Р. Ким

Сумико услышала сквозь сон голоса родителей. Они разговаривали на кухне. Сумико не видела отца с прошлой субботы. Он работал в ремонтной мастерской в квартале Минамитакэя и, когда там была срочная работа, не приходил домой целыми неделями. Говорят, на днях бомбили Токуяму и сбросили листовки на японском языке, — рассказывал отец, глухо покашливая. — В листовках сказано, что сегодня ночью непременно навестят наш город. Теперь, значит, наша очередь. Пойди пораньше и займи место… лучше у Западного плаца, там хорошая щель. Может быть, придётся просидеть несколько суток. А я разыщу вас там.

— А может быть, туда подняться, где миссионерская школа?

Они перешли на шопот. Постепенно шопот становился громче.

— Соседи ездили в Симанэ и привезли мешок тыкв, — сердито сказала мать. — А мы все время сидим на гнилых бататах. Сколько раз вам говорила… Сумико по вечерам уже не может читать, не разбирает букв, а у Эйтяна пошли прыщи…

— Послезавтра нас сменят.

— Сегодня воскресенье.

— Я же говорю тебе. Послезавтра сразу же после работы поеду в Арифуку и достану что–нибудь. Нам дадут сигареты, я их обменяю.

Они снова зашептались. Потом после недолгого молчания мать вздохнула и сказала:

— Сумико вчера опять порвала шаровары. Все время лазит по деревьям. Прямо как мальчишка…

Отец тихо рассмеялся.

— Сделай из моих старых холщовых штанов. Я их так прожег, что все равно нельзя носить…

Он еще что–то сказал. Сквозь шуршанье бумаги Сумико расслышала слова матери:

— Сумико поздно заснула… все ждала вас. Пусть выспится. Сегодня ночью, может быть, не придется спать.

Хлопнула дверца ящика для обуви, затем задвинули дверь с деревянной решеткой: отец ушел на работу.

После завтрака мать приготовила вещи для сиденья в щели — тюфяки и баул — и, надев брезентовый чепец, отправилась вместе с соседями выполнять работу, порученную всему околотку, — разбирать старые домики в квартале Мацубара, недалеко от вокзала. Штаб противовоздушной обороны решил расширить улицу, ведущую к набережной. Уходя, мать приказала Сумико:

— Следи за Эйтяном, чтобы не отходил далеко от дома. Если будет тревога, дежурная по околотку соберет детей и отведет всех…

Перед казармой хорошая щель. Кирпичом выложили. Я вчера залезала туда… Пойдешь туда, куда пойдут все. Покушать я оставила на полке. Эйтяну дашь пшенный отвар, только смешай с бататами, а ты можешь взять галеты из красной баночки. Если будет тревога, не забудь взять баул, а то останемся без ничего.

Сумико уселась под деревом у изгороди и стала чинить шаровары, а Эйтян вместе с мальчишками из соседних домов играл возле канавы. Одни бежали, раскинув руки, и выкрикивали: «дон! дон! » — это были американские бомбардировщики. Другие, сидя на земле и вертя палками, кричали: «пан! пан! та–та–та! » — изображали зенитную артиллерию. А те, кто с визгом набрасывался на вражеские бомбардировщики и бодал их, были японскими истребителями «дзеро».

Мальчишка в соломенной шляпе с большими полями подкрался к изгороди и обдал Сумико струей из бамбукового водяного ружья. Вода попала на шаровары и на ящичек с иголками и лоскутками для латок. Сумико вскочила, выбежала за ворота и помчалась за мальчишкой. Но догнать не удалось. Он юркнул в ворота казенного особняка и крикнул:

— Девчонка, а дерешься! Сумитян дура!

Сумико остановилась у ворот особняка. Она знала, что во дворе бегает маленькая, но ужасно злая собачка с очень острыми зубами. Мальчишка повернулся спиной к Сумико и, наклонившись вперед, шлепнул себя по заду. Потом оглянулся и скорчил гримасу. Сумико тоже повернулась спиной и наклонилась вперед, но, заметив, что из полицейской будки в конце переулка высунулась голова, ограничилась тем, что приставила палец к глазу, оттянула нижнее веко и показала язык. Затем, не оглядываясь, пошла обратно.

С мальчиком в соломенной шляпе она враждовала с тех пор, как он на заборе против ее дома нарисовал мелом зонтик, а под ним две фигуры с непомерно большими головами и подписал: «Сумитян и Такетян». Такетян жил в конце переулка; его родители, эвакуировавшиеся из Нагоя, торговали зонтиками из вощеной бумаги.

Вернувшись с работы, мать вместе с Эйтяном и Сумико пошла на Западный плац, около которого были вырыты в тени деревьев глубокие щели. Вечер был очень душный. Многие сидели около щелей, обмахиваясь веерами, или обтирались мокрыми полотенцами у водоразборной колонки. Ждали появления врага до полуночи. Вскоре, после того как донесся звон монастырского колокола, послышалось гуденье со стороны моря. Самолеты летели с юго–запада — со стороны Курэ. Завыли сирены, загрохотали выстрелы. Вражеские самолеты кружились над побережьем и постреливали из пулеметов.

Тревогу сняли только под утро. Над плацем пролетели два самолета с красными кругами на крыльях. Мальчики закричали:

— Дзеро! Дзеро! Прогнали врага!

Соседка–старушка стала перебирать четки и, быстро прошептав что–то, поклонилась.

— Вот теперь можно по домам… Наши самолеты появились, значит уже все спокойно. Появляются всегда, когда вражеских самолетов уже нет…

— Думала, будет большой налет, а оказалось совсем, не так, — сказала мать Сумико, поправляя халатик на Эйтяне, лежавшем на ее коленях.

— В тот раз в мае налетело больше, и все время бросали бомбы.

Старушка улыбнулась, показав зубы, покрытые черным лаком:

— А все–таки навестили, как обещали. Хорошо, что предупредили заранее. Вежливо воюют.

Замечание старушки рассмешило всех.

— Всю ночь не сомкнула глаз ни на минутку, — произнесла мать Сумико, зевая и прикрывая рот ладонью. — И прошлой ночью не спала, ходила на берег собирать водоросли. Теперь поспим спокойно. Теперь уж налетят не раньше чем через недельки две, а то и больше.

Мужчина с седыми усами подтвердил:

— Подряд каждую ночь бомбят лишь Токио. А нас, наверно, надолго оставят в покое. Только попугали. Стоило ради этого предупреждать так торжественно. Не столько бомбили, сколько просто не давали спать всю ночь.

Молодая женщина с ребенком за спиной сказала:

— Ничего, зато теперь поспим спокойно. Можно спать хоть до завтрашнего вечера.

Все быстро разошлись по домам.

Мать выкупала Эйтяна в кадке на веранде и легла с ним спать прямо на цыновке, даже не разостлав тюфяка. А Сумико вышла во двор почистить шаровары, испачканные глиной.

В переулке было совсем тихо. В соседних домах задвинули ставни на верандах — тоже завалились спать. Тишину нарушила только тележка, которую тащил бык. На тележке ехал старичок крестьянин; он спал, прислонившись к кадкам для нечистот. Потом матча прошла группа призывников в каскетках и кителях без погон. Их сопровождали родственники, неся хоругви с именами призывников, флаги и узелки.

За изгородью ковыляла хромая Томитян из соседнего дома, она выкрикивала что–то плачущим голосом.

Сумико повесила шаровары на ветку и выглянула в переулок. У ворот особняка стоял тот самый мальчишка в соломенной шляпе и размахивал рукой. Он наклонился над канавой. Сумико вышла за ворота и стала бесшумно подкрадываться к нему. Мальчишка бросал камни в куклу, лежавшую на дне канавы, и выкрикивал: «Сшюу–у! дзудон! дон! » Он играл в бомбардировщика. А Томитян стояла около него и, закрыв лицо руками, жалобно причитала:

— Моя кукла… сломаешь… совсем сломаешь…

Когда мальчишка бросил последний камень и оказался безоружным, Сумико подскочила к нему и ударила по затылку. Он обернулся и схватил Сумико за рукав, она нагнула голову, чтобы боднуть его, он ударил ее коленом в живот, поскользнулся, и оба свалились в канаву прямо на мокрые камни.

Томитян вдруг крикнула:

— Летят!

Мальчик, держа Сумико за волосы, посмотрел вверх. Она схватила его за руку и попыталась подняться, но он шепнул:

— Не двигайся. Это Пи–пятьдесят один… нет, Би–двадцать девять.

Сумико исподлобья взглянула вверх. Высоко–высоко в синем утреннем небе плыли две черные точки. Тревогу не объявляли, словно не хотели будить жителей, сладко спавших после бессонной ночи. Самолеты летели спокойно, рокота почти не было слышно.

Мальчик отпустил волосы Сумико и громко сказал:

— Может быть… это наши…

Сумико потянулась к кукле, лежавшей у ног мальчика.

— Это кукла Томитян. Не смей обижать ее!

— А ты почему ударила меня?

Мальчик замахнулся на нее.

Вдруг что–то сверкнуло в небе, глухо треснуло. Сумико бросилась на дно канавы, закрыв лицо рукавом. И в тот же миг перед ее крепко зажмуреными глазами блеснула нестерпимо ослепительная молния — белая, зеленая, оранжевая одновременно, и раздался такой грохот, что земля подпрыгнула, завертелась и загудела, пронесся обжигающий, как кипяток, ураган, что–то опять оглушительно загрохотало, сотрясая землю, на Сумико повалились горячие мягкие мешки, раскаленные комья земли, и она лишилась чувств.

Очнувшись, Сумико увидела, что ее несут на руках люди в брезентовых плащах и в черных масках, закрывающих нос и рот. Они шли по пустырю, заваленному черными камнями, черепицей, обугленными досками и черными мешками. По земле полз густой черный дым, сверху падал черный пепел, потом пошел дождь, черный, как тушь.

— Мама! — крикнула Сумико, но не услышала своего голоса.

Ее сильно кольнуло в левое плечо чем–то нестерпимо горячим. Режущая боль отдалась во всем теле. Она беззвучно крикнула и потеряла сознание.

Потом опять очнулась. Один из черных мешков, валявшихся у изогнутой трамвайной мачты, зашевелился, привстал и опять упал. Какой–то мужчина в черных окровавленных лохмотьях, на которых болтались пуговицы, подбежал к людям, несшим Сумико, и открыл рот. Он кричал, но его не было слышно. Разглядев Сумико, он опять открыл рот и стал бить себя кулаками по голове и груди и упал на землю. По грудам черного пепла бежали люди, много людей, все черные, в лохмотьях, и все они размахивали руками и открывали рты. Сумико закрыла глаза, у нее кружилась голова. Она впала в забытье.

Она смутно почувствовала, что ее положили на что–то твердое, прохладное. Около нее стояли люди, на этот раз не черные. Женщина в высоком белом колпаке с красным крестом и в белой марлевой маске стала на колени и наклонилась над ней. Издали сквозь шум в ушах донесся еле уловимый шопот. Сперва было слышно плохо, но постепенно шум в ушах стал затихать.

Женский голос произнес:

— Ран нет, кроме ссадин на ногах и ожога на левом плече.

Очаг поражения быстро темнеет, — сказал мужской голос.

— Но почему так вздулся рубец?

— Из центра?

Э— ту девочку, кажется, нашли около моста Сандзё, а этих — в квартале Камия и около универмага Фукуя.

Мужчина в белой маске помахал рукой перед лицом Сумико.

— Зрение сохранилось.

— Скорей бегите туда… на отмели реки Ота много детей, наверно, есть еще живые.

Ей что–то влили в рот, она закашлялась, глотать было больно. Ей вытерли лицо мокрым полотенцем. Полотенце стало совсем черным. Издали доносились приглушенные протяжные крики, колпак на женщине и маска казались красными, потом лиловыми, все время меняли цвет. Сумико закрыла глаза и погрузилась в сон.

Все это произошло рано утром 6 августа 1945 года.

В это утро десятилетняя девочка Сумико, жившая в городе, на который была сброшена бомба нового типа, потеряла мать, отца и младшего брата — стала круглой сиротой.

Сумико проснулась и, приоткрыв глаза, повернула голову. К ее лбу был привязан веревочкой пузырь со льдом. Она проснулась от толчка — кто–то задел ногой ее голову. С соседней цыновки подняли девочку, — ее лицо было прикрыто обгорелой тряпкой, — и, держа за плечи и ноги, понесли к выходу. Люди, унесшие девочку, были в темных масках и в желтых брезентовых плащах с черными и зелеными узорами.

Медицинская сестра в белом колпаке и маске вытерла мокрой тряпкой циновку и, подойдя к доске, на которой были написаны мелом иероглифы и европейские цифры, стерла знаки под № 219. Потом сложила ладони перед лицом и поклонилась.

Сумико осторожно повернула голову и увидела у своего изголовья дощечку. На ней значилось: № 177. В палатке было очень душно. Ее наполнял желтоватый вонючий дым.

— Проснулась?

Над ней наклонилась пожилая женщина в белой маске. Она осторожно вытерла лицо девочки, поправила на ней халатик и подозвала сестру. Та вытащила из кармана градусник и, встряхнув его, вставила Сумико в рот. В углу хрипло застонала девочка с забинтованной головой. Сиделка подсела к ней и, приподняв девочку, наклонила ее над тазом.

Сестра вынула градусник изо рта Сумико и вытерла его тряпкой.

— Теперь тебе будет легче, — ласково произнесла она. — Лежи спокойно. Ты проспала больше недели…

— Я тоже умру?

Сумико покосилась на соседнюю цыновку.

— Ты выздоровеешь. Болит где–нибудь? Голова, плечо?

— Болит плечо… и плохо вижу. Вот этот глаз…

— Это пройдет. Не тошнит?

— Нет. Я умерла и воскресла?

Сестра сузила глаза, улыбнулась под маской.

— Ты спала больше недели. Иногда просыпалась и сейчас же снова засыпала. А мы тебе давали рисовый отвар. И делали тебе уколы и давали лекарство, чтобы ты спала.

— Я, наверно, умру. — Сумико покачала головой. — Поэтому написали только номер.

— Мы не знали, как тебя зовут. Поэтому написали только номер. Скажи фамилию и имя.

Сумико назвала себя. Потом сказала, где находится ее дом, и посмотрела в глаза сестре. Та отвела взгляд и, помолчав некоторое время, спросила:

— У Сумитян есть родные? В другом городе или где–нибудь в деревне.

Сумико изо всех сил стиснула зубы и уставилась на потолок палатки. Ей стало тяжело дышать, в горле першило, плечи задрожали. Она плакала, но слез не было. Сестра положила ладонь на голову девочки.

— Есть дядя, — прошептала Сумико. — Живет в деревне.

В какой префектуре? Как называется деревня?

Сумико, наморщив лоб, попыталась вспомнить. Потом покачала головой.

— Помнила все время, но теперь забыла… Мама ездила весной туда за бобами. Старший брат мамы.

Помолчав немного, она добавила:

— А отец работает в мастерской… он не был дома тогда…

Где работает?

Сестра вытащила из кармана карандашик и кусочек бумажки.

— В ремонтной мастерской в квартале Минамита–кэя. Вот если идти от моста…

Сумико заметила, что сестра ничего не записывает, и замолчала. Сестра спрятала карандашик и бумажку в карман и положила руку на голову девочки.

— Скоро приедут за Сумитян. Сейчас, наверно, уже ищут через справочное бюро. Сюда уже приходили за другими девочками… приехали из других городов. И Сумитян тоже разыщут. Лежи спокойно и поправляйся. Только не ложись на левый бок. — Она низко наклонилась и шепнула: — И не плачь громко… разбудишь других.

Сумико повернулась на правый бок и закрыла лицо руками.

На следующий день врач — старик с черной повязкой на глазу, — осмотрев Сумико, сказал что–то не по–японски своему помощнику и приказал сестре:

— Пока все идет хорошо. Повязку можно снять.

— Плечо болит и чешется, — сказала Сумико. — И глаза тоже… что–то белое все время…

— Ничего, скоро поправишься. У тебя только ожог и больше ничего.

Молодой помощник врача поднес зеркальце к плечу Сумико.

— Видишь? Только это и больше ничего.

Сумико увидела на плече лилово–красный рубец, похожий на маринованную сливу.

— Где ты находилась, когда взорвалась бомба? — спросил врач. — Расскажи подробно. Стояла около дома?

Сумико оказала, что упала в канаву и закрыла голову при виде белого дымка и огненного хвоста.

— Упала в канаву? — спросил помощник врача. — Тебя швырнуло туда?

— Сама упала… играла. А потом сверкнуло и загремело… и что–то упало на меня. И больше не помню.

— Значит, упала в канаву до взрыва? — Врач промычал: — На дне канавы… значит, была в тени. И что–то накрыло ее. Поэтому не опалило.

— А ожог на плече? — сказал помощник.

Врач опять промычал и покрутил головой.

Через две недели Сумико разрешили вставать и ходить в палатке. Здесь помещалось еще десять девочек.

На место умершей девочки, занимавшей циновку № 9, принесли новую, но через три дня у нее на теле выступили лиловые пятна и началась рвота, и ее ночью унесли люди в пятнистых брезентовых плащах. Сестра стерла с доски имя Кавано Таэко и сложила ладони перед лицом. Сейчас же принесли другую девочку, совсем маленькую. Она умерла через несколько дней, и человек в брезентовом плаще унес ее подмышкой. Сестра стерла с доски только имя — Миэко. Фамилия девочки осталась неизвестной: она не знала своей фамилии.

Девочки, лежавшие в палатке, вели себя тихо. Разговаривали вполголоса, словно боялись, что кто–то снаружи услышит их. За пределами палатки был мир, с которым случилось что–то страшное, непонятное. Из этого мира время от времени приходили люди в белых халатах и белых масках — врачи. Иногда врачи вызывали санитаров, те тоже были в белом. Они уносили девочек, потом приносили их обратно. Но те девочки, которых уносили люди в пятнистых брезентовых плащах, больше не возвращались.

Когда ветер дул в эту сторону, в палатку проникал удушливый, зловонный дым. Сумико узнала от лежавшей рядом девочки с повязкой на глазах, откуда этот дым. Такой дым бывает, когда жгут мертвых. Вероятно, их сжигают где–то совсем недалеко.

За двумя девочками приехали родственники из Сидзуока и Вакаяма. Они долго разыскивали девочек по всем госпиталям и лагерям для пострадавших, были и в Удзина, и в Сандзё, и в окрестных деревнях, уже совсем отчаялись, но потом узнали, что надо поискать еще в палатках на горе Хидзи, недалеко от парка.

После того как ушли девочки вместе с родственниками, сиделка сказала плачущей Сумико:

— За Сумитян тоже приедет кто–нибудь. Приедет тетя.

— У меня нет тети. Дядя.

— Твой дядя, наверно, уже ищет. Скоро придет сюда.

Все остальные девочки в палатке, кроме девочки с повязанными глазами и безногой, у которой уже выступили лиловые пятна, тоже были взбудоражены. Сестра и сиделка успокаивали всех, говоря, что их фамилии и имена вывешены на улицах и напечатаны в газетах и скоро их тоже разыщут.

В ту ночь перед глазами Сумико опять появился туман и сильно разболелась голова от дыма. На этот раз он не был вонючим, вероятно жгли сосновые ветки, чтобы отогнать москитов. Потом ветер подул в другую сторону, и дым исчез, но Сумико не могла заснуть из-за мучительного зуда на месте ожога и боли в руке в том месте, откуда уже несколько раз брали кровь. Где–то вдали протяжно выли собаки.

За бочонком из–под сои, заменяющим столик, сидели на рогожной подстилке сестра и сиделка. Они разговаривали вполголоса, сняв маски и обмахиваясь веерами. Сумико лежала с закрытыми глазами и, прикинувшись спящей, прислушивалась к разговору.

— Вчера уже прилетели первые американцы, — прошептала сестра. — Пока что только врачи и корреспонденты с охраной. Врачи будут изучать, как подействовала бомба. Сегодня видела их у Хидзибаси. Втыкали в землю какие–то тросточки, похожие на градусники. Наверно, выясняли насчет радиации…

— Китано–сан говорил помощнику, — сказала сиделка, — американцы приказали представить им все материалы. Они будут осматривать пострадавших.

— Я слышала… — сестра усмехнулась, — одна американская корреспондентка купила у кого–то кусочек асфальта с маленькими подковками. В момент взрыва асфальт растопился, человека вдавило туда, и он исчез, от него остались только подковки, которые были на каблуках. Подковки совсем маленькие, наверно это был школьник. Корреспондентка повезет этот кусочек асфальта в качестве сувенира и, наверно, повесит у себя дома в гостиной.

Обе замолчали, прислушиваясь к вою собак.

— В соседнюю палатку позавчера ночью опять залезла собака, — сказала сестра, — и чуть–чуть не утащила ребенка. Собаки совсем одичали от голода.

— Китано–сан сперва говорил, что у триста шестой острая форма лейкемии, — произнесла сиделка, — а вчера, после анализа крови, сказал, что ничего не понимает…

Сестра кивнула головой.

— Вряд ли удастся спасти. Надо было сразу делать переливание.

— Уже поздно?

— Пожалуй, поздно. И мы ничего не можем сделать. У нас ничего нет — ни стерильной марли, ни марганцевокислого калия. Даже борной кислоты… Единственное, что сделали, так это прививки против столбняка…

Одна из девочек простонала. Потом сиделка сказала:

— Насчет сто семьдесят седьмой… Китано–сан был уверен, что у нее начнется сразу. Все, кто в центре города получил ожоги, не выживают. Китано–сан говорит, что гамма–лучи…

Обернувшись, сиделка увидела, что Сумико лежит с открытыми глазами и щиплет себе шею. Сиделка подала знак сестре, поднеся руку ко рту. Они перестали разговаривать.

— Я скоро умру? — спросила Сумико.

Сиделка подсела к ней и, обмахивая веером, сказала:

— Ты выздоровеешь. Не о тебе говорят. Спи.

— Обо мне говорили. Я сто семьдесят седьмая… Тетя, а что такое гамма–лучи?

— Спи, спи, это к тебе не относится.

Сумико, закрыв глаза, снова прикинулась спящей, но сестра и сиделка уже больше не говорили. Изредка писали что–то на бумажке и показывали друг другу. Еле слышно заплакала девочка с повязкой на главах. Потом она стала бредить: говорила о белом платке и белой птице. Когда она стихла, сестра прошептала:

— В чем дело? Все в бреду говорят о чем–нибудь белом…

— Я тоже заметила, — сказала сиделка. — Непременно о белых вещах.

Сумико приподняла голову.

— А я тоже?

Сестра улыбнулась:

— Сумитян все время дралась с кем–то и выкрикивала что–то о кукле…

С утра сестра и сиделка стали прибирать в палатке, заштопали дырку на потолке и набросали свежей травы в проходах между цыновками. Сестра даже напудрилась и надела чистый колпак.

На этот раз вместо врача Китано пришел только молодой помощник в сопровождении длинного толстощекого иностранца в военной форме и японца, тоже в иностранной военной форме. Оба были в масках и перчатках, но без халатов.

Сиделка сняла чайник и вазочку с цветами с бочонка из–под сои и поставила его около девочки, у которой вся правая щека была превращена в темнокрасный рубец. Сев на бочонок, толстощекий иностранец прикоснулся рукой в перчатке к лицу девочки, повернул ее голову и подергал за волосы. Потом громко сказал что–то японцу в военной форме, тот перевел:

— Держите под беспрерывным наблюдением. Подробно записывайте все, что произойдет. Как только начнется агония, сразу же сообщите мне.

Помощник врача тихо спросил о чем–то переводчика, тот поговорил с иностранцем и передал его ответ:

— Ничего не надо. Все равно не даст эффекта. Следите за процессом нарушения углеводного обмена. Нас очень интересует характер газообменных сдвигов у наиболее пораженных. Составляйте таблицы… отмечайте кривые венозного и артериальною давления…

Сиделка поставила бочонок около Сумико и сняла с ее плеч халат. Иностранец сел на бочонок и стал разглядывать карту, которую ему дал переводчик.

— Значит, в непосредственной близости от дзиро–граунда, то есть эпицентра взрыва? — спросил переводчик у помощника.

Тот тихо ответил переводчику. Выслушав переводчика, иностранец закивал головой и посмотрел на Сумико. Потом сильно надавил на рубец на ее плече. Она вскрикнула. Переводчик зажал обеими руками ее голову. Иностранец подергал Сумико за волосы, раздвинул ее губы и провел пальцем по деснам, затем осмотрел ее глаза. От его перчаток шел резкий запах, щиплющий глаза. Переводчик передал помощнику распоряжение иностранца.

— Эту под специальное наблюдение. Она была около дзиро–граунда, и имеются все основания полагать, что получила летальную дозу радиации. Надо выяснить степень нарушения белкового коэффициента. И по ней можно будет проследить процесс нарушения механизма свертывания крови. Очень интересно.

Иностранец, приподняв маску, засунул сигарету в рот и закурил. Переводчик последовал его примеру. Помощник врача спросил у переводчика что–то насчет переливания крови. Докурив сигарету, иностранец поправил маску и бросил окурок в угол палатки.

— Ничего не надо, — ответил он через переводчика. — Пусть все идет естественным путем. Все, что вы делаете сейчас, это только в порядке успокоения совести. Латинский знаете? Ут фиери видеатур. Вы сами говорили, что пробовали давать больным отвар из листьев нантэна, но это не дало нужных результатов.

Своими действиями вы только искажаете картину болезни.

— У некоторых возникают язвы в тех местах, где этот рубец… келоид, — сказал помощник врача. — Больные очень страдают. Мы попробовали присыпать сульфаминовым порошком, и язвы стали быстро заживать…

Не дослушав переводчика, переводившего слова помощника, иностранец замотал головой и быстро заговорил.

— Не нужно делать этого, — перевел переводчик. — Вместо того чтобы следить за всеми явлениями, связанными с лучевой болезнью, вы сами уничтожаете материалы для изучения. Ничего не делайте, только следите и записывайте и все материалы представляйте нам.

Приказав сестре и сиделке отойти в сторону, помощник врача стал шопотом объясняться с переводчиком. Они разговаривали долго, помощник врача жестикулировал, бил себя в грудь кулаком, щека у него задергалась.

Иностранец закурил новую сигарету и ответил через переводчика:

— Вы рассуждаете не как врач, а как сентиментальная деревенская старуха. Служение науке — вот этика врача. Мы должны максимально использовать этот случай, который преподнесла нам история, чтобы двинуть вперед науку в интересах человечества. Надо собрать как можно больше данных о влиянии радиации на процессы жизнедеятельности организма и в первую очередь на процессы кроветворения. Речь сейчас идет об интересах науки и человечества в целом, это самое главное, и все должно быть подчинено этому. Разговор на такие темы считайте исчерпанным раз и навсегда.

Иностранец сощурил глаза и похлопал помощника по плечу. Тот поклонился. Осмотрев остальных, иностранец ушел вместе с переводчиком и помощником врача. Сестра и сиделка раздвинули полы палатки у входа и стали махать веерами, чтобы развеять табачный дым.

Вскоре пришли санитары с носилками и унесли трех девочек, в том числе девочку с рубцом на щеке. Сиделка пошла провожать их, чтобы они не плакали, и сейчас же вернулась. Но девочки не вернулись. Через несколько дней сестра стерла их имена с доски.

Помощник врача по-прежнему приходил ежедневно. У Сумико еще несколько раз брали кровь из пальца и из вены на сгибе руки. Ей перестали давать лекарства, перестали даже мазать рубец, когда у нее начинался зуд. Из палатки унесли еще трех девочек. Две вернулись к вечеру, а третья совсем не вернулась, и ее имя исчезло с доски. Сумико узнала, что всех носят в палатку иностранных врачей.

Наконец наступила очередь Сумико. Санитары положили ее на носилки, засунули под ее голову дощечку с номером и понесли через широкую лужайку, на которой среди больших камней и поваленных деревьев было разбито несколько палаток. Санитары положили Сумико у входа в желтую палатку, перед которой стояли военные в невиданных шлемах и гетрах. Появились два солдата в масках и белых халатах и внесли Сумико в палатку.

Она увидела нескольких иностранцев в масках, некоторые были в халатах. Среди них был тот самый длинный, толстощекий, который приходил в палатку Сумико. Ее раздели догола и положили на черное кожаное кресло с откидной спинкой. Рядом с креслом стоял большой ящик с колесиками и часами, у которых были разноцветные стрелки. Над изголовьем что–то щелкнуло, и вспыхнул большой стеклянный шар, ослепительно белый. Сумико вскрикнула и вскочила, но ее схватили за руки и ноги. Она закричала еще громче и заметалась, но ее руки и ноги уже были привязаны ремнями к креслу.

Она услышала свистящий шопот японца–переводчика:

— Лежи спокойно. Не надо бояться. Если не будешь слушаться врачей, сейчас же умрешь.

Над ней наклонился чужеземец в белой шапочке и в темных очках. На нее тоже надели очки с синими стеклами, и свет лампы стал зеленым. Девочку осматривали долго, все по очереди щупали рубец на плече, прикладывали к животу большую черную трубку, прикрепленную к столбу, трубка тихо жужжала. Потом ее отвязали от кресла и поставили перед другим ящиком, похожим на большой волшебный фонарь, и потушили свет. После этого чужеземец со светящимся кружком на лбу осмотрел ее глаза.

По окончании осмотра все военные, приподняв маски, закурили и затараторили между собой. Длинный, толстощекий несколько раз повторил слово «келоид». Сумико накинула на себя халат, но к ней подошел иностранец в пилотке и коротких штанах и, стянув с нее халат, стал фотографировать. Когда вспыхнула большая лампочка на фотоаппарате, Сумико опять вскрикнула и закрыла лицо руками. Иностранец поднес аппарат близко к ее плечу, и лампочка вспыхнула еще раз.

Ее подвели к столику, и иностранец в военной форме заставил ее прикладывать пальцы к разведенной туши и бумаге. На бумаге остались отпечатки десяти пальцев. Затем медицинская сестра, во рту которой торчал длинный тонкий мундштук с сигаретой, привязала к руке Сумико медный жетончик. На нем было пробито: СС–К 2279. После этого ее отнесли обратно в палатку.

Больше Сумико в ту палатку не носили, оставили в покое. Сиделка сказала, что иностранные врачи уехали в другие города, где в больницах лежат пострадавшие от бомбы, чтобы отобрать тех, кто им понадобится для изучения.

Она сидела на цыновке и мастерила из газетной бумаги журавликов. За ее спиной послышался шопот.

— Эта? — спросил кто–то сиплым голосом. — Эта?

Она оглянулась. Перед ней стоял щупленький мужчина с загорелым морщинистым лицом, в засаленном костюме из саржи и в соломенных лаптях. В руках он держал узелок, другой узелок был привязан к шее.

— Сумико? — Он всхлипнул и присел на корточки. — Жива?

— Дядя! —вскрикнула она и вскочила, но, спохватившись, села обратно, поджав под себя ноги, и чинно поклонилась, положив руки на цыновку.

— Искал тебя везде… нигде не мог добиться толку. Не думал, что найду. Жива, значит…

Он низко поклонился сестре и сиделке.

— Спасибо за все заботы.

— Ждали вас… — Сиделка поклонилась улыбаясь. — Сумитян забыла ваш адрес, поэтому не могли известить.

— Я сперва думал, что незачем ехать… а потом решил: поеду на всякий случай. Я тоже остался совсем один. Жена давно померла, сына убили в Бирме, а дочка сгорела в Осака во время воздушного налета. И я решил: поеду на всякий случай… — Он осторожно провел рукой по голове Сумико. — Узнала меня? Помнишь, я приезжал к вам до войны. Твоя мать всегда жаловалась, что ты отчаянная… хуже мальчишки. Твоя мать…

Он всхлипнул и вытер нос рукой. Потом вытащил из–за пояса трубку и кисет с табаком, но сразу же засунул обратно.

Сумико оттянула ворот халата и показала дяде плечо.

— Вот… и больше нигде.

Дядя посмотрел на рубец и покрутил головой. К нему подошла сестра и сказала что–то на ухо. Они отошли в угол палатки, пошептались, затем сестра ушла.

Лежавшая рядом девочка с длинным рубцом на лбу спросила:

— Сумитян поедет домой?

Сумико ничего не ответила. Доделав фигурку из бумаги, протянула ее девочке. Та поблагодарила и добавила шопотом:

— А за мной никто не приедет.

— Приедут непременно, тебя уже ищут, — сказала Сумико и закивала головой, как делала сиделка.

В палатку вошел помощник врача вместе с сестрой. На этот раз он был без халата и маски. Он обратился к дяде Сумико:

— Можете взять ее сейчас же?

Дядя поклонился и пробормотал:

— Если позволите… я потому и приехал…

— Берите сейчас же. Через несколько дней все больные перейдут в распоряжение иностранных врачей, и тогда уже нельзя будет взять…

Дядя что–то тихо сказал помощнику врача. Тот ответил:

— Мы считаем, что у нее все идет хорошо. Конечно, за будущее трудно ручаться, но я советую вам взять ее. У вас там есть больница?

— В городе есть… наш поселок недалеко от города.

— Имейте в виду, что время от времени будет болеть место ожога. Если боли будут очень сильные и поднимется температура, немедленно покажите врачу. Главные симптомы…

— Синтоны? — переспросил дядя, наклонив голову.

To есть признаки начинающейся болезни… — помощник врача стал говорить что–то на ухо дяде Сумико. Потом громко добавил: — Обращайтесь только к японским врачам. Поняли?

— Слушаюсь.

Дядя издал губами всасывающий звук и отвесил поклон. Помощник врача улыбнулся и кивнул головой Сумико. Она поклонилась ему, положив руки на цыновку.

— Сейчас тебе дадут какую–нибудь одежду, — сказал помощник врача и вышел вместе с сиделкой.

Вскоре она принесла пахнущие карболкой халатик, шаровары и матерчатые носки.

— Обуви подходящей нет, — сказала сиделка. — Есть деревянные сандалии, но слишком маленькие. А халатик этот для мальчика, но подойдет.

— Как раз… подойдет, — сказал дядя и засмеялся, потирая руки. — Она ведь бедовая, как мальчик.

Когда Сумико переоделась, дядя вынул из узелка, привязанного к шее, глиняную вазочку и, вытерев ее, положил на бочонок, затем сел на солому и строгим голосом сказал Сумико:

— Сядь как следует. Я собрал пепел в том переулке… помолись.

Сложив ладони, он поднес их к носу и поклонился. Сумико сделала то же самое. Сиделка и сестра тоже поклонились.

Дядя завернул вазочку в платок и привязал узелок к поясу. Сумико раздала девочкам всех журавликов и попрощалась с сестрой и сиделкой.

— Скоро за всеми приедут, — сказал дядя и отвесил общий поклон.

Когда они спускались с горы Хидзи, откуда открывался вид на огромный рыжевато–серый пустырь, Сумико потянула дядю за рукав.

— А мы пойдем туда? К набережной?..

Дядя покачал головой.

— Там нет ничего.

— А там, где мастерская? Квартал Минамита–кэя?

Дядя опять покачал головой, на этот раз молча. Сумико отвязала от руки жетончик и бросила его на землю. Жетончик звякнул, ударившись об осколок черепицы.

— Это что?

Дядя поднял жетончик и стал разглядывать.

— Там привязали…

— А почему не вернула господину врачу?

— Это не врач привязал, а те…

Дядя вытер жетончик о рукав.

— Тут что–то написано. Может быть, это ихний амулет? — Он вытащил из кармана бумажку и завернул в нее жетончик. — Во всяком случае, нельзя выбрасывать. У них, наверно, номер записан. Если дали… значит, может понадобиться.

Через два дня им удалось сесть в поезд, идущий в сторону Осака. Там им надо было сделать пересадку, чтобы направиться на северо–восток — к побережью Японского моря. Перед тем как впихнуть Сумико в окно вагона, дядя купил у американского солдата четырехугольную бутылочку с коричневой жидкостью и отпил из нее прямо из горлышка. Сумико осторожно потянула его за рукав. Он отмахнулся.

— Не бойся, твой дядя крепкий. От иностранного пойла не опьянеет.

Вагон был переполнен. Дядя попросил молодую женщину в черном капоре, сидевшую на мешке, потесниться и устроил Сумико на полу между скамейками. Вскоре после посадки поезд двинулся. Показав на узелок в руках женщины, из которого торчала крышка глиняной вазочки, дядя спросил:

— Тоже в тот день? Здесь?

— Нет, — тихо ответила женщина, — в Нагасаки.

— Родители?

— Нет, двое детей.

Она, поправив узелок, спрятала вазочку.

Дядя громко вздохнул и показал на Сумико:

— Попала под бомбу. В самом центре города.

Сидящая на скамейке пожилая женщина в халате с гербами поспешно приложила платочек к носу и спросила с опаской:

— Ранена?

Дядя прикоснулся пальцем к плечу Сумико.

— Вот тут… след от ожога. Рубец выпуклый такой… Как будто налепили маринованную сливу и такого же цвета.

— Этот ожог от атомной бомбы называется келоид, — сказал сидевший у окна молодой человек в квадратной студенческой фуражке.

Мужчина в каскетке и в больничном халате повернулся к Сумико и пристально посмотрел на нее.

— А где была в тот момент?

— У моста Сандзё, совсем недалеко от места взрыва, — громко ответил дядя, оглядывая всех. — В квартале Микава, около вокзала. Как только увидела, что вражеские самолеты что–то сбросили на парашюте, она побежала по улице и прыгнула в яму. Легла на дно ямы и стала молиться…

Сумико дернула дядю за рукав.

— И прямо над ней разорвалась бомба, — продолжал дядя, — и полетели дома, мосты и люди… а эта лежала, и ее прикрыла крыша… слетела с храма в другом конце города. А всех, кто был в квартале Микава… — Он махнул рукой. — А эта девочка не растерялась, совсем не испугалась.

— Не испугалась, когда взорвался пикадон? — Мужчина в больничном халате улыбнулся. — Или не успела даже испугаться?

— Очень испугалась, — ответила Сумико, покосившись на дядю. — Всякий испугается.

— Все–таки чудом уцелела, — заметила женщина с ребенком, сидевшая на скамейке. — Наверно, амулетную дощечку имела…

Дядя хотел что–то сказать, но Сумико успела дернуть его за рукав.

— Амулеты не помогают, — сказал мужчина в больничном халате. — У меня на фронте были амулеты храма Сумиёси и храма Конпира и еще другие, но ничего не помогло. А против пикадона нужен какой–то особый амулет — из дерева, растущего на луне…

Он засмеялся, но все промолчали.

— Говорят, что самолеты прилетели со стороны Кореи. Это правда? — спросила пожилая женщина в халате с гербами.

— Нет, прилетели с северо–востока, — сказал студент. — Два самолета Би–двадцать девять. Летели на высоте восьми тысяч метров. С одного из них сбросили бомбу. Этот самолет назывался «Инола Гэй».

— А что это? Название ихнего города? — спросила пожилая женщина.

— Имя и девичья фамилия матери командира самолета, сбросившего пикадон, — ответил студент. — Решил прославить свою мамашу.

— Почтительный сынок, — сказал кто–то сзади.

Все заговорили наперебой о пикадоне, о разных невероятных случаях.

О том, что на стенах каменных домов у моста Токива остались тени людей, исчезнувших в момент взрыва. О том, что на деревню у реки Яманотэ полил дождь из бумажных денег, прилетевших, как говорят, из отделения Осакского банка в центре города. О том, что на крышу школы в районе Яга упали два быка. О том, что на западной окраине города, в районе Такасу, по ночам появляются привидения: идут вереницами маленькие дети без голов, в обгорелых лохмотьях.

— Все–таки странно, — сказал военный с повязкой на голове. — На одном заводе почти в центре города все машины уцелели и люди тоже. Они сидели в подвальном помещении.

— Железная дорога тоже мало пострадала, — заметил мужчина в больничном халате. — Через два дня после пикадона на Санъёской линии поезда стали ходить по расписанию.

Сумико, приоткрыв рот, прислушивалась к разговору. Потом потянула дядю за рукав. Он повернул к ней раскрасневшееся лицо.

— Ну, чего тебе? Я молчу ведь…

— А почему назвали так — пикадон?..

— Пика! Это значит: вспыхнуло и блеснуло. А потом, — он сделал такой жест, как будто что–то разорвалось, — дон! Вот и пикадон.

Пожилая женщина в халате с гербами повернулась к Сумико и спросила:

— А вас где лечили? В ихнем госпитале?

— Нет, в японском, — ответила Сумико. — А потом стали приходить иностранные врачи.

— Говорят, что ихние врачи очень усердно изучают пострадавших от бомбы, — сказал военный с повязкой, — особенно интересуются составом крови. Как у девочки с кровью?

— Насчет крови господин доктор ничего не говорил, — сказал дядя. — У нее только ожог и иногда глаза болят…

— Это от лучей бомбы, — заметил студент.

Он стал что–то тихо говорить мужчине в больничном халате. Все замолкли и стали прислушиваться.

— Уцелеть–то уцелели, — говорил студент, — но… радиация — страшная вещь. Профессора Асано и Ватанабэ считают, что у обожженных лучевая болезнь может возникнуть в любое время… даже через десять лет.

— Получается, что все обречены… — начал мужчина в больничном халате, но, заметив, что Сумико прислушивается к разговору, повернулся к «окну и громко засмеялся. — Смотрите, монахи идут с большими мешками, собрали подаяния. А этот щеголяет в бабьих шароварах.

Пожилая женщина пристально посмотрела на Сумико и, покачав головой, вздохнула. Потом вытащила из баула несколько персимонов и протянула девочке.

— Вас, значит, вылечили иностранные врачи? — тихо спросила женщина в капоре.

Сумико сердито замотала головой:

— Нет, они только кололи меня и фотографировали, и брали кровь, и… не давали никаких лекарств.

Дядя дернул ее за рукав. Она замолчала.

— Говорят, что вдруг начинается кровотечение из носа или появляются пятна на теле, — сказал мужчина в котелке. — И тогда начинается горячка…

— Хватит об этом! — громко сказал военный и, повернувшись к студенту, заговорил о каком–то профессоре, лечившем его глаза.

Сумико спала плохо, часто просыпалась. Рано утром ее разбудил дядя. У него было испуганное лицо.

— Повернись к свету.

Он внимательно осмотрел ее шею.

— Два красноватых пятна… вчера их не было. Болит?

Сумико потрогала шею.

— Нет, только чешется… наверно, москит.

Женщина в капоре осмотрела шею Сумико и кивнула головой.

— Меня тоже кусали ночью. Наверно, блохи.

— Если блохи, то ничего. — Дядя послюнил палец, провел им по оконной раме, черной от сажи, и стал прикладывать палец к пятнам на шее Сумико. — Поставим печатки… чтобы не спутать с другими пятнами, если они появятся…

— Только на лице не надо, — жалобно протянула Сумико. — Некрасиво.

Все засмеялись.

Поезд вошел в тоннель и стал ползти медленно–медленно. Выйдя из тоннеля, остановился. Из–за горы вынырнул самолет и стал кружиться над пагодой, возвышавшейся среди сосен. На туловище самолета, у хвоста, был нарисован темный кружок с белой звездой посередине, а по бокам две белые полоски.

Разглядев опознавательные знаки на самолете, Сумико вскрикнула и закрыла голову руками.

— Не трогай шею, метки сотрешь! — крикнул дядя и похлопал Сумико по спине. — Не бойся, больше не будут бомбить. Война кончилась.

Они шли по горной тропинке, пробираясь между валунами и голыми кустами диких азалий и кустарникового клевера. Сумико шла впереди, проворно вскакивая на камни. Она часто оглядывалась назад и нетерпеливо махала рукой.

— Яэтян прямо как улитка.

Дорога становилась все трудней, шла по краю обрыва. Внизу в долине стоял туман, сквозь который вырисовывались верхушки кипарисов и криптомерий.

Яэко поскользнулась и села на землю, подвернув под себя ногу.

— Зачем Сумитян пошла здесь? Тут только обезьяны ходят и барсуки–оборотни.

Земля была сырая, на всех горах во впадинах еще оставался снег. Сумико выбрала кратчайший путь из Нового поселка в Старый — через Каштановую гору. Этой тропкой пользовались только углежоги и лесорубы, которых не отпугивали отвесные каменные склоны, расщелины и ущелья.

Когда девушки проходили под скалой, сплошь заросшей красноватым мохом, Яэко шепнула:

— А на другой стороне этой скалы есть пещера. И говорят, если подойдешь к входу и крикнешь: «Здравствуй, Хандзаэмон–сан!» — старый барсук ответит «здравствуй» и назовет тебя по имени. И никогда не ошибается. А потом услышишь, как поют и играют на сямисене и флейте. Это молодые барсуки, подчиненные Хандзаэмона.

— Хандзаэмон–сан знает только здешних уроженцев, — сказала Сумико. — А приехавших со стороны, как я, наверно, не знает.

— А вот там, — Яэко показала на покосившийся шалашик из хвороста под большим дубом, — на прогалинке, застрелился из охотничьего ружья один киноартист из Токио… во время войны. Говорят, по ночам он ходит около шалашика и плачет.

— Ночью здесь страшно идти… — Сумико вобрала голову в плечи. — Я бы умерла от страха.

Против оборотней и привидений есть заклинание. — Яэко сложила щепоткой пальцы левой руки и приложила к ладони правой. — Мне дед говорил, что у самураев был такой способ самоохранения от всех бед… делали вот так руками и произносили: «Мариси–тен Мондзюбосацу»…

— И помогало?

— Говорят, помогало.

Они подошли к висячему мосту. К нижней паре канатов были привязаны брусья, на которые надо было ставить ноги, а верхняя пара канатов служила перилами. Яэко сняла сандалии, засунула их за пазуху, послюнила палец и провела им по бровям и, ухватившись за канаты, осторожно пошла по качающемуся мосту. Перейдя на ту сторону, крикнула подруге:

— Не смотри вниз, а то… — она покрутила пальцем перед глазами, — закружится вот так…

Сумико перешла мост и, тихо простонав, опустилась на мох.

— Ой, как страшно! Если бы не твердила заклинание, сорвалась бы…

Яэко засмеялась.

— Вот видишь, как помогает. Отгоняет все беды.

Она подошла к обрыву.

— Все видно отсюда. Вон рыбацкий поселок. А речка, как змея, выползает из долины и бежит к морю. А правее — полигон как на ладони. Вот те круглые домики, похожие на перевернутые волчки, — это казармы. Видишь американский флаг на шесте, а дальше полоски… насыпи, а между ними самолеты?

Сумико прищурила глаза.

— Плохо вижу. Опять что–то с глазами, как в прошлом году. На этот раз, наверно, у меня…

Яэко быстро перебила ее:

— Не говори чепуху, не от этого! А потому, что шьешь по ночам.

— В хорошую погоду отсюда можно видеть далеко–далеко… — сказала Сумико, — даже берег на той стороне моря… Корею.

— Неправда, Корею никак не увидишь! — Яэко строго посмотрела на подругу. — Нельзя врать.

Сумико втянула голову в плечи и ударила себя по губам. Потом подошла к краю обрыва и заглянула вниз.

— А тут прямо из камней вылезает сливовое дерево, скоро цветы будут.

Солнце уже опускалось за Монастырской горой. Снежные пятна на вершинах дальних гор стали оранжевыми, а складки на них темносиними. Снизу, с долины, ветер донес глухой стук праздничного барабана.

— Скоро стемнеет, идем скорей, — сказала Яэко. — Уже, наверно, начали.

Тропинка круто спускалась вниз. Местами было так скользко, что приходилось цепляться за ветки деревьев и кусты можжевельника. Самый последний спуск был самым крутым и в то же время самым легким: между деревьями был протянут толстый соломенный канат, за который можно было держаться. Девушки спустились на префектурное шоссе.

У поворота дороги они встретили мужчину в вязаной шапочке и крылатке и двух девочек, лет по десять, с узелками. Поравнявшись с Сумико, мужчина остановился, кивнул ей и приветливо улыбнулся, показав золотые зубы.

Шедшие за ним девочки тоже остановились, но он движением половы показал им, чтобы они шли дальше. Он внимательно оглядел Сумико с застывшей улыбкой на лице.

— У тебя тут запачкано или родинка? — Он ткнул себя в щеку.

Сумико провела рукой по лицу.

— Нет… не запачкано.

Сумико хотела пойти за Яэко, но мужчина остановил ее жестом руки. Улыбка на его лице стала еще шире.

— Ты приехала сюда, кажется, сразу после войны? Ишь, как выросла! Учишься в школе?

— Кончила…

— Значит, у тебя глаза в порядке. Какого года рождения? Год мыши?

— Нет, год кабана.

— Хо, уже совсем взрослая. Семнадцать. Если родилась в год кабана, значит бойкая, с норовом. А где у тебя этот самый келоид? Тут? — Он приложил руку к своей груди, потом к животу.

— Нет… — Сумико покраснела и показала на плечо. — Здесь.

— А пятна на теле появляются?

Она мотнула головой и пошла вперед, но мужчина, сделав шаг в сторону, остановил ее.

— Хочешь поехать в город? — быстро зашептал он. — Будешь носить европейское платье и каждый месяц откладывать деньги. Сможешь хорошо устроить жизнь. Вот смотри, какие объявления…

Он вытащил из–под крылатки газету и развернул ее, но Сумико, отскочив в сторону, побежала к Яэко.

— Не оборачивайся! — сердито прошипела Яэко, схватив подругу за рукав. — Идем скорей! Зачем разговаривала с ним?

— Всё знает обо мне.

— Этот Барсук–Санта знает всё. Раньше был поваром в городе, а недавно занялся этим делом… ходит по деревням и набирает девочек, потом продает их. И все становятся этими… панпан–девками, которые гуляют с иностранцами. Не оглядывайся!

— Стоит и смотрит сюда, — хихикнула Сумико.

Уже темнело. За кипарисовой рощей с часовенкой божества Инари мелькали огоньки и раздавался стук ручного барабана. Девушки прибавили шагу. Вдруг Яэко остановилась, прислушиваясь к быстро приближающемуся рокоту. Вскоре он заполнил все небо. Но самолетов не было видно: они летели за облаками.

— Уже возвращаются, — сказала Яэко. — Это те, что пролетели в сторону моря, когда мы умывались. Уже слетали в Корею и возвращаются.

Время от времени ровный тяжелый рокот перебивался другим звуком, как будто кто–то размахивал над облаками огромным кнутом: сшюу–у–у! сшю–у–у!

В том месте, где дорога сужалась из–за выступающих с обеих сторон валунов, стоял столбик с желтой дощечкой. На дощечке поблескивали буквы из зеркальных стекляшек: «SLOW».

— Написали «медленно», а попрежнему шпарят вовсю, — сказала Яэко. — На прошлой неделе опять сшибли кого–то из Восточного поселка.

Немного дальше на большом плоском камне был наклеен бумажный лист с раскрашенным рисунком: играют дети, а над ними летят два самолета, на одном из них написано: «ENOLA». А в углу по–японски: «Борись с угрозой войны! Мир — в дом, войну — вон!»

— «Инола», — прочитала Яэко. — Так назывался самолет, с которого бросили пикадон.

«Кацу Гэнго», — прочитала Сумико подпись в углу. — Наверно, знаменитый художник… а дети нарисованы плохо. Похожи на головастиков. Я бы лучше нарисовала.

— Пошли скорей, — сказала Яэко.

Вокруг здания школы, украшенного бумажными фонариками и ветками остролиста, толпились дети и женщины с младенцами за спиной. Около грузовика стояли парни. Парни шумно переговаривались, хохотали и хлопали себя по рукам, покрытым татуировкой. Возле земляной арены для борьбы стояла большая кадка, к ней подходили по очереди и зачерпывали деревянным ковшом рисовую брагу.

Яэко толкнула локтем Сумико.

— А этот чудак тоже притащился сюда.

У качелей в углу площадки стоял молодой сутулый мужчина в картузе с длинным козырьком и в пальто, накинутом на плечи. На нем были темные очки.

— Странный какой–то, — Яэко фыркнула. — Приехал сюда после Нового года, уже около месяца здесь, но ни с кем не разговаривает. Я сперва думала, что он слепой.

— Ha днях подошел к нашей калитке и долго стоял… курил все время, — сказала Сумико. — Дядя потом говорил, почему это Таками–сан часто болтается около нашего дома?

Яэко усмехнулась.

— Дядя Сумитян не посмеет прогнать его. Он двоюродный брат госпожи Сакума. Наверно, узнал, что Сумитян тоже попала под пикадон, хочет познакомиться.

Дядя сказал, что Таками–сан долго лежал в больнице в Нагасаки после пикадона и не мог совсем говорить, а потом поправился. Ему время от времени делают переливание крови. Скоро поедет в Киото учиться в университете.

— Он немножко сумасшедший, — Яэко строго посмотрела на подругу. — Не надо разговаривать с ним.

Из распахнутых окон школы донесся протяжный возглас:

— Черте–ей вон! Сча–астье в дом!

Из здания школы на крыльцо вышел толстый борец с высокой, похожей на парик прической, с торчащим вверх пучком волос. Он держал деревянный поднос с ящичком, на котором был написан иероглиф «счастье». За ним высыпали на крыльцо мальчики и девочки, густо напудренные, с подведенными бровями и нарисованными пятнышками на лбу, в пестрых бумажных колпаках и с привязанными к шее коробками. На колпаках и коробках тоже красовался иероглиф «счастье».

Парни у грузовиков прекратили галдеж. Среди полной тишины борец рявкнул: «Чертей вон, счастье в дом!» — и неуклюжим жестом швырнул пригоршню жареного гороха в толпу. Все бросились собирать горошины счастья.

Разбросав горох, борец подал команду, и дети в колпаках стали бросать в толпу бумажные кулечки с подарками. Сумико подняла с земли кулечек. В нем оказались завернутые в целлофан засахаренные земляные орехи и две открыточки. На одной были сняты две маленькие девочки — белокурая, в форме американского солдата, и японская, в веночке из хризантем и в разрисованном халате; они стояли друг против друга, выпятив губки, — собирались целоваться. На другой открытке было написано по–английски: «Head, Hand, Heart, Health!», а рядом по–японски: «Знание, Уменье, Дух, Здоровье! Юноши и девушки деревни, вступайте в клуб «Четыре Эйч»! Здоровая телом и духом молодежь — опора Японии!»

Яэко взяла у Сумико открытки и, взглянув на них, швырнула на землю. Все черти, обитавшие в районе школы, были изгнаны. Борец, выпив из ковша сладкой браги, поехал на автомобиле в сторону рощи с часовенкой. Вслед на грузовиках поехали парни, размахивая флагами клуба «Четыре Эйч». Один из парней проорал:

— Идите к часовенке Инари! Сейчас там покажут кинематограф! Американскую картину!

Дети и женщины пошли за грузовиками. Таками тоже поплелся за ними.

— Я не пойду туда, — Яэко потерла ноги и села па ступеньках крыльца. — Расхотелось.

— А Кантян придет сюда? — спросила Сумико, но не получила ответа.

Около школы уже никого не было. К крыльцу подошла с шестом маленькая, худощавая Отоё, школьная уборщица. Она подбирала разорванные кулечки и целлофановые обертки и, тщательно расправив их, запихивала за пазуху. Затем стала снимать с помощью шеста бумажные фонарики. Один фонарик ей удалось зацепить, но он сорвался с шеста и упал на землю. С остальными фонариками ничего не получалось, Отоё только тыкала в них шестом и раскачивала.

— Добрый вечер, тетя! — поздоровались девушки.

Сумико взяла у Отоё шест и стала снимать фонарики, тушить их и накладывать друг на друга.

— А вы чего не пошли туда? — спросила Отоё, вглядываясь в лица девушек. — Сегодня веселиться надо.

От нее пахло брагой.

— А мы устали, — сказала Сумико и вздохнула. — Мы уже старухи.

— Веселиться надо, — повторила Отоё. — Ты сколько горошин съела сегодня?

— А тетя сколько? — Сумико улыбнулась, сморщив носик. — Тридцать?

— Тридцать я ела, когда мне было тридцать. — Отоё покачнулась и махнула рукой. — А сегодня мне надо съесть больше…

— И поэтому тетя вместо горошин… немножко выпила?

— Немножко… — Отоё вытерла рот рукавом. — Сегодня меня позвали в усадьбу господина Сакума, и я гадала всем. А потом угостили. Только теперь делают плохую брагу. Раньше, до войны, варили вкусную, а теперь… весь хороший рис увозят куда–то.

— А на чем тетя гадала?

— На горошинах. Если бы не была пьяна, погадала бы и вам. Как–нибудь в следующий раз…

Сумико пошарила у себя за поясом и передала Отоё несколько горошин.

— А ты сколько горошин съела сегодня? — спросила Отоё.

— Мне надо было семнадцать… — Сумико покачала головой. — Но я не ела. Все равно скоро умру.

— Не говори глупости, — сказала Яэко.

Сумико подобрала на крыльце несколько кулечков и протянула Отоё.

— Спасибо, теперь заклею всё, — пробормотала Отоё. — Вчера какие–то мальчишки порвали у меня всю дверь, проклятые.

Она собрала фонарики и ушла.

— Пойдем домой, — унылым голосом сказала Яэко.

— Может быть, Кантян пошел туда? — Сумико показала в сторону рощи. — Там уже начали?

Яэко мотнула головой.

— Наверное, занят, если не пришел сюда. А нам нечего идти на сборище клуба «Четыре Эйч». Пойдем домой, только другой дорогой.

Они прошли мимо холма, на котором возвышалась белая кирпичная стена усадьбы господина Югэ. У мостика, на опушке бамбуковой чащи, мигал огонек. Яэко схватила Сумико за рукав.

— Это солдаты с базы. Пойдем обратно.

— Ничего. — Сумико тряхнула головой. — Пробежим быстро мимо них.

— Схватят и затащат в чащу… Идем обратно.

У мостика замелькали два огонька.

— Это не они, — сказала Сумико. — Они бы стояли в темноте, не зажигая света. Пойдем.

Сев на корточки, она стала собирать камешки и прятать их в рукава.

— В случае чего побежим обратно. Пошли.

Яэко сняла сандалии. Сумико сделала то же. Подойдя ближе к мостику, они остановились. Огонек приближался. Послышался хруст веток.

— Бежим! — шепнула Сумико.

Яэко остановила подругу, собиравшуюся бросить камень в сторону огонька.

— Постой, это бумажный фонарик. Это не они. У них электрические.

К ним подошел человек и поднял над головой бумажный фонарик. Потом подошел еще один, высокий, чуть прихрамывающий.

— Яэ? Домой? — спросил он.

Яэко ответила не сразу. Она бросила сандалии на землю, надела их и, отвернувшись, буркнула:

— Думала, Кандзи–сан туда пойдет.

Подойдя к Яэко, Кандзи что–то тихо сказал, они отошли в сторону. Сперва Яэко разговаривала, стоя спиной к Кандзи, но немного спустя повернулась к нему лицом. Парень с фонариком продолжал стоять около Сумико. Его густые брови были удивленно приподняты. Он поднес фонарик совсем близко к ее лицу. Она сердито посмотрела на него, их глаза встретились, и он отвел взгляд в сторону, а она, сердито мотнув головой, пошла к мостику. Человек в каскетке и с рюкзаком за спиной, прислонив велосипед к перилам мостика, чинил его, другой, в студенческой фуражке, тоже прислонив велосипед к перилам, чиркал спичками. Двое парней стояли возле велосипедистов и курили. Все молча проводили взглядом Сумико.

