — точнее: добычей, которую обступила голодная стая хищников.

— Какая прелесть!

— Посмотрите на эти глаза!

— У неё серебряные волосы!

— Такая маленькая — сколько ей лет?

Девушки защебетали наперебой, обступив её со всех сторон и не оставив ни единой щели, чтобы вставить слово.

— Можно потрогать её волосы?

— Кожа такая белая!

— Щёчки — просто хочется ущипнуть!

Павела стояла как вкопанная. Мозг работал на полную мощность, лихорадочно перебирая прошлый опыт в поисках подходящего алгоритма. Окружили на поле боя — что делать? Прорываться. Найти слабое место, сконцентрировать удар, пробить брешь. Попал в плен — что делать? Ждать момента, не торопиться, при необходимости — изображать покорность. Угодил в окружение к толпе аристократок, которые обращаются с тобой как с талисманом, — что делать?

На этот случай в её арсенале не было ничего.

Даже если сложить её собственный опыт с опытом всех душ, что она поглотила, — и тогда ничего.

— Кстати, — вдруг сказала Виктория, — я слышала, тебя Элеонора с поля боя привезла? Как там было? Ты видела, как сражаются рыцарские мехи?

— Я…

— Рыцарские мехи такие впечатляющие! — перебила другая девушка. — Мой двоюродный брат служит в Третьем рыцарском полку, он в прошлый раз столько всего рассказывал!

— Я тоже хочу на мехи посмотреть! — подхватила третья. — Только мама не разрешает ехать на фронт…

— Ещё бы, там же опасно, зачем тебе туда?

— Но всё-таки…

Разговор перескакивал с одного на другое с головокружительной скоростью: мехи, рыцари, светские сплетни о каком-то молодом аристократе, новые фасоны платьев, пирожные в только что открывшейся кондитерской… Павела не могла вставить ни слова. Не потому, что не хотела, — просто совершенно не знала, что говорить.

Всё, что она знала о мехах, укладывалось в две темы: как управлять ими, чтобы убивать, и как чинить их, чтобы они снова могли убивать.

Всё, что она знала о рыцарских мехах, сводилось к двум пунктам: «они враги» и «убить, получить трофеи».

Всё, что она знала о платьях, — «в этом чертовски неудобно ходить».

Всё, что она знала о сладком, — «чёрный хлеб иногда сам ходит».

Ни в одну из этих тем она встрять не могла.

Хуже того — девушки, кажется, совершенно не замечали её молчания. Болтали себе и то и дело тянули руки: потрогать волосы, ущипнуть за щёку, поправить складку на юбке. Павела чувствовала себя не человеком, а куклой. Куклой, с которой играет кучка маленьких девочек.

— Кстати, Павела, — вдруг подала голос Сесилия, ровно, без лишних интонаций, — что вас интересует?

Наконец-то кто-то спросил её о чём-то. Павела уже открыла рот — и поняла, что не знает, что отвечать. Что её интересует? Оружие? Тактика? Как с минимальными ресурсами нанести максимальный урон? Вслух такое явно говорить не стоило.

— Я… — она помедлила, — меня многое интересует.

— Например? — не отступала Сесилия.

Взгляд Павелы сам собой скользнул к противоположному краю зала. Там собрались мужчины. Что-то обсуждали. До неё долетели обрывки: «положение на фронте», «расширение военного производства», «выпуск мехов», «новые паровые двигатели»… Вот это её интересовало.

— Ты на кого смотришь? — Шарлотта проследила за её взглядом и засмеялась. — О, тебе мальчики понравились?

— Нет, я не…

— У Павелы уже есть кто-то на примете? — Виктория мгновенно загорелась. — Кто, кто? Говори!

— Никого нет…

— Не стесняйся! — подхватила ещё одна девушка. — Мы все свои!

Павела медленно и глубоко вдохнула.

Спокойно.

Спокойно.

Это просто безобидные девочки. Они не желают тебе зла. Они просто… слишком энергичные. Слишком энергичные. До такой степени, что хочется бежать.

Она снова поискала взглядом Элеонору. Та беседовала с несколькими ровесниками, держа бокал шампанского, — непринуждённо, с достоинством.

Видимо, почувствовав взгляд, Элеонора обернулась. Их глаза встретились.

Павела вложила в этот взгляд всё, что было можно: спаси меня, ну пожалуйста, я не справляюсь, вытащи меня отсюда.

Элеонора всё поняла.

И чуть улыбнулась. Подняла бокал в её сторону — лёгкий молчаливый тост.

И повернулась обратно к своим собеседникам.

Павела была близка к отчаянию.

— Павела? Павела! — Виктория помахала рукой перед её лицом. — Ты о чём думаешь?

— Ни о чём. — Павела вернула взгляд, разгладила светскую улыбку. — Просто немного устала.

— Ой, это мы тебя замучили? — Виктория смутилась. — Прости, прости, ты же только с фронта, наверное, ещё не до конца пришла в себя…

— Всё хорошо. — Павела покачала головой. — Я просто…

— Тогда отдохни!

Виктория перебила, развернула её к дивану.

— Вот, садись сюда! Сесилия, принеси ей воды! Шарлотта, помаши ей чем-нибудь! И не толпитесь вокруг — дайте ей воздух!

Павела сидела на диване и смотрела, как эта стайка девушек суетится вокруг неё, и внутри поднималось что-то странное. Они правда заботились о ней. Пусть и с несколько… избыточным энтузиазмом. Но это была настоящая забота. И Павела не знала, что с этим делать.

На войне никому до тебя нет дела. Выживаешь сам. Сам за себя.

Но сейчас…

— Выпей воды. — Сесилия протянула ей стакан, и во взгляде мелькнуло что-то, чего Павела не смогла разобрать. — Если тебе и правда плохо, можем позвать Элеонору.

Павела взяла стакан, сделала маленький глоток.

— Спасибо. Со мной всё нормально, правда.

— Хорошо. — Сесилия опустилась рядом. — Я понимаю, что такие мероприятия бывают утомительны. Ты только приехала, всё здесь незнакомо.

Павела посмотрела на неё. Взгляд у Сесилии был спокойный — без той жадной любопытности и бурного радушия, которые переполняли остальных.

— Если что-то будет непонятно — спрашивай, — сказала она. — Я не такая… оживлённая, как Виктория. Зато отвечу на вопросы.

Павела открыла рот.

— Почему вы мне помогаете?

Сесилия чуть улыбнулась.

— Потому что в детстве я была такой же, — сказала она. — Меня окружала толпа увлеченных людей, и я не знала, как реагировать.

Павела моргнула.

— Поэтому, — продолжила Сесилия, — я понимаю, каково это.

Тут Виктория снова возникла рядом.

— О чём вы разговариваете? Меня тоже возьмите!

— Виктория, — вздохнула Сесилия, — можешь хоть немного…

— Нет!

Виктория ответила без тени сомнения, плюхнулась на диван с другой стороны от Павелы и тут же повернулась к ней.

— Павела, как тебе приём? Скучно? Хочешь есть? Может, принести что-нибудь?

Павела начала всерьёз задаваться вопросом: когда же этот приём наконец закончится? Она украдкой покосилась на другой конец зала. Мужчины всё ещё обсуждали положение на фронте, время от времени обмениваясь приглушёнными смешками. Ей очень хотелось подойти и послушать. Но она знала, что благородной барышне так поступать не пристало.

Оставалось сидеть здесь — в окружении чересчур энергичных ровесниц — и держать на лице светскую улыбку.

Павела фон Шварц.

В прошлой жизни — Павел Иванович Соколов.

Сейчас — живой талисман в руках аристократических барышень.

Что ж. Жизнь умеет шутить.

Пусто

Павела наконец нашла лазейку.

Пока Виктория с несколькими девушками с жаром спорила о каком-то светском скандале, Павела тихо поднялась с дивана и бросила Сесилии короткий взгляд.

Та чуть заметно кивнула. Молча.

Павела благодарно посмотрела на неё и, улучив момент, когда никто не смотрел, скользнула к краю зала.

Она проскользнула в полуоткрытую боковую дверь и оказалась в сравнительно тихом коридоре.

За спиной донёсся голос Виктории:

— Стойте, а где Павела?

— Наверное, вышла подышать. — Это Сесилия.

— Это вы её спугнули! Говорила же — слишком шумите!

— Да ты сама больше всех вопросов задавала…

— Неправда!

— …

Павела прибавила шагу и завернула за угол прежде, чем голоса совсем стихли.

Прислонилась к стене. Медленно выдохнула.

Наконец. Тишина.

Коридор был пуст. Газовые бра на стенах давали мягкий неяркий свет. Откуда-то издалека ещё долетала музыка из зала — приглушённая, размытая, будто из другого мира.

Павела шла по коридору не спеша, давая нервам постепенно успокоиться.

Она не держала зла на этих девушек.

Злого умысла в них не было ни на йоту.

Они даже старались — по-своему — о ней заботиться: Сесилия приходила на выручку, Шарлотта то и дело уводила разговор в сторону, а Виктория — неугомонная болтушка — после каждой серии вопросов всё равно протягивала ей что-нибудь со стола.

Но она просто… не справлялась.

Слишком много доброты.

Слишком много внимания.

Слишком много улыбок и приветствий.

И вдруг Павела поняла, что ей — как ни странно — немного не хватает прежней простоты.

Пусть та простота и была пропитана кровью и смертью.

Она тряхнула головой, отгоняя опасную мысль.

Нельзя так думать.

Она больше не Павел Иванович Соколов.

Она — Павела фон Шварц.

Девушка, которой нужно учиться улыбаться, соблюдать этикет и выживать среди чрезмерного радушия аристократических барышень.

В конце коридора оказалось высокое окно от пола до потолка. Павела подошла и посмотрела наружу.

Луна висела высоко — большая, круглая, лила холодный свет.

В её сиянии ночная Викторианна казалась удивительно тихой.

Вдали посреди города высилась часовая башня. Огромный циферблат отражал лунный свет — молчаливое недремлющее oko.

Павела смотрела на всё это не шевелясь.

Вот как выглядит мир, в котором нет войны.

Она всё ещё не до конца привыкла.

Может, и не привыкнет никогда.

Но по крайней мере —

Бах!

Откуда-то издалека грохнуло.

Тело среагировало раньше, чем успел мозг.

Павела мгновенно присела, прижалась спиной к стене, рука метнулась к поясу — там ничего не было, только слои юбки и декоративный пояс.

Сердце рвануло.

Адреналин ударил в кровь.

Мозг заработал на полную: направление звука, расстояние, возможный источник угрозы —

Потом она поняла, что это не выстрел.

Просто где-то хлопнула от сквозняка дверь.

Или что-то упало на кухне.

Павела застыла — так и осталась на полусогнутых — и почувствовала, как сердце всё ещё колотится в груди.

Дышать.

Глубже.

Она медленно выпрямилась, прислонилась к стене, закрыла глаза.

Хорошо, что никто не видел.

Павела невесело усмехнулась и покачала головой.

Фронтовые последствия.

Она знала об этом. Знала с самого поезда: стоило кому-нибудь войти в купе — тело само собой сжималось. Любой резкий звук — и взгляд уже ищет укрытие.

У Элеоноры тоже было что-то похожее, только мягче. Она просто стала нарочно ходить потяжелее — чтобы Павела слышала шаги заранее.

Эта молчаливая деликатность отзывалась в ней чем-то — теплотой? виной? чем-то ещё, чему она не знала названия.

Она не знала.

Знала только, что долг перед Элеонорой растёт.

Павела снова посмотрела на луну и ждала, пока сердце успокоится.

Пора возвращаться.

Слишком долго пропадать — начнут волноваться.

Да и впереди ещё —

Мать Элеоноры.

И её младшая сестра.

Те, кто теперь считается её семьёй.

Павела глубоко вдохнула.

Вот это — настоящее испытание. Куда серьёзнее аристократических барышень.

Она развернулась и пошла обратно по коридору.

И остановилась.

В дальнем конце коридора —

Там, куда не достигал свет ламп, в тени —

Стоял человек.

Зрачки у Павелы сузились.

Она не знала, когда он там появился.

Секунду назад? Минуту? Или с того самого момента, как она вошла в этот коридор?

Она ничего не почувствовала.

Ни шагов.

Ни дыхания.

Ни единого признака присутствия.

Словно —

— — —『ВНИМАНИЕ』— — —

Голос системы взорвался в голове — резче и стремительнее, чем когда-либо прежде.

— — —『Обнаружены всплески сознания высокоуровневого странника』— — —

— — —『Уровень угрозы: критический』— — —

— — —『Рекомендация: немедленно покинуть место. Немедленно покинуть место. Немедленно покинуть место.』— — —

Спину Павелы мгновенно прошиб холодный пот.

Даже в ту ночь в Кальдербурге, когда её окружили одиннадцать рыцарских мехов, система выдавала хладнокровные сводки с цифрами.

Сейчас — это почти что крик.

Пока она переваривала увиденное, картина перед глазами изменилась.

Человек —

Тот, кто стоял в дальнем конце коридора —

В мгновение ока оказался прямо перед ней.

Не подошёл.

Не подбежал.

Просто — уже стоял здесь. Как будто всегда стоял, только Павела раньше «не замечала».

Павела оцепенела. В голове — пустота.

Это была женщина.

На вид — лет тридцати с небольшим. Хотя, может, моложе. Может, старше — лицо у неё было какое-то неопределённое, точно подёрнутое дымкой: возраст не поддавался оценке.

На ней было простое серое платье без единого украшения — совершенно чужеродное на фоне этого роскошного особняка.

Но больше всего Павелу тревожили её глаза.

Светло-серые — светлее, чем у самой Павелы, почти прозрачные.

И смотрела она не на Павелу.

Она смотрела сквозь неё. Сквозь кожу, сквозь плоть, сквозь кости — куда-то глубже. Туда, где что-то ещё было.

Женщина наклонилась, приблизив лицо вплотную.

Так близко, что Павела ощутила её дыхание — лёгкое, почти без тепла.

— Занятно.

Голос у неё тоже был странный — смутный, будто доносился издалека, а может, звучал прямо внутри головы.

— Капля воды… а внутри — целое море.

Павела не поняла ни слова.

Но заставила себя не терять голову.

Спокойно.

Нельзя выдавать себя здесь.

— Простите, — Павела постаралась, чтобы голос не дрогнул. — Вы…

— Глупец не знает, что он глупец, — произнесла женщина, не реагируя на вопрос. — Поэтому глупец способен уйти дальше всех. Но ты…

Она наклонила голову набок — так смотрят на диковинный экспонат.

— Ты — глупец, который знает о своей глупости. Это редкость. Большая редкость.

Павела по-прежнему не понимала ни слова.

Но чутьё подсказывало: эта женщина что-то знает.

То, чего знать не должна.

— Прошу прощения, — попробовала снова Павела, — я не совсем понимаю, что вы —

— Понял — значит, уже не глупец, — перебила женщина. — Не понимать — правильно. Не понимать — значит, можно идти дальше.

Её взгляд переместился — с глаз Павелы на грудь, потом куда-то за спину. Точно она видела сквозь платье шрамы на позвоночнике, оставшиеся от зондов.

— Столько голосов… — пробормотала она. — Так много, так много голосов. Все внутри тебя. Все кричат. Все плачут. Все…

Она помолчала.

— …Все тонут.

Что-то оборвалось у Павелы внутри.

Она знает.

Эта женщина знает о душах. Знает, что Павела поглотила память и сознание стольких мертвецов.

— Кто вы? — голос у Павелы против воли стал жёстче. — Чего вы хотите?

Женщина не ответила.

Она выпрямилась. Прозрачные серые глаза не отрывались от Павелы, и в них появилось что-то новое — сосредоточенность.

Как будто она принимала решение.

— — —『Внимание』— — —

— — —『Зафиксированы аномальные всплески сознания』— — —

— — —『Бежать или сражаться. Немедленно сделайте выбор.』— — —

Тело у Павелы натянулось как струна.

Оружия нет.

На ней это чёртово платье — далеко не убежишь.

Тело ещё не восстановилось, рёбра ноют.

Но если эта женщина бросится на неё —

Она не будет сидеть сложа руки.

Даже ценой жизни — она —

— Нашла, — произнесла женщина вдруг. Ровно. Как констатацию факта.

— Что нашли? — Павела выдавила это сквозь зубы.

— То, что искала. — Женщина говорила спокойно. — Ты подходишь. Очень подходишь. Но ещё не готова. Ещё не созрела. Нужно ещё…

Рука медленно поднялась.

Зрачки у Павелы сузились в точку.

Она понимала: не победить. Система уже объяснила недвусмысленно — перед ней высокоуровневый странник, угроза критическая.

Она даже не знала, что это означает.

Но инстинкт говорил ясно: эта женщина может раздавить её как муравья.

И всё равно Павела изготовилась к бою.

Инстинкт. Тот самый, выкованный на поле боя, вбитый в кости намертво —

Умирать — так в бою.

Падать — так лицом к врагу.

Один шанс из десяти тысяч — но он есть —

Бум. Дверь в конце коридора распахнулась.

Яркий свет хлынул из зала, осветив коридор.

— Павлушка?

Голос Элеоноры.

Павела резко обернулась: та стояла в дверях с бокалом шампанского в руке, и на лице у неё читалось беспокойство.

— Что ты здесь одна делаешь? Я тебя уже везде ищу —

Она замолчала.

Потому что увидела лицо Павелы.

— Что случилось?

Элеонора нахмурилась и быстро шагнула вперёд.

— Что-то произошло?

Павела обернулась.

Коридор был пуст.

Женщины не было.

Как будто её никогда не существовало.

Ни шагов.

Ни дыхания.

Ни следа.

Павела стояла не двигаясь и смотрела в пустую тень.

— Павела? — Элеонора подошла вплотную, коснулась её плеча. — Ты выглядишь ужасно. Что случилось?

— …Ничего. — Павела услышала собственный голос. — Наверное… просто устала.

— Устала? — Элеонора смотрела на неё с нескрываемым сомнением. — Ты выглядишь так, будто привидение увидела.

Павела не смогла улыбнуться.

Привидение?

Она и сама не знала, чем была та женщина.

— Правда, всё хорошо. — Она покачала головой и заставила себя принять нормальное выражение лица. — Просто… в коридоре темновато, немного не по себе.

Элеонора явно этому не верила.

Но расспрашивать не стала.

— Идём. — Она сказала это коротко. — Мама и Эйрин уже здесь, спрашивают, куда ты пропала.

Павела кивнула.

Пошла следом к двери — и на пороге не удержалась, обернулась.

Коридор был пуст.

Только бра на стенах давали слабый свет, бросая на пол длинные тени.

Семья

Павела шла следом за Элеонорой по коридору обратно в шум и гул приёмного зала.

Сердце всё ещё не могло успокоиться.

Та женщина — возникшая из тени и исчезнувшая в мгновение ока.

Кто она такая?

В голове до сих пор звучало предупреждение системы.

«Высокоуровневый странник» — слова, которых она прежде не слышала.

— Павлушка?

Голос Элеоноры вернул её с небес на землю.

— Что?

— Ты правда в порядке? — Элеонора покосилась на неё, в глазах мелькнула тревога. — Ты с самого начала где-то витаешь.

— Всё нормально. — Павела выдавила улыбку.

— Когда будем здороваться с мамой, держись. — Элеонора понизила голос. — Она не терпит рассеянных.

Павела кивнула.

Ах да. Ещё и это.

Маркиза фон Шварц.

Мать Элеоноры.

Её номинальная… приёмная мать? Как это правильно называется?

Павела не слишком разбиралась в аристократических обычаях усыновления.

Зато понимала: предстоящая встреча может оказаться труднее, чем весь вечер с барышнями.

— Она знает, кто я? — тихо спросила Павела.

— Частично. — Элеонора тоже понизила голос. — Я сказала, что ты сирота с войны, родители погибли, нашла тебя во время отступления.

— Ну, это не совсем ложь.

— Я стараюсь говорить правду. — Элеонора пожала плечами. — Просто кое-что опустила.

Например, что она солдат вражеского штрафбата.

Например, что на её счету, вероятно, немало викторианцев.

— И она поверила?

— Мама — умная женщина. — Элеонора помолчала. — Лишних вопросов не задаёт.

Это прозвучало не как «поверила».

Скорее как «решила не копать».

Павела вздохнула.

Ладно.

На войне как на войне — справлялась же. Неужто не совладает с одной аристократкой?

…Хотя, пожалуй, может и не совладать.

Но попробовать придётся.

Они миновали толпу и вышли на другую сторону зала.

Здесь было относительно тихо — несколько диванов образовывали маленькую гостиную.

Павела увидела её сразу.

Женщина сидела в центре дивана с осанкой статуи.

Лет сорок с небольшим, но ухоженная так, что возраст почти не читался: лицо без единой заметной морщины, тёмно-каштановые волосы уложены в сложную причёску с жемчугом и серебряными шпильками. Тёмно-фиолетовое платье безупречного кроя подчёркивало стройную фигуру.

Но больше всего Павела запомнила глаза.

Точь-в-точь как у Элеоноры: ледяные, синие, острые, всевидящие.

Нет.

Острее, чем у Элеоноры.

Взгляд Элеоноры был как обнажённый клинок — открытая угроза.

Взгляд этой женщины — как клинок в ножнах: знаешь, что смертоносен, но лезвия не видишь.

— Мама.

Элеонора подвела Павелу и слегка склонила голову.

— Я привела Павелу.

Взгляд маркизы переместился с дочери на неё.

Без единой эмоции.

Не холодный и не тёплый.

Не враждебный, но и не приветливый.

Просто — изучающий.

Так смотрят на товар.

Или на лошадь.

Павелу обмерили с головы до ног — волосы, глаза, фигура, осанка, платье, как стоит…

Потом взгляд упёрся в её глаза.

Ровно на три секунды.

Павела не отвела взгляд.

Она смотрела в ответ в эти ледяные синие глаза, удерживая на лице отработанную светскую улыбку.

Три секунды — и маркиза заговорила:

— Подойди.

Голос негромкий, но возражений не допускающий.

Павела шагнула вперёд — и тут чужая рука взяла её за подбородок.

Тело напряглось само собой.

Павела заставила себя расслабиться.

Маркиза повернула её лицо в одну сторону, в другую — как осматривают фарфоровую вещицу на предмет скрытых трещин.

— Косточка мелкая. — Голос прозвучал без всякого выражения. — Недоедала. Но основа неплохая.

Это звучало как оценка скота.

— Зубы покажи. Открой рот.

Павела слегка застыла.

Она серьёзно?

— Мама. — Голос Элеоноры донёсся сбоку, с ноткой терпеливой усталости. — Она моя сестра, а не новая лошадь.

— Я просто проверяю здоровье. — Маркиза выпустила подбородок Павелы, тон не изменился. — Подобрала с поля боя — мало ли что за болячки.

— Военный врач уже осмотрел. — Элеонора говорила ровно. — Она здорова.

— Военный врач. — В голосе маркизы мелькнула насмешка. — Эти коновалы только ноги пилить и умеют.

Павела молча стояла и чувствовала себя пустым местом.

Нет.

Хуже, чем пустым местом.

Пустое место хотя бы за подбородок никто не хватает.

— Садись. — Маркиза указала на диван напротив. — Я хочу рассмотреть тебя как следует.

Павела послушно опустилась на диван.

Элеонора села рядом — молча, но ощутимо: дала понять, что она здесь.

— Павела, верно? — спросила маркиза.

— Да, сударыня.

— Называй меня мамой. — Маркиза поправила без лишних слов. — Ты теперь из семьи фон Шварц. Приёмная дочь — всё равно семья.

Павела на мгновение растерялась.

Она не ожидала такой прямоты.

— Да… мама.

Слова вышли странно. Непривычно.

Сколько же она не произносила этого слова?

В прошлой жизни?

Или ещё раньше?

— Элеонора говорит, ты сирота с войны. — Маркиза продолжила без паузы. — Родители погибли?

— Да, мама.

— Как погибли?

Павела промолчала.

Она и сама не знала, как умерли родители у «Павла».

По правде говоря, она почти ничего не знала о прошлом этого тела.

— Я плохо помню. — Она выбрала безопасный ответ. — Была ещё маленькой.

— Плохо помнишь? — Маркиза приподняла бровь. — Или не хочешь говорить?

Павела подняла взгляд прямо на эти ледяные синие глаза.

— И то и другое. — Она помедлила. — Некоторые вещи лучше помнить не слишком хорошо.

Взгляд маркизы чуть изменился.

Не потеплел.

Но что-то в нём появилось — что-то похожее на признание.

— По крайней мере, ты честна. — Маркиза чуть склонила голову. — Я не люблю лживых детей.

Павела ничего не ответила.

Каждое слово, сказанное ею только что, было ложью.

Но — искренней ложью.

— У тебя странный выговор. — Маркиза заговорила снова. — Не южный и не северный. Похож на…

Она выдержала паузу, и взгляд сделался острее.

— На восточный.

Сердце у Павелы пропустило удар.

Восточный.

Со стороны Усара.

— Я…

— Мама. — Элеонора вмешалась вовремя. — Павлушка долго была на фронте, общалась с самыми разными людьми. Смешанный выговор — ничего удивительного.

Маркиза покосилась на дочь.

— Ты её крепко защищаешь.

— Она моя сестра. — Элеонора выдержала взгляд. — Конечно, защищаю.

Мать и дочь несколько секунд смотрели друг на друга.

В воздухе шла какая-то беззвучная схватка.

Потом маркиза отвела взгляд.

— Ладно. — Она помолчала. — Откуда бы ты ни была — раз Элеонора тебя признала, значит, ты из семьи фон Шварц.

Она снова посмотрела на Павелу — на этот раз внимательнее, серьёзнее.

— Но я хочу, чтобы ты кое-что поняла.

— В семье фон Шварц бесполезных людей не держат. — Голос маркизы был ровен, но каждое слово падало как гвоздь. — Элеонора поступила в Королевскую рыцарскую академию в четырнадцать, окончила первой в шестнадцать, в семнадцать стала лучшим бойцом полка. Эйрин ещё учится, но тоже в числе первых.

Пауза.

— А ты? Что ты умеешь?

Павела помолчала.

Что она умеет?

Убивать.

Поджигать.

Минировать.

Проходить незамеченной.

Устранять.

Это считается?

— Я…

— Мама, Павлушка только приехала. — Элеонора снова вступила в разговор. — Дай ей время.

— Время? — Маркиза чуть усмехнулась. — Я дала своей младшей семнадцать лет — и она до сих пор сидит в академии и не спешит выпускаться. Времени у меня не так много, чтобы раздавать каждому.

В этих словах было что-то ещё.

Павела уловила: между маркизой и младшей дочерью явно что-то тлело.

— Кстати, где Эйрин? — Элеонора, кажется, решила сменить тему.

— Вон там. — Маркиза повела подбородком куда-то в сторону. — С подружками. Я уже послала за ней.

Едва она договорила, из толпы донёсся голос:

— Сестра!

Звонкий, без капли сдержанности.

Павела обернулась.

Сквозь гостей к ним быстро шла девушка.

Лет шестнадцати-семнадцати — примерно как сама Павела на вид. Тёмные длинные волосы, как у Элеоноры, только чуть теплее по оттенку — в свете ламп отливали каштановым.

А глаза…

Павела опешила.

Не ледяные синие.

Янтарные.

Золотисто-карие зрачки светились в свете ламп — как два янтаря, просвеченных солнцем.

Ничего общего с холодной сдержанностью Элеоноры и маркизы.

Что-то тёплое. Живое.

— Сестра! — Девушка почти бежала, юбка развевалась за спиной. — Ну почему ты так долго меня не искала! Я ждала целую вечность!

— Эйрин. — Элеонора встала, уголки губ едва заметно дрогнули. — Держись прилично. Это приём.

— Ну и что!

Эйрин — так, значит, её зовут, — с разбегу обняла сестру.

— Я так давно тебя не видела! Говорят, ты была ранена? Серьёзно? Уже лучше? Больно было?

— Пустяки. — Элеонора похлопала её по спине, и голос стал заметно мягче. — Всё давно прошло.

— Неправда! — Эйрин отстранилась и принялась её оглядывать. — У тебя правая нога ещё чуть дрожит, когда идёшь! Думаешь, я не вижу?

Элеонора на мгновение растерялась.

— …Когда ты успела так наловчиться наблюдать?

— Я учусь в Королевской рыцарской академии! — Эйрин гордо выпрямилась. — Наблюдательность — это азы!

Павела молча смотрела на всё это со стороны.

Значит, вот она — сестра Элеоноры.

Совершенно другой человек.

Если Элеонора была холодным клинком, то Эйрин — живым пламенем.

Яркая, горячая, без тени притворства.

— Ой! — Эйрин вдруг спохватилась и повернулась к Павеле. — Так это ты и есть новая сестрёнка, которую взяла к нам сестра?

Павела не успела и рта открыть, а Эйрин уже стояла перед ней и разглядывала в упор.

— Ой, какая маленькая! — восхитилась она. — Тебе сколько лет? На вид лет тринадцать-четырнадцать?

— Я и сама не очень уверена, — честно призналась Павела. — Наверное, пятнадцать-шестнадцать.

— Ты не знаешь, сколько тебе лет?

— Документы потерялись. — Павела пожала плечами. — На войне много чего теряется.

Выражение лица Эйрин переменилось.

— Прости. — Голос стал тише. — Не надо было спрашивать.

— Всё нормально.

— Тогда другой вопрос. — Глаза у Эйрин снова загорелись. — Ты любишь мехи?

Павела на секунду опешила.

— …Мехи?

— Ну да, мехи! — Эйрин не скрывала восторга. — Я как раз учусь на пилота! В бою ещё не была, но все симуляции прошла на отлично! Инструктор говорит, у меня талант, и, может, когда-нибудь я стану таким же рыцарем, как сестра…

— Эйрин.

Голос маркизы — холодный, как зимний ветер.

— Не говори постоянно о войне. Ты барышня из семьи фон Шварц, а не какой-нибудь солдат.

Лицо Эйрин потухло.

— Но сестра тоже военная…

— Твоя сестра — рыцарь. — Маркиза поправила жёстко. — Это разные вещи.

Губы у Эйрин шевельнулись — видимо, хотела возразить. Но промолчала.

В воздухе повисла неловкость.

Элеонора, казалось, собиралась что-то сказать, но маркиза остановила её жестом.

— Я устала. — Она поднялась. — Побудьте здесь, поговорите. Мне нужно поприветствовать герцогиню Гринвуд.

Напоследок она взглянула на Павелу.

— Павела. Добро пожаловать в семью фон Шварц.

Повернулась — и растворилась в толпе.

Павела смотрела ей вслед.

Внутри потихоньку отпускало.

Первый рубеж… взят? Или, скорее, не сдан?

Что́ именно маркиза думает о ней, Павела так и не поняла.

— Не беспокойся. — Элеонора села рядом. — Мама всегда такая. Со всеми одинакова.

— Я ей не понравилась?

— Она никому особо не симпатизирует. — Элеонора пожала плечами. — Включая меня и Эйрин.

— Сестра! — возмущённо воскликнула Эйрин. — Как ты можешь так говорить о маме!

— Я просто констатирую факт.

— Ты…

— Ладно, хватит. — Элеонора притянула сестру на диван рядом с собой. — Мы редко бываем все вместе. Давайте о чём-нибудь хорошем.

Эйрин надула губы, но угомонилась.

Её взгляд снова остановился на Павеле — любопытный, изучающий.

— Тебя Павела зовут, да?

— Да.

— Тебя правда подобрали на войне?

— Эйрин! — Элеонора нахмурилась.

— Ну я просто спрашиваю! — Эйрин обиженно поджала губы. — В этом же нет ничего плохого. Сирот с войны много, это не стыдно.

Павела смотрела на девушку примерно своего возраста.

В глазах — никакой злобы. Только открытое, бесхитростное любопытство.

— Да. — Павела кивнула. — Твоя сестра вытащила меня из-под руин.

— Из-под руин? — Эйрин оживилась. — Каких? После артобстрела? Или мех обрушил?

— …После артобстрела.

— А ты своими глазами видела мехи в бою?

— Видела.

— Правда?!

Эйрин подалась вперёд.

— Как это было? Впечатляет? Когда у целого отряда запускают двигатели, земля правда дрожит? А когда рыцари идут в атаку — это как в книгах описывают, красиво и…

— Эйрин. — В голосе Элеоноры зазвучало предупреждение. — Павлушка только с фронта. Не надо.

Эйрин осеклась.

Посмотрела на сестру, потом на Павелу — и до неё, кажется, что-то дошло.

— Прости. — Она опустила голову. — Я опять сказала что-то не то.

Павела покачала головой.

— Всё нормально.

Эти вопросы её, честно говоря, не особенно задевали.

После молчаливого, непроницаемого взгляда маркизы непосредственное любопытство Эйрин переносилось куда легче.

— Тогда… — Эйрин спросила осторожно, — ты потом расскажешь мне? О войне? Не чтобы лезть в душу, просто… я всю жизнь мечтаю о фронте, а мама с сестрой не пускают. Мама говорит, девушкам место в тылу — ждать хорошего жениха…

Она вздохнула.

— А я хочу стать рыцарем. Как сестра.

Павела смотрела на неё.

Эта девочка…

Не похожа на тех, кто весь вечер болтал о платьях и пирожных.

У неё есть мечта.

Пусть и наивная — с точки зрения Павелы, просто смехотворно наивная.

Какое там величие войны?

Кровь и мясо, трупы вповалку, обломки мехов и въевшийся намертво запах пороха — вот и всё.

Но она не сказала этого.

Просто тихо кивнула.

— Можно. Как-нибудь.

Глаза у Эйрин вспыхнули.

— Правда?

— Правда.

— Ура!

Эйрин обрадовалась как ребёнок, получивший конфету.

— Тогда зови меня просто Эйрин! Никаких «барышень» и «сударынь»! Мы же сёстры!

Сёстры.

Павела тихо обдумывала это слово.

У неё есть сёстры.

Одна — Элеонора, которая вытащила её из-под руин и дала новое имя.

Другая — Эйрин, у которой голова забита рыцарскими грёзами и которая говорит без остановки.

Странное ощущение.

Но не плохое.

— Хорошо. — Она улыбнулась. — Эйрин.

Эйрин расцвела ещё больше — и тут же схватила Павелу за руку и принялась взахлёб рассказывать про Королевскую рыцарскую академию: тренировки, инструкторы, экзамены, учебные бои…

Так Павела просидела добрых полчаса, слушая истории из академической жизни.

Элеонора рядом потягивала шампанское, изредка вставляла пару слов, и на лице у неё держалась тихая улыбка.

Павела заметила: на Эйрин Элеонора смотрит не так, как на всех остальных.

Мягче.

Теплее.

Как смотрят на что-то драгоценное, что нужно беречь.

Вот как это — иметь семью?

Приём закончился глубокой ночью.

Павела попрощалась с новыми знакомыми — Виктория всё-таки не удержалась, подхватила её на руки и покружила, а потом долго смотрела вслед, пока Павела вместе с Элеонорой и Эйрин не скрылась за дверями особняка герцога Гринвуда.

В ночном небе над Викторианной всё так же высоко висела луна.

Маркиза уехала раньше в другом экипаже. Павела, Элеонора и Эйрин возвращались втроём.

Карета неторопливо катила сквозь ночь, колёса тихо постукивали по булыжной мостовой.

Эйрин прислонилась к окну и уже клевала носом.

Элеонора посмотрела на неё, едва слышно вздохнула и, сняв с себя накидку, укрыла сестру.

— Она всегда так. — Голос Элеоноры прозвучал тихо. — Разгуляется — не остановить, а потом засыпает прямо на ходу.

— Очень живая, — сказала Павела.

— Слишком. — Элеонора невесело улыбнулась. — Я порой за неё тревожусь.

— Чего боишься?

Элеонора помолчала.

— Она и правда хочет на войну. — Она выдержала паузу. — Но не понимает, что это такое на самом деле. Думает — как в рыцарских романах: доблестный воин бросается в бой, побеждает злодея, возвращается с победой.

Взгляд её ушёл куда-то вдаль.

— Она не знает, сколько там гибнет людей. Не знает, сколько из этих «доблестных воинов» не возвращается. Не знает…

Она замолчала.

Павела тихо смотрела на неё.

— Ты не хочешь, чтобы она шла.

— Конечно, не хочу. — Элеонора вздохнула. — Но я и сама понимаю — не удержу. Мама не удержит.

— Почему?

Элеонора повернулась к Павеле, и на губах появилась усталая, чуть беспомощная улыбка.

— Потому что она моя сестра. Такая же упрямая, как я.

Мы лучшие подруги Павелы!

Солнечный свет просачивался сквозь тонкие занавески и рассыпался по полу тёплыми пятнами.

Павела открыла глаза.

Белый потолок с изящной лепниной — вьющиеся листья, распустившиеся розы.

Не облупленное железо ангара, не хмурое небо над воронкой от снаряда, не вечно отсыревший серый бетон штрафбатовского барака.

Она поморгала, давая себе привыкнуть к этому факту.

Третья неделя в особняке фон Шварц.

Или вторая?

Дни текли так тихо, что время расплывалось — всё казалось каким-то нереальным.

За окном пели птицы.

Не хриплое карканье воронья — той чёрной стаи, что кружила над полем боя, — а что-то маленькое, звонкое, с переливами, будто кто-то выводил мелодию.

В воздухе пахло цветами.

Розами.

И ещё — лёгким запахом свежего хлеба, долетавшим откуда-то из конца коридора.

На кухне готовили завтрак.

Павела лежала и смотрела в потолок.

Вот как выглядит мирное утро.

Никакой канонады. Никаких сигналов тревоги. Никто не врывается с криком: «Противник прорвал оборону — к мехам!»

Только солнце, птицы, розы и хлеб.

— — —『Утренний отчёт о состоянии』— — —

— — —『Стабильность доминирующей личности: 74% (повышение на 3%)』— — —

— — —『Примечание: рекомендуется поддерживать текущий распорядок дня. Регулярный режим способствует восстановлению психического состояния.』— — —

Павела мысленно закатила глаза.

Регулярный режим.

Как будто она домашнее животное, которое надо кормить по расписанию.

Хотя — надо признать — система права.

За эти дни ей действительно стало лучше. Вопли поглощённых душ отступили куда-то вглубь, больше не гудели в голове непрерывным фоном. Кошмары ещё приходили, но реже — и просыпалась она уже не в холодном поту с ног до головы.

Павела закрыла глаза и перебрала в памяти последние дни.

На следующий же день после приёма особняк фон Шварц захлестнула волна визитных карточек и приглашений.

Павела фон Шварц — это имя мгновенно стало главной темой в светских кругах Викторианны.

Таинственная приёмная дочь «Кровавой розы» Элеоноры фон Шварц, привезённая с поля боя.

Никто не знал, откуда она взялась, никто не знал её прошлого — и этой тайны вполне хватало, чтобы развлечь скучающих аристократов.

Посыпались приглашения — осторожные, зондирующие: чаепития, ланчи, садовые вечеринки, музыкальные вечера… Павела смотрела на стопки золочёных конвертов и чувствовала, как начинает ныть голова.

Но ни один из конвертов до неё не дошёл.

Маркиза фон Шварц лично отклонила все приглашения, сославшись на то, что «девочка ещё приходит в себя».

Мало того — маркиза сама появилась на нескольких важных чаепитиях.

Что именно она там говорила, Павела не знала. Но результат был виден сразу: слишком навязчивые попытки разузнать что-либо прекратились как по команде.

Вместо этого установилось негласное соглашение: Павела фон Шварц — признанная дочь дома. Любое излишнее любопытство будет расценено как неуважение к дому фон Шварц.

Маркиза…

Павела так и не разобралась в этой женщине до конца.

В обращении с ней та по-прежнему была холодна и внимательно-изучающа, лишних слов не тратила. Но при этом молча выстроила вокруг Павелы защиту, за которую любопытные взгляды не смели переступать.

Это была… забота?

Или просто забота о репутации семьи?

Павела не нашла ответа и махнула рукой.

Главное — результат хороший.

Теперь можно спокойно жить в особняке и не изматывать себя светскими мероприятиями.

Просыпаться когда хочется.

Есть нормальную еду.

Греться на солнце в саду.

Иногда разговаривать с Элеонорой — слушать, как та жалуется на скуку вынужденного отдыха.

Иногда давать Эйрин возможность выговориться об академии — у той, кажется, был бесконечный запас энергии и тем для разговора.

Павела сбросила одеяло, потянулась.

Раны, пожалуй, зажили.

Рёбра не болели — по-настоящему не болели, без всякого «терплю и молчу». Трещина в запястье тоже прошла: вчера она попробовала отжаться несколько раз — никаких проблем.

Скорость восстановления была странноватой.

Военврач говорил о двух месяцах постельного режима, а прошло чуть больше недели — и она чувствовала себя готовой вернуться на фронт.

Павела встала, поставила ноги на мягкий ковёр.

Солнце падало прямо на неё — тёплое, ненастойчивое.

Она невольно вздохнула с удовольствием.

— Хорошее утро всё-таки…

И тут дверь в её комнату с грохотом распахнулась.

— ПАВЕЛА!!!

В комнату ворвалось что-то золотистое — стремительно, неудержимо.

Тело среагировало само: Павела отпрыгнула от кровати, прижалась спиной к стене, выставила руки перед собой в защитной стойке.

Потом она разглядела, кто это был.

Виктория фон Хорнхайм.

Золотоволосая, зеленоглазая, с ямочками от маленьких клыков при улыбке — дочь маркиза.

На ней было простое бледно-жёлтое платье; волосы, уложенные на приёме в сложную причёску, теперь были просто собраны в хвост атласной лентой. Вид был такой, будто она только что откуда-то бежала.

За ней в дверях появилась горничная — с выражением полной растерянности на лице.

— Барышня Хорнхайм, подождите, пожалуйста! Павела ещё, возможно, не —

— Проснулась! — Виктория не обернулась. — Я видела, как занавеска шевельнулась!

Позади неё, не торопясь, шла Сесилия фон Линдберг.

Простое лиловое платье, чёрные волосы аккуратно лежат на плечах. Заметив взгляд Павелы, она чуть кивнула — вместо приветствия.

— Прости, — сказала Сесилия тоном, в котором раскаяния было немного. — Я не смогла её остановить.

Павела медленно опустила руки и вышла из боевой стойки.

Посмотрела на себя.

Ночная сорочка. Всклокоченные волосы. На щеке, наверное, ещё след от подушки.

Потом посмотрела на сияющую Викторию.

— …Вы как здесь оказались?

— Проведать тебя! — Виктория ответила с непоколебимым достоинством. — Ты пропала на целую неделю! На мои письма не отвечаешь! Я уже думала, маркиза фон Шварц заперла тебя в подземелье!

— Во-первых, здесь нет никакого подземелья. — Павела поправила сорочку. — Во-вторых, письма я получила.

Глаза у Виктории загорелись:

— Тогда почему не отвечала?!

— Потому что ты присылала по восемь штук в день. — Павела произнесла это без выражения. — Не успевала.

— И что тут такого — восемь! — обиделась Виктория. — Утром — узнать, проснулась ли ты, до обеда — что делаешь, в обед — что ешь, после обеда —

— Вот именно поэтому и не отвечала, — перебила Павела.

Сесилия вошла в комнату, по дороге успокоила горничную и закрыла дверь.

— Я тоже считаю, что восемь — это много, — сообщила она спокойно. — Но Виктория настаивала, что для подруг это норма.

— Конечно норма! — подтвердила Виктория.

Павела решила не спорить.

Она молча подошла к туалетному столику и взяла расчёску.

— …Как вы вообще сюда попали?

— Через парадный вход, — сказала Сесилия. — Дворецкий объяснил, что маркиза и Элеонора вышли, и предложил нам прийти в другой раз. Тогда Виктория заявила, что она твоя лучшая подруга и не уйдёт, пока не увидит тебя.

— Мы знакомы неделю, — заметила Павела.

— Мы с первого взгляда родственные души! — Виктория нисколько не смутилась.

Павела посмотрела на Сесилию.

Та пожала плечами:

— Я пришла, чтобы она ничего не натворила.

— Спасибо.

— Не за что.

Виктория уже обследовала комнату — вертела головой во все стороны.

— Ого, какая большая! Больше моей! Кровать такая мягкая! Из чего эти занавески — вот это ткань! А это —

— Виктория. — Голос Сесилии. — Не трогай чужие вещи.

— Я просто смотрю!

Павела отложила расчёску и глубоко вдохнула.

Давление, кажется, повышалось.

Она вдруг с неожиданной нежностью вспомнила времена, когда у неё не было друзей.

Тихо было.

— Вы… — начала она. — Завтракали?

Глаза у Виктории вспыхнули мгновенно.

— Нет! Мы специально пришли голодными! Говорят, у вас повар делает невероятные сладости —

— Я не приглашала вас на завтрак.

Виктория осеклась.

— …А?

— Я просто спросила, завтракали ли вы. — Павела произнесла это без интонации. — Из вежливости. Не в качестве приглашения.

Сесилия негромко кашлянула, и уголок её рта слегка дрогнул — видимо, сдерживала смех.

Виктория уставилась на неё с видом человека, которого предали.

— Павела! Так нельзя обращаться с лучшей подругой!

— Мы знакомы неделю.

— Родственные души с первого взгляда!

Павела вздохнула.

Она понимала, что не победит.

— …Ладно. Оставайтесь на завтрак.

Лицо у Виктории мгновенно сменилось с «преданной» на «безмерно счастливую».

— Я знала, что ты хорошая!

Критерии у неё, мягко говоря, невысокие.

Павела подумала об этом, открывая шкаф.

— Выйдите. — Она сказала это не оборачиваясь. — Дайте переодеться.

— Я могу помо —

— Выйдите.

Сесилия вывела Викторию за дверь.

Когда та закрылась, Павела прислонилась к шкафу и медленно выдохнула.

Четверть часа спустя все трое сидели в столовой для завтраков.

Солнечный свет падал сквозь высокие окна на белоснежную скатерть.

На столе всего было в изобилии: свежие круассаны, поджаренный до золотистой корочки бекон, яичница, тонко нарезанная ветчина, варенья всех цветов, дымящийся чайник с чёрным чаем и несколько тарелочек с маленькими изящными пирожными.

Виктория уже ела с аппетитом.

— Мм — боже — это какое варенье —

— Малиновое, — сказала Павела.

— Тогда я возьму ещё!

Сесилия аккуратно нарезала бекон — движения безупречные, будто по учебнику.

— Прости за внезапный визит, — сказала она. — Полагалось прислать визитную карточку заранее, но Виктория заявила, что «сюрпризы веселее».

— Понимаю, — сказала Павела. — …Примерно.

На самом деле — не очень понимала.

В её картине мира внезапное вторжение в чужой дом означало налёт или обыск.

Но, видимо, именно так выглядит дружба между аристократическими барышнями.

— Сесилия, попробуй! — Виктория подняла кусок хлеба, щедро намазанный вареньем. — Объедение!

— Нет, спасибо.

— Ну хоть кусочек —

— Сама возьму.

Павела молча пила чай и наблюдала за этими двумя.

Виктория — как огонь, Сесилия — как стоячая вода.

Но дружат явно давно.

— Кстати, — Виктория вдруг отложила хлеб и повернулась к Павеле, — чем ты занималась всю эту неделю?

— Восстанавливалась.

— И всё? Не скучно?

Павела подумала.

— …Нет.

Не скучно — чистая правда.

Лежать в тишине, не ждать нападения, не думать о завтрашнем задании, не быть в шаге от гибели — это было почти что раем.

Но она понимала, что такой ответ Викторию не удовлетворит.

Так и вышло — та уставилась на неё с нескрываемым изумлением.

— Ты странная! — объявила Виктория. — Девушка твоего возраста — неужели не хочется пройтись по магазинам? На оперу? На чаепитие?

— Нет.

— Почему!

— Устала.

Сесилия отложила приборы и промокнула губы салфеткой.

— Виктория, — мягко сказала она, — Павела только с фронта. Ей нужно время привыкнуть.

Выражение у Виктории изменилось.

— Ой… прости, я забыла.

— Всё нормально, — сказала Павела.

Её, в общем-то, не особенно обижали эти вопросы. Просто объяснять, почему её совершенно не тянет на то, что нравится обычным девушкам, — это было утомительно.

— А можешь… — Виктория подалась вперёд и понизила голос. — Рассказать что-нибудь о войне?

Павела приподняла бровь:

— Тебе это интересно?

— Очень!

Глаза у Виктории блестели.

— Наш род в своё время тоже прославился военными заслугами, только теперь почти никто не служит. Я всегда хотела знать, каково это — на войне. Но мама запрещает спрашивать. Говорит, это не то, о чём думают благовоспитанные барышни.

Благовоспитанные барышни.

Павела вспомнила штрафбат. Кровь. Всё прочее.

Нет, это точно не для барышень.

— Война… — она подбирала слова. — Ничего романтичного. Просто место, где люди из последних сил цепляются за жизнь.

Виктория посерьёзнела.

— Как тебе удалось выжить?

Павела помолчала.

Мины, которые она закладывала. Враги, которых она убивала. Всё, на что ей приходилось идти ради выживания.

— Везение, — сказала она наконец. — И ещё немного…

— Чего?

— Готовности на всё.

Виктория округлила глаза.

Сесилия промолчала, но взгляд у неё стал внимательнее.

Павела взяла чашку и сделала глоток — прикрылась чаем от собственного же промаха.

— Гордиться тут нечем, — сказала она. — Поэтому не хочу об этом.

— Понимаю. — Виктория кивнула, и в лице у неё мелькнула неожиданная серьёзность. — Прости, что спросила лишнее.

Она умнее, чем кажется.

Павела тихо скорректировала своё мнение о ней.

— Но! — Виктория уже снова была прежней. — Раз ты теперь далеко от войны, надо жить по-настоящему!

— …Я и так живу.

— Сидеть дома и есть — это не жизнь! — Виктория хлопнула ладонью по столу. — Это бегство!

Павела слегка опешила.

Вот это было метко.

— Настоящая жизнь, — Виктория вскочила, упёрла руки в бока с видом человека, который пришёл тебя спасать, — это гулять! Ходить по магазинам! Делать что-нибудь весёлое с подругами!

— Например?

— Например… — глаза вспыхнули, — поехали сегодня за покупками!

— Нет.

— Почему!

— Устала.

— Да ты…

Сесилия негромко кашлянула.

— Виктория, Павела, возможно, ещё долечивается. Не стоит её торопить.

— Она выглядит вполне здоровой!

— Это… — Сесилия посмотрела на Павелу. — Как твои раны, кстати?

Павела уже открыла рот — сказать, что ещё не совсем поправилась, и тем самым отвертеться от вылазки за покупками, —

— Привет всем!

Голос от двери.

Все трое обернулись.

В проёме стояла Эйрин в ярко-красном домашнем платье, с открытой улыбкой.

— Сестра попросила меня посмотреть, что вы тут делаете, — сказала она, входя в столовую. — Не ожидала, что уже гости.

Она окинула взглядом Викторию и Сесилию.

— Хорнхайм? И Линдберг? Вы подруги Павелы?

— Да! — с жаром ответила Виктория. — Мы лучшие подруги Павелы!

— Мы знакомы неделю, — добавила Павела без выражения.

— Родственные души с первого взгляда!

Эйрин засмеялась.

— Смотрю, Павела пользуется успехом.

Она подошла ближе и как бы между прочим сказала:

— Кстати, я только что слышала — вы говорили, что раны уже зажили?

У Павелы появилось нехорошее предчувствие.

— Я не говорила, что —

— Отлично! — Эйрин хлопнула в ладоши. — Раз ты поправилась, мы можем столько всего сделать! Я давно хотела показать тебе Викторианну, но сестра говорила — подождём, пока не выздоровеет. И вот наконец!

— Подождите, я не —

— Я тоже хочу! — Виктория подняла руку. — Я отведу вас в лучшую кондитерскую! И к лучшей портнихе! И ещё —

— Я могу быть проводником, — спокойно сказала Сесилия. — Я хорошо знаю город.

Павела открыла рот.

Звука не вышло.

Она смотрела на трёх девушек с одинаково нетерпеливыми лицами и чувствовала, что угодила в ловушку.

Она ведь ничего не говорила.

Как так вышло?

— Решено! — радостно объявила Эйрин. — После обеда идём гулять!

— Подо —

— Возражения не принимаются!

Павела закрыла рот.

Она вспомнила старое правило с поля боя.

Когда тебя окружают превосходящие силы — не трать энергию на бессмысленное сопротивление.

Береги силы.

Жди следующего шанса отступить.

Она вздохнула и снова взяла чашку.

Вот, значит, как выглядит мирная жизнь.

Деваться некуда

Павела стояла у ворот особняка фон Шварц, смотрела на собравшихся и понимала: сегодня ей не вырваться.

Эйрин впереди — вся нетерпение и предвкушение.

Рядом с ней Виктория, и они уже вовсю обсуждают, куда идти сначала.

Чуть поодаль Сесилия с картой улиц Викторианны в руках — молча прокладывает маршрут.

А Павела —

Павела хотела обратно в кровать.

— Всё, выдвигаемся! — Эйрин хлопнула в ладоши. — Пошли —

— Подождите.

Голос сзади.

Павела обернулась: с подножки экипажа спускалась Элеонора.

На ней был тёмно-синий прогулочный костюм — куда свободнее мундира, хотя выправка никуда не делась. В руке — бумажный пакет с чем-то внутри.

— Сестра! — обрадовалась Эйрин. — Ты вернулась!

— Только что закончила дела. — Элеонора подошла, окинула всех взглядом. — Куда собрались?

— Везём Павелу по магазинам! — опередила всех Виктория. — Она проторчала дома целую неделю, мы вытаскиваем её на свежий воздух!

Элеонора посмотрела на Павелу.

Павела послала ей взгляд, в котором было всё.

Элеонора чуть улыбнулась.

— Звучит хорошо, — сказала она. — Пожалуй, и я с вами.

Сигнал о помощи утонул без следа.

— Ура! — воскликнула Эйрин. — Сестра тоже с нами! Теперь совсем здорово!

Павела тихо вздохнула.

Так я и знала, что на неё рассчитывать не стоит.

— Кстати, — сказала вдруг Сесилия, — Шарлотта сегодня прийти не сможет.

— Ах да. — Выражение лица у Виктории стало чуть сложнее. — У неё дома кое-что случилось…

— Что именно? — Эйрин навострила уши.

Виктория помедлила, понизила голос:

— Торговые пути семьи Розенталь на границе в последнее время то и дело подвергаются нападениям. Большие потери. Отец Шарлотты сбился с ног, и её саму из дома не выпускают.

— Нападения? — Элеонора нахмурилась. — Чьих рук дело?

— Неизвестно. — Виктория покачала головой. — Говорят, имперская армия уже расследует. И ещё…

Она понизила голос почти до шёпота:

— Похоже, пропала какая-то особая партия, которую везли в Королевский исследовательский институт.

Особая партия?

У Павелы насторожились уши.

Королевский исследовательский институт.

Особая партия.

Пограничные торговые пути.

Эти слова сложились во что-то нехорошее — в воспоминания, которые лучше было бы не трогать.

Например, клеймо «Королевского исследовательского института» на том мече.

Например, тёмно-красный камень, едва не сломавший ей рассудок.

Торговый квартал Викторианны оказался куда оживлённее, чем Павела представляла.

Широкая мощёная улица была плотно застроена с обеих сторон.

Магазины одежды — в витринах платья и шляпки, шёлк и кружево поблёскивают в свете ламп.

Ювелирные лавки — за стеклянными прилавками россыпи камней и благородных металлов, в солнечном свете — радужные блики.

Кондитерские — уже от порога тянет сладким, сразу хочется зайти.

И ещё — книжные, цветочные, лавки со всякой всячиной…

Народу — не протолкнуться.

Дамы в нарядах под руку с господами, неспешная прогулка. За ними — слуги в ливреях со стопками покупок.

Паровой омнибус медленно катит по улице, из трубы на крыше поднимается белый пар.

Газовые фонари горят даже днём; на чугунных столбах — литые розы.

Вот она — Викторианна.

Город стали и роз.

— Павела! Иди сюда скорее!

Виктория кричала откуда-то спереди.

Павела подняла взгляд: все трое ушли далеко вперёд. Виктория стояла у кондитерской и энергично махала ей рукой. Рядом с ней Эйрин — с таким же нетерпением на лице. Сесилия чуть в стороне, смотрит в витрину книжного.

Павела прибавила шагу.

Элеонора шла рядом — ровно, не торопясь.

Следующие два часа Павела узнала на собственном опыте, что такое шопинг в исполнении аристократических барышень.

Это оказалось —

весьма утомительным занятием.

Сначала кондитерская.

Виктория провела там ровно полчаса, перепробовала почти всё и купила полный пакет.

Эйрин тоже набрала немало и успела запихнуть Павеле в рот несколько штук, не давая отказаться.

Павела была вынуждена признать: конфеты оказались действительно хороши.

Сладкие, но не приторные, таяли во рту. Вкусы — самые неожиданные: розовый, мятный и ещё один, который, по заверениям продавца, воспроизводил запах машинного масла парового двигателя.

Потом — магазин одежды.

Виктория и Эйрин носились между платьями и аксессуарами как первооткрыватели.

В итоге Павелу затолкали в примерочную и заставили перемерить несколько нарядов.

— Это не то — цвет слишком тёмный.

— И это не то — фасон старомодный.

— А вот это… о, это хорошо! Павела, повернись, дай посмотреть!

Павела деревянно повернулась.

Она чувствовала себя куклой в чужих руках.

Сесилия стояла рядом с чуть сочувствующей улыбкой.

— Привыкнешь, — тихо сказала она. — Когда Виктория первый раз притащила меня по магазинам, я примерила семнадцать платьев.

Павела решила: при первой же возможности — бежать.

Элеонора всё это время стояла у входа в магазин, неспешно пила кофе, купленный в соседней лавке, и наблюдала с видом довольного зрителя.

— Может, зайдёшь помочь? — Павела послала ей выразительный взгляд в паузе между примерками.

— Помочь с чем? — Элеонора приподняла бровь. — По-моему, они и без меня справляются отлично.

Павела мысленно высказала ей всё, что думала, — очень выразительно и без единого приличного слова.

В итоге Виктория купила ей три платья.

Павела попыталась отказаться, но Виктория посмотрела на неё взглядом «как можно отвергать искреннюю заботу подруги» — и крыть было нечем.

Сесилия подарила книгу — «Путеводитель по Викторианне».

— Вещь практичная, — сказала она. — Карты всех кварталов, описания магазинов и заведений.

Павела поблагодарила её искренне.

Этот подарок она действительно сможет использовать.

Эйрин подарила ленту для волос — тёмно-красный шёлк с маленькими вышитыми розами.

— Красный тебе идёт, — сказала Эйрин с улыбкой. — И это цвет дома фон Шварц.

Павела убрала ленту в карман, и внутри поднялось что-то, чему она не могла подобрать названия.

Вот каково это — иметь подруг?

Носиться по магазинам в окружении людей, получать подарки, быть втиснутой в примерочную с каким-нибудь странным нарядом…

Утомительно.

Но —

Не противно.

Солнце клонилось к западу, поток прохожих немного схлынул.

Все пятеро вышли из кафе, где только что немного отдохнули.

Виктория не умолкала, Эйрин поддакивала, Сесилия изредка вставляла слово.

Павела и Элеонора шли чуть позади, на удобном расстоянии от остальных.

— Ну как? — спросила Элеонора. — Справляешься?

Павела покосилась на неё.

— Ты про то, как меня тащат по магазинам три болтушки?

— Я про мирную жизнь. — Уголок губ у Элеоноры чуть дрогнул.

Павела помолчала.

— Шумно, — сказала она наконец. — Слишком светло. Слишком много людей. Мёртвые углы на каждом шагу, и никому до них нет дела.

Помолчала ещё.

— Но не плохо.

— Вот как?

— По крайней мере, конфеты вкусные.

Элеонора негромко засмеялась.

Павела смотрела на трёх девушек впереди.

Виктория что-то изображала руками — так выразительно, что прохожие оглядывались.

Эйрин хохотала, согнувшись пополам.

Даже Сесилия улыбалась.

Солнце падало на них, золотя силуэты.

И Павела вдруг подумала —

Такая жизнь, пожалуй, тоже ничего.

Без пороховой гари.

Без крови.

Только конфеты, платья, смех и солнце.

Может, она правда сможет —

Бу-у-ум!!!

За спиной грохнуло.

Ярость

Время словно остановилось.

В тот миг, когда Павела обернулась, мир замер — точно кто-то нажал на паузу.

Она увидела огонь.

Оранжево-красное пламя вставало над улицей, которую они только что прошли, — как цветок смерти, распустившийся в одно мгновение. Языки огня лизали воздух, окрашивая всё вокруг в адские цвета.

Она увидела осколки.

Стекло, кирпич, щепки — взрывная волна разбрасывала их в стороны в жутковатой замедленной съёмке. Краем зрения она заметила: осколок стекла размером с ладонь пролетел мимо, и солнечный свет преломился в изломанной грани семью цветами — как перекошенный самоцвет.

Она увидела ударную волну.

Воздух, сжатый взрывом, расходился кругами — ей эта картина была знакома до последней черты. На пути волны уличные фонари заходили ходуном, тент над лотком разлетелся в клочья.

Она увидела людей.

Женщина средних лет в фартуке стояла у края тротуара — только что купила кофе. Когда до неё докатилась волна, чашка выпорхнула из рук, и коричневая жидкость прочертила в воздухе красивую дугу. На лице у женщины всё ещё держалось растерянное выражение: она просто не успела понять, что случилось.

Она увидела —

Дым.

Густой, серо-чёрный дым поднимался из эпицентра — как пасть чудовища, распахнутая во всю ширь.

Зрачки у Павелы сжались.

Нитроглицериновая взрывчатка.

Примерно два килограмма в тротиловом эквиваленте.

Таймер. Не дистанционный детонатор.

Взрыв внутри здания — первый этаж или подвал.

Характер распространения ударной волны — одиночный взрыв, не серия.

Всё это всплыло само собой, без усилий.

Без размышлений.

Без анализа.

Как дыхание.

Чья-то работа.

Время двинулось снова.

— !!!

Звуки наконец добрались до ушей.

Грохот взрыва, хруст стекла, крики — всё разом хлынуло в голову, едва не разрывая барабанные перепонки.

Улица была в хаосе.

Люди бежали врассыпную, крик стоял со всех сторон. Кто-то упал и не мог подняться — его затаптывали. Кто-то съёжился у стены, обхватив голову руками, дрожа всем телом. Кто-то стоял столбом с застывшим лицом.

Тело среагировало раньше мысли.

Рука уже метнулась к поясу.

Под скрытым слоем юбки — два кинжала. Она ещё дома заготовила.

Холодный металл — и сердцебиение сразу выровнялось.

Стоп.

Она замерла.

Что-то не так.

Опустила взгляд на собственную руку.

Пальцы сжимали рукоять — так, что костяшки побелели.

Незнакомое ощущение.

На поле боя сердце замедлялось.

На поле боя дыхание становилось ровным.

На поле боя голова переходила в состояние ледяного, почти жестокого спокойствия.

Но сейчас —

Сердце колотилось.

Дыхание срывалось.

А в голове —

Не хладнокровие.

Ярость.

Горячая, рвущаяся из самой глубины груди, почти сжигающая изнутри ярость.

Почему?

А.

Вот в чём дело.

Три секунды назад она смотрела на размашистые жесты Виктории. На яркий смех Эйрин. На едва заметную улыбку в уголке губ у Сесилии.

Солнце лежало на них золотом.

И она только что думала —

Такая жизнь, пожалуй, тоже ничего.

А потом —

Бум.

Одним звуком.

И всё разлетелось.

Сладкий запах кондитерской сменился гарью.

Солнечный свет скрылся за дымом.

Смех стал криком.

Эти люди —

Эти проклятые люди —

Принесли войну сюда.

— Павлушка!

Голос Элеоноры за спиной — Павела не обернулась.

Резкое движение запястья — один кинжал полетел назад.

Элеонора поймала его не глядя: рукоять легла точно в ладонь, угол — будто выверенный заранее.

— Присмотри за ними.

Голос у Павелы был ровный.

Ровнее, чем ей сейчас было внутри.

— Павела! Ты —

Но она уже бежала.

Стрела, сорвавшаяся с тетивы. Сквозь толпу, прямо к эпицентру взрыва.

Скорость — не та, что у выздоравливающей.

Не та, что у хрупкой аристократки.

Элеонора рванулась следом — но навстречу уже хлынула волна бегущих людей.

Когда она пробилась, Павелы в дыму не было.

— Чёрт…

Элеонора сжала зубы.

Обернулась.

Виктория стояла без движения — лицо белое, все краски смыты.

Эйрин крепко держала её за руку; широко открытые глаза — сплошной страх и растерянность.

Сесилия — самая собранная из трёх — но и её руки чуть заметно дрожали.

Элеонора глубоко вдохнула.

— За мной.

Голос вернулся — спокойный, командный. Тот голос, которым говорит командир рыцарского полка.

— Нужно найти безопасное место.

В подвале пятеро торопливо собирали снаряжение.

— Чёрт, сработало раньше времени! — вполголоса ругался мужчина с густой бородой. — Я же говорил, что этот запал ненадёжный —

— Заткнись, Гертц, — холодно оборвала женщина, стоявшая впереди. — На три минуты раньше — ничего не меняет. Жандармерия сейчас занята эвакуацией, сюда никто не сунется.

Мариан Хайнрих, тридцать пять лет. Бывший инженер Имперского арсенала.

Год назад её брат погиб на фронте — в бессмысленном бою за никому не нужную высоту.

С тех пор она состояла в «Детях рассвета».

— Вторая группа на месте? — спросила она.

— Да, — ответил молодой человек, не отрываясь от металлической коробки в руках. — И третья тоже. Здание имперского парламента — завтра в девять утра. Как раз начало заседания.

— Эти торговцы войной… — Гертц процедил сквозь зубы. — Пусть сами почувствуют, что такое взрыв —

— Не забывай нашу цель, — перебила Мариан. — Не убийства. Предупреждение. Чтобы они поняли — эта война должна кончиться.

Она взглянула на часы.

— Уходим. Йорген стоит на стрёме снаружи, выбираемся через заднюю дверь —

Договорить она не успела.

Сверху грохнуло.

Не взрыв.

Удар.

Что-то — или кто-то — стремительно приближалось.

— Что —

Гертц осёкся: со стороны лестничного пролёта донёсся быстрый топот.

И тут железная дверь в подвал слетела с петель.

Не открылась.

Именно слетела.

Вместе с куском косяка — и всё это грохнулось в противоположную стену.

А следом за дверью влетел Йорген.

Их часовой. Бывший унтер-офицер имперской пехоты. Ветеран с боевой подготовкой.

Сейчас он ударился о стену, как тряпичная кукла, и сполз на пол — без движения.

— Йорген!

Гертц вскрикнул и дёрнулся к пистолету на поясе.

Рука застыла на полпути.

Потому что он увидел того, кто стоял в проёме.

Дым из руин вливался в подвал серой волной.

И в этом дыму —

медленно шла фигура.

Девушка.

Девушка в платье аристократки.

Подол в пыли.

Серебристые короткие волосы растрепались, несколько прядей прилипли к щекам.

Тонкая, хрупкая на вид.

Но глаза —

Гертц посмотрел в эти глаза.

Светло-серые. Как лёд на озере зимним утром.

И в них сейчас горело что-то странное.

Багровое.

Как тлеющий уголь.

Как застывшая кровь.

Как —

Огонь преисподней.

Дым за её спиной клубился, подхваченный невидимой силой, и складывался в искажённые очертания.

Похожие на крылья.

Серо-чёрные крылья из дыма и тени.

В правой руке она держала кинжал обратным хватом — лезвие назад, остриё вниз.

Хват убийцы.

Хват палача.

Она стояла в проёме, против света, окутанная дымом и тенью.

Как демон, выбравшийся из преисподней.

— Добрый день.

Она заговорила.

Голос тихий, мягкий. Почти с улыбкой.

Но эта улыбка —

Спину у Гертца мгновенно залил холодный пот.

Так люди не улыбаются.

— — —『Внимание』— — —

— — —『Стабильность доминирующей личности стремительно снижается』— — —

— — —『Предупреждение: отклонение от базового вектора.』— — —

— — —『Анализ направления отклонения…』— — —

— — —『Анализ завершён.』— — —

— — —『Текущая частота: Путь Башни / Разрушитель』— — —

— — —『Текущий ранг: IV』— — —

— — —『Рекомендация: немедленная эмоциональная изоляция. Избегать дальнейшего контакта с источником раздражения.』— — —

Я сейчас очень злюсь

— Я гуляла по улице, — сказала Павела, медленно двигаясь вперёд. — Сегодня хорошая погода, солнце тёплое, конфеты сладкие. Мои подруги обсуждали платья и ленты. Я впервые подумала — наверное, мирная жизнь тоже неплоха.

Шаги почти беззвучные.

Но каждый — как удар прямо по сердцу Гертца.

— А потом —

Она остановилась и наклонила голову.

Багровые глаза не отрывались от Мариан.

— Бум.

Она произнесла это с почти радостной интонацией.

— Стёкла в кондитерской разлетелись. Кто-то кричал. Кто-то истекал кровью. Мои подруги побелели от страха.

Ещё шаг вперёд.

— Поэтому я сейчас очень злюсь.

Слова прозвучали тихо, мягко.

Но Гертц почувствовал.

Это была не злость.

Это была —

Бездна.

— — —『Внимание』— — —

— — —『Стабильность доминирующей личности продолжает снижаться: 64%... 62%...』— — —

— — —『Зафиксированы аномальные эмоциональные всплески』— — —

— — —『Усиление эрозии Пути Башни』— — —

— — —『Рекомендация: немедленно покинуть зону боевого контакта』— — —

Павела слышала этот холодный голос в голове.

И решила его проигнорировать.

Потому что сейчас всё её внимание было сосредоточено на пятерых людях перед ней.

Пять целей.

Мозг вёл анализ сам собой — так же естественно, как дыхание, как будто она умела это от рождения.

Женщина-командир. Лет тридцать с небольшим. Телосложение — спортивное, стойка устойчивая, центр тяжести чуть смещён вперёд.

Правая рука тянется к поясу — там оружие.

Взгляд спокойный, без паники.

Опытная.

Бородач — крупный. Мускулистый, но движения немного скованные.

Правая рука уже на рукояти пистолета, но палец ещё не лёг на спуск.

Военная выправка — давно в запасе. Скорость реакции средняя.

Молодой. Лет двадцать с небольшим, худой, высокий. Вертит в руках металлическую коробку — по всей видимости, взрыватель.

Нервничает, пальцы подрагивают. Самый слабый.

И ещё один —

Взгляд скользнул по комнате.

В углу за грудой оборудования притаилась невысокая женщина.

В руке — револьвер, дуло направлено на Павелу.

Думала, что спряталась хорошо.

Но Павела заметила её в ту же секунду, как вошла, — угол тени в том углу был неправильным.

Пять целей.

Четверо боеспособны.

Трое уже готовятся действовать.

Уголок рта у Павелы чуть приподнялся.

Это ощущение —

Знакомое.

Как на поле боя.

Нет.

Проще, чем на поле боя.

Потому что эти люди —

Слишком слабы.

— Огонь!

Мариан вскрикнула, выхватывая пистолет.

Движение быстрое — тренировки в Арсенале давали о себе знать, скорость выхватывания куда выше средней.

От пистолета к прицелу — меньше секунды.

В любой уличной стычке этого хватило бы с запасом.

Но —

Дуло смотрело в пустоту.

— Что —

Договорить она не успела: серебристый силуэт мелькнул с краю зрения.

Следом — резкая боль.

Пистолет вырвало из руки — вместе с половиной рукава и глубоким порезом до кости.

— А-а-а!

Мариан с криком отшатнулась назад, ударившись о стену.

Одновременно двинулся Гертц.

Самый опытный среди них — двенадцать лет в имперской армии, три пограничных конфликта, убил больше людей, чем иной солдат за всю жизнь видел.

Реакция — быстрая.

Пока Мариан открывала огонь, он уже поднял пистолет и нажал на спуск — по серебристому силуэту.

Бах. Бах. Бах.

Три выстрела.

В упор.

Веером.

Тактика, которую он отточил на войне: не точность — покрытие. На такой дистанции три пули крест-накрест не обойти.

Но —

Все три ушли в стену.

Эта девушка.

Эта хрупкая на вид аристократка.

Она двигалась между пулями так, будто физика на неё не распространялась.

Не уклонялась.

Проходила насквозь.

Как будто знала траекторию каждой пули заранее.

— Не может быть —

Гертц вытаращил глаза.

И увидел их.

Багровые глаза.

Прямо перед ним.

Вплотную.

— Хорошая стрельба, — тихо сказала девушка тоном человека, хвалящего прилежного ученика.

— Жаль —

Вспышка холодного света.

Гертц опустил взгляд: на правом запястье — глубокий порез.

Сухожилие перерезано.

Пальцы разжались сами собой, пистолет упал на пол.

— Медленно.

Голос не смолкал.

Но самой девушки на месте уже не было.

Сознание Павелы раздвоилось.

Одна половина — в бою.

Холодная, точная, эффективная.

Анализирует движения, предугадывает атаки, выбирает кратчайший путь с минимальными затратами и максимальной чистотой исполнения.

Другая половина —

Борется с яростью.

Горячей, рвущейся со дна души, почти поглощающей.

Оно кричало.

Оно рвалось.

Оно хотело разорвать их на части.

Не подавить.

Не скрутить.

Именно разорвать.

Уничтожить.

Стереть с лица земли — полностью, без остатка.

Убей их.

Голос гудел в голове.

Не голос системы.

Её собственный.

Или — какого-то «я», которого она не знала.

Они разрушили всё.

Они не заслуживают жить.

Убей их.

Павела стиснула зубы.

Нет.

Неправильно.

Тяжелораненый противник даёт больше, чем мёртвый.

Сначала выбить из них информацию — это единственно верное решение.

Убей их сейчас же!!

Голос стал громче.

Сознание затряслось.

Ярость билась в клетке, как зверь, — всё яростнее, всё неудержимее.

— — —『Внимание』— — —

— — —『Стабильность доминирующей личности: 59%』— — —

В углу невысокая женщина наконец нажала на спуск.

Она ждала этого момента.

Ждала, пока девушка откроется.

Лучший стрелок в группе — бывший снайпер империи, семнадцать подтверждённых ликвидаций.

Момент был выбран точно.

Девушка только что разобралась с Гертцем, тело ещё в конечной точке движения — инерция, нет возможности мгновенно изменить направление.

Единственный шанс.

Бах.

Один выстрел.

Прямое попадание —

Нет.

Не попадание.

Пуля прошила лишь край юбки — тень от неё.

— Что —

Она не договорила: резкая боль прожгла запястье.

Она опустила взгляд —

Пистолета не было.

И правая рука —

Нет, рука была.

Просто — не двигалась.

Девушка оказалась перед ней — неизвестно когда. Нога придавила запястье к полу, и в костях что-то хрустело под этим давлением.

— Вы хорошо спрятались, — сказала девушка сверху вниз всё тем же тихим голосом. — Но место, которое вы выбрали… угол тени был неправильным. Я заметила вас, как только вошла.

Невысокая женщина открыла рот — хотела что-то сказать.

В следующую секунду —

Хрясь.

Чёткий хруст кости.

Сознание погасло.

Весь бой занял меньше десяти секунд.

Павела стояла посреди подвала. Вокруг неё лежали четверо.

Гертц-бородач, скорчившись у стены, прижимал сломанное запястье — белый как полотно.

Мариан сидела у стены, рана на правой руке продолжала кровоточить.

Невысокая женщина в углу не подавала признаков жизни.

Йорген — часовой у двери — лежал там же, где упал, и стонал всё тише.

Только —

Только двоих не было.

Павела нахмурилась.

Молодой.

И ещё — кто?

Она восстановила картину.

Пока она разбиралась с Гертцем, молодой схватил металлическую коробку и выскочил через заднюю дверь.

А пока она занималась невысокой женщиной — ещё один, которого она раньше не заметила, ушёл следом.

Двое.

Через заднюю дверь.

Павела посмотрела на четверых, лежащих перед ней.

Боеспособность — ноль.

Угрозы больше нет.

Жандармерия разберётся.

Но те двое —

Молодой с металлической коробкой —

Взрыватель.

Если уйдёт —

Догони.

Голос снова зазвучал в голове.

Убей их.

Не давай добыче уйти.

Догони.

Догони.

Догони.

На этот раз Павела не стала возражать.

Потому что возразить было нечем.

У молодого — взрыватель.

Уйдёт — может привести в действие другие заряды.

Погибнут ещё люди.

Ещё…

Нет.

Не так.

Она знала, что это не настоящая причина.

Настоящая причина была в другом.

Она просто хотела догнать их.

Хотела поймать.

Хотела —

Ноги уже несли её через заднюю дверь.

В переулке две фигуры неслись сломя голову.

Павела смотрела им вслед.

Уголок рта медленно, медленно пополз вверх.

И она бросилась следом.

— — —『Внимание』— — —

— — —『Стабильность доминирующей личности стремительно снижается: 55%... 52%... 48%...』— — —

— — —『Эрозия Пути Башни достигла критического порога』— — —

— — —『Текущий ранг: V』— — —

— — —『Поведенческий паттерн носителя выходит за пределы нормальных параметров』— — —

— — —『Рекомендация: принудительная активация протокола успокоения』— — —

— — —『Протокол успокоения отклонён волей носителя』— — —

— — —『……』— — —

Охота

Сумерки.

Закатное солнце окрасило горизонт Викторианны в холст из оранжево-красного и тёмно-лилового.

Если смотреть на этот город стали и роз с высоты птичьего полёта, открылась бы странная картина.

По главной торговой улице в панике разбегался народ. Дым от взрыва ещё не рассеялся — серовато-чёрный гриб завис в дальнем конце улицы. Жандармы и полицейские пытались навести порядок, но их свистки и крики тонули в людском вопле.

Паровой омнибус стоял посреди дороги — пассажиры прыгали из него наперегонки. Взбесившийся экипаж влетел на тротуар и опрокинул лоток с фруктами; яблоки и апельсины покатились по мостовой. Газовый фонарь накренился от столкновения — огонь лизал чугунный кронштейн, шипя и потрескивая.

Это было снаружи.

А внутри.

В узких задних переулках, в тенях, скрытых от суеты главной улицы, разворачивалась другая погоня.

Старый сточный канал тянулся от подвалов торгового квартала к трущобам. За трущобами стояла заброшенная прачечная, за прачечной — тупик, заваленный мусором, а за низкой стеной тупика — переулок ещё у́же.

В этом переулке мчались двое.

Мужчина и женщина.

Женщина впереди — невысокая, вёрткая, как испуганная дикая кошка.

Мужчина следом — прижимает к груди металлическую коробку, спотыкается, дышит с хрипом.

А за ними —

Метрах в тридцати —

Серебристый силуэт настигал их с пугающей скоростью.

Девушка в аристократическом платье.

Подол взметался на бегу — как цветок, раскрывающийся на ветру.

Короткие серебряные волосы в лучах заката отливали нежным золотисто-красным.

Скорость —

Нечеловеческая.

Через низкую стену она перемахнула без единой паузы.

Сквозь груды мусора прошла без единого звука.

Леопард. Неторопливо преследующий добычу.

Без суеты.

Без спешки.

Потому что знала:

добыча не уйдёт.

…

Иллена в этот момент проклинала всё на свете.

Она неслась со всех ног, не прекращая работать своей способностью.

«Сделай нас незаметными.

Пусть её взгляд скользнёт мимо.

Пусть она решит, что гоняться за нами — пустая трата времени…»

Бесполезно.

Ощущение чужого взгляда не пропадало.

Не просто не пропадало — давило всё сильнее.

Ей было двадцать три года, и в определённых кругах Викторианны она была известна под прозвищем «Туманник».

Прозвище досталось ей за особый дар: она умела делать вещи «незначительными».

Не невидимость.

Не исчезновение.

Просто… ощущение, что это неважно.

Вроде как проходишь мимо нищего на углу — взгляд сам собой скользит в сторону. Вроде как слышишь лай собаки за стеной — мозг сам отфильтровывает. Вот такое чувство она и умела создавать.

Заставить не заметить человека.

Заставить не заметить событие.

Заставить не заметить дверь, которая должна быть заперта.

Откуда взялся этот дар?

Она не знала.

Примерно пять лет назад, какой-то ночью, ей приснился странный сон.

В нём висела огромная луна, и лунный свет лился, как вода, — затапливая её целиком. Она чувствовала, как растворяется, рассеивается, становится частью лунного света…

Потом проснулась.

И обнаружила, что умеет кое-что, чего раньше не умела.

Например, пускать чужой взгляд мимо себя.

Например, в полнолуние видеть кое-что… смутное. Чужие эмоции, чужие страхи, самые потаённые секреты — они проступали бледным туманом, клубившимся вокруг людей.

Что это такое — она не понимала.

Знала только одно: это полезно.

В подземном мире Викторианны человек, способный делать вещи «незначительными», всегда востребован.

Заказы были самые разные.

Помочь контрабандисту — чтобы таможенник «не заметил» товар.

Помочь изменяющей супруге из знати — чтобы слуги «не замечали» её отлучек.

Помочь…

Впрочем, неважно.

Важно другое: с людьми того сорта она дел никогда не имела.

«Тот сорт» —

В народе ходило множество слухов о таких людях.

Говорили, некоторые с рождения не такие, как все.

Говорили, некоторые видят будущее во сне.

Говорили, некоторые могут взглядом зажечь свечу.

Говорили, некоторые слышат шёпот мертвецов.

Говорили…

Много чего говорили.

Иллена всегда считала большинство этих слухов выдумкой. Кроме себя самой, она ни разу не встречала по-настоящему «другого» человека.

Думала — она просто исключение.

Счастливое. Или несчастливое.

Исключение — и всё.

До сегодняшнего дня.

В тот миг, когда появилась эта девушка, Иллена сразу почувствовала: что-то не так.

Инстинкт кричал.

Это ощущение —

Как будто идёшь тёмным лесом и вдруг понимаешь: что-то тебя видит.

Как будто бредёшь ночным переулком и вдруг чуешь запах крови.

Как будто смотришь на гладь озера и вдруг замечаешь под водой огромную тень.

Опасность.

Смертельная опасность.

Об этом говорила её способность.

Та девушка —

Та хрупкая с виду девушка в платье благородной барышни —

была чудовищем.

Иллена не могла подобрать слов для этого ощущения.

Она просто знала.

Так же, как знала, что в полнолуние её дар становится сильнее.

Так же, как знала, что некоторые люди прячут внутри тайны, которые не выносят света.

Это было чутьё, лежащее по ту сторону разума.

И сейчас оно исступлённо твердило ей одно:

Беги.

Беги.

Беги быстрее.

Не убежишь — конец!

…

— Долбаная бездарь!

Брань Клауса догнала её сзади на бегу.

Иллена едва не поперхнулась.

— Что?!

— Бездарь, говорю! — Клаус прижимал металлическую коробку к груди, бежал и одновременно орал на неё через плечо. — Я заплатил тебе сто шиллингов, и вот что ты мне устраиваешь?!

— Ты…

Иллену трясло от злости.

Сто шиллингов.

Сто шиллингов!

Ради этих ста шиллингов она едва не была разорвана на месте — и теперь этот болван смеет обвинять её в том, что она не отрабатывает деньги?!

— Ты понимаешь, что это было?! — прошипела она сквозь зубы.

— Плевать мне, что это…

— Это чудовище! — оборвала его Иллена. — Ты видел, как она разделалась с теми людьми?! Это невозможно для человека!

— Сейчас — в полицейский участок!

— Ч-что?.. — Клаус едва не споткнулся. — Ты рехнулась?!

— В участок! — крикнула Иллена снова. — На следующем перекрёстке налево, двести метров — Седьмой отдел!

— Сами себя сдадим?!

— Идиот! — взвыла Иллена. — Угодить под стражу — это лучше, чем быть изрубленной на куски тем чудовищем!

Клаус осёкся.

Обернулся.

В последних лучах заката силуэт стремительно приближался.

Пятнадцать метров.

Двенадцать.

Десять.

— Твою мать…

Клаус внезапно прибавил ходу — как никогда в жизни — и в мгновение ока обогнал Иллену, вырвавшись к перекрёстку впереди.

…

Седьмой полицейский отдел был уже виден.

Трёхэтажное кирпичное здание; над дверью — герб имперской полиции; два газовых фонаря бросали тусклый жёлтый свет в сумеречный воздух.

У входа дежурили несколько полицейских. Завидев двух несущихся во весь дух людей, они насторожились.

— На помощь…

Иллена выдохнула это из последних сил.

— Убивают…

Договорить она не успела.

Сзади — лёгкий свист воздуха.

Это был…

Рассекающий звук.

Что-то летело к ней с огромной скоростью.

Прямо в спину.

Зрачки Иллены резко сузились.

Уйти не получится.

Она это знала.

Вот и всё?

Погибнуть от руки какого-то непонятного чудовища у дверей полицейского участка?

Вот так…

Она закрыла глаза.

Приготовилась к удару.

— Дзанг!

Звон металла о металл.

Боли не было.

Иллена резко открыла глаза.

Она увидела саблю.

Чёрный клинок, острое лезвие — и серебристый кинжал, торчащий из земли за её спиной.

Держала саблю женщина.

Тёмно-синий имперский мундир. На погонах — золотые знаки различия, которых Иллена не знала.

Тёмно-каштановые волосы в лучах заката отливали слабым рыжим.

Глаза —

Иллена увидела только глаза.

Тёмно-зелёные, глубокие, как старый колодец.

И сейчас эти глаза с лёгким любопытством смотрели куда-то за их спины.

Иллена проследила за взглядом.

В закатном свете там стоял силуэт.

Серебристые короткие волосы.

Перепачканное платье.

И —

Пара алых глаз.

Девушка замерла в десяти шагах — как статуя.

За её спиной пылал закат, обводя контур тёмным силуэтом.

Демон, вышедший из преисподней.

— О? — тихо произнесла сзади спасшая её женщина.

Голос — низкий, неторопливый. С оттенком… удивления? Или удовольствия?

— Интересно.

Иллена не знала, кто эта женщина.

Но сейчас она знала только одно:

она пока… жива.

Да кто она такая?!

Павела смотрела на стоявшую перед ней женщину и хмурилась.

Кинжал отбили.

Это злило.

Удар должен был стать смертельным. Точная траектория, выверенная сила, прямо в спину цели — попади он, человек потерял бы сознание за секунду, умер бы за три. Чисто, аккуратно, без следов.

Но эта женщина вмешалась.

Взгляд Павелы скользнул по погонам.

Золотые знаки различия, сложный узор, в центре — шестиконечная звезда.

Генерал-майор.

На три звания выше Элеоноры.

Павела нахмурилась ещё сильнее.

— Остановись.

В голове звучал голос рассудка.

— Она не враг.

— Цель уже не способна сопротивляться.

— Незачем продолжать.

— Остановись.

Да.

Нужно остановиться.

Мужчина с металлической коробкой уже обмяк на ступенях полицейского участка — несколько полицейских держали его, навалившись всем весом. Вторая тоже стояла на коленях, дрожа всем телом, без сил даже на побег.

Цель достигнута.

Причин продолжать нет.

Павела глубоко вдохнула.

Хорошо.

Успокоиться.

Развернуться и уйти.

Найти Элеонору.

Пусть отвезёт домой.

Принять ванну.

Поспать.

Завтра будет новый день.

Она чуть подалась назад, готовясь развернуться…

— Девочка.

Женщина-офицер заговорила.

В голосе — лёгкая насмешка.

— У тебя интересные глаза.

Павела не ответила.

Просто смотрела. Ждала продолжения.

— Но…

Женщина не договорила — она уже двигалась.

Быстро.

Очень быстро.

Молнией.

Зрачки Павелы резко сузились.

Сабля была уже перед её лицом — горизонтальный удар, целил в правое плечо. Не в уязвимое место. Хочет скрутить.

Тело среагировало само — Павела откинулась назад, и сабля прошла по самому краю плеча, вспоров неглубокую полосу.

Проступила кровь.

Пришла боль.

А потом —

В голове Павелы лопнула какая-то струна.

…

— — —『ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ』— — —

— — —『Зафиксировано резкое эмоциональное возбуждение』— — —

— — —『Стабильность доминирующей личности стремительно снижается: 41%... 35%... 28%...』— — —

— — —『Предупреждение: механизм рационального подавления разрушается』— — —

— — —『Эрозия по вектору Пути Башни достигла критического порога』— — —

— — —『Предупреждение —』— — —

…

«Она нападает на меня».

Эта мысль — как искра, упавшая в сухостой.

«Она нападает на меня.

Я уже собиралась остановиться.

Я уже собиралась уйти.

Я уже…»

— Да кто она такая?!

Огонь вспыхнул.

Голос рассудка захлестнуло и накрыло с головой.

Всё, что было о «спокойствии», о «сдержанности», о «незачем» — сгорело в одно мгновение дотла.

Вместо этого — волна. Раскалённая, кипящая, почти рвущая грудную клетку изнутри. Ярость.

«Да кто она такая, чтобы нападать на меня?

Кто она такая, чтобы смотреть вот так — сверху вниз?

Кто она такая, чтобы думать, что может меня „скрутить“?

За кого она меня принимает?

За тряпку, которую можно мять как угодно?

Да кто она такая?!»

В глазах Павелы серовато-голубой цвет — едва успевший вернуться — теперь пожирала багровость.

Не постепенно.

Не плавно.

Поглощение.

Вытеснение.

Полное. Окончательное. Без остатка —

Захват.

Та крупица рассудка, которую она с таким трудом отвоевала. Та крупица контроля — в этот момент рухнула.

Как плотина под напором воды.

Как железная дверь, снесённая зверем.

Зверь, запертый внутри неё, —

наконец сорвался с цепи.

…

— —!

Взгляд женщины-офицера едва заметно изменился.

Потому что она увидела глаза Павелы.

Секунду назад это были глаза с яростью — но ещё с рассудком.

Теперь —

Чистый багровый огонь. Желание разрушать — и ничего больше.

Никакого рассудка.

Никакого страха.

Никаких сомнений.

Только —

Жажда убить.

Чистая. Неприкрытая. Всепоглощающая.

— Вот так-то лучше, — тихо произнесла женщина-офицер, сжав рукоять сабли. — Выпусти всё наружу…

Она не договорила.

Павела уже двигалась.

Совсем иначе, чем раньше.

Раньше она была как леопард — стремительный, изящный, смертоносный.

Теперь —

Волк.

Голодный. Бешеный. Не боящийся смерти.

Она не уклонялась от сабли.

Она пошла прямо вперёд.

Офицер рубанула по голеням — хотела лишить её возможности двигаться.

Но Павела сделала то, чего та никак не ожидала.

Прыгнула.

Не назад.

Вперёд.

Она обрушилась на офицера как снаряд — полностью проигнорировав клинок, способный срубить ей обе ноги.

— …!

Офицер была вынуждена прервать удар и шагнуть в сторону.

Но левая рука Павелы уже схватила её за воротник.

В следующую секунду —

— Бум!

Лоб Павелы с силой врезался в переносицу офицера.

Удар головой.

Один из самых грубых, самых жестоких — и самых действенных приёмов уличной драки.

Офицера отбросило назад, кровь из носа брызнула в стороны.

Но реакция у неё была молниеносной — сабля пошла обратным движением снизу вверх, прямо в живот Павелы.

Попади этот удар — и кишки вывалились бы наружу.

Павела не уклонилась.

Она подставила левое предплечье.

Лезвие вошло в плоть, перерезало мышечные волокна, едва не достало до кости.

И всё равно было остановлено.

Кровь хлынула наружу.

Но правый кулак Павелы уже летел в висок офицеру.

Офицер была вынуждена бросить саблю и подставить блок.

— Бум!

Кулак врезался в предплечье — с такой силой, что офицера сдвинуло назад на полшага.

Они наконец разошлись.

Левая рука Павелы сочилась кровью — рана глубокая, до кости.

Нос офицера всё ещё кровил, оба предплечья онемели.

Она смотрела на окровавленную девушку перед собой — и взгляд наконец стал серьёзным.

Тихо произнесла:

— Твоя манера боя… совсем не похожа на то, чему учат имперских аристократов.

Павела не ответила.

Она выдернула саблю из левой руки.

И снова бросилась вперёд.

Прости, что заставила волноваться

То, что последовало дальше, можно было описать только одним словом — безумие.

В атаках Павелы не было ни системы, ни ритма, ни какой-либо техники.

Она просто наступала. Наступала. Наступала.

Саблей.

Кулаками.

Коленями.

Зубами.

Всем, чем можно было причинить вред.

Офицер подняла с земли кинжал Павелы и перехватила его — клинок против сабли.

По мастерству она превосходила Павелу многократно — каждый блок точно выверен, каждый контрудар бьёт в нужное место.

Но Павеле было всё равно.

Порезали? Неважно.

Укололи? Неважно.

Кровь? Неважно.

Она была как машина убийства, которая не знает усталости, — снова и снова бросалась на противника, платя кровью и болью за каждую возможность атаковать.

На мундире офицера появились три пореза.

На левом предплечье — полоса крови от скользящего удара саблей.

На правой щеке — неглубокая царапина. Это Павела достала ногтями.

— Хватит.

Офицер наконец посуровела.

Она резко ускорилась — втрое быстрее, чем прежде.

Кинжал сверкнул серебряной молнией — прямо в правую сторону шеи Павелы. Войди он на три дюйма — и конец.

Павела пошла навстречу.

Сабля одновременно устремилась вперёд — в сердце офицера.

Вместе умрём.

Эта сумасшедшая —

хочет умереть вместе с ней!

Зрачки офицера резко сузились.

Она могла пронзить Павелу.

Но и Павела пронзила бы её.

В таком состоянии — в этом безумии — Павела в последний момент не остановится. Ни за что.

А офицер —

не хотела убивать эту девчонку.

С самого начала она лишь собиралась её скрутить. И заодно вытащить из состояния эрозии.

Так было с первого мгновения.

Чёрт…

В последнее мгновение офицер чуть повернула запястье.

Траектория кинжала сместилась.

Остриё, которое должно было войти в правую сторону шеи Павелы, лишь скользнуло по плечу — оставив неглубокую полосу.

Но сабля Павелы не сместилась.

— Хрясть —

Звук стали, входящей в плоть.

Сабля вошла в левое плечо офицера примерно на два дюйма.

Кровь хлынула наружу.

…

Время словно застыло.

Павела держала рукоять сабли — клинок всё ещё торчал в плече противника.

Офицер посмотрела на рану. Потом подняла взгляд на Павелу.

В глазах — лёгкая усмешка.

— Неплохо, — сказала она.

И тут же левая рука офицера резко схватила запястье Павелы — то самое, что держало саблю.

Сила — чудовищная.

Кости в запястье Павелы хрустнули.

— Но…

Колено офицера с силой врезалось Павеле в живот.

— Бум!

Павела взлетела, как воздушный змей с оборванной нитью, и тяжело рухнула в трёх шагах.

Она попыталась подняться, но боль в животе на мгновение остановила её.

Офицер выдернула саблю из плеча и бросила на землю.

Кровь хлынула из раны, заливая половину мундира.

Но лёгкая насмешливая улыбка никуда не делась.

— Девочка.

Она двинулась к Павеле — не торопясь, размеренным шагом.

— Ты сильна. Сильнее большинства, кого я видела.

Остановилась над ней. Смотрела сверху вниз.

— Ну и как ты сейчас?

— Ещё хочешь?

В глазах Павелы снова вспыхнул багровый огонь.

Она ещё не проиграла.

Она не сдастся.

Она не —

— Павлушка!!

Голос разорвал сумерки.

Тело Павелы резко застыло.

Этот голос —

Она его знала.

Она повернула голову.

В лучах заката к ней мчался силуэт.

Тёмные длинные волосы развевались на ветру.

В ледяно-голубых глазах — тревога и страх.

Элеонора.

Её сестра.

…

— Павела!

Элеонора подбежала вплотную — увидела рану на левой руке, увидела кровь по всему телу — и лицо мгновенно побелело.

— Ты ранена — как ты — что —

Взгляд метнулся по месту схватки: кровь на земле, перепачканное платье Павелы, офицер с всё ещё кровоточащим плечом —

И Элеонора застыла.

— Маргарита… генерал?

В голосе — неприкрытое изумление.

— А, маленькая Эли.

Женщина, которую назвали Маргаритой, прижимала правую руку к левому плечу — но голос оставался безмятежным.

— Давно не виделись.

— Как вы здесь оказались — ваше плечо —

— Плановая инспекция. — Маргарита пожала правым плечом. — Не ожидала встретить кое-что интересное.

Взгляд остановился на Павеле — с каким-то неуловимым выражением.

— Это твоя… сестра?

— Да. — Элеонора инстинктивно шагнула вперёд, заслонив Павелу собой, голос натянутый. — Моя сестра. Павела фон Шварц.

— Приёмная дочь в семье фон Шварц. — Маргарита кивнула. — Слышала.

Помолчала. Уголки губ чуть приподнялись.

— Но не слышала, что она настолько… боеспособна.

Она взглянула на собственное плечо, откуда всё ещё текла кровь, и тихо усмехнулась.

— Давно меня никто не ранил.

Элеонора стала ещё напряжённее.

— Генерал, я —

— Расслабься, маленькая Эли.

Маргарита махнула правой рукой, останавливая её.

— Я не собираюсь выдвигать претензий.

— Она гналась за теми двумя террористами — верно?

Маргарита кивнула в сторону Клауса и Иллены, которых полицейские держали на земле.

— Я лишь помогла ей выпустить лишние эмоции. Пусть и несколько… жёсткими методами.

Она снова взглянула на рану — на этот раз улыбнулась шире.

— Очень жёсткими.

— Но эта малышка мне нравится.

Плечи Элеоноры чуть опустились.

Однако рука по-прежнему крепко держала запястье Павелы —

то, которое не было ранено.

— Павела.

Элеонора обернулась к сестре.

Голос — тихий. Но Павела слышала в нём дрожь.

— Ты… в порядке?

Павела смотрела в глаза Элеоноры.

Ледяно-голубые. Как зимнее небо.

Сейчас в них было одно — тревога.

Не упрёк.

Не обвинение.

Только тревога.

Чистая. Без остатка.

Что-то ударило Павелу в грудь.

Ярость, которая всё это время горела внутри, —

вдруг погасла.

Не была подавлена.

Не была насильно затушена.

Просто…

погасла сама.

Как гаснет свеча от дуновения ветра.

Багровый свет в глазах Павелы медленно отступал.

Серовато-голубой цвет проступал обратно.

Как поверхность озера, затянутая зимним льдом.

— Я…

Павела заговорила.

Голос — хриплый, как у человека, только что вынырнувшего из ночного кошмара.

— Я в порядке.

Она опустила взгляд на рану левой руки — кровь всё ещё шла, но только сейчас она по-настоящему почувствовала боль.

Онемение от ярости уходило, и вместо него приходило жжение — словно в открытую рану плеснули огня.

— Просто… пустяки.

Элеонора смотрела на неё несколько секунд не отрываясь.

Потом резко протянула руку и притянула Павелу к себе.

— Дурочка.

Голос Элеоноры донёсся глухо — сверху, от макушки Павелы.

Павела застыла.

Она не знала, как реагировать на… объятие.

Это тепло —

это ощущение, когда тебя обхватывают —

было незнакомым.

Но —

Павела медленно подняла правую руку и осторожно обняла Элеонору за талию.

— …Прости, — тихо сказала она. — Что заставила тебя волноваться.

Ты о себе ничего не знаешь

Медпункт 7-го полицейского участка. Павела сидела на жёсткой деревянной скамье; левая рука замотана в белоснежные бинты.

Перевязка тугая, умелая, аккуратная — имперская медицина и вправду на голову выше усарской.

Справа от неё сидела генерал-майор Маргарита.

Левое плечо генерала тоже было забинтовано; левая половина мундира разрезана, и сквозь разрез проглядывала марля поверх раны.

Два дюйма глубиной. Обычный человек с такой дырой пролежал бы в постели месяц.

Но на лице этой дамы — ни единой тени. Будто комар укусил.

Павела подумала было сказать что-нибудь остроумное — разрядить повисшую в воздухе неловкость.

Но голова была как вата.

— Я только что…

Она опустила взгляд на собственные руки.

Правая чистая. В межпальцевых складках левой — засохшая кровь. Своя или Маргариты — уже не разобрать.

Я только что потеряла контроль.

Это осознание легло на грудь ледяным камнем.

Не «едва не потеряла».

Не «с трудом удержалась».

Полностью. Целиком. Без остатка — сорвалась.

Ярость накатила слишком быстро, слишком жестоко — как прорвавшая плотину вода, в один миг захлестнувшая всю её способность думать.

Она помнила, как бросилась на Маргариту. Помнила — голова, кулаки, зубы, ногти. Как бешеный пёс.

Нет. Хуже.

У бешеного пса хоть инстинкт самосохранения есть.

А она тогда просто рвалась умереть вместе с врагом.

На поле боя потеря контроля равна смерти.

Как бы ни была безнадёжна ситуация, как бы ни была мучительна рана — ты обязана сохранять холодную голову.

Потому что только хладнокровие даёт верные решения. Только верные решения позволяют остаться в живых.

Но тогда.

Она выбросила этот принцип вон.

Из-за того, что эта женщина чиркнула её один раз.

Из-за капли крови и щепотки боли.

Смешно.

И страшно.

А если враг обнаружит эту мою слабость?

Если в следующий раз, когда я сорвусь, рядом окажется не Элеонора, а Эйрин или Виктория?

Если я причиню им вред?

Кончики пальцев Павелы слегка похолодели.

По коридору сновали люди.

Викторианские полицейские в тёмно-синих мундирах бегали туда-сюда — измотанные, взвинченные. Кто-то кричал, кто-то говорил по паровому телефону, мимо пронесли носилки.

Человек на носилках был весь в крови — не поймёшь, жив или нет.

Дверь медпункта хлопала не переставая; с каждым хлопком внутрь вносили нового раненого.

В воздухе стоял густой запах — дезинфекция вперемешку с кровью.

Павела слышала обрывки разговоров:

— …западный квартал тоже рванул…

— …где-то у Центральной площади…

— …что вообще сегодня творится…

— …как минимум пять взрывов…

Брови слегка сдвинулись.

Пять взрывов.

Не один.

Пять.

Это уже не просто теракт.

Это —

— О чём думаешь?

Павела повернула голову.

Закатный свет просачивался сквозь окно в конце коридора и золотил тёмно-каштановые волосы Маргариты. Тёмно-зелёные глаза в этом освещении казались особенно глубокими — как старый колодец, хранящий бессчётные тайны.

— Ни о чём, — сказала Павела, опустив взгляд.

— Ложь. — Маргарита приподняла бровь. — По твоему лицу написано, что ты напряжённо обдумываешь что-то серьёзное.

— …

— Дай угадаю.

Маргарита откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу, голос — ленивый, тягучий:

— Ты думаешь, почему только что потеряла контроль.

Павела промолчала.

Но её молчание всё сказало само за себя.

— Ярость нахлынула внезапно. Верно?

Маргарита продолжила:

— Ты уже готова была отступить, уже решила уйти. Но мой один удар —

Она кивнула на неглубокий порез у Павелы на плече.

— Полностью выбил тебя из разума.

Губы Павелы сжались в прямую линию.

— Ты знаешь, почему?

Павела смотрела на неё, не говоря ни слова.

Маргарита чуть улыбнулась.

Странная улыбка — без насмешки, без презрения. Скорее что-то другое…

Сложное чувство человека, который прошёл через это сам и смотрит теперь на того, кто только в начале пути.

— Сформулирую иначе.

Она сказала:

— Ты знаешь, кто ты?

— …Что это значит?

— Разрушитель.

Маргарита медленно произнесла это слово.

— Путь Башни. Судя по всему, ранг пятый или выше.

Зрачки Павелы чуть сузились.

Эти слова —

Слова, которые система когда-то произносила у неё в голове.

Эрозия Пути Башни достигла критического порога.

Текущий вектор: Путь Башни / Разрушитель.

Ранг IV… Ранг V.

Она всегда не понимала, что они означают.

Она знала только одно: когда появлялись эти предупреждения, она становилась… не собой.

— Кто твой наставник? — спросила Маргарита. — Кто направил тебя на этот путь?

Павела помолчала несколько секунд.

— Нет никакого наставника, — сказала она.

Брови Маргариты поползли вверх.

— Нет?

— Нет, — повторила Павела. — Я даже не понимаю, о чём ты говоришь. Какой Путь Башни, какой Разрушитель, какой ранг — я понятия не имею.

Она говорила правду.

Система никогда ничего ей не объясняла. Только в одностороннем порядке рассылала предупреждения, отчёты, рекомендации — как сломанный радиоприёмник: вещает, но не слушает.

Маргарита долго смотрела на неё.

Тёмно-зелёные глаза — словно пытались заглянуть в самую душу.

— Ты не лжёшь.

Маргарита наконец заговорила — в голосе мелькнуло лёгкое изумление:

— Ты и вправду не знаешь.

— Я же сказала — не знаю.

— Двадцать два пути возврата?

— Не знаю.

— Странник?

Веко Павелы дрогнуло.

Странник.

Это слово —

Она помнила тот вечер в тихом коридоре особняка герцога Гринвуда, когда система разразилась резким предупреждением.

Высокоуровневый странник.

Уровень угрозы: критический.

Та таинственная женщина в сером —

— Не знаю. — Павела всё равно покачала головой. — Просто слышала это слово.

Маргарита посмотрела на неё долгим взглядом.

— Занятно.

Она откинулась на спинку стула, выпустив тихий многозначительный вздох.

— Разрушитель на Пути Башни, без какого-либо наставничества, самостоятельно добравшийся до пятого ранга.

В тоне — констатация невозможного.

— И при этом — полное незнание о собственном положении.

Павела молчала.

Она и вправду ничего о себе не знала.

Она знала лишь: в голове живёт странная система, в теле — целая толпа поглощённых душ, и где-то в мире существует Душепожирающий клинок, которого она пока не нашла.

Ах да. Ещё оценка «недостаточно зрелая» — от таинственной женщины, умеющей телепортироваться.

Вот и всё.

— По всем законам это невозможно.

Маргарита продолжала:

— Путь возврата нельзя пройти в одиночку, на ощупь. Без наставника, без договора, без ритуала — теоретически тебя давно должна была сожрать обратная волна.

Павела моргнула.

— Обратная волна?

— Одна из особенностей Пути Башни, — пояснила Маргарита. — Сила Разрушителя питается яростью и жаждой уничтожения. Чем сильнее ярость — тем мощнее сила. Но если её не обуздывать, рано или поздно она сожрёт тебя саму.

— Звучит паршиво.

— Очень паршиво. — Маргарита кивнула. — Большинство вставших на Путь Башни без толкового наставника, как правило, не переживают шестого ранга.

Павела: — …

Спасибо. Стало ещё хуже.

— Но ты — другая.

Маргарита смотрела на неё с оценивающим прищуром.

— Самообладание у тебя сильнее, чем у большинства Разрушителей, каких я видела. Да, только что сорвалась. Но сохранять боевую выправку в таком состоянии — пусть и безумную, но всё же выправку — уже о многом говорит.

Она выдержала паузу.

— И ты никого не убила.

Павела слегка опешила.

Никого не убила?

Те четверо террористов —

Ах. Она и вправду их не убила.

Точнее — не успела.

При значительном перевесе на нашей стороне — в первую очередь брать живыми.

Пленных можно допросить, выбить разведданные. Или использовать как приманку — заманивать в ловушку новых врагов. Даже если их отобьют свои, тяжелораненый для противника — куда большая обуза, чем труп.

— Это сестра тебя научила? — спросила Маргарита. — Элеонора?

— Нет. — Павела покачала головой. — Мои собственные привычки.

Сделка

Маргарита несколько секунд смотрела на неё, затем отвела взгляд и вытащила из кармана серебряный портсигар.

— Куришь?

Она раскрыла портсигар и протянула Павеле.

Внутри аккуратным рядком лежали тонкие длинные папиросы — бумага светло-золотистая, с оттиснутым гербом какого-то аристократического семейства.

Павела глянула и покачала головой.

— Не курю.

— Умница. — Маргарита извлекла одну, зажала в пальцах. — Благородной барышне в твоём возрасте и впрямь не следует.

Из другого кармана достала зажигалку, прикурила.

Голубоватый дымок потянулся вверх от её губ.

— Ну что ж, — выпустила струю дыма, взглянула на Павелу, — у тебя, должно быть, масса вопросов?

У Павелы и вправду было много вопросов.

Что такое Двадцать два пути возврата?

Что такое странник?

Что такое ранг?

Что вообще такое Путь Башни?

Вопросов было столько, что она даже не знала, с какого начать.

