Annotation

Philip K. Dick A Scanner Darkly (1977)

Филип К. Дик «Скользя во тьме» («Помутнение») Пер. с англ. — М. Кондратьев

Ближайшее будущее. Боб Арктур ведет иллюзорное существование в непрекращающихся наркотических видениях. Когда-то они создавали для него теплый мир эйфории и покоя, теперь же все изменилось, и прежняя безмятежность мало-помалу сменяется кошмаром.

Боб уже знает, что его видения вышли из-под контроля. Но он также знает, что и сам он не тот, за кого себя выдает. Он — не наркоман. У него есть и другая ипостась, которая никак не связана с травой, колесами, дурью. Видения — это не видения. Реальность — не реальность. Он — не он.

Нужно только понять, какое из его воплощений главное.

- Филип К. Дик

- Глава первая

- Глава вторая

- Глава третья

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Глава седьмая

- Глава восьмая

- Глава девятая

- Глава десятая

- Глава одиннадцатая

- Глава двенадцатая

- Глава тринадцатая

- Глава четырнадцатая

- Глава пятнадцатая

- Глава шестнадцатая

- Глава семнадцатая

- От автора

- Конец

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

Филип К. Дик

«Скользя во тьме»

Глава первая

Стоял, было дело, парень, и целый день сикарах у себя из волос вытряхивал. Доктор ему сказал — нет у тебя в волосах никаких сикарах. Тогда парень восемь часов кряду под душем торчал — терпел горячую воду и сикарашьи укусы, — а потом вылез и просушился. Но сикарахи так в волосах и остались — больше того, по всему телу расплодились. Через месяц сикарахи уже и в легких у парня сидели.

Раз он больше ничего делать и ни о чем думать не мог, парень приступил к теоретическому изучению биологического цикла сикарах, а также при помощи Британской энциклопедии попытался выяснить, что это конкретно за сикарахи. Они к тому времени уже весь его дом заполонили. Парень прочел про множество самых разных видов и в конце концов заприметил сикарах на открытом воздухе, а потому решил, что это тли. Когда это решение пришло ему в голову, парня уже ничто не колебало — что бы ему там люди ни говорили. А говорили разное — к примеру, что тли, дескать» людей не кусают.

Говорили ему это потому, что бесконечные сикарашьи укусы вконец парня измучили. В универсаме 7-11, одном из целой торговой сети, которая почти по всей Калифорнии, он купил аэрозольные баллончики с «рейдом», «черным флагом» и «яд-гадом». Сперва парень опрыскал весь дом, потом себя — с головы до ног. «Яд-гад» как будто лучше всего помогал.

Касательно теоретической стороны дела, парень различил три фазы биологического цикла сикарах. Перво наперво они доставлялись к нему теми, кого парень назвал «переносчиками», а конкретно — людьми, не осознававшими своей роли в распространении сикарах. На протяжении этой фазы сикарахи не имели челюстей, точнее жвал. Это мудреное слово он выучил за долгие недели своего научного исследования — чертовски ученое занятие для парня, работавшего на станции техобслуживания с вывеской «Тормоза и шиномонтаж», где он менял народу тормозные колодки. Ничего о сикарахах не зная, «переносчики», соответственно, ни черта и не чуяли. Парень частенько сиживал в дальнем углу своей гостиной, наблюдая, как туда заходят различные «переносчики» — кто знакомый, кто не очень, — сплошь покрытые тлями в их первой, некусачей фазе. Он типа ухмылялся себе под нос, потому как знал, что данное лицо вовсю используется сикарахами и даже само того не подозревает.

— Ты чего там, Джерри, ухмыляешься? — интересовались «переносчики».

А он знай себе ухмылялся.

На протяжении следующей фазы сикарахи отращивали крылья, хотя это были не так чтобы совсем крылья — скорей некие функциональные придатки, позволявшие им роиться, а именно так сикарахи распространялись и мигрировали, в особенности к нему в дом. Тут уж воздух просто кишел ими; гостиная, да и весь дом становились как в тумане. В течение этой фазы Джерри отчаянно старался их не вдыхать.

Больше всего он жалел своего пса, когда собственными глазами видел, как сикарахи пристраиваются на его шкуре и наверняка с таким же успехом забираются псу в легкие. Скорее всего — так, по крайней мере, подсказывало Джерри сопереживание — пес страдал не меньше его самого. Может, следовало лишить пса привычного комфорта? Нет, решил Джерри, животное все равно уже непреднамеренно заразилось и теперь повсюду таскало бы с собой сикарах.

Порой он стоял в душе вместе с псом, пытаясь и того тоже как следует отдраить. Удача, однако, и тут не очень ему светила. Больно было чувствовать, как пес страдает, и Джерри не оставлял попыток ему помочь. В определенном смысле это было хуже всего — видеть мучения животного, неспособного даже пожаловаться.

— Что за хуйней ты тут целый день маешься — в душе да еще с этим чертовым псом? — как-то раз спросил Джерри его закадычный приятель Чарльз Фрек, застав его за этим занятием.

— Я должен отмыть его от тлей, — ответил Джерри. Затем он вытащил пса, которого звали Макс, из-под душа и принялся растирать полотенцем. Озадаченный Чарльз Фрек наблюдал, как Джерри втирает псу в шерсть детский лосьон и тальк. По всему дому грудами валялись аэрозольные баллончики пестицидов, баночки талька, детского лосьона, кремов для кожи и тому подобного — в основном пустые. Джерри к тому времени ежедневно использовал кучу всяких баночек и баллончиков.

— Не вижу я никаких тлей, — заявил Чарльз Фрек. — А что такое тля?

— Она в конечном счете тебя убивает, — объяснил Джерри. — Вот что такое тля. Они у меня в волосах, на коже и в легких. Боль просто адская. Видно, придется в больницу ложиться.

— Какого черта я их не вижу?

Обернув пса полотенцем, Джерри оставил его в покое и опустился коленями на ворсистый ковер.

— Сейчас я покажу тебе тлю, — пообещал он. Ковер сплошь был покрыт тлями; все они увлеченно подпрыгивали — кто повыше, кто пониже. Джерри стал подыскивать экземпляр покрупнее, раз уж люди с таким трудом их различали. — Принеси-ка мне банку или бутылку, — сказал он Чарльзу Фреку, — вон оттуда, из-под раковины. Мы закупорим ее колпачком или крышкой, и тогда я смогу взять тлю с собой к доктору, чтобы он ее проанализировал

Чарльз Фрек принес ему баночку из-под майонеза. Продолжая поиски, Джерри наконец наткнулся на тлю, которая подпрыгивала на метр с лишним. Тля была почти три сантиметра длиной. Джерри поймал ее, поднес к баночке, аккуратно сунул туда и захлопнул полиэтиленовую крышку. Затем торжествующе поднял баночку.

— Видишь? — спросил он. — Видишь?

— В-вижу, — выдавил из себя Чарльз Фрек, разувая глаза, по мере того как он изучал содержимое баночки. — Ух ты! Ну и охрененная же!

— Помоги мне найти еще. Пусть доктор посмотрит, — сказал Джерри, снова опускаясь на ковер с баночкой наготове.

— Это запросто, — отозвался Чарльз Фрек и тоже встал на колени.

Через полчаса у них уже были три банки, доверху полные сикарах. Чарльз, даром что новичок, обнаружил несколько самых крупных.

Дело было в полдень, в июле 1994 года. В Калифорнии, в районе типовой застройки с дешевыми, но прочными пластиковыми домами, откуда давным-давно выехали все цивилы. Впрочем, задолго до этого полудня Джерри опрыскал металлической краской все окна дома, чтобы туда не проникал свет. Так что комната освещалась только торшером, куда Джерри вкручивал исключительно лампочки направленного света, горевшие днем и ночью, — с тем чтобы упразднять время для него и его друзей. Джерри это нравилось; нравилось ему избавляться от времени. Таким образом он мог без помех сосредоточиваться на вещах куда более важных. На том, к примеру, чтобы на пару с Чарльзом Фреком стоять раком на ворсистом ковре, находя одну сикараху за другой и засовывая их во все новые и новые банки.

— А что нам за это дадут? — еще через полчаса поинтересовался Чарльз Фрек. — То есть, может, доктор какую поощрительную премию отстегнет? Или типа приз? Или бабки?

— Так им будет куда легче меня вылечить, — объяснил Джерри. Непрерывная боль уже сделалась невыносимой; он никак не мог к ней привыкнуть и знал, что никогда не привыкнет. Страстная жажда снова залезть под душ мало-помалу одолевала. — Вот что, приятель, — выдохнул Джерри, распрямляясь, — ты тут давай суй их в банки, а я пойду отолью и все такое. — Он направился к ванной.

— Ага, — отозвался сидевший на корточках Чарльз Фрек. Его длинные ноги ходили ходуном, пока он со сложенными чашечкой ладонями подбирался к банке. Ветеран войны, Чарльз Фрек по-прежнему неплохо владел своими мышцами — до банки он добрался успешно. Но затем вдруг сказал: — Эй, Джерри, я этих сикарах типа боюсь. Мне тут одному не по себе. — Он встал.

— Тварь ссыкливая, — выдавил из себя Джерри, задыхаясь от боли во время краткой остановки на пути к ванной.

— Ты бы не мог…

— Да мне отлить нужно! — Джерри захлопнул дверь и крутанул ручки душа. Брызнула вода.

— Мне тут страшно! — Голос Чарльза Фрека доходил еле-еле, хотя он явно вопил что было мочи.

— Так пойди и повесься! — проорал в ответ Джерри и встал под душ. — На хрен нужны друзья? — с горечью спросил он себя. — Ни на хрен не нужны! Просто ни на хуй собачий!

— А эти мандавохи кусаются? — прямо под дверью завопил Чарльз Фрек.

— Еще как! — отозвался Джерри, ожесточенно втирая в волосы шампунь.

— Так я и думал. — Молчание. — А что, если я вымою руки и тебя подожду?

Ссыкун, с горьким бешенством подумал Джерри. Но ничего не сказал — просто продолжал мыться. Этот урод не стоил того, чтобы ему отвечать… Теперь Джерри не обращал ни малейшего внимания на Чарльза Фрека. Только на себя. На свои жизненно важные, абсолютно неотложные потребности. Все остальное могло подождать. Времени, совсем не было времени — такие дела нельзя было откладывать. Все остальное было второстепенно. Кроме пса. Джерри не на шутку забеспокоился о Максе.

Чарльз Фрек позвонил кое-кому, у кого вполне могло быть.

— Не дашь смерти — штук десять?

— Блин, у меня голяк — смотрю, как бы самому клюнуть. Дай знать, когда найдешь. Я бы тоже взял.

— А что за яйца с подвозом?

— Не иначе, свинтили кого-то.

Чарльз Фрек повесил трубку, а затем, уныло волоча ноги от кабинки телефона-автомата — домашним телефоном для звонка на предмет товара никогда не пользовались — до своего припаркованного «шевроле», прогнал в голове глючный номер. В этом глючном номере он ехал мимо аптеки «Эконом», в витрине которой красовалась колоссальная реклама: бутылки медленной смерти, банки медленной смерти, кувшины, ванны, бочки и чаны медленной смерти, миллионы капсул, таблеток и ампул медленной смерти, медленная смерть в смеси со стимуляторами, героином, барбитуратами и психоделиками — короче, все, что душа пожелает. И к тому же — гигантская вывеска: ЗДЕСЬ ТОРГУЮТ В КРЕДИТ. Не говоря уж о другой: НИЗ-КИЕ-НИЗКИЕ ЦЕНЫ. САМЫЕ НИЗКИЕ В ГОРОДЕ.

На самом же деле реклама «Эконома» обычно состояла из всякой безмазухи: расчесок, бутылок с нефтепродуктами, аэрозольных баллончиков с дезодорантами и тому подобного мусора. Но могу поспорить, что где-то в закромах аптеки, под замком, есть медленная смерть в натуральной, чистейшей, беспримесной форме, думал Чарльз Фрек, выезжая со стоянки на Харбор-бульвар в предвечерний поток машин. Мешок килограммов эдак на двадцать.

Чарльз Фрек задумался, как и когда каждое утро у аптеки «Эконом» сгружают мешок Вещества С весом в двадцать кило, откуда бы его ни доставляли — черт его знает, может, из Швейцарии, а может, с другой планеты, где живет какая-то страшно разумная раса. Мешок как пить дать подвозят в самую рань да еще с вооруженной охраной — у входа обязательно торчат крутые менты с лазерными ружьями и злобными рожами. Впрочем, у ментов всегда такие рожи. Попробуй только кто-нибудь стырь мою медленную смерть, прочел он в голове у мента, мигом угрохаю.

Наверное, Вещество С представляет собой ингредиент любого легального медикамента, который хоть чего-нибудь стоит, подумал Чарльз Фрек. Щепотка туда, щепотка сюда — согласно тайной, эксклюзивной формуле, известной только тому то ли немецкому, то ли швейцарскому лабораторному комплексу, где Вещество С изобрели. Впрочем, он тут же передумал — ведь власти гасили или сажали всякого, кто продавал, перевозил или использовал. А раз так, то аптеку «Эконом» — все миллионы аптек торговой сети «Эконом» — быстренько разгромили бы и пинком под зад вышвырнули из бизнеса. Или хотя бы штрафанули. Скорее всего — просто бы штрафанули. У «Эконома» везде лапа. Да и кто станет громить целую сеть крупных аптек? Или давать им пинка под зад?

Они просто получают обычный товар, думал Чарльз Фрек, неспешно курсируя по улице. На душе у него было пакостно, потому как в тайнике оставалось всего триста таблеток медленной смерти. На заднем дворике под гибридной камелией с обалденно крупными цветками, которые по весне даже и не думали выгорать от ярко-красного до бурого. Запас только на неделю, подумал он. И что, когда он иссякнет? Кранты.

А ну, как у всех в Калифорнии и кое-где в Орегоне вдруг разом кончится, подумал Чарльз Фрек. Мать моя женщина.

Этот всепобеждающий глючный кошмар прогонял в голове не один Чарльз Фрек, а каждый порядочный торчок. Во всей западной части Соединенных Штатов одновременно кончалось, и все дружно обламывались, около шести утра в воскресенье — аккурат когда цивилы на свою зло-ебучую молитву одевались.

Место действия: Первая Епископальная Церковь Пасадены.

Время действия: 8:30 утра Великого Воскресного Облома.

— Благочестивые прихожане, и да воззовем же в сей скорбный день к Господу, и да помолим Его вмешаться в страдания тех, что ныне в жестоких ломках мечутся на своих кроватях.

— О да, о да. — Паства соглашается с проповедником.

— Однако прежде чем Он вмешается и подбросит свежий запасец…

Черно-белый, судя по всему, заметил в стиле вождения Чарльза Фрека что-то, чего сам Чарльз Фрек не замечал, поскольку снялся со стоянки и пристроился за ним в потоке машин — пока что без мигалки и сирены, но…

Может, я типа виляю, подумал Чарльз Фрек. Блядский мусоровоз подметил, как я в чем-то просераюсь. Интересно, в чем.

МЕНТ:

— Так-так. Имя-фамилия.

— Имя? Мое? (НЕ МОГУ ВСПОМНИТЬ ИМЕНИ.)

— Собственного имени не знаете? — Мент дает знак своему напарнику в патрульной машине. — А этот парень не на шутку выпал.

— Не пристреливайте меня прямо здесь, — молит Чарльз Фрек в своем глючном кошмаре, вызванном преследованием черно-белого. — Отвезите хотя бы в участок и пристрелите там, чтобы никто не видел.

Чтобы выжить в этом фашистском, полицейском государстве, подумал Чарльз Фрек, всегда нужно быть способным назвать имя, свое имя. Всякий раз, как тебя стопорят. Это первый признак, по которому они вычисляют, что тебя заклинило, раз ты даже сам не можешь прикинуть, что ты за хрен с горы.

Сделаю-ка я вот что, решил он, откачу-ка я на первую же стоянку — откачу подобру-поздорову, пока он своей мигалкой не полыхнул или еще какую пакость не выкинул. А потом, когда он сбоку подкатит, скажу, что у меня руль разболтался или еще какая-нибудь там фигня механическая.

Они всегда от этого кайф ловят, подумал Чарльз Фрек. Когда ты вот так сдаешься — и ни туда ни сюда. Типа как животное — бросаешься на землю и показываешь свое мягкое беззащитное брюшко. Так я и сделаю, подумал он.

Так он и сделал, забирая вправо и упираясь передними колесами в край тротуара. Мент покатил дальше.

Зря отваливал, подумал Чарльз Фрек. Поток такой плотный, что теперь хрен обратно втиснешься. Ладно, решил он, просто посижу здесь малость. Буду альфа-медитировать или переходить в разные другие измененные состояния сознания. Наблюдая, скажем, за телками, которые тут так и шастают. Интересно, производят ли биоскопы для сексуального возбуждения. Помимо альфы. Сексуальные волны — сперва совсем короткие, затем длиннее, крупнее, еще крупнее, а под конец вообще полный зашкал.

Нет, так дело не пойдет, понял он. Сейчас надо волчком вертеться — искать кого-нибудь, у кого есть. Надо срочно пополнить запасец — или очень скоро я сойду на говно, вообще ничего не смогу. Даже просто сидеть у тротуара, как сейчас. Мало того что я не буду знать, как меня зовут, — я даже не буду знать, где я и что происходит.

А что, кстати говоря, происходит? — спросил себя Чарльз Фрек. — И какой сегодня день? Знай я хотя бы, какой сегодня день, я бы и во все остальное въехал; мало-помалу все бы обратно в башку просочилось.

Среда, пригород Лос-Анджелеса, район Вествуд. Впереди — одна из гигантских торговых зон, окруженная стеной, от которой отскакиваешь как резиновый мячик, если только у тебя нет кредитной карточки, с которой тебя в электронную арку пропускают. Не имея кредитной карточки ни для одной из торговых зон, Чарльз Фрек мог полагаться только на устный рассказ о том, что эти зоны внутри из себя представляют. Вся сеть, понятное дело, продает качественные продукты цивилам, в особенности женам цивилов. Он наблюдал за тем, как охранники в униформе у арки торговой зоны проверяют каждого по отдельности. Проверяют соответствие мужчины или женщины его или ее кредитной карточке, удостовериваются, что карточка не была украдена, куплена, продана — короче, использована мошенническим путем. Масса народу двигалась дальше под арку, но Чарльз Фрек прикинул, что многие наверняка заходят только по витринам позырить. В это время дня, рассуждал он, не может столько мудаков иметь с собой бабки или желание что-то купить. Еще слишком рано — начало третьего. Другое дело вечером. Когда торговые зоны сплошь огнями разукрашены. Чарльз Фрек, да и все братаны с сеструхами видели эти огни снаружи __ типа дождя из искр, как в луна-парке для детей изрядного возраста.

Магазины по эту сторону торговой зоны, где не требовались кредитные карточки и где не торчала вооруженная охрана, не слишком уважались. Утилитарные магазины: обувь, телевизоры, булочная, ремонт мелких электроприборов, прачечная. Чарльз Фрек наблюдал, как от магазина к магазину бродит девушка в короткой синтетической куртке и штанах в обтяжку. Волосы у нее были что надо, но он не видел лица девушки, а потому не мог удостовериться, что она не крокодил. Фигурка ничего, подумал Чарльз Фрек. Девушка задержалась перед витриной магазина кожгалантереи. Она явно нацелилась на сумочку с кисточками — Чарльз Фрек видел, как девушка приглядывается, прикидывает, шевелит мозгами. Зуб даю, сейчас она туда зайдет и попросит посмотреть, подумал он.

Девушка, как он и прикидывал, заскочила в магазин.

Тут в потоке народа на тротуаре появилась другая девушка — эта в блузке с оборками, на высоких шпильках, с серебристыми волосами и явным перебором косметики. Пытается выглядеть старше, чем на самом деле, подумал Чарльз Фрек. А сама еще среднюю школу не кончила. После ее ухода ничего примечательного больше не попадалось — тогда он снял резинку, что придерживала крышку бардачка, и достал оттуда пачку сигарет. Закурив, он включил радио, настроенное на рок-н-ролльную станцию. В свое время у него был стереокассетник, но как-то Раз, сильно удолбанный, Чарльз Фрек обломался тащить его с собой в дом. Когда он вернулся, всю стереокассетную систему, понятное дело, уже стырили. Вот к чему приводит беспечность, подумал он тогда, оставшись с одним только вшивым радио. Когда-нибудь сопрут и радио Но Чарльз Фрек знал, где достать другое, б/у — почти что за так. Впрочем, и сама машина обещала в скором времени гикнуться — масляные фильтры пробило, и компрессия порядком упала. Наверное, он сжег клапан на шоссе тем вечером, когда возвращался домой с целой кучей первоклассного товара. Порой, когда Чарльз Фрек и впрямь набирал крутые очки, он становился сущим параноиком— даже не столько насчет ментов, сколько насчет того, как бы его другие торчки не тряханули. Кого-то из мудозвонов всегда ломает — такие на все способны.

Тут в поле зрения появилась девушка, которая заставила обратить на себя внимание. Черноволосая красотка двигалась уверенно и неспешно; на ней была открытая приталенная блузка и белые джинсы, не раз и не два стиранные. Блин, а ведь я ее знаю, подумал Чарльз Фрек. Это девушка Боба Арктура. Донна ее зовут.

Распахнув дверцу машины, он вылез наружу. Девушка кинула на него быстрый взгляд и пошла дальше. Чарльз Фрек направился следом.

Решила, я ей жопу хочу намять, подумал он, с трудом пробираясь сквозь толпу. Как же запросто она прибавила ходу — когда девушка обернулась, Чарльз Фрек уже едва ее разглядел. Спокойное, решительное лицо… Большие глаза быстро его оценили. Прикинули его скорость — догонит или нет. В таком темпе не догоню, подумал Чарльз Фрек. Слишком уж ловко эта девушка ногами шевелит.

На углу все остановились, ожидая, пока указатель переключится со СТОЙТЕ на ИДИТЕ; автомобили круто выворачивали влево. А девушка шла себе дальше — быстро, но с достоинством прокладывая себе дорогу среди осатаневших машин. Водители возмущенно сверкали глазами и что-то орали. Она их будто не замечала.

— Донна! — Когда на указателе вспыхнуло ИДИТЕ, Чарльз Фрек перебежал через улицу и поравнялся с ней. Певушка не побежала, просто продолжала стремительно шагать. — Ты, часом, не Боба Арктура старуха? — спросил он. Потом забежал вперед — получше ее разглядеть.

— Нет, — ответила девушка. — Нет. — Она шла прямо на него, и Чарльз Фрек попятился, потому как девушка откровенно целилась ему в живот коротким ножом. — Исчезни, — сказала она, продолжая двигаться вперед, не сбавляя шага и ни секунды не колеблясь.

— Да послушай, — отважился Чарльз Фрек. — Мы с тобой у него дома познакомились. — Всего ножа он не видел — только самый кончик лезвия, — но точно знал, что там нож. Она сейчас его пырнет и пойдет себе дальше. Протестуя, он продолжал пятиться. Нож девушка держала так незаметно, что остальным пешеходам наверняка ничего не было видно. Но Чарльз Фрек прекрасно все видел — нож шел прямо ему в живот, пока она без колебания приближалась. Тогда он отступил в сторону, и девушка молча проследовала дальше.

— Бл-лядь! — рявкнул он ей в спину. Я точно знаю, что это Донна, подумал Чарльз Фрек. Она просто не врубилась, кто я, и что мы с ней знакомы. Приссала, наверное, — испугалась, что я ей вдуть намылился. Приходится осторожничать, подумал он, когда к незнакомой телке на улице подходишь. Они теперь все заранее готовы. С ними много чего приключилось.

А ножичек-то паршивый, подумал Чарльз Фрек. Телкам такие ни к чему; любой парень вывернет кисть вместе с лезвием ей в живот, когда захочет. Я бы лично запросто. Если бы и правда хотел ей вдуть. Он так там и стоял, возмущаясь. Нет, я точно знаю, что это Донна, снова подумал он.

Уже собираясь направиться обратно к машине, Чарльз Фрек вдруг понял, что девушка вышла из потока пешеходов и остановилась, молча на него глазея.

Тогда он осторожно подошел к ней.

— Как-то вечером, — объяснил Чарльз Фрек, — мы с Бобом и еще с одной девушкой раздобыли несколько старых альбомов Саймона и йрфункеля, и ты тоже там сидела… — Она тогда усердно заполняла капсулы первоклассной смертью — одну за другой. Час с лишним. «Эль Примо. Нумеро Уно: Смерть». А когда закончила, то положила перед каждым по капсуле, и они их дружно глотнули. Все вместе. Кроме нее. Я только торгую, сказала она тогда. Если начну глотать, всю прибыль сожру.

— А я думала, ты хочешь сбить меня с ног и трахнуть, — призналась девушка.

— Да нет же, — запротестовал Чарльз Фрек. — Я просто подумал, не хочешь ли ты… — Он замялся. — Ну, типа прокатиться. — Тут до него вдруг дошло. — Как так трахнуть? — ошалело спросил он. — Прямо на тротуаре? Средь бела дня?

— Может, в парадняке. Или в машину меня затащишь.

— Но я же тебя знаю, — запротестовал Чарльз Фрек. — Да и Арктур меня за такие фокусы замочит.

— Ну, я тебя не узнала, — объяснила Донна. — Я типа близорука.

— Контактные линзы надо носить. — Какие у нее глаза чудесные, подумал он. Большие, темные, теплые. Стало быть — она не на дозняке.

— Линзы у меня были. Но одна упала в чашу с пуншем. В кислотный пунш, на торчковой тусовке. И, понятное дело, утонула. А потом какой-то мудак осушил чашу и выпил мою линзу. Надеюсь, она вкусная — я за эти линзы тридцать пять баксов выложила.

— Хочешь, подвезу, куда тебе надо?

— Ты же меня в машине трахнешь.

— Не-е, — помотал головой Чарльз Фрек. — Да я сейчас и не могу — последние пару недель. Наверное, мне что-то в корм подмешивают.

— Рада слышать, но мне уже такое грузили. Все вечно меня трахают. — Она тут же исправилась: — По крайней мере, пытаются. Вот что значит быть девушкой. Прямо сейчас я преследую одного парня в судебном порядке. За приставание и оскорбление действием. Мы требуем денежное возмещение в размере сорока тысяч.

— А что он конкретно сделал?

— За сиську меня схватил, — ответила Донна.

— Ну, это на сорок тысяч не потянет.

Они вместе побрели к его машине.

— У тебя есть что продать? — спросил Чарльз Фрек. — Мне совсем хреново. Блин, у меня почти что голяк. Ни черта нет, если вдуматься. Мне бы хоть немного. Есть у тебя хоть чуть-чуть?

— Немного я достану.

— Колеса, — уточнил он. — Я не ширяюсь.

— Ага. — Донна сосредоточенно кивнула. — Но видишь, какое дело — прямо сейчас и правда голяк… Запас временно истощился. Наверное, ты уже просек. Очень много я тебе не достану, но…

— Когда? — перебил Чарльз Фрек. Они уже добрались до машины; он остановился, открывая дверцу, потом залез внутрь. С другой стороны влезла Донна. Они сели бок о бок.

— Послезавтра, — сказала Донна. — Если смогу изловить того парня. Думаю, смогу.

Блин, подумал он. Послезавтра.

— А раньше? Типа — сегодня вечером?

— Самое раннее — завтра.

— И почем?

— Шестьдесят долларов за сотню.

— Блин! — возмутился он. — Это же грабеж!

— Зато они суперские. Я их и раньше у него брала; пойми, это не то, чем обычно торгуют. Можешь мне на слово поверить — они того стоят. Вообще, когда могу, я скорее предпочитаю брать товар у него, чем у кого-то другого. Но они у него не всегда есть. А сейчас он, похоже, только-только на юг смотался. На днях вернулся. Он сам их берет, так что я точно знаю, что они классные И тебе не придется платить вперед. Только когда я их до-стану. Идет? Я тебе доверяю.

— Я и так никогда вперед не плачу, — заметил Чарльз Фрек.

— Иногда приходится.

— Идет, — согласился он. — Тогда раздобудешь мне хотя бы сотню? — Тут Чарльз Фрек попытался стремительно прикинуть, сколько он сможет взять. За два дня он, может статься, наскребет сто двадцать долларов и тогда возьмет у нее двести таблеток. А если тем временем подвернется сделка повыгодней, с другими, у кого окажется, он запросто плюнет на Донну и купит там. Вот как клево было вперед не платить. А кроме того, и не кинут.

— Повезло тебе, что ты на меня наткнулся, — сказала Донна, когда он завел машину и с трудом вписался в общий поток. — Примерно через час у меня стрелка с одним типом, и он, скорее всего, запросил бы все, что я смогу раздобыть… Тогда бы тебе ничего не светило. А так — сегодня твой день. — Она улыбнулась, и Чарльз Фрек тоже,

— Хорошо бы ты их пораньше достала, — сказал он.

— Если достану… — Открыв сумочку, Донна вынула оттуда блокнотик и ручку, на которой было оттиснуто БАТАРЕЙНОЕ ПИТАНИЕ «ИСКРА». — Как мне тебя найти? И я забыла, как тебя зовут.

— Чарльз Б. Фрек, — сообщил он. Потом дал свой номер телефона — не свой, конечно, а номер одного знакомого цивила, чьим телефоном в таких случаях пользовался. Донна все старательно записала. С каким трудом она пишет, подивился Чарльз Фрек. Щурится и медленно-медленно корябает… Теперь таких девчонок всякой хрени в школах не учат, подумал он. У, обормотка неграмотная. Зато одно загляденье. Ладно, пусть читать-писать не умеет — хрен ли с того? Что для телки важно — так это такие вот буфера.

— А знаешь, я тебя, кажется, помню, — сказала Донна. — Типа того. Тот вечер теперь как в тумане; мне как-то не по себе было. Я только помню, что засыпала порошок в эти капсулки от реланиума. Сам реланиум мы на хрен выбрасывали. Я тогда, кажется, половину просыпала. В смысле, на пол. — Она задумчиво смотрела на него, пока он крутил баранку. — А ты вроде как ничего, — продолжила она затем. — Ты и дальше покупать будешь? Тебе потом еще захочется?

— Ясное дело, — отозвался Чарльз Фрек прикидывая, не удастся ли сбить цену, когда он с ней в другой раз встретится. Прикинул и решил, что удастся. В любом случае он выигрывал. То есть так и так очки набирал.

Счастье, подумал Чарльз Фрек, это когда ты знаешь, что достал немного колес.

И день за окнами машины, и занятые прохожие, и солнечный свет, и общая кутерьма — все это струилось мимо незамеченным. Чарльз Фрек был счастлив.

Надо же, какую пруху можно по чистой случайности обнаружить — по сути, из-за того, что черно-белый без особого умысла за ним пристроился. Новый, нежданный источник Вещества С! Чего же тогда еще от жизни просить? Теперь Чарльз Фрек может спокойно рассчитывать на ближайшие две недели, почти на полмесяца, прежде чем загнется или почти загнется — лишение Вещества С делало из этих двух состояний одно и то же. Две недели! Сердце воспарило, и на какой-то момент Чарльз Фрек почуял вплывающий в открытые окна машины аромат краткого весеннего возбуждения.

— Хочешь, поедем с Джерри Фабином повидаемся* Я отвожу груз его барахла в третью федеральную клинику, куда его прошлой ночью забрали. Перевожу понемногу за раз, потому как есть шанс, что его оттуда выпустят В лом будет потом все назад перетаскивать.

— Мне с ним лучше не видеться, — пробормотала Донна.

— Так ты его знаешь? Джерри Фабина?

— Джерри Фабин думает, что это я первая его сикара-хами заразила.

— Тлями.

— Ну, тогда он сам не знает, что это такое. Нет, мне лучше от него подальше. В прошлый раз, когда мы с ним виделись, он просто взбесился. Это все активные центры рецепторов у него в мозгу — я, по крайней мере, так думаю. Похоже на то — судя по тому, что теперь в государственных брошюрах пишут.

— Это ведь уже не восстановишь, да? — спросил он.

— Не восстановишь, — подтвердила Донна. — Это необратимо.

— Люди в клинике сказали, что мне позволят с ним видеться. И они считают, что он сможет типа работать. Ну, это самое… — Чарльз Фрек сделал малопонятный жест. — Это самое, значит… — Он повторил жест. Сложно было подыскать слова для того, что он хотел сказать о своем друге.

Взглянув на него. Донна поинтересовалась:

— А у тебя, часом, речевой центр не поврежден? В твоей — как бишь ее? — затылочной доле?

— Нет, — решительно отрезал он.

— А вообще — есть тут какие-то поражения? — Она похлопала себя по голове.

— Нет, это просто… ну, это самое. Мне трудно про эти злоебучие больницы говорить. Клиники невроафазии у меня просто в печенках сидят. Было дело, навещал я там одного парня — так он пытался воском полы натирать. Ему сказали, что он хрен воском полы натрет, то есть он не мог просечь, как это делается… Что меня достало, так это что он все пытался и пытался. Причем не час-другой-третий. Когда я через месяц снова приехал, он все еще пытался. Снова и снова — как в тот раз, когда я впервые там его навещал. Он все не мог просечь, почему у него не выходит. Я помню выражение его лица. Он был уверен, что все у него получится, если он будет пытаться врубиться в то, где он просерается. Он все спрашивал и спрашивал: «Что я не так делаю?» И никак ему было не объяснить. То есть ему втолковывали — блин, да я сам ему втолковывал, — и как от стенки горох.

— Я читала, что первыми, как правило, в мозгу сдают активные центры рецепторов, — спокойно объяснила Донна. — Если кто-то типа съел что-нибудь не то или слишком много. — Она наблюдала за идущими вперед машинами. — Смотри, там этот новый «порше» с двумя моторами. — Она возбужденно ткнула пальцем. — Ух ты, блин!

— Знавал я одного парня, — сказал Чарльз Фрек. — Так он у одного из этих новых «порше» провода закоротил, выехал на Риверсайд-фривей и аж до ста семидесяти пяти его разогнал — полный атас. — Он махнул рукой. — И прямо в хвост полуприцепу. Похоже, он его просто не заметил. — Тут Чарльз Фрек прогнал в голове глючный номер: он сам за рулем «порше», но замечает полуприцепы, все до единого полуприцепы. И все остальные на шоссе — на Голливуд-фривее в час пик — как пить дать его замечают. Все смотрят на долговязого, широкоплечего симпатягу в новеньком «порше» — как он запросто делает Двести миль в час, а все менты только пасти разевают.

— Ты дрожишь, — сказала Донна. Потом протянула Руку и положила ладонь ему на плечо. Спокойное прикосновение, на которое он сразу откликнулся. — При-тормози.

— Устал я, — пробормотал Чарльз Фрек. — Уже двое суток на ногах. Все с Джерри сикарах собирали. Пересчитывали и в банки складывали. А когда наконец обломались, встали и собрались наутро положить банки в машину, чтобы взять с собой и показать доктору, там уже ни хрена не было. Одна пустота. — Теперь он и сам чувствовал, что дрожит, видел свои дрожащие руки на баранке при скорости двадцать миль в час. — Ни в одной злоебу-чей банке. Ни хрена. Никаких сикарах. И тут до меня дошло — как кувалдой долбануло. Я въехал насчет его мозгов — ну, мозгов Джерри. Что они у него паленые.

В воздухе уже не пахло весной, и Чарльз Фрек внезапно подумал, что ему срочно нужен дозняк Вещества С; только сейчас до него дошло, что сегодня он, наверное, принял меньше, чем нужно. К счастью, у него был с собой переносной запасец — в самом дальнем конце бардачка. Он лихорадочно принялся искать, где бы припарковаться.

— А у тебя в мозгах и впрямь тараканы, — отчужденно заметила Донна. Казалось, она ушла в себя — глубоко-глубоко. Чарльз Фрек задумался, не достал ли девушку его стремный стиль вождения. Наверное, достал.

Тут в голове у Чарльза Фрека вдруг раскрутился очередной глючный фильм, причем без его на то согласия. Сперва он увидел большой припаркованный «понтиак», под задним бампером которого торчит домкрат, — машину тянет вперед, а парнишка лет тринадцати с копной длинных волос пытается удержать ее на месте, одновременно взывая о помощи. Дальше Чарльз Фрек увидел, как он сам и Джерри Фабин дружно выбегают из дома Джерри — несутся по закиданной банками из-под пива подъездной дорожке к машине. Сам он зачем-то хватается за дверцу со стороны водителя, чтобы ее открыть и выжать педаль тормоза. А Джерри Фабин — в одних штанах, босоногий, с растрепанными и беспорядочно струящимися по плечам волосами (он как раз спал) — Джерри сразу бросается к заднему бамперу и голым бледным плечом, на которое солнечный свет в жизни не попадал, отшвыривает парнишку от машины. Домкрат гнется и падает, задняя часть машины оседает, колесо летит в сторону — а с парнишкой полный порядок.

— Чего тебя к тормозу понесло? — выдыхает Джерри, пытаясь убрать с глаз сальные патлы и ожесточенно моргая. — Поздно уже было для тормоза.

— Как он, в порядке? — вопит Чарльз Фрек. Сердце бешено колотится.

— Ага. — Все еще задыхаясь, Джерри стоит рядом с парнишкой. — Еб твою мать! — в ярости орет он на мальчугана. — Я что, не говорил тебе подождать, пока мы вместе этим займемся? А когда домкрат выскальзывает — блин, приятель, ты что, две с лишним тысячи кило удержать собрался? — Лицо Джерри пылает гневом. Парнишка, малыш Ратасс, смотрится жалко и виновато вздрагивает. — Я же тебе не раз и не два говорил!

— Я было к тормозу побежал, — объясняет Чарльз Фрек, отчетливо сознавая свой идиотизм, понимая, что просрался никак не меньше мальчугана. Он, взрослый, напрочь расклад не просек. И все же ему, как и парнишке, хочется хоть как-то оправдаться, хоть на словах. — Но теперь-то мне понятно… — бормочет он, и тут глючный номер оборвался. Оказалось, это был документальный перезапуск, потому как теперь Чарльз Фрек ясно вспомнил День, когда это случилось. Тогда они еще все жили вместе. Блестящее чутье Джерри спасло ситуацию — иначе Ратасс со сломанным позвоночником оказался бы под задним бампером «понтиака».

Потом все трое хмуро поплелись назад к дому, даже не догнав колесо, которое все еще катилось.

— Я спал, — пробормотал Джерри, когда они вошли в мрачные внутренности дома. — Первый раз за две недели сикарахи немного меня отпустили, и я смог заснуть. Пять суток я вообще не спал — только все бегал и бегал. Я подумал, может, они свалили; они и правда свалили. Подумал, они наконец-то решили оставить меня в покое и перебраться куда-то еще — типа к соседям. Но теперь я их снова чую. Этот пестицид номер десять, который я достал, или номер одиннадцать… короче, меня опять кинули, как и всех остальных. — Теперь его голос был просто подавленный, не злой — негромкий и растерянный. Джерри погладил Ратасса по голове, а потом влепил ему смачный подзатыльник. — Дубина. Когда домкрат выскальзывает, сваливай оттуда на хрен. Наплюй на машину. Никогда не становись сзади и не пытайся всю эту тяжесть удержать.

— Но, Джерри, я подумал, что полуось…

— На хуй полуось. На хуй машину. Речь о твоей жизни идет. — Все трое прошли в мрачную гостиную — тут перезапуск уже прошедшего момента замигал и вырубился навеки.

Глава вторая

— Джентльмены клуба «Светские Львы Анахайма», — сказал человек у микрофона, — сегодня вечером у нас есть замечательная возможность, предоставленная руководством Оранжевого округа, послушать, а затем задать вопросы тайному агенту по борьбе с наркотиками из ведомства шерифа Оранжевого округа. — Человек в розовом костюме из вафельной ткани, с желтым пластиковым галстуком на шее, в голубой рубашке и ботинках из кожзаменителя буквально лучился улыбкой; человек этот явно страдал излишком веса и возраста, а также счастливого блаженства — даже когда не от чего было особенно блаженствовать.

Наблюдая за ним, тайный агент по борьбе с наркотиками почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

— Далее, вы легко можете заметить, — продолжал конферансье клуба «Светских Львов», — что вам едва виден этот человек, сидящий непосредственно справа от меня, ибо на нем сейчас так называемый шифрокостюм. Именно такой костюм он обязан носить в определенные моменты — а по сути, практически постоянно — во время своей каждодневной правоохранительной деятельности. Позднее он объяснит, почему.

Аудитория, в которой, как в зеркале, всеми возможными способами отражались достоинства конферансье, приглядывалась к человеку в шифрокостюме.

— Этот человек, — объявил конферансье, — которого мы будем звать Фредом, ибо такова его конспиративная кличка, под которой он докладывает о собранной информации, оказавшись внутри шифрокостюма, не может быть опознан ни по внешности, ни по голосу — даже при помощи технологической спектрограммы речи. Он выглядит как смутное пятно — и ничего больше. Разве я не прав? — Он изобразил широчайшую улыбку. Аудитория, посчитав это и впрямь забавным, тоже немного поулыбалась.

Шифрокостюм был изобретен в лабораторном комплексе «Белл» — после того, как случайно возник в воображении одного из местных сотрудников по имени С. А. Пауэрс. Несколько лет назад С. А. Пауэре проводил эксперименты по воздействию растормаживающих веществ на нервную ткань и однажды вечером, сделав себе инъекцию препарата IV, считавшегося вполне безопасным и умеренно эйфористическим, испытал катастрофическое падение уровня цереброспинальной жидкости в своем головном мозге. Затем он субъективно наблюдал бледное световое пятно, спроецированное на дальнюю стену спальни, в котором с калейдоскопической быстротой сменяло друг друга то, в чем С. А. Пауэре тогда опознал произведения современной абстрактной живописи.

Около шести часов подряд, пребывая в трансе, С. А. Пауэре наблюдал, как в световом пятне одна за другой стремительно проскакивают тысячи картин Пикассо. Затем его угостили Паулем Клее, причем в объеме куда большем, чем художник сотворил за всю свою жизнь. Далее, наблюдая, как друг друга с бешеной скоростью сменяют полотна Модильяни, С. А. Пауэре предположил (кое-кому для всего требуется теория), что розенкрейцеры телепатически внедряют в него картины — вероятно, ускоряя процесс посредством микрорелейных систем самого последнего образца. К тому времени, как его стали измочаливать картинами Кандинского, С. А. Пауэре вспомнил, что Русский музей в Ленинграде специализируется как раз на таком абстрактном модерне, и решил, что Советы пытаются телепатически с ним связаться.

Проснувшись поутру, С. А. Пауэре припомнил, что резкое падение уровня цереброспинальной жидкости в головном мозге обычно приводит к подобному эффекту. Так что никто не пытался телепатически — посредством микрорелейных систем или без их посредства — с ним связаться. Тем не менее случившееся с ним навело С. А. Пауэрса на идею шифрокостюма. в основе своей конструкция состояла из многогранных кварцевых линз, завязанных на миниатюризованный компьютер, в банках памяти которого содержалось полтора миллиона физиогномических фрагментарных изображений различных людей: мужчин, женщин и детей, причем каждый вариант был закодирован, а затем равномерно спроектирован на сверхтонкую пеленообразную мембрану размера, достаточного, чтобы облечь в нее среднего человека.

Шаря по своим банкам памяти, компьютер проектировал на мембрану каждый из имевшихся в наличии цвет глаз и волос, форму носа и зубов, конфигурацию лицевой части черепа — и вся поверхность пеленообразной мембраны принимала на себя очередную физическую характеристику, проецировавшуюся в течение одной наносекунды, а затем переключалась на следующую. Желая сделать шифрокостюм еще более эффективным, С. А. Пауэре запрограммировал компьютер на рандомизацию последовательности характеристик внутри каждого набора. А чтобы снизить его стоимость (государственным чиновникам это всегда приходилось по вкусу), исходный материал для мембраны он нашел в побочном продукте производства одной крупной промышленной фирмы, уже имевшей деловые связи с Вашингтоном.

Так или иначе, на протяжении сеанса длиною в час носитель шифрокостюма оказывался Воплощением Человека во всех возможных комбинациях (в пределах полутора миллионов субчастиц). Следовательно, любое его — или ее — описание становилось бессмысленным. Вряд ли стоит добавлять, что С. А. Пауэре загрузил в банки памяти компьютера собственные физиономические характеристики — так что, погребенные среди бешеной перестановки качеств, они комбинировались и выходили на поверхность в среднем, согласно его вычислениям, раз в каждые пятьдесят лет на костюм, получая при этом сравнительно немалое время. Такова была достаточно обоснованная претензия С. А. Пауэрса на бессмертие.

— А теперь давайте послушаем смутное пятно, — гаркнул конферансье, и аудитория отозвалась бурными аплодисментами.

Облаченный в шифрокостюм Фред, которого также звали Роберт Арктур, мысленно простонал и подумал: «Господи, жуть какая».

Раз в месяц окружному тайному агенту по борьбе с наркотиками согласно случайной выборке предписывалось выступать на подобных безмозглых сборищах. Сегодня была его очередь. Внимательно разглядывая аудиторию, Боб Арктур вдруг осознал, до чего же он ненавидит цивилов. Они думали, что все это очень классно. Улыбались. Их это развлекало.

Именно в этот момент фактически бесчисленные компоненты шифрокостюма ненадолго выдали С. А. Пауэрса.

— Впрочем, если ненадолго перейти на серьезный тон, — заметил конферансье, — то… наш гость… — Он замялся, пытаясь вспомнить.

— Фред — подсказал Боб Арктур. Или С. А. Фред.

— Да-да, Фред. — Воодушевленный, конферансье продолжил свой нудеж в направлении аудитории. — Видите ли, голос Фреда подобен голосам роботов-компьютеров в банке Сан-Диего — идеально монотонный и искусственный. Он не оставляет у нас в головах никаких характерных черт — точно так же, как и в то время, когда Фред отчитывается перед своим начальством по… гм… по Программе борьбы со злоупотреблением наркотиками в Оранжевом округе. — Он сделал многозначительную паузу. — Дело в том, что эти сотрудники полиции подвергаются весьма немалому риску, ибо силы наркоторговли, как нам известно, с поразительной ловкостью проникли в различные правоохранительные органы по всему государству — точнее, вполне могли проникнуть, согласно мнению большинства наиболее информированных экспертов. Таким образом, для защиты этих столь преданных своему делу людей шифрокостюм просто необходим.

Вялые аплодисменты в адрес шифрокостюма. А затем ожидающие взгляды на Фреда, таящегося за своей мембраной.

— Однако что касается его повседневной работы, — добавил под конец конферансье, уже готовясь уступить место у микрофона Фреду, — то там он, разумеется, этого костюма не носит. Он одевается как мы с вами, или вернее будет сказать, в хипповые одеяния различных субкультурных группировок, в среде которых он ведет неустанную подрывную работу.

Он дал знак Фреду встать и подойти к микрофону. Фред, Роберт Арктур, уже в седьмой раз выполняя эту повинность, заранее знал, что говорить, а также что его ждет в дальнейшем: самые разные типы идиотских вопросов и непроходимая тупость. Ничего, кроме пустой траты времени, раздражения и чувства безнадежности, с каждым разом все более сильного.

— Если бы вы встретились со мной на улице, — сказал он в микрофон, когда затихли аплодисменты, — вы бы сказали: «Вон торчок придурочный». И пошли бы прочь с чувством отвращения.

Тишина.

— Я выгляжу совсем не как вы, — продолжил Роберт Арктур. — Я не могу себе этого позволить. От этого зависит моя жизнь. — На самом деле по виду он не так уж от них отличался. И под шифрокостюмом, на работе, носил ту же одежду, что и в повседневной жизни. Арктуру нравилась его одежда. А говорил он попросту то, что в свое время было написано другими и выдано ему для заучивания. Что-то он мог выбросить, но основной формат оставался стандартным, и им все пользовались. Введенный пару лет назад одним простодушным начальником отдела, к настоящему времени этот текст уже сделался чем-то вроде Священного Писания.

Роберт Арктур подождал, пока мысль дойдет.

— Не собираюсь сразу же вам рассказывать, — продолжил он, — что я пытаюсь делать в качестве тайного сотрудника полиции, занятого выслеживанием наркоторговцев и всех источников их нелегального товара на улицах нашего города и в коридорах наших школ — здесь, в Оранжевом округе. Я собираюсь рассказать вам… — тут он сделал эффектную паузу, как учили в классе по контактам с общественностью полицейской академии, — чего я боюсь, — закончил Арктур.

— Что меня больше всего страшит, — погнал он дальше, — страшит днем и ночью, это судьбы наших детей. Ваших детей и моих… — Снова пауза. — У меня двое, — признался он. Затем, тихо-тихо: — Совсем еще малышки. — Дальше Арктур выразительно возвысил голос: — Но уже не настолько маленькие, чтобы их расчетливо, ради собственной выгоды, не пристрастили к наркотикам. Чтобы этого не сделали те черные силы, что разрушают наше общество. — Еще пауза. — Пока мы еще в точности не знаем, — вскоре продолжил он, уже спокойнее, — кто эти люди — или, скорее, звери, — кто эти звери, что кормятся на-шей молодежью, словно в диких джунглях какой-то совсем другой страны. Личности поставщиков тех ядов, составленных из губительной для мозга скверны, которые ежедневно вкалываются, принимаются орально и выкуриваются несколькими миллионами мужчин и женщин или, вернее, теми, что некогда были мужчинами и женщинами, — их личности нами постепенно разгадываются. Но в конечном счете, как перед Богом, мы все узнаем наверняка.

Голос из аудитории:

— Задать им жару!

Другой голос, с тем же энтузиазмом:

— Смерть коммунякам!

Аплодисменты и еще несколько реплик.

Роберт Арктур молчал. Разглядывая всех этих цивилов в их жирных костюмах, жирных галстуках, жирных ботинках, он подумал: «Вещество С никак их мозгам не повредит — у них просто нет никаких мозгов».

— Скажите все, как есть, — выкрикнул женский голос, чуть менее выразительный. Пошарив глазами по аудитории, Арктур различил средних лет дамочку, не такую жирную — она тревожно сжимала ладони.

— Ежедневно, — сказал Фред, Роберт Арктур — как угодно, — эта болезнь забирает у нас свою дань. В конце каждого прошедшего дня приток доходов… — Тут он умолк. Просто потому, что, хоть убей, не мог вспомнить конца фразы, пусть даже и повторял ее миллион раз — как в классе, так и на предыдущих лекциях.

Зал погрузился в молчание.

— Впрочем, — продолжил он, — дело тут вовсе не в Доходах. В чем-то другом. Что непременно случится.

Они даже ничего не заметили, подумал Арктур — хотя он плюнул на заранее заготовленную речь и попер дальше как Бог на душу положит, уже без опоры на пиарщиков из административного центра Оранжевого округа. Так какой хрен разница? — спросил он себя. Что с того? Что они вообще знают? О чем им беспокоиться? Эти цивилы, подумал Арктур, живут в своих укрепленных квартирных комплексах под надежной охраной, готовой открыть огонь по любому торчку, которому вздумается перелезть через стену с пустой наволочкой в надежде стырить у цивилов их пианино, будильник, электробритву и стереосистему, за которые они так и так не платили, — стырить, чтобы получить свой дозняк, достать дерьма, без которого он запросто может подохнуть, загнуться в жестоких ломках. Впрочем, подумал он, если ты живешь внутри, без опаски выглядывая наружу, если по твоей стене проведен ток, а твоя охрана вооружена — хрен ли тебе вообще об этом задумываться?

— Если бы вы страдали диабетом, — продолжил Арктур, — и у вас не было бы денег на укол инсулина, стали бы вы ради этих денег красть? Или просто взяли бы и подохли?

Молчание.

В наушнике шифрокостюма послышался металлический голос:

— Полагаю, Фред вам лучше вернуться к заранее заготовленному тексту. Настоятельно вам это рекомендую.

Фред Роберт Арктур — как угодно, — ответил в свой ларингофон:

— Я его забыл.

Слышать это мог только его начальник в главном штабе Оранжевого округа, который не был мистером Ф. — или, иначе, Хэнком. Этот начальник был анонимным, приставленным к Фреду только на эту лекцию.

— Л-ладно, — прошипел в микрофон официальный металлический суфлер. — Я вам его зачитаю. Повторяйте за мной, но старайтесь, чтобы все выглядело естественно. — Небольшая задержка, шуршание страниц. — «Каждый день приток доходов растет — а куда они идут, мы…»

— Меня заклинило на этом тексте, — заупрямился Арктур.

— «…скоро установим, — продолжал официальный суфлер, пропуская его слова мимо ушей, — а тогда возмездие будет скорым. И когда оно наступит, я бы ни за что на свете не хотел бы оказаться в их шкуре».

— А знаете, почему меня клинит на этом тексте? — спросил Арктур. — Потому что именно такая ахинея людей на дозняк и сажает. — Как раз из-за таких телег, подумал он, ты даешь крен и становишься торчком. Вот почему ты сдаешься и уходишь. От омерзения.

Но тут он снова взглянул на публику и понял, что для этих людей все совсем по-другому. Только так до них и можно было достучаться. Он имел дело с дебилами. Умственно отсталыми. Им все следовало излагать как в первом классе средней школы: «А — первая буква в слове Апельсин, и Апельсин Круглый».

— С, — громко объявил Роберт Арктур аудитории, — это буква для Вещества С. Также это первая буква в словах Сволочи, Суки, Скоты и Самоубийство. Моральное самоубийство, которое отталкивает ваших друзей от вас, а вас от них, всех от каждого, изоляция, одиночество и всеобщая подозрительность. С, — продолжил он, — это в конечном итоге Смерть. Медленная Смерть, как мы… — Он осекся, но вскоре продолжил: — Как мы, торчки, ее называем. — Говорил он хрипло и с запинками. — Как вам, полагаю, известно. Медленная Смерть. Которая с головы начинается. Вот такие дела. — Арктур вернулся к своему стулу и сел. В полной тишине.

— Вы сорвали мероприятие, — произнес его начальник-суфлер. — Увидимся у меня в кабинете, когда вы вернетесь. Комната 430.

— Ага, — согласился Арктур. — Я сорвал мероприятие.

Цивилы смотрели на него так, будто он прямо у них на

глазах нассал на сцену. Хотя он не очень понимал, с какой стати.

Бодро прошагав к микрофону, конферансье клуба «Светских Львов» затараторил:

— Перед началом встречи Фред просил меня сделать ее по преимуществу форумом вопросов и ответов — лишь с его кратким вступительным заявлением. Я забыл об этом упомянуть. Итак… — он поднял правую руку, — кто у нас первый?

Арктур вдруг снова неловко поднялся на ноги.

— Похоже, Фред хочет что-то добавить, — сказал конферансье, подманивая его к себе. Медленно вернувшись к микрофону, Арктур склонил голову и, тщательно подбирая слова, произнес:

— Еще только одно. Не давайте им пинка под зад когда они уже подсели. Не травите простых пользователей, наркозависимых. Добрая половина из них, большинство, особенно девушки, понятия не имеют, что именно им подсовывают — а порой даже, что им вообще что-то подсовывают. Просто пытайтесь удержать, кого можете, от того, чтобы он подсел. — Он ненадолго поднял взгляд. — Поймите, эти толкачи растворят несколько красных капсул в бокале с вином, а потом угощают девушку, сущую еще девчонку. Там штук восемь-десять красных капсул, и она их глотает. Дальше ей вмазывают мекс, где в пополаме героин и Вещество С и… — Арктур осекся. — Спасибо за внимание, — закончил он.

— Как нам остановить их, сэр? — выкрикнул кто-то из мужчин.

— Прикончить всех толкачей, — ответил Арктур и вернулся к стулу.

Роберту Арктуру страшно не хотелось возвращаться прямиком в административный центр Оранжевого округа, в комнату 430. Тогда он побрел по одной из торговых улиц Анахайма, поглядывая на вывески «Макдоналдсов», моек для автомашин, бензозаправок, «Пицца-Хатов» и прочих чудес света.

Бесцельно волоча ноги по торговой улице, полной самого разного народа, Арктур, как всегда, испытывал странные чувства по поводу того, кто он такой. Как он совсем недавно сказал этим слабоумным «Светским Львам», без шифрокостюма он выглядел как торчок, разговаривал как торчок; все окружающие без тени сомнения принимали его за торчка и реагировали соответственно. Другие торчки — надо же, подумал он, как слово «другие» выскочило — одаривали его взглядами типа «мир, брательник». А цивилы совсем по-другому посматривали.

Напяливаешь мантию и митру священника, размышлял Арктур, шляешься в них повсюду, и люди кланяются, типа преклоняют колена, пытаются поцеловать хотя бы твое кольцо, если не жопу, и очень скоро ты — натуральный священник, так сказать. Что же тогда подлинно? — спросил он себя. Чем все кончается? Никто не знает.

Его понимание, кто он такой и чем занимается, особенно ослабевало, когда его стопорили менты. Постовые, патрульные, просто менты — какие угодно. Подкатывали, к примеру, в устрашающе неторопливой манере к тротуару, изучали его на расстоянии острым, напряженно-пустым взглядом, а потом как в голову взбредет — примерно пятьдесят на пятьдесят — либо катили дальше, либо манили к себе.

— Так-так, — обычно говорил мент, протягивая лапу, — а ну-ка посмотрим твой УД. — И почти тут же, пока Арктур-Фред-Бог-Знает-Кто нашаривал в кармане бумажник, мент орал: — Под АРЕСТОМ бывать приходилось? — Или, в качестве варианта, добавлял: — ДО СИХ ПОР? Как будто Арктуру прямо сейчас предстояло в обезьянник отправиться.

— А в чем претензии? — обычно спрашивал он, если вообще что-то произносил. Как правило, тут же собиралась толпа. Большинство полагало, что его засекли, пока он на углу торговал. Почти все неловко ухмылялись, ожидая, что будет дальше, хотя некоторые — в основном чиканосы, черные и откровенные торчки — выглядели враждебно. Очень скоро эти, с враждебным видом, начинали понимать, что вид у них враждебный, и быстренько меняли его на невозмутимый. Ибо все знали, что всякий, у кого рядом с ментами вид враждебный или неловкий — не имело значения, какой именно, — должен иметь, что прятать. Менты, согласно легенде, особенно хорошо это знали — и автоматом таких винтили.

На сей раз, впрочем, никто его не доставал. Торчков вокруг было в достатке — Арктур оказывался всего лишь одним из многих.

Кто же я на самом деле такой? — спросил он себя. И ему вдруг захотелось хоть ненадолго облачиться в шифрокостюм. Тогда, подумал он, я снова стал бы смутным пятном, и прохожие бы мне аплодировали. А теперь давайте послушаем смутное пятно, вспомнил Арктур в кратком перезапуске. А как, между прочим, они могли быть уверены, что там то самое смутное пятно, а не какое-то другое? Внутри запросто мог быть кто угодно другой-не Фред, или другой Фред, а они так бы этого и не узнали — даже когда предполагаемый Фред открыл бы рот и заговорил. Ничего бы они не узнали. И никогда. К примеру, Эл мог бы прикинуться Фредом. Более того, внутри вообще могло быть пусто. В главном штабе Оранжевого округа организовали бы голос для шифрокостюма, анимировали бы его из ведомства шерифа. В таком случае Фред мог быть кем угодно — тем, кому случилось бы в тот день сидеть за столом, имея перед собой текст и микрофон. Или сразу несколькими сотрудниками за их столами.

Но, похоже, то, что я сказал в конце, подумал Арктур, ставит здесь точку. Там, в кабинете, сидел не кто-нибудь. И, между прочим, эти ребята хотят со мной потолковать.

Разговор этот по-прежнему его не привлекал, а посему Арктур продолжал тянуть время и слоняться, никуда конкретно не направляясь и в то же время оказываясь везде. В Южной Калифорнии не имело значения, куда ты направлялся. Всюду попадались одни и те же «Макдоналдсы», как будто, когда ты намеревался куда-то пойти, перед тобой просто крутили круговую полоску. И когда ты наконец чувствовал голод и заходил в «Макдоналдс», чтобы взять там фирменный макдоналдсовский гамбургер, он оказывался тем же самым, который тебе продали в прошлый раз, и в позапрошлый, и в позапозапрошлый — который тебе без конца продавали с самого твоего рождения. Вдобавок вредные элементы — как пить дать лжецы — утверждали, что этот самый гамбургер сделан из мускульного желудка индейки.

К настоящему времени, согласно собственной рекламе, «Макдоналдсы» уже пятьдесят миллиардов раз продали один и тот же гамбургер. Интересно, подумал Арктур, не одному ли и тому же человеку они его продавали. Жизнь в Анахайме, что в штате Калифорния, была по сути своей коммерческой, бесконечно проигрываемой заново. Ничто не менялось; все лишь в форме неоновой жижи распространялось дальше и дальше. То, что всегда требовалось, было давным-давно заморожено в неизменном виде, как если бы рубильник на мастрячившей все это барахло автоматической фабрике был навеки заблокирован в положении «ВКЛ». Как земля стала пластиковой, подумал Арктур вспомнив сказку «Как море стало соленым». В один прекрасный день, подумал он дальше, мы все будем в принудительном порядке продавать макдоналдсовский гамбургер точно так же, как мы его покупаем. Вечно будем продавать его друг другу в наших гостиных. Таким образом, нам даже из дома выходить не придется.

Арктур взглянул на часы. Два тридцать: время звонить насчет товара. Если верить Донне, через нее он мог заполучить порядка тысячи колес Вещества С в смеси с винтом.

Естественно, получив товар, он передаст его в окружное Бюро по борьбе с наркотиками, где его проанализируют, а затем уничтожат — или что там еще с ним делают. Может, сами схавают, как гласила еще одна легенда. Или загонят. Но у Донны Арктур покупал не за тем, чтобы арестовать ее за торговлю; он уже много раз у нее покупал и ни разу не арестовывал. Речь шла совсем не о том, чтобы арестовать мелкую местную торговку — девушку, полагавшую, что торговать наркотой круто и прикольно. Добрая половина агентов по борьбе с наркотиками в Оранжевом округе прекрасно знали, что Донна торгует, и узнавали ее в лицо. Порой Донна торговала даже на стоянке перед универсамом 7-11, прямо под автоматическим голо-сканером, установленным там полицией, — и все ей сходило с рук. В некотором смысле Донну вообще нельзя было арестовать — что бы и где бы она ни продавала.

А эта его сделка с Донной, как и все предыдущие, сводилась к тому, чтобы через Донну протоптать тропку наверх — к поставщику, у которого она покупала. Посему закупки Арктура постепенно возрастали в количестве. Вначале он уломал ее — если это слово здесь подходит — выложить ему просто в порядке дружеской услуги десять таблеток. Впоследствии, уже за плату, он получил от Донны пакет в сто таблеток, затем три пакета. Теперь же, если повезет, Арктур сможет взять тысячу — или десять пакетов. В итоге Арктур запросит количество, превосходящее ее экономические возможности; Донна просто не сможет набрать достаточно бабок для предоплаты своему поставщику, чтобы обеспечить товар на своем конце. Следовательно, вместо того чтобы получить еще большую прибыль, она потеряет в деньгах. Они станут торговаться. Донна будет настаивать, чтобы Арктур внес хотя бы часть предоплаты. Он откажется, а сама она, как уже было сказано, всю предоплату обеспечить не сможет. Время станет поджимать — даже в такой мелкой сделке нарастет напряжение. Все начнут проявлять нетерпение; поставщик, кем бы он ни был, запсихует, что Донна долго не показывается. В итоге, если все выйдет как надо, Донна сломается и скажет Арктуру и своему поставщику: «Знаете, вам лучше договариваться напрямую. Я знаю вас обоих; вы оба классные парни. Я за каждого из вас поручусь. Я назначу время и место, и вы сможете встретиться. Так что. Боб, если тебя интересуют такие количества, отныне ты сможешь покупать напрямую». Ибо, закупая в таких количествах, Арктур во всех отношениях переходил в категорию торговцев. Донна решит, что он решил продавать по сотне, раз покупает минимум по тысяче. Таким образом он сможет сделать один шаг вверх по лестнице и, якобы сделавшись торговцем подобно Донне, приблизиться к следующему звену в цепочке, а затем, быть может, сделать еще шаг наверх, и еще — по мере того, как будут расти закупаемые им количества.

На финише — а проект так и назывался, «Финиш», — Арктур столкнется с кем-то в положении настолько высоком, что его будет смысл арестовывать. Конкретно это означало лицо осведомленное — либо находящееся в не посредственном контакте с производителем, либо обслуживающее поставщика, лично знакомого с источником

В отличие от других наркотиков Вещество С, по всей видимости, имело один-единственный источник. Оно было синтетическим, неорганическим, а следовательно, изготавливалось в лаборатории. Его можно было синтезировать, и федеральные эксперименты на сей счет уже проводились. Однако сами составляющие Вещества С происходили от сложных веществ, которые почти в равной мере сложно было синтезировать. Теоретически его мог производить любой, кто, во-первых, имел в своем распоряжении формулу, а во-вторых, технологические возможности для обустройства фабрики. Но на практике цена всего этого оказывалась просто фантастической. Тем не менее изобретатели и распространители Вещества С продавали его так дешево, что отпадала всякая возможность эффективной конкуренции. А широкое распространение предполагало, что, несмотря на существование одного-единственного источника, оно имело разветвленную схему — скорее всего, целый ряд лабораторий в нескольких ключевых зонах, по одной рядом с каждым крупным урбанистическим центром в Северной Америке и Европе. Почему ни одна из лабораторий до сих пор не была обнаружена, оставалось полной загадкой; однако вывод, как публичный, так и находящийся под завесой секретности, был таков, что «Агентство В. С.» — как власти произвольно его нарекли — настолько глубоко проникло как в местные, так и федеральные правоохранительные органы, что всякий, кому удавалось узнать хоть что-то полезное о его деятельности, вскоре либо переставал этим интересоваться, либо исчезал.

В настоящее время у Арктура, естественно, имелось несколько других тропок помимо Донны. Несколько других торговцев, на которых он также последовательно давил количественным увеличением закупок. Но поскольку Донна была его девушкой — или, по крайней мере, ему хотелось на это надеяться, — с ней все оказывалось гораздо проще. Навещать ее, разговаривать с ней по телефону, приглашать на свидания, провожать домой — все это помимо прочего приносило Арктуру удовольствие. В определенном смысле это была линия наименьшего сопротивления. Если тебе нужно за кем-то следить и о ком-то докладывать, это вполне могут быть люди, с которыми ты и так видишься; выходит меньше подозрений и меньше напряга. А если ты не виделся с ними достаточно часто до начала наблюдения, постепенно тебе так или иначе приходилось это делать — и в итоге получалось то же самое.

Войдя в телефонную кабинку, он позвонил.

«Дзинь-дзинь-дзинь».

— Алло, — сказала Донна.

Все телефоны-автоматы в мире прослушивались. А если где-то какой-то не прослушивался, значит, нужная бригада еще просто до него не добралась. Подслушанные разговоры электронно загружались на бобины-накопители в центральной точке, и примерно раз в два дня информация передавалась сотруднику, который таким образом, не выходя из своего кабинета, прослушивал множество телефонов-автоматов. Он просто отзванивал на магнитные барабаны-накопители, и они по сигналу воспроизводили записи разговоров, пропуская пустую пленку. Большинство звонков оказывались безвредными. Сотрудник мог с легкостью распознать те, где был какой-то подтекст. Это была его профессия. Именно за это ему платили. Некоторые сотрудники, естественно, оказывались в этом отношении лучше прочих.

Следовательно, непосредственно во время разговора Арктура с Донной их никто не подслушивал. Воспроизведение могло состояться самое раннее на следующий день. Если они обсуждали что-то откровенно нелегальное и контролирующий сотрудник это ловил, могли быть сделаны «отпечатки голоса». Так что им просто требовалось держаться в определенных рамках. В диалоге по-прежнему можно было распознать торчковый сговор. Однако здесь вступала в силу определенная государственная экономия. Не стоило затевать возню с «отпечатками голоса» и отслеживать рядовую нелегальную сделку. В каждый день каждой недели каждого месяца их было хоть пруд пруди, по множеству телефонов-автоматов. И Арктур с Донной это прекрасно знали.

— Как дела? — спросил он.

— Нормально. — Теплый, чуть хрипловатый голос. Затем пауза.

— Как у тебя сегодня с головой?

— Так себе. Типа не на месте. Типа в ауте. — Пауза. — Сегодня перед обедом мой босс меня малость за жопу прихватил. — Донна работала продавщицей в галантерейном магазинчике торговой зоны Гейтсайд в Коста-Месе, к которому она каждое утро подкатывала в своем «эм-джи». — Знаешь, что он мне сказал? Он сказал, что этот седовласый старикан, покупатель хренов, который нас на десять баксов кинул… короче, он сказал, что это я виновата и должна все возместить. У меня из зарплаты вычтут. Вот так я ни за хуй собачий — ой, извини — десяти баксов лишилась. По собственной дурости.

