- Рэй Дуглас Брэдбери

Рэй Дуглас Брэдбери

Странствия

Отец заглянул в комнату Сеси перед самым рассветом. Сеси лежала в постели. Отец с сомнением покачал головой.

— Если ты объяснишь мне, какой от нее прок, я съем обивку собственного гроба, — сказал он жене, показывая рукой на дочь. — Спит всю ночь напролет, потом завтракает и опять целый день валяется в постели.

— Что ты! Она мне так помогает! — заверила мать, уводя отца прочь от сонной и бледной девочки. — Да ведь она одна из лучших в нашей Семье. Вот от твоих братьев и вправду нет никакого прока. Спят весь день и в ус не дуют. Сеси, по крайней мере, что-то делает.

На лестнице стоял густой запах черных свечей. Черные креповые ленты на перилах, оставшиеся со Дня возвращения, что-то шептали вслед.

Отец устало ослабил узел галстука.

— Мы работаем по ночам. Что ж поделать, если мы несколько… мм… как ты выражаешься, старомодны.

— Разумеется, с этим остается только мириться. Не могут же все члены Семьи идти в ногу со временем.

Мать открыла дверь в подвал, и они, рука в руке, спустились во мрак, царящий внизу. Она взглянула на мужа, в его бледное круглое лицо, и улыбнулась.

— Как хорошо все-таки, что мне вообще не нужен сон. Представляешь, что вышло бы, если б тебя угораздило выбрать жену, спящую по ночам! Каждый из нас сам по себе. Все мы разные. Все ненормальные. Такова Семья. Порой среди нас появляются такие, как Сеси, которая вся в себе. Порой — такие, как дядя Эйнар, который весь в полете. А порой — такие, как Тимоти: само спокойствие, умеренность, нормальность. Одни, как ты, спят все дни напролет. Другие, как я, за всю жизнь ни разу не сомкнут глаз. Так что же такого странного в Сеси? Как ты не можешь понять… Она помогает мне миллион раз на дню. Она заглядывает в голову бакалейщика и узнает, что у него нынче за товар. Она проникает в разум мясника, и мне не приходится тащиться к нему в лавку, чтобы самой узнать, есть ли у него хорошая вырезка. Она предупреждает, если болтливые соседки решили навестить меня и я рискую убить полдня на разговоры. Да всего и не перечислишь!

Они остановились у большого футляра из красного дерева, длинного и пустого. Отец принялся устраиваться в нем, лицо его все еще отражало сомнения.

— Но она могла бы приносить и побольше пользы Семье, — заявил он. — Боюсь, придется сказать ей, чтобы нашла себе какое-то дело.

— Спи пока, — улыбнулась мать. — И хорошенько подумай на сон грядущий. Может, к закату и передумаешь. — И она взялась за крышку гроба.

— Ну… — с сомнением протянул отец.

Крышка захлопнулась.

— Доброе утро, дорогой, — сказала мать.

— Доброе утро, — глухо донеслось из гроба.

Рассвело. Мать поспешила наверх готовить завтрак.

Даром Сеси Эллиот были Странствия. Внешне она казалась обычной восемнадцатилетней девушкой. Но и все члены Семьи внешне ничем не выделялись. Они не щеголяли острыми клыками, не пахли тлением, не летали на помеле. Они вели ничем, казалось бы, не примечательную жизнь в маленьких городках или на фермах, разбросанных по всему свету, приспосабливаясь и подлаживаясь под требования и законы меняющегося мира.

Сеси Эллиот проснулась. Неслышно прошла по дому, мурлыкая себе под нос.

— Доброе утро, мама.

Спустилась в подвал и проверила каждый из больших продолговатых ящиков красного дерева, смахнула с них пыль, убедилась, что все плотно закрыты.

— Папа. — Сеси протерла гладкую деревянную поверхность.

— Кузина Эстер. — Оглядела крышку другого. — Вот, пришла проведать тебя. И, — постучала по третьему, — дедушка Эллиот.

Из-под крышки донеслось шуршание, словно кто-то поворошил листы папируса.

«Странное мы семейство, — размышляла она, поднимаясь в кухню. — Разношерстное. Вытягиваем влагу по ночам, боимся бегущей воды. Одни из нас, как мама, бодрствуют двадцать пять часов в сутки, другие, вроде меня, спят по пятьдесят девять минут в часу. Очень разными снами».