— Но, — сказала Маргарита прежде, чем та успела открыть рот, — здесь я тебе ничего рассказать не могу.

Брови Павелы нахмурились.

— Почему?

— Потому что это 7-й полицейский участок. — Маргарита обвела взглядом снующих вокруг полицейских. — Всё это — обычные люди.

Тон ровный, но смысл Павела уловила.

Обычные люди.

Не «странники».

Не «идущие по пути рангов».

Не причастные к тому скрытому миру, о котором она пока не знала ничего.

— Некоторые вещи знать дано не каждому, — сказала Маргарита. — Хочешь ответов — приходи в Королевскую рыцарскую академию.

Павела моргнула.

— В Королевскую рыцарскую академию?

— Именно. — Маргарита выпустила колечко дыма. — Как раз скоро начало учебного года.

Она повернулась и посмотрела на Павелу.

В тёмно-зелёных глазах плясали отблески заката — будто горящее пламя.

— Я могу сразу зачислить тебя.

Павела не ответила сразу.

Королевская рыцарская академия.

Место, куда Элеонора поступила в четырнадцать и откуда вышла в шестнадцать первой в выпуске.

Место, где сейчас учится Эйрин.

Высшее учебное заведение Викторианской империи, готовящее элитных пилотов мехов.

Попади она туда — снова сядет в кокпит. Не в ту штопаную рухлядь из штрафбата, а в настоящий, превосходный имперский мех.

И узнает наконец то, о чём до сих пор не знает ничего.

Двадцать два пути возврата.

Странники.

Ранги.

Загадки, что так долго не давали ей покоя, наконец получат ответы.

Но —

— Зачем?

Павела спросила.

— Что — зачем?

— Зачем помогать мне? — Павела смотрела на Маргариту. — Я только что едва тебя не зарезала.

Маргарита слегка усмехнулась.

— Едва, — повторила она. — Но всё-таки зарезала.

Она указала на рану в левом плече.

— Это первое ранение в бою за последние пять лет.

В голосе — странная нотка.

— Разрушитель пятого ранга, в полностью неуправляемом состоянии, обычной саблей пробил мне плечо.

Она смотрела на Павелу — с интересом, с лёгкой насмешкой и ещё с чем-то, чему затруднялась дать название.

— Ты понимаешь, что это значит?

Павела покачала головой.

— Это значит, что потенциал у тебя больше, чем у большинства людей, каких я видела, — сказала Маргарита. — Если тебя направить, если ты научишься управлять своей силой —

Она выдержала паузу.

— Ты станешь очень сильной. Настолько, чтобы изменить кое-что в этом мире.

Павела молчала.

Не была уверена, что это — ответ на её вопрос.

«У тебя огромный потенциал» — это звучит скорее как причина завербовать, а не как причина помочь.

— Впрочем, если этот довод кажется тебе слишком пустым и высокопарным —

Маргарита, будто прочитав её мысли, чуть приподняла уголок рта.

— Есть и более практический.

Выпустила дым, кивнула в сторону коридора и снующих там полицейских.

— Сегодня в Викторианне прогремело не меньше пяти взрывов. Террористическая организация нанесла удар в самом сердце имперской столицы. А ты —

Взгляд остановился на Павеле.

— Одна ворвалась к ним на базу, переломала их людей и едва не прикончила у дверей участка ещё одну — скорее всего, их сообщницу.

Брови Павелы едва заметно шевельнулись.

— Та женщина точно была их сообщницей, — сказала она. — У неё особая способность — заставлять людей не замечать определённых вещей.

Маргарита приподняла бровь.

— Путь Луны?

Павела понятия не имела, что это такое, но всё же кивнула.

— Называй как хочешь. Главное — на меня это не действует.

— Не действует на тебя, — повторила Маргарита с едва слышной усмешкой. — Но на обычных людей — действует.

Она обвела рукой пространство вокруг, захватив в круг всех полицейских.

— Если бы ты её не догнала, она бы исчезла в толпе вместе с тем человеком и взрывателем. А завтра от здания имперского парламента осталась бы груда щебня.

Глаза Павелы слегка прищурились.

— Ты знала их план?

— Я только что допросила того человека, — сказала Маргарита. — Он был очень сговорчив.

Тон ровный. Но Павела прекрасно представляла, как именно давалась эта сговорчивость.

Террорист, которого только что гнала и полосовала безумная девчонка — стоит перед генералом, что легко разделалась с той самой девчонкой…

Да у него просто не было другого выбора.

— Стало быть, — продолжила Маргарита, — сегодня ты фактически спасла множество людей. Предотвратила куда более страшную катастрофу.

— Но проблема в другом, —

Она щелчком стряхнула пепел.

— Как ты узнала, где находится тот подвал? Как успела в такой короткий срок догнать тех двоих? Способности, которые ты продемонстрировала в бою — реакция, боевые навыки, умение просчитывать траектории, всё это далеко за пределами человеческих возможностей —

Взгляд острый, изучающий.

— Всему этому нужно объяснение.

Павела промолчала.

Она поняла, к чему клонит Маргарита.

Сегодня она была слишком заметна.

На торговой улице, на глазах у бессчётных зевак, она показала способности, никак не совместимые с образом «благородной барышни».

Что подумают те люди?

Что станут говорить?

Кто такая «Павела фон Шварц»?

Откуда она взялась?

Почему она умеет то, что умеет?

— Если это разойдётся, — сказала Маргарита, — Служба имперской безопасности заинтересуется тобой.

Брови Павелы сдвинулись.

Служба имперской безопасности.

Она не знала, что это за ведомство, но уже само название говорило: связываться с ними не следует.

— Они начнут копать твоё прошлое.

Маргарита продолжала: — Выяснять, как ты оказалась в семье фон Шварц. Откуда у тебя способности, далеко выходящие за рамки нормы.

Выдержала паузу — взгляд весомый.

— Семья фон Шварц может тебя защитить. Но не вечно. Влияния Элеоноры хватит на многое — но не на то, чтобы остановить Службу имперской безопасности.

Губы Павелы сжались в прямую линию.

— Итак, — Маргарита выпустила последний клуб дыма и вдавила окурок в подлокотник, — это сделка.

Она смотрела на Павелу прямо, открыто.

— Ты поступаешь в академию — я улаживаю последствия сегодняшнего дня.

— Студенты Королевской рыцарской академии обладают определённой неприкосновенностью. Служба не может просто так расследовать дела студентов академии, особенно —

Она указала на себя.

— Моих студентов.

Павела смотрела на неё.

— Твоих студентов?

— У меня в академии есть особая учебная программа, — сказала Маргарита. — Подробности раскрывать не буду, но понимай это так: я буду твоим наставником.

Наставник.

Направляющий.

Павела вспомнила слова Маргариты.

«Кто направил тебя на этот путь?»

«Без наставника, без договора, без ритуала — теоретически тебя давно должна была сожрать обратная волна».

«Если тебя направить, если ты научишься управлять своей силой — ты станешь очень сильной».

Вот в чём настоящая цель.

Маргарита положила глаз на её «потенциал» и хочет взять её в ученицы. А улаживание последствий и место в академии — всего лишь сопутствующие условия.

Уголок рта Павелы слегка дрогнул.

Это хотя бы похоже на честную сделку.

— Мне нужно подумать.

Маргарита, кажется, нисколько не удивилась.

— Конечно.

Кивнула: — До начала учёбы больше полумесяца. Времени достаточно.

Она поднялась со стула, повела раненым левым плечом, чуть поморщилась.

— Спроси мнения Элеоноры. Или маркизы фон Шварц.

Повернулась и пошла прочь по коридору.

— Они смогут дать тебе кое-какие ориентиры.

Павела смотрела ей вслед и вдруг окликнула:

— Генерал.

— Спасибо, — сказала Павела.

— Не за что. — Маргарита махнула рукой. — Запишу в счёт твоей учёбы.

Её силуэт скрылся в конце коридора.

Павела осталась одна на жёсткой деревянной скамье.

Вокруг по-прежнему шумно.

Полицейские по-прежнему бегают туда-сюда.

Дверь медпункта по-прежнему то и дело хлопает.

Павела откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

Гул коридора начал постепенно отступать — словно отделился от неё толстым слоем стекла.

Топот сапог, стоны раненых, лязг инструментов из медпункта — всё это она намеренно вытеснила за границы сознания.

Принять?

Она думала.

Предложение Маргариты было поистине соблазнительным.

Место в академии. Неприкосновенность. Наставник. Всё это ей сейчас остро необходимо.

Особенно последнее.

Что, если бы тогда перед ней стояла не Маргарита, а Элеонора?

Или Эйрин?

Или Виктория? Или Сесилия?

Она боялась даже представлять такое.

Так продолжаться не может.

Она обязана научиться управлять своей силой.

Управлять этой системой непонятного происхождения. Управлять теми душами, что до сих пор ворочаются в глубинах её сознания. Управлять силой, которую несёт в себе этот так называемый путь возврата.

Не только ради того, чтобы стать сильнее. Чтобы выжить в этом мире.

Но и ради того, чтобы те, кто стал ей дорог, больше не получали ран.

Дорог.

Павела мысленно повторила это слово — и на губах проступила горьковатая усмешка.

Когда это она успела обзавестись теми, кто ей дорог?

В штрафбате она думала только об одном: доживёт ли до завтра.

На поле боя — только об одном: убьёт ли её враг.

Но теперь —

У неё появились друзья. Появилась семья.

Элеонора.

Эйрин.

Виктория и Сесилия.

Даже маркиза — холодная, точно ледяная глыба, — по-своему защищает её.

Эти люди.

Она не хочет их терять.

Глаза Павелы снова открылись.

Раз так — решение уже принято.

……

Пять минут спустя Элеонора вернулась после дачи показаний и увидела следующее:

Её сестра сидит, привалившись к спинке скамьи, — левая рука в бинтах, юбка в крови, а лицо — с каким-то странным, задумчивым выражением.

— Павлушка?

Павела посмотрела на неё.

— Сестрёнка Элеонора.

Голос слегка хрипловат, но интонации — прежние, спокойные.

— Я хочу кое-что тебя спросить.

Снова в путь

Центральный вокзал Викторианны.

Шестидесятиметровый купол из стекла и стали сиял в утреннем свете; двенадцать железнодорожных путей уходили вдаль параллельными рядами, а в самом центре купола мерно тикали ажурные шестерёнчатые часы.

Павела стояла на перроне и смотрела на знакомую картину.

Месяц назад она тоже отсюда начинала — лежала в кресле-каталке, вся в бинтах, пока Элеонора везла её через это величественное здание.

Тогда она только что вытащила себя с того света, ещё не зажили раны, и было у неё новое, ещё непривычное имя.

Теперь —

Она стояла на том же месте в аккуратном тёмно-красном дорожном платье; серебристые короткие волосы стянуты лентой — той, что подарила Эйрин; рана на левой руке затянулась, оставив лишь бледный шрам.

Снаружи — вылитая викторианская аристократка.

Павела молча отметила это про себя.

Вокзал точно такой же, как месяц назад.

Нет. Не совсем.

Она обвела взглядом перрон.

Охранников в тёмно-синих мундирах стало вдвое больше. Каждые пятьдесят метров — сторожевой пост, паровые ружья наготове, лица сосредоточены. В тени купола угадывались несколько снайперских позиций — она едва различала их невооружённым глазом.

Теракт двухнедельной давности не прошёл бесследно.

Пять взрывов. Десятки погибших, сотни раненых.

Служба имперской безопасности взяла расследование в свои руки, ядро «Детей рассвета» арестовано, план атаки на здание имперского парламента в девять утра — сорван.

Газеты писали о «грандиозной победе имперских сил безопасности».

Павела воздержалась от оценок.

Она знала только одно: с того дня жандармские патрули стали попадаться на улицах Викторианны куда чаще, люди в кофейнях поневоле переходили на полушёпот, а те беспечные аристократические барышни —

— Павела-а-а!

Мягкая тяжесть резко обрушилась на неё сзади.

Тело Павелы за долю секунды сжалось в боевую стойку, правая рука рефлекторно метнулась к поясу —

И тут она вспомнила: кинжала сегодня нет.

— Виктория.

Голос Павелы — тихий омут.

— Можно без прыжков при каждой встрече?

— Нельзя!

Золотоволосая зеленоглазая девица отказалась немедленно и без колебаний, крепко обхватив руками шею Павелы — огромная ластящаяся золотистая кошка.

— Я не видела тебя целых две недели! Две! Ты хоть представляешь, как я за тебя переживала? Я написала тебе —

— Пятьдесят три письма. — Павела обречённо выдохнула. — Я получила. Все до одного.

— Тогда почему ты ответила только на три!!

— Ты хотя бы ответ получила.

Виктория сверлила её негодующим взглядом — два маленьких клыка то и дело мелькали в приоткрытых губах.

Павела вздохнула.

Она обнаружила, что совершенно бессильна против этой особы.

Две недели назад, когда прогремели взрывы, Виктория стояла от неё в каких-то десяти метрах позади.

Взрывная волна сбила её с ног, осколки стекла полоснули по рукам.

Тем же вечером отец Виктории — маркиз Хорнхайм — лично явился в особняк фон Шварц и выразил Элеоноре и Павеле признательность.

Говорили, что не вытяни Элеонора всех троих девушек в подворотню той лавки — пострадали бы куда серьёзнее.

— Ну ладно, Виктория, не удуши Павелу.

Рядом послышался спокойный голос.

Сесилия была в бледно-лиловом дорожном платье; чёрные волосы аккуратно лежали по плечам, и в облике по-прежнему сквозила та невозмутимость, что никак не вязалась с её возрастом.

В правой руке — изящный кожаный саквояж, в левой — увесистый том. По обложке судя — какой-то научный труд.

— Если так висеть, как она вообще сядет в поезд?

— Я буду висеть и в поезде тоже! — отрезала Виктория с видом человека, которому всё ясно.

— …

Павела решила прекратить сопротивление.

Всё равно бесполезно.

— Сесилия, — она сменила тему, — вы тоже едете в Королевскую рыцарскую академию?

Сесилия покачала головой.

— В академию Святой Софии, — сказала она. — В восточном районе Айзенбурга, через полгорода от Рыцарской академии.

— Академия Святой Софии?

— Лучший женский пансион в империи. — В голосе Виктории мелькнула нотка гордости. — Сесилия — первая в прошлогоднем выпуске!

Сесилия чуть опустила взгляд — словно это замечание её нисколько не занимало.

— Просто неплохие отметки.

— Вот уж скромность! — возмутилась Виктория. — У тебя же по всем предметам высший балл!

Павела наблюдала за ними обеими, и уголки её губ чуть дрогнули.

Она всё ещё не привыкла к этой… лёгкости.

Две недели назад они едва не погибли в той катастрофе.

Но сейчас стоят на залитом солнцем перроне и препираются по пустякам — будто ничего не было.

Вот оно какое — мирное время?

Или просто вот такими бывают обычные люди?

Павела не была уверена.

По ночам ей всё ещё снились взрывы. Крики. Запах крови.

Иногда — торговая улица.

Иногда — Кальдербург в ту ночь.

Иногда что-то более раннее, более размытое — бесконечные дни и ночи штрафбата, боль нейронных зондов в позвоночнике, вопли поглощённых душ во тьме.

Она просыпалась среди ночи в холодном поту, сердце колотилось как сумасшедшее.

Тогда она ложилась на мягкую постель, слушала пение соловья за окном и медленно-медленно возвращала себе покой.

Здесь не поле боя.

Здесь — Викторианна.

Она в безопасности.

Или всё-таки нет?

Тоже неясно.

— Павела?

Голос Сесилии вернул её к действительности.

— О чём ты думала?

— Ни о чём. — Павела качнула головой. — Просто гадала, какая она — Королевская рыцарская академия.

— Огромная.

Другой голос — сзади.

Павела обернулась.

Эйрин бежала к ним — длинные тёмные волосы развевались на утреннем ветру, янтарные глаза светились от возбуждения.

Одета в простой кавалерийский костюм — куда удобнее всех тех пышных нарядов.

— Академия огромная. — Эйрин затараторила с разбегу. — Три плаца, два ангара с мехами, библиотека — три этажа! Ещё залы боевых симуляций, лекционные корпуса, жилые корпуса…

Поток слов, казалось, не предполагал остановок для дыхания, и она и вправду запыхалась.

— Ах да, и огромная центральная площадь — открытие учебного года всегда проходит там. В центре площади стоит статуя первого командора рыцарского ордена, и говорят, что если коснуться меча у неё в руке — обязательно сдашь экзамен —

— Эйрин.

Спокойный голос оборвал поток.

— Дыши.

Элеонора подошла сзади — в неизменном мундире, в ледяно-голубых глазах — тень обречённого терпения.

Эйрин высунула язык и послушно замолчала.

Но глаза по-прежнему сияли — щенок, завидевший новую игрушку.

Павела смотрела на них и вдруг поняла, почему Элеонора за неё беспокоится.

Эта девочка смотрит на поле боя сквозь романтическую дымку.

Она видит только доблесть и блеск рыцарей-пилотов. Она не знает, скольких жизней стоит этот блеск.

Совсем как Эйрин две недели назад — беспечно спрашивала Павелу «а каким бывает настоящий бой».

А теперь?

Изменилось ли у неё что-нибудь после той катастрофы — Павела не знала.

Внешне — всё та же: горячая, неугомонная, любопытная до всего.

Наверное, это и есть привилегия молодости — пережить страх и всё равно смотреть вперёд с надеждой.

— Все в сборе?

Взгляд Элеоноры обвёл компанию и остановился на Павеле.

Павела кивнула.

— Тогда в вагон. — Элеонора развернулась и пошла вперёд. — Поезд отправляется через десять минут.

Все двинулись следом в сторону специального вагона в конце перрона.

Павела шла последней и смотрела на болтающих впереди.

Виктория с Эйрин что-то горячо обсуждали — судя по всему, кондитерские Айзенбурга.

Сесилия изредка вставляла слово — тон ровный, но каждое замечание попадало в точку. Очевидно, этот город она знала хорошо.

Элеонора шла первой и время от времени оглядывалась — проверить, все ли на месте.

Эта картина…

Как будто горстка обычных девушек весело едет учиться.

Павела поймала себя на желании усмехнуться.

Странный всё-таки мир.

Месяц назад она поджигала викторианских офицеров на усарском фронте.

Теперь стоит в викторианском аристократическом платье и вместе с викторианскими аристократическими девицами едет в викторианскую рыцарскую академию.

Узнай Григорий — помер бы со смеху.

Если, конечно, он ещё жив.

Настроение на миг потемнело.

Она не знала, где Григорий.

После той ночи в Кальдербурге не было никаких вестей о 404-м штрафбате.

Может, выжил. Может, нет.

На том поле боя, похожем на преисподнюю, выжить было чудом — умереть было нормой.

Поезд медленно тронулся и покинул Центральный вокзал Викторианны.

За окном поплыл пейзаж: оживлённые улицы, высокие здания, горизонт из паровых труб — всё стремительно уходило назад.

Павела откинулась на мягкое сиденье и закрыла глаза.

Ладно. Прошлое пусть остаётся в прошлом.

Теперь она — Павела фон Шварц.

Новое имя. Новая личность. Новая жизнь.

А ещё —

— Павлушка.

Эйрин позвала совсем рядом.

Павела повернула голову.

Та смотрела на неё сияющими глазами — будто в каждом зрачке умещалось по звезде.

— Теперь мы с тобой однокашницы!

Она радовалась почти физически.

— Ты первокурсница, я на втором, но мы же можем вместе обедать, вместе тренироваться, вместе —

— Эйрин. — Голос Элеоноры.

— Дыши.

Эйрин высунула язык и замолчала.

Но улыбка не желала сходить с лица — как у щенка, который наконец дождался товарища по играм.

Павела смотрела на неё. Помолчала несколько секунд.

Потом уголки её губ чуть-чуть, совсем чуть-чуть поднялись вверх.

— Хорошо, — сказала она.

— Вместе обедать.

— Вместе тренироваться.

Глаза Эйрин вспыхнули ещё ярче.

С другой стороны раздался драматический вскрик Виктории:

— Боже, Павела улыбнулась! Смотрите, смотрите — Павела улыбается!

— …

Лицо Павелы мгновенно застыло.

— Я не улыбалась.

— Нет, улыбалась!

— Показалось.

— Я собственными глазами видела!

Виктория топнула ногой. Сесилия давилась смехом. Эйрин уже хохотала в голос. А уголки губ Элеоноры тоже тихо поползли вверх.

Что значит — семья

Поезд мчался вдоль предгорий Альпийского хребта; за окном равнины постепенно сменялись холмистым ландшафтом.

Павела откинулась на бархатное сиденье и слушала мерный стук колёс по рельсам.

Купе было большим.

Даже чрезмерно.

Тёмно-красные бархатные шторы. Дубовые панели с латунными накладками. Хрустальная люстра. Круглый стол, за которым легко уместилось бы восемь человек. На столе — изящный чайный сервиз, трёхъярусная этажерка с пирожными, свежие фрукты и бутылка красного вина неизвестного года.

— Павела, хочешь попробовать?

Виктория внезапно протянула ей маленький торт, политый шоколадным соусом.

— Это айзенбургское лакомство, называется «Лунный трюфель». Самый свежий — только на борту поезда —

— …Спасибо.

Павела взяла и откусила.

Сладко.

Очень сладко.

Настолько сладко, что она заподозрила нарушение каких-нибудь норм общественного здравоохранения по части содержания сахара.

— Вкусно?

— …Очень сладко.

— Значит, вкусно!

Виктория удовлетворённо кивнула и принялась копаться в этажерке в поисках следующей жертвы.

Павела смотрела на её занятую спину, и уголки губ чуть дрогнули.

Страсть Виктории к сладкому была, пожалуй, сопоставима со страстью Эйрин к мехам.

Одна и та же природа — чистая, безоглядная радость, которой не прикажешь остановиться.

Она вздохнула, поставила надкусанное пирожное на стол и поднялась.

— Пойду подышу.

— Я с тобой.

Элеонора тоже встала, опустив чашку.

— Сестрёнка! — Эйрин было открыла рот.

— Ты остаёшься. — В голосе Элеоноры не было места для возражений. — Присмотри за Викторией и Сесилией.

— Но —

— Эйрин.

— …Ладно.

Эйрин надула губы, но послушно опустилась обратно на сиденье.

Павела наблюдала за этим и едва заметно усмехнулась.

Стремление Элеоноры защитить Эйрин порой напоминало надзор за щенком, который вот-вот куда-нибудь убежит.

Хотя, если подумать —

Не меньше Элеонора опекала и её саму.

……

Они вышли из купе и двинулись по коридору вперёд.

Вагон был аристократический — под ногами толстый ковёр, на стенах пейзажные полотна, через каждые несколько шагов латунный бра. Изредка навстречу попадались проводники в ливреях; завидев мундир Элеоноры, они учтиво кланялись.

Павела заметила, что сегодня Элеонора надела повседневный вариант мундира.

Ни наград, ни эполет — только строгий тёмно-синий крой и серебряные пуговицы.

По сравнению с парадным, этот был куда удобнее для обычной жизни.

— О чём думаешь?

— О том, зачем ты едешь.

Павела высказала прямо то, что давно вертелось в голове.

— Рыцарская академия — место для студентов. Тебе незачем провожать меня на регистрацию.

— Потому что мне сейчас делать нечего.

— …Делать нечего?

— Седьмой рыцарский полк расформирован.

В голосе Элеоноры не было почти никаких интонаций.

— Остатки влиты в Третий рыцарский полк. Меня в новый состав не включили.

Павела остановилась.

Повернулась и посмотрела на профиль Элеоноры.

— Расформирован?

— Ночь Кальдербурга.

Уголок рта Элеоноры чуть поднялся, но в этой улыбке не было тепла.

— Двенадцать мехов вышли в бой. Три вернулись. Как исполняющая обязанности командира полка, я несу за это неустранимую ответственность.

Павела промолчала.

Она прекрасно знала, что произошло в Кальдербурге той ночью.

Потому что чудовище, которое всё это устроило, — была она сама.

— Военное ведомство предложило два варианта.

Элеонора продолжала:

— Первый — предстать перед военным трибуналом и ответить за гибель рыцарей. Второй — «добровольно» подать рапорт о бессрочном отпуске и ждать перераспределения.

— Ты выбрала второй.

— Второй.

Элеонора кивнула.

— Я хочу продолжать управлять мехом. Если трибунал вынесет приговор — рыцарского копья мне уже не видать до конца жизни.

Павела опустила взгляд на затейливые узоры ковра.

Она не знала, что сказать.

Те погибшие рыцари — погибли от её рук.

Те выжившие, которые потеряли товарищей, — пострадали из-за неё.

А отвечать за всё это пришлось Элеоноре.

И всё же — случись снова, она, наверное, поступила бы так же.

— Перестань делать такое лицо.

Голос Элеоноры внезапно стал легче.

— Я не жалуюсь. Честно говоря, долгий отпуск — тоже неплохо. Фронтовая жизнь изматывает, иногда оторваться от неё полезно и для тела, и для головы.

— …Ты меня утешаешь?

— Излагаю факты.

Элеонора пожала плечами.

— К тому же — хороший повод посмотреть, как ты будешь вести себя в академии. Если вдруг натворишь что-нибудь, успею исправить вовремя.

Павела подняла голову и встретила взгляд Элеоноры.

— Ты мне не доверяешь.

Не вопрос — констатация.

— Да.

Элеонора не стала отрицать.

— Две недели назад — когда я тебя нашла — ты была вся в крови, и глаза у тебя были красными. Как у…

— Как у кого?

— Как у одного человека, которого я знала.

— Поэтому, — голос Элеоноры снова принял обычную невозмутимость, — пока ты не научишься собой управлять, я не собираюсь выпускать тебя далеко из поля зрения.

— …Ты не боишься, что я тебя задену?

— Боюсь.

Ответ был неожиданно прямым.

— Я видела тебя в тот день. Если ты снова сорвёшься — не уверена, что смогу тебя остановить.

— Тогда почему ты —

— Потому что ты сейчас моя сестра.

Элеонора перебила её.

— Кем бы ты ни была раньше и что бы ни делала — с той минуты, как ты стала Павелой фон Шварц, ты моя семья. А защищать семью — моя обязанность.

Павела открыла рот.

И обнаружила, что не может сказать ни слова.

— Идём.

Элеонора легонько тронула её за плечо.

— Покажу тебе остальную часть поезда. Мы видели самую малость — самое интересное дальше.

……

Они прошли через три аристократических вагона.

Каждый — убранный с пышной роскошью. Пассажиры по большей части — семьи знати в дорогих нарядах или именитые коммерсанты.

Кто-то играл в карты, кто-то пил чай, кто-то смотрел в окно.

Иногда кто-нибудь узнавал Элеонору и поднимался с поклоном или приветственным кивком.

Элеонора отвечала всем — непринуждённо, с той естественной грацией, будто была рождена для подобных мест.

Потом они добрались до перехода.

Тамбур между вагонами — и убранство разом стало скуднее.

Ковёр исчез — под ногами обнаружился грубый металлический пол.

Пейзажные полотна на стенах сменились листками с правилами и объявлениями.

В воздухе появился запах угольной гари и машинного масла.

— Впереди — общие вагоны.

Голос Элеоноры слегка размывало сквозняком.

— Если не хочешь, можем вернуться —

— Пойдём.

Павела не колебалась.

Она хотела увидеть.

Хотела увидеть, каков он на самом деле — этот мир, называемый империей.

Два мира

Общие вагоны и аристократические — два разных мира.

Сиденья — жёсткое дерево, ряды тесно прижаты друг к другу.

Все занято — рабочие, крестьяне, мелкие торговцы, женщины с детьми.

Одежда простая, местами поношенная; лица хранят следы прожитого.

На багажных полках — свёртки, ящики, корзины и даже несколько связанных кур.

В воздухе — запах пота, еды, дешёвого табака.

Гул голосов, детский плач и грохот колёс сплетались в странную, неумолкающую разноголосицу.

Павела шла по проходу. На неё оборачивались — с любопытством, с настороженностью.

Тёмно-красное платье, серебристые волосы, аккуратно стянутые лентой — с какой стороны ни смотри, чужая здесь.

— Это кто такая?

— Из богатых, на вид…

— Чего её сюда занесло?

Шёпот за спиной. Павела не слушала.

Она смотрела на лица.

Мужчина средних лет в заношенном рабочем комбинезоне — ладони в мозолях и шрамах, будто всю жизнь провёл на заводе.

Молодая женщина с младенцем на руках — тёмные круги под глазами, а сама тихо мурлычет колыбельную.

Группа молодых людей в одинаковых серых куртках —

Павела чуть замедлила шаг.

Это была не заводская форма.

Серые куртки; на левой груди — нашивка: скрещенные меч и шестерня, над ними — рыцарский шлем.

Эмблема Королевской рыцарской академии.

— Студенты академии, — вполголоса сказала Элеонора. — Не все рыцари — аристократы. Каждый год часть мест отходит простолюдинам: прошёл отбор — поступил. Учёбу оплачивает империя; взамен после выпуска нужно отслужить не меньше десяти лет.

Павела разглядывала группу.

Пятеро или шестеро, примерно её возраста.

Расположились кружком: кто-то читает, кто-то вполголоса о чём-то спорит, кто-то смотрит в окно.

Одежда куда опрятнее, чем у остальных пассажиров, — и всё же рядом с шелками аристократических вагонов выглядит почти бедно.

Ощущение чего-то застрявшего посередине.

В этот момент кто-то из группы заметил Павелу с Элеонорой.

— Гляди, знать.

Голос из той стороны — не тихий, не громкий, ровно такой, чтобы Павела услышала.

Павела повернула голову.

Говорила девушка — лет шестнадцати-семнадцати, коротко остриженные рыжевато-каштановые волосы неаккуратно прихвачены сзади, синие глаза — с тенью настороженности и… пренебрежения?

— Наташа, брось, — шепнул парень в очках рядом с ней, потянув её за рукав. — Вдруг это кто-нибудь важный —

— И что с того?

Девушка по имени Наташа вздёрнула подбородок. — Это общий вагон, не её задний двор. Она может сюда войти — я могу смотреть. Что не так?

Павела встретилась с ней взглядом.

Та не отвела глаз — смотрела прямо, изучающе, с едва скрытым вызовом.

Интересно.

С тех пор как она приехала в Викторию, это первый её сверстник без малейшего желания угодить.

— Идём. — Элеонора чуть тронула её за локоть, приглашая двигаться дальше.

Павела не двинулась с места.

Она смотрела на девушку и вдруг спросила:

— Ты студентка Королевской рыцарской академии?

Вагон на секунду смолк.

Вся группа подняла голову — у всех разные выражения.

Наташа прищурилась.

— Ну и что?

— Первый курс или старше?

— …Первый. — В голосе появилась новая нотка — осторожность. — А тебе зачем?

— Потому что я тоже первокурсница.

Уголок рта Павелы чуть поднялся.

— Стало быть, увидимся на учёбе.

Наташа растерялась.

Потом лицо её приобрело ещё более сложное выражение — удивление, недоверие и не вполне скрытая враждебность.

— Ты? В Королевской рыцарской академии?

Она окинула взглядом платье Павелы, ленту в волосах, её послушно-кроткий облик.

— На каком основании? На папины деньги?

— Наташа!! — Парень в очках побелел. — Ты соображаешь, это же —

— Всё в порядке.

Павела перебила его.

— Вопрос вполне справедливый.

Наташа нахмурилась.

Очевидно, такой реакции она не ожидала.

— Я и сама не знаю, на каком основании, — сказала Павела. — Может, повезло, может, ещё что. Но раз нам предстоит учиться в одном месте —

Она чуть склонила голову и изобразила самую безобидную из своих улыбок.

— …Стоит хотя бы запомнить друг друга в лицо, не правда ли?

Наташа помолчала несколько секунд.

Потом фыркнула.

— Запомнила, — сказала она отрывисто. — Серебристая аристократка в красном.

— Павела, — поправила она. — Павела фон Шварц.

— Шварц?

Один из студентов шумно втянул воздух. — Те самые Шварцы?

Лицо Наташи чуть изменилось.

Но она быстро вернула прежнее безразличное выражение.

— Поняла. Барышня фон Шварц.

Павела кивнула и повернулась.

Элеонора пошла следом. До самого выхода из вагона молчала — потом заговорила:

— Эта девушка тебя заинтересовала.

— Неужели?

— Глаза тебя выдали.

В голосе Элеоноры — лёгкая усмешка.

— Такой взгляд у тебя бывает только когда встречаешь кого-то по-настоящему занятного.

Павела подумала.

— Она говорит прямо.

— Это достоинство или недостаток?

— Смотря когда.

Элеонора тихо засмеялась.

— Наташа Петрова, — сказала она. — Я услышала, как её называли. Если не ошибаюсь, в этом году среди простолюдинов-новобранцев есть девушка, показавшая лучший результат на отборе. Кажется, именно под таким именем.

Павела обернулась в сторону оставленного вагона.

Наташа Петрова.

Первое место на отборе среди простолюдинов.

Усарка.

— Интересно, — сказала она тихо.

……

Они шли дальше, миновали ещё два общих вагона.

Павела смотрела на пейзаж за окном, вслушивалась в разные голоса вокруг.

Старик рассказывал внуку сказку — о рыцаре, победившем дракона.

Двое рабочих обсуждали нового мастера на заводе — видно, суров.

Девочка успокаивала братишку: мол, приедем в Айзенбург — увидишь папу.

— Элеонора.

— Что?

— Эти люди, — взгляд Павелы скользнул по лицам пассажиров, — они понимают, что такое война?

Элеонора помолчала.

— Большинство — нет.

Тихо.

— Для них война — это заметки в газете, разговоры в трактире. Они знают, что где-то там идут бои, — но это далёкое, отвлечённое знание. Только когда на пороге появляется призывная бумага или приходит похоронка с фронта — война становится настоящей.

Павела кивнула.

Она понимала это чувство.

В штрафбате она не раз думала — знают ли там, в тылу, все те сытые и спокойные люди, что она умирает вместо них.

Но сейчас, стоя здесь, глядя на эти лица —

Злости в ней почти не было.

Они не принимали решение начинать войну.

Они просто люди, захваченные потоком времени, которые стараются жить и выживать изо всех сил.

Точно так же, как она когда-то в штрафбате.

— Идём.

Павела развернулась.

— Возвращаемся.

— Насмотрелась?

— Примерно.

Они пошли обратно, миновали переход и вернулись в аристократический вагон.

Под ногами снова лёг ковёр; запах угля и масла сменился ароматом духов и чая.

Павела оглянулась на дверь перехода.

Она закрылась — отделив один мир от другого.

Но рельсы — одни и те же.

Они везут всех. В одну сторону.

Вдали на горизонте выросли горные гряды.

Айзенбург был уже близко.

Павела, обязательно пиши мне!

Центральный вокзал Айзенбурга был немного меньше викторианского — но не менее величественным.

Купол из тёмно-синего стекла и чёрных железных ребёр. Витражи дробили утренний свет на пёстрые игры света и теней.

На платформах царила суета: студенты в разноцветных форменных мундирах тащили чемоданы, торопливо расходясь в разные стороны. Воздух пропитался угольным дымком паровозов и чем-то ещё… юной взбудораженностью?

Павела спустилась с перрона и оглядела открывшуюся картину.

Студентов оказалось куда больше, чем она ожидала.

Её взгляд скользил по молодым лицам — одни лучились возбуждением, другие выглядели напряжёнными, третьи напускали на себя показную невозмутимость, четвёртые не скрывали откровенного любопытства.

— Пав-е-ла-а!

Мягкая тяжесть снова повисла на плечах.

На этот раз Павела была готова — даже не напряглась.

— Виктория, — произнесла она с ноткой обречённости. — Мы вышли из одного вагона пять минут назад.

— Но мы же сейчас расстанемся!

В голосе золотоволосой девушки звучало нарочитое отчаяние. Обе руки крепко сомкнулись на шее Павелы — точно та могла вот-вот раствориться в воздухе.

— Академия Святой Софии на востоке, Королевская рыцарская академия на западе — через полгорода! Мы не увидимся целую вечность!

— …В Айзенбурге не так уж просторно, как в Викторианне.

— Но всё равно далеко!

Павела поискала взглядом Сесилию — в надежде на подмогу.

Та стояла чуть в стороне. Чёрные волосы аккуратно спадали на плечи, лавандовое домашнее платье в утреннем свете казалось особенно строгим и изящным.

Уголки её губ чуть приподнялись — немое «держись».

— Виктория, сударыня.

Чуть поодаль возник учтивый голос.

Павела обернулась: в нескольких шагах стоял немолодой мужчина в тёмно-синей ливрее, за ним — двое слуг в такой же форме.

— Экипаж семьи Хорнхайм уже ждёт у выхода.

Виктория недовольно поджала губы, но всё же разжала руки.

— Ну ладно, ладно…

Она отступила на шаг. В её глазах мерцала неохота расставаться.

— Павела, обязательно пиши мне!

— …Ладно.

— Не «ладно»! Скажи: «Хорошо, Виктория, я буду писать тебе каждый день»!

— Постараюсь.

— Павела!

— Раз в неделю.

— По меньшей мере три письма!

— …Два.

Виктория уставилась на неё, надув щёки. Клыки чуть проглядывали из-за поджатых губ.

Но в итоге она всё же сдалась.

— Ладно, два. Но каждое — не меньше трёх страниц!

Павела тихо вздохнула и чуть заметно кивнула.

Лицо Виктории мгновенно просияло — будто ей только что дали торжественный обет.

— Договорились!

Она развернулась и побежала к ожидавшим слугам. Бледно-жёлтый подол описал в воздухе светлую дугу.

Пробежав несколько шагов, Виктория вдруг остановилась и обернулась, помахав рукой.

— Кстати, Павела!

— Что?

— Если в академии тебя кто-нибудь обидит — сразу говори мне! Я попрошу папу с ними разобраться!

Павела на миг застыла.

Потом уголки её губ еле заметно дрогнули.

— …Хорошо.

Виктория с довольным видом кивнула и наконец по-настоящему ушла.

……

Сесилия подошла к Павеле, и обе молча проводили взглядом силуэт Виктории, растворившийся в толпе.

— Ты ей нравишься.

— Знаю.

— И она тебе.

Павела промолчала.

Сесилия тихонько улыбнулась. В её спокойных глазах читалось понимание.

— Королевская рыцарская академия и академия Святой Софии разделены половиной города, — произнесла она, — но каждый месяц проводятся совместные мероприятия. Мы ещё встретимся.

— Совместные мероприятия?

— Балы, чаепития, академические встречи, — в голосе Сесилии не было никаких эмоций. — Традиция аристократических учебных заведений.

Павела нахмурилась.

Балы.

Чаепития.

Академические встречи.

…Откуда-то взялось недоброе предчувствие.

— Линдберг, сударыня.

Рядом возник ещё один учтивый голос — слуга из семьи Линдберг.

Сесилия кивнула ему, затем шагнула к Павеле.

Она протянула аккуратно сложенную записку.

— Здесь адрес академии Святой Софии и номер моей комнаты в общежитии.

— Если возникнут трудности, пиши. Вряд ли я смогу сильно помочь, но выслушаю.

Павела взяла записку и бережно убрала в карман юбки.

— Спасибо.

— Береги себя.

Коротко и искренне.

— И ты.

Сесилия слегка склонила голову и повернулась к слуге.

Её шаги были ровными и уверенными. Лавандовый подол чуть колыхался на ветру — как тихо распускающаяся фиалка.

— Нам тоже пора! Экипаж Шварцев ждёт у западных ворот!

Павела перевела взгляд на девушку, возбуждённую, как нетерпеливый щенок.

Янтарные глаза Эйрин сверкали предвкушением, тёмные длинные волосы трепетали в утреннем ветру.

Павела кивнула и последовала за ними к западному выходу.

……

Паровой автомобиль мягко катил по улицам Айзенбурга.

Прямые улицы. По обе стороны — ровные ряды деревьев и дома в едином стиле. Расстояния между стволами казались отмеренными по линейке.

Изредка мимо проносился конный жандармский патруль — копыта гулко отбивали ритм на мостовой.

Павела впервые видела настолько безупречно упорядоченный город.

— Айзенбург — военный оплот империи.

Элеонора угадала её любопытство.

— Здесь расквартирована треть постоянной армии. Плюс Королевская рыцарская академия, Имперское военное училище, Главное управление тылового снабжения… Весь город выстроен под военные нужды.

— Поэтому такой… образцовый порядок?

— Можно и так сказать.

Губы Элеоноры едва изогнулись.

— Викторианна — сердце империи, Айзенбург — её кулак. Сердце может позволить себе романтику, кулак должен быть точным.

Павела задумчиво кивнула.

Эйрин сидела напротив, возбуждённо глядя в окно.

— Уже почти приехали! Смотри — вон та башня со шпилем, это колокольня академии!

Павела взглянула в указанном направлении.

Вдали над крышами действительно высилась стройная башня. Острый шпиль вонзался в небо, поблёскивая на солнце холодным металлическим блеском.

— Элеонора.

Павела отвела взгляд и повернулась к сидевшей рядом женщине.

— Какова академия на самом деле?

Элеонора приподняла бровь.

— В каком смысле?

— Эйрин рассказывала — три плаца, два ангара для мехов, библиотека в три этажа, потрёшь статую — и экзамен как-нибудь да сдашь…

— Звучит как вступительный буклет.

Лицо Эйрин мгновенно залилось краской.

— Я! Я ничего не приукрашивала! Это всё правда!

— Правда?

— Правда!

Элеонора тихо засмеялась и откинулась на спинку сиденья. В её ледяно-синих глазах мелькнула ностальгия.

— Королевская рыцарская академия…

Сукины дети!

— Всё, что Эйрин рассказывала про инфраструктуру, — правда. Три плаца: для базовой физподготовки, симуляторов мехов и боевых учений. Два ангара: один для учебных мехов, другой для личных машин курсантов. Библиотека действительно трёхэтажная — по числу томов третья в империи, уступает только Королевской библиотеке и архивам военного ведомства.

Голос Элеоноры замедлился — словно она вспоминала что-то далёкое.

— Но это лишь поверхность.

— В Королевской рыцарской академии два типа студентов: дворяне и простолюдины по особому набору.

— Дворяне составляют большинство. Приходят за лоском, связями или просто потому, что так заведено в роду. Простолюдины — единицы. Они проходят жёсткий отбор, плата за обучение покрывается из имперской казны, а после выпуска — минимум десять лет службы.

— Между двумя группами…

— Не всё гладко.

В голосе Элеоноры появилось нечто неуловимое.

— Дворяне считают простолюдинов деревенщиной, которая лезет в чужой огород. Простолюдины считают дворян бездельниками, въехавшими на родовом имени. Друг другом они не восхищаются — склоки здесь норма.

Павела вспомнила девушку из поезда.

Наташа Петрова.

Рыжевато-каштановые короткие волосы, синие глаза. Взгляд, в котором без всякой маскировки читалась враждебность.

— Они не терпят друг друга, но вынуждены учиться, тренироваться и соревноваться бок о бок в одной академии.

— И значит…

— И значит, постоянные стычки, — закончила Павела.

— Именно.

Элеонора кивнула.

— В академии масса студенческих объединений. На бумаге — кружки по интересам. На деле — штабы враждующих лагерей. У дворян — свои, у простолюдинов — свои.

— Конфликты случаются регулярно. Иногда словесные, иногда…

Она чуть помедлила.

— Физические.

— Но всё в рамках правил! — вполголоса добавила Эйрин. — В академии есть специальный дуэльный полигон. Если у двух курсантов конфликт, они подают заявку на официальный поединок. На мехах или на клинках — неважно, за процессом следит инструктор, и никто не гибнет…

— В большинстве случаев.

Элеонора поправила сестру.

Голос Эйрин сделался тише.

— Что ещё?

— Ещё есть…

Лицо Элеоноры стало несколько странным.

— …некоторые особые учебные программы.

Павела вспомнила слова генерала Маргариты.

— Вы имеете в виду её программу?

— Не только её, — ответила Элеонора.

— В академии несколько таких программ — под руководством разных старших офицеров или дворян. Участники не ходят на обычные занятия: у них свои планы подготовки и свои критерии аттестации.

— О содержании этих программ известно немного. Только то, что попадают туда либо одарённые от природы, либо те, кто обладает…

Она чуть помедлила.

— Определёнными особыми способностями.

Глаза Павелы едва заметно сузились.

Двадцать два пути возврата.

Путь Башни.

— Программа генерала Маргариты — одна из них, — сказала Элеонора. — Но подробностей я не знаю. Только то, что её студенты…

Голос стал тише.

— Редко кто из них доходит до выпуска.

В салоне повисла тишина.

Лицо Эйрин напряглось, в янтарных глазах затеплилась тревога.

— В целом, — тон Элеоноры вернулся к привычной невозмутимости, — Королевская рыцарская академия — место… непростое.

— Лучшие ресурсы — и жесточайшая конкуренция.

— Лучшие умы — и самые грязные методы.

— Но в целом это всё же безопасное место.

— У академии есть свои правила, свои красные линии. Пока ты их не переступаешь, жизни ничто не угрожает.

— А всё это соперничество между студентами — в конечном счёте не более чем…

Её голос замедлился.

— …молодёжные…

И оборвался.

Павела проследила за её взглядом в окно.

Паровой автомобиль замедлялся.

Впереди были ворота Королевской рыцарской академии.

Точнее —

То, что от ворот осталось.

По описаниям Эйрин, парадный вход должен был представлять собой величественную готическую арку с внушительными статуями по обе стороны.

Сейчас —

Арка стояла, но заметно накренилась.

От левой статуи уцелела нижняя половина: всё, что выше пояса, исчезло, а из обломанного среза ещё тянулся лёгкий дымок.

Правая статуя сохранилась целиком, однако по невыясненной причине была выкрашена в ярко-розовый цвет.

Вся земля вокруг была усыпана обломками, гильзами и чем-то ещё…

Павела пригляделась.

Это что… нижнее бельё?

Почему на земле нижнее бельё?

Она подняла взгляд на Элеонору.

Та окаменела.

В ледяно-синих глазах читалось неверие, граничащее с потрясением.

Павела слегка наклонила голову.

— Что вы только что говорили?

— …

Элеонора не ответила.

Губы шевельнулись — она явно пыталась что-то произнести, — но так ничего и не сказала.

И в этот момент —

Из-за стен академии донёсся пронзительный свист.

Павела снова повернулась к воротам.

Ого, ещё и снаряды?

— Бу-у-ум!

Снаряд лёг точно в центр арки.

Ударная волна вздыбила тучу пыли. Накренившаяся арка не выдержала и с грохотом рухнула.

Розовую статую справа тоже качнуло — она покачалась, покачалась и —

— Хрясь.

Голова отвалилась, покатилась по земле, несколько раз перевернулась и замерла у колеса парового автомобиля.

Павела уставилась на розовый каменный шар у своих ног.

На голове были нарисованы усики и очки.

— …

Первый гроссмейстер рыцарского ордена империи.

Интересно, не выскочил бы он из гроба от ярости, узнай об этом.

В салоне царила мёртвая тишина.

Выражение лица Элеоноры вышло за рамки просто «мрачного».

Это было…

Павела подбирала слово.

Отчаяние.

Да. Именно отчаяние. Точно такое, какое она видела на лицах вражеских солдат в тот момент, когда взорвала их обозный фургон.

— Ну… — осторожно начала Эйрин.

В голосе слышалась неуверенность, в янтарных глазах мерцала виноватость.

— Сестра, Павела, я могу объяснить…

Элеонора медленно повернулась к младшей сестре.

Эйрин инстинктивно подалась назад.

— Говори.

Голос Элеоноры был пугающе спокоен.

— Почему ворота Королевской рыцарской академии выглядят вот так.

— Э-э…

Эйрин сглотнула.

— Это… на самом деле это традиция академии…

— Традиция?

— Да, появилась несколько лет назад! — В голосе Эйрин прорезалась уверенность. — Каждый год за неделю до начала учёбы два главных студенческих объединения проводят учебные манёвры!

— Учебные манёвры? — повторила Павела.

— Да!

Эйрин кивнула и принялась объяснять.

— В академии два крупнейших объединения: Железный Крест и Рассветная бригада.

— Железный Крест — в основном дворяне, Рассветная бригада — в основном простолюдины.

— Они… м-м… не очень ладят.

— Поэтому каждый год перед началом учёбы академия отводит зону для товарищеского матча.

— Формально — товарищеский матч. А по сути…

Голос стал совсем тихим.

— Кто кому что должен — всё сводят счёты.

Павела окинула взглядом поле обломков за окном, потом перевела взгляд на Эйрин.

Ничего не сказала. Только моргнула.

Лицо Эйрин залилось краской.

— В обычное время всё совсем не так! Честно!

— Только эту неделю перед учёбой!

— И правила есть! Боевые снаряды запрещены! Постоянные увечья запрещены! На посторонних нападать запрещено!

— А тот снаряд…

Она покосилась на дымящуюся воронку за окном.

— Должно быть, учебный. Мощность — одна десятая от боевого…

Элеонора приподняла бровь.

— И при одной десятой мощности ворота выглядят вот так?

Эйрин промолчала.

— …Может, ворота и без того давно требовали ремонта?

— …

— Бу-у-ум!!

Новый взрыв — на этот раз явно ближе.

Элеонора медленно и глубоко вдохнула. Жилка на лбу дёрнулась.

Она резко распахнула дверцу автомобиля. Военный ботинок хрустнул по щебню.

— Эти… Сукины дети!

Несколько слов, брошенных ледяным тоном.

И она широким шагом двинулась в сторону руин.

Я просто хотела помочь сестре

Игорь Петров считал, что сегодня ему везёт.

Командир штурмового отряда Рассветной бригады — он участвовал в ежегодных манёврах уже третий год.

Первые два года они проигрывали.

Вчистую.

Но в этот раз всё шло как по маслу.

Потому что в отряде появилось несколько новых лиц — простолюдины, прошедшие жёсткий отбор. Каждый по-настоящему тёрся на краю фронта или гнил в трущобах. Прожжённые ребята.

Не то что эти дворянские недоросли, которых семья всю жизнь держала под стеклянным колпаком. Эти знали, что такое выжить.

— Командир, в пятидесяти метрах по курсу — вражеский патруль.

Один из бойцов доложил вполголоса.

Игорь кивнул.

— Обходим. Наша цель — штаб противника и артиллерийские позиции. Не отвлекаемся.

— Есть.

Отряд начал обходной манёвр.

Игорь шёл в середине колонны, настороженно оглядываясь по сторонам.

Он был усарцем.

В империи это ни для кого не было тайной.

Игорь Петров, двадцать лет, с западного пограничья Усарского Союза.

Пять лет назад его деревню сровняли с землёй в ходе какой-то «карательной операции против бандитов». Он и его сестра оказались единственными выжившими.

Потом он перебрался с сестрой в империю нелегально. Деньги на вступительный взнос собирал в трущобах — подпольными боями. Сдал отборочный экзамен в Королевскую рыцарскую академию.

Занял третье место в своём наборе.

Первые два достались гражданам империи.

Но Игорю было не до рейтингов.

Его занимало одно —

Стать сильнее.

Настолько сильным, чтобы никто больше не смог причинить вред ему и его сестре.

А ненависть между империей и Усаром…

Это дела тех, кто сидит наверху.

Он просто хотел жить.

— Командир!

Кто-то из бойцов вдруг негромко крикнул.

— Десять часов — двое!

Игорь мгновенно повернулся в указанную сторону.

В клубах пыли после обстрела проступали два силуэта.

Впереди шла женщина.

Чёрная облегающая майка без рукавов плотно облегала стройную, но сильную фигуру. Обнажённые руки — плавные линии мышц, за которыми скрывалась опасная сила.

Тёмные длинные волосы небрежно собраны на затылке. Несколько прядей выбились на ветру, упали на ключицы.

Никаких украшений, никаких знаков различия. Как будто светская барышня случайно забрела на поле боя.

Чуть позади неё — на полшага — шла девушка в тёмно-красном платье.

Маленькая.

Даже по меркам большинства аристократок — совсем маленькая. Хрупкая, как будто порыв ветра мог бы её опрокинуть.

Серебристые короткие волосы на солнце отливали мягким светом, небрежно перехваченные тёмно-красной лентой. Несколько прядок свисали у щёк.

Кожа — белая, почти прозрачная, точно фарфор, годами не видевший солнца. Тронешь — и рассыплется.

Черты лица тонкие: прямой аккуратный нос, чуть приподнятые уголки глаз, бледные губы цвета разведённых лепестков розы, округлый подбородок. Вместе они складывались в нечто удивительно кроткое.

Такое, что хотелось потрепать её по голове.

Но больше всего притягивали глаза.

Светло-серые с синевой — как поверхность замёрзшего озера ранним зимним утром.

Сейчас эти глаза с любопытством осматривали поле боя.

Без страха.

Без отвращения.

Просто — с любопытством.

Как у туриста, наблюдающего за обезьянами в зоопарке.

— Кто эти двое?

Бойцы зашептались.

— По одежде — явно не курсанты…

— И на инструкторов не похожи…

— Может, случайные люди, заблудились?

Игорь молчал.

Его взгляд был прикован к женщине в чёрном.

Что-то здесь не так.

Её походка —

Игорь провёл три года на аренах подпольных боёв в трущобах.

Он видел всякое.

И всякие люди его колотили.

Он усвоил одно: посмотри, как человек ходит, — и примерно поймёшь, чего он стоит.

Походка этой женщины —

Каждый шаг отмерен с точностью до миллиметра.

Постановка стопы, высота подъёма колена, амплитуда качания рук — всё пригнано без зазора.

Так не ходят обычные люди.

Так ходят те, у кого это вошло в кровь после сотен настоящих боёв.

— Все—

Игорь только открыл рот, чтобы отдать команду, как один из бойцов рядом уже заорал:

— Какая разница, кто такие! Сначала вырубим, потом разберёмся!

— Подождите—

Поздно.

Боец вскинул учебную винтовку и нажал на спусковой крючок.

— Та-та-та-та—

Очередь накрыла место, где стояли обе фигуры.

Пыль взметнулась столбом. Ничего не видно.

— Попали?

— Должны были—

В голосах бойцов звучало что-то похожее на облегчение.

Игорь нахмурился.

Что-то не так.

Пыль начала оседать.

Женщина в чёрном исчезла.

На месте осталась только серебровласая девушка.

Стояла прямо. Лицо невозмутимое.

Будто очередь только что была галлюцинацией.

Нет —

Она сделала шаг в сторону.

Один-единственный шаг.

Ровно столько, чтобы уйти от всех учебных пуль.

Такая точность —

Зрачки Игоря резко сузились.

Потом он почувствовал ветер.

Нет —

Не ветер.

Что-то промелькнуло рядом.

— Бах.

Боец рядом с ним рухнул.

— Бах. Бах. Бах—

Один за другим.

Игорь машинально вскинул винтовку и выстрелил в то, что мелькало.

Не попал.

Слишком быстро.

Быстро, как призрак.

Меньше чем за пять секунд весь его отряд — кроме него самого — лежал на земле.

Игорь застыл, пальцы на рукояти слегка дрожали.

Чья-то рука легла ему на плечо сзади.

Он резко обернулся.

Ледяно-синие глаза — в нескольких сантиметрах от его лица.

Женщина стояла у него за спиной, меньше чем в полуметре.

На таком расстоянии —

Он мог почувствовать тепло её дыхания.

А он даже не заметил, когда она подошла.

— …

Игорь сглотнул.

— Э-э…

— Усарец.

Голос женщины — ровный, холодный.

— Скорость реакции у тебя хорошая. На 0,3 секунды быстрее остальных.

— …

Игорь не знал, говорить «спасибо» или что ещё.

— Но недостаточно.

С этими словами её рука пошла вниз — удар ребром ладони.

Тело Игоря среагировало само. Он нырнул в сторону и выставил ствол винтовки, чтобы заблокировать.

На аренах в трущобах этот приём спасал его от внезапных атак бессчётное количество раз.

Но рука в воздухе вдруг сменила траекторию.

— Уф—

Игоря точно ударил молот. Его отбросило назад; он упал и прокатился по земле, остановившись лишь после двух кувырков.

Резкая боль едва не погасила сознание, но он стиснул зубы и не дал себе провалиться.

Поднял голову.

Женщина стояла неподалёку. Вид — безмятежный.

— Ещё в сознании?

В её голосе мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Неплохо.

Игорь попытался встать, но боль в животе подкосила ноги.

— Ты… кто ты такая?

Он произнёс это вслух.

Женщина не ответила.

Но рядом послышался другой голос.

— Она — моя сестра.

Игорь повернул голову.

Серебровласая девушка стояла у него рядом — он даже не уловил, когда она подошла.

Она присела на корточки и посмотрела ему в глаза.

Вблизи её черты казались ещё более утончёнными, чем издалека.

Живая фарфоровая кукла из гостиной какой-нибудь аристократки.

Но те светло-серые с синевой глаза —

Игорь увидел в них кое-что знакомое.

То же самое, что видел в зеркале.

То, что появляется только у тех, кто видел кровь.

— У тебя необычная стойка, — сказала девушка. — Не имперская стандартная. Не из армейского наставления по рукопашному бою.

Игорь помедлил.

— …Усарская.

— Знаю.

Девушка кивнула.

— Я видела.

Это его озадачило.

Когда успела викторианская аристократка познакомиться с усарской уличной борьбой?

Но спросить он не успел.

Вдали снова грохнул взрыв.

Девушка встала и повернулась в сторону звука.

— Похоже, ещё не кончилось.

Она взглянула на женщину.

— Сестра, нужна помощь?

Брови женщины слегка сдвинулись. В ледяно-синих глазах читалось нескрываемое нетерпение.

— …Давай.

Одно слово.

Девушка моргнула.

— Хорошо.

Она повернулась к Игорю. Голос всё такой же ровный.

— Полежи пока. Отдохни.

— Мы займёмся остальными.

С этим она двинулась следом за женщиной — туда, откуда доносились взрывы.

Игорь лежал на земле и смотрел, как их силуэты таяли в дымовой пелене.

Походка серебровласой девушки была странной.

Несмотря на сложное многослойное платье — шаги лёгкие, будто она ступает по облакам.

Каждый шаг ложился точно куда надо —

Сам собой огибая обломки, гильзы и лежащих на земле людей.

Так не ходят светские барышни.

Так —

В голове у Игоря мелькнула нелепая мысль.

Так ходят только те, кто прошёл по полю боя не один десяток раз.

……

— Сестра.

— Мм?

— Ты не хочешь спросить, почему они вообще затеяли всё это?

— Я знаю почему.

— Всё как Эйрин и говорила. Дворяне против простолюдинов — конфликт давний. Эти манёвры просто дают ему выход.

— Если не давать им драться здесь, они будут драться за кулисами. А это опаснее.

— Понятно.

— Значит, ты злишься не на то, что они дерутся.

— А на то, что они снесли ворота.

— …Я фотографировалась под этой аркой на выпускном.

— Вот как.

— Ну, тогда продолжим, сестра.

— Желающих получить по голове ещё предостаточно.

— …Ты как будто довольна.

— Нет.

— Я просто хотела помочь сестре.

— Никаких корыстных побуждений. Вообще никаких.

— …

Раз вы настаиваете

Павела считала, что сегодня ей не везёт.

Для начала, она потеряла Элеонору.

И не по своей вине.

Когда всё шло хорошо из-за обломков вдруг вывалила огромная толпа — не меньше сотни студентов. Одни орали «Слава Железному Кресту!», другие — «Победа за простолюдинами!», и обе стороны столкнулись, как два петушиных стада, учуявших друг друга.

Несколько студентов вцепились в Элеонору, рыдая «Старшая сестра, спасите!», и та завязла.

А Павелу подхватило людским потоком — точно листок, сорванный в бурную реку, — и вынесло куда-то в эти богом забытые развалины.

Когда она наконец выбралась из суматохи, было уже совершенно непонятно, куда её занесло.

— …

Павела стояла среди обломков и осматривалась.

Судя по всему, раньше здесь был один из плацев академии — но артобстрел превратил большую часть построек в щебень.

Уцелело лишь одно трёхэтажное каменное здание: стены в глубоких трещинах, окна вдребезги, половина крыши провалилась.

Вдалеке изредка хлопали выстрелы, доносились крики.

Учения продолжались.

Павела вздохнула.

Надо найти Элеонору.

Но район был ей совершенно незнаком, а студенты носились повсюду — искать кого-то в этом столпотворении было безнадёжно.

Лучше для начала взобраться повыше и осмотреть местность —

Павела подняла голову.

Трёхэтажная каменная постройка была единственной господствующей точкой в округе.

Правда, стены покрывали трещины — страшные, как вздувшиеся вены, — и половина крыши провалилась внутрь. Казалось, достаточно чихнуть, чтобы всё рухнуло.

— …Должна выдержать.

Она протиснулась в узкий проём и принялась карабкаться по лестнице, усыпанной обломками.

Первый этаж.

Второй.

Третий —

Здесь лестница обрывалась.

Зато сбоку обнаружилась дверца, ведущая на крышу. Взрывом её перекосило; в проёме осталась щель — едва достаточная, чтобы протиснуться.

Павела протиснулась.

Остаток крыши — та половина, что ещё держалась, — чуть покачивалась под ногами.

Она осторожно ступала на наиболее надёжные участки, медленно продвигаясь к краю.

Отсюда просматривалась добрая половина территории академии.

Главный комплекс зданий на севере — в дыму, накрытый огнём.

На востоке — открытый плац, где несколько бронемашин молотили друг друга.

На западе —

Павела прищурилась.

На западной площади скопились студенты — сотня с лишним человек, стоявших кольцом.

Внутри кольца что-то происходило.

Дуэльный полигон?

Она вспомнила слова Элеоноры в автомобиле. В академии есть специальный дуэльный полигон — если у двух курсантов конфликт, они могут подать заявку на официальный поединок.

Похоже, оно и есть.

Жизнь кипит, каждый при деле.

Павела без особого интереса отвела взгляд и уже собиралась повернуться в другую сторону — поискать Элеонору, —

Хрясь.

Крыша провалилась.

— …

Не вся.

Только небольшой кусок под ногами.

Но этого хватило.

Невесомость ударила в сердце.

Мир завертелся. Обломки и пыль хлынули сверху, как водопад.

Словно кто-то пнул сзади.

В долю секунды тело среагировало само —

Скорректировать позицию. Защитить голову. Найти точку приземления —

Бу-ум!

Пылевое облако.

Павела приземлилась с некоторым подобием изящества.

Одно колено на земле, одна рука упирается в пол, другая машинально потянулась к поясу.

Вокруг разом стихло.

Павела подняла голову. На серебристых волосах оседала пыль.

— …?

Она обнаружила, что оказалась в центре какого-то шторма.

Большая круглая площадка.

По периметру — не меньше сотни студентов в форменных мундирах.

Все смотрели на неё так, будто увидели привидение.

А прямо перед ней — в трёх метрах — двое застыли в боевых позах.

Один — рослый молодой человек в аккуратном тёмно-синем мундире с одноручным мечом в руке.

Коротко стриженные золотистые волосы уложены безупречно. Во взгляде — врождённое высокомерие.

Клинок ещё мелко дрожал: видно, он только собирался атаковать.

Другой — жилистая молодая женщина с короткими волосами в простой серой тренировочной форме, с двумя короткими кинжалами в руках.

Стойка ниже, чем у мужчины, — она словно готовилась броситься в любой момент.

Взгляд острый, губы плотно сжаты, от неё веяло непоколебимым «не сдамся».

Оба почти одновременно повернулись к Павеле.

— Кто такая?!

— Откуда взялась?!

Два голоса слились в один — одинаковое ошеломление, одинаковая настороженность.

Павела неспешно поднялась, стряхнула пыль с юбки.

И здесь дуэль…

— Простите за вторжение.

Она произнесла это спокойно.

— …

— …

Оба молчали секунды три.

Мужчина с мечом нахмурился первым.

— Это официальный дуэльный полигон. Во время поединка посторонним вход воспрещён — ты должна знать правила.

Высокомерие в голосе было очевидным, но формулировки — всё же сдержанными.

Женщина с кинжалами оказалась менее деликатной:

— Правила? Она с неба свалилась, ты ей про правила?

Голос резкий. Взгляд обшаривал Павелу сверху донизу.

Павела изучала их обоих.

Молодые.

Лет восемнадцать-девятнадцать.

Стойка, хват оружия, движение взгляда во время речи —

Честно говоря.

Неплохо.

Намного лучше большинства.

На фронте, пожалуй, пережили бы первый месяц.

— Я действительно случайно.

Павела указала наверх.

Над головой зияло неровное отверстие — из него ещё сыпались крошки. Сквозь дыру виднелось чистое небо.

Здание, судя по всему, было учебным спортивным корпусом. Внутри — несколько ярусов с толстыми каменными перекрытиями и несущими стенами: постройка добротная.

В самом центре здания проходил световой колодец — сквозной от первого до третьего этажа, изначально задуманный для освещения и вентиляции. С первого этажа можно было запрокинуть голову и увидеть потолок третьего.

После обстрела в потолке образовалась пробоина. Павела провалилась именно в неё, прошла сквозь световой колодец и рухнула прямо в центр дуэльной площадки на первом этаже.

Оба посмотрели наверх. Лица сделались ещё более замысловатыми.

— Три этажа… и ты вот так просто упала?

В голосе мужчины мелькнуло что-то похожее на недоверие.

Павела кивнула:

— Извините за беспокойство. Я сейчас уйду.

Она и правда хотела только найти Элеонору.

Но женщина с кинжалами вдруг прищурилась — взгляд зацепился за ленту в волосах Павелы.

— Подожди. Тёмно-красная лента… Серебряные волосы…

Выражение её лица изменилось.

— Та самая, из семьи фон Шварц?

Павела не сразу нашлась с ответом. Она не ожидала, что молва о ней разлетится так быстро.

— Ты меня знаешь?

— Нет. — Женщина бросила холодно. — Но слышала о тебе.

— Не ожидала, что Шварцы так быстро отправят тебя лоск наводить.

В голосе — явная насмешка.

Павела промолчала.

Она заметила, как меняются лица вокруг.

Часть студентов смотрела с нескрываемой враждебностью — очевидно, из лагеря женщины с кинжалами.

Другие — с предвкушением: ждали зрелища.

Мужчина с мечом насмешничать не стал.

Он изучал Павелу с прищуром.

— Приёмная дочь Шварцев. Говорят, Элеонора-старшая привезла её с фронта — сирота.

Он помедлил.

— Но упасть с трёхэтажной высоты и даже не ушибиться — это уже интересно.

Женщина фыркнула:

— Интересно? Скорее нарочно. Кто знает — может, Железный Крест её подослал, чтобы помешать?

Мужчина приподнял бровь:

— Помешать? Я бы скорее сказал, что она из Рассветной бригады. В конце концов, сирота с фронта — по рождению всё равно деревенщина.

— Ты…

Лицо женщины потемнело. Пальцы сжали рукояти кинжалов.

Павела вздохнула.

Вот это и называется «дворяне и простолюдины не терпят друг друга»?

Судя по происходящему, они не просто не терпят — они готовы перегрызть глотки.

Хотя эти двое…

Они вообще дуэль проводили?

Больше было похоже на заигрывание.

— Послушайте.

Павела постаралась, чтобы голос звучал как можно миролюбивее.

— Я просто проходила мимо, никого не хотела обидеть. Я могу уйти прямо сейчас —

— Молчать.

Женщина перебила её.

— Пришла — ушла, всё вот так просто?

Она резко шагнула вперёд, от неё потянуло угрозой.

— Думаешь, это барский задний двор?

— Именно. — Мужчина перестроился, отрезая Павеле отход с другой стороны. — Как нарушитель ты обязана понести наказание — чтобы смыть позор, который ты навлекла на честь поединка.

Павела смотрела, как двое медленно сжимают кольцо.

Только что они готовы были убить друг друга — и вдруг заключили какое-то молчаливое перемирие.

— Сначала уберём мусор? — Женщина чуть склонила голову, бросая вызывающий взгляд в сторону мужчины.

— Согласен. — Тот холодно кивнул. — Разберёмся с незваной гостьей — потом продолжим.

Павела почувствовала лёгкую головную боль.

Вот оно, значит, юношеское брожение крови.

Только что готовы были резать друг другу глотки — а стоило появиться чужому, как оба мигом встали плечом к плечу.

Она смотрела, как они одновременно поднимают оружие, и на вытянутые лица зрителей вокруг — тех, кто ждал представления.

— Вы… вдвоём против меня?

— Не переоценивай себя.

Женщина бросила это холодно.

— Просто временное перемирие.

Мужчина кивнул.

— Наш поединок ещё не завершён. Разберёмся с тобой — продолжим.

— …

Павела помолчала.

Потом посмотрела на них обоих — с тем выражением, с каким взрослые смотрят на детей, которые снова и снова бьются лбом о стену.

— Ладно.

Сказала она.

— Раз вы настаиваете.

Серебровласый тиран

— Этот ребёнок обречён.

Именно так думало большинство зрителей.

Стоявший в первом ряду юноша поправил очки и крепче сжал блокнот, испещрённый цифрами.

Второкурсник, аналитик данных — на поле боя он не выходил, но в оценке боевых возможностей разбирался профессионально.

Мужчина в центре площадки — восходящая звезда Железного Креста, Юлиан фон Вебер.

Высокомерен, но техника «крестового клинка» у него отточена до совершенства, скорость выпада — три удара в секунду.

Женщина напротив — «Дикая кошка» Рассветной бригады, Катя.

Простолюдинка, зато оба кинжала в её руках как будто выросли там от рождения: хитрые, жестокие, бьющие ниже пояса и по суставам.

Оба — лучшие в своих объединениях. Десять минут бились без исхода.

И теперь эти двое, источающие смертоносную серьёзность, собрались совместными усилиями разобраться с…

…заблудившейся Красной Шапочкой?

Серебровласая девушка даже оружия не достала.

Просто стояла. На подоле — пыль от падения. Руки опущены, вся поза расслабленная — будто прогуливается по собственному саду.

— Эта приёмная дочь Шварцев… у неё что, ступор? — тихонько пробормотал кто-то рядом.

Юноша в очках не ответил.

Он прищурился и уставился на светло-серые глаза девушки.

Что-то не так.

Слишком спокойна.

Перед двумя вооружёнными людьми, которые вот-вот бросятся на неё, — ни тени тревоги. Даже инстинктивного мышечного напряжения, которое возникает при ощущении опасности, — и того нет.

Она смотрела на них как на двух малолеток, дерущихся палками.

— Начали!

Кто-то крикнул — или оба просто почувствовали друг друга.

Юлиан двинулся первым.

Длинный клинок описал серебристую дугу и пошёл в правое плечо девушки.

Удар не в жизненно важную точку, но достаточный, чтобы лишить боеспособности.

В ту же секунду Катя — серая тень — скользнула по земле, и оба кинжала, как клыки змеи, метнулись к коленям девушки. Один справа, один слева.

Сверху и снизу — согласованно, без единого зазора.

Даже старшекурсник перед таким двойным ударом был бы вынужден отступать.

Юноша в очках задержал дыхание.

Девушка просто сделала маленький шаг в сторону.

Один-единственный шаг — как будто ступила на невидимую точку опоры.

Клинок Юлиана прошёл в сантиметре от её носа.

В тот же миг, пока выпад ещё длился, левая рука девушки — как будто отгоняя муху — небрежно хлопнула Юлиана по запястью.

— Щёлк.

Чистый звук.

Атаку как отрезало, и тело Юлиана по инерции шагнуло вперёд.

Одновременно правая нога девушки легко приподнялась — не удар, а скорее — как давят окурок, — и точно опустилась на запястье выброшенной руки Кати.

— Хрус.

Движение было таким лёгким, что подол почти не качнулся.

Всё случилось в доли секунды.

Слаженная атака двух мастеров — изящный хрустальный сосуд — рассыпалась от одного небрежного хлопка и одного небрежного шага.

— Слишком деревянная связка, — произнесла девушка.

Голос — мягкий, с невыносимо терпеливой интонацией.

— Выпад прямолинейный, намерение читается насквозь. А что касается вас, — она покосилась вниз на Катю, которая пыталась освободить запястье, — скользить по земле — хорошая мысль, но центр тяжести вы опустили слишком низко. Как только вас зафиксировали, изменить направление уже невозможно.

Лицо Кати залилось краской.

Она резко рванула левую руку с кинжалом, метя в голень девушки.

Та лишь чуть повернула лодыжку — и каблук мягко придавил тыльную сторону руки Кати.

— Ну-ну, не нужно дёргаться, я ещё не закончила.

Интонация — точно у человека, успокаивающего непослушного котёнка.

Юлиан к тому времени восстановил равновесие. Стыд и ярость вытеснили всё остальное.

Он взревел и обрушил двуручный удар сверху вниз.

— Замолчи!

Клинок рассёк воздух со свистом — он уже не сдерживался.

Зрители ахнули.

Перо юноши в очках прочертило по странице длинную кривую.

Всё. Юлиан потерял голову.

Клинок был без заточки, но самый настоящий металл.

Если удар придётся — голова девушки не уцелеет.

Но в следующую секунду у всех отвисла челюсть.

Девушка не отступила.

Она просто подняла правую руку и вытянула два пальца — указательный и средний — навстречу падающему клинку.

— Звон.

Клинок из закалённой стали застрял между двумя пальцами.

Лезвие остановилось в пяти сантиметрах от её лба.

Юлиан побагровел. Жилы на руках вздулись. Он изо всех сил давил на рукоять — и вниз, и на себя.

Клинок не шелохнулся.

— Сила хорошая, но точка приложения неверная.

Девушка всё так же наставительно. Даже голову чуть наклонила — будто рассматривает занятную игрушку.

— Вы работаете плечом, а не корпусом и поясницей. Выглядит мощно, но уже на продолжении — пусто, и к тому же —

Лёгкое движение запястья.

Странная дрожь прошла по клинку.

Ладонь Юлиана онемела. Рукоять выскользнула из пальцев.

Девушка подхватила её и в воздухе описала аккуратный круг.

— Вот как надо.

Она перехватила клинок обратным хватом и несильно ткнула обухом в подколенный сгиб Юлиана.

Ноги подломились. Он рухнул на колени.

— И вы тоже.

Она взглянула на Катю, которая всё ещё пыталась вырваться.

Нога убралась с запястья. Но в тот миг, когда Катя дёрнулась вскочить, кончик клинка уже покоился у её горла.

— Кинжал — оружие убийцы, его смысл — один удар, наповал. Все эти красивые финты, которые вы показывали, — это что, танец?

Мёртвая тишина.

С начала и до конца прошло не больше двадцати секунд.

Два лучших бойца академии — один на коленях, другой ничком — обездвижены.

Ручка юноши в очках щёлкнула — перо сломалось под пальцами, которые он даже не заметил как сжал.

В тот миг этот человек, гордившийся холодным умом и цифрами, обнаружил, что в голове у него — пустота.

Все формулы силы, скорости, углов атаки — разлетелись в прах.

На их месте осталось нечто похожее на религиозный трепет.

Он смотрел на девушку.

Послеполуденный свет как раз пробился сквозь пробоину в потолке и лёг прямым столбом в центр дуэльной площадки.

Пыль роилась в этом мутно-слепящем луче — как несчётные золотые пылинки на богомолье.

Девушка стояла там, где свет встречается с пылью.

Тёмно-красное платье на фоне сумрачных развалин пылало с пугающей яркостью.

Серебристые волосы в контровом свете светились размытым нимбом, пряди невесомо колыхались — будто даже сила тяжести перед ней отступала.

Она не смотрела на двух поверженных гордецов у своих ног. Не смотрела на клинок в руке.

Она чуть подняла голову — к лучу, падавшему сверху.

Ни торжества победителя. Ни насмешки над поверженными. Даже простого человеческого движения чувств — и того не было.

Только спокойное, абсолютное равнодушие — с высоты.

Как молодой тиран, стоящий перед своим троном и взирающий на подданных у подножия ступеней — шумных, глупых, сцепившихся из-за ничтожных причин.

В тот миг руины перестали быть руинами.

Битые стены стали её дворцом, щебень под ногами — красной дорожкой, а двое «сильных», лежавших на земле, — не более чем жертвами, преклонившими колени перед королевой.

Девушка воткнула клинок в землю.

Неторопливо стряхнула пыль с подола.

Потом взяла юбку с обеих сторон, отвела правую ногу на полшага назад, чуть согнула колени, выпрямила спину.

Посреди поля, изуродованного боем, под взглядами сотни глаз, в которых жили страх и благоговение, она исполнила реверанс — безупречный, выверенный до последнего движения.

— Тогда я откланяюсь.

Голос — тихий, мягкий. Словно не она секунду назад держала клинок у чужого горла.

Девушка повернулась. Чёрные туфли с округлыми носами зашуршали по щебню — размеренно, ритмично.

Один шаг. Второй.

Она шла к выходу.

Там, где прежде толпились зрители — дворяне Железного Креста и простолюдины Рассветной бригады. Только что они толкались, орали, были готовы разорвать друг друга.

Теперь не говорил никто.

Никто не решался даже дышать в полную грудь.

По мере того как девушка приближалась, невидимое, удушающее давление накатывало, точно прилив.

Юноша в очках видел, как вечно самодовольные старшекурсники бледнели и пятились; как неукротимые простолюдины по особому набору инстинктивно опускали головы, отводя взгляд.

Страх — инстинкт.

Отступить перед абсолютной силой — тоже инстинкт.

Не нужно было ни слов, ни угроз.

Толпа расступилась сама.

Как Моисей разверз море.

Просто повезло, и всё

Закатное солнце растеклось расплавленным золотом по ровным черепичным крышам Айзенбурга, окрасив ворота Королевской рыцарской академии — ту самую арку, от которой после взрыва осталась лишь половина, — в цвет запёкшейся крови.

Нынешние учебные манёвры завершились раньше, чем когда-либо прежде. И куда более бесславно.

Разумеется, речь о самолюбии обеих сторон.

В другие годы к этому часу Железный Крест и Рассветная бригада ещё вовсю рыскали бы по тёмным закоулкам, расставляя натяжные мины, или бились насмерть в секторе учебных уличных боёв, пока ночью преподаватели силой не растаскивали их по углам.

Но сегодня бой оборвался раньше заката.

Не потому что стороны пожали руки. А потому что обе были принудительно приведены в чувство — физически — третьей стороной.

Центральная площадь, в обычные дни предназначенная для торжественных церемоний, сейчас напоминала импровизированный сортировочный пункт полевого госпиталя.

Правда, лежавшие на земле пострадавшие не лишились рук или ног — большинство держались за животы, растирали запястья или просто таращились в никуда с видом людей, усомнившихся в смысле существования.

— Это… это правда сестра Элеонора и Павлушка всё это натворили?

Эйрин стояла на ступенях у края площади: янтарные глаза распахнуты до предела, рот приоткрыт, в руке — недогрызенный кусок шоколада.

Перед ней открывалась следующая картина.

Слева — понурая толпа членов Железного Креста. Те самые благородные господа, что в обычное время задирали носы, сейчас стояли растрёпанные, поддерживая друг друга.

Справа — простолюдины-рекруты Рассветной бригады. Ещё недавно свирепые, как волки, теперь они молчали — точно бродячие псы с переломленным хребтом.

А между двумя лагерями зияла жуткая пустота.

— Если быть точной: твоя сестра занималась зачисткой по периметру, а Павела — «обезглавливанием» командных узлов в центре.

Ленивый голос донёсся из-за спины.

Маргарита стояла за её спиной — словно возникла из воздуха. На ней была всё та же тёмно-синяя форма, на плечи накинут чёрный ветрозащитный плащ. Раненое левое плечо нисколько не мешало ей наслаждаться зрелищем.

— Господин генерал!

Эйрин машинально вытянулась по стойке смирно и едва не раздавила шоколад.

Маргарита махнула рукой — вольно — и перевела взгляд на административный корпус в дальнем конце площади.

Там Элеонора, с мрачнейшим выражением лица, стискивая вырванную откуда-то металлическую трубу, командовала несколькими ещё не потерявшими сознание студентами, расчищавшими обломки у ворот. Подошвы её сапог скрипели по щебню с таким звуком, что у всех вокруг сводило зубы. С каждым её шагом студенты вздрагивали.

Неподалёку от Элеоноры, у фонтана, тихо сидела Павела.

На её тёмно-красном бархатном платье осела пыль — но это нисколько не умаляло её, а лишь делало похожей на колючую розу, расцветшую посреди руин. В руках она держала платок и неторопливо вытирала пальцы — движения настолько изящные, словно она только что вернулась с послеполудённого чаепития, а не разнесла командные структуры двух организаций голыми руками.

— Элеонора она… Я знаю, она всегда была очень сильной. — Эйрин сглотнула и перевела взгляд на Павелу. — Но Павлушка… как она тоже…

— Как она тоже оказалась чудовищем?

Маргарита закончила фразу за неё, и уголок её рта дёрнулся в насмешливой улыбке.

— У вас в семье фон Шварц их и правда производят серийно. Держись, маленькая Эйрин: похоже, твоя жизнь в академии обещает стать ещё занятнее.

Тут резкий свист прорезал тягостную тишину площади.

Преподаватели наконец-то «соизволили» явиться.

Первым шёл мужчина средних лет с пышными, чрезмерно закрученными усами — полковник Бергман, начальник учебной части. Он обвёл взглядом картину разгрома и то, что осталось от школьных ворот. Мышцы на его лице судорожно подёргивались.

— Безобразие! Распущенность! Это Королевская рыцарская академия, а не гладиаторская арена!

Полковник Бергман орал так, что в закатном свете летели брызги слюны.

— Кто это сделал?! Кто зачинщики среди первокурсников?! Ответственный от Железного Креста — ко мне! Командир Рассветной бригады — ко мне! Живо!

Мёртвая тишина.

Никто не вышел.

Ну, не считая тех, кто был полностью без сознания.

Юлиан всё ещё отлёживался в медпункте с пакетом льда на колене, раздувшемся до размеров кулича. Командир штурмового отряда Рассветной бригады Игорь, правда, уже очнулся — но лежал на носилках, прилежно притворяясь мёртвым: связываться с начальством в такой момент ему явно не улыбалось.

— Никто не признаётся? — Ус полковника Бергмана затрясся от гнева. — Хорошо. Очень хорошо! Тогда всем — снять баллы! Все зачёты за этот год—

— Считайте, что это я.

Холодный голос оборвал его на полуслове.

Элеонора бросила металлическую трубу. Та грохнула о землю с оглушительным лязгом.

Она хлопнула ладонями друг о друга, стряхивая пыль, и вышла из тени. Ледяные синие глаза скользнули по телам, раскиданным по всей площади.

— Эти болваны — явись я чуть позже, они бы, пожалуй, и административный корпус разнесли.

— Как бывший председатель студенческого совета и… просто случайный неравнодушный свидетель этих манёвров, я немного посодействовала восстановлению дисциплины.

Полковник Бергман запнулся. Узнав Элеонору, он почувствовал, как рвавшийся наружу гнев намертво застрял в горле.

— Э… Элеонора?

Лицо его за одну секунду прошло все стадии: ярость — растерянность — и наконец та особая гримаса, в которой мигрень смешивается с покорностью судьбе.

— Ты как здесь оказалась? Нет, ты появилась — и ладно. Но зачем вмешиваться в первокурсницкие манёвры?

— Провожаю младшую сестру в академию.

Элеонора указала на Павелу у фонтана.

— Заодно объяснила этим новобранцам, что такое настоящее поле боя.

Взгляды всех присутствующих мгновенно сошлись на Павеле.

Девушка, до этого сидевшая в стороне тихо и спокойно, словно почувствовала на себе эти взгляды. Рука с платком остановилась. Она медленно подняла голову.

Её светло-серые глаза с синеватым отливом в лучах заката казались особенно прозрачными.

Она не встала — лишь чуть склонила голову набок и помахала рукой полковнику Бергману. На губах расцвела безукоризненная улыбка благовоспитанной барышни из хорошей семьи.

— Добрый вечер, господин полковник. — Голос — мягкий и сладкий. — Меня зовут Павела фон Шварц. Рада знакомству. Прошу простить за доставленные неудобства.

По спине полковника Бергмана пробежал холодок.

Он ведь перед приходом специально наводил справки о сегодняшнем происшествии.

Эта девочка улыбается, как фарфоровая кукла. А несколько минут назад в одиночку вывела из строя козырные карты обоих объединений.

— Приёмная дочь фон Шварцев?..

Бергман вытер лоб и выдавил сухой смешок.

— Что ж. Хорошо. Похоже, в этом году у нас появилась… весьма перспективная новая студентка.

— Не просто перспективная.

К ним подошла Маргарита. Каблуки её туфель выстукивали чёткий ритм по каменным плитам.

— Господин Бергман, личное дело этой девочки будет прикреплено непосредственно к моему особому проекту. Документы я уже отправила оформлять.

Лицо Бергмана переменилось:

— Господин генерал, но этот проект… там же…

— Она не умрёт.

Маргарита оборвала его и окинула Павелу взглядом — в глазах мелькнуло нечто, не поддающееся прочтению.

— Вернее, вместо того чтобы беспокоиться о ней, лучше поберегите нервы для остальных студентов.

Сумерки накрыли площадь. Один за другим вспыхнули фонари вдоль дорожек. Паровые колпаки тихо шипели; желтоватое свечение ложилось на лица.

Павела поднялась и одёрнула юбку.

Эйрин больше не выдержала — кинулась к ней и вцепилась в руку, захлёбываясь от восторга:

— Павлушка! Я уже всё слышала! Как ты это сделала?! Ты зажала меч двумя пальцами — меня тоже научишь?! И ещё, ещё…

В тот миг, когда её схватили, тело Павелы на долю секунды застыло.

Это был рефлекс — инстинкт дикой кошки, которую внезапно коснулись.

Но живое тепло Эйрин просочилось сквозь ткань — и напряжение начало таять, медленно и неотвратимо, как лёд под весенним ветром.

Павела опустила голову и посмотрела на неё.

В янтарных глазах не было страха. Не было настороженности. Только чистый, неподдельный восторг и восхищение.

Дежурная улыбка на губах Павелы потеплела — совсем чуть-чуть. Так оживает вода подо льдом замёрзшего озера.

— Просто повезло, и всё, — негромко сказала она, и в голосе появилась непривычная мягкость. — К тому же они слишком медленные.

Эйрин уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, — но в этот момент колокольня Королевской рыцарской академии зазвонила.

Раз. Два. Три…

Глухой звон расплывался в ночном небе — то ли доносясь издалека, то ли звуча прямо над ухом.

Он прошёл сквозь гомон площади, сквозь круги фонарного света, сквозь грудь каждого, кто там стоял, — и растворился в ровных черепичных крышах Айзенбурга.

Шесть ударов.

Колокол смолк.

Поддерживая друг друга, толпа на площади постепенно разошлась — остались лишь редкие шаги да приглушённые голоса на опустевших плитах.

Павела стояла в круге света. Эйрин всё ещё держала её под руку. Две тени тянулись по земле — длинные, длинные — и таяли в ночи.

Беспорядочные учебные манёвры были окончательно завершены.

А жизнь Павелы фон Шварц в академии — среди руин и легенд, в отзвуках колокольного звона, в тепле объятий Эйрин — только начиналась.

Хорошо выглядишь, правда

Женское общежитие Королевской рыцарской академии называлось «Серебряный месяц» — говорят, имя ему дала лично одна из императриц.

Эта императрица, по всей видимости, не предполагала, что когда-нибудь под крышей заведения, которому она дала имя, поселится перебежчица из враждебного государства.

Павела тянула чемодан по коридору.

Коридор оказался просторным. Стены — светло-бежевые, через каждые несколько шагов — изящный паровой бра. Пол из тёмного дуба слабо поскрипывал под ногами. В воздухе стоял запах пчелиного воска и лаванды — очевидно, для отпугивания насекомых и освежения воздуха.

По сравнению с фронтовыми ночлегами — просто рай.

Павела мысленно поставила этому месту семь баллов из десяти.

— Э-э… вы новенькая?

Несмелый голос донёсся из-за спины.

Она обернулась. В дверях одной из комнат стояли три девушки в форме академии — высунули головы и с любопытством её разглядывали.

— Да. — Павела одарила их безупречной послушной улыбкой. — Меня зовут Павела фон Шварц. Рада познакомиться.

Эту фразу она теперь произносила без тени неловкости — с совершенно непроницаемым лицом.

Сама собой восхищалась — до чего же быстро приспосабливается.

— Шварц? — у темноволосой девушки вспыхнули глаза. — Как та самая Кровавая роза…

— Младшая сестра. — Павела кивнула.

Все трое мгновенно обменялись взглядами — красноречивыми до крайности — и снова уставились на неё.

— Какая хорошенькая… — пробормотала рыжеволосая, достаточно громко, чтобы Павела слышала. — Прямо как фарфоровая куколка.

— …

Павела решила, что пора бы уже к этому привыкнуть.

— А ваша комната где? Помочь? — темноволосая спросила с готовностью.

— Не нужно, спасибо. — Павела вежливо отказалась. — Моя, должно быть, дальше по коридору.

Она двинулась вперёд, чувствуя, как три пары глаз провожают её до самого поворота.

По коридору туда-сюда сновали другие девушки — кто в форме, кто в обычном платье. При виде Павелы реакция у всех была примерно одинаковой: сначала взгляд — любопытный, потом — удивлённый, и наконец — тот особый вид разглядывания, в котором доброжелательность мешается с оценкой.

— Это кто такая — с серебряными волосами?

— Не знаю, новенькая, наверное?

— Маленькая какая. На вид лет тринадцать-четырнадцать.

— Да ладно, в Королевскую рыцарскую раньше пятнадцати не берут…

— Но она такая милая, просто руки сами тянутся ущипнуть за щёку…

Павела сделала вид, что ничего не слышит. Краем глаза она всё же запомнила лицо той, что высказалась насчёт щёк.

При случае — отплатить.

Не шутка.

Совершенно не шутка.

…

Наверное, не шутка.

Она опустила взгляд на карточку: 307.

307… 307…

Вот.

Павела остановилась перед тёмно-коричневой деревянной дверью.

На ней была прикреплена медная табличка с цифрами «307».

Академия, «заботясь в определённой мере о студентах-простолюдинах» и «готовя будущих офицеров к фронтовым условиям», обязывала всех жить в общежитии — без слуг и без исключений.

Павела подозревала, что правила ввели главным образом для того, чтобы какой-нибудь юный аристократ не вздумал привезти с собой весь штат своего поместья.

Комнаты были рассчитаны на двоих.

Значит, у неё будет соседка.

Элеонора предупреждала: распределение формально случайное, хотя на практике дворян, как правило, селят с дворянами, а простолюдинов — с простолюдинами. Но «случайности» всё же случаются — например, если какой-то аристократ умудрился поссориться с нужным человеком в учебной части, или у какого-то простолюдина при себе оказалось особое рекомендательное письмо.

Кто достанется ей — Павела не знала.

И, если честно, особо не задумывалась.

Лишь бы не храпела, не рылась в чужих вещах и не вскрикивала среди ночи — на всё остальное она готова закрыть глаза.

Павела глубоко вдохнула и открыла дверь.

Комната оказалась больше, чем она ожидала.

Две кровати — у левой и правой стен, между ними — небольшой столик. Рядом с каждой кроватью — тумбочка и шкаф. У окна — письменный стол с паровой лампой на нём. Двустворчатое окно было открыто настежь; вечерний ветер колыхал молочно-белые шторы.

По меркам гостевых комнат в иных дворянских поместьях — аскетично. По меркам Павелы — вызывающая роскошь.

Кровать.

Стол.

Не железные нары с прелой соломой, а настоящая кровать с матрасом, подушкой и одеялом.

Ну.

И окно.

И ещё…

Мысль Павелы оборвалась на полуслове.

Полуголый человек.

У левой кровати, спиной к двери, стояла девушка.

Судя по мокрым волосам и капелькам воды на плечах — только что из душа. На бёдрах — белое полотенце, больше ничего; второе она держала в руках и вытирала им голову.

Короткие рыжевато-каштановые волосы.

Чёткие линии мышц на спине.

Взгляд Павелы сам собой скользнул чуть ниже.

Соотношение талии и бёдер — весьма достойное.

Зачтено.

— А, ты пришла? Отлично!

Девушка даже не обернулась — голос живой, приветливый, почти радостный, как будто встречала давнюю знакомую.

— Я Наташа Петрова, можешь звать Наташей, или Ташей, или как угодно — я не привередливая. Вещи ставь вот сюда, шкаф справа свободный, я уже проверила — ни насекомых, ни плесени, пользуйся спокойно.

Она продолжала растирать волосы — непринуждённо, не замедляясь.

— Душ там. Горячая вода без ограничений — это академия нас всё-таки балует. Правда, напор иногда падает: трубы старые, паровые. Если посреди мытья вдруг похолодает — не паникуй, секунд через десять-пятнадцать придёт в норму. Мыло и полотенце академия выдаёт по одному комплекту; если не взяла запасного — у меня есть лишние, одолжу. В общем, живём теперь вместе, что нужно — говори! Я ни на что особо не гожусь, зато сильная: тяжести таскать — это ко мне. А тебя как зовут?

Павела стояла в дверях и молча слушала этот монолог до конца.

Поморгала.

Скорость — почти как у Эйрин. Почти рекорд.

— Здравствуй, — ответила она вежливо. — Меня зовут Павела. Павела фон Шварц.

Рука с полотенцем замерла.

Воздух в комнате словно застыл.

Павела почти видела, как напряжение прошло по этой спине — от плеч вниз по позвоночнику, до самых пальцев ног.

Наташа медленно повернула голову.

Синие глаза — широко распахнутые, полные немого изумления.

Капля воды сорвалась с мокрой пряди и звонко ударила в пол.

Они смотрели друг на друга.

Серебровласая девушка в тёмно-красном платье, с чемоданом в руке — вид заблудившейся маленькой принцессы.

Рыжеволосая девушка в одном полотенце, мокрая, с отчётливо прорисованными мышцами.

Тишина.

Долгая тишина.

Потом Павела подняла руку и помахала ей.

— Фигура хорошая, — произнесла она совершенно искренне. — Правда хорошо выглядишь.

Лицо Наташи вспыхнуло мгновенно и беспощадно.

Это был не просто румянец смущения — что-то куда более сложное пылало под кожей: шок, злость, конфуз, всё разом.

— Ты—!

Она схватила с кровати подушку и швырнула.

Павела шагнула в сторону. Подушка прошла в сантиметре от уха и глухо ударила в дверь за её спиной.

— Силы тоже хватает, — отметила Павела.

— Вон отсюда!!

— Это тоже моя комната.

— Тогда отвернись!!

— Хорошо.

Павела послушно повернулась лицом к двери.

За спиной тут же поднялась суматоха — шорох ткани, невнятное бормотание, — судя по всему, Наташа в панике натягивала одежду.

Павела смотрела на деревянные узоры двери и тихо вздохнула.

Та самая девушка из поезда — колючая, с видом человека, которому весь мир должен, — оказывается, умеет краснеть вот так.

Зачем ты мне помогаешь?

— …Всё.

Из-за спины донёсся приглушённый голос Наташи — в нём явственно слышался скрежет сжатых зубов.

Павела обернулась.

Наташа уже успела натянуть застиранную серую тренировочную форму — в точности ту, что была на ней в поезде. Воротник съехал набок, пуговицы застёгнуты вкривь и вкось: очевидно, одевалась второпях, на ощупь.

На щеках всё ещё горел румянец. Мокрые волосы прилипли к лицу беспорядочными прядями. Она была похожа на промокшего под дождём, взъерошенного кота.

— Наизнанку, — сказала Павела, кивнув на воротник.

Наташа опустила взгляд. Лицо стало ещё краснее.

— Из-за тебя всё!

Она дёрнула ворот, пытаясь исправить положение, но от спешки запуталась ещё сильнее.

— Врываешься без стука——

— Я стучала.

Павела произнесла это совершенно спокойно.

— Три раза. Ты, наверное, не слышала.

Это была ложь — она не стучала. Но Наташа проверить не могла.

— Я… я…

Наташа хотела возразить, но доказательств не нашлось. Пришлось и дальше молча воевать с собственным воротником.

Павела втащила чемодан в комнату, закрыла дверь. Прошла прямо к правой кровати, поставила чемодан у изголовья, потом открыла ящик тумбочки и достала небольшое зеркальце.

Оно было из стандартного набора, который академия выдавала каждому студенту.

Павела вернулась к Наташе.

— Не двигайся.

— А?

Не дожидаясь ответа, Павела протянула руку и взялась за её воротник.

Наташа мгновенно застыла. Синие глаза распахнулись ещё шире — взгляд существа, готового в любой момент выпустить когти.

Но Павела только сосредоточенно поправляла ворот — точно и аккуратно, без лишних движений.

Когда пальцы задели кожу у неё на шее, она почувствовала, как собеседница заметно напряглась.

— Расслабься, — негромко сказала Павела. — Кусаться не буду.

— …Ты слишком близко.

Наташа отвернулась, голос стал тише.

— А сама справишься?

— Н-нну…

Молчание — само по себе ответ.

Павела продолжала работу: разбиралась с воротником и краем глаза наблюдала за лицом Наташи.

Черты у неё были резкие, определённые. Синие глаза — чистые и прямые. Тёмные густые брови. Прямой нос. Губы чуть полнее обычного.

Не мягкая красота — другая: крепкая, как степная трава, с той особой статью, которую не спутаешь ни с чем.

Шея — плавной линией. Широкие плечи. Ключицы отчётливо очерчены.

Мокрые пряди прилипли к щекам, с кончиков ещё капало.

Здоровое тело, отметила про себя Павела.

Такое бывает только у людей, которые годами занимались физической подготовкой, нормально питались и не знали ни настоящего голода, ни жестокого обращения.

На руках — мозоли. В основании большого пальца и на суставах.

Характерные следы от долгого обращения с оружием — скорее всего, с палкой или тупым предметом.

Бокс?

Или что-то другое?

— Готово.

Павела отпустила воротник и шагнула назад, протягивая зеркальце.

Наташа взяла его, поднесла к лицу. Воротник действительно лежал ровно.

Выражение сделалось сложным: сказать «спасибо» — значит признать поражение, но не сказать тоже нельзя. В итоге она всё-таки буркнула:

— …Спасибо.

— Пожалуйста.

Павела вернулась к кровати и принялась разбирать чемодан.

В комнате стало тихо.

Только шелест штор на ветру да лёгкое шуршание — Павела раскладывала одежду.

Наташа стояла на месте и смотрела ей в спину. На лице сменялись выражения.

Она готовилась к этому. Как лучший результат среди простолюдинов-рекрутов, она почти наверняка получила бы соседку из дворянок. А дворянки смотрят сверху вниз, ищут повод придраться или попросту делают вид, что тебя не существует.

Она уже знала, как отвечать на высокомерие, как доказывать, что не хуже любой из них.

Но сейчас…

Эта девушка по имени Павела полностью нарушила ожидаемый порядок вещей.

Она не брезгует. Сама, без всякой просьбы, поправила ей воротник.

И потом ещё это «хорошая фигура» — это что вообще значит?!

Щёки снова начали гореть.

— Слушай…

Наташа не выдержала.

— Зачем ты…

— Зачем — что? — спросила Павела, не оборачиваясь.

— Зачем ты мне помогаешь?

— Потому что ты моя соседка по комнате, — сказала Павела тоном, не допускающим сомнений. — И ещё потому что я не люблю смотреть на криво застёгнутую форму. Немного перфекционизма.

— …А.

Наташа не нашлась что сказать.

Она села на свою кровать, взяла полотенце и снова принялась вытирать волосы — рассеянно, думая о своём.

— Ты…

Она помолчала, но вопрос всё-таки вырвался:

— В поезде ты назвалась Павелой фон Шварц. Кровавая роза — Элеонора фон Шварц — это твоя сестра?

— Да.

— Родная?

— Приёмная. — Павела обернулась и посмотрела на неё. — Меня удочерили.

Наташа на секунду замерла, потом кивнула.

Вот, значит, как.

Но от этого ответа дело не прояснялось. В этой девушке не было ни капли той надменности, что сквозит в каждом жесте потомственных аристократов.

Она больше походила на…

На кого-то другого, надевшего дворянский костюм поверх своей настоящей сути.

— А до этого… — Наташа подбирала слова осторожно. — Где ты выросла?

— В разных местах, — отозвалась Павела без особого интереса. — На востоке, на западе, нигде подолгу. Бумаги об удочерении оформили совсем недавно.

— А…

Ответ, по сути, ни о чём.

Наташа попыталась прочесть хоть что-то в светло-серых глазах с синеватым отливом.

Но они были слишком прозрачными — как лёд на рассветном озере: всё отражают и ничего не открывают.

Расспрашивать дальше она не стала.

В конце концов, у неё самой было немало секретов, о которых лучше не говорить.

Павела встала и потянулась.

— Ладно. Первичное знакомство считается состоявшимся. Теперь скажи мне: кран горячей воды в душе — левый или правый? И столовая на каком этаже?

— Левый. — Наташа тоже поднялась. — Столовая на первом, но сейчас уже закрыта. В холле нашего корпуса есть маленький магазинчик — там можно взять хлеб и горячее какао.

— Тогда пошли.

Павела двинулась к двери, обернулась на Наташу.

— Угостишь меня? Поздний ужин за твой счёт.

— Ещё чего — за мой счёт?

— Ты моя соседка. Плюс ты чуть не попала в меня подушкой. Плюс я поправила тебе воротник. — Павела произнесла это с видом человека, излагающего очевидные факты. — Это называется возмещение ущерба.

— …Твоя логика не выдерживает никакой критики.

— Но ты угостишь.

Павела моргнула.

— Потому что ты добрая. Ведь так?

Наташа уставилась на неё: лицо у Павелы было совершенно искренним — и одновременно в уголках глаз притаилась лукавинка. Наташа шумно выдохнула.

— …Только один раз.

— Ура.

……

— Да, кстати, Наташа.

— Что?

— У тебя волосы всё ещё капают.

— …

Наташа провела рукой по затылку. Точно — мокрые.

— Ну сразу бы сказала!

— Я думала, тебе нравится этот образ. — Павела шла вперёд, не оглядываясь. — Такая дикая красота.

— Ты——!

В спину донёсся возмущённый вопль, а за ним — торопливые шаги: Наташа бежала обратно за полотенцем.

Павела стояла в коридоре. Лицо вернулось к привычному бесстрастному выражению.

Она почти вздохнула.

Первый вечер в академии, а уже приходится держать маску.

Наташа Петрова.

Лучший результат среди простолюдинов-рекрутов на вступительном отборе.

Усарка.

И ещё —

Член «Огня свободы».

Неожиданно совестливая

Утреннее солнце лилось в высокие окна коридора, укрывая мраморный пол лёгким золотом.

Павела и Наташа шли плечом к плечу по крытой галерее, соединявшей «Серебряный месяц» с учебным корпусом.

За окнами кипела работа: десятки рабочих суетились среди обломков, паровые краны ворочались с низким гулом, укладывая новые каменные блоки. Полуразрушенная арка была снесена полностью — на её месте высились огромные строительные леса.

Говорили, что новые ворота выйдут куда внушительнее прежних. Неудивительно — спонсор щедрый. Железный Крест.

Точнее, Железный Крест, которого вынудили раскошелиться.

На экстренном заседании Юлиан фон Вебер явился в качестве представителя объединения — с коленом, распухшим до размеров булки, — и со скрипом подписал чек.

Рассветной бригаде тоже было предъявлено требование покрыть половину расходов, но дворяне из Железного Креста остались верны своей гордости.

Позволить этим нищим простолюдинам платить?

Да это же всё равно что признать, что мы с ними равны.

Так расходы на ремонт в полном объёме легли на плечи Железного Креста.

Павела находила эту гордость забавной.

Деньги — ради лица.

Лицо — ради подтверждения благородства.

Благородство — ради того, чтобы и дальше тратить деньги.

Круговорот, не знающий конца.

Неудивительно, что экономика империи процветает.

Наташа шла рядом — держалась сдержаннее, чем вчера в поезде. На ней была стандартная женская форма академии: тёмно-синий приталенный пиджак поверх белой рубашки, юбка в складку того же цвета до колена, чёрные чулки. На манжетах и воротнике серебром был вышит герб академии. Крой изящный, линии элегантные — явно рассчитанный на благородных барышень.

Наташа в этой форме выглядела как…

Ну, как дикая кошка, которую силком нарядили в платье.

Плечи постоянно напряжены. Шаг слишком широкий — юбка то и дело резко раскачивалась. Она явно не привыкла к такой «обузе»: несколько раз машинально потянулась сунуть руки в карманы, и каждый раз обнаруживала, что карманов в форменной юбке попросту нет.

Павела заметила, что та украдкой на неё поглядывает.

Не враждебно — скорее с каким-то смешанным любопытством и непониманием.

— Что-то не так? — Павела повернула голову и улыбнулась самой безобидной из своих улыбок.

Наташа тут же отвела взгляд — словно обожглась.

— Ничего.

Коротко и сухо.

Но Павела понимала, на что та смотрела.

На ней та же форма сидела совершенно иначе.

Тёмно-синий пиджак подчёркивал серебряные волосы — те светились, как лунный свет, застывший в нитях. Белый воротник рубашки был перехвачен тёмно-красной лентой — той самой, что подарила Эйрин: Павела переделала её в галстук. Юбка падала ровно на два пальца выше колена, открывая тонкие щиколотки в чёрных чулках — казалось, их переломит любой ветер.

Павела и без того была миниатюрной, а в этой форме и вовсе выглядела как иллюстрация из какого-нибудь альбома о благородных воспитанницах.

Кроткая. Утончённая. Совершенно безопасная.

— Ты всё время смотришь на меня. — Павела снова подала голос — в тоне мелькнула лукавинка. — Любуешься?

Наташа сбилась с шага.

— …Ты можешь говорить нормально?

— Я и говорю нормально. — Павела моргнула. — Или тебе больше нравится приказной тон? «Смотреть прямо, плечи расправить, не пялиться на мою особу»?

— …

Наташа глубоко вдохнула.

Она поняла, что злиться на это серебровласое недоразумение у неё не получается. Не потому что не хочется — а потому что после каждой подобной реплики та смотрела на неё с выражением такой чистосердечной невинности, что становилось совершенно непонятно: она правда не понимает, что говорит, или только притворяется?

Странное ощущение.

Как будто пытаешься рассердиться на кошку, которая прикидывается непонимающей, — а та лишь склоняет голову набок и смотрит: «Ты о чём, человек?»

— Я просто думала… — Наташа всё-таки не удержалась. — Как тебя вообще отобрали в проект к генерал-майору.

— Потому что я сильная.

Слова прозвучали с такой само собой разумеющейся интонацией, что Наташа едва не подавилась собственной слюной.

Она остановилась и посмотрела на Павелу — сверху вниз, тщательно, с головы до ног.

Хрупкое тело.

Тонкие запястья.

Кроткая улыбка.

Эту девочку, казалось, снесёт первым же порывом ветра.

— Сильная?

Наташа повторила слово так, будто услышала какой-то абсурдный анекдот.

— Ты?

Она фыркнула и снова зашагала вперёд — каблуки глухо ударяли в пол.

— Брось. Пусть ты и приёмная дочь фон Шварцев, но в особом проекте происхождение не спасёт. У генерал-майора Маргариты, говорят, там смертность — будь здоров.

Она помолчала. Голос смягчился — через силу, но всё-таки:

— Если ты туда попала ради строчки в послужном списке или просто из интереса — лучше сразу выходи. Это не место для игр.

Павела шла в ногу с ней, не меняя выражения лица.

— Ты за меня беспокоишься?

— Кто беспокоится?! — Наташа ощетинилась мгновенно, голос взлетел на несколько тонов. — Просто не хочу менять соседку до начала учёбы — это лишняя морока! А ещё… ещё если ты там сдохнешь, все скажут, что это я, простолюдинка, не уследила за благородной барышней!

— Железная логика, — согласилась Павела, кивнув.

Насчёт «опасности» — ну, вчерашняя подушка, пожалуй, представляла куда большую угрозу.

— Я серьёзно! — Наташа занервничала, видя её беспечный вид. — Ты не представляешь, сколько здесь сумасшедших. Говорят, вчера одну восходящую звезду Железного Креста довели до того, что он встал на колени, — и меч забрали. Юлиан фон Вебер! Если уж с ним такое, то ты…

— Юлиан? — Павела перебила её, чуть склонив голову. В светло-серых глазах мелькнуло искреннее замешательство. — А это кто?

Наташа споткнулась и едва не упала, запутавшись в собственных ногах.

— Юлиан! — Она уставилась на Павелу с видом человека, усомнившегося в реальности происходящего. — Главная надежда Железного Креста! Тот, с приметной золотой шевелюрой! Вчера такое творилось, ты же сама там была! Как ты можешь не знать, кто это?!

— А… — Павела задумчиво порылась в памяти.

