Annotation

Вторая книга серии о добывайках. Вынужденно покинув уютное подполье, семья Арриэтты пытается ужиться в суровых условиях леса и найти себе новый дом.

- Добывайки в поле

- ГЛАВА ПЕРВАЯ

- ГЛАВА ВТОРАЯ

- ГЛАВА ТРЕТЬЯ

- ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

- ГЛАВА ПЯТАЯ

- ГЛАВА ШЕСТАЯ

- ГЛАВА СЕДЬМАЯ

- ГЛАВА ВОСЬМАЯ

- ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

- ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

- ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

- ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

- ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Добывайки в поле

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Что было однажды, может быть дважды».

(Из записной книжки–календаря, где Арриэтта вела свой дневник. 19 марта)

Ну кому еще было выяснить судьбу добываек, как не Кейт?

Много лет спустя, когда она уже была совсем взрослая, она записала их историю для своих четверых детей, собрав ее по крупицам, как собирают материал для исторических или биографических книг. Кое–что она помнила сама, кое–что ей рассказали другие, а кое–что — лучше уж сразу признаться в этом — было просто ее домыслом. Самой примечательной находкой, подтверждающей ее рассказ, была крошечная старомодная записная книжечка с золотым обрезом, найденная Кейт в доме лесника в поместье Стаддингтона, неподалеку от Лейтон–Баззарда в Бедфордшире.

Старый Том Доброу, лесник, всегда был против того, чтобы историю добываек «записали на бумаге», но, поскольку он давным–давно умер и лежал тихо и спокойно в могиле, а дети Кейт были вовсе не тихими и далеко не спокойными, она решила, что, будь он жив, он бы, наверное, преодолел свое предубеждение, понял ее и простил.

Так или иначе, по размышлении Кейт решила рискнуть.

Когда Кейт была еще девочкой и жила с родителями в Лондоне, их кров разделяла с ними одна старая дама (я думаю, она была их дальняя родственница), которую звали миссис Мей. Вот эта–то миссис Мей, когда они сидели долгими зимними вечерами перед камином и Кейт училась у нее вязать тамбуром, и рассказала впервые девочке о добывайках.

В ту пору Кейт и в голову не приходило сомневаться в том, что они существуют на свете — эти маленькие человечки, как две капли воды похожие на настоящих людей, — и живут, никому не видимые, под полом и за деревянной обшивкой стен в некоторых тихих старых домах. Лишь позднее Кейт стала брать это под сомнение (и совсем напрасно, как вы узнаете из последующих глав. Ей предстояло узнать о куда более диковинных вещах, куда более непредвиденных и необычайных событиях, чем те, что могла себе представить миссис Мей).

Все, что миссис Мей рассказала Кейт о добывайках, было рассказано с чужих слов. Миссис Мей созналась — мало того, приложила немало трудов, чтобы убедить в этом Кейт, — что сама она никогда в жизни не видела ни одного добывайки, что узнала она об этом народце из вторых рук, от младшего брата, мальчика на редкость с живой фантазией и привычкой — как это всем было известно — дразнить сестер. «Да, — решила Кейт, раздумывая об этом на досуге, — хочешь верь, хочешь — нет».

И, сказать по правде, почти целый год, после того как миссис Мей впервые рассказала ей о добывайках, Кейт скорее склонялась к тому, чтобы не верить ей, иные увлечения отодвинули добываек на задний план. За этот год Кейт перешла в другую школу, завела новых подруг, получила в подарок собаку, начала кататься на коньках и научилась ездить на велосипеде. Поэтому у нее и в мыслях не было никаких добываек, когда однажды утром за завтраком ранней весной миссис Мей протянула ей через стол письмо со словами (Кейт и внимания не обратила, как взволнованно звучит ее обычно спокойный голос):

— Я думаю, Кейт, это тебя заинтересует.

Письмо ничуть ее не заинтересовало (ей было тогда около одиннадцати лет). Кейт дважды перечитала его, совершенно теряясь в догадках, но так ничегошеньки и не поняла. Написано письмо было стряпчим из фирмы «Джобсон, Тринг, Зловрединг и Зловрединг»; в нем было полно длинных слов, вроде «завещание» или «наследование» и даже слова среднего размера соединялись друг с другом таким странным образом, что казались Кейт совершенно бессмысленными (что, например, могло означать «нежилое жилье»? Сколько не думай, смысла тут не найдешь). А уж имен там было! И Стаддингтон, и Доброу, и Эмберфорс, и Поклинтон, и целое семейство по фамилии «Усопшие», которая почему–то писалась с маленького «у».

— Большое спасибо, — вежливо сказала Кейт, возвращая письмо.

— Я подумала, что, может быть… — сказала миссис Мей (и тут, наконец, Кейт заметила, что щеки старой дамы порозовели, словно от смущенья), — что вдруг ты захочешь поехать со мной.

— Поехать… куда? — спросила Кейт с недоумевающим видом.

— Кейт, милочка! — воскликнула миссис Мей. — Зачем же я показывала тебе письмо? В Лейтон–Баззард, естественно.

Лейтон–Баззард? Много лет спустя, когда Кейт описывала эту сцену своим детям, она говорила им, что при этих словах сердце ее быстро–быстро забилось, еще раньше, чем до ее сознания дошел их смысл. «Лейтон–Баззард… знакомое название… Да, так называется небольшой городок где–то… где–то, кажется, в Бедфордшире?» — Туда, где был дом двоюродной бабушки, тети Софи, — подсказала ей миссис Мей. — Туда, где, по словам брата, он видел добываек.

И не успела Кейт прийти в себя от изумления, миссис Мей добавила деловым тоном:

— Мне оставили по завещанию небольшой домик в поместье Стаддингтонов — том самом, где стоит большой дом, и… — тут она еще сильней покраснела, словно то, что она хотела сказать, казалось ей самой почти чудом, — …и триста пятьдесят фунтов. Хватит, — добавила она радостно и изумленно, — на полный ремонт.

Кейт молчала. Прижав стиснутые руки к груди, словно стараясь сдержать неистовые удары сердца, она во все глаза глядела на миссис Мей.

— А мы увидим этот дом? — спросила она наконец охрипшим вдруг голосом.

— Конечно, потому–то мы и едем туда.

— Я хочу сказать — большой дом, дом тети Софи?

— А, Фирбэнк–Холл, как его раньше называли? — у миссис Мей был немного озадаченный вид. — Не знаю, возможно, нам и удастся туда попасть. Все зависит от того, кто там сейчас живет.

— Я хочу сказать, — продолжала Кейт, стараясь взять себя в руки, — даже если мы не попадем внутрь, вы ведь можете показать мне решетку под кухней и склон, где гуляла Арриэтта, а если приоткроют хоть самую чуточку входную дверь, вы ведь покажете мне, где стояли куранты? Просто быстренько ткнете в то место пальцем… — И так как миссис Мей все еще колебалась, Кейт вдруг горячо добавила: — Вы же сами верили в них, разве нет? Или это была, — ее голос задрожал, прервался, — просто сказка?

— Ну и что из этого? — быстро проговорила миссис Мей. Ведь это была хорошая сказка? Не понимай все буквально, девочка, и не теряй способности верить в чудеса. В конце концов, все, в чем мы сами не участвовали, о чем нам рассказывают, кажется сказкой. Единственное, что мы можем в таких случаях делать, — она приостановилась, с улыбкой глядя на Кейт, — быть внимательными, смотреть на вещи без предубеждения и тщательно просеивать факты.

Тщательно просеивать факты? Что ж, фактов–то, — подумала Кейт, немного успокаиваясь, — предостаточно, еще до того, как миссис Мей впервые заговорила о добывайках, Кейт подозревала, что они существуют. Как иначе объяснить постоянное и непостижимое исчезновение всевозможных мелких предметов? И пропадали не только французские булавки, иголки, карандаши, промокашки, спичечные коробки и тому подобные вещи. Как ни мало Кейт прожила на свете, она уже успела заметить, что стоит не заглядывать в ящик комода несколько дней, как, открыв его, ты обязательно чего–нибудь не досчитаешься: лучшего носового платка, единственной длинной иглы, сердоликового сердечка, счастливой монетки… «Но я точно знаю, что положила ее в этот ящик!» — сколько раз она сама произносила эти слова, сколько раз слышала их от других! А уж что до чердака… «Я абсолютно уверена, — чуть не плача, говорила ей мама еще на прошлой неделе, стоя на коленях перед открытым сундуком и безуспешно пытаясь найти там пряжки от туфель, — что положила их в эту коробку вместе с веером из страусовых перьев. Они были завернуты в лоскут черного сатина, и я сунула их сюда, возле ручки…» И то же самое — с ящичками от секретера, с швейными шкатулками, коробочками для пуговиц. В баночке с заваркой всегда оказывалось меньше чая, чем накануне вечером, куда–то исчезал рис, если уж об этом зашла речь, и кусковой сахар. Да, решила Кейт, фактов у нее хоть отбавляй, только как их просеять?

— Я полагаю, — задумчиво сказала она, принимаясь складывать салфетку, — одни дома для них больше подходят, чем другие.

— В некоторых домах их вообще нет, — сказала миссис Мей. — По словам брата, — продолжала она, — больше всего, как ни странно, они любят дома, где есть порядок. Он много раз мне говорил, что добывайки пугливы, им надо точно знать, где что лежит и чем скорее всего будет занят тот или иной обитатель дома в то или иное время. В безалаберных, шумных домах, где хозяйство ведется кое–как, можно, как ни странно, разбрасывать вещи где попало, и ничего не пропадет (я имею в виду, по вине добываек). — И миссис Мей коротко рассмеялась.

— А могут добывайки жить под открытым небом? — вдруг спросила Кейт.

— С трудом, — сказала миссис Мей. — Они нуждаются в нас. Им требуются для жизни те же вещи, что и людям.

— Я думала, — продолжала Кейт, — о Поде и Хомили и маленькой Арриэтте. Я хочу сказать… когда их выкурили из–под кухни, что с ними стало, как вам кажется?

— Я сама часто спрашиваю себя об этом, — сказала миссис Мей.

— Неужели Арриэтта осталась последней из добываек, как говорил ваш брат?

— Да, так он и сказал: самая последняя, единственная на свете. От всего сердца надеюсь, что он был неправ. С его стороны гадко было так говорить, — задумчиво добавила миссис Мей.

— Не представляю только, как они перебрались через поля… Как вы думаете, им удалось, в конце концов, найти барсучью нору?

— Кто знает? Я ведь рассказала тебе ту историю с наволочкой? Ну, когда я сложила в наволочку всю мебель из кукольного дома и отнесла к барсучьей норе?

— И как вы почувствовали запах, словно неподалеку варили обед, да? Но это еще не значит, что наши добывайки добрались туда — Под, Хомили и Арриэтта. Ведь в барсучьей норе жили их родичи, не правда ли? Эти Хендрири? Может быть, это они готовили еду.

— Конечно, — сказала миссис Мей.

Несколько минут Кейт молчала, погрузившись в раздумья; но вот лицо ее просияло, и она повернулась на стуле вокруг своей оси.

— Если мы поедем туда на самом деле, — вскричала она (и в глазах ее запылал восторг, словно перед ней возникло видение), — где мы будем жить? На постоялом дворе?

ГЛАВА ВТОРАЯ

«Без труда не вытащишь и рыбки из пруда».

(Из календаря Арриэтты. 24 марта)

Но ничто не бывает таким, каким мы это себе представляем. В данном случае это относится к постоялому двору и, увы! к дому тети Софи. Ни то, ни другое, по мнению Кейт, не было таким, каким ему следовало быть.

На постоялый двор (как теперь говорят — в гостиницу) следовало приезжать поздним вечером, а не в три часа пополудни, желательно в дождь, а еще лучше — в грозу, и стоять он должен на вересковой пустоши («унылой и мрачной», как полагается ее называть). Хозяин должен быть толстый, в мятом, запачканном соусом переднике; из кухни должны выглядывать поварята; и перед очагом должен стоять в полном молчании, грея у огня руки, высокий темноволосый незнакомец. А уж огонь там — так это должен быть всем огням огонь: огромные поленья в очаге и ослепительное пламя, с треском и гулом устремляющееся в трубу. Над огнем, чувствовала Кейт, должен быть подвешен котел… Неподалеку, для завершения картины — так, во всяком случае, представлялось Кейт — должны лежать собаки.

Но в действительности ничего этого не оказалось. За конторкой сидела молодая женщина в белой блузе, которая записала их имена в книгу приезжих. Были там две официантки: Морин (блондинка) и Маргарет (тихая, как мышка, в выпуклых очках) и пожилой официант, у которого волосы сзади были совсем другого цвета, чем спереди: В камине лежали не поленья, а искусственные угли, которые неустанно лизал жалкий язычок электрического света, и (это было хуже всего) вместо высокого темноволосого незнакомца перед камином стоял стряпчий, мистер Зловрединг (его имя так и произносилось: Зловрединг) - кругленький, розовенький, но какой–то удивительно холодный на вид, наверно, из–за седых волос и серых глаз.

Однако снаружи светило яркое весеннее солнце, и Кейт понравилась ее выходящая на рыночную площадь спальня со шкафом красного дерева и умывальником с холодной и горячей водой. А завтра, знала она, они увидят дом — этот легендарный, таинственный дом, который неожиданно стал реальным, не воздушный замок, а строение из настоящих кирпичей и известки, которое находится всего в двух милях от них. Достаточно близко, подумала Кейт, чтобы можно было прогуляться туда после чая, если только миссис Мей не будет так долго разговаривать с мистером Зловредингом.

Но когда на следующее утро они туда наконец пошли (миссис Мей в длинном пальто, похожем на охотничье, с вишневой тростью, подбитой снизу резиной), Кейт была разочарована. Дом оказался ничуть не похож на тот, что она себе воображала: просто длинный барак из красного кирпича с двумя рядами блестящих окон, смотревших на нее, словно слепые глаза.

— Со стен сняли плющ — сказала миссис Мей, не в силах скрыть удивления, однако через минуту она оправилась и добавила более бодрым тоном: — И правильно сделали, ничто так не разрушает кирпичную кладку.

Они зашагали к дверям по подъездной дорожке, и миссис Мей принялась объяснять Кейт, что дом всегда считался ярким образцом архитектуры начала восемнадцатого века.

— Это правда было все здесь? Именно здесь? — повторяла Кейт с недоверием в голосе, словно миссис Мей могла забыть.

— Ну конечно, милочка, что за глупый вопрос! Вот тут, возле ворот, росла яблоня — яблоня с желто–коричневыми яблоками… и третье окно слева, то, с решеткой, — окно моей спальни. Я спала там все последние разы, что приезжала сюда. Детская, понятно, с другой стороны дома. А вот огород. Мы с братом любили прыгать с этой ограды на кучу компоста. Я помню, однажды Крэмпфирл сильно нас разбранил и померял стену метлой. Десять футов в высоту.

(Крэмпфирл? Значит, он действительно существовал на свете…)

Парадная дверь была распахнута («в точности так, — подумала вдруг Кейт, — как много лет назад, в тот незабываемый для Арриэтты день, когда она впервые увидела «белый свет»). Раннее весеннее солнце заливало недавно побеленные ступени и заглядывало в высокий темный холл. Солнечные лучи образовывали сияющий полог, сквозь который ничего не было видно. Рядом с крыльцом Кейт заметила железную скобу для сапог. Та или не та, по которой Арриэтта слезала на землю? Сердце Кейт учащенно забилось.

— А где решетка? — шепнула она в то время, как миссис Мей дернула звонок. (Они услышали его звяканье в темной глубине дома, казалось, в нескольких милях от них).

— Решетка? — переспросила миссис Мей, делая несколько шагов назад, на гравиевую дорожку, и оглядывая фасад дома. — Вон там, — сказала она, понизив голос и кивнув головой. — Ее починили, — добавила она, — но это та же самая решетка.

Кейт направилась прямо к ней. Вот она, та решетка, через которую все они убежали — Под, Хомили и маленькая Арриэтта. На стене было зеленоватое пятно, несколько кирпичей выглядели более новыми, чем все остальные. Решетка была выше, чем она думала, им, должно быть, пришлось прыгать вниз. Подойдя вплотную, Кейт наклонилась и заглянула внутрь: сырость и темнота, больше ничего. Вот значит, где они жили.

— Кейт! — тихо позвала миссис Мей, стоявшая у порога (так, должно быть. Под звал Арриэтту в тот день, когда она бросилась бежать по дорожке от дома), и Кейт, обернувшись, увидела вдруг то, что она сразу узнала, то, что, наконец, было в точности таким, каким представлялось ей в воображении, — склон холма, усыпанный первоцветом. Хрупкие зеленые стебли с сизым налетом среди повядшей прошлогодней травы и желтые, словно светлое золото, цветы. А куст азалии превратился в высокое дерево.

Миссис Мей снова позвала ее, и Кейт вернулась к входным дверям.

— Пожалуй, позвоним еще раз, — сказала миссис Мей, и они снова услышали призрачное звяканье.

— Звонок подвешен возле кухни, — объяснила шепотом миссис Мей, — прямо за дверью, обтянутой зеленой байкой.

(«Дверью! Обтянутой! Зеленой! Байкой!..» Кейт казалось, что миссис Мей произносит каждое слово с заглавной буквы).

Наконец за солнечным пологом показалась какая–то фигура: неряшливая девица в мокром холщовом фартуке и в стоптанных туфлях.

— Да? — сказала она, прищурив глаза от солнца, и уставилась на них.

Миссис Мей приняла холодный и чопорный вид.

— Я хотела бы повидать хозяина этого дома, — сказала она.

— Мистера Досет–Пула, — спросила девушка, — или директора?

Она подняла руку ко лбу, чтобы прикрыть глаза от света, не выпуская сырой половой тряпки, с которой капала вода.

— О! — воскликнула миссис Мей. — Так это школа?

Кейт перевела дух. «Вот, значит, почему дом так похож на казарму».

— А что же еще, — сказала девушка. — Разве здесь не всегда была школа?

— Нет, — сказала миссис Мей. — В детстве я здесь жила. Быть может, я могу поговорить с тем, кто стоит во главе этого заведения?

— Здесь нет никого, кроме матушки, — сказала девушка, — она сторожиха и уборщица. — Все уехали на весенние каникулы — и учителя и ученики.

— Ну, в таком случае, — нерешительно произнесла миссис Мей, — мы больше не будем вас задерживать…

Она уже было повернулась, чтобы уйти, когда Кейт, не желая сдавать позиции, обратилась к девушке:

— Можно нам заглянуть в холл?

— Глядите на здоровье, — сказала немного удивленная девушка и чуть отступила в глубину, словно освобождая им путь. — Мне–то что.

Они прошли сквозь солнечный полог в прохладную полутьму. Кейт огляделась по сторонам: холл был высокий и просторный, стены обиты деревянными панелями. А вот и лестница; она поднималась все выше и выше, из одного мира в другой, в точности, как описывала Арриэтта… однако все остальное выглядело не так, как представляла себе Кейт. Пол был покрыт блестящим темно–зеленым линолеумом, в воздухе чувствовался кисловатый запах мыльной воды и свежий запах воска.

— Тут, под линолеумом, прекрасный каменный пол, — сказала миссис Мей, стуча по нему тростью.

Девушка с минуту с любопытством глядела на них, затем, словно это ей надоело, отвернулась и исчезла в темном коридоре за лестницей, шаркая растоптанными туфлями.

Кейт только было собралась открыть рот, как миссис Мей коснулась ее руки.

— Ш–ш! — шепнула она, и Кейт, затаив дыхание, чтобы ничем не нарушить тишину, услышала странный звук: то ли вздох, то ли стон. Миссис Мей кивнула:

— Да, это она. Дверь, обитая зеленой байкой.

— А где стояли часы? — спросила Кейт.

Миссис Мей указала на стену, туда, где висела длинная вешалка для пальто:

— Вон там. Вход Пода был, должно быть, за батареей, только тогда ее не было. Им бы батарея пришлась по вкусу… — Миссис Мей указала на дверь в другом конце холла, где висела табличка и четкими белыми буквами было написано: — «Директор». — А там был кабинет.

— Где жили Надкаминные? И откуда Под добывал промокашки? — Кейт стояла с минуту, глядя на дверь, затем, прежде чем миссис Мей успела ее остановить, подбежала и дернула за ручку.

— Кейт, вернись! Туда нельзя.

— Заперто, — сказала Кейт, возвращаясь. — А можно нам хоть одним глазком заглянуть наверх? — продолжала она. — Мне бы так хотелось увидеть детскую. Я поднимусь туда тихо–тихо…

— Нет, Кейт, пошли, нам пора. Нам вообще не положено здесь находиться. — И миссис Мей твердой походкой направилась к дверям.

— Ну позвольте мне хоть посмотреть снаружи в окно кухни, — умоляюще сказала Кейт, когда они снова оказались на солнце.

— Нет, Кейт, — сказала миссис Мей.

— Только взглянуть, где они жили. Где была та дырка под плитой — спуск Пода… Ну, пожалуйста.

— Ладно, только побыстрей, — сказала миссис Мей, с тревогой посматривая вокруг, в то время как Кейт бежала по дорожке.

Но и кухня принесла ей разочарование. Кейт знала, где она находится, ведь под ней была та самая решетка, и, приставив ладони к вискам, чтобы не мешало отраженное стеклом солнце, она прижалась лицом к окну. Постепенно очертания комнаты сделались четкими, но Кейт не увидела ничего, похожего на кухню. Полки с бутылями и сверкающими ретортами, тяжелые столы, вроде верстаков, ряды бунзеновских горелок. На месте кухни теперь была лаборатория.

Что ж, слезами горю не поможешь. По пути домой Кейт собрала крошечный букетик фиалок; на второй завтрак им подали телятину и мясной пирог с салатом, а на сладкое она могла выбрать сливы или булочку с вареньем. А затем приехал на машине мистер Зловрединг, чтобы взять их и показать домик миссис Мей.

Сперва Кейт не хотела ехать. Она надумала отправиться потихоньку на поле под названием «Паркинс–Бек» и побродить там в поисках барсучьих нор. Но когда миссис Мей сказала, что это поле находится сразу же за ее домом, Кейт решила все же поехать с ними, хотя бы ради того, чтобы позлить мистера Зловрединга. Все это время он, не скрывая своего нетерпения, выглядывал в окно машины с таким выражением лица, словно хотел сказать: «Будь это мой ребенок!..» И хорошо, что она так решила (как она часто потом говорила своим детям), ведь ей могло никогда больше не представиться случая побеседовать и (что куда важнее) завести дружбу с… Томасом Доброу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«И в ямах бывают кочки».

(Из календаря Арриэтты. 25 марта)

— А это действительно нежилое жилье? — спросила миссис Мей, когда они ехали в машине. — Этого старика — я забыла его имя — там не будет?

— Старого Тома Доброу? О да, можете не сомневаться. Мы устроили его в дом для престарелых. Хотя, — тут мистер Зловрединг издал короткий смешок, — он этого вовсе не заслужил.

— Почему? — спросила Кейт, как всегда, прямо.

Мистер Зловрединг озадаченно взглянул на нее с таким видом, словно на его глазах заговорил пес.

— Потому, — сказал он, обращаясь к миссис Мей и не глядя на Кейт, — что он старый обманщик и пустозвон, который надоел тут всем хуже горькой редьки, вот почему. — Он снова издал самодовольный смешок. — И впридачу самый большой лжец в округе, как здесь у нас говорят.

Каменный домик с соломенной крышей стоял на вершине холма. Кругом расстилались луга, позади был лес. «У него какой–то заброшенный вид», — подумала Кейт, в то время как они с трудом взбирались наверх. Возле входной двери стояла деревянная кадушка с водой; она немного рассохлась и была зеленая от плесени. По вымощенной кирпичом дорожке текла узкая струйка, терявшаяся среди щавеля и репейника. В дальнем конце дома была деревянная пристройка, на стенах которой Кейт увидела звериные шкурки, прибитые для просушки.

Мистер Зловрединг громко постучал во входную дверь, с которой почти совсем слезла краска.

— Я не думала, что дом так далеко от дороги, — сказала миссис Мей, еле переводя дух, и добавила, указав концом трости на подножье заросшего травой холма. — Надо будет провести сюда тропинку.

Кейт услышала внутри дома шарканье. Мистер Зловрединг снова постучал в дверь и нетерпеливо крикнул:

— Пошевеливайся, Том! Долго нам тут ждать?

Шаги стали громче, дверь со скрипом приоткрылась и Кейт увидела старика — высокого, худого, но на удивление широкоплечего. Голова у него была опущена на грудь и чуть повернута в сторону, и, когда он улыбался (а он тут же ей улыбнулся), у него делался лукавый вид. Его голубые глаза были ясные и необыкновенно блестящие, и устремил он их сразу же на Кейт.

— Ну, Том, — деловито сказал мистер Зловрединг. — Как ты себя чувствуешь? Лучше, надеюсь? Это миссис Мей, новая хозяйка твоего дома. Можем мы зайти?

— Мне прятать нечего, — сказал старик, отступая, чтобы дать им пройти, но улыбаясь лишь одной Кейт. Ей подумалось, что старик нарочно избегает глядеть на мистера Зловрединга.

Они прошли гуськом мимо него в комнату. Там почти не было мебели; но она выглядела чистой и аккуратной, если не считать кучи стружек на каменном полу и груды чего–то, что Кейт сперва приняла за растопку. В почерневшем от сажи очаге, который, по–видимому, служил и для отопления, и для готовки, тлел огонь.

— Я вижу, ты тут немного прибрал, — сказал мистер Зловрединг, оглядываясь по сторонам. — Впрочем, это не имеет значения. На вашем месте, — добавил он, обращаясь к миссис Мей и почти не понизив голос, — я бы все здесь основательно вымыл и продезинфицировал до того, как начнут работать плотники.

— А по–моему, здесь чудесно! — с жаром вскричала Кейт; возмущенная его неделикатностью, и миссис Мей, бросив на старика дружеский взгляд, поспешила присоединиться к ней.

Но старый Том словно ничего не заметил. Он стоял, глядя на Кейт и улыбался своей загадочной улыбкой.

— Лестница наверх вот здесь, — сказал мистер Зловрединг, направляясь к двери в глубине комнаты, — а здесь судомойня.

Миссис Мей двинулась следом за ним, но задержалась на пороге.

— А ты разве не пойдешь со мной посмотреть дом, Кейт? — спросила она.

Кейт не тронулась с места. Она кинула быстрый взгляд на старика, затем на миссис Мей.

— Нет, спасибо, — сказала она.

Миссис Мей, несколько удивившись, поспешила за мистером Зловредингом в судомойню, а Кейт подошла к груде прутьев со снятой корой.

— Что вы делаете? — робко спросила она после недолгого молчания.

Старик очнулся от забытья.

— Это? — сказал он мягким голосом. — Это держалки… для соломенных крыш. — Он взял нож, попробовал лезвие на ороговевшей коже большого пальца и, подвинув низкую табуретку, сел. — Иди сюда, ко мне, — сказал он. — Я тебе покажу.

Кейт пододвинула к нему стул и молча стала смотреть, как он разрезает на несколько частей ветку лещины, которую она сперва приняла за растопку. Через минуту он сказал негромко, не поднимая головы:

— А он пусть себе говорит, что хочет. Ты не слушай.

— Мистер Зловрединг? — спросила Кейт. — А я и не слушаю. Зловрединг! Ну и глупое имя. По сравнению с вашим, я хочу сказать, — добавила она горячо. — Вы — что ни сделаете — будет хорошо, вы — Доброу.

Старик предостерегающе поднял голову к судомойне, прислушался, затем сказал:

— Пошли наверх.

И Кейт тоже уловила ухом звук тяжелых шагов по деревянным ступеням.

— Знаешь, сколько я прожил в этом доме? — спросил старик, все еще склоняя голову набок, словно считал шаги над головой. Шаги меряли во всех направлениях комнату, бывшую, видимо, его спальней. — Почти восемьдесят лет, — добавил он, немного помолчав. Он взял ободранный прут и крепко зажал концы в руках.

— А теперь вам надо уезжать отсюда? — сказала Кейт, глядя на его руки, еще крепче сжавшие прут.

Старик рассмеялся, словно ее слова были шуткой; Кейт заметила, что смеется он совсем беззвучно, тряся головой.

— Так они говорят, — сказал он, все еще смеясь, и одним движением рук перекрутил упругий прут так, как выкручивают мокрую тряпку и тем же движением сложил его пополам.

— Но я не уеду, — добавил он и кинул согнутый прут в кучу.

— Кто же станет вас выгонять? — сказала Кейт. — Разве только вы сами захотите уехать, — осторожно добавила она. — Не думаю, чтобы миссис Мей стала это делать.

— Она–то? — сказал старик, глядя на потолок. — Да она с ним заодно.

— Она приезжала сюда, когда была девочкой, — сказала Кейт. — Жила в том большом доме. Как он назывался — Фирбэнк, да?

— Ага, — сказал он.

— Вы ее знали? — с любопытством спросила Кейт. — Ее тогда звали мисс Эйда?

— Еще бы мне не знать мисс Эйды, — сказал старик. — И ее знал, и ее тетушку. И ее брата. — Он снова засмеялся. — Я знал всю их семейку.

И тут у Кейт возникло странное чувство: ей показалось, будто она уже слышала раньше эти слова, и произносил их такой же точно старик, и сидела она точно в такой же комнате возле освещенного солнцем окна в ясный, хотя и холодный, весенний день. Кейт озадаченно поглядела на побеленные известкой потрескавшиеся стены — и ей почудилось, что она узнает образованный трещинами узор. Даже выбоины и щели на кирпичном полу были ей знакомы. Удивительная вещь, ведь ей никогда не доводилось здесь бывать (в этом Кейт не сомневалась). Кейт взглянула на старика, набираясь смелости для следующего вопроса.

— А Крэмпфирла вы тоже знали? — сказала она, немного помолчав, и еще прежде, чем он раскрыл рот, Кейт догадалась, какой будет ответ.

— Еще бы мне его не знать, — сказал старик и снова рассмеялся, покачивая головой, словно радовался какой–то неведомой ей шутке.

— И миссис Драйвер, кухарку?

Тут веселье старого Тома достигло своего предела.

— Да, — сказал он, чуть не задохнувшись от безмолвного смеха. — Миссис Драйвер! — и он вытер глаза рукавом.

— А Розу Пикхэтчет? — продолжала Кейт. — Служанку, которая подняла такой визг?

— Нет, — сказал старый Том, все еще смеясь и качая головой. — Но я слышал о ней. Визжала, говорят, на весь дом.

— А вы знаете — почему? — взволнованно вскричала Кейт.

Он покачал головой:

— Без всяких на то причин, на мой взгляд.

— Но разве вам не рассказывали, что она увидела на каминной полке в гостиной человека ростом с фарфорового купидона? Она подумала, что это статуэтка и принялась смахивать с него пыль метелочкой из перьев… и вдруг он чихнул. На ее месте всякий бы завизжал, — закончила свой рассказ Кейт и только тут перевела дух.

— Почему? — сказал старый Том, ловко снимая кору с ветки, словно бы это была перчатка. — Они никому ничего худого не делают, добывайки–то. И беспорядка не устраивают. Не то что полевые мыши. Не могу понять, и никогда не мог, почему люди поднимают такой шум, стоит им увидеть хоть одного добывайку. Вопят, визжат и чего только не придумывают! — Он провел пальцем по голому дереву, проверяя, хорошо ли снята кора. — Выкуривают, травят, словно диких зверей. А к чему? Добывайки и сами уйдут, дайте срок, если узнают, что их увидели. Теперь возьмем полевых мышей… — Он сгибал прут и ему не хватило дыхания.

— Ой, не надо их брать! — вскрикнула Кейт. — Пожалуйста! Лучше расскажите мне еще про добываек.

— А что о них рассказывать? — сказал старик, бросая согнутый прут в кучу и выбирая новый. — Добывайки как две капли воды похожи на людей, а что можно рассказать о людях? Полевые мыши — другое дело: стоит одной из них забраться в дом, ваша песенка спета, коли можно так сказать. Уйди хоть на час, и они все до единой налетят, точно стая скворцов. Все загадят. Все разбросают. И без толку их выгонять — сегодня они здесь, а завтра их нет, а послезавтра — снова здесь. Понимаешь, что я хочу сказать? Уж коли они повадились — пиши пропало! Хуже саранчи. Да, — продолжал он, — тут и спору нет — в таком доме, как этот, от полевых мышей куда больше вреда, чем от добываек. В таком доме, как этот, — повторил он, — что стоит в стороне от жилья, чуть не у самого леса, добывайки могут быть компанией. — Он взглянул на потолок, там все еще слышались шаги. — Что они там делают, а? — спросил он.

— Меряют, — сказала Кейт. — Миссис Мей захватила с собой складной метр. Они скоро спустятся, — торопливо продолжала Кейт, а я хочу попросить вас о чем–то… о чем–то важном. Если меня завтра отправят гулять одну, я хочу сказать, — пока они будут говорить о делах, можно мне прийти сюда, к вам?

— Почему бы и нет, — сказал старик, принимаясь за следующий прут. — И коли ты принесешь острый нож, я научу тебя снимать кору.

— Знаете, — с выражением начала Кейт, но, взглянув на потолок, понизила голос. — Ее брат, брат миссис Мей… ну, миссис Эйды, или как вам больше нравится… своими глазами видел добываек в большом доме! — Она приостановилась для большего эффекта и впилась ему в лицо взглядом.

— Ну и что с того? — безмятежно сказал старик. — Надо только глядеть в оба. Мне довелось видеть куда более диковинные вещи, чем эти человечки… Возьмем, к примеру, барсуков. Вот придешь завтра сюда, я тебе такое о них порасскажу, ушам не поверишь, а я видел все это своими глазами.

— А добываек вы видели или нет? — нетерпеливо вскричала Кейт. — Вы видели хоть одного добывайку из большого дома?

— Тех, что жили в конюшне?

— Нет, тех, что жили под кухней.

— А, этих! Их выкурили оттуда. Но люди зря болтают… — сказал он, поднимая вдруг лицо, и Кейт заметила, что когда старый Том перестает улыбаться, оно делается очень печальным.

— Что болтают?

— Да что я напустил на них хорька. В жизни бы этого не сделал, раз узнал, что там добывайки.

— Ах! — воскликнула Кейт и от волнения забралась коленями на стул. — Так значит, вы — тот самый мальчик с хорьком!

Старый Том искоса посмотрел на нее.

— Я был мальчиком, — сдержанно сказал он, — и у меня был хорек.

— Но ведь они спаслись, правда? — взволнованно настаивала Кейт. — Миссис Мей говорит, что они убежали через решетку.

— Верно, — сказал старый Том, — перебрались через дорожку и поднялись на холм.