— Слышь, могу я у тебя чего-нибудь поиметь? — спросил Арктур.

Тут она сразу взяла мрачный тон. Как будто ей не особенно и хотелось. Что, понятно, было липой.

— Мм… а сколько тебе нужно? Вообще-то не знаю.

— Десять штук, — сказал он. По их договоренности штукой была сотня; стало быть, выходил запрос на тысячу.

Когда о сделке договаривались через телефон-автомат, хорошей тактикой считалось маскировать крупную сделку мелкой. При таких количествах они могли договариваться сколько угодно, и власти не проявили бы интереса. В ином случае бригады по борьбе с наркотиками днем и ночью шмонали бы дома и квартиры по всем окрестным улицам, хотя и тогда мало чего бы достигли.

— «Десять», — раздраженно повторила Донна.

— Мне правда хреново, — признался Арктур, изображая потребителя. Не торговца. — Расплачусь потом, когда товар получу.

— Вот еще, — без выражения произнесла Донна. — Я тебе даром отдам. Десять. — Теперь она явно задумалась, не торгует ли он. Похоже, решила, что торгует. — Десять. Почему бы и нет? Скажем, денька через три?

— А раньше?

— Товар…

— Ладно, — перебил он.

— Я загляну.

— Когда?

Она прикинула.

— Вечером, часиков в восемь. Слушай, хочу тебе одну книжку показать. Кто-то в магазине оставил, а я взяла. Классная книжка. Там про волков. Знаешь, что волки делают? Когда волк побеждает своего врага, он его не добивает — он на него ссыт. В натуре! Задирает ногу, ссыт на поверженного врага, а потом сваливает. Такие дела. Особенно они за территорию бьются. И за право потрахаться. Врубаешься?

— Я тут давеча тоже кое на кого нассал, — отозвался Арктур.

— Кроме шуток? Каким макаром?

— Метафорически, — уточнил он.

— Не как в сортире?

— Я серьезно, — пробурчал Арктур. — Я им сказал… — Он осекся. Будь я проклят, подумал он. Слишком много болтаю — так и проболтаться недолго. — Эти мудаки, — продолжил он, — такие типа байкеры, врубаешься? Еще вечно у Фостерс-Фриза тусуются. Ехал я себе мимо а они вякнули какую-то похабень. Я тогда развернулся и сказал им типа… — Так сразу ничего такого не придумалось.

— Можешь мне сказать, — ободрила его Донна, — даже если это что-то совсем мохнатое. С этими типа байкерами надо помохнатее, иначе они просто не въедут.

— Я им сказал, — быстро сочинил Арктур, — что скорее сяду на хуй, чем на «харлей».

— Ага, классно.

— Увидимся у меня дома, как ты сказала, — закончил Арктур. — Пока. — Он уже собрался было повесить трубку.

— А можно я возьму с собой книжку про волков и покажу тебе? Ее Конрад Лоренц написал. Там на обороте сказано, что он главный спец по волкам на свете. Да, вот еще что. Ко мне в магазин сегодня твои соседи по дому заходили. Эрни — не помню фамилии — и этот самый Баррис. Искали тебя, если ты вдруг…

— А в чем дело? — спросил Арктур.

— Твой цефалохромоскоп, который тебе в девятьсот долларов обошелся и с которым ты всегда играешься, когда домой приходишь… Эрни и Баррис насчет него что-то болтали. Они сегодня пытались с ним заняться, а он не работал. Ни цвета, ни цефоузоров — вообще ни хрена. Тогда они решили, чтобы Баррис взял свой набор инструментов и отвинтил нижнюю крышку.

— Черт знает что! — возмутился Арктур.

— И они говорят, он весь раздолбан. Раскурочен. Провода обрезаны, и вообще что-то стремное — типа фигня всякая. Коротухи, сломанные детали. Баррис сказал, что попытается…

— Я сейчас же еду домой, — перебил Арктур и повесил трубку.

Моя законная собственность, с горечью подумал он. И этот мудак Баррис с ней химичит. Тут до него вдруг дошло, что прямо сейчас ехать домой он не может. Прямо сейчас, понял Арктур, я должен навестить «Новый Путь» — кое-что там проверить.

Таково было предписание — обязательное для исполнения.

Глава третья

Чарльз Фрек тоже подумывал о том, чтобы навестить «Новый Путь». Слишком уж его шиза Джерри Фабина достала.

Сидя вместе с Джимом Баррисом в третьем кафетерии «Фиддлерс» в Санта-Ане, он мрачно дурачился со своим пончиком в сахарной глазури.

— Это тяжелое решение, — признался Чарльз Фрек. — Ведь там тебе живо ломки организуют. Будут днем и ночью следить, чтобы ты сам себя не угрохал или, к примеру, руку себе не отгрыз — но ни хрена не дадут. Типа — что доктор пропишет. Реланиум там, к примеру.

Хихикая, Баррис изучал свой патти-мелт, который представлял собой имитацию плавленого сыра поверх поддельного мясного фарша на особом органическом хлебце.

— Что это за хлеб такой? — поинтересовался он.

— А ты в меню посмотри, — посоветовал Чарльз Фрек. — Там написано.

— Если ты туда впишешься, — сказал Баррис, — ты испытаешь симптомы, проистекающие от дисфункции основных жидкостей твоего тела, в особенности тех, что находятся в мозгу. Здесь я главным образом имею в виду катехоламины — такие как норадреналин и серотонин. Видишь ли, все это функционирует следующим образом: Вещество С, а по сути вся вызывающая привычку наркота, но Вещество С в первую очередь, так взаимодействует с катехоламинами, что поражение наносится на внутриклеточном уровне. Происходит биологическая противоадаптация, и это в определенном смысле уже навсегда. — Он отхватил приличный кусок от правой половинки своего патти-мелта. — Раньше принято было считать, что такое происходит только при употреблении алкалоидных наркотиков, таких как героин.

— Никогда смэком не ширялся. От него депрессняк.

Очаровательная официанточка с изрядными буферами и светлой шевелюрой подошла к их столику.

— Привет, — прочирикала она. — Все в порядке?

Чарльз Фрек в страхе на нее глазел.

— Вас, часом, не Патти зовут? — поинтересовался у официантки Баррис, жестами показывая Чарльзу Фреку, что это прикольно.

— Нет. — Она ткнула пальчиком в значок с именем аккурат на правом буфере. — Бетти.

Интересно, подумалось Чарльзу Фреку, как у нее левый буфер зовут.

— Официантку, которая прошлый раз нас обслуживала, звали Патти, — объяснил Баррис, бесстыже разглядывая девушку. — Как и вот этот сандвич.

— Та Патти наверняка отличалась от сандвича. И фамилия у нее была не Мелт.

— Все просто супер, — сказал Баррис. У него над головой Чарльз Фрек ясно видел мыслешар, в котором Бетти срывала с себя все шмотки и стонущим голосом умоляла, чтобы ее как следует оттрахали.

— Только не для меня, — возразил Чарльз Фрек. — Столько проблем, сколько у меня, ни у кого нет.

У массы народу проблем куда больше, — мрачным голосом заметил Баррис. — И с каждым днем прибавляет-Ся- Мы живем в мире болезни, и болезнь все прогрессирует. — В мыслешаре у него над головой тоже наблюдался прогресс.

— Не желаете ли заказать десерт? — мило улыбаясь спросила Бетти.

— Типа чего? — с подозрением осведомился Чарльз Фрек.

— У нас есть свежайший клубничный пирог и свежайший персиковый пирог, — с улыбкой сказала Бетти. — Мы их здесь сами печем.

— Нет, не хотим мы никакого десерта, — пробурчал Чарльз Фрек. Официанточка ушла. — Эти фруктовые пироги, — объяснил он Баррису, — только для одиноких старушек годятся.

— Мысль о том, чтобы сдаться на реабилитацию, — заявил Баррис, — определенно внушает тебе опасения. Твой страх представляет собой манифестацию целенаправленных негативных симптомов. В тебе говорит наркотик, стараясь удержать тебя от «Нового Пути» и от того, чтобы ты с него слез. Видишь ли, все симптомы являются целенаправленными — будь то позитивные или негативные.

— Только без бэ, — пробормотал Чарльз Фрек.

— Негативные симптомы проявляются как страстные желания, умышленно генерируемые всем телом, чтобы вынудить его владельца — в данном случае тебя — лихорадочно искать…

— Когда попадаешь в «Новый Путь», — перебил Чарльз Фрек, — тебе там первым делом бен отрезают. Типа как наглядный урок. А потом разбегаются кто куда.

— Дальше идет селезенка, — сказал Баррис.

— Ее что, вырезают… А что она вообще делает, селезенка?

— Помогает тебе пищу переваривать.

— Каким макаром?

— Удаляя из нее целлюлозу.

— Тогда после этого как пить дать…

— Ага, только нецеллюлозную пищу. Никаких там листьев или люцерны.

— И сколько так можно прожить?

— Смотря как будешь себя вести, — сказал Баррис.

— А сколько у нормального человека селезенок? — Чарльз Фрек знал, что почек, как правило, две.

— Зависит от веса и возраста.

— Это еще почему? — Чарльз Фрек почуял подвох.

— С годами человек отращивает все больше селезенок. Когда тебе уже восемьдесят…

— Ты мне мозги ебешь.

Баррис рассмеялся. Вечно у него такой странный смех, подумал Чарльз Фрек. Какой-то нереальный — будто что-то по швам трещит.

— А откуда взялось твое решение? — вскоре поинтересовался Баррис. — С чего ты вдруг решил сдаться на резидентную терапию в центр реабилитации от наркотиков?

— Из-за Джерри Фабина, — ответил Чарльз Фрек.

Пренебрежительно махнув рукой, Баррис сказал:

— У Джерри был особый случай. Я раз наблюдал, как Джерри шатается по округе и падает, срет под себя, не соображая, где находится. Еще он хотел, чтобы я исследовал яд, который он невесть где достал, — скорее всего, сульфат таллия. Его в инсектицидах используют и чтобы крыс травить. Джерри явно задницу подпалили — кто-то с ним расквитался. Я насчитываю десяток разных ядов и токсинов, которые могли…

— Есть еще причина, — перебил Чарльз Фрек. — Мой запас опять сходит на нет, и мне этого не выдержать. Он вечно на нет сходит, а я всякий раз без понятия, увижу ли еще хоть одно колесо.

— Ну, каждый из нас без понятия, увидит ли он еще хоть один рассвет.

— Блин, я сейчас в такой жопе, что это уже типа вопрос дней. И еще… по-моему, у меня колеса тырят. Не могу же я их так быстро переводить. Как пить дать, кто-то их из моего злоебучего тайника тырит.

— А сколько ты в день колес глотаешь?

— Очень трудно прикинуть. Но не так много.

— Толерантность растет, ты же знаешь.

— Конечно, но ведь не настолько. Просто не могу выдержать, когда кончается, и все такое. Хотя с другой стороны… — Чарльз Фрек поразмыслил. — Кажется, я новый источник нашел. Эта телка. Донна. Донна как ее…

— А девушка Боба.

— Ага. Его старуха. — Чарльз Фрек кивнул.

— Нет, в штаны он к ней еще не залезал. Хотя пытается.

— Она годится?

— Для чего? Под себя положить или… — Баррис прижал ладонь ко рту и глотнул.

— А это какой вид секса? — Тут до него дошло. — Да, да — последнее.

— Очень даже годится. Только бестолковая. Хотя чего ожидать от телки, особенно от брюнетки. Как и у большинства из них, мозги у нее между ног. Тайник, скорее всего, там же. — Баррис хихикнул. — Весь ее торговый тайник.

Чарльз Фрек наклонился к нему.

— Значит, Арктур никогда Донну не трахал. А говорит про нее так, будто трахал.

— Так это же Боб Арктур, — отозвался Баррис. — Он много про что говорит. Но говорить и делать — совсем разные вещи.

— Ну, а почему он ей так ни разу и не вдул? Что, возбудить не может?

Баррис с умным видом поразмыслил, по-прежнему играясь со своим патти-мелтом — теперь он разделал его на мелкие кусочки.

— У Донны проблемы. Может статься, она типа на героине. У нее полное отвращение к телесному контакту. Видишь ли, торчки теряют интерес к сексу из-за того, что их органы опухают от сужения сосудов. А у Донны, как я подметил, наблюдается необычное отсутствие полового возбуждения — до патологической степени. Не только в отношении Арктура, но и… — Он с мрачным видом помолчал. — В отношении друг их тоже.

— Блин, так ты просто хочешь сказать, что она нипочем не даст?

— Даст, — заверил Баррис, — если с ней правильно обращаться. В частности… — В его взгляде вдруг засквозила загадочность. — Могу тебе показать, как вдуть Донне за девяносто восемь центов.

— Я не хочу ей вдуть. Я просто хочу у нее купить. — Чарльз Фрек почувствовал себя неуютно. В Баррисе вечно было что-то такое, от чего у него в животе сжимался комок. — Какие еще девяносто восемь центов? — спросил он. — Донна денег не возьмет — она не проститутка. К тому же она девушка Боба.

— Деньги не будут заплачены напрямую, — уточнил Баррис в своей четкой, интеллигентской манере. Затем он наклонился к Чарльзу Фреку — волосатые ноздри так и трепетали от наслаждения и коварства. Кроме того, зеленый оттенок темных баррисовских очков дымком поднимался кверху. — Донна от кокаина тащится. За грамм кокаина она, будь уверен, для любого ноги расставит. Особенно если туда будут добавлены определенные редкие химикаты, причем строго по науке. На сей счет я провел тщательное и весьма оригинальное исследование.

— Лучше бы ты так не болтал, — поморщился Чарльз Фрек. — Про Донну. Да и в любом случае грамм кокаина сейчас за сто с лишним долларов продают. У кого они есть?

С трудом сдержав чих, Баррис заявил:

— Я могу выделить грамм чистого кокаина из ингредиентов, которые в делом обойдутся мне менее чем в доллар. Сюда, правда, не входит оплата моего труда.

— Не физдипи.

— Я устрою тебе демонстрацию.

— И где ты эти ингредиенты возьмешь?

— В универсаме 7-11, — сказал Баррис и нетвердо встал на ноги, возбужденно сметая со стола кусочки патти-мелта. — Заплати по счету, — продолжил он, — и я тебе покажу. Я устроил дома временную лабораторию, пока не оборудую себе получше. Сам посмотришь, как я экстрагирую грамм кокаина из самых обычных, легальных ингредиентов, купленных в универсаме 7-11 по общей цене менее доллара. — Он устремился в проход между столиками. — Идем. — Голос звучал настойчиво.

— Ага, — отозвался Чарльз Фрек, забирая со столика счет и следуя за Баррисом. Пиздит, сукин сын, подумал он. А может, и нет. Если вспомнить все химические эксперименты, которые он проделывает, все книги, которые он без конца читает в окружной библиотеке… может, что-то в этом и есть. Подумать только о доходе. О чистой прибыли!

И Чарльз Фрек поспешил вслед за Баррисом, который уже доставал из кармана своего пилотского комбинезона ключи от машины, бодро минуя кассиршу.

Они припарковались на стоянке у универсама 7-11, выбрались из машины и вошли внутрь. Как всегда, у переднего прилавка здоровенный тупой мент прикидывался, что разглядывает порножурнал; на самом же деле, знал Чарльз Фрек, мент проверял каждого входящего, прикидывая, не собирается ли он это место тряхануть.

— Что мы тут возьмем? — поинтересовался Чарльз Фрек у Барриса, который непринужденно шагал вдоль горок из консервов.

— Аэрозольный баллончик, — ответил Баррис. — С соларкаином.

___ Со спреем для загара? — Чарльз Фрек не слишком верил в происходившее, но с другой стороны — кто знал? Кто мог быть уверен? Он последовал за Баррисом к прилавку; на сей раз заплатил Баррис.

Купив баллончик соларкаина, они снова миновали мента и вернулись к машине. Баррис стремительно выехал со стоянки, затем покатил по улице, все быстрее и быстрее, игнорируя все знаки ограничения скорости, пока наконец не остановился перед домом Боба Арктура, у закиданного старыми непрочитанными газетами переднего дворика.

Выбираясь из машины, Баррис забрал с заднего сиденья какие-то штуковины с болтающимися проводами. Чарльз Фрек заприметил вольтметр, другие электронные тестовые приборы, а также паяльник.

— Это еще зачем? — спросил он.

— Работа предстоит долгая и трудная, — ответил Баррис, таща все барахло вместе с соларкаином по дорожке к передней двери. Он отдал Чарльзу Фреку дверной ключ. — И мне за нее скорее всего не заплатят. Как всегда.

Чарльз Фрек отпер дверь, и они вошли в дом. Две кошки и пес с надеждой на них зашумели; они с Баррисом аккуратно отпихнули животных в сторону.

В задней части кухни Баррис оборудовал очень стремную лабораторию, полную бесполезных на вид предметов — бутылок, всякой ерунды и мусора, собранного им на всех окрестных помойках. Со слов Барриса Чарльз Фрек знал, что тот верил не столько в экономию, сколько в изобретательность. Для достижения своей цели, проповедовал Баррис, ты должен быть готов использовать первый же попавшийся в руки предмет. Кнопку, скрепку, часть какой-нибудь фиговины, другая часть которой сломалась или потерялась… Порой Чарльзу Фреку казалось, что эту лабораторию устроила крыса, проводя эксперименты с тем, что ценно только для крысы.

Первым пунктом в плане Барриса значилось достать из-под раковины полиэтиленовый пакет и выпустить туда содержимое аэрозольного баллончика. Он снова и снова давил на колпачок — пока не опустеет баллончик или хотя бы не кончится газ.

— Это бред, — пробормотал Чарльз Фрек. — Полный.

— Кокаин, — не прерывая работы, радостно произнес Баррис, — намеренно смешивают с маслом, чтобы его нельзя было экстрагировать. Но мои познания в химии таковы, что я с абсолютной точностью знаю, как отделить кокаин от масла. — Он принялся яростно вытряхивать в пакет с липкой массой соль из солонки. Затем перелил массу в стеклянную банку. — Я это дело заморожу, — ухмыляясь, заявил он. — Таким образом кристаллы кокаина поднимутся на самый верх, ибо они легче воздуха. То есть, я хотел сказать, масло. Финальный пункт, я, естественно, так просто никому не раскрою — могу лишь заметить, что он включает в себя методологически весьма нетривиальный процесс фильтрования. — Он открыл холодильник, затем морозилку и аккуратно поставил туда банку.

— И сколько эта ерунда там простоит? — поинтересовался Чарльз Фрек.

Достав заблаговременно забитый косяк, Баррис закурил его и подошел к груде электронных тестовых приборов. Он стоял там, размышляя и потирая бородатый подбородок.

— Н-да, — произнес Чарльз Фрек, — но я тебе вот что хочу сказать. Даже если ты получишь из этой ерундовины целый грамм кокаина, я все равно не смогу приспособить его для Донны — чтобы… ну, чтобы взамен к ней в штаны забраться. Это то же самое, что ее купить, — вот к чему все сводится.

— Это обмен, — уточнил Баррис. — Ты оказываешь услугу ей, она — тебе. Самую драгоценную услугу, какую может оказать женщина.

— Донна поймет, что ее купили. — Чарльз Фрек достаточно хорошо знал Донну, чтобы в это врубиться, — она быстро сообразит, в чем тут соль.

— Кокаин усиливает половое чувство, — пробормотал себе под нос Баррис, тем временем располагая тестовую аппаратуру рядом с цефалохромоскопом Боба Арктура — самой дорогостоящей собственностью Боба. — Когда Донна хорошенько нюхнет, она сама будет рада тебе отдаться.

— Блин, приятель, — возмутился Чарльз Фрек. — Ведь ты о девушке Боба Арктура треплешься. Он мой друг. К тому же вы с Лакманом у него живете.

Баррис немедленно поднял лохматую голову. Некоторое время он внимательно разглядывал Чарльза Фрека.

— По поводу Боба Арктура есть много того, — заметил он, — о чем ты понятия не имеешь. О чем никто из нас понятия не имеет. Твой взгляд упрощенный и наивный. Ты считаешь его тем, кем он хочет, чтобы ты его считал.

— Он нормальный парень.

— Ясное дело, — ухмыляясь, закивал Баррис. — Никаких сомнений. Нормальный парень. Один из лучших в мире. Однако я — точнее, мы, те из нас, кто наблюдал за Арктуром остро и пристально, — различили в нем определенные противоречия. Как в плане личностной структуры, так и поведения. В его общих жизненных установках. В его, так сказать, природном стиле.

— Ты что-то особенное нашел?

Глаза Барриса так и заиграли за зелеными очками.

— Что у тебя зенки играют, мне, знаешь ли, как-то ра-ком, — пробурчал Чарльз Фрек. — А что такое с цефаскопом? Чего ты с ним возишься? — Он пододвинулся поближе, чтобы посмотреть самому. Поставив корпус прибора на ребро, Баррис спросил:

— Ты внизу, в проводке, ничего такого не замечаешь?

— Вижу обрезанные провода, — ответил Чарльз Фрек. — И типа кучу коротух. Причем намеренно устроенных. Кто это постарался?

Веселые, хитроватые глаза Барриса по-прежнему поигрывали с особенным восторгом.

— Я уже сказал, что твои дешевые хитрожопые фокусы для меня говна не стоят, — проворчал Чарльз Фрек. — Так кто все-таки цефаскоп раскурочил? И когда? Ты только недавно это обнаружил? Когда мы прошлый раз виделись с Арктуром, он мне ничего такого не сказал. А это позавчера было.

— Возможно, тогда он еще не был готов об этом разговаривать, — предположил Баррис.

— Ладно, хорош грузить, — рявкнул Чарльз Фрек. — Как я понимаю, ты совсем выпал и теперь до упора будешь гнать свои задвинутые телеги. Пожалуй, я все-таки доберусь до одного из общежитий «Нового Пути», сдамся туда, переломаюсь, пройду игровую терапию и буду с теми ребятами днем и ночью. Тогда мне не придется болтаться со всякими психованными мудаками вроде тебя, от которых хрен чего добьешься. Я вижу, что этот цефаскоп раскурочен, а ты ни хрена мне не можешь объяснить. Ты, часом, не намекаешь, что Боб Арктур сам это устроил — уделал в говно свой собственный дорогущий прибор? Не намекаешь? Так что ты тогда грузишь? Нет, лучше мне жить в «Новом Пути», где меня не будут кормить безмазовым говном, в которое я ни хрена не въезжаю. Пусть даже не ты, а еще какая-нибудь злоебучая бестолочь — такой же пиздобол с такими же палеными мозгами.

— Лично я этот передающий блок не ломал, — задумчиво произнес Баррис, подергивая бакенбардами, — и сильно сомневаюсь, что это сделал Эрни Лакман.

— А лично я сильно сомневаюсь, что Эрни Лакман вообще когда-нибудь что-то сломал. Не считая, понятно, того раза, когда он выпал на плохой кислоте и выбросил кофейный столик, а потом и все, что под руку попало, в окно квартиры, которая тогда была у них с той телкой Джейн, — аккурат на автостоянку. Это дело совсем другое. Обычно Эрни лучше всех нас во все врубается. Нет, Эрни не стал бы чужой цефаскоп курочить. И Боб Арктур — ведь он за него деньги платил, верно? Что же получается — он, ни с хуя сорвавшись и ни хрена не соображая, тайком забирается сюда среди ночи и сам себе задницу подпаливает? Нет, это его кто-то решил подпалить. — Наверное, ты это и сделал, подумал Чарльз Фрек, ты, хуеплет вонючий. Во-первых, ты в технике сечешь, а во-вторых, у тебя давно уже крышу снесло. — Того, кто это сделал, — продолжил он, — нужно поместить либо в клинику нейроафазии, либо под мраморное одеяло. На мой взгляд, предпочтительнее второе. Боб просто с ума от этого цефаскопа сходил. Всякий раз, как вечером с работы придет, так сразу его врубает — едва успеет в дверь войти. У каждого нормального парня есть вещь, которой он дорожит. У Боба был цефаскоп. Так что блядство, скажу я тебе, кровавое блядство ему такое устраивать.

— Вот-вот, я как раз об этом.

— О чем об этом?

— «Всякий раз, как вечером с работы придет», — процитировал Баррис. — У меня было время выработать гипотезу, кто на самом деле нанимает Боба Арктура — какая такая специфическая организация, что он даже не может нам ничего про нее рассказать.

— «Главный центр гашения марок», — сказал Чарльз Фрек. — Он мне как-то раз говорил.

— Интересно, чем он там занимается.

Чарльз Фрек вздохнул.

— Марки в синий цвет красит. — Что-то Баррис ему совсем не нравился. Чарльзу Фреку захотелось оказаться где-нибудь в другом месте — к примеру, брать товар у первого попавшегося человека, кому он позвонит или кого на улице встретит. Может, свалить отсюда, подумал он, но тут же вспомнил про банку с маслом и кокаином, охлаждающуюся в морозилке, — про сотню долларов за девяносто восемь центов. — Слушай, — спросил он затем у Барриса, — а когда эта бурда будет готова? По-моему, ты мне грузишь. Чего ради соларкаиновый народ так дешево торгует своими баллончиками, раз там целый грамм чистого кокаина? Откуда у них тогда вообще прибыль?

— Они крупным оптом скупают, — объяснил Баррис.

Чарльз Фрек мгновенно прогнал в голове глючный номер: самосвалы, доверху полные кокаина, дают задний ход к соларкаиновой фабрике — где бы она ни находилась, хоть в Кливленде — и вываливают тонну за тонной чистейшего, беспримесного кокаина в одном конце фабрики, где он смешивается с маслом, инертным газом и прочей безмазовой фигней, а затем расфасовывается в яркие аэрозольные баллончики, чтобы тысячами поставлять их в универсамы 7-11, аптеки и супермаркеты. Нам всего-навсего и нужно, размышлял он, что раздербанить один такой самосвал, забрать весь груз — может, килограммов четыреста — пятьсот. Нет, черт возьми, куда больше. Интересно, сколько кокаина влезает в самосвал?

Тут Баррис принес показать ему пустой баллончик из-под соларкаина и ткнул пальцем в этикетку, где перечислялось все содержимое.

— Видишь? Бензокаин. И лишь немногие образованные и одаренные люди знают, что это торговое название кокаина. Если б на этикетках стали писать кокаин, народ мигом бы начал врубаться — ив итоге допер бы до того же, до чего и я. Чтобы врубиться, людям просто не хватает образования. Научной подготовки — такой, к примеру, какая есть у меня.

— И как ты собираешься эту подготовку использовать? — поинтересовался Чарльз Фрек. — Не считая возбуждения Донны Готорн?

— В конечном счете я планирую написать бестселлер, — сказал Баррис. — Книгу для рядового гражданина о том, как получать у себя на кухне безопасную наркоту, не нарушая закона. Видишь ли, закон при этом не нарушается. Бензокаин вполне легален. Я специально звонил в аптеку и спрашивал. Он в куче всякой всячины содержится.

— Б-блин, — только и выговорил потрясенный Чарльз Фрек. И взглянул на свои наручные часы, выясняя, сколько еще ждать.

* * *

Хэнк, который также был мистером Ф., велел Бобу Арктуру проверить местные центры «Нового Пути» в поисках крупного торговца, за которым Боб Арктур наблюдал, но который внезапно скрылся из поля зрения.

Время от времени торговец, чуя, что его вот-вот заметут, находил себе убежище в одном из центров реабилитации от наркотиков вроде «Синанона», «Центрального Пункта», «Икс-Калая» или «Нового Пути», выдавая себя за нуждающегося в помощи наркомана. Когда он оказывался внутри, его бумажник, его имя и фамилия — все, по чему его можно было бы опознать, — отбиралось в процессе подготовки к созданию новой личности, не ориентированной на наркотики. В результате многое из того, в чем нуждались правоохранительные органы для обнаружения подозреваемого, исчезало. А затем, позднее, когда давление ослабевало, торговец выходил наружу и возобновлял свою обычную деятельность.

Как часто такое происходило, никто не знал. Персонал реабилитационных центров пытался распознавать, когда их таким макаром использовали, но не всегда успешно. В страхе перед сорока годами тюремного заключения торговец имел нешуточную мотивацию состряпать для сотрудников реабилитационного центра славную легенду — для тех сотрудников, которые обладали властью принять его или выставить вон. А страдания его в тот момент были по большей части реальными.

Медленно проезжая по Кателла-бульвару, Боб Арктур искал указатель «Нового Пути» и деревянный дом — в прошлом частное жилище, которое энергичные реабилитаторы задействовали в этом районе. Его не слишком привлекала перспектива проникнуть в реабилитационный центр, выдавая себя за будущего жильца, нуждающегося в помощи, но другого способа выполнить задание просто не существовало. Представься он агентом по борьбе с наркотиками, реабилитаторы — большинство из них, по крайней мере, — сразу, как само собой разумеющееся, прибегли бы к уклонным маневрам. Им вовсе не хотелось, чтобы в их «семью» грубо вторгалась полиция, и в итоге агент почти наверняка оказался бы в полном информационном вакууме. Предполагалось, что в таких центрах бывшие наркоманы наконец-то обретают безопасность; по сути, реабилитационный персонал обычно напрямую гарантировал это при поступлении. С другой стороны, торговец, которого искал Арктур, был чистой воды ублюдком, и использование им реабилитационного центра в своих целях противоречило благим намерениям всех заинтересованных сторон. Таким образом, Арктур не видел другого выхода ни для себя, ни для мистера Ф., который с самого начала прикрепил его к Спейду Виксу. Вике тогда на неопределенное время сделался главным подопечным Арктура — без существенного результата. И вот теперь, уже целых десять дней, его нигде не найти.

Приметив предельно разборчивый указатель, Арктур припарковался на небольшой стоянке, которую этот конкретный филиал «Нового Пути» делил с булочной, и нетвердыми шагами направился по песчаной дорожке к передней двери. Вид он напустил на себя жалкий, а руки сунул в карманы.

Хорошо хоть отдел не поставил Арктуру в вину то, что он упустил Спейда Викса. По официальной версии такой поворот дела только лишний раз подтверждал то, какой хитрой бестией был этот Вике. Формально Вике был скорее курьером, чем торговцем: через нерегулярные промежутки времени он привозил партии жестких наркотиков из Мексики куда-то в окрестности Лос-Анджелеса, где его встречали покупатели и производили дележку. Метод переправки партии через границу был весьма хитроумен: на одном из перекрестков Вике липкой лентой приклеивал пачку к днищу какой-нибудь цивильной машины, остановившейся впереди, а затем, уже на территории Соединенных Штатов, при первой удобной возможности пристреливал лоха. Если пограничный патруль Соединенных Штатов обнаруживал на днище цивильной машины наркотики, винтили, естественно, цивила, а не Викса. Хранение в штате Калифорния считалось достаточным доказательством для возбуждения судебного дела. Мало радости для цивила, его жены и детишек.

Лучше любого другого тайного агента в Оранжевом округе Арктур мог узнать Викса по внешнему виду: жирного чернявого пижона на четвертом десятке, с уникальной — неспешной и элегантной — манерой говорить, будто усвоенной в какой-то липовой английской школе. На самом же деле Вике вышел из трущоб Лос-Анджелеса и не то что английской, а вообще никакой школы не кончал. А своей дикции, скорее всего, выучился при помощи учебной кассеты, украденной из какой-нибудь университетской библиотеки.

Одеваться Вике любил неброско, но шикарно — словно он врач или адвокат. Частенько он брал с собой дипломат крокодиловой кожи и нацеплял на нос очки в роговой оправе. Как правило, Вике был вооружен дробовиком, который он доукомплектовал пистолетной рукояткой, изготовленной по спецзаказу в Италии, очень классной и стильной. Впрочем, в «Новом Пути» вся его чешуя была счищена — там его должны были одеть, как и всех прочих, в первую попавшуюся, полученную в виде пожертвования одежду, а дипломат крокодиловой кожи засунуть подальше в платяной шкаф.

Открыв солидную деревянную дверь, Арктур вошел в дом.

Мрачный коридор, слева комната отдыха, где несколько парней читали книжки. В дальнем конце — столик для пинг-понга, еще дальше — дверь на кухню. Лозунги на стенах — некоторые сделаны от руки, некоторые по трафарету. «ЕДИНСТВЕННЫЙ РЕАЛЬНЫЙ ОБЛОМ — ЭТО ОБЛАМЫВАТЬ БЛИЖНИХ» и тому подобное. Мало шуму, мало движения. «Новый Путь» занимал своих жильцов в различном розничном бизнесе — большинство как парней, так и девушек сейчас наверняка трудились в парикмахерских, на бензоколонках, в мастерских по изготовлению шариковых авторучек. Арктур с усталым видом прислонился к стене.

— Слушаю вас? — Появилась прелестная девушка в синей мини-юбке и футболке с надписью НОВЫЙ ПУТЬ от соска до соска.

Хриплым, измученным голосом Арктур произнес:

— Я… я совсем выпал. Больше ничего не вяжется. Можно мне сесть?

— Конечно. — Девушка поманила к себе двух непримечательных на вид парней с бесстрастными физиономиями. — Помогите ему сесть и дайте кофе.

Тоска зеленая подумал Арктур, позволяя двум типам отвести себя под руки и усадить на мягкую потрепанную кушетку. Вокруг он видел унылые стены, покрытые унылой, полученной в виде пожертвования, низкосортной краской. Впрочем, эти центры и существовали в основном за счет благотворительности, испытывая трудности с финансированием.

— Спасибо, — дребезжащим голосом прохрипел Арктур, словно его переполнило облегчение от того, что он наконец здесь и сидит. — Ф-фу, — выдохнул он, пытаясь пригладить волосы, а затем делая вид, будто ничего не выходит.

Нависая над ним, девушка твердым голосом произнесла:

— Вы, мистер, черт знает, на что похожи.

— Ага, — удивительно бодрым тоном согласились двое парней. — Натурально. Ты что, приятель, в собственном говне вывалялся?

Арктур вздрогнул.

— Кто ты такой? — потребовал ответа один из парней.

— И так видно, кто он такой, — отозвался другой. — Блядское отребье из мусорного бака. Вон, смотри. — Он ткнул пальцем в волосы Арктура. — Вши. Оттого ты, дядя, и чешешься.

Девушка, сверх всякой меры невозмутимая и ни под каким соусом не дружелюбная, осведомилась:

— Итак, зачем вы, мистер, сюда явились?

Затем, подумал Арктур, что где-то здесь крупный наркокурьер заховался. Затем, что я из полиции. А вы, все трое, безмозглые мудаки. Но вместо этого он, как и ожидалось, раболепно забормотал:

— Вы тут сказали…

— Да, мистер, кофе вам сейчас принесут. — Девушка мотнула головой, и один из парней послушно зашагал на кухню.

Пауза. Потом девушка наклонилась и тронула его за колено.

— Вам чертовски скверно, да? — негромко спросила она.

Арктур смог только кивнуть.

— Вы испытываете стыд и отвращение к той твари, в которую вы себя превратили, — продолжила она.

— Ага, — согласился он.

— К тому ходячему говну, которое вы из себя сделали. Выгребной яме. День за днем втыкая себе в жопу занозу, вводя в свое тело…

— Я больше так не мог, — сказал Арктур. — Это место — моя единственная надежда. Больше мне ничего в голову не пришло. У меня был друг, который сюда пошел. По крайней мере, сказал, что собирается. Чернявый такой лет тридцати с чем-то, образованный, очень вежливый…

— С семьей вы встретитесь позже, — перебила девушка. — Если мы вас возьмем. Понимаете, вы должны удовлетворять нашим требованиям. И первое — искреннее желание.

— У меня оно есть, — подтвердил Арктур. — Самое искреннее желание.

— Вам должно быть совсем скверно, чтобы мы вас сюда взяли.

— Мне совсем скверно.

— До чего дошла привычка? До какой дозы?

— Тридцать грамм в сутки, — ответил Арктур.

— Чистого?

— Да. — Он кивнул. — Я держу эту дрянь в сахарнице на столе.

— Очень круто придется. Всю ночь будешь подушку глодать, а когда проснешься, кругом будут перья. Будут судороги и пена изо рта. И гадить будешь под себя, как больные животные. Готов ты к такому? Ведь мы здесь ничего тебе не дадим.

— Ничего-ничего, — пробормотал он. Выходил полный облом, и Арктур чувствовал беспокойство и раздражение. — Мой кореш, — снова отважился он, — тот чернявый парнишка. Как он тут — справился? Очень надеюсь, что его по дороге не замели — он был в таком ауте, что едва машину вел. Он думал…

— В «Новом Пути» нет отношений один на один, — перебила девушка. — Тебе следует это усвоить.

— Хорошо, но как он тут справился? — спросил Арктур, уже понимая, что даром теряет время. Черт, подумал он, а тут достача еще почище ментовской. И эта телка мне ни хрена не скажет. Такая у них политика. Как об стенку горох. Когда попадаешь в одно из таких мест, считай, что ты мертв для мира. Спейд Вике может сейчас сидеть за перегородкой, слушать и живот надрывать. Или его тут может не быть. Или что-то среднее. Тут даже с ордером делать нечего, понял Арктур. Местный персонал хорошо умел тормозить и тянуть резину, пока тот жилец, которого здесь разыскивала полиция, не выскакивал в заднюю дверь или в печной трубе не закупоривался. Ведь в конце концов местный персонал тоже состоял из бывших наркозависимых. А идея о шмоне в реабилитационном центре никого в правоохранительных органах не привлекала — попробуй потом возмущенную общественность утихомирь.

Пора плюнуть на Спейда Викса, решил Арктур, и сматываться. Ничего удивительного, что меня раньше сюда не посылали — народ здесь не очень любезен. Итак, подумал он затем, насколько я понимаю, своего главного задания я лишился. Спейда Викса больше не существует.

Так и отрапортую мистеру Ф., сказал себе Арктур, а потом дождусь нового задания. Все, к черту. Он твердо встал на ноги и сказал:

— Я сваливаю.

Двое парней уже успели вернуться — один с кофейником, другой с книжками — очевидно, типа инструкций.

— Что, приссал? — с надменным презрением спросила девушка. — Пороху не хватает? Никак слезть с дерьма не решишься? Хочешь отсюда на брюхе выползти? — Все трое злобно сверкали на него глазами.

— Я как-нибудь потом, — буркнул Арктур, направляясь к передней двери.

— Торчок злоебучий, — бросила ему в спину девушка. — Ни мужества, ни мозгов — вообще ни хрена. Ладно, ползи — решение за тобой. Ну, порыл отсюда.

— Я еще вернусь, — обозлился Арктур. Все здесь с самого начала его подавляло, а теперь, когда он уходил, давление еще усилилось.

— Обратно мы можем тебя и не взять, слякоть, — сказал один из парней.

— На коленках будешь ползать, — подхватил другой. — Долго и упорно клянчить. А мы тебя все равно можем не взять.

— Вообще-то мы уже сейчас тебя не берем, — подвела итог девушка.

У двери Арктур помедлил и повернулся к своим обвинителям. Ему хотелось что-то сказать, но, хоть убей, ничего в голову не приходило. Они ему совсем мозги запудрили. Голова просто не работала. Ни мыслей, ни отклика, ни ответа — пусть даже самого вшивого и убогого. Странно, в недоумении подумал Арктур.

И направился к стоянке.

Насколько я понимаю, снова подумал он, Спейд Вике исчез навсегда. А в это милое местечко я больше не ходок.

Пора просить новое задание. Следить за кем-то другим.

Они круче нас, подумал Арктур, забираясь в машину.

Глава четвертая

Изнутри своего шифрокостюма смутное пятно, подписавшееся как Фред, смотрело в упор на другое смутное пятно, представлявшееся как Хэнк.

— Так-так, тут Донна, тут Чарльз Фрек, тут… ну-ка, посмотрим. — Монотонно-металлический голос Хэнка на мгновение отключился. — Все верно, ты и Джима Барриса охватил. — Хэнк сделал у себя в блокноте пометку. — А Спейд Вике, ты считаешь, скорее всего умер или скрылся из района.

— Или прячется и пассивен, — уточнил Фред.

— Ты не слышал от кого-нибудь такое имя — Эрл или Арт де Винтер?

— Нет.

— Как насчет женщины по имени Молли? Крупного телосложения?

— Нет.

— А парочки братьев, лет около двадцати, фамилия типа Хэтфилд? Возможно, полукилограммовыми пакетами героина торгуют.

— Полукилограммовыми пакетами? По полкило героина?

— Именно.

— Нет, — помотал головой Фред. — Но я запомню.

— Теперь швед, рослый, фамилия типично шведская. Отбывал срок, склонность к черному юмору. Высокий, но худощавый, носит с собой много наличных — вероятно, после дележки партии в начале месяца.

— Понаблюдаю, — сказал Фред. — Надо же, полкило. — Он покачал головой — точнее, смутное пятно заколебалось.

Хэнк копался в своих голографических карточках.

— Так, этот в тюрьме. — Он бросил взгляд на карточку, затем прочел надпись на обороте. — Нет, мертв — сбросили с лестницы. — Он копался дальше. Время шло. — Как думаешь, Джора собой не приторговывает?

— Сомневаюсь. — Джоре Каджас было всего пятнадцать. Уже подсаженная на инъекции Вещества С, она жила в трущобной комнатушке в Бреа, хоть как-то обогревать которую можно было только при помощи кипятильника. Единственным источником дохода Джоре служила заслуженная ею стипендия штата Калифорния. Впрочем, насколько знал Фред занятий она уже шесть месяцев как не посещала.

— Когда начнет, дай мне знать. Тогда мы сможем заняться родителями.

— Ладно, — кивнул Фред.

— Эти соплячки быстро идут под гору. Недавно одна тут была — лет на пятьдесят выглядела. Волосы седые, растрепанные, зубов не хватает, глаза запавшие, руки как спички… Мы спросили, сколько ей лет, а она и говорит: «Девятнадцать». Мы дважды перепроверили. «Знаешь, на сколько ты выглядишь? — спросила у нее одна из женщин. — Вот зеркало, посмотрись». Та посмотрелась. И зарыдала. Я спросил, сколько она уже на игле.

— Год — предположил Фред.

— Четыре месяца.

— Уличный товар нынче совсем паршивый, — заметил Фред стараясь не представлять себе девятнадцатилетнюю девушку с выпадающими седыми волосами. — Раньше такого мусора никогда не подмешивали.

— Знаешь, как ее подсадили? Ее братья, оба торговцы зашли как-то ночью к ней в спальню, прижали и вмазали, а потом еще и оттрахали. Оба. Наверное, хотели в нее новую жизнь вдохнуть. С тех пор она четыре месяца торчала на углу, прежде чем мы ее сюда притащили.

— И где сейчас брательники? — Арктур подумал, что мог бы с ними столкнуться.

— Тянут шестимесячный срок за хранение. Девушка теперь еще и с триппером, причем сама этого не поняла. Так что триппер пошел глубоко внутрь, как это обычно бывает. Ее братья решили, что это будет прикольно.

— Какие милые ребятишки, — сказал Фред.

— Скажу тебе одну вещь, которая точно тебя достанет. Слышал ты про трех младенцев в Ферфилдской больнице, которым нужно каждый день колоть героин, потому что они слишком малы, чтобы перенести абстиненцию? Сестра попыталась было…

— Меня уже достало, — механически-монотонным голосом произнес Фред. — Спасибо, достаточно.

— Когда подумаешь, — продолжал Хэнк, — что новорожденные младенцы уже подсажены на героин из-за того, что…

— Спасибо, — повторило смутное пятно по имени Фред.

— Как думаешь, что полагается матери, которая время от времени дает новорожденному младенцу вмазку героина, чтобы его успокоить? Чтобы не ревел? Сутки на окружной ферме?

— Типа того, — без выражения отозвался Фред. — Возможно, все выходные, как для алкашей. Порой я хотел бы знать, как сойти с ума. А то забыл.

— Да, это утраченное искусство, — заметил Хэнк. — Быть может, по нему есть настольное руководство.

— Был такой фильм 1970 года, — сказал Фред. — «Французская связь» назывался. Про пару героиновых торчков. Как-то раз они вмазались, и у одного совсем крыша слетела. Он принялся вмазывать всех подряд — включая своих начальников. Ему уже все по фигу было.

— Тогда, наверное, к лучшему, что ты не знаешь, кто я такой, — решил Хэнк. — Ты только случайно мог бы меня вмазать.

— В конечном счете, — пробормотал Фред, — кто-то все равно всех нас достанет.

— И это будет облегчением. Ощутимым облегчением. — Просматривая дальше свою стопку карточек, Хэнк сказал: — Джерри Фабин. Что ж, его списываем. Клиника нейроафазии. Ребята дальше по коридору говорят, Джерри Фабин по дороге в клинику сообщил сопровождавшим его сотрудникам, что за ним днем и ночью катался на тележке безногий контрактник, всего в метр ростом. Но он никогда никому не говорил, потому что все бы мигом приссали и подняли бучу. Тогда у него совсем не осталось бы друзей, и даже поговорить было бы не с кем.

— Ага, — стоически отозвался Фред. — Фабин свое получил. Я смотрел в клинике его ЭЭГ. Про него можно забыть.

Всякий раз, сидя напротив Хэнка и отчитываясь, Фред испытывал внутри себя определенную глубокую перемену. Замечал он эту перемену, как правило, только впоследствии, а непосредственно в это время чувствовал необходимость проявить сдержанное отношение стороннего наблюдателя. В течение отчета никто и ничто серьезного эмоционального значения для него не имело.

Поначалу он считал, что все дело в шифрокостюмах, которые они с Хэнком напяливали; физически они никак не могли друг друга ощущать. Позднее он предположил, что костюмы никакой существенной разницы не вносят, а суть заключается в самой ситуации. Хэнк, по причинам профессионального характера, намеренно снижал уровень обычной теплоты, обычного общего возбуждения-ни гнев, ни любовь, ни любые другие сильные эмоции ничего хорошего бы никому из них не принесли. Зачем нужна была интенсивная естественная увлеченность ситуацией, когда они обсуждали преступления — серьезные преступления, совершенные близкими Фреду людьми, а порой, как в случае Лакмана и Донны, не только близкими, но и дорогими? Фреду приходилось себя нейтрализовывать; им обоим приходилось это делать, но ему в большей мере, чем Хэнку. Они становились нейтральными — говорили в нейтральном тоне, выглядели нейтрально. Со временем это стало несложно делать — даже без предварительной подготовки.

Но впоследствии все чувства просачивались назад.

Возмущение по поводу многих увиденных им событий, даже ужас. В ретроспективе — шок. Чудовищные, всепоглощающие демонстрации, причем без предварительного просмотра. Со слишком громким и гулким звуком в голове.

Но пока Фред сидел за столом напротив Хэнка, он ничего такого не переживал. Теоретически он мог в совершенно бесстрастной манере описать любое увиденное событие. Или выслушать все что угодно, от Хэнка.

К примеру, Фред мог бы небрежно заметить: «Донна загибается от гепатита и при помощи своей иглы старается прихватить с собой как можно больше друзей. Лучше всего будет глушить ее рукояткой пистолета, пока совсем копыта не откинет». Мог говорить так про свою любимую девушку — если, конечно, он сам это наблюдал или знал наверняка. Или: «Донна вторые сутки страдает от общего сужения сосудов из-за дрянного аналога ЛСД. Половина кровеносных сосудов в ее мозгу уже закупорилась». Или: «Донна мертва». Хэнк отметил бы это у себя в блокноте и.

возможно, спросил бы: «Кто продал ей товар и где его сварганили?» Или: «Где состоятся похороны? Надо будет переписать все номера машин и фамилии». И они без всяких эмоций это бы обсудили.

Таков был Фред. Но несколько позже Фред оборачивался Бобом Арктуром — где-нибудь на тротуаре между «Пицца-Хатом» и бензозаправкой «Арко» (отныне и всегда доллар два цента за галлон) — и жуткие краски неизбежно просачивались в душу, нравилось ему это или нет.

Это меняло Боба Арктура, в то время как Фред был сущей экономией страстей. Впрочем, пожарные, врачи и члены похоронной команды испытывали в своей работе сходные переживания. Никто из них не мог каждые несколько секунд вскакивать и что-нибудь эдакое восклицать; сперва они должны были измотаться сами, а затем измотать всех остальных — и как специалисты на работе, и просто как люди. У человека неизбежно оказывалась такая масса энергии.

Хэнк не навязывал Фреду этого бесстрастия; он лишь позволял ему таким быть. Ради его же собственного блага. И Фред очень это ценил.

— А что насчет Арктура? — спросил Хэнк.

В добавление ко всем остальным, пребывая в шифрокостюме, Фред обычно докладывал и о себе. Если бы он этого не делал, его начальник — а через него и весь правоохранительный аппарат — очень скоро бы дознался, кто такой Фред в шифрокостюме или без. Осведомители «Агентства В. С.» в свою очередь доложили бы кому следует — и очень скоро Боб Арктур, курящий дурь и глотающий колеса вместе с другими торчками в собственной гостиной, тоже обнаружил бы, что за ним на тележке катается метровый контрактник. Причем, в отличие от Джерри Фабина, он бы не галлюцинировал.

— Арктур ничем таким не занимается, — сообщил Фред, как он всегда это делал. — Работает в своем неведомом «Центре гашения», глотает в течение суток несколько таблеток смерти в пополаме с винтом и…

— Не уверен. — Хэнк вертел в руках листок бумаги. — У нас здесь намек от осведомителя, чья информация обычно подтверждается, что Арктура финансируют откуда-то сверху — помимо того, что ему платит «Главный центр гашения». Мы, кстати, позвонили туда и выяснили, каков его чистый заработок. Очень не густо. Тогда мы поинтересовались, почему так, и там сказали, что у него всю неделю неполная занятость.

— Туфта, — мрачно прокомментировал Арктур, прекрасно понимая, что «финансирование сверху» обеспечивала ему как раз работа на органы. Еженедельно он получал это «финансирование» мелкими купюрами через машину, замаскированную под автомат с «доктором пеппером» в одном мексиканском баре-ресторане в Плацентии. Порой, особенно когда случался крупный героиновый перехват, сумма оказывалась весьма значительной.

Хэнк задумчиво продолжал:

— Согласно этому осведомителю, Арктур загадочным образом приходит и уходит, особенно под вечер. Приехав домой, он ест, а потом на основании почти очевидных отговорок снова исчезает. Порой очень скоро. Но никогда не исчезает надолго. — Хэнк поднял взгляд на Фреда, точнее, зашевелился шифрокостюм. — Ты что-нибудь такое наблюдал? Можешь подтвердить? К чему это может сводиться?

— Скорее всего, к Донне, его девушке, — ответил Фред.

— Гм. «Скорее всего». Тебе положено знать.

— Да к Донне, к Донне. Он там днем и ночью ее трахает. — Тут ему вдруг стало очень неловко. — Но я проверю и дам знать. А кто этот осведомитель? Возможно, это просто месть Арктуру.

— Черт возьми, мы не знаем. Телефонный звонок. Отпечатка не сделать — он использует какую-то допотопную электронную сетку. — Хэнк усмехнулся, металлический смешок прозвучал очень странно. — Но эта сетка сработала. Ее хватило.

— Будь я проклят, — возмутился Фред, — если это не выжженный кислотник Джим Баррис! Наверняка этот шизофреник просто срывает зло на Арктуре. Баррис заканчивал на военной службе бесконечные курсы ремонта электроники, плюс еще практику техобслуживания тяжелого оборудования. Как осведомителю я бы ему и секунды не уделил.

— Мы не уверены, что это именно Баррис, — сказал Хэнк. — Да и в любом случае Баррис может оказаться чем-то большим, чем просто «выжженным кислотником». Мы поручили нескольким людям этим заняться. Для тебя там, по-моему, ничего интересного — по крайней мере, на сегодня.

— Так или иначе, это кто-то из друзей Арктура, — заключил Фред.

— Да, местью тут, без сомнения, попахивает. Эти торчки трезвонят друг на друга всякий раз, как задницу поцарапают. А по сути дела, он, похоже, близко знает Арктура.

— Приятный парнишка, — с горечью произнес Фред.

— Ну, так мы хоть что-то выяснили, — заметил Хэнк. — Да и чем это отличается от того, что делаешь ты?

— Я это делаю не со зла, — сказал Фред.

— А почему ты вообще это делаешь?

— Будь я проклят, если знаю, — после некоторой паузы ответил Фред.

— Викса ты потерял. Пожалуй, пока что я дам тебе задание наблюдать главным образом за Бобом Арктуром Есть у него среднее имя? Он пользуется инициалом…

Фред издал сдавленный механический шум.

— Почему за Арктуром?

— Тайное финансирование, тайная занятость, наживает себе врагов. Так какое у Арктура среднее имя? — Ручка Хэнка застыла в воздухе. Он терпеливо ждал.

— Постлефтвейт.

— Как это пишется?

— Без понятия.

— Постлефтвейт, — повторил Хэнк, записывая несколько букв. — Это что за национальность такая?

— Валлиец, — кратко ответил Фред. Он едва видел сидящего перед ним Хэнка — глаза туманились, и все остальные органы чувств тоже.

— Это тот народ, что воспевает героев Харлеха? А что такое «Харлех»? Какой-нибудь город?

— Харлех — это где в 1468 году держалась героическая оборона от йоркистов… — Фред осекся. Блин, подумал он. Кошмар какой-то, не иначе.

— Погоди, я хочу записать, — говорил Хэнк, старательно корябая ручкой.

— Значит ли это, — спросил Фред, — что вы поставите жучки в дом и в машину Арктура?

— Да, причем с новой голографической системой; так лучше, и мы скорее узнаем все необходимое. Полагаю, тебе понадобится хранение и вывод данных. — Хэнк и это отметил.

— Возьму, что смогу, — пробормотал Фред, чувствуя, что совсем выпадает от таких веселых новостей. Скорей бы этот доклад закончился, подумал он. И глотнуть бы пару колес…

Сидевшее напротив смутное пятно все строчило и строчило, вписывая в ордер инвентарные номера всей высокотехнологичной аппаратуры, которая скоро, по получении добра от высокого начальства, окажется в распоряжении Фреда, — будет вести наисовременнейший мониторинг в его собственном доме, за ним же самим и следить.

* * *

Уже битый час Баррис пытался сварганить глушитель из обычных подручных материалов стоимостью не более одиннадцати центов. При помощи алюминиевой фольги и куска пенорезины ему это почти удалось.

В вечерней темноте на заднем дворике у дома Боба Арктура, среди буйно разросшихся сорняков и груд мусора, Баррис готовился выпалить из своего пистолета с надетым на него самодельным глушителем.

— Соседи услышат, — забеспокоился Чарльз Фрек. Он повсюду видел горящие окна — многие наверняка смотрели телевизор или забивали косяки.

— Здесь звонят, только когда кого-нибудь точно угрохают, — отозвался Лакман, пристроившись где-то вне поля зрения, но внимательно за всем наблюдая.

— В наш век, — мрачно произнес Баррис, — в том дегенеративном обществе, в котором нам приходится жить, при столь всеобщей развращенности, каждый достойный человек постоянно нуждается в пистолете. — Прищурившись, он выпалил из своего пистолета с самодельным глушителем. Чудовищный грохот на время оглушил всех троих. В дальних дворах залаяли собаки.

Улыбаясь, Баррис принялся разматывать фольгу с куска пенорезины. Похоже, он был страшно доволен.

— Н-да, вот это точно глушитель, — сказал Чарльз Фрек все еще держась за уши и прикидывая, когда заявится полиция. Целая череда машин.

— Вышло так, — объяснил Баррис, показывая ему и Лакману черные дырки, прожженные в пенорезине, — что он усилил звук вместо того, чтобы его приглушить. Но я сделал почти то, что требовалось. По крайней мере в принципе.

— А сколько стоит такой пистолет? — поинтересовался Чарльз Фрек. У него никогда не было пистолета. Несколько раз он заводил себе нож, но его все время тырили. Однажды нож сперла телка, пока Чарльз Фрек в ванной мылся.

— Немного, — ответил Баррис. — Б/у — около тридцати долларов. А этот как раз б/у. — Он протянул пистолет Чарльзу Фреку, но тот опасливо попятился. — Я тебе его продам, — пообещал Баррис. — Тебе непременно нужен пистолет. Чтобы обороняться от всех, кто станет тебе вредить.

— Таких слишком много, — с иронической ухмылкой заметил Лакман. — На днях я видел в «Лос-Анджелес Тайме» объявление. Там говорилось, что каждому, кто навредит Фреку особенно успешно, бесплатный радиоприемник дадут.

— Могу поменяться с тобой на тахометр Борга-Вагнера, — предложил Чарльз Фрек.

— Который ты стырил из гаража у соседа напротив? — спросил Лакман.

— Ну, тот парень тоже наверняка его стырил, — стал оправдываться Чарльз Фрек. По его несокрушимому убеждению, все, что хоть чего-нибудь стоило, первоначально так или иначе тырилось; это просто указывало на то, что данная вещь имеет стоимость. — По сути дела, — продолжил он, — этот сосед напротив не первый его стырил. Он уже минимум раз пятнадцать из рук в руки переходил. То есть это натурально крутой тахометр.

— Почем ты знаешь, что он его стырил? — поинтересовался у него Лакман.

— Блин, приятель, у него там в гараже восемь тахометров, и у всех обрезанные провода болтаются. То есть откуда они еще могли взяться? Какой мудак пойдет покупать себе сразу восемь тахометров?

— А я думал, ты цефаскопом занимаешься, — обратился Лакман к Баррису. — Ты что, уже закончил?

— Не могу же я днем и ночью с ним работать, — парировал Баррис. — Это слишком большой прибор. Мне нужен перерыв. — Хитрым складным ножиком он отрезал еще кусок пенорезины. — Вот этот будет абсолютно беззвучным.

— А Боб думает, ты с цефаскопом работаешь, — сказал Лакман. — Лежит там на кровати у себя в спальне и воображает, как ты его прибор чинишь. А ты тут из своего паршивого пистолета палишь. Разве ты не согласился с Бобом, что задолженная тобой квартплата должна компенсироваться твоей…

— Подобно хорошему пиву, — провозгласил Баррис, — сложная, кропотливая реконструкция поврежденного электронного блока…

— Ладно, давай пали из своего охрененного одиннадцатицентового глушителя, — перебил Лакман и рыгнул.

* * *

Вот я и огреб, подумал Роберт Арктур.

Он лежал на спине в мутном свете спальни, мрачно уставившись в пустоту. Рядом, под подушкой, лежал его специальный полицейский револьвер; при грохоте барри-совской пушки 22-го калибра, выпалившей в заднем дворике, Арктур машинально достал револьвер из-под подушки и положил поближе к правой руке. Мера предосторожности — против любой отдельной угрозы и всех сразу; сознательно он об этом даже не подумал.

Впрочем, его револьвер 32-го калибра мало чем мог помочь Арктуру против методов столь нечестных, как наглая порча его самого ценного и дорогостоящего имущества. Добравшись до дома после доклада Хэнку, он сразу же проверил всю остальную технику и нашел ее в порядке. Особенно машину — в подобных случаях всегда первым долгом машину. Что бы ни происходило и с чем бы это ни было связано, все это казалось крайне трусливым и подлым. Какой-то бесчестный и малодушный урод таился на периферии жизни, предпринимая в отношении Арктура косвенные выпады со скрытой, безопасной позиции. Даже не человек, а скорее что-то вроде ходячего, незримого воплощения их образа жизни.

А ведь было время, когда Арктур не держал под подушкой револьвера. Когда один псих в заднем дворике не палил черт знает зачем из своей пушки, когда другой псих — или, может статься, тот же самый — не переносил отпечаток коротухи в собственных паленых мозгах на немыслимо дорогой и ценный цефаскоп, который все обитатели дома плюс все их друзья любили и на который нарадоваться не могли. В прежние времена Боб Арктур вел свои дела совсем по-другому: была у него жена, очень похожая на всех прочих жен, две маленькие дочки, устойчивое домашнее хозяйство, которое ежедневно подметалось, мылось и освобождалось от мусора, мертвые газеты, которые даже не открывали, а только переносили от передней дорожки к мусорному баку — порой впрочем, успевая за это время что-нибудь прочитать. Но в один прекрасный день, вынимая из-под раковины электрическую машинку для приготовления «воздушной кукурузы», Арктур треснулся головой об угол кухонного шкафа. Резкая боль и порез на скальпе, столь нежданные и незаслуженные, невесть по какой причине сорвали всю паутину. До Арктура мигом дошло, что как раз к кухонному шкафу он никакой ненависти не испытывает. Ненавидел он только свою жену, двух дочерей, весь дом в целом, задний дворик с мотокосилкой, гараж, систему радиационного подогрева, передний дворик, ограду — короче, все это злоебучее место и каждого в нем живущего. Арктур решил развестись и свалить куда подальше. Очень скоро он так и сделал. И постепенно вписался в новую, мрачную жизнь, лишенную всего вышеперечисленного.

Наверное, Арктур должен был сожалеть о своем решении. Но он не сожалел. Та жизнь была лишена волнений, лишена приключений. Она была слишком безопасна. Все элементы, все ее составляющие всегда оказывались прямо перед глазами, и ничего нового даже нельзя было ожидать. Та жизнь, как однажды ему представилось, походила на утлую пластиковую лодчонку, отправившуюся в чуть ли не вечное безмятежное плавание, в самом конце которого ей все-таки предстояло утонуть, что стало бы для всех тайным облегчением.

Но в том мрачном мире, где Арктур жил теперь, на него постоянно обрушивались вещи омерзительные, вещи удивительные, а порой, очень редко, и вещи волшебные; ни на что нельзя было рассчитывать заранее. Как в случае с умышленной и злонамеренной порчей цефалохромоскопа фирмы «Альтек», вокруг которого Арктур строил приятную часть своего графика — тот фрагмент дня, когда все расслаблялись и оттягивались. С разумной точки зрения, для неведомого вредителя его поступок не имел смысла. Но не столь уж многие из этих длинных вечерних теней были и впрямь разумны, по крайней мере, в строгом понимании. Загадочный акт мог быть совершен кем угодно и по какой угодно причине. Любым человеком, которого Арктур знал или даже просто когда-то встречал. Любым из восьми дюжин фантастических придурков, разнокалиберных уродов, выжженных торчков, психотических параноиков с затаенным на него галлюцинаторным злом, который, однако, действовал в реальности, а не в фантазии. По сути, это даже мог быть кто-то, кого Арктур никогда не встречал, — кто-то, случайно выбравший его из телефонного справочника.

Или ближайший друг.

Возможно, подумал Арктур, Джерри Фабин — прежде чем его увезли. Ведь это была совершенно выжженная, отравленная скорлупа. Плюс мириады тлей. Надо же, обвинял Донну — да, собственно, всех девушек, — что они, дескать, его «заразили». Пидорас. Впрочем, подумал он, если бы Джерри вознамерился кого-то достать, он достал бы Донну, а не меня. И потом, я сильно сомневаюсь, что Джерри врубился бы, как снять с блока нижнюю панель. Попытаться он, понятное дело, мог, но как пить дать до сих пор бы там и торчал, отвинчивая и завинчивая один и тот же болтик. Или попробовал бы отбить панель молотком. Кроме того, если бы этим занялся Джерри Фабин, блок наверняка оказался бы полон сикарашьих яиц, которые бы живо его отпугнули. Арктур мысленно ухмыльнулся.

Мудак несчастный, подумал он, и мысленная ухмылка испарилась. Бедный сукин сын. Однажды в его мозг были занесены следовые количества комплексов тяжелых металлов — так все и получилось. Еще один в длинной череде, сумеречный организм среди многих ему подобных — среди едва ли не бесконечного числа овощей с поврежденными мозгами. Биологическая жизнь продолжается, подумал Арктур. Но душа, разум — все остальное мертво. Рефлекторный механизм. Вроде какого-нибудь насекомого — тли, к примеру. Машина, обреченная снова и снова следовать одним и тем же шаблонам, вернее, одному-единственному. Неважно, подходит он к ситуации или нет.

Интересно, каким Джерри был раньше, размышлял Арктур. Сам он не так уж давно его знал. Чарльз Фрек утверждал, что в свое время Джерри функционировал очень даже прилично. Чтобы в это поверить, подумал Арктур, мне нужно было самому его таким видеть.

Пожалуй, мне следовало сообщить Хэнку о порче моего цефаскопа, подумал он затем. Они быстро бы разобрались, в чем тут соль. Хотя чем они реально мне помогут? Это просто риск, на который ты идешь, решив заняться такой работой.

Она того не стоит, эта работа, подумал Арктур. На всей этой вшивой планете просто нет таких денег. Да и в любом случае дело не в деньгах. «А почему ты вообще это делаешь?» — спросил тогда Хэнк. Что любой человек, выполняющий любую работу, знает о своих подлинных мотивах? Итак, мотивы. Возможно, скука — желание хоть чем-то заняться. Тайная враждебность ко всем окружающим — ко всем друзьям, даже к девушкам. Или жуткий глубинный мотив: потребность наблюдать, как человек, которого ты до глубины души любил, с которым был по-настоящему близок, которого обнимал, целовал, с которым спал, о котором заботился, которого поддерживал и больше всех обожал, — потребность увидеть, как это теплое живое существо выгорает изнутри, выжигается от самого сердца. Пока не начинает щелкать и стрекотать как насекомое, снова и снова повторяя одну и ту же фразу. Магнитофонная запись. Пленка, склеенная в петлю.

«…Я знаю, мне бы только еще дозняк…»

Я останусь жить, подумал Арктур. И буду, подобно Джерри Фабину, это повторять, когда три четверти мозга уже превратится в гриб.

«…Я знаю, мне бы только еще дозняк, и мозги встанут на место».

Туг ему было видение: мозг Джерри Фабина как раскуроченная электропроводка цефалохромоскопа — провода обрезаны, закорочены, завязаны узлами, детали перегружены и бесполезны, скачки на линии, дым и вонища А кто-то сидит там с вольтметром, прослеживает схему и бормочет: «Вот черт, сколько резисторов и конденсаторов надо менять» — и так далее. В конце концов из Джерри Фабина выходит только фоновое гудение. И все сдаются.

А в гостиной Боба Арктура его тысячедолларовый, первоклассный цефаскоп работы фирмы «Альтек», предположительно отремонтированный, отбрасывает на стену световое пятнышко с тускло-серой строчкой:

Я ЗНАЮ, МНЕ БЫ ТОЛЬКО ЕЩЕ ДОЗНЯК…

После этого не подлежащий дальнейшему ремонту цефаскоп, а также не подлежащего дальнейшему ремонту Джерри Фабина выбросят на одну и ту же свалку.

Черт возьми, подумал Арктур. Кому нужен Джерри Фабин? Кроме, быть может, того Джерри Фабина, который некогда в качестве подарка своему другу вообразил схему и монтаж почти трехметровой системы консолей для квадротелевизора. Когда же у него поинтересовались, как он собирается перетащить такую массивную и тяжеленную систему, после того как она будет собрана, из гаража в дом своего друга, Джерри не моргнув глазом ответил: «Нет проблем, ребята. Я просто ее сложу — у меня уже и шарниры куплены. Понимаете, сложу всю эту ерундовину, суну ее в конверт и пошлю другу по почте».

По крайней мере, подумал Боб Арктур, теперь нам не придется отгонять от дома стремительную тлю — после того, как здесь побывал Джерри. Думая об этом, ему хотелось смеяться. Как-то раз они — в основном Лакман, у него это классно получалось, умно и смешно — придумали психиатрическую трактовку заворота Джерри на тлях. Все это, понятное дело, было связано с детством Джерри Фабина. Приходит, значит, как-то раз первоклассник Джерри Фабин с книжонками под мышкой домой, весело себе посвистывает, а там, в столовой, рядом с его мамашей сидит громадная тля, под метр двадцать ростом. Причем мамаша любовно на тлю глазеет.

— Это что? — интересуется маленький Джерри Фабин.

— А это твой старший брат, — отвечает ему мамаша, — с которым ты раньше никогда не встречался. Он пришел с нами жить. Мне он гораздо больше тебя нравится. Он столько всего умеет, чему ты никогда не научишься.

И с тех самых пор мать и отец Джерри Фабина снова и снова сравнивают его со старшим братом, тлей, причем всякий раз не в пользу Джерри. Естественно, у Джерри формируется все более и более выраженный комплекс неполноценности. После окончания школы старший брат получает стипендию в университете, а Джерри отправляется работать на бензозаправку. Закончив университет, старший брат, тля, становится то ли знаменитым врачом, то ли всемирно известным ученым, получает Нобелевскую премию, а Джерри по-прежнему катает колеса на бензозаправке, зарабатывая полтора доллара в час. Мать и отец не перестают ему про это напоминать. Они без конца долдонят:

— Ах, если б ты только мог стать как твой старший брат!