Из двоих вчерашних противников у одного, кажется, и правда были золотые волосы.

Но имени она не запомнила.

— Может, и видела, — сказала Павела, пожав плечами. — Не обратила внимания. Цвет волос у мужчин — не та область, в которой я разбираюсь.

— …Ты безнадёжна.

Наташа выдала ей взгляд, который красноречиво говорил: «Сама виновата», — и двинулась дальше.

Они прошли по галерее и вошли в главный корпус учебного крыла.

В вестибюле ещё слабо тянуло пороховым дымом — отзвук вчерашней кутерьмы.

У доски объявлений толпился народ — смотрели распределение по группам и расписание.

— Пропустите!

Наташа, пользуясь ростом и напором, начала пробиваться сквозь толпу. Обернулась — протянуть Павеле руку.

И обнаружила, что та справляется сама.

Толпа сама по себе расступалась перед Павелой. Студенты — и дворяне, и простолюдины — завидев серебряные волосы и тёмно-красную ленту на воротнике, инстинктивно подавались в стороны с какой-то странной, слаженной поспешностью.

По толпе прокатился шёпот — волна за волной.

— Это она… та, из фон Шварцев…

— Господи, такая маленькая… Неужели вчера правда она?

— Тихо! Хочешь, чтобы она тебе шею свернула? У Юлиана меч забрали, а он…

— Говорят, это сестра Кровавой розы. Ну и семейка — одни чудовища…

Наташа слов не разбирала, но ощущение было не из приятных — когда на тебя смотрят вот так. А главное — эти люди, которые в обычный день задирают нос перед кем попало, глядели на Павелу как на… стихийное бедствие.

Наташа с недоумением покосилась на окружающих. Потом — на Павелу, которая шагала с видом человека, прогуливающегося в цветущем саду.

— Что с ними сегодня? Обычно ведут себя как хозяева жизни.

— Совесть, наверное, заговорила, — небрежно сочинила Павела. — Смотрят на этот разгром у ворот — и стыдно становится.

— Совесть? — Наташа фыркнула. — У аристократов она бывает?

Она сдвинула брови и наконец отыскала нужное на самом верху доски — список особого проекта.

Имён было немного.

На первом месте — крупными золотыми буквами: Павела фон Шварц.

В графе «куратор»: генерал-майор Маргарита фон Оппенхаймер.

— Надо же…

Наташа пробормотала себе под нос и повернулась к Павеле:

— Ты и правда в списке. И первая.

— Наверное, в моём имени больше всего букв, — отозвалась Павела.

— Не выдумывай. — Наташа закатила глаза. — Раз уж ты туда попала — дам совет. Не думай, что фамилия фон Шварц поможет тебе прохлаждаться под началом у госпожи генерал-майора. Маргарита — она… она не в себе.

— Да? — Павела приподняла бровь. — Ты её знаешь?

В глазах у Наташи что-то мелькнуло — какое-то тёмное воспоминание, — но она тут же взяла себя в руки.

— Не знаю. Слышала. Все так говорят.

Она резко сменила тему.

— Где мои-то… А, вот. Нашла.

В списке специальности «пилотирование мехов» имя Наташи Петровой стояло первым среди простолюдинов-рекрутов.

— Значит, занятия у нас в разных местах.

Наташа сверилась с расписанием. — Мне на третий тренировочный полигон, западное крыло. У тебя… погоди. Особый проект — второй подземный уровень?

— Похоже, пойду жить к кротам, — сказала Павела без малейшего неудовольствия — даже с каким-то предвкушением. — Ладно, увидимся. И не вздумай забыть про ужин — должок помнишь.

— Помню, не зуди!

Наташа махнула рукой, закинула сумку на плечо и повернула в сторону западного коридора.

Прошла несколько шагов — и остановилась.

Обернулась. Посмотрела на Павелу — с выражением, которое трудно было истолковать однозначно.

— Эй.

— Да?

— …Осторожнее там. — Наташа отвела взгляд в сторону, голос стал глуше. — Не умирай.

И, не дожидаясь ответа, ушла — почти побежала.

Павела смотрела ей вслед. На лице медленно проступило сложное выражение.

Неожиданно совестливая дикая кошка.

Павела машинально потёрла подбородок и засомневалась — не перестаралась ли она.

Впрочем, ничего плохого в этом нет.

Она отвела взгляд и посмотрела на лестницу, уходящую вниз.

Там царил полумрак. Несколько тусклых газовых фонарей подрагивали в глубине — словно вход в другой мир.

Студенты вокруг обходили этот спуск стороной, как будто там притаилось нечто, не поддающееся названию.

Раз уж это «особый проект» — вряд ли там будут скучные лекции по теории.

Подземная аудитория, или Все таланты в сборе

Лестница была длинной.

Павела спускалась и считала ступени.

Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре…

Газовых фонарей становилось всё меньше; вскоре коридор освещали почти исключительно кристаллы флуоресцирующей руды, вделанные прямо в скалу.

Их холодный сине-зелёный свет превращал лестничный пролёт в пищевод какого-то глубоководного чудища.

Воздух тоже изменился.

Наверху он пах солнечной сухостью и прелыми листьями. Здесь — сыростью, промозглым холодом и ещё чем-то — не то ржавчиной, не то чем-то похуже.

Пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять.

Нога Павелы ступила на ровный пол.

Перед ней был коридор — гораздо уже, чем учебные галереи наверху. По бокам тянулась голая скала, укреплённая по швам паровыми трубами и медными заклёпками.

В конце коридора — дверь.

Железная.

Массивная, с затейливым запорным механизмом. Поверхность покрывали незнакомые Павеле узоры; в свете флуоресцирующей руды они мерцали слабым красным отблеском — будто старинное предупреждение.

Дверь была приоткрыта.

Павела вошла.

Аудитория.

Если это место вообще можно было так назвать.

Оно оказалось куда больше, чем она ожидала.

Зал напоминал переделанную подземную пещеру: свод высотой метров десять, сложенный из грубого необработанного камня, а под ним — массивная паровая люстра на латунной раме, увитой десятками трубопроводов, тихо гудящих на низкой ноте.

Пол, в отличие от стен, был добротно отделан: тёмно-серые каменные плиты, швы между ними залиты чём-то чёрным, чуть поблёскивающим в полутьме.

Ни одного стола.

Только полукруг высоких кресел из чёрного железа с кожаными сиденьями — больше похожих на орудия пытки, чем на мебель.

В креслах уже сидели трое.

Павела остановилась в дверях и за три секунды обвела взглядом всё помещение.

Трое.

Двое мужчин и женщина.

Каждый из них выглядел… по-своему незабываемо.

Ближе всего к двери сидел мужчина.

Хотя «мужчина» — громко сказано: лицо у него было чрезмерно молодым, лет семнадцати-восемнадцати, зато взгляд — с налётом угрюмости, явно не по годам.

Спутанные чёрные волосы — нечёсаные несколько дней — торчали во все стороны завитыми кончиками.

Кожа болезненно-бледная, на губе — тонкий шрам от левого угла рта до самого подбородка.

Академическая мужская форма сидела на нём с вызывающей небрежностью: пиджак нараспашку, верхние две пуговицы рубашки расстёгнуты, в вырезе виднелись ключица и край татуировки.

В данный момент он что-то строгал ножом.

Павела присмотрелась. Деревяшку.

Строгал сосредоточенно — стружки тихо сыпались на пол, образовывая маленький холмик.

— Ещё одна явилась.

Он не поднял головы. Голос — хриплый, как наждак по доске.

— На этот раз… девица?

Он всё же поднял веки. Тёмно-серые глаза.

В тот миг, когда они остановились на Павеле, слегка прищурились.

— О.

Он издал один короткий неопределённый звук и снова уткнулся в свою деревяшку.

— Маленькая какая.

Павела решила пока не обращать внимания на этого субъекта с явно отрицательным социальным балансом.

Второй сидел в самом центре полукруга.

Женщина.

Вернее, девушка.

Хотя «девушка» почему-то не вязалось с тем, что Павела видела.

Возраст — примерно как у неё, лет пятнадцать-шестнадцать, но что-то в облике напоминало выдержанное вино: спокойствие, сдержанность и какая-то плотная, осевшая за долгие годы тяжесть.

Платиново-белые волосы — невероятно длинные, почти до пола — змеились вокруг кресла, как спящая змея.

Кожа тоже белая, почти прозрачная — под виском просвечивали тонкие голубые жилки.

Стандартная женская форма, поверх — широкий серый плащ с опущенным капюшоном, скрывавшим пол-лица: торчал лишь аккуратный кончик носа да бледные губы.

На Павелу она не смотрела.

Она смотрела на собственную руку.

Точнее — на то, что лежало у неё на ладони. Свет?

Слабое серебристо-белое свечение, похожее на застывший лунный луч, медленно вращалось в чаше её пальцев.

Зрачки Павелы чуть сузились.

Она знала этот свет.

Нет. Не знала — никогда не видела.

Но что-то в глубине сознания шевельнулось в тот самый миг, как взгляд упал на этот огонёк.

Опасность.

Инстинктивный вывод.

Лицо Павелы не изменилось. Она прошла ещё несколько шагов и выбрала кресло — то, что было дальше всего от беловолосой девушки.

Третий сидел на самом правом краю полукруга.

Мужчина — без каких-либо оговорок.

Высокий — это угадывалось даже в сидячей позе: ноги длиннющие, вытянуты почти на середину зала.

Поджарый, широкоплечий; форма сидела на нём так, будто он считал её боевым снаряжением.

Тёмно-красные волосы — цвета засохшей крови — острижены коротко, почти под ноль.

Лицо…

Павела посмотрела внимательнее и увидела ожоговые шрамы.

Не маленькие. Большие — от правого виска по всей правой стороне шеи.

Кожа стянутая, морщинистая, пятнами тёмно-красного и мертвенно-белого — жуткий рисунок.

Ему, судя по всему, было всё равно.

Он даже не пытался прикрыть это волосами или ещё чем-нибудь.

Просто сидел, чуть склонив голову, и рассматривал Павелу единственным уцелевшим левым глазом.

Золотым. Как раскалённый уголь.

— Та самая из фон Шварцев?

Голос — неожиданно спокойный, с ноткой любопытства.

— Слышал о тебе. Вчера на дуэльном полигоне устроила целое представление.

Он растянул губы в улыбке.

Шрамы придавали ей жутковатый вид, но Павела видела: улыбка искренняя. Дружелюбная.

— Меня зовут Фредерик фон Эшфорд.

Он махнул рукой — небрежно, без церемоний.

— Можешь звать просто Фред. Все так зовут.

Павела удобнее устроилась в кресле, поправив осанку.

Кресло явно конструировалось без оглядки на удобство: спинка слишком прямая, подлокотники слишком высокие — словно невидимые руки давят на плечи.

— Павела фон Шварц.

Она представилась вежливо — голос ровный, без лишних интонаций.

— Рада знакомству.

— О, дворянский этикет. — Черноволосый хмыкнул, по-прежнему не поднимая головы. — Здесь эти штуки ни к чему.

— Райнхарт, хватит пугать новенькую.

Фредерик его осёк — в голосе сквозила лёгкая усталость.

— Она первый день. Мог бы держаться чуть более по-человечески.

— Я вполне по-человечески.

Тот, кого назвали Райнхартом, наконец поднял голову и несколько секунд разглядывал Павелу угрюмыми серыми глазами. Потом снова опустил взгляд на деревяшку.

— Это вы ненормальные.

Павела слегка приподняла бровь.

Но решила пока воздержаться от оценок.

— А та… — Она перевела взгляд на беловолосую девушку и вопросительно посмотрела на Фредерика.

— Элисия, — сказал он чуть тише. — Элисия Иней. Она мало говорит. Не обращай внимания.

Иней.

Павела мысленно перебрала всё, что знала об этой фамилии, и не нашла ничего. Не имперская аристократия — но с фамилией. И не усарский стиль.

Элисия по-прежнему не реагировала — точно не слышала их разговора.

Серебристый огонёк в её ладони менял форму: шар превратился в цветок, цветок — в бабочку, бабочка растворилась дымком.

— Нас маловато, — заметила Павела, оглядевшись.

— Не только мы.

Фредерик откинулся на спинку кресла; в золотых глазах мелькнула усмешка.

— У Маргариты под началом не четыре человека. Просто остальные на заданиях.

— На заданиях?

— Разных. — Он небрежно повёл рукой. — Одни на севере, другие на востоке, ещё несколько — кажется, расследуют что-то… В общем, все при делах. Со временем познакомишься.

Он помолчал секунду и улыбнулся — с лукавинкой.

— Кстати, у нас тут неплохой коллектив.

— …Правда?

Павела бросила взгляд на Райнхарта и Элисию.

Один так и не удосужился нормально поднять голову. Другая, кажется, живёт в собственном измерении.

И это называется «неплохой коллектив»?

Фредерик, судя по всему, прочитал её взгляд.

— Не суди по внешнему виду. — Он улыбнулся пошире. — Райнхарт — злой на язык, да. Но когда доходит до дела, надёжнее его нет. Элисия… особенная. Если к ней не лезть, она, в общем-то, очень ласковая.

— Ласковая?

Павела снова посмотрела на беловолосую, кажется, напрочь отгороженную от мира.

— Ну вот, однажды какой-то болван наговорил ей грубостей. — Голос Фредерика сделался лёгким, как будто рассказывал занятную историю. — Элисия только взглянула — и отпустила его через три недели кошмаров. Разве не милосердно?

— …

Павела решила, что ей придётся пересмотреть своё понимание слова «ласковая».

— Эй, — бросил вдруг Райнхарт, не поднимая головы. — Не пугай новенькую.

— Я пугаю? — Фредерик невинно развёл руками. — Я провожу психологическую подготовку.

— Провально.

— Сам ты провальный, мастер ножичков.

— Кто «мастер ножичков», рожа горелая.

Они принялись препираться — быстро, колко, на два голоса. Но Павела слышала: за острыми словами нет ни капли настоящей злобы.

Больше похоже на… привычную дружескую перебранку.

Она чуть-чуть расслабилась.

Все трое — те ещё типы, конечно.

Но, кажется, не из тех, кто бьёт в спину.

— Кстати, — вспомнил вдруг Фредерик и обернулся к ней. — Ты сама что за штука?

Павела моргнула.

— Что?

Фредерик немного опешил — явно не ожидал такого ответа.

— Ну… путь возврата. Которым ты идёшь.

Он смотрел на неё взглядом «ты шутишь?».

— Не знаю, — ответила Павела — коротко, без малейшего смущения.

— Маргарита-генерал сказала, что я какой-то Разрушитель. Но, честно говоря, я понятия не имею, что это значит.

Она развела руками — с ноткой искреннего недоумения.

— Пути возврата, странники, ранги… Всё это я услышала совсем недавно. Что такое, как работает, какие правила — не знаю ничего.

В комнате на несколько секунд повисла тишина.

Нож Райнхарта завис в воздухе — он первый раз по-настоящему бросил работу.

Фредерик прошёл через удивление, потом через растерянность — и застыл на выражении, которое не поддавалось описанию.

— Подожди.

Он выпрямился в кресле. Золотые глаза впились в Павелу.

— Ты хочешь сказать… ты стала Разрушителем и дожила до этого момента, вообще не зная ни про что из этого?

— Примерно так. — Павела кивнула — спокойно, с видом почти безмятежным.

— Я только знаю, что бывают моменты, когда теряю контроль и мне очень хочется… уничтожить кое-что. Маргарита-генерал сказала: если не научусь управлять собой, рано или поздно сила поглотит меня.

Она помолчала. Слегка наклонила голову.

— Вот я и пришла.

Фредерик и Райнхарт обменялись взглядом.

В этом взгляде было слишком много всего — Павела не до конца разобрала, но уловила: потрясение, недоверие и… что-то похожее на невольное уважение.

— Дикая? — проговорил наконец Райнхарт. Голос стал ниже, чем прежде. — Без наставника, без договора, без ритуала… Дошла сюда чисто на инстинктах.

— Если «дикая» означает именно это… — Павела пожала плечами. — Тогда, видимо, да.

— Теперь понятно, почему генерал сама тебя сюда затащила.

Фредерик откинулся назад; выражение его лица стало задумчивым.

— Разрушитель на Пути Башни — и притом дикий… Ты либо гений, либо безумец.

— Может, и то и другое. — Павела чуть улыбнулась. — Я всё ещё обновляю данные о себе.

Райнхарт молча смотрел на неё несколько секунд. Потом снова опустил взгляд на деревяшку.

Но на этот раз уголок его рта, кажется, дрогнул.

— Беру свои слова обратно, — сказал он; в хриплом голосе едва слышно проступило что-то похожее на одобрение. — Ты нормальная.

Железная дверь распахнулась.

Тяжёлый металлический скрежет прокатился по подземелью, как низкое рычание огромного зверя.

Павела обернулась.

В дверях стояли двое.

Первым шёл худощавый высокий мужчина лет сорока с лишним — в безупречно скроенном чёрном фраке. Волосы с проседью, причёсаны без единого изъяна. Лицо сухое, тонкое. На носу — золотые очки.

На управляющего дворянского особняка он походил как нельзя больше.

Но Павела заметила, как он ходит: беззвучно, плавно, центр тяжести всегда в наилучшей точке для движения.

Такая походка — результат серьёзной выправки.

Не управляющий.

Убийца.

Или — бывший.

А за ним…

— Доброе утро, дети.

Голос Маргариты фон Оппенхаймер раздался от двери — всё такой же ленивый, с лукавой ноткой.

Сегодня она пришла не в мундире: простое длинное платье тёмного цвета, поверх — тёмно-зелёный плащ. Левое плечо чуть выдавалось — под тканью угадывался бинт.

Взгляд скользнул по всем четырём — и остановился на Павеле.

— О, явилась.

Маргарита прошла в центр полукруга и встала напротив беловолосой девушки. Улыбнулась.

— Вижу, Фред успел тебя ввести в курс?

— В общих чертах. — Павела кивнула. — Хотя, кажется, я раскрыла кое-что, чего не стоило раскрывать.

— Например, что о путях возврата ты не знаешь ровным счётом ничего? — Маргарита приподняла бровь — в голосе мелькнуло лёгкое подначивание.

— Не беда. Здесь незнание — не грех.

Она широко развела руки — театральный жест приветствия.

— Добро пожаловать в ад, мадемуазель Павела.

— Я буду вашим привратником. Маргарита фон Оппенхаймер.

Изначальное море и двадцать два пути возврата

— Раз все в сборе…

Маргарита обвела взглядом подземную аудиторию. Тёмно-зелёные глаза скользнули по четырём ученикам.

Райнхарт прервал строганье, бросил на неё взгляд — и тут же снова уткнулся в своё занятие. Фредерик выпрямился. Элисия по-прежнему была погружена в собственный мир: серебристо-белое свечение медленно вращалось у неё на кончиках пальцев.

— Начинаем сегодня. Официально.

Маргарита кивком указала в сторону боковой двери.

— Себастьян.

Мужчина в чёрном фраке неслышно выступил из тени и поправил золотые очки.

— Генерал.

— Сколько должны Фредерик и Райнхарт по физической подготовке?

— Господин Фредерик — два с половиной часа. Господин Райнхарт — три. — Себастьян говорил без тени интонации. — С учётом пени по установленному правилу: три часа и три часа сорок пять минут соответственно.

Лицо Фредерика окаменело.

— Подождите. Пени?! За тренировки?!

— Просрочка начисляется по дневной ставке. Правило установлено генералом.

Райнхарт молча убрал деревяшку и нож в карман.

Он знал: возражать бесполезно. В этой подземной аудитории слово Маргариты-генерала было законом.

— Теория сегодня — для новенькой.

Маргарита изящно опустилась в кресло рядом с Павелой.

— Вы трое — на отработку. Элисия — медитация. А вы двое…

Она посмотрела на Фредерика и Райнхарта, и уголок её рта чуть дрогнул.

— Себастьян позаботится о вас как следует.

Беловолосая девушка наконец шевельнулась.

Она медленно поднялась; серый плащ потёк за ней следом, как волна тумана. Ни на кого не взглянув, она тихо прошла в боковую дверь в дальнем конце аудитории.

— Постойте-ка… — начал было Фредерик, но Себастьян уже оказался у него за спиной — возникнув из воздуха — и аккуратно взял его за шкирку.

— Прошу следовать, господин.

— Отпустите… мм!

Павела наблюдала, как Себастьян уносит Фредерика — точно котёнка. Райнхарт, оценив обстановку, двинулся сам. На пороге он обернулся и показал ей жест, который недвусмысленно означал: «Удачи тебе».

Боковая дверь закрылась.

Через несколько секунд оттуда донёсся глухой удар и приглушённый стон Райнхарта.

— …Что они там делают? — спросила Павела.

— Физическая подготовка, — рассеянно ответила Маргарита. — Метод Себастьяна несколько… традиционный.

Ещё один глухой звук — на этот раз с вскриком Фредерика в придачу.

— Очень традиционный.

Павела решила не уточнять.

Тут она увидела, как Маргарита достаёт из внутреннего кармана плаща небольшой предмет.

Колода карт.

Рубашки — тёмно-синие, с затейливым золотым орнаментом, похожим на старинные печати. Края слегка пожелтели — видно, что карты немолодые.

— Знаешь, что это?

Маргарита положила колоду на колено и слегка постучала по ней длинными пальцами.

— Таро, — ответила Павела. — Для гадания.

— Гадание? — Маргарита тихо усмехнулась. — В этом определении… есть доля правды.

Она принялась тасовать — ловко, с привычной элегантностью.

— Ты сказала, что о путях возврата не знаешь ничего. Тогда скажи: ты понимаешь, откуда у тебя эти силы?

Павела немного помолчала.

Кое-какие догадки у неё были.

С той ночи, когда она прикоснулась к самоцвету. С того момента, когда в голове зазвучали голоса — сначала один, потом ещё и ещё.

У кого угодно крыша бы поехала, если бы к нему в голову поселились чужие голоса.

А ещё сила.

Та, что поднималась в ярости — тёмная, рвущаяся всё разнести. Голоса поглощённых душ…

Но природы всего этого она так и не поняла.

— Нет, — ответила она честно.

— Хорошо. — Маргарита кивнула. — Незнание — отправная точка учёбы. Тогда ещё один вопрос: из чего, по-твоему, состоит этот мир?

— …Из пара и стали?

— Хм. На определённом материальном уровне — да.

Маргарита сложила колоду ровной стопкой и поставила на свободное кресло рядом.

— Но что лежит под материей? Ты когда-нибудь задумывалась — что такое сознание? Что такое душа? Что происходит после смерти?

Павела нахмурилась.

Слишком отвлечённо.

В штрафбате думать об этом было некогда. Само выживание поглощало все силы без остатка.

Потом — переправа через фронт, Элеонора, аристократический свет…

Досуга для философских размышлений тоже не находилось.

И что, собственно, значит «под материей»?

— Не думала, — призналась она снова.

— Подумай сейчас.

Тёмно-зелёные глаза Маргариты смотрели на неё — взвешивающе, с прицелом.

— Если я скажу тебе, что под миром, который мы видим и осязаем, существует другой океан — невидимый, сотканный из чистого сознания — что ты скажешь?

Павела моргнула.

— Скажу… это звучит как религиозная концепция.

— Почти угадала.

Уголок рта Маргариты чуть приподнялся.

— Древние мистики называли его Изначальным морем. Каждое живое существо, наделённое сознанием, — это капля в этом море. Пока мы живы, капля сохраняет собственную форму. Смерть — просто возвращение капли в океан.

Она перевернула верхнюю карту и положила её на сиденье кресла — первый ход расклада.

На карте был изображён скелет в чёрном плаще верхом на белой лошади.

В руке он держал чёрное знамя с белой розой. Перед ним падали ниц — король, епископ, юная дева. А вдали, между двумя башнями, поднималось солнце.

— Смерть.

Маргарита произнесла это спокойно.

— Тринадцатый старший аркан. Символ конца, превращения, перехода душ на тот берег.

Она положила карту на отведённое ей место и взглянула на Павелу.

— Любопытное начало расклада.

Павела не отрывала взгляда от карты, и по спине почему-то прошёл холодок.

Хотя в изображении не было ничего по-настоящему жуткого. Скелет не скалился и не угрожал — в нём была какая-то торжественная обрядность. Белый конь ступал по поверженным телам, а за спиной всадника уже всходило новое солнце.

— Смерть не всегда означает смерть, — продолжила Маргарита, переворачивая следующую карту. — Чаще всего она означает «конец» в каком-то другом смысле — угасание старого, которое освобождает место для нового.

Небольшая пауза.

— Возвращаясь к нашему разговору. Существуют особые души, способные установить связь с Изначальным морем, не растворившись в нём. Их называют…

— Странниками, — подхватила Павела.

Ей вспомнилась та таинственная женщина. Предупреждение системы.

Высокоуровневый странник. Угроза: критическая.

— Верно.

Маргарита одобрительно кивнула.

— Странники — те, кто ступает между двумя мирами. Мы способны прикасаться к силе Изначального моря. Но за это приходится платить.

— Какой ценой?

Маргарита не ответила напрямую — вместо этого перевернула ещё одну карту и поместила её в другой угол расклада.

На этой карте была изображена высокая башня, пронзённая молнией: кирпичная кладка трещит, языки пламени рвутся вверх, двое людей летят вниз с башенной вершины — лица перекошены.

— Башня.

Маргарита показала карту Павеле.

— Шестнадцатый старший аркан. Символ разрушения, внезапного перелома, принудительного пробуждения.

Взгляд стал тяжелее.

— Это путь возврата, к которому я отношу тебя. Странников на Пути Башни называют Разрушителями.

За боковой дверью снова что-то грохнуло — судя по звуку, кто-то приложился о стену.

Павела сделала усилие и сосредоточилась на словах Маргариты.

— Что такое путь возврата?

— Способ связи странника с Изначальным морем.

Маргарита продолжала переворачивать карты — раскладывала и объясняла.

— Древние мистики выделили двадцать два таких способа и назвали их по старшим арканам таро. Каждый путь возврата — своя «частота», на которой странник входит в резонанс с Изначальным морем. Она определяет, к какой области силы он получает доступ.

Маргарита обвела рукой карты, разложенные перед ними.

Шут. Маг. Верховная Жрица. Императрица. Император. Иерофант… и так — до самого Мира.

Двадцать два аркана. Двадцать два пути.

Кто я?

— Суть Пути Башни — разрушение и возрождение, — продолжила Маргарита. — Твоя сила питается яростью и жаждой уничтожения. Чем сильнее ярость, тем больше сила. Но без контроля…

— Она тебя поглотит, — подхватила Павела. — Ты уже говорила.

— Именно. Вот твоя цена.

Маргарита перевернула ещё одну карту и поместила её в расклад.

— Каждый путь возврата оставляет на страннике след — эрозию. На низких рангах она проявляется как усиление способностей: ты становишься острее, сильнее, ближе к природе своего пути. Но по мере роста ранга начинает проступать тёмная сторона эрозии.

— Например?

— Например, Разрушители высоких рангов начинают видеть в любой стабильности иллюзию — кажимость перед неизбежным крахом. Они сами провоцируют этот крах. Даже если он уничтожит то, что им дорого.

Голос Маргариты стал ровным, почти безжизненным.

— Однажды я видела Разрушителя ранга VI. Он потерял контроль во время задания и стёр с лица земли половину городка. Вместе со своей семьёй.

Павела промолчала.

Ей вспомнился тот миг на торговой улице — тот момент, когда она сорвалась. Неудержимая, кипящая жажда уничтожения.

Если бы Элеонора не появилась вовремя…

— Понятно, — произнесла она. Голос вышел чуть хрипловатым. — Значит, мне нужно научиться контролировать себя.

— Контроль — это только первый шаг.

Маргарита покачала головой.

— Важнее — осознание. Понять свой путь, понять закономерности эрозии, понять, чем ты становишься. Незнание — самый опасный враг.

За дверью грянул вопль Фредерика:

— Себастьян, ты что, сошёл с ума?! Это же моё ребро —

Следом — удар, куда более громкий.

Потом тишина.

Павела невольно покосилась в сторону боковой двери.

— Не беспокойся, не помрёт.

Маргарита произнесла это с олимпийским спокойствием.

— Фредерик идёт Путём Колесницы. Ранг II, конечно, невысокий, но его путь делает его куда выносливее обычного человека.

— Ранг II?

— Сила странника делится на десять рангов, от I до X — римскими цифрами. Чем выше число, тем больше сила. И тем тяжелее цена.

Маргарита перевернула очередную карту и вложила её в расклад.

— Ранг I — «касание», первое пробуждение. Способности едва теплятся, нестабильны. Ранг II — «ощущение»: странник уже уверенно чувствует силу своего пути. Фредерик и Райнхарт — там.

Она сделала паузу.

— Странников куда меньше, чем ты думаешь. На всём континенте способны пробудиться, пожалуй, несколько тысяч человек. Устойчиво держатся на ранге II и выше — не более двух тысяч. А ранг IV и выше…

Взгляд Маргариты стал тяжёлым.

— Возможно, не наберётся и трёхсот.

Павела нахмурилась.

— А Элисия? Она кто?

Она снова увидела перед собой то серебристо-белое свечение на ладони беловолосой девушки — застывший лунный луч. И её почти прозрачную кожу. И этот взгляд — как будто смотришь сквозь стекло в чужой аквариум.

— Путь Луны. Ранг IV.

В голосе Маргариты появились сложные оттенки.

— Пластика: способность придавать силе конкретную форму. В её возрасте — исключительно редкое достижение.

— Но она выглядит…

Павела едва не сказала «как будто уже наполовину сломана» — но вовремя удержалась.

— Ты уже поняла, — закончила за неё Маргарита. — Это и есть цена эрозии. Те, кто идёт Путём Луны, постепенно теряют границу между реальностью и иллюзией. На ранге IV для Элисии этот мир, вероятно, уже не тверже сна.

Маргарита кивнула на боковую дверь.

— Я отослала их намеренно. Нужно было сказать тебе кое-что с глазу на глаз.

Павела выпрямилась, почувствовав: сейчас важное.

— Павела. Ты знаешь свой ранг?

— Ты сама говорила — ранг V.

— Верно. Ранг V, «резонанс» — глубинная связь со своим путём.

Тёмно-зелёные глаза смотрели не отрываясь.

— Странников ранга V и выше на всём континенте наберётся, пожалуй, полторы сотни. А Разрушителей на Пути Башни с рангом V…

Она подняла руку и выпрямила три пальца.

— Трое. Насколько мне известно.

Павела оцепенела.

— Ты — третья.

Маргарита опустила руку. Голос стал серьёзным.

— И при этом — самая… «нормальная» из всех, кого я видела.

— Нормальная?

— Ты видела, в каком состоянии Элисия.

Маргарита говорила ровно.

— У неё только ранг IV, а эрозия уже настолько глубокая: не разговаривает, живёт в собственном мире, большую часть времени — как призрак с ногами. А ты?

Она окинула Павелу взглядом с головы до ног.

— Разрушитель ранга V. Говоришь нормально. Думаешь нормально. На дуэльном полигоне точно дозируешь силу — не убиваешь. И при этом ещё успеваешь препираться с соседкой по комнате, ходить в столовую и гулять по двору в форме.

— Павела, ты ведёшь себя слишком нормально.

Павела открыла рот — и не нашла что сказать.

Она никогда не думала о себе как о «нормальной».

Ночные кошмары. Рефлекторный прыжок на резкий звук. Та темнота, которая поднималась изнутри в моменты срыва — с жаждой всё уничтожить…

Она всегда считала себя чем-то неправильным. Ненормальным.

Но теперь Маргарита говорит ей, что для Разрушителя ранга V она ведёт себя слишком нормально.

Это… хорошая новость?

И тут — точно ледяное шило — в голове возникла другая мысль.

Павела вдруг замерла. Она, кажется… действительно изменилась.

Она опустила взгляд на собственные руки — тонкие, бледные, чуть дрожащие прямо сейчас.

Какой она была на войне?

Холодной.

Расчётливой.

Лила горючее в коридорах, цепями запирала двери, слушала крики в огне — и лицо оставалось неподвижным.

Она умела оправдать любое зверство. После убийства спокойно прикидывала стоимость трофеев. Превращала смерть в чёрную шутку — чтобы не давить.

Тот Павел Иванович Соколов был отлаженной машиной для убийства.

Потом она попала в Викторианну.

И начала… размягчаться.

Когда светские барышни мяли её как плюшевого медвежонка, она не сопротивлялась.

Когда Виктория тащила её по магазинам примерять платья, она поймала себя на мысли: «не противно».

Она грелась на солнце в саду, слушала, как Эйрин без умолку рассказывает про академию, препиралась с Элеонорой в карете.

Та Павела фон Шварц — как ребёнок, который заново учится быть человеком.

Но что случилось после теракта?

Она вспомнила, как бежала к центру взрыва, — и то кипящее, почти прожигающее насквозь чувство ярости. Вспомнила ледяную точность, с которой уложила четверых в подвале меньше чем за десять секунд. Вспомнила багровое пламя в глазах, когда гналась за беглецом.

И то, что было, когда она стояла против Маргариты.

Та…

Та чистая, ничем не прикрытая жажда уничтожения.

Та Павела не была ни боевой машиной с фронта, ни послушной воспитанницей из Викторианны.

Это было что-то третье.

Кто из них настоящая я?

Она вдруг поняла, что никогда раньше не задавала себе этот вопрос.

Или, точнее…

А есть ли вообще какое-то «я»?

Ей вспомнился самоцвет.

Тысячи и тысячи душ, хлынувших в сознание.

То, как она в ментальном пространстве поглощала и сплавляла воедино чужие воспоминания, чужой опыт — в каком-то исступлении, жадно.

«Павела», которая сидит здесь сейчас.

Сколько в ней от той, кем она была изначально — и сколько от осколков поглощённых душ?

Её боевые инстинкты — они её собственные? Или украдены у какого-то давно мёртвого солдата?

Её безразличие к боли — врождённое? Или унаследованное от чьего-то чужого безумия?

И даже…

Её характер. Её способ думать. Её восприятие мира.

Сколько здесь «Павелы» — и сколько визжавших, когда она их поглощала?

Холод поднялся от основания позвоночника и растёкся по всему телу.

Павела заметила, что руки дрожат.

Не от страха.

От внезапного понимания: она, возможно, никогда не найдёт ответа на этот вопрос.

Экзистенциальный кризис? Только живые имеют право думать

Нет. Нет, так нельзя.

Павела попыталась сжать кулаки — и не смогла унять дрожь.

Этот вопрос был чёрной дырой, затягивающей все её мысли —

— — —『ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: зафиксированы резкие эмоциональные колебания носителя』— — —

— — —『Частота сердечных сокращений: 112 ударов в минуту. Уровень адреналина — выше нормы』— — —

— — —『Рекомендация: активация принудительного протокола успокоения для стабилизации психического состояния носителя』— — —

Павела на секунду застыла.

Потом где-то внутри поднялось глухое раздражение.

Твою мать…

— — —『Принудительный протокол успокоения готов к запуску. Выполнить?』— — —

— Нет.

Она ответила мысленно — холодно и коротко.

— — —『Зафиксирован отказ носителя. С учётом текущей оценки психического состояния настоятельно рекомендуется —』— — —

— Я. Сказала. Не. Надо.

Мысль стала острой — как лезвие, одним взмахом обрубившее весь этот назойливый писк.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы мне указывали, что думать и что чувствовать.

— — —『…』— — —

— — —『Обратная связь носителя зафиксирована. Принудительный протокол успокоения отменён.』— — —

Тишина.

Павела медленно выдохнула.

Странно: именно это маленькое столкновение её и успокоило.

Чёрная дыра, только что поглощавшая всё вокруг, вдруг стала… не такой страшной.

Она снова сжала дрожащие пальцы — на этот раз получилось — и сознательно, усилием воли отшагнула от края той пропасти.

Кто такая «я»?

Ответа нет.

Но одно она знала точно.

Раз ответить прямо сейчас невозможно, значит, прямо сейчас об этом думать не стоит.

На войне она видела слишком много людей, которых убила не вражеская пуля, а собственная голова.

Стоит солдату задуматься — «зачем я убиваю» или «какой смысл в этой войне» — и считай, он уже покойник.

Экзистенциальный кризис — роскошь.

Право думать о том, кто ты есть, имеют только живые.

Мёртвым думать не о чём.

Значит, сначала выжить.

Сначала научиться контролировать силу. Разобраться в правилах этого мира. Убедиться, что в следующий раз не разнесёт себя же на куски.

А вопрос «кто я такая»…

Когда-нибудь потом, не торопясь.

Какой бы ни оказался ответ — «Павела», которая сидит здесь сейчас, всё равно должна продолжать жить.

Руки перестали дрожать.

Дыхание выровнялось.

Когда она снова подняла голову, в глазах уже не было растерянности — только спокойная, почти жёсткая ясность.

— …

Маргарита смотрела на серебровласую девушку перед собой.

Она была готова к долгому разговору.

Об экзистенциальном кризисе, который неизбежен для каждого странника.

О тупике самопознания.

О том, как сохранить стержень личности сквозь бесконечную череду «смерти» и «возрождения».

Всё это она говорила Фредерику. Говорила Райнхарту. Говорила Элисии.

Каждый странник, осознав, что его путь постепенно его поглощает, переживал такое потрясение.

Одним требовались дни, чтобы выйти. Другим — недели. Но большинство…

Не выходили никогда.

Павела справилась меньше чем за тридцать секунд.

Маргарита наблюдала, как растерянность в этих глазах сменяется ясностью. Как бледное лицо обретает спокойствие. Как дрожащие руки замирают.

Бровь чуть приподнялась.

Это не подавление.

Подавляемый человек деревенеет, каменеет — натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент.

И не бегство.

Бегущий меняет тему, прячет страх за раздражением или шуткой.

То, что сделала Павела, было скорее…

Откладыванием.

Она аккуратно упаковала вопрос целиком и убрала в какой-то угол сознания. А сама пошла дальше.

Не притворилась, что вопроса нет. Признала его существование — и сознательно выбрала пока не разбираться.

Это был чрезвычайно зрелый механизм психологической защиты.

Слишком зрелый.

Пятнадцатилетней девочке не полагается такого умения управлять собой.

Даже прошедшей через войну.

— У меня вопрос.

Голос Павелы прервал мысли Маргариты.

Серебровласая девушка перед ней полностью пришла в себя и смотрела прямо ей в глаза.

— Спрашивай.

— Зачем тебе понадобилось включать меня в этот особый проект?

Маргарита приподняла бровь, давая знак продолжать.

— Я имею в виду…

Павела подбирала слова.

— Если нужно просто научить меня контролировать силу — это можно сделать в другом месте. Частные занятия, тайные тренировки — пожалуйста. Зачем обязательно в академию? Зачем в этот проект?

Маргарита не ответила сразу.

Она откинулась на спинку кресла и разглядывала девушку с тем видом, каким оценивают незнакомую вещь.

— Ты только что пережила экзистенциальный кризис, — произнесла она наконец. — Большинство людей в таком состоянии или ломаются, или бегут, или неделями не могут собраться с силами.

— Ты вытащила себя меньше чем за тридцать секунд.

— И после этого не стала погружаться в страх, не стала задавать новые вопросы о природе своего «я» — а сразу перешла к следующей теме. Практической. Про обмен выгодами.

Уголок её рта слегка дрогнул.

— Такая психическая устойчивость заслуживает похвалы. Даже среди опытных странников я редко это встречаю.

Павела не подхватила.

Она просто ждала — тихо, спокойно — когда Маргарита ответит на вопрос.

Это молчание само по себе было ответом.

Похвала её не отвлекала и бдительности не притупляла.

Улыбка Маргариты стала чуть шире.

— Как думаешь сама? — спросила она, перебросив мяч обратно. — По-твоему, зачем я тебя сюда втянула?

Павела помолчала несколько секунд.

— Потому что тебе что-то от меня нужно.

Голос ровный.

— Это не просто «обучение». Ты инвестируешь.

Маргарита засмеялась.

По-настоящему — не светски. Смех, который делал её не генерал-майором, а девчонкой, обнаружившей занятную игрушку.

— Умница.

Она поменяла позу, сложив руки на коленях.

— Ты права. Мне от тебя кое-что нужно — в будущем. Но это разговор не сейчас.

— Почему?

— Потому что ты пока слишком слабая.

Маргарита не смягчала слов.

— Разрушитель ранга V — звучит внушительно. А на деле? Ты не управляешь своей силой. Срываешься — и превращаешься в зверя, который только разносит всё вокруг. В таком состоянии ты мне бесполезна.

Павела не возразила. Это было правдой.

— Я устроила тебя в академию, чтобы дать безопасное место для обучения, — продолжила Маргарита. — Иммунитет академии защищает от расследований Службы имперской безопасности. Ресурсы проекта ускорят твой рост. Ну а я…

Она указала на себя.

— Прослежу, чтобы в момент срыва ты не снесла пол-академии.

— Похоже на выращивание боевых насекомых, — заметила Павела.

— Примерно так и есть.

Маргарита не стала отпираться.

— Но мои подопечные живут неплохо. Во всяком случае, дольше, чем дикие.

Она кивнула в сторону боковой двери.

— Фредерик, Райнхарт, Элисия — все они мои. Три странника. Любой из них на воле натворил бы бед. Но здесь они ученики, напарники… — Она помедлила, точно примеряла слова. — Стая чудовищ, которые ещё не окончательно сошли с ума.

Павела помолчала.

— Значит, ты учишь меня, чтобы я потом работала на тебя.

— Да.

— А если откажусь?

— Не откажешься.

Уверенность в голосе Маргариты была почти раздражающей.

— Потому что у тебя нет другого выбора.

— Павела, позволь сказать тебе жестокую правду. Для дикого странника вроде тебя существуют только три исхода: быть поглощённой собственной силой, быть устранённой как опасный фактор или…

Она протянула руку и слегка потрепала Павелу по голове.

— Найти достаточно сильное прикрытие, научиться контролировать себя и выжить.

— Я думаю, мне нужно время всё взвесить.

— Ты уже выбрала, — сказала Маргарита, и уголок её рта чуть приподнялся. — С той минуты, как переступила этот порог.

Добро пожаловать домой

За разговором расклад почти завершился.

Карты легли сложным крестообразным узором. Каждая обозначала что-то своё: прошлое, настоящее, возможное будущее — и скрытые в глубине судьбы вероятности.

— Последняя.

Пальцы Маргариты легли на верхнюю карту колоды.

— Эта карта — «ядро». Твоя суть. Самая глубокая связь между тобой и твоим путём возврата.

Павела смотрела на карту.

И откуда-то изнутри поднялось необъяснимое напряжение.

Маргарита перевернула карту.

На лицевой стороне было изображено —

Павела не успела разглядеть.

В то же мгновение воздух вокруг стал густым, вязким.

Огромная паровая люстра под потолком начала мигать, исторгая пронзительный гул.

Свет то вспыхивал, то угасал — будто что-то вмешивалось в работу механизма.

— Что это…

Павела попыталась заговорить, но голос точно провалился в пустоту.

Очертания подземной аудитории поплыли.

Грубые каменные стены потекли вниз, как оплавленный воск. Тёмно-серые плиты пола пошли рябью — словно поверхность пруда от брошенного камня.

Силуэт Маргариты размылся.

Губы её двигались — она что-то говорила, — но Павела не слышала ни звука.

……

— — —『ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: зафиксировано внешнее ментальное воздействие』— — —

— — —『Источник: неизвестен』— — —

— — —『Сознание носителя подвергается —』— — —

……

Павела ощутила, как падает — в бездонную пропасть.

Всё вокруг стремительно отдалялось.

Маргарита. Карты таро. Подземная аудитория. Люстра.

Они превращались в крошечные огоньки и гасли один за другим в беспросветной тьме.

Она пыталась бороться, пыталась крикнуть — тело не слушалось.

Темнота длилась неизвестно сколько.

Может, секунду. Может, век.

Потом появился свет.

Павела моргнула.

Она стояла в совершенно незнакомом месте.

Не подземная аудитория.

Не Королевская рыцарская академия.

Нигде, что она когда-либо видела.

Она стояла посреди пустоши. Небо — свинцово-серое, без солнца, без луны, только вечная хмарь.

На самом краю горизонта возвышалась огромная башня.

Чёрная, как смоль, уходящая острием в небо — казалось, она пронзает серую твердь. Молнии кружили вокруг шпиля — но ни одна не падала вниз.

— Добро пожаловать в «Башню».

Голос раздался сзади.

Павела резко обернулась.

За её спиной стоял кто-то, кого она никогда не видела.

Нет.

Не «кто-то».

Контуры этого существа напоминали лист бумаги, опалённый огнём: края беспрестанно осыпались и снова складывались. Никакого лица — только клубящаяся, горящая пустота. Никакого тела — только форма, которая непрерывно рушилась и восстанавливалась.

— Или скажем иначе…

В голосе звучало что-то древнее — эхо, перешагнувшее через время.

— Добро пожаловать домой.

— Домой?

Павела отступила на шаг, не опуская взгляда.

Правая рука машинально потянулась к поясу — там ничего не было.

Инстинкт.

При встрече с неизвестным первым делом ищешь оружие.

— Я что-то не помню, чтобы это было моим домом.

Существо откликнулось низким смехом.

Смех шёл не из горла — он доносился со всех сторон одновременно, точно в дрожь пришла сама пустошь.

— Дом — это не то место, которое ты помнишь.

Голос нёс в себе что-то древнее и тревожащее — нежность, от которой становилось не по себе.

— Дом — это то место, куда тебе суждено вернуться.

Павела не стала продолжать этот разговор.

Вместо этого обвела взглядом пространство вокруг: искала выход, ориентир — хоть что-нибудь.

Одновременно быстро оценивала ситуацию.

Неизвестное пространство.

Неизвестное существо.

Неизвестные правила.

Худший вариант: ментальная атака. Её сознание разрушается.

Вариант похуже: ловушка. Существо чего-то хочет от неё.

Лучший вариант —

Павела мысленно усмехнулась.

Лучшего варианта нет.

В её опыте «лучший вариант» обычно означал «ловушку, которую ты ещё не нашла».

Кроме уходящей в небо чёрной башни, пустошь была совершенно пуста.

Ни деревьев, ни камней, ни единого ориентира.

Земля под ногами — серая, как остывший пепел.

Небо — тоже серое, без облаков, без солнца. Однородная мёртвая серость.

Единственный источник света — далёкая башня. Молнии, кружившие у её шпиля, не падали, но испускали бледное, непрерывное сияние.

— Что это за место?

— Башня.

Ответ был коротким и ни о чём.

— Конечный пункт Пути Башни. Последнее пристанище Разрушителей. Все, кто ступил на этот путь, рано или поздно оказываются здесь.

Существо слегка повернулось в сторону башни — если то, что непрерывно меняло форму, вообще можно было назвать поворотом.

— Та башня — воплощение разрушения. Она вечно рушится. И вечно восстанавливается. Совсем как твоя сила.

Павела проследила за его взглядом.

Теперь она видела.

Башня действительно менялась.

Кирпичи отваливались от стен и падали в никуда; но тотчас новые выступали из пустоты и закрывали прорехи. Молния разбивала шпиль в щебень; через мгновение щебень собирался снова — в иную, новую форму.

Вечное разрушение. Вечное возрождение.

— Красиво, правда?

В голосе существа звучало что-то похожее на фанатичное благоговение.

— В этом суть Пути Башни. Не просто разрушение, а —

— Рождение нового через гибель старого.

Павела закончила фразу сама.

Маргарита только что говорила об этом.

— Ты быстро соображаешь.

Казалось, существо улыбнулось — хотя рта у него не было.

— Но одной быстроты мало. Тебе нужно понять. Понять по-настоящему.

Оно сделало шаг к Павеле.

Она инстинктивно попятилась — но ноги словно приросли к земле.

Павела чуть прищурилась и приказала себе не терять хладнокровия.

— Кто ты?

Она поправила себя.

— Нет. Что ты?

Существо помолчало.

— Я — привратник.

В голосе появилась торжественность.

— Привратник этой башни.

— Привратник.

Павела повторила слово, взвешивая его. Маргарита тоже только что назвала себя привратником.

— Страж какой двери? Куда она ведёт?

— Ты задаёшь слишком много вопросов.

В голосе привратника прорезалась насмешка.

— Тебе пока незачем это знать. Достаточно знать одно: я — управляющий этого места. А ты — его хозяйка.

— Хозяйка?

Павела усмехнулась.

— Заперта в незнакомом месте. С места двинуться не могу. Передо мной — непонятно что. И это называется «хозяйка»?

— Конечно, хозяйка.

В голосе привратника снова появилась та самая тревожащая нежность.

— Это пространство создала ты. Из поглощённых тобой душ — как из материала. Из твоего сознания — как из каркаса. Оно — часть тебя. Ты — часть его.

— А то, что ты не можешь двигаться…

Он тихо засмеялся.

— Ты просто слишком напряжена. Расслабься, хозяйка. Здесь тебе ничто не грозит.

Павела не расслабилась.

Но заметила: когда она перестала пытаться отступить, ощущение оков чуть ослабло.

Какой механизм? Ментальное противостояние? Битва сознаний?

— Ты говоришь, что я создала это пространство, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Из поглощённых душ.

— Да.

— Где они сейчас?

Привратник, кажется, удовлетворился этим вопросом.

— Наконец правильный вопрос.

Он протянул то, что можно было бы назвать рукой, — сгусток пустоты — и указал куда-то вдаль.

Павела посмотрела.

И увидела.

Тени.

По серой пустоши брели бесчисленные полупрозрачные силуэты.

Размытые, словно слепленные из дыма.

Одни бесцельно бродили. Другие стояли на коленях. Третьи смотрели вдаль — на башню.

А ещё дальше, у самого её основания, Павела различила фигуры чётче. Не такие призрачные — более плотные, весомые.

— Те, что скитаются по пустоши, — заговорил привратник, — обломки самых слабых душ. При жизни они были обычными людьми. Солдаты, крестьяне, торговцы, слуги… Ничего особенного, никаких примечательных знаний. После того как ты их поглотила, большая часть их «я» рассеялась. Осталось лишь крошечное сознание — блуждает без цели.

— Но те, что внутри башни…

Его голос сделался многозначительным.

— Это совсем другое.

Павела вглядывалась в башню.

Теперь она видела лучше.

Поверхность башни будто шевелилась.

Нет. Не башня.

Те, что были вплавлены в стены, — они бились.

Бесчисленные искажённые лица, выступавшие из чёрного камня. Рты открываются и закрываются в беззвучном крике.

— Это более сильные души.

В голосе привратника звучало жестокое удовольствие.

— Офицеры. Элитные бойцы. Узкие специалисты. Их сознание слишком мощное — им не бродить вместе с прочими по пустоши.

— Поэтому ты заперла их в башне.

— Не я. Ты.

Привратник поправил её.

— Это твоё пространство, хозяйка. Здесь всё подчиняется твоей воле — даже если ты сама об этом не знаешь.

Он помолчал.

— Те сильные души заточены в башне тобой. Распределены по ярусам — по мере прижизненной силы. Чем выше, тем мощнее душа. Тем ценнее способности, которые она в себе несёт.

— Что на самом верху?

— Тебе ещё рано это знать.

Голос стал тише.

— Сейчас ты не прикоснулась ни к одной из душ, что бродят по пустоши. Начни с самого низа, хозяйка.

Поглощение и извлечение

— С самого дна?

В голосе Павелы звучала явная настороженность.

Она только что вытащила себя из экзистенциального кризиса, потратив целых тридцать секунд, чтобы убедить себя «отложить» этот вопрос.

И теперь эта непонятная сущность — Привратник — уговаривает её «добавить приправ» к собственной душе?

— Я не давала тебе разрешения прикасаться к этим душам.

Голос Павелы стал холодным и жёстким.

— И вообще — я не давала тебе разрешения что-либо делать с этим пространством. Ты говоришь, что здесь всё моё, что я — хозяйка. Хорошо. Тогда, как хозяйка, я приказываю: объясни чётко — чего именно ты от меня хочешь?

Привратник снова издал низкий, гулкий смех.

— Я ничего не стану делать, хозяйка.

В его голосе звучала тревожащая мягкость.

— Я лишь привратник. Моя обязанность — сообщать тебе правила, а не принимать решения за тебя.

— Тогда что ты имел в виду под «прикосновением к душам»?

— Буквально.

Форма Привратника слегка изменилась — клубящаяся, непрерывно рушащаяся и собирающаяся заново пустота, казалось, указывала на полупрозрачные силуэты, бредущие по пустоши.

— Эти души — твои. Ты их поглотила, подавила, заточила в этом пространстве. Всё, чем они когда-то были, принадлежит тебе.

— Но ты никогда не пользовалась этим по-настоящему.

— Пользовалась?

— Да. Пользовалась.

— Ты можешь прикоснуться к ним — и извлечь то, что от них осталось.

— Что именно?

— Воспоминания. Знания. Навыки. Дары.

Голос Привратника замедлился, стал чётким — как будто он объяснял что-то само собой разумеющееся.

— Всё, чем они владели при жизни, теперь хранится в этих разрушенных сознаниях. А ты, как хозяйка этого пространства, можешь это… взять.

— Присвоить.

Привратник помолчал. Клубящаяся пустота чуть накренилась — словно разглядывала Павелу.

— На самом деле, ты уже делала это.

Павела нахмурилась.

— Что ты имеешь в виду?

— Кальдербург.

В голосе Привратника мелькнула насмешка.

— Когда ты впервые поглотила те души — что, по-твоему, произошло? Ты думала, та сила, что хлынула в тебя, взялась из ниоткуда?

Павела не ответила.

Потому что знала ответ.

Знала давно.

— Когда твоё тело поглощало те души, оно инстинктивно вобрало в себя часть самого поверхностного слоя.

Привратник продолжал.

— Но это была лишь верхушка айсберга. Настоящие сокровища лежат глубже. Ждут, пока их откопают.

— Значит, ты хочешь, чтобы я их откопала?

— Я хочу, чтобы ты поняла, чем владеешь.

В голосе Привратника появилась торжественность.

— Хозяйка, ты теперь Разрушитель Ранга V.

— Но знаешь ли ты?

— Сейчас ты, пожалуй, не одолеешь даже хорошо подготовленного странника Ранга III.

— Потому что ты так и не научилась по-настоящему владеть своей силой.

Павела замолчала.

Она вспомнила схватку с Маргаритой фон Оппенхаймер.

Если бы та на каждом шагу не придерживала руку.

Если полагаться только на эту неуправляемую, слепую ярость разрушения.

Нескольких раундов хватило бы.

Голова слетела бы с плеч.

Привратник был прав.

Сейчас она действительно слаба.

— Итак, ты предлагаешь…

Голос Павелы замедлился.

— Прикоснуться к этим душам и поглотить их способности?

— Не поглотить, — поправил Привратник.

— Извлечь.

— В чём разница?

— Поглощение — пассивное, бессознательное, неуправляемое. Как то, что ты делала прежде: души хлынули в твоё сознание, тело инстинктивно ухватило несколько осколков, но большая часть растворилась бесследно.

Форма Привратника чуть раздулась — словно подчёркивая то, что шло следом.

— Извлечение — активное, осознанное, управляемое.

— Ты выбираешь душу, прикасаешься к ней — и берёшь то, что тебе нужно.

— Воспоминания, знания, навыки, дары — всё, чем она владела при жизни, может стать твоим.

— А цена?

Голос Павелы был спокоен до жути.

— Что?

— Не притворяйся, что не понимаешь.

Её глаза чуть сузились.

— В этом мире бесплатных обедов не бывает. Ты говоришь, что я могу извлекать силы из душ — значит, есть цена. Души исчезнут? Что случится со мной?

Привратник помолчал.

Клубящаяся, вечно рушащаяся и собирающаяся заново пустота, казалось… думала.

— Ты осторожна, — произнёс наконец Привратник. В голосе его звучало нечто похожее на одобрение.

— Хорошо. Осторожность продлевает жизнь.

— Цена существует.

Привратник признал это.

— Во-первых, душа, из которой ты что-то извлечёшь, начнёт постепенно растворяться. Чем больше возьмёшь — тем быстрее исчезнет. Когда она растворится полностью, не останется ничего. Даже блужданий по этой пустоши.

Павела кивнула.

Это она и предполагала.

— Во-вторых…

В голосе Привратника появилось что-то неуловимое.

— Процесс извлечения — не односторонний. Когда ты прикоснёшься к душе и войдёшь в её воспоминания, ты переживёшь то, что было для неё самым сильным при жизни. Возможно, радость. Возможно, страх. Возможно — отчаяние на пороге смерти.

— И ты не можешь выбирать, что именно переживёшь. Содержание совершенно случайно.

Павела нахмурилась сильнее.

— Ты говоришь, что меня могут заставить пережить чужую смерть?

— Не только смерть.

В голосе Привратника зазвучало жестокое удовольствие.

— Любое глубокое воспоминание. Сладость первой любви, горе потери ребёнка, ярость предательства, безумный восторг… Всё, что эти души пережили при жизни, может стать твоим опытом.

— Это азартная игра, — подытожила Павела.

— Это судьба, — поправил её Привратник.

— Судьба Разрушителя. Подбирать осколки с пепелища, ковать собственную силу из чужих обломков.

Павела замолчала.

Её взгляд скользнул поверх Привратника — туда, где расстилалась серая пустошь.

Полупрозрачные силуэты всё так же бродили по ней.

Одни блуждали без цели, другие рухнули на колени, третьи смотрели вдаль — на чёрную башню.

Когда-то они были людьми.

Солдаты, крестьяне, торговцы, слуги.

С семьями, друзьями, мечтами и страхами.

Теперь они были лишь… остатками.

Остатками после того, как она их поглотила.

— Есть ещё какая-то цена?

Голос её оставался ровным.

— Одна.

Голос Привратника упал.

— Время.

— Время?

— Течение времени в этом пространстве отличается от внешнего мира. Минута здесь — это, возможно, лишь несколько секунд снаружи. Но если ты задержишься слишком долго…

Привратник умолк.

— Твоё сознание начнёт постепенно сливаться с этим пространством. Тогда ты уже не проснёшься.

Зрачки Павелы едва заметно сузились.

— Как долго — это слишком долго?

— Зависит от крепости твоего духа.

В голосе Привратника появилась насмешка.

— При нынешнем твоём состоянии… советую каждый раз оставаться не дольше одного субъективного часа.

Павела быстро прикинула в уме.

Час субъективного времени — снаружи, возможно, всего несколько минут.

Значит, времени для исследования достаточно. Но жадничать нельзя.

— Последний вопрос.

Голос её снова стал спокойным.

— Как мне отсюда выйти?

— Когда захочешь уйти — уйдёшь.

В голосе Привратника звучала загадочная усмешка.

— Это твоё пространство, хозяйка. Ты единственная здесь повелительница.

— Но я советую тебе…

Его форма чуть придвинулась.

— Прежде чем уйти, попробуй хотя бы раз. Прикоснись к одной душе, ощути, каково это.

— Только тогда ты по-настоящему поймёшь, чем владеешь.

Я запомню твоё имя

Павела не ответила сразу.

Она по-прежнему стояла на месте, глядя в пустошь.

Слова Привратника кружили у неё в голове.

Способность извлекать силу из душ.

Воспоминания, знания, навыки, дары.

Цена — растворение душ и случайные чужие воспоминания в придачу.

С чисто рациональной точки зрения — выгодная сделка.

Эти души уже мертвы.

Поглощены ею, заперты в этом пространстве, лишённые вечного покоя.

Лучше пусть их смерть обретёт хоть какой-то смысл, чем вечно скитаться по пустоши без цели…

Павела мысленно усмехнулась.

Только послушать, о чём она думает.

«Придать смерти смысл».

Какое высокопарное оправдание.

Она в этом мастер.

Найти себе убедительное объяснение, а потом преспокойно делать то, чего делать не следует.

Но вопрос в другом.

А есть ли у неё выбор?

Павела глубоко вдохнула.

Её взгляд остановился на ближайшем силуэте.

Очертания молодого мужчины — потрёпанная военная форма, полупрозрачное тело, едва различимое в сером свете.

Лицо размыто, но Павела чувствовала — он смотрит на неё.

Без враждебности. Без страха.

С каким-то… ожиданием.

— Вот та душа.

Голос Павелы был ровным.

— Кто он?

— Солдат.

Голос Привратника донёсся сзади.

— Рядовой Усарского Союза. Погиб три месяца назад в боевом столкновении.

— Солдат…

Павела повторила это слово.

И сделала шаг вперёд.

Серая земля под ногами пошла рябью — как вода от брошенного камня.

Душа солдата не отступила.

Просто стояла — смотрела на неё размытыми глазами.

Павела остановилась перед ним.

Вблизи можно было разглядеть больше.

Молодой. Лет шестнадцать-семнадцать, не больше.

В чертах ещё не выветрилась мальчишеская мягкость — но во взгляде залегала усталость не по годам.

На форме — пулевое отверстие. На груди. Прямо напротив сердца.

— Как тебя звали?

Павела спросила.

Сама не понимала зачем.

Душа не ответит.

Привратник говорил: у большинства из тех, кто бродит по пустоши, «я» уже растворилось — осталось только слабое эхо сознания.

Но губы солдата шевельнулись.

Беззвучно.

Однако Павела умела читать по губам.

— Лев, — тихо произнесла она.

Обычное усарское имя.

Может, сын крестьянина. Может, рабочего.

Призвали. Отправили на фронт. Убили.

Теперь его душа заперта здесь — вечно скитается по серой пустоши, и только крохотный осколок сознания терпит нескончаемый холод.

Силуэт солдата чуть вздрогнул.

Потом сделал то, чего Павела не ожидала.

Опустился на колени.

Не в знак покорности. Не от страха.

А с… мольбой.

Губы снова шевельнулись.

На этот раз Павела разобрала слова.

«Дай мне исчезнуть».

Она замерла.

Этого она не ожидала.

Она ждала ненависти.

Проклятий.

Ярости — на того, кто её убил.

Только не этого.

Этот молодой солдат, эта душа по имени Лев, просил её…

Положить конец его существованию.

— Все они такие.

Голос Привратника донёсся сзади — в нём была небрежная жестокость.

— Большинство душ, заточённых здесь, давно утратили волю к существованию. Они не помнят, кто они. Не помнят, почему здесь. Знают только одно: заперты. Навечно.

— Для них раствориться — это освобождение.

Прикоснуться к этой душе или нет?

Павела прикусила губу.

Привратник наверняка умолчал о чём-то важном.

Слишком нетерпелив.

Слишком настойчив.

Шаг за шагом подводил её к этому — неспроста.

Что-то ему нужно.

Но и вопрос, который он поставил, обойти не получится.

Ей нужна сила.

В этом мире без силы — ничто.

А сила сейчас прямо перед ней.

Протяни руку.

Прикоснись к этому блуждающему силуэту — и получишь всё, чем он владел при жизни. Воспоминания, знания, навыки. Или какой-нибудь редкий дар.

Эти души, поглощённые ею, — они уже стали её «ресурсом». Так или иначе.

— «Дай мне исчезнуть»…

В голосе солдата появилось что-то душераздирающее — жажда.

— Пожалуйста…

В несуществующих глазах Павела увидела нечто знакомое.

Усталость.

Усталость от боли, которой нет конца.

Павела подняла руку.

— Если я прикоснусь к тебе, — сказала она, — ты растворишься полностью. Больше не будет холода. Не будет сознания. Не будет ничего.

— Ты уверен?

Силуэт Льва вздрогнул.

— …Да.

Слабый отклик сознания донёсся с дрожью благодарности.

— Спасибо… спасибо тебе…

Павела ничего не ответила.

Она просто стояла и смотрела на эту душу — на этого молодого человека.

И вдруг, неожиданно для себя самой, почувствовала… что-то похожее на сочувствие.

Нелепое сочувствие.

Она — поглотитель.

Один из тех, кто заточил эту душу здесь.

И она ему сочувствует?

Но…

Наверное, это не так уж нелепо.

В конце концов, она сама — бесприютный дух.

Чужак, упавший в этот мир из другого.

Призрак без личности, без прошлого — само существование которого под вопросом.

Чем она отличается от этой души?

Он погиб в руинах Кальдербурга. Она — в каком-то углу другого мира.

Он заперт в этом пространстве. Она — в теле, которое ей не принадлежит.

Он молит об избавлении. А она…

А она — чего ищет?

— …Как это иронично.

— Лев.

Павела произнесла его имя.

— Я запомню твоё имя.

Это всё, что она могла ему дать.

Воспоминание.

Память о том, что он существовал.

Потом она протянула руку и коснулась размытого светлого силуэта.

Ты меня, мать твою, переиграл!

Метель.

Куда ни глянь — метель.

Белая буря ревела, как исполинский зверь, пожирая всё видимое.

Видимость — меньше десяти шагов. Дальше мир превращался в сплошной белый хаос.

Павела — нет, Лев — бежал.

Снег по голень, каждый шаг — как в зыбучий песок. Сапоги давно задубели от мороза, пальцы ног онемели.

— Беги!! — кто-то орал сзади.

Выстрелы летели со всех сторон — в метели они звучали глухо и далеко, как из другого мира.

— Бах! Бах-бах!

Пули взрезали снежную завесу, взбивая вокруг Льва белые фонтанчики.

Кто-то упал.

Он услышал крик — короткий, придавленный ветром.

Потом — тяжёлый удар тела о снег.

Не оглядывайся.

Не оглядывайся.

Лев твердил это себе.

Оглянешься — замедлишься. Замедлишься — умрёшь.

— БУММ!!

Оглушительный грохот.

Земля задрожала.

Лев споткнулся, с трудом удержался на ногах, поднял голову — туда, откуда донёсся звук.

В прогалинах метели он увидел огромную чёрную тень.

Мех.

Усарский мех — старый, изуродованный Железный страж-III.

Левая рука оторвана по самое плечо — торчит лишь дымящийся обрубок.

Но он ещё дрался. Единственной уцелевшей правой рукой размахивал таким же искорёженным паровым топором.

— БУММ!!

Снова.

Что-то ударило в мех. Из груди машины вырвался огненный столб, залив светом десятки метров вокруг.

Лев видел, как мех качнулся — и рухнул в снег, как падающая железная башня.

Земля вздрогнула, снег взлетел тучей.

Кабину разорвало. Изуродованное тело вышвырнуло наружу — оно прокатилось несколько раз и замерло.

Кровь расцвела на белом снегу алым страшным цветком.

Павела ощущала чувства Льва.

Страх.

Страх до мозга костей.

Но не только страх.

Ещё — ярость.

Почему?

Почему надо воевать?

Почему он должен мёрзнуть и умирать на этой проклятой снежной равнине?

Его дом на юге.

Там тёплое солнце. Там мамин горячий суп. Там смех младшей сестры.

Он просто хотел жить.

Он просто хотел вернуться домой.

— Бах!

Пуля срезала краешек уха.

Горячая кровь потекла по шее и тут же заледенела на ветру.

Лев, спотыкаясь, бежал дальше.

Выстрелы сзади становились ближе.

Враг преследовал.

Викторианские рыцари в мехах — благородные господа в блестящих доспехах — охотились на бегущих усарских солдат.

Как охотники за зайцами.

Нет.

Зайцев хотя бы уважают. Хотя бы ценят как добычу.

А взгляды этих благородных господ…

Лев знал этот взгляд.

Взгляд на насекомых.

Взгляд на мошкару.

Ярость горела у Льва в груди.

Почему они вознесены так высоко, а мы, как крысы, мечемся в снегу?

Почему их жизни — жизни, а наши —

— БУММ!!

Снова.

На этот раз взрывная волна сбила Льва с ног.

Он грянулся о снег, затылок ударился обо что-то твёрдое, в глазах потемнело.

Когда он с трудом поднялся, то увидел —

Башню.

Вдали, на горизонте, в прогалинах метели торчала башня.

Связная вышка — усарский сигнальный объект.

Война искромсала её, изуродовала, — но она всё ещё стояла, как переломанный палец, указывающий в небо.

И тут —

Молния.

Огромная молния ударила с серо-свинцового неба.

Без предупреждения. Без раската грома.

Просто возникла — несущая уничтожение, безошибочно поразившая верхушку башни.

БУММ!!

Кладка разлетелась.

Камни брызнули во все стороны.

Пламя рванулось в небо.

Лев смотрел, как башня рушится в вспышках молнии.

Как огромные глыбы осыпаются, словно детские кубики.

Как огонь и дым клубятся в метели.

И тут —

Красиво.

Мысль возникла сама собой.

Как красиво.

Красота разрушения.

Красота обрушения.

Сознание Павелы резко дрогнуло.

Что-то не так.

Что-то здесь не так.

Чувства Льва… изменились.

Страх исчез.

Ярость… осталась.

Но стала другой.

Уже не ярость слабого против сильного.

Уже не ярость жертвы против охотника.

А —

Ярость, которая хочет уничтожить всё.

Ярость, которая хочет сжечь этот грязный мир дотла.

Почему только эта башня?

Мысль Льва гуляла в сознании Павелы.

Почему не всё?

Враги, гнавшиеся за ним. Генералы, пославшие его на фронт. Аристократы, сидящие в тёплых дворцах и решающие его судьбу —

Почему не уничтожить их всех?

Уничтожить.

Уничтожить.

Уничтожить всё это.

Павелу накрыло волной острого головокружения.

Не из воспоминаний Льва.

Из неё самой.

Уничтожь это.

Голос возник в её голове.

Знакомый голос.

Она слышала его бесчисленное количество раз.

Каждый раз, когда теряла контроль. Каждый раз, когда ярость брала верх.

Теперь он вернулся.

И был сильнее, чем когда-либо.

Уничтожь всё это.

Дай ему рухнуть.

Дай ему гореть.

Дай —

— НЕТ!!

Павела рванулась в своём сознании.

Попыталась вырваться, выдернуть себя из воспоминаний Льва.

Не смогла.

Она была заперта.

Заперта в последнем безумии умирающей души.

Тело Льва перестало бежать.

Он стоял в метели, задрав голову к рушащейся башне.

В его глазах плясал огонь.

На губах расцвела одержимая улыбка.

Красиво.

Как красиво.

Если бы…

Если бы и я мог такое сотворить…

— Бах.

Пуля пробила ему спину.

Тело Льва качнулось.

Он опустил взгляд на грудь — там зияла дыра с кулак, и из неё хлестала кровь.

Странно.

Не больно.

Совсем не больно.

Только…

Жаль.

Подумал он.

Я не успел…

Уничтожить больше…

Его тело медленно оседало — как подрубленное дерево.

Снежинки падали на лицо, таяли холодными каплями.

Взгляд мутнел.

Но в этом мутнеющем взгляде он всё ещё видел —

Рушащуюся башню.

Пламя, бьющееся в метели.

Красиво…

Как…

Красиво…

Потом всё погрузилось во тьму.

Павела рывком вырвалась из той тьмы.

Она снова стояла на серой пустоши.

Но её тело дрожало.

Не от холода.

А от —

Жажды разрушения.

Этот знакомый, страшный порыв бурлил у неё в груди.

Сильнее, чем когда-либо прежде.

Сильнее, чем тогда на торговой улице.

Она чувствовала, как что-то разъедает её рассудок.

Словно тысячи рук рвут её душу на части.

Словно что-то пожирает её изнутри.

Уничтожь это.

Голос ревел.

Уничтожь всё это.

— Ха-ха-ха-ха-ха!

Хохот Привратника взорвался у неё в ушах.

Павела резко подняла голову.

Клубящаяся горящая пустота нависала прямо перед ней. «Тело» Привратника раздулось от ликования, краевые языки пламени взметнулись втрое выше, чем прежде.

— Отлично! Отлично!

Его голос дышал исступлённым восторгом.

— Ты сделала это, хозяйка! Ты приняла дар Башни!

Глаза Павелы налились кровавым багрянцем.

Она ощутила, как что-то пробуждается внутри.

Это было больше, чем эмоция.

Это было… способностью.

Способностью, резонирующей с Путём Башни на самой глубине.

Она чувствовала «трещины» в окружающем мире — структурные слабости, суставы, которые можно раздробить, швы, которые можно разорвать.

Серая пустошь у неё на глазах превратилась в карту, испещрённую разломами.

Каждый разлом говорил: вот здесь можно сломать. Там — уничтожить. Достаточно лёгкого толчка — и всё рухнет.

Вот какой «подарок» она получила от Льва.

Не навык выживания.

Не обычные знания.

А —

Глаза, видящие путь к разрушению.

— Ты…

Павела сжала зубы, из последних сил давя в себе порыв разодрать всё вокруг на куски.

— Ты, мать твою…

Она развернулась к Привратнику. В её глазах пылал кровавый огонь.

— Переиграл меня!

— Я не солгал ни единым словом.

Голос Привратника был спокоен и невозмутим.

— Лев — душа, которую ты поглотила. Он действительно хотел покоя. Ты действительно получила от него силу.

— Я просто… не сказал, какой именно была эта душа.

Его бесформенное тело содрогнулось — словно в смехе.

— Душа Разрушителя.

— Душа, которую Путь Башни коснулся перед самой смертью.

— Его последний миг. Его безумие. Его жажда уничтожения — теперь всё это твоё.

Тело Павелы сотрясала дрожь.

Она чувствовала, как разум её разъедается изнутри.

Сила Пути Башни — голодный зверь, обгрызающий её рассудок.

— Ты…

Она открыла рот, намереваясь продолжать.

Но слова не шли.

Потому что жажда разрушения уже была достаточно сильна, чтобы влиять на мышление.

Уничтожь это.

Голос ревел.

Уничтожь это пространство.

Уничтожь Привратника.

Уничтожь всё.

— Чувствуешь?

Голос Привратника стал мягким — как у того, кто утешает раненого ребёнка.

— Вот она — воля Башни. Вот он — инстинкт Разрушителя.

— Не сопротивляйся ей, хозяйка.

— Прими её.

— Дай ей пройти сквозь тебя.

— Дай ей через тебя…

Привратник придвинулся ближе. Клубящаяся горящая пустота почти касалась её лица.

— …повлиять на реальность.

Зрачки Павелы резко сузились.

Повлиять на реальность.

Эти слова — как ушат ледяной воды.

Она вдруг всё поняла.

— Ты…

Она собрала всю силу воли и заставила губы двигаться.

— Ты хочешь использовать меня… в реальном мире… чтобы устроить катастрофу…

Привратник не стал отрицать.

Только издал низкий гулкий смех.

— Воля Башни требует выхода, хозяйка.

— Ты — совершенный сосуд.

— Теперь иди.

— Неси дар Башни — вернись в реальность.

— Пусть разрушение —

Голос внезапно стал далёким.

Павелу захлестнуло резкое тянущее ощущение — словно что-то насильно вырывало её из этого пространства.

Серая пустошь начала размываться.

Контуры чёрной башни поплыли, исказились.

Силуэт Привратника таял — но голос его ещё звенел в отдалении:

— — Сойдёт на землю!!

Потом всё исчезло.

Вопросительный знак от Элисии

Элисия Иней сидела в тёмной комнате.

Комнатка была крошечной. В углу теплилась единственная газовая лампа — её огонёк отбрасывал качающийся янтарный ореол.

В воздухе плыл запах каких-то старинных благовоний — амбра, мирра и ещё что-то, чему она не знала названия.

Элисия сидела скрестив ноги на серой подушке посреди пола. Платиново-белые волосы вились сзади, свиваясь на полу, — спящая серебряная змея.

Медитация.

Куратор Маргарита сказала, что это обязательное упражнение на каждый день.

«Тебе нужно заякорить себя, Элисия.»

Голос куратора звучал в памяти.

«Эрозия Пути Луны будет постепенно стирать для тебя грань между иллюзией и реальностью. Медитация поможет выстроить устойчивую точку опоры в восприятии.»

Точка опоры в восприятии.

Элисия закрыла глаза и постаралась дать мыслям осесть на дно.

Нужно сосредоточиться на дыхании. Ощутить, как меняется температура воздуха, когда он входит в лёгкие. Ощутить ровный ритм сердцебиения. Ощутить —

…А сегодня в столовой будет пудинг?

Её веки чуть дрогнули.

Нет-нет, это посторонняя мысль.

Посторонние мысли надо отгонять.

Маргарита говорила: во время медитации нельзя думать ни о чём другом.

Сознание должно быть как спокойная гладь озера — ни единой ряби.

Гладь озера.

Спокойная гладь озера.

…А если бросить в озеро камень — что будет?

Камень утонет.

А по воде разойдутся круги.

Круг за кругом — пока не доберутся до берега.

Если озеро очень большое, круги будут расходиться долго-долго.

А если озеро бесконечное?

Круги будут расходиться вечно?

Или в какой-то момент исчезнут?

Элисия решила, что это очень интересный вопрос.

Потом сообразила, что снова отвлеклась.

Ой…

Она мысленно вздохнула.

Она уже сидит здесь больше десяти минут, но по-настоящему медитировала, наверное…

Три минуты?

Может, пять?

Нет, скорее меньше.

Две?

Полторы?

Дело плохо.

Хотя, если честно, она совершенно не понимала, как медитировать правильно.

Маргарита говорила: пусть сознание будет как спокойная гладь озера, ни о чём не думай.

Но разве «не думать ни о чём» — само по себе не мысль?

Когда стараешься «не думать ни о чём», думаешь «я стараюсь не думать ни о чём».

А значит — всё равно думаешь.

Значит, «не думать ни о чём» в принципе невозможно.

Это парадокс.

Элисия почувствовала, что открыла нечто важное, и почти захотела поделиться с Маргаритой.

Но потом решила, что Маргарита, скорее всего, только потреплет её по голове и скажет «опять витаешь в облаках».

Хотя когда ей тихонько трепали по голове, Элисии нравилось

Ладонь у Маргариты тёплая, и нажимает ровно так, как надо — не слишком сильно, не слишком слабо. Приятно.

Нет.

Она снова-снова отвлеклась.

Элисия бросила попытки сосредоточиться.

Всё равно никто не смотрит, правда?

Маргарита сейчас проводит занятие с новенькой. Себастьян наблюдает за тренировкой Фредерика и Райнхарта. Остальные… чем заняты остальные, она понятия не имела.

Значит, можно немножко расслабиться.

Она чуть напрягла ладонь, и в ней сгустился серебристо-белый свет. Мягкий, трепещущий — маленькая звёздочка, которую держишь в руках.

Это забавно.

Элисия смотрела на шарик света, и мысли снова поплыли.

А что если слепить из него кошку?

Маленькую серебряную кошку, пушистую. Она будет сворачиваться клубочком у неё на коленях и спать.

Вот как та новенькая.

Можно дать ей имя. Как же назвать?

Лунный свет? Слишком банально.

Млечный Путь? Звучит как название реки.

Звёздная пыль? Немного вычурно.

Малышка Серебрянка? Нет-нет, Маргарита говорила — поменьше имён с уменьшительными «малышка», «крошка».

Тогда… Морозный сахар?

Неплохо.

Морозный сахар.

Серебряная кошка по имени Морозный сахар.

Элисия удовлетворённо кивнула и стала менять форму светящегося шарика.

Шар сплющился в овал. Овал вытянулся. Появились четыре лапки и хвостик.

На её ладони возникла крошечная серебряная кошка — хвост тихонько покачивался.

— Мяу, — произнесла Элисия сама за неё.

Серебряная кошка покружилась на ладони, спрыгнула на пол, легко пробежала несколько шагов и оглянулась.

Элисия склонила голову набок и смотрела на неё — глаза светились.

До чего миленькая.

Пусть она сама её и сотворила — а всё равно миленькая.

Почему так?

Ведь она знает, что кошка ненастоящая. Иллюзия. Призрак, сгущённый силой Пути Луны. А всё равно — миленькая.

Может, милота вообще не зависит от того, настоящее что-то или нет.

Миленькое что-то или нет — зависит от того, как оно выглядит. Не от того, реально оно или призрачно.

Значит, если поставить рядом настоящее уродливое и ненастоящее миленькое — что люди выберут?

Тоже интересный вопрос.

И потом — почему то, что она создала, нельзя считать настоящим?

Она создала Морозный сахар. Она его видит. Она чувствует, как его мягкая шёрстка касается её рук.

Или —

Она подняла голову. Фиолетовые глаза уставились в какую-то точку в пространстве.

— А эта комната сейчас — настоящая?

Может, и комната — иллюзия.

Может, она до сих пор в каком-то кошмаре и ещё не проснулась.

Может, весь мир — огромный сон, а она — лишь тень в этом сне.

Серебряная кошка ходила вокруг неё кругами.

Элисия смотрела на неё и вдруг почувствовала сонливость.

В комнате было тепло, запах благовоний навевал дрёму.

Может, вздремнуть немножко?

Медитация и сон — по сути, оба дают мозгу отдых, значит, это примерно одно и то же…

Но тут —

Что-то похолодало.

Элисия моргнула.

Только что в комнате было тепло. И вдруг — холодновато.

Не просто прохладно, а…

Она взглянула на свою руку.

По коже высыпали мурашки.

Странно.

В комнате для медитации нет ни окон, ни вентиляции.

Температура должна быть постоянной.

И тут.

Она увидела снежинку.

Одну маленькую шестиугольную снежинку — она тихо опускалась откуда-то сверху.

Легко коснулась кончика носа, принеся с собой мгновенный холодок, и растаяла ледяной капелькой.

В голове у Элисии медленно возник вопросительный знак.

…?

Она подняла голову.

Снежинок было больше.

Не одна и не две — сотни, тысячи.

Они возникали прямо сквозь потолок — из ниоткуда, словно кто-то прорвал в крыше щель, ведущую прямиком в зиму.

Пришёл ветер.

Резкий, пронизывающий — он хлынул со всех сторон, и платиново-белые волосы Элисии взметнулись сзади.

Огонёк газовой лампы судорожно затрепетал несколько раз и — погас.

Но тьма не наступила.

Вместо неё — бледное, режущее глаза сияние.

Свет снега.

Бесконечная белизна, отражающая какой-то невидимый источник света.

Элисия поднялась на ноги.

Под ногами больше не было серой подушки.

Под ногами был снег.

По щиколотку — ледяной, обжигающий, и он прибывал.

Стены исчезли.

Потолок исчез.

Газовая лампа исчезла.

Она стояла на бескрайней снежной равнине.

Метель выла. Видимость — меньше десяти шагов.

Дальше мир превращался в сплошной белый хаос — словно великан прошёлся белой краской по всему полотну.

Издалека донеслись выстрелы.

Глухие, придавленные ветром — как будто из другого мира.

Бах. Бах-бах. Бах-бах-бах.

Потом — взрывы.

БУММ!!

Земля дрогнула.

Снежинки разлетелись во все стороны от ударной волны.

Элисия моргнула и поставила в голове ещё один вопросительный знак.

…??

Что вообще происходит?

Она посмотрела на себя.

Слава богу — она всё та же.

Платиново-белые волосы. Серый плащ. Академическая форма для девочек.

Серебряная кошка Морозный сахар жалась к её ногам — вся шёрстка дыбом, из горла вырывалось тихое тревожное мяуканье.

— Не бойся.

Элисия присела на корточки и осторожно погладила Морозный сахар по голове.

— Я тоже не понимаю, что происходит.

Она выпрямилась. Фиолетовые глаза смотрели в глубину метели.

В белом хаосе что-то тёмное едва угадывалось.

Башня.

Огромная, чёрная как смоль башня.

Она стояла в метели — буря наполовину скрывала её, был виден только размытый силуэт.

Но даже силуэта хватало, чтобы почувствовать её присутствие.

Давящее, удушающее присутствие.

Чёрная костяная игла, вонзённая в небо.

Надгробие, которое никогда не падёт.

Молнии клубились у вершины, издавая глухой гул.

Элисия склонила голову набок.

— …Башня, — тихо произнесла она.

Впервые она оказалась в чужом ментальном пространстве.

Маргарита говорила: у каждого пространства свой облик.

Ментальное пространство Пути Луны — серебряный туман и бесконечные отражения. Пространство Пути Колесницы — горнило из стали и огня.

А пространство Пути Башни…

Вот оно?

Поле боя в метели.

Чёрная башня, которая стоит вечно — посреди бурана, который не утихает.

Белый ад Павла

Маргарита фон Оппенхаймер этого никак не ожидала.

Простейший, самый базовый расклад таро — крест.

Начальный ритуал пути возврата, годный лишь для примерного определения частоты странника.

И всё же — именно он позволил силе Павелы выйти из-под контроля до такой степени.

Она не успела перевернуть последнюю карту.

Пальцы едва коснулись края лежавшей рубашкой вверх карты — и с серебряноволосой девушки напротив рванул яростный вихрь.

Без единого предупреждения.

Словно кто-то заложил бомбу под зеркальную гладь озера и взорвал её в самый неожиданный момент.

Маргариту швырнуло в воздух.

Она выровнялась на лету, военные сапоги прочертили длинную борозду по твёрдой поверхности — и всё-таки устояла.

Потом подняла голову.

И замерла.

Подземного класса вокруг не было.

Метель.

Всеобъемлющая, слепящая метель.

Выстрелы. Взрывы.

Рёв мехов.

Зрачки Маргариты резко сузились.

Она поняла сразу.

Призрачный мир.

Сила Павелы породила призрачный мир.

За двадцать лет она видела такое трижды.

Первый раз — на северной границе.

Странник Пути Луны потерял контроль в ночь полнолуния.

Всё поле боя накрыло серебристым туманом. Солдаты с обеих сторон погрузились каждый в свой самый тёмный страх: одни видели погибших близких, другие — убитых ими врагов, третьи — воспоминания, на которые никогда не желали смотреть.

Тот призрачный мир продержался ровно три часа.

Когда туман рассеялся, треть солдат на поле боя сошла с ума.

Второй раз — шесть лет назад.

Она собственными глазами видела, как потерял контроль Разрушитель Ранга VI.

Тот случай…

Она не хотела о нём вспоминать.

Полгорода.

Больше трёх тысяч жизней.

Включая жену и двух детей самого Разрушителя.

Третий раз…

Третий раз — она сама.

В той битве, что изменила весь её жизненный путь.

Но это другая история.

Призрачный мир — особое пространство, возникающее, когда сила пути возврата начинает напрямую влиять на реальность.

В обычных условиях связь странника с Изначальным морем однонаправлена.

Они черпают силу из этого незримого океана сознания, преобразуя её в реальные способности.

У этого процесса есть чёткие границы, контролируемый диапазон, предсказуемый результат.

Словно черпать воду из колодца ведром: берёшь ровно столько, сколько вмещает ведро, — весь колодец на поверхность не выволочешь.

Но в крайних обстоятельствах —

Когда душевное состояние странника резко колышется.

Когда эрозия пути возврата пробивает некий порог.

Когда связь странника с Изначальным морем становится слишком тесной.

Граница ломается.

Сила пути возврата уже не просто «используется» странником — она начинает активно «просачиваться» в реальность.

Чёрные воды Изначального моря хлынут обратно в настоящий мир, и в нём возникнет особый участок, подвластный законам пути возврата.

В призрачном мире обычные законы физики искажаются.

В призрачном мире суть пути возврата обретает зримое воплощение.

В призрачном мире те «вещи», что бродят по краям Изначального моря, получают путь в реальность.

А раз уж призрачный мир явился — никто, включая самого странника, его породившего, не способен просто так «отозвать» его обратно.

Маргарита глубоко вдохнула. Ледяной воздух хлынул в лёгкие, обжёг изнутри.

Единственная хорошая новость: определённая подготовка у неё всё же была.

Этот подземный класс сам по себе был особым местом.

Не просто учебное помещение — замкнутое пространство, которое она самолично обустроила: рукотворный, управляемый миниатюрный призрачный мир.

Специально для того, чтобы изолировать воздействие сил пути возврата на внешний мир.

Теоретически, что бы ни произошло внутри, Академия снаружи останется нетронутой.

Но сейчас…

Она огляделась. Тёмно-зелёные глаза сузились от бьющей в лицо метели.

Масштаб этого призрачного мира оказался куда больше, чем она предполагала.

Не с класс.

Не с здание.

А с целое поле боя.

Форма призрачного мира обычно определяется душевным состоянием того, кто его породил: пространство принимает облик сцены, врезавшейся в память глубже всего, или «якоря» сознания.

Странники Пути Луны создают миры тумана и видений.

Странники Пути Колесницы — горнило стали и пламени.

А странники Пути Башни…

Маргарита ожидала увидеть руины.

Рухнувшие здания.

Круговорот разрушения и возрождения.

Но она не ожидала, что «якорем» этой девушки окажется именно такое поле боя.

……

Что ж. Павела тоже не ожидала.

Но ещё меньше она ожидала другого —

Что снова окажется здесь.

Боль.

Разрывающая — из самого позвоночника.

Ощущение, словно кто-то вогнал раскалённый прут прямо в спинной мозг и стал им ворочать.

Не метафора.

Буквально.

Потому что нейронные зонды и правда торчали у неё в позвоночнике прямо сейчас.

Павела.

Нет — в тот момент она ещё была Павлом Ивановичем Соколовым.

Она открыла глаза.

Первый миг, когда она открыла глаза как Павел.

Первый миг перехода.

Первый миг в этом мире.

Она увидела то, чего никогда не смогла бы забыть.

Сначала — белый цвет.

Везде белый.

Весь мир был поглощён бураном.

Сквозь смотровое стекло кабины, покрытое трещинами и инеем, она увидела ад.

Не огненный.

Ледяной.

Небо — свинцово-серое. Тяжёлые тучи нависали так низко, что, казалось, можно было дотянуться рукой. Снег сыпался из этой мглы нескончаемым потоком — словно вечное проклятие.

Земля — белая. Снег покрывал всё, размывая все контуры в бесформенный хаос.

Ветер выл, вздымая снежную крупу, что резала обзор, точно ножи.

Потом — разрозненные чёрные и красные пятна.

Цвет обломков.

Цвет крови.

Остовы мехов были разбросаны по снежной равнине — как груды брошенного металлолома.

Железные стражи и Мятежники усарского производства, викторианские рыцарские мехи.

Их искорёженные корпуса торчали из снега наполовину: одни ещё дымились, плавя сугробы вокруг в грязные лужи; другие уже совсем остыли — немые надгробья на снежной равнине, которые метель методично засыпала.

Трупы.

Везде трупы.

Одни сохранили человеческий облик — свернулись в воронках или рухнули у обломков, присыпанные тонким слоем снега, словно укрытые жалким саваном.

Другие разнесло снарядами в клочья — остались лишь неузнаваемые… части, режущие глаза на фоне белизны.

Третьи превратились в ледяные статуи — застыли в позе последнего мгновения жизни, как жуткие скульптуры.

Из снега торчала рука.

Только рука.

Пять пальцев растопырены — то ли мольба о помощи, то ли попытка за что-то ухватиться.

Ниже запястья — кровавый снег; свежие хлопья уже засыпали его и скоро скроют совсем.

Тела не было видно.

Может, его уже и не существовало.

Вдалеке сквозь метель едва различался огромный силуэт.

Викторианский мех преследовал разбегающихся усарских солдат.

Он двигался плавно и неторопливо — каждый шаг почти танцевальный. В буране то появлялся, то растворялся — призрак из кошмара.

Лёгкое движение паровым клинком — и несколько фигурок, барахтавшихся в снегу, повалились, как скошенные колосья.

Криков не было.

Буран был слишком силён.

Были видны лишь маленькие чёрные силуэты — они падали, и белизна их поглощала.

Мех даже не остановился. Ушёл вперёд, растворился в снежной мгле — искать следующих.

Ещё дальше гремела артиллерия.

Оранжево-красные всполохи вспыхивали и гасли в белесой мгле — болезненный фейерверк. Каждая вспышка на миг озаряла кружащийся снег.

Каждая вспышка — новые смерти.

Каждый раскат — чья-то жизнь, оборванная навсегда.

Мех Павелы — потрёпанный «Мятежник-IV» — стоял на полуколенях в воронке. Броня была покрыта льдом и снегом, и он смотрелся как могила, которую уже начали забывать.

В кабине стоял запах машинного масла, пота и крови. Холод сочился сквозь трещины в броне — дыхание превращалось в пар.

Сигналы тревоги сыпались один за другим. Красные огни аварийной индикации неистово мигали. На приборной панели больше половины показателей зашкаливало.

Левая рука: гидравлика — отказ.

Правая нога: привод — перегрев.

Целостность брони — тридцать семь процентов.

Боезапас — двенадцать процентов.

Жизненные показатели пилота… отклонение от нормы.

Она опустила взгляд на руки.

Не её руки.

Руки Павла.

Тонкие, всё в шрамах — суставы такие хрупкие, что не вязались с образом пилота меха. Сейчас они намертво сжимали рычаги управления, побелевшие от напряжения и холода.

Руки девушки.

Записанные на мужское имя — Павел Иванович Соколов.

Вот каким был её первый миг в этом мире.

Вот что она увидела, открыв глаза как Павел Иванович Соколов, рядовой 404-го отдельного штрафбата, номер 404-631.

Ад.

Белый, ледяной, поглощённый бураном ад.

И вот — она снова здесь.

Знаю одно: будет бойня!

Павела запомнила себя в тот момент навсегда.

Запомнила страх, поднявшийся из самого костного мозга.

Тот страх, что превращает конечности в вату, останавливает мысль, сводит все инстинкты самосохранения в кашу.

Она помнила, как тогда сломалась.

Обычный человек из современного мира — брошенный в ледяной, кровавый, полный смерти ад.

Нейронные зонды в позвоночнике.

Тело — сплошная рана.

Кругом — артиллерийская канонада.

Она даже не знала, как пережила первые несколько минут.

Она помнила и то, каким было тогда отчаяние.

Когда поняла, что это не сон.

Когда поняла, что действительно заперта в теле этой девушки.

Когда поняла, что если не хочет умереть — придётся продолжать сражаться.

Это отчаяние было таким тяжёлым, что почти раздавило душу.

Но сейчас —

Павела моргнула.

В зрачках плясало багровое сияние.

Но сейчас — уже нет.

Сейчас ей было прекрасно.

Лучше, чем когда-либо.

По телу разливалась тёплая сила — словно внутри наконец проснулось что-то давно дремавшее.

Эта сила делала мысли невероятно чёткими, обостряла все чувства до предела, позволяла видеть…

Трещины.

Везде трещины.

В сочленениях брони викторианского меха — трещины.

В мёрзлом грунте у края воронки — трещины.

В каждой снежинке, что кружилась в метели, — трещины.

Весь мир — карта, испещрённая разломами. Достаточно лёгкого толчка — и всё рухнет.

Как хорошо.

Она думала.

Зачем прежняя я боялась?

Зачем прежняя я ломалась?

Зачем прежняя я отчаивалась?

Стоило лишь набраться смелости — и всё стало бы так просто.

Те враги, что гнались за ней?

Убить — и всё.

Те генералы, что бросили её на передовую?

Убить — и всё.

Те аристократы, что решают её судьбу, сидя в тёплых дворцах?

Убить — и всё.

Убить их.

Уничтожить.

Иначе они придут убивать её.

Что может быть проще, правда?

Бей первым — или получишь первым.

Лучше уничтожить других, чем позволить им уничтожить тебя.

Лучше расцвести в разрушении, чем прозябать в страхе.

Ах да. И ещё кое-что.

Глаза Павелы слегка сузились.

Та штука в её ментальном пространстве.

Привратник.

Она чуть не забыла.

Тот пылающий сгусток пустоты.

Он не сказал ей, что Лев — душа, которую Путь Башни коснулся перед самой смертью.

Он хотел сделать её сосудом для «воли Башни».

Он хотел, чтобы она привела разрушение в реальный мир.

Проклятая тварь.

Вот разберётся с тем, что творится здесь.

Вернётся в ту серую пустошь.

И убьёт его тоже.

С такими мыслями —

уголки губ Павелы начали медленно ползти вверх.

Это была совершенно не та улыбка, к которой все привыкли.

Не та холодная насмешка с оттенком сарказма.

Не та вымученная улыбка, скрывающая боль.

А… чистая. Детская.

Как улыбка ребёнка, который разворачивает подарок утром на Рождество.

Как улыбка голодного человека, завидевшего наконец еду.

Как улыбка заблудившегося путника, нашедшего наконец дорогу домой.

— Дорогая система, — произнесла она тихо, и в голосе скользнуло что-то почти капризное. — Скажи: я права?

— — —『ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!!!』— — —

Голос системы прозвучал у неё в голове. Но на этот раз в неизменно холодном механическом тоне мелькнуло что-то похожее на… растерянность?

— — —『Обнаружено развёртывание призрачного мира』— — —

— — —『Текущее местонахождение: неизвестное пространство』— — —

— — —『Предупреждение』— — —

— — —『Индекс ментального заражения носителя: 89%』— — —

— — —『Стабильность доминирующей личности: 41%… 39%… 37%…』— — —

— — —『Предупреждение: стабильность доминирующей личности продолжает снижаться』— — —

— — —『Предупреждение: зафиксировано критическое отклонение параметров личности носителя』— — —

— — —『Предупреждение: текущее психическое состояние — высокая степень аномальности』— — —

— — —『Предупреждение: обнаружено большое количество враждебных целей』— — —

— — —『Предупреждение: обнаружена угроза рангового уровня』— — —

— — —『Предупреждение: обнаружено——』— — —

Сигналы слились в сплошной поток.

Один за другим, непрерывной чередой мигая на краях сознания Павелы.

Словно охваченный паникой помощник, что в исступлении листает бумаги, пытаясь найти выход.

Павела нашла это забавным.

Она никогда не видела систему такой… растерянной.

Та, что всегда была холодна и выдавала лишь механические предупреждения, сейчас звучала почти как —

— Ты боишься? — спросила Павела, склонив голову набок, с искренним любопытством в голосе.

— Значит, ты тоже умеешь бояться?

— Как интересно.

— — —『Предупреждение: рекомендуется немедленно выполнить глубокое дыхание, попытаться стабилизировать эмоциональное состояние』— — —

— — —『Рекомендация: активировать протокол успокоения』— — —

— — —『Рекомендация: немедленно покинуть текущую обстановку』— — —

— — —『Предупреждение: текущее психическое состояние носителя не пригодно для проведения боевых действий любого рода』— — —

— Не пригодно для боя? — Павела тихо рассмеялась. — А по мне, я сейчас в лучшей форме в жизни.

Она повела запястьями, чувствуя обратную связь от меха.

Гидравлика «Мятежника-IV» скрипнула и заскрежетала — будто зверь, долго спавший и наконец пробудившийся.

— Никогда не было так хорошо. — Голос негромкий; в багровых глазах горело что-то исступлённое. — Голова ясная, чувства острые, силы — хоть отбавляй…

— Разве это не идеальное состояние для боя?

К этому моменту она уже подняла меха со дна воронки.

Пальцы выбивали по рычагам лёгкую дробь — словно наигрывали мелодию, слышную только ей одной.

— Знаешь, система…

— В этом мире никто не придёт тебя спасать.

— Спасти себя можешь только ты сама.

— А лучший способ спасти себя…

Глаза сузились. В зрачках — багровый огонь.

— Убить их раньше, чем они убьют тебя.

«Мятежник-IV» медленно распрямился в метели. Снег посыпался с брони, обнажив под собой изрубцованный металл.

Гидравлика взревела. Из суставов повалил пар, клубами расплываясь в студёном ветру.

Этот разбитый мех словно тоже почувствовал настроение пилота — и отозвался возбуждённым гулом.

Павела огляделась.

Метель.

Поле боя.

Вдалеке — едва различимые силуэты врагов.

Система только что предупреждала о каком-то там развёртывании?

А, призрачный мир.

Непонятно что. Неважно.

Сейчас она знала одно —

Будет бойня!

Карнавал!

Первый выстрел.

В миг, когда Павела нажала на спуск, мир словно замер.

Она видела слишком чётко.

Тот викторианский мех.

Чёрный рыцарь, добивавший разбегавшихся солдат.

В стыке нагрудной брони — трещина.

Не видимая глазу.

А что-то более глубокое — структурная слабость.

Как стекло, изнутри расчерченное паутиной трещин: один лёгкий толчок — и вдребезги.

Лёгкое движение пальца.

Снаряд прорезал метель и точно вошёл в трещину.

Б-БАМ——!!

Грудь меха разнесло изнутри — огонь и обломки брызнули во все стороны. Кабину разорвало в клочья. Пилот не успел даже вскрикнуть — превратился в запчасти вместе со своим мехом.

Павела засмеялась.

— Ха~

Тихий смешок, почти утонувший в метели.

Она повернулась к следующей цели.

— — —『Предупреждение!』— — —

— — —『Обнаружено избыточное использование способностей пути возврата』— — —

— — —『Индекс ментального заражения: 91%』— — —

— — —『Стабильность доминирующей личности: 35%… 34%…』— — —

— — —『Предупреждение: эрозия ускоряется』— — —

— Угу~, уже знаю~, — протянула Павела.

Голос звучал легко и радостно, с капризным тянущимся окончанием — как у ребёнка, увлечённого игрой.

Второй выстрел.

Голова ещё одного вражеского меха взорвалась — как грецкий орех под молотком.

— Система-а~, — пропела она, не переставая корректировать прицел. — Ну ты же видишь~ — я просто защищаюсь~.

Третий выстрел.

Мех противника, перезаряжавший орудие, получил пробоину в борт — боеприпасы сдетонировали, и в метели распустился огромный огненный цветок.

— Они же хотят меня убить~.

— Не убью я их — убьют они меня~.

— Это называется самооборона, правда же~?

Четвёртый выстрел.

Пятый.

Шестой.

Три снаряда — меньше чем за две секунды — точно легли в три разные цели.

Один мех лишился коленного сустава и рухнул, потеряв равновесие.

У другого пробили реактор — корпус разорвало пополам в облаке пара.

Третьему снаряд прошёл прямо сквозь кабину — кровь хлынула из расщелин в броне.

— Видишь~?

— Я метко стреляю~.

— С одного выстрела~.

— Разве не здорово~?

— — —『Предупреждение!!!』— — —

— — —『Индекс ментального заражения: 93%』— — —

— — —『Стабильность доминирующей личности: 31%』— — —

— — —『Предупреждение: продолжение использования способностей пути возврата приведёт к необратимому углублению эрозии』— — —

— — —『Предупреждение: критически низкая стабильность доминирующей личности влечёт непоправимые последствия』— — —

— — —『Настоятельно рекомендуется немедленно прекратить——』— — —

— Эй, система~, — перебила Павела, и в голосе мелькнула обида. — Ты хоть раз не можешь меня похвалить~?

— Я так хорошо стреляю~.

— Я сейчас с одного выстрела~.

— Неужели так сложно сказать «молодец»~?

Губы слегка надулись — совсем как у ребёнка, которого не похвалили.

— Ты всё время предупреждаешь, предупреждаешь, предупреждаешь~.

— Как надоело~.

Седьмой выстрел.

Мех, пытавшийся зайти с фланга, получил снаряд в силовое ядро — корпус превратился в огненный шар, кувыркавшийся в серии взрывов.

— Ну вот же~.

— Я такая меткая~.

— Разве тебе не приятно~?

Но именно в тот миг, когда прозвучал этот выстрел, снаряд ударил «Мятежника-IV» в левое плечо.

Б-БАМ——!

Мех бросило в сторону. Павелу швырнуло вслед — ремень безопасности врезался в ключицу с глухим треском.

Бронепластина левого плеча отвалилась целиком, обнажив скрученный металлический каркас и шипящие гидравлические трубки.

Больно.

В левом плече — тупая боль. Не меха. Её собственная.

Система прямого подключения честно передала нервам удар, принятый машиной.

Павела мельком глянула вниз.

Металлическая застёжка ремня содрала ткань на левом плече — кожа под ней быстро багровела.

— Ай-яй-яй~. — Она чуть наклонила голову; в голосе не было ни тени боли. — Попали же~.

Она засмеялась и повернулась в сторону выстрела.

Восьмой выстрел.

Мех, атаковавший исподтишка, разнесло в щепки.

— Нападать из засады нехорошо~, — пропела Павела, не переставая стрелять.

Смех разносился по полю сквозь метель.

Некоторые из бегущих усарских солдат, услышав его, замерли — не понимая, что происходит.

Некоторые викторианские рыцари, услышав его, почувствовали, как стынет спина — какой-то первобытный страх.

Так не смеются нормальные люди.

Этот смех был —

— Девятый, десятый.

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!!

Так смеётся охотник, гонящийся за добычей.

Так смеётся зверь, рвущий жертву.

Так смеётся безумец, уничтожающий всё вокруг.

……

Клац.

Выстрелы смолкли.

Павела замерла и опустила взгляд на приборную панель.

Боезапас: 0%.

— Ой~, — она моргнула; на лице мелькнуло лёгкое замешательство. — Патроны кончились~.

— Как быстро~.

— А врагов ещё так много осталось~.

В голосе не было ни капли страха — только предвкушение.

— Тогда…

Она надавила рычаг — из бокового держателя меха выдвинулся паровой боевой топор. Старый, ржавый. На лезвии — засохшая кровь.

— Сойдёт и это~.

Рукопашная.

Павела бросила «Мятежника-IV» на ближайшего противника.

Стандартный викторианский рыцарский мех занёс паровой клинок для удара.

Она снова увидела трещины.

В плечевом суставе меха.

В щели подмышечной брони, открывшейся при замахе.

В центре тяжести, чуть сместившемся вперёд ради равновесия.

Время словно замедлилось.

Она видела траекторию клинка.

Видела дугу, что острие чертило в воздухе.

Видела путь, по которому распределялась сила удара.

Но она шагнула навстречу.

Клинок пробил правый бок «Мятежника-IV» — насквозь сквозь две бронепластины. До кабины — меньше тридцати сантиметров.

Правый бок Павелы обожгло болью.

Тело дёрнулось. Уголок рта — кровавая пена.

Но топор уже летел.

Лезвие точно вошло в трещину — структурный изъян плечевого сустава вражеского меха.

Хрясь——!!

Правая рука меха вместе со сжатым клинком отвалилась и, кувыркаясь, ушла в снег.

Второй удар.

По обнажившейся кабине.

Кровь брызнула.

Изуродованное тело выпало из расколотой кабины.

Павела посмотрела на обломок клинка, торчавший из живота её меха.

— Ха-ха~, — засмеялась она, вытащила обломок из брони и бросила в снег. — С одного удара~.

— — —『Предупреждение!!!』— — —

— — —『Целостность правой боковой брони меха: 12%』— — —

— — —『Защитный слой кабины повреждён』— — —

— — —『Обнаружена аномальная обратная связь давления в области правых рёбер』— — —

— — —『Рекомендуется немедленно выйти из боя——』— — —

— Нет!

Второй противник — тяжёлый рыцарский мех, закованный в толстую броню с головы до ног. Живая крепость.

Паровой боевой молот обрушился на Павелу — с силой, способной сплющить паровой экипаж.

Павела не уклонилась.

Она увидела трещину.

Не на мехе.

На рукояти молота.

Еле заметная линия усталостного разрушения металла.

Она подняла топор навстречу падающему молоту.

Два оружия столкнулись в воздухе.

Б-БАМ——!!

Взрывная волна вздыбила снег.

Рукоять молота переломилась точно по трещине — тяжёлая голова улетела в сторону, ударилась в снег, подняв белое облако.

А топор Павелы…

Тоже сломался.

Лезвие отлетело от рукояти, несколько раз перевернулось в воздухе и пропало в метели.

Но цена оказалась выше.

Удар прошёл по руке меха волной через весь корпус.

Гидравлика правой руки «Мятежника-IV» с пронзительным металлическим воплем едва не перегорела — три гидравлические трубки лопнули одновременно, кипящее масло хлынуло наружу и в студёном ветру превратилось в облако жгучего пара.

По правой руке Павелы прошла волна разрывающей боли.

Не перелом.

Система прямого подключения влила в нервы обратную связь от лопнувших трубок.

Ощущение — словно раскалённую проволоку медленно тянут по внутренней стороне руки от плеча до кончиков пальцев.

Правую руку свело судорогой — ногти вонзились в ладонь, на рычагах остались кровавые царапины.

— Ай-яй~, — произнесла она, глядя на обломок рукояти; в голосе — лёгкое сожаление. — Сломался~.

Тяжёлый мех, лишившийся оружия, на миг замер — и попятился.

Поздно.

Павела бросила обломок и бросила «Мятежника-IV» вперёд.

Без оружия.

Значит, кулаками.

Стальной кулак меха врезался в нагрудник тяжёлой машины.

Раз.

Броня вмялась.

Два.

Броня треснула.

Три.

Броня раскрошилась, обнажив внутренние механизмы и трубки.

Четыре.

Насквозь — через кабину.

Кровь потекла по руке меха и быстро застыла в студёном ветру тёмно-красными сосульками.

— Ха-ха-ха——

Павела засмеялась громче.

— Весело!

— Как же весело!!