Услышав быстрые шаги сзади, Сумико обернулась. Яэко подбежала к ней и весело заговорила:

— У Кантяна срочное дело, поэтому не пришел. Говорят, хорошо, что мы не пошли сейчас по шоссе. У спуска к водоему стоят два грузовика с базы, один свалился в канаву.

— А кто эти велосипедисты?

Яэко ответила не сразу.

— Едут издалека… Велосипед сломался.

— Наверно, подписи собирают. Как в прошлом году…

Яэко замедлила шаги, всматриваясь в темноту.

— Пошли тише. Сумитян бегает быстрее меня. Как толкну, сразу же беги обратно к мостику и свистни.

— А что случилось?

Яэко продолжала всматриваться в темноту.

— Помнишь Юкио–сан из Союза молодежи? Приезжал к нам перед Новым годом, собирал пожертвования в пользу бастующих шахтеров на Хоккайдо.

— Это который раздавал книжечки и играл на аккордеоне? Веселый такой…

— Он самый. Сегодня его схватили около Восточного поселка… полицейские. Теперь здесь будут очень строго следить. До сих пор здесь были только аэродром и склады горючего для подводных лодок, а теперь аме решили устроить настоящую военную базу. Она будет называться «Инола».

— Как тот самолет?

— Тише. — Яэко прислушивалась. — Как толкну локтем, сразу же беги.

Они молча дошли до того места, где дорожка выходила на шоссе. Немного дальше, напротив круглой скалы под высоким дубом, чернела каменная статуя бодисатвы Дзидзо. Яэко вышла на середину шоссе я посмотрела в обе стороны. Потом приставила руки ко рту и свистнула.

— Не услышат. Давай крикнем вместе, как кричат обезьяны, только погромче, чтобы услышали там.

— А мне зачем кричать? Зови сама Кантяна. Я не обезьяна.

Сумико подошла к статуе и наклонилась.

— Тут что–то было наклеено на подставке. Наверно, опять рисунок этого… как его… Кацу Гэнго.

Яэко тихо засмеялась.

— А этот с фонариком все время смотрел на Сумитян… держит вот так фонарик и не спускает глаз…

Сумико фыркнула.

— Наверное, тоже свихнулся, как Таками–сан. И лохматый такой…

— Его зовут Рюкити. Работает в артели углежогов на Каштановой горе. Кантян дружит с Рютяном, они вместе работали в позапрошлом году на каменоломне, а потом Кантян стал работать в казенном лесу на Тоннельной горе, а Рютян пошел в эту артель. — Яэко подошла к подруге и толкнула ее плечом.

— А Рютян все время смотрел ка Сумитян. Вылупил глаза, как будто его лиса околдовала…

Глупая какая!

Сумико отмахнулась. Из ее рукава выпал камешек. Она подняла его, вытащила из рукавов остальные и, повернувшись в сторону горы, швырнула их в овраг. И крикнула вдогонку:

— Чертей вон, счастье в дом!

Внизу в темноте послышался шелест, словно кто–то убегал. Яэко крикнула:

— Мир в дом, войну вон!

Сумико дула то всех сил в бамбуковую трубку, но ничего не получалось. Щепки, собранные в долине, были еще сыроваты и никак не разгорались в печурке, только шипели и дымились. Пришлось подвесить котелок к крюку над очагом, сняв чайник.

За окошком загалдели мальчишки, кто–то заплакал. Сумико бросилась к окошку и отодвинула створку. Несколько мальчуганов барахтались у канавки, возле грядок с рисовой рассадой, отнимая друг у друга добычу — крохотных гольцов, пойманных в типе на дне канавки.

— Нельзя драться! — крикнула Сумико.

— Это я поймал, — ответил один из мальчуганов, подняв лицо, залепленное грязью.

Нельзя было узнать, кто он. Сумико закусила губу, чтобы не рассмеяться, и, нахмурив брови, погрозила кулаком. Другой мальчишка, тоже с выпачканной физиономией, залился плачем, повторяя:

— Я поймал, я поймал!..

Судя по белому лишайному пятну на голове, это был братишка Яэко. Он ползал на четвереньках, пытаясь схватить извивающихся на земле гольцов.

— Вот я сейчас выйду!

Сумико кинулась к двери. На земляном полу у порога лежали только соломенные лапти дяди. Ее сандалий не было, лаптей тоже. Она осмотрела корзину для хвороста и ящичек для древесного угля, пошарила за чаном с солениями и в нише под тюфяками, посмотрела, наконец, под домашним алтариком. Поискала даже в холщовом мешке и в пустой банке из–под керосина. Ее сандалий и лаптей нигде не было.

Пшенная размазня в котелке разогревалась медленно. Сумико помешала угольки в очаге и выглянула в окошко. Мальчишки уже помирились. Они сидели на корточках у обочины поля соседа Кухэя и, положив около себя корзинки, копались в канаве.

Им надо было торопиться. Кухэй уже мотыжил землю посередине своего участка и мог прогнать их в любой момент.

На межевых насыпях желтели цветы сурепицы. На всех участках, спускавшихся ступеньками по косогору, уже готовились к вспашке. В этом году весна пришла рано. Жители поселка приводили в порядок бамбуковый водопровод: прочищали стволы и меняли подставки. Несколько женщин копошилось около большой бочки, откуда вода, поступавшая из бассейна во дворе усадьбы господина Сакума, шла по бамбуковым трубам на поля арендаторов. А в бассейн вода подавалась с помощью насосов из водоема в долине.

Сумико увидела щупленькую фигурку дяди на лесенке, приставленной к глинобитному амбару во дворе усадьбы. На крыше амбара меняли сосновую кору. Мальчишки побежали с поля Кухэя в сторону тутовой рощицы, начинавшейся у домика Дзинсаку. Они перелезли через насыпь, обложенную камнями, и скрылись за ней. Из домика Дзинсаку вышла его дочка Харуэ с лоханками на коромысле и пошла вниз, в сторону лощины.

Из тутовой рощицы показался мужчина в рубашке защитного цвета и солдатских штанах, подвязанных у щиколотки соломой, с корзиной за спиной. Он шел размашистым шагом, придерживая одной рукой корзину. Из нее торчала ветка с цветами сливы. Подойдя ближе, он замедлил шаг, поправил взлохмаченные волосы и вытер рукавом лицо. Он смотрел в сторону ее дома.

Сумико отодвинулась от окошка и провела рукой по волосам, смахивая приставшие соломинки. Когда парень подошел еще ближе, она задвинула створку. На газетной бумаге, наклеенной на оконную решетку, в нескольких местах были наложены заплаты из аккуратно вырезанных кружков бумаги, но в нижнем углу правой створки оставалась одна маленькая дырочка. Если сесть у окошка и прильнуть к нему лицом, дырочка приходилась как раз на уровне глаза.

Он медленно–медленно прошел мимо плетня, оглянулся, пошевелил густыми бровями, сделал еще два шага и исчез — в дырочку можно было видеть только пространство от конца плетня до персимонового дерева у калитки. Сумико разглядела его как следует. В тот раз, когда он стоял перед ней, подняв бумажный фонарик, на нем была черная фуфайка. На вид ему не больше двадцати четырех — двадцати пяти лет. Чуть–чуть моложе Кандзи. В корзине, вероятно, древесный уголь. Яэко сказала, что его зовут Рюкити и что он углежог. Но почему из его корзины торчит ветка с цветами горной сливы?

Сумико отошла от окошка, уселась у порога и, закинув кончик начатой веревки за плечо, стала вплетать соломинки в другой кончик веревки, зажатой между ступнями. Работала она быстро — веревка все время двигалась снизу вверх. Когда она застревала на плече, Сумико, закинув руку за спину, оттягивала кончик веревки.

За окошком послышались шаги. На оконной бумаге мелькнула тень. Хрипловатый голос спросил:

— Где дом учителя Акаги?

— Направо на пригорке, третий дом по правой стороне, — ответила Сумико.

Шагов не было слышно. Только что–то прошуршало у плетня. Сумико продолжала работать. Когда запас соломы, приготовленной для витья, пришел к концу, она расстелила у порога еще не обмолоченную солому и со скалкой подсела к окошку, посмотрела в дырочку. Рюкити стоял, прислонившись к плетню, я, держа на руке развернутый платок, на котором лежала книжка, перелистывал ее. Сумико чуть–чуть отодвинула створку и взглянула в сторону сарая — дядя попрежнему сидел на лесенке, повернувшись спиной.

Рюкити читал что–то про себя, сдвинув брови. Послюнив палец, он перевернул страничку, и из книжки выпало несколько листочков. Он успел схватить на лету два листочка, остальные упали на землю. Один листочек скользнул по внутренней стороне плетня и опустился во дворике около кадки для дождевой воды.

Дядя перелез с лесенки на крышу сарая. Он мог повернуться в эту сторону в любой момент. Сумико поднесла руку к шее и стала щипать ее. Рюкити снял корзину со спины и, перегнувшись через плетень, попытался взять листочек, но не достал. Тогда он присел на корточки и, найдя щель в плетне, просунул руку. Дядя стал спускаться по лесенке.

— Уходите скорей! — торопливо шепнула Сумико в дырочку. — Сейчас сюда придут!

Рюкити взвалил корзину на спину, присел и еще раз просунул руку в щель, на этот раз почти до плеча.

Дядя уже спустился па землю. Сумико ударила скалкой по подоконнику.

— Идут сюда! — прошептала она.

Рюкити встал. У него был смущенный вид.

— Никак не достанешь. Сожги эту бумажку. Очень прошу.

Он запихнул завернутую в платок книжку в карман и зашагал вдоль плетня. Сумико задвинула створку и, низко нагнувшись, пробежала к плетню и схватила бумажку. Вбежав в дом, она засунула листочек под свернутые в круги готовые веревки, но тут же вытащила обратно и, подсев к алтарику, открыла дверцу нижнего ящика. За мешочком с лечебными травами и пластырями у задней стенки ящичка лежал узелочек с амулетными дощечками. Из–под него выглядывала сандалия с красными плисовыми шнурками. Второй сандалии не было. Послышались шаги во дворике. Сумико успела захлопнуть дверцу ящика и засунуть бумажку за пазуху.

Дядя снял холщовые носки с резиновой подошвой и бросил их у двери. Затем стянул с шеи утиральник и вытер им лицо.

— С кем разговаривала сейчас? Кто стоял у окна, а?

Он придал своему лицу самое строгое выражение: нахмурился и опустил вниз концы рта. У него был такой вид, как будто он собирался заплакать. Сумико выдержала его грозный взгляд и спокойно ответила:

— Окно было закрыто.

Он посмотрел на окно, потом на Сумико.

— Смотри, не разговаривай с чужими. Если будут звать на какие–нибудь собрания и всякие штуки, не смей ходить. В прошлом году в Старом поселке забрали главарей этой самой… молодежной группы. Тоже устраивали собрания, собирали подписи, раздавали бумажки и допрыгались, всех зацапали.

Сумико поставила перед дядей котелок, палочки и чашку. Кончив есть, он достал из–за пояса трубку и закурил.

— Теперь здесь район военной базы. С красными будут крепко расправляться. И не только с красными, но и со всеми, кто с ними имеет дело. Если попадешь к этим самым, то конец. — Он ударил трубкой по ободку очага, выколачивая пепел. — Поэтому без моего разрешения не смей выходить. Мало ли что может случиться…

Он лег на пол, но закряхтел и снова сел, морщась от боли. Сумико подсела к нему сзади и стала растирать ему плечи и постукивать ребром ладони. Он засопел от удовольствия.

— Вот я умру… кто тогда будет делать вот так? — сказала Сумико. — У меня опять болит рубец и часто голова кружится. Наверно, кровь гниет.

Ничего не гниет. У тебя же нет пятен.

— Могут появиться… скоро уже будет восемь лет с тех пор, а рубец попрежнему то чешется, то болит. Наверно, белокровие…

— Будешь почаще есть рис — и все пройдет… Господин Сакума на днях купил соевый завод за Монастырской горой и будет брать на работу местных жителей. Может быть, тебя удастся устроить.

Проводя руками по его спине, она нащупала под верхним халатиком около пояса что–то продолговатое и плоское.

— Мои сандалии куда–то делись, — пробормотала она. — И лапти тоже.

Он кашлянул.

— Выходить из дому будешь только с моего ведома. А то попадешь еще в какую–нибудь беду.

Он растянулся на цыновке и закрыл глаза. Сумико смыла глину с подошв его носков, собрала расстеленную на земляном полу солому и села за работу. Услышав тихий храп дяди, повернулась к нему спиной, вытащила смятый листочек из–за пазухи и тщательно расправила его. Перед тем как приступить к чтению письма, она поправила волосы и взглянула в зеркальце, висевшее на столбике.

Она с трудом разобрала написанное, буквы валились на правый бок. Это какое–то извещение, а вовсе не письмо. Она сложила листочек и запихнула за пазуху.

Под вечер к дяде зашли отец Яэко и отец Харуэ — Дзинсаку. Они пошли в школу слушать речь приехавшего из Токио молодого господина Югэ. Скоро должны были состояться выборы в нижнюю палату, и староста советовал всем голосовать за молодого господина Югэ, так же как в свое время все голосовали за старого господина Югэ, владевшего тогда всеми окрестными горами. За последние годы род Югэ немного обеднел и часть его владений перешла к роду Сакума, который происходил из простолюдинов и разбогател на подрядах во время войны.

Вскоре после ухода дяди пришла Яэко. Сумико рассказала ей о том, как Рюкити выронил какую–то записку у плетня. Яэко прищурила глаз.

— Это он нарочно подбросил… Сумитян прочитала?

Сумико молча вытащила записку и передала Яэко. Прочитав записку, Яэко тоже поджала губы.

— А я думала, что Рютян написал письмо Сумитян…

Сумико презрительно фыркнула:

— Стала бы я подбирать такие письма!

— Надо сообщить учителю.

— Дядя сказал, чтобы я не выходила из дому, и унес сандалию.

— Ладно, я сама передам учителю.

— Яэко спрятала бумажку в рукав и вышла, сказав, что зайдет потом.

Сумико выглянула в окошко. Яэко остановилась у калитки и показала на веточку сливы, воткнутую в плетень:

— Это Сумитян засунула?

Сумико посмотрела на плетень, покраснела и кивнула головой.

— У нас тут уже отцвели, а в горах еще нет, — сказала Яэко.

К ней подошла Харуэ — с белым платочком на голове, в безрукавке и черных шароварах, прикрытых красным передничком. Как всегда, она была чистенькая и нарядная.

— Харутян ходила в город? — спросила Яэко.

На щеках Харуэ заиграли ямочки.

— Ходила за лекарствами. А на дороге около круглой скалы работают чужие солдаты. Подозвали меня и дали карамельку. И лопотали что–то по–ихнему… Я взяла карамельку и убежала.

Яэко неодобрительно покачала головой.

— А что они там делают?

Протянули веревки, поставили какие–то штуки, что–то измеряют. А один с нашивками на рукаве стал по–японски говорить мне…

Харуэ сказала что–то на ухо Яэко и захихикала. Они медленно пошли по улице.

— Я буду ждать Яэтян, зайди непременно! — крикнула вдогонку Сумико.

Она удобнее уселась у окошка. Стало быстро темнеть, но она не зажигала керосиновой лампочки. Где–то вдали заквакали лягушки. Сквозь деревья замелькало желтое пятно: зажегся электрический фонарь у ворот усадьбы Сакума. Оттуда доносилось мерное постукивание станка для витья веревок — работали во дворе. Сумико надела дядины лапти, подкралась к плетню и понюхала цветы на ветке. Вернувшись в дом, опять села у окошка.

Высоко–высоко за облаками прогудели самолеты. Через некоторое время снова раздался их гул, сопровождаемый свистом. Со стороны усадьбы стал доноситься стук колотушки сторожа.

У плетня неслышно появилась сгорбленная фигура. Сегодня Таками был без темных очков, в халате и кепке. Он подошел к окошку.

— Хотел давно поговорить с вами, — голос у него был приглушенный, как будто его рот закрывала маска. — Наверно, слышали обо мне. — Он легко поклонился. — Я о вас слышал… Вы видите во сне что–нибудь белое? Снег, или белых лебедей, или белые облака…

Сумико замотала головой и отодвинулась от окошка.

— А я вижу. — Таками вытащил из рукава сигару и, щелкнув зажигалкой, закурил. — Мне говорили, что все, у кого атомная горячка, в бреду говорят о чем–нибудь белом. Не думайте, что я сумасшедший, хотя я говорю странные вещи, не бойтесь. Сегодня я очень взволнован. Я узнал, что одна девушка… она жила тогда в Нагасаки так же, как и я, недалеко от Медицинского Института, и тоже случайно спаслась… Она совсем недавно, месяц тому назад, умерла. Все эти годы у нее ничего не было, только сильное малокровие… И вдруг поднялась температура, и она стала говорить о ледяных горах и белых лилиях и через несколько дней умерла.

— А следы ожога были? — спросила Сумико, пододвинувшись к окошку.

— Был келоид на груди в виде небольшой бабочки. В морском госпитале в Нагасаки ее прозвали «мисс Баттерфлай». Так вот… с недавних пор я тоже стал видеть белые сны. Это предвестие неизбежного.

— А к врачу ходили?

На худощавом красивом лице Таками появилась чуть заметная улыбка:

— Бесполезно. Наши врачи еще не научились лечить… Все материалы у иностранных врачей. Они изучили множество больных в Хиросиме и Нагасаки, забрали материалы у японских врачей и объявили все данные об атомной горячке секретными. А мы, уцелевшие, обречены на смерть, как эта мисс Баттерфлай.

— А она лечилась?

— Нет. — Таками махнул рукой. — Она тоже считала это бесполезным. Ей советовали делать переливание крови и еще что–то… но она ничего не делала. К тому же у нее не было денег. Кровь стоит очень дорого. А ей приходилось работать в ресторане кельнершей и кормить еще родителей и детей, оставшихся от брата, он погиб в Нагасаки.

— Многие все–таки живут до сих пор и работают, — сказала Сумико. — Наверно, выздоровели. А та девушка, может быть, умерла от чего–нибудь другого?

Таками закрыл глаза и покачал головой:

— Она умерла потому, что на ней была печать пикадона. У меня келоид на спине ниже правой лопатки, а у вас, я слышал, на плече. Эта печать означает, что кровь отравлена. В тот момент, когда сверкнула бомба, всем нам был объявлен смертный приговор. Одних пикадон казнил сразу, другие получили казнь в рассрочку. — Он посмотрел на Сумико и кашлянул в руку. — Простите, что я выражаюсь так грубо, прямолинейно… но не хочется обманывать себя и других. В таких делах ложь никому не нужна. — Он поднял руку с потухшей сигарой. — В тот момент, когда блеснула бомба, внутри нас все сгорело, и осталась у нас только оболочка. Вот, например, если эту сигару курить, не стряхивая пепла, то она вся сгорит, но форма останется. Только форма сигары. А самой сигары уже нет — один только пепел. То же самое случилось и с нами. Мы уже давно умерли… и я и вы. Мы только кажемся живыми, а на деле мы куклы из пепла… Вы молитесь? Нет? И не надо. Никаких богов нет, и никакого неба нет, есть только пространство, в котором летают четырехмоторные шестидесятитонные убивальные машины. Есть только один бог — Пикадон. Пикадон–даймёдзин. Спокойной ночи.

Он бросил сигару и, кивнув головой, отошел от окна. Сумико задвинула створку и долго сидела, прижавшись щекой к стене. Зуд в плече стал усиливаться, потом перешел в ноющую боль. Она стала щипать себе шею.

Дядя вернулся поздно вечером, совсем пьяный. Он икал и шумно отдувался. Подполз на четвереньках к очагу и разлегся на цыновке. Снимая с него верхний халатик, Сумико увидела привязанную к пояску свою сандалию и засунутый за поясок продолговатый конверт с надорванным верхом. На конверте было напечатано: «Кандидат в палату представителей — Югэ Масанобу. За справедливую и светлую политику, за стабилизацию экономики и утверждение основ общего благоденствия. Прошу подать за меня ваш честный голос».

— Деньги грязные, потому пропил… — пролепетал дядя. — Вместо листочка плюну в ящик…

Он вскоре захрапел. Сумико легла спать, так и не дождавшись Яэко.

Рано утром начался переполох: залаяли собаки, затарахтели мотоциклы, прогудели автомобили, послышались топот бегущих ног и крики женщин и детей.

Дядя бросился к окошку и так рванул створку, что она соскочила с желобка. Мимо дома промчался полицейский на мотоцикле, за ним — темнокоричневый автомобиль, похожий, на сундук. По улице бежали женщины с растрепанными волосами.

— Приехали отбирать рис у недоимщиков, — пробурчал дядя и поцокал языком. — Уже третий раз с осени налетают…

В дверях его чуть не сшибла с ног жена Кухэя с соломенным кульком на плече. Она села на земляной пол и, положив кулек перед собой, стала с плачем просить, чтобы спрятали единственный мешок риса, оставшийся у них. К ним сейчас придут и начнут ворошить.

Она низко поклонилась:

— Куни–сан, выручи нас, очень прошу!.. У тебя не будут обыскивать!..

Дядя Сумико покосился на кулек, облепленный землей и травой, и хмыкнул:

— А прошлой весной, когда у меня еще был участок и приехали эти… Кухэй небось отказался спрятать мои кульки.

Широкое лицо жены Кухэя скривилось, она громко заголосила, продолжая отбивать поклоны. В дверях показался какой–то мужчина; лицо его было закрыто платком, накинутым на голову, концы платка он держал в зубах. Увидев жену Кухэя, он побежал обратно к калитке и выкатил тележку с кульками. Суматоха на улице усиливалась. Сумико молча подошла к кульку и потащила его в угол комнаты, где были навалены веревки. Дядя сердито крикнул, но нe двинулся с места.

В это время на улице заиграла музыка, она становилась все громче и громче. И внезапно стихла, быстро заговорил женский голос:

— Надеемся, что вы все поддержите наше благое начинание. Филиал Общества содействия Красному кресту и Женская благотворительная ассоциация призывают всех во имя гуманности и милосердия прийти на помощь раненым воинам армии Объединенных Наций… ведущим в Корее священную войну за незыблемость принципов гуманности… — Шум полицейских мотоциклов заглушил женский голос. — …Просим жителей деревни внести благородную лепту…

Сумико отодвинула створку. Мимо дома медленно проезжала красная машина с рупором на крыше. Машина направилась в сторону площадки с флагштоком перед воротами усадьбы Сакума. Там уже стояли другие машины и толпились люди. Из машины с красным крестом на кузове вылезли люди в белых халатах.

— Ой, это не за рисом… — пробормотала за спиной Сумико жена Кухэя и спросила проходившую мимо старушку: — Что случилось?

Та показала в сторону площадки:

— Из города приехали какие–то госпожи…

Жена Кухэя схватила кулек и, взвалив его на плечо, поклонилась дяде Сумико.

— Прости, Куни–сан, за беспокойство… нашумела я…

Она быстро вышла. Дядя пошел вслед за ней и вскоре вернулся вместе с пожилой женщиной, густо напудренной, в красной шляпке, красном пальто и зеленых туфельках. Она остановилась у порога, продолжая разговор:

— …прежде всего определим, какая группа, кровь не у всех одинаковая. У вашей девушки, например…

Дядя Сумико что–то сказал, прикрыв рот рукой. Дама посмотрела на Сумико.

— А после приезда сюда не проверяли?

Дядя подошел к алтарику, достал из нижнего ящичка узелок с амулетами и вынул оттуда жетончик, который Сумико получила в Хиросиме. Дама поднесла жетончик к своему лицу и пошевелила длинным напудренным носом, как будто обнюхивала жетончик.

— Надо непременно показаться врачу. Болезнь может начаться в любое время… В городе находится штаб военной базы, и надо явиться туда в отдел медицинской службы, там врачи…

Сумико мотнула головой.

— Я не пойду к ним, — сказала она. — Боюсь.

Дама улыбнулась, сложив губы бутончиком, и кивнула головой:

— Но к врачу все–таки надо сходить. Если не к ихнему, то к японскому.

Она вытащила из красной кожаной сумочки книжечку и авторучку, выдернула листочек и, написав на нем что–то, передала дяде Сумико.

— Пусть девушка сходит в город к доктору Аримицу по этому адресу. Я ему скажу, и он бесплатно осмотрит и даст лекарство. А потом девушка придет к нам, в Общество помощи детям… это в том же переулке. Я помогу устроиться на какую–нибудь работу. — Она скользнула взглядом по закопченному потолку и изодранным цыновкам на полу и поднесла платочек к носу. — Сейчас у всех трудная жизнь…

Дядя закивал головой:

— В прошлом году пришлось отдать арендованный участок обратно… и теперь перебиваюсь поденщиной. — Он провел рукой по затылку и смущенно хихикнул. — Туговато приходится.

Дама внимательно разглядывала Сумико. Потом снова сложила губки и улыбнулась.

— Девушке лучше служить в городе. Наше Общество помощи детям дает рекомендации. Можно устроиться прислугой в хорошем доме, например у иностранцев. Там хорошо кормят. При нашем обществе имеются двухмесячные курсы английского языка. — Дама повернулась к дяде. — Пошлите девушку к доктору Аримицу, потом придете вместе ко мне и после заключения контракта получите вполне приличную сумму. До свиданья.

Она вышла, постукивая каблучками, вместе с дядей.

Из–за плетня со стороны соседнего дворика показалась круглая, как луна, физиономия Инэко. Она быстро затараторила:

— К нам тоже приходила эта… — она сложила губы бутончиком и прищурила глаза. — Сейчас ходят по домам и уговаривают всех сдавать кровь. Все пошли гуда, на площадку. А меня не пустили… вчера я ходила к Яэтян, а потом пошли в одно место… — она быстро заморгала, — и я вернулась поздно, и мне попало…

За плетнем послышался голос дяди Сумико. Инэко исчезла. Дядя Сумико стал разговаривать с матерью Инэко, подошедшей к плетню. Дядя сказал, что на площадке расставили столики и приехавшие из города врачи и сестры милосердия стали предлагать всем сдать кровь, но никто не согласился. Тогда толстая женщина в шляпе с желтым пером объявила, что за кровь будут платить, но надо сперва дать кровь на пробу, а через несколько дней они приедут опять и купят у тех, у кого кровь окажется подходящей. Несколько человек дали кровь на пробу. Всех рассмешила слепая бабушка Оцуру. Врач сказал ей, что у старух не берут кровь, а она сказала, что умеет плести корзины не хуже молодых, и стала просить, чтобы у нее взяли немножко, хоть за полцены.

— А в Старом поселке были? — спросила мать Инэко.

Были, но там парни подняли шум перед управой, прибежали чернорабочие с дамбы, чуть не подрались с полицейскими. Никто не дал крови. Сейчас ездят по всем окрестным деревням.

Как только дядя вошел в дом, Сумико сказала:

— Я не пойду к доктору… страшно…

— К доктору Аримицу все–таки надо сходить. Эта госпожа обещала сказать ему, и он осмотрит бесплатно. Пойдем вместе. А к этой госпоже не пойдем, у нее морда хитрая.

Сумико улыбнулась:

— А я подумала, дядя хочет продать меня.

Лучше сдохну, чем сделаю из тебя панпан–девку. — Он топнул ногой. — Не болтай ерунду!

Он вытащил из–за пояса листочек, который ему дала дама.

— Вот адрес лечебницы Аримицу. Запомни.

— Эту улицу знаю, — сказала Сумико. — Там музей, в позапрошлом году нас водил туда учитель. А около музея сквер с поминальным столбом, и там начинается этот переулок. Найду.

Дядя порвал листочек и, подойдя к алтарику, спрятал жетончик в ящичке.

В долине у южного подножия Каштановой горы уже совсем не осталось хвороста. Туда ходили из всех трех окрестных поселков и рылись в песке, но, кроме прогнивших сучьев, уже ничего не находили. Собирать хворост на Каштановой горе было нельзя: лес принадлежал господину Сакума. Поэтому многие ходили в лес за школой. Когда–то в этом лесу водились обезьяны, и его прозвали Обезьяньим лесом. Пока он принадлежал казне, там можно было свободно собирать валежник, но в прошлом году этот лес купил какой–то подрядчик. Новый владелец поставил вокруг леса столбики. Однако местные жители ходили в лес попрежнему, пользуясь тем, что там не было охраны.

Сумико медленно шла за дядей, опираясь на бамбуковые грабли. Они несли вязанки хвороста — дядя на спине, а Сумико на голове. Дядя сказал, что ему надо зайти в усадьбу, и приказал Сумико итти прямо домой.

На краю поля отца Инэко сидел Таками, окруженный детьми. Он стругал перочинным ножиком тростниковые палочки, делая из них свистульки.

— Не так держишь. — Таками взял у одного мальчика свистульку и приложил к губам. — Вот так. Надо боком приставить, а ты держишь, как флейту. У флейты должны быть четыре дырки с одной стороны и одна с другой. И она должна быть длиннее.

Он стал наигрывать на дудочке. У него получалось очень хорошо. Вернув мальчику дудочку, он пошел за Сумико.

— Простите, что в тот раз… наговорил всяких вещей. Вы не рассердились?

Нет… — Сумико посмотрела в сторону дяди, он шел к воротам усадьбы не оглядываясь. — А вас дети любят…

Таками тихо рассмеялся.

— Сперва дразнили, даже бросали камни, — думали, что я сумасшедший. А теперь мы подружились.

Мне лучше всего с ними… Мой любимый поэт Исикава Такубоку в одном стишке написал, как он в минуту безысходной скорби пошел на берег моря и стал играть с крабиками. А я вместо крабиков играю в свистульки с детишками.

Они подошли к калитке дома Сумико.

— Вы учитесь где–нибудь? — спросила Сумико, отвернувшись.

— Я на юридическом факультете Киотоского университета. — Он усмехнулся. — Только смешно изучать всю эту юриспруденцию, она ничего не стоит. К чему учиться, если мы все снова стали дикарями? Один модный французский писатель сказал о Хиросиме: «Машинная цивилизация ныне вступила в последнюю стадию варварства». Пикадон в течение одной секунды просветил меня так, словно я прочитал сто тысяч книг по философии. Англичане говорят: «Из лайф уорс оф ливинг?» — «Стоит ли жизнь того, чтобы жить?» Пикадон дал мне исчерпывающий ответ на этот вопрос. В то утро произошло то, что неизмеримо страшнее гибели сотен тысяч человек. В то утро испепелилась мораль человечества…

К нему подбежала маленькая девочка с гноящимися глазами и потянула его за рукав пиджака:

— Дяденька, и мне сделай!

Сейчас сделаю, иди туда. — Он ласково погладил ее по головке. — Люди выдумали пикадон, и они должны понести наказание…

— Пикадон сбросили аме, — сказала Сумико.

— Не важно, кто именно — американцы или португальцы… Важно то, что это сделали люди, а не другие живые существа, населяющие земной шар. Виноваты люди — и больше никто. Стыдно быть человеком, и поэтому…

Сумико перебила его:

— Больше не будут бросать.

— Будут непременно, — он решительно кивнул головой. — В небе над Хиросимой началась цепная реакция, которая теперь никогда не кончится и будет вызывать все новые и новые взрывы. Пикадоны теперь будут повторяться так же, как повторяются землетрясения и тайфуны. Будущее человечества — это огромное радиоактивное облако. И в этом облаке исчезнет наша проклятая планета.

Он вздохнул и, вытащив из кармана огрызок сигары, сунул ее в рот. Сумико открыла калитку и поклонилась ему. Он положил руку на калитку.

— Простите, я опять наговорил всякой всячины… С другими людьми не поговоришь обо всем этом. Они же не испытали… а мы понимаем друг друга. Судьба у нас одинаковая, мы обречены и должны примириться с этим…

— Я не хочу умирать, — тихо произнесла Сумико.

Таками покачал головой.

— Жить только для того, чтобы лечиться, — это все равно, что надувать дырявый мяч. На нас стоит печать пикадона…

Не дослушав его, Сумико поклонилась и вошла во двор. К Таками подбежала девочка и, протянув ему тростниковую палочку, жалобно захныкала. Он пошел с ней.

— О чем Сумитян разговаривала с ним? — строго спросила Яэко, закрывая за собой калитку. — Размахивал руками, как будто речь говорил.

— Он говорит, что все люди виноваты, потому что выдумали пикадон. И теперь уже ничего нельзя сделать… пикадоны будут повторяться, как землетрясения, и весь мир все равно погибнет. И на всех нас печать пикадона, и мы должны умереть. А лечиться бесполезно, — это все равно, что надувать дырявый мяч…

Яэко зажала уши руками и плюнула:

— Вот поэтому я говорила Сумитян, что не надо слушать его. Сам свихнулся и хочет, чтобы другие тоже… Только сумасшедший может обвинять всех людей в пикадоне. Виноваты аме, они сделали пикадон и сбросили его. И насчет того, что теперь будут все новые и новые пикадоны и их нельзя избежать, — тоже чепуха. Сейчас во всем мире люди борются за то, чтобы больше не было Хиросим. И этого можно добиться. И мир не погибнет. И Сумитян будет лечиться и выздоровеет. Больше не смей болтать с этим полоумным. — Яэко покосилась на подругу. — Этот дырявый мяч, наверно, нравится Сумитян, поэтому слушаешь его…

Сумико покраснела.

— Вовсе не поэтому… Жалко его.

— В следующий раз начнет уговаривать Сумитян умереть вместе с ним. Вот увидишь.

Яэко стянула утиральник с головы и стала обмахиваться им. Потом присела на корточки у порога.

— Я думала, Яэтян сразу же придет и расскажет, — сказала Сумико. — Ждала в тот вечер… Записку передала учителю?

— Дела были… — тихо ответила Яэко. — Я несколько раз ходила в город, была в Демократическом союзе молодежи.

— С Кантяном ходила?

— Он уехал куда–то… Я ходила с двумя девушками из Восточного поселка. В Союзе молодежи часто устраиваются собрания, показывают диапозитивы, потом читают разные лекции. Очень интересные.

— Наверно, трудно понять эти лекции?

— Совсем нет. — Яэко мотнула головой. — Лекции читают студенты. И читают так, чтобы всем было понятно и интересно. Туда ведь приходят такие, как мы. Например, девушки с фабрики консервных банок и парни из железнодорожных мастерских.

— А отец знает, что ты ходишь туда?

— Я ничего не говорю отцу…

Яэко замолчала и стала чертить что–то на земле.

Потом спросила:

— К Сумитян приходили за кровью?

Сумико рассказала о посещении дамы в красной шляпке.

— Надо сходить к доктору Аримицу, — сказала Яэко. — А к этой женщине не надо ходить.

— А если доктор скажет, что у меня кровь неиспорченная, я могу продать ее?

— В лечебнице Аримицу, наверно, тоже покупают, но дают очень мало. Недавно один знакомый Кантяна продал кровь, и ему дали по триста иен за один го… за чашку крови.

— А сколько дадут эти, которые приезжали к нам?

— Они объявили, что будут платить только тем, кто сдаст пинту крови, по–нашему, три го. Будут платить по–разному, смотря какая кровь. За самую хорошую будут давать за каждый го четыреста иен.

— Четыреста? — Сумико широко раскрыла глаза. — А вдруг у меня неиспорченная кровь? Заработаю много…

— Сумитян надо не продавать кровь, а, наоборот, покупать.

Яэко подошла к плетню, посмотрела по сторонам и, подсев вплотную к Сумико, прошептала:

— В тот раз, когда мы шли домой, мы видели на мостике Кантяна и других… Сумитян никому не говорила об этом?

— Не говорила. А что?

— Скоро выборы в парламент, и полиция сейчас вовсю охотится на красных. По домам ходят переодетые полицейские и собирают сведения… Держи язык за зубами. Поняла?

— А Такеда Юкио, которого арестовали в день киданья гороха, тоже красный?

— Всех, кто борется против войны, считают красными.

— И против пикадона?

Яэко кивнула головой.

— И против пикадона и против иностранных военных баз.

Яэко оглянулась в сторону плетня:

— Пойдем к учителю Акаги. Я говорила уже о Сумитян.

— Дядя не пустит, — Сумико показала на сандалии и лапти, висевшие на гвоздике. — Не разрешает мне брать без спросу. Боится, что я буду ходить на собрания…

Яэко покосилась на сандалии и лапти.

— Сумитян тоже боится пойти на собрание?

— Босиком… как–то неудобно, — пробормотала Сумико.

— Сделаем так… Сумитян скажет дяде, что идет к врачу вместе со мной. Со мной пустит?

Подумав немного, Сумико стала вытаскивать из вязанки стебли камыша и осоки.

— Сплету для дяди дождевую накидку, тогда пустит. Мать Инэтян научила меня. Нижняя часть получается, а вот тут трудно, на плечах топорщится.

— А ты выбирай стебли подлиннее и потоньше, чтобы свешивались. И лучше всего стебли пушицы. Тогда не будут торчать вбок. Попробуй сделать. Я зайду за Сумитян, и вместе попросим дядю, чтобы отпустил. А на обратном пути из города Сумитян придет прямо ко мне, и мы пойдем к учителю.

— А если доктор скажет, что у меня хорошая кровь, я продам, — сказала Сумико. — Один го четыреста иен… Куплю что–нибудь… куплю сандалии и спрячу их.

— Четыреста иен за целую чашку крови — это очень дешево. Не смей продавать! Значит, я зайду.

Яэко подошла к плетню и, увидев, что кто–то идет, приложила ладонь ко рту, открыла калитку и быстро ушла.

Накидка получилась не совсем такая, какую хотела Сумико. Упрямо топорщилась на правом боку, а на спине пришлось положить еще один ряд стебельков, чтобы не пропускала воду, и поэтому образовался горб. Но Яэко и выглянувшая из–за плетня Инэко стали так шумно восхищаться, что дядя, наконец, одобрительно хмыкнул и выдал сандалии Сумико: разрешил ей пойти в город вместе с Яэко.

Девушки вышли рано утром, солнце еще не успело показаться над горами за рекой. На полях стоял туман. Перед домом Кухэя играли дети. Они подходили по очереди к сынишке Кухэя, сидевшему на рогожке с бумажной маской на лице. Он осматривал всех по очереди — постукивал по груди «и голове, щупал руки и выкрикивал:

— Не годишься, у тебя чахотка! Ты тоже не подходишь, ячмень на глазу! Тоже скоро помрешь! А у тебя… ну–ка, покажи язык!

Девочка с ребенком за спиной, высунув язык, промычала, затем по требованию «доктора» подпрыгнула несколько раз и была признака годной. Она подошла к девочке с бумажным колпаком на голове. Та кольнула ее палочкой в палец, потом в сгиб локтя, подставила обломок черепицы и произнесла протяжно в нос:

— Прове–ерим вашу кро–овь и тогда ку–пим. Возьмите квитанцию.

Девочка с ребенком, получив сосновую шишку, отвесила поклон:

— Спасибо. И у моего ребенка тоже возьмите, пожалуйста.

Дети играли с таким серьезным видом, что Сумико не могла удержаться от улыбки. Яэко покачала головой, но тоже улыбнулась, и они молча прошли мимо. На середине вспаханного поля на шесте с перекладиной торчало пугало в продырявленной соломенной шляпе–зонте и в камышовой накидке. К перекладине, изображавшей вытянутые руки, был привязан лук со стрелой. Стебельки на накидке торчали дыбом.

Девушки переглянулись и прыснули.

— Вылитый дядя Сумитян, — заметила Яэко.

Дойдя до бугра, на котором впритык стояли могильные столбики, Яэко простилась с подругой, сказала, что будет ждать ее и чтобы она после лечебницы сразу же шла обратно. И ни в коем случае не продавала бы кровь.

Сумико пошла вниз по проселочной дороге. Впереди в том месте, где от дороги отделялась тропинка, идущая к рыбацкому поселку, на краю дороги сидел человек в черной фуфайке и штанах с обмотками. Сумико перешла на другую сторону. Проходя мимо мужчины, она мельком взглянула на него и, отвернув лицо, прибавила шагу. Рюкити старательно счищал что–то с обмоток.

Подходя к мостику, она услышала шаги сзади.

— В прошлый раз доставил вам хлопот с бумажкой, — сказал Рюкити. — Спасибо, что переслали.

Она кивнула головой не оглядываясь. Он шел за ней, отстав на несколько шагов. Выйдя на шоссе у круглой скалы, она остановилась и поправила узелок с едой, привязанный к пояску на шароварах. Потом накинула утиральник на голову. Рюкити тоже остановился. Вдруг он подскочил к ней и толкнул локтем:

— Стань за дерево.

Со стороны полигона шли машины. Сумико спряталась за дерево. В передней машине с желтой полосой на кузове ехали американские жандармы в голубоватых шлемах и с нарукавными повязками; в остальных машинах — офицеры и солдаты с большими ящиками и шестами. Машины, выехав на шоссе, помчались в сторону города.

Откуда–то донеслось легкое стрекотанье. Над лесом, недалеко от ограды полигона, появился геликоптер с гондолой, похожей на банан, и низко пролетел над квадратиками полей, потом повернул к морю и скрылся за Черепашьей сопкой.

Справа по склону горы тянулся лес. Вдоль дороги стояли красные сосны и грабы, выше шла бледнорозовая полоса расцветших вишневых деревьев. Слева за высокими столбами с колючей проволокой виднелись круглые и продолговатые белые домики с окошками, напоминающими бойницы. Над ними возвышались две вышки, между ними флагшток, на котором развевался звездно–полосатый флаг.

Рюкити пошел рядом с Сумико, напевая песенку со странным мотивом:

Токио буги–вуги,

Ридзуму уки–уки,

Кокоро дзуки–дзуки,

Ваку–ваку…

— Это по радио передавали из Токио, — пояснил он. — Под аме подделываются. Дурацкая песня!

— Дурацкая, — согласилась Сумико.

Он сорвал веточку граба с зеленовато–желтыми цветочками и стал размахивать ею. Вдруг из–за поворота дороги выскочил мотоцикл. Рюкити толкнул Сумико плечом. От неожиданного толчка она пошатнулась и, споткнувшись о камень, упала на траву. С ее ноги соскочила сандалия и покатилась вниз в кусты. Рюкити бросился за сандалией. Мотоцикл остановился. Перед Сумико стоял молодой японец в синем берете, в желтой кожаной куртке и темнокрасных штанах. Он улыбался, прищурив маленькие, широко расставленные глаза. У него были короткие руки — еле доставали до карманов брюк.

— Не ушиблись? — вежливо спросил он. — Испугал вас, простите.

Он поднес два пальца ко лбу и, сев на мотоцикл, покатил дальше. Сумико проводила его взглядом.

— Наверно, вернулся из–за границы.

Это нисей, американский японец, — сказал Рюкити, бросив сандалию к ногам Сумико. — Родился там и тамошний подданный. Этот, наверно, тоже работает у них на базе. Вырядился, как попугай.

— Буги–вуги, — сказала Сумико.

Они рассмеялись. Рюкити пошел впереди. Они долго шли молча, потом Рюкити стал рассказывать о том, как недавно вместе с Кандзи они возвращались из города поздно ночью и чуть не словили живьем лисенка.

— Вы тоже красный, как Кантян? — спросила Сумико.

— Куда мне до Кандзи! — Рюкити махнул рукой. — Кандзи сразу же после войны вступил в партию. Он тогда работал на железной дороге. Потом его вычистили как красного. Затем учился на курсах при префектурном комитете партии. Толковый парень.

— А Кантян и Яэтян очень дружат, — тихо сказала Сумико. — Кантян — хороший человек.

— Хотят быть вместе, но отец Яэтян не разрешает. — Рюкити покачал головой. — Яэтян вообще молодец, но дома… трусиха. Не смеет перечить отцу.

Вдали на косогоре виднелись бараки, окруженные колючей проволокой. На бараках еще сохранились маскировочные узоры — черные, коричневые и зеленые пятна и полосы. Между бараками ютились лачужки, сколоченные из обгоревших жестяных вывесок, кусков фанеры и досок. Мимо лачужек ехали два грузовика, разукрашенные флагами и цветами. Они спускались по дороге, соединявшейся с шоссе. В первой машине ехали люди с мегафонами, с белыми лентами через плечо, во второй — женщины в пестрых кимоно.

— Послезавтра выборы, — сказал Рюкити. — Агитируют за кандидата. Даже гейш мобилизовали.

— Вы тоже пойдете голосовать?

— Куда там!.. — Рюкити усмехнулся. — Из нашей артели никто не попал в списки избирателей. В дере–венской управе нам заявили, что мы не имеем постоянного местожительства и поэтому не включены в списки. Жульничают вовсю. Догадались, что мы будем голосовать за кандидатов коммунистической партии или за левых социалистов. Делают все, чтобы прошел Югэ. И Сакума тоже старается изо всех сил поддержать Югэ, потому что тот поддержит его на следующих выборах в городской муниципалитет. Барсуки из одной норы!.. А Югэ, конечно, пройдет. Его старшая сестра замужем за директором одной фирмы в Осака, которая выполняет военные заказы. Эти денежные тузы вертят всеми делами по указке иностранцев.

— Позавчера писарь из управы обходил все дома в нашем поселке, — сказала Сумико, — и забирал у всех билеты на голосование. И у дяди тоже взял.

Рюкити закивал головой:

— Вот–вот!.. Это делают совсем открыто, а полиция молчит. Собирают бюллетени за деньги или даром… и голосуют за своего кандидата. Вот поэтому–то такие, как Югэ и Сакума, и попадают в парламент!

Сумико развернула узелок, висевший у нее на шее, достала пшенные лепешки и предложила Рюкити. Он поблагодарил и, вытащив из кармана кругленький хлебец, стал грызть его.

— Все зубы обломаешь… Знаешь, как делают эту штуку? Собирают хлебные крошки и засохшие корки и, вместо того чтобы выбросить в помойку, смачивают, скатывают шарики и снова сушат. Вот и получается эта штука… коппепан. Угощение для нашего брата. Отучают нас от еды…

— Надо положить в горячую воду, — сказала Сумико, — размочить и размять…

— Ну, это уж роскошь! — Рюкити засмеялся. — Мы слюной размачиваем.

Они прошли через площадь на окраине города, где была автобусная станция. К площади примыкало бейсбольное поле, на котором тренировались американцы в желтоватых спортивных костюмах. Удары по белым. кожаным мячам гулко отдавались в воздухе. Огромный негр в красном свитере и белой шапочке подавал мячи отбивальщикам.

Мальчишки — чистильщики ботинок — яростно стучали щетками по ящикам, зазывая клиентов криками: «Шюшайн, плиз!» На краю площади стояли ярко размалеванные бараки, оттуда доносился треск «патинко» — лотерейных автоматов. На стенах бараков пестрели плакаты с фотографиями Югэ и лозунгами либеральной партии: «За оздоровление экономики! За политику утверждения национального достоинства!»

Перед лавочками, торгующими сувенирами, стояли зазывалы, выкрикивая: «Халло, халло! Уэлкам! Кам ин!» — и кланяясь проходившим иностранным солдатам.

Сумико и Рюкити с трудом пробились сквозь толпу и вышли на трамвайную улицу, ведущую к центру города. По правой стороне тянулся высокий белый забор американского квартала. Из–за забора виднелись крыши с красными и зелеными черепицами. Перед главными воротами американского квартала стояли «джипы» с желтыми полосами, а по тротуару расхаживали жандармы в шлемах и с желтыми шнурами на груди. Недалеко от них под платановыми деревьями прогуливались густо напудренные и нарумяненные японки в европейских платьях и в деревянных сандалиях на босу ногу.

Через всю улицу было протянуто голубое полотнище с огромными желтыми буквами: «Жертвуйте кровь доблестным войскам Объединенных Наций!»

— Как пройти к вокзалу?

Сумико оглянулась и увидела толстого японца в американской форме.

— Прямо до парка, потом налево, — ответил Рюкити.

Нисей поднес палец к козырьку и, подмигнув Сумико, пошел к остановке автобуса. Над входом в гостиницу «Фудзи хотеру» свешивался большой плакат с изображением солдата в шлеме и с мечом, обвитым веткой. Сбоку надпись: «Помогите отважным воинам Объединенных Наций, сражающимся за мир в Азии! Сдавайте кровь!»

Сумико и Рюкити остановились перед витриной магазина.

— Рюкити–сан дал кровь на пробу, когда приезжали к нам?

— Обойдутся без моей крови, — буркнул Рюкити.

— Они будут давать деньги… четыреста иен за чашку, — сказала Сумико, разглядывая вещи, выставленные в витрине. — Я, может быть, тоже продам.

— Не надо этого делать, — сказал Рюкити. — Мы не должны помогать оккупантам.

На белых кружочках, прикрепленных к товарам, были обозначены цены. Помада для волос фирмы «Янагия» — 200 иен, баночка жидкой пудры «Курабу» — 300 иен, а тюбик с краской для ногтей — 375 иен.

Сумико, прищурив глаза, посмотрела на зеленый шелковый зонтик. Он стоил 800 иен. Две чашки крови!

В углу витрины стояла большая кукла в японском халате, расшитом золотом. Правая рука куклы была обнажена. В нее был воткнут шприц с резиновым шлангом, соединенным с бутылкой, на «которой был нарисован голубой флаг с изображением земного шара, обвитого веткой. Сбоку надпись: «Я дала кровь армии Объединенных Наций. А вы?»

В левой руке кукла держала крошечный флакончик духов «Кисс ми», на бумажном кружочке значилась цена: 600 иен. Флакон духов величиной с мизинец стоил полторы чашки крови! А красная кожаная сумочка — три с четвертью чашки крови…

Сумико перешла к соседней витрине. Банка ананасных консервов — две с половиной чашки, коробка печенья «Коронбан» — три чашки, а квадратная бутылка виски «Белая лошадь» — десять чашек человеческой крови.

Над входом в кинотеатр «Пиккадилли» красовался огромный плакат с изображением гориллы, целующей женщину в совсем изодранном купальном костюме. У окошечка кассы была вывешена табличка цен на места. Нумерованное место стоило полчашки крови. Сумико пошла быстрей. Вход в ресторанчик был прикрыт коротким пологом из стеклянных бус, сбоку на черной лакированной доске золотыми буквами были начертаны цены на блюда. Порция тушеного угря стоила чашку крови. Сумико проглотила слюну и тряхнула головой.

Над большой витриной висел плакат: «Распродажа! Большая скидка!» Репродуктор у входа заквакал: «Покупайте авторучку Паркер–пятьдесят один. Шесть тысяч четыреста иен!» Импортная авторучка стоила шестнадцать чашек крови. Репродуктор продолжал перечислять цены. Постель для новобрачных с узорным шитьем — девяносто чашек. Сумико вытерла лоб рукавом. В глаза лезли плакаты, дощечки, таблички всех цветов с ценами. Все продавалось на чашки крови — все, что в этих магазинах, домах, на улице, во всем городе, все. Шли люди и несли в руках, подмышкой и на спине чашки крови, ехали люди на велосипедах, держана голове подносы с чашками крови, мчались грузовики, доверху нагруженные чашками крови…

— Что с тобой? Нездоровится?

Рюкити заглянул ей в лицо и схватил за руку.

— Сейчас пройдет… — прошептала она, прикрыв глаза рукой.

Дойдя до сквера с поминальным столбом, они свернули в тихий переулок. На воротах лечебницы Аримицу была наклеена бумажка: «Принимается кровь в пользу командования войск Объединенных Наций». А рядом на заборе было выведено мелом: «Ни капли крови захватчикам! Долой войну в Корее! Но моа…»

— Не успел написать, — сказал Рюкити. — «Но моа Хиросима!» — это по–английски. А по–японски это значит: «Не дадим повторить Хиросиму!»

Он оглянулся. В конце переулка показался велосипедист, держа на голове сверток. Больше никого не было. Рюкити порылся в кармане и, вытащив огрызок карандаша, приписал: «Хиросима», а под надписью нарисовал еще что–то. Велосипедист проехал мимо, насвистывая песенку.

— Что это? — спросила Сумико, разглядывая рисунок.

— Голубь, — ответил Рюкити, — летит… крылья распластал.

Сумико улыбнулась, сморщив носик:

— А я думала, соломенная накидка. Я видела сегодня такую на пугале…

— Это голубь Пикассо, — объяснил Рюкити. — Ну, иди. Только не смей давать кровь. Ни капли.

— Но моа Хиросима! — ответила Сумико и, войдя в ворота, пошла по каменной дорожке, проложенной среди гравия.

Регистратор, прыщавый юноша в студенческом кителе, записал ее имя и оказал, что доктор уже предупрежден о ее приходе. К столику регистратора был пришпилен листок: «К сведению господ доноров. Группа крови АВ не требуется».

В приемной у камелька с потухшими угольками сидели три женщины и разговаривали вполголоса. Когда Сумико вошла в комнату и села в углу у ширмы, пожилая женщина с бритыми бровями и с кусочками черного пластыря на висках говорила:

— А дочка–то генерала Тодзио… отца иностранцы повесили, а она явилась в этот штаб и сказала, что дает кровь добровольно! В газетах напечатано.

— И еще этот знаменитый борец Хагурояма… Явился в контору по скупке крови в Токио и дал в пользу армии Объединенных Наций бесплатно целых две бутылки крови.

— Ему–то что! — засмеялась третья, с забинтованной головой. — Он может целое ведро дать и не моргнет. А нам больше стакана…

В дверях показалась сестра и позвала Сумико.

— Мне звонили о тебе, — сказал доктор Аримицу, показав на белый табурет посредине комнаты.

У доктора было толстое добродушное лицо с маленькими усиками под круглым носом. Он осмотрел у Сумико глаза и плечо, долго выслушивал ее, приставив трубку к спине.

— Надо будет взять у тебя кровь на пробу, — сказал он. — Сейчас пока ничего нельзя сказать. Когда у тебя в последний раз брали кровь?

— В Хиросиме… И дали жетончик.

— Жетончик? — удивленно протянул доктор. — Тебя, значит, иностранные врачи осматривали?

Он покрутил головой и промычал.

— Что ж ты раньше не сказала про жетончик? Ты, наверно, состоишь на учете Эй–Би–Си–Си… в комиссии по изучению жертв атомной бомбы. Тебе надо прежде всего в медицинский отдел штаба военной базы. Если скажут, что этот жетончик уже утратил действие и ты не состоишь у них в списке, тогда приходи ко мне. А так… могут быть неприятности.

— Я не хочу итти туда.

— Надо пойти обязательно. — Доктор подошел к умывальнику и стал мыть руки. — Если дали жетончик…

Сумико показала на левое плечо:

— У меня болит это место. И голова часто кружится… Наверно, начнется атомная горячка.

— Ничего не могу сделать, к сожалению… —Доктор захлопал в ладоши, вызывая сестру. — Кто следующий?

Он погладил Сумико по плечу:

— Сходи и спроси насчет жетончика… Надо непременно выяснить. А то могут быть неприятности и для тебя и для меня.

— Мне нужно какое–нибудь лекарство… помазать рубец. По ночам так болит, что не могу спать…

Вошла старуха в халате с гербами. Доктор усадил ее на табурет и заговорил с ней. Сестра осторожно взяла Сумико под локоть и вывела из кабинета.

Выйдя из ворот, Сумико оглянулась. Рюкити сидел на корточках за водоразборной колонкой.

— Дали лекарство? — спросил он.

Сумико рассказала ему о разговоре с доктором. Рюкити поцокал языком:

— Вот сволочь… Скоро откроется новая амбулатория, там будут хорошие врачи. Сходишь туда.

— А у меня жетончик. Японские врачи не будут лечить меня без разрешения иностранцев.

Рюкити фыркнул и хлопнул себя по заду:

— Наплевать на разрешение аме! Японские врачи будут лечить тебя без разрешения. Не все такие, как этот Аримицу.

Они пошли на площадь на окраине города. Рюкити подошел к грузовику и, поговорив с шофером, подозвал Сумико. В машине уже стояло несколько человек.

— Эта машина повезет рабочих на дамбу, — сказал Рюкити, подсаживая Сумико в грузовик, — а мы слезем у круглой скалы.

Грузовик стоял у телеграфного столба, на котором висело объявление, написанное тушью: «Послезавтра, в воскресенье, в 4 часа пополудни, в помещении Дома культуры демократической молодежи будут показаны диапозитивный фильм «Спортивный праздник Демократического союза молодежи» и кукольное представление «Плутни господ Югэ и Сакума» — пьеса Кацу Гэнго. Вход бесплатный».

Шофер дал несколько протяжных гудков. Из барака с вывеской «Закусочная» выбежало несколько рабочих с узелками. Они влезли в машину. Последним влез худощавый парень в кепке, с синяком на скуле. Его окликнул маленький старичок в помятой шляпе и с шарфом на шее. Они уселись впереди у кабинки шофера и зашептали. Увидев Рюкити, парень с синяком подозвал его и бросил взгляд на Сумико. У него были очень сердитые глаза.

Когда машина, обогнув опушку леса, выехала на прямую дорогу, старичок вдруг застучал кулаком по крыше шоферской кабинки. Машина замедлила ход. Впереди, в том месте, где от шоссе ответвлялась дорога на базу, стояли американские военные.

— Слушай, Цумото, — сказал старичок парню с сердитыми глазами. — Стоят с тарелками… будут обыскивать.

— Не имеют права устраивать проверки, — сказал Цумото. — Проскочим мимо.

Старичок покачал головой:

— Для них закон не писан. Прикажут остановиться, и все.

Рюкити похлопал себя по животу:

— У меня только бумажки. Ничего.

— Лучше не рисковать, — сказал старичок и подтолкнул Цумото к борту машины. — Сойди и пробирайся через Куротани.

Рюкити вытащил из–под фуфайки маленький сверток и передал Цумото. Тот спрыгнул с машины прямо в кусты на краю дороги. У развилки машину остановили. Жандарм, подойдя к машине, показал жестом, чтобы все вылезли. Щеголеватый нисей в военной форме махнул рукой в желтой перчатке и скомандовал по–японски:

— Выстроиться в ряд! Проверка.

Два солдата, держа наперевес длинные шесты с металлическими дисками на конце, стали тыкать всех по очереди в грудь и в живот. Проведя диском по брюкам рабочего, стоявшего рядом с Сумико, солдат крикнул что–то. Рабочий вытащил из кармана трубку с металлическим чубуком и табачницу. Жандарм осмотрел трубку и табачницу и вернул рабочему. Затем солдат провел кружком по животу и спине Сумико и сказал что–то. Жандарм и нисей засмеялись.

У старичка нащупали карманные часы и металлический футляр для очков, а у шофера связку ключей. Жандарм не стал даже осматривать это добро. Он заглянул в кабинку шофера и кивнул.

— Можете ехать, — сказал нисей и поднес палец к козырьку.

Машина тронулась.

— Давно начали это? — спросил один из рабочих у Рюкити.

— Недавно. Это ручные радары, проверяют, есть ли оружие. Если есть что–нибудь металлическое, то на тарелке появляются темные точки.