— Но вы же не знаете этого наверняка, — сказала Кейт, — вы же не видели этого… А может быть, все же видели? Из окна.

— Не волнуйся, я знаю это наверняка, — сказал старый Том. — Оно верно, я видел их в окно, но узнал я все иначе… — он приостановился и поглядел на Кейт. Хотя он улыбался, он все еще был настороже.

— Пожалуйста, расскажите мне. Пожалуйста, — умоляюще произнесла Кейт.

Старик бросил взгляд на потолок.

— Ты знаешь, кто он? — спросил он, наклоняя голову.

— Мистер Зловрединг? Стряпчий.

Старик кивнул.

— Верно. И нам ни к чему, чтобы все это было на бумаге.

— Не понимаю, — сказала Кейт.

Старик вздохнул и взял в руки нож.

— То, что я расскажу тебе, ты расскажешь ей, а он запишет все это на бумаге.

— Миссис Мей ничего ничего не расскажет ему. Она…

— Она с ним заодно, вот как я это мыслю. И понапрасну спорить со мной. Видно, теперь человек не может умереть там, где он рассчитывал умереть. И знаешь, почему? — спросил он, свирепо уставившись на Кейт. — Из–за того, что написано на бумаге. — И, яростно перекрутив прут, старый Том сложил его пополам.

Кейт глядела на него в полном недоумении.

— А если я пообещаю никому не говорить? — робко сказала она наконец.

— Пообещаешь?! — воскликнул старик. Глядя на Кейт, он указал пальцем наверх. — Ее двоюродный дедушка, старый сэр Монтегю, обещал мне этот дом. «Он твой, Том, до конца жизни», — сказал он. Обещания! — сердито повторил старый Том, словно выплюнул это слово. — Обещания — что корка от пирога: их на то и дают, чтобы порушить.

Глаза Кейт налились слезами.

— Ладно! — крикнула она. — И не надо… не рассказывайте!

Лицо Тома изменилось почти так же внезапно, как у Кейт.

— Ну полно, маленькая, не плачь, — умоляюще сказал он, удивленный и огорченный ее слезами.

Но Кейт, к своему стыду, не могла перестать. Слезы градом катились по щекам, кончик носа, как всегда, когда она плакала, пылал огнем.

— Я только хотела узнать, — всхлипывала Кейт, нашаривая платок, — все ли у них в порядке… и как им удалось устроиться… и нашли ли они барсучью нору…

— Уж ее–то они нашли, можешь не волноваться, — сказал старый Том. — Ну перестань же плакать, маленькая. Полно тебе.

— Я перестану… через минутку, — сказала Кейт приглушенным голосом и высморкала нос.

— Послушай–ка меня, — продолжал старик расстроенно. — Уйми слезы, утри глаза и старый Том тебе что–то покажет… — Он неуклюже встал с табуретки и склонился над ней, опустив плечи, как птица крылья, словно желая ее защитить. — Это тебе понравится. Ладно?

— Все, — сказала Кейт, в последний раз насухо вытерев глаза и нос. Она убрала платок и улыбнулась старику. — Вот и перестала.

Старый Том опустил руку в карман, но затем, кинув осторожный взгляд на потолок, казалось, передумал: было слышно, что шаги наверху направляются к лестнице.

— Все в порядке, — сказала Кейт, тоже прислушиваясь, и он вновь нашарил в кармане и вытащил мятую жестяную коробочку, вроде тех, в которых курильщики трубок держат табак, и принялся неловко открывать крышку узловатыми пальцами. Наконец она открылась. Тяжело дыша, старый Том перевернул коробочку и что–то оттуда вытряхнул.

— Вот… — сказал он, и Кейт увидела на его мозолистой ладони крошечную книжечку.

— О! — не веря своим глазам, воскликнула она.

— Бери, бери, — сказал старый Том, — она не кусается. — И в то время как Кейт робко протягивала к нему руку, добавил с улыбкой: — Это дневник Арриэтты.

Но Кейт и так знала это; она знала это еще до того, как увидела потускневшие золотые буквы: «Записная книжка–календарь с пословицами и поговорками». Книжечка была выцветшая от солнца, с потеками и пятнами от дождя, и такая ветхая, что, когда Кейт раскрыла ее, все страницы целиком выскользнули из переплета. Чернила, или карандаш, а может быть, сок каких–то растений — чем там пользовалась Арриэтта, когда писала, — потеряли свой цвет и стали где коричневыми, где желтыми, а где блекло–лимонными. Книжка раскрылась на 31 августа и Кейт прочитала вверху страницы изречение: «Небесный свод — наш лучший кров», — а под ним неумелой рукой Арриэтты были нацарапаны три записи: «В кладовой пауки». «Миссис Д. уронила кастрюлю. С потолка течет суп». «Разговаривала со Спиллером».

«Кто такой Спиллер? — спросила себя Кейт. — Тридцать первое августа… К этому времени они уже покинули большой дом. Значит, Спиллер появился в новой жизни Арриэтты тогда, когда они очутились под открытым небом». Кейт наугад перевернула назад несколько страниц.

«Мама сердится».

«Нанизывала зеленые бусы».

«Лазала на живую изгородь. Яйца тухлые».

«Лазала на живую изгородь»? Видно, Арриэтта занялась охотой за птичьими гнездами… а яйца оказались плохими, ведь был уже (Кейт посмотрела на число)… да, тот же август, и девиз этого дня был: «За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь».

— Откуда она у вас? — спросила Кейт изумленно.

— Нашел, — ответил старый Том.

— Где? — вскричала Кейт.

— Здесь, — ответил Том, и Кейт увидела, что его взгляд устремился к очагу.

— В этом доме?! — воскликнула Кейт недоверчиво, и в то же время как она глядела на его непроницаемое морщинистое лицо, ей внезапно припомнились недобрые слова мистера Зловрединга: «Самый большой лжец в округе». Но ведь вот на ее ладони лежит настоящий дневник Арриэтты. Кейт уставилась на него, пытаясь разобраться в собственных мыслях.

— Хочешь, я тебе еще что–то покажу? — спросил вдруг старый Том. Кейт стало даже жаль его, казалось, он догадался о ее тайных сомнениях. — Иди–ка сюда, — и, поднявшись со стула, Кейт медленно, словно во сне, направилась следом за ним к очагу.

Старик наклонился и, тяжело дыша от напряжения, принялся отодвигать от стены тяжелый дровяной ларь. Только он оттащил его в сторону, как на пол с тихим стуком упала дощечка, и Том испуганно взглянул на потолок. Наклонившись вперед, Кейт увидела, что дощечка прикрывала довольно большое отверстие с остроугольным верхом, выдолбленное в плинтусе.

— Видишь? — сказал, немного запыхавшись, старый Том, прислушавшись сперва, все ли в порядке. — Этот ход идет до самой судомойни; здесь к их услугам был огонь, там — вода. Они жили здесь много лет.

Кейт опустилась на колени и заглянула в дыру.

— Здесь? В вашем доме? — Голос ее звучал не доверчиво, чуть ли не испуганно. — Вы говорите про… Пода? и Хомили?.. И маленькую Арриэтту?

— Да, и они тоже. К концу, так сказать.

— Но разве они не жили под открытым небом? Арриэтта так об этом мечтала…

— Ну под открытым небом они пожили предостаточно, — сказал старый Том с коротким смешком. — Если только это можно было назвать жизнью. Или, если на то пошло, это можно было назвать открытым небом. Но ты только посмотри, — тихо продолжал он, и в голосе его зазвучала неприкрытая гордость, — тут, вверх по стене, между дранкой и штукатуркой, у них были лестницы! Настоящий многоквартирный дом в шесть этажей, и на каждом этаже вода. Видишь, вот это? — спросил он, положив ладонь на ржавую трубу. — Она спускается от бака на крышке и идет в судомойню. Они сделали в трубе шесть кранов, по крану на этаж — и никогда ни одной протечки!

Старый Том замолчал, погрузившись в воспоминания, затем поднял дощечку, закрыл дыру и подвинул на место ларь.

— Они жили тут много–много лет, — сказал он с нежностью в голосе и вздохнул. Затем выпрямился и отряхнул с рук пыль.

— Они? Но кто именно? — торопливо прошептала Кейт (Шаги наверху были уже на лестничной площадке). — Вы говорите про других добываек, не про моих, да? Вы же сказали, что мои нашли барсучью нору, верно?

— Нору–то они нашли, не волнуйся, — сказал старый Том и, коротко рассмеявшись, направился, чуть прихрамывал, к своему табурету.

— Но откуда вы это знаете? Кто вам рассказал? — спросила Кейт, идя за ним следом. Ее слова обгоняли одно другое, так она волновалась.

Старый Том сел, выбрал прут и неторопливо можно было с ума сойти от нетерпения — проверил пальцем острие ножа.

— Она, — сказал он наконец и разрезал прут на три части.

— Вы разговаривали с Арриэттой?!

Он предостерегающе поднял брови и дернул головой, чтобы она не кричала: Кейт услышала тяжелые шаги на деревянных ступенях лестницы.

— Не говори ничего этой, — шепнул старый Том. — Не то станет языком болтать.

Кейт продолжала смотреть на него во все глаза: если бы он ударил ее по голове поленом из дровяного ларя, она не была бы так ошеломлена.

— И она все–все вам рассказала? — задыхаясь от волнения, прошептала Кейт.

— Ш–ш, — шепнул старик, глядя на дверь.

Миссис Мей и мистер Зловрединг уже сошли с лестницы и, судя по звуку их голосов, снова завернули в судомойню, чтобы кинуть последний взгляд.

— По крайней мере, две раковины, — деловито проговорила миссис Мей.

— Ну не все, так почти все, — еле слышно сказал старый Том. — Она прокрадывалась сюда ко мне чуть ли не каждый вечер, редко когда пропускала.

Он улыбался, глядя в очаг, и Кейт внезапно увидела картину: освещенная огнем очага комната, мальчик — один во всем доме — с ножом и прутом в руках и еле видимая в тени крошечная фигурка, сидящая, возможно, на спичечном коробке. Тонкий монотонный голос: «Постепенно, — думала Кейт, — мальчик почти переставал его слышать, голос сливался с живой тишиной комнаты, с пением чайника на огне, с тиканьем часов. Вечер за вечером, неделя за неделей, месяц за месяцем, быть может, год за годом… Да, так оно и есть, — подумала Кейт (все еще изумленно глядя на старого Тома, хотя в этот момент в комнату вошли миссис Мей и мистер Зловрединг, громко толкуя об умывальниках), — должно быть, Арриэтта действительно рассказала Тому все–превсе…»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«Хороший рассказ повторяй хоть десять раз».

(Из календаря Арриэтты. 26 марта)

«И теперь нужно одно, — думала Кейт, лежа в тот вечер в постели и слушая бульканье то холодной, то горячей воды в трубах, — нужно, чтобы старый Том рассказал ей, Кейт, все в таких же мельчайших подробностях, в каких, без сомнения, Арриэтта рассказала ему самому».

Кейт чувствовала, что он согласится на это, несмотря на свой страх перед тем, что записано на бумаге, раз уж так далеко зашел. «От меня–то никто ничего не узнает, — твердо решила Кейт, — во всяком случае, при его жизни» (Хотя почему его это так волнует, ведь все равно его считают «самым большим лжецом в округе»). Особенно большие надежды Кейт возлагала на дневник Арриэтты. Старый Том не забрал его обратно; маленькая книжечка лежала сейчас у нее под подушкой, и уж в ней–то, во всяком случае, было полно того, что «записано на бумаге». Правда, Кейт далеко не все могла тут понять. Записи были слишком краткие, похожие на заголовки, видно, Арриэтта делала их только для того, чтобы они вызвали в ее уме то или иное событие. Некоторые звучали особенно таинственно и непонятно… Да, внезапно решила Кейт, — так вот и надо сделать: она уговорит старого Тома объяснить ей эти записи… «Что Арриэтта имела в виду, — спросит она его, — когда, например, писала: «Черные люди. Мама спасена»?»

И ее желание сбылось. Пока миссис Мей говорила о делах со стряпчим или спорила с плотниками и водопроводчиками, Кейт уходила одна через луга в маленький домик к старому Тому.

Случались дни (как через много лет объясняла Кейт своим детям), когда старый Том не проявлял ни к чему интереса, и из него трудно было вытащить хоть словечко, но бывало и так, что какая–нибудь запись в дневнике необыкновенно его вдохновляла и из глубины его памяти, словно чудом, всплывали такие воспоминания (не вернее ли будет сказать: он так высоко взлетал на крыльях фантазии?), что Кейт порой спрашивала себя, уж не был ли он сам когда–нибудь добывайкой… Кейт подумала, что это самое миссис Мей говорила о своем брате, том самом брате, который хотя и был младше старика Тома Доброу на три года, был ему (Тому) знаком (сам старик частенько об этом говорил). Они вполне могли быть друзьями. Даже — кто знает! — закадычными друзьями. Одно бесспорно — они были два сапога пара. Один, как известно, любил рассказывать небылицы, чтобы подразнить сестер, другого попросту называли «самым большим лжецом в округе». Но так или иначе, много лет спустя, когда Кейт стала совсем взрослой, она решила рассказать всем на свете, что, по словам Тома, случилось с Подом, Хомили и маленькой Арриэттой после того ужасного дня, когда их выкурили из их «дома» под кузней, и они были вынуждены искать убежища под открытым небом.

Вот ее рассказ — «записанный на бумаге». Просеять факты, отделить правду от вымысла мы можем сами.

ГЛАВА ПЯТАЯ

«Терпенье и труд все перетрут».

(Из календаря Арриэтты. 25 августа)

Сперва, по–видимому, они просто бежали, но не куда глаза глядят, а как раз туда, куда надо, — вверх по склону холма, где росла азалия и где (как давно это было!) Арриэтта впервые встретила мальчика, а затем по вершине, поросшей высокой густой травой.

Как они пробрались там, частенько говорила потом Хомили, она не может и ума приложить — сплошной частокол из стеблей. И насекомые… Хомили и в голову не приходило, что на свете так много разных насекомых. Одни неподвижно висели, прицепившись к чему–нибудь, другие проворно бегали туда и сюда, третьи (эти были хуже всех) глядели неподвижным взглядом и не трогались с места, а затем, все еще не спуская с вас глаз, медленно пятились назад. Казалось, говорила Хомили, что сперва они хотели вас укусить, а потом передумали, но не из доброты, а из осторожности. «Злющие, — говорила она, — вот они какие были. Да, злющие–презлющие!»

Пока Под, Хомили и Арриэтта пробирались между стеблей, они чуть не задохнулись от цветочной пыльцы, которая облаком сыпалась на них сверху. То и дело на их пути вставали обманчиво сочные, колышущиеся листья с острыми краями, которые резали им руки. Они скользили по коже нежно, как смычок по струнам скрипки, но оставляли кровавый след. Не раз им встречались высохшие узловатые стебли, о которые они спотыкались и падали головой вперед, и частенько не на землю, а на похожее на подушку растение с серебристыми, тонкими, как волос, шипами, уколы которых причиняли жгучую боль. Высокая трава…

Высокая трава… до конца жизни она преследовала Хомили в самых страшных снах.

Чтобы попасть в сад, им надо было пробраться сквозь живую изгородь из бирючины. Мертвые листья под темными ветвями… мертвые листья и гниющие сморщенные ягоды, среди которых, утопая чуть не по пояс, они прокладывали путь, а кругом, под живыми листьями, шуршавшими над головой, влажная духота. И здесь тоже были насекомые: они переворачивались на спину или внезапно подпрыгивали, или коварно уползали прочь.

Дальше, по саду, идти было легче. Здесь все лето гуляли куры, и в результате, как обычно, осталась голая, вытоптанная земля цвета лавы без единой травинки. Ничто не заслоняло дорогу. Но если добывайкам было хорошо видно, то и их самих было видно не хуже. Фруктовые деревья стояли далеко друг от друга, за ними было трудно укрыться, любой, кто выглянул бы из окна, вполне мог удивленно воскликнуть: «Что это там такое движется в саду, как вы думаете? Там, у второго дерева справа… будто листья под ветром. Но сейчас нет никакого ветра. Скорее это напоминает бумажку, которую тащат на нитке… И на птиц не похоже, те скачут в разные стороны…» Вот какие мысли проносились в уме Пода, когда он уговаривал Хомили идти дальше.

— Не могу я, — со слезами говорила она. — Мне надо присесть. Хоть на минуточку. Ну пожалуйста, Под!

Но он был непреклонен.

— Посидишь, — говорил он, подхватывая ее под локоть и подталкивая вперед, — когда доберемся до леса. Арриэтта, возьми маму под руку с той стороны и не давай ей останавливаться.

Когда добывайки, наконец, очутились в лесу, они бросились на землю у самой тропинки — они слишком устали, чтобы искать более укромный уголок.

— Ах, батюшки!.. Ах, батюшки! — повторяла Хомили (но говорила она это рассеянно, по привычке), и по ее выпачканному землей лицу и блестящим темным глазам Под и Арриэтта видели, что она вовсю «шевелит мозгами». И она держала себя в руках, это они тоже видели, другими словами — Хомили вовсю старалась.

— Ни к чему так бежать, — сказала она наконец немного отдышавшись. — Нас никто не заметил; они, верно, думают, что мы все еще там, под полом, словно в ловушке.

— Я не так в этом уверена, — сказала Арриэтта. — Когда мы поднимались на холм, в кухонном окне мелькнуло чье–то лицо. Похоже, что это был мальчишка. А в руках он держал что–то, вроде кота.

— Если бы нас кто–то заметил, — возразила Хомили, — они бы уже давно кинулись в погоню, вот что я тебе скажу.

— Верно, — согласился Под.

— Ну, в какую сторону мы теперь пойдем? — спросила Хомили, оглядываясь и не видя ничего, кроме деревьев. На щеке у нее была большая царапина, волосы растрепались и висели неровными прядями.

— Пожалуй, сперва разберем поклажу, — сказал Под. — Давайте посмотрим, что мы захватили с собой. Что у тебя в мешке, Арриэтта?

Арриэтта развязала мешок, который спешно собрала два дня назад на случай крайней необходимости — как раз такой случай, как сейчас, — принялась выкладывать вещи на дорожку. Чего там только не было! Три металлических крышечки от пузырьков с пилюлями, все три разного размера, так что они аккуратно вкладывались одна в другую; довольно большой огарок свечи и семь восковых спичек; смена нижнего белья и шерстяная фуфайка, связанная Хомили на тупых штопальных иголках из распущенного на нитки много раз стиранного носка, и наконец — главное сокровище Арриэтты — карандашик, снятый с бальной программки и «Записная книжка–календарь с пословицами и поговорками», в которой она вела дневник.

— Ну зачем тебе понадобилось тащить ее с собой? — проворчал Под, кидая мельком взгляд на этот увесистый фолиант, в то время как он вытаскивал свои пожитки.

Затем же, — подумала про себя Арриэтта, глядя на вещи, которые вынимал отец — зачем ты сам взял сапожную иглу, молоток (сделанный из язычка электрического звонка) и моток шпагата. У каждого свое увлечение, каждому нужны орудия своего ремесла. (А ее увлечение, Арриэтта знала, была литература).

Помимо сапожных принадлежностей Под взял из дому половинку ножниц, осколок лезвия от безопасной бритвы, обломок детского лобзика, бутылочку из–под аспирина с завинчивающейся крышкой, полную воды, небольшую скрутку тонкой проволоки и две стальные шляпные булавки, одну из которых, ту, что покороче, он дал сейчас Хомили.

— Поможет тебе забираться наверх, — сказал Под, — возможно, часть пути нам придется идти в гору.

Хомили взяла с собой вязальные спицы, остаток нераспущенного носка, три куска сахару, палец от лайковой перчатки, набитый смесью соли с перцем и завязанный крепко–накрепко ниткой, несколько кусочков сухого печенья, маленькую жестяную коробочку, в которой когда–то держали граммофонные иглы и где теперь были чай, брусочек мыла и зеркальце.

Под хмуро осмотрел всю эту разнокалиберную груду.

— Вполне вероятно, что мы взяли не то, что надо, — сказал он, — но теперь ничего не попишешь. Кладите все обратно, — продолжал он, подавая им пример, — нам пора двигаться. Это ты хорошо придумала, Арриэтта, засунуть крышку в крышку. Пожалуй, будь их побольше хоть на одну, на две, было бы и того лучше.

— Но ведь нам надо только добраться до барсучьей норы, — принялась оправдываться Арриэтта. — Я хочу сказать, ведь у тети Люпи все, на верно, есть, ну, всякая там кухонная утварь и посуда.

— Лишняя кастрюля еще никому никогда не помешала, — сказала Хомили, запихивая обратно остаток носка и завязывая мешок куском синего шелка для вышивания, — в особенности, если живешь в барсучьей норе. А кто сказал, что твоя тетя Люпи вообще там? — продолжала Хомили. — Я думаю, она потерялась… заблудилась или еще что… в этих полях.

— Вполне возможно, что она уже нашлась, — сказал Под. — Ведь прошло около года, не так ли, с тех пор, как она ушла из дома?

— И так или иначе, — добавила Арриэтта, — кастрюли она с собой вряд ли взяла.

— Никогда не могла понять, — сказала Хомили, вставая с земли и проверяя, не слишком ли тяжел мешок, — и никогда не пойму, — можете меня не убеждать, — что ваш дядя Хендрири нашел в этой гордячке и воображале — Люпи.

— Хватит, — сказал Под, — сейчас не время об этом говорить.

Он тоже встал и, повесив свой походный мешок на шляпную булавку, перекинул его через плечо.

— Ну, — сказал он, осматривая их с ног до головы, — у вас все в порядке?

— И не скажешь, положа руку на сердце, — продолжала Хомили, — что она злая. Но уж больно нос дерет.

— Как ботинки? — спросил Под. — Не жмут?

— Пока нет, — сказала Хомили.

— А как ты, дочка?

— У меня все в порядке, — откликнулась Арриэтта.

— Перед нами долгий путь, — сказал Под. — Торопиться мы не будем, пойдем потихоньку. Но без остановки. И ворчать тоже не будем. Ясно?

— Да, — сказала Арриэтта.

— И глядите в оба, — продолжал Под, в то время как они уже шли по тропинке. — Если увидите что–нибудь опасное, делайте то же, что я… и быстро… поняли? Только не разбегаться по сторонам. И не визжать.

— Да знаю я все это, — сердито сказала Арриэтта, прилаживая на спину мешок, и двинулась вперед словно хотела, чтобы до нее не долетали его слова.

— Ты думаешь, что знаешь, — сказал Под ей вслед. — На самом деле ты совсем ничего не знаешь, ты не умеешь прятаться, и мать твоя — тоже. Это требует тренировки, это, если хочешь, искусство…

— Как это не знаю? — повторила Арриэтта. — Ты же мне рассказывал.

Она поглядела в сторону, в темные глубины зарослей куманики возле тропинки и увидела огромного паука, висящего в воздухе (паутины его не было видно). Паук, казалось, смотрел прямо на нее — Арриэтта увидела его глаза и смерила его вызывающим взглядом.

— За пять минут не расскажешь, — настаивал Под, — того, чему учиться надо на собственном опыте. То, что я рассказал тебе, дочка, в тот день, когда взял тебя наверх добывать, даже не азбука в нашем деле. Я старался, потому что твоя мать попросила меня. И видишь, куда это нас привело?

— Перестань, Под, — отдуваясь, сказала Хомили (они шли слишком быстро), — к чему вспоминать прошлое?

— Но это именно я и хочу сказать, — возразил ей Под. — Прошлое и есть опыт, на прошлом учишься. Понимаешь, когда идешь добывать…

— Ты занимался этим всю жизнь. Под… ты прошел выучку, а Арриэтта поднялась наверх всего один раз…

— Это я и хочу сказать! — сердито вскричал Под, приостанавливаясь, чтобы Хомили могла его догнать, и упрямо продолжал: — Это именно я и хочу сказать. Если бы она знала хоть азбуку того, как надо прятаться…

— Берегись! — раздался резкий возглас Арриэтты, опередившей их на несколько шагов.

Послышался нарастающий шум и громкое, хриплое карканье. Их накрыла большая тень… и внезапно на тропинке остался стоять один Под — лицом к лицу с огромной черной вороной.

Птица глядела на него злобно, но немного опасливо, кривые когти были слегка повернуты внутрь, большой клюв приоткрыт. Под, замерев на месте, тоже глядел на птицу. Он был похож на короткий и толстый гриб, выросший вдруг на тропинке. Огромная птица повернула голову набок и с любопытством поглядела на Пода другим глазом. Под не двигался и по–прежнему пристально смотрел на нее. Ворона издала горлом тихий звук, похожий на блеянье, и, удивленная, сделала шаг вперед. Под по–прежнему не двигался. Ворона сделала один косой прыжок… второй… и тут — все с тем же неподвижным лицом — Под заговорил:

— Убирайся туда, где ты была, — сказал он спокойно, даже дружески, и птица приостановилась в нерешительности. — И, пожалуйста, без глупостей. Нам это ни к чему, — продолжал Под ровным голосом. — Косолапая ты, вот что я тебе скажу! Я раньше и не замечал, что вороны косолапые. Выпялилась на меня одним глазом и голову набок свернула… Верно, думаешь, это красиво… — Под говорил вежливо, даже любезно, — …а вот и нет, при таком–то клюве…

Ворона застыла на месте. Каждая линия ее оцепеневшего тела выражала теперь не любопытство, а полнейшее изумление. Она не верила своим глазам.

— Прочь отсюда! Убирайся! — вдруг закричал Под, делая к ней шаг. — Кыш!..

И огромная птица, бросив на него обезумевший взгляд, испуганно каркнула и поднялась в воздух, хлопая крыльями. Под вытер лоб рукавом. Из–за листа наперстянки выползла Хомили, все еще бледная и дрожащая.

— О, Под! — тяжело дыша, проговорила она, — это просто чудо! Ты — настоящий герой!

— Это совсем не трудно… Главное — держать себя в руках.

— Но она такая огромная! — сказала Хомили. — Когда они в воздухе, даже представить трудно, что они такой величины.

— Величина тут ни при чем, — сказал Под, — они разговора боятся.

Он смотрел, как Арриэтта выбирается из пустого пня и отряхивает платье. Когда она тоже посмотрела на него, он отвел глаза.

— Ну, — сказал он, немного помолчав, — пора двигаться.

Арриэтта улыбнулась и после секундного колебания подбежала к отцу.

— Ну, это уже зря, — еле слышно проговорил Под, когда она обвила руками его шею.

— Ах! — воскликнула Арриэтта, прижимал его к себе. — Ты заслужил медаль за отвагу… Я хочу сказать: ты не растерялся перед этой вороной.

— Нет, девочка, — возразил Под, — ты вовсе не это хотела сказать. Ты хотела сказать, что я ее прозевал, что она поймала меня врасплох, в то самое время, как я рассуждал о том, что надо быть всегда начеку. — Он похлопал ее по руке. — Но главное то, что ты права: мы действительно не растерялись. Вы с мамой не потратили ни одной лишней секунды, и я вами горжусь. — Он отпустил ее руку и закинул мешок за спину. — Но в следующий раз, — добавил он, внезапно оборачиваясь, — не прячься в пень. Он может быть пустым, и в то же время полным, если ты меня понимаешь, и ты попадешь из огня, да в полымя…

Они шли все вперед и вперед, не сходя с тропинки, проложенной рабочими, когда те рыли ров для газопровода. Тропинка вела через пастбище, постепенно взбираясь вверх. Так они миновали два луга, проходя без труда под нижней перекладиной любых накрепко запертых ворот и осторожно пробираясь мимо множества высохших на солнце следов от коровьих копыт. Следы были похожи на кратеры, края у них осыпались и один раз Хомили, покачнувшись под тяжестью ноши, оступилась и оцарапала колено.

На третьем лугу газопровод пошел влево и Под, увидев далеко впереди перелаз через живую изгородь, решил, что они могут спокойно оставить газопровод и идти дальше по тропинке у изгороди.

— Уже недолго осталось, — успокаивающе произнес он, когда Хомили стала умолять, чтобы он дал им немного отдохнуть, — но останавливаться нам нельзя. Видишь вон тот перелаз? Туда мы и идем и должны прийти до захода солнца.

И они потащились дальше. Для Хомили этот последний отрезок пути был самым тяжелым. Ее натруженные ноги двигались механически, как ножницы; согнувшись под поклажей, она с удивлением смотрела, как ее ступни попеременно выступают вперед — она больше не чувствовала ног, не понимала, откуда они вообще тут оказались.

Арриэтта жалела, что им виден перелаз; ей казалось, что они топчутся на месте. Уж лучше глядеть на землю и лишь время от времени поднимать глаза — тогда видишь, насколько ты продвинулся.

Наконец они достигли вершины холма; направо, в дальнем конце пшеничного поля, за живой изгородью лежал лес, а прямо перед ними простиралось — сперва чуть спустившись вниз, затем полого поднимаясь к горизонту, — огромное пастбище, испещренное тенями от деревьев, позади которых на розовом небе садилось солнце.

Добывайки стояли на кромке пастбища, не в силах отвести от него глаз, в благоговейном страхе перед его необъятностью. Посреди этого бесконечного моря дремлющей травы плавал зеленый островок деревьев, почти погрузившийся в тень, которую он отбрасывал до середины поля.

— Это и есть Паркинс–Бек, — сказал после долгого молчания Под.

Они стояли все трое под перелазом, страшась выйти из–под его гостеприимного крова.

— Паркинс… что? — тревожно спросила Хомили.

— Паркинс–Бек. Это название пастбища. Здесь они и живут — Хендрири и его семейство.

— Ты хочешь сказать, — медленно проговорила Хомили, — здесь и есть барсучья нора?

— Вот–вот, — отозвался Под, глядя вперед.

В золотом свете заходящего солнца усталое лицо Хомили казалось желтым, челюсть отвисла.

— Здесь… но где — здесь? — спросила она.

Под махнул рукой.

— Где–нибудь на этом поле, — сказал он.

— На этом поле… — тупо повторила Хомили, вперив взгляд в его едва различимые границы, и далекую группку утонувших в тени деревьев.

— Ну само собой, нам придется поискать эту нору, — смущенно сказал Под. — Не думала же ты, что мы направимся прямо к ней.

— Я думала, ты знаешь, где она, — сказала Хомили. Голос ее звучал хрипло. Арриэтта, стоявшая между родителями, непривычно для себя самой молчала.

— Я привел вас сюда, не так ли? — сказал Под. — На худой конец переночуем на открытом воздухе, а завтра с утра начнем искать.

— А где ручей? — спросила Арриэтта. — Кажется, тут где–то должен быть ручей.

— Так оно и есть, — ответил Под. — Он течет с той стороны пастбища вдоль живой изгороди, а потом сворачивает — вон там, и пересекает тот дальний угол. Та густая зеленая полоса — неужели не видишь? — это камыш.

— Да–а, — неуверенно протянула Арриэтта, изо всех сил напрягая глаза, затем добавила: — Я хочу пить.

— И я, — сказала Хомили и вдруг села на землю, как будто из нее выпустили воздух. — Всю дорогу вверх, шаг за шагом, час за часом, я говорила себе: «Ничего, как только мы доберемся до этой барсучьей норы, я сяду и первым делом выпью чашку горячего крепкого чая», — только это меня и подбадривало.

— Что ж, и выпьешь, — сказал Под, — у Арриэтты есть свечка.

— И я тебе еще кое что скажу, — продолжала Хомили, глядя перед собой. — Я не могу идти через это поле, ни за что на свете не пойду, придется нам обходить его кругом.

— Так мы и сделаем, — сказал Под, — посреди поля барсучьей норы не найдешь. Мы обойдем его вокруг постепенно, одна сторона за другой, и начнем завтра с утра. Но сегодня нам придется спать не раздеваясь, это точно. Сейчас начинать поиски нет смысла, скоро совсем стемнеет, солнце вот–вот зайдет за холм.

— И собираются тучи, — сказала Арриэтта, глядевшая на закат. — Как быстро они мчатся!

— Дождь! — вскрикнула Хомили в ужасе.

— Надо спешить, — сказал Под, закидывая мешок за спину. — Давай сюда твой, Хомили, тебе будет легче идти…

— В какую нам сторону? — спросила Арриэтта.

— Пойдем вдоль этой, более низкой изгороди, — сказал Под, трогаясь с места. — Постараемся добраться до воды. Если нам это не удастся до того, как пойдет дождь, укроемся где сможем.

— Что значит — где сможем? — спросила Хомили, ковыляя следом за ними по кочкам в густой траве. — Осторожно, Под, крапива!

— Вижу, — сказал Под (они шли сейчас по дну неглубокого рва). — Что это значит? Ну в ямке или еще где–нибудь, — продолжал он. — Например, в такой, как эта. Видишь? Под тем корнем.

Подойдя к корню, Хомили заглянула внутрь.

— Ой нет, я туда не полезу, — сказала она, — там внутри может кто–нибудь быть.

— А то заберемся под изгородь, — сказал Под.

— Ну, там от дождя не укрыться, — сказала Арриэтта.

Она шла немного в стороне от родителей, по склону рва, где трава была ниже. — Мне отсюда видно: одни стволы и ветки. — Ей стало зябко от свежего ветерка, под которым вдруг закачались листья на кустах, загремели сухие стручки, стукаясь друг о друга. — Небо уже почти совсем затянуло! — крикнула Арриэтта.

— Да, скоро стемнеет, — сказал Под, — ты лучше спускайся сюда к нам; неровен час — потеряешься.

— Не потеряюсь, мне отсюда лучше видно. Глядите–ка! — вдруг закричала она. — Тут лежит старый ботинок. Он нам не подойдет?

— Старый — что? — не веря своим ушам, переспросила Хомили.

— Возможно, — сказал Под, оглядываясь по сторонам. — Где он?

— Слева от тебя. Вон там. В высокой траве…

— Старый ботинок! — вскричала Хомили, увидев, что он скидывает на землю оба мешка. — Ты в своем уме. Под?

Но не успела она кончить, как хлынул дождь, по траве запрыгали огромные капли.

— Возьмите мешки и станьте обе под лист щавеля, а я пока посмотрю.

— Старый ботинок… — повторила Хомили, все еще не веря сама себе, в то время как они с Арриэттой скорчились под широким листом. Ей пришлось кричать во все горло — дождь не шуршал, а грохотал по листу.

— Ну и шум! — жалобно сказала Хомили. — Прижмись ко мне, Арриэтта, ты простудишься, это уж как пить дать. Батюшки, мне попало за шиворот!..

— Смотри, — сказала Арриэтта, — папа нас зовет. Пойдем.