— — —『Предупреждение!!!』— — —

— — —『Индекс ментального заражения: 96%』— — —

— — —『Стабильность доминирующей личности: 24%』— — —

— — —『Предупреждение: приближение к критическому значению』— — —

— — —『Предупреждение: немедленно прекратить любые боевые действия』— — —

— — —『Предупреждение: если продолжать——』— — —

— Достали!! — Голос Павелы вдруг стал резким. — Я же сказала! Я защищаюсь! Почему ты никак не можешь понять!!?

Она повернулась к следующему.

Ещё один викторианский мех.

Трещина.

Коленный сустав.

Удар.

Мех рухнул на колени.

Шов головной брони.

Удар.

Голова взорвалась, осколки брызнули.

— Знаешь, система, — говорила Павела, несясь к следующей цели. — Когда я первый раз оказалась здесь.

Удар.

Ещё один нагрудник вмялся.

— Мне было так страшно.

Два удара.

Броня раскрошилась.

— Так страшно. Так страшно.

Три удара.

Кровь брызнула.

— Я думала — снова умру.

Она развернулась навстречу следующему.

Уклон.

Трещина.

Удар по реактору.

Взрыв.

Огонь поглотил мех.

— Тогда я ничего не умела.

— Не знала, как управлять мехом.

— Не знала, как воевать.

— Я была просто обычным человеком.

Ещё один.

Трещина.

Плечевой сустав.

Удар — и рука противника оторвалась.

Этой рукой — по голове.

Металл бил по металлу. Звук катился по полю сквозь метель.

— Я должна была сидеть дома и играть в игры.

— Я должна была отсыпаться по выходным.

— Я должна была——

Голос становился всё громче, всё быстрее.

Ещё один враг.

Она не разглядела, что за модель.

Только трещины.

Бесчисленные трещины.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть.

Пока мех не превратился в груду скрученного металлолома.

— Меня здесь вообще не должно было быть——!!

Бой превратился в бойню.

Ритм ускорялся.

Один враг. Трещина. Удар. Следующий.

Двое сразу. Две трещины. Уклон. Левый, правый. Два остова.

Трое. Четверо. Пятеро.

Трещина, трещина, трещина.

Удар, удар, удар.

Внешняя броня «Мятежника» была избита до дыр, гидравлика выла на грани отказа, кабину захлёстывали сигналы тревоги.

Ей было всё равно.

Она просто убивала.

Убивала, убивала, убивала, убивала.

— Я помню——

Она кричала, не переставая убивать.

— Когда убила в первый раз——

Голову одного врага снесло с плеч.

— Меня вырвало——

Кабину другого она пробила насквозь.

— Выворачивало до темноты в глазах——

Ещё один. Ещё. Ещё.

— Но никому не было дела——

— Никто не спросил, как я——

— Мне просто сказали——

— Продолжай воевать——

— Продолжай убивать——

— Не убьёшь — умрёшь сама——

Её кулаки уже деформировались.

Руки «Мятежника-IV» давно вышли из строя: пальцы скрючены, суставы повреждены, металлический каркас торчал из расколотой брони.

Но она не останавливалась.

— Сколько я убила——?

Удар.

— Я уже не помню——

Удар.

— Десятки——?

Удар.

— Сотни——?

Удар.

— Не знаю——

Удар.

— Знаю только одно——

Удар.

— Если не убью их——

Удар.

— Они убьют меня——

Удар.

— Значит, я должна убивать——

Удар.

— Убивать убивать убивать убивать——

Последний.

Викторианский мех еле держался — пилот, похоже, уже сломался и пытался бежать.

Павела бросилась следом.

Покалеченный мех налетел на беглеца — как обезумевший зверь.

Две разбитые машины сцепились и покатились по снегу.

Павела оказалась сверху.

Удар.

Кабина вмялась.

Удар.

Броня раскрылась.

Удар.

Удар.

Удар.

Удар удар удар удар удар удар——

Пока мех не превратился в неузнаваемую груду металла.

Пока пилот внутри не превратился в неузнаваемое месиво.

Пока руки «Мятежника» окончательно не вышли из строя и она больше не могла ударить.

Потом.

Тишина.

Метель всё ещё выла.

Но живых врагов на поле боя не осталось.

Павела сидела на груде металлолома, хватая ртом воздух.

Кабину захлёстывали сигналы тревоги. Красные огни мигали без остановки.

Сейчас она была такой же разбитой, как её мех.

Правая рука кровила от плеча до локтя, и вся рука потеряла чувствительность. Рана на левой щеке шла от скулы до подбородка — кровь и слёзы смешались, не разобрать, что есть что. Ноги обожгло паром: большие участки кожи покраснели и вздулись пузырями, кое-где уже сочилась тканевая жидкость.

Нейронные зонды в позвоночнике никуда не делись — каждый как раскалённый нож, медленно провёртывавшийся в нервах.

Но она была жива.

Как выжатая тряпка. Как скомканный, разорванный клочок бумаги. Как выжеванные ошмётки.

Но жива.

Она просто запрокинула голову и уставилась в свинцово-серое небо.

На кружившийся снег.

— Ха…

Тихий смешок вырвался сам.

— Ха-ха…

Громче.

— Ха-ха-ха-ха-ха——

Она засмеялась.

Безудержно. Безоглядно. Без остатка.

Смех разносился по полю сквозь метель — как какое-то искажённое торжество победителя.

— Я победила——

Она кричала, хохоча.

— Я выжила——

— Вы все мертвы——

— А я выжила——!!

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха——

Смех становился всё громче, всё безумнее.

Но постепенно.

Он начал меняться.

— Ха-ха-ха… ха-ха… ха…

Рваться.

Дрожать.

Превращаться в…

— …У-у…

Тихое всхлипывание прорвалось сквозь смех.

— У-у… у-у-у…

Смех оборвался.

И вместо него——

— У-у-у-у-у——

Плач.

Надломленный, отчаянный, разрывающий душу плач.

Павела сотрясалась всем телом.

Слёзы хлынули из багровых глаз, потекли по щекам, капнули на холодный металл.

— Я же не хотела… — говорила она, давясь слезами. — Я не хотела сюда попадать…

Боль в позвоночнике не прекращалась. Нейронные зонды всё ещё торчали в нём — каждый вдох давался как разрыв.

— Я не хотела воевать…

Она скорчилась, как раненый зверёк.

— Я не хотела никого убивать…

Слёзы застилали глаза, но картины всё равно стояли перед ней чётко.

Те, кого она убила.

Те мехи, что она разбила.

Кровь, хлынувшая из кабин.

Тела, превратившиеся в кашу под её кулаками.

— Я просто хочу домой…

Голос становился всё тише, всё тоньше.

— Я просто хочу вернуться в свой мир…

— Хочу спать на своей кровати…

— Хочу есть мамину еду…

— Хочу играть в игры с друзьями…

— Хочу жить нормальной жизнью…

— Я не хочу…

— Я не хочу через это проходить…

— Я не хочу барахтаться в этом аду…

— Я не хочу каждый день балансировать на краю смерти…

— Я не хочу…

— Я не хочу…

— Я НЕ ХОЧУ——!!

Плач становился всё громче, всё пронзительнее.

На этом поле, укрытом метелью.

В этом аду, усеянном мертвецами.

Душа из другого мира наконец выпустила на волю отчаяние, которое слишком долго держала взаперти.

Всю стойкость.

Всё хладнокровие.

Всё «так надо, чтобы выжить».

Всё «я должна была».

В этот миг — всё рухнуло.

Осталось только тело шестнадцатилетней девушки, скорчившейся в кабине разбитого меха, — рыдающей в метели.

Она не хотела быть никаким «коварным Павлом».

Она не хотела быть никаким Кальдербургским призраком.

Она не хотела быть никаким Разрушителем Пути Башни.

Она просто хотела…

Просто хотела…

— Я просто хочу домой…

Голос был тонкий, как нитка, — метель почти его поглотила.

— Пожалуйста…

— Отпустите меня домой…

— Пожалуйста…

Но никто не откликался.

Только метель.

Только холод.

Только этот бесконечный, белый, ледяной ад.

……

— — —『…』— — —

— — —『Обнаружено резкое колебание эмоций носителя』— — —

— — —『Индекс ментального заражения: 94%… 92%… 89%…』— — —

— — —『Стабильность доминирующей личности: 24%… 27%… 30%…』— — —

— — —『Эмоциональное состояние носителя стабилизируется』— — —

— — —『…』— — —

— — —『…Прости.』— — —

Павела не ответила.

Она просто сидела, скорчившись в кресле, и плакала беззвучно.

Кончились слёзы — осталась дрожь.

Прошла дрожь — осталась тишина.

Молча, скорчившись — в мире, который ей не принадлежал, в теле, которое ей не принадлежало, неся судьбу, которая ей не принадлежала.

Метель всё ещё выла.

А вдалеке чёрная башня всё так же стояла между небом и землёй — и смотрела на всё это сверху вниз.

Какой жуткий смех

Фредерик фон Эшфорд дрожал.

Не от холода.

Ну, отчасти и от холода тоже.

В этом проклятом месте было градусов двадцать ниже нуля, метель вгрызалась в кости, как ножи, а академический мундир был совершенно не рассчитан на подобные условия.

Тонкое шерстяное пальто на фоне бурана было что лист бумаги — холод без труда пронизывал каждый слой ткани и добирался до кожи.

Но главной причиной дрожи был не холод.

А тот смех. Несколько минут назад.

— Эй.

Он скрестил руки, стуча зубами, и покосился на Райнхарта, сидевшего на корточках рядом.

— Ты только что… слышал этот смех?

Райнхарт не ответил сразу.

Мрачный молодой человек ворошил ветку в костре. Огонь бросал два прыгающих оранжевых пятна в глубоко запавшие глаза. Лицо было таким же безучастным, как обычно, — будто поглощённое метелью поле боя вокруг было просто скучной декорацией.

— Слышал, — сказал он.

— И тебе не…

Фредерик сглотнул.

— …не жутковато?

Райнхарт снова ткнул веткой в огонь.

— На поле боя всяких психов хватает, — произнёс он тоном метеоролога, зачитывающего сводку погоды. — Нормально.

— Нормально?!

Голос Фредерика взлетел на полтона.

— Этот смех звучал так, будто кто-то откручивал врагу голову и напевал колыбельную. И ты называешь это нормально?

— Угу.

— У тебя вообще со словом «нормально» всё в порядке?

Райнхарт не удостоил его ответом.

Фредерик уткнулся лицом в колени и издал глухой стон.

Не так давно — может, десять минут назад, может, полчаса —

он всё ещё стоял в тренировочной зоне подземного класса и получал от Себастьяна.

Этот наставник в ливрее дворецкого выглядел полнейшим интеллигентом, а дрался — как медведь во фраке.

Фредерик со счёта сбился, сколько раз его бросали на землю.

Пять? Восемь? Двенадцать?

Каждый раз — хотелось пересмотреть смысл существования.

Последним был бросок через плечо.

Безупречный, учебниковый, беспощадный. С явным подтекстом «скоростью вашего прогресса я крайне недоволен».

Себастьян запустил его, как мешок с картошкой.

И он провалился в землю.

В буквальном смысле.

Провалился в землю.

Он отчётливо помнил то ощущение: удар о поверхность вдруг исчез, и вместо него — невесомость, падение.

Как будто пол внезапно оказался тонким льдом, который не выдержал его веса.

Картина вокруг мгновенно сменилась.

Серые каменные плиты — исчезли.

Огромные паровые люстры — исчезли.

Стены, покрытые резными узорами, — исчезли.

Вместо всего этого —

Метель.

Всеобъемлющая, слепящая метель.

Он с воплем летел с неба вниз — камень, небрежно брошенный судьбой, — и с размаху врезался в глубокий сугроб, выбив в нём идеальный человеческий отпечаток.

— Аааааааааа——пфу.

Крик мгновенно заглушила целая охапка снега во рту.

Он барахтался в снежной яме секунд тридцать, беспорядочно дрыгая руками и ногами, — черепаха, перевёрнутая на спину.

Снег набился в воротник, в манжеты, в штанины — ледяной и безжалостный.

Потом сверху протянулась рука.

Рука Маргариты.

Генерал-майор с видом полного смирения выдернула его из ямы, как намокшего котёнка.

— Встань.

Фредерик ещё не понял, что произошло. Он стоял с открытым ртом, весь в снегу — вылитый подмастерье-булочник, только что вылезший из мешка с мукой.

— Это… это что…

— Призрачный мир. — Голос Маргариты был спокоен, но в тёмно-зелёных глазах мелькало что-то, чего Фредерик прежде никогда в них не видел — тяжёлая, настоящая серьёзность. — Твоя новая однокурсница приготовила нам сюрприз.

Это был первый раз, когда Фредерик видел призрачный мир собственными глазами.

Честно говоря, лучше бы не видел.

……

Сейчас их было четверо — Фредерик, Райнхарт, Элисия и Маргарита фон Оппенхаймер.

Они сидели в укрытии — расщелине между двумя огромными скалами, случайно прислонившимися друг к другу. Места едва хватало на четверых.

Выступ над головой загораживал большую часть метели, но холод всё равно сочился в каждую щель.

Костёр разжёг Райнхарт.

Как ему удалось найти что-нибудь горючее в этих условиях и разжечь огонь в буране — Фредерик не знал и знать не хотел. Он только помнил, что когда оранжевый огонёк задрожал в расщелине, он чуть не расплакался от облегчения.

Пусть тепла от него хватало ровно на то, чтобы нос перестал быть «полностью обмороженным» и стал просто «очень холодным».

Но хоть что-то.

У входа в расщелину воздух чуть мерцал — словно за невидимым водяным пологом.

Это был щит иллюзий Элисии.

Девушка с платиново-белыми волосами до пола сидела в углу, поджав ноги, — фиолетовые глаза полуприкрыты, на кончиках пальцев дрожал сгусток серебристо-белого света.

Свет пульсировал ритмично — как дыхание. Каждая вспышка заставляла воздух у входа мерцать всё сильнее.

Снаружи расщелина не существовала.

Любой солдат — будь то усарский или викторианский беглец — видел бы лишь две обычные скалы под снегом: ни зазора, ни огня, ни следов человека.

Путь Луны. Ранг IV.

Обман, иллюзия, управление чувствами.

Фредерик вынужден был признать: при всём том, что Элисия в обычное время напоминала белый воздушный шарик, готовый в любой момент улететь, в нужную минуту её способности работали надёжно.

Жаль, что Себастьяну было не пробраться сюда.

Говорят, из-за особенности его природы всё, связанное с путём возврата, почти не действует на него.

Сейчас Фредерик ему завидовал.

А в самой глубине расщелины —

Генерал-майор Маргарита фон Оппенхаймер сидела, скрестив ноги, ладони парили над коленями сантиметрах в десяти. Пальцы слегка растопырены.

Перед ней висели десятки полупрозрачных световых экранов.

Светло-золотые. По их поверхности струились мелкие символы и схемы — будто невидимая сила проецировала их прямо в воздух.

На одних экранах — плотные строки текста. На других — контурные карты рельефа. На третьих — номера частей и журналы передвижений. А на некоторых — знаки и формулы, которых Фредерик не понимал вовсе.

Путь Мага.

Преобразование воли в слабое физическое воздействие на материю.

Так звучало его самое простое описание.

Но в руках человека уровня Маргариты слово «слабое» явно требовало переосмысления.

Она делала два дела одновременно.

Одной рукой листала заранее сохранённые архивные экраны — стремительно просматривала исторические записи военной разведки о сражениях на Восточном фронте.

Даты, места, части, метеосводки, данные рельефа, потери.

Другой рукой рисовала карту местности — в режиме реального времени.

Над её ладонью медленно складывалась светло-золотая трёхмерная модель: гребни, лощины, воронки, распределение обломков…

Каждая деталь добавлялась по мере расширения её зоны восприятия.

Затем она совмещала оба изображения.

Накладывала реальный рельеф на архивные записи.

По направлению метели, толщине снежного покрова, модели обломков — сужала круг поиска.

Фредерик смотрел, как данные на экранах мелькают с бешеной скоростью, и голова шла кругом.

— Нашли? — не удержался он.

Маргарита не ответила.

Лёгкая складка между бровей. Тёмно-зелёные глаза быстро скользили от экрана к экрану.

Фредерик благоразумно закрыл рот.

Костёр потрескивал.

Метель выла снаружи.

Вдалеке изредка гулко громыхало — и с потолка расщелины сыпалась каменная крошка.

Фредерик втянул голову в плечи и уставился в огонь.

— …Кстати, — негромко сказал он, подавшись к Райнхарту. — Как ты думаешь, наша новая однокурсница… Павела… где она сейчас?

Рука Райнхарта с веткой замерла.

— Не знаю.

— Ты вообще не беспокоишься?

Фредерик потёр покрасневшие от мороза пальцы. — Здесь же её призрачный мир, верно? А она сама? Ничего с ней не случится?

— Это её призрачный мир. — Райнхарт повторил спокойно. — Она — его центр.

— И что?

— Значит, в собственном призрачном мире она просто так не умрёт.

— «Просто так не умрёт» и «не умрёт» — это совершенно разные вещи…

Райнхарт опять промолчал.

Фредерик вздохнул и повернулся к Элисии в углу.

— Элисия, а ты как думаешь?

Девушка с платиново-белыми волосами чуть склонила голову. Фиолетовые глаза приоткрылись.

— Ну…

Голос — тихий и будто далёкий, как эхо издалека.

— Мне кажется… она ещё жива.

— Тебе кажется?

— Потому что призрачный мир ещё держится. — Элисия моргнула. — Если бы она умерла, он бы, наверное, уже рухнул.

— …Логично, — согласился он.

— И ещё. — Элисия чуть наклонила голову; в фиолетовых глазах мелькнуло задумчивое выражение. — Тот смех…

Фредерика передёрнуло.

— Не надо, не надо, не надо.

— …Звучал довольно радостно.

— Это не радость! Это безумие!

— Радость и безумие иногда очень похожи, — серьёзно сказала Элисия. — Оба — проявление чувств. Разница только в критериях наблюдателя.

— Мой критерий совершенно конкретный: смеяться во время убийства — это безумие!

— Но если она убивала своих врагов?

— Это всё равно…

Фредерик открыл рот, понял, что возразить нечего, и закрыл. — …Ладно, в этом есть логика. Но смех всё равно был жуткий.

— Да. — Элисия кивнула. — Немного жутковато.

Помолчала.

— Но плач после был ещё тяжелее.

В расщелине на миг стало тихо.

Костёр потрескивал.

Фредерик замолчал.

Да.

После смеха — плач.

Надломленный, отчаянный, как будто сама душа разрывалась в клочья.

Такой плач…

Фредерик опустил голову и уставился на свои ладони, порозовевшие в свете огня.

Ладони у него были в обширных ожоговых шрамах — кожа сморщена и скручена, как смятый пергамент.

Память о давней аварии.

Когда его Путь Колесницы пробудился и вышедшая из-под контроля сила спалила весь тренировочный зал.

Он помнил то ощущение.

Когда сила не слушается, тело не слушается, и ты смотришь, как разворачивается катастрофа, и не можешь ничего сделать.

Когда потом смотришь на разрушение, которое сам же и причинил, и хочется отрубить себе руки.

Так что он немного понимал.

То отчаяние в плаче.

Хотя нет.

Он, по сути, ничего не знал о прошлом этой новой однокурсницы. Не пережил ничего похожего. У него не было права говорить «понимаю».

Фредерик решил взять свои слова обратно.

Условия снятия призрачного мира

— Так что... может, пойдём искать её? — предложил Фредерик однокурсникам. — Это её призрачный мир, но просто бросить её вот так... мне как-то не по себе.

Райнхарт поднял голову и посмотрел на него.

В глубоко посаженных глазах, тонувших в тени, мелькнуло то, что Фредерик видел крайне редко, — колебание.

— ...Я тоже хочу пойти.

Голос его был тих.

— Но сейчас не время.

— Почему?

— Ты не видишь, что снаружи творится?

Райнхарт указал прутом в сторону выхода из пещеры.

— Везде разбитые отряды и обломки мехов. В призрачном мире всё настоящее — пули убивают, мехи давят. У нас нет ни мехов, ни оружия. Соваться туда — верная смерть.

Фредерик замолчал.

Он знал, что Райнхарт прав.

Да, он — Ранг II Пути Колесницы.

Его способность — обращать силу духа в сверхъестественный контроль над любым транспортным средством.

Но сейчас никакого транспортного средства у него не было.

Значит, способность сводилась к простому усилению собственного удара и стойкости.

В обычных условиях он мог принять на себя ударную волну среднекалиберного снаряда и отделаться лёгкими ранениями.

Но это в обычных условиях.

В этом призрачном мире его способности были серьёзно подавлены.

Это была не его область пути возврата — законы Пути Башни давили на всё остальное.

Сейчас он едва ли превосходил обычного человека.

У Райнхарта дела обстояли примерно так же.

Единственная, кто мог более или менее свободно использовать способности в этом призрачном мире, — Элисия.

Пластика Пути Луны действует в любом призрачном мире, потому что в основе иллюзии лежит искажение восприятия, а восприятие не принадлежит ни одному пути возврата.

Но физическое состояние Элисии не позволяло ей вести бой высокой интенсивности.

Поддержание иллюзорного щита уже забрало немало её сил.

Поэтому...

— Лучший выход, — сказал Райнхарт, — снять призрачный мир как можно скорее.

— После снятия, даже если она и правда потеряет рассудок...

Он помолчал.

— ...По крайней мере, вернувшись в реальность, у нас будет шанс вытащить её обратно.

Фредерик прикусил губу.

— ...Ты прав.

Он обернулся в глубь пещеры.

— Госпожа генерал-майор, способ снять призрачный мир...

— Не торопитесь.

Голос Маргариты фон Оппенхаймер донёсся из-за плавающих световых экранов — ровный, невозмутимый.

Её пальцы скользили между проекциями: накладывали карты местности друг на друга, раздвигали, перестраивали заново.

— Способ снятия призрачного мира зависит от пути возврата, его породившего.

Она говорила размеренно, в том темпе, каким объясняют студентам. Впрочем, она и впрямь сейчас читала лекцию — просто аудитория переехала со второго подземного этажа в пещеру посреди метели.

— У каждого пути возврата свой призрачный мир — со своими особенностями и своими условиями снятия. Детали всегда разнятся, но призрачные миры одного и того же пути всегда имеют общие черты.

Она подняла руку, указательный палец коснулся воздуха.

Новый световой экран развернулся прямо из ничего. На нём красовалась изящная карта Таро — третий Старший аркан. Императрица.

— Призрачный мир Пути Императрицы называют «Садом изобилия».

— Когда питающая теряет контроль, её призрачный мир превращает всё вокруг в дикие первобытные джунгли. Растения разрастаются с видимой глазу скоростью: лианы оплетают здания, мох поглощает сталь, цветы распускаются на руинах. Всё растёт, всё множится, всё почти насильственно рвётся к «жизни».

Пауза.

— Условие снятия — найти в центре призрачного мира «Древо жизни» и вырвать его с корнем. Древо — это воплощение духовной силы питающей; уничтожить его значит разорвать связь между призрачным миром и Изначальным морем.

— Звучит просто. Но дерево, как правило, достигает нескольких десятков метров в высоту, корни уходят на сотни метров вглубь, а весь лес его охраняет: каждая лиана, каждый лист — оружие.

Её указательный палец переместился к другой карте.

Первый Старший аркан. Маг.

— Призрачный мир Пути Мага называют «Ларцом всех форм».

Голос её чуть изменился — совсем незначительно. Фредерик заметил это только потому, что всё время следил за её лицом.

— Призрачный мир преобразователя превращает окружающее пространство в непрестанно меняющийся лабиринт: материя теряет стабильность, стены становятся водой, пол — потолком, железо — стеклом, огонь — льдом. Всё преобразуется, всё течёт, ничто не постоянно.

— Условие снятия — найти в этом вечно меняющемся лабиринте единственное, что остаётся неизменным: «Изначальный ларец». Сосуд, воплощающий стержневую волю преобразователя. Открыть его — и призрачный мир рассеется.

— Сложность в том, что весь лабиринт работает против вашего суждения. Вы перестаёте понимать, что изменилось, а что нет.

Фредерик слушал, затаив дыхание, и едва не забыл, что дрожит от холода.

— А Путь Башни? — спросил он.

Пальцы Маргариты фон Оппенхаймер замерли.

Плавающие световые экраны чуть дрогнули — и снова застыли.

— Призрачный мир Пути Башни.

Голос её стал тяжелее.

— Из всех путей возврата у него самый прямой способ снятия.

Она подняла голову. Тёмно-зелёные глаза встретились с взглядом Фредерика сквозь просвет между экранами.

— Убить воплощение разрушения, рождённое в призрачном мире.

Фредерик моргнул.

— ...И всё?

— И всё.

— Звучит... довольно просто?

Маргарита фон Оппенхаймер не улыбнулась.

— Прямой — не значит простой.

Она взмахнула рукой. Экраны с описанием других путей возврата один за другим погасли. В воздухе остались только несколько карт местности и журналы донесений.

— Воплощение разрушения — ядро призрачного мира, материализация силы Пути Башни. Его мощь напрямую определяется Рангом хозяина.

Взгляд её скользнул по трём студентам.

— Павела фон Шварц. Путь Башни. Ранг V.

Эти слова упали в пещеру как камни.

Кадык Фредерика дёрнулся.

Он прекрасно понимал, что это значит.

Ранг V.

Ранг V Пути Башни. На всём континенте таких трое.

И одной из них оказалась их новая однокурсница.

— Это означает, — продолжала Маргарита фон Оппенхаймер, — что воплощение разрушения в этом призрачном мире обладает боевой мощью как минимум Ранга V.

Температура в пещере словно упала ещё на несколько градусов.

— И ещё.

Её взгляд вернулся к картам местности.

— Облик воплощения разрушения не случаен. Оно черпает образы из окружающей обстановки и принимает форму того «разрушения», что врезалось в сознание хозяина глубже всего.

Пальцы её прошлись по одной из карт, обводя несколько ключевых ориентиров.

— Призрачный мир Павелы воспроизводит восточный фронт: метель, обломки мехов, разбитые отряды... Всё это — воспоминания, намертво вросшие в глубину её духа. А воплощение разрушения возьмёт за образец самое грозное, что было в том сражении.

Она нахмурилась сильнее.

— Вот почему мне нужно как можно скорее понять, какое именно сражение здесь изображено.

Железная стена Клаузевиц

Говоря это, Маргарита фон Оппенхаймер ускорялась.

Бесчисленные потоки данных отражались в её зрачках холодным светом.

Вскоре информационный поток начал замедляться. Одно за другим захлопывались всплывающие окна, хаотичные волны графиков постепенно выравнивались.

Наконец все остаточные образы застыли — и зафиксировались на одном документе.

Фредерик заметил, как пальцы Маргариты фон Оппенхаймер едва заметно дрогнули.

Та дрожь, что бывает от потрясения или испуга.

Он не верил своим глазам.

Перед ним — имперский генерал-майор, куратор особого проекта Королевской рыцарской академии, человек, прошедший через бессчётное число смертельных испытаний.

Что могло заставить её дрогнуть? Испугать?

Впрочем, уже в следующий миг руки снова обрели твёрдость и продолжили скользить между световыми экранами, словно ничего не случилось.

У Фредерика опустилось сердце.

Он никогда — ни разу — не видел, чтобы Маргарита фон Оппенхаймер хоть в чём-то дала слабину.

Никогда.

— Госпожа генерал-майор?

Он осторожно подал голос.

— Вы... нашли?

Маргарита фон Оппенхаймер не ответила сразу.

Взгляд её был прикован к одному из световых экранов.

На нём светилась боевая запись военной разведки Империи: дата, место, номера участвовавших частей, сводки о погоде — вся информация была там, выстроенная в аккуратные строки, как пункты в свидетельстве о смерти.

Тишина длилась секунд пять.

В завывании метели эти пять секунд растянулись как пять веков.

— Двузвёздный месяц.

Наконец она заговорила.

Голос был спокоен.

Слишком спокоен.

Как поверхность моря перед штормом.

— Двузвёздный месяц, начало этого года. Восточный фронт. Контрудар по выступу Третьего объединённого корпуса Усарского Союза.

Фредерик моргнул.

Он был человеком действия, а не книг — успеваемость по теоретическим дисциплинам у него оставляла желать лучшего. О положении дел на восточном фронте он знал лишь то, что преподавали в академии по приукрашенным сводкам, да ещё обрывки фраз, случайно услышанных от старшекурсников.

И всё же название «контрудар по выступу Третьего корпуса» он знал.

Его знал каждый студент Королевской рыцарской академии.

Потому что та битва была включена в учебник тактики за этот семестр.

В качестве образцового примера контрудара.

— Та битва...

Фредерик нахмурился, напрягая память.

— Это была операция по окружению и уничтожению, спланированная Генеральным штабом имперской армии, верно? Третий корпус Усара вырвался слишком далеко вперёд, оголил фланги, и наши...

— Были совместно уничтожены Вторым и Пятым имперскими рыцарскими полками мехов.

Слово взял Райнхарт.

Фредерик повернулся к нему.

Лицо Райнхарта оставалось бесстрастным, но рука, ворошившая угли, замерла.

— Второй полк ударил с севера, Пятый зашёл с юга. Обе части соединились в тылу Третьего корпуса Усара, полностью перерезав линии снабжения и пути отхода.

Он говорил ровно и тихо — будто читал наизусть давно выученный текст.

— Драгунский полк Третьего корпуса попытался прорваться из окружения и был разгромлен Вторым полком в лоб. После этого управление в Третьем корпусе начало рассыпаться: организованное отступление меньше чем за шесть часов переросло в полный разгром.

— Чтобы выиграть время для отхода основных сил, командование Третьего корпуса приказало всем резервным и штрафбатовским подразделениям занять оборону на месте и любой ценой задержать преследующие их имперские части.

Райнхарт помолчал.

Костёр потрескивал. Выскочившая искра описала в воздухе короткую оранжевую дугу и погасла в стылом воздухе.

— После этой битвы из всех штрафбатов Третьего корпуса номера сохранили только три.

— Остальные...

— Полностью уничтожены.

На миг в пещере стало совсем тихо.

И тут Фредерик понял.

Если призрачный мир Павелы воспроизводит эту битву...

А призрачный мир воспроизводит то, что «врезалось в сознание хозяина глубже всего»...

То есть...

Павела прошла через это сражение.

Девочка, которой нет и шестнадцати.

Прошла через битву, попавшую в учебники как «образцовый контрудар».

Прошла через мясорубку, которую иначе как адом не назовёшь.

Горло у Фредерика перехватило.

Как она вообще выжила?

— Госпожа генерал-майор.

Голос Райнхарта оборвал его мысли.

— Если здесь воспроизведён фронт у выступа в Двузвёздный месяц...

— Я знаю, что ты хочешь спросить.

Маргарита фон Оппенхаймер подняла руку и начала закрывать световые экраны один за другим.

Золотистые буквы и схемы таяли в воздухе, как дым на ветру. Остался один.

На последнем экране — портрет.

Нет, не портрет.

Стандартная фотография из имперского военного архива.

На ней — мужчина.

На вид лет сорока с небольшим: черты резкие и жёсткие, скулы высокие, нижняя челюсть — будто срезана ножом.

Коротко стриженные, тронутые сединой волосы зачёсаны назад — ни волоска в сторону — открывая широкий лоб и глубоко посаженные глаза.

На нём был парадный мундир рыцарского полка Викторианской империи. Грудь — в орденах и лентах, золотые знаки на эполетах холодно мерцали в свете.

Но больше всего притягивали взгляд его глаза.

Серые глаза. Отполированная сталь — без тепла, без чувства, с одной лишь механической точностью и беспощадностью.

Под фотографией стояла подпись:

Хельмут фон Клаузевиц

Великий магистр Второго имперского рыцарского полка мехов

— Самый опасный участник этого сражения.

Голос Маргариты фон Оппенхаймер прозвучал из-за экрана. Каждое слово — точно отмеренное, точно взвешенное.

— Не усарские драгуны — они были разгромлены ещё в начале боя. Не командир Пятого полка — он отвечал за южный охват, его главным противником были деморализованные регуляры при отступлении, интенсивность боёв несравнима с северным флангом.

Её палец слегка коснулся фотографии.

— Северный фланг.

— Разгром драгунского полка в лобовом столкновении.

— Затем — преследование разбитых частей.

— Лично командовал прорывом оборонительных рубежей штрафбатов.

— От начала битвы до её конца его полк продвинулся на сорок семь километров. Уничтожено свыше двухсот усарских мехов, из которых не менее тридцати — лично на его счету.

— Хельмут фон Клаузевиц.

— Один из сильнейших имперских рыцарей мехов на действительной службе.

— Прозвище...

Она сделала паузу.

— «Железная стена».

Фредерик почувствовал, как кровь у него в жилах застывает.

Мне биться с Железной Стеной Клаузевицем?

Железная Стена Клаузевиц.

Это имя Фредерик, разумеется, знал.

Живая легенда имперской армии.

Душа Второго рыцарского полка.

Говорили, что его персональный мех — «Непреклонный» — не знал ни одного поражения в лобовом бою.

Не «почти ни одного». Ни одного.

Его боевой стиль строился на абсолютной защите и точном контрударе.

Никакой красоты. Никакой зрелищности.

Только холодная, поставленная на поток философия убийства, сведённого к предельно эффективной процедуре.

Он не давал противнику ни единого шанса.

Не допускал ошибок.

Не тратил ни одного удара впустую.

Каждый взмах клинка — смертельный.

Каждая защита — безупречная.

Машина для уничтожения, откалиброванная до последнего винтика.

— Подождите-подождите-подождите...

Голос Фредерика задрожал — и на этот раз явно не от холода.

— Вы хотите сказать, что воплощение разрушения возьмёт за образец Железную Стену Клаузевица?

— Не совсем.

Маргарита фон Оппенхаймер закрыла последний световой экран. Пещера погрузилась в полумрак — только огонь костра бросал на каменные стены трепещущие оранжевые тени.

— Воплощение разрушения — не копия. Оно не унаследует ни сознания Клаузевица, ни его памяти, ни его тактического мышления.

Фредерик выдохнул с облегчением.

— Только его боевые инстинкты.

Облегчение немедленно испарилось.

— Боевые инстинкты?

— Призрачный мир черпает материал из воспоминаний Павелы. — Маргарита фон Оппенхаймер поднялась, смахнула пыль с мундира. — Каким Клаузевиц остался у неё в памяти — таким и будет воплощение разрушения.

— Судя по возрасту Павелы, она не могла быть солдатом. В усарских штрафбатах тоже есть возрастные ограничения.

— Значит, скорее всего, она была усарской мирной жительницей, которую затянуло в мясорубку.

— А как мирный человек, случайно попавший на поле боя, видит Клаузевица...

Тёмно-зелёные глаза холодно блеснули в свете костра.

— Не как поимённого имперского полководца.

— А как неудержимую, всесокрушающую смерть, что идёт навстречу из метели.

— Без слабых мест.

— Без изъянов.

— Только чистая, подавляющая, безнадёжная сила.

Воздух в пещере словно застыл.

Треск костра сделался пронзительно отчётливым.

Фредерик сглотнул.

— Тогда... как же нам с этим воевать?

Маргарита фон Оппенхаймер посмотрела на него.

Ни ободрения, ни утешения в этом взгляде не было — только спокойная, беспощадная прямота.

— В лобовом бою у нас нет никаких шансов.

Фредерик: — ...

— В этом призрачном мире законы Пути Башни подавляют силы всех остальных путей возврата. Ваши с Райнхартом способности серьёзно ослаблены. Пластика Элисии не зависит от пути возврата, но физическое состояние не позволяет ей вести напряжённый бой.

— Что до меня...

Маргарита фон Оппенхаймер опустила взгляд на собственные руки.

Сжала кулак. Разжала.

— Моей силы сейчас едва треть.

— Треть от меня не справится с воплощением разрушения Ранга V.

Фредерик ощущал, как сердце медленно проваливается куда-то вниз.

— Тогда...

— Но нам не нужно побеждать его в открытом бою.

Тон Маргариты фон Оппенхаймер вдруг переменился.

Холодная констатация фактов сменилась жёстким планированием.

— У воплощения разрушения в призрачном мире есть одна особенность: оно не существует само по себе. Ему нужно «ядро», чтобы удерживать свою форму.

Она подняла правую руку и описала в воздухе круг указательным пальцем.

Новый световой экран развернулся у неё с кончика пальца — схематичный рисунок: силуэт человека и светящаяся точка в области груди.

— Это ядро, как правило, скрыто глубоко внутри тела воплощения — точка концентрации всей силы призрачного мира. Уничтожить ядро — и воплощение рассыплется, а вместе с ним рассеется и призрачный мир.

— Проблема в том...

Она обвела светящуюся точку несколькими концентрическими окружностями.

— Ядро защищено слоями. Оболочка воплощения, его боевые инстинкты, контроль над окружающей средой — всё это существует, чтобы ядра никто не коснулся.

— Поэтому нам нужно не «победить» его.

— А «пробиться» к нему.

— Разорвать брешь в его защите — хотя бы на мгновение — и нанести один достаточно сильный удар прямо в ядро.

Взгляд её прошёлся по троим студентам.

— Фредерик.

— Есть! — Он рефлекторно выпрямился.

— В чём боевой приоритет Пути Колесницы?

— Э-э... таранный удар, прорыв, неудержимое давление вперёд.

— На сколько твои способности ослаблены в этом призрачном мире?

Фредерик прислушался к привычному жару внутри себя.

— ...Без меха — процентов двадцать. Может, меньше.

— Двадцати хватит.

— Правда?

— Мне не нужно, чтобы ты бился с воплощением лоб в лоб. — Маргарита фон Оппенхаймер говорила ровно. — Мне нужно от тебя одно: в нужный момент вложить все силы в один удар.

— Один.

— Сбить его с ног. Отбросить. Выбить из равновесия.

— Хотя бы на полсекунды.

Фредерик открыл рот и снова закрыл.

Он хотел было сказать: а вы уверены, что я на двадцати процентах от Ранга II вообще сдвину воплощение разрушения Ранга V? — но, поймав взгляд Маргариты фон Оппенхаймер, слова проглотил.

— Райнхарт.

Сумрачный юноша поднял голову.

— Твой путь возврата?

Райнхарт помолчал секунду.

— Путь Отшельника. Ранг II.

Фредерик слегка опешил.

Путь Отшельника?

Они с Райнхартом уже почти год в особом проекте Маргариты фон Оппенхаймер, но о конкретном пути возврата Райнхарта Фредерик так ничего и не знал. Этот мрачный тип никогда сам не заговаривал о своих способностях, на тренировках всегда занимался с Себастьяном отдельно, при остальных не показывал ничего.

Фредерик принялся рыться в памяти в поисках хоть каких-то сведений об этом пути — и обнаружил, что в голове пусто.

Маргарита фон Оппенхаймер продолжала:

— Насколько Путь Отшельника подавлен в призрачном мире Пути Башни?

— ...Меньше, чем у них. — Райнхарт мельком взглянул на Фредерика. — Процентов шестьдесят, наверное.

— Шестьдесят... — Маргарита фон Оппенхаймер кивнула. — Достаточно. Твоя задача — разведка: найти воплощение разрушения, понаблюдать за его поведением, вернуться с докладом.

— Не вступать с ним в контакт.

— Не приближаться.

— Не попасться ему на глаза.

— Справишься?

Райнхарт помолчал две секунды.

— Справлюсь.

— Элисия.

Девушка с платиново-белыми волосами подняла голову из своего угла. Фиолетовые глаза мягко мерцали в свете огня.

— Да?

— Как долго ты сможешь удерживать иллюзию?

Элисия чуть склонила голову и серьёзно задумалась.

— Если только зрение и слух... минут двадцать, наверное.

— А если добавить осязание?

— ...Минут десять. Может, меньше.

— Достаточно.

Маргарита фон Оппенхаймер глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Белёсый пар рассеялся в стылом воздухе.

— Вот план.

Она подняла правую руку и растопырила пальцы.

Пять световых экранов развернулись одновременно — на каждом по метке позиции и маршруту движения.

— Первый шаг: Райнхарт выдвигается на разведку, устанавливает местонахождение воплощения разрушения и наблюдает за его поведением.

Один палец согнулся.

— Второй шаг: по данным разведки выбираем выгодный рельеф для боя. Никакого столкновения в открытом поле — нам нужно преимущество местности.

Второй.

— Третий шаг: Элисия расставляет иллюзионные ловушки. Не для нанесения урона — для сбоя восприятия. В нужный момент оно должно ошибиться.

Третий.

— Четвёртый шаг: я беру его на себя в открытом бою. Все силы — на то, чтобы приковать его внимание и заставить сосредоточить защиту на мне.

Четвёртый.

— Пятый шаг...

Взгляд её остановился на Фредерике.

— Когда его внимание целиком поглощено мной, когда иллюзия Элисии на долю секунды сбивает его с толку...

— Ты врываешься из его мёртвой зоны.

— Всей силой Пути Колесницы.

— Разбиваешь оболочку.

— Обнажаешь ядро.

Последний палец согнулся. Пять экранов слились в один — полная тактическая схема.

— Дальше — моя работа.

В пещере несколько секунд стояла тишина.

Первым поднялся Райнхарт. Бросил прут, которым ворошил угли, прямо в огонь.

— Раз так — незачем тянуть. — Он направился к выходу. — Я пошёл.

— Подожди.

Маргарита фон Оппенхаймер остановила его.

Она достала что-то из внутреннего кармана мундира.

Карта Таро.

Не та, что обычно используют для гаданий.

Материал был совсем другим.

Тёмно-золотая, с едва уловимым свечением по краям, рисунок на ней словно медленно двигался — как живое существо, запечатанное в янтаре.

На карте была изображена человеческая фигура с жезлом в руке, стоящая над столом, уставленным инструментами.

Маг.

— Возьми. — Маргарита фон Оппенхаймер протянула карту Райнхарту. — Если попадёшь в опасность — сожми и сломай. Вокруг тебя ненадолго появится защитный барьер — секунды на три.

— В чужом призрачном мире три секунды — это уже предел того, на что я способна.

Райнхарт принял карту, взглянул на неё и аккуратно убрал во внутренний карман.

— Сколько времени? — спросила Маргарита фон Оппенхаймер.

— Пятнадцать минут.

— Десять. — Маргарита фон Оппенхаймер поправила его. — Призрачный мир не останется стабильным. Чем неустойчивее душевное состояние Павелы, тем быстрее он будет меняться. Наше временное окно ограничено.

Райнхарт кивнул.

Развернулся и направился к выходу из пещеры.

Элисия мягко взмахнула рукой. Искажённый воздух у входа раздвинулся в стороны, как водная завеса, — и открылась белая, ревущая метель.

Фигура Райнхарта шагнула в снег.

Раз. Два. Три.

На четвёртом шаге контуры его начали расплываться.

На седьмом — он слился с метелью без следа.

Как будто его никогда здесь не было.

Фредерик несколько секунд смотрел туда, где пропал Райнхарт, потом отвёл взгляд.

— ...Я всё время думал, что это просто характер такой — мрачный. — Он пробормотал себе под нос. — А оказывается, профессиональный навык.

Элисия вернула на место иллюзионный щит у входа и уселась обратно в свой угол, поджав ноги.

Морозный сахар — серебряный котёнок — выбрался из её рукава, свернулся клубком у неё на коленях и неспешно помахивал хвостом.

— Фред, — вдруг подала голос Элисия.

— Мм?

— Тебе страшно?

Фредерик на секунду застыл.

Посмотрел на свои руки.

Те самые, с ожоговыми шрамами — и трясутся как в лихорадке.

— ...Страшно, — признал он без обиняков. — До смерти страшно.

Чёрт побери, его на двадцати процентах от Ранга II посылают таранить воплощение разрушения Ранга V.

Да ещё Железная Стена Клаузевиц.

Кто угодно бы перепугался, влипни он в такую заведомо гиблую историю.

Разрушение и его воплощение

Райнхарт вернулся на шестой минуте.

На четыре минуты раньше отведённого срока.

Потому что все остальные части и мехи на поле боя по какой-то причине исчезли без следа.

Остались только обломки и тела, которые уже не опознать.

Разведка прошла на удивление гладко.

Теперь они стояли на краю огромной впадины, где укрылось воплощение разрушения.

Райнхарт смотрел вниз.

Метель хлестала со всех сторон, закручиваясь у дна котловины в медленный белый водоворот. Видимость здесь была хуже, чем на открытом поле, — густая пелена снега, как кисея, окутывала глубину впадины.

Но он видел.

Путь Отшельника позволял ему видеть.

Не резче. Не сквозь метель.

Иначе — на более глубоком уровне. Уровне «существования».

В восприятии Райнхарта мир состоял не из света и цвета.

Мир состоял из «существований».

У каждого камня, у каждой снежинки, у каждого обломка было своё особое «существование» — своя тяжесть присутствия в мире.

А «существование» того, что было на дне котловины...

Весило как коллапсирующая звезда.

Давило так, что перехватывало дыхание.

Райнхарт быстро выудил из кармана деревяшку и нож.

Когда лезвие коснулось дерева, дыхание наконец выровнялось.

Шшшш.

Тонкая стружка сыпалась с пальцев, подхваченная ветром.

— Видишь? — донёсся сзади голос Маргариты фон Оппенхаймер.

— Вижу.

Райнхарт не обернулся.

Взгляд — сквозь метель, на тёмный силуэт в центре котловины.

— Прямо под нами, в самой низкой точке.

Он говорил и продолжал строгать. Лезвие прокладывало по дереву мелкие борозды — словно выводило письмена, понятные только ему одному.

— Один мех. Высотой примерно в полтора раза больше стандартного рыцарского, может, и больше — трудно сказать. Пространство вокруг него искажено, на расстоянии и вблизи пропорции разные.

Шшшш. Шшшш.

— Весь чёрный.

Шшшш. Шшшш. Шшшш.

— Силуэт — стандартный викторианский рыцарский мех. В правой руке длинный меч, в левой — башенный щит.

— Меч и щит? — переспросила Маргарита фон Оппенхаймер.

— Меч и щит, — повторил Райнхарт.

Маргарита фон Оппенхаймер чуть нахмурилась.

По её сведениям, Железная Стена Клаузевиц мечом владел весьма посредственно.

Но башенный щит — да, это было его.

Лезвие на миг замерло, потом Райнхарт продолжил.

— Патрулирует. Медленно обходит дно котловины, и там, куда он ступает, земля трескается изнутри. Не под давлением — сама собой разламывается.

Фредерик придвинулся к краю, прищурился.

— Я вообще ничего не ви...

— Не высовывайся, — сказал Райнхарт.

Фредерик отшатнулся.

— Вокруг него тени.

Райнхарт говорил дальше; ритм лезвия стал быстрее.

— Из трещин в земле сочится чёрный дым, сгущается в человеческие очертания. Без лиц, без деталей. Одни похожи на солдат, другие — на призраки мехов, третьи — ни на что.

Шшшшшшш.

— Триста семьдесят два.

Фредерик: — ...Ты их что, пересчитал?

— Да, пересчитал.

Таков был его инстинкт — от Пути Отшельника.

В хаосе улавливать детали.

В шуме различать истину.

Когда все видят только белёсую мглу, он точно знал, сколько в ней отдельных присутствий.

Знать.

Вот суть Пути Отшельника.

«Видеть».

«Знать».

«Запоминать».

Райнхарт опустил взгляд на деревяшку.

Незаметно для себя он уже вырезал грубый человеческий силуэт.

Скрюченный. Без признаков пола, без признаков возраста.

Только одно было понятно: это человек.

В его комнате таких фигурок стояло без счёта.

Сотни. Может, тысячи.

Каждая — кто-то, кого он «видел».

Безымянные мертвецы с поля боя.

Заледеневшая рука в сугробе.

Останки, скрючившиеся в воронке.

Слишком много людей умирало в этом мире тихо и бесследно.

Без надгробий, без надгробных речей, без единой живой души, помнящей их имена.

Они уходили, словно никогда и не существовали.

Райнхарту это не нравилось.

Очень не нравилось.

Поэтому он научился резьбе.

Ножом и деревяшкой оставлял этим незнакомым мертвецам единственное свидетельство:

— Ты жил.

— Кто-то видел это.

Наверное, именно поэтому Путь Отшельника выбрал его.

Человек, одержимый желанием записывать и свидетельствовать, — и путь возврата, в основе которого лежит жажда знания.

Или наоборот — путь возврата, в основе которого лежит жажда знания, породил человека, одержимого желанием записывать и свидетельствовать.

Он не знал, что первично.

И не хотел знать.

Сейчас его глаза видели всё, что происходило на дне котловины.

Каждую тень на своём месте, каждую трещину в земле, каждый шаг воплощения разрушения с точным интервалом.

Вся эта информация текла в его сознание как вода — сама собой сортировалась, укладывалась, помечалась.

Путь Отшельника не делал его невидимым.

Не делал его бойцом.

Не позволял ему защитить кого-либо.

Но он позволял ему «видеть» то, чего не видели другие.

Сейчас этого было достаточно.

— Тени реагируют на «существование».

Райнхарт убрал фигурку в карман и взял новую деревяшку.

— Любое живое существо, попавшее в зону их восприятия, они атакуют.

— И что потом? — спросил Фредерик.

— Распад.

— ...Распад?

— Я видел, как группа разбитых солдат из призрачного мира попыталась пересечь котловину. В момент касания они разлетелись изнутри — осколки. А осколки превратились в новые тени.

Лезвие на секунду замерло.

— Значит, теперь их триста восемьдесят три.

Фредерик на глазах побледнел.

— А само воплощение? — спросила Маргарита фон Оппенхаймер. — Оно реагирует на разбитых солдат?

— Нет.

Райнхарт покачал головой.

— Тени справляются сами. Оно просто ходит. Шаг за шагом. Будто чего-то ждёт.

— Или охраняет.

Он поднял взгляд — через котловину, к чёрной башне, высившейся вдали в метели.

Башня стояла прямо над котловиной.

С этого угла чёрный мех выглядел как её тень, упавшая на землю.

Башня и тень башни.

Разрушение и его воплощение.

— Хорошо.

Голос Маргариты фон Оппенхаймер вернул всех в настоящее.

Она подняла правую руку, несколько световых экранов развернулись у неё на кончиках пальцев — карта котловины, составленная в реальном времени по описанию Райнхарта.

Расположение теней, маршрут патрулирования воплощения разрушения, направление трещин в земле — всё было нанесено чётко и точно.

— Ситуация сложнее, чем я рассчитывала. Само воплощение плюс более трёхсот теней-охранников — лобовой прорыв равен самоубийству.

— Времени выбирать выгодную позицию у нас тоже нет — слишком много неизвестных.

Пальцы быстро прочертили на экране новые линии.

— Скорректированный план. Три фазы.

— Первая фаза — расчистка. Элисия с противоположной стороны котловины выпускает приманки-«существования» и уводит как можно больше теней с нашего пути прорыва. Всех уводить не нужно — достаточно прорубить коридор.

Элисия чуть наклонила голову.

— Если только простые приманки по ощущению присутствия... штук тридцать-сорок сделаю, на пять минут хватит.

— Достаточно. Вторая фаза — прорыв. Пока тени рассредоточены, мы проходим через коридор и выходим на ближнюю дистанцию к воплощению разрушения. Райнхарт ведёт — твоё восприятие поможет нам обойти оставшиеся тени.

Райнхарт кивнул.

— Третья фаза — ядро.

Маргарита фон Оппенхаймер ткнула пальцем в чёрную метку на экране, обозначавшую воплощение разрушения. В центре силуэта, в районе груди, вспыхнула светящаяся точка.

— Ядро воплощения скрыто в глубине тела. Уничтожить его — и призрачный мир рассеется. Я сковываю его в лоб — всё внимание на меня. Фредерик...

Она посмотрела на парня со шрамами от ожогов, которого трясло мелкой дрожью.

— Мне нужно, чтобы ты ворвался из его мёртвой зоны и всей силой Пути Колесницы разбил оболочку. Обнажил ядро.

Фредерик издал звук, похожий на «а?».

— ...А щит как?

— Это главная проблема. Но одновременно — наш главный шанс.

Маргарита фон Оппенхаймер увеличила силуэт воплощения на экране и указала на башенный щит в левой руке.

— По нашим прежним выводам, Павела вряд ли была непосредственным участником боя.

— Значит, тактических манёвров Клаузевица она скорее всего не запомнила. Она запомнила другое: эта махина шла на врага, и ничто не могло её остановить.

— Иными словами...

Маргарита фон Оппенхаймер подняла голову. В тёмно-зелёных глазах отражалось золотистое свечение экранов.

— Это воплощение разрушения обладает боевыми инстинктами Клаузевица и его подавляющей мощью, но не его тактическим мышлением. Его защита пассивна, реактивна: почувствовало угрозу — закрылось, почувствовало атаку — ответило. Инстинкт, не расчёт.

— Вот наша точка опоры.

— Атаки с нескольких направлений создадут конфликт приоритетов в его защитных инстинктах. Когда ему придётся одновременно реагировать на мою лобовую атаку и на сбои восприятия от Элисии — башенный щит физически не сможет перекрыть все направления сразу.

— Эта прореха — и есть момент Фредерика.

Фредерик помолчал несколько секунд.

— ...Каков шанс на успех?

— Невысокий.

— Можно точнее?

— Один из десяти?

— ...Госпожа генерал-майор.

— Что?

— У меня вопрос.

— Говори.

— Если я врываюсь, оно не разлетается, а разлетаюсь я...

— Ничего страшного, постараюсь тело собрать, — невозмутимо сказала Маргарита фон Оппенхаймер.

— ...Могли бы хотя бы для виду задуматься перед ответом.

— Некогда думать.

Маргарита фон Оппенхаймер поднялась. Смахнула световые экраны в ладонь — и сжала кулак. Свет погас.

— С каждой секундой растёт вероятность того, что призрачный мир прорвёт печать над подземным классом и втянет в себя весь факультет. Если до этого дойдёт — всё, конец.

— Ещё вопросы есть?

Фредерик посмотрел на Райнхарта.

Тот смотрел в деревяшку — на недорезанный силуэт.

Убирать не стал.

Спрятал обратно в карман вместе с ножом.

Похоже, решил дорезать после боя.

Фредерик посмотрел на Элисию.

Та тихонько гладила серебряного котёнка Морозный сахар и что-то шептала ему.

Он опустил взгляд на собственные руки.

Всё ещё трясутся.

Но чуть меньше, чем раньше.

— Нет.

Фредерик сказал это и встал.

Размял плечи — суставы хрустнули.

— Идём.

В голосе ещё дрожал отголосок страха.

— Пока я ещё держусь на ногах.

Победим?

Когда человек по-настоящему боится, мир становится пронзительно чётким.

Это жестокая, беспощадная ясность.

Видишь шестигранные грани каждой снежинки. Слышишь, как сердце тупо бьётся в рёбра. Чуешь, как перемешиваются в воздухе ржавчина, порох и мёрзлая земля.

Мозг не упускает ни единой детали.

Потому что знает: одна из них, возможно, и есть твой шанс выжить.

Или последнее, что ты увидишь перед смертью.

Фредерик смотрел, как Элисия повернулась и шагнула в метель. Платиново-белые волосы разметались по ветру — как лунный свет, тающий на глазах.

Морозный сахар, пристроившийся у неё на плече, обернулся и махнул хвостом в его сторону.

Наверное, это значило «удачи».

Потом — серебристо-белая вспышка.

Будто кто-то поджёг крошечную звезду в самой гуще метели.

Потом вторую.

Третью.

Четвёртую.

Огоньки вспыхивали один за другим на гребне противоположного склона, стремительно разрастались, меняли форму и сгущались в размытые человеческие силуэты.

Приманки Элисии.

Больше тридцати серебристо-белых ложных «существований» выросли призрачной толпой на склоне напротив, каждое источало живой, пульсирующий жизненный след.

Для теней, что питались «существованием», это было всё равно что накрытый стол перед стаей голодных волков.

Эффект оказался мгновенным.

Чёрная волна хлынула к противоположному краю котловины с пугающей скоростью.

Они именно «текли».

Расползались по земле, как пролитые чернила, — беззвучно, но с такой давящей тяжестью, что мороз шёл по коже.

Фредерик увидел, как в поле зрения проступает огромный чёрный силуэт.

Описание Райнхарта было точным.

Но одно дело — описание. Другое — видеть это собственными глазами.

Тот мех — если это вообще ещё можно было назвать мехом.

Он высился в самой низкой точке котловины — иссиня-чёрный, как тушь. Ростом не меньше чем в полтора раза выше обычного рыцарского меха.

Контуры — действительно стандарт Викторианского королевского рыцарского меха.

Но все линии были искажены, вздуты, превращены во что-то чужое.

На наплечниках выросли чёрные шипы — похожие на костяные отростки, словно проросшие изнутри брони.

Грудной панцирь покрывала паутина трещин, из которых сочилось тёмно-красное свечение — как сердце, медленно рассыпающееся на части.

В правой руке — исполинский меч. Лезвие на треть длиннее стандартного парового клинка, и по нему текло то же тёмно-красное свечение, что в трещинах на панцире.

В левой — башенный щит.

От плеча до колена. Поверхность гладкая как зеркало, чёрная как бездна.

Никаких украшений. Никаких узоров.

Только чернота, отвергающая всё.

Фредерик смотрел, как Маргарита фон Оппенхаймер устремилась навстречу этой исполинской махине.

Безупречный мундир. Длинные тёмно-каштановые волосы. Твёрдые плечи.

С кончиков её пальцев выметнулся луч бледно-золотого света — и в миг смёл остатки чёрных силуэтов вокруг.

И тогда воплощение разрушения двинулось.

Исполинский меч обрушился вниз.

Чиркнул по её плечу — и рубанул в землю.

В точке удара за долю секунды разверзся кратер диаметром больше двадцати метров — осколки камня и мёрзлой земли брызнули во все стороны шрапнелью.

Снежный вал, поднятый ударной волной, хлестнул Фредерика по лицу. Ледяной, до боли.

Он инстинктивно зажмурился.

И немного поколебался — открывать ли.

Он боялся.

По-настоящему. До дрожи.

В этом он себя не мог обмануть ни при каком раскладе.

Руки тряслись. Ноги тряслись. Даже зубы стучали.

От страха.

Чистого, животного — из самых глубин инстинкта.

Тело орало ему: ты сейчас ринешься на то, что способно стереть тебя в порошок, — ты вообще в своём уме?

Фредерик фон Эшфорд был трусом.

Он знал это с детства.

В детстве боялся темноты, грома, крыс в подвале.

Вырос — стал бояться экзаменов, инструкторов, бросков Себастьяна через плечо.

Он не был из тех, кто смел от природы.

Не Райнхарт, который смотрит на что угодно, не моргнув глазом.

Не Маргарита, для которой опасность — что завтрак.

Он был просто обычным человеком — таким, который боится и честно в этом признаётся.

Маргарита не попала под удар.

В последний миг перед падением меча она уклонилась в сторону — и ударила в ответ.

Обе руки вперёд — концентрированный столб бледно-золотого света врезался прямо в грудной панцирь воплощения разрушения.

В миг попадания трещины на панцире яростно вспыхнули, тёмно-красное свечение заметалось во все стороны — как испуганные змеи.

Тело воплощения разрушения чуть качнулось назад.

На дюйм.

Только на дюйм.

Устояло.

Башенный щит скользнул поперёк, встал перед грудью.

Столб света ударил в щит — как поток воды в плотину — и рассыпался на тысячи мелких золотых осколков, разлетевшихся в метели.

Но Маргарита не остановилась.

Она начала двигаться.

Кружила вокруг ног воплощения разрушения.

Левая рука беспрерывно разворачивала завесу бледно-золотого света — защита. Правая непрестанно выпускала световые снаряды — беспокоящий огонь.

Снаряды разбивались о броню воплощения разрушения снопами золотых искр, почти не причиняя реального урона.

Исполинский меч опускался снова и снова — с силой, способной разнести небо и землю, — и каждый удар оставлял в земле новый кратер.

Маргарита уклонялась снова и снова — каждый раз впритирку, каждый раз на волосок.

Но шаг оставался твёрдым. И взгляд — холодным.

Она ждала.

Фредерик знал, чего.

Элисию.

Прошло ещё около тридцати секунд.

Тридцать секунд, тянувшихся как тридцать лет.

Он увидел, как воплощение разрушения вдруг на мгновение замерло.

Едва уловимый сбой.

Будто что-то нарушило его восприятие.

Исполинский меч завис в воздухе меньше чем на полсекунды — и угол удара чуть сместился.

Иллюзия.

Иллюзия Элисии.

Фредерик не знал, что именно она сделала.

Может, создала в поле зрения воплощения ложную Маргариту. Может, исказила его оценку расстояния. Может, внедрила в его восприятие несуществующую атаку —

Но результат был.

Полсекунды промедления.

Полсекунды уязвимости.

И Маргарита эти полсекунды не упустила.

Правая рука резко выбросилась вперёд — золотой столб света, ярче и плотнее всех предыдущих атак, смертоноснее любого из ударов, врезался прямо в правый плечевой сустав воплощения разрушения.

Не в грудной панцирь.

Не в щит.

В правое плечо — в основание той руки, что держала меч.

Попадание.

В метели грянул треск рвущегося металла.

Броня на правом плече воплощения разрушения разошлась — из пробоины хлынуло тёмно-красное свечение, как кровь из перебитой артерии.

Рука с мечом дёрнулась в судороге.

Острие исполинского меча опустилось на несколько дюймов.

Но куда важнее было другое —

Защищая повреждённое правое плечо, воплощение разрушения инстинктивно сдвинуло башенный щит от груди вправо.

Грудной панцирь открылся.

Тот самый — в паутине трещин, пронизанный тёмно-красным свечением.

Ядро было там.

Голос Маргариты прорезал метель — как нож, срезавший все лишние мысли в голове Фредерика —

— Сейчас!!

Тело Фредерика двинулось раньше, чем мозг успел среагировать.

Да, он был трусом.

Но он также был человеком, который продолжал идти вперёд, даже боясь.

Наверное, именно поэтому Путь Колесницы выбрал его.

Не потому что он не боялся.

А потому что, даже боясь, он всё равно бросался вперёд.

И вот сейчас.

Ему оставалось сделать одно:

Вперёд!

Ноги рванули с места — камень под ногами лопнул в ту же секунду.

Остатки сил — от силы двадцать процентов — в этот миг выплеснулись без остатка, раскалённым потоком разлившись от сердца до кончиков пальцев.

Тело окутало бледно-красное свечение — как зажжённый снаряд.

Восемьдесят метров.

Сорвался.

Метель выла в ушах. Мир превратился в размытый белый тоннель.

Он больше ничего не слышал.

Ни ветра. Ни взрывов. Ни собственного сердцебиения.

В голове — только одна мысль.

Врезаться.

Шестьдесят метров.

Воплощение разрушения стало видно отчётливо.

Огромный чёрный силуэт приближался, рос — как гора, падающая прямо на него.

Башенный щит по-прежнему справа — прикрывает плечо, пробитое Маргаритой.

Грудной панцирь полностью открыт.

Тёмно-красное свечение в трещинах — пульсирующая мишень, режущая глаз даже сквозь метель.

Сорок метров.

Страшно.

По-настоящему страшно.

Каждый нерв орал: стой, разворачивайся, беги.

Но он не останавливался.

Двадцать метров.

Трещины на панцире — как на ладони. Тёмно-красное свечение пульсировало в них — что-то похожее на искажённое сердцебиение.

Башенный щит по-прежнему справа.

Проход открыт.

Проход, который Маргарита разорвала для него, сейчас лежал перед ним целиком.

Десять метров.

Пять.

Три.

Один —

Удар.

Правое плечо Фредерика со всей мощью Пути Колесницы врезалось в грудной панцирь воплощения разрушения.

В ту долю секунды ему почудилось, что он налетел на стену.

Стену из отчаяния, страха и непобедимых воспоминаний.

Плечевая кость хрустнула в миг удара.

Боль взорвалась в правом плече, как молния, ударившая в позвоночник.

Но —

Треснуло.

Грудной панцирь треснул.

Броня, и без того покрытая паутиной трещин, под его ударом наконец не выдержала.

Трещины от точки удара побежали во все стороны — как паутина, идущая вразлёт.

Из каждой новой трещины хлынуло тёмно-красное свечение.

Он увидел.

В глубине расколотой брони, в самом центре тёмно-красного свечения —

Шар размером с кулак. Иссиня-чёрный. Непрестанно пульсирующий.

Ядро.

Вот оно!

Рукой достать!

…Победим?

Извините, надеюсь, не опоздала?

Правая рука Фредерика уже потянулась вперёд — рефлекторно, без участия мысли.

Кончики пальцев — меньше вытянутой руки до чёрного пульсирующего шара.

Он даже чувствовал жар, исходящий от ядра. Не тот жар, что обжигает кожу, — тот, что выжигает душу.

Победа была перед глазами.

Буквально рукой достать.

И тут воплощение разрушения двинулось.

Точное. Неторопливое. Заранее задуманное тактическое движение.

Левая рука резко рванула назад — вправо.

Башенный щит, всё это время «защищавший повреждённое правое плечо», — с совершенно другой скоростью и силой, чем прежде.

Горизонтальный мах снаружи внутрь — как стальные челюсти, захлопывающиеся на добыче, — прямо в пояс Фредерику.

Охотник, с нетерпением захлопывающий капкан.

Зрачки Фредерика мгновенно сжались.

В доли секунды в голову ворвалась страшная мысль —

Оно это сделало нарочно?!

Брешь в правом плече — нарочно.

Башенный щит, сдвинутый вправо, — нарочно.

Открытый грудной панцирь — приманка?

С самого начала. С того момента, когда оно «инстинктивно» сдвинуло щит к повреждённому плечу, —

Оно ждало.

Ждало, пока кто-нибудь прыгнет прямо в распахнутые объятья.

Оно умеет думать.

Оно умеет расставлять ловушки.

Оно способно пожертвовать целостностью брони правого плеча, чтобы заманить врага на верную гибель!

Это не «видит угрозу — закрывается, чувствует атаку — контратакует».

Это — тактический обман!

Чёрт, Маргарита ошиблась в расчётах!

У этой твари не только боевые инстинкты!

Эта тварь — это даже не Железная стена Клаузевиц!

Железная стена Клаузевиц никогда бы не опустился до таких грязных приёмов!

Фредерик рванулся убрать руку.

Но все силы ушли на таран. Тело застряло в расколотом грудном панцире воплощения разрушения — не двинуться.

Ноги — будто залитые свинцом. Каждая мышца корчилась в обратной волне — Путь Колесницы выгорел дотла.

Время как будто замедлилось.

Он видел, как щит надвигается.

Видел на его поверхности эту чистую, абсолютную, отвергающую всё черноту.

Видел в этой черноте своё искажённое отражение — человек с ожоговыми шрамами на всём лице, рука по-прежнему тянется вперёд, будто пытается дотянуться до звезды, которую никогда не достать.

Он сделал это.

Этот трус действительно пробил тот грудной панцирь.

Но грудной панцирь с самого начала ждал, чтобы его пробили.

Он прорвался не сквозь оборону — а прямо в пасть ловушки.

Фредерик закрыл глаза.

Но ожидаемая боль — та, словно тебя перешибает напополам несущийся паровой локомотив, — не пришла.

Холодная, сильная, начисто лишённая тепла рука резко дёрнула его за ворот сзади.

— Уходи!

Голос — низкий, почти неслышимый.

Райнхарт.

Этот угрюмый парень — неизвестно когда успел просочиться прямо под ноги воплощению разрушения.

Рывком — с мясом выдернул Фредерика из расколотого грудного панциря.

Но иссиня-чёрный башенный щит двигался слишком быстро.

Ветер, поднятый щитом, уже срезал угол его школьного кителя.

Перед такой силой и такой массой — уклонение этого уровня не значило ровным счётом ничего.

Это был сокрушительный удар, накрывавший весь сектор.

В этот последний миг свободная левая рука Райнхарта рванулась к груди и раздавила тёмно-золотую карту.

Хрясть!

Звук рвущейся бумаги — и в реве метели он перекрыл всё.

Плотная до осязаемости тёмно-золотая световая завеса развернулась в мгновение ока — перевёрнутой чашей, накрывшей обоих: Райнхарта и Фредерика.

— Бу-у-ум!!

Башенный щит ударил в световую завесу.

Казалось, этот удар вытянул воздух из всей котловины разом.

Тёмно-золотая завеса яростно затряслась. Мелкие густые трещины за полсекунды расползлись по всему барьеру.

Одна секунда.

Две.

Три.

На третьей секунде завеса лопнула точно по расписанию — разлетелась золотыми осколками во все стороны.

Но девять десятых чудовищного удара уже погасло.

Остаток волны швырнул обоих как оборвавшихся воздушных змеев, протащил по толстому снегу добрых несколько десятков метров и приложил о громаду обломков меха.

— Кха!

Фредерик выплюнул кровь — почудилось, что все кости в теле разом сдвинулись с места.

Райнхарту было хуже. Чтобы удержать карту в позиции направленного щита, он принял последний удар на себя — сейчас лежал бледный в снежной яме, резак упал где-то рядом в снег, а те всегда невозмутимые глаза затянулись кровавыми прожилками.

— Ещё… не конец… — прохрипел Райнхарт.

Воплощение разрушения не остановилось, когда ловушка не сработала.

Напротив — стало ещё опаснее. Что-то прежде скрытое, холодное и упорядоченное — жажда убивать — вырвалось наружу в этот миг.

Чёрный мех принял щит обратно к груди, прикрыв расколотый грудной панцирь и обнажённое ядро.

Потом высоко поднял правую руку с тёмно-красным исполинским мечом. Свечение на клинке в тот же миг хлынуло с новой силой, окрасив окружающую метель в зловещий кровавый цвет.

Расчёт.

Ловушка не добила добычу — что ж. Раздавить прямой силой.

Маргарита фон Оппенхаймер стояла в стороне на полуколене. Дыхание — вразброс.

Только что, чтобы дать Фредерику шанс, она выжгла почти всю силу, какую можно было взять в этом призрачном мире.

Оставила самый последний крохотный остаток — на удар по ядру.

Но сейчас этот крохотный остаток не мог пробить башенный щит.

— Проклятье…

Она стиснула зубы. Дрожащие кончики пальцев пытались собрать последние крупицы света — но то, что прежде было бледно-золотой силой мага, сейчас мерцало жалким огарком свечи на грани угасания.

Этот просчёт обошёлся слишком дорого!

Удар меча нашёл Фредерика и Райнхарта.

Широкое сокрушительное уничтожение — самое чистое, ничем не разбавленное проявление Пути Башни.

Уже не уклониться!

Но в тот самый миг, когда исполинский меч уже шёл вниз —

— Ба-а-ах!!

Тяжёлый, гулкий, прошитый металлическим звоном выстрел грянул со склона над котловиной.

Такой гром могла дать только противоматериальная снайперская винтовка мехового калибра — сто миллиметров и выше!

Поток алого света прочертил метель с почти безумной кинетической мощью и точно вошёл в хребет клинка — в тот самый момент замаха.

— Дзы-ы-ынь!!

Искры во все стороны!

Меч отклонился в воздухе.

Чудовищная сила заставила огромную тушу воплощения разрушения нехотя качнуться — и клинок, которым можно было бы расколоть гору, с грохотом ушёл в землю в трёх метрах от обоих.

Ударная волна снова опрокинула их — но это всяко лучше, чем быть размазанными по земле лобовым ударом.

— ?!

Маргарита резко обернулась туда, откуда пришла пуля.

На хребте у края котловины, отточенном метелью до остроты ножа, медленно проступал силуэт.

Ветер кружился у этого человека под ногами.

Девушка.

Вся в ранах — и при этом с какой-то неистребимой лёгкостью во всём облике.

На ней был мешковатый мундир пилота мехов Усарского Союза — явно с чужого плеча.

Тёмно-серый, грубый, тяжёлый зимний комбинезон.

Широкие штаны она стянула на ногах несколькими чёрными кожаными ремнями.

Рукава куртки закатаны высоко — видны обёрнутые белыми бинтами тонкие запястья.

Больше всего в глаза бросалась винтовка на плече.

Тяжёлое вооружение — для мехов.

Двухметровый ствол пристроен на уступе скалы. Приклад упирается в плечо. Оружие, которое по-хорошему требует гидравлического упора, — в её руках выглядело как лёгкий шест.

Серебристые короткие волосы бились в ветре — в них запеклось что-то алое. Язычок пламени в мертвенно-серой мгле.

Она оперлась о ствол. Пунцовые глаза — с высоты — без спешки оглядели разгром на дне котловины.

— Извините, господа.

Голос — звонкий, с той ленцой, что вырабатывается годами на передовой.

— Я тут немного опозорилась, так что взяла себе чуть времени — помылась, переоделась.

— Надеюсь, не опоздала?

Говорила — и привычным движением передёргивала затвор исполинской снайперской винтовки.

Из патронника выскочила дымящаяся гильза — упала в снег с тихим звоном.

Что Павела сделала после того, как выревелась?

Что Павела сделала после того, как выревелась?

Первое — попыталась намертво стереть этот кусок воспоминаний из головы.

Ну, не весь, конечно.

Боевая часть ей даже понравилась.

Она никогда ещё не была такой наглой — даже за рычагами своего убитого Мятежника-IV.

Стереть она хотела то, что шло следом.

Ту себя, что рухнула в обломки и выла, как брошенный зверёныш.

Ту себя, что обхватила колени руками, размазала сопли и слёзы по всему лицу и по кругу бормотала: «хочу домой», «не хочу никого убивать», «не хочу здесь быть».

Стоило вспомнить — и щёки начинали гореть.

Павела фон Шварц — нет, Павел Иванович Соколов, солдат 404-го отдельного штрафбата.

Рыдала.

Как трёхлетний ребёнок. В голос. Захлёбываясь.

— …

Она мысленно выставила себе оценку за выступление.

Примерно минус тридцать.

Хорошая новость: вокруг не было ни одной живой души.

Врагов она перебила, мех вышел из строя, метель всё так же выла — но метель не умеет говорить и не будет трепать языком о том, что Павела на самом деле плакса.

Плохая новость: она не была уверена, нет ли в призрачном мире какого-нибудь странного механизма слежки.

А вдруг Маргарита фон Оппенхаймер может отматывать всё, что здесь происходило —

Нет.

Стоп.

Думать об этом — верная смерть.

Второе: глубокий вдох.

Грубый, со всей силой — выдавить из лёгких весь застоявшийся воздух, потом жадно закачать в себя ледяной.

Больно.

Рёбра болели. Грудь болела. Горло болело хуже всего — надорвала голосовые связки, пока ревела.

Но боль — это хорошо.

Боль означает, что она ещё жива. Что тело ещё держится. Что проклятый Привратник, проклятый Путь Башни, проклятое ментальное заражение её пока не сожрали.

Третье: встать.

Это оказалось куда труднее, чем думалось.

Не из-за боли.

Из-за психологической инерции.

После слёз человек делается мягким.

Словно из него выдернули всю арматуру — осталась мокрая, измотанная, ни на что не годная масса.

Тело умоляло: так и лежи.

Метель холодная, но обломки ещё тёплые.

Закрой глаза. Не думай ни о чём. Не делай ничего.

Лежи, пока призрачный мир не рухнет, пока кто-нибудь не придёт, пока всё само не кончится.

Павела потратила примерно три секунды, обдумывая это предложение.

Потом выматерила себя, упёрлась в скрученный броневой лист и поднялась.

В этом мире вариант «лежать и ждать, пока спасут» никогда ей не принадлежал.

На поле боя нет спасения.

Единственный раз, когда её всё-таки спасли — это Элеонора нашла в руинах умирающую девочку и вспомнила о своей сестре.

Чистое везение.

А Павела никогда не ставила свою жизнь на везение.

Поэтому она встала.

Стёрла с лица всё лишнее.

Огляделась.

Мятежник-IV — всё. Бесповоротно.

Кабину она взорвала изнутри, котёл разнесло, конечности раскидало в радиусе полусотни метров.

Паровые трубопроводы свисали с обломков, как вытянутые кишки, и всё ещё выдыхали последние клочья пара.

Нейронные зонды спинального интерфейса, выйдя из спины, прихватили с собой лоскут кожи с мясом — сейчас он болтался на спинке кресла, на ветру.

Она посмотрела на себя.

Комбинезон пилота меха — «лохмотья» было бы ещё слишком мягко. Правильнее — «полосы ткани».

От левого плеча до пояса почти полностью разорвано: видны слои бинтов и шрамов.

Правая штанина обгорела наполовину — когда успело, непонятно.

Ботинки уцелели, но у левого отошла подошва — при ходьбе хлопает.

Оставалось как-то привести себя в порядок и раздобыть нормальное оружие.

Тут, к счастью, она помнила, где примерно рассеялись её сослуживцы из штрафбата во время отступления.

Уж в такой критический момент они, думается, не откажут хорошему товарищу в небольшой помощи.

Вот так и получилось нынешнее явление с небес.

…

Павела смотрела сквозь перекрестие снайперского прицела на исполинский чёрный силуэт на дне котловины.

Знакомо.

Слишком знакомо.

Тот башенный щит.

От плеча до колена. Гладкий как зеркало. Чёрный как бездна.

Она видела этот щит.

С расстояния меньше тридцати метров наблюдала, как он надвигался — движущаяся стена, — и давил вместе с мехом всех, кто попадался на пути, расплющивая в тонкий лист железа.

Хельмут фон Клаузевиц.

Великий магистр Второго имперского рыцарского полка мехов.

Железная стена.

Но что-то было не так.

Клаузевиц не пользовался мечом.

По крайней мере, в тот день — в «контрударе по выступу Третьего корпуса» — не пользовался.

Он работал паровым боевым молотом.

Голова молота была крупнее корпуса её Мятежника-IV. Каждый удар оставлял в земле кратер в десять метров диаметром — вместе со свистом предохранительных клапанов и дрожью земли.

Этот звук она не забудет до конца жизни.

Как будто Бог бьёт в погребальный колокол.

Тот Клаузевиц никогда не опускался до грязных приёмов.

А это воплощение ещё вобрало в себя изрядную часть «Павла».

Того Павла, что «Кальдербургский призрак». Того Павла, что «хитрый и коварный тип».

Воплощение разрушения медленно разворачивало свою огромную тушу. Башенный щит вернулся на позицию перед грудью — прикрыл расколотый Фредериком панцирь и обнажённое ядро.

Голова — если тот безликий чёрный шлем вообще можно было назвать головой — поворачивалась к гребню, где она стояла.

Оно её искало.

Павела не дала ему найти себя.

Она снова нажала на спуск.

— Ба-а-ах!!

Второй выстрел.

Пламя из ствола на миг прорвало метель — короткая оранжево-красная прореха.

Отдача прокатилась от плеча по всему телу. В плечевой ямке что-то отчётливо хрустнуло.

Первый выстрел, если честно, уже дал в правом плече какие-то нехорошие звуки.

Ещё пара трещин — ничего удивительного.

Больно, да. Но пуля легла с дьявольской точностью.

В локтевой сустав правой руки — той самой, что поднимала меч.

— Дзы-ы-ынь!!

Искры во все стороны.

Руку, тянувшую меч вверх, этим ударом буквально вдавило обратно. Острие исполинского клинка снова опустилось на несколько дюймов.

Павела знала его движения слишком хорошо.

Когда Клаузевиц поднимал оружие, в локтевом суставе была задержка — 0,3 секунды.

Это фиксированное запаздывание: паровая система при переключении из «режима защиты» в «режим атаки» заново распределяла давление в гидравлических магистралях.

Именно эта информация когда-то спасла ей жизнь и позволила уйти из лап этого смертника.

Да, её отряд в тот бой столкнулся с Великим магистром лицом к лицу.

Потом живыми остались двое.

Первая — она сама.

Она выжала из себя весь ум и всю изворотливость без остатка, лишь бы вырваться из его захвата.

Хотя не исключено, что её просто отпустили.

Второй — Григорий.

Этот тип, увидев, что заградотряд тоже бежит, дал дёру быстрее всех.

Павела передёрнула затвор. Третий патрон встал в казённик.

Ветер забирался в незастёгнутый ворот чужого мундира и прохватывал шею до дрожи.

— Эй! — крикнула она вниз по склону. Ветер рвал голос в клочья. — Там внизу — двигаться можете?

Дорогая «я», попрощайся с этим миром

Голос Павелы ещё плыл в метели.

— …Жива.

Маргарита.

Сквозь прицел Павела видела, как темноволосая женщина медленно поднимается с колена.

Дыхание — тяжёлое. Левое плечо мундира — разодрано. Руки в крови.

Но она встала.

— Я тоже… держусь.

Второй голос — дальше, из-за груды обломков меха на восточном краю котловины.

Фредерик полулежал на изогнутом броневом листе. Правая рука свисала под неестественным углом. В уголке рта — кровь.

Райнхарт рядом не произнёс ни слова, но Павела увидела, как он едва заметно приподнял руку.

Живой, мол.

А Элисия —

Павела перевела прицел на противоположный склон.

Серебристо-белые огоньки гасли один за другим — как свечи на ветру.

На месте последнего угасшего огонька за выступом скалы пряталась маленькая фигурка в сером плаще. Платиново-белые волосы трепетали в ветре.

На плече у неё сидел серебристый котёнок.

Хвост торчал столбом. Уши прижаты в сторону воплощения разрушения.

— Хорошо, — сказала Павела.

Все живы — и ладно.

— Тогда слушайте.

Она говорила, одновременно разворачивая ствол снайперской винтовки обратно на огромный чёрный силуэт в глубине котловины.

Воплощение разрушения завершило разворот.

Безликий шлем смотрел прямо на гребень, где стояла она.

Башенный щит вернулся к груди, наглухо перекрыв область панциря, разбитого Фредериком.

Исполинский меч — горизонтально, сбоку. Тёмно-красное свечение на клинке — гуще, чем прежде. Будто его раздразнили.

Так и было.

Павела чувствовала это.

То давление, что поднималось со дна котловины, — тяжёлое, раскалённое.

Как вулкан, затолканный кому-то в грудную клетку.

Резонанс Пути Башни.

Она и оно — одного корня.

Его ярость она ощущала так же отчётливо, как собственное сердцебиение.

И оно, надо думать, тоже ощущало её.

— Госпожа генерал-майор, — произнесла Павела. — Сколько у вас сейчас сил?

Из метели снизу донёсся короткий смешок — с горькой ноткой.

— На удар прежней силы не хватит. — Голос Маргариты ветер рвал в клочья. — Смогу… что-нибудь вспомогательное.

Павела дважды постучала пальцем по затвору.

— Тогда не буду стесняться.

— Говори.

— Сейчас я полностью переключу его внимание на себя. Пока оно будет идти за мной — нужно выставить помехи на пути. Не перекрыть, просто сбить шаг на доли секунды. Сможете?

Короткая пауза.

— …Смогу.

— Элисия.

Павела перевела голос в сторону противоположного склона. — Ещё раз сможешь — то же самое подавление восприятия?

Пауза длиннее.

Потом — тихий голос, будто принесённый издалека-издалека:

— …Да.

Одно слово.

Но Павела услышала, что за ним стоит.

Усталость.

Та, что приходит, когда из себя уже выжато всё, — и надо выдавить последнее из костей.

— Только один раз, — сказала Павела. — По моему сигналу — один удар по зрению. Чтобы оно потеряло меня из виду, хотя бы на секунду.

— …Хорошо.

— Фредерик, Райнхарт.

— Здесь. — В голосе Фредерика — боль, но соображение не потеряно.

Райнхарт снова промолчал. Снова поднял руку.

— Вы двое — не двигаться. — Павела сказала это ровно. — Ложитесь, головы не поднимать. Сейчас может быть немного громко.

Фредерик растерялся.

— Подожди — ты —

Он не договорил — вырвалось изумлённое восклицание.

Потому что силуэт на гребне двинулся.

Павела не собиралась оставаться наверху и вести снайперский огонь.

Патронов было мало — нужно решить всё за четыре выстрела.

Одной рукой она подхватила противоматериальную винтовку — и бросилась вниз по крутому склону, как сокол в пике.

Воплощение разрушения среагировало быстрее, чем она рассчитывала.

В тот самый миг, когда её нога оттолкнулась от гребня, исполинский меч уже взлетел вверх, и свечение на клинке хлынуло с новой силой —

Рубящий удар сверху вниз.

Но тело успело раньше мысли.

Левая нога — рывок от последнего выступа скалы на склоне. Траектория мгновенно ушла вправо на два метра.

Не расчёт.

Не решение.

Что-то глубже.

Будто в костях отпечатан этот манёвр. Будто кровь сама знала, куда упадёт меч.

Удар пришёлся в пустоту.

Ветер от клинка прошёл слева в полуметре, взметнул серебристые волосы назад.

В земле разверзлась трещина глубиной в несколько метров — камни и мёрзлая земля брызнули во все стороны.

Павела в момент приземления перекатилась, встала на одно колено, вскинула винтовку.

— Ба-а-ах!

Третий выстрел.

Пуля точно вошла в щель правого коленного сустава воплощения разрушения.

Искры. Несущая нога издала скрежещущий металлический вскрик.

Огромная туша накренилась вправо.

Воплощение разрушения немедленно выдернуло назад левую ногу, гася инерцию падения. Башенный щит тяжело пошёл навстречу Павеле — горизонтальным толчком.

Оно пыталось отрезать линию огня и загнать её в мёртвую зону.

Но в момент выстрела Павела уже оттолкнулась и стремительно уходила влево.

Дальше — выпад из-за щита.

Секунду спустя острие меча в точности так и выстрелило из-за правого края щита — броском кобры.

Тёмно-красный след разорвал воздух, нацелившись в то место, где она только что была.

Там уже никого не было.

Павела зашла в левый тыл воплощению разрушения.

— Маргарита!

Павела крикнула на бегу.

Маргарита упёрлась ладонями в мёрзлую землю — и бледно-золотая световая завеса поднялась из-под ног, точно встав на пути левой ноги воплощения разрушения.

Хрясть!

Чёрная стальная ступня попала на завесу и споткнулась.

В этот же миг Павела уже заканчивала перезарядку.

Затвор назад, гильза вон, новый патрон в казённик — единым движением.

Воплощение разрушения мгновенно перенесло центр тяжести, резко довернуло корпус, исполинский меч пошёл горизонтально — триста шестьдесят градусов.

Павела не отступила.

Она ускорилась навстречу.

За долю секунды до того, как клинок достиг её, она бросилась вниз и скользнула по земле — протиснулась в щель между мечом и землёй, меньше полуметра высотой.

Свист над самой головой. С волос срезало несколько прядей.

Скользящий финиш привёл её прямо перед воплощением разрушения.

Башенный щит — в упор.

Та самая иссиня-чёрная, отвергающая всё плита.

Пробоина Фредерика была сразу за ней — наглухо закрытая.

Воплощение разрушения опустило голову.

Безликий чёрный шлем смотрел на неё в упор.

Павела почти физически ощущала, что было в этом «взгляде».

Замешательство.

То самое, что появляется у охотника, когда добыча снова и снова оказывается в дюйме от его клинка — и не достаётся.

Павела кивнула ему в знак приветствия.

Воплощение разрушения ответило мощным ударом щитом.

— Элисия! Сейчас!

На противоположном склоне серебристо-белый свет вспыхнул в последний раз.

Элисия выложилась до дна, накладывая искажённую иллюзию прямо поверх позиции Павелы.

Система восприятия воплощения разрушения дала сбой.

Оно «увидело», как Павела уходит влево.

И послушно выполнило следующий шаг — башенный щит пошёл влево, меч развернулся поперёк.

Идеальные ножницы.

Сомкнулись на пустоте.

Настоящая Павела в момент разворачивания иллюзии уже ворвалась справа.

Щит ушёл влево — трещина на груди открылась полностью.

Тёмно-красное ядро пульсировало в глубине расколотой брони — как звезда на пороге взрыва.

Павела вогнала ствол снайперской винтовки прямо в трещину.

Ледяное металлическое дуло упёрлось в раскалённую поверхность ядра.

Сквозь ствол в руку хлынула разрушительная сила — жгла кожу, разъедала нервы.

Невыносимо больно.

Она улыбнулась.

Воплощение разрушения наконец поняло, что происходит.

Оглушительный рёв — башенный щит в бешеном рывке пошёл обратно —

Поздно.

Павела знала это с самого начала.

Почему каждый удар проходил мимо.

Почему она читала каждое движение наперёд.

Почему все эти приёмы были для неё прозрачны, голы, так… знакомы.

Потому что они все были её.

Каждый ложный выпад. Каждый удар из-за щита. Каждые ножницы.

Всё это было инстинктом, вышлифованным Павлом Ивановичем Соколовым и поглощёнными им душами в бесчисленных боях на грани жизни и смерти.

У воплощения разрушения была оболочка Железной стены Клаузевица, но внутри жила она сама — прежняя.

Она сражалась не с врагом.

Она сражалась со своим отражением в зеркале.

А отражение в зеркале никогда не победит оригинал.

Потому что оригинал знает, что зеркало сделает следующим шагом.

А зеркало — не знает, что оригинал уже стал другим.

— Дорогая «я» — попрощайся с этим миром.

Павела нажала на спуск.

Четвёртый выстрел.

— Ба-а-ах!!

Бронебойный патрон разорвался внутри ядра.

Отдача прошла сквозь всё тело. Правая рука хрустнула отчётливо. Её подбросило и швырнуло прочь от груди воплощения разрушения — как листок в ураган.

Но взгляда от ядра она так и не отвела.

Она видела: иссиня-чёрный пульсирующий шар на секунду замер.

Потом из пробоины потянулась паутина трещин.

Всё больше. Всё гуще.

Пока весь шар не превратился в чёрное стекло в сетке разломов.

И тогда — рассыпался.

— ————!!

Последний рёв воплощения разрушения.

Не ярость. Не боль.

Что-то более первобытное. Более глубокое.

Крик души, слишком долго томившейся в клетке, — в миг, когда клетка рухнула. Крик без смысла и слов.

Тело начало разрушаться изнутри.

Броня осыпалась пластинами, обнажая тёмно-красную энергию, бурлящую внутри.

Та энергия не рассеивалась — она стремительно сжималась, сгущалась, раскалялась —

В полёте Павела увидела вспышку.

Из глубины грудной клетки воплощения разрушения вырвался свет — белый до слепоты, пожирающий всё.

Её тело всё ещё кувыркалось в воздухе. Руки — вышли из строя. Ноги не слушались.

Метель вокруг замерла.

Звуки пропали.

Мир превратился в стоп-кадр.

Только этот белый свет — всё ярче, всё ближе.

Какого чёрта, там ещё и детонация?

Тем временем у Элеоноры свои дела

— Итак, вы говорите, что в Айзенбурге в последнее время появилось немало незваных гостей.

Голос Элеоноры фон Шварц звучал неторопливо — с лёгким оттенком небрежной элегантности.

Они с полковником Бергманом шли бок о бок по коридору академии. Солнечный свет проникал сквозь узорные оконные переплёты и рассыпался по мраморному полу дробью светотеней.

На стенах по обе стороны коридора висели портреты лучших выпускников всех поколений — имперские герои взирали холодными, взыскательными взглядами на каждого, кто проходил мимо.

Полковник Бергман с лёгкой досадой поправил фуражку.

Он был истинным викторианцем — и усы носил в лучших традициях: пышные, закрученные, чуть гротескные.

Сейчас они подрагивали вслед за его мимикой — будто две перепуганные мохнатые гусеницы.

— Именно так, баронесса фон Шварц.

Он понизил голос, настороженно окинув взглядом пустой коридор по обе стороны.

— Согласно поступившим донесениям, за последнюю неделю в Айзенбурге объявилось немало… подозрительных лиц.

Элеонора приподняла бровь.

— Подробнее.

— Наш разведывательный отдел установил присутствие в городе как минимум трёх различных группировок.

Бергман говорил всё тише.

— Первые — остатки «Детей рассвета». После взрыва на торговой улице Викторианны их организация понесла серьёзные потери, но полностью уничтожена не была. И ещё кое-кто… с востока.

Восток.

Направление Усарского Союза.

Шаг Элеоноры не изменился. Но взгляд чуть похолодел.

— Кто ещё?

— Третью группу нам пока не удалось идентифицировать.

Тон Бергмана стал ещё серьёзнее.

— Однако достоверно известно: их цели, судя по всему, не совпадают ни с теми, ни с другими. По разрозненным сведениям, которые нам удалось перехватить… они чрезвычайно заинтересованы в самой академии.

Он сделал паузу и добавил вполголоса:

— Простите мою дерзость, Элеонора, но какого рода задание поручило вам военное ведомство, раз вы вернулись в Королевскую рыцарскую академию? Если вы сможете поделиться хоть какими-то сведениями, возможно, я сумею оказать более действенную помощь…

Элеонора не ответила сразу.

Её взгляд скользнул мимо плеча Бергмана — к дальнему концу галереи.

Там была арка, ведущая на улицу. За аркой — солнечный свет, трава и… третий учебный плац.

Открытое пространство. Беговые дорожки, турники, песчаные ямы — всё на своих местах.

Под ярким солнцем сотни студентов в одинаковой тренировочной форме обливались потом на дорожках.

Нынешние первокурсники.

Инструктор стоял у края плаца с медным рупором в руке и надрывал горло:

— Быстрее, быстрее! Бегом! Первый круг, а уже задыхаетесь?! Вы сюда, мать вашу, рыцарями стать пришли или на пенсию выходить?!

Один полноватый юноша уже, похоже, выбился из сил — упёрся руками в колени и тяжело дышал.

Инструктор немедленно подлетел к нему и сунул рупор прямо в ухо несчастному:

— Кто разрешил останавливаться?! А ну бегом! Не можешь бежать — ползи!

Типичная ломка.

Цель — выбить из первокурсников спесь и лень, заодно отсеяв тех, у кого не хватит воли.

Элеонора остановилась.

Её взгляд скользнул поверх взмокших первокурсников и задержался на одной фигуре.

Девушка с рыжевато-каштановыми короткими волосами — бег у неё был как по учебнику. Сколько бы кругов ни пробежала, шаг оставался ровным и уверенным.

В её взгляде не было ни высокомерия, свойственного детям аристократов, ни скрытого терпения, что так часто видишь у простолюдинов.

Было кое-что другое…

Взгляд зверя. Настороженный. Готовый к бою в любую секунду.

Наташа Петрова.

Вот, значит, какая соседка по комнате у Павлушки.

Элеонора запомнила это лицо.

Бергман с лёгким недоумением покосился на внезапно остановившуюся Элеонору, но промолчал — просто встал рядом и так же посмотрел вдаль, на учебный плац.

Они стояли в молчании довольно долго.

Солнце по-прежнему грело. Лёгкий ветерок шевелил тёмные длинные волосы Элеоноры.

— Как Эйрин?

Элеонора наконец заговорила. Голос стал чуть мягче.

Бергман слегка опешил, но тут же понял, о чём она.

— Всё идёт в соответствии с требованиями дома фон Шварц. Мисс Эйрин в числе лучших на втором курсе, сдала все зачёты по симуляторам. Преподаватели дают ей оценку—

— Без официоза.

Элеонора его оборвала.

— Ей здесь хорошо?

Бергман на мгновение замер.

Этот вопрос явно выходил за рамки его подготовленных докладов.

— Э-э… по моим наблюдениям, мисс Эйрин пользуется симпатией однокурсников, завела несколько друзей. Участвует в кружках и секциях. На вид и правда… вполне довольна жизнью?

Элеонора помолчала.

— Хорошо.

Тихо.

Затем она поправила мундир.

Тёмно-синий имперский мундир сидел на ней безупречно — ни волоска в сторону, каждая латунная пуговица сверкала.

Она сняла фуражку с пояса и неторопливо надела.

Козырёк опустился, бросив тень на глаза.

В момент, когда это движение завершилось, что-то едва уловимое изменилось во всём её облике.

Больше не добрая сестра.

Больше не случайная гостья.

Теперь перед ним стоял подполковник имперской армии.

Старшая дочь дома фон Шварц.

Личный эмиссар Генерального штаба имперской армии.

Элеонора повернулась спиной к арке — к свету снаружи.

В контровом свете лицо её расплылось, потеряло чёткость. Лишь ледяные синие глаза оставались ясно видны.

Холодные.

Острые.

Не допускающие возражений.

— Полковник Бергман.

Голос вдруг стал официальным. Ледяным.

— Я, как личный эмиссар Генерального штаба имперской армии, передаю вам приказ высшей степени секретности.

Лицо Бергмана мгновенно стало серьёзным.

Он инстинктивно выпрямился, заложил руки за спину — стандартная стойка ожидающего приказа.

— Жду приказа, госпожа эмиссар.

Голос у Элеоноры был негромким, но каждое слово звучало чётко — словно выбитое в камне.

— До окончания Месяца Пробуждения следующего года предмет под кодовым названием «Спящий» должен быть надёжно укрыт в стенах Королевской рыцарской академии.

— На протяжении всего срока хранения — никаких утечек, никаких повреждений, никаких потерь.

— Ни одно постороннее лицо не должно знать о его существовании.

— Нарушение приказа карается по статье об измене.

Солнышко светит, цветочки смеются

Казалось, даже солнечный свет похолодел.

Зрачки Бергмана резко сузились.

— «Спящий»?

Голос стал чуть хриплым.

— Разве это не… то, что виконт Розенталь должен был отправить в Королевский исследовательский институт—

Он не договорил — и вдруг понял.

Рот открылся. И закрылся.

Усы чуть затрепетали.

«Особый образец» дома Розенталь.

Нападение неизвестных на торговый маршрут у границы. Груз утерян.

Генеральный штаб направил старшую дочь дома фон Шварц разобраться лично.

Всё складывалось в одну картину—

Бергман мысленно выругался.

Он понял: его затянуло в политическую воронку, до дна которой ему не достать.

Там, наверху, большие люди вели какую-то свою игру.

А он — скромный начальник учебной части — лишь пешка на этой доске.

Но…

Раз уж так.

Он глубоко вдохнул и загнал все эмоции внутрь.

Щёлк!

Стандартное воинское приветствие.

— Так точно, госпожа эмиссар!

Голос Бергмана звучал твёрдо и громко.

— От имени Королевской рыцарской академии принимаю приказ. Академия окажет Генеральному штабу полное содействие и обеспечит надёжное хранение «Спящего».

Элеонора чуть кивнула.

Она сняла фуражку и небрежно крутанула её на пальце.

В этом жесте было что-то странно-лёгкое — разительный контраст с только что царившей холодной строгостью.

— Расслабьтесь, полковник.

Тон снова стал небрежным; в уголке губ мелькнула едва уловимая улыбка.

— «Спящий» был успешно доставлен моими людьми сегодня на рассвете и помещён в подземное хранилище Королевской рыцарской академии.

— Могу заверить: о его местонахождении сейчас не знает ни одно постороннее лицо. Даже ваш адъютант.

Она повернула голову, улыбнулась.

— Впрочем, вам конкретное место тоже знать не обязательно.

— …Так точно.

Голос Бергмана был чуть деревянным.

Они пошли дальше.

Шаг Элеоноры стал куда свободнее; она даже принялась вполголоса напевать какой-то незнакомый мотив.

— На ближайшее время я остаюсь в Айзенбурге.

— С одной стороны — надзор за хранением «Спящего», а с другой… редкая возможность побыть рядом с обеими сёстрами.

— Особенно за Павлушкой — она в империи совсем недавно, с местными порядками ещё не освоилась. Я как старшая сестра должна приглядывать.

В голосе проскользнула редкая мягкость.

— Полковник, прошу вас в эти дни не оставлять её без внимания. Если она наделает мелких неприятностей — считайте, что оказываете мне личную услугу, и смотрите сквозь пальцы.

Бергман усмехнулся через силу.

— Не беспокойтесь, сударыня, академия непременно—

Он не договорил — под ногами вдруг ощутилась лёгкая дрожь.

— …?

Землетрясение?

Нет.

Этот тип дрожи…!

Бергман резко обернулся.

В следующую секунду—

Б-Б-БА-А-АХ!!!!!

Оглушительный взрыв грянул у них за спиной.

Ударная волна — точно невидимая рука — швырнула его вперёд, едва не сбив с ног.

Бергман среагировал мгновенно — бросился к Элеоноре, пытаясь прикрыть её собой.

Не хватало ещё, чтобы с посланницей что-нибудь случилось.

Но схватил воздух.

Элеоноры на прежнем месте не было.

Поднимаясь с пола в растрёпанных чувствах, он увидел: молодой подполковник стоит в нескольких метрах в стороне.

Осанка — безупречная. Мундир — ни складки.

Но выражение лица—

Что это было за выражение?

За тридцать с лишним лет службы Бергман видел бесчисленное множество людей перед лицом опасности.

Но такого сложного — не видел ни разу.

Лёгкое удивление — и одновременно понимание.

И что-то похожее на смирение.

…

Элеонора медленно повернула голову — туда, откуда пришёл взрыв.

В одном из углов академии в небо поднимался небольшой гриб взрыва; золотое пламя освещало полнеба.

Даже с такого расстояния чувствовался жар.

— Это…

Голос Бергмана дрожал.

— Это со стороны учебного корпуса… нет, скорее…

Лицо побелело.

— Специальный учебный сектор… подземный класс генерала Маргариты фон Оппенхаймер…

Элеонора не сказала ни слова.

Просто стояла и смотрела на медленно поднимающийся гриб взрыва.

Выражение лица несколько раз сменилось.

И в конце концов — обратилось в улыбку облегчения.

Этот чертёнок…

В первый день учёбы взорвал школу?

…

В эпицентре взрыва.

Среди руин и хаоса.

Когда-то ровный газон превратился в огромную воронку метров двадцати в диаметре, а некоторые провалы уходили в непроглядную глубину.

Обугленная земля ещё дымилась; в воздухе стоял тяжёлый запах серы и чего-то ещё, чему трудно дать название… ржавчины?

В стенках воронки торчали странные предметы — скрученные металлические обломки, обгоревшие каменные кирпичи, несколько медных труб неизвестного происхождения.

Всё это слабо светилось — мерцало бледными красноватыми прожилками, будто только что вынутое из какой-то адской плавильни.

Павела лежала в углу воронки.

Одежда в миг снятия призрачного мира вернулась к школьной форме — но теперь та превратилась в лохмотья, едва прикрывающие самое необходимое.

Серебристые короткие волосы разметались по обугленной земле; кончики чуть подпалились, завились и источали неприятный запах.

Лицо — полосы сажи вперемешку с меловой бледностью.

Остальное — и вовсе не для слабонервных: она и без того была вся в ранах, а взрыв добавил к этому ещё немало.

Хуже всего — правая рука: висела под неестественным углом, боль достигла такой силы, что почти перестала ощущаться.

Может, трещина в кости плюс вывих.

Может, полный перелом.

А может, и то и другое сразу.

Впрочем, Павеле было уже лень разбираться.

В ушах стоял звон — будто тысяча мух кружила разом.

Издалека доносились вой сигнализаций и крики — но как сквозь воду: размытые, неразборчивые.

К счастью, тёмно-красная лента для волос, подаренная Эйрин, уцелела — Павела сжимала её в единственной рабочей левой руке.

— …Уф.

Она медленно выдохнула — движение грудной клетки потянуло сломанные рёбра, и она тут же зашипела от боли.

Но уголки губ всё равно поползли вверх.

Победа.

Не над врагом. Над той собой, что была прежде.

В миг, когда пуля пробила ядро, кошмар по имени «Кальдербургский призрак» наконец рассыпался в прах.

Это ощущение лёгкости — идущее из самых глубин — делало даже нестерпимую боль почти терпимой.

Одним типом кошмаров станет меньше.

Она выжила. Выжила так, как никогда прежде.

— Живучая ты, Павела.

Она тихо насмехалась над собой, смакуя этот миг облегчения.

Она уже прокручивала в голове весь бой и мысленно поставила своему последнему выстрелу высший балл.

А что до последствий?

Тьфу — на фронте случалось и похлеще: и арсеналы взрывала, и по своим иногда попадала. Дело обычное.

В худшем случае — попадёшь в лапы заградотряда.

Что Королевская рыцарская академия может придумать такого, чего она ещё не видела?

Её учителя и однокурсники — целы и невредимы.

В худшем случае — выговор или штраф.

Ну, ещё гауптвахта.

Она — Павела фон Шварц, всё-таки аристократка. Те, кто вчера разворотил кусок академии, и то отделались без потерь. А уж ущерб такого масштаба…

Эй, погоди-ка. Что-то не так…

Павела поморгала — взгляд постепенно прояснился.

Перед глазами — кроваво-красное небо.

Режет глаза.

Несколько вспугнутых птиц промелькнуло в вышине с тревожными криками.

Она смотрела на небо над головой, потом на обугленную землю вокруг.

— …Птицы?

Слегка растерялась.

Она прекрасно помнила: в призрачный мир она входила в классе на втором подземном этаже.

Закрытое каменное помещение. Глубоко под землёй.

Так почему она видит небо?

Откуда птицы?

С трудом повернув голову, она оглядела всё вокруг.

И вдруг почувствовала, как обугленная земля жжёт сквозь лохмотья.

Парадные ворота, которые утром были наполовину отремонтированы, — исчезли. Полностью.

Добрый кусок окружающей стены — тоже.

Остались только несколько одиноких каменных столбов, дымящихся на обломках, — будто безмолвное обвинение.

Вой сигнализаций, крики, топот ног, лязг металла — всё это неслось по всей академии.

А она лежала в огромной воронке.

…

Плохо.

Вот это она влипла.

Она взорвала академию.

Всё прежнее безразличие испарилось без следа.

Взрыв такого масштаба так просто не замолчишь.

Не говоря уже о возможных жертвах — в первый день учёбы в Королевской рыцарской академии произошёл взрыв такой силы.

Это неминуемо попадёт на первые полосы газет.

А то и вызовет расследование Службы имперской безопасности.

Но это всё ещё полбеды.

Павела вспомнила кое-что куда важнее.

Элеонора, кажется, всё ещё в академии.

И вчера она только что успела наставить её — вести себя в академии «хоть немного потише».

Горло Павелы с трудом сглотнуло.

Если бы речь шла только о взыскании академии и расследовании Службы — она, пожалуй, справилась бы.

Но Элеонора — это другое…

Не страх.

Павела фон Шварц теперь не боится никого — в этом она была уверена.

И не вина — или по крайней мере не только вина.

Да, взрыв академии — это и её рук дело, но ответственность не на ней одной.

Но как ни крути.

Просто… немного неуютно.

Может быть, потому что Элеонора — первый человек, от которого она ощутила настоящее доверие.

Не то доверие, что бывает на поле боя, когда прикрываешь спину друг другу — там в сущности просто обмен: ты меня не режешь, я тебя не режу, вместе выбираемся живыми.

Доверие Элеоноры было другим.

Безусловным. Почти абсурдным.

Прекрасно зная, что она за человек, зная, что за ней, возможно, тянется целый хвост грехов — всё равно вытащила её из грязи, дала имя, дала дом.

И вчера ещё совершенно серьёзно наставляла: вести себя потише.

Это был не приказ — это была просьба старшей сестры к младшей, с лёгкой ноткой беспомощности.

Павела подводила многих.

Командиров. Сослуживцев. Мирных жителей.

Ей никогда не было особо больно от этого.

Жить — значит без конца разочаровывать людей.

Ничего страшного.

Но ожидания Элеоноры были другими.

Их тяжесть была именно в их лёгкости.

Элеонора ни разу не требовала от неё стать хорошим человеком. Ни разу не требовала избавиться от привычек, привезённых с войны. Ни разу не требовала стать кем-то определённым.

Она сказала только одно: «хоть немного потише».

Только это.

Лёгкое как пушинка.

Но именно потому, что лёгкое — тяжёлое.

Потому что это означало: нижняя планка, которую Элеонора для неё поставила, — вот настолько низка.

Не нужно ничего выдающегося. Просто не взрывай академию.

А она взорвала.

Павела закрыла глаза и глубоко вдохнула. Рёбра снова прострелило.

Она боялась не гнева Элеоноры.

Она боялась увидеть на её лице то выражение — «ну конечно».

То самое: «я и знала, что так будет, но всё равно чуть-чуть надеялась — а ты не оправдала даже этого».

Такое выражение хуже любых слов.

Ругань — это значит, что человеку не всё равно, что он ещё готов тратить на тебя силы.

А «ну конечно» означает, что человек уже начал принимать неизбежное.

Павела не хотела, чтобы Элеонора принимала эту неизбежность.

Не хотела, чтобы Элеонора думала: «Павела такая, ничего не поделаешь».

Хотя она и правда такая.

Хотя она, скорее всего, и правда ничего не поделает.

И вот теперь, стоило представить, что Элеонора может посмотреть на неё так—

И она…

Ах…

Вдруг подумалось.

Может, и хорошо было бы погибнуть в том взрыве.

Чисто. Быстро.

Всё разом.

Не надо смотреть в эти всё понимающие глаза Элеоноры.

Не надо объяснять, почему ты умудрилась взорвать академию за несколько часов без присмотра.

Жаль только — живучая.