В конце концов Джерри сбегает из дома. Но подсознательно он по-прежнему считает, что тли имеют над ним превосходство. Поначалу Джерри мнит себя в безопасности, но затем начинает видеть тлей везде — в волосах, по всему дому, — ибо его комплекс неполноценности переродился в некое подобие сексуальной вины, а тли являются наказанием, которое он сам на себя налагает, и т. д. и т. п.

Теперь это уже не казалось забавным. Теперь, когда Джерри Фабина среди ночи сдали в дурку его собственные друзья. Да, они сами, все, кто был той ночью вместе с Джерри, решили это сделать. Ни отложить, ни совсем этого избежать было невозможно. Джерри той ночью свалил у передней двери все домашнее барахло, типа пятисот килограмм всевозможного хлама, включая кушетки, стулья, холодильник и телевизор, а потом сказал всем, что гигантская сверхразумная тля с другой планеты готовится ворваться в дом, чтобы его, Джерри, захватить в плен. Но даже если он справится с этой тлей, потом их приземлится еще больше. Эти внеземные тли, по словам Джерри, были пока что разумнее любого гомосапиенс и при необходимости могли проходить прямо сквозь стены, таким, в частности, образом обнаруживая свои подлинные тайные силы. Чтобы спасаться от них как можно дольше, требовалось заполнить дом парами синильной кислоты, что Джерри и готовился проделать. Как он готовился это проделать? Он уже герметично закупорил скотчем все окна и двери. Затем он намеревался открыть водопроводные краны на кухне и в ванной, затопляя дом. При этом Джерри утверждал, что бак водяного отопления в гараже полон синильной кислоты, а вовсе не воды. Он уже давно об этом знал и берег этот бак как последнее средство обороны. Все они, конечно, погибнут, зато не пустят сверхразумных тлей в дом.

Его друзья позвонили в полицию, и полиция, выломав переднюю дверь, поволокла Джерри Фабина в клинику нейроафазии. Последними словами Джерри были: «Притащите потом мои вещи, особенно мою новую куртку с бусинками на спине». Он только что купил эту куртку. Она страшно ему нравилась. Наверное, ему больше ничего не нравилось — все свои остальные вещи Джерри считал зараженными.

Нет, подумал Боб Арктур, теперь это забавным не кажется. Затем он стал размышлять, почему же тогда казалось. Наверное, все это произрастало из страха — жуткого страха, который все они испытывали несколько последних недель рядом с Джерри. Порой ночью, признался им Джерри, он рыскал по дому с дробовиком, чуя присутствие врага. Он готовился выстрелить первым — раньше, чем враг. Хотя они наверняка выстрелили бы одновременно.

Теперь, подумал Арктур, я тоже заполучил врага. Так или иначе, я встал на его тропу; увидел признаки его присутствия. Еще один выжженный калека на последней стадии — вроде Джерри. А когда тебя долбает последняя стадия этой параши, подумал он, долбает она не на шутку. Куда круче любой рекламы «форда» или «Дженерал Моторс» в прайм-тайм по телевизору.

Стук в дверь спальни.

Положив ладонь на рукоятку пистолета под подушкой, Боб Арктур произнес:

— Кто там?

Невнятное бормотание. Голос Барриса.

— Входи, — сказал Арктур. И потянулся включить прикроватную лампу.

Баррис вошел. Глаза его поблескивали.

— Еще не спишь?

— Меня сон разбудил, — сказал Арктур. — Религиозный сон. Сначала был жуткий раскат грома, а потом небеса вдруг разверзлись, явился Бог и страшным голосом на меня зарокотал. Что же за чертовщину Он нес? Ах, да. «Сержусь Я на тебя, сын мой», — сказал Он и нахмурился. Я весь затрясся, поднял взгляд и спросил: «Что же мне теперь делить, Господи?» А Он возьми да и скажи: «Ты опять забыл привинтить колпачок на тюбик с зубной пастой». И тут я понял, что это моя бывшая жена.

Усевшись, Баррис аккуратно положил ладони на колени, разгладил свои кожаные штаны, затем покачал головой и обратился лицом к Арктуру. Казалось, он в предельно хорошем настроении.

— Итак, — бодро начал он, — у меня есть исходная теоретическая гипотеза на предмет того, кто последовательно и злонамеренно раскурочил твой цефаскоп и может снова это проделать.

— Если ты хочешь сказать, что это Лакман…

— Послушай! — перебил Баррис, возбужденно покачиваясь взад-вперед. — К-как тебе, если я скажу, что уже несколько недель предчувствовал серьезный выход из строя какой-то домашней техники — в особенности дорогой и трудной для починки? Согласно моей теории, это неизбежно должно было случиться! Это подтверждает мою всеобъемлющую теорию!

Арктур внимательно его разглядывал.

Медленно осев назад, Баррис снова надел на себя спокойную, сияющую улыбку.

— Ты, — произнес он, тыкая пальцем.

— По-твоему, я это сделал, — проговорил Арктур. — Раскурочил свой собственный цефаскоп, который, кстати, даже не застрахован. — Гнев и отвращение переполняли его. И была уже поздняя ночь — ему требовалось поспать.

— Нет-нет, — стремительно забормотал Баррис, явно встревоженный. — Я хотел сказать, ты смотришь на того, кто это проделал. Изуродовал твой цефаскоп. Вот полностью то заявление, которое я намеревался сделать, но которое мне сделать не дали.

— Значит, ты это сделал? — Арктур с интересом уставился на Барриса, у которого аж глаза потемнели от какого-то смутного триумфа. — И зачем?

— Я хочу сказать, такова моя теория, что я это сделал, — сказал Баррис. — Очевидно, под гипнотическим внушением. И с блоком амнезии, чтобы я ничего не

вспомнил.

Потом, — буркнул Арктур, выключая прикроватную лампу. — Как-нибудь после.

Баррис встал, приходя в сильное возбуждение.

— Слушай, ты не понимаешь. В отношении техники и электроники у меня есть серьезные специальные навыки, у меня есть доступ к цефаскопу — я здесь живу. Чего я, однако, не могу просчитать, так это своего мотива.

— Мотив такой, что ты псих, — пробормотал Арктур.

— Возможно, меня наняли тайные силы, — растерянно произнес Баррис. — А какие у них могут быть мотивы? Возможно, чтобы заронить в нашей среде подозрительность, вызвать различные проблемы. Раздоры и раскол. Вынудить нас подкапываться друг под друга — всех нас, неуверенных в том, кому мы можем доверять, кто нам враг, а кто друг. И тому подобное.

— В таком случае они своей цели добились, — сказал Арктур.

— Но зачем им это понадобилось? — говорил Баррис, двигаясь к двери и назойливо хлопая в ладоши. — Столько проблем — раздобыть ключ от входной двери, снять нижнюю панель…

Я буду очень рад, подумал Боб Арктур, когда по всему дому расставят голосканеры. Снова коснувшись своего пистолета, он обрел некоторую уверенность, а затем задумался, не следует ли ему проверить, по-прежнему ли пистолет полон патронов. Но в таком случае, понял Арктур, Дальше я задумаюсь, не пропал ли боек, не высыпан ли из патронов весь порох и так далее — все дальше и дальше, одержимо и навязчиво, подобно мальчугану, считающему трещины в тротуаре, чтобы уменьшить страх. Малыш Бобби Арктур, возвращающийся домой из первого класса с книжонками под мышкой, испуганный лежащей впереди неизвестностью.

Потянувшись рукой вниз, он принялся шарить по остову кровати, пока не нащупал полоску скотча. Оторвав небольшой кусок, он отклеил оттуда две таблетки Вещества С в смеси с кваком. Баррис все еще оставался в комнате и внимательно наблюдал. Арктур швырнул таблетки в рот и проглотил без запивки, а потом со вздохом лег на спину.

— Исчезни, — рявкнул он на Барриса.

И уснул.

Глава пятая

Бобу Арктуру требовалось на какое-то время смыться из дома, чтобы там надлежащим образом (что означало: без малейших ошибок) смонтировали жучки. В том числе и на телефоне, хотя телефонная линия уже прослушивалась в другом месте. Обычная практика состояла в наблюдении за нужным домом, пока все жильцы оттуда не уходили, причем в манере, предполагавшей, что они не скоро вернутся. Органам порой приходилось ждать многие дни или даже несколько недель. В конце концов, если ничто другое не действовало, организовывался предлог: жильцов информировали, что к ним на весь день собираются нагрянуть дезинфекторы или еще какие-нибудь туфтовые работники и что всем нужно исчезнуть, к примеру, до шести вечера.

Но в данном случае никаких проблем не возникало. Подозреваемый Роберт Арктур сам охотно покидал дом да еще забирал с собой двух жильцов. Они отправлялись поискать цефалохромоскоп, которым могли бы временно пользоваться, пока Баррис снова не возьмется за работу. Всех троих видели отъезжающими в машине Арктура, с видом серьезным и целеустремленным. Затем, в удобном месте, каковым оказался телефон-автомат на бензозаправке, задействовав аудиосетку своего шифрокостюма, Фред позвонил куда полагается и доложил о том, что в доме Роберта Арктура весь день определенно никого не будет. Он подслушал, как трое жильцов договаривались о том, чтобы смотаться до Сан-Диего в поисках дешевого ворованного цефаскопа, который какой-нибудь обормот продал бы им баксов за пятьдесят. Цена заманчивая. Такая цена стоила длинной поездки и всего потраченного времени.

Это также давало органам возможность предпринять небольшой нелегальный обыск, который их тайные агенты всегда проводили, когда никто не видел. Им предстояло вынуть ящички бюро — не прилеплено ли там чего скотчем к задней стенке. А также разобрать торшеры — не посыплются ли оттуда сотни таблеток. А также заглянуть в унитазы — не закреплены ли там вне поля зрения пакетики из туалетной бумаги, которые легче легкого смыть, пустив воду. А также заглянуть в морозильное отделение холодильника — не содержат ли на самом деле пакетики с морожеными бобами и горохом хитроумно запечатанную мороженую наркоту. Тем временем монтировались сложные голосканеры, и сотрудники рассаживались в разных местах, чтобы проверить их работу. То же самое и со звуком. Однако визуальная часть была важнее и отнимала больше времени. И, разумеется, сканеры должны были быть незаметны. Для соответствующего их монтажа требовался определенный навык. Все точки следовало проверить. Специалистам, которые этим занимались, хорошо платили, потому как, просрись они вдруг, голосканер был бы обнаружен кем-то из обитателей дома. Тогда все жильцы сразу узнали бы, что они под наблюдением, и мигом заморозили бы свою деятельность. К тому же они порой срывали бы часть сканирующей системы и загоняли бы ее за хорошие деньги.

В судах, размышлял Боб Арктур, ведя машину по автостраде Сан-Диего на юг, оказывалось крайне трудно добиться обвинительного приговора по краже и сбыту систем электронного слежения, нелегально смонтированных в чьем-либо жилище. Полиция могла лишь арестовать сбытчика за какое-то другое нарушение закона. А вот толкачи в аналогичной ситуации реагировали прямо и непосредственно. Арктур припомнил один случай, когда торговец героином, желая подпалить одной телке задницу, засунул два пакетика героина в рукоятку ее утюга, а потом позвонил с анонимным стуком по телефону «МЫ НАМЕКАЕМ». Однако, прежде чем стук сработал, телка нашла героин, но вместо того чтобы просто выкинуть, она его продала. Полиция приехала, ничего не нашла, затем сделала с телефонного стука «отпечаток голоса» и арестовала торговца за предоставление ложной информации властям. Отпущенный под залог, торговец поздно вечером навестил девушку и до полусмерти ее избил. Когда его поймали и спросили, зачем он выбил ей глаз, сломал обе руки и несколько ребер, торговец так и ответил, что телка наткнулась на его кровные два пакетика первоклассного смэка, загнала их за хорошие бабки и таким образом нагло его кинула. Таков, размышлял Арктур, был менталитет толкача.

Он выгрузил Лакмана с Баррисом выклянчивать дешевый цефаскоп; это не только посадило обоих на мель и удержало от возвращения домой, пока шел монтаж жучков, но и позволило Арктуру проведать одну подопечную, которую он уже больше месяца не видел. Этой дорогой он ездил редко, а телка, судя по всему, ничем особенным не занималась — только два-три раза в день ширялась винтом и торговала собой, чтобы за него расплатиться. Жила она со своим торговцем, причем в течение дня Дэн Манчер обычно отсутствовал. Что было очень кстати. Торговец тоже был наркозависимым, но Арктур никак не мог понять, от чего именно. Судя по всему, от широкого спектра наркотиков. Так или иначе, что бы в этот спектр ни входило, постепенно Дэн сделался злобным и придурочным, бешеным и непредсказуемым. Просто удивляло, как это местная полиция до сих пор не упекла его за бесконечные нарушения общественного порядка. Возможно, ментов подмазывали. А скорее всего, им просто было насрать. Сладкая парочка жила в трущобном районе среди пожилых граждан и прочей бедноты. Только ради очень серьезных преступлений полиция удосуживалась навещать квартал Кромвель-вилледж, соседнюю свалку, автостоянки и вечно закиданные мусором дороги.

Казалось, ничто не вносит большего вклада в общее убожество, чем кучка строений из базальтовых блоков, задуманных как раз с тем, чтобы людей из этого убожества поднять. Припарковавшись, Арктур нашел нужную лестницу, поднялся в пахнущую мочой темноту и нашел дверь с номером 4 в здании с буквой «Г». Перед дверью лежала полная банка «драно», и он машинально ее поднял, подумав о том, сколько детишек здесь играло. Тут Арктуру ненадолго припомнились его собственные детишки и предохранительные меры, которые он все те годы ради них предпринимал. Вот одна из них — поднять эту банку. Потом он постучал банкой в дверь.

Вскоре замок щелкнул, и дверь, на цепочке, приоткрылась. Девушка, Кимберли Хокинс, выглянула наружу.

— Чего надо?

— Ты что, подруга? — сказал Арктур. — Это же я, Боб.

— Чего это у тебя?

— Банка «драно».

— Ну-ну, без приколов. — В равнодушной манере девушка отцепила от двери цепочку; голос ее также звучал предельно равнодушно. Кимберли была подавлена, подметил Арктур. Сильно подавлена. Причем это в комплект к фингалу и разбитой губе. Затем, оглядевшись, он увидел, что окна неопрятной квартирки были разбиты. Осколки стекла валялись на полу среди перевернутых пепельниц и бутылок из-под кока-колы.

— Ты одна? — спросил он.

— Ага. Мы с Дэном подрались, и он свалил. — Девушка, наполовину мексиканка, низенькая и не особенно симпатичная, с землистым цветом лица первитиновой наркоманки, невидящим взглядом смотрела себе под ноги — и тут Арктур вдруг понял, что она сильно хрипит. От некоторых наркотиков такое бывало. Она даже специально перевязала горло. Согреть квартирку, похоже, было нечем — особенно с разбитыми окнами.

— Прилично он тебя уделал. — Арктур поставил банку «драно» на высокую полку, поверх каких-то порнороманов в мягких обложках — большинство совсем затрепанные.

— Хорошо хоть, у него ножа с собой не было. Его ножа марки «кейс», который он теперь всю дорогу на ремне в ножнах таскает. — Кимберли уселась в мягкое кресло, откуда торчали пружины. — Чего тебе. Боб? А то мне совсем хреново. Я пустая.

— Хочешь, чтобы он вернулся?

— Ну… — Она едва заметно пожала плечами. — Не знаю.

Арктур подошел к окну и выглянул на улицу. Дэн Манчер рано или поздно покажется. Девушка была источником денег, и Дэн знал, что ей нужны регулярные вмазки. Особенно когда ее собственный запас иссяк.

— Сколько еще перетащишься? — спросил он.

— Еще день.

— А где-то в другом месте можешь достать?

— Да, но не так дешево.

— Что у тебя с горлом?

— Простудифилис, — ответила Кимберли. — Сквозняки тут.

— Надо бы тебе…

— Если я пойду к врачу, — перебила она, — он увидит, что я на игле. Как я туда пойду?

— Врачу будет насрать.

— Ага. Конечно. — Тут девушка прислушалась к громким и нерегулярным автомобильным гудкам. — Это машина Дэна? Красный «форд-торино»?

Арктур глянул на замусоренную стоянку. Там притормозил помятый «торино»; пара его выхлопных труб хором выдыхала темный дым. Дверца со стороны водителя открывалась.

— Да.

Кимберли заперла дверь на два дополнительных замка.

— Наверное, у него с собой нож.

— У тебя есть телефон?

— Нет, — ответила она.

— А не помешал бы.

Кимберли пожала плечами.

— Он же тебя убьет, — сказал Арктур.

— Не сейчас. Здесь ты.

— Тогда потом, когда я уйду.

Кимберли снова пожала плечами и села.

Очень скоро на лестнице послышались шаги, затем стук в дверь. А затем Дэн принялся орать, чтобы она открывала дверь. Кимберли в ответ завопила, что не откроет и что она не одна.

— Лады! — пронзительно завизжал Дэн. — Я тебе шины порежу! — Он побежал вниз, и Арктур с девушкой смотрели в разбитое окно, как Дэн Манчер, тощий, коротко стриженный тип с педерастической внешностью, размахивая ножом, приближается к ее машине. Вопли его теперь были слышны всей округе. — Я тебе шины порежу! Шины твои блядские! А потом я тебя на хуй прикончу! — Нагнувшись, он полоснул сначала одну, затем другую шину старенького «доджа» девушки.

Кимберли вдруг бросилась к двери и с бешеной энергией принялась отпирать разнокалиберные замки.

— Я должна его остановить! Ведь он мне шины режет! А у меня даже страховки нет!

Арктур схватил ее за руку.

— Моя машина тоже там. — Пистолета у него с собой, понятное дело, не было — зато у Дэна был нож марки «кейс» и полная отмороженность. — Шины не главное…

— Шины! Мои шины! — Визжа, девушка силилась отпереть дверь.

— Ему как раз это и нужно, — втолковывал ей Арктур.

— Ниже этажом, — выдохнула Кимберли. — Позвоним в полицию — там есть телефон. Пусти! — Она с недюжинной силой его отпихнула и наконец сумела открыть дверь. — Я в полицию позвоню! Мои шины! Там одна совсем новая!

— Я с тобой. — Он схватил ее за плечо, но Кимберли вывернулась и стремительно понеслась вниз по лестнице — Арктур едва за ней поспевал. Спустившись на этаж, девушка бешено забарабанила в дверь.

— Откройте, пожалуйста! — вопила она. — Пожалуйста, я хочу в полицию позвонить! Пожалуйста, дайте мне позвонить в полицию!

Арктур встал рядом и спокойно постучал.

— Нам нужно воспользоваться вашим телефоном, — попросил он. — Это очень срочно.

Пожилой мужчина в сером свитере, мятых форменных брюках и с галстуком на шее открыл дверь.

— Спасибо, — поблагодарил Арктур.

Кимберли протолкнулась мимо мужчины, подбежала к телефону и позвонила. Арктур встал лицом к двери, ожидая, что покажется Дэн. Но больше никаких звуков не раздавалось — не считая безмозглой болтовни Кимберли. Она гнала оператору что-то насчет ссоры из-за пары ботинок ценою в целых семь долларов.

— Он сказал, что они его, потому что я их ему на Рождество подарила, — бубнила девушка, — но они мои, потому что платила-то за них я, а потом он хотел их забрать, и тогда я консервным ножом оторвала от них задники, а он… — Она вдруг заткнулась, затем закивала головой. — Хорошо, спасибо. Да, я продержусь.

Пожилой мужчина внимательно разглядывал Арктура, и тот в ответ тоже на него глазел. В соседней комнате за всем происходящим молча наблюдала пожилая дама в ситцевом платье. На лице ее застыл страх.

— Скверно вам тут живется, — сказал двум пожилым людям Арктур.

— Так все время, — пожаловался пожилой мужчина. — Мы каждую ночь слышим, как они дерутся, и он все время кричит, что убьет ее.

— Нам надо было вернуться в Денвер, — произнесла пожилая дама. — Я же тебе говорила — надо было вернуться обратно.

— Эти ужасные драки, — продолжил пожилой мужчина. — Все время что-то бьется, и шум. — Убитым взглядом он смотрел на Арктура — прося то ли о помощи, то ли о понимании. — Снова и снова, без конца. А хуже всего то, что всякий раз… знаете…

— Да-да, скажи ему, — поддержала его пожилая дама.

— Хуже всего то, — с достоинством произнес пожилой мужчина, — что всякий раз, как мы выходим на улицу — в магазин или на почту, — внизу мы наступаем в… гм… знаете, что собаки оставляют.

— Не оставляют, а делают, — с достоинством поправила пожилая дама.

Приехала машина местной полиции. Арктур дал свидетельские показания, не раскрывая себя как сотрудника правоохранительных органов. Мент записал его показания и попытался записать показания Кимберли как потерпевшей, но та несла сущую галиматью. Снова и снова она долдонила про пару ботинок, почему она их купила и как много они для нее значили. Мент, сидя со своим листком на картонке, раз поднял глаза на Арктура и одарил его холодным взглядом, понять который Арктур не смог, но который все равно ему не понравился. В конце концов мент посоветовал Кимберли позвонить, если подозреваемый вернется и доставит еще неприятности.

— Вы отметили порезанные шины? — спросил Арктур, когда мент собрался уходить. — Осмотрели ее машину на стоянке? Вам не мешало бы лично записать номера порезанных шин, отметить нанесение порезов острым предметом и то, что это произошло недавно — из них до сих пор воздух выходит.

Мент снова одарил его тем же взглядом и без всяких дальнейших комментариев вышел.

— Тебе нельзя здесь оставаться, — сказал Арктур девушке. — Ему следовало посоветовать тебе уехать. Спросить, могла бы ты еще где-нибудь остаться.

Кимберли сидела на потрепанной кушетке в своей замусоренной гостиной. Теперь, когда она бросила тщетные попытки изложить менту суть своего положения, глаза ее снова лишились блеска. В ответ на замечание Арктура она лишь пожала плечами.

— Я тебя куда-нибудь отвезу, — сказал Арктур. — Есть у тебя друг, к которому ты бы могла…

— Пошел на хуй! — вдруг злобно рявкнула Кимберли — голосом, удивительно похожим на голос Дэна Манчера, только еще скрипучее. — Пошел ты на хуй, Боб Арктур! Съеби отсюда! Ну, порыл! Съебешь ты или нет? — Ее вопли становились все визгливей, а потом внезапно оборвались.

Арктур вышел из квартиры и стал медленно спускаться по лестнице. Когда добрался до нижней ступеньки пролета, что-то вдруг загремело и загрохотало вслед за ним. Оказалось — банка «драно». Затем Арктур услышал, как запирается дверь — один замок за другим. Бесполезные замки, подумал он. Все тщетно. Следователь посоветовал Кимберли звонить, если подозреваемый вернется. Как же она позвонит, не выходя из квартиры? А если она выйдет, Дэн Манчер пырнет ее ножом марки «кейс» — как шину. Тогда — если вспомнить жалобы живущих этажом ниже стариков — Кимберли как пить дать сперва наступит, а затем упадет мертвой в собачье дерьмо. Арктуру хотелось истерически хохотать над приоритетами пожилой пары: мало того что у них над головами выгоревший торчок каждую ночь колотит, угрожает убить и, скорее всего, скоро убьет торгующую собой молодую наркоманку, у которой наверняка стрептококковое заражение горла, да и много помимо горла, но ВДОБАВОК К ЭТОМУ, САМОЕ ХУДШЕЕ…

Везя Лакмана с Баррисом обратно на север, Арктур вслух посмеивался

— Дерьмо собачье, — повторял он. — Собачье дерьмо. — Если вдуматься, решил он, то весь юмор в собачьем дерьме. В уморительном дерьме собачьем.

— Ты бы лучше поменял полосы и объехал тот грузовик, — посоветовал Лакман. — Мудозвон еле тащится.

Арктур перебрался на левую полосу и набрал скорость. Но затем, когда он отпустил газ, педаль вдруг провалилась на уровень коврика на полу. Тут же мотор яростно взревел, набирая полные обороты — и машина буквально выстрелила вперед на чудовищной, дикой скорости.

— Тормози! — хором воскликнули Лакман с Баррисом.

Машина мигом набрала сотню — впереди замаячил

фургон «фольксвагена». Педаль газа сдохла — в нормальное положение она так и не вернулась. Оба пассажира — и Лакман, который сидел рядом с Арктуром, и Баррис, позади — инстинктивно выбросили руки перед собой. Арктур вывернул баранку и пулей пронесся мимо «фольксвагена» — слева, где еще оставалось немного свободного места, прежде чем туда успел влететь шедший на приличной скорости «корвет». «Корвет» отчаянно засигналил, и все трое услышали, как завизжали его тормоза. Тут Лакман с Баррисом завопили. Лакман резко протянул руку и выключил зажигание; Арктур тем временем перевел рычаг коробки передач в нейтральное положение. Машина сбавила ход, он тормознул ее, перевел на правую линию, а затем, когда мотор наконец заглох, откатился на обочину и постепенно остановился.

Давно уже обогнавший их «корвет» все еще возмущенно сигналил. А затем мимо прокатил гигантский грузовик, и на один оглушительный момент в воздухе повис гул его пневматического клаксона.

— Что, черт возьми, стряслось? — спросил Баррис.

Руки, ноги и все остальные части тела Арктура дрожали. В равной мере дрожащим голосом он ответил — Возвратная пружина педали газа. Наверное, сломалась или заело. — Он указал себе под ноги. Все стали вглядываться в педаль, которая по-прежнему лежала на одном уровне с полом. Неудивительно, что машина газанула по максимуму. Правда, своей высочайшей скорости — много больше сотни — она не набрала. И, понял Арктур, хотя он машинально выжал тормоз, машина лишь замедлилась.

Все трое молча вылезли на обочину и подняли капот. Белый дым поднимался от масляных колпачков, а также снизу. И почти кипящая вода шипела из перепускного сопла радиатора.

Лакман ткнул пальцем во внутренности горячего мотора.

— Пружина тут ни при чем, — сказал он. — это рычажная передача от педали к карбюратору. Видите? Она распалась. — Один конец длинного стержня бесцельно и беспомощно лежал на блоке цилиндров. Другой конец все еще держала блокирующая обойма. — Потому педаль газа не пошла обратно, когда ты ее отпустил. Хотя… — Морщась, он стал осматривать карбюратор.

— На карбюраторе есть защитная блокировка, — за-метил Баррис, ухмыляясь и показывая свои искусственные на вид зубы. — Когда рычажная передача распадается, эта система…

— Но почему она распалась? — спросил Арктур. — Разве эта блокирующая обойма не держит гайку на месте? — Он провел рукой по стержню. — Как он мог так просто выпасть?

Словно его не слыша, Баррис продолжал:

— Если по какой-то причине рычажная передача сдает, тогда мотор должен перейти на холостой ход. Таков фактор безопасности. А вместо этого машина предельно газанула. — Он нагнулся, чтобы получше осмотреть карбюратор. — Этот болт был полностью вывинчен, — заключил он наконец. — Болт холостого хода. Поэтому, когда рычажная передача распалась, блокировка не сработала. Или сработала в обратную сторону.

— Как такое могло случиться? — громогласно вопросил Лакман. — Разве мог он случайно полностью вывинтиться?

Не отвечая Баррис достал складной ножик, раскрыл малое лезвие и принялся медленно завинчивать болт холостой работы. Он вслух считал. Потребовалось двадцать оборотов, чтобы завинтить болт до упора.

— Чтобы ослабить узел блокирующей обоймы и гайки, который крепит стержни рычажной передачи у акселератора, — сказал Баррис, — потребуется специальный инструмент. Вернее, даже два инструмента. Я так прикидываю, мне понадобится полчаса, чтобы все снова собрать. Инструменты у меня, впрочем, в ящике для инструментов.

__ а ящик для инструментов дома, — заметил Лакман.

— Ага. — Баррис кивнул. — Тогда нам придется добраться до бензозаправки и либо занять инструменты, либо подогнать сюда машину техпомощи. Я предлагаю пригласить ремонтников сюда, чтобы они взглянули на эту машину, прежде чем мы снова на ней поедем.

— Слушай, приятель, — снова громогласно вопросил Лакман. — Так это произошло случайно? Или было сделано намеренно? Как с цефаскопом?

По-прежнему не снимая с бородатой физиономии горестно-лукавой улыбки, Баррис задумался.

— С уверенностью я этого сказать не могу. Вообще-то порча машины, злонамеренное ее повреждение с целью вызвать аварию… — Он обратил скрытые за зелеными очками глаза на Арктура. — Ведь мы едва не гробанулись. Если бы тот «корвет» ехал чуть-чуть быстрее… Там почти некуда было сунуться. Тебе надо было вырубить зажигание, как только ты понял, что случилось.

— Я вырубил передачу, — отозвался Арктур. — Как только понял. Какую-то секунду я ничего понять не мог. — Если бы выпала педаль тормоза, подумал он, я бы сообразил быстрее. И лучше бы знал, что делать. А это… это было так странно.

— Кто-то специально это сделал! — в ярости выкрикнул Лакман и крутанулся вокруг своей оси, выбрасывая оба кулака по сторонам. — БЛЯДСТВО! Мы чуть не наебнулись! Нас чуть было не уебли!

Прямо на виду у плотного потока с шумом проносящихся мимо машин Баррис достал из кармана маленькую табакерку с таблетками смерти и принял несколько штук. Затем передал табакерку Лакману, который тоже принял несколько штук и передал табакерку дальше, Арктуру.

— Может статься, эта штука нас и обламывает, — буркнул Арктур, раздраженно отказываясь. — Пудрит нам мозги.

— Наркота не может отвинтить рычажную передачу и болт холостого хода на карбюраторе, — резонно заметил Баррис, снова протягивая табакерку Арктуру. — Прими хоть штуки три — они «примо», но мягкие. С небольшой примесью винта.

— Ладно, только убери свою чертову табакерку, — сдался Арктур. Едва он успел глотнуть, как в голове запели громкие голоса: жуткая музыка, как если бы все окружающее вдруг прокисло. Все теперь — и стремительно пролетающие мимо автомобили, и двое приятелей, и его собственная машина с поднятым капотом, и запах смога, и яркий, горячий солнечный свет — все это сделалось каким-то прогорклым, словно мир постепенно прогнивал. Происходило это мало-помалу и казалось опасным, но не пугающим. Мир гнил — вонял весь его облик, все звуки и запахи. Арктура затошнило — он закрыл глаза и содрогнулся.

— Ты что-то почуял? — спросил Лакман. — Может, улику? Какой-то запах от мотора…

— Дерьмо собачье, — произнес Арктур. Вонь шла из мотора. Нагнувшись, он понюхал и еще сильнее ее ощутил. Странно, подумал он. Чертовски странно и несуразно. — Чуете, как собачьим дерьмом воняет? — спросил он у Лакмана с Баррисом.

— Не-а, — ответил Лакман, внимательно его разглядывая. Затем он спросил у Барриса: — В твоих колесах какие-то психоделики были?

Улыбаясь, Баррис помотал головой.

Склонившись над горячим мотором и вдыхая запах собачьего дерьма, Арктур умом понимал, что это иллюзия. Не было там никакого собачьего дерьма. Но запах никуда не девался. А потом он заметил темно-бурые пятна какой-то гадости, размазанные по блоку цилиндров — особенно внизу, У самых свечей. Масло, подумал Арктур, — просто масло пролилось. Наверное, главный сальник течет. Но чтобы удостовериться, подкрепить свое рациональное убеждение, надо было сунуть туда руку. Рука наткнулась на липкие бурые пятна — и тут же отдернулась. Пальцы влезли в собачье дерьмо. Весь блок цилиндров был в собачьем дерьме — оно даже на проводах висело. Тут Арктур понял, что дерьмом покрыт и теплозащитный кожух мотора. Подняв взгляд, он заметил дерьмо и на звукоизоляции под крышкой капота. Вонища пересилила, и Арктур снова закрыл глаза, содрогаясь.

— Ну-ну, парень, — резко произнес Лакман, беря приятеля за плечо. — У тебя, часом, не прокрутка пошла?

— Ага, ему контрамарку в театр достали, — хихикая, подхватил Баррис.

— Ты лучше присядь, — предложил Лакман, провожая Арктура обратно к сиденью водителя и помогая сесть. — Да, приятель, ты что-то совсем плохой. Просто посиди. Не бери в голову. Никого не угрохало, зато теперь мы предупреждены. — Он захлопнул дверцу. — У нас все хоккей, врубаешься?

Тут у окна появился Баррис и предложил:

— Хочешь кусочек собачьего дерьма, Боб? Пожевать?

Распахнув глаза и похолодев, Арктур на него уставился. Мертвые зеленые стекла ничего ему не выдали. Он правда это сказал? — задумался Арктур. Пли это мой чайник крышку подбрасывает?

— Что-что, Джим? — переспросил он.

Баррис заржал. Все ржал и ржал.

— Оставь его в покое, приятель, — рявкнул Лакман, толкая Барриса в спину. — Отъебись!

— Что он только что сказал? — спросил Арктур у Лакмана. — Что за чертовщину он только мне сказал?

— Без понятия, — отозвался Лакман. — Я и в половину баррисовских телег не въезжаю.

Баррис по-прежнему улыбался, но уже молча.

— Сука ты, Баррис, — рявкнул на него Арктур. — Я знаю, что это твоя работа. Ты, блядь, сперва раскурочил цефаскоп, а теперь машину. Ты, пидор, это сделал, залупа ты конская. — Выкрикивая все это улыбающемуся Баррису, Арктур едва слышал собственный голос, а жуткий смрад собачьего дерьма все усиливался. Тогда он умолк — просто сидел над бесполезным рулем, отчаянно стараясь не блевануть. Какое счастье, что тут Лакман, подумал Арктур. Иначе бы уже сегодня все для меня закончилось. Все оказалось бы в руках этого выжженного ублюдка, хуеплета злоебучего, с которым мы в одном доме живем.

— Не бери в голову, Боб, — сквозь наплывы тошноты просочился голос Лакмана.

— Я знаю, что это он, — прохрипел Арктур.

— Блин, да почему? — Лакман то ли говорил, то ли пытался сказать. — Таким макаром его бы тоже по асфальту размазало. Почему, приятель? Почему?

Запах все еще улыбающегося Барриса пересилил Арктура, и он блеванул прямо на приборную доску собственного автомобиля. Тут же, светя ему в глаза, зазвенела тысяча тоненьких голосков, и вонь наконец стала исчезать. Тысяча тоненьких голосков кричала о своей заброшенности; Арктур их не понимал, но теперь он хотя бы мог видеть, да и вонь уходила. Дрожа, он потянулся в карман за носовым платком.

— Что было в тех колесах? — гневно спросил Лакман у улыбающегося Барриса.

— Черт возьми, я ведь тоже несколько глотнул, — стал оправдываться Баррис. — И ты. Мы-то глючить не начали. Так что колеса тут ни при чем. Да и потом так скоро. Как это могло быть из-за колес? Желудок просто не успел бы впитать…

— Ты меня отравил, пидор, — свирепо процедил Арктур. Зрение его почти прояснилось. Мозги тоже понемногу прочищались — если не считать страха. Теперь, как рациональная замена безумия, пришел страх. Страх перед почти случившимся, страх перед смыслом почти случившегося, страх, страх, жуткий страх перед улыбающимся Баррисом, перед его блядской табакеркой, перед его псевдонаучными объяснениями и бредовыми заявлениями, привычками и приемчиками, приходами и уходами. И перед его анонимным звонком в полицию, перед его смехотворной сеткой для сокрытия настоящего голоса, которая прекрасно сработала. Но только это все равно как пить дать был Баррис.

Пиздобол крепко за меня взялся, подумал Арктур.

— Никогда не видел, чтобы кто-то в таком темпе вылетал, — говорил Баррис, — но в данном случае…

— Тебе уже лучше, Боб? — спросил Лакман. — Блевотину мы уберем, нет проблем. Перебирайся-ка на заднее сиденье. — Они с Баррисом вместе открыли дверцу. Шатаясь, Арктур вылез наружу. — Ты точно ничего ему не подсунул? — снова спросил Лакман у Барриса.

В знак протеста Баррис замахал высоко поднятыми руками.

Глава шестая

Замечание. Чего тайный агент по борьбе с наркотиками больше всего боится, так это не того, что его изобьют или пристрелят, а что ему скормят хороший дозняк какого-нибудь психоделика, от которого у него в голове всю оставшуюся жизнь будет крутиться бесконечный фильм ужасов. Или что ему вмажут мекс — героин и Вещество С в пополаме. Или все вышеперечисленное да еще какой-нибудь яд типа стрихнина, который его убьет, но не до конца. Тогда будет следующее: на всю оставшуюся жизнь фильм ужасов плюс зависимость. Агент либо утонет в существовании типа «ложка-игла», либо станет отскакивать от стен психиатрической больницы или, самое худшее, федеральной клиники. Днем и ночью он будет пытаться стряхивать с себя тлей или озадачиваться вопросом, как же ему все-таки навощить полы. И все это будет проделано преднамеренно. Кто-то вычислит, чем он занимается, и уж тогда его непременно достанет. Так его доставали. Худшим способом из всех: при помощи того самого товара, за продажу которого он их преследовал.

А это, размышлял Боб Арктур, осторожно ведя машину домой, означало, что и торговцы, и агенты знали, что делают с людьми уличные наркотики. Тут их мнения совпадали.

Механик со станции «Юнион», неподалеку от которой они застряли, приехал на место, осмотрел машину и в конце концов за тридцать долларов ее починил. Все остальное оказалось как будто в норме, не считая того, что механик довольно долго осматривал левую переднюю подвеску.

— Там что-то не так? — спросил тогда Арктур.

— Похоже, у вас будут проблемы с резкими поворотами, — ответил механик. — Она вообще-то не виляет?

Машина не виляла — по крайней мере, Арктур не замечал. Больше механик ничего не сказал — только все продолжал ковырять спиральную пружину, шаровой шарнир и наполненный маслом амортизатор. Арктур расплатился, и техпомощь укатила. Затем он забрался в свою машину вместе с Лакманом и Баррисом — оба они теперь сели сзади — и поехал на север в сторону Оранжевого округа.

Сидя за рулем, Арктур размышлял о других иронических совпадениях взглядов агентов по борьбе с наркотиками и торговцев. Несколько знакомых ему агентов в своей тайной работе выдавали себя за толкачей и принимались торговать чем-то типа гашиша, а порой даже и героина. Это было хорошее прикрытие, которое вдобавок приносило агенту постоянно растущую прибыль, со временем начинавшую превышать и его официальное жалованье, и премии после удачных арестов и задержания крупных партий. Подобные агенты также все больше и больше втягивались в употребление своего товара и перенимали соответствующий стиль жизни. Оставаясь агентами, они становились еще и богатыми торговцами, а также наркозависимыми. Через определенное время некоторые из них начинали сворачивать свою помощь правоохранительным органам в пользу торговли. С другой стороны, некоторые торговцы, желая подпалить задницы своим врагам или ожидая близкого ареста, подписывались работать на органы, становясь чем-то вроде неофициальных тайных агентов. Таким образом, все предельно запутывалось и кругом воцарялись сумерки. Впрочем, мир наркотиков так и так был для всех сумрачным. Для Боба Арктура, к примеру, он стал крайне сумрачным теперь — в течение этого дня на автостраде Сан-Диего. В то самое время, когда Арктур и двое его приятелей были на волосок от крантов, органы с его ведома уже вовсю — как он надеялся — монтировали у него дома жучки. Если эта операция завершалась успешно, он мог быть застрахован от оказий, подобных той, что приключилась сегодня. Это была редкая удача, которая в конечном итоге могла обеспечить разницу между его крантами в качестве отравленного, уколотого, подсаженного или убитого и продолжением жизни после выслеживания и поимки его врага. Того самого, который сегодня чуть было его не достал. Как только в доме будут смонтированы голосканеры, размышлял Арктур, против него уже будет направлено мало попыток вредительства или атак. По крайней мере, успешных попыток вредительства или успешных атак.

Одна эта мысль, наверное, его теперь и поддерживала. Виновный, размышлял Арктур, предельно аккуратно ведя машину в плотном предвечернем потоке, способен испариться, даже когда никто его не преследует, — он о таком слышал, и, возможно, это была правда. Однако совершенно определенно правдой было и то, что виновный испарялся — причем почти мгновенно и с массой предосторожностей, — когда его на самом деле преследовали. Когда за ним реально охотился кто-то опытный и в то же время скрытый. И откуда-то с близкой дистанции. Не дальше, подумал Арктур, заднего сиденья этой машины. Откуда, если у врага есть с собой нелепый немецкий пистолет 22-го калибра с таким же нелепым самопальным квазиглушителем, а Лакман, как водится, уснет, очень удобно пустить мне в затылок пулю со срезанным кончиком. И я буду мертв, как Боб Кеннеди, скончавшийся от пистолетных ран из того же 22-го калибра — таких маленьких дырочек.

И не только сегодня, но в любой день. И в любую ночь.

Если не считать того, что, проверив магнитные барабаны, где хранится информация голосканеров, я очень скоро с точностью узнаю, что каждый делает в моем доме и зачем — включая меня самого. Я увижу, подумал Арктур, как я встаю среди ночи поссать. Я буду круглые сутки наблюдать за всеми комнатами… впрочем, там будет запаздывание. Мне мало чем поможет информация голосканеров, если они зафиксируют, как я принимаю славный дозняк какого-нибудь дезориентирующего наркотика, уворованного «Ангелами Ада» с военного склада и подмешанного мне в кофе. Кому-то другому из академии придется проверять магнитные барабаны и любоваться, как я бьюсь об стены, уже неспособный увидеть или понять, кто я и где. А мне это зрелище задним числом увидеть не удастся. За меня это должен будет сделать кто-то другой.

— Интересно, — вдруг сказал Лакман, — что там весь день творилось в доме, пока нас не было. Знаешь, Боб, ведь все это доказывает, что кто-то правда очень хочет тебе задницу подпалить. Надеюсь, когда мы вернемся, дом еще будет на месте.

— Ага, — отозвался Арктур. — Я об этом не подумал. Кстати, мы так и не достали временный цефаскоп. — Он намеренно сделал свой голос равнодушно-вялым.

— Лично я не стал бы слишком беспокоиться, — поразительно радостным тоном произнес Баррис.

— Не стал бы? — гневно переспросил Лакман. — Блин, туда могли вломиться и поспирать все, что у нас есть. По крайней мере все, что есть у Боба. Могли убить или потоптать животных. Или…

— Для того, кто в наше отсутствие войдет в дом, — за. явил Баррис, — я оставил небольшой сюрприз. Я изобрел это сегодня рано утром — работал и работал, пока не вышло. Электронный такой сюрприз.

Стараясь скрыть свою обеспокоенность, Арктур резко спросил:

— Что еще за электронный сюрприз? Это мой дом, Джим, и ты не имеешь права начинять его всякими…

— Полегче, полегче, — сказал Баррис. — Как сказали бы наши немецкие друзья, leise. Что значит «не ссы».

— Так что за сюрприз?

— Если за время нашего отсутствия, — объяснил Баррис, — передняя дверь будет открыта, мой кассетный магнитофон начнет записывать. Он под кушеткой стоит. И пленки там на два часа. А три всенаправленных микрофона «Сони» я разместил под разными…

— Ты должен был мне сказать, — перебил Арктур.

— А что, если они через окно проникнут? — спросил Лакман. — Или через заднюю дверь?

— Для увеличения шансов их проникновения через переднюю дверь, — продолжил Баррис, — по сравнению с менее обычными способами вторжения, я предусмотрительно оставил ее незапертой.

После недолгого молчания Лакман заржал.

— А откуда они узнают, что дверь не заперта? — поинтересовался Арктур.

— Я на ней записку оставил, — ответил Баррис.

— Ты мне мозги паришь!

— Ага, — вскоре подтвердил Баррис.

— Так паришь ты нам мозги, мудило, или нет? — рявкнул Лакман. — С тобой ни хрена не понять. Боб, он нас дурачит?

— Увидим, когда вернемся, — сказал Арктур. — Если на двери есть записка и дверь не заперта, станет ясно, что он нас не дурачит.

— Записку они как пить дать сорвут, — заметил Лакман — После того как обчистят и поставят на уши весь дом. А потом запрут дверь. Так что ничего мы не узнаем. То есть не узнаем, дурачит он нас или нет. Понятное дело. Опять двадцать пять.

— Конечно же я шучу! — бодро заявил Баррис. — На такое только псих способен. Оставить переднюю дверь своего дома незапертой и с запиской на ней.

— А что там в записке, Джим? — обернувшись, спросил у него Арктур.

— Да, к кому обращена записка? — присоединился Лакман. — Я и не знал, что ты писать умеешь.

— Я написал следующее, — снисходительно ответил Баррис. — «Донна, заходи. Дверь не заперта. Мы…» — Тут Баррис осекся. — Короче, она Донне, — закончил он не слишком уверенно.

— Он действительно это замастрячил, — заключил Лакман. — Зуб даю. Все, о чем сказал.

— Таким образом, Боб, — снова обретя уверенность, подвел итог Баррис, — мы выясним, кто все это проделывал. А это имеет первостепенную важность.

— Если только они не стырят кассетник, когда будут тырить кушетку и все остальное, — заметил Арктур. Затем он принялся лихорадочно размышлять, насколько все это создает реальную проблему — это очередное проявление бестолкового электронного гения Барриса детсадовского образца. Черт возьми, вскоре заключил он, да они в первые же десять минут найдут микрофоны, а от них доберутся до кассетника. Наверняка они прекрасно знают, что в таких случаях делать. Сотрут пленку, перемотают ее назад, поставят кассетник на место, оставят дверь незапертой и с якобы нетронутой запиской. По сути, незапертая дверь даже облегчит работу. Ну Баррис и мудак, подумал Арктур. С его великими и гениальными планами, которые должны всю Вселенную на уши поставить Так или иначе, он наверняка забыл воткнуть кассетник в сеть. Впрочем, если он обнаружит его выключенным…

Тогда Баррис расценит это как доказательство того, что в доме кто-то был, понял Арктур. Кто-то туда забрался, просчитал его уловку и хитроумно отключил кассетник. Надеюсь, подумал он, если техники найдут кассетник выключенным, они догадаются воткнуть его в сеть и вообще сделать так, чтобы он работал как надо. По сути, на самом деле им следует проверить всю его систему обнаружения — прогнать ее цикл столь же тщательно, что и цикл своей системы. А затем, наверняка убедившись, что она работает идеально, перевести ее в исходное состояние. Превратить в табличку без надписи, на которую, впрочем, что-нибудь несомненно бы записалось, если б только кто-то — они сами, к примеру, — заходил в дом. Иначе подозрения Барриса будут только расти и расти.

Ведя машину, Арктур продолжал теоретический анализ ситуации при помощи другого общепринятого примера. Пример этот вдолбили в его банки памяти на полицейских курсах в академии. Или он вычитал его из газет.

Замечание. Одна из наиболее эффективных форм промышленного или военного вредительства ограничивается порчей, в которой нельзя с уверенностью усмотреть — или усмотреть вообще — какой-либо умысел. Это как тайное политическое движение — может статься, его вовсе не существует. Если в систему зажигания автомобиля встроена бомба, очевидно наличие врага; если общественное здание или политический штаб взлетает на воздух, очевидно наличие политического врага. Однако если происходит несчастный случай или серия несчастных случаев, если оборудование просто отказывает, особенно постепенно и в течение кажущегося естественным периода времени, после многочисленных мелких поломок и сбоев — тогда жертва, будь то индивид партия или государство, никак не может организовать свою защиту.

По сути, размышлял Арктур, очень медленно продвигаясь по автостраде, индивид начинает предполагать, что никакого врага у него на самом деле нет, зато есть паранойя- Начинает сомневаться в самом себе. К примеру, его машина сломалась естественным образом — просто ему не повезло. И друзья с этим соглашаются. И это выводит его из игры куда капитальнее того, за чем можно проследить. Однако это отнимает больше времени. Лицо или лица, этим занимающиеся должны пользоваться удобной возможностью что-либо испортить или раскурочить через достаточно длинные промежутки времени. Между тем, если жертве удается вычислить своих врагов, у нее появляются куда лучшие шансы взять их за жопу. Определенно лучшие, чем если бы они, к примеру, шлепнули ее из винтовки с оптическим прицелом. В этом Арктур видел преимущество.

Каждое государство, как ему было известно, тренирует и направляет массу агентов, чтобы здесь ослаблять болты, там срывать резьбу, еще где-то обрывать провода, устраивать небольшие пожарчики, терять документы — короче, доставлять мелкие неприятности. Комок жвачки в одном из ксероксов какого-либо государственного учреждения может уничтожить незаменимый и крайне важный документ. Излишек мыла и туалетной бумаги, как прекрасно знали хиппи шестидесятых, способен вывести из строя всю канализационную систему административного здания и выставить оттуда всех сотрудников по меньшей мере на неделю. Шарик нафталина в бензобаке автомобиля изнашивает мотор через две недели, когда машина уже оказывается в другом городе, и не оставляет никаких загрязнителей топлива, которые можно было бы проанализировать. Любая теле- или радиостанция может быть отключена от эфира посредством мощного удара, случайно перебившего микроволновый или силовой кабель. И так далее.

Многие представители аристократических социальных классов прежних времен сталкивались с «помощью» служанок, садовников и другой обслуги: тут разбита ваза, там из строптивых рук выскальзывает редкостная фамильная ценность…

— Скажи, Растус Браун, зачем ты это сделал?

— Эх-ма, забыл я это самое, значит…

И никакого спасения тут не было. Ни для богатого домовладельца, ни для неугодного режиму политического писателя, ни для небольшого нового государства, потрясающего своим кулачком перед носом США или СССР..

Как-то жена одного американского посла в Гватемале публично похвасталась, что ее «боевитый» супруг сбросил левое правительство этого маленького государства. После этого внезапного переворота посол, сделав свое дело, был переведен в маленькое азиатское государство. Там, находясь за рулем спортивной машины, он вдруг обнаружил, что прямо перед ним откатил от обочины медленный сеновоз. Мгновение спустя от посла остались только давленые кусочки. Не помогли ему ни «боевитость», ни находившаяся в его распоряжении целая неофициальная армия ЦРУ. А безутешная вдова не написала о нем возвышенных стихов.

— Моя что сделать? — спросил, надо думать, хозяин грузовика у местных властей. — Как, миста? Моя это самое, значит…

Тут Арктур припомнил свою бывшую жену. В то время он работал разведчиком в страховой компании («Так, говорите, ваши соседи по коридору много пьют?»), и она возражала, чтобы он поздно вечером писал свои отчеты. Вместо этого Арктур должен был восторгаться одним ее видом. К концу их совместной жизни она насобачилась во время его праведных вечерних трудов выкидывать самые разные фокусы. Например, обжигалась, закуривая сигарету, засоряла себе чем-нибудь глаз, подметала в его кабинете или без конца искала возле его пишущей машинки какую-нибудь маленькую фигулечку. Поначалу Арктур возмущенно прекращал работу и уступал, восторгаясь одним ее видом, но затем треснулся головой об шкаф и нашел лучшее решение.

— Если они убьют наших животных, — говорил тем временем Лакман, — я их бомбой подорву. Я их всех достану. Найму профессионалов из Лос-Анджелеса, вроде банды «Пантер».

— Они не станут, — отозвался Баррис. — Какой смысл вредить животным? Животные ничего не сделали.

— А я сделал? — спросил Арктур.

— Очевидно, они считают, что сделал, — ответил Баррис.

— «Если б я знала, что он безвредный, я бы сама его убила», — процитировал Лакман. — Помните?

— Но она была цивилкой, — сказал Баррис. — Эта девушка никогда не закидывалась, и у нее была куча бабок. Помните ее квартиру? Богатому никогда не понять ценности жизни. Это совсем другое. Помнишь Тельму Корнфорд, Боб? Низенькую такую девчушку с могучими буферами? Лифчика она никогда не носила, и мы обычно просто сидели и таращились на ее соски. Она зашла к нам в дом, чтобы мы убили ей того москитного хищника. А когда мы объяснили…

Сидя за рулем медленно движущейся машины, Боб Арктур забыл про теоретические материи и снова прокрутил в голове тот случай, который произвел на всех них неизгладимое впечатление. Изящная, аппетитная Цивилка в свитере с горлом, брюках клеш, с соблазнительно покачивающимися буферами хотела, чтобы они убили громадную безвредную сикараху, которая вообще-то приносила пользу, уничтожая москитов, — и это в тот год, когда в Оранжевом округе ожидалась эпидемия энцефалита. После того как они посмотрели на страшного зверя и объяснили девушке, что к чему, она произнесла фразу, которая стала для них чем-то вроде пародийного девиза, пугающего и презренного:

ЕСЛИ Б Я ЗНАЛА, ЧТО ОН БЕЗВРЕДНЫЙ, Я БЫ САМА ЕГО УБИЛА

Эта фраза была (и осталась) для них квинтэссенцией того, что все они ненавидели в своих врагах-цивилах — если считать цивилов врагами. По крайней мере, хорошо образованная, обладавшая едва ли не всеми материальными благами персона по имени Тельма Корнфорд стала врагом в то самое мгновение, как это произнесла. К полной растерянности девушки, все они тут же высыпали из ее прекрасно обставленной квартиры, направляясь в свой загаженный дом. Пропасть между их миром и ее проявилась во всей своей непреодолимости — и никуда не делась, сколько бы они ни рассуждали насчет того, как неплохо было бы эту самую Тельму трахнуть. Ее сердце, размышлял Боб Арктур, было пустой кухней: кафель на полу, водопроводные трубы, сушилка с истертым поддоном и один бесхозный стакан на краю раковины, до которого никому не было дела.

Как-то раз, еще до того, как он погрузился исключительно в работу тайного агента, Арктуру довелось брать страховой взнос у пары относящихся к высшим слоям общества, процветающих цивилов, у которых за время их отсутствия вынесли чуть ли не все барахло — очевидно, торчки. В те времена подобные люди еще проживали в районах, где бродячие воровские кодлы перли все, что не приколочено. Профессиональные кодлы, один из членов которых обязательно стоял на стреме километрах в двух дальше по улице, наблюдая, не вернутся ли жертвы. Арктур вспомнил, как тот мужчина и его жена хором говорили; «Люди, которые взламывают ваш дом и забирают ваш цветной телевизор, из той же породы преступников, что убивают животных или портят бесценные произведения искусства». Нет, отозвался тогда Боб Арктур, прервав ненадолго регистрацию их вклада, почему вы так считаете? Как раз наркозависимые, по крайней мере из его опыта, редко вредили животным. Он был свидетелем тому, как торчки долго кормили и ухаживали за ранеными животными, тогда как цивилы скорее всего дали бы этих животных «усыпить». Таков был цивильный термин, а также давнишний термин мафии для убийства. Однажды Арктур помогал двум совершенно выпавшим торчкам в тяжком и печальном процессе вызволения застрявшей в разбитом окне кошки. Торчки, едва ли способные видеть и понимать что-то еще, битый час ловко и терпеливо трудились, пока кошка наконец не оказалась на свободе и, слегка кровоточа, спокойно устроилась у них на руках. Кровоточили, впрочем, все они — и кошка, и наркоманы — один тип в доме вместе с Арктуром, другой снаружи, где из окна торчали жопа и хвост. В конечном счете кошка освободилась без серьезных ран, а потом они ее покормили. Торчки понятия не имели, чья это кошка. Очевидно, она проголодалась и через их разбитое окно почуяла запах пищи — и, в конце концов, не сумев привлечь их внимание, попыталась туда запрыгнуть. Торчки в упор не замечали кошку, пока та не начала вопить, а уж тогда они ради нее забыли на время разные свои глючные номера и фантазии.

Насчет «бесценных произведений искусства» Арктур не был слишком уверен, потому как не вполне понимал, что сие означает. Во время вьетнамской войны в Май-Лай четыреста пятьдесят бесценных произведений искусства были подчистую уничтожены по приказу ЦРУ — бесценные произведения искусства плюс рогатый скот, куры с цыплятами и прочие животные, не внесенные в список. Когда Арктур об этом задумывался, он всегда становился малость дурканутым, и ему уже было сложно рассуждать по поводу музейных полотен и тому подобного.

— Как вы думаете, — произнес он, старательно ведя машину, — когда мы умрем и в Судный День предстанем перед Богом, наши грехи будут перечисляться в хронологическом порядке или в порядке их тяжести? А если в порядке их тяжести, то в восходящем или нисходящем? Или по алфавиту? Просто мне неохота, чтобы, когда я в возрасте восьмидесяти шести лет загнусь, Бог начал мне бух-теть: «Стало быть, ты тот самый пацан, что в 1962 году стырил три бутылки из грузовика с кока-колой, когда тот припарковался у универсама 7-11, и тебе придется в темпе все это объяснить».

— Думаю, там будут перекрестные ссылки, — сказал Лакман. — И Бог не будет тебе ничего бухтеть. Ему что, больше заняться нечем? Тебе просто дадут компьютерную распечатку, где будет вся длинная колонка уже просуммированных грехов.

— Грех, — хихикая, заметил Баррис, — это жидовско-христианский миф, давно устаревший.

— Может статься, — прорычал Арктур, — все твои грехи соберут в одну большую бочку для солений… — тут он обернулся, чтобы сверкнуть глазами на антисемита Барриса, — бочку для кошерных солений. А потом просто поднимут ее и внезапно выплеснут все содержимое тебе в морду. И ты будешь просто стоять и обтекать собственными грехами. Хотя туда как пить дать по ошибке попадет и пара-другая чужих.

— Не совсем чужих, — уточнил Лакман. — Другого человека с тем же именем и фамилией. Другого Роберта Арктура. Как мыслишь, Баррис, сколько всего на свете Робертов Арктуров? — Он пихнул Барриса локтем. — Могут компьютеры Калифорнийского технологического нам это сказать? А заодно, раз уж они этим займутся, собрать досье и на всех Джимов Баррисов?

Сколько всего на свете Бобов Арктуров? — подумал Боб Арктур. Мысль завернутая и идиотская. Могу только двух вспомнить, решил он. Причем один, по имени Фред будет следить за другим, по имени Боб. За тем же самым человеком. Или нет? Действительно ли Фред — то же самое, что и Боб? Кто может это знать? Это могу знать только я. Ведь я единственный в мире, кто знает, что Фред — это Боб Арктур. И все-таки, подумал он, кто я такой? Который из них я?

Остановившись у подъездной дорожки, они осторожно направились к передней двери. Дверь была не заперта, а баррисовская записка осталась на месте, однако внутри дом казался таким же, каким они его оставили.

Баррис мгновенно взбурлил подозрениями.

— Так-так, — пробормотал он, войдя в дом. Быстро протянув руку к самому верху книжной полки у двери, он вытащил оттуда свою смехотворную пушку 22-го калибра. Затем Баррис застыл с пистолетом в руке, пока Арктур с Лакманом ходили и смотрели, как и что. Животные набросились на них с шумными просьбами хавки.

— Ну что ж, Баррис, — сказал Лакман, — теперь я вижу, что ты был прав. В доме определенно кто-то побывал. Это совершенно ясно — правда, Боб? Поразительно скрупулезное сокрытие всех признаков, по которым можно было бы распознать чье-то присутствие, со всей очевидностью указывает на их… — Тут он возмущенно пернул и пошел на кухню посмотреть в холодильнике банку пива. — Да, Баррис, — бросил он от холодильника, — тебя капитально наебали.

По-прежнему бдительно осматриваясь с пистолетом в руке, Баррис проигнорировал это замечание и не оставил попыток обнаружить предательские следы. Может, он их и найдет, наблюдая за ним, подумал Арктур. Спецы вполне могли хоть что-то после себя оставить. Любопытно, подумал он затем, как паранойя способна порой ненадолго увязываться с реальностью. В таких особых ситуациях, как сегодняшняя. Дальше Баррис рассудит, что я намеренно выманил всех из дома, чтобы позволить тайным гостям сделать свое черное дело. Потом он разберется с тем, кто они, зачем здесь побывали и так далее. Вполне возможно, он уже с этим разобрался. По сути, уже давно; достаточно давно, чтобы затеять порчу цефаскопа, машины и еще Бог знает чего. Может статься, когда я включу свет в гараже, дом вдруг загорится. Главное сейчас, впрочем, побывала ли здесь бригада по установке жучков, смонтировала ли мониторы и закончила ли все, что намечалось. Об этом Арктур не мог узнать до разговора с Хэнком, когда Хэнк обеспечит его подробной схемой расположения мониторов, а также сообщит о месте обработки магнитных барабанов. И разной дополнительной информацией, которую шеф бригады по установке жучков вместе с другими экспертами, задействованными в операции, захотят ему отгрузить. В процессе их совместной игры против Боба Арктура, подозреваемого.

— Смотрите! — вдруг воскликнул Баррис. Он склонился над пепельницей на кофейном столике. — Идите сюда! — позвал он их обоих, и Арктур с Лакманом быстро подошли.

Протянув руку к пепельнице, Арктур почувствовал идущее от нее тепло.

— Горячий хабарик, — с изумлением произнес Лакман. — Зуб даю.

Блин, подумал Арктур. Они и правда просрались. Кто-то из бригады покурил, а затем машинально сунул сюда окурок. Выходит, они только-только ушли. Пепельница, как всегда, была переполнена, и член бригады, наверное, решил, что окурок очень скоро остынет, а добавки никто не заметит.

— Так-так, посмотрим, — пробормотал Лакман, ковыряясь в пепельнице. Затем он выудил из груды сигаретных хабариков окурок косяка. — Вот что горячее. Этот хопец. Они засмолили косяк, пока тут были. Но чем они тут занимались? Какого черта они тут делали? — Хмурясь, он озирался, злой и озадаченный. — Блин, Боб, — а ведь Баррис оказался прав. Тут кто-то был! Этот хопец еще горячий, и даже запах идет… — Лакман сунул окурок Арктуру под нос. — Да, там внутри еще тлеет. Семечко, наверное. Они плохо перебрали, прежде чем забить.

— Этот окурок, — так же мрачно заметил Баррис, — не мог быть оставлен случайно. Эта улика не может быть оплошностью.

— Что же это тогда? — поинтересовался Арктур, в то же время размышляя, что это за полицейская бригада по установке жучков, член которой у всех на глазах смолит косяк, да еще находясь на задании.

— Вполне вероятно, — предположил Баррис, — они побывали здесь за тем, чтобы разместить по всему дому наркоту. Сначала подставить нас, а потом анонимно настучать по телефону. Возможно, такая наркота теперь спрятана, к примеру, в телефоне или в стенных розетках. Поэтому, прежде чем они настучат, нам надо обшмонать весь дом и полностью его вычистить. У нас, скорее всего, остались считанные часы.

— Ты проверяешь розетки, — скомандовал Лакман. — А я разберу телефон.

— Погоди. — Баррис удержал его за руку. — Если они увидят, как мы тут перед самым рейдом шмонаем…

— Перед каким еще рейдом? — спросил Арктур.

— Если мы начнем бешено тут носиться, избавляясь от наркоты, — пояснил Баррис, — мы уже не сможем утверждать, пусть даже это правда, что мы не знали, где эта наркота была. Нас возьмут за жопу, когда мы будем ее в руках держать. Такое тоже может быть частью их плана.

— Вот блядство! — с отвращением выругался Лакман. — Просто блядство кровавое. И нам тут ничего не поделать. Наркота может быть спрятана в тысяче разных мест, которые мы никогда не найдем. Вот мы и огребли. — В беспомощной ярости он сверкнул глазами на Арктура. — Нам же фитиль вставили!

— А как там твоя электронная мутота с кассетником, законтаченным на переднюю дверь? — спросил Арктур у Барриса. Он совсем про это забыл. Как, очевидно, и Баррис. И Лакман.

— Да, в данный момент это может дать крайне важную информацию, — серьезным тоном произнес Баррис. Опустившись на колени у кушетки, он принялся под ней шарить, закряхтел, затем вытащил оттуда маленький пластиковый кассетник. — Это о многом нам скажет, — начал было он, и туг его физиономия вытянулась. — Впрочем, в конечном итоге это может оказаться не так уж и важно. — Вытащив сзади сетевой шнур, Баррис поставил кассетник на кофейный столик. — Мы выяснили главный, неоспоримый факт — во время нашего отсутствия они сюда приходили. Главной задачей было именно это.

Повисла тишина.

— Спорим, я догадываюсь? — подколол Арктур.

— Первое, что они сделали, когда вошли, — не обращая на него внимания, продолжил Баррис, — это перевели кассетник в положение «выкл». Я поставил его на «вкл», но вот, пожалуйста, — теперь он стоит на «выкл». Итак, хотя я…

— Так он не записывал? — разочарованно спросил Лакман.

— Они стремительно сделали свой ход — объяснил Баррис. — Раньше, чем хотя бы несколько сантиметров пленки прошло по записывающей головке. Между прочим, это классный кассетник, фирмы «Сони». У него есть отдельные головки для воспроизведения, стирания и записи. Я его очень задешево купил. На толкучке. И он ни разу меня не подводил.

— Ну что, суши весла? — спросил Арктур.

— Пожалуй, — согласился Баррис, садясь в кресло, откидываясь на спинку и снимая свои зеленые очки. — В настоящий момент, ввиду их уклончивой тактики, другого выхода у нас нет. Вообще-то, Боб, ты мог бы кое-что предпринять, хотя это займет определенное время.

— Продать дом и съехать, — догадался Арктур.

Баррис кивнул.

— Но черт возьми, — запротестовал Лакман. — Это же наш дом.

— Сколько теперь стоят такие дома в этом районе? — спросил Баррис, заложив руки за голову. — На рынке жилья? Интересно, каковы темпы спроса. Возможно, Боб, тебе удастся получить существенную прибыль. С другой стороны, из-за быстрой продажи ты можешь много потерять. Но черт возьми, Боб, ведь ты столкнулся с профессионалами.

— Кто-нибудь знает хорошего агента по недвижимости? — поинтересовался Лакман у них обоих.

— А какую причину мы заявим для продажи? — спросил Арктур. — Про это всегда спрашивают.

— Да, мы не можем сказать агенту правду, — согласился Лакман. — Ну, можно, к примеру, сказать… — Уныло потягивая пиво, он задумался. — Ни хрена в голову не лезет. Баррис, придумай, какую телегу нам ему отгрузить?

— Давайте так прямо и скажем, — предложил Арктур, — мол, по всему дому захованы наркотики, а раз мы не знаем, где они, мы решили съехать. Пускай вместо нас нового владельца арестовывают.

— Нет, — не согласился Баррис. — Не думаю, что мы можем переть напролом. Лично я предложил бы тебе, Боб, сказать, что ты переезжаешь в связи с переходом на другую работу.

— Куда? — спросил Лакман.

— В Кливленд.

— А лично я думаю, что мы должны сказать правду, — заупрямился Арктур. — Собственно говоря, мы даже можем поместить в «Лос-Анджелес Таймс» объявление: «Современный типовой дом с тремя спальнями и двумя ванными для быстрой и легкой помывки. По всем комнатам распихана первоклассная наркота; стоимость наркоты входит в продажную цену».

— Но все будут звонить и спрашивать, что за наркота, — возразил Лакман. — А мы не знаем. Там может быть любая хрень.

— И сколько там наркоты, — пробормотал Баррис. — Потенциальных покупателей наверняка будет интересовать количество.

— Там может быть, — подхватил Лакман, — грамм тридцать травы, типа говно. Или килограммы суперского героина.

— Я вот еще что предлагаю, — сказал Баррис. — Надо позвонить в окружной отдел по борьбе с наркотиками и проинформировать их о ситуации. Попросить их приехать и выгрести всю наркоту. Пусть обшмонают дом, найдут ее и возьмут себе. Давайте будем реалистами. Времени продавать дом у нас уже нет. Я как-то выяснял, что по закону полагается делать примерно в таком вот тупике, и большинство юридических справочников сходится на том, что…

— Ты спятил, — перебил Лакман, таращась на Барриса так, будто тот был одной из тлей Джерри Фабина. — Позвонить в отдел по борьбе с наркотиками? Да ведь их агенты будут здесь раньше, чем ты успеешь…

— Это наша единственная надежда, — плавно продолжил Баррис. — Мы все сможем пройти тесты на детекторе лжи и тем самым доказать, что мы не знали, какая это наркота, где она была, и даже доказать, что мы ее туда не клали. Что она там появилась без нашего ведома и дозволения. Если ты им это скажешь, Боб, тебя оправдают. — После небольшой паузы он добавил: — В конечном итоге. Когда все факты станут известны в ходе открытого судебного процесса.

— Но с другой стороны, — заметил Лакман, — у нас есть наши собственные тайники. Про них-то мы знаем — типа где они и все такое. Нам что, нужно все наши тайники выгрести? А если мы что-то пропустим? Хотя бы один? Блин, это же кранты!