Хомили наклонила голову и выглянула из–под качающегося листа. Там в нескольких ярдах от них, стоял Под, еле видный среди мокрой травы за завесой дождя. «Как в тропиках», — подумала Арриэтта, вспомнив свой «Географический справочник». Она представила себе, как человек борется со стихиями, — болота в джунглях, дышащие миазмами леса… А она смогла бы…

— Что твоему отцу нужно? — раздался недовольный голос Хомили. — Не можем же мы выйти из–под листа в такой ливень… Ты только взгляни.

— Мы скоро будем по колено в воде, — сказала Арриэтта, — ты разве не видишь? Ведь это ров. Ну же, мама, вылезай. Нам надо со всех ног бежать туда: папа нас зовет.

Они кинулись бегом, пригнувшись к земле и чуть не оглохнув от грохота дождя. Под помог им подняться выше, туда, где росла более высокая трава, подхватил их мешки, и они принялись, скользя и падая, пробираться следом за ним через «дебри», как говорила сама себе Арриэтта.

— Вот он, — сказал Под, — забирайтесь.

Ботинок лежал на боку; попасть внутрь можно было только ползком.

— Батюшки! — не переставая повторяла Хомили. — Батюшки!.. — и боязливо оглядывалась вокруг. Но внутри ботинка было темно.

— Интересно, кто его раньше носил, — сказала Хомили и остановилась на месте.

— Ну что ты застыла, — сказал Под, — двигайся дальше! Не бойся.

— Дальше? Ни за что, — сказала Хомили, — я не сделаю дальше ни шага. Там, в носке, может что–нибудь быть.

— Не бойся, — повторил Под, — я смотрел. В носке ничего нет, кроме дыры. — Он сложил мешки с одного бока. — Можно будет прислониться к ним, — сказал он.

— Ах, если бы знать, кто его носил, — повторила Хомили, вытирая мокрое лицо еще более мокрым передником и боязливо всматриваясь в темноту.

— Ну и что бы это тебе дало? — спросил Под, развязывая самый большой мешок.

— Знать бы, чистюля он был или грязнуля, — сказала Хомили, — и от чего он умер. А вдруг он умер от какой–нибудь заразной болезни?

— С чего ты взяла, что он умер? — спросил Под. — Скорее всего, он здоров как бык, и возможно, в эту самую минуту, вымыв руки, садится за стол пить чай.

— Чай? — переспросила Хомили, и лицо ее просветлело. — Где свеча. Под?

— Вот она, — сказал Под. — Арриэтта, дай–ка мне восковую спичку и среднюю крышечку от пузырька из–под аспирина. Мы должны экономно расходовать чай. Впрочем, мы все должны расходовать экономно.

Хомили протянула палец и дотронулась до изношенной кожи.

— Завтра утром я устрою тут, внутри, генеральную уборку, — сказала она.

— Совсем неплохой ботинок, — сказал Под, вынимая из мешка половинку ножниц. — Если хочешь знать, нам повезло, что мы его нашли. Можешь не волноваться, он чистый — чище не надо. И солнце его пекло, и дождь промывал, и ветер проветривал — и так год за годом. — Он воткнул лезвие ножниц в дырочку для шнурка и крепко привязал.

— Зачем ты это делаешь, папа? — спросила Арриэтта.

— Чтобы поставить на него крышку, понятно, — ответил Под, — это будет вроде кронштейна над свечой. Треноги–то у нас здесь нет. Пойди теперь набери в крышку воды, снаружи ее предостаточно… Вот умница.

Да, снаружи воды было предостаточно, она низвергалась с неба потоками, но вход в ботинок был с подветренной стороны, и на земле перед ними остался крошечный сухой пятачок. Арриэтта без труда набрала воду, наклонив над крышкой острием вперед большой лист наперстянки. Вокруг слышался ровный шум дождя, из–за света свечи внутри ботинка мрак снаружи, казалось, еще сгустился. Пахло травой и листьями, луговыми просторами и лесными зарослями, а когда Арриэтта повернулась, чтобы отнести воду, на нее повеяло еще одним запахом: душистым, пряным, пьянящим. Надо будет об этом утром вспомнить, — подумала Арриэтта; так пахла дикая земляника.

После того, как они напились горячего чая и съели по хорошему куску сладкого рассыпчатого печенья, они сняли верхнюю одежду и развесили ее на половинке ножниц над горящей свечой. Затем еще немного побеседовали, накинув на плечи — один на троих — старый шерстяной носок…

— Вот смешно, — заметила Арриэтта, — сидеть в носке внутри ботинка.

Но Под, глядя на пламя свечи, тревожился, что они зря ее тратят, и когда одежда их немного подсохла, погасил свечу.

Уставшие до предела, они легли, наконец, на мешки и прижались друг к другу, чтобы было теплее. Последнее, что услышала Арриэтта перед тем как уснуть, был ровный шум дождя, барабанившего по коже ботинка.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

«Какова яблоня, таково и яблочко».

(Из календаря Арриэтты. 16 августа)

Первой проснулась Арриэтта. «Где это я?» — с удивлением подумала она. Ей было тепло, даже жарко, — с двух сторон от нее лежали Хомили и Под. Повернув слегка голову, она увидела в темноте три маленьких золотых солнца; прошло несколько секунд, прежде чем она догадалась, что это такое. И тут все, что произошло вчера, всплыло у нее в памяти: их бегство из дома, живая изгородь, через которую они, как безумные, пробирались в сад, утомительный путь в гору, дождь, ботинок… Маленькие золотые солнца, поняла Арриэтта — это дырки для шнурков.

Арриэтта осторожно села. Ее охватила благоуханная свежесть. Через вход в ботинок, она увидела, словно в рамке, чудесную картину: освещенная мягкими лучами солнца чуть колышущаяся трава, примятая там, где они вчера пробирались, таща за собой мешки; желтый лютик — липкий и блестящий на вид, словно только что выкрашенный масляной краской; на рыжевато–коричневатом стебле щавеля — тля, такого нежно–зеленого цвета, что против солнца она казалась совсем прозрачной. Муравьи их доят, — вспомнила Арриэтта. — Может, и нам попробовать?

Она проскользнула между спящими родителями и как была — босиком, в ночной кофточке и нижней юбке — отважно вышла наружу.

Был прекрасный солнечный день — от омытой дождем земли поднималось множество ароматов. «Вот об этом, — подумала Арриэтта, — я всегда и мечтала, это я и представляла себе, я знала, что это существует на свете… знала, что мы это увидим!»

Она пробиралась в траве, орошающей ее ласковыми, теплыми, согретыми солнцем каплями; спустилась немного вниз по направлению к изгороди, выбралась из густорастущей высокой травы и вошла в неглубокий ров, где вчера вечером, в темноте, под дождем, ей показалось так страшно.

Дно рва было покрыто теплой наощупь грязью, которая быстро сохла на солнце; от него к живой изгороди поднималась невысокая насыпь. Ах, какая чудесная это была насыпь, с множеством корней и крошечным папоротником, с небольшими песчаными норками, с листьями фиалки, с розовыми звездочками смолки и то тут, то там, с шариками более темного алого цвета — лесной земляники.

Арриэтта стала взбираться наверх, — неторопливо, блаженно, нежась под теплым солнцем; ее босые ноги без труда находили путь, не то, что неуклюжие ноги людей. Арриэтта сорвала три земляничины и с наслаждением их съела, лежа на спине на песчаной площадке перед мышиной норой. Отсюда ей было видно все пастбище, но сегодня оно выглядело по–иному, — такое же огромное, как и раньше, так же странно поднимающееся к небу, но светлое и полное жизни под лучами утреннего солнца. Теперь все тени шли в другом направлении и казались влажными на сверкающей золотом траве. Арриэтта увидела вдали одинокую купу деревьев; по–прежнему казалось, что они плывут по травяному океану.

Она подумала о страхе матери перед открытым пространством. А я бы пошла через это поле, — сказала себе Арриэтта, — я бы куда угодно пошла… Может быть, так же думала и Эглтина? Эглтина, дочка дяди Хендрири, которую, по словам родителей, съела кошка. Неужели если ты смел, то обязательно попадешь в беду? Неужели действительно лучше, как ей внушали родители, жить потихоньку от всех в темном подполье?

Проснулись муравьи и занялись своими делами — они торопливо и озабоченно сновали то туда, то сюда меж зеленых былинок. Время от времени кто–либо из муравьев, покачивая усиком, поднимался наверх травинки и обозревал окрестности. Ах, как празднично было на сердце у Арриэтты. Да — на горе или радость — они здесь, под открытым небом, и обратного пути нет!

Подкрепившись земляникой, Арриэтта вскарабкалась по насыпи еще выше и вошла под тенистую живую изгородь.

Над ее головой была зеленая пустота, испещренная солнечными пятнами. А еще выше, там, куда с трудом мог достать взор, уходили вверх, ряд за рядом и ярус за ярусом, зеленые своды и пересекались во всех направлениях упругие ветви — изнутри изгородь походила на собор.

Арриэтта поставила ногу на нижний сук и подтянулась в зеленую тень. Это оказалось совсем нетрудно, — ведь со всех сторон под рукой были ветки, — куда легче, чем подниматься по лестнице. Забраться на лестницу такой высоты — настоящий подвиг, нужны выносливость и терпение, а какой интерес? Каждая ступенька в точности такая же, как другая. А здесь все было разным. Одни веточки были сухие и жесткие, с них тут же слезали кольца серовато–коричневой коры, другие были гибкие, живые, напоенные соком. На таких Арриэтта качалась (как часто она мечтала об этом в той, другой жизни в подполье!). Я приду сюда в ветреный день, — сказала она себе, — когда все кусты оживают и клонятся до самой земли.

Она взбиралась все выше и выше. Нашла пустое птичье гнездо — устилавший его мох был сухой, как солома. Арриэтта забралась внутрь и немного полежала. Затем принялась кидать на землю крошки мха. Глядя, как они отвесно падают вниз между сучьев, сквозь путаницу ветвей, она куда сильней ощущала высоту и испытывала восхитительное головокружение, приятное, пока она была в гнезде. Но покидать это убежище и карабкаться дальше вверх показалось ей теперь куда опаснее, чем раньше. «А что, если я упаду, — подумала Арриэтта, — как эти крошки мха? Пролечу по воздуху здесь, в тени, буду ударяться, как они, по пути о сучья?» Но она все же решилась. Не успели ее руки обхватить ветку, а пальцы босых ног чуть растопырились, чтобы уцепиться за кору, как Арриэтта почувствовала, что ей ничего не грозит, — в ней проснулась способность (до сих пор она скрывалась в самых глубинах ее существа) взбираться на любую высоту. «Это у меня наследственное, — сказала себе Арриэтта, — вот почему у добываек кисти и ступни длиннее, чем у человеков; вот почему папа может спуститься со стола по складке на скатерти, вот почему он может залезть на портьеры по бомбошкам, вот почему он может соскользнуть по тесьме с бюро на стул, а со стула на пол. Если я девочка и мне не разрешали добывать — это еще не значит, что я лишена этой способности…»

Внезапно, подняв голову, Арриэтта увидела сквозь кружевное плетенье листьев, шелестевших и трепетавших под ее торопливой рукой, голубое небо. Поставив ногу в развилку ветки и подкинув тело наверх, Арриэтта зацепилась за шип дикой розы и разодрала юбку. Она вытащила шип из ткани и зажала в руке (по величине он был все равно что рог носорога для человека). Шип оказался легким для своей величины, но очень острым и грозным на вид. Он может нам пригодиться, — мелькнуло в уме Арриэтты. — Надо подумать… что–нибудь… какое–нибудь оружие… Еще один рывок и ее голова и плечи оказались над изгородью. На Арриэтту упали горячие солнечные лучи, и, ослепленная блеском, она прищурила глаза, чтобы все рассмотреть.

Горы и долы, луга и леса — все нежилось на солнце. На соседнем пастбище паслись коровы. Через поле к лесу шел человек с ружьем — у него был совсем безобидный вид, казалось, он очень далеко. Арриэтта увидела крышу дома тети Софи; из кухонной трубы шел дым. На повороте дороги, вившейся меж живых изгородей, вдалеке показалась тележка молочника; поблескивала металлическая маслобойка, еле слышно, как волшебные колокольчики, позвякивали медные украшения на упряжи. Что за мир — миля за милей, горизонт за горизонтом, сокровище за сокровищем — полный самых невообразимых богатств, и она могла ничего этого не увидеть! Могла жить и умереть, как многие ее родственники, в пыльном полумраке, спрятавшись под полом или застенными панелями.

При спуске вниз Арриэтта нашла ритм: смелый бросок, затем разжать пальцы и упасть на ближайшее скопление листьев, своего рода сеть из гибких веточек, пружинящих под руками и ногами. Инстинкт подсказывал Арриэтте, что она ее удержит, надо было лишь слегка коснуться ее и спускаться дальше. Гуще всего листья росли на концах ветвей, а не внутри изгороди и путь Арриэтты вниз больше всего напоминал катанье на волнах: прыжок — скольжение, прыжок — скольжение.

Но вот Арриэтта мягко спрыгнула на травяной склон, и последняя веточка, упруго и грациозно покачиваясь над ее головой, вернулась на свое место.

Арриэтта посмотрела на руки: на одной ладони была ссадина. Ничего, загрубеют, — сказала она себе. Волосы ее стояли дыбом и были полны кусочков коры, а в белой вышитой нижней юбке зияла большая дыра.

Арриэтта торопливо сорвала три ягоды земляники, надеясь задобрить родителей, и, завернув их в лист фиалки, чтобы не испачкать кофточку, спустилась с насыпи, пересекла ров и вошла в высокую траву.

У Хомили, стоявшей возле входа в ботинок, был, как всегда, озабоченный и встревоженный вид.

— Ах, Арриэтта! Куда ты пропала? Завтрак был готов уже двадцать минут назад. Твой отец чуть с ума не сошел.

— Почему? — удивленно спросила Арриэтта.

— Он страшно волнуется… всюду тебя искал.

— Я была совсем рядом, — сказала Арриэтта. — Я лазала на изгородь. Вы могли меня позвать.

Хомили приложила палец к губам и боязливо посмотрела по сторонам.

— Здесь нельзя звать, — сказала она, понижая голос до сердитого шепота. — Твой отец говорит, здесь вообще нельзя шуметь. Ни звать, ни кричать — ничего, что могло бы привлечь внимание. Опасность, — говорит он, — опасность, вот что окружает нас со всех сторон.

— Я не хочу, сказать, что нам надо все время говорить шепотом, — подхватил Под, появляясь неожиданно из–за ботинка. В руках у него была половинка ножниц (он выкашивал узкий проход в самой густой траве). — Но никуда больше не уходи, дочка, не сказав, куда ты идешь, и зачем, и на сколько. Поняла?

— Нет, — сказала Арриэтта неуверенно. — Не совсем. Я хочу сказать, я не всегда знаю, зачем я иду (Зачем, например, она взобралась на самый верх живой изгороди?). Где тут опасность? Я ничего не видела. Если не считать трех коров на соседнем поле.

Под задумчиво взглянул наверх, туда, где в чистом небе недвижно висел ястреб–перепелятник.

— Опасность везде, — сказал он, помедлив секунду. — Впереди и позади, наверху и внизу.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

«Нет худа без добра».

(Из календаря Арриэтты. 27 августа)

Хомили и Арриэтта еще не кончили завтракать, а Под уже занялся делом. Он ходил задумчиво вокруг ботинка, осматривал его со всех сторон, щупал кожу опытной рукой, глядел на нее вблизи, затем отступал, прищурив глаза, назад. Наконец вынес наружу походные мешки, один за другим, и аккуратно сложил на траве, а сам забрался внутрь. Хомили и Арриэтта слышали, как он отдувался и бормотал что–то, опустившись на колени, — они догадались, что он внимательно проверяет все швы, пазы, качество работы и измеряет размеры «пола».

Через некоторое время Под вышел и сел на траве рядом с ними.

— Жаркий будет денек, — сказал он медленно, — вон как солнце палит.

Он снял галстук и тяжело перевел дух.

— Что ты там рассматривал, Под? — спросила немного погодя Хомили.

— Ты видела этот ботинок, — сказал Под и тоже помолчал. — Бродяги таких не носят, и для рабочих людей таких не шьют; этот ботинок — продолжал Под, пристально глядя на Хомили, — принадлежал джентльмену.

— Ах, — облегченно вздохнула Хомили, прикрывая глаза и обмахиваясь бескостной ладонью. — Как будто гора с плеч свалилась!

— Почему, мам? — возмущенно спросила Арриэтта. — Чем тебе не годится ботинок, который носил рабочий человек? Папа ведь тоже рабочий человек, не так ли?

Хомили улыбнулась и с сожалением покачала головой.

— Все дело в качестве, — сказала она.

— Да, здесь твоя мать права, — сказал Под. — Этот ботинок — ручной работы, я редко держал в руках такую прекрасную кожу. — Он наклонился к Арриэтте. — А к тому же, дочка, обувь джентльмена всегда ухожена, ее смазывают и ваксят каждый день. Если бы не это, неужели вы думаете, этот ботинок смог бы выдержать — а он выдержал — дождь и ветер, жару и мороз? Да, джентльмены платят немалые денежки за свою обувь, но уж и требуют высшее качество.

— Так, так, — утвердительно кивала головой Хомили, глядя на Арриэтту.

— Дыру в носке я могу залатать, — продолжал Под, — куском кожи от языка. Сделаю на совесть, комар носа не подточит.

— К чему зря тратить время, да и нитки! — воскликнула Хомили. — Я хочу сказать: ради одной–двух ночей. Мы ведь не собираемся жить в ботинке, — сказала она, рассмеявшись, словно сама мысль об этом была нелепа.

— Я вот о чем подумал… — начал было Под.

— Я хочу сказать, — не слушая его, продолжала Хомили, — ведь у нас же есть родичи, которые поселились на этом лугу… Хоть я и не считаю, что барсучья нора — подходящий дом, но все же этот дом есть, и где–то неподалеку.

Под кинул на нее серьезный взгляд:

— Может быть, — промолвил он так же серьезно, — но все равно, я вот о чем думал. Я думал, — продолжал он, — родичи или не родичи они нам, они — добывайки. Верно? А кто из человеков, к примеру, видел добываек? — и он с вызовом поглядел вокруг.

— Кто? Да мальчик, — начала Арриэтта. — И…

— А, — сказал Под, — потому что ты, Арриэтта, еще не была добывайкой… не начала даже учиться, как надо добывать. Сама подошла и заговорила с ним, — и как только не стыдно?! — сама разыскала его — ничего лучшего не нашла. И я тебе сказал тогда, к чему это приведет. За нами станут охотиться, сказал я, и кошки, и крысоловы, и полисмены, и все, кому не лень. Так и вышло, я был прав.

— Да, ты был прав, — сказала Арриэтта, — но…

— Никаких «но», — сказал, Под. — Я был прав тогда, и прав я сейчас. Ясно? Я все это продумал, я знаю, о чем говорю. И на этот раз никаких глупостей не потерплю. Ни от тебя, ни от твоей матери.

— От меня ты никаких глупостей не услышишь, Под, — кротко сказала Хомили.

— Ну так вот, — продолжал Под, — я вот как все это понимаю: человеки высокие и ходят быстро; а когда ты высокий, тебе дальше видно… так? Я хочу сказать вот что: если при всем при этом человеки не видят добываек… мало того, утверждают, будто мы и вовсе н е с у щ е с т в у е м на свете, как можем мы, добывайки — мы ведь и меньше человеков, и ходим медленнее — надеяться на успех? Конечно, когда живешь в одном доме с другими семействами, знаешь друг друга… Оно и понятно, мы ведь выросли под одной крышей. Но в новом месте, вроде того, как здесь, в чистом поле, если так можно сказать, добывайки прячутся от других добываек… Так мне кажется.

— Вот тебе на! — грустно вздохнула Хомили.

— Но мы вовсе не медленно двигаемся, — возразила Арриэтта.

— По сравнению с человеками, сказал я. Наши ноги передвигаются скоро, но их ноги длинней, посмотри только, какой они успевают пройти путь. — Под обернулся к Хомили. — Ты не расстраивайся. Я не говорю же, что мы никогда не найдем Хендрири… может быть, и найдем… и даже скоро. Во всяком случае, до зимы…

— Зимы! — прошептала Хомили с ужасом в голосе.

— Но мы должны строить планы и действовать так, словно на свете не существует никаких барсучьих нор. Вы понимаете меня?

— Да, Под, — хрипло проговорила Хомили.

— Я все это продумал, — повторил Под. — Что у нас есть: три мешка с пожитками, две шляпные булавки и старый ботинок. Нам надо смотреть правде в глаза и быть готовым ко всему. Более того, — добавил он торжественно, — нам надо изменить наш образ жизни.

— Как — изменить? — спросила Хомили.

— Ну например, отвыкнуть от горячей еды. Никаких чаев, никаких кофиев. Мы должны оставить свечу и спички на зиму. Мы должны разыскивать свой хлеб насущный вокруг нас.

— Только не гусеницы, Под, — умоляюще проговорила Хомили, — ты ведь мне обещал! Я и кусочка не смогу проглотить!

— Тебе и не придется этого делать, — сказал Под, — уж об этом я позабочусь. В такое время года полно других вещей. Ну а теперь вставайте, я хочу посмотреть, удастся ли нам сдвинуть ботинок с места.

— Что ты хочешь делать? — озадаченно спросила Хомили, однако они обе послушно поднялись на ноги.

— Видишь, какие тут шнурки? — сказал Под. — Крепкие и прочные, а почему? Да потому что их хорошо промаслили, а может, просмолили. Перекиньте каждая шнурок через плечо и тащите. Станьте спиной к ботинку… Верно, вот так… И идите прямо вперед.

Хомили и Арриэтта налегли на постромки; ботинок, подпрыгивая на кочках, заскользил вперед по траве, да так быстро, что они споткнулись и упали — кто мог ожидать, что он окажется таким легким!

— Осторожно! — закричал Под, труся рядом с ними. — Постарайтесь не дергать… Поднимайтесь… Вот, вот, правильно… Ровнее, ровнее… Прекрасно. Видите, — сказал он, когда, подтащив ботинок туда, где кончался островок высокой травы, они остановились перевести дух, — видите, как он летит? Как птица!

Хомили и Арриэтта потерли плечи и ничего не сказали; они даже улыбались слегка — слабое отражение гордой и торжествующей улыбки Пода.

— Садитесь, отдохните. Вы молодцы. Увидите теперь, все будет хорошо.

Они послушно сели в траву. Под улыбался во весь рот.

— Вот значит, какое дело, — начал он. — Я говорил вам об опасности… Тебе говорил, Арриэтта… Почему? Да потому что мы должны быть не только храбрыми (и я не знаю никого храбрее твоей матери, когда у нее нет другого выхода), но и благоразумными, мы должны думать о том, что нас ждет, и не терять головы. Мы не можем позволить себе зря тратить силы — лазать по кустам просто для потехи и все такое прочее, — и мы не можем позволить себе рисковать. Мы должны составить план на будущее и не отступать от него. Ясно?

— Да, — сказала Арриэтта.

Хомили кивнула головой.

— Отец прав, — сказала она.

— Нужно иметь главную цель, — продолжал Под, — а у нас она есть, прямо под рукой — нам надо найти барсучью нору. Как же нам это сделать? Пастбище это огромное, у нас уйдет чуть не весь день на то, чтобы пройти вдоль одной его стороны, не говоря уже о времени, которое понадобится для нор; к вечеру мы будем валиться с ног от усталости, это уж как пить дать. Ну, а если я пойду на поиски один, у твоей матери не будет за весь день и минуты покоя, она места себе не найдет, пока я не вернусь, станет придумывать всякие страхи. И тебе покоя не даст, Арриэтта. Мы не можем позволить себе так выбиваться из сил. Когда волнуешься да суетишься по пустякам, перестаешь соображать — понимаете, о чем я говорю? И вот тут–то и случаются несчастья.

— Теперь послушайте, — продолжал Под, — что я придумал: мы обойдем это поле, как я уже говорил вам вчера, кругом, по краю, один участок за другим, проверим все насыпи и живые изгороди, а стоянку будем устраивать день здесь, два дня там, как придется. Ведь норы не везде есть, нам попадутся такие места, где не встретишь ни одной барсучьей норы. Вот мы и их проскочим, если можно так выразиться. Но из этого ничего не выйдет, понимаешь, Хомили, если быть привязанным к дому.

— Ты хочешь сказать, — пронзительно воскликнула Хомили, — что нам придется таскать за собой этот ботинок?

— Что ж, — сказал Под, — разве тебе было тяжело?

— Станет тяжело, когда мы положим туда все наши пожитки.

— По траве — нет, — сказал Под.

— А в гору?

— Но здесь, внизу, — ровно, — терпеливо возразил Под, — и так до камышей, затем вверх вдоль ручья, затем через поле — опять ровно, и последний кусок, который приведет нас обратно к перелазу, — вниз с начала до конца!

— Хм! — сказала Хомили, ее так и не удалось убедить.

— Ну, — сказал Под, — что у тебя на уме? Выкладывай, не стесняйся, я принимаю любые предложения.

— Ах, мама… — умоляюще начала Арриэтта, но тут же замолчала.

— А тащить все время только мне и Арриэтте? — спросила Хомили.

— Ну как тебе это могло прийти в голову? — сказал Под. — Тащить, ясное дело, будем по очереди.

— Ну что ж, — вздохнула Хомили, — плетью обуха не перешибешь!

— Вот и молодец! Я знал, что ты не струсишь, — сказал Под. — Что касается провианта… еды, — объяснил он, так как на лице Хомили выразилось недоумение, — лучше нам всем сразу стать вегетарианцами до мозга костей.

— Ни о каких костях и речи не будет, — угрюмо заметила Хомили, — если мы станем этими… вегетарианцами.

— Скоро созреют орехи, — сказал Под. — Вот там, в затишке, они и сейчас уже почти поспели. У них внутри что–то вроде молока. Сколько угодно ягод… ежевика, лесная земляника. Можно делать салаты — скажем, из одуванчика и щавеля. А на поле по ту сторону перелаза можно собрать колосья пшеницы. Мы справимся, главное — привыкнуть к новой жизни, не мечтать о ветчине, жареных пирожках с курятиной и тому подобном. Арриэтта, — продолжал он, — раз уж тебе так нравится лазать по кустам, пойдите–ка сейчас с мамой к изгороди — там есть лещина — и наберите орехов. Как ты, не против? А я займусь ботинком, надо его немного подлатать.

— А где тут орехи? — спросила Арриэтта.

— Вот там, на полпути до конца, — Под указал на густую светлую зелень в середине изгороди, — не доходя до воды. Ты заберешься наверх, Арриэтта, будешь рвать орехи и кидать их вниз, а мама подбирать. Попозже я к вам приду, нам надо будет вырыть яму.

— Яму? Для чего? — спросила Арриэтта.

— Не можем же мы таскать все орехи — этакую тяжесть — с собой, — объяснил ей Под. — Да они и не поместятся в ботинке. Всюду, где мы будем находить провиант, мы будем устраивать тайник, так сказать, и оставлять на зиму.

— На зиму… — чуть слышно вздохнула Хомили.

Однако, помогая ей перебраться через колдобины во рве, который вполне мог служить им столбовой дорогой, — он был мелким, сухим и почти скрытым от чужих глаз, — Арриэтта чувствовала себя куда ближе к матери, чем всегда, скорее сестрой, чем дочкой, как она сказала сама себе.

— Ой, посмотри! — вскричала Хомили, когда они увидели алый цветок смолки; она наклонилась и сорвала его тонкий, как волос, стебель. — Какая прелесть! — нежно сказала она, погладив хрупкие лепестки загрубелыми от работы пальцами, и засунула цветок в вырез блузки. Арриэтта нашла ему под пару светло–голубой первоцвет и воткнула его себе в волосы. Будний день вдруг превратился в праздник. Цветы созданы для добываек, — подумала она.

Наконец они подошли к тому месту живой изгороди, где росла лещина.

— Ах, Арриэтта! — воскликнула Хомили, глядя на высоко раскинувшиеся ветки со смешанным чувством гордости и страха. — Тебе ни за что туда не забраться!

— Не забраться? Это еще мы посмотрим! — Арриэтта была в восторге от того, что может похвастать тем, как она лазает по деревьям.

Она деловито, как настоящий рабочий, скинула фуфайку, повесила ее на серо–зеленый шип чертополоха, потерла ладони (плевать на глазах матери на них она не решилась) и поднялась по насыпи.

Стиснув руки и прижав их к груди, Хомили смотрела снизу, как дрожат и качаются листья там, где невидимая ей, взбирается наверх Арриэтта.

— У тебя все в порядке? — без устали повторяла она. — Будь осторожна, дочка. Неровен час, упадешь и сломаешь ногу.

И вот уже сверху, словно пушечные ядра, по сыпались один за другим орехи и бедная Хомили принялась, задыхаясь, метаться под этим обстрелом туда и сюда, пытаясь найти их и собрать в одно место.

Сказать по правде, обстрел этот был неопасен, не так уж часто падали вниз орехи. Рвать их оказалось куда труднее, чем воображала Арриэтта. С одной стороны, было только начало лета, и орехи еще не созрели, каждый орех был заключен в оболочку, напоминающую тугую зеленую чашечку наперстянки, и крепко прикреплен к ветке. Пока Арриэтта не научилась поворачивать гроздь орехов резким движением, ей приходилось прилагать много усилий, чтобы ее оторвать. Что еще важнее, даже добраться до них было непросто: надо было медленно ползти по раскачивающейся ветке к самому ее концу (Позднее Под смастерил ей из кусочка свинца, шпагата и гибкого корня щавеля нечто вроде свинчатки, которой она сшибала орехи на землю). Но Арриэтта не отступала, и вскоре во рву лежала порядочная кучка орехов, аккуратно сложенная вспотевшей от беготни Хомили.

— Хватит! — крикнула она наконец Арриэтте и перевела дух. — Больше не кидай, не то твоему бедному отцу придется до ночи копать для них яму.

И Арриэтта, красная и разгоряченная, с царапинами на лице и ладонями в ссадинах, радостно принялась спускаться вниз. Она кинулась плашмя в кружевную тень папоротника и пожаловалась, что хочет пить.

— Там, подальше, есть вода, так сказал твой папа. Как ты думаешь, ты сможешь туда дойти?

Конечно, Арриэтта могла туда дойти. Устала или не устала, она твердо была намерена не дать угаснуть впервые вспыхнувшей в матери жажде приключений. Арриэтта захватила фуфайку, и они двинулись дальше, вдоль рва.

Солнце поднялось выше, земля стала горячей. По дороге они увидели мертвого крота, которым лакомились жуки.

— Не гляди, — сказала Хомили, ускоряя шаги и отводя глаза, словно они оказались свидетелями аварии на большой дороге.

Но Арриэтта, на этот раз более практичная, чем мать, сказала:

— Наверно, когда жуки с ним покончат, нам стоит забрать шкуру. Она может нам пригодиться… зимой, — уточнила она.

— Зимой… — прошептала Хомили. — Ты говоришь о ней нарочно, чтобы мне досадить, — добавила она, вдруг вспылив.

Ручей оказался не столько похож на ручей, сколько на небольшой прозрачный пруд. Когда они к нему подошли, по воде во все стороны стали расходиться серебряные круги — это плюхались на дно вспугнутые ими лягушки. Ручей вытекал, извиваясь, из чащи леса за изгородью, пересекая угол поля, и переходил в небольшое болото, где в грязи виднелись глубокие отпечатки коровьих следов. На противоположной стороне ручья, там, где должны были бы сходиться две изгороди, пастбище было ограждено не кустарником, а ржавой проволокой. Проволока была натянута между покрытыми плесенью столбами, идущими по воде. Казалось, стволы деревьев столпились позади этой хрупкой преграды и ждут не дождутся, когда они смогут кинуться вперед через узкую полоску воды на залитое солнцем поле. Арриэтта увидела голубую дымку незабудок и там и сям одинокое копье камыша. Коровьи следы казались глубокими колодцами. Воздух был напоен восхитительным запахом ила, слегка сдобренного мятой. По зеркальной лазурной как небо глади миниатюрного озера шла мелкая, волнистая рябь. Как красиво, — подумала Арриэтта. Она была непонятно взволнованна: ей никогда еще не приходилось видеть сразу так много воды.

— Кресс водяной, — скучным голосом сообщила Хомили. — Захватим немного к чаю для салата.

Они осторожно пробирались между высокими закраинами кратеров от коровьих копыт. В темной глубине стоячей воды отражалось безоблачное небо. Наклоняясь над ними, Арриэтта видела свое отражение на фоне сонной синевы, четкое, но странно перекошенное и вверх ногами.

— Смотри, не упади, Арриэтта, — остерегла ее Хомили, — не забывай, у тебя есть всего две смены белья. Знаешь, — продолжала она, оживившись, — это очень пригодилось бы мне дома, под кухней. — Она указала на метелочку камыша. — Как раз то, что нужно для чистки дымохода. Удивительно, что твой отец ни разу не подумал об этом… Подожди, не пей, — посоветовала она, — пока не подойдем к проточной воде. И кресс тоже лучше не рвать там, где вода стоячая. Еще подцепишь какую–нибудь заразу.

Наконец они нашли место, где можно было напиться: большой кусок коры одним концом крепко врезался в землю, а другим выступал в воду, образуя нечто вроде крошечного причала или дамбы. Кора была серая, шишковатая, и весь обломок походил на греющегося на солнце крокодила. Арриэтта легла на него во весь рост и, сложив ладони лодочкой, принялась зачерпывать и пить большими глотками холодную воду. Хомили, немного поколебавшись, подобрала юбку и последовала ее примеру.

— Как жаль, — сказала она, — что у нас нет с собой ни кувшина, ни ведра, ни даже бутыли. Нам бы пригодилась вода там, в ботинке.

Арриэтта не ответила. Сквозь бегущие поверху струи она блаженно всматривалась в самую глубину ручья.

— Вегетарианцы едят рыбу? — проговорила она немного погодя.

— Не могу сказать, — ответила Хомили, — надо узнать у твоего отца.

Но тут проснувшаяся в ней повариха заявила о своих правах.

— А тут, что, есть рыба? — спросила она, глотая слюну.

— Масса, — мечтательно проговорила Арриэтта, по–прежнему не отводя глаз от струящихся глубин. Кажется, что ручей тихонько дышит, подумала она. — Большая. Длиной с мою руку от кисти до локтя. И еще какие–то стеклянные штуки, — добавила она, — вроде креветок…

— Что значит «стеклянные»? — спросила Хомили.

— Ну, — объяснила Арриэтта всем тем же отсутствующим тоном, — я хочу сказать — сквозь них все видно. И какие–то черные, — продолжала она, — похожие на бархатные шары, они прямо на глазах раздуваются.

— Скорее всего, пиявки, — сказала Хомили, содрогнувшись, затем добавила неуверенно: — может, они и ничего в тушеном виде.

— Как ты думаешь, папа сумеет сделать рыболовную сеть? — спросила Арриэтта.

— Твой отец сумеет сделать все на свете, — убежденно проговорила преданная жена. — Не важно что, — стоит только сказать.

Наступила тишина. Арриэтта тихо лежала на пропитанной солнцем коре. Казалось, девочка задумалась, и когда вдруг раздался ее голос, Хомили испуганно подскочила на месте, — она тоже, в кои–то веки, угомонилась и уже стала погружаться в сон.

Не дело, — подумала она, — засыпать на такой колоде, ничего не стоит перевернуться. И, встряхнув себя мысленно, она поднялась и заморгала глазами.

— Что ты сказала, Арриэтта? — спросила она.

— Я сказала, — не сразу ответила Арриэтта медленно и чуть нараспев (словно она тоже дремала), почему бы нам не притащить ботинок сюда? Прямо на берег?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«Мой дом моя крепость».

(Из календаря Арриэтты. 2 сентября)

Так они и сделали. Под внимательно осмотрел участок, где они предлагали разбить лагерь, взвесил все «за» и «против» и с важным видом, словно сам все это придумал, решил перенести стоянку на новое место, поближе — насколько это будет безопасно — к ручью, но, как и раньше, у изгороди.

— Хомили надо будет стирать. Без воды нам не обойтись, — заявил он таким тоном, словно это только сейчас пришло ему в голову. — И не исключено, что немного попозже я сделаю рыболовную сеть.

Хотя ботинок был сильно нагружен, впрягшись все трое в постромки, они тянули его по рву без всякого труда. Под выбрал для лагеря небольшую площадку, вернее даже — нишу, или пещеру, на насыпи на полпути между рвом и зеленой изгородью.

— Нельзя ставить дом очень низко, — объяснил он им (в то время как они вынимали пожитки, чтобы легче было тащить наверх ботинок), — раз здесь бывают такие ливни, как вчера, и рядом ручей. Вы не должны забывать, — продолжал он, разбирая свои инструменты, — как нас залило дома, когда на кухне лопнул кипятильник.

— Не должны забывать! — фыркнула Хомили. — Как будто можно об этом забыть?! Залило, да еще крутым кипятком!

Она распрямила спину и стала смотреть вверх, туда, где должен был стоять их дом.

Лучшее место трудно было найти. «Настоящий замок», — подумала Арриэтта; только жить они будут не в темнице, а в «светлице», потому что туда проникало достаточно воздуха и солнечных лучей. Когда–то давно большой дуб, входивший в живую изгородь, был спилен у самого основания. Остался круглый крепкий пень, поднимавшийся над землей, — изгородь там была реже, — как башня средневековой крепости. Внизу во все стороны разметались корни, как воздушные опоры. Часть из них была все еще жива, тут и там они выпустили зеленые побеги, похожие на крошечные дубки. Один из этих побегов нависал над их пещерой, кидая на ее вход узорную тень.

Крышей пещере служила нижняя сторона большого корня, другие — помельче — поддерживали стены и устилали пол. Под сказал, что боковые корни придутся кстати в качестве полок.

Он занимался (пока ботинок еще лежал во рву) тем, что вытаскивал из каблука гвозди.

— И не жаль тебе? — заметила Хомили, в то время как они с Арриэттой собирали те вещи, которые следовало перенести наверх прежде всего. — Весь каблук расшатается.

— На что нам каблук? — возразил Под, вспотевший от напряжения. — Нам же этот ботинок не носить. А гвозди мне нужны, — закончил он не допускающим возражения тоном.

Плоская верхушка пня, решили они, пригодится им как наблюдательный пост, а также для выбеливания белья после стирки и для сушки кореньев и ягод. Или как ток для молотьбы. Хомили уговаривала Пода вырубить в склоне ступеньки, чтобы легче было взбираться. (Он сделал это, правда, позднее, и впоследствии, в течение многих лет, натуралисты считали эти зарубки работой пятнистого дятла).

— Нам надо вырыть тайник для орехов, — заметил Под, распрямляя ноющую спину, — но лучше сперва наведем здесь порядок и уют, если так можно сказать. Тогда, покончив с ямой и вернувшись домой, мы сможем сразу же лечь спать.

Семи гвоздей, решил Под, ему пока хватит (вытаскивать их было очень трудно). Еще раньше, когда Под латал носок ботинка, он придумал одну вещь. Прежде ему приходилось иметь дело только с тончайшей лайкой от дамских перчаток, и его сапожное шило оказалось слишком хрупким, чтобы проткнуть толстую кожу ботинка. Вот он и решил использовать язычок электрического звонка как молоток, а гвоздь — как шило. С их помощью Под проколол два ряда дырок — один против другого — в самом ботинке и его языке (из которого он сделал заплату). Оставалось только продеть в них бечевку и затянуть потуже — и заплата была готова.

Тем же самым манером Под проделал теперь несколько отверстий вдоль верхнего края ботинка, так что в случае необходимости они могли зашнуровывать его на ночь… как застегивают клапан у входа в палатку.

Затащить пустой ботинок наверх было нетрудно, но вот втиснуть его в нишу и положить в нужном положении оказалось хитрым делом и потребовало искусного маневрирования. Наконец с этим было покончено, и они облегченно вздохнули.

Ботинок лежал на боку, подошвой к задней стенке пещеры, верхним краем наружу, так что ночью они смогут вовремя заметить любого, кто потревожит их покой, а утром на них упадут первые лучи солнца.

Под вбил несколько гвоздей в идущий вдоль правой стены корень, похожий на полку (почти вся левая сторона пещеры была заслонена ботинком), и повесил на гвоздь свои инструменты: половину ножничек для ногтей, детский лобзик, молоток (язычок от электрического звонка) и обломок лезвия от безопасной бритвы.

Над этой полкой в песке было углубление, которое Хомили могла приспособить под кладовую, места там было с избытком.

Когда Под поставил более длинную шляпную булавку возле входа в пещеру — самая выгодная стратегическая позиция, сказал он (булавку покороче, добавил Под, надо оставить в ботинке на случай «ночных тревог»), они почувствовали, что на сегодня сделали больше, чем можно, и, хотя они очень устали, были собой довольны, ведь их труды не пропали даром.

Ой, спина! — простонала Хомили, потирая поясницу. — Давайте немного отдохнем и полюбуемся видом.

И было чем полюбоваться. Освещенное полуденным солнцем поле было видно до самого конца. Из дальней купы деревьев вылетел фазан, и, громко хлопая крыльями, полетел налево.

— Мы не можем тут долго рассиживаться, — сказал немного погодя Под, — нам надо еще выкопать тайник.

С трудом поднявшись с земли, они взяли половинку ножниц один из походных мешков — мало ли что могло попасться им по дороге — и спустились в ров.

— Ну ничего, — утешал Под Хомили по пути, — зато потом сразу ляжем спать. И тебе не надо ничего готовить, — добавил он.

Но для Хомили это было плохим утешением. Она вдруг почувствовала, что не только устала, но и голодна. Только почему–то, — подумала она хмуро, — мне не хочется орехов.

Когда они подошли к тому месту, где лежали орехи и Под срезал первые куски дерна, чтобы добраться до земли (для него это было не легче, чем нам корчевать кусты или вырывать с корнем траву в пампасах), Хомили немного ожила, намереваясь доиграть до конца свою роль мужественной помощницы. Ей никогда не приходилось копать землю, но это ее не пугало, даже наоборот. В этом диковинном мире возможны любые чудеса, вдруг у нее (кто знает?) окажется какой–нибудь новый талант.

Копать пришлось по очереди, ведь у них была на троих одна половинка ножниц («Не горюйте, — сказал им Под, — завтра смастерю из чего–нибудь лопаты»).

Вдруг раздался громкий визг — это Хомили впервые в жизни встретилась с червяком. Он был с нее величиной, даже больше, она увидела это, когда он выполз из земли.

— Хватай его! — закричал Под. — Он тебя не укусит. Надо привыкать.

И еще до того как Арриэтта (которой червяк тоже не очень пришелся по вкусу) успела предложить свою помощь, Хомили, напрягшись всем телом, схватила извивающегося червяка и с каменным лицом выкинула его из ямы: червяк тут же благодарно уполз в траву.

— Тяжелый, — заметила Хомили и, не прибавив больше ни слова, снова принялась копать.

Правда, — подумала Арриэтта, — она выглядит бледней, чем обычно.

После третьего червяка Хомили стала обращаться с ними с профессиональной небрежностью опытных заклинателей змей. Казалось, ей просто надоело, что они ползают у нее под ногами. Арриэтта была потрясена. Однако когда Хомили выкопала многоножку, ее спокойствие как рукой сняло. Хомили не только закричала во все горло, но взбежала, подняв юбки, до середины насыпи и, взобравшись на плоский камешек, принялась что–то быстро и невнятно говорить. Спустилась она лишь тогда, когда Под, пощекотав извивающееся чудовище кончиком ножниц заставил его сердито ретироваться в кусты.

Часть орехов они захватили с собой на ужин. Трех ядрышек, нескольких ягод лесной земляники, листика или двух кресса, вымытых в чистой воде, оказалось вполне достаточно, чтобы наесться, однако трапеза их была унылой. Чего–то недоставало. Сейчас бы съесть кусочек рассыпчатого печенья, выпить чашечку горячего сладкого чая! Но Хомили решила придержать последнее печенье на завтрак, а что до чая, то, по распоряжению Пода, он будет появляться у них на столе только по праздникам и при чрезвычайных обстоятельствах.

Однако спали они хорошо и чувствовали себя в безопасности под защитой дубового корня, да еще зашнуровав сверху ботинок. Было, пожалуй, чуть–чуть душновато, но зато стало куда просторнее, так как большая часть их пожитков была теперь сложена снаружи, в песчаной пещерке со стенами из корней.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«Что посеешь, то пожнешь».

(Из календаря Арриэтты. 3 сентября)

— Сегодня, — сказал Под за завтраком на следующее утро, — нам бы надо было пойти пособирать колосья. Вон там, в той стороне, лежит поле, где уже сжали пшеницу. Орехи и фрукты, конечно, хорошая вещь, — продолжал он, — но зимой нам понадобится хлеб.

— Зимой? — простонала Хомили. — Мы ведь собирались искать барсучью нору, если я не ошибаюсь? И, — добавила она, — кто будет молоть зерно?

— Ты и Арриэтта, — сказал Под. — Между двумя камнями. Это совсем не трудно.

— Еще немного, и ты предложишь нам добывать огонь трением палки о палку, — проворчала Хомили. — Как, по–твоему, я смогу печь хлеб без печи? И откуда мне взять закваску? Если хочешь знать мое мнение, — продолжала она, — ни к чему нам собирать колосья и пытаться печь из них хлеб, — все это ерунда. Нам надо совсем другое — положить в карманы по ореху, рвать ягоды, которые попадутся по пути, и как следует поискать семейство Хендрири.

— Будь по–твоему, — согласился, хоть и не сразу, Под и тяжело вздохнул.

Они убрали остатки завтрака, спрятали самые ценные вещи внутрь ботинка, зашнуровали его до конца, и двинулись вверх по холму, мимо ручья, вдоль живой изгороди, стоявшей под прямым углом к насыпи, на которой они провели ночь.

Утомительная это была прогулка. Единственное происшествие случилось в полдень, когда они отдыхали, весьма скромно перекусив перезревшими, водянистыми ягодами ежевики. Хомили, откинувшись спиной на насыпь и устремив слипающиеся глаза на землю, вдруг увидела, что она движется, течет вперед нешироким, но безостановочным потоком между бревном и камнем.

— Ой, батюшки, Под! — еле слышно сказала она, убедившись, что это не обман зрения. — Ты видишь то, что вижу я? Там, у бревна…

Под, следуя за направлением ее взгляда, ответил не сразу, и когда он, наконец ответил, голос его был чуть громче шепота.

— Да, — нерешительно сказал он, — это змея.

— Ой, батюшки… — снова прошептала, дрожа от страха, Хомили. Сердце Арриэтты бешено забилось.

— Не шевелитесь, — шепнул Под, не сводя глаз с непрерывной живой струи; казалось, ей не будет конца (Разве только, — подумала потом Арриэтта, — само Время замедлилось, как, говорят, бывает в опасные мгновения).

Змея все ползла и ползла, но вот, в тот самый миг, когда, казалось, они больше не выдержат, мелькнул и исчез ее хвост.

Все трое перевели дыхание.

— Какая это змея, Под? — слабым голосом спросила Хомили. — Гадюка?

— Я думаю, уж, — сказал Под.

— О! — воскликнула Арриэтта и с облегчением засмеялась. — Они безвредные.

Под сердито посмотрел на нее; его лицо, похожее на булочку с изюмом, казалось сейчас недопеченным, так он был бледен.

— Для человеков — да, — медленно сказал он, — Но не для нас. И что самое главное, — добавил он, — со змеями не поговоришь.

— Жаль, — заметила Хомили, — что мы не захватили шляпную булавку.

— Что толку? — возразил Под.

После полдника (на этот раз — ягоды шиповника; они уже смотреть не могли на ежевику) они обнаружили, что прошли больше половины пути вдоль третьей стороны поля. Им почти не приходилось искать барсучьи норы, ни на одном участке, оставленном позади, не нашлось бы места для семейства дяди Хендрири, не говоря уж о колонии барсуков. Чем выше они поднимались, идя вдоль живой изгороди, тем ниже становилась насыпь, пока совсем не исчезла в том месте, где они теперь сидели, устало жуя ягоды шиповника.

— Отсюда почти столько же назад, — заметил Под, — старым путем, сколько вперед вокруг поля. Что скажешь, Хомили?

— Тогда лучше пойдем дальше, вокруг поля, — хрипло проговорила Хомили, поперхнувшись семечком от шиповника, и закашлялась. — Ты ведь говорила, что почистила их, — упрекнула она Арриэтту, немного отдышавшись.

— Наверно, одну пропустила, — сказала Арриэтта. — Прости.

И она передала Хомили другую половинку ягоды, из которой только что выскребла семечки. Ей нравилось открывать розовые шары и выгребать из них золотистые семена, ей нравился вкус самих ягод. «Похоже на яблочную кожуру, — думала она, — чуть пахнущую розой».

— Что же, — сказал Под, поднимаясь с земли, — тогда пошли.

Когда они достигли четвертой — последней стороны поля, солнце уже садилось. Живая изгородь бросала на землю густую неровную тень. В проеме между кустами золотилась освещенная низким солнцем стерня.

— Ну, раз мы уже здесь, — предложил Под, останавливаясь и глядя на скошенное поле, — а до дома дорога пойдет под уклон, почему бы нам не прихватить по нескольку колосьев?

— Ничего не имею против, — устало проговорила Хомили, — если они притопают сюда с поля и пойдут за нами следом.

— А пшеница легкая, — сказал Под. — Сколько надо времени, чтобы подобрать несколько колосков?

Хомили вздохнула. В конце концов, она сама предложила сегодняшний поход. «Назвался груздем, полезай в кузов», — подумала она.

— Пусть будет по–твоему, — сказала она покорно.

Один за другим все трое пролезли через дыру в изгороди на пшеничное поле.

Они попали (как показалось Арриэтте) в какой–то иной, странный мир, совсем не похожий на Землю; золотая стерня, освещенная вечерним солнцем, стояла рядами, подобно заколдованному, потерявшему свои краски лесу; каждый ствол кидал длинную тень, и все эти тени, идущие в одном направлении, лежали параллельно друг другу, создавая причудливый крестообразный узор — черные тени и золотые стебли, — возникающий и исчезающий при каждом шаге.

— Отрывайте колос вместе со стеблем, — посоветовал Под, — легче будет нести.

В этом переломанном, полном насекомых лесу было такое странное освещение, что Арриэтта то и дело теряла из виду родителей, но, обернувшись в панике назад, обнаруживала их совсем рядом, испещренных светом и тенями.

Наконец Под сжалился — больше им было не поднять. Они перебрались обратно через изгородь, каждый с двумя пучками колосьев, держа их за короткие стебли вниз головой. Арриэтте припомнился Крэмпфирл; там, в большом доме, он проходил мимо решетки с луком для кухни. Луковицы были нанизаны на веревку и походили на зерна пшеницы, да и по величине такая вязка была для него то же самое, что колос пшеницы для них.

— Не очень тебе тяжело? Ты справишься? обеспокоено спросил Под, когда Хомили первая пустилась под гору.

— Уж лучше нести их, чем молоть, — не оглядываясь, колко ответила Хомили.

— С этой стороны барсучью нору искать напрасно, — пропыхтел Под (он нес самый тяжелый груз), поравнявшись с Арриэттой. — Тут и пашут, и сеют, и боронят, тут и люди, и собаки, и лошади, и чего только нет…

— Где же она тогда? — спросила Арриэтта, кладя на минуту свою ношу на землю, чтобы дать отдых рукам. — Мы же обошли кругом все поле.

— Осталось одно место, — сказал Под, — те деревья посредине. — И, стоя неподвижно в глубокой тени, он поглядел через пастбище.

В закатных лучах оно выглядело точно таким, как в тот первый день (неужели это было лишь позавчера?), но с этого места им не была видна длинная тень, которую отбрасывал островок деревьев.

— Открытое пространство, — сказал Под, все еще не отводя глаз. — Твоя мать не сможет перейти это поле.

— А я смогу, — сказала Арриэтта, — я бы с радостью пошла…

Под не ответил.

— Надо подумать, — сказал он немного погодя — Идем, дочка. Бери свои колосья. Не то мы не успеем вернуться дотемна.

И они действительно не успели. Когда они брели знакомым путем по рву, наступили сумерки, а когда подошли к пещере, было почти совсем темно. Но даже в полумраке их зашнурованный с верхом ботинок внезапно показался им родным домом. Он словно говорил им: «Добро пожаловать!»

Хомили тяжело опустилась на землю у подножия насыпи, словно раздавленная своей ношей.

— Передохну минутку, — объяснила она, — и двинусь.

— Не спеши, — сказал Под, — я пойду вперед и развяжу шнурки.

И, тяжело дыша, он стал подниматься по насыпи, таща за собой пучок колосьев. Арриэтта — за ним.

— Под! — крикнула Хомили снизу из темноты, не оборачиваясь к нему. — Знаешь, что?

— Что? — спросил Под.

— Сегодня был тяжелый день, — сказала Хомили. — Что, если мы выпьем по чашечке чая?

— Пей на здоровье, — сказал Под, расшнуровывая верх ботинка и осторожно шаря внутри. Он повысил голос, чтобы ей было там, внизу, слышно. — Только помни: утерянного не воротишь… Принеси–ка мне ножницы, Арриэтта. Они на гвозде в кладовой. — Через минуту он нетерпеливо крикнул: — Побыстрей! Что ты там копаешься целую вечность? Надо только руку протянуть.

— Их нигде нет, — раздался чуть погодя голос Арриэтты.

— Как это — нет?

— Нет и все. Остальное на месте.

— Нет? — не веря своим ушам, повторил Под. — Подожди минутку, я сам посмотрю.

— Из–за чего вся эта суматоха? — не понимала все еще сидевшая внизу Хомили. Она не могла разобрать их слов.

— Что–то или кто–то здесь побывал, — раздался голос Пода после горестного молчания.

Подняв с земли колосья, Хомили стала карабкаться наверх; это было совсем нелегко в полумраке.

— Достань–ка спичку, — опять послышался встревоженный голос Пода, — и зажги свечу.

И Арриэтта принялась рыться в ботинке в поисках восковых спичек.

Когда крошечный язычок пламени, метнувшись в ту и другую сторону, наконец выровнялся, ниша на склоне насыпи осветилась, как театральная сцена. На ее песчаных стенах заметались странные тени. Под, Хомили и Арриэтта, ходившие то туда, то сюда, казались нереальными, словно персонажи пьесы. Из темноты выступили три походных мешка, аккуратно сложенных вместе и перевязанных сверху бечевкой, инструменты, висевшие на корне, а рядом, там, где поставил его Под, — стебель чертополоха с пурпурной головкой, которым он подметал утром пол. Под стоял, положив руку на пустой гвоздь. В свете свечей он был белый, как бумага.

— Они были здесь, — повторил он, похлопывая по гвоздю. — Я их здесь оставил.

— Этого нам не хватало! — воскликнула Хомили, опуская на пол колосья. — Надо снова как следует поискать.

Она отодвинула мешки и пошарила за ними.

— А ты, Арриэтта, — приказала она, — пойди–ка посмотри с той стороны ботинка.

Но и там ножниц не было. Не было также, как они обнаружили, и шляпной булавки, той, что длиннее.

— Все, что угодно, только не эти две вещи! — встревожено повторял Под, в то время как Хомили в четвертый раз пересматривала содержимое ботинка.

— Маленькая булавка здесь, — говорила она вновь и вновь, — одна все же у нас осталась. Сам понимаешь, ни одно животное не может расшнуровать ботинок и…

— А какому животному могут понадобиться ножницы? — устало спросил Под.

— Сороке? — предположила Арриэтта. — Если они блестели…

— Может быть, — сказал Под. — Ну, а как насчет шляпной булавки? Как сорока могла захватить в клюв и то, и другое? Нет, — задумчиво продолжал он, — это не похоже на сороку, и вообще на птицу. Да и на зверька, если на то пошло. И я не думаю, что это был человек. Человек, если бы он нашел эту ямку, скорее всего растоптал бы тут все. Человеки всегда пнут сначала ногой, а уж потом тронут руками. Нет, — сказал Под, — по всему похоже, что тут поработал добывайка.

— О! — радостно воскликнула Арриэтта. — Значит, мы их нашли!

— Кого нашли? — спросил Под.

— Двоюродных братцев… сыночков дядюшки Хендрири…

Несколько мгновений Под молчал.

— Может быть… — сказал он.

— Может быть! — с сердцем передразнила его Хомили. — Кто еще это мог быть? Они живут на этом поле, не так ли? Арриэтта, вскипяти немного воды, будь умницей, зачем зря тратить свечу.

— Послушай… — начал Под.

— Но мне не на что поставить крышку, — прервала его Арриэтта, — раз нет ножниц. В прошлый раз мы ставили ее на кольцо.

— Ну что за наказание! — простонала Хомили. — Зачем только тебе голова? Придумай что–нибудь. А если бы у нас вообще не было этой половинки ножниц? Обвяжи крышку веревкой и подвесь над огнем, зацепи за гвоздь или корень… за что угодно. Что ты хотел сказать, Под?

— Что надо поберечь заварку, вот что. Мы ведь собирались пить чай только по праздникам или при чрезвычайных обстоятельствах.

— Это мы и делаем, не правда ли?

— Что — это? — спросил Под.

— Празднуем. Похоже, что мы нашли тех, кого искали.

Под с тревогой взглянул на Арриэтту, которая в дальнем конце пещеры завязывала бечевку вокруг нарезки на винтовой крышке от пузырька с аспирином.

— Погоди, не торопись, Хомили, — предостерегающе произнес он, понизив голос, — и не делай слишком поспешных выводов. Предположим, это был один из мальчиков Хендрири. А почему же тогда он не оставил записки или какого–нибудь знака, почему не подождал нас? Хендрири знает все наши вещи… хотя бы этот Календарь с пословицами и поговорками. Не один раз видел его дома под кухней.

— Не пойму я, куда ты клонишь, — недоумевающе сказала Хомили, тревожно глядя, как Арриэтта медленно опускает полную крышку воды с корня над свечой. — Осторожнее! — закричала она. — Следи, чтобы не загорелась бечевка.

— А вот куда, — продолжал Под. — Попробуй посмотреть на половинку ножниц скажем, как на клинок или меч, а на шляпную булавку как на копье, или, скажем, кинжал. Так вот, тот, кто их у нас забрал, получил в руки оружие, понимаешь, что я имею в виду? А нас оставил безоружными.

— У нас есть вторая булавка, — заражаясь его волнением сказала Хомили.

— Конечно, — сказал Под, — но он, тот, кто взял остальное, об этом не знает. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Да, — подавленно прошептала Хомили.

— Можешь пить чай, если хочешь, — продолжал Под, — но праздновать нам нечего. Во всяком случае, пока.

Хомили уныло взглянула на свечу, над крышечкой уже поднимался легкий парок — отрада для ее глаз!

— Ну, что ж!.. — начала она и замолкла. Но вдруг снова оживилась. — Так или иначе, все сводится к одному.

— О чем ты говоришь? — спросил Под.

— О чае, — объяснила Хомили, совсем воспрянув духом. — Раз ты сказал, что у нас украли оружие и все прочее, — положение серьезное, спору нет. Некоторые из моих знакомых, — торопливо продолжала она, — даже сказали бы, что мы находимся в чрезвычайных обстоятельствах.

— Некоторые сказали бы, — уныло согласился Под.

И вдруг отскочил в сторону и принялся размахивать руками. Арриэтта завизжала и Хомили подумала, что они оба сошли с ума.

И тут она увидела, что в нишу, привлеченная свечой, залетела неуклюжая ночная бабочка желтовато–коричневого цвета («Настоящее чудовище», — подумала Хомили) и, ослепленная светом, стала, как пьяная, кружить по нише.

— Спасайте кипяток! — в панике закричала Хомили и, схватив чертополох, принялась размахивать в воздухе.

По стенам и потолку заплясали тени, и среди беготни и криков добывайки не заметили, что ночь стала еще темнее. Однако они почувствовали внезапный порыв ветра, услышали, как затрещала свеча, и увидели, что бабочка исчезла.

— Что это было? — спросила наконец Арриэтта, прерывая испуганное молчание.

— Сова, — сказал Под, задумавшись.

— Она съела бабочку?

— Как съела бы и тебя, — сказал Под, — если бы ты разгуливала снаружи после наступления темноты. Век живи, век учись, — добавил он. — Больше никаких свеч после захода солнца. С восходом вставать, с заходом — в кровать, вот как мы теперь жить будем, и только так.

— Вода кипит, Под, — сказала Хомили.

— Насыпь заварку, — сказал Под, — и погаси огонь, прекрасно выпьем чай в темноте.

Повернувшись в другую сторону, он снова прислонил щетку из чертополоха к стене, и, пока Хомили заваривала чай, быстро прибрал в пещере: сложил колосья штабелями у стенки ботинка, поправил мешки и вообще привел все в порядок прежде чем ложиться спать. Закончив, подошел к полке в глубине ниши и любовно провел рукой по аккуратно развешенным инструментам. Последние лучи света, перед тем как Хомили погасила свечу, упали на фигурку Пода — рука на пустом гвозде, — который уже долгое время стоял там в глубоком раздумье.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

«Рыбак рыбака видит издалека».

(Из календаря Арриэтты. 4 сентября)

Спали они хорошо и проснулись ранним утром полные бодрости и сил. Косые лучи солнца заливали нишу, а когда Под расшнуровал края ботинка, проникли внутрь, осветив всю его переднюю часть. Арриэтта принесла на завтрак шесть ягод земляники, а Хомили раздробила молотком Пода несколько пшеничных зерен. Смоченные водой, они сошли за кашу.

— Если ты еще не наелась, Арриэтта, — сказал Хомили, — возьми себе орех.

Так Арриэтта и сделала.

Они наметили следующую программу на день: учитывая вчерашнюю пропажу, Под должен был один отправляться на середину поля к похожей на остров купе деревьев. Это была последняя по пытка разыскать барсучью нору. Хомили останется дома из–за ее боязни открытого пространства, и Арриэтте, сказал Под, придется составить матери компанию.

— В доме полно работы. Прежде всего надо натереть хорошенько кусочком свечи один из походных мешков, чтобы он стал непромокаемым и можно было приносить в нем воду. Потом нужно распилить несколько орехов, из половинок скорлупы получатся хорошие чашки. И неплохо было бы собрать еще немного и сложить в кладовой, ведь больше нет лопаты, чтобы выкопать тайник.

— Когда мы шли вчера домой, — добавил Под, я заметил на изгороди у перелаза прекрасный клок конских волос, который зацепился за куст куманики. Хорошо было бы, если бы вы пошли туда и принесли хоть часть домой, если вам не трудно, — я бы сделал рыболовную сеть. И размолоть еще несколько зерен тоже бы не помешало..

— Хорошего понемножку, Под, — запротестовала Хомили. — Мы рады тебе помочь, но мы все же не рабы на плантациях…

— Как знаешь, — сказал Под, задумчиво глядя в дальний конец пастбища. — А только меня не будет почти весь день… пока я доберусь туда, пока обыщу все, пока вернусь… Я бы не хотел, чтобы вы волновались…

— Я знала, что так все и кончится, — уныло сказала Хомили, когда немного позднее они вощили кусочком свечи мешок. — Что я всегда говорила там, дома, когда ты просила, чтобы мы переселились? Разве я не говорила тебе, что нас ждет? Сквозняки, ночные бабочки, червяки, змеи и все такое. Ты сама видела, каково это, когда идет дождь. А что будет зимой! Даже подумать страшно. Никто не может сказать, что я не стараюсь, — продолжала она, — и никто никогда не замечает, чтобы я жаловалась, но, помяни мои слова, Арриэтта, нам не дожить до весны.

Из глаз Хомили упала круглая, как шарик, слеза и покатилась по навощенному мешку.

— Ну, после крысолова, — напомнила ей Арриэтта, — мы бы и дома не дожили до весны.

— Этот мальчик был прав, — продолжала свое Хомили. — И ничего удивительного. Помнишь, он говорил, что добывайкам пришел конец? Наш час пробил. Если ты хочешь знать, что я думаю, — мы и правда вымираем.

Но когда, взявши мешок для воды и кусочек мыла, они пошли на ручей, Хомили немного повеселела. Сонная жара, тихий плеск крошечных волн у пристани из куска коры всегда действовали на нее умиротворяюще. Она даже посоветовала Арриэтте помыться и позволила ей поплескаться на мелководье. Вода прекрасно держала легонькое тельце девочки, и Арриэтта чувствовала, что недалек тот день, когда она научится плавать.

Чувствуя себя после купания бодрой и свежей, Арриэтта отправилась к перелазу за конскими волосами, а Хомили осталась в нише и стала готовить второй завтрак (Хотя, что тут готовить, — с раздражением подумала Хомили, выкладывая на стол несколько ягод шиповника и боярышника, немного водяного кресса и ядрышки двух орехов, расколотых молотком).

Волосы зацепились за куст куманики примерно на полпути от земли до верхушки; но Арриэтта, освеженная купанием, была только рада возможности полазать. Спускаясь вниз и нащупывая ногой опору, она коснулась голой подошвой не прохладной коры, а чего–то теплого и мягкого. Арриэтта вскрикнула и повисла, крепко сжимая волосы и вглядываясь в гущу листьев внизу. Ничто не шевелилось, ничего не было видно, кроме переплетения ветвей, испещренных солнечными пятнами. Секунда… другая… Арриэтта не отваживалась спускаться дальше, и тут ей почудилось какое–то движение, словно качнулся конец ветки. Приглядевшись, она увидела очертания загорелой руки. Конечно, это не может быть рука, — сказала она себе, — но ни на что другое это не было похоже, — ладошка и маленькие мозолистые пальцы, не больше, чем у нее. Собравшись с духом, Арриэтта дотронулась до нее ногой, и рука схватила ее за пятку. Стараясь вырвать ногу, Арриэтта потеряла равновесие и с визгом полетела на сухие листья, устилавшие землю. Хорошо, что до нее оставалось всего несколько веток. Вместе с Арриэттой спрыгнула небольшая фигурка одного с ней роста.

— Испугалась? — со смехом сказал незнакомец.

Тяжело дыша, Арриэтта уставилась на него.

Смуглое лицо, черные глаза, всклокоченные черные волосы. Одет он был, как догадалась Арриэтта, в потрепанную кротовую шкуру мехом внутрь. Он был такой замусоленный и грязный, что сливался не только с сухими листьями, на которые они упали, но и с черными ветвями.

— Ты кто? — спросила Арриэтта.

— Спиллер, — весело сказал он, откидываясь назад и опираясь на локти.

— Фу, какой ты грязнуля, — помолчав, с отвращением заметила Арриэтта; она все еще не могла отдышаться и была очень сердита.

— Может быть, — сказал он.

— Где ты живешь?

В его темных глазах мелькнула лукавая искорка.

— Здесь и там, — сказал он, пристально глядя на нее.

— Сколько тебе лет?

— Не знаю, — сказал он.

— Ты мальчик или взрослый?

— Не знаю, — сказал он.

— Ты что, никогда не моешься?

— Нет, — сказал он.

— Ну, — после неловкой паузы сказала Арриэтта, обмотав прядь жестких лошадиных волос вокруг пояса, — я пошла.

— В эту нору в насыпи? — спросил Спиллер и в его. голосе прозвучала чуть заметная насмешка.

У Арриэтты сделался растерянный вид.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

Она заметила, что когда Спиллер улыбается, кончики его губ поднимаются прямо вверх, так что рот похож на букву V; никогда в жизни она не видела такой плутовской улыбки.

— Ты что, никогда раньше не встречала ночную бабочку? — спросил он.

— Значит, ты подсматривал за нами ночью? — воскликнула Арриэтта.

— А разве в эту нору вход воспрещен? — спросил он.

— Пожалуй. Это наш дом.

Но Спиллер вдруг потерял интерес к разговору и, отвернувшись от нее, устремил блестящий взгляд куда–то вдаль. Арриэтта открыла было рот, но он предостерегающе махнул рукой, по–прежнему не сводя глаз с поля. Она с любопытством смотрела, как он осторожно поднялся на ноги, одним прыжком взлетел на ветку над головой, взял что–то и снова спустился на землю. В одной руке у него был тугой темный лук с тетивой из кишок какого–то животного, почти такой величины, как сам Спиллер, в другой он держал стрелу.

Пристально вглядываясь в высокую траву, он положил стрелу на тетиву. Раздался резкий звенящий звук, и стрела исчезла. Издалека донесся тихий писк.

— Ты кого–то убил! — горестно воскликнула Арриэтта.

— Это я и хотел сделать, — ответил он и спрыгнул с насыпи в поле. Подошел к месту, где трава росла густым пучком, и скоро вернулся с мертвой мышью–полевкой.

— Есть–то надо, — добавил он.

Арриэтта была потрясена. Почему — она и сама не могла понять. Дома, под кухней, они всегда ели мясо, правда, они добывали его наверху, у человеков; она видела его сырым, но никогда не видела, как убивают животных.

— Мы — вегетарианцы, — поджав губы, сказала она.

Спиллер не обратил на это никакого внимания. Для него это слово не имело смысла, как и многие другие. Просто шум, который люди производят ртом.

— Хочешь мяса? — мимоходом спросил он. — Можешь взять ногу.

— Я и пальцем до нее не дотронусь! — негодующе вскричала Арриэтта.

Она поднялась с земли и отряхнула юбку.

— Бедняжка, — сказала она, указывая на полевку. — А ты — противный, — добавила она, указывая на Спиллера.

— А кто не противный? — заметил Спиллер и снял с ветки колчан.

— Дай посмотреть, — попросила, оборачиваясь, Арриэтта.

Ей вдруг стало любопытно.

Спиллер передал ей колчан. Он был сделан из пальца от перчатки, крепкой перчатки из толстой кожи; стрелы — из сухих сосновых игл с грузилом на одном конце и шипом от терновника на другом.

— Как ты прикрепляешь шип? — спросила она.

— Смолой–дикой–сливы, — пропел Спиллер, слив три слова в одно.

— Смолой дикой сливы? — повторила Арриэтта. — Они отравленные? — спросила она.

— Нет, — сказал Спиллер. — Это нечестно… Попал или промахнулся… Им надо есть… Мне надо есть. И я убиваю их быстрее, чем сова… И не так много.

Для Спиллера это была очень длинная речь. Он перекинул колчан через плечо и отвернулся.

— Я пошел, — сказал он.

— Я тоже, — сказала Арриэтта, скатываясь с насыпи.

Они шли рядом по сухому рву. Арриэтта заметила, что Спиллер все время смотрит по сторонам, блестящие черные глаза не знали ни секунды покоя. Порой, услышав чуть заметный шорох в траве или в кустах, он застывал на месте. Он не напрягался, не настораживался, нет, просто переставал двигаться. И сразу же сливался с тем, что его окружало. Один раз он нырнул в сухой папоротник и вышел оттуда, таща какое–то отчаянно брыкающее насекомое.

— На, — сказал он, и Арриэтта разглядела очень сердитого жука.

— Кто это? — спросила она.

— Сверчок. Они хорошие. Возьми.

— Чтобы съесть? — в ужасе спросила Арриэтта.

— Съесть? Нет. Отнеси домой и держи у себя. Поет — заслушаешься, — добавил он.

Арриэтта заколебалась.

— Ты сам его неси, — сказала она, не связывая себя определенным ответом.

Когда они подошли к пещерке, Арриэтта увидела, что Хомили сидит, привалившись спиной к наружной стороне ботинка, на залитом солнцем песке, и дремлет.

— Мама, — тихонько позвала она снизу.

Хомили тут же проснулась.

— Это Спиллер… — продолжала Арриэтта не совсем уверенно.

— Это… что? — переспросила Хомили без особого интереса. — Ты достала волосы?

Арриэтта кивнула, кинув искоса взгляд на Спиллера и увидела, что он стоит неподвижно и разглядеть его нельзя.

— Это моя мама, — шепнула она. — Скажи ей что–нибудь. Ну же.

Услышав шепот, Хомили прищурилась, чтобы ей не так било в глаза заходящее солнце, и посмотрела вниз.

— Что мне ей сказать? — спросил Спиллер. Затем, откашлявшись, все же попытался: — А у меня есть сверчок, — проговорил он.

Хомили завизжала. В один момент серовато–коричневые пятна слились воедино и она увидела лицо, глаза, руки… она бы меньше поразилась, если бы заговорила трава.

— Что это? — судорожно глотнув воздух, проговорила она. — Батюшки–светы, что там у тебя такое?

— Это сверчок, — сказал Спиллер, но Хомили спрашивала вовсе не о нем.

— Это Спиллер, — повторила Арриэтта громче и шепнула в сторону: — Оставь здесь мышь и пойдем наверх…

Спиллер не только положил на землю полевку, но и лук (видно, в глубине его памяти всплыло смутное воспоминание о том, как следует себя вести) и поднялся по насыпи без оружия.

Когда он появился на песчаной площадке перед ботинком, Хомили во все глаза уставилась на него. Она даже наклонилась вперед, точно хотела преградить ему путь.

— Добрый день, — холодно сказала она, словно стоя на пороге настоящего дома.

Спиллер уронил сверчка на землю и подвинул его ногой по направлению к ней.

— Нате, — сказал он.

Хомили снова завизжала, очень громко и сердито, а сверчок кинулся мимо нее в темный угол позади ботинка.

— Это подарок, мама, — негодующе объяснила Арриэтта. — Это сверчок, он поет…

Но Хомили ничего не желала слышать.

— Как ты посмел? Как ты только посмел? Гадкий, грязный, неумытый мальчишка! — Она чуть не плакала. — Как ты посмел это сделать? Сейчас же убирайся из моего дома! Твое счастье, — продолжала она, — что моего мужа сейчас здесь нет и брата Хендрири тоже…

— Дяди Хендрири… — удивленно начала Арриэтта, но Хомили бросила на нее такой взгляд, что если бы взглядом можно было убить, она упала бы замертво.

— Забирай своего жука, — продолжала Хомили, — и убирайся! И чтобы я тебя здесь больше не видела!

И так как Спиллер все еще нерешительно топтался на месте, сердито крикнула:

— Ты слышал, что я сказала?

Спиллер кинул быстрый взгляд на ботинок, второй — жалобный — на Арриэтту.

— Ты лучше оставь его себе, — пробормотал он и нырнул вниз.

— Ах, мама! — с упреком воскликнула Арриэтта.

Она поглядела на приготовленный матерью «чай», но даже то, что мать налила в ягоды шиповника мед, выцеженный из клевера, не утешило ее.

— Бедный Спиллер! Ты так грубо с ним обошлась.

— А кто он такой? Что ему тут надо? Где ты его нашла? Врывается в дом к почтенным людям, раскидывает тут своих жуков! Не удивлюсь, если в один прекрасный день мы все трое проснемся с перерезанным горлом! Ты видела, какой он грязнущий? Он не мылся с рожденья! Кто знает, может, он напустил нам блох!

И, схватив метлу из чертополоха, Хомили принялась яростно подметать то место, где поставил ногу нежеланный гость.

— В жизни со мной ничего подобного не приключалось! Никогда в жизни, сколько я себя помню. Вот такой именно мальчишка, — завершила она свою негодующую речь, — и способен украсть шляпную булавку.

В глубине души Арриэтта тоже так полагала, но придержала язык, тем более, что он у нее был занят — она слизывала мед с треснувшей ягоды. Она подумала, смакуя теплый от солнца мед, что охотник Спиллер найдет шляпной булавке куда лучшее применение, чем ее мать или отец. Но вот зачем ему понадобилась половинка ножниц?

— Ты уже пила чай? — спросила она мать через минуту.

— Я съела несколько зерен пшеницы, — сказала Хомили страдальческим тоном. — Мне надо проветрить постели.

Арриэтта улыбнулась, глядя на залитое солнцем поле: «постелями» был один–единственный кусок носка. Бедная Хомили! При теперешнем их домашнем хозяйстве ей почти не на что было потратить энергию. Ну что же, встреча со Спиллером пошла ей на пользу — глаза! ее заблестели, щеки раскраснелись. Арриэтта лениво следила глазами за какой–то птицей, пробиравшейся в траве… Нет, птица не могла двигаться так ровно.

— Папа идет, — сказала она немного погодя.

Она сбежала вниз, к нему навстречу.

— Ну! — нетерпеливо вскричала Хомили, но, подойдя поближе, увидела по лицу Пода, что вести у него плохие. — Так ты не нашел барсучью нору? — разочарованно произнесла она.

— Нашел, — сказал Под.

— Так в чем дело? Почему у тебя такой пришибленный вид? Ты не застал их дома? Они что — ушли оттуда?

— Хорошо, если ушли. А если их съели? — Под горестно поглядел на нее.

— Что ты хочешь сказать, Под? — заикаясь произнесла Хомили.

— Там полным–полно лисиц, — с ударением на каждом слове произнес он, глаза его все еще были круглыми от изумления.

— Ну и вонь там… — добавил он немного погодя.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

«Не было бы счастья, да несчастье помогло».

(Из календаря Арриэтты. 5 сентября)

В тот вечер Хомили разошлась вовсю. И ничего удивительного — что их ждало впереди? Жить до конца дней, подобно Робинзону Крузо? Сырая пища летом тоже не радость, а в лютые зимние холода, утверждала Хомили, они просто умрут. Хотя у них и так нет ни малейшего шанса выжить, если они не сумеют как–нибудь отапливать свой дом. Куска восковой свечи надолго не хватит. Да и спичек. А если они разожгут костер, он должен быть огромным, не то он тут же потухнет, и дым будет виден за много миль.

— Нет, — мрачно закончила она, — наша песенка спета, тут двух мнений быть не может. — Под и Арриэтта сами это увидят, когда наступят морозы.

Возможно, ее вывел из равновесия вид Спиллера. Неотесанный, грязный, нечесаный, невоспитанный (каким он ей показался), он подтвердил ее наихудшие опасения. В нем было все, чего она больше всего не любила и боялась, — он «опустился». То же самое (как она часто предупреждала их дома) грозит всем добывайкам, если они за свои грехи будут вынуждены жить под открытым небом.

В довершение ко всему их разбудил ночью странный звук — долгий (и безумный, как почудилось Арриэтте) рев. Арриэтта лежала, затаив дыхание и дрожа от страха; сердце ее неистово билось.

— Что это? — шепнула она Поду, когда, наконец отважилась заговорить.

Ботинок заскрипел — это Под сел в постели.

— Осел, — сказал он, — и где–то близко.

Немного помолчав, он добавил:

— Странно… я ни разу не видел здесь осла.

— И я, — шепнула Арриэтта.

Но ответ отца все же ее успокоил, и она уже было собралась снова лечь, как ее внимание привлек другой звук, где–то рядом.

— Слышишь? — настороженно сказала она, выпрямившись.

— Нечего тебе лежать не смыкая глаз да прислушиваться, — проворчал Под, поворачиваясь на другой бок и стягивая на себя чуть не весь носок. — Ночью спать надо.

— Но это здесь, в пещере, — шепнула Арриэтта.

Ботинок опять заскрипел — в то время как Под садился.

— Да не шуми ты, ради бога, — недовольно проговорила Хомили, успевшая снова задремать.

— Ты сама не шуми, — сказал Под, вслушиваясь.

Что это такое — это негромкое потрескивание, повторяющееся через одинаковые промежутки?

— Ты права, — тихонько сказал он Арриэтте, — это здесь, рядом.

Он скинул носок, но Хомили сердито вцепилась в него и натянула на плечи.

— Пойду посмотрю, — сказал он.

— Ой, Под, не надо, — умоляюще произнесла Хомили хриплым от сна голосом. — Нам здесь ничего не грозит, когда ботинок зашнурован с верхом. Лежи спокойно…

— Нет, Хомили, я должен выяснить, в чем дело.

Он стал ощупью пробираться к выходу из ботинка.

— Не волнуйтесь, я скоро вернусь.

— Ну, тогда возьми хоть шляпную булавку, — с тревогой попросила Хомили, глядя, как он принимается расшнуровывать ботинок.

Арриэтта, тоже не сводившая с него глаз, увидела, как верх ботинка распахнулся, и на фоне ночного неба вдруг возникли голова и плечи ее отца. Послышалось царапанье чьих–то когтей, шорох, быстрый, легкий топот чьих–то ног и крик Пода:

— Кш… Кш… будьте вы прокляты!

И затем тишина.

Арриэтта подползла к выходу из ботинка и высунула голову на воздух. Ниша была залита ярким лунным светом, в котором все было видно, до мельчайших подробностей. Арриэтта вылезла наружу и огляделась вокруг. Под, серебряный в свете луны, стоял у входа в нишу и смотрел вниз, на поле.

— Что там такое? — крикнула Хомили из глубины ботинка.

— Проклятые полевки, — ответил Под. — Добрались до наших колосьев.

И в бледном свете луны Арриэтта увидела, что по песчаному полу их пещерки разбросана пустая шелуха от зерен.

— Что ж, слезами горю не поможешь, — сказал Под оборачиваясь и поддал ногой шелуху. — Возьми–ка метлу, — добавил он, — да подмети здесь.

Арриэтта принялась подметать, приплясывая от радости. Она чувствовала себя околдованной этим дружелюбным сиянием, придававшим даже самым обыденным вещам, вроде висящего на гвозде молотка, какое–то волшебное очарование. Сметя шелуху в три аккуратные кучки, она присоединилась к Поду у входа в пещеру, и они несколько минут сидели вместе на теплом песке, вслушиваясь в ночь.

В рощице возле ручья заухала сова — мелодичный, похожий на звук флейты зов. В ответ издалека донесся такой же, лишь более высокий крик, и над уснувшим пастбищем засновал взад–вперед мелодичный челнок, соединяя море лунного света с бархатом утонувших во мраке лесов.

Пусть здесь опасно, — думала Арриэтта, умиротворенно сидя рядом с отцом, — пусть здесь трудно, я все равно рада, что мы здесь.

— Что нам нужно, — сказал, наконец Под, прерывая долгое молчание, — так это какая–нибудь жестянка.

— Жестянка? — переспросила Арриэтта, боясь, что неверно его поняла.

— И даже не одна. Из–под какао. Или такая, в которой человек держит табак.

Он снова помолчал, затем добавил:

— Этот тайник, что мы вырыли, слишком мелкий. Спорю на что угодно, чертовы мыши добрались до орехов.

— А ты не мог бы научиться стрелять из лука? — сказала, чуть помолчав, Арриэтта.

— Зачем? — спросил Под.

Арриэтта колебалась, но наконец единым духом выпалила ему про Спиллера: про его тугой лук, про смертоносные стрелы с шипом на конце. Рассказала и о том, как Спиллер наблюдал за ними, в то время как они разыгрывали «Танец с ночной бабочкой» в освещенной, как театральная сцена, пещерке.

— Мне это не нравится, — сказал Под, подумав, — я не люблю, когда соседи заглядывают ко мне в окна. Этому надо помешать. Хоть ночью, хоть днем, — в этом есть что–то нездоровое, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

Арриэтта прекрасно его поняла.

— Нам надо сделать что–нибудь… вроде ставня или двери. Будь у нас кусок мелкой проволочной сетки… Или терка для сыра… такая, как была у нас дома. Что–нибудь, что пропускает свет, хочу я сказать. Не жить же нам опять в темноте.

— Придумал! — вдруг воскликнул Под.

Он встал, и, обернувшись, задрал голову кверху. Оттуда, с выступа, свисали вниз ветви молодого деревца, росшего на насыпи, серебряные в свете луны. Несколько мгновений Под стоял, вглядываясь в листья на фоне неба, словно прикидывая, какое до них расстояние, затем, посмотрев вниз, принялся шарить ногой по песку.

— Что ты ищешь? — спросила шепотом Арриэтта, думая, что он что–то потерял.

— Ага, — сказал Под довольно и опустился на колени. — То самое, что мне надо.

И он стал разгребать песок руками. Вскоре показалась петля тугого корня, которому, казалось, нет конца.

— Да, — повторил он, — то самое, лучше не надо.

— Для чего? — спросила Арриэтта, сгорая от любопытства.

— Принеси мне бечевку, — сказал Под, — она на полке с инструментами…

Став на цыпочки, Арриэтта сунула руку в песчаную щель и вытащила моток бечевки.

— Дай сюда, — сказал Под, — и принеси молоток.

Арриэтта смотрела, как отец привязывает конец бечевки к язычку от звонка, служившему ему молотком, балансируя на самом краю площадки, тщательно прицеливается и изо всех сил бросает его вверх. Молоток застревает в зеленом сплетении ветвей, как якорь.

— Иди–ка сюда, — сказал, отдышавшись. Под, — держи крепко бечевку и тяни ее на себя. Осторожнее… не дергай… легче… легче…

И, навалившись всем телом на бечевку и перебирая ее руками, они стянули вниз нависшую ветвь. В нише внезапно стало темно. Все покрыла пятнистая трепещущая тень, сквозь которую просачивался лунный свет.

— Держи крепко, — задыхаясь, сказал Под, подводя бечевку к петле корня в земле, — пока я ее не привяжу. Ну вот, — сказал он, поднявшись на ноги и потирая натруженные руки (Арриэтта заметила, что он с ног до головы испещрен дрожащими серебряными пятнышками). — Дай–ка мне ножницы. Ах, будь оно все неладно, я и забыл, что их нет. Принеси лобзик, он тоже сгодится.

В наступившей вдруг темноте было не так легко отыскать лобзик, но наконец Арриэтта его нашла, и Под отрезал бечевку.

— Ну вот, — повторил он довольно. — Ветка привязана, и мы в укрытии. Ну как — неплохая идея? Можно спускать и поднимать, как понадобится, смотря по погоде и всему прочему…

Под отвязал молоток от бечевки и прикрепил ее к главной ветви.

— Конечно, мышам это не помешает и коровам тоже, но, — он довольно засмеялся, — подглядывать за нами больше никто не будет.

— Замечательно, — сказала Арриэтта, зарывшись лицом в листья, — а нам отсюда все видно.

— В том–то и штука, — сказал Под. — Ну ладно, пошли, давно пора спать.

Пробираясь ко входу в ботинок, Под споткнулся о шелуху от зерна и, кашляя от пыли, полетел прямо в середину кучи. Он поднялся, отряхнулся и задумчиво сказал:

— Как, говоришь его имя? Спиллер? — Помолчал немного и так же задумчиво добавил: — Да, если подумать, на свете есть куда хуже блюда, чем сочное, прямо из печи, жаркое из выкормленной пшеницей полевки.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

«С глаз долой — из сердца вон».

(Из календаря Арриэтты. 7 сентября)

Хомили проснулась в плохом настроении.

— Это еще что такое? — проворчала она, когда взъерошенная, в измятом платье, выбралась на следующее утро из ботинка и увидела, что ниша залита зеленоватым светом, словно они под водой.

— О, мама! — с упреком воскликнула Арриэтта, — разве это не прелесть?

Слабый ветерок шевелил листья, они расходились и вновь сходились между собой, пропуская яркие копья и стрелы пляшущего света. Все вокруг было веселым и одновременно таинственным. (Или это так только казалось Арриэтте?)

— Ты разве не видишь? — продолжала она, в то время как Под хранил оскорбленное молчание. — Это живое укрытие, его папа придумал… Впускает сюда свет, но защищает от дождя. И мы можем смотреть отсюда наружу, а к нам внутрь заглянуть нельзя.

— А кто станет заглядывать? — спросила Хомили.

— Кто угодно… любой прохожий. Хотя бы Спиллер, — добавила Арриэтта, словно по наитию свыше.

Хомили немного смягчилась.

— Хм! — снисходительно произнесла она, и хотя никак иначе не выразила своего отношения, она осмотрела корень на полу и провела сверху вниз пальцем по натянутой бечевке.

— Надо только одно помнить, — горячо объяснил Под, увидев в этом пусть и запоздалое одобрение, — когда вы отпускаете ветку — держите бечевку, она всегда должна быть закреплена на корне. Понимаешь, что я имею в виду?

Понять было нетрудно.

— Только жалко лишаться солнца, — сказала Хомили, — особенно теперь, летом. Скоро наступит… — она содрогнулась и крепко сжала губы, не в силах вымолвить страшное слово.

— Ну, до зимы еще далеко! — беспечно воскликнул Под. — Чего загодя плакать.

Он что–то делал с бечевкой.

— Пожалуйста… вот тебе и солнце.

Послышался скрип бечевки, трущейся о корень, листья взметнулись вверх и исчезли из виду, а нишу вдруг залили солнечные лучи.

— Видишь, о чем я говорил? — снова сказал Под, и в голосе его звучало удовлетворение.

В то время как они завтракали, снова раздался крик осла, долгий и громкий. Ему ответило ржание лошади.

— Мне это не нравится, — сказала Хомили, ставя на «стол» половинку ореховой скорлупы с водой и медом. Не успела она закончить, как залаяла собака — слишком близко, чтобы можно было чувствовать себя спокойно. Хомили вздрогнула — «чашка» перевернулась, от меда с водой осталось лишь темное пятно на песчаном полу.

— У меня нервы совсем никуда стали, — жалобно сказала она, сжимая виски ладонями и водя безумными глазами по сторонам.

— Чего ты боишься, мама? — теряя терпение сказала Арриэтта, — Тут, за рощицей, идет дорога, я видела ее с верха изгороди. По ней иногда проезжают и проходят люди. Не могут же они совсем здесь не ходить…

— Верно, — подтвердил Под. — И не о чем волноваться. Доедай свое зерно…

Хомили с отвращением посмотрела на надкушенное зерно пшеницы, жесткое и сухое, как булочка на третий день после пикника.

— Мои зубы его не берут, — пожаловалась она.

— По словам Арриэтты, — объяснил Под, подняв руку с растопыренными пальцами и постепенно загибая один палец за другим, — между нами и этой дорогой есть пять барьеров: ручей в углу поля — раз, столбы с ржавой проволокой с той стороны ручья — два, лес, и не маленький, — три, вторая живая изгородь — четыре и небольшой выпас — пять.

Он повернулся к Арриэтте.

— Правильно я говорю, дочка? — спросил он. — Ты же была на самом верху изгороди.

— Да, — подтвердила Арриэтта. — Только этот выпас — часть самой дороги, — вроде широкой обочины, поросшей травой.

— А, тогда все понятно! — торжествующе воскликнул Под и похлопал Хомили по спине. — Это общинный выгон. И кто–то привязал там осла. Что в этом плохого? Осел тебя не съест… и лошадь тоже.

— А собака съест, — сказала Хомили, — мы же слышали лай.

— Ну и что ж с того, что слышали? — сказал Под. — Слышали не в первый раз и не в последний. Когда я был молодым, в большом доме сеттеров было хоть пруд пруди, если можно так выразиться. Собак бояться нечего, с ними можно говорить.

Несколько минут Хомили сидела молча, катая зерно пшеницы взад и вперед по плоскому куску сланца, который служил им столом.

— Без толку… — сказала она наконец.

— Что — «без толку»? — спросил Под в тревоге.

— Жить так, как мы живем, — сказала Хомили. — Надо до зимы что–то придумать.

— Ну а разве мы не придумываем? — спросил Под. — Как это говорится в ее календаре? — Он кивнул на Арриэтту. — «Рим не сразу строился».

— Нам надо найти какое–нибудь человеческое обиталище, — продолжала Хомили, — вот что нам надо. Место, где есть огонь и добыча, и настоящая крыша над головой. — Она приостановилась. — Иначе, — продолжала она непреклонным тоном, — нам придется вернуться домой.

Под и Арриэтта глядели на нее, разинув рты.

— Что нам придется сделать? — еле слышно произнес Под, когда к нему наконец вернулся дар речи, Арриэтта горестно прошептала:

— О, мама…

— Ты слышал, что я сказала. Под, — проговорила Хомили. — Все эти ягоды шиповника да боярышника, и водяной кресс, и собаки, которые лают под самым боком, и лисицы в барсучьей норе, и подсматривание по ночам, и воровство… А на чем тут готовить? Понимаете, о чем я говорю? Если мы вернемся обратно в большой дом, мы быстро устроимся под кухней, поставим перегородки и заживем, как жили. Один раз мы это сделали — тогда, когда лопнул кипятильник, — сделаем и второй.

Под глядел на нее, не сводя глаз, и когда он заговорил, голос его был необычайно серьезен.

— Ты сама не знаешь, что ты толкуешь, Хомили; И не в том дело, что человеки поджидают нас, что у них там кот, поставлены мышеловки, насыпан яд, и все такое, а в том, что добывайки никогда не возвращаются, Хомили, если уж им приходится уйти. У нас нет дома, с этим покончено, и покончено навсегда. Нравится это нам или нет, мы должны идти вперед. Понимаете, что я хочу сказать?

Хомили ничего не ответила, и Под обернулся к Арриэтте.

— Я не говорю, что нам легко, конечно, перед нами стоят трудности… мы в трудном положении… более трудном, чем мне хотелось бы признать. Если мы не будем держаться вместе, — мы пропали, — понимаешь? И это будет конец — как ты однажды сказала — конец всем добывайкам! Чтобы я больше не слышал ни звука ни от одной из вас — ни от тебя, ни от твоей матери, — он слегка повысил голос, подчеркивая каждое слово, — о возвращении куда бы то ни было, не говоря уж о подполье.

С минуту они молча глядели на него. Под еще ни разу так с ними не говорил.

— Вы поняли? — сурово повторил он.

— Да, папа, — шепнула Арриэтта, а Хомили кивнула, стараясь проглотить комок в горле.

— Ну и прекрасно, — сказал Под, и голос его зазвучал куда мягче. — Как говорится в твоем календаре, Арриэтта, «умный понимает с полуслова»… А теперь давайте–ка мне конские волосы, — продолжал он веселей. — Денек выдался хороший. Пока вы убираете после завтрака и моете посуду, я возьмусь за рыболовную сеть. Как вы на это смотрите?

Хомили снова кивнула. Она даже не спросила его (что не преминула бы сделать при других обстоятельствах), как, поймав рыбу, он предполагает ее зажарить или сварить.

— Тут кругом полно прекрасной сухой коры, — сказал Под. — Нет ничего лучше для поплавков.

Как ни искусно умел Под завязывать узлы, ему пришлось порядочно повозиться с волосами: они пружинили и выскакивали из ушка иголки. Но когда с уборкой было покончено и Арриэтту послали на ручеек с двумя мешками: простым — для коры, провощенным — для воды, Хомили пришла на помощь Поду, и вместе они сплели сеть наподобие паутины, благо Хомили умела вязать кружева.

— Что это еще за Спиллер? — с беспокойством спросил Под через некоторое время, сидя возле Хомили и глядя, как ее пальцы легко завязывают узлы.

Хомили фыркнула.

— Не говори со мной о нем, — сказала она, не отрываясь от работы.

— Он — добывайка или кто? — спросил Под.

— Не знаю! — вскричала Хомили. — Мало того, не хочу и знать. Кинул в меня жука, вот все, что я знаю. И украл шляпную булавку и половинку ножниц.

— Ты уверена в этом? — спросил Под, повышая голос.

— Как в том, что сижу сейчас здесь. Ты бы на него посмотрел!

Под помолчал.

— Я бы хотел с ним встретиться, — сказал он, глядя вдаль, на залитое солнцем поле.

Сеть быстро росла, время летело незаметно. Один раз, когда они подняли сеть за два конца, чтобы ее рассмотреть, в нее пулей заскочил кузнечик, и лишь после того, как они осторожно, чтобы не порвать ячеек, высвободили его, Хомили вспомнила, что пора перекусить.

— Батюшки, — вскричала она, глядя на поле, — ты только взгляни на тени! Должно быть, сейчас не меньше двух часов. Что там приключилось с Арриэттой?

— Играет в воде, не иначе, — сказал Под.

— Но ведь ты же ей сказал: одна нога там, другая — здесь, и не считать ворон, — сказала Хомили.

— Она и так не считает ворон.

— Тут ты ошибаешься, Под. Ей приходится каждый раз заново все говорить.

— Ей скоро будет четырнадцать, — сказал Под.

— Неважно, — возразила, вставая с земли, Хомили. — Она сущий ребенок для своих лет. Ей вечно приходится все напоминать, у нее на все найдется отговорка.

Хомили сложила сеть, отряхнула платье и торопливо пошла к полке над корнем, где висели инструменты.

— Ты голоден, Под? — Это был риторический вопрос; они теперь всегда были голодны, все трое, они были голодны даже после еды.

— Что там у нас есть? — спросил он.

— Несколько ягод боярышника, два–три ореха и заплесневелая ежевика.

Под вздохнул.

— Ладно, — сказал он.

— Так что из этого принести? — спросила Хомили.

— Орехи, они сытнее, — сказал Под.

— Но что же я могу поделать, Под! — воскликнула Хомили с печальным видом. — У тебя есть предложения? Может быть, ты сорвешь нам несколько земляничин?

— Неплохая мысль, — сказал Под и двинулся к краю насыпи.

— Гляди, не пропусти ягоды, — сказала Хомили, — земляники теперь мало. Кто–то ее подчистил. Наверное, птицы. Или, — с горечью добавила она, — этот Спиллер.

— Тише! — вскричал Под, предостерегающе подняв руку. Он стоял неподвижно, как статуя, на пороге пещеры и всматривался налево.

— Что там такое? — шепнула немного погодя Хомили.

— Голоса, — сказал Под.

— Какие голоса?

— Человечьи, — сказал Под.

— Ой, — с испугом шепнула Хомили.

— Тихо, — сказал Под.

Они стояли, как вкопанные, навострив уши. Снизу из травы доносилось слабое стрекотание насекомых. В нише жужжала залетевшая туда муха. Покружившись вокруг них, она уселась, наконец, на песчаном полу, там, где за завтраком Хомили пролила мед. И тут совсем близко — слишком близко, чтобы это могло быть им по вкусу, — они услышали другой звук. Кровь отхлынула от их щек, сердца наполнились ужасом, — а ведь это был, казалось бы, очень веселый звук: человеческий смех.

Ни один из них не шевельнулся; бледные, напряженные, они стояли, замерев на месте и прислушиваясь. Молчание. Затем, еще ближе, прозвучало короткое, резкое слово — человек выругался, — и вслед за тем собачий лай.

Под наклонился, быстро, одним движением, развязал бечевку и, перебирая по ней руками, притянул вниз качающуюся ветку. На этот раз, приложив все силы, он до тех пор тянул бечевку, пока полностью не закрыл вход в пещеру густой сетью веточек и листьев.

— Вот так, — тяжело отдуваясь, сказал он. — Теперь сюда не так–то легко попасть.

В испещренном пятнами сумраке Хомили не могла сразу разглядеть выражение его лица, однако почувствовала, что он спокоен.

— Теперь нас не видно? спросила она ровным голосом, стараясь говорить в тон Поду.

— Нисколько, — сказал Под.

Он подошел к зеленой стенке, раздвинул чуть–чуть листья и выглянул наружу. Затем уверенным движением крепких рук потряс ветки.

— А теперь, — сказал он, отступая назад, и глубоко вздохнул, — дай мне ту, вторую булавку.

Вот тут–то и произошла еще одна удивительная вещь. Под протянул руку, и в ту же секунду в его руке оказалась шляпная булавка, но очутилась она там слишком быстро и бесшумно, чтобы ее могла дать Хомили.. В полумраке их пещеры прятался третий — туманная тень, неразличимая в своей неподвижности. А шляпная булавка была та, что исчезла.

— Спиллер! — хрипло сказала Хомили, ловя ртом воздух.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

«Не смотри, что рваны рукава, а смотри — ухватка какова».

(Из календаря Арриэтты. 11 сентября)

Должно быть, он проскользнул в пещеру, когда Под опускал ветки — тень среди теней. Теперь Хомили разглядела его круглое лицо, копну спутанных волос, а в руках — два мешка, один пустой, другой полный. Те самые мешки. — вдруг дошло до Хомили, которые она утром дала Арриэтте. У Хомили упало сердце.

— Что ты с ней сделал?! — в ужасе вскричала она. — Что ты сделал с Арриэттой?

Спиллер мотнул головой в глубину пещеры.

— Идет сюда вон по тому полю, — сказал он все с тем же безмятежным видом. — Я пустил ее вниз по ручью, — небрежно добавил он.

Хомили уставилась безумным взором в глубину ниши, словно могла пронзить песчаные стены и увидеть за ними поле. Это было то самое поле, по которому они тащились из последних сил в тот день, когда убежали из дома.

— Что ты сделал? — воскликнул Под.

— Пустил вниз по ручью, — сказал Спиллер, — в половинке от мыльницы, — нетерпеливо добавил он, словно удивляясь, как можно быть таким бестолковым.

Под открыл было рот, но ничего не сказал и пристально стал всматриваться в листья у входа. Снизу, от рва, послышался топот бегущих ног; когда они поравнялись с их нишей и с грохотом промчались мимо, задрожала вся насыпь, и молоток Пода упал с гвоздя. Они слышали ровное, хриплое дыхание человека, учащенное дыхание пса.

— Все в порядке, сказал Спиллер, прервав напряженное молчание, — они побежали налево, через поле. Цыгане, — добавил он лаконично. — Охотятся на зайцев.

— Цыгане? — тупо повторил Под и вытер лоб рукавом.

— Ну да, — сказал Спиллер, — там, на выгоне, две фуры.

— Цыгане… — озадаченно прошептала Хомили и смолкла, не дыша приоткрыв рот, — прислушивалась.

— Все в порядке, — повторил Спиллер; он тоже прислушивался. — Они ушли на ту сторону, за пшеничное поле.

— Так что там такое с Арриэттой? — спросил, заикаясь Под.

— Я вам уже сказал.

— Это ты про мыльницу?

— С ней ничего не случилось? — перебила его Хомили. — Она в безопасности? Ты это нам скажи.

— Я же вам уже говорил, — сказал Спиллер, — ей ничего не грозит. — Он обвел нишу любопытным взглядом. — Я как–то раз спал в нем, — сообщил он, неожиданно пускаясь в откровения и кивнул головой в сторону ботинка.

Хомили подавила дрожь.

— Это ты нам как–нибудь в другой раз расскажешь, — проговорила она, поспешно переводя разговор. — Ты скажи нам про Арриэтту. Что это за мыльница, или как ее? И что там у вас случилось?

Из скупых фраз Спиллера было не так легко составить общую картину, но наконец они все же кое–как разобрались в том, что произошло. По–видимому, Спиллер был владельцем лодки–плоскодонки — нижней половинки алюминиевой мыльницы, — в которой можно было, стоя, плавать вверх и вниз по ручью. У Спиллера была летняя резиденция (или охотничий домик) на скошенном поле за их спиной. Это был старый, почерневший чайник, лежащий на боку в вымоине на берегу ручья (У него, похоже, было несколько таких временных баз, в их число раньше входил и ботинок). Спиллер добывал разные вещи в цыганских фурах и перевозил добычу по воде. Лодка позволяла ему быстро ускользнуть, не оставляя следов. Плыть против течения, объяснил им Спиллер, труднее, и он был благодарен им за шляпную булавку, которая служила не только острым и гибким шестом, но и гарпуном. Он так расчувствовался по поводу шляпной булавки, что Поду и Хомили стало казаться, будто они сами подарили ее Спиллеру, — широкий жест, продиктованный сердечной добротой. Поду очень хотелось спросить Спиллера, на что ему понадобилась половинка ножниц, но он не мог себя заставить сделать это. Он опасался, что это внесет дисгармонию в их беседу и погасит невинную радость мальчика.

Выяснилось, что сегодня Спиллер транспортировал по ручью два куска сахара, пакетик чая, три заколки для волос и золотую сережку, и выйдя на широкую часть ручья, там, где он в конце пастбища переходил в пруд, Спиллер увидел Арриэтту. Стоя босиком у самой кромки воды в теплой тине, она играла (сказал он им) в забавную игру. Держа в руке лист тростника, похожий на перо птицы, Арриэтта, должно быть, выслеживала лягушек. Она подкрадывалась тихонько сзади к своей жертве, невинно греющейся на солнце, и, когда оказывалась достаточно близко, изо всех сил шлепала дремлющую лягушку по спине своим гибким прутом. Раздавалось кваканье и плеск, — лягушка шлепалась в воду: одно очко в пользу Арриэтты. Иногда лягушка замечала ее приближение, тогда, понятно, это было очко в пользу лягушки. Арриэтта вызвала Спиллера на соревнование, совершенно не подозревая (так он сказал), что, помимо «его, был еще один заинтересованный зритель — принадлежавший цыганам пес–дворняга, не сводивший с нее жадных глаз с противоположного, лесного, берега. Не слышала она (добавил он) и треска веток в подлеске, а это значило, что хозяева пса идут следом за ним.

По–видимому, Спиллер едва успел прыгнуть на берег, толкнуть Арриэтту в мыльницу и, наскоро объяснив ей, где находится чайник, пустить лодку с девочкой вниз по течению.

— А она сможет его найти? — задыхаясь от волнения, произнесла Хомили. — Я имею в виду чайник.

— Она не сможет его не заметить, — сказал Спиллер и объяснил, что у чайника течение замедляется, разбиваясь о носик мелкой рябью, и мыльница всегда здесь застревает.

— Только и надо, — сказал он, — что привязать лодку, выгрузить из нее вещи и вернуться сюда пешком.

— Вдоль вала над газопроводом? — спросил Под.

Спиллер кинул на него удивленный взгляд, острый и вместе с тем затаенный.

— Можно и так, — коротко сказал он.

— Половинка мыльницы… — изумленно бормотала Хомили, стараясь представить ее в своем воображении. — Надеюсь, с девочкой ничего не случится.

— Ясное дело, ничего, — сказал Спиллер, — на воде запахи не держатся.

— А почему ты не остался в лодке, — спросил Под, — и не поплыл с ней вместе?

У Спиллера сделался смущенный вид. Он потер темную руку о зад меховых штанов, нахмурился, поглядел на потолок.

— Там не было места для двоих, — наконец сказал он, — рядом с грузом.

— Ты мог вывалить груз, — сказал Под. Спиллер еще сильнее нахмурился, словно этот разговор ему надоел.

— Может быть, — сказал он.

— Я хочу сказать, — настаивал Под, — что ты ведь остался на виду, без всякого прикрытия, верно? Что по сравнению с этим какой–то груз?

— Так… — сказал Спиллер и в замешательстве добавил: — Она мелкая… вы не видели ее (речь шла о его лодке), там для двоих нет места.

— О, Под!.. — вскричала вдруг Хомили.

— Что еще? — спросил Под.

— Этот мальчик, — продолжала Хомили звенящим от волнения голосом, — этот… ну, что там говорить, вот он стоит перед тобой! — и она протянула руку к Спиллеру.

Под взглянул на него. Да, спору нет, тот действительно стоял перед ним, красный от смущения и неописуемо грязный.

— Он спас ей жизнь, — продолжала Хомили, голос ее дрожал от благодарности, — ценой собственной жизни!

— Ценой? Ну нет, — возразил, немного помедлив, Под и задумчиво поглядел на Спиллера. — Я хочу сказать — он ведь здесь, не так ли? — И резонно добавил, хотя похоже было, что это только сейчас, как ни странно, пришло ему в голову: — А Арриэтты нет.

— Нет — так будет, — сказала Хомили уверенно, — вот увидишь. Все будет в порядке. Этот мальчик — герой! И шляпная булавка к его услугам.

Вспомнив внезапно свои обязанности хозяйки, Хомили принялась хлопотать вокруг него.

— Садись, Спиллер, — радушно пригласила она, — и отдохни. От ручья сюда немалый путь. Чем тебя угостить? Хочешь половинку ягоды шиповника с какой–нибудь начинкой? Ничего особенного я тебе предложить не могу, — продолжала она со, смущенным смехом, — мы здесь люди новые, сам знаешь…

Спиллер сунул грязную руку в глубокий карман.

— У меня есть вот это, — сказал он и кинул на «стол» (кусок сланца) что–то большое и тяжелое.

Ударившись о поверхность, оно подпрыгнуло, и во все стороны брызнул сок. Хомили подошла поближе и с любопытством наклонилась к столу..

— Что это? — спросила она, не веря своим глазам. Но, спрашивая, она уже знала ответ: ее ноздрей достиг запах мяса — мяса с душком, но, ах, какой он был аппетитный! — и на какой–то мимолетный чудесный миг она чуть не потеряла сознание. Это была жареная нога…

— Мясо, — сказал Спиллер.

— Чье мясо? — спросил Под. У него тоже остекленели глаза. Сидеть на одних ягодах шиповника и боярышника, возможно, и полезно для здоровья, но живот при этом подводит.

— Ой, не говори, — запротестовала Хомили и зажала уши руками. А когда они обернулись к ней с удивленным видом, она нетерпеливо, хотя и смущенно, добавила: — Давайте просто съедим его.

Они накинулись на мясо, отрезая кусок за куском обломком бритвы. Спиллер удивленно глядел на них: он был по горло сыт мясной пищей, ведь он ел ее каждый день.

— Надо оставить кусочек Арриэтте, — не переставала повторять Хомили. Время от времени она вспоминала о хороших манерах и уговаривала Спиллера тоже поесть.

Под, горя любопытством, пытался выведать, чье это мясо.

— Для полевки эта нога велика, — говорил он, задумчиво жуя, — а для кролика, наоборот, мала. Горностаев не едят… должно быть, это какая–то птица. Да, конечно.

А Хомили тут же вскрикивала страдальчески:

— Под, пожалуйста!.. — И смущенно оборачивалась к Спиллеру: — Я хочу знать лишь одно — как Спиллер готовит. Мясо удивительно вкусное, зажарено в самую пору.

Но из Спиллера нелегко было что–нибудь вытянуть. Лишь один раз он проронил, что «совсем нетрудно» готовить мясо (повергнув этим Хомили в полное изумление: как может быть «нетрудно» приготовить мясо в этой пустыне, где нет ни печи, ни дров, ни угля?). Не говоря уже о естественном чувстве благодарности, она с каждой минутой испытывала к Спиллеру все большую симпатию (ей казалось, что он понравился ей с первого взгляда) и все больше расхваливала его.

Арриэтта вернулась, когда они подошли к середине пиршества. Пробравшись сквозь густую завесу листьев, она сделала несколько неверных шагов, покачнулась и вдруг села на пол.

Хомили страшно обеспокоилась:

— Что с тобой, Арриэтта? Что случилось? Ты ранена?

Арриэтта качнула головой.

— Меня укачало, — еле слышно проговорила она, — у меня так кружится голова…

Она с упреком взглянула на Спиллера.

— Ты запустил лодку волчком, — сказала она, — лодка кружилась, кружилась, кружилась, кружилась, кружилась, кружилась…

— Хватит, Арриэтта, — прервала ее Хомили, — или у нас у всех тоже голова закружится. У Спиллера золотое сердце. Ты должна быть ему благодарна. Он отдал свою жизнь за твою…

— Да не отдал он своей жизни, — снова вмешался Под, — ведь он жив.

Под начинал сердиться. Но Хомили и внимания не обратила:

— А потом пришел сюда, к нам, сказать, что с тобой все в порядке, и мешки принес. Тебе следует поблагодарить его.

— Спасибо, Спиллер, — вежливо вымолвила Арриэтта, но голос ее звучал тускло.

— Ну, а теперь вставай, — сказала Хомили. — Вот и умница. Садись за стол, у тебя с завтрака маковой росинки во рту не было — потому у тебя и кружилась голова. Мы оставили тебе хороший кусочек мяса…

— Чего? — изумленно спросила Арриэтта. Она не верила своим ушам.

— Мяса, — твердо проговорила Хомили, не глядя на нее.

Арриэтта вскочила на ноги и, подбежав к столу, тупо уставилась на аккуратные коричневые ломти.

— Но я думала, что мы — вегетарианцы…

Спустя секунду она подняла глаза на Спиллера, в них был вопрос.

— Это не?.. — начала она подозрительно.

Спиллер отрицательно затряс головой. Этот энергичный ответ рассеял ее дурные предчувствия.

— Не будем задавать вопросов, — сказала Хомили и крепко сжала губы. — Решим это раз и навсегда. Будем считать, что это перепало нам от цыган и не станем вдаваться в подробности.

— Не станем… не станем… — мечтательно пробормотала Арриэтта. Казалось, она вдруг ожила: приподняв юбку, она села рядом с остальными на пол у низкого стола. Осторожно взяла двумя пальцами мясо, откусила кусочек для пробы, прикрыла глаза и чуть не задрожала, — таким приятным и долгожданным был его вкус.

— А это правда от цыган? — недоверчиво спросила она.

— Нет, — сказал Под. — От Спиллера.

— Так я и думала, — сказала Арриэтта. — Спасибо, Спиллер, — добавила она. И на этот раз в ее ожившем голосе звучала искренняя и вполне понятная благодарность.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

«Лучшее — враг хорошего».

(Из календаря Арриэтты. 5 сентября)

С этого дня трапезы их стали иными — куда лучше, — и это имело какую–то связь, решила Арриэтта, с кражей половинки ножниц. Кражей? Звучит малоприятно, особенно если речь идет о добывайке.

— Но как иначе это назвать? — причитала Хомили, сидя как–то утром на пороге пещеры, в то время как Под ставил ей заплату на туфлю. — Да и чего иного можно ждать от бедного, бездомного, невежественного ребенка, который не получил никакого воспитания, вырос, как говорится, в канаве.

— Ты хочешь сказать — «во рву», — сонно прервала ее Арриэтта.

— Я хочу сказать то самое, что я сказала, — отрезала Хомили, вздрогнув от неожиданности, — она не заметила, что Арриэтта рядом. — Это такая поговорка. Нет, — строго продолжала она, прикрывая подолом юбки ногу (она заметила крошечную дырочку на носке чулка), — мальчика винить нельзя. Я хочу сказать, раз он вырос в таких условиях, откуда ему знать о нормах поведения?

— О чем, о чем? — спросил Под.

Хомили, сама, бедняжка, не больно–то образованная, иногда, как ни странно, находила очень подходящее слово и, что еще удивительнее, понимала его смысл.

— О нормах поведения, — спокойно и убежденно повторила Хомили.. — Ты же знаешь, что такое нормы..

— Нет, не знаю, — просто признался Под, продолжая пришивать заплату. — На слух похоже на то, что задают лошадям…

— То корма, а не норма, — строго сказала Хомили.

— Верно, — сказал Под, послюнив большой палец и разглаживал им шов. — Сено и овес.

— Странно, — задумчиво протянула Арриэтта, — что нельзя иметь только одну…

— Чего — одну? — резко спросила Хомили.

— Одну норму, — сказала Арриэтта.

— Ты ошибаешься, — оборвала ее Хомили. — По сути дела, она только одна и есть. И Спиллеру она неизвестна. Как–нибудь на днях, — продолжала она, — я спокойно, дружески поговорю с этим бедным мальчиком.

— О чем? — спросила Арриэтта.

Хомили словно и не слышала ее: она придала своим чертам определенное выражение и не намеревалась его менять.

— Спиллер, — скажу я, — у тебя никогда не было матери…

— Откуда ты знаешь, что у него никогда не было матери? — спросил Под. — У него не могло ее не быть, — рассудительно добавил он после минутного размышления.

— Верно, — вставила словечко Арриэтта, — и она у него была. Вот откуда он знает, как его зовут?

— Откуда? — спросила Хомили, не совладав с любопытством.

— От матери, конечно. Спиллер — это его фамилия. А имя его просто Ужас.

Наступило молчание.

— Так как же его зовут? — спросила наконец Хомили, с дрожью в голосе.

— Я сказала тебе: Ужас!

— Ужас, не ужас, неважно, — рассердилась Хомили. — Все равно скажи, мы же не дети.

— Но ведь так его и зовут: Ужас Спиллер. Однажды мать сказала ему за столом: «Ты Ужас, Спиллер, вот что ты такое», сказала она. Только это он о ней и запомнил, и больше ничего.

— Пусть так, — сказала, помолчав, Хомили, снова изображая на лице всепрощение, — тогда я скажу ему так (она грустно улыбнулась): — Ужас, скажу я, милый мальчик, мой бедный сиротка…

— Откуда ты знаешь, что он сирота? — прервал ее Под. — Ты спрашивала его об этом?

— Спиллера нельзя спрашивать, 0 быстро проговорила Арриэтта. — Иногда он сам что–нибудь расскажет, но спрашивать его нельзя. Помнишь, что было, когда ты пыталась узнать, как он готовит? Он не приходил к нам два дня.

— Верно, — хмуро поддержал ее Под. — Два дня без мяса. Это нам совсем ни к чему. Послушай, Хомили, — продолжал он, оборачиваясь к ней, — лучше оставь Спиллера в покое. Поспешишь — людей насмешишь.

— Но я хочу поговорить с ним ради его собственной пользы, — сердито возразила Хомили. — И — поговорить, а не спросить или попросить. Я только хотела сказать (с той же грустной улыбкой): «Спиллер, мой бедный мальчик…», или «Ужас», или как там его зовут…

— Его нельзя называть «Ужас», мама, — вставила Арриэтта, — если он сам не попросит.

— Ну, так Спиллер, — Хомили возвела глаза к небу. — Но я должна научить его.

— Чему? — выходя из терпения, спросил Под.

— Нормам поведения! — чуть не закричала Хомили. — Тому, что нам внушали с раннего детства. Тому, что добывайка никогда не добывает у другого добывайки.

Под одним движением обрезал нитку.

— Он это знает, — сказал он и протянул Хомили туфлю. — На, надевай.

— А как же тогда шляпная булавка? — не сдавалась Хомили.

— Он ее вернул.

— Но половинку ножниц он ведь не вернул.

— Он свежует ею добычу, — быстро проговорила Арриэтта, — и дает нам мясо.

— Свежует добычу? — в раздумье проговорила Хомили. — Подумать только!

— Верно, — сказал Под, — и делит ее на куски. Понимаешь, о чем я говорю, Хомили? — Он поднялся на ноги. — От добра добра не ищут.

Хомили рассеянно шнуровала туфлю.

— И все–таки я который раз спрашиваю себя, как он жарит мясо, — проговорила она через некоторое время.

— Себя спрашивай сколько хочешь, — сказал Под и пошел вглубь пещеры, чтобы повесить инструменты. — От этого вреда не будет, лишь бы Спиллера не спрашивали.

— Бедный сиротка… — повторила Хомили рассеянно, но взор ее был задумчив.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

«Нет розы без шипов».

(Из календари Арриэтты. 5 сентября)

Следующие шесть недель были самыми счастливыми (если верить Тому Доброу) в жизни Арриэтты под открытым небом. Ну, совсем безоблачными их называть было нельзя, погода, как всегда в Англии, была переменчива. Были дни, когда поля тонули в молочном тумане и на ветках живых изгородей висела паутина, расцвеченная каплями, как самоцветами. Были безветренные, удушающе жаркие дни. Были грозовые дни, в один из которых в лесу неподалеку упала слепящая молния, и до смерти перепуганная Хомили закопала в песок лезвие бритвы, говоря, что «сталь притягивает электричество». Была целая неделя, когда без передышки и остановки шел унылый дождь; во рве под насыпью мчался бурный поток, и Спиллер бесстрашно преодолевал пороги, управляя своей лодкой–мыльницей с необычайным искусством и быстротой. Всю эту неделю Под продержал Хомили и Арриэтту дома, чтобы они не поскользнулись и не упали в воду. Будет не до смеха, сказал он, если их унесет из рва в разлившийся ручей и понесет дальше, через поля, пока ручей не впадет в реку, и в результате вынесет в море.

— Ты бы еще сказал «в океан» и «донесет до Америки», — колко заметила Хомили, вспомнив Арриэттин «Географический справочник».

Она все это время усиленно занималась вязанием зимних вещей, следила, чтобы для Пода и Спиллера всегда было горячее питье, и сушила над свечой одежду Спиллера, пока он, голый, но в кои–то веки чистый, сидел, скорчившись, в ботинке. В нишу дождь по–настоящему ни разу не попал, но все было сырым, на коже ботинка выступила плесень, а в один из дней вдруг на голом месте высыпало целое семейство желтых поганок. А назавтра, когда Хомили вылезла утром из ботинка и, дрожа от холода, собралась готовить завтрак, она увидела, что через пол серебряной лентой идет слизистый след; сунув руку на полку, чтобы взять спичку, она испуганно завизжала — всю полку заполнял и даже свешивался через край огромный слизняк. Добывайкам не просто справиться со слизняком такой величины, но, к счастью, он съежился и притворился мертвым. Главное было вытащить его из убежища, где он сидел, как рука в перчатке, а уж потом они без труда прокатили его по песчаному полу и спихнули с насыпи.

Но в конце сентября наступили действительно чудные дни — дней, так, десять: солнце, стрекозы, дремотная жара. Землю ковром усеяли луговые цветы. Для Арриэтты природа таила тысячи развлечений. Девочка спускалась с насыпи, переходила через ров и забиралась в высокую траву. Там она ложилась на землю среди цветов и наблюдала за всем, что происходило вокруг. Привыкнув к повадкам насекомых, Арриэтта перестала их бояться. Она поняла, что живет с ними в разных мирах и никого из них не интересует, за исключением, пожалуй, этого чудовища — клеща, который, взобравшись на тело, вбуравливается в кожу с головой.

Кузнечики, как диковинные доисторические пернатые, садились в траву у нее над головой, — странные существа в зеленой броне, но совершенно для нее безвредные. Травинки отчаянно раскачивались под их внезапно обрушившейся тяжестью, а Арриэтта, лежа внизу, внимательно смотрела, как работают похожие на ножи челюсти кузнечика, пока он не наестся досыта.

Пчелы для Арриэтты были что птицы для людей (скажем, голуби), а уж шмеля можно было сравнить только с индюком. Стоило ей слегка погладить пушистую спину шмеля, когда он жадно лакомился соком клевера, — и он тут же застывал. На доброту в этом мире отвечали добротой, а злоба, как увидела Арриэтта, была следствием страха. Один раз ее чуть не ужалила пчела, когда Арриэтта, чтобы подразнить ее, прикрыла рукой губы львиного зева, в глубине которого она сидела. Пойманная в ловушку пчела жужжала, как динамо–машина, и наконец ужалила, к счастью, не Арриэтту, а стенки своей темницы — чашечку цветка.

Много времени Арриэтта проводила у воды — шлепала босиком по мелководью, плескалась у берега, училась плавать и просто наблюдала. Лягушки старались не подпускать ее близко. При ее приближении они с негодующим кваканьем шлепались в воду, в выпученных глазах — покорность: «Глядите, опять она тут», — казалось, говорили они.

Иногда после купания Арриэтта наряжалась в фантастические одеяния: юбка из листьев фиалки, черенками кверху, стянутых по талии жгутиком из повядшего водосбора, и, в подражание феям, чашечка наперстянки вместо шляпы. Возможно, феям, эльфам и прочему сказочному народцу такая шляпа к лицу, — думала Арриэтта, глядя на свое отражение в воде, но приходится признать, что обыкновенная добывайка имеет в ней очень глупый вид. Если край цветка был по голове, шляпа получалась очень высокой, вроде поварского колпака, если же чашечка была большая и кромка ее мягко изгибалась, шляпа, закрывая лицо, опускалась Арриэтте на самые плечи.

Да и достать цветок было не так легко, ведь стебель наперстянки очень высок. Феи, наверное, просто подлетали к ним, — думала Арриэтта, — подняв личико и вытянув изящно ножки, а за ними следом тянулся газовый шлейф. Феи все делают так грациозно… Арриэтте, бедняжке, приходилось сгибать стебель прутиком с развилкой на конце и садиться на него всей своей тяжестью, чтобы сорвать хоть несколько цветков. Иногда стебель выскальзывал из развилки и вновь взлетал вверх. Но обычно, передвигаясь по стеблю все ближе к его вершине, Арриэтта умудрялась сорвать пять–шесть цветков — достаточно, чтобы среди них оказался хоть один подходящего размера.

Если Спиллер, проплывая на своей искусно нагруженной лодке, заставал Арриэтту за этими играми, в его глазах появлялось изумление — он их не одобрял. Проведя всю жизнь под открытым небом, добывая себе пропитание в борьбе с природой, он не мог представить, что значит свобода для того, кто провел детство в темном подвале. Лягушки для Спиллера были лишь мясом, трава — укрытием, а насекомые — докучной помехой, особенно комары. Вода служила для питья, а не для того, чтобы в ней плескаться, а ручьи были широкой дорогой, где к тому же водилась рыба. Бедняжке Спиллеру с самых ранних лет некогда было играть.

Зато он был бесстрашным добывайкой, по–своему таким же умелым и ловким, как Под (нельзя было не признать это). По вечерам, после ужина, они подолгу обсуждали сложности своего ремесла, вернее сказать: искусства. Под принадлежал к более умеренной школе — ежедневные вылазки и скромная добыча, немного здесь, немного там, чтобы не вызвать подозрений. Спиллер предпочитал следовать поговорке «Куй железо, пока горячо», — другими словами: быстро прибрать все, на что он мог наложить руку, и молниеносно скрыться. Эта разница в подходе вполне понятна, думала Арриэтта, помогая матери мыть посуду и прислушиваясь к разговору, — Под всегда раньше добывал в доме и привык добывать по старинке, а Спиллеру приходится иметь дело с цыганами, которые сегодня здесь, а завтра — за тридевять земель, а потому надо не уступать им в быстроте.

Иногда они не видели Спиллера целую неделю, но он всегда оставлял им хороший запас еды: жареная нога (чья — они так и не знали) или тушеное мясо, сдобренное диким чесноком. Хомили разогревала его на пламени свечи. Мука, сахар, чай, масло, даже хлеб были у них теперь в избытке. С небрежным видом Спиллер приносил им (если не сразу, так немного погодя) почти все, что они просили: лоскут бархата, из которого Хомили сшила Арриэтте новую юбку, две целых свечи, вдобавок к их огарку, четыре катушки без ниток. Из которых они сделали ножки для обеденного стола и, к радости Хомили, шесть ракушек для тарелок.

Однажды он принес небольшой аптечный пузырек. Вынимая пробку, Спиллер спросил:

— Знаете, что это?

Хомили, сморщившись, понюхала янтарную жидкость.

— Верно, какой–нибудь шампунь для волос? — сказала она, состроив гримасу.

— Наливка из бузины, — сказал Спиллер, не сводя глаз с ее лица. — Красота!

Хомили уже было собралась попробовать наливку, но вдруг передумала.

— Выпьешь вина, — сказала она, вспомнив поговорку из календаря Арриэтты, — поубавится ума. К тому же я с детства непьющая.

— Он делает эту наливку в лейке, — объяснил Спиллер, — и наливает из носика.

— Кто — он? спросила Хомили.

— Кривой Глаз, — сказал Спиллер.

Все трое с любопытством смотрели на него.

— А кто он такой, этот Кривой Глаз? — спросила, наконец, Хомили. Она аккуратно заколола сзади волосы и, отойдя от Спиллера, принялась что–то тихонько напевать.

— Да тот, у которого был ботинок, — беспечно ответил Спиллер.

— О? — отозвалась Хомили. Она взяла головку чертополоха и принялась подметать пол — тем самым давая понять Спиллеру, что у нее есть дела поважней, чем их беседа, и вместе с тем не проявляя по отношению к нему грубости. — Какой ботинок?

— Этот, — сказал Спиллер и пнул его ногой.

Хомили перестала подметать и уставилась на Спиллера.

— Но этот ботинок принадлежал раньше джентльмену, — ровным голосом сказала она.

— Раньше — да, — подтвердил Спиллер.

Несколько секунд Хомили молчала.

— Ничего не понимаю, — сказала она наконец.

— До того как Кривой Глаз их стибрил, — объяснил Спиллер.

Хомили засмеялась.

— «Кривой Глаз… Кривой Глаз…» Кто такой этот Кривой Глаз? — беззаботно спросила она, твердо решив не волноваться.

— Я же вам сказал: цыган, который украл ботинки.

— Ботинки? — повторила Хомили, поднимая брови и подчеркивая голосом множественное число.

— Ну да, их была пара. Стояли за дверью в буфетную, — Спиллер мотнул назад головой, — в большом доме. Там их Кривой Глаз и стянул. Пришел туда продавать защепки для белья, а во дворе за дверью каких только не было ботинок? Разных фасонов и размеров, все — начищенные до блеска. Стояли на солнышке, пара возле пары… и щетки, и все прочее…

— О–о, — протянула задумчиво Хомили («Неплохая добыча», — подумала она). — И он все их прихватил?

Спиллер засмеялся.

— Ну, нет! Кривой Глаз не такой дурак. Взял одну пару, а соседние сдвинул, чтобы не видно было.

— Понятно, — сказала Хомили. Через минуту она добавила: — А этот ботинок кто добыл — ты?

— Можно и так сказать, — ответил Спиллер и добавил, словно в объяснение: — У него был пестрый кот.

— При чем тут кот? — спросила Хомили.

— Однажды ночью этот кот устроил ужасный концерт у него над ухом, Кривой Глаз поднялся и запустил в него ботинком — этим ботинком, — Спиллер снова пнул ботинок. — Хороший был ботинок. И воду не пропускал, пока ласка не прогрызла дыру в носке. Вот я и взял его — протащил за шнурок через изгородь, спустил на воду, залез в него, проплыл вниз по течению до поворота, вытащил на землю, а потом высушил в высокой траве.

— Там, где мы его нашли? — спросила Хомили.

— Ага, — Спиллер захохотал. — Вы бы послушали, как он ругался утром! Он же точно знал, куда кинул ботинок, и не мог понять, почему его там нет. — Спиллер снова расхохотался. — Всякий раз, что он проходит мимо этого места, снова его ищет.

Хомили побледнела.

— Снова ищет? — встревоженно повторила она.

Спиллер пожал плечами.

— Ну и что? Он же не додумался искать на этом берегу! Ведь он знает, куда швырнул ботинок, знает точно, потому–то ничего и не понимает.

— Ах, господи, — жалобно запричитала Хомили.

— Да нечего вам волноваться, — сказал Спиллер. — Ну, я пошел. Что–нибудь принести?

— Я бы не отказалась от чего–нибудь теплого, — сказала Хомили, — этой ночью мы все озябли.

— Хотите овечьей шерсти? — спросил Спиллер. — Там, у дороги, ее на колючках полно.

— Все, что угодно, — сказала Хомили, — лишь бы оно грело. И лишь бы, — добавила она, в ужасе от внезапно пришедшей ей мысли, — это не был носок. — Ее глаза округлились. — Мне не нужен носок Кривого Глаза.

В тот вечер Спиллер ужинал вместе с ними (холодный отварной пескарь с салатом из щавеля). Он принес им великолепный комок чистой овечьей шерсти и длинный красный лоскут, оторванный от шерстяного одеяла. Под, не будучи таким противником вина, как Хомили, налил ему в половинку ореховой скорлупы бузинной наливки, но Спиллер и не прикоснулся к ней.

— У меня дела, — сказал он сдержанно, и они догадались, что он собирается в дальний поход.

— Ты надолго? — спросил Под, пригубливая наливку с таким видом, словно хотел лишь попробовать ее.

— На неделю, — ответил Спиллер, — может быть, дней на десять…

— Смотри, — сказал Под, — будь осторожен. — Он сделал еще глоток. — Очень неплохо, — сказал он Хомили, протягивая ей скорлупку. — На, попробуй.

Хомили покачала головой и сжала губы.

— Мы будем по тебе скучать, Спиллер, — сказала она, хлопая глазами и не обращая внимания на Пода. — Это факт.

— А зачем ты уходишь? — вдруг спросила Арриэтта.

Спиллер, уже готовый скрыться в лиственном пологе у двери, обернулся и посмотрел на нее.

Арриэтта вспыхнула. «Л задала ему вопрос, — горестно подумала она, — теперь он исчезнет на долгое время». Но на этот раз Спиллер, хоть и не сразу, ответил:

— За зимней одеждой, — сказал он.

— Ах! — в восторге воскликнула Арриэтта, поднимая голову. — За новой?

Спиллер кивнул.

— Из меха? — спросила Хомили. Спиллер снова кивнул.

— Кроличьего? — спросила Арриэтта.

— Кротового, — сказал Спиллер.

В освещенной свечкой пещерке вдруг наступил праздник, словно их всех ждало радостное событие. Все трое улыбались Спиллеру. Под поднял свой бокал.

— За новую одежду Спиллера! — сказал он, и Спиллер, смутившись, тут же нырнул в листву. Но не успела еще живая завеса перестать колыхаться, как они снова увидели его лицо.

— Ее шьет одна дама, — смущенно сообщил он и снова исчез.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

«Счастье с бессчастьем, что ведро с ненастьем».

(Из календаря Арриэтты. 30 октября)

Было еще совсем рано, когда на следующее утро Под позвал Арриэтту с порога пещеры:

— Вылезай–ка из ботинка, дочка! — крикнул он. — Я хочу что–то тебе показать.

Дрожа от холода, Арриэтта натянула на себя одежду и, накинув на плечи кусок красного одеяла, вылезла наружу и стала рядом с отцом. Солнце уже поднялось, и все, на что падал ее взгляд, поблескивало, словно посыпанное сахарной пудрой.

— Первый иней, — сказал через минуту Под.

Арриэтта сунула закоченевшие пальцы под мышки и туже натянула одеяло.

— Да, — сдержанно откликнулась она, и оба замолчали..

Но вот Под откашлялся и сказал:

— Нет нужды будить мать. При таком солнце через час все, наверное, растает. — Он снова замолчал, погрузившись в свои мысли. — Думал, тебе понравится, — хрипло сказал он наконец.

— Да, — повторила Арриэтта и вежливо добавила: — Очень красиво.

— Самое разумное, — сказал Под, — тихонько приготовить завтрак и не трогать мать. В этой овечьей шерсти ей должно быть тепло.

— Я еле жива, — ворчала Хомили за завтраком, держа обеими руками ореховую скорлупку с горячим, как огонь, чаем (теперь благодаря Спиллеру им не приходилось так экономить свечи). — Я продрогла до мозга костей… Знаешь, что? — продолжала она.

— Нет, — коротко сказал Под. — Что?

— Давай, пойдем на выгон, где останавливаются цыгане и поищем чего–нибудь. Там сейчас никого нет. Раз Спиллер ушел надолго, значит, цыгане снялись с места. Может, мы что–нибудь найдем, а в такую погоду хуже всего сидеть на месте. Как ты на это смотришь, Под? Оденемся потеплее.

Арриэтта сидела молча, переводя глаза с отца на мать. Она уже поняла, что если ты хочешь чего–нибудь, лучше не вмешиваться в разговор взрослых.

Под колебался — он не хотел вторгаться в чужие владения, ведь туда ходит за добычей Спиллер.

— Ну, ладно, — неуверенно согласился он наконец.

Поход оказался совсем не легким. Спиллер спрятал свою лодку, и им пришлось переправляться на другой берег на плоском куске коры, а когда они двинулись по лесу вдоль ручья, оказалось, что оба берега заросли густо куманикой — чудовищная чаща из живой колючей проволоки, которая цеплялась за платье и волосы. К тому времени, когда они перебирались через зеленую изгородь на травянистую обочину дороги, все трое были растрепаны и расцарапаны до крови.

Увидев место, где разбивали табор цыгане, Арриэтта совсем приуныла. Лес, через который они с таким трудом пробрались, заслонил последние тусклые лучи солнца. Покрытая тенью трава была истоптанная и пожухлая. Повсюду валялись старые кости; ветер перегонял с места на место перья и лоскуты; то и дело на изгороди хлопала грязная газета.

— Батюшки! — бормотала Хомили, поглядывая по сторонам, — Мне что–то разонравился этот кусок красного одеяла.

— Ну, — сказал наконец Под, — пошли. Раз уж мы здесь, надо все хорошенько осмотреть.

И первым спустился с насыпи.

Но им было противно до всего дотрагиваться. Хомили боялась, как бы они не набрались блох. Под нашел старую железную кастрюльку без дна. Под. чувствовал, что она может для чего–нибудь пригодиться, только не знал, для чего. Он ходил вокруг нее, рассматривая со всех сторон, и даже раз или два стукнул головкой шляпной булавки. Раздался глухой звон. Однако в конце концов он оставил ее, решив, что здесь она ни к чему, а нести ее тяжело.

Арриэтта обнаружила небольшую кухонную плиту. Она лежала на насыпи под живой изгородью, и, судя по тому, как сильно она заржавела и как густо разрослась вокруг нее трава, лежала уже много лет.

— Знаешь, — сказала Арриэтта, молча осмотрев плиту со всех сторон, — в ней можно жить.

Хомили вытаращила глаза.

— Жить? В этом? — с отвращением закричала она.

Плита лежала на боку, частично уйдя в землю.

По сравнению с обычными кухонными плитами она была очень маленькая, с закрытой решеткой из железных прутьев и крошечной духовкой. Такие плиты встраивают в жилые фургоны. Возле нее лежала кучка рассыпающихся костей.

— А девочка права, — сказал Под, стуча по прутьям решетки. — Здесь можно разводить огонь, а жить, скажем, в духовке.

— Жить! — воскликнула Хомили. — Ты хочешь сказать: зажариться живьем.

— Да нет, — возразил Под, — зачем топить во всю мочь? Так, небольшой огонь, чтобы было тепло внутри. И мы были бы здесь, — он взглянул на медную задвижку на дверце духовки, — в полной безопасности. Чистое железо, — он постучал по плите шляпной булавкой. — Его не прогрызешь.

— Мыши могут пролезть между прутьями, — возразила Хомили.

— Возможно, — сказал Под, — но я думал не столько о мышах, сколько о… — он приостановился, на лице его отразились смущение и тревога, — …о горностаях, лисицах и прочих зверюгах.

— Ах, Под! — воскликнула Хомили, прижимая ладони к щекам и трагически глядя на него. — Ну зачем вспоминать о таких вещах? Зачем? — чуть не плача повторяла она. — Ты же знаешь, как это на меня, действует.

— Но такие вещи существуют на свете, — бесстрастно настаивал Под, — в этой жизни надо смотреть правде в глаза, если можно так выразиться. Надо видеть то, что есть, и смело встречать то, что вам не по вкусу.

— Но лисицы, Под! — запротестовала Хомили.

— Да, конечно, — согласился Под, — но ведь они есть, от этого не уйдешь. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Понимаю, можешь не сомневаться, — отвечала Хомили, глядя на плиту куда благосклоннее, — но если мы ее зажжем, цыгане увидят дым.

— И не только цыгане, — согласился Под, глянув искоса на дорогу, — но и любой прохожий. Нет, — вздохнул он, поворачиваясь, чтобы уйти, — ничего не выйдет. Жаль. Железо есть железо.

Единственной стоящей находкой была горячая — с пылу с жару — картофелина с обуглившейся кожурой, — Арриэтта заметила ее на том месте, где цыгане разводили костер. Угли были еще теплые, и когда их поворошили палочкой, по золе змейками побежали красные искры. Когда Под разломал картофелину, от нее пошел пар. Усевшись поближе — насколько они отважились — к опасному теплу, они наелись до отвала горячей картошки.

— Хорошо было бы прихватить домой немного золы, — заметила Хомили. — Скорее всего именно так Спиллер и готовит — добывает огонь у цыган. Как ты думаешь, Под?

Под подул на кусочек картофелины, который держал в руках.

— Нет, — сказал он, откусив от него и говоря с набитым ртом, Спиллер готовит каждый день, не важно — есть тут цыгане или нет. У него свой способ. Хотел бы я знать — какой.

Хомили наклонилась и пошевелила угли обгорелой палочкой.

— А что, если мы притащим сюда ботинок и будем все время поддерживать здесь огонь?

Под тревожно оглянулся по сторонам.

— Слишком на виду, — сказал он.

— Ну, а если мы поставим ботинок под изгородью, — продолжала Хомили, — рядом с плитой? Как ты на это смотришь? Или внутри плиты? — добавила она вдруг, сама не веря, что это возможно.

Под обернулся медленно и посмотрел на нее.

— Хомили… — начал он и замолчал, словно ему не хватало слов. Но вот он положил руку на плечо жены и с гордым видом взглянул на Арриэтту. — Твоя мать — удивительная женщина, — с чувством произнес он. — Никогда не забывай это, дочка. — И закричал: — Свистать всех наверх!

Они принялись, как безумные, таскать к костру прутья и сырые листья, чтобы не дать огню слишком быстро прогореть. Они бегали взад–вперед, поднимались к живой изгороди вдоль насыпи, забирались в рощицу… они спотыкались, падали, но вытаскивали, выдергивали, тащили, несли, волокли… и вот уже в свинцовое небо поднялась тонкая струйка дыма.

— Ой, — тяжело дыша, проговорила Хомили с огорчением, — дым будет виден на много миль вокруг.

— Неважно, — пропыхтел Под, — подумают, что это цыгане. Сгреби сюда побольше листьев, Арриэтта, нам нужно, чтобы костер горел до самого утра.

Внезапный порыв ветра кинул дым в глаза Хомили, по ее щекам покатились слезы.

— Ах! — воскликнула она огорченно. — Вот что нам предстоит делать всю зиму, день за днем, неделя за неделей, пока мы не обдерем себе все руки, а тогда какое уж топливо… Ничего не выйдет, Под. Ты и сам видишь.

И, сев закопченную крышку от жестянки, она расплакалась.

— Мы не можем провести всю остальную жизнь, — сказала она, всхлипывая, поддерживая открытый огонь.

Поду и Арриэтте нечего было возразить, они вдруг почувствовали, что Хомили права: добывайки слишком малы и слабы, им не набрать топлива для настоящего костра… Темнело, ветер становился все резче: пронзительный ветер, предвещавший снег.

— Пора возвращаться, — сказал, наконец, Под. — Что ж, во всяком случае, мы сделали попытку. Ну, полно, полно, — принялся он тормошить Хомили. — Вытри глаза, мы что–нибудь придумаем.

Но они так ничего и не придумали. Погода делалась все холодней. Спиллер не появлялся. Через десять дней у них кончилось мясо, и они пустили в ход свою последнюю свечу — их единственный источник тепла.

— Ума не приложу, — жалобно причитала Хомили, — когда они забирались вечером под овечью шерсть, — как нам быть. Одно я знаю твердо — Спиллера мы больше не увидим. Верно, с ним случилась беда.

А потом начался снегопад. Хомили лежала под одеялом в ботинке и не желала вставать, чтобы взглянуть на него. Снег предвещал ей конец.

— Я умру здесь, — заявила она, — в тепле и удобстве. А вы с папой, — сказала она Арриэтте, — можете умирать, как хотите.

Как ни уверяла ее Арриэтта, что заснеженное пастбище очень красиво, что холод стал менее жестоким и что она сделала санки из крышки от жестянки, которую Под взял у костра, все было напрасно: Хомили вырыла себе могилу и была намерена умереть.

Хотя Арриэтте было жаль мать, это не мешало ей с удовольствием кататься на санях — по широкой дуге вниз с насыпи до самого рва. А Под мужественно продолжал выходить в поисках пропитания, хотя на живых изгородях уже почти ничего не осталось, да и за это немногое — несколько последних ягод — приходилось сражаться с птицами. Все трое похудели, но чувствовали они себя хорошо, и загоревшие под зимним солнцем щеки Арриэтты рдели здоровым румянцем.

Однако прошло пять дней и все переменилось: сильно похолодало, и снова пошел снег. Его наметало в высокие воздушные сугробы, слишком легкие и сыпучие, чтобы на них могла удержаться спичка, не то, что добывайка. Под и Арриэтта оказались прикованными к дому и большую часть времени проводили теперь рядом с Хомили в ботинке. Овечья шерсть не давала им замерзнуть, но лежать там в полутьме было скучно, и часы тянулись медленно. Иногда Хомили оживлялась и рассказывала им истории из своего детства. Она могла не заботиться о том, чтобы они были интересны, — ее слушателям все равно было некуда деваться.

И наконец наступил день, когда их запасы кончились.

— У нас ничего не осталось, — объявил однажды вечером Под. Один кусочек сахара и полсантиметра свечи.

— Свечу я есть не могу, — жалобно сказала Хомили, — особенно парафиновую.

— Тебе никто этого не предлагает, — отозвался Под. — Да, еще есть капелька бузинной наливки.

Хомили села в постели.

— Да? — сказала она. — Положи сахар в наливку и подогрей ее на свече.

— Но как же так, Хомили, — запротестовал Под. — Я Думал, что ты непьющая.

— Грог — другое дело, — объяснила Хомили. — Позови меня, когда будет готово, — она легла и добродетельно прикрыла глаза.

— Она все равно сделает по–своему, — пробормотал Под, оборачиваясь к Арриэтте. Он с сомнением посмотрел на бутылку. — Здесь больше, чем я думал. Надеюсь, ей это не повредит…

У них получился настоящий праздник, ведь они так давно не зажигали свечи. Как приятно было собраться вокруг нее всем вместе и понежиться в ее тепле.

Когда, наконец, согревшись, они легли спать, Арриэтта уютно устроилась под теплой шерстью и ее охватило странное чувство спокойствия и довольства. «Все будет хорошо», — подумала она. Арриэтта заметила, что Под, который тоже приложился к наливке, уснул, не зашнуровав край ботинка,..

Впрочем, какое это имеет значение, если это их последняя ночь на земле…

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

«Чему быть, того не миновать».

(Из календаря Арриэтты. 1 ноября)

Эта ночь не была их последней ночью на земле (всегда находится какой–нибудь выход), однако она оказалась их последней ночью в земле.

Первой проснулась Арриэтта. Она чувствовала себя усталой, словно плохо спала, но лишь позднее (как она рассказала Тому) припомнила свой сон про землетрясение. Она лежала в неудобной позе, стиснута со всех сторон. В ботинке было светлей, чем обычно, но. она вспомнила, что вход в него остался не зашнурован. Только почему, удивилась она, чуть приподнявшись, дневной свет падает сверху, точно из слухового окна? И тут она поняла: ботинок, лежащий раньше на боку, теперь стоял почему–то прямо. Невероятно! Первой ее мыслью (заставившей сильнее забиться сердце Арриэтты) была мысль, что ее сон о землетрясении оказался явью. Арриэтта кинула взгляд на Пода и Хомили. Судя по тому, что она смогла увидеть, — они с головой зарылись в овечью шерсть! – они спокойно спали, но не совсем в том положении, в каком они легли в постель. Что–то случилось ночью, Арриэтта была уверена в этом, если только она сама не продолжает спать и видеть сон.

Арриэтта тихонько села. Хоть ботинок был открыт, воздух показался теплым, даже, душным: он пахнул дымом, луком и чем–то еще, незнакомым, — может быть, так пахнет человек? Арриэтта проползла по дну ботинка и подкралась к его открытой части. Встала на ноги и посмотрела наверх. Вместо песчаной крыши их пещеры она увидела проволочную сетку и нечто вроде полосатого потолка. Должно быть, они под кроватью, догадалась Арриэтта (она уже видела кровати снизу там, в большом доме), но чья это кровать? И где?

Дрожа — не столько от страха, сколько от любопытства — Арриэтта задрала ногу повыше и поставила ее в дырочку для шнурка, затем подтянулась на петле; еще один шаг, еще один рывок и… Арриэтта выглянула наружу. Первое, что она увидела совсем рядом с собой — так близко, что она могла посмотреть внутрь, — был второй ботинок, точь в точь такой же, как у них.

С того места, где она находилась, ничего другого не было видно. Кровать была низкая, вытянув руку, Арриэтта могла дотронуться до сетки. Но слышно ей было все: бульканье закипающего чайника, потрескивание огня и более глубокий и ритмичный звук — храп человека.

Арриэтта задумалась: хотела было разбудить родителей, но потом решила, что не стоит. Лучше сперва побольше разузнать. Она ослабила шнурок в четырех срединных дырочках и выскользнула через щель наружу, затем прошла по ботинку до его носика и осмотрелась. Теперь это было нетрудно.

Как и догадывалась Арриэтта, они находились в фуре. Ботинок стоял под складной кроватью, занимавшей одну ее стенку; напротив нее, у другой стены, Арриэтта увидела маленькую кухонную плиту, вроде той, что они нашли у живой изгороди, и резную висящую полку светлого дерева. На ней стояли зеркальца, ярко раскрашенные вазы, глиняные кружки и висели гирлянды бумажных цветов. Под полкой по обе стороны плиты были встроенные шкафчики для белья и посуды. На плите тихонько кипел чайник, сквозь прутья решетки мерцало красное пламя.

У задка повозки, под прямым углом к кровати, была вторая лежанка, поверх встроенного в стенку рундука. Арриэтта, высматривавшая подходящее убежище для родителей и себя, заметила, что рундук стоял не вплотную к полу, и под ним оставалось пространство, достаточное, чтобы добывайка мог туда заползти. На лежанке она увидела гору под лоскутным одеялом; гора поднималась и опускалась. Судя по храпу, там спал человек. У изголовья стояла лейка с жестяной кружкой на носике. Бузинная наливка, — подумала Арриэтта. — Да, эта ночь погубила нас.

Налево от нее, тоже под прямым углом к длинным стенам, была дверца фургона. В распахнутую настежь верхнюю часть ее вливалось зимнее солнце. Арриэтта знала, что дверь выходит вперед, к оглоблям. Одной стороной, той, где была задвижка, нижняя часть двери неплотно прилегала к раме — из щели струился свет. Возможно, если она не побоится туда подойти, ей удастся выглянуть наружу.

Арриэтта колебалась. До двери был всего один человеческий шаг. Гора на кровати по–прежнему вздымалась и опускалась, наполняя воздух храпом. Арриэтта легко соскользнула с носка ботинка на вытертый коврик и бесшумно побежала на цыпочках к двери. В первый миг яркое солнце, проникавшее в щель, чуть не ослепило ее, затем она различила полоску травы, мокрой от тающего снега, и тлеющий между двумя камнями костер.

Немного поодаль, у живой изгороди, Арриэтта увидела знакомый предмет — старую кухонную плиту. У нее сразу поднялось настроение — значит, они все еще были на выгоне и никуда не переехали за ночь, как она опасалась.

Арриэтта стояла, сунув нос в щель, и глядела наружу, как вдруг наступила тишина. Она обернулась и приросла к полу: человек на лежанке сидел. Это был огромный мужчина, полностью одетый, смуглый, с шапкой кудрявых волос. Глаза его были зажмурены, руки со сжатыми кулаками раскинуты в стороны, рот разинут во всю ширь — он громко и сладко зевал.

На Арриэтту напал страх. Надо куда–то скрыться, но куда? Она взглянула на кровать справа, ту, под которой стояли ботинки. Она добралась бы сюда за три прыжка, но лучше не шевелиться, так сказал бы отец. Затененная нижняя часть двери, возле которой она стояла, казалась еще темней из–за яркого света, который лился в верхнюю, открытую ее часть. И Арриэтта лишь слегка отступила от щели, на фоне которой мог быть замечен ее силуэт.

Человек перестал зевать, спустил ноги в носках на пол и с минуту сидел, задумчиво глядя на них. Арриэтта заметила, что один его глаз был черный и блестящий, а второй — светлокарий, куда бледнее, чем первый, и полуприкрытый веком. Должно быть, это и есть Кривой Глаз — этот огромный, толстый, страшный мужчина, который сидит так неподвижно и любуется своими носками.

И тут странные глаза поднялись, улыбка стала шире, и Арриэтта поняла, что Кривой Глаз смотрит на ботинки.

У нее перехватило дыхание, когда она увидела, что он наклоняется вперед и (ему было достаточно протянуть для этого свою длинную руку) вытаскивает их из–под кровати. Он любовно взирал на ботинки, держа перед собой сразу оба, затем, словно заметив разницу в весе, поставил один на пол. Раскрыв ладонь одной руки, он легонько потряс над ней ботинок, перевернув его кверху подметкой, но оттуда ничего не выпало, и он убрал ладонь.

Вопль, который он издал в следующую минуту, наверно, разнесся (думала впоследствии Арриэтта) на много миль кругом. Кривой Глаз уронил ботинок, тот упал на бок, и Арриэтта с ужасом увидела, как из него выбежали Под и Хомили, проскользнули у него между ног и исчезли (но не раньше, чем он успел их заметить) в промежутке между рундуком и полом.

Наступила тревожная тишина.

Как ни была напугана Арриэтта, Кривой Глаз, казалось, испугался еще больше: лицо его приобрело цвет теста, глаза чуть не вылезли из орбит. В наступившей тишине тонким, как ниточка, эхом повисло короткое слово. Кривой Глаз не мог поверить своим ушам… кто–то… что–то… где–то… отчаянно пискнуло: «Ой!»

Молодец, мама, — подумала Арриэтта. — Сумела взять себя в руки. Она хорошо представила себе чувства Хомили: быть вырванной из глубокого сна и вытряхнутой на пол; увидеть, как на тебя уставились эти странные глаза, услышать громовой вопль!.. Расстояние между рундуком и полом не превышало, по ее расчетам, двух дюймов, там даже не поднимешься во весь рост, и хотя сейчас родители были в безопасности — им придется так там и сидеть — выхода оттуда, очевидно, не было.

За себя Арриэтта не боялась. Она все еще стояла неподвижно, словно! приклеившись к тени у двери. Спору нет, она была лицом к лицу с Кривым Глазом, но он ее ни за что не заметит, если только она не шевельнется. Казалось, он никак не может прийти в себя, так поразили его крошечные фигурки, появившиеся неизвестно откуда и как между его ног.

Несколько секунд он ошеломленно смотрел на пол, затем опустился на четвереньки и заглянул под рундук. Снова поднялся с разочарованным видом, нашел спичечный коробок, зажег спичку и при ее свете попытался разглядеть, что скрывается во мраке под лежанкой. Арриэтта воспользовалась тем, что он повернулся к ней спиной, и в три прыжка очутилась под кроватью. Там стояла картонная коробка (в ней можно будет спрятаться), лежали мотки веревки, связка ловушек на кроликов и липкое блюдце, в котором когда–то было молоко.

Арриэтта пробралась между всем этим к дальнему концу кровати — туда, где она вплотную подходила к рундуку. Выглянув украдкой наружу сквозь путаницу кроличьих силков, Арриэтта увидела, что Кривой Глаз, отчаявшись что–либо увидеть при помощи спички, вооружился огромной палкой и теперь деловито водит ею взад и вперед под рундуком. Арриэтте показалось, что раз она услышала приглушенный крик и слова: «Ах, батюшки!» Она в ужасе прижала руки к груди.

В этот момент дверь распахнулась, ворвался холодный воздух, и внутрь заглянула какая–то женщина с огромными глазами. Она была закутана в толстую шаль и держала в руке корзинку с бельевыми прищепками. Скорчившись среди кроличьих силков, Арриэтта заметила, что глаза женщины стали еще огромнее, и на стоявшего на коленях мужчину обрушился целый поток вопросов на каком–то неизвестном языке. Арриэтта видела, как в солнечном свете поднимается пар от ее дыхания, слышала, как позвякивают ее большие серьги.

Кривой Глаз немного смущенно встал на ноги.

Он казался Арриэтте настоящим великаном, и, хотя лицо его исчезло, ей было достаточно посмотреть на его беспомощно висящие руки. Он отвечал женщине на том же языке. Говорил он долго, возбужденно, иногда голос его поднимался до крика — в нем слышался страх.

Кривой Глаз поднял ботинок с пола, показал его женщине, что–то долго ей объяснял и боязливо, как заметила Арриэтта, сунул руку внутрь. Он вытащил комок овечьей шерсти, часть носка и — с неприкрытым удивлением, ведь это был кусок его собственного одеяла — красный шерстяной лоскут. Женщина Не переставала насмехаться над ним, когда он показывал ей все это, и в голосе его зазвучали слезы. Тут женщина расхохоталась — пронзительным и вместе с тем хриплым смехом. Какая она бессердечная, — подумала Арриэтта, — какая злая. Ей даже захотелось выбежать из–под кровати и показать этой женщине, которая не принимала всерьез ни одно слово Кривого Глаза, что они, добывайки, существуют на самом деле («Так ужасно и так печально, — призналась она как–то Тому, — принадлежать к народу, в существование которого не верит ни один здравомыслящий человек.»). Но как ни соблазнительна была эта мысль, Арриэтта вовремя Одумалась и вместо этого протиснулась из–под кровати в еще более темное и узкое пространство под рундуком.

И как раз вовремя: послышался мягкий топот чьих–то ног по коврику, и рядом с тем местом, где она только что стояла, появились четыре кошачьи лапы — три черные и одна белая. Кот потянулся, перекатился на спину, потерся усатой мордой о нагретый солнцем коврик. Он был черный с белым брюхом. Он или она? Этого Арриэтта не знала, но — так или иначе — это был великолепный зверь, гладкий и могучий, как все коты, которые сами добывают себе пропитание и живут под открытым небом.

Отодвигаясь бочком, как краб, в темноту и не сводя глаз с кота, который нежился на солнце, Арриэтта вдруг почувствовала, что кто–то берет ее за руку и сжимает изо всех сил.

— Ах… — еле слышно сказала Хомили у самого ее уха, — ах, какое счастье, ты жива!

Арриэтта приложила палец к губам.

— Ш–ш, — шепнула она еле слышно, по–прежнему глядя на кота.

— Ему сюда не залезть, — шепнула в ответ Хомили.

В полумраке Арриэтта увидела, что лицо у матери бледное, даже серое, и покрыто пылью.

— Мы в фуре, — сказала она спустя минуту, не в силах удержаться, так ей хотелось выложить новости.

— Да, я знаю, — сказала Арриэтта и умоляюще добавила: — Мамочка, давай лучше помолчим.

Секунду Хомили молчала, затем сказала:

— Он попал папе палкой по спине. Вернее, пониже спины, — добавила она, чтобы успокоить Арриэтту.

— Ш–ш, — снова шепнула Арриэтта.

С того места, где они стояли, почти ничего не было видно, но она догадалась, что Кривой Глаз надевает куртку. Вот он наклонился, совсем рядом возникла рука, нашаривающая под кроватью кроличьи силки. Женщина все еще была снаружи, у костра.

Через несколько минут, когда глаза Арриэтты привыкли к темноте, она увидела поодаль отца. Он сидел, прислонившись спиной к стене. Арриэтта подползла к нему, Хомили следом за ней.

— Ну вот, мы и снова вместе, — добавил он, взглянув на Хомили.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

«Волков бояться — в пес не ходить».

(Из календаря Арриэтты. 5 ноября)

Припав к полу и задержав дыхание, они слушали, как Кривой Глаз отпер дверь, затем снова запер ее на задвижку и тяжело спустился по ступеням.

Все трое молчали.

— Мы остались одни, — заметила, наконец, Хомили своим обычным голосом. — Я хочу сказать, мы вполне могли бы выбраться отсюда, если бы не кот.

— Ш–ш, — шепнул Под. Было слышно, как женщина что–то спросила, поддразнивая Кривой Глаз, а когда он пробормотал в ответ несколько слов, разразилась снова тем же издевательским смехом.

— Он знает, что мы здесь, — прошептала Арриэтта, — но она ему не верит.

— И этот кот тоже скоро узнает, что мы здесь, — ответил Под.

Арриэтта задрожала. Должно быть, кот спал на кровати, в то время как она, беззащитная, стояла у двери у него на виду.

Под молчал. Он думал.

— Да, — сказал он наконец, — веселенькая история! Он, верно, вышел вчера вечером проверять силки и — нате вам! — нашел потерянный давным–давно ботинок в нашей яме.

— Мы забыли опустить полог, — шепнула Арриэтта.

— Ты права, — согласился Под.

— И даже не зашнуровали сверху ботинок, — продолжала Арриэтта.

— Да, — сказал Под и вздохнул. — «Кто вино любит,« тот сам себя губит», — так это говорится, да?

— Вроде этого, — ответила Арриэтта шепотом.

Они сидели по пояс в пыли.

— Какая гадость! — заметила Хомили, изо всех сил удерживаясь, чтобы не чихнуть. — Если бы я делала эту фуру, я бы не оставила здесь щель.

— Ну и слава богу, что ее делал кто–то другой, — сказал Под, в то время как усатая тень загородила им свет: кот, наконец, увидел их.

— Не впадай в панику, — спокойно добавил Под, — этот рундук доходит почти до самого пола, коту нас не достать.

— Ох! Ох! Ох! — не унималась Хомили, глядя на светящийся зеленый глаз. Под крепко сжал ее руку, чтобы заставить замолчать.

Кот прошел вдоль всего рундука, принюхиваясь к щели, затем вдруг улегся на бок и принялся нежно поглядывать на них. У него был очень дружелюбный вид, словно он хотел выманить их наружу, чтобы поиграть.

Время шло, все осталось как было, лишь солнечный луч медленно передвигался по вытертому ковру. Кот, казалось, задремал.

— Что ж, — шепнула Хомили, — а все–таки приятно оказаться под крышей.

Один раз женщина зашла в фуру, взяла из кухонного столика деревянную ложку и сняла с огня чайник. Они слышали, как она ворчит, подкидывая дрова в костер, а один раз порыв ветра занес внутрь едкий дым. Арриэтта не удержалась и чихнула. Кот тут же проснулся и скосил на них глаза.

Ближе к полудню до них стал доноситься аппетитный, дразнящий запах тушеного мяса. Он делался то сильней, то — когда менялся ветер — слабее.

Арриэтта почувствовала, как у нее потекли слюнки.

— Ой, я так хочу есть… — вздохнула она.

— А я — пить, — сказала Хомили.

— А я — и есть, и пить, — сказал Под. — Но говорить об этом ни к чему, — продолжал он. — Закройте глаза и думайте о чем–нибудь другом.

— Стоит мне закрыть глаза, — запротестовала Хомили, — и я вижу полный наперсток горячего крепкого чая или вспоминаю о том чайнике, который был у нас дома, тот, из желудя с носиком из пера.

— Что ж, вспоминай о чем хочешь, — сказал Под, — и в этом вреда нет, если тебе становится легче…

Наконец вернулся Кривой Глаз. Он отпер дверь и кинул на коврик двух кроликов в силках. Затем они с женщиной поели, сидя снаружи на ступеньках фуры, а тарелки ставя вместо стола на пол.

Запах мяса стал просто невыносим. Он выманил наших трех добываек из темного уголка на самый край их убежища. Жестяные тарелки, полные сочного жаркого, были на уровне их глаз, и они могли прекрасно рассмотреть рассыпчатый картофель и пряный соус, которым он был обильно полит.

— Ох! Ох! — пробормотала Хомили. — Это фазан… ну кто его так готовит?!

Один раз Кривой Глаз кинул кусочек на коврик. Они с завистью смотрели, как кот прыгнул и принялся его есть, не спеша, хрустя костями, как настоящий хищник.

— Ох! — снова пробормотала Хомили. — Ну и зубы…

Наконец Кривой Глаз оттолкнул тарелку в сторону. Кот с интересом смотрел на груду полуобглоданных костей, на которых оставались лоскутки нежного мяса. Хомили смотрела туда же: тарелка стояла у самой щели.

— Ты не попробуешь, Под? — шепнула она.

— Нет, — ответил Под так громко и твердо, что кот обернулся и посмотрел на него: одни глаза с вызовом уставились в другие. Кот принялся медленно помахивать хвостом.

— Бежим, — выдохнул Под, в то время как кот подобрался для прыжка, и все трое кинулись вглубь, в темноту. Еще секунда — и было бы поздно.

Кривой Глаз обернулся. Не спуская глаз с кота, он позвал женщину и ткнул пальцем в рундук. Они оба опустили головы до уровня пола и стали вглядываться во мрак под рундуком. Арриэтте, сидевшей вместе с родителями у задней стены фуры, казалось, что они смотрят ей в лицо. Быть не может, чтобы их не было видно…

— Все в порядке, — еле слышно прошептал Под. — Спокойно. Главное — не шевелиться.

Наступила тишина… даже у женщины сделался встревоженный вид: кот, неслышно ступая на мягких лапах, ходил взад–вперед вдоль рундука, то и дело заглядывая в щель, и это разбудило ее любопытство.

— Только не шевелись, — снова шепнул Под.

Вдруг на солнечное пятно на коврике упала чья–то тень: Арриэтта с удивлением заметила позади припавших у порога фургона цыган какую–то фигуру, куда более низкую, чем Кривой Глаз. Замерев между родителями, она разглядела три пуговицы на плисовом жилете в пятнах, а над ним — мальчишеское лицо и копну светлых волос.

— Что случилось? — спросил ломающийся голос.

Арриэтта увидела, что у Кривого Глаза сразу изменилось выражение, стало хмурым и подозрительным. Он медленно обернулся и поглядел на говорившего, но перед этим незаметно протянул руку и отпихнул двух мертвых кроликов в сторону.

— Что случилось, Кривой Глаз? — снова повторил мальчик. — Похоже, что ты увидел привидение.

Кривой Глаз пожал могучими плечами.

— Может, и так, — сказал он.

Мальчик пригнул голову, оглядел пол; Арриэтта заметила у него в руке ружье.

— А может, это все хорек? — лукаво спросил он.

Женщина рассмеялась.

— Хорек! — воскликнула она и засмеялась снова. — Тебе всюду мерещатся хорьки… — Натянув шаль потуже, она пошла к костру. — По–твоему, кот так себя ведет, коли чует хорька?

Мальчик с любопытством смотрел мимо кота в темную щель, прищурив глаза, пытался проникнуть туда взором.

— Да нет, этого я не скажу, — задумчиво заметил он.

— У него там два лиллипутика, — продолжала женщина. Так он говорит. Разодетые в пух и прах. Вот умора… — И она снова разразилась визгливым смехом.

Но мальчик не смеялся, выражение его лица не изменилось, он спокойно смотрел на щель под рундуком.

— Разодетые в пух и прах… — повторил он и через секунду добавил: — Только два?

— А сколько тебе нужно? — спросила женщина. — Десяток? По мне и двоих предостаточно.

— А что вы станете с ними делать? — спросил мальчик.

— Делать с ними? — повторила женщина, тупо глядя на него.

— Ну да, когда поймаете?

Женщина бросила на него любопытный взгляд, словно сомневаясь, в своем ли он уме.

— Там же ничего нет, — сказала она.

— Но вы же говорили…

Женщина расхохоталась — сердито и озадаченно:

— Их видел Кривой Глаз, а не я. Ему кажется, что видел. Нет там ничего, говорю тебе…

— Еще как видел, — сказал Кривой Глаз. Он растопырил большой и указательный палец. — Вот такого роста. Вроде как маленькая женщина и маленький мужчина.

— Не против, если я посмотрю? — спросил мальчик, поднимаясь по лесенке. Он положил ружье, и Арриэтта, не сводившая с него глаз, заметила, что он сунул украдкой одну руку в карман. У нее похолодело сердце.

— Ой, — шепнула она и схватила отца за рукав.

— В чем дело? — еле слышно сказал Под, наклоняясь к ней.

— Карман… — заикаясь проговорила Арриэтта. — У него в кармане что–то живое.

— Хорек! — воскликнула Хомили, позабыв об осторожности. — Нам конец!

— Да тише ты, — умоляюще произнес Под.

Мальчик что–то услышал; он сел на верхней ступеньке и, наклонившись вперед, заглядывал под рундук. Когда раздался голос Хомили,. глаза его расширились, лицо насторожилось.

— Что толку говорить шепотом? — жалобно сказала Хомили, понижая, однако, голос. — Нам конец. Теперь хоть песни пой, хоть во всю глотку кричи — все едино.

— Ш–ш–ш, — снова шепнул Под.

— А как вы думаете их оттуда достать? — спросил мальчик, не сводя глаз со щели. Его правая рука все еще нащупывала что–то в кармане.

— Проще простого, — объяснил Кривой Глаз, — выну из рундука вещи и подниму дощечки со дна.

— Видишь? — шепнула Хомили чуть ли не с торжеством. — Какое теперь имеет значение, что мы будем делать.

Под сдался.

— Ну, что ж, кричи, — устало предложил он.

— Дощечки, верно, приколочены? — спросил мальчик.

— Нет, — сказал Кривой Глаз, — я вынимал их, когда гонял крыс, и больше не приколачивал.

Мальчик, опустив голову, все так же пристально смотрел под рундук. С того места, где сидела, скорчившись, Арриэтта, она глядела прямо в его глаза; это были голубые, ласковые и задумчивые глаза.

— Скажем, ты поймаешь их, что потом? — продолжал мальчик.

— Что потом? — недоуменно повторил Кривой Глаз.

— Что ты хочешь с ними сделать?

— Сделать с ними? Посадить в клетку. Что еще?

— В какую клетку?

— А в эту. — Кривой Глаз дотронулся до птичьей клетки, клетка качнулась. «И кормить нас конопляным семенем», — еле слышно пробормотала Хомили.

— Хочешь держать их у себя? — спросил мальчик, все так же не отрывая глаз от рундука.

— У себя! Вот еще! Продам, — воскликнул Кривой Глаз. — И за хорошие денежки.. вместе с клеткой.

— Батюшки, — всхлипнула Хомили.

— Спокойно, — прошептал Под. — Лучше клетка, чем хорек.

«Нет, — подумала Арриэтта, — лучше хорек, чем клетка».

— А чем ты их будешь кормить? — спросил мальчик; казалось, он хочет выиграть время.

Кривой Глаз снисходительно рассмеялся.

— Да чем попало. Объедками.

— Вы слышали? — негодующе шепнула Хомили.

— Ну, сегодня это был фазан, — напомнил ей Под. Он обрадовался тому, что она рассердилась, — гнев придавал ей храбрости.

Теперь и Кривой Глаз забрался в фуру, закрыл полностью солнечный свет.

— Подвинься–ка, — сказал он мальчику, — надо браться за рундук.

Мальчик чуть подвинулся, скорее, вид сделал.

— А как быть с котом? — спросил он.

— Верно, — согласился Кривой Глаз. — Лучше выгнать его. Пошли, Тигр…

Но кот оказался таким же упрямым, как мальчик, и полностью разделял его интерес к добывайкам. Ускользнув от Кривого Глаза, он вскочил на кровать, а оттуда (судя по мягким ударам прямо над их головой) перескочил на рундук. Кривой Глаз кинулся за ним — возле самой щели появились две большие ноги, на одной — их собственный милый ботинок с заплатой на носу, которую поставил Под. Казалось невероятным, что в нем — нога, да еще такая враждебная нога.

— Лучше передай его своей хозяйке, пусть подержит, — посоветовал мальчик, когда Кривой Глаз схватил, наконец, кота, — не то он опять сюда вскочит.

— И не смей, и не думай, — еле слышно простонала Хомили.

Под удивленно взглянул вокруг:

— Кому ты говоришь? — шепотом спросил он.

— Ему… Кривому Глазу… Как только он выйдет из фуры, мальчишка выпустит на нас хорька.

— Послушай… — начал было Под.

— Попомни мои слова, — продолжала Хомили испуганным шепотом. — Теперь я знаю, кто это: это молодой Том Доброу. Я не раз слышала, как о нем говорили на кухне в старые времена. И я не удивлюсь, если как раз его мы и видели тогда в окне… В тот день, когда убежали из дома. Помнишь? Говорят, он сущий дьявол, почище, чем его хорек… — Тише, Хомили, — умоляюще сказал Под.

— Зачем? Они все равно знают, Что мы здесь. Какая разница для хорька, будем мы сидеть тихо или кричать во весь голос?

Кривой Глаз вдруг чертыхнулся, — видно, кот оцарапал его.

— Вынеси его, — сказал опять мальчик, — и скажи, пусть она его держит.

— Чего ты волнуешься, — сказал Кривой Глаз, — можно закрыть дверь.

— Что толку? — возразил мальчик. — Верхнюю половину не закроешь, будет темно.

На пороге Кривой Глаз приостановился.

— Ничего здесь не трожь, слышишь? — сказал он. И постоял с минуту, прежде чем спускаться. На нижней ступеньке он, видимо, поскользнулся: добывайки услышали его ругань. — Чертов ботинок, — донеслось до них, еще что–то про каблук.

— Что там, все в порядке? — небрежно крикнул мальчик. Ответом ему было проклятье.

— Заткни уши, — шепнула Хомили Арриэтте. — О боже, ты слышала, что он сказал?

— Да, — сказала Арриэтта предупредительно. — Он сказал…

— Ах ты гадкая, невоспитанная девчонка! — сердито крикнула Хомили. — Как тебе не стыдно слушать такие слова!

— Тише, Хомили, — попросил Под.

— Ты знаешь, что там стряслось, Под? — Взволнованным шепотом спросила Хомили. — У него отвалился каблук! Что я говорила тебе, там, во рву, когда ты хотел выдернуть все гвозди?! — На один момент она забыла о своих страхах и тихонько засмеялась.

Мальчик, облокотившись на одну руку и по–прежнему не сводя глаз с темной щели между полом и рундуком, незаметно шарил другой у себя в правом кармане. Это был глубокий наружный карман с клапаном, какие всегда бывают на куртках лесников.

— Ах, батюшки, — вздохнула Хомили, когда Под взял ее за руку.

— Закрой глаза, — сказал Под. — Убегать от хорька бесполезно, но ты ничего не почувствуешь — хорек зверь быстрый, один укус — и все.

Наступила тишина, напряженная, торжественная; ее нарушила Хомили.

— Я старалась быть тебе хорошей женой. Под, — со слезами в голосе проговорила она, послушно зажмурив один глаз и осторожно приоткрыв другой.

— Ты была первоклассной женой, — сказал Под, вглядываясь в мальчика. Против света было плохо видно, но сомнения не было — что–то шевелилось у него в руке, что–то, что он вынул из кармана.

— Иногда слишком резкая, — продолжала Хомили.

— Какое это теперь имеет значение? — сказал Под.

— Прости меня, Под, — сказала Хомили.

— Ты ни в чем не виновата, — сказал Под рассеянно.

На ковер упала густая тень — это вернулся Кривой Глаз. За ним в фуру проскользнула женщина, прижимая к себе кота.

Мальчик не вздрогнул и не обернулся.

— Лезьте ко мне в карман, — сказал он ровным голосом, глядя в щель.

— Это еще что? — удивленно спросил Кривой Глаз.

— Лезьте ко мне в карман, — повторил мальчик. — Слышите, что я говорю?

И внезапно поставил на коврик то, что держал в руке.

— Ах, батюшки! — вскричала Хомили, прижимаясь к Поду. — Что это?

И вдруг раскрыла глаза во всю ширь. На коврике стояло живое существо, но только не хорек… для хорька оно было медленным… слишком угловатым… слишком высоким… слишком…

— Спиллер! — раздался ликующий вопль Арриэтты.

— Что? — воскликнула Хомили сердито, она чувствовала себя одураченной, когда вспомнила о своих торжественных «последних словах».

— Это Спиллер! — опять пропела Арриэтта. — Спиллер… Спилллер… Спиллер…

— И до чего же у него смешной вид, — заметила Хомили.

Спиллер и вправду имел забавный вид. Втиснутый в новое, еще не обмятое платье, которое стояло на нем торчком, он больше смахивал на сосиску.

— Чего вы ждете? — спросил Спиллер. — Вы слышали, что он сказал? Пошли. Да шевелитесь же вы!

— Кто он — этот мальчик? — воскликнула Хомили. — Он разве к нам обращался?

— К кому же еще? — отрывисто ответил Спиллер. — Не Кривой же Глаз полезет ему в карман. Пошли…

— В карман! — воскликнула Хомили отчаянным шепотом. Она обернулась к Поду. — Я правильно поняла: молодой Том Доброу хочет, чтобы я, — она дотронулась до груди, — выбежала отсюда на открытое место, забралась по штанине к нему на грудь и смирная, как овечка, залезла к нему в карман?

— Не только ты, — объяснил Под, — все мы.

— Он сошел с ума, — заявила Хомили и поджала губы.

— Послушай, Хомили… — начал Под.

— Лучше погибнуть, — заявила Хомили.

— Это то самое, что с тобой и произойдет, — сказал Под.

— Ты помнишь мешочек с прищепками для белья? — напомнила она ему. — Я даже подумать об этом не могу. И куда он нас заберет? Ты это мне скажи.

— Откуда я знаю? — воскликнул Под. — Пошли, пошли, Хомили. Делай, что он говорит, ты у меня молодец… Возьми ее за другую руку, Спиллер, надо же ее вывести отсюда… Ты готова, Арриэтта? Ну, тронулись…

И тут все они внезапно оказались снаружи.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

«Смелость города берет».

(Из календаря Арриэтты. 13 ноября)

Увидев их, женщина завизжала, уронила кота и со всех ног пустилась бежать по направлению к большой дороге. Кривой Глаз совсем потерял голову: он плюхнулся на кровать и задрал ноги в воздух, словно на полу кишмя кишела какая–то нечисть. Кот, встревоженный всем этим переполохом, одним безумным прыжком взлетел на стенной шкафчик, уронив две кружки, фотографию в рамке и ветку с бумажными розами.

Под и Арриэтта незаметно пробрались по складкам штанины до подъема на холм — бедро, и дальше, туда, где их ждало убежище, но беднягу Спиллера, который толкал и тянул упирающуюся Хомили, пришлось поднять с пола и опустить в карман. На один ужасный момент Хомили, которую Спиллер крепко держал за руку, повисла, болтая ногами в воздухе. Но тут проворные пальцы мальчика схватили ее и аккуратно спрятали туда же. Еще секунда — и было бы поздно: Кривой Глаз пришел наконец в себя и внезапно протянул руку, чтобы схватить ее, но, к счастью, промахнулся (Он отодрал бы нас друг от друга, как два банана, — говорила позднее Хомили. Сидя на дне кармана, она слышала его сердитый крик).

— У тебя их целых четыре штуки! Больно жирно будет! Так не честно — отдавай двух первых!

Что произошло потом, они не знали, им ничего не было видно. Должно быть, началась драка — до них доносилось тяжелое дыхание, ругань сквозь зубы; карман раскачивался, подпрыгивал и трясся. Затем послышался топот ног, и они поняли, что мальчик убегает, а Кривой Глаз преследует его, громко проклиная свой ботинок без каблука. Крики постепенно становились все слабее, вместо них послышался треск сучьев. Видимо, мальчик пробирался сквозь живую изгородь.

В кармане было тихо, на всех четверых нашло какое–то оцепенение. Наконец–то Под, втиснутый вниз головой в уголок, выплюнул набившийся в рот пух.

— Как ты там, Хомили? — с трудом проговорил он.

Хомили, зажатая между Арриэттой и Спиллером, не знала, что ответить.

— У меня затекла нога, — пожаловалась она наконец.

— Она не сломана? — встревоженно спросил Под.

— Я ее не чувствую, — сказала Хомили.

— Ты можешь ею пошевелить? — спросил Под.

— Ой! — закричал Спиллер, в то время как Хомили ответила:

— Нет.

— Если вы щиплете ту ногу, — сказал Спиллер, — которую вы не чувствуете, ничего удивительного, что вы ею не можете пошевелить.

— Почему? — спросила Хомили.

— Потому что это моя нога, — сказал Спиллер. Шаги мальчика замедлились, похоже было, что он поднимается в гору; немного погодя он сел. В карман опустилась огромная рука. Хомили принялась всхлипывать со страху, но большие пальцы скользнули мимо нее — они нащупывали Спиллера. Мальчик откинул клапан кармана, чтобы заглянуть внутрь.

— Все в порядке, Спиллер? — спросил он. Спиллер утвердительно пробормотал что–то в ответ.

— Которая из них Хомили? — спросил мальчик.

— Та, шумная, — ответил Спиллер. — Я же говорил.

— У тебя все в порядке, Хомили? — спросил мальчик.

Хомили испуганно молчала.

Большие пальцы снова проскользнули в карман. Спиллер, уже поднявшийся со дна кармана и стоявший, расставив ноги и прислонившись спиной к вертикальному шву, коротко крикнул:

— Оставь их!

Пальцы неподвижно застыли.

— Я только хотел посмотреть, все ли у них в порядке, — сказал мальчик.

— Все, — сказал Спиллер.

— Мне бы хотелось их вынуть, — продолжал мальчик. — Мне бы хотелось на них взглянуть. — Он пристально всматривался в открытый карман. — Вы там не умерли, нет? — встревоженно спросил он. — Никто из вас не умер?

— Оставь их, — сказал Спиллер. — Здесь, внутри, тепло, ни к чему вытаскивать их на холод. Ты их еще увидишь, — утешал он мальчика, — и не раз, когда будешь дома.

Пальцы исчезли, добывайки снова оказались в темноте. Карман закачался — мальчик поднялся на ноги. Под, Хомили и Арриэтта покатились в противоположный угол кармана. Там оказалось полно черствых хлебных крошек, твердых, как камень.

— Ох! — жалобно воскликнула Хомили.

Арриэтта заметила, что Спиллеру удается держаться на ногах, хотя его и шатает из стороны в сторону. Она догадалась, что Спиллер не впервые путешествует в кармане. Мальчик снова шел, и карман раскачивался в более ровном ритме. «Подожду чуть–чуть, — подумала Арриэтта, — и тоже попытаюсь встать».

Под решил попробовать, что выйдет, если разломать крошку хлеба и сунуть ее в рот. Оказалось, что если ее долго сосать, она постепенно делается мягкой и съедобной.

— Дай и мне, — сказала Хомили, протягивая руку. Она немного ожила и снова почувствовала голод.

— Куда он нас несет? — спросила она Спиллера немного погодя.

— На холм, по ту сторону леса.

— Туда, где он живет со своим дедушкой?

— Ага, — промычал Спиллер.

— Я мало что слышала о лесниках, — сказала Хомили, — и не знаю, что они могут сделать с… скажем, с добывайкой. Да и об этом мальчишке… Что он собой представляет? Я вот о чем хочу сказать, — продолжала она тревожно, — у моей свекрови был когда–то дядя, так его держали в жестянке.. Проделали в крышке дырки для воздуха и два раза в день кормили через пипетку…

— Нет, этот мальчик не такой, — сказал Спиллер.

— А что такое пипетка? — спросил Под. Он решил, что это какой–то неизвестный ему инструмент.

— А ты помнишь Оггина, двоюродного брата Люпи? — продолжала Хомили. — Ему устроили целое поместье в цинковой ванне, что стояла во флигеле. Трава там была, и пруд, и все прочее. И сделали ему повозку, чтобы он катался, и дали ящерицу для компании. Но края ванны были высокие и скользкие, они знали, что ему оттуда не выбраться…

— Люпи? — изумленно повторил Спиллер. — Могут быть на свете двое с таким именем?

— Эта Люпи вышла замуж за моего брата Хендрири, — сказала Хомили. — Ой! — воскликнула она вдруг в невероятном волнении. — Неужели ты ее знаешь?

Карман перестал раскачиваться. Раздался какой–то металлический звук и скрип отодвигаемой задвижки.

— Еще как знаю, — шепнул Спиллер. — Она–то и шьет мне зимнюю одежду.

— Тихо, Спиллер, — сказал Под. — Мы прибыли. Он слышал, как открылась дверь, на него пахнуло жильем.

— Ты знаешь Люпи? — настаивала Хомили, даже не заметив, что в кармане стало темнее. — Что они делают? И где они живут — она и Хендрири? Мы думали, их съели лисицы, и ее, и Хендрири, и детей…

— Тише, Хомили, — умоляюще повторил Под. Он не понимал, что происходит: что–то двигалось, с тихим скрипом открывались и закрывались двери, однако мальчик шел так осторожно, что карман совсем не качался.

— Ну же, Спиллер, быстрее, что с ними? — продолжала Хомили, послушно понизив голос. — Ты должен знать, где они живут!

Спиллер все еще молчал… в полутьме казалось, что на его лице улыбка.

— Они живут… здесь, — сказал он наконец. Мальчик, судя по всему, опустился на колени.

Когда в кармане снова появились огромные пальцы, Хомили громко вскрикнула.

— Успокойся, все в порядке, — шепнул ей Под, в то время как, отпрянув назад, она пыталась зарыться в крошки. — Не теряй головы… когда–нибудь придется вылезать.

Первым вышел Спиллер; он улетел от них, беспечно усевшись верхом на палец, и даже не потрудился оглянуться. Затем наступила очередь Арриэтты.

— Ах, ах, ах, — причитала Хомили, — куда он ее денет?

Следующей была очередь Пода, но Хомили в последний момент забралась на «борт», рядом с ним, уцепившись за большой палец мальчика. У нее даже не успела начаться «морская болезнь» (больше всего Хомили боялась полета в пустом пространстве), так ловко и бережно они с Подом были поставлены на пол. На них упал отсвет огня — добывайки стояли возле очага перед высокой деревянной стенкой (позже они узнали, что это был деревянный ларь), стояли напряженные, сгрудившись в тесную кучку, превозмогая желание бежать куда глаза глядят. Они заметили, что Спиллер исчез.

Мальчик встал на одно колено — чудовищная живая гора над их головой. На опущенном вниз лице играли отблески пламени. Его дыхание доносилось до них, словно порывы ветра.

— Все в порядке, — успокаивал он их, — сейчас все будет в порядке.

Он глядел на них с таким интересом, с каким коллекционер глядит на новоприобретенные образцы. Его рука парила над ними, словно ему не терпелось дотронуться до них, взять каждого в отдельности и как следует рассмотреть.

Под тревожно откашлялся.

— Где Спиллер? — спросил он.

— Он сейчас вернется, — сказал мальчик. Через секунду он добавил: — У меня тут уже есть шесть…

— Шесть… чего? — вскричала Хомили.

— Шесть добываек, — ответил мальчик. — Лучшая коллекция добываек в округе, спорю на что хотите. А мой дед, — добавил он, — ни одного не видал. Зрение у него острое, а вот добываек не видел ни разу за всю жизнь.

Под снова откашлялся.

— А это и не входит в его обязанности, — сказал он.

— Кое–кого из тех, кто тут у меня живет, — мальчик мотнул головой, — я тоже не видел. Боятся. Люди говорят, их вообще нельзя приручить. Дай им хоть все сокровища мира, говорят, они все равно не выйдут, чтобы сказать «спасибо».

— Я бы вышла, — сказала Арриэтта.

— Как ты себя ведешь! — оборвала ее Хомили в ужасе.

— И Спиллер тоже, — сказала Арриэтта.

— Спиллер — другое дело, — сказала Хомили, бросая боязливый взгляд на мальчика. Спиллер, верно, был у него хранителем его редкой коллекции, посредником между ним и остальными добывайками. Интересно, сколько он получает с головы? — подумала она.

— А вот и Спиллер, — сказала Арриэтта, глядя на угол деревянного ларя.

Спиллер бесшумно приблизился к ней.

— Она не хочет выходить, — сказал он мальчику.

— О! — воскликнула Хомили. — О ком он говорит — о Люпи?

Никто не ответил. Спиллер стоял молча, глядя на мальчика. Тот задумчиво хмурился, у него был разочарованный вид. Он снова их оглядел, внимательно обшарил взглядом с ног до головы, словно ему очень не хотелось расставаться с ними. Затем тихонько вздохнул.

— Что ж, отведи их, — сказал он.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

«Кто ищет, тот всегда найдет».

(Из календаря Арриэтты. 20 ноября)

Волнуясь и робея, они прошли гуськом под сводами дыры в стенной панели. Внутри был полумрак, как в пещере; место казалось необитаемым, пахло пылью и мышами.

— Ах! — словно не веря своим глазам, разочарованно прошептала Хомили. — Неужто они так вот живут? — Она вдруг остановилась и подняла что–то с полу. — Батюшки! — в волнении проговорила она, обращаясь к Поду. — Ты знаешь, что это? — она помахала у него перед носом каким–то светлым предметом.

— Да, — ответил ой. — Это кусок пера для чистки трубок. Положи это, Хомили, и пойдем. Да пошевеливайся. Спиллер нас ждет.

— Это носик нашего чайника из желудя, — не отступалась Хомили, — вот что это такое. Я бы узнала его где угодно, и не спорь со мной. Значит, они действительно здесь… — удивленно бормотала она, в то время как шла вслед за Подом туда, где в еще более густом мраке их дожидались Спиллер и Арриэтта.

— Нам надо подняться, — сказал Спиллер, и Хомили увидела, что он стоит, положив руку на приставную лестницу. Перекладинки уходили в сумрачную высоту далеко над головой. Лестница была сделана из двух половинок расщепленной вдоль тростинки с перекладинами из спичек, аккуратно приклеенных по бокам, наподобие тех подставок, что продаются в цветочных магазинах для вьющихся растений.

Посмотрев наверх, Хомили содрогнулась.

— Я полезу первым, — сказал Под. — Лучше подниматься по одному.

Хомили со страхом смотрела наверх, но вот раздался голос Пода.

— Все в порядке, — шепнул он откуда–то сверху, — видеть его она не могла. — Поднимайся.

Дрожа от страха, Хомили стала карабкаться следом и наконец очутилась рядом с Подом на тускло освещенной площадке, похожей на воздушный причал. Когда Хомили ступила на нее, она тихонько заскрипела и закачалась. Внизу была пустота и мрак, впереди — открытая дверь.

— Ах, батюшки, — бормотала Хомили, — здесь не опасно… не гляди вниз, Арриэтта, — предупредила она дочь, поднимавшуюся третьей.

Но Арриэтта и не собиралась глядеть вниз, ее глаза были устремлены к освещенному проему двери и движущимся теням за ним. Она слышала слабый шум голосов и внезапный взрыв пронзительного смеха.

— Пошли, — сказал Спиллер, проскальзывая мимо нее и направляясь к двери.

Арриэтта на всю жизнь запомнила эту комнату, тепло, чистоту, мерцающий свет свечи и запах горячей домашней еды.

И так много голосов… так много людей… Постепенно, словно из тумана, перед ней стали выплывать отдельные лица: верно, это — тетя Люпи… та, что обнимает ее мать. Тетя Люпи, такая кругленькая и румяная, ее мать, такая тощая и перепачканная. Странно, с чего это они обнимаются и плачут, и жмут одна другой руки? Они никогда не любили друг друга, кто этого не знает?

Хомили считала Люпи заносчивой, потому что там, в большом доме, Люпи жила в гостиной и переодевалась, как говорили (Арриэтта слышала это собственными ушами), к обеду. А Люпи презирала Хомили за то, что та жила под кухней и неправильно произносила слово «паркет».

А это, конечно, сам дядя Хендрири, хоть борода его и поредела, спрашивает у отца: «Неужто это Арриэтта? Быть того не может». И отец гордо отвечает: «Она самая, собственной персоной». А эти три мальчика, должно быть, и есть двоюродные братцы — имен их она не помнила. Они выросли, но были по–прежнему похожи друг на друга, как три капли воды. А эта высокая, худенькая, не то девочка, не то девушка — настоящая фея, что застенчиво стоит поодаль с чуть приметной смущенной улыбкой на губах — кто она?

Хомили вскрикнула, увидев ее, и зажала себе рот рукой.

— Не может быть! Эглтина!

Да, это была она. Арриэтта не могла отвести от нее глаз. Уже не ослышалась ли она? Эглтина, эта давно утерянная двоюродная сестрица, которая в один злосчастный день убежала из подполья и исчезла навсегда? Легендарная Эглтина, чью историю ей рассказывали в назидание, с тех пор как она себя помнила… И вот, пожалуйста, она здесь, вместе со всеми, цела и невредима, если только это не сон.

А может быть, все же сон?

У комнаты, обставленной мебелью из кукольного домика, был удивительно нереальный вид, так как ни один из предметов меблировки не подходил к другому ни по размеру, ни по форме, ни по цвету. Там были кресла, обитые бархатом и репсом, одни — слишком маленькие, чтобы в них уместиться, другие — слишком большие. Там были слишком высокие шифоньеры и слишком низкие журнальные столики. Там был игрушечный камин с раскрашенными гипсовыми углями и каминными щипцами, вырезанными вместе с решеткой. Там были два нарисованных окна с резными ламбрекенами и красными атласными занавесями. Из них открывался прекрасный, но также нарисованный вид: из одного — на швейцарские горы, из другого — на лесистое ущелье в Шотландии. («Это Эглтина, ее работа, — похвасталась тетя Люпи светским тоном. — Когда достанем еще занавеси, нарисуем третье — вид на озеро Комо».) Там были торшеры и настольные лампы, отделанные оборками, фестонами и кистями, но освещали комнату скромные, привычные ей свечи, которыми они пользовались и у себя дома.

Все выглядели такими чистыми и аккуратными, что Арриэтта еще больше сконфузилась. Она кинула быстрый взгляд на мать и отца и чуть не сгорела от стыда. Они не стирали одежду уже несколько недель и уже несколько дней как не мыли руки и не умывались. У Пода была дыра на колене, волосы Хомили торчали в разные стороны. А тут еще пухленькая тетя Люпи любезно просит Хомили снять свои вещи («будь любезна, раздевайся») так, подумала Арриэтта, словно речь идет о боа из перьев, мантилье и свежевычищенных лайковых перчатках.

Но Хомили, которая раньше, в большом доме, всегда боялась, что ее вдруг застанут врасплох в грязном переднике, была на высоте. Она великолепно, как с гордостью заметили Под и Арриэтта, играла роль женщины, подвергшейся невероятным испытаниям, роль безропотной и стойкой страдалицы. У нее появилась никогда не виданная ими улыбка — бледная, но мужественная; она даже — для большего правдоподобия — вынула последние две шпильки из пропыленных волос.

— Бедняжка Люпи, — говорила она, утомленно глядя вокруг, — как тут все заставлено… Кто тебе помогает убирать? — И, покачнувшись, она упала в кресло.

Все кинулись ей на помощь — чего она и ожидала. Принесли воды и побрызгали ей в лицо. У Хендрири на глазах были слезы.

— Молодчина, она так геройски держалась, — пробормотал он, качая головой, — просто с ума сойти можно, когда подумаешь, что ей пришлось пережить…

Затем они помылись и почистились на скорую руку и, быстренько вытерев глаза, сели вместе со всеми за ужин. Ужинали они на кухне, которая была куда скромнее гостиной, зато тут горел настоящий огонь, в прекрасной плите, сделанной из большого, черного дверного замка. Огонь можно было помешать через скважину, — как красиво она светилась! — а дым (сказали им) через целую систему труб выходил в дымоход.

Длинный белый стол ломился от угощения. Это была накладка от старинного замка, снятая с двери гостиной, — покрытая белой эмалью и разрисованная незабудками медная пластинка, укрепленная на четырех огрызках от карандашей, всунутых в отверстия, где раньше были винты. Острия грифелей чуть возвышались над поверхностью стола. Так как один из карандашей был чернильный, их предупредили, чтобы они не дотрагивались до него, не то вымажут руки.

Чего только не было на столе: пироги, пудинги, консервированные фрукты — все приготовленное руками Люпи, а также баранья нога и пирожные из гипса, добытые в кукольном доме. Там стояли три настоящих стакана, чашки из желудя и два графина зеленого стекла.

Вопросы — ответы, расспросы — рассказы…

У Арриэтты закружилась голова. Наконец ей стало ясно, почему их прихода ожидали: Спиллер, оказывается, обнаружил, что пещера пуста — ни ботинка, ни его обитателей, — собрал их немногочисленные пожитки, прибежал сюда и рассказал обо всем Тому. При упоминании об этом молодом человеке Люпи чуть не сделалось дурно, пришлось выйти из–за стола. Она села на хрупкий позолоченный стульчик, поставив его в проеме между кухней и гостиной, «чтобы освежиться», — как она сказала, и принялась обмахивать круглое красное лицо жаворонковым пером.

— Мама всегда так, стоит заговорить о человеках, — сказал ее старший сын. — Бесполезно объяснять ей, что он совсем ручной — и мухи не обидит.

— Кто знает, — загадочно проговорила Люпи со своего места в дверях. — Он уже почти взрослый! Вот тут–то, говорят, они и становятся опасными.

— Люпи права, — подтвердил Под. — Я и сам им не доверяю.

— Ну как ты можешь так, папа? — вскричала Арриэтта. — Ведь он вырвал нас прямо из когтей смерти!

— Вырвал вас? — взвизгнула Люпи с порога комнаты, — ты хочешь сказать, — своими собственными руками?

Хомили беспечно рассмеялась, со скучающим видом гоняя косточку от малины по скользкой тарелке.

— Естественно… — Она пожала плечами. — Что в этом такого?

— Ох, какой ужас! — еле слышно произнесла Люпи. — Бедняжка… только подумать! Если вы не возражаете, я, пожалуй, пойду на минутку прилягу… — и она подняла свое увесистое тело со стульчика, который покачнулся и чуть не упал.

— Где вы достали всю эту мебель, Хендрири? — спросила Хомили, сразу взбодрившись, стоило Люпи уйти.

— Ее нам доставили на дом, — ответил ей брат, — в простой белой наволочке. Принес кто–то из большого дома.

— Из нашего? — спросил Под.

— Скорее всего, да, — сказал Хендрири. — Все это стояло в кукольном домике, помнишь? В классной комнате на втором этаже. На верхней полке шкафа с игрушками справа от двери.

— Еще бы не помнить, — сказала Хомили, — при том, что часть этой мебели моя. Жаль, — заметила она, обращаясь к Арриэтте, — что мы не захватили инвентарного списка, — она понизила голос, — того, что ты сделала на промокашке.

Арриэтта кивнула, — ей было ясно, что впереди их ждут бои. Она вдруг почувствовала «страшную усталость, слишком много все говорят и слишком жарко, ведь комната набита битком.

— Принес? Кто? — с удивлением спрашивал Под. — Кто–нибудь из человеков?

— Там мы считаем, — ,ответил Хендрири. — Наволочка лежала на земле, на той стороне живой изгороди. Это было вскоре после того, как нас выгнали из барсучьей норы и мы поселились в старой плите…

— В плите? — повторил за ним Под. — Неужели в той, у выгона?.

— Именно, — сказала Хендрири. — Прожили там два года в общей сложности.

— Слишком близко к цыганам, на мой вкус, — сказал Под. Он отрезал себе толстый ломоть горячего вареного каштана и густо намазал его маслом. Ему вдруг пришла на память кучка хрупких костей на земле у плиты.

— Приходится быть близко к человекам, по вкусу это нам или нет, — возразил Хендрири, — если хочешь что–нибудь добыть.

Под, уже поднесший бутерброд ко рту, отодвинул руку в сторону; у него был удивленный вид.

— Ты добывал в цыганских фурах? — воскликнул он. — В твоем возрасте?

Хендрири пожал плечами и скромно промолчал.

— Ну и ну! — восхищенно воскликнула Хомили. — Вот какой у меня брат! Ты понимаешь, что это значит, Под?

— Еще бы! — отвечал Под, поднимая голову. — А как же с дымом?

— У нас не было дыма, — сказал Хендрири, — никогда не бывает, когда готовишь на газе.

— На газе? — воскликнула Хомили.

— Ага. Мы добываем его из газопровода, который проложен вдоль насыпи. Плита ведь, ты помнишь, лежит на боку. Мы вырыли через дымоход туннель, целых шесть недель копали. Но дело того стоило, шутка сказать — три газовых горелки!

— А как вы их зажигали и гасили? — спросил Под.

— А никак… как зажгли, так и не тушили. Они и до сих пор горят.

— Вы что, бываете там?

Хендрири зевнул и покачал головой (они наелись до отвала, а в комнате было жарко).

— Там живет Спиллер, — сказал он.

— О! — воскликнула Хомили. — Вот, значит, как он готовит! Мог бы и рассказать нам, — она обиженно оглянулась, — или, по крайней мере, пригласить нас в…

— Только не пригласить, — сказал Хендрири. — Как говорится, пуганая ворона куста боится.

— Не понимаю, — сказала Хомили.

— После того, как мы ушли из барсучьей норы,.. — начал Хендрири и вдруг замялся. Вид у него был слегка смущенный, хоть он по–прежнему улыбался. — Ну, словом, плита была одним из его убежищ он пригласил нас туда перекусить и отдохнуть, а мы прожили два года.

— После того, как добрались до газа, ты хочешь сказать? — спросил Под.

— Ага, — ответил Хендрири. — Мы готовили, а Спиллер добывал..

— А–а–а… — протянул Под. — Спиллер добывал? Теперь понятно… Нам с тобой, Хендрири, надо смотреть правде в глаза — мы уже не так молоды, как прежде. Далеко не так.

— А где сейчас Спиллер? — вдруг спросила Арриэтта.

— Ушел, — неопределенно ответил Хендрири; он нахмурился и принялся постукивать по столу, чтобы скрыть неловкость, оловянной ложкой. («Одной из моей полудюжины, — сердито подумала Хомили. — Интересно, много ли их осталось?»)

— Куда ушел? — спросила Арриэтта.

— Домой, наверно, — ответил Хендрири.

— Но мы же еще не поблагодарили его! — вскричала Арриэтта. — Спиллер спас нам жизнь.

Хендрири снова повеселел.

— Выпей капельку ежевичного ликера, — предложил он Поду. — Люпи сама его делала. Это нас подбодрит…

— Я — нет, — твердо сказала Хомили, прежде чем Под успел ответить. — К добру это не приведет, мы убедились на собственном опыте.

— Но что Спиллер о нас подумает? — не отступалась Арриэтта, чуть не плача. — Мы даже его не поблагодарили.

Хендрири удивленно взглянул на нее.

— Спиллер терпеть не может, когда его благодарят. Не волнуйся, все в порядке… — и он похлопал Арриэтту по руке.

— А почему он не остался к ужину?

— Никогда не остается, — сказал Хендрири. — Не любит большую компанию. Приготовит что–нибудь себе сам.

— Где?

— В той плите.

— Но это же так далеко отсюда!

— Для Спиллера такое расстояние — ничто… Он привык. Часть пути проплывает.

— И ведь уже, наверное, темнеет, — горестно продолжала Арриэтта.

— Полно, о Спиллере тревожиться нечего, — сказал ей дядя. — Кончай свой пирог…

Арриэтта опустила глаза на тарелку (из розовой пластмассы, она помнила этот сервиз); у нее почему–то пропал аппетит. Она взглянула на Хендрири.

— А когда он вернется? — спросила она тревожно.

— Он не часто сюда приходит. Раз–два в год — за новой одеждой. Или по специальному поручению Тома.

Арриэтта задумалась.

— Ему, должно быть, одиноко, — заметила она наконец робко.

— Спиллеру? Нет, я бы этого не сказал. Некоторые добывайки такие с рождения. Одиночки. Иногда среди нас попадаются такие. — Он взглянул через комнату туда, где, выйдя из–за стола, сидела у огня Эглтина. — Эглтина тоже из них… Жаль, но что поделаешь? Им никого не надо — подавай лишь человеков. Прямо с ума по ним сходят, как поглядишь.

Когда, отдохнув немного, в кухню вернулась Люпи, все началось снова: расспросы — рассказы, вопросы — ответы… Арриэтте было нетрудно незаметно выскользнуть из–за стола. Но даже в соседней комнате ей все еще было слышно, как они обсуждали, где устроятся вновь прибывшие, говорили что–то насчет квартиры наверху, рассказывали о ловушках, которые подстерегают добываек в новой жизни и о созданных ими правилах, чтобы их избегать (например, о том, что на ночь лестницы–стремянки втягиваются наверх, но всегда остаются на месте, если кто–нибудь ушел добывать), о том, что мальчики по очереди ходят учиться ремеслу, но женщины по традиции остаются дома. Арриэтта услышала, как в ответ на предложение Люпи пользоваться кухней, Хомили говорит:

— Спасибо, Люпи, ты очень любезна, но лучше начать с самого начала так, как будет потом, — совсем отдельно. Ты согласна?

Все по–прежнему, — подумала Арриэтта, садясь в твердое кресло. — Хотя не все, теперь они не в подполье, теперь они даже выше пола, между дранкой и штукатуркой. Вместо коридоров у них будут стремянки и, может быть, площадки послужат ей вместо окна.

Арриэтта окинула взглядом комнату, набитую разнокалиберной мебелью: как жалко и глупо она выглядела — все напоказ, почти ничего для употребления. Искусственные угли в камине казались совсем бесцветными, словно Люпи слишком часто терла их щеткой, а виды в окнах были захватаны пальцами по краям.

Арриэтта вышла на тускло освещенную площадку. Всюду была пыль, лежали тени, точно она попала за кулисы в театре (только Арриэтта не могла об этом знать). Она заметила, что лестница спущена — знак, что кто–то вышел из дому, однако сейчас вернее было сказать «ушел». «Бедный Спиллер… Одиночка… — так назвали его. Может быть, — подумала Арриэтта, — и я такая?» — и ей стало жаль не только Спиллера, но и себя.

Внизу, на дне пропасти под ее ногами, Арриэтта заметила тусклый свет. С каждой минутой он сильнее и сильнее манил ее к себе. Арриэтта взялась руками за лестницу и поставила ногу на новую перекладину. Сердце гулко билось у нее в груди. «Если я не сделаю этого сейчас, — с отчаянием думала она, — в этот первый вечер, возможно, в будущем я никогда больше не отважусь. В доме тети Люпи слишком много правил, слишком много народа, в комнатах темно и тепло. Возможно, это чем–нибудь вознаграждается, — думала Арриэтта, в то время как она, перекладина за перекладиной, спускалась вниз, не в силах унять дрожь в коленях, — но я должна сама найти, чем».

Вскоре Арриэтта уже стояла в пыльной прихожей. Она оглянулась по сторонам, затем с замиранием сердца посмотрела наверх. Увидела очертания первых ступенек стремянки на светлом фоне и неровный край площадки. У нее вдруг закружилась голова, стало страшно: вдруг, не зная, что она внизу, кто–нибудь из них втащит стремянку наверх?

Теперь она видела, что тусклый свет идет из дыры в деревянной панели. Дровяной ларь почему–то не был придвинут вплотную к стене, там могло быть для нее достаточно места. Вот бы еще разок взглянуть на комнату, где несколько часов назад Том поставил их на пол… познакомиться, пусть мимолетно, с этим человечьим обиталищем, которое теперь будет составлять для нее весь мир.

Арриэтта подкралась к сводчатому отверстию. Кругом была тишина. Дровяной ларь не доходил до стены на полтора дюйма. Такой крошке, как она, ничего не стоит выскользнуть наружу и протиснуться между стеной ларя и деревянной панелью. Конечно, это страшновато: вдруг кто–нибудь из человеков решит поставить ларь на место и придвинет его вплотную к стене. «Меня тут же раздавят, — подумала Арриэтта, — и когда–нибудь, много лет спустя, найдут, прилипшую к стене, как диковинный, засушенный между листами книги цветок». Поэтому она почти бежала по узкому проходу и, добравшись до угла ларя, сделала шаг наружу на каменную плиту перед очагом.

Арриэтта окинула взглядом комнату. Увидела балки на потолке, ножки резного деревянного кресла и низ его сиденья. Увидела зажженную свечу на деревянном столе, а на полу у одной из его ножек — кучу звериных шкурок. «А, вот откуда у Спиллера зимняя одежда», — подумала она.

На столе, неподалеку от свечи, на куске материи лежал другой мех — светло–желтый и более жесткий. В то время как Арриэтта разглядывала его, мех зашевелился. Что это? Кошка? Лисица? Арриэтта замерла на месте, но… Да, теперь у нее не оставалось сомнений: мех шевелился, он перекатился из стороны в сторону и вдруг взлетел вверх.

Арриэтта судорожно глотнула воздух — чуть заметный звук, однако он был услышан.

Из–под копны волос на нее глядело сонное, освещенное свечой лицо. Оба молчали. Наконец уголки огромного рта поднялись вверх — мальчик улыбался. Со сна он казался таким юным и совсем безвредным. Рука, на которую он положил голову, свободно свисала со стола; с того места, где стояла Арриэтта, она заметила, что пальцы его были расслаблены. Где–то над ее головой тикали часы, ровно горела свеча, освещая мирную комнату, в очаге слегка потрескивали угли, падая на решетку.

— Привет! — сказала Арриэтта.

— Привет! — откликнулся Том.

Table of Contents

Добывайки в поле

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