Опять выжила.

Какая досада.

Павела расслабилась и уставилась в небо.

— Остаётся надеяться, что Элеонора узнает об этом попозже, — пробормотала она себе под нос.

В этот момент весь свет вдруг пропал.

Длинная тень легла прямо на её лицо.

Весь окружающий шум — сигнализации, крики — в эту секунду будто растворился.

Павела ощутила, как температура воздуха резко упала — холоднее, чем в призрачном мире.

Знакомый голос прозвучал у неё над ухом.

Обычно в нём было столько лени и изящества — но сейчас оно было спокойно так, что мурашки шли по коже.

— Поздравляю.

Элеонора фон Шварц стояла над краем воронки и смотрела на сестру внизу.

Она чуть наклонилась; тёмные длинные волосы упали вниз, почти касаясь покрытой пылью щеки Павелы.

— Я уже знаю.

Примечания переводчика:

Название главы «太阳当空照，花儿对我笑» — начало известной китайской детской песни «Школьная песенка» («上学歌», дословно: «Солнышко светит высоко, цветочки мне улыбаются»), которую поют дети, впервые идущие в школу. Ирония названия очевидна: Павела взрывает академию в первый же учебный день.

Аромат шиповника

Павела зажмурилась от испуга.

Если бы она хоть немного могла двигаться — немедленно свернулась бы клубком, прикрыв голову руками, лишь бы не так больно получать от Элеоноры.

Хотя Элеонора никогда её по-настоящему и не трогала.

Но сейчас это давление…

Невыносимо.

Страшнее, чем только что было воплощение разрушения.

В голове уже вовсю прокручивались варианты объяснений.

«Сестра, это не моя вина, это генерал Маргарита фон Оппенхаймер—»

Нет. Слишком похоже на перекладывание ответственности.

«Сестра, я могу объяснить—»

Тоже нет. Эта фраза обычно означает, что объяснение будет совершенно беспомощным.

«Сестра, на самом деле последствия должны были быть куда хуже, я постаралась сдержать—»

Это вообще не вариант.

Скажи такое — и прилетит вдвойне.

Нет, нет. Не надо и пытаться.

Павела мысленно вздохнула и приготовилась принять на себя бурю.

Раз.

Два.

Три.

Никакого разноса не последовало.

И боли новой не прибавилось.

Вокруг стояла странная тишина — только далёкая сигнализация не умолкала.

…?

Что происходит?

Элеонора готовит что-то особенное?

Или настолько разозлилась, что слова не находятся?

Любопытство взяло верх над страхом.

Осторожно. Украдкой. Павела приоткрыла зажмуренные глаза — совсем чуть-чуть.

Одну щёлочку.

Крошечную.

Если Элеонора не присматривается, заметить не должна.

Она увидела: Элеонора смотрит на неё сверху вниз.

В ледяных синих глазах не было ни той злости, которую она ожидала, ни холодного безразличия.

Было кое-что другое…

Очень сложное.

Невыразимо сложное.

Павела увидела боль.

Ту самую — когда смотришь на что-то дорогое, изувеченное до неузнаваемости, и боль готова выплеснуться через край.

Она увидела гнев.

Но гнев был направлен не на неё — скорее на то нечто, что привело её в такой вид.

Ещё было кое-что, чему она не могла найти названия.

Похожее на запоздалый страх.

На облегчение — что всё обошлось.

На что-то вроде — когда долго ждёшь худшего, и оно наконец не случается, и напряжение медленно уходит.

Слишком глубокие чувства. Слишком сложные. Как подводные течения подо льдом — рябь видна, а откуда идёт — не разобрать.

Но в тот момент, когда Павела попыталась рассмотреть получше—

Элеонора её поймала.

Плохо.

Засекла.

Павела немедленно попыталась снова зажмуриться и прикинуться мёртвой — но было уже поздно.

Уголок губ у Элеоноры чуть дёрнулся.

Всё это сложное — в долю секунды убралось, как будто невидимая рука разгладила складки. Осталось только одно…

Смирение.

Глубокое. С привкусом покорности судьбе.

— …

Элеонора вздохнула.

Тихо — почти унесло ветром.

Но Павела услышала отчётливо.

В следующую секунду она почувствовала, как её тело бережно приподнимают.

Одна рука прошла под колени, другая надёжно легла под спину.

Движения — лёгкие, осторожные. Как когда держат что-то хрупкое.

Мозг Павелы завис на добрые две секунды.

Когда пришла в себя — она уже лежала на руках у Элеоноры.

Настоящий — учебниковый — вынос принцессы на руках.

— Э! По— погоди—

Павела рефлекторно дёрнулась — и тут же зашипела: всё тело болело так, что одно движение отозвалось волной острой боли.

— Не двигайся.

Голос Элеоноры был негромким, но в нём было что-то такое, что не допускало возражений.

— В таком состоянии любое лишнее движение — только лишние муки.

Павела замерла.

Возразить было нечего.

Элеонора говорила правду.

Но всё-таки—

— Я… я сама могу идти…

— Ты даже встать не можешь.

— Тогда доползу…

— Молчи.

Павела замолчала.

Элеонора понесла её в сторону медицинского корпуса.

Шаг — ровный, каждый раз аккуратно обходя обломки и трещины, чтобы не трясти лишний раз.

Павела чувствовала, как тепло Элеоноры проникает сквозь тёмно-синий мундир.

Тёплое.

Странный контраст с её ледяным взглядом.

В воздухе стоял запах гари и жжёной земли — но Павела вдруг уловила кое-что ещё.

Слабый цветочный аромат.

Похоже на шиповник.

Или на какие-то духи, которым она не знала названия.

— …

Павела вдруг почувствовала, что лицо горит.

Это от взрыва. Обожгло. Вот и всё.

Никаких других причин нет и быть не может.

— Ты ведёшь себя так, будто я частенько тебя бью.

Голос Элеоноры прозвучал неожиданно, вырвав её из путаницы мыслей.

— …А?

— Только что. — Элеонора мельком взглянула на неё. — Лежала с закрытыми глазами, вся сжалась — будто ждала удара.

Щёки у Павелы запылали сильнее.

— Ничего такого не было…

— Было.

— …

Павела решила прекратить бороться.

Уткнулась лицом в грудь Элеоноры, пытаясь хоть как-то скрыть смущение.

И тут услышала, как Элеонора тихонько засмеялась.

Смех был тихий, с ноткой усталой беспомощности — но ещё больше в нём было чего-то другого.

— Я ведь ни разу тебя как следует не ударила.

В голосе Элеоноры скользнула лёгкая насмешка.

— Чего ты боишься?

Павела не ответила.

Только уткнулась глубже.

Сама она не очень понимала, зачем тогда попыталась сжаться.

Она не из тех, кто убегает от проблем.

Очень странное ощущение.

Настолько странное, что сейчас она не могла в нём разобраться.

Элеонора не стала расспрашивать дальше.

Просто опустила голову и тихонько потёрлась подбородком о растрёпанные короткие серебристые волосы Павелы.

Студенты вокруг расступались, провожая эту картину взглядами — кто с чем.

Потрясённые: кто этот ребёнок? как её так разнесло?

Любопытные: подождите, та, что её несёт, — это же… Элеонора-старшая?

Жадные до сплетен: господи, да кто они друг другу? сёстры? но выглядит как-то иначе…

Завистливые: хочу, чтобы Элеонора-старшая так же несла меня на руках…

Элеонора не удостоила никого взглядом.

Павела же мечтала провалиться сквозь землю.

— Кстати.

Голос Элеоноры снова нарушил тишину.

— Насчёт того, что только что произошло—

Павела мгновенно напряглась.

Вот оно.

Пришло то, чего не миновать.

Она глубоко вдохнула и приготовилась к буре.

— …поговорим дома.

— …

Павела моргнула.

Дома поговорим?

Что это значит?

«Дома разберёмся с тобой основательно»?

Или «дома спокойно всё обсудим»?

Она попыталась что-то уловить по тону — но голос был ровным, как стоячая вода, — не считать ничего.

Это пугало даже больше, чем открытый гнев.

— …Элеонора…

— Да?

— Ты злишься?

Элеонора не ответила сразу.

Только мельком взглянула на неё.

В ледяных синих глазах по-прежнему стояло то непроницаемое, сложное — сквозь которое не пробиться.

— А ты как думаешь?

Павела замолчала.

Похоже, она была в серьёзной беде.

Но — странное дело — лёжа вот так на руках у Элеоноры, она почему-то почти не чувствовала страха.

Только какое-то непонятное ощущение.

Будто бы — что бы ни случилось — есть кто-то, кто поймает.

Это было незнакомое чувство.

Но совсем не неприятное.

Тёплое.

Надёжное.

Такое, в котором хочется остаться.

Белое здание медицинского корпуса уже появилось в поле зрения.

Павела закрыла глаза и решила пока не думать ни о чём сложном.

Будь что будет.

Сначала — просто побыть здесь.

А что Элеонора сделает дальше — это уже потом.

«Паровой взрыв вследствие многолетнего износа трубопровода»

Наташа до сих пор не понимала, что вообще произошло.

В тот день не прошло и нескольких часов, как она рассталась со своей соседкой по комнате — фарфоровой куклой в человеческий рост, — а со стороны учебного корпуса уже гремел взрыв, от которого, казалось, содрогнулась вся земля.

Учебный корпус, переживший утренние учения, принял на себя главный удар — и лишился половины. Просто сложился.

Многолетние каменные стены, коридоры, хранящие память о поколениях студентов, портреты выдающихся выпускников с их холодными взыскательными взглядами.

Всё превратилось в дымящуюся груду щебня.

Вряд ли прославленные выпускники, глядевшие со стен, когда-нибудь предполагали, что выпуск из академии обернётся для них вот таким образом.

Со стены — в руины.

Уже наполовину выстроенные парадные ворота предстояло возводить заново с нуля.

Бедняги рабочие — накануне после учений они трудились сверхурочно: залили фундамент, выставили каменные столбы, наметили контуры кованых ворот.

Сегодня утром — всё обнулилось.

Прораб, ответственный за ворота, немного опоздал на объект: с утра расстроился желудок. Приехал — и увидел руины.

Говорят, прямо там, на коленях, разревелся.

Не из-за стройматериалов.

А потому что только что отрапортовал начальству: «Сдача объекта — через три дня».

Теперь этот прогноз был примерно такой же точный, как официальная версия про «многолетний износ паровых труб».

Второй учебный плац, ближайший к учебному корпусу — предназначенный для тренировок на симуляторах мехов, — и вовсе исчез без следа.

Дорогостоящие симуляторы, точные пульты управления, только что обновлённая система спинальных интерфейсов.

Всё — груда скрученного металла и обгоревших проводов.

Финансовый директор академии, говорят, потерял сознание, едва получив ведомость потерь.

Придя в себя, произнёс первое: «Я увольняюсь».

Второе: «Нет, подождите, дайте сначала проверю страховой договор — есть ли там пункт о «сверхъестественном взрыве».»

Хорошая новость была одна: первый день учёбы — занятия ещё не начались.

В учебном корпусе студентов почти не было.

Первокурсников в это время гоняли на третьем учебном плацу, подальше от эпицентра, — инструкторы самозабвенно занимались своим любимым делом, то бишь издевательством, то бишь тренировками.

Старшекурсники в основном копались в ангарах, осматривая учебные мехи после каникул, и попутно обменивались летними сплетнями.

Но пострадавших в результате взрыва всё равно хватало.

Ударная волна вынесла стёкла во всех зданиях в радиусе нескольких сотен метров — осколки сыпались дождём, и досталось многим.

Несколько человек ударной волной опрокинуло на землю — встали с разбитыми носами и фингалами.

Особо невезучим, стоявшим рядом с неустойчивыми постройками, прилетело кирпичами.

Единственной действительно хорошей новостью было то, что обошлось без жертв.

Это несколько отпустило академическое руководство.

Потому что студент, погибший в первый день учёбы, — это уже не та проблема, которую решишь деньгами.

Впрочем, отсутствие жертв не означало отсутствия проблем.

Проблем было навалом.

Например: как объяснять всё это публике?

Но не успели студенты как следует взяться за обсуждение, как официальная версия была уже готова:

«Паровой взрыв вследствие многолетнего износа трубопровода в подвале учебного корпуса».

Сколько студентов в это поверило, Наташа не знала.

Сама она — ни единому слову.

Поэтому она пришла сюда.

— О, кто пожаловал — наш простолюдин-вундеркинд!

Слабый, но по-прежнему беззаботный голос донёсся с кровати у окна.

Фредерик фон Эшфорд выглядел сейчас как только что раскопанная мумия.

С ног до головы в бинтах, наружу — только золотой левый глаз и половина рта.

Правая половина туловища зафиксирована в ортезе. Ранения — нешуточные.

На соседней кровати Райнхарт полулежал на подушках, с трудом удерживая свой неизменный ножик, и лениво строгал кусок обугленного дерева.

Лицо — белее обычного, весь в толстых слоях бинтов, как и Фредерик, — но творческого процесса это не прерывало.

— Заткнись, Фредерик.

Наташа без церемоний бросила принесённые красные яблоки на тумбочку.

— Когда инструктор сказал, что вас откапывают на втором подземном, я уже думала — придётся идти на похороны.

— Почти что так оно и было. Совсем чуть-чуть не хватило.

Фредерик вздохнул, попытался пожать плечами — и тут же скривился от боли.

— Сдвинься ударная волна ещё на несколько сантиметров, вместо нас тут была бы красно-белая абстрактная живопись.

Наташа придвинула стул и внимательно оглядела обоих.

Отношения с этими двумя были у неё непростые.

До Королевской рыцарской академии — из-за кое-каких «деловых пересечений» и прошлых стычек на границе — они несколько раз выходили против друг друга, а порой бывали вынуждены действовать сообща.

По мнению Наташи, оба этих аристократа были со странностями, но из тех, кому спину в бою доверить можно.

— Вы знаете, зачем я пришла.

— Я была на месте.

— Воронка — больше пятнадцати метров в диаметре. Стенки — со стекловидным оплавлением. Кирпичи вокруг не раскрошены — они проплавлены насквозь. Скажите мне: какой паровой трубопровод способен дать такой эффект?

В палате на секунду стало тихо.

— Видите ли, вот почему я всё время говорю: инфраструктура академии требует модернизации.

Фредерик произнёс это с видом человека, которому больно смотреть на происходящее.

— Тем трубам не меньше тридцати лет, коррозия — чудовищная. Помню, ещё в прошлом семестре кто-то жаловался, что батареи в подвале зимой издают жуткий скрежет—

— Фредерик.

— Да?

— Я не про батареи.

— Я знаю. Просто восполняю контекст. — Он моргнул единственным видимым глазом. — Как добросовестный очевидец.

Наташа глубоко вздохнула и с усилием уняла пульсирующую на виске вену.

Эти двое не собираются говорить правду.

Они были ей должны, поэтому открыто отказать не могли — вот и морочили ей голову пустой болтовнёй.

Ты имеешь в виду...?

Но сдаваться она не собиралась.

— Ладно, про яму не будем. — Наташа зашла с другой стороны. — Тогда поговорим о людях.

Она понизила голос — почти до шёпота, слышного лишь им троим.

— Человек, о котором я хочу спросить, — Павела фон Шварц. Что она там делала?

Наташа бросила это имя как камень в зеркальную воду.

Рот Фредерика открылся, закрылся, снова открылся — ни дать ни взять золотая рыбка, замотанная в бинты.

Нож в руках Райнхарта на этот раз замер ровно на три секунды и только потом двинулся снова.

— О, Павела, — произнёс Фредерик, и голос его вдруг сделался подозрительно беспечным. — Да, она тоже там была. Бедняжка: в первый же день занятий — авария с трубами. Вот невезение.

— Ранена она куда серьёзнее вас обоих, — сказала Наташа. — Только что поступившая первокурсница оказывается на втором подземном этаже вместе с двумя старшекурсниками и попадает в загадочный взрыв. Тебе не кажется это немного странным?

— А что тут странного? — возразил Фредерик. — Курс Маргариты фон Оппенхаймер не разграничивается по годам обучения. Ты же знаешь её стиль: кого хочет — того и учит, кого хочет — того и привлекает…

— Значит, первокурсница, не проучившаяся и суток, уже оказалась в особом проекте генерала?

— Талант, что поделаешь. — Фредерик дёрнул плечом — нет, попытался дёрнуть, тут же пожалел об этом и зашипел от боли. — Шшш… Таланты всегда получают особое отношение. Сама разве не лучший тому пример?

— Не уводи разговор в сторону.

— Я не увожу. Я привожу аргументы.

Нож Райнхарта с глухим стуком лёг на тумбочку.

Негромко — но в тишине палаты особенно отчётливо.

Рот Фредерика тут же закрылся.

— Наташа. — Голос Райнхарта остался таким же ровным. Но во взгляде появилось что-то, чего она никогда прежде не видела, — серьёзность. — Есть вещи, о которых лучше не знать.

Говоря это, он смотрел не на Наташу — в окно.

Солнечный свет сквозь стекло ложился тёплыми пятнами на его бледное лицо. Выражения не смягчал ни капли.

— Это не похоже на тебя, — сказала Наташа.

— Люди взрослеют.

— Ты говоришь мне, что это опасно?

— Я говорю тебе, что трубы в академии изрядно обветшали. — Райнхарт снова взял нож. — Правда, стоит иметь в виду.

— Ладно.

Наташа откинулась на спинку стула, и голос её вдруг сделался безразличным.

— Трубы так трубы. Я ведь не из следственной комиссии.

Фредерик явно перевёл дух. Напряжение в его единственном видимом золотом глазу разгладилось.

— Вот это правильно. Мы же все умные люди…

— Хотя вот одна вещь мне и правда интересна, — произнесла Наташа как бы между прочим, будто вдруг что-то вспомнила. — Кто оплачивает ваше лечение? Академическая страховка вроде бы не покрывает… крупномасштабные аварии инфраструктуры?

— Академия, — ответил Фредерик. — Официально это квалифицировано как внутренний инцидент, все расходы на лечение пострадавших берёт на себя академия.

— Академия? — Наташа приподняла бровь. — Пол-корпуса главного учебного здания, весь тренировочный плац и недостроенный главный вход — и у академии ещё остались деньги на ваше лечение?

— Ну, это…

Взгляд Фредерика скользнул куда-то в сторону.

Наташа ждала.

— Ты видела сегодняшний академический бюллетень? — спросил он наконец.

— Нет. С утра я сразу сюда.

— На тумбочке. Читай сама.

Наташа потянулась и взяла аккуратно сложенный бюллетень.

Первая половина — официальное сообщение о взрыве: формулировки тщательно выверенные и совершенно пустые, набитые казёнными штампами вроде «уделяется первостепенное внимание», «принимаются все необходимые меры», «ведётся тщательное расследование».

Она быстро пробежала по этой шелухе и задержала взгляд на абзаце в конце бюллетеня, напечатанном жирным шрифтом.

«…Все убытки, причинённые ранениями персонала, будут официально возмещены академией; все расходы на восстановительные работы берёт на себя семья фон Шварц».

Наташа перечитала эту строку дважды.

— Фон Шварц? — Она отложила бюллетень. — Семья Павелы.

— Точнее, её старшая сестра, — уточнил Фредерик. — Элеонора фон Шварц. Бывший председатель студсовета, «Кровавая роза» империи. Ты должна знать это имя.

— Слышала.

Наташа нахмурилась сильнее.

— Значит, дочь семьи фон Шварц в первый же день учёбы попадает в «аварию с паровыми трубами», а её сестра немедленно берёт на себя все последствия — покрывает всё из семейной казны?

— Точная формулировка.

— Это не «последствия». Это заткнуть рот.

Уголок губ Фредерика дёрнулся.

— Наташа, твой главный недостаток — слишком богатое воображение.

— Оно же — моё главное достоинство.

Она бросила бюллетень обратно на тумбочку, наклонилась вперёд и скрестила руки на коленях.

— Дай угадаю. «Кровавая роза» вчера как раз провожала сестру в академию?

— Именно так. — Фредерик кивнул.

— И как раз оказалась поблизости, когда произошёл взрыв?

— Очень даже как раз.

— И сразу же, тут же на месте, решила, что семья фон Шварц полностью финансирует все восстановительные работы?

— Вот видишь, мир полон чудесных совпадений, — произнёс Фредерик с чувством. — Поневоле задумаешься об удивительных прихотях судьбы.

— Фредерик.

— Да?

— Ещё раз скажешь «именно так» — засуну это яблоко в твой второй глаз.

— Насилие не решает проблем.

— Зато решает тебя.

Райнхарт рядом издал тихий звук — что-то вроде смешка через нос.

— А Маргарита фон Оппенхаймер? — спросила Наташа. — Что с её особым проектом теперь?

— Приостановлен, — ответил Фредерик на этот раз без уверток. — Подземный класс разнесло в клочья. Не в руинах же нам заниматься. Придётся ждать окончания восстановительных работ.

— А сама генерал?

— Не знаю. После взрыва никто её не видел. — В голосе Фредерика непривычно не было ни тени шутки. — Говорят, вызвали на беседу. Сколько она длилась и о чём шла речь — никто не знает.

Райнхарт добавил:

— Физподготовка у инструктора Себастьяна тоже приостановлена. Плаца больше нет.

— Вот это единственная хорошая новость.

Фредерик лежал на кровати и тщетно пытался сложить руки в молитвенном жесте — туго намотанные бинты не позволяли. В итоге он жалко пошевелил пальцами.

— Благодарю тебя, паровая труба, за то, что уничтожила мой кошмар. Будь у паровых труб свой бог — я бы зажигал ему три свечи каждый день.

— Твой кошмар — это физподготовка? — Наташа смотрела на него без всякого выражения. — Сколько у тебя сейчас сломано костей?

— …Семь.

— Семь костей в обмен на месяц без пробежек. По-твоему, оно того стоит?

— Ты просто не знаешь Себастьяна.

В единственном видимом глазу Фредерика мелькнул неподдельный страх.

— По сравнению с этим семь сломанных костей — просто отпуск.

Наташа смотрела на этих двоих — чудом уцелевших и обсуждающих физподготовку — и ощущала полное бессилие.

Она понимала: правды из них не вытащить.

Они явно сговорились — намерены намертво скрыть роль серебристоволосой девушки в том, что произошло. А астрономическая сумма, которую семья фон Шварц выложила на восстановление, — всё равно что исполинская сургучная печать, наглухо залившая все трещины, сквозь которые могла бы просочиться правда.

— Ладно, вижу, что ничего не добьюсь. — Наташа встала. — Раз вы не умерли — лежите, поправляйтесь.

Она достала из сумки яблоко и привычным движением принялась чистить его карманным ножом.

— Эй, Наташа, это мне? — Фредерик с надеждой открыл рот.

Наташа невозмутимо дочистила яблоко и — прямо у него на глазах — откусила сама.

Хруст в тишине палаты прозвучал особенно отчётливо.

— Хочешь — сам чисти.

— У меня руки сломаны!

— Тогда голодай.

Наташа не торопясь жевала и тут же взялась за второе яблоко. Чистила тщательно — кожура сходила единой непрерывной спиралью. Начистив, нарезала дольками, выложила на чистое блюдце и подвинула к Райнхарту.

— Спасибо. — Райнхарт отложил нож и деревяшку и здоровой рукой взял дольку.

— Эй! Почему ему есть, а мне нет! — завыл Фредерик.

— Потому что он тише тебя, — бросила Наташа, не оборачиваясь.

Она почистила ещё одно яблоко — на этот раз нарезала мельче — и бесцеремонно затолкала всё разом Фредерику в единственную открытую часть тела, едва его не задушив.

— Ешь-ешь. Считай, что кормлю собаку.

Наташа слушала невнятное возмущённое мычание и жевательные звуки Фредерика, а сама думала о серебристоволосой соседке по комнате, которая сейчас лежала в особой палате усиленного наблюдения.

Павела фон Шварц.

Кто же ты такая?

Впрочем, сама Павела фон Шварц, даже зная о сомнениях Наташи, была сейчас не в том положении, чтобы на них отвечать.

С тех пор как она оказалась в Викторианне, ничего серьёзнее этого с ней ещё не случалось.

Не расследование Службы имперской безопасности.

Не угроза разоблачения.

И не обратная волна эрозии Пути Башни.

А именно —

«Особая забота» Элеоноры фон Шварц.

Не на-а-а-а-а-до!!!

Белый потолок.

Белые стены.

Белые простыни.

Белые бинты.

Кругом белое.

Павела чувствовала себя так, будто её запихнули в огромную сахарную вату.

Только эта сахарная вата была совсем не сладкой.

Одна боль.

Она попробовала пошевелить пальцами.

Указательный палец правой руки слабо дёрнулся — и резкая боль рванула от кончика пальца до плеча.

Ясно. Правая рука на этот раз окончательно вышла из строя.

Она попробовала левую.

С ней дела обстояли чуть лучше — кулак сжать можно.

Но стоило попытаться поднять руку, как в рёбрах вспыхнула острая колющая боль — словно кто-то работал там напильником.

Да, и рёбра ещё.

Ну конечно. Опять рёбра.

Те самые, что ещё в штрафбате срослись неправильно, — похоже, снова треснули.

Новые раны поверх старых.

Её тело — настоящая летопись увечий.

Вдобавок после повторного прямого подключения к меху через спинальный интерфейс следы от нейронных зондов на спине воспалились.

Теперь вся спина ноет — будто под кожей ползут тысячи муравьёв.

К счастью, врач, который её перевязывал, оказался профессионалом.

Профессионализм выражался прежде всего в том, что он не задавал пациентке лишних вопросов.

Сэкономил ей немало слов.

И всё же это было самое тяжёлое ранение, которое она помнила.

Хуже, чем та ночь в Кальдербурге.

Тогда тоже всё тело было в ранах — но хотя бы очнувшись, она могла двигаться.

А сейчас —

Она не могла даже перевернуться.

Павела закрыла глаза и мысленно вздохнула.

Сама по себе боль — не проблема.

К этому она давно привыкла.

Даже если Элеонора запретила ей сильнодействующие обезболивающие — ну и ладно, потерпит.

По-настоящему неудобным было другое —

Она совершенно не могла двигаться.

А это означало…

Бежать не выйдет.

В этот момент из-за двери донеслись шаги.

Лёгкие, ровные — в них чувствовалась неторопливая уверенность.

Павела и без того знала, кто идёт.

Тело само собой напряглось.

И тут же от этого движения пронзила боль — она зашипела сквозь зубы.

— Проснулась?

Голос Элеоноры донёсся от двери — с едва уловимой улыбкой в нём.

Павела не ответила.

Она предпочла лежать с закрытыми глазами, изображая покойника.

Может, если достаточно убедительно, — Элеонора решит, что она ещё без сознания, и уйдёт?

— Я знаю, что ты проснулась.

Шаги становились ближе.

— Ритм дыхания изменился.

Чёрт.

Она едва не забыла: Элеонора — бывалый боец, прошедший через горнило настоящих сражений. Такими фокусами её не проведёшь.

Смирившись с судьбой, Павела открыла глаза.

И увидела Элеонору, стоящую у кровати и взирающую на неё сверху вниз.

В ледяных синих глазах стояло выражение, которое невозможно было разгадать.

Не гнев.

Не упрёк.

А что-то…

Что внушало нешуточную тревогу.

— Как себя чувствуешь?

Голос Элеоноры был мягким.

До того мягким, что у Павелы по спине пробежал холодок.

— Н-нормально. — Голос у неё был хриплым. — Просто немного больно.

— Немного больно? — Элеонора приподняла бровь. — Врач сказал, что у тебя семнадцать серьёзных ранений, из которых пять — повторно открывшиеся старые. И это ты называешь «немного больно»?

— Ну… — Павела с усилием сглотнула. — Привыкла?

Элеонора молчала.

Она просто смотрела на Павелу, и выражение в этих глазах делалось всё сложнее.

Потом протянула руку.

Павела инстинктивно попыталась отстраниться — и не смогла.

Оставалось лишь смотреть, как рука приближается, приближается…

И мягко ложится ей на лоб.

— Жар.

Голос Элеоноры оставался мягким, но в нём появилась нотка упрёка.

— Врач говорит, что раны инфицированы. Тебе нужен полный покой.

Пальцы чуть сдвинулись, убирая спутанные серебристые пряди со лба — движение нежное, как будто гладят раненого зверька.

Павела застыла.

Жест был слишком нежным.

Настолько, что она не знала, как реагировать.

— Э-э… — Она попыталась что-то сказать, разрядить странную атмосферу. — Элеонора, я…

— Тс-с.

Пальцы Элеоноры мягко легли ей на губы, обрывая слова.

— Сейчас не время говорить.

Они задержались на секунду и медленно отстранились.

Прикосновение было лёгким, бережным — и у Павелы мгновенно вспыхнуло лицо.

— Что тебе сейчас нужно, — голос Элеоноры звучал с непреложной твёрдостью, — так это лежать смирно и позволить мне о тебе позаботиться.

Позаботиться?

В голове у Павелы взвыли тревожные звонки.

Это слово из уст Элеоноры ничего хорошего не предвещало.

— Я… я сама могу…

— Сама — что? — Элеонора оборвала её, и уголки губ изогнулись в красноречивой улыбке. — Сама поменяешь повязки? Сама поешь? Сама в туалет сходишь?

Лицо Павелы вспыхнуло ещё сильнее.

— Ты сейчас даже перевернуться не можешь, — продолжала Элеонора с чуть лукавым видом, — и ещё хочешь изображать самостоятельность?

Говоря это, она достала из прикроватного шкафчика небольшой таз и полотенце.

— Врач сказал, что нужно регулярно обтирать тело — чтобы не допустить дальнейшего нагноения ран.

Глаза Павелы округлились.

— П-подожди…

— Что?

Элеонора смочила полотенце в тёплой воде и выжала. Движения изящные — будто совершает какой-то ритуал.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что тебя должен обтирать кто-то другой?

— Н-нет, но я сама…

— Ты руку поднять не можешь.

Голос Элеоноры был пугающе спокоен.

— Или ты предпочтёшь, чтобы пришли санитары из медицинского корпуса?

Она сделала паузу; улыбка стала глубже.

— Там все мужчины.

Павела замолчала.

Ей объявили шах и мат.

Полный и безоговорочный шах и мат.

Элеонора, судя по всему, была довольна реакцией.

Она села на край кровати и мягко приложила тёплое полотенце к лицу Павелы.

— Не двигайся.

Голос тихий — и с какой-то странной нежностью в нём.

— Я буду осторожна.

Полотенце — тёплое, мягкое, с лёгким травяным ароматом.

Элеонора двигалась бережно: обходила раны, мягко вытирала испарину с лица Павелы.

Но дело было в другом —

Она двигалась слишком медленно.

Настолько медленно, что каждое движение казалось намеренной, неспешной пыткой.

Павела чувствовала тепло её пальцев сквозь ткань.

Чувствовала, как её дыхание чуть касается щеки.

Улавливала её лёгкий аромат.

Ощущение было слишком странным.

Настолько, что она чувствовала себя не в своей тарелке.

— Почему у тебя такое красное лицо? — Голос Элеоноры прозвучал прямо у уха — с лёгкой лукавостью. — Это жар — или… что-то другое?

— Э-это жар. — Голос у Павелы чуть запнулся. — Точно жар.

— Да?

Пальцы Элеоноры легко провели по её щеке — словно что-то проверяя.

— А лицо у тебя сейчас ещё краснее, чем только что.

Павела хотела отвернуться — и не смогла.

Оставалось лишь терпеть, пока пальцы Элеоноры скользят по её лицу — с видом человека, любующегося занятной игрушкой.

— Ну вот, с лицом покончено.

Элеонора наконец убрала руку — но в голосе не было и намёка на то, что она собирается остановиться.

— Теперь шея.

Тело Павелы снова напряглось.

— Шея?

— Да, шея. — Элеонора снова смочила полотенце. — Потом ключицы, плечи, руки…

Она сделала паузу; улыбка стала ещё более опасной.

— И… всё остальное.

Зрачки Павелы резко сузились.

Мозг лихорадочно заработал, пытаясь найти хоть какой-нибудь выход.

Но тело совершенно не слушалось.

Правая рука — вышла из строя.

Левую — не поднять.

Рёбра — боль при малейшем движении.

Перевернуться — и то не выйдет.

Она в ловушке.

Полной и окончательной.

Пальцы Элеоноры уже принялись расстёгивать ворот больничной рубашки.

Медленно, бережно — и неотвратимо.

Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди.

Лицо — красное, как спелый помидор.

Не на-а-а-а-а-до!!!

Простите, кажется, я не вовремя

— Так как вы сюда добрались?

Голос Эйрин донёсся с другого конца коридора — любопытный и немного лёгкий, как бывает у человека, который наконец пережил беду.

— Блокаду ведь только сегодня утром сняли? Быстро же вы.

— Мы у ворот три дня караулили.

Голос Виктории прозвучал у неё за спиной. Она тяжело дышала.

— Каждый день приходили, каждый день нас заворачивали обратно. А сегодня, как только я услышала, что блокаду сняли, прямо с кровати подскочила и сюда помчалась. Сесилию я оттащила от завтрака, у неё во рту ещё полкуска хлеба было.

— Не было, — невозмутимо поправила Сесилия. — К тому моменту я уже проглотила.

— Да это неважно!

Втроём они шли по коридору медицинского корпуса Королевской рыцарской академии.

Это серо-белое трёхэтажное здание обычно стояло тихое, как монастырь, но последние дни явно пережило катастрофу.

На стенах коридора ещё оставались следы поспешной уборки. В воздухе так густо стоял запах дезинфекции, что першило в горле. Время от времени мимо почти бегом проходили военные врачи, толкая перед собой тележки с инструментами.

После взрыва прошло уже несколько дней, но суета в этом здании и не думала утихать.

Эйрин шла первой — так легко, что её шаг почти переходил в подпрыгивание.

Пиджак школьной формы она небрежно накинула на плечи; в янтарных глазах сияло то особое облегчение, которое приходит, когда наконец можно выдохнуть.

Сегодня утром врач сказал ей, что Павела окончательно вышла из опасного состояния. Сердце, несколько дней висевшее на нитке, наконец опустилось на место.

Все эти дни Эйрин почти не спала нормально, а теперь будто разом отпустили все натянутые струны — и оттого ей стало особенно легко.

За ней Виктория фон Хоэнхайм почти бежала, чтобы поспевать, и подол её светло-жёлтого платья метался по коридору.

Волосы она собрала куда небрежнее обычного — явно не успела как следует привести себя в порядок перед выходом.

Ещё на полшага позади шла Сесилия фон Линдберг. Подол её светло-лилового повседневного платья был немного испачкан грязью.

Для отличницы женской академии, которая получала высшие оценки по всем предметам и вполне могла служить образцом леди, это уже было почти неприличной небрежностью.

Блокада длилась ровно пять дней.

Пять дней Королевская рыцарская академия была оцеплена жандармерией так плотно, что не протиснулась бы и вода. Не то что студенток из другой академии — даже большинству своих запрещали выходить за отведённые пределы.

Виктория уже в первый день притащила Сесилию к главным воротам и предъявила герб маркизского дома Хоэнхайм. В итоге жандармы у ворот с бесстрастной вежливостью отправили её обратно.

На второй день она сменила тактику и попыталась проскользнуть через боковой вход. Её снова остановили.

На третий она даже написала проникновенное письмо дежурному офицеру академии, подробно изложив в нём «гуманитарную необходимость навестить тяжело раненую подругу». Письмо кануло в пустоту.

Сесилия всё это время была рядом и ни разу не пожаловалась. Только вечером третьего дня, уже в экипаже на обратном пути, тихо сказала:

— Завтра придём снова.

Так что сегодня, едва блокаду сняли, они пришли.

Через половину Айзенбурга.

— Серьёзно, жандармы в вашей академии слишком уж деревянные! — В голосе Виктории всё ещё слышалось недовольство, копившееся эти несколько дней. — Я же им сказала, что пришла навестить раненую, а не устраивать диверсию!

— Они просто по уставу действовали. — Эйрин с улыбкой оглянулась на неё. — Но ты не волнуйся, с маленькой Па всё в порядке. Сегодня утром врач сказал, что опасность миновала. Просто раны тяжёлые, ей ещё лежать и лежать.

— Но там ведь семнадцать тяжёлых ран, — тихо сказала Сесилия. — Семнадцать тяжёлых ран. И несколько старых снова открылись.

На миг коридор затих.

Шаг Виктории тоже замедлился. В изумрудных глазах мелькнула боль.

— Маленькая Па… она всегда была такой? — Голос вдруг стал совсем тихим. — У неё всегда было столько старых ран?

Эйрин не ответила.

Её шаг тоже на долю секунды сбился, а лёгкий блеск в янтарных глазах чуть потускнел.

Но только на миг.

Она быстро снова подняла уголки губ и нарочно беззаботно сказала:

— Поэтому нам тем более надо её навестить. Пусть знает, что о ней беспокоятся.

Виктория решительно кивнула.

Сесилия ничего не сказала, только пошла чуть быстрее.

В конце коридора была плотно закрытая белая дверь.

На ней висела маленькая табличка с номером комнаты.

Эйрин остановилась у двери и уже протянула руку, чтобы толкнуть её…

— Подожди.

Голос Сесилии раздался за спиной.

Рука Эйрин замерла в воздухе.

— М?

— Сначала надо постучать, — сказала Сесилия. — Старшая Элеонора внутри. Врываться без предупреждения невежливо.

— А, точно.

Эйрин убрала руку и смущённо почесала щёку.

— Чуть не забыла, что сестра там…

Она подняла руку, собираясь постучать.

И снова опустила.

— Нет, подожди. Это же моя родная сестра.

Эйрин чуть склонила голову набок и улыбнулась с видом полной правоты.

— Чего тут стучать? Там ведь ничего такого, чего нельзя увидеть…

С этими словами она просто толкнула дверь.

Щёлк.

И застыла прямо на пороге. Одна рука всё ещё держала дверь, а янтарные глаза округлились до размеров медных колокольчиков.

Павела лежала на кровати. На больничной рубашке были расстёгнуты две пуговицы, открывая светлую линию ключицы.

Элеонора наклонилась над ней сбоку, одна рука всё ещё лежала на вороте Павелы, и поза была настолько двусмысленной, насколько вообще могла быть двусмысленной.

Обе одновременно повернули головы к двери.

Эйрин переводила взгляд с одной девушки на другую.

Воздух словно застыл.

Секунда.

Две.

Три.

— Простите, — деревянным голосом сказала Эйрин. — Кажется, я не вовремя.

Она начала медленно отступать, пытаясь снова закрыть дверь.

— По-подожди! — Голос Павелы сорвался. — Эйрин, это не то, что ты подумала…

— Я вообще ничего не подумала! — Лицо Эйрин уже покраснело, как спелое яблоко. — Я ничего не видела!

— Ты всё видела!!

— Не видела!

— Тебя уже лицо выдало!!

Пока они суетились, из-за дверного косяка протиснулись ещё две маленькие головы.

Золотистые волосы.

Чёрные волосы.

Виктория и Сесилия.

— Эйрин? — Виктория озадаченно посмотрела на Эйрин, стоявшую на пороге. — Ты чего встала у двери и не заходишь? Маленькая Па разве не внутри?

Лицо Эйрин стало ещё краснее.

— Ну… Виктория… маленькой Па сейчас, возможно, внезапно не очень удобно…

— Неудобно? А почему неудобно?

Любопытство Виктории вспыхнуло во всю силу.

Она привстала на цыпочки, пытаясь заглянуть в палату через плечо Эйрин.

— Дай посмотреть…

— Не смотри!

Голоса Эйрин и Павелы прозвучали одновременно.

Но было уже поздно.

Взгляд Виктории уже упал на кровать.

На растрёпанную, полураздетую Павелу.

На Элеонору, чья поза была двусмысленной до невозможности, а лицо оставалось совершенно спокойным.

В палате снова воцарилась мёртвая тишина.

Рот Виктории сложился в идеальную букву «О».

Выражение лица Сесилии осталось, как всегда, спокойным, но слегка покрасневшие кончики ушей выдали её внутреннее волнение.

— Ого, — произнесла Виктория голосом, в котором смешалось что-то неописуемо сложное. — Кажется… я увидела что-то невероятное?

Скажи, кто мы теперь друг другу?

В эту самую секунду.

Павела приняла решение.

Очень важное решение.

Решение, которое станет вехой в её короткой, но насыщенной жизни.

Она закопает себя.

Закопает навсегда.

И больше никогда не вылезет.

Собрав последние крохи сил, она намертво уткнулась лицом в подушку, потом подтянула одеяло и завернулась в него коконом.

Белоснежным, дрожащим, отказывающимся вступать во всякие контакты с внешним миром коконом.

— Маленькая Па?

Голос Виктории донёсся из-за одеяла — осторожный, даже немного робкий.

— Ты в порядке?

Павела не ответила.

Только уткнулась лицом ещё глубже.

Подушка была мягкая и тёплая, с лёгким запахом дезинфекции.

Теперь это было её единственное убежище.

Она решила поселиться здесь.

Навсегда.

До конца света.

— Маленькая Па, ну не надо так…

В голосе Виктории появилась тревога.

— Если ты зарылась лицом в подушку, ты же задохнёшься…

Павела по-прежнему не отвечала.

И пусть.

Задохнуться сейчас куда лучше, чем оказаться в такой ситуации.

Она услышала у кровати шорох, потом матрас едва заметно просел. Наверное, Виктория села рядом.

— Ну… маленькая Па…

Голос Виктории стал нерешительным.

— Я понимаю, тебе сейчас, наверное, очень неловко… но…

Она помолчала, явно подбирая слова.

— Но ты не слишком переживай!

Павела оцепенела.

Не переживай?

В такой ситуации — не переживай?

— Я имею в виду… — В голосе Виктории слышалась искренняя, отчаянная попытка утешить. — Такие отношения в дворянских кругах Империи… ну… не то чтобы совсем неприемлемы…

Мозг Павелы завис.

Что?

Какие отношения?

Что значит «не совсем неприемлемы»?

— Хотя вы сёстры… но всё-таки не родные же… — продолжила Виктория всё тише. — И старшая Элеонора так хорошо к тебе относится… если между вами есть какие-то… особые чувства… это тоже можно понять…

Павела почувствовала, как лицо под одеялом вспыхнуло.

Нет.

Нет-нет-нет.

Совсем нет!

Она поняла вообще не в ту сторону!!

— Я слышала, в некоторых северных дворянских семьях такое вообще довольно часто бывает… — Голос Виктории стал ещё осторожнее. — Пока это не выносят на публику, все просто закрывают глаза…

Павела больше не выдержала.

Она резко высунула голову из-под одеяла. Короткие серебристые волосы торчали во все стороны, а лицо покраснело так, будто вот-вот закапает кровью.

— Не так!!

Голос у неё сорвался.

— Ты всё неправильно поняла!!

— Неправильно?

Виктория моргнула с совершенно невинным видом.

— Но я же только что видела, как старшая Элеонора расстёгивала тебе пуговицы…

— Она собиралась меня обтереть!!

— Обтереть?

Выражение лица Виктории стало ещё тоньше.

— А зачем для этого расстёгивать пуговицы?

— Потому… потому…

Мозг Павелы заработал с бешеной скоростью, пытаясь найти разумное объяснение.

— Потому что я ранена! У меня всё тело в ранах! Их надо обрабатывать!

— А-а-а…

Виктория просветлела лицом и кивнула.

— Так вот оно что.

Павела выдохнула.

Отлично. Наконец-то объяснила…

— Но почему тогда именно старшая Элеонора должна лично тебя обтирать?

Виктория склонила голову набок и улыбнулась наивной улыбкой.

— В медицинском корпусе ведь есть врачи?

Дыхание Павелы снова остановилось.

— Э-это потому что…

— И ещё я видела лицо старшей Элеоноры, — в голосе Виктории мелькнул азарт сплетницы. — Как бы сказать… не очень похоже было, что она просто кого-то обтирает…

— Тебе показалось!!

— А зрение у меня очень хорошее.

Виктория хлопнула своими большими изумрудными глазами.

— Я всё прекрасно видела. Выражение лица старшей Элеоноры тогда было…

— Хватит уже!!

Павела выкрикнула эти слова почти из последних сил.

И тут же пожалела: движение отдало в рёбра, и она со свистом втянула воздух от боли.

— Маленькая Па!

Виктория испугалась и тут же потянулась поддержать её.

— Ты как?

— Н-ничего…

Павела стиснула зубы и заставила дыхание выровняться.

— Просто… раны немного болят…

Она глубоко вдохнула и умоляюще посмотрела на Элеонору, стоявшую в стороне.

— Элеонора, объясни им, ну пожалуйста…

Элеонора стояла у окна и, как ни в чём не бывало, вытирала руки чистым полотенцем.

Двигалась она изящно и спокойно, будто только что вообще ничего не произошло.

— Что объяснить? — спросила она, даже не поднимая головы.

— Объясни… объясни то, что было сейчас! — В голосе Павелы прозвучало отчаяние. — Скажи им, что ты просто помогала мне обтереться!

— Я действительно помогала тебе обтереться.

Голос Элеоноры был спокоен, как стоячая вода.

— Что тут объяснять?

Павела застыла.

С технической точки зрения Элеонора сказала чистую правду.

Она действительно помогала ей обтереться.

Но проблема была в том, что…

— Но они неправильно поняли! — Голос Павелы уже почти сорвался на плач. — Они решили, что между нами что-то… что-то…

Договорить она не смогла.

Эти слова были слишком постыдными. Она никак не могла заставить себя произнести их вслух.

— Что-то?

Элеонора наконец подняла голову и посмотрела на Павелу.

В её ледяных синих глазах скользила едва заметная улыбка.

— Я, кажется, не совсем понимаю. Скажи яснее: что именно они решили о нас?

Павела покраснела ещё сильнее.

Эта женщина делает это нарочно.

Она точно делает это нарочно.

Она издевается.

— Элеонора!!

Павела почти прошипела это имя одними губами.

— Ты прекрасно знаешь, о чём я!!

— Не знаю.

Элеонора выглядела невинной до невозможности.

— Если ты не скажешь ясно, откуда мне знать, что объяснять?

Павела хотела возразить, но обнаружила, что просто не может произнести эти слова.

Слишком стыдно.

Чудовищно стыдно.

Она скорее согласилась бы ещё раз попасть под взрыв, чем в такой ситуации сказать это вслух.

Все вы злые!

— Эм…

Голос Эйрин донёсся сбоку — осторожный, совсем тихий.

— Сестра, ну не дразни ты её… у маленькой Па лицо уже почти горит…

— Я её не дразню.

Голос Элеоноры оставался спокойным.

— Я просто констатирую факт.

— Но…

— Эйрин.

Элеонора перебила её, и в уголке губ мелькнула многозначительная улыбка.

— Ты считаешь, что между мной и Павелой есть какие-то непристойные отношения?

Лицо Эйрин тоже вспыхнуло.

— Я-я вовсе так не думала!

— Вот и всё.

Элеонора пожала плечами.

— Раз уж даже ты так не думала, что тут объяснять?

Эта логика…

Павела чувствовала: что-то в ней не так. Но где именно — с ходу сказать не могла.

Она могла только смотреть, как Элеонора одним лёгким движением снимает с себя всю обязанность объясняться и перекладывает её на саму Павелу.

Если Павела не произнесёт эти постыдные слова, она не сможет потребовать от Элеоноры объяснений.

Но если произнесёт…

Будет ещё постыднее.

Замкнутый круг.

Идеальный, безупречный, безвыходный замкнутый круг.

Павела в отчаянии повернулась к последней возможной спасительнице.

— Сесилия!

В её голосе звучала последняя надежда.

— Скажи хоть ты что-нибудь!

Сесилия стояла в углу палаты. Чёрные длинные волосы падали ей на плечи, светло-лиловая юбка не шелохнулась.

Осанка изящная. Лицо спокойное.

Она выглядела как прекрасная статуя.

Но Павела заметила…

Взгляд у неё был пустой.

Совершенно пустой.

Глаза, в которых обычно читались спокойствие и ум, сейчас словно потеряли фокус и смотрели куда-то в несуществующую даль.

— Сесилия?

Павела позвала её осторожно.

Ответа не последовало.

— Сесилия?!

Ответа по-прежнему не было.

Павела присмотрелась и заметила, что губы Сесилии едва заметно шевелятся, будто она что-то бормочет себе под нос.

Она навострила уши и с трудом разобрала несколько слов:

— …маленькая Па… Элеонора… сёстры… северная знать…

Лицо Павелы застыло.

Тело Сесилии ещё находилось здесь.

Но душа её, очевидно, уже улетела в какое-то неведомое измерение.

— Сесилия!

Павела повысила голос.

— Очнись!

Сесилия слегка вздрогнула. В её глазах наконец появился слабый фокус.

— А…

Она моргнула и посмотрела на Павелу.

— Павела… ты меня звала?

— Да! Тебя!

— Помоги мне объяснить! Скажи им, что это недоразумение!

— Недоразумение?

Сесилия чуть склонила голову набок. Лицо немного растерянное.

— Какое недоразумение?

— Ну… ну…

Голос Павелы становился всё тише.

— То, что только что было…

— То, что только что было?

Сесилия растерялась ещё сильнее.

— А что только что было?

Павела замерла.

— Ты… ты же всё видела, разве нет?

— Видела что?

Сесилия искренне моргнула, лицо серьёзное.

— Я ничего не видела.

— Я помню только, что мы пришли навестить тебя, потом Эйрин стояла у двери и не заходила, потом Виктория сказала, что хочет посмотреть, что происходит внутри, а потом…

Она помолчала и слегка нахмурилась.

— А потом я уже стою здесь.

— А промежуток?

— Какой промежуток?

Сесилия выглядела совершенно невинной.

— Там был какой-то промежуток?

Павела окончательно сдалась.

Она снова уткнулась лицом в подушку.

— Жить не хочу…

Голос её глухо донёсся из подушки.

— Пусть я тут и умру…

— Павела, ну не надо так…

В голосе Виктории слышалась жалость.

— На самом деле ничего страшного… я никому не расскажу…

— Ты уже всё напридумывала!

Голос Павелы донёсся из подушки — с ноткой отчаяния.

— У тебя в голове уже целая история сложилась, да?!

— Н-нет…

В голосе Виктории прозвучала виноватая неуверенность.

— Я просто… просто немного представила…

— Вот! Ты призналась!

— Я ничего не признавала!

— Ты только что сказала: „немного представила"!

— Это просто… просто…

Голос Виктории становился всё тише.

— Просто нормальное любопытство…

Павела издала скорбный стон.

Сейчас ей хотелось только найти щель в полу и провалиться туда.

Или отмотать время на десять минут назад и попробовать остановить Элеонору.

Или…

Пусть уж тот взрыв разнёс бы её как следует. Тогда не пришлось бы сталкиваться с этой ситуацией, от которой жить не хочется.

— Ладно, ладно.

Голос Элеоноры наконец снова прозвучал — с лёгкой беспомощностью.

— Хватит балагана.

Она подошла к кровати и легонько похлопала по кокону под одеялом.

— Высунь голову. Задохнёшься там.

Павела не пошевелилась.

— Павела.

Голос Элеоноры стал чуть строже.

— Я считаю до трёх. Если не вылезешь, я сниму одеяло.

— …

— Один.

— …

— Два.

— …

— Три…

Голова Павелы показалась из-под одеяла.

Короткие серебристые волосы сбились в полный беспорядок, щёки покраснели, как спелые яблоки, в глазах стояла влага.

Вид у неё был до крайности обиженный.

Как у маленького зверька, которого затравили.

— Вы все злые…

Голос у неё был глухой.

— Никто мне не помогает…

Элеонора посмотрела на неё, и уголок её губ едва заметно дёрнулся.

Она вздохнула, протянула руку и легонько провела пальцами по растрёпанным волосам Павелы.

Движение было очень лёгким. Медленным.

Будто она успокаивала взъерошенную кошку.

Павела застыла.

Тепло этой руки прошло сквозь спутанные пряди к коже головы, неся с собой странное, невыразимое чувство покоя.

Плечи у неё сами собой расслабились.

И то острое желание провалиться сквозь землю тоже будто понемногу придавило этой ладонью обратно.

— Ну всё.

Голос Элеоноры был тихим, с той редкой мягкостью, которую она почти никогда не показывала.

— Никто над тобой не смеётся.

— Они просто за тебя волнуются.

— И я тоже.

Последние три слова прозвучали совсем буднично.

Но уши Павелы всё равно покраснели.

Она ничего не ответила. Только опустила лицо ещё ниже, упёрлась подбородком в одеяло и оставила снаружи лишь пару влажных глаз — как маленький зверёк, который наконец перестал вырываться, но всё ещё настороже.

Рука Элеоноры ушла с её головы.

Павела почти бессознательно хотела потянуться следом, но вовремя себя остановила.

Она сделала вид, что ничего не произошло, и перевела взгляд к окну.

В палате на несколько секунд стало тихо.

Потом Элеонора поднялась.

Она не посмотрела на Павелу, а повернулась к трём остальным.

В это мгновение её лицо изменилось.

Не сильно.

Просто та насмешливая улыбка исчезла, а в чертах появилось что-то, чему Павела не могла подобрать названия.

Что-то… тяжёлое.

— Эйрин.

Голос Элеоноры снова стал обычным — спокойным, собранным, но тон опустился на полтона ниже.

— Я хочу поговорить с маленькой Па наедине.

— Отведи Викторию и Сесилию ненадолго посидеть снаружи. На первом этаже медицинского корпуса есть маленький сад. Сейчас там, наверное, никого нет.

Сказано было спокойно. Вежливо.

Но Павела услышала.

Это не было просьбой.

Эйрин, очевидно, тоже услышала.

Её янтарные глаза моргнули, взгляд метнулся от Элеоноры к Павеле и обратно.

Она приоткрыла рот, будто хотела что-то спросить, но в конце концов проглотила вопрос.

Когда сестра говорила таким тоном, это обычно значило: дело куда тяжелее, чем кажется на поверхности.

— …Хорошо.

Она послушно кивнула, а потом повернулась к Виктории и Сесилии.

— Пойдёмте. Посидим немного снаружи.

— Но мы же только пришли…

Виктория только собралась что-то сказать, но Эйрин тут же схватила её за руку.

— Пойдём, пойдём, скоро вернёмся.

Голос Эйрин нарочно звучал легко, но тащила она Викторию совсем не легко.

Виктория открыла рот, потом снова посмотрела на лицо Элеоноры.

На этом лице не было ничего лишнего.

Но именно это „ничего" заставило Викторию проглотить слова, уже стоявшие на языке.

— …Ладно.

Она встала, подошла к кровати и осторожно сжала левую руку Павелы, лежавшую поверх одеяла.

— Маленькая Па, мы скоро снова придём.

Павела подняла голову из одеяла и выдавила ей улыбку.

— Угу.

Сесилия подошла следом и остановилась у кровати.

Она не сказала никаких утешительных слов. Просто молча посмотрела на Павелу и слегка кивнула.

В этом взгляде было что-то, чего Павела не вполне поняла.

Понимание.

Или, может, какое-то безмолвное напутствие.

Трое одна за другой вышли из палаты.

Эйрин ушла последней. У двери она обернулась. В янтарных глазах стояла тревога, и её взгляд на миг задержался на спине Элеоноры.

Но она ничего не сказала.

Только тихо прикрыла дверь.

Щёлк.

Звук защёлкнувшегося замка в тихой палате прозвучал особенно отчётливо.

Как некая граница.

Он резко и чисто отделил ту шумную, нелепую, постыдную до желания умереть сцену от того, что должно было случиться дальше.

Правда ли я достойна быть твоей сестрой?

После того как дверь закрылась, в палате вдруг стало очень пусто.

Не в физическом смысле.

Только что в этой небольшой палате теснились пятеро, шумели, перебивали друг друга, и сам воздух был тёплым.

Теперь осталось только двое. Лишнее тепло разом рассеялось — как вода после отлива, обнажившая берег: мокрый, тихий, с какой-то неудобной откровенностью.

Будто всё лишнее, легкомысленное, всё, за чем можно было спрятаться, ушло вместе с теми тремя.

Лицо Павелы всё ещё слегка горело.

Послевкусие недавнего балагана ещё не выветрилось: уши по-прежнему пылали, сердце билось чуть быстрее обычного.

Но она уже остро уловила —

Воздух изменился.

Элеонора заговорила не сразу.

Она поднялась, подошла к окну и распахнула створку.

Зимний холодный ветер ворвался внутрь вместе с влажным запахом дальней лужайки и сырой земли, разгоняя остатки духоты.

Запах дезинфекции стал слабее; вместо него появилась чистая свежесть с ледяной ноткой.

Элеонора стояла у окна спиной к Павеле.

Ветер шевелил полы её тёмно-синего мундира, тёмные длинные волосы легко колыхались у плеч.

Спина у неё была прямая.

Ровная линия плеч, безупречно выпрямленный позвоночник — будто выверенный по линейке.

Спина военного. Человека, который привык в любой обстановке держать идеальную осанку.

Но Павела заметила одну деталь.

Правая рука Элеоноры лежала на оконной раме, и кончики пальцев бессознательно постукивали по деревянному краю.

Тихо. Медленно. Без всякого ритма.

Это было не похоже на Элеонору.

За почти два месяца рядом с ней Павела ни разу не видела за ней такого лишнего движения.

Элеонора была из тех людей, у которых даже дыхание будто проходило точный расчёт. Её язык тела всегда был сдержанным и осмысленным.

Бессмысленное повторяющееся движение для неё почти равнялось потере самообладания.

Молчание тянулось долго.

Так долго, что Павела начала мысленно считать секунды.

Один, два, три…

На сорок седьмой она наконец не выдержала.

— Элеонора?

Голос в пустой палате прозвучал немного тонко.

Пальцы Элеоноры остановились.

Она не обернулась сразу, только чуть повернула голову, и Павела увидела половину её лица в профиль.

Против света.

Зимнее солнце за окном било ей в спину, заливая черты яркой белизной и стирая все детали.

Павела не видела выражения её лица. Только чёткий силуэт, очерченный светом.

— Павела.

Голос Элеоноры был чуть ниже обычного.

Не намеренно приглушённый — скорее как слишком туго натянутая струна, которая при каждом звуке едва заметно фальшивит.

— …Угу.

Павела тихо отозвалась.

Она машинально подтянула одеяло выше, будто строила перед собой тонкую защитную стену.

Она не могла сказать, от чего именно защищалась. Но чутьё подсказывало: в разговоре, который сейчас начнётся, эта стена ей понадобится.

Элеонора повернулась.

Она отошла от окна, подошла к кровати, подтянула белый пластиковый стул и села.

Движения были естественные, спокойные — как всё, что делала Элеонора: изящные, точные, без единого лишнего усилия.

Но после того, как она села, была короткая пауза.

Всего полсекунды.

За эти полсекунды её взгляд упал на забинтованную правую руку Павелы — и тут же отдёрнулся.

Быстро.

Будто обожгло.

Она сложила руки на коленях, переплела пальцы; большой палец бессознательно скользил по костяшкам другой руки.

Павела узнала это движение. Элеонора приводит чувства в порядок.

— Начну с первого.

Элеонора подняла глаза и посмотрела на Павелу.

В её ледяно-синих глазах уже не осталось той насмешливой, дразнящей улыбки.

Вместо неё было выражение, которое Павела редко видела у настоящей Элеоноры.

Не у Кровавой розы.

Не у старшей дочери дома фон Шварц.

Не у имперского подполковника.

У неё самой.

— Прости.

Павела замерла.

Эти слова из уст Элеоноры прозвучали странно, почти неестественно.

Не потому, что были неискренними.

Наоборот. Именно потому, что были слишком искренними — настолько, что никак не совпадали с той Элеонорой, к которой Павела привыкла.

— …Что?

— Я сказала: прости, — повторила Элеонора, отчётливо выговаривая каждое слово — будто боялась, что Павела не расслышит.

Павела раскрыла рот.

Первым порывом было сказать: «Ничего страшного».

Но она проглотила эти слова. Потому что Элеоноре сейчас нужно было не это.

— Ну… на самом деле ничего такого…

Голос у неё был немного сухим.

— Меня не так-то просто сломить…

Сказав это, она сама почувствовала, как мало в этой фразе убедительности. Ещё недавно она прятала лицо в подушку и просила: «Пусть я тут и умру», а теперь заявляла, что её не так-то просто сломить. Убедительность примерно как у щита из бумаги.

— Нет, — перебила её Элеонора — негромко, но твёрдо.

— Ты не понимаешь, Павела.

— Я прошу прощения не за то, что только что дразнила тебя.

Павела моргнула.

— …Не за это?

— Не за это.

Взгляд Элеоноры ушёл с лица Павелы и опустился на собственные переплетённые пальцы.

Большой палец всё ещё скользил по костяшкам, но медленнее, чем прежде.

Так медленно, будто она колебалась.

— Я дразнила тебя, — сказала она, и голос вдруг стал очень тихим, — потому что не знала, как смотреть тебе в глаза после того, как ты очнулась.

Сердце Павелы пропустило удар.

— Когда я стояла за дверью и услышала твой голос, я поняла, что ты в порядке.

— Но в тот миг, когда я открыла дверь и увидела тебя…

Она замолчала.

Пауза была короткой, но Павела услышала её тяжесть.

Это была не попытка подобрать слова. Это была попытка что-то удержать.

— Я всё равно не знала, с каким лицом к тебе подойти.

— Поэтому выбрала самое безопасное.

— Дразнить тебя.

— Заставить смущаться, злиться, думать о каких-то пустяках.

— Так ты бы не заметила…

В её голосе появилась почти неуловимая трещина.

— Как сильно я испугалась.

В палате на несколько секунд стало тихо.

За окном ветер раскачал где-то в конце коридора дверь; та негромко постукивала, сбиваясь, как неровное сердцебиение.

Павела не сказала ни слова.

Она просто смотрела на Элеонору и ждала, когда та продолжит.

Она знала: сейчас нельзя перебивать. Не из вежливости. Она чувствовала — Элеонора делает нечто для себя почти невозможное. Она разбирает собственную стену.

— Когда я увидела тебя у края воронки, в голове стало пусто.

— Совсем пусто.

— Я даже не решалась спрыгнуть вниз.

Дальше она не сказала.

Но Павела поняла.

Ту картину она и сама помнила: выжженная земля, камни, кровь, подпалённые концы волос.

Элеоноре не нужно было описывать её снова.

— Когда я потом подняла тебя на руки, ты была такой лёгкой, что мне стало страшно.

Голос Элеоноры на миг охрип.

— Всю дорогу я считала твои вдохи. Но промежуток между ними каждый раз был таким длинным, что я сходила с ума.

Её пальцы сжались на коленях, ногти почти впились в ткань форменных брюк.

— Павела.

Она подняла голову.

В её ледяно-синих глазах Павела увидела то, чего никогда прежде не видела на лице Элеоноры.

Не злость.

Не холодность.

Страх.

Страх, ушедший в кости, спрятанный под множеством слоёв и всё равно не сумевший скрыться до конца.

— Я дала тебе новое имя. Новый дом. Думала: если держать тебя у себя на виду — смогу защитить.

— Но в первый же учебный день ты едва не погибла у меня под носом.

— А я тогда была совсем рядом.

Она опустила голову. Тёмные длинные волосы упали вперёд и закрыли половину лица.

— Правда ли я достойна быть твоей сестрой?

Голос был очень тихим.

Таким тихим, будто она спрашивала саму себя.

— То, что я дала тебе, — правда была той «спокойной жизнью», которой ты хотела?

— Или…

Последние слова она произносила очень медленно.

Каждое — будто вырезала ножом.

На себе.

— Я просто вытащила тебя из одного ада, а потом собственными руками столкнула в другой?

Слёзы и улыбка

Павела смотрела на Элеонору.

Эта женщина, уверенная, что способна на всё, сейчас стояла у самого края бездны собственной вины.

Павела тоже долго молчала. Даже попыталась разобрать ситуацию логикой Павла — того старого солдата, — найти самый разумный тактический ответ.

Но в итоге лишь пошевелила единственной рукой, которой могла двигать, и легонько ухватилась за край мундира Элеоноры.

— Элеонора.

Павела заговорила. Голос всё ещё был слабым, но в нём звучала серьёзность, какой прежде почти не бывало.

Элеонора опустила глаза на руку, вцепившуюся в её мундир.

Рука была маленькая. Запястье — такое тонкое, будто переломится от одного неосторожного движения. Пальцы обмотаны бинтами, на открытой коже — новые раны поверх старых.

Но держалась Павела крепко.

Так крепко, будто хваталась за то, что ни за что нельзя отпустить.

— Всё, что ты сказала, — тихо, чуть хрипло произнесла Павела, — я услышала.

— Но, по-моему, ты ошиблась в одном.

— В очень важном.

Она помолчала, будто подбирая слова.

Павела тоже не умела говорить о таком.

Она умела говорить на поле боя — ножом и выстрелами. Умела выживать за счёт подлых расчётов и холодных решений.

Если бы ей пришлось вскрыть себе живот, чтобы посмотреть, сколько в нём мисок лапши, она, пожалуй, справилась бы. А вот вскрыть собственное сердце и сказать правду — это было тяжелее, чем ещё раз пережить ночь Кальдербурга.

Но она всё равно решила сказать.

Потому что перед ней сидела Элеонора.

— Ты спросила, достойна ли быть моей сестрой.

Павела перевела взгляд на потолок и с кривой усмешкой дёрнула уголком рта.

— На этот вопрос… я не могу ответить.

— Я, знаешь ли, за всю жизнь почти не видела живых «сестёр». Где мне взять образец, чтобы сверить, годишься ты или нет?

Её взгляд вернулся с потолка к лицу Элеоноры.

В этих светло-серых с голубизной глазах сейчас не было ни обычной язвительности, ни насмешки. Не было и боевой холодности, и того безумия, что приходило на поле боя.

Только чистая, даже немного неуклюжая откровенность.

— Но, Элеонора, слушай внимательно.

— Одну вещь я тебе сказать могу.

Пальцы Павелы чуть крепче сжали край мундира.

— Ты сказала, что стояла у края воронки и не решалась спрыгнуть.

— Сказала, что, когда несла меня, всё время считала мои вдохи.

Уголок губ Павелы едва шевельнулся.

Не улыбка.

Что-то глубже улыбки.

— А знаешь, о чём я тогда думала? Я лежала в этой проклятой грязной яме, смотрела, как в небе пролетают птицы, и первой мыслью у меня было не «я умираю» и не «как же больно».

— Я подумала: всё, конец, Элеонора точно взбесится.

В голосе у неё появилась капля обиды.

— Когда я вылезала из груды трупов, а заградотряд держал ствол у меня у затылка, я и то не боялась.

— Но стоило представить, что ты посмотришь на меня этим взглядом — «видишь, ты всё-таки не справилась», — и я правда… струсила.

— Полностью. До последней косточки.

Она глубоко вдохнула. В рёбрах отозвалось тупой болью, но Павела не остановилась.

— Понимаешь, что это значит, Элеонора?

— Это значит, что во всём этом паршивом мире, где кругом психи и чудовища, ты стала первым человеком, перед которым мне страшно оказаться разочарованием.

В палате стало так тихо, что слышно было, как ветер шуршит листвой за окном.

— Раньше на поле боя кому было дело, жива я или нет? Командиров интересовало только, выполнена задача или нет. Сослуживцев — кто сегодня пойдёт ловить пули. Ранило? Найди пустой угол, наложи пару швов и снова ползи вперёд. Никто никогда не сидел рядом и не считал, быстрее я дышу или медленнее.

— Потом мы с тобой заключили сделку. Я провела тебя через поле боя, ты меня не убила. Честная сделка.

— Но то, что ты сделала потом, вышло далеко за её пределы.

— Ты дала мне имя. Павела фон Шварц.

— Дала мне место. Твоя младшая сестра.

— Ты даже захотела дать мне «нормальный» мир.

Глаза начало щипать.

Павела сдержалась.

Она не хотела плакать сейчас. Один раз она уже плакала в призрачном мире, и это было слишком позорно. Повторять не хотелось.

— Ты спросила, была ли то «спокойная жизнь», которой я хотела.

— Так я скажу.

— Когда ты вытащила меня из той ямы, у меня в голове была только одна мысль.

— Вот, значит, каково это — когда тебя подхватывают.

— Поэтому не задавай больше глупых вопросов.

— «Достойна ли я быть твоей сестрой». «Не столкнула ли я тебя в другой ад».

— Слушай внимательно, Элеонора фон Шварц.

Она собрала все силы, какие остались в левой руке, и мёртвой хваткой стиснула край мундира Элеоноры.

Пальцы побелели. Раны под бинтами сдавило тупой болью, но Павела этого даже не заметила.

— Когда я лежала в воронке, полуживая, я не думала звать на помощь.

— Потому что знала: не нужно.

— Я знала, что ты придёшь.

— Как приходишь каждый раз.

— Вот что ты мне дала, Элеонора.

— Не просто фамилию. Не просто дом.

— А саму мысль: что бы ни случилось, кто-то придёт за мной.

— Это самая роскошная вещь из всех, что у меня когда-либо были.

Она договорила.

И после этих слов почувствовала, будто её опустошили.

Не телом.

Где-то в глубине души была комната, давно запертая на ключ, и теперь Павела сама приоткрыла дверь.

То, что хлынуло из этой щели, делало её слабой, ватной, заставляло хотеть спрятаться под одеяло и больше никогда не вылезать.

Но она не спряталась.

Она просто тихо смотрела на Элеонору.

Элеонора неподвижно сидела на стуле.

Спина всё такая же прямая. Плечи всё так же ровны. Руки всё так же сложены на коленях.

Снаружи она ничем не отличалась от себя минуту назад.

Но Павела заметила.

Ресницы Элеоноры дрожали.

Едва заметно, быстро — как крылья бабочки, бьющейся на ветру.

А потом из-под этих дрожащих ресниц скатилась капля.

Она прошла по бледной щеке тонкой, блестящей дорожкой.

Беззвучно.

Элеонора не подняла руку, чтобы стереть её.

Она даже не опустила головы.

Просто сидела так, позволяя слезе скользнуть к подбородку и наконец упасть на тыльную сторону руки Павелы, всё ещё сжимавшей край её мундира.

Тёплая.

Как капля растаявшего снега.

Павела видела у Элеоноры много выражений.

Высокомерное. Изящное. Опасное. Насмешливое. Мягкое. Серьёзное.

Но она никогда не видела, как Элеонора плачет.

Она даже думала, что Элеонора не умеет плакать.

Как может плакать женщина, которая в ночь Кальдербурга, волоча за собой изломанное тело, спасла Павелу — и не проронила ни слезы?

Но Элеонора плакала.

Беззвучно. Тихо. Даже, пожалуй, изящно.

Но плакала.

Вторая слеза скатилась следом.

Потом третья.

Они шли по той же дорожке, будто вырезая на её щеке прозрачную реку.

Элеонора наконец пошевелилась.

Она не стала вытирать слёзы.

Она протянула руку и накрыла ладонью руку Павелы, сжимавшую её мундир.

Пальцы у неё были чуть холодные, но ладонь — тёплая.

Она легко, медленно разжала пальцы Павелы и высвободила ткань.

А потом переплела их пальцы.

— Ну ты даёшь.

Голос Элеоноры охрип так сильно, что почти не был похож на её собственный.

В этих словах были и улыбка, и слёзы, и нечто такое бурное, готовое прорвать плотину, в чём она, наверное, никогда бы не призналась вслух.

— Когда ты успела научиться так говорить?

Павела почувствовала: эта рука слегка дрожит.

Рука Элеоноры фон Шварц дрожала.

Эта рука держала длинный меч, управляла мехом, отнимала бесчисленные жизни на поле боя.

А сейчас дрожала.

Из-за неё.

В палате остался только ветер за окном да редкие, приглушённые шаги где-то в конце коридора.

Зимнее солнце падало из окна наискось, оставляя на белой простыне тёплое жёлтое пятно.

И это пятно легло как раз на их сцепленные руки.

Элеонора опустила голову и легко прижалась лбом к тыльной стороне руки Павелы.

Её длинные волосы упали вперёд, скрыв лицо.

Павела не видела её выражения.

Но чувствовала на коже тепло.

Слёзы.

Одна за другой, беззвучно падающие на её руку.

Павела тоже молчала.

Она только собрала остатки сил и легонько, неуклюже провела большим пальцем по костяшкам Элеоноры.

Раз.

Другой.

Будто говорила:

Я здесь.

Я всё ещё здесь.

Я никуда не уйду.

Плечи Элеоноры дрогнули.

Потом она глубоко вдохнула и медленно подняла голову.

Глаза у неё покраснели, ресницы были мокрыми, на щеках ещё блестели невысохшие дорожки слёз.

Но она улыбалась.

Очень легко, очень тихо.

Сквозь слёзы.

В этой улыбке больше не было высокомерия Кровавой розы, не было величия рыцарского командира, не было невозмутимости старшей дочери дома фон Шварц.

Только девятнадцатилетняя девушка, смотрящая на младшую сестру, которую хотела защитить любой ценой.

Улыбка облегчения.

«Кальдербургский призрак. Подтверждение личности. Финальная версия»

После Морозного месяца наступал последний месяц года.

В это время в Айзенбурге вообще редко выдавалась ясная погода.

Даже если небо изредка и пропускало несколько лучей солнца — как бы доказывая, что и этот город достоин хорошей погоды, — уже в следующую секунду оно снова, как сегодня, превращалось в серую тряпку, из которой выжали всю воду.

Сумерки.

Ветер дул с севера, неся влажный холод скорого снега, и спешащие по улицам прохожие один за другим втягивали головы в плечи.

В глубине неприметного переулка на востоке города стоял такой же неприметный двухэтажный дом.

С наружных стен почти полностью облезла серая штукатурка, обнажив пёстрый красный кирпич. На окнах висели дешёвые льняные занавески оттенком где-то между «грязно-белым» и «желтоватым», так что понять их изначальный цвет было почти невозможно.

На ступеньках у входа лежал тонкий слой зелёного мха — верный признак, что жильцы этого дома не особенно заботятся о мнении соседей.

Снаружи он ничем не отличался от сотен дешёвых съёмных домов Айзенбурга.

Но если бы кто-нибудь толкнул скрипучую деревянную дверь, поднялся по узкой лестнице и дошёл до единственной комнаты на втором этаже…

Он, пожалуй, решил бы, что забрёл в логово сумасшедшего.

Документы.

Везде документы.

На столе, на стульях, на полу, на подоконнике, на каминной полке.

Папки из крафтовой бумаги, словно осенние листья, покрывали каждую пригодную поверхность. Одни были разложены, другие сложены в странные фигуры и служили подставками под чашки; одна, свёрнутая трубкой, торчала в углу и была испачкана тёмно-красным пятном, подозрительно похожим на варенье.

Кроме документов, по комнате валялись самые необъяснимые предметы: три пары очков с разными диоптриями, мандолина без двух струн, половина зачерствевшего чёрного хлеба, чашка, набитая окурками, два скомканных пиджака, стопка подшивок «Имперской газеты», используемая как скамеечка для ног.

А ещё — прибитая к стене карта Айзенбурга. На ней чернилами как минимум пяти цветов были наставлены круги и стрелки; всё это сплеталось так густо, что напоминало какой-то утраченный древний письменный язык.

Если бы хаос был видом искусства, эта комната, несомненно, стала бы шедевром.

А в самом центре этого шедевра…

На шатком деревянном стуле развалилась женщина.

Ей было лет двадцать пять — двадцать шесть. Каштановые волосы были кое-как стянуты в растрёпанный хвост, несколько прядей прилипли ко лбу.

Черты лица можно было назвать правильными, но сейчас их накрывала усталость, добравшаяся до костей. Синяки под глазами почти не уступали чернильным пятнам на карте за её спиной.

На ней была мятая тёмно-серая рубашка с рукавами, закатанными до локтей, и двумя расстёгнутыми пуговицами у ворота.

Тёмные брюки. На ногах — короткие ботинки, стёртые так, что их изначальный цвет было уже не определить. Сейчас эти ботинки нагло лежали на столе, придавив стопку документов с пометкой «секретно».

Её звали Софи Ланц.

Строго говоря, она не была агентом Службы имперской безопасности.

Но она была осведомителем, работавшим на Службу.

А если сказать прямо — торговкой информацией.

Женщиной, которая жила тем, что перепродавала сведения, плела сеть связей и ходила по серой зоне.

Сейчас Софи Ланц занималась очень важным делом.

Она пялилась в пустоту.

Точнее, с почти религиозным благоговением смотрела на лежащую в руках разведсводку. Взгляд пустой, зрачки расфокусированы, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное и медленное.

Если бы грудь не поднималась и не опускалась в мерном ритме, любой решил бы, что она уже умерла.

Медленно и торжественно Софи положила разведсводку себе на лицо.

Край бумаги идеально закрыл глаза и нос, оставив только подбородок и едва приподнятые уголки губ.

Безупречно.

Вот и крышка её гроба на сегодня.

Она собиралась немного побыть мёртвой.

До завтрашнего утра.

Или до послезавтра.

Лучше до следующего месяца.

— Софи!

Голос молодого мужчины взорвался с другого конца комнаты, полный раздражения на грани срыва.

— Софи! Что ты делаешь?!

Софи не пошевелилась.

Бумага на её лице тихонько поднималась и опускалась вместе с дыханием.

— Умираю.

Голос глухо донёсся из-под листа.

— Не мешай мёртвым. Это очень невежливо.

Говорившего мужчину звали Карл Винтер.

Двадцать три года. Худощавый, короткие песочные волосы аккуратно зачёсаны, тёмно-синее шерстяное пальто застёгнуто безукоризненно.

Тонкие черты лица, круглые очки. Он скорее походил на ассистента преподавателя из какой-нибудь академии, чем на человека, зарабатывающего на жизнь в серой зоне.

Он был помощником Софи.

И единственным членом их маленькой команды, у кого ещё оставался рабочий пыл.

Сейчас Карл Винтер стоял у стола, затонувшего в бумагах, и держал в обеих руках по стопке материалов.

Лицо у него было как у студента, которому только что сообщили, что выпускной экзамен перенесли на завтра.

— Ты не можешь умереть!

В его голосе звучало настоящее отчаяние.

— Ты сейчас не можешь умереть!

— Почему не могу?

— Потому что…

Карл глубоко вдохнул, пытаясь заставить голос звучать не так истерично.

— Потому что у нас сейчас минимум шесть незакрытых зацепок, три просроченных отчёта, связной из Службы имперской безопасности уже четыре раза нас торопил. Четыре! А ты…

Он одним шагом оказался перед Софи и сорвал бумагу с её лица.

— Ты тут спишь!!

Лицо Софи оказалось открыто воздуху.

Она прищурилась и уставилась в потолок взглядом человека, для которого всё сущее — лишь тлен и иллюзия.

Потом медленно, совершенно без выражения произнесла:

— Верни мою крышку.

— Это не крышка! Это разведсводка! На ней печать Службы имперской безопасности!

— Значит, это крышка с печатью, — ровно сказала Софи, будто сообщала погоду. — Верни.

— Не верну!

Карл скомкал лист, сунул себе в карман и наклонился, пытаясь строго посмотреть Софи в глаза.

— Софи, послушай меня. Я знаю, ты устала. Я тоже устал. Но сейчас не время отдыхать…

— Плевать.

Произнеся эти три слова, Софи сделала то, чего Карл никак не ожидал.

Она стекла со стула.

Не упала.

Именно стекла.

Как рыба, внезапно лишившаяся костей, медленно сползла с сиденья и в итоге невероятным образом распласталась на полу.

А потом начала кататься.

— Я больше не работаю-у-у…

Она обхватила голову руками и каталась по грудам документов. Каштановый хвост распался, растрёпанные волосы набрали пыли с пола.

— Я уже три недели пашу без остановки! Три недели! Ты вообще понимаешь, что такое три недели?!

— Софи…

— Когда я в последний раз спала больше четырёх часов? Я уже не помню! Я даже не помню, когда в последний раз ела нормальную еду!

Она докатилась до ножки стола, уткнулась лбом в холодное дерево и издала трагический стон.

— Я человек! Не паровая машина! Мне тоже нужно обслуживание!

— Конечно, нужно, но…

— Никаких «но»!

Софи резко перевернулась на спину и ткнула пальцем в нос Карлу.

— Я сейчас буду отдыхать. Сейчас. Немедленно. Сию секунду.

Карл поправил очки и глубоко вдохнул.

— Софи, расследование личности Кальдербургского призрака ещё не закончено.

— По взрыву в Королевской рыцарской академии тоже нет результата, хотя прошло уже почти две недели.

— И ещё…

Софи полностью проигнорировала его слова, и её голос вдруг взлетел на октаву выше.

— Хочу торт!

— …Что?

— Торт!

Лицо Софи вдруг стало предельно серьёзным, будто то, что она собиралась сказать, касалось судьбы всей империи.

— От главных ворот академии Святой Софии налево, вторая улица. Кондитерская «Серебряная ложка». Там по четвергам работает Ханна, кондитерша, у которой не хватает половины мизинца на левой руке. Её карамельно-ореховый мильфей.

Карл открыл рот.

— Не чей-то другой, — добавила Софи тоном, не допускающим возражений. — У остальных вкус неправильный. Ханна варит карамель на пятнадцать секунд дольше. Цвет темнее, вкус чуть горчит, но с дроблёным фундуком выходит идеально.

— Софи, мы сейчас обсуждаем…

— Не купишь торт — я не встану!

Сказав это, Софи закрыла глаза.

Её поза была мирной и непреклонной, как у трупа, твёрдо решившего упокоиться здесь навеки.

Карл посмотрел на Софи, лежащую на полу, потом на гору документов на столе, потом на сгущающиеся сумерки за окном.

Он вздохнул.

— …Ладно.

В его голосе звучала усталость человека, смирившегося с судьбой.

— Куплю тебе торт.

Глаза Софи распахнулись.

Выражение «жизнь утратила смысл» мгновенно исчезло без следа, уступив место почти лукавому удовлетворению.

— Правда?

— Правда.

Карл потёр виски.

— Есть ещё требования, мадемуазель?

— Чтобы сегодняшний, — сказала Софи, поднимаясь с пола и отряхивая рубашку от пыли. — Не вздумай подсунуть вчерашний остаток. Я пойму.

— …Понял.

— И ещё. Если Ханны сегодня нет на смене, ничего не покупай. Сразу возвращайся. Чужой лучше вообще не брать.

— …Понял.

Софи удовлетворённо кивнула.

Потом выражение её лица внезапно изменилось.

— А, точно.

Будто что-то вспомнив, она поднялась с пола и, наступая на разбросанные документы, подошла к шкафу в углу комнаты.

Выдвинула ящик и вытащила из кучи хлама папку из крафтовой бумаги.

Папка была не толстой, но горловину аккуратно запечатали сургучом в два слоя.

— Раз уж всё равно идёшь в ту сторону…

Софи протянула папку Карлу.

— Заодно передай это людям из Службы имперской безопасности.

Карл взял папку и опустил взгляд.

На обложке не было никаких отметок. Только одна строка, выведенная небрежным почерком Софи, почти переходящим в абстрактное искусство:

«Кальдербургский призрак. Подтверждение личности. Финальная версия».

Павел — что за человек?

Карл застыл.

— Что?

Он резко вскинул голову и вытаращил глаза.

— Уже разобрала?

— Только что закончила.

Софи откинулась на спинку стула и зевнула.

— Вот и говорю: надо отдохнуть.

— Ты… ты когда успела…

Карл суетливо сорвал сургучную печать и вытащил из архивного пакета стопку документов.

— Откуда ты взяла эти материалы?

— Купила.

Софи потянулась, словно речь шла о пустяке.

— На усарской стороне. У одного архивариуса в тылу Кальдербургской линии обороны. Хотя «архивариус» — громко сказано. Старый солдат, сосланный сторожить склад. Вся его работа — сидеть среди плесневелых бумажных завалов и пить дрянную водку.

Она показала пальцами число.

— Двести.

— Всего двести?

— Двести! — Софи кивнула, уголок губ чуть пополз вверх. — Он, наверное, решил, что озолотился. В таком месте, как Кальдербург, на двести можно три месяца пить. К тому же сверху поджимают, а мне надо как можно быстрее закрыть это дерьмо.

Софи выпрямилась. Взгляд стал чуть серьёзнее.

— Из того, что Служба имперской безопасности требует собрать, срочных два пункта. Первый — о том самом «Кальдербургском призраке», который появляется на поле боя как привидение. То есть о владельце досье, которое у тебя в руках. Второй — о том, куда делись личные вещи виконта фон Эриха.

Карл перестал листать бумаги и поднял на неё глаза.

— Фон Эрих? Тот невезучий аристократ, который не успел толком попасть на фронт, как сгорел?

— Он самый, бедолага.

Софи хмыкнула.

— Говорят, в ночь перед «Кальдербургской ночью» этого виконта вместе со всем его отрядом на передовой сожгли дотла. Живым его никто не видел, мёртвым… ну, пепла там хватало. Только несколько важных вещей, которые он носил при себе, исчезли без следа. Наверху подозревают, что они попали к кому-то из усарцев. Или просто оказались у того самого «призрака».

Карл нахмурился.

— Поэтому ты так торопилась выяснить подноготную штрафбата?

— Я просто хочу пораньше закончить работу.

Софи снова закрыла глаза.

— Ты пока смотри. Закончишь — передай наверх за меня.

Карл разложил документы на столе — вернее, поверх той кучи документов, которая уже лежала на столе, — и быстро принялся листать.

В архивном пакете оказалось куда больше, чем он ожидал.

Это были материалы не по одному человеку, а…

— Это… досье половины штрафбата?

— Старик почти не умел читать.

— Я попросила его украсть документы, связанные с «Павлом Ивановичем Соколовым». Он, видимо, решил, что если возьмёт побольше, выйдет солиднее, и запихнул в посылку всё из того же шкафа.

— Впрочем, так даже лучше. Учитывая, как Усар управляется со штрафбатами, эти люди даже имена солдат часто пишут с ошибками. Эта пачка, боюсь, едва ли не единственные первичные записи, оставшиеся и в Усаре, и в Виктории. Возьмёшь не то — и всё, конец.

Карл не ответил.

Он уже полностью погрузился в пожелтевшие, загнувшиеся по краям папки.

Третий объединённый корпус Усарского Союза.

404-й отдельный штрафбат.

Именной список личного состава.

Он листал страницу за страницей, и брови его сходились всё сильнее.

— …Пётр Кузнецов, бывший сержант Двенадцатого пехотного полка. Обвинение: оскорбление председательствующего судьи во время заседания военного трибунала. Способ: ударил судью ботинком по лицу. Примечание: ботинок был левый, размер великоват.

Уголок рта Карла дёрнулся.

Он листнул дальше.

— Дмитрий Волков, бывший рядовой Пятого сапёрного батальона. Обвинение: самовольное изготовление крепкого спиртного на территории казармы, повлёкшее массовое отравление всей роты в составе ста семнадцати человек, из них трое ослепли навсегда. Примечание: пострадавшие единогласно оценили напиток как «превосходный на вкус».

— …

— Алексей Попов, бывший капрал жандармерии. Обвинение: пять последовательных попыток дезертирства. Примечание: все пять раз задержан одним и тем же жандармом. При пятом задержании солдат заявил: «Мы же уже так хорошо знакомы — может, на этот раз сделаешь вид, что не заметил?»

Карл помолчал.

— Ну и народ…

— Таланты, что и говорить.

Софи устроилась в кресле поудобнее, голос — ленивая насмешка.

— Усарский штрафбат — это место, куда бросают самых ненужных людей и ждут, когда они сдохнут. Туда попадают либо те, кто что-то натворил, либо те, кто кому-то перешёл дорогу, либо те, кому просто не повезло.

Карл не ответил.

Потому что перевернул следующую страницу.

Бумага в этом деле была хуже, чем в предыдущих: на краях виднелись следы от воды, чернила местами расплылись мутными пятнами.

В правом верхнем углу была наклеена фотография — чёрно-белая, отвратительно проявленная, словно снятая на самое дешёвое оборудование кое-как, между делом.

На фото был молодой мужчина.

Хотя «молодой» — не совсем точное слово.

Лицо — где-то между подростком и юношей. Худое, с чуть выступающими скулами и резкой линией подбородка.

Но по-настоящему запоминались глаза.

Даже сквозь мутную, выцветшую фотографию то, что было в этих глазах, читалось слишком ясно. И от этого становилось не по себе.

Какая-то… мрачная хищность.

Будто зверь, затаившийся в темноте, терпеливо и бесшумно что-то высчитывал.

Карл несколько секунд смотрел на фотографию, потом опустил взгляд и начал читать текст досье.

— Павел Иванович Соколов.

Голос у него сам собой стал тише.

— Пол: мужской. Государственная принадлежность: Усарский Союз. Год рождения: 1889-й по общему календарю. Возраст: двадцать один год. Место рождения: северные провинции Усарского Союза, Залесская область, городок Люберцы.

Он перелистнул страницу, проверяя, не ошибся ли.

— Отец: Иван Николаевич Соколов, рабочий кузницы в Люберцах. Умер зимой 1901 года по общему календарю от силикоза. Мать: Екатерина Соколова, бывшая работница Люберецкой ткацкой фабрики. Умерла весной 1903 года по общему календарю от чахотки. Братьев и сестёр нет. После смерти родителей был принят в городской общественный приют для бедных; в тринадцать лет, после закрытия приюта, оказался на улице.

Взгляд Карла скользнул ниже.

— Осенью 1905 года по общему календарю арестован жандармерией в столице Залесской области за кражу военного имущества. По итогам упрощённого разбирательства военного трибунала признан виновным и направлен для отбытия службы в штрафбат. Зимой того же года зачислен в 404-й отдельный штрафбат Третьего корпуса. Номер: 404-631.

Дочитав до этого места, Карл остановился.

На словах «упрощённого разбирательства» взгляд задержался на пару секунд дольше.

— Упрощённого разбирательства…

Он пробормотал это себе под нос, перевернул страницу назад, потом снова вернулся.

— Софи, ты заметила? В этом приговоре нет записи о защите.

— Откуда в делах штрафбата запись о защите? — сказала Софи, не открывая глаз.

— Нет.

Карл покачал головой и ткнул пальцем в бумагу.

— Я о том, что здесь даже формальности нет. В обычном упрощённом разбирательстве, пусть самом халтурном, в деле всё равно должна быть хотя бы строчка вроде «обвиняемый отказался от защиты» или «назначенный защитник не явился». А тут…

Он поднёс страницу ближе.

— Между арестом и приговором прошло всего три дня. Нет записи о защите, нет показаний свидетелей, даже опись похищенного не приложена. Только рапорт жандармерии об аресте и приговор судьи. Два листа — и дело закрыто.

— И что?

— И что, сирота стащил немного военного имущества — и ради этого жандармерия лично поднимается, за три дня прогоняет всю процедуру и прямо кидает его в штрафбат?

В голосе Карла слышалось недоумение.

— Что такое штрафбат? Место для дезертиров, убийц, предателей. Мелкого воришку, укравшего пару вещей, в худшем случае отправили бы в каторжный лагерь. До штрафбата он бы никак не дотянул.

Софи немного помолчала.

— К чему ты клонишь?

— Ни к чему.

Карл опустил лист.

— Просто приговор… слишком быстрый. И слишком тяжёлый. Будто кто-то спешил убрать его подальше.

— А может, у судьи в тот день просто было плохое настроение.

По тону Софи невозможно было понять, говорит она всерьёз или отмахивается.

— Ты же знаешь усарские военные трибуналы. Там приговор зависит от того, успел судья поесть или нет.

Карл не стал спрашивать дальше.

Он знал привычку Софи: без доказательств она не делала никаких выводов.

Но всё же заметил: когда Софи произнесла эти слова, её закрытые веки едва заметно дрогнули.

Он продолжил читать.

— Пилотируемая модель: Мятежник-IV. В графе примечаний указано: «сшитая модификация, происхождение деталей неизвестно, многочисленные записи о ремонтах отсутствуют».

Карл нахмурился и опустил взгляд ниже.

— Боевая характеристика…

Почерк в этой графе менялся несколько раз: очевидно, записи делали разные люди в разные периоды.

Карл стал читать по пунктам.

Самые ранние записи были короткими — дежурные отметки о выходах на службу.

«Участвовал в патрулировании линии обороны такого-то числа такого-то месяца».

«Участвовал в перевозке снабжения такого-то числа такого-то месяца».

И всё в таком роде.

Ни одной особой пометки о боевых качествах.

С прошлой зимы, когда его зачислили, и до Двузвёздного месяца этого года — почти полгода — Павел Иванович Соколов на бумаге был самым обычным пушечным мясом штрафбата.

А потом наступил Двузвёздный месяц.

«Бесстыжий усарский ублюдок»

Почерк изменился.

Писал всё тот же человек.

Но записи стали небрежнее, торопливее, словно их вносили задним числом, наспех.

«Семнадцатый день Двузвёздного месяца. Данный солдат выполнял задачу арьергарда в контрударе по выступу Третьего корпуса. Его отряд столкнулся с основными силами Второго имперского рыцарского полка мехов. Отряд уничтожен полностью; выжили только данный солдат и ещё один военнослужащий».

Брови Карла едва заметно приподнялись.

«С указанного дня боевой стиль данного солдата претерпел значительные изменения. Методы ведения боя крайне коварны и вероломны; стремление к прямому столкновению отсутствует полностью. Постоянно применяет засады, заманивание противника, поджоги и иные низкие тактические приёмы. Тактическая подготовка резко не соответствует прежним показателям. Причина неизвестна».

— Причина неизвестна?

Карл повторил эти четыре слова.

— Читай дальше, — сказала Софи.

Карл перешёл к следующей записи. Дата — конец Двузвёздного месяца.

«Во время службы на Кальдербургской линии обороны Павел Иванович Соколов благодаря нестандартному способу ведения боя приобрёл определённую известность среди нижних чинов викторианских гарнизонов. Несколько солдат передовой линии упоминали его в переговорах, называя…»

Карл на мгновение замолчал.

— …«бесстыжим усарским ублюдком».

Софи коротко усмехнулась.

— Очень рыцарская характеристика.

Карл не рассмеялся.

Потому что к этой записи прилагались дополнительные материалы — выдержки из боевых донесений, собранных с передовых частей. Они шли в хронологическом порядке и описывали отдельные действия Павла в период от Двузвёздного месяца до Морозного месяца.

Сначала Карл решил, что это будут скучные служебные отметки.

Но когда он начал читать одну за другой, выражение его лица прошло полный путь — от недоумения к потрясению, а затем к чему-то сложному, почти не поддающемуся названию.

— Двадцать первый день Двузвёздного месяца.

Он прочёл первую запись.

— «Данный солдат воспользовался ночным густым туманом и перетащил обломки списанного меха модели Мятежник-III на маршрут патруля Виктории. В котёл обломков была заложена смесь влажного угля и молотого перца; запал соединён с паровым выпускным клапаном».

«При приближении викторианского патруля котёл был подожжён дистанционно, что вызвало выброс большого количества едкого дыма».

«Пилоты трёх имперских мехов из-за кашля допустили ошибки в управлении. Один мех столкнулся с союзным мехом, два других из-за ограниченной видимости угодили в заранее подготовленный противомеховой ров».

«После этого данный солдат вывел отряд с фланга и при помощи сапёрных лопат, удерживаемых мехами, последовательно вывел из строя системы охлаждения мехов, застрявших во рву. В результате два меха из-за перегрева были вынуждены остановиться. Пилоты покинули мехи и были взяты в плен».

Карл дочитал и помолчал две секунды.

— …Молотый перец?

— Дальше.

В голосе Софи прорезался интерес.

— Двадцать восьмой день Месяца Благодатных Дождей.

Карл перевернул страницу.

— «Данный солдат выполнял ночную задачу по беспокойству противника на участке C-7 Кальдербургской линии обороны».

«Тактический порядок действий был следующим: сначала в открытой местности приблизительно в трёхстах метрах перед имперскими позициями при помощи меха он протащил по земле множество беспорядочных борозд, имитируя следы гусениц от крупного сосредоточения мехов».

«Затем в конце борозд установил несколько манекенов, изготовленных из тряпья и деревянных рам, надел на них штатные шинели штрафбата, а внутрь поместил зажжённые масляные лампы для имитации теплового сигнала кота меха».

«Имперский гарнизон ошибочно счёл это ночной атакой штрафбата. Вся линия перешла в состояние боевой готовности первого уровня; гарнизон непрерывно вёл предупредительную стрельбу и запускал осветительные снаряды».

«Воспользовавшись тем, что внимание имперского гарнизона было приковано к фронту, данный солдат провёл отряд в обход между участками C-7 и C-8 по высохшему руслу реки, ранее отмеченному как „непроходимое", и вышел в тыл имперским позициям. Там он вывел из строя углеподающие трубы двух паровых энерговышек».

«На участках C-7 — C-9 из-за прекращения парового энергоснабжения полностью отказали прожекторы и средства связи. Продолжительность отключения составила один час. Данный солдат благополучно отошёл в условиях возникшей сумятицы».

«Примечание: расход осветительных снарядов и боеприпасов имперской стороны вследствие ошибочной оценки обстановки не поддаётся точному подсчёту».

Карл опустил лист и уже начал сомневаться, настоящие ли это документы.

— Один человек, один разваленный мех и несколько чучел заставили всю имперскую линию обороны полночи стоять на ушах.

— И заодно он вырубил энергоснабжение трёх участков, — добавила Софи. — Для рядового штрафбата этот человек слишком хорошо понимает, как устроены линии снабжения.

Карл продолжил листать.

Следующие записи охватывали куда больший промежуток — от конца Двузвёздного месяца до Месяца Цикад.

И каждая делала выражение его лица всё сложнее.

Пока он не дошёл до Месяца Жаркого Солнца.

В этой записи почерк снова сменился — куда аккуратнее прежних, стандартный канцелярский стиль. Очевидно, писал офицер рангом повыше.

Дата стояла в конце Месяца Жаркого Солнца.

«Внимание: двадцать шестого дня Месяца Жаркого Солнца Третье управление Министерства внутренних дел направило запрос, требуя от 404-го отдельного штрафбата предоставить подробный отчёт о недавних действиях Павла Ивановича Соколова. Причина запроса: данный солдат подозревается в контактах с нелегальными организациями на территории Усара».

На этом месте голос Карла запнулся.

«Ответ штаба штрафбата: с момента зачисления данный солдат не получал разрешения покидать расположение части и не имеет условий для контакта с внешними организациями. Запрос передан в архив».

Он перевернул страницу.

На обороте была ещё одна строка, небрежно выведенная карандашом. Похоже, чья-то личная пометка, не часть официальной записи.

«„Огонь свободы"? Опять эти. Дальше копать не дали. Сверху велели не трогать».

Карл поднял лист к окну, к остаткам тусклого света. Карандашные слова были такими бледными, что без внимательного взгляда их легко было пропустить.

— «Огонь свободы».

Он произнёс это название.

— Что это?

— О, подпольная организация на территории Усара.

Голос Софи по-прежнему звучал лениво, но говорила она теперь чуть быстрее.

— Можешь назвать их революционерами, можешь — мятежниками. В общем, кучка людей, недовольных нынешней властью Усара, собралась и мутит воду. Масштаб, похоже, небольшой, но крайне цепкие. Усарское Министерство внутренних дел гоняется за ними уже несколько лет и всё никак не может вычистить окончательно.

Она помолчала.

— К нам это отношения не имеет. Внутренние дела Усара.

— Но Министерство внутренних дел специально отправило запрос в штрафбат, чтобы выяснить, не контактировал ли рядовой штрафбата с этой организацией…

В голосе Карла появилось что-то странное.

— Это уже занятно.

— А может, обычная проверка, — ровно сказала Софи. — Люди «Огня свободы» лезут куда угодно. Неудивительно, что Министерство внутренних дел видит заговоры в каждой тени.

— Обычные проверки не отправляют в штрафбат.

Карл покачал головой.

— Штрафбат состоит из смертников и тяжёлых преступников. Министерству внутренних дел плевать, с кем они контактируют. Всё равно им умирать. Если только…

Он не договорил.

Но невысказанное предположение и так было ясным.

Если только Министерство внутренних дел волновало не то, «с кем он контактировал», а то, «почему он вообще здесь оказался».

Девятнадцатилетний сирота. За кражу. Три дня — и готово: упрощённое разбирательство, штрафбат.

Полгода ничем не выделялся, а потом в Двузвёздный месяц внезапно «прозрел» и показал тактическую подготовку, совершенно не соответствующую прежним данным.

Сразу после этого Министерство внутренних дел направило запрос, требуя уточнить его связь с «Огнём свободы».

А ответ штаба штрафбата сводился к одному: «дальше копать не дали, сверху велели не трогать».

Карл сложил эти обрывки у себя в голове.

Цельная картина не складывалась.

Но смутный силуэт уже проступал.

Силуэт, от которого становилось не по себе.

И конца не видно

Но Карл решил не думать об этом глубже.

Это было не его дело.

— Дальше последняя запись.

Его взгляд опустился в самый низ досье.

Там была всего одна короткая строка. Цвет чернил отличался от записей выше: явно внесли позже.

«Погиб второго дня Морозного месяца в ночном боестолкновении у Кальдербурга. Тело не найдено».

Карл отложил досье, снял очки и потёр переносицу.

— Значит, после Месяца Жаркого Солнца и до Морозного месяца — ни одной записи…

— А прежнее досье довольно полное. От рождения до отправки на фронт всё идёт одной чистой линией.

Он помолчал и добавил:

— Честно говоря, выглядит странно.

— Сегодня у тебя подозрительность особенно разыгралась, — сказала Софи.

— Профессиональная привычка.

— Сейчас твоя профессия — бегать на побегушках.

Карл не стал цепляться за эту реплику.

— Тогда как ты подтвердила, что он и есть Кальдербургский призрак?

— Вывод на последней странице.

Карл достал из архивного пакета последние листы. Это был аналитический отчёт, который Софи составила сама. Почерк всё такой же небрежный, зато логика — на удивление ясная.

— Согласно данным, которые я перепроверила по трём независимым источникам…

Она не открывала глаз, будто зачитывала на память то, что сама написала.

— …а также устным показаниям викторианских выживших после Кальдербургской ночи, о «Кальдербургском призраке» можно с уверенностью сказать несколько вещей.

Она подняла один палец.

— Первое. Этот человек вышел из усарского штрафбата. Тут споров нет. Несколько выживших имперских солдат в послебоевых отчётах подтвердили: окраска и модель того меха совпадали со стандартным оснащением штрафбата.

Второй палец.

— Второе. Мехи штрафбата отличаются от машин регулярной армии. В регулярной армии мехи единого образца, все выглядят одинаково.

— А хлам штрафбата держится только на том, что пилоты сами его чинят и переделывают. У каждой машины есть яркие индивидуальные признаки: следы сварки, модели заменённых деталей, способ сборки брони. Почти как отпечатки пальцев.

Она приоткрыла один глаз и посмотрела на Карла.

— Я попросила того старика заодно описать несколько «довольно известных» мехов 404-го отдельного штрафбата.

— Признаки одной машины полностью совпали с описанием меха Кальдербургского призрака, которое дали выжившие. Левая рука снята со Стража-V. На правом плече приварена бронеплита неизвестного происхождения. Радиаторы на груди поставлены вверх ногами, потому что нормально не подходили по размеру.

— А зарегистрированным пилотом этой машины был тот самый Павел Иванович Соколов из 404-го отдельного штрафбата, прославившийся своим «коварством».

Карл снова опустил взгляд на фотографию, на это мрачное, хищное лицо.

Сын кузнеца из Залесской области.

В тринадцать стал сиротой. В девятнадцать попался на краже военного имущества. В двадцать был брошен в штрафбат. В двадцать один погиб у Кальдербурга.

— И вот такой человек…

В голосе — едва скрытое недоверие.

— Пушечное мясо из штрафбата, на сшитом из чего попало мехе, без всякой чести и рыцарского духа…

Он подбирал слова, но в итоге так и не нашёл ничего мягче оригинальной формулировки.

— …какой-то паршивый проходимец, и он правда мог в лоб уничтожить одиннадцать королевских рыцарских мехов?

— На это указывают данные.

Софи снова закрыла глаза. Голос вернулся к прежней ленивой ровности.

— А поверят ли наверху и как они всё оценят — уже их дело. Мы получаем деньги за работу. Передаём материалы — и всё.

Карл подумал и решил, что она права.

Он снова убрал все документы в архивный пакет, нашёл на столе тонкую верёвку и стянул горловину.

— Ладно.

Он встал, снял с крючка за дверью тёмно-синее пальто и накинул его.

— Пойду сейчас. Сначала в «Серебряную ложку», потом к месту передачи.

— Запомнил? — Голос Софи догнал его со спины, с непреклонной серьёзностью. — Ханна. Карамельно-ореховый мильфей. Сегодняшний.

— Запомнил.

— Если Ханны нет на смене…

— Не покупать и сразу вернуться.

Карл застёгивал пуговицы и договорил за неё.

— Ты уже три раза повторила.

— Четыре! В прошлый раз ты вообще не слушал!

Карл не стал спорить.

Он засунул архивный пакет во внутренний карман пальто, похлопал по нему, убедившись, что лежит надёжно, затем открыл дверь и вышел.

Лестница под ногами издала такой скрип, что зубы свело.

Он толкнул входную дверь на первом этаже, и внутрь сразу хлынул холодный ветер.

Сумерки Айзенбурга угасали.

Последний серо-белый отблеск в небе пожирала чернильно-синяя ночь — будто лист бумаги медленно опускали краем в воду.

Газовые фонари по обеим сторонам улицы ещё не зажглись, и весь мир погрузился в смутную серость между днём и ночью.

Начал падать снег.

Мелкие, нерешительные крупинки — словно небо ещё думало, стоит ли браться за это всерьёз.

Они ложились Карлу на плечи и поля шляпы, тут же таяли и оставляли лишь холодноватую влажность.

Зябко.

Карл плотнее запахнул воротник пальто и ускорил шаг.

Академия Святой Софии находилась в восточной части города. Отсюда было не слишком далеко, но по большой дороге пришлось бы делать крюк.

Он по привычке выбрал короткий путь через жилой квартал: несколько узких переулков, соединённых между собой, позволяли сэкономить почти десять минут ходьбы.

Он шёл и думал.

Не о работе.

Или не только о ней.

Он думал о Софи.

Они работали вместе почти два года.

Два года назад Карл был всего лишь бедным студентом, вольнослушателем Айзенбургской имперской военно-морской школы. На жизнь он зарабатывал перепиской документов.

Однажды по случайному знакомству его отправили бегать поручения для «женщины, торгующей информацией».

Так он впервые увидел Софи Ланц.

Она и тогда была такой же: развалилась на стуле, ноги на столе, лицо прикрыто листом бумаги.

Он решил, что она мертва.

Чуть не позвал полицию.

Позже он понял: у этой женщины, которая выглядела так, будто в любой момент готова махнуть на всё рукой, в голове хранилась половина секретов Айзенбурга.

Её сеть осведомителей покрывала каждый угол — от армии до чёрного рынка. За три дня она могла выяснить о человеке всё: от рождения до того, что он ел вчера на ужин. Память на цифры и детали у неё была такая, что почти не верилось, будто она человек.

Она просто была ленива.

До возмутительного ленива.

Но Карл всё равно остался.

Сначала из-за денег — Софи действительно платила куда больше, чем он получал за переписку бумаг.

Потом из-за привычки — он уже приспособился к рабочему ритму, в котором нужно было искать порядок среди хаоса.

А потом…

Шаг Карла едва заметно замедлился.

А потом — уже не разобраться.

Он не слишком любил это ремесло.

Заработок был неплохой, но безопасной эту работу назвать было нельзя.

Жизнь торговца информацией только с виду блестит. На самом деле каждый шаг — по тонкому льду.

Никогда не знаешь, какая новость у тебя в руках разозлит человека, которого злить не стоило. И никогда не знаешь, в какое утро проснёшься и обнаружишь, что тебя втянуло в водоворот, с которым ты никак не справишься.

Не будь Софи, он не продержался бы в этом деле так долго.

Но сами слова «из-за Софи» были вопросом, в который он не слишком-то осмеливался всматриваться.

Карл вздохнул. Белое облачко пара растворилось в холодном воздухе.

И конца этому не видно.

Переулки становились всё уже, а дома по бокам — всё старее.

Это была старая часть Айзенбурга. Здесь жили в основном отставные военные и семьи рабочих с низким доходом.

Штукатурка на стенах облупилась пятнами. Над головой то и дело попадались бельевые верёвки, натянутые от дома к дому, а на них висела одежда, промёрзшая до жёсткости.

Карл свернул в предпоследний переулок.

Он был уже и темнее предыдущих.

Дома по обеим сторонам почти сходились друг с другом, оставляя над головой лишь тонкую полоску серого неба.

Под ногами тянулась неровная щебёночная дорога, покрытая тонким слоем грязного снега.