— Выхода нет, — подытожил Арктур. — Похоже, нас взяли за жопу.

Тут в двери одной из спален появилась Донна Готорн в забавных коротких брючках — волосы растрепаны, лицо опухло от сна.

— Я вошла, — объяснила она, — как было сказано в записке. Посидела тут немного, а потом вырубилась. В записке не говорилось, когда вы вернетесь. Чего вы тут так орали? Блин, вы обломщики. Вы меня разбудили.

— Ты косяк недавно курила? — спросил у нее Арктур. — До того, как вырубилась?

— Конечно, — ответила она. — Иначе бы я вообще не заснула.

— Это косяк Донны, — мрачно произнес Лакман. — Дайте ей — пусть досмолит.

Черт возьми, подумал Боб Арктур, а ведь я влез в эту шизу так же глубоко, как и они. Мы все слишком глубоко в нее влезли. Он вздрогнул и постарался взять себя в руки. Зная то, что знаю, я все равно вместе с ними выпадаю в этот бредовый параноидальный космос, путано подумал он. Смотрю на все их глазами. Снова сумерки. Меня накрывает тот же сумрак, что и их, — сумрак этого мрачного сновидного мира, в котором мы барахтаемся.

— Ты вывела нас оттуда, — сказал он Донне.

— Откуда «оттуда»? — спросила Донна, сонная и озадаченная.

Сегодня здесь должно было случиться, подумал Арктур, что-то вопиюще противоречащее всей моей внутренней сути и пониманию. Но эта телка — она вернула мне крышу на место, вызволила нас троих. Маленькая черноволосая телка в стремных шмотках, про которую я докладываю, которой гоню телеги и очень скоро надеюсь вдуть… Другой, реальный мир телег-и-постели, подумал Арктур, с соблазнительной девушкой в центре его: рациональный пункт, который резко нас распутал. Иначе куда бы в итоге слетели наши крыши? А так мы все трое вышли из тупика.

И уже не впервые, подумал он. Даже сегодня.

— Вам не следовало оставлять дом незапертым, — заметила Донна. — Вас могли грабануть, и вы сами были бы виноваты. Даже гигантские капиталистические страховые компании говорят, что не станут платить, если вы не запираете дверь или окно. Вообще-то я именно поэтому и вошла, когда увидела записку. Кому-то надо было здесь быть, раз дверь не заперта.

— И давно ты уже здесь? — поинтересовался Арктур. Возможно, она прервала установку жучков, подумал он. А возможно, и нет. Скорее всего — нет.

Донна сверилась со своими наручными часиками «таймекс» за двадцать долларов, которые Арктур ей подарил.

— Минут тридцать восемь. Ой. — Тут ее лицо прояснилось. — Боб, ведь у меня с собой книжка про волков. Хочешь сейчас ее посмотреть? Там куча тяжелых телег, если врубишься.

— Жизнь, — словно бы обращаясь к себе, заметил Баррис, — это куча тяжелых телег, и ничего больше. Есть только один маршрут — сплошь тяжелый. И ведет он к могиле. Для всех и каждого.

— Я верно расслышала, что вы собираетесь дом продавать? — спросила у него Донна. — Или это были… ну, типа мои сны? Я никак не пойму. Я слышала что-то совсем дурное и завернутое.

— Мы все видим сны, — сказал Арктур. Если о том, что он наркозависимый, последним узнает сам наркозависимый, тогда, быть может, последним о том, что он говорит, узнает сам говорящий, размышлял он. Интересно, подумал затем Арктур, сколько всякой чешуи Донна успела расслышать — чешуи, которую он выбалтывал со всей серьезностью. И еще он задумался, сколько безумия этого дня — его безумия — было реальным, а сколько передалось через контакт, под давлением ситуации. Донна всегда служила ему точкой опоры на реальность; заданный ею вопрос был для нее естественным. Хотел бы Арктур на него ответить.

Глава седьмая

На следующий день Фред в шифрокостюме пришел послушать про монтаж жучков.

— Внутри помещения теперь работают шесть голосканеров — шести, как мы полагаем, будет пока достаточно. Они передают информацию в безопасную квартиру в том же квартале, что и дом Арктура — дальше по улице, — объяснял Хэнк, раскладывая перед Фредом на разделявшем их металлическом столе поэтажный план дома Боба Арктура. Вид этого плана привел Фреда в некоторое уныние. Он взял листок и изучил расположение различных сканеров в различных комнатах по всему дому. Буквально все подпадало под постоянное как аудио-, так и видеонаблюдение.

— Стало быть, воспроизведение будет обеспечиваться в этой квартире, — сказал Фред.

— Мы используем ее как точку воспроизведения примерно для восьми, а теперь, скорее, девяти домов или квартир, находящихся под наблюдением по соседству. Так что ты будешь сталкиваться с другими тайными агентами, занимающимися тем же самым. Поэтому всегда носи там шифрокостюм.

— Меня увидят, когда я буду входить в эту квартиру. Она слишком близко от дома Арктура.

— Такое не исключается, но ведь и квартал не маленький. Там сотни квартир, и это единственная, которую мы нашли пригодной с электронной точки зрения. Придется обойтись ею — по крайней мере, пока мы не добьемся законного расселения какой-то другой. Мы над этим работаем… в частности, есть одно место в двух кварталах оттуда, где ты будешь не так приметен. Думаю, через недельку справимся. Если бы голосканеры могли с достаточным разрешением передавать по микрорелейным кабелям и линиям ИТТ, как старые…

— Ладно, я просто воспользуюсь легендой, что трахаю в том доме какую-нибудь шлюху, если Арктур, Лакман или кто-то еще из тех торчков заметит, как я туда вхожу.

На самом деле это не так уж все затрудняло; по сути, таким образом до предела урезалось неоплачиваемое транзитное время, что было немаловажно. Он легко мог прогуляться до безопасной квартиры, провести воспроизведение, определить, что имеет отношение к его отчетам, а что можно отбросить, — и очень скоро вернуться обратно в…

В мой собственный дом, подумал он. Где я Боб Арктур, тяжелый торчок-подозреваемый, за которым без его ведома наблюдают компетентные органы. Но каждые пару дней я нахожу отговорку, чтобы пройти немного дальше по той же улице — в квартиру, где я Фред, тайный агент, прокручивающий километры пленки, чтобы проследить за самим собой. Все это дело, подумал он, сильно меня угнетает. Если не считать предоставляемой мне таким образом возможности для защиты и получения ценной информации.

Скорее всего, кто бы за мной ни охотился, он будет прихвачен голосканерами в первую же неделю. От этой мысли у Фреда сразу поднялось настроение. — Отлично, — сказал он Хэнку.

— Итак ты видишь, где расположены сканеры. Если потребуется техобслуживание, ты, полагаю, сможешь провести его сам — когда окажешься в доме Арктура и никого не будет поблизости. Ты ведь обычно без проблем в его дом попадаешь?

Черт возьми, подумал Фред. Если я буду этим заниматься, я попаду в голопросмотр. Так что, когда я передам все Хэнку, я, очевидно, предстану на пленке сначала одним из персонажей, а затем тем человеком, который возится со сканерами.

До сих пор Фред подробно не разъяснял Хэнку, каким способом он получает информацию о своих подопечных; он сам, как Фред, наиболее эффективное сканирующее устройство, нес эту информацию. Однако теперь ситуация менялась: аудио- и голосканеры, в отличие от него самого во время словесного отчета, ничего автоматически не редактировали — не вычеркивали опознавательных упоминаний Фреда о самом себе. Теперь сканеры будут пунктуально фиксировать заполняющее весь экран лицо Боба Арктура, когда он станет с ними возиться. С другой стороны, именно он будет первым просматривать сохраняемые кассеты и по-прежнему сможет заниматься редакцией. Правда, на это потребуется немало времени и усилий.

Но что выбрасывать при редакции? Всего Арктура — целиком? Но ведь Арктур и есть подозреваемый. Значит, Арктура в те моменты, когда он станет возиться с голо-сканерами.

— Я буду себя выбрасывать, — сказал Фред. — Так, чтобы ты меня не распознал. В порядке естественной защиты.

— Конечно. Разве ты раньше этого не делал? — Хэнк протянул ему пару рисунков. — Будешь использовать внешнее стирающее устройство, которое устраняет любой фрагмент, где ты появляешься как осведомитель. Это, разумеется, для голосканеров. Для звуковой части установочного курса не предусмотрено. Впрочем, никаких реальных проблем у тебя не возникнет. Мы принимаем как должное, что ты входишь в круг близких друзей Арктура, которые постоянно бывают в доме. Ты либо Джим Баррис, либо Эрни Лакман, либо Чарльз Фрек, либо Донна Пэторн…

— Донна? — Он рассмеялся. Точнее — рассмеялся шифрокостюм. Очень по-своему.

— Либо сам Боб Арктур, — закончил Хэнк, изучая список подозреваемых.

— Я все время о себе докладываю, — заметил Фред.

— Так что тебе придется время от времени частично убирать себя с голокассет, ибо, если ты полностью себя выбросишь, мы волей-неволей вычислим, кто ты такой, — путем исключения. На самом деле ты должен редактировать себя — как бы это сказать? — изобретательно, искусно… Черт, есть же слово — творчески. Например, убирать те краткие эпизоды, когда ты дома один и занимаешься поисками, просматривая бумаги и ящички бюро, или когда ты занимаешься одним сканером на виду у другого…

— Куда проще раз в месяц присылать туда сотрудника в униформе, — предложил Фред. — И пусть он говорит: «Я пришел провести техобслуживание следящих устройств, тайно смонтированных по всему вашему дому, а также в телефоне и в автомобиле». Арктур оплатит счет.

— Арктур выставит сотрудника, а затем исчезнет.

— Если Арктуру есть, что скрывать, — заметил шифрокостюм по имени Фред. — А это еще не доказано.

— У Арктура может быть очень много что скрывать. У нас есть на него более свежая информация, уже проанализированная. Нет почти никаких сомнений: он подставка, трехдолларовая купюра. Он не тот, за кого себя выдает. Так что не слезай с Арктура, пока он не даст маху — пока мы не соберем достаточно информации, чтобы по всей форме арестовать его и упечь.

— Вас интересует, где хранятся наркотики?

— Мы обсудим это позднее.

— Вы думаете, он большая шишка в «Агентстве В. С.»?

— Что мы думаем, к твоей работе отношения не имеет, — проговорил Хэнк. — Мы оцениваем. Ты, со своими ограниченными суждениями, только докладываешь. Это нисколько тебя не унижает. Просто у нас есть много информации, тебе не доступной. Общая картина. Обработанная на компьютере.

— Арктур обречен, — заключил Фред. — Если он что-то готовит. А из ваших слов мне ясно, что он что-то готовит.

— Такими темпами судебное решение по Арктуру не за горами, — подтвердил Хэнк. — А тогда можно будет закрыть на него дело. Что всех нас очень порадует.

Фред стоически зафиксировал в памяти адрес и номер квартиры — и тут вдруг припомнил недавно исчезнувшую молодую парочку торчкового типа, которая время от времени входила и выходила из этого здания. Наверняка их упекли, а квартире нашли достойное применение. Парочка ему нравилась. У девушки были длинные льняные волосы, и лифчика она не носила. Как-то раз он проезжал мимо, когда она тащила тяжеленную сумку с продуктами, и предложил подвезти. Они немного поговорили. Девушка, прелестная и застенчивая, оказалась поборницей натуральных продуктов, мегавитаминов, морских водорослей и солнечного света, и в то же время было ощущение, что она сдает. Теперь он понимал, почему. Очевидно, эти двое хранили. Или, еще вероятнее, торговали. С другой стороны, если квартира действительно была нужна, хватило бы и срока за хранение.

Интересно, задумался Фред, как власти используют сильно загаженный, зато просторный дом Боба Арктура, когда Арктура упекут. Скорее всего, там сделают еще более обширный центр обработки разведданных.

— Вам понравится дом Арктура, — вслух сказал он. — Правда, типично для торчков грязен и запущен, зато большой. Чудесный дворик. Много кустарников.

— Бригада по монтажу именно так и доложила. Масса отличных возможностей.

— Что? Они доложили, что там «масса возможностей»? — Голос шифрокостюма трещал ужасающе тупо и монотонно, отчего казался еще злее. — Типа чего?

— Ну, одна возможность очевидна. Окно гостиной дает панораму перекрестка так что можно отслеживать проезжающие машины и записывать их номера… — Хэнк порылся во множестве своих бумаг. — Однако Берт, шеф бригады, считает, что дом слишком сильно обветшал. Нам не будет смысла его занимать. Себе дороже.

— В каком смысле? Что именно обветшало?

— Прежде всего крыша.

— Крыша что надо.

— Внутренняя и внешняя покраска. Полы. Кухонные шкафы…

— Туфта, — рявкнул Фред, точнее, монотонно прогудел шифрокостюм. — Да, у Арктура накапливаются груды немытых тарелок. Мусор не убирается, пыль не подметается. Но что вы хотите — три обормота живут там без подруг. Жена его бросила, а все это обычно делают женщины. Если бы, как того хочет Арктур, туда въехала Донна Готорн, о чем он не раз ее просил, она бы навела там порядок. Так или иначе, любое агентство бытового обслуживания могло бы за полдня привести дом в превосходное состояние, элементарно его почистив. А что касается крыши, то тут у меня просто слов нет, потому что…

— Значит, ты рекомендуешь нам затребовать дом? После того, как Арктур будет арестован и потеряет на него права?

Шифрокостюм по имени Фред уставился на своего начальника.

— Итак? — бесстрастно произнес Хэнк с шариковой ручкой наготове.

— Нет у меня мнения. И мне что в лоб, что по лбу. — Фред встал со стула, собираясь уйти.

— Подожди уходить, — сказал Хэнк, делая ему знак сесть на место. Потом он стал рыться в бумагах на столе. — У меня тут памятка…

— У вас всегда памятки, — пробурчал Фред. — Для каждого.

— В этой памятке, — продолжил Хэнк, — мне даны инструкции сегодня, прежде чем ты уйдешь, направить тебя в комнату 203.

— Если это насчет той антинаркотической речи, которую я читал в клубе «Светских Львов», то за нее мне уже задницу прожевали.

— Нет, это не о том. — Овцу, — ответил Фред Фред бросил ему трепещущую бумажку. — Тут кое-что другое. А я с тобой закончил. Можешь отправляться прямо туда и разделаться с этим вопросом.

* * *

Фред оказался в совершенно белой комнате со стальной арматурой, привинченными к полу стальными стульями и стальным столом — в комнате больничного типа, холодной и стерильной, со слишком ярким освещением. Сходство с больницей еще больше усиливали стоявшие справа весы, на которых болталась табличка «НАСТРОЙКА ТОЛЬКО СПЕЦИАЛИСТОМ». Фреда внимательно разглядывали два спеца — оба в полной униформе ведомства шерифа Оранжевого округа, но с медицинскими нашивками.

— Вы сотрудник Фред? — спросил один из них, с подкрученными вверх усами.

— Так точно, сэр, — ответил Фред. И почему-то испугался.

— Хорошо, Фред. Вначале позвольте мне констатировать что, как вы, несомненно, знаете, ваши брифинги и дебрифинги записываются и впоследствии воспроизводятся с целью изучения — на тот случай, если что-то было упущено на непосредственных встречах. Такова, разумеется, обычная практика, применяемая ко всем сотрудникам, делающим устные отчеты, а не только к вам.

Другой медицинский спец продолжил:

— Той же самой процедуре подвергаются и все прочие контакты, которые вы поддерживаете с отделом, например, телефонные переговоры, а также сопутствующая деятельность — как, в частности, ваша публичная речь в Анахайме перед членами клуба «Деловых Людей».

— «Светских Львов», — поправил Фред.

— Вы принимаете Вещество С? — спросил медицинский спец слева.

— Данный вопрос, — сказал другой, — ставится на обсуждение, поскольку принимается как само собой разумеющееся, что в процессе вашей работы вам приходится это делать. Так что можете не отвечать. Это вовсе не инкриминируется, лишь ставится на обсуждение. — Затем он указал на стол, где лежала куча кубиков и других никчемных фигулек из цветного пластика плюс какие-то особенные штуковины, которые сотрудник Фред даже не смог опознать. — Подойдите сюда и сядьте, сотрудник Фред. Мы собираемся очень быстро провести несколько простых тестов. Это займет не так много времени и не принесет вам никакого физического дискомфорта.

— Насчет той моей речи… — начал было Фред.

— Вся эта процедура, — перебил медицинский спец слева, усаживаясь, доставая ручку и какие-то бланки, — связана с недавним исследованием отдела, которое пока-

зало, что несколько тайных агентов, работавших в том районе, были за последний месяц направлены в клинику нейроафазии.

— Знаете ли вы о высоком факторе привыкания к Веществу С? — спросил у Фреда другой спец.

— Конечно, — ответил Фред. — Безусловно, знаю.

— Теперь мы хотели бы провести эти тесты, — сказал усевшийся спец, — в соответствующем порядке, начиная с теста, который мы называем «фоновым» или…

— Думаете, я наркозависимый? — спросил Фред.

— Наркозависимый вы или нет, не имеет первостепенного значения, ибо в ближайшие пять лет из армейского подразделения химзащиты ожидается блокирующий реагент.

— Данные тесты не имеют отношения к зависимости от Вещества С, а связаны с… Впрочем, давайте мы для начала проведем «установочный» тест, который сразу же определит вашу способность отличить сигнал от фона. Видите эту геометрическую картинку? — Он положил перед Фредом карточку с рисунком. — Среди очевидно беспорядочных линий содержится хорошо знакомый вам объект. Вы должны сказать, что это…

* * *

Замечание. В июле 1969 года Джозеф И. Боген опубликовал свою революционную статью «Другая сторона мозга: соположенный разум». В этой статье он процитировал некоего доктора А. Л. Вигана, который в 1944 году писал:

Разум в существе своем двойствен, подобно органам, посредством которых он контролируется. Данная идея предстала передо мной, и я более четверти века ею занимался, так и не найдя ни одного убедительного или хотя бы правдоподобного возражения. В таком случае я считаю себя способным доказать:

1) Что каждое полушарие головного мозга как орган мысли суть определенное и законченное целое.

2) Что отдельный и определенный процесс мышления или умозаключения может производиться в обоих полушариях головного мозга одновременно.

В своей статье Боген заключил: «Я [вместе с Виганом] считаю, что каждый из нас имеет в одной своей персоне два разума. В таком случае следует привести в порядок множество деталей. Однако в конечном счете мы должны напрямую столкнуться с принципиальным противодействием принятию точки зрения Вигана, то есть разделяемым всеми нами субъективным ощущением, что каждый из нас суть Единое. Эта внутренняя убежденность в своей Единичности является наиболее лелеемым мнением западной цивилизации…»

* * *

— …за объект и указать на него в общем поле.

Мне пудрят мозги, подумал Фред.

— Что все это значит? — спросил он, уставившись на спеца, а не на картинку. — Могу спорить, что это из-за той речи в клубе «Светских Львов». — Он не сомневался.

— У многих из тех, кто принимает Вещество С, — объяснил сидящий спец, — происходит разрыв между правым и левым полушариями головного мозга. В результате наблюдается утрата надлежащего восприятия гештальта, что представляет собой дефект как воспринимающей, так и познающей систем, хотя фактически познающая система функционирует нормально. Однако поступающая от воспринимающей системы информация искажена указанным разрывом. Следовательно, познающая система также со временем отказывается функционировать, постепенно изнашиваясь. Так вы зафиксировали в этом рисунке знакомый объект? Можете вы его найти?

— Вы ведь не об отложениях следовых количеств тяжелых металлов в активных центрах нейрорецепторов говорите? — спросил Фред. — О необратимых…

— Нет, — сказал стоящий спец. — Речь идет не о повреждении мозга, а о некой форме токсикоза, мозгового токсикоза. Именно токсический мозговой психоз воздействует на воспринимающую систему, расщепляя ее. То, что вы перед собой видите, этот «фоновый» тест, определяет способность вашей воспринимающей системы работать как единое целое. Так вы видите здесь объект? Он должен бросаться вам в глаза.

— Вижу бутылку кока-колы, — буркнул Фред.

— Бутылка газировки — это правильный ответ, — подтвердил сидящий спец и быстро убрал рисунок, заменяя его другим.

— Вы что-то такое заметили, — спросил Фред, — когда изучали мои отчеты и тому подобное? Что-то дефективное? — Все из-за той речи, подумал он. — А как насчет речи в клубе «Светских Львов»? — спросил он затем. — Не проявил ли я в ней билатеральную дисфункцию? Меня из-за нее на эти тесты направили? — Фред уже читал про эти тесты на расщепление мозгов, которые отдел время от времени проводил.

— Нет, это обычная практика, — ответил сидящий спец. — Мы хорошо понимаем, сотрудник Фред, что тайным агентам по роду своей работы приходится принимать наркотики. Те, кому пришлось отправиться в федеральную…

— Навсегда?

— Ну, мало кому навсегда. Повторяю, речь идет о токсическом нарушении восприятия, которое через определенное время может выправиться как…

— Сумерки, — перебил Фред. — От этого все становится сумрачным.

— Вы замечаете какие-либо внутренние переговору? — вдруг спросил его один из спецов.

— Что? — неуверенно переспросил он.

— Между полушариями. Если есть повреждение левого полушария которое обычно отвечает за лингвистические навыки, тогда правое полушарие порой вмешивается и пытается справиться как может.

— Не знаю, — ответил Фред. — Нет, не замечал.

— А чужие мысли? Как если бы думал кто-то другой. Кто-то, чей образ мыслей отличен от вашего. Могут быть даже иностранные слова, которых вы не знаете. Которые на протяжении вашей жизни заучиваются из периферического восприятия.

— Ничего такого. Я бы заметил.

— Вы бы наверняка заметили. Судя по отчетам людей с повреждением левого полушария, это весьма шокирующий опыт.

— Конечно, я бы заметил.

— Обычно считалось, что правое полушарие вообще не обладает лингвистическими способностями. Однако это было до того, как такое множество людей искалечило себе левое полушарие наркотиками и дало правому возможность вмешаться. Заполнить вакуум.

— Могу вас заверить, что на этот счет я держу ухо востро, — произнес Фред и услышал чисто механические нотки своего голоса — как у прилежного ученика в школе. Таким голосом обычно повинуются любому тупому приказу, который отдают облеченные властью. Те, кто выше по положению и могут употребить власть независимо от того, разумно это или нет.

Просто соглашайся, подумал он. И делай, что говорят.

— Что вы видите на втором рисунке?

— Овцу, — ответил Фред.

— Покажите мне эту овцу. — Сидящий спец подался вперед и повернул рисунок к себе. — Ослабление способности различать фон и сигнал приносит массу проблем — к примеру, вместо отсутствия форм вы воспринимаете ложные формы.

Как с собачьим дерьмом, подумал Фред. Собачье дерьмо можно определенно считать ложной формой. По любой мерке. Он вдруг…

Данные показывают, что немое, меньшее полушарие специализировано для восприятия гештальта, являясь в первую очередь синтетиком при обработке введенной информации. Напротив, речевое, большее полушарие, судя по всему, действует в более логической, аналитической, компьютероподобной манере, и собранные сведения позволяют предположить, что возможной причиной церебральной латерализации у человека является базовая несогласованность языковых функций, с одной стороны, и функций синтетического восприятия, с другой.

…почувствовал себя больным и подавленным — почти как во время той речи в клубе «Светских Львов».

— Там нет никакой овцы, верно? — спросил он. — Но я был близко?

— Это не тест Роршаха, — заметил сидящий спец, — где бесформенное пятно может по-разному интерпретироваться многими субъектами. Здесь обрисовывается только один-единственный специфический объект. В данном случае это собака.

— Что? — переспросил Фред.

— Собака.

— С чего вы взяли, что это собака? — Он в упор не видел никакой собаки. — Покажите, где. — Спец…

Данный вывод находит свое экспериментальное подтверждение в опытах на животных с рассеченным мозгом, два полушария которого могут быть обучены воспринимать, оценивать и действовать независимо. У человека, где выработка умозаключения обычно смещается в одно полушарие, другое полушарие, очевидно, специализируется на ином способе мышления, который можно назвать «соположенным». Правила или методы, согласно которым происходит выработка умозаключения по «эту» сторону мозга (сторону, которая говорит, читает и пишет), много лет подвергались анализу с точки зрения синтаксиса, семантики, математической логики и т. п. Правила, согласно которым происходит выработка умозаключения по другую сторону мозга, в дальнейшем потребуют многолетнего изучения.

…перевернул карточку. На обороте был выведен предельно простой контур, а под ним надпись «СОБАКА» — и Фред сразу же узнал в контуре ту самую форму, что таилась среди беспорядочных линий на передней стороне. Собственно говора это даже была конкретная порода собаки: борзая со втянутым брюхом.

— Как это понимать? — спросил он. — Почему вместо собаки я увидел овцу?

— Скорее всего, просто как психологический тормоз, — предположил стоящий спец, меняя опорную ногу. — Только когда мы прогоним весь набор карточек, а затем проведем несколько других тестов…

— Это тест более высокого уровня по сравнению с Роршахом, — перебил сидящий спец, доставая новый рисунок — поскольку он не толковательный. Ошибочных ответов можно придумать множество, но правильным будет только один. Есть только один объект, нарисованный и удостоверенный для каждой карточки в государственном отделе психографики; именно это верно, ибо передано прямиком из Вашингтона. Либо вы его опознаете, либо нет. Если у вас получается целый ряд неопознаний, мы фиксируем функциональное расстройство восприятия и лечим вас некоторое время, пока вы впоследствии надлежащим образом не справитесь с тестами.

— В федеральной клинике? — спросил Фред.

— Да. Итак, что вы видите на этом рисунке, среди этих конкретных черно-белых линий?

Город смерти, подумал Фред, изучая рисунок. Вот что я вижу: смерть во всех ее обличьях — не в одном единственно верном, а во множестве. И повсюду. Метровый контрактник на тележке.

— Скажите мне все-таки, — пробормотал Фред. — Вас та речь в клубе «Светских Львов» насторожила?

Два медицинских спеца переглянулись.

— Нет, — наконец ответил стоящий. — Это связано с фрагментом разговора, который состоялся у вас с Хэнком. Что-то вроде экспромта — по сути, просто трепотня. Недели две назад… Понимаете, в обработке всего этого мусора, всей сырой информации, которая поступает, существует технологическое запаздывание. До вашей речи в том клубе, к примеру, пока что не добрались. И еще пару дней не доберутся.

— А что это была за трепотня?

— Что-то про украденный велосипед, — подключился другой спец. — Так называемый семискоростной велосипед. Вы пытались выяснить, куда делись три недостающие передачи, не так ли? — Два медицинских спеца снова переглянулись. — Вы посчитали, что они остались на полу в гараже, откуда этот велосипед украли.

— Черт возьми, — запротестовал Фред. — Но тут вина Чарльза Фрека, а не моя. Он тогда своими мудацкими телегами всем плешь проел. А я просто подумал, что это — Черт возьми, — запротестовал Фред. — Но тут вина Чарльза Фрека, а не моя. Он тогда своими мудацкими телегами всем плешь проел. А я просто подумал, что это забавно.

БАРРИС (стоя в центре гостиной с громадным сияющим велосипедом, очень довольный): Смотрите, что я за двадцать долларов отхватил.

ФРЕК: Что это?

БАРРИС: Велосипед. Десятискоростной гоночный велосипед, практически новехонький. Я увидел его у соседей во дворе и поинтересовался. У них четыре штуки оказалось. Тогда я предложил двадцать долларов, и они мне его продали. Цветные. Даже специально для меня через изгородь его перекинули.

ЛАКМАН: Не думал, что ты можешь почти новый десятискоростник за двадцать долларов достать. Просто удивительно, как это ты его за двадцать долларов достал.

ДОННА: Он очень похож на тот, который с месяц назад у моей соседки напротив стырили. Наверняка эти черные его стырили.

АРКТУР: Ясное дело, стырили, раз у них целых четыре штуки. И раз так задешево продают.

ДОННА: Ты должен вернуть его моей соседке напротив, если он ее. Или хотя бы дать ей посмотреть, ее он или не ее.

БАРРИС: Это мужской велосипед. Так что ни хрена подобного.

ФРЕК: Как же ты говоришь, что у него десять скоростей, когда у него только семь передач?

БАРРИС (изумленный): Что?

ФРЕК (подходя к велосипеду и тыча пальцем): Вот, смотри, пять передач тут, а две тут, на другом конце цепи. Пять плюс две…

Когда перекрест зрительных нервов кошки или обезьяны разделен сагиттально, информация, введенная в правый глаз, направляется только в правое полушарие, а левый глаз аналогичным образом информирует только левое полушарие. Если подвергнутое такой операции животное обучается выбирать между двумя символами, используя только один глаз, последующие испытания показывают, что оно способно делать надлежащий выбор и другим глазом. Однако, если спайки, в особенности мозолистое тело, были рассечены до обучения, первоначально закрытый глаз и соответствующее ему полушарие должны обучаться с самого начала. Таким образом, если спайки были рассечены, обучение не переносится из одного полушария в другое. Таков фундаментальный эксперимент по рассечению мозга Майерса и Сперри (1953; Сперри, 1961; Майерс, 1965; Сперри, 1967).

…выходит семь. Так что это всего лишь семискорост-ной велосипед.

ЛАКМАН: Ништяк, даже семискоростной велосипед не стоит двадцать долларов. Он все равно сделал славную покупку.

БАРРИС (обозленный): Эти цветные сказали мне, что у него десять скоростей. Это грабеж!

(Все скапливаются вокруг велосипеда. Снова и снова пересчитывают передачи.)

ФРЕК: Теперь я насчитал восемь. Шесть спереди, две сзади. Выходит восемь.

АРКТУР (резонно): Но их должно быть десять. Не бывает ни семи-, ни восьмискоростных велосипедов. По крайней мере, я о таких не слышал. Как думаете, что приключилось с тремя пропавшими передачами?

БАРРИС: Эти цветные, надо полагать, с ним похимичили. Разбирали его непригодными инструментами и без нужных технических познаний. А когда собрали, то оставили три передачи на полу в гараже. Они, наверное, до сих пор там лежат.

ЛАКМАН: Тогда надо пойти и сказать — пусть вернут недостающие передачи.

БАРРИС (злобно размышляя): Но в этом-то и весь облом. Они наверняка предложат мне их купить, а не просто отдадут, как это полагается. Интересно, что они еще раскурочили. (Осматривает весь велосипед.)

ЛАКМАН: Если мы все туда пойдем, они нам их за милую душу отдадут. Можешь не сомневаться, приятель. Ведь мы все пойдем, ага? (Оглядывается, ища согласия.)

ДОННА: А вы уверены, что здесь всего семь передач?

ФРЕК: Восемь.

ДОННА: Семь, восемь — какая разница? Просто, прежде чем вы туда пойдете, лучше кого-нибудь спросить. То есть мне не кажется, что они этот велосипед типа разбирали. Прежде чем туда заваливаться и обкладывать их тяжелым говном, надо выяснить. Врубаетесь?

АРКТУР: Она права.

ЛАКМАН: У кого же нам спросить? Кто из наших знакомых спец по гоночным велосипедам?

ФРЕК: Давайте спросим первого встречного. Давайте выкатим велосипед на улицу, а когда какой-нибудь мудак появится, мы его тут же и спросим. Таким образом мы выясним независимую точку зрения.

(Все коллективно выкатывают велосипед из передней двери и буквально сразу же натыкаются на молодого негра, паркующего свою машину. Вопросительно указывая на семь — восемь? — передач, они спрашивают, сколько их там, хотя сами — исключая Чарльза Фрека — прекрасно видят, что там всего семь: пять на одном конце цепи, две на другом. Пять плюс два равняется семи. Они собственными глазами могут убедиться. Что происходит?)

МОЛОДОЙ НЕГР (спокойно): На самом деле вы должны умножить число передач спереди на число передач сзади. Понимаете, тут не прибавление, а умножение, потому что цепь перескакивает с шестеренки на шестеренку, и в смысле числа передач вы получаете пять (он указывает на пять передач) на одну из тех, что спереди (опять указывает), а это дает вам число пять, умноженное на единицу, что составляет пять. Затем вы переключаете вот этот рычажок на руле (показывает рычажок), цепь перескакивает на вторую из тех двух, что спереди, и снова взаимодействует с теми же самыми пятью, что сзади, откуда получается еще пять. Прибавлять надо пять к пяти, что дает десять. Понимаете, как эта штука работает? Дело в том, что число передач всегда берется из…

(Они благодарят его и молча закатывают велосипед обратно в дом. Молодой негр, которого они никогда раньше не видели и которому никак не больше семнадцати, запирает свою немыслимо раздолбанную машину, а они закрывают переднюю дверь дома и просто стоят внутри.)

ЛАКМАН: У кого-нибудь есть наркота? «Где наркота, там лепота». (Никто не…

Все свидетельства указывают на то, что разделение полушарий создает две независимые сферы сознания внутри одного черепа — иначе говоря, внутри одного организма. Данный вывод возмущает некоторых людей, рассматривающих сознание как незримую собственность человеческого мозга. Другим, настаивающим, что открываемые таким образом для правого полушария возможности находятся на уровне возможностей автомата, он кажется преждевременным. Очевидно, в приведенных случаях полушарное неравенство существует, однако оно вполне может быть обусловлено характеристиками изучавшихся нами индивидов. Более чем вероятно, что если человеческий мозг будет разделен у очень юного индивида, оба полушария смогут в результате развивать умственные функции высокого порядка на уровне, достижимом только для левого полушария у нормального индивида.

…не смеется.)

* * *

— Мы знаем, что вы были одним из той группы, — сказал сидящий медицинский спец. — Не имеет значения, кем именно. Ни один из вас не смог, глядя на велосипед, проделать простейшую арифметическую операцию, необходимую для определения числа передач в его весьма небольшой системе шестеренок. — В голосе спеца Фред уловил определенное сочувствие, меру доброты. — Подобная операция входит в тест на способности для ученика младших классов средней школы. Вы все были под воздействием наркотиков?

— Нет, — ответил Фред.

— Подобные тесты на способности дают детям, — добавил другой медицинский спец.

— Так что же случилось, Фред? — спросил первый спец.

— Забыл, — отозвался Фред. Какое-то время он молчал. А потом сказал: — Мне это кажется скорее ляпом познающей системы, чем воспринимающей. Разве в подобных вещах не участвует абстрактное мышление? Пусть даже не…

— Вам может казаться все, что угодно, — перебил сидящий спец. — Однако тесты показывают, что познающая система отказывает, поскольку не получает точных данных. Иными словами, введенная информация искажается таким образом, что, когда вы начинаете рассуждать о том, что видите, вы рассуждаете неверно, так как вы не… — Пытаясь как-то это выразить, спец развел руками.

— Но у десятискоростного велосипеда действительно семь передач, — возразил Фред. — То, что мы видели, было верно. Две спереди, пять сзади.

— Но никто из вас не воспринимал, как пять задних взаимодействуют с каждой из двух передних. О чем сказал вам негр. Он был очень высокообразованным человеком?

— Это вряд ли, — сказал Фред.

— То, что увидел негр, — продолжил стоящий спец — отличалось от того, что увидели вы. Он увидел две отдельные соединительные линии между системой задних передач и передних. Он одновременно воспринял, как каждая из передних передач управляет каждой из пяти задних по очереди… А вы увидели только одну соединительную линию ко всем задним.

— Но тогда у нас получилось бы шесть передач, — возразил Фред. — Две передние передачи, но одна соединительная линия.

— Что является неверным восприятием. Того негра никто этому не учил. Его только учили — если его вообще чему-то учили — распознавать, каково значение тех двух соединительных линий. А вы — все вы — совершенно одну из них упустили. Так что, хотя вы сосчитали две передние передачи, вы восприняли их как некую однородность.

— Ладно, в другой раз я уж маху не дам, — проговорил Фред.

— Когда в другой раз? Когда вы купите ворованный десятискоростной велосипед? Или когда будете резюмировать всю введенную за день информацию?

Фред хранил молчание.

— Давайте продолжим тест, — предложил сидящий спец. — Что вы здесь видите, Фред?

— Пластиковое собачье дерьмо, — ответил Фред. — Типа какое здесь, в Лос-Анджелесе, продают. Могу я теперь идти? — Опять получалась речь в клубе «Светских Львов».

Оба спеца, однако, рассмеялись.

— Знаете, Фред, — сказал сидящий, — если вам удастся сохранить то чувство юмора, какое у вас еще осталось, возможно, вы это сделаете. Справитесь.

— «Это сделаю»? — эхом повторил Фред. — Сделаю что? Сделаю добро? Сделаю зло? Сделаю дело? Сделаю ручкой? Сделаю пи-пи? Сделаю бабки? Сделаю ноги? Уточните ваш термин. Между прочим, латинский эквивалент слова «делать» — «facere». А это всегда напоминает мне «fuckere», что является латинским эквивалентом слова «ебать», а я как раз…

Мозг высших животных, в том числе человека, представляет собой двойной орган, состоящий из правого и левого полушарий, соединенных перемычкой нервной ткани, именуемой мозолистым телом. Каких-то 15 лет назад Рональд И. Майерс и Р. У. Сперри, тогда еще в Чикагском университете, сделали поразительное открытие: когда эта связка между двумя половинками головного мозга рассечена, каждое полушарие функционирует независимо, как если бы оно было целостным мозгом.

…в последнее время ни хрена приличного в этом смысле не имел. Одно говно — хоть пластиковое, хоть какое. Если вы, парни, типа психологи и слушали мои бесконечные базары с Хэнком, скажите мне тогда, черт побери, где у Донны рукоятка. Как мне к ней подобраться?

То есть как это делается? С такой вот уникальной, упрямой телочкой?

— Все девушки разные, — отметил сидящий спец.

— Я имею в виду, этично к ней подобраться, — пояснил Фред. — Не подсыпать ей в бухалово барбитуру, а потом вдуть, пока она будет на полу в гостиной валяться.

— Купите ей цветы, — предложил стоящий спец.

— Что? — переспросил Фред. Его профильтрованные шифрокостюмом глаза широко распахнулись.

— В это время года вы можете купить маленькие весенние цветочки. К примеру, в цветочных отделах «Пенниса» или «К-Марта». Или азалии.

— «Пенниса», — пробормотал Фред. — Вы имеете в виду пластиковые цветы или настоящие? Надеюсь, настоящие.

— В пластиковых мало хорошего, — рассудил сидящий спец. — Они выглядят как… гм, как поддельные. И никуда от этого не деться.

— Могу я теперь идти? — спросил Фред.

Переглянувшись, оба спеца кивнули.

— Мы протестируем вас как-нибудь в другой раз, — сказал стоящий. — Это не так уж срочно. Хэнк в нужное время вас уведомит.

Невесть почему Фреду вдруг захотелось перед уходом пожать им руки, но он этого не сделал. Просто ушел, даже ничего не сказав, несколько подавленный и смущенный — тем, вероятно, как внезапно все это его пыльным мешком из-за угла оглоушило. Они снова и снова просматривали мой материал, подумал он, пытаясь найти признаки того, что я спалил себе мозги, и кое-что действительно нашли. По крайней мере достаточно, чтобы затеять это тестирование.

Весенние цветочки, подумал Фред, добравшись до лифта. Маленькие, растут, наверное, у самой земли, и куча народу их топчет. Интересно, они растут на природе? Или их специально выращивают? К примеру, в специальных промышленных резервуарах или в огроменных закрытых оранжереях. Вообще интересно, на что похожа настоящая сельская местность? Поля там и все такое, типа странные запахи. И еще, задумался он, такое можно найти? Куда надо поехать, как туда добраться и где там остановиться? Что туда ходит и какой нужен билет? И у кого этот билет купить?

Когда я туда отправлюсь, подумал Фред, мне бы хотелось кого-нибудь с собой взять. Может, Донну. Но как ее об этом попросить? Как попросить об этом телку, к которой даже не знаешь, как подобраться? Когда все строишь насчет нее планы и ни черта не выходит. Вообще ни черта. Нам надо торопиться, подумал он. Потому как если опоздаем, все весенние цветочки вроде тех, про которые мне рассказали, уже умрут.

Глава восьмая

По пути к дому Боба Арктура, где всегда можно было найти компанию торчков и приятно провести время балдежа, Чарльз Фрек придумал хохму для старины Барриса, чтобы расплатиться с ним за те телеги в третьем кафетерии «Фиддлерс». Умело избегая расставленных повсюду радарных ловушек (обычно полиция маскировала свои радарные машины для проверки неосторожных водителей под старые и грязные фургоны марки «фольксваген», выкрашенные тускло-коричневой краской и управляемые бородатыми мудаками; всякий раз, заметив такой фургон, он притормаживал), Чарльз Фрек в качестве репетиции прогнал в голове глючный номер со своей хохмой:

ФРЕК (небрежным тоном): Мне нужен винт.

БАРРИС (с чванливой физиономией): Раз уж ты, Фрек, обращаешься к культурному, технически образованному человеку, мог бы называть винт, как полагается, первитином. Но куда там! Тебе, наверное, даже неизвестно, что это препарат из группы амфетаминов, как, к примеру, и фенамин, и что производится он в лабораториях. Ты, надо полагать, думаешь, что он, как трава, на грядке растет. А почему ты, собственно, у меня его спрашиваешь? Разве я…

ФРЕК (преподнося ему убойную фразу): Я хочу сказать, что открыл сегодня капот, а там из карбюратора винт выпал. Вот я и подумал, что у тебя в ящике с инструментами, может, такой найдется. Понимаешь, винт в смысле…

Концовку убойной фразы Чарльз Фрек пока что придумать не смог. Пока он ехал, его сильно отвлекали другие машины и всевозможные огни; впрочем, Чарльз Фрек ни секунды не сомневался, что, добравшись до дома Боба Арктура, он выложит все это Баррису как полагается. И, особенно если там соберется куча народу, Баррис наверняка схватит наживку — а тогда всем сразу станет ясно, какой Баррис откровенный хуеплет. Это будет славной расплатой, потому что Барриса, как никого другого, обламывало, когда из него посмешище делали.

Когда Чарльз Фрек подкатил к дому, выяснилось, что Баррис вместе с Бобом Арктуром возятся с машиной Боба. Оба стояли у поднятого капота, а рядом валялась целая куча всяких инструментов.

— Привет, ребята, — поздоровался Чарльз Фрек, захлопывая дверцу и непринужденно подходя к ним. — Слушай, Баррис, — начал он в спокойном тоне, кладя руку Баррису на плечо, чтобы привлечь его внимание.

— Да погоди, — прорычал Баррис. На нем были ремонтные шмотки; свежая смазка покрывала и без того грязную ткань.

— Мне нужен винт, — заявил Чарльз Фрек.

— Какого размера? — нетерпеливо хмурясь, спросил Баррис.

— То есть?

— Какого размера винт?

— Гм, — произнес Фрек, не зная, что сказать дальше.

— С какой шляпкой? — спросил Арктур, тоже весь в смазке от ремонта машины. Фрек заметил, что они уже сняли карбюратор, воздушный фильтр, шланги и еще черт-те что.

— С крестовиной, — пробормотал Фрек.

— Ну, такой у Джима всегда найдется, — сказал Арктур. — Правда, Джим?

— На всех винтов не напасешься, — буркнул Баррис. — Так какого размера?

— Я толком и не знаю, — смущенно ответил Чарльз Фрек. — Вывалился какой-то винт. Кто его знает, какого он там размера? Да хрен с ним, ребята.

Сделав в работе паузу — он вечно делал в работе паузы, разговаривая с кем-то или нет, — Баррис сказал:

— Послушай, Фрек, ты, часом, другим винтом не закинулся? Обычно, когда слишком много винтом закидываются, начинают болтать как утенок Дональд.

— А это как? — поинтересовался Чарльз Фрек.

— А это так, что никто ни хрена понять не может, — ответил Баррис.

— Ты о чем, Баррис? — спросил Арктур. — Что-то я тебя не пойму.

С пляшущей от веселья физиономией Баррис спародировал голос утенка Дональда. Фреку и Арктуру понравилось. Оба ухмыльнулись. Баррис погнал Дональда дальше, а под конец ткнул пальцем в карбюратор.

— Что с карбюратором? — уже без улыбки спросил Арктур.

Баррис, обычным голосом, но по-прежнему ухмыляясь во весь рот, ответил:

— У тебя стержень дросселя погнут. Весь карбюратор надо ремонтировать. Иначе в один прекрасный день, когда ты попилишь по шоссе, дроссель перекроется, мотор наполнится и заглохнет, а тут какой-нибудь мудак как раз долбанет тебя сзади. Вдобавок этот сырой газ, омывающий стенки цилиндра, весьма вероятно, смоет всю смазку, так что твои цилиндры будут поцарапаны и необратимо повреждены.

— А почему стержень дросселя погнут? — поинтересовался Арктур.

Пожав плечами, Баррис принялся разбирать карбюратор дальше. Право ответить на этот вопрос он предоставил самому Арктуру и Чарльзу Фреку, который и так в моторах ни черта не смыслил, а уж тем более когда затевался такой сложный ремонт.

Тут из дома вышел Лакман в броской рубашке и стильных джинсах «ливайс» в обтяжку. В руках у него была книжка, а на носу темные очки.

— Я позвонил в одну контору, — сообщил Лакман. — Там посмотрят, какой подержанный карбюратор может для этой машины сгодиться. Они скоро позвонят, так что переднюю дверь я не закрыл.

— Раз уж ты, Боб, этим занялся, — сказал Баррис, — ты мог бы поставить себе четырехбаррелевый карбюратор вместо этого двухбаррелевого. Но тогда придется ставить другой коллектор. Мы могли бы достать подержанный, совсем задешево.

— Будет слишком высокий холостой ход, — заметил Лакман. — Если взять типа рочестеровский четырехбаррелевый — ты ведь его имеешь в виду? И он не будет как надо переключать. Он не будет включать повышающую передачу.

— Жиклеры холостого хода можно заменить жиклерами меньшего размера, — парировал Баррис. — Это все скомпенсирует. А по тахометру Боб сможет следить за оборотами в минуту, чтобы мотор не перебирал оборотов. Благодаря тахометру Боб будет знать, когда не включается повышающая передача. Обычно, чтобы включить повышающую передачу, достаточно бывает просто чуть отпустить педаль газа, если автоматическое соединение с коробкой передач этого само не делает. Я даже знаю, где мы можем достать тахометр. Собственно говоря, у меня одни есть.

— Да-да, — произнес Лакман. — Очень хорошо. А если Боб в случае крайней необходимости прямо на шоссе от души выжмет газ, чтобы резко получить максимум от редуктора? Тогда карбюратор включит понижающую передачу и даст такие обороты, что разорвет к ебеням передний сальник — или хуже того, куда хуже. Взорвет весь мотор.

— Боб увидит скачок стрелки тахометра и осадит назад, — терпеливо отозвался Баррис.

— При обгоне? — спросил Лакман. — Почти обогнав какой-нибудь блядский полуприцеп? Блин, да он волей-неволей должен будет мчать дальше на полной, высокие там обороты или нет. Боб скорее рискнет взорвать мотор, чем осадит назад, потому как, если он осадит, ему уже никогда этот полуприцеп не обогнать. Он аккурат под него зароется.

— Инерция, — возразил Баррис. — У такой тяжелой машины хорошая инерция. Она пронесет Боба дальше, даже если он осадит.

— А как типа в гору? — спросил Лакман. — При обгоне в гору инерция далеко Боба не пронесет.

Баррис обратился к Арктуру:

— Сколько эта машина… — Он нагнулся посмотреть, какой она марки. — Этот… — Баррис шевелил губами, — «олдс»…

— Этот «олдс» весит порядка пятисот кило, — брякнул Арктур. Чарльз Фрек заметил, как он подмигнул Лакману.

— Тогда ты прав, — согласился Баррис. — При таком легком весе большой инерционной массы не получится. Или получится? — Он принялся искать ручку и что-нибудь, на чем писать. — Пятьсот кило, передвигающиеся со скоростью сто двадцать километров в час, создают силу, равную…

— Пятьсот кило, — уточнил Арктур, — если считать всех пассажиров, полный бензобак и большую коробку кирпичей в багажнике.

— А сколько всего пассажиров? — невозмутимо осведомился Лакман.

— Двенадцать.

— Считая водителя?

— Ага.

— Тогда шесть рыл сзади, — сказал Лакман, — и шесть…

— Нет, — возразил Арктур. — Одиннадцать рыл сзади и только один водитель спереди. Так будет больше нагрузки на задние колеса для лучшего сцепления с дорогой. Тогда машина не будет вилять хвостом.

Баррис настороженно поднял взгляд.

— А что, эта машина виляет хвостом?

— Если только сзади одиннадцать рыл не сидят, — ответил Арктур.

— Тогда лучше нагрузить багажник мешками с песком, — посоветовал Баррис. — Хватит трех стокилограммовых мешков с песком. Тогда пассажиры смогут распределиться более равномерно, и им будет удобней.

— А как насчет трехсоткилограммового ящика с золотом в багажнике? — спросил у него Лакман. — Вместо трех стокилограммовых…

— Ты не отдохнешь? — пробурчал Баррис. — Я тут пытаюсь вычислить инерционную силу этой машины, передвигающейся со скоростью сто двадцать километров в час.

— Она не даст ста двадцати, — заметил Арктур. — У нее цилиндр сдох. Я хотел тебе сказать. Когда я прошлым вечером ехал домой от универсама 7-11, оттуда поршень вылетел.

— Тогда зачем мы карбюратор разбираем? — поинтересовался Баррис. — В таком случае надо было всю голову разбирать. И даже больше. Вполне возможно, у тебя блок цилиндров треснул. Ага, так вот почему она не заводится.

— А что, твоя машина не заводится? — спросил Чарльз Фрек у Боба Арктура.

— Она не заводится, — объяснил Лакман, — потому что мы с нее карбюратор сняли.

— А зачем мы карбюратор сняли? — озадаченно спросил Баррис. — Я уже забыл.

— Чтобы заменить пружины и всякие мелкие фигулеч-ки, — напомнил ему Арктур. — Чтобы машина снова не наебнулась и нас нечаянно не угрохала. Так нам механик со станции «Юнион» посоветовал.

— Если вы, мудозвоны, прекратите трещать как куча торчков навинченных, — прорычал Баррис, — я все-таки смогу завершить свои вычисления и сказать вам, как эта конкретная машина с ее конкретным весом будет справляться с четырехбаррелевым карбюратором «рочестер», модифицированным, разумеется, меньшими по размеру жиклерами холостого хода. — Теперь он явно не на шутку озлился. — Так что ЗАТКНИТЕСЬ!

Лакман раскрыл книжку, которую притащил с собой из дома. Затем вдохнул побольше воздуха, раздувая свою и без того мощную грудь. Бицепсы его тоже вздулись.

— Хочу тебе, Баррис, кое-что почитать, — сообщил он и принялся довольно бегло декламировать. — «Он, кому дано узреть Христа более реального, нежели всякая иная реальность…»

— Что-что? — переспросил Баррис.

Лакман продолжал читать:

— «…нежели всякая иная реальность в Мире, Христа всюду сущего и всюду приумножающего величие, Христа как конечное определение и плазматический Принцип Вселенной…»

— Что это за потетень? — спросил Арктур.

— Шарден. Тейяр де Шарден.

— Бли-ин, Лакман, — протянул Арктур.

— «…такой человек воистину пребывает в зоне, где никакая множественность его не тревожит, но коя тем не менее суть наиактивнейшая мастерская универсального самоосуществления». — Лакман захлопнул книжку.

Испытывая сильнейшие опасения, Чарльз Фрек встал между Баррисом и Лакманом.

— Остыньте, парни.

— С дороги, Фрек, — скомандовал Лакман, занося кулак для убийственно-размашистой плюхи Баррису. — Ну, Баррис, сейчас ты у меня такой пизды огребешь. Нехуй старших говном обкладывать.

С диким и жалобным блеянием Баррис выронил фломастер с блокнотом, а затем неуверенно драпанул к открытой передней двери дома, вопя на бегу:

— Я слышу, как звонят насчет подержанного карбюратора!

Все трое смотрели, как он исчезает за дверью.

— Я же просто пошутил, — пробормотал Лакман, потирая нижнюю губу.

— А что, если он прихватит свой пистолет с глушителем? — спросил Чарльз Фрек. Его нервозность перешла все границы. Он начал мало-помалу пододвигаться к своей машине, чтобы в темпе залечь за нее, если Баррис опять появится и затеет беспорядочную пальбу.

— Ладно, продолжим, — предложил Лакману Арктур. И они снова по самые уши погрузились в работу с машиной. Чарльз Фрек тем временем опасливо слонялся вокруг своей машины, недоумевая, какого черта его вообще сегодня сюда понесло. Сегодня здесь и не пахло той славной атмосферой, какая тут была раньше. Он сразу почувствовал в шутках какой-то скверный подтекст. Что же тут, блин, не так? — задумался он, а потом с мрачным видом забрался в свою машину и завел мотор.

Неужели здесь тоже все становится скверно и тяжело, размышлял Чарльз Фрек, как было последние несколько недель в доме Джерри Фабина? А раньше здесь было славно — все торчали и оттягивались, тащились от кислотного рока, особенно от «Стоунз». Донна сидела в своей кожаной курточке и сапожках, наполняя капсулы, Лакман забивал косяки и рассказывал про семинарские занятия которые он планирует вести в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса на предмет курения дури и забивания косяков, и как он в один прекрасный день забьет идеальный косяк, который затем поместят под стекло, в заполненный гелием демонстрационный ящик Зала Конституции как часть Американской истории, рядом с другими подобными предметами примерно такой же значимости. Если оглянуться назад, подумал Чарльз Фрек, даже когда мы с Баррисом недавно сидели в «Фиддлерсе»… даже тогда было лучше. Все началось с Джерри Фабина, подумал он. Сюда обрушивается то же самое, что унесло Джерри. Как могут такие славные дни, события и моменты так скоро сделаться отвратительными, причем без всякой причины, без всякой реальной причины? Вдруг раз — и перемена. Которую ничто не вызвало.

— Я сваливаю, — сообщил Чарльз Фрек Лакману и Арктуру, которые наблюдали, как он заводит машину.

— Брось, приятель, оставайся, — с теплой улыбкой сказал Лакман. — Ведь ты нам брат.

— Не, я порыл.

Тут из дома опасливо вышел Баррис. В руке у него был молоток.

— Ошиблись номером, — прокричал он, приближаясь к ним с величайшей опаской, то и дело останавливаясь и приглядывась, будто инопланетный краб в фантастическом боевике.

— А молоток зачем? — поинтересовался Лакман.

— Мотор чинить, — предположил Арктур.

— Подумал, что захвачу его с собой, — объяснил Баррис, осторожно приближаясь к «олдсу», — раз уж был в доме, и он мне на глаза попался.

— Самый опасный тип человека, — заметил Арктур, — это тот, который собственной тени боится. — Это было последнее, что, отъезжая, услышал Чарльз Фрек. Он тут же задумался, кого имел в виду Арктур — не имел ли он в виду его, Чарльза Фрека. Потом ему стало стыдно. Но, блин, подумал он, чего там тусоваться, когда у них такой крутой облом? При чем тут трусость? Никогда ни в какие разборки не ввязывайся, напомнил себе Чарльз Фрек, — таков был его жизненный девиз. Так что теперь он без оглядки уезжал прочь. Пусть они там хоть все друг друга замочат, подумал он. Кому они на хрен нужны? И все же ему было скверно, по-настоящему скверно, что пришлось вот так их бросить, увидев такую мрачную перемену, и Чарльз Фрек снова задумался, отчего это, почему и что это значит. Но затем ему пришло в голову, что, может статься, все снова пойдет по-старому, снова будет славно, и это его порадовало. Собственно говоря, это даже сподвигло Чарльза Фрека, пока он крутил баранку, избегая невидимых полицейских машин, прогнать в голове короткий глючный номер:

ТАМ ВСЕ ОНИ СИДЕЛИ КАК РАНЬШЕ.

Даже те, кто умер или выгорел, как Джерри Фабин. Все они там сидели, и был там типа ясный белый свет — не дневной, а куда лучше — и типа море, что плескалось и под ногами, и над головой.

Донна и несколько других девушек смотрелись так классно — на них были лифчики от купальников и шорты или сорочки с бретельками без всяких лифчиков. Слышалась музыка, но Чарльз Фрек никак не мог разобрать, что это за вещь и с какого альбома. Наверное, Хендрикс! — подумал он. Точно, старая вещь Хендрикса — а затем это вдруг стала Дженис. Все они: Джим Кроус, Дженис, но особенно Хендрикс. «До того, как умру, — долдонил Хендрикс, — дайте прожить мою жизнь, как мне хочется» — и тут глючный номер в момент лопнул, потому как Чарльз Фрек забыл и про то, что Хендрикс умер, и про то, как именно умерли и Хендрикс, и Джоплин, не говоря уж о Джиме Кроусе. Хендрикс и Джоплин оба сидели на героине, два таких безумно классных человека, такие фантастические люди. Чарльз Фрек вспомнил, как ему рассказывали про то, что менеджер Дженис только время от времени отстегивал ей пару сотен баксов. Остальное, все, что она заработала, Дженис взять не могла — из-за пристрастия к наркотикам. А потом он услышал у себя в голове ее песню «Все кругом — одиночество» и заплакал. В таком состоянии Чарльз Фрек ехал домой.

* * *

Сидя у себя в гостиной вместе с друзьями и пытаясь понять, нужен ему новый карбюратор, подержанный карбюратор или модифицированный карбюратор вместе с коллектором, Роберт Арктур ощущал постоянное безмолвное наблюдение — электронное присутствие голосканеров. И это его радовало.

— Что-то ты сильно довольный, — заметил Лакман. — Соберись я выложить сотню баксов, я бы сильно довольным не выглядел.

— Я решил слоняться по улице, пока не встречу такой же «олдс», как мой, — объяснил Арктур. — Тогда я свинчу у него карбюратор и ни хрена не заплачу. Как все наши знакомые.

— Особенно Донна, — согласился Баррис. — Лучше бы она тут не околачивалась, пока нас не было. Донна тырит все, что не приколочено. А если что приколочено, звонит своим корешам из воровской кодлы, те заявляются и специально для нее все подряд отколачивают.

— Про Донну я тут слышал одну историю, — начал Лакман. — Как-то раз Донна случайно сунула четвертак в один из автоматов с почтовыми марками — знаете, в таких еще кольцо из марок крутится. А автомат на хрен гикнулся и как начал ей марки выдавать. Под конец у Донны уже целая корзина из универсама набралась. А автомат себе дальше марки шлепал. В итоге у Донны накопилось типа восемнадцать с лишним тысяч пятнадцатицентовых почтовых марок Соединенных Штатов. Она вместе со своими корешами из воровской кодлы их пересчитала. И это было круто, только вот Донна Готорн поначалу понятия не имела, что с ними делать. Она ведь в жизни ни одного письма не написала, разве только своему адвокату, чтобы преследовать по суду одного парня, который ее в торчко-вой сделке кинул.

— Донна такое письмо написала? — спросил Арктур. — У нее есть адвокат, которого она для улаживания нелегальных сделок использует? Как ей это удается?

— Ну, наверное, она просто грузит, что тот мудак ей бабки должен.

— Представляю себе, каково получить от адвоката гневное письмо типа «плати или под суд пойдешь» по поводу торчковой сделки, — пробормотал Арктур, в очередной раз поражаясь Донне.

— Так или иначе, — продолжил Лакман, — у Донны оказалась целая корзина из универсама с почтовыми марками. Восемнадцать с лишним тысяч пятнадцатицентовых марок Соединенных Штатов. И какого черта ей было с ними делать? Ведь их обратно на почтамт не продашь. К тому же, когда люди с почтамта пришли автомат вытряхивать, они сразу выяснили, что он гикнулся, и всякого, кто появлялся у окошка с пятнадцатицентовыми марками, особенно с целым кольцом… короче, они во все врубились и стали, по сути. Донну поджидать. Так что Донна обо всем поразмыслила — после того, понятное дело, как загрузила кольцо марок в свой «эм-джи» и отъехала, — а потом позвонила другим своим воровским корешам, с которыми она вместе дела обделывала, и сказала им типа с отбойным молотком подкатывать. И не с простым отбойным молотком, а с крутым, особенным, у которого там и водяное охлаждение, и водяной глушитель. Они его, блин, тоже стырили. Потом глухой ночью они отбили автомат с марками от бетона и перевезли его к Донне в багажнике «форда-ранчеро», который они опять-таки как пить дать стырили. Для марок.

— Ты хочешь сказать. Донна марки продавала? — спросил Арктур, опять поражаясь. — Из торгового автомата? По одной?

— Ее кореша снова смонтировали автомат — так, по крайней мере, я слышал. Поставили его на оживленном перекрестке, где ходит куча народу, но не совсем на виду — чтобы почтовый фургон не засек. И пустили в работу.

— Гораздо умнее с их стороны было бы телефон-автомат отбить, — заметил Баррис.

— Короче, они продавали марки, — продолжил Лакман, — типа несколько недель, пока автомат не истощился, как оно, понятное дело, и должно было в итоге случиться. И что же, блин, дальше? Могу себе представить, как все те недели работали над этой загвоздкой по-крестьянски экономные Доннины мозги, — ведь ее давние предки крестьянами в какой-то европейской стране были. Так или иначе, к тому времени, как кончились марки, Донна решила конвертировать автомат на безалкогольные напитки, какие на почтамте продают. А эти автоматы уже не слабо охраняются. И за такое можно надолго на нары угодить.

— Это правда? — спросил Баррис.

— Что правда? — спросил Лакман.

— Эта девушка просто дефективная, — заключил Баррис. — Ее нужно принудительно лечить. Ведь теперь совершенно ясно, что налоги нам подняли именно из-за того, что она стырила эти марки. — Он опять не на шутку озлился.

— А ты отпиши телегу в правительство, — посоветовал Лакман, — и все там изложи. — На его холодном лице ясно читалось отвращение к Баррису. — А марку, чтобы эту телегу отправить, попроси у Донны. Одну она тебе, так и быть, по дружбе продаст.

— Ага, за полную стоимость, — прошипел осатаневший Баррис.

В голосканерах, подумал Арктур, на дорогостоящей пленке, будут многие километры подобной муры. Не километры пустой пленки, а километры напрочь заглюченной.

Важным было не то, что все тянулось и тянулось, решил он, пока на виду у голосканеров сидел Роберт Арктур. Важным — по крайней мере, для него (для кого — для Фреда или для Арктура?) — было то, что происходило, когда Боб Арктур отсутствовал или спал, когда под прицелом голосканеров оказывались другие. Так что, как я и планировал, мне следует отсюда свалить, подумал он.

Оставить здесь этих парней и наприглашать других знакомых. Отныне мой дом должен стать сверхдоступным.

И тут его пронзила жуткая, отвратительная мысль. А что, если, отмотав пленку назад, подумал Боб Арктур, я увижу, как Донна ложкой или лезвием ножа открывает окно и проникает внутрь, а потом курочит и ворует мои вещи? Другая Донна — не та девушка, которую я знаю. Или та самая, но такая, какой я ее не вижу. Философский номер «когда дерево в лесу падает». Какой бывает Донна, когда никого нет рядом и никто за ней не наблюдает?

Не трансформируется ли вдруг, подумал Боб Арктур, нежная и прелестная, тонкая и удивительно добрая девушка в нечто подлое и коварное? Не увижу ли я такую перемену, которая вызовет у меня страшный шок? Перемену в Донне или в Лакмане — в любом из тех, кого я люблю. Как бывает с твоей любимой кошкой или собакой, когда тебя нет… кошка опустошает наволочку и принимается совать туда ценные для тебя вещи: будильник, радиоприемник, электробритву — все, что только можно туда запихнуть, прежде чем ты вернешься. А совсем другая кошка, когда ты уйдешь, обворовывает тебя, царапает все когтями, смолит твои косяки, ходит по потолку или звонит куда-нибудь на край света… черт знает что. Кошмар. Другой, непонятный мир по ту сторону зеркала. Оборотень из города страха в окружении незнакомых ползучих тварей. Донна, ползающая на всех четырех, лакающая из мисок для животных… любой дикий психоделический опыт, жуткий и непостижимый.

Проклятие, подумал он; тогда, быть может, и Боб Арктур, поднявшись среди ночи из глубокого сна, проделывает что-то подобное. К примеру, имеет половые отношения со стенкой. Или вдруг показывается целая кодла загадочных торчков, которых он никогда раньше не видел, со стремными головами, вращающимися на 180 градусов, как у сов. И аудиосканеры зафиксируют завернутый, полоумный сговор Боба Арктура с этими торчками — как они невесть ради какой безмозглой цели планируют взорвать мужской туалет на станции «Стандарт», наполнив унитаз пластиковой взрывчаткой. Может статься, такого рода вещи происходят каждую ночь, когда он только воображает, что спит. А днем все проходит.

Боб Арктур, размышлял он, может узнать о себе новой информации больше, чем будет способен переварить. Больше, чем о Донне в ее кожаной курточке, о Лакмане в его модных шмотках и даже о Баррисе — может статься, когда вокруг никого нет, Джим Баррис просто заваливается спать. И спит, пока кто-нибудь снова не появится.

Хотя он сильно в этом сомневался. Куда вероятнее, что Баррис вытаскивает из хлама и хаоса в своей комнате — которая, как и все остальные комнаты дома, теперь впервые подпала под круглосуточное наблюдение — потайной радиопередатчик и посылает шифрованный сигнал другой группе таинственных пиздоболов, с которыми он в настоящее время сговаривается на предмет того, о чем вообще ему и им подобные могут сговариваться. С какой-нибудь еще, размышлял Боб Арктур, властной структурой.

С другой стороны, Хэнк и остальные парни из деловой части города будут не слишком довольны, если теперь, когда дорогостоящие мониторы как полагается смонтированы, Арктур уйдет из дома и его больше не увидят — если он уже не покажется ни на одной из кассет. Следовательно, он не мог совсем уйти и выполнять свои личные планы наблюдения ценой срыва их планов. В конце концов, деньги платили они.

Если следовать сценарию, он должен все время оставаться главной звездой. Актер Арктур, подумал он. Боб Актер, за которым охотятся; он, кто «эль примо» предмет охоты.

Говорят, когда первый раз слышишь, как твой голос воспроизводится на кассете, никогда его не узнаешь. И когда впервые видишь себя на видеокассете или типа на трехмерной голограмме, тоже себя не узнаешь. К примеру, ты воображал, что ты высокий толстяк с черными волосами, а вместо этого ты оказываешься низенькой худышкой вообще без всяких волос — так, что ли? Уверен, я узнаю Боба Арктура, подумал он, если не по одежде, то уж в крайнем случае путем исключения. Кто здесь живет, но кто при этом не Баррис и не Лакман, тот, без сомнения, Боб Арктур. Если это, понятное дело, не одна из собак или кошек. Попытаюсь нацелить свое профессиональное око на нечто прямоходящее.

— Баррис, — сказал Боб Арктур, — я хочу выбраться посмотреть, не удастся ли какой-то хавки наскрести. — Тут он притворился, что только теперь вспомнил про машину — состроил нужную физиономию. — Лакман, — спросил он, — твой «фалькон» на ходу?

— Нет, — немного поразмыслив, задумчиво произнес Лакман. — Я так не думаю.

— Джим, можно мне взять твою машину? — спросил Арктур у Барриса.

— Гм… не знаю, справишься ли ты с моей машиной, — засомневался Баррис.

Такой оборонительный ход всегда применялся, когда кто-то пытался выпросить у Барриса машину. Суть заключалась в том, что Баррис проделал со своей машиной секретные неуточненные модификации, а точнее с ее:

а) подвеской;

б) мотором;

в) коробкой передач;

г) задней частью;

д) зубчатой передачей привода;

е) электрической системой;

ж) передней частью и рулевым управлением;

з) а также с часами, зажигалкой, пепельницей, бардачком. В особенности — с бардачком. Бардачок у Барриса всегда был заперт. Радиоприемник тоже подвергся хитроумной модификации (никогда не объяснялось, как и почему). Включая одну радиостанцию, ты попадал на гудки с интервалом в минуту. Все нажимные кнопки включали одну-единственную, совершенно безмазовую передачу, где странным образом никогда не играли рок. Порой, когда они сопровождали Барриса за продуктами, и Баррис вылезал, оставляя их в машине, он почему-то очень громко включал эту самую передачу. Если же они ее убирали, пока его не было, Баррис напрочь терял связность мыслей и выражений и всю обратную дорогу отказывался разговаривать, даже ничего не объясняя. Так он никогда ничего толком и не объяснил. Вероятно, настроенное на эту частоту, радио что-то такое передавало:

а) властям;

б) частной полувоенной политической организации;

в) мафии;

г) более высокоразвитым инопланетянам.