Старичок сдвинул шляпу на затылок и, взглянув на Сумико, прищурил глаз:

— Им надо изобрести такую штуку, чтобы проверять, что у нас в голове. Тогда все тарелки у них начнут взрываться.

Все засмеялись. Сумико слезла у статуи Дзидзо и поклонилась веселому старичку.

— Иди прямо к Яэтян, — оказал Рюкити. — А потом приходи туда.

Сумико кивнула головой. Машина поехала дальше — к Старому поселку.

Собрание оказалось совсем не таким, как думала Сумико.

После того как забрали молодежную группу в Старом поселке, стали болтать всякие вещи. Говорили, что члены группы собирались для того, чтобы изготовлять «лимонадные бомбы» — бутылки, наполненные зажигательной жидкостью, «слепители» — мешочки с золой для швырянья полицейским в глаза и так называемые «панку» — доски с торчащими гвоздями, бросаемые под колеса полицейских машин. Говорили, что на этих собраниях читали какие–то секретные книжки и принимали по радио шифрованные сообщения из–за границы, а затем все давали друг другу клятву хранить все в тайне, что бы ни случилось. А старушка, работавшая в усадьбе Сакума, уверяла, что в вожака этой молодежной группы вселился нинко — оборотень, похожий на хорька, только с крысиным хвостом и четырьмя ушами. Словом, ходили всякие слухи, один другого страшнее.

Уже было совсем темно, когда Сумико и Яэко шли к дому учителя. Яэко покосилась на Сумико, пощипывавшую себе шею, и усмехнулась:

— Сумитян, наверно, боится. Я звала Харутян, но она сказала, что ей страшно, и не пошла.

— Я не боюсь… но не знаю, что там будут делать…

— Сегодня на собрании… — прошипела Яэко в ухо подруге, — только не пугайся… будет Кацу Гэнго… Тот самый.

Сумико молча втянула голову в плечи.

В крохотной передней дома учителя на земляном полу лежали в беспорядке сандалии, ботинки, соломенные лапти и матерчатые носки с резиновой подошвой.

— Пришли одни только мужчины… — пробормотала Сумико. — Неудобно итти.

— Тогда иди домой, — сказала Яэко. — Трусиха!

Она сняла сандалии и, положив их в углу передней, около велосипедов, поднялась в дом. Сумико показала ей вслед кончик языка и тоже сняла сандалии. Они прошли в каморку рядом с кухней и сели у порога комнаты, где происходило собрание. За столиком, около ниши, под висячей керосиновой лампой сидели учитель Акаги и маленький старичок, совсем лысый, с шарфом на шее — тот самый, который ехал в грузовике. Учитель, бледный, с впалыми щеками, небритый, сидел, устало подперев голову руками. Собравшиеся сгрудились так плотно, что не было видно даже цыновки. Разместились даже на веранде, выходящей во внутренний дворик. Кандзи восседал, скрестив ноги, за учителем, а за его спиной торчала лохматая голова Рюкити. Рядом с Кандзи сидел, обхватив руками колени, парень с сердитыми глазами — Цумото. Среди собравшихся было несколько парней и девушек из Старого и Восточного поселков, остальные, очевидно, пришли с дамбы и с окрестных гор. Были гости и из города: румяный большеглазый студент и пухленькая некрасивая девица в больших роговых очках и в европейском платье. Во рту она держала длинный тонкий мундштук с сигаретой.

Собравшиеся передавали друг другу какие–то тоненькие книжечки. Такие же книжечки лежали на столике перед учителем. Он повернул голову к студенту и показал на книжечки, разложенные на столике:

— Вот в этих журнальчиках уже забили тревогу. А вы только раскачиваетесь.

Студент засмеялся и провел рукой по затылку:

— Мы знали, что нам попадет от дедушки… Немножко опоздали, но сейчас наверстываем. Уже провели беседы в Доме культуры и у цементников. Вот… — он кивнул в сторону пухленькой девицы в очках, — Марико–сан уже выступала у телеграфисток.

— Пошлем скоро культбригады, — сказал Цумото.

— Читать лекции в деревнях? — Учитель покачал головой. — Смотрите, разъяснительная кампания должна быть очень доходчивой. А то пошлете опять студентов, и те начнут по три часа шпарить: стабилизация–пауперизация, инфляция–дефляция…

Старичок закивал головой:

— Вот–вот. И до конца лекции высидят только два–три самых крепких старика, и то только для того, чтобы им написали заявления насчет снижения налогов.

— Дедушка, мы попросим Кацу Гэнго, — сказал Цумото и улыбнулся, показав большие белые зубы. — Пусть состряпает книжечки с рисунками и стишками.

— Или пьесу для бумажного театра, — добавила пухленькая Марико.

Старичок, которого звали дедушкой, промычал и, повернувшись к Марико, заговорил с ней вполголоса. Студент вытащил записную книжечку из кармана и стал расспрашивать Хэйскэ — младшего сына старика Хэйдзо. Угрюмый Хэйскэ, медленно ворочая языком, рассказал о том, как в прошлом году Сакума объявил, что будет давать воду только своим арендаторам, и законопатил все остальные бамбуковые трубы. Крестьяне, лишившиеся воды, с большим трудом, при посредничестве старосты, упросили Сакума открыть трубы и согласились впредь платить почти вдвое за пользование водой.

— А почему не говоришь о том, как ты сам конопатил трубы? — раздался громкий голос Кандзи. — Почему о себе молчишь? Расскажи, как ты ночью…

Румяный студент подавил улыбку и остановил его движением руки:

— Ну, ладно, нечего вспоминать…

— Я тогда не по своей воле… — пробурчал Хэйскэ. — Отец приказал. Теперь не буду…

Все засмеялись. Кандзи захохотал громче всех, хлопая Хэйскэ по спине. Яэко толкнула Сумико локтем и показала глазами в сторону веранды. Прислонившись к столбику, сидела Инэко рядом с Ясаку, сыном недавно умершего деревенского кузнеца. Раскрасневшаяся Инэко обмахивалась рукавом и что–то шептала на ухо Ясаку.

Еще в школе Инэко, — она училась в одном классе с Сумико, — говорила, что Ясаку — самый умный и красивый парень в Новом поселке. У Ясаку было узенькое лицо с острым носом, его дразнили «лисичкой».

Студент уже перестал расспрашивать Хэйскэ. Стали говорить о том, как Сакума на–днях пригласил к себе самых влиятельных стариков из трех поселков, угостил их сакэ и импортными сигаретами и взял с них слово, что они прикажут всем своим родичам голосовать за Югэ.

— С предвыборной кампанией получилось из рук вон плохо, — заметил учитель и, поморщившись, потер виски. — Даже не смогли наладить защиту плакатов. Все посрывали.

— Это молодчики из клуба «Четыре Эйч»… — пробормотал Хэйскэ. — И из других деревень приходили громилы, Сакума нанял… Мы пробовали драться…

— Что правда, то правда, — прогудел широкоплечий мужчина с квадратным лицом, в солдатском кителе. — Пока мы почесывались, Сакума и Югэ действовали… организовали клуб «Четыре Эйч» и шайку громил. Молодчики из «Четырех Эйч» — это ерунда, они ходят на собрания только потому, что там показывают американские фильмы. Этот клуб сам развалится, а вот эти громилы — дело серьезное. Если учредят здесь филиал Содружества хризантемного флага или что–нибудь вроде этого, то у них сразу же появятся богатые покровители. И полиция начнет помогать им.

— Надо было раньше выступать с самокритикой, Сугино, — процедил сквозь зубы Цумото. — Бьешь в барабан после праздника.

Затем стали говорить о сборе папоротника. Каждую весну до посадки риса молодежь всей округи, собравшись вместе, ходила в горы собирать папоротник. Это был старинный обычай. Но во время войны молодежи было не до папоротника, к тому же на многих горах были зенитные батареи и наблюдательные пункты. В прошлом году молодежная группа Старого поселка собиралась устроить прогулку в горы, но упустила время, и пришлось ограничиться спортивным праздником, устроенным вместе с рабочими стекольного завода в поселке Куротани.

Сугино предложил соединить сбор папоротника с празднованием кануна 1 Мая и по возвращении с горы устроить на поляне перед Обезьяньим лесом гулянье с концертом–митингом.

— А не поздно будет? — спросил дедушка. — В наше время мы собирали раньше. Папоротник твердый станет.

Сугино помахал рукой перед лицом:

— Дедушка, насчет папоротника я большой знаток. Самый вкусный в мире папоротник растет в наших горах. И здесь лучше всего собирать в конце апреля или в начале мая.

Цумото и Кандзи поддержали предложение Сугино. Только надо как следует подготовить программу концерта–митинга. Этой подготовкой должна заняться инициативная комиссия. Она должна работать в тесном контакте с городским отделом Демократического союза молодежи и профсоюзами. Особенно тщательно надо подготовить повестку митинга, охватить все самые важные вопросы.

— В первую очередь насчет соглашения с оккупантами, — сказал учитель. — Жители этого района должны понять, что это соглашение угрожает им непосредственно. В нашем районе находится военная база. Она называется «Кэмп Инола». Сперва здесь был только склад для горючего, потом появилась взлетно–посадочная дорожка, потом полигон… сейчас строят казармы и еще что–то. «Инола» постепенно растет. И придет день… он быстро приближается… когда «Инола» начнет новое наступление.

Ясаку приподнялся и поднял руку.

— На этом митинге надо начать сбор подписей, — сказал он тонким голосом, — потребовать освобождения Такеда Юкио. Мы должны подняться на его защиту…

Он запнулся и, пробормотав что–то, махнул рукой и сел. Инэко захлопала в ладоши, все тоже захлопали.

— Я предлагаю избрать инициативную комиссию, — сказал учитель. — От лесорубов и углежогов Монастырской горы — Фукуи Кандзи, от Демократического союза молодежи… — он повернулся к студенту, — Икетани, от Старого поселка — Сугино… а остальных вы сами привлеките.

Все подняли руки. Учитель подозвал к себе Рюкити и сказал ему что–то. Оба посмотрели в сторону сидящих у двери Яэко и Сумико. Сумико покраснела и перестала щипать себе шею. В это время ей передали пачку книжечек, которую просматривали по очереди все собравшиеся. У двери было темно. Сумико пошла в кухню, но там тоже был полумрак: на полочке горела маленькая плошка. Тоненькие номера журналов были напечатаны не в типографии, а написаны от руки, а потом размножены таким же способом, как листовки. И бумага была такая же грязновато–желтая, многие буквы нельзя было прочитать. При тусклом свете плошки Сумико смогла разобрать только буквы на обложках.

«Новые всходы». Молодежная группа профсоюза рабочих завода в Явата.

«Руда». Отдел культуры профсоюза рабочих рудника Камиока в префектуре Гифу.

«Ветряная мельница». Группа стихотворцев префектуры Айти.

«Пылающий уголь». Литературный кружок при профсоюзе шахтеров Миута на Хоккайдо.

«Сигнальная ракета». Отдел культуры молодежной группы деревни Симодзу.

«Огонек». Сектор культурных мероприятий рабочих паровозного депо в Тояма.

«Белая башня». Филиал Демократического союза молодежи префектуры Кагава.

И еще — «Шелест трав», «Мотыга», «Тридцать шесть холмов», «Пашня победы», «Баррикада», «Наше знамя», «Пароль», «Наша звезда», «Поэты уезда Фува префектуры Гифу», «Литература рабочих и служащих электростанции в Нумадзири», «Голос телефонисток»…

К Сумико подсела Инэко и, обмахиваясь рукавом, затараторила:

— У нас будет выходить журнал «Наша земля», сегодня решили… уже учредили литературные кружки на дамбе, на Монастырской горе и в Восточном поселке, а Ясаку уже написал несколько стихотворений, такие замечательные, я их переписала и вызубрила… и учитель Акаги сегодня похвалил Ясаку… Ясаку уже научился печатать на гарибане, это такая машинка…

— А Инэтян отпустили на собрание?

Инэко замотала головой и хихикнула.

— Я сказала, что иду к Яэтян помогать шить, и пришла сюда с Ясаку… сперва боялась, думала, что вдруг будут делать что–нибудь страшное… А Сумитян боялась?..

— Немножко боялась, — ответила Сумико.

В комнате, где происходило собрание, захлопали в ладоши. Сумико и Инэко пошли в каморку и сели у двери. Инэко передала пачку журналов сидевшим впереди.

Говорил сидевший рядом со студентом коренастый парень с красным, обветренным лицом. У него был совсем хриплый, надорванный голос:

— С тех пор как оккупанты соорудили полигон, даже наши старики заволновались. Оккупанты уже протянули колючую проволоку на Большом мысе, вдоль берега днем и ночью рыщут миноносцы и сторожевые катера, а с полигона палят по красным вымпелам, привязанным к самолетам. Ну и вся рыба удрала. Наши старики пошли к господину Цукино, чтобы посоветоваться насчет петиции на имя правительства, а Цукино наорал на них и пригрозил, что не будет давать им в аренду лодки и снасти. А потом мы узнали, что Цукино уже снюхался с иностранцами и сколотил артель грузчиков и водолазов для работы на базе. И тогда мы собрались и учредили молодежную группу. А недавно к нам приезжала культбригада Демократического союза молодежи, и мы узнали, что одним из способов объединения молодежи для борьбы против несправедливости и всяких сволочей является организация литературных кружков. И мы организовали кружок и решили выпускать время от времени журнальчик… примерно такой, какие сейчас выпускают во многих городах, деревнях и на заводах. Из города нам прислали сборники стихов русских и китайских поэтов и книжку стихов Кацу Гэнго «Встречаем 22–й Первомай». Наши ребята уже написали десятка два стихотворений. Конечно, не совсем складно получилось, но за душу все–таки берут.

— Как будете печатать? — спросил студент.

— Пока что будем писать от руки штук пять–шесть и пускать вкруговую. Сейчас собираем деньги на бумагу, а потом…

— Слушай, Матао, — перебил его Цумото. — Писать от руки и выпускать пять–шесть экземпляров — это не дело. — Он повернулся к студенту. — Икетани, надо устроить им гарибан и бумагу.

Икетани кивнул и записал что–то в книжечке.

За окном послышался шум проезжающих машин. Все замолчали.

— «Джипы» шныряют, наверно, с пеленгаторами, — произнес Сугино. — На дамбу полиция уже трижды налетала. Все ищет радиопередатчики…

Дедушка усмехнулся:

— И «лимонадные бомбы» ищут.

Цумото поднял руку:

— Разрешите мне… Вот в буржуазных газетах все время пишут о лимонадных бомбах. Пишут, что их изготовляют коммунисты. Это обычное провокационное вранье. И если говорить об оружии, то у японской молодежи есть более грозное оружие, чем лимонадные бомбы. Это бомбы из бумаги. Это сотни и сотни вот таких написанных от руки или размноженных с помощью гектографов журнальчиков, которые выходят во всех уголках нашей родины — в городах и деревнях, на шахтах и рыбацких поселках. Всюду, всюду, как побеги бамбука после дождя, возникают кружки любителей литературы. И те, кто до сих пор умел орудовать только киркой, мотыгой или веслом, начинают приучаться орудовать и кисточкой, чтобы изображать на бумаге то, что накипело у них внутри. Их кисточки смочены потом и кровью, в их писаньях слышно биение сердца. И вот эта массовая литературная самодеятельность превратилась в мощное движение трудовой молодежи Японии. Эти сотни и сотни журнальчиков — бумажных бомб — зажигают сердца всех честных людей. И каждый такой журнальчик, выпускаемый даже в двадцати–тридцати экземплярах, является опорным пунктом для молодых патриотов. Около каждого журнальчика собираются юноши и девушки, умеющие писать, рисовать, печатать.

— И умеющие собирать материалы, — сказал учитель, — и желающие помогать журнальчику, распространять его, собирать деньги…

— Словом, собирается самая активная часть молодежи, — продолжал Цумото. — И нам поэтому нужно создать как можно больше опорных пунктов. Каждый журнальчик является боевым отрядом на фронте борьбы за нашу свободу и независимость и за всеобщий мир. В городах и на заводах по части журналов дело обстоит неплохо, но деревня еще сильно отстает, в том числе и наш район. И мы должны энергично приняться за дело. Дедушка и учитель Акаги здорово нас ругали на–днях в городе. И мы решили сегодня собраться здесь вместе и поговорить обо всем…

Дедушка обвел всех взглядом и улыбнулся.

— В городе Кацу Гэнго работает не так уж плохо, у него там достаточно помощников. Теперь ему нужны помощники в деревне. Так что вы должны помочь ему. Он хороший парень…

Дедушка поклонился. Все захлопали в ладоши.

— Значит, в нашем районе созданы два опорных пункта, — оказал Кандзи. — «Наша земля» и журнальчик рыбаков. Начнем с этого. И постараемся как можно скорее подготовить новых помощников Кацу Гэнго.

Он объявил собрание закрытым, попросив остаться членов инициативной комиссии.

Сумико и Инэко вышли последними. Яэко ушла вперед с Марико, девушкой из города. Накрапывал теплый дождик. Пришлось итти в полной темноте вдоль плетней. Вскоре девушек нагнали Рюкити и Ясаку. Инэко пошепталась с Ясаку, и они быстро пошли вперед и скрылись в темноте.

— Ну как, страшно было? — тихо спросил Рюкити.

— Учитель Акаги постарел… Мне очень понравился этот лысый старичок. Такой веселый, живой.

— Дедушка — старый коммунист, он пятнадцать лет отсидел в тюрьме на Хоккайдо, у него нет одного легкого, отбили. И после войны уже сидел два раза… за то, что писал против аме.

— А этот парень, который ехал с нами в грузовике… Цумото… он очень хорошо говорил. Студент?

— Нет, он был мотористом на городской электростанции, но его уволили как красного, а сейчас он на цементном заводе. Он член городского комитета Демократического союза молодежи.

— Из нашего поселка были только Ясаку и Хэйскэ, а остальные все чужие…

— Я привел ребят с нашей горы, были с Монастырской горы, с дамбы и из поселка Куротани. У нас на горе теперь будет гарибанная типография. Будем печатать журнал «Наша земля».

После недолгого молчания он спросил:

— Сумитян будет помогать нам?

— А что делать?

— Работать на гарибане. Это такая печатная машина. Яэтян сказала, что Сумитян хорошо рисовала в школе.

— У меня только журавли хорошо получались… и самолеты.

— Вот это–то и нужно нам. Будешь рисовать заставки. Попробуй. Придешь?

— Дядя не пустит. И я не знаю, куда итти.

— Мы будем печатать по вечерам, после работы. Скажи дяде, что идешь к подругам. Яэтян зайдет за тобой.

Дойдя до калитки своего дома, Сумико остановилась.

— Страшно все–таки… но я приду, — шепнула она и, коснувшись рукава Рюкити, проскользнула во двор. — Уходи скорей.

Дверь была приоткрыта. Дядя уже спал. Сумико ощупью разостлала постель у окна и легла. Дождь пошел сильнее. Дядя застонал во сне и вдруг заплакал тонким, жалобным голосом. Сумико подсела к нему и стала растирать ему плечи.

— Вернулась? — спросил он сонным голосом. — Что так поздно?

— Собрание было… — Она запнулась, потом быстро добавила: — У доктора собрались эти… больные и читали журналы… о разных болезнях.

— Дал лекарство?

— Нет, только осмотрел и сказал, что надо побольше ходить… полезно для здоровья. Сказал, чтобы я ходила к нему лечиться. Но только по вечерам, потому что днем надо платить, а если вечером, то бесплатно.

Дядя сердито пробормотал что–то и повернулся на другой бок.

Сумико никак не могла заснуть. Начало болеть плечо, потом появился зуд. И шея тоже болела, исщипанная до синяков. Сумико выпила воды, разыскала в кастрюльке печеную картофелину и съела. Через некоторое время дождь прекратился. Лягушки сегодня почти не квакали. Колотушка сторожа тоже не была слышна.

Сумико стала прислушиваться. Откуда–то издалека, со стороны гор доносился шелест, еле слышный, такой, как будто шелковичные черви жуют листья. Может быть, снова дождь пошел. Сумико повернулась. Зашелестела подушка, набитая мякиной. Сумико поправила подушку и легла. Лежала не двигаясь, но через некоторое время снова стал доноситься шелест.

Сотни и сотни тоненьких журнальчиков выпускаются сейчас по всей стране. От Хоккайдо до Кюсю, всюду, всюду — в городах, деревнях, рыбацких поселках, на заводах и в шахтах. Всюду печатают эти журнальчики и перелистывают их. Шелест слышится по всей стране. Тысячи, десятки тысяч людей — шахтеров, рыбаков, железнодорожников, студентов, землепашцев, телефонисток, лесорубов — пишут, пишут обо всем, что у них на душе, пишут как умеют. Пишут потому, что хотят, чтобы японцам жилось хорошо, чтобы во всем мире людям жилось хорошо и чтобы не было больше войн. Чтобы не было больше пикадонов.

Кацу Гэнго, наверно, сейчас что–нибудь пишет или рисует. Или печатает на гарибане. Какой он из себя? Может быть, похож на Кантяна? Или на румяного студента Икетани? Или на парня с сердитыми глазами, Цумото? Кацу Гэнго борется против пикадона—он хороший человек. Такой же, как дедушка и учитель Акаги.

Все хорошие люди борются за то, чтобы самолеты перестали летать над городами и деревнями и убивать людей. И чтобы больше не было Хиросим…

Синее, ясное утреннее небо. Над городом, раскинувшимся по берегу моря, вдруг появляются два самолета. На улицах и в переулках играют дети и смотрят на эти самолеты. На одном из самолетов написано имя матери летчика, везущего пикадон. И этим же именем названа военная база на берегу моря, около рыбацкого поселка.

Отогнать эти самолеты! В небо взлетают сотни и сотни бомб — тоненьких книжек из самой дешевой серой, шершавой бумаги. Эти бумажные бомбы делают сотни тысяч парней и девушек, таких, как Рютян и Яэтян, таких, как она, Сумико. Им нужно помочь. Она будет им помогать.

Два самолета летят над городом высоко–высоко в небе. С этими знаками — белая звезда и белые полоски по бокам. Отогнать эти самолеты! Счастье в дом, чертей вон! Но моа Хиросима!

Яэко заходила несколько раз, но Сумико каждый раз была занята: то помогала дяде сажать соевые бобы между рядами гречихи на поле Сакума, то работала по очистке водоема или таскала щебень и глину для новой ограды вокруг водоема. Несколько раз дядя брал ее в усадьбу расчищать дорожки в саду и подстригать кусты китайских камелий и бледнолиловых рододендронов.

Дядя попрежнему держал сандалии Сумико в ящичке алтарика и не разрешал ей выходить без спросу. А в тот день, когда стало известно, что полиция запретила устраивать собрания в честь 1 Мая во всех деревнях около базы, дядя сказал:

— Оказывается, красные хотели устроить какое–то бесчинство в нашей деревне. И собирались где–то в нашем поселке. Староста говорит, что на этих собраниях все давали клятву, резали пальцы и ставили кровавые печатки. Хорошо, что я тебя никуда не пускал, а то могли бы тебя тоже затащить…

На всякий случай он осмотрел пальцы Сумико. Следов пореза на них не было.

— Мне лечиться надо, — сказала Сумико, — а до красных мне нет никакого дела…

Ночью она пожаловалась дяде на сильные боли в плече и призналась, что эти боли начались уже дней десять тому назад, но она терпела, не хотела пугать дядю. А перед глазами у нее все время кружатся какие–то красные и зеленые пятна.

Ощупав ее плечо и осмотрев глаза, дядя рассердился:

— Надо было сразу сказать. Завтра же пойдешь к доктору. Надо полечиться, а то начнется посадка риса, и будет некогда.

На следующий день под вечер Сумико побежала к Яэко, и они отправились в путь. Они пошли к водоему, но, не дойдя до него, свернули вправо и спустились в узенькую лощину, где во время войны рыли подземный ход, а потом завалили вход камнями.

Пройдя лощину, они стали подниматься. На этот раз проводником была Яэко, и она не жаловалась на трудный путь. Около утеса с тремя красными соснами тропинка разветвлялась. Они пошли вдоль подножия отвесной скалы и перешли бамбуковый мостик, перекинутый через ущелье, загроможденное каменными глыбами. Отсюда тропинка шла круто вверх между кустами оранжевых и фиолетовых диких азалий.

— Запомни этот камень, похожий на дельфина, поднявшего хвост, — сказала Яэко. — Это и в темноте можно разглядеть. В следующий раз пойдешь сама.

— А вдруг собьюсь с пути? Можно ставить какие–нибудь метки? — спросила Сумико.

Яэко сердито нахмурилась и покачала головой:

— Полицейские увидят эти метки и поблагодарят Сумитян.

За кустами что–то зашуршало. Сумико тихо вскрикнула и застыла на месте. Яэко тоже остановилась и стала прислушиваться.

— Это змея, — сказала Сумико.

Шуршанье повторилось. Из–за деревьев послышался прерывистый свист. Яэко свистнула и пошла дальше.

Между сваленными деревьями чернел шалаш рядом с кучкой обожженных камней — остатками печи углежогов. Яэко щелкнула несколько раз языком, затем издала звуки, похожие на попискивание птички. Из шалаша ответили таким же попискиванием. Девушки подошли поближе. Из шалаша показалась голова Рюкити, повязанная утиральником. Сумико, отвернувшись, поправила волосы и подтянула шаровары.

В шалаше, устланном соломой, сидел тот самый краснолицый рыбак Матао, который был на собрании в доме учителя. На ящике, заменявшем столик, рядом со свечкой, воткнутой в бутылку, лежала большая железная доска. Матао клал на доску листы бумаги, накрывал желтой бумагой и проводил по ней валиком, смазанным черной краской.

— Это гарибан, — сказал Рюкити.

Сумико, подсев к ящику, почтительным взглядом обвела прибор.

Но Яэко не проявляла никакой почтительности. Провела пальцем по железной доске, поднесла его к носу и поджала губы.

— Грязно. Надо протирать почаще, чтобы бумага не пачкалась. А то, что в прошлый раз принесли, готово?

Рюкити виновато хмыкнул и, присев к ящику в углу шалаша, стал писать на желтоватой бумаге железной палочкой. На этом ящике стоял маленький железный фонарик со свечкой внутри.

— Надо было сделать к сроку! — строгим голосом произнесла Яэко. Она заглянула через плечо Рюкити. — Почему пишешь своим почерком, а не меняешь? Все буквы валятся на правый бок и приплюснуты, сразу видно, кто писал. Так не годится. А там что печатают?

Рюкити кивнул в сторону Матао.

— Матао принес материалы для ихнего журнала. Икетани обещал им прислать гарибан, но они решили первый номер выпустить как можно скорее.

Яэко снова поджала губы.

— Здесь у нас запасной гарибанный пункт. Если будем печатать для всех… Это не годится.

— Только на этот раз, — тихо сказал Рюкити. — А следующий номер…

— И это не годится, и то не годится. — Матао громко фыркнул. — Прежде чем лезть с замечаниями, надо сперва стать мужчиной. Надо помнить свое место.

Яэко покосилась на него и повернулась к Рюкити.

— А тот парень из поселка Куротани тоже все время ругал женщин, говорил, что нельзя пускать женщин на собрания и в кружки. А потом оказалось, что он доносил обо всем полиции. Из–за него запретили гулянье с митингом. Поэтому пускать сюда можно только хорошо проверенных…

Рыбак с шумом провел валиком по бумаге, ударил кулаком по ящику и, повернувшись к Яэко, прохрипел:

— Слушай, ты… придержи язык!..

Но в этот момент Сумико, заглянув в отпечатанный лист, поджала губы, подражая Яэко, и сказала строгим голосом:

— Ничего нельзя разобрать. Грязно напечатано.

— Тушь такая, — буркнул Матао.

— Надо эту штуку вести мягко, а не наваливаться со всей силой, — сказала Сумико. — Это не весло.

Матао смерил ее взглядом и скривил рот.

— У нас в поселке… когда девчонки разговаривают с мужчинами…

— У вас в поселке, — перебила его Яэко, — старики бьют взрослых парней по мордам, а те только кланяются. А в прошлом году у вас в поселке лечили одну старуху… положили ее на берегу и стали дубасить баграми, чтобы выгнать дух лисицы, сломали ребро и чуть не убили. Самые отсталые люди — это рыбаки. Славятся на всю Японию.

— Задаваки и трусы, — добавила Сумико. — Славятся на весь мир.

Рютян повалился на солому и захихикал. Матао, свирепо нахмурившись, оглядел девушек и, отвернувшись, плюнул.

— Прямо дикие кошки, — прошипел он. — Совсем бешеные.

Яэко и Сумико переглянулись и улыбнулись. Яэко взяла отпечатанный лист и стала читать вслух:

Горы —

Фудзи, Сиранэ,

Ходака, Яри, Акадаке!

Почему за вас отдуваются вулканы Асама и Сакурадзима?

Эй вы, горы Японии,

от Хоккайдо до Кюсю, — пришло время!

Начните выдувать из себя пламя,

так чтобы небо и земля накалились докрасна!

Извергайте с грохотом бушующее пламя!

— Эго только часть длинного стихотворения, — сказал Рюкити. — У них не хватает материала, и поэтому взяли из токийского журнала «Народная литература».

— А это откуда? — спросила Яэко, перебирая ранее отпечатанные листы.

— Это из сборника стихов рабочих осакского водопровода.

— Надо свои печатать, а не списывать из других журналов, — проворчала Яэко. — Нечего затевать, если своего материала нет!

— Надо попросить Ясаку, чтобы для их журнала написал одно хокку, — сказала Сумико. — Как лечат старух…

Рюкити прыснул. Матао пошевелил губами, но промолчал.

Яэко показала на желтые листы, лежащие около гарибана:

— Материалов уже достаточно. Когда выпускаете?

Матао посмотрел на нее и, повернувшись в сторону Рюкити, пробурчал:

— Хотели завтра, но не успеем…

— А как назвали журнал? — спросила Яэко.

— Наверно, «Голос лисицы», — сказала Сумико.

Матао сделал вид, что не расслышал. За него ответил Рюкити:

— «Кормовое весло». Это Матао придумал

— Хорошее название, — сказала Яэко и, подсев к гарибану, завернула рукава халата.

Когда все было отпечатано, Матао впервые улыбнулся.

Сумико сделала то же самое. Они стали помогать Матао. Яэко подкладывала чистые листы бумаги, а Сумико снимала готовые листы с доски и раскладывала. Работа пошла быстро. Все работали молча. Рюкити писал, навалившись локтями на ящик в углу шалаша.

— У нас баб не пускают на лодки, чтоб не принесли беды, — сказал он. — Вот посмотрим, как будет с этим журналом.

Он бережно завернул отпечатанные листы в холстину и, кивнув девушкам, вышел из шалаша. Сумико крикнула ему вдогонку:

— Вот увидишь, журнал будет счастливый. Потому что женские руки помогали.

Рюкити стал показывать Сумико, как обращаться с гарибаном. Она быстро усвоила искусство равномерно накладывать краску на валик и проводить им но бумаге так, чтобы все буквы выходили одинаково отчетливо.

С этого дня Сумико стала ходить по вечерам в гарибанный шалаш. Дорогу она запомнила быстро и ходила туда и обратно одна. Спускаться с горы в полной темноте было страшновато, но пришлось привыкнуть к этому.

Она сказала дяде, пусть он не беспокоится: на городской площади всегда стоят грузовики с дамбы и стекольного завода, и они часто ездят в эту сторону, так что она всегда возвращается на машине.

Она узнала от дяди: Таками собирался поехать в Киото, но вдруг почувствовал себя плохо, его возили в город, и там ему сделали переливание крови. Врачи запретили ему учиться в этом году. Однажды Сумико, спускаясь в лощинку, увидела его. Он шел по шоссе со стороны школы и помахал ей рукой, очевидно хотел остановить ее, но она быстро сбежала вниз и спряталась за деревьями.

Около шалаша раздалось щелканье. Рюкити стал прислушиваться. Через некоторое время свистнули два раза. Рюкити ответил. Сумико высунула голову из шалаша и увидела выглядывающую из–за дерева скуластую физиономию Кандзи. Он подошел, прихрамывая, к шалашу. За ним следовал широкоплечий мужчина в засаленном солдатском кителе.

— А ты чего здесь делаешь? — гаркнул Кандзи. — Ну–ка, Сугино, вышвырни ее отсюда!

Сугино свирепо оскалился и схватил ее за шиворот.

— Тише! — Сумико замахала руками. — Там в долине сейчас шумела машина. Полицейские…

— Уже проехали, — прогудел Сугино, отпуская Сумико.

— А если нагрянут полицейские, что будешь делать? — спросил Кандзи.

Сумико улыбнулась, сморщив носик:

— Схвачу гарибан и помчусь наверх… и залезу в расщелину над пропастью. Полицейские туда побоятся сунуться ночью.

— На словах храбрая. — Кандзи подмигнул Сугино. — Посмотрим, как на деле.

Они принесли экстренный заказ. Ha–днях в одном поселке к северу от города у учеников начальной школы без ведома родителей взяли кровь для раненых иностранных солдат, привезенных с корейского фронта. Префектурный комитет коммунистической партии уже выпустил листовки с протестом против принудительного взятия крови у детей. К этому протесту присоединились Демократический союз молодежи, профессиональные союзы, комитет защиты мира, Демократическая ассоциация женщин и другие организации, в том числе и местная община буддийской секты Синею.

Кандзи принес текст обращения к жителям деревень не давать кровь. Имелось в виду расклеить это обращение на дорогах и в деревнях.

Пока Рюкити переписывал текст обращения, Сумико, сидя у гарибана, водила угольком по картону. Она делала набросок фигуры девочки со школьной сумкой на плече. Когда у девочки появились большие глаза и челка на лбу, фигура ее сразу же стала похожа на куклу, выставленную в витрине магазина на главной улице города. Сумико пририсовала шприц, воткнутый в руку девочки, и резиновую трубку.

— Вот это здорово! — раздался голос Кандзи над ее ухом. — Сумико, оказывается, умеет рисовать.

Она закрыла рукой рисунок, но Кандзи выхватил кусок картона.

— Очень хорошо… Только надо ноги приделать, а то получается привидение.

— Изобрази сбоку бутылку, куда кровь стекает, — посоветовал Сугино. — Только большую.

— Постой! — Кандзи приставил палец ко лбу. — Вместо бутылки… придумал! Кому идет кровь? Для чего?

— Для воины в Корее, — ответил Рюкити.

— Вот именно. Лучше нарисовать не бутылку, а такую штуку, чтобы всем было понятно с первого взгляда.

Сумитян умеет рисовать самолеты, — сказал Рюкити.

Сугино замотал головой.

— Не годится. Тогда придется этот шланг тащить вверх, в небо… Самолет летит, а девочка стоит на месте.

— Можно нарисовать самолет на земле, — возразил Рюкити.

— Лучше это… — Сумико нарисовала три кружочка, обвела их волнистой линией, наверху изобразила полукруглую башенку, из которой высовывалась пушка.

— Настоящий танк! — Кандзи хлопнул в ладоши. — Молодец, Сумитян!

Сумико провела линию — протянула трубку от шприца к танку.

— Рисуй начисто. — Кандзи положил перед Сумико восковку и железную палочку. — Только смотри, если испортишь, отвинчу голову!

— Надо сперва напечатать обращение, а потом листовку, которую вчера принесли. — Рюкити покачал головой. — А у нас бумаги мало… на этот рисунок вовсе не хватит.

— Рисунок не надо печатать, сделаем только восковку, — сказал Кандзи. — Я покажу Цумото.

Сумико положила восковку на доску и стала рисовать, а мужчины сели печатать обращение. Закончив печатание, Кандзи завернул в большой платок отпечатанные листы и восковку с рисунком Сумико и ушел вместе с Сугино.

Рюкити развел костер на развалинах печи и поставил на огонь кастрюльку. Он приготовил похлебку из стебельков репейника и побегов папоротника. Вместо риса похлебку пришлось заедать галетами, пахнущими мышами.

— Очень вкусно… — Сумико закрыла глаза и похлопала себя по щекам. — Первое в мире угощение.

После ужина они сели печатать листовку. Просмотрев первый отпечатанный лист, Сумико сделала удивленное лицо.

— Это ведь Ясаку сочинил? — спросила она.

Рюкити кивнул головой:

— Да, Ясаку.

— А почему подпись Кацу Гэнго?

— Потому что хорошее стихотворение. Решили пустить листовкой. Будем расклеивать.

— Значит, Ясаку… — Сумико поцокала языком. — А я не знала… А вот недавно на дороге был плакат — дети, а над ними самолеты с пикадоном. Там тоже была подпись Кацу Гэнго. Значит, Ясаку… умеет и рисовать?

— Какой плакат? С надписью: «Борись с угрозой войны!»? Это не Ясаку. Тот плакат делали в союзе молодежи. Тогда за одну ночь накатали от руки около ста плакатов и сами расклеили.

— Не Ясаку? А почему подпись Кацу?

— Как почему? Потому, что получился удачный рисунок. Поэтому решили размножить и расклеить.

— А вот когда мы ходили в тот раз в город, на столбе было объявление о кукольном спектакле… пьеса Кацу Гэнго.

— Ту пьесу написала Курода Марико. Вот та самая девушка в очках, она была на собрании у учителя. А сейчас она пишет для бумажного театра пьесу о женах шахтеров, о том, как они боролись.

— А как боролись?

— Их мужья забастовали и спустились вниз, в шахты, чтобы не пускать никого. Тогда владелец шахты вызвал полицию и послал вниз штрейкбрехеров. Те нагрузили вагонетки углем и хотели вывезти, а жены шахтеров сели на рельсы и не пропустили. Сидели до тех пор, пока владелец не пошел на попятную.

— Высидели и победили… — тихо произнесла Сумико. — Женщины, а такие же храбрые, как мужчины.

Закончив работу, они потушили фонарик в шалаше и сели у входа. Из–за Двугорбой горы вылезла большая круглая луна. Около вершины Монастырской горы торчал шпиль пагоды, похожей на сосну с обрубленными ветвями. Внизу среди деревьев поблескивали огоньки светлячков.

— Недавно в город приезжал студенческий хор из Токио, — сказал Рюкити. — Хорошие песни пели. И японские и иностранные. Вот эта мне понравилась… русская. Такой припев:

Каринка, каринка, каринка мая Нива ни ва итиго Ватаси но маринка э–эй!

Каринка, каринка, каринка мая Нива ни ва итиго Ватаси но маринка а–а–а!

Сумико заставила ею повторить несколько раз и выучила мотив.

— А что такое «каринка» и «маринка»? — спросила она.

— Наверно, что–нибудь вроде «милая»… Только русские говорят не «каринка», а по–другому, потому что они умеют, кроме «ри», произносить еще такую букву, которой нет на японском языке. Эту песню у них поют молодые мужчины и женщины… влюбленные.

Он пристально посмотрел на Сумико. Она пощипывала шею. Между ними пролетел светлячок.

— Надо итти домой. — Сумико поднялась. — Скоро будет дождь.

Откуда–то сверху из–за кустов на скале слышалось монотонное, назойливое стрекотанье цикады.

—Есть такая старинная песня, — тихо сказал Рюкити. — Я слышал пластинку. Это песня гейш. Там говорится о том, что цикада все время трещит о своей любви, но не умирает, а светлячок страдает молча и умирает от огня внутри… обугливается.

Он провел рукой по груди.

— Пора домой, — сказала Сумико, отняв руку от шеи.

Они молча пошли по тропинке вниз. Дойдя до камня, похожего на дельфина, стоящего хвостом вверх, Рюкити простился с Сумико и пошел обратно. Когда он взобрался на скалу и скрылся за деревьями, Сумико окликнула его:

— Около месяца тому назад кто–то поставил ветку сливы на нашем плетне. Я не знаю кто…

Сверху из–за кустов диких азалий донесся голос:

— Это светлячок!

Сумико засмеялась и, тряхнув головой, побежала вниз.

В воскресенье утром в поселке появились сборщики крови. Опять медленно проехала красная машина с громкоговорителем, сзывая всех на площадку с флагштоком. Дядя Сумико отправился туда вместе с отцом Инэко.

Кто–то сильно постучал в оконный переплет. Сумико вздрогнула и приоткрыла створку. У плетня стоял Сугино в брезентовой накидке.

— Приходи сегодня пораньше, — сказал он. — Вчера на дамбе и в Восточном поселке опять была полиция, захватила все номера журнала и листовки. Есть срочная работа. Приходи.

Сумико поджала губы, как это делала Яэко, и строго посмотрела на Сугино.

— Какой неосторожный! Хорошо, что дяди нет дома, а если бы был… Чуть окно не проломил!

Сугино оглянулся, вытащил из–под плаща листочек и баночку с белым клеем, помазал пальцем края бумажки и наклеил ее на плетень. Все это он проделал не спеша.

— Неосторожный какой, — прошептала Сумико. — На глазах у всех!

Сугино подмигнул ей:

— Вчера принесли из города эту листовку, отпечатали там. Мы уже расклеили ее на дороге и в поселках. Значит, придешь?

Он протянул Сумико листочек и отошел от плетня. Сумико спрятала листовку в рукав и задвинула створку. Немного спустя за окном послышались голоса. Сумико посмотрела в дырочку. У плетня стояли женщины и разглядывали листовку.

— Кто–то наклеил эту бумажку даже на красной машине сзади, — сказала жена Хэйдзо. — Сейчас полицейские соскребывали.

— Вот за это их ловят и запихивают в свиной ящик, — сердито сказала жена Кухэя. — А им наплевать. Прямо сумасшедшие!

Она плюнула. Потом оглянулась и, послюнив палец, провела им по бумаге — поправила отклеившийся край листовки. Пошептавшись между собой, женщины пошли в сторону площадки.

Сумико вытащила смятый листочек из рукава и положила на цыновку, чтобы расправить, но, услышав шаги у двери, быстро засунула бумажку под колено. В дверях стоял дядя, держа руки на пояске. Он нахмурился и оттянул вниз углы рта.

— Мне сегодня надо пойти к доктору, — сказала Сумико. — В прошлый раз сказал, чтобы я сегодня пришла.

Дядя молча снял сандалии и уселся перед Сумико, скрестив ноги.

— Сейчас видел эту женщину из города и узнал все. Оказывается, ты в лечебницу Аримицу ходила только один раз. Врала мне все время. — Он затряс головой и крикнул тонким, срывающимся голосом: — Все знаю! Вчера твою подружку Яэко полицейские застукали около школы… расклеивала бумажки. Допросили ее и сейчас привезли домой и сдали отцу. Он ее так отодрал, что она сейчас валяется во дворе. Не может встать. Оказывается, она спуталась с красными. И ты, наверно, тоже шлялась на сборища. Говори все! Что спрятала? Давай сюда!

Сумико наклонилась вперед, положив руки на колени, но дядя с силой толкнул ее, и она упала на бок. Он схватил листочек.

— Вот эта самая листовка… — Он закивал головой. — Везде расклеили. Откуда принесла?

— Кто–то в окно бросил. Не знаю.

— Врешь! — Он вытащил из–за пояска трубку и замахнулся. — Говори, куда ходила?

Сумико закрыла голову руками.

— Будешь говорить?

Он ударил ее трубкой по руке, но не сильно. Потом схватил за волосы и дернул. Сумико крепко обхватила голову руками и повалилась на цыновку лицом вниз.

— Наверно, ходила на собрания красных и слушала их вожака.., Вот этого… — Он ударил трубкой по листовке, лежавшей перед ним. — Это наверняка вожак. Поэтому подписывает листовки и плакаты. Его скоро сцапают. Говори, кто тебе дал?

Не дождавшись ответа, ударил ее трубкой по спине.

— Ты знаешь этого вожака? Его все равно скоро словят. Видела его? Не будешь говорить? Отлуплю!

Она прижалась лбом к цыновке, прикрыв руками голову. Через некоторое время она чуть–чуть приоткрыла один глаз и украдкой посмотрела на дядю. Он сидел с закрытыми глазами, держа в руке трубку: ждал ответа.

Перед ней лежала бумажка. На ней что–то нарисовано. Сумико слегка повернула голову. На бумажке изображена девочка с сумкой через плечо, в ее руку воткнут шприц, от него шланг к танку. А сбоку написано: «Ни одной капли крови! Ваша кровь — горючее для войны! Защищайте мир!» И подпись: «Кацу Гэнго».

Сумико открыла глаза шире. Так и было написано: «Кацу Гэнго». Она крепко прижала рукава к покрасневшим щекам.

— Кто этот Кацу Гэнго? — крикнул дядя. — Знаешь его? Говори!

Она подняла голову, выпрямилась и положила руки на колени.

— Если не скажешь, прибью! — Дядя показал на алтарик, на котором стояли фотографии. — Проси прощения у родителей. Не стыдно тебе?

Сумико посмотрела ему прямо в глаза.

— Я ничего плохого не делала, мне не стыдно.

— Что–о? — Он приоткрыл рот и тяжело задышал. Потом завопил тонким голосом: — Рассуждаешь еще, дрянь!

Он замахнулся, но на этот раз она не закрыла голову руками, а продолжала сидеть прямо.

Поднятая рука дяди застыла в воздухе. Он медленно опустил руку.

— Твое счастье, что ты больная. А то бы излупил тебя. Не хочешь говорить, не говори. Будешь раскаиваться. С сегодняшнего дня ни шагу из дома одна. Только вместе со мной.

Он закурил трубку и лег на спину. Сумико сидела неподвижно, не сводя глаз с листовки.

Восковку использовали ту самую, только прибавили буквы. Написал кто–то неизвестный. Это не почерк Рютяна. Чей же? Может быть, Кантяна или Сугино? Или кого–нибудь из городских? А на танке написаны четыре иероглифа: «империализм». Это почерк Яэтян. Наверняка ее. У первого иероглифа хвостик загнут влево и с нажимом; Яэтян всегда так пишет. А в верхнем углу черное пятно. Кто–то оставил след пальца, очевидно прижал восковку, когда клал ее на доску. Это совсем не годится. Хорошо еще, что размазал: поэтому отпечатку нельзя будет узнать, чей палец, но все равно так нельзя делать. Неужели не заметили на пробном листе? Надо было осторожно соскоблить с восковки или поднести зажженную спичку к восковке, чтобы заровнять отпечаток. Так торопились, что даже не успели убрать пятно. Это не годится…

Дядя скомкал листовку и засунул за пояс.

— Этого вожака скоро схватят и передадут куда надо, а там… — он повертел кулаком, — там он выхаркнет все… назовет всех подручных, и всех зацапают. И тебя тоже. Пощады не жди!

Он приподнялся, морщась от боли, и стал растирать себе плечо. Сумико подсела к нему и начала массировать ему плечи и спину.

— Все пошли сдавать кровь, — пробормотала она. — На этот раз будут платить деньги.

Дядя фыркнул.

— Как же… станут они платить! Вместо денег дают крашеное куриное перышко… носить на груди. Почетный значок. Поэтому никто не соглашается давать кровь, стоят кругом и глазеют. Только две служанки из дома Сакума дали… Скоро будут ходить по домам и уговаривать.

— К нам тоже придут?

— К нам незачем приходить. Моя кровь не годится, а твою побоятся взять.

— Значит, никто не хочет давать кровь? — спросила Сумико, поглаживая его спину. — Наверно, все видели эту листовку.

Дядя покосился на нее и, сбросив ее руку с плеча, лег на пол.

— Больше никуда тебя не пущу. И никого не буду пускать в дом. А если придет Яэко, я ей всыплю.., А к доктору в город пойдем вместе.

— Доктор Аримицу сказал, что не будет лечить, потому что у меня жетон. Дядя хочет потащить меня к иностранцам?

Он ничего не ответил и, подложив руку под голову, закрыл глаза.

— Сумитя–ян! — раздался голос Инэко со двора. — Сумитя–ян!

Дядя встал и, подойдя к двери, сказал:

— Сумико сильно провинилась и будет сидеть дома. И ты с Сумико больше не разговаривай!

Он с шумом задвинул дверь.

Сидеть у окна было запрещено. И подходить к нему тоже. Окно должно быть закрыто плотно. Выходить во двор разрешалось только для стирки и сушки, мытья посуды и прочих работ, но разговаривать с кем бы то ни было запрещалось. За пределы двора можно было выходить только с дядей. Они ходили вместе работать на огороды Сакума и ухаживать за рисовой рассадой. А когда Сумико ходила за водой в долину, дядя усаживался на пригорке над водоемом и не спускал с нее глаз.

Пошли дожди, и жизнь в неволе стала совсем невыносимой. Как–то раз ночью, когда Сумико сидела у порога и чинила дядину соломенную накидку, за плетнем послышалось щелканье и попискиванье. Дяди дома не было. Но из–за плетня со стороны соседнего дома сейчас же показалась голова матери Инэко. Уходя из дому, дядя поручал матери Инэко или бабушке сторожить Сумико.

Иногда над плетнем всплывало лицо Инэко. Она молча прикладывала рукав к глазам, затем делала вид, что выжимает рукав, и тыкала себя в грудь. Это означало, что ей тоже запретили выходить из дому и она часто плачет. Но она все–таки ухитрялась каким–то образом держать связь с внешним миром. Улучив удобный момент, когда дядя Сумико покупал соль у разносчика, она бросила к ногам Сумико бумажку, скатанную в шарик.

Записка была написана карандашом, все буквы валились на правый бок:

Наступил сезон дождей, прошу беречь себя. Как здоровье? Не падай духом. Все очень сочувствуют тебе и Инэтян. У меня теперь работают (несколько букв было замазано краской). Иногда работаем до утра. Вышел номер «Нашей земли», и скоро выйдет второй номер «Кормового весла». Из Токио, Нагоя, Осака, Кобэ и других мест прислали приветы. Нас всех потрясла беда, случившаяся с Яэтян. Отец Яэтян попался на удочку Барсука–Санта. Барсук напугал отца, будто бы Яэтян скоро посадят в тюрьму, а его самого затаскают по судам, и поэтому нужно скорей отправить Яэтян куда–нибудь. Отец Яэтян сдуру поставил печатку на бумажке, на которой было написано, что он просит Барсука взять Яэтян на воспитание. Барсук обещал дать деньги, но потом отказался, сказал, что Яэтян бракованная, потому что у нее на пояснице шрам. В общем Яэтян продали даром. Мы боялись, что ее ушлют куда–нибудь далеко, но только что узнали, что Барсук сплавил ее на фабрику консервных банок в нашем городе. Сейчас эта фабрика делает бидоны для напалмовых бомб. Яэтян живет в общежитии работниц, их никуда не выпускают, после работы отбирают одежду и сандалии. Яэтян продали на шесть лет. Связь с Яэтян установим (несколько букв замазано). Полиция произвела обыск в доме учителя Акаги, перевернула все цыновки, сдирала даже черепицы на крыше. Но учитель и дедушка уже до этого перебрались в другое место. Их ищут, чтобы арестовать за антивоенную агитацию.

Скоро устроим прогулку в горы — собирать папоротник. Будут участвовать ребята из всех поселков и окрестных гор. Почти половина членов клуба «Четыре Эйч» тоже пойдет с нами. Сейчас готовимся. Надо успеть до посадки риса. Сбор крови в нашем районе провалился с треском. Кацу Гэнго развил бешеную энергию. В течение последних пяти дней изготовил сто с лишним больших плакатов, отпечатал шестьсот листовок, сочинил и отпечатал три брошюрки и успел расклеить листовки во всех окрестных деревнях. И все это в течение пяти дней! Молодец! Потому что у него тысяча рук, как у богини Сендзюканнон.

Очень беспокоюсь о тебе. Много раз подходил к плетню днем и ночью (несколько букв замазано), сквозь дырочку в окне (несколько букв замазано). Около нашего шалаша все время трещит цикада (замазано несколько строчек).

Не трогай шею. Прости за плохой почерк. Кланяюсь. Светлячок.

Посадку риса закончили в срок — до окончания дождей. Всех работавших на господских участках позвали в усадьбу Сакума. Мужчины стали мыться во дворе около амбара в двух больших деревянных ваннах. После мужчин, сменив воду, помылись женщины. Потом все пошли на кухню и сели в несколько рядов полукругом у печи. Старшая служанка положила на полочку над печью пучок рассады, облила его рисовой водкой и обсыпала мукой, затем отвесила земной поклон — призвала богов благословить только что посаженный рис и ниспослать дому господина Сакума и всем присутствующим благоденствие и процветание. После этого перед всеми поставили подносы с фляжками сакэ и чайными чашками и подали холодную лапшу и консервные баночки с водорослями в сладком соусе.

Дядя Сумико быстро опьянел и, захлопав в ладоши, стал выкрикивать разные слова. Хэйскэ и еще несколько парней спустились на земляной пол и начали приплясывать, размахивая руками и шлепая себя по бокам. Они тоже были совсем пьяны.

Служанки принесли патефон и поставили пластинки. Пели по очереди мужчины и женщины сдавленными и завывающими голосами под звуки сямисена и флейты. Напевы были очень грустные. Дядя Сумико, уронив голову на грудь, стал вытирать глаза. Все стихли, когда появилась старая госпожа Сакума в голубом халате с белыми узорами, с черным поясом.

Она объявила, что завтра с утра можно приходить за вознаграждением — деньгами или продуктами, и приказала служанкам угостить мужчин заграничными сигаретами, а женщинам дать по бутылочке жидкого мыла для мытья волос. Потом, улыбнувшись, попросила всех не торопиться, повеселиться как следует и, шевельнув подбородком вместо поклона, ушла в сопровождении старшей служанки и старика приказчика.

Сумико с трудом разбудила дядю, прикорнувшего между кадками для риса, и отвела домой. Он, не раздеваясь, растянулся на цыновке и сразу же захрапел. Сумико вышла во двор, чтобы развесить на дереве у калитки соломенные лапти. Из–за плетня высунулась голова.

— Скорей подойди сюда! — шепнула Инэко. — У нас нико»го нет, пошли к Кухэю, а бабушка спит. Сумитян, ничего не слышала?

— А что?

Инэко закрыла лицо руками и всхлипнула. Сумико подошла к ней и дернула за плечо.

— Говори скорей, плакать будешь после!

— Как в тюрьме сидим… никуда не пускают… а тут разные вещи случились… — заголосила Инэко.

— Тише! Говори скорей!

Инэко вытерла глаза и зашептала сквозь плетень:

— Произошло вот что. За день до начала посадки риса все пошли на Двугорбую и Тоннельную горы собирать папоротник, а на обратном пути, когда проходили мимо Обезьяньего леса, увидели, что на столбах появилась проволока. Ребята начали сдирать проволоку. В это время из леса появились полицейские. Они сразу же бросились на парней, пустив в ход дубинки, началась потасовка. Сугино кинулся разнимать дерущихся, но его схватили полицейские и посадили в машину. Арестовали еще несколько парней. А вчера староста сказал,  что скоро полиция устроит облаву во всех поселках и окрестных горах, чтобы выловить всех красных.

— Значит, и Рютяна и Ясаку… — Сумико начала щипать шею, — всех могут забрать.

Инэко привалилась к плетню и стала биться головой.

— А мы сидим, как в тюрьме… ничего не знаем… ничего!..

Сумико тоже прильнула лицом к плетню и тихо заплакала.

Поздно ночью пошел сильный дождь и поднялся ветер. Брызги ударялись об оконную бумагу. Сумико проснулась, вышла во двор и сняла с дерева лапти. После этого долю не могла заснуть. Болели распухшие ноги, начался зуд в плече.

Наконец она задремала. Очнувшись, она услышала сквозь шум дождя пощелкивание и свист. Она подползла к окошку и приложила глаз к щелке, но ничего не увидела. Свист повторился. Тогда она осторожно отодвинула створку, струя ветра ворвалась в комнату. У плетня стоял кто–то, накрывшись с головой плащом.

— Это я… Матао, — прохрипела фигура. — Не можешь завтра прийти на гору? Работы по горло…

— А Рютян где? Схватили?

— Его вызвали в город и дали на время другую работу. А нам нужно печатать… Кажется, собираются расширять базу.

— Выйти не могу… не пускают.

Дядя громко всхрапнул и зашевелился. Сумико застыла у окна, приложив руку ко рту.

— Так и будешь сидеть? Боишься ослушаться? На словах бойкая, а на деле… — Матао махнул рукой. — Баба есть баба.

Он еще раз махнул рукой и, отойдя от плетня, скрылся в темноте. Сумико задвинула створку и легла, уткнувшись лицом в подушку. Где–то сонным хриплым голосом пропел петух. Вдруг загрохотали самолеты. Они пролетели совсем низко, как будто над самой крышей. Дядя перестал храпеть, что–то пробормотал и стал почесываться. Он, видимо, проснулся. Сумико посмотрела на окно. Уже начинало светать. Шум дождя продолжался.

— Дядя, — тихо сказала она. — Мне надо пойти к доктору. У меня болит.

— Что болит? Пятна проступили? — испуганно спросил дядя, приподнявшись на локте.

— И плечо болит, и ноги… и внутри все болит. Больше не могу…

— Завтра пойдем вместе.

— Я пойду одна.

— Одну не пущу. Спи. Утром пойдем вместе.

Сумико села на постели.

— Мне можно выходить одной из дому? Я больше так не могу… как в тюрьме.

— Ты что? Спросонья болтаешь что–то… спи.

— Я больше не могу терпеть. Мне надо пойти завтра одной. Дайте мне сандалии.

— Спи! — крикнул дядя. — Молчи! А то ударю.

— Пойду босиком.

— Отлуплю! — Дядя ударил кулаком по цыновке.

Сумико встала и надела поверх ночного халатика второй халат.

— Ложись сейчас же! — заорал дядя. — Лупить буду!

Она молча надела шаровары и причесала волосы. Дядя вскочил и ударил ее по щеке. Она покачнулась, но удержалась на ногах и пошла к двери.

— Куда идешь? Обалдела, что ли?

Он схватил ее за рукав, но она с силой оттолкнула его и вышла босиком во двор. Дядя схватил бамбуковые грабли и выглянул в дверь. Сумико уже сидела посередине дворика, прямо на земле, подобрав под себя ноги и положив руки на колени.

— Ты что, рехнулась? — Он взмахнул граблями. — Иди домой и ложись. Заболеешь… и умрешь.

Она подняла голову и громко, раздельно произнесла:

— Сумико будет сидеть здесь и не будет двигаться до тех пор, пока дядя не разрешит выходить из дому одной.

Он, приоткрыв рот, уставился на нее. В предрассветных сумерках разглядел ее лицо: крепко сжатые губы и закрытые глаза. Волосы были уже совсем мокрые.

— Иди домой, промокнешь, — сказал он ласково. — Не дури.

Сумико вытерла лицо рукавом и поправила ворот халата.

— Не пойдешь?

Он топнул и швырнул грабли прямо в нее. Грабли ударились о ее колени. Она поморщилась, но не шевельнулась. Сидела неподвижно, упираясь руками в колени. Он снял с гвоздика соломенную накидку и бросил ей. Сумико накинула плащ на плечи, поправила халат и снова положила руки на колени.

— Уже совсем промокла, — сказал он тихо. — Простудишься. Иди домой.

Она молча мотнула головой.

— Ну и сиди, пока не околеешь! — Он с шумом захлопнул дверь.