В переулке было тихо.

Только его собственные шаги отдавались между стенами.

Потом он увидел человека.

В середине переулка, у стены, на земле сидела, съёжившись, фигура.

Человек привалился спиной к стене, поджал ноги, опустил голову. Старая серая беретка была надвинута так низко, что почти скрывала всё лицо.

На нём было рваное пальто неопределённого цвета; ворот и манжеты обтрепались до бахромы.

Грубые руки лежали на коленях. Крупные суставы. Чёрная грязь под ногтями.

Нищий.

Айзенбург был важным военным городом, и порядок здесь держали лучше, чем в большинстве мест. Но в переулках старого квартала такие люди всё равно иногда попадались.

Ветераны, которые после отставки не нашли работы. Пришлые из деревни, нагрянувшие в город ни с чем. Или просто пьяницы, пропившие последний медяк.

Карл не остановился.

Он лишь привычным жестом достал из кармана медную монету и, проходя мимо, бросил её на ходу.

Монета прочертила в воздухе короткую дугу, упала на щебень перед нищим и звонко брякнула.

— Найди себе работу.

Карл бросил это, не оборачиваясь, и не сбавил шага.

Но когда его взгляд скользнул по съёжившейся фигуре, в голове мелькнула мысль:

Что-то не так.

С этим человеком.

Рваное пальто было грязным до невозможности, но не могло скрыть силуэт под ним.

Слишком широкие плечи. Слишком отчётливые линии рук. И в этой сгорбленной позе пряталось какое-то… напряжение.

Как у пружины.

Сжатой до предела.

Шаг Карла запоздал на полудара.

В голове начал складываться сигнал тревоги — смутный, ещё не успевший принять форму законченной мысли.

Правая рука сама потянулась к внутренней стороне пальто. Кончики пальцев коснулись края архивного пакета.

И тогда он почувствовал ветер у себя за шеей.

Поток воздуха от предмета, который на большой скорости рассекал пространство.

Ты собираешься просто уйти?

Тело Карла среагировало быстрее, чем разум.

Плечо уже начало разворачиваться. Правая нога — отступать назад. Рот — открываться, чтобы выкрикнуть хоть что-нибудь.

Но ни одно движение не успело завершиться.

Чья-то рука зажала ему рот сзади.

Сила оказалась чудовищной. Пальцы, словно железные клещи, сомкнулись на его челюсти, не давая вырваться ни единому звуку.

Потом был нож.

Лезвие вошло справа. Точно. Провело по шее.

Без колебания, без лишнего движения — как мясник режет знакомый кусок мяса.

Первым Карл почувствовал тепло.

Горячая жидкость хлынула из правой стороны шеи, потекла по ключице, просочилась под ворот рубашки и намочила ткань.

Потом пришла боль.

Тупое, расползающееся жжение — будто ему на шею вылили чайник кипятка.

Из горла вырвался невнятный булькающий звук. Он хотел говорить, но голосовые связки уже не слушались. Только пузырьки воздуха выходили из раны с тихим сипением.

Ноги подломились.

Сила уходила из тела — неотвратимо, стремительно. Кровь вытекала быстрее, чем он мог представить. Он чувствовал, как она бежит по коже — сначала горячая, а потом стремительно остывает, отдавая последние остатки тепла холодному воздуху конца месяца.

Рука, зажимавшая рот, отпустила его.

Больше в этом не было нужды.

Колени Карла ударились о щебень с глухим стуком.

Тело повалилось вперёд. Руки инстинктивно упёрлись в землю, но пальцы уже немели. Сила по капле уходила из самых кончиков.

Зрение темнело.

С краёв.

Медленно расползалось, как чернила по бумаге.

Стены переулка стали мутными. Узкая полоска серого неба над головой превращалась во всё более тонкую светлую линию.

Правая рука всё ещё была прижата к внутренней стороне пальто.

Кончики пальцев всё ещё касались края архивного пакета.

В самый последний миг.

Он подумал о Софи.

И о совсем простой, совсем глупой мысли.

Её пирожное…

Ханна. Карамельно-ореховый мильфей. Сегодняшний.

Он так и не успел купить…

Тело Карла Винтера медленно рухнуло на щебень.

Очки соскользнули с переносицы. Одна линза ударилась о камень, и по стеклу побежала тонкая трещина.

Кровь собиралась под его шеей в небольшую тёмную лужу. В холодном воздухе над ней поднимался едва заметный пар.

Снег всё падал.

Мелкий. Неторопливый.

На волосы Карла. На его пальто. В растущую кровавую лужу.

Падал — и таял.

Переулок снова затих.

Будто ничего не случилось.

Через мгновение «нищий» тоже поднялся.

Движения у него были плавные и уверенные — совсем не такие, как у человека, который только что жалко съёжился у стены.

Тело под рваным пальто расправилось. Широкие плечи. Прямая спина. В каждом движении — точность и сдержанность, которые даёт только долгая выучка.

Левой рукой он приподнял край берета.

Под беретом открылось молодое лицо.

Двадцать лет.

Резкие черты. Высокие скулы. Нижняя челюсть — будто срезана ножом.

В тусклом свете в тёмных глазах почти нельзя было различить границу между зрачком и радужкой. Два бездонных колодца.

Игорь Петров.

Он опустил взгляд на тело у ног. Лицо не дрогнуло.

Как у человека, закончившего обычную работу.

Рукавом рваного пальто он тщательно вытер кровь с кинжала и убрал клинок за пояс.

Потом выпрямился и тихо щёлкнул пальцами в глубину переулка.

Тени шевельнулись.

Из темноты в конце переулка бесшумно вышло несколько фигур.

Первой появилась Наташа Петрова.

На ней была тёмная куртка с капюшоном, натянутым низко: видно только нижнюю половину лица.

Рыжевато-каштановые короткие волосы убраны под ткань, а синие глаза в тени казались особенно яркими.

Её взгляд скользнул по телу на земле. Губы чуть сжались, но она ничего не сказала.

За ней шли ещё двое — молодые мужчины в такой же тёмной одежде. Лица почти полностью скрывали козырьки и шарфы.

Они двигались легко и быстро. Ноги касались земли почти беззвучно.

Наташа подошла к Игорю, отвела взгляд от тела и посмотрела на брата.

— Что дальше?

Голос тихий. Но ровный.

Игорь ответил не сразу. Он присел на корточки и начал обыскивать труп.

Быстро. Умело.

Сначала распахнул пальто и проверил внутренние карманы. Потом — карманы брюк, голенища, ремень.

— По плану.

Его голос звучал так же тихо. Спокойно — и не допуская споров.

— Оформляем место. Всё, что может вывести на нас, убрать. Угол и глубину пореза вы запомнили: однолезвийный нож, удар правой рукой, со спины, разрез справа налево. Военные часто работают именно так.

Он встал и провёл взглядом по двум подчинённым.

— Кровь полностью не вычищать. Часть оставить. Но так, будто кто-то пытался убрать следы и не справился до конца. Наши отпечатки обуви стереть. Подготовленными армейскими сапогами оставить несколько следов вокруг.

Он сделал паузу.

— Валим на Генштаб имперской армии. Пусть место выглядит так, будто это они прислали людей убрать свидетеля. Исполнитель — профессионал, но зачистка сорвалась и остались следы, которых быть не должно.

Двое подчинённых кивнули и тут же принялись за дело.

Один достал из сумки пару сапог — стандартный образец имперской армии. Рисунок подошвы и степень износа явно подготовили заранее.

Второй вынул тёмную тряпку и начал выборочно стирать следы на земле.

Наташа стояла в стороне. Её взгляд задержался на лице Карла.

На тонком, аккуратном лице в очках.

Одна линза треснула.

Она отвела глаза.

— Старший.

Голос одного из подчинённых донёсся от тела.

— У него кое-что есть.

Игорь повернул голову.

Подчинённый вытаскивал из внутреннего кармана пальто Карла пакет из крафтовой бумаги.

Горловина была стянута тонкой верёвкой, но когда тело падало, узел ослаб, и изнутри показались края стопки бумаг.

— Папка с документами.

Подчинённый протянул её Игорю.

— Довольно толстая. Что с ней делать?

Игорь взял архивный пакет и прикинул вес в руке.

Вытащил документы и в тусклом свете быстро перелистнул несколько страниц.

Брови едва заметно сошлись.

— Ценное? — спросила Наташа.

Игорь ответил не сразу. Он пролистал ещё несколько листов, задержал взгляд на одной строке и убрал бумаги обратно в пакет.

— Непонятно, — сказал он. — Света мало, материала слишком много. На месте не оценить.

Игорь передал пакет Наташе.

— Пока забери. Посмотрим, когда вернёмся. Если ценности нет — сожжём вместе с окровавленной одеждой.

Уголок его рта чуть дёрнулся. До улыбки не дотягивало.

— Добавим Службе имперской безопасности ещё немного хлопот.

Через две минуты место было обработано.

— Уходим тремя маршрутами. Встречаемся на старом месте, — приказал Игорь.

Наташа и остальные быстро растворились в темноте в конце переулка.

Игорь ушёл последним.

Он не спешил.

Ещё раз обвёл взглядом место.

Наклонился, поднял с земли ту самую медную монету с профилем императора и положил её Карлу на грудь.

Проверил каждый след, убеждаясь, что отпечатки армейских сапог выглядят достаточно «явно», но не слишком нарочито.

Ветер крепчал. Снег шёл всё гуще, занося следы злодеяния.

Убедившись, что на месте не осталось ни одной зацепки, способной вывести на них, Игорь опустил берет ниже и тоже собрался шагнуть в темноту.

Но в тот самый миг, когда он сделал первый шаг, в мёртвом переулке без всякого предупреждения прозвучал голос:

— Ты собираешься просто уйти?

Голос был ровный. Спокойный. С едва уловимой ноткой усталости.

И с помощью какого-то приёма намеренно искажённый — так, чтобы нельзя было узнать тембр.

Но для Игоря он прозвучал как удар грома.

И пригвоздил его к месту.

Мастера учить

Тело Игоря Петрова среагировало быстрее сознания.

Голос донёсся справа сзади — не дальше трёх метров. Без шагов. Без дыхания. Без единого предупреждения.

Это значило одно из двух: либо тот, кто говорил, только что появился там, либо — стоял там с самого начала. Смотрел, как они возятся с местом убийства, как распределяют задачи, как самоуверенно подчищают хвосты — уверенные, что сработали без сучка и задоринки.

От обеих возможностей у Игоря похолодело вдоль позвоночника.

Но думать было некогда.

Тело уже двигалось.

Правая нога ударила в землю, поясница и бёдра провернулись, и он всем телом рванулся к источнику голоса — как стрела, сорвавшаяся с тетивы.

Правая рука выхватила из-за пояса кинжал. Лезвие смотрело вверх. Это был один из самых жестоких приёмов усарского народного рукопашного боя — «вспарывание брюха».

Острие взметнулось снизу вверх, в живот противника. Угол — подлый, сила — полная.

Он бил насмерть.

Без проверки. Без предупреждения. Без пустых вопросов вроде «кто ты такой?»

В переулке. Рядом с трупом. В такой ситуации любое промедление равнялось самоубийству.

В тот миг, когда он сорвался с места, глаза успели выхватить силуэт противника.

Маленький.

Гораздо меньше, чем он ожидал.

Фигура в сером плаще стояла в тени у правой стены переулка. Капюшон был низко надвинут и скрывал большую часть лица.

В тусклом свете Игорь разглядел только глаза под краем капюшона.

Светло-серые, с синевой.

Как замёрзшая зимой озёрная гладь.

Потом эти глаза двинулись.

Нет — двинулся тот, кому они принадлежали.

Когда до живота противника оставалось меньше двадцати сантиметров, из-под плаща высунулась рука.

Маленькая. Запястье — до нелепого тонкое, будто переломится от одного прикосновения.

Но то, что эта рука сделала, никак не вязалось с её видом.

Она не стала блокировать клинок. Не отступила. Не уклонилась. Вместо этого с невероятной точностью нашла на траектории удара внутреннюю сторону правого запястья Игоря — самую уязвимую щель между лучевой и локтевой костями.

Два пальца сомкнулись.

Сила была невелика.

Но угол — до бешенства мерзкий.

Правое запястье Игоря будто кто-то выключил. Вся рука от кисти до локтя мгновенно лишилась силы.

Кинжал выскользнул из разжавшихся пальцев. Рукоять ещё не успела коснуться земли, а вторая рука противника уже была рядом.

Тот же приём.

То же место.

Внутренняя сторона левого запястья. Между лучевой и локтевой костями.

Два пальца. Захват. Поворот.

Левая рука Игоря тоже отказала.

От броска до того, как обе руки вывели из строя, прошло не больше полутора секунд.

Мозг Игоря всё ещё пытался обработать вопрос куда делся мой нож?, когда тело уже потеряло равновесие.

Рука противника отпустила его запястье, перешла на правое плечо и, используя инерцию его рывка, потянула вниз.

Колени ударились о щебень.

Следом от плеча прошла точная, выверенная сила — и его уложило на землю.

Грудь и лицо одновременно врезались в каменную крошку.

Затылок стукнулся о холодный камень; перед глазами полыхнуло белым. Но хуже всего было то, как грубый щебень впился в щёку, и во рту тут же появился вкус земли и ржавчины.

Он инстинктивно попытался перевернуться — хотя бы увидеть лицо противника.

На него сразу наступили.

Прямо на затылок.

Подошва прижала голову. Давление было не сильным, но угол — точный до отчаяния: как раз на границе затылочной кости и первого шейного позвонка. Стоило чуть надавить, и шея переломилась бы, как сухая ветка.

Лицо Игоря намертво вжали в щебень.

Левая щека лежала на ледяных камешках. В поле зрения оставались только тонкий слой грязного снега на земле и неподалёку — очертания трупа. Пол-лица Карла Винтера. Очки съехали набок, одно стекло треснуло.

Он ничего не видел.

Не видел человека за спиной.

Не видел лица.

И тот явно сделал это нарочно.

От способа, которым его повалили, до места, куда поставили ногу, — каждое движение было рассчитано точно: так, чтобы от начала до конца Игорь мог лежать только лицом вниз.

Кто-то не хотел, чтобы его лицо увидели.

Игорь не мог двигаться.

Правда не мог.

Обе руки от запястий до плеч стали тяжёлыми, будто их залили свинцом. Пальцы шевелились, но силы в них не было совсем.

Приём, которым противник взял его запястья, точно перерезал передачу усилия к мышцам предплечья.

Так на поле боя быстро обездвиживали пленных.

Причём это был усарский приём.

Над головой раздался вздох.

Тихий, короткий — с такой неуместной в этой сцене усталой безнадёжностью, будто учитель смотрел на ученическую работу, не дотянувшую даже до тройки.

— Мастера вздумал учить.

Голос донёсся сверху. Из-за ткани плаща звучал чуть глухо, но каждое слово было отчётливым.

Он говорил по-усарски.

Акцент был чистый. Не та жёсткая выученная выговорка викторианцев, а настоящий усарский — с характерным раскатистым северопровинциальным «р».

Зрачки Игоря резко сузились.

Он тут же перестал дёргаться.

Сознание наконец догнало ощущения тела и начало разбирать то, что инстинкты во время схватки пропустили.

Приём, которым ему вывели из строя обе руки.

Нажим в промежуток между лучевой и локтевой костями, отключающий передачу силы в мышцах предплечья.

Такой техники не было ни в одном учебнике.

Это было редчайшее ответвление усарского народного рукопашного боя.

«Костяной замок».

Созданный специально против противников, которые намного крупнее тебя.

Специально для бойцов слабого телосложения.

Игорь тоже знал эту технику.

Потому что человек, который учил его, учил и этому.

Губы Игоря шевельнулись. Щебень впивался в подбородок, и голос прозвучал глухо, смазанно:

— …Кто ты?

Нога с головы не ушла, но давление чуть ослабло — из «могу в любой момент раздавить тебе череп» превратилось в «просто не хочу, чтобы ты дёргался».

— Не тот вопрос, — сказал голос над ним.

Снова по-усарски. Всё тем же ровным, почти бесстрастным тоном.

— Ты должен спросить другое: сколько я видел из того, что вы тут только что натворили.

Дыхание Игоря сбилось на полудара.

Он попытался повернуть голову. Давление подошвы сразу усилилось — ровно настолько, чтобы вернуть его голову на место.

Предупреждение.

Предупреждение, не допускающее споров.

Не двигайся.

Я не хочу, чтобы ты видел моё лицо. Ты должен это понимать.

Игорь стиснул зубы.

Он и правда понимал.

Где бы ты ни был, не раскрывать личность — самое простое правило выживания.

Перед тем как действовать, он сам надел шапку и закрыл лицо.

Но когда с тобой поступают по той же логике — ощущается это совсем иначе.

«Огонь свободы»

Павела стояла ногой на голове мужчины перед собой, и в глазах у неё не дрогнуло ничего.

Снежинки ложились на её плащ, на спину Игоря, на тело неподалёку, уже начавшее остывать.

В переулке было тихо.

Так тихо, что слышался тонкий шорох снежной крупы, касавшейся ткани.

С того взрыва прошло почти две недели.

Тело восстанавливалось быстро.

Даже быстрее, чем в тот раз, когда она только оказалась в Виктории.

На восьмой день она уже могла сама переворачиваться.

На десятый — сидеть и есть.

Сегодня был двенадцатый день.

Она не только могла вставать с кровати и ходить, но ещё и была вытащена из палаты Викторией фон Хоэнхайм — с таким напором восторга, которому невозможно было отказать.

— Павела! Ты знаешь? Есть исследования, которые доказывают, что сахар в сладком стимулирует выработку эндорфинов, а эндорфины ускоряют заживление ран! Это нам преподавали на физиологии в Академии Святой Софии! Сесилия подтвердит!

Когда Виктория говорила это, золотистые волосы сияли в зимнем солнце, а изумрудные глаза светились такой искренностью.

Сесилия стояла за её спиной и бесстрастно добавила:

— Она смешала материал трёх занятий. Эндорфины работают не так.

— Детали не важны!

Виктория махнула рукой.

— Важно другое — карамельно-ореховый мильфей в кондитерской «Серебряная ложка»! От главных ворот Академии Святой Софии налево, вторая улица! Сегодня смена Ханны! У неё карамель темнее, вкус чуть горчит, но с ореховой крошкой сочетается про-сто и-де-аль-но!

Павела посмотрела на лицо Виктории, чуть покрасневшее от возбуждения, потом — на спокойные глаза Сесилии за её спиной, в которых ясно читалось: «Я уже сдалась и больше не пытаюсь её остановить».

Она открыла рот, собираясь сказать, что правая рука у неё всё ещё в бинтах, а кости ещё не срослись до конца.

И что если Элеонора узнает о её самовольной вылазке, то, скорее всего, сломает ей ещё и вторую руку.

Но Виктория уже взяла её под локоть — с той стороны, где раны были не такими серьёзными.

Мягко, но твёрдо. Как огромная пушистая собака, ухватившая любимую игрушку.

Павела вздохнула.

Ладно.

Всё равно Элеоноры сегодня как раз нет в академии.

Так её и утащили в кондитерскую «Серебряная ложка».

Карамельно-ореховый мильфей действительно оказался вкусным.

Виктория не соврала.

Павела съела два куска.

Виктория — четыре.

Сесилия съела полтора, а оставшуюся половину у неё отняла Виктория.

Стоит только вернуться побыстрее — так, чтобы Элеонора не узнала о самовольной прогулке.

И этот день вполне можно было бы назвать идеальным.

Жаль, что по дороге назад они решили срезать путь и наткнулись вот на это.

…

Игорь был членом «Огня свободы».

Её это ничуть не удивило.

Точнее, она узнала его ещё при первой встрече — на поле вступительных учебных манёвров.

Так же, как Наташу.

Мозоли у основания большого пальца Наташи, следы износа на костяшках, привычка переносить центр тяжести вперёд при усилии — всё указывало на одну и ту же школу подготовки.

С Игорем всё было ещё очевиднее.

Его шаг. Его манера быть начеку. Его первая инстинктивная реакция после того, как его сбили с ног.

Такому не учили в академии. И в подпольных драках трущоб такое тоже не нарабатывали.

Впрочем, Павела распознала их не благодаря какой-то особой технике наблюдения.

Причина была куда проще.

Она сама состояла в «Огне свободы».

Или, точнее, Павел Иванович Соколов когда-то тоже состоял в «Огне свободы».

Игорь под её ногой всё ещё пытался по крупицам восстановить её личность из скудных данных, которые у него имелись.

Она чувствовала едва заметное движение мышц у него на затылке. Это уже была не борьба — он думал.

Умный молодой человек.

Как и его сестра.

Взгляд Павелы скользнул над затылком Игоря и упёрся в размытую снегом темноту в конце переулка.

Наташа и ещё двое уже ушли далеко.

Три дороги. Раздельный отход.

Стандартная дисциплина.

Павела отвела взгляд. Он сам собой скользнул к телу на земле неподалёку.

Молодой мужчина.

В очках.

Разрез на шее — чистый. Такой удар мог нанести только человек с подготовкой.

Очки съехали набок, одно стекло треснуло. На треснувшем стекле застывало несколько капель крови.

Павела отвернулась.

В штрафбате она повидала слишком много мёртвых.

Моложе этого. Страшнее этого. Тех, кому ещё меньше полагалось умирать.

Если бы она тратила время на скорбь у каждого трупа, то сама давно уже лежала бы в снегу под Кальдербургом.

Но кое о чём она действительно думала.

Об «Огне свободы».

О том, чем эта организация занимается сейчас.

И о самой себе.

«Огонь свободы».

Это название много лет ходило по подполью Усарского Союза.

В архивах Службы имперской безопасности его называли «революционной организацией».

В розыскных листах Министерства внутренних дел Усарского Союза писали: «мятежное вооружённое формирование».

А среди простых людей, чью жизнь перемолола война, его иногда называли «последней надеждой», а иногда — «сборищем безумцев».

Ни одно из этих определений не было полностью неверным.

Павела знала об этой организации куда больше, чем большинство её членов.

И всё равно куда меньше, чем ей хотелось бы.

Она знала, что история «Огня свободы» уходит корнями более чем на десять лет в прошлое и началась с того, что несколько бывших солдат и безработных рабочих собирались в задней комнате трактира и жаловались на жизнь.

Она знала, что структура у организации строилась на строгой однолинейной связи: каждая ячейка знала только своего связного сверху и своих людей снизу, а горизонтальные контакты почти не пересекались.

Она знала, что степень их проникновения в Усаре намного превосходит любые представления со стороны.

От пограничных застав до внутренних фабрик, от армейских низов до правительственных писарей — их люди были повсюду.

Но какова была конечная цель организации?

Павел этого не знал.

Связной никогда ему не рассказывал, а он никогда не спрашивал.

В правилах «Огня свободы» фраза «не спрашивай того, чего тебе не положено знать» была железным законом.

Тот, кто нарушал этот закон, обычно не получал шанса нарушить его второй раз.

Но в одном Павел был уверен.

По крайней мере тогда, когда он вступил в организацию, цель «Огня свободы» — или, точнее, та цель, которую поставили перед ним, — совпадала с его собственной.

Остановить эту глупую войну.

Войну, которая шла ещё до того, как он перенёсся в этот мир. Которая продолжалась после того, как он в этот мир попал. Которая не собиралась заканчиваться ни тогда, когда его бросили в штрафбат, ни тогда, когда он «умер» под Кальдербургом.

Долгую.

Бессмысленную.

Сожравшую бесчисленное количество жизней.

Павел ненавидел эту войну.

Ненавидел за то, что она отняла у него покой. За то, что превратила его в машину для убийства. За то, что каждую ночь заставляла просыпаться от кошмаров. За то, что ему приходилось в теле, которое ему не принадлежало, в мире, который ему не принадлежал, делать то, что должен был делать человек, которым он никогда не был.

Он хотел только спокойной жизни.

Это желание не изменилось с первого дня переноса.

Не изменилось в штрафбате.

Не изменилось под Кальдербургом.

Не изменилось и после того, как он стал Павелой фон Шварц.

А «Огонь свободы» сказал ему: мы тоже хотим закончить эту войну.

И он вступил.

Расклад сил в империи

Связной — в дождливую ночь, на заброшенном складе — передал ему пакет сухпайка и зашифрованную таблицу частот для связи.

— С сегодняшнего дня твой позывной — «Узник».

Так сказал связной.

— Работа простая. Всё, что увидишь на передовой, услышишь, нащупаешь руками, — превращай в информацию, которой мы сможем воспользоваться.

Вот и всё.

Павел прошёл подготовку по тактике. Хотя при его тогдашнем уровне эти занятия больше походили не на «обучение новому», а на «систематизацию того, что он и так уже умел».

Он отвечал за передачу военной информации: через зашифрованные каналы отправлял данные о расположении сил на передовой, маршрутах снабжения, смене командиров и прочем.

Иногда ему доставались и особые задания.

Например, во время очередной переброски припасов «между делом» заставить исчезнуть партию оружия.

Или «случайно» оставить в палатке какого-нибудь офицера поддельный приказ.

Или, скажем, сжечь заживо одного дворянина-офицера.

Он справлялся хорошо.

Настолько хорошо, что к моменту Кальдербургской ночи Павел уже занимал в «Огне свободы» далеко не самое низкое место.

Позывной «Узник» в кальдербургской ветви организации приобрёл вес.

Потому что он был полезен.

Человек, который мог выжить в аду вроде штрафбата и при этом стабильно выдавать качественную информацию, в любой организации становился ценным.

Связной начал давать ему больше доступа: частоты связи более высокого уровня, более чувствительные задания, а иногда — даже обрывки сведений об общей стратегии организации.

Хотя к тому времени «Огонь свободы» во всём Кальдербургском районе уже был прижат к краю пропасти.

Война перемолола всё.

Не только армию и мирных жителей, но и подпольные организации.

Когда-то сеть «Огня свободы» в Кальдербурге охватывала все ключевые узлы — от передовой до тыла. Их люди были на складах снабжения, на узлах связи, даже в жандармерии.

Но по мере того как линия фронта снова и снова откатывалась туда-сюда, эти узлы уничтожали один за другим.

Их перемалывала сама война.

Склад снабжения сровняло с землёй артиллерийским огнём, и осведомитель внутри вместе со всеми прочими превратился в обугленные останки.

Узел связи взорвали во время ночного налёта; телефонист, передававший информацию, исчез в огне вместе со всем зданием.

Внутреннего человека в жандармерии казнили свои же во время очередной «чистки».

Его личность не раскрыли. Просто начальству понадобился козёл отпущения, чтобы объяснить, почему в последнее время стало так много дезертиров.

Но поддержка организации никогда не прекращалась.

Условия выживания в штрафбате были адскими.

Пайков вечно не хватало. Лекарств вечно не хватало. Детали вечно снимали с мехов мертвецов.

У рядового из штрафбата без происхождения и без покровителей средний срок жизни в нормальных обстоятельствах не превышал трёх месяцев.

А Павел продержался там почти год.

За этот год его Мятежник-IV, хоть и разваливался на ходу, в самые критические моменты всё же получал замену деталей — кое-как пригодную, но рабочую.

Пайков было мало, но он ни разу по-настоящему не остался без еды.

Когда он оказывался совсем у края, на его койке неизменно появлялись лекарства, «неизвестно откуда».

Это не было совпадением.

У «Огня свободы» в штрафбате были свои люди.

Немного, но достаточно.

Они не раскрывали личности. Не вступали с ним в прямой контакт. Просто из темноты следили, чтобы «Узник» не умер раньше, чем выполнит свою задачу.

То, что он дотянул до Кальдербургской ночи, во многом было заслугой поддержки «Огня свободы».

Это факт.

Павела никогда этого не отрицала.

Но сейчас —

Она опустила взгляд на Игоря у себя под ногой, затем посмотрела на труп в переулке, и в глазах у неё проступил холод.

«Огонь свободы», похоже, нарушил данное ей когда-то обещание.

Павелу было не так-то просто оставить в неведении.

За то время, что она провела в империи в роли благовоспитанной дворянской барышни, она тоже не сидела без дела.

Внешне она была послушной приёмной дочерью дома фон Шварц. Её распорядок дня сводился к лечению, еде, заботливому закармливанию со стороны Элеоноры, бомбардировке письмами от Виктории и редким полезным разговорам с Сесилией.

Но глаза у Павелы всё это время оставались открыты.

Политическое положение Викторианской империи. Борьба фракций. Отношение разных сил к войне на Восточном фронте.

Ей даже не приходилось специально выспрашивать всё это, потому что дом фон Шварц ничего от неё не скрывал.

Элеонора была не из тех, кто прячет что-то от семьи.

По крайней мере в рамках того, что, по её мнению, «тебе следует знать», она объясняла всё предельно ясно.

А маркиза, при всей своей холодности, с самого дня удочерения не прекращала «образование» Павелы.

Каждый разговор за ужином.

Каждый комментарий на чаепитии.

Каждый вопрос, на первый взгляд случайный.

Так, по кусочку, она вкладывала в голову Павелы карту имперской власти.

Политическое положение всей империи разворачивалось перед ней как карта.

И на этой карте две силы вели долгую, изматывающую перетяжку.

С одной стороны был Королевский исследовательский институт.

Институт выступал за продолжение войны.

Причина была простой и отвратительной: война приносила им щедрое финансирование и экспериментальный материал.

Каждое сражение для них было масштабным «полевым экспериментом». Каждый труп, доставленный с фронта, — «ценным исследовательским образцом». Каждое новое оружие, испытанное на поле боя, означало новый транш средств.

Для них мир был убытком.

Прекращение войны означало сокращение финансирования, закрытие проектов, увольнение сотрудников.

Означало, что огромная исследовательская система, бережно выстроенная ими на военном корме, потеряет сам смысл существования.

Поэтому им было нужно, чтобы война продолжалась.

А с другой стороны был Генеральный штаб имперской армии.

Позиция Генерального штаба была прямо противоположной.

Потому что они лучше всех знали, что на самом деле происходит на фронте.

Фронт больше не выдерживал.

Положение на Восточном фронте уже нельзя было описать словом «пат».

Эта война тянулась слишком долго.

Обе стороны истекали кровью. Обе истощались. Обе уже подошли к пределу того, что могли вынести.

Постоянная армия Виктории была прекрасно оснащена и хорошо обучена, но люди — не паровые машины. Они не могут работать бесконечно.

Пополнения не поспевали за потерями. Ветеранов становилось всё меньше, партия за партией. Срок подготовки новобранцев сокращали снова и снова.

Линии снабжения растягивались всё дальше. Цена доставки каждой тонны угля, каждого ящика боеприпасов из тыла на фронт росла.

А у противостоявшего им Усарского Союза дела были не лучше, но там появилась переменная, из-за которой Генеральный штаб не спал ночами.

Новый командующий.

Восходящая звезда.

Павела не знала имени этого человека.

Разведывательная сеть дома фон Шварц была широка, но о перестановках в верхушке усарской армии до империи доходили жалкие крохи.

Она знала только одно: за последний год усарская армия на Восточном фронте словно обрела новый мозг.

Тактика стала гибче. Переброска войск — точнее. Выбор момента в нескольких локальных контрударах можно было назвать почти чудом.

Не будь командование Усарского Союза разъедено внутренней грызнёй…

Не будь те генералы в тылу так заняты тем, что подставляли друг друга, дрались за заслуги и в самый важный момент неизменно тянули назад…

Не сумей Генеральный штаб имперской армии воспользоваться теми несколькими брешами, которые возникли из-за этой грызни, и вовремя нанести ответные удары…

Линия фронта, возможно, уже сдвинулась бы на территорию империи.

Подстава

Это не было пустым запугиванием.

Это была прямая цитата из внутреннего оценочного доклада Генерального штаба.

Однажды вечером Элеонора совершенно спокойным тоном пересказала эту фразу Павеле.

Они тогда сидели в кабинете поместья. В камине жарко горел огонь, Элеонора держала в руке чашку красного чая.

— Наша армия на самом деле уже близка к пределу.

Так сказала Элеонора.

— Запаса на ошибку почти нет. Достаточно сбоя в каком-нибудь ключевом военном решении. Даже не катастрофической ошибки — хватит перекоса в оценке, задержки подкрепления, разрыва одной линии снабжения. И это может запустить цепную реакцию.

Она поставила чашку. В ледяных синих глазах отражался огонь.

— А потом — общий обвал.

Павела помнила, что тогда ничего не ответила.

Она просто смотрела на пляшущее в камине пламя и думала:

Как же это похоже на то, что происходит у Усара.

Две страны. Две армии. Две почти разваливающиеся паровые машины.

Обе, стиснув зубы, несутся вперёд.

Обе ставят на то, что первой рухнет другая.

А экономика внутри страны уже была намертво захвачена военной промышленностью.

Заводы производили снаряды, а не сельскохозяйственные орудия. Железные дороги перевозили оружие, а не зерно. Молодые люди гнили в траншеях, вместо того чтобы работать в полях.

Цены росли. Зарплаты — нет. Чёрный рынок раздувался. Недовольство копилось.

Всё держалось на волоске.

Поэтому Генеральный штаб имперской армии уже добивался прекращения войны.

Они всё посчитали. Цена дальнейшей войны уже превысила любую возможную выгоду.

Им нужна была достойная ступень для отступления. Условия перемирия, которые приняли бы обе стороны. Козырь, с которым империя не выглядела бы слишком жалко за столом переговоров.

Но Институт был против.

У Королевского исследовательского института были свои представители в имперском парламенте, своя избирательная база, своя сеть интересов, выстроенная за десятилетия.

Им не нужно было, чтобы солдаты возвращались с фронта живыми.

Им нужно было только, чтобы военная машина продолжала работать.

Две силы в имперском парламенте оказались равны.

Партия войны и партия мира держались в голосах почти вровень. Каждое голосование по военному бюджету превращалось в игру на лезвии ножа.

Никто не мог задавить другого.

Никто не мог убедить другого.

В итоге всё раз за разом сходило на нет.

Война продолжалась.

Солдаты продолжали умирать.

Паровые машины продолжали жечь топливо.

Две страны продолжали перемалывать друг друга на Вечной Линии обороны, пропитанной кровью.

Вот такую картину Павела собрала за месяц после того, как стала приёмной дочерью дома Шварц.

И теперь она стояла в тёмном переулке, ногой прижимая к земле члена «Огня свободы», а в трёх метрах от неё лежал труп человека, убитого «Огнём свободы».

И в голове снова и снова вертелся только один вопрос.

Что делает «Огонь свободы»?

Она опустила взгляд на Игоря.

Он уже не сопротивлялся. Лежал спокойно на щебне, дышал ровно и сдержанно.

Умный человек. Понимал, что в такой ситуации неподвижность полезнее борьбы.

Павела снова посмотрела на тело молодого мужчины.

Осведомитель Службы имперской безопасности.

Торговец информацией.

Ему перерезали горло в переулке люди «Огня свободы».

А дальше?

Оформить место. Подделать следы армейских сапог. Разложить материалы для подставы.

Сделать так, чтобы всё выглядело так, будто Генеральный штаб имперской армии прислал людей заткнуть ему рот.

Павела прокрутила всю цепочку от начала до конца.

Убить осведомителя Службы.

Подставить Генеральный штаб имперской армии.

Служба узнает об убийстве осведомителя и по оставленным на месте «уликам» выйдет на армию.

Трещина недоверия между Службой и армией станет глубже. Отношения испортятся.

Политические союзники армии внутри империи начнут колебаться.

Влияние армии в парламенте ослабнет.

А что означает ослабление влияния армии?

Это означает, что партия мира теряет самую важную опору.

Это означает, что партия войны во главе с Институтом получит перевес в парламенте.

Это означает, что вероятность перемирия станет ещё призрачнее.

Это означает, что война продолжится.

Павела закрыла глаза.

Снежинки ложились на ресницы — холодные, тающие от прикосновения.

Она снова и снова рассматривала этот вывод в голове, пытаясь найти брешь. Переменную, которую упустила. Возможность, при которой эта цепочка логики вела бы куда-то ещё.

Ничего.

Логика сходилась.

Возможно, у них были и другие цели. Например, отвлечь внимание Службы имперской безопасности и Генерального штаба. Или ослабить контроль Службы над Айзенбургом.

Но в одном ошибки быть не могло.

«Огонь свободы» — организация, которая под лозунгом «закончить войну» привлекла бесчисленное множество людей вроде Павла, уставших от убийств, — сейчас делала то, что объективно продлевало эту войну.

Павела открыла глаза.

Игорь под ногой чуть шевельнулся.

Он пытался устроиться так, чтобы щебень не так больно впивался в лицо.

— Вы убили осведомителя Службы имперской безопасности, — заговорила Павела.

— Подставили Генеральный штаб имперской армии.

Игорь молчал.

— Служба начнёт расследование. Вмешается жандармерия. Армию втянут в это дело. Основа партии мира в парламенте пошатнётся.

— А потом война продолжится.

В переулке надолго стало тихо.

Так надолго, что на спине Игоря успел лечь тонкий слой снега.

— …Ты слишком много знаешь.

Голос Игоря глухо донёсся с земли.

В нём звучала горечь.

— Я знаю ровно достаточно, — сказала Павела.

В её голосе по-прежнему почти не было интонации, но нога на его затылке прижала чуть сильнее.

— Достаточно, чтобы понять: то, что вы делаете сейчас, не имеет ничего общего с тем, что мне говорили тогда.

— А теперь скажи.

— Какова цель операции «Огня свободы» в Айзенбурге?

Лицо Игоря было прижато к щебню, и острый камешек больно впивался в левую щёку.

Мозг работал на бешеной скорости.

Ему тоже хотелось рискнуть, рвануться ещё раз и попытаться вырваться.

Но положение той ноги было слишком точным. Любое лишнее движение могло стоить ему шейных позвонков.

Поэтому сейчас он мог только думать.

Противник — усарец.

Противник знает «Костяной замок».

Противник сказал: «что мне говорили тогда».

«Мне».

Не «нам». Не «вашим людям». А «мне».

Первое лицо. Единственное число.

Значит, этот человек узнал об «Огне свободы» не извне. Не через перехваченные сообщения. Не на допросе пленного.

Он свой.

Или был своим.

Игорь быстро перебрал в голове известные ему имена членов организации.

Их было немного.

Однолинейная связь означала, что каждый мог контактировать только с несколькими ограниченными узлами.

В имперской ветви он знал только своего связного сверху, своих людей снизу и нескольких членов того же уровня, с которыми пришлось встретиться из-за заданий.

Но подсказка с «Костяным замком» сужала круг до предела.

Этой технике не учили кого попало.

Она передавалась только по одной особой линии внутри организации.

Человек, который обучил ей его и Наташу, был стариком с позывным «Кузнец».

Кузнец говорил, что обучал этой технике только три группы.

Первая — несколько ключевых членов организации на раннем этапе. Большинство уже мертвы.

Вторая — Игорь и Наташа.

Третья…

Кузнец так и не сказал, кем была третья группа.

Мысль Игоря задержалась на этом смутном направлении всего на секунду, но её тут же перебил другой, более срочный вопрос.

Противник знает цель «Огня свободы».

Противник знает, что организация обещала «тогда».

Противник знает, что нынешние действия отличаются от прежних слов.

Значит, это не обычный периферийный участник.

Рядовой внешний член не знал бы стратегического направления организации. И уж точно не знал бы, что это направление изменилось.

Уровень противника был не низким. Как минимум примерно как у него. А может, и выше.

Но почему член организации достаточно высокого уровня оказался в глубине Викторианской империи?

Почему бродит в плаще по переулкам Айзенбурга?

Почему спрашивает его «это не то, что говорили тогда» таким тоном, будто речь идёт о личной обиде?

Если только…

Этот человек уже вышел из организации.

Или организация считает его погибшим.

Война, которая положит конец всем войнам

У Игоря Петрова сердце на миг сбилось.

Из глубины сознания всплыла мысль — смутная, бесформенная, но от неё холодело за спиной.

Он подавил её.

Сейчас не время думать об этом.

Сейчас вопрос в другом — как ответить на её слова.

Обвинение прозвучало предельно ясно: действия «Огня свободы» объективно продлевают войну.

И это противоречило лозунгу организации — «положить войне конец».

Игорь не мог отрицать этого.

Потому что она говорила правду.

Но и признать не мог.

Тем более — объяснить.

Дисциплина запрещала ему раскрывать любые сведения о текущей стратегии организации человеку, чья личность не подтверждена.

Даже если она действительно когда-то была членом «Огня свободы», между «когда-то была» и «остаётся сейчас» лежала пропасть.

Предателей в организации он видел.

Купленных, запуганных, перевербованных — или просто не выдержавших давления и сбежавших.

До разоблачения каждый из них выглядел точно так же, как верный член организации.

Поэтому сам факт — «она была одной из нас» — не давал оснований доверять ей.

К тому же…

Игорь мысленно горько усмехнулся.

К тому же она была права.

То, что сейчас делает «Огонь свободы», действительно продлевает войну.

Это был тщательно взвешенный стратегический поворот, принятый сверху.

Обстановка изменилась.

Изменилось всё.

Изначальная цель организации — «положить войне конец» — сама по себе не изменилась.

Но путь к этой цели уже стал совсем не тем, что несколько месяцев назад.

Он не мог говорить.

Но и молчать не мог.

Потому что чувствовал: нога у него на голове медленно, неуклонно давит сильнее.

Словно кто-то закручивал винт.

Виток за витком.

Виски начали глухо ныть, подошва скребла кожу головы с тихим шорохом.

Она ждала ответа.

И терпение её, очевидно, было не бесконечным.

Игорь не решался рисковать.

Не решался проверять, правда ли она готова убить его.

Человек, способный за полторы секунды вывернуть ему обе руки. Человек, способный всё это время наблюдать за пятью обученными оперативниками и ни разу не попасться им на глаза.

У таких людей ни слова, ни движения не бывают пустой угрозой.

Он глубоко вдохнул. Пыль от щебня забилась в нос, но он сдержал кашель.

— …Обстановка изменилась, — произнёс он.

Голос тонул между землёй и прижатой к ней щекой — звучал глухо, невнятно, но каждое слово он старался держать твёрдым.

— Когда ты ушла… когда бы это ни было — то время и нынешнее уже не одно и то же.

Нажим ноги не ослаб.

Но и не усилился.

Она слушала.

Игорь подбирал слова.

Каждое — как шаг по острию ножа.

Скажет слишком много — нарушит дисциплину.

Скажет слишком мало — она не удовлетворится.

Скажет не то…

Даже думать о последствиях не решался.

— Война сама не остановится, — сказал он тише прежнего. — Ты должна понимать это лучше меня. Обе стороны уже не могут остановиться. Обе не хотят первыми склонить голову. Обе делают ставку на то, что первой рухнет другая.

— Такое не решить переговорами. Не решить убийством. И голосованием в имперском парламенте — тоже.

— Поэтому… иногда, чтобы закончить войну, единственный способ —

Он искал формулировку достаточно расплывчатую, но достаточно весомую.

— Сделать её последней.

В переулке что-то резко переменилось.

Игорь почувствовал, как после этих слов давление на него внезапно усилилось, но остановиться уже не посмел.

— Заставить всех понять: цена этой войны стала такой, что её больше никто не сможет вынести.

— Заставить каждого, кто сидит наверху, осознать: если всё продолжится, падут не только солдаты на передовой. Падут и они сами.

— Это будет война, которая положит конец всем войнам…

Раздался резкий лязг.

Звук металла, вонзившегося в камень.

Острый, звонкий, внезапный.

Слова Игоря оборвались на полуслове.

Рядом с его головой в землю с силой вонзился кинжал.

Клинок ушёл в щебнистую мостовую почти на два пальца; рукоять ещё мелко дрожала менее чем в трёх сантиметрах от правого уха.

Он чувствовал холод стали — ледяной, прижавшийся к ушной раковине.

Ещё немного в сторону — хотя бы на ширину ногтя — и кинжал вошёл бы ему в голову.

Но кровь у Игоря застыла не от самого кинжала.

А от того, что произошло в миг, когда он вонзился в землю.

От клинка по щебнистой мостовой ударила вразлёт паутина трещин.

Трещины, будто живые, стремительно разбежались от точки удара во все стороны — но траектория их не была случайной.

Они точно шли по щелям между камнями, по самым слабым швам раствора, по каждой почти невидимой глазу линии напряжения.

Словно нечто за один миг увидело насквозь всю структуру этой мостовой, а затем по каждому слабому месту, по каждой скрытой трещине, по каждой хрупкой точке начертило карту разрушения.

Камни там, где проходили трещины, мелко захрустели; несколько и вовсе рассыпались в порошок.

Паутина остановилась только у самой щеки Игоря.

Он чувствовал, как под лицом дрожит земля.

Едва заметная, непрерывная дрожь — будто сама земля под мостовой вошла в резонанс.

А потом — эти глаза.

Игорь не видел её лица.

Его прижимали к земле лицом вниз, и в поле зрения оставались только щебень, трещины, рукоять кинжала да труп в трёх метрах от него.

Но видеть ему и не требовалось.

Он чувствовал.

Взгляд, опускавшийся сверху, — будто ведро ледяной воды вылили прямо на темя, и холод потёк по позвоночнику до самого копчика.

Это было даже не желание убить.

Желание убить он видел: в подпольных кулачных боях трущоб, на дуэльном полигоне академии, в тот миг, когда сам только что перерезал горло Карлу Винтеру.

А это было чем-то более древним. Чем-то, от чего тело инстинктивно хотело свернуться в комок.

Как смотреть вниз, стоя на краю обрыва.

Как в метель услышать первый глухой удар лавины.

Как если бы…

Само разрушение смотрело на тебя.

Я остановлю эту глупую войну

— Война, которая положит конец всем войнам.

Павела повторила эту фразу.

И рассмеялась.

Смех вышел коротким, тихим — едва заметный выдох через нос, будто она вежливо отреагировала на не слишком смешную шутку.

— Война, которая положит конец всем войнам, значит.

Она повторила ещё раз.

На этот раз особенно медленно.

Словно пережёвывала каждый слог, перекатывала эти слова на языке — и в конце ощутила во рту только горечь и абсурд.

Дыхание Игоря на миг остановилось.

Он слышал.

Её настроение изменилось.

Гнев превратился во что-то, что уже прошло сквозь него и вышло с другой стороны.

Плохо дело.

С гневом он ещё мог справиться.

Потому что гнев — это эмоции. Эмоции — слабое место. Слабое место — пространство для манёвра.

Но сейчас…

Гнев стал чем-то похожим на разочарование.

Нет — глубже разочарования.

Такое чувство бывает только у тех, кто когда-то во что-то верил, а потом это «что-то» предало их со всей жестокостью.

— Ты знаешь, кто первым сказал эту фразу? — спросила Павела.

Игорь не ответил.

Он не был уверен, что на этот вопрос нужно отвечать.

Павела и не стала ждать.

— Неважно.

Голос её вдруг стал ровным.

— Важно то, что каждый, кто произносил эту фразу, в итоге создавал новые войны.

— Каждый раз.

— Без исключений.

Давление ноги не изменилось, но трещины рядом с кинжалом всё ещё едва слышно потрескивали, будто сама земля медленно и необратимо распадалась.

— «Заставить всех осознать цену» — так ты сказал, верно?

— Сделать цену невыносимой. Заставить каждого, кто сидит наверху, понять: если всё продолжится, они тоже падут.

— А дальше?

— Дальше все сложат оружие, возьмутся за руки, споют песенку и будут жить долго и счастливо?

В переулке на миг стало тихо.

— Ты в это веришь?

Игорь приоткрыл рот.

— Я спрашиваю: ты в это веришь?

На этот раз в голосе Павелы наконец появилось тепло.

Но это тепло было похоже на раскалённый железный прут — он точно, без единого лишнего движения, вонзился в самое слабое место всей риторики Игоря.

— Цену войны никогда не платят те, кто сидит наверху.

Она говорила спокойно.

— Её платят те, кто даже не видел, как выглядит этот верх.

— Те, кто растит хлеб в полях, закручивает гайки на фабриках, покупает хлеб на улице.

— Увеличь цену в десять раз, в сто, в тысячу — умирать всё равно будут они.

— А те, кто сидит наверху, построят себе на руинах дом побольше и скажут всем: «Смотрите, вот она — цена мира. Мы справились».

— И тогда начнётся следующая война.

Игорь закрыл рот.

Он хотел возразить.

У него было полно слов — о том, что «на этот раз всё иначе», что «у нас куда более продуманный план», что «ты не понимаешь всей нынешней картины».

Но эти слова покрутились на языке — и он сам проглотил их обратно.

Она с ним не спорит.

Она выносит приговор.

Взгляд Павелы уже скользнул поверх затылка Игоря — туда, в тёмный конец переулка, размытый снегом.

Снег усилился.

После первых, пробных крупинок пошёл настоящий снег: большие хлопья кружились и падали, в тускло-жёлтом ореоле газового фонаря похожие на бесчисленных мелких мотыльков.

Она вспомнила Кальдербург.

Там снег был куда сильнее.

Валил стеной — и за несколько минут мог полностью похоронить тело.

Она вспомнила дни в Кальдербурге.

Вспомнила солдат, которые сворачивались в рваных палатках и только тем, что жались друг к другу, могли пережить ночь.

Вспомнила тех, кто не дожил до лета.

Их лиц она уже почти не помнила.

Но помнила, как они умирали.

Свернувшись, как креветки. Пальцы вцепились в промёрзшую землю, губы посинели, глаза остались полуоткрытыми, а зрачки затянул тонкий слой инея.

Эти люди тоже хотели домой.

Тоже хотели спокойной жизни.

Им тоже говорили: «Потерпите ещё немного. Когда наступит тот день, всё закончится».

А потом они умерли.

Так ничего и не дождавшись.

Павела вспомнила Викторианну.

Вспомнила день взрыва на торговой улице.

Осколки стекла, крики, запах порохового дыма.

И мирных жителей, лежавших в лужах крови.

Эти люди не имели к войне никакого отношения.

Они просто гуляли по улице.

Покупали хлеб, выбирали одежду, брали детям сладости.

Потом взорвалась бомба.

И они стали «ценой».

Стали цифрой, которой можно пренебречь в чьём-то великом повествовании.

Она снова взглянула на тело рядом.

Молодой человек лет двадцати.

В очках.

Кровь на шее уже перестала течь и на холодном воздухе застыла тёмно-красной студенистой массой.

Он тоже был «ценой».

Торговец информацией. Молодой парень, зарабатывавший на жизнь в серой зоне, — возможно, ещё мгновение назад думавший о будущем.

А потом ему перерезали горло. Он лёг в переулке — и стал ещё одним камнем в основании «войны, которая положит конец всем войнам».

Павела вдруг почувствовала усталость.

Тяжёлую, глухую — поднимавшуюся из самой глубины души.

Когда-то она думала: стоит уйти с поля боя — и всё наладится.

Уйти из штрафбата. Уйти из Кальдербурга. Уйти с Вечной Линии обороны, пропитанной кровью. Найти безопасное место, спрятаться и жить спокойно.

Она смогла.

Она стала Павелой фон Шварц.

У неё появился дом. Старшая сестра. Друзья. Мягкая постель и горячий чай, который каждое утро приносили к изголовью точно вовремя.

Она думала, что наконец сможет больше не иметь с войной ничего общего.

Она признавала: за то время в Викторианне она немного заблудилась.

Тёплый камин, мягкая кровать, чай Элеоноры, письма Виктории, тихое присутствие Сесилии, яркая улыбка Эйрин — всё это легло толстой прослойкой ваты между ней и внешним миром.

Она начала думать: может, война и правда больше её не касается.

Может, она действительно сможет спрятаться под крылом семьи фон Шварц, стать послушной приёмной дочерью и так прожить всю жизнь.

Больше не убивать.

Больше не просчитывать людей.

Больше не просыпаться среди ночи от кошмаров.

Гулять по улицам, есть пирожные, слушать болтовню Виктории, смотреть, как Сесилия листает книги, а дома получать от Элеоноры ладонь на макушке.

Как хорошо.

А потом на торговой улице взорвалась бомба.

В тот день ватную прослойку разорвало в клочья.

Война её догнала.

Она всегда догоняет.

Даже если приходит не в виде снарядов и мехов, а куда более скрытно, куда более всепроникающе.

Взрывом на торговой улице.

Голосованием в имперском парламенте.

Ещё не остывшим трупом в переулке.

Заданием, которое выполняет молодой человек под её ногой.

Благородно звучащим предлогом вроде «войны, которая положит конец всем войнам».

Война не оставит тебя в покое только потому, что ты сбежала.

Она сменит лицо, сменит маску, сменит способ — и снова войдёт в твою жизнь, когда ты этого не ждёшь.

От солдат, погибающих далеко на фронте.

До осведомителя, зарезанного здесь, в переулке.

Никто не может остаться в стороне.

На самом деле она всегда это знала.

А теперь, стоя в этом тёмном, заснеженном, пропитанном кровью переулке, просто ещё раз убедилась.

Павела отвела взгляд.

Багровый свет медленно уходил из её зрачков — как отступает от берега морская вода, уступая место бледно-серому с голубым отливом.

Но то, что этот свет оставил после себя, не исчезло.

Трещины на земле остались.

Кинжал всё ещё торчал в щебне.

Затылок Игоря всё ещё был у неё под подошвой.

Она заговорила.

Негромко.

Но каждое слово, словно промёрзший камешек, отчётливо ударяло по барабанным перепонкам Игоря.

— У «Огня свободы» со мной был договор.

— Остановить войну. Не создавать новые войны. Не пытаться «положить конец» резне через ещё большую резню. Остановить.

— Значение этого слова ты должен понимать.

Игорь не шевельнулся.

Он даже дышать не смел.

— Но вы выбрали другой путь.

Снежинка упала ей на ресницы.

Она не моргнула.

— Значит, с этого момента будем считать тот договор недействительным.

— Я остановлю эту глупую войну.

— Своим способом.

Последние слова она произнесла чуть тише, с тяжестью, не допускающей возражений.

Как гвоздь, необратимо вбитый в дерево.

— Если вы решите встать у меня на пути…

Она не закончила.

Но Игорь понял.

И каждая снежинка в этом переулке тоже поняла.

— Поэтому я спрашиваю ещё раз.

— Какова цель операции «Огня свободы» в Айзенбурге?

Переулок затих.

Снег падал на них двоих, на тело, на трещины в щебнистой мостовой.

Игорь понял.

Это был её последний вопрос.

Если ответ снова её не удовлетворит.

Она убьёт его.

Что делать?

Сказать — нарушить дисциплину. Попасть под чистку организации.

Не сказать — умереть прямо сейчас.

Он закрыл глаза.

— …Королевская рыцарская академия.

— Наша настоящая цель — в Королевской рыцарской академии.

— Здешняя операция только прикрывает и подготавливает ту.

— В подземном запечатанном секторе академии есть кое-что.

— Сверху приказали нам это достать.

Нажим ноги всё ещё нарастал.

Она не была удовлетворена.

Игорь сглотнул слюну, смешанную с пылью.

— Я тоже не знаю, что именно.

— Знаю только кодовое название.

— «Спящий».

Ты тогда говорила мне совсем другое

Штаб имперской жандармерии Айзенбурга.

Третий этаж, временная комната отдыха в конце восточного коридора.

Когда-то это был кабинет высокопоставленного офицера. После срочной реквизиции его кое-как переделали: походная койка, дубовый письменный стол, стул, паровой бра.

На стене всё ещё висела имперская карта, которую прежний хозяин не успел снять. Вокруг Айзенбурга кнопки оставили густую россыпь мелких дырок.

Маргарита фон Оппенхаймер стояла у окна.

За окном тяжёлая ночь опускалась на Айзенбург.

Снег просыпался из щелей этой тёмной завесы, кружился в ореолах газовых фонарей, падал и таял.

По улице время от времени проезжали конные жандармские патрули. Копыта глухо ступали по снегу — и звук поглощали ветер и метель.

Правая рука Маргариты лежала на оконной раме.

Тыльная сторона ладони была перебинтована, между пальцами проступали бледные следы крови.

Из-под ворота мундира выглядывал белый край повязки на левом плече и чуть двигался в такт дыханию.

Во время того взрыва.

Она пострадала тяжелее всех.

Это ведь была детонация, вызванная воплощением разрушения Ранга V в собственном призрачном мире.

Обрушение целого призрачного мира.

Вся сила разрушения, спрессованная в воспоминании о том поле боя, хлынула наружу в миг, когда раскололось ядро, — словно взорвали солнце.

Фредерик фон Эшфорд, Райнхарт, Элисия Иней и Павела, оказавшаяся ближе всех к эпицентру.

Особенно Павела.

В упор.

Когда эта девочка сунула ствол снайперской винтовки в трещину на груди воплощения разрушения и нажала на спуск, Маргарита уже знала: если она ничего не сделает, Павела точно не выживет.

Поэтому в тот миг Маргарита выбрала полностью выжечь собственный запас.

Распределила те крохи силы, что оставались, так, чтобы никто не умер.

Она перехватила, развернула и изменила бешеную мощь, высвобождённую детонацией воплощения разрушения, и вокруг тела каждого выстроила временную защитную оболочку.

Ценой стало то, что её собственное тело приняло на себя весь остаточный удар, который не удалось полностью преобразовать.

Сотрясение внутренних органов, разрывы каналов, обратная волна силы пути возврата — всё это вместе вырубило её сразу после обрушения призрачного мира.

Очнулась она уже на походной койке в штабе жандармерии. Ей сообщили, что она была без сознания тридцать семь часов.

А потом начались бесконечные «беседы».

Представители академии, армии, Службы имперской безопасности сменяли друг друга, но вопросы задавали почти одинаковые.

Какова истинная причина взрыва?

Чем на самом деле занимается специальный учебный проект?

Почему «взрыв паровой трубы» в подземной аудитории оставил после себя кратер двадцати метров в диаметре?

С большинством Маргарита разобралась своим привычным способом.

Полуправда, полуложь, уход от главного к второстепенному — иногда один-два незначительных факта, чтобы собеседник думал, будто что-то получил. На деле же ни одной ключевой детали она не выдала.

Этот приём она оттачивала двадцать лет и знала назубок.

Но всегда находились люди, которых провести невозможно.

Например, некоторые родители студентов.

Впрочем, по сравнению с этим.

Было кое-что, что тревожило её куда сильнее.

То, что с самого момента взрыва засело у неё в голове и никак не уходило.

То, что касалось Павелы.

Когда Маргарита выстраивала защитные оболочки, она ясно чувствовала реакцию каждого на чужую силу пути возврата.

Путь Колесницы Фредерика инстинктивно сопротивлялся её преобразующей силе, словно два магнита с одинаковыми полюсами отталкивали друг друга.

Путь Отшельника Райнхарта проявлял пассивную отстранённость: её сила скользила по поверхности, но с трудом проникала внутрь.

Путь Луны Элисии оказался самым проблемным. Взаимное вмешательство иллюзии и преобразования едва не разорвало защитную оболочку.

И только Павела.

Её преобразующая сила обволокла тело Павелы так же естественно, как вода вливается в пустую чашу. Защитная оболочка вокруг неё сформировалась быстрее, чем вокруг остальных троих, а стабильность оказалась куда выше ожидаемой.

Её силу «приняли».

Словно внутри Павелы что-то сказало: «Иди. Входи. Здесь есть место и для тебя».

Совместимость Павелы с силой пути возврата Пути Мага.

Была сверхъестественной.

Нет — «сверхъестественной» здесь мало.

Она была невозможной.

Отторжение силы между разными путями возврата — один из базовых законов системы странников. Чем выше Ранг, тем сильнее отторжение. Даже у чувствующего Ранга II сопротивление чужой силе пути возврата уже вполне заметно. Что уж говорить о Ранге IV или Ранге V.

Но Павела…

Разрушитель Ранга V.

Как такое возможно?

Если только…

Тёмно-зелёные глаза Маргариты чуть сузились.

Если только истинный путь возврата Павелы — не Путь Башни.

Или не только Путь Башни.

Если так.

Её давнее желание, возможно, удастся приблизить…

Тук-тук-тук.

Стук в дверь оборвал её мысли.

Нет.

Не стук.

Удары кулаком по двери.

— …Ваша светлость… здесь зона отдыха… вам нужно…

За дверью раздался голос молодого жандарма — напряжённый и почтительный.

И тут же оборвался.

Потому что дверь выбили ногой.

БАМ!

Тяжёлая дубовая створка ударилась о стену, петли противно взвизгнули.

Холодный воздух из коридора ворвался в комнату вместе с сыростью снега, пламя парового бра резко качнулось.

На пороге стояла Элеонора фон Шварц.

На ней была тёмная шинель, плечи припорошил тонкий слой снега, а ледяные синие глаза в тусклом свете казались двумя отточенными кусками льда.

Молодой жандарм, пытавшийся её остановить, сидел у стены в коридоре в крайне неприглядной позе.

Элеонора одной рукой схватила его за воротник сзади и швырнула прочь; затылком он ударился о стену, перед глазами пошли звёзды, рот открылся, но ни звука не вышло.

Маргарита вздохнула.

Родительница студента явилась.

Она повернулась. Уголок губ уже начал подниматься, правая рука — двигаться в приветственном жесте.

Не успела.

Элеонора тремя шагами пересекла комнату, левой рукой вцепилась Маргарите в ворот мундира и всем весом навалилась вперёд, впечатав её спиной в оконное стекло.

БАМ!

Стекло опасно заскрипело.

Холод просочился сквозь мундир к спине. Маргарита почувствовала, как металлический край рамы упёрся в лопатку.

И как раз вдавился в рану на левом плече.

Боль вошла тонкой иглой.

Но Маргарита удержала лицо неподвижным.

Лицо Элеоноры было совсем близко.

Так близко, что Маргарита видела крошечные снежинки на её ресницах. Видела пламя в глубине зрачков — отлично подавленное, но всё ещё горящее.

— Маленькая Эли…

— Закрой рот.

Голос Элеоноры был очень тихим.

Тихим, как лезвие, скользящее по шёлку.

— Ты тогда говорила мне совсем другое.

Элеонора произнесла это слово за словом.

Если хочешь меня ударить, сейчас самое время

Костяшки пальцев Элеоноры побелели от напряжения.

Ткань воротника смялась у неё в кулаке, тихо затрещала, будто вот-вот порвётся.

Маргарита фон Оппенхаймер не сопротивлялась.

Она просто спокойно опиралась спиной о холодное стекло и тёмно-зелёными глазами смотрела на женщину, которая была моложе её больше чем на десять лет.

Так они простояли друг напротив друга полминуты.

Потом Элеонора отпустила.

Не грубо.

Но и мягкости в этом не было.

Она отступила на шаг, военный сапог глухо ударил по полу, и Элеонора походя дважды хлопнула по измятому воротнику Маргариты.

Это было не столько попыткой привести одежду в порядок, сколько молчаливым заявлением: «Я могла тебя ударить, но не стала».

Маргарита опустила взгляд на воротник, потом снова посмотрела на Элеонору.

Две недели.

С того взрыва прошло ровно две недели.

Вся ярость, которая должна была выплеснуться, уже выплеснулась.

Всё, что должно было быть разбито, уже было разбито.

Эти эмоции ушли, как отхлынувшая вода, оставив после себя нечто куда более трудное.

Спокойствие.

И под этим спокойствием — непоколебимую позицию, многократно пережёванную, переваренную и принятую окончательно.

Вот именно поэтому Маргарита две недели старательно её избегала.

Элеонора подошла к дубовому письменному столу, выдвинула стул и села.

Так естественно, будто садилась за обеденный стол у себя дома.

Она расстегнула две верхние пуговицы шинели, стряхнула с плеч тонкий слой снега и сложила руки на столешнице.

— Ты тогда говорила мне не это.

Она повторила фразу ещё раз.

Но теперь в голосе не было вопроса.

Только констатация факта.

Маргарита отпрянула от окна, левой рукой нажала на ушибленную о раму лопатку и села на край походной койки.

Они оказались друг напротив друга, по разные стороны письменного стола.

— Ты сказала, что обеспечишь её безопасность, — продолжила Элеонора. — Что главное — научить её контролировать силу. В контролируемой среде, контролируемым способом, постепенно.

— Говорила.

— А потом в земле академии появилась большая дыра.

— …Да.

— А она лежала на дне этой дыры.

После этих слов Элеонора не стала продолжать.

Просто смотрела на Маргариту.

В ледяных синих глазах не было гнева. Не было обвинения. Даже разочарования не было.

Только очень ровный, очень устойчивый взгляд.

И именно эта ровность, эта устойчивость выбивали почву из-под ног куда сильнее любого крика.

Маргарита несколько секунд молчала.

Она не оправдывалась. Не объяснялась. Не пыталась привычной риторикой сместить фокус.

— Расчётный предел запечатанной аудитории — Ранг IV, — сказала она. — В тот миг выход силы Павелы пробил верхнюю границу Ранга V, и печать не выдержала. Это была моя ошибка в оценке.

Пауза.

— Если хочешь меня ударить, сейчас самое время. Рана на левом плече ещё не зажила, в правой руке сил почти нет, убежать от тебя я тоже не смогу.

Элеонора посмотрела на неё.

Две недели назад она, возможно, и правда ударила бы.

Но сейчас — нет.

О конкретных обстоятельствах аварии она уже кое-что знала.

Бить раненую, которая во время взрыва прикрыла Павелу и фактически спасла ей жизнь, — не в её стиле.

— Я пришла не бить тебя, — сказала Элеонора.

— Я пришла сказать, что будет дальше.

Маргарита приподняла бровь.

— О каждой тренировке Павелы, каждом применении силы, каждой ситуации, которая может привести к потере контроля, я должна знать заранее. Не постфактум.

— Разумно.

— Если ещё раз появится дыра — любого размера — я лично заберу её из твоей аудитории. Неважно, генерал-майор ты или маршал.

— Тоже разумно.

Пальцы Элеоноры бессознательно дважды стукнули по столешнице.

И остановились.

Невысказанного было куда больше, чем произнесённого.

Например.

Она на самом деле не хотела, чтобы Павела снова ступала на какое бы то ни было поле боя.

Как Эйрин.

Нет — сильнее, чем Эйрин.

Эйрин хотя бы выросла в мирной среде. Её тяга к полю боя была романтической, непроверенной — реальность ещё могла её исправить.

Но Павела была другой.

Павела уже побывала там.

Уже почти год ползла по той пропитанной кровью мёрзлой земле.

Уже телом, которому не было и шестнадцати, выдержала всё то, что могло сломать взрослого солдата.

Следы от уколов на спине. Рёбра, сросшиеся после смещения. Еженощные кошмары. Холодный пот по всему телу, когда просыпалась среди ночи.

Достаточно.

Правда достаточно.

Не будь этой проклятой силы пути возврата и нужды её контролировать.

Будь Павела просто обычной девочкой.

Элеонора даже к воротам Королевской рыцарской академии не позволила бы ей приблизиться.

Она увезла бы Павелу обратно в Викторианну, поселила бы в самом безопасном особняке семьи фон Шварц, наняла бы лучших врачей лечить старые раны. Позволяла бы ей каждый день спать, пока сама не проснётся, пить горячий чай, есть пирожные, тонуть в болтовне Виктории, быть окружённой тихим присутствием Сесилии и заражаться улыбкой Эйрин.

Позволила бы ей медленно, по кусочку, собрать заново всё, что война в ней перемолола.

Но реальность этого не позволяла.

Она — Разрушитель Ранга V.

Эрозия Пути Башни не остановится только потому, что Павела спрячется в усадьбе.

Поэтому Элеонора пошла на уступки.

Согласилась отпустить Павелу в Айзенбург. Согласилась, чтобы Маргарита её учила. Согласилась, чтобы она вошла в этот так называемый «специальный учебный проект».

При условии безопасности.

При условии контроля.

При условии, что «ей больше не позволят пострадать».

Но все условия уже разбились вдребезги.

На дне ямы двадцати метров в диаметре.

Все эти мысли прокатились в голове Элеоноры, но ни одна не сорвалась с губ.

Она просто сидела, сложив руки, с ровным лицом.

Маргарита смотрела на неё.

Смотрела некоторое время.

— Ты думаешь: будь возможность, ты бы предпочла запереть её в особняке в Викторианне, верно?

Элеонора не стала отрицать.

— Понимаю, — сказала Маргарита. В её голосе стало меньше привычной насмешливости. — Но ты ведь тоже знаешь, что это нереалистично.

— Почему нереалистично? — спокойно ответила Элеонора.

— Семья фон Шварц двести лет строила своё влияние в Виктории.

— Двести лет связей. Двести лет ресурсов.

— Если понадобится, моя мать сделает так, что отчёт Службы имперской безопасности случайно потеряется ещё до того, как попадёт на стол директору. И так, что отставные офицеры трёх рыцарских полков соберутся в любой точке за двадцать четыре часа.

Семья сдержит Службу имперской безопасности.

Сдержит политический водоворот.

Сдержит всех, кто захочет использовать Павелу.

Маргарита не спешила возражать.

Она просто смотрела на Элеонору, и в тёмно-зелёных глазах появилась редкая для неё серьёзность.

Она открыла было рот.

И тут краем глаза уловила что-то.

За окном.

Голова Маргариты резко повернулась к стеклу.

Вдалеке.

Со стороны старого города.

В снежной завесе распускалось багровое сияние.

Следом — призрачно-синее.

Маргарита вскочила.

Стул от её движения отъехал на полшага с резким скрипом.

Она знала эти два цвета.

Второй действительно должен был быть там.

Но первый — и это ощущение, идущее из самой глубины, от которого даже воздух становился сухим и хрупким…

Не должен был там появляться!

Это Павела.

Она ни в коем случае не должна быть там!

Элеонора тоже поднялась.

Ей не нужно было объяснять, что означает этот красный свет.

Она видела его в Викторианне.

И в воронке после взрыва тоже.

Они одновременно повернули головы.

Взгляды встретились в полутёмной комнате.

В тёмно-зелёных глазах Маргариты читалось: «Вот видишь? Я же говорила».

В ледяных синих глазах Элеоноры не было ничего.

Совсем чисто.

Но Маргарита умела читать такую чистоту.

Так выглядела Элеонора, когда загоняла все чувства под лёд.

За окном снег снова скрыл всё.

Со стороны старого города вновь была только тьма.

Будто ничего и не случилось.

Умоляю, больше не пользуйся силой пути возврата

Взрывная волна взметнула в воздух снег по обеим сторонам переулка.

Щебень, древесные щепки и осколки выбитых оконных стёкол на миг закрутились в воздушном потоке, потом сила тяжести потянула их обратно, и они с дробным треском посыпались вокруг Павелы.

Павела стояла на одном колене и вдруг подумала, что это даже смешно.

Сегодня в этом переулке прямо-таки оживлённо.

Сначала «Огонь свободы» пришёл за осведомителем Службы имперской безопасности, потом она пришла за людьми «Огня свободы», а теперь кто-то пришёл за ней.

Кто следующий?

Сам император?

Во рту поднялся привкус ржавчины.

Павела отвернула голову и сплюнула кровь.

Тёмно-красная кровь упала на снег, расплылась маленьким жутким пятном и быстро скрылась под новыми снежинками.

— — —『Внимание』— — —

— — —『Концентрация остаточной энергии Пути Башни в организме носительницы: опасный уровень』— — —

— — —『Степень заживления надкостницы правой руки: 41%』— — —

— — —『Прогресс восстановления повреждённых спинномозговых нервов: 23%』— — —

— — —『Умоляю, больше не пользуйся силой пути возврата.』— — —

Павела замерла.

Она рукавом вытерла кровь с уголка губ, опёрлась о стену и поднялась.

Потом ещё раз прокрутила в голове сообщение системы.

Умоляю?

— — —『Ты не ослышалась!』— — —

— — —『Я именно это и сказала: «умоляю».』— — —

— — —『Текущее состояние тела не выдержит никакого обращения к силе пути возврата.』— — —

— — —『Ещё несколько раз — и спинномозговые нервы действительно порвутся. А если порвутся, обратно их уже не соединить!』— — —

— — —『Ты хочешь провести остаток жизни в кресле-каталке?!』— — —

У Павелы дёрнулся уголок рта.

Она знала эту систему почти месяц.

С того самого дня, как та впервые заговорила, за исключением нескольких редких моментов, эта штука всё время в одностороннем порядке слала ей сообщения холодным, механическим, деловым тоном.

Что-нибудь вроде: «Рекомендуется глубокое дыхание для стабилизации эмоционального состояния».

Или: «Обнаружен рост индекса ментального заражения. Рекомендуется немедленно покинуть зону боя».

Или: «Утренний отчёт о состоянии: качество сна носительницы крайне низкое. Рекомендуется скорректировать режим».

Вечно одно и то же безжизненное звучание.

Павела даже успела решить, что эта штука — просто программа наблюдения без души.

— Ты наконец-то совсем перестала притворяться?

— — —『Да пошла ты.』— — —

Павела едва не подавилась этими тремя словами.

Она открыла рот.

Закрыла.

И не удержалась — фыркнула.

Смех обернулся кашлем — раз, другой. Во рту опять появился привкус ржавчины.

— Ладно, — сказала она. — Говорила бы ты так с самого начала, я бы ещё решила, что ты почти родная…

Договорить она не успела.

Тело уже двигалось.

Потому что воздух изменился.

Словно плотность самого воздуха в одно мгновение резко возросла — и в следующее вернулась к норме.

Боевой инстинкт сработал быстрее мысли.

Павела резко бросилась влево и перекатом ушла в тень у стены переулка.

Ещё одна стрела прошла через то место, где она только что стояла.

Ни свиста рассекаемого воздуха.

Ни дрожи тетивы.

Только призрачно-синяя световая дорожка прочертила среди снежинок идеально прямую линию.

Странник.

Свечение на стреле не могло быть порождением обычного оружия.

Призрачно-синее. Какому пути возврата соответствует этот цвет — она не знала.

Но это было неважно.

Важно было другое.

Противник хотел её убить.

Стрела вонзилась в кирпичную стену в конце переулка.

В тот миг, когда наконечник вошёл в кладку, призрачно-синий свет резко раздулся —

Павела уткнулась лицом в сгиб локтя.

Взрыв.

Чистый выброс силы.

Кирпичная стена начала рушиться от точки попадания: трещины рванули наружу, обломки кирпича разлетелись, как шрапнель, и меньше чем за секунду целая стена была разорвана на куски.

Ударная волна, волоча за собой каменную крошку и снежную пыль, пронеслась над головой Павелы и откинула назад её короткие серебристые волосы.

Только что было то же самое.

Она едва успела допросить Игоря Петрова и вырвать из него имя — «Спящий», — как явились эти люди.

Никаких приветствий.

Сразу стрела.

Призрачно-синяя.

Взрывающаяся.

Ту стрелу Павела отбила силой Пути Башни: рывком заставила кинжал изменить её траекторию.

Стрела прошла у самого правого уха Павелы, унесла несколько серебристых волосков и снова вонзилась в наружную стену здания.

А потом грянул багровый взрыв.

Кирпичные осколки до сих пор били её по спине.

Болело до чёртиков.

Но хуже было другое.

Обратная волна начала действовать.

…

Павела стряхнула с себя пыль.

Взгляд намертво впился в сторону, откуда летели стрелы.

Другой конец переулка.

Крыша.

На заснеженном коньке стояла человеческая фигура с длинным луком в руках.

На тетиве уже сгущалось призрачно-синее сияние.

Павела перевела взгляд на Игоря, который всё ещё лежал на земле.

Взрывная волна вышибла его из экзистенциального кризиса человека, предавшего организацию. Рассеянность в глазах смело инстинктом выживания. Он пытался подняться, но руки не слушались — он дёргался, как перевёрнутый на спину жук.

Павела нагнулась, схватила его за ворот сзади, рывком подняла с земли и без всякой вежливости вытолкнула на середину переулка.

Прямо на линию огня лучника.

Зрачки Игоря резко сузились.

Ещё одна стрела сорвалась с тетивы.

Павела вцепилась взглядом в её траекторию в то самое мгновение, когда стрела полетела.

Стрела…

Летела прямо в грудь Игорю.

Ни малейшего отклонения.

Ни секунды колебания.

В последний миг Павела дёрнула Игоря назад.

Стрела прошла в трех цунях от его груди, вонзилась в стену за спиной — и снова грянул взрыв.

Не люди «Огня свободы».

Если бы организация прислала подкрепление, они не стали бы действовать так. До своих им тоже не было дела.

Значит, они пришли не за Игорем.

Они пришли за ней.

Павела отпустила ворот Игоря.

Потом подняла ногу и одним пинком загнала его в утопленный дверной проём сбоку переулка.

Игорь ударился о дверь, глухо охнул и сполз на землю.

— Бесполезный кусок.

Павела бросила это, не оборачиваясь, развернулась и побежала.

Игорь открыл рот.

Но Павела уже исчезла за поворотом переулка.

Противники тоже совершенно не обратили на него внимания.

Несколько фигур с разных сторон пронеслись по карнизам над его головой.

Все — за Павелой.

Игорь прислонился к двери. Руки безвольно висели по бокам. Снежинки ложились ему на лицо.

Может, пора уже сходить к гадалке и узнать, что там у меня с удачей?

- Прим. переводчика - В современной КНР с 1984 года цунь равен 1/30 метра ≈ 3,33 см.

Облава

Каспар Бреннер крепче сжал короткий топор и медленно двинулся вдоль стены.

Снег падал на лезвие и таял быстрее обычного.

Потому что полотно топора ещё держало жар. Точнее — остаточное тепло после вливания Пути Силы.

Кромку лезвия окутывал тончайший, почти неразличимый для глаза призрачно-синий свет — словно кузнец только что вытащил из горна недоделанную заготовку.

Каспар не отрывал взгляда от темноты за поворотом переулка.

Три минуты назад их молотобоец погнался за целью в тот тупик.

Он был самым крупным участником нынешней охоты: ростом выше шести футов, в обеих руках — железный молот, Путь Силы — Ранг III.

В прямом столкновении его взрывная мощь намного превосходила Каспара.

А потом Каспар услышал глухой удар.

Всего один.

Когда он добрался до места, молотобоец лежал лицом вниз в снегу, а в затылке у него торчал обломок кирпича.

И угол, и глубина говорили о том, что обломок вогнали точно, с какой-то невероятной силой.

Железный молот он всё ещё держал в руках.

Даже ударить не успел.

А фигура в сером плаще уже перемахнула через низкую стену в конце тупика и исчезла в другом переулке.

От начала до конца — не больше четырёх секунд.

Каспар присел и проверил состояние напарника.

Дыхание было.

Но в ближайшее время тот не очнётся.

Кирпичный осколок точно попал в место между затылком и шейными позвонками. На сантиметр в сторону — и рана стала бы смертельной.

Но как раз не стала.

Она сдержалась.

От этого понимания Каспар начал потеть.

Сдержалась — значит, даже на такой скорости, под таким давлением, у неё оставался запас, чтобы контролировать силу и угол.

Значит, свалить молотобойца для неё не было действием, требующим всех сил. Просто шаг, сделанный мимоходом.

Будто она разобралась с какой-то незначительной мелочью.

Каспар поднялся и держал топор поперёк груди.

Он участвовал в таких охотах уже два года.

Два года.

От шахтёрских городков на юге империи до снежных пограничных постов на севере, от подпольных кулачных боёв за трактирными задворками до глубин трущоб, куда не смела соваться даже жандармерия.

Убил он не так уж много.

Но и не мало.

Однако такой особенной добычи ещё не встречал.

Трудные противники попадались. Но ни один из них, будучи настолько тяжело ранен, не оставался настолько трудным.

Снег шёл всё гуще.

Видимость сжалась до каких-то двадцати шагов. Ореолы газовых фонарей в снежной пелене превратились в расплывчатые оранжевые пятна.

Переулки старого города путались между собой, словно клубок. Где-то двоим было тесно идти рядом, а где-то ширина едва доходила до одной повозки.

Такая местность была крайне неудобна для преследователей.

Зато для преследуемой — особенно для той, кто умеет пользоваться окружением, — становилась естественным укрытием.

Уши Каспара уловили шаги на крыше справа.

Там была позиция лучницы Греты.

Она должна была сверху подавлять маршруты движения цели и стрелами, усиленными силой пути возврата, перекрывать ключевые точки.

По стрельбе из лука Грета входила в первую тройку Общества.

Но до сих пор не попала ни разу.

И дело было не в Грете.

Просто эта фигура в сером плаще двигалась слишком странно.

Она никогда не шла по прямой.

Каждый поворот совершался ещё до того, как стрела слетала с тетивы, словно она заранее предугадывала дрожь тетивы.

Её скорость то взлетала, то падала, ритм был совершенно неровным. Иногда она мчалась, как перепуганный заяц, спасаясь из последних сил. Иногда вдруг замедлялась так, что казалось: всё, она выдохлась. А потом, в тот миг, когда преследователи сокращали расстояние, срывалась в такой рывок, от которого опускались руки.

Она их изматывала.

Каждое на вид жалкое бегство, каждое будто бы едва удавшееся уклонение вытягивало из преследователей силы и внимание.

Она заставляла их снова и снова ускоряться, замедляться, поворачивать, останавливаться. Заставляла мышцы раз за разом переходить от вливания Пути Силы к обычному состоянию и обратно.

А у таких переходов была цена.

Сердцевина Пути Силы — укрощение инстинкта и дикости.

Каждое обращение к силе будит первобытный порыв в глубине души, а после использования его приходится снова загонять обратно.

Чем чаще будишь и подавляешь, тем менее устойчивым становится этот процесс. Как железная проволока, которую снова и снова сгибают в одном месте. Рано или поздно она переломится.

Каспар не знал, понимает ли это противница.

Но цель, тяжело раненная, загнанная семерыми охотниками, сейчас умудрялась в ответ изматывать самих охотников.

Каспар облизнул потрескавшиеся губы.

С другого конца переулка донёсся короткий вскрик.

Потом — звук ломающейся кости.

Зрачки Каспара резко сузились.

Левый фланг.

Он рванул с места.

Когда Каспар добрался туда, напарник, отвечавший за обход слева, уже лежал без сознания в снегу.

Правая кисть была вывернута под углом, которого у кисти быть не должно.

На земле лежала вырванная из стены паровая труба, протянутая на высоте щиколотки. Снаружи её припорошило снегом, и она почти сливалась с мостовой.

Растяжка.

На бегу она выдернула паровую трубу и устроила растяжку.

А потом, в тот миг, когда враг упал, шагнула из темноты и наступила ему на запястье.

Точно.

Чисто.

Фигура в сером плаще уже исчезла.

На земле осталась лишь цепочка неглубоких следов, тянувшаяся до следующего поворота и там обрывавшаяся.

В этой охоте их участвовало семеро.

Теперь сражаться могли только пятеро.

А противница…

Они до сих пор даже коснуться её не смогли.

Ладони Каспара были мокрыми от пота.

Рукоять топора стала скользкой, и ему пришлось вытереть её о штанину.

И тогда впереди, в переулке, он услышал очень лёгкий шаг.

Не напарника.

Шаги товарищей несли особую тяжесть после вливания Пути Силы; подошвы, ступая по снегу, издавали глухой звук спрессованного снега.

Этот шаг был лёгким, как кошачья лапа по хлопку.

Тело Каспара отреагировало раньше, чем мозг.

Он выскочил из-за стены и рубанул топором вбок.

Путь Силы влился на полную. Лезвие прочертило в воздухе призрачно-синюю дугу, метясь прямо в плечо серой фигуры.

Между ними было меньше трёх шагов.

Он успел разглядеть полоску подбородка под плащом.

Маленький.

Мягкие линии.

Кожа бледная почти до болезненности.

Уголок рта пересекал засохший кровавый след.

Сейчас её состояние, казалось, было совсем плохим.

Дыхание частое и неровное. В шаге — едва заметная, совсем крошечная запинка. Правая рука под плащом и вовсе висела вдоль тела, словно отнялась.

И кровь всё ещё текла.

Густой, свежий запах крови пробивался из-под плаща, смешиваясь с запахом талого снега и пота.

Получится!

Каспар будто уже видел своё будущее: он купается в крови и успешно продвигается по Пути Силы.

Но удар рассёк пустоту.

Она повернулась боком.

Едва-едва — настолько, что лезвие Каспара почти коснулось ткани её плаща.

Огромная инерция потянула его вперёд, и призрачно-синий топор с глухим стуком глубоко вошёл в кирпичную стену рядом.

Лезвие врубилось в кладку примерно на три пальца.

И в тот самый миг, когда старая сила уже ушла, а новая ещё не родилась, в поле зрения Каспара появилась её левая рука.

Пять пальцев раскрыты.

Ладонь вперёд.

Будто она собиралась толкнуть его.

Но она не толкнула.

Ладонь остановилась меньше чем в цуне от его груди.

Однако тело Каспара в тот же миг среагировало само: он шагнул назад, попытался вырвать топор и закрыться, а левая рука сама поднялась для блока.

Это был финт.

Одним финтом она выманила у него защитную реакцию, а в те жалкие доли секунды, пока его центр тяжести уходил назад, скользнула мимо справа.

Как змея сквозь каменную щель.

Её плечо скользнуло по его локтю.

Край плаща прошёлся по его коленям.

Шаги были лёгкими.

Каспар развернулся с предельной для себя скоростью.

Но когда он обернулся, то увидел только серую спину, исчезающую за поворотом переулка.

А ещё понял, что его ремень разрезан.

Когда она успела ударить кинжалом, он даже не почувствовал.

Фляга и запасной короткий топор, висевшие на ремне, со звоном посыпались на землю и выбили в снегу несколько маленьких ямок.

Каспар стоял на месте, чувствуя холод у пояса и холодный пот, проступающий по всему телу.

Если бы она не торопилась уйти, он уже был бы мёртв.

Ловушка

Элеонора бежала быстрее Маргариты фон Оппенхаймер.

Ничего удивительного.

Левое плечо Маргариты всё ещё было перебинтовано, а последствия сотрясения внутренних органов заставляли её через каждые три шага чувствовать, как от желудка к горлу поднимается кислая горячая волна.

А Элеонора фон Шварц, женщина, которая в семнадцать лет в приграничном сражении в одиночку приняла бой с тремя основными усарскими мехами, даже без всяких сверхъестественных сил по физической подготовке превосходила девяносто девять процентов офицеров имперской армии.

Когда они вылетели через боковую дверь штаба имперской жандармерии Айзенбурга, дежурный жандарм даже не успел отдать честь.

Он увидел только, как тёмная тень пронеслась по коридору, а потом дверь распахнулась от удара, и внутрь вместе с холодным ветром ворвались снежинки.

Когда он опомнился, в коридоре остался лишь слабый запах армейской кожи и оружейного масла.

И две мокрые цепочки следов на полу.

Снег повалил ещё сильнее.

Улицы Айзенбурга в этот час были почти пусты. Только газовые фонари бросали в снежную пелену мутные жёлтые круги света, похожие на последние пальцы утопленника, высунувшиеся из воды.

Сапоги Элеоноры врезались в снег с частым, сильным скрипом.

Она не оглядывалась, чтобы проверить, поспевает ли Маргарита.

Она знала: поспеет. Даже с ранами тяжелее её собственных эта женщина не подведёт в решающий момент.

Это было одной из самых раздражающих черт Маргариты фон Оппенхаймер.

— Братство Железного Клыка.

Голос Маргариты донёсся сзади, на расстоянии двух шагов. Ветер и снег сточили его края, но каждое слово оставалось ясным.

— Слышала о них?

Элеонора не сбавила шаг.

— Название слышала. Подробностей не знаю.

— Тогда коротко.

Дыхание Маргариты стало тяжелее обычного, но на скорости речи это не сказалось.

Многолетняя армейская жизнь научила её одной вещи: докладывать обстановку на бегу — базовый навык. А то, что тебе не хватает воздуха, — твоя проблема, не слушателя.

— Братство Железного Клыка — организация имперского подполья, у которой почти нет имени. Нет штаба, нет устава, нет членских взносов, нет официального лидера.

Они одновременно свернули за угол.

Штаб имперской жандармерии Айзенбурга располагался в центре города. До старого города оттуда было примерно двадцать минут пешком.

Бегом — десять.

Если бежать изо всех сил — семь.

— Это скорее негласная договорённость. Странники Пути Силы, рассеянные по всей империи, поддерживают рыхлую, но действенную сеть через передаваемые из уст в уста пароли и нерегулярные сходки.

— Условие вступления только одно: ты должен быть странником Пути Силы.

Бровь Элеоноры едва дрогнула.

Путь Силы. Ключевые понятия — инстинкт, дикость и внутренний зверь.

Она не так чтобы глубоко разбиралась в системе странников, но базовую структуру знала.

— Их цель?

— Две.

Маргарита оттолкнула рукой паровую трубу, свисавшую почти до мостовой. Снег на трубе дрогнул и осыпался вниз белой россыпью.

— Первая: охота. Убийство странников высокого Ранга.

Шаг Элеоноры на мгновение сбился.

Потом она продолжила бежать.

— Низкий Ранг охотится на высокий?

— Звучит как безумие, да?

В голосе Маргариты мелькнула горькая усмешка.

— Потому что у Пути Силы есть особенность, которой нет у других путей возврата.

Они пересекли узкий переулок. Здания по обеим сторонам вздымались высоко, сжимая и без того тёмное небо в тонкую щель.

Над головой переплетались паровые трубы. Из стыков иногда вырывался пар и в холодном воздухе сгущался белыми столбами тумана.

— Когда странник Пути Силы в бою оказывается лицом к лицу с угрозой, которая намного превосходит его самого… с настоящей, осязаемой угрозой, способной убить, и под этим давлением всё равно выбирает шаг вперёд, а не назад…

— В этот миг его резонанс с путём возврата резко углубляется.

Элеонора промолчала секунду.

Она поняла.

— Покупают Ранг жизнью?

— Да, — сказала Маргарита. — Страх, боль и предсмертный опыт, пережитые во время облавы на странника высокого Ранга, они используют, чтобы постучать в дверь следующего Ранга. На этом и держится Братство Железного Клыка.

— Разумеется, не каждый остаётся жив, чтобы открыть эту дверь. Поэтому состав у них меняется чудовищно быстро: погибает много, приходит тоже много. В империи всегда хватает странников Пути Силы низкого Ранга, загнанных в угол и готовых поставить жизнь на более сильное будущее.

— Но те, кто выжил…

Она на миг запнулась, словно подбирая слова.

— Все без исключения сильнее, быстрее и живучее других странников того же Ранга. Потому что каждая их ступень оплачена кровью. Их собственной, кровью добычи — или и той, и другой.

Они выбежали из узкого переулка на сравнительно широкую главную улицу.

В её конце сквозь снежную пелену проступали очертания старого города. Низкие здания казались стаей зверей, припавших во тьме.

Взгляд Элеоноры скользнул по этой темноте.

Багрового света больше не было.

Призрачно-синего — тоже.

Сердце у неё опустилось.

Исчезновение света означало одно из двух: либо бой закончился, либо обе стороны теперь скрывались во тьме.

О первом она не смела думать.

Второе тревожило ещё сильнее.

— Ты сказала, целей две. Вторая?

— Очищение.

В голосе Маргариты появилось что-то неуловимое.

— Для них эта цель, возможно, даже важнее самой охоты.

— Странники высокого Ранга, особенно Ранга IV и выше, как правило, психически нестабильны.

— Цена эрозии многих из них держит на грани между рассудком и безумием.

— Разрушения, которые способен устроить вышедший из-под контроля странник высокого Ранга, намного превосходят любое обычное оружие.

— Поэтому Братство Железного Клыка считает, что делает правое дело: устраняет потенциальный источник бедствия до того, как случится катастрофа.

— Коллективной силой загоняет одиночную добычу. Числом закрывает разрыв в Ранге. Тактикой и взаимодействием гасит личное превосходство цели.

— Каждая успешная охота поднимает совместимость участников с Путём Силы на ступень.

— Каждая успешная охота убирает из мира один потенциальный источник бедствия.

— Это их кредо. Смысл их существования.

Элеонора дослушала.

Она не стала оценивать, верна эта логика или нет.

Задала только один вопрос:

— Сколько их сейчас в Айзенбурге?

— По данным жандармерии, минимум три охотничьи группы. В каждой от пяти до восьми человек. Ранги в основном от II до III. Возможно, есть один или два капитана Ранга IV.

— Всего около двадцати.

Линия челюсти Элеоноры напряглась.

Двадцать безумцев, покупающих Ранг жизнью.

Каждый сильнее, быстрее и живучее обычного странника того же Ранга.

А нынешнее состояние Павелы…

Элеонора прибавила скорость ещё немного.

— Жандармерия знала, что Братство Железного Клыка проникло в Айзенбург?

— Не просто знала.

В голосе Маргариты появилось чувство, которое Элеонора слышала у неё нечасто.

Если она не ошибалась — досада.

— Жандармерия подбросила Братству Железного Клыка ложные сведения: в старом городе Айзенбурга замечены признаки активности странника высокого Ранга.

На этот раз Элеонора действительно остановилась.

Она повернулась.

Снежинки кружились между ними.

Маргарита стояла в трёх шагах. Ветер чуть трепал край повязки на левом плече мундира, а тёмно-зелёные глаза в ореоле фонарного света казались особенно глубокими.

— Это была твоя ловушка?

— Моя, — не стала отрицать Маргарита.

— Братство Железного Клыка кочует по всей империи и совершает охоты. Жандармерия гонялась за ними два года, но ловила только внешнюю мелочь. Настоящие охотничьи группы неуловимы, никогда не задерживаются на одном месте дольше трёх дней.

— Но у них есть смертельная слабость: они не могут устоять перед приманкой в виде добычи высокого Ранга.

— Поэтому я устроила ловушку в старом городе. Ложные сведения ушли по трём разным каналам, чтобы Братство Железного Клыка наверняка получило их хотя бы через один. Одновременно в ключевых точках старого города поставили запечатывающий контур, специально рассчитанный на странников.

— Как только контур запустится, всю зону перекроет. Люди внутри не смогут выйти, люди снаружи — войти, а все находящиеся там странники одновременно потеряют силу пути возврата. После этого войдёт специальная оперативная группа жандармерии и закроет сеть.

— А сегодня как раз назначенное время.

— Значит, — голос Элеоноры стал очень тихим, — ты устроила в старом городе ловушку специально против странников.

— Да.

— А Павела сейчас в старом городе.

Маргарита на мгновение закрыла глаза.

— …Да.

Я придумала очень крутой способ умереть!

Спина Павелы прижималась к стене. Холод кирпича просачивался сквозь плащ и школьную форму в кожу.

Дыхание было частым и мелким. Каждый вдох — будто через ржавую трубу.

В грудной клетке что-то скрипело. Может, снова разошлись плохо сросшиеся рёбра. А может, просто лёгкие протестовали.

Левая рука ещё двигалась.

Правая от плеча до кончиков пальцев ныла тупо и онемело, словно её залили свинцом; висела вдоль тела и едва заметно дрожала.

Привкус ржавчины во рту уже перешёл из состояния «иногда накатывает» в состояние «никуда не девается». Павеле было лень даже сплёвывать. Всё равно только силы тратить.

Подол плаща был вырван большим куском — зацепилась за проволочную сетку, когда перемахивала через стену.

Открывшаяся юбка школьной формы была заляпана грязной водой, снегом и кровью.

Её собственной.

И чужой.

Снег всё ещё шёл.

Крупные хлопья падали со свинцово-серого неба, кружились в ореолах газовых фонарей, как бесчисленные маленькие белые бабочки, летящие в огонь.

При такой видимости переулки старого города превращались в лабиринт.

За каждым поворотом могла прятаться взрывающаяся стрела.

Павела закрыла глаза и упёрлась затылком в стену.

Кирпич больно давил, но от этой боли сознание, наоборот, чуть прояснилось.

— — —『Внимание』— — —

— — —『Артериальное давление продолжает падать.』— — —

— — —『Степень заживления надкостницы правой руки вследствие повторного удара снизилась до 29%.』— — —

— — —『В четвёртом и пятом ребре слева появились новые стрессовые трещины.』— — —

— — —『Кровопотеря превысила безопасный порог.』— — —

— — —『…У тебя есть какой-нибудь план?』— — —

Павела открыла глаза.

Две секунды смотрела на облупившийся кусок штукатурки на стене напротив.

Нет.

— — —『…』— — —

Я сегодня вышла из дома просто поесть пирожное с подругами.

Я ещё думала по дороге обратно купить кусочек Элеоноре.

Кто ж знал, что с пирожными можно влипнуть в такое.

— — —『…И что делать?』— — —

Павела улыбнулась.

Уголок губ чуть приподнялся, потянул засохший кровавый след, тот треснул, и выступила свежая капля крови.

Не переживай.

Она подумала:

Я уже придумала несколько очень крутых способов умереть.

— — —『???』— — —

— — —『Что значит „крутых способов умереть"?!』— — —

Дослушай сначала.

На поле боя раньше возможности не было, так что теперь надо всё как следует спланировать.

Павела подняла указательный палец левой руки, будто отвечала на уроке.

Первый вариант. Последний рывок. Сколько смогу — столько заберу с собой. Потом падаю на снег, лицом к небу, глаза чуть прикрыты, на губах лёгкая умиротворённая улыбка. Снежинки ложатся на лицо, волосы рассыпаются по снегу — ну, как на художественной картине.

Когда Элеонора меня найдёт, она точно подумает, что умерла я очень спокойно. И очень красиво.

— — —『…』— — —

— — —『Кровопотеря уже превысила безопасный порог.』— — —

— — —『При текущей скорости кровотечения меньше чем через две минуты после падения у тебя изо рта и носа пойдёт обильная кровь.』— — —

— — —『К тому моменту твою „лёгкую умиротворённую улыбку" заменит лицо, залитое кровавой пеной.』— — —

— — —『Серебристые волосы тоже пропитаются кровью, станут тёмно-красными и прилипнут к земле, как мокрая тряпка.』— — —

— — —『На картину это похоже не будет.』— — —

— — —『Скорее на место преступления.』— — —

У Павелы дёрнулся уголок рта.

…Ладно. Первый вариант отклоняется.

Она прочистила горло.

Второй вариант. Я с кинжалом в одной руке бросаюсь вперёд и схожусь лоб в лоб с тем, у кого короткий топор. В последний миг мы убиваем друг друга, падаем одновременно, оружие крест-накрест торчит в телах, и мы застываем на снегу, как скульптура.

Есть в этом такая… трагическая красота, правда?

— — —『Правая рука у тебя уже не работает, левое плечо, скорее всего, тоже почти вывихнуто.』— — —

— — —『На практике „бросаюсь вперёд с кинжалом в одной руке" будет выглядеть так: через три шага ты потеряешь равновесие и упадёшь.』— — —

— — —『Лицом вниз в снег.』— — —

— — —『Задницей вверх.』— — —

— — —『На скульптуру не похоже.』— — —

— — —『Похоже, что ты споткнулась.』— — —

…………

Павела помолчала две секунды.

Третий вариант.

Она всё ещё не сдавалась.

Я стою на месте и жду, пока они окружат меня. Потом в последний миг произношу очень крутую предсмертную фразу. Например: «Скажи Элеоноре, я её не подвела». Потом закрываю глаза и спокойно принимаю смерть.

— — —『Голосовые связки у тебя сейчас слегка отекли из-за того, что ты постоянно кашляла кровью.』— — —

— — —『То, что ты произнесёшь, не будет сильным, низким последним словом.』— — —

— — —『Это будет цепочка хриплых, мокрых, невнятных звуков, которые ещё и кашель может оборвать посередине.』— — —

— — —『Примерно так: „Скажи Эле— кхе-кхе —норе — кхе-кхе-кхе — я не — кхе—"』— — —

— — —『А потом из-за кашля трещины в рёбрах расширятся, тебе станет больно, и ты сядешь на корточки, обхватив себя руками.』— — —

— — —『Человек, который сидит на земле, обнимает себя и кашляет, пока произносит последнее слово.』— — —

— — —『По-моему, это не круто.』— — —

Павела потрогала подбородок.

…Звучит разумно.

Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела вверх, на свинцово-серое небо. Снежинки ложились ей на ресницы холодными точками.

Лицо при этом было очень серьёзным.

Словно она решала задачу по математике.

Потом глаза у неё загорелись.

Погоди.

А если использовать силу пути возврата?

— — —『…』— — —

Совсем чуть-чуть.

Голос в мыслях вдруг стал оживлённым — будто снизошло вдохновение.

У меня отличная идея.

В последний момент я использую силу Пути Башни, подрываю землю вокруг и создаю маленькую разрушительную ударную волну. Всех их сносит — не убивает, просто сносит, — а я стою в центре воронки, волосы развеваются на ветру, глаза светятся в пыли, плащ хлопает от воздушной волны…

— — —『Нельзя.』— — —

…а потом я говорю: «Вот она — сила Разрушителя», и медленно падаю…

— — —『Нельзя!!!』— — —

…поза падения у меня тоже уже продумана: сначала одно колено на землю, потом заваливаюсь набок…

— — —『Павела фон Шварц!!!』— — —

Павела закрыла рот.

А теперь что не так?

— — —『Слушай внимательно.』— — —

— — —『Текущий прогресс восстановления повреждённых спинномозговых нервов: 23%.』— — —

— — —『Проводящий путь силы возврата уже близок к порогу разрушения.』— — —

— — —『Если ты сейчас используешь силу Пути Башни, никаких „глаз, светящихся в пыли", не будет.』— — —

— — —『Будет вот что: обратная волна мгновенно разорвёт спинномозговые нервы, мышцы всего тела выйдут из-под контроля, и ты рухнешь на землю мягкой бескостной лапшой.』— — —

— — —『На землю.』— — —

— — —『Мягко.』— — —

— — —『Как лапша.』— — —

— — —『Руки и ноги расползутся в четыре разные стороны, рот откроется и не закроется, глаза закатятся, возможно, ты ещё и обмочишься.』— — —

На лице Павелы наконец появилась трещина.

— — —『Вот так выглядит смерть от обратной волны Пути Башни.』— — —

— — —『Тебе это кажется крутым?』— — —

…

Павела открыла рот.

Закрыла.

Представила себе эту картину.

И вздрогнула.

Не от холода.

Так ведь выход есть?!

— Ладно.

Павела сказала это с той резкой прямотой, которая появляется, когда тебя окончательно убедили.

— Путь Башни отпадает. Совсем отпадает.

— — —『Вот именно.』— — —

— Но…

Павела нахмурилась.

— Ты хочешь сказать, мне теперь вообще нельзя пользоваться силой пути возврата? Ни капли?

— — —『Я сказала, что тебе нельзя больше пользоваться силой Пути Башни.』— — —

Павела моргнула.

— — —『Если только траектория твоего пути возврата не сместится.』— — —

— — —『Использование силы других путей возврата теоретически не должно проходить через уже повреждённые проводящие каналы.』— — —

— — —『А значит, не вызовет обратную волну.』— — —

Глаза Павелы вспыхнули.

Сонливость, разбитость, тяжёлая усталость, поднимавшаяся откуда-то из глубины души, — всё это в один миг смело прочь.

— Так ведь выход есть?!

Она оттолкнулась от стены слишком резко; боль в левом плече заставила оскалиться, но восторга это ничуть не убавило.

— Надо было сразу говорить! Как сместить? Какие условия? Это связано с тем разом, когда…

— — —『Теоретически для этого требуется…』— — —

Дальнейшего Павела не услышала.

Потому что воздух изменился.

Снова пришло то ощущение: плотность резко взлетела — и тут же провалилась.

Она рванула влево, рухнула набок и перекатилась в тень у стены.

Взрыв.

В стене, к которой она только что прислонялась, выбило дыру размером с таз. Кирпичная крошка и пыль брызнули во все стороны вместе с ударной волной.

Сквозь пролом воздух прошила призрачно-синяя стрела — и вонзилась в землю напротив.

Второй взрыв.

Павелу швырнуло ударной волной. Она дважды перекатилась по снегу и левым плечом врезалась в чугунный фонарный столб.

Боль.

Острая боль — от плеча до кончиков пальцев — на миг выбелила всё перед глазами.

Павела стиснула зубы, упёрлась в фонарный столб и поднялась.

Плечо стояло под неправильным углом. Кость, похоже, вышла из сустава.

Вправлять было некогда.

Потому что третья стрела уже летела.

Павела, спотыкаясь, бросилась вперёд и рухнула. Стрела прошла над головой и вонзилась в фонарный столб за её спиной.

Чугунный столб переломило пополам. Верхняя часть вместе с ещё горящим фонарём рухнула вниз; огонь и осколки стекла разлетелись по снегу.

Она лежала ничком, а в ушах гудело.

Потом услышала шаги.

Не одного человека.

Четверых.

С четырёх сторон.

Павела подняла голову.

Сквозь снежную пелену из разных концов переулков к ней шли четыре силуэта.

Не бежали. Шли.

Спокойно, размеренно, неторопливо — так шагают охотники, уже убедившиеся, что добыче некуда деваться.

Она огляделась.

Это была пустая площадка в центре старого города. Когда-то, наверное, маленькая площадь; теперь от неё остались только несколько разбитых каменных колонн да высохший фонтан.

Четыре переулка сходились сюда с четырёх сторон, как на перекрёстке.

И у каждого выхода стоял человек.

Её загнали сюда.

С самого начала все эти будто бы случайные стрелы, погоня то близкая, то далёкая, нарочно оставленные пути отхода — всё вело её именно сюда.

Павела опёрлась левой рукой о землю и медленно поднялась.

Из-за боли в плече она двигалась куда медленнее обычного; выпрямившись, дважды качнулась и только потом удержала равновесие.

Плащ она потеряла неизвестно когда. Под ним была школьная форма, насквозь пропитанная кровью и грязью.

Короткие серебряные волосы намокли от пота и снега, прилипли ко лбу и щекам; несколько прядей свисали перед глазами, и убирать их было лень.

Она оглядела всех четверых.

Прямо впереди — лучница.

Высокая, стройная женщина стояла в тени у входа в переулок. Длинный лук опущен вдоль тела, тетива пуста, но кожаные напальчники на указательном и среднем пальцах правой руки светились призрачно-синим.

Именно она этой ночью доставила Павеле больше всего головной боли.

Слева — короткий топор.

Тот самый, которому она раньше перерезала ремень.

Он сменил топор. Этот был на размер больше прежнего; мужчина держал его двумя руками, а призрачно-синее сияние на лезвии стало гуще.

Взгляд у него тоже изменился — меньше нетерпения, больше холодного спокойствия, осевшего после череды поражений.

Справа — незнакомец.

Низкорослый, в тяжёлой кожаной броне. Руки пустые, но на кончиках всех десяти пальцев светились призрачно-синие точки, как крошечные звёзды.

Сзади — последний.

Высокий, худой, закутанный в тёмный плащ. Оружия не видно, но его стойка инстинктивно насторожила Павелу: центр тяжести очень низко, ноги расставлены шире обычного — как у жабы, готовой в любую секунду прыгнуть.

Четверо.

Все — странники.

Любой из них поодиночке был бы для нынешней Павелы проблемой.

А все четверо сразу?

Секунд тридцать продержусь. Если повезёт.

Снежинки кружили над пустым пространством между ними — как на беззвучных похоронах.

Павела глубоко вдохнула.

Трещины в рёбрах отозвались тихим хрустом; от боли у неё дёрнулся уголок глаза.

Потом она заговорила.

— Итак.

Голос у неё был хриплым, но в тишине снежной ночи разнёсся далеко.

— Вы вообще кто такие?

Четверо не ответили.

— Я сейчас серьёзно спрашиваю.

Павела левой рукой стёрла с лица кровь и талую воду; тон у неё был до смешного непринуждённым для такого положения.

— Столько за мной гонялись, а даже не представились. Вам самим не кажется, что это немного невежливо?

Она усмехнулась.

— Я сегодня вышла всего-то за пирожным. В итоге сначала наткнулась на место убийства, потом вы погнали меня через полгорода…

Она задумалась.

— Сколько уже? Такое чувство, будто полжизни пробегала.

Павела чуть склонила голову.

— Так что, прежде чем вы начнёте, можно мне хотя бы узнать, из-за чего я умираю?

Пауза.

— А то стану призраком и даже не пойму, к кому идти мстить.

Молчание.

Снег падал в высохшую чашу фонтана, тихо шурша.

Павела и не рассчитывала, что кто-то ответит.

Да и говорила она всё это не ради ответа. Просто хотела перед дракой вытянуть ещё несколько секунд: чтобы боль в левом плече чуть онемела, дыхание стало ровнее, а тактический расчёт в голове успел прокрутиться ещё пару циклов.

Но мужчина с коротким топором заговорил.

— Братство Железного Клыка.

Голос низкий, с северным выговором и страхом, который насильно загнали поглубже.

Павела моргнула.

— …Что?

— Мы — Братство Железного Клыка, — сказал мужчина с коротким топором. — Ты странница высокого Ранга. Мы охотимся на странников высокого Ранга.

Пауза.

— Поэтому мы тебя убьём.

Павела смотрела на него.

— И всё?

— И всё.

— Вы меня не знаете?

— Не нужно знать.