— Под этим я имею в виду, — пояснил Баррис, — что она поедет на…

— На хуй! — грубо вставил Лакман. — Козел, у нее же обычный шестицилиндровый мотор. Когда мы паркуемся в деловой части города, ее запросто водит дежурный на стоянке. Так почему не может Боб? Ну ты и засранец!

В радиоприемник машины Боба Арктура, впрочем, тоже было встроено несколько устройств — имелась там пара-другая тайных модификаций. Но он о них не болтал. К тому же на самом деле они принадлежали Фреду. Кому бы эти устройства однако, ни принадлежали, они делали кое-какие вещи, которые, по утверждению Барриса, выполняли его электронные механизмы, а кое-чего, наоборот, не делали.

К примеру, каждая машина правоохранительных органов испускает конкретные помехи полного спектра, которые звучат в обычных автомобильных радиоприемниках как отказ искроподавителей данной машины. Как будто зажигание полицейской машины отказывает. Однако Бобу Арктуру, как блюстителю порядка, выдали устройство, которое, будучи вмонтировано в радиоприемник его машины, сообщало ему массу всякой всячины, в то время как большинству остальных водителей эти шумы никакой информации не несли. Прочие водители даже не подозревали в таких атмосферных помехах носителя информации. Во-первых, различные подзвуки сообщали Бобу Арктуру, насколько близко к его автомобилю находится машина правоохранительных органов, а во-вторых, какое ведомство она представляет: города или округа, дорожный патруль или федеральный орган — и так далее. Он также ловил гудки с интервалом в минуту, которые функционировали как отсчет времени для припаркованной машины; находящиеся внутри нее могли судить, сколько минут они уже ждут, без очевидных телодвижений. К примеру, это было особенно полезно, когда они договаривались дружно нагрянуть в какой-то дом ровно через три минуты. Три гудка автомобильного радио в точности сообщали о том, когда эти три минуты прошли.

Боб Арктур также знал про одну АМ-радиостанцию, которая без конца играла мелодии типа из первой десятки, а в промежутках выдавала страшное количество диджейской болтовни, порой оказывавшейся вовсе не болтовней. При настройке на эту радиостанцию, когда ее грохот наполнял твою машину, любой, случайно ее подслушавший, легко опознал бы обычную станцию поп-музыки с типичными диджейскими достачами и либо отвалил бы совсем, либо в конечном итоге врубился бы в то, что так называемый диджей совершенно внезапно, тем же развязным голосом, которым он объявлял: «А теперь номер для Фила и Джейн, новая мелодия Кэта Стивенса под названием…», временами говорил нечто куда более серьезное типа: «Синяя машина проследует в миле севернее Бастанчери, а другие подразделения будут…» — и так далее. В практике Боба Арктура, даже когда он был обязан держать настройку на полицейский инфо-инструктаж (к примеру, когда происходило крупное задержание или другая акция, к которой он мог подключиться), а вместе с ним в машине ехали друзья и подруги, ни разу не было случая, чтобы кто-то что-то заметил. А если они и замечали, то, скорее всего, думали, что это их личные параноидные глюки, и тут же об этом забывали.

Еще Боб Арктур знал про множество немаркированных полицейских машин вроде старых «шевроле», оснащенных сзади громкими (и незаконными) гудками, раскрашенных гоночными полосками. За рулями таких беспорядочно несущихся машин обычно сидели дикого вида хипповые типы. Из того, что на всех частотах сообщали ему информационно-насыщенные помехи в радиоприемнике, когда одна из таких машин с оглушительными гудками пролетала мимо, Боб Арктур знал, что надо просто не обращать внимания.

Также, когда он сдвигал планку автомобильного радиоприемника, которая, как предполагалось, переключала с AM на FM, станция на конкретной частоте начинала страдать неопределенными мелодиями «музаковского» типа, однако в машине Боба Арктура этот шум, при помощи микрофона-передатчика, фильтровался и расшифровывался. В результате все, что говорили в то время в салоне, ловилось его аппаратурой и передавалось органам. При этом не имело значения, как громко играла эта стремная станция, — благодаря специальной сетке, устранявшей наложение, органы получали предельно разборчивую информацию.

Таким образом, то, на что претендовал Баррис, носило определенное сходство с тем, что действительно имелось в радиоприемнике автомобиля Боба Арктура как тайного сотрудника правоохранительных органов. Однако, что касалось других частей машины, к примеру, подвески, мотора, коробки передач и т. п., то туда никаких изменений внесено не было. Во-первых, это было слишком очевидно, а посему не принято. А во-вторых, миллионы повернутых на своей машине придурков могли бы проделать у себя в равной мере замысловатые модификации. Поэтому Боб Арктур просто добился права на получение весьма эффективной резины для своих колес и на этом остановился. В конце концов всякая высокомощная машина могла обогнать и оставить позади любую другую. Так что Баррис совершенно напрасно сходил по этому поводу на говно; с подвеской и рулевым управлением «феррари» не могли сравниться никакие «особые тайные модификации», а посему на них можно было с легкостью наплевать. К тому же менты не могли ездить в спортивных автомобилях, даже в самых дешевых. Не говоря уж о «феррари». Да и в конечном счете все решало мастерство водителя.

Одну добавочную ментовскую оснастку Боб Арктур, впрочем, получал. Весьма необычные шины. Внутри них были не просто отдельные стальные полоски, которые «мишлен» ввел несколько лет назад в своих «Х-типах». Эти были цельнометаллические и быстро изнашивались, зато давали преимущество в скорости и ускорении. Еще одним их недостатком была цена, однако Боб Арктур получал их бесплатно в службе распределения, которая не имела ничего общего с автоматом «доктор пеппер», где он получал деньги. Все работало замечательно, если не считать того, что получать шины он мог только в случае крайней необходимости. Ставил он их сам — вдали от чьих-либо глаз. Точно так же, как модифицировал радиоприемник.

Единственным опасением по поводу радиоприемника было даже не раскрытие его тайн каким-нибудь шпионом-любителем вроде Барриса, а обычная кража. Если эту дополнительную оснастку спирали, ее потом было очень дорого заменять; пришлось бы долго ее выпрашивать.

Понятное дело, что Боб Арктур также возил в своей машине и пистолет. При всей зловещей кислотной фантазии своих паленых мозгов Баррис нипочем бы не догадался, где он на самом деле спрятан. Баррис указал бы на какой-нибудь экзотический тайник вроде полой камеры в рулевой колонке. Или предположил бы, что пистолет болтается на проволоке внутри бензобака — как кокаин в классической ленте «Беспечный ездок». Худшего тайника, чем бензобак, кстати говоря, было просто невозможно придумать. Любой сотрудник правоохранительных органов при просмотре упомянутого фильма сразу врубался в то, на чем долго и упорно раздумывали ученые психиатры: два байкера сами хотели, чтобы их взяли за жопу и по возможности угрохали. А пистолет в машине Боба Арктура попросту лежал в бардачке.

Псевдохитроумные приспособления, на присутствие которых в своей машине Баррис постоянно намекал, скорее всего носили определенное сходство с реальностью — реальностью и впрямь модифицированного автомобиля Боба Арктура. Тем более что многие из радио-прибамбасов, имевшихся у Арктура, не были секретными и даже демонстрировались поздно вечером по телевизору — в сетевых ток-шоу, экспертами-электронщиками, которые либо участвовали в их разработке, либо читали про них в специальных журналах, либо были уволены из полицейских лабораторий и соответственно затаили злобу. Так что теперь любой средний гражданин (или, как в своем напыщенном квазиинтеллигентском стиле выражался Баррис, «типичный средний гражданин») прекрасно знал, что ни один черно-белый не станет тормозить несущийся на бешеной скорости форсированный «шевроле», размалеванный гоночными полосками, с типа диким тинейджером за рулем, явно забалдевшим от пива «Курс». Блюстителю закона никак не улыбалось обнаружить, что он на самом деле стопорнул тайного агента по борьбе с наркотиками, вовсю преследовавшего своего врага. Типичный средний гражданин нашего времени знал, как и зачем все эти с ревом мчащиеся вперед, пугающие пожилых дамочек и прочих цивилов вплоть до нервной дрожи и написания гневных писем в различные инстанции машины тайных агентов постоянно обмениваются опознавательными знаками с себе подобными… впрочем, какое это имело значение? Значение — и весьма зловещее — все это могло иметь в том случае, если бы панки, хот-роддеры, байкеры, а в особенности наркоторговцы, курьеры и толкачи сумели смастерить и вмонтировать в свои машины подобные хитроумные устройства.

Тогда они тоже могли бы со свистом проноситься мимо. Совершенно безнаказанно.

— Ну, я пошел, — проворчал Арктур, что он так или иначе намеревался сделать; присутствие в доме Барриса с Лакманом он уже обеспечил. Теперь ему непременно требовалось уйти.

— Ты куда? — спросил Лакман.

— К Донне. — Добираться до ее дома пешком было почти немыслимо. Говоря это, Арктур мог не сомневаться, что никто из его приятелей за ним не увяжется. Он надел плащ и направился к передней двери. — Пока, ребята.

— Моя машина… — Баррис понес какую-то околесицу.

— Если б я попытался проехаться на твоей машине, — перебил Арктур, — я непременно нажал бы какую-то не ту кнопку и всплыл бы над центром Лос-Анджелеса подобно дирижаблю Гудьира. Тогда меня как пить дать заставили бы сбрасывать бораты на пожары в нефтяных шахтах.

— Рад, что ты можешь войти в мое положение… — бормотал Баррис, пока Арктур закрывал дверь.

* * *

Усевшись перед кубом голограммы второго монитора, Фред в своем шифрокостюме бесстрастно наблюдал, как голограмма у него перед глазами непрерывно меняется. Другие наблюдатели в безопасной квартире смотрели другие голограммы из других источников информации — в основном воспроизведения. Фред, однако, следил за развертыванием живой голограммы; она непрерывно записывалась, но он прокрутил сохраненную пленку, чтобы поймать передачу, какой она непосредственно шла из официально признанного запущенным дома Боба Арктура.

Внутри голограммы, в широкополосном цвете с высоким разрешением, сидели Баррис и Лакман. Сидя в лучшем кресле, какое было в гостиной, Баррис склонялся над гашишной трубкой, которую уже много дней мастерил. С застывшим от сосредоточения лицом он все обматывал и обматывал белой ниткой чашечку трубки. Лакман горбился над кофейным столиком, набивая полный рот приготовленными на скорую руку цыплятами Свенсона и одновременно следя за идущим по телевизору вестерном. Рядом на столике, сплющенные его мощным кулаком, валялись четыре пивные банки. Лакман не глядя протянул руку за пятой, уже ополовиненной, опрокинул ее, разлил, все-таки ухватил и изрыгнул проклятие. Услышав проклятие, Баррис поднял голову и одарил приятеля взглядом Миме из «Зигфрида», а потом снова принялся за работу.

Фред продолжал наблюдать.

— Блядские вечерние программы, — изрыгнул с полным ртом Лакман, а потом вдруг выронил вилку и вскочил на ноги. Неуверенно потоптавшись, он резко развернулся к Баррису, вскинул обе руки вверх и молча замахал ими — рот его раскрылся, и полупережеванная пища посыпалась на пол, на одежду. Кошки с энтузиазмом кинулись подбирать.

Баррис приостановил свою возню с трубкой и принялся глазеть на несчастного Лакмана. В ярости, теперь уже из-рыгая жуткие гортанные хрипы, Лакман одним взмахом руки очистил весь кофейный столик — пивные банки и тарелка с грохотом рухнули на пол. Испуганные кошки метнулись в разные стороны. А Баррис по-прежнему неподвижно глазел. Несколькими нетвердыми шагами Лакман добрался до кухни. Смонтированный там сканер, проецируя свой куб перед застывшим от ужаса взглядом Фреда, зафиксировал, как Лакман слепо шарит по кухонному столу, ища стакан, потом пытается повернуть ручку крана и налить в стакан воды. Фред вскочил перед монитором; буквально прикованный к месту, в кубе второго монитора он увидел, как Баррис, так и не поднявшись из кресла, снова усердно обматывает ниткой чашечку гашишной трубки. Баррис даже не поднимал голову; второй монитор показывал, как серьезно он погрузился в свою работу.

С аудиокассет выплескивались надрывные, неистовые звуки страдания — Лакман задыхался. К ним добавлялся жуткий грохот кастрюль, сковородок и разнокалиберных тарелок, которые Лакман сбрасывал на пол в надежде привлечь внимание Барриса. Среди всей этой вакханалии шумов Баррис продолжал методично обматывать свою трубку и не поднимал взгляда.

На кухне, в кубе первого монитора, Лакман вдруг упал на пол — не постепенно, сперва на колени, а разом, с глухим стуком — и застыл, распластавшись. Баррис не прекращал обматывать ниткой свою гашишную трубку, и теперь в уголках его рта стала заметна подлая улыбочка.

Так и стоя на ногах, Фред потрясенно таращился, наэлектризованный и парализованный одновременно. Затем он протянул было руку к полицейскому телефону рядом с монитором, но помедлил и продолжил наблюдать.

Какое-то время Лакман неподвижно лежал на кухонном полу, пока Баррис все наматывал и наматывал свою нитку. Склоняясь над трубкой, как старушка над вязанием, Баррис улыбался себе под нос — улыбался и слегка покачивался взад-вперед. Затем Баррис вдруг отшвырнул трубку, встал, кинул острый взгляд на распростертую в кухне фигуру Лакмана, разбитый стакан рядом с ним, на весь мусор, кастрюли и осколки тарелок — и тут физиономия Барриса внезапно изобразила притворную тревогу. Баррис сорвал с себя зеленые очки, гротескно распахнул глаза, всплеснул руками будто бы в беспомощном страхе, немного побегал туда-сюда, потом засеменил к Лакману, застыл в метре от него — и, тяжело дыша побежал назад.

Он разыгрывает свой спектакль, понял Фред. Изображает сцену паники и внезапного обнаружения. Будто бы он только-только на эту картину наткнулся. В кубе второго монитора было видно, как Баррис, побагровев, распрямился, горестно выдохнул, а затем потащился к телефону. Схватил трубку, выронил, снова дрожащими пальцами подобрал… Он как бы только сейчас обнаружил, понял Фред, что Лакман, оставшись один на кухне, до смерти подавился куском пищи. Никто его там не слышал и, соответственно, не мог помочь. А теперь Баррис отчаянно старался позвать на помощь. Слишком поздно.

В трубку Баррис почему-то стал говорить странным — писклявым и медленным — голосом:

— Алло, это я в ингаляционный или реанимационный отряд звоню?

— Сэр, — проскрежетала телефонная трубка из динамика рядом с Фредом, — там кто-то не может дышать? Вы хотите…

— По-моему, сердечный приступ. — Теперь Баррис говорил в трубку низким и настойчивым, профессионально-спокойным голосом — тоном убийственным от сознания серьезности угрозы и от того, что время уходит. — Либо это, либо невольное удушение куском пищи.

— Какой у вас адрес, сэр? — перебил оператор.

— Адрес, — повторил Баррис. — Так-так, сейчас посмотрим… адрес у нас…

— Господи, — вырвалось у Фреда.

Распростертый на полу Лакман вдруг судорожно вдохнул. Задрожав всем телом, он выблевал застрявший в горле кусок, заметался, а затем, раскрыв опухшие глаза, уставился прямо перед собой.

— Гм, похоже, он снова в порядке, — ровным голосом произнес в трубку Баррис. — Спасибо, никакой помощи уже не требуется. — И он торопливо повесил трубку.

— Сука, — глухо пробормотал Лакман, садясь. — Блядь. — Он шумно, с хрипами задышал, кашляя и жадно втягивая в себя воздух.

— Ну как? — с тоном участия спросил Баррис.

— Кажется, я подавился. Я что, вырубился?

— Не совсем. Зато ты точно перешел в измененное состояние сознания на несколько секунд. Возможно, в альфа-состояние.

— Блядь! Я весь в говне! — Неуверенно, покачиваясь от слабости, Лакман все же сумел подняться на ноги и встал у стенки, покрепче за нее держась. — Н-да, по наклонной качусь, — пробормотал он с отвращением. — Как старый алкаш. — Затем он нетвердыми шагами направился к раковине, чтобы умыться.

Наблюдая за этой сценой, Фред чувствовал, как страх понемногу уходит. С Лакманом все будет в порядке. Но каков Баррис! Что он за человек? Ведь Лакман ему назло очухался. Грязный ублюдок! Где были его паленые мозги, чтобы так валандаться?

— Так можно и концы отдать, — пробормотал Лакман, плеская на себя водой из раковины.

Баррис заулыбался.

— У меня очень здоровый организм, — сказал Лакман, глотая воду из чашки. — А ты что делал, пока я тут валялся? Хуем груши околачивал?

— Ты же видел меня у телефона, — ответил Баррис. — Я в «скорую помощь» звонил. Я начал действовать, как только…

— Не физдипи, — кисло перебил Лакман и глотнул еще свежей водички. — Знаю я, как бы ты начал действовать, откинь я вдруг копыта. Ты бы мой тайник обчистил. А потом бы еще и по карманам пошарил.

— Поразительно, — принялся рассуждать Баррис, — как несовершенна человеческая анатомия. Если взять тот факт, что пище и воздуху приходится делить один и тот же канал. От этого риск подавиться…

Лакман молча показал ему средний палец.

* * *

Визг тормозов. Гудок. Боб Арктур тут же поднял голову и посмотрел на вечерний поток машин. У тротуара стоял спортивный автомобиль с работающим мотором. Оттуда ему махала девушка.

Донна.

— Господи, — опять произнес он. И зашагал к мостовой.

Открывая дверцу своего «эм-джи», Донна сказала:

— Я тебя не напугала? Я проехала мимо тебя по пути к дому, и только потом до меня дошло, что это ты тут пешком тащишься. Тогда я развернулась на 180 и поехала назад. Залезай.

Он молча забрался в машину и захлопнул дверцу.

— А что ты тут бродишь? — спросила Донна. — Это из-за твоей машины? Ее так и не починили?

— У меня только что паскудный номер прошел, — пробормотал Боб Арктур. — Но не с глючными делами. Просто… — Он содрогнулся.

— У меня твой товар, — сообщила Донна.

— Что? — переспросил он.

— Тысяча колес смерти.

— Смерти? — эхом отозвался Арктур.

— Ага. Смерть что надо. Я лучше поеду. — Она включила первую передачу, снялась и покатила по улице; почти сразу же она помчала слишком быстро. Донна всегда ездила слишком быстро и без соблюдения дистанции. Впрочем, умело.

— Блядский Баррис! — взорвался он. — Знаешь, как он работает? Если он хочет чьей-то смерти, он никого не убивает. Просто болтается рядом, пока не возникает ситуация, когда человек умирает. И Баррис просто сидит и смотрит, как человек умирает. По сути, он устраивает эту смерть, а сам остается в стороне. Хотя я не очень понимаю, как. В любом случае, он так все организует, чтобы позволить человеку загнуться. — Тут Арктур погрузился в молчание, размышляя. — Типа, — продолжил он, — Баррис не станет вставлять пластиковую взрывчатку в систему зажигания твоей машины. Зато он…

— У тебя деньги есть? — спросила Донна. — За товар? Настоящий «примо», и деньги мне нужны прямо сейчас. Я должна получить их сегодня вечером, потому что мне еще кое-какие вещи надо бы взять.

— Ясное дело. — Деньги были у него в бумажнике.

— Мне не нравится Баррис, — сказала Донна, уверенно крутя баранку. — И я ему не доверяю. Знаешь, он псих. И, когда ты рядом с ним, ты тоже психом становишься. А потом, когда сваливаешь от него подальше, ты снова в порядке. Прямо сейчас ты натуральный псих.

— Я? — изумленно переспросил он.

— Ага, — спокойно подтвердила Донна.

— Н-да, — произнес Арктур. — Блин. — Он не знал, что на это ответить. Тем более что Донна в таких делах никогда не ошибалась.

— Слушай, — с энтузиазмом продолжила Донна. — Можешь меня на рок-концерт сводить? На той неделе, на «Анахайм-Стадиум»? А?

— Хоть сейчас, — машинально отозвался Арктур. И тут до него вдруг дошло, что Донна только что сказала. Ведь она попросила сводить ее на рок-концерт. — Классно! — обрадованно воскликнул Арктур; жизнь снова к нему потекла. Опять эта маленькая черноволосая девушка, которую он так любил, возвращала его к повседневным заботам. — А когда?

— В воскресенье к вечеру. Я хочу захватить с собой того темного маслянистого гаша и основательно нагрузиться. Там будут тысячи торчков, так что никто не заметит. — Туг Донна критически на него взглянула. — Только тебе нужно будет напялить что-нибудь клевое. Не эти паскудные шмотки, которые ты обычно напяливаешь. — Ее голос смягчился. — Я хочу, чтобы ты классно смотрелся, потому что ты классный.

— Идет, — отозвался он, окончательно очарованный.

— Мы едем ко мне домой, — сообщила Донна, стремительно пронзая вечер своим спортивным автомобильчиком. — Раз у тебя есть деньги, ты мне их отдашь, а потом мы закинемся парой-другой колес и хорошенько оттянемся. И может, тебе захочется пойти купить литровый пузырь «Южного Комфорта» — тогда мы и его залудим.

— Ух ты, — искренне порадовался Арктур.

— Что я ужасно хочу сегодня вечером сделать, — призналась Донна, сбавляя скорость и заворачивая на свою улицу к своей подъездной аллее, — это поехать в киношку на открытом воздухе. Я посмотрела в газете, где что идет, но ничего путевого не нашла, кроме как в киношке Торранса, но там уже идет. В пять тридцать началось. Вот свинство.

Арктур посмотрел на часы.

— Тогда мы опоздали…

— Нет, большую часть мы еще сможем посмотреть. — Останавливая машину и глуша мотор, Донна одарила его теплой улыбкой. — Там идут все серии «Планеты обезьян», все одиннадцать. Они начинают в 5:30 и гоняют их аж до 8 завтрашнего утра. Я на работу прямо из киношки поеду, поэтому сейчас мне нужно переодеться. Будем сидеть там хорошие, смотреть фильм и всю ночь пить «Южный Комфорт». Круто, правда? — Она с надеждой в него вглядывалась.

— Всю ночь, — эхом отозвался он.

— Да-да-да. — Донна выпрыгнула наружу и обошла машину, чтобы помочь ему открыть маленькую дверцу. — Ты когда последний раз все серии «Планеты обезьян» смотрел? Я в начале года видела почти все, но ближе к последним меня затошнило и пришлось свалить. А все из-за бутерброда с ветчиной, который мне прямо там, в киношке, и продали. Я тогда не на шутку взбесилась, потому как пропустила последнюю серию, где выясняется, что все знаменитые исторические лица типа Линкольна или Нерона были тайными обезьянами и с самого начала управляли историей человечества. Вот почему меня теперь так туда тянет. — Когда они направились к передней двери, она понизила голос. — Меня тогда просто кинули — ну, с тем бутербродом. Поэтому в другой раз — ты только не злись, — когда мы поехали в ту киношку, что в Ла-Габре, я сунула в тамошние торговые автоматы пару-другую гнутых монеток. Чтобы как следует рассчитаться. Мы с Ларри Толлингом — помнишь Ларри, я как-то у тебя с ним была? — насгибали целую кучу четвертаков и полтинников при помощи его тисков и большого гаечного ключа. Понятное дело, я убедилась, что все эти торговые автоматы принадлежат одной и той же фирме. А уж потом мы запороли целую кучу этих автоматов. Если по правде, то практически все до единого. — Медленно и торжественно, в мутном вечернем свете, она отперла переднюю дверь.

— Да, Донна, — заключил Арктур, когда они входили в ее аккуратный домик — себе дороже тебя кидать.

— По ворсистому ковру не ходи, — предупредила Донна.

— Где же мне тогда ходить?

— Стой на месте — или ходи по газетам.

— Блин, Донна…

— И не обкладывай меня тяжелым говном, что тебе приходится по газетам ходить. Знаешь, сколько я выложила, чтобы мне этот ковер специальным шампунем вымыли? — Она стояла, расстегивая курточку.

— Бережливость, — пробормотал он, снимая плащ. — Французская крестьянская бережливость. Ты вообще хоть что-нибудь выбрасываешь? К примеру, куски ниток, которыми уже ничего не…

— В один прекрасный день, — перебила Донна, откидывая свои длинные черные волосы назад и выскальзывая из кожаной курточки, — я обязательно выйду замуж. Тогда мне понадобится все, что я откладываю про запас. Пойми, если ты выходишь замуж, тебе требуется черт знает сколько всего. Типа заприметили мы в соседнем дворе вот это большое зеркало и потом целый час его втроем через ограду перетаскивали. А в один прекрасный день…

— Сколько из того, что ты отложила про запас, ты купила? — поинтересовался Арктур. — А сколько просто стырила?

— «Купила»? — Донна неуверенно взглянула ему в лицо. — Как понять «купила»?

— Типа как ты наркоту покупаешь, — объяснил он. — Торчковая сделка. Как сейчас. — Арктур вынул бумажник. — Я даю тебе деньги, ага?

Донна кивнула, наблюдая за ним послушно (хотя скорее из вежливости), но с достоинством. С некоторой сдержанностью.

— А ты потом мне за них пакет наркоты даешь, — продолжил он, протягивая купюры. — Под словом «купить» я понимаю расширение на большой мир человеческих деловых отношений того, что сейчас между нами происходит как торчковая сделка.

— Кажется, я понимаю, — сказала Донна. Ее большие темные глаза смотрели спокойно, но бдительно. Ей явно хотелось это усвоить.

— А помнишь, ты как-то села на хвост грузовику с кока-колой? Сколько бутылок ты тогда сперла? Сколько ящиков?

— На месяц хватило, — ответила Донна. — Мне и моим друзьям.

Он с упреком на нее посмотрел.

— Это такой бартер, — объяснила Донна.

— И что же… — Арктур принялся смеяться. — Что ты дала взамен?

— Я саму себя даю.

Тут он откровенно захохотал.

— Кому? Водителю грузовика, которому наверняка пришлось выложить хорошую…

— Компания «Кока-Копа» — это капиталистическая монополия. Никто, кроме нее, не может кока-колу производить. Точно так же поступает и телефонная компания, когда ты хочешь кому-нибудь позвонить. Все они — капиталистические монополии. Знаешь ли ты… — тут ее темные глаза вспыхнули, — что формула кока-колы — это тщательно охраняемый секрет, передаваемый от поколения к поколению, известный только нескольким членам одной семьи, а когда умрет последний, кто знает формулу, никакой кока-колы больше не будет? Хотя наверняка где-то в сейфе хранится специальная письменная формула, — задумчиво добавила Донна. — Интересно, где, — размышляла она вслух, глаза ее по-прежнему поблескивали.

— Тебе и твоим воровским дружкам нипочем не найти формулу кока-колы — даже за миллион лет.

— КОМУ, НА ХУЙ, НУЖНО ПРОИЗВОДИТЬ КОКА-КОЛУ, КОГДА ЕЕ ВСЕ РАВНО ИЗ ТЕХ ГРУЗОВИКОВ МОЖНО СТЫРИТЬ? У компании навалом грузовиков. Они без конца кругом разъезжают — совсем медленно. Когда только могу, я обязательно им на хвост сажусь — они так от этого бесятся. — Донна проказливо улыбнулась Арктуру, словно пытаясь своей хитроватой, прелестной улыбочкой заманить его в свою странную реальность, где она то и дело садилась на хвост медленному грузовику, становясь все безрассудней и нетерпеливей, а потом, когда он снялся с места, она, вместо того чтобы, как все остальные, отвалить, тоже снялась, приклеилась к грузовику и на ходу стырила оттуда, сколько могла. Причем не потому, что она такая воровка, и даже не из мести, а просто потому, что, пока грузовик стоял. Донна так долго таращилась на ящики с кока-колой, что в голове у нее успел созреть план, что со всем этим добром можно сделать. Ее нетерпение обернулось изобретательностью. Донна нагрузила свою машину — не маленький «эм-джи», а куда больший по размеру «камаро», который она тогда водила, пока не довела до ручки, — целой кучей ящиков с кока-колой. И потом целый месяц вместе со своими приятелями-торчками пила, сколько хотела, дармовую кока-колу, а вслед за этим…

Вслед за этим Донна сдала все пустые бутылки в разные магазины и получила деньги.

— А что ты сделала с пробками от бутылок? — как-то спросил у нее Арктур. — Завернула в миткаль и спрятала в свой кедровый сундук?

— Я их выбросила, — угрюмо ответила тогда Донна. — С пробками от бутылок кока-колы ни черта нельзя сделать. Никаких типа конкурсов теперь уже не устраивают.

Тут Донна исчезла в соседней комнате и вскоре вернулась с несколькими полиэтиленовыми пакетами.

— Хочешь пересчитать? — спросила она. — Тут ровно тысяча. Прежде чем заплатить, я их на точных весах взвесила.

— Порядок, — отозвался Арктур. Он взял пакеты, а она взяла деньги. Да, Донна, подумал он, я в очередной раз могу тебя упечь, но, похоже, никогда тебя не упеку, что бы ты ни сделала, даже если ты сделаешь это со мной. Потому что в тебе есть что-то настолько волшебное и полное жизни, что я никогда не решусь это разрушить. Я не понимаю, что это, но это в тебе есть.

— Можешь дать мне десяток? — спросила она.

— Десяток? Вернуть тебе десять колес? Конечно. — Арктур с трудом, только благодаря навыку, развязал один из пакетов и отсчитал ей ровно десять таблеток. Затем десять себе. И снова завязал пакет. А затем отнес все пакеты к вешалке и распихал по карманам плаща.

— Знаешь, какую штуку теперь в музыкальных магазинах придумали? — с жаром спросила Донна, когда он вернулся в комнату. Десять таблеток исчезли — она их уже припрятала. — В смысле кассет?

— Знаю, — отозвался Арктур. — Если ты их тыришь, тебя арестовывают.

— Ну, так всегда делали. А теперь вот что придумали. Когда ты приносишь пластинку или кассету к прилавку, продавец отклеивает от нее такой махонький ценник. Догадайся, зачем. Попробуй. Я сама это выяснила — да так, что чуть не погорела. — Плюхнувшись в кресло, Донна ухмыльнулась в радостном предвкушении, а затем вытащила откуда-то завернутый в фольгу кубик, в котором Арктур распознал кусок гашиша еще до того, как она его развернула. — Штука в том, что это не просто приклеенный ценник. Туда нанесен какой-то сплав, и если продавец не снимет этот ценник, а ты попытаешься так с ним и выйти, мигом врубается сирена.

— Как же это ты так выяснила, что чуть не погорела?

— Прямо передо мной одна соплячка попыталась выйти с кассетой под курткой — сирена врубилась, и ее повинтили.

— А у тебя под курткой сколько кассет было?

— Три.

— А в машине у тебя, конечно, была наркота? — спросил Арктур. — Ты хоть понимаешь, что, если бы тебя свинтили за кражу кассет, твоя машина была бы конфискована? Потому что тебя повезли бы в центр города, а машину обычным порядком отбуксировали. Потом в ней нашли бы наркоту и пришили бы тебе еще и хранение. Могу также поспорить, что эта история случилась не в нашем районе, а там, где… — Тут он осекся, чуть было не сказав: «Где у тебя нет знакомых в правоохранительных органах, чтобы тебя вызволить». Этого Арктур, разумеется сказать не мог, потому как имел в виду себя. Если бы Донну однажды арестовали там, где у него были какие-то связи, он бы жопу себе надорвал, только бы ей помочь. Но, к примеру в округе Лос-Анджелеса Арктур ничего бы сделать не смог. И если это однажды случится — а так непременно будет, — это как назло случится именно там: слишком далеко, чтобы он услышал и помог. Тут у него в голове начал прокатываться сценарий жуткой фантазии: Донна, совсем как Лакман, умирает, и никто не слышит, не беспокоится и ничего не делает. Возможно, они слышат, однако, как Баррис, остаются безразличными и пассивными, пока все для нее не кончится. Донна бы не в буквальном смысле умерла, как Лакман… Лакман умер? Нет, конечно же, Арктур имел в виду — мог умереть. Но, зависимая от Вещества С, она оказалась бы не только в тюрьме, но и в абстиненции. А раз она торговала, а не просто использовала — плюс обвинение в краже, — Донну бы на какое-то время придержали, и с ней бы много чего случилось, самого жуткого. Так что по выходе это была бы уже другая Донна. Мягкое, внимательное выражение лица, которое Арктур так любил, ее теплота… все это превратилось бы Бог знает во что — но так или иначе, в нечто пустое и сильно изношенное. Донна стала бы вещью. Однажды это должно было случиться со всеми его знакомыми, но все же Арктур надеялся, что с Донной это случится попозже, после его смерти. Или по крайней мере не там, где он не сумел бы помочь.

— Смельчак, — недовольным тоном заметил он, — без Труса.

— Ты о чем? — Мгновение спустя Донна поняла. — А, это трансакционная терапия. Зато когда я засмолю гаш… — Она достала свою заветную гашишную трубочку — керамическую, округлую, похожую на морского ежа — и стала ее раскуривать. — Тогда я Соня. — Подняв на Арктура ясные, счастливые глаза, Донна рассмеялась и протянула ему драгоценную гашишную трубку. — Сейчас я тебя подкачаю, — сказала она. — Сядь.

Когда он сел, Донна поднялась из кресла, постояла, энергично раскуривая свою гашишную трубку, затем вразвалку подошла. Арктур раскрыл рот — как птенчик, подумал он, так ему представлялось всякий раз, когда Донна это делала, — и она выдохнула в него мощные струи серого гашишного дыма, наполняя его своей горячей и неистощимой энергией, которая в то же время действовала умиротворяюще, расслабляя их обоих: и Донну, которая подкачивала, и Арктура, который вдыхал.

— Я люблю тебя, Донна, — сказал Арктур. Эта подкачка была единственным доступным ему заменителем сексуальных отношений между ними. Возможно, так было даже и лучше — по крайней мере, это дорогого стоило. Все получалось так интимно и так странно, потому что вначале Донна что-то в него вкладывала, а потом Арктур, если она хотела, мог что-то в нее вложить. Равноправный обмен, туда-сюда, пока гаш не кончался.

— Ага, я врубаюсь — ты в меня влюбился, — хихикнула Донна. Потом она, улыбаясь во весь рот, села рядом с ним, чтобы теперь уже самой сделать славную затяжку.

Глава девятая

— Скажи-ка, брат Донна, — спросил Арктур, — тебе кошки нравятся?

Она заморгала покрасневшими глазами.

— Такие мелкие, пакостные. По-над землей двигаются.

— Не по-над землей, а по земле.

— Пакостные. За мебелью.

— Тогда весенние цветочки? — спросил он.

— Да, — кивнула она. — Вот это я понимаю. Весенние цветочки — такие с желтизной. Которые раньше всех расцветают.

— Раньше, — подтвердил Арктур. — Раньше всех.

— Ага. — Донна снова с закрытыми глазами кивнула, погруженная в свой кайф. — Раньше, чем кто-то их растопчет, и они… умирают.

— Ты знаешь меня, — выдохнул он. — Ты мои мысли читаешь.

Донна легла на спину, откладывая гашишную трубку в сторону. Трубка упала.

— Уже нет, — пробормотала она, и ее улыбка медленно испарилась.

— Что случилось? — спросил Арктур.

— Ничего. — Донна только помотала головой.

— Можно мне тебя обнять? — спросил он. — Я хочу тебя обнять. Ага? Типа прижать к себе. Ага?

— Нет, — сказала она. — Нет, ты такой урод.

— Что? — переспросил он.

— Нет! — теперь уже резко произнесла Донна. — Я кокаина нанюхалась. Мне надо быть предельно осторожной, потому что я кокаина нанюхалась.

— Урод? — в гневе повторил Арктур. — Еб твою мать, Донна.

— Оставь мое тело в покое — и все дела, — проговорила она, глядя ему в глаза.

— Ага, — кивнул Арктур. — Конечно. — Поднявшись на ноги, он попятился. — Оставлю, можешь не сомневаться. — Ему страшно захотелось выйти к своей машине, достать из бардачка пистолет и выстрелить Донне в лицо — разнести ее череп на кусочки, залить кровью эти ненавистные глаза. Но почти сразу же эта гашишная ярость и ненависть схлынули. — Хуй с тобой, — мрачно произнес Арктур.

— Терпеть не могу, когда меня щупают, — сказала Донна. — Я должна за этим следить, потому что нюхаю много кокаина. В один прекрасный день я отправлюсь к канадской границе с двумя килограммами кокаина на теле, и в дырке тоже. Я скажу, что я католичка и девственница. Ты куда? — Теперь Донну охватила тревога; она привстала.

— Я поехал, — буркнул он.

— Твоя машина у тебя дома. Я тебя отвезу. — Растрепанная и полусонная, девушка с трудом поднялась и побрела к вешалке за своей кожаной курточкой. — Отвезу тебя домой. Но теперь ты понимаешь^ почему я должна беречь мою дырку. Два кило кокаина стоят…

— Ни хуя подобного, — возразил Арктур. — Ты так удолбалась, что и трех метров не проедешь. И ты хуй кому позволишь вести свой блядский самокат.

Повернувшись к нему лицом, Донна дико завопила:

— Потому что никто ни хуя не умеет мою машину водить! Никто этого не умеет, особенно мужики! Ни водить* вообще ни хуя! Ты совал свои лапы мне в…

Дальше Арктур вдруг оказался на темной улице, где-то в незнакомом районе. Один как хуй, подумал он — и тут услышал, как сзади топает Донна, пытаясь за ним поспеть. Она задыхалась от быстрой ходьбы, потому что в последнее время курила столько травы и гаша, что ее легкие совсем слиплись от смолы. Не оборачиваясь, Арктур остановился и стал ждать, страшно усталый и подавленный.

Приблизившись к нему, Донна, тяжело дыша, тоже остановилась.

— Мне страшно жаль, что я тебя так обидела. Тем, что сказала. Я сама не знала, что говорю.

— Ага, — отозвался он. — Я такой урод.

— Просто когда я весь день работаю, я ужасно устаю. И от первого же тяга в момент выпадаю. Хочешь вернуться? Чего ты хочешь? Может, поедем в киношку на открытом воздухе? Как насчет «Южного Комфорта»? Сама я купить его не могу… мне не продадут. — Донна замялась. — Мне еще двадцати одного не исполнилось.

— Ладно, — кивнул он. Они вместе пошли назад.

— Все из-за твоего гаша, — пробормотал Боб Арктур. — Он черный и липкий. А это значит, что он насыщен опиумными алкалоидами. То, что ты куришь, — опиум, а не гаш. Понимаешь? Вот почему он так дорого стоит. Понимаешь ты или нет? — Услышав повышенный тон собственного голоса, он остановился. — Ты, моя милая, совсем не гаш куришь. Ты куришь опиум. А это значит привычка на всю оставшуюся жизнь… Почем твой «гаш» продается? Так ты будешь курить и без конца клевать носом — и даже не сможешь завести машину или грузовик обогнать. Каждый день перед работой тебе будет нужно…

— Мне уже сейчас нужно, — перебила Донна. — Один косяк перед работой. Один в полдень и еще один, как только я домой вернусь. Вот почему я торгую — чтобы купить себе гаш. Гаш клевый. — то, что доктор прописал.

— Опиум, — повторил Арктур. — Так почем сейчас твой «гаш»?

— Примерно десять тысяч долларов за полкило, — ответила Донна. — Самый лучший.

— Черт возьми! Как героин!

— Никогда на иглу не сяду. Никогда не ширялась и никогда не буду. Когда начинаешь ширяться, жить тебе остается шесть месяцев. Чем ни ширяйся. Хоть водой из-под крана. Ты получаешь зависимость…

— Ты ее уже получила.

— Мы все ее получили, — резонно заметила Донна. — Ты принимаешь Вещество С. И что с того? Какая теперь разница? Я счастлива. А ты разве не счастлив? Я прихожу домой и каждый вечер курю первоклассный гаш… это мой кайф. Не пытайся меня изменить. Даже не пробуй. Меня или мои правила. Я такая, какая есть. И я тащусь от гаша. Это моя жизнь.

— А видела ты когда-нибудь фильмы про старых курильщиков опиума? Типа как в прежние времена в Китае? Или про курильщиков гашиша в Индии в наше время? На кого они со временем становятся похожи?

— Я не собираюсь жить долго, — сказала Донна. — И что с того? Не хочу тут долго болтаться. А ты? Чего ради? Что в этом мире такого? А ты когда-нибудь видел… Блин, а как насчет Джерри Фабина? Посмотри на любого, кто подсел на Вещество С. Правда, Боб, ну что в этом мире такого? Это же просто остановка в пути — остановка, где нас наказывают, потому что мы родились порочными…

— А ты и впрямь католичка.

— Пойми, нас здесь наказывают. Так что, если можно время от времени ловить кайф — блин, надо это делать. На днях, когда я ехала на работу, меня чуть не отоварили. Я врубила восьмидорожечный стереокассетник, курила гашишную трубку и в упор не заметила того старого мудака в «форде-императоре»…

— Ты тупая, — произнес Арктур. — Как пробка.

— Я, знаешь ли, собираюсь умереть молодой. Так или иначе. Что бы я ни делала. Скорее всего, на автостраде. Между прочим, на моем «эм-джи» почти никаких тормозов. И меня в этом году уже четырежды штрафовали за превышение скорости. Так что мне теперь надо отправляться в школу вождения. Полный облом. На целых шесть месяцев.

— Значит, в один прекрасный день, — заключил он, — я тебя больше не увижу. Да? И уже никогда не увижу.

— Из-за школы вождения? Нет, через шесть месяцев…

— Из-за мраморного одеяла, — пояснил Арктур. — Под которое ты ляжешь раньше, чем тебе по блядскому закону штата Калифорния будет позволено купить банку пива или флакон бухалова.

— Да! — с энтузиазмом воскликнула Донна. — «Южный Комфорт»! Вот бы прямо сейчас! Может, возьмем литровый флакон «Южного Комфорта» и посмотрим «Планету обезьян»? А? Там еще типа восемь серий осталось — в том числе и та…

— Послушай, — обратился к девушке Боб Арктур, беря ее за плечо; она инстинктивно отпрянула.

— Нет, — отрезала она.

— Знаешь, — продолжил он, — что тебе должны хотя бы однажды разрешить сделать? Разрешить тебе хоть раз законно войти в магазин и купить там банку пива.

— Зачем? — удивленно спросила Донна.

— Как подарок, — объяснил он. — За все хорошее.

— Меня однажды обслужили! — в восторге воскликнула Донна. — В баре! Я тогда принарядилась и была типа с компанией. Барменша спросила, что я хочу, а я сказала: «Я бы выпила „коллинз“ с водкой». И она меня обслужила. Это в «Ла-Пасе» было. Там вообще клевое местечко. Можешь поверить? Про «коллинз» с водкой я из рекламы запомнила. Так что, если меня в баре кто о чем спросит, я отвечу как полагается. Веришь? — Она вдруг прямо на ходу взяла его под руку и притянула к себе, чего никогда раньше не делала. — Я такого кайфа в жизни не испытывала.

— В таком случае, — сказал Арктур, — ты, похоже, получила свой подарок. Свой единственный подарок.

— Ага, я врубаюсь, — заверила Донна. — Правда врубаюсь! Потом ребята из той компании сказали, что мне следовало заказать какую-нибудь мексиканскую выпивку вроде текилы, потому что это был типа мексиканский бар — там, при ресторане «Ла-Пас». Ладно, в другой раз буду знать. Я так это в своих банках памяти и записала. А знаешь, Боб, что я собираюсь в один прекрасный день сделать? Я собираюсь перебраться на север, в Орегон, и жить там в снегу. Каждое утро я буду лопатой убирать снег с передней дорожки. У меня там будет маленький домик и огород с овощами.

— Для этого тебе придется нешуточно экономить, — заметил Арктур. — Откладывать все, что зарабатываешь. Это недешево.

Взглянув на него, Донна вдруг засмущалась и промямлила:

— Он все для меня устроит. Как там его зовут…

— Кто?

— Ну, он. — Донна нежным голосом делилась своим секретом. Сообщала его Бобу Арктуру как своему другу — человеку, которому она могла доверять. — Мистер Тот Самый. Я знаю, как он будет выглядеть. Он будет сидеть за рулем «астон-мартина» и увезет меня в нем на север. А там будет маленький домик в снегу, к северу отсюда. — Немного помявшись, она сказала: — Снег очень милый, правда?

— А сама ты как думаешь? — спросил Арктур.

— Я никогда не видела снега, если не считать одного раза в горах Сан-Берду, но он был грязный и с ледяной коркой, и я тогда просто по-скотски навернулась. Я не такой снег имею в виду. Я имею в виду настоящий снег.

С какой-то особенной тяжестью на сердце Боб Арктур спросил:

— Ты правда уверена? Это действительно будет?

— Обязательно! — Донна кивнула. — Так карты говорят.

Дальше они шли молча. Назад к ее дому, чтобы забрать «эм-джи». Донна, погруженная в свои мечты и планы, и он — Боб Арктур. Боб Арктур? Тут он вспомнил Барриса и Лакмана, Хэнка и безопасную квартиру. И еще Фреда.

— Слушай, брат Донна, — спросил он, — можно я поеду с тобой в Орегон? Когда ты все-таки туда отправишься?

Донна мягко, с особенной нежностью ему улыбнулась и ответила:

— Нет.

Тут Арктур, зная Донну, понял, что она не шутит. И что потом ничего не изменится. Его затрясло.

— Тебе холодно? — спросила она.

— Ага, — кивнул он. — Очень холодно.

— У меня в машине хорошая печка, — сказала Донна. — Когда будем в киношке, согреешься. — Она взяла его ладонь, сжала ее, немного так подержала а затем вдруг отпустила.

Но подлинное ее прикосновение, в самом его сердце, помедлило. Так там и осталось. И все последующие годы его жизни без нее, когда он больше ее не видел и не слышал, ничего о ней не знал, жива она или мертва, счастлива или несчастна, это прикосновение всегда жило внутри него, никуда не уходило. Одно-единственное прикосновение ее ладоней.

* * *

Той ночью Боб Арктур притащил к себе домой симпатичную наркоманку по имени Конни. Конни сидела на игле и согласилась, чтобы он в обмен на пачку с десятью ампулами мекса ее трахнул.

Невысокая и худенькая, с длинными прямыми волосами, девушка сидела на краю кровати, расчесывая свои стремные волосы. Она была у него впервые. Арктур познакомился с Конни на торчковой тусовке и толком ничего про нее не знал, хотя уже несколько недель таскал с собой ее телефон. Сидя на игле, Конни, разумеется, была фригидна, но никакого облома это не сулило. Пусть в смысле собственного удовольствия она была к сексу равнодушна, зато ей было совершенно без разницы, какой это вид секса.

Это было очевидно с первого же взгляда. Полуодетая, с заколкой во рту, Конни сидела, скинув туфли, и бессмысленно глазела перед собой, очевидно, пропуская в голове очередной глючный номер. В лице ее, впрочем, худом и вытянутом, чувствовалась сила; пожалуй, решил Арктур, из-за резких линий выдающихся скул. На правой щеке У Конни был прыщ. Несомненно, она его даже не замечала; прыщи для нее значили никак не больше, чем секс.

Наверное, Конни просто не видела разницы. Для нее, давно сидевшей на игле, прыщи и секс были почти одно и то же — или даже совсем одно и то же. Дурацкая мысль, подумал Арктур. Подлинный идиотизм — заглядывать в голову наркоманки.

— У тебя тут зубная щетка есть? — спросила Конни. Она уже понемногу начинала клевать носом и шамкать, как обычно делали такой поздней ночью наркоманы. — А, хрен с ней. Зубы как зубы. Я их завтра… — Дальше Конни так понизила голос, что Арктур уже ее не слышал, хотя по движению губ знал, что она по-прежнему что-то бубнит.

— Знаешь, где ванная? — спросил он.

— Какая ванная?

— Где моются. Тут, в доме.

Приподняв голову, Конни возобновила свое рефлекторное расчесывание.

— А что там за парни так поздно сидят? Забивают косяки и болтают без умолку? Наверное, они тут с тобой живут. Точно живут. По ним заметно.

— Двое из них тут живут, — уточнил Арктур.

Ее глаза дохлой рыбы уперлись в него.

— Ты голубой? — спросила Конни.

— Стараюсь им не быть. Поэтому сегодня ты здесь.

— Ты что, пытаешься с этим бороться?

— Можешь не сомневаться.

Конни кивнула.

— Думаю, я скоро выясню. Если ты скрытый гей, ты, наверное, захочешь, чтобы я взяла инициативу на себя. Ляг, я все сделаю. Хочешь, я тебя раздену? Ладно, просто лежи, я все сделаю. — И она потянулась к его ширинке.

Позднее, в полумраке, он дремал от своего дозняка. Конни храпела рядом на спине, вытянув руки поверх одеяла. Боб Арктур смутно ее видел. Эти торчки, подумал он, спят как граф Дракула. Смотрят прямо вверх, а потом вдруг садятся, точно машина, которую перевели из положения А в положение Б. «Кажется… уже… день…» — говорит торчок — или, вернее, кассета, что у него в голове крутится, проигрывая ему инструкции. Разум торчка подобен музыке, которую слушаешь по радиочасам… порой она звучит мило, но лишь затем, чтобы заставить тебя что-то сделать. Музыка из радиочасов должна тебя разбудить; музыка из торчка должна заставить тебя стать тем средством, благодаря которому он сможет заполучить еще наркоты. Или на что ты еще там сгодишься. Он, машина, включит тебя в свой механизм.

Каждый торчок, подумал Арктур, это запись.

Рассуждая обо всех этих гнусностях, он снова задремал. В итоге у торчка, если это девушка, не остается для продажи ничего, кроме собственного тела. Как у Конни — у лежащей здесь Конни.

Открыв глаза, Арктур повернулся к лежавшей рядом девушке — и вдруг увидел Донну Готорн.

Он мгновенно сел. Донна! — подумал Арктур. Он ясно различал ее лицо. Никаких сомнений. Господи! — подумал Арктур и потянулся включить прикроватную лампу. Он наткнулся на нее рукой — лампа опрокинулась и упала. Девушка, впрочем, не проснулась. Он неотрывно на нее глазел — и постепенно туда снова вернулась Конни. Ее продолговатое лицо с выдающимися скулами — впалое, исхудавшее лицо тяжелой наркоманки. Конни, а не Донна — одна девушка, а не другая.

Арктур снова лег на спину, чувствуя себя совсем несчастным. Размышляя о том, что бы это значило — и так далее, и тому подобное, — он снова погрузился в мрачную дремоту.

— Плевать мне, что он вонял, — чуть позже пробормотала во сне лежавшая рядом девушка. — Я все равно его любила.

Он задумался, кого она имела в виду. Приятеля? Отца? Кота? Любимую плюшевую игрушку своего детства? Возможно, всех сразу, подумал Арктур. Сказала она, однако, «любила», а не «люблю». Стало быть, того, о ком или о чем шла речь, уже не было. Наверное, размышлял Арктур, кто-то (кем бы они ни были) заставил Конни его выбросить, потому что он так скверно вонял.

Пожалуй, что так. Он задумался, сколько лет тогда было безнадежной, вконец измученной наркоманке, что в позе графа Дракулы дремала рядом.

Глава десятая

Одетый в шифрокостюм, Фред сидел перед батареей крутящихся голокассет, наблюдая за тем, как в гостиной Боба Арктура Джим Баррис читает книгу про грибы. На черта ему грибы? — задумался Фред и быстро перемотал кассеты на час позже. Баррис все так же сидел, читая с предельным сосредоточением и делая заметки.

Вскоре Баррис отложил книгу и вышел из дома, а следовательно, и из радиуса сканирования. Когда он вернулся, в руках у него был небольшой пакетик из коричневой бумаги, который он положил на кофейный столик и открыл. Оттуда Баррис высыпал сушеные грибы, которые затем принялся по очереди сопоставлять с фотографиями в книге. С необычным для него сверхусердием Баррис сопоставил все грибы. Наконец он отложил один убогий на вид грибок в сторону, а остальные запихнул обратно в пакет. Из кармана Баррис достал пригоршню пустых капсул, а затем все с тем же немыслимым прилежанием взялся запихивать кусочки убогого гриба в капсулы и каждую по очереди запечатывать.

Закончив с этим, Баррис стал названивать по телефону. Телефонный жучок автоматически записывал набираемые номера.

— Привет, это Джим.

— И что?

— Угадай, что у меня есть.

— Хрен тебя знает.

— Psilocybe mexicana.

— Это еще что?

— Редкий галлюциногенный гриб, использовавшийся в южноамериканских мистических культах тысячи лет назад. Ты летаешь, становишься невидимым, понимаешь речь животных…

— Нет, спасибо. — Короткие гудки.

Новый звонок.

— Привет, это Джим.

— Джим? Какой Джим?

— Такой бородатый… зеленые очки, кожаные штаны. Мы на тусовке у Ванды познакомились.

— Ах, да. Джим. Да.

— Тебя кое-какие органические психоделики интересуют?

— Ну, не знаю… — Неловкость. — А ты уверен, что ты Джим? Что-то голос не похож.

— У меня есть нечто совершенно фантастическое. Редкий органический гриб из Южной Америки, использовавшийся в индейских мистических культах тысячи лет назад. Ты летаешь, становишься невидимым, понимаешь речь животных, твоя машина исчезает…

— Моя машина и так всю дорогу исчезает. Когда я ее в неположенном месте оставляю. Ха-ха-ха.

— Пожалуй, могу предложить тебе шесть капсул этого Psilocybe.

— Почем?

— По пять долларов за капсулу.

— Ошизеть! Не шутишь? Эй, надо где-нибудь встретиться. — Затем подозрение. — А знаешь, я, кажется, тебя помню. Ты мне уже как-то раз задницу подпалил. Откуда у тебя этот грибной дозняк? Почем я узнаю, что это не слабая кислота?

— Их привезли в Соединенные Штаты внутри глиняного идола, — объяснил Баррис. — Как часть тщательно охраняемой партии произведений искусства. Причем отмечен был только идол. Менты ничего не заподозрили. — Баррис добавил: — Если они тебя не растащат, я верну деньги.

— Если я с обглоданной башкой буду прыгать с ветки на ветку, деньги мне уже не понадобятся.

— Пару дней назад я глотнул одну капсулу, — заверил Баррис. — Чтобы самому испытать. Лучшего улета у меня никогда не бывало — краски просто невероятные. Гораздо круче мескалина, будь уверен. У меня нет желания подпаливать задницы своим покупателям. Я всегда сам проверяю товар. Качество гарантируется.

За спиной у Фреда другой шифрокостюм тоже наблюдал за голомонитором.

— Чем это он торгует? Мескалином?

— Он распихал по капсулам грибы, — ответил Фред. — Наверное, сам их собрал — где-то здесь, поблизости.

— Некоторые грибы предельно токсичны, — заметил шифрокостюм позади Фреда.

Третий шифрокостюм прекратил ненадолго свой голо-мониторинг и тоже пристроился рядом.

— Некоторые мухоморы содержат четыре токсина, разрушающие красные кровяные клетки. Человек умирает за две недели, и никакого противоядия нет. Смерть страшно мучительная. Насчет диких грибов только специалист может в точности сказать, что именно он собрал.

— Я знаю, — отозвался Фред и отметил идентификационный номер этого фрагмента кассеты для использования в отделе.

Баррис снова звонил по телефону.

— По какой статье это наказывается? — поинтересовался Фред.

— По статье о заведомо ложной рекламе, — ответил один из шифрокостюмов. Оба рассмеялись и вернулись к своим экранам. Фред продолжал наблюдать.

На четвертом голомониторе передняя дверь дома открылась, и туда с подавленным видом вошел Боб Арктур.

— Привет.

— Здорово, — сказал Баррис, прибирая свои капсулы и засовывая их поглубже в карман. — Ну, как там у тебя с Донной? — Он хихикнул. — Несколькими способами, а?

— Отъебись, — буркнул Арктур и вышел из куба четвертого монитора, чтобы вскоре зафиксироваться в спальне пятым голосканером. Там, пинком захлопнув дверь, Арктур вытащил из карманов несколько полиэтиленовых пакетов с белыми таблетками; какое-то время он постоял в нерешительности, затем запихал пакеты под покрывала на кровати — с глаз долой. Затем снял плащ. Вид у него был усталый и несчастный, лицо вытянулось.

Несколько минут Боб Арктур сидел на краю неубранной постели, погруженный в себя. Наконец он покачал головой, встал, опять в нерешительности постоял — а затем пригладил волосы и вышел из спальни. Центральный голосканер в гостиной зафиксировал, как он направляется к Баррису. В то же самое время второй сканер следил за тем, как Баррис прячет коричневый пакет с грибами под подушками на кушетке и ставит руководство по грибам обратно на полку, где оно было незаметно.

— Чем ты тут занимался? — спросил Арктур.

— Исследованием, — заявил Баррис.

— По какой части?

— По части свойств определенных микологических организмов деликатной природы. — Баррис хихикнул. — А что, с большими сиськами маленькой мисс не очень выходит?

Арктур внимательно на него посмотрел, а затем отправился на кухню воткнуть в сеть кофейник.

— Боб, — заканючил Баррис, неторопливо за ним следуя, — мне очень жаль, если я сказал что-то для тебя оскорбительное. — Он болтался на кухне, пока Арктур ждал, когда согреется кофе, нервно постукивая пальцами по столу.

— Где Лакман?

— Полагаю, пытается где-то телефон-автомат тряхануть. Он захватил с собой твой гидравлический молоток. Обычно это означает, что он собирается раздолбать телефон-автомат, разве нет?

— Мой молоток, — эхом повторил Арктур.

— Знаешь, Боб, — сказал Баррис, — я мог бы оказать тебе профессиональную помощь в твоих попытках вдуть маленькой мисс…

Фред на предельной скорости прокрутил кассету вперед. В итоге вышел двухчасовой промежуток.

— …заплати свою чертову квартплату или, черт тебя побери, садись за цефаскоп, — разгоряченно обращался к Баррису Арктур.

— Я уже заказал резисторы, которые…

Фред опять прокрутил кассету дальше. Еще два часа.

Теперь на пятом голомониторе Арктур лежал в постели у себя в спальне, из радиочасов слышался негромкий фолк-рок. Второй монитор в гостиной показывал Барриса, который в одиночестве опять взялся за книгу про грибы. Довольно долго ни один из них не двигался. Только раз Арктур заворочался и протянул руку, чтобы прибавить громкости радио — очевидно, когда там заиграла нравившаяся ему песня. Баррис в гостиной все читал и читал — практически без движения. Затем и Арктур тоже неподвижно застыл в своей постели.

Зазвонил телефон. Баррис снял трубку.

— Алло?

В телефонном жучке звонивший мужчина спросил:

— Мистер Арктур?

— Ага, он самый, — ответил Баррис.

Мать моя женщина, сказал себе Фред. Протянув руку, он увеличил громкость прослушивания телефона.

— Мистер Арктур, — медленным, низким голосом произнес незнакомый мужчина. — Извините, что так поздно вас беспокою, но ваш чек, который не приняли…

— Да-да, — перебил Баррис. — Я как раз собирался вам насчет этого позвонить. Сейчас ситуация такова, сэр. Я перенес тяжелый приступ кишечного гриппа, с высокой температурой, пилорическими спазмами, судорогами… Поэтому прямо сейчас я не могу собраться и как полагается выписать этот ничтожный двадцатидолларовый чек. Откровенно говоря, я вообще не собираюсь выписывать его как полагается.

— Что? — хрипло переспросил мужчина. Не изумленно, а угрожающе.

— Да-да, сэр, — кивая, подтвердил Баррис. — Вы верно меня расслышали.

— Мистер Арктур, — сказал звонивший, — этот чек уже дважды был возвращен банком, а симптомы гриппа, которые вы описываете…

— Думаю, мне что-то в пищу подмешали, — с откровенной ухмылкой на физиономии перебил Баррис.

— А я думаю, — сказал мужчина, — что вы из тех… — Он мучительно подыскивал слово.

— Думайте что хотите, — отозвался Баррис, по-прежнему ухмыляясь.

— Мистер Арктур, — пропыхтел в трубку мужчина, — с этим чеком я намерен пойти к окружному прокурору. А пока я на телефоне, мне хотелось бы сказать вам кое-что насчет тех чувств, которые я испытываю…

— Кайфов вам, обломов — и всего хорошего, — торжествующе попрощался Баррис и повесил трубку.

Блок телефонного прослушивания автоматически записал номер телефона звонившего, фиксируя его электронно из неслышного сигнала, испускавшегося, как только цепь соединялась. Фред записал выведенные на счетчик цифры, затем остановил прокрутку всех голокассет, поднял трубку полицейского телефона и позвонил насчет информации об этом номере.

— «Замочных дел мастер Энгельсон», Харбор 1343 в Анахайме, — сообщил ему полицейский оператор.

— Замочных дел мастер, — повторил Фред. — Хорошо. — Он все это записал, а затем повесил трубку. Какой-то слесарь… двадцать долларов, круглая сумма. Это предполагало работу вне мастерской — вероятно, выезд и изготовление дубликата ключа. Когда ключ «хозяина» был потерян.

Теория. Выдавая себя за Арктура, Баррис позвонил замочных дел мастеру Энгельсону, чтобы тайно сделать «дубликат» ключа от дома или от машины — или от того и другого сразу. Сказал Энгельсону, что потерял всю связку… но затем слесарь, в порядке проверки на надежность, вместо УДа запросил у Барриса чек. Тогда Баррис вернулся в дом, спер незаполненную чековую книжку Арктура и выписал слесарю чек. Чек не приняли. Но почему? На счету у Арктура была приличная сумма; такой небольшой чек обязаны были принять. Но если б его приняли, Арктур наткнулся бы на этот чек в выписке счета и опознал бы в нем не свой чек, а Джима Барриса. Так что Баррис порылся у Арктура в шкафах и обнаружил — это он, надо полагать, проделал еще раньше — старую чековую книжку, относящуюся к давным-давно закрытому счету, и воспользовался ею. Поскольку счет был закрыт, чек не приняли. Таким макаром Баррис заварил кашу.

Но почему Баррис просто не пошел и не оплатил чек наличными? Ведь так кредитор уже вконец осатанел и стал названивать» а в итоге собрался отнести чек к окружному прокурору. Ничего, Арктур выяснит. На Барриса рухнет столько говна, что и пожаловаться некогда будет. Но что за манера, в которой Баррис разговаривал с уже разгневанным кредитором… ведь он хитроумно ввел его в еще большее бешенство, когда слесарь черт знает на что стал способен. Хуже того. Описание Баррисом своего «гриппа» было на самом деле описанием героиновых ломок, и это мог понять всякий, кто вообще способен был что-то понять. Итак, Баррис расписался в телефонном разговоре прозрачным намеком, что он тяжелый торчок и нисколько об этом не сожалеет. Причем расписался как Боб Арктур.

Теперь слесарь узнал, что у него есть дебитор-торчок, выписавший ему липовый чек, которому все по барабану и который не имеет ни малейшего желания как-то исправиться. Вероятно, торчок вел себя так потому, что завернулся, выпал, спалил мозги на своей наркоте, после чего ему стало на все насрать. А это было оскорбление всей честной Америки. Причем подлое и злонамеренное.

По сути, признание Барриса было прямой цитатой из стремного ультиматума Тимоти Лири истеблишменту и всем цивилам. И происходило это в Оранжевом округе. Полном бэрчистов и минитменов. С пистолетами. Высматривающих как раз такие проявления бесцеремонного хамства у бородатых торчков.

Баррис подставил Боба Арктура под зажигательную бомбу. В лучшем случае — арест за липовый чек, а в худшем — взрыв зажигательной бомбы или другая крупная ответная акция. Причем Арктур и понятия не имел, что его ожидает.

Почему? — задумался Фред. Он записал в отрывном блокноте идентификационный код этого фрагмента пленки, а также код телефонного прослушивания. За что Баррис так подставляет Арктура? Что Арктур такого натворил? Должно быть, подумал Фред, Арктур не хило подпалил Баррису задницу. Ведь это откровенная месть. Мелочная и зловредная.

Этот Баррис, подумал он, просто уебище. Он явно кому-то мраморное одеяло устраивает.

Один из шифрокостюмов в безопасной квартире оторвал его от самоанализа.

— Ты действительно этих парней знаешь? — Шифро-костюм указывал на временно пустые голомониторы перед Фредом. — Ты там, среди них, с секретным заданием?

— Ага, — кивнул Фред.

— Неплохо было бы как-то предупредить их о токсичности тех грибов, что этот клоун в зеленых очках предлагает. Можешь ты им это передать, не раскрываясь?

Другой соседний шифрокостюм добавил со своего вращающегося стула:

— Когда кого-то будет неудержимо тошнить, это скорее всего признак отравления грибами.

— Как со стрихнином? — спросил Фред. Туг в голове у него сверкнуло холодное откровение — пошел перезапуск дня Собачьего Дерьма и Кимберли Хокинс, когда его тошнило в машине после того, как…

Его. Тошнило. Его.

— Я скажу Арктуру, — пробормотал он. — Ему я смогу это выложить. Чтобы он ничего на мой счет не вообразил. Он тупой.

— И на вид тоже урод — заметил один из шифрокостюмов. — Это тот, который входил в дом? Весь сгорбленный и опущенный?

— Ага, — подтвердил Фред и крутанулся обратно к го-лосканерам. Черт возьми, подумал он, в тот день Баррис дал нам колеса на обочине… и тут вдруг его мозги пошли в штопор, в двойные улеты, а потом раскололись на две половинки, ровно посередине. Следующее, что Фред понял — это что он стоит один в ванной комнате безопасной квартиры с чашкой воды в руке и полощет рот. Если как следует врубиться, подумал он, я Арктур. Я тот самый человек на сканерах, тот подозреваемый, которому Баррис подкладывал свинью своим завернутым телефонным разговором со слесарем. И в то же время я спрашивал: «Что Арктур такого натворил? За что Баррис так его подставляет?» Я весь в собачьем дерьме; у меня даже мозги в дерьме собачьем. Все это не реально. Я этому не верю, наблюдая за собой, за Фредом… ведь там Фред без шифрокостюма. Так вот, стало быть, как выглядит Фред без шифрокостюма!

И совсем недавно Фреда, похоже, чуть было не отоварили кусочками токсичных грибов, понял он. У него были все шансы не добраться сюда, до безопасной квартиры, чтобы запустить голосканеры. Но теперь он сюда добрался.

Теперь у Фреда был шанс. Правда, очень дохлый.

Чертовски безумную работенку они мне дали, подумал Фред. Но если бы ею не занялся я, ее бы проделали другие. И эти другие запросто бы напортачили. Они бы его упекли — упекли Арктура. Его бы выдали за вознаграждение; подложили бы ему наркоту и свинтили. Нет, подумал он, раз уж кто-то должен за этим домом наблюдать, пусть уж лучше это буду я — несмотря на все заморочки. Одна только защита тех ребят от злоебучего козла Барриса все оправдывает.

И если любой другой сотрудник, отслеживающий действия Арктура, увидит то, что, скорее всего, увижу я, он заключит, что Арктур — самый крупный наркокурьер на западе Соединенных Штатов, и порекомендует — о боже! — тайное устранение. Нашими неопознанными силами. Теми людьми в черном, которых мы позаимствовали у Востока, — теми, что без конца ходят на цыпочках и носят с собой «винчестеры» с оптическими прицелами. С новыми инфракрасными оптическими прицелами, синхронизованными с энерготропными патронами. Эти ребята вообще не получают никакой платы, даже из автомата с «доктором пеппером»; они просто тянут соломинку, выясняя, кому из них становиться следующим президентом Соединенных Штатов. Черт возьми, подумал Фред, ведь эти пиздоболы даже пролетающий самолет могут подстрелить. Причем все будет выглядеть так, будто в один мотор стайка птичек влетела. Эти энерготропные патроны… блин, подумал он, они даже оставят следы перьев на обломках мотора. Так их специально подготовят.

Просто ужас, подумал он, обо всем этом размышлять. Не об Арктуре как о подозреваемом, а об Арктуре как… а, ч-черт. Как о мишени. Я продолжу за ним наблюдать — Фред продолжит заниматься своей фредятиной. Так будет гораздо лучше. Я смогу редактировать, интерпретировать, без конца выдавать «подождем, пока он в самом деле…» — и так далее. Приняв такое решение, он грохнул чашку с водой об стенку и вышел из ванной комнаты безопасной квартиры.

— Что-то ты совсем вымотался, — заметил ему один из шифрокостюмов.