Сеси села завтракать. Посреди абрикосово-желтой тарелки увидела печальный взгляд матери — отражение. Отложила ложку.

— Отец передумает, — сказала Сеси. — Я покажу ему, как много от меня проку. Я — ваша страховка. Он не понимает. Время покажет.

Мама спросила:

— Ты была во мне, когда мы с папой спорили сегодня утром?

— Да.

— Мне показалось, я даже почувствовала, как ты смотришь моими глазами. — Мама кивнула.

Сеси доела завтрак, поднялась в свою комнату. Расправила одеяла и холодные свежие простыни, легла сверху, закрыла глаза, сплела тонкие бледные пальцы на маленькой груди, опустила изящную, искусно выточенную головку на мягкую подушку каштановых волос.

Она отправилась в Странствие.

Сознание покинуло ее, выпорхнуло из комнаты, пронеслось над цветущим палисадником во дворе дома, над полями… Миновало зеленые холмы, древние сонные улочки Меллинтауна, бросилось в объятия ветра и — вниз, туда, где разверзлась сырая лощина.

Так она будет летать весь день. Ее разум будет врываться в головы собак, и тогда Сеси начнет переживать щетинистые собачьи страсти, наслаждаться вкусом сахарной косточки и обнюхивать меченные мочой деревья. Ее слух станет собачьим слухом. Она полностью забудет, что значит обитать в человеческом теле. Она будет жить в собачьей шкуре. Это больше чем простая телепатия — заглянуть туда, сунуть нос сюда… Разум Сеси полностью покидал свое привычное вместилище, ее тело, и становился разумом, живущим в теле ином. Это открытая дверь, ведущая в собак, обнюхивающих столбы, в мужчин, в старых дев, в птиц… в детей, играющих в «классики», в любовников, еще не покинувших поутру постели, в потных землекопов, в розовый, погруженный в грезы крошечный мозг младенца в утробе…

Куда она направится сегодня? Сеси сделала выбор и полетела…

Мгновение спустя в комнату тихонько заглянула мама. Тело Сеси лежало на кровати, грудь оставалась неподвижна, лицо спокойно и безмятежно — Сеси окончательно покинула свое тело. Мама улыбнулась и кивнула.

День разгорался. Леонард, Байон и Сэм отправились на работу, равно как и Лаура, их сестра-маникюрша. Тимоти заставили пойти в школу. Суета улеглась. Единственное, что нарушало тишину днем, — это голоса трех младших кузин Сеси Эллиот, играющих на заднем дворе: «Вот уютный, вот пустой, вот дубовый гробик мой». В доме всегда было в избытке всевозможных кузин, дядь, внучатых племянников и чьих-то любовниц. Они приходили и уходили. Так вода течет из крана и уходит в сливное отверстие.

Кузины прервали игру: высокий, энергичный человек заколотил в парадную дверь кулаком, а когда из дома донесся голос матери — решительно вошел, не дожидаясь приглашения.

— Это же дядя Джон! — ахнула самая младшая из девочек.

— Тот, который нам враг? — уточнила другая.

— Что ему нужно? Он был такой злющий! — расхныкалась третья.

— Это мы злы на него, вот, — с апломбом объяснила вторая. — За то, что он сделал Семье шестьдесят лет назад, и семьдесят лет назад, и двадцать.

— Слушайте!

Все трое навострили уши.

— Он бежит по лестнице на второй этаж.

— Похоже, плачет…

— Плачет, как взрослые плачут?

— Конечно, глупышка.

— Он в комнате Сеси! Орет. Смеется. Умоляет. Рыдает. Он вроде бы и горюет, и тоскует, и злится, и боится — все разом.

Младшая из девочек и сама ударилась в слезы. Она подбежала к двери в подвал.

— Просыпайтесь! Просыпайтесь же вы! Вылезайте из своих ящиков! Дядя Джон пришел, кедровый кол принес! Я не хочу, чтобы мне в сердце воткнули кол! Просыпайтесь!

— Тсс! — шикнула на нее старшая. — Не было у него никаких кольев. А тех, кто в ящиках, все равно не разбудишь. Лучше слушайте!

Головки девочек напряженно склонились, глаза закатились. Кузины выжидали.

— Отойди от кровати! — велела мать, стоя в дверях.