Призрачно-синее лезвие топора сверкнуло в снежном свете.

— Кто ты такая, как тебя зовут, какое у тебя положение — не важно. Важен только твой путь возврата.

Он сделал шаг вперёд.

— Путь Башни. Разрушитель.

Ещё шаг.

— Если твоя сила выйдет из-под контроля, всё вокруг будет уничтожено.

Снег оседал на топорище, на его плечах, на неподвижных пальцах.

— Мы пришли не мстить. Не выполнять чей-то приказ. И нас никто не нанимал.

Он посмотрел Павеле прямо в глаза.

— Мы просто делаем то, что делали всегда.

Пауза.

— Прежде чем случится бедствие, устраняем его источник.

Его взгляд остановился на Павеле.

— А ты и есть источник бедствия.

Павела замолчала.

Снег ложился ей на плечи, на мокрые серебряные волосы, на маленькую лужу крови у ног, которую уже начинало заметать белым.

Она улыбнулась.

— Ого. Мотивы у вас, значит… почти благородные?

Она чуть склонила голову.

— Только есть одна маленькая проблема.

Пауза.

— Я не хочу умирать.

Она сказала это очень тихо.

Так тихо, как падает на землю снежинка.

Но все четверо одновременно напряглись.

— Значит, — сказала Павела, — раз уж вы так вежливо ответили на мой вопрос…

Она вытащила из-за пояса кинжал.

На лезвии ещё темнела прежняя кровь; в снежном свете она отливала глухим красным.

— Мне тоже придётся постараться, верно?

Павела усмехнулась.

— Даже умирать надо…

Она не договорила.

Потому что небо озарилось.

С юго-востока старого города взвился ослепительно-белый свет, протащил за собой длинный дымный хвост, прошил снежную пелену и распустился на свинцово-сером небосводе бледным цветком.

Мертвенно-белое сияние хлынуло вниз и залило всю площадь, как дневной свет.

Снежинки в этом свете стали бесчисленными серебряными осколками — кружились, переворачивались, падали.

Белый свет сорвал с четырёх членов Братства Железного Клыка всю защиту теней; контур каждого проступил резко, будто вырезанный ножом.

Все подняли головы.

Павела приподняла бровь.

Что, император Виктории и правда явился?

Она снова сможет выжить!

Внимание Павелы вскоре соскользнуло с мертвенно-белого цветка.

Потому что земля тоже начала дрожать.

Ритмично, размеренно, с каким-то почти музыкальным ритмом. Как сердце.

Дрожь поднималась от подошв, шла по голеням, коленям, бёдрам и забиралась дальше — к позвоночнику.

Потом Павела увидела свет.

Золотой.

Вокруг перекрёстка, как минимум с восьми сторон, из-за дальних зданий поднялись восемь золотых столбов света и прямыми копьями вонзились в свинцово-серое небо.

Столбы были неширокие, толщиной примерно с руку взрослого человека, зато ослепительно яркие. В снежной круговерти они походили на восемь гигантских зажжённых свечей и окрашивали снежинки в текучую золотую пыль.

Потом столбы начали меняться.

Восемь золотых дуг сошлись в воздухе, переплелись, соединяясь в единое целое.

В местах пересечения линий вспыхивали мелкие золотые искры — будто брызги расплавленного железа при сварке. Только без жара. Один свет.

Узор обретал форму.

Павела не понимала этот узор.

Он был слишком сложным. Линии нарушали все известные ей законы геометрии; каждая точка пересечения будто одновременно была и началом, и концом, каждая дуга словно в одно и то же мгновение тянулась в две противоположные стороны.

Будто огромная ладонь опускалась с неба.

Не на её тело.

На что-то глубже. Существеннее.

На путь возврата.

Павела даже слышала звук.

Звук того, как одна за другой закрываются двери.

Пути возврата запечатывались.

Один за другим.

Дверь за дверью.

Первым заметно отреагировал мужчина с коротким топором.

Призрачно-синее сияние на лезвии его топора пару раз яростно дрогнуло, как пламя свечи на ветру, а потом резко померкло.

Нет. Его будто зажали в кулаке и погасили.

Тело мужчины застыло, словно у него из спины выдернули позвоночник.

Колени подогнулись, он едва не рухнул на одно колено. Обе руки мёртвой хваткой сжали рукоять топора, костяшки пальцев побелели, а на лбу мгновенно выступила мелкая испарина.

Лучница отреагировала ещё резче.

Призрачно-синий отсвет на напальчниках её правой руки погас в тот же миг, когда золотой узор сложился окончательно. Чисто, резко — будто его никогда и не было.

Лучница пошатнулась назад, левой рукой вцепилась в грудь, стиснув пальцами ткань одежды. Дышать она стала часто и поверхностно; зрачки резко сузились, словно из её тела что-то силой вытягивали прочь.

Она согнулась пополам — её скрутила сухая рвота.

Десять призрачно-синих звёздочек на кончиках пальцев низкорослого погасли одна за другой, как затушенные спички.

Высокий худой человек в плаще сзади не опустился на колено, но его прежде низкий центр тяжести резко поднялся.

Четверо.

Четыре реакции.

Но суть была одна.

Связь с путём возврата оказалась отрезана.

Связь между Путём Силы и Изначальным морем тот золотой узор перекрыл, словно кран.

Из охотников они стали обычными людьми.

А Павела…

Она почувствовала, как отступает Путь Башни.

Жгучий импульс разрушения, расползавшийся из глубины позвоночника и в любую секунду готовый сорваться с цепи, начал спадать в тот самый миг, когда сложился золотой узор.

Будто прилив наткнулся на дамбу: его жёстко отсекли, остановили, заставили отступить.

Сила Пути Башни уходила от кончиков её пальцев, от пальцев ног, из каждого участка кожи, из мельчайших сосудов — словно кто-то по капле вытягивал из неё чернила, которыми было пропитано всё тело.

Ощущение было странное.

Не боль.

Или, во всяком случае, не боль в обычном смысле.

Скорее отсутствие — что-то, что всегда было внутри и к чему она уже привыкла, теперь вынимали, а от оставшейся пустоты на миг закружилась голова.

Потом пришла золотая сила.

Она просочилась в пустоты, оставленные запечатывающим контуром, который подавил Путь Башни.

Как подземная вода сама поднимается и заполняет пустоты в породе.

Павела почувствовала, как золотая сила расходится от середины позвоночника.

Сначала — лёгкое тепло.

Едва заметное, словно кто-то чиркнул спичкой между позвонками.

Потом тепло стало жаром.

Этот жар был точнее.

Целенаправленнее.

Как огонь в кузнечной печи, выверенный до предела: ни лишней искры, ни недостатка пламени — ровно столько, чтобы металл размяк, изменил форму и был выкован заново.

Эта сила поползла вверх по позвоночнику. У каждого позвонка задерживалась на миг, словно проверяла, измеряла, убеждалась, сможет ли это тело её выдержать.

А потом двигалась дальше.

От позвоночника она разошлась в рёбра, из рёбер просочилась в грудную клетку, оттуда — к лопаткам, от лопаток — в руки.

Проходя через каждый новый участок, Павела чувствовала, как меняется его восприятие.

Путь Башни позволял ей видеть трещины.

Видеть слабые места вещей, линии разлома, пути, по которым их можно уничтожить.

С точки зрения Пути Башни мир был картой, испещрённой трещинами, и всё в нём будто только ждало, когда его разобьют.

Но теперь эти трещины одна за другой исчезали из её зрения.

А на их месте появлялось другое.

Она видела структуру кирпича в стене перед собой.

Слои раствора между кирпичами, мелкие пузырьки воздуха в нём, закономерность их распределения — и то, как эта закономерность влияет на несущую способность всей стены.

Она видела кристаллическое строение снега под ногами.

То, как молекулы воды кристаллизуются на холоде, промежутки между кристаллами, остаточный воздух в этих промежутках — и то, как он влияет на плотность снежного слоя и его теплопроводность.

Она видела снежинки в воздухе.

Шестиугольную симметрию каждой из них, направление роста ледяных кристаллов, то, как температура и влажность определили, почему именно эта снежинка стала такой, а не иной.

Мир не изменился.

Но её восприятие мира насильно переписали.

От «как разрушить» — к «как устроено».

От трещин — к структурам.

От конца — к процессу.

Золотая сила продолжила подниматься.

Прошла через шейные позвонки, вошла в основание черепа, поднялась через продолговатый мозг — выше, к самому центру сознания.

Перед глазами у Павелы мигнуло.

Будто кто-то быстро переключил у неё перед глазами два канала.

Один — знакомый, серый, весь в трещинах.

Другой — чужой, золотой, сотканный из бесчисленных точных структур.

Каналы несколько раз сменили друг друга.

Каждое переключение отзывалось коротким приступом головокружения и звоном в ушах — словно две совершенно разные операционные системы боролись за управление одной машиной.

Потом серый канал погас.

Зрение Пути Башни полностью отключилось.

Все трещины, слабые места, всё, что могли уловить «глаза, видящие путь разрушения», — исчезло.

Будто кто-то закрыл одно окно и рядом распахнул другое.

Золотая сила, завершив подавление Пути Башни, не ушла.

Она не отхлынула, как вода.

Не попрощалась, как гостья.

Она осталась.

Павела чувствовала: она засела в её теле. От позвоночника до конечностей, от внутренних органов до кожи, от костей до крови — повсюду.

Словно жидкость влили в сосуд, который идеально подходил ей по форме: каждое углубление — точно заполнено, каждая щель — плотно запечатана.

Потом сила собралась вверх.

Стянулась со всего тела, прошла вдоль зрительных нервов и достигла глаз.

По краю зрачков медленно сложилось тончайшее золотое кольцо.

Текучее, слабо мерцающее — будто в её глазах расплавленным золотом нарисовали круг.

— — —『Предупреждение: обнаружено вторжение внешней силы пути возврата!』— — —

— — —『Сила связи с Путём Башни резко падает…』— — —

— — —『Сила связи с Путём Башни: 12%… 5%… 1%…』— — —

— — —『Путь Башни полностью подавлен.』— — —

— — —『Предупреждение: траектория пути возврата сместилась.』— — —

— — —『Анализ направления смещения…』— — —

— — —『Анализ завершён.』— — —

— — —『Текущая частота: Путь Мага / преобразователь.』— — —

— — —『Текущий Ранг: III.』— — —

Всё закончилось.

Павела стояла в центре перекрёстка. Над головой висел золотой запечатывающий контур, а в золотом свете кружился и падал снег.

Тело осталось прежним — в том же жутком виде.

Но глаза изменились.

На светло-серо-голубых радужках, по краю зрачков, проступили тонкие текучие золотые кольца.

Павела замерла на целых две секунды.

А потом рассмеялась.

Она запрокинула голову и раскрыла рот.

Смех хлынул из горла — хриплый, рваный, срывающийся на кашель, с привкусом ржавчины.

Но это был настоящий смех.

От души.

Выжила.

Снова выжила.

Выжила в штрафбате, выжила под Кальдербургом, выжила на Вечной Линии обороны, выжила в Викторианне, выжила в призрачном мире, выжила в той огромной яме, которую сама же и взорвала.

И теперь, в этом чёрном старогородском переулке, под снегом, в густом запахе крови, когда четверо безумцев, покупавших Ранг ценой жизни, загнали её почти в тупик…

Она снова сможет выжить!

Хи… может, помиримся?

Смех разнёсся по пустому перекрёстку; часть его впитал снег, часть отразилась от стен окрестных зданий, и в ночное небо поднялось странное эхо.

Словно кто-то вдруг запел на похоронах.

Четверо членов Братства Железного Клыка уставились на Павелу.

Они только что пережили мучительную боль от насильственного разрыва связи с путём возврата, и каждый по-своему пытался снова взять под контроль собственное тело.

Но этот смех заставил их всех замереть.

Потому что так быть не должно.

Совсем не должно.

Как организацию, которую годами преследовала жандармерия, Братство, разумеется, знало подобные контуры — порождение Пути Мага.

Но такие контуры подавляли все пути возврата, кроме Пути Мага.

Все.

Без различия вида. Без различия своих и чужих.

В пределах золотого узора любой странник, не принадлежащий к Пути Мага, должен был оказаться в том же положении, что и они: лишиться силы и снова стать обычным человеком.

А эта перепачканная кровью сереброволосая девчонка стояла в центре перекрёстка, запрокинув голову, и хохотала, глядя прямо на золотой контур в небе.

Будто смеялась над шуткой, понятной только ей одной.

Первым пришёл в себя мужчина с коротким топором.

Стиснув зубы, он подхватил топор с земли, перехватил его обеими руками и бросился на Павелу.

Он понимал, что означает появление этого контура.

Теперь, лишившись усиления Пути Силы, в предстоящей схватке с жандармерией они не имели никаких шансов.

Единственный выход — прикончить добычу прямо сейчас, а затем, опираясь на мощь от повышения Ранга, прорваться сквозь запечатывающий контур.

Пусть без призрачно-синего сияния.

Пусть без взрывного усиления Пути Силы.

Он всё равно оставался воином почти шести футов ростом, весом не меньше двухсот фунтов и с бесчисленными смертельными схватками за плечами.

Против тяжелораненой девчонки младше шестнадцати у него всё ещё было подавляющее физическое преимущество.

Лезвие топора пошло Павеле в плечо.

На этот раз Павела даже не уклонилась.

Даже смеяться не перестала.

Лишь подняла левую руку и небрежно провела пальцами по воздуху.

Между ней и мужчиной с коротким топором возник золотой световой экран.

Тонкий, как крыло цикады, полупрозрачный, с мелкими узорами, текущими по поверхности, словно рябь на воде.

Лезвие топора ударило по экрану.

Раздался чистый звон.

Как треснувшее стекло, только звонче, чище, с металлическим отголоском.

Экран разбился.

Золотые осколки разлетелись в воздухе, как сорванная ветром фольга.

Но топор тоже остановился.

Вся сила, вся инерция в миг соприкосновения со световым экраном были полностью поглощены.

Мужчине показалось, будто он ударил кулаком в вату.

Нет.

Это было куда страннее, чем вата.

У ваты хотя бы есть ощущение прикосновения. А этот световой экран, разбиваясь, будто отделил, преобразовал и рассеял каждую крупицу силы, вложенной в удар.

Топор застыл в воздухе.

Неподвижно.

А потом, потеряв всю инерцию, тяжело пошёл вниз, как камень, брошенный в воду.

Мужчине пришлось напрячься, чтобы снова подтянуть его к себе.

Павела всё ещё смеялась.

Она сделала шаг.

К мужчине с коротким топором.

— Только что…

Голос был хриплым, рвался между смехом и кашлем.

— Только что вы, кажется, сказали, что я…

Ещё шаг.

Лучница сбоку выпустила стрелу.

Без призрачно-синего света — обычную стрелу. Но сила рук и меткость у неё никуда не делись; наконечник летел прямо в затылок Павелы.

Павела даже не обернулась.

Второй световой экран появился между её шеей и стрелой.

Стрела врезалась в экран, экран разбился, стрела потеряла всю силу и упала в снег, как брошенная палка.

— …источник бедствия?

Ещё шаг.

Низкорослый бросился справа. Призрачно-синие точки на его десяти пальцах исчезли, но мозоли на кончиках и утолщённые суставы ясно говорили: в ближнем бою он мастер.

Он метил Павеле в бок, намереваясь схватить её и бросить.

Третий световой экран возник у правого бока Павелы, как распахнутая створка двери, и точно перекрыл траекторию его рывка.

Плечо низкорослого врезалось в экран. Экран разбился, но весь напор был полностью снят; словно мягкая стена отбросила его назад. Он, спотыкаясь, отступил на три шага и сел задом в снег.

Павела продолжала идти вперёд.

Шла медленно.

Не потому, что нарочно так хотела.

Просто нынешнее тело быстрее не позволяло.

С каждым шагом левое плечо отзывалось глухой болью, правая рука висела вдоль тела, как бесполезная деревяшка, и качалась в такт движению, а кровь на подоле школьной формы тянула по снегу прерывистый тёмно-красный след.

Но ей было весело.

Будь тело в лучшем состоянии, она бы правда станцевала.

Прямо здесь, на заснеженном перекрёстке, под светом золотого контура, в окружении четырёх врагов, — станцевала бы чечётку из какого-нибудь старого фильма, виденного по телевизору в прошлой жизни.

Жаль, левое плечо вывихнуто, правая рука выбыла, в рёбрах трещины, а в лёгких, возможно, скопилась кровь.

Не станцевать.

Оставалось только идти.

Идти и смеяться.

Смех уже превратился из хохота в прерывистый низкий смешок с одышкой — будто она смеялась так долго, что даже на смех почти не осталось сил.

Высокий худой человек в плаще атаковал сзади.

Он был самым быстрым из четверых. Даже без силы пути возврата физически всё равно превосходил обычных людей.

Он зашёл Павеле прямо за спину, в каждой руке по короткому клинку: левый бил в поясницу, правый резал к затылку, двумя углами одновременно перекрывая ей возможность уйти и влево, и вправо.

Два световых экрана появились одновременно.

Один — у поясницы.

Другой — у затылка.

Два чистых звона почти слились в один, и золотые осколки вспыхнули за спиной Павелы, как два одновременных фейерверка.

У высокого худого человека в плаще обе руки онемели от отдачи; короткие клинки едва не вылетели из пальцев.

Он отступил на два шага и обменялся взглядами с остальными тремя.

Четверо двинулись одновременно.

С четырёх сторон.

Мужчина с коротким топором рубил спереди, лучница стреляла сбоку, низкорослый атаковал снизу, высокий худой человек в плаще обходил сзади на скорости.

Четыре атаки.

Четыре угла.

Четыре временных разрыва.

Тактика облавы, которую они отрабатывали два года. Даже без силы пути возврата такая связка должна была заставить большинство противников метаться и ошибаться.

Четыре световых экрана появились одновременно.

Спереди.

Слева.

Справа.

Сзади.

Четыре чистых звона.

Четыре россыпи золотых осколков сплелись в воздухе, осыпались и растаяли.

Все четыре атаки были нейтрализованы.

Павела стояла в центре четырёх остаточных теней разбитых световых экранов; золотые крупицы падали ей на волосы, на плечи, на ресницы — как тонкий золотой дождь, предназначенный только для неё одной.

Она всё ещё смеялась.

— Значит, теперь…

Её взгляд сцепился со взглядом мужчины с коротким топором.

— Я решила ещё раз побыть источником бедствия.

Пауза.

— И убить вас всех.

Она сделала следующий шаг.

К мужчине с коротким топором.

Тот поднял топор и рубанул.

Возник световой экран. Разбился. Лезвие застыло.

Он отступил на шаг.

Павела шагнула вперёд.

Он ударил снова.

Экран появился снова, снова разбился, снова остановил топор.

Он снова отступил.

Она снова приблизилась.

Лучница сбоку выпустила три стрелы подряд, пытаясь сбить ритм её наступления.

Три световых экрана один за другим вспыхнули у Павелы сбоку, один за другим разбились и один за другим оборвали стрелам полёт — те упали в снег, не пролетев и половины пути.

Павела даже не посмотрела на лучницу.

Низкорослый попытался обойти её со слепой стороны и встать между ней и мужчиной с коротким топором, чтобы своим телом выиграть товарищу пространство.

Перед ним возник световой экран.

Не чтобы остановить удар.

Чтобы перекрыть дорогу.

Он попытался обойти экран.

Экран двинулся следом.

Он влево — экран влево.

Он вправо — экран вправо.

Как прозрачная непреодолимая стена, намертво отрезавшая его от мужчины с коротким топором.

Высокий худой человек в плаще сделал самый быстрый рывок за всю ночь и почти по прямой пошёл к Павеле справа сзади, целясь ей в бок.

Световой экран.

Треск.

Остановка.

Он даже не смог войти в радиус трёх шагов от Павелы.

Спина мужчины с коротким топором ударилась о стену.

Конец переулка.

Тупик.

Топор всё ещё был у него в руках, но он уже рубил семь раз, и все семь раз этот проклятый золотой световой экран чисто, без остатка сводил его удары на нет.

Руки дрожали.

Не только потому, что отдача от каждого отражённого удара накапливалась и мышечные волокна всё громче протестовали.

Ещё и от страха.

Павела стояла перед ним.

Меньше чем в двух шагах.

Состояние у неё было хуже, чем у него. В этом не было сомнений.

Правая рука выведена из строя, левое плечо вывихнуто, кровь залила школьную форму так, что невольно возникал вопрос, сколько её вообще ещё осталось внутри. Каждый вдох сопровождался тихим влажным хрипом, будто в лёгких плескалась жидкость.

Но она стояла здесь.

А ему отступать было некуда.

За спиной всё ещё звучали атаки остальных троих: звон металла о световые экраны, глухие удары стрел о снег, шорох скользящих по снегу шагов.

Но никто из них не мог прорваться через эти проклятые экраны.

Никто не мог приблизиться к нему.

Павела чуть склонила голову и посмотрела на него.

В её светло-серо-голубых глазах по краю зрачков слабо мерцало золотое кольцо.

Потом она двинулась.

Левая нога скользнула вперёд на полшага, центр тяжести резко просел, и кинжал в левой руке вычертил дугу снизу.

Мужчина с коротким топором вскрикнул от боли; пальцы на миг разжались сами собой.

Всего на миг.

Левая нога Павелы зацепила конец топорища и потянула наружу.

Топор вылетел из рук, перевернулся в воздухе и рухнул в снег.

В то же мгновение, когда мужчина лишился оружия, Павела ударила левым плечом ему в грудь.

Тем самым вывихнутым плечом.

От боли она сама оскалилась.

Но этого хватило.

Спина мужчины уже упиралась в стену; удар окончательно сбил ему равновесие. Ноги поехали по снегу, он сполз вдоль стены вниз, а потом Павела наступила ему на голень и боком свалила на землю.

Лицом вниз.

Колено Павелы вдавилось ему в спину.

Острие кинжала упёрлось в кожу на затылке. Холодное прикосновение металла заставило все мышцы мужчины с коротким топором натянуться.

Позади остальные трое членов Братства Железного Клыка всё ещё пытались прорваться через световые экраны.

Золотые осколки непрерывно вспыхивали в воздухе и гасли, как фейерверк, который не кончится никогда.

Но никто не мог приблизиться.

Мужчина с коротким топором лежал ничком на ледяном снегу; мелкие камни впивались в щёку, а острие на затылке отзывалось резкой болью.

— …Хи.

Он выдавил этот звук через нос.

— Может, помиримся?

Павела посмотрела на него сверху вниз.

Снег ложился ей на ресницы, на лезвие кинжала в руке, на маленький участок кожи на затылке мужчины с коротким топором, где острие уже продавило вмятину.

— Сейчас?

Голос у неё был хриплый, и смешок в нём ещё не до конца угас.

— Ты ведь шутишь?

Вот это сегодня насмотрелся

Юго-восточная часть старого города, примерно в четырёхстах метрах от перекрёстка.

Крыша трёхэтажного кирпичного дома.

Лейтенант Графф стоял на одном колене за парапетом, прижав левый глаз к окуляру монокулярного наблюдательного прибора в латунном корпусе.

Прибор был особым изделием: линзы прошли специальную обработку у странника Пути Умеренности и могли улавливать слабые спектральные колебания, возникающие при высвобождении силы пути возврата.

С его помощью Графф видел то, чего не видели обычные люди. Например, направление каждой линии золотого контура над перекрёстком. Или призрачно-синие ореолы вокруг четырёх членов Братства Железного Клыка, которые стремительно тускнели.

— Лейтенант.

За спиной прозвучал голос помощника, Клауса. Тихий, приглушённый. Белый пар от дыхания быстро растаял в холодном воздухе.

— Последняя группа жителей восточного квартала выведена за линию блокады. Эвакуация полностью завершена.

Лейтенант Графф хмыкнул, не отрывая глаза от окуляра.

Постоянных жителей в старом городе было немного: в основном бедняки, которым не хватало денег на жильё в новом районе, старые ремесленники на покое да несколько семей упрямцев, которые хоть убей не соглашались переезжать.

Но мало — не значит никого. Начинать в таком месте операцию по задержанию странников всегда означало риск для мирных жителей.

Поэтому они начали действовать ещё с сумерек.

Под прикрытием снегопада и ночи жандармы в штатском обходили дом за домом и стучали в двери под предлогом «проверки паропровода с временной эвакуацией».

Жители старого города к таким объяснениям давно привыкли: паропроводы в этом районе и впрямь обветшали, каждую зиму что-нибудь да рвало.

Никто ничего не заподозрил.

Пять часов работы. Включая помощь одной старушке с переносом дюжины с лишним банок её особых солений, которые, по её словам, «взорвутся, если унести их слишком далеко», и эвакуацию с четвёртого этажа отставного ветерана, у которого не хватало чуть ли не половины конечностей, зато вес не убавился ни на унцию.

Тридцать семь домовладений, больше пятидесяти человек — всех безопасно перевели за линию блокады, во временный пункт размещения.

И при этом не встревожили ни одного члена Братства Железного Клыка.

— Трое членов Братства Железного Клыка, обнаруженные без сознания в северном и западном переулках, подобраны и переданы тыловой группе охраны, — продолжил докладывать Клаус. — Все трое — Путь Силы, Ранг II. Один потерял сознание после удара тупым предметом по затылку, у второго болевой шок от раздробленного перелома правого запястья, третий споткнулся о растяжку и получил точный удар в шею. Временно без сознания.

— У всех троих нет смертельных ран?

— Нет. Все удары точные, подавляющие. Сила выверена, их оставили живыми.

Лейтенант Графф кивнул.

— Запечатывающий контур тоже полностью запущен, — сказал Клаус. — Радиус покрытия — триста пятьдесят метров. Все восемь узлов работают штатно. Сила всех путей возврата, кроме Пути Мага, полностью подавлена.

— Отлично.

Лейтенант Графф отвёл наблюдательный прибор от глаза, потёр занемевший от долгого наблюдения левый глаз, затем повернулся и, опершись спиной о парапет, посмотрел на шестерых бойцов вокруг.

Особая оперативная группа. Полный состав — двенадцать человек. Сегодня ночью вышли восемь; ещё четверо занимали стрелковые позиции вокруг перекрёстка.

— Всё идёт куда проще, чем мы рассчитывали.

В голосе у него звучало нескрываемое облегчение.

— Братство Железного Клыка прислало семерых. Троих та особа заранее вывела из строя, оставшиеся четверо подавлены контуром, лишились силы пути возврата и теперь заперты в ловушке.

Произнося «та особа», он чуть приподнял подбородок в сторону перекрёстка.

— Честно говоря, без неё сегодня всё прошло бы не так гладко.

Лейтенант Графф снова поднял наблюдательный прибор к глазу и посмотрел на девчонку в форме Королевской рыцарской академии, всю в крови.

Она стояла посреди перекрёстка, окружённая четырьмя членами Братства Железного Клыка.

— Она одна перетянула на себя всё внимание Братства. Даже троих успела оглушить, никого не убив.

Он покачал головой; в голосе звучало искреннее восхищение.

— Давно слышал, что у генерала Маргариты есть группа странников для особых задач, все как один — элита из элит. Сегодня, можно сказать, насмотрелся.

Он опустил наблюдательный прибор и улыбнулся Клаусу.

— Ты только глянь, как она играет тяжелораненую. Почти как настоящая: кровь на форме, вывихнутое плечо, хромая походка… Не знай я, что она человек генерала, сам бы поверил.

Выражение лица Клауса стало странным.

— Лейтенант… мы не получали от генерала никаких уведомлений об этом человеке.

— Знаю.

Лейтенант Графф махнул рукой.

— Генерал никогда не выкладывает все карты на стол. У неё свой ритм.

— В плане операции эта особа не упомянута. Может, её добавили в последний момент, а может, это с самого начала была скрытая фигура, просто нам о ней не сказали.

Он снова прижал окуляр к левому глазу.

— В любом случае результат хороший. Все люди Братства Железного Клыка пойманы, мирных потерь нет, контур работает штатно. Нам остаётся выйти и завершить…

Он осёкся.

В объективе ситуация изменилась.

Сереброволосая девчонка подняла левую руку и провела пальцами по воздуху дугой.

Перед ней возник золотой световой экран.

Лейтенант Графф приподнял бровь.

Она же странница Пути Башни, разве нет?

У неё ещё и сила Пути Мага?

Наверное, генерал Маргарита подготовила ей какой-то запасной ход.

Топор мужчины с коротким топором ударил в световой экран, был остановлен, а экран разбился.

Затем она сделала шаг.

К мужчине с коротким топором.

Лейтенант Графф видел, как шевелятся её губы.

С расстояния в четыреста метров, сквозь ветер и снег, он не мог расслышать, что она говорит.

Но он видел её лицо.

Она смеялась.

Потом он увидел ещё больше световых экранов.

Стрела лучницы — остановлена.

Рывок низкорослого — остановлен.

Стремительная атака высокого худого человека в плаще — остановлена.

Одновременные удары с четырёх сторон — все остановлены.

Золотые осколки вокруг неё вспыхивали и таяли один за другим, а она стояла среди них и шаг за шагом, неторопливо, шла к мужчине с коротким топором.

Пальцы лейтенанта Граффа сами собой сжали корпус наблюдательного прибора.

— …Лейтенант?

Он не ответил Клаусу.

Он смотрел.

Мужчина с коротким топором отступал.

Шаг.

Второй.

Третий.

С каждым его шагом назад она делала шаг вперёд.

Спина мужчины ударилась о стену.

Она всё ещё шла.

— Лейтенант, что случилось?

Лейтенант Графф медленно опустил наблюдательный прибор.

Лицо у него изменилось.

— Что-то не так.

Он потёр глаз и снова поднял прибор.

В объективе мужчина с коротким топором уже был загнан в угол.

Топор выбили у него из рук.

Он лежал в снегу.

Колено сереброволосой девчонки вдавливало ему спину.

Острие кинжала упиралось в затылок.

— Плохо!

— Она сейчас его убьёт!

Спасибо, что пришла за мной

Элеоноре фон Шварц было трудно описать своё нынешнее состояние.

С той секунды, как она вырвалась из штаба имперской жандармерии Айзенбурга, мозг работал на пределе.

Маргарита фон Оппенхаймер сказала, что в старом городе есть люди Братства Железного Клыка.

Маргарита сказала, что там установлен запечатывающий контур против странников.

Маргарита сказала, что Павелы там быть не должно.

Но Павела была именно там.

На бегу Элеонора просчитывала возможные варианты.

Лучший: Павела просто проходила мимо и успела покинуть район до того, как всё началось.

Но это было невозможно: багровый взрыв, а следом призрачно-синий прогремели один за другим. Павелу уже наверняка втянуло в происходящее.

Второй вариант: Павела оказалась втянута в бой, но жандармерия вмешалась вовремя и взяла под контроль и её, и людей Братства Железного Клыка.

Эта возможность начала шататься, когда она услышала третий взрыв.

Третий вариант: Павела вступила в схватку с Братством Железного Клыка, но контур подавил силы путей возврата у обеих сторон, бой зашёл в тупик, и жандармерия воспользовалась моментом, чтобы закрыть ловушку.

Эта возможность окончательно рассыпалась, когда она услышала пушечный грохот меха и звон разбивающихся световых экранов.

Теперь она уже не знала, что увидит.

Чем ближе она подбиралась к старому городу, тем сильнее там гремело.

Сначала несколько взрывов.

Потом в небо поднялись золотые столбы света и сложились наверху в сложный узор.

Следом — непрекращающийся звон бьющегося стекла.

Элеонора знала этот звук.

Такой особый чистый треск раздавался, когда разбивался световой экран Пути Мага.

Один раз. Второй. Третий…

Она сбилась со счёта.

Слишком много.

Так много, что она уже не понимала, что вообще там происходит.

А потом к этому добавились ещё и звуки меха, ружей и пушек.

…

Когда она завернула за последний угол, снег уже перестал идти.

В какой-то миг все кружащие в воздухе снежинки разом лишились силы, зависли в воздухе — и беззвучно осыпались вниз.

Словно кто-то сверху отпустил верёвки театрального занавеса.

Военные сапоги в последний раз торопливо скрипнули по снегу — и замерли.

Маргарита остановилась в двух шагах позади.

Они стояли у выхода из переулка и смотрели на перекрёсток перед собой.

Здесь только что была война.

Не бой.

Война.

Снег на перекрёстке был истоптан в грязное месиво, из-под него проступала чёрная каменная мостовая.

На плитах зияли глубокие зарубки от топора; чёрные воронки, оставшиеся после взорвавшихся стрел; паутина трещин, идущая вразлёт от удара чего-то тяжёлого.

На стенах окрестных домов повсюду отслаивался кирпич и камень.

Где-то — вмятины от ударов тупым оружием, где-то — порезы от острого клинка. В нескольких местах стены были пробиты насквозь дырами размером с таз; края почернели, внутри виднелись голые деревянные балки и паровые трубы.

Фонарный столб переломило пополам. Верхняя часть, вместе с ещё дымящимся плафоном, лежала в снегу, а осколки стекла в лунном свете вспыхивали мелкими бликами.

Четыре тела лежали по четырём сторонам перекрёстка.

Все живы.

Просто без сознания.

Элеонора видела, как их грудь слабо вздымается.

Мужчина с коротким топором лежал лицом вниз у стены с северной стороны. Руки раскинуты под неестественным углом, на затылке — тонкая кровавая царапина, будто след от кончика ножа, прижатого к коже.

Лучница лежала на боку у входа в восточный переулок. Длинный лук валялся в трёх шагах от неё. Указательный и средний пальцы правой руки распухли, как морковки; напальчники куда-то исчезли.

Коротышка свернулся клубком у груды битого кирпича на западной стороне. Все десять кончиков пальцев были в крови — будто перед тем, как потерять сознание, он ещё пытался вцепиться ногтями в землю.

Высокий худой человек в плаще лежал на спине с южной стороны. Плащ распахнулся, под ним виднелся чёрный облегающий костюм. На груди расплывался неровный синяк — такой формы, будто его в лоб ударили чем-то тупым.

А потом — жандармы.

Элеонора пересчитала.

Восемь.

Все лежали на земле.

Трое — у края перекрёстка, в разных позах, но в каждой застыло движение, будто они пытались броситься к центру.

У одного рука всё ещё тянулась вперёд, словно он хотел что-то схватить. Второй рухнул на бок, а ноги так и остались в положении шага. Третий лежал ничком, лицом в снегу; на спине чётко отпечатался след сапога.

Ещё пятеро лежали дальше, разбросанные по углам вокруг перекрёстка.

Один — рядом с выбитой деревянной дверью. На створке свежие трещины, словно кто-то изнутри выскочил наружу и налетел на что-то.

Ещё один — за грудой деревянных ящиков. Ящики опрокинулись, из них выкатились несколько картофелин и кочан капусты, прокатившись по снегу на несколько метров.

Взгляд Элеоноры скользнул по поверженным жандармам и на миг задержался на их мундирах.

Тёмно-синяя форма имперской жандармерии. На погонах — серебряный знак особой оперативной группы.

Она знала этот знак.

Это были люди лейтенанта Граффа.

А потом она увидела мех.

Лёгкий разведывательный мех, модель «Гончая-II» — штатное оснащение имперской жандармерии, предназначенное для быстрого реагирования и огневой поддержки в городской среде.

Около четырёх метров высотой, двуногая конструкция с обратным изгибом суставов, за спиной — пара складных паровых крыльев-ускорителей, на нагрудной броне — эмблема жандармерии.

Он лежал прямо в центре перекрёстка.

Весь мех завалился на бок. Коленный сустав правой ноги был вывернут под углом, явно несовместимым с нормальной механикой; броню на локте левой руки сорвало целиком, открыв перекрученные гидравлические штоки и разорванную приводную цепь.

Дверца кабины была полуоткрыта.

Внутри никого.

Пилот лежал в двух метрах от меха, лицом вниз. На затылке вздулся бугор, будто его чем-то стукнули.

Элеонора отвела взгляд от меха и продолжила осматривать перекрёсток.

На земле было ещё больше следов.

Следы ног.

Очень много следов.

Глубокие отпечатки жандармских сапог, неровные траектории боевых ботинок членов Братства Железного Клыка — и ещё одна цепочка особенно маленьких, особенно неглубоких, сбивчиво расставленных следов.

Они тянулись от одного края перекрёстка к другому и останавливались в центре.

Их хозяйка сидела там.

На нагрудной броне поверженной «Гончей-II».

Павела фон Шварц.

Её сестра.

Она прислонилась спиной к полуоткрытой дверце кабины. Ноги свисали с края брони, носки не доставали до земли примерно полметра и чуть покачивались в воздухе.

Правая рука всё ещё была бесполезна — висела сбоку. Кровь на рукаве уже потемнела из алой до буро-коричневой.

Юбка формы была заляпана грязной водой, снегом и кровью; снизу от неё оторвало большой кусок, под которым виднелась обмотанная бинтами голень. Бинты тоже были грязные, кое-где проступила свежая кровь.

Форменная куртка ещё кое-как держалась на плечах. Две верхние пуговицы исчезли, ворот распахнулся, открывая такую же залитую кровью рубашку.

Серебристые короткие волосы промокли насквозь, прядями липли ко лбу и щекам. С кончиков всё ещё капала вода — то ли талый снег, то ли пот.

Лицо тоже было грязным.

Грязная вода, кровь и какая-то чёрная копоть, наверное оставшаяся после взрыва, размазались по бледной коже, превращая лицо в измазанную маску.

Уголок рта пересекала засохшая кровавая полоса — от нижней губы до подбородка, будто кто-то небрежно провёл красным карандашом.

Но глаза у неё светились.

На светло-серой, чуть голубоватой радужке, по краю зрачков, мерцало тонкое текучее золотое кольцо — как два маленьких зажжённых солнца в ночи.

Она просто сидела на мехе, запрокинув голову, и смотрела в небо.

Снег уже перестал, но облака ещё не разошлись.

Свинцово-серый слой висел низко, как огромный тяжёлый занавес, накрывший весь Айзенбург.

Из прорехи в облаках выглядывал краешек луны. Мертвенно-бледный свет ложился на перекрёсток, на поверженные тела, на разбитый фонарь и рухнувший мех, на поднятое лицо Павелы.

Выражение у неё было очень спокойное.

Как у крестьянина, который закончил дневную работу и сел на меже смотреть на закат.

Как у бегуна, который одолел марафон и сел у финишной черты пить воду.

Как у хозяйки, которая убрала комнату и теперь сидит на подоконнике, глядя в пустоту.

Устала.

Сделала всё.

И просто сидит.

Ждёт, когда за ней придут.

Элеонора стояла у выхода из переулка и смотрела на неё.

Смотрела, наверное, секунд пять.

Потом шагнула вперёд.

Сапог тихо скрипнул по снегу.

Павела услышала.

Она медленно опустила голову, перестав смотреть в небо, и повернулась на звук.

Их взгляды встретились в центре перекрёстка.

Уголок губ Павелы дрогнул.

Словно она хотела улыбнуться, но не смогла.

Или улыбнулась — но так слабо, что на лице, перепачканном грязью и кровью, это почти невозможно было заметить.

Элеонора пошла дальше.

Шаг. Второй. Третий.

Она обошла мужчину с коротким топором, лежавшего на земле; обошла сломанный фонарный столб; обошла разбросанные стрелы и битый кирпич; обошла потерявших сознание жандармов и выпавшее у них оружие.

Подошла к меху и остановилась.

Подняла голову к Павеле, сидевшей на нагрудной броне.

Павела тоже смотрела на неё сверху вниз.

Несколько секунд они молчали.

Потом Элеонора сказала:

— Слезай.

Очень тихо.

Не приказ.

Не просьба.

Просто утверждение факта: пора спускаться.

Павела моргнула.

Она упёрлась левой рукой в броню меха и попыталась подняться.

Но левое плечо не держало. Дважды пробовала встать — и оба раза безуспешно.

На третий раз левая ладонь скользнула, и Павела наклонилась вперёд — вот-вот сорвётся с меха.

Элеонора протянула руки.

И уверенно поймала её.

Одной рукой поддержала Павелу под спиной, другой — под коленями; в тот миг, когда та потеряла равновесие, сняла её с меха.

На руках, как принцессу.

Так же, как в прошлый раз — в кратере.

Затылок Павелы лёг Элеоноре на плечо. Правая рука бессильно свесилась вниз, левая инстинктивно вцепилась в полу её шинели.

Тело у неё было лёгким.

Ещё легче, чем в прошлый раз.

Настолько лёгким, что у Элеоноры сердце ушло вниз.

Кровопотеря, обезвоживание, полное истощение сил — всё вместе делало эту шестнадцатилетнюю девушку легче нормального веса как минимум килограммов на пять.

Элеонора чувствовала дыхание Павелы.

Частое и неглубокое. Каждый выдох сопровождался едва слышным влажным призвуком, будто в лёгких перекатывалась жидкость.

Она чувствовала сердце Павелы.

Оно билось куда быстрее обычного — как маленькая птица, запертая в клетке, отчаянно колотит крыльями.

Она чувствовала температуру Павелы.

Слишком низкую. Ледяная кожа сквозь промокшую форму передавала холод её рукам, будто она держала камень, только что выкопанный из снега.

Элеонора опустила взгляд на Павелу у себя на руках.

Светло-серые, чуть голубоватые глаза с золотыми кольцами по краю зрачков тоже смотрели на неё.

В них не было страха.

Не было тревоги.

Не было беспокойного: «Я опять что-то натворила?»

Только одно чувство.

Очень чистое.

Очень простое.

Как у ребёнка, который весь день играл на улице, вымазался в грязи с ног до головы — и увидел, что за ним пришли родители.

— Спасибо, что пришла за мной, — сказала Павела.

Между родными не извиняются

Павеле казалось, что во всей империи она, наверное, единственная умеет превратить «постельный режим» в сериал с продолжением.

В прошлый раз она лежала на этой койке потому, что взорвала призрачный мир в запечатанной аудитории и снесла пол-учебного корпуса.

В этот раз — потому что в старом городе вырубила восемь жандармов, разобрала один мех, а заодно уложила семерых странников.

Та же палата.

Та же кровать.

Та же подушка, в которой она уже вылежала вмятину по форме головы.

Даже царапина на тумбочке, которую она в прошлый раз случайно оставила ногтем, всё ещё была на месте.

Когда Элеонора принесла её на руках, выражение лица дежурного военного врача в медицинском корпусе прошло через несколько очень выразительных стадий.

Сначала удивление.

Потом беспомощность.

И наконец — смирение.

Врач даже не стала спрашивать, что случилось.

Она просто посмотрела на раны Павелы, потом — на стоявшую рядом Элеонору с лицом спокойным, как мёртвая вода, и молча пошла готовить бинты и дезинфицирующий раствор.

Очень профессионально.

Только в выражении лица читалась какая-то неописуемая усталость.

Павела считала, что ей следовало бы за это извиниться, но она правда больше не выдержала: в тот самый миг, когда её уложили на больничную койку, сознание погасло. Она даже не знала, как военный врач разрезала на ней форму и осматривала раны.

После той ночи…

Она пролежала ещё три дня.

Точнее — четыре.

С той ночи до нынешнего утра прошло ровно четыре дня.

Павела прищурилась, пытаясь привыкнуть к утреннему свету, падавшему на лицо.

— Проснулась?

— …Угу.

— Есть хочешь?

— …Не очень.

— Пить?

— …Немного.

Элеонора сидела у кровати.

Не в военной форме. На ней была тёмная повседневная рубашка, рукава закатаны до локтей, открывая ровные предплечья.

Ледяно-голубые глаза в утреннем свете казались особенно прозрачными — как две промытые водой стекляшки.

Она была здесь с первого дня.

Почти не отходила.

Днём сидела у кровати, читала, разбирала бумаги. Иногда уходила на полчаса по служебным делам, а возвращалась обязательно с чем-нибудь в руках.

Иногда это было пирожное.

Иногда — стакан горячего молока.

Иногда — просто чистое полотенце.

Ночью она спала на походной койке у стены палаты.

Как-то среди ночи Павела проснулась и увидела Элеонору: та лежала на боку на этой жалкой узкой койке, укрывшись шинелью вместо одеяла, и дышала ровно, спокойно.

Лунный свет просачивался сквозь щель в шторах и ложился ей на профиль.

Спящая Элеонора казалась гораздо мягче, чем бодрствующая.

Складка между бровями разгладилась. Уголки губ не были изогнуты так, будто она в любую секунду готова сказать что-нибудь острое. Она просто тихо лежала, свернувшись на койке, которая ей явно была коротка, чуть согнув колени и подложив одну руку под щёку.

Павела долго смотрела на неё.

Потом стянула с себя половину одеяла и, с огромным трудом дотянувшись левой рукой до края походной койки, кое-как набросила одеяло поверх шинели Элеоноры.

Когда она проснулась утром, одеяло снова лежало на ней.

Ровно расправленное.

И ни одна из них об этом не заговорила.

…

Элеонора отложила книгу, налила стакан тёплой воды, одной рукой поддержала Павелу под затылком, другой поднесла край стакана к её губам.

Движение было очень уверенным.

Таким уверенным, что Павеле стало немного неловко.

Она сделала несколько глотков и попыталась приподняться, упираясь левой рукой.

Элеонора прижала её плечо.

Не сильно.

Но смысл был предельно ясен.

Не двигайся.

Павела посмотрела на лицо Элеоноры.

Та просто спокойно смотрела на неё — как на вещь, с которой нужно обращаться осторожно, потому что она легко бьётся.

Павела решила подчиниться и расслабилась.

Элеонора протянула руку и легонько погладила её по голове.

Кончики пальцев скользнули по чёлке, убрали с виска несколько серебристых прядей и наконец остановились на макушке, осторожно потрепав волосы.

Потом Элеонора тихо вздохнула.

Совсем легко.

Как будто всё, что она хотела сказать, сжалось в один этот выдох.

Павеле не нужно было гадать, что в нём спрятано.

Им уже не нужно было проговаривать такие вещи.

Павела чувствовала.

Так же ясно, как чувствовала тепло пальцев Элеоноры.

И Элеонора знала, что она чувствует.

— В следующий раз, если захочешь пирожное, можешь попросить меня сходить.

— А сейчас хочешь?

У Павелы вдруг защипало в носу.

— …Можно карамельно-ореховый мильфей?

— Тот самый, о котором Виктория говорила в прошлый раз?

— …Угу.

— Ещё чего-нибудь хочется?

— Нет.

— Тогда пока так.

Павела послушно угукнула.

Элеонора снова взяла книгу и перевернула страницу.

В палате стало тихо.

Только едва слышно шуршали страницы, да за окном изредка вздыхал ветер.

Павела лежала на подушке и смотрела в потолок.

Белая штукатурка. Три длинные тонкие трещины тянулись от юго-восточного угла к самому центру, к основанию газового светильника, — как пересохшая река, расходящаяся рукавами.

На латунном основании лампы зеленело пятно окиси — формой оно напоминало кролика без левого уха.

С этим кроликом она была уже хорошо знакома.

В прошлую госпитализацию именно он составлял ей компанию в скучные дневные часы.

Она украдкой повернула голову и посмотрела на Элеонору.

Профиль Элеоноры в свете из окна казался особенно спокойным.

Ресницы длинные; когда она опускала глаза, они отбрасывали маленькую тень на скулу.

Губы слегка сжаты — не напряжённо, а расслабленно, естественно.

Страницы переворачивались ровно.

Примерно раз в сорок секунд.

Ни чаще, ни реже.

Павела отвела взгляд.

После того вечера Элеонора ничего не спрашивала.

Для прежней Павелы это было бы почти пыткой.

Будто у приговорённого к смерти забрали часы и сказали: сегодня ты можешь умереть в любой момент.

Но нынешняя Павела вдруг обнаружила кое-что.

Она не нервничала.

Совсем.

Не ждала, когда прозвучит вопрос. Не репетировала в голове ответы. Не просчитывала, что можно сказать, а что нельзя.

Она просто лежала здесь.

Спокойно лежала.

Словно знала: что бы ни происходило снаружи, воздух в этой палате безопасен.

Потому что здесь Элеонора.

Потому что Элеонора не спросит.

От этого понимания в груди стало тепло, а в носу снова защипало.

Павела мысленно обозвала себя размазнёй.

— …Прости.

Слова почти сами сорвались с губ.

Шорох страницы на миг остановился.

Потом продолжился.

— Угу, — сказала Элеонора.

Тон был ровный.

Это не было ни прощением, ни отказом простить.

— Между родными не извиняются.

Павела закрыла глаза.

Пальцы Элеоноры снова легли ей на макушку и осторожно поправили чёлку.

Ни слова.

Слова были не нужны.

В тепле этой руки Павела снова уснула.

«Совершенство»

Когда Павела проснулась снова, уже был день.

Элеоноры не было.

На тумбочке стояла белая бумажная коробка с тиснёным золотом логотипом «Серебряной ложки».

Павела с трудом открыла крышку левой рукой.

Карамельно-ореховый мильфей.

Ещё тёплый.

Она подцепила вилкой маленький кусочек и отправила в рот.

Сладко.

Хотя вкус, кажется, немного отличался от того, что она ела в тот день.

Но всё равно сладко.

Так сладко, что глаза снова начало щипать, и она опять мысленно обозвала себя размазнёй.

Она не успела съесть и трёх кусочков, как дверь открылась.

Вошла Маргарита фон Оппенхаймер.

Госпожа генерал-майор была в гражданском: тёмное длинное платье и тёмно-зелёный плащ. Тёмно-каштановые волосы свободно лежали на плечах, не собранные.

Тёмно-зелёные глаза в полумраке палаты казались особенно глубокими.

В руке у неё был стул.

Наверное, притащила из зоны отдыха в конце коридора — деревянный, с подлокотниками.

Павела смотрела, как она поставила стул у кровати, села, закинула ногу на ногу и сложила руки на колене.

— В этот раз ты выглядишь куда лучше, чем в прошлый, — сказала Маргарита.

— В прошлый раз у меня половина тела была в кашу.

— Поэтому я и говорю: куда лучше, чем в прошлый.

Павела отложила вилку и снова откинулась на подушку.

Она посмотрела на лицо Маргариты.

Госпожа генерал-майор тоже выглядела усталой.

Под глазами лежала едва заметная синевато-серая тень. Если не всматриваться — не заметишь, но глаза Павелы такие детали никогда не пропускали.

Похоже, эти несколько дней тоже дались ей не слишком легко.

— Элеонора знает, что вы пришли?

— Это она меня и прислала.

Павела моргнула.

— Точнее. — Маргарита откинулась на спинку стула. — Она сказала: «Это ваша ловушка, сами и разбирайтесь с последствиями». И вот я пришла.

— …

Павела попыталась представить лицо Элеоноры, когда та это говорила.

Наверное, ледяно-голубые глаза — без единой ряби, уголки губ — без малейшего изгиба, а каждое слово произносится с таким спокойствием, будто его вырубали из-под слоя льда.

Ладно. Лучше не думать.

— Я лежу здесь четыре дня, — сказала Павела. — И вообще не знаю, что происходит снаружи.

— Маленькая Эли никого к тебе не пускает?

— Кроме военного врача и её самой сюда даже муха не пролетит.

Маргарита тихо рассмеялась.

— Тогда что ты хочешь узнать сейчас?

— Всё, — сказала Павела. — Что случилось после той ночи. По порядку.

Маргарита коснулась подбородка, подбирая слова.

— Начну с операции по задержанию.

— Семеро из Братства Железного Клыка. Все взяты живыми. Троих ты уложила ещё до запуска контура. Оставшиеся четверо, после того как запечатывающий контур отсёк силы пути возврата, лишились способностей странников, и ты по одному их обезвредила.

Павела кивнула.

Это она знала.

В конце концов, сама и сделала.

— А жандармерия?

— Особая оперативная группа лейтенанта Граффа. Восемь человек плюс один лёгкий разведывательный мех «Гончая-II».

Маргарита чуть помедлила, и изгиб её губ едва заметно изменился.

— Все потеряли сознание благодаря тебе.

— Есть тяжелораненые?

— Нет, — сказала Маргарита. — Самое серьёзное — трещины в двух рёбрах. Остальное — поверхностные раны и сотрясения. Никто не погиб.

Павела снова кивнула.

Значит, силу она рассчитала неплохо.

В этот раз смещение траектории пути возврата не лишило её рассудка, как в прошлый.

Она всё понимала.

От начала до конца понимала.

Но эрозия всё равно сработала.

Павела помнила, как обезвреживала первого члена Братства Железного Клыка.

Она прижала его к стене, а кончик ножа упёрла ему в затылок. Достаточно было надавить вниз на два сантиметра — и шейные позвонки были бы перерезаны.

Она тогда уже почти решила сделать это.

И вдруг без всякого предупреждения в голове всплыла мысль.

Так убивать будто бы слишком некрасиво.

Угол ножа неправильный.

Если вонзить отсюда, кровь потечёт вниз вдоль мышечных желобов по обе стороны позвоночника, пропитает воротник и оставит на снегу бесформенное, лишённое всякого замысла пятно.

Слишком случайно.

Слишком грубо.

Нужно взять другой угол.

Кончик ножа должен войти в промежуток между третьим и четвёртым шейными позвонками, под углом на пятнадцать градусов влево, на глубину в два с половиной пальца.

Так лезвие скользнёт по направлению волокон межпозвоночного диска, перережет спинной мозг и при этом не ударится остриём о кость, не даст ненужного отклонения.

Чисто.

Точно.

Без лишних потерь.

Как идеально созданное произведение ремесла.

Павела помнила и свою реакцию в тот момент.

Она остановилась.

Посмотрела на пальцы, сжимавшие нож.

Пальцы были невероятно спокойны.

Ни дрожи.

Ни колебания.

Они даже чуть поправили хват, будто художник меняет наклон кисти.

И тогда Павелу затошнило.

Отвращение поднялось из самой глубины души — ледяное, выворачивающее.

Отвращение к собственной только что промелькнувшей мысли.

Это напомнило ей штрафбат.

Напомнило людей, с которыми она служила.

Был там один тип, номер 404-717. Раньше — мясник. Ему вынесли три смертных приговора, а потом бросили в штрафбат.

Когда он убивал, он напевал.

Тщательно выбирал, куда войдёт нож, а после убийства разглядывал свою «работу» и тоном знатока, оценивающего картину маслом, говорил: «Этот разрез хорош, но срез лопатки можно было сделать ещё чище».

Павела в штрафбате больше всего ненавидела именно таких.

Потому что мерзко.

Мерзко до нутра.

Так мерзко, что не остановить.

Убивают, чтобы выжить.

Потому что, если ты не убьёшь врага, враг убьёт тебя.

Потому что на поле боя это самая простая, самая жестокая и самая честная логика.

Убийство — не искусство.

Точно не искусство.

Никогда.

Поэтому Павел Иванович Соколов никогда не искал в убийстве никакой «красоты».

Она не могла позволить себе искать такую «красоту».

Но теперь…

В голове шептал голос.

Он говорил: так недостаточно хорошо.

Говорил: лезвие нужно отклонить ещё на два градуса.

Говорил: если край разреза будет ровнее, скорость и направление вытекания крови сложатся в идеальную дугу, упадут на белый снег — как тщательно продуманная картина.

В то мгновение Павела всё поняла.

Пришла эрозия.

Эрозия Пути Мага.

Преобразование, управление, воплощение воли.

Стремление к «совершенству».

Поэтому она убрала нож и просто ударила его рукоятью, лишив сознания.

Она предпочла бы отпустить всех врагов перед собой, чем позволить себе превратиться в такое.

Даже на секунду.

Даже в одной-единственной мысли.

Нельзя.

Той ночью она не убила ни одного человека.

Ни одного из тех, кого свалила: ни странников Братства Железного Клыка, ни солдат жандармерии, ни пилота меха.

Каждый удар был точным, сдержанным, ровно таким, чтобы лишить противника сознания.

Ни больше.

Ни меньше.

Так она хотела доказать одну вещь.

Доказать, что та мысль была не её.

Доказать, что она всё ещё Павела фон Шварц.

А не какой-то проклятый «художник».

Эрозия Пути Мага

— Павела?

Голос Маргариты вытащил её обратно в реальность.

Павела моргнула.

— Ничего, — сказала она. — Просто думаю кое о чём.

Маргарита не стала расспрашивать.

Она лишь несколько секунд молча смотрела на Павелу.

Тёмно-зелёные глаза медленно скользнули по её лицу в полумраке палаты — как шахтёрский фонарь по стене тоннеля, не пропуская ни одной трещины.

— Думаешь о «Маге», да?

Не вопрос.

Утверждение.

Павела отвела взгляд от кролика без левого уха на потолке и посмотрела на Маргариту.

— Откуда вы знаете?

— Потому что ты только что неправильно смотрела на свою левую руку, — сказала Маргарита. — Ты смотрела не на руку. Ты смотрела на угол хвата между пальцами и вилкой.

Павела опустила голову.

Левая рука всё ещё лежала у края бумажной коробки, большой и указательный пальцы держали ручку маленькой вилки.

Вилка была наклонена на четырнадцать градусов.

Если ещё на один градус…

Она резко разжала пальцы.

Вилка упала в коробку с тихим металлическим звяком.

Маргарита никак не прокомментировала эту реакцию.

Она просто опустила закинутую ногу, чуть подалась вперёд, переплела пальцы и положила руки на колени.

— Тогда спрошу прямо.

— Угу.

— Путь Мага сейчас всё ещё в тебе?

Павела не ответила сразу.

Она подняла левую руку ладонью вверх.

Над ладонью беззвучно возникла тончайшая, почти прозрачная золотая плёнка света — словно поднятый ветром лист сусального золота. Она пару секунд дрожала в воздухе и рассеялась.

Маргарита смотрела на место, где исчезла эта световая плёнка. Лицо у неё не изменилось.

— Значит, всё ещё там, — сказала она.

— Да, — сказала Павела. — Всё время.

Она чувствовала это с первого же мгновения после пробуждения.

В глубине сознания одновременно звучали две частоты.

Одна была знакомой.

Путь Башни.

Вечный круг разрушения и возрождения.

Как чёрная башня, которая вечно рушится и вечно отстраивается заново.

Тяжёлая, яростная, с запахом пепла и грозы.

Вторая пришла недавно.

Путь Мага.

Её частота была совершенно иной.

Ни грохота.

Ни обвала.

Только предельно точное гудение.

Будто работает прибор, откалиброванный до предела.

Будто бесчисленные шестерни входят друг в друга, и расстояние между каждым зубцом рассчитано до микрона.

Он не был яростным.

Он был спокойным.

Тихим.

Он ровно вращался где-то в углу её сознания, издавая равномерный, совершенно бесстрастный гул.

И больше всего Павелу тревожило то, что…

Она могла войти в него в любой момент.

Она пробовала.

Вчера ночью, когда проснулась и смотрела в потолок.

Стоило едва перенести внимание на эту частоту — словно повернуть ручку радиоприёмника.

Грохот Пути Башни постепенно отдалился.

Гудение Пути Мага стало отчётливым.

И мир изменился.

Три трещины на потолке перестали быть просто трещинами.

Они превратились в зримую карту распределения внутреннего напряжения в цементе.

Она видела, как направление каждой трещины определяется микроструктурой материала.

Видела, где расположены точки концентрации напряжения на концах трещин.

Видела, в каком месте и с какой силой нужно надавить, чтобы трещина продолжила ползти именно туда, куда она хочет.

И окислившееся пятно в форме кролика без левого уха уже не было случайным рисунком.

Она видела, как процесс окисления разворачивается на поверхности латуни на микроскопическом уровне. Видела, в каких участках соотношение сплава слегка отклоняется от нормы, из-за чего окисление идёт быстрее. И если она хочет, чтобы вся медная поверхность основания лампы покрылась ровным зелёным слоем окиси, ей нужно всего лишь…

Она тут же вернулась.

Всё длилось меньше трёх секунд.

Но за эти три секунды её пульс участился как минимум на сорок процентов.

Слишком приятно.

Это ощущение: всё под контролем.

Ощущение: любое несовершенство мира можно исправить.

Но для Павелы оно было опаснее даже разрушительного импульса Пути Башни.

Потому что импульс разрушения хотя бы горячий, яростный, очевидный.

Ты знаешь, что он пришёл. Знаешь, чего он хочет. Можешь сопротивляться ему волей.

А эрозия Пути Мага — другая.

Холодная.

Рациональная.

Логически безупречная.

Она не скажет тебе: «Иди и уничтожь всё».

Она скажет: «Здесь недостаточно идеально. Позволь, я помогу исправить».

Она заставит тебя чувствовать, будто всё, что ты делаешь, разумно, необходимо и правильно.

А потом ты обернёшься — и обнаружишь, что уже смотришь на шейные позвонки живого человека как на изделие, которому нужно «поправить угол».

— Сколько частот ты сейчас чувствуешь?

— Две, — сказала Павела. — Путь Башни и Путь Мага. Одновременно. Я могу переключаться в любой момент.

На этот раз бровь Маргариты чуть дрогнула.

Едва заметно.

Но Павела увидела.

— В любой момент?

— В любой, — подтвердила Павела. — Как… крутить ручку радиоприёмника. На какую частоту настроишься, ту и слышишь.

Маргарита ответила не сразу.

Она откинулась на спинку стула и легко постучала кончиками пальцев по подлокотнику.

Раз.

Два.

Три.

Очень медленно.

Будто что-то взвешивала.

Потом перестала стучать, и, когда заговорила, голос стал на полтона ниже.

— А голос Пути Мага ты как обрабатываешь?

Павела взглянула на неё.

В тёмно-зелёных глазах Маргариты было что-то очень тонкое.

Не любопытство учёного, изучающего образец.

И не пристальный взгляд наставника, проверяющего ученика.

Скорее…

Человек, который уже прошёл этой дорогой.

Спрашивает у того, кто идёт следом, как там путь.

Павела вдруг поняла.

— У вас тоже есть? — сказала она.

Маргарита не стала отрицать.

Она лишь слегка улыбнулась.

Улыбка была очень бледной, почти незаметной.

Но именно в этот миг Павела наконец уловила одну деталь.

Указательный и средний пальцы правой руки Маргариты лежали на колене вместе.

Кончики не двигались.

Но кожа под ногтями была туго натянута.

Будто она с силой, сознательно удерживала пальцы в одном положении.

Не давая им коснуться чего-либо.

Не давая им что-либо «поправить».

— Эрозия Пути Мага не самая сильная, — сказала Маргарита. — Но её труднее всего заметить.

Говорила она небрежно.

Так небрежно, будто рассказывала случай, не имеющий к ней никакого отношения.

Но Павела знала: имеет.

— Эрозия Пути Башни похожа на огонь. Ты чувствуешь, как он жжёт. Видишь пламя. Чуешь дым. Поэтому знаешь, куда лить воду.

— А эрозия Пути Мага похожа на воду. Она просачивается в щели твоего мышления, заполняет каждую пустоту, и, когда ты её замечаешь, она уже слилась с твоими мыслями. Ты больше не понимаешь, какие мысли твои, а какие — её.

Павела молча слушала.

— Тебе кажется, что ты принимаешь рациональное решение. Кажется, что ты просто стремишься к лучшему результату. Кажется, что ты «оптимизируешь». Но само слово «оптимизация» — ловушка.

— Оно подсовывает предпосылку: в мире существует «оптимальное решение», а ты имеешь право его определять.

Маргарита сделала паузу.

— Жажда контроля. Вот ядро эрозии Пути Мага. Жажда контролировать «состояние всего сущего». Ты начнёшь чувствовать, что всё, что не соответствует твоему стандарту, нужно «исправить». Стул, стоящий не под тем углом. Фраза с кривой грамматикой. Несогласованное подёргивание какой-нибудь мышцы на лице человека. Всё это будет причинять тебе дискомфорт.

— А потом? — спросила Павела.

— А потом ты начнёшь исправлять. Сначала мелочи. Поставить стул ровно. Поправить грамматику. Сделать несогласованное согласованным. В этом нет ничего страшного. Даже покажется, что мир стал лучше.

— Но граница будет отодвигаться.

— Сегодня неправильный угол у стула. Завтра неразумная планировка комнаты. Послезавтра изъяны в конструкции целого здания.

— А дальше…

— Ты начнёшь думать, что и людей нужно исправлять.

Якорь

В палате стало тихо.

За окном шумел ветер; низко гудя, он пробирался в щели, словно чей-то вздох.

— Тогда как ты её подавляешь? — спросила Павела.

— Якорь, — сказала Маргарита фон Оппенхаймер. — Найди что-нибудь несовершенное. Что-то, о чём ты точно знаешь: оно несовершенно, но ты ни за что не станешь его «исправлять». И сделай этот предмет своим якорем.

Она достала из внутреннего кармана плаща какой-то предмет.

Старые карманные часы.

Корпус был латунный, сильно потёртый; на краю виднелась заметная вмятина, будто часы обо что-то ударили.

По стеклу тянулась трещина — от левого нижнего угла к правому верхнему. Она делила циферблат на две неровные половины.

Стрелки застыли на трёх семнадцати.

— Они принадлежали моему отцу, — сказала Маргарита. — Сломались много лет назад. Я могу починить их. В любой момент.

Она перевернула часы.

На обороте корпуса была вырезана строка неровных слов. Павела не могла разобрать, что там написано, но сразу видела: это не работа мастера. Кто-то наскоро нацарапал их чем-то острым.

— Но я не буду. — Маргарита убрала часы обратно в карман. — Они действительно несовершенны. Они уже сломаны. Но такими им и положено быть.

— Когда этот голос начнёт говорить тебе: «здесь неправильно, там неправильно», — смотри на этот предмет и повторяй себе: в этом мире есть вещи, которые не нужно исправлять. Они хороши сами по себе.

Павела опустила голову.

Она о чём-то вспомнила.

Взгляд сам собой скользнул к её левому запястью.

Там была повязана тёмно-красная лента.

Сначала она была лентой для волос, потом стала шейным украшением, потом у неё обгорели края во время взрыва, а теперь Павела намотала её на запястье вместо наруча.

Завязана она была не слишком красиво.

Один конец длиннее, другой короче; короткий торчал маленьким уголком, похожим на лист, который ветер так и не унёс.

И ещё она была грязной.

Тёмно-бурые пятна крови уже въелись в волокна ткани. Сколько ни стирай — не отстирать.

Подарок Эйрин.

Уголок губ Павелы дрогнул.

— Думаю, у меня тоже есть, — сказала она.

Взгляд Маргариты упал на тёмно-красную ленту у Павелы на запястье.

Она не стала расспрашивать.

Только кивнула.

— Этого достаточно.

Потом выражение её лица изменилось.

Забота старшей о младшей сменилась тем режимом, к которому Павела привыкла куда больше.

— Теперь скажу о другом, — продолжила Маргарита. — О том, что ты способна одновременно вступать на два пути возврата.

Павела молча ждала.

— У обычного странника за всю жизнь бывает только один путь возврата. С момента пробуждения его душа устанавливает резонанс с одной из частот Изначального моря. Эта частота фиксирована. Как отпечаток пальца. Как настоящий цвет зрачков. Она не меняется.

— Продвигаясь по последовательности, он может углублять резонанс с этой частотой, но не способен внезапно переключиться на другую. Странник Пути Башни навсегда остаётся странником Пути Башни. Странник Пути Луны — странником Пути Луны.

— Но ты не такая.

В голосе Маргариты не было удивления.

Так говорит человек, который долго собирал головоломку и наконец нашёл последнюю деталь.

— Когда запечатывающий контур заблокировал все пути возврата, ты получила силу Пути Мага. И до сих пор эта сила остаётся в тебе.

— К тому же ты можешь в любой момент переключаться между Путём Башни и Путём Мага.

— Среди известных двадцати двух путей возврата есть только один, который позволяет страннику такое.

— Путь Шута.

— Самый особенный из двадцати двух путей возврата. Точнее говоря, это не «дорога». Это точка пересечения всех дорог.

— Странники Пути Шута не принадлежат ни к одной заранее заданной траектории судьбы. У души такого странника нет фиксированной частоты. Она похожа на воду: может влиться в любой сосуд, принять любую форму. Поэтому…

— Поэтому они могут вступить на любой путь возврата, — закончила за неё Павела.

Маргарита посмотрела на неё.

— Похоже, ты уже догадалась.

— Кое-кто говорил мне что-то похожее. — Павела кивнула.

Она вспомнила ту женщину в длинном сером платье.

Потом добавила:

— Но цена, думаю, тоже немаленькая?

— Да. — Голос Маргариты стал серьёзным. — Цена самая настоящая. Сила пути возврата никогда не достаётся даром.

— Для тебя эрозия каждого пути возврата реальна. Ты не «заимствуешь» чужую силу. Ты по-настоящему вступаешь на этот путь возврата. Эрозия Пути Башни, эрозия Пути Мага — они не сделают тебе скидку только потому, что ты Шут.

— Сейчас ты несёшь на себе две эрозии. Если в будущем соскользнёшь на третий, четвёртый путь возврата…

— Будет три. Четыре.

— И они складываются.

— Каждый новый путь возврата добавляет ещё один голос, которому придётся сопротивляться. Путь Башни требует от тебя разрушать. Путь Мага — контролировать. Если когда-нибудь ты вступишь на Путь Луны, он заставит тебя терять грань между реальностью и иллюзией. Если вступишь на Путь Силы, он потребует выпустить внутреннего зверя.

— Все эти голоса будут одновременно существовать в твоём сознании. Они не уничтожат друг друга. Они только наложатся один на другой.

Павела уставилась в потолок.

Кролик без левого уха тихо сидел там, совершенно равнодушный ко всему этому.

— И ещё. Я советую тебе не переключать частоту без нужды, — продолжила Маргарита. — Каждый раз, когда ты переключаешь частоту, твоей душе приходится оторваться от одной и заново установить резонанс с другой.

— Этот процесс чрезвычайно изматывает сознание. Будто ты снимаешь струну и натягиваешь её заново, уже на другую высоту. Один-два раза — ничего страшного. Но если переключаться часто, снова и снова снимать и натягивать её за короткое время…

— Струна порвётся.

— Сознание расколется, и ты превратишься в пустую оболочку.

— Или хуже: эрозия одного из путей возврата поглотит тебя полностью, и ты станешь воплощением этого пути.

— На какой частоте случайно окажешься в миг срыва — тем и станешь.

Павела прокрутила всю эту информацию в голове.

Теперь у неё два пути возврата.

Две эрозии.

У каждого переключения есть цена.

Слишком частые переключения убьют. Или сделают что-то хуже смерти.

Не переключаться — тоже не бесплатно.

А потом, возможно, их станет ещё больше.

— Есть хоть какие-нибудь хорошие новости? — спросила она.

Маргарита посмотрела на неё.

— Хорошие новости тоже есть. По крайней мере, до сих пор ты не сошла с ума.

— …Спасибо, мне сразу стало намного легче.

— Не за что.

В палате на какое-то время снова стало тихо.

Павела не стала отвечать.

Она опустила взгляд на белую коробку, лежавшую у неё на коленях.

Карамельно-ореховый мильфей.

Больше половины коробки ещё осталось.

И она снова вспомнила вздох Элеоноры, когда та гладила её по макушке.

— Эту догадку, — сказала Павела, — ты рассказала Элеоноре?

— Рассказала.

— И что она сказала?

— Она сказала: «Значит, в будущем она может стать ещё опаснее?»

Горло Павелы дрогнуло.

— …А потом?

— Потом она сказала: «Ничего. Я её всё равно удержу».

Павела отвернулась к окну.

За окном висело серо-белое небо. Тучи стояли плотные, солнца не было видно.

Уши у неё немного горели.

— …Она правда так сказала?

— Слово в слово.

Кое-кто хочет тебя видеть

Павела несколько секунд смотрела в окно.

Потом левой рукой потянула одеяло и украдкой зарылась в него чуть глубже.

Движение было совсем маленьким.

Но Маргарита фон Оппенхаймер увидела всё прекрасно.

Госпожа генерал-майор не засмеялась.

По крайней мере, не лицом.

Считать ли смехом тот слабый блеск в глазах — уже другой вопрос.

Она дала Павеле несколько секунд.

А потом снова вернулась к делу.

— Вернёмся к той операции.

Павела повернулась к ней вполоборота. Краснота на кончиках ушей ещё не до конца сошла.

— На официальном уровне оценка всей истории уже утверждена, — продолжила Маргарита. — Цель операции по задержанию достигнута. Семеро членов Братства Железного Клыка взяты живыми и переданы под надзор особой оперативной группы жандармерии. Потерь нет.

— А те жандармы, которых я вырубила?

— Люди лейтенанта Граффа? — Уголок губ Маргариты дрогнул. — После случившегося он написал отчёт. В отчёте сказано, что его отряд во время задержания столкнулся с «непредвиденной хаотичной обстановкой», и часть личного состава была выведена из строя в ходе беспорядочной схватки «шальными пулями и ударной волной от взрывов».

— Шальными пулями и ударной волной, — повторила Павела.

— Да. Он не стал упоминать, что шестнадцатилетняя первокурсница в академической форме уложила всю его особую оперативную группу — и людей, и мех.

— Он вообще помнит, что это сделала я?

— Ты уже сидела на его мехе и смотрела на луну.

— …

— Но он умный человек, — сказала Маргарита. — А умные люди знают, что следует писать в отчёте, а что не следует.

Павела задумалась.

Лейтенант жандармерии взял с собой целую особую оперативную группу и лёгкий разведывательный мех — и все они полегли от руки маленькой девочки в академической форме.

Если бы это попало в официальный отчёт…

Военная карьера лейтенанта Граффа, пожалуй, закончилась бы досрочно. И весьма впечатляющим образом.

Поэтому он выбрал «шальные пули и ударную волну».

Очень умно.

Павеле показалось, что викторианская система официальных версий не так уж отличается от усарской.

Впрочем, так даже лучше.

Ей и правда не хотелось оставлять своё имя ни в каких отчётах.

— А что с мехом? — спросила она. — С той «Гончей-II». Кажется, я разобрала ей коленные сочленения и броню на локтях.

— Расходы на ремонт уже улажены.

— Дай угадаю: счёт лёг на дом фон Шварц.

— Разумеется.

Павела молча прикинула, какой экономический ущерб успела нанести дому фон Шварц за всё это время.

Полкорпуса учебного здания. Один тренировочный полигон. Одни ворота академии. Несколько тренажёров. Один лёгкий разведывательный мех.

Плюс всевозможные медицинские расходы, плата за молчание, расходы на ликвидацию последствий.

Она решила дальше не считать.

Долг перед Элеонорой всё рос.

— Это были объяснения для внутреннего пользования. Что до внешней версии…

— «Жандармерия преследовала в старом городе группу опасных беглецов. В ходе операции было применено новейшее экспериментальное подавляющее устройство Королевского исследовательского института».

— …Экспериментальное подавляющее устройство.

— Да. Им объяснят те оптические явления, которые не слишком удобно объяснять иначе. Люди из Королевского исследовательского института тоже охотно подыграют: они только и ждут случая показать публике свои «исследовательские достижения». Даже если этих достижений не существует.

Павела едва не рассмеялась.

Королевский исследовательский институт — оплот партии войны, который в имперском парламенте сцепился с Генеральным штабом имперской армии не на жизнь, а на смерть, — Маргарита просто взяла и назначила козлом отпущения.

— Что до взрыва…

— Дай угадаю, — сказала Павела. — Паровая труба?

Маргарита посмотрела на неё, и в тёмно-зелёных глазах мелькнула тень одобрения.

— Паровая труба, пришедшая в негодность от старости, была повреждена во время преследования, что привело к локальному взрыву.

— Правда, в Айзенбурге это объяснение уже использовали дважды. Предыдущий раз — когда ты взорвала учебный корпус.

— Лично мне кажется, что в третий раз оно может сработать хуже. Поэтому, по возможности, постарайся в ближайшее время больше ничего не взрывать.

— …Я постараюсь.

Павела дважды кашлянула.

— Значит, — подвела она итог, — внешняя версия такая: жандармерия проводила в старом городе оперативные мероприятия, операция успешно завершена, никаких происшествий.

— Именно. — Маргарита кивнула. — Никаких происшествий.

Павела тихо хмыкнула.

А потом её мозг начал обрабатывать кое-что другое.

«Огонь свободы».

В самом начале нападения Братства Железного Клыка тот переулок уже разнесло до неузнаваемости.

Трупы.

Следы крови.

Поддельные отпечатки военных сапог.

И вместе с ними — все тщательно подготовленные доказательства для подставы.

Всё это должно было погибнуть во взрыве.

С одной стороны, это означало, что тщательно спланированная операция «Огня свободы» по подставе окончательно провалилась.

Они хотели создать видимость, будто Генеральный штаб имперской армии убил осведомителя Службы имперской безопасности, и тем самым вбить клин между партией войны и партией мира. Но вместе с физическим исчезновением переулка этот план развеялся как дым.

Включая того бедного юношу, которого выбрали «ценой».

С другой стороны…

Павела не знала, столкнулся ли «Огонь свободы» с жандармерией.

Хаос той ночи превзошёл все ожидания.

Сначала — череда взрывов и схваток.

Потом запуск контура, заблокировавшего силу путей возврата во всём районе.

Затем вмешалась жандармерия, и на место вошла особая оперативная группа.

А в конце Павела вырубила всех.

Успели ли Игорь Петров, Наташа Петрова и остальные подчинённые уйти посреди всего этого хаоса?

Не задели ли их жандармы или запечатывающий контур?

Не схватили ли их?

Маргарита в своём рассказе не упомянула ничего, связанного с «Огнём свободы».

В официальном сообщении о них тоже ничего не было.

Возможностей было две.

Первая: они успешно ушли. До запуска контура, до того как весь район погрузился в хаос, они безопасно покинули старый город по плану Игоря с «тремя путями отхода».

Вторая: их схватили, но власти по какой-то причине решили этого не разглашать.

Павела склонялась к первой.

Игорь был осторожным человеком. Когда Павела обезвредила его, Наташа и остальные уже покинули место. И самого Игоря Павела отпустила. С его способностями он должен был успеть выбраться из района до запуска контура.

По правде говоря, Павела скорее надеялась, что с ними всё в порядке.

По очень практичной причине.

Если Игоря схватили или он получил серьёзные ранения в хаосе и больше не мог действовать, «Огонь свободы» сменит ответственного за район Айзенбурга.

А кто будет новым человеком, каков его стиль действий, сколько у него подчинённых — Павела не знала. Его методы, маршруты внедрения, способы связи — всё это было неизвестно.

А Игорь — другое дело.

Павела знала Игоря. Знала его манеру боя. Знала ход его мыслей. Знала его слабости.

Враг, которого ты понимаешь, всегда удобнее врага, которого ты не знаешь.

Поэтому Павела хотела, чтобы Игорь оставался на месте.

А что до Наташи…

— Павела.

Голос Маргариты снова прервал её мысли.

Павела вернулась к разговору.

Маргарита снова поменяла позу.

Она слегка подалась вперёд, сняла руки с колен и положила их на подлокотники кресла.

Поза из разряда: «сейчас будет сказано нечто важное».

Павела знала этот сигнал.

— Я только что упомянула Королевский исследовательский институт, верно? — сказала Маргарита. — Так вот, о них мне нужно сказать тебе ещё кое-что.

— Что?

— Кое-кто хочет тебя видеть.

— ?

Доктор Лавлейс и спинальные зонды

— Наташа Петрова!

Указка с силой хлестнула по доске, издав резкий щелчок.

Меловая пыль взорвалась в воздухе, как маленький белый фейерверк.

Наташа резко подняла голову.

Её взгляд оторвался от раскрытых на парте «Основ динамики мехов» и встретился с суровым лицом у кафедры.

Профессор Василий.

Ему было за пятьдесят. Седые волосы зачёсаны без единого выбившегося волоска, на переносице — очки в золотой оправе, а глаза за стёклами напоминали две холодные стеклянные бусины.

Он носил стандартную профессорскую форму академии: тёмно-синюю мантию с серебряной вышивкой на воротнике и манжетах. На груди — значок факультета инженерии мехов.

Сейчас он смотрел на Наташу этими стеклянными глазами.

Указка всё ещё висела в воздухе, как хлыст, готовый в любой миг снова опуститься.

— Студентка Петрова. — Голос профессора Василия разнёсся по лекционной аудитории. — Похоже, моя лекция уступает по занимательности книге у вас в руках?

Наташа встала.

Она встала быстро. Ножки стула с резким скрежетом царапнули пол.

— Нет, профессор.

— Вот и прекрасно. — Профессор Василий направил указку на доску. — Раз вы так внимательны, то наверняка сумеете ответить на вопрос, который я только что задал.

Мозг Наташи заработал на предельной скорости.

Вопрос, который он только что задал?

Она же вообще не слушала.

Она открыла рот, но не смогла выдавить ни звука.

Профессор Василий несколько секунд смотрел на неё.

Потом холодно хмыкнул.

— Я так и думал. — Он опустил указку и повернулся к доске. — Похоже, студентка Петрова действительно не слушала лекцию.

По аудитории прокатились тихие смешки.

Лицо Наташи начало гореть.

— Однако. — Профессор Василий взял мел. — Сегодня у меня сравнительно хорошее настроение, поэтому я дам вам шанс.

— Я ещё раз объясню то, о чём только что говорил. А потом спрошу снова.

— Если вы опять не ответите… — Он повернул голову, за стёклами очков сверкнул холодный блеск. — Тогда о текущей оценке за этот семестр можете забыть.

Наташа сглотнула.

— Да, профессор.

Профессор Василий снова отвернулся к доске и набросал на ней грубую схему.

Огромный угловатый железный ящик. С гусеницами. С пушкой. На вид — тяжёлый и медлительный.

— Когда мехи только создавались, они выглядели совсем не так, как сейчас.

Голос его снова стал ровным, словно он рассказывал историческую справку.

— Тогда мех скорее напоминал подвижную крепость: огромный стальной ящик, толстая броня, тесное внутреннее пространство. Для работы ему требовалось не меньше пяти-семи операторов.

Внутри железного ящика он нарисовал несколько маленьких человечков.

— Один отвечал за управление, двое — за оружейные системы, один — за паровой котёл, ещё кто-то — за связь и наблюдение.

— Они двигались медленно, поворачивали с трудом, координация была чудовищной. Каждое движение требовало согласованной работы нескольких людей, задержки были огромными, и на поле боя эти машины походили на стадо неповоротливых железных консервных банок.

Профессор Василий отложил мел и стряхнул с пальцев меловую пыль.

— Так продолжалось до 391 года имперского летоисчисления, когда одна гениальная учёная Викторианской империи изменила всё.

Он написал на доске имя.

Яна Лавлейс.

— Доктор Лавлейс предложила революционную концепцию. Она считала, что вместо того, чтобы несколько человек по отдельности управляли разными частями меха, следует напрямую соединить сознание одного человека с мехом.

— Теоретическая основа была такова: человеческая нервная система сама по себе является чрезвычайно эффективной управляющей сетью. Когда мы хотим поднять руку, мозгу не нужно отдельно посылать команды каждой мышце, каждому сухожилию. Ему достаточно подать сигнал «поднять руку», а нервная система автоматически согласует все детали.

— Если соединить человеческую нервную систему с системой управления меха, пилот сможет управлять мехом так же, как собственным телом.

Профессор Василий повернулся и посмотрел на Наташу.

— Так она и разработала спинальные зонды.

— В 392 году эта технология прошла первое боевое испытание. Один новый мех с одним пилотом в пограничном сражении разгромил три устаревших многоместных меха Усарского Союза. Скорость реакции, подвижность, координация — превосходство было полным.

— С этого момента война вступила в новую эпоху.

— Благодаря этой технологии Викторианская империя получила на поле боя огромное преимущество. Старые мехи Усарского Союза на фоне новых машин ничем не отличались от мишеней.

— Так продолжалось до зимы 394 года, когда Усарский Союз любой ценой, всеми возможными способами — включая шпионаж, подкуп и обратную разработку — наконец создал собственную технологию спинальных зондов.

— Вдобавок зима в тот год пришла особенно рано. Метель перекрыла большую часть линии фронта, наступление Виктории вынужденно захлебнулось, и линия фронта снова стабилизировалась. В таком виде она держится до сих пор.

Профессор Василий сделал паузу.

В аудитории стояла тишина.

Все ждали продолжения.

На этот раз Наташа тоже слушала со всем вниманием.

Её мозг стремительно записывал каждую деталь.

— Вот таков исторический фон технологии спинальных зондов.

Профессор Василий направил указку на Наташу.

— А теперь, студентка Петрова, мой вопрос:

— В первоначальной конструкции доктора Лавлейс основное место введения спинальных зондов приходилось на какой позвонок? И почему в последующих усовершенствованных версиях место введения сместили на два позвонка ниже?

По аудитории прошёл лёгкий ропот.

Вопрос был довольно редким.

Это был не основной материал учебника, а небольшой технический фрагмент, спрятанный в примечании.

Большинство студентов такие вещи вообще не запоминали.

Но Наташа помнила.

Она помнила каждое слово из учебника. Включая примечания.

Она глубоко вдохнула.

— Первоначальная конструкция предусматривала третий шейный позвонок, профессор.

Голос у неё был ровным.

— Доктор Лавлейс выбрала это место, потому что третий шейный позвонок находится ближе к мозгу. Задержка передачи нервного сигнала там минимальна, и теоретически это позволяло достичь наивысшей скорости реакции.

— Но во время боевых испытаний у этой конструкции обнаружился смертельный недостаток.

— Третий шейный позвонок расположен слишком близко к продолговатому мозгу, а продолговатый мозг отвечает за базовые жизненные функции — дыхание, сердцебиение и прочее. Если при введении зонда угол хотя бы немного отклонялся или в бою пилот получал удар, зонд мог повредить продолговатый мозг — и пилот погибал на месте.

— Трое из первой группы испытателей погибли именно по этой причине.

— Поэтому в последующих усовершенствованных версиях место введения сместили вниз, к пятому шейному позвонку.

— Это место находится дальше от продолговатого мозга, и безопасность значительно повысилась. Хотя задержка передачи нервного сигнала увеличилась примерно на 0,03 секунды, эта цена считается приемлемой.

— Потому что живой пилот, даже если он медленнее на 0,03 секунды, полезнее мёртвого.

Доктор Лавлейс — человек очень особенный

Наташа договорила.

В аудитории всё ещё было тихо.

Профессор Василий смотрел на неё несколько секунд.

Потом уголок его губ дрогнул.

Не улыбка. Но уже и не прежнее ледяное выражение.

— Хорошо. — Он кивнул. — Похоже, студентка Петрова всё-таки хорошо знакома с материалом учебника. Включая те примечания, которые большинство обычно пропускает.

— Просто не слишком умеет сосредотачиваться на лекции.

Он положил указку обратно на кафедру.

— На этот раз я оставлю это без последствий. Но если в следующий раз снова замечу, что вы витаете в облаках, так легко не отделаетесь.

— Садитесь.

— Да, профессор. Спасибо, профессор.

Наташа села.

Стул снова скрипнул по полу.

Сердце у неё всё ещё билось чуть быстрее обычного.

Сбоку её легонько ткнули.

Наташа повернула голову.

Справа от неё сидела девушка по имени Анна — тоже особая стипендиатка из простолюдинов, тоже первокурсница этого года.

Каштановые волосы собраны в хвост, на лице немного веснушек, глаза большие. Сейчас она смотрела на Наташу с тревогой.

— Ты в порядке? — тихо спросила Анна. — Ты всю эту неделю какая-то не такая. И с лица бледная.

Наташа покачала головой.

— Всё нормально.

— Правда?

— Правда.

Анна, судя по виду, не очень-то поверила, но расспрашивать не стала.

Только снова толкнула Наташу пальцем в руку и бросила на неё взгляд, означавший «знаю, что ты врёшь, но разоблачать не буду», — а потом опять повернулась к кафедре.

Наташа тоже перевела взгляд на доску.

Профессор Василий объяснял технические детали спинальных зондов.

Материал металлических зондов, механизм преобразования нервного сигнала, протоколы безопасности при подключении.

Всё это Наташа знала.

Она даже могла дословно воспроизвести каждый абзац учебника.

Но сейчас в голову ничего не лезло.

Она думала о другом.

О множестве других вещей.

О своей родине.

О деревне, которую сравняли с землёй.

Деревянные дома. Пшеничные поля. Колокольный звон церкви.

И люди, убитые во время «операции по зачистке бандитов».

Её родители.

Соседи.

Лица, знакомые и незнакомые.

Она вспомнила юношу, который в тот вечер лежал в переулке.

Она его не знала.

Она просто выполнила приказ брата: обустроила место рядом с трупом, подделала улики, потом нашла у него папку с документами и забрала её.

Она даже не посмотрела ему в лицо.

Помнила только его руку.

Очень холодную.

Как кусок льда.

Она вспомнила свою соседку по комнате.

Павелу фон Шварц.

Сереброволосую, совсем маленькую, на вид хрупкую аристократку.

Они виделись всего несколько раз.

В поезде. В общежитии. В коридоре.

Всего, наверное, не сказали друг другу и сотни фраз.

Но Наташа сама не понимала почему — она всё время вспоминала Павелу.

Вспоминала, как та смотрела на неё в поезде: спокойно, с лёгким любопытством.

Вспоминала, как Павела поправляла ей воротник в комнате.

Вспоминала её голос.

Наташа не понимала, почему это для неё важно.

Не должно было быть важно.

Павела — дворянка.

Из семьи фон Шварц.

Одна из тех, кто должен стоять по другую сторону.

Но Наташе всё равно было важно.

Она хотела знать: если Павела узнает, что она сделала, как посмотрит на неё?

Сочтёт ли её убийцей?

Хладнокровной тварью, которая ради цели не остановится ни перед чем?

Или поймёт?

Наташа не знала.

И не знала, почему вообще об этом думает.

Она вступила в «Огонь свободы», чтобы погибло меньше усарцев.

Чтобы война закончилась раньше.

Чтобы больше деревень не становилось её второй, третьей родиной.

Но операция той ночью…

Брат не скрывал от неё цели операции.

Он сказал всё прямо.

Убить осведомителя Службы имперской безопасности. Подставить Генеральный штаб имперской армии. Создать раскол между партией войны и партией мира. Ослабить партию мира.

Объективно это продлило бы войну.

Заставило бы погибнуть ещё больше людей.

Но брат сказал: это ради «Войны, которая положит конец всем войнам».

Сделать цену настолько чудовищной, чтобы никто не смог её вынести.

Настолько чудовищной, чтобы больше никто не посмел начать войну.

Тогда Наташа не возразила.

Она выполнила приказ.

Но теперь…

Нет, не теперь. Сомневаться она начала уже тогда.

Действительно ли эта война так остановится?

Сколько ещё людей в итоге погибнет?

Если её соотечественники узнают, что она сделала, — поймут ли её?

Или решат, что она их предала?

Под партой пальцы Наташи сплелись между собой.

Ногти впились в ладони.

Было немного больно.

— …Итак, на этом сегодняшняя тема закончена.

Голос профессора Василия выдернул её обратно в реальность.

— Перед окончанием занятия у меня есть ещё одно объявление.

Он взял с кафедры лист с документом.

— Доктор Яна Лавлейс, то есть изобретательница технологии спинальных зондов, недавно прибыла в Айзенбург.

— В скором времени она выступит с научной лекцией в Королевской рыцарской академии.

— Точное время и место сообщат позже. Желающие могут её посетить.

— Всё. Занятие окончено.

В аудитории зазвучали отодвигаемые стулья, захлопываемые книги, голоса переговаривающихся студентов.

Но Наташа заметила кое-что странное.

Окружающие студенты — особенно имперские дворяне.

У многих на лицах мелькнуло какое-то неловкое выражение.

Будто они услышали новость, которую не слишком хотели слышать.

Наташа повернулась к Анне.

— Что с ними?

Анна как раз собирала книги. Услышав вопрос, она подняла голову — и на её лице оказалось то же странное выражение.

— Ты не знаешь?

— Не знаю чего?

— Репутации доктора Лавлейс… — Анна понизила голос. — Ты правда не знаешь?

Наташа покачала головой.

Анна огляделась, убедилась, что их никто не слушает, и наклонилась чуть ближе.

— Доктор Лавлейс и правда гений. Этого никто не станет отрицать.

— Но вместе с тем она… как бы сказать… — Анна задумалась, подбирая слова. — Очень, очень, очень особенный человек.

Мяу?

— Так насколько она особенная? — спросила Павела.

Она стояла перед латунной решётчатой дверью подъёмника и смотрела на редкое, едва уловимое выражение лица Маргариты фон Оппенхаймер.

Это выражение было трудно описать.

Не смущение. И не тревога.

Скорее… заранее возникшее сочувствие?

Будто один человек смотрит, как другой вот-вот шагнёт в ловушку, но останавливать не собирается — только мысленно желает ему удачи.

Маргарита фон Оппенхаймер молчала две секунды.

Потом сказала:

— Увидишь — поймёшь.

— …Это нельзя назвать хорошим ответом.

— Зато сейчас это единственный ответ.

Маргарита фон Оппенхаймер протянула руку и отодвинула латунную решётчатую дверь подъёмника.

Ось двери издала низкий, плавный щелчок — словно сцепились шестерёнки точного часового механизма.

— Заходи.

Павела вошла в подъёмник.

Это был паровой подъёмник отличной работы.

Со всех сторон его окружали полированные латунные решётки; на каждом медном столбике были выгравированы тонкие узоры, а стыки сходились без малейшего зазора.

Пол был настелен тёмными досками твёрдой древесины, отполированными до глухого блеска.

В потолок была врезана небольшая газовая лампа с матовым стеклянным плафоном; свет от неё лился мягко и ровно.

Всё устройство источало то ощущение, какое бывает только у тщательно ухоженной мебели в дворянском поместье.

Маргарита фон Оппенхаймер вошла следом, закрыла решётчатую дверь и нажала одну из латунных кнопок в ряду на стене.

Подъёмник тронулся почти бесшумно.

Он опускался так плавно, что Павела едва ощущала движение.

Только едва слышный шелест воздуха у ушей да доносившийся откуда-то из глубины ритмичный, похожий на сердцебиение звук парового насоса напоминали ей, что она спускается под землю.

Она посмотрела наружу.

Вокруг подъёмника тянулась широкая шахта.

Стены были сложены не из грубого камня, а из гладко отшлифованного серо-белого камня; на поверхности почти не было видно стыков.

Через каждые несколько метров в стены были вмонтированы газовые светильники: латунные основания, резные стеклянные плафоны, тёплый и ровный свет без малейшего колебания.

Трубы аккуратными рядами спускались вдоль стен — все из новой меди, начищенной до блеска; каждый изгиб был либо точным прямым углом, либо выверенной дугой, словно их отмеряли по линейке.

Иногда попадались боковые проходы. На входах стояли тяжёлые железные двери с номерными табличками, а из щелей пробивался яркий белый свет.

Запах воздуха отличался от наружного.

В нём чувствовался чистый, слегка металлический оттенок, смешанный с запахом химических реактивов.

Не сказать чтобы неприятный, но и приятным его точно было не назвать.

Павела сморщила нос.

С того разговора, когда Маргарита фон Оппенхаймер пришла к ней, прошло больше недели.

Теперь Павела уже могла бегать и прыгать.

Хотя Элеонора всё равно не успокоилась и заставила врачей трижды проверить её с ног до головы; только когда каждый показатель оказался в норме, она нехотя согласилась на выписку.

Даже в день выписки выражение лица Элеоноры говорило: «Я разрешаю тебе выйти, но оставляю за собой право в любой момент притащить тебя обратно».

И всё же в итоге она позволила Маргарите забрать Павелу.

Павела не знала, о чём именно они договорились без неё.

Но в момент прощания она чувствовала: под выражением лица Элеоноры скрывалось очень многое.

А Маргарита фон Оппенхаймер.

Теперь наконец-то была готова сказать, кто именно хочет с ней встретиться.

…

Павела прикинула глубину.

Они опустились уже как минимум на двадцать метров.

И всё ещё продолжали спускаться.

— Что это за место? — спросила она.

— Седьмое отделение Королевского исследовательского института, — ответила Маргарита фон Оппенхаймер. — Занимается разработкой и испытанием технологий, связанных с мехами.

— Самое передовое исследовательское место во всей Виктории. Без исключений.

— Под землёй?

— Под землёй.

Маргарита опёрлась о латунную решётку и скрестила руки на груди.

— Потому что некоторые испытания… не слишком подходят для поверхности.

— К тому же подземная среда стабильнее: температуру, влажность и вибрационные помехи гораздо проще контролировать. Для точных экспериментов это идеальные условия.

— Разумеется, — она на мгновение умолкла, — есть и ещё одна причина: доктор Яна Лавлейс сказала, что на поверхности слишком шумно. Слишком много неважных людей, слишком много бессмысленного общения, слишком много совещаний, пожирающих время.

— Ей требовалось тихое место, где её не будут беспокоить и где она сможет сосредоточиться на работе.

— И империя дала ей вот это.

Она кивком указала на шахту за решёткой.

— Всё Седьмое отделение: от тридцати до шестидесяти метров под землёй, пространство в три этажа — полностью в её распоряжении.

— Она может делать что хочет и взрывать что хочет. Лишь бы не взорвала весь Айзенбург к небесам.

— …Звучит так, словно вы тут приручаете бомбу замедленного действия.

— Примерно так.

Маргарита фон Оппенхаймер негромко усмехнулась.

— Но эта бомба замедленного действия — один из самых ценных активов империи.

— Изобретённая ею технология спинальных зондов позволила Виктории на целых четыре года обогнать Усарский Союз на поле боя.

— Усовершенствованная ею конструкция парового котла увеличила время автономной работы мехов на сорок процентов.

— Предложенная ею теория преобразования нервных сигналов легла в основу всех нынешних учебных курсов для пилотов мехов.

— Поэтому империя готова дать ей всё, чего она пожелает.

— Лишь бы она продолжала работать.

— Лишь бы продолжала выдавать результаты.

Подъёмник опустился ещё на несколько метров.

Павела увидела, что труб на стенах стало больше.

Но, как и выше, все они были выложены безупречно ровно.

Некоторые трубы были очень толстые — больше полуметра в диаметре, покрытые белоснежным теплоизоляционным материалом и крепко стянутые латунными обручами.

Другие были тонкими, толщиной с палец, зато их было множество: они расходились по стенам точной сеткой, а в каждой точке пересечения стоял маленький вентиль.

Встречались и прозрачные трубы; внутри них текли жидкости разных цветов.

Зелёная, синяя, фиолетовая — и даже одна странного флуоресцентно-жёлтого оттенка.

— А это что? — Павела указала на прозрачные трубы.

— Охлаждающая жидкость, смазка, химические реактивы, — сказала Маргарита фон Оппенхаймер. — Лабораториям Седьмого отделения требуется очень много подобных веществ.

— Поэтому всё подземное пространство устроено как гигантская система циркуляции. Трубы соединяют каждую лабораторию, каждый испытательный полигон, каждое хранилище.

— Доктор Лавлейс говорит, что так эффективнее.

— Она не любит тратить время на переноску материалов.

Подъёмник продолжал спускаться.

Павела заметила перемены.

Газовые светильники на стенах стали попадаться реже.

Их начал вытеснять другой источник света.

Бледно-синий свет. Яркий и холодный.

Он пробивался из щелей боковых дверей.

Просачивался из-за стёкол, похожих на наблюдательные окна в стенах.

Цвет этого света менял атмосферу всей шахты.

Делал её… какой-то иной.

Павела посмотрела в одно из наблюдательных окон.

За стеклом была комната.

В комнате стоял операционный стол.

На столе лежало… что-то.

Накрытое белой тканью, так что форму было не разобрать.

Но очертания под тканью…

Не слишком походили на человека.

И не слишком походили на мех.

Скорее на нечто среднее между одним и другим.

Подъёмник опустился ещё на несколько метров.

Другое наблюдательное окно.

На этот раз Павела разглядела яснее.

В комнате стоял ряд стеклянных резервуаров.

В каждом резервуаре плавали… органы?

Нет, не настоящие органы.

Какие-то бионические, созданные из металла и полупрозрачного материала.

Сердце, лёгкие, печень.

Они едва заметно пульсировали в стеклянных сосудах, словно живые.

Павела сглотнула.

Подъёмник продолжал спуск.

Газовые светильники на стенах исчезли совсем.

Остался только бледно-синий свет.

Он сочился из дверных щелей и наблюдательных окон со всех сторон.

Окрашивая всю шахту в странный цвет — словно подводный мир.

Павела увидела ещё больше комнат.

В одной рука меха висела в воздухе и сама себя разбирала: детали одна за другой падали на пол, а потом сами же взлетали обратно и собирались заново.

В другой одна стена была сплошь увешана скелетами разных животных; рядом с каждым скелетом крепился соответствующий чертёж механической конструкции.

В ещё одной стоял огромный стеклянный резервуар, полный вязкой зелёной жидкости. В ней плавали бесчисленные крошечные светящиеся частицы — словно что-то живое.

Запах воздуха тоже изменился.

Это уже не был чистый запах металла и химических реактивов.

Он стал сложнее — и неприятнее.

Будто смешались дезинфицирующий раствор, консервант, машинное масло и какой-то неуловимый душок разлагающейся органики.

Павела нахмурилась.

Подъёмник начал замедляться.

Словно приближался к конечной точке.

Павела посмотрела на Маргариту фон Оппенхаймер.

Та по-прежнему была спокойна.

Подъёмник опустился ещё на несколько метров.

И остановился.

Маргарита медленно отодвинула решётчатую дверь.

— Прибыли. — Её голос стал чуть ниже обычного.

Павела вышла из подъёмника.

И замерла.

Перед ней был не коридор.

А огромное пустое пространство.

Потолок уходил так высоко, что терялся из виду; в темноте можно было различить лишь бесчисленные толстые трубы и стальные балки, уходившие во тьму.

Пол был из полированного чёрного мрамора — гладкий, как зеркало; в нём отражались бледно-синие дуговые лампы наверху.

В дальнем конце пространства стояла огромная дверь.

Двустворчатая железная дверь — больше пяти метров в высоту и больше трёх в ширину.

Её поверхность покрывали сложные медные украшения, похожие на какие-то древние руны.

И сейчас эта дверь издавала звук.

Раскатистый грохот.

Словно за ней двигалось что-то огромное.

Или дрожала сама дверь.

Павела уставилась на неё.

Она почувствовала, как сердце забилось быстрее.

Грохот становился всё громче.

А затем…

Дверь начала медленно открываться.

Механический замок выдал череду звонких щелчков; шестерни повернулись, засовы отъехали.

Из щели хлынул ещё более яркий бледно-синий свет.

Спина Павелы похолодела, и рука сама потянулась к поясу.

Хотя там ничего не было.

Дверь открывалась очень медленно.

Один сантиметр. Два. Три.

Свет вытекал из щели и ложился на пол всё более широкой полосой.

Павела увидела…

Кота.

Белого кота в чёрном цилиндре.

Он вышел из дверной щели.

Двигался кот очень изящно.

Хвост держал высоко поднятым, усы едва заметно подрагивали.

Цилиндр сидел на голове ровно, как полагается, а из-под полей смотрели голубые глаза.

Кот подошёл к порогу и остановился.

Он поднял голову и посмотрел на Павелу.

Павела тоже смотрела на него.

Два живых существа глядели друг на друга примерно три секунды.

И одновременно склонили головы набок.

— Мяу? — с недоумением произнёс кот.

— …Мяу? — так же озадаченно отозвалась Павела.

Кот и кошка, или кошка

Павела ещё не успела оправиться от потрясения, как из щели в двери вышла ещё одна кошка.

Это была чёрная кошка.

Она была чуть крупнее белого кота, шерсть — чисто-чёрная, в бледно-синем свете отливала шёлковым блеском.

На голове у неё была изящная дамская шляпка из тёмно-фиолетового бархата; поля украшало маленькое белое перо.

Чёрная кошка подошла к белому коту и остановилась рядом.

Потом повернула голову и посмотрела на него.

— Мяу-мяу!

Голос у чёрной кошки был резкий, с явным укором.

Уши белого кота тут же поникли.

— Мяу…

Он мяукнул тихо и очень обиженно.

— Мяу-мяу-мяу!

В голосе чёрной кошки стало ещё больше строгости, а хвост резко хлестнул по воздуху, словно подчёркивая особо важный момент.

Белый кот опустил голову; поля цилиндра почти скрыли всю его морду.

— Мяу…

Он снова тихонько мяукнул, будто извинялся.

Чёрная кошка пристально смотрела на него несколько секунд, затем удовлетворённо кивнула.

— Мяу.

Это «мяу» прозвучало уже куда мягче.

Потом чёрная кошка развернулась к Павеле.

Она подняла правую переднюю лапу, приложила к груди, слегка согнулась и исполнила совершенно правильный поклон — такой, каким кланяются люди из дворянских семей.

Движение было плавным и изящным. Совсем не похожим на то, что вообще может сделать кошка.

Павела застыла.

Она моргнула.

Потом моргнула ещё раз.

И повернулась к Маргарите фон Оппенхаймер.

Маргарита сохраняла спокойное выражение лица, будто всё происходящее было обычнейшей повседневностью.

Она слегка склонилась и ответила чёрной кошке поклоном.

— Благодарю госпожу Эдину за то, что она лично вышла нас встретить, — сказала Маргарита фон Оппенхаймер. — Шум при открытии двери был всего лишь небольшой оплошностью. Мы не станем принимать его близко к сердцу.

Чёрная кошка — то есть госпожа Эдина — ещё дважды мяукнула.

— Мяу-мяу.

По тону это звучало как: «Ну и хорошо».

Затем она развернулась и кончиком хвоста легонько стукнула белого кота по голове.

— Ха!

Белый кот тут же подпрыгнул, и цилиндр едва не слетел у него с головы.

Он поспешно придержал шляпу лапой, а потом, следом за госпожой Эдиной, направился внутрь.

Госпожа Эдина прошла несколько шагов, оглянулась на Павелу и Маргариту фон Оппенхаймер.

— Мяу.

Смысл этого «мяу» был совершенно очевиден: следуйте за мной.

Павела стояла на месте и не двигалась.

Её мозг изо всех сил пытался переварить всё, что только что произошло.

Кошки.

Кошки в шляпах.

Кошки, которые умеют кланяться.

Кошки, способные разной интонацией «мяу» выражать сложные мысли.

И ещё одну кошку зовут «госпожа Эдина».

Я сегодня что, не до конца проснулась?

Или я что-то съела и теперь вижу галлюцинации?

Или же…

На самом деле я всё ещё лежу на койке в медицинском корпусе, а это всё — сон от высокой температуры?

Она повернулась к Маргарите.

— Я… — Голос у неё был немного сухой.

— Сегодня ты прекрасно выспалась, — сказала Маргарита фон Оппенхаймер.

— Тогда…

— Утром ты ела только хлеб и молоко.

— … — Павела помолчала несколько секунд.

— Значит, это правда?

— Да, — сказала Маргарита фон Оппенхаймер. — Это правда.

— Добро пожаловать в Седьмое отделение доктора Лавлейс.

Она шагнула внутрь.

Павела глубоко вдохнула и последовала за ней.

Мир за дверью оказался ещё нелепее.

Это было огромное открытое пространство.

Потолок по-прежнему уходил так высоко, что терялся из виду, но стены больше не были холодным камнем — их выкрасили в тёплый кремовый цвет.

Повсюду горели те самые бледно-синие дуговые лампы, освещая всё помещение почти как днём.

Пол теперь был не из гладкого мрамора, а покрыт толстым ковром — тёмно-красным и очень мягким под ногами.

Но Павелу потрясло не убранство.

А местные «сотрудники».

Все они были кошками.

Кошки были повсюду.

Павела увидела рыжего кота в маленьком белом халате. Он стоял у рабочего стола, прижимал передней лапой чертёж, а другой лапой держал карандаш и что-то им чертил.

Рядом с ним стояла чёрно-белая кошка, тоже в белом халате, и внимательно рассматривала через лупу какую-то деталь на чертеже.

Время от времени две кошки переговаривались.

— Мяу?

— Мяу-мяу.

— Мяу!

— Мяу-мяу-мяу.

Потом рыжий кот сделал на чертеже ещё несколько штрихов, и чёрно-белая кошка удовлетворённо кивнула.

Взгляд Павелы двинулся дальше.

Она увидела ещё больше кошек.

Серая кошка в защитных очках работала на небольшом паровом сверлильном станке.

Рычаг станка был переделан: теперь его форма подходила для кошачьей лапы.

Серая кошка ловко потянула рычаг, и сверло проделало в металлической пластине точное отверстие.

Другая белая кошка стояла на лестнице и лапами крутила огромный вентиль.

Вентиль был тяжёлым; белой кошке пришлось приложить немало усилий, чтобы открыть его, и тогда из трубы вырвалась струя белого пара.

Белая кошка спрыгнула с лестницы, потёрла лапы и довольно мяукнула.

А ещё одна трёхцветная кошка сидела на высоком табурете перед сложным прибором.

На приборе было множество шкал и стрелок; трёхцветная кошка аккуратно поворачивала лапой одну из ручек и пристально следила за движением стрелки.