— Забавная штука, — сказал Фред, — случилась со мной по пути в могилу. — Тут у него в голове мелькнула картина пускателя жесткого сверхзвукового луча, вызвавшего у сорокадевятилетнего окружного прокурора фатальный сердечный приступ — как раз когда он собирался снова открыть дело по жуткому и знаменитому политическому убийству, случившемуся здесь, в Калифорнии. — Я чуть-чуть туда не угодил, — добавил он.

— Чуть-чуть не считается, — отозвался шифрокостюм.

— Ну да, — кивнул Фред. — Ага. Верно.

— Сядь, — порекомендовал ему шифрокостюм, — и возьмись за работу. Иначе никакой пятницы для тебя не будет, а будет только государственное денежное пособие.

— Можете вы представить себе зачисление на эту работу с квалификацией по… — начал Фред, но два других шифрокостюма не были расположены развлекаться и вообще не слушали. Тогда он снова уселся и закурил сигарету. И решил опять запустить батарею голокассет.

На самом деле, решил он, мне сейчас надо вернуться домой. Сейчас, пока меня не отвлекли, и я об этом не забыл, надо поскорее наехать на Барриса и пристрелить его как собаку.

В порядке служебного долга.

Я скажу Баррису: «Слушай, кореш, мне совсем хреново — на косяк не отсыпешь? Я тебе бакс заплачу». Он отсыпет, и тогда я его арестую, отволоку к машине, швырну на сиденье, выеду на автостраду, а потом оглушу гада рукояткой пистолета и выкину из машины прямо перед грузовиком. Дальше я смогу сказать, что он хотел сбежать и пытался выпрыгнуть. Такое частенько случается.

Если я этого не сделаю, я никогда уже не смогу в открытую есть или пить у себя дома. Лакман, Донна и Фрек тоже не смогут — иначе мы все загнемся от кусочков токсичных грибов, после чего Баррис объяснит кому надо, как мы дружно ходили в лес, собирали грибы и все подряд ели. Он, понятное дело, пытался нас разубедить, но мы не слушали, потому как были некультурные и не учились в университете.

И даже если судебные психиатры сочтут его полностью выгоревшим, умопомешанным и навеки упакуют в дурку, кто-то из нас умрет. К примеру, Донна подумал он. Быть может, она обкурится гашем и забредет туда, ища меня и весенние цветочки, которые я ей обещал. А Баррис предложит ей чашку желе, которое он сам по особому рецепту приготовил, — и десять дней спустя она будет биться в агонии в блоке интенсивной терапии, и тогда уже ничего не поможет.

Если это случится, я вскипячу его в «драно», подумал он, в ванне с горячим «драно». Буду там держать, пока одни кости не останутся. А кости потом отправлю по почте его матери или детишкам, если они у такой сволочи есть. Если же нет, я брошу эти блядские кости бродячим псам. Хотя его дельце с той маленькой девчушкой все равно будет обделано.

Прошу прощения, мысленно обратился Фред к другим шифрокостюмам. Где бы мне в такое позднее время раздобыть пятидесятикилограммовую банку «драно»?

Все, достаточно, подумал он и включил голосканеры, чтобы больше не навлекать на себя неодобрения других шифрокостюмов в безопасной квартире.

В кубе второго монитора Баррис обращался к пьяному в дугу Лакману, который, судя по всему, не так давно ввалился в переднюю дверь.

— В Соединенных Штатах, — втолковывал Баррис Лакману, пока тот пытался найти дверь спальни, чтобы наконец вырубиться в свои кошмары, — больше зависимых от алкоголя, чем от всех прочих видов наркотиков. А поражение мозга вкупе с поражением печени от некачественного алкоголя…

Лакман исчез за дверью, даже не заметив на своем кривом пути никакого Барриса. Фред мысленно пожелал ему удачи. И тут же подумал, что это малоподходящая линия поведения. Потому как гнида в зеленых очках так там и осталась.

Зато теперь и Фред был здесь. Хотя Фред получает все лишь задним числом. Разве что, подумал он, разве что я стану гонять голокассеты в обратную сторону. Тогда я окажусь там первым. Мои ходы будут предшествовать ходам Барриса. Если он вообще решит для начала проделать что-то со мной.

А затем на передний план вышла другая сторона его головы — и заговорила с ним гораздо спокойнее, словно другое «я» с более простым сообщением насчет того, как справиться с ситуацией.

«Первым делом, — сказало ему второе „я“, — надо завтра рано утром отправиться на Харбор, выкупить и забрать у слесаря чек. Сделай это в самом начале — прежде чем займешься чем-то еще. Пусть хоть там все устаканится. А как с этим разделаешься, займись другими, более серьезными вещами. Ага?» Ага, подумал он. Это наконец оторвет меня от составления перечня ущерба. Именно отсюда следует начать.

Он принялся быстро крутить кассету вперед, дальше и дальше, пока по счетчикам не вышло, что там должен демонстрироваться ночной дом, когда все спят. Так получался предлог закончить здесь свой рабочий день.

Свет по всему дому был выключен, сканеры работали на инфракрасном. Лакман лежал в постели у себя в комнате; Баррис у себя; Арктур у себя в комнате лежал рядом с телкой. Оба спали.

Так-так, подумал Фред, посмотрим. Конни, как там ее. В наших компьютерных досье она проходит как тяжелая наркоманка, приторговывающая собой и наркотиками. Первостатейная дрянь.

— Вообще-то за сексуальными связями твоего субъекта тебе наблюдать не обязательно, — заметил один из шифрокостюмов, немного постояв у него за спиной, а затем проходя дальше.

— Большое облегчение, — отозвался Фред, стоически наблюдая за двумя лежащими в постели фигурами; на самом деле его голова была занята предстоящим визитом к слесарю. — Всегда терпеть не мог…

— Очень приятно делать, — согласился шифрокостюм, — но не слишком приятно наблюдать.

Арктур спит, подумал Фред. Со своей шлюхой. Что ж, можно сворачиваться; когда проснутся, они еще наверняка потрахаются — но на сегодня это уже все.

Тем не менее он продолжал наблюдать. Вид спящего Боба Арктура… спит и спит, подумал он, час за часом. И тут Фред приметил кое-что, чего раньше не замечал. А ведь там не кто иная, как Донна Готорн! — подумал он. Там, в одной постели с Арктуром.

Это никак не вяжется, подумал Фред и потянулся переключить сканеры. Перекрутил пленку назад, затем снова пустил вперед. Боб Арктур с телкой, но не с Донной. С наркоманкой Конни! Он был прав. Эти двое лежали в постели бок о бок, оба спали.

А затем, прямо на глазах у Фреда, жесткие черты лица Конни стали расплываться и перетекли в мягкие, нежные черты лица Донны Пэторн.

Он снова отключил кассету. Просто сидел, озадаченный. Ничего не понимаю, подумал он. Это же… как там это называется? Типа наплыв! Киношная техника. Блин, что же это такое? Предварительная редакция для телепросмотра? Режиссерская редакция, с использованием визуальных спецэффектов?

Фред снова прокрутил пленку назад, затем пустил вперед. Едва заметив изменение черт лица Конни, остановил воспроизведение, оставляя голограмму заполненной одним стоп-кадром.

Затем он покрутил увеличитель. Все остальные кубы отключились; из прежних восьми образовался один громадный. Единственная ночная сцена: неподвижно лежащий в постели Боб Арктур, а рядом с ним такая же неподвижная девушка.

Поднявшись со стула, Фред вошел в голокуб, в трехмерную проекцию, и встал рядом с постелью, чтобы внимательно рассмотреть лицо девушки.

Где-то на полпути, решил он. Еще наполовину Конни; уже наполовину Донна. Пожалуй, мне лучше передать это в лабораторию, решил он; пусть займутся эксперты. Меня какой-то хитрой пленкой отоварили.

Но кто? — задумался Фред. Выйдя из голокуба, он сжал его и восстановил восемь маленьких. Затем просто сед, размышляя.

Кто-то вставил туда фальшивую Донну. Наложил поверх Конни. Использовав технику наплыва, сфабриковал доказательство того, что Арктур спал с Донной Готорн. Зачем? Хороший специалист может проделать такое с аудио-и видеокассетой, а теперь, как выясняется, и с голокассе-той. Довольно сложно, однако…

Если бы тут произошло включение-выключение, подумал Фред, остался бы только краткий фрагмент сканирования, показывающий Арктура в постели с девушкой, которую он, скорее всего, никогда в эту постель не затаскивал и никогда не затащит. Но вот она, эта сцена — здесь, на голокассете.

Или, возможно, тут визуальная помеха, электронный сбой. То, что у них «печатью» называется. Голопечать — из одного фрагмента кассеты в другой. Если кассета сидит слишком долго, если первоначальный уровень записи достаточно высок получается перекрестная печать. Черт побери, подумал он. Эта штука впечатала сюда Донну из какого-то предыдущего или последующего фрагмента — возможно, из сцены в гостиной.

Хотелось бы больше знать о технической стороне всех этих дел, размышлял Фред. Пожалуй, мне лучше приобрести на этот счет лучшую подготовку и не опережать события. Туг может быть вроде того, как порой просачивается другая радиостанция, накладываясь на…

Взаимные помехи, решил он. Наверняка случайные.

Как вторичные изображения на телеэкране. Функциональное несрабатывание. Ненадолго включился преобразователь.

Он снова перекрутил пленку. Опять Конни, которая так и осталась Конни. А затем… затем Фред снова увидел, как туда вплавляется лицо Донны, и на сей раз спящий рядом с ней мужчина, Боб Арктур, ненадолго проснулся и резко сел, шаря вокруг себя в поисках лампы. Лампа упала на пол — а Арктур так и сидел, не отрывая глаз от лица спящей девушки — от лица Донны Готорн.

Когда лицо Конни опять просочилось на место, Арктур заметно расслабился — в конце концов лег обратно и забылся сном. Но очень беспокойным.

Н-да, подумал Фред теперь от теории «технической интерференции» камня на камне не осталось. И от «печати», и от «взаимных помех». Арктур тоже это увидел. Проснулся, увидел, поглазел, затем сдался.

Господи Боже, подумал Фред и полностью отключил все оборудование.

— Пожалуй, на сегодня достаточно, — объявил он и неуверенно поднялся. — Мне хватило.

— Что, крутого секса насмотрелся? — спросил соседний шифрокостюм. — Ничего, к этой работе привыкают.

— Я к этой работе никогда не привыкну, — сказал Фред. — Зуб даю.

Глава одиннадцатая

На следующее утро, подъехав на такси, поскольку теперь ремонту подлежал не только его цефаскоп, но и машина, Боб Арктур появился перед дверью «Замочных дел мастера Энгельсона» с сорока баксами в кармане и большой тревогой на сердце.

Мастерская оказалась старой и деревянной, с более современной вывеской и множеством всяких латунных при-бамбасов в окнах: затейливые почтовые ящики, хитрые дверные ручки в форме человеческих голов, громадные бутафорские ключи из черной жести. Арктур вошел в полумрак. Как в доме у торчка, подумал он, по достоинству оценивая иронию.

У прилавка, где высились две машины для нарезки ключей, а со стеллажей свисали тысячи заготовок, его приветствовала полная пожилая дама.

— Слушаю, сэр? Доброе утро.

— Я пришел, — сказал Арктур, — чтобы…

Ihr Instrumente freilich spottet mein,

Mit Rad und Kämmen, Walz’ und Bügel:

Ich stand am Tor, ihr solltet Schlüssel sein;

Zwar euer Bart ist kraus, doch hebt ich nicht die Riegel.[1]

…расплатиться за мой чек, возвращенный банком. Кажется, он на двадцать долларов.

— Ах, да. — Дама любезно достала запертый металлический сундучок, поискала к нему ключ, а затем выяснила, что сундучок не заперт. Открыв его, она сразу же нашла чек с прикрепленной к нему запиской. — Мистер Арктур?

— Да, — подтвердил он и достал деньги.

— Все верно, двадцать долларов. — Открепив записку от чека, дама принялась прилежно на ней строчить, указывая, что клиент явился и выкупил чек.

— Очень сожалею, — извинился перед ней Арктур, — но по досадной ошибке я выписал чек на уже закрытый счет вместо ныне действующего.

— Угу. — Не отрываясь от письма, дама улыбнулась ему и кивнула.

— Был бы также весьма вам благодарен, — продолжил он, — если вы скажете вашему супругу, который на днях мне звонил…

— На самом деле это мой брат Карл, — тактично вставила дама и оглянулась через плечо. — Если Карл с вами разговаривал… — Тут она с улыбкой махнула рукой. — Знаете, порой он так нервничает из-за этих чеков… Извините, если он сказал… ну, вы понимаете.

— Скажите ему, пожалуйста — выдал Арктур заранее заготовленную фразу, — что, когда он звонил, я был не в себе, и за это я также извиняюсь.

— Да, по-моему, он что-то такое говорил. — Дама выложила ему чек; Арктур отдал ей двадцать долларов.

— Какая-нибудь доплата? — спросил он.

— Никакой доплаты.

— Я тогда просто обезумел, — добавил Арктур, бросив краткий взгляд на чек, а затем убрав его в карман. — Дело в том, что у меня совершенно внезапно умер друг.

— Ах, надо же, какое несчастье, — посочувствовала дама.

— Он куском мяса подавился, — после некоторой заминки уточнил Арктур. — Пока был один у себя в комнате. И никто его не услышал.

— А знаете, мистер Арктур, ведь из-за этого случается гораздо больше смертей, чем принято думать. Я читала, что если вы обедаете с другом и он какое-то время ничего не говорит, а просто сидит молча, следует наклониться к нему поближе и спросить, может ли он разговаривать. Ибо вполне возможно, что он не может; возможно, он подавился и неспособен вам об этом сообщить.

— Да, — кивнул Арктур. — Спасибо. Это правда. И за чек тоже спасибо.

— Очень вам сочувствую насчет вашего друга, — закивала дама.

— Спасибо, — опять поблагодарил Арктур. — Пожалуй, это был мой лучший друг.

— Это так ужасно, — сказала дама. — А сколько ему было лет, мистер Арктур?

— Тридцать с небольшим, — ответил Арктур. Лакману было тридцать два — тут он не соврал.

— Ах, как ужасно. Я скажу Карлу. И спасибо вам, что вы нашли время сюда зайти.

— Спасибо вам огромное, — поблагодарил Арктур. — И спасибо также мистеру Энгельсону. Большое спасибо вам обоим. — И он вышел из мастерской обратно на теплый утренний тротуар, моргая от яркого света и мутного воздуха.

Вызвав по телефону-автомату такси, по пути назад к дому Арктур мысленно радовался тому, как славно он выбрался из баррисовской ловушки без всякого скандала. Могло быть гораздо хуже, указывал он себе. Чек оказался на месте. И с самим мудаком сталкиваться не пришлось.

Тут Арктур вытащил чек, чтобы посмотреть, насколько Баррис насобачился подделывать его почерк. Да, этот счет давно сдох; он сразу это понял по цвету чека. К тому же в банке проставили штемпель «СЧЕТ ЗАКРЫТ». Неудивительно, что слесарь начал метать икру. А затем, внимательнее рассмотрев чек, Арктур вдруг понял, что почерк там — его собственный.

Ничего похожего на почерк Барриса. Идеальная подделка. Арктур в жизни бы не сказал, что чек не его, если бы не помнил, что он его не выписывал.

Черт побери, подумал Арктур, сколько таких фокусов Баррис уже провернул? Возможно, он уже присвоил и растратил добрую половину моих средств.

Баррис, подумал он затем, просто гений. Хотя, с другой стороны, это, скорее всего, скопировано по кальке или выполнено еще каким-то механическим способом. Но я никогда не выписывал чека «Замочных дел мастеру Энгельсону» — как же тогда это могло быть скопировано? Это единственный чек. Передам-ка я его графологам из отдела, решил Арктур. Пусть прикинут, как это было проделано. Быть может, просто практика, практика и еще раз практика.

А что до этих заморочек с грибами… Просто подойду к нему, подумал он, и скажу, что слышал от людей, как он пытается всучить им грибные дозняки. И потребую, чтобы он это прекратил. Скажу, что до меня дошла информация от кого-то сильно этим встревоженного.

Однако, подумал Арктур, это всего лишь случайные указания на тайные махинации Барриса, обнаруженные при первом же просмотре. Всего лишь образчики того, чему мне придется противостоять. Один Бог знает, что он еще провернул. У Барриса целая куча свободного времени, чтобы всюду слоняться, читать справочники, строить планы, интриги, заговоры и тому подобное… Быть может, подумал он, мне следует прямо сейчас сделать контрольную запись моего телефона и выяснить, прослушивается он или нет. У Барриса целый ящик всяких электронных приспособлений а даже «Сони», к примеру, производит и продает индукционные катушки, которые можно использовать как устройство для прослушивания телефона. Так что мой телефон наверняка прослушивается. И уже давно.

Это, подумал он, вдобавок к тому необходимому телефонному жучку, что был недавно для меня установлен.

Пока машина неслась вперед, Арктур снова принялся разглядывать чек. А что, если я сам его выписал, вдруг подумал он. Что, если его выписал Арктур? Пожалуй, я это и сделал, подумал он; злоебучий придурок Арктур сам выписал этот чек, причем явно второпях. Буквы идут под наклоном — значит, он по какой-то причине сильно спешил. И в спешке схватил не ту чековую книжку, а потом напрочь про все забыл.

Забыл, подумал он, про тот раз, когда Арктур…

Was grinsest du mir, hohler Schädel, her?

Als dass dein Hirn, wie meines, ernst verwirret

Den leichten Tag gesucht und in der Dammrung schwer,

Mit Lust nach Wahrheit, jammerlich geirret.[2]

…вытряхнулся с колоссальной торчковой тусовки в Санта-Ане, где он познакомился с той невысокой блонди-ночкой со стремными зубами, длинными прямыми волосами и большой жопой но при всем при том такой энергичной и дружелюбной… Арктур тогда удолбался по самый небалуй и никак не мог завести машину. Возникали какие-то бесконечные заморочки — той ночью было проглочено, вколото и вынюхано страшное количество наркоты, и все это продолжалось почти до рассвета. Столько Вещества С — и очень «примо». Очень-очень «примо». Его любимого.

Подаваясь вперед, он сказал водителю:

— Остановите у той заправки. Я там слезу. Расплатившись с водителем и выбравшись из машины,

Арктур вошел в телефон-автомат, посмотрел в записной книжке номер слесаря и позвонил. Ответила пожилая дама.

— «Замочных дел мастер Энгельсон» слушает…

— Это опять мистер Арктур. Извините, что беспокою. Какой адрес записан у вас для звонка — служебного звонка, по которому был выписан мой чек?

— Позвольте я посмотрю. Минутку, мистер Арктур. — Стук телефонной трубки.

Далекий и глухой мужской голос:

— Кто это? Арктур?

— Да, Карл. Пожалуйста, помолчи. Он только что заходил…

— Дай-ка я с ним поговорю. Пауза. Затем снова пожилая дама:

— Так. Вот у меня этот адрес, мистер Арктур. — И она зачитала его домашний адрес.

— Именно туда вызвали вашего брата? Сделать ключ?

— Минутку. Карл, ты помнишь, куда ты ездил, чтобы сделать ключ для мистера Арктура?

Далекий мужской голос рявкнул:

— На Кателлу.

— Не к нему домой?

— На Кателлу!

— Куда-то на Кателлу, мистер Арктур. В Анахайме. Нет, подождите… Карл говорит, это в Санта-Ане, на Мейне. А что…

— Спасибо, — пробормотал он и повесил трубку. Сан-та-Ана. Мейн. Именно там и была та блядская торчковая тусовка. Той ночью я, наверное, сдал полиции штук тридцать имен и столько же номерных знаков. Тусовка была не простая. Из Мексики тогда прибыла большая партия; покупатели ее разбирали и, как это обычно у них водится, тут же пробовали. Половина из них теперь, надо полагать, уже арестована специально подосланными для перекупки агентами… Черт возьми, подумал Арктур, ту ночь я до сих пор помню — вернее, помню, что помню. И никогда не вспомню как надо.

Впрочем, Барриса это все равно не оправдывало. Он злонамеренно выдал себя в том телефонном разговоре за Арктура. Правда, теперь получалось, что он все изобрел на ходу — сымпровизировал. Блин, подумал он, наверное, Баррис был тем вечером сильно удолбан и просто сделал то, что делает большинство мудаков, когда они удолбаны. Типа упоения происходящим. Чек точно выписал Арктур; Баррису просто случилось взять трубку. И своими палеными мозгами прикинуть, что это клевый прикол. Обычная безответственность — и не более.

Вдобавок, рассуждал он, снова вызывая по телефону-автомату такси, Арктур уже долгое время не был способен уладить проблему с этим чеком. Чья же тут вина? Снова достав чек, он посмотрел на дату. Блин, уже полтора месяца прошло! И я тут еще болтаю про безответственность! Да за такое Арктура давно могли бы свинтить и пристроить на нары — слава Богу, что этот психованный Карл так и не сходил к окружному прокурору. Наверное, это любезная пожилая сестра его удержала.

Арктуру, решил он, лучше бы покрепче за свою жопу держаться; он сам сделал несколько пакостей, про которые я до сих пор понятия не имел. Баррис тут не единственный — а быть может, даже и не главный. Во-первых, по-прежнему остается неясной причина острой и напряженной злобы, испытываемой Баррисом к Арктуру; без причины человек так всерьез и надолго не намыливается подпаливать своему ближнему задницу. И ведь Баррис не пытается нагадить кому-то еще — скажем, Лакману, Чарльзу Фреку или Донне Готорн. Баррис больше всех прочих способствовал отправке Джерри Фабина в федеральную клинику, и он добр ко всем животным в доме.

Как-то раз Арктур собирался отправить одну из собак — черт, как же ее звали, ту черненькую, Полли или еще как-то? — к ветеринарам, чтобы ее усыпили. Ее просто невозможно было ни к чему приучить. И Баррис тогда провел с Полли многие часы, даже сутки, нежно ее дрессируя, разговаривая с ней, пока она не успокоилась и чему надо не обучилась, так что ее не пришлось приканчивать. Питай Баррис черную злобу ко всему, что шевелится, он нипочем бы временами не был способен на такую доброту.

— Такси слушает, — откликнулся телефон.

Он дал адрес бензозаправки.

И если слесарь Карл распознал в Арктуре тяжелого торчка, размышлял он, мрачно слоняясь в ожидании такси, то здесь не вина Барриса. Когда Карл подкатил на своем пикапчике в 5 утра, чтобы сделать ключ для арктуровского «олдса», Арктур, надо полагать, расхаживал по тротуарам из клубничного желе, взбирался по отвесным стенам, отбивался от рыбьих глаз, мохнатых медуз и прочих глючных тварей. А где-то поблизости как пить дать маячил метровый контрактник на тележке. Тогда-то Карл и сделал свои выводы. Пока слесарь выпиливал новый ключ, Арктур, наверное, плавал вверх-вниз, как мыльный пузырь, стоял на голове без помощи рук и говорил ушами. Неудивительно, что Карла это никак не порадовало.

Возможно даже, размышлял он, что Баррис пытается прикрыть нарастающую неадекватность Арктура. Ведь Арктур даже свою машину уже не в состоянии содержать. Он выкидывает коленца — правда, не намеренно, а просто потому что его блядские мозги загажены наркотой. Хотя, если уж на то пошло, это еще хуже. Баррис делает, что получается, — так, по крайней мере, можно предполагать. Но его мозги тоже загажены. У них у всех…

Dem Würme gleich’ ich, der den Staub durchwühlt,

Den, wie er sich im Staube nährend lebt,

Des Wandrers Tritt vemichtet und begrabt.[3]

…мозги загажены, оттого и взаимодействуют так говняно. Говняный ведет говняного. И прямо в говно — навстречу судьбе.

Возможно, прикидывал он, Арктур сам обрезал и заплел провода, а также устроил все коротухи в своем цефаскопе. Среди ночи. Но зачем?

Вопрос «зачем?» обещал быть трудным. Однако с загаженными мозгами было возможно все — любой спектр запутанных, как провода цефаскопа, мотивов. За время своей тайной работы на правоохранительные органы он множество раз с этим сталкивался. Эта трагедия была не новой — просто еще один случай в компьютерных досье. Очередной этап маршрута в федеральную клинику, как у Джерри Фабина.

Все эти парни ходили по одной игровой доске, стояли теперь на разных квадратиках в неравной удаленности от цели, которую они, каждый в свое время, достигнут. В итоге все они достигнут этой цели — федеральной клиники.

Так было записано в их нервной ткани. Точнее в том, что от нее еще оставалось. Теперь уже ничто не могло их остановить или повернуть назад.

Причем, решил он, Арктура это касалось больше других. Так ему подсказывала интуиция, только-только зародившееся озарение — независимое от всех действий Барриса. Таков был новый, профессиональный прогноз.

Также и его начальники в ведомстве шерифа Оранжевого округа решили сфокусироваться на Арктуре; на то у них, несомненно, были причины, о которых он ничего не знал. А ведь растущий интерес к Арктуру стоил отделу кучу денег: смонтировать в доме Арктура голосканеры, платить ему за анализ воспроизведения, а также другим, выше рангом, которые выносили суждения по поводу того, что он им приносил… Возможно, это неким образом согласовывалось с необычным вниманием Барриса к Арктуру. И начальство, и Баррис избрали Арктура своей главной мишенью. Но что он сам увидел в поведении Арктура такого, что поразило бы его своей необычностью? Независимо от этих двух сторон?

Пока такси катило дальше, он размышлял о том, что, скорее всего, придется еще некоторое время наблюдать, прежде чем он на что-то наткнется; за одни сутки у монитора такое не раскрывается. Необходимо будет проявить терпение, приготовиться к долгой, кропотливой работе, настроиться на бдительное ожидание.

Впрочем, стоит ему только заметить в поведении Арктура что-то загадочное или подозрительное, как у него сразу же окажется трехточечная засечка, третье подтверждение чужих интересов. Это даст определенную гарантию. Таким образом, расходование разными сторонами своих денег и времени будет оправдано.

Интересно, задумался он, что Баррис знает такого, чего не знаем мы? Возможно, нам следует вызвать его и спросить. Впрочем, лучше получить сведения независимо от этого урода; иначе получится простое дублирование данных Барриса — что бы он из себя ни представлял.

А затем он вдруг подумал: о каком таком черте я тут толкую? Наверное, я спятил. Я же знаю Боба Арктура — он отличный парень. И ничего такого он не замышляет. По крайней мере — ничего пакостного. К тому же, подумал он, Боб Арктур тайно работает на ведомство шерифа Оранжевого округа. Именно потому, надо полагать…

Zwei Seelen wohnen, ach! in meiner Brust,

Die eine will sich von der andem trennen:

Die eine hält, in derber Liebeslust,

Sich an die Welt mit klammemden Organen;

Die andre hebt gewaltsam sich vom Dust

Zu den Gefilden hoher Ahnen.[4]

…Баррис его и достает.

Тем не менее, подумал он, это не объясняет, почему Боба Арктура достает ведомство шерифа Оранжевого округа — причем до такой степени, что монтирует в его доме голосканеры и приставляет к нему круглосуточного агента для наблюдений и отчетов. Всего этого таким макаром не объяснить.

Да, подумал он, это никак не просчитывается. Что-то большее, гораздо большее происходит в том доме — в том запущенном, загаженном доме с заросшим сорняками задним двориком, с кошачьей коробкой, которая никогда не опорожняется, мусором, который никто не выбрасывает, где прямо по кухонному столу гуляют животные.

Какое бессмысленное, неразумное использование, подумал он, действительно хорошего дома. Там столько всего можно было бы сделать. Там могла бы жить семья — к примеру, женщина с детьми. Именно для этого дом и предназначался — ведь там три спальни. И такое бездарное применение! Просто блядское вредительство! У Арктура следует отобрать дом, подумал он; следует разобраться в ситуации и лишить его права пользования. Наверное, органы так и поступят. Найдут ему лучшее применение — дом просто на это напрашивается. Когда-то давным-давно этот дом видел лучшие времена. Эти времена можно вернуть. Если домом будет владеть другой — кто сможет как полагается его содержать.

В особенности дворик, подумал он, когда такси зарулило на засыпанную газетами подъездную аллею.

Расплатившись с водителем, он достал ключ от двери и вошел в дом.

И немедленно почувствовал на себе глаза — пристальные глаза голосканеров. Как только переступил порог собственного дома. Казалось бы, один — в доме больше никого. Но нет! Вместе с ним здесь сканеры, скрытые, незримые — наблюдают и записывают. Все, что он делает. И все, что говорит.

Как те каракули на стене общественной уборной, подумал он. УЛЫБНИСЬ! ТЕБЯ СКРЫТОЙ КАМЕРОЙ СНИМАЮТ! Ведь так оно и есть, подумал он. Меня действительно снимают — как только я вошел в дом. Тут что-то зловещее. Ему это сильно не понравилось. Чувство смятения и неловкости росло с того первого дня, как они прибыли домой — со «дня Собачьего Дерьма», как он теперь его называл. Он никак не мог удержаться от этих мыслей. С каждым днем ощущение присутствия сканеров только нарастало.

— Ну как, дома никого? — вслух произнес он, как всегда это делал — и тут же понял, что сканеры это ухватили. Следовало, впрочем, постоянно соблюдать осторожность — ему не полагалось знать, что они там есть. Подобно актеру перед кинокамерой, решил он, надо вести себя так, будто никакой камеры нет. Иначе непременно напортачишь. И все будет кончено.

Только вот на этих съемках нет никаких дублей.

Взамен остается лишь стирание. Для меня. Не для людей по ту сторону сканеров, а для меня.

На самом деле, подумал он, мне следовало бы отсюда убраться. Продать дом. Он все равно страшно запущен. Но… я люблю этот дом. Ничего не выйдет!

Это мой дом.

Никто меня отсюда не выселит.

Какие бы причины они для этого ни нашли.

Если «они» вообще существуют.

Возможно, «они» только в моем воображении за мной наблюдают. Просто паранойя. Или, скорее, не «они», а «оно». Лишенное индивидуальности «оно».

Что бы там ни наблюдало, это не человек.

Но каким бы глупым это ни казалось, это пугает. Какая-то «вещь» что-то такое со мной проделывает — здесь, в моем доме. Прямо у меня на глазах.

Я в глазах у этого нечто; в зрении некой вещи. Которая, в отличие от темноглазой малышки Донны, никогда не моргает. Интересно, что видит сканер? — спросил он себя. То есть — на самом деле видит? У себя в голове? Что идет ему в сердце? Каким взором инертный инфракрасный сканер, какой обычно использовали, или голосканер кубического типа, какой используют теперь, последняя новинка, проникает мне — всем нам — внутрь, ясным или смутным? Надеюсь, подумал он, что ясным. Потому что сам я по нынешним временам больше не могу в себя заглянуть. Я вижу один сумрак. Сумрак снаружи — сумрак внутри. Надеюсь, сканеры, ради всеобщего блага, справляются лучше. Ибо, подумал он, если сканер видит так же смутно, как вижу я, тогда мы все прокляты, снова прокляты — как всегда были прокляты. Такими мы тогда и подохнем, почти ничего не зная, да и то, что знаем, тоже получая искаженным.

С книжной полки в гостиной он снял первый попавшийся том. Это оказался «Фотоальбом сексуальной любви». Открыв его на первой попавшейся странице — там изображался мужчина, покусывающий правый сосок девушки; девушка при этом страстно вздыхала, — он, словно зачитывая из книги фразу какого-то древнего двухголового философа, которой там и в помине не было, вслух произнес:

— Любой отдельно взятый человек видит лишь малую толику целокупной истины, и зачастую, практически…

Weh! steck’ ich in dem Kerker noch?

Verfluchtes dumpfles Mauerloch,

Wo selbst das liebe Himmelslicht

Triib durch gemalte Scheiben bricht!

Beschränkt mit diesem Bücherhauf,

Den Würme nagen, Staub bedeckt.

Den bis ans hohe.[5]

…постоянно, по собственному же умышлению обманывается и касательно этой драгоценной толики. Одна его часть восстает против него и действует подобно иному субъекту, поражая его изнутри. Человек внутри человека. Который суть вовсе не человек.

Кивая, словно до глубины души тронутый мудростью якобы написанной на странице фразы, он закрыл массивный, в красном переплете с золотым тиснением «Альбом сексуальной любви» и поставил его обратно на полку. Надеюсь, сканеры не сфокусируются на обложке, подумал он, и не раскроют мою уловку.

* * *

Чарльз Фрек, которого все больше и больше угнетало происходившее со всеми, кого он знал, решил в конце концов покончить с собой. В кругах, где он вращался, самоубийство проблемы не составляло: ты просто покупал пригоршню красных капсул и заглатывал их поздно ночью заодно с дешевым вином, заранее отключив телефон, чтобы никто тебя случайно не потревожил.

Серьезно поразмыслить предстояло лишь над нужным подбором артефактов, которые предстояло обнаружить позднейшим археологам. Чтобы они не ломали больные головы над тем, из какого культурного слоя ты происходишь. А также смогли по отдельным фрагментам установить, где была твоя крыша, когда ты на этот поступок сподобился.

Чарльз Фрек несколько дней размышлял насчет артефактов. Гораздо дольше, чем он решал покончить с собой, и приблизительно столько же, сколько ему потребовалось на закупку достаточного количества красных капсул. Итак, он будет лежать на своей кровати лицом к потолку с экземпляром «Фонтанноголового» Эйна Рэнда (каковой докажет, что Чарльз Фрек был непонятым сверхчеловеком, отвергнутым народными массами, а следовательно, в определенном смысле ими же и убитым), а также незаконченным письмом к компании «Экссон», где выражался протест по поводу аннулирования его бензиновой кредитной карточки. Таким образом, Чарльз Фрек бросит обвинение системе и добьется чего-то своей смертью — помимо того, чего добьется сама эта смерть.

На самом деле в глубине души он полагался не столько на то, чего добьется сама смерть, сколько на то, чего достигнут два артефакта. Впрочем, все, так или иначе, суммировалось. И Чарльз Фрек начал готовиться — подобно животному, которое чует, что время пришло, и действует согласно заложенной в нем природой инстинктивной программе, когда неотвратимый конец уже близок.

В последний момент (когда конечное время уже готово было сомкнуться над его головой) Чарльз Фрек передумал насчет одного из важнейших пунктов и решил выпить красные капсулы с приличным вином, а не с какой-нибудь бормотухой типа «Риппла» или «Фандерберда». Тогда он в последний раз съездил к «Торговцу Джо», который специализировался на хороших винах, и купил бутылку «Мондави Каберне Совиньона» 1971 года, которая обошлась ему в тридцать долларов — почти все, что у него оставалось.

Снова оказавшись дома, Чарльз Фрек аккуратно вынул пробку из бутылки, дал вину подышать и выпил пару стаканов. Несколько минут он провел, созерцая любимую страницу «Иллюстрированной книги о сексе», где изображалась девушка верхом на мужчине, затем положил рядом с кроватью полиэтиленовый пакет с красными капсулами и лег на спину с книгой Эйна Рэнда и незаконченным письмом с протестом в адрес компании «Экссон» на груди. Чарльз Фрек усиленно попытался подумать о чем-то высоком и значительном, но не смог — все высокое и значительное заслоняла девушка верхом на мужчине. Тогда он со стаканом «Совиньона» в руке в темпе заглотал все красные капсулы. А уж после этого, когда дело было сделано, Чарльз Фрек снова лег на спину с книгой Эйна Рэнда и письмом на груди и стал ждать.

Вышло, однако, так, что его нагрели. В капсулах были вовсе не барбитураты, как то утверждалось. Там оказалась некая разновидность крутых психоделиков, какую он никогда раньше не пробовал, — вероятно, смесь, недавно появившаяся в продаже. Вместо тихого угасания Чарльз Фрек начал бурно глючить. Что ж, философски рассудил он, вечно у меня так. Мало того что всю жизнь динамили, так и подохнуть нормально не дадут. Учитывая, сколько красных капсул он проглотил, Чарльзу Фреку пришлось столкнуться с тем фактом, что ему предстоит отправиться в длинный глючный вояж.

Следующее, что понял Чарльз Фрек, — это что некое существо из просвета меж измерениями стоит у его кровати и с неодобрением на него взирает.

У существа по всему телу было великое множество глаз, носило оно ультрасовременные, недешевые на вид шмотки, а ростом тянуло метра на два с половиной. С собой у него был также громадный свиток.

— Ты собираешься зачитать мне мои грехи, — предположил Чарльз Фрек.

Существо кивнуло и сняло со свитка печать.

Беспомощно лежа на кровати, Чарльз Фрек продолжил:

— И на это должна уйти сотня тысяч часов.

Сосредоточив на нем великое множество своих глаз,

существо из просвета меж измерениями сказало:

— Мы уже не находимся в земной вселенной. Столь приземленные категории материального существования, как «пространство» и «время», более к тебе не применимы. Ты был переведен выше, в царство трансцендентного. Твои грехи будут зачитываться тебе беспрестанно, посменно, всю вечность напролет. И список никогда не кончится.

Черт бы побрал того торгаша, подумал Чарльз Фрек, и ему захотелось вернуть назад последние полчаса своей жизни.

Тысячу лет спустя он по-прежнему лежал на кровати с книгой Эйна Рэнда и письмом к компании «Экссон» на груди, слушая, как сменяющие друг друга существа из просвета меж измерениями зачитывают ему его грехи. Они уже добрались до первого класса, когда Чарльзу Фре-ку стукнуло шесть.

Десятью тысячами лет позже они добрались до шестого класса.

До того самого года, когда Чарльз Фрек открыл для себя мастурбацию.

Он закрыл глаза, но по-прежнему прекрасно видел многоглазое, двух-с-половиной-метровое существо с бесконечным свитком, читающее все дальше и дальше.

— Тому нижеследует… — бубнило оно.

Ништяк, подумал Чарльз Фрек, хоть вино я достал хорошее.

Глава двенадцатая

Двумя днями позже не на шутку озадаченный Фред наблюдал по третьему голосканеру, как его подопечный Роберт Арктур достает с книжной полки в гостиной его дома книгу — очевидно, первую попавшуюся. За ней что, тайник с наркотой? — задумался Фред и перевел сканер на крупный план. А может, там номер телефона или адрес записан? Он прекрасно видел, что Арктур вытащил книгу вовсе не за тем, чтобы ее читать; Арктур только-только вошел в дом и даже плаща не снял. в нем было что-то странное: одновременно и напряжение, и расслабленность, какое-то притупленное упорство.

Крупный план сканера продемонстрировал, что раскрытая Арктуром страница воспроизводит фотографию мужчины, грызущего правый сосок женщины, причем оба индивидуума были голые. Женщина, судя по всему, испытывала оргазм; она закатила глаза, а рот ее раскрылся в беззвучном стоне. Наверное, Арктур пользуется этой книгой, чтобы возбудиться, подумал Фред, наблюдая. Однако Арктур не обращал на фотографию ни малейшего внимания. Вместо этого он скрипучим голосом процитировал что-то загадочное, частично на немецком — очевидно, с целью озадачить того, кто решит подслушать. Возможно также, он вообразил, что его сожители находятся где-то в доме, и хотел таким способом их подманить, размышлял Фред.

Никто не появился. Проведя уже немалое время за сканерами, Фред знал, что Лакман заглотил кучку красных капсул заодно с Веществом С и вырубился при полном параде у себя в спальне. Всего двух шагов до кровати не дошел. Баррис куда-то смылся.

Что же такое делает Арктур? — задумался Фред и отметил идентификационный код этого фрагмента. Он все чуднее и чуднее становится. Теперь я понимаю, что имел в виду осведомитель, который по его поводу звонил.

А может, рассуждал он, эта фраза, которую Арктур вслух произнес, была голосовой командой какой-то электронной аппаратуре, смонтированной им у себя в доме? Скажем, включала ее или выключала. Или даже создавала помехи для сканирования — как раз для того, чем я сейчас занимаюсь. Впрочем, Фред сомневался, что эта декламация имела какой-то смысл, цель или значение. Разве только для самого Арктура.

Этот парень спятил, подумал он. Самым натуральным образам. В тот самый день, когда обнаружил свой цефаскоп раскуроченным. Или уж наверняка в тот день, когда приехал домой в совершенно изувеченной машине — изувеченной настолько, что она чуть было его не угрохала. С тех пор он псих. А в некоторой степени и до того, подумал затем Фред. Но окончательно и бесповоротно — со «дня Собачьего Дерьма», как назвал его Арктур.

И, если уж честь по чести, он не мог его винить. Такое, размышлял Фред, наблюдая, как Арктур снимает плащ, кому хочешь крышу снесет. Только у большинства она потом на место ложится. А у него не легла. Ему все хуже и хуже. Зачитывает несуществующие цитаты да еще на иностранных языках.

Если только он меня не дурачит, с беспокойством подумал Фред. Если Арктур невесть каким образом не выяснил, что за ним следят, и теперь не прикрывает свою подлинную деятельность. Может, он просто нам баки вкручивает? Время покажет, решил он.

Пожалуй, я все же сказал бы, что он нас дурачит, почти тут же заключил Фред. Некоторые люди могут понять, когда за ними следят. Шестое чувство. Не паранойя, а примитивный инстинкт. Какой есть у мыши — у любого, за кем охотятся. Он знает, что к нему подбирается. Чует это. Впрочем — тут нельзя быть уверенным. Может быть липа на липе. Многие ее слои.

Декламация Арктура все-таки пробудила Лакмана, согласно установленному в его спальне монитору. Покачиваясь, Лакман сел на кровати и прислушался. Затем услышал шум, когда Арктур уронил плечики для плаща, пытаясь его повесить. Лакман подобрал под себя длинные мускулистые ноги и одним резким движением ухватил небольшой топорик, который держал на столике рядом с кроватью. Затем встал и плавно, как хищный зверь на охоте, двинулся к двери спальни.

В гостиной Арктур взял с кофейного столика почту и принялся ее просматривать. Большой конверт торчковой почты он швырнул в направлении мусорной корзины. И промазал.

Лакман, все еще в спальне, услышал, как упал конверт. Он тут же замер и приподнял голову, словно бы нюхая воздух.

Читая почту, Арктур вдруг нахмурился и произнес:

— Будь я проклят.

У себя в спальне Лакман сразу расслабился, с лязгом положил топорик, пригладил волосы, открыл дверь и вышел в гостиную.

— Привет. Что стряслось?

— Я тут мимо здания корпорации «Мейлар-Микросним-ки» ехал.

— Опять мозги паришь?

— А там, — продолжил Арктур, — опись составляли. Но один из сотрудников, судя по всему, эту опись в каблуке ботинка вынес. Так что все они толпились на стоянке у здания корпорации «Мейлар-Микроснимки» со щипчиками и страшным количеством луп. И ма-ахоньким бумажным пакетиком.

— Вознаграждение назначили? — поинтересовался Лакман, зевая и хлопая себя ладонями по плоскому твердому животу.

— Вознаграждение они было назначили, — сказал Арктур. — Но только и его потеряли. Это была такая ма-ахонькая монетка.

— И много ты такой ерунды видишь, пока везде разъезжаешь? — спросил Лакман.

— Только в Оранжевом округе, — ответил Арктур.

— А что, у этой корпорации «Мейлар-Микроснимки» здание большое?

— Да сантиметра три в вышину, — сказал Арктур.

— И сколько оно, по-твоему, весит?

— Вместе с сотрудниками?

Фред включил быструю перемотку. Когда, согласно счетчику, прошел час, он ее ненадолго остановил.

— …где-то пять кило, — говорил Арктур.

— Откуда ж тебе знать, если ты просто проезжал мимо, что оно всего три сантиметра в вышину и только пять кило весом?

Арктур, теперь уже задрав ноги, сидящий на кушетке, ответил:

— А там вывеска огроменная.

Черт побери, подумал Фред и опять включил перемотку. Чисто по наитию он остановил ее всего через десять минут реального времени.

— …и что там за вывеска такая? — спрашивал Лакман. Он сидел на полу, перебирая целую коробку с травой. — Типа неоновая? Цветная? Интересно, а я ее видел? Она очень заметная?

— Сейчас я тебе ее покажу, — пообещал Арктур, засовывая руку в карман рубашки. — Я ее домой притащил.

Фред снова перемотал кассету.

— …а знаешь, как ввезти микроснимки в страну, чтобы никто не засек? — говорил Лакман.

— Да просто взять и ввезти, — отозвался Арктур, откидываясь на спинку кушетки и затягиваясь косяком. В воздухе было дымно.

— Нет, типа чтобы никто не врубился, — сказал Лакман. — Мне Баррис по секрету рассказал. Вообще-то я не должен был никому говорить, потому что он хочет это в свою книгу вставить.

— В какую книгу? «Простейшая домашняя наркота и…»

— Нет. «Простые способы перевозить предметы через границу Соединенных Штатов в зависимости от того, куда вы направляетесь». Ты провозишь их в партии наркоты. Типа героина. Микроснимки находятся внутри пакетиков. Они такие маленькие, что никто не заметит. Они не…

— Но тогда какой-нибудь торчок вмажет себе дозняк с половиной смэка и половиной микроснимков.

— Ну, такой торчок охрененно образованным станет.

— Это смотря что было на микроснимках.

— У Барриса есть еще способ провозить наркоту через границу. Знаешь, эти таможенники обычно предлагают тебе предъявить вещи, подлежащие обложению. А ты не можешь предъявить наркоту, потому как…

— Так что за способ?

— Значит, берешь ты огроменный кусок гаша и вырезаешь из него человеческую фигуру. Потом делаешь там полость и вставляешь туда моторчик, типа заводной, и еще ма-ахонький кассетничек. Встаешь с ним в очередь, а потом, аккурат когда надо через таможню проходить, заводишь кусок гаша ключиком, и он подходит к таможеннику, а тот спрашивает: «Есть у вас вещи, подлежащие обложению?» Тогда кусок гаша отвечает: «Нет, у меня нет» — и прет себе дальше. Топает, пока по ту сторону границы завод не кончается.

— Вместо пружины туда можно вставить солнечную батарею. Тогда он сможет годами топать. Практически вечно.

— А какой от этого толк? В итоге он упрется либо в Тихий, либо в Атлантику. Или с края Земли навернется — как…

— Представь себе эскимосскую деревушку и двухметровый кусок гаша стоимостью… сколько он там будет стоить?

— Порядка миллиарда долларов.

— Бери больше. Два миллиарда.

— Значит, эти эскимосы жуют свои шкуры и вырезают костяные копья, а тут по снегу топает кусок гаша стоимостью два миллиарда долларов, время от времени повторяя: «Нет, у меня нет».

— Эскимосы не на шутку задумаются, что бы это значило.

— Будут вечно головы ломать. Легенды сложат.

— Прикинь, как эскимос рассказывает своим внукам: «Я собственными глазами видел, как из слепящего тумана появляется двухметровый кусок гаша стоимостью два миллиарда долларов и проходит себе мимо со словами: „Нет, у меня нет“». Внуки такого дедушку мигом в дурку упакуют.

— Нет, в легендах всегда все усугубляется. Через несколько столетий эскимосы будут рассказывать: «Однажды во времена моих славных предков трехсотметровый кусок лучшего афганского гаша стоимостью восемь триллионов долларов пошел на нас, сыпля огнем и страшно крича: „Умрите, эскимосские псы!“ Мы доблестно с ним сражались, метая костяные копья, и в конце концов совсем его убили».

— Дети все равно этому не поверят.

— А дети уже вообще ничему не верят.

— Сплошной облом что-то ребенку рассказывать. Как-то раз один ребенок у меня спросил: «Что ты подумал, когда увидел первый автомобиль?» Блин, я же в 1962 году родился!

— Черт побери, — выругался Арктур. — Меня как-то раз один парень с палеными мозгами о том же спросил. Ему тогда двадцать семь было. А я был всего на три года старше. Но он уже ни во что не врубался. Потом он заглотил еще несколько дозняков кислоты — вернее, того, что ему продали как кислоту. После этого он срал и ссал на пол, а когда ты что-то ему говорил, типа: «Как дела, Дон?», он просто повторял за тобой как попугай: «Как дела, Дон?»

Наступила тишина. Двое мужчин молча смолили косяки в дымной гостиной. Висела долгая, мрачная тишина.

— Знаешь что, Боб… — сказал наконец Лакман. — Обычно мне было столько же лет, что и всем остальным.

— Мне, наверное, тоже, — отозвался Арктур.

— Не знаю, отчего все так получилось.

— Брось, Лакман, — сказал Арктур. — Ты прекрасно знаешь, отчего с нами со всеми так получилось.

— Ладно, не будем об этом. — Лакман продолжал шумно вдыхать дым, в мутном свете дня лицо его было землистого цвета.

Зазвонил один из телефонов в безопасной квартире. Шифрокостюм поднял трубку, затем протянул ее Фреду.

— Тебя, Фред.

Отключив голосканеры, он взял трубку.

— Фред, помните, как вы на прошлой неделе были в деловой части? — спросил голос. — Как вам давали «фоновый» тест?

После некоторой паузы Фред ответил:

— Помню.

— Предполагалось, что вы к этому вернетесь. — На том конце тоже пауза. — Мы обработали более свежий материал на вас… и я взял на себя ответственность наметить для вас полный стандартный набор тестов воспринимающей системы плюс некоторые другие. Вам назначено на завтра, в три часа дня, в той же комнате. Все займет около четырех часов. Вы помните номер комнаты?

— Нет, — ответил Фред.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально, — стоически ответил Фред.

— Есть проблемы? На работе или вне работы?

— Я со своей девушкой поцапался.

— У вас неприятности? Испытываете ли вы какие-либо трудности с опознанием лиц или предметов? Не кажется ли вам что-то из того, что вы видите, инвертированным или реверсированным? Сейчас, когда я спрашиваю, есть какая-либо пространственно-временная или языковая дезориентация?

— Нет, — угрюмо ответил он. — Ничего из вышеупомянутого.

— Увидимся завтра в комнате 203, — сказал психоспец.

— А какой материал на меня показался вам…

— Мы завтра это обсудим. Будьте на месте. Хорошо? И главное, Фред не унывайте. — Короткие гудки.

Ладно, тебе тоже короткие гудки, подумал он и повесил трубку.

С раздражением, чувствуя, что на него наезжают, заставляют делать то, чего ему не хочется Фред снова включил голосканеры на воспроизведение; кубы запылали красками, а трехмерные сцены внутри пришли в движение. Из динамика послышалась еще более бесцельная, разочаровывающая Фреда болтовня.

— …эта телка, — бубнил Лакман, — забеременела и решила сделать аборт, потому как пропустила типа четыре периода, а живот у нее подозрительно надувался. Но она ни черта не делала, а только все сидела и страдала по поводу того, какие нынче аборты дорогие. За помощью к государству она по какой-то причине обратиться не могла. Как-то раз я к ней зашел, а там оказалась ее подружка, которая ей втолковывала, что у нее всего-навсего истерическая беременность. «Ты просто хочешь поверить, что ты беременна, — грузила ей та телка. — Это шиза греховности. А аборт и куча бабок, в которую он тебе встанет, это шиза наказания». Тогда эта телка — я очень ее понимаю — спокойно так посмотрела и говорит: «Ладно, если у меня истерическая беременность, я сделаю истерический аборт и расплачусь за него истерическими деньгами».

— Интересно, — произнес Арктур, — чья физиономия на истерической пятидолларовой банкноте.

— А кто у нас был самый истерический президент?

— Билл Фальке. Он только думал, что был президентом.

— А когда, по его словам, он им был?

— Он воображал, что отбыл два срока начиная с 1882 года. Потом его со страшной силой лечили, и очень успешно. В итоге он стал воображать, что отбыл только один срок.

Фред в бешенстве перерубил голосканеры на два с половиной часа вперед. Сколько еще будет тянуться эта брехня? — спросил он себя. Весь день? Вечно?

— …и тогда ты отводишь своего ребенка к врачу, к психологу, и говоришь, что у твоего ребенка постоянные вспышки раздражения и что он без конца орет. — На кофейном столике перед Лакманом были два пакетика с травой и банка пива; он внимательно разглядывал траву. — И лжет. Выдумывает всякие небылицы. Психолог изучает ребенка и выдает диагноз: «Мадам, ваш ребенок истеричен. У вас истеричный ребенок. Но я не знаю почему». Тут ты ему натурально, как мать, и выкладываешь: «А я, доктор, знаю почему. Это все из-за того, что у меня была истерическая беременность». — Лакман с Арктуром рассмеялись. К ним присоединился и Джим Баррис, который за эти два с половиной часа успел вернуться и теперь сидел вместе с ними в гостиной, кропотливо обматывая свою стремную гашишную трубку белой ниткой.

Фред перемотал кассету еще на час вперед.

— …и этот парень, — говорил Лакман, согнувшись над целой коробкой травы; Арктур сидел напротив него и более-менее наблюдал за процессом переборки, — появился на телевидении, заявляя, что он всемирно известный самозванец. Всю дорогу он выдавал себя за кого-то другого, сказал он журналисту. За великого хирурга в медицинском институте Джона Хопкинса, за физика-теоретика, исследователя высокоскоростных субмолекулярных частиц на государственной субсидии в Гарварде, за финского романиста, получившего Нобелевскую премию по литературе, за свергнутого президента Аргентины, женатого на…

— И у него все сходило? — спросил Арктур. — Его ни разу не ловили?

— На самом деле парень ни за кого из них себя не выдавал. Он никогда не выдавал себя ни за кого, кроме как за всемирно известного самозванца. Про это позднее написали в «Лос-Анджелес Тайме» — когда все проверили. Парень просто махал метлой в Диснейленде. По крайней мере до того дня, как он прочел автобиографию всемирно известного самозванца, — а такой действительно существовал. Тогда парень сказал: «Блин, я могу выдать себя за всех этих экзотических мудаков, и мне тоже все сойдет». Потом он решил: «Блин, зачем я буду так напрягаться; я просто выдам себя за еще одного самозванца». В «Таймс» уверяли, что таким макаром он кучу бабок загреб. Почти столько же, сколько настоящий всемирно известный самозванец. И он сказал, что так было куда проще.

Баррис, погруженный в своем углу в наматывание нитки, заметил:

— Мы время от времени видим самозванцев. В нашей повседневной жизни. Только они себя за физиков-субатомщиков не выдают.

— Ты про наркоагентов, — догадался Лакман. — Ага, про наркоагентов. Интересно, скольких наркоагентов мы знаем. Как вообще выглядит наркоагент?

— Хороший вопрос, — одобрил Арктур. — Как выглядит самозванец? Я однажды разговаривал с крупным торговцем гашишем, которого арестовали за хранение пяти килограмм. Я спросил его, как выглядел тот наркоагент, который его арестовал. Знаете — как там их называют? — агент-покупатель, который подошел к тому торговцу, выдал себя за приятеля его приятеля и попросил продать ему немного гаша.

— Он выглядел, — наматывая нитку, вставил Баррис, — совсем как мы.

— Больше того, — уточнил Арктур. — Этот тип, торговец гашишем — он уже был осужден и на следующий день отбывал, — сказал мне: «Они совсем как мы, только у них хаер еще длиннее». Отсюда мораль: «Держись подальше от чуваков, которые совсем как мы».

— Есть еще и женщины-наркоагенты, — заметил Баррис.

— Хотел бы я познакомиться с наркоагентом, — заявил Арктур. — Но только чтобы я об этом знал. И наверняка.

— Когда он в один прекрасный день защелкнет на тебе наручники, — отозвался Баррис, — ты наверняка об этом узнаешь.

— А есть у наркоагентов друзья? — заинтересовался Арктур. — В каком обществе они вообще бывают? Знают про их работу их жены?

— У наркоагентов не бывает жен, — заверил его Лакман. — Они живут в пещерах и выглядывают из-под припаркованных машин, когда ты мимо проезжаешь. Как тролли.

— А что они едят? — спросил Арктур.

— Людей, — ответил Баррис.

— Как вообще можно такое делать? — спросил Арктур. — Выдавать себя за наркоагента?

— Чего-чего? — хором переспросили Лакман с Баррисом.

— Блин, я совсем выпал, — ухмыльнулся Арктур. — «Выдавать себя за наркоагента» — ну и ну! — Внезапно скроив гримасу, он покачал головой.

Уставившись на него, Лакман повторял:

— ВЫДАВАТЬ СЕБЯ ЗА НАРКОАГЕНТА? ВЫДАВАТЬ СЕБЯ ЗА НАРКОАГЕНТА?

— У меня сегодня каша в голове, — пробормотал Арктур. — Лучше пойду просплюсь.

Сидящий перед голосканерами Фред остановил движение пленки; все кубы застыли, а звук оборвался.

— Что, Фред, перерывчик? — обратился к нему один из других шифрокостюмов.

— Ага, — ответил Фред. — Я устал. Через какое-то время эта мутота достает. — Он поднялся и достал сигареты. — Не врубаюсь и в половину того, о чем они толкуют. Чертовски устал. Устал, — добавил он, — их слушать.

— Когда ты реально там с ними, — заметил шифрокостюм, — это не так уж и плохо. А ведь ты, по-моему, там был — в той сцене, законспирированный. Разве нет?

— Никогда не стал бы с такими уродами тусоваться, — сказал Фред. — Долбят без конца одно и то же, как старые маразматики. На хрена они вообще это делают — сидят и друг другу телеги грузят?

— А хрена ли мы тут делаем? Ведь это чертовски нудно, если вдуматься.

— Нам приходится — это наша работа. У нас нет выбора.

— Как у маразматиков, — заметил шифрокостюм. — У нас нет выбора.

Выдавать себя за наркоагента, подумал Фред. Что бы это значило? Никому не ведомо…

Выдавать себя, размышлял он, за самозванца. За того, кто живет под припаркованными машинами и хавает дерьмо. Не за всемирно известного хирурга, романиста или политика; не за кого-то из тех, кого людям интересно будет послушать по телевизору. Вести не тот образ жизни, какой кто-либо в здравом уме…

Я червь слепой я пасынок природы,

Который пыль глотает пред собой

И гибнет под стопою пешехода.

Да, это стихотворение точно все выражает, подумал он. Наверное, мне его Лакман прочел. Или я его в школе выучил. Как странно. Странно, что порой выдает тебе разум. Что он помнит.

Идиотская фраза Арктура так и сидела в голове, хотя Фред давно вырубил кассету. Хотел бы я это забыть, подумал он. Хотел бы я, пусть ненадолго, совсем про него забыть.

— У меня такое чувство, — сказал Фред, — что я порой знаю, что они собираются сказать. Раньше, чем они это скажут. В точности, дословно.

— Это называется «дежа вю», — согласился один из шифрокостюмов. — Если хочешь, я дам тебе несколько советов. Перекручивай кассету вперед на более длинные интервалы — скажем, не на час, а на шесть часов. Затем, если там ничего нет, крути ее назад, пока на что-нибудь не наткнешься. Понимаешь — назад, а не вперед. Так ты не попадешь в их ритм. Шесть или даже восемь часов вперед затем большие скачки назад…. Ты скоро ухватишь самую суть. Причем так, что будешь чувствовать, когда у тебя впереди только многие мили пустоты, а когда что-то такое, откуда можно извлечь пользу.

— И реально ты вообще ничего не будешь слушать, — подхватил другой шифрокостюм, — пока не наткнешься на что-то полезное. Как мать, когда она спит — ее ничто не разбудит, даже громыхающий мимо самосвал, пока она не услышит плач своего ребенка. Плач, пусть даже слабый, мигом ее тревожит и пробуждает. Подсознание становится селективным, когда оно усваивает, к чему следует прислушиваться.

— Я знаю, — сказал Фред. — У меня двое детей.

— Мальчики?

— Девочки.

— То, что надо, — заметил один из шифрокостюмов. — У меня одна девочка, ей всего годик.

— Только без имен, — предупредил другой шифрокостюм, и все посмеялись. Самую малость.

Так или иначе, сказал себе Фред, во всей этой пленке есть один пункт, который следует извлечь и передать дальше. Эта загадочная фраза — «выдавать себя за наркоагента». Загадочная, если не сказать больше. И ведь приятелей Арктура она тоже сильно удивила. Когда я завтра к трем пойду в отдел, подумал он, я возьму это с собой — достаточно будет и аудиокассеты. Потом, заодно с тем, что я тут еще наковыряю, мы эту фразу непременно обсудим.

Но даже если мне больше нечего будет показать Хэнку, подумал Фред, это уже что-то. Это показывает, что круглосуточное наблюдение за Арктуром — не пустая трата времени.

Это показывает, подумал он, что я был прав.

Фраза про наркоагента была обмолвкой. Она у Арктура случайно вырвалась.

Но что она означала, Фред пока не знал.

Ничего, сказал он себе, мы непременно все выясним. Будем вести Боба Арктура, пока он окончательно себя не выдаст. Как бы ни было тошно без конца наблюдать и слушать его и его приятелей. Эти приятели Арктура, подумал он, ничем не лучше его самого. И как это я столько времени там с ними торчал? Что за идиотский способ прожигать жизнь — переводить ее, как только что сказал другой сотрудник, во многие мили пустоты.

Там, подумал Фред, в сумраке. В сумраке разума и сумраке вокруг — в сумраке повсюду. А все из-за того, что они такие уроды.

С сигаретой в руке он вернулся в ванную, запер дверь и достал из сигаретной пачки десять таблеток смерти. Затем, наполнив чашку водой, проглотил все десять таблеток. И решил, что можно было бы взять и побольше. Ладно, подумал он затем, можно будет глотнуть еще несколько, когда закончу с работой — когда вернусь домой. Взглянув на часы, Фред попытался прикинуть, когда это будет. Мозги совсем не работали. Так когда же, черт возьми, это будет? — спросил он себя, недоумевая, куда подевалось его восприятие времени. Это наблюдение за голосканерами так меня растащило, решил он. Я даже не могу сообразить, сколько сейчас времени.

Такое ощущение, подумал Фред, будто я закинулся кислотой, а потом угодил в мойку автомашин. Множество громадных крутящихся щеток меня обрабатывают; тянут все дальше и дальше по тоннелю с черной пеной. Что за идиотский способ прожигать жизнь, подумал он и с неохотой отпер дверь ванной, чтобы вернуться обратно к работе.

Когда он снова включил воспроизведение, Арктур говорил:

— …насколько я могу судить, Бог умер.

— Как интересно, — отозвался Лакман. — Никогда не слышал, чтобы Он болел.

— Теперь когда мой «олдс» надолго выведен из строя, — сказал Арктур, — я решил его продать и купить «хенвей».

— А сколько «хенвей»… — решил спросить Баррис.

Себе под нос Фред пробормотал:

— Килограмма полтора.

— Килограмма полтора, — отрубил Арктур.

* * *

На следующий день в три часа два медицинских сотрудника — причем другие два — провели с Фредом несколько тестов. Фреду было еще хуже, чем днем раньше.

— Сейчас вы увидите, как целый ряд хорошо знакомых вам объектов в быстрой последовательности пройдет сначала перед вашим левым глазом, затем перед правым. В то же самое время прямо перед вами, на освещенной панели, будет появляться несколько контурных репродукций этих хорошо знакомых объектов. При помощи контактного карандаша вы должны найти соответствие — указать ту контурную репродукцию действительного объекта, видимого в это самое мгновение, которую считаете правильной. Помните, объекты будут очень быстро сменяться перед вашим взглядом, поэтому долго колебаться нельзя. Время вам будет засчитываться точно так же, как и число точных попаданий. Все ясно?

— Ага, — отозвался Фред с контактным карандашом наготове.

Затем перед ним толчками продефилировала целая стая знакомых объектов, и Фред тыкал в подсвеченные картинки внизу. Сначала он смотрел левым глазом, после чего та же процедура была повторена для правого.

— Далее, при закрытом левом глазе, перед вашим правым глазом будет вспыхивать изображение знакомого объекта. Вы должны протянуть левую руку — повторяю, левую руку — к группе объектов и найти тот, который видите на картинке.

— Ага, — отозвался Фред. Вспыхнула картинка с одной игральной костью. Левой рукой он принялся шарить среди разложенных перед ним небольших предметов, пока не нашел игральную кость.

— В следующем тесте вашей левой руке будет доступно несколько невидимых букв, образующих слово. Вы их нащупаете, а затем правой рукой — повторяю, правой рукой — запишете слово, которое сложилось из букв.

Фред это проделал. Буквы составили слово ДОМ.

— Теперь произнесите составленное слово.

— Дом, — сказал он.

— Далее, с закрытыми глазами, вы протянете левую руку в эту абсолютно темную коробку и коснетесь объекта, чтобы его опознать. Затем скажете нам, что это за объект, не будучи знакомы с ним визуально. Вслед за этим вам будут показаны три объекта, неким образом напоминающие друг друга, и вы скажете нам, который из этих трех, которые вы увидите, более всего напоминает тот, которого вы коснулись.

— Ага, — отозвался Фред и проделал этот тест, а затем еще и другие — битый час прошел. Щупай, говори, смотри одним глазом, выбирай. Щупай, говори, смотри другим глазом, выбирай. Записывай, рисуй.

— В следующем тесте, опять с закрытыми глазами, вы поочередно протянете обе руки и потрогаете ими объект. Затем вы должны сказать нам, идентичен ли объект, представленный вашей левой руке, объекту, представленному правой.

Он и это проделал.

— Здесь вам в быстрой последовательности будут показаны рисунки треугольников в различных положениях. Вы должны сказать нам, тот же это самый треугольник или…

Через два часа Фреда заставили вставлять сложные блоки в сложные отверстия и засекли, за сколько он с этим справится. Он почувствовал себя первоклашкой. И еще почувствовал, что просерается. Выполняет все хуже, чем в первом классе. Мисс Фринкель, вспомнил он. Старая мисс Фринкель тогда вечно стояла у меня над душой, пока я с этим говном возился, и время от времени давала мне команду «Умри!» — типа как в трансакционном анализе. Умри. Перестань быть. Ведьмины команды. Целая куча ведьминых команд — пока я в конце концов не просерался. Должно быть, мисс Фринкель уже умерла. Наверное, кто-то дал ей самой команду «Умри!» — и это сработало. Фред очень на это надеялся. Возможно, сработала одна из его мысленных команд. И он начал посылать такие же мысленные команды психоспецам, чтобы те тоже загнулись.

Однако теперь это, похоже, толку не приносило. Тестирование продолжалось.

— Что неверно в этом рисунке? Один объект среди прочих сюда не подходит. Вы должны указать…

Фред указал. А затем ему предъявили реальные объекты, один из которых туда не подходил; Фреду предлагалось вручную удалить неподходящий объект. Далее, когда тест был закончен, ему предложили собрать все неподобающие объекты из множества «наборов», как они их называли, и сказать, какие характеристики, если таковые имеются, являются общими для всех неподходящих предметов: образуют ли они в свою очередь «набор».

Фред все еще пытался это проделать, когда ему сообщили, что время вышло. Серия тестов была закончена. Ему сказали пойти выпить чашечку кофе и ждать за дверью, пока не позовут.

Через некоторое время — которое Фреду показалось чертовски долгим — один из спецов вышел и сказал:

— Еще одно, Фред, — нам нужен анализ вашей крови. — Он дал ему лабораторный бланк. — Пройдите дальше по коридору к комнате с табличкой «Лаборатория патологии» и отдайте там этот листок. Затем, когда у вас возьмут анализ крови, снова возвращайтесь сюда и ждите.

— Ага, — мрачно произнес Фред и потащился с бланком по коридору.

Когда он вернулся из лаборатории патологии к комнате 203, то вызвал одного из спецов и спросил:

— Ничего, если я поднимусь наверх посовещаться с моим начальником? Пока вы тут результаты готовите? А то у него скоро рабочий день закончится.

— Ничего, — ответил психоспец. — Раз мы решили сделать ваш анализ крови, общая оценка займет больше времени. Так что идите. Мы позвоним туда, когда все подготовим. Ваш начальник — Хэнк не так ли?

— Да, — подтвердил Фред. — Я буду наверху с Хэнком.

— Сегодня, — сказал психоспец, — вы определенно кажетесь намного подавленнее, чем когда мы в первый раз с вами виделись.

— Не понял, — произнес Фред.

— Когда вы здесь в первый раз были. На прошлой неделе. Тогда вы шутили и смеялись. Хотя и очень напряженно.

Уставившись на него, Фред вдруг сообразил, что это один из тех двух медицинских спецов, с которыми он тогда встречался. Но он ничего не сказал — просто хмыкнул и пошел по коридору к лифту. Сплошной облом, подумал Фред. Вся эта история. Интересно, задумался он затем, а который это спец? Тот, что с подкрученными усами, или другой? Пожалуй, другой. Ведь у этого нет усов.

— Далее, с закрытыми глазами, вы потрогаете этот объект левой рукой — повторяю, левой рукой, — пробормотал он себе под нос, — и в то же самое время будете смотреть на него правой. А затем своими словами скажете нам… — Больше никакой такой белиберды в голову не лезло. Без помощи психоспецов.