Дядя Джон отпустил бесчувственное тело Сеси. Рот его был раззявлен, зеленые глаза прикованы к одному ему видимому ужасу, безумию и отчаянию.

— Я опоздал? — хрипло спросил он, всхлипывая. — Она ушла?

— Много часов назад! — фыркнула мать. — Ты что, слепой? Теперь она долго не вернется. Может, несколько дней пройдет. Иногда она лежит так целую неделю. Тело мне кормить не приходится, она сама находит, чем поддержать силы, — там, где Странствует, или в том, в кого вселилась. Отойди от нее!

Дядя Джон не двинулся с места. Он будто окаменел, уперев колено в пружины кровати.

— Почему она не дождалась меня? — в отчаянии простонал он, неотрывно глядя на Сеси.

Руки его снова и снова лихорадочно пытались нащупать ее неслышный пульс.

— Ты слышал, что я сказала? — Мать шагнула вперед. — Ее нельзя трогать. Пусть лежит как лежит. Когда она захочет вернуться, то вернется в свое тело благополучно.

Дядя Джон отдернул руку. Его вытянутое красное лицо с резкими чертами было покрыто оспинами и лишено выражения, усталые глаза до краев заполнили черные провалы под бровями.

— Куда она отправилась? Мне нужно, очень нужно найти ее!

Мать ответила — словно пощечину влепила:

— Не знаю. У Сеси есть излюбленные места. Ты можешь узнать ее в ребенке, бегущем по тропинке в овраге. Или она сейчас качается на виноградной лозе. Она может смотреть на тебя глазами рака, притаившегося под корягой в ручье. А может быть, она в это время играет в шахматы в сквере у здания суда, засев в голове старика. Ты не хуже меня знаешь, что она может быть где угодно. — Рот матери искривила злая усмешка. — Она может быть сейчас даже во мне. Может, это она, забавляясь, разговаривает с тобой моими устами. А ты ничего не замечаешь.

— Почему… — Он грузно развернулся, словно каменный валун на шарнирах. Крупные кисти рук дернулись вверх, пытаясь поймать нечто невидимое. — Если бы я думал…

Мать заговорила снова, спокойным, будничным тоном:

— Конечно, сейчас ее во мне нет. Но если бы даже и была, ты бы ни за что не заметил этого.

В глазах ее сверкнула отточенная, выверенная угроза. Мать стояла напротив, прямая и изящная, и смотрела на Джона без тени страха.

— Может, все-таки объяснишь, что тебе нужно от Сеси?

В ушах Джона раздался звон далекого колокола. Он сердито тряхнул головой, избавляясь от наваждения. Потом буркнул:

— Что-то… Что-то внутри меня… — Он не договорил. Склонился над холодным, погруженным в сон телом. — Сеси! Сеси, вернись, слышишь? Ты ведь можешь вернуться, если захочешь!

Ветер нежно пошевелил ветви высоких ив по ту сторону пронизанных солнцем окон. Кровать скрипнула под коленом Джона. Далекий колокол зазвонил снова, и Джон прислушался к его звону, но мать не могла слышать колокол. Только ему одному были доступны эти отзвуки сонного воскресного дня где-то в далекой дали. Рот его вяло открылся.

— Сеси может сделать для меня кое-что. Последний месяц я… я схожу с ума. Меня одолевают странные мысли. Я собирался сесть на поезд и отправиться в большой город, записаться на прием к психиатру… Но это все равно бы не помогло. Я знаю, что Сеси может влезть в мой мозг и изгнать страхи. Она может собрать их, будто пылесосом, — если захочет помочь. Она единственная, кто способен вычистить всю грязь и паутину и сделать меня как новеньким. Вот почему она нужна мне, понимаешь? — Взволнованный голос Джона был полон надежды. Он облизнул губы. — Она должна мне помочь!

— После всех бед, которые ты причинил Семье? — спросила мать.

— Я ничем не вредил Семье!

— Говорят, — сказала мать, — что в трудные времена, когда ты сидел на мели, ты получал по сотне долларов за каждого члена Семьи, которого выдавал властям, чтобы ему вонзили кол в сердце.

— Это нечестно! — Джон скорчился, будто от удара в живот. — У тебя нет доказательств! Ты врешь!

— Как бы там ни было, сомневаюсь, что Сеси захочет помогать тебе. Это не угодно Семье.