Павела заметила, что всё оборудование в этом пространстве было специально переделано.

Высоту рабочих столов уменьшили — примерно до половины обычной.

Стулья заменили высокими табуретами, чтобы кошкам было удобно запрыгивать и спрыгивать.

Дверные ручки были продолговатыми, чтобы кошка могла зацепить их лапой и потянуть.

Даже лестницы переделали: каждая ступень была всего около десяти сантиметров высотой, зато около тридцати в ширину — как раз удобно для кошачьей походки.

На стенах установили множество маленьких площадок и мостков — что-то вроде «скоростных дорог» для кошек.

Павела увидела, как чёрная кошка прыгнула с одной площадки на другую, а потом, перепрыгивая дальше вдоль стены, добралась почти до самого потолка и нырнула в вентиляционное отверстие.

По пути ей попадалось всё больше кошек.

Одни работали, другие отдыхали, третьи переговаривались между собой.

Несколько кошек заметили Маргариту фон Оппенхаймер, прервали работу и поздоровались с ней.

— Мяу-у.

— Мяу-мяу!

— Мяу.

Маргарита фон Оппенхаймер отвечала каждой.

— Добрый день, господин Леонардо.

— Да, я снова пришла, госпожа Флоренс.

— Как продвигается ваш новый проект, Сести?

Павела слушала эти разговоры и чувствовала, как её картина мира рушится с очень большой скоростью.

А взгляды, которые кошки бросали на Павелу…

Павела это чувствовала.

Они смотрели не как на «человека».

Они смотрели как на «свою».

В их взглядах было полно любопытства.

Некоторые кошки даже бросили работу и пошли за ней, перешёптываясь.

Павела прекрасно слышала мяуканье у себя за спиной.

— Мяу-мяу?

— Мяу-у.

— Мяу-мяу-мяу!

— Мяу…

Она не знала, что они говорят.

Но чувствовала эти взгляды.

Словно на неё смотрели как на милую зверушку, которую нужно изучить.

У Павелы по спине побежали мурашки.

Она ускорила шаг и пошла вплотную за Маргаритой фон Оппенхаймер.

Буду тискать весь день!!!

Госпожа Эдина остановилась перед одной из дверей.

Эта дверь отличалась от остальных.

Не походила ни на железную, ни на деревянную.

Это была чисто-белая дверь, поверхность гладкая, как зеркало.

Ни ручки, ни замочной скважины, ни единого украшения.

Просто чисто-белый идеальный прямоугольник.

Госпожа Эдина повернулась к Павеле.

— Мяу.

Тон у неё был очень торжественный.

Потом она посмотрела на Маргариту фон Оппенхаймер.

— Мяу-мяу.

Маргарита фон Оппенхаймер кивнула.

— Понимаю. — Она повернулась к Павеле. — Доктор Лавлейс хочет сначала встретиться с тобой наедине.

Павела взглянула на Маргариту фон Оппенхаймер.

— Со мной?

— Да.

В её взгляде  было что-то вроде… поддержки?

Или, скорее: «Ты справишься»?

Павела глубоко вдохнула.

— Ладно.

Она направилась к белой двери.

Госпожа Эдина отступила в сторону, освобождая ей путь.

Павела протянула руку и положила ладонь на дверь.

Поверхность оказалась тёплой.

С той теплотой, какая бывает только у… живой плоти.

Она с силой надавила.

Дверь бесшумно открылась.

Павела вошла внутрь.

И затем —

почти в тот же миг —

мир изменился.

Павела почувствовала, как её тело падает.

Словно кто-то внезапно перерезал все связи между ней и реальностью.

Всё вокруг стремительно отдалялось.

Белая дверь.

Госпожа Эдина за дверью.

Маргарита фон Оппенхаймер.

Кошки в шляпах.

Вся лаборатория.

Свет, звуки, запахи —

всё уходило прочь.

Павела уже хотела дёрнуться.

И в следующее мгновение поняла, что происходит.

Ментальное пространство!

Опять?!

Она попыталась ухватиться за что-нибудь.

Но пальцы сомкнулись лишь на пустоте.

Она хотела закричать.

Но голос утонул в этой белизне, не оставив даже эха.

Павела чувствовала, как двигаются губы, как дрожит горло, но наружу не выходило ни звука.

Падение продолжалось.

Всё быстрее.

Всё глубже.

Она ощущала собственное сознание.

Огромная, неодолимая сила тащила его вниз, в какую-то бездонную пропасть.

Время потеряло смысл.

Пространство потеряло смысл.

Она не знала, сколько длилось падение.

Секунду?

Минуту?

Час?

Или целую вечность?

А потом —

всё прекратилось.

Когда Павела снова смогла разглядеть окружение, она поняла, что больше не находится в подземной лаборатории.

Она стояла в чисто-белом пространстве.

В безупречной, бесконечной белизне.

Ни стен. Ни потолка. Ни пола.

Или, наоборот, и стены, и потолок, и пол были повсюду.

Белизна простиралась до края взгляда — без единого ориентира, без тени, без текстуры.

Словно она стояла на огромном чистом холсте.

Павела опустила глаза к своим ногам.

Тень у неё была.

Она подняла голову.

Вокруг по-прежнему лежала только белизна.

Ни звука.

Ни движения воздуха.

Казалось, даже дыхание поглощено этой белизной.

Сердце Павелы забилось быстрее.

Она знала, что это за место.

Ментальное пространство.

Она снова вошла в ментальное пространство.

То же самое чувство, что и в прошлый раз, когда она попала в ментальное пространство Пути Башни.

То чувство, когда тебя втягивает в глубины сознания.

Когда грань между реальностью и иллюзией начинает расплываться.

Но в этот раз всё было иначе.

В прошлый раз — чёрная башня, серая пустошь, блуждающие души.

Сейчас — чистая белизна, пустота, мир настолько чистый, словно его только что создали.

— Как интересно.

За её спиной раздался женский голос.

Лёгкий, с оттенком любопытства и удивления.

— Твоё ментальное пространство, оказывается, такое чистое.

— Совсем никаких следов загрязнения.

— Как холст, на котором ещё ничего не нарисовали.

Тело Павелы мгновенно напряглось.

Мышечная память взяла управление на себя.

Она развернулась, оттолкнулась правой ногой и рванула к источнику голоса, как стрела, сорвавшаяся с тетивы.

Левая рука сжалась в кулак и метнулась прямо в горло противника.

Тот, кто может появиться в моём ментальном пространстве, — почти наверняка снова Привратник.

Или что-то похожее.

После прошлого раза я уже поняла одну вещь:

таких слушать нельзя ни секунды.

Каждое их слово — ловушка.

Каждый совет — приманка.

Поэтому лучший способ —

Сначала бить, потом разбираться!

Но её кулак не достиг цели.

Чья-то рука перехватила её за запястье.

Хватка была сильной, но не грубой.

Точной, выверенной — ровно такой, чтобы остановить атаку.

Зрачки Павелы сузились.

Она тут же сменила приём.

Левую руку перехватили — значит, в ход пойдёт правая.

Правый локоть взлетел вверх, метя противнице в подбородок.

Одновременно левая нога пошла вперёд подсечкой — по колену.

Но противница тоже двинулась.

Рука, державшая её запястье, внезапно разжалась, а сама женщина отступила на полшага и ушла от удара локтем.

В то же мгновение другая рука опустилась вниз и блокировала подсечку.

Павела не остановилась.

Её тело развернулось в воздухе; едва правая нога коснулась земли, она снова оттолкнулась, закрутилась волчком, и левая нога, вложив в удар всю силу тела, хлестнула противницу по поясу.

Женщина подняла руку и приняла удар.

Но Павела почувствовала, как у той дрогнула рука.

По силе преимущество было за ней.

Она не дала противнице перевести дух.

Приземлиться. Рвануть вперёд. Правым кулаком — прямо в грудь.

Противница ушла в сторону, но левая рука Павелы уже последовала за ней и поймала её за плащ.

Резкий рывок.

Противница потеряла равновесие и наклонилась вперёд.

Павела шагнула следом и ударила плечом ей в грудь.

Бах.

Обе рухнули на землю.

На эту чисто-белую, лишённую настоящей плотности «землю».

Павела оказалась сверху. Левой рукой прижала противнице плечо, правую сжала в кулак, подняла и уже готовилась обрушить вниз.

И тут —

капюшон противницы, сбитый во время схватки, упал назад.

Открылось лицо.

Кулак Павелы замер в воздухе.

Она застыла.

Длинные золотые волосы рассыпались по белому фону и казались ослепительно яркими.

Изумрудные глаза — словно два отшлифованных самоцвета.

Тонкие черты лица, светлая кожа, лёгкая улыбка у уголков губ.

Это лицо…

Павела его видела.

Сказать «видела» — слишком мало.

Оно было до невозможности знакомым.

Эта женщина почти ничем не отличалась от Виктории.

Те же золотые волосы.

Те же изумрудные глаза.

Те же очертания черт.

Даже улыбка —

полная любопытства, восторга и выражения «я нашла что-то интересное».

Та самая улыбка, с которой Виктория впервые посмотрела на Павелу.

Немногие отличия сводились только к тому, что эта женщина была старше и черты её лица — взрослее.

В голове Павелы стало пусто.

Кулак всё ещё висел в воздухе.

Губы чуть приоткрылись.

И именно в этот миг её замешательства —

противница двинулась.

Улыбка женщины стала ещё заметнее.

С лёгкой хитринкой.

Она резко подняла ноги, упёрлась коленями Павеле в пояс.

Одновременно обеими руками схватила её за плечи.

Толчок и рывок.

Павела почувствовала, как снизу пришла огромная сила.

Тело её потеряло равновесие, и её перевернули.

Положение мгновенно сменилось.

Теперь уже эта женщина сидела сверху.

Павела попыталась сопротивляться.

Но противница уже прижала ей плечи руками, колени упёрла по обе стороны талии и навалилась всем весом.

Павела не могла пошевелиться.

А сразу после этого —

женщина протянула руки.

Обеими ладонями обхватила щёки Павелы.

И начала тискать.

С силой.

Мять, как тесто.

— А-а-а-а!

Женщина издала восторженный визг.

— Маленькая Виктория не соврала!

— Она и правда невероятно милая!

— Какая мягкость!

— Какое личико!

— Великолепно!

В голове Павелы снова стало пусто.

Её щёки мяли так, что лицо теряло форму.

Она чувствовала, как пальцы женщины с силой давят, тянут и разминают её щёки.

Словно та играла с особо интересной игрушкой.

— М-мф…!

Павела попыталась заговорить.

Но рот ей так перемяли, что она не могла его открыть.

Получались только невнятные звуки.

— Вот именно эта реакция! — продолжала женщина. — Она просто слишком милая!!

— Буду тискать весь день!!!

Впереди — милашка

Павела теперь ещё сильнее сомневалась, проснулась ли она сегодня вообще.

Если проснулась, почему всё обернулось вот так?

Или этот мир сам по себе настолько нелеп?

Сейчас она сидела на стуле.

Перед ней стояло зеркало.

А в зеркале она видела себя…

Волосы ей собрали в два маленьких хвостика.

Один слева, другой справа.

Они торчали вверх, как два кроличьих ушка.

И ещё были перевязаны тёмно-красными лентами.

Концы лент свисали вниз и тихонько покачивались по обе стороны её лица.

Павела смотрела на своё отражение и молчала.

За спиной раздался довольный вздох.

— Идеально.

Так сказала эта женщина — точнее, доктор Яна Лавлейс.

Доктор Лавлейс стояла за спиной Павелы, уперев руки в бока, как художник, любующийся только что законченной скульптурой.

— Именно то самое ощущение.

— Милота на грани преступления.

— Вкус маленькой Виктории, как всегда, безупречен.

Павела глубоко вдохнула.

— Доктор.

— М-м?

— Я могу это разобрать?

— Не-а.

Доктор Лавлейс ответила предельно решительно.

— Почему?

— Потому что ты напала на меня, не сказав ни слова.

Доктор Лавлейс обошла Павелу, наклонилась к ней и посмотрела с выражением человека, который сейчас всё разумно объяснит.

— Это очень невежливо.

— Так что теперь я немного поиграю с твоими волосами. Будем считать это компенсацией.

— Справедливо, правда?

Павела открыла рот.

Хотела возразить.

Но обнаружила, что возразить ей, в сущности, нечего.

Она действительно бросилась в атаку, не сказав ни слова.

Да, у меня были на то веские причины: в прошлый раз в ментальном пространстве тот Привратник втянул меня в весьма неприятную историю.

Но со стороны — особенно с точки зрения вежливости —

это и правда выглядит не лучшим образом.

Павела вздохнула.

— …Ладно.

— Отлично!

Доктор Лавлейс удовлетворённо кивнула.

Потом откуда-то вытащила расчёску и принялась поправлять выбившиеся пряди у Павелы на лбу.

— Чуть-чуть левее…

— Нет, многовато.

— Теперь вправо…

— Угу, вот так.

Её движения были очень мягкими.

Совсем не похожими на ту грубую силу, с которой она недавно мяла Павеле лицо.

Павела чувствовала, как зубцы расчёски легко скользят по коже головы, оставляя странно успокаивающее ощущение.

— Доктор.

— М-м?

— Значит, вы мать Виктории?

— Да.

Доктор Лавлейс продолжала расчёсывать ей волосы.

— Представлюсь заново.

— Меня зовут Яна Лавлейс. Я мать Виктории фон Хоэнхайм.

— Ну как? Разве фамилия «Лавлейс» не звучит куда круче?

Павела смотрела в зеркало на лицо доктора Лавлейс.

Та и правда была очень похожа на Викторию.

Будто отлиты в одной форме.

Только старше, с более взрослыми чертами.

И эта улыбка…

Улыбка, полная любопытства, восторга и выражения «я нашла что-то интересное».

Точно такая же, с какой Виктория впервые посмотрела на неё.

— Значит, — сказала Павела, — где мы?

— Здесь? — Доктор Лавлейс отложила расчёску и указала рукой на чисто-белое пространство вокруг. — Это твоё ментальное пространство.

— Точнее, симуляция твоего ментального пространства.

Павела нахмурилась.

— Симуляция?

— Да. — Доктор Лавлейс подошла к Павеле сбоку и тоже посмотрела на неё в зеркало. — По своей сути ментальное пространство — это отражение души в Изначальном море.

— Оно напрямую показывает самое глубинное, что есть в этой душе.

— Например, у странника Пути Башни ментальное пространство может выглядеть как чёрная башня, которая бесконечно рушится и отстраивается заново.

— У странника Пути Луны это может быть лес, окутанный туманом.

— Но всё это уже облик после воздействия силы пути возврата.

Она на мгновение умолкла.

— А то пространство, которое скопировала я, — это твоё изначальное ментальное пространство.

— То есть самый подлинный облик твоей души до того, как на неё повлияла какая-либо сила пути возврата.

Павела огляделась.

Чисто-белое пространство.

Ничего.

Так чисто, будто это холст, который только что создали.

— Значит, моя душа… — Голос у неё стал немного сухим. — Просто вот такая пустота?

— Нет, тут ты неправильно говоришь.

Доктор Лавлейс покачала головой.

— Это не пустота.

— Это чистота.

Её тон стал серьёзнее.

— У большинства людей в ментальном пространстве, даже до воздействия силы пути возврата, уже есть всякие вещи.

— Обрывки памяти, остатки чувств, проекции желаний.

— В ментальном пространстве они принимают разные формы: здания, пейзажи, фигуры людей.

— Но ты другая.

— В твоём ментальном пространстве нет ничего.

— Словно душа только что родилась.

— И совершенно нет никаких следов загрязнения.

Павела моргнула.

Такой человек, как я, — и вдруг «чистота»?

Павела так не думала.

Мне куда легче поверить, что причина в другом: я просто не принадлежу этому миру.

Для этого мира моя душа «новая».

Поэтому здесь и белая пустота.

Или же у доктора Лавлейс просто что-то не так с технологией.

— И как вы это сделали? — спросила Павела. — Скопировали моё ментальное пространство?

— А, это? — Глаза доктора Лавлейс снова засияли. — Вот это как раз направление моих исследований.

— Соединение силы пути возврата с технологиями реального мира.

— Та дверь, которую ты только что открыла, тоже один из результатов моей работы.

— Я называю её «устройство проекции сознания».

— Оно считывает частоту сознания человека, а затем в закрытом помещении воспроизводит его ментальное пространство.

— Разумеется, это всего лишь симуляция, не настоящее ментальное пространство.

— Но для изучения силы пути возврата этого уже достаточно.

Павела вспомнила ту чисто-белую дверь.

Вспомнила ощущение, когда положила на неё ладонь.

Тёплая.

Как что-то живое.

— Значит, — сказала она, — вы втянули меня сюда, чтобы изучать?

— Ну, не совсем. — Доктор Лавлейс улыбнулась. — Исследование — только часть причины.

— Важнее другое.

Она протянула руку и снова потрепала Павелу по голове.

— Я хотела с тобой познакомиться.

— Наедине. Чтобы никто не мешал.

— И чтобы я могла делать всё, что захочу.

У Павелы дёрнулся уголок глаза.

— Почему?

— Потому что маленькая Виктория много о тебе рассказывала. — Доктор Лавлейс продолжила:

— Она сказала, ты очень милая.

— Сказала, что ты особенная.

— Сказала, что ты самый интересный человек из всех, кого она встречала.

— Вот я и подумала:

— раз уж даже моя дочь, которая ко всем относится с одинаковым теплом, выделила тебя особо, мне тоже стоит с тобой встретиться.

— Посмотреть, что за человек сумел так понравиться моей дочери, у которой на самом деле очень придирчивый вкус.

Улыбка доктора Лавлейс стала ещё заметнее.

— И она не ошиблась.

— Ты действительно очень милая.

— Особенно с этой причёской.

Павела решила больше не цепляться за эту тему.

Она глубоко вдохнула.

— Итак, доктор.

— Вы хотели увидеть меня только для того, чтобы проверить, насколько я милая?

— Если уж говорить, есть ещё одна причина.

Доктор Лавлейс наконец перестала трепать её по голове.

Она отступила на шаг, упёрла руки в бока и посмотрела на Павелу в зеркале.

Изумрудные глаза на фоне чистой белизны казались особенно яркими.

— Я хочу спросить у тебя кое-что.

— Хочешь получить мех, который будет принадлежать только тебе?

— Самый передовой мех во всём мире?

Мех, который будет принадлежать только тебе

Павела смотрела на себя в зеркало.

Два маленьких хвостика.

Тёмно-красные ленты.

И лицо доктора Яны Лавлейс — почти точная копия Виктории, полное ожидания.

— Мех?

Она повторила это слово.

— Да.

Доктор Лавлейс кивнула.

— Совершенно новый, ещё ни разу не появлявшийся на поле боя летающий мех, оснащённый моими новейшими разработками.

— Летающий мех?

Павела повторила снова.

Её мозг стремительно обрабатывал эту информацию.

Летающий мех.

Нельзя было сказать, что она никогда не слышала о подобном.

Ещё в Викторианне до неё доходили кое-какие слухи.

Будто Королевский исследовательский институт Викторианской империи разрабатывает мех, способный летать.

Но это были всего лишь слухи.

По-настоящему его никто не видел.

Все испытания проводились в условиях строжайшей секретности.

К тому же, говорили, процент неудач был чудовищно высок.

Первые поколения прототипов либо взрывались при взлёте, либо теряли управление в воздухе и разбивались, либо попросту сжигали пилоту позвоночник.

В общем, ничем хорошим это не заканчивалось.

— О чём ты задумалась?

Голос доктора Лавлейс вернул её к реальности.

— Я думаю, — сказала Павела, — почему я?

— А, вот ты о чём.

Доктор Лавлейс подошла к Павеле и тоже посмотрела на неё в зеркало.

— Потому что ты подходишь по всем условиям.

— Условиям?

— Да.

Доктор Лавлейс подняла руку и начала загибать пальцы.

— Во-первых, способность пути возврата.

— Мне нужен странник.

— Лучше всего — Путь Шута, на втором месте — Путь Колесницы.

Она посмотрела на Павелу.

— А ты как раз Путь Шута.

У Павелы чуть дрогнула бровь.

— Почему обязательно странник?

— Потому что спинальные зонды, которые использует этот мех, особенные, — сказала доктор Лавлейс.

— Это не обычные спинальные зонды.

— Им нужно установить связь с силой пути возврата пилота.

— Если пилот не странник, иначе говоря, если его душа никогда не входила в резонанс с Изначальным морем…

Она на мгновение замолчала.

— Смертность окажется выше, чем у самой первой версии спинальных зондов.

— Где-то от девяноста пяти процентов и выше.

У Павелы дёрнулось горло.

— …Девяноста пяти?

— Да.

Выражение лица доктора Лавлейс не изменилось.

Словно она называла самую обычную цифру.

— Поэтому нужен именно странник.

— И лучше всего — Путь Шута.

— У странников Пути Шута самая высокая приспособляемость души.

— Они могут вступить на любой путь возврата, а значит, их душа сама по себе обладает исключительной пластичностью.

— Для меха, которому требуется глубокое слияние с силой пути возврата, странник Пути Шута — идеальный пилот.

Павела помолчала несколько секунд.

— А Путь Колесницы?

— Путь Колесницы…

Доктор Лавлейс коснулась подбородка.

— Его ключевая способность — управление средствами передвижения.

— Они могут устанавливать связь с транспортом при помощи ментальной силы и превращать его в продолжение собственного тела.

— По сути, это ровно тот эффект, которого пытаются добиться спинальные зонды: единство человека и машины.

Она сделала паузу.

— Ты знаешь, как работают нынешние спинальные зонды?

Павела покачала головой.

— Их принцип — имитация способности пути возврата Пути Колесницы, — сказала доктор Лавлейс.

— Грубой силой разорвать проход, который ментальная сила должна была бы открыть мягко.

— Металлические зонды напрямую входят в позвоночник, насильно устанавливают нейронную связь и привязывают сознание пилота к системе управления меха.

— Процесс грубый, опасный и болезненный.

— Но он работает.

— Более того, его даже можно назвать эффективным.

— Поэтому у странников Пути Колесницы есть природная совместимость с моим экспериментом.

— Они не так универсальны, как странники Пути Шута, но всё равно остаются приемлемым вариантом.

— Однако…

Она улыбнулась.

— Теперь у меня есть ты.

— Так что Путь Колесницы можно уже не рассматривать.

Павела ещё раз посмотрела на себя в зеркало.

Два маленьких хвостика всё так же слегка покачивались у неё на макушке.

— Ты сказала, есть и другие условия?

— Да.

Доктор Лавлейс продолжила загибать пальцы.

— Второе условие — сам человек.

— Все мои проекты засекречены на высшем уровне.

— Особенно те, что связаны с мехами.

— Значит, кандидат должен быть одобрен и лично мной, и военными.

— Это должен быть человек, которому можно доверять.

— Тот, кто не выдаст секретные сведения.

Она посмотрела на Павелу.

— А ты…

— Младшая сестра Элеоноры фон Шварц.

— Студентка, которую лично рекомендовала генерал Маргарита фон Оппенхаймер.

— Подруга, признанная маленькой Викторией.

— И уже этого достаточно, чтобы и я, и военные могли не беспокоиться.

Доктор Лавлейс встала перед Павелой, наклонилась и упёрлась обеими руками в подлокотники кресла.

Изумрудный взгляд смотрел прямо в глаза Павеле.

— К тому же…

— Ты — Путь Шута.

— А это значит, что я смогу внести в этот экспериментальный мех особые модификации.

— Функции, которыми сможет пользоваться только пилот Пути Шута.

— Кое-что, что сделает этот мех ещё… интереснее.

Павела чувствовала этот блеск в глазах доктора Лавлейс.

Чистое любопытство и возбуждение перед неизвестным.

Точь-в-точь как у Виктории.

Павела глубоко вдохнула.

— Если я соглашусь, — сказала она, — что я получу?

— Самый передовой мех в мире.

Доктор Лавлейс рассмеялась.

— Мех, который будет принадлежать только тебе.

— Мех, который позволит тебе смять на поле боя любого противника.

— Мех, который позволит тебе летать.

Её улыбка стала ещё ярче.

— И ещё…

— Я лично буду тебя обучать.

— Научу, как им управлять.

— Научу, как раскрыть все его возможности.

— Научу, как сражаться в воздухе.

— Эти знания во всей Викторианской империи… нет, во всём мире могу передать тебе только я.

Павела смотрела доктору Лавлейс в глаза.

Та только что сказала, что даст ей мех.

Самый передовой мех в мире.

Во времена штрафбата Павела и мечтать о таком не смела.

Тогда она управляла «Мятежником-IV».

Собранной из чего попало развалюхой, вся в сварных швах, готовой в любой момент рассыпаться на части.

На этом мехе она выжила.

На этом мехе убила множество людей.

На этом мехе вырвалась из Кальдербургской ночи.

Но она знала.

Не потому, что эта маленькая рухлядь была так уж сильна.

А потому, что она сама была достаточно отчаянной.

Достаточно подлой.

Достаточно безумной, чтобы не жалеть жизни.

Если бы у неё был по-настоящему передовой, полноценный по характеристикам мех…

Она смогла бы сделать куда больше.

Возможно, у неё действительно появилась бы сила что-то изменить.

Павела глубоко вдохнула.

— Хорошо, — сказала она.

— Я согласна.

Доктор Лавлейс кивнула.

— Отлично.

Она протянула руку.

— Тогда будем считать, что мы заключили соглашение.

Павела тоже протянула руку.

Их ладони сомкнулись.

Рука доктора Лавлейс была очень тёплой.

И сила в ней чувствовалась немалая.

Это была рука мастера.

— Добро пожаловать в мой проект, — сказала доктор Лавлейс.

— Я покажу тебе, что такое настоящий мех.

Павела кивнула.

А потом…

Павела начала ощущать, что что-то не так.

Потому что доктор Лавлейс уже восторженно потирала руки.

— Тогда начнём прямо сейчас!

— Начнём что?

— Измерять данные, конечно!

Доктор Лавлейс сказала:

— Рост, вес, размах рук, длину ног, скорость реакции, скорость нервной проводимости…

— Мне нужно знать все твои данные, чтобы спроектировать мех, который подойдёт тебе лучше всего.

— А потом…

Её глаза снова загорелись.

— Я ещё проверю твою силу пути возврата.

— Посмотрю, сколько путей возврата ты способна использовать одновременно.

— Для проектирования меха это крайне важно.

— Это ментальное пространство лучше всего подходит для предварительных испытаний.

— Никаких внешних помех.

— Никаких угроз безопасности.

— Даже если что-то пойдёт не так, повреждение будет только на ментальном уровне и не затронет твоё тело.

Чем дольше Павела слушала, тем отчётливее ощущала дурное предчувствие.

— Доктор.

— М-м?

— Эти испытания…

— Будут очень болезненными?

Доктор Лавлейс склонила голову набок.

Подумала.

А затем одарила Павелу ослепительной улыбкой.

Тёплой.

Искренней.

Полной добрых намерений.

— Будут, ага.

У госпожи Эдины сегодня хорошее настроение

У госпожи Эдины сегодня с самого начала было хорошее настроение.

Она только что закончила последнее дело перед концом рабочего дня — убедилась, что всё необходимое оборудование комплекса работает нормально.

Система паровой циркуляции — в норме.

Давление в трубах охлаждающей жидкости — в норме.

Сеть питания дуговых ламп — в норме.

Вентиляционная система — в норме.

Экспериментальное устройство гравитационной компенсации на третьем подземном этаже — в норме.

Огромный стеклянный чан на четвёртом подземном этаже, назначение которого она до сих пор не понимала, — в норме.

Флуоресцентно-жёлтые частицы внутри всё так же медленно плавали себе, как вчера, как позавчера, как год назад.

Всё оборудование — полностью в норме.

Она поставила отпечаток лапы на планшете журнала осмотра.

Безупречно.

С точки зрения её хозяйки, подавляющее большинство людей в этом мире были ничтожными посредственностями.

Госпожа Эдина была с этим глубоко согласна.

Она прожила в этом комплексе достаточно долго и видела достаточно много человеческих исследователей, приходивших и уходивших отсюда.

Они были неуклюжими, плохо соображали и даже формулу, которую хозяйка бросала мимоходом, переваривали по три дня.

В лучшем случае годились только на роль подручных.

И то большую часть времени плохо справлялись даже с этим.

Так почему бы в таком случае хозяйке не найти помощников поприятнее на вид?

Например, кошек.

Логика была безупречна.

Госпожа Эдина считала это одним из самых правильных решений, которые хозяйка приняла за всю свою жизнь.

Разумеется, обычные кошки были ненамного умнее обычных людей.

Поэтому госпожа Эдина, первая и единственная кошка в этом комплексе, которую хозяйка возвысила и ввела на Путь Иерофанта, несла важную обязанность — следить за тем, чтобы все остальные кошки комплекса могли разделить её мудрость.

Путь Иерофанта.

Наставление, передача, просвещение.

Передача знаний и понимания от одного сознания к другому.

Для кошки это на самом деле было довольно сложно.

У кошек мозг устроен не так, как у людей, и образ мышления другой; чтобы преобразовать сложные понятия человеческого мира во что-то, понятное кошке, требовалась исключительно тонкая настройка.

К счастью, хозяйка специально для этого изобрела вспомогательное оборудование — резонансную сеть, встроенную в стены комплекса. Эта сеть могла усиливать способности госпожи Эдины на Пути Иерофанта, позволяя её сознанию дотягиваться до каждой кошки в комплексе.

С помощью этой сети она могла без прямого контакта передавать всем помощникам базовые рабочие знания, правила безопасности и порядок выполнения операций.

Хотя глубина передачи была ограниченной — например, заставить кошку внезапно понять математический анализ она всё-таки не могла.

Но этого хватало, чтобы они справлялись с повседневной лабораторной работой.

А остальному пусть уже учатся сами, понемногу.

Госпожа Эдина неторопливо прошла по коридору.

Подушечки лап ступали по тёмно-красному ковру почти беззвучно.

Её походка была спокойной и изящной, хвост высоко поднят, а самый кончик слегка загнут, словно перевёрнутый вопросительный знак.

По пути кошки то и дело приветствовали её.

Полосатый кот, протиравший прибор, поднял голову и почтительно мяукнул.

Госпожа Эдина слегка кивнула.

Рыжий кот, отдыхавший на трубе, заметил её и тут же сел прямо, навострив уши.

Госпожа Эдина легонько коснулась кончиком хвоста его головы — в знак ответа.

У рыжего кота от радости даже хвост закачался.

С тех пор как вчера она привела в комплекс ту маленькую человеческую девочку, так похожую на их сородича, хозяйка сразу приостановила все остальные текущие исследования.

И с головой ушла в свою лабораторию.

Ещё и отказалась брать с собой остальных помощников.

Даже госпожу Эдину оставила за дверью.

Хозяйка сказала только: «Мне нужна тишина», — и белая дверь закрылась.

Со вчерашнего дня и до сих пор она ни разу не открывалась.

Для госпожи Эдины это, конечно, было хорошей новостью.

Потому что ей сразу же одобрили долгий отпуск.

Долгий отпуск.

Это словосочетание встречалось в словаре госпожи Эдины примерно с той же частотой, что и «взрыв комплекса».

Иначе говоря — крайне редко.

Хозяйка была трудоголиком.

Настоящим, полным, безнадёжным трудоголиком, способным работать семьдесят два часа подряд и глазом не моргнуть.

А госпожа Эдина, как главная помощница хозяйки, жила в основном по её расписанию.

Хозяйка не отдыхала — и она не отдыхала.

Хозяйка работала до трёх часов ночи — и она работала до трёх часов ночи.

Хозяйка вдруг среди ночи вскакивала со словами: «У меня появилась идея», — и ей приходилось вскакивать следом и записывать эту идею.

Так что долгий отпуск для госпожи Эдины был роскошью из роскошей.

Пусть она и не знала, какой ещё фокус задумала её дурная хозяйка.

Это ничуть не мешало ей как следует насладиться редким отдыхом.

Госпожа Эдина подошла к своей комнате.

Маленькая деревянная дверца как раз такой высоты, чтобы через неё могла пройти кошка. На двери висела медная табличка, на которой было выгравировано: «Госпожа Эдина». Буквы вырезала сама хозяйка, и линии вышли немного кривоватыми.

Госпожа Эдина огляделась.

В коридоре не было ни одной кошки.

Прекрасно.

Убедившись, что рядом нет других кошек, она изящно подняла переднюю лапу и нажала на ручку.

Дверь бесшумно открылась.

Она вошла в совершенно тёмную комнату.

Потом повернулась, толкнула дверь задними лапами и хорошенько её закрыла.

Язычок замка с щелчком вошёл в паз.

И она мгновенно расслабилась.

Всё её тело обмякло, словно из него вынули кости.

Она прыгнула вперёд.

Мягкий плед поймал её.

Она перекатилась по пледу.

И ещё раз.

Четыре лапы кверху, живот наружу, хвост лениво постукивает по пледу — раз через раз.

Удобно.

До чего же удобно.

Не держать осанку, не поддерживать образ «госпожи Эдины» — это было, пожалуй, лучшее чувство на свете.

Она немного полежала.

Потом дотянулась хвостом до маленького рычажка на стене.

Зацепила его кончиком хвоста и потянула вниз.

Щёлк.

В комнате зажёгся свет.

Мягкий и тёплый — не ледяной бледно-синий, как в лаборатории, а тёпло-оранжевый.

Хозяйка специально настроила его для неё.

Свет озарил всю комнату.

Комната была небольшой, примерно с четверть обычной лаборатории.

Но для кошки — более чем просторной.

На полу лежал толстый тёмный ковёр, в углу стояла круглая кошачья лежанка, застеленная несколькими слоями ватных подстилок. Она выглядела такой пушистой, словно облако.

Рядом располагались маленькое устройство для воды и миска — оба из латуни, начищенные до блеска.

Но главное было не это.

Главное — стены.

На трёх стенах, от пола до потолка, аккуратными рядами стояли ячейки витрин.

Витрины были из прозрачного стекла, и в каждой ячейке лежала маленькая вещь.

Модель.

Самые разные модели.

Модели мехов — от самых ранних неуклюжих железных коробок до новейших человекообразных мехов. Каждое поколение было представлено, масштаб соблюдён точно, детали проработаны богато, даже заклёпки на броневых пластинах виднелись отчётливо.

Модели зданий — часовая башня Айзенбурга, главное учебное здание Королевской рыцарской академии, собор Викторианны и даже уменьшенная копия входа в Седьмое отделение.

Модели животных — птицы, рыбы, олени, волки. Каждая как живая, каждая в своей позе.

И ещё кое-что совсем маленькое, куда более изящное.

Крошечный стул.

Крошечный газовый светильник.

Крошечная книга, на обложке которой даже можно было различить смутные буквы.

Все эти модели госпожа Эдина слепила собственными кошачьими лапами!

У госпожи Эдины испортилось настроение

Материалом служила оставшаяся в лаборатории хозяйки специальная пластичная глина — вещество, которое размягчалось при нагревании и твердело после охлаждения. Изначально оно предназначалось для изготовления прототипов экспериментальных приборов.

Госпожа Эдина немного её украла.

Ладно, украла много.

Хозяйка, наверное, знала, но ни разу ничего не сказала.

Ни одна другая кошка не знала, что госпожа Эдина на самом деле увлекается моделями.

Среди кошек такое хобби встречалось нечасто.

Даже признаться в нём было немного стыдно.

Кошка. Достойная странница Пути Иерофанта, главная помощница комплекса, духовная наставница всех кошек —

а после работы любит прятаться у себя в комнате и лепить маленькие фигурки.

Если об этом узнают другие кошки, её величие, пожалуй, в тот же миг рассыплется в прах.

Поэтому это был её секрет.

Секрет, принадлежавший только ей одной.

Госпожа Эдина перевернулась на пледе и перекатилась к рабочему столу в другой стороне комнаты.

Стол тоже был особый: высотой всего в треть обычного. На столешнице лежали разные инструменты — крошечные резцы, пинцеты, наждачная бумага, увеличительное стекло; всё переделано так, чтобы ими было удобно пользоваться кошачьими лапами.

Она запрыгнула на стол, уселась, передние лапы положила на край столешницы.

Хвост за спиной неторопливо покачивался.

Какую модель сделать сегодня?

Госпожа Эдина склонила голову набок и задумалась.

А потом вспомнила Эда.

Того белого кота в чёрном цилиндре.

Одного из самых молодых помощников в комплексе.

И одного из самых глупых.

Этот тип был ужасно неуклюж. Каждый раз, когда видел её, сразу столбенел и тупел.

Стоило ей оказаться рядом, как он непременно ошибался в работе.

Не тот вентиль повернёт, не на ту отметку посмотрит, этикетку на пузырёк с реагентом наклеит вверх ногами.

Вот как вчера.

Даже дверь открыть нормально не смог.

Огромная железная дверь издала оглушительный грохот и напугала ту маленькую человеческую девочку так, что у неё, кажется, шерсть встала дыбом.

Госпожа Эдина тогда разозлилась так, что чуть не сшибла с него цилиндр.

После этого она отчитывала его целых тридцать секунд.

Для кошки тридцать секунд — уже очень длинная выволочка.

Пока Эда ругали, уши у него уныло обвисли, хвост был зажат между задними лапами, всё тело сжалось в комок, а поля цилиндра почти закрывали ему всю морду.

Выглядел он жалко-прежалко.

Но стоило дать ему хоть немного сладкого — например, сказать: «Нормально справился», или коснуться его головы кончиком хвоста, — и он снова радостно слушался как миленький.

Хвост начинал вилять.

Глаза сияли, как две маленькие янтарные лампочки.

Довольно мило.

Точно.

Сегодня она сделает модель Эда.

Уголки губ госпожи Эдины чуть приподнялись.

У кошек это выглядело не совсем так, как у людей, но окажись рядом кто-нибудь, он наверняка понял бы, что она улыбается.

Она сняла с полки для инструментов кусок белой пластичной глины, положила на столешницу и начала разминать его кончиками когтей.

Сначала — общий контур тела.

Круглая голова, пухлое туловище, четыре короткие лапы.

Потом детали.

Угол наклона ушей — у Эда уши всегда чуть подавались вперёд, словно он в любой миг к чему-то прислушивался.

Изгиб хвоста — когда он радовался, хвост задирался идеальным вопросительным знаком.

И ещё этот цилиндр.

Цилиндр был самой трудной частью.

Ширина полей, высота тульи, положение ленты — всё нужно было выверить с точностью до миллиметра.

Госпожа Эдина лепила и тихо напевала себе под нос.

Это было низкое, ритмичное мурчание, какое способны издавать только кошки.

Настроение у неё было хорошим.

Очень хорошим.

Редкий отпуск, тихая комната, любимое занятие.

Идеальный вечер.

…

Хрусь!

Вдруг рядом раздался странный звук.

Мурчание госпожи Эдины оборвалось.

Уши резко встали торчком, всё тело мгновенно напряглось.

Она обернулась.

И несколько ошалело увидела…

Стена, у которой стоял стеллаж с её моделями, внезапно вспыхнула красным.

Багровый свет хлынул из щелей между камнями, словно с другой стороны стены что-то пылало.

А потом вся стена начала рушиться.

Кирпичи и каменные обломки разлетелись во все стороны.

Поднялась пыль.

Модели на витринах взрывной волной сорвало с мест; они закувыркались в воздухе, рухнули на пол и разбились на бесчисленные осколки.

Госпожа Эдина увидела свою модель меха — тот новейший королевский рыцарский мех в масштабе один к двумстам, на который у неё ушло целых три дня. Он сделал в воздухе два с половиной оборота, врезался в противоположную стену и переломился на три части.

В голове у неё стало пусто.

А потом она увидела Павелу.

Маленькая человеческая девочка вывалилась из пролома в стене, почти кувырком, на четвереньках.

Глаза у неё были багровыми.

В зрачках горел свет Пути Башни.

Серебряные волосы спутанно липли к лицу, форма Королевской рыцарской академии превратилась в лохмотья, обнажая тело, сплошь перемотанное бинтами.

А выражение лица…

На лице Павелы не было ни злости, ни безумия.

Только страх.

Чистый, идущий из самой глубины сердца страх.

Как у зайца, за которым гонятся.

— Не надо!.. Больше не надо!..

Она вопила и, срываясь, отчаянно пыталась отползти вперёд.

А потом появились механические руки.

Серебристые, гибко сочленённые механические руки вытянулись из пролома в стене.

Одна.

Две.

Три.

Они беззвучно скользнули по полу, словно змеи, и точно обвились вокруг щиколоток Павелы.

— Не надо!..

Павела закричала, вцепилась обеими руками в ковёр и изо всех сил забилась.

Её правая рука вспыхнула багровым светом — Путь Башни, сила Разрушителя.

Свет ударил по одной из механических рук.

Та переломилась посередине, осколки брызнули во все стороны.

Но с другой стороны стены тут же вытянулись новые механические руки.

Две стали четырьмя.

Четыре — шестью.

Они под разными углами оплели Павеле руки, ноги, талию, плечи.

Павела разбила ещё одну.

И вместо неё появились ещё три.

Её сопротивление становилось всё слабее.

Багровый свет начал мерцать, словно огонь, готовый вот-вот погаснуть.

— Отпустите!.. Я больше не хочу!.. Правда не хочу!..

В её голосе уже слышались слёзы.

Но механические руки не обращали на это никакого внимания.

Они крепко, неторопливо и аккуратно, будто переносили хрупкую вещь, тащили Павелу обратно к пролому в стене.

Пальцы Павелы оставили на ковре десять длинных борозд.

А потом её уволокли назад.

И она исчезла по ту сторону пролома.

Механические руки не стали уходить сразу.

Сначала они одну за другой подобрали обломки разбитой механической руки и аккуратно сложили их вместе.

Потом начали чинить стену.

Новые кирпичи и камни вырастали по краям пролома, словно быстро застывающий жидкий металл.

Щели заполнялись, поверхность разглаживалась.

Весь процесс занял меньше тридцати секунд.

Стена вернулась к прежнему виду.

Гладкая, целая, без единого изъяна.

Словно ничего и не случилось.

Только после этого механические руки втянулись обратно.

В комнате стало тихо.

Пыль медленно оседала.

Госпожа Эдина стояла на рабочем столе не шевелясь.

Она опустила голову.

Посмотрела на всё, что лежало на полу.

Её модели.

Модели, которые она лепила множество ночей, понемногу, собственными кошачьими лапами.

Разбились.

Всё было усеяно осколками.

Модель меха переломилась на три части.

У модели часовой башни пропал шпиль.

У того крошечного оленя не хватало ноги.

А ещё модель Эда, которую она только-только начала лепить.

Комок белой пластичной глины взрывной волной отбросило в угол комнаты; он был весь в пыли и обломках и уже совершенно потерял первоначальную форму.

Хвост госпожи Эдины медленно опустился.

А затем медленно поднялся снова.

Встал торчком.

Весь распушился.

Как ёршик для бутылок, вздыбленный от ярости.

Она спрыгнула с рабочего стола.

Четыре лапы наступили на осколки, и под ними раздался мелкий хруст.

Госпожа Эдина рванула к только что восстановленной стене.

Подняла переднюю лапу.

И начала стучать.

Тук-тук-тук-тук-тук.

— Мяу!!!

Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук.

— Мяу-мяу-мяу!!!!

Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук.

— Мяу!! Мяу-мяу!!! Мяу-мяу-мяу-мяу-мяу!!!!!

Сегодня её мяукающая брань была особенно неприличной.

Но с другой стороны стены не последовало никакого ответа.

Только очень далёкий, очень слабый, словно доносившийся из невообразимой глубины…

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

Крик Павелы.

И возбуждённый смех её хозяйки, звучавший до жути извращённо.

Застарелые раны, копившиеся годами

Павела сидела в углу, обхватив колени руками.

Спиной она плотно прижималась к стене, словно хотела в неё вжаться.

Серебряные волосы спутанными прядями падали по обе стороны лица, закрывая его почти наполовину.

Видны были только глаза.

Красные.

Но не той багровой краснотой Пути Башни.

Скорее той, что остаётся после слёз.

Она смотрела на дверь в противоположной стороне комнаты.

На дверь, ведущую в процедурную.

Чисто-белую, гладкую, как зеркало, сейчас плотно закрытую.

Но Павела знала, что находится за ней.

Те механические руки.

Бесчисленные серебристые механические руки с гибкими суставами.

Сейчас они, наверное, тихо покоились в стенах, как стая спящих змей.

Но стоило доктору Яне Лавлейс отдать приказ —

они проснутся.

Павелу передёрнуло.

Она уткнулась лицом в колени.

Сегодня она больше не хотела смотреть на эту дверь.

Это был уже второй день с тех пор, как она попала в этот комплекс.

Второй день.

А казалось, прошёл целый век.

Вчерашнее испытание в ментальном пространстве, по правде говоря, было ещё ничего.

Доктор Лавлейс сказала, что будет больно, и Павела тогда подумала: насколько больно?

Она ведь подключалась к меху.

Боль, когда металлические зонды впиваются прямо в позвоночник, а нервы насильно разрываются, она переживала бесчисленное множество раз.

Так что испытание в ментальном пространстве…

Было больно, да.

Но в пределах её выносливости.

Можно даже сказать, легче, чем она ожидала.

Доктор Лавлейс проверяла в ментальном пространстве её силу пути возврата.

Заставляла её раз за разом переключаться между Путём Башни и Путём Мага.

Проверяла скорость переключения, точность, стабильность.

Проверяла время реакции, образ мышления и выход силы в разных состояниях пути возврата.

Весь процесс длился около трёх часов.

Павела всё это время оставалась в сознании и выполняла каждое указание.

После завершения испытания она чувствовала усталость, но ран не получила.

Доктор Лавлейс выглядела очень довольной.

Она сказала, что Павела превзошла её ожидания.

Сказала, что приспособляемость души у Павелы действительно лучшая из всех, какие ей доводилось видеть.

Сказала, что этот мех непременно сможет показать невиданные прежде характеристики.

Павела тогда даже обрадовалась.

А потом они покинули ментальное пространство.

Вернулись в реальный мир.

Доктор Лавлейс сказала, что проверка ментального уровня завершена.

Дальше — обследование тела.

Павела кивнула.

Она решила, что это будет обычный медосмотр.

Измерить рост, проверить вес, зрение, слух, скорость реакции и что-нибудь в этом роде.

У военного врача она уже проходила похожие проверки.

Хлопотно, но ничего серьёзного.

Потом её отвели в лабораторию доктора Лавлейс.

Это была огромная комната, полная всевозможных точных приборов.

Стены — чисто-белые, всюду холодный бледно-синий свет дуговых ламп.

В воздухе стоял запах дезинфицирующего раствора и машинного масла.

Доктор Лавлейс велела ей встать на платформу в центре комнаты.

И началось обследование.

Первый этап — базовые данные.

Рост, вес, размах рук, длина ног.

Всё это было вполне нормально.

Второй этап — проверка скорости нервной проводимости.

Доктор Лавлейс прикрепила к её телу множество маленьких электродов и измерила реакцию нервов при помощи прибора.

Немного щекотно, но терпимо.

Третий этап — сканирование плотности костей.

Огромная машина опустилась сверху, загудела и начала медленно двигаться вокруг её тела.

Павела стояла не шелохнувшись и ждала, когда сканирование закончится.

А затем…

Лицо доктора Лавлейс изменилось.

Она смотрела на данные, появившиеся на приборе, и её брови хмурились всё сильнее.

Павела заметила эту перемену.

— Доктор?

— …Продолжим следующий этап.

Голос доктора Лавлейс стал тяжёлым.

Четвёртый этап — анализ мышечной ткани.

Пятый — проверка работы внутренних органов.

Шестой — сканирование структуры позвоночника.

С каждым завершённым этапом лицо доктора Лавлейс становилось всё мрачнее.

К концу шестого этапа её выражение уже совсем не походило на прежнее — полное любопытства и восторга.

Она выглядела…

Злой.

Очень злой.

Но злилась она не на Павелу.

А на что-то, что увидела.

Доктор Лавлейс подошла к Павеле.

Изумрудные глаза смотрели прямо на неё.

— Повернись.

Павела послушалась.

Она почувствовала, как пальцы доктора Лавлейс легко легли ей на спину.

Начав с шейных позвонков, они медленно двигались вниз, позвонок за позвонком.

На каждом месте пальцы задерживались на несколько секунд.

Павела чувствовала, что они едва заметно подрагивают.

— …Третий, — очень тихо произнесла доктор Лавлейс.

— Неправильное сращение после смещения, угол отклонения около семи градусов.

— Пятый.

— Компрессионный перелом, после заживления высота уменьшилась минимум на три миллиметра.

— Седьмой.

— Трещины. Три. Проходят через всё тело позвонка.

— Девятый.

— …

Доктор Лавлейс остановилась.

Её пальцы замерли на пояснице Павелы.

— На твоём позвоночнике есть следы введения зондов.

— И не один раз.

— Как минимум… больше десяти.

— Причём без каких-либо защитных мер.

— Напрямую.

Павела ничего не сказала.

Она, конечно, понимала, о чём говорит доктор Лавлейс.

Это осталось ещё со времён штрафбата.

Каждый раз, когда она подключалась к «Мятежнику-IV», зонды входили прямо в позвоночник.

Без анестезии.

Без смягчения.

Без всякой защиты.

Павела раньше думала, что мехи штрафбата так и устроены.

Выживешь — значит, выживешь.

Не выживешь — найдут следующего.

Но позже она узнала, что даже в штрафбате проводят операции по подготовке позвоночника.

Её случай, похоже, был куда более особенным, чем она представляла.

…

Рука доктора Лавлейс уже отстранилась от её спины.

Павела услышала за собой глубокий вздох.

— Повернись обратно.

Павела повернулась.

Доктор Лавлейс смотрела на неё.

В этих изумрудных глазах было что-то очень сложное.

Злость, боль за неё и ещё нечто, чему Павела не могла подобрать названия.

— Состояние твоего тела, — сказала доктор Лавлейс, — уже нельзя назвать просто плохим.

— Оно катастрофическое.

Она сделала паузу.

— Исходные данные этого тела были почти идеальны. Плотность костей, мышечные волокна, скорость нервной проводимости — все показатели намного выше обычных.

— Если бы тебя нормально развивали, ты могла бы стать пилотом меха высочайшего класса.

— Но сейчас…

— Почти всё тело покрыто старыми и скрытыми травмами, которые накопились от повторных повреждений и неправильного заживления.

— Особенно позвоночник.

Голос доктора Лавлейс стал ещё строже.

— На твоём позвоночнике как минимум двадцать отчётливых следов повреждений. Переломы, смещения, трещины, рубцовая ткань от введения зондов… С такими травмами обычный человек давно был бы парализован.

— Более того, ещё в этом месяце ты, кажется, насильно подключалась к меху.

— Верно?

Павела кивнула.

Тот раз в призрачном мире.

Она управляла воплощённым «Мятежником-IV» и сражалась в иллюзии.

Пусть это был призрачный мир, но ощущение подключения было настоящим.

И боль от зондов, впивающихся в позвоночник, тоже была настоящей.

— То, что ты сейчас ещё способна нормально двигаться, — продолжила доктор Лавлейс, — настоящее чудо.

— С точки зрения обычной медицины ты уже должна была лежать в постели без возможности пошевелиться.

— Но ты не просто двигаешься. Ты бегаешь, прыгаешь и даже дерёшься с людьми.

— Это может означать только одно.

— Твоё тело каким-то образом насильно поддерживает работу.

— Возможно, это влияние силы пути возврата. Возможно, твоя собственная воля. А возможно, и то и другое.

— Но так не может продолжаться вечно.

— Если не заняться этими старыми травмами, твоё тело рано или поздно окончательно рухнет.

— И тогда даже я не смогу тебя спасти.

Павела помолчала несколько секунд.

— Так значит, ты…

— Так значит, я буду тебя лечить, — сказала доктор Лавлейс.

— Вылечу все старые и скрытые травмы.

— Верну твоё тело в то состояние, в котором оно должно было быть.

— Только тогда ты сможешь управлять мехом, который я для тебя спроектирую.

— Иначе…

Она помолчала.

— Иначе ты даже не получишь права сесть в кабину.

Она больше не чиста!

Павела моргнула.

— Лечение?

— Да.

— Сколько это займёт?

— Если обычными методами — от полугода до года, как минимум, — сказала доктор Яна Лавлейс. — Но у меня есть способ быстрее.

— Я могу с помощью лечебной технологии, смоделированной силой пути возврата, за короткое время восстановить все твои повреждения.

— Думаю… двух-трёх часов хватит.

Павела вздрогнула.

Два-три часа?

Это было не просто «быстрее».

Это было почти мгновенное восстановление.

Что это вообще за великая мощь науки?

Но каким бы ни был принцип, причин отказываться у Павелы не было.

Она почти поспешно ответила доктору Лавлейс:

— Тогда когда начнём?

— Сейчас.

Доктор Лавлейс повернулась и направилась к двери на другой стороне комнаты.

— Иди за мной.

Павела пошла следом.

Дверь открылась.

И она увидела процедурную.

А потом увидела механические руки.

Бесчисленные серебристые механические руки с гибкими суставами.

Они тянулись из стен, потолка, пола — из каждого угла, как металлический лес.

На конце каждой руки был свой инструмент: где-то хирургический нож, где-то шприц, где-то сканер, а некоторые предметы Павела вообще не смогла опознать.

Она остановилась.

— Доктор.

— М-м?

— Это…

— Это разработанная мной автоматизированная лечебная система, — сказала доктор Лавлейс.

— Она имитирует ветви и корни Пути Императрицы и способна точно направлять поток жизненной силы, ускоряя заживление ран.

— Лечебный эффект очень хороший.

— К тому же система полностью автоматическая, без необходимости ручного вмешательства.

— Тебе нужно только лечь на процедурный стол. Всё остальное сделают они.

Павела посмотрела на механические руки.

Сейчас они тихо и неподвижно ждали на своих местах.

Но она всё равно чувствовала какое-то невыразимое давление.

Будто на неё смотрели бесчисленные глаза.

— Доктор.

— М-м?

— А это… будет больно?

Доктор Лавлейс склонила голову набок.

Подумала.

— Больно не будет.

Павела облегчённо выдохнула.

— Но будет чесаться.

— …Чесаться?

— Да. — Доктор Лавлейс кивнула. — Старые и скрытые травмы, копившиеся годами, будут заживать за очень короткий срок, поэтому возникнет очень сильный зуд.

— Это нормальная физиологическая реакция. Она означает, что ткани заново растут.

— Правда…

Она на мгновение замолчала.

— Зуд может оказаться немного сильнее, чем ты себе представляешь.

— Насколько сильнее?

— М-м…

Доктор Лавлейс подбирала слова.

— Примерно… до такой степени, что тебе захочется содрать с себя кожу?

Лицо Павелы изменилось.

— Доктор, мне кажется…

— Всё в порядке.

Доктор Лавлейс похлопала её по плечу.

— Ты же пережила боль от насильственного подключения к меху. Что тебе какой-то зуд?

— К тому же во время лечения механические руки зафиксируют твоё тело, чтобы ты не дёргалась и не навредила себе.

— Это очень безопасно.

— Совершенно не о чем беспокоиться.

Павела снова посмотрела на механические руки.

Интуиция уже орала ей во весь голос.

Говорила, что нужно немедленно развернуться и выйти из этой комнаты.

Но разум подсказывал: доктор Лавлейс права.

Её телу действительно нужно лечение.

А если не лечиться, у неё не только не будет шанса пилотировать новый мех — она вообще могла в любой момент внезапно рухнуть замертво.

Павела не хотела внезапно рухнуть замертво.

Она глубоко вдохнула.

— Ладно.

— Отлично!

Доктор Лавлейс довольно кивнула.

— Тогда начнём прямо сейчас.

— Ложись на процедурный стол.

Павела подошла к столу в центре комнаты.

Это была металлическая платформа, покрытая сверху белой мягкой подкладкой.

Она легла.

Подкладка оказалась довольно приятной на ощупь, немного похожей на койку в медицинском корпусе.

— Расслабься, — раздался сбоку голос доктора Лавлейс. — Всё скоро закончится.

И тут Павела услышала чистый щелчок.

Дверь заперлась.

Сердце забилось быстрее.

— Доктор…

— Начинаем, ага.

Голос доктора Лавлейс звучал очень радостно, даже с оттенком возбуждения.

Словно идеально работающий механизм вот-вот должен был выйти с завода совершенно новым.

И механические руки пришли в движение.

Они хлынули со всех сторон, как стая пробудившихся змей.

Павела попыталась сесть.

Но было уже поздно.

Механические руки точно обвились вокруг её запястий, щиколоток, талии и плеч.

И намертво прижали её к процедурному столу.

— Подождите…!

— Не нервничай, — сказала доктор Лавлейс. — Сейчас всё будет.

И тогда Павела почувствовала это.

Ощущение, которого никогда прежде не испытывала.

Оно началось с позвоночника.

Что-то тёплое, почти жидкое, проникло в её тело.

Разошлось по нервам, сосудам, мышцам, костям.

Места старых травм начали нагреваться.

А потом…

Зуд.

Очень, очень, очень сильный зуд.

Будто под кожей ползали бесчисленные муравьи.

Будто в мышцы вонзались бесчисленные иглы.

Будто внутри костей что-то росло, извивалось, тянуло и рвало.

Павела стиснула зубы.

Она сказала себе, что это всего лишь зуд.

Просто зуд.

Она выдержит.

Она же пережила боль подключения к меху.

Что ей какой-то зуд?

Потом зуд усилился.

В десять раз.

В сто.

В тысячу.

В голове Павелы стало пусто.

Она хотела вырваться.

Хотела почесаться.

Хотела разодрать все зудящие места.

Но механические руки держали её крепко.

Она не могла пошевелиться.

Даже пальцем.

Она могла только лежать.

И терпеть зуд, который почти сводил её с ума.

— Доктор…!

Голос у неё сорвался.

— Я больше не могу…!

— Потерпи ещё немного, — спокойно ответила доктор Лавлейс. — Мы только начали.

Только начали?!

Павеле захотелось плакать.

А потом она действительно заплакала.

Слёзы потекли из уголков глаз, скользнули по щекам и затекли в уши.

Но зуд не прекратился.

Наоборот, становился всё сильнее.

Она чувствовала, как перестраивается позвоночник.

Чувствовала, как смещённые кости возвращаются на место.

Чувствовала, как зарастают трещины.

Чувствовала, как рассасывается рубцовая ткань.

И каждый процесс сопровождался этим сводящим с ума зудом.

Павела не знала, как пережила то время.

Помнила только, что всё время кричала.

Всё время пыталась вырваться.

Всё время умоляла доктора Лавлейс остановиться.

Но доктор Лавлейс не остановилась.

Она просто стояла рядом, следила за показаниями приборов и время от времени меняла параметры.

Сосредоточенная и серьёзная.

Как мастер, оттачивающий своё творение.

А потом…

В какой-то миг сознание Павелы немного прояснилось.

Зуд чуть ослаб.

Она тяжело дышала, вся насквозь промокшая от пота.

— Первый цикл завершён, — сказала доктор Лавлейс. — Пять минут отдыха, затем продолжим.

— …Продолжим?

Голос Павелы охрип так, что его почти невозможно было узнать.

— Ещё?

— Конечно.

Доктор Лавлейс улыбнулась.

— У тебя ведь травмы не только в позвоночнике.

— Есть ещё плечи, рёбра, колени, запястья…

— Всего понадобится семь циклов лечения.

— Сейчас завершён только первый.

В голове Павелы снова стало пусто.

Семь циклов.

Ещё шесть.

Ей предстояло ещё шесть раз пройти через этот ад.

— Доктор.

В её голосе послышались слёзы.

— А можно… пока не продолжать?

— Не-а.

Доктор Лавлейс покачала головой.

— Мы уже начали. Как можно бросать на полпути?

— К тому же смотри.

Она указала на данные приборов.

— Смещение третьего позвонка уже полностью исправлено, компрессионный перелом пятого восстановил нормальную высоту, трещины седьмого срослись на восемьдесят процентов…

— Эффект великолепный.

— Потерпи ещё немного. Скоро всё будет вылечено.

Павела хотела что-то сказать.

Но обнаружила, что у неё не осталось сил даже говорить.

Она могла только лежать.

И ждать следующего круга ада.

Пять минут пролетели очень быстро.

Механические руки снова пришли в движение.

На этот раз целью стали её плечи.

Потом рёбра.

Потом колени.

Потом запястья.

Каждый цикл проходил одинаково.

Тёплая жидкость проникала внутрь.

Старые травмы начинали заживать.

Взрывался зуд.

Павела кричала, билась, плакала.

Доктор Лавлейс стояла рядом и спокойно смотрела на данные.

Иногда ещё произносила: «Очень хорошо, продолжай в том же духе» или «Вот здесь заживает неплохо».

Павела не знала, как пережила эти часы.

Помнила только, что в какой-то миг из неё вдруг вырвалась сила Пути Башни.

Багровое сияние вспыхнуло вокруг тела.

Разнесло несколько механических рук.

И Павела вырвалась из пут.

Спрыгнула с процедурного стола.

Бросилась к двери.

Но дверь была заперта.

Она несколько раз с силой врезалась в неё всем телом.

Дверь даже не дрогнула.

А потом из стен выдвинулось ещё больше механических рук.

Они догнали её.

Оплели.

И потащили обратно.

Снова закрепили на процедурном столе.

Доктор Лавлейс подошла и посмотрела на неё.

— У тебя довольно сильная воля к жизни, — сказала она.

— Но это бесполезно.

— Этих механических рук достаточно много. Ты не перебьёшь их все.

— Лежи смирно, не дёргайся, и дай мне закончить лечение.

Павела в отчаянии закрыла глаза.

И лечение продолжилось.

Один цикл.

Второй.

Третий.

Павела не знала, сколько раз пыталась сбежать.

И не знала, сколько раз её ловили и возвращали.

Она знала только одно: каждый побег был бесполезен.

Каждая попытка сопротивляться лишь заставляла механические руки опутывать её ещё крепче.

Наконец.

Когда седьмой цикл лечения закончился.

Павела полностью отказалась от сопротивления.

Она лежала на процедурном столе с пустым взглядом, словно тряпичная кукла, из которой вынули душу.

Механические руки отпустили её.

И втянулись обратно в стены.

Доктор Лавлейс подошла и довольно кивнула.

— Отлично, — сказала она.

— Все старые травмы вылечены.

— Теперь ты совершенно новая Павела.

Павела не ответила.

Она просто продолжала лежать.

Не двигаясь.

Доктор Лавлейс подождала несколько секунд.

— Павела?

— …

— Лечение закончилось, ага.

— …

— Можешь вставать.

— …

Доктор Лавлейс склонила голову набок.

— Я её, случаем, не до отупения долечила?

Она протянула руку и помахала перед глазами Павелы.

Глаза Павелы чуть шевельнулись.

Потом она медленно, скованно села.

Спустилась с процедурного стола.

Шаг за шагом пошла к двери.

Доктор Лавлейс нажала выключатель.

Дверь открылась.

Павела вышла.

Прошла в смежную комнату отдыха.

А затем нашла самый дальний угол комнаты.

Забилась туда.

Обхватила колени руками.

Уткнулась лицом в колени.

И застыла.

Вот так, как сейчас.

Павела уставилась на стену напротив.

Она чувствовала: тело действительно стало лучше.

Старые травмы исчезли.

Позвоночник больше не ныл где-то в глубине.

Плечи свободно двигались.

Колени больше не были скованными.

Сила в запястьях тоже восстановилась.

Возможно, сейчас её тело было в лучшем состоянии с самого момента переноса.

Но радости она не чувствовала.

Совсем.

Потому что ей казалось, что она…

Больше не чиста!

А что ещё оставалось делать?

— Ш-ш-ш… р-р-р-р-р…

Дверь ангара мехов открывалась.

Это была огромная, тяжёлая металлическая дверь.

Больше двадцати метров в высоту, больше тридцати в ширину; всё полотно состояло из трёх наложенных друг на друга бронеплит, а промежутки между ними были заполнены амортизирующим материалом и звукоизоляционной ватой.

Поверхность двери покрывали сложные гидравлические трубопроводы и зубчатые механизмы, похожие на мышцы и кости какого-то исполинского существа.

Когда нажали пусковой рычаг, вся система пришла в движение.

Из стыков трубопроводов вырвался пар с пронзительным шипением.

Шестерни начали вращаться, издавая глухие, ритмичные щелчки.

Гидравлические штоки медленно вытянулись, толкая тяжёлое полотно двери в стороны.

Из щели хлынул яркий белый свет.

По мере того как дверь раскрывалась, полоса света становилась всё шире, пока наконец не озарила весь коридор.

— Скри-и-ип… лязг!

Дверь полностью открылась.

Внутрь вошла доктор Яна Лавлейс.

На ходу она не переставала говорить:

— Правда, мне очень жаль.

Голос у неё звучал искренне.

— Я понимаю, процесс лечения мог быть немного… не слишком приятным.

— Но ты должна мне поверить: это был самый быстрый и самый действенный способ.

— И смотри сама, разве результат не отличный?

— Сейчас твоё тело в лучшем состоянии за всю твою жизнь.

— Поэтому…

Она повернулась и посмотрела на шедшую позади Павелу.

В изумрудных глазах сияло ожидание.

— Простишь меня, а?

Павела держала в руках мороженое и на ходу его облизывала.

Мороженое было ванильным, сверху посыпанным дроблёными орехами.

На вкус — неплохое.

Сладость ровно в меру, без приторности.

Павела лизнула ещё раз, подняла голову и посмотрела на доктора Лавлейс.

Несколько секунд молчала.

— …С натяжкой, — сказала она.

Доктор Лавлейс тут же расцвела ослепительной улыбкой.

— Замечательно!

Она выглядела по-настоящему счастливой.

Павела снова лизнула мороженое.

Приходилось признать: умение доктора Лавлейс уговаривать людей было доведено до совершенства.

С конца лечения прошло меньше получаса.

Сначала доктор Лавлейс извинилась.

Причём извинилась очень искренне.

Потом всё объяснила.

Подробно объяснила, почему нужно было поступить именно так, почему нельзя было применить другие методы и почему она заранее не сказала Павеле, что будет настолько мучительно.

Потом перешла к компенсации.

— Чего ты хочешь? — спросила тогда доктор Лавлейс. — Если требование не слишком чрезмерное, я выполню любое.

Павела тогда всё ещё сидела, забившись в углу, и молчала.

Доктор Лавлейс немного подождала, а потом сказала:

— Тогда я сначала принесу тебе что-нибудь поесть.

— Ты, наверное, проголодалась.

И исчезла.

А через две минуты вернулась с мороженым в руках.

Ванильным, посыпанным дроблёными орехами, очень изящным на вид.

— Попробуешь?

Доктор Лавлейс протянула мороженое Павеле.

Павела несколько секунд смотрела на него.

Потом протянула руку и взяла.

Лизнула.

Вкусно.

Очень вкусно.

Сладость ровно в меру, текстура нежная, аромат орехов идеально сочетался с ванилью.

Павела лизнула ещё раз.

И вдруг поняла, что её настроение уже начало успокаиваться.

Гнев из разряда «я больше никогда с тобой не разговариваю» стремительно отступал.

А на смену ему приходило бессильное: «Ну ладно, всё уже случилось».

Она снова и снова убеждала себя.

Не прощай эту женщину так быстро.

Не продавайся за одно мороженое.

Держи позицию.

Пусть поймёт, что была не права.

Но…

Её всё равно уговорили.

Когда эмоции улеглись, сохранять состояние «я с тобой не разговариваю» стало немного трудно.

Тем более что эта женщина действительно вылечила её тело.

Павела это чувствовала.

В первое время после лечения это ещё не ощущалось.

Но теперь, когда она немного размялась, разница стала особенно заметной.

Тело стало гораздо подвижнее.

Каждое движение давалось плавнее, чем прежде.

Точность контроля над конечностями выросла как минимум на целую ступень.

Раньше, чтобы выполнить точное движение, Павеле приходилось сначала мысленно рассчитать угол, силу, момент, и только потом действовать.

Теперь в этом не было нужды.

Ей достаточно было подумать: «Я хочу сделать это движение», — и тело само его выполняло.

Словно задержка между мозгом и мышцами исчезла полностью.

Сила тоже возросла.

Общее, длительное, стабильное усиление.

Павела чувствовала, что мышцы стали плотнее, кости крепче, суставы гибче.

То же касалось скорости.

Она попробовала пробежать несколько шагов по коридору.

Шаги оказались такими лёгкими, будто она летела.

Каждый раз стопа точно вставала в самое подходящее место, каждый толчок от пола давал максимальное ускорение.

Это чувство…

Будто она наконец получила мех в полной исправности.

А не тот Мятежник-IV, весь в сварных швах и готовый развалиться в любую секунду.

От доктора Павела узнала, что это лечение не было бесплатным.

Его даже можно было назвать чрезвычайно затратным.

Чтобы вылечить бесчисленные старые травмы Павелы и не оставить скрытых последствий, доктор Лавлейс израсходовала ровно половину энергетического резерва всего комплекса.

Пусть Павела и пережила самые жалкие часы в своей жизни, но, учитывая, что доктор тоже понесла огромные потери…

А также принимая во внимание это мороженое…

Павела решила её простить.

С натяжкой.

Теперь они добрались до ангара мехов Седьмого отделения.

Это было огромное, пустое пространство.

Потолок терялся где-то в вышине; видны были лишь бесчисленные толстые стальные балки, уходившие в чёрный фон.

Пол был из полированного бетона, покрытого слоем противоскользящего состава, и под белым светом тускло поблёскивал.

Вдоль стен рядами стояли демонстрационные стенды.

На каждом стенде находился мех.

Одни были целыми, от других остались лишь обломки.

Одни выглядели совершенно новыми, другие давно покрылись ржавчиной.

Но у всех было нечто общее.

Все они были прототипами.

Перед тем как начать проектирование нового меха, Павела хотела посмотреть, какими были прежние опытные машины.

Доктор Лавлейс, разумеется, не отказала.

— Конечно, — сказала она. — Всё это мои работы.

— Большая часть, правда, провалилась, но каждая неудача учила меня чему-то новому.

— Идём, я тебя проведу.

Это что, танк?

Первой стояла самая ранняя модель-прототип меха.

Огромный, прямоугольный железный ящик.

Толстые бронеплиты, тяжёлые гусеницы, массивный ствол.

Весь мех выглядел как передвижная крепость.

Павела остановилась.

Уставилась на эту машину.

Моргнула.

Потом моргнула ещё раз.

Стоп.

Это что, танк?

Танк из её прежней жизни.

Хотя форма немного отличалась и детали были не совсем такими, общая логика конструкции…

Гусеницы, броня, ствол, прямоугольный корпус.

Это был танк.

Ранний танк на паровом ходу, требующий экипажа из нескольких человек.

Павела легонько постучала пальцами по бумажному стаканчику с мороженым.

Значит, изначальным прототипом местных «мехов» на самом деле был танк?

А потом, по мере развития технологий, он постепенно превратился в человекоподобный мех?

Эта ветвь развития…

Совершенно не совпадает с технологическим древом её прежнего мира.

В прежнем мире танк оставался танком: низким, широким, с толстой бронёй.

Никому и в голову бы не пришло переделывать танк в человекоподобную форму.

Потому что это не имело никакого смысла.

Устойчивость на поле боя, площадь защиты, контроль центра тяжести — по всем параметрам человекообразная форма уступала классической танковой схеме.

Но этот мир был другим.

В этом мире есть сила пути возврата.

Есть технология спинальных зондов.

Есть способ напрямую соединить сознание человека с мехом.

Именно поэтому человекообразный мех стал возможен.

Когда пилот может управлять мехом так же, как собственным телом, преимущества человекообразной формы наконец проявляются.

Гибкость, координация, приспособляемость.

Всё это было недостижимо для обычного танка.

Павела снова лизнула мороженое.

Выражение лица у неё стало немного сложным.

— Это разработка 380 года имперского летоисчисления. — Голос доктора Лавлейс вернул её к реальности. — Тогда для управления мехом требовалось от пяти до семи человек.

— Двигался он медленно, поворачивал трудно, координация была ужасной.

— Но для той эпохи это уже было самым передовым оружием.

Павела кивнула.

Свои мысли она вслух не озвучила.

Не выпалила: «Да это же танк».

Потому что понятия не имела, как это объяснить.

К тому же…

Особого смысла в этом не было.

Технологическое древо этого мира уже ушло по совершенно иному пути, чем в её прежней жизни.

Она обошла этот «танк» кругом.

Видны были заклёпки на бронеплитах, следы износа на гусеницах, ржавчина на стволе.

Этот мех явно бывал в настоящем бою.

И не один раз.

Дальше шли второе, третье, четвёртое поколения.

Облик мехов начал меняться.

Из тяжёлых железных ящиков они постепенно превращались в более гибкие человекоподобные машины.

Броня становилась тоньше, но защита, наоборот, усиливалась.

Оружия становилось больше, но вес, наоборот, снижался.

Экипаж сократился с семи человек до пяти, потом до трёх.

Павела смотрела на этот путь развития.

Логику каждого улучшения она понимала.

Сократить экипаж, повысить координацию.

Оптимизировать распределение брони, сохранив защиту при меньшем весе.

Увеличить гибкость, повысить манёвренность.

Всё это были разумные технические шаги.

И всё равно ей казалось немного странно.

Потому что в её прежнем понимании танк должен был выглядеть как танк.

Низкий, широкий, тяжело бронированный.

А не всё больше походить на человека.

А потом…

Павела увидела особый мех.

Его облик полностью отличался от предыдущих.

Это был уже не громоздкий железный ящик, а вытянутая, изящная человекоподобная машина.

Стыки бронеплит были обработаны так тонко, что следов сварки почти не было видно.

Конструкция суставов тоже стала куда сложнее и позволяла двигаться в гораздо большем диапазоне.

Но самое важное…

В кабине было только одно место.

— Это разработка 392 года имперского летоисчисления, — сказала доктор Лавлейс. — Первый мех, оснащённый технологией спинальных зондов.

— И моя первая успешная работа.

В её голосе звучала лёгкая гордость.

Павела долго смотрела на этот мех.

Она могла представить, какое потрясение испытал враг, когда эта машина впервые появилась на поле боя.

Мех, которым мог управлять всего один человек.

Скорость реакции, манёвренность, координация — полное превосходство над мехами старого типа.

Это было почти ударом из другого измерения.

— В пограничном сражении он разгромил три многоместных меха Усарского Союза, — продолжила доктор Лавлейс. — Бой длился всего семнадцать минут.

— Три многоместных меха, пятнадцать пилотов. Все погибли.

— А пилот этой машины не получил ни царапины.

Павела кивнула.

Она понимала.

Мех с одиночным управлением и мех с экипажем из нескольких человек — это были вещи совершенно разных уровней.

Как если бы одним телом управлял мозг одного человека — и если бы тем же телом пытались одновременно управлять семь разных мозгов.

Координации и скорости реакции первого второй никогда бы не достиг.

Дальше стоял нынешний основной королевский рыцарский мех.

Павела узнала эту модель.

Она видела её в Кальдербургскую ночь.

Не просто видела.

Она уничтожила одиннадцать таких.

При виде этого меха чувства у Павелы стали сложными.

— Это сейчас основной тип мехов Викторианской империи, — сказала доктор Лавлейс. — Стабильные характеристики, простое обслуживание, сравнительно низкая стоимость производства.

— Очень зрелая конструкция.

Павела молчала.

Она просто смотрела на этот мех.

И вспоминала ту ночь.

Вспоминала машины, которые уничтожила.

Вспоминала пилотов.

Она не знала их имён.

Не знала их лиц.

Знала только, что они умерли.

Умерли от её руки.

Доктор Лавлейс заметила выражение лица Павелы.

— Что такое?

— …Ничего. — Павела покачала головой. — Идём дальше.

Доктор Лавлейс посмотрела на неё и не стала расспрашивать.

Они пошли дальше.

И тогда…

Павела увидела экспериментальные образцы новых мехов.

Их формы становились всё более фантастическими.

У некоторых за спиной росли огромные крылья.

У некоторых конечности были переделаны под звериные.

Некоторые вообще полностью отказались от человекоподобной формы и превратились во что-то странное, чему Павела даже не могла подобрать названия.

— Всё это ранние экспериментальные образцы летающих мехов, — сказала доктор Лавлейс. — Каждый представляет отдельную конструкторскую идею.

Павела подошла к одному из них.

За спиной у этого меха была пара огромных металлических крыльев.

Каркас крыльев был стальным, а поверхность покрывали тонкие металлические пластины, похожие на перья.

Выглядело красиво.

Но…

— Как умер пилот этого меха? — спросила Павела.

Доктор Лавлейс на мгновение опешила.

— Откуда ты знаешь, что пилот умер?

— У него же кабина прожжена насквозь. — Павела указала на место кабины. — И прожгло её изнутри наружу.

— Значит, внутри кабины произошёл взрыв или высокотемпературное горение.

— Пилот вряд ли мог выжить.

Доктор Лавлейс несколько секунд молчала.

Потом кивнула.

— Ты права.

— Во время испытательного взлёта у этого меха перегрузился паровой котёл, и температура внутри кабины мгновенно поднялась выше трёхсот градусов.

— Пилот обуглился.

Веко Павелы дёрнулось.

Она посмотрела на другой мех.

У этой машины конечности были переделаны в птичьи когти.

Крылья за спиной тоже имелись, но не из металлических пластин, а из какой-то ткани.

— А этот?

— Разбился, — сказала доктор Лавлейс. — Крылья разорвало в воздухе, мех рухнул с высоты трёхсот метров.

— Пилот превратился в месиво.

Павела посмотрела на третий мех.

За его спиной были четыре огромных реактивных сопла.

— Этот?

— Потерял управление, — сказала доктор Лавлейс. — Тяга реактивной системы оказалась несбалансированной, мех начал на большой скорости вращаться в воздухе.

— Пилота сложило пополам.

Павела замолчала.

И пошла дальше.

Она рассматривала одну машину за другой.

Рядом с каждым мехом доктор Лавлейс коротко объясняла причину смерти пилота.

Сгорел.

Разбился.

Сломал позвоночник.

Разорвало взрывом.

Сварился в перегретом паре.

Получил смертельную травму от механической руки.

Был убит отдачей собственного оружия.

И даже был один пилот, которого зажало насмерть собственным мехом.

При посадке у меха заклинило суставы, кабину сплющило, а пилот…

Умер весьма художественно.

Павела, честно говоря, не ожидала, что человек вообще может умереть вот так.

Она лизнула мороженое.

Оно уже начало таять, и одна капля стекла по её пальцу.

Павела слизнула растаявшую каплю.

А потом посмотрела на доктора Лавлейс.

— Итак, — сказала она. — Мех, который вы собираетесь спроектировать для меня, случайно не будет таким же?

У меня предчувствие. Он будет самым удачным

Улыбка доктора Яны Лавлейс исчезла.

За всё то короткое время, что Павела её знала, такое случилось впервые.

В изумрудных глазах больше не было ни любопытства, ни возбуждения, ни того блеска, по которому невозможно было понять, гений перед тобой или безумец.

Вместо этого появилось нечто Павеле очень хорошо знакомое.

Серьёзность.

Чистая серьёзность, не смешанная ни с какими другими эмоциями.

— Павела, — сказала доктор Лавлейс.

Голос её был тихим, но каждое слово звучало так, словно его выверили точным прибором.

— Ты можешь не верить в мою порядочность.

— Можешь считать меня сумасшедшей.

— Можешь думать, что всё, что я с тобой делала, — и лечила, и щёки тискала, и хвостики заплетала, — я знаю, всё это было немного чрезмерно.

— Но в одном ты должна мне поверить.

Она повернулась к рядам молчаливых обломков мехов.

К прожжённым кабинам.

К искорёженным суставам.

К сиденьям, на которые уже никто никогда не сядет.

— Каждый из них, — сказала доктор Лавлейс, — пошёл на это добровольно.

— Каждый знал о риске.

— Каждый написал завещание и попрощался с семьёй.

— А потом сел в кабину, пристегнул ремни и сказал мне…

Она на мгновение замолчала.

— «Доктор, я готов».

В ангаре стало очень тихо.

Только где-то вдали глухо гудел пар, бегущий по трубам.

— Первого пилота звали Финн. — Пальцы доктора Лавлейс легко коснулись бронеплиты того меха с крыльями. — Он был ужасно болтливым человеком. Перед каждым испытанием обязательно рассказывал какую-нибудь плоскую шутку. Говорил: если всё получится, угостит ужином весь институт.

— У него не получилось.

— Но его данные помогли мне исключить проблему перегрузки парового котла в условиях низкого давления на большой высоте.

Её пальцы перешли к следующей машине.

— Третьего пилота звали Ингрид. Очень тихая женщина. Единственное, что она сказала перед испытанием: «Не забудьте покормить мою кошку».

— Её данные помогли мне решить ключевую задачу алгоритма балансировки тяги.

Доктор Лавлейс снова повернулась к Павеле.

— Каждая неудача означает, что одна ошибка исключена навсегда.

— Каждой жизнью оплачен путь, на котором больше никто не погибнет.

— К настоящему моменту я уже исключила тысячу триста семьдесят два смертельных дефекта.

Она протянула руку и подняла указательный палец.

— А на этот раз… твой мех…

— У меня предчувствие.

— Он будет самым удачным.

Павела смотрела на неё.

С мороженого снова капнуло ей на палец.

Она не стала слизывать.

— Вы каждому пилоту такое говорите?

Доктор Лавлейс моргнула.

А потом улыбнулась.

Та самая безумная, полная любопытства улыбка вернулась.

— Нет.

— Только тем, кто остался жив.

Павела смотрела на неё три секунды.

Потом целиком сунула мороженое в рот.

— …У вас правда серьёзные проблемы со способами утешения.

— Это не утешение, это статистика!

…

Следующие пять дней Павела каждый день приходила в Седьмое отделение.

Потому что доктору Лавлейс требовалось больше данных о её теле.

Много данных.

Изгиб позвоночника, диапазон движения суставов, скорость мышечной реакции, задержка нервной проводимости, распределение центра тяжести, частота дыхания, кривая изменения пульса…

Даже степень расширения зрачков в разных эмоциональных состояниях.

— Зачем нужны данные по зрачкам? — спросила Павела.

— Потому что твой мех проектируется не для кого-то другого. — Доктор Лавлейс даже головы не подняла; карандаш в её руке стремительно летал по чертежу. — Он проектируется для тебя. Только для тебя.

— Каждый параметр должен идеально соответствовать твоему телу.

— Изгиб твоего позвоночника определяет угол сиденья.

— Длина твоих рук — положение рычагов управления.

— Скорость твоей реакции — задержку отклика системы.

— Даже твой вес…

Тут она наконец подняла голову и посмотрела на Павелу; взгляд на полсекунды задержался на её худощавой фигуре.

— …определяет базовую калибровку системы компенсации центра тяжести.

— Хотя это значение настолько маленькое, что я даже немного беспокоюсь.

— …Вообще-то я ем немало.

— Значит, тебе нужно есть ещё больше.

Павела решила не застревать на этой теме.

Она сидела на краю экспериментального стола, держала в руках стаканчик с мороженым, болтала ногами в воздухе и смотрела, как работает доктор Лавлейс.

В рабочем состоянии эта женщина была совсем не похожа на себя обычную.

Обычно доктор Лавлейс напоминала огромного золотистого ретривера с избытком энергии.

Прямо вылитая Виктория.

Всё её восхищало, всё вызывало любопытство, в любой момент она могла броситься к тебе и начать тискать щёки.

Но доктор Лавлейс за работой…

Павела задумалась.

Похожа на машину.

Нет.

Точнее машины.

Машина просто выполняет заложенную программу.

А доктор Лавлейс создавала саму программу.

В каждой линии, которую её карандаш проводил по чертежу, было что-то такое, чему Павела не могла подобрать слова.

Абсолютная уверенность. Словно она уже тысячу раз построила этот мех у себя в голове и теперь просто переносила на бумагу самый совершенный вариант.

Вокруг неё суетились кошки-помощники.

Госпожа Эдина стояла на стопке документов, лапой перелистывала отчёты с данными и время от времени коротко произносила:

— Мяу.

Павела теперь уже научилась различать: короткое «мяу» означало подтверждение, протяжное «мя-я-яу» — сомнение, два «мяу-мяу» подряд — требование поторопиться.

Белый кот Эд отвечал за подачу инструментов.

Его эффективность заметно выросла по сравнению с первым днём: он опрокинул чернильницу всего два раза.

Когда он сделал это во второй раз, хвост госпожи Эдины дёрнулся, но ругать она его не стала.

Только бросила на него тот самый осуждающий взгляд.

Уши Эда тут же прижались к голове.

Павела решила, что отношения между этими двумя довольно занятные.

Но особо задумываться не стала.

Потому что доктор Лавлейс развернула перед ней первый вариант чертежа.

Кто устоит перед соблазном трансформирующегося меха?

Павела смотрела на чертежи.

— Это…

— Твой мех.

Доктор Яна Лавлейс произнесла это с ноткой… нет, не с ноткой — с совершенно неприкрытым самодовольством.

— Кодовое имя пока не выбирала. Оставлю это тебе.

Мех на чертежах не был похож ни на один из тех, что Павела видела прежде.

У него было две формы.

Первая — режим меха.

Человекоподобный, но более вытянутый и обтекаемый, чем стандартный королевский рыцарский мех. В линиях брони не было ни одного лишнего угла; изгиб каждой бронепластины будто выточил ветер.

На спине находилась пара складных конструкций — не громоздкие металлические крылья прежних экспериментальных образцов, а нечто такое, чего Павела никогда раньше не видела.

— Изменяемое крыло. — Доктор Лавлейс указала на эти конструкции. — В режиме меха складывается и убирается, не мешая ближнему бою. А после раскрытия…

Она перевернула лист.

Вторая форма.

Глаза Павелы слегка расширились.

Режим истребителя.

Конечности меха складывались, броня перестраивалась, суставы фиксировались, и вся машина из человекоподобной превращалась в обтекаемый…

Летательный аппарат.

Изменяемое крыло полностью раскрывалось, корпус меха становился фюзеляжем, сведённые вместе ноги превращались в хвостовую двигательную конструкцию, а руки убирались по бокам и становились вспомогательными стабилизирующими крыльями.

Весь процесс трансформации на чертеже был разложен на семнадцать этапов, и у каждого было указано точное время.

Итого — 4,7 секунды.

— Из меха в истребитель — 4,7 секунды, — сказала доктор Лавлейс. — Из истребителя в мех — 3,9 секунды. Во время трансформации манёвренность не теряется. Переключение можно выполнить на любой высоте и при любой скорости.

Павела не отрывала взгляда от чертежей.

Её пальцы машинально постучали по краю бумажного стаканчика.

— Аэродинамический профиль, — сказала она.

Доктор Лавлейс приподняла бровь.

— Заметила?

— Площадь поперечного сечения в режиме истребителя минимум на шестьдесят процентов меньше, чем в режиме меха.

Взгляд Павелы скользил по чертежу.

— И стреловидность крыла… снижает сопротивление. Ты нашла баланс между высокоскоростным полётом и низкоскоростным манёвренным боем.

— Режим меха — для ближнего боя и низкоскоростной манёвренности. Режим истребителя — для скоростного прорыва и дальнего рейда.

— Две формы, две тактические логики.

Улыбка доктора Лавлейс стала шире.

— Маленькая Виктория говорила, что ты умная.

— Она не ошиблась.

Павела промолчала.

Её внимание уже целиком поглотили чертежи.

Она увидела пометки к системе вооружения.

Стандартное вооружение для меха: паровая винтовка, клинки ближнего боя. Обычная комплектация, ничего особенного.

Но помимо этого в сам корпус меха были встроены дополнительные системы вооружения.

— Что это? — Павела указала на пометки по бокам фюзеляжа в режиме истребителя.

— Стационарные паровые импульсные пушки, — сказала доктор Лавлейс. — Только для режима истребителя. Охлаждаются потоком воздуха во время полёта. Скорострельность в три раза выше, чем у обычной паровой винтовки. Недостаток — стрелять могут только вперёд.

— А это? — Павела указала на конструкцию с внутренней стороны предплечья в режиме меха.

— Выдвижной клинок ближнего боя, — сказала доктор Лавлейс. — Скрыт под бронёй предплечья. Время раскрытия — 0,2 секунды. Не нужно носить дополнительное оружие, руки остаются свободны.

— Для экстренных случаев.

— Именно. — Доктор Лавлейс кивнула. — Ты не сможешь постоянно держать оружие в руках. Особенно во время трансформации: руки участвуют в перестройке конструкции. Поэтому у самого корпуса должны быть собственные зубы.

Павела немного помолчала.

Она просмотрела каждую пометку на чертежах.

Конструкцию шарниров механизма трансформации.

Траектории скольжения бронепластин.

Схему переключения паровых магистралей между двумя режимами.

Двухрежимную систему охлаждения: в режиме меха — радиаторы на спине, в режиме истребителя — отвод через плоскости крыла.

Кабина находилась в центре грудной клетки и в обоих режимах оставалась в самой защищённой зоне.

Конструкция спинального интерфейса…

Здесь взгляд Павелы остановился.

— Этот интерфейс не такой, как у стандартных моделей.

— Конечно не такой, — сказала доктор Лавлейс. — Стандартный интерфейс спроектирован для стандартного пилота. Ты не стандартный пилот.

Она взяла ещё один лист. На нём была подробная схема интерфейса.

— Обычному спинальному интерфейсу нужно передавать только двигательные команды: пилот хочет поднять руку — мех поднимает руку. Но твоему интерфейсу придётся дополнительно обрабатывать проводимость силы пути возврата.

— Особенность Пути Шута — переключение частот. Твоя душа будет скользить между разными путями возврата. Обычный интерфейс не выдержит таких колебаний. В лёгком случае сигнал прервётся, в тяжёлом…

— Сожжёт нервы пилота, — закончила за неё Павела.

— Ты и правда очень умная. — Доктор Лавлейс провела на схеме несколько линий. — Поэтому я спроектировала адаптивный интерфейс. Он не фиксируется на одной частоте, а в реальном времени подстраивается под частоту твоей души. На какой бы путь возврата ты ни переключилась, интерфейс завершит синхронизацию за 0,05 секунды.

— Эта функция нужна только пилоту Пути Шута.

— Посади туда кого угодно другого — и этот мех превратится в груду металлолома.

Павела поставила стаканчик из-под мороженого.

Он уже был пуст.

Она смотрела на мех, которого ещё не существовало.

Обтекаемый силуэт режима истребителя.

Стройная фигура режима меха.

Сложенное изменяемое крыло.

Клинки, спрятанные в предплечьях.

Интерфейс, предназначенный только для неё.

Её сердце забилось чуть быстрее.

Совсем чуть-чуть.

— …А безопасность?

Голос звучал спокойно.

Но доктор Лавлейс явно что-то уловила, потому что уголки её губ изогнулись.

— Ты заинтересовалась.

— Я спрашиваю о безопасности.

— Ты заинтересовалась.

— Доктор Лавлейс.

— Зови меня Яной.

— Доктор Лавлейс. Безопасность.

Доктор Лавлейс — или, вернее, Яна — рассмеялась.

Её смех был очень похож на смех Виктории.

Яркий, неприкрытый, с лёгким привкусом торжества.

— Каждый шарнир механизма трансформации имеет тройную избыточную блокировку. — Она убрала улыбку и начала отвечать всерьёз. — При отказе любой из них две оставшиеся способны самостоятельно поддерживать целостность конструкции.

— Паровые магистрали выполнены по секционно-изолированной схеме. Повреждение одного участка не повлияет на общее энергоснабжение.

— Кабина оснащена независимой системой аварийного катапультирования. Если всё совсем рухнет, по крайней мере, тебя выбросит живой.

— Переключение двух режимов системы охлаждения прошло тысячу триста семьдесят два симуляционных теста. Ноль отказов.

— Что касается спинального интерфейса… — Она на мгновение остановилась. — На эту часть я потратила больше всего времени.

— Алгоритм адаптивной частотной синхронизации полностью новый. Прецедентов, на которые можно было бы опереться, нет. Три дня я выводила математическую модель и ещё два дня проводила симуляционную проверку.

— Теоретически он совершенно безопасен.

— Но между теорией и практикой всегда лежит жизнь пилота. — Она посмотрела на Павелу. — Поэтому прежде чем ты сядешь внутрь, я проведу на симуляторе не меньше пятисот полных циклов испытаний.

— Каждый участок, где что-то может пойти не так, сначала должен сломаться в симуляции.

— Потом я его исправлю.

— Потом он снова сломается.

— И я снова его исправлю.

— Пока не останется ни одного способа заставить его ошибиться.

Павела смотрела на неё.

В глазах этой женщины снова появилась та серьёзность.

Та самая, что была у обломков мехов.

И Павела вдруг поняла одну вещь.

Тех погибших пилотов — Финна, Ингрид и всех, чьи имена она не называла, —

доктор Лавлейс помнила каждого.

Не как данные.

Не как «исключённые ошибки».

Как людей.

Она помнила плоские шутки Финна.

Помнила кошку Ингрид.

Помнила каждого, кто перед тем, как сесть в кабину, говорил: «Доктор, я готов».

А потом превращала эти воспоминания в каждую линию на чертежах.

В каждое избыточное решение.

В каждую защитную блокировку.

В каждое «такое больше не повторится».

Павела опустила голову.

Она посмотрела на свои пустые руки.

Руки после лечения.

Без старых ран, без шрамов, чистые.

Она спрыгнула с лабораторного стола.

Приземлилась куда легче, чем раньше.

Тело действительно стало здоровым.

Настолько здоровым, что ей самой было немного непривычно.

— Доктор Лавлейс.

— Яна.

— …Яна.

Когда Павела произнесла это имя, голос у неё прозвучал чуть неловко.

Она не слишком привыкла называть по имени человека старше себя, выше статусом, да ещё и того, кто мял ей лицо.

Но доктор Лавлейс — Яна — явно осталась довольна, потому что её выражение лица мгновенно переключилось с «серьёзного учёного» обратно на «огромного золотистого ретривера с избытком энергии».

— М-м?

— Спасибо.

Яна моргнула.

— За что?

— Спасибо, что помнишь их.

Сказав это, Павела развернулась и направилась к выходу из ангара.

Она не оглянулась.

Но чувствовала взгляд у себя за спиной.

Тёплый.

Как растаявшее мороженое, стекающее по пальцам.

Позади раздался голос Яны, в котором слышалась улыбка:

— Павела.

— М?

— Завтра, когда придёшь, не забудь позавтракать.

— Ты слишком лёгкая. Базовая калибровка системы компенсации центра тяжести почти выходит за допустимый диапазон.

Павела на мгновение остановилась.

— …Подумаю насчёт ещё одной булочки.

— Минимум три.

— Две.

— Три и стакан молока.

— Две булочки, стакан молока. Окончательное предложение.

— Договорились. Но если за неделю твой вес не увеличится хотя бы на полкилограмма, я заставлю механические руки тебя кормить.

Павела вспомнила серебристые механические руки, которые во время лечения тянулись к ней со всех сторон.

Её шаги заметно ускорились.

— Три булочки.

— И молоко.

— И молоко.

За спиной раздался весёлый смех Яны.

И кошачьи «мяу», подхватываемые то тут, то там.

Павела вошла в подъёмник, и латунная решётка сомкнулась за её спиной.

Подъёмник медленно пошёл вверх.

Она прислонилась к стене рядом с газовым светильником под матовым стеклом и подняла голову, глядя, как стены шахты дюйм за дюймом уходят вниз.

Бледно-синий свет дуговых ламп скользнул по её лицу.

Мех, способный трансформироваться.

Мех, которым сможет управлять только она.

Мех, купленный жизнями бесчисленных предшественников.

Павела закрыла глаза.

Паровой механизм подъёмника издавал ровное гудение.

Уголки её губ чуть изогнулись.

Кто устоит перед соблазном меха, способного трансформироваться?

Никто.

Во всяком случае, она — точно нет.

Проба и репетиция

Элеонора фон Шварц шла по середине длинного коридора; военные сапоги ступали по каменным плитам, и от шагов расходилось звонкое, ровное эхо.

Здесь находился подземный запечатанный сектор Королевской рыцарской академии.

Температура была как минимум на десять градусов ниже, чем на поверхности.

Сегодня на ней была тёмно-синяя зимняя повседневная форма имперской армии; золотой узор и шестиконечная звезда на погонах изредка вспыхивали в тусклом свете.

Армейский кожаный ремень на талии был затянут туго, чётко и опрятно очерчивая её прямую фигуру.

Тёмные длинные волосы не были распущены, как обычно, а собраны на затылке в низкий пучок и закреплены чёрной заколкой.

Так она привыкла выглядеть, когда занималась служебными делами: волосы не падали и не загораживали обзор.

Ледяные синие глаза в свете коридора казались особенно холодными.

Не то чтобы она делала это нарочно.

Просто это место не подходило для любых лишних выражений лица.

Подземный запечатанный сектор располагался ещё глубже, чем та подземная аудитория Маргариты фон Оппенхаймер, уже превращённая взрывом в руины.

Чтобы попасть сюда, нужно было спуститься ещё на три уровня, пройти через две чугунные шлюзовые двери с разными уровнями допуска, а затем через туннель длиной около двухсот метров, уходящий вниз под углом в пятнадцать градусов.

Если печать подземной аудитории была стеной, то здешняя печать была крепостью.

Стены по обеим сторонам туннеля уже не были обычным серо-белым камнем: это был какой-то тёмно-серый, почти чёрный минерал, отполированный до предельной гладкости. На ощупь он был холодным, как железо зимой.

Через каждые три метра в стену была вделана медная пластина размером с ладонь, и поверхность каждой покрывали густые, тесно сбитые узоры.

Они относились к той же системе, что и узоры на железной двери подземной аудитории, но были сложнее и тоньше; расстояние между линиями почти достигало предела, различимого невооружённым глазом.

Эти медные пластины не были украшением.

Они были узлами массива печатей.

Каждая медная пластина через медные трубы внутри стены соединялась со всей трубопроводной системой сектора. В трубах текла специальным образом обработанная направляющая среда, способная удерживать и передавать остаточные колебания силы пути возврата; она отводила их к самому внешнему рассеивающему слою запечатанного сектора и там бесшумно растворяла, как река беззвучно впадает в море.

Во всём пространстве стояла тишина, почти давящая.

Не было гула работающих механизмов, не было шипения паровых труб, даже звук движения воздуха поглощался каким-то механизмом.

Слышны были только собственные шаги, собственное дыхание.

И собственное сердцебиение.

Эта тишина была спроектирована.

Основная идея запечатанного сектора была очень простой: изолировать все внешние помехи и одновременно не дать ничему внутри просочиться наружу.

Звук, температура, запах, колебания силы пути возврата — всё было заперто в этом герметичном пространстве.

В конце туннеля находилась третья шлюзовая дверь.

Эта дверь была толще первых двух. Чугунная поверхность была покрыта слоем тёмно-серебристого сплава; по периметру дверной рамы были врезаны двенадцать медных пластин, расположенных в симметричном узоре. В самом центре двери находилось углубление размером с ладонь; на дне углубления лежал кусок чёрного минерала, отполированного до предельной гладкости.

Элеонора остановилась и прижала правую ладонь к минералу.

По поверхности минерала пошла слабая золотая рябь, расходясь из-под её ладони; она потекла по узорам на медных пластинах дверной рамы и в конце концов собралась в четырёх углах двери.

Раздался глухой механический звук.

Шлюзовая дверь медленно раздвинулась в стороны.

За дверью был круглый зал.

Высота купола составляла около восьми метров, свод был пологим; его поверхность тоже покрывали густые узоры медных пластин, похожие на перевёрнутую паутину.

Диаметр зала составлял около тридцати метров. Пол был выложен тем же тёмно-серым минералом, что и в туннеле, и отполирован так, что в нём отражались силуэты людей.

В центре зала находилась круглая платформа, примерно на полметра выше пола; по краю её окружали низкие латунные перила.

В самой середине платформы было установлено одно —

Взгляд Элеоноры на мгновение задержался на том, что там стояло, затем она отвела глаза.

Вокруг платформы равномерно размещались шесть постов.

На каждом посту дежурили по двое полностью вооружённых солдат. Они носили стандартную боевую форму имперской армии, но знаки на погонах не принадлежали ни одному подразделению из открытого штатного расписания.

На поясе у них висели не уставные сабли, а особое оружие с короткой рукоятью и широким клинком; на клинке тоже были выгравированы узоры.

Двенадцать человек.

Три смены.

Круглые сутки без перерыва.

Это были люди Элеоноры.

Подразделение, перешедшее ей вместе со статусом эмиссара от Генерального штаба имперской армии: без номера, без места постоянной дислокации, без открытой командной цепочки.

Они подчинялись только Элеоноре, а Элеонора подчинялась только одному человеку в Генеральном штабе.

За ней следовали двое охранников, шагали ровно и держались ровно в двух шагах позади.

Левого звали Пауль, правого — Йонас. Оба были, можно сказать, старыми знакомыми.

— Доложите обстановку.

Элеонора говорила негромко, но в этом пространстве, тихом почти как вакуум, каждый слог был отчётлив, словно вырезан в камне.

Пауль немедленно заговорил, ровным темпом:

— Внутреннее состояние запечатанного сектора в норме. В день взрыва на массиве медных пластин номер три наблюдалось кратковременное колебание мощности; пиковое значение достигло семидесяти трёх процентов проектной ёмкости, длительность составила около четырёх секунд. Инженерная группа завершила проверку, все узлы восстановлены до полной нагрузки.

Элеонора едва заметно кивнула.

Семьдесят три процента.

Энергия того взрыва Павелы пробила печать подземной аудитории, прошила фундамент главного учебного здания, выбила на поверхности метеоритный кратер диаметром двадцать метров, а затем продолжила уходить вниз. После ослабления двумя слоями изолирующих конструкций она всё равно нагрузила защитный массив запечатанного сектора до семидесяти трёх процентов от пикового расчётного значения.

— Внешний периметр.

Йонас подхватил:

— За последнюю неделю внешний мониторинг зафиксировал три аномальных приближения. Первый случай — в предрассветный час третьего дня Последнего месяца: двое неизвестных попытались проникнуть в подземную зону через заброшенный дренажный коллектор с восточной стороны академии. Их перехватили внешние часовые и передали жандармерии. Результаты допроса показали, что это остатки «Детей рассвета»; цель неясна, предположительно пробная акция.

— Второй.

— Вечером пятого дня Последнего месяца за западной стеной академии обнаружили комплект наблюдательного оборудования профессионального уровня: паровой дальнобойный оптический телескоп, оснащённый записывающим устройством. На оборудовании не было никаких маркировок, но технология изготовления и спецификация деталей с высокой степенью совпадают со стандартным разведывательным оборудованием военных Усарского Союза. Оборудование изъято, идёт подробный анализ.

Элеонора не остановилась.

Она медленно обходила центральную платформу, взгляд скользил по каждому посту, каждой стене, каждой медной пластине.

— Третий.

В голосе Йонаса едва заметно прибавилось веса:

— Ночью шестого дня Последнего месяца система проверки доступа у первой шлюзовой двери запечатанного сектора зафиксировала одну попытку несанкционированного входа. Использованное удостоверение принадлежало одному канцелярскому служащему третьего класса из хозяйственного отдела академии. Сам служащий утверждает, что всю ночь находился в общежитии, и соседи по комнате это подтверждают. Удостоверение, предположительно, было скопировано.

Элеонора остановилась.

— Точность копии?

— Крайне высокая. Если бы система проверки три месяца назад по вашему требованию не перешла на протокол двойной сверки, эта попытка с высокой вероятностью прошла бы первую шлюзовую дверь.

Элеонора на мгновение задумалась.

Три силы.

Три разных метода.

Три разных направления.

Остатки «Детей рассвета» были самыми грубыми: полезли в лоб через дренажный коллектор, словно собственными телами проверяли скорость реакции обороны и зону её покрытия.

Усарская сторона действовала терпеливее: не спешила проникать внутрь, сначала собирала сведения, выясняла планировку наземных зданий академии, маршруты патрулей и закономерности перемещения персонала.

А третья попытка —

Поддельный пропуск.

Точное наведение на первую шлюзовую дверь запечатанного сектора.

Выбор ночного времени.

И заранее подготовленное алиби для настоящего владельца пропуска.

Это была не проба.

Это была репетиция.

Страница книги Сталь и Розы: Серебровласая лоли устроила резню в интернете

Table of Contents

1 Меня зовут Павел

2 Герой штрафного батальона

3 Побочные эффекты — привилегия живых

4 Вон отсюда! Это моё тело!

5 Тёртый калач с чёрного рынка

6 Как ни крути — мне семь, тебе три

7 Раз уж пришла — с пустыми руками не уйду

8 Кровавая роза

9 Заткнись заткнись заткнись заткнись——!!

10 Клинок остановился

11 Лучше не давай мне повода сожалеть

12 Под оранжевым ночным небом

13 Лучше бы тогда и умерла

14 Ад

15 Свидетельство о смерти

16 Похороны

17 Шварц и мертвец

18 Павела фон Шварц

19 Добро пожаловать в Викторию, барышня Павела

20 Новая жизнь

21 Насколько могут быть страшны аристократы?

22 Нет, нет, нет — так и знала, что не справлюсь.

23 Пусто

24 Семья

25 Мы лучшие подруги Павелы!

26 Деваться некуда

27 Ярость

28 Я сейчас очень злюсь

29 Охота

30 Да кто она такая?!

31 Прости, что заставила волноваться

32 Ты о себе ничего не знаешь

33 Сделка

34 Снова в путь

35 Что значит — семья

36 Два мира

37 Павела, обязательно пиши мне!

38 Сукины дети!

39 Я просто хотела помочь сестре

40 Раз вы настаиваете

41 Серебровласый тиран

42 Просто повезло, и всё

43 Хорошо выглядишь, правда

44 Зачем ты мне помогаешь?

45 Неожиданно совестливая

46 Подземная аудитория, или Все таланты в сборе

47 Изначальное море и двадцать два пути возврата

48 Кто я?

49 Экзистенциальный кризис? Только живые имеют право думать

50 Добро пожаловать домой

51 Поглощение и извлечение

52 Я запомню твоё имя

53 Ты меня, мать твою, переиграл!

54 Вопросительный знак от Элисии

55 Белый ад Павла

56 Знаю одно: будет бойня!

57 Карнавал!

58 Какой жуткий смех

59 Условия снятия призрачного мира

60 Железная стена Клаузевиц

61 Мне биться с Железной Стеной Клаузевицем?

62 Разрушение и его воплощение

63 Победим?

64 Извините, надеюсь, не опоздала?

65 Что Павела сделала после того, как выревелась?

66 Дорогая «я», попрощайся с этим миром

67 Тем временем у Элеоноры свои дела

68 Солнышко светит, цветочки смеются

69 Аромат шиповника

70 «Паровой взрыв вследствие многолетнего износа трубопровода»

71 Ты имеешь в виду...?

72 Не на-а-а-а-а-до!!!

73 Простите, кажется, я не вовремя

74 Скажи, кто мы теперь друг другу?

75 Все вы злые!

76 Правда ли я достойна быть твоей сестрой?

77 Слёзы и улыбка

78 «Кальдербургский призрак. Подтверждение личности. Финальная версия»

79 Павел — что за человек?

80 «Бесстыжий усарский ублюдок»

81 И конца не видно

82 Ты собираешься просто уйти?

83 Мастера учить

84 «Огонь свободы»

85 Расклад сил в империи

86 Подстава

87 Война, которая положит конец всем войнам

88 Я остановлю эту глупую войну

89 Ты тогда говорила мне совсем другое

90 Если хочешь меня ударить, сейчас самое время

91 Умоляю, больше не пользуйся силой пути возврата

92 Облава

93 Ловушка

94 Я придумала очень крутой способ умереть!

95 Так ведь выход есть?!

96 Она снова сможет выжить!

97 Хи… может, помиримся?

98 Вот это сегодня насмотрелся

99 Спасибо, что пришла за мной

100 Между родными не извиняются

101 «Совершенство»

102 Эрозия Пути Мага

103 Якорь

104 Кое-кто хочет тебя видеть

105 Доктор Лавлейс и спинальные зонды

106 Доктор Лавлейс — человек очень особенный

107 Мяу?

108 Кот и кошка, или кошка

109 Буду тискать весь день!!!

110 Впереди — милашка

111 Мех, который будет принадлежать только тебе

112 У госпожи Эдины сегодня хорошее настроение

113 У госпожи Эдины испортилось настроение

114 Застарелые раны, копившиеся годами

115 Она больше не чиста!

116 А что ещё оставалось делать?

117 Это что, танк?

118 У меня предчувствие. Он будет самым удачным

119 Кто устоит перед соблазном трансформирующегося меха?

120 Проба и репетиция

О книге