К утру дождь ослабел, но небо не прояснялось, попрежнему было обложено тучами. Дядя вышел из дому, не спеша помылся у кадки и, не глядя в сторону Сумико, буркнул:

— Иди покушай.

Она не ответила. Дядя вошел в дом, оставив дверь открытой. Немного спустя снова вышел, выплеснул воду из котелка и налил новую.

— Где соль? — спросил он.

— В горшочке на верхней полке, — ответила Сумико. — Только осторожно, там бутылочка с жидким мылом.

Дядя несколько раз выходил во двор: мыл соленую редьку, полоскал чашку и котелок, чистил свои шаровары, но больше не заговаривал с Сумико. Потом надел зонт–шляпу, накинул на плечи кусок рогожи и, засунув за пояс серп, вышел за калитку.

Дождь прекратился. Сумико сняла накидку с себя и постелила на мокрой земле, постояла немного, прошлась по дворику, заглянула в дом. Бутылочка с жидким мылом стояла на полке — дядя не свалил ее. Сумико вернулась к накидке, лежащей на земле, и села лицом к дому.

Сзади скрипнула калитка, и чей–то мужской голос спросил:

— Куни–сан дома?

— Ушел, — ответила Сумико, не поворачивая головы.

Она услышала покашливание и удаляющиеся шаги. В углу дворика возле кадки для дождевой воды прыгала маленькая лягушка. На деревьях в соседнем дворе зачирикали птички. Оттуда пахнуло чем–то вкусным. Вероятно, жарили что–то на бобовом масле. Сумико проглотила слюну. Волосы на голове высохли. Шаровары, прилипшие к ногам, тоже стали подсыхать. Высоко–высоко в небе пролетели птицы, построившись, как самолеты. Всего девять птиц, одна из них немного отстала. Пролетели, не шевеля крыльями, совсем беззвучно.

Сумико окликнули — голос бабушки Инэко:

— Дядя дома?

— Ушел, — ответила Сумико, смотря вверх.

— А ты что делаешь? Молишься?

За плетнем зашептались. Раздался голос Инэко:

— Сумитян, ты что? Почему сидишь?

Сумико ответила не оборачиваясь:

— Сказала дяде… решила сидеть, пока дядя не станет меня пускать. До тех пор буду сидеть вот так.

Инэко вскрикнула и захлопала в ладоши.

— Ой, как здорово! Как здорово! Когда начала?

— Ночью.

За плетнем опять зашептались, спустя некоторое время недалеко от Сумико упал бумажный мешочек. Сумико взяла грабли и подгребла мешочек к себе. В нем оказались шарики из пшенной каши и две маринованные сливы. Сумико с удовольствием съела подношение.

За плетнем началась какая–то возня, и послышался сердитый голос отца Инэко. Раздался звук пощечины.

— Сумитян, я тоже!.. — крикнула сдавленным голосом Инэко.

Повидимому, ей зажали рот рукой и втащили в дом. Сумико посмотрела на небо. Тучи шли со стороны моря. Наверно, скоро опять пойдет дождь. Мимо плетня пробежали мальчишки с бумажным змеем. Стала затекать нога. Сумико вытянула ногу и потерла ее. Услышав сзади голоса, она села, подобрав под себя ноги.

— Всыпать ей надо как следует! — сказал мужской голос. — Дурит. Нечего смотреть!

Сумико стала медленно считать про себя, отсчитывала только вдохи, пропуская выдохи. Когда отсчитала до ста двадцати трех, стукнула калитка. К Сумико подошел дядя и тихо сказал:

— Ну, идем… срамишь меня. Все смеются.

Она промолчала.

— Иди домой, — шепнул дядя. — Проголодалась?

— Ничего не буду есть, — ответила Сумико. — Упаду… все равно не буду. Умру.

Дядя вошел в дом. За плетнем послышались женские голоса:

— С ума сошла!

— Сидит с ночи. Бесстыдница какая!..

— Дура! — крикнули мальчишки. — Пикадон!

В щеку Сумико попал комочек грязи. Еще что–то бросили в спину, потом в голову.

— Пошли отсюда! — крикнула женщина — голос матери Инэко.

Мальчишки убежали. Сумико вытерла рукавом лицо и волосы. Она отсчитала еще девяносто три. Во двор вошла жена Кухэя и, подойдя к двери, сказала:

— Куни–сан, прости ее… больная ведь.

Дядя ответил ей что–то сердитым голосом.

— Не жалеет совсем, — пробормотала жена Кухэя. Она подошла к Сумико. — А ты тоже не упрямься… нехорошо так. Попроси прощения.

— Я ничего плохого не делала, — ответила Сумико.

— Иди домой, дядю надо слушаться.

Постояв немного, жена Кухэя поцокала языком и вышла за калитку.

Весть о ее сидении распространилась по всему поселку. У плетня все время стояли люди и оживленно обсуждали событие. Одни жалели девочку: уж если решилась на такое — значит, довели до этого; другие ругали: за такое непослушание надо хорошенько отодрать, чтобы запомнила на всю жизнь.

Вначале Сумико прислушивалась к разговорам, потом перестала. Пошел дождь. Часть зрителей разошлась, но, судя по шушуканью у калитки, кое–кто еще остался. Сумико набросила накидку на голову, но через некоторое время сняла ее и расстелила под собой, так как лужа в углу дворика стала постепенно приближаться к ней.

— Сумитян, пересядь поближе к дереву, — посоветовала бабушка Инэко.

К ногам Сумико упал бумажный сверток. На этот раз ее угостили несколькими картофелинами и ломтиками соленой редьки. Лужа уже дошла до ее подстилки. Сумико снова начала считать, но сбилась. Начала снова и опять сбилась. Тогда стала повторять в уме таблицу умножения. Когда дошла до семью восемь, во двор вышел дядя.

— Ну, хватит. Иди домой, — сказал он спокойным голосом. — Заболеешь.

— Дайте сандалии, — сказала Сумико.

Он подошел к ней и, схватив за ворот халата, потащил к двери. Она стала отбиваться и упала на землю. Дядя ударил ее по щеке, продолжая волочить по грязи. У порота она вырвалась и, получив пинок сзади, упала прямо в лужу. Он схватил грабли и, подскочив к ней, стал бить ее по спине.

— Ой, убьет! — взвизгнула какая–то женщина. — Нельзя же так…

— Как собаку мучает, — крикнула другая, — противно смотреть! У нее сейчас начнется эта самая горячка…

— Не твое дело! — гаркнул дядя. — Уходи!

Женщины громко загалдели. Дядю обозвали душегубом и извергом. Кто–то предложил пойти к старосте или привести полицейского. Дядя бросил грабли на землю и ушел в дом. Сумико поднялась, подобрала накидку и грабли и уселась подальше от лужи.

— Лучше уйдите все, — сказал мужской голос. — Не наше дело. Вы стоите здесь, поэтому девчонка упрямится… А как уйдете, все уладится.

— Правильно, не мешайте, — сказал другой мужской голос. — Девчонка совсем промокла и скоро перестанет дурить.

Зрители стали расходиться. Сумико опять начала считать, но все время сбивалась. Цифры путались в голове. Она устала щипать себе шею и, опустив руки, начала растирать ноги. Через некоторое время дядя приоткрыл дверь.

— Сейчас пойдет сильный дождь. Наверняка сляжешь… — тихо сказал он. — Иди сюда. Ведь я для твоей же пользы… Ты же для меня дочь, — он скривил рот и вытер пальцем глаза. — Я не хочу, чтобы тебя схватили… перед твоими родителями дал клятву беречь тебя…

Он подошел к ней и вытер рукой ее голову.

— Нельзя же так упрямиться. Жалею тебя, поэтому берегу… а то пропадешь. Красные погубят тебя… — Он наклонился к ней. — Ну, пойдем, поешь и отдохнешь.

Сумико молча посмотрела на него и мотнула головой. Не дождавшись ответа, он вытащил из–за пазухи утиралыник, накинул на ее голову и ушел в дом.

Сумико крепко стиснула зубы, закрыла глаза и снова стала щипать шею и считать. Уже вечерело. Дождь начал стихать. Она услышала сзади приглушенный голос:

— Сумико–сан, что с вами? — Это был голос Таками. — Что случилось?

Сумико зажала руками уши.

— Я выздоровею и буду жить. Уходите.

Дядя приоткрыл дверь и посмотрел на небо. Он что–то сказал, но Сумико продолжала сидеть, зажав уши руками. Уже совсем стемнело. Пошел моросящий дождь. Сумико оглянулась: никого у плетня не было, все разошлись. Инэтян тоже не показывалась, ее, по–видимому, заперли. Около граблей лежал маленький сверток. Кто–то подбросил, когда она сидела с закрытыми глазами. Внутри свертка была маленькая коробочка, завернутая в вощеную бумагу, а в коробочке какие–то белые шарики. Сумико взяла в рот несколько шариков. Сладковато–кислые и пахнут лекарством. На коробочке что–то написано, но нельзя разобрать в темноте. Дядя не зажигал огня в доме, очевидно не нашел спичек. Они были на нижней полке, в баночке с отрубями.

Услышав шорох за плетнем, Сумико вздрогнула. Дядя уже лег спать, она сидит одна. Кто–нибудь войдет во двор и схватит ее. Или вдруг появится оборотень или привидение. Что–то опять зашуршало. Сумико втянула голову в плечи и, приложив пальцы левой руки к ладони правой, быстро прошептала: «Мариситен Мондзюбосацу». Шорох сейчас же прекратился. И вдруг из темноты донесся приглушенный голос:

— Молодец, Сумитян! Держись!

Около нее упала соломенная накидка, затем бумажный кулечек. Послышались удаляющиеся шаги. Она подняла накидку и набросила на голову. В кулечке были кусочек жареной рыбы, рис, скатанный в шарик, и несколько леденцов. Сумико съела все и похлопала себя по щекам. Потом подошла к кадке и выпила воды из деревянного ковшика. Это не Рю–тян, не его голос. Кто же? Может быть, Матао? Или Кантян? Голос совсем незнакомый.

Вдали прогудела машина. Сумико долго прислушивалась, но больше ничего не было слышно. Вероятно, машина повернула обратно, в сторону шоссе. Послышались шаги у калитки и шопот:

— Сидит еще.

— Просидит до завтра. Отчаянная девчонка!

— Недаром тогда уцелела.

Они рассмеялись и ушли. В доме зажегся огонь. Открыв дверь, дядя сказал сонным голосом:

— Иди спать. Завтра поговорим.

Сумико ответила охрипшим, голосом:

— Всю ночь буду сидеть. И завтра тоже буду сидеть. И послезавтра тоже…

Сумико стала поправлять на себе накидку и вдруг упала на бок. Она с трудом поднялась и села. Спустя немного дядя вышел из дому и, шлепая сандалиями по грязи, подошел к Сумико и положил руку ей на плечо.

— Ну, хватит. Я больше не сержусь.

— Мои сандалии… — она чихнула, — и лапти…

— Ладно, дам. — Он похлопал ее по плечу. — Только смотри… будь осторожна. Сейчас опасно, ловят всех.

— Я буду выходить из дому одна. — Она поднесла рукав к носу и чихнула. — Дайте сандалии.

— Сколько ей ни говоришь, не понимает. Заладила одно. Дура! — прошипел он и замахнулся.

В руке у него было что–то, завернутое в тряпку. Но он не ударил ее. Он швырнул ей на колени сверток. Сумико раскрыла сверток, ощупала сандалии и лапти и запихнула за пазуху. Она приподнялась, но ноги у нее подогнулись, и она упала. Дядя подхватил ее и помог подняться. Она пошла, опираясь на грабли, и, войдя в дом, бессильно опустилась на земляной пол. Потом вынула сверток с сандалиями. За пазухой осталось еще что–то. Это была коробочка с кисло–сладкими шариками. Она вытащила коробочку. На ней было написано чернилами: «Таблетки против простуды. Непременно примите. Таками». Она проглотила еще два шарика.

Дядя вышел во двор за накидкой, на которой сидела Сумико. На небе появились звезды. 0н набил табаком трубку и закурил. Когда он вернулся в дом, Сумико уже спала, накрывшись накидкой и положив под голову сверток с сандалиями.

Дойдя до кладбища, Сумико посмотрела в сторону шоссе. Там грохотали машины на гусеничном ходу, похожие на танки. Одни вспахивали землю, другие с помощью щитов, приделанных спереди, передвигали кучи земли, третьи рассыпали щебень. Работа шла на протяжении всего участка от того места, где шоссе соединялось с дорогой на базу, до круглой скалы напротив статуи Дзидзо.

Сумико пошла вниз к насыпи за мостиком, где толпились зрители. При виде Сумико мальчишки зашептались, подталкивая друг друга локтями, и стали хихикать. Сумико показала им спрятанный в рукаве кулак.

В машинах сидели американцы в каскетках и синих комбинезонах, а японцы–чернорабочие заравнивали лопатами земляные кучи на обочинах дороги и подбрасывали щебень в машины. Около них прохаживался нисей с тоненькими усиками, в военной форме и отдавал распоряжения.

Несколько домиков, стоявших среди деревьев у скалы, уже исчезли вместе с деревьями. Жильцов переселили в дощатые бараки, построенные недалеко от дороги. Около бараков под парусиновыми навесами на скамейках, устланных рогожами, сидели американские солдаты. Перед ними стояли японские полицейские в каскетках и темносиней форме, к портупеям у них были привязаны шлемы.

Сзади Сумико тихо разговаривали:

— Широкая дорога будет. Тут больше пяти грузовиков пройдет в ряд.

Скорей похоже на плац, чем на дорогу. Рабочие стали устанавливать высокие белые столбы по краям дороги. Сумико сбежала с насыпи и, юркнув за деревья, спустилась в лощину.

В шалаше она застала Ясаку и угрюмого Хэйскэ. Ясаку вскочил, движением головы откинул волосы со лба и произнес нараспев:

— Смотрите на эти хрупкие руки, порвавшие тяжелые цепи тысячелетнего гнета! Смотрите и восхищайтесь! Поздравьте ее с победой! Моя кисточка бессильна воспеть эту девушку… поэтому я ломаю свою кисточку…

Хэйскэ тоже поздравил ее: кивнул и пошевелил губами, изображая улыбку. Они готовили номер «Нашей земли». Теперь этот журнал печатали уже в количестве ста экземпляров и распространяли для кругового чтения не только в поселках и среди лесорубов окрестных гор, но и в деревнях за рекой.

— А я думала, здесь… Матао, — сказала Сумико. — Он приходил за мной.

Ясаку, приставив руку ко рту, шепнул:

— Матао сегодня на собрании в городе, Рюкити тоже пошел туда. Сказал, что переночует там. А Матао будет завтра печатать второй номер «Кормового весла», они уже получили гарибан. Мы послали к нему Инэко с бумагой и краской.

— Инэтян? — удивилась Сумико. — Инэтян тоже выпустили?

Ясаку откинул голову и засмеялся.

— Как только узнала, что Сумитян победила, подняла такой вой и стала так колотиться головой о пол, что ее просто вышвырнули за ворота. Плохо только с Яэко. — Он вздохнул. — Никак не можем связаться с ней, у них там настоящая тюрьма.

— Бедная Яэтян, — прошептала Сумико.

Ясаку пошевелил острым носикам и подмигнул:

— Пригодились накидка и угощение?

Это Ясаку–сан принес? — Сумико поклонилась. — Спасибо.

Он замахал руками:

— Это вовсе не я. — Он приставил руку ко рту: — Это… Кацу Гэнго.

Сумико подняла брови, улыбнулась и еще раз поклонилась. Она стала просматривать напечатанные листы. Вначале шло стихотворение о борьбе жителей деревушки Утинада в префектуре Исикава против американского полигона — о том, как крестьяне и их жены сели на дорогах, не пропуская грузовики со снарядами, и как на помощь крестьянам пришли из городов отряды рабочих и студентов.

После стихотворения шел очерк. В нем рассказывалось  о событиях на крохотном островке Осима, у полуострова Кии. Узнав о том, что на их островке аме хотят построить радарную станцию, местные жители сели на берегу, сплели руки и не пропустили аме. На помощь жителям Осима прибыли железнодорожники с красными флагами.

— У нас тоже начали что–то делать, — сказала Сумико. — Уже вспахали дорогу.

Ясаку привстал и поднял руку:

— Удар внезапный враг нанес, как будто в ухо спящему брызнули водой. И заполыхает пламя гнева… по всей стране…

Хэйскэ прыснул и низко наклонился над гарибаном. Ясаку покосился на Сумико и, заметив, что она тоже закусила губу, заговорил обычным голосом:

— Помнишь, тогда на собрании учитель Акаги предупреждал насчет наступления «Инолы»? Оно началось. Мы должны дать отпор! Поэтому будем печатать в «Нашей земле» и «Кормовом весле» стихи и очерки о том, как дерутся патриоты в Утинада, на Осима и в других местах. Пусть местные жители пойдут по их пути. Деревенский староста и председатель деревенского муниципального совета вчера поехали в город для переговоров с чиновниками, приехавшими из Токио. Посмотрим, что будет дальше…

Рюкити вошел в шалаш без всякого сигнала.

— Сумитян!.. — Он остановился у входа и испуганно посмотрел на нее. — Похудела как… Я видел Матао на собрании, он мне сказал…

Он вытер совсем мокрое лицо утиральником, засунутым за пояс.

— Рютян тоже… совсем черный стал. — Она улыбнулась и наклонила голову набок. — Совсем обуглился…

Ясаку пошевелил носом — стал совсем похож на лисичку.

— Ты же сказал, что будешь ночевать в городе. — Он подмигнул и посмотрел на Сумико. — Мы тебя не ждали…

Рюкити ничего не ответил. Он подошел к бочонку и стал жадно пить воду.

— Все напечатали? — спросил он у Ясаку. — Сейчас придет сюда Цумото.

— Остались только письма читателей и рекомендательный список литературы.

— Надо вставить сообщение насчет Такеда Юкио. Памяти борца…

Ясаку вскочил и схватился за волосы. Сумико вскрикнула:

— Умер?

— Умер, — сказал Рюкити. — В доме предварительного заключения. Сказали — от чахотки…

Он сел на солому рядом с Сумико и, опустив голову, протяжно вздохнул. Все молча смотрели на него.

— А Сугино?.. — тихо спросил Ясаку.

— Сугино выпустят, — сказал Рюкити. — Полиция объявила, что всех, кто дрался тогда в лесу, выпустят. Они не хотят сейчас будоражить народ, потому что начинают расширять базу. Пока неизвестно, остановятся ли у круглой скалы, или пойдут дальше. — Помолчав немного, он добавил: — А учителю Акаги и дедушке придется зарыться еще глубже, их ищут вовсю.

Когда Сумико собралась домой, Рюкити сказал, что одной ей итти нельзя. Солдаты с базы шныряют все время по шоссе, ездят даже ночью. Итти одной по лощине около шоссе опасно. Можно было бы пройти по другой тропе — через долину перед Черепашьей сопкой. Но здесь придется переходить ущелье по висячему мосту, а проделывать это в темноте опасно.

Пошептавшись с Ясаку и Хэйскэ, Рюкити сказал:

— Иди через лощину. Тебя проводит Хэйскэ. На минутку…

Он кивнул ей, и они вышли из шалаша.

— Вот что… — Он откашлялся в ладонь. — Слушай хорошенько. Теперь дело пойдет всерьез, начнем бороться по–настоящему. Будет очень опасно. Поэтому, может быть, тебе… — Он запнулся и, помолчав немного, продолжал: — Если схватят, будет трудно стерпеть все. Даже мужчинам. Поэтому надо хорошенько подумать. Может быть, на некоторое время… Сумитян останется в стороне. Так лучше будет.

Она посмотрела на него исподлобья:

— Значит, Рютян… — Не договорив, она повернулась к нему спиной и приложила рукав к лицу. Ее плечи стали вздрагивать.

— Сумитян, не надо обижаться. — Он притронулся к ее плечу. — Боюсь за тебя, только поэтому…

Она вдруг упала ничком в траву и громко заплакала. Из шалаша высунулись две головы. Рюкити сел на корточки рядом с Сумико и шепнул:

— Я говорил с Кантяном. Он тоже считает так…

Сумико зарыдала еще громче. Ясаку вышел из шалаша.

— Тише! Услышат внизу, — шепнул он.

Плач мгновенно прекратился. Она лежала молча, не двигаясь. Потом молча поднялась, отряхнула шаровары и быстро пошла вниз. Рюкити бросился за ней и, догнав, схватил за рукав. Она вырвалась и повернулась к нему. Она тяжело дышала и вздрагивала.

— Меня сделали калекой… — Она ткнула себя пальцем в плечо. — Я хочу бороться, я не боюсь!

Она задохнулась и поднесла руку к горлу. По ее лицу текли слезы. Увидев приближающегося Хэйскэ, она быстро вытерла щеки.

— Пошли! — буркнул Хэйскэ, проходя мимо.

— Я думала, Рютян умный, — она повела головой и всхлипнула, — а Рютян дурак!

Он опустил глаза и тихо сказал:

— Я дурак.

— Первый в мире дурак! — Она топнула ногой и пошла за Хэйскэ.

Они спустились с горы и прошли вдоль водоема к насыпи около шоссе. За насыпью стояли новенькие столбы, их освещал прожектор, установленный на крыше крайнего барака. На одном из столбов была прибита квадратная доска с большими черными буквами: «KEEP OUT»; и сбоку иероглифы: «Проход воспрещен».

— Закрыли дорогу, — пробормотал Хэйскэ. — Теперь в город придется топать кругом, через Куротани. Втрое дальше.

Из–за дуба у дороги появился японский полицейский. Шлем у него был низко надвинут на глаза, в руках — дубинка. Он пошел вразвалку, остановился у столба, широко расставил ноги и, закинув руки за спину, стал вертеть дубинкой.

Деревенский староста и председатель деревенского муниципального совета виделись в городе с чиновником министерства иностранных дел, приехавшим из Токио, и подали ему челобитную от имени жителей трех поселков. В прошении говорилось, что передача американской стороне участка префектурного шоссе от развилки до круглой скалы привела к закрытию прямой дороги в город и это поставило местных жителей в крайне тяжелое положение.

Чиновник обещал передать прошение кому следует и сказал, что ответ будет непременно.

Обо всем этом было написано в извещении, наклеенном на доске у входа в деревенскую управу в Старом поселке.

Но через день на стене управы, на плетнях трех поселков, на телеграфных столбах и деревьях появились листочки с заголовком «Бюллетень № 1 журналов «Наша земля» и «Кормовое весло». В этом бюллетене сообщалось о том, о чем умолчал староста.

Оказывается, токийский чиновник сказал:

«Участок до круглой скалы с самого начала был включен в зону полигона «Кэмп Инола», и этот вопрос вряд ли может быть подвергнут пересмотру. Следует также иметь в виду, что при заключении соглашения о предоставлении американской стороне территорий для полигона предусматривалась возможность проведения в дальнейшем дополнительных строительных работ, необходимых для обеспечения безопасности местного населения. И эти дополнительные работы могут потребовать соответствующих изменений границ «Кэмп Инола».

Вот что сказал чиновник из Токио.

Далее в бюллетене говорилось:

«А в переводе на обычный человеческий язык слова чиновника означают: аме решили расширить военную базу. Это совершенно точно. Но в какую сторону будут расширять, к Старому поселку или к Новому, пока неизвестно. Как только узнаем, известим всех.

Читайте наши бюллетени и тем, кто не читал, рассказывайте своими словами. Не давайте срывать бюллетеней и листовок. За свободу и независимость! За всеобщий мир!»

Эти листочки были содраны деревенскими полицейскими, но многие жители успели прочитать, и тревожная весть распространилась по поселкам.

Теперь Сумико ходила на гору по так называемой задней тропе — со стороны долины перед Черепашьей сопкой. Отправлялась еще засветло. Итти туда было нетрудно, но возвращаться приходилось одной поздно ночью. Никто не мог провожать ее: Рюкити и Ясаку должны были сейчас же нести напечатанные экземпляры в одно место, а Хэйскэ оставался дежурить в шалаше.

Было очень страшно переходить висячий мост в темноте. Веревки качались, скользкие деревянные брусья отстояли далеко друг от друга, и легко можно было оступиться, кружилась голова, замирал дух: вот–вот старые соломенные веревки оборвутся — и полетишь вниз головой в пропасть.

А еще страшней было проходить мимо той скалы с пещерой, из которой мог в любой момент появиться барсук Хандзаэмон, и мимо большого дуба на прогалинке, под которым застрелился киноактер. Каждый раз, проходя мимо этих мест, Сумико складывала пальцы и произносила заклинание.

В шалаше на горе теперь работали три гарибана. Выполнялись заказы не только «Нашей земли» и литературных кружков на Монастырской горе и в Восточном поселке, но и срочные заказы из города — отдела культуры Демократического союза молодежи и других организаций, так как иногда все мимеографы и гарибаны, находившиеся в распоряжении демократических организаций в городе, были завалены работой.

Рюкити взял еще трех помощников — одного парня из «Четырех Эйч», жителя из Старого поселка, и двух парней с Монастырской горы. Они работали в дневной смене, а в ночной смене работали Ясаку, Хэйскэ и Сумико. Работы было по горло.

Сумико теперь не только печатала, но и писала на восковке, а иногда ей еще поручали рисовать заставки. Ясаку принес старые номера газет «Красное знамя» и «Друг крестьянина» и токийских журналов «Новый мир» и «Народная литература», в которых было много разных рисунков. Они пригодились Сумико в качестве образцов. Когда печатали брошюрку «Жизнь патриота Такеда Юкио», написанную Кандзи, Сумико сделала несколько заставок. Эту брошюрку отпечатали в количестве ста экземпляров.

А вскоре ее переиздали в городе, напечатав в типографии и снабдив иллюстрациями–оттисками с рисунков, вырезанных на дереве. Заставки Сумико в эту брошюрку не попали. На обложке значилось: «Текст и рисунки Кацу Гэнго». На этот раз Сумико не удостоилась высокой чести.

Зато Матао удостоил ее заказом: сделать заставку к стихотворению, которое должно было пойти в «Кормовом весле». Стихотворение было довольно длинное. Начиналось оно так:

Как и в те времена, когда крестьяне шли на замки даймио, подняв шесты с кусками рогожи, — так и теперь они несут это знамя, славное мятежное знамя предков!

Но теперь на рогоже выведено тушью: «Мы против баз! Мы против войны!»

Вся страна испещрена военными базами — Кэмп Крофорд, Кэмп Макнил, Кэмп Стилуэл, Кэмп Мур, Кэмп Дрю, Кэмп Хауген, Кэмп Кинг, Кэмп Кейтингтон, Кэмп Инола и прочая и прочая… семьсот с лишним!

А кончалось стихотворение следующими строчками:

…Знамена из рогожи поднялись одновременно — и в рыбацкой деревушке Утинада, и на островке Осима, и в поселках на склонах горы Асама.

И на помощь крестьянам и рыбакам спешат отовсюду отряды солидарности — докеров, железнодорожников, шахтеров, связистов, студентов, сотрудников гарибанных журналов — всех настоящих патриотов.

Их красные флаги развеваются рядом с рогожными знаменами!

Славя сидящим на передовой линии всенародного сопротивления! Каждый обязан скорей, не теряя ни одной минуты, помочь отважным борцам за родину!

Если не можешь поехать на место событий, пошли деньги или вещи или хоть открытку с приветом

по адресу: ПРЕФЕКТУРА ИСИКАВА, УЕЗД КАВАКИТА, ДЕРЕВНЯ УТИНАДА, КОМИТЕТ ДЕЙСТВИЙ.

Скорей, не теряя ни одной минуты!

Пусть слышит весь мир наш голос:

Долой военные базы! Долой войну!

Не дадим повторить Хиросиму!

Сумико сделала к этому стихотворению заставку: взлохмаченный голубь отгоняет самолет, на котором написано: «Инола».

В тот вечер она вернулась с горы раньше обычного. Несмотря на поздний час, в домах горели огни, двери были распахнуты, у плетней и на улице стояли люди. Дядя Сумико тоже не спал. Он сидел на корточках у калитки. Увидев Сумико, он молча встал и прошел в дом.

— Дядя, что случилось? — спросила Сумико.

— Все ходишь куда–то… — прошипел он, ложась на постель. — Догуляешься.

В соседнем дворике тихо пели тоненькими голосами. Сумико заглянула за плетень. Под каштановым деревом в деревянной кадке, наполненной водой, сидели Инэко и Харуэ.

— Иди, вода еще горячая, — сказала Инэко. — Мы разучиваем песню, Харутян уже выучила.

— Арестовали кого–нибудь? — спросила Сумико. — Что случилось?

Инэко пожала плечами. Никто ничего не знает толком. Прибежали мальчишки и сказали, что какие–то машины подъехали к круглой скале и какие–то в белых халатах вместе с японскими полицейскими стали заходить во все бараки по очереди. Услышав крики и плач женщин в бараках, мальчишки испугались и побежали домой. Тогда все пошли вниз, чтобы узнать, правду ли говорят мальчишки. Но около дома тети Отацу уже стояли полицейские и никого не пропустили вниз к мостику. Поэтому ничего не известно, что произошло.

— А к дому Отацу–сан тоже подъехали машины, — сказала Харуэ. — Люди в белых халатах вошли в дом и немного спустя уехали. Говорят, что кого–то убили в бараке…

— А может быть, они начали брать кровь? — сказала Сумико.

Инэко махнула рукой:

— Наверно, они подрались между собой… Сумитян, иди сюда разучивать песню отрядов действий за независимость. Сейчас эту песню поют везде.

Сумико сказала, что очень устала, ей нездоровится, и пошла спать.

Ночь была беспокойная. Несколько раз Сумико просыпалась от шума проезжавших машин. В последнее время они все чаще и чаще стали проезжать через поселок, направляясь в сторону бухты за Черепашьей сопкой. Где–то далеко стреляли пушки. Перед рассветом пролетели самолеты — так низко, что задрожал весь дом, потом опять загрохотали выстрелы, как будто взрывали горы за рекой.

Утром жители поселка узнали, что никакой драки не было и никого не убивали. К баракам подъехали машины с иностранными военными врачами, и всех живущих в бараках стали осматривать. Женщин и девочек осматривали отдельно, у всех взяли кровь на пробу и записали имена. Всем объяснили, что они должны пройти медицинское освидетельствование, так как проживают около самой базы и могут заразить военных чинов дурными болезнями.

Все утро Сумико занималась прополкой на заливных участках Сакума внизу у шоссе. Когда она шла домой, ее нагнала Харуэ, бежавшая со стороны мостика..

— Видела? На бараках наклеили бумажки, — сказала Харуэ. — На доме Отацу–сан тоже.

Они подошли к дому вдовы. На глиняной стене рядом с дверью белела бумажка с черными жирными буквами: «CHECKED» — и под ними три иероглифа: «Прошла медицинский осмотр». А еще ниже: «Нагаи Отацу, 34 лет».

Харуэ шепнула:

— Отацу–сан сама виновата… Пускала их к себе… Поэтому ее проверили, как панпан–девку.

Сумико пристально смотрела на бумажку. Потом повернулась и увидела Отацу, сидевшую с ребенком за спиной на обочине ее кукурузного поля, рядом с участком отца Харуэ. Перед Отацу сидела на корточках маленькая школьная уборщица Отоё и что–то писала на земле, очевидно гадала.

— А к нам, может быть, тоже придут осматривать? — сказала Харуэ и вздрогнула. — Я убегу тогда… Ни за что не дамся!

Сумико подошла к стене и стала ногтем отдирать уголок бумажки. Харуэ вскрикнула:

— Нельзя, нельзя! Отацу–сан оштрафуют.

Они быстро пошли к поселку.

Маленький странный самолет появился совсем бесшумно. Он был красного цвета, без опознавательных знаков. Он быстро приближался со стороны базы, пролетел над Новым поселком, обогнул Каштановую гору, и когда стал спускаться к круглой скале, по нему ударили орудия. Недалеко от бараков застрочили пулеметы, спрятанные между кустами. Среди грохота выстрелов можно было расслышать звуки, похожие на кудахтанье и торопливое покашливанье. У пушек были разные голоса. Красный самолет улетел в сторону моря. На залитые водой поля сыпались осколки, поднимая водяные столбики. Как только прекратилась стрельба, из домов стали выскакивать женщины и дети с тюфяками и узелками — все бежали в сторону кладбища. Жена Кухэя с ребенком за спиной кричала отчаянным голосом:

— Война началась! Война!

Со стороны горы Югэ снова появился самолет, на этот раз обычного цвета, таща за собой длинный хвост из красного полотнища. Снова загрохотали пушки и затарахтели пулеметы. Хвост загорелся, и самолет скрылся в облаках, оставив за собой полоски белого и черного дыма. Через некоторое время опять показался красный самолет. На этот раз по нему стреляли только из пулеметов; он низко пролетел над поселком в направлении Черепашьей сопки, и спустя несколько минут издали донеслись орудийные залпы.

Сумико вместе с другими женщинами отсиживалась под тутовыми деревьями у дома Харуэ. Бабушка Инэко сидела на траве и, поднеся к носу сложенные ладони, скороговоркой читала молитвословия.

Вскоре приехал на велосипеде писарь деревенской управы и объявил всем, что беспокоиться нечего: это была учебная стрельба. Однако тревога не улеглась. Событие обсуждалось жителями поселка до самого вечера. Некоторые не верили, что это была учебная стрельба, говорили, что красный самолет — корейский и что бомб он не сбрасывал только потому, что прилетал для разведки; очевидно, корейцы узнали, что здесь находится военная база, и решили разбомбить ее. Другие утверждали, что этот самолет прилетел из Китая и сбросил где–то неподалеку парашютистов. Они спрятались среди деревьев и ночью начнут действовать.

Спорщики собрались на площадке у флагштока. Внутри круга сидели на корточках старики, позади них — те, кто помоложе, а сзади стояли женщины. Потом пришел из рыбацкого поселка почтовый чиновник и сказал, что красный самолет это самолет–мишень, управляемый по радио. Такие самолеты–мишени употребляются для учебной стрельбы на других береговых полигонах, и рыбаки уже прозвали их «красными стрекозами». Такой же мишенью служат и хвосты из красного полотнища, то–есть вымпелы, прикрепляемые к самолетам. Бояться этих самолетов не нужно.

Кухэй сидел с повязанной головой: осколком зенитного снаряда ему оцарапало затылок.

— Значит, полигон начал действовать. — Он осторожно погладил затылок и плюнул. — Теперь будут летать всякие «стрекозы» и «сколопендры», чтоб им подавиться… Тьфу!

Сзади стали выкрикивать:

— Соберем рис, а он будет вонять порохом!

— У меня на участке осколками поломало бамбуковый водопровод!

По просьбе собравшихся старик Хэйдзо стал рассказывать о вчерашнем заседании деревенского муниципального совета. В начале заседания явились три парня и сказали, что хотят зачитать предложение коммунистической ячейки Старого и Восточного поселков, но председатель попросил их удалиться, заявив, что в повестку дня нельзя вносить неделовые вопросы. Красные сперва не хотели уходить и поднялся шум, но в конце концов им пришлось уйти. После доклада старосты о беседе с чиновником из Токио совет принял решение: ждать ответа правительства на прошение жителей поселков.

— А что хотели предложить красные? — спросил кто–то.

— У них одно на уме: мутить народ, — произнес скрипучим голосом кривой Дзинсаку, отец Харуэ.

Отец Яэко поддержал его:

— Красным нужно только поднять заваруху и сбить всех с толку.

К Сумико, стоявшей среди женщин, подошел Ясаку и шепнул, что сегодня ходить на гору не нужно, а завтра прийти пораньше: будут, печатать бюллетень.

Внутри круга стали спорить. Дзинсаку защищал старосту:

— Правильно делает староста, что удерживает всех от необдуманных действий. Главное сейчас — выдержка, иначе испортишь все дело. И не поддаваться подстрекательству со стороны красных!

Сзади раздался женский голос:

— У старосты участок за Восточным поселком, в стороне от дороги, ему нечего беспокоиться. И что ему скажет господин Сакума, так он и сделает.

— Правду–то все–таки узнали не от старосты! — крикнула другая женщина. — Все прочитали наклеенные бумажки и узнали, что говорил чиновник…

Дзинсаку встал и поднял руку:

— Вы идите туда и галдите. А в наш разговор не лезьте.

Стоявшая впереди Сумико мать Инэко крикнула:

— Нас скоро всех сгонят отсюда, а вы только сидите и бормочете!.. Не мужчины вы, а слизняки, обсыпанные солью!

Она махнула рукой и отошла. За ней пошли другие женщины, громко переговариваясь.

Мужчины еще долго сидели на площадке. Сумико уже легла спать, когда вернулся дядя. В темноте он чуть не сорвал с петель противомоскитную сетку и, плюхнувшись на постель, сердито пробормотал что–то.

Сумико спросила:

— А если посыпать солью, то слизняки съеживаются? Это правда?

— Не болтай лишнего. — Он ударил себя по шее. — Напустила комаров, разве так вешают сетку?

Сумико хихикнула:

— Завтра найду слизняка и попробую…

Разнесся слух, что теперь будут часто проводиться учебные стрельбы по самолетам и жителям поселков придется жить под дождем из осколков. Этот слух не на шутку встревожил всех жителей.

А затем всех поразила история с дочкой Дзинсаку. Она пошла в город за покупками и не вернулась домой — бесследно исчезла. Дзинсаку был в городе у начальника полиции, но не добился толку. Одни говорили, что Харуэ убежала в Осака: ее, наверно, сманил какой–нибудь посредник. Другие полагали, что ее похитили. Потом узнали: она спуталась с иностранцем и попала в больницу.

Сумико перестала ходить на гору. Вскоре после истории с исчезновением Харуэ Инэко отправили к тете в деревню в соседнем уезде. Заплаканная Инэко пришла прощаться с Сумико и передала ей приказ с горы: не ходить пока по вечерам на работу, так как та тропа, по которой она до сих пор ходила на гору, теперь тоже стала опасной. У северного подножия Каштановой горы, у дороги, иностранцы поставили какую–то будку — вероятно, там будет бензоколонка, — и около этой будки часто стоят машины и расхаживают солдаты. Пусть пока Сумико сидит дома и ждет распоряжений. Инэко добавила: Кандзи и Сугино сказали, что Сумико должна считать их решение приказом, который надо выполнять беспрекословно.

— Приказ есть приказ — плакать бесполезно. Сумико подчинилась и перестала выходить из дому по вечерам.

— Что, испугалась? — спросил дядя и, не дождавшись ответа, сказал: — Меня надо всегда слушаться. Хорошо, что, наконец, одумалась.

«Красная стрекоза» появлялась еще несколько раз. Староста предупредил жителей трех поселков: во избежание несчастных случаев во время учебной стрельбы надо уходить с поля и укрываться под деревьями.

К «стрекозе» стали привыкать. Все убедились, что она прилетает не из Кореи или Китая, а запускается со стоящего далеко в море большого военного корабля с гладкой палубой. «Стрекоза» была опасна только тогда, когда пролетала недалеко от поселков, — в случае попадания в нее снаряда она могла упасть на дома.

Гораздо опасней были «джипы» и «студебеккеры», проезжавшие ночью по дорогам мимо поселков.

Пошли тревожные ночи. По вечерам боялись зажигать огни, сидели впотьмах. До Урабона — праздника поминовения усопших — уже оставалось несколько дней, но почти никто не вывешивал поминальных фонариков у дверей, и душам усопших приходилось тыкаться в темноте, отыскивая родные дома.

Дядя Сумико вместо фонарика повесил на дереве у калитки старую керосиновую банку, чтобы в случае чего поднять тревогу. В ночь накануне праздника на дереве появился очередной бюллетень. В нем было напечатано то предложение, которое хотели зачитать на заседании муниципального совета представители коммунистической ячейки Старого и Восточного поселков.

Предложение гласило: созвать сход жителей трех поселков, учредить комитет борьбы против расширения военной базы и поручить этому комитету принять все необходимые меры — в первую очередь обратиться с призывом о помощи ко всей стране. Нельзя сидеть сложа руки, надо действовать, иначе всех слопает «Инола».

Дядя Сумико прочитал листовку, потом позвал отца Инэко, Кухэя и других соседей, и они прочитали вместе. Затем они отошли в сторону, присели на корточки, закурили. После мужчин у дерева собрались женщины и тоже прочитали.

Жена Кухэя кивнула в сторону мужчин:

— Сидят и чешут языки. Чего они ждут? Храбрые только дома.

— Я же говорю, что их обсыпали солью, — сказала мать Инэко.

На домашнем алтарике стояли в ряд дощечки с именами покойных родных. Перед дощечками поставили чашку с водой, вазочку с цветами вереска и тутовые ягоды на тарелочке. Дядя и Сумико сели перед алтариком и совершили обряд поклонения.

Как только стало темнеть, они пошли на кладбище. Дядя возжег курительные палочки на трех могилах — в одной была похоронена его жена, а в двух других — пепел в вазочках, привезенный из Осака и Хиросимы. Сумико вставила в вазочку, сделанную из ствола бамбука, букетик из колокольчиков и васильков. Затем дядя зажег бумажный фонарик, — в этот огонек должны были войти души покойных. Над дорогой от кладбища к поселку плыли маленькие огоньки, похожие на светлячков, — все шли домой с зажженными фонариками.

Вернувшись в дом, дядя вытащил плошку с фитилем, смоченным сурепным маслом, и положил на алтарик. Уже доносился издалека стук барабана, приглашающий всех на празднование к часовенке Инари. Сумико стала подшивать к рукавам халата белые утиральники, — когда они развеваются во время танца, получается так, как будто феникс машет крыльями.

— Сумитян! — позвали с улицы.

Раздался стук ручного барабана. Сумико выглянула во двор. У калитки стояли парни и девушки с фонарями. Рядом с Ясаку стоял маленький парень в белой рубашке, на которой было вышито: 4 Н. Он держал на плече барабанчик. Ясаку вошел во двор и поклонился, дяде Сумико.

— Идем с нами, Сумитян, — сказал Ясаку и, тряхнув головой, откинул назад длинные волосы.

На нем была черная рубашка с отложным воротником и белые короткие штаны с красным поясом — совсем как городской щеголь, только на ногах деревянные сандалии. Сумико засунула самодельный веер за пояс, заглянула в зеркальце, висевшее на столбике, и надела сандалии.

— Я пошла, — сказала она дяде.

Он ответил не сразу. Сделал вид, что думает, потом откашлялся и медленно произнес:

— Ну, сегодня… так и быть, можешь пойти. Только возвращайся пораньше, смотри.

— Я вернусь поздно, — сказала Сумико и, поклонившись, вышла за калитку.

Она показала глазами на парня из клуба «Четыре Эйч».

— А этот чего пришел?

— Комао — хороший парень, он с нами, — шепнул Ясаку. — У них уже полный разброд.

Комао пошел впереди группы, ударяя ладонью по барабанчику, вслед побежали дети. У круглой скалы стояли аме. Они молча проводили глазами парней и девушек, прошедших вдоль ограды водоема. Спустившись на шоссе, недалеко от школы, Комао и Ясаку прибавили шагу.

На поляне перед рощей с часовенкой уже начались танцы. Танцующие, образовав большой круг, медленно двигались, притопывая, приседая и хлопая в ладоши. Девушки плавно размахивали рукавами с пришитыми к ним утиральниками. Некоторые держали веера и разрисованные бумажные зонты. Под большим кипарисом стояли барабанщики и флейтисты, их освещали факелы и гирлянды из фонариков, протянутые между деревьями. Вокруг танцующих толпились зрители, среди них были полицейские.

В середине круга танцующих выделялся широкоплечий неуклюжий парень. Танцевал он очень умело, только иногда не попадал в такт, отбиваемый барабанами. Ясаку подмигнул Сумико:

— Видишь, как выкручивает Сугино. Настоящий мастер.

Подошел Хэйскэ, молча взял Сумико за рукав и втащил в круг. Лицо у него было совсем мокрое от пота, он нахмурился, хлопнул в ладоши и, переваливаясь с ноги на ногу, пошел рядом с ней. Она поднесла веер к лицу и засеменила, притопывая при каждом ударе большого барабана. Комао, став на цыпочки, поднял барабанчик над головой и стал бить по нему кончиками пальцев. Раздался громкий смех. Внутри круга около Сугино медленно кружилась маленькая женщина с платком на голове, позвякивая бубенчиками, привязанными к ее поясу. Она покачивала головой и встряхивала руками, согнутыми в локтях. Это была Отоё, школьная уборщица.

Когда Сумико делала поворот на одной ноге, кто–то дернул ее сзади за длинный рукав. Ей надо было, слегка присев, топнуть два раза и сделать шаг вбок. Она повернула голову. Кто–то из зрителей быстро засунул какую–то бумажку в ее рукав и, низко наклонившись, юркнул в толпу. Сумико сделала еще несколько шагов, повернулась вправо, потом влево и под дробное постукивание барабана и деревянных колотушек пошла мелкими шажками.

Хэйскэ сделал какой–то слишком замысловатый поворот и, зацепившись за шест, к которому был привязан факел, упал на траву. Сумико громко засмеялась и подняла Хэйскэ. Около шеста стояло несколько человек городского вида. Среди них была пухленькая девица в очках, Марико, и студент Икетани в фуражке с квадратным верхом, они тоже смеялись. И тут же стоял, сгорбившись, Таками в белом с полосками халате. Он не смеялся.

Сумико вышла из круга и, зайдя за дерево, вытащила бумажку из рукава. Это была не листовка. Сумико поднесла бумажку близко к глазам.

Вы меня не знаете, но я уже давно днем и ночью думаю о вас, как околдованный, и хочу сегодня высказать все, что пылает у меня в груди. Очень прошу поийти сейчас к часовенке, я там буду сидеть под деревом. Пишу это с чистыми, искренними помыслами, жду, вытянув шею, как журавль.

Буквы продолговатые; написано тушью; почерк красивый, совсем не похож на каракульки Рюкити. Сумико сложила листочек и засунула за пояс.

Внутри круга вместо Сугино и Отоё теперь плясали два парня, один был в бумажной маске, изображающей обезьянью морду. Среди танцующих Хэйскэ и Ясаку не было. Сумико пошла к барабанщикам. Пройдя несколько шагов, она обернулась. Рюкити держал ее за утиральник, пришитый к ее рукаву.

— Пойдем туда, — тихо сказал Рюкити, продолжая держать конец утиральника.

Они вошли в кипарисовую рощу. Здесь было совсем темно. Сумико споткнулась, задев чью–то ногу, кто–то кашлянул, мелькнул огонек сигареты. Под деревьями сидели и лежали люди. Часовенка, перед которой на дереве висел большой фонарь, осталась в стороне. Рюкити выбрал место между деревьями и сел на траву. Сумико тоже села, подобрав под себя ноги.

Глаза стали привыкать к темноте. В нескольких шагах от них за деревом сидели двое, прижавшись друг к другу. Сквозь деревья мелькали огни факелов, с поляны доносился мерный стук барабанов, флейт не было слышно. Рюкити обхватил колени руками и опустил голову. Слышно было, как жужжат комары. Рюкити взлохматил волосы и громко вздохнул.

Сумико заглянула ему в лицо:

— Рютян сегодня выпил?

— Хотел выпить, но сегодня нельзя.

Он шлепнул себя по шее и еще раз вздохнул. За деревом зашушукались, началась возня, сопровождаемая приглушенным смехом. Хрустнула ветка на земле. Сумико отвернулась.

— Недавно видел во сне… — начал Рюкити. — Какие–то военные бегут за женщиной, догнали, схватили за руки и за ноги и бросили в машину… И вдруг вижу, это Сумитян. А у меня руки связаны. Машина затарахтела и поднялась, как самолет, в воздух, стала вертеться и гудеть. А гудки странные, как будто человек кричит; я тоже стал кричать… проснулся и весь дрожу. И, как сумасшедший, побежал с горы. Смотрю, уже светает. Добежал до дома Сумитян, заглянул в дырку в окошке, сквозь сетку плохо видно… но потом все–таки увидел… Сумитян лежит, одна нога немножко высунулась из–под сетки… Тогда успокоился и пошел обратно.

— Надо заклеить дырку, — сказала Сумико, пощипывая себе шею.

Он осторожно взял ее за руку. Она отдернула и сказала:

— А я иногда вижу… будто лежу в палатке и около меня стоят солдаты, а я привязана к какой–то странной штуке, вроде больших часов… И будто бы у меня атомная горячка. Вот так когда–нибудь будет.

— Ничего не будет, Сумитян не умрет. Не надо думать об этом. — Он опять почесал голову. —А я вот… когда начинаю думать о себе… хочется разбить башку о скалу. Ничего нельзя придумать. Одному жить страшно тоскливо, а вместе нельзя на горе…

После недолгого молчания Сумико спросила:

— А с Яэтян связались?

— Связались. Яэтян уже не работает на заводе.

— Убежала?

— У них на заводе произошла история. Их заставляли работать по пятнадцать часов, и надсмотрщики насильно впрыскивали всем хиропон… такое лекарство, чтобы не засыпали. И страшно измывались, особенно один нисей… сержант Джэк Танака. Нехорошие вещи делал… В конце концов девчонки не выдержали и ночью подкараулили его во дворе, накрыли рогожей и отколотили так, что его увезли в больницу. После этого солдаты из заводской охраны стали подряд избивать всех работниц, и Яэтян тоже здорово досталось — она укусила одного… А через несколько дней Яэтян и еще несколько девчонок перерезали ночью приводные ремни, испортили конвейер в банко–формовочном цехе и убежали через окно уборной. Яэтян ищут как главную зачинщицу.

— А где она сейчас?

— Она зарылась… то–есть спряталась.

— Как дедушка и учитель Акаги?

Рюкити кивнул. За деревом вскрикнули, приглушенно засмеялись, стали шептаться. Мимо прошли мужчина и женщина и сели за кустиком. Рюкити взял Сумико за мизинец, согнул его и продел свой мизинец. Время от времени она отмахивалась свободной рукой от комаров.

— Кто–то засунул мне письмо в рукав, — сказала она. — Пишет, что давно думает обо мне и просит прийти к часовенке. Пойду сейчас туда и посмотрю… В прошлом году в ночь Урабона Инэтян засунули в рукав двенадцать писем, она хвасталась. Я, наверно, еще получу…

— Сумитян ничего не получила, — прошептал Рюкити, сжав ее мизинец. — Врешь.

Она вытащила из–за пояса листочек и передала ему.

— Это бумага «когику», хороший сорт, — сказал он, пошуршав бумажкой. — Хотя нет, это, пожалуй, «сугихара». Это, наверно, кто–нибудь из литературного кружка на Монастырской горе, недавно они достали бумагу. Вот на что тратят!

Он поднес бумажку к глазам.

— Тушью написано… А имя Сумитян тут есть? Нет? — Он засмеялся. — Если тушью написано и нет имени, значит было заготовлено заранее… Написал штук двадцать таких писем и запихал кому попадется. А сам спрятался там и ждет, кто придет… Я тоже раньше делал эти штуки, чтобы посмеяться.

Сумико выхватила у него письмо, смяла и швырнула в сторону.

— Рютян нехороший…

Он придвинулся к ней и обнял ее за плечи. Она закрыла лицо рукавом. На поляне быстро застучали барабаны, танцующие выкрикивали: «Ара–эсса–са! Са–но–ёй–ёй!» Рюкити еще крепче прижал ее к себе. Она сидела в неудобной позе, наклонившись вбок, одна нога стала неметь. Комары кусали шею и руки.

— А я все–таки счастливый, — тихо произнес Рюкити. — Вот так сидеть и закрыть глаза…

— Комаров много, — прошептала Сумико, уткнувшись лицом в его плечо.

Спустя некоторое время барабаны смолкли. Со стороны школы донеслось пение. Захлопали в ладоши. Рюкити вздохнул и отпустил Сумико.

— Идем, там будет митинг. Все наши, наверно, уже там.

Они поднялись и, сцепив мизинцы, пошли к школе.

Перед крыльцом выстроились парни с факелами. На поляне перед часовенкой уже кончили плясать, все потянулись к школе. Рюкити и Сумико направились к качелям в углу школьной площадки. Здесь распоряжался Сугино. Он приказал маленькому Комао пройти по шоссе дальше развилки и посмотреть, не идут ли ребята с дамбы. А Хэйскэ получил приказ проверить посты за Обезьяньим лесом.

— Сорвут митинг, — сказал Рюкити, — в Старый поселок уже приехали машины. Староста вызвал.

— Наверняка сорвут, — согласился Сугино. — Все равно начнем, ребята попробуют задержать полицейских на подступах…

— Кандзи приехал?

— Приехал. — Сугино показал рукой в сторону деревьев в углу площадки. — Он будет оттуда говорить. Начнет Цумото у крыльца, а потом Кандзи.

Около задней калитки кто–то крикнул:

— Открываем митинг!

Факелы у крыльца исчезли, как по команде, там стало совсем темно.

— Коротко сообщу новости, ответ из Токио уже получен, — быстро заговорил Цумото. — Правительство заявило: решение не подлежит пересмотру. Поэтому в любой момент могут приступить к расширению территории базы. Поставят столбы с проволокой и начнут.

Раздались пронзительные свистки за забором. На шоссе появились две машины, с них стали спрыгивать полицейские в шлемах. Они бежали к школьной ограде.

— Нам нельзя сидеть и ждать… Под знаменем единого национально–освободительного демократического фронта…

— Немедленно разойтись! — крикнули с полицейской машины. — Запрещаю сборище без разрешения!

Полицейские ворвались через калитку на школьную площадку и бросились к крыльцу. Раздался громкий голос в другом углу площадки из–под деревьев:

— Нам затыкают рот, но правду скрыть нельзя. База «Инола» поглотит наши земли, нам дадут жалкие гроши и скажут: катитесь куда глаза глядят. Мы и так нищие, рис видим только во сне, круглый год жрем папоротник и лопух, но господам монополистам в Токио и Осака этого мало, хотят еще приучить нас к похлебке из мха. Все наши пашни хотят залить бетоном, а нас превратить в бездомных бродяг…

— Здорово говорит Кантян, — шепнул Рюкити.

К забору подкатила еще одна машина. Полицейские стали перелезать через забор в том углу, где говорил Кандзи. Парни замахали потушенными факелами, отбиваясь от полицейских дубинок. Кандзи умолк, но сейчас же у задней калитки около домика Отоё заговорил другой голос, сиплый, спокойный:

— В то время как монополистические концерны продают Японию оптом, патриоты поднимаются против американских оккупантов. Сейчас сражаются жители деревушки Утинада, а на острове Осима и у подножия горы Асама крестьяне уже сорвали попытку учредить базы. И такую же борьбу провели в префектуре Ямагата и на Хоккайдо, около Саппоро. Если подняться дружно, то можно дать отпор. К нам придут на помощь рабочие, студенты, служащие, все честные японцы. Нас, японцев, восемьдесят семь миллионов, мы большой народ…

— Он же спрятался… — шепнула Сумико, теребя рукав Рюкити. — Схватят.

Рюкити покачал головой:

— Зря учитель рискует…

Через заднюю калитку вбежали полицейские. Гудки полицейских машин и свистки заглушили слова учителя Акаги. Полицейские кинулись к домику Отоё. С крыши бросили пачку листовок. На скамейку около качелей поднялся студент Икетани с рупором:

— Пусть весь мир узнает о том, как борются японские патриоты против аме! Мы против военных баз, против войны. Мы за мир! Но моа Хиросима!

Сугино крикнул что–то. Около него сгрудились парни, держа друг друга под руки, Рюкити и Сумико подбежали к ним. У крыльца запели песню отрядов действий за независимость:

Защищай свободу нации, Подымайся, рабочий люд! Отряды действий

за независимость, Вперед, вперед!

— Пробивайся! — скомандовал Сугино и бросился вперед.

Послышался треск разламываемого забора. Кто–то подхватил Сумико под руку и потащил в сторону. Они выбежали через пролом в заборе на лужайку позади школы. Со стороны Обезьяньего леса бежала цепь полицейских. Раздался выстрел, затем что–то хлопнуло, хлопанье повторилось. Сумико вскрикнула и наклонилась вперед. У нее защипало в глазах, как будто попал перец, она стала тереть глаза, заболело еще сильнее, слезы застилали глаза, ничего нельзя было видеть. Ее сильно ударили чем–то по плечу, она схватила чью–то руку и упала, ее подхватили подмышки и понесли, несколько раз ее били палкой по ногам, она попробовала открыть глаза, но сквозь слезы видела какие–то черные полосы и фигуры, размахивающие руками. Ее тащили на спине. Через некоторое время она услышала голос Рюкити:

— Можешь итти?

Сумико опустили на землю, и она пошла, прихрамывая, Рюкити держал ее под руку. Один рукав у нее был разорван, и пришитый утиральник волочился по земле. Она оторвала утиральник и вытерла лицо. У нее тема кровь из носа. Они шли под деревьями, пробираясь сквозь кусты. Рюкити тоже хромал, рядом шагали Хэйскэ и Ясаку.

Они пробирались по узенькой тропинке вдоль опушки Обезьяньего леса. Впереди виднелся холм с усадьбой Югэ.

— Учитель выскользнул, — сказал женский голос. — А я так боялась за него.

Сзади Сумико шла девушка в роговых очках, Марико. Она улыбнулась и протянула Сумико платочек:

— Не трите глаза рукой.

— Если бы Сугино не принял главного удара на себя, учитель Акаги, пожалуй, попался бы, — сказал Ясаку и повернулся к шедшему сзади Комао. — Ты тоже здорово поработал. Вот и приняли боевое крещение. Запомним сегодняшний вечер…

Хэйскэ шел, приложив руку к глазам. Он, повидимому, тоже пострадал от слезоточивой бомбы.

Из–за туч показалась луна. Пройдя мимо холма, они стали спускаться к мостику около бамбуковой чащи. За деревьями появилась фигура, раздался тихий свист, и на тропинку выскочили полицейские. Один из них, подняв дубинку, крикнул:

— Стой!

Двое полицейских подошли к Хэйскэ и Ясаку и стали обыскивать их. Рюкити заслонил Сумико и Марико. Третий полицейский ткнул Комао дубинкой в грудь и приказал поднять руки. В это время из–за деревьев появился человек в иностранной военной форме.

Полицейский вытащил из–под рубашки Ясаку плоский сверток и развернул сложенный лист бумаги, оказавшийся плакатом. Военный подошел к ним и осветил карманным фонариком плакат. Другой полицейский извлек из кармана Ясаку пачку листовок. Ясаку шевельнулся, полицейский схватил его за ворот рубашки и замахнулся дубинкой, но военный остановил его движением руки. Затем, отозвав в сторону полицейских, он что–то сказал им и взял плакат и листовки, найденные у Ясаку. Полицейские ушли за деревья.

Военный в фуражке подошел к Ясаку, передал ему плакат и пачку листовок и чиркнул зажигалкой. Огонек осветил его круглое лицо с широко расставленными глазами. Рюкити толкнул Сумико плечом и шепнул:

— Буги–вуги.

Сумико узнала его. Это был тот самый нисей с короткими руками, которого они встретили по дороге в город. Тогда он был в штатском. Нисей закурил сигарету и тихо сказал:

— Лучше идите обратно, там дальше тоже стоят полицейские и проверяют всех. Могут задержать.

— Спасибо, — сказал Комао и поклонился. — Выручили нас… но мы не красные.

Ясаку тоже поклонился. Нисей кивнул и поднес два пальца к козырьку.

— Вам куда? В Новый поселок?

— Да. — Ясаку еще раз поклонился. — Мы ходили танцевать…

— Идемте, я вас немножко провожу. Если встретятся японские полицейские, я скажу, что вы мои знакомые и вовсе не красные…

Он посмотрел на Ясаку, потом перевел взгляд на Марико и рассмеялся.

Идя рядом с Ясаку, он о чем–то его расспрашивал.

— Нет, это не я рисовал, — говорил шопотом Ясаку. — Я не умею… Я немножко стихи сочиняю… пробую.

— А мне нравятся плакаты этого Кацу Гэнго, — сказал нисей.

Когда показалась школа, нисей свернул с тропинки и пошел в сторону шоссе. Они вышли на шоссе недалеко от того места, где стоял столбик с надписью: «Медленно». Нисей посмотрел по сторонам и поднес два пальца к фуражке.

— Можете спокойно итти. Спускайтесь в долину и поднимайтесь в сторону тутовой рощицы. У Нового поселка, кажется, нет полицейских засад.

— Спасибо, — сказал Ясаку и поклонился.

Все тоже поклонились.

— Не стоит, — нисей взмахнул короткой рукой. — Я хоть и нисей и хожу в этой волчьей шкуре, но кровь у меня японская. Когда я увидел плакат и листовки, сразу догадался, что вы патриоты… Хорошо, что смог услужить вам.

Он оглядел всех и засунул руку в карман куртки.

— Вы не выдадите меня? — спросил он и посмотрел на знаки, вышитые на рубашке Комао.

— Он наш товарищ, — сказал Ясаку и похлопал Комао по спине. — Сегодня–полицейским досталось от него… на митинге.

Хэйскэ кашлянул в кулак и покосился на Ясаку.

— Смотрите не выдавайте меня, — повторил нисей. — Вам–то ничего, а со мной живо расправятся. Я военнослужащий… переводчик интендантской части базы. Американцы почти никакой разницы не делают между нами, нисеями, и неграми. Мы те же цветные.

— Мы не шпики, — буркнул Хэйскэ.

— Я могу вам сообщить одну важную новость. — Он оглянулся и приставил руку ко рту. — Это военный секрет. Скоро командование базы проведет здесь маневры с участием парашютно–десантной части. Это для того, чтобы напугать вас и напомнить, на чьей стороне сила. Поэтому маневры будут называться «Операция Римайндер».

— Римайндер? — переспросила Марико. — Напоминание. «Операция Напоминание».

— Еще раз прошу… не выдавайте меня, — нисей положил руку на грудь и коротко поклонился. — До свидания.

Он быстро пошел назад. Когда его фигура скрылась в темноте, Комао поцокал языком.

— Все–таки странно… правду говорит или нет?

— Шкура действительно волчья. — Рюкити усмехнулся и покрутил головой. — Сейчас пока ничего нельзя сказать. Посмотрим.

— Шкура–то волчья, — сказал Ясаку, — но… под ней все–таки человек. Я думаю, что он говорит правду.

— То, что он нас сейчас выручил, это факт, — сказала Марико.

Они спустились в лощину и стали подниматься вверх.

— Через две недели в Бухаресте начнется фестиваль. — Ясаку вздохнул. — Как хочется попасть туда… хоть одним глазком посмотреть.

— А Сумико–сан хорошо танцевала, — сказала Марико. — Хотите поехать на фестиваль?

Сумико шла медленно, с трудом волоча ноги и прикрывая платочком глаза. Она остановилась, потерла ногу и кивнула:

— Хочу.

— Вот таких, как Сумико–сан, надо посылать, — произнесла Марико.

Ясаку тряхнул головой.

— Вот вместе и поехали бы… Сумитян и я.

— Таких, как ты, как раз нельзя посылать, — пробурчал Хэйскэ. — Зачем таскал с собой плакат и бюллетени? Чуть–чуть не влопались из–за тебя.

— Я хотел расклеить во время митинга и не успел.

— А во время драки с полицейскими прятался за спины чужих. Болтун и трус! Волосы отрастил…

Хэйскэ схватил Ясаку за ворот рубашки, но Рюкити и Комао оттащили его, держа за руки.

— Хэйскэ, не дури! — прикрикнул на него Рюкити. — Срывай зло на врагах, а не на своих.

Ясаку пригладил волосы и тихо оказал:

— Я немножко струхнул, это верно… но я все–таки не убежал…

— Если б удрал, я бы тебе башку отвинтил, — сказал Хэйскэ. — Лисья морда!

Они молча дошли до дома Сумико.

— Не три глаза, — посоветовал Рюкити.

— Прикладывайте мокрую тряпку, — сказала Марико. — Платочек оставьте. Я навещу вас.

Марико взяла руку Сумико и крепко пожала ее.

После Урабона пошли дожди. Их не было уже давно, и те, кто имел участки суходольного риса, собирались даже устроить моление о ниспослании дождя. В этом году уже не приходилось рассчитывать на хороший урожай. Рис был невысокий и тощий, и когда над ним пробегал ветерок, вместо мягкого шелеста слышалось зловещее сухое шуршание.

Сумико слышала, как мать Инэко жаловалась кому–то:

— И в прошлом году и в этом удобряли только сгнившими листьями и травой. Вот и вылез бурьян вместо риса.

На заливных полях рис тоже был плохой. Не наклонялся к воде, а торчал прямо, как осока. Потому что не хватало воды. Она просачивалась сквозь насыпи и уходила вниз в долину, а из бамбуковых труб текли тоненькие струйки — воробьиные слезы.

Старик Хэйдэо обвинил своего соседа–племянника в краже воды. В том месте, где от толстого бамбукового ствола ответвлялись стволы потоньше, Хэйдзо нашел пучок травы, прикрывавший отверстие трубы, — как раз той трубы, по которой вода шла на арендованный им участок на склоне холма. За такой поступок было принято наказывать всем миром. В других местах за это даже полагалось «мурахатибу». Тот, кого наказывали этим способом, становился отверженным. Все односельчане прекращали всякие сношения не только с виновным, но и со всей его семьей. С ними не здоровались, не разговаривали, ничего им не давали, не помогали даже при посадке риса и уборке, к ним относились хуже, чем к прокаженным. Это было страшное наказание.

Но старика Хэйдзо уговорили на этот раз простить племянника, у которого была жена, прикованная к постели, и трое детей. Хэйдзо удовлетворился тем, что огрел виновного несколько раз палкой по спине.

На участках других арендаторов дело с водой обстояло не лучше. Несколько раз в течение лета прочищали бассейн во дворе господского дома и трубы. А больше всего были виноваты насосы, которые подавали воду снизу, из водоема. Их уже давно надо было сменить. Арендаторы ходили к Сакума, но не застали его дома: хозяин уехал на все лето на курорт на полуострове Ното, где он строил гостиницу с целебными ваннами.

Одна женщина из соседнего уезда, торговавшая вразнос лекарственными травами и мазями, пришла в Старый поселок и стала уверять, что в горном лесу за рекой видела своими глазами белую змею. Змея была не особенно большая, но вся белая — с головы до кончика хвоста. В этих местах белую змею считали недобрым предзнаменованием. Старики помнили, как она появлялась перед смертью императора Мейдзи и перед рисовыми бунтами тридцать пять лет тому назад. На этот раз она, очевидно, предвещала неурожай и кто знает еще какие беды.

Барсук–Санта снова стал появляться в поселках. Теперь он приезжал в маленьком автомобиле, — судя по всему, дела у него шли очень хорошо. Он катал ребятишек в машине и давал им засахаренные земляные орехи и переводные картинки. В этом году он платил больше, чем в прошлом, но зато требовал от родителей, чтобы они ставили печатку на письменном заявлении о том, что просят взять их дочку на воспитание. И отбирал он в этом году значительно строже — браковал всех девочек, имевших шрамы или какие–либо изъяны вроде признаков ревматизма или следов трахомы.

Кроме Барсука, приезжали и другие посредники. Они брали не только девочек, но и мальчиков. За мальчиков давали в среднем пятнадцать тысяч иен, часть стоимости выплачивалась продуктами.

Ясаку принес Сумико только что вышедший номер «Нашей земли». В нем было напечатано его стихотворение, в котором говорилось о том, как несколько жителей Восточного поселка продали мальчиков в возрасте от шести до девяти лет, и о том, что в Токио в этом году впервые стали передавать на расстояние театральные представления, концерты и состязания по бейсболу и японской борьбе. Ящики для приема изображений, так называемые телевизоры, выпускаемые американской фирмой Филипс, продавались в магазинах по сто восемьдесят тысяч иен за штуку. Один телевизор стоил столько же, сколько стоила дюжина деревенских мальчиков.

В ту ночь, когда было объявлено о перемирии в Корее, на военной базе было очень шумно. Оттуда доносилась беспорядочная стрельба, взлетали разноцветные ракеты, гремел громкоговоритель перед бараками у круглой скалы, и через поселок все время сновали машины и беспрерывно гудели, а ехавшие на них солдаты орали во весь голос под звуки аккордеонов. В городе около бейсбольного поля они разгромили почти все бары и закусочные. Перед кинотеатром на главной улице разыгралось настоящее сражение между солдатами и матросами, было ранено несколько прохожих–японцев.

А через две недели после этого произошло то, о чем говорил нисей. Он сказал правду насчет маневров со странным названием.

Со стороны Черепашьей горы на рассвете прилетело несколько больших самолетов. У каждого самолета стали раскрываться оба борта и посыпались парашютисты. Они спустились на холм позади кладбища и на поляну около дороги, ведущей к рыбацкому поселку. Вместе с парашютным десантом были сброшены ящики, пулеметы и трубы — длинные и коротенькие, с расширяющимся концом. Несколько ящиков и труб упало ка кукурузные и бататные участки, прилегающие к дороге. Парашютисты были в зеленых костюмах, кашне у них были разных цветов — серые, белые и желтые. Спустившись на землю и собрав парашюты, десантники начинали устанавливать пулеметы и приставлять треноги к длинным и коротеньким трубам.

Затем появились похожие на бумажных змеев большие самолеты; у каждого из них было по три туловища: среднее — толстое, два по бокам — потоньше. На среднем туловище открывался люк, и оттуда выбрасывались парашютисты, привязанные друг к другу канатами, и вместе с ними на больших парашютах спускались двухколесные повозки с многоствольными трубами.

Около кладбища на дороге стояли солдаты с базы и не пропускали никого вниз к шоссе. Жители поселка обступили приехавшего на велосипеде инженера соевого завода. Инженер объяснил:

— Этот самолет с тремя фюзеляжами называется «воздушный боксер», специально для воздушного десанта, последняя новинка.

Снизу показались «джипы» с пулеметами и маленькие танки. Десантники залегли в канаве у дороги. К ним подкатила машина с белым флагом, и сидевшие в ней офицеры с белыми нарукавными повязками помахали флажками. Десантники побежали к кладбищу. «Джипы» и танки быстро покатили за ними, но вдруг из–за деревьев на кладбище высунулись трубы с расширенными концами. Офицеры на машине с белым флагом замахали флажками, и танки повернули назад.

— Это значит, что парашютисты накрыли танки залпом из противотанковых ружей, которые называются «базука», — сказал инженер.

Парашютисты выстроились перед домиком Отацу. Послышалась команда:

— Шэн!

Парашютисты скрылись за плетнем домика Отацу. Снова появились трехфюзеляжные «воздушные боксеры» и сбросили отряд парашютистов у дороги, ведущей к рыбацкому поселку. Вскоре внизу на шоссе и за кладбищем захлопали выстрелы и затрещали пулеметы: парашютисты вступили в «бой» с отрядом, наступавшим со стороны базы.

Операция «Напоминание» закончилась к полудню. После этого начались маневры японской полиции и отряда охранного корпуса. Все были в полном боевом снаряжении—в шлемах и с револьверами; их сопровождали танки и броневики. Сперва все выстроились на опушке Обезьяньего леса, потом, рассыпавшись в цепь, стали окружать лес с трех сторон, стреляя из автоматов и пулеметов. Танки и броневики помчались мимо Старого поселка в сторону Тоннельной горы. После этого солдаты охранного корпуса начали маршировать и бегать у подножия горы Югэ. Команду подавали иностранные офицеры–инструкторы, стоя в «джипах»:

— Шэн!

— Райт уи–ил!

— Дэбл куик маач!

Переводчики–нисеи повторяли команду на японском языке:

— Смирно! Правое плечо вперед! Бегом марш!

Закончив обучение, чины охранного корпуса промаршировали по улицам Старого и Восточного поселков. Мальчишки из–за плетней и с деревьев кричали им вслед:

— Шюшайн!

— Хаба–хаба! Панпан!

Как только был снят заслон, жители поселка пошли на кладбище приводить в порядок могилы. Больше всех пострадали могилы на склоне холмика, где парашютисты рыли ямы и устанавливали минометы.

Вернувшись с кладбища, Сумико пошла помогать матери Инэко резать грибы и редьку для сушения.

— Говорят, дядя Сумитян хочет пойти работать на гору? Правда? — спросила мать Инэко.

— Наверно, опять поругался с приказчиком, — сказала Сумико. — Думал, что ему дадут участок в аренду, а приказчик помешал.

Мать Инэко закивала головой.

— Я слышала, что приказчик требует, чтобы Сумитян пошла работать в усадьбу, а дядя Сумитян не соглашается.

— Не в усадьбу, а в гостиницу на курорте, — сказала Сумико. — Я лучше пойду работать на завод.

— Инэ тоже хочет служить в городе, ей скучно у тети. Скоро будут набирать работниц на консервный завод господина Югэ, но там надо будет жить в общежитии.

— Барсук устраивает?

— Нет, жена старосты — она тоже занимается этим делом. Только я боюсь отпускать Инэ в город, она у нас такая шальная… Слышала, что выкинула Яэко? Подговорила девчонок взбунтоваться, поломала что–то и убежала, стала совсем красной. Вот я и боюсь отпускать Инэ… — Мать Инэко покачала головой. — А дочка Дзинсаку… слышала? Вышла из больницы и не вернулась домой, осталась в городе и, говорят, совсем свихнулась… стала панпан–девкой. Решила–плюнуть на все: все равно, мол, уже опоганена… Бедняжка! Такая хорошая девочка была…

Мать Инэко вздохнула и вытерла передником глаза.

Где–то недалеко зашумели машины. Мать Инэко подошла к плетню.

— Опять приехали. На этот раз не маневры.

У дома Кухэя стояли две машины. Через некоторое время из дому вышли иностранцы. Один из них в белом халате и с чемоданчиком, рядом с ним коренастый японец в военной форме, нисей.

— Наклеили бумажку на двери… Это приехали осматривать нас… Ой, сюда идут! — Мать Инэко взяла нож у Сумико. — Беги домой.

Вбежав в дом, Сумико разбудила дядю. За окном громко заговорили. Скрипнула калитка.

— К нам идут, — зашептала Сумико, теребя дядю за рукав. — Проверять пришли.

Увидев в дверях человека в темных очках, дядя вскочил.

— Сюда нельзя! — крикнул он. — Больная.

Он трясущимися руками открыл ящик алтарика и, вытащив жетончик из узелка, протянул человеку в темных очках. Тот осмотрел жетончик, передал его толстому аме с рыжими усами, в белом халате, затем вытащил из сумочки маленький фотоаппарат и кивком головы показал Сумико, чтобы она вышла во двор. На улице громко кричали женщины.

Нисей взял Сумико под руку и шепнул ей в ухо:

— Не ори. Ничего не будем делать…

Он вывел ее во двор. За плетнем толпились люди. Нисей подозвал дядю Сумико.

— Скажите всем, чтобы не волновались. Успокойте… мы ничего не делаем такого…

Дядя подошел к плетню, но шум не утихал. Человек в темных очках сфотографировал Сумико спереди и сзади, а толстяк с рыжими усами, оттянув ворот ее халата, осмотрел рубец и кивнул. Дядя подошел к нисею и спросил дрожащим голосом:

— А зачем фотографируете? Она ничего плохого не делала… Она не красная.

Нисей успокоил его: врачи будут лечить девочку, у нее очень серьезная болезнь. Она должна явиться в медицинскую часть базы, и ей дадут лекарство. Но для того чтобы ее лечить, надо сперва взять кровь на пробу.

— Не хочу, — сказала Сумико и открыла рот, чтобы закричать, но дядя остановил ее.

— Будут лечить бесплатно, — сказал он. — Надо дать на пробу, не бойся.

Толстяк взял Сумико за палец, быстро кольнул ножичком и приложил к кусочку стекла. За плетнем снова зашумели. Выйдя со двора, военные направились к калитке соседнего дома. Раздался громкий плачущий голос матери Инэко:

— Я не больная! Сюда нельзя!

Женщины на улице закричали:

— Чего нас осматривать? Уходите!

— Мы не панпаны!

— Проваливайте!

Жена Кухэя со сбитой набок прической вбежала во двор Сумико и заколотила палкой по керосиновой банке, подвешенной к дереву.

— Не пущу! — закричала одна из женщин.

Остальные тоже заголосили. К дому Инэко сбегались люди. Кто–то с черным пластырем на спине проворно забрался на крышу дома напротив и стал отдирать черепицы. Шум на улице нарастал. Загудели машины и двинулись, иностранцы стали вскакивать на ходу. Женщины продолжали кричать. Машины помчались в сторону кладбища, поднимая густую пыль и беспрерывно гудя.

— Уходите! — кричал охрипшим голосом полуголый мужчина с пластырями на спине и в исступлении стал колотить палкой по фуражке, валявшейся на земле. Нос и губы его были в крови. Это был Дзинсаку. Он бросил сломавшуюся палку и стал топтать фуражку. К нему подошли отец Инэко, Кухэй и дядя Сумико и стали успокаивать. Дзинсаку отшвырнул ногой фуражку, сел на землю. Ему принесли чашку воды, он выплеснул ее на себя.

Жена Кухэя соскоблила с двери бумажку с надписью «CHECKED. Прошла медицинский осмотр» и стала что–то рассказывать обступившим ее женщинам. Мужчины пошли совещаться на площадку с флагштоком. Старик Хэйдзо громко ругался и стращал всех, что эта история не пройдет безнаказанно, надо сейчас же пойти к старосте и к господину Сакума и как–нибудь упросить их замять дело. Может быть, староста и господин Сакума согласятся сходить к военному начальнику и принести извинение от имени жителей поселка. И все надо свалить на женщин, сказать, что это они начали.

После долгих споров Хэйдзо и Кухэй пошли в Старый поселок. Все ждали их возвращения, никто не уходил с площадки. Вернувшись от старосты, ходоки сообщили, что староста наотрез отказался впутываться в это дело. Он сказал: сами набезобразничали — сами расхлебывайте. Из деревенской управы позвонили Сакума на соевый завод. Он, не дослушав их, положил трубку. Но мужчины Старого и Восточного поселков, узнав о случившемся, сказали, что они не дадут чужестранцам измываться над женщинами.

В тот же вечер к Сумико прибежали Ясаку и Хэйскэ и подробно расспросили о случившемся.

Через день появился очередной бюллетень журналов «Наша земля» и «Кормовое весло». В нем была помещена беседа сотрудника бюллетеня с одной жительницей Нового поселка, очевидицей события. Затем шла статья, в которой говорилось, что отважный поступок жителей Нового поселка вызывает восхищение всех японских патриотов,

На этот раз Марико была в темнокоричневых очках с толстой зеленой оправой, в кожаной куртке и мужских штанах. Сумико сперва даже не узнала ее. Марико подкатила на велосипеде вместе с двумя длинноволосыми студентами.

— Приехала навестить Сумико–сан, — сказала Марико, сев на цыновку. — В городе такой шум… — Она вытащила пачку сигарет и зажигалку и закурила. — В газетах ничего не было, но все знают. Оказывается, и к Сумико–сан тоже приходили… хорошо, что все обошлось благополучно.

По словам Марико, в городе сейчас только и говорят об этом событии. Демократическая ассоциация женщин сразу же устроила митинг и стала собирать на улицах подписи под протестом. К этому протесту присоединились все прогрессивные организации. На имя начальника базы «Инола» уже послано несколько сот коллективных писем с требованием прекратить издевательства над японскими женщинами.

— А плакаты появились? — спросила Сумико. — Кацу Гэнго что–нибудь нарисовал?

— Вовсю действует. — Марико взмахнула пухлыми ручками и засмеялась. — В нашем союзе молодежи придумали рисунок: стоит крестьянин с поднятой ногой, а в углу — зад человека, которому дали пинок, и фуражка в воздухе. И подпись: «Операция Напоминание». Мобилизовали всех, кто умеет хоть немножко рисовать, и стали размножать. За одну ночь сделали сто с лишним больших плакатов и до утра успели расклеить по всему городу. И подписали: «Кацу Гэнго». Очень хороший плакат получился. Те хотели сделать нам напоминание, а получилось наоборот…

— А этот нисей не соврал, — сказала Сумико. — Я думала, что просто пугает.

Марико достала из кармана кругленькую плоскую коробочку и, вынув оттуда пуховку, попудрила нос.

— Я встретила его. Он показал мне удостоверение. Он действительно переводчик четвертого отделения штаба базы, то–есть интендантской части. Зовут его Фреди Таяма. Он уже приходил ко мне в гости. Говорит, что начальник базы полковник Янгхазбанд устроил головомойку начальнику медицинской части и приказал прекратить освидетельствования женщин.

— Значит, больше не полезут?

— Фреди говорит, что решили прекратить. Хорошо, что жители Нового поселка дали отпор и поднялся такой шум. Но теперь другое начнется… Фреди сказал, что вопрос о дальнейшем расширении базы решен окончательно. Скоро из Токио прилетят чиновники и объявят жителям поселков. Вот тогда снова будет шум…

— А этот нисей не боится приходить к вам?

— Фреди приходит только ночью… тайком, чтобы никто не увидел. Наш дом в переулке, там только особняки и нет совсем магазинов, поэтому мало прохожих. — Марико, улыбаясь, посмотрела на Сумико и добавила: — Рюкити, наверно, еще не знает обо всем. Его послали в Токио на партийные курсы. Как узнает, будет очень беспокоиться…

Сумико опустила глаза.

— А как дедушка и учитель Акаги? — опросила она.

— Вне опасности. Видела вчера Ясаку в городе, он сейчас пишет длинное стихотворение под заглавием «Напоминание». Он рассказывал, что дядя Сумико–сан предъявил аме амулетную дощечку…

— Это не амулет. — Сумико подошла к алтарику и, вытащив из ящика узелок, показала Марико жетончик. — Это мне дали тогда…

Марико разглядывала жетончик. Сумико, показав на буквы и цифры «СС–К 2279», спросила:

— Что это значит?

Марико сказала, что это какое–то условное обозначение. «<К», вероятно, означает «келоид», а «Си–Си», может быть, — категория пострадавших» или «кэджуэлти комишн» — комиссия по изучению пострадавших.

— А это не Си–Ай–Си — контрразведка?..

— Нет. — Марико вытащила авторучку и записную книжечку и написала три буквы: «CIC». — Вот это Си–Ай–Си, сокращенное название контрразведки. А на жетончике совсем другое.

— У меня взяли кровь на пробу и сказали, что я должна явиться к врачам на базу. А я не хочу итти. Будут только колоть и осматривать, а лечить не будут.

— Лучше не ходить. — Марико нахмурилась. — Говорят, что медицинская часть базы помещается в одном доме с контрразведкой.

— А если за мной приедут?

— После этой истории вряд ли сунутся.

Услышав велосипедные звонки на улице, Марико заторопилась. Она пригласила Сумико к себе. Когда Сумико будет в городе, пусть зайдет к ней. Это недалеко от американского квартала, на той же улице. Надо перейти на другую сторону и дойти до магазина, где торгуют плетеными изделиями, и подняться налево, третий дом на правой стороне. На фонаре написано: «Курода». А если ее не будет дома, пусть Сумико придет в Дом культуры демократической молодежи. Это на Храмовой улице, сразу за мостом, на пустыре, третье здание.

— Я хочу пойти в город работать, — сказала Сумико.

— Сумико–сан, надо сперва полечиться. Обо всем этом поговорим, приходите непременно. Я по вечерам либо дома, либо в Доме культуры демократической молодежи.

— Там много людей… — Сумико показала на свои залатанные шаровары. — И в таком виде… Наверно, здание красивое…

Марико усмехнулась:

— Туда приходят в любом наряде. А здание роскошное. Настоящий дворец. В нынешней Японии для молодежи, особенно для трудовой, отводят самые богатые здания. Запомнили адрес? Храмовая улица, за мостом, третье здание на пустыре, в углу.

Сумико вышла провожать гостью. Отъехав от дома, Марико обернулась и крикнула:

— Жду вас!

За дядей пришел писарь деревенской управы и сказал, что надо сейчас же явиться к старосте: звонили по телефону из города. Дядя предупредил Сумико: вернется не скоро, его, наверно, вызывают по тому самому делу, будут допрашивать.

Но дядя вернулся скоро. Он был очень взволнован.

— Говорил тебе, попадешь в беду… Не слушала меня! Тебя вызывают в город к начальнику полиции. Собирайся!

— А кого еще вызывают? — спросила Сумико. — Это, наверно, по тому делу?

Дядя замотал головой:

— Совсем по другому. Вызывают тебя одну. Значит, узнали все… Шлялась куда–то, вот и допрыгалась. Смотри, отвечай честно на все вопросы. Скажи, что тебя запутали… Если скажешь все и назовешь всех, тебя отпустят.

Он сел на цыновку, обхватил колени руками а опустил голову. Сумико причесалась и надела шаровары, руки у нее дрожали.

— А если будешь запираться, тебя изобьют как следует и передадут еще куда–нибудь. Поэтому говори все.

Она взяла чистый утиральник и повязала им шею. Затем достала еще тряпочку и засунула за пояс.

— Зачем это берешь? — -крикнул дядя. — Не в баню идешь!

— Вытирать кровь… — тихо ответила Сумико.

Она села перед алтариком и поклонилась поминальным дощечкам родителей. Выйдя за калитку, она направилась к дому Инэко, но дядя догнал ее:

— Куда?

— Попрощаться.

— Никому нельзя говорить, что тебя вызывают, — шепнул дядя. — Идем.

Отойдя немного, дядя ударил себя по колену:

— Совсем забыл… Сказали, чтобы ты непременно взяла жетончик. Беги за ним.

Сумико удивленно подняла брови:

— Жетончик? Зачем?

— Из полиции звонили старосте и сказали, чтобы ты пришла с жетончиком.

Сумико не двигалась с места, уставившись глазами на дядю. Потом вздохнула, вытерла лоб тряпкой и улыбнулась:

— Значит, к врачу вызывают. А я испугалась.

Она, подпрыгивая, побежала к дому и, так же подпрыгивая, вернулась, подбрасывая в воздух жетончик. Она успокоила дядю. Никакого допроса и ареста не будет, в полиции ее осмотрит доктор и скажет, что она теперь может лечиться у любого японского врача. Они пошли быстро: дядя решил вернуться из города засветло.

Двести десятый день в этом году прошел благополучно — без тайфуна. Все готовились к сбору риса. На плетнях сушились рогожные подстилки. Кухэй чинил перед домом молотилку — заменял на деревянном барабане железные зубья. С полей уже спустили воду. Стебли созревшего риса низко пригибались к земле. Суходольный рис уже стал темножелтым. На межевых насыпях сушились сложенные в пучки и поставленные корнями вверх коричневые стебли соевых бобов. Над полями гречихи и кукурузы летали стаи воробьев. Они садились на протянутые между столбиками веревки, обвешанные колышками и бубенчиками. Звон бубенчиков не пугал воробьев.

Итти в город надо было кружным путем — через поселок Куротани. Недалеко от поселка им удалось сесть в грузовик, шедший с каменоломни, и они быстро домчались до города.

Полицейское управление находилось перед городским парком. Женщина–полицейский, сидевшая за барьером в передней, сказала, что надо подождать у последней двери в левом коридоре. Они сели, как другие, на корточки у стены. Время от времени мимо них проводили арестованных. Двое в штатском провели молодого парня, давно не бритого, со связанными руками. Конец веревки держал один из конвоиров.

Сумико встала и посмотрела в окно. Во дворе перед одноэтажным кирпичным флигелем выстроилась очередь из одних женщин. Среди них были хорошо одетые, в европейских платьях, другие в халатах с очень яркими узорами. Во двор вошла небольшая группа совсем молоденьких, густо напудренных девиц; все были в европейских платьях, с завитыми волосами, впереди шла пожилая толстая женщина в красных перчатках и с зонтиком. Она поставила девиц в очередь и отошла в сторону.

К Сумико подошел полицейский:

— Ты по какому делу?

— Вызвали к врачу.

— Если к врачу, иди туда, — он кивнул в сторону флигеля. — Скоро прием кончится.

Сумико и дядя прошли во двор. Сумико стала за женщиной в желтой фуфайке и зеленых мужских брюках и в японских сандалиях на босу ногу, ногти на ногах были яркокрасные. Она молча объясняла что–то женщине в красном пальто. Они кивали друг другу, делали гримасы и быстро двигали руками. Окинув Сумико взглядом с головы до ног, они переглянулись, пошевелили пальцами и прыснули. Из флигеля выглянул мужчина в белом халате. Стоящие впереди женщины вдруг загалдели. Дядя отошел в сторону и присел на корточки рядом с пожилой женщиной в красных перчатках.

Сумико толкнули сзади в спину. Она обернулась и чуть не вскрикнула. Перед ней стояла Харуэ с накрашенными губами и выщипанными бровями, в европейском платье, с маленькой кожаной сумочкой на плече. Харуэ скользнула взглядом, по залатанным шароварам Сумико и улыбнулась, показав ямочки на щеках:

— В первый раз пришла?

Сумико кивнула головой и спросила:

— Харутян больная?

— Пока нет, пришла на осмотр. — Харуэ вынула из сумочки сигарету и закурила. — Но скоро все равно заболею. У нас дорога одна… в помойку. Сумитян давно начала?

— Что?

— Ну… этим заниматься.

К Сумико подошел дядя и, покосившись на Харуэ, сказал:

— Идем туда. Здесь не то…

Харуэ, оттопырив нижнюю губу, выпустила дым колечками и отвернулась. Дядя и Сумико пошли к воротам. Их нагнал полицейский и схватил Сумико за пояс.

— А ты куда? Вечером будем ловить всех, кто без отметки.

Дядя строго посмотрел на полицейского и помахал рукой перед носом:

— Мы по другому делу.

Они быстро прошли в управление. Дядя вошел в последнюю комнату и вскоре вышел вместе с женщиной–полицейским.

— Надо туда пойти, — тихо сказал дядя. — Не бойся, я пойду вместе. Тебе дадут там лекарство.

Женщина–полицейский повела их по главной улице в сторону иностранного квартала. Пройдя вдоль забора, они свернули в переулок, где стояло несколько машин с опущенными занавесками на окошках. Женщина–полицейский подошла к жандарму, стоящему у ворот, и показала записку. Он покачал головой и вернул ей записку. Женщина–полицейский с недоуменным видом пожала плечами и повела дядю и Сумико обратно.

У главных ворот их ждал пожилой худощавый иностранец в штатском. Он сердито сказал женщине–полицейскому по–японски:

— Я же звонил вашему начальнику, что надо прийти к главным воротам. Почему ты туда потащилась?

— Я повела их туда… к воротам номер три. Там ведь медицинский отдел. В прошлый раз…

Худощавый перебил ее:

— Надо было сюда прийти. В медицинский отдел можно отсюда пройти. — Он кивнул подбородком в сторону дяди: —А тебе что?

Дядя поклонился:

— Я дядя этой девушки. Мы вместе…

— Пропуск выписан только для девушки. Подожди где–нибудь. — Он повернулся к Сумико: — Иди за мной.

По обеим сторонам асфальтовой дороги были насажены кусты, на лужайке за деревьями играли дети иностранцев под присмотром нянек — негритянок и японок. Сумико и сопровождавший ее худощавый человек обошли слева длинный двухэтажный белый дом с красной черепичной крышей и гараж. За площадкой, огороженной высокими рамами с железной сеткой, стоял одноэтажный светлозеленый дом, упирающийся в высокий забор с торчащими наверху кольями, опутанными колючей проволокой.

Подойдя ближе, Сумико увидела, что половина светлозеленого дома находится за забором и выходит во двор, окруженный высокой кирпичной стеной. Перед домом стояло несколько белых машин, с красными крестами на стенках. Худощавый в штатском пропустил Сумико в переднюю и показал стоявшему у дверей жандарму маленькую книжечку. Они пошли по коридору вдоль дверей с матовыми стеклами, свернули налево, потом еще налево, затем направо и прошли большую комнату, заставленную высокими белыми шкафами. Здесь стоял часовой с автоматом,  спутник Сумико снова показал маленькую книжечку.

От комнаты с белыми шкафами начинался узенький коридор, устланный мохнатым половиком, конец коридора упирался в дверь, обитую желтой кожей. Худощавый остановился перед последней дверью на правой стороне и нажал кнопку на стене. Над дверью загорелась зеленая лампочка. Худощавый открыл дверь и движением головы показал Сумико, чтобы она вошла.

В большой комнате с матовыми стеклами на окнах за большим столом, заваленным книгами и большими папками, сидел в кресле седой краснолицый иностранец в белом халате. Он держал во рту две соломинки и пил что–то из высокого, узкого стакана. Тот, что привел Сумико, взял у нее жетончик, усадил ее на табурет и, поговорив с седым, обратился к Сумико:

— Профессор говорит, что ты должна была уже давно явиться к нам. Ты числишься в нашем списке, и тебе дали жетон на бесплатное лечение у нас. Мы будем лечить как следует, а не так, как японские врачи.

Профессор приказал Сумико спустить халат с плеч, ощупал рубец, осмотрел ее глаза и погладил по голове. Потом закурил трубку, вынул из папки листок и, повернувшись к Сумико, тихим голосом заговорил по–английски. Глаза у профессора были разного цвета — один серый, другой голубой. Худощавый переводил:

— Профессор говорит, что у него есть внучка примерно твоего возраста. Поэтому профессор очень жалеет тебя и хочет вылечить. Ты была в тот день в центре города, и поэтому твоя кровь не в порядке… В любой момент может начаться лучевая болезнь. Поэтому надо принять превентивные меры.

Сумико посмотрела профессору в глаза:

— Вы будете давать мне лекарства?

Переводчик перевел ответ профессора:

— Мы будем делать тебе инджекшн… вливать очень хорошее лекарство. Это очень дорогое лекарство. Его могут покупать только самые богатые люди, называется «фосфорас тридцать два». В Японии этого лекарства нет.

Профессор вынул из папки маленькую книжечку в кожаном переплете и, раскрыв ее, протянул Сумико. На книжечке была наклеена фотокарточка Сумико, что–то напечатано по–английски и поставлена печать.

— Ты теперь будешь под нашим медицинским контролем, — сказал переводчик. — К японским врачам ходить не надо. Вместо жетончика даем тебе этот постоянный сертификат. Будешь предъявлять его при входе сюда и выходе. Не теряй и никому не показывай. И никому не говори, что лечишься у нас. Придешь сюда послезавтра утром. Смотри, непременно приходи. — Он нахмурился и погрозил пальцем: — Если не придешь, за тобой пошлем полицейских.

— У меня по утрам голова кружится и слабость… — сказала Сумико. — И рубец часто болит… Дайте лекарство.

Худощавый еще поговорил с профессором, подошел к шкафу у стены и, вытащив из ящичка стеклянную баночку с таблетками, передал ее Сумико.

— Это хорошее лекарство. Принимай каждый день по три таблетки. Значит, придешь сюда послезавтра и никому не будешь говорить? Поблагодари профессора и иди за мной.

Профессор ответил на поклон Сумико ласковой улыбкой и поднял руку. Сумико пошла за худощавым. Часовой у входа в комнату с белыми шкафами, осмотрев удостоверение Сумико, поднес два пальца ко лбу. То же самое сделали часовые у выхода из здания и в главных воротах.

Дядя стоял под деревом на другой стороне улицы. Увидев Сумико, он провел рукой по груди и, прислонившись к дереву, опустился на землю. Сумико перебежала улицу.

— Мне приказали прийти послезавтра, и после этого надо будет все время ходить. Будут впрыскивать заграничное лекарство.

Дядя приоткрыл рот и растерянно пошевелил пальцами:

— Впрыскивать?

— Втыкать иголку… а внутри иголки дырка… И впрыскивать.

Дядя замотал головой:

— Это опасно. Ихние лекарства для японцев не годятся. У них кровь жирная, они мясо едят. А ты можешь умереть. Тебе нельзя ходить к ним…

— Они сказали, что если я не приду, то пришлют полицейских и арестуют.

— Тебе нельзя ходить к ним. Ты можешь умереть. — Он сморщил лицо и, приложив руку к глазам, тихо заплакал. — Боюсь за тебя…

— А что же делать? — Сумико села рядом с ним. — Все равно потащат.

Дядя продолжал плакать. Прохожие с удивлением смотрели на него, некоторые замедляли шаг. Сумико потянула дядю за рукав.

— Все смотрят… Идемте в другое место.

Дядя взял у нее тряпку, вытер глаза и, пугливо оглянувшись, шепнул:

— Ничего не поделаешь… Придется посоветоваться…

— С кем?

— Ну, с этими… красными. — Он поморщился и перешел на шопот. — К кому ты ходила по вечерам. Скажи им насчет впрыскивания. Скажи, что это опасно… Пусть посоветуют что–нибудь…

Сумико проводила взглядом промчавшийся трамвай.

— Попробую поискать их. А дяде лучше пойти домой.

— Я пойду вместе с тобой.

Сумико поджала губы и сказала строгим голосом:

— Нельзя. Могут арестовать полицейские, будут бить, а дяде будет трудно выдержать. Безопаснее, если я пойду одна.

— А если они скажут, что не надо ходить туда и тебе придется сразу же спрятаться?.. Я не буду знать, где ты.

— Я попрошу их, чтобы сообщили дяде.

Он покачал головой и прошептал:

— Боюсь за тебя. И к красным опасно итти и к этим тоже. — Он вздохнул и, вытащив из–за пояса пустую трубку, пососал ее. — Лучше всего было бы подальше держаться и от тех и от этих…

Сумико встала.

— Идите домой, — тихо сказала она.

Дойдя до магазина цыновок, она поднялась вверх по переулку, миновала ворота дома Марико и, открыв дверцу в высоком заборе, очутилась во дворике перед кухней. Служанка сказала, что барышни нет дома и неизвестно, когда вернется. Сумико вышла в переулок и долго стояла на углу, у столба с часами. Пошел мелкий дождь, стало темнеть. Она медленно пошла по улице. Дошла до парка и повернула обратно. Узенький проход между домами напротив полицейского управления был забит людьми. Они, отпихивая друг друга, заглядывали в маленькие решетчатые окна. На фасаде дома горела неоновая вывеска: театр «Бродвэй».

Сумико затесалась в толпу, среди которой было много мальчишек в школьных фуражках, и, работая локтями, пробилась вперед. Боковая дверь открылась, оттуда вышел пьяный мужчина, поддерживаемый женщиной. Ветер колыхнул занавеску и показал небольшой зал, наполненный людьми, над которыми клубился табачный дым. На возвышении под музыку двигались женщины, совсем без одежды, как в бане, но в блестящих шапочках и туфельках, и перекидывались большими, пестро раскрашенными мячами. Сумико отшатнулась от двери и, выйдя на улицу, пошла к дому Марико.

— Барышня еще не вернулась, — сказала служанка на кухне. — Наверно, зашла в этот самый… Дом культуры. Иди туда.

— Неудобно… там, наверно, как в театре, такой дом… — Сумико показала на свои шаровары и соломенные лапти. — А я в таком виде.

— Тогда жди у ворот, — сказала служанка.

Сумико снова спустилась на главную улицу и пошла на этот раз по другой стороне. Уже совсем стемнело, но на улице было светло от магазинных окон и неоновых вывесок. Она остановилась у большого окна универмага, где стояли куклы в человеческий рост — мужчина и женщина в европейских платьях. Женщина была похожа на Харуэ: такие же короткие завитые волосы и накрашенные губы. К окну подошел иностранный офицер. Он заглянул Сумико в лицо и положил руку ей на плечо. Она отбежала и быстро пошла не оглядываясь. На перекрестке перебежала на другую сторону улицы. Шла, не останавливаясь, накинув утиральник на голову, чтобы закрыться от дождя. Пройдя мимо парка, она замедлила шаг. Около почтамта было темно, здесь деревья заслоняли освещенные окна. Перед ней остановились два солдата, шедших в обнимку. Один из них поднял ногу, чтобы задержать Сумико, но она отскочила в сторону и пошла дальше. Ей преградила путь женщина в европейском платье, держа над собой раскрытый зонтик. Она крикнула что–то женщинам, стоявшим под деревьями, те быстро окружили Сумико. Женщина закрыла зонтик и сказала хриплым мужским голосом:

— Чего здесь шляешься? От угла до моста наш участок. Убирайся отсюда, а то всыпем.

— Нельзя ходить по улице? — спросила Сумико.

Женщина замахнулась зонтиком, но другая остановила ее и оказала:

— Иди туда. За мостом начинается Храмовая улица, ходи там.

Сумико пошла в сторону моста. Пройдя его, она увидела на правой стороне белый барак, на котором горели зеленым светом буквы: «Салон Парадайз». Из барака выходили пьяные мужчины. В открытых окнах мелькали фигуры танцующих мужчин и женщин. В тот момент, когда Сумико поравнялась с фонарным столбом перед входом в барак, у края тротуара со скрипом остановился «джип», в нем сидели военные. Сидевший рядом с шофером, быстро перегнувшись через борт, поймал Сумико за рукав, притянул ее к себе и схватил подмышки. Машина тронулась. Сумико громко закричала, вырвалась, выпрыгнула из машины, упала на руки и, вскочив, побежала за барак. Она бежала по темному пустырю, прямо по лужам, мимо барака с заколоченными окнами и дверями, мимо крошечных хибарок, покрытых кусками жести, деревянными щитами и рогожей. В углу пустыря за грудой камней виднелся еще один барак с освещенными окнами. Она добежала до камней и оглянулась: на пустыре никого не было, никто ее не преследовал. Она села на камень перед бараком, чтобы отдышаться.

Этот низенький барак напоминал деревенский сарай. Часть его была залатана деревянными щитами и кусками жести. Несколько окошек с выбитыми стеклами были заклеены бумагой. Над входной дверью горела маленькая лампочка, а на стене рядом с дверью висела дощечка. На ней было выведено: «Дом культуры демократической молодежи».

Сумико вошла в тускло освещенную прихожую. На стене висело объявление:

Товарищи!

В конце месяца надо внести плату за аренду помещения. Если просрочим, нас немедленно вышибут отсюда и здесь будет запасной склад бочарной мастерской. Отстоим наш Дом культуры.

Вносите пожертвования кто сколько может!

За дверью справа слышались голоса. Сумико приоткрыла дверь. В продолговатой комнате на полу сидели парни и девушки и, наклонившись над большим листом картона, наклеивали на него исписанные полоски бумаги, фотоснимки и рисунки. Сидевшие за ящиками девушки писали карандашами на бумажных полосках, другие вырезывали фотоснимки из газет и журналов. А парень с взлохмаченными волосами, лежа животом на полу, раскрашивал буквы в углу листа. Все девушки были в шароварах, тоже залатанных, некоторые в соломенных лаптях, а парни в испачканных краской и мелом холщовых штанах, таких же истрепанных, как у деревенских ребят. Все работали молча, было тихо, только позвякивали бубенчики, привязанные к ножницам, и падали с потолка капли в деревянную кадочку у окна.

На скрип двери все обернулись и уставились на Сумико. Утиральник она потеряла, когда бежала по пустырю. С ее волос текла вода, а шаровары были заляпаны грязью. Лежавший на полу лохматый парень привстал и засунул кисточку за ухо.

— Марико–сан здесь? — тихо спросила Сумико.

— Скоро должна прийти, — ответил лохматый. — Ты с завода консервных банок?

— Нет, я не городская, — сказала Сумико и села на пол.

Дверь в углу открылась, и вошел, опираясь на палку, Кандзи, за ним парень с сердитыми глазами, Цумото. Кандзи удивленно раскрыл глаза:

— Сумико?

Она вскочила и, вытянув руки, бросилась к нему, припала головой к его плечу и заплакала. Кандзи похлопал ее по спине:

— Эх ты, плакса… Успокойся.

Сумико вытерла слезы о плечо Кандзи. Он засмеялся.

— Как в театре. Ты чего нюни распустила? Как попала сюда?

Сумико стала быстро рассказывать обо всем: как ее вызвали в полицию, как ее осматривал иностранный профессор и приказал приходить к ним, как она побежала к Марико и, не застав ее дома, пошла по улице и как ее чуть не схватили военные.

Она протянула Кандзи удостоверение, выданное ей профессором. Приземистый лохматый парень заглянул в удостоверение и, сделав круглые глаза, ударил себя по голове:

— «Эй–Би–Си–Си»! Это, наверно, разведка. Новую завели.

Цумото сердито посмотрел на него и взял удостоверение. Из коридорчика вошла Марико в клеенчатом плаще.

— Сумико–сан! — Марико всплеснула руками. — Мне сказали, что кто–то заходил, а я не знала кто.

Она стала протирать очки. Цумото показал ей удостоверение и кивнул в сторону Сумико.

— Ее вызывали в медицинский отдел штаба базы и дали эту штуку. А Ириэ поднял панику, говорит, что это название нового разведывательного органа.

— «Эй–Би–Си–Си», — прочитала Марико. — Это сокращенное название: «Атомик бомб кэджуэлти комишн» — комиссия по изучению жертв атомной бомбы. Это вовсе не разведка.

Кандзи хлопнул лохматого Ириэ ладонью по спине.

— А ты уже поджал хвост.

— А тут что написано? — спросила Сумико, показав на надпись рядом с фотокарточкой.

«Экспирейшн дэйт — индефинит». — Марико покачала головой. — Срок действия неограниченный. Странно, что вместо фамилии и имени здесь только литер и номер. Экс–Зи девяносто восемь.

Кандзи стукнул палкой о пол.

— Хотят прикрепить навсегда к этой Эй–Би–Си–Си для изучения. У крыс и сурков, над которыми проделывают опыты, тоже нет фамилий, а только номера.

— Туда нельзя ходить, — быстро сказал Цумото.

Марико кивнула головой.

— Сумико–сан была в тот день в эпицентре взрыва, поэтому очень интересует этих…

— Если я не пойду, за мной придут, — сказала Сумико.

Кандзи почесал небритый подбородок и посмотрел на Цумото.

— Надо что–нибудь придумать, — сказал Кандзи. — Придется спрятать.

Марико подошла к Кандзи и Цумото и стала шептаться с ними. Потом взяла Сумико под руку и шепнула ей на ухо:

— Сумико–сан спрячется у меня. А вашего дядю известим.

Кандзи толкнул Цумото локтем и подмигнул:

— Это та самая девчонка, помнишь, я говорил… сидела двое суток без всякой еды и победила.

Сумико покраснела:

— Меньше суток… и все время ела.

Цумото вдруг широко улыбнулся, показав все зубы. Лицо у него стало совсем как у мальчишки. Он засунул руку в карман куртки.

— Твоя картинка с девочкой и танком имела большой успех. Одно из самых удачных произведений Кацу Гэнго. Вот носи, — он протянул ей значок — эмалированный сине–красный флажок с белым голубем посередине, — и будь всегда честной и смелой. Будешь?

— Буду, — прошептала Сумико.

Кандзи взял ее за шиворот и встряхнул.

— На словах–то храбрая, посмотрим на деле.

Сумико поселилась у Марико в маленькой комнатке на втором этаже в японской половине дома. Коридор отделял японскую половину от европейской. Две комнаты Марико, обставленные по–европейски, находились напротив комнатки Сумико.

Марико целый день не было дома. Она работала в конторе своего отца, управляющего филиалом страховой компании, высокого старика с длинными белыми усами. Сумико видела его редко. Он возвращался поздно вечером и не выходил из своих комнат в японской половине нижнего этажа.

Окно в комнатке Сумико выходило на задний двор, огороженный невысоким забором с черепичной крышей. В соседнем дворе по утрам старик с белой бородой упражнялся в стрельбе из лука. Спустив халат с одного плеча, он поднимал над головой большой лук, потом, медленно снижая его, направлял стрелу в бумажную мишень, установленную на песчаной насыпи. Марико сказала, что этот старик — бывший вице–адмирал, командовал эскадрой во время тихоокеанской войны.

А слева, за бамбуковой изгородью, в маленьком доме жила учительница аранжировки цветов. Она занималась с ученицами, открыв двери на веранду. Ученицы резали стебли хризантем и веточки и ставили их в вазы разных форм и в корзиночки. На больших подносах лежали связки белых и желтых хризантем, прутики и пучки листьев. Их по утрам привозил в тележке старичок — продавец цветов.

Уже наступила пора хризантем. Теперь Сумико просыпалась по ночам не от зуда в плече, а от острой колющей боли. Так было каждую осень. Но на этот раз боли сопровождались сильным головокружением. И с каждым днем росла слабость во всем теле.

А однажды утром вдруг хлынула кровь из носу и долго не останавливалась. Марико вошла в тот момент, когда Сумико, сняв халат, осматривала себя перед зеркалом. В носу у нее торчали свернутые жгутиком бумажки.

— Пятен еще нет, — пробормотала Сумико. — Наверно, скоро появятся.

Она подергала себя за волосы.

— Скоро начнется… Надо позвать дядю.

Марико совсем растерялась, заплакала и позвала служанок. Они сейчас же уложили Сумико в постель и побежали за врачом.

— Японские врачи не будут лечить меня, — сказала Сумико. — Они донесут, что я здесь прячусь.

Марико стала успокаивать ее. Сейчас придет врач из лечебницы Кондо, которая именуется «демократической амбулаторией». Там работают прогрессивные врачи, среди них нет доносчиков.

Вскоре пришла врач Накая, маленькая, остриженная по–мужски, с седыми висками. Ее сопровождала молоденькая медицинская сестра с сине–красным флажком на белом халате. Марико рассказала врачу о вызове Сумико к профессору и показала стеклянную баночку с таблетками.

— Это террамицин Файзера, — произнесла тоненьким голосом Накая. — В объявлениях пишут, что он действует против коклюша, дифтерита, трахомы и глистов. Чудотворное шарлатанское снадобье. Немедленно выкиньте. Значит, вам пока ничего не впрыскивали?

— Нет, только осматривали и взяли кровь, — сказала Сумико. — И сказали, что будут лечить меня, потому что у меня кровь испорчена. Будут вливать дорогое лекарство «фосфорас тридцать два»…

— Фосфорас? — Накая удивленно покрутила головой. — Это фосфор.

После осмотра у Сумико взяли кровь на исследование. Придя на следующий день, Накая заявила:

— С кровью у вас все благополучно. Профессор просто напугал вас. А что касается внутривенного вливания… Вы хорошо слышали насчет фосфора? Не ослышались?

— Я хорошо слышала, — ответила Сумико. — Он сказал: «Фосфорас тридцать два».

— Очень странно… — Накая потерла висок пальцем. — Не знаю даже, что подумать. Радиоактивный изотоп фосфора применяется, например, при лейкемии, но вам он категорически противопоказан. Такие рискованные опыты по эндогенному облучению можно делать только над сурками и крысами…

Марико перебила ее:

— Вот почему эта самая Эй–Би–Си–Си учредила научно–исследовательский институт в Хиросиме на горе Хидзи. Там ведь не лечат, а только изучают…

— А когда я там была, —сказала Сумико, — они между собой что–то говорили и профессор несколько раз повторял слово «тромбопиниа».

— Тромбопения? — Накая пристально посмотрела на Сумико и на этот раз потерла виски обеими руками. Потом повернулась к Марико: — Наш Хаяси вливает фосфор своим крысам в соответствующих дозах и вызывает у них тромбопению и злокачественную анемию…

— Я все равно скоро умру, — тихо сказала Сумико. — Все, кто тогда был в Хиросиме, должны заболеть… И у меня еще келоид.

Накая сердито перебила ее:

— Глупости! Это вовсе не доказано, что все, кого обожгла бомба, должны непременно заболеть лучевой болезнью.

— А почему многие, кто тогда уцелел, потом, после войны, умерли… и умирают до сих пор?

— Во–первых, потому, что последствия атомной радиации еще недостаточно изучены. А во–вторых, потому, что те, кого обожгла бомба, не лечились как следует. А не лечились потому, что нет денег. Переливание крови многим не по карману. А такие препараты, как нитромин, доступны только богачам. И самое главное— нельзя все валить на лучевую болезнь. Многие жители Хиросимы и Нагасаки умерли не столько из–за действия радиации, сколько из–за истощения организма и по другим причинам. Если бы правительство отпускало достаточно средств на лечение пострадавших от бомбы, то было бы совсем другое. А что касается келоида… — Накая улыбнулась и погладила Сумико по плечу, — то от него не умирают.

— Но келоид будет все время болеть?

— Будем лечить. — Накая энергично кивнула головой. — Сделаем все, что в наших силах. А пока что лежите спокойно и не смейте больше пугать себя. А к ним ни в коем случае не ходите. Они знают, что вы здесь?

— Не знают, — сказала Марико.

После ухода врача Марико долго ходила по комнатам, прижав руки к щекам. Потом села у постели Сумико.

— Злокачественная анемия… неужели опыты… — Она стала кусать себе пальцы. — Это же чудовищно!.. Нет, не может быть, не может быть!.. — Она простонала сквозь зубы. — У меня голова лопнет от этой мысли…

В тот же день Марико отвезла Сумико в машине в амбулаторию. Там Сумико сделали переливание крови. Сестра стала приходить каждый день, чтобы делать уколы в руку. Затем Накая прописала таблетки без запаха и вкуса, их надо было глотать перед каждой едой и запивать газированной водой. По утрам приходилось есть мелко нарезанную сырую печенку и запивать горячим молоком, смешанным с медом.

Головные боли и головокружение вскоре прекратились. Накая разрешила Сумико гулять по утрам во дворе. Но келоид продолжал беспокоить, особенно по ночам.

Читать разрешалось только при дневном свете, сидя у окна. В кабинете Марико около письменного стола стояли два больших книжных шкафа: в одном книги на иностранных языках, в другом японские. Между шкафами на стене висела картина. На ней нарисованы прижавшиеся друг к другу голые женщины и дети, позади них черный выжженный холм, а в стороне страшные люди, вместо голов у них не то шлемы, не то какие–то железные приборы причудливой формы, и целятся они в женщин и детей из длинных трубок с набалдашниками на концах. Марико сказала, что это копия с картины знаменитого иностранного художника по фамилии Пикассо, того самого, который нарисовал белого лохматого голубя, изображенного на эмалированном значке сторонников мира. Картина эта называлась «Война в Корее».

А под картиной на столике стояла фотография смеющегося юноши в бейсбольной шапочке с рупором в руке. Рядом с фотографией—вазочка, в которой всегда стояли свежие цветы.

Сумико брала книги из шкафа по своему выбору. Она прочитала «Чайку» Бирюкова и «Повесть о Зое и Шуре», написанную их матерью. Эти книги были переведены с русского и изданы в Токио. Сумико прочитала их дважды. Она читала также старые брошюрки и журнальчики, напечатанные на гарибане. Они были свалены в кучу в углу комнаты под радиоприемником.

В одной из брошюрок Сумико нашла рисунок: парень в каскетке и с автоматом в руке, на груди лента с надписью: «Воин корейской народной армии». У парня густые брови и пухлые губы, он напоминал чем–то Рюкити. Сумико спрятала эту книжечку в ящике своего столика.

Спрашивать о Рюкити было неудобно, а Марико ничего не говорила о нем. Вероятно, он еще учился в Токио. Марико сказала, что недавно видела Матао и Ясаку, они передали привет Сумико, сообщили, что дядя здоров, пошел работать в артель лесорубов в казенном лесу на Тоннельной горе. Недавно к дяде приезжал на мотоцикле полицейский из города и справлялся о Сумико. Дядя сказал ему, что Сумико уехала работать на Хоккайдо, писем не шлет, неизвестно, что с ней.

Затем Марико сказала, что бюллетень журналов «Наша земля» и «Кормовое весло» продолжает выходить, теперь он называется «Мы боремся». А литературный кружок на Монастырской горе стал называться «Папоротник». Кружковцы собираются выпускать отдельно гарибаиный журнал под тем же названием.

Сумико положила голову на столик и вздохнула.

— Все что–то делают, работают… а я вот так и буду сидеть все время… Недаром Таками говорил, что мы только выглядим, как живые, а на самом деле уже давно…

Марико замахала руками.

— Нельзя так говорить. Сумитян должна еще немножко полечиться. Накая–сан говорит, что Сумитян угрожала не атомная горячка, а самый обыкновенный туберкулез, но теперь опасность миновала. Сумитян еще немножко отдохнет, а потом мы подыщем работу.

Марико принесла из своей комнаты папку с картинками.

— А пока что Сумитян может заняться вот этим. Когда человек ничего не делает, у него в голове разводятся всякие глупые мысли… Сумитян будет срисовывать эти картинки для бумажного театра. Скоро наш союз молодежи пошлет в деревни бригады культурных мероприятий с бумажным театром.

Работа оказалась нетрудной — рисовать тушью на листах картона и раскрашивать цветными карандашами. Картинки надо было делать очень простые, как в книжках для детей.

Как только Сумико закончила картинки для первой пьесы, Марико устроила репетицию. Села за столик, поставила на него ящичек, а на него лакированную раму. Зрители — Сумико и служанки расположились перед столиком.

Сбоку на ящичке висела полоска бумаги, на ней жирными иероглифами, какими обычно пишут театральные афиши, было начертано название пьесы: «Повесть о восстании в Ямасиро».

Вставляя в раму одну картинку за другой, Марико читала то, что было написано на обратной стороне картинок, — объяснительные тексты и отрывки разговоров. Читала громко, раздельно, с выражением и часто добавляла кое–что от себя.

На первой картинке были изображены крестьянские лачуги и рисовые поля, над которыми протянулись веревки с погремушками, а на горе виднелся обтянутый бело–красным полотнищем самурайский лагерь. Из–за полотнищ торчали боевые хоругви самураев, с фамильными гербами и буддийскими молитвословиями. У подножия горы стоял столб с дощечкой «Проход воспрещен».

— Перед вами маленькая горная деревушка в провинции Ямасиро, — начала Марико торжественным голосом. — Это было четыреста лет назад, в конце эпохи Муромати. Во всей Японии тогда хозяйничали самураи, они всюду учреждали свои военные базы и очень притесняли простолюдинов. Всюду на дорогах были поставлены вот такие столбы с дощечками. Теперь на таких дощечках пишут по–иностранному: «кип аут» или «офф лимите», — а тогда так не писали…

Меняя картинки, Марико постукивала линейкой по столику. На следующих картинках было нарисовано, как самураи приказывают крестьянам разобрать свои лачуги, потому что на месте деревни будет сооружен полигон для стрельбы из лука. Крестьяне посылают выборных к начальнику самурайской военной базы с просьбой об отмене приказа, но самурайские стражники надевают на выборных колодки и бросают их в яму. Самураи врываются в деревню, избивают крестьян, вытаскивают кульки с рисом, хватают женщин и уводят с собой.

— Пощадите, пожалуйста!.. Это моя единственная дочь! — жалобно причитала Марико и, скорчив свирепую гримасу, отвечала мужским голосом: — Прровали–вай! Го ту хэлл!

Нагрузив арбы рисовыми кульками и связанными женщинами, самураи удаляются под мяукающее пенье Марико:

Кисс ми куик, кисс ми куик,

Май суит Китти!

Служанки захихикали, закрывая рот рукавом. Сумико тоже прыснула.

Но терпение крестьян, наконец, иссякло. Марико ударила пластмассовой спичечницей по столику, и народ поднялся против притеснителей под звуки набата. Со всех деревень провинции Ямасиро пошли люди с рогожными знаменами, бамбуковыми пиками и факелами, пошли по горным дорогам и тропинкам — под дробное постукивание линейкой по абажуру настольной лампы.

Сражение между крестьянами и самураями продолжалось целую ночь, на протяжении пяти картинок, на которые Сумико не пожалела черной туши и красных карандашей. И, наконец, криком «банзай» Марико возвестила о победе справедливости.

Последнюю картинку — победившие крестьяне танцуют перед часовенкой Инари — Марико сопровождала пением:

Вставайте, все землеробы!

Всюду, где поднят наш алый стяг,

Песня рассвета гремит…

Это была песня молодежных бригад культурных мероприятий.

В раме показалось лицо Марико. Она отвесила поклон, поправила очки и сказала:

— Так окончилось знаменитое восстание крестьян провинции Ямасиро четыре века тому назад. Все это было на самом деле, все это правда. Жители провинции Ямасиро прогнали самураев и уничтожили их военные базы. И так же теперь борются против военных баз жители Утинада и других деревень, и им помогают все честные японцы. Долой войну! Мир во всем мире, банзай!

Сумико и служанки захлопали в ладоши.

— Но моа Хиросима! — крикнула Сумико и вытерла слезы на щеках. — Ой, как здорово, Марико–сан!..

— Прямо как в настоящем театре, — сказала пожилая служанка. — Барышня — настоящая актриса.

Марико улыбнулась и сказала:

— Реакция зрительного зала вполне удовлетворительная.

Сумико узнала, что в Доме культуры на пустыре недавно возник кружок бумажного театра, занятиями руководит Марико. Сейчас они готовят репертуар, им нужны рисунки в нескольких экземплярах. Вот эти рисунки и будет делать Сумико.

А через некоторое время Сумико занялась еще одним делом — для заработка. Марико упросила хозяина игрушечной лавки — младшего брата пожилой служанки Онобу — давать Сумико склеивать из бумаги шары, надуваемые воздухом, ширмочки и зонтики для кукол и прочие бумажные игрушки.

Когда к Марико приходили гости, Сумико прикрывала дверь в коридор и не выходила из комнаты. Приходили хорошо одетые молодые люди с длинными волосами и девушки в нарядных европейских платьях. Их громкие голоса доносились из комнат Марико.

Большей частью говорили о непонятных вещах, употребляя все время иностранные слова. Сумико внимательно прислушивалась, когда начинали говорить о картинах и художниках. Но эти разговоры тоже трудно было понять: говорили о какой–то абстрактности, иррациональном аспекте, реализме резкого фокуса, технике фроттажа и деколляжа и еще о чем–то. И все время повторяли имена иностранных художников и чаще всего упоминали каких–то Дали, Тайги и Матта.

В день рождения Марико ей прислали в подарок странную штуку из скрученной проволоки, жести и раскрашенного гипса, из которого торчали искусственные цветы из цветной клеенки и колесики с приклеенными к ним птичьими перьями. Марико дома не было. Служанки разглядывали со всех сторон эту штуку и цокали языком, а Сумико, недоуменно покрутив головой, сказала:

— Буги–вуги.

Зато гости, собравшиеся вечером, долго восхищались искусством Тесигавара Софу и опять твердили, как заклинания: «абстрактность, абстрактность» и «Дали, Танги, Матта».

После этого в комнатах Марико стали появляться искусственные цветы из кожи и резины, поставленные не в вазы, а в ящички разных форм с торчащими пружинами, листиками из железа и пучками проволоки. Но перед портретом смеющегося молодого человека Марико попрежнему ставила маленькую глиняную вазу с живыми цветами.

Бывали и другие гости. Они не оставались ужинать, не танцевали под радиолу и не стучали до утра костяшками для игры в маджан. Служанкам не приходилось делать то, что, согласно поверью, ускоряет уход засидевшихся гостей, — ставить на кухне метелку ручкой вниз.

Марико называла их «гостями с пустыря». Они большей частью разговаривали тихо. Но иногда из комнаты раздавались громкие сердитые голоса — мужские и женские. Первое время Сумико пугалась, особенно когда кричали: «Полиция идет!», «Пробивайтесь вперед!», «Бей шпиков!» Одна из служанок обычно сидела в коридоре и подслушивала. Как только начинали кричать насчет полиции и шпиков, она спокойно спускалась вниз, в переднюю, и раскладывала обувь для гостей — знала, что разучивание пьесы идет к концу.

Фреди приходил поздно вечером и сидел недолго. Марико предупредила Сумико: не показываться ему на глаза, он не должен знать, что Сумико здесь и что находится под контролем Эй–Би–Си–Си.

В тот вечер — это было за два дня до Нового года — Фреди пришел как раз в то время, когда у Марико сидели гости с пустыря. Марико прошла с ним в чуланчик рядом с комнатой Сумико. Вскоре Марико пришла к Сумико и торопливо зашептала:

— Надо немедленно сообщить… Фреди узнал, что полиция готовит налет на городской комитет коммунистической партии и комитет профсоюза железнодорожников. Он хочет еще что–то сообщить. Просит, чтобы кто–нибудь пришел из барака. А я не могу уйти, оставить его здесь… И у меня сидят девушки из театрального кружка женских медицинских курсов. Сегодня в бараке должны быть Цумото и Ириэ… и Рюкити тоже, он вернулся вчера.

— Я схожу, — сказала Сумико.

Сумико вынула шаровары из шкафа в стене. Из кармана выпало удостоверение, выданное ей профессором. Она засунула удостоверение обратно в карман. Марико замотала головой.

— Все–таки Сумитян опасно выходить. Я оставлю здесь Фреди и съезжу сама.

— Я уже готова, — сказала Сумико, надевая противогриппозную маску. — Нисея неудобно оставлять одного.

— У Сумитян сзади заплата… Лучше наденьте мои. У меня есть еще другие шаровары.

Марико принесла из своей комнаты почти новые черные шаровары. Сумико быстро переоделась. Марико заставила ее надеть пальто, потому что пошел снег.

Когда Сумико спускалась по лестнице, из комнаты Марико доносился заунывный голос:

— На лугу уже не просыпаются с криком журавли и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто… Страшно, страшно…

У ворот особняков в переулке уже были выставлены новогодние украшения из бамбуковых стволов и сосновых веток. Витрины магазинов на главной улице, залитые неоновым светом, тоже были украшены по–праздничному. В окне кафе «Микки Маус» красовалась лошадь, сделанная из цветного стекла, с бутылкой виски в зубах, на ее седле блистала надпись: «Будем пить весь год, как лошади!» Во всех магазинных витринах были выставлены изображения и игрушки в честь наступающего года лошади.

Сумико слезла с трамвая около почтамта и прошла мимо женщин, стоящих под деревьями. У них тоже были противогриппозные–маски, но, когда проходили аме, они оттягивали вниз маски, чтобы показать лицо.

У моста полицейский остановил Сумико, приказал ей подойти к будке и приподнять маску. Заглянув ей в лицо и бросив взгляд на ее шаровары, он махнул рукой: можешь итти. Там, где кончался мост и начиналась Храмовая улица, стояло еще несколько полицейских, они молча пропустили Сумико. Возле барака с вывеской «Салон Парадайз» выстроились железные тележки с тоненькими трубами и с противнями, на которых жарились бататы. Продавцы зазывали прохожих и отгоняли мальчишек — чистильщиков ботинок, которые старались расположиться поближе к тележкам, от которых шло тепло и пахло вкусным.

Хибарок на пустыре уже не было, от них остались только кучки мусора, а около барака в углу пустыря, среди камней, валялись засыпанные снегом разбитые бочки. В прихожей барака теперь висело другое объявление — о том, что завтра состоится «боненкай» — проводы старого года с участием музыкального ансамбля студентов Педагогического института. Вход бесплатный, еду приносить с собой.

Открыв дверь, Сумико остановилась у порога и попятилась назад. Свешивающаяся с потолка керосиновая лампа освещала двух дерущихся девушек; они били друг друга ногами, выставив вперед кулаки. Вдоль стен на соломенных кульках сидели, скрестив ноги, девушки в шароварах и смотрели на дерущихся. Широкоплечая женщина средних лет, с большим выпуклым лбом, сердито нахмурившись, покрикивала:

— Асако, не отставляй зад! Поясницу крепче!

Одна из дерущихся, став на колено, схватила другую за пояс и повалила на пол. Женщина с выпуклым лбом хлопнула рукой по колену.

— Давайте снова стойку. У Кинуко подсечка не получилась, надо быстрее двигать ногой, а не спать. Разиня!

Круглоглазая девица, подкладывавшая щепки в печурку, окликнула Сумико:

— Заниматься пришла?

— Мне нужно Цумото–сан или Ириэ–сан…

— Вторая дверь налево, — сказала девица, — там Ириэ.

К ногам Сумико упала одна из дерущихся и простонала сквозь зубы. Она сейчас же встала, потирая бок, но, получив снова удар коленом в бок, вскрикнула и присела. Преподавательница одобрительно кивнула головой.

Сумико вышла в прихожую и постучала во вторую дверь. Не получив ответа, открыла дверь. Среди густого табачного дыма она увидела за маленьким столом лохматого парня с желтыми усами и в больших очках без стекол.

— Ириэ–сан? — спросила Сумико и поклонилась.

Сидевший спиной к двери обернулся.

— Рютян! — крикнула Сумико, срывая с себя маску.

Рюкити вскочил, опрокинул табурет и схватил Сумико за руки. Он сильно похудел, под глазами были черные круги, совсем измученное лицо.

Сумико стала быстро рассказывать ему о Фреди.

Рюкити продолжал разглядывать ее, как будто видел впервые. Он остановил ее и попросил начать снова. На этот раз он понял, о чем она говорит.

— Беги к Цумото, расскажи ему, а я пойду к Марже, — сказал Рюкити.

Ириэ сорвал с себя усы и очки и выбежал из комнаты. Рюкити надел каскетку и обмотал шею шарфом, Сумико надела маску. Они побежали по пустырю вслед за Ириэ. На площади за мостом они зашли в телефонную будку. Рюкити попросил Сумико позвонить Марико: пусть ее знакомый через пятнадцать минут спустится вниз по переулку и пойдет направо, к аптеке. Лучше встретиться на улице, чем в доме: может быть, в переулке засада. Все–таки опасно верить нисею.

Сумико позвонила Марико. Та ответила:

— Тетя очень устала и ушла домой. Сказала, зайдет на–днях.

Ответ Марико не понравился Рюкити. Нисей сперва попросил привести кого–нибудь из барака, чтобы сообщить ему что–то важное, а потом вдруг ушел. Нет ли тут подвоха? Рюкити решил проводить Сумико до дома и узнать, все ли обстоит благополучно. Посмотрев на ту сторону улицы, он сказал:

— Там около фонарей шныряют какие–то типы, кажется, переодетые полицейские. Пойдем по этой стороне.

Они пошли вдоль ограды маленького сквера напротив почтамта. Сумико толкнула Рюкити локтем:

— Рютян нехороший. Вернулся, а я ничего не знала.

— Я только вчера вернулся. И уже все узнал о Сумитян. Мне сказали, что Сумитян болела. Думал, что завтра встречу Марико и — поговорю, как бы увидеться с Сумитян.

— Неправда! — Сумико отвернулась. — В Токио много красивых и ученых девушек, и с ними интереснее разговаривать, чем с такими, как я.

— Откуда Сумитян узнала, что я был в Токио?

— Была у гадальщика, и он мне все сказал. И дал мне соломенную куклу, я написала на ней имя одного нехорошего человека и каждый день колю иголкой…

Он вдруг обнял ее за плечи и стал пошатываться.

— Прикинемся пьяными, — шепнул он. — Ты тоже пошатывайся.

Они проходили мимо машины, в которой сидели два аме, а около машины прохаживался японский полицейский. Рюкити еще крепче обнял Сумико и прижался щекой к ее лицу. Аме и полицейский уже остались позади, но он не отпускал ее. В некоторых магазинах витрины уже были темные. Наконец он вздохнул и снял руку с ее плеча.

— Когда я шла туда, меня один раз остановил полицейский.

Рюкити кивнул головой.

— Полицейские и шпики имеют право остановить каждого, кто им покажется подозрительным. А пьяных и влюбленных они обычно не проверяют. — Он заглянул ей в лицо. — Я буду теперь работать в городе… сниму комнату у родственников Ириэ около речной пристани.

— Мне тоже неудобно все время жить у Марико–сан, но она говорит, что у нее безопасно.

— Я буду работать в типографии. Если Сумитян согласна… будем вместе. Я не могу без Сумитян…

Она опустила голову и поднесла руку к шее.

— Я больная.

— Сумитян будет лечиться и выздоровеет.

— А вдруг дядя не разрешит? Рассердится и продаст меня, как Яэтян. Где она сейчас?

— Работает. — Рюкити показал на землю. — Зарылась… ушла в подполье. Полиция ищет ее. Поэтому, если Сумитян случайно увидит ее где–нибудь, ни в коем случае нельзя заговаривать с ней. Не подавать виду, что знаешь ее, а то могут схватить. Поняла?

— А вдруг Рютяну тоже придется зарыться… Я боюсь.

Он взял ее за руку:

— Надо быть готовыми ко всему. Сумитян тоже ведь сейчас прячется. О ней уже заявили полиции, и, может быть, полицейским уже даны приметы Сумитян. Поэтому надо быть очень осторожной.

На протяжении всей дороги Рюкити принимал меры предосторожности. Проходя мимо полицейских и аме, каждый раз начинал пошатываться, обнимал Сумико, а иногда прижимался к ней щекой. Кроме аме и полицейских, приходилось опасаться и переодетых полицейских. А такие, кто был похож на полицейских шпиков, попадались на пути довольно часто, и всех их надо было на всякий случай вводить в заблуждение. Рюкити успокоился только тогда, когда они подошли к дому.

— Рютян побывал в столице и немножко испортился, — сказала Сумико, поправляя съехавшую в сторону маску.

Рюкити сказал, что подождет на улице, будет стоять в воротах напротив окон комнат Марико. Если все благополучно, пусть Сумико появится у окна и подаст знак.

— Махни мне рукой. Или вот так.

Он поднес руку к своей шее и ущипнул ее.

— Я сделаю так, — она сложила пальцы и приставила их к ушам. — Похожа на лисичку?

— Очень похожа. Самая красивая в мире лисичка. — Он посмотрел в конец переулка. — Кажется, идут полицейские…

Она ударила его по руке и отпрыгнула:

— Неправда. Рютян совсем испортился, нехорошо себя ведет. Я буду ходить на пустырь вместе с Марико–сан. Хочу заниматься в кружке бумажного театра и учиться вот этому… — она помахала руками. — Я видела сегодня. Защищаться от аме.

— Это каратэ. Всем женщинам нужно знать обязательно. Но… Сумитян опасно ходить по городу.

— Я буду ходить туда только по вечерам и закрывать лицо. Рютян придет ко мне на Новый год? Вчера мы во дворе целый вечер толкли рис и наготовили всяких угощений…

Она похлопала себя по щекам. Рюкити мотнул головой и сказал, что он завтра опять должен уехать и вернется примерно через месяц.

— Далеко? — дрогнувшим голосом спросила Сумико.

— Далеко.

— А вместе нельзя?

— Нельзя.

— Опасно?

Он показал ладонь правой руки:

— Вот эта линия… Я проживу до ста двадцати лет. Поэтому мне нечего бояться. Как только вернусь, пойду к дяде Сумитян, сяду во дворе и не двинусь с места до тех пор, пока дядя Сумитян не качнет головой сверху вниз.

Она пристально посмотрела на него, пошевелила губами, поклонилась и юркнула в дверцу в ограде.

Марико лежала на диване у книжного шкафа. Она сказала, что Фреди ушел, потому что ему надо было поспеть к началу дежурства. Он узнал от офицера, вернувшегося из Токио, о том, что уже все готово для заключения соглашения о помощи в обеспечении взаимной обороны. И сразу же после подписания этого соглашения начнут расширять базу «Инола». Он постарается узнать еще что–нибудь и сообщит дополнительно.

— А почему он хотел, чтобы кто–нибудь пришел из барака?

Фреди полагал, что я сейчас же побегу куда–нибудь предупредить насчет полиции, и поэтому хотел, чтобы пришел кто–нибудь другой и выслушал бы его сообщение о предполагаемом расширении базы и дал указания, какие сведения надо еще добыть.

Сумико подошла к окну, открыла его и приставила руки к ушам. Из темноты донесся тихий свист. Сумико покачала головой и, закрыв окно, задернула штору. Немного спустя Марико спросила каким–то странным, приглушенным голосом:

— Кто провожал?

Вместо ответа Сумико подбежала к Марико, крепко обняла ее и прижалась щекой к ее лицу. Щеки у Марико были мокрые.

— Почему Маритян плачет?

Марико закусила платок.

Сумико отодвинулась, бросила взгляд в сторону фотографии рядом с вазочкой с цветами й шепнула:

— Это он?

Марико уткнулась лицом в подушку, ее плечи затряслись.

— Его больше нет…

Все полицейские изучают дзюдзюцу, а аме почти все знают приемы бокса и часто злоупотребляют этим преимуществом. Поэтому каждому патриоту необходимо знать способы самозащиты.

Лучшие способы самозащиты дает каратэ. Это искусство зародилось на островах Рюкю. Много веков назад жители Рюкю переняли у китайцев приемы цюаньфа — кулачного боя, дополнили и развили их и создали каратэ.

Каратэ лучше дзюдзюцу и бокса, потому что предусматривает все виды ударов рукой — не только кулаком, ладонью плашмя и ребром, но и локтем, чего не предусматривает дзюдзюцу, и все удары ногой как коленом, так и ступней, чего не предусматривает бокс. В число приемов каратэ входят все способы защиты против всех видов нападения.

Каратэ — это искусство защиты, но не простой защиты, а наступательной.

Надо стоять так, чтобы наиболее уязвимые части твоего тела были закрыты и чтобы на удар врага ты мог сразу же ответить контрударом. Вот это положение тела, наиболее выгодное для защиты и для перехода в нападение, называется камаэ.

Камаэ бывают разные, смотря по тому, какого роста враг, что у него в руке, в какой исходной боевой позе он стоит и в каких условиях происходит схватка: на улице или в поле, где можно действовать размашисто, или там, где приходится умерять движения, — в помещении или в лесу.

Есть еще так называемые ложные камаэ — когда ты умышленно раскрываешь какой–нибудь участок тела и, как только враг направляет туда удар, мгновенно меняешь положение и даешь ответный удар куда следует.

Способы защиты в каратэ называются укэ. Защищаться от ударов врага следует не только путем ухода — отпрыгивания в стороны и назад, не только путем уклона и нырка — движениями туловища в стороны и наклоном вперед и не только парирующими движениями рук и ног — подставкой и отбивом, но и другими приемами, каких нет в дзюдзюцу и боксе, например прыжками вверх. Каждый, кто изучает каратэ, должен как следует отработать технику прыжка. Настоящим мастером каратэ считается только тот, кто может во время боя подпрыгивать так, чтобы попадать ногой в грудь врага.

В тот момент, когда враг наносит удар, его вышагивающая нога отрывается от земли и тело теряет свою устойчивость из–за перемещения веса. В это мгновение враг неизбежно раскрывает ту или иную часть тела, и этим надо пользоваться для нанесения стремительного, сшибающего с ног и выбивающего дух контрудара. Главное в каратэ — усвоить технику молниеносного перехода от обороны к нападению.

Особенно важно знать каратэ женщинам. По части голой силы женщины уступают мужчинам. Но в каратэ дело решает не голая сила. Побеждает тот, на чьей стороне не только сила, но и умение. Важную роль играют проворство, быстрота соображения и хитрость, например умение делать ложные камаэ и такие движения, которые вводят врага в заблуждение, и он получает удар с той стороны, с какой не мог ожидать. Этими способностями природа наделила женщин в достаточной степени. Недаром в числе сильнейших мастеров каратэ в прошлом столетии была молоденькая девушка Итонэ Цуру. Слава о ней гремела по всему королевству Рюкю. Она швыряла на землю всех мужчин подряд. Единственный, кого она не смогла одолеть, был Мацумура, лучший мастер того времени. Их схватка кончилась ничьей. Он влюбился в нее, они стали мужем и женой, и когда между ними иногда случались ссоры, он выходил из дому и отводил душу на прохожих.

Эту историю любила рассказывать своим ученицам преподавательница каратэ, причем каждый раз рассказывала с новыми подробностями. Она была уроженкой острова Окинава, поэтому ее прозвали Окинавской тетей.

К занятиям по каратэ допускали только с разрешения врача из амбулатории Кондо. Вопреки ожиданию, Накая, осмотрев Сумико, сказала тоненьким голосом:

— Заниматься спортом можете. Я бы, конечно, предпочла более спокойный вид спорта… — Она потерла пальцем висок. — Но время такое беспокойное… ничего не поделаешь.

И кивнула головой.

Сумико занималась уже около трех месяцев. Занятия происходили по вечерам. В группе, в которую ее зачислили, занималось еще двенадцать учениц. Уже были пройдены основные приемы нагевадза — бросания противника на землю — и осаевадза — хватания туловища противника и всех его конечностей, основные способы использования колен и локтей и простейшие виды подсечек и подножек.

Окинавская тетя обращалась с ученицами очень сурово, не делала им никаких поблажек. Показывая приемы, кидала учениц так, что не всегда им помогала мягкая соломенная подстилка. Часто ученицы, не выдержав, начинали всхлипывать и даже плакать. И тогда Окинавская тетя произносила свою любимую поговорку: «Дерево терпения приносит золотые плоды».

Но это дерево требовало частой поливки. Поэтому в углу комнаты во время занятий ставили кадку с водой, а над ней вешали полотенце для компрессов. Рядом с кадкой лежал большой тюфяк, на который клали временно выбывших из строя. Тюфяк получил название «полевого госпиталя», и заведовала им медсестра из амбулатории Кондо, дежурившая во время занятий.

Но никто не осмеливался протестовать против методов преподавания Окинавской тети. Она ссылалась на то, как ее учили в свое время и как она учила в Осака и Аомори, где в женских демократических организациях уже давно изучают искусство самозащиты.

Перед тем как перейти к изучению ударов ребром ладони и начальным приемам невадза — приемам боя в лежачем положении, Окинавская тетя назначила тренировочные состязания как раз в канун Международного женского дня.

В этот день все собравшиеся устроили генеральную уборку здания — вымыли стены и полы, вытерли потолок, предварительно заделав щели в нем, и сменили бумагу на окнах. Состязания решили провести в продолговатой комнате с тремя окнами, где обычно происходили собрания. Вместо старой соломенной подстилки положили брезентовый ковер, сделанный из распоротых мешков. Рядом с Окинавской тетей — главным судьей — сели с важным видом ее помощницы — ученицы из старшей группы. Позади них расположились зрители. Во время занятий женских групп Окинавская тетя не пускала в комнату мужчин, исключение делалось только для студента Икетани, который ведал всеми учебными мероприятиями Дома культуры. Но в этот вечер мужчинам было разрешено присутствовать, с условием, что они не будут курить и произносить обидных замечаний по адресу состязающихся.

Перед самым началом состязаний вошел Ириэ и наклеил на стене извещение, написанное красными чернилами:

Внимание!

Выяснилось, что работающий в транспортной конторе «Итакура–гуми» механик Абураи Садаму, ведавший сбором пожертвований в фонд комитета защиты мира, уже с прошлого года является шпиком. Он пойман с поличным.

Ни на минуту не ослабляйте вашей бдительности! Остерегайтесь шпионов!

Все столпились перед извещением. Круглоглазая Тамико из хорового кружка вскрикнула:

— Ой, неужели тот! Он всегда переписывал нам ноты…

— А недавно у нас в общежитии читал доклад об итогах берлинского совещания, — сказал кто–то из парней.

— Тот самый, — подтвердил Ириэ, тряхнув взлохмаченными волосами. — Те, кому это нужно, всеми способами стараются засылать в наши ряды шпиков. На следующей неделе приходите на мой доклад на эту тему.

— А после доклада будет фильм? — поинтересовалась Тамико.

— А как его застукали? — спросил парень без одной руки.

Ириэ закрыл рот рукой и замотал головой.

Окинавская тетя захлопала в ладоши и, выпятив губы, зычно крикнула:

— Начинаем! Сражайтесь изо всех сил, как будто деретесь со шпиками!

Сумико боролась в третьей паре. Ее партнершей была Мацуко, рослая, скуластая девица, левша. Против левши требовалось особое камаэ. В ответ на попытку Мацуко схватить за пояс Сумико сделала отбив правой рукой и отпрыгнула вбок, но, получив подсечку, пошатнулась; Мацуко поймала ее руку и закрутила. Сумико ударила локтем назад и вырвалась, но тут же, не успев перенести вес на левую опорную ногу, получила кекоми — удар ногой — и растянулась на полу.

— Мацуко молодец! — заорали рабочие цементного завода, товарищи Мацуко по работе.

Но сидевшие сзади них парни и девушки с завода химических удобрений и железнодорожных мастерских воздержались от аплодисментов. Окинавская тетя приказала продолжать борьбу: прием удался, но выполнен без достаточной силы.

Сумико встала и подтянула шаровары. Девушки, занимавшиеся вместе с ней в кружке бумажного театра, крикнули хором:

— Су–ми–тян, держись!

Мацуко сразу же перешла в наступление. Сделала обманное движение и, выбросив левую руку, вцепилась в пояс Сумико и подтянула ее к себе. Сумико хотела защититься встречным коленным ударом, но было поздно, ее взяли на один из приемов нагэ: приподняли и, как только ее ноги оторвались от пола, перекинули движением бедра, — она грохнулась на спину, не успев даже ударить рукой о пол, чтобы смягчить падение.

— Есть! — крикнула Окинавская тетя.

Под аплодисменты и одобрительный гогот цементников победительница подошла к Сумико, лежащей у кадки, чтобы поднять, но Окинавская тетя сердито крикнула:

— Сама поднимется! До сих пор не научилась падать как надо, разиня!

Посидев немного в «полевом госпитале», Сумико вышла из барака и, сев на камень, стала растирать себе поясницу. Сзади послышались шаги и шопот. Две фигуры пробирались к бараку. Сумико вскочила и приняла боевую позу.

— Кто это?

Это был голос Марико. За ней стоял Фреди в шляпе, надвинутой на глаза, и в пальто с поднятым воротником. Он поднес два пальца к шляпе.

— Фреди принес очень важные новости, — шепнула Марико.

Они прошли в барак. Сумико заглянула в окошко, наполовину закрытое газетной бумагой. Судя по всему, состязания уже шли к концу. Окинавская тетя закурила длинную трубку и разрешила курить мужчинам.

В полутемной прихожей Цумото разговаривал вполголоса с Марико и Фреди. При виде Сумико Цумото замолк и заслонил нисея, но Марико сказала:

— Сумико–сан знает Фреди.

Цумото подошел к первой двери слева.

— Сегодня у нас день занятий кружков самообразования. Сейчас кончится лекция и пройдем сюда.

Он приоткрыл дверь. На полу сидели парни и девушки с тетрадками и блокнотами. Слышен был голос лектора:

— …вокруг Ханоя, занятого французскими оккупантами, по ночам стали пылать на холмах костры повстанцев. Во главе вьетнамских патриотов стоял народный герой Де Там. И в 1894 году, как раз в том году, когда началась японо–китайская война, французы были вынуждены начать переговоры…

Цумото закрыл дверь. Из второй комнаты слева вышло несколько парней с книжками и тетрадками. За ними вышел гривастый студент в очках, вытирая платком испачканные мелом руки.

— Уже кончили? — спросила Марико.

— Кончили, — ответил студент. — Передай Икетани, чтобы закрепил на послезавтра за мной эту комнату, а то опять засунет нас вместе с пискуньями из хорового кружка.

Цумото пригласил Фреди и Марико в освободившуюся комнату и сказал Сумико:

— Ты тоже зайди и стань у двери. Никого не пускай.

На стенах комнатки между плакатами и географическими картами висели аккордеон, мандолины и инструмент с тремя струнами, как японский сямисен, но треугольной формы и с коротким грифом. На этом инструменте хорошо играл старший брат Ириэ, вернувшийся несколько лет тому назад из Сибири, где находился в плену. Фреди обвел взглядом комнату, прижав короткие руки к карманам пальто. Было видно, что он очень волнуется.

— В прошлый раз ваши сведения насчет налетов полиции подтвердились. — Цумото коротко поклонился. — Спасибо.

— Пустяки… — Фреди поднес два пальца к шляпе и, посмотрев на дверь, у которой стояла Сумико, зашептал: — Вчера на аэродроме говорили, что триста пятнадцатую авиадивизию скоро пошлют в Индо–Китай, а восемнадцатая авиагруппа…

Цумото перебил его:

— Военные сведения нам не нужны. Мы не разведка.

— Понимаю… — Фреди кашлянул в руку. — А насчет расширения базы могу добавить… Первый лейтенант, бывший адъютант полковника, сказал мне по секрету, что когда проложат широкую дорогу до Тоннельной горы, то там, наверно, построят радарную станцию. Я постараюсь узнать подробности.

Цумото посмотрел прямо в глаза Фреди:

— Вы здорово рискуете… Если что–нибудь случится, с вами не будут церемониться.

— Военный суд, — Фреди приложил руку к горлу и щелкнул языком. — Раз — и готово.

— Сюда больше не приходите, — сказал Цумото. — Полиция уже два раза делала налеты на этот дом и может нагрянуть в любой момент.

Фреди опустил голову. Через некоторое время он заговорил глухим голосом, не поднимая головы:

— У меня только одно желание… принести какую–нибудь пользу. Вы, конечно, относитесь ко мне осторожно, это вполне понятно… Я все–таки американский военнослужащий. Но американцы смотрят на нас, нисеев, как на негров. Только и слышишь: джап, обезьяна… или еще похуже. — Он издал такой звук, как будто захлебнулся, и, вытащив платок, быстро вытер глаза. — Позавчера напились и избили на глазах у всех японку–машинистку. Я попробовал остановить их, и тогда сержант сбил меня с ног…

— Куда ударил? — спросила Сумико.

— Так были обидно… — Фреди стал теребить платок. — Сволочи!..

— Сюда? — Сумико ткнула себя кулаком в подбородок.

Цумото бросил на нее грозный взгляд, она закрыла рот рукой. Фреди, отвернувшись, вытер глаза, поправил волосы и, вытащив зажигалку, закурил. Наконец он успокоился и подошел к плакату рядом с черной доской. На плакате была изображена девушка, показывающая пальцем на солдата в шлеме и с базукой в руках. Сбоку надпись: «Не пойдем замуж за чинов охранного корпуса!»

— Хороший плакат, — Фреди показал на подпись в углу плаката. — Недавно в офицерском клубе сидели офицеры и спорили. Одни говорили, что Кацу Гэнго — это настоящее имя одного японского коммуниста, недавно прибывшего из Северной Кореи со специальными заданиями, другие утверждали, что это не имя человека, а условный лозунг или какое–то шифрованное обозначение, а лейтенант из отряда жандармов сказал, что японская полиция уже давно ищет Кацу Гэнго, но совсем запуталась, потому что многие арестованные называют себя Кацу Гэнго. А после этого появляются новые рисунки и стихи…

Цумото усмехнулся.

— Он действительно неуловимый… У него тысяча рук и ног.

— Это хорошо, что все выдают себя за Кацу, чтобы сбить с толку полицию, но… — Фреди оглянулся на дверь, — его все–таки многие знают, и кто–нибудь в конце концов может выдать…

Цумото и Марико переглянулись. Марико опустила глаза, а Цумото, улыбнувшись, сказал:

— Он у нас бесстрашный. Ходит спокойно по городу и даже сюда приходит.

— Вот это он зря делает, — Фреди покачал головой. — Нельзя так рисковать. — Он посмотрел на ручные часы и поклонился. — Мне пора итти.

— Я пойду вперед и посмотрю, — сказала Марико и, вытащив зеркальце, провела пальцем по губам.

После их ухода Цумото стал молча ходить по комнате. Подойдя к Сумико, он спросил:

— Тебе нравится этот нисей?

— Не знаю. — Сумико сделала гримасу. — Там его бьют, а сюда приходит и плачет. Нюня.

Цумото тряхнул головой.

— Это неверно. Если б он был нюней, то не ходил бы к нам. Он знает, что это опасно. И он говорит нам правду. Сегодня тоже принес важные сведения. У нас уже имелись эти сведения, и он их подтвердил. Выходит, что он не врет. — Цумото потер затылок. — Но у меня почему–то не лежит сердце к нему… Все–таки служит у оккупантов…

— Сейчас кончатся состязания, — сказала Сумико. — Вы смотрели?

— Тебе привет от одного человека. — Цумото прищурился. — Скоро приедет, у него все хорошо. Надо было тебе сообщить об этом до схватки, тогда бы лучше сражалась. — Он вдруг выпятил губы, как Окинавская тетя, и гаркнул: — Разиня!

Сумико, подпрыгивая, выбежала в прихожую, затем, сделав серьезное лицо, медленно вошла в комнату, где шли состязания.

По окончании состязаний состоялось экстренное собрание членов всех кружков Дома культуры. Были объявлены очень важные новости.

Завтра в Токио правительство Иосида подпишет соглашение о помощи в обеспечении взаимной обороны. И одновременно с этим даст окончательное согласие на увеличение территории базы «Инола».

Американцы решили пойти дальше круглой скалы, чтобы проложить широкую бетонированную дорогу до Тоннельной горы. В полосу, подлежащую дополнительной реквизиции, войдет префектурное шоссе на всем протяжении от водоема до Тоннельной горы со всеми прилегающими участками. Таким образом, в эту полосу попадут участки между бамбуковой рощей и водоемом, участки между долиной у подножия Каштановой горы и холмом с усадьбой Югэ, весь участок школы вместе со зданием, половина Обезьяньего леса, кипарисовая роща с часовенкой Инари и все рисовые поля между Старым и Восточным поселками.

Сакума, Югэ и владелец Обезьяньего леса уже договорились с американцами относительно денежного возмещения за принадлежащие им участки, включенные в зону реквизиции.

Огласив эти новости, Цумото сообщил собравшимся, что сейчас одновременно идут экстренные собрания и в других демократических организациях города.

Затем было зачитано обращение комитета борьбы против расширения базы «Инола». Этот комитет был избран несколько часов тому назад на сходе крестьян Старого, Восточного и Нового поселков, созванном по инициативе коммунистической ячейки и объединенной молодежной группы трех поселков.

Комитет борьбы обращался с просьбой ко всем организациям, стоящим на платформе единого национально–освободительного демократического фронта, прийти на помощь жителям трех поселков.

Заслушав это обращение, собравшиеся решили немедленно послать делегацию для обсуждения с комитетом борьбы необходимых контрмер.

И тут же началась запись в отряды действий, бригады культурных мероприятий и группы по сбору пожертвований.

На стене рядом с доской объявлений появился большой лист бумаги с большими красными буквами: «БОРЬБА НАЧАЛАСЬ!»

Барак на пустыре опустел. Занятия в кружках самообразования и на курсах кройки и шитья, каратэ и аранжировки цветов временно прекратились. В барак приходили только дежурные, и то по вечерам, на несколько часов. В остальное время за Домом культуры присматривала жена сторожа соседнего барака–склада.

Листовки и брошюрки печатались у Ириэ, жившего неподалеку от общежития железнодорожников; плакаты изготовлялись у Икетани и в фотостудии Кумада, помещавшейся в одном здании с амбулаторией Кондо, театральный и хоровой кружки собирались на квартире женщины–врача Накая, штаб групп по сбору пожертвований — в помещении профсоюза работников связи, а кружок бумажного театра, которым руководила Марико, занимался у работницы цементного завода Мацуко, в домике барачного типа рядом с монастырем. Квартира Марико была оставлена в резерве.

Сумико работала в кружке Марико. Спешно готовили репертуар для бригад культурных мероприятий, соревнуясь с кружком диапозитивников, которые делали диафильмы по роману русского писателя Островского «Как закалялась сталь» и по роману японского писателя Нома «Вакуумная зона».

В первую очередь Марико провела репетиции по «Повествованию о Ямасиро» и «Разъяренной Асаме». Эти пьесы были показаны на концертах–митингах в рабочих общежитиях во время Всемирной недели молодежи.

После этого приступили к разучиванию трех небольших пьес о веселых похождениях рабочего Букити, толстосума Донта и империалиста Амескэ. Когда приступили к работе над второй половиной пьесы «Букити и военная база», Марико обнаружила, что она оставила часть картинок дома, и попросила Сумико съездить за ними. Было уже около девяти вечера.

У трамвайной остановки на углу переулка Сумико чуть не попала под машину. «Джип» пронзительно взвизгнул и остановился. Из машины высунулась испуганная физиономия шофера–негра. Сумико прыгнула на тротуар перед магазином цыновок и толкнула проходившего аме в военной форме. Он отпихнул ее и вдруг, издав легкое восклицание, поднял руку. При свете уличного фонаря она увидела красную физиономию с нависшими седыми бровями. Это был тот профессор… Проходившая между ними женщина выронила сверточек, и к ногам профессора покатились бобы. Сумико бросилась бежать. Краснолицый крикнул «стоп!», затем загудела машина, свет фар скользнул по соснам у ворот особняков и по грузовику, нагруженному щебнем, «джип» продолжал гудеть. Сумико бежала изо всех сил, опомнилась лишь тогда, когда, захлопнув за собой дверь в ограде, задвинула засов. Гудки не прекращались, грузовик отчаянно тарахтел: вероятно, не мог быстро развернуться, чтобы дать дорогу «джипу». Наконец «джип» проехал мимо дома в конец переулка и свернул на другую улицу.

Перед тем как выйти из дому, Сумико попросила служанку осмотреть переулок. «Джипа» не было. Но спускаться вниз на трамвайную улицу было опасно. Сумико закрыла рот и нос шарфом и пошла вверх. Не доходя до конца переулка, свернула в такой же безлюдный переулок, где из–за высоких каменных оград с бамбуковым частоколом наверху выглядывали подстриженные деревья. Спустившись к трамвайной остановке, она села в трамвай.

Вагон был переполнен. Очевидно, трамвая долго не было. Возле универмага влезли новые пассажиры, давка усилилась. Пробираясь к выходу, Сумико задела локтем худощавую женщину в накидке с капюшоном и в маске. Та скользнула взглядом по Сумико и отвернулась, потом опять посмотрела, на этот раз более внимательно. На крутом повороте у вокзала худощавая женщина покачнулась, хотела схватиться за ремешок и, задев рукой капюшон, сдвинула маску. Узкие глаза, правая бровь чуть короче левой, на левой скуле родинка. Сумико приоткрыла рот и стала щипать себе шею. Женщина покосилась на Сумико, поправила маску на себе и отвернулась. Ее левая рука медленно опустилась вниз, пальцы сложились в щепотку и притронулись к ладони правой. Тогда Сумико стала боком и, убедившись в том, что никто не смотрит на нее, слегка толкнула Яэко локтем. Спустя некоторое время та ответила. Они стояли так, прижавшись друг к другу, до остановки на площади перед рынком. Яэко взглянула на подругу, шевельнула бровью и вышла из вагона.

У входа в узенький переулок, где жила Мацуко, около тележки продавца бататов, прохаживался полицейский, а посередине переулка стояли трое мужчин и курили. Один кивнул головой в сторону Сумико, и они медленно направились к ней. Она подняла шарф до глаз и быстро зашептала: «Мариситен Мондзюбоса–цу». Шедший впереди вдруг остановился, громко зевнул и, потягиваясь, пошел к пивной. Остальные двое зашагали за ним, насвистывая песенку.

Узнав о встрече Сумико с профессором, Марико всплеснула руками:

— Какой ужас! Наверно, он заметил, куда Сумитян забежала, и сообщит полиции… Сейчас позвоню домой с автомата… предупрежу Онобу, чтобы никто ничего не говорил, если придут полицейские.

— Может быть, не видел, куда я забежала.

— Могут установить наружное наблюдение в переулке… Будут ждать появления Сумитян… А если придет Фреди, схватят и его!

— Сумико останется у меня, — решительным тоном произнесла Мацуко. — И никуда не будет выходить.

Марико посмотрела на Мацуко. Та сидела, приподняв скуластое лицо с насупленными бровями и, скрестив ноги по–мужски, похлопывала кулаком по колену.

— Если Сумитян будет здесь, я буду спокойна, — сказала Марико с улыбкой. — Не выпускайте никуда и, если потребуется, примените силу. А я буду приносить Сумитян работу из лавки и относить готовое.

Мацуко жила одна: ее мать, ослепшая из–за ранения, полученного во время бомбежки города в самом конце войны, умерла в прошлом году. В доме жили еще три семьи рабочих. Решетчатые двери их квартир выходили в узенький, как коридор, переулочек, а кухонные двери — в крохотные дворики, примыкающие к каменной ограде монастыря и отгороженные друг от друга заборами из сломанных ящиков.

Мацуко уходила рано утром на завод и возвращалась домой только вечером — к тому времени, когда начинались занятия кружка. Сумико целые дни сидела одна, делая работу для игрушечной лавки и срисовывая картинки к пьесам. Иногда ей приносили работу из лавки воздушных змеев, находившейся в этом же переулке, — рисовать на больших листах красного отрока–силача Кинтоки или бородатого владыку ада Энма.

Как только подготовка репертуара была окончена, занятия в кружке прекратились. Члены кружка стали выезжать с культбригадами в окрестные заводские поселки и деревни. Марико получила приказ поехать с культбригадой, состоящей из бастующих работниц консервного завода, безработных девушек и нескольких студенток Педагогического института. Перед отъездом она успокоила Сумико: слежки в переулке нет, очевидно, аме тогда не видели, куда забежала Сумико.

— А как же Фреди? — спросила Сумико. — Может быть, мне держать связь?

— Никуда не выпущу, — прошипела Мацуко, постучав кулаком по колену. — Ни шагу из дома.

— Пока меня не будет в городе, Фреди будет встречаться с одним товарищем, — сказала Марико.

После прекращения занятий в кружке бумажного театра Мацуко перешла в группу по сбору пожертвований. После работы она заходила на пустырь и узнавала у дежурных все новости.

Американцы уже начали расширять территорию базы. Снесли бараки напротив круглой скалы и заняли участок до бамбуковой рощи около холма. Но дальше их не пустили. Жители Старого и Восточного поселков создали дружины самообороны. Дружинники сплели руки и сели на землю в несколько рядов на протяжении всей линии от подножия горы Югэ до водоема. Эта линия обороны получила название Xэйва–райн — линия Мира.

Жителя Нового поселка тоже сформировали дружины самообороны. Комитет борьбы установил круглосуточное дежурство на линии Мира. Сидящие сменяют друг друга через каждые шесть часов. В дружины вступают не только молодежь обоего пола, но и пожилые мужчины и женщины. Среди членов клуба «Четыре Эйч» возник раскол: большинство примкнуло к дружинникам, а остальные пошли в шайку громил «Содружество чистого сердца», сформированную в поселке соевого завода по указке Сакума.

Староста и председатель муниципального совета заметались, как крысы, ошпаренные кипятком. Они потребовали у председателя комитета борьбы Сугино немедленного роспуска дружин самообороны. Вместо ответа Сугино повернулся к ним спиной и сделал невежливое движение рукой. Тогда они помчались на соевый завод к Сакума и совещались всю ночь, а утром позвонили из заводской конторы по междугородному телефону депутату Югэ в Токио.

Весть о борьбе жителей трех поселков быстро разнеслась по всей стране. На имя комитета борьбы уже приходят со всех концов Японии приветственные письма и телеграммы. В Токио, Осака, Кобэ, Нагоя, Киото и других городах начали собирать пожертвования, и в адрес комитета борьбы уже стали поступать вещевые и продовольственные посылки. Центральный орган коммунистической партии «Красное знамя» выпустил специальный номер, посвященный борьбе японцев против иностранных военных баз.

Кацу Гэнго известил всех о том, что он занял место на линии Мира.

Около круглой скалы рядом с отрядом американских жандармов и автоматчиков стоят японские полицейские в полном боевом снаряжении. В ответ на требование полиции немедленно разойтись по домам сидящие на линии подняли рогожные знамена и стали дуть в раковины, а по ночам зажигать факелы.

Полиция не решилась применить силу, так как на линию Мира прибыли подкрепления — лесорубы и углежоги с окрестных гор и рабочие с дамбы и каменоломни, а из города — оперативный отряд, сформированный городским комитетом коммунистической партии. В состав отряда вошла группа левых социалистов.

Первое время многие жители верили старосте и его подручным, которые ходили по домам и говорили, что всю эту историю затеяли и раздувают в своих интересах красные смутьяны из города. Каракатицы выпускают из своего тела черную тушь, чтобы скрыть себя за завесой, но спрятать правду за такой завесой нельзя. Бюллетень «Мы боремся» — орган комитета борьбы— и брошюрка Кацу Гэнго «Факты и ложь» разъяснили крестьянам правду. Враги — это те, кто готовит новую войну и кто прислуживает им. А те, кто помогает крестьянам в их справедливой борьбе, — это подлинные друзья.

Около статуи Дзидзо было выставлено несколько минометов и «джипов» с пулеметами, а у побережья базы появились два контрминоносца. Японские полицейские получили подкрепление — три броневика. Судя по всему, готовится атака.

В барак на пустыре приходят только дежурные. Все записавшиеся в отряды действий Демократического союза молодежи ездят на грузовиках и велосипедах на линию Мира и несут боевую вахту — рабочие после работы, а студенты Педагогического института и Медицинского института после лекций. В ночь на воскресенье все едут туда и возвращаются в понедельник рано утром.

Весь день Сумико нездоровилось. Стало колоть в плече еще ночью. А с утра заболела голова и заныла поясница, как после целого дня работы во время посадки риса. Она проглотила несколько красноватых таблеток, полученных от Накая, и крепко обвязала голову мокрым полотенцем. Работа валилась из рук. Она перестала склеивать игрушечные веера из золотой и серебряной бумаги и повернулась к обломку зеркальца на сундучке. В зеркальце показалось унылое лицо и шея, исщипанная дочерна.

Никому нет дела до нее. Сидит одна, совсем одна в этом закутке, забытая всеми. Он уже вернулся, Мацуко видела его позавчера в бараке. Он, наверно, знает, где спрятали ее, но не приходит. Значит, ему сейчас не до нее. Словом, все бросили ее. Как хотелось поехать с какой–нибудь культбригадой! Нестерпимо хотелось. Все говорили, у нее лучше всех получается пьеса о Букити и песике Тиби. Но ее не взяли, сказали, что ей опасно ехать, полицейские часто нападают на культбригадников, а если ее схватят, могут передать аме. И еще говорили, что культбригадникам приходится терпеть всякие лишения в пути: делать большие переходы пешком, спать где попало и есть что попало. Поэтому ей будет очень трудно — доктор Накая ни за что не разрешит. Словом, никому не нужна, ни на что не годится, и лучше ей умереть, чем жить так. Таками сказал: «Мы только кажемся живыми, а на деле мы куклы из пепла». Таками прав.

Она долго сидела перед зеркальцем. На цыновке валялись газеты. В них сообщалось о том, что сейчас волновало всю Японию. 1 марта на рассвете аме устроили пробный взрыв водородной бомбы на Тихом океане. А через пять часов после испытания японское рыбачье судно «Фукурю–мару», которое находилось в двухстах восьмидесяти восьми километрах от места взрыва, было засыпано дождем из пепла. Этот пепел оказался радиоактивным, и вся команда из двадцати трех человек по прибытии в Японию была отправлена в больницу с признаками лучевой болезни. И вся рыба, которую привезли на судне, тоже оказалась зараженной «пеплом смерти». Врачи из Эй–Би–Си–Си потребовали, чтобы им предоставили возможность изучать заболевших рыбаков. Из Америки прилетел профессор Эйзенбад для определения степени радиоактивности рыбы, приплывшей к берегам Японии после взрыва бомбы. Американская рыбопромышленная компания «Ван–Кэмп» решила прекратить ввоз японской рыбы в Америку. Обо всем этом подробно сообщалось в газетах.

В комнатке уже стало темнеть. Сумико облизнула высохшие губы. От таблеток язык всегда делался иссиня–черным. Она с трудом поднялась и вышла во дворик.

Где–то близко прогудел автомобиль. На улице раздался крик, дверь с шумом открылась, и ворвалась Мацуко с растрепанными волосами. Она сбросила сандалии и взмахнула кулаком:

— Сегодня утром к линии Мира подъехал отряд охранного корпуса! Готовят атаку. На нашем заводе объявили трехдневную стачку солидарности! Сейчас едем туда, грузовики подошли.

Она сорвала с гвоздя холщовую сумку и запихнула в нее утиральник, зубную щетку, мыльницу и губную гармошку.

— Я позвонила в амбулаторию, сказала, что Сумитян заболела. Накая–сан скоро придет… приказала лечь в постель.

Сумико молча встала, быстро надела коротенький халат и шаровары и вытащила из–под столика папку с картинками для пьесы «Букити и Амескэ». Мацуко от удивления даже села на цыновку.

— Сумитян, куда?

Сумико ничего не ответила. Она прикрепила синекрасный флажок с белым голубем к халатику, засунула за пазуху утиральник и зубную щетку, накинула пальто и стала надевать сандалии. Мацуко первой выскочила на улицу и хотела задвинуть за собой дверь, но Сумико толкнула ее в спину.

— Не смей выходить! — заорала Мацуко. — Дура!

Отпихнув ее силой, Сумико помчалась по переулку, прижимая к себе папку, добежала до перекрестка и увидела перед общежитием рабочих три грузовика, битком набитых людьми с белыми головными повязками, транспарантами и флагами — красными и синекрасными. Около грузовиков толпились велосипедисты.

— Сумико–сан! — крикнули ей с первой машины. —Сюда!

У борта машины стоял Икетани в фуражке с квадратным верхом, на плече у него висел аккордеон. Он протянул ей руку.

Но в это время ее окликнули с другой машины. Она обернулась и бросилась туда. Рюкити протянул ей обе руки и втащил в машину.

— Держись за меня, а то вывалишься.

Она взяла его под руку. Йриэ с трудом втащил Мацуко в машину. Мацуко хотела что–то сказать Рюкити, но Сумико погрозила ей кулаком и показала черный язык.

Машины тронулись, велосипедисты поехали впереди. На головной машине подняли шест с красным флагом с белыми буквами: «3–й отряд действий Демократического союза молодежи». Икетани заиграл на аккордеоне, Ириэ поднял вверх рупор и громко запел. Узкая улица заполнилась задорными звуками песни «Каринка, каринка, каринка мая». Рюкити тоже стал подпевать и крепко стиснул руку Сумико. Она прикрыла папкой их соединившиеся руки.

Колонна поехала кружным путем через поселок Куротани. Недалеко от него полицейский кордон на мотоциклах попытался остановить колонну. Грузовики подняли тревогу частыми гудками, и со стороны бараков рабочих стекольного завода донесся дробный стук колотушек: сейчас придем на выручку. И как только вдали показались первые велосипедисты, полицейские решили, что затевать потасовку в начавшихся сумерках, не имея численного перевеса, опасно. Они очистили дорогу и укатили.

По прибытии в рабочий поселок колонна разделилась. Группа велосипедистов во главе с Рюкити направилась в сторону железной дороги за рекой, чтобы проехать на соевый завод. Рюкити взял с Сумико слово, что она в случае чего не будет лезть в самое пекло. Он приедет на передовую через несколько дней и разыщет ее в четвертой культбригаде, куда ее зачислил Икетани. А еще лучше будет, если она все–таки вернется завтра в город, ей нельзя рисковать.

Сумико тряхнула головой и влезла в грузовик с помощью Мацуко. Машины прибыли в Восточный поселок поздно ночью. К головной машине подошел с факелом в руке парень с белой нарукавной повязкой дружины самообороны. Он передал Икетани, что прибывшим надо проехать к роще с часовенкой и там расположиться на ночлег, а на передний край они пойдут рано утром. В ночное время передвижений на передовой линии не производится, потому что полиция сейчас же поднимает тревогу.

— Хэйскэ–сан? — крикнула Сумико парню с факелом.

Он подошел ближе к грузовику и, подняв факел, стал разглядывать ее. Сумико была в старом пальто Марико с рукавами, похожими на шаровары.

— Ишь как вырядилась, — усмехнулся Хэйскэ. — Ha–днях видел твоего дядю. Он здоров.

Икетани спрыгнул с машины и пошел вместе с Хэйскэ в поселок. Колонна проехала к роще Инари. Выгрузив людей, грузовики сейчас же ушли обратно в город. Мацуко натаскала соломы из шалашика и приготовила удобную постель под деревьями. Парни сходили в Обезьяний лес за валежником и развели костры на полянке.

Со стороны Старого и Восточного поселков доносился мерный стук колотушек. Это перестукивались дозоры дружинников. На дороге за горой Югэ мелькали огоньки велосипедистов. В долине у подножия Каштановой горы квакали лягушки. По небу медленно скользил луч прожектора и, опускаясь все ниже на горы, освещал верхушки деревьев.

На рассвете все пошли к Каштановой горе, окутанной у подножия туманом. Местами сквозь белую завесу проступали розовые пятна цветущей дикой вишни. Икетани надел на руку красную повязку начальника отряда действий, вместо фуражки на его голове красовалась белая повязка. Он шагал впереди вместе с Хэйскэ и парнем в синем комбинезоне, который нес флаг отряда.

Их нагнал Ириэ, держа подмышкой рупор. Он начал на ходу исполнять свой новый номер: показывать, как Кандзи учил Цумото ездить на велосипеде. Сперва Ириэ поднимался на цыпочки и, размахивая руками, орал — это Кандзи объяснял ученику, как надо управлять велосипедом. Затем Ириэ наклонял голову вперед и сердито бубнил скороговоркой: изображал, как Цумото, угодив в канаву, отчитывает своего учителя. Затем появлялись Марико и Окинавская тетя. Марико, поправляя очки и всплескивая руками, мирила спорящих, а Окинавская тетя, наоборот, подзуживала их.

Ириэ передразнивал мастерски. Новый номер вызвал шумное одобрение. Икетани совсем размяк от смеха, только стонал и вытирал глаза платком. Даже угрюмый Хэйскэ не выдержал: скривил рот и шмыгнул носом.

На крыше школы стоял транспарант с надписью: «Япония принадлежит японцам! Долой MSA! Долой военные базы!» А на стене домика Отоё было наклеено объявление: «Студенческая бригада оказания бытовой помощи предлагает свои услуги семьям защитников линии Мира. Поможем вам в полевых работах и по дому. Обращайтесь с заявками без всяких церемоний!» Перед домиком стояли ручные тележки и деревянные кадки, на рогожных подстилках были навалены связки соломенных веревок, мотыги и лопаты.

Между валунами на краю шоссе — по обеим сторонам столба со стеклянными буквами на желтой дощечке — выстроились белые палатки, украшенные сосновыми ветками. На маленькой скале развевался белый флаг с красным крестом, рядом с ним стоял транспарант: «Отряд действий сотрудников демократической амбулатории Кондо и студенток Женских медицинских курсов».

Из палаток выскочили девицы в белых колпаках и халатах и замахали руками. Икетани вырвал из рук Ириэ рупор и крикнул:

— Спасибо за приветствие, но постараемся не попадать к вам!

Немного дальше, под вишневыми деревьями, расположились бараки питательного пункта с голубыми флагами Демократической ассоциации женщин. Здесь работали женщины в европейских платьях и белых фартуках: скатывали рис в шарики, резали морскую капусту и квашеную редьку и следили за котелками на глиняных печурках.

Отряд расположился на траве и получил еду — по чашке супа из соевых бобов и пшенную кашу. После завтрака сейчас же пошли дальше. Среди деревьев показался шалаш, увешанный разноцветными плакатами.

Перед ним на ящиках, заменяющих прилавки, были разложены газеты и книжки. На большом пне сидел, подобрав под себя ноги, худощавый парень с длинными волосами и выкрикивал:

— Только что получены из Токио журналы «Новая японская литература», «Новая женщина» и «Новая эпоха»! Апрельские номера гарибанных журналов «Наше знамя», «Огонек», «Реджистансу» и «Муравей»! Помещены репортажи и стихи о базе «Инола»! Читайте токийские газеты с новыми сообщениями о бикинийском пепле! Последние бюллетени о состоянии здоровья рыбаков, пострадавших от американской водородной бомбы!..

Сумико подбежала к Ясаку и поздоровалась. Из шалаша высунулось круглое загорелое лицо Инэко. Она вскрикнула, выронила на землю пачку газет и кинулась к Сумико.

Инэко, оказывается, вернулась сюда три дня тому назад.

Она жила в деревне в тридцати ри отсюда, у тети, и, как только услышала на улице сообщение по радио, сказала тете, что в Новом поселке было землетрясение, тетя отпустила ее, и она побежала, а по дороге ее посадил какой–то красивый парень в вело–повозку и довез до станции за рекой. А теперь она помогает Ясаку, доставляет газеты, журналы и песенники на передовую и разносит по поселкам, и приходится таскать все на спине, потому что им не дают ручной тележки, и она все время пилит Ясаку. От него она и узнала все о Сумитян и страшно беспокоилась, страшно беспокоилась.

Она попрыгала на месте, размахивая руками, потам вытащила из–за пазухи смятую гарибанную книжечку.

— Прочитай и дай читать всем, пусть непременно прочитают, это очень хорошие стихи, я их все выучила наизусть и каждый раз реву…

На обложке из темносерой оберточной бумаги было напечатано: «Сборник стихотворений «За счастье человечества!» Сочинил Надзима Хикомацу. Издание литературного сектора комитета борьбы».

Инэко оглянулась в сторону Ясаку и зашептала:

— Только никому не говори… это секрет… Ясаку теперь будет писать под этим именем, потому что похоже на имя знаменитого турецкого поэта–революционера, только никому не говори.

Она замолкла, увидев, что Ясаку спрыгнул с пня и стал с жаром что–то объяснять Хэйскэ, топая ногами. Оба кричали, размахивая руками.

— Все время цапаются, — спокойно произнесла Инэко, — я уже привыкла. Хэйтян — хороший человек, он сказал мне по секрету, что Ясаку будет знаменитым поэтом.

Она вытащила из–за пазухи еще одну такую же смятую книжечку стихов Надзима Хикомацу и, сунув в руку Сумико, вбежала в шалаш. Ясаку снова забрался на пень и крикнул вдогонку Хэйскэ:

— Если сегодня не дадите ручную тележку, выпущу листовку насчет вашего бюрократизма. Разнесу всех вас в клочья! Вот увидите!

Навстречу ехали два велосипедиста. Они остановились перед большим дубом и наклеили утренний бюллетень комитета борьбы. За ними проехал автомобиль с тремя мужчинами в беретах. Один из них стоял около киноаппарата, установленного на треножнике, и, поравнявшись с девушками, шедшими в конце колонны, стал вертеть ручку. Сумико успела закрыть лицо рукавом.

На повороте дороги из–под ветвей сосны торчала четырехугольная труба громкоговорителя. Под ней на бревне сидели парни с нарукавными повязками дружины самообороны и с длинными бамбуковыми палками.

Икетани и Хэйскэ подошли к дружинникам. Икетани подал знак рукой. Парень в комбинезоне поднял высоко флаг и пошел впереди. Ириэ поднес рупор ко рту, скомандовал:

— Песню молодежи!

Все взяли друг друга под руки и запели «Молодежь, закаляйся». За соснами начинался спуск к линии Мира.

Они заняли места в третьем ряду на центральном участке — у самой опушки бамбуковой рощи. Солома, разостланная на земле, еще не успела остынуть. Отсюда только что ушли девицы с телефонной станции — поехали в город к началу работы. А в первом ряду на место рабочих и служащих автотранспортной конторы сели железнодорожники с красным флагом и дружинники из Старого поселка с рогожным знаменем, а правее их — приехавшие из Киото студенты университета Досися с синим флагом.

Смена сидящих происходила по всей линии, но в строгом порядке. Как только закончилась смена на центральном участке, началось движение на правом фланге, упирающемся в кусты багульника у подножия горы Югэ. Туда прошли с флагами и транспарантами молодежный отряд из поселка Куга за рекой и отряд профсоюза печатников. Вся линия пестрела красными и синими флагами, темножелтыми рогожными знаменами и белыми транспарантами. Больше всего транспарантов: их древки и рамы в случае необходимости могут быть использованы для другой цели.

Из–за Каштановой горы с жужжанием вынырнул геликоптер. Сделав круг над горой, он улетел в сторону Черепашьей сопки. Наверно, сверху линия похожа на поляну, густо усеянную цветами.

А здесь все напоминает обычный воскресный пикник, устроенный союзом молодежи или комитетом профсоюза. Защитники линии сидят на соломе, рогожных подстилках, досках и прямо на траве. Громкоговорители, установленные на деревьях, передают одну за другой песни «Оплетай весь мир в венок», «Ути–нада–ондо», «Корейскую партизанскую» и русскую «Под звездами балканскими». Многие подпевают, держа в руках маленькие книжечки — песенники.

Тихое, теплое утро, на небе ни одного облачка, только вдали над морем — белая петля, прочерченная самолетом. Кругом синезеленые горы с бледнорозовыми пятнами. Позади правого фланга женщины с белыми нарукавными повязками вместе со студентами из отряда бытовой помощи пашут землю, а на межевых насыпях дети собирают что–то, наверно траву емоги.

Так хорошо все кругом, что хочется петь во весь голос, радоваться весне, радоваться тому, что ты живешь на этой земле. Было бы совсем хорошо, если б не эти полицейские и аме.

Первая цепь полицейских стоит примерно шагах в двадцати от первого ряда сидящих. Полицейские с дубинками в руках, в мягких каскетках, шлемы откинуты назад. Между рядами полицейских прохаживаются полицейские офицеры в фуражках, а за грузовиками мелькают голубоватые шлемы жандармов, сидящих в «джипах». А дальше из–за деревьев выглядывают серозеленые пятнадцатиствольные минометы, похожие на лачки сигарет. Время от времени около Круглой скалы урчат черные машины с длинными хоботами и большими валиками спереди.

Ириэ достал у кого–то бинокль и стал разглядывать полицейских, потом повернулся в сторону водоема на левом фланге.

— Сумитян, там, кажется, сидят из твоего поселка, — он передал бинокль Сумико, — у самой каменной ограды.

Сумико сперва ничего не увидела — зеленоватый туман и смутные черные пятна, но Ириэ повертел что–то в бинокле, и вдруг отчетливо вырисовались иероглифы, написанные тушью на рогоже: «Дружина самообороны Нового поселка».

Она чуть опустила бинокль — перед ней покачивалась спина женщины с привязанным ребенком, еще одна женщина с белым платком на голове, а дальше— мужчины: Кухэй с трубкой в зубах, в соломенной накидке, кривой Дзинсаку, отец Харуэ, тоже с трубкой, затем длиннолицый Кароку, дядя Ясаку, а в конце ряда, прислонив к дереву лысую голову, сидит отец Яэко. Маленькая женщина с белым платком на голове повернулась в эту сторону — это школьная уборщица Отоё тоже пришла сюда. А женщина с ребенком за спиной — это жена старшего брата Хэйскэ. Из–за дерева выглянул отец Инэко, обмахиваясь книжечкой. Все сидят здесь. Только дяди нет. Может быть, он уже сидел и пошел отдыхать? Или, может быть, сидит с лесорубами с Тоннельной горы?

Сумико направила бинокль на правый фланг. Во втором ряду высоко поднят транспарант с надписью: «Проход аме воспрещен», прикрепленный к кормовому веслу. Там сидят парни с красными головными повязками, некоторые без рубашек, совсем черные, а у транспаранта — Матао в рубашке с короткими рукавами; вот к нему подошел, покачивая широкими плечами, Сугино в солдатском кителе и показал рукой в сторону тутовых деревьев над долиной.

Вдруг Мацуко дернула Сумико за рукав. Ириэ выхватил у нее бинокль и сел рядом с парнем в комбинезоне, державшим флаг. Громкоговорители замолкли. Полицейские надели шлемы и подняли дубинки. Полицейские офицеры тоже сменили фуражки на шлемы, в руках у них появились револьверы. Со стороны Обезьяньего леса донесся протяжный вой — дули в раковины: объявлялась боевая тревога для всех защитников линии. Все сидящие взяли друг друга под руки. Флаги, знамена и транспаранты наклонились вперед, образовав частокол. Со стороны врага раздалась отрывистая команда, две шеренги полицейских сделали несколько шагов вперед и остановились. Затем по команде изготовились: выдвинули вперед левую ногу и закинули назад правую руку. Очевидно, для броска слезоточивых бомб.

— Чем сидеть так, двинулись бы вперед и разметали бы полицию, — сказал кто–то на линии.

Ему ответили:

— Вот этого они и ждут. Как только мы полезем первыми, на помощь полицейским сейчас же придут солдаты и начнут.

— Позавчера они тоже так! Изготовились, будто бомбы бросать. Пугали…

Шеренги полицейских сделали еще два шага вперед. К ним подъехал «джип» с двумя полицейскими офицерами.

Услышав бормотанье за спиной, Сумико обернулась. Пожилая женщина, закрыв глаза и сложив ладони перед носом, скороговоркой твердила молитвословие. Снова прозвучали раковины. Со стороны Обезьяньего леса бежали люди с флагами и транспарантами. Из бамбуковой рощи вышли дружинники с палками и побежали на левый фланг.

Машина с офицерами повернула назад. Полицейские тоже стали отходить назад и, дойдя до исходной позиции, остановились. Немного спустя громкоговорители объявили об окончании тревоги.

— Психическая атака отбита! — воскликнул Икетани и встал.

— Гэт бак! Кип аут! — крикнул Ириэ.

Между рядами сидящих пробиралась Инэко, держа подмышкой кипу газет, с холщовой сумкой на плече. Она выкрикивала звонким голосом:

— «Красное знамя»! «Друг крестьянина»! Сборник стихов «Папоротник»! Песенники!

Сумико окликнула ее. Подойдя к Сумико, Инэко села на траву. Уголки губ у нее опустились, она сделала такое лицо, словно собиралась заплакать.

— Беда… — прошептала она. — Сейчас кто–то приехал с соевого завода и сказал, что вчера на станции около их завода громилы напали на агитбригаду… избили Рютяна и других и передали полиции…

Сумико закусила губу и стала щипать шею дрожащими пальцами.

— Еще точно неизвестно, — добавила Инэко. — Ясаку говорит, что надо проверить эти сведения. Может быть, враки.

Громкоговорители объявили:

— Сегодня в семь часов вечера перед школой состоится доклад товарища Цумото из коммунистического агитационного отряда о борьбе жителей острова Осима против американской военной базы. После доклада выступит ансамбль песни и танца отряда борьбы за национальную независимость, только что прибывшего с Хоккайдо…

Когда стихли аплодисменты, громкоговорители передали извещение о том, что первая и четвертая культбригады союза молодежи должны немедленно собраться у колодца на южной окраине Старого поселка.

Ириэ вскочил, захлопал в ладоши и скомандовал:

— Четвертая бригада, за мной!

Культбригада Ириэ разделилась на несколько маленьких групп. Сумико и Мацуко получили приказ направиться с бумажным театром в поселок за Двугорбой горой. После представления они должны были раздать зрителям листовки комитета борьбы.

Они решили пойти в субботу. В этот день кончалась трехдневная стачка солидарности цементников, и в понедельник утром Мацуко должна была поехать на работу.

— Уезжать нельзя… — сказала она и кивнула в сторону белых палаток у шоссе. — Попрошу врачей, чтобы нашли у меня какую–нибудь болезнь и написали бумажку. И возьму отпуск по болезни за свой счет. А если уволят… не подохну.

Они пошли за листовками в штаб культбригад, помещавшийся в домике Комао в Старом поселке. Перед калиткой стоял дружинник с палкой. У плетня толпились дети, заглядывая во двор дома. На другой стороне улицы через несколько домов находилась деревенская управа — дом школьного типа с длинными окнами, с крышей из сосновой коры и флагштоком.

Посередине двора работали рисовальщики, усевшись вокруг большого листа бумаги, наклеенного на раму. Один рисовал рогожное знамя, другой писал буквы на знамени, третий раскрашивал фигуру сидящего дружинника, четвертый набрасывал углем еще какую–то фигуру. В углу двора сколачивали транспаранты и передавали тем, кто писал буквы разными красками.

Готовые плакаты и транспаранты лежали на полу открытой веранды. Один из плакатов висел на доске. На нем пока что была набросана углем только длинная физиономия с широким носом и тонкими усиками, свешивающимися вниз. Перед рисунком сидели на корточках Цумото в куртке, измазанной краской, и маленький Комао в одних трусиках, с зелеными и красными пятнами на груди и на спине, но на лице у него под глазом была не краска, а большой синяк. Цумото восторгался наброском:

— Вот это здорово… вылитый Югэ! Пустим на конвейер. — Он крикнул рисовальщикам, сидевшим посередине двора: — Сейчас начнем размножать эту штуку! Хаяно, ты бери голову, а насчет остального сейчас придумаем.

На груди надо непременно депутатский значок с хризантемой, — сказал Комао. — Я буду рисовать значок.

К плетню подъехал велосипедист в каскетке и с утиральником на шее.

— Уже расклеили все, — сказал он. — Сейчас поедем к железнодорожному мосту. Материал скоро будет?

— Уже готов, — Цумото вытер лоб тыльной стороной руки. — Кацу Гэнго перешел на поточный метод. Видишь, три конвейера работают. А сейчас пустим портрет Югэ.

— Надо успеть расклеить до его приезда, — сказал велосипедист.

Комао вынес из дома несколько пачек листовок и передал их велосипедисту, одну пачку вручил Мацуко.

Узнав о том, что Мацуко и Сумико идут в поселок Кумой, Цумото рассердился. Неужели Ириэ не знает, что в этом поселке неважная обстановка? Туда уже ездили ребята расклеивать бюллетени и нарвались на фашистских молодчиков, еле ноги унесли, а в Комао попали из рогатки, хорошо, что поехали на велосипедах. Во всяком случае, девчат посылать туда нельзя.

— Мы сами выбрали этот поселок, потому что близко. — Мацуко скользнула взглядом по щупленькой фигуре Комао. — А если всего бояться, то надо сидеть дома.

Цумото усмехнулся.

— Все жители этого поселка носят одну и ту же фамилию и считают себя потомками какого–то божества…

— Кажется, Исотакеруноками, — сказал Комао, — в честь этого бога есть храм на острове Садо. Насчет бога ничего не знаю, а его потомки… порядочные скоты.

Он осторожно провел рукой под распухшим глазом.

— Умеете быстро бегать? — спросил Цумото. — Вам это может больше пригодиться, чем каратэ.

Мацуко дернула плечом и пробормотала что–то. Цумото вдруг сердито нахмурился.

— Я не шучу. Из этого поселка многие парни пошли в охранный корпус, а жителей приструнили эти сволочи из шайки громил. Они с вами не будут цацкаться. Ты слишком легко на все смотришь. Думаешь, возникла линия Мира, и все в порядке? А ты знаешь, что вчера ночью громилы напали на дом матери Ясудзи. Они узнали, что там собрался комитет борьбы. И среди этих громил были парни из Старого поселка. Кое у кого из дружинников уже начались колебания. Стали поговаривать, что дело затягивается, все равно, мол, правительство не одолеешь… и старики пугают все время.

— Если нападут, удирайте, — сказал Комао. — А лучше направились бы в какую–нибудь другую деревню…

Мацуко молча повернулась и пошла к калитке. Сумико тихо спросила у Цумото:

— Это правда, что арестовали наших у соевого завода?

— Напали фашисты, но наши отбились и удрали. — Цумото коснулся пальцем плеча Сумико. — Смотри, будь осторожна. В случае чего не стесняйся, беги. Поняла?

Сумико, сморщив нос, улыбнулась.

— Пойду налегке, без пальто. А в шароварах я быстро бегаю.

Поселок находился на западном склоне Двугорбой горы, недалеко от линии железной дороги. За поселком виднелись квадратики и треугольники участков, поднимавшихся уступами вверх по склону. Вдоль железнодорожной насыпи между соснами выстроились рекламные щиты. На самом большом из них были нарисованы черепахи, пьющие сакэ из чашек. Надпись гласила: «Таблетки «Нестон» укрепляют печень и устраняют все неприятные последствия пьянства. Пьяницам обеспечено долголетие!»

— Черепахи здорово нарисованы, — похвалила Сумико.

— Хорошо было бы здесь поставить наши большие плакаты, — оказала Мацуко. — Надо сказать Цумото.

Они пошли по узкой проселочной дороге, окаймленной липами. На той стороне оврага за сосновым бором виднелись красные деревянные ворота, обмотанные соломенными веревками.

— Там, наверно, часовня этого самого бога… родоначальника поселка, — сказала Мацуко.

У входа в поселок они прочитали на дощечке, прибитой к столбу:

Предупреждение: Красных просим не входить. Наши дела уладим мы сами, не суйтесь. Если придете, вышвырнем.

Содружество чистого сердца

Они молча переглянулись. Мацуко стряхнула пыль с шаровар и подтянула ящик, висевший за спиной. Сумико оправила халат, заправленный в шаровары, и проверила соломенные тесемки на лаптях.

Они прошли по улице до пригорка, где стоял домик с бочонками, сушившимися на камышовой крыше, и глинобитный амбар. Поставив ящик под персиковым деревом, сели на траву. Мацуко заиграла на губной гармошке, а Сумико стала выкрикивать:

— Начина–е–ем представле-е-ни-е бумажного театра! Покажем пьесу детям! И взрослых тоже просим пожаловать! На–чина–аем!

Сейчас же стали сбегаться дети. Вслед за ними подошли женщины с детьми на закорках.

Они обступили полукругом ящик, на котором Сумико поставила раму с первой картинкой.

Как только Мацуко перестала играть на губной гармошке, Сумико заговорила медленно, нараспев:

— Вот это Букити, молодой веселый человек. Его выгнали с завода, и он ищет работу, идет по дороге. Весна пришла, уже отцвели вишни, теперь цветут персиковые деревья, как у вас в деревне.

Мацуко, сидя за спиной Сумико, засвистела и защелкала языком.

— Щебечут птички в бамбуковой чаше. Букити тоже запел: «Со–ора доккой, доккой на! Со–ора доккой, доккой на!» А небо–то какое чистое! Японское небо…

Мацуко вдруг зажужжала.

— А это, видите, появились иностранные самолеты. С утра до вечера грохочут и ночью спать не дают. Эти самолеты прилетели к нам из той страны, которая устраивает на Тихом океане взрывы водородной бомбы. От этой бомбы уже пострадали японские рыбаки.

— Из–за этой бомбы стало опасно есть рыбу, она сделалась радиоактивной… А вот с той стороны…

— Бу–у–у, бу–у–у, — прогудела Мацуко. — Едет в автомобиле толстосум Донта. Все леса на этих горах принадлежат ему. Он едет к себе в усадьбу, вот там за рекой ворота, как у храма. Он ужасно проголодался. Будет сейчас лопать жареных угрей и всякие европейские блюда… бифутеки, кацу–рецу и прочее и пить сакэ вместе с заграничным лекарством… нестон, чтобы обеспечить себе долголетие…

— Эй, что это такое? — раздался голос.

К ним шли три молодых человека в рубашках, выпущенных поверх штанов. Один из них, кривоногий, помахивал палкой, похожей на полицейскую дубинку.

— Фашисты. Бери картинки и беги, — быстро шепнула Мацуко.

При виде молодчиков дети и женщины отошли в сторону и сбились в кучу.

— Красные, — сказал кривоногий другому.

Тот засучил рукав. На его руке была вытатуирована голая женщина, а из кармана рубашки торчали авторучки.

— А ну–ка, убирайтесь, — сказал он, заглянув в картинку на ящике.

— Беги, — шепнула Мацуко и толкнула Сумико в спину.

Третий молодчик с квадратным угреватым лицом ударил ногой в ящик, рама и картинки упали на траву. Мацуко вскочила.

— Мы ничего плохого не делаем, — она приняла позу камаэ, — не надо буянить.

Сумико, быстро собрав картинки, засунула их за пазуху и стала рядом с Мацуко. Молодчик с татуировкой оглядел Сумико с головы до ног и что–то шепнул кривоногому. Тот чмокнул губами и кивнул головой:

— Хватай ее и тащи туда.

Сумико успела отскочить в сторону. Мацуко оттолкнула татуированного и тоже отскочила. Кривоногий показал палкой на Мацуко:

— А эта чего лезет? Убрать ее!

— Справлюсь сам, не мешай, — крикнул татуированный и бросился на Мацуко.

Но он сразу же поплатился за то, что неосторожно выдвинул одну ногу вперед — молниеносная подсечка, и он опрокинулся. Уклонившись от кулака угреватого молодчика, Мацуко попала ему локтем в грудь, он присел, кривоногий визгливо захохотал. Сумико, прыгнув, повисла на руке татуированного, замахнувшегося на Мацуко сзади; он оттолкнул Сумико, и в тот же момент ее схватили за пояс, приподняли, она отчаянно задрыгала ногами и упала на землю вместе с державшим ее молодчиком.

— Прекратить сейчас же! — послышался чей–то скрипучий голос. — Свалку затеяли… Безобразие!

— С девчонками дерутся, храбрецы! — крикнула одна из женщин, стоявших среди детей.

Пожилой мужчина в соломенной шляпе и парусиновой куртке разнял дерущихся Мацуко и угреватого молодчика и подал знак татуированному отпустить Сумико. Она быстро оправила одежду и стала собирать с земли картинки. Мацуко подняла губную гармошку и засунула за пояс.

— Это красные, — сказал угреватый, вытирая кровь под носом. — Значки у них. Пришли мутить.

Пожилой мужчина промычал и повернулся к Сумико.

— Красные, зеленые… это все равно. Уходите.

Молодчик с татуировкой подошел к Сумико и, выхватив у нее из–за пазухи картинки, передал кривоногому. Подошло еще несколько мужчин.

— Уходите, — повторил строгим голосом пожилой мужчина.

— Верните картинки, — сказала Сумико.

Фашисты начали рвать картинки. Пожилой мужчина махнул рукой:

— Иди, иди скорей.

Сумико вытащила из сумки кипу листовок и швырнула в воздух, они разлетелись во все стороны. Дети бросились подбирать листовки.

— Сволочь! — Кривоногий замахнулся на нее палкой.

— Не дури! — прикрикнул на него мужчина. — Уходите сейчас же!

Мацуко, держа руку у рта, сказала:

— Пошли, Сумико.

Им крикнули вдогонку:

— Еще раз придете, ноги выдернем!

— Проваливайте, потаскухи!

Сумико обернулась, но Мацуко сердито промычала и дернула ее за рукав. Сзади доносились крики и гоготанье. За калитками лаяли собаки. Из домов выглядывали люди. Сзади бросили камень, он попал в дерево. Другой камень пролетел мимо головы Мацуко. Тогда они пошли по краю улицы, прижимаясь к оградам. Мацуко шла, выпятив грудь и широко размахивая руками. Сумико тоже стала размахивать руками.

Когда поселок скрылся за деревьями, Мацуко изменила походку — стала прихрамывать и, подойдя к камню, села.

— Зуб выбили. — Она погладила щеку. — И другой шатается.

Сплюнув, стала растирать ногу.

— А у Маттян красиво получилось, — сказала Сумико. — Подсечка левой ногой, и удар снизу правой, и тут же нырок вправо и локтевой выпад… Чистых сто баллов.

— А ты разиня, — прошипела Мацуко, — раскрылась справа, надо было сразу же сделать правой рукой отбив, а ты заснула.

Сумико с виноватым видом провела рукой по голове.

— Говорила: беги, беги… Почему не побежала? Все картинки отняли…

— А я к каждой пьесе сделала по три запасных набора картинок, — сказала Сумико. — На всякий случай… так что ничего.

Мацуко встала и посмотрела в сторону поселка. Потом, засунув палец в рот, поморщилась. Сумико шепнула:

— В следующий раз придем сюда ночью и расклеим листовки и плакаты. Пусть жалуются своему богу.

— Аа–уа–уа, — ответила Мацуко, не вынимая пальца изо рта, и кивнула головой.

Ириэ не разрешил им пойти вторично в поселок Кумой. Туда направили прибывшую из Таира хоровую группу шахтеров. Фашистские молодчики на этот раз не осмелились сорвать концерт–митинг, устроенный на том же пригорке. А после концерта–митинга шахтеры прошлись с песнями по всему поселку. Они пели очень внушительно: хор состоял из одних басов.

Мацуко и Сумико ходили в поселок около дамбы и в деревни Инасэ и Куга. Эти выступления прошли вполне благополучно — никто не нападал. Правда, в деревне Инасэ бумажный театр пришли смотреть только подростки, и почти все босиком. Объяснялось это тем, что когда в эту деревню приходили агитбригады, многие родители прятали обувь своих детей. Зато в Куга публики собралось очень много — и детей и взрослых, и после представления члены деревенской молодежной группы угостили Мацуко и Сумико вкусными лепешками.

Из Куга вернулись поздно ночью. На поляне перед часовней горели костры. Вокруг них сидели и лежали дружинники и члены отрядов действий, отбывшие дежурство на передовой. Мацуко и Сумико устроились под вязом, сделав навес из соломенных накидок, развешанных на ветвях.

В нескольких шагах от них расположились рабочие с дамбы. Они обсуждали события на соевом заводе. Сакума предупредил земельных арендаторов из Нового и Старого поселков о том, что не будет давать из водоема воды для заливки полей, так как водоем находится в полосе, подлежащей реквизиции. Рабочие соевого завода, большинство которых прожирает в Старом поселке, заволновались. К ним прибыла оперативная группа союза молодежи. На заводском дворе состоялся, митинг. Сакума вызвал на завод молодчиков из «Содружества чистого сердца» и переодетых полицейских. Желтым главарям профсоюза удалось уговорить рабочих не обострять положения. Все же часть рабочих, проживающих в Старом поселке, послала делегатов к Сакума с требованием, чтобы он взял обратно свое предупреждение. Сакума прогнал делегатов. В тот же день он получил от комитета борьбы извещение о том, что дружинники будут круглосуточно охранять водоем, так как он входит в полосу линии Мира и должен снабжать водой участки защитников линии.

— Все, кто тогда поехал на соевый завод, уже вернулись, — сказала Мацуко.

— А Рютян? — прошептала Сумимо. — Я беспокоюсь…

Мацуко шлепнула ее по руке:

— Не трогай, вся шея почернела, противно смотреть. Не пропадет твой Рютян.

Ночь прошла спокойно, только один раз объявляли тревогу. Но она оказалась непродолжительной. Утром Мацуко пошла к речке стирать халат, а Сумико направилась к Инэко.

Перед одной из палаток походного лазарета она увидела Марико, беседующую с Накая и молодым человеком в белой докторской шапочке и студенческой форме. Около них сидел на складном табурете сутулый мужчина в темных очках. Сумико подбежала к ним. Мужчина в темных очках повернулся к ней. Она удивленно посмотрела на Таками и поклонилась.

Отойдя в сторону, Марико стала рассказывать Сумико о том, как ездила с двумя большими культбригадами по соседним уездам. С ними ездила Окинавская тетя, и в одной деревне, где громилы попробовали сорвать кукольный спектакль, им крепко досталось от нее. Сейчас Марико работает по сбору пожертвований в городе. Хорошо пошло дело с подписными листками, которые были пущены среди торговцев и промышленников, состоящих членами комитета содействия торговле с Китаем. Уже собрана приличная сумма. А владелец универмага «Мацусимая», кроме денег, пожертвовал в фонд помощи линии Мира двадцать пять велосипедов и сорок термосов.

— А Фреди как? — спросила Сумико.

Марико сказала, что видела его несколько дней тому назад. Он сообщил, что из Америки приехали инженеры, будут что–то строить на базе. Он постарается выяснить. У него большие неприятности. Со стола начальника интендантской части исчез футлярчик для золотой зубочистки, и он приказал обыскать всех негров и японцев, в том числе и нисеев. Им приказали снять с себя все. А когда Фреди запротестовал, капрал закатил ему оплеуху. А потом выяснилось, что футлярчик закатился под настольные часы начальника. Рассказывая об этом, Фреди плакал, никак не мог успокоиться, сказал, что твердо решил дезертировать.

— Плакса, — сказала Сумико.

— Сейчас поеду в город. Возможно, что Фреди принесет новые сведения.

Накая поманила рукой Сумико и пошла к палатке.

— Идите осмотрю вас, — она показала на плечо. — Ну как? Тревожит?

— Не до этого, — отмахнулась Сумико. — Тут такие дела…

Сумико вошла в палатку, устланную тюфяками. В углу стояли стеклянный шкафчик и табуретки. Осмотрев Сумико, Накая с довольным видом отметила, что все хорошо, через некоторое время можно будет повторить переливание крови, а потом подумать насчет одного метода лечения, чтобы избавиться от келоида.

— Впрыскивать?

— Нет, есть русский метод. Называется «тканевая подсадка». Этим методом лечат волчанку, туберкулезные язвы, рубцы и прочее.

— Накая–сан, у меня будут… дети? — спросила Сумико и покраснела.

— Конечно, будут, — Накая посмотрела на значок на халате Сумико, лежавшем на табуретке. — И, поэтому Сумико–сан должна бороться за счастье своих будущих детей.

— Но моа Хиросима, — тихо сказала Сумико.

Накая пошла в другую палатку. Одеваясь, Сумико стала прислушиваться к голосам у палатки. Разговаривали Таками и студент.

— Он уже загубил уйму крыс, — сказал студент.

— Значит, облучение можно производить не только извне? — спросил Таками.

— Можно путем введения в организм радиоактивных изотопов, например фосфора, кобальта и йода. Это так называемое эндогенное облучение. Но наш профессор изучает действие радиации на кроветворный аппарат путем экзогенного облучения, то–есть путем использования рентгеновых лучей. Больше всего его интересует вопрос о последовательности поражений протоплазмы и ядра клеток в кроветворных органах и периферической крови в результате облучения. Он уже написал статью о дегенерации моноцитов.

— И путем таких облучений можно искусственно вызывать и анемию и распад костного мозга?

— Всё зависит от доз рентгена. Но вообще длительное и частое облучение вызывает падение числа эритроцитов и гемоглобина.

— Говорят, что в Америке в научно–исследовательском институте в Ричмонде изучают на животных действие гамма–лучей, — сказал Таками.

— Для этого употребляют мощные рентгеновские аппараты. Я слышал, что там часто проводят опыты над антропоидами, то–есть теми обезьянами, которые по строению и физиологическим функциям наиболее близки к человеку. Эти опыты проводятся в строго секретном порядке, потому что это связано с изучением радиологического оружия.

— Ваш профессор Хаяси, значит, морит крыс рентгеновыми лучами? — Таками засмеялся. — Все равно как аме облучили пикадоном жителей Хиросимы и Нагасаки. Институт Эй–Би–Си–Си, наверно, уже собрал в Хиросиме много материалов…

Таками и студент пошли, продолжая разговор, к новым шалашам, напротив бараков питательного пункта. Перед шалашами играли дети. Одни в колпаках из газетной бумаги, изображавшие полицейских, размахивая кулаками, наскакивали на других, сидящих на земле; те отбивались ногами, а потом, вскочив с криками «бей врага!», гонялись за «полицейскими». Пойманные должны были становиться на четвереньки и лаять. Увидев Таками, дети прервали игру и окружили его. На дереве висела дощечка: «Детский сад для детей защитников линии Мира. Оперативная бригада демократического объединения педагогов».

Когда Сумико проходила мимо этих шалашей, Таками показал ей на дощечку:

— Вот и для меня нашлась работа. — Он засмеялся. — Назначили воспитательницей…

— Дети вас любят, — серьезно сказала Сумико. — Вы делаете хорошее дело, спасибо вам.

Она поклонилась ему и пошла к шалашу Ясаку. Из–за холма усадьбы Югэ на проселочную дорогу выехали велосипедисты. Один из них, с рюкзаком за спиной, вдруг остановился и, повернувшись в сторону Сумико, поднес что–то к глазам, очевидно бинокль. Потом приставил обе руки к ушам — изобразил лисичку.

Сумико прижала руки к груди и с глубоким вздохом опустилась на траву. Рюкити помахал рукой и поехал дальше. Через несколько минут он скрылся за Обезьяньим лесом.

Ее окликнули. К ней шли Инэко и Ясаку, таща пустую тележку, выкрашенную в красный цвет. Они торопились в Старый поселок. Туда прибыл грузовик с печатными изданиями и должны приехать важные гости из Токио: заместитель начальника управления делами кабинета министров и депутат Югэ.

— Хотят уговорить крестьян подчиниться решению правительства, — сказал Ясаку, — приказали созвать деревенский муниципальный совет. Вчера старосту вызывали в город, и начальник полиции сказал, что уже прибыли три батальона охранного корпуса с пулеметами. А после этого жена старосты ходила по домам с кулечками леденцов и уговаривала женщин, чтобы они как–нибудь уняли своих мужей.

— Жена старосты заходила и к Отоё–сан, — сказала Инэко, — и обещала похлопотать, чтобы Отоё–сан снова стали приглашать для гаданья в усадьбы Сакума и Югэ, и сказала, что Сакума согласен взять ее на службу в гостиницу на курорте и даст деньги вперед, так что Отоё–сан, наверно, переметнется к ним…

— А к Инэтян жена старосты заходила? — спросила Сумико.

— У нас на калитке было написано: «Просим жену старосты и прочих приспешников Сакума и Югэ проходить мимо». — Инэко захихикала. — А потом мне влетело… за то, что тушью запачкала калитку.

— Надо написать для следующего номера бюллетеня о махинациях врага, — сказал Ясаку.

— Тележку, значит, дали. Очень красивая! — Сумико засмеялась. — Хэйскэ испугался…

Ясаку закинул голову назад.

— Меня все боятся. Наш бюллетень рассылается по всей Японии. Могу ославить на всю страну.

Когда они подходили к поселку, два черных автомобиля промелькнули за деревьями на окраине Восточного поселка — умчались в сторону города. Гости уже уехали.

Перед зданием управы улица была запружена людьми. Крылечко охраняли дружинники. Они никого не пропускали в дом — там шло заседание. По обеим сторонам крылечка под самыми окнами шумели женщины.

Напротив здания управы на большом транспаранте, прибитом к дубу, было выведено: «Не уйдем с линии Мира! Проваливайте, американские прихвостни!» А плетни и бамбуковые заборы были облеплены одинаковыми плакатами, изображающими женщину в пестром европейском платье с брошкой — цветком хризантемы — на груди, идущую под руку с американским офицером. У женщины было длинное лицо с широким носом и тонкими свешивающимися усиками. А сбоку надпись: «Панпан–депутат, убирайся!»

Нескольким женщинам удалось оттеснить дружинников и забраться на ступеньки крылечка. Вцепившись в перила, жена Кухэя зычно крикнула:

— Нашел чем прельщать, гадина! Если база увеличится, то здесь, говорит, везде откроются лавки, рестораны, бары, — она скривила рот, — про–цве–тание, тьфу!

— Процветание только для Сакума и Югэ и их родичей! — крикнул один из дружинников. — Они–то получат сполна за свои участки.

На ступеньку поднялась маленькая Отоё с растрепанными волосами. Она встала на цыпочки, подняла обе руки, потом поднесла правую руку к закрытым глазам и медленно заговорила каким–то странным, завывающим голосом:

— Вот вижу… ясно вижу… прямо перед моими глазами… вы все ходите пьяные, с завитыми волосами, нарумяненные… в обнимку с иностранными военными… а дети у вас все с желтыми волосами и зелеными глазами… а мужики ваши, — она простонала сквозь зубы, — где–то далеко–далеко отсюда… роют, роют под землей, строят казармы…

Жена Кухэя вдруг затрясла головой и громко, протяжно завыла, другие тоже стали причитать и бить себя в грудь.

— Молодчина, здорово гадает, — Ясаку щелкнул языком. — Непременно напишу о ней.

Приказав Инэко посмотреть за тележкой, он пробрался сквозь толпу к крылечку. Дружинники пропустили его в здание управы.

— Ясаку говорит, что весь мир уже знает о нашей линии Мира, — сказала Инэко. — И по радио передают, и в газетах пишут, и, наверно, стихи Ясаку уже переведены на русский и китайский. А вчера ночью после работы Ясаку пошел на передовую, и я тоже пошла, и Ясаку читал сидящим свои новые стихи… всем очень понравились. Особенно одно стихотворение… кончается так: «Умрем сидя, чтобы другие не жили на четвереньках». Я не выдержала и заплакала… А недавно я видела сон, будто бы поехали вместе с Ясаку на Всемирный фестиваль молодежи…

— А я завтра с Мацуко, наверно, пойду в поселок переселенцев, — сказала Сумико, — пять часов ходьбы отсюда. Говорят, что там тоже фашисты–громилы… Пойду поищу Мацуко.

Сумико вошла во двор дома Комао. Там толпились люди с рюкзаками, баулами и узелками. Очевидно, только что приехали. В углу двора парни, раздевшись догола, окатывались водой и весело гоготали. Из кухни вышли Кандзи и Рюкити с рюкзаками за спиной, за ними Цумото и Икетани. Кандзи остановился перед Сумико и оглядел ее.

— Давно не видел Сумитян. Выросла, плакса.

— К дяде ходила? — спросил Рюкити, сделав строгое лицо.

— Дядя будет сердиться, что я здесь. Пусть думает, что я в городе.

— Правильно, — одобрил Кандзи. — Как только управимся здесь, подумаем насчет Сумитян, как быть дальше.

— Сумико–сан должна участвовать в нашем ансамбле танца и песни. — Икетани прижал обе руки к груди, растопырив пальцы, и стал покачиваться и притопывать. — Сейчас готовим к первомайскому праздничному концерту, танец рыбаков полуострова Сима «Черепашья пляска». Сумико–сан как раз…

Цумото сердито перебил его:

— То бумажный театр, то танцы… совсем задурите девчонку. Сумико должна учиться какому–нибудь делу и, когда станет совсем здоровой, пойдет работать.

— Правильно! — Кандзи хлопнул Сумико по спине, взял велосипед, прислоненный к дереву, и, прихрамывая, вышел за калитку вместе с Икетани.

За ними вышли другие велосипедисты с рюкзаками и сумками. Рюкити и Сумико отошли в сторону.

— Рютян опять уезжает? — спросила упавшим голосом Сумико. — Далеко?

— Далеко.

— Надолго?

— Скоро вернусь.

— А мне нельзя вместе?

— Нельзя.

— Опасно?

Рюкити показал ладонь.

— Сто двадцать лет проживу.

Сумико закусила губу, пристально посмотрела на него и пошевелила губами, потом молча поклонилась. Рюкити улыбнулся, кивнул ей и вышел вместе с Цумото за калитку. Она, опустив голову, медленно пошла к сарайчику и, постояв там немного, направилась к кухне.

— А ты что разгуливаешь? — Перед ней стоял Цумото и вытирал травой руки. — Беги сейчас же к Ириэ. Всем надо итти на передовую. Полиция готовится к штурму, на этот раз всерьез.

— А почему Кантян и Рютян уехали?

— Поехали за подкреплениями.

Опасно?

— Цумото посмотрел ей в глаза и усмехнулся:

— Здесь тоже опасно. Мы приехали не на пикник.

На улице закричали и захлопали в ладоши. Сумико подбежала к ограде. Кто–то влез на крышу здания управы и прикреплял к флагштоку большой кусок рогожи с пришитым к нему красным флагом.

В конце улицы показались грузовики и велосипедисты с флагами и транспарантами. Прибыл еще один отряд действий. На крылечко выскочили Сугино и Хэйскэ. Сугино крикнул стоящим в головной машине:

— Спасибо! Дуйте прямо на правый фланг! Сейчас все идем на передний край!

Третий отряд действий союза молодежи под командованием Икетани в течение трех дней охранял дорогу около поселка соевого завода. После короткого отдыха отряд был переброшен ночью на правый фланг и занял места в третьем ряду — за рыбаками и рабочими завода химических удобрений.

Пошел мелкий теплый дождь. Сзади стали передавать по рядам солому и рогожные подстилки. Сумико и Мацуко сидели, накрывшись соломенной накидкой, и грызли галеты.

Враг пустил осветительные ракеты. Одна из них опустилась прямо на правый фланг. Сумико увидела стоящего во втором ряду Матао с накинутым на голову утиральником. Он подошел к Икетани и громко сказал:

— Сегодня днем четырех девиц из почтамта отправили в лазарет. Нельзя сажать их впереди. Наших девчонок я посадил в задних радах, за веревками.

Икетани усмехнулся и развел руками:

— У меня пять девушек, но… их не уговоришь уйти.

— А ты прикажи, — буркнул Матао. — Здесь не гулянка. Я поговорю с Сугино.

— Командуй у себя, — проворчала Мацуко.

— Сугино–сан не согласится, — тонким голосом протянула Тамико, сидевшая рядом с парнем в комбинезоне, — потому что он умный.

Ириэ уткнулся носом в плечо Икетани и захихикал. Матао наклонился и, разглядев Сумико, что–то промычал. Потом порылся в свертке и бросил ей на колени несколько вяленых рыбешек.

— Спасибо за угощение, — поблагодарила Сумико.

Вспыхнул прожектор, установленный на полицейском грузовике. Луч скользнул по первым рядам правого фланга. На стороне врага послышалась команда, заурчали машины, захлопали дверцы.

— Идут! — крикнул Икетани, закрывая глаза от света.

Черные фигуры с дубинками появились у первого ряда сидящих, и сразу же послышались приглушенные крики, удары по чему–то мягкому, треск разламываемого дерева, кто–то охнул, вскрикнул. Мацуко, вскочив, взмахнула рукой и тут же упала на колени. Парень, сидевший впереди Сумико, молча упал, откинувшись на спину, и не выпускал ноги полицейского. На колени Сумико упала дубинка; от сильного толчка в плечо она упала на бок, закрыв глаза от ослепляющего света прожектора. Около нее очутился Матао, он отбивался от полицейского, схватившего его за ворот; Мацуко бросилась на полицейского и повисла на его портупее, а Сумико обхватила обеими руками его ногу, и все вместе рухнули на землю. Мацуко сорвала шлем с полицейского и ударила его с размаху ребром ладони. Матао сцепился с другим полицейским. Сзади пели «Вздымай красный флаг… под сенью его…», протяжно выли раковины, и вдруг хлопнул выстрел, еще один и еще несколько. Стоявшие впереди рыбаки, сбившись в кучу, размахивали веслами и баграми. Луч прожектора погас, раздались частые, отрывистые свистки, — враг начал отступать.

Матао и еще двое рыбаков подняли распростертого на земле полицейского и потащили в сторону кустов.

— Ногу… ой, ногу… — стонал полицейский.

Мацуко, сидя на земле, поправляла волосы.

— Удобно, что у них портупеи, — шепнула она, с трудом переводя дыхание. — Можно притянуть к себе и ударить коленом или ножным зацепом…

Сумико вытирала рукой кровь с лица. Мацуко послюнила утиральник и приложила к щеке Сумико.

— Это железками на подошве. Надо прикрывать лицо.

Ириэ прошел мимо них и, дойдя до конца ряда, повернул обратно.

— Потерь нет, — доложил Икетани. — Стреляли в воздух.

Но в первых двух рядах были пострадавшие от дубинок. Их увели санитарки, студентки медицинских курсов, держа под руки. С ними вместе ушла, прихрамывая, Тамико. Мацуко проводила ее взглядом.

— Да, это тебе не спевка…

Матао протянул Сумико полицейский шлем:

— Надевай эту штуку во время атаки. У меня есть запасной.

Сумико вытерла соломой шлем снаружи и изнутри. Дождь прекратился. Икетани и парень в комбинезоне чинили поломанные транспаранты. Затишье продолжалось не больше часа. Снова зажегся прожектор, и началась атака — на этот раз на левом фланге. Опять раздались выстрелы. Двинулись полицейские грузовики.

Прожектор осветил флаги и транспаранты, быстро передвигавшиеся в задних рядах. Захлопали выстрелы. Икетани вскочил.

— Отходят! — крикнул кто-то.

Прожектор скользнул по центральному участку и правому флангу и погас. Наступила полная темнота. Вскоре в задних рядах зажгли факелы. Оттуда шли двое, пробираюсь между сидящими.

— Эй, кто там в третьем ряду? — пробасил шедший впереди широкоплечий, в каскетке. — «Слива»?

Ириэ осветил подошедших фонариком. Сугино зажмурился и поднес забинтованную руку к лицу, а стоявший сзади парень погрозил полицейской дубинкой.

— «Кипарис», — ответил Ириэ. — Ты что, ранен?

Сугино присел на корточки:

— Слегка царапнули.

— Где? На линии? — Икетани неодобрительно покачал головой. — Тебе нельзя лезть вперед.

— Это не здесь. Вчера ночью мы с Комао пробирались около леса за горой Югэ. Вдруг на дорогу выскочили какие–то… морды у них были повязаны шарфами. И сразу же набросились на нас, мы стали отбиваться, но их было больше… Меня схватили и потащили к машине, но Комао успел поднять шум, подбежали наши дозорные и выручили. Чуть–чуть не утащили…

— Это, наверно, молодчики из «Содружества чистого сердца», — заметил Ириэ.

— Я сперва тоже так думал, но Комао уверяет, что узнал среди нападавших шофера с базы, японца.

— Нисей? — спросил Ириэ.

— Нет. Комао знает его, видел на собрании клуба «Четыре Эйч». Этот шофер — бывший жандармский фельдфебель, во время воины служил в муроранском лагере и зверски обращался с пленными американцами и англичанами, но отделался только годом тюрьмы и недавно устроился в гараже строительного отдела базы. Ему, наверно, помогли друзья, работающие на базе. Цумото говорит, что вполне возможно, что японцы, работающие на базе, сформировали шайку для всяких темных дел.

Икетани усмехнулся.

— Нисеи и другие японцы на базе больше всего боятся, как бы не ликвидировали базу. Останутся без работы.

Опасайтесь провокации, будьте настороже. — Сугино поправил повязку на руке. — Значит, «Сливы» здесь нет?

— «Сливу» еще днем отправили к Цумото прикрывать Восточный поселок, — произнес Матао. — Хэйскэ разве не докладывал тебе? Твой начальник штаба, видно, совсем замотался.

— Хэйскэ сказал мне, что к Цумото послал «Фиалку».

— «Фиалка» — это кто? Из трамвайного парка? — спросил Икетани.

— Грузчики с речной пристани, — ответил Сугино.

— А как на левом фланге? — поинтересовался Ириэ.

— Дошли до седьмого ряда, — Сугино покрутил головой. — Там неладно получилось. Противник осветил прожектором и увидел, что там много женщин, и сразу же ударил. Там раньше сидели «Персик» и два резервных отряда, мы сменили их, потому что всем надо было ехать в город на работу, а прислать замену не успели… — Сугино сдвинул каскетку и почесал голову. — Я думал передвинуть отсюда «Сливу».

— Давай я пойду, — предложил Матао. — Я говорил, что баб нельзя держать впереди. Пусть сидят сзади.

Сугино посмотрел в сторону Сумико и Мацуко и кивнул головой.

— Женщин надо убрать отсюда. Скоро будет атака.

— Прикажи сам, — сказал Икетани, — тебя послушаются как главнокомандующего.

Мацуко уселась поудобнее, скрестив ноги, а Сумико надела шлем и села, обняв руками колени.

— Вношу предложение, — Ириэ поднял руку, — в целях поддержания престижа командования применить реальную силу.

Сугино усмехнулся и махнул рукой:

— Пусть остаются. На левом фланге девчата хорошо держались. Ну, ладно. Держитесь, — Сугино встал. — Утром постараемся сменить вас. Кандзи сообщил, что приедет с тремя отрядами рабочих из Осака, а Рюкити уже выехал из Кобэ с докерами. Подкрепления идут. — Он повернулся к Матао. — А ты иди туда, займи первый ряд.

Проходя мимо Сумико, он щелкнул ее по шлему.

— Чуть не забыл! — крикнул вдогонку Икетани. — Прислали аккордеон для нашего ансамбля?

— Прислали не только аккордеон, но и гитары, — ответил Сугино.

После их ухода Матао направился со своим отрядом на левый фланг. Отряд Икетани передвинулся во второй ряд. Ириэ дал Сумико и Мацуко бамбуковые палки.

Уже светало. На линии и в лагере врага было тихо. Где–то кричали первые петухи. Икетани разрешил своим подчиненным вздремнуть. На левый фланг прошли новые отряды и заняли места в передних рядах.

— Скоро начнется смена, — Мацуко кивнула в сторону сидящих впереди рабочих завода химических удобрений. — Им надо будет ехать на работу.

Сумико потянулась, поправила шлем на голове и, прислонившись к плечу Мацуко, закрыла глаза.

Вдруг оглушительно завыли автомобильные сирены. Послышались отрывистая команда и свистки.

— Идут! — крикнул Икетани и встал, надвинув фуражку на лоб.

Цепи полицейских начали атаку — на этот раз на правый фланг. За ними шли два броневика, а между ними «джип» с желтой полосой на кузове. Сидящие впереди вскочили и стали отбиваться палками, мимо головы Сумико пролетели обломки древка; полицейский, сделав прыжок, схватился за ее палку, на ее шлем посыпались удары. Защищаясь, она уткнулась в пахнущий потом и кожей китель, портупея царапнула ее щеку. Дальше все спуталось. Она мельком видела, как полицейский молотил дубинкой Мацуко, она принимала удары на руку и вдруг, сделав быстрое движение вбок, ткнула его пятерней в лицо; полицейский пошатнулся, к нему подскочил Икетани и повис на его шее.

Сумико лежала на животе, гремели выстрелы совсем близко, потом дальше, и прозвучал протяжный свисток. Через Сумико перепрыгнул парень с повязкой на голове, за ним другой — пришла подмога, полицейские отхлынули.

Сумико села, подобрав под себя ноги, и наклонилась. На солому падали капли крови. Она пошарила за пазухой, — утиральника не было. Свистки и крики стали приглушенными, в ушах у нее звенело, кружилась голова. Она закинула голову назад. Высоко–высоко в небе клубились облака какого–то странного цвета. А потом эти облака заслонило лицо Мацуко с длинной царапиной на щеке.

— Сумитян надо в лазарет. — Голос Мацуко звучал глухо, как будто она говорила сквозь вату.

Кто–то провел мокрой тряпкой по ее лицу и стал бинтовать ей голову.

— Дышите глубже, — шепнул ей в ухо женский голос.

Спустя некоторое время она открыла глаза. Голова уже не кружилась, только тупая боль в висках. Около нее сидела молоденькая санитарка в темносером халате, с сумкой на плече.

— Можете встать? — спросила санитарка.

Сумико кивнула головой. Санитарка помогла ей встать. Сумико повернула голову. Мацуко, Ириэ и другие молча стояли вокруг лежащего на подстилке. Парень в комбинезоне, сгорбившись, сел на землю, опираясь на древко, и низко опустил голову. Ириэ и Мацуко тоже сели. Мацуко сложила ладони у груди и наклонила голову.

— Идемте, обопритесь на меня, — сказала санитарка и всхлипнула.

По ее щекам текли слезы. Она пошатывалась. Сумико обняла санитарку за талию, и они медленно пошли между рядами сидящих.

По дороге в лазарет Сумико отослала плачущую санитарку обратно на «передовую» и дошла сама. Раненые сидели и лежали под деревьями около палаток. Здесь им оказывали помощь. В палатки вносили только тяжело раненных.

Рана на голове Сумико оказалась легкой. Ей наложили новую повязку и смазали йодом ссадины на шее и плече. Из крайней палатки, перед которой стояла ручная тележка, выкрашенная в красный цвет, вышел Таками в белом халате, испачканном кровью и землей.

— А больше ничего не болит? — спросил студент, исполнявший обязанности врача. — Давайте посмотрим.

Сумико провела рукой по бедру и поморщилась.

— Я покажу Накая–сан, — сказала она.

Таками вошел в крайнюю палатку и, выглянув оттуда, позвал Сумико. Она вошла в палатку. На матрацах, застланных белой клеенкой, лежали раненые. Одному из них — с забинтованным лицом — Накая впрыскивала что–то в руку; он стонал сквозь зубы. В углу у маленького стеклянного шкафа лежал еще один, накрытый с головой простыней. Около него сидели Хэйскэ и Инэко. Хэйскэ, опустив голову, тихо плакал, вытирая глаза кулаком, а Инэко, закусив рукав халата, неподвижно смотрела вниз. Она не сводила глаз с длинной пряди, выбившейся из–под простыни.

В палатку внесли на носилках еще одного раненого. Таками наклонился к Сумико и шепнул:

— Накая–сан сейчас осмотрит вас.

Один из раненых скрипнул зубами и заохал. Инэко сидела, опустив одно плечо, совсем не двигаясь и уставившись в одну точку, только иногда судорожно покусывая рукав. Хэйскэ продолжал плакать. Сумико сложила ладони у груди и застыла в поклоне.

— Что у вас? — спросила усталым голосом Накая и погладила голову Сумико.

— У меня ничего…

Она закрыла лицо руками и заплакала. Таками помог ей подняться, и они вышли из палатки.

— Ясаку убили из револьвера, — сказал Таками. — Привезли сюда уже мертвым.

Он отодвинул красную тележку от палатки и закурил сигарету. Пальцы у него дрожали.

— И еще двух женщин убили… дубинками. А Цумото ранили в шею.

Из–за деревьев донесся хриплый голос громкоговорителя:

— Все, кто получил медицинскую помощь и в состоянии вернуться на линию, идите! Будем бороться до победы! Подкрепления беспрерывно прибывают…

Сумико встала.

— Отдохните еще немножко, — Таками вынул платок из кармана и стал счищать грязь с шаровар Сумико. — Малышей на сегодня сдал старушкам. Меня скоро сменят здесь, и я тоже… пойду туда…

— На передовую?

Она посмотрела на него, подняв брови. Он опустил глаза.

— Вам кажется странным… Я много думал перед тем, как сделать выбор. Я понял, что жители Хиросимы и Нагасаки умирают до сих пор не потому, что на них печать пикадона, а потому, что их толком не лечат, потому, что многим не на что жить. Правительство не дает достаточно средств на лечение пострадавших от бомбы и на изучение мер борьбы против последствий радиации. Деньги идут на другое… на то, чтобы опять была война и пикадоны. Хиросимцы и нагасакцы умирают не столько от атомной горячки, сколько от военной горячки. А эту военную горячку раздувают аме, которые строят «Инолы» во всех частях света. Я буду сидеть на линии Мира во имя того, чтобы люди больше не умирали от пикадонов…

— Таками–сан — хороший человек, — сказала Сумико и поклонилась.

Затем она поклонилась в сторону крайней палатки и пошла по дороге, слегка волоча ногу. Навстречу ей двигалась группа дружинников, держа в руках поломанные транспаранты и изодранные рогожные знамена. Она прошла мимо шалаша Ясаку. На ящиках перед шалашом лежали кипы газет и книжек, связанные веревками, их так и не успели распаковать.

У поворота дороги она присела у сосны поправить тесемки на лаптях. Из ложбинки поднимался отряд с красными нарукавными повязками. Они тоже несли поломанные транспаранты. Впереди шла Марико в кожаной курточке и синих штанах. За ней, прихрамывая, шел мужчина с фотоаппаратом на плече. Марико подбежала к Сумико и крепко обняла ее.

— Ранили в голову? Пулей?

— Не пулей… не знаю чем.

Марико сняла роговые очки, и, прижав платок к глазам, произнесла дрожащим голосом:

— Икетани тяжело ранили. Вряд ли выживет. Стреляли с «джипов» какие–то в штатском, неизвестно кто.

— Наверно, кто–нибудь с базы.

— Вряд ли. Командование базы сейчас не заинтересовано в раздувании дела. Может быть, это переодетые полицейские… но это тоже странно. Полиция знает, что после таких выстрелов сопротивление может только усилиться, потому что привлечет сочувствие всей страны. — Марико обернулась и кивнула в сторону девушки в свитере и штанах. — Вот эту репортершу газеты тоже чуть–чуть не убили. Она скоро выступит с разоблачением деятельности одной организации международных провокаторов. Она теперь будет заниматься здесь расследованием, кто стрелял с «джипов»…

Мужчина с фотоаппаратом окликнул Марико и постучал пальцем по своим ручным часам. Марико вытерла слезы и надела очки.

— Нас вызвали позавчера ночью из города, — сказала она. — Все время сидели на левом фланге. Сейчас идем отдыхать, потом вернемся.

— Цумото–сан тоже ранили…

— Его отряд дрался около Куротани. И Сугино тоже ранили… на него вчера вечером около школы напали фашисты и ранили ножом в руку.

— Надо, чтобы Кантян… и другие были здесь, — сказала Сумико. — Они там разъезжают, а здесь так опасно…

— У них тоже опасная работа. Могут схватить в любой момент. Старшего брата Ириэ уже арестовали в Ниигата, его так избили, что кровью харкает. — Марико встала. — Нас, наверно, пошлют на правый фланг. Увидимся там.

Марико и ее спутники пошли к питательному пункту, а Сумико поплелась к спуску. Ее нагнала восьмилетняя дочурка инвалида Кихати. Она несла глиняную чашку, накрытую деревянной крышкой, и бутылку с водой. Посмотрев на забинтованную голову Сумико, девочка нахмурилась и сказала:

— Я тоже иду туда… брату несу.

На той стороне ложбинки шли в сторону линии дружинники. Шагавший впереди обернулся и нетерпеливо замахал рукой, все пошли быстрее. Сзади ковылял щупленький дружинник, опираясь на длинную палку, с шляпой–зонтом на спине. Он был похож на паломника. Остановившись, он стал вытирать голову утиральником, висевшим на шее. Сумико остановилась, вглядываясь в дружинника.

— Это дядя Сумитян, — сказала девочка, — вчера сидел около моего брата.

— Дя–ядя! Дя–ядя! — закричала Сумико, поднеся руки ко рту.

Но он не услышал: ветер дул в другую сторону. Надев шляпу–зонт на голову, дядя пошел дальше и исчез за темнолиловыми кустами диких азалий.

Больше атак не было. В ту ночь полицейские штурмовали не только линию Мира, но и пытались прорваться около стекольною завода и у подножия Монастырской горы. Полицейским помогали группы молодчиков–громил. Враг хотел одним решительным ударом добиться победы. Но защитники линии отбили удар, нанесенный одновременно с трех сторон.

Выстрелы на линии Мира так же, как и залпы на дворцовой площади 1 мая 1952 года, прогрохотали на всю страну.

Ясаку похоронили на кладбище около Нового поселка, углежога — на кладбище за поселком Куга, а Икетани и других раненых увезли в город. Через несколько дней Икетани умер. Демократический союз молодежи и другие прогрессивные организации превратили его похороны в большую демонстрацию.

На линию Мира прибывали все новые и новые подкрепления со всех концов страны — те отряды рабочих и студентов, которым удалось пробиться через полицейские кордоны на железных и шоссейных дорогах. Отряд действий из трех юношей и двух девушек прибыл даже с далекого южного островка Амами–Осима. Из всех районов Японии приходили деньги, медикаменты и разные вещи, включая игрушки для детей дружинников, и лился поток приветственных телеграмм и писем.

Из этих телеграмм и писем, из газет и передач радиостанции «Дзию Нихон» защитники линии узнавали обо всем, что происходило в стране.

Коммунистическая партия опубликовала воззвание ко всему народу об усилении борьбы против превращения родины в иностранный военный плацдарм. «Поддержим линию Мира!» — так решили ряд крупнейших профсоюзов, Демократический союз молодежи, Федерация студенческих организаций, Демократическая ассоциация женщин и другие организации.

В Токио, Осака, Нагоя, Фукуока и других городах, а также на хоккайдских шахтах начались стачки в знак солидарности с сидящими на линии Мира. Эти стачки проводились волнообразно: как только кончались в одном районе, начинались в другом, затем перекидывались в третий.

Эта «стачечная эстафета» распространилась и на американские военные базы. Начались стачки японских рабочих и служащих на военных базах Финкам, Иокота, Сёва, Сасебо и Йокосука. У пикетчиков на груди висели листы картона с надписью: «Hand off from Peace line!» — «Руки прочь от линии Мира!»

В адрес правительства поступали петиции с требованием пересмотреть решение о предоставлении американской стороне дополнительных участков для базы «Инола». Такие петиции уже подали Японский комитет защиты мира, большая группа видных ученых, писателей, публицистов, актеров кино и театра и адвокатов, Ассоциация японских врачей, Союз учителей и Лига буддистов–пацифистов.

В палате представителей начальник управления делами кабинета министров выступил с таким заявлением: «Вопрос, затронутый в запросе депутатов, тщательно рассматривается с учетом других вопросов, связанных с вопросом, затронутым в запросе».

На берегу базы «Инола» появилась железная вышка, похожая на каланчу с грибообразной решетчатой крышей, и рядом с ней несколько высоких железных мачт.

А через несколько дней ответственный чиновник департамента международного сотрудничества министерства иностранных дел в беседе с репортерами сказал, что дополнительные участки в районе базы «Инола» нужны американской стороне исключительно для того, чтобы построить на вершине Тоннельной горы аэрологическую станцию для наблюдений за состоянием высоких слоев атмосферы и особенно за ветром «Джет», который впервые стал изучаться в разных странах только во время последней мировой войны.

В ответ на это заявление прогрессивные газеты перепечатали из американских газет сообщение о том, что группа военных инженеров, работающих на военной базе Патрик, вылетела в Японию для установки необходимых сооружений на американских базах, расположенных на побережье Японского моря.

И вслед за этим в прогрессивных газетах появилось объявление о том, что на средства, собранные отделом культуры Демократического союза молодежи, уже сделан документальный фильм «Линия Мира». Режиссер фильма, оператор, автор текста пояснительных надписей и всего прочего — Кацу Гэнго.

Полицейские больше не повторяли атак. Предыдущие атаки не принесли им успеха и вызвали слишком большой шум в стране. Сидящие на переднем крае стали петь еще громче, лозунги на флагах и транспарантах стали еще более решительными. Сидящие знали, что на них смотрит вся Япония. Враг понимал, что в этих условиях повторять атаки без надежды на успех не имеет смысла. А надеяться на успех ему было трудно. На всех участках линии теперь сидели в тридцать с лишним рядов, а между холмом с усадьбой Югэ и Обезьяньим лесом сидели наготове подвижные резервные группы. Разметать сидящих можно было бы только с помощью пулеметов и танков, но насчет этого приказаний свыше не было.

Но полиция не бездействовала. Она готовила новый удар. На этот раз с той стороны, с какой было очень удобно напасть.

И удар был нанесен.

Поздно ночью полиция совершила налет на барак на пустыре. Там никого не было. Полицейские взломали двери и обыскали все помещение. Дежурный, пришедший на следующий день в барак, установил, что полиция сломала все столы и пустые шкафы, изорвала старые плакаты и взяла с собой две банки из–под клеевой краски, трехструнный инструмент, похожий на японский сямисен, но с треугольным корпусом, висевшее на стене старое расписание уроков каратэ в трех женских группах и из ящика стола дежурною — книгу Федорова «Подпольный обком действует», изданную токийским издательством «Синрися».

Спустя неделю репортеров токийских газет срочно вызвали в главное управление государственной полиции, и представитель департамента расследований по делам охраны общественного порядка зачитал по бумажке текст сообщения для печати:

«B распоряжение органов, ведающих охраной порядка, поступил ряд совершенно достоверных материалов, из которых неопровержимо явствует, что волнения, происходящие на территории, включенной в зону базы «Инола» с обоюдного согласия японского и американского правительства, были искусственно вызваны преступными махинациями антигосударственных элементов.

Несколько дней тому назад полиция произвела обыск в одном городе, в одном здании, где происходили сборища молодежи обоего пола. В результате тщательного обыска были обнаружены секретные документы и предметы, могущие служить неоспоримым доказательством того, что в данном здании, прикрывавшемся вывеской так называемого «Дома культуры демократической молодежи», помещался штаб организации.

В числе секретных документов и предметов, которые удалось захватить в вышеуказанном здании, фигурируют, например, следующие:

Учебник по тактике партизанских соединений и по технике подрывных мероприятий, переведенный с русского (шифрованное название учебника: «Подпольный обком действует»).

Радиопередатчик русского образца, сделанный в виде треугольного музыкального инструмента для передачи секретных сообщений за границу.

Расписание занятий женских диверсионных групп. Баллоны с пикриновой кислотой, ксилолом и напалмом, предназначенные для диверсионных актов и приготовленные для отправки в адрес так называемого «комитета борьбы против базы «Инола».

В результате произведенного расследования установлено также, что вышеуказанная боевая организация послала в ряд городов уполномоченных для формирования диверсионно–террористических групп, вооруженных термитными и пикриновыми бомбами. Выяснено также, что в состав этих диверсионно–террористических групп входят молодые девицы, которые под предлогом проведения спектаклей бумажного театра обходят деревни и рабочие поселки и передают указания тайным агентам компартии, произнося в ходе спектакля те или иные слова в определенном сочетании или порядке, то–есть в зашифрованном виде.

В связи с вышеуказанным по соответствующим линиям даны директивы о принятии решительных мер против преступных подрывных элементов».

Комитет борьбы предупредил всех об опасности: готовится провокация, над линией Мира собираются тучи.

И в это время возникла новая тревога. Несколько дней подряд шли сильные дожди. Эти майские дожди шли во многих частях страны. Дожди как дожди. Они ничем не отличались от тех дождей, которые испокон веков проливались с неба во всем мире. Но токийские газеты вдруг забили в набат. Они стали помещать данные метеорологических станций и университетских лабораторий о проверке воды с помощью счетчиков. Счетчики показывали: дождевая вода на этот раз обладает повышенной радиоактивностью, сейчас в Японии идут не простые майские дожди, а дожди, содержащие радиоактивные элементы.

Вся страна заговорила о радиоактивных дождях. Еще одна напасть обрушилась на Японию — на этот раз с дождевых туч! Во всех газетах изо дня в день–рядом с сообщениями о Женевском совещании печатались сводки о степени радиоактивности дождей. В Осака прошел дождь — 2 500 каунтов в минуту! В Ямагата идет дождь — 3 100 каунтов! В Токио только что кончился дождь — 40 тысяч каунтов! А в Киото полил дождь — 80 тысяч каунтов! Сообщения о дождях были похожи на сводки о воздушных налетах.

Предприимчивые фирмы выпустили в продажу противорадиоактивные хлорвиниловые дождевики. В витринах магазинов появились красивые флакончики с бесцветной ароматной жидкостью «Антирадин». Этой жидкостью предлагалось мыть лицо и руки по возвращении домой. Она смывала без остатка радон, мезоторий, радиоторий и прочую радиоактивную пакость.

Враги решили использовать эти дожди. Группа молодчиков из «Содружества чистого сердца» промчалась на грузовике соевого завода по Новому поселку и разбросала листовки, в которых говорилось о том, что дождевые тучи, обложившие небо Японии, пришли со стороны Маршальских островов, где на–днях американцы провели еще одно испытание водородной бомбы. Эти грозные дожди будут итти до конца мая, а может быть, захватят и первую половину июня. Сидеть днем и ночью на мокрой земле под потоками радиоактивной воды равносильно самоубийству. Надо немедленно разойтись по домам. Дурацкое упрямство приведет не только к скамье подсудимых, но вдобавок и к лучевой болезни.

В ответ на фашистскую листовку комиссия врачей амбулатории Кондо во главе с профессором Хаяси объявила всем защитникам линии Мира:

— Товарищи! Не давайте себя запугать! Никаких оснований для паники нет. Наша комиссия тщательно исследовала радиоактивность дождевой воды в этом районе и пришла к заключению, что дожди, идущие здесь, ничуть не опаснее душа, которым обливаются на любом курорте с радиоактивными источниками. Надо опасаться не дождей, а провокаций, подготавливаемых врагом.

Это факт, что так называемые «радиоактивные дожди», идущие ныне в ряде районов страны, являются одним из побочных результатов тех испытаний, которые были проведены на–днях на атолле Бикини и привели к загрязнению высоких слоев атмосферы.

Этот факт должен еще больше укрепить нашу решимость бороться дальше за мир, за свободу и независимость нашей родины, за полное запрещение атомной и водородной бомб. Проклятие поджигателям войны, загрязняющим небо и землю Японии! Да здравствует линия Мира!

Дожди кончились. С Каштановой горы уже доносилась перекличка кукушек, возвещавших начало лета и близость посадки риса. На помощь крестьянам, кроме студенческих бригад бытовой помощи, были отряжены девушки из отрядов действий. Группа девушек под командой Мацуко все утро проработала на грядках рисовой рассады, на косогоре около тутовой рощицы и на участках суходольного риса, приводя в порядок бамбуковые трубы.

Ровно в полдень пришла смена — сводная бригада девушек из поселка Куга и из рыбацкой деревушки в соседнем уезде. С моря прогрохотали выстрелы: началась очередная пальба. В последнее время по нескольку раз в день устраивали учебную стрельбу на побережье, а по ночам почти беспрерывно рокотали реактивные самолеты, проносясь в сторону Тоннельной горы и обратно.

Мацуко приказала итти всем к питательному пункту. Там их ждало праздничное угощение. Хозяйка ресторана «Котобуки», вступившая недавно в Демократическую ассоциацию женщин, прислала велоповозку с лапшой.

Всем давали по полной чашке дымящейся лапши и натертую редьку. А в новой палатке, над которой развевался флаг Объединения средних и мелких предпринимателей и торговцев, выдавались деревянные коробочки с бобовым повидлом. Рядом с палаткой под большим деревом работали два парикмахера в белых халатах. На дереве висел огромный лист картона с надписью: «Обслуживаем защитников линии Мира бесплатно. Филиал парикмахерской гостиницы «Фудзи–хотеру».

Перед шалашом с книжным прилавком выстроилась очередь — пришли свежие газеты и журналы.

Сакума и Югэ покончено!

Сумико и Мацуко быстро пообедали и стали в очередь. Комао кивнул им и помахал газетой над головой:

— В буржуазных газетах про вас написано, ваши фотографии напечатаны… Знаменитые террористки!

— Малыш врет! — Тамико засмеялась и толкнула Комао локтем. — Ничего не написано. Насчет красных террористов и диверсантов ничего нет.

— Больше нечего сообщать, — сказал пожилой мужчина с нарукавной повязкой отряда действий рабочих вагоноремонтных мастерских, — сбрехнули разок и прикусили язык. Теперь надо доказать на фактах, а это труднее.

— Придется им снова смастерить судебное дело, вроде дела Мацукава, — сказал дружинник, стоявший впереди рабочего. — Но на этот раз не удастся.

Получив журнал «Новая женщина» и бюллетень комитета борьбы, Мацуко и Сумико пошли на передовую. В бюллетене сообщалось о прибытии на линию Мира отрядов действий металлистов и электриков из Осака и докеров из Кобэ.

— Кандзи и Рюкити, наверно, вернулись, — сказала Мацуко. — Только старшего брата Ириэ…

— Смотри! — Сумико дернула подругу за рукав.

В последнем ряду на правом фланге появились новые защитники — группа молодых монахов в коричневых рясах, с широкими белыми лентами через плечо. На лентах было написано молитвословие «Наммё–хо–ренгекё», а рядом: «Мы против перевооружения!» Монахи с аппетитом уплетали сандвичи с джемом. Около них сидели женщины с детьми.

Третий отряд действий союза молодежи, — им теперь командовал Ириэ, — сидел в первом ряду на центральном участке за соломенными канатами, намотанными на столбики. А на левом фланге у водоема в первых рядах сидели студенты с зелеными флагами и парни в белых шапочках и белых рубашках с красными значками на груди. Сумико стала искать глазами дружинников из Нового поселка, но их не было, очевидно их сменили. Под большим транспарантом у самого прохода, отделяющего левый фланг от центрального участка, в первом ряду сидела Инэко. Она сидела, поджав под себя ноги и положив руки на колени, неподвижно, как каменная статуя. На рукаве ее полосатого халата белела повязка дружинника.

— Убрали вышки! — крикнула Мацуко и захлопала в ладоши.

Сумико повернулась в сторону базы. Радарной вышки и мачт радиостанции не было. Полицейские стояли в фуражках, с закинутыми на спину шлемами. За полицейскими грузовиками не было видно американских «джипов». И минометы за деревьями тоже исчезли. Остались только зеленые палатки у Круглой скалы.

С правого фланга вдоль первого ряда быстро шел Ириэ.

— Где ты пропадала? — накинулся он на Сумико. — Тебе письмо с нарочным.

Он протянул ей конвертик из серебристой бумаги с надписью: «Вскрыть лично». На листочке, вложенном в конвертик, Сумико прочитала: «Очень срочное дело, приезжайте непременно не позже пяти. У тети брюшной тиф».

Сумико показала Ириэ листочек.

— Какая–то путаница, это не мне. Тетя… брюшной тиф…

Он нетерпеливо махнул рукой.

— Последняя фраза может быть какой угодно. У дяди чума или бабушка удрала с императором, это все равно. — Он показал жестом, чтобы она наклонилась к нему, и шепнул ей на ухо: — Это от Марико. Наверно, узнала что–нибудь очень важное. Вчера в городе арестовали Цумото, был обыск в комитете союза молодежи и ищут Кандзи и Рюкити… хотят пришить всем диверсии и всякие штуки,

— А где Кантян и Рютян?

Ириэ посмотрел на ручные часы.

— Сейчас половина второго. Беги к школе, там грузовик. К пяти поспеешь.

Она спрыгнула с грузовика у магазина цыновок. Часы на углу переулка показывали без двадцати пять. Успела! На той стороне двое инвалидов в больничных халатах, положив перед собой корзиночку, играли на губных гармошках. Это не шпики. Мимо них прошел разносчик рыбы с корзинами на коромысле, около полицейской будки ходили мальчики на высоких ходулях. В переулке ничего подозрительного. Чисто. Она побежала вверх.

Марико и две служанки запихивали в большие бумажные баулы маленькие матерчатые мешочки — подарки, посылаемые школьниками на линию Мира.

Марико объяснила причину срочного вызова. Сегодня рано утром позвонил Фреди и произнес условную фразу, означающую, что у него очень важные новости, но он не может прийти к Марико, надо встретиться в городе. Но Марико занята — ей должны позвонить из Токио, а после этого надо сбегать в фотостудию Кумада, там сейчас бригада студентов делает фотоплакаты с подписью Кацу Гэнго. А того товарища, который в отсутствие Марико держал связь с Фреди, сейчас нет в городе. Посылать же на явку нового человека, которого Фреди не знает, неудобно. Поэтому решили поручить это дело Сумико.

Фреди придет к конторе отца Марико ровно в пять тридцать. Сумико должна удостовериться, что никто за ней не следит, и в знак того, что все благополучно, вытащит платок и вытрет подбородок. А потом пройдет в книжный магазин рядом с конторой и начнет рассматривать книги на полках. Фреди станет рядом. Если он, просмотрев книгу, проведет пальцем по ее корешку и поставит обратно на полку, надо взять эту книгу и незаметно вытащить из нее записку. По окончании встречи Сумико должна сейчас же прибежать домой. Но если заметит слежку, — ни в коем случае не итти домой, а сделать все, чтобы как–нибудь отцепиться от хвоста, — забежать в универмаг, или в кино, или еще куда–нибудь, где много людей, или юркнуть в проходной двор.

Оглядев шаровары Сумико, Марико покачала головой. Это были те самые черные шаровары, которые она дала Сумико. Они выгорели на солнце, были покрыты латками разных цветов, совсем обтрепались.

— Для конспиративной встречи эти шаровары, по–моему, не совсем подходят, — заметила Марико. — Это не шаровары, а… летопись линии Мира.

Сумико надела свои старые шаровары, они тоже были залатаны, но более аккуратно. Марико дала ей шелковый платочек и ручные часики,

— Где арестовали Цумото? — спросила Сумико.

— В больнице Красного креста. Мы не успели переправить его в другое место.

— Значит, всех хотят схватить?

— Ищут доктора Кониси из амбулатории Кондо, Кантяна, Рютяна и Иваи, секретаря профсоюза работников связи. Хотят сперва всех схватить, а потом сколотить какое–нибудь дело. Вроде дела Мацукава…

— А что, если всех поймают?.. — прошептала Сумико.

— К этому мы всегда были готовы… — Марико посмотрела на портрет Юкио. — На место схваченных станут другие и будут продолжать. Как на войне… Сумитян видела учителя Акаги?

— Где?

— Он несколько раз ездил к вам, даже ночевал в доме Комао. И Яэтян тоже. Они теперь появляются и исчезают, как привидения.

— А Кантяна и Рютяна не поймают?

— Если успели хорошо зарыться, их не найдут. Сумитян, пора итти. Хорошенько проверьте карманы, чтобы ничего не было лишнего. Это на всякий случай…

Сумико похлопала по карману шаровар:

— Ничего нет. Только платочек и деньги.

Марико сдвинула брови и еще раз оглядела Сумико.

— Если заметите слежку, забегите куда–нибудь. А я, как только поговорю по телефону, пойду в фотостудию. Можете после встречи пойти туда.

Сев в трамвай у дансинг–холла «Ниагара», Сумико засунула руку в карман, чтобы достать деньги, и нащупала какую–то книжечку. Она стала осторожно вытаскивать ее. Показался краешек коричневой кожаной обложки. Удостоверение Эй–Би–Си–Си! Завалялось в кармане, совсем забыла о нем. Она засунула книжечку обратно и покосилась. Франтоватый мужчина с усиками, похожими на подбритые брови, смотрел на нее, прищурив маленькие глаза, потом подмигнул. Это не шпик, они не подмигивают. Она покраснела и, насупившись, отвернулась.

Увидев на той стороне улицы Фреди, Сумико вытащила платок и вытерла подбородок. Фреди перешел улицу. Он был в штатском, в одной руке держал желтые перчатки. Войдя в книжный магазин, они прошли в угол комнаты и стали разглядывать корешки книг на полках. Около журнального прилавка посередине комнаты стояли два студента; один списывал что–то из журналов, больше посетителей не было. Фреди взял книгу с полки и быстро зашептал:

— Смотрите направо, а я буду смотреть налево. Не поворачивайтесь ко мне, делайте вид, что читаете. Очень важная новость. Вчера ночью адъютант начальника базы сказал, что командование решило отказаться от дополнительной реквизиции участков для базы. Она останется в прежних пределах. Слишком уж большой шум поднялся. Ракетный полигон будет сооружен в другом месте. Сейчас договариваются с японской стороной насчет островка у полуострова Ното. Линия Мира победила. И по этому случаю я ночью выдул целую бутылку шампанского…

Сумико выронила книжку в парчовом переплете. Фреди быстро наклонился и, передав ей книжку, шепнул:

— Мне тоже хочется швырнуть книгу и заплясать от радости, еле сдерживаюсь… Но считать, что все кончено, еще рано. Слушайте внимательно и запоминайте. Перед тем как официально объявить об отказе от увеличения территории «Инолы», командование решило провести одну операцию… сделать последнюю попытку. Японской полиции уже даны соответствующие указания. Завтра… запомните хорошенько… завтра ровно в час ночи переодетые полицейские подъедут к кладбищу у Нового поселка и заминируют дорогу. А рано утром из базы в сторону Черепашьей сопки пойдут три пустых грузовика и подорвутся. Шоферы этих машин — негры и пуэрториканцы, а грузовики — старые «студебеккеры», их не жалко пустить на слом. Если эта провокация пройдет удачно, японская полиция свалит все на красных и объявит, что эта диверсия проведена красными и что она является сигналом к началу вооруженного восстания в районе базы. И сразу же после этого против линии Мира будут двинуты части охранного корпуса с танками. Линия Мира будет разгромлена, и вопрос о расширении базы «Инола» разрешится сам собой. Завтра в час ночи, у кладбища. Не спутаете? Надо перехватить мерзавцев и сорвать провокацию.

Сумико уткнулась в книгу.

— Запомнила. Спасибо.

— А почему Марико не пришла?

— У нее спешное дело.

— Передайте ей, пусть немедленно предупредит филиал Антивоенного союза защиты прав человека о том, что у них завтра утром будет обыск. Вы можете ей передать сейчас же? Она дома?

— Марико–сан скоро будет в одном месте.

— В бараке?

— Нет. Пойдет в фотостудию Кумада.

— Это рядом с амбулаторией Кондо? Она мне говорила в прошлый раз, что готовят фотовыставку о линии Мира.

— Там сейчас фотоплакаты делают… Кацу Гэнго…

— Он сейчас там? — Фреди взглянул на ручные часы. — Зря он так рискует. Передайте Марико еще вот что. Кажется, аме что–то пронюхали насчет меня, во всяком случае подозревают. В мое отсутствие уже несколько раз рылись в моих вещах.

— Передам непременно. Берегите себя.

На этот раз он уронил книжку в цветистой обложке. Она упала у ног Сумико. Оба наклонились одновременно. Фреди поднял книжку, оглянулся и зашептал:

— Вы тоже берегите себя. Теперь начнут пачками хватать красных в отместку за линию Мира. Если меня сцапают… вспоминайте хоть изредка обо мне. Я сделал все, что смог для Японии… — Он вытащил платок и быстрым движением вытер уголки глаз. — Значит, запомнили? Завтра в час ночи. Надо сорвать это дело. До свидания. Берегите себя.

Он отошел в сторону, сделал вид, что внимательно разглядывает книги на полках. Потом подошел к прилавку посередине комнаты, купил какой–то журнал и, насвистывая, вышел из магазина. Сумико посмотрела на часики. Без четырех минут шесть.

За ней следили. Она проверила третий раз. Остановилась у витрины магазина спортивных принадлежностей и стала рассматривать боксерские перчатки. Мужчина с большим подбородком, в панаме и сером дождевике, остановился у фонарного столба и закурил. Она пошла дальше, прибавила шагу, пошла почти бегом и внезапно остановилась у окна сувенирного магазина. Мужчина тоже остановился на краю тротуара и, вытащив из кармана часы, стал заводить их. Сомневаться больше не приходилось — попала под слежку.

Домой итти нельзя. Она дошла, до перекрестка и перебежала на другую сторону. Шпик тоже перешел улицу и нагнал ее. Она постояла перед ювелирным магазином, затем затесалась в толпу перед плакатами у входа в кинотеатр. Шпик подошел к мальчишке, чистильщику ботинок. Сумико попятилась назад, прячась за людей, сделала шаг вбок и вдруг, повернувшись, вскочила в трамвай, ом уже тронулся. Быстро пробравшись вперед, оглянулась. Шпик не успел сесть в вагон. Она сошла с трамвая на следующей остановке, у частной женской гимназии, и свернула на боковую улицу. Рядом с кафе «Рандеву» в одноэтажном доме помещалась амбулатория Кондо. Вход в амбулаторию и в фотостудию Кумада был общий. У входа висел плакат «Поможем защитникам линии Мира! Пожертвования — деньгами и вещами — принимаются в амбулатории». Она потянула к себе дверную ручку и вздрогнула. К дому подъехало такси, из окошка выглянула голова в панаме.

— Подождите, хочу вас спросить… — Он вышел из машины и, подойдя к ней, вытащил из кармана дождевика замусоленную визитную карточку, повертел ею и спрятал обратно. — Чуть не потерял вас… вы ловко убегаете. — Он улыбнулся. — Почему вы идете к врачу? Больны чем–нибудь?

— У меня… тетя больна.

— А вы, значит, здоровы? Не бойтесь меня… я хочу предложить вам хорошую работу. Прекрасные условия…

— Работу? — удивленно протянула Сумико.

— Да. Очень солидное предприятие… на Восточной улице, напротив здания торговой палаты, называется «Флорида». Будете получать жалованье и проценты, а на одежду и косметику можно брать аванс. Умеете танцевать дзирба, самба и другие новые танцы?

Сумико посмотрела на него исподлобья:

— Еще не научилась. А каратэ научилась. Имею звание мастера.

Она открыла дверь.

— Я буду ждать. — Он вытащил из кармана бумажник: — Вот возьмите деньги и попросите, чтобы вас осмотрели хорошенько и дали медицинское свидетельство.

Она показала ему язык и вошла в переднюю. Дверь в фотостудию Кумада была закрыта. Она постучала. Не получив ответа, вошла в амбулаторию. Регистраторша, бледная горбатая девушка, сказала, что Кумада недавно ушел вместе со студентами, они уже закончили работу. Сумико подошла к окну и слегка отодвинула штору. Мужчина в панаме ходил взад и вперед на другой стороне улицы. Он отпустил машину.

— А Накая–сан нет? — спросила Сумико.

— Накая–сан уже давно на линии Мира. — Регистраторша произнесла эти слова с гордостью. — И будет там до победы.

— В последние дни я не видела Накая–сан, думала, что вернулась в город…

— Ой, вы, значит, оттуда? — Регистраторша привстала с табурета и поклонилась. — Я так хотела поехать туда со всеми, а меня оставили…

Сумико попросила разрешения позвонить по телефону и набрала номер Марико.

— Это я… Нет, в амбулатории. Ко мне прицепился мужчина, думала — шпик, оказалось, что нет, но тоже скотина… Что?.. Тетю видела… Да… У нее действительно брюшной тиф… такой замечательный, прямо потрясающий… Сейчас прибегу и расскажу.

Положив трубку, она подошла к окну. Мужчина в панаме подозвал продавщицу газет и, купив номер, стал читать, прислонившись к фонарному столбу. Мимо него прошла высокая американка в белом пальто, с белой мохнатой собачкой на цепочке.

К подъезду бесшумно подкатили два грузовика с крытым верхом. С них посыпались полицейские. Сумико отскочила от окна:

— Полиция!

Полицейские ворвались в переднюю и забарабанили дубинками в дверь фотостудии. Ударив ногой в дверь, в амбулаторию вошел полицейский, судя по толстой нашивке на рукаве —офицер. За ним ввалились другие.

— Здесь больные! — крикнула регистраторша. — Не безобразничайте! Не смейте вхо…

Полицейский офицер ткнул ее кулаком в подбородок. Регистраторша упала на табурет. Сумико бросилась на офицера, ее сразу же схватили сзади, но она успела дать кекоми — ударить ногой.

— Наручники! — скомандовал офицер, потирая ушибленное колено.

На Сумико надели наручники. Офицер ткнул ее кулаком в грудь и приказал отвезти в управление. Ее выволокли из здания и втащили в «джип». С ней сели двое полицейских, держа ее за локти. Машина загудела и медленно поехала по улице, рассекая собравшуюся толпу.

Ее провели по коридору второго этажа полицейскою управления и впихнули в крохотную каморку, вернее в стенной шкаф, где можно было только стоять. Дверь захлопнулась, она очутилась в полной темноте. Первое время были слышны шаги и голоса в коридоре, потом какое–то шарканье: подметали пол. После этого наступила тишина. Спустя некоторое время раздался бой часов. Часы висели где–то близко. Пробило восемь.

Хотелось щипать шею, но руки были закованы. Завтра в час ночи. Теперь ее будут держать здесь или еще где–нибудь. Вряд ли выпустят. Если и выпустят, то не скоро. Нельзя будет предупредить Марико. И никого нельзя предупредить. Завтра в час ночи заминируют дорогу, а через несколько часов после этого произойдет взрыв. И тогда начнется страшное, самое страшное. Враг использует вовсю этот взрыв, и «Инола» одержит победу над линией Мира. И получится так, что Ясаку, Икетани и другие погибли напрасно. Все пойдет прахом. Завтра в час ночи. Осталось один, два, три, четыре, пять… двадцать девять часов. И никого нельзя предупредить, и ничего нельзя сделать. Она толкнула изо всех сил ногой дверцу. Ударила головой о стенку. Закусила губу. По щекам текли слезы. Завтра в час ночи…

Оставалось только двадцать девять часов. Нет, уже меньше. Только что пробило девять. Время на часах летит быстро. А здесь, в шкафу, тянется страшно медленно. Осталось двадцать восемь часов. Только двадцать восемь. И никого нельзя предупредить. И ничего нельзя сделать, никто не поможет. Никакие заклинания, никакие молитвы. Мариситен Моадзюбоса–цу, Инаридаймёдзин, Намуамидабуцу… а–амен… кип–аут… офф лимите… Си–Ай–Си… Эй–Би–Си–Си…

Эй–Би–Си–Си! Правильно! Эй–Би–Си–Си!

Она бешено заколотила ногами и наручниками в дверцу и стенки. И стала кричать во весь голос:

— Откройте! Откройте!

Через несколько минут она охрипла. Кто–то подбежал к двери и стукнул:

— Ты что, взбесилась? Не смей шуметь!

— Откройте немедленно!

Дверца открылась. Полицейский замахнулся:

— Излуплю!

— Позовите начальника! Немедленно! Почему арестовали?

— Не смей буянить! Забью насмерть!

Сумико затопала ногами.

— Немедленно позовите начальника! У меня специальное удостоверение! Эй–Би–Си–Си! Я там работаю! Срок действия неограниченный!

Подошел полицейский офицер, в очках с золотой оправой.

— Сейчас же освободите! — Сумико подняла руки в наручниках. — Я работаю в Эй–Би–Си–Си! У меня в кармане удостоверение. Срок действия неограниченный. Я пожалуюсь.

Офицер приказал полицейскому обыскать ее. Полицейский вывел ее из шкафа и стал ощупывать пояс на ее шароварах.

— Не здесь! — взвизгнула она. — В кармане шаровар.

Полицейский достал удостоверение и передал офицеру. Тот раскрыл книжечку, прочитал и посмотрел на Сумико поверх очков. Потом покрутил головой и, цокнув языком, протянул ей удостоверение.

— Дурак! — Сумико топнула ногой. — У меня руки закованы. Не видишь?

Офицер кивнул головой полицейскому. Тот вытащил связку ключей из заднего кармана брюк и взял обеими руками наручники. Что–то звякнуло — и наручники разомкнулись. Сумико потрясла затекшими руками.

— Пойдемте туда, — вежливо сказал офицер. — Получилось недоразумение. — Он с шумом втянул воздух и опять покрутил головой.

Они прошли в комнату, где сидели еще три офицера за столами, заваленными бумагами. Офицер в очках попросил Сумико сесть в кожаное кресло под большой картой города. Она поправила волосы и шаровары.

— Я сейчас доложу начальнику, — сказал офицер в очках. — Подождите немножко.

Она посмотрела на свои часики — 9 часов 18 минут. Стекло на часиках было разбито.

— Только скорее. Я очень тороплюсь.

Офицер позвонил куда–то, но, не дозвонившись, вышел вместе с полицейским. Сумико уставилась на стенные часы, держа руку на шее. Офицер вернулся через шесть минут.

— Простите, что заставил вас ждать. Мы звонили в штаб базы и сказали номер вашего удостоверения, нам дали телефонный номер медицинской части, мы позвонили, но там не ответили. Начальник приказал вас отвезти в штаб базы. Получилось недоразумение… — Офицер потер руки и кивнул головой. — На виновных будет наложено взыскание.

— А мне сейчас не нужно в штаб, — сердито сказала Сумико. — У меня есть другое дело.

В комнату вошел пожилой офицер, с подстриженными усиками, с мешками под глазами. Сидевшие за столами офицеры вскочили.

— Очень жалко, что так получилось… — Пожилой офицер усмехнулся. — Я сейчас звонил туда еще раз.

Дежурный офицер медицинской части сказал, чтобы вы приехали к ним. Хотят выяснить обстоятельства дела. Я принес извинения дежурному и вас тоже… — он пошевелил усиками, — прошу не сердиться. Вас приняли за красную. Внизу ждет машина.

Сумико пошла в сопровождении начальника и офицера в очках. Начальник проводил ее до выхода, а офицер в очках сел с ней в машину, и они поехали в сторону американскою квартала.

Жандарм у ворот заглянул в удостоверение Сумико и буркнул:

— О’кэй.

Он сказал что–то солдату в фуражке. Тот дернул подбородком в сторону Сумико, показал ей, чтобы шла за ним. Сумико повернулась к полицейскому офицеру и тоже дернула подбородком:

— Идите обратно, вас туда не пропустят.

Она быстро пошла за солдатом. Посмотрела на часики — без двадцати десять.

В передней медицинского отдела Сумико предъявила удостоверение негру–жандарму. Он долго разглядывал книжечку, шевеля губами, недоверчиво посмотрел на Сумико, потом на фотокарточку, снова на Сумико, чмокнул губами, захлопнул книжечку и с явной неохотой вернул ее Сумико. Солдат открыл дверь рядом с вешалкой. Сумико вошла в комнату дежурного.

За столом с телефонами сидел молодой нисей с напомаженными волосами, закинув обе ноги на ручку кресла. Он держал в одной руке зеркальце, в другой — маленькую щеточку и приглаживал брови. Солдат сказал ему что–то и вышел из комнаты.

— Пэдэйди поближэ, — произнес нисей, глядя в зеркальце. — Значит, ты Экс–Зи, девяностоу уосэм?

Он говорил по–японски с каким–то акцентом.

— Да, — ответила Сумико.

— Что там ты сдэйлала? Какой инсидент произошолл?

— Я зашла в амбулаторию, и туда вдруг влетели полицейские и надели на меня наручники… приняли меня за красную. А в полиции у меня нашли удостоверение и привезли сюда. Мне сейчас нужно домой, я давно не ела. Я завтра приду сюда непременно.

Нисей взял пинцет и стал выщипывать брови. Потом заговорил уже без акцента, продолжая смотреть в зеркальце:

— Мне звонили из полиции и сообщили, что ты избила двух полицейских и страшно скандалила. И орала во всю глотку, будто бы ты важная особа. Нагнала на них страху. Я не стал объяснять этому болвану из полиции, что ты просто аферистка. Хотел сперва увидеть тебя. Объясни свое экстравагантное поведение.

Сумико скромно опустила глаза и заговорила тихим голосом:

— Я совсем не шумела и никого не пугала, они врут. Я только сказала, что у меня удостоверение Эй–Би–Си–Си и что меня лечат врачи с базы. Тогда полицейские стали извиняться и позвонили вам… — Она поклонилась. — Простите за беспокойство. Мне можно домой пойти? Я завтра утром приду сюда.

Нисей положил зеркальце и пинцет на стол и взглянул на Сумико. Он поднял одну бровь и внимательно оглядел ее.

— Вот что Мое дежурство кончится в полночь. К этому времени ты придешь к гостинице «Якумо–рёкан» на вокзальной площади. Там всегда имеются свободные номера. Придешь?

Сумико покраснела и опустила глаза:

— Если отпустите сейчас, приду…

— Если не придешь туда, я доложу начальству о том, что ты в полиции выдавала себя за большую шишку… за подругу главнокомандующего и напугала их до смерти. Потом позвоню в полицию и скажу, что ты все наврала им насчет того, что работаешь у нас. Тебя арестуют и предадут суду за самозванство и шантаж. Поэтому у тебя остается только один путь спасения — слушаться меня. А сейчас можешь итти.

— Спасибо.

Сумико поклонилась ему и направилась к двери. Он вышел вслед за ней в переднюю и кивнул негру–жандарму. Тот пропустил Сумико, не проверяя удостоверения.

— Значит, увидимся. — Нисей показал на ее шаровары. — Только переоденься, а то не пустят в гостиницу.

Сумико еще раз поклонилась ему и вышла из здания. Как только дверь за ней захлопнулась, она подпрыгнула и широко взмахнула руками, как птица. Посмотрела на часики — без семи десять. Она еще раз подпрыгнула. Банзай, выскочила! Теперь пулей домой! Здорово получилось!

Она побежала.

— Эй, эй, подожди! — крикнул кто–то сзади. — Стоп!

Обернувшись, она увидела нисея в дверях. Он подозвал ее.

— На минутку, — сказал он, входя в переднюю и придерживая дверь. — Иди сюда.

Негр–жандарм показал жестом — можно проходить. Нисей пригласил ее в комнату и закрыл дверь.

— Я забыл тебя спросить. Почему ты была в амбулатории Кондо? Больна?

— У меня… живот болел.

— Живот? — Он прищурился. — Врешь. Наверно, подцепила что–нибудь. Сию же минуту иди в кабинет профессора Реншоу, ты числишься за ним. Там сейчас ассистент Чериган. Скажи ему, чтобы он осмотрел тебя.

Сумико сложила ладони перед лицом и поклонилась.

— Я здорова, уже все прошло. Мне надо скорее домой… переодеться.

— Пока не сходишь к ассистенту, не выпущу. Я не хочу болеть. Он тебя быстро осмотрит. Знаешь, как пройти туда?

— Я забыла, как итти… Там комната со шкафами, потом узкий коридор…

Нисей встал.

— Идем провожу.

Он довел ее до коридорчика, начинающегося от комнаты с белыми шкафами. На этот раз часового с автоматом здесь не было. Сумико показала на дверь с желтой кожаной обивкой в конце тускло освещенного коридорчика.

— Туда пойти?

— Нет. Последняя дверь в коридоре на правой стороне, на стекле написано: номер восемь. Это кабинет профессора Реншоу. — Он погрозил пальцем. — А в ту желтую дверь… туда нельзя, там…

Он поднес руку к горлу и щелкнул языком. Затем подмигнул ей и пошел обратно через комнату со шкафами.

Как только стихли его шаги, Сумико постучала в дверь комнаты № 8. Никто не ответил. Она осторожно приоткрыла дверь — в комнате горел свет, но никого не было. В одной из соседних комнат позвонил телефон. За желтой дверью послышались голоса. Сумико юркнула в комнату № 8. Несколько человек пробежало по коридорчику.

Через некоторое время Сумико приоткрыла дверь в коридорчик и прислушалась. За желтой дверью происходила какая–то возня — как будто тащили что–то тяжелое, волоча по полу. Потом там хлопнула дверь. Через некоторое время опять хлопнула дверь и послышались удаляющиеся шаги.

Сумико вышла в коридорчик. Желтая дверь была чуть–чуть приоткрыта. Кругом тихо. Она на цыпочках подошла к двери. Там кашлянули. Сумико подалась назад. Где–то опять зазвонил телефон. За желтой дверью раздался голос и кто–то быстро зашагал. Шаги удалялись, хлопнула дверь. Через некоторое время шаги снова стали приближаться, и опять там волочили по полу что–то. Шаги удалялись, хлопнула дверь.

Сумико на цыпочках подкралась к желтой двери, заглянула в щелку. Она увидела широкий коридор с двумя дверями на одной стороне. Обе половинки первой двери были открыты настежь. В дверях стоял большой железный шкаф с никелированными вертушками вместо замков. А немного дальше, посередине коридора, стоял стол с наваленными на него деревянными ящиками, пустыми папками и корзинами из железной сетки. На первой двери было написано «12», на соседней двери никаких цифр не было.

Сумико услышала сзади шаркающие шаги. Она обернулась, закрыв за собой дверь. В конце коридорчика из комнаты с белыми шкафами показался военный. Он сделал несколько шагов и остановился, вглядываясь в Сумико. Она сразу же разглядела его и замерла с полуоткрытым ртом. Маленькие, широко расставленные глаза на круглом лице, короткие руки, еле достающие до пояса: перед ней стоял нисей Фреди. Он тоже застыл на месте.

— Вы здесь? — спросил он сдавленным голосом и кивнул в сторону желтой двери. — Там были?

Он подошел к ней. Сумико вытащила из кармана шаровар удостоверение и раскрыла его. Ее палец, придерживая угол удостоверения, закрыл часть печати с надписью: «АВСС». Фреди заглянул в удостоверение и растерянно пробормотал:

— Срок действия неограниченный? Бессрочное… Значит, вы… — он бросил взгляд на желтую дверь, — на постоянной работе?

Сумико спрятала удостоверение и тщательно расправила шаровары. Потом спросила совсем спокойным голосом:

— А вы куда?

— Я тоже туда. Проходить лучше здесь, через медицинский отдел. С переулка рискованно, могут увидеть прохожие. Через караульное помещение я не могу проходить, у меня нет такого удостоверения, как у вас.

— Вы здесь работаете?

— Нет, я пришел по одному делу…

Сумико пристально посмотрела на него и медленно произнесла:

— Там сейчас нет никого. Перетаскивают мебель.

— Из какой комнаты?

— Из двенадцатой… Все ушли.

— А мне как раз надо в двенадцатую. К этому… — он согнул средний палец правой руки, — с платиновым перстнем.

— Там никого нет. — Она без стука приоткрыла дверь комнаты № 8 и, заглянув туда, сказала с досадой: — И здесь тоже никого… ни профессора Реншоу, ни Черигана.

Фреди закивал головой.

— Знаю их. Они, наверно, в офицерском клубе.

— Не буду их ждать, — буркнула Сумико и пошла по коридорчику. Фреди пошел рядом и заговорил вполголоса:

— Вы, наверно, сообщали своему начальству обо мне.., что я спутался с красными? А я это делал… понимаете, с какой целью…

— А я думала, — Сумико окинула его взглядом, — что вы действительно сторонник мира и поэтому ходите к Марико…

Он перебил ее:

— А вы передали ей то, что я сообщил вам в магазине? Насчет минирования.

— Я еще не видела ее, потому что пришла сюда.

На его лице появилось беспокойство.

— Вы решили первым долгом сообщить своему начальнику?

— Я не застала здесь никого. Сейчас пойду к нему на квартиру.

Фреди оглянулся и потянул ее за рукав. Они остановились у входа в комнату со шкафами.

— Не говорите своему начальнику об этом. Не надо докладывать…

— Почему? — удивилась Сумико. — Не говорить начальнику? А как же Марико? Ей говорить?

— Ей передайте, а начальнику пока не говорите. Не надо.

— Почему?

Вместо ответа Фреди поджал губы и пошевелил бровями. Не дождавшись ответа, Сумико решительно тряхнула головой.

— Пойду и сообщу начальнику.

— Подождите, — Фреди снова схватил ее за рукав. После недолгого раздумья он сказал: — Дело вот в чем: надо передать Марико сообщение насчет минирования, чтобы они послали туда завтра ночью людей с целью помешать полицейским. Красные поедут туда и нарвутся на засаду.

— Чью? Полицейскую?

— Нет, не полицейскую… Дело обстоит так… Этот план задумали не они, — он показал глазами на желтую дверь, — а мы сами…

— Кто это «мы»?

— После встречи с вами я позвонил этому… с платиновым перстнем и сказал, что у меня очень важные сведения. Я сообщу ему, что, по полученным мной данным, красные решили заминировать дорогу завтра ночью и пришлют туда диверсантов. Получив мое сообщение, командование базы, конечно, пошлет завтра ночью солдат к кладбищу, и когда красные пожалуют туда, всех зацапают. Таков план. Мы уже передали красным сообщение насчет минирования через одного человека, — ему тоже удалось влезть в доверие к ним, — но нужно, чтобы это сообщение пошло еще через Марико. Тогда красные поверят наверняка. И они поверят, и командование базы поверит. Наша задача столкнуть их. Мы тщательно обдумали всё…

— А кто это «мы»?

— Мы? — Фреди замялся. — Ну, это все равно. Не так важно… Ничего плохого мы не замышляем.

— Все–таки я скажу начальнику, — произнесла Сумико. — Пусть он решит.

Фреди загородил ей дорогу.

— Подождите. Мы — это я… и несколько моих друзей, сослуживцев по базе. Никаких дурных намерений у нас нет. Мы хотим устроить так, чтобы красные угодили в капкан, чтобы им можно было бы приписать попытку организовать диверсию. Тогда появится достаточно веский предлог для решительных действий против сидящих на линии. И все дело будет выиграно.

— Значит, вы хотите обмануть обе стороны — и японцев и командование базы?

Фреди пожал плечами.

— Иначе дело не получится. Нужно ведь подстроить так, чтобы красные нарвались на солдат, посланных с базы. Тогда командование базы поверит. Вот поэтому я прошу вас в интересах дела не говорить пока вашему начальнику.

— Пока не говорить? А потом выяснится, что я утаила, и мне попадет.

— Если дело выйдет и красных разгромят, — Фреди хихикнул, — вас, наоборот, похвалят. Победителей не судят. А сейчас идите скорей к Марико и сообщите.

Из комнаты дежурного донесся смех, потом о чем–то громко заговорили. Сумико стала прислушиваться. Затем спросила шопотом Фреди:

— А насчет того, что решено не расширять базу… об этом тоже передать Марико? Это правда или нет?

— К сожалению, правда. Я подслушал разговор двух офицеров… один из них прилетел сегодня из Токио. Об этом пока знают немногие.

— Значит, вы хотите передать красным правильные сведения? И до этого вы несколько раз сообщали Марико насчет полицейских налетов…

— А вы разве не даете им иногда правильных сведений? Надо обязательно давать достоверную информацию, чтобы завоевать доверие, и тогда можно будет в нужный момент подсунуть им любую брехню. — Он притронулся к ее рукаву. — Идите скорей к толстушке и передайте ей.

— Базу не будут увеличивать?

— Если дело с минами не выгорит, база не будет расширена. А со временем ее могут совсем упразднить, потому что в таком куцем виде она не особенно нужна. Поэтому надо постараться, чтобы вышло дело. Идите скорей к Марико. Я думал, что вы уже видели ее.

— Я заходила в фотостудию, но не застала ее.

— Опоздали, идиоты! — прошипел Фреди. — После встречи с вами я сейчас же позвонил в полицию, но они, как всегда, замешкались, и когда налетели на фотостудию, Кацу уже не было.

— Кацу? — Сумико широко раскрыла глаза. — Какого Кацу?

— Как какого? Кацу Гэнго. Судя по всему, это очень видный красный. И писатель, и художник, и кинорежиссер — на все руки мастер. Если его словят, это будет большой удар для них. — Он посмотрел на ручные часы. — Идите скорей, она, наверно, уже дома. А начальнику пока ни слова. Идет? Мы отблагодарим вас как следует…

Сумико показала в сторону комнаты дежурного.

— Там дежурит нисей… он требует, чтобы я дождалась профессора Реншоу. Говорит, что профессор искал меня днем по какому–то делу. А если ждать его, то придется долго сидеть здесь.

— Сегодня дежурит Урусигаки, — сказал Фреди. — Я ему сейчас навру, и он не будет задерживать вас.

Они быстро пошли по коридору. Дверь комнаты дежурного была открыта. Увидев Сумико, нисей привстал с кресла.

— Ну, как? Была у ассистента?

Фреди подошел к нему и сказал что–то на ухо. Они отошли в угол комнаты и стали шептаться. Судя по жестам Фреди, он рассказывал о каком–то важном лице, которое носит аксельбанты и много орденов. Наконец дежурный повернулся к Сумико.

— Ладно, иди. Только, смотри, не опаздывай. Запомнила? На вокзальной площади, напротив сквера, двухэтажное здание.

Она подошла к негру–жандарму и стала вытаскивать удостоверение, но тот поднес два пальца к носу и показал головой на дверь. Сумико шепнула Фреди:

— Забыла сказать… Я узнала, что сегодня состоится какое–то тайное собрание. Очень важное.

— Где?

— После полуночи. В ресторане «Флорида»… там будет Кацу Гэнго.

Она поклонилась ему и вышла.

На этот раз она пошла тихо, не подпрыгивая и не размахивая руками.

Пройдя шагов двадцать, осторожно повернула голову назад. Никого нет в дверях, никто не вышел за ней, все в порядке. 0на подпрыгнула и бросилась бежать. Побежала изо всех сил.

Марико сидела бледная, зажав обеими руками голову, — ее ошеломил рассказ Сумико.

Нельзя было терять ни минуты. Она послала служанку за такси и, взяв со стола табель–календарь, исчирканный пометками, стала что–то подсчитывать, потом позвонила куда–то по телефону, но ей никто не ответил.

— Сумитян поедет вместе со мной, — сказала Марико, положив трубку.

Такси ждало их у ворот. Они ехали долго: направились в сторону вокзала, свернули к речной набережной, промчались мимо рыбного ряда и пакгаузов и, проехав по нескольким очень извилистым переулкам, вышли из машины. За всю дорогу Марико проронила только одну фразу:

— Но как ловко прикидывался, как плакал…

— Мужчины, оказывается, лучше нас умеют, — сказала Сумико.

Отпустив машину, они пошли по узенькой улице, пахнущей рыбой, прошли через длинный мощеный двор христианского храма и попали в переулок, который поднимался по склону пригорка, и, пройдя мимо домиков, из которых слышалось треньканье сямисенов, дошли до домика барачного типа, на котором висела вывеска: «Массаж. Акупунктура. Прижигание моксой». Здесь Марико свернула в проход между канавой и заборами. Они дошли до домика с камышовой крышей, привалившегося к полуразрушенной глинобитной стене. Марико стукнула несколько раз в оконную ставню, и как только изнутри ответили стуком, обошла домик и через калитку вошла в маленький двор. У калитки стоял мужчина. Пошептавшись с ним, Марико провела Сумико в сарайчик у глинобитной стены. Сумико уселась в углу за соломенными мешками с древесным углем. Марико ушла.

Сумико улеглась на пустые мешки. Ей очень хотелось есть. Во дворике было тихо. Где–то стрекотала цикада. Издали доносились свистки и пыхтенье паровозов и изредка пушечные раскаты со стороны моря — стреляли далеко от берега. Она поднесла часики к глазам. Цифры неясно светились, нельзя было разобрать, который час.

Кто–то кашлянул за стеной, голоса приближались. Мужской сиповатый голос говорил:

— Вчера утром взяли только пять человек для таскания афиш на спине и сразу же захлопнули окошко. А стояло около семидесяти человек.

— Уже сейчас стоят, — сказал другой мужской голос, — и перед биржей труда и перед строительной конторой «Тацуми»…

— А вчера моей бабе повезло. Проходила мимо дома этого доктора… около бани, видит объявление, зашла, а там совсем небольшая очередь… продала стакан.

— У твоей жены группа Эй?

— Нет, Эй–Би.

— На кровь группы Эй–Би совсем нет спроса. Хотя этот доктор, говорят, такой ловкач, он пустит с группой Эй…

Они засмеялись и пошли дальше. Вскоре после того пришла Марико вместе с миловидной репортершей, которую Сумико видела около линии Мира.

Марико сообщила, что уже принимаются все необходимые меры. К утру будут выпущены листовки И плакаты с разоблачением провокации, а в Токио будут посланы материалы для газет. Уже вызваны гарибанщики и рисовальщики — Кацу Гэнго сейчас приступит к работе. Уже связались с комитетом борьбы, и громкоговорители на линии скоро оповестят всех защитников о коварных замыслах врагов. На дороге от военной базы к Новому поселку начнут патрулировать дружинники. И будут выставлены на дороге транспаранты с надписями на английском, чтобы предупреждать всех американских шоферов о намерении злоумышленников. Затем будет начата кампания с целью добиться освобождения Цумото, старшего брата Ириэ и других. Словом, все меры будут приняты. Затем Марико сказала, что из Токио получены сведения, которые совпадают с сообщением Фреди о том, что решено отказаться от расширения базы «Инола».

Сумико провела рукой по груди и глубоко вздохнула.

— Значит, победа?

— Здесь победили, но правительство Иосида собирается передать участок на полуострове Ното для ракетного полигона. Борьба начнется там. До полной победы еще далеко… А мне крепко влетело: решили дать строгий выговор из–за этого нисея. — Марико ударила себя кулаком по голове. — И правильно.

— Почему?

— Потому, что я дура и разиня.

— А как Рютян, Кантян и другие?

— Находятся в безопасном месте. — Марико закурила сигарету. — В общем хороший урок для нас… Что было бы, если б попались! Прямо страшно подумать. Сумитян сделала хорошее дело — вывела на чистую воду этого мерзавца. Теперь полностью выяснилось, что кое–кто из нисеев и других японцев, работающих на базе, сколотил шайку провокаторов. Эти прислужники иностранцев больше всего боятся того, как бы не стали упразднять или сокращать военные базы, как бы не сложилась такая обстановка, при которой они окажутся ненужными… (

— Теперь окончательно выяснилось, — сказала репортерша, — кто были те переодетые японцы, которые стреляли с «джипов». Это были провокаторы из шайки Фреди. Это они убили Ясаку и Икетани.

— Фреди теперь удерет куда–нибудь, — сказала Сумико, — и шайка его распадется. С ними покончено.

Репортерша покачала головой.

— Дело обстоит гораздо серьезнее. В Токио сейчас действует несколько организаций провокаторов международного масштаба. Мы уже собрали точные сведения о них. Например, есть такая китайская экспортноимпортная фирма «Янцзы — Маои–Гунсы», а на деле это гоминдановская диверсионно–террористическая организация. Она проводит работу через Гонконг, где находится ее главный филиал. Есть еще организация «Эй–Эф–Эй», которая специально занимается подготовкой операций по похищению и убийству китайских политических деятелей. Она имеет ряд резидентур на материке. Затем имеется террористическая банда ли–сынмановцев, она действует в Токио под вывеской комиссионной конторы. И заодно с этими организациями действуют японские банды провокаторов вроде «Какинокидзака–груп», которую сформировал в свое время нисей по имени Канамицу. Группа Фреди Таяма является резидентурой одной из таких банд. Все эти организации международных провокаторов делают все, чтобы сохранялась напряженная обстановка, чтобы не затихала холодная война. С этими врагами мира придется еще долго и упорно бороться.

Марико взяла Сумико за руку.

— Слушайте меня внимательно. Мы должны будем разоблачить до конца шайку нисеев. Они, конечно, поймут, какую роль сыграла Сумитян, и что–нибудь предпримут. Враг очень опасный. Поэтому товарищи решили, что Сумитян должна немедленно укрыться в одном месте, посидеть там некоторое время, подлечиться, а потом ей дадут работу…

— А я справлюсь? Я ведь тоже… разиня.

— Сперва будет легкая работа, а потом потруднее. А сейчас Сумитян надо ехать. Каждая минута дорога. В городе идут повальные обыски, оцепляют кварталы. Мы сообщим дяде Сумитян, чтобы не беспокоился.

Марико сняла очки и крепко обняла Сумико.

— Когда–нибудь увидимся. Наш дедушка и другие товарищи шлют Сумитян привет.

Они вышли во двор. Там стояли два парня.

— Сумитян, проверьте карманы, — сказала Марико. — На случай облавы.

Сумико похлопала себя по бокам.

— Ничего нет…

Марико передала ей сверток с едой и маленький термос. Сумико еще раз проверила карманы и, покачав головой, вытащила американское удостоверение.

— Чуть не забыла.

Марико нахмурилась.

— Вот это не годится, — произнесла она очень строгим голосом. — Совсем не годится. Дайте сюда.

Сумико стала снимать с руки часики.

— Часы оставьте, — сказала Марико и улыбнулась. — Они счастливые.

Сумико поклонилась Марико и репортерше.

Один парень пошел впереди Сумико, другой — сзади. Они спустились вниз к рабочему поселку около сортировочной станции, проследовали мимо хибарок, сколоченных из сломанных ящиков, вышли в переулок сзади окладов и, миновав несколько темных переулков, оказались на улице с рыбными лавками. Пройдя ее до самого конца, спустились к кустам на берегу реки. Там сели в лодку. Один парень — со шрамом на щеке — сел на носу, другой взял кормовое весло. Сумико легла на дно лодки, и ее накрыли рогожей, а сверху набросали связки водорослей.

Через некоторое время лодку стало покачивать сильнее — они вышли в бухту. Сумико развернула сверток и съела несколько пышек, поджаренных на бобовом масле. В термосе оказался теплый чай. Поправив на себе рогожу и подложив под голову водоросли, она задремала под мерный скрип кормового весла.

Ее разбудили. Лодка уже была вытащена на берег. Небо начинало бледнеть — скоро рассвет. Над скалой, торчащей из воды, недалеко от берега, кружились разбуженные чайки. Парень со шрамом спросил у другого, с черной повязкой на запястье:

— Успеешь добраться?

— Успею. Матао приказал отряду собраться к пяти, и сразу же двинемся на передовую.

— Вы из отряда рыбаков? — спросила Сумико, смахивая с волос засохшую тину.

Парень с повязкой кивнул головой.

— Передайте привет Мататяну.

— От кого? — спросил рыбак.

Парень со шрамом помахал рукой перед лицом и строгим тоном сказал:

— Имя нельзя говорить.

Рыбак, глядя на Сумико, засмеялся.

— У тебя вся вывеска черная. Где ты разукрасилась?

Сумико провела рукой по щеке. Ладонь стала черной.

— Я лежала там на мешках. Скажите Мататяну: спасибо за шлем и вяленую рыбку. Он поймет от кого.

— Передам, — сказал рыбак и начал стаскивать лодку в воду.

— Ну, пошли, — поторопил парень со шрамом и показал на тропинку, поднимающуюся вверх между скалами и искривленными соснами.

Они поднялись на сопку, затем спустились в ущелье, откуда начиналась тропка, шедшая вверх по краю высокой скалы, снова спустились в ущелье, совсем темное, потом стали взбираться вверх, на этот раз не по тропинке, а прямо сквозь чащи кленов и сосен. В некоторых местах парень протягивал руку Сумико и втаскивал ее на выступ скалы или в расщелину. Они добрались до тропинки, которая поднималась по склону горы сперва сквозь бамбуковую чащу, а затем под красными соснами. Эта тропка привела к глубокой расщелине, через которую были переброшены два дерева, связанных веревками. По ним пришлось передвигаться на четвереньках. Из–за скалы высунулась голова. Парень со шрамом свистнул два раза. Голова исчезла. Они стали подниматься дальше, хватаясь за ветки сосен. Наконец вышли на маленькую площадку под нависшей скалой.

— Постой здесь, — сказал парень. — А я схожу вниз.

Он обошел высокий черный камень с отбитым верхом и стал спускаться вниз по каменистой тропинке, похожей на дно высохшего ручья. Сумико увидела внизу в конце тропинки под деревьями два больших валуна — они напоминали ворота. Парень прошел между валунами и исчез — очевидно, там опять начинался крутой спуск.

Сумико вернулась на площадку. Дул свежий предрассветный ветер. Она провела рукой по левому плечу — слегка покалывало. В сером тумане проступали темносиние вершины гор. Вот там из–за Монастырской горы выглядывает Двугорбая гора, а там дальше — вершина Каштановой горы, напоминающая шлем. Горы Югэ не видно. А за рекой, за грядой гор, под свинцово–серыми облаками уже показалась золотая полоска. Скоро начнется утренняя смена на линии Мира. А через несколько дней там будут праздновать победу.

Но до полной победы еще далеко. Теперь борьба начнется в другом месте и там появится новая линия Мира. Много раз еще будут подниматься красные и рогожные боевые знамена, до тех пор, пока не будет одержана окончательная победа. Она придет непременно, так же непременно, как придет рассвет вон с тех далеких гор.

Сумико услышала шаги сзади.

— Можешь итти, тебя ждут, — сказал парень, закуривая трубку. — Любуешься видом? Посмотри на прощанье, а то там внизу ничего не будет видно, а выходить сюда не разрешат. Ну, до свиданья! Я пошел обратно.

Он кивнул головой и скрылся за соснами. Сумико приблизилась к черному камню и посмотрела вниз. Кто–то выглянул из–за ветвей над валуном. Потом забрался на валун, сел, скрестив ноги, поднял руки и поднес их к ушам. Она попятилась и потерла глаза. Почудилось ей или нет? Сидевший на валуне помахал рукой и снова приставил руки к ушам — изобразил лисичку.

Тогда она повернулась назад, подошла к краю площадки и тихо сказала:

— Я ухожу вниз. До свиданья, горы.

Она медленно обвела их взглядом и поклонилась. И ей послышалось:

«Будь здорова и счастлива, борись за родину и за мир! Всего хорошего, девушка из Хиросимы!»

Бомба 3

Жетончик 11

Семь с половиной лет спустя 31

Сдавайте кровь! 54

Гарибан 90

«Красная стрекоза» 119

Операция «Напоминание» 136

Барак на пустыре 174

Линия Мира 211

Горы на рассвете 260

ДЕВУШКА ИЗ ХИРОСИМЫ

Редактор М. Шкерин Худож. редактор В. Бродский Техн. редактор М. Терюшин * * *

А00042 Подп. к печати 24/II 1956 г. Бумага 84xl08V»2 = 4,5 бум. л. =» 14,76 печ. л. + 4 вкл. Уч. — изд. л. 13,6. Заказ 556. Тираж 90 000 экз.

Цена 6 р. 40 к.

* * *

Типография «Красное знамя» изд–ва «Молодая гвардия». Москва, А–55, Сущевская, 21

Молодая гвардия