— Семья, Семья! — Он затопал ногами, будто большой капризный ребенок. — К черту Семью! Я не хочу сходить с ума ей на радость! Мне нужна помощь, и я ее получу!

Мать стояла напротив: лицо бесстрастно, руки скрещены на груди.

Джон заговорил тоном ниже, глядя на нее злобно и испуганно, избегая смотреть в глаза.

— Послушайте меня, миссис Эллиот… И ты тоже, Сеси, — сказал он, обращаясь к спящей. Потом добавил: — Если ты здесь. Послушайте вот что. — Он взглянул на часы, висящие на дальней, залитой солнцем стене. — Если Сеси не вернется сегодня к шести часам пополудни, чтобы очистить мой мозг и излечить мой разум, я… я позвоню в полицию. — Он расправил плечи. — У меня есть полный список всех Эллиотов, которые живут на фермах в окрестностях Меллинтауна. Полиции по силам выстрогать достаточно кедровых кольев, чтобы пронзить десяток сердец Эллиотов.

Он умолк, вытер лицо от пота. Выпрямился, прислушиваясь.

Далекий колокол звонил вновь.

Джон слышал его уже много дней. Слышал, как звонит колокол, которого нет. Никто, кроме него одного, не слышал этого колокола.

Он тряхнул головой, а потом закричал, чтобы заглушить звон, заорал на миссис Эллиот:

— Вы слышали меня?

— Да, — сказала она. — Я слышала. Но даже я не могу попросить Сеси вернуться домой, если она сама не захочет вернуться. Рано или поздно она будет здесь. Наберись терпения. Не спеши бежать в полицию…

Он перебил ее.

— Я не могу ждать! Это… этот шум в моей голове продолжается уже восемь недель. Я не могу больше его выносить. — Он свирепо посмотрел на часы. — Я ухожу. Попытаюсь разыскать Сеси в городе. Если к шести часам я ее не найду… Что ж, вы знаете, что такое кедровый кол.

Его тяжелые башмаки протопали по коридору, вниз по лестнице — все глуше и глуше — и прочь из дома. Когда все стихло, миссис Эллиот обернулась и посмотрела на спящую девушку с болью и надеждой.

— Сеси! — мягко, но настойчиво окликнула мать. — Сеси, вернись домой!

Неподвижное тело ни слова не промолвило в ответ. Сеси лежала не шелохнувшись, а мать все ждала…

Дядя Джон шагал по цветущим полям, а потом — по улочкам Меллинтауна. Он шел и вглядывался в каждого ребенка, лижущего мороженое, в каждую белую шавку, трусящую по своим неотложным делам, — в ком из них прячется Сеси?

Город распростерся по земле, словно пестрое кладбище. Жалкая кучка памятников — сооружения, предназначавшиеся для ныне позабытых искусств и забав. Не город, а огромная котловина, усаженная вязами, гималайскими кедрами, лиственницами и расчерченная деревянными настилами тротуаров, которые ничто не мешает ночью затащить в свой сарай, если гулкие шаги прохожих по доскам вас раздражают. Высокие дома старых дев, постные, узкие и благоразумно-унылые, где над цветными витражами окон разросся золотой пух птичьих гнезд. Аптека с фанерными стульями вокруг старомодных, изящных фонтанчиков содовой и с тем въедающимся в память резким запахом, который бывает только в аптеках и нигде больше. Огромный парикмахерский салон, где в коконе витрины корчится колонна с красными прожилками. Зеленная лавка, полумрак которой пахнет фруктами, и пыльными ящиками, и старой армянкой, чей запах похож на запах ржавого пенни. Город жил своей никуда не спешащей жизнью под сенью кедров и лип, и где-то на его улочках была Сеси — та, что умеет Странствовать.

Дядя Джон остановился, чтобы купить апельсиновой шипучки, выпил ее и вытер лицо носовым платком. Его глаза метались вверх-вниз, словно дети, прыгающие через скакалку.

«Я боюсь, — думал он. — Я боюсь».

Он увидел морзянку пташек, рассевшихся точками-тире на проводах. Может, Сеси — одна из них? Наблюдает за ним зоркими птичьими глазами, смеется, чистит перышки и щебечет, а он и не знает? Индеец из сигарной лавки показался Джону подозрительным. Но в этом холодном, деревянном истукане табачного цвета не было ни капли жизни.