* * *

Войдя в кабинет Хэнка, Фред обнаружил там еще одного гостя. Гость этот, без шифрокостюма, сидел в дальнем углу лицом к Хэнку.

— Это тот самый осведомитель, — сказал Хэнк, — который, прикрываясь сеткой, звонил насчет Боба Арктура. Я о нем как-то упоминал.

— Ага, — застыв на месте, отозвался Фред.

— Этот человек позвонил с дополнительной информацией на Боба Арктура. Мы убедили его пойти дальше и раскрыть себя. Предложили явиться сюда, и он это сделал. Ты его знаешь?

— Еще бы, — буркнул Фред, таращась на Джима Барриса, который вовсю ухмылялся и крутил в руках ножницы. Баррис казался сконфуженным и каким-то особенно мерзопакостным. Ну и урод с отвращением подумал Фред. — Вы Джеймс Баррис, не так ли? — спросил он. — Под АРЕСТОМ бывать приходилось? ДО СИХ ПОР?

— Судя по его УДу, он Джеймс Р. Баррис, — вставил Хэнк, — и именно так он отрекомендовался. — Затем он добавил: — Отметок об аресте у него нет.

— Что ему нужно? — Обращаясь к Баррису, Фред спросил: — Какая у вас информация?

— У меня есть доказательство того, — низким голосом произнес Баррис, — что мистер Арктур является составным звеном крупной подпольной организации, прекрасно финансируемой, имеющей в своем распоряжении целый арсенал оружия, пользующейся кодовыми словами, сориентированной, судя по всему, на свержение…

— Это уже домыслы, — перебил Хэнк. — Что она, по-вашему, готовит? Какое у вас доказательство? Имейте в виду — нас интересует только информация из первых рук.

— А в ПСИХБОЛЬНИЦУ вас уже отправляли? — спросил Фред у Барриса.

— Нет, — ответил Баррис.

— Согласны ли вы подписать клятвенное, заверенное нотариусом заявление в канцелярии окружного прокурора, — продолжил Фред, — относительно вашего доказательства и информации? Согласны дать в суде показания под присягой и…

— Он уже сказал, что согласен, — перебил Хэнк.

— Мое доказательство, — сказал Баррис, — основной части которого у меня сегодня с собой нет, но которое я в нужное время смогу подобающим образом представить, состоит из магнитофонных записей телефонных переговоров Роберта Арктура. То есть тех переговоров, которые Роберт Арктур вел, не зная, что я его подслушиваю.

— Что это за организация? — спросил Фред.

— Я считаю, что она… — начал Баррис, но тут Хэнк жестом велел ему заткнуться. — Она политическая, — тем не менее продолжил Баррис, потея и немного дрожа, но с видом предельно довольным, — и направлена против нашего государства. Извне. Врагом Соединенных Штатов.

— А какова связь Арктура с источником Вещества С? — спросил Фред.

Баррис немного поморгал, затем облизнулся, скроил гримасу и ответил:

— Это содержится в моем… — Он осекся. — Когда вы изучите всю мою информацию — то есть мое доказательство, — вы, несомненно, сделаете вывод что Вещество С производится зарубежным государством, нацеленным на уничтожение Соединенных Штатов, и что мистер Арктур является существенно важным звеном всей той структуры, которая…

— Можете вы назвать конкретные имена других членов этой организации? — спросил Хэнк. — Лиц, с которыми Арктур встречался? Ведь вы сознаете, что предоставление ложной информации компетентным органам является преступлением, и, если вы это делаете, вас обязательно привлекут к судебной ответственности.

— Я сознаю, — подтвердил Баррис.

— Итак, с кем контактировал Арктур? — спросил Хэнк.

— С некой мисс Донной Готорн, — ответил Баррис. — Под различными предлогами он регулярно отправляется к ней домой и тайно сговаривается.

Фред рассмеялся.

— Тайно сговаривается. Что вы имеете в виду?

— Я следовал за ним, — медленно и раздельно продолжил Баррис, — в своей машине. Когда он ничего не подозревал.

— И часто он туда отправляется? — спросил Хэнк.

— Да, сэр, — кивнул Баррис. — Очень часто. Не реже, чем…

— Донна его девушка, — заметил Фред.

— Мистер Арктур также… — начал Баррис.

Повернувшись к Фреду, Хэнк спросил:

— Как думаешь, есть тут толк?

— Нам определенно следует взглянуть на его доказательство, — ответил Фред.

— Принесите ваше доказательство, — проинструктировал Хэнк Барриса. — Все, целиком. Более всего нас интересуют имена. Имена, а также номера машин и телефонов. Замечали вы когда-либо у Арктура крупные количества наркотиков? Более крупные, чем у простого пользователя?

— Безусловно, — сказал Баррис.

— Какого рода это были наркотики?

— Различные. У меня есть образцы. Я аккуратно отбирал образцы… чтобы вы их проанализировали. Могу их также принести. Совсем понемногу, широкое разнообразие.

Хэнк и Фред переглянулись. Баррис, глядя невидящим взором перед собой, улыбался.

— Прямо сейчас вы еще хотите что-то сказать? — спросил Хэнк у Барриса. Затем сказал Фреду: — Пожалуй, нам стоит послать с ним сотрудника за его доказательством. — Имелось в виду: позаботиться, чтобы он не запаниковал и не свалил, не попытался передумать и выйти из игры.

— Я хотел бы сказать еще одно, — заявил Баррис. — Мистер Арктур наркоман. Он зависимый от Вещества С, и его сознание стало спутанным. Оно постепенно, за определенный период времени, становилось все более спутанным, и теперь он опасен.

— Опасен, — эхом повторил Фред.

— Да, — подтвердил Баррис. — У него уже были эпизоды, какие случаются с теми, чей мозг поражен Веществом С. Перекрест зрительных нервов должен разрушаться, поскольку относящийся к аналогичной стороне тела компонент… но также… — Баррис откашлялся. — Происходит также разрушение мозолистого тела.

— Подобные беспочвенные домыслы, — сказал Хэнк, — как я вас уже предупреждал, ровным счетом ничего не стоят. Так или иначе, мы пошлем с вами сотрудника. Он поможет доставить сюда ваше доказательство в целости и сохранности. Согласны?

Ухмыляясь, Баррис кивнул.

— Но разумеется…

— Разумеется, этот сотрудник будет в штатском.

— Меня… — тут Баррис развел руками, — могли убить. Как я уже сказал, мистер Арктур…

Хэнк кивнул.

— Хорошо, мистер Баррис, мы ценим вашу самоотверженность. Если столь крайний риск окупится, если ваша информация позволит добиться обвинительного приговора в суде, тогда безусловно…

— Я здесь совсем по другой причине, — заявил Баррис. — Этот человек болен. У него поврежден мозг. От Вещества С. Причина, почему я здесь…

— Нас не интересует, почему вы здесь, — перебил Хэнк. — Нас интересует только, стоит чего-то ваш доказательный материал или нет. Все остальное — ваши проблемы.

— Благодарю вас, сэр, — не переставая ухмыляться, закивал головой Баррис.

Глава тринадцатая

Вернувшись обратно в комнату 203, полицейскую лабораторию психологического тестирования, Фред без особого интереса слушал, как оба психолога излагают ему результаты тестов.

— Вы продемонстрировали то, что мы склонны расценивать скорее как явление конкуренции, нежели как повреждение. Присядьте.

— Ага, — стоически отозвался Фред, садясь.

— Имеется в виду конкуренция, — пояснил другой психолог, — между правым и левым полушариями вашего мозга. Там не столько единственный сигнал, дефектный или искаженный; скорее там два сигнала, которые сталкиваются друг с другом путем внесения противоречивой информации.

— Обычно, — объяснил другой психолог, — человек пользуется левым полушарием. Там располагается система «я», или «эго», или сознание. Левое полушарие является доминантным, ибо именно там всегда находится речевой центр; если быть более точным, двухсторонность заключается в локализации речевых способностей, или валентности, в левом, а ориентационно-пространственных способностей в правом полушарии. Левое полушарие можно сравнить с цифровым компьютером, правое — с аналоговым. Таким образом, функция двухсторонности не сводится к простому дублированию; две системы восприятия принимают и обрабатывают вновь поступающие данные различным образом. Однако в вашем случае ни одно из полушарий не доминантно, и они не действуют друг по отношению к другу в компенсирующей манере. Одно сообщает вам одно, другое — другое.

— Это как если бы в вашей машине было два топливных расходомера, — подхватил другой спец, — и один показывал бы полный бак, а другой регистрировал бы пустой. Сразу оба не могут быть правы. Они противоречат друг другу. Однако в вашем случае ситуация не такая, что один работает, а другой испорчен; тут скорее… Вот что я имею в виду. Оба расходомера имеют дело с одним и тем же объемом топлива — с одним и тем же топливом в одном и том же баке. На самом деле они тестируют одно и то же. Вы, как водитель, располагаете лишь опосредованной взаимосвязью с топливным баком — через расходомер или, в вашем случае, расходомеры. По сути, бак может совсем опустеть, а вы об этом не узнаете, пока какой-нибудь индикатор на приборной доске не сообщит или пока машина не остановится. В машине ни в коем случае не должно быть двух расходомеров, сообщающих противоречивую информацию, ибо как только такое происходит, вы полностью лишаетесь всякого знания о реальном положении дел. Тут не та ситуация, как в случае с основным и резервным расходомерами, где резервный включается лишь когда отказывает основной.

— И что это значит? — спросил Фред.

— Уверен, вы уже это поняли, — сказал левый психолог. — Вы уже это испытывали, не сознавая, почему это и отчего.

— Два полушария моего мозга конкурируют? — спросил Фред.

— Да.

— Почему?

— Из-за Вещества С. Функционально оно зачастую такое вызывает. Именно этого мы и ожидали; тесты лишь подтверждают наши предварительные выводы. Повреждение происходило в обычно доминирующем левом полушарии, а правое полушарие пыталось это повреждение скомпенсировать. Однако в данном случае парные функции не сливаются в единое целое, ибо подобное состояние является ненормальным, к которому организм не подготовлен. Такого никогда не должно происходить. Явление «перекрестных сигналов», как мы его называем. Связанное с расщеплением мозга. Мы могли бы предпринять удаление правого полушария, однако…

— А это пройдет, — перебил Фред, — если я перестану принимать Вещество С?

— Вполне возможно, — ответил левый психолог, кивая. — Это функциональное нарушение.

— Но тут может быть и органическое поражение, — заметил другой спец. — Тогда это необратимо. Время покажет. И только после того, как вы достаточно долго не будете принимать Вещество С. Совсем от него откажетесь.

— Что? — переспросил Фред. Он так и не понял, что ему ответили — да или нет. Так это навсегда? Что они ему сказали?

— Даже если это поражение мозговой ткани, — утешил один из психологов, — то в настоящее время продолжаются эксперименты по удалению небольших фрагментов из каждого полушария, чтобы устранить конкуренцию в процессе обработки гештальта. Считается, что в конечном итоге это может привести к восстановлению нормальной доминантности левого полушария.

— Однако проблема здесь такова, что далее, всю оставшуюся жизнь, индивид может получать лишь частичные впечатления — поступающие чувственные данные. Вместо двух сигналов он получает половину сигнала. Что, на мой взгляд, является в равной мере дефектом.

— Да, но частичная неконкурирующая функция все же лучше, чем совсем никакой функции, раз конкуренция двух перекрестных сигналов сводится к нулевой форме восприятия.

— Видите ли, Фред, — обратился к нему другой спец, — вы уже не обладаете…

— Я больше не буду принимать Вещество С, — перебил Фред. — Всю оставшуюся жизнь.

— Сколько вы принимаете сейчас?

— Немного. — После паузы он добавил: — В последнее время больше. Из-за стресса на работе.

— Вас, несомненно, следует освободить от всех заданий, — заключил один психолог. — Снять вас отовсюду. Вы неадекватны, Фред. И так будет еще очень долго. В лучшем случае. Но даже после этого никто не может быть уверен. Вы можете полностью восстановиться; а можете и не восстановиться.

— Какого черта, — проскрипел зубами Фред, — если оба полушария моего мозга доминантны, они не получают одни и те же стимулы? Почему они не могут каким-то образом на пару синхронизироваться, как бывает со стереозвучанием?

Молчание.

— Я хочу сказать, — продолжил он, бурно жестикулируя, — что левая и правая рука, когда они хватают один и тот же предмет, должны…

— Леворукость альтернативна праворукости. Взять, к примеру, значение этих терминов для зеркального отображения, когда левая рука «становится» правой… — Психолог наклонился над Фредом, который так и не поднял голову. — Как вы определите перчатку с левой руки в сравнении с перчаткой с правой руки для человека, который не имеет понятия о значении этих терминов? Чтобы он не взял другую? Когда перед ним зеркало?

— Перчатка с левой руки… — начал было Фред, но тут же умолк.

— Это как если бы одно из полушарий вашего мозга воспринимало мир отраженным в зеркале. Через зеркало. Понимаете? Так что левое становится правым — и все, из этого вытекающее. Впрочем, мы еще толком не знаем, что из этого вытекает — что значит видеть мир, таким образом реверсированный. Выражаясь топологически, перчатка с левой руки — это перчатка с правой руки, пропущенная через бесконечность.

— Через зеркало, — уточнил Фред. Помрачненное зеркало, подумал он; помрачненный сканер. И апостол Павел имел в виду зеркало. Не стеклянное зеркало — таких тогда еще не было, — а собственное отражение в отполированной до блеска металлической сковороде. Лакман в своих теологических чтениях что-то такое цитировал. Образ, полученный не через телескоп или систему линз, которые не реверсируют, а через собственное лицо, обращенное к тебе же, реверсированное — пропущенное через бесконечность. Как эти спецы мне и сказали. Не видимый сквозь стекло, а отраженный стеклом. И это отражение тебе возвращается: это ты, твое лицо, и в то же время не твое. Фотоаппаратов в те времена еще не было, и единственным способом увидеть себя оставался именно такой: наоборот.

Я увидел себя наоборот.

В каком-то смысле я всю вселенную стал видеть наоборот. Другой стороной моего мозга!

— Топология, — говорил один из психологов. — Мало исследованная наука или один из разделов математики — кому как больше нравится. Подобно черным дырам в космосе…

— Фред видит мир наизнанку, — в это же самое время заявлял другой психолог. — Сразу и спереди, и сзади. Я так полагаю. Нам сложно судить, каким он ему представляется. Топология — один из разделов математики, изучающий свойства геометрической либо иной конфигурации, которая неизменна, если предмет подвергается любой постоянной трансформации в отношении один к одному. Однако, приложенная к психологии, она…

— И, когда такое происходит с объектами, кто знает, какими они тогда предстанут? Они сделаются неузнаваемы. Схожим образом, к примеру, когда дикарь впервые видит свою фотографию, он не узнает в ней себя. Даже несмотря на то, что множество раз видел свое отражение в воде, в металлических предметах. Ибо его отражение реверсировано, а фотография — нет. Таким образом, он не знает, что это одно и то же лицо.

— Он привык только к своему реверсированному, отраженному изображению, и именно таким себя и мнит.

— Зачастую человек, слушающий воспроизведение собственного голоса…

— Тут другое. Это должно быть связано с резонансом в синусе…

— Может статься это вы, пидорасы, — рубанул Фред — видите вселенную наизнанку, как в зеркале. А я, может статься правильно ее вижу.

— Вы видите ее и так, и эдак.

— Что является…

— Принято говорить только о видении «отраженной» реальности, — заметил психолог. — Не о видении самой реальности. Основной дефект отражения — не то, что оно нереально, а то, что оно реверсировано. Это любопытно. — На лице у него появилось странное выражение. — Равенство. Научный принцип равенства. Вселенная и ее отраженный образ, последний мы почему-то принимаем за первую… потому что нам недостает двустороннего равенства.

— Тогда как фотография может скомпенсировать недостаток двустороннего равенства полушарий; она не есть объект, однако она не реверсирована. Такая передача объекта должна делать фотографические образы вовсе не образами, а подлинной формой. Реверсом реверса.

— Однако фотография также может случайно быть реверсирована, если негатив перевернули — напечатали наоборот. Обычно об этом можно судить, только если там есть текст. По лицу человека этого не понять. Скажем, у вас есть два контактных снимка данного конкретного человека — один реверсированный, другой нет. Человек, который никогда его не встречал, не сможет сказать, какой снимок верен, хотя он прекрасно видит, что они различны и друг на друга не накладываются.

— Таким образом, Фред, не демонстрирует ли это вам всю сложность проблемы формулирования различия между перчаткой с левой руки и…

— Тогда не следует ли передавать написанное? — произнес голос. — Смерть проглочена. Ради победы. — Наверное, только Фред его слышал. — Ибо, — продолжил голос, — как только текст появляется задом наперед, ты сразу понимаешь, что иллюзия, а что нет. Смута заканчивается, и смерть, последний враг, Вещество Смерть, проглоченная, идет не вниз, а вверх — ради победы. Внимайте, ныне открою священную тайну: не все в смерти уснем.

Тайна, подумал Фред. Он имеет в виду разгадку. Тайны. Священной тайны. Мы не умрем.

Отражения пропадут.

И все будет быстро.

Мы все изменимся, и под этим он имеет в виду — реверсируем обратно, совершенно внезапно. В мгновение ока!

Ибо, мрачно подумал Фред, наблюдая, как полицейские психологи записывают свои выводы и ставят там подписи, прямо сейчас мы самым блядским образом искажены. Все мы, каждая мельчайшая ерундовина, расстояние и даже время. Но сколько пройдет времени, задумался он, пока делается снимок, контактный снимок, прежде чем фотограф обнаружит, что негатив у него реверсирован, — сколько пройдет времени, прежде чем он его перевернет? Еще раз его реверсирует и сделает нужный снимок?

Доля секунды.

Теперь я понимаю, подумал Фред что значит то место в Библии. «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно». Но моя система восприятия с тем же успехом просерается. Как они говорят. Я это понимаю, но ничем себе помочь не могу.

Возможно, подумал он, раз я вижу сразу двумя способами, верно и реверсированно, я первый в истории человечества, для кого негатив был одновременно и перевернут, и не перевернут. Таким образом, я вижу все таким, каким оно будет, когда станет истинным. Хотя в то же время я вижу как все. Итак, у меня два взгляда. Но где какой?

Какой реверсирован, а какой нет?

Когда я вижу фотографию, а когда отражение?

И какую выплату я получу как пособие по болезни или как пенсию, пока буду переламываться и лечиться? — спросил себя Фред, уже приходя в ужас — испытывая глубокий страх и вездесущий холод. Wie kalt ist es in diesem unterirdischen Gewolbe! Das ist naturlich, es ist ja tief1.[6] И я должен буду воздерживаться от этого говна. Я видел, как люди через это проходят. Боже милостивый, подумал он и закрыл глаза.

— Это может показаться метафизикой, — говорил один из психологов, — но математики утверждают, что таким образом мы можем оказаться на пороге новой космологии…

Другой возбужденно произнес:

— Бесконечность времени, выраженная как вечность, это петля! Подобно петле пленки в кассетнике!

Прежде чем вернуться в кабинет Хэнка, чтобы прослушать и изучить доказательство Джима Барриса, Фреду предстояло убить еще целый час.

Кафетерий в административном здании показался ему не самым плохим для этого местом, и Фред побрел туда, смешавшись с сотрудниками в униформе, в шифрокостюмах и в штатском.

Тем временем заключения психологов предположительно должны были быть переданы Хэнку. Их писанина окажется у него на столе, когда Фред туда явится.

Это даст мне время подумать, размышлял Фред, забредая в кафетерий и становясь в очередь. Время. Предположим, подумал он, время круглое, как Земля. Ты плывешь на запад, чтобы достичь Индии. Над тобой потешаются, но в конце концов Индия оказывается впереди, а не позади. Быть может, со временем распятие Христа окажется впереди, пока мы плывем вперед, думая, что оно позади, на востоке.

Перед ним в очереди стояла секретарша. Синий свитер в обтяжку, никакого лифчика и почти никакой юбки. Приятно было осматривать ее достопримечательности; Фред все глазел и глазел, пока девушка наконец его не заметила и не отодвинулась со своим подносом.

Первое и Второе Пришествие Христа — одно и то же событие, — подумал он; время — петля пленки в кассетнике. Неудивительно, что люди уверены в неотвратимом — в том, что Он вернется.

По-прежнему разглядывая секретаршу сзади, Фред вдруг понял, что она не может в ответ его разглядеть, так как в шифрокостюме у него нет ни лица, ни зада. Но она чует, что я беру ее на прицел, решил он. Любая телка с такими ножками чует массу всего, от каждого мужчины.

Черт возьми, подумал он, в этом шифрокостюме я мог бы треснуть ее по кумполу и трахать целую вечность — и кто бы смог выяснить, какая сволочь это проделала? Как бы она меня опознала?

Преступления следует совершать именно в таких костюмах, размышлял Фред. А также мелкие пакости, за неимением настоящих преступлений, которых ты никогда не совершал; всегда хотел, но никогда не совершал.

— Мисс, — обратился он к девушке в синем свитере, — у вас определенно чудные ножки. Хотя вы, надо полагать, это знаете — иначе не носили бы такую микроюбку.

Девушка изумленно раскрыла рот.

— Что? — переспросила она. — А, теперь я поняла, кто вы.

— В самом деле? — удивленно спросил Фред.

— Вы Пит Викман, — заявила девушка.

— Кто? — переспросил он.

— Разве вы не Пит Викман? Вы всегда сидите напротив меня — правда, Пит? -

— Значит, — заключил он, — я тот парень, что всегда сидит там, изучает ваши ножки и строит планы насчет сами знаете чего?

Девушка кивнула.

— У меня есть надежда? — спросил Фред.

— Ну, это как посмотреть.

— Могу я как-нибудь вечерком сводить вас пообедать?

— Пожалуй, да.

— Можно мне узнать ваш номер телефона? Чтобы я смог вам позвонить.

— Дайте мне ваш, — пробормотала в ответ девушка.

— Я дам вам мой номер, — сказал Фред, — если вы прямо сейчас сядете со мной за столик и перекусите, чем вы там собираетесь перекусить, пока я займусь сандвичем с кофе.

— Нет, у меня там подружка — она ждет.

— Я мог бы посидеть с вами обеими.

— Мы собирались обсудить кое-что личное.

— Ладно, — сдался он.

— Тогда увидимся, Пит. — Она двинулась дальше с ложкой, вилкой и салфеткой на подносе.

Фред взял себе кофе с сандвичем, нашел пустой столик и сел там в одиночестве, отламывая кусочки сандвича, кидая их в кофе и наблюдая за этим процессом.

Итак, эти суки собрались снять меня с Арктура, решил он. Я окажусь в «Синаноне», «Новом Пути» или еще как-то подобном месте, где переламываются, а они поручат кому-нибудь другому вести слежку и оценивать действия Арктура. Какому-нибудь засранцу, который ни хрена об Арктуре не знает. Придется начинать все сначала.

По крайней мере, подумал Фред, они могут дать мне возможность оценить доказательство Барриса. Могут не ставить меня на яму, пока мы не закончим с этим материалом — каким бы он ни оказался.

Если б я и впрямь трахнул эту телку и она бы забеременела размышлял он, у детей — никаких лиц. Просто смутные пятна. Фред содрогнулся.

Я сам знаю, что меня надо снимать с задания. Но зачем же прямо сейчас? Я мог бы еще кое на что сгодиться — обработать информацию Барриса поучаствовать в выработке решения. Или просто посидеть там и посмотреть, что он принесет. Выяснить, наконец, к своему удовольствию, что там готовит Арктур. Он какая-то важная шишка? Или нет? Они просто обязаны позволить мне задержаться и хотя бы это выяснить.

Просто позволить мне молча посидеть и понаблюдать.

С такими мыслями Фред все сидел и сидел, а потом заметил, что девушка в синем свитере и ее подружка, брюнетка с короткой стрижкой, встают из-за своего столика и собираются уходить. Подружка, не особенно симпатичная, поколебалась, затем подошла к Фреду, согнувшемуся над чашкой кофе с кусочками сандвича.

— Пит? — обратилась к нему девушка с короткой стрижкой.

Он поднял взгляд.

— Мм, Пит, — нервно начала она. — У меня всего одна секунда. Мм, Эллен хотела сама вам сказать, но струсила. Пит, она бы уже давно с вами встретилась. Может, месяц назад, типа даже еще в марте. Если бы…

— Если бы что? — спросил он.

— Ну, Эллен хотела, чтобы я вам передала… мм, она сама какое-то время хотела вам намекнуть. Короче, Пит, все у вас получилось бы куда успешнее, если бы вы употребили, к примеру, «Скоп».

— Как жаль, что я не знал, — отозвался он без энтузиазма.

— Ладно, Пит, — с облечением попрощалась девушка, собираясь уходить. — Увидимся позже. — Ухмыляясь, она поспешила прочь.

Бедняга Пит, подумал Фред. Недоносок несчастный. Интересно, она правду сказала? Или парочка зловредных сучек, желая резко поставить Пита на место, просто выдумала этот фортель, видя, как он… как я один тут сижу? Просто подленькая издевка… а-а, хрен с ними со всеми, подумал он.

Хотя это могла быть правда, подумал Фред затем, вытирая рот, комкая салфетку и тяжело поднимаясь на ноги. Интересно, а у апостола Павла изо рта воняло? Снова засунув руки в карманы, он побрел к выходу из кафетерия. Засунув их сперва в карманы шифрокостюма, а затем в карманы обычных брюк. Вот, наверное, почему Павел в конце жизни постоянно в тюряге сидел. Его туда именно за это бросали.

Такого типа мозгоебущие телеги всегда именно в такое время на тебя обрушиваются, подумал Фред выходя из кафетерия. Телка отгрузила мне свой «Скоп» поверх того, что сегодня уже отгрузили другие обломщики. Большие об-ломщики с вековой мудростью своей психологической баланды. Сперва тестирование, а теперь еще и это. Блядство, подумал он. Теперь Фред чувствовал себя еще хуже — едва мог идти, едва мог думать. В голове гудело от неразберихи. От неразберихи и отчаяния. Так или иначе, подумал он, от «Скопа» все равно никакого толку; «Лаворис» куда лучше. Правда когда его выплевываешь такое ощущение, что кровью харкаешь. Может, тогда «Микрин»? — задумался он. Да «Микрин», пожалуй, самое лучшее.

Будь в этом здании аптека подумал Фред я мог бы взять там бутылочку и употребить ее, прежде чем подниматься к Хэнку. Тогда я чувствовал бы себя уверенней. И может статься, у меня было бы больше шансов.

Сейчас, подумал он, я бы употребил все, что только помогает. Все, что угодно. Воспользовался бы любым намеком, типа как от той телки, любым предложением. Страх и смятение совсем одолевали. Блин, подумал он, что же мне делать?

Если меня снимут с задания, подумал Фред, я больше никогда никого из них не увижу. Никого из моих друзей — людей, за которыми я следил и которых знал. Возможно, я уйду в отставку на всю оставшуюся жизнь — так или иначе, я в последний раз видел и Арктура и Лакмана, и Джерри Фабина, и Чарльза Фрека, и особенно Донну Го-торн. Я больше никогда не увижу никого из моих друзей — всю оставшуюся вечность. Все кончено.

Донна. Он вспомнил фразу из песни, которую много лет назад, в Джорджии, любил напевать на немецком его двоюродный дедушка. «Ich seh', wie ein Engel im rosigen Duft / Sich trostend zur Seite mir stellet», что, как объяснил ему двоюродный дедушка, означало: «Вижу, одета как ангел, стоит возле, чтобы меня утешить». Женщина, которую он любил, женщина, которая его спасла (в той песне). В песне, а не в реальной жизни. Двоюродный дедушка уже умер, и эти слова он слышал давным-давно. Его двоюродный дедушка, немец по рождению, любил напевать в доме или читать вслух стихи.

Gott! Welch Dunkel hier! O grauenvolle Stille!

Od’ ist es um mich her. Nichts lebet auszer mir…

Боже, как мрачно здесь, какое глухое безмолвие.

Кроме меня, ничто в сей пустоте не живет…[7]

Даже если мои мозги не совсем выгорели, подумал он, к тому времени, как я снова окажусь на службе, к моим друзьям уже будет приписан кто-то другой. Или они будут в могиле. Или на нарах. Или в федеральных клиниках. Или просто рассеяны, рассеяны, рассеяны. Выжжены и уничтожены, подобно мне, неспособны прикинуть, что за блядство кругом творится. Так или иначе, все подошло к концу — по крайней мере для меня. Я, сам того не ведая, уже с ними попрощался.

Все, что я смогу когда-либо сделать, подумал Фред, это снова проиграть голокассеты. И вспомнить.

— Я должен вернуться в безопасную квартиру… — Оглядевшись, он умолк. Я должен вернуться в безопасную квартиру и спереть все кассеты, подумал он. Пока еще могу. Позднее их могут стереть — или я просто не получу к ним доступа. Хуй с ним, с отделом, подумал он; пусть мне это в жалованье зачтут. По любым этическим соображениям кассеты о том доме и тех людях принадлежат мне.

А теперь эти кассеты — все, что у меня от этого осталось. Это все, что я могу надеяться забрать с собой.

Но чтобы проиграть кассеты, стремительно думал Фред мне также понадобится вся система кубо-проекционного головоспроизведения. Которая сейчас тоже там, в безопасной квартире. Мне придется ее разобрать и вывозить деталь за деталью. Сканеры и записывающие блоки мне не потребуются — только компоненты передачи, воспроизведения и особенно вся кубо-проекционная аппаратура. Я могу забрать все по частям — у меня есть ключ от квартиры. Они потребуют, чтобы я вернул ключ, но мне могут прямо здесь изготовить дубликат, прежде чем я его сдам — это обычный ключ марки «Шлаг». Тогда я смогу это провернуть! Поняв это, Фред почувствовал себя гораздо лучше; теперь он был настроен решительно, возвышенно и немного гневно. Гневно ко всем. Еще он испытывал радость от того, как славно он сможет уладить свои дела.

С другой стороны, подумал Фред если я сопру сканеры, записывающие головки и все такое, я смогу продолжать мониторинг. Сам по себе. Продолжать слежку, которую я вел. По крайней мере, какое-то время, хоть недолго. На самом деле все в жизни бывает очень недолго. И эта история — лишнее тому подтверждение.

Слежка, подумал он, обязательно должна продолжаться. И, по возможности, мной. Я всегда должен наблюдать — наблюдать и прикидывать, что там к чему. Даже если мне никогда не удастся ничего предпринять в связи с увиденным. Даже если я просто буду незримо там присутствовать и молча наблюдать. Крайне важно, чтобы я, как наблюдатель за всем происходящим, оставался на своем месте.

Не ради них. Ради меня самого.

Впрочем, поправился Фред ради них тоже. Вдруг что-то такое случится — как в тот раз, когда Лакман подавился. Если я буду наблюдать, я смогу заметить и вызвать подмогу. Позвонить. Позвать на помощь. Своевременно, как полагается.

Иначе, подумал он, они могут погибнуть. И никто этого даже не заметит. Никто не узнает. Никого это на хрен не заинтересует.

В несчастные жизни таких маленьких людей кто-то обязательно должен вмешиваться. Или хотя бы отмечать их скорбные приходы и уходы. Отмечать и по возможности непрерывно записывать — чтобы их не забывали. Ради лучших времен, в будущем, когда люди все поймут.

В кабинете у Хэнка Фред оказался вместе с Хэнком и сотрудником в униформе, а также потеющим, ухмыляющимся осведомителем Джимом Баррисом. Перед ними на столе воспроизводилась одна из баррисовских кассет. Рядом на другую кассету записывался дубликат для отдела.

— …А, привет. Слушай, сейчас нет времени.

— А когда будет?

— Я позвоню.

— Это срочно.

— Ну, что там?

— Мы собираемся…

Хэнк поднял руку, жестом веля Баррису остановить кассету.

— Можете вы идентифицировать для нас голоса, мистер Баррис? — спросил Хэнк.

— Да, — с готовностью подтвердил Баррис. — Женский голос принадлежит Донне Готорн, мужской — Роберту Арктуру.

— Хорошо, — кивнул Хэнк, затем бросил взгляд на Фреда. Перед ним лежал медицинский отчет по поводу Фреда, и он его просматривал. — Давайте дальше вашу кассету.

— …половину Южной Калифорнии завтра вечером, — продолжал мужской голос, идентифицированный осведомителем как голос Боба Арктура. — Арсенал военно-воздушных сил на базе ВВС в Ванденберге тряханут на предмет автоматического и полуавтоматического оружия…

Хэнк перестал читать медицинский отчет и прислушался, покачивая замутненной шифрокостюмом головой.

Баррис вовсю ухмылялся себе под нос и всем остальным в комнате тоже; пальцы его игрались со скрепками для бумаги, взятыми со стола. Игрались и игрались, словно сплетая проволочные сети — плели и игрались, потели и плели.

Женщина, идентифицированная как Донна Готорн, спросила:

— А как насчет дезориентирующего наркотика который стащили для нас байкеры? Когда мы доставим его к водосборной площади, чтобы…

— Первым делом организации требуется оружие, — объяснил мужской голос. — А с наркотиками будет шаг Б.

— Хорошо, но я должна идти. У меня тут покупатель.

Короткие гудки. Короткие гудки.

Ерзая на стуле, Баррис заявил:

— Я могу идентифицировать банду байкеров, которая тут упоминалась. Она также упоминается на другой…

— У вас еще есть такого рода материал? — спросил Хэнк. — Для лучшей доказательной базы? Или на этой кассете все существенное?

— Есть гораздо больше.

— Но там то же самое.

— Да, все это относится к той же конспиративной организации и ее планам. К этому конкретному заговору.

— Кто эти люди? — спросил Хэнк. — Что за организация?

— Они составляют всемирную…

— Их имена. А не ваши домыслы.

— Прежде всего Роберт Арктур и Донна Готорн. У меня здесь также закодированные заметки… — Баррис полистал неопрятный, гнусный на вид блокнот, чуть не уронив его, когда открывал.

— Вот что, мистер Баррис, — сказал Хэнк. — Я конфискую весь этот материал. Кассеты и что у вас там еще. Временно все это станет нашей собственностью. Мы сами все просмотрим.

— Но мой почерк, а также зашифрованный материал, который я…

— Ничего страшного. Когда нам действительно потребуется что-нибудь объяснить, вы будете под рукой. — Хэнк дал знак выключить кассетник — но не Баррису, а менту в униформе. Баррис потянулся к столу. Мент мгновенно его остановил и толчком усадил на место. Баррис поморгал и покрутил головой, по-прежнему сияя во все стороны неподвижной ухмылкой. — Итак, мистер Баррис, — продолжил Хэнк, — до завершения работы над этим материалом вас никуда не отпустят. Чисто формально вы задержаны за умышленное предоставление властям заведомо ложной информации. Это, разумеется, только предлог для обеспечения вашей же безопасности. Мы все прекрасно понимаем, однако это формальное задержание тем не менее будет оформлено. Бумагу передадут окружному прокурору, однако сделают пометку, чтобы ее придержали. Вас это удовлетворяет? — Хэнк вовсе не ждал ответа. Вместе этого он жестом велел менту вывести Барриса вон, оставляя его замечательное доказательство и прочее дерьмо у себя на столе.

Мент вывел ухмыляющегося Барриса за дверь. Хэнк с Фредом остались друг напротив друга за обгаженным столом. Хэнк молчал — он внимательно читал выводы психологов.

Через некоторое время он снял телефонную трубку и набрал внутренний номер.

— У меня тут кое-какой сомнительный материал. Мне нужно, чтобы вы его просмотрели и определили, какая его часть подделана. Сообщите мне об этом, а потом я вам скажу, что с ним делать дальше. Тут килограммов пять — понадобится одна картонная коробка третьего размера. Хорошо, спасибо. — Хэнк повесил трубку. — Лаборатория электроники и криптографии, — сообщил он Фреду и продолжил чтение.

Вскоре в кабинет вошли два лаборанта в униформе. С собой они тащили снабженный замком металлический контейнер.

— Ничего другого мы не нашли, — извинился один из лаборантов, пока они наполняли контейнер барахлом со стола.

— Кто там сегодня?

— Херли.

— Пусть Херли обязательно сегодня это просмотрит и доложит мне сразу же, как только обнаружит поддельный индекс-фактор. Все должно быть проделано сегодня — так и передайте.

Лаборанты заперли металлический ящик и выволокли его из кабинета.

Швырнув отчет о медицинских выводах на стол, Хэнк откинулся на спинку стула и спросил:

— Ну как, Фред… что ты на данный момент думаешь о доказательстве Барриса?

— У вас тут мой медицинский отчет, не так ли? — сказал Фред и протянул было руку, чтобы его взять, но затем передумал. — То немногое, что здесь прозвучало, — ответил он на вопрос, — мне показалось подлинным.

— Это фальшивка, — заявил Хэнк. — Грош ей цена.

— Возможно, вы правы, — отозвался Фред. — Но я не согласен.

— Арсенал в Ванденберге, про который они говорили, это, надо думать, арсенал научно-исследовательского управления ВВС. — Хэнк протянул руку к телефону. Вслух обращаясь к самому себе, он сказал: — Сейчас проверим. Где тут у меня телефон того парня из НИУ ВВС, с которым я в тот раз общался… он был здесь в среду с какими-то фотографиями… — Тут Хэнк покачал головой и снова повернулся лицом к Фреду. — Ладно, подожду. Это дело потерпит до предварительного отчета о подделке. Ну что, Фред?

— Что там в моем медицинском…

— Они говорят, ты псих. Стопроцентный.

Фред (не найдя ничего лучшего) пожал плечами.

— Стопроцентный?

Wie kalt ist es in diesem unterirdischen Gewolbe![8]

— Может, пара клеток мозга еще светится. Но и только. А так — одни искры и коротухи.

Das ist natürlich, es ist ja tief.[9]

— Две, значит? — произнес Фред. — Из скольких?

— Не знаю. В мозгу много клеток. Я так понимаю — триллионы.

— А возможных соединений между ним, — сказал Фред, — больше, чем звезд во Вселенной.

— Если так, то в процентном отношении тебе сейчас похвастаться нечем. Примерно две клетки из скольких… из шестидесяти пяти триллионов?

— Скорее из шестидесяти пяти триллионов триллионов, — уточнил Фред.

— Это еще хуже, чем у «Филадельфии Филлис» под командой Конни Мака. Они обычно кончали сезон с процентом…

— Что я получаю, — спросил Фред, — если учесть, что это случилось по долгу службы?

— Сидение в комнате отдыха и бесплатное чтение множества номеров «Сатердей Ивнинг Пост» и «Космополитен».

— А это где?

— А где бы тебе хотелось?

— Мне надо подумать, — пробормотал Фред.

— Я скажу тебе, что бы я на твоем месте сделал, — заявил Хэнк. — Я бы не отправился в федеральную клинику. Я бы раздобыл бутылок шесть доброго бурбона «И. У. Харпер», ушел в горы Сан-Бернардино неподалеку от одного из озер и оставался там в одиночестве, пока бы все не закончилось. Оставался бы там, где никто меня не найдет.

— Но это может никогда не закончиться, — заметил Фред.

— Значит, никогда и не возвращайся. Нет там у кого-нибудь из твоих знакомых хижины?

— Нет, — ответил Фред.

— Ты сейчас водить можешь?

— Моя… — Он заколебался, и призрачная сила снова навалилась, расслабляя и умиротворяя. Все пространственные соотношения в комнате изменились; эта перемена затронула даже его ощущение времени. — Она в… — Он зевнул.

— Ты не помнишь.

— Я помню, что она не фурычит.

— Мы можем приказать кому-нибудь тебя довезти. Так в любом случае безопаснее.

«Довезти куда? — задумался Фред. — До чего? По дорогам, проселкам, тропинкам — стопом, пешком, без головы, по колено в клубничном желе — как кот на поводке, которому только бы или обратно в дом, или на волю».

Ein Engel, der Gattin, so gleich, der fuhrt mich zur Frei-heit ins himmlische Reich,[10] — подумал он.

— Конечно, — произнес Фред и улыбнулся. Облегчение. Тянуться вперед на поводке, отчаянно пытаясь высвободиться, — а потом лечь. — Что вы обо мне думаете? — поинтересовался он. — Теперь, когда я таким оказался? Ткким, с палеными мозгами — по крайней мере временно. А может, и навсегда.

— Думаю, ты очень хороший человек, — ответил Хэнк.

— Спасибо.

— Возьми с собой пистолет.

— Что? — переспросил он.

— Когда отправишься в горы Сан-Бернардино с литровыми бутылками «И. У. Харпера». Возьми пистолет.

— То есть на тот случай, если я не перетащусь?

— На всякий случай, — ответил Хэнк. — Слезать с такой дозы, на которой, по их словам, ты… Короче, пусть он там у тебя будет.

— Ага.

— Когда вернешься, — сказал Хэнк, — позвони. Дай знать.

— Черт, у меня же не будет шифрокостюма.

— Все равно позвони. Хоть вообще без костюма.

— Ага, — снова отозвался Фред. Похоже, шифрокостюм не имел значения. Похоже, все было кончено.

— Когда будешь забирать очередную выплату, там будет другая сумма. На сей раз — существенная перемена.

— Я получаю что-то вроде премиальных? — спросил Фред. — За то, что со мной случилось?

— Нет. Загляни в уголовный кодекс. Сотрудник, который по собственной воле становится наркозависимым и сразу же об этом не докладывает, привлекается к ответственности за должностное преступление. Наказание — три тысячи долларов штрафа и/или шесть месяцев тюрьмы. Скорее всего, тебя просто оштрафуют.

— По собственной воле? — изумленно переспросил он.

— Никто не приставлял тебе к голове пистолет и насильно не вмазывал. Никто ничего не подсыпал в суп. Ты сознательно и по собственной воле принимал наркотик, вызывающий зависимость, губительный для мозга и дезориентирующий.

— Я был вынужден!

— Ты мог бы притвориться — указал Хэнк. — Многим сотрудникам удается с этим справиться. А судя по дозе, которую, по их словам, ты принимал, ты должен был…

— Вы разговариваете со мной как с аферистом. Я не аферист.

Достав листок бумаги и ручку, Хэнк взялся за вычисления.

— Сколько тебе приходится? Я могу прямо сейчас прикинуть…

— А можно мне потом заплатить штраф? Можно раскидать его на ежемесячные выплаты — скажем, за два года?

— Хватит, Фред, — отрезал Хэнк.

— Ага, — отозвался он.

— Так сколько в час?

Он не смог вспомнить.

— Тогда сколько часов нагрузки?

Тоже ни в какую.

Хэнк швырнул ручку на стол.

— Сигарету? — Он протянул Фреду пачку.

— С курева я тоже слезаю, — отказался Фред. — Со всего слезаю. Включая кока-колу, кефир, арахис и… — Больше ничего не придумалось. Оба просто сидели друг напротив друга в своих шифрокостюмах и молчали.

— Как я своим детям советую… — начал Хэнк.

— У меня двое детей, — перебил Фред. — Две девочки.

— Сомневаюсь. Они тебе не полагаются.

— Может, и так. — Фред попытался прикинуть, когда начнутся ломки, а потом попытался припомнить* сколько колес Вещества С у него повсюду попрятано. И сколько денег, когда он их получит, будет у него для новой покупки.

— Может, ты хочешь, чтобы я все-таки вычислил? — спросил Хэнк. — Какая сейчас будет выплата?

— Ага. — Фред энергично кивнул. — Займитесь. — Он сидел в напряженном ожидании, барабаня пальцами по столу — совсем как Баррис.

— Так сколько в час? — повторил Хэнк, а затем, не получив ответа протянул руку к телефону. — Позвоню в бухгалтерию.

Фред ничего не сказал. Опустив взгляд, он ждал. Может, Донна меня выручит, подумал он. Донна, пожалуйста, помоги.

— Похоже, горы тебя не привлекают, — заметил Хэнк. — Даже если кто-нибудь подвезет.

— Ага.

— Так куда бы ты хотел?

— Дайте я посижу и подумаю.

— В федеральную клинику?

— Нет.

Они сидели.

Фред задумался, что означало «они тебе не полагаются».

— А как насчет Донны Готорн? — спросил Хэнк. — Из всей информации, которую ты приносил и которая есть у других, я знаю, что вы близки.

— Ага. — Фред кивнул. — Мы близки. — Тут он поднял взгляд и спросил: — Как вы узнали?

— В процессе исключения, — объяснил Хэнк. — Я знаю, кем ты точно не являешься, а в этой группе не так много подозреваемых. По сути, это очень узкая группа. Мы надеялись, кто-то из вас выведет нас наверх — и, может статься, Баррис и выведет. Мы ведь с тобой очень много о том о сем болтали. Я просто сложил концы с концами. Собственно говоря, я уже давно их сложил. И понял, что ты Арктур.

— Я… кто? — пробормотал он, тупо уставившись на шифрокостюм по имени Хэнк. — Я Боб Арктур? — Он не мог в это поверить. Полная бессмыслица. Это не стыковалось со всем, что он делал и о чем думал. Сущий абсурд.

— Не бери в голову, — сказал Хэнк. — Какой у Донны номер телефона?

— Она, скорее всего, на работе. — Голос его срывался. — В галантерейном магазине. Номер там… — Фред почти не владел голосом и не мог вспомнить номер. Будь я проклят, подумал он. Я не Боб Арктур. Но кто я? Может, я…

— Дайте мне номер рабочего телефона Донны Готорн, — стремительно проговорил в телефонную трубку Хэнк. — Держи, — сказал он, передавая трубку Фреду. — Сейчас я вас свяжу. Хотя нет. Лучше не стоит. Я сам скажу, чтобы она где-нибудь тебя подобрала. Мы тебя подвезем и высадим; встречаться там с Донной нам нельзя. Где самое подходящее место? Где ты обычно с ней встречаешься?

— Отвезите меня к ее дому, — пробормотал Фред. — Я знаю, как туда войти.

— Я скажу ей, что ты у нее дома и что ты завязываешь. Представлюсь знакомым и скажу, что ты просил меня позвонить.

— Ништяк, — выговорил Фред. — Ага, я врубаюсь. Спасибо, корефан.

Хэнк кивнул и снова начал набирать номер — на сей раз внешний. Фреду казалось, что каждую следующую цифру он набирает все медленнее и что это будет продолжаться вечно — он закрыл глаза, думая и шепча себе под нос: «Блин, я совсем выпал».

Ага, согласился он с собой, ты выпал. Выпал, выгорел, просрался и шизанулся. Капитально шизанулся. Ему захотелось расхохотаться.

— Мы доставим тебя к ее… — начал было Хэнк, но тут же переключился на телефон: — Привет, Донна, это один кореш Боба, въезжаешь? Слушай, сеструха, он совсем плохой. Нет, я не гружу. Слушай, он…

Я врубаюсь, дружно думали в голове у Фреда два голоса, пока он слушал, как его корефан излагает Донне всю ситу-евину. И не забудь сказать, чтобы она чего-нибудь захватила, а то мне совсем хреново. Может она мне типа товар подбросить? Или хоть подкачать, как она это делала? Он протянул руку к Хэнку, но не достал — рука почему-то оказалась слишком короткой.

— Когда-нибудь и я тебя так выручу, — пообещал он Хэнку, когда тот повесил трубку.

— Хорошо. А теперь просто посиди, пока машина не подъедет. Я сейчас позвоню. — Хэнк снова позвонил и на сей раз заговорил совсем в другом тоне: — Гараж? Мне нужна немаркированная машина и сотрудник в штатском. Что у вас там под рукой?

Они, внутри шифрокостюма, смутного пятна, дружно закрыли глаза, чтобы ждать.

— Может так случиться, — сказал Хэнк, — что тебя придется доставить в больницу. Тебе совсем скверно; возможно, Джим Баррис тебя отравил. На самом деле нас интересовал Баррис, а не ты; сканирование дома с самого начала было нацелено на Барриса. Мы надеялись заманить его сюда — и нам это удалось. — Хэнк помолчал. — Вот почему я прекрасно знал, что все его кассеты и остальное барахло — фальшивка. Но Баррис завязан на что-то очень серьезное. Серьезное и зловещее. И это связано с оружием.

— А я кто? — вдруг громогласно вопросил Фред.

— Мы должны были подобраться к Джиму Баррису и пристроить его на нары.

— Бляди! — рявкнул Фред.

— Мы организовали дело таким образом, что Баррис — если его действительно так зовут — все сильнее и сильнее подозревал, что ты — тайный агент полиции, собирающийся либо его упечь, либо использовать для следующего шага наверх. В конце концов он…

Зазвонил телефон.

— Порядок, — вскоре сказал Хэнк. — Просто посиди немного, Боб, Фред, как угодно. Расслабься. Мы все-таки взяли гада, и он настоящая… как ты тут нас назвал? Знаешь, дело того стоило. Правда? Чтобы заманить Барриса в ловушку? Такую гниду — чем бы он ни занимался?

— Ага. Стоило. — Он едва мог говорить; механически скрежетал.

Они сидели вместе.

* * *

Почти на подъезде к «Новому Пути» Донна свернула с дороги, откуда видны были рассыпавшиеся внизу огни. Но у Боба Арктура уже начались боли; Донна это видела и понимала, что времени осталось совсем чуть-чуть. Она хотела еще немного с ним побыть. Она слишком долго ждала. Слезы бежали у него по щекам, его уже начинало выворачивать наизнанку.

— Посидим несколько минут, — сказала она Бобу Арктуру, ведя его через кусты и сорняки по песчаной почве, закиданной пивными банками и прочим мусором. — Я…

— У тебя гашишная трубка с собой? — сумел вымолвить он.

— Да, — ответила она. Им надо было держаться в стороне от дороги, чтобы не засекла полиция. Или по крайней мере достаточно далеко, чтобы успеть припрятать гашишную трубку, если мент все-таки к ним направится. Донна увидит, если на расстоянии по-тихому остановится полицейская машина с выключенными фарами и если к ним направится мент. Времени будет достаточно.

На это времени хватит, подумала она. Хватит времени, чтобы защититься от представителей закона. Но для Боба Арктура времени больше нет. Его время — по крайней мере измеряемое по человеческим стандартам — уже истекло. Теперь он перешел в другой вид времени. Вроде того времени, подумала Донна, какое есть у крысы — чтобы невесть зачем бегать взад-вперед. Бесцельно двигаться — туда-сюда, взад-вперед. Впрочем, он хотя бы еще может видеть огни — там, внизу. Хотя для него они, наверное, ничего не значат.

Наконец нашлось укромное местечко. Донна достала завернутый в фольгу кусок гашиша и закурила гашишную трубку. Тяжело осевший рядом Боб Арктур, казалось, ничего не замечал. Он весь испачкался, но она знала, что тут он ничего поделать не в силах. Скорее всего, он даже об этом не догадывался. Все такие, подумала Донна, когда переламываются.

— Вот. — Она нагнулась к нему, чтобы подкачать. Но он и ее не заметил. Сидел, скорчившись, терпя судороги в животе, блевал и пачкался, трясся. Безумные стоны складывались в какую-то жуткую песнь.

Туг Донна вспомнила одного своего знакомого, который видел Бога. С ним тогда было примерно так же — он стонал и плакал. Правда не пачкался. Тот парень увидел Бога в обратной прокрутке после кислотного вояжа; он тогда экспериментировал с мощными дозами растворимых в воде витаминов. Ортомолекулярная формула которая предположительно должна была поддержать и усилить работу мозга резко ускорила его и синхронизировала. В результате парень вместо того, чтобы просто немного лучше соображать, увидел Бога. Вот уж было удивление.

— Думаю, — сказала Донна, — мы никогда не знаем, что нам уготовано.

Боб Арктур застонал и ничего не ответил.

— Ты знал одного чудака по имени Тони Амстердам?

Ответа не было.

Донна сделала затяжку и стала созерцать рассыпавшиеся внизу огни; она нюхала воздух и прислушивалась.

— После того как он увидел Бога ему стало по-настоящему хорошо, и было хорошо около года. А потом стало совсем плохо. Еще хуже, чем раньше. Потому что в один прекрасный день до него дошло, что больше он Бога не увидит. Ему предстояло прожить всю оставшуюся жизнь — десятилетия, может, лет пятьдесят — и больше не увидеть ничего, кроме того, что он все время вокруг видел. Того, что мы все видим. Ему стало еще хреновей, чем если бы он вовсе Бога не видел. Он рассказывал, что в один прекрасный день он просто взбесился — шизанул, начал проклинать все на свете и крушить у себя в квартире все подряд. Даже свой стереомагнитофон расколотил. Он понял, что дальше ему придется жить точно так же — ничего не видя. Без всякой цели. Быть просто комком плоти — скрипеть себе дальше, пить, жрать, гадить, спать, работать.

— Как и всем нам. — Это было первое, что сумел произнести Боб Арктур; каждое слово будто с трудом отрыгивалось.

— Именно так я ему и сказала, — подхватила Донна. — Я это особо подчеркнула. Мы все в одной лодке, и других это не обламывает. А он сказал: «Ты не знаешь, что я видел. Ты просто не знаешь».

Спазм буквально пронизал Боба Арктура. Когда судороги немного отпустили, он выдохнул:

— Он… рассказал, как это выглядело?

— Искры. Целый град искр. Типа как телевизор рванет. Искры поднимались по стене, летали в воздухе. А весь мир, куда ни глянь, был одно живое существо. И не было ничего случайного: все на свете соответствовало одно другому и случалось по причине, ради достижения некой цели в будущем. А потом он увидел дверной проем. Примерно неделю он видел его везде — у себя в квартире, на улице, когда шел или ехал в магазин. Проем всегда был одних и тех же пропорций, очень узкий. Он сказал, что проем был очень… очень приятный. Он именно это слово употребил. Он никогда не пытался туда пройти — просто смотрел на проем, потому что это было до жути приятно. Проем был очерчен ярко-алым и золотым светом, сказал он. Словно искры собрались по геометрическим линиям. А потом, после той недели, он уже никогда в жизни его не видел, и именно это в конце концов так его обломало.

Вскоре Боб Арктур спросил:

— А что было по ту сторону?

— Он сказал, — ответила Донна, — по ту сторону был другой мир. Он мог его видеть.

— И он… так туда и не вошел?

— Так я же и говорю. Потому он и расколотил к чертовой матери все у себя в квартире. Ему даже не пришло в голову туда войти. Ему просто нравился дверной проем, а потом он уже его видеть не мог, и было слишком поздно. Проем открылся для него на несколько дней, а потом закрылся и пропал навеки. Он снова и снова принимал целую кучу ЛСД и этих водорастворимых витаминов, но так больше и не увидел проема — так никогда и не нашел нужную комбинацию.

— А что было по ту сторону? — снова спросил Боб Арктур.

— Он сказал, там была вечная ночь.

— Вечная ночь!

— Там был лунный свет и вода — всегда одно и то же. Ничто не менялось и даже не двигалось. Чернильно-черная вода и берег — пляж на острове. Он был уверен, что это Греция — Древняя Греция. Он так прикидывал, что дверной проем был слабым звеном во времени и что он видит прошлое. А потом, позднее, когда он уже не мог видеть проема, он словно без конца катил по шоссе среди всяких грузовиков — и от такой жизни просто осатанел. Он сказал, что не может выносить весь этот шум и суматоху — как все кругом носятся взад-вперед лязгают и звенят. Но так или иначе, он не мог прикинуть, зачем ему показали то, что показали. Он всерьез верил, что это был Бог и что это был дверной проем в следующий мир, но в конечном итоге ничего, кроме каши в голове, это ему не принесло. Дальше он уже просто не выдерживал. Всякий раз, как он с кем-нибудь встречался, он очень скоро начинал рассказывать, как он все-все потерял.

— И я тоже, — промолвил Боб Арктур.

— Там, на острове, была женщина. Не так, чтобы совсем женщина — скорее статуя. Он сказал, это была Афродита Киренаикская. Она стояла там в лунном свете — бледно-мраморная и холодная.

— Ему следовало войти в проем, пока у него был шанс.

— У него не было шанса, — возразила Донна. — Это было обещание. Обещание чего-то лучшего. В далеком будущем. Наверное, после того, как он… — Она замялась. — После его смерти.

— Он лопухнулся, — заключил Боб Арктур. — Ты получаешь один шанс — и это все. — Он снова закрыл глаза от боли, и пот заструился по его лицу. — Хотя откуда паленым мозгам это знать? Что мы вообще знаем? Мы все? Не могу говорить. — Он отвернулся в темноту, дрожа и подергиваясь.

— Нам просто анонсы показывают, — сказала Донна. Она обняла Боба Арктура и крепко к нему прижалась, покачивая его взад-вперед. — Чтобы нас поддержать.

— Ты это и пытаешься делать. Со мной, сейчас.

— Ты хороший. С тобой заключили скверную сделку. Но жизнь для тебя не кончена. Я очень тебя люблю. Я хочу… — Дальше Донна молча продолжала прижимать к себе Боба Арктура — во мраке, что поглощал его изнутри. Брал верх, даже когда она его обнимала. — Ты добрый и хороший, — сказала она затем. — Все это страшно несправедливо. Но так должно быть. Постарайся дождаться конца. Когда-нибудь, очень нескоро, ты снова будешь видеть так же, как раньше. Все к тебе вернется. — Будет возвращено, подумала она. В тот день, когда все, несправедливо отобранное у людей, будет им возвращено. Пройдет тысяча лет или даже больше, но этот день настанет, и все расчеты будут сделаны верно. Может статься, тебе, как и Тони Амстердаму, было видение Бога, которое исчезло только на время. Удалилось, подумала она, но не пропало совсем. Быть может, где-то среди страшно выжженных нервных связей у тебя в голове, которые выжигаются все сильней и сильней — даже сейчас, когда я тебя обнимаю, — проявится искорка света и краски — проявится в какой-то замаскированной форме, неузнанная, чтобы своей памятью вести тебя все те жуткие годы, что у тебя впереди. Какое-то недопонятое слово — или мелочь, увиденная, но не осознанная. Кусочек звезды, затерянный в помойке этого мира который будет рефлекторно тебя направлять, пока не настанет тот день… но это будет очень нескоро. В действительности Донна и сама с трудом себе это представляла. Быть может, нечто из другого мира перемешанное с обыденным, все-таки явилось Бобу Арктуру, прежде чем все было кончено. Донне теперь оставалось только прижимать его к себе и надеяться.

Но когда, если им повезет, он снова это отыщет, начнется процесс распознавания образов. Процесс верного сопоставления в правом полушарии. Доступный для него даже на уровне подкорки. И путешествие, столь для него ужасное, столь дорого обошедшееся и очевидно бессмысленное, будет закончено.

Свет засиял Донне в глаза. Прямо перед ней стоял мент с дубинкой и фонариком.

— Не будете ли вы оба любезны встать? — предложил сотрудник. — И предъявить мне ваши удостоверения личности? Вы первая, мисс.

Она отпустила Боба Арктура, который стал сползать вбок, пока не улегся на землю; он даже не сознавал присутствия мента, который поднялся к ним снизу, с проходящей там подсобной дороги. Достав из сумочки бумажник, Донна отозвала сотрудника в сторону, где Боб Арктур не мог их слышать. Несколько секунд мент в приглушенном свете фонарика разглядывал ее удостоверение, а потом заявил:

— Вы тайный агент федеральных органов.

— Тихо, — предупредила Донна.

— Извините. — Мент вернул ей бумажник.

— А теперь свалите, — велела Донна.

На секунду мент посветил фонариком ей в лицо, затем повернулся и направился прочь; удалился он так же неслышно, как и подошел.

Когда она вернулась к Бобу Арктуру, стало очевидно, что он так и не заметил присутствия мента. Теперь он уже почти ничего не замечал. Он едва замечал ее, не говоря уж о ком-то или о чем-то еще.

На отдалении Донна расслышала отголосок того, как полицейская машина едет по глубоким колеям подсобной дороги. Несколько то ли сикарах, то ли ящерок копошилось в сухих сорняках вокруг них. Внизу был виден световой узор Трассы-91, но звук из такой дали не доносился.

— Боб, — негромко позвала Донна. — Ты меня слышишь?

Ответа не было.

Все цепи намертво сплавились, подумала она. Сплавились и смешались. И никто уже не мог их разделить — как бы отчаянно там ни пытались. А там собирались пытаться.

— Ну, давай же. — Она потянула его наверх, стараясь поднять на ноги. — Пора начинать.

— Я не могу трахаться, — отозвался Боб Арктур. — У меня бен отвалился.

— Нас ждут, — твердо сказала Донна. — Я должна тебя вписать.

— Но что мне делать, если у меня бен отвалился? Меня что, все равно впишут?

— Тебя впишут, — заверила Донна.

Это требует величайшей мудрости, подумала она. Знать, когда применить несправедливость. Разве справедливость вообще способна привести жертву к тому, что надлежит? Как такое может случиться? Ибо на этом мире лежит проклятие, подумала Донна, и происходящее это только подтверждает. Вот оно, доказательство, прямо здесь. На каком-то глубочайшем уровне распался сам механизм, система вещей. А то, что осталось на плаву, заставляет нас делать мудрейший выбор из всевозможных гнусностей и подлостей. Делать выбор и действовать. Должно быть, это началось тысячи лет назад. Но теперь это уже просочилось в природу всего на свете. И, подумала она, в каждого из нас. Мы даже не можем просто повернуться или открыть рот, а уж тем более что-то решить, не делая этих гнусностей и подлостей. Меня не волнует, с чего это началось, когда и почему. Я просто надеюсь, подумала она, что это когда-нибудь кончится. Как с Тони Амстердамом; град ярких искр вернется, и теперь уже мы все его увидим. Узкий дверной проем — и покой по ту сторону. Статуя, море и то, что кажется лунным светом. Но ничего суетящегося — ничего, что нарушает покой.

Как было давным-давно, подумала Донна. До проклятия. И все снова станет таким. Как в Золотой Век, подумала она, когда мудрость и справедливость ходили рука об руку. До того, как все разлетелось на осколки. Причем на не подходящие друг к другу осколки, которые невозможно сложить вместе — как бы отчаянно мы ни пытались.

Внизу, во мраке и россыпи городских огней, послышалась полицейская сирена. Полицейская машина в жаркой погоне. Воющая как бешеный, жадный до убийства зверь. И знающая, что убийство скоро свершится. Донна поежилась; в воздухе уже веяло холодом. Пора было идти.

Да, сейчас не Золотой Век, подумала она. С такими вот сиренами во мраке. Интересно, спросила она себя, я сейчас так же жадно вою? Я тоже такая бешеная тварь? Я еще преследую или уже догнала?

Схватила добычу?

Лежащий рядом мужчина заворочался и застонал. Донна помогла ему встать и вернуться к машине — тяжело, шаг за шагом, а она все помогала, помогала и помогала ему двигаться дальше. Полицейская сирена внизу резко оборвалась; прекратила свое буйство. Ее работа была сделана. Моя тоже, подумала Донна, прижимая к себе Боба Арктура.

* * *

Два сотрудника «Нового Пути» разглядывали лежащую на полу тварь. Та блевала, тряслась, гадила под себя. Руки твари судорожно обхватывали тело — она словно пыталась закупориться от проникающего отовсюду холода, что заставлял ее так бешено трястись.

— Это что? — спросил один из сотрудников.

— Человек, — ответила Донна.

— Вещество С?

Она кивнула.

— Оно ему крышу снесло. Еще один проигравший.

— Победить легко, — сказала им Донна. — Победить каждый может. — Склонившись над Робертом Арктуром, она молча вымолвила:

«Прощай».

Когда она уходила, сотрудники накрывали его старым армейским одеялом. Донна не оглянулась.

Забравшись в машину, она сразу же выехала на ближайшее шоссе — в самый плотный поток транспорта. Из коробки с кассетами на полу она достала альбом Кэрол Кинг «Гобелен», самый ее любимый, и сунула его в кассетник. Затем Донна вытащила из-под приборной доски незаметно прикрепленный там при помощи магнита пистолет «ругер». На предельных оборотах она подобралась и встала в хвост к грузовику, везущему деревянные ящики с литровыми бутылями кока-колы, а потом, под звучащий из стереокассетника голос Кэрол Кинг, стала опустошать обойму «ругера» в ненавистные бутыли всего в паре метров впереди.

Пока Кэрол Кинг сладко мурлыкала про то, как люди садятся и обращаются в жаб. Донне удалось разнести четыре бутыли, прежде чем кончилась обойма. Осколки бутылей и пятна кока-колы заляпали ветровое стекло. Донне сразу полегчало.

Справедливость, верность и преданность чужды этому миру, подумала она. С этой мыслью Донна взяла на таран своего старинного врага грузовик компании «Кока-Кола», который, даже этого не заметив, попилил себе дальше. Столкновение развернуло маленькую машинку в обратную сторону — фары погасли, погнутое крыло жутко заскрежетало по шине… Наконец машина оказалась на обочине, задом наперед, из радиатора вовсю лилась вода — другие автомобилисты сбавляли ход и разевали рты.

Вернись пиздобол, мысленно воззвала Донна но грузовик с кока-колой давно уехал. На нем, наверное, даже вмятины не было — разве что царапина. Что ж, подумала она рано или поздно это должно было случиться. Именно к этому вела ее воина, ее вызов символу той действительности, что ее одолела. Теперь мои страховые тарифы увеличатся, поняла Донна, выбираясь из машины. В этом мире за схватку со злом всегда платишь наличными.

Рядом притормозил «мустанг» последней модели, и водитель крикнул Донне:

— Подвезти, мисс?

Она не ответила. Просто шла дальше. Маленькая фигурка на обочине автострады, лицом к налетающим на нее огням.

Глава четырнадцатая

К стене комнаты отдыха Самарканд-хауса, резиденции «Нового Пути» в Санта-Ане, что в штате Калифорния, была прикноплена журнальная вырезка:

Когда престарелый пациент рано утром просыпается и просит позвать его маму, напомните ему, что она давным-давно умерла, что ему уже за восемьдесят, что он живет в доме для престарелых, что на дворе год 1992-й, а не 1913-й, а также что он должен обратиться лицом к реальности и к тому факту, что…

Кто-то из жильцов оторвал остальную часть вырезки, так что тут она и заканчивалась. Очевидно, ее вырезали из журнала по профессиональному уходу; бумага была мелованная.

— Первым делом, — втолковывал ему сотрудник по имени Джордж, ведя его по коридору, — ты здесь ванными комнатами займешься. Полами, ваннами, особенно унитазами. В этом здании три ванных, по одной на каждом этаже.

— Ага, — сказал он.

— Вот швабра. Вот ведро. Как по-твоему, ты знаешь, как это делается? Как ванную моют? Начни, а я за тобой понаблюдаю и буду подсказывать.

Он притащил ведро к крану на задней веранде, налил туда жидкого мыла, а затем пустил горячую воду. Теперь у него перед глазами была только пена на поверхности. Еще был шум льющейся воды.

Впрочем, он расслышал голос незримого для него Джорджа.

— Не очень полное, а то не поднимешь.

— Ага.

— Ты не совсем понимаешь, где находишься, — вскоре заметил Джордж.

— Я в «Новом Пути».

— В котором «Новом Пути»?

— В Санта-Ане.

Джордж поднял ведро, показывая, как лучше держать проволочную ручку и как раскачивать ведро при ходьбе, чтобы вода не выливалась.

— Потом, наверное, переведем тебя на остров или на одну из ферм. Но сначала мытье посуды пройдешь.

— Это я могу, — сказал он. — Мытье посуды.

— А животных любишь?

— Ага.

— А земледелие?

— Животных.

— Ладно, посмотрим. Подождем, пока поближе с тобой не познакомимся. Да это и не очень скоро будет. Здесь так и так все по месяцу на мытье посуды стоят. Все, кто сюда приходит.

— Мне бы типа хотелось на природе, — сказал он.

— У нас несколько разных участков. Мы определяем, кому какой лучше подходит. Знаешь, ты можешь здесь курить, хотя это не поощряется. Здесь не «Синанон»; там вообще курить нельзя.

— У меня нет сигарет, — сказал он.

— Мы выдаем каждому жильцу по пачке в день.

— А деньги?

У него их не было.

— Это бесплатно. Тут все бесплатно. Все, что надо, ты уже заплатил. — Джордж взял швабру, сунул в ведро и показал, как мыть.

— А почему у меня денег нет?

— Потому же, почему и бумажника. И фамилии. Но тебе все вернут. Именно это мы и хотим сделать — вернуть тебе то, что у тебя отобрали.

— Туфли не по размеру, — сказал он.

— Мы зависим от пожертвований, но только новых вещей, из магазинов. Потом мы, наверное, с тебя мерку снимем. Ты все туфли в коробке попробовал?

— Ага, — сказал он.