Издалека, из сонного воскресного утра в долине, раскинувшейся у него в голове, поплыл колокольный звон. Джон стал незрячим, будто камень. Он стоял в черноте, а перед его внутренним взором проплывали бледные, искаженные страданием лица.

— Сеси! — закричал он, обращаясь ко всему и ко вся. — Я знаю, ты можешь помочь мне! Тряси меня как грушу! Сеси!

Слепота прошла. Джон был весь в холодном поту. Пот все тек и тек, липкий, как патока.

— Я знаю, что ты можешь помочь! Ты же вылечила кузину Марианну. Это было десять лет назад, верно?

Он остановился, погрузившись в воспоминания.

Марианна была пугливой, словно мотылек, девчушкой. Головка круглая, как мяч, а косички свисают с нее корявыми корешками. Юбки колокольчиком, но колокольчик этот никогда не звонил. Она лишь вяло, нога за ногу, тащилась мимо. Смотрела только под ноги, на траву или доски тротуара. Когда замечала человека — если вообще замечала, — редко поднимала взгляд выше его подбородка и никогда до уровня глаз. Ее мать давно перестала надеяться, что Марианна когда-нибудь выйдет замуж или как-нибудь иначе устроит свою судьбу.

А потом вмешалась Сеси. Сеси вошла в Марианну, как рука в перчатку.

Марианна прыгала, бегала, вопила, стреляла глазками. Юбки Марианны взлетали, а волосы она расплела, и они парили над полуобнаженными плечами сияющей фатой. Марианна хихикала и звенела, как колокольчик в юбках-колокольчиках. Марианна корчила рожицы, изображая множество оттенков кокетливой застенчивости, веселья, смышлености, материнской заботы и любви.

Ухажеры толпами ходили за Марианной. Марианна вышла замуж.

И тогда Сеси оставила ее.

Марианна ударилась в истерику: стержень, который держал ее, исчез!

Целый день она пролежала, будто пустой, сброшенный корсет. Но привычка уже въелась в нее. Часть Сеси осталась в ней, как застывший в сланце отпечаток какого-нибудь ископаемого. И Марианна начала следовать обретенным привычкам, и осмысливать их, и вскоре уже бегала, вопила и хихикала сама, без постороннего вмешательства. Корсет вспомнил, каким он был, когда его носили, и ожил!

С тех пор дни Марианны были наполнены радостью.

Дядя Джон, стоя все там же у табачного индейца, где остановился, чтобы поговорить с Сеси, яростно тряхнул головой. Десятки радужных пузырей плавали в его глазных яблоках, и в каждом пузыре был крошечный, микроскопический глаз. И каждый глаз пристально, неотвязно, прожигал его мозг взглядом.

А если он так и не отыщет Сеси? Что, если равнинные ветра унесли ее аж в Элгин? Ведь она обожает проводить время там, в лечебнице для душевнобольных. Прикасаться к их разумам, ворошить конфетти их мыслей…

Где-то на просторах дня раздался могучий металлический свист вырывающегося на свободу пара — поезд мчался по эстакадам над лощинами, по мостам над холодными реками, рассекал поля зрелой кукурузы, тыкался в туннели, как палец в наперсток, нырял под кроны ореховых деревьев, сплетающиеся над полотном. Джон замер в испуге. А вдруг Сеси сейчас в кабине машиниста? Ей нравилось оседлать чудовищную махину и мчаться на ней почти до границы округа, пока она может поддерживать контакт. Дергать за шнурок, чтобы пронзительный свист разнесся по спящей в ночи или лениво дремлющей в жаркий день земле.

Джон шел по тенистой улице. Краем глаза он видел старуху, сморщенную, как сушеный инжир, голую, как семечко чертополоха. Старуха парила среди ветвей боярышника, и кедровый кол торчал у нее из груди.

И тут раздался крик.

Что-то ударило Джона по голове. Черный дрозд умчался ввысь, отхватив прядь его волос.

Джон погрозил птице кулаком, подобрал с земли камень.

— Нечего меня пугать! — завопил он.

С трудом набрав в легкие воздуха, он увидел, как дрозд, сделав несколько кругов, уселся на ветку и стал ждать, когда снова представится шанс спикировать за прядкой волос.

Джон притворился, что потерял к нему интерес, отвернулся.

Он слышал жужжание.

— Сеси!

Джон прыгнул и схватил птицу. Попалась! Дрозд трепыхался в его руках, сложенных лодочкой.

— Сеси! — позвал Джон, глядя сквозь щелки между пальцами на мечущееся черное создание.

Птица клевала его руки до крови.

Он сжал пальцы. Крепче, еще крепче…

Он пошел прочь от того места, где выбросил мертвую птицу, и не оглянулся. Ни разу.

Джон спустился в овраг, что раскалывал центр города надвое. Что сейчас творится в доме, думал он. Обзвонила ли мать Сеси родных? Испугались ли Эллиоты? Его качало, будто пьяного, под мышками разливались озера пота. Ничего, пусть Эллиоты немного поживут в страхе. Сам он уже устал бояться. Он еще немного поищет Сеси и отправится в полицию!

На берегу ручья он рассмеялся, представив себе, как мечутся Эллиоты. Они не могут допустить, чтобы старый добрый дядя Джон лишился рассудка и умер, нет, что вы!

Из-под воды на него таращились черные глаза — будто дула водяных пистолетов.

Жаркими летними днями Сеси любила скрыться от палящего солнца в мягкотелой серости рачьей головы. Она вытягивала волокнистые чувствительные стебельки с глазками-бусинками и наслаждалась ровным течением ручья, ускользающей прохладой придонных струй, игрой плененного света. Вдыхала и выдыхала принесенные водой частички, держа роговые замшелые клешни перед собой, будто изысканные столовые приборы, непомерно огромные и острые, как ножницы. Она видела великанские шаги мальчишеских ног, приближающиеся к ней по дну ручья, слышала приглушенные водой голоса перекликающихся юных ловцов. Тонкие пальцы обрушивались сверху, отпихивали камни, хватали обезумевшую живность и пихали в бидоны, где уже копошилось множество других пойманных раков, отчего каждый бидон напоминал ожившую корзину для бумажного мусора.

Она смотрела, как бледные столбики ног останавливаются напротив ее камня, как на грязное песчаное дно падает тень мальчишечьих бедер, как нависает над ее убежищем неуверенная, пугливая рука, слышала, как мальчик шепотом пытается заговорить свою жертву. А потом, когда рука стремительно ныряла в воду и камень откатывался в сторону, Сеси, взметнув песок фонтаном миниатюрного взрыва, игриво бросала позаимствованное тело назад, прочь от ловца, и исчезала, унесенная течением… чтобы устроиться под другим камнем и сидеть там, вороша песок и выставив клешни перед собой, с гордостью и достоинством. Таращить глаза-бусинки и чувствовать, как струящаяся вода наполняет распахнутый рот прохладой, прохладой, прохладой…

Мысль о том, что Сеси может скрываться у него под самым носом, в облике любой живой твари, приводила Джона в страшную ярость. В белке или бурундуке, в зловредной бактерии, даже внутри его собственного страдающего тела могла затаиться Сеси. Ей ничего не стоит войти даже в амебу.

Знойным летнем днем Сеси часто жила в теле амебы: то шныряла, то зависала в нерешительной неподвижности в скучающей и меланхолично-задумчивой глубине кухонного сифона. В те дни, когда мир по ту сторону неподвижной водной поверхности превращался в вялотекущий кошмар, когда жара выжигала свое клеймо на всякой вещи и любом живом существе в округе, Сеси мирно дремала, покачиваясь в жерле сифона. Там, наверху, деревья — как миражи, объятые зеленым пламенем. Птицы — как бронзовые печати, которые обмакивают в чернила и с размаху прикладывают к обнаженному мозгу. Дома исходят паром, будто навозные кучи. Хлопки дверей звучат как ружейные выстрелы. В такие дни, когда земля тушится на медленном огне, самый благословенный звук — астматическое сипение, с которым вода из сифона наполняет фарфоровую чашку, чтобы быть втянутой между старушечьими фарфоровыми зубами. Сеси слышит, как над нею надломленно шаркают старушечьи туфли, слышит сиплый голос самой старухи, изжарившейся под августовским солнцем. И Сеси, лежавшая у самого дна, где холоднее всего, взлетает, подхваченная извержением резервуара к сифону, чтобы выплеснуться в чашку, над которой уже ждут сморщенные от солнца губы. И в тот миг, когда чашка наклоняется к губам и фарфор стучит о фарфор, — только в этот самый последний миг Сеси покидает амебу.

Джон споткнулся и плюхнулся лицом прямо в ручей!

Вместо того чтобы встать на ноги, он уселся и остался сидеть, и с него капало.

Потом он принялся вопить и расшвыривать по сторонам камни со дна, хватать и с проклятиями выпускать из рук раков. Колокол в его голове звонил громче прежнего. А теперь под этот звон по воде перед ним чередой поплыли тела. Тела, которых не могло быть, но которые были совсем как настоящие. Белые, как черви, они проплывали мимо, словно марионетки с обрезанными ниточками. И течение чуть поворачивало их головы, так что Джон мог видеть их лица, лица с фамильными чертами Эллиотов.

По-прежнему сидя в ручье, он разрыдался. Ему была так нужна помощь Сеси, но разве теперь она захочет помочь ему — после всех глупостей, которые он натворил, после того, как он поносил ее, ненавидел ее, после того, как угрожал ей и Семье?

Джон встал. Его била дрожь. Теперь ему оставалось только одно: поговорить с каждым членом Семьи в отдельности. Умолить их вступиться за него. Заставить их упросить Сеси вернуться домой, и как можно скорее.

Дверь похоронного бюро на Коурт-стрит распахнулась. Владелец, низенький усатый человечек с тонкими чуткими руками, посмотрел на посетителя. На лице его отразилось глубокое разочарование.

— А, это ты, дядя Джон…

— Байон, племянник, — обратился к нему Джон. После падения в ручей он был весь мокрый. — Мне нужна твоя помощь. Ты не видел Сеси?

— Не видел ли я Сеси? — переспросил Байон Эллиот.

Он склонился над мраморным столом, где лежало тело, которое он готовил к погребению. Он рассмеялся.

— Боже, не задавай таких вопросов! — фыркнул Байон. — Посмотри-ка на меня хорошенько. Ты знаешь, кто я?

Джон рассвирепел.

— Байон Эллиот, брат Сеси, кто же еще!

— Ошибаешься. — Владелец похоронного бюро покачал головой. — Я — кузен Ральф, мясник. Да, мясник! — Он постучал пальцем по своей голове. — Здесь, внутри, я — Ральф. Еще недавно я был в своей лавке — разделывал туши в холодильнике, как вдруг в меня ворвалась Сеси. Она позаимствовала мой разум — словно чашку сахара одолжила. И перенесла меня сюда, впихнула в тело Байона. Бедняга Байон! Ну и шуточки у нее!

— Так ты… Ты не Байон!

— Нет, э-э… Нет, дорогой дядя Джон. Наверное, Сеси перенесла Байона в мое тело. Ты понял, в чем соль шутки? Мы оба занимаемся тем, что разделываем мертвые туши. Вот она и поменяла нас местами. Подсунула вместо одного торговца мертвечиной другого! — Он затрясся от смеха. — Ох уж эта Сеси, ох уж эта маленькая проказница!

Он утер выступившие от хохота слезы и продолжил:

— Я тут стою добрых пять минут и не знаю, что делать. Ты в этом что-нибудь понимаешь? Подготовка тел к погребению — нетрудная штука. Не сложнее, чем нарубить бефстроганов. Байон, должно быть, будет в ярости. Его честное имя профессионала… Сеси наверняка позже вернет нас на свои места. Байон терпеть не может, когда над ним смеются.

Джон смешался.

— Даже вы с ним не можете управиться с Сеси?

— Господи, ну конечно нет. Она делает, что ей вздумается. Мы беспомощны.

Джон потерянно побрел к двери.

— Мне надо ее как-то найти, — пробубнил он. — Если она может сотворить такое с вами, только представь, как она помогла бы мне, если б захотела…

Колокола в его голове звонили все громче. Краем глаза Джон уловил какое-то движение. Он резко развернулся — и обомлел.

Из груди распростертого на мраморном столе тела торчал кедровый кол.

— Пока! — бросил владелец бюро захлопнувшейся двери.

Он слышал шаги Джона на улице. Шаги быстро удалялись.

Человек, который, шатаясь, ввалился в полицейский участок в пять часов вечера, едва держался на ногах. Говорить он мог только шепотом, и его постоянно рвало, будто он отравился. Он больше не был похож на дядю Джона. Колокола звонили все время, все время, и он видел, как за ним идут люди с кедровыми кольями в груди, но стоило ему обернуться, как мертвецы исчезали.

Шериф оторвался от чтения журнала, потер тыльной стороной похожей на клешню руки каштановые усы и поднялся из-за ветхого стола, ожидая, когда посетитель заговорит.

— Я пришел, чтобы донести на Семью, которая живет здесь, — прошептал дядя Джон. Глаза его оставались полузакрыты. — Эти нечестивцы живут под фальшивыми личинами.

Шериф прокашлялся.

— И как их фамилия?

Дядя Джон замер.

— Что?

— Как фамилия этого семейства?

— Ваш голос… — проговорил Джон.

— Что — мой голос?

— Я его знаю… Он похож на…

— На чей? — спросил шериф.

— На голос матери Сеси! Вы говорите ее голосом!

— Правда?

— Так вот вы в ком! Сеси поменяла вас местами, как Ральфа и Байона! Теперь я не могу подавать вам свою жалобу! Из этого ничего не выйдет!

— Да, пожалуй, не выйдет, — безжалостно согласился шериф.

— Семья переиграла меня! — взвыл дядя Джон.

— Похоже на то, — заметил шериф и, послюнив карандаш, принялся разгадывать новый кроссворд. — Ну что ж, всего хорошего, Джон Эллиот.

— А?

— Я сказал, всего хорошего.

— Всего хорошего. — Джон замер у стола, напряженно прислушиваясь. — Вы слышите?

Шериф тоже прислушался.

— Кузнечики?

— Нет.

— Лягушки?

— Нет, — сказал дядя Джон. — Колокола. Просто колокола. Церковные колокола. Колокола, которых такие, как я, не могут выносить. Церковные колокола.

Шериф прислушался.

— Нет. Не слышу ничего такого. И, кстати, придержите дверь, когда будете выходить. Она очень громко хлопает.

Дверь в спальню Сеси была открыта настежь. Через мгновение дядя Джон был уже внутри, пересек комнату. Тело Сеси лежало на постели — немое, неподвижное. Джон отчаянно сжал руку Сеси. За спиной у него появилась мать девушки.

Она подбежала к нему и стала колотить его по спине и плечам, пока он не отпустил Сеси и не упал. Мир был полон колокольного звона.

В глазах у Джона потемнело. Он ослеп. Ощупью, то кусая губы, то разжимая зубы, чтобы сделать судорожный вдох, он нашел мать Сеси. Глаза его изливались на щеки потоками слез.

— Пожалуйста, пожалуйста, скажите ей, чтобы вернулась домой! — молил он. — Я сожалею! Я больше никому не причиню зла!

Мать закричала сквозь колокольный звон:

— Спускайся и жди ее внизу!

— Я не слышу тебя! — еще громче в ответ закричал Джон. — Моя голова… — Он зажал ладонями уши. — Так громко… Так громко… Я не могу это выносить. — Он, покачиваясь, встал на колени. — Если б я только знал, где Сеси…

Буднично, не рисуясь, он достал складной нож и раскрыл его.

— Я больше не могу… — сказал Джон.

И прежде чем мать успела двинуться с места, он повалился на пол с ножом в сердце. Кровь текла у него изо рта, стопы лежали одна на другой, как у тряпичной куклы, один глаз закрыт, другой — вытаращен и бел.

Мать склонилась над ним.

— Мертв, — прошептала она по прошествии некоторого времени. — Выходит… — не веря себе самой, пробормотала она, поднимаясь и отступая от лужи крови. — Выходит, он наконец-то мертв.

Она с тревогой огляделась по сторонам и громко позвала:

— Сеси! Сеси, вернись домой, доченька, ты мне нужна!

Тишина. В комнате немного потемнело, солнечные лучи уже не были такими яркими.

— Сеси, доченька, возвращайся домой!

Губы мертвеца зашевелились. Высокий чистый голос сорвался с них:

— Я здесь! Я здесь уже много дней! Я была тем страхом, что жил внутри его. А он так и не догадался. Скажи отцу. Может, теперь папа перестанет считать меня обузой…

Мертвые губы замерли. Мгновение спустя тело Сеси, лежащее на кровати, перестало быть ватным. Словно чулок наконец-то натянули на ногу. Тело снова стало обитаемым.

— Ужин, мама, — сказала Сеси, поднимаясь с постели.

Table of Contents

Рэй Дуглас Брэдбери Странствия