— Ладно, вот тебе ванная на первом этаже. Вначале займись ею. Затем, когда сделаешь — по-настоящему хорошо сделаешь, идеально, — бери ведро со шваброй и топай наверх. Я тебе покажу там ванную. Дальше будет ванная на третьем этаже. Но чтобы подняться на третий этаж, тебе нужно спросить разрешения, потому что там живут телки. Так что вначале спроси кого-нибудь из персонала; никогда не поднимайся туда без разрешения. — Джордж хлопнул его по спине. — Ну как, Брюс? Порядок? Все понял?

— Ага — сказал Брюс, надраивая пол.

— Ты будешь делать эту работу, — объяснил Джордж, — ванные мыть, пока не сможешь делать работу получше. А вообще-то не важно, чем человек занимается. Главное, чтобы он все делал как надо и этим гордился.

— А я когда-нибудь стану, каким был? — спросил Брюс.

— Каким ты был, ты сюда попал. Если ты снова станешь, каким был, рано или поздно опять сюда попадешь. Причем в следующий раз можешь не перетащиться. Что, нет? Тебе еще повезло, что ты здесь — ты еле-еле сюда добрался.

— Меня кто-то сюда привез.

— Ты счастливчик. В следующий раз тебя могут не привезти. Просто вывалят на обочину и скажут, что так и было.

Он продолжал драить пол.

— Сперва лучше заняться раковинами, потом ванной, потом унитазами, а уж пол в последнюю очередь.

— Ага, — сказал он и поставил швабру.

— Тут нужна сноровка. Ничего, научишься.

Сосредоточиваясь, Брюс увидел перед собой трещины в эмали ванны. Тогда он побрызгал на трещины очистителем и пустил горячую воду. Поднялся пар, и он стоял в облаке, пока пара становилось все больше и больше. Ему нравился запах.

* * *

После ленча Брюс сел в комнате отдыха и стал пить кофе. Никто с ним не заговорил — все понимали, что он еще переламывается. Сидя и потягивая кофе из чашки, он слышал их разговор. Тут все друг друга знали.

— Если бы ты смотрел глазами мертвеца, ты по-прежнему мог бы видеть, но не смог бы управлять глазными мышцами, а значит, не смог бы фокусироваться. Ты не смог бы повернуть голову или глазные яблоки. Ты только смог бы ждать, пока мимо проследует какой-нибудь объект. Ты был бы скован. Просто ждал бы и ждал. Жуткая была бы сцена.

Брюс смотрел на пар от кофе — только на него. Пар поднимался; ему нравился запах.

— Эй.

Его коснулась чья-то рука.

Женская рука.

— Эй.

Он немного повернул глазные яблоки.

— Ты как?

— Нормально, — сказал он.

— Тебе уже лучше?

— Мне нормально, — сказал он.

Брюс наблюдал за паром, поднимающимся от кофе; он не смотрел ни на женщину, ни на кого-то еще. Только смотрел и смотрел на свой кофе. Ему нравилось, что запах такой теплый.

— Ты мог бы кого-то видеть, только когда они проходили бы прямо перед тобой. Только там, куда бы ты смотрел, и больше нигде. Или если бы лист или еще что-то проплыло бы у тебя перед глазами, только это бы навсегда и осталось. Только лист. Повернуться ты бы не смог.

— Ага, — сказал он, обеими руками сжимая кофейную чашку.

— Прикинь, каково быть разумным, но не живым. Видишь и даже что-то соображаешь, но не живешь. Только смотришь. Что-то узнаешь, но не живешь. Человек может умереть и существовать дальше. Порой то, что смотрит на тебя из чьих-то глаз, быть может, умерло еще в детстве. Оно там мертвое, но по-прежнему смотрит. На тебя смотрит не просто тело, в котором ничего нет; там что-то есть, но мертвое. Все смотрит и смотрит; оно не может перестать смотреть.

— Именно это и значит умереть, — подключился к беседе кто-то еще. — Когда ты не можешь перестать смотреть на то, что там перед тобой оказалось. На какую-нибудь чертову ерундовину, которая там прямо перед тобой. Когда ты ничего не можешь с этим поделать — типа выбрать там что-нибудь или изменить. Ты только можешь принять то, что там есть, как оно есть.

— Как бы тебе понравилось целую вечность глазеть на пивную банку? Быть может, не так и плохо. По крайней мере, нечего бояться.

* * *

Перед обедом, который им подавали в столовой, у них было время Понятий. Несколько Понятий записывалось разными сотрудниками на классной доске и обсуждалось.

Брюс сидел, сложив руки на коленях, наблюдая за полом и прислушиваясь к тому, как греется большой кофейник; тот вдруг принялся делать «буль-буль», и этот звук его напугал.

«Живые и неживые твари обмениваются свойствами».

Рассаживаясь в столовой на складных стульях, все это обсуждали. Похоже, они были знакомы с этим Понятием. Очевидно, каждое Понятие составляло часть образа мыслей «Нового Пути»; возможно, их запоминали, а затем снова и снова обдумывали. «Буль-буль».

«Устремление неживых тварей сильнее устремления живых тварей».

Они заговорили об этом. «Буль-буль». Шум кофейника становился все сильнее и все больше пугал Брюса, но он не двигался и не смотрел в ту сторону; просто сидел, где сидел, и слушал. Ему было трудно слушать, о чем они говорили — из-за кофейника.

— Мы накапливаем внутри себя слишком много неживого устремления. И обмениваемся… Черт, может, кто-нибудь сходит и посмотрит на этот проклятый кофейник, чего там с ним такое?

Последовал перерыв, пока кто-то ходил посмотреть на кофейник. Брюс сидел, глядя на пол и ожидая.

— Я снова это запишу. «Мы обмениваем слишком много пассивной энергии на окружающую действительность».

Они и это обсудили. Кофейник умолк, и они потопали наливать себе кофе.

— Хочешь кофе? — 1Ьлос за спиной, прикосновение. — Нед? Брюс? Как его? Брюс?

— Ага. — Он встал и последовал за ними к кофейнику. Дождался своей очереди. Они смотрели, как он кладет в чашку сливки и сахар. Потом наблюдали, как он возвращается к своему стулу — к тому же самому. Брюс убедился, что снова нашел стул, чтобы опять усесться и слушать дальше. Теплый кофе и пар вселяли в него добрые чувства.

«Активность не обязательно означает жизнь. Квазары активны. А медитирующий монах не неживой».

Брюс сидел, глядя на пустую чашку. Чашка была большая, фарфоровая. Перевернув ее, он обнаружил на донышке печатные буквы и растрескавшуюся глазурь. Чашка выглядела старой, и она была изготовлена в Детройте.

«Движение по кругу — самая мертвая форма вселенной».

Другой голос произнес:

— Время.

Он знал на это ответ. Время круглое.

— Да, пора сделать перерыв, но нет ли у кого-нибудь краткого финального комментария?

— Что ж, следовать по пути наименьшего сопротивления — таков закон выживания. Следовать, не вести.

Другой голос, постарше:

— Да, последователи переживают вождя. Как с Христом. А не наоборот.

— Нам лучше поесть, потому как Рик теперь прекращает обслуживать ровно в пять пятьдесят.

— Поговорим об этом в Игре, не сейчас.

Стулья застонали, заскрипели. Брюс тоже встал, отнес свою старую чашку на поднос к остальным и присоединился к очереди. Вокруг себя он чувствовал запахи холодной одежды — хорошие запахи, но холодные.

Они вроде как говорят, что пассивная жизнь хорошая, подумал он. Но ведь нет такой вещи, как пассивная жизнь. Это противоречие.

Потом он задумался, что такое жизнь, что это означает. Возможно, он просто не понимал.

* * *

Прибыла большая партия пожертвований — много яркой одежды. Несколько человек стояли с целыми охапками, а некоторые уже надели рубашки, примеряя их и получая одобрение.

— Эй, Майк. А ты пижон.

В центре комнаты отдыха стоял невысокий коренастый мужчина с курчавыми волосами и курносой физиономией; недовольно хмурясь, он ощупывал свой ремень.

— Да как он тут застегивается? Не понимаю, как его тут закрепить. Почему он не отпускается? — У него был широкий ремень без пряжки с металлическими кольцами, и мужчина не знал, как подтянуть кольца. Оглядываясь и весело поблескивая глазами, он заметил: — Похоже, мне специально дали такой, с которым вообще никому не справиться.

Брюс подошел к нему сзади, поднял руки и подтянул ремень, закрепленный петлей в кольцах.

— Спасибо, — поблагодарил Майк. Поджав губы, он подобрал несколько рубашек. Затем, снова обращаясь к Брюсу, сообщил: — Когда буду жениться, обязательно одну из этих надену.

— Ага — сказал Брюс.

Майк подошел к двум женщинам в дальнем конце комнаты отдыха; те заулыбались. Прижимая к груди бордовую рубашку с цветочным узором, Майк сказал:

— Я в город собираюсь.

— Ладно, обедать идите! — бодро проорал своим зычным голосом директор дома. Затем подмигнул Брюсу: — Как дышишь, приятель?

— Хорошо, — сказал Брюс.

— Похоже, ты простудился.

— Ага, — подтвердил он. — Все сквозняки. Можно мне аспирина или…

— Никаких химикатов, — заявил директор дома. — Ничего. Иди поскорей поешь. Как аппетит?

— Лучше, — сказал он, направляясь в столовую. Они улыбались ему от столов.

* * *

После обеда Брюс сел посередине широкого лестничного пролета на второй этаж. Никто с ним не заговорил; шло совещание. Он сидел там, пока оно не закончилось. Все вышли наружу, заполняя вестибюль.

Он чувствовал, что они его видят — а возможно, кто-то с ним и заговорил. Он сидел на лестнице, сгорбившись и обхватив руками колени, — все смотрел и смотрел. Темный ковер перед глазами.

Вскоре больше никаких голосов.

— Брюс?

Он не пошевелился.

— Брюс? — Его коснулась рука.

Он ничего не сказал.

— Брюс, зайди, пожалуйста, в комнату отдыха. Тебе сейчас полагается быть в постели, но видишь ли, я хочу с тобой поговорить. — Майк жестом указал ему дорогу. Он последовал за Майком по лестнице к пустой комнате отдыха. Когда они оказались в комнате, Майк закрыл дверь.

Усевшись в глубокое кресло, Майк велел ему сесть напротив. Майк казался усталым; вокруг его небольших глаз были красные круги, и он потирал лоб.

— С пяти тридцати утра на ногах, — пожаловался Майк.

Послышался стук; дверь начала открываться.

— Я хочу, чтобы никто сюда не входил! — рявкнул Майк. — Мы разговариваем! Ясно?

Бормотание. Дверь закрылась.

— Знаешь, тебе неплохо бы пару раз в день менять рубашку, — посоветовал Майк. — А то жутко потеешь.

Он кивнул.

— Ты из какой части штата?

Он ничего не сказал.

— Приходи ко мне, когда будет совсем плохо. Ведь я примерно с год назад то же самое прошел. Меня обычно возили по округе в машинах. Разные сотрудники. Ты уже познакомился с Эдди? Знаешь, такой тощий верзила, который всех тут достает? Он восемь дней возил меня по округе. Никогда не оставлял одного. — Майк вдруг завопил: — Да свалите вы отсюда или нет? Мы тут разговариваем. — Затем он понизил голос и снова стал разглядывать Брюса. — Иногда приходится это делать. Никогда не оставлять кого-то из жильцов одного.

— Ага, — сказал Брюс.

— Смотри, Брюс, не покончи с собой.

— Ага, сэр, — сказал Брюс, опустив взгляд.

— Не зови меня сэр!

Он кивнул.

— Ты был на военной службе, Брюс? Там все началось? Ты подсел на военной службе?

— Нет.

— Ты кололся или глотал?

Он не ответил.

— «Сэр», — повторил Майк. — Я и сам типа служил. Десять лет в тюряге. Как-то раз в один и тот же день восемь парней в нашем ряду камер перерезали себе глотки.

Я сам видел. Мы спали ногами в параше — такие камеры были маленькие. Вот что такое тюряга — это когда ты спишь ногами в параше. Ты ведь никогда в тюряге не сидел, правда?

— Ага, — сказал он.

— Но, с другой стороны, я видел зэков лет восьмидесяти от роду. И они были счастливы, что живы, и хотели подольше прожить. Помню, как я сидел на наркоте и ширялся; я еще подростком начал ширяться. Так я ширялся и ширялся, а потом присел на десять лет. Я столько ширялся — и героином, и эсом сразу, — что, кажется, никогда ничего другого не делал, никогда ничего другого не видел. Теперь я слез с иглы, вышел из тюряги, и я здесь. Знаешь, что я тогда особенно заметил? Какая была самая большая разница, которую я сразу заметил? Я слышу воду, когда мы ходим в лес, — позднее ты увидишь другие наши участки, фермы там всякие и прочее. Или я иду по улице и вижу всяких мелких собак и кошек. Раньше я никогда их не замечал. Все, что я раньше видел, — это наркоту. — Майк взглянул на наручные часы. — Так что, — добавил он, — я понимаю, каково тебе.

— Тяжело, — промолвил Брюс, — слезать.

— Здесь все слезают. Хотя потом, конечно, некоторые опять за свое берутся. Если ты отсюда уходишь, ты опять берешься за свое. Ты уже это знаешь.

Он кивнул.

— Никого в этом доме жизнь не баловала. Я не говорю, что твоя жизнь была легкой. Эдди тебе скажет. Он скажет тебе, что все твои беды выеденного яйца не стоят. Но нет таких бед, которые яйца выеденного не стоят. Я вижу, как тебе хреново, но я и сам такое переживал. Теперь мне гораздо лучше. Кто твой сосед по комнате?

— Джон.

— Ах да, Джон. Значит, ты внизу, на первом этаже.

— Мне нравится, — сказал он.

— Ага, там тепло. Хотя ты, наверное, все время простужаешься. Здесь все простужаются, и я в свое время, помнится, тоже. Я всю дорогу трясся и гадил в штаны. По крайней мере, могу тебя заверить — если ты останешься здесь, в «Новом Пути», тебе не придется проходить все заново.

— А на сколько? — спросил он.

— На всю оставшуюся жизнь.

Брюс поднял голову.

— Лично я могу уйти хоть сейчас, — пояснил Майк. — Я снова сяду на наркоту, если уйду отсюда. Слишком уж много у меня снаружи корешей. Я снова буду торчать на углу, торговать и ширяться, а потом опять сяду в тюрягу. Но уже на двадцать лет. Кстати, знаешь ты, что мне тридцать пять и что я в первый раз женюсь. Ты знаком с Лорой? С моей невестой?

Он не был уверен.

— Прелестная девушка пухленькая такая. И фигурка отменная.

Он кивнул.

— Она боится выйти за дверь. Кому-то приходится выходить вместе с ней. Мы собираемся в зоопарк… на следующей неделе мы ведем сынишку исполнительного директора в зоопарк Сан-Диего, и Лора до смерти боится. Боится еще больше, чем я.

Молчание.

— Ты слышал, что я сказал? — спросил Майк. — Что я боюсь идти в зоопарк?

— Ага.

— Как я помню, я в зоопарке никогда не бывал, — признался Майк. — Что там делают, в зоопарке? Может, ты знаешь?

— Смотрят в разные клетки и на огражденные участки.

— А какие там животные?

— Всякие.

— Только дикие, наверное. Обычные дикие. И экзотические.

— В зоопарке Сан-Диего почти все дикие животные, — сказал Брюс.

— А есть там такие… как же их там? Коалы?

— Ага.

— Я видел по телевизору рекламу, — объяснил Майк. — Где коалы. Они прыгают. И похожи на плюшевых мишек.

— Старого плюшевого мишку, какой у детей, — сказал Брюс, — сделали по образцу коалы. Тогда, еще в двадцатых.

— Если это так, надо непременно съездить в Австралию посмотреть на коалу. Или они теперь редкие?

— В Австралии их много, — сказал Брюс, — но экспорт запрещен. И живых коал, и шкурок. Они стали почти редкими.

— Я никогда нигде не бывал, — признался Майк. — Только когда возил товар из Мексики до Ванкувера, что в Британской Колумбии. Я всегда ездил по одному и тому же маршруту, так что никогда ничего не замечал. Просто мчал на полном газу, чтобы поскорее со всем разделаться. Сейчас я вожу одну из машин фонда. Если тебе захочется, если станет совсем скверно, я покатаю тебя по округе. Я поведу машину, и мы сможем поговорить. Мне не трудно. Эдди и другие, которых уже здесь нет, делали это для меня. Мне не трудно.

— Спасибо.

— А теперь пойдем вздремнем. Тебя еще на утро в кухонный персонал не ставили? Расставлять столы и обслуживать?

— Нет.

— Тогда ты поспишь столько же, сколько и я. Увидимся за завтраком. Будешь сидеть рядом со мной за столом, и я тебя с Лорой познакомлю.

— Когда вы поженитесь?

— Через полтора месяца. Мы будем рады, если ты будешь на свадьбе. Она, конечно, состоится здесь, в здании, так что все смогут присутствовать.

— Спасибо, — сказал он.

* * *

Он сидел в Игре, а они на него орали. Отовсюду глядели орущие лица; он смотрел вниз.

— Знаете, кто он такой? Чмок-чувачок! — Один голос, визгливей остальных, заставил его поднять глаза. Среди жутко орущих, искаженных лиц выла юная китаянка. — Чмок-чувачок, вот ты кто!

— Можешь ты себя уебать? Можешь ты себя уебать? — распевали остальные, рассевшиеся в кружок на полу.

Исполнительный директор, в красных клешах и розовых шлепанцах, улыбался. Сверкающие близорукие глазки — как у призрака. Качался взад-вперед, подобрав под себя длинные ноги.

— Посмотрим, как ты себя уебешь!

Исполнительный директор, казалось, наслаждался, когда замечал, как что-то ломается; маленькие его глазки поблескивали и полнились радостью. Подобный чудику с театральной сцены, с какого-то древнего судилища, завернутый во флер, весь красочный, он оглядывался вокруг себя и наслаждался. А время от времени его голос, скрипучий и монотонный, присоединял свое щебетание к общему хору. Скрипучий металлический шарнир.

— Ты чмок-чувачок! — выла юная китаянка; рядом с ней другая девушка хлопала себя руками и раздувала щеки, делая «пых-пых». — Вот тебе! — взвыла юная китаянка и крутанулась, чтобы выпятить задницу; указывая на нее, она завопила: — Поцелуй меня в жопу, чмок-чувачок! Он хочет целоваться, так поцелуй меня в жопу, чмок-чувачок!

— Посмотрим, как ты себя уебешь! — распевала семья. — Подрочись, чмок-чувачок!

Он закрыл глаза но уши все равно слышали.

— Ты ублюдок, — медленно и монотонно произнес исполнительный директор. — Ты заеба гнойная. Ты говно свинячье. Ты сопля зеленая. Ты хуй моржовый. Ты… — Дальше и дальше.

Уши по-прежнему впитывали звуки, но звуки эти не смешивались. Он поднял глаза когда во время затишья различил голос Майка. Немного раскрасневшись, Майк сидел, бесстрастно на него взирая, шея его вспухла над слишком тугим воротничком рубашки.

— Брюс, — обратился к нему Майк. — В чем дело? Что тебя сюда привело? Что ты хочешь нам сказать? Можешь ты нам хоть что-нибудь про себя сказать?

— Ублюдок! — завопил Джордж, подпрыгивая вверх-вниз как резиновый мячик. — Где ты был, ублюдок?

Китаянка вскочила визжа:

— Скажи нам, ты, хуесос, ты, жополиз, ты, заеба!

— Я глаз, — сказал он.

— Ты хуй моржовый, — проговорил исполнительный директор. — Ты жопа с ручкой. Ты залупа конская. Ты блевотина в очко. Ты отсос Петрович. Ты пиздорванец.

Теперь он уже ничего не слышал. И забыл значения слов, а под конец и сами слова.

Он только чувствовал, что Майк за ним наблюдает — наблюдает и слушает, ничего не слыша; он ничего не знал и не помнил, чувствовал себя слабым и ничтожным, ему хотелось уйти.

Пустота внутри нарастала. И на самом деле он был немного этому рад.

* * *

Был уже почти вечер.

— Посмотри сюда, — сказала ему женщина. — Мы тут уродцев держим.

Он испугался, когда она открыла дверь. Из-за распахнутой двери посыпался шум. Размеры комнаты его удивили; внутри он увидел множество играющих ребятишек.

Тем вечером он наблюдал, как двое стариков кормят ребятишек молоком и детским питанием. Он сидел в небольшой отдельной нише рядом с кухней. Повар по имени Рик первым делом выдал двум старикам детское питание, пока все ждали в столовой.

Юная китаянка, неся поднос с тарелками в столовую, улыбнулась ему и спросила:

— Любишь детей?

— Ага, — сказал он.

— Можешь посидеть с детьми и поесть с ними.

— Ага, — сказал он.

— Позднее, через месяц-другой, ты сможешь их кормить. — Она замялась. — Когда мы будем уверены, что ты их не ударишь. У нас правило: детей никогда нельзя бить, что бы они ни делали.

— Ага, — сказал он. В него словно вливалось жизненное тепло, пока он наблюдал, как едят дети. Он сам тоже сел к столу, и один из детишек поменьше заполз к нему на колени. Он стал кормить ребенка с ложки. Им с ребенком, подумал он, одинаково тепло. Китаянка улыбнулась ему, а затем прошла с тарелками в столовую.

Он долго сидел с детьми — держал на коленях сперва одного, затем другого. Двое стариков ссорились с детьми и друг с другом, обвиняя один другого, что тот неправильно кормит. Крошки, кусочки и пятна еды заляпали пол и стол. Наконец он потрясенно понял, что детей уже покормили, и что они теперь уходят в большую игровую комнату смотреть мультики по телевизору. Он неловко нагнулся, чтобы собрать просыпанную еду.

— Нет, это не твоя забота, — резко остановил его один из стариков. — Это должен делать я.

— Ага, — согласился он, поднимаясь и стукаясь головой о край стола. Просыпанную еду он держал в руке и теперь глазел на нее с удивлением.

— Иди п-помоги убрать в с-столовой, — слегка заикаясь, велел ему другой старик.

Один из помощников по кухне, занимавшийся мытьем посуды, заметил ему, проходя мимо:

— Чтобы сидеть с детьми, тебе нужно разрешение.

Он кивнул и, озадаченный, застыл на месте.

— Это для стариков, — пояснил ему мойщик посуды. — Сидеть с детьми. — Он рассмеялся. — Для стариков, которые больше ни на что не способны. — Он пошел дальше.

Одна девочка осталась. Она долго изучала его большими глазами, а потом спросила:

— Как тебя зовут?

Он не ответил.

— Я спросила, как тебя зовут.

Осторожно протянув руку, он коснулся ломтика ветчины на столе. Ветчина уже остыла. Однако, сознавая присутствие ребенка, он по-прежнему чувствовал тепло. Затем он так же осторожно погладил девочку по голове.

— Меня зовут Тельма, — сообщила девочка. — Ты забыл, как тебя зовут? — Она хлопнула его по спине. — Если ты забыл свое имя, ты можешь записать его на руке. Хочешь, покажу как? — Она снова его хлопнула.

— А оно не смоется? — спросил он у девочки. — Если написать его на руке, то в первый же раз, как будешь что-то делать или мыться в ванной, оно смоется.

— Да, я понимаю. — Девочка кивнула. — Ну, тогда можешь написать его на стене — над головой. В комнате, где ты спишь. Повыше, где оно не смоется. А потом, когда захочешь получше вспомнить свое имя, ты сможешь…

— Тельма, — пробормотал он.

— Нет, это мое имя. У тебя должно быть другое имя. И вообще Тельма — это женское имя.

— Ага, — сказал он, размышляя.

— Если я снова тебя увижу, я дам тебе имя, — пообещала Тельма. — Я сделаю его специально для тебя. Ага?

— Разве ты здесь не живешь? — спросил он.

— Да, но моя мама может уйти. Она думает о том, чтобы забрать нас — меня и моего брата — и уйти.

Он кивнул. Часть тепла испарилась.

Внезапно, по неясной для него причине, девочка убежала.

Мне, так или иначе, следует подыскать себе имя, решил он; это моя обязанность. Осмотрев свою руку, он задумался, зачем он это делает — там нечего было высматривать. Брюс, подумал он. Вот мое имя. Но должны быть имена и получше, подумал он затем. Еще остававшееся тепло постепенно исчезало, как и девочка.

Он снова ощутил себя одиноким, чужим и потерянным. И не слишком счастливым.

* * *

В один прекрасный день Майку Веставэю удалось устроить все так, чтобы его послали забрать груз полусгнивших продуктов, пожертвованных местным универсамом «Новому Пути». Однако вместо того, чтобы сразу забрать груз, Майк, убедившись, что за ним не следует никто из сотрудников, позвонил по телефону, а затем встретился у стойки в «Макдоналдсе» с Донной Готорн.

Взяв по стаканчику кока-колы и по гамбургеру, они устроились снаружи за деревянным столиком.

— Нам действительно удалось его внедрить? — спросила Донна.

— Да, — ответил Веставэй. А про себя подумал: «Но этот парень так выгорел. Не уверен, очень ли важно, что нам удалось его внедрить. Не уверен, добились ли мы хоть чего-то. И все-таки должно было быть именно так, а не иначе».

— И у них нет насчет него подозрений?

— Нет, — ответил Майк Веставэй.

— Ты лично убежден, что они выращивают товар? — спросила Донна.

— Лично я не убежден. Я так не считаю. Так считают они. — Те, кто нам платит, подумал он.

— А что означает название?

— Mors ontologica? Смерть духа. Личности. Сущностной природы.

— Он сможет действовать?

Веставэй наблюдал за проезжающими машинами и прохожими; наблюдал угрюмо, ковыряя пальцем гамбургер.

— На самом деле ты не знаешь.

— Никогда не знаешь, пока это не случится. Воспоминание. Несколько опаленных мозговых клеток все еще мерцают. Вроде рефлекса. Реакция, а не самостоятельное действие. Мы можем только надеяться. Вспомни, что апостол Павел говорит в Библии: «Имей веру, надежду, а деньги раздай нищим». — Он оглядел прелестную брюнетку напротив себя и по ее интеллигентному лицу смог понять, почему Боб Арктур… Нет, мысленно поправил он себя, я всегда должен думать о нем как о Брюсе. Иначе я не выдержу, зная столько всего, что не должен, не могу знать. Почему Брюс столько о ней думал. Когда еще был способен думать.

— Внедрение прошло очень успешно, — проговорила Донна, как показалось Майку, необычно отчужденным голосом. Одновременно гримаса скорби кривила и искажала ее лицо. — Такую цену пришлось заплатить, — закончила она, словно обращаясь к самой себе, и глотнула кока-колы.

Но другого пути нет, подумал Майк. Чтобы туда попасть. Лично я туда попасть не могу. Теперь это уже совершенно ясно. Подумать только, как долго я пытался. Туда пустят только выжженную скорлупу в человеческом облике — вроде Брюса. Кого-то абсолютно безвредного. Ему придется быть… таким, какой он есть. Иначе они не рискнут. Такова их тактика.

— Правительство чертовски многого просит, — пробормотала Донна.

— Жизнь чертовски многого просит.

Она подняла голову и с мрачным гневом посмотрела ему в глаза.

— В данном случае федеральное правительство. В данном конкретном случае. От тебя, от меня. От… — Она осеклась. — От того, что было моим другом.

— Он по-прежнему твой друг.

— То, что от него осталось, — гневно проронила Донна.

То, что от него осталось, подумал Майк Веставэй, все

еще тебя ищет. Как-то по-своему. Ему сделалось слишком тоскливо. Но денек был по-прежнему чудный, люди и машины радовали его, а в воздухе веяло ароматом. И оставалась надежда на успех — это радовало его больше всего остального. Они уже так далеко продвинулись. Так можно было и остаток пути одолеть.

— На самом деле, — сказала Донна, — по-моему, нет ничего более отвратительного, чем жертвовать живым существом, когда оно даже того не ведает. Другое дело, если оно знает. Если оно понимает и идет на это добровольно. Да только… — Она махнула рукой. — Он не знает и никогда не знал. Он пошел на это не добровольно…

— Разумеется он знал. Это была его работа.

— Черта с два. У него не было ни малейшего представления, и теперь у него нет ни малейшего представления, потому что теперь у него вообще нет никаких представлений. Только рефлексы. И все это произошло не случайно — к этому его подводили. Так что теперь… теперь на нас ложится плохая карма. Я уже чувствую ее на своем горбу. Как труп. Я тащу на себе труп — труп Боба Арктура. Даже несмотря на то, что чисто технически он жив. — Она повысила голос. Майк Веставэй сделал предостерегающий жест, и Донна с видимым усилием успокоилась. Люди за другими деревянными столиками, наслаждавшиеся своими гамбургерами и молочными коктейлями, бросили на них вопросительные взгляды.

— А ты посмотри на все это с другой стороны, — после небольшой паузы предложил Веставэй. — Они не могут допросить того, кто лишен разума.

— Мне надо вернуться на работу, — бросила Донна и взглянула на свои наручные часики. — Я передам кому следует, что дело, похоже, в шляпе. Как ты мне только что сообщил. Согласно твоему личному мнению.

— Подожди до зимы, — уточнил Веставэй.

— До зимы?

— Да. Это случится не раньше. Неважно, почему, но дело обстоит именно так. Дело либо выгорит зимой, либо вообще не выгорит. Зимой или никогда. — Аккурат в зимнее солнцестояние, подумал он.

— Время подходящее. Когда все мертво и под снегом.

Он рассмеялся.

— В Калифорнии?

— Зима духа. Mors ontologica. Когда дух мертв.

— Только спит, — поправил Веставэй. И встал. — Мне тоже пора сваливать. Надо забрать груз овощей.

Донна уставилась на него в подавленном, мучительном унынии.

— Для кухни, — мягко уточнил Веставэй. — Морковь и салат. Такого рода овощи. Пожертвованные нам, беднягам из «Нового Пути», универсамом Маккоя. Извини, что я сказал про овощи. Я не собирался каламбурить. Просто так вышло. — Он похлопал ее по обтянутому кожаной курточкой плечу. И, когда он это сделал, до него вдруг дошло, что эту курточку, скорее всего, подарил Донне Боб Арктур. В лучшие, более счастливые дни.

— Мы слишком долго вместе над этим работали, — ровным голосом произнесла Донна. — И мне больше не хочется. Я хочу, чтобы все поскорее закончилось. По ночам, когда мучает бессонница, я порой думаю: блин, мы холоднее, чем они. Наши противники.

— Глядя на тебя, я что-то не вижу холодную личность, — возразил Веставэй. — Хотя, очень может быть, я просто недостаточно хорошо тебя знаю. И все же я вижу перед собой, и вижу ясно, самого теплого человека из всех, с кем я когда-либо был знаком.

— Я теплая только снаружи — для человеческого взгляда. Теплые глаза, теплая мордашка, теплая, блядски фальшивая улыбка. А внутри я все время холодна и полна лжи. Я не такая, какой кажусь. Я смрадная тварь. — Голос девушки оставался ровным, а на лице у нее, пока она все это произносила, сияла улыбка. Ее большие и нежные глаза казались лишенными коварства. — Но ведь другого пути нет. Или есть? Я уже давно поняла что почем и сделала себя такой тварью. Но на самом деле это не так уж и плохо. Таким путем ты добиваешься чего хочешь. Да и все остальные в той или иной мере идут тем же путем. Что во мне по-настоящему пакостно — так это то, что я лжива. Я лгала своему другу. Я всю дорогу лгала Бобу Арктуру. Как-то раз я даже попросила его не верить ни одному моему слову. Но он, ясное дело, принял это за шутку; даже слушать не стал. Хотя раз я ему об этом сказала, это уже на его совести — не слушать меня, не доверять. После того, как я ему прямо об этом сказала. Ведь я его предупредила. Но он забыл об этом, не успела я договорить, и продолжил в том же духе. Продолжил иметь со мной дело.

— Ты сделала то, что должна была сделать. Ты даже сделала больше того, что была должна.

Девушка тоже встала из-за столика.

— Ладно, тогда мне пока что особо не о чем докладывать. Кроме твоей уверенности. Что он внедрен и внедрен успешно. И что они ничего не вытянули из него на тех… — Она поежилась. — На тех блядских играх.

— Все верно.

— Увидимся позже. — Донна вдруг помедлила. — Федеральный народ не захочет ждать до зимы.

— Но это будет зимой, — подтвердил Веставэй. — В зимнее солнцестояние.

— Во что?

— Просто жди, — сказал он. — И молись.

— Фуфло, — бросила Донна. — Это я о молитве. Когда-то, давным-давно, я без конца молилась. Но теперь — дудки. Если бы молитва помогала, нам бы не пришлось всем этим заниматься. Молитва — просто очередная чешуя.

— Здесь почти все чешуя. — Притянутый ее обаянием, Веставэй следовал за девушкой еще несколько шагов. — Знаешь, мне не кажется, что ты уничтожила своего друга. Но даже если это так, мне кажется, ты и себя точно так же уничтожила. В той же мере, что и жертву. Только по тебе это не так заметно. В любом случае выбора не было.

— Я отправляюсь в ад, — проговорила Донна. И вдруг улыбнулась — широкой, мальчишеской улыбкой. — А все мое католическое воспитание.

— Ага. И в аду тебе продадут пакетики — каждый по пятаку. А когда вернешься домой, там окажутся эм-энд-эмсы.

— Между прочим, эм-энд-эмсы из индюшачьего помета делают, — сообщила Донна и внезапно испарилась. Исчезла среди слоняющегося туда-сюда народа. Майк Веставэй вздрогнул. Наверное, так же чувствовал себя Боб Арктур, подумал он. Как пить дать. Вот она вроде бы здесь, чуть ли не навечно, а потом раз — и нету. Исчезла как воздух или огонь. Стихия земли, в землю вернувшаяся. Чтобы смешаться с другими людьми, которые никогда не пропадали. Разлиться среди них. Испаряющаяся девушка, подумал он. Существо трансформации. Что приходит и уходит, когда ей вздумается. И никакая сила ее не удержит.

Я пытался ловить сетью ветер, подумал Майк Веставэй. И Арктур тоже. Бесполезно, подумал он затем, пытаться плотно взять в оборот кого-то из федеральных агентов по борьбе с наркотиками. Они просто неуловимы. Тени, что тают, когда работа того требует. Словно их тут с самого начала и не было. Боб Арктур, подумал Веставэй, был влюблен в фантом власти. В разновидность голограммы, сквозь которую обычный человек может запросто пройти и появиться на другой стороне. Не сумев при этом толком за нее ухватиться — за эту самую девушку.

И. о. Бога, размышлял Майк Веставэй, должен трансмутировать зло в добро. Если Он здесь действует, Он сейчас занят именно этим. Однако наши глаза неспособны это воспринять ибо процесс этот происходит глубоко под поверхностью реальности, и результаты его проявляются только впоследствии. Причем это, скорее всего, станет заметно не нам, а нашим наследникам. Жалким людишкам, что так и не узнают о той страшной войне, через которую мы прошли, о тех потерях, которые мы понесли. Разве только ухватят представление из какой-нибудь сноски в одном из малых исторических трудов. Из какого-то краткого упоминания. Где не будет списка павших.

И все-таки где-то должен быть поставлен памятник, подумал Веставэй, со списком всех, кто погиб на этой войне. И тех, кому пришлось еще хуже, — тех, кто не погиб. Кому пришлось пережить собственную смерть. Как Бобу Арктуру. Кому выпала самая скорбная судьба.

По-моему, размышлял он дальше, Донна — миссионерка. Не на жалованье. А такие — самые гневные. И исчезают навеки. Все новые имена, новые местожительства. Спроси себя, где сейчас Донна. И получишь ответ:

Нигде. Причем прежде всего потому, что ее здесь и не было.

Снова усевшись за деревянный столик, Майк Веставэй доел гамбургер и допил кока-колу. Во всяком случае, это было лучше того, что им подавали в «Новом Пути». Даже пускай гамбургер был сделан из пропущенных через мясорубку коровьих анусов.

Снова позвонить Донне, искать ее, чтобы обладать ею… нет, подумал Майк Веставэй, я ищу того, что искал Боб Арктур. Быть может, с этой точки зрения в его нынешнем виде ему даже легче. Жизнь его и раньше была трагична. Любить атмосферного духа. Вот в чем была подлинная скорбь. Сама безнадежность. Ни на одной странице, нигде в анналах человечества не появится имени Донны — ни имени, ни местожительства. Есть такие девушки, подумал он, причем, как правило, те, которых больше всего любишь, с которыми нет надежды. Ибо такая девушка ускользает от тебя в тот самый миг, когда ты заключаешь ее в объятья.

Так что, может статься, заключил Беставзй, мы спасли Боба Арктура от чего-то еще худшего. И, сделав это, приложили то, что от него осталось, к делу. Нашли его скорлупе доброе и ценное применение.

Если, конечно, нам повезет.

* * *

— Ты знаешь какие-нибудь истории? — как-то раз спросила его Тельма.

— Я знаю историю про волка, — ответил Брюс.

— Про волка и бабушку?

— Нет, — сказал он. — Про черно-белого волка. Он сидел на дереве и время от времени бросался оттуда на фермерских животных. В конце концов как-то раз фермер собрал всех своих сыновей и всех друзей своих сыновей, и они расположились вокруг дерева, поджидая, когда черно-белый волк снова оттуда бросится. Наконец волк бросился на паршивое с виду бурое животное, и тут-то вся честная компания и продырявила его черно-белую шкуру.

— Ой! — воскликнула Тельма. — Это нехорошо.

— Но они сохранили шкуру, — продолжал Брюс. — Они освежевали громадного черно-белого волка, который бросался с дерева, и сохранили его прекрасную шкуру. Так что те, кто пришел за ними, могли видеть, каким он был, и дивиться его силе и размеру. И грядущие поколения передавали множество историй про доблесть и могущество черно-белого волка и плакали о том, что его больше нет.

— Зачем же они его подстрелили?

— Им пришлось, — объяснил Брюс. — С такими волками приходится так поступать.

— А ты не знаешь какие-нибудь другие истории? Получше?

— Нет, — ответил он. — Это единственная история, которую я знаю. — Брюс седел, вспоминая, как волку нравилась его способность ловко бросаться с дерева, дарованная его прекрасному черно-белому телу, но теперь этого тела уже не было, его застрелили. А жалких животных все равно убивали и съедали. Животных без всякой силы и способности бросаться — животных, которые не несли в своих телах гордости. Но так или иначе, примкнув к стороне сильного, эти животные трусили себе дальше. А черно-белый волк никогда не жаловался; он ничего не сказал, даже когда его подстрелили. Его когти по-прежнему были глубоко в теле его добычи. Без всякого толку. Если не считать того, что это была его манера и ему нравилось так делать. Таков был его единственный путь. Единственный стиль жизни. Все, что он знал. На это его и взяли.

— Вот волк! — воскликнула Тельма неуклюже прыгая по комнате. — Вау, вау! — Она пыталась хватать все подряд и промахивалась. Брюс с ужасом заметил, что с девочкой что-то неладно. Он впервые это заметил, сильно переживая и не понимая, как могло случиться, что Тельма была так дефектна.

— Ты не волк, — сказал он.

Но даже теперь, пока девочка шарила и тянула руки, она спотыкалась; даже теперь, понял Брюс, дефект усиливался. Он задумался, как…

Ich urtglücksel’ger Atlas! Eine Welt

Die ganze Welt der Schmerzen muss ich tragen.

Ich trage Unerträgliches, und brechen

Will mir das Herz um Leibe.[11]

…может существовать такая тоска. И побрел прочь.

У него за спиной Тельма по-прежнему играла. А потом оступилась и упала. Как такое может быть? — задумался Брюс.

Брюс бродил по коридору, ища пылесос. Ему сообщили, что он должен аккуратно пропылесосить большую игровую комнату, где дети проводили большую часть дня.

— Дальше по коридору справа. — Кто-то указал пальцем. Эрл.

— Спасибо, Эрл, — сказал он.

Подойдя к закрытой двери, Брюс сперва постучал, а затем просто ее открыл.

В комнате стояла старуха с тремя резиновыми мячиками, которыми она пыталась жонглировать. Повернувшись к Брюсу, ухмыльнулась ему беззубым ртом, жесткие седые космы падали ей на плечи. На старухе были белые подростковые носки и тенниски. Запавшие глаза, заметил Брюс; запавшие глаза и ухмыляющийся беззубый рот.

— Можешь так? — прохрипела старуха и разом подбросила все три мячика в воздух. Все три упали вниз, ударяясь об нее, отскакивая от пола. Старуха остановилась, смеясь и отплевываясь.

— Я так не могу, — ответил Брюс, уныло стоя в дверях.

— А я могу. — Сухая кожа на руках тощей старой твари трескалась, пока она нагибалась, поднимая мячики. Когда она подняла все три, то прищурилась и снова попыталась сделать все, как надо.

В дверях рядом с Брюсом появился кто-то еще и тоже стоял, наблюдая.

— Давно она практикуется? — спросил Брюс.

— Давненько. — Человек крикнул старухе: — Попробуй еще разок. У тебя уже почти получилось!

Старуха закряхтела, снова нагибаясь и собирая мячики.

— Один вон там, — указал человек рядом с Брюсом. — Под твоей тумбочкой.

— Эх-ма! — прохрипела старуха.

Брюс и его сосед наблюдали, как старуха предпринимает все новые и новые попытки, роняя мячики, снова их подбирая, аккуратно прицеливаясь, удерживая равновесие, подбрасывая мячики высоко в воздух, а затем пригибаясь, когда они дождем обрушивались на нее, ударяя по голове.

Человек рядом с Брюсом понюхал воздух и сказал:

— Эй, Донна, ты бы пошла подмылась. А то уже обделаться успела.

— Это не Донна, — пробормотал пораженный Брюс. — Разве это Донна? — Он поднял голову, приглядываясь к старухе, и почувствовал жуткий страх. Вроде как слезы стояли в глазах старухи, пока она глазела на него в ответ, но она все смеялась и смеялась, а потом бросила в него все три мячика, надеясь попасть. Брюс увернулся.

— Нет, Донна, больше так не делай, — приказал ей человек рядом с Брюсом. — Не кидай их в людей. Просто пробуй проделать то, что увидела по телевизору. Лови их и кидай вверх, а потом снова пытайся поймать. Но прямо сейчас иди подмойся — от тебя воняет.

— Ладно, — согласилась старуха и засеменила прочь, низенькая и сгорбленная. Три резиновых мячика остались на полу.

Человек рядом с Брюсом захлопнул дверь, и они вместе пошли по коридору.

— А Донна уже давно здесь? — спросил Брюс.

— Давно. Она была еще до меня, а я здесь уже шесть месяцев. А пытаться жонглировать она начала неделю тому назад.

— Тогда это не Донна, — заключил Брюс. — Раз она здесь так давно. Потому что я попал сюда только неделю назад. — А Донна, подумал он, привезла меня сюда в своем «эм-джи». Я это помню, потому что нам пришлось остановиться пока она снова заполняла радиатор. И она тогда замечательно выглядела. Темноволосая, с грустными глазами, тихая и сдержанная. В кожаной курточке, сапожках, с сумочкой, где всегда болталась кроличья лапка. Какой она всегда и была.

Затем Брюс продолжил поиски пылесоса. Чувствовал он себя намного лучше. Только не понимал, почему.

Глава пятнадцатая

— Можно мне работать с животными? — спросил Брюс.

— Нет, — ответил Майк. — Я думаю пристроить тебя на одну из наших ферм. Хочу, чтобы ты немного поработал с растениями — хотя бы несколько месяцев. На открытом воздухе, где ты сможешь касаться земли. Со всеми этими пробами космоса при помощи разных звездолетов было слишком много попыток добраться до неба. А я хочу, чтобы ты попытался добраться до…

— Я хочу быть с чем-то живым.

— Почва живая, — объяснил Майк. — Земля пока еще жива. Там ты сможешь принести наибольшую пользу. Есть у тебя какой-то сельскохозяйственный опыт? Как насчет сева, культивации или жатвы?

— Я работал в конторе.

— А теперь будешь работать на воздухе. Если разум к тебе вернется, он должен вернуться естественным образом. Ты не можешь снова заставить себя думать. Ты можешь только продолжать работать. Например, пропалывать посевы или вспахивать наши овощные плантации, как мы их называем. Или уничтожать насекомых. Нам приходится тратить очень много усилий, уничтожая сельскохозяйственных вредителей соответствующими аэрозолями. Однако с аэрозолями нужно быть очень осторожным.

Они могут принести больше вреда, чем пользы. Они могут отравить не только посевы и почву, но и человека, их использующего. Отгрызть ему голову. — Он добавил: — Как отгрызли твою.

— Ага, — сказал Брюс.

Тебя опрыскали, подумал Майк, глядя на Брюса, так, что теперь ты сделался насекомым. Опрыскай насекомое токсином, и оно сдохнет; опрыскай человека, опрыскай его мозг, и он превратится в насекомое, которое только пощелкивает да вечно семенит по замкнутому кругу. Рефлекторный механизм — вроде муравья. Снова и снова выполняющий последнюю команду.

Ничего нового больше не проникнет в его мозг, подумал Майк, потому что сам мозг пропал.

Но если его пристроить в нужное место, в требуемое положение, он, возможно, еще сумеет увидеть под собой землю. Землю и то, что на ней растет. И разобрать, что там такое. А затем поместить туда нечто живое, нечто отличное от него. Чтобы оно росло.

Ибо сам он этого делать не может; сам он умер и уже никогда не будет способен расти. Он может лишь постепенно разлагаться, пока не отомрет и то, что от него осталось. А тогда мы укатим это на тележке.

Того, кто мертв, подумал Майк, мало что ждет в будущем. У таких обычно есть только прошлое. А у Арктура-Фреда-Брюса нет даже прошлого; есть только «сейчас».

Рядом с Майком, пока он вел служебный автомобиль, покачивалась ссутулившаяся фигура. Анимированная автомобилем.

Неужели, подумал он, «Новый Путь» с ним такое проделал? Послал вещество, чтобы так его искалечить — и в конечном итоге заполучить назад?

Построить, подумал Майк, собственную цивилизацию внутри хаоса. Если это можно назвать «цивилизацией».

Он не знал. Майк недостаточно давно был в «Новом Пути»; цели организации, как однажды проинформировал его исполнительный директор, станут ему известны только после того, как он еще два года пробудет сотрудником.

Их цели, как сказал тогда исполнительный директор, не имеют отношения к реабилитации от наркотиков.

Никто, кроме Дональда, исполнительного директора, не знал, откуда идет финансирование «Нового Пути». Деньги всегда находились. Что ж, подумал Майк, в производство Вещества С вложена куча денег. В различные фермы в отдаленной сельской местности, в мелкие мастерские, в несколько участков, помеченных как «школы». Деньги вкладывались в производство и распространение — ив конечном счете возвращались при продаже. Их оказывалось по меньшей мере достаточно, чтобы поддерживать платежеспособность и развитие «Нового Пути» — и больше того. Их было достаточно для достижения самых разнообразных конечных целей.

Зависевших от истинных намерений «Нового Пути».

Майк Веставэй, как и Отдел по борьбе с наркотиками Соединенных Штатов, знал нечто такое, чего не знала не только общественность, но даже обычная полиция.

Вещество С, подобно героину, было органическим. Не лабораторным продуктом.

Так что у Майка Веставэя имелись серьезные основания для частых раздумий о том, как все эти прибыли могли поддерживать платежеспособность — и, главное, развитие «Нового Пути».

Живое, подумал он, никогда не должно использоваться для служения целям мертвого. А вот мертвое — тут он взглянул на Брюса, пустую скорлупу на соседнем сиденье, — должно по возможности служить целям живого.

Таков, рассудил Майк, закон жизни.

И мертвые, будь они способны чувствовать, чувствовали бы себя лучше, занимаясь этим.

Мертвые, подумал Майк, те из них, кто еще способен видеть, пусть даже неспособен ничего понимать, — они наша кинокамера.

Глава шестнадцатая

Под раковиной на кухне, среди коробок с мылом, щеток и ведер, Брюс нашел небольшой кусочек кости. Кусочек выглядел как человеческая кость, и он задумался, не Джерри ли это Фабин.

Это навело Брюса на воспоминание об одном очень давнем событии в его жизни. Когда-то он жил вместе с двумя другими парнями, и порой они шутили, не завести ли им крысу по имени Фред которая жила бы под раковиной. А однажды, когда они не на шутку удолбались, то стали рассказывать народу, что им пришлось съесть старину Фреда.

Быть может, это был кусочек одной из костей Фреда — крысы, что жила у них под раковиной, которую они себе для компании выдумали.

Слушал разговор в комнате отдыха.

— На самом деле тот парень выгорел куда круче, чем казалось. Так, по-моему. Как-то раз он курсировал от побережья в сторону Оджая и подкатил к Вентуре. Там узнал по виду дом без номера, остановился и спросил народ может ли он повидать Лео. Народ ему и говорит: «А Лео помер. Жаль, что вы не знали». А тот парень: «Ладно, тогда я в четверг снова заеду». И покатил обратно к побережью. Надо полагать, в четверг он снова туда заехал, разыскивая Лео. Каково, а?

Потягивая кофе, он прислушивался к разговору.

— …устроено так, что в телефонном справочнике есть всего один-единственный номер. И ты звонишь по этому номеру кому тебе нужно. В справочнике страница за страницей повторяется этот номер… Это я о полностью выгоревшем обществе толкую. И этот же самый номер есть в твоей телефонной книжке. Он же, для самых разных людей, нацарапан на всевозможных листках и карточках. А если ты забыл этот номер, ты уже вообще не сможешь никому позвонить.

— Можно набрать справочное.

— А оно по тому же номеру.

Брюс по-прежнему прислушивался — место, которое они описывали, было ему интересно. Порой, когда ты звонил, номер телефона был занят, или тебе говорили: «Извините, вы ошиблись номером». Тогда ты снова звонил по тому же самому номеру и попадал на того человека, который тебе был нужен.

Когда ты отправлялся к врачу, врач был только один-единственный, и он специализировался по всем болезням. У этого врача было одно-единственное лекарство. Поставив тебе диагноз, он прописывал это самое лекарство. Ты приносил рецепт в аптеку, чтобы его отоварить, но фармацевт никогда не читал, что там написал врач, и давал тебе единственную пилюлю, которая имелась в аптеке. Пилюлей этой был аспирин, и он излечивал решительно все на свете.

Если ты нарушал закон, ты мог нарушить только один закон, который все то и дело нарушали. Мент прилежно все записывал — какой закон, какое нарушение — всякий раз одно и то же. За любое нарушение закона всегда полагалось одно и то же наказание, и всякий раз проходило бурное обсуждение, не отменить ли в данном случае смертную казнь. Однако этого никак нельзя было сделать, ибо тогда даже за переход улицы на красный свет не полагалось бы никакого наказания. Таким образом, все шло по правилам, и в конечном итоге сообщество полностью выжигалось и отмирало. Вернее, не выжигалось — все и так уже были выжжены. Люди просто пропадали один за другим, по мере нарушения закона, и типа умирали.

Наверное, подумал Брюс, когда до людей доходили слухи, что умер последний из них, они говорили: «Интересно, какими были те люди. Надо бы посмотреть. Ладно, тогда мы в четверг снова заедем». Хотя он и не был в этом уверен, он рассмеялся, а потом сказал это вслух, и тогда рассмеялись все остальные в комнате отдыха.

— Очень хорошо, Брюс, — сказали они.

Потом это сделалось чем-то вроде местного прикола. Когда кто-то в Самарканд-хаусе чего-то не понимал или не мог найти того, за чем его послали, скажем, рулон туалетной бумаги, он говорил: «Ладно, тогда я в четверг снова заеду». В целом это было поставлено в заслугу Брюсу. Его поговорка. Как у комиков на телевидении, которые каждую неделю снова и снова повторяют один и тот же прикол. Это выражение привилось в Самарканд-хаусе и значило нечто важное для всех его обитателей.

Позднее, как-то вечером за Игрой, когда они по очереди ставили в заслугу каждому то, что он привнес в «Новый Путь» в смысле Понятий, Брюсу поставили в заслугу привнесение туда юмора. Он привнес с собой способность видеть вещи в смешном свете, как бы плохо ему ни было. Все рассевшиеся в кружок захлопали в ладоши, и, подняв взгляд, Брюс потрясенно увидел целый круг улыбок. Все глаза были теплыми от одобрения, и шум их аплодисментов еще очень долго оставался у него внутри — в самом сердце.

Глава семнадцатая

В конце августа того же года, через два месяца после того, как Брюс попал в «Новый Путь», его перевели на ферму в Напа-Вэлли, вдали от побережья в Северной Калифорнии. В той местности располагалось множество прекрасных калифорнийских виноградников.

Дональд Абрахаме, исполнительный директор «Нового Пути», подписал приказ о переводе. А предложение выдвинул Майкл Веставэй — сотрудник, с некоторых пор сделавшийся непосредственно заинтересованным в дальнейшей судьбе Брюса. В особенности после того, как Игра ему помочь не смогла. По сути, она только ухудшила его состояние.

— Тебя зовут Брюс, — произнес управляющий фермой, когда Брюс со своим чемоданом неловко выбрался из машины.

— Меня зовут Брюс, — сказал он.

— Вот, Брюс, хотим какое-то время попробовать тебя на сельхозработах.

— Ага.

— Думаю, Брюс, тебе здесь понравится больше.

— Думаю, мне здесь понравится, — сказал он. — Больше.

Управляющий фермой внимательно его оглядел.

— Смотрю, тебя недавно постригли.

— Да, меня постригли. — Брюс погладил свой бритый череп.

— За что?

— Меня постригли, потому что нашли меня в женских помещениях.

— Это в первый раз?

— Нет, это во второй раз. — После некоторой паузы Брюс пояснил: — В первый раз я впал в буйство. — Он стоял, так и держа в руках чемодан. Наконец управляющий дал ему знак поставить чемодан на землю. — Я нарушил закон ненасилия.

— И что ты сделал?

— Я бросил подушку.

— Ладно, Брюс, — буркнул управляющий. — Пойдем со мной, я покажу тебе, где ты будешь спать. У нас здесь нет центрального жилого здания; на каждых шесть человек приходится небольшая хижина. Там они спят и готовят себе еду, когда не работают. Здесь нет никаких сеансов Игры. Только работа. Так что, Брюс, Игры для тебя закончились.

Брюса это, похоже порадовало; на лице его появилась улыбка.

— Пэры любишь? — Управляющий указал вправо. — Вон, посмотри. Горы. Снега, правда, нет, но все равно горы. Слева — Санта-Роза; на тех горных склонах потрясающий виноград выращивают. А мы тут никакого винограда не выращиваем. Разные другие сельхозпродукты, но не виноград.

— Люблю горы, — сказал Брюс.

— Ну так посмотри на них. — Управляющий снова указал пальцем. Брюс не посмотрел. — Мы тебе шляпу организуем, — пообещал управляющий. — Без шляпы ты работать в поле не сможешь, особенно пока у тебя башка бритая. Пока не раздобудем тебе шляпу, на работу не выходи. Усек?

— Пока у меня не будет шляпы, я на работу не выйду, — сказал Брюс.

— Воздух здесь чудный, — заметил управляющий.

— Люблю воздух, — сказал Брюс.

— Еще бы, — отозвался управляющий, давая Брюсу знак взять чемодан и следовать за ним. Гпядя на Брюса, он чувствовал неловкость; не знал, что сказать. Впрочем, так бывало всякий раз, когда прибывал такой народ. — Мы тут, Брюс, все воздух любим. На самом деле — все-все. Это у нас общее. — А больше, пожалуй, и ничего, подумал управляющий.

— Я смогу видеться с друзьями? — спросил Брюс.

— Ты имеешь в виду тех, что остались в том здании? в Санта-Ане?

— Да, с Майком, Лорой, Джорджем, Эдди, Донной и…

— Люди из жилых зданий на фермы не выезжают, — объяснил управляющий. — Здесь закрытый участок. Но ты, скорее всего, будешь раз-другой в году туда возвращаться. У нас бывают встречи на Рождество, а также на…

Брюс вдруг остановился.

— А следующая, — продолжил управляющий, давая ему знак идти дальше, — будет на День Благодарения. По такому случаю мы на два дня отсылаем всех работников в их первоначальные места проживания. Затем работники снова возвращаются сюда до Рождества. Так что ты снова увидишься со своими друзьями. Если их, конечно, не переведут на другие участки. Это через три месяца. Но здесь, в «Новом Пути», тебе не полагается заводить каких-либо отношений один на один — разве тебе не говорили? Тебе полагается контактировать только с семьей в целом.

— Я понимаю, — сказал Брюс. — Нас заставили заучить это как часть Символа Веры «Нового Пути». — Оглядевшись, он спросил: — Можно мне водички попить?

— Мы покажем тебе, где тут источник. Он будет у тебя в хижине, но есть тут и один общий на всю семью. — Управляющий повел Брюса к одному из сборных домиков. — Этот фермерский участок является закрытым, потому что у нас тут есть экспериментальные и гибридные посевы, которые нам крайне важно сохранить от заражения насекомыми. Каждый, кто сюда поступает, даже сотрудник, посыпает пестицидами свою одежду, обувь и волосы. — Он выбрал первую попавшуюся хижину. — Итак, твоя будет 4-Г, — решил управляющий. — Сможешь запомнить?

— Они все похожи, — сказал Брюс.

— Можешь приколотить к ней какую-нибудь штуковину, чтобы легче было эту хижину узнавать. Приколоти что-нибудь цветное. Тогда несложно будет запомнить. — Управляющий распахнул дверь хижины — оттуда повеяло жарким смрадом. — Пожалуй, для начала поставим тебя на артишоки, — размышлял он вслух. — Придется тебе надевать перчатки — а то у них колючки.

— Артишоки, — сказал Брюс.

— Черт возьми, у нас тут и грибы есть. Экспериментальные грибные фермы — загерметизированные, разумеется. Садоводам-грибникам обязательно требуется герметизировать урожай, чтобы не допустить заражения грядок патогенными спорами. Грибные споры, понятное дело, по воздуху переносятся. Это большая угроза для всех грибников.

— Грибы, — сказал Брюс, входя в темную, жаркую хижину. Управляющий смотрел, как он туда входит.

— Да, Брюс, — сказал он.

— Да, Брюс, — сказал Брюс.

— Брюс! — рявкнул управляющий. — Проснись!

Он кивнул, стоя в затхлом сумраке хижины, по-прежнему держа в руках чемодан.

— Ага, — сказал он.

Как только темно, сказал себе управляющий, они сразу носом клевать начинают. Будто цыплята.

Овощи среди овощей, подумал он. Грибы среди грибов. Выбери нужное.

Включив электрическую лампочку под потолком хижины, он стал показывать Брюсу, как обращаться с выключателем. Брюса это, похоже, мало волновало; теперь он вдруг снова заметил горы и стоял, неотрывно на них глазея, словно впервые осознал их присутствие.

— Горы, Брюс, горы, — заметил управляющий.

— Горы, Брюс, горы, — сказал Брюс, продолжая глазеть.

— Эхолалия, Брюс, эхолалия, — подколол управляющий.

— Эхолалия, Брюс…

— Ладно, Брюс, — оборвал его управляющий и захлопнул за ним дверь хижины. Пожалуй, поставлю его на что-нибудь попроще, подумал он. На морковь. Или на свеклу. На что-то, что не слишком его озадачит.

А на другой койке там есть еще овощ. Для компании. Пусть хоть всю жизнь клюют носами в унисон. Целые их грядки. Целые акры.

Брюса развернули лицом к полю, и он увидел посевы кукурузы, подобные неровным выступам. Мусор растет, подумал он. Здесь мусорная ферма.

Затем он нагнулся и у самой земли различил голубенький цветочек. Множество таких цветочков на коротких стебельках. Как стерни. Мякина.

Теперь, когда его лицо оказалось в достаточной близости, Брюс видел великое множество голубых цветочков. Словно злые духи среди высоких кукурузных посевов. Сокрытые внутри. Как сажало множество фермеров — один посев внутри другого, по концентрическим кругам. Как, вспомнил он, мексиканские фермеры устраивают свои плантации марихуаны: трава окольцована более высокими растениями, чтобы федеральные сотрудники не засекли ее с джипа. Тогда ее, впрочем, можно с вертолета засечь.

А федеральные сотрудники, засекая внизу такие плантации, расстреливают из автоматов фермера, его жену, детишек и даже домашний скот. И уезжают. А их вертолет, при поддержке джипов, продолжает рыскать.

Такие прелестные голубые цветочки.

— Ты видишь цветок будущего, — пояснил Дональд, исполнительный директор «Нового Пути». — Но он не для тебя.

— Почему не для меня? — спросил Брюс.

— Потому что в свое время ты уже достаточно его получил, — ответил исполнительный директор и прыснул. — Так что вставай и прекращай поклонение — это больше не твое божество, не твой идол, хотя когда-то им был. Божественное видение, чуешь? Судя по твоему виду, можно подумать, что так оно и есть. — Он крепко хлопнул Брюса по плечу, а затем закрыл ладонью его застывшие глаза.

— Пропали, — сказал Брюс. — Весенние цветочки пропали.

— Нет, ты просто не можешь их видеть. Эту философскую проблему тебе не осмыслить. Тут эпистемология — теория познания.

Брюс видел только плоскую ладонь Дональда, застилавшую ему белый свет. Он тысячу лет на нее смотрел. Она заперла — раньше запирала и будет запирать — запирает мертвые глаза вне времени. Глаза, что нельзя отвести, и ладонь, что не отодвинется. Время пропало, пока глаза таращились, и вселенная застыла, по крайней мере для него — застывала вместе с ним и его пониманием по мере того, как абсолютной становилась ее инертность. Не осталось ничего, что бы он знал, — не осталось ничего, что могло бы случиться.

— Давай за работу, Брюс, — велел Дональд, исполнительный директор.

— Ага, — сказал Брюс. Я понял, подумал он. Вот оно что: я увидел, как растет Вещество С. Я увидел поднимающуюся из земли смерть — смерть, тянущуюся из самой почвы. На одном голубом поле приглушенного цвета.

Управляющий фермой и Дональд Абрахамс переглянулись, а затем посмотрели на коленопреклоненную фигуру. Человек на коленях — и Mors ontologica растущая повсюду среди скрывающей ее кукурузы.

— Давай за работу, Брюс, — сказал затем человек на коленях и встал.

Оживленно переговариваясь, Дональд и управляющий фермой зашагали к припаркованному неподалеку «линкольну». Не оборачиваясь — неспособный обернуться, — Брюс затылком наблюдал, как они удаляются.

Затем, нагнувшись, Брюс выдернул одно из голубых растений и запихнул его в правый ботинок — подальше от чьих-либо глаз. Подарок моим друзьям, подумал он. Разумом, куда никто не мог проникнуть, Брюс устремился вперед — ко Дню Благодарения.

От автора

Это роман о людях, жестоко наказанных за то, что они делали. Они желали славно проводить время, но были подобны детям, играющим на проезжей части. Они прекрасно видели, как погибает один из них за другим — как их сбивают, калечат, уничтожают, — но все равно продолжали играть. Какое-то время мы были по-настоящему счастливы, рассиживаясь по своим гостиным — не трудясь в поте лица своего, а только болтая и играя. Однако это время оказалось страшно коротким, а последовавшее наказание оказалось выше всякого человеческого представления. Даже когда мы столкнулись с ним лицом к лицу, мы все равно не могли поверить. К примеру, пока я писал эту книгу, я узнал, что человек, послуживший прототипом Джерри Фабина, покончил с собой. Мой друг, послуживший прототипом Эрни Лакмана, умер еще до того, как я приступил к этому роману. Некоторое время я и сам был одним из детей, играющих на проезжей части. Подобно всем остальным, вместо того чтобы повзрослеть, я пытался играть — и был наказан. Мое имя должно быть в том списке, что приводится ниже. Списке тех, кому этот роман посвящен, и параллельном перечне того, что с ними сталось.

Злоупотребление наркотиками — это не болезнь, это решение. Подобное решению встать перед летящим на тебя автомобилем. Это, безусловно, следует называть не болезнью, а ошибкой в суждении. Когда этим начинает заниматься целая компания людей, это социальная ошибка, стиль жизни. Девизом этого конкретного стиля жизни служит выражение «Будь счастлив сейчас, потому что завтра ты умрешь». Однако умирание начинается почти сразу, а счастье остается только в воспоминаниях. Кроме того, это просто ускорение, интенсификация обычного человеческого существования. В принципе, этот стиль жизни не отличается от вашего — он просто быстрее. Вместо многих лет все происходит в считанные дни, недели и месяцы. «Бери монету и наплюй на кредит», как в 1460 году сказал Вийон. Но это будет ошибкой, если монета — всего только грош, а кредит — целая жизнь.

В этом романе нет морали; он не буржуазный. Здесь не утверждается, что эти люди зря делали, что играли, в то время как надо было трудиться в поте лица. Здесь просто рассказывается о том, каковы бывают последствия. В древнегреческой трагедии люди в целом, как общество, начали открывать науку, которая означала каузальный закон. Здесь, в этом романе, присутствует Немезида: не судьба, ибо любой из нас мог сделать выбор и прекратить играть на проезжей части, но, как я повествую из самой глубины своей жизни и сердца, жуткая Немезида для тех, кто продолжал играть. Сам я не являюсь персонажем этого романа — я и есть сам роман. Чем, впрочем, в настоящее время было также все наше государство. Это роман о гораздо более широком круге людей, нежели те, кого я знал лично. Про некоторых все мы читали в газетах. Наше сидение в гостиных и болтовня, пока делались магнитофонные записи, было скверным решением десятилетия — шестидесятых годов двадцатого века. Как внутри, так и вовне истеблишмента. И природа повернулась против нас. Мы были насильственно остановлены страшными вещами.

Если был там какой-то грех, он заключался в том, что эти люди желали, чтобы славно проведенное время длилось вечно, и были за это наказаны. Однако, по моему глубокому убеждению, наказание оказалось слишком жестоким, и я предпочитаю думать о нем только в древнегреческих или морально-нейтральных терминах. Думать о нем просто как о науке — о детерминистской, объективной причинно-следственной связи. Я любил их всех. Вот список тех, кому я посвящаю свою любовь:

Гейлин покойница

Рею покойник

Френси необратимый психоз

Кэти необратимое поражение мозга

Джиму покойник

Вал массивное необратимое поражение мозга

Нэнси необратимый психоз

Джоанне необратимое поражение мозга

Марен покойница

Нику покойник

Терри покойник

Деннису покойник

Филу необратимое поражение поджелудочной железы

Сью необратимое сосудистое поражение

Джерри необратимый психоз и сосудистое поражение

…итак далее.

In Memoriam. Вот те товарищи, что у меня были, — и лучших я не знал. Они навсегда в моем сердце, и враг никогда не будет прощен. «Врагом» была их ошибка в игре. Пусть все они снова играют, как-нибудь по-другому, и пусть будут счастливы.

Конец

notes

Примечания

1

Не смейтесь надо мной деленьем шкал.

Естествоиспытателя приборы!

Я, как ключи к замку, вас подбирал,

Но у природы крепкие затворы.

(Гёте, «Фауст», пер. Б. Пастернака)

2

Ты, голый череп посреди жилья!

На что ты намекаешь, зубы скаля?

Что твой владелец, некогда, как я,

Искавший радости, блуждал в печали?

(Гёте, «Фауст», пер. Б. Пастернака)

3

Я червь слепой я пасынок природы.

Который пыль глотает пред собой

И гибнет под стопою пешехода.

(Гёте, «Фауст», пер. Б. Пастернака)

4

Но две души живут во мне,

И обе не в ладах друг с другом.

Одна, как страсть любви, пылка

И жадно льнет к земле всецело.

Другая вся за облака

Так и рванулась бы из тела.

(Гёте, «Фауст», пер. Б. Пастернака)

5

Увы! Назло своей хандре

Еще я в этой конуре,

Где доступ сверху загражден

Цветною росписью окон!

Где запыленные тома

Навалены до потолка.

Где даже утром полутьма

От черной гари ночника…

(Гёте, «Фауст», пер. Б. Пастернака)

6

Цитата из оперы Бетховена «Фиделио»: Леонора: Как холодно под сводом подземелья! Рокко: Само собой, ведь мы же глубоко.

7

Еще один отрывок из оперы Бетховена «Фиделио».

8

Как холодно под сводом подземелья!

9

Само собой, ведь мы же глубоко.

10

Цитата из второго акта оперы Бетховена «Фиделио»: «Ангел, супруга моя, вдвоем, рука об руку, пойдем мы к свободе Царства Небесного».

11

Я Атлас злополучный! Целый мир,

Весь мир страданий на плече подъемлю,

Подъемлю непосильное, и сердце

В груди готово разорваться.

(Г. Гейне, пер. А. Блока)

Table of Contents

Филип К. Дик «Скользя во тьме»

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

От автора

Конец